# Избранное. Романы 1-27

Алистер Макнейл

Макнейл Алистер

Избранное. Романы 1-27

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/izbrannoekompiljacijaromany1-27.shtml

Создан: 13/10/2024, изменен: 13/10/2024, 13628k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Алистер Маклин

Дорога пыльной смерти

Глава 1

Харлоу неподвижно сидел на краю трека. День был жаркий и безоблачный; свежий ветерок ерошил длинные волосы Харлоу, временами закрывая их прядями его лицо. Но он ничего не замечал, лишь крепко сжимал в руках золотистый шлем, словно пытаясь раздавить его. Руки в автомобильных крагах дрожали, а тело порой сводило судорогой.

Перевернутая гоночная машина, из которой Харлоу в последний миг чудом выкинуло живым и невредимым, валялась теперь по иронии судьбы на смотровой яме фирмы «Коронадо» вверх колесами, и колеса еще продолжали крутиться. Мотор, залитый пеной огнетушителей, слегка дымился, хотя ясно было, что уцелевший бензобак уже не взорвется.

Алексис Даннет, первым оказавшийся возле Харлоу, заметил, как тот оцепенело глядит не на свой собственный попавший в катастрофу автомобиль, а туда, где в двухстах ярдах от него догорали в белом пламени погребального костра человек по имени Айзек Джету и останки того, что еще недавно называлось великолепной гоночной машиной «Формула-1», идущей на Гран При. Пылающие обломки давали поразительно мало дыма, возможно оттого, что магниевый сплав колес выделял громадное количество тепла, и когда порыв ветра разрывал высокую завесу огня, можно было видеть Джету, сидящего прямо и неподвижно на водительском месте, единственном уцелевшем островке среди массы искореженной стали. Даннет знал, что это Джету, но узнать его в этих обугленных человеческих останках было бы невозможно.

Тысячи людей безмолвно застыли на трибунах и вдоль всей линии трека, не веря происшедшему и не отрывая взоров от горящей машины. Заглох мотор последней из девяти участвовавших в гонках на Гран При машин, когда, отчаянно размахивая флажками, дежурные на трассе дали сигнал к прекращению соревнований. Всеобщего оцепенения не смогли нарушить даже голос диктора и завывания сирены «скорой помощи», с визгом затормозившей поодаль от машины Джету, — свет ее фар словно растворился в белом пламени пожара. Команда спасателей в алюминиево-асбестовых огнеупорных одеждах ворочала огромные огнетушители на колесах, ломиками и топорами безуспешно пыталась вскрыть останки машины, чтобы вытащить обугленный труп, но жаркое неукрощенное пламя заставляло их всякий раз отступать, словно издеваясь над тщетными усилиями людей. Попытки их были так же нелепы и бесполезны, как и появление машины «скорой помощи». Джету уже был там, где человеку не надо ни помощи, ни надежды.

Даннет огляделся и слегка потряс за плечо Харлоу, но тот не обратил на это никакого внимания. Руки его, все еще сжимавшие золотистый шлем, по-прежнему дрожали, а глаза, устремленные на пламя, пожиравшее машину Айзека Джету, казались глазами ослепшего орла. Даннет спросил, не ранен ли он: руки и лицо Харлоу были в крови — и неудивительно, зная, что он несколько раз перевернулся вместе с машиной, прежде чем вылетел из нее.

Харлоу шевельнулся, бессмысленно взглянул на Дан-нета и покачал отрицательно головой.

Два санитара с носилками торопливо подбежали к ним, но Харлоу, опираясь на руку Даннета, с трудом поднялся и отказался от их помощи. Однако он не отверг помощи Даннета и вместе с ним направился в сторону павильона «Коронадо», все еще разбитый и, судя по виду, до конца не понимающий происшедшего. Высокий, худой, черноволосый, с прямым пробором, с темной, словно очерченной по линейке, полоской усиков, Даннет был похож на идеального бухгалтера, но паспорт его свидетельствовал о том, что он журналист.

Мак-Элпайн в испачканном габардиновом костюме и с огнетушителем в руке встретил их у входа в пункт обслуживания. Джеймсу Мак-Элпайну, организатору и владельцу фирмы «Коронадо», руководителю команды гонщиков, было лет пятьдесят пять; это был грузный человек, с массивным подбородком, изрезанным морщинами лицом и впечатляющей гривой черных с проседью волос. Сейчас за ним маячили главный механик Джекобсон и два его рыжеволосых помощника, близнецы Рэфферти, которых неведомо почему именовали Твидлдам и Твидлди. Они возились возле перевернутой машины «Коронадо», а еще дальше за ними двое в белых халатах занимались своим не менее сложным делом, приводя в сознание Мэри Мак-Элпайн, черноволосую двадцатилетнюю дочь Джеймса, лежавшую на земле с неизменным в руках карандашом и блокнотом, куда она вносила результаты каждого заезда. Врачи, склонившись над ней, осторожно разрезали ножницами от лодыжки до колена ее левую белую брючину, которая сразу же потемнела от крови. Мак-Элпайн взял за руку Харлоу, стараясь заслонить собой бесчувственную дочь, и повел к маленькому павильончику, расположенному позади смотровых ям станции обслуживания. Деловитый, не теряющийся в самых трудных обстоятельствах, твердый, как и положено быть миллионеру, сейчас он проявлял доброту и чуткость, которые мало кто мог подозревать в нем.

Там, в глубине павильона, находилась деревянная коробка наподобие портативного бара. Большую часть ее занимал холодильник с запасами сельтерской, безалкогольных напитков и малого количества пива, хранящегося специально для механиков, работа которых под изнурительно жарким солнцем вызывала сильную жажду. Тут были еще две бутылки шампанского на случай, если пятикратный победитель гонок на Гран При, хотя подобное практически было мало возможно, выиграет и в шестой раз. Харлоу открыл крышку ящика, игнорируя содержимое холодильника, достал бутылку коньяка и налил себе полстакана, хотя горлышко бутылки так колотилось у него в руке, что большая часть влаги пролилась мимо стакана. Ему даже пришлось обхватить стакан обеими руками, чтобы поднести его ко рту, и стекло звонко застучало о зубы. Он сделал глоток, но часть напитка тонкими струйками все же потекла по испачканному кровью подбородку на белый комбинезон, оставляя на нем такие же пятна, как и на брючине пострадавшей девушки. Харлоу бессмысленно уставился в стакан, опустился на скамейку и опять взялся за бутылку.

Мак-Элпайн взглянул на Даннета без всякого выражения. Харлоу за свою карьеру автогонщика трижды попадал в аварии. Последняя из них случилась два года назад и чуть не стала для него роковой: тогда, почти в агонии, он улыбался, пока его укладывали на носилки «скорой помощи» и вносили в самолет, чтобы доставить в Лондон, и левая его рука была тверда, а большой палец поднят вверх как знак победы, хотя правая была переломана в двух местах. Однако более тревожным было то, что Харлоу, до этой минуты, как всем было известно, не бравший в рот спиртного, за исключением глотка шампанского после очередной одержанной им победы, сейчас сидел с бутылкой в руках.

«Все они приходят к этому рано или поздно, — говаривал Мак-Элпайн, — все они приходят к этому. И тут не имеет значения степень хладнокровия, смелости и таланта, — все они приходят к этому, и чем сильнее у них выдержка и самообладание, тем быстрее они теряют контроль над собой». Мак-Элпайн любил делать обобщения, хотя знал, что существует небольшая, даже очень небольшая часть замечательных гонщиков, победителей соревнований Гран При, которые покинули гонки, сохранив свои физические и духовные силы, тем самым опровергнув целиком и полностью это его утверждение. А с другой стороны, кто не знал гонщиков-виртуозов, так уставших от — нервных и физических перегрузок, что от них осталась лишь внешняя оболочка, кто не ведал, что даже среди теперешних двадцати четырех претендентов на Гран При есть четверо или пятеро таких, кому уже больше не выиграть ни одной гонки, ибо они потеряли самое главное — волю к победе, желание побеждать и продолжают участвовать в гонках исключительно ради одного — стремления сохранить фасад давным-давно опустевшего обиталища гордыни. Но в мире гонщиков имеются свои правила, и одно из них гласит: нельзя вычеркнуть человека из славного племени людей, борющихся за Гран При, потому только, что у него сдали нервы.

И все же Мак-Элпайн, к сожалению, был чаще прав, чем не прав, и об этом убедительно говорил вид дрожащей фигуры, сидящей на скамейке. Уж если кто и одолевал препятствия, достигая самых высоких вершин, минуя бездну распада и погибели, то таким человеком был, вне всякого сомнения, Джонни Харлоу, золотой парень среди гонщиков на Гран При и до сего часа, несомненно, самый выдающийся из них, а по мнению многих, самый выдающийся гонщик нашего времени и даже всех времен. В прошлом году он стал чемпионом и лидировал в половине заездов нынешнего года, а потому по всем резонам мог снова стать победителем Гран При. Но, судя по всему и у Харлоу нервы и воля к победе оказались окончательно подорваны. Мак-Элпайн и Даннет хорошо понимали, что обугленный призрак Айзека Джету теперь будет мешать его карьере и преследовать его до конца дней, проживи он еще хоть сто лет.

Нет сомнения, что всякий внимательный глаз мог и раньше заметить кое-какие признаки надвигающейся катастрофы, а у гонщиков и механиков на этот счет наблюдательности хватает. Такие признаки обнаружились уже после второй гонки этого сезона на Гран При, когда Харлоу легко и убедительно выиграл заезд, не зная еще, что его младший брат, тоже блестящий гонщик, на скорости более ста пятидесяти миль в час был оттеснен с трассы и врезался в сосну. Не будучи общительным, никогда не участвуя в шумных компаниях, после этой катастрофы Харлоу стал еще сдержаннее и молчаливее. Он все реже улыбался, а если улыбка и появлялась на его лице, то пустая, как у человека, не находящего в жизни ничего из того, что стоило бы улыбки. Обычно самый хладнокровный и педантичный гонщик, сторонник безопасности, противник лихачества, ставка которому человеческая жизнь, он стал понемногу отступать от собственных правил и все меньше заботился о безопасности в своих триумфальных заездах на автодромах Европы. Теперь его путь к рекордам, к завоеванным один за другим трофеям Гран При был путем рискованным как для его собственной жизни, так и для жизни его товарищей. Его начали побаиваться другие гонщики. При всей своей профессиональной выучке они больше не оспаривали у него повороты, как обычно делали прежде, а притормаживали, если видели в зеркале заднего обзора появившийся бледно-зеленый «коронадо» чемпиона. Откровенно говоря, подобное случалось редко, ибо Харлоу неколебимо был верен простой и четкой формуле — выскочить вперед и лидировать.

Все чаще и чаще слышались громогласные заявления, что его дикая езда на гоночных треках — не состязание с равными соперниками, а сумасшедшая борьба с самим собой за победу. Становилось все несомненнее, что эту единственную гонку, единственное сражение он никогда не выиграет; и последняя отчаянная ставка против собственных сдающих нервов не даст ему ничего: настанет момент, когда удача изменит ему. И вот это пришло, это случилось с Айзеком Джету и с Джонни Харлоу: на глазах у всего мира он проиграл свою последнюю битву за Гран При на треках Европы и Америки. Возможно, конечно, он еще останется на треке, возможно, будет опять стартовать, но одно уже становилось несомненным: лучшие дни его прошли, это было ясно и самому Харлоу.

В третий раз Харлоу потянулся к бутылке с коньяком, руки его по-прежнему дрожали. Бутылка опустела уже на треть, но лишь часть содержимого попала по назначению — слишком неверными были движения гонщика. Мак-Элпайн мрачно поглядел на Даннета, не то обреченно, не то принимая неизбежное, пожал неуклюже плечами и выглянул наружу из станции обслуживания. Машина «скорой помощи» как раз в этот момент забирала его дочь, и Мак-Элпайн оставил Харлоу на попечение Даннета. Тот заботливо обмывал лицо гонщика губкой, обмакивая ее в ведро с водой. Харлоу никак не реагировал на это. В данной ситуации только полный идиот не догадался бы, о чем он думает, потому что все его внимание было сосредоточено на бутылке мартеля. Казалось, одно чувство владело им — желание совершенного и моментального забвения всего.

Хорошо, что ни Харлоу, ни Мак-Элпайн не видели в этот момент того, кто стоял снаружи у самой двери, чей вид яснее ясного говорил о том, как ему хочется, чтобы Харлоу провалился поскорее в преисподнюю. Это был Рори, сын Мак-Элпайна, смуглый кудрявый подросток, отличавшийся дружелюбием и доброжелательностью. Сейчас он с немыслимым для него злобным выражением лица глядел на Харлоу, хотя уже несколько лет и даже всего несколько минут назад считал его своим идолом. Рори поглядел на машину «скорой помощи», в которую внесли его окровавленную сестру, и бросил еще один взгляд на Харлоу: в нем было столько страстной ненависти, сколько может ее выразить лишь взгляд шестнадцатилетнего подростка. Что ж, мальчишку можно было понять.

Официальное расследование сразу после несчастного случая не нашло ничего из того, что могло бы быть непосредственной причиной происшествия. Официальные расследования, как правило, никогда не обнаруживают конкретного виновника, достаточно вспомнить хотя бы случившееся в Ле Мане, когда погибло семьдесят три человека, а виновных не оказалось, несмотря на то, что всем было ясно, что причиной трагедии явился один и только один человек, теперь, по прошествии времени, тоже покойный.

Виновных в происшедшем не оказалось и на этот раз, но две или три тысячи зрителей без всяких колебаний обвинили именно Джонни Харлоу. Против него было и бесспорное свидетельство ролика телезаписи, полностью запечатлевшего драматическое событие. Небольшой и замызганный экран в маленьком зальце, где шло расследование, достаточно отчетливо отразил происходившее на трассе, а звук придал живость и реалистичность изображаемому. Фильм длился всего двадцать секунд, но повторяли его пять раз. Снятые телевиком с переменным фокусным расстоянием линз кадры показали три машины гонщиков на Гран При, приближавшиеся к пункту обслуживания. Харлоу в своем «коронадо» сел на хвост лидирующей машине — старому, зарегистрированному частным лицом «феррари», оказавшемуся впереди только по той причине, что он отстал на целый круг. С еще большей скоростью, чем машина Харлоу, шла, держась противоположной стороны трека, зарегистрированная заводская машина — огненно-красный «феррари», который вел бесподобный калифорниец Айзек Джету. Двенадцатицилиндровый двигатель Джету на прямой имел значительное преимущество перед восьмицилиндровым двигателем Харлоу, и ясно было, что Джету захочет его обойти. Харлоу, пожалуй, это понял, потому что включил стоп-сигнал, собираясь сбросить скорость и пристроиться за медлительным «феррари», чтобы Джету мог проскочить мимо. Неожиданно совсем огни машины Харлоу погасли, и его «коронадо» с силой метнулся в сторону, словно в последний миг водитель решил обойти идущую впереди машину в надежде проскочить вперед раньше, чем его обгонит Джету. Если он на самом деле принял такое безрассудное решение, то это было величайшей глупостью его жизни, потому что машина его встала на пути Айзека Джету, шедшего на прямом отрезке пути со скоростью не менее ста восьмидесяти миль в час и не имевшего в ту ничтожную долю секунды возможности ни затормозить, ни отклониться в сторону, что в данном случае только и могло спасти его.

В момент столкновения переднее колесо машины Джету ударило сбоку в самый центр переднего колеса машины Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были, можно сказать, серьезными: его машина превратилась в неуправляемый волчок, а вот Джету это принесло гибель. Даже сквозь какофонию ревущих моторов, скрежет и визг шин оглушительным выстрелом прогремел на стадионе звук лопнувшей шины переднего колеса машины Джету, и в тот миг для Джету уже было все кончено. Его «феррари», полностью потерявший управление, превратился в бездушного механического саморазрушающегося монстра. Он ударился о предохранительный барьер, опоясывающий трек, отлетел в сторону, изрыгая красное пламя и черный маслянистый дым, врезался в противоположный барьер. Затем «феррари», вращаясь, пролетел вперед, перевернулся несколько раз и замер на исковерканных колесах, а Джету так и остался сидеть на водительском месте — заклиненные двери превратили машину в ловушку. Пожалуй, он был уже тогда мертв. И вдруг красное пламя превратилось в белое.

Харлоу был непосредственным виновником смерти Джету, это несомненно. Однако Харлоу с его одиннадцатью победами на Гран При за семнадцать месяцев считался по очкам и рекордам лучшим в мире гонщиком. А кто же решится осудить лучшего в мире гонщика? Это не в порядке вещей. Потому трагическое событие определили как «Божий промысел» и, потихоньку опустив занавес, закончили эту драму.

Глава 2

Французы обыкновенно и в спокойном состоянии ни в малейшей степени не сдерживают своих чувств, густая же толпа в Клермон-Ферране была в тот день чрезвычайно возбуждена, и потому, когда Харлоу свесив голову плелся вдоль трека из зала, где расследовался инцидент, в направлении пункта обслуживания «Коронадо», свист, шиканье и яростные выкрики, сопровождаемые типично галльскими жестами, были не только яростные, но просто угрожающие. Не очень-то приятная сцена. Казалось, достаточно было малейшей искры, чтобы вспыхнул пожар и начался самосуд, расправа возбужденной толпы над Джонни Харлоу. Именно этого и опасалась полиция, следовавшая за гонщиком, чтобы помешать этой расправе. Но симпатии полицейских были скорее на стороне бушующей толпы, чем Харлоу, на которого они старались даже не глядеть.

В нескольких шагах от Харлоу, вместе с Даннетом и Мак-Элпайном, шел еще один человек, чувства которого были те же, что у полицейских и у зрителей. Резко подергивая ремешок своего шлема, Николо Траккиа шагал в точно таком же комбинезоне, как и Харлоу. Он считался фактически вторым номером среди гонщиков команды «Коронадо» и слыл записным красавцем. Темные волосы его вились, а зубы сияли так, что любой владелец завода зубной пасты счел бы за большую удачу использовать их изображение как рекламу своего товара, и загар его был таков, что все остальные рядом с ним казались бледно-зеленоватыми. Сейчас он выглядел, правда, не особенно жизнерадостным, потому что сразу бросалась в глаза злобная гримаса — особая черта легендарного Траккиа, которую никто не воспринимал равнодушно, но всегда с почтением или откровенным страхом, а иногда даже и с примесью ужаса. Траккиа смотрел на людей свысока, а товарищей по гонкам на Гран При называл попросту недоносками.

Само собой разумеется, что вращался он в узком обществе. Однако самым скверным было то, что каким бы хорошим гонщиком Траккиа ни считался, он все же не дотягивал до мастерства Харлоу и, как бы он ни старался, не мог сравниться с ним, что он и сам отчетливо понимал. Разговаривая сейчас с Мак-Элпайном, Траккиа не пытался даже понизить голос, хотя в данном случае это не имело никакого значения: из-за рева толпы Харлоу все равно ничего не слышал. Правда, Траккиа не понизил бы голоса в любом случае.

— "Божий промысел"! — с горечью в голосе произнес он. — Иисус Христос! Вы слышали, как определили все эти кретины? «Божий промысел»! Я бы назвал это убийством.

— Нет, парень, нет. — Мак-Элпайн положил свою руку на плечо Траккиа, но тот в раздражении сбросил ее. Мак-Элпайн вздохнул. — Это непреднамеренное убийство. Ты судишь слишком строго. Сам ведь знаешь, сколько погибло гонщиков в соревнованиях на Гран При за последние четыре года из-за того, что машины оказывались неуправляемыми.

— Неуправляемыми? Неуправляемыми! — Траккиа не мог слов найти от возмущения, состояние ему не свойственное. Он закатил глаза, будто ожидая ответа свыше. — Боже мой. Мак, все это показали на экране. Целых пять раз. Он снял ногу с педали и преградил дорогу Джету. «Божий промысел»! Конечно, конечно, конечно! Это дело Божьего промысла, потому что у него одиннадцать побед на Гран При за семнадцать месяцев, потому что в прошлом году он стал чемпионом и конечно станет чемпионом и в этом году.

—. Что ты хочешь этим сказать?

— Будто вы сами не знаете! Если снимете его с трека, то снимайте спокойно за ним и всех нас. Он же чемпион! И уж если так плох чемпион, то каковы остальные? Так думают все. Мы-то знаем, что это не так, но как еще думать публике? Такова игра. Все знают кумира. Многие влиятельные люди хотели бы запретить гонки на Гран При, им только нужно найти предлог, чтобы благополучно выйти из дела. И если убрать кумира, то отличный повод для этого появится сам собой. А нам нужны наши Джонни Харлоу, не так ли, Мак? Даже если они убивают людей.

— Я думал, он твой друг, Никки?

— Конечно, Мак. Конечно, он мой друг. Как и Джету.

На эту реплику Мак-Элпайну нечего было ответить, и он промолчал. Траккиа высказался и умолк, сохранив злобную мину на лице. В молчании, и безопасности — полицейский эскорт к тому времени значительно возрос — все четверо дошли до пункта обслуживания «Коронадо». Не глядя ни на кого, Харлоу без единого слова отправился прямиком в маленькое сооружение за основными постройками. Никто из присутствующих — здесь были Джекобсон и двое механиков — не попытался заговорить с ним, никто не попытался остановить его, никто не обменялся даже многозначительными взглядами: все и так было ясно.

Главный механик Джекобсон, худощавый, высокий и очень крепкий, гений в своем деле, подошел к Мак-Элпайну. Смуглое, морщинистое, вытянутое неулыбчивое лицо его выражало непреклонность.

— Харлоу, конечно, оправдан, — сказал он.

— "Конечно"! Я этого не понимаю.

— Нам ли хитрить с вами? Осудят Харлоу и, как нам всем ясно, спорт отбросят на десять лет назад. От вложенных в гонки миллионов никто не откажется. Или это не так, мистер Мак-Элпайн?

Мак-Элпайн задумчиво поглядел на него, промолчал, скользнул взглядом по озлобленному лицу Траккиа, отвернулся -и подошел к побитой, опаленной «коронадо» Харлоу, которую к тому времени уже подняли и поставили на колеса. Он задумчиво оглядел ее, постоял у водительского места, крутнул рулевое колесо и выпрямился.

— Ладно. Это все любопытно, — произнес он. Джекобсон холодно взглянул на него. Его глаза выражали сейчас недовольство, но не трудно было догадаться, что могли повторить с такой же выразительностью и злобность взгляда Траккиа.

— Эту машину готовил я, мистер Мак-Элпайн, — сказал он.

Мак-Элпайн пожал плечами и долго ничего не отвечал.

— Знаю, Джекобсон, знаю. Я также знаю, что вы делаете это лучше всех. Мне также известно, что вы так давно здесь, что не скажете ерунды. С любой машиной подобное может произойти. Сколько времени вам потребуется?

— Хотите, чтобы я сразу начал?

— Именно так.

— Четыре часа, — сухо ответил Джекобсон, обиженный и расстроенный. — Самое большее шесть.

Мак-Элпайн кивнул, взял Даннета под руку, хотел было уйти, но внезапно остановился. Траккиа и Рори тихо разговаривали между собой, их не было слышно, но угрожающие жесты и красноречивые злобные взгляды, посылаемые обоими в сторону павильона, где сидел Харлоу с бутылкой коньяка, свидетельствовали достаточно ясно о предмете разговора. Мак-Элпайн, держа Даннета под руку, отвернулся и вздохнул.

— Друзей у Джонни сегодня не прибавилось, не так ли?

— Их не прибавлялось и все последние годы. Но я увидел друга, которого он потерял сегодня.

— О, Иисус! — Вздохи, судя по всему, становились второй натурой Мак-Элпайна. — Нойбауэр, кажется, тоже что-то замышляет.

Фигура в небесно-голубом комбинезоне, шагавшая к пункту обслуживания, выглядела и в самом деле так, что сразу заставляла насторожиться. Нойбауэр происходил из Австрии, он был высок, светловолос, имел нордический облик. Гонщик под номером первым в команде «Гальяри», носивший имя Гальяри на груди комбинезона, он завоевал блестящими победами на треках Гран При право называться крон-принцем гонок и наследником Харлоу. Он так же, как и Траккиа, был холоден, недружелюбен, не терпел болванов, каковыми считал всех вокруг. Как и у Траккиа, его друзья и приятели были немногочисленны. И хотя оба были постоянными соперниками на гоночных треках, между собой поддерживали дружеские отношения.

Нойбауэр, сжав губы и холодно поблескивая бледно-голубыми глазами, так и кипел от гнева, и юмора у него не прибавилось, когда путь ему преградил массивный Мак-Элпайн. Нойбауэр помимо своего желания остановился: хоть и крупный он был человек, но Мак-Элпайн оказался еще массивнее.

— Прочь с дороги, — произнес он сквозь зубы.

— Вы что-то сказали? — Мак-Элпайн поглядел на него с кротким удивлением.

— Простите, мистер Мак-Элпайн. Где этот бастард Харлоу?

— Оставьте его. Он и так скверно себя чувствует.

— И Джету тоже. Не понимаю, отчего все носятся с этим Харлоу, просто ума не приложу. Он же маньяк, свободно разгуливающий на свободе. Бешеный. И вы это знаете. Мы все это знаем. Сегодня он дважды оттеснял меня с трассы, я также мог сгореть заживо, как и Джету. Предупреждаю, мистер Мак-Элпайн, я подниму вопрос в ассоциации гонщиков и добьюсь, чтобы его сняли с дистанции.

— Вы последний из тех, кто может поднять такой вопрос, Вилли. -Мак-Элпайн положил руки на плечи Нойбауэра. — Вы последний из тех, кто может указать на Джонни пальцем. Если Харлоу уйдет, кому достанется место чемпиона?

Нойбауэр изумленно уставился на него. Его злость мигом улетучилась, с удивлением и недоверием он смотрел на Мак-Элпайна. Когда же немного пришел в себя, то голосом, понизившимся до шепота, спросил:

— Вы думаете, я действительно так поступлю, мистер Мак-Элпайн?

— Нет, Вилли, я так не думаю. Просто хочу предупредить, что другие могут так подумать.

Наступила долгая пауза, за время.которой ярость Нойбауэра, казалось, совершенно улетучилась.

— Он ведь убийца. Он может еще кого-то убить, — спокойно сказал он, потом мягко снял руки Мак-Элпайна со своих плеч, повернулся и вышел из станции обслуживания. С задумчивым видом глядел ему вслед Даннет.

— Возможно, он прав, Джеймс. Конечно, конечно, он одержал четыре победы на Гран При, но когда погиб его брат на гонках в Испании, вы знаете...

— Четыре победы на Гран При? И вы хотите меня убедить, что его нервы никуда не годятся?

— Я ни в чем не собираюсь вас убеждать. Я только знаю, что самый осторожный гонщик стал беспечен и опасен для других, его настырность фанатична, и другие гонщики его боятся. Они просто дают ему свободу действий, чтобы остаться в живых, не желая выигрывать у него хотя бы ярд.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на Даннета и сокрушенно покачал головой. Он, Мак-Элпайн, а не Даннет, признанный знаток людей, сейчас больше понимал происходящее, но Мак-Элпайн относился к Даннету и его мнению с глубоким уважением. Даннета он считал незаурядным, тонким, интеллигентным человеком и исключительно талантливой личностью. Он был уже весьма известным журналистом, когда сменил профиль своей работы и превратился из политического обозревателя в спортивного комментатора из того лишь простого резона, что стал находить политику весьма скучным занятием. Твердую принципиальность и способности трезвого аналитика, которые сделали его серьезной личностью на сцене Вестминстера, он с успехом теперь использовал в своих обозрениях с мировых гоночных трасс. Являясь постоянным корреспондентом газеты Британского национального обозрения и двух журналов по автомобилизму, британского и американского, кроме того выполняя много других работ, он быстро приобрел репутацию одного из ведущих в мире журналистов по автогонкам. Всего за два с небольшим года он, бесспорно, добился незаурядного положения. Успеху его завидовали многие из пишущей братии, а кое-кто из неудачников открыто злобствовал в его адрес по всякому поводу.

Не прибавило ему во мнении многих и то обстоятельство, что он тесно сошелся с командой «Коронадо», чем вызвал еще большие нападки на себя. Вообще на этот счет не было никаких законов, писаных и неписаных, но так не поступал еще ни один вольный журналист. И его коллеги теперь брюзжали по этому поводу. Его и их работа заключалась в добросовестном и беспристрастном изложении всего, что связано с машинами и гонщиками, борющимися за Гран При, утверждали они, на что он вполне убедительно отвечал, что именно этим и занимается. Но недовольных оттого не уменьшилось. На самом деле недовольны они были тем, что с трека Даннет первым получал сообщения от «Коронадо», а эта компания в спортивном бизнесе процветала и делала огромные успехи. Трудно было оспорить и тот очевидный факт, что написанные им статьи о команде «Керонадо» и большей частью о Харлоу могли составить внушительный том. Подогрела страсти и созданная Даннетом совместно с Харлоу книга.

— Я боюсь, что вы правы, Алекс, — сказал Мак-Элпайн. — Даже убежден в вашей правоте, но самому себе в этом не хочу признаться. Он всех заставил бояться себя. Даже меня.

Оба взглянули одновременно в сторону павильона, возле которого на скамеечке сидел Харлоу. Не придавая никакого значения тому обстоятельству, что его могут видеть, он в очередной раз наполнил стакан уже из следующей коньячной бутылки. Можно было на расстоянии разглядеть, что руки его при этом по-прежнему дрожали. Хотя протестующие крики поутихли, но разговаривать в таком шуме было все еще нелегко, а вот как стекло выбивает дробь о стекло, было даже очень слышно. Харлоу сделал приличный глоток, уперся руками в колени и бездумно уставился на свой искалеченный автомобиль.

— Еще пару месяцев назад он ни за что в жизни не притронулся бы к рюмке. Что вы намерены предпринять, Джеймс? — спросил Даннет.

— Сейчас? — Мак-Элпайн слабо улыбнулся. — Я собираюсь повидать Мэри. Надеюсь, мне позволят увидеть ее. — Он окинул взглядом станцию обслуживания: Харлоу вновь поднимал стакан, у близнецов Рэфферти был почти такой же подавленный вид, как и у Даннета, Джекобсона, Траккиа и Рори. С одинаково недобрыми лицами они бросали гневные взгляды в сторону чемпиона. Мак-Элпайн в последний раз уныло вздохнул, повернулся и тяжело направился к выходу.

Мэри Мак-Элпайн шел двадцать первый год. Большие карие глаза ее, черные как ночь блестящие зачесанные назад волосы, бледное, несмотря на то что девушка подолгу пребывала на солнце, лицо с обаятельнейшей улыбкой из всех, когда-либо сиявших на гоночных треках Гран При, были очаровательны. Все члены команды, даже молчаливый и неприязненный Джекобсон не могли устоять перед ней и были влюблены в нее, не говоря о многих других поклонниках, не менее примечательных людях, не входящих в команду. Мэри понимала это и принимала как должное, без всякого апломба, насмешки и снисходительности, чуждых ее натуре. Восхищение собой она принимала с детской непосредственностью как само собой разумеющееся признание ее достоинств.

Этой ночью, лежа в безупречно чистой, стерильной палате, Мэри Мак-Элпайн выглядела даже моложе, чем всегда, что, учитывая ее болезненное состояние, было вполне понятно. Цвет лица ее был бледнее обычного, а большие карие глаза, выражающие боль, она открывала с трудом и неохотой. Боль отразилась и в глазах Мак-Элпайна, едва только он взглянул на дочь и на ее забинтованную левую ногу, лежащую поверх простыни. Мак-Элпайн наклонился и поцеловал Мэри в лоб.

— Выспись сегодня получше, дорогая. Спокойной ночи, — сказал он.

— После всех этих таблеток, какие мне дали? Да, я постараюсь. Но, папочка...

— Что, дорогая?

— Джонни не виноват. Я знаю, что не виноват. Это все его машина. Я уверена в этом.

— Мы во всем разберемся. Джекобсон занимается машиной.

— Ты увидишь. Ты попросишь Джонни, чтобы он повидал меня?

— Не ночью же, дорогая. Мне кажется, он не совсем в порядке.

— Он... он не совсем...

— Нет, нет. Шок. — Мак-Элпайн улыбнулся. — Его тоже напичкали таблетками, как и тебя.

— Джонни Харлоу? В шоке? Я не верю в это. Трижды попадал в смертельные ситуации и никогда...

— Он видел тебя, видел, что с тобой, моя дорогая. — Мак-Элпайн сжал руку дочери. — Я еще вернусь попозже.

Мак-Элпайн вышел из палаты и отправился в регистратуру. Доктор у стойки разговаривал с медсестрой. У него были седые волосы, лицо аристократа и очень утомленные глаза.

— Вы наблюдаете мою дочь? — спросил его Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн? Я доктор Шолле.

— Она выглядит очень скверно.

— Нет, мистер Мак-Элпайн. Ничего сложного. Она просто находится сейчас под воздействием обезболивающих лекарств. Это чтобы снять боль, понимаете?

— Я вижу. И как долго она будет...

— Две недели. Возможно, три. Не больше.

— Еще вопрос, доктор Шолле. Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Думается, мистер Мак-Элпайн, вы не из тех людей, кто боится правды.

— Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Вытяжение применяют при переломах, мистер Мак-Элпайн. Ваша дочь не просто сломала лодыжку левой ноги, а — как это сказать по-английски? — лодыжка у нее раздроблена, да, размолота в порошок, и никакая хирургическая операция здесь не поможет. Будем собирать и соединять осколки кости.

— Значит, она больше никогда не согнет лодыжку. — Шолле утвердительно кивнул. — Всегдашняя хромота? На всю жизнь?

— Вы можете созвать консилиум, мистер Мак-Элпайн. Вызвать лучшего специалиста-ортопеда из Парижа. Вы имеете право...

— Нет. Все это ни к чему. Все и так ясно, доктор Шолле. От правды никуда не денешься.

— Я глубоко сочувствую вам, мистер Мак-Элпайн. Она прекрасная девушка. Но я только хирург. Чудо? Нет. Чудес не бывает.

— Благодарю, доктор. Вы очень добры. Часа через два я приду снова?

— Лучше не надо. Она проспит не меньше двенадцати часов. Или даже шестнадцати.

Мак-Элпайн понимающе кивнул.

Даннет отодвинул тарелку, так и не притронувшись к еде, взглянул на тарелку Мак-Элпайна, тоже нетронутую, затем посмотрел на самого задумавшегося Мак-Элпайна.

— Я не предполагал, Джеймс, — сказал он, — что мы не такие крепкие, как думали о себе.

— Возраст, Алекс. Он дает о себе знать.

— Да. И, кажется, очень сильно. — Даннет, придвинув тарелку, сокрушенно поглядел на еду и опять решительно отодвинул ее. — Ладно, я думаю, что это, черт возьми, все-таки лучше ампутации.

— Это так. Это так. — Мак-Элпайн поднялся. — Давай-ка пройдемся, Алекс.

— Для аппетита? Не поможет. Мне, во всяком случае.

— И мне не поможет. Я просто подумал: стоит поинтересоваться, не нашел ли Джекобсон что-нибудь.

Гараж был длинный, низкий, со стеклянным потолком, сияющий от света висящих ламп, очень чистый и пустой. Джекобсон возился в дальнем углу над изувеченным «коронадо» Харлоу, они увидели его сразу, как только со скрежетом открыли металлическую дверь. Он выпрямился, поднял руку, показывая, что заметил Мак-Элпайна и Даннета, и снова занялся осмотром машины. Даннет притворил дверь и спросил спокойно:

— Где же остальные механики?

— Вы бы уже должны знать, — ответил ему Мак-Элпайн, — что Джекобсон занимается работой над пострадавшими машинами всегда только в одиночку. Слишком низок уровень остальных механиков, считает он. Говорит, что они не заметят причину аварии или, еще хуже, уничтожат ее своей грубой работой.

Оба прошли вперед и стали молча наблюдать, как Джекобсон возится с поврежденной тормозной гидравлической системой. Но не только они наблюдали за ним. В открытой раме крыши, прямо над ними, незаметный для находящихся внизу, поблескивал отраженным светом мощных ламп некий металлический предмет. Это была восьмимиллиметровая кинокамера. Держащие эту камеру руки сейчас вовсе не тряслись. Это были руки Джонни Харлоу. Лицо его было бесстрастное и совершенно трезвое.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн. Джекобсон выпрямился, потирая поясницу.

— Ничего. Ничего нет. Подвеска, тормоз, двигатель, трансмиссия, обода колес, управление — все о'кей!

— Однако управление...

— Косое усилие. Перелом под давлением. Иного ничего не могло быть. Все было в порядке, когда он загородил дорогу Джету. И не говорите, что в ту секунду у него отказало рулевое управление, мистер Мак-Элпайн. Совпадение есть совпадение, но такое бывает не часто.

— Значит, мы блуждаем впотьмах? — спросил Даннет.

— Все ясно как божий день, я настаиваю на этом. Водительский просчет. Старейшая причина.

— "Водительский просчет". — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу не допустил бы этого ни за что в жизни.

Джекобсон улыбнулся, но глаза его оставались холодными.

— Хотел бы я знать, что сказал бы на этот счет дух Джету.

— Все это нам не поможет, — проговорил Мак-Элпайн. — Пошли-ка в гостиницу. Вы даже не поели, Джекобсон. — Он взглянул на Даннета. — Стаканчик в баре перед сном, думаю, нам необходим, потом наведаемся к Джонни.

— И только напрасно потеряете время, сэр. Он в полной отключке, — уверенно сказал Джекобсон.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на него, потом очень медленно, после долгой паузы произнес:

— Он еще чемпион мира. Он еще номер первый в команде «Коронадо».

— Так, значит, все еще так?

— А вы хотите, чтобы было иначе?

Джекобсон направился к умывальнику, чтобы вымыть руки. Не сразу повернувшись, сказал:

— Вы здесь босс, мистер Мак-Элпайн.

Мак-Элпайн ничего не ответил. Наконец Джекобсон вытер руки, все трое вышли в полном молчании из гаража и закрыли тяжелую металлическую дверь за собой.

Наполовину высунув голову из-за конька крыши, Харлоу видел, как они шли по ярко освещенной дорожке, и, как только скрылись за углом, он сразу же, держась за V-образный изгиб крыши, осторожно скользнул к раскрытой раме и протиснулся внутрь, нащупывая ногой металлическую балку фермы гаража. Он повернул к углу, балансируя, подошел ближе к стене, достал из внутреннего кармана фонарик и направил его свет вниз. Потом устроился прочнее, внимательно осмотрелся. Джекобсон, уходя, выключил освещение, так что прыгнуть с высоты девяти футов было делом достаточно трудным.

Харлоу присел, ухватился руками за балку, повис на ней и разжал руки. Приземлился он легко и бесшумно, потом подошел к распределительному щиту, врубил освещение и направился к своему «коронадо». Он имел с собой не одну, а две камеры: восьмимиллиметровую кинокамеру и миниатюрный фотоаппарат со вспышкой.

Джонни взял ветошь, начисто протер подвески, систему подачи горючего, карбюратор и гидравлическую систему управления. Несколько раз сфотографировал каждую протертую деталь, потом вымазал тряпку маслом и грязью и быстро затер все вычищенные детали, а тряпку бросил в металлическое ведро для мусора.

Подойдя к двери, он подергал ручку, но она не открывалась. Дверь запиралась снаружи, и конструкция ее была такова, что прилагать усилия было бесполезно: Харлоу не желал оставлять следы своего посещения. Он еще раз быстро осмотрел гараж.

Слева от него к стене была подвешена деревянная лестница, которая, по всей видимости, предназначалась для мытья окон. Под ней в углу он обнаружил моток веревки.

Харлоу прошел в угол, снял лестницу, закрепив веревку за верхнюю перекладину, поднял и надел лестницу на металлическую балку, потом вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе карманным фонариком, он без труда взобрался по лестнице на балку. Оттуда после нескольких попыток ему удалось снова зацепить за крюки на стене лестницу нижней перекладиной. Отвязать канат, небрежно смотать его в бухту и бросить на прежнее место уже не представляло труда. Балансируя, он поднялся на балке во весь рост, дотянулся до открытой рамы, сделал усилие, просунул сначала голову и плечи в окно и растворился в ночной темноте.

Мак-Элпайн и Даннет долго сидели за столом в опустевшем баре, молча потягивая шотландское виски. Мак-Элпайн поднял свой стакан и улыбнулся невесело.

— Итак, мы пришли к концу этого прекрасного дня. Господи, как же я устал.

— Значит, вы окончательно решили, Джеймс. Харлоу остается.

— Это из-за Джекобсона. Он поставил меня в безвыходное положение.

Харлоу бежал по ярко освещенной улице. Внезапно он остановился. Улица была пустынна и хорошо ему знакома, но неожиданно впереди него замаячили две фигуры: два высоких человека, идущих ему навстречу. Он помедлил немного, потом быстро огляделся и нырнул в нишу перед входом в магазин. Он стоял неподвижно, прижавшись к зданию, пока те двое проходили мимо: это были Николо Траккиа и Вилли Нойбауэр, поглощенные серьезным и важным разговором. Как только они прошли мимо, Харлоу вышел из своего укрытия, проследил настороженно, когда Траккиа и Нойбауэр скроются за углом, и снова бросился бежать.

Мак-Элпайн и Даннет выпили по стакану, и Мак-Элпайн вопросительно взглянул на Даннета.

— Хорошо, я считаю, что иной раз необходимо принимать подобные решения, — сказал тот.

— Я решился, — ответил Мак-Элпайн. Они поднялись и, кивнув на прощание бармену, вышли.

Харлоу бежал в направлении неоновой рекламы отеля. Замедлив шаг, он миновал главный вход, свернул вправо на аллейку, прошел по ней до пожарной лестницы и начал подниматься сразу через две ступеньки. Его шаги были твердыми и уверенными, координация замечательной, а лицо совершенно бесстрастным. Но глаза блестели, выражая удовлетворение. В них светилась решимость все предусмотревшего человека, знающего, что ему предстоит.

Мак-Элпайн и Даннет остановились перед дверью с номером 412. Лицо Мак-Элпайна выражало тревогу и озабоченность одновременно. Лицо Даннета, как ни странно, было спокойно. Костяшками пальцев Мак-Элпайн громко постучал в дверь. Никакого ответа. Мак-Элпайн со злостью посмотрел на занывшие суставы, взглянул на Даннета и еще яростнее набросился на дверь. Даннет воздержался от комментариев, слова в данном случае были излишни.

Харлоу быстро поднялся на площадку четвертого этажа, перемахнул через перила и благополучно влез в открытое окно. Номер был маленьким. На полу валялся брошенный им открытый чемодан и все его содержимое. Возле кровати на тумбочке стояла настольная лампа, тускло освещавшая комнату, и наполовину пустая бутылка виски. Харлоу закрыл окно и осмотрел его под аккомпанемент непрекращающегося стука в дверь. Голос Мак-Элпайна был высоким и злым:

— Откройте! Джонни! Откройте, или я разнесу эту чертову дверь!

Харлоу сунул обе камеры под кровать. Сорвав с себя черную кожаную куртку и черный пуловер, отправил их следом за камерами, плеснул на ладонь немного виски и протер им лицо.

Дверь распахнулась, и показался ботинок Мак-Элпайна, которым он вышиб замок. Затем появились и Мак-Элпайн с Даннетом. Они вошли и замерли. Харлоу как был — в сорочке, брюках и ботинках — валялся на кровати, растянувшись во весь рост и находясь, по всей видимости, в стадии совершенного опьянения. Его левая рука свешивалась с кровати, а правой он все еще сжимал горлышко бутылки с виски. Мак-Элпайн с мрачным лицом, словно не веря глазам, подошел к кровати, склонился над Харлоу, с отвращением принюхался и вырвал бутылку из бесчувственной руки Харлоу. Он посмотрел на Даннета, тот ответил ему бесстрастным взглядом.

— И это величайший гонщик мира! — произнес Мак-Элпайн.

— Извините, Джеймс, но вы же сами говорили: все они приходят к этому. Помните? Рано или поздно их всех ожидает это.

— Но Джонни Харлоу?

— И Джонни Харлоу...

Мак-Элпайн кивнул, повернулся, и они вышли из номера, кое-как притворив за собой сломанную дверь. Тогда Харлоу открыл глаза, провел по ним ладонью и передернулся от отвращения.

Глава 3

Суетливые недели после гонок в Клермон-Ферране, на первый взгляд, не внесли ни малейших изменений в жизнь Джонни Харлоу. Всегда собранный, сдержанный и замкнутый, он таким и остался, разве только стал еще больше одиноким и отчужденным. Как и в лучшие свои дни, когда он находился в полном расцвете сил и купался в лучах славы, умея оставаться при этом феноменально спокойным и сохранять контроль над собой, так и сейчас он был необщителен и на все глядел ясными, бесстрастными глазами. Руки у него больше не дрожали, как бы подтверждая, что человек находится в мире с самим собой. Но так считали не многие. Большинство было уверено в закате звезды Джонни Харлоу. И крах его прямо связывали с убийством Джету и трагедией Мэри. Блеск славы первого гонщика тускнел — это чувствовали и друзья и враги.

Две недели спустя после гибели Джету Харлоу в своей родной Британии на глазах явившихся во множестве зрителей, готовых вдохновить своего кумира, опороченного французской прессой, на новые победы у себя дома, пережил тяжкое унижение, сойдя с трека в самом первом заезде. Сам он отделался легко, но «коронадо» разбил основательно. Лопнули обе передние шины, и многие считали, что одна из них вышла из строя на треке, иначе бы машина Харлоу не влетела в рощу, но другие подобного мнения не разделяли. Джекобсон в застолье энергично высказывал близким ему людям свое объяснение происшедшего, слишком часто повторяя при этом излюбленную фразу про «водительский просчет».

Еще две недели спустя в Германии на гонках Гран При — пожалуй, самых трудных из всех гонок в Европе, на которых Харлоу был общепризнанным лидером, — настроение уныния и подавленности, словно грозовая туча, окутало станцию обслуживания «Коронадо». Это было почти физически ощутимо — будто эту атмосферу можно было пощупать руками.

Гонки уже заканчивались, и последний их участник исчез за поворотом, уходя на последний круг, чтобы остановиться затем на станции обслуживания. Мак-Элпайн глядел куда-то сквозь Даннета и о чем-то тягостно размышлял. Даннет, почувствовав этот взгляд, опустил глаза и прикусил нижнюю губу. Мэри сидела рядом на легком складном стульчике. Ее левая нога была в гипсе, к спинке стула стояли прислоненные костыли. Она сжимала в руке блокнот и секундомер и, едва сдерживая слезы, покусывала карандаш от досады, не умея скрыть обуревавших ее эмоций. Позади выстроились Джекобсон, два механика и Рори. Джекобсон, должно быть, прилагал немало усилий, чтобы придать своему лицу безразличное выражение, и тем не менее оно то и дело искажалось злобной гримасой. Рыжие близнецы Рэфферти были образцом покорности, а на лице Рори застыла маска холодного презрения.

— Одиннадцатое место из двенадцати финишных! Вот так водитель! Чемпион мира — действительно ему есть чем гордиться, так я считаю.

Джекобсон поглядел на него задумчиво.

— Месяц назад он был для вас кумиром, Рори.

Рори глянул искоса на сестру. Она, все такая же поникшая, покусывала карандаш. Слезы застилали ее глаза. Рори перевел взгляд на Джекобсона и произнес:

— Так это было месяц назад.

Светло-зеленый «коронадо» подкатил к станции обслуживания, затормозил и остановился, тарахтенье двигателя смолкло. Николо Траккиа снял шлем, достал большой шелковый платок, вытер им свое рекламно-красивое лицо и принялся снимать перчатки. Он выглядел, и вполне резонно, довольным собой, потому что финишировал вторым, уступив всего на корпус лидирующей машине. Мак-Элпайн подошел к нему, одобрительно похлопал по спине.

— Прекрасный заезд, Никки. Ваши лучшие показатели — и еще на таком тяжелом маршруте. Взяли три вторых места из пяти. — Он улыбнулся. — Знаете, я начинаю думать, что мы сделаем из вас настоящего гонщика.

— Дайте мне время! Уверяю, Николо Траккиа не гонялся еще по-настоящему, сегодня он просто попытался улучшить ход одной из тех машин, которые наш шеф-механик ломает между гонками. — Он улыбнулся Джекобсону, и тот ответил ему тем же: несмотря на разницу натур и интересов, между этими двумя людьми существовало что-то общее. — Итак, когда мы через пару недель доберемся до гонок по Австрии на Гран При, я рассчитываю вас разорить на пару бутылок шампанского.

Мак-Элпайн опять улыбнулся, но ясно было, что виновник этой вынужденной улыбки вовсе не Траккиа. За один этот месяц Мак-Элпайн, который был всегда представительным человеком, заметно сдал, похудел, лицо его осунулось, морщины стали глубже, в импозантной его шевелюре прибавилось серебра. Трудно было представить, что такая драматическая перемена произошла с ним из-за внезапного и неожиданного падения его суперзвезды, но в существование других причин верить было еще труднее.

— Мы не должны забывать, — сказал Мак-Элпайн, — что в Австрии в гонках на Гран При будет выступать и настоящий австриец. Я имею в виду Вилли Нойбауэра, вы, надеюсь, не забыли о нем?

Траккиа остался невозмутимым.

— Возможно, Вилли и австриец, но гонки на Гран При в Австрии не для него. Его лучший результат — четвертое место. Я же второе место держу уже два последних года. — Он взглянул на еще один подошедший к станции обслуживания «коронадо», затем снова посмотрел на Мак-Элпайна. — И я знаю, кто придет там первым.

— Да, я тоже знаю. — Мак-Элпайн не спеша повернулся и пошел осматривать другую машину, из которой вылез Харлоу. Держа шлем в руках, тот поглядел на автомобиль и огорченно покачал головой. Когда Мак-Элпайн заговорил, то в голосе и в лице его не было ни горечи, ни гнева, ни осуждения.

— Ну, ладно, Джонни, не можешь же ты всегда выигрывать.

— Могу, но не с такой машиной, — сказал Харлоу.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет силы в моторе.

Подошедший Джекобсон с бесстрастным лицом выслушал претензии Харлоу.

— Прямо со старта? — спросил он.

— Нет. Ни в коем случае не принимайте это на свой счет, Джек. Знаю, что вы тут ни при чем. Чертовски странно: мощность то появляется, то исчезает. В какие-то моменты я выжимал из мотора все, что можно. Но не очень долго. — Он повернулся и снова мрачно-изучающе оглядел машину. Джекобсон поглядел на Мак-Элпайна, и тот ответил ему быстрым всепонимающим взглядом.

Уже в сумерках на опустевшем гоночном треке, когда ушли последние служители, Мак-Элпайн, одиноко и отрешенно, засунув руки глубоко в карманы габардинового пиджака, недвижно, в глубокой задумчивости стоял возле павильона обслуживания «Коронадо». Однако он не был так одинок, как ему могло показаться. В стороне от обслуживающей станции «Гальяри», за углом, притаилась еще одна фигура, в черном обтянутом пуловере и черной кожаной куртке. Джонни Харлоу обладал исключительной способностью оставаться неподвижным долгое время и нередко этим пользовался в нужный момент. Сейчас на треке все казалось безжизненным.

И вдруг послышался рокот мотора гоночной машины. С включенными огнями показалась она на расстоянии, сделала вираж и, притормозив у пункта «Гальяри», остановилась возле станции обслуживания. Джекобсон выбрался наружу и снял шлем.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн.

— Чертовщина все, что было сказано о машине. — Его тон был безразличным, но в глазах светилась ярость. — Она летит птицей. Ваш Джонни слишком впечатлительный человек. Здесь нечто другое, чем просто водительский просчет, мистер Мак-Элпайн.

Мак-Элпайн колебался. Тот факт, что Джекобсон отлично, с прекрасной -профессиональной сноровкой прошел круг, еще ни о чем не говорил, ибо он никогда не смог бы идти на таких скоростях, на каких ходят настоящие гонщики. И естественно, он не мог развивать такие сверхскорости на «коронадо», с какими ходил Харлоу. Мотор мог также давать сбои и тогда, когда предельно нагревался, а сейчас такого тоже не было, ибо Джекобсон сделал всего один круг. А может быть, скоростные и очень капризные гоночные двигатели стоимостью до восьми тысяч фунтов вообще очень своенравные создания, которые по собственной прихоти могут приходить в расстройство и восстанавливаться без всякого вмешательства людей? Джекобсон посчитал молчание размышляющего Мак-Элпайна за полную солидарность с ним.

— Вы тоже пришли к такому выводу, мистер Мак-Элпайн? — спросил он.

Мак-Элпайн не ответил на его слова ни согласием, ни несогласием.

— Оставьте пока машину. Мы пошлем Генри и двух парней с транспортером забрать ее. А пока идемте-ка обедать. Мы заработали это. И выпивку. Стаканчик не помешает. Слишком много накопилось всего за последние четыре недели.

— Не буду возражать, мистер Мак-Элпайн.

Голубой «остин-мартин» Мак-Элпайна дожидался их возле самой станции обслуживания. Молча сели они в него и поехали по треку. Шум мотора постепенно стих.

Харлоу проводил машину взглядом. Если его и тревожили выводы Джекобсона или возможная поддержка этих соображений Мак-Элпайном, то это никак не отразилось на его поведении. Он спокойно подождал, пока машина скроется в сумерках, огляделся вокруг и, убедившись в полном безлюдье, направился к станции обслуживания «Гальяри». Здесь он открыл парусиновую сумку, висевшую на плече, достал карманный фонарик с меняющимся стеклом, молоток, отвертку, слесарное зубило и разложил все это на крышке ящика. Вначале он осветил фонариком ящик и станцию обслуживания «Гальяри». Одно движение рычажка — и белый свет заменился темно-красным. Харлоу взял в руки молоток, зубило и принялся за работу.

Большая часть ящиков и коробок не были закрыты, ибо в них не хранилось ничего из того, что могло заинтересовать даже самого неприхотливого вора, взгляд его просто запутался бы в этой коллекции частей двигателей, гаек и других предметов, вполне понятных только знатоку. Если бы вор и взял что-то отсюда, то наверняка не смог бы этим воспользоваться. Те же несколько ящиков, что Харлоу пришлось распечатать, он открывал чрезвычайно осторожно.

Медлить было нельзя, и Харлоу осмотрел их за минимальное время. Тем более что он, очевидно, знал о что ищет. В некоторые ящики и коробки он просто заглянул, на другие тратил не больше минуты, и через полчаса он уже закрывал все проверенные ящики и коробки, стараясь не оставлять при этом каких-либо следов. Потом он сложил в сумку молоток и другие инструменты, сунул туда же фонарик и, словно растворившись во тьме, покинул станцию обслуживания «Гальяри». Харлоу редко проявлял эмоции, поэтому и сейчас невозможно было понять, удовлетворен ли он результатами своих поисков.

Четырнадцать дней спустя Николо Траккиа получил, как и предполагал Мак-Элпайн, свой большой приз — предмет вожделений всей его жизни. Он выиграл Гран При в Австрии. Харлоу, на которого, впрочем, никто и не надеялся, не выиграл ничего. Более того, он даже и не добрался до финиша, он, можно сказать, лишь начал гонку, сделав на четыре круга больше, чем в Англии, где вообще сошел с первого же круга.

Но начал ее хорошо. По любым стандартам, даже по его собственным, он блестяще провел старт, вырвался далеко вперед и сошел на пятом круге. Уже через несколько минут после этого его «коронадо» оказался на станции обслуживания. Когда Харлоу вылез из машины, то выглядел вполне нормально: ничего тревожного, никаких отклонений от нормы. Но руки у него были глубоко засунуты в карманы комбинезона и крепко сжаты в кулаки — в таком положении не определишь, дрожат они или нет. Он вытащил руку с раскрытой ладонью всего лишь на миг — чтобы отмахнуться от обслуживающего машину персонала, проявлявшего излишнее участие, отмахнулся от всех, кроме сидящей в кресле Мэри.

— Не надо паниковать. — Он тряхнул головой. — И не спешите. Выбило четвертую скорость. — Он стоял, мрачно поглядывая на трек.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на него, потом на Даннета, который кивнул, будто не замечая этого взгляда Мак-Элпайна и не сводя глаз с рук Харлоу, спрятанных в карманах комбинезона.

— Мы попробуем снять Никки. Вы можете взять его машину, — предложил Мак-Элпайн.

Харлоу медлил с ответом. Услышав рев приближающейся гоночной машины, кивнул в сторону трека. Другие тоже увидели машину на прямой. Светло-зеленый «коронадо» в стиле Харлоу промчался мимо и устремился дальше по трассе. Только через пятнадцать секунд появилась наконец голубая королевская машина Нойбауэра, принадлежащая клубу «Гальяри». Харлоу повернулся и посмотрел на Мак-Элпайна. На обычно спокойном лице его было подобие удивления.

— Снять его? Боже мой, Мак, о чем вы говорите? Пятнадцать убедительных секунд, выигранных Никки, когда я сошел с круга. Вы подумайте, чего он лишается. Наш синьор Траккиа никогда не простит ни мне, ни вам, если вы его отстраните от гонок именно сейчас. Ведь это будет его первый Гран При, о каком он так мечтал.

Харлоу повернулся и пошел прочь с таким видом, словно это обстоятельство вполне примирило его с собственным проигрышем. Мэри и Рори смотрели, как он уходит: она — со скрытым состраданием, а он — со злорадством и нескрываемым презрением. Мак-Элпайн замешкался с ответом, но вдруг тоже повернулся и зашагал прочь, только в другом направлении. Даннет сопровождал его. Оба остановились возле станции обслуживания.

— Итак? — сказал Мак-Элпайн.

— Что «итак», Джеймс? — переспросил Даннет.

— Пожалуйста, не надо. От вас я подобного не заслуживаю.

— Вы интересуетесь, заметил ли я то же самое, что и вы? Его руки?

— Они дрожали. — Мак-Элпайн покачал сокрушенно головой и надолго умолк. — Я утверждаю: они к этому приходят все. Независимо от хладнокровия, отваги или блеска славы. Я утверждаю: они все к этому приходят! А когда человек обладает хладнокровием и железной выдержкой нашего Джонни, то крушение особенно быстрое.

— И когда же наступит окончательное падение?

— Довольно скоро, думаю. И все-таки я постараюсь дать ему еще один, последний шанс на гонку за Гран При.

— А знаете ли вы, что он сейчас сделает, а затем ближе к ночи, попозже, — он стал очень хитрым.

— Думаю, что этого я знать не хочу.

— Он пойдет к своей любимой бутылке.

Голос с сильным акцентом выходца из Глазго неожиданно прервал их разговор:

— Ходят слухи, что она и в самом деле стала его любимой подружкой.

Мак-Элпайн и Даннет обернулись. Перед ними будто из ниоткуда появился маленький человечек с очень морщинистым лицом и пышными седыми усами, которые так особенно выделялись из-за контраста с монашеской тонзурой на его голове. Еще более странной казалась длинная и тонкая сигара, торчащая в уголке добродушного беззубого рта. Человечка звали Генри, он был старейшим водителем транспортера. Сигара была его отличительной чертой. О нем говорили, что он и ест с сигарой во рту, и спит.

— Подслушивал, что ли? — спросил, не повышая голоса, Мак-Элпайн.

— Подслушивал! — Трудно было определить по тону Генри, удивлен он или возмущен таким предположением. — Вы знаете отлично, что я никогда не подслушиваю, мистер Мак-Элпайн. Я просто случайно все слышал. А это совсем другое.

— И что же вы хотите нам сказать?

— А я уже все сказал. — Генри был все так же олимпийски спокоен. — Я думаю, что он гоняет машину как ненормальный и все другие гонщики как черта боятся его. Факт, боятся. Нельзя его выпускать на трассу. Он человек пришибленный, вы это видите. И в Глазго о таких пришибленных людях говорят...

— Мы знаем, что там говорят, — возразил Даннет. — Я думал, вы его друг, Генри?

— Ага, я им и остаюсь. Самый замечательный джентльмен из всех, кого я знал, прошу прощения у обоих джентльменов. Я потому и не хочу ему смерти или судебного дела.

— Вы лучше занимайтесь своей работой, следите за транспортером, Генри, а я примусь за свои обязанности и буду заниматься командой «Коронадо», — дружески посоветовал Мак-Элпайн.

Генри кивнул и повернул обратно, походкой и каждым жестом выражая неодобрение. Мак-Элпайн с таким же мрачным лицом потер щеку и произнес:

— Он, скорее всего, прав. Я действительно имею все основания думать так о гонщике.

— Что такое, Джеймс?

— Сломался. Кончился. Как сказал Генри, пришиблен.

— Пришибло кем? Или чем?

— Его пришиб парень по имени Бахус, Алексис. Парень, действующий не битьем, а выпивкой.

— И у нас есть доказательства?

— Не доказательства того, что он пьет, а отсутствие доказательств его трезвости. Мне хочется просто выругаться.

— Простите, не понимаю. Сдается мне, что вы слишком мудрствуете, Джеймс.

Мак-Элпайн кивнул и коротко рассказал об ошибке в линии своего поведения. Уже в день гибели Джету, когда Харлоу потерял выдержку до того, что даже не мог ни налить из бутылки, ни выпить стакан коньяку, Мак-Элпайн впервые догадался, что он начал прикладываться к бутылке. Само собой, не было никаких откровенных попоек, потому что тогда гонщик автоматически исключается из состава соревнующихся на треках мира, не было шумных компаний, все было скрытно и хитро. Харлоу предпочитал пить в одиночестве, выбирая для этого места укромные, где его никто не мог застать. Про это Мак-Элпайн узнал со временем, наняв для слежки за Харлоу специального человека, ходившего за ним по пятам. Однако, обнаружив слежку по своей проницательности или от везения, он ловко избавлялся от наблюдения, всякий раз исчезая из виду, поэтому следившему удалось только раза три пройти за ним до маленького винного погребка, затерянного в окружающих треки Хоккенхайма и Нюрбергринга лесах. В этих трех случаях Харлоу просто пробовал спиртное, деликатно, с завидной умеренностью потягивая содержимое маленького стаканчика, что для гонщика «Формулы-1» вовсе недостаточно, чтобы потерять свои спортивные качества. Но то, что он так успешно и тщательно старался отделаться от слежки, для Мак-Элпайна было доказательством душевной смуты, неустойчивости и скрытного пьянства Харлоу. И в довершение ко всему Мак-Элпайн поведал, что в последнее время появилось еще одно тревожное подтверждение постоянного пьянства и пагубного пристрастия Харлоу к шотландскому виски.

Даннет ничего не говорил, пока не убедился, что Мак-Элпайн, видимо, не намерен распространяться на этот счет.

— Подтверждение? — спросил он. — Какое еще подтверждение?

— Обоняние — вот какое.

— Я ни разу не почувствовал запаха, — помолчав, сказал Даннет.

— Это потому, Алексис, — доброжелательно объяснил Мак-Элпайн, — что вы совершенно не чувствуете запахов. Вы не чувствуете запаха масла, не чувствуете запаха горючего, не чувствуете запаха горящих шин. Как же вы можете почувствовать запах шотландского виски?

Даннет склонил голову в знак полного согласия.

— А вы ощутили какой-нибудь запах? — спросил он. Мак-Элпайн отрицательно покачал головой.

— Отлично, так в чем же тогда дело?

— Он избегает меня теперь, — сказал Мак-Элпайн, — а ведь мы дружили с Джонни и довольно крепко. Теперь же всякий раз, как он оказывается рядом со мной, от него несет ментоловыми таблетками. Разве это вам ничего не подсказывает?

— Ерунда, Джеймс. Это не доказательство.

— Возможно, и нет, но Траккиа, Джекобсон и Рори подтверждают то же.

— Ну и нашли беспристрастных свидетелей. Если Джонни заставят уйти, кто выдвинется в команде «Коронадо» в гонщики номер один с хорошими шансами вскоре выйти в чемпионы? Кто, как не наш Никки. Джекобсон и Джонни никогда не были приятелями и в хорошие времена, а нынче их отношения вообще ухудшились: Джекобсон недоволен поломками его машин, а еще более недоволен заявлениями Харлоу о том, что механик здесь ни при чем, потому что сразу возникает вопрос о его хорошем знании машин. Ну а что касается Рори, так он возненавидел Джонни, если говорить откровенно, потому, что злится на него из-за Мэри, из-за его отношения к ней, а больше оттого, что после всех событий она нисколько не изменила своего отношения к нему. Я подозреваю, Джеймс, что ваша дочь единственная из всех, кто безраздельно верит в Джонни Харлоу.

— Да, я знаю. — Мак-Элпайн помолчал и добавил проникновенно: — Мэри была первая из всех, кто заговорил со мной об этом.

— О, Иисус! — Даннет сокрушенно оглядел трек и опять повернулся к Мак-Элпайну. — Значит, выхода нет. Вам придется удалить его. И предпочтительно сегодня.

— Нет, Алексис. Разница между нами в том, что вы узнали все это только сегодня, а я уже какое-то время размышлял над этим. Так что имел время разобраться. Я дам ему еще одну попытку выступить на Гран При.

Станция машин в сумерках походила на последнее прибежище бегемотов доисторических времен. Огромные транспортеры для перевозки по всей Европе гоночных машин, запасных частей и передвижных ремонтных мастерских, будто фантастический образ всеобщей гибели техники, застыли во мгле. Безжизненное скопление неосвещенных машин. Таким был бы парк машин, если бы не одинокая фигура, бесшумно проскользнувшая в ворота.

Джонни Харлоу не скрывал бы своего присутствия от глаз случайно увидевшего его здесь, если таковой оказался бы. Помахивая маленькой парусиновой сумкой, он пересек автомобильную стоянку и остановился возле одного из огромных «бегемотов», на котором сзади и с боков было выведено слово «Феррари». Он даже не стал торкаться в дверь транспортера, а сразу извлек из сумки связку ключей самой причудливой формы и через несколько секунд отомкнул замок. Он влез внутрь, и дверь за ним мгновенно закрылась. Минут пять Джонни терпеливо наблюдал в одно и другое окошки, расположенные в боковых стенках транспортера, друг против друга, не видел ли кто-либо его незаконное вторжение. Судя по всему, его никто не видел. Убедившись в этом, Харлоу извлек плоский карманный фонарик из полотняной сумки, включил свет, остановился возле ближайшего к нему «феррари» и принялся внимательно его обследовать.

В тот вечер в вестибюле гостиницы собралось человек тридцать. Среди них были Мэри Мак-Элпайн и ее брат, Генри и двое рыжих близнецов Рэфферти. Все оживленно и громко обменивались мнениями.

Гостиницу отдали, на уик-энд командам — участникам международных гонок на Гран При, и гонщики особо не стеснялись в выражениях. Все уже — и гонщики, и механики — сняли свою рабочую одежду и переоделись в вечерние костюмы, — как и полагается к обеду, до которого было не так далеко. Генри среди них особо выделялся, наряженный в серый крапчатый костюм с красной розой в петлице. Даже его всегда торчащие усы были расчесаны. Мэри сидела рядом с ним и с Рори, который их несколько сторонился и читал или делал вид, что читает, журнал. Мэри сидела безмолвно, без улыбки, машинально сжимая и вертя одну из тростей, заменивших ей костыли. Неожиданно она повернулась к Генри.

— Куда исчезает Джонни вечерами? После обеда мы почти не видимся с ним.

— Джонни? — Генри поправил цветок в петлице. — Не представляю, мисс. Может быть, он завел себе другую компанию. Может быть, предпочитает есть в другом месте. Может быть, что другое.

Рори намеренно закрыл журналом лицо. По тому, как неподвижны были его глаза, можно было с уверенностью сказать, что он не читал его, весь превратившись в слух.

— Может быть, дело вовсе не в том, что где-то лучше готовят, — сказала Мэри.

— Девушка, мисс? Джонни Харлоу не интересуется девушками. — Генри хитровато глянул на нее и принял вид несколько манерный, какой, по его пониманию, и должен иметь джентльмен. — Исключая одну известную мне особу.

— Не прикидывайтесь дурачком. — Мэри Мак-Элпайн не всегда была розой без шипов. — Вы знаете, о чем я спрашиваю.

— Так о чем вы спрашиваете, мисс?

— Не хитрите со мной, Генри.

Генри принял скорбный вид непонятого человека.

— Я не так умен, чтобы хитрить с другими, мисс.

Мэри посмотрела на него проницательно и сразу отвернулась. Рори поспешно отвел глаза. Он смотрел очень сосредоточенно, но облачко задумчивости не скрывало того, что мысли у него не самые добрые.

Харлоу, чтобы не устраивать иллюминации, вынужден был пользоваться темно-красным светом фонаря, обследуя глубокие ящики с запасными деталями. Внезапно он выпрямился, поднял голову, прислушиваясь, выключил фонарик и, скользнув к окну, выглянул в него. Вечерние сумерки сменились непроглядной ночью, но желтоватый полумесяц, иногда появлявшийся из-за разрывов туч, позволял видеть окружающее. Два человека, пробираясь между транспортерами, направлялись к стоянке машин «Коронадо», расположенной в двадцати футах от места наблюдения Харлоу. В них легко можно было узнать Мак-Элпайна и Джекобсона. Харлоу осторожно приоткрыл дверь транспортера, так чтобы оставить себе путь к отступлению и чтобы в поле зрения была дверь транспортера «Коронадо». Мак-Элпайн вставлял в этот момент ключ в замочную скважину.

— Так, нет никакого сомнения, — сказал он. — Харлоу не придумал это. Четвертая скорость выведена из строя?

— Совершенно.

— Значит, он может быть оправдан? — спросил Мак-Элпайн почти умоляющим голосом.

— Это можно сделать разными способами. — Тон Джекобсона оставлял очень мало надежды.

— Это так. Я понимаю. Что же, пойдемте взглянем на эту чертову коробку.

Оба вошли внутрь, и сразу в транспортере зажегся свет. Харлоу с редкой на его лице полуулыбкой кивнул, прикрыл дверь и продолжил осмотр. Он действовал с той же предусмотрительностью, как и на станции обслуживания «Гальяри», аккуратно вскрывая ящики и коробки и с величайшей осторожностью все закрывая, не оставляя за собой никаких следов. Он работал быстро и внимательно и остановился лишь раз, когда снова услышал снаружи подозрительные звуки. Он убедился, что это Мак-Элпайн и Джекобсон вышли из транспортера «Коронадо» и направились прочь из парка машин, и снова возвратился к своему занятию.

Глава 4

Харлоу вошел в гостиницу, когда вестибюль, служивший одновременно и баром, был полон. Группа мужчин теснилась возле стойки. Мак-Элпайн и Джекобсон сидели за одним столом с Даннетом. Мэри, Генри и Рори по-прежнему оставались на своих местах. Харлоу закрыл дверь, и в это время прозвучавший гонг призвал всех к обеду. В старом отеле был заведен добрый обычай обедать всем одновременно в строго установленное время, либо не обедать вовсе. Это было громадным удобством для обслуживающего персонала и не слишком устраивало гостей.

Гости как раз поднимались со своих мест, когда Харлоу проходил через вестибюль к лестнице. Ни одна душа не поприветствовала его тепло в этот вечер, иные только холодно кивнули. Мак-Элпайн, Джекобсон и Даннет вообще не заметили его. А Мэри бросила короткий взгляд, прикусила губу и быстро опустила глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу понадобилось бы не меньше пяти минут, чтобы добраться до первых ступенек лестницы. В этот вечер ему; никем не замеченному, понадобилось для этого всего десять секунд. Но если тревога и досада были у него на душе, то свое огорчение он умело скрывал. Лицо его оставалось бесстрастным, как у лесного индейца.

В номере он быстро умылся, причесался, извлек из шкафа бутылку шотландского виски, прошел с нею в ванную, отхлебнув, прополоскал с гримасой отвращения рот и выплюнул. Оставив почти полный стакан на умывальнике, он вернул бутылку в шкаф и спустился вниз, в столовую.

Он пришел последним. Но любому постороннему уделили бы здесь больше внимания, чем Харлоу. Он был личностью, которой теперь сторонились. В маленькой столовой оказалось людно, если не сказать тесно. За столом сидели по четверо, одна компания кое-как разместилась за двухместным столиком. Только возле одного двухместного столика было свободное место. Там сидел Генри. Губы Харлоу невольно дрогнули, но это осталось никем незамеченным, он уверенно прошел через зал к столику Генри.

— Разрешите, Генри? — спросил он.

— Буду рад, мистер Харлоу. — Генри просиял от удовольствия. Он оставался радушным на протяжении всего обеда, болтая о разных пустяках и малозначащих предметах. Харлоу почти не слушал его. Генри был не ахти каким интеллектуалом, скорее наоборот, натурой посредственной, поэтому скупые односложные ответы Харлоу вполне его устраивали. Говоря по правде, самое лучшее, чего хотел бы Харлоу сейчас, — так это чтобы Генри находился где-нибудь на расстоянии нескольких ярдов от него, но вместо этого тот, придвинувшись к нему почти вплотную, вдохновенно делился своими проблемами. Генри придавал этой встрече особое, только ему понятное значение. Он знал, что особенно презентабелен и фотогеничен именно в таком ракурсе.

Благочестивая тишина кафедрального собора, пожалуй, не могла бы соперничать с полным безмолвием, воцарившимся в столовой после появления Харлоу. Генри с удовольствием вслушивался в свой голос, когда жаловался, что его подарки жене никак не способствуют восстановлению нормальных с нею отношений. Так что с окончанием обеда Харлоу облегченно вздохнул про себя, никак не проявив этого внешне.

Он встал последним из-за стола и с безразличным видом послонялся по вестибюлю. Остановился в нерешительности посреди зала, с полным равнодушием, ленивым взглядом окинул все вокруг. Увидел Мэри и Рори, потом его взгляд задержался на Мак-Элпайне, который о чем-то переговаривался с Генри.

— Итак? — спросил Мак-Элпайн.

— Запах как от винной бочки, сэр, — убежденно заявил Генри.

— Как уроженец Глазго, вы, должно быть, хорошо разбираетесь в подобных вещах. Я присоединяюсь к вашему мнению, Генри, — кисло улыбнулся Мак-Элпайн.

Генри кивнул удовлетворенно.

Харлоу отвернулся от этих двоих. Он не слышал произносимых ими слов, но ему и не нужно было их слышать, чтобы понять, о чем шла речь. Внезапно приняв решение, он направился к выходу. Мэри видела, как он уходил; оглядевшись, она проверила, не наблюдает ли кто за ней, поднялась из-за стола и, опираясь на трости, направилась вслед за ним. Рори, в свою очередь, выждал секунд десять после ухода сестры и с безразличным видом вышел.

Пять минут спустя Харлоу уже входил в кафе, он выбрал свободный столик и сел так, чтобы видеть дверь и улицу перед ним. Подошла молодая официантка, сразу восторженно распахнула глаза и обаятельно улыбнулась. Молодежь узнавала пятикратного чемпиона Европы, где бы он ни появлялся.

— Тоник и воду, пожалуйста, — улыбнулся в ответ Харлоу.

— Прошу прощения, сэр. — Глаза ее еще больше раскрылись.

— Тоник и воду.

Официантка, мнение которой о чемпионе мира среди гонщиков, само собой, сразу же изменилось, принесла напиток. Харлоу так и сидел с ним, изредка поднимая глаза на входную дверь. Он нахмурился, когда она открылась и Мэри с выражением явной тревоги вошла в кафе. Она заметила Харлоу сразу, хромая, прошла через зал и присела к столику.

— Хэлло, Джонни, — сказала она неуверенным голосом.

— Я рассчитывал увидеть кое-кого другого.

— Ты... что?

— Ждал кое-кого другого.

— Я не понимаю. Кого?..

— Не имеет значения. — Тон Харлоу был резок, как и его слова. — Кто поручил тебе шпионить за мной?

Харлоу терял остатки выдержки.

— Ты ведь уже должна знать, что означает слово «шпион».

— Ох, Джонни! — В больших карих глазах Мэри отразилось чувство обиды, и в ее голосе тоже. — Ты же знаешь: я никогда не буду шпионить за тобой.

— Тогда как ты оказалась здесь? — Харлоу несколько смягчился.

— Тебе неприятно видеть меня?

— Я не об этом. Чего тебе понадобилось в этом кафе?

— Я просто шла мимо и...

— ...и ты увидела меня и вошла. — Он внезапно отодвинул стул и встал. — Кто здесь еще?

Харлоу направился прямо к двери, открыв ее, вышел наружу и несколько секунд глядел на дорогу, по которой пришел. Потом повернулся и посмотрел вдоль улицы. Однако заинтересовало его совсем другое направление — парадное через улицу, где он заметил фигуру, скрывающуюся в глубине подъезда. Сделав вид, что ничего не увидел, Харлоу вернулся в кафе, закрыл дверь и занял свое место.

— У тебя глаза как рентгеновские лучи, — сказал он. — Всюду матовые стекла, но ты видишь меня даже сквозь них.

— Ладно, Джонни. -Девушка выглядела очень усталой. -Я шла за тобой. Я беспокоюсь. Я очень беспокоюсь.

— С кем не бывает. Посмотрела бы ты на меня во время гонки. — Он помолчал. А потом вдруг спросил без всякой связи с предыдущим разговором: — Рори был в гостинице, когда ты уходила?

— Да. Я видела его. — Она озадаченно нахмурилась, взглянув на Джонни.

— Он видел тебя?

— Что за странный вопрос!

— Я вообще странный человек. Спроси любого гонщика на треке. Так он видел тебя?

— Конечно. Почему... почему ты так настойчиво спрашиваешь про Рори?

— Я просто беспокоюсь: не хотелось бы, чтобы парнишка таскался ночью по улице и подхватил простуду. К тому же его вполне могут и ограбить. — Харлоу, задумавшись, умолк. — А впрочем, ерунда! Пришло на ум.

— Остановись, Джонни! Остановись! Я знаю, да, знаю, что он с ненавистью смотрит на тебя с тех пор... с тех пор...

— С тех пор, как я покалечил тебя.

— Ох, Боже мой! — По ее лицу было видно, как сильно она взволнована. — Он мой брат, Джонни, но ведь он не я. Что я могу сделать... Ты и сам понимаешь, чем вызвано его недоброжелательство, ведь ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу...

— Добротой ни за что не расплатишься, Мэри.

— И все же это так. Я знаю, ты таков. Можешь ты его простить? Можешь так поступить с ним? В тебе так много доброты, больше, чем нужно. Он еще совсем мальчик. А ты мужчина. Разве он может навредить тебе?

— Ты бы видела, как опасен мог быть девятилетний мальчишка во Вьетнаме, когда в его руках оказывалось оружие.

Мэри попыталась подняться со стула. В голосе ее были слезы, слезы блестели и в глазах.

— Пожалуйста, прости меня, — сказала она. — Я не собираюсь тебе мешать. Доброй ночи, Джонни.

Он нежно взял ее руку в свою, и она так и замерла с застывшим в отчаянии лицом.

— Не уходи, — попросил он. — Я просто хотел убедиться.

— В чем?

— Странно, но это уже не важно. Забудем о Рори. Поговорим о тебе. — Он подозвал официантку. — Повторите то же, пожалуйста.

Мэри посмотрела на его наполненный стакан.

— Что это? Джин? Водка? — спросила она.

— Тоник с водой.

— Ох, Джонни!

— Что это ты заладила: «Ох, Джонни, Джонни». — Невозможно было понять по его голосу, было это сказано с раздражением или нет. — Ладно. Ты просишь не беспокоиться, а сама все делаешь, чтобы вывести меня из себя. Хочешь, я угадаю причину твоего беспокойства, Мэри? У тебя есть пять поводов волноваться: Рори, ты сама, твой отец, твоя мать и я. — Она хотела возразить, но он остановил ее жестом. — Можешь забыть о Рори и его ненависти. Через месяц ему все это покажется дурным сном. Теперь о тебе... Только не вздумай отрицать, что тебя не беспокоят наши взаимоотношения: со временем и в них все встанет на свои места. Затем о твоих отце и матери и, конечно, здесь опять речь идет обо мне. Как, все правильно?

— Ты со мной давно так не говорил.

— Ну так что, я прав?

Вместо ответа она молча кивнула.

— Твой отец. Я знаю, он выглядит не очень хорошо, даже похудел. Предполагаю, что это от беспокойства о твоей матери и обо мне, именно в таком порядке.

— Моя мама? — прошептала она. — Откуда ты знаешь об этом? Никто не знает об этом, кроме эксперта Дадди и нас с отцом.

— Предполагаю, что Алексис Даннет тоже знает об этом, ведь он верный друг, но я сомневаюсь, что он слишком уж верен. Мне рассказал об этом твой отец всего два месяца назад. Он доверял мне в те дни, тогда мы были еще дружны.

— Пожалуйста, Джонни...

— Это уже немного лучше, чем «Ох, Джонни». Он доверяет мне и сейчас, несмотря на все происшедшее. Только, пожалуйста, ни слова ему о нашем разговоре. Я ведь обещал ему никому ничего не рассказывать. Обещаешь?

— Обещаю.

— Твой отец не очень-то общителен последние два месяца. Причина ясна. В моем положении я не могу задавать ему вопросы. А тебе задам. Что вы знаете о ней с тех пор, как она уехала домой в Марсель три месяца назад?

— Ничего. Ничегошеньки, — проговорила Мэри, положив свою руку на его. — А ведь раньше она звонила по телефону ежедневно, писала каждую неделю...

— И твой отец уже все испробовал?

— Папа миллионер. Неужели ты думаешь, что он не использовал все возможности?

— Я тоже так думаю. Что я могу для вас сделать?

Мэри побарабанила пальцами по столу и, взглянув на него, тихо произнесла:

— В твоих силах устранить другую причину его беспокойства.

— В моих?

Мэри кивнула.

Мак-Элпайн в этот момент очень энергично изучал другую причину своего беспокойства. Он и Даннет остановились перед дверью гостиничного номера, Мак-Элпайн вставил ключ в замочную скважину. Даннет с опаской огляделся и сказал:

— Не думаю, что дежурный администратор поверил хоть одному вашему слову.

— Ну и что? — Мак-Элпайн повернул ключ в замке. — Я хотел получить ключ от номера Джонни, и я его получил, не так ли?

— А если бы вам его не дали?

— Я бы взломал эту чертову дверь. Я уже однажды это сделал, помните?

Они вошли в номер, заперли за собой дверь и оглядели все сначала с порога. Потом безмолвно и методично принялись осматривать комнату Харлоу, заглядывая во все мыслимые и немыслимые места, которых в гостиничных номерах, как известно, не так уж много. Три минуты, и осмотр закончился, он был настолько же успешным, насколько и малоутешительным. Двое мужчин удрученно разглядывали находки, принадлежавшие Харлоу, — четыре полные бутылки шотландского виски и пятую, наполовину пустую. Они обменялись взглядами, и Даннет выразил коротко чувства, общие для обоих.

— Иисус! — сказал он.

Мак-Элпайн только кивнул. Он вообще не смог произнести ни слова, и все это из-за обстоятельств, в которые сам себя поставил. Он сам принял решение дать Харлоу последний шанс, и в то же время сейчас перед ним были все доказательства необходимости немедленного увольнения Харлоу.

— Так что же делать? — спросил Даннет.

— Мы заберем эту чертову отраву с собой — вот что мы сделаем. — Глаза Мак-Элпайна сузились, голос звучал напряженно.

— Но он сразу заметит их отсутствие. Насколько нам известно, вернувшись, он первым делом наведается к своим бутылочкам.

— Ну так и что? Даже если он обнаружит их отсутствие? Не бросится же он к администратору и не завопит: «Я Джонни Харлоу. И у меня только что украли пять бутылок шотландского виски из номера». Он ничего не сделает и ничего не скажет.

— Конечно, он ничего не скажет. Только что он подумает при этом?

— А кого интересуют мысли начинающего алкоголика? К тому же на нас уж точно никто не подумает. Ведь если бы это сделали мы, то на него сразу должны были бы посыпаться наказания. Так что же нам делать дальше? Пока мы не скажем ему ни слова. Поэтому он будет считать, что кражу совершил случайный вор. Может, даже кто-то из команды, где найдется кое-кто, способный на мелкую кражу.

— Значит, ему уже нельзя помочь ни в малой степени?

— Маленькие поблажки закончились. Будь он трижды проклят!

— Поздно уже, милая Мэри, — сказал Харлоу. — Я больше не могу быть гонщиком. Джонни Харлоу сошел. Спросите любого.

— Я не об этом прошу. Ты знаешь. Я о твоем пьянстве.

— Моем пьянстве? — Лицо Харлоу оставалось бесстрастным. — Кто это говорит?

— Все.

— Все лгут.

С этой репликой задушевный разговор был окончен. С ресниц Мэри сорвалась слеза, упала прямо на ее ручные часы, но Харлоу не произнес ни слова. Мэри попыталась взять себя в руки.

— Я сдаюсь. Глупо было стараться, — сказала она. — Джонни, ты идешь на прием к мэру?

— Нет.

— Я рассчитывала, что ты пойдешь со мной. Пожалуйста.

— И выставить тебя страдалицей? Нет.

— Почему ты не ходишь ни на какие приемы? Ведь там встретишь каждого третьего гонщика.

— Я не каждый третий гонщик. Я Джонни Харлоу. Я изгой, отверженный. У меня деликатная и утонченная натура, и я не люблю, когда делают вид, что не замечают меня.

Мэри положила обе руки на его ладонь.

— Я буду разговаривать с тобой, Джонни. Ты знаешь, я буду с тобой всегда.

— Знаю. — Харлоу сказал это без горечи и без иронии. — Я искалечил тебе жизнь, а ты будешь со мной всегда разговаривать. Лучше быть от меня подальше, юная Мэри. Я бомба.

— Некоторые взрывы я с удовольствием принимаю.

— Нам пора уходить. Тебе уже нужно переодеваться к вечернему приему. Я провожу тебя в гостиницу. — Харлоу сжал ее руку и покраснел.

Они вышли из кафе под руку. Другой рукой Мэри опиралась на трость. Харлоу нес вторую, приноравливая свои шаги к походке девушки. Они еще медленно шли по улице, когда Рори Мак-Элпайн выскочил из своего укрытия в неосвещенном парадном напротив кафе. Он посинел и дрожал от холодного ночного воздуха. Но, судя по выражению его лица, был вполне удовлетворен: мысли его были заняты чем-то более приятным, нежели размышления о температуре. Он последовал по другой стороне улицы за удаляющимися Харлоу и Мэри, держась на почтительном расстоянии от них. У первого перекрестка свернул направо и побежал в обход.

Он вернулся в гостиницу мокрым от пота и страшно запыхавшимся, потому что ни разу не остановился за всю дорогу. Бегом миновав вестибюль, он поднялся по лестнице в свой номер, умылся, причесал волосы, поправил галстук, какое-то время постоял у зеркала, примеряя выражение покорности и печали, и, когда -удовлетворился результатом тренировки, отправился в номер отца. Он постучал, услышал что-то вроде разрешения и вошел.

Апартаменты Джеймса Мак-Элпайна были самыми комфортабельными в гостинице. Будучи миллионером, Мак-Элпайн не видел резона стеснять себя в чем-либо. Но сейчас он не мог позволить себе расслабиться. Откинувшись в удобном и мягком кресле, символе комфорта, он сидел, углубившись в одному ему ведомые размышления, и оторвался от них, когда его сын закрыл дверь за собой.

— Так в чем дело, мой мальчик? Неужели нельзя было подождать до завтра?

— Нет, папа, нельзя.

— Тогда выкладывай побыстрее. Как видишь, я занят.

— Да, папа, я понимаю. — Вид Рори был печальный и покорный. — Но я должен кое-что сообщить тебе срочно. — Он нерешительно умолк, будто собираясь с духом. — Это о Джонни, папа.

— Свои мысли о Джонни Харлоу всегда держи глубоко при себе. — За внешней строгостью в словах отца промелькнул интерес и любопытство. — Мы все знаем, что ты думаешь о Харлоу и как относишься к нему.

— Да, папа. Я об этом подумал, прежде чем решил повидаться с тобой. — Рори опять нерешительно умолк. — Ты знаешь, что говорят о Харлоу? Всякие истории о том, как он пьет, о его пьянстве.

— Так что? — Голос Мак-Элпайна никак не изменился.

Рори с трудом удавалось сохранять на лице выражение смирения: его посещение оказывалось не таким уж и легким делом, как он рассчитывал.

— Это действительно так. Он пьет, я думаю. Я видел его пьющим в пабе.

— Спасибо, Рори, можешь идти. — Мак-Элпайн помолчал. — Выходит, ты тоже был в пабе?

— Я? Шел мимо, папа. Я был снаружи. Я видел все через стекло.

— Шпионил, малыш?

— Я проходил мимо. — В голосе сына зазвучала обида. Мак-Элпайн махнул рукой. Рори повернулся, чтобы уйти, но, посмотрев отцу в лицо, не удержавшись, сказал:

— Может быть, я и не люблю Джонни Харлоу. Но зато я люблю Мэри. Я люблю ее, может, больше всех в мире. — Мак-Элпайн кивнул, он знал, что это так. — Я не хочу видеть, как ее обижают. Она тоже была в пабе с Харлоу.

— Что? — Лицо Мак-Элпайна потемнело от гнева.

— Даю голову на отсечение.

— Ты уверен?

— Я уверен, отец. Совершенно уверен. У меня хорошие глаза.

— А я не очень уверен, — машинально сказал Мак-Элпайн. Понемногу он начинал успокаиваться, гневный блеск исчез из глаз. — Ничего не хочу об этом слушать. И запомни: я терпеть не могу, когда шпионят.

— Это не шпионство, отец. — Сознание собственной правоты порой выходило у Рори за обычные рамки. — Я поступил, как настоящий детектив. Когда доброе имя команды «Коронадо» ставится на карту...

Мак-Элпайн поднял руку, обрывая поток слов, и тяжко вздохнул.

— Хорошо, хорошо, благородный маленький монстр. Скажи Мэри, что я хочу ее видеть. Но не говори для чего.

Пять минут спустя на месте Рори уже стояла Мэри. В предчувствии неприятностей вид у нее был настороженный, взгляд строптивый.

— Кто тебе сообщил об этом? — сразу спросила она.

— Это как раз и неважно. Важно, так это или нет?

— Мне двадцать лет, папочка. — Она была спокойна. — Я бы могла не отвечать на такие вопросы. Я вполне уже могу сама за собой приглядеть.

— Ты можешь? Ты можешь? А если я выброшу тебя из команды «Коронадо»? У тебя нет денег, и, пока я жив, они не появятся. У тебя нет жилья. У тебя нет матери, по крайней мере ты ничего о ней не знаешь. У тебя нет квалификации. Кто возьмет на себя такую ответственность — брать на работу калеку без квалификации?

— Хотелось бы мне, чтобы ты повторил все эти ужасные слова, сказанные в мой адрес, при Джонни Харлоу.

— Замечу, между прочим, что я не стану реагировать на все это. Я тоже был независимым в свои молодые годы и так же, как ты, не ценил авторитет родителей. — Мак-Элпайн помолчал и спросил с ничем не прикрытым любопытством: — У тебя что, любовь с этим парнем?

— Он не просто парень. Он Джонни Харлоу. — Мак-Элпайн удивленно поднял брови, услышав страстную силу ее голоса. — А на.твой вопрос я бы в свою очередь спросила: имею ли я право хотя бы на малую толику свободы, на личную жизнь?

— Хорошо, хорошо, — вздохнул Мак-Элпайн. — Согласен. Ты ответишь на мои вопросы, а я скажу, почему спрашиваю тебя. О'кей?

Она кивнула.

— Одним словом: верно это или нет?

— Если твои шпионы считают это фактом, папа, то зачем еще спрашивать меня?

— Придержи свой язык. — Напоминание о шпионах задело Мак-Элпайна за живое.

— Извинись за выражение «придержи свой язык».

— Иисус! — Мак-Элпайн с удивлением глядел на дочь, решительную и одновременно раздраженную и восторженную. — А ты, как я посмотрю, вся в меня. Я извиняюсь. Он пил?

— Да.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то прозрачное. Он сказал, что тоник с водой.

— И ты еще водишь компанию с этим лгуном. Тоник и чертова вода! Держись от него подальше, Мэри. Если не будешь слушаться, то отправлю тебя обратно домой, в Марсель.

— Почему, папа? Почему?

— Потому, видит Бог, что у меня достаточно неприятностей, а тут еще единственная дочь связывается с алкоголиком, который обречен на верную гибель.

— Джонни? Алкоголик? Послушай, папа, я знаю, он пьет совсем немного...

Мак-Элпайн жестом оборвал ее речь и схватил телефонную трубку.

— Говорит Мак-Элпайн. Не могли бы вы попросить мистера Даннета зайти ко мне? Да. Ладно. — Он повесил трубку. -Я обещал тебе объяснить, почему я задаю тебе эти вопросы. Я сделаю это. Я вынужден это сделать.

Вошел Даннет, плотно прикрыл за собою дверь. Он выглядел так, будто несколько минут назад был на королевском приеме. Когда Даннет уселся, Мак-Элпайн попросил холодно, даже неприязненно:

— Расскажи ей, Алексис, о нем, пожалуйста.

— Почему это должен сделать я, Джеймс? — Даннету было явно не по себе, вид у него в одну минуту стал недовольный.

— Так будет покороче. Она не поверит мне, поэтому я прошу тебя рассказать, что мы обнаружили в номере у Джонни.

Мэри с недоумением переводила взгляд с одного на другого.

— Вы посмели обыскивать номер Джонни? — догадалась она.

— С лучшими намерениями, Мэри, — ответил Даннет, глубоко вздыхая, — и слава Богу, что мы так сделали. До сих пор я сам себе не могу поверить. Мы нашли пять бутылок шотландского виски в его комнате. Одна наполовину пустая.

Мэри подавленно смотрела на него. Ясно было. она поверила. Когда Мак-Элпайн заговорил вновь, голос его звучал очень проникновенно.

— Сожалею. Мы все знаем о твоем отношении к нему, Мэри. Мы, между прочим, забрали и унесли эти проклятые бутылки.

— Вы унесли бутылки? — В безжизненном голосе ее слышалось недоумение. — Но вы тем самым выдали себя? Там появится полиция. Найдут отпечатки пальцев — ваши отпечатки пальцев. Тогда...

— Неужели ты предполагаешь, — перебил ее Мак-Элпайн, — что Джонни Харлоу скажет хотя бы одной живой душе хоть слово о том, что держал у себя в номере пять бутылок виски? Иди-ка, детка, переодеваться. Нам пора на этот чертов прием, через двадцать минут выходим и, кажется, без твоего бесценного Джонни.

Мэри продолжала оцепенело сидеть, лицо ее будто окаменело, глаза не мигая смотрели на отца. Напряжение прошло, и он мягко улыбнулся ей.

— Сожалею. Все это было совершенно неожиданно, — сказал он.

Даннет придерживал дверь, пока она выходила из номера. Оба проводили ее взглядами, полными сочувствия.

Глава 5

Для всемирного братства гонщиков на Гран При, как и для завзятых путешественников, гостиница — это все. Она место для сна, еды, отдыха. Сегодня для тебя, завтра для следующего безвестного бродяги. Но недавно отстроенная вилла-гостиница Чессни на окраине Монца совершенно не соответствовала этому трюизму. Превосходный замысел, превосходная постройка и великолепный ландшафт, огромные, с массой воздуха номера, со вкусом и удобно обставленные, прекрасные легкие балконы, роскошная еда и отличное обслуживание — все заставляло думать о гостинице как о лучшем пристанище для миллионеров.

Она и должна была стать им в недалеком будущем. Пока же вилле-гостинице Чессни еще только предстояло обрести свою клиентуру, свой стиль, репутацию, традиции. Для достижения этих желанных целей и нужна была реклама, которая одинаково важна и для первоклассной гостиницы и для любого захудалого ларька.

Поскольку ни один спорт в мире не привлекает к себе столько внимания, сколько международные гонки, то владельцы гостиницы сочли благоразумным предоставить за очень малую плату виллу-дворец лучшим гонщикам на Гран При, пока они проходили трассу по Италии. Лишь немногие из гонщиков не воспользовались приглашением, никто из них не раздумывал об особых причинах такого внимания: для всех было достаточным знать, что вилла-гостиница Чессни удобнее и дешевле всех тех австрийских гостиниц, которые они с большой благодарностью покинули двенадцать дней назад. Через год, вполне возможно, им не позволят даже переночевать здесь, но это будет еще только через год.

Была пятница, последняя в августе, и был теплый вечер, еще вовсе не требовалось включать кондиционеры, которые тем не менее вовсю работали, добросовестно охлаждая воздух до прохладной температуры. Этим как бы лишний раз подчеркивалась престижность гостиницы. Чессни была местом отдыха высоких гостей.

Мак-Элпайн и Даннет сидели рядом, но почти не видели друг друга из-за высоких спинок плюшевых кресел. Оба были заняты мыслями более серьезными, чем рассуждения о погоде и температуре помещения. Они почти не разговаривали, а если и обменивались репликами, то без всяких эмоций: ничто не могло их воодушевить. Даннет завозился в кресле.

— Наш загулявший парень все еще не вернулся с трассы.

— У него есть оправдание, — ответил Мак-Элпайн. — Я надеюсь, по крайней мере, что оно у него найдется. Все-таки он добросовестный в работе человек. Он думал сделать несколько кругов на больших скоростях, чтобы проверить подвески и переключение скоростей на своей новой машине.

— По всей видимости, передать это Траккиа было нельзя? — помрачнел Даннет.

— Само собой разумеется, Алексис, и я это знаю. Так положено по протоколу. Джонни не только номер первый в команде «Коронадо», но вообще первый гонщик в мире. Наши покровители весьма чуткие и очень оперативные люди. Они очень прислушиваются к мнению общества. Единственная причина, почему они пишут названия фирм на наших машинах, заключается в том, чтобы шире продавать повсюду свою продукцию. Гонщики для них — не предмет для благодеяний, они хотят исключительно рекламы. Девяносто девять и девять десятых процента их интересов лежат вне спорта, они знать ничего не хотят и посылают к черту все, что в нем происходит. Их касается лишь то, что привлекает внимание. А сейчас все внимание привлечено к Харлоу, к одному ему. И потому Харлоу получит самую лучшую и новейшую машину. Если он ее не получит, публика потеряет веру в Харлоу, в «Коронадо» и в нашу рекламу, и вовсе не обязательно, что она будет терять веру в такой последовательности.

— Ну что же, может быть, еще не настал день чудес для нас. В конце концов, ведь никто не видел и никто не знает, что он пил в эти двенадцать дней. Может быть, он всех нас еще удивит. До гонок на Гран При по Италии осталось всего два дня.

— Тогда зачем ему эти бутылки виски, которые мы совсем недавно унесли из его номера?

— Я бы сказал, что он испытывал себя на моральную устойчивость, но я уверен, что в это вы не поверите.

— Но верите ли вы?

— Откровенно, Джеймс, нет. — Даннетом опять овладела черная меланхолия. Он помолчал и спросил: — Какие новости сообщают ваши агенты с юга, Джеймс?

— Никаких. Мне кажется, Даннет, что больше никаких надежд у меня не осталось. Четырнадцать недель прошло со дня исчезновения Марии. Это много, это слишком много для меня. Случись с ней несчастье, я бы уже знал об этом. Произошло бы с ней непредвиденное, я бы точно знал об этом. Если бы это было похищение ради выкупа, хотя это смешно, меня бы уже поставили в известность. Она просто исчезла. Пропала, утонула... понять не могу.

— Мы с тобой часто говорили об амнезии.

— Но я также часто говорил вам без ложной скромности, что Марию Мак-Элпайн слишком хорошо знают, чтобы не отыскать ее в кратчайший срок, если бы у нее и случилась потеря памяти.

— Понимаю. Мэри очень переживает происшедшее?..

— Особенно последние двенадцать дней. Это и из-за Харлоу тоже. Алексис, вы разбили ей сердце... Простите, это я разбил ее сердце, еще в Австрии. Не знал, что все так далеко зашло. Но у меня не было выбора.

— Она едет с вами на вечерний прием?

— Да. Нужно отвлечь ее от душевной смуты — вот что я себе пытаюсь внушить, а может, просто стараюсь успокоить свою совесть? Все перепуталось. Возможно, я совершаю еще одну ошибку.

— Сдается мне, что этот распрекрасный Харлоу немало здесь дров наломал. Но это его последний шанс, Джеймс. Еще одна бешеная гонка, еще одно поражение, еще одна попойка... и конец. Не так ли?

— Именно так. — Мак-Элпайн кивнул в сторону входной двери. — Вы считаете, ему нужно сказать об этом сейчас?

Даннет посмотрел туда же. Харлоу поднимался по ступеням каррарского мрамора. Он был, как обычно, безупречно одет в свой безукоризненный белый гоночный комбинезон. Молодая и очаровательная именно этой своей свежестью девушка-дежурная улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Харлоу бросил на нее спокойный взгляд и ответил вежливой улыбкой. Он шел через вестибюль, и сотни присутствующих умолкали, когда он приближался к ним. Харлоу вроде бы ни на кого не глядел особо — ни направо, ни налево, но его проницательные глаза ничего не упустили, это можно было понять по тому, как он круто повернулся и направился вдруг к сидящим Мак-Элпайну и Даннету, даже не поглядев в их сторону.

— Ни шотландского виски, ни ментола, все ясно. Иначе он избегал бы меня, как чумы, — проворчал Мак-Элпайн.

— Наслаждаетесь тихим вечером, джентльмены? — спросил Джонни без тени иронии или сарказма.

— Угадали, — ответил Мак-Элпайн. — И думаем, что удовольствие наше увеличилось бы, если бы мы узнали, как ведет себя новый «коронадо» на треке.

— Приводим в норму. Джекобсон, большая редкость, согласился со мной, что нужны лишь небольшие изменения в регулировке скоростей и укрепление задней подвески, остальное в полном порядке. Все будет сделано к воскресенью.

— Никаких претензий с вашей стороны?

— Нет. Это прекрасная машина. Лучший из производственных «коронадо». И скоростной.

— Какова же скорость?

— Я до конца пока не выяснил. Но на круге мы дважды перекрыли рекордное время.

— Отлично, отлично. — Мак-Элпайн взглянул на часы. — Что же, пора идти. Нам остается всего полчаса на сборы.

— Я устал. Пойду приму душ, посплю часа два, затем пообедаю. Я сюда приехал ради Гран При, а не для того, чтобы вращаться в высшем обществе.

— Вы решительно не хотите пойти?

— Я ведь отказывался и раньше. Так что прецедент создан, я надеюсь.

— Но это необходимо.

— Для меня слова «обязательно» и «принудительно» звучат все же по-разному.

— Там будут три или четыре очень значительных человека, которые приехали специально с вами повидаться.

— Знаю.

Мак-Элпайн помолчал перед тем, как задать следующий вопрос.

— Откуда вам это известно? Об этом знали только Алексис и я.

— Мэри сказала мне. — Харлоу повернулся и пошел прочь.

— Неплохо. — Даннет прикусил губу. — Просто молодой ублюдок. Подошел, чтобы сообщить, что дважды на тренировке превысил рекордную скорость. Так оно и есть, я верю ему. Именно поэтому он остановился, не правда ли?

— Он дал понять мне, что остается лучшим в работе. Но это лишь половина того, что он хотел сообщить. Он сказал также, что его не интересует этот чертов прием. Что он будет говорить с Мэри, даже если это мне не нравится. И наконец, продемонстрировал, что у Мэри от него нет никаких секретов. Черт возьми, куда девалась моя непутевая дочь?

— Все-таки интересно.

— Что вам интересно?

— Сможете ли вы узнать, что таится в ее сердце.

Мак-Элпайн вздохнул и еще глубже погрузился в кресло.

— Тут вы правы, Алексис, да, правы. С каким бы удовольствием я столкнул их молодыми головами.

Харлоу принял душ, надел махровый белый банный халат, вышел из ванной и открыл дверцу платяного шкафа. Он достал отличный костюм и пошарил на верхней полке. Ясно, что он не нашел того, что искал, и его брови поднялись вверх в удивлении. Он заглянул также в буфет, но с таким же результатом. Тогда он остановился посреди комнаты, задумался и вдруг широко улыбнулся.

— Так, так, так, — прошептал он. — Вынесли вон. Умно поступили.

Застывшая улыбка на его лице тем не менее свидетельствовала, что Харлоу не очень верит своим собственным словам. Он приподнял матрац, заглянул под него, извлек оттуда полбутылки виски, осмотрел и сунул обратно. В ванной комнате он проверил бачок, вытащил из него бутылку гленфиддиха, на две трети опорожненную, поставил ее обратно и закрыл крышку бачка, сделав это весьма небрежно. Потом он вернулся в спальню, надел светло-серый костюм и принялся завязывать галстук, когда услышал снаружи мощный рев автомобиля. Тогда он выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и выглянул наружу.

Вереница разодетых к приему гостей вытягивалась от гостиничного входа — гонщики, менеджеры, синьоры механики и журналисты, которые должны будут давать официальный отчет о гонках, спешили занять свои места в автобусе. Харлоу увидел и тех, чье присутствие поблизости сейчас было ему нежелательно: Даннет, Траккиа, Нойбауэр, Джекобсон и Мак-Элпайн, последний вел опирающуюся на его руку Мэри. Наконец все вышли из гостиницы, дверь закрылась, и автобус, урча, покатил в ночь.

Через пять минут Харлоу был уже у стойки администратора, за которой сидела все та же хорошенькая девушка, на которую он совсем недавно, проходя наверх, не обратил никакого внимания. Он широко улыбнулся ей — коллеги, увидев это, не поверили бы своим глазам, — а она, покраснев, но быстро преодолев смущение, так и засветилась радостью, обнаружив еще и такую сторону натуры Харлоу. Для всех, кто не имел отношения к автогонкам, Харлоу оставался по-прежнему гонщиком номер один.

— Добрый вечер, — приветствовал ее Харлоу.

— Добрый вечер, мистер Харлоу, чего желаете, сэр? — Улыбка исчезла. — К сожалению, ваш автобус только что ушел.

— У меня имеется свой транспорт.

Улыбка снова сияла на лице девушки.

— Конечно, я в курсе, мистер Харлоу. Простите меня. Ваш красный «феррари». Я могу быть вам полезна?..

— Да, пожалуй. Я назову вам четыре фамилии — Мак-Элпайн, Нойбауэр, Траккиа и Джекобсон. Я хотел бы узнать, какие номера они занимают?

— Непременно, мистер Харлоу. Однако мне кажется, что все эти джентльмены сейчас в отъезде.

— Я знаю об этом. Я этого как раз и ждал.

— Не понимаю, сэр?

— Я просто хочу перед сном кое-что подсунуть им под двери. Старый обычай гонщиков.

— Ох уж эти гонщики и их вечные розыгрыши. — Бедняжка, несомненно, не видела гонщиков до нынешнего вечера, но это ей не помешало поглядеть на чемпиона со всепонимающим лукавством. — Их номера 202, 208, 204 и 206.

— Это в той последовательности, в какой я называл их?

— Да, сэр.

— Благодарю вас. — Харлоу приложил палец к губам. — Конечно, никому ни слова.

— О! Я ничего не знаю, мистер Харлоу. — Она улыбнулась ему с таинственным видом и проводила взглядом. Харлоу достаточно реалистично оценивал силу своей известности, чтобы понимать, что молчание ее вряд ли продлится до конца недели.

Он возвратился наверх в свой номер, вытащил кинокамеру из чехла, отвинтил крышку, старательно поцарапав при этом черную металлическую поверхность, поднял ее и вынул маленькую миниатюрную фотокамеру, размером не больше пачки сигарет. Положив ее в карман, он привинтил стенку большой кинокамеры на прежнее место, сунул ее в чемодан и с сомнением поглядел на маленькую холщовую сумку с инструментами, лежащую там же. Пожалуй, сегодня он обойдется и без них: там, куда он собирался идти, он найдет все, если понадобится. Однако, подумав, он все же взял сумку с собой и вышел из номера.

Он прошел по коридору к двести второму номеру — апартаментам Мак-Элпайна. Харлоу не было нужды, в отличие от Джеймса Мак-Элпайна, прибегать к хитростям, чтобы получить ключ от номера, — он располагал отличным набором ключей. Попробовав один из них, другой, он наконец без труда открыл дверь. Заперев ее за собой, разобрался сначала со своей сумкой, потом поставил ее на верх шкафа и принялся методично осматривать номер. Ничто не осталось без его внимания — ни одежда Мак-Элпайна, ни содержимое шкафов и чемоданов. Наконец он наткнулся на маленький чемоданчик, размером с кейс для бумаг, замкнутый очень крепкими, необычными по виду замками. Но Харлоу имел ключи и к самым маленьким и самым необычным кейсам. Чемоданчик открылся сразу.

Содержимое являло собой дорожный офис с массой разнообразных бумаг, накладных, квитанций, чековых книжек и контрактов: владелец «Коронадо» вел сам всю свою документацию. Харлоу не стал смотреть бумаги, внимание свое он сосредоточил на перетянутой резинкой пачке чековых. книжек. Он быстро просмотрел их и задержался на одной из страниц со всеми выписанными расходами. Он тщательно изучил ее, с явным удивлением покачал головой, поджав губы от расстройства, вытащил из кармана миниатюрный фотоаппарат и сделал восемь снимков, по два на каждую страницу. После этого он заботливо привел все в прежний вид и вышел из номера.

Коридор был пуст. Харлоу дошел до номера 204, занимаемого Траккиа, и открыл дверь тем же ключом, каким открывал дверь номера Мак-Элпайна: гостиничные ключи имеют, как правило, самые незначительные отличия, для удобства все номера открываются одним служебным ключом, который фактически и был сейчас в распоряжении Харлоу.

В комнате Траккиа вещей было гораздо меньше, чем у Мак-Элпайна, поэтому осмотр занял немного времени. Харлоу здесь также особенно заинтересовал маленький кейс для бумаг. Открыть его ему стоило минимальных усилий. Деловые бумаги, обнаруженные в кейсе, почти йе заинтересовали Харлоу, кроме небольшой красно-черной записной книжки, содержащей, похоже, зашифрованные адреса. Каждый адрес, если только это были адреса, был помечен буквой, за которой располагалось две или три линии непонятного письма. Это могло оказаться интересным, или, наоборот, не имеющим никакого значения. Харлоу поколебался, потом, недоуменно пожав плечами, все же извлек фотоаппарат и сфотографировал и эти страницы. Номер Траккиа он оставил в таком же порядке, как и номер Мак-Элпайна.

Через две минуты Харлоу уже сидел на кровати Нойбауэра с его кейсом для бумаг на коленях. Миниатюрная фотокамера его неустанно щелкала: тоненькая красно-черная записная книжица в его руках была точной копией той, что он обнаружил у Траккиа в номере.

Наконец Харлоу добрался до последнего из намеченных им объектов — номера Джекобсона. Видимо, Джекобсон оказался не таким предусмотрительным и не таким хитроумным, как Траккиа или Нойбауэр. Он имел две чековые книжки, и когда Харлоу открыл их, то опешил от неожиданности. Из зафиксированных доходов было очевидно, что для получения подобных сумм Джекобсону понадобилось бы раз в двадцать больше времени, нежели при том заработке шеф-механика, которым он располагал. В одной из книжек был список адресов на английском языке, с географией почти всей Европы. И эти детали Харлоу тщательно зафиксировал своим маленьким фотоаппаратом.

Он уже сложил бумаги в кейс и, поставив его на прежнее место, собирался уходить, когда вдруг услышал шаги в коридоре. Харлоу замер в нерешительности. Шаги приближались и стихли возле самой двери номера, в котором он находился. Джонни вытащил на всякий случаи из кармана носовой платок, чтобы завязать им лицо вместо маски, и, когда ключ стал поворачиваться в замке, успел проскользнуть в спальню, нырнуть в платяной шкаф и тихо закрыть за собой дверцу. Дверь в коридор открылась, кто-то вошел в номер.

Харлоу стоял в полной темноте. Он слышал, как кто-то двигается по комнате, но не мог даже представить, кто бы это мог быть и что он делает в номере: судя по звукам, человек занимался тем же, чем занимался только что он сам. Тогда, приладив платок так, чтобы видны были одни глаза, он завязал узел на затылке и открыл гардеробную дверь. Как в сцене из какого-нибудь спектакля, он оказался прямо перед горничной с наволочкой в руках, которую она, вероятно, только что сняла. Столкнувшись с человеком в белой маске лицом к лицу, она так и окаменела от неожиданности. Взгляд неизвестного пронзил ее, и она беззвучно, не издав вздоха, стала медленно оседать на пол. Харлоу выскочил из своего укрытия и подхватил ее прежде, чем она ударилась о мраморный бордюр, аккуратно опустил на пол и бросился к коридорной двери. Закрыв ее, он сдернул с лица носовой платок и тщательно протер все предметы, к которым прикасался в номере, включая ручки и замки кейса для бумаг. Напоследок он снял телефонную трубку и положил ее на стол. Он ушел, оставив дверь полуоткрытой.

Пробежав коридор, он не спеша спустился по лестнице к бару и сделал заказ на выпивку. Бармен поглядел на него с удивлением.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Двойной джин и тоник, вот что я заказал.

— Да, мистер Харлоу. Очень хорошо, мистер Харлоу.

Бармен с бесстрастным лицом приготовил выпивку. И Харлоу, взяв стакан, устроился за столиком между двумя пальмами в кадках. Он с интересом наблюдал за происходящим. Совсем скоро возле коммутатора поднялась суета, девушка-телефонистка проявляла заметное нетерпение. Сигнальные лампочки на табло непрерывно мигали, но ей, видимо, не удавалось соединиться с вызываемым номером. Наконец она потеряла терпение, вызвала мальчика-рассыльного и тихим голосом что-то сказала ему. Тот кивнул и не спеша, с самым торжественным видом, отличающим всех служащих виллы-гостиницы Чессни, направился через вестибюль выполнять ее поручение.

Но когда он вернулся, у него был совсем другой вид. Он пулей миновал вестибюль и стал что-то шептать телефонистке на ухо. От его известия она даже вскочила со своего места. Буквально через секунды появился собственной персоной и сам управляющий. Харлоу терпеливо ждал, делая вид, что время от времени прикладывается к бокалу. Он знал, что большинство находящихся в вестибюле исподтишка наблюдали за ним. По его поведению они со своих мест вполне могли предположить, что он пьет безобидный лимонад или же тоник. Бармен, конечно, знал, что это не так, он знал и то, что, вернувшись с приема, Мак-Элпайн первым делом потребует доложить ему о выпивке Джонни Харлоу и показать счет, невероятный для чемпиона по тому напитку, каковой был в его руках.

Управляющий вновь появился с невозмутимым выражением лица. Он коротким, сдержанным шагом продефилировал к пульту и взялся за телефон. Весь вестибюль к тому времени уже был заинтересован происходящим. Харлоу воспользовался тем, что внимание присутствующих переключилось с него на место дежурного администратора, и поспешил выплеснуть содержимое своего стакана в кадку с пальмой. Затем он не торопясь поднялся и направился через вестибюль к выходу. Ему нужно было пройти как раз мимо управляющего. Харлоу задержался возле него.

— Какие-то затруднения? — спросил он доброжелательно.

— И очень серьезные, мистер Харлоу. — Управляющий в ожидании соединения держал телефонную трубку возле уха, но был явно польщен тем обстоятельством, что Джонни Харлоу нашел время поговорить с ним. — Взломщики! Убийцы! Одна из наших горничных подверглась жестокому нападению.

— Господи Боже! Где?

— В номере мистера Джекобсона.

— Но ведь он только наш главный механик. У него же нечего красть.

— Ага! Может быть, мистер Харлоу. Но взломщик мог и не знать об этом, не так ли?

— Надеюсь, она сможет опознать нападающего, — спросил как бы между прочим Харлоу.

— Невозможно. Она видела только, как гигант в маске выскочил из гардероба и напал на нее. Она еще утверждает, что он был с дубинкой. — Он прикрыл трубку рукой. — Извините меня. Полиция...

Харлоу с облегчением вздохнул и пошел прочь, толкнув вращающуюся дверь, повернул от выхода направо, еще раз направо, вошел в гостиницу через другие двери и, никем не замеченный, поднялся в свой номер. Здесь он вытащил кассету из своего миниатюрного фотоаппарата, заменил ее новой, вложил фотоаппарат в большую кинокамеру, завинтил заднюю крышку, добавив при этом на ее черной металлической поверхности еще несколько" царапин. Использованную кассету он положил в конверт, написал на нем свое имя и номер занимаемого гостиничного номера, отнес его вниз дежурному администратору, где к этому времени все уже успокоилось, и, попросив положить пакет в сейф, вернулся в номер.

Около часа Харлоу, сменив свой парадный костюм на закрывающий шею темно-синий свитер и кожаную куртку, сидел, терпеливо ожидая, на своей железной кровати. Затем он услышал внизу тяжелый гул дизельного мотора, тут же мелькнул в ночной тьме свет фар. Харлоу выключил свет, открыл окно и выглянул вниз. Это возвращались с приема гости. Тогда он задернул шторы, включил свет, вынул из-под матраца бутылку, прополоскал виски рот и вышел.

Он оказался внизу как раз тогда, когда первая группа вернувшихся входила в вестибюль. Мэри, опираясь одной рукой на трость, другой держала под руку отца, но как только Мак-Элпайн увидел Харлоу, то сразу передал ее руку Даннету. Мэри спокойно взглянула на Харлоу, выражение лица ее было безразличным.

Харлоу попытался пройти мимо, но Мак-Элпайн встал на его пути.

— Мэр был очень раздосадован вашим отсутствием, — сказал он.

Харлоу абсолютно не заинтересовало настроение мэра.

— Он наверняка был единственным, кто заметил мое отсутствие, — ответил он.

— Вы не забыли, что у вас с утра первый заезд на треке?

— Я хорошо помню, кто за кем стартует на тренировке. Разве я когда-либо нарушал график?

Харлоу сделал еще одну попытку пройти, но Мак-Элпайн снова заступил ему дорогу.

— Куда вы идете? — требовательно спросил он.

— Так, пройдусь.

— Я запрещаю вам...

— Вы не можете запретить мне то, чего нет в контракте.

И с этими словами Харлоу спокойно вышел. Даннет взглянул на Мак-Элпайна и принюхался.

— Воздух стал ароматнее, не так ли?

— Что-то мы все-таки просмотрели, — сказал Мак-Элпайн. — Это надо уточнить.

Мэри взглянула на одного, потом на другого.

— Значит, вы обыскивали его комнату, пока он был на треке. И не успел он уйти, как вы опять беретесь за свое. — Она выдернула руку из руки Даннета. — Не дотрагивайтесь до меня. Я сама смогу подняться в свой номер.

Хромая, она пошла дальше без них.

— Это более чем неразумно, — обиженно заметил Даннет.

— Такова любовь, — вздохнул Мак-Элпайн.

По ступенькам парадной лестницы Харлоу сбежал мимо Нойбауэра и Траккиа. Как обычно, он не перебросился с ними ни одним словом, будто не заметил их. Те, повернувшись, с интересом посмотрели ему вслед. Харлоу шел напряженно, так идут не вполне трезвые люди, которые стараются изо всех сил скрыть это. Все внимание его, казалось, было сосредоточено на собственных ногах. Нойбауэр и Траккиа понимающе переглянулись и кивнули друг другу. Тогда Нойбауэр вошел в гостиницу-виллу, а Траккиа двинулся следом за Харлоу.

Теплый воздух к ночи стал холоднее, начал накрапывать дождик. Это устраивало Траккиа. Обыватели обычно не выносят никаких атмосферных осадков, и, хотя гостиница-вилла Чессни была расположена практически в маленькой деревне, прохожие постарались при первых же каплях дождя спрятаться под крышу: возможность потерять Харлоу в людской толпе таким образом исчезла. Дождь продолжал моросить, и неожиданно для самих себя Харлоу и Траккиа, идущий следом за ним, остались одни на улице. Для преследователя Харлоу это представляло некоторую опасность, потому что тот мог в любой момент неожиданно оглянуться и заметить его, но здесь решающим было то, что Харлоу торопливо и целеустремленно шел своей дорогой, не глядя по сторонам. Поняв это, Траккиа смело сократил расстояние, разделявшее их, до десяти ярдов. В поведении Харлоу между тем обнаружилось нечто загадочное. Он вдруг начал спотыкаться, шел по кривой и даже стал покачиваться. Когда они проходили мимо дверей магазина, Траккиа успел заметить в витрине отражение закрытых глаз и трясущейся головы Харлоу. Но внезапно он приободрился, будто одернув себя, и продолжал свой путь хоть и нетвердой поступью, но решительно. Траккиа подошел на еще меньшее расстояние, лицо его выражало презрение и отвращение. Выражение это усилилось, когда Харлоу опять потерял контроль над собой, налетел на угол дома и по кривой его занесло влево.

Оказавшись вне видимости Траккиа, за углом, Харлоу, однако, утратил все явные признаки опьянения и быстро юркнул в первую же подворотню. Из кармана он извлек вещь, которую обычно не носят с собой гонщики — переплетенную в кожу дубинку с петлей для руки, нечто вроде кистеня. Харлоу сунул руку в петлю и затаился.

Он ждал совсем недолго. Едва Траккиа свернул за угол, как его лицо утратило презрительное выражение, потому что он увидел пустынную слабоосвещенную улицу. В замешательстве он ускорил шаг и буквально через мгновение оказался возле подворотни, где поджидал его Харлоу.

Гонщик на Гран При должен обладать чувством времени, аккуратностью и глазомером. Все это у Харлоу было развито в высшей степени. К тому же он был в отличной форме. Траккиа сразу потерял сознание. Даже не взглянув на него, Харлоу перешагнул через распростертое тело и бодро продолжал свой путь. Только теперь его маршрут изменился. Он прошел в обратном направлении с четверть мили, повернул влево и оказался на стоянке транспортеров. Так что, когда Траккиа придет в себя, он наверняка не будет иметь ни малейшего представления о том, куда шел Харлоу.

Джонни свернул к ближайшему транспортеру. Даже теперь, в дождь и темень, на нем без труда можно было прочитать надпись «Коронадо», сделанную двухфутовыми золотыми буквами. Он отомкнул дверь, вошел внутрь и включил сильный свет, которым пользовались механики при работе с точной техникой. Здесь не было необходимости использовать красный свет, осторожничать и опасаться: ведь никто не стал бы возражать против права Харлоу находиться в транспортере, ему принадлежащем. Тем не менее он замкнул дверь и оставил ключ в замке повернутым на пол-оборота, чтобы никто не мог отомкнуть ее снаружи. Потом он прикрыл от посторонних глаз дощечкой окно и, только проделав все это, подошел к полке с набором инструментов, чтобы выбрать нужные.

Мак-Элпайн и Даннет не впервые уже тайно осматривали номер Харлоу, и каждый раз их находки не доставляли им ни малейшей радости. Находка, сделанная на этот раз в ванной комнате Харлоу, была из того же числа. Пока Даннет держал в руке крышку сливного бачка, Мак-Элпайн вытащил оттуда бутылку солодового виски. Они какое-то время еще безмолвно глядели друг на друга, затем Даннет сказал:

— Находчивый парнишка наш Джонни. Может быть, он и под водительское сиденье своего «коронадо» сунул корзину с выпивкой. Но, я думаю, лучше оставить бутылку там, где мы ее нашли.

— Это для чего же? Какой в этом прок?

— С ее помощью мы узнаем его дневную норму. А если мы отсюда заберем бутылку, то он будет пить где-нибудь еще — ведь вы знаете, как он умеет исчезать на своем красном «феррари». И тогда мы вообще ничего не узнаем.

— Может быть, может быть. — Мак-Элпайн смотрел на бутылку почти со слезами. — Вот как поступает теперь лучший гонщик нашего времени, возможно, лучший гонщик всех времен. Вот к чему он пришел. Почему же никто не мешает опускаться таким людям, как Джонни Харлоу, Алексис? Потому что все боятся, что они доберутся до самых высот.

— Поставьте бутылку на место, Джеймс.

Всего только через две двери от них, в другом номере, был еще один несчастный человек — недавно следивший за Харлоу Траккиа, который сейчас массировал с гримасой боли свой затылок. Нойбауэр наблюдал за ним со смешанным чувством сочувствия и возмущения.

— Ты считаешь, что это работа негодяя Харлоу? — спросил он.

— Уверен. Не из моей же сумки выскочила дубинка.

— Это было легкомысленно с его стороны. Думаю, что мне надо потерять ключ от своего номера и попросить общий, рабочий.

Траккиа сразу забыл про свой больной затылок.

— Что ты задумал?

— Увидишь. Подожди здесь. Нойбауэр вернулся через две минуты, вертя на пальце кольцо с ключом.

— Решил пригласить дежурившую внизу блондинку на воскресный вечерок. Думаю потом попросить у нее ключ от сейфа, — сказал он.

— Вилли, сейчас не время ломать комедию, — произнес Траккиа со страдальческим видом.

— Извини. — Нойбауэр открыл дверь, и они проскользнули в коридор. Кругом была тишина.

Десять секунд спустя они уже были в номере Харлоу.

— А если Харлоу неожиданно вернется? — спросил Траккиа, закрывая дверь.

— Кто сильнее, как ты считаешь? Харлоу или мы? Несколько минут они все осматривали, вдруг Нойбауэр воскликнул:

— Ты был полностью прав, Никки. Наш дорогой Джонни допустил маленькую оплошность.

Он показал Траккиа кинокамеру с царапинами вокруг винтов, закреплявших заднюю крышку, извлек из кармана маленький складной нож, отвинтил ее и вынул минифотоаппарат.

— Может, возьмем это?

Траккиа мотнул головой, и сразу его лицо скривилось от боли, причиненной резким движением.

— Нет. Он сразу узнает, что здесь кто-то был.

— Так, значит, остается только одно для него, — сказал Нойбауэр.

Траккиа кивнул и опять сморщился от боли. Нойбауэр вытащил кассету, размотал пленку и приблизил ее к настольной лампе, потом не без труда вложил пленку обратно в кассету, кассету поместил в мини-фотоаппарат и вложил его снова в камеру.

— Это еще ничего не доказывает. Связаться с Марселем? — спросил Траккиа.

Нойбауэр кивнул, и они вышли из номера.

Харлоу отодвинул «коронадо» на фут и внимательно осмотрел секцию пола, подсвечивая себе карманным фонарем и стоя на коленях. На одной из продольных планок он обнаружил две поперечные линии, прорезанные насквозь на расстоянии около пятнадцати дюймов друг от друга. Харлоу провел по линии промасленной тряпкой и убедился, что это тонкая, сделанная очень острым инструментом щель. Шляпки двух гвоздей, скрепляющих эту планку, блестели ясно и отчетливо, будто новые. Харлоу подсунул в щель стамеску, и планка очень легко поднялась, открыв отверстие. Он сунул туда руку, чтобы определить глубину и длину открывшегося тайника. Слегка приподняв брови, он только этим выразил свое удивление размерами тайника. Вынув из него руку, он поднес ее к лицу и принюхался. А затем вернул планку на место, закрыл тайник, слегка стукнул стамеской по шляпкам гвоздей и грязной, промасленной тряпкой замазал щели и планку.

Сорок пять минут прошло с того времени, как Харлоу вышел из виллы-гостиницы Чессни, до его возвращения. Просторное фойе теперь выглядело полупустым, в действительности же в нем все еще находилось около сотни человек, вернувшихся с официального приема и, вероятно, ожидающих обеда. Первыми, кого увидел Харлоу, были Мак-Элпайн и Даннет, сидевшие в стороне за отдельным маленьким столиком. Через два столика от них одиноко примостилась Мэри с напитком в стакане и журналом на коленях, судя по всему, совершенно забытым. Вид у нее был отрешенный. Харлоу удивился происшедшей в ней враждебной перемене по отношению к себе. Он заметил также, что неприязнь появилась и в отношении Мэри к отцу. Рори нигде не было видно. «Наверное, опять шпионит за кем-нибудь», — решил Харлоу.

Эти трое тоже заметили Харлоу, как только он вошел. Мак-Элпайн сразу раздраженно поднялся.

— Я буду вам весьма благодарен, Алексис, если вы возьмете Мэри под свою опеку. Я пройду в ресторан. Опасаюсь, что если я останусь здесь...

— Все в порядке, Джеймс. Я понимаю... Харлоу оставался внешне спокойным, однако верно рассудил, что выражение нарочитого безразличия, проявившееся даже в походке Мак-Элпайна, адресовано именно ему. Он заволновался еще больше, увидев, что Мэри пошла ему навстречу. Не оставалось сомнений, что ее враждебность была направлена тоже против него. Она не скрывала, что поджидала его. Милой улыбки, делавшей ее любимицей всех гонщиков, как не бывало, Харлоу заметил это сразу. Он внутренне подобрался, потому что знал наперед все, что она скажет ему.

— Вы добиваетесь, чтобы все видели вас в таком состоянии? — Харлоу помрачнел. — Немедленно уходите отсюда.

— Так, хорошо. Продолжайте, продолжайте. Оскорбляйте невинного человека. Вы передо мной... Вернее, я перед вами... — сбивчиво говорил он.

— Как это противно! Трезвый человек не теряет своего лица. Посмотрите же, на кого вы похожи! Возьмите себя в руки и идите прочь!

Харлоу демонстративно оглядел себя.

— Ага! Превосходно! Приятных сновидений, чудная Мэри.

Он повернул к лестнице, преодолел каких-то пять ступенек и резко остановился, столкнувшись внезапно с Даннетом. Мгновение оба глядели друг на друга с равнодушными лицами, потом брови Даннета удивленно поднялись. Когда Харлоу заговорил, его голос был абсолютно трезв.

— Идемте, — тоном приказа сказал он.

— "Коронадо"?

— Да.

— Идемте.

Глава 6

Харлоу допил свой кофе — у него уже вошло в привычку завтракать в одиночестве у себя в номере — и подошел к окну. Прославленного итальянского сентябрьского солнца этим утром не было и в помине. Тяжелые дождевые облака закрывали небо, но земля была сухой, а воздух прозрачный — идеальная погода для гонок. Он прошел в ванную комнату, открыл настежь окно, снял с бачка крышку, вытащил бутылку виски, открыл водопроводный кран и добросовестно вылил половину бутылки в раковину. Затем поставил бутылку на прежнее место и обильно обрызгал комнату аэрозольным освежителем.

На гоночный трек он ехал в одиночестве — место рядом с ним в его красном «феррари» теперь редко было занято. Здесь уже были Джекобсон, два его механика и Даннет. Он поздоровался с ними коротко, привычно облачился в рабочий комбинезон, надел шлем и сел за руль своего нового «коронадо». Джекобсон при этом окинул его своим обычным мрачным взглядом.

— Я надеюсь, что уж сегодня-то вы покажете хорошее время в тренировочном заезде, — сказал он.

— Вот как? Я считал, что и вчера прошел круг успешно. Во всяком случае, буду стараться, — кротко ответил Харлоу и, приготовившись к старту, взглянул на Даннета. — А где же сегодня наш милейший шеф? Не помню, чтобы он когда-либо пропускал тренировочные заезды.

— Он остался в гостинице. Занят какими-то делами.

Мак-Элпайн был действительно занят делом, которое в последнее время приносило ему все больше огорчений, но становилось чуть ли не привычным. Он тщательно замерял в этот момент количество оставшегося запаса алкоголя у Харлоу. Едва он вошел в ванную комнату Харлоу, как сразу понял, что проверка уровня виски в бутылке будет простой формальностью: распахнутое окно и пропитанный освежителем воздух яснее ясного свидетельствовали, что это излишняя операция. Тем не менее Мак-Элпайн проделал все, что нужно, хотя и знал почти наверняка, что именно обнаружит, но когда он вынул из бачка наполовину пустую бутылку, лицо его все-таки потемнело от гнева. Он поставил бутылку обратно, вышел из номера и торопливым шагом, почти бегом миновал гостиничное фойе, сел в свой «остин» и поехал на трек так быстро, что его мчащийся автомобиль прохожие не успевали рассмотреть на всем пути от виллы-гостиницы Чессни до гоночного трека в Монца.

Мак-Элпайн тяжело дышал; когда оказался на обслуживающей станции «Коронадо». Первый, кого он здесь встретил, был собиравшийся уже уходить Даннет. Мак-Элпайн несколько успокоился.

— Где этот негодяй Харлоу? — спросил он грубо. Даннет не торопился отвечать. Ничего не понимая, он только покачал головой, стараясь определить, чем

Джеймс расстроен.

— Ради Господа, где этот алкаш? — Голос Мак-Элпайна дрожал от негодования. — Он не должен ни за что выходить на этот чертов трек.

— А судьба других гонщиков в Монца разве вас не интересует?

— Что вы этим хотите сказать?

— Хочу сказать, что этот записной пьяница показал сейчас на гонке время на две. и одну десятую секунды лучше рекордного. — Даннет был словно в ознобе, это по всему было видно, в голове его никак не укладывалась новость. — Невероятно. Чертовщина какая-то!

— Две и одна десятая! Две и одна десятая! — Мак-Элпайн был поражен. — Невероятно! Только подумать! На что это похоже? Невероятно!

— Спросите хронометристов. Они дважды проверяли.

— Иисус!

— Вы вроде бы недовольны тем, что узнали, Джеймс.

— Недоволен. Я расстроен чертовски. Конечно же он остается лучшим гонщиком в мире, однако в решающей обстановке у него не выдержат нервы. Сейчас это не успех гонщика, а его мастерство. Или простая хмельная храбрость. Дьявольская хмельная храбрость.

— Я что-то вас не понимаю.

— Он уничтожил полбутылки виски, Алексис.

Даннет ошеломленно уставился на него.

— Не могу этому поверить, — наконец с трудом вымолвил он. — Может быть, он вел гонку на пределе, но ангельски чисто. Полбутылки шотландского виски? Он бы убил себя наверняка.

— Хорошо еще, что на треке больше никого не было в это время. Вполне возможно, мог бы и убить кого-то.

— Но... но принять полбутылки!

— Желаете пойти и взглянуть на бачок в его ванной комнате?

— Нет, нет. Вы, надеюсь, не считаете, что я когда-либо сомневался в ваших словах? Я просто отказываюсь понимать что-либо.

— Я тоже. Ну и где же наш чемпион мира в данный момент?

— Он сказал, что на сегодня достаточно, и покинул трек. Сказал также, что завтра будет тренироваться на внутренней дорожке и если кто бы то ни было займет ее раньше него, то он прогонит любого прочь. Он сегодня ведет себя заносчиво, наш Джонни.

— Раньше он такого никогда себе не позволял. Это не заносчивость, Алексис, это чертова эйфория. Боже всемилостивый, опять у меня заботы, опять проблемы!

— Вы всегда в заботах, Джеймс.

Попади Мак-Элпайн после всего этого, в эту же субботу, на заброшенную невзрачную маленькую улочку Монца, он убедился бы, что его проблем прибавилось вдвое, если не втрое. По обе стороны тротуара, напротив друг друга, здесь расположились два неприметных кафе. Своими фасадами они очень походили одно на другое: оба обшарпанные, с потрепанными занавесками, с выставленными на улицу столиками, покрытыми несвежими скатертями; одинаково непривлекательными были и скучные голые интерьеры баров. Как обычно в таких кафе, все кабинки были разгорожены и открыты со стороны улицы.

Уютно устроившись друг против друга, у окна в одной из таких кабинок на затененной стороне улицы

Нойбауэр и Траккиа сидели перед нетронутыми стаканами. Все их внимание было сосредоточено на кафе, расположенном напротив, где, совершенно не таясь, сидели Харлоу и Даннет, каждый со стаканом в руке, занятые серьезным разговором.

— Ладно, мы их выследили, Никки. Но что из того? Ты ведь не умеешь читать по губам, не так ли? — сказал Нойбауэр.

— Мы просто ждем и смотрим. Если бы Бог дал мне талант читать по губам, Вилли! Как ты думаешь, с чего эти двое вдруг так подружились, если последнее время на публике почти не разговаривали. И с какой стати пришли сюда, на какую-то маленькую тесную улочку, вести задушевную беседу? Наверняка этот Харлоу замыслил что-то очень нечистое. У меня до сих пор ломит шею, когда надеваю на тренировке проклятый шлем. И если он, и Даннет сошлись здесь так, то, будь уверен, оба во что-то замешаны. Ведь Даннет только журналист. Что же задумали журналист и бывший гонщик?

— Бывший! Знаешь ли ты его сегодняшнее утреннее время?

— Сказал тебе — бывший, значит, бывший. Поглядишь, как он завтра на треке провалится, так же как на последних четырех гонках на Гран При.

— Да. Тут какая-то загадка. Почему это он так хорош на тренировках и сгорает на основной трассе?

— Никаких загадок. Все знают, что Харлоу спивается. Он алкаш — думаю, всем это ясно. Хорошо, если он пройдет один, может, три круга. Но восемьдесят кругов на гонках Гран При алкоголик не выдержит, для этого нужны запас жизненных сил, выносливость, реакция, железные нервы. Он сломается. — Траккиа отвел взгляд от противоположного кафе и отхлебнул из своего стакана. — Господи, чего бы я только не дал, чтобы только сидеть сейчас в соседней кабине возле этих двоих!

Вдруг Траккиа положил руку на рукав Нойбауэра.

— Может быть, это вовсе и не нужно, Вилли. Может быть, уже есть уши, слушающие их. Гляди!

Нойбауэр огляделся. Стараясь, чтобы его не заметили, в соседнюю с занятой Харлоу и Даннетом кабину пробрался Рори Мак-Элпайн. Он развязно и картинно нес в руках выпивку. Сел он так, чтобы быть спиной к Харлоу: их разделяло расстояние всего в один фут. Рори поплотнее прижался спиной к перегородке, казалось, затылком даже пытаясь вслушаться в разговор за стенкой. Вид у него был при этом такой, будто он готовился сдавать экзамен на мастера шпионажа или двойного агента. Между прочим, он действительно обладал талантом наблюдать и подслушивать, оставаясь незамеченным.

— Как ты считаешь, что этот юный Мак-Элпайн затевает? — спросил Нойбауэр.

— Здесь и сейчас? — Траккиа развел руки. — Что угодно. Одно ты должен знать наверняка, что он не с Харлоу. Я предполагаю, что сейчас он собирает против Харлоу улики. Или что-то другое. Он просто непредсказуемый дьяволенок. Клянусь, он ненавидит Харлоу. Вот уж в чью черную книгу мне бы не хотелось попасть.

— Так у нас теперь есть все, Никки?

— Нам только нужно придумать маленькую историйку, которую мы е-му расскажем. — Траккиа внимательно посмотрел через улицу. — Юный Рори, кажется, чем-то недоволен.

Рори действительно был недоволен. Его переполняло смешанное чувство досады, раздражения и озабоченности, потому что из-за высокой перегородки и глухого шума голосов посетителей кафе он никак не мог ничего расслышать из разговора в соседней кабине.

К тому же Харлоу и Даннет говорили очень тихо. Перед ними стоял прозрачный напиток со льдом и лимоном безо всякого следа джина. Даннет задумчиво разглядывал маленькую кассету с фотопленкой, почти незаметную в его ладони, потом сунул ее в карман.

— Фотография кода? Вы уверены?

— Код, я уверен. Вероятно, смешанный, там есть иностранные слова или просто набор букв. Я таких штучек не знаток.

— Я в этом тоже не смыслю. Но зато я знаю людей, которые собаку на этом съели. И еще транспортер «коронадо». Вы в этом уверены?

— Нет сомнений.

— Так выходит, что мы пригрели гадюку у себя на груди, я правильно понимаю?

— Несколько неожиданно, не так ли?

— И несомненно, Генри тоже принимает в этом участие?

— Генри? — Харлоу отрицательно помотал головой. — Могу ручаться своей жизнью за него.

— Хоть он и просто водитель, но без него ни одна поездка транспортера невозможна.

— Да.

— Значит, Генри тоже придется уйти?

— А что-нибудь лучшее вы можете предложить?

— Генри уходит временно, потому что он ничего не должен знать, а потом возвращается на старое место работы. Он, конечно, будет огорчен, но что значит одно огорчение по сравнению со всей жизнью?

— А если он откажется?

— Устроим его похищение, — деловито ответил Даннет. — Или каким-то другим способом уберем, конечно безвредным. Но он пойдет на это. У меня есть подписанная врачом справка.

— Кто-то забыл о врачебной этике?

— Комбинация с пятьюстами фунтов стерлингов — и справка о сердечной недостаточности в ваших руках, а неприступная медицинская щепетильность тает без следа.

Двое допили свои коктейли, поднялись и вышли. Сохранив дистанцию, за ними последовал и Рори. В кафе напротив Нойбауэр и Траккиа поспешили за внезапно вышедшим Рори и через полминуты догнали его. Увидев их, Рори удивился.

— Нам нужно поговорить с тобой, Рори. Ты умеешь хранить секреты? — спросил его доверительно Траккиа.

Рори выглядел заинтригованным, но от природы он был осторожен и потому не сразу открылся.

— Что за секреты?

— А ты подозрительный.

— Что за секреты?

— Джонни Харлоу.

— Тогда другое дело. — Доверие Рори Траккиа сумел завоевать одним этим признанием. — Я должен быть в курсе таких секретов.

— Хорошо, только никому ни слова. Никто не должен знать ничего. Понимаешь? — сказал Нойбауэр.

— Само собой. — Мальчишка рассчитывал узнать из разговора с Нойбауэром фантастические подробности.

— Ты когда-нибудь слышал об ассоциации гонщиков на Гран При?

— Конечно.

— Так вот эта ассоциация решила исключить Харлоу из гонок на Гран При ради безопасности водителей и зрителей. Мы хотим, чтобы для него были закрыты все гоночные трассы Европы. Ты знаешь, что он пьет?

— Кто этого не знает!

— Он пьет так много, что превратился в самого опасного гонщика в Европе. — Нойбауэр говорил проникновенно и очень убедительно. — Другие гонщики боятся, когда выходят на трек вместе с ним. Никто из них не знает, не будет ли он следующим Джету.

— Вы... вы думаете...

— Он был тогда пьян. И погиб хороший человек, Рори, потому что кто-то выпил больше полбутылки виски. Понимаешь разницу, именно это стало причиной убийства.

— Нет, ради Бога, я не хочу понимать!

— И вот ассоциация поручила нам с Вилли собрать улики. О пьянстве, конечно. Специально перед важным решением. Хочешь нам помочь?

— Вы еще спрашиваете!

— Мы понимаем, парень, мы понимаем. — Нойбауэр положил свою руку на плечо Рори — жест, выражающий сочувствие и поддержку. — Мэри ведь девушка нам всем дорогая, слишком даже. Мы сейчас видели Харлоу и мистера Даннета в этом кафе. Харлоу выпивал?

— Я вообще-то не знаю этого. Я был в соседней с ними кабине. Но я слышал, что мистер Даннет говорил о джине, и видел, что официант принес два высоких стакана, похоже, наполненных водой.

— Водой! — Траккиа сокрушенно покачал головой. — Пожалуй, там было нечто иное. Вообще-то я не верю, что Даннет... ладно, кто знает. А ты не слышал, говорили они о выпивке?

— Мистер Даннет? А разве он тоже в этом излишествует?

Траккиа ответил уклончиво, хорошо зная, что сомнение — лучший путь возбудить интерес Рори:

— Мне ничего не известно о мистере Даннете и его пристрастии к выпивке.

— Они говорили очень тихо. Я слышал совсем немного. Но не о выпивке. Они говорили о кассете с фотопленкой или о чем-то таком, что Харлоу передал мистеру Даннету. Я ничего не понял из этого.

— Это нас совсем не касается. Но все другое — да. Навостри глаза и уши, понимаешь? — сказал Траккиа.

Рори, гордый от сознания значимости своей новой роли сообщника, с большим достоинством кивнул, попрощался с обоими и пошел дальше. Нойбауэр и Траккиа раздраженно поглядели друг на друга.

— Силен негодяй! Он заснял нас на кассету и сохранил ее. Та, что мы засветили, была другой, — процедил Траккиа сквозь зубы.

Вечером того же дня Даннет и Генри тихо беседовали в дальнем углу вестибюля виллы-гостиницы Чессни. Лицо Даннета не выражало никаких эмоций. Генри выглядел растерянным, пытаясь в меру своей природной проницательности и практичности разобраться в ситуации. При этом он старался сохранить невозмутимость.

— Умеете вы все выстроить, мистер Даннет, — заметил он тоном почтительного восхищения.

— Если вы, Генри, имеете в виду, что я выразил свои мысли ясно и коротко, тогда да, я все выстроил. Так да или нет?

— Господи Иисусе, мистер Даннет, вы не оставляете человеку никакого времени для размышлений.

— Тут и думать нечего, Генри. Говорите прямо — да или нет. Согласны или отказываетесь.

— Я уж и не знаю, соглашаться ли мне, мистер Даннет. — Генри глядел пытливо.

— Почему же вам не соглашаться?

— Хотя вы и не рассеяли моих сомнений, но мне все-таки кажется, что здесь нет ни угроз, ни подвоха в мой адрес.

Даннет на всякий случай набрал побольше воздуха в легкие и посчитал до десяти.

— Что вы говорите, Генри! Ну какие могут быть угрозы человеку, у которого такая чистая в спорте жизнь, как у вас. Ведь вам не в чем себя упрекнуть, не так ли, Генри? Так ради чего я вам буду угрожать? И главное, зачем? — Даннет надолго умолк. — Так или нет?

Генри вздохнул с покорным видом.

— Будь все проклято, да ведь я ничего не теряю. За пять тысяч фунтов стерлингов и работу в вашем марсельском гараже я даже родную бабушку могу утопить в реке... Господи, упокой ее душу.

— Ну, этого от вас и не требуют. Главное, чтобы никто ничего не знал. Вот вам справка от врача. Она подтверждает, что у вас сердечная недостаточность и вы не можете больше заниматься тяжелой работой — ну, скажем, водить транспортер.

— Вообще-то последнее время я действительно чувствую себя не очень хорошо.

— И я не удивляюсь этому, когда задумываюсь о вашем трудном жизненном пути. — Даннет позволил себе улыбнуться такой фантазии.

— Будет ли мистер Мак-Элпайн знать об этом?

— Когда вы решите сами ему сказать. А сейчас возьмите вот эту бумажку.

— Он не будет против?

— Он вынужден будет примириться. У него нет выбора.

— А можно мне узнать, зачем это понадобилось?

— Нет. Вам дают пять тысяч фунтов стерлингов, чтобы вы не задавали вопросов. И не болтали. Нигде.

— Вы очень странный журналист, мистер Даннет.

— Очень.

— Я слышал, вы были чиновником в Сити. Почему же ушли оттуда?

— Эмфизема. Все мое здоровье, Генри, это из-за него.

— Что-то вроде моей сердечной недостаточности?

— Во времена стрессов и страстей, Генри, первое дело — это здоровье, самое важное для нас. Так что самое лучшее — пойти и переговорить с мистером Мак-Элпайном.

Генри поднялся, чтобы так и поступить. А Даннет составил короткую записку, написал адрес на плотном конверте, пометил на нем «Срочно и важно» в верхнем углу, вложил записку и микрофильм в конверт и тоже направился по своим делам. Он шел по коридору, когда дверь в соседний номер немного приоткрылась и чье-то лицо выглянуло оттуда. Внимательный взгляд проводил журналиста до самой лестницы.

Это был Траккиа. Потом он осторожно закрыл дверь, вышел на балкон и помахал кому-то рукой, подавая сигнал. Едва различимая фигура подняла, в знак того, что сигнал принят, руку, и Траккиа беспечно сбежал вниз по лестнице. Здесь его встретил Нойбауэр. Без слов они отправились в бар и, усевшись за столик, заказали напиток. Многие заметили их появление, потому что и Нойбауэр, и Траккиа были не менее известны, чем сам Харлоу. Но Траккиа не был бы Траккиа, если бы обеспечил свое алиби лишь наполовину.

— Я жду сообщений из Милана в пять часов. Который теперь час? — поинтересовался он у бармена.

— Ровно пять, мистер Траккиа.

— Сообщите дежурному, что я буду здесь.

К почтовому отделению вела узкая аллейка. По обеим сторонам ее стояли аккуратные типовые домики с гаражами. Дорога оказалась безлюдной — факт, который Даннет определил как примету начавшегося субботнего вечера. На протяжении ярдов двухсот впереди себя он не видел никого, кроме фигуры человека в рабочей одежде, ремонтирующего мотор автомобиля, стоящего перед открытым гаражом. По распространенной среди французов и итальянцев моде человек был в военно-морском берете, надвинутом на глаза, и лицо его, вымазанное машинным маслом и смазкой, разглядеть было делом невозможным. Вид у него был неприветливый, и Даннет невольно подумал, что такого «общительного» и пяти секунд не потерпели бы в команде «Коронадо». Но работать в «Коронадо» и чинить старый «фиат-600» — разница существенная.

Даннет проходил мимо «фиата», когда механик вдруг резко выпрямился. Даннет вежливо отступил, чтобы обойти его, но тут же увидел, как механик, одной ногой упершись в бок автомобиля для придачи броску дополнительной силы, всем весом своего тела обрушился на него. Потеряв равновесие, Даннет влетел в открытую дверь гаража. Две огромные фигуры, в черных масках на лицах и явно не расположенные к нежному обращению, тут же протолкнули его еще дальше в глубь гаража, и дверь с грохотом закрылась.

Рори сидел, погрузившись в изучение журнала комиксов, а Траккиа и Нойбауэр для полного алиби просто отбывали в баре время, когда Даннет появился в гостинице. Он привлек к себе сразу внимание всех присутствующих. Иначе и быть не могло, потому что Даннет не вошел, а ввалился как пьяный и наверняка бы рухнул, если бы его не поддержали полисмены, сопровождавшие его с обеих сторон. Из носа и рта у него шла кровь, глаза заплыли и в довершение всего на лице зияла открытая кровавая рана. Траккиа, Нойбауэр, Рори и администратор одновременно бросились к нему.

В голосе Траккиа звучала озабоченность, лицо выражало сочувствие.

— Отец небесный, мистер Даннет, что произошло с вами? — спросил он.

Даннет, преодолевая боль, безуспешно попытался улыбнуться.

— Предполагаю, что на меня напали, — сказал он не очень внятным голосом.

— Но кто это сделал?.. Кто и зачем, мистер Даннет? — восклицал Нойбауэр.

Один из полицейских поднял руки и обратился к администратору:

— Пожалуйста. Вызовите немедленно врача.

— Одну минуту. У нас здесь семь постоянных врачей. — Девушка повернулась к Траккиа. — Вы знаете номер мистера Даннета, мистер Траккиа? Если бы вы и мистер Нойбауэр взялись проводить туда офицеров...

— Нет нужды. Мистер Нойбауэр и я сами проводим его в номер.

— Сожалею. Мы должны снять показания... — начал было другой полисмен. Но сразу запнулся, как запнулся бы всякий, увидевший мрачную гримасу Траккиа.

— Оставьте ваш постоянный номер этой леди. Вас вызовут, когда доктор разрешит мистеру Даннету разговаривать, не раньше. Сейчас же он должен немедленно лечь в постель. Вам понятно?

Они все поняли, кивнули и вышли без лишних слов. Траккиа и Нойбауэр, сопровождаемые Рори, весьма обеспокоенным этим событием, проводили Даннета в номер, и, пока они укладывали его в постель, появился доктор. Это был итальянец, очень молодой, но достаточно опытный, судя по тому, как он вежливо, но настойчиво попросил их покинуть номер.

— Кому нужно было так расправиться с мистером Даннетом? — спросил Рори, едва они вышли в коридор. Молодой Мак-Элпайн кипел от возмущения.

— Кто знает? — ответил Траккиа. — Грабителям, ворам — людям, которые предпочитают грабить и калечить, а не трудиться честно. -Он метнул на Нойбауэра взгляд, так чтобы его заметил Рори. — В мире очень много скверных людей, Рори. Пусть ими занимается полиция, а не мы.

— Вы думаете, что происшедшему с ним не следует давать ход?..

— Мы гонщики, мой мальчик, — сказал Нойбауэр. — Мы не детективы.

— Я не мальчик! Мне скоро семнадцать. И я не дурак! — вспыхнул Рори, но взял себя в руки и оценивающе посмотрел на Нойбауэра. — Все это очень подозрительно. А что, если в этой истории замешан Джонни Харлоу?

— Харлоу? — Траккиа вскинул брови, показывая, что предположение Рори по меньшей мере забавно. — Оставь это, Рори... Ты ведь сам подслушивал разговор Харлоу и Даннета во время их конфиденциального тет-а-тет.

— Да, но я тогда не слышал их разговора. Я только видел, что они его вели. Может быть, Харлоу угрожал, может быть, Даннет поссорился с ним. — Рори помолчал, обдумывая эту версию, и, убеждаясь в ней все больше, вдруг заявил: — Считаю, что так и было. Харлоу расправился с ним, потому что Даннет за ним следил и угрожал ему чем-то.

— Рори, ты просто начитался ужасных детективов. Если бы Даннет следил или угрожал Харлоу, то зачем это избиение Даннета на дороге? Ведь он по-прежнему остается в его руках, не так ли? И он может опять следить или угрожать ему. Мне кажется, что здесь ты не все продумал, Рори. — Тон Траккиа был дружелюбен.

— Может быть, я это еще узнаю. Даннет сказал, что на него напали в глухой аллейке по дороге на главную улицу. Знаете ли вы, что находится в конце этой аллейки? Почтовое отделение! Может быть, Даннет шел туда, чтобы отправить нечто обличающее Харлоу. Может быть, он считал опасным оставлять у себя что-то имеющееся против него. Тогда Харлоу сделал все, чтобы Даннет не попал на почту.

Нойбауэр переводил взгляд с Траккиа на Рори. Он уже не улыбался.

— Но как это доказать, Рори? — спросил он.

— Откуда я знаю? — Рори опять начинал раздражаться. — Я много думал об этом. Попробуйте это сделать вы, вас двое, может быть, у вас меньше уйдет на это сил?

— Мы подумаем над этим. — Траккиа, глянув на Нойбауэра, стал серьезным и задумчивым. — Но ты пока об этом никому не рассказывай, паренек. Пока мы не имеем никаких доказательств, а в профессиональном кругу такие штуки расцениваются как клевета. Ты ведь понимаешь нас?

— Я же говорил вам, — Рори сказал это ядовито, — что отнюдь не дурак. Не очень-то вы хорошо выглядели бы, если бы кто-то узнал, что вы замахнулись да самого Джонни Харлоу.

— Это уж точно, — согласился Траккиа. — Плохие новости крылаты. А вон и мистер Мак-Элпайн идет сюда.

Взволнованный Мак-Элпайн и в самом деле появился в эту минуту на площадке, лицо его сильно осунулось и помрачнело за последние два месяца и почти не меняло угрюмого выражения.

— Это правда? Относительно Даннета? — с тревогой спросил он.

— Опасаюсь, что да. Кто-то сильно побил его, — ответил Траккиа.

— Боже мой, но почему?

— Грабители, должно быть.

— Грабители? Средь бела дня? Иисус, что стало с цивилизацией! Когда это случилось?

— Минут десять назад, не более. Вилли и я были в баре, когда он уходил. Было ровно пять часов, потому что я в это время ожидал телефонного звонка и спросил у бармена про время. Мы были еще в баре, когда он вернулся, и я посмотрел на часы, посчитав, что полиции это будет нужно знать. Было точно двенадцать минут шестого. За такое время он не мог далеко уйти.

— Где он сейчас?

— У себя в номере.

— Так чего же вы трое... — возмущенно начал было Мак-Элпайн.

— Но с ним доктор. Он велел нам уйти.

— Ну уж меня-то он не посмеет выставить! — заявил Мак-Элпайн и со всей решительностью направился к Даннету.

Его и в самом деле не выставили. Через пять минут появился сначала доктор, а еще через пять минут — и сам Мак-Элпайн с лицом еще более суровым и обеспокоенным. Ни с кем не заговаривая, он прошел прямо в свой номер.

Траккиа, Нойбауэр и Рори сидели за столиком у стены, когда в вестибюль вошел Харлоу. Если он и видел их, то сделал вид, что не заметил, а направился через вестибюль прямо к лестнице. Два или три раза он улыбнулся, отвечая на робкие приветствия и почтительные улыбки встречных.

— Вы должны согласиться, что нашего Джонни не особенно трогает течение всеобщей жизни, — заметил Нойбауэр.

— Вы могли бы этого и не говорить. — Рори нельзя было обвинить в злоязычии; он еще только овладевал этим искусством, хотя и очень добросовестно. — Могу поспорить, что ему вообще на все наплевать. Даже если бы дело касалось его родной бабушки, он бы, наверное, и тогда...

— Рори! — Траккиа предостерегающе поднял руку. — Ты не должен давать воли воображению. Ассоциация гонщиков на Гран-При весьма представительное собрание. У нас добрая репутация, и мы не хотим от этого отказываться. Учти, мы считаем, что ты на нашей стороне, но всякая болтовня может нам только навредить.

Рори злобно взглянул на одного, потом на другого и вышел с обиженным видом.

— Опасаюсь, Никки, что эта наша юная голова испытает — в своей жизни еще немало неприятных моментов, — заметил Нойбауэр почти печально.

— Это ему не повредит, — ответил Траккиа. — И для нас тоже будет полезно.

Предсказание Нойбауэра сбылось удивительно скоро.

Харлоу закрыл за собой дверь и посмотрел на распростертую фигуру Даннета, лицо которого, хотя его и обработали, выглядело все-таки так, будто нападение случилось всего пять минут назад. Откровенно говоря, разглядеть на этом лице вообще было мало что возможно, так оно было забинтовано и залеплено пластырем: нос распух вдвое, правый глаз заплыл, на разбитые губы наложены швы, как и на лоб. Словом, все красноречиво свидетельствовало о превратностях жизни и сложности времени. Харлоу прищелкнул языком, выражая сочувствие пострадавшему, в два шага бесшумно подкрался к двери и рывком открыл ее. Рори влетел в номер и растянулся у его ног, на прекрасном мраморе виллы-гостиницы Чессни.

Харлоу молча наклонился над ним, запустил свои пальцы в кудрявые черные волосы Рори и рывком поставил его на ноги. Мальчишка издал при этом такой пронзительный вопль, будто находился уже в агонии. Харлоу по-прежнему молча прихватил железной хваткой ухо Рори и безжалостно потянул по коридору в номер Мак-Элпайна. Он вошел, волоча Рори за собой. От боли по лицу паренька катились слезы. Мак-Элпайн, лежа на кровати, приподнялся на локте: лицо его вспыхнуло от ярости при виде того, как жестоко обращается с его единственным сыном Харлоу, но, разглядев сцену, он сразу успокоился.

— Я знаю, что теперь в большой немилости в команде «Коронадо». Я также знаю, что это ваш сын. Но если в следующий раз застану этого юного бродягу шпионящим или подслушивающим под дверью номера, то обещаю задать ему хорошую трепку, — пригрозил Харлоу.

Мак-Элпайн посмотрел на Харлоу, потом на Рори, потом опять на Харлоу.

— Не могу в это поверить. Отказываюсь верить. — Голос его звучал глухо и не очень уверенно.

— Мне дела-нет до того, верите вы мне или нет. — Запал Харлоу прошел, снова на нем была маска безразличия. — Но Алексису Даннету вы не можете не верить. Что ж, поговорите с ним. Я был в его номере, когда открыл дверь слишком неожиданно для нашего юного друга. Он так плотно прижимался к ней, что, не удержавшись, грохнулся на пол. Я помог ему встать. За волосы. Потому у него и слезы на глазах.

Мак-Элпайн смотрел на Рори без всякого сочувствия.

— Это правда?

Рори вытер глаза рукавом, словно на экзамене, сосредоточился на носках своих ботинок и упорно ничего не отвечал.

— Оставьте его мне, Джонни. — Мак-Элпайн выглядел не столько расстроенным, сколько безмерно уставшим. — Приношу извинения, что обидел вас... Я верю вам.

Харлоу кивнул и вышел. Он направился обратно в номер Даннета. Закрыв дверь, он, не обращая внимания на то, что Даннет пристально наблюдает за ним, принялся тщательно обыскивать комнату. Через пять минут, недовольный результатами своих поисков, он вошел в ванную комнату, открыл кран и пустил во всю силу воду, потом оставил дверь открытой и вернулся к Даннету. В шуме льющейся воды даже самый чувствительный микрофон не мог ясно воспринимать человеческий голос.

Не спросив разрешения, Харлоу обшаривал теперь одежду Даннета. Он наконец уложил обратно содержимое карманов, поглядел на Даннета, на его рваную рубаху и на светлую полоску, оставшуюся от часов на запястье.

— Вы не задумывались, Алексис, — наконец сказал он, — что ваша активность кому-то пришлась не по душе, и этот кто-то хочет вас припугнуть, чтобы вперед вы не были таким смелым?

— Любопытно. — Голос Даннета был едва слышен, так что не стоило принимать никакие меры против возможного подслушивания. — Почему же они в таком случае не отбили у меня смелость навсегда?

— Только дурак убивает без необходимости. А мы имеем дело не с дураками. Однако кто знает, что может случиться в один прекрасный день? Они выгребли все: мелочь, часы, запонки, полдюжины авторучек и ключи — абсолютно все. Поглядеть, они работали как профессионалы, по плану, не так ли?

— Черт с ними. — Даннет сплюнул кровью в салфетку. — Что самое плохое, так это пропажа кассеты.

Харлоу как-то непонятно поглядел на него и кашлянул виновато.

— Ладно, ничего страшного.

Единственным здоровым местом на лице Даннета был заплывший правый глаз: его-то после таких слов и обратил он со всей выразительностью и большой долей подозрительности на Харлоу.

— Что вы, дьявол вас побери, хотите этим сказать?

Харлоу с безразличным видом смотрел в сторону.

— Видите ли, Алексис, я немного виноват перед вами. Должен признаться, что кассета, о которой вы сокрушаетесь, находится сейчас в сейфе гостиницы. Та, которую у вас забрали наши приятели, не настоящая, я подменил ее.

Даннет от гнева даже потемнел лицом, насколько это можно было сделать в его положении. Он попытался приподняться, но Харлоу добродушно, но решительно прижал его обратно к кровати.

— Ладно, ладно, Алексис, не волнуйтесь, — сказал он. — Другого выхода не было. За мной следили, и я вынужден был прояснить обстановку, или бы мне пришлось все кончать, но, Бог свидетель, я не мог предположить, чем это обернется для вас. — Он помолчал. — Теперь же мне все ясно.

— В таком деле нельзя быть слишком уверенным, парень, — спокойно отвечал Даннет, хотя гнев его еще не прошел.

— Я надеюсь на то, что когда они проявят пленку, то увидят около сотни микрофотографий с чертежами газотурбинного двигателя и линий тяги. Обнаружив, что я занимаюсь простым промышленным шпионажем и делаю на этом свой бизнес, они решат, что это не противоречит их интересам. И перестанут сильно интересоваться мной.

— Ловкий пройдоха! — Даннет глядел с нескрываемым удивлением.

— Да уж, прыток. — Харлоу прошел к двери, открыл ее и обернулся. — Между прочим, имейте в виду, что это все приписали другим людям.

Глава 7

Спустя некоторое время после бурных событий на станции обслуживания «Коронадо» тяжело дышащий Мак-Элпайн и пострадавший от нападения Даннет вели какую-то конфиденциальную беседу. Лица обоих были взволнованны. Мак-Элпайн не старался даже скрывать владевшего им раздражения.

— Но бутылка оказалась пустой! — в гневе вскричал он. — Выпита полностью, до капли. Я только сейчас проверял. Иисус, не могу я выпустить его, иначе он или сам перевернется или кого другого убьет.

— Если вы его снимете с гонок, то как это вы объясните прессе? Ведь это сенсация, самый крупный международный спортивный скандал за последнюю декаду. Это будет убийственно для Джонни, для его профессионального авторитета.

— Пусть лучше он будет убит как профессионал, нежели дать ему возможность физически убивать других гонщиков.

— Дайте ему два заезда, — попросил Даннет. — И если он выйдет в лидеры, то вы перестанете к нему придираться. Он не сможет никого угробить в этой позиции. Если же не будет лидировать, то спокойно снимайте его. Что-нибудь придумаем тогда для прессы. Между прочим, вспомните, что ему удалось сделать вчера в таком же состоянии?

— Вчера он был удачлив. Сегодня...

— А сегодня слишком поздно.

— Слишком поздно?

Даже на расстоянии нескольких сотен футов рев моторов двадцати четырех стартовавших на Гран При машин, казалось, разорвал воздух ужасающим по своей ярости звуком. Мак-Элпайн и Даннет переглянулись между собой и одновременно пожали плечами, однозначно выразив тем самым свое отношение к происходящему на треке. Первым гонщиком, обогнавшим шедшего поначалу впереди Николо Траккиа, со всей очевидностью стал Харлоу на своем светло-зеленом «коронадо». Мак-Элпайн повернулся к Даннету и мрачно заметил:

— Одна ласточка еще не делает весны.

Но после восьмого круга Мак-Элпайн не без оснований засомневался в своих орнитологических познаниях. Он мог увидеть, что расслабился и Даннет, — брови его поползли вверх в удивлении. Рори не мог сдержать своей озлобленности. Только Мэри бурно радовалась, открыто высказывая свою доброжелательность.

— Уже три рекордных времени! — словно не доверяя себе, восклицала она. — Три рекордных круга из восьми!

Но к концу девятого круга в настроении присутствующих в этот день на станции обслуживания «Коронадо» произошла резкая перемена. Уже Джекобсон и Рори, стараясь выглядеть безразличными, не могли скрыть радостного возбуждения и блеска в глазах. А Мэри, волнуясь, грызла карандаш. Мак-Элпайн поглядывал мрачно и вместе с тем с глубокой тревогой.

— Сорок секунд опоздания! — восклицал он. — Сорок секунд! Уже все прошли мимо, а его все нет. Что же, Господи, могло произойти с ним?

— Может быть, стоит позвонить на контрольные пункты трассы? — спросил Даннет.

Мак-Элпайн кивнул, и Даннет принялся названивать. Первые два звонка не дали никакой информации. Он звонил уже в третий раз, когда «коронадо» Харлоу подкатил к станции обслуживания. Мотор, судя по всему, был в порядке, чего нельзя было сказать о Харлоу. Когда он вылез из машины и снял очки и шлем, глаза его были налиты кровью, руки явно для всех дрожали.

— Сожалею. Вынужден был остановиться, потому что не видел дороги. Двоится в глазах. Не знаю, как добрался сюда.

— Идите переодеваться, — грозные нотки в голосе Мак-Элпайна заставили бы содрогнуться кого угодно. — Я отвезу вас в госпиталь.

Харлоу хотел было что-то сказать, но, очевидно, передумав, резко повернулся и зашагал прочь.

— Надеюсь, вы доставите его не к нашему врачу? — тихо спросил Даннет,

— Я покажу его своему другу. Он не просто окулист, он хорошо разбирается и во всем остальном. Я потребую общей проверки состояния его организма. У нашего врача такая проверка не осталась бы в секрете даже от механиков.

— Проверка крови на алкоголь? — спросил Даннет как можно тише.

— Сейчас всего один анализ крови и требуется.

— И это будет означать конец пути для суперзвезды гонок на Гран При?

— Да. Конец пути.

Для человека, переживающего сокрушительный крах собственной карьеры, Харлоу выглядел слишком уверенно. Он спокойно расхаживал по госпитальному коридору и был вполне невозмутим. Странным было и то, что он курил сигарету. Рука с сигаретой была тверда, словно высеченная из мрамора. Харлоу задумчиво посматривал на дверь в конце коридора. За этой дверью, он знал, Мак-Элпайн беседовал о нем с доктором, добродушным почтенным бородачом. И то, что говорил врач, Мак-Элпайн воспринимал с недоверием и подозрительностью.

— Невозможно! Совершенно невозможно! Вы хотите убедить меня, что в его крови нет алкоголя? — восклицал он.

— Невозможно или возможно, но я сказал то, что есть. Мой лаборант-коллега проверял дважды. У него в крови нет ни капли алкоголя, так что вы можете не волноваться о его выносливости и долгожительстве.

— Невозможно! — Мак-Элпайн помотал головой. — Но, профессор, у меня имеются свидетельства...

— Для нас, долготерпеливых врачей, не существует ничего невозможного. Усвоение организмом алкоголя происходит с разной степенью скорости. С такой неожиданной скоростью, что для вашего молодого приятеля это...

— Но его глаза! — перебил Мак-Элпайн. — Что с его глазами? Помутневшие, налившиеся кровью...

— Этому может быть полдюжины причин.

— А его зрение?

— Его глаза вполне в нормальном состоянии. А о его зрении ничего пока сказать не могу. Бывают случаи, когда глаза сами по себе здоровы, но в глазном нерве имеются какие-то повреждения. — Врач поднялся. — Сделанных анализов недостаточно. Мне нужно провести серию проверок. К сожалению, не сейчас, потому что я опаздываю. Не сможет ли он зайти позже, скажем часов в семь вечера?

Мак-Элпайн ответил утвердительно, с чувством поблагодарил доктора и вышел. Уже подходя к Харлоу, он заметил в его руке сигарету, вопросительно посмотрел на гонщика, снова перевел взгляд на сигарету в его руке, но так ничего и не сказал. Так же молча оба покинули госпиталь, подошли к «остину» Мак-Элпайна и тронулись обратно, в направлении Монца.

Харлоу первым нарушил молчание, спросив миролюбиво:

— Поскольку я являюсь заинтересованным участником этого действа, то не могли бы вы мне сообщить, что сказал врач?

— Он еще не пришел к конкретному выводу, — сухо ответил Мак-Элпайн. — Он хочет провести серию анализов. Первый из них сегодня вечером в семь часов.

— Предполагаю, что никакой необходимости в этом нет, -так же миролюбиво заметил Харлоу.

— Как это надо понимать? — глянул на него с недоумением Мак-Элпайн.

— В полумиле отсюда есть придорожная закусочная. Остановите там, пожалуйста. Нам надо поговорить.

В семь часов вечера, когда Харлоу должен был находиться в госпитале, Даннет сидел в номере у Мак-Элпайна. Настроение у обоих было как на похоронах. В руках оба держали высокие стаканы с шотландским виски.

— Иисус! Так он и сказал? Сказал, что у него начали пошаливать нервы, что он дошел до ручки и просит тебя найти возможность расторгнуть его контракт? — спросил Даннет.

— Именно так и сказал. Не стоит больше ходить кругами, сказал он. Не надо обманывать других и тем более обманывать самого себя. Бог знает, какое ему потребовалось мужество и сила воли, чтобы сказать так.

— А шотландское виски?

Мак-Элпайн отхлебнул из стакана и надолго вперился взглядом в пространство.

— Смешно, ты не поверишь. Он сказал, что не переносит это чертово пойло и в действительности никогда его не пробовал, за что и благодарен судьбе.

Настала очередь Даннета отхлебнуть своего виски.

— Что же теперь ожидает его? Только не считайте, Джеймс, что я не представляю себе, какой это для вас удар — потерять лучшего гонщика мира! Но сейчас я все внимание сосредоточил бы на Джонни.

— Я тоже. Я очень беспокоюсь о нем. Но что делать? Что делать!

А человек, заставивший всех так волноваться все это время, являл собой образец спокойствия и бодрости. Стоя перед зеркалом в своем номере, Джонни Харлоу то насвистывал, то вдруг умолкал, улыбаясь каким-то своим мыслям. Наконец он облачился в куртку, вышел из номера, спустился в вестибюль, заказал оранжад в баре и сел за ближайший столик. Едва он успел отпить глоток, как вошла Мэри. Заметив Харлоу, она подсела к нему за столик, сжала обеими руками его руку.

— Джонни! — воскликнула она. — Ох, Джонни!

Харлоу посмотрел на нее печально.

— Отец сейчас сказал мне. Что же мы будем теперь делать? — спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Мы?

Она глядела на него долгие секунды без всяких слов, наконец отвела глаза и сказала:

— В один день пришлось потерять сразу двух лучших друзей.

— Двух... о ком это ты?

— Я думала, ты знаешь. — И вдруг слезы потекли по ее щекам. — У Генри стало плохо с сердцем. Он решил уйти.

— Генри? Мэри, дорогая! — Харлоу ответно пожал руку девушки и посмотрел на нее в упор. — Бедный старый Генри! Что же теперь ожидает его?

— Об этом не волнуйся, все будет хорошо, — вздохнула она. — Папа позаботится о нем в Марселе.

— Тогда все действительно хорошо, ведь Генри было очень тяжело в последнее время работать.

Харлоу несколько секунд молчал в задумчивости, потом ласково освободил свою руку из все еще сжимавших ее рук Мэри.

— Мэри, я люблю тебя. Знаешь ты об этом? Подожди меня здесь немного.

Минуту спустя Харлоу уже был в номере Мак-Элпайна. Он застал здесь и Даннета, который, судя по виду, с неимоверным трудом сдерживал ярость. Мак-Элпайн выглядел откровенно расстроенным. Время от времени он сокрушенно качал головой.

— Нет, ни за какие коврижки. Нет. Ни за что не позволю. Нет, нет, нет. Это невозможно. Чемпион мира, и вдруг — водитель транспортера. Человек не должен так выставлять себя на посмешище половине Европы.

— Может быть, — в голосе Харлоу не было слышно огорчения. — Но зато другая половина ее не будет смеяться, когда узнает реальную причину моего ухода, мистер Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн? Мистер Мак-Элпайн! Для вас я по-прежнему Джеймс, мой мальчик! И так будет всегда!

— Не во всем, сэр. Вы можете объяснить мой уход состоянием моего зрения, можете сказать, что я остался в команде тренером. Что, в конце концов, может быть естественней? Кроме того, вам на самом деле необходим водитель транспортера.

Мак-Элпайн решительно тряхнул головой, как бы подводя черту спору.

— Джонни Харлоу никогда в жизни не будет водителем транспортера, и покончим с этим! — Он в самых расстроенных чувствах закрыл лицо руками. Харлоу бросил взгляд на Даннета, тот кивнул головой на дверь, и Харлоу, поняв его, тотчас вышел из номера.

После нескольких секунд молчания, медленно, подбирая слова, и совершенно безжизненным голосом Даннет заговорил:

— Так же вы и со мной когда-нибудь обойдетесь. Видно, нам придется проститься, Мак-Элпайн. Время нашего знакомства всегда было радостным для меня, исключая последние дни.

Мак-Элпайн опустил руки, снова поднял их и изумленно уставился на Даннета.

— Что это вы задумали? — спросил он.

— Разве не ясно? Я свое здоровье очень берегу и постоянно расстраиваться, когда вы принимаете неверные решения, больше не могу себе позволить. Этот парень живет только гонками, это единственное, что он умеет, и теперь ему, если он уйдет, в целом мире не будет места. А я напомню вам, Джеймс Мак-Элпайн, что это его стараниями за четыре кратких года «Коронадо» превратился из безвестной машины в популярный и пользующийся славой гоночный автомобиль, выигравший Гран При. Да, только благодаря ему, несравненному гонщику, гениальному парню, которому вы только что указали на дверь. Нет, Джеймс, не вы, а Джонни Харлоу сделал «Коронадо». Но вы не можете позволить, чтобы его провал был связан с вашим именем, и если он стал не нужен вам, то теперь его можно выбросить за ненадобностью. Надеюсь, вы будете хорошо спать, мистер Мак-Элпайн. Вы можете себе это позволить. У вас есть все основания гордиться собой.

Даннет повернулся, чтобы уйти. Но Мак-Элпайн со слезами на глазах, забыв про всю свою непримиримость, остановил его.

— Алексис, — позвал он. Даннет обернулся.

— Если вы будете еще разговаривать со мной так, то я разобью вашу проклятую физиономию. Я устал, я очень устал, и мне хотелось бы поспать перед обедом. Идите к нему и скажите, что он может брать любую чертову работу, какая ему понравится в «Коронадо»... достаточно с ним нянчились.

— Я был чертовски груб, — растроганно ответил ему Даннет. — Пожалуйста, простите меня. И спасибо вам большое, Джеймс.

— Не мистер Мак-Элпайн? — слегка улыбнулся Мак-Элпайн.

— Я сказал: спасибо, Джеймс.

Мужчины улыбнулись друг другу, и Даннет вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Когда он спустился в вестибюль, Харлоу и Мэри сидели все еще друг против друга, так и не притрагиваясь к напиткам. Атмосфера подавленности, уныния и безнадежности, казалось, витала над их столом. Даннет заказал виски и присоединился к Харлоу и Мэри. Широко улыбнувшись, он поднял свой стакан и произнес:

— За здоровье самого скоростного водителя транспортера в Европе.

Харлоу даже не посмотрел на свой напиток.

— Алексис, — сказал он, — сегодня вечером я что-то не настроен шутить.

— Мистер Джеймс Мак-Элпайн неожиданно переменил свое решение на противоположное. В итоге он сказал следующее: «Идите к нему, пусть он берет себе любую чертову работу в „Коронадо“, я устал с ним нянчиться». — Харлоу покачал головой, а Даннет закончил: — Бог свидетель, Джонни, я это не придумал.

Харлоу снова тряхнул головой.

— Не сомневаюсь в ваших словах, Алексис. Я просто потрясен! Как это вы смогли добиться? Ладно, ничего не говорите. Так, пожалуй, будет лучше. — Он слегка улыбнулся. — Я только не очень уверен, что хотел бы заниматься работой Мак-Элпайна.

— Джонни! — В глазах Мэри стояли слезы, но это уже не были слезы сожаления, на лице девушки не осталось и следа печали. Она встала, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу даже не смутился.

— Так его, девочка, — сказал Даннет одобрительно. — Последнее дружеское прощание с лучшим скоростным водителем Европы.

— Что вы имеете в виду? — глянула она в его сторону.

— Транспортер отправляется в Марсель нынче ночью. Кто-то ведь его должен будет вести. Эту работу оставили для водителя транспортера.

— Мой Бог! Это я совсем упустил из виду в нашей игре. Итак?

— Вот именно. Дело требует срочности. Думаю, вам лучше всего сейчас же повидаться с Джеймсом.

Харлоу кивнул и поспешил в свой номер. Он облачился в темные брюки и свитер с высоким воротником, закрывающим шею, и кожаную куртку. На прощание зашел повидаться с Мак-Элпайном и застал его лежащим на кровати. Мак-Элпайн выглядел бледным после слишком короткого отдыха.

— Я должен тебе сообщить, Джонни, — сказал он, — что только интересы дела заставили меня принять такое решение. Твидлдам и Твидлди хорошие механики, но они не могут водить даже автопогрузчик. Джекобсон уже отправился в Марсель, чтобы подготовить все к завтрашнему дню. Я понимаю, что от тебя требую слишком многого, но мне необходимо, чтобы под четвертым номером шла новая икс-машина, запасной мотор к ней нужно доставить в Виньоль на трек не позже завтрашнего полудня, потому что трек нам предоставили всего на два дня. Тяжелая для водителя дорога, знаю, и спать придется каких-то пять часов, тоже знаю. Но мы должны занять свое место в Марселе в шесть часов утра.

— Хорошо. Но как быть с моим автомобилем?

— А... Единственный водитель транспортера в Европе, имеющий собственный «феррари». Алексис поведет мой «остин», а я лично доставлю завтра в Виньоль ваш старый ржавый гремящий драндулет. Потом вы его возьмете и отведете в наш гараж в Марселе. Только, думается мне, ненадолго.

— Я понимаю, мистер Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн, мистер Мак-Элпайн! Вы уверены, что все делаете верно, Джонни?

— Нисколько не сомневаюсь, сэр.

Харлоу спустился вниз, где оставил незадолго перед этим Мэри и Даннета, но уже не застал их. Тогда он поднялся в номер Даннета.

— Где Мэри? — спросил он.

— Пошла прогуляться.

— Чертовски холодный вечер для прогулок.

— Не думаю, что она в таком состоянии ощутит холод, — сухо ответил Даннет. — Эйфория — кажется, так это зовут. Повидали старика?

— Да, старик. Что сталось с ним? Действительно он превратился в старика. Постарел лет на пять за последние шесть месяцев.

— Может быть, и на все десять. Конечно, это связано с исчезновением жены. Может быть, если бы вы потеряли женщину, с которой прожили двадцать пять лет...

— Он потерял больше.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, как это точно назвать. Может быть, нервы, уверенноств в себе, энергию, волю руководителя. — Харлоу улыбнулся. — Ну ничего, со временем, — думаю, через недельку, — мы постараемся вернуть ему назад эти десять лет.

— Такого самоуверенного проходимца я еще в жизни не видывал! — восхитился Даннет. Когда же Харлоу ничего не ответил на это, пожал плечами и вздохнул: — Ладно, для чемпиона мира, считаю, вы уж не так самоуверенны. Ну, а что дальше?

— Я отправлюсь, а перед тем как уйти, извлеку из сейфа гостиницы маленькую штуку, которую доставлю нашему приятелю на улице Сен-Пьер. Это будет надежнее прогулки в почтовое отделение. Как вы считаете, не следует ли нам выпить в баре и заодно проверить, не проявит ли кто к моей персоне повышенный интерес?

— Кто же это может быть? Ведь они уже получили кассету, или это должно продолжаться?

— Все может быть. Но сейчас у них будет шанс передумать, когда они увидят, как я забираю из сейфа гостинлцы эту штуковину, вскрываю конверт, выбрасываю его, вынимаю кассету и опускаю ее в свой карман. Они поймут, что их обманули. Ведь они уже знают, как я обманул их однажды, и потому постараются сделать выводы.

С минуту Даннет глядел на Харлоу так, будто вообще до этого никогда в жизни его не видел. Когда же он заговорил, то голос его был едва слышен.

— Вы хотите нарваться на неприятности? Ведь вы сами себя загоняете в сосновый ящик.

— Ящик будет только из лучшего дуба. С золотыми накладными ручками. Ну, идемте.

Они опять спустились вниз. Даннет завернул в бар, а Харлоу направился к администратору. Пока Даннет оглядывал вестибюль, Джонни получил свой пакет, открыл его, извлек кассету и внимательно ее осмотрел, прежде чем опустить в карман своей куртки. Когда он уже поворачивался, собираясь отойти от стойки администратора, Даннет, будто случайно, оказался с ним рядом.

— Траккиа, — сказал он тихим голосом. — У него глаза чуть из орбит не вылезли. Он сразу бросился к телефонной будке.

Харлоу кивнул, толкнул вращающуюся дверь, но пройти не смог, налетев на девушку в кожаном пальто.

— Мэри? Что это ты разгуливаешь? На улице невозможно холодно, — сказал он.

— Я хотела попрощаться с тобой.

— Ты могла бы это сделать и внутри помещения.

— Тут слишком много людей.

— Мы уже завтра увидимся вновь. В Виньоле.

— Возможно ли это, Джонни?

— О! Еще один сомневающийся в моем искусстве водить машину.

— Не шути, Джонни, я вовсе не настроена шутить. Мне очень тревожно. Будто случится что-то страшное... С тобой...

— Это в тебе говорит горская кровь, — беспечно сказал он. — Откуда такая обреченность? Ты все сразу угадываешь или уж ошибаешься на все сто процентов.

— Не издевайся надо мной, Джонни. — Голос Мэри дрожал.

Он обнял ее.

— Смеяться над тобой. С тобой — другое дело! Над тобой — никогда!

— Возвращайся ко мне, Джонни.

— Обязательно вернусь, Мэри.

— Повтори. Что ты сказал, Джонни?

— Когда ускользну от шипов. — Он прижал ее крепко, быстро поцеловал в щеку и ушел в густую тьму.

Глава 8

Гигантский транспортер «Коронадо» с зажженными габаритными огнями и четырьмя сверхсильными фарами громыхал сквозь мрак по почти пустынным дорогам со скоростью, которая не вызвала бы одобрения итальянской полицейской службы, бодрствуй она этой ночью.

Харлоу выбрал ведущую на Турин автостраду, потом свернул южнее Кунео и теперь был возле Коль де Тенде, страшного горного ущелья с туннелем на вершине, который служил естественной границей между Италией и Францией. Даже в легковом автомобиле при дневном свете и нормальном сухом дорожном покрытии движение требовало здесь большого внимания: крутизна подъемов и спусков, бесконечный ряд смертельно опасных крутых поворотов по обе стороны туннеля делали путь одним из самых трудных во всей Европе. Но вести тяжелый транспортер, из которого ограничен обзор и который особенно трудно удерживать из-за его массы на дороге при дожде, было в высшей степени рискованно. Вряд ли нашелся бы кто-то с другим мнением на этот счет. Во всяком случае, двое рыжеволосых механиков, которые сидели сейчас рядом с Харлоу, думали именно так: один из них сжался в комок на переднем сиденье, рядом с водителем, другой, вконец измученный дорогой, растянулся на узкой лежанке сзади. Похоже, мужество окончательно покинуло их. На крутых поворотах они только испуганно переглядывались или вовсе закрывали глаза. Чувство страха, владевшее ими, могло соперничать только с естественным желанием выжить, невредимым выбраться из этой переделки. Одно механики понимали твердо — старый Генри водил машину совсем не так, как этот чертов гонщик на Гран При.

Если Харлоу и заметил их испуг, то никак не показал этого. Внимание его было полностью сосредоточено на управлении, он просчитывал дорогу на два или три поворота вперед. Траккиа и возможные сообщники его знали, что он везет с собой кассету, потому Харлоу не сомневался в том, что они попытаются еще раз эту кассету отнять. Где и когда они это сделают, будет зависеть от их возможностей и обстоятельств. Извилистый подъем к вершине Коль де Тенде представлял собой идеальное место для засады. Кто бы ни были его противники, Харлоу догадывался, что их база находится в Марселе. И потому он считал, что вряд ли они рискнут напасть, нарушив итальянские законы и прибавив тем самым себе забот. Он также был уверен, что никто не преследовал его от Монца. Можно было предположить, что они не знали, и каким путем он проследует. Скорее всего они будут ожидать его возле своей базы или в районе прибытия. С другой стороны, они могли предположить, что он избавится от кассеты по дороге. Так или иначе, но по всему выходило, что не было смысла рассуждать об этом сейчас. Поэтому Харлоу перестал думать обо всем этом, а сконцентрировал внимание на управлении, однако он держал себя в постоянном напряжении. До вершины добрались без всяких приключений, прошли итальянскую и французскую таможни и начали опасный и извилистый спуск по другой стороне перевала.

В Ла Жиандоли ему предстояло выбирать: следовать дальше по дороге на Вентимигилью, что позволяло пройти по новой автостраде на запад вдоль Ривьеры, или предпочесть более короткий, но извилистый путь прямо на Ниццу. Харлоу подумал о том, что по дороге на Вентимигилью придется проходить итальянскую и французскую таможни еще дважды, и решил ехать коротким путем.

Он миновал Ниццу без всяких инцидентов, прошел по автостраде мимо Канн, проехал Тулон и повернул на дорогу номер восемь в Марсель. Они были уже в двенадцати милях за Каннами, возле виллы Бюссе, когда ожидаемое случилось.

В четверти мили впереди после поворота он увидел четыре огня: два постоянных и два движущихся. Два движущихся были красными, и те, кто держал их в руках, описывали ими равномерные полукружия.

Надрывный, резкий звук мотора исчез, когда Харлоу сбросил скорость. И от этого испуганные близнецы сразу проснулись и только на секунду позднее Харлоу осознали, что означают два постоянных огня — красный и синий, мигающие попеременно: один означал «Стоп», другой — «Полиция». Рядом с огнями стояло пятеро, двое из которых вышли на середину дороги.

Харлоу пригнулся к баранке, глаза его сощурились так, что не видны стали зрачки. Он сделал четкое одновременное движение рукой и ногой, и надсадный звук большого дизеля вдвое уменьшился. Два красных огня в тот же момент перестали раскачиваться и замерли. Очевидно, размахивающие ими решили, что транспортер замедлил скорость перед остановкой.

Но в пятидесяти ярдах от них Харлоу до отказа вдавил педаль акселератора, и транспортер, намеренно скорректированный на максимальную скорость, увеличив мощность мотора, стал быстро сокращать расстояние между запрещающими огнями. Двое на дороге отскочили в сторону, увидев, что транспортер и не думает останавливаться и что маневры с двигателем нужны были лишь для того, чтобы ввести их в заблуждение.

Вот когда на лицах Твидлдама и Твидлди изобразился настоящий ужас. Но лицо Харлоу оставалось спокойным. Сквозь нарастающий рев дизеля .раздался звон стекла и скрежет ударов о металл, когда транспортер опрокинул перегораживающие путь сигнальные огни. Харлоу проскочил уже двадцать ярдов вперед, когда позади послышалась серия тяжелых ударов о заднюю стенку транспортера. Проехали еще тридцать, сорок ярдов, Харлоу бросал транспортер из стороны в сторону, несколько раз он переключал скорости и наконец врубил самую высшую. Он по-прежнему выглядел совершенно невозмутимым, чего нельзя было сказать о близнецах.

— Иисус, Джонни, что ты задумал! Уж не собираешься ли ты всех нас угробить? Ведь это же блокировка поста полиции, парень! — прокричал Твидлдам.

— Полицейская блокировка без полицейских автомобилей, без полицейских мотоциклов или полицейской формы? Зачем Господь дал вам глаза?

— Но ведь были полицейские сигналы... — сомневался Твидлди.

— Я вынужден повторить, что предпочитаю верить тому, что вижу, — мягко ответил Харлоу, — пожалуйста, не ломайте себе голову. Должен заметить также, что французская полиция не носит масок и не надевает на оружие глушители.

— Глушители? — воскликнули близнецы в один голос.

— Вы же слышали глухие удары и стук по стенкам транспортера? Полагаете, что нам вслед швыряли камнями?

— Тогда что же? Кто это? — спросил Твидлдам.

— Бандиты. Члены почетной и уважаемой профессии в этих местах. — Харлоу не мог придумать ничего лучшего для этих законопослушных, честных и, увы, тугодумных граждан Прованса. Близнецы, прекрасные механики и простодушные люди, готовы были безоговорочно поверить чему угодно, если это исходило от такой значительной персоны, как Джонни Харлоу.

— Но как они могли узнать, что мы здесь проедем?

— Они и не знали этого. — Харлоу вынужден был импровизировать дальше. — У них связь по радио с наблюдателями на постах в километре или около того по ту или другую сторону от них. Когда возникает необходимость, они все это устраивают в считанные секунды. Все очень просто: они получают данные от наблюдателя, и им нужно всего пять секунд, чтобы наладить световые сигналы и начать действовать.

— Ох и отсталые эти лягушатники, — подвел итог Твидлдам.

— Тут я с тобой согласен. Они только и могут разбойничать на дорогах, но еще не дошли до великих грабежей.

Близнецы расслабились в предвкушении сна. А Харлоу вел машину и по-прежнему тревожно и неустанно поглядывал по сторонам. Через пять минут он увидел в зеркальце заднего обзора пару сверхсильных фар, быстро приближавшихся к ним. Вначале решив перегородить своей машиной середину дороги, чтобы, сделав «коробочку» преследователю, захватить его на блокированной дороге, Харлоу тут же отбросил эту мысль как негодную. Если бандиты настроены решительно, то им ничего не стоит прострелить шины задних колес, что будет самым эффективным способом заставить транспортер остановиться.

Но человек или люди в машине, преследующей его, не проявляли враждебности. Однако, поравнявшись с транспортером, они выключили все освещение автомобиля, спереди и сзади, и включили его только тогда, когда оказались на сотню ярдов впереди, — таким образом сидящие в транспортере не смогли разглядеть номер машины.

Секундой позже Харлоу заметил другую пару сверхсильных фар, приближающихся с еще большей скоростью. Этот автомобиль не включал световой сигнал обгона, потому что оказался полицейской машиной с сиреной и мигающим синим фонарем на крыше. Харлоу довольно улыбнулся и убавил скорость, сохраняя на лице выражение благодушия, какое бывает в предвкушении интересного зрелища.

Вскоре полицейская машина, мигая синей лампой, остановилась на обочине дороги. Чуть впереди нее Харлоу узнал другой автомобиль; полисмен с блокнотом о чем-то говорил с водителем его через открытое окно дверцы. Какой именно вопрос интересовал его, можно было легко догадаться. Предел скорости во Франции установлен сто десять километров, кроме специальных автострад; водитель, когда обгонял транспортер, гнал со скоростью около ста пятидесяти. Транспортер неторопливо обошел машины, и Харлоу спокойно прочитал номер автомобиля преследователей: Р-111К.

Как и во всех крупных городах, в Марселе есть места, интересные для осмотра, и другие, не относящиеся к этой категории. Северо-западная часть Марселя, несомненно, была именно такой. Нездоровая и неприглядная, какими обычно становятся бывшие предместья, застроенные промышленными предприятиями. Улица Жерар располагалась как раз в этом районе. Она возбуждала такие же чувства, как вскочивший на глазу ячмень, — непривлекательная улица, состоящая почти сплошь из маленьких фабричек и больших гаражей. Самым большим зданием, занимающим половину ее, был гараж — чудовищное сооружение из кирпича и гофрированного железа слева от проезжей части. Над высоченной металлической дверью его буквами размером в фут было начертано единственное слово «Коронадо».

Когда Харлоу свернул транспортер на улицу Жерар, он не стал особенно останавливать свое внимание на ее неприглядном виде. Близнецы крепко спали. Харлоу подъехал к металлической двери гаража, та поднялась, и Харлоу свернул на место стоянки.

Внутренность громадного гаража восьмидесяти футов длины и пятидесяти ширины по конструкции и внешнему виду напоминала древнюю пещеру. Но порядок в нем царил необыкновенный: простор и опрятность, что для гаража немаловажно. По правую сторону от входа, у стены, но не вплотную к ней, стояли всего три машины марки «коронадо» класса «Формула-1» и за ними на подставках располагались три легко узнаваемых двигателя системы «форд-котсворт-8». Возле самой двери сбоку пристроился черный «ситроен Д-21». В левой стороне гаража размещались верстаки для работы, полностью укомплектованные нужным инструментом, а в глубине гаража можно было разглядеть ящики с запасными частями и шинами. Расположенные вверху длинные продольные балки с роликами были предназначены для подъема тяжелых частей и погрузки машин на транспортеры.

Харлоу завел транспортер внутрь и остановил его точно посредине гаража, под главной продольной балкой — местом разгрузки. Он выключил мотор, разбудил близнецов и спрыгнул на пол, оказавшись прямо перед Джекобсоном. Джонни Харлоу не проявил подобающих радостных чувств от этой встречи, но и Джекобсон не выказывал радости. Он взглянул на часы и сказал ворчливо:

— Два часа. Быстро прибыли.

— Свободная дорога. Ну а что теперь?

— Постель. У нас тут особого обслуживания нет — просто старая вилла, это сразу за углом. Утром начнется погрузка, а пока мы разгрузимся. Два здешних механика помогут.

— Джек и Гарри?

— Они уволились. — Джекобсон выглядел мрачнее обычного. — Сказали, что по дому соскучились. Всегда их тянет домой. Не по дому они скучают, а работать не хотят. Новые парни из Италии. Кажется, неплохие.

Джекобсон только сейчас заметил отметины от пуль на стенке транспортера.

— Это что за дырки здесь понаделаны? — буркнул он грубовато.

— Пули. Кто-то пытался остановить нас за Тулоном. Они оказались не очень умелыми бандитами, хотя и старались.

— Каким еще бандитам вы могли понадобиться? Что толкового можно получить от «Коронадо»?

— Ничего. Может быть, их неверно уведомили? В таких фургонах иногда перевозят большие партии виски или сигарет. Это миллион, два миллиона франков — выгодное ограбление. Как ни крути, у них ничего не получилось. Пятнадцать минут грохота по фургону, и все благополучно окончилось.

— Утром я сообщу об этом полиции, — сказал Джекобсон. — По французским законам каждый, кто не сообщил о каком-либо инциденте, сам становится его соучастником. Однако, — добавил он мрачно, — это их не заставит волноваться.

Вчетвером вышли из гаража. Харлоу мимоходом глянул на черный «ситроен» у двери. На нем был номер Р-111К.

Как и говорил Джекобсон, старая вилла сразу за поворотом оказалась и в самом деле не очень оборудована. Комната Харлоу была скверно обставлена, с узкой кроватью и покрытым линолеумом полом. В ней стояло всего два стула, причем один из них заменял прикроватный столик. Окна спальни, закрытые металлической сеткой, выходили на улицу и не имели даже занавесок. Свет в комнате был отключен, и только слабый отсвет уличных фонарей проникал сюда. Харлоу немного сдвинул сетку и выглянул наружу. Бедная, короткая, жалкая улочка выходила на улицу Жерар и была совершенно безлюдной.

Он посмотрел на часы. Светящийся циферблат показывал два часа пятнадцать минут ночи. Внезапно Харлоу вскинул голову, напряженно прислушиваясь. Ему почудилось, будто кто-то крадется по другой стороне улочки. Мягкими шагами он быстро отошел к кровати и лег на нее, растянувшись во всю длину и возблагодарив провидение за то, что на кровати был волосяной матрац и пружины не заскрипели. По всему судя, дорожная история обещала иметь продолжение. Рука Харлоу скользнула под тощую мятую подушку и вытащила дубинку. Надев петлю на правую руку, он снова сунул дубинку под подушку и замер.

Дверь приоткрылась бесшумно. Дыша глубоко и ровно, Харлоу смотрел, полуприкрыв глаза. Неясная тень появилась в дверях, различить, кто это, было невозможно. Харлоу лежал без движения, будто, в спокойном и безмятежном сне. Через пять секунд дверь тихо закрылась, так же тихо, как и открылась, и Харлоу услышал удаляющиеся шаги. Тогда он сел, задумчиво потирая подбородок, потом встал и занял наблюдательное место у окна.

Даже в ночное время в вышедшем из дома человеке ясно можно было различить Джекобсона. Он пересек улицу, и сразу черный автомобиль, маленький «рено», выехал из-за угла и остановился прямо напротив него. Джекобсон о чем-то заговорил с водителем, тот открыл дверцу и вышел из машины. Снял с себя черное пальто, тщательно сложил его и положил на заднее сиденье. В каждом движении его чувствовалась зловещая уверенность. Он похлопал себя по карманам, словно проверяя, не забыл ли чего, кивнул Джекобсону и направился через дорогу. А Джекобсон как ни в чем не бывало зашагал прочь.

Харлоу вернулся на кровать и лег вместе с дубинкой на правой руке, засунув ее под подушку и повернувшись с полуоткрытыми глазами лицом к окну. Почти сразу он увидел неясную фигуру. Она заслоняла свет с улицы, так что рассмотреть ее было невозможно. Человек вытянул правую руку и подкинул на ней, словно взвешивая, какой-то тяжелый предмет — по-видимому пистолет. Чувство нереальности не покидало Харлоу, несмотря на то, что он успел уже разглядеть даже некоторые детали. Например, круглый цилиндрический предмет на конце оружия — наверняка глушитель. Доли секунды понадобились ему для оценки происходящего. К тому времени фигура исчезла.

Харлоу с необыкновенной живостью вскочил с кровати. Дубинка, конечно, не могла сравниться с пистолетом, но это было все, что он имел. Он перебежал комнату и занял позицию у стены, в двух футах от двери.

В течение десяти долгих секунд нервного напряжения стояла невыносимая тишина. Потом в коридоре чуть скрипнула половица, на этой вилле полы не были застланы коврами. Дверная ручка повернулась на какие-то миллиметры и снова возвратилась в прежнее положение: чрезвычайно бесшумно дверь начала тихо открываться. Щель между нею и косяком понемногу увеличивалась, пока не достигла десяти дюймов. На мгновение дверь замерла, и в образовавшуюся щель осторожно просунулась голова. Появившийся был смуглолиц, у него было худое, с темной ниточкой усов лицо и черные волосы, гладко зачесанные на узкой голове.

Харлоу покрепче уперся левой ногой в половицу, поднял правую и изо всех сил ударил ею по двери возле самой замочной скважины, из которой предусмотрительно вынули ключ. Раздался сдавленный полукрик-полустон. Харлоу рванул на себя дверь, и короткий, в темном костюме человек ввалился в комнату. Не выпуская оружия, он зажимал окровавленное лицо, вернее то, что от него осталось. Нос был полностью расплющен, а о состоянии зубов и челюстей можно было только догадываться. Но Харлоу это мало заботило. Размахнувшись дубинкой, он с силой опустил ее на правый висок злоумышленника. Мгновенно человек, застонав, рухнул на колени. Харлоу взял из его безвольной руки пистолет и обыскал обмякшее тело. Он обнаружил еще нож в ножнах и отобрал и его. Нож был шестидюймовой длины, обоюдоострый, тонко отточенный и заостренный. Харлоу брезгливо сунул его в наружный карман своей кожаной куртки, потом передумал, поменял нож и пистолет местами и, ухватив незнакомца за черные жирные волосы, безжалостным рывком поставил его на ноги. Так же безжалостно он ткнул его ножом в спину, проколов одежду до тела.

— Выходи, — приказал он коротко.

Убийце ничего не оставалось, как только подчиниться. Они покинули виллу и, перейдя улицу, оказались возле маленького черного «рено». Харлоу толкнул человека на место шофера, а сам проскользнул на сиденье за ним.

— Трогай. В полицию, — сказал он.

Человек ответил что-то маловразумительное, с трудом и приглушенно.

— Не могу вести, — судя по всему, буркнул он. Харлоу вынул дубинку и опять коротко стукнул его, теперь уже в левый висок. На какое-то время убийца отключился. Наконец он начал приходить в себя.

— Веди. В полицию, — повторил Харлоу. Это была самая тяжелая поездка из всех, которые знал Харлоу. Водитель находился в полубессознательном состоянии, к тому же он вел машину только одной рукой, другой прижимая окровавленный платок к размозженному лицу. На счастье, улицы были пустынны и до полицейского участка оказалось всего десять минут езды.

Харлоу полувтолкнул, полувтащил несчастного итальянца в участок, сунул его не очень вежливо на скамью и подошел к перегородке дежурного. Двое высоких, могучих и не особенно вежливых полицейских — по форме можно было определить в одном из них инспектора, а в другом сержанта — с интересом наблюдали за его действиями, затем с некоторым даже сочувствием принялись рассматривать человека на скамейке, закрывающего руками окровавленное лицо.

— Я хочу заявить на этого человека, — произнес Харлоу.

— Думается, что это скорее ему следует заявить на вас, — хмыкнув, ответил инспектор.

— Вам, должно быть, необходимо установить мою личность? — Харлоу сделал вид, что не обратил на эти слова внимания.

Он вынул паспорт и водительское удостоверение, но инспектор махнул рукой, даже не посмотрев на них.

— Полиция знает вас в лицо лучше, чем любого преступника в Европе. Но я полагал, мистер Харлоу, что ваш спорт — автогонки, а не бокс.

Сержант, который все еще разглядывал итальянца, тронул инспектора за руку.

— Так, так, так, — сказал он. — Да ведь перед нами наш старый приятель Луиджи Легкая Рука. Правда, сейчас трудно узнаваемый. — Он взглянул на Харлоу. — Как вам удалось с ним познакомиться, сэр?

— Он пожаловал ко мне в гости. Прошу прощения, но пришлось применить к нему недозволенные приемы.

— Оправдания излишни, — остановил его инспектор. — Луиджи требуется регулярно учить уму-разуму, желательно раз в неделю. Но, кажется, в этот раз он получил вперед на месяц. А это что...

Не произнося ни слова, Харлоу извлек нож и пистолет из своих карманов и выложил их перед инспектором.

— С такими доспехами ему обеспечено минимум лет пять, — кивнул тот. — Вы будете предъявлять обвинение?

— Пожалуйста, сделайте это за меня. У меня очень много дел. Я загляну позже, если позволите. Не думаю, что Луиджи пришел меня ограбить. Думаю, он пришел меня убить. Я бы хотел выяснить, кто именно подослал его ко мне.

— Будьте уверены, мы это выясним, мистер Харлоу. — Лицо инспектора исказила гримаса, не сулившая Луиджи ничего хорошего.

Харлоу поблагодарил их, вышел, сел в «рено» и двинулся обратно. Он без угрызений совести решил воспользоваться машиной Луиджи, зная, что вряд ли тому в ближайшее время она могла понадобиться. Они потратили десять минут, чтобы добраться с Луиджи до полицейского участка. Теперь же Харлоу потребовалось всего четыре минуты тридцать секунд, чтобы поставить «рено» в пятидесяти ярдах от высоких роликовых ворот гаража «Коронадо». Дверь была замкнута, но изнутри сквозь щели пробивался свет.

Пятнадцать минут Харлоу провел в ожидании, но вот он резко сжался, пригнувшись вперед. Маленькая боковая дверь возле ворот открылась и выпустила четверых. При слабом уличном освещении, еще более слабом, чем на улице Жерар, Харлоу без всякого труда узнал в них Джекобсона, Нойбауэра и Траккиа. Четвертого он раньше не видел: наверное, это был один из новых механиков. Предоставив закрывать дверь другим, Джекобсон перешел через улицу в направлении виллы. Он не глядел по сторонам и не бросил даже взгляда в направлении черного «рено» Харлоу — слишком много таких маленьких машин бегает по улицам Марселя.

Трое других, осмотрев дверь, сели в «ситроен» и завели мотор. Машина Харлоу без света двинулась следом за ними. На шоссе они увеличили скорость, и обе машины теперь шли по городскому предместью, сохраняя постоянную дистанцию. Только однажды, когда повстречался полицейский автомобиль, Харлоу отстал и вынужден был включить свет, но он без труда нагнал оторвавшуюся машину.

Наконец они въехали в лучший район города, на широкий, с тройной полосой движения бульвар, обсаженный деревьями. Высокие виллы прятались здесь за высокими кирпичными стенами по обе стороны дороги. «Ситроен» свернул за идеально выверенный угол, и пятнадцать секунд спустя Харлоу, включив сигнал поворота, свернул туда же. Впереди, ярдах в ста пятидесяти, он увидел «ситроен», остановившийся возле виллы на перекрестке. Один из сидящих в нем вышел из машины — это был Траккиа, он направлялся к воротам с ключом в руке. Харлоу прибавил скорость и промчался мимо, но двое в «ситроене» не обратили на него никакого внимания: как раз в этот момент ворота открылись.

Харлоу свернул в первую попавшуюся боковую улицу и остановился. Выйдя из машины, он натянул на себя черное пальто Луиджи, поднял воротник и пошел обратно на бульвар с висящей на углу табличкой «Жорж Санд»: его интересовала вилла, в которую заехал «ситроен». Она называлась «Эрмитаж», уединение, — название показалось Харлоу претенциозным. Стена с этой стороны улицы была высотой футов десять и покрыта по верху вмазанными в цемент осколками стекла. Ворота же оказались высоки и сверху заканчивались острыми зубцами. Ярдах в двадцати от ворот располагалась другая вилла, старая, в стиле короля Эдуарда, со старинным балконом. Свет пробивался из нее сквозь щели в занавесках.

С предосторожностью Харлоу проверил ворота. Они оказались замкнуты. Он огляделся, чтобы убедиться, что бульвар пустынен, затем извлек связку ключей на кольце. И, изучив замок, опробовал его своими ключами. Потом сложил их обратно в карман и пошел прочь. На первый раз было достаточно.

Пятнадцать минут спустя Харлоу оставил машину на одной невзрачной маленькой улочке, почти на пешеходной дорожке. Он поднялся от нее вверх по ступеням к подъезду и не успел даже нажать кнопку звонка, как дверь открылась. Пожилой человек, толстый, с каштановыми волосами, кутающийся в китайский халат, пригласил его внутрь. Комната, в которую он ввел Харлоу, представляла собой нечто среднее между электронной лабораторией и затемненным помещением для проявления фотопленки. Она была полна внушительно выглядевшего самого современного оборудования и аппаратуры. Похоже, некоторые образцы были просто уникальны. Здесь же стояли два комфортабельных кресла с подлокотниками. Пожилой человек указал Харлоу на одно из них.

— Алексис Даннет предупредил меня, но вы явились в очень неудобное время, Джонни Харлоу. Пожалуйста, садитесь, — проговорил он.

— Я явился|к тому же по крайне неприятному делу, Джианкарло, и у меня очень мало времени, чтобы рассиживаться. — Он вытащил из кармана кассету с фотопленкой. — Как долго вы будете ее проявлять и когда можно будет получить увеличенные снимки?

— Сколько их?

— Кадров, вы имеете в виду? Шестьдесят. Беретесь или нет?

— Для меня это немного. — Джианкарло произнес это насмешливо. — Днем будет готово.

— Жан-Клод в городе? — спросил Харлоу.

— Тце! Тце! Тце! Нужен код? — Харлоу кивнул. — Да, он здесь. Я постараюсь выяснить, что он может сделать.

Возвращаясь на виллу, Харлоу обдумывал, что ему сказать Джекобсону. Можно предположить, что тот уже проверил его комнату. Отсутствие Харлоу для него, конечно, не будет неожиданностью: ни один уважающий себя убийца не оставит следов, выводящих на тех, кто его нанял, и уж тем более не оставит в комнате рядом труп — в Марселе хватает воды, а грузило достать нетрудно, если знаешь, где искать. Луиджи Легкая Рука, конечно, это знал.

Но Джекобсона хватит легкий сердечный приступ, когда он вновь увидит Харлоу сегодня в шесть утра. Если он не увидится с ним до шести, то в конце концов тот начнет размышлять, где же провел Харлоу все это время, долгие ночные часы, за кем ходил, куда и зачем. И он решил, что лучше будет встретиться с Джекобсоном сейчас.

Выбора не было. Он столкнулся с Джекобсоном, когда тот выходил из виллы. Харлоу с интересом отметил про себя, во-первых, связку ключей, висевшую на руке Джекобсона, — вне сомнения, он направлялся в гараж, чтобы сообщить о выполнении операции своим друзьям и коллегам, и, во-вторых, выражение чрезвычайного замешательства, появившееся на лице Джекобсона при виде Харлоу, представшего пред ним, должно быть, как дух покойного. Однако Джекобсон довольно быстро пришел в себя, и его обычная невозмутимость вернулась к нему.

— Четыре часа утра? — Состояние Джекобсона можно было заметить только по его неестественно громкому и напряженному голосу. — Где вас черти носят, Харлоу?

— А разве кто-то сказал, что вы мой хозяин, Джекобсон?

— А как же, черт возьми! Сейчас я твой хозяин, Харлоу. Я ищу тебя уже целый час. И уже собирался звонить в полицию.

— Вот вышло бы здорово! Я как раз возвращаюсь именно оттуда.

— Вы были... что вы сказали, Харлоу?

— Я сказал, что возвращаюсь из полиции, куда только что сдал собственными руками одного типа, который заявился ко мне ночью с пистолетом и ножом в руках. Не думаю, что он приходил рассказывать мне на ночь сказки. Он оказался не очень хорошо подготовлен к своему делу. И сейчас сам находится в госпитальной постели под наблюдением полицейского наряда.

— Войдем-ка в дом. Я хочу поподробнее узнать об этом деле, — сказал Джекобсон.

Они вошли, и Харлоу рассказал Джекобсону ровно столько, сколько, считал, ему нужно знать, чтобы не проявлять этой ночью излишней активности, и закончил рассказ словами:

— Господи, как я устал! Я усну буквально через минуту.

Он вернулся в свое спартанское убежище и сразу занял пост у окна. Не прошло и трех минут, как на улице появился Джекобсон, по-прежнему со связкой ключей на руке. Он шел в направлении улицы Жерар, по всей вероятности, к гаражу «Коронадо». Каковы были его намерения, Харлоу пока не знал и не особенно интересовался этим.

Он просто тоже вышел из дома, сел в «рено» Луиджи и поехал в противоположную сторону от той, в какую направился Джекобсон. Миновав четыре квартала, он повернул в узкий переулок, выключил мотор, проверил, заперты ли изнутри дверцы, поставил будильник на пять сорок пять и приготовился спать. По сравнению с виллой это место было не столь комфортабельным, зато более безопасным. Так считал Джонни Харлоу.

Глава 9

Когда Харлоу и близнецы вошли в гараж «Коронадо», едва рассветало. Джекобсон и один из новых механиков были уже на месте. Они выглядели усталыми, как и должны были выглядеть, как считал Харлоу.

— Кажется, вы говорили о двух ваших парнях? — спросил он.

— Один из них не появился. Как только придет, — проворчал в ответ Джекобсон, — немедленно уволю. Давайте начинать освобождать транспортер и грузиться.

Сверкающий летний день с приметами недавно прошедшего дождя был в разгаре, когда, с зажженными огнями, транспортер Харлоу выполз на улицу Жерар.

— Отправляйтесь в дорогу втроем. Я приеду в Виньоль после вас через час или два. Нужно здесь доделать одно дело, — сказал Джекобсон.

Харлоу не стал расспрашивать, что за дела у него. Во-первых, он знал, что Джекобсон обязательно солжет, о чем бы его ни спросили. Во-вторых, он полагал, что знает и его планы: Джекобсону необходимо успеть встретиться со своими сообщниками из «Эрмитажа» с улицы Жорж Санд и сообщить им о невезении Луиджи Легкая Рука. Так что ему и не нужно было ничего говорить, он просто уехал.

К большой радости близнецов, поездка в Виньоль не была повторением ужасного путешествия от Монца к Марселю. Харлоу вел машину спокойно. Сейчас у него был запас времени. К тому же он понимал, что силы его на исходе, как и способность быть сосредоточенным. Вдобавок, едва они отъехали от Марселя, пошел дождь, сначала мелкий, моросящий, потом все более усиливающийся. Несмотря на это, транспортер прибыл на место ровно в одиннадцать тридцать.

Остановив транспортер на полпути между стоянкой и большим деревенским домом, на заросшем возвышении, Харлоу выскочил из кабины. Близнецы последовали за ним. Уже шел сильный дождь, все небо затянуло тучами. Харлоу огляделся, серый — и пустынный Виньольский трек заставил его потянуться и зевнуть.

— Дом, долгожданный приют. Господи, как же я устал! И как голоден! Поглядим, чем нас нынче попотчуют.

Еда была самая неприхотливая, но все трое с жадностью набросились на нее. Пока они ели, закусочная постепенно заполнялась завсегдатаями — большей частью рабочими и служащими трека. Многие узнавали Харлоу, но большинство делали вид, что не знают его. Джонни это совершенно не тронуло. Он встал уже со своего места и направился к выходу, когда дверь неожиданно распахнулась и вошла Мэри. Она радостно улыбнулась, бросилась ему на шею и крепко поцеловала. У Харлоу даже в горле запершило от волнения и нежности к девушке. Оглядев кантину, он увидел, что все обедающие тоже смотрят с интересом на них.

— Ты как-то говорила, что очень замкнута, — заметил он.

— Конечно, благодарю за напоминание. А ты неопрятен, грязен и небрит. — Она погладила его по щеке.

— Что же еще можно сказать о лице, которого не касалась вода и бритва целых двадцать четыре часа?

— Мистер Даннет хотел бы тебя повидать в шале, Джонни. — Она улыбнулась. — Непонятно, почему он не мог прийти сюда, чтобы увидеться с тобой...

— Думаю, на это у мистера Даннета были свои причины. Возможно, он не желает, чтобы его видели в моем обществе?

Она поморщилась и, сжав его руку, сказала:

— Я так боялась, Джонни. Так боялась.

— И совершенно правильно, — сказал серьезно Харлоу. — Довольно опасное занятие вести транспортер в Марсель и дальше.

— Джонни!

— Прости.

Под дождем, почти бегом добрались они из закусочной до шале, задержались на секунду на крыльце под навесом и вошли в холл. Едва дверь закрылась за ними, Мэри потянулась к Харлоу и поцеловала его. Поцелуй этот был отнюдь не сестринский. Харлоу так и опешил, в удивлении застыв на месте.

— Я целую так только тебя одного. И никого больше, — смутилась она.

— Ты, Мэри, маленькая шалунья.

— О да! Но любящая шалунья.

— Я это предполагал. Я это так и предполагал.

С верхней площадки лестницы за ними наблюдал Рори. На лице его была гримаса лютой злобы, но все же он счел за лучшее исчезнуть, когда Мэри и Харлоу повернулись, чтобы подняться наверх. Рори все еще с болью вспоминал последнюю встречу с Харлоу.

Пятнадцать минут спустя, побрившись и приняв душ, после которого он сразу стал выглядеть свежим и бодрым, Харлоу появился в комнате Даннета. Сообщение о ночном происшествии было передано им Даннету коротко и сжато, однако при этом не осталось упущенным ничего значительного.

— И что теперь? — спросил Даннет.

— Вернусь обратно в Марсель на «феррари». Посещу Джианкарло, заберу пленки с проявленными кадрами и загляну к моему обожаемому Луиджи Легкая Рука.

— Как думаешь, он запоет?

— Подобно коноплянке. Если он заговорит, полиция забудет, что видела у него пистолет и нож, это избавит нашего приятеля от пятилетнего шитья почтовых мешков, или дробления камней в каменоломне, или чего-либо подобного. Луиджи не похож на римского патриция.

— Как вы будете отсюда добираться?

— На «феррари».

— Но я слышал, как Джеймс сказал, что...

— Что я должен оставить его в Марселе? Я решил оставить его на заброшенной ферме у дороги. Полагаю, «феррари» понадобится мне сегодня поздно вечером. Я хочу попытаться попасть на виллу «Эрмитаж». Мне нужен пистолет.

Почти пятнадцать долгих секунд Даннет сидел не шевелясь, не глядя на Харлоу, потом вытащил из-под кровати пишущую машинку, открыл ее и снял основную панель. Затем он последовательно ощупал и отжал шесть пар зажимных скоб. Под скобами оказались два автоматических пистолета, два глушителя и две запасные обоймы. Харлоу выбрал меньший пистолет, глушитель и запасную обойму. Он попробовал, как она вставляется, проверил пистолет и решительно положил его в кобуру. Рассовав все по карманам куртки и застегнув ее на «молнию», он без лишних слов покинул комнату Даннета.

Секундами позднее он был уже у Мак-Элпайна. Мак-Элпайн выглядел утомленным, посеревшим и безразличным, как обычно выглядит очень больной человек, которому поставили безнадежный диагноз.

— Едете прямо сейчас? Но вы же не выдержите, — посочувствовал он Харлоу.

— Возможно, это и случится со мной, но только завтра утром, — ответил ему Джонни.

Мак-Элпайн глянул в окно. Дождь все лил. Затем повернулся к Харлоу и проговорил:

— Погода не подходит для вашего путешествия в Марсель. Но прогноз обещает прояснение к вечеру. Вот тогда и разгрузим транспортер.

— Я подумал, вы хотите что-то сказать мне, сэр.

— Конечно да. — Мак-Элпайн замешкался. — До меня дошли слухи, что вы целовали мою дочь.

— Это бесстыдная ложь. Насколько я знаю, это она целовала меня. Между прочим, в один из ближайших дней я поймаю и побью вашего сына.

— Желаю успеха, — устало проговорил Мак-Элпайн. — У вас какие-то виды на мою дочь, Джонни?

— Я не знаю пока этого. Но она, несомненно, имеет виды на меня.

Харлоу вышел в коридор и сразу же натолкнулся на Рори. Они с минуту молча глядели друг на друга:

Харлоу — пытливо, Рори — тревожно.

— Ага! -сказал Харлоу. — Снова подслушиваешь. Должно быть, из тебя получится хороший шпион, не так ли, Рори?

— Что? Из меня? Соглядатай? Никогда! Харлоу дружелюбно обнял его за плечи.

— Рори, мальчик мой, у меня хорошие новости. Не могу скрыть, что твой отец одобрил мое желание поколотить тебя в ближайшие дни. Когда мне будет удобно, понимаешь?

Он дружески потрепал юношу за плечо, но это был, несомненно, фальшивый жест, потом улыбнулся и сошел вниз, где его ждала Мэри.

— Можно поговорить с тобой, Джонни? — спросила она.

— Конечно. Но на крыльце. Этот черноволосый молодой монстр, возможно, все места приспособил для подслушивания.

Они вышли на крыльцо и закрыли за собой дверь. Холодный дождь свирепо обрушился на них, так что они не могли видеть и вполовину.

— Обними меня, Джонни, — попросила Мэри.

— Я обниму тебя с восторгом. Для меня это будет наградой.

— Пожалуйста, перестань так шутить, Джонни. Я боюсь. Я теперь все время боюсь за тебя. Что-то скверное происходит, не так ли?

— Что происходит скверного?

— Ох, ты просто невыносим! — Она переменила разговор. — Едешь в Марсель?

— Да.

— Возьми меня с собой.

— Нет.

— Ты не очень-то со мной вежлив.

— Нет.

— Ну что ты такое, Джонни? Что ты задумал?

Она крепко прижалась к нему и сейчас же отстранилась, медленно, с недоумением. Сунув руку в его кожаную куртку, она, открыв «молнию» кармана, извлекла из него в каком-то оцепенении отливающий синевой пистолет.

— Ничего страшного, милая Мэри.

Она опять сунула руку к нему в карман и достала глушитель. В глазах у нее появились страх и тоска.

— Это глушитель, так? — прошептала она. — И ты можешь с его помощью без всякого шума убивать людей.

— Я же сказал: ничего страшного, Мэри.

— Я верю тебе, ничего не объясняй. Но... я должна сказать отцу.

— Если ты хочешь погубить своего отца, то говори. — Прозвучало это грубо, Харлоу это чувствовал, но он не знал иного пути. — Иди. Расскажи.

— Погубить моего... о чем это ты?

— Мне необходимо кое-что предпринять. Если твой отец об этом узнает, то попытается мне помешать. У него сдали нервы. А я, напротив, в очень хорошей форме.

— Так ты говоришь... я погублю его?

— Я не знаю, как он долго может выдержать такое напряжение, но если он узнает о смерти твоей матери...

— Моей матери? — Она смотрела на него неподвижно в течение долгих секунд. — Но моя мама...

— Твоя мама жива. Я знаю. И постараюсь узнать, где она находится. Если мне удастся, то я освобожу ее еще этой ночью.

— Ты в этом уверен? — Девушка неожиданно заплакала. — Ты уверен?

— Я уверен в этом, Мэри, милая. — Харлоу очень хотелось, чтобы все именно так и было.

— Но ведь существует полиция, Джонни.

— Я могу, конечно, кое-что сообщить им, но это рискованно для ее жизни.

Противоречивые чувства мучили ее. Она с ужасом глядела на пистолет с глушителем в своей руке. Потом подняла глаза на Харлоу. Он слегка кивнул, забрал у нее оружие и, положив в карман, снова задернул «молнию». Мэри оцепенело наблюдала за ним, сотом взяла его за рукава.

— Возвращайся, Джонни, — сказала она тихо.

— Конечно, я вернусь к тебе, Мэри.

Она попыталась улыбнуться. Но ей это не очень удалось.

Харлоу поднял воротник куртки, сбежал со ступенек и быстро скрылся в ночи, будто растворился в дожде. Он так и не оглянулся назад.

Час спустя Харлоу и Джианкарло, сидя в больших удобных креслах с подлокотниками в знакомой лаборатории, перебирали толстую пачку блестящих фотографий.

— А я оказался хорошим фотографом, судя по результатам работы, — заметил Харлоу.

— Несомненно. — Джианкарло кивнул. — Ваш рассказ чрезвычайно интересен. Понятно, документы, взятые у Траккиа и Нойбауэра, временно сбивают с толку, но это-то и придает им особый интерес, не так ли? Это не означает, что Мак-Элпайн и Джекобсон не заслуживают никакого внимания. Ни в коем случае. Знаете ли вы, что за последние шесть месяцев Мак-Элпайн уже выплатил свыше ста сорока тысяч фунтов стерлингов?

— Я догадывался об этом... но столько! Даже для миллионера это, должно быть, весьма ощутимо. Каковы шансы выяснить, кто этот счастливый получатель?

— К сожалению, равны нулю. Из Цюриха счета приходят только под номером. Но если доказать, что дело это криминальное, связанное с убийством, то швейцарские банки не будут укрывать преступника.

— Они получат такие доказательства, — пообещал Харлоу.

Джианкарло испытующе поглядел на него и кивнул.

— Я не удивлюсь. Что же до нашего приятеля Джекобсона, то он, оказывается, богатейший механик Европы. Адреса в его книжке — это все адреса ведущих букмекеров Европы.

— Ставит на лошадок?

Джианкарло снисходительно посмотрел на него.

— Не так трудно догадаться, по датам это хорошо видно. Вклады делались через два или три дня после гонок на Гран При.

— Так, так. Шустрый парнишка наш Джекобсон. Открывается новая перспектива замечательных возможностей, не так ли?

— Вы так считаете? Можете взять эти фотографии. У меня имеются дубликаты.

— Ну уж благодарю. — Харлоу вернул фотографии. — Каково будет, если я попадусь с этой чертовщиной?

Харлоу еще раз поблагодарил Джианкарло и попрощался с ним. Он поехал теперь в полицейское отделение. Дежурил инспектор, с которым он имел дело вчера. От его доброжелательности сегодня не осталось и следа: сейчас он был вялым и безразличным.

— Спел ли Луиджи Легкая Рука свою песенку? — спросил Харлоу.

Инспектор мрачно мотнул головой.

— Увы, наша маленькая коноплянка потеряла голос.

— Как так?

— Лечение на него не повлияло. Опасаюсь, мистер Харлоу; что вы слишком жестоко обошлись с его таким на первый взгляд мужественным лицом, пришлось давать ему болеутоляющие таблетки каждый час. Я приставил к нему наряд из четырех дежурных — двое находились в палате, Двое снаружи. Без десяти минут двенадцать прекрасная молодая блондинка-медсестра... по описанию этих кретинов...

— Кретинов?

— Ну, моего сержанта и троих его людей... Она принесла две таблетки и стакан с водой и попросила сержанта проследить, чтобы дали подопечному лекарство ровно в полдень. Сержант Флери с галантностью принял таблетки и дал их Луиджи.

— Какое это было лекарство?

— Цианид.

Был уже вечер, когда Харлоу въехал на своем красном «феррари» во двор пустой фермы к югу от аэродромного поля Виньоля. Дверь в пустой амбар была распахнута. Харлоу заехал внутрь, заглушил мотор и вышел, стараясь разглядеть что-либо в окружающей тьме. Внезапно фигура в маске из чулка возникла перед ним. Харлоу не успел даже выхватить пистолет, как человек размахнулся чем-то напоминающим кирку. Харлоу бросился вперед, неточным боковым ударом снизу попал плечом во что-то мягкое. Удар пришелся ниже грудной клетки налетчика, прямо в солнечное сплетение, так что он рухнул как подкошенный, с остановившимся дыханием.

Харлоу повалился вместес ним. Оказавшись сверху, он успел схватить его за горло, а другой попытался достать пистолет, но опять не успел.

Происходящее с ним было похоже на какой-то кошмарный сон: повернув немного голову, он увидел в тот же миг еще одну фигуру в маске и с поднятой дубинкой и тут же получил полновесный удар справа по голове. Харлоу потерял сознание. Тогда первый из нападавших поднялся на неустойчивые ноги и яростно дважды ударил ногой лежащего Харлоу в застывшее лицо. Харлоу спасло только то, что нападавший был еще слаб, иначе мог бы прикончить его. Компаньон оттащил нападавшего в сторону. Согнувшись, тот доплелся до скамьи и сел, а его напарник обыскал недвижно лежащего Харлоу, делая это тщательно и последовательно.

В амбаре было по-прежнему темно, когда Харлоу начал приходить в себя. Он шевельнулся, застонал, постепенно, опираясь на руку, постарался приподнять плечи и тело. Некоторое время он находился в таком положении, отдыхая и приходя в себя, затем неимоверным усилием заставил себя подняться на ноги, которые не слушались его и подкашивались, как у пьяного. Он провел по лицу рукой, и ему показалось, что оно напоминает сбитый войлок, по которому проехал «коронадо». Через минуту или две совершенно машинально, стараясь думать только о том, чтобы не упасть, он выбрался наружу из гаража, пересек двор и, спотыкаясь, двинулся неверной походкой к аэродромному полю.

Дождь прекратился, и небо прояснилось. Даннет только что вышел из закусочной, направляясь к шале, когда увидел шатающуюся фигуру ярдах в пятнадцати впереди себя. Он решил, что это какой-нибудь алкоголик болтается возле взлетного поля. Но, присмотревшись, замер на мгновение и вдруг бросился вперед. Он нагнал Харлоу через минуту, обхватил руками за плечи, глянул ему в лицо, которое невозможно было узнать, и ужаснулся — так оно было разбито и рассечено шрамами, а запекшаяся кровь, проступавшая из ран, превратила всю его правую сторону в неподвижную маску. Правый глаз был сплошным кровоподтеком; левую сторону лица обезобразило в неменьшей степени. Щеку пересекал шрам. Нос кровоточил, как и рот, губы были разбиты, и два зуба выбиты.

— Господь всемогущий! — пробормотал Даннет. — Боже дорогой!

Даннет полувел, полутащил бесчувственного Харлоу по дороге, затем по ступенькам и через вестибюль шале. Он уже поднимался с ним по лестнице, когда совсем не вовремя появилась Мэри. Она остановилась как вкопанная, на мгновение широко раскрыла глаза, лицо ее побледнело, и она только смогла произнести тихим неузнаваемым голосом, почти шепотом:

— Джонни! — Она всхлипнула. — Ох, Джонни, Джонни, Джонни... Что они сделали с тобой?

Подавшись вперед, она осторожно провела пальцами по кровавой маске его лица, содрогнулась, и крупные слезы брызнули из ее глаз.

— Нет времени для рыданий, Мэри. — Голос Даннета прозвучал нарочито бодро. — Теплая вода, губка и полотенце! После этого несите аптечку первой помощи! Но ни слова вашему отцу. Мы будем в комнате отдыха.

Пять минут спустя в комнате отдыха у ног Харлоу уже стоял таз с красной от крови водой, рядом валялось окровавленное полотенце. Лицо Джонни, отмытое от крови, выглядело ненамного лучше: порезы и ссадины обозначились отчетливее. Даннет не жалел йода и антисептиков, и по судорогам, искажавшим то и дело физиономию Харлоу, можно было догадаться, что боль он испытывает ужасную. В довершение всего, он, сунув палец в рот и пошатав зуб, вытащил его, разглядел с явным неудовольствием и выбросил в таз. Но когда Харлоу заговорил, ясно стало, что дух его обрел прежнее равновесие.

— Думаю, Алексис, нам нужно сфотографироваться вместе. Для моего семейного альбома. Кто из нас будет лучше выглядеть?

— Оба стоим друг друга. — Даннет внимательно разглядывал его.

— Так, так. Сдается мне, природа поработала надо мной получше, чем над вами.

— Постойте, постойте, о чем вы? — Мэри опять заплакала. — Его искалечили, его ужасно искалечили. Я позову врача.

— Не может быть и речи! — Ответ Харлоу был категоричен, в голосе его слышался металл. — Никаких врачей. Никаких швов. Позже. Но не сегодня вечером.

Мэри глазами, полными слез, смотрела на стакан бренди в руке Харлоу. Рука была каменно тверда. Она сказала без всякого упрека, начиная только сейчас все понимать:

— Вы всех нас дурачили. Расстроенные нервы у чемпиона мира, трясущиеся руки. Вы все это время всех нас дурачили!

— Да. Но, пожалуйста, выйди из комнаты, Мэри.

— Я обещаю никому ничего не говорить. Даже отцу.

— Выйди из комнаты.

— Пускай останется, — вмешался Даннет. — Я хочу сказать вам, Мэри, вы должны это знать: он ни на что не посмотрит, если вдруг вы проговоритесь. Мой Бог, если дождь, так уж ливень. Нападение на вас — это уже второе событие, — обратился он затем к Харлоу. — Пропали Твидлдам и Твидлди.

Даннет понаблюдал за реакцией Харлоу на его слова, но тот никак не отреагировал.

— Они работали на разгрузке транспортера, — просто сказал Харлоу.

— Откуда вам это известно?

— В южном ангаре. Вместе с Джекобсоном.

Даннет медленно кивнул.

— Они слишком много увидели, — уверенно продолжал Харлоу. — Слишком много. Наверное, это получилось случайно, почему — Бог его знает, они ведь не отличались наблюдательностью. Но они увидели слишком много. А как все это объясняет Джекобсон?

— Близнецы пошли завтракать, на утренний чай. Когда они не вернулись через сорок минут, он пошел их искать. С тех пор они исчезли.

— А были ли они в закусочной на самом деле? -

Даннет отрицательно помотал головой. — Тогда они отыщутся где-нибудь на дне оврага или канала. Помните Джека и Гарри из гаража «Коронадо»? — Даннет согласно кивнул. — Джекобсон сказал, что они ушли, потому что соскучились по дому. Да, они якобы уехали домой, как и Твидлдам и Твидлди. Он принял на работу двух новых механиков, но сегодня утром в гараже крутился только один. Другого не было. Я не такой наблюдательный, однако заметил это. Почему он не появился, могу догадаться: потому что я уложил его ночью в больницу.

Даннет невозмутимо слушал. Мэри во все глаза смотрела на Харлоу.

— Прости, Мэри, — продолжал Харлоу. — Джекобсон — убийца, убивающий ради своих интересов. Он переступит все ради них. Я знаю, он виновен в гибели моего брата на первых гонках Гран При этого сезона. Вот почему я ввязался в это дело. Алексис меня убедил.

— Алексис? Журналист? — Мэри произнесла это с недоверием.

Харлоу продолжал рассказывать, будто не слыша ее вопроса.

— Он хотел меня убить еще во Франции, на гонках на Гран При. Я сделал совершенно безупречные фотографии, доказывающие это. Он виноват и в гибели Джету. Затем он устроил мне ночью засаду на дороге под видом полицейской заставы, чтобы остановить транспортер. Он ответит и за убийство в Марселе сегодня.

— Кого? — тихо спросил Даннет.

— Луиджи Легкая Рука. Сегодня в больнице ему дали болеутоляющее лекарство. Боль у него с тех пор навсегда прошла. Цианид. Джекобсон был единственным, кто знал о Луиджи, я сам сказал ему, что сдал его в полицию, и он поторопился убрать напарника до того, как тот признается. Это моя вина, ведь именно я сказал об этом Джекобсону. Но в тот момент я не мог поступить иначе, у меня не было выбора.

— Не могу в это поверить! — Мэри была совершенно ошеломлена. — Я не могу в это поверить. Это просто какой-то ночной кошмар.

— Можешь не верить, это не меняет дела. Сейчас ты просто должна держаться подальше от Джекобсона. Если он что-то узнает по твоему лицу, он заинтересуется еще и тобой. Я знаю, что он заинтересуется тобой, помни, что ты получила увечье из-за Джекобсона.

Говоря это, Харлоу между делом внимательно обследовал свои карманы, поочередно выворачивая их.

— Ограбили, — подвел он итог. — Полностью. Бумажник, паспорт, водительские права, деньги, ключи от машины... Но у меня есть запасные. Все мои отмычки. — Он быстро прикинул. — Значит, понадобятся веревка, крюк и кусок брезента из транспортера. И еще...

Мэри прервала его с ужасом в глазах:

— Тебе ничего не надо... Тебе не нужно никуда идти сегодня вечером! Тебе нужно немедленно отправляться в больницу.

Харлоу посмотрел на нее спокойно, безучастно даже.

— И еще, конечно, они забрали мой пистолет. Мне нужен другой, Алексис. И немного денег.

Харлоу неожиданно поднялся, быстро и бесшумно скользнул к двери и рывком открыл ее. Рори, который, очевидно, подслушивал под дверью, приложив ухо к замочной скважине, влетел в комнату. Харлоу ухватил его за волосы, и Рори, вскрикнув от боли, оказался в один миг на ногах.

— Посмотри на мое лицо, Рори, — спокойно произнес Харлоу.

Рори взглянул, содрогнулся и смертельно побледнел.

— Это все по твоей вине, мальчик!

Внезапно он сильно ударил юношу в левую щеку. Тот наверняка слетел бы с ног при обычных условиях, но сейчас этого не случилось — рука Харлоу крепко держала его за волосы. Харлоу ударил еще раз, теперь с другой стороны, по правой щеке. Он повторял эту процедуру с методичностью метронома.

— Джонни! Джонни! Ты в своем уме? — вскричала Мэри. Она хотела броситься на него, но Даннет проворно обхватил ее сзади. Даннет нисколько не удивился происходящему.

— Я буду продолжать, Рори, — сказал Харлоу, — пока ты не почувствуешь на себе, на какую дорожку ты ступил.

Харлоу ударил еще. Рори и не пытался защищаться или сопротивляться. Его голова безвольно моталась из стороны в сторону, пока Харлоу не прекратил этот жестокий урок.

— Мне нужна информация, — сказал он наконец. — Я желаю знать истину. Сейчас же. Ты подслушал сегодня днем мой разговор с мистером Даннетом и мой вчерашний разговор, не так ли?

— Нет! Нет! Я не подслушивал. Я не подслушивал... — Голос Рори сорвался до визга, потому что Харлоу снова взялся за его воспитание.

Но через пять секунд он прекратил избиение. Плачущая Мэри, безучастно холодный Даннет — все это было ужасно.

— Я был избит теми людьми, которые знали, что я еду в Марсель за очень важными фотографиями, — холодно заговорил Харлоу. — Им очень хотелось их получить, потому что дела у них обстоят скверно. Они знали также, что я собираюсь оставить свой «феррари» в амбаре на заброшенной ферме в стороне от шоссе. Мистер Даннет был единственным из всех, кто знал об этом, о фотографиях и о заброшенной ферме. Может быть, это он им рассказал.

— Может быть... — Как и у сестры, по щекам Рори обильно текли слезы. — Я не знаю! Да, да, он мог сообщить!..

Харлоу заговорил медленно и беспощадно, опять сопровождая каждое слово веской пощечиной.

— Мистер Даннет не журналист. Мистер Даннет никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет — господин офицер специального отдела нового Скотланд-Ярда и член Интерпола. Он может доказать, что собраны веские факты о твоем содействии преступникам. Этих фактов вполне хватит, чтобы упрятать тебя не менее чем на пять лет в исправительную колонию или тюрьму в Борстале. — Он отпустил волосы Рори. — Кому ты об этом рассказывал, Рори?

— Траккиа.

Харлоу толкнул Рори в кресло, тот сгорбился в нем, закрыв руками красное, заплаканное лицо. Харлоу поглядел на Даннета.

— Где сейчас Траккиа?

— Уехал в Марсель. Так он сказал. Вместе с Нойбауэром.

— И тот туда же? А Джекобсон?

— Уехал на своей машине... Искать близнецов... Он так сказал.

— Он, несомненно, прихватил с собой и лопату. Пойду-ка я за своими отмычками и выведу «феррари». Встретимся у транспортера через пятнадцать минут. С пистолетом. И деньгами.

Харлоу вышел. Рори, встав не очень уверенно на ноги, отправился следом за ним. А Даннет обнял Мэри за плечи, вытащил носовой платок и начал заботливо вытирать ее мокрое от слез лицо. Мэри с удивлением глядела на него.

— Вы действительно с Джонни заодно? Специальный отдел? Интерпол?

— Да, я полицейский с офицерским званием.

— Тогда остановите его, мистер Даннет! Остановите его!

— Разве вы до сих пор не изучили Джонни?

Мэри обреченно кивнула, пожала руку Даннета и спросила:

— Он против Траккиа?

— Против Траккиа. И еще против многих таких, как Траккиа. Но главный его противник Джекобсон. Когда Джонни говорит, что Джекобсон виновник гибели семи человек — значит, тот действительно виновен в гибели семи человек. Кроме того, у Джонни Харлоу есть две причины лично расправиться с Джекобсоном.

— Его младший брат? — Даннет кивнул, соглашаясь. — А другая причина?

— А вы взгляните на свою левую ногу, Мэри.

Глава 10

На объездной дороге южнее Виньоля черный «ситроен» притормозил, пропуская вперед красный «феррари» Харлоу. Когда «феррари» промчался мимо, Джекобсон, сидящий в «ситроене», задумчиво потер подбородок, повернул свою машину обратно к Виньолю и остановился у ближайшей придорожной телефонной будки.

В кантине Виньоля Мак-Элпайн и Даннет вдвоем заканчивали ужин в почти пустой обеденной комнате. Оба только что взглядом проводили до дверей уходящую Мэри.

— Что-то моя дочь загрустила на ночь глядя, — вздохнул Мак-Элпайн.

— Ваша дочь влюблена.

— Я тоже так думаю. А куда делся дьяволенок Рори?

— Не входя в подробности, скажу, что Харлоу опять поймал его за подслушиванием.

— Только не это! Неужели опять?

— Да. Произошла неприятная сцена. Я при этом присутствовал. Думаю, Рори теперь просто боится встречаться с Джонни. На самом деле Джонни в постели: прошлую ночь он совсем не спал.

— В постели? Заманчиво. Я тоже чувствую себя страшно усталым. Вы меня извините, Алексис, я пойду, пожалуй.

Он почти уже поднялся на ноги, но сразу опустился на место, потому что в комнату входил Джекобсон. Механик направился прямо к их столу. Выглядел он очень утомленным.

— Как дела? — спросил его Мак-Элпайн.

— Ноль. Я обшарил все на пять миль вокруг. Никого. Но я только что получил сообщение из полиции: двух человек видели в Боссе, похожи по всем приметам на наших скверных близнецов. Сейчас поем и отправляюсь туда. Но сначала поищу машину. У моей барахлит тормозная система.

— Возьмите мой «остин», — Мак-Элпайн протянул Джекобсону ключи.

— Прекрасно, благодарю, мистер Мак-Элпайн. А документы на машину?

— Они всегда в бардачке. Очень любезно с вашей стороны, что вы так заботитесь.

— Это ведь и мои парни, мистер Мак-Элпайн.

Даннет безразлично смотрел куда-то вдаль.

Спидометр «феррари» показывал сто восемьдесят километров в час. Но Харлоу словно забыл, что предельная допустимая скорость на дорогах Франции на семьдесят километров ниже, однако время от времени он все-таки чисто инстинктивно поглядывал в зеркало заднего обзора, хотя знал, что ни одна полицейская машина не в состоянии его догнать. Ему бросилась в глаза связка веревки, крюк и аптечка первой помощи на заднем сиденье, на полу под ним небрежно валялся кусок старого брезента.

Всего каких-то сорок минут назад «феррари» отъехал от Виньоля, а уже приближался Марсель. Спустя километр «феррари» притормозил у светофора, блеснувшего красным светом. Лицо Харлоу, покрытое синяками и залепленное пластырем до неузнаваемости, было спокойно, глаза глядели вперед уверенно и ясно, тело расслабилось. И вот это-то спокойствие оказалось разрушенным в одно мгновение.

— Мистер Харлоу, — вдруг раздался голос с заднего сиденья.

Харлоу резко повернулся и увидел Рори, голова его высовывалась из-под брезента, как из кокона. Когда Харлоу заговорил, слова его звучали медленно и недружелюбно.

— Чего тебе здесь нужно?

— Я подумал, вдруг вам понадобится помощь, не так ли. — Рори пытался говорить с вызовом.

Харлоу с трудом сдержался, чтобы не ответить грубостью.

— Я не нуждаюсь в помощи. — Из кармана он вынул несколько бумажек из денег, которые дал ему Даннет, и протянул Рори. — Триста франков. Отправляйся в ближайшую гостиницу и позвони в Виньоль, чтобы за тобой прислали машину.

— Нет, благодарю вас, мистер Харлоу. Я поступил очень скверно по отношению к вам, я понимаю. Теперь у меня есть план, предложение. Я прошу прощения у вас, однако все извинения в мире не смогут меня Оправдать. Лучший путь извиниться — это оказать помощь. Пожалуйста, мистер Харлоу.

— Послушай, паренек, сегодня ночью я встречаюсь с людьми, которые убьют тебя не задумываясь. Но я отвечаю за тебя перед твоим отцом.

Светофор переменил цвет, и «феррари» тронулся дальше. Лицо Харлоу несколько смягчилось.

— С моим отцом что-то не так, я вижу, — сказал Рори.

— Его шантажируют.

— Отца? Шантажируют? — Рори был совершенно растерян.

— Он не сделал ничего плохого. В свое время я расскажу тебе все.

— И вы хотите заставить этих людей прекратить шантаж?

— Рассчитываю на это.

— А Джекобсон — тот человек, который покалечил Мэри? Я был слеп, если мог поверить; что виноваты в этом вы. Вы с ним тоже посчитаетесь, не так ли?

— Да.

— Вы не сказали теперь «рассчитываю». Вы сказали «да».

— Так и есть.

Рори все понял. Последний вопрос он задал с показным безразличием:

— Вы женитесь на Мэри, мистер Харлоу?

— Тюремной стеной покажется все, что замыкается во мне.

— Ладно, я ведь тоже ее люблю. По-другому, но очень сильно. Если вы преследуете негодяя, который искалечил Мэри, то я тоже хочу мстить!

— Перестань болтать! — перебил его Харлоу. Теперь он вел машину молча. Наконец вздохнул примирительно и сказал: — О'кей. Но если ты обещаешь не попадаться им на глаза и быть осторожным.

— Я не буду попадаться им на глаза и буду осторожным.

Харлоу прикусил губу и тотчас передернулся от боли, задев рану. Он посмотрел в зеркало. Сидящий на заднем сиденье Рори улыбался с довольным видом победителя. Харлоу покачал головой, выражая тем самым и недоверие и безнадежность.

Десять минут спустя он остановил машину на дорожке аллеи в трехстах ярдах от улицы Жорж Санд, уложил все снаряжение в парусиновую сумку, перекинул ее через плечо и зашагал в сопровождении Рори. Физиономия Рори, секунду назад столь благодушная, выражала теперь значительность и мрачную сосредоточенность.

Ночным планам Харлоу явно не благоприятствовало появление на кристально чистом, безоблачном небе Ривьеры полной луны. Видимость была так превосходна, как бывает в зимнее послеполуденное время. Только лунные ночные тени были намного темней.

В одной из таких лунных теней и затаились Харлоу и Рори, прижавшись к стене высотой в десять футов, окружавшей виллу «Эрмитаж». Харлоу проверил содержимое сумки.

— Итак, все здесь. Веревка, крюк, брезент, бечевка, двойные с изоляцией кусачки, долото, аптечка.

— Зачем вам все это, мистер Харлоу?

— Первые три вещи понадобятся для того, чтобы преодолеть стену. Бечевкой можно связать что-то для прочности. Изолированными кусачками можно перерезать электрическую сигнализацию, хотя я еще не уверен в ее существовании. Долото необходимо, чтобы что-то вскрыть. А вот аптечка первой помощи, и сам не знаю, понадобится ли. Да прекрати же ты клацать зубами! Наши приятели услышат такой стук за сорок футов.

— Никак не могу справиться с этим, мистер Харлоу.

— Запомни же: ты будешь стоять все время здесь. Последние, кого я бы желал увидеть тут, — это полицейские, но если я не вернусь через тридцать минут, то ты идешь в телефонную будку на углу и вызываешь их срочно.

Харлоу привязал крюк к концу веревки. На этот раз лунный свет был его помощником. С первого броска крюк зацепился за ветвь дерева, росшего за стеной. Джонни осторожно подергал веревку, и крюк металлической лапой прочно впился в ветвь, затем он перебросил брезент через плечо, поднялся на пять футов, набросил ткань на битое стекло, которым был утыкан верх стены, лег на нее и внимательно осмотрел дерево, в которое вцепился крюк: от ветви до земли было около четырех футов.

— Сумку, — шепотом сказал Харлоу Рори.

Сумка поднялась вверх. Харлоу подхватил ее и бросил на землю, затем уцепился за ветвь руками и в пять секунд оказался на земле.

Ему пришлось продираться через мелкую колючую поросль. Из окон первого этажа сквозь шторы пробивался свет. Однако массивная дубовая дверь была, скорее всего, надежно заперта. Пытаться же войти через парадную дверь было равносильно самоубийству. Он пробрался к боковой стене дома, держась насколько возможно в тени. Окна первого этажа в его положении ничем не могли ему помочь — все они были надежно забраны решетками. Задняя дверь, вероятно, тоже закрыта, а единственная отмычка, которая могла бы отомкнуть эту дверь, находилась внутри дома.

Харлоу обошел и другую сторону дома. Беспокойный взгляд его ни на чем не задержался в нижних окнах. Он поглядел выше, и в глаза ему бросилось окно, которое при достаточной ловкости можно было легко открыть. Оно уже и без того было приоткрыто — немного, всего дюйма на три. Харлоу огляделся. В двадцати ярдах располагались садовый сарайчик и оранжерея. Он решительно направился к ним.

Рори между тем ходил туда и сюда вдоль стены, с сомнением поглядывая на свисавшую веревку. Наконец он решился и полез вверх.

В то время как он спрыгивал на землю по другую сторону стены, Харлоу поднимался по лестнице к окну. Включив фонарик, он внимательно обследовал его, разглядел внутри провода сигнализации, порылся в сумке, вынул кусачки и осторожно перекусил провода. Потом поднял фрамугу и, открыв окно, влез внутрь.

Через две минуты Харлоу смог убедиться, что там никого нет. Парусиновую сумку и фонарик он держал в левой руке, а пистолет с глушителем в правой. Осторожными шагами он направился в зал. Сквозь щель в двери сюда проникала узкая полоска света, слышались и голоса — один, женский, казался очень знакомым. Эту комнату Джонни решил оставить на потом. А пока он обошел все помещения первого этажа и убедился, что в них никого нет. В кухне фонарик высветил ступеньки лестницы, ведущей в подвал. Харлоу осторожно спустился туда, освещая фонариком путь: бетонные стены, бетонные ступени, затем четыре двери в глухом помещении. Три выглядели вполне обыкновенными, на четвертой имелись две массивные задвижки и торчал тяжелый ключ из замочной скважины, как в какой-нибудь средневековой темнице. Харлоу отодвинул задвижки, повернул ключ, вошел внутрь и, нащупав выключатель, зажег свет.

Это была вовсе не темница, а очень современная, хорошо оборудованная лаборатория непонятного назначения. Харлоу подошел к ряду алюминиевых контейнеров, приподнял крышку одного из них. Затем слева от себя увидел висящий на стене телефон, определил по диску, что это городской, постоял в нерешительности, пожал плечами и вышел, оставив открытой дверь и невыключенным свет.

Рори именно в тот момент, когда Харлоу поднимался по ступенькам из подвала, укрывался в глубокой тени живой изгороди. Из его укрытия хорошо просматривались фасад и боковая стена дома.

Вдруг коренастый, крепко сбитый, с чем-то бычьим в облике человек, одетый в черные брюки и черный свитер с высоким воротником, отделился от боковой стены дома. Человек, видимо, исполнял обязанности патрульного и потому заметил следы, оставленные Харлоу. Он даже замер от неожиданности, а потом бросился к приставленной к стене лестнице, осмотрел ее и побежал вокруг дома, к парадной двери. Как по волшебству, в руках у него появились два предмета — большой ключ и очень длинный нож.

Харлоу остановился в прихожей, возле двери в занятый разговаривающими людьми зал, прислушиваясь к их голосам. Он проверил глушитель на своем пистолете, сделал два стремительных шага вперед и яростно пнул полуоткрытую дверь ногой: дверь распахнулась, слетев со всех своих петель.

В комнате было пятеро. Трое удивительно похожих друг на друга и очень напоминавших братьев мужчин — сильные, крепко сбитые, холеные, черноволосые и очень смуглые. Четвертой была очень красивая блондинка. Пятым был Вилли Нойбауэр. Все завороженно уставились на Харлоу, который со своим пистолетом был явно нежеланным и неожиданным гостем.

— Поднимите руки, пожалуйста, — сказал Харлоу. Все пятеро медленно подняли руки.

— Выше. Выше.

Пятеро присутствующих в комнате вытянули руки насколько возможно.

— Что за дьявольщину вы задумали, Харлоу? — Нойбауэр очень старался выдержать грубоватый и требовательный тон, но он срывался на высокие истеричные ноты. — Я пришел по просьбе друзей...

— Это вы расскажете судье, когда я вас к нему доставлю. Судьи терпеливей, чем я. Заткнись! — прервал его Харлоу ледяным голосом.

— Берегись! — вдруг послышался испуганный крик Рори.

Харлоу, с истинно кошачьей реакцией, как и полагается гонщику, повернулся и сразу выстрелил. Черный человек, готовый со спины напасть на Харлоу с ножом, вскрикнул от боли и с недоумением уставился на свою простреленную руку. Харлоу, не обращая больше на него внимания, повернулся к остальным еще до того, как нож упал на пол. Один из братьев сунул все же свою правую руку под куртку.

— Вынь! — потребовал Харлоу.

Смуглолицый весьма поспешно вытянул правую руку вверх. Джонни предусмотрительно ступил в сторону и чуть заметным движением пистолета указал раненому, куда тот должен пройти.

— Присоединяйтесь к своим приятелям.

Постанывая от боли и поддерживая левой рукой простреленную правую, незадачливый охранник повиновался. В этот момент Рори тоже вошел в комнату.

— Спасибо, Рори, — бросил ему Харлоу. — Теперь ты чист. Вынь-ка аптечку первой помощи из этой сумки. Я говорил тебе, что она понадобится. — Он холодно оглядел компанию. — Я надеюсь, что в дальнейшем мне не придется стрелять. — Он указал пистолетом на блондинку. — Подойди сюда.

Она поднялась со стула и медленно прошла вперед. Харлоу насмешливо улыбнулся ей, но она была так подавлена или так бестолкова, что не поняла значения этой улыбки.

— Бьюсь об заклад, что вы претендуете на звание медсестры, — сказал Харлоу, — хотя покойный и неоплаканный Луиджи думал об этом иначе. Вот аптечка первой помощи. Перевяжите-ка руку вашему дружку.

— Перевязывай сам, — злобно отрезала она. Харлоу не стал повторять. Он просто сделал неуловимое движение, и глушитель пистолета прошелся по лицу блондинки. Она взвизгнула, отшатнулась и безвольно опустилась на пол: кровь струилась из глубокого пореза на ее щеке и изо рта.

— Господи! — Рори был поражен. — Мистер Харлоу!

— Довожу до твоего сведения, Рори, что эта красотка обвиняется в преднамеренном убийстве. — Он смотрел на блондинку, и ни один мускул не дрогнул на его лице, лишенном всякой жалости. — Вставай на ноги и перевяжи руку своему дружку. Затем можешь перевязать и свое лицо. Впрочем, это не моя забота. Остальным лечь лицом, вниз, руки за спину. Рори, проверь, есть ли у них пистолеты. Первый, кто шевельнется, получит пулю в затылок.

Рори обыскал пленных и с опаской поглядел на четыре выложенных им на стол пистолета.

— Они все были с пистолетами, — сказал он.

— А ты думал, что они носят пудреницы? Так, Рори. Теперь веревку. Ты знаешь, что надо делать. Вяжи их крепче и затягивай потуже узлы, не обращая внимания на кровообращение.

Рори принялея за дело с энтузиазмом и очень быстро и прочно связал всех шестерых.

— Где ключ от ворот? — потребовал Харлоу от Нойбауэра.

Нойбауэр глянул озлобленно и ничего не ответил. Тогда Джонни сунул в карман пистолет, поднял нож и, спокойно приставив его к горлу Нойбауэра, надавил слегка.

— Буду считать до трех, а потом воткну его. Раз. Два...

— В зале на столе. — Лицо Нойбауэра стало пепельным.

— Всем встать! Все за мной! В подвал.

Они спустились в подвал не без приключений: один из трех смуглолицых братьев внезапно кинулся на лестнице, ведущей в подвал, на Харлоу, пытаясь сбить его с ног. Но это было очень глупо с его стороны, потому что он тут же убедился в великолепных профессиональных качествах и реакции Харлоу. Отклонившись немного в сторону, Харлоу ударил его по уху дулом пистолета, спокойно наблюдая за тем, как тот, упав навзничь, собственной головой пересчитал половину ступенек. А по оставшимся ступеням Харлоу безжалостно провез его, ухватив за ногу.

— Побойтесь Бога, Харлоу, что вы делаете? Вы же можете убить его! — вскричал один из бандитов.

Харлоу дотащил бесчувственное тело до последней ступеньки и, только когда голова несчастного ударилась о бетонный пол, бросил его и равнодушно поглядел на протестовавшего.

— Что из того? Неизвестно, что еще вас ждет внизу!

Он завел всех в подвальную лабораторию и с помощью Рори затащил туда же бесчувственное тело.

— Лечь на пол! Рори, свяжи им лодыжки. Очень крепко свяжи, пожалуйста, — приказал Харлоу. Рори тут же с готовностью принялся выполнять доверенную ему работу. Когда он закончил, Харлоу потребовал: — Обыщи карманы и погляди, нет ли удостоверений. Кроме Нойбауэра. Нашего дорогого Вилли мы знаем.

Рори вернулся к Харлоу с целой кучей документов в руках. Он нерешительно посмотрел в сторону женщины.

— А как поступить с леди, мистер Харлоу?

— Не стесняйся с убийцей и не путай ее с леди. — Харлоу тоже поглядел на нее. — Где сумочка? — требовательно спросил он.

— У меня нет сумочки.

Харлоу опустился подле нее на колени.

— Когда я закончу работать и над другой стороной твоего лица, то ни один мужик больше не посмотрит на тебя. Правда, теперь тебе не придется вообще долго видеть ни одного мужика, потому что ни один судья не сможет обойти вниманием показания четырех полицейских, которые признают твою личность, а также отпечатки пальцев на стакане. — Он глянул на нее, многозначительно поигрывая пистолетом. — Думаю, что и надзирательницы в тюрьме не будут особенно рассматривать тебя. Ну, так где сумочка?

— В моей спальне. — В голосе ее был страх.

— Где именно в твоей спальне?

— В шкафу.

Харлоу обернулся к Рори.

— Рори, будь так добр.

— Как же я узнаю, где ее спальная комната? — спросил Рори неуверенно.

— Когда ты увидишь в комнате туалетный столик, похожий на аптечный прилавок, то можешь быть уверенным, что правильно определил, чья эта спальня. И принеси заодно те четыре пистолета, которые мы оставили в комнате наверху.

Рори ушел. А Харлоу поднялся, подошел к столу, на котором лежали удостоверения личности, и стал их с интересом просматривать. Через минуту он поднял глаза.

— Так, так, так. Марцио, Марцио и Марцио. Похоже на солидную процветающую фирму. И все с Корсики. Вспоминаю, мне уже приходилось слышать о братьях Марцио. Полиция наверняка обрадуется, получив эти документы. — Он сложил обратно бумаги, оторвал дюймов шесть от катушки липкой ленты и, прикрепив ее к столешнице, сказал:

— Вам никогда не догадаться, для чего это приготовлено.

Вернулся Рори с сумкой, похожей скорее на небольшой чемодан, чем на принадлежность дамского туалета, и с четырьмя пистолетами. Харлоу открыл сумку, проверил ее содержимое, посмотрел паспорт и расстегнул сбоку сумки «молнию» — он извлек из кармана ее еще один пистолет.

— Ну, ну, значит, Анна-Мария Пучелли носит с собой огнестрельное оружие. Не для того ли, чтобы защитить себя от нападений мерзких насильников и грабителей, покушающихся на ее честь, а заодно и таблетки цианида, которыми она потчевала покойного Луиджи? — Харлоу положил пистолет туда, откуда его извлек, бросил в сумку другие документы и все четыре пистолета, принесенные Рори. Потом извлек из сумки аптечку первой помощи, вытащил из нее очень маленькую бутылочку и высыпал белые таблетки на ладонь.

— Как раз к месту. Ровно шесть. Каждому по одной. Я желаю знать, где находится захваченная миссис Мак-Элпайн, и я желаю узнать это ровно через две минуты. А чтобы вам все было понятно, Флоренс Найтингейл, которую вы все знаете, вам кое-что объяснит.

Флоренс Найтингейл, как назвал Харлоу Анну-Марию, объяснять ничего не стала. Ее лицо просто стало белее бумаги, и от страха она постарела в десять минут на десять лет.

— Что это такое? — поинтересовался Рори.

— Цианид в сахарной облатке. Очень вкусный на пробу. Оболочка растворяется за три минуты.

— Ох нет! Вы так не поступите. — Рори, страшно побледневший, стоял будто громом пораженный. — Вы этого не сделаете. Это... это же убийство!

— Ты ведь хочешь увидеть свою мать? Так вот, это не убийство, это истребление. Так поступают со зверями, а не с людьми. Посмотри внимательно вокруг себя. Как ты думаешь, что является конечным продуктом этого прекрасного домашнего производства? — Рори с недоумением покачал головой. Он все еще был в состоянии шока и никак не реагировал на слова Харлоу. — Героин. Подумай о сотнях, о многих тысячах людей, убитых этими. Я обидел зверей, когда назвал этих выродков зверями. Они самая низшая форма из всех существующих паразитов. Я получу большое удовольствие, когда уничтожу всех шестерых.

А между тем шестеро связанных уже почти лишились чувств и исходили от страха потом, то и дело облизывая пересохшие губы. Безжалостный, ужасающий своей реальностью план Харлоу свидетельствовал о том, что он совсем не шутит.

Харлоу надавил покрепче коленом на грудь Нойбауэру, держа в одной руке таблетку и пистолет в другой. Он ударил Нойбауэра прямо в солнечное сплетение. Тот невольно вскрикнул, и Харлоу тотчас сунул в его открытый рот глушитель пистолета, так что закрыть рот Нойбауэр теперь уже не смог бы. Большим и указательным пальцем Харлоу безмолвно держал таблетку перед самым его лицом.

— Где миссис Мак-Элпайн? — спросил он и вынул пистолет изо рта Нойбауэра. Тот залопотал, парализованный страхом, что-то маловразумительное:

— Бандоль! Бандоль! Бандоль! На лодке.

— Какого типа? Где?

— В заливе. Моторная яхта. Футов сорок длины или около этого. Голубая с белым сверху", Ее название «Шевалье».

— Принеси-ка мне теперь вон тот кусочек ленты, сбоку на столе, — обратился Харлоу к Рори. Он снова ударил Нойбауэра, и пистолет опять оказался у того во рту. Харлоу сунул ему в рот таблетку. — Не верю тебе, — сказал он, заклеивая рот Нойбауэра. — Что ж, так ты не выплюнешь таблетку цианида.

Теперь Харлоу с таблеткой в руке направился к тому, кто делал попытку достать пистолет из-под куртки. Он только поставил на него колено, как тот, трясясь от страха, уже закричал:

— Что вы? Что вы? Как перед Богом клянусь, он сказал правду! «Шевалье». Бандоль. Голубая и белая. Она на якоре в двухстах метрах от берега.

Харлоу долгим взглядом посмотрел на него, потом кивнул, поднялся и направился к висящему на стене телефону. Он снял трубку и набрал семнадцать — вызов полиции. С телеграфной скоростью ему тотчас ответила срочная полицейская помощь. Он сообщил главное:

— Я говорю с виллы «Эрмитаж», что на улице Жорж Санд. Да, это та самая. В подвальной комнате вы обнаружите наркотики. Там же — лаборатория по их производству. В той же комнате найдете шестерых участников производства и распространения героина. Они не окажут сопротивления, они надежно связаны. Трое из них — братья Марцио. Я забрал у них документы, в том числе и у совершившей убийство Анны-Марии Пучелли. Документы этой ночью вы получите.

Голос в трубке что-то возбужденно спрашивал, но Харлоу это уже было неинтересно.

— Я не буду повторять, — сказал он. — Я знаю, все звонки у вас записываются на пленку, так что нет необходимости уточнять детали и задерживать меня здесь. — Он положил трубку, и Рори тотчас схватил его за руку.

— Вы получили полную информацию. Три минуты еще не прошли. Вы успеете вынуть таблетку изо рта Нойбауэра, — возбужденно заговорил он.

— Ах, это. — Харлоу ссыпал четыре таблетки обратно в маленькую бутылочку, задержал в ладони пятую. — Пять гран ацетилсалициловой кислоты. Аспирин. Потому-то я и заклеил ему рот, что не был уверен, что он не предупредит сообщников, что это всего лишь безвредный аспирин. А я не хочу, чтобы для них это было чем-то вроде проверки в духе мировых вестернов, в которых много дешевого гуманизма. Посмотри на лицо нашего красавчика: он уже ничего не боится, он просто ошалел. Впрочем, у них у всех такой вид. Ах да. — Он взял сумку блондинки и взглянул на нее. — Пожалуй, это мы прихватим лет на пятнадцать — двадцать, в зависимости от того, сколько ей присудят.

Закрыв дверь на засов и осмотрев ее, они взяли на столе большой ключ от ворот, вышли из распахнутых парадных дверей, прошли, не оглядываясь, по обсаженной деревьями дорожке и открыли ворота. Здесь Харлоу подтолкнул Рори в тень сосновых деревьев.

— Как долго мы будем здесь торчать? — спросил Рори.

— Мы должны быть уверены, что полицейские прибудут сюда первыми.

Несколько секунд спустя они уже слышали прерывистые завывания близкой сирены. Совсем скоро сирена умолкла, и в ворота виллы проскочили мелькающие огни двух полицейских машин и крытого фургона. Резко затормозив, эскорт остановился у парадных дверей, и семеро полицейских, взбежав по ступенькам, исчезли в открытых дверях виллы. Судя по всему, предупреждение Харлоу о том, что преступники связаны, не очень убедило полицейских — каждый держал в руке по пистолету.

— Так-то лучше, — откомментировал происходящее Харлоу.

Пятнадцать минут спустя он уже сидел в кресле лаборатории Джианкарло. Просмотрев пачку документов, которую он держал в руках, Джианкарло тяжело и протяжно вздохнул.

— У вас интересная жизнь, Джон. Везде, где бы вы ни появлялись. Этой ночью вы оказали нам огромную услугу. Трое, кого вы называли Марцио, братья. Обычно их считают представителями сицилийской мафии, но это совсем не так. Они уроженцы Корсики, как это мы установили. А корсиканцы смотрят на сицилийскую мафию как на шпану. Эти трое возглавляют наши криминальные списки уже много лет. Но улик они не оставляют, однако на этот раз их прихлопнули, не выскочат. Если кого обвинят в производстве героина на миллионы франков, тому не отвертеться. Ладно, добром за добро. — Он передал бумагу в руки Харлоу. — Жан-Клод сумел раскрыть код. Интересно взглянуть, не так ли?

Харлоу углубился в чтение.

— Да. Список дел Траккиа и Нойбауэра по всей Европе.

— Не менее того.

— Как побыстрее связаться с Даннетом?

Джианкарло глянул на него сочувственно.

— Я могу связаться с любым местом Франции за тридцать секунд.

В дежурном отделении полиции было не менее дюжины полицейских с других участков, когда туда доставили Нойбауэра и всех пятерых его преступных компаньонов. Нойбауэр, не теряя времени, сразу обратился к дежурному сержанту, сидящему за столом.

— Меня обвиняют. Я хочу связаться со своим адвокатом. Я имею право?

— Имеете. — Сержант кивнул на стоящий на столе телефон.

— Разговор адвоката и клиента приватный. — Вилли указал на телефон в кабинке. — Я знаю, что это разрешено. Мне хотелось бы поговорить с адвокатом оттуда. Могу я это сделать?

Сержант снова кивнул.

В роскошной квартире менее чем в полумиле от дежурного отделения полиции в это время зазвонил телефон. Траккиа лежал, облокотившись на подушки, на кушетке. Рядом с ним расположилась великолепная брюнетка в костюме Евы. Траккиа недовольно взял трубку, но, услышав голос Нойбауэра, сразу сменил гнев на милость.

— Мой дорогой Вилли! — воскликнул он. — Я неутешен. Мне нужно было неожиданно встретиться...

— Ты один? — голос Нойбауэра был официально сух.

— Нет.

— Тогда останься один.

— Жоржет, дорогая, пойди попудри-ка носик, — проворковал Траккиа. Девица недовольно поднялась и вышла. — Теперь свободен, — уже совсем иным тоном сказал он в трубку.

— Благодари судьбу, что задержался для встречи, иначе сейчас был бы вместе со мной на пути к тюрьме. Итак, слушай. — Траккиа слушал очень напряженно, его красивое лицо исказилось от гнева, пока Нойбауэр говорил ему о том, что требуется предпринять. — Итак, — заключил Вилли, — возьми винтовку и бинокль. Если он окажется там первым и выживет после встречи с Паули, ты застрелишь его, когда он будет возвращаться. Если же ты придешь первым, то жди его на борту. Пистолет выбрось в воду. Кто сейчас на «Шевалье»?

— Только Паули. Я возьму с собой Йонне. Может быть, мне понадобится сигнальщик. А ты, Вилли, не волнуйся. Завтра же мы вытащим тебя оттуда. Общение с преступниками — еще не преступление, у них нет против тебя никаких серьезных улик.

— Откуда у тебя столько самоуверенности? Откуда тебе знать, что ты сам не запачкался? Я бы не удивился, если бы узнал, что этот негодяй Харлоу подкопался и под тебя. Разделайся с ним за нас, Никки.

— Я сделаю это с удовольствием...

Харлоу говорил по телефону из лаборатории Джианкарло:

— Все аресты произвести одновременно в пять утра. Вся Европа содрогнется от страха, когда услышит о них в пять часов десять минут. Я очень тороплюсь, и потому все подробности передаст вам Джианкарло. Надеюсь увидеться с вами следующим вечером. Заканчиваю. Меня ожидает еще один визит и еще одна встреча.

Глава 11

— Мистер Харлоу, вы служите в секретном отделе или же вы специальный агент?

Харлоу мельком взглянул на Рори и опять устремил взгляд на дорогу. Он вел машину быстро, но не на пределе возможностей: казалось, что это было для него делом вовсе не обременительным.

— Я просто безработный гонщик, — ответил он.

— Да будет вам. Кого вы хотите обмануть?

— Никого. Используя твои слова, Рори, сейчас я просто протягиваю руку помощи мистеру Даннету. Соображаешь?

— Разве это так, мистер Харлоу? Я думаю, мистер Даннет делает не так уж много по сравнению с вами. Или нет?

— Мистер Даннет — координатор в этом деле. Полагаю, что в таком случае меня можно назвать исполнителем.

— Да. Но разве это справедливо?

— Я просто приглядываю за другими гонщиками на Гран При, так можно сказать, и за механиками тоже — словом, мое хобби — автогонки.

— Понимаю, — протянул Рори, хотя по виду его ясно было, что это его не очень устраивает. — Прошу простить за грубость, мистер Харлоу, но почему именно вы? Почему не за вами наблюдают?

— Правильный вопрос. Возможно, потому, что мне очень везло в последние два года, или потому, рассуждают некоторые, что я зарабатывал много денег честным путем, чтобы быть нечестным.

— Понятно. — Рори очень старался быть рассудительным. — Но почему вообще нужно было приглядывать за кем-либо?

— Потому что последний год и даже больше на международных соревнованиях на Гран При замечена подозрительная возня. Автомобили, которые лидировали, вдруг начинали проигрывать. Автомобили, которые проигрывали, вдруг получали шанс на выигрыш. На треках стали происходить непонятные случайности. Выигрывающие автомобили вдруг без всякого видимого резона сходили, когда должны были бы нормально проходить трассу. Неожиданно кончался бензин, когда его было вполне достаточно. Мистическая чертовщина происходила с двигателями, в которые не поступал бензин, или вдруг по непонятным причинам они перегревались. Гонщики могли заболеть неожиданно в самое неподходящее время. Поскольку у нас огромная популярность, слава и власть как у профессиональных гонщиков, значит, автомобиль, который приходит первым, определяет и доходы владельцев гоночных команд. Поэтому начали думать, что это они во всей этой чертовщине замешаны из желания обойти своих конкурентов.

— Но это было не так?

— Не совсем. Это скоро выяснилось, потому что производители машин и владельцы гоночных команд почувствовали, что и сами они оказываются жертвами махинаций. Тогда они обратились в Скотланд-Ярд, но там им ответили, что не могут вмешиваться в международные мероприятия. Тогда они связались с Интерполом. В результате появился мистер Даннет.

— Но как вам удалось выйти на людей Траккиа и Нойбауэра?

— Очень просто. Мы круглосуточно наблюдали за вызывающими подозрение телефонными переговорами тех, кто принимал участие в соревнованиях на Гран При, и проверяли все почтовые получения и отправления. Таким образом мы обнаружили пять гонщиков и семь или восемь механиков, которые откладывали на свои счета больше денег, чем могли бы получать. Но так было не постоянно, а от случая к случаю. Это все невозможно было привести в систему, связать с каждой гонкой, подозрения не подтверждались. А вот Траккиа и Нойбауэр откладывали денежки после каждой гонки. Мы пришли к выводу, что они получают постоянную прибыль, а это значит, что они связаны с тем, что постоянно находит спрос. Таким товаром может быть только одно.

— Наркотики? Героин?

— Конечно. — Он кивком указал вперед, и Рори прочитал надпись «Бандоль», вспыхнувшую в свете автомобильных фар. Харлоу притормозил, опустил стекло, высунул голову и огляделся. Кое-где по небу бежали облака, но в основном оно было чистым и звездным.

— Мы попадем туда не в самое лучшее время для работы, — заметил Харлоу, снова оказавшись в кабине. — Слишком хорошая видимость. Они наверняка держат охранника, может быть двух, возле твоей матери. Надежда только на то, что они не будут особенно внимательными на часах — твоя мать ведь не может сбежать, а посторонних они не ждут, — и потому они не готовятся к встрече гостей на борту «Шевалье». Да и как они могут прознать о невезении Нойбауэра и его сообщников. Но, с другой стороны, организация братьев Марцио существует так долго лишь потому, что никогда не полагается на волю случая.

— Что же, будем считать, что там есть охрана, мистер Харлоу?

— Будем считать.

Харлоу въехал в маленький городок и остановил машину, прижав ее вплотную к высокой стене строительной площадки, так чтобы ее не было видно с аллеи-дорожки, по которой они только что прибыли. Они вышли из машины и двинулись, принимая все меры предосторожности, по пустынной дорбге к гавани. Здесь они остановились и оглядели восточную часть ее.

— Это здесь? — Хотя кругом не было ни души, Рори понизил голос до шепота. — Это она?

— Несомненно, это «Шевалье».

Не менее дюжины яхт и прогулочных лодок можно было увидеть на блестевшей в лунном свете поверхности зеркально-гладкого маленького заливчика. Но ближе всех располагалась роскошная моторная яхта, около пятидесяти футов длины, с очень ясно видным голубым корпусом, белой палубой и белой полосой по бокам.

— И что теперь? — не терпелось узнать Рори. — Что мы будем делать теперь? — Он дрожал не от холода и страха, который у него прошел без следа после событий на вилле «Эрмитаж», а от возбуждения, предчувствия предстоящих волнений. Харлоу задумчиво поглядел вверх. Небо оставалось довольно ясным, однако длинные тучи двигались теперь по направлению к луне.

— Сначала надо поесть. Я проголодался.

— Есть? Есть? Но... но... я думал... — Рори указал на яхту.

— Всему свое время. В ближайший час твоя мать никуда не денется. Между тем если мы сейчас... позаимствуем лодку и отправимся на «Шевалье», то могу представить, как мы будем смотреться в этом блестящем лунном свете. Надвигаются тучи. Мы, пожалуй, немного их подождем.

— Чего будем ждать?

— Есть старая поговорка. Фестина ленте.

— Фестина — что? — Рори смотрел на него с недоумением.

— Ты и в самом деле большой неуч, который не любит заглядывать в книжки. Это латинская пословица: «Поспешай медленно».

Они двинулись вдоль берега и наткнулись на прибрежное кафе. Харлоу сначала внимательно осмотрел его снаружи и отрицательно мотнул головой. Они направились ко второму кафе, которое заметили поблизости, — оно тоже их не устроило. В третье кафе они вошли: оно подходило им. Они расположились возле занавешенного окна.

— Что тут есть такое, чего не было в другом месте? — спросил Рори.

— Вид хороший. — Харлоу сдвинул оконную занавеску. И в самом деле, из окна с этой точки обзора открывался прекрасный вид на «Шевалье».

— Вижу. — Рори изучал меню без всякого энтузиазма. — Я не хочу есть.

— Давай-ка все-таки попробуем чего-нибудь, — ободрил его Харлоу.

Через пять минут две огромные порции булабаса, тушенной в белом вине рыбы, стояли перед ними. А спустя еще пять минут порция Рори уже бесследно исчезла. Харлоу улыбнулся, взглянув на пустую тарелку и Рори с набитым ртом, но тут же улыбка его исчезла.

— Рори, гляди только на меня, не оглядывайся по сторонам. Особенно в сторону бара. Держись и говори естественно. Только что сюда вошел чурбан, которого я немного знал раньше. Это механик, который ушел из «Коронадо» через несколько недель после того, как я появился. Твой отец уволил его за воровство. Он был очень дружен с Траккиа, и, если он появился в Бандоле, можно ставить миллион против одного, что они остались по-прежнему друзьями.

Маленький черный человечек во всем коричневом, худой до того, что казался высохшим, сидел у стойки бара, полная кружка пива стояла перед ним. Не успел он сделать первый глоток, как его взгляд упал на зеркало, висящее на стене бара. Ясно разглядев Харлоу, оживленно беседующего с Рори, он даже поперхнулся и пролил пиво из кружки. Он тут же поставил ее, бросил монету на стойку и исчез, будто его и не было.

— Йонни, так, кажется, его зовут, — сказал Харлоу. — Не знаю, настоящее ли это имя. Он, должно быть, уверен, что мы его не видели или не узнали. Если он вместе с Траккиа — значит, тот уже прибыл. Возможно, Траккиа временно освободил его от дежурства, чтобы тот мог выпить, или же отправил прочь, потому что не хочет иметь на борту лишних свидетелей.

Харлоу осторожно откинул занавеску. Маленькая лодка с подвесным мотором пересекала залив, держа курс на «Шевалье». Рори вопросительно взглянул на Харлоу.

— Ишь ты какой быстрый парень наш Николо Траккиа, — сказал Харлоу. — Когда-то чрезмерная торопливость помешала ему стать отличным гонщиком. Через пять минут он будет ожидать с пистолетом поблизости, чтобы подстрелить меня, когда я буду выходить отсюда. Беги-ка побыстрее к машине, Рори. Принеси бечевку... и клейкую ленту. Думаю, они нам понадобятся. Встретишь меня где-нибудь в тихом месте ярдах в пятидесяти в стороне от главного причала.

Харлоу остался расплачиваться с официантом, а Рори отправился выполнять задание Харлоу, стараясь не выказывать при этом подозрительного нетерпения. Пока он был вблизи кафе, то еще сдерживал себя, но едва оказался на подъездной дорожке, как забыл про всякую осторожность и понесся вперед. Очутившись возле «феррари», он открыл багажник, сунул в карман моток шпагата и клейкую ленту, закрыл багажник, поколебавшись мгновенье, открыл водительскую дверцу и вынул из-под сиденья четыре автоматических пистолета. Внимательно их изучив, он выбрал самый маленький, снял его с предохранителя и, оглядевшись, опустил пистолет во внутренний карман. Спешно рассовав остальное по прежним местам, он пустился в обратный путь заметно приободренный.

Возле ведущей к причалу лестницы громоздились два ряда бочек, поднятых одна на другую. Харлоу и Рори стояли молча в их тени с пистолетами в руках. Они увидели шлюпку и услышали звук шлюпочного мотора. Вот он замедлил обороты и стих. Послышались звуки шагов на деревянных ступенях причала, затем появились две отчетливо видимые фигуры. Это были Траккиа и Йонни. У Траккиа в руках темнела дальнобойная винтовка. Харлоу выскользнул из тени.

— Ведите себя спокойно, — сказал он. — Траккиа, оружие на землю. Руки вверх и повернуться спиной ко мне. Не в моих правилах повторять: первый из вас, кто сделает малейший намек на движение, получит пулю в затылок. С четырех футов я не промахнусь. Рори, проверь, что у твоего приятеля и его дружка в карманах.

Два пистолета были результатом поисков Рори.

— Брось их в воду. Подойдите оба. Немедленно за бочки. Затем лицом вниз, руки за спину! Рори, займись приятелем Никки.

Со знанием дела, полученным от недавней интенсивной практики, Рори связал Йонни шпагатом в две минуты.

— Ты помнишь, как употребляется липкая лента? — поинтересовался затем Харлоу.

Рори это знал и использовал около двух футов липкой ленты для того, чтобы Йонни на ближайшее время надежно замолчал.

— Сможет ли он дышать? — спросил Харлоу.

— Наверное.

— Впрочем, это не имеет значения. Мы оставим его здесь. Возможно, кто-нибудь его и найдет сегодня утром. Хотя тоже не имеет значения. Встать, Траккиа.

— Но разве вы не... — заикнулся было Рори.

— Мистер Траккиа нам еще пригодится. Кто знает, вдруг есть и другие сторожа на борту яхты? Траккиа большой специалист по заложникам, поэтому превосходно поймет, зачем он нам нужен в дальнейшем.

— Это облако что-то не очень спешит закрыть луну, — заметил Рори, взглянув на небо.

— Действительно. Но теперь мы можем использовать другой шанс. Для страховки наших жизней мы отправляемся вместе с ним.

Лодка с подвесным мотором двигалась по блестевшей от лунного света воде. Траккиа сидел под прицелом пистолета Харлоу лицом к нему. Рори правил лодкой, зорко глядя вперед. До синей с белым яхты оставалась сотня ярдов.

В рулевой рубке ее крепкого телосложения человек приложил к глазам бинокль, и лицо его исказилось от гнева. Он стиснул зубы, отложив бинокль, достал из выдвижного ящика стола пистолет и, поднявшись по лестнице на крышу рубки, лег на ней, став невидимым.

Маленькая лодка подошла к яхте со стороны свисавшей плетеной лестницы на корме, и Рори надежно закрепил ее. По знаку Харлоу первым на палубу под дулом пистолета поднялся Траккиа, затем Харлоу. Рори поднимался последним. Харлоу коротким жестом приказал Рори оставаться на месте и держать под прицелом Траккиа, а сам отправился осматривать лодку.

Минуту спустя Харлоу, Рори и Траккиа, бросавший мрачные взгляды по сторонам, оказались в светлом салоне «Шевалье».

— Никого, судя по всему, — заключил Харлоу. — Думаю, миссис Мак-Элпайн находится за дверью, которую мы видим сейчас прямо перед собой. Мне нужен ключ, Траккиа.

— Стоять и не двигаться! Не поворачиваться! Бросить пистолеты! — внезапно раздался глубокий голос.

Харлоу, не поворачиваясь и не делая лишних движений, бросил пистолет. Моряк стоял в дверях салона за их спинами.

— Отлично проделано, Паули! — Траккиа блаженно улыбался.

— Мое почтение, синьор Траккиа. — Моряк подался к Рори, презрительно толкнул его в угол на маленький диванчик, так что тот закачался, и, пройдя вперед, поднял пистолет Харлоу.

— Бросьте пистолет! Живо! — голос Рори дрожал от волнения.

Паули быстро обернулся, и беспредельное удивление отразилось на его лице. Двумя нетвердыми руками Рори сжимал маленький пистолет.

— Так, так, так. Да это маленький бравый бойцовый петушок, — широко улыбнулся Паули. Он поднял свой пистолет.

Голова и руки Рори дрожали, как осиновая листва в осеннюю бурю. Он сжал губы, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок. В маленьком салоне яхты выстрел прозвучал громоподобно, но его заглушил продолжительный рев, который издал от боли раненый Паули. Замерев от напряжения, он глядел, как кровь струится между пальцами из правого его плеча, за которое он схватился левой рукой. Траккиа таким поворотом событий тоже был чрезвычайно ошеломлен. Одной такой перемены событий достаточно было бы, чтобы вконец упасть духом, но тут еще Харлоу нанес ему сокрушительный удар левой рукой прямо в солнечное сплетение. Траккиа согнулся вдвое. Харлоу ударил его со спины по шее, однако Никки оказался крепким малым. Он все-таки сумел прорваться к двери и выскочить на палубу. Он метнулся мимо Рори, очень бледного и обессилевшего от всех пережитых испытаний до того, что даже не поднял пистолет. И это было даже к лучшему. Харлоу, выбежавший следом за Траккиа, вполне мог стать жертвой неумелой стрельбы подростка.

Рори взглянул на раненого Паули, затем на два пистолета, валявшиеся у его ноги, покраснел и направил пистолет на Паули.

— Садись! — коротко сказал он, кивнув на диванчик в углу.

Несмотря на мучительную боль, Паули с готовностью повиновался, не зная, чего еще можно ждать от этого шалопая. Поднявшись, он двинулся неуверенно в угол салона. От боли и страдания, должно быть, синие и зеленые круги плыли у него перед глазами. Рори прихватил оба пистолета и вышел.

На палубе между тем схватка, со всей очевидностью, достигла высшего напряжения. Траккиа, ноги которого наугад молотили по палубе, а тело, прогнувшись дугой, лежало поперек поручня, так что половина его свесилась к воде, изо всех сил изворачивался, пытаясь ударить Харлоу по покрытому синяками лицу. Однако удары не достигали цели. Харлоу, сжимая ему горло, с непримиримым лицом толкал его все дальше и дальше. Неожиданно он изменил тактику и, сняв правую руку с горла Траккиа, подхватил его снизу и стал перекидывать через поручень. Траккиа закричал от ужаса, и голос его напоминал малопонятное карканье.

— Я не умею плавать! Я не умею плавать!

Если Харлоу и разобрал этот крик, то никак не отреагировал на него. Он сделал еще одно резкое движение, и, мелькнув в воздухе, тело Траккиа с шумом исчезло в воде. Худосочные тучи скрыли в этот момент остатки луны. Несколько секунд Харлоу, вынув фонарик, вглядывался в черную воду. Наконец он повернулся к Рори.

— Возможно, это и правда. Может быть, он и в самом деле не умеет плавать, — невозмутимо сказал он.

Рори сорвал с себя куртку.

— Я умею плавать! Я очень хорошо плаваю, мистер Харлоу!

Харлоу цепко ухватил его за ворот.

— Рори, в своем ли ты уме?

Рори посмотрел на него долгим взглядом, кивнул, поднял куртку и начал надевать ее.

— Паразиты? — спросил он.

— Да.

Они вернулись в салон. Паули все еще неопределенно качал головой на диванчике в углу и постанывал.

— Ключ от каюты миссис Мак-Элпайн, — потребовал Харлоу.

Паули кивнул в сторону выдвижного ящика. Харлоу вынул ключ и заодно достал аптечку из зажима на переборке. Заставив Паули под угрозой пистолета спуститься вниз, он втолкнул его в дверь первой попавшейся каюты и швырнул туда же аптечку.

— Врач будет здесь через полчаса, — сказал он. — И учти, приятель, мне совершенно неинтересно, будешь ли ты жив и здоров. — И он вышел, заперев каюту.

А в каюте напротив возле кровати сидела женщина лет сорока. Бледная и худая от длительного заточения, она все же была необыкновенно красива. И сразу же бросалось в глаза ее сходство с Мэри. Полная апатия владела ею, всем своим видом женщина выражала покорную безнадежность. Она слышала и выстрелы пистолета и топот ног по палубе над собой, но никак не реагировала на происходящее.

Вдруг ключ повернулся в замке, дверь открылась, и в каюту вошел Харлоу. Женщина не произнесла ни звука. Он сделал три шага к ней, но она только опустила голову, неподвижным взглядом уставившись в пол.

— Я пришел, чтобы отвезти вас домой. Мари, — очень мягко сказал он.

Она медленно повернула к нему голову, недоверчиво, с изумлением и непониманием поглядела на его изувеченное лицо. Затем медленно, не доверяя тому, что увидела, чуть улыбнулась дрогнувшими губами, поднялась на ноги, сделала несколько неверных шагов навстречу и вдруг обняла Харлоу, уткнувшись лицом в его плечо.

— Джонни, — прошептала она. — Мой дорогой, дорогой Джонни! Что они сделали с вашим лицом?

— Ничего страшного, все пройдет со временем, увидите, — бодро ответил Харлоу. — Все потом, сейчас не будем обо всем этом говорить. — Он успокаивающе погладил ее по спине. — Думаю, что тут найдется еще кое-кто, кто будет рад вас увидеть, Мария.

Утверждавший, что не умеет плавать, Траккиа мощно и уверенно рассекал воду. Довольно быстро добравшись до берега, он выбрался на сушу и из первой же телефонной будки заказал разговор с Виньолем. Он провел не меньше пяти минут в ожидании соединения: французское телефонное обслуживание — не лучшее в мире. Наконец ему удалось соединиться с Джекобсоном. Он был в спальной. Сообщение Траккиа о вечерних событиях и неудачах было кратким, но могло быть и еще короче, если бы он не сопровождал его набором пустых, но звучных слов.

— Вот как получилось, Джек, — закончил Траккиа. — Этот пройдоха опять всех перехитрил!

Джекобсон сидел на кровати с перекошенным от злобы лицом, но контроля над собой не потерял.

— Не все еще пропало, — проговорил он. — Ну что ж, еще одна наша козырная карта бита. Значит, нужно взять другую, не так ли? Ты понимаешь, меня? Будь в Бандоле через час. В известном месте.

— Паспорт?

— Да.

— Возьми его в спальной тумбочке. И Христа ради привези мне сухую одежду, иначе я получу воспаление легких этой ночью.

Траккиа покинул телефонную будку. Довольно улыбаясь, он пошел занять позицию в тени бочек, откуда можно было бы безопасно наблюдать за «Шевалье», и вдруг чуть ли не наступил на связанного Йонни.

— Боже мой, Йонни, я совсем забыл о тебе. — Связанный и с кляпом во рту человек смотрел на него с мольбой. Траккиа покачал головой. — Сожалею, но не могу помочь тебе. Этот негодяй Харлоу с молодым Мак-Элпайном расправились с Паули. Я только что оттуда. Через считанные минуты оба будут здесь. Вполне возможно, что Харлоу проверит, на месте ли ты. И если он это сделает и не застанет тебя, то затеет погоню и поднимет шум, если же застанет, то самое худшее — посчитает нужным продержать тебя еще какое-то время на холоде. А мы от этого выиграем время. Когда они отсюда уберутся, ты вернешься на «Шевалье». Найди сумку и собери все бумаги из двух верхних ящиков штурманского стола. Если они попадут в руки полиции, нам не поздоровится! Между прочим, деньки от этого не станут длинней. Все это отвезешь на моей машине к себе в Марсель и будешь ждать там. Если успеешь взять бумаги, то будешь спасен. Харлоу определенно не узнал тебя: здесь темно, да он и не знает твоего имени. Понятно?

Йонни мрачно кивнул и отвернулся в сторону гавани. Траккиа тоже кивнул, собираясь покинуть его, но тут послышался звук заведенного мотора — это от носа «Шевалье» отвалила лодка. Пробежав двадцать или тридцать ярдов вдоль берега, Траккиа затаился.

Лодка причалила поблизости, первым из нее выскочил Рори. Он закрепил лодку у пирса, Харлоу же помог Марии выбраться на причал и вытащил из лодки ее чемодан. Пистолет все это время был у него в руке. Траккиа, рассчитывавший устроить засаду для Харлоу, при виде всех троих благоразумно отказался от этой мысли. Он знал, что у него не было никаких шансов: Харлоу убил бы его не задумываясь.

Прежде всего Харлоу и в самом деле проверил лежащего Йонни. Склонившись над ним, произнес:

«Гляди-ка, еще держится». Потом все трое перешли дорогу, направляясь к ближайшей телефонной будке, из которой несколько минут назад звонил Траккиа, и Харлоу скрылся в ней.

Траккиа тем временем вернулся незаметно туда, где лежал Йонни. Он вытащил нож и освободил его. Йонни сел. Весь вид его выражал, что он полон решимости тут же громкими стонами выразить свою боль и страдания. Морщась от боли, он сначала растер руки: Рори ведь не очень заботился о кровообращении в них, когда стягивал шпагат. Постепенно руки обрели подвижность, тогда он сорвал клейкую ленту с лица. Он открыл уже рот, но Траккиа тут же зажал его рукой, предотвратив тем самым обильное излияние проклятий.

— Тихо, — предупредил Траккиа. — Сейчас перейдем на другую сторону. Харлоу в телефонной будке. — Он отпустил несчастного Йонни. — Когда он выйдет, я отправлюсь следом за ними, чтобы убедиться, что они покинули Бандоль. Как только мы исчезнем, садись в лодку. Иди на веслах. Совсем не нужно, чтобы Харлоу услышал звук мотора отходящей лодки и вернулся обратно.

— Мне? Грести? — хрипло переспросил Йонни. Он подвигал пальцами и передернулся. — Мои руки онемели.

— Тогда скорее оживляй их! — Траккиа выругался. — Или сам скоро онемеешь. Вот они! — Он опять понизил голос до шепота. — Харлоу вышел из телефонной будки. Замри и утихни. Этот пройдоха слышит падение листа футов за двадцать.

Харлоу, Рори и мисс Мак-Элпайн вдоль берега отправились вниз по улице, завернули за угол и пропали из виду.

— Отправляйся, — приказал Траккиа. Он проследил, как Йонни зашагал по ступенькам причала, и сам быстро двинулся вслед за ушедшей троицей. Минуты три он следовал за ними на очень приличной дистанции, но потерял из виду, когда они свернули влево за угол. Он очень осторожно выглянул из-за угла и, убедившись, что дальше глухой тупик, сразу же отпрянул назад, услышав громкий звук заведенного мотора «феррари». Траккиа бросился во тьму заросшей аллейки. «Феррари» выскочил из тупика и повернул в направлении к северу от Бандоля. А Траккиа вернулся к телефонной будке.

Ему снова пришлось ждать, когда его соединят с Виньолем. Наконец он услышал голос Джекобсона и сказал:

— Харлоу только что уехал с Рори и миссис Мак-Элпайн. Перед этим он звонил по телефону, возможно, связался с Виньолем, чтобы сообщить Мак-Элпайну, что возвращается с его женой. На твоем месте я бы уходил через черный ход.

— Не беспокойся, — уверенно ответил Джекобсон. — Я так и сделаю, уйду по пожарной лестнице. Все уже уложено в чемоданы, два паспорта у меня в кармане. Сейчас я заполняю третий. До встречи.

Траккиа повесил трубку и уже открыл дверь телефонной будки, как тут же отпрянул, застыв, словно превратившись в камень. Длинный черный «ситроен» бесшумно скользил с погашенными фарами вдоль набережной. Невдалеке от причала машина остановилась. Это была, несомненно, полицейская машина без включенных фар, без сирены, и появилась она здесь с особым заданием. Четверо полицейских в форме вышли из нее. Траккиа приоткрыл дверь телефонной будки так, чтобы выключилось автоматическое освещение, и забился в нее поглубже, опасаясь, что его могут случайно увидеть. Холодный пот покрывал его.

Четверо полицейских скрылись за бочками, там, где только что находился Йонни, двое с карманными фонарями в руках. Они вернулись секунд через десять, один из них нес что-то непонятное. Траккиа не смог разглядеть, что же нес этот третий, но он и так знал, что это шпагат и черная липкая лента, которой был связан и заклеен Йонни. Четверо полицейских, быстро посовещавшись, направились к причальной лестнице. Через двадцать секунд гребная лодка бесшумно отвалила от пристани в сторону «Шевалье».

Траккиа вышел из будки со сжатыми кулаками, лицо его было мрачным и злым, грубые ругательства срывались с его языка. Единственное цензурное слово, повторяемое им при этом, было «Харлоу». Со всей очевидностью Траккиа стало ясно, что этот «негодяй» звонил вовсе не в Виньоль, а в полицейское дежурное отделение.

Мэри переодевалась к ужину, когда в дверь к ней постучали. Она открыла и увидела Джекобсона.

— Можно ли с вами поговорить наедине, Мэри? Это очень важно, — сказал он.

Она удивленно поглядела на него и распахнула дверь, жестом приглашая механика войти. Джекобсон плотно прикрыл за собой дверь.

— Что за важность? Чего вы хотите? — удивленно спросила Мэри.

Неожиданно Джекобсон выхватил пистолет из-за пояса.

— Я попал в переделку, и сейчас мне не до соблюдения формальностей и правил приличия. Мне нужна безопасность. Соберите самое необходимое в сумку и дайте сюда свой паспорт.

— Вы с ума сошли? — спокойным голосом спросила девушка, но в глазах у нее все-таки был страх.

— Сейчас не до благоразумия.

— Но почему я?

— Начинайте собираться.

Мэри послушно вынула из гардероба маленький чемоданчик, неторопливо начала складывать в него необходимые вещи.

— Почему именно я? — повторила она свой вопрос.

— Потому что ваш возлюбленный Джонни вернется сюда через час. И с вашей матерью. Она была гарантией моей безопасности. Теперь мне необходима другая.

— Вы сказали, что Джонни... — Мэри недоверчиво уставилась на него.

— Да. Он разыскал вашу мать! — В тоне и лице Джекобсона сквозила злоба. — Он ловкий, хитрый, упорный, бессовестный молодой негодяй!

— Слышать это от вас для меня и для него высшая похвала. Я полагаю, что буду номером восемь.

— Что вы хотите сказать?

— Восемь следует за семью. Джек и Гарри, два механика в Марселе, которые слишком много узнали. Близнецы Твидлди и Твидлдам, которые тоже слишком много знали. Луиджи, которого вы отравили цианидом. Джету. Младший брат Джонни Джим, который погиб в Испании на гонках Гран При. И наконец попытка убить самого Джонни на гонках Гран При во Франции, когда вы исправляли сломанный рычаг подвески и поврежденные гидравлические тормозные шланги, за чем он вас и сфотографировал.

— Иисус! — Джекобсон был потрясен. — Кто наговорил вам всю эту ерунду?

— Это не ерунда. Это правда. Джонни мне все рассказал. Вы виноваты в смерти семерых. Разве еще одна смерть что-то будет значить для вас? — Непослушными руками она попыталась закрыть чемоданчик. — Я буду восьмой. Я это знаю. Но предупреждаю вас, мистер Джекобсон: Джонни Харлоу разыщет вас и на краю света.

Джекобсон подошел к кровати, нервно захлопнул замок на чемоданчике.

— Нам лучше поскорее уйти.

— Куда же вы хотите меня сейчас забрать?

— В Колле. Нам надо ехать. — Он угрожающе поднял пистолет.

— Лучше прикончите номер восемь прямо сейчас.

— Двигайтесь скорее. — Голос Джекобсона был резким, но в нем была и искренность. — Я не веду войну с женщинами. Вы будете свободны через двадцать четыре часа.

— Через двадцать четыре часа я буду мертва. — Она взяла свою сумочку. — Можно мне пройти в ванную комнату? Меня сейчас вырвет!

Джекобсон открыл дверь в ванную и оглядел ее. Ни окна. Ни телефона. Он пропустил Мэри в дверь. Она вошла и закрыла за собой дверь. Вынув из сумочки ручку, нацарапала несколько слов на листке туалетной бумаги, бросила его за дверь и вышла. Джекобсон ждал ее. В левой руке он держал чемоданчик, в правой, засунутой глубоко в карман куртки, пистолет.

Доплыв на лодке до «Шевалье» и поднявшись на яхту, Йонни сложил последние документы из штурманского столика в большой объемистый портфель и, оставив его на диванчике, спустился в общую каюту. Минут пять он лихорадочно запихивал в парусиновую сумку все попадающиеся под руку вещи. Затем обошел другие каюты в надежде обнаружить деньги или ценные вещи. Поиски были успешными. Найденное он складывал в ту же самую сумку. Наполнив ее и застегнув с трудом «молнию», он отправился в кают-компанию. Йонни оставалось преодолеть четыре ступеньки до конца трапа, как внезапно представшая перед его глазами картина заставила его замереть.

Четверо крупных полисменов удобно расположились на диванчике в салоне. Сержант с портфелем Йонни на коленях, облокотившись на него, целился из пистолета прямо в сердце Йонни.

— Решил переменить место, Йонни? — спросил он.

Глава 12

И вновь «феррари»' мчался сквозь тьму. Харлоу не очень спешил, он уверенно вел машину. Торопиться из Марселя в Виньоль ему вроде бы не было никакой причины. Миссис Мак-Элпайн сидела рядом с ним, набросив ремень безопасности, на заднем сиденье дремал утомленный Рори.

— Как видите, в действительности все оказалось очень просто, — проговорил Харлоу. — Джекобсон был тайным руководителем этой заурядной операции. А братья Марцио — реальными исполнителями ее. Во всяком случае, именно у Джекобсона родилась идея делать ставки на гонках на Гран При, и он подставлял меня, подкупая каждый раз не менее пяти гонщиков. Плюс столько же механиков, рисуя им будущее изобилие при условии помощи с их стороны. Он был настолько сообразителен, что не стал рисковать, предлагая мне взятки, но, оттого что я был постоянно первым, его бизнес терпел ущерб, и очень крупный. Вот почему он хотел убить меня в Клермон-Ферране. Я могу это доказать многими фотографиями и кинопленкой.

Рори сонно шевельнулся на заднем сиденье.

— Но как он мог это сделать, когда вы были на треке?

— Мне или другим. Двумя путями: радиоуправляемым детонатором, взрывающим подвеску колес, или же химикалиями, подсыпанными в тормозную систему. Предполагаю, что от взрыва детонатора ничего бы не осталось и случившееся приняли бы за несчастный случай, а не за чей-то «подарок». На снимках и кинопленке ясно видно, как Джекобсон заменяет подвеску колеса и тормозную систему.

— Выходит, поэтому он и предпочитал один осматривать испорченную машину? — догадался Рори. Харлоу кивнул утвердительно.

— Но как... как решились вы пойти на то, чтобы так скомпрометировать себя, изображая перед всеми, будто опускаетесь? — не понимала миссис Мак-Элпайн.

— Конечно, это было не очень приятно. Но я знал, что моя жизнь слишком открыта для всеобщего обозрения. Я не могу зубы почистить, чтобы об этом уже не узнали. Тогда я решил, что должен сделать что-нибудь такое, после чего на меня стали бы меньше обращать внимания: выйти из-под освещения и стать отверженным. Все это оказалось не таким уж трудным делом. А вот водителем транспортера я стал, чтобы узнать, в самом ли деле они хранят наркотики в гараже «Коронадо» или нет. Это так и оказалось.

— Наркотики?

— Пыль. Так называется на европейском жаргоне героин. Моя дорогая Мария, пыльная смерть уносит гораздо больше жизней, чем несчастные случаи на гонках, где установлен контроль за всеми. Многие добровольно идут по дороге пыльной смерти.

Мария содрогнулась от этих слов.

— Дорога пыльной смерти... И Джеймс знал об этом, Джонни?

— Шесть месяцев назад он узнал, что для этой цели используется транспортер... Однако, как ни странно, он никогда не подозревал Джекобсона. Наверное, потому, что долго работал с ним бок о бок, как я предполагаю. Тем или иным путем они должны были заставить его замолчать. Вы оказались этим залогом его молчания. Его же еще и шантажировали после вашего исчезновения, ему приходилось платить по двадцать пять тысяч фунтов в месяц, чтобы вы остались в живых.

Мария задумалась.

— А знал ли Джеймс, что я жива? — спросила тихо она.

— Да.

— Но он знал и про героин... все эти месяцы он знал. Только представьте себе, сколько людей разорилось, погибло. Представьте все это...

Харлоу взял ее правую руку и нежно пожал ее.

— Думаю, Мария, все это произошло от любви к вам.

Выскочившая навстречу машина шла с одними зажженными подфарниками. Харлоу выключил фары дальнего света. На мгновение идущая навстречу машина включила дальний свет и вновь выключила его. Водитель ее повернулся к своей пассажирке, девушке со связанными руками, которая сидела рядом с ним.

— Те! Те! Те! — насмешливо произнес Джекобсон. — Молодой рыцарь едет не в том направлении.

А миссис Мак-Элпайн в «феррари» спросила с волнением в этот момент:

— Джеймса могут привлечь за его... его соучастие в торговле героином?

— Джеймс никогда не предстанет перед судом.

— Но героин...

— Героин? Героин? — сказал Харлоу. — Рори, ты слышал, чтобы кто-нибудь здесь говорил про героин?

— Мама многое пережила в последнее время, мистер Харлоу. Я думаю, ей все просто послышалось.

«Остин-мартин» остановился возле темного кафе на окраине Бандоля. Внезапно появился окоченевший Траккиа, которого до костей проняла ночная прохлада, по-хозяйски плюхнулся на заднее сиденье «остин-мартина».

— Комплект со страховочным полисом, как вижу, — сказал он. — Ради Бога, Джейк, остановись у первой же группы деревьев, когда выедем из Бандоля. Если я немедленно не сменю мокрую одежду на сухую, то отправлюсь к праотцам.

— Хорошо. А где же Йонни?

— За решеткой.

— Иисус! — Обычно флегматичный, Джекобсон был сражен этим известием. — Как это произошло?

— Я послал Йонни покачаться на яхте, перед тем как позвонить тебе. Я велел ему привезти все бумаги и документы из двух верхних ящиков штурманского стола. Ты знаешь, какое они имеют значение, Джейк.

— Знаю, — в голосе Джекобсона прозвучал стальной холодок.

— Помнишь, я сказал тебе, что Харлоу звонил в Виньоль? Это не так. Проходимец звонил в Бандоль, в полицию. Едва я отошел от телефона, как они появились. С этим я уже ничего не мог поделать. Они отправились на «Шевалье» и схватили Йонни на месте.

— А как же бумаги?

— Один из полицейских, я видел, нес с собой объемистый портфель.

— Не сомневаюсь, что этот чертов Бандоль — очень вредное место для нас. — Джекобсон успел обрести обычную невозмутимость. Он вел машину в своей обычной показной манере, привлекая к себе внимание. Они выехали за окраину, и он продолжил разговор: — Вот, значит, как получилось. С бумагами и кассетой операция провалилась. Термине фине. Конец пути. — Он выглядел необыкновенно спокойным.

— Так что теперь?

— Операция исчезновения. Я много месяцев готовил этот план. Первая остановка будет на нашей квартире в Кунео.

— О ней никто не знает?

— Никто. Кроме Вилли. Но он не станет болтать. Кроме того, никто не знает наших имен. — Он остановился возле деревьев. — Багажник не заперт, в сером чемодане найдешь все, что нужно. Мокрую одежду оставь под деревом.

— Зачем? Новый хороший костюм и...

— А что произойдет, если при осмотре таможенники обнаружат мокрый костюм?..

— Ты прав, — согласился Траккиа, выскакивая из машины. Когда он вернулся через две или три минуты, Джекобсон уже сидел на заднем сиденье.

— Ты предлагаешь мне вести машину? — удивился Траккиа.

— Нам ведь надо торопиться, а мое имя не Николо Траккиа. — А когда Никки завел мотор, продолжил: — Мы не должны иметь неприятностей с таможенниками и полицией в Коль де Тенде. Они получат сообщение только через час. Вполне возможно, что Мэри вообще еще не хватились. Кроме того, у них нет никаких предположений о том, куда мы можем с ней направляться. У них нет резона оповещать пограничную полицию. Но во время нашего пребывания в Швейцарии могут начаться сложности.

— Как так?

— Два часа в Кунео. Там переменим «остин» на «пежо». Возьмем кое-что из вещей, другие паспорта и удостоверения. Но сначала вызовем Эриту и нашего приятеля фотографа. За час Эрита превратит Мэри в блондинку, а наш приятель очень быстро сделает нам британские паспорта. Затем двигаем в Швейцарию. Если к тому времени уже будут получены наши приметы, то парни-пограничники могут быть начеку. Если только эти кретины вообще могут быть начеку в середине ночи. Но они будут искать мужчину и брюнетку в «остин-мартине»... А увидят двух мужчин и блондинку в «пежо», с паспортами, в которых совсем другие имена.

Траккиа теперь гнал машину на предельной скорости, и ему приходилось кричать.

«Остин-мартин» прекрасная машина, но мотор ее не для обычных машин; критически настроенные знатоки недоумевали, каким образом на ней мог оказаться мотор от тракторов фирмы «Давид Браун». «Феррари» и «Ламборгини», как было известно, связывали с ним название самого скоростного грузовика Европы.

— Ты очень самоуверен, Джейк, — заметил Траккиа.

— Да, знаю.

Траккиа взглянул на сидевшую рядом с ним девушку.

— А Мэри? Видит Бог, мы не ангелы, но я бы не хотел, чтобы с ней что-то произошло.

— Ничего и не случится. Я уже говорил, что с женщинами не воюю, и сдержу свое слово. Она для нас как страховой полис нашей безопасности от погони.

— Или от Джонни Харлоу...

— Или от Харлоу. Когда прибудем в Цюрих, сходим по очереди в банк, пока один будет выписывать и получать деньги, другой посторожит заложницу. А потом мы летим в неведомые прекрасные дали.

— А не думаешь ли ты, что в Цюрихе у нас могут быть сложности?

— Никаких. Мы ведь избежали ареста, так что цюрихские друзья нас не выдадут, прикроют. Кроме того, у нас же другие имена и номерной счет в банке.

— Неведомые прекрасные дали? Это с разосланными-то по телепринту фотографиями в каждом аэропорту мира?

— Нет, только в главных по списку аэропортах. А вокруг еще масса мелких летных полей. Например, в Клотене есть частный аэродром, и у меня там водится дружок пилот. Он оформит нам маршрут на Женеву, и нам не нужно будет даже предъявлять паспорта таможенникам. Мы высадимся в каком-нибудь тихом местечке по дороге в Швейцарию. В крайнем случае, он всегда может сослаться на то, что его заставили угнать самолет. Десять тысяч швейцарских франков свое дело сделают.

— Ты все продумал, Джейк! — В голосе Траккиа слышалось искреннее восхищение.

— Я пытаюсь, — Джекобсон произнес это с необычной для него скромностью. — Я пытаюсь.

Красный «феррари» остановился возле шале в Виньоле. Мак-Элпайн обнял плачущую жену, и все же выглядел он не особенно счастливым.

Даннет подошел к Харлоу.

— Каково самочувствие, парень?

— Скверное — должно быть, переутомление.

— У меня плохие новости, Джонни. Сбежал Джекобсон.

— Он не уйдет. Я возьму его.

— Но это еще не все, Джонни.

— А что еще?

— Он увез с собой Мэри.

Харлоу застонал, израненное лицо его стало совершенно неподвижным, будто окаменевшим.

— Знает ли об этом Джеймс? — спросил он.

— Я только что сказал ему. И сейчас он, наверное, говорит об этом своей жене. — Он протянул записку Харлоу. — Я нашел это в ванной комнате Мэри.

Харлоу взглянул на листок: «Джекобсон увозит меня в Кунео». Он помолчал немного.

— Я отправляюсь следом, — сказал он.

— Но это невозможно! Вы совершенно измотаны. Вы на себя не похожи.

— Нет, ничего. Поедете со мной?

Даннет понял безвыходность положения.

— Уговорили. Но я безоружен.

— Оружие у нас имеется, — вставил Рори. Он быстро достал все четыре пистолета для подтверждения своих слов.

— У нас? — спросил Харлоу. — Ты не едешь.

— Хочу напомнить вам, мистер Харлоу, — заговорил Рори официальным тоном, — что дважды спасал вам жизнь. А Бог любит троицу. Разве я не прав?

— Ты прав, — сдался Харлоу.

Мак-Элпайн и его жена, не в силах что-либо говорить, глядели на них. На лицах их отражалась сейчас целая гамма самых противоречивых чувств — от радости до горькой растерянности.

— Алексис рассказал мне все, — произнес наконец Мак-Элпайн со слезами на глазах. — Я никогда не смогу отблагодарить вас, никогда у меня не хватит сил, чтобы окупить все, что вы сделали, и вся моя жизнь слишком коротка, чтобы оплатить вам свой долг. Вы пожертвовали своей карьерой, своим положением, чтобы вернуть Марию.

— "Пожертвовал карьерой", — хмыкнул Харлоу. — Глупости — будет другой сезон. — Он невесело улыбнулся. — Жаль только, он будет проходить без наших главных противников. — Он улыбнулся снова, на этот раз бодро. — Я привезу Мэри. С вашей помощью, Джеймс. Вас везде знают. Вы знаете всех, и к тому же вы миллионер. Есть только один путь отсюда до Кунео. Позвоните какой-нибудь крупной транспортной фирме в Ницце. Предложите им десять тысяч фунтов стерлингов за то, чтобы они блокировали дорогу со стороны Франции в Коль де Тенд. Мой паспорт забрали. Понимаете?

— Мой друг в Ницце сделает все без всяких оплат. Но для чего это, Джонни? Это ведь дело полиции.

— Нет. Мне не по душе континентальный обычай сначала изрешетить пулями преследуемую машину, а потом уже задавать вопросы. Я хочу...

— Джонни, какая разница, кто первым их остановит, вы или полиция. Эти двое меня низвергнут. То, что знают эти двое, узнают все.

— Есть еще третий человек, Джеймс, — мягко напомнил Харлоу. — Вилли Нойбауэр. Но этот никогда не заговорит. За похищение человека он получит десять лет тюрьмы. Вы плохо слушали меня, Джеймс. Звоните в Ниццу. Звоните в Ниццу сейчас же. Я все сказал. Я привезу Мэри обратно.

Мак-Элпайн и его жена еще долго стояли одни, прислушиваясь к затихающему вдали шуму мотора «феррари».

— Что он имел в виду, Джеймс? Почему он сказал, что сам привезет Мэри обратно? — допытывалась Мария у Мак-Элпайна.

— Я должен немедленно позвонить в Ниццу, — вместо ответа сказал ее муж. — Потом мы поужинаем и отправимся спать. Мы больше ничем не сможем им помочь. — Он помолчал, потом с печалью добавил: — У меня тоже есть предел возможностей. Мне не по силам то, что делает Джонни Харлоу.

— Что он имел в виду, Джеймс?

— То, что сказал. — Мак-Элпайн крепко обнял жену за плечи. — Он вернул тебя, не так ли? Он привезет и Мэри. Разве ты не знаешь, что они любят друг друга?

— Что он имел в виду, Джеймс? — настаивала Мария.

— Он имел в виду, что никто больше не увидит Джекобсона и Траккиа, — сказал Мак-Элпайн невесело.

Ночная поездка в Коль де Тенд — эта погоня на предельной скорости и с нарушением всех правил — останется, без сомнения, на всю жизнь в памяти Даннета и Рори. Харлоу всю свою волю сосредоточил на управлении машиной, по мнению же Даннета и Рори, он просто выжимал из нее все, сверх ее возможностей. Когда они мчались по автостраде между Каннами и Ниццей, Даннет, взглянув на спидометр, заметил, что он показывает двести шестьдесят километров в час, то есть сто шестьдесят миль в час.

— Можно я выскажу свою точку зрения? — спросил он.

Лишь на секунду бросил на него взгляд Харлоу.

— По делу.

— Иисус Христос Всемогущий. Вы суперзвезда. Лучший водитель всех времен. Но это уж слишком...

— Придержите язычок, — мягко оборвал его Харлоу. — Мой будущий шурин сидит сзади.

— Значит, таков ваш жизненный путь?

— Конечно. — Пока Даннет с отчаянием хватался при резких заносах за любые попадавшиеся под руку предметы, Харлоу сбросил скорость и под визг колес срезал угол на скорости почти сто миль в час, он снизил ее затем еще, до семидесяти миль. — Но вы все же должны согласиться, что это лучше, чем быть чиновником, — усмехнулся он.

— Иисус! — Ошеломленному Даннету ничего не оставалось, как закрыть рот, глаза и погрузиться в молчание. Он очень переживал.

Автострада No 204 между Ниццей и Ла Жиандоль с поворотом дороги на Вентилем была очень извилистой, с живописными крутыми поворотами и спусками, подъемами до трех тысяч футов, но Харлоу мчался так, будто ехал по ровной прямой автостраде. Вскоре не только Даннет, но и Рори закрыл глаза:

оба, конечно, были утомлены, но больше оттого, что им невыносимо было глядеть на эту бешеную гонку.

Дорога была пустынной. Прошли через Коль де Бро, проскочили Соспель на сумасшедшей скорости, влетели в Ла Жиандоль, не встретив ни одной машины, что было все же некоторым облегчением для их нервного напряжения. Затем повернули на север через Соарж, Фонтан и наконец въехали в Тенд. Едва они оставили его позади, как Деннет задвигался и открыл глаза.

— Я еще живой? — спросил он.

— Думаю, что так. Даннет протер глаза.

— А что вы говорили недавно про своего шурина?

— После этого «недавно» уже прошло много времени. — Вид у Харлоу стал задумчивый. — На мой взгляд, семейству Мак-Элпайна требуется присмотр. Я думаю, что это надо сделать официально.

— Вы уже сговорились? Помолвлены?

— Конечно нет. Я еще не спрашивал согласия Мэри. У меня для вас новость, Алексис. Машину обратно в Виньоль поведете вы, потому что я уже сейчас засыпаю. Повезете обратно нас с Мэри.

— Вы еще не спрашивали ее согласия, а уже уверены, что привезете ее обратно... — Даннет взглянул на Харлоу с недоверием и покачал сокрушенно головой. — Вы, Джонни Харлоу, самый большой наглец из всех, кого я знал в жизни.

— Не оскорбляйте достоинства моего будущего свояка, мистер Даннет, — сонным голосом проговорил с заднего сиденья Popи. — Между прочим, мистер Харлоу, если я на самом деле стану вашим шурином, смогу ли я вас звать просто Джонни?

— Можешь называть меня как угодно, дорогой, — улыбнулся Харлоу. — Только разговаривай всегда в уважительном тоне.

— Да, мистер Харлоу, Джонни. Я согласен. Смотрите, смотрите... — вскричал он.

Впереди замаячили сигнальные огни машины, петлявшей по опасным поворотам дороги на Коль де Тенд.

— Я уже давно ее заметил. Это Траккиа.

— Почему вы так решили? — Даннет поглядел туда же.

— По двум причинам. — Харлоу вдвое уменьшил скорость. — Из всех людей в Европе не отыщется и полдюжины водителей машин, которые могут по такой дороге вести машину так, как идет эта. — Он еще сбросил скорость и прошел поворот с абсолютным спокойствием владеющего собой человека, будто сидел не за рулем, а в церкви на проповеди. — А во-вторых, подобно тому, как знатоку искусства можно показать полсотни самых разных картин, и он сразу определит имена художников, — я не говорю о таких разных мастерах, как Рембрандт и Ренуар, речь идет о художниках одной живописной школы, — так по технике вождения я могу определить любого гонщика из тех, кто принимал участие в мировых состязаниях на Гран При. К тому же гонщиков на Гран При гораздо меньше, чем художников. Траккиа всегда притормаживает перед поворотом и сразу же после него внезапно наращивает скорость. — Харлоу провел «феррари» на поворот под протестующий визг колес к следующему повороту. — Это, несомненно, Траккиа.

Это был и в самом деле Траккиа. Сидящий рядом с ним Джекобсон тревожно поглядывал в заднее окно.

— Кто-то движется следом за нами, — заметил он.

— Это общая дорога. Кто угодно может ехать по ней.

— Поверь мне, Никки, это не кто угодно.

А в это время в «феррари» Харлоу сказал:

— Считаю, что нужно приготовиться. — Он нажал кнопку и открыл боковое окно. Потом достал пистолет и положил его рядом с собой. — Я буду весьма вам обязан, если никто из вас не застрелит Мэри.

— Будем надеяться, что туннель успели блокировать, — проговорил Даннет. Он тоже достал пистолет.

Туннель был действительно блокирован, прочно и основательно. Очень длинный фургон для перевозки мебели стоял по диагонали, надежно перегораживая вход в него.

«Остин-мартин» сделал последний поворот, Траккиа грубо выругался и резко остановил машину. И он, и Джекобсон в ожидании глядели в заднее окно. В глазах Мэри мелькнула надежда.

— Только не говори мне, что этот чертов ящик стоит здесь случайно! Поворачивай машину, Никки! Господи, это они! — воскликнул вдруг Джекобсон.

«Феррари» прошел последний поворот и устремился прямо на них. Траккиа сделал отчаянную попытку вырваться и развернуть свою машину, но его маневр был разгадан Харлоу, который затормозил свой «феррари» сбоку от «остина». Джекобсон, выхватив пистолет, выстрелил наугад.

— Джекобсона! — крикнул Харлоу. — Не Траккиа! Можете убить Мэри!

Окна обеих машин разом покрылись множеством трещин. Джекобсон пригнулся для безопасности, но сделал это с опозданием. Две пули вошли в его левое плечо. Одновременно Мэри, открыв дверцу, выскочила наружу так быстро, как позволяла ей раненая нога. Никто из находящихся с ней в «остине» не заметил ее исчезновения.

Траккиа, не поднимая головы, каким-то образом все же исхитрился развернуть машину и беспрепятственно помчался обратно. Четыре секунды спустя после того, как Даннет буквально втащил Мэри в машину, «феррари» рванул следом за «остином». Харлоу, не чувствуя боли, ударом кулака высадил ветровое стекло. Даннет довершил эту работу, выбивая оставшиеся осколки пистолетом.

Несколько раз за это время Мэри вскрикивала от страха, когда Харлоу бросал «феррари» в виражи на поворотах дороги к Коль де Тенд. Рори, обхватив рукой сестру, пытался без слов успокоить ее. Но чем дальше, тем очевиднее страх Мэри перерастал в ужас. Даннет, стрелявший в боковое окно, тоже выглядел не особенно бодро. Только Харлоу был, как обычно, спокоен. Со стороны можно было подумать, что машину ведет безумец, но Харлоу полностью контролировал ситуацию. Под визг покрышек на поворотах и рев работающего на пределе двигателя он спускался к Коль де Тенду так, как не решался спускаться ни один человек раньше и наверняка не будет спускаться ни один человек впредь. К шестому повороту всего только несколько футов отделяло его от «остина».

— Не стрелять! — крикнул Харлоу Даннету. Ему приходилось напрягать голос из-за дикого шума.

— Почему?

— Потому что это ничего не решит!

«Остин» шел всего лишь на корпус впереди «феррари» и сделал рискованный левый поворот на очередном зигзаге серпантина. Харлоу увеличил скорость, вместо того чтобы затормозить, взял вправо, и машина его заняла половину дороги, словно ее занесло на повороте, так что создалось на доли секунды впечатление, будто она вышла из-под контроля. Харлоу рассчитал все до последней степени: бок «феррари» с силой ударил по «остину». «Феррари», на миг приостановившийся от удара, отбросило к средней разделительной линии дороги. «Остин» же двигался по диагонали, он потерял управление и заскользил, крутясь, к самой кромке дороги, за которой начиналась шестисотфутовая чернеющая пропасть ущелья.

Харлоу выскочил из остановившегося «феррари» как раз тогда, когда раскачивающийся «остин» скрылся в ущелье. Джонни вместе с друзьями подошел к его краю, вглядываясь вниз.

Скатываясь в пропасть, «остин» все еще медленно переворачивался. Зрелище было жуткое. Минуту спустя он исчез в невидимой глубине ущелья. Короткий громоподобный взрыв донесся оттуда, и брызги оранжевого пламени озарили дорогу и стоящих на ней людей. А потом наступило безмолвие и тьма. Все четверо, замерев, стояли потрясенные увиденным и пережитым. Первой пришла в себя Мэри. Она вздрогнула, будто очнувшись, и спрятала лицо на плече Харлоу. Он обнял ее, крепко прижал к себе, но глаза его по-прежнему были прикованы к бездне, хранившей, казалось, одному только ему известные тайны...

Алистер Маклин

К югу от Явы

Глава 1

Удушающий, плотный, непроницаемый черный дым пеленой окутывал умирающий город. Каждое здание, каждый жилой дом и каждая контора, как разбомбленные, так и уцелевшие, — все было охвачено дымом и скрывалось в темной безвестности этого обволакивающего кокона. Любая улица, любая аллея и любой док были полны дымом и тонули в нем. Зеленовато-желтый и зловещий, он оказывался везде, почти не двигаясь в мягком воздухе тропической ночи.

Немного раньше, вечером, когда дым шел только от горящих городских зданий, на небе имелись широкие неровные разрывы, сквозь которые из темной пустоты светились звезды, но легкая перемена направления ветра затянула их и принесла клубящийся, слепящий дым горящей нефти из разбитых резервуаров расположенного за городом нефтехранилища. Откуда шел этот дым, никто не знал. Быть может, от аэропорта Каланг, возможно — с электростанции, а может быть, тянулся прямо через весь остров от северной военно-морской базы. Могло принести дым и с островков, на которых добывалась нефть, с Пуло-Самбо или же с Пуло-Себарок, находящихся в семи-восьми километрах в стороне. Словом, никто этого не знал. Знали только то, что каждый мог видеть. Полуночная тьма была практически абсолютной. Даже горящие здания не давали никакого света, потому что успели выгореть и полностью разрушиться. Последние догоравшие угольки светились еле заметными точками, затухая, как и жизнь самого Сингапура.

Город умирал. Казалось, тишина смерти уже охватила его. Время от времени над головой свистел снаряд и шлепался в воду или с жутким грохотом и вспышкой взрывался попадая в здания. И свист снарядов, и вспышки взрывов смягчались окутывающим все вокруг дымом, казались совершенно естественными, вписывались составной частью в отстраненную, мимолетную и отрешенную нереальность ночи, оставляя после себя еще более глубокую и напряженную тишину. Иногда за фортами Канинг и Перлз-Хилл, за северо-западной окраиной города, слышался беспорядочный треск винтовочных и пулеметных выстрелов, но и он казался отдаленным и нереальным, воспринимаясь дальним отголоском сна. В ту ночь все выглядело нереально, неправдоподобно, будто в полусне, приглушенное темнотой. Немногочисленные люди, медленно движущиеся по разбитым и пустым улицам Сингапура, выглядели бесцельно плутающими странниками. Они шли неуверенно, неслышно, словно в сомнении, брели, спотыкаясь в клубах дыма. Маленькие, безнадежно потерянные фигурки в мареве кошмара.

Небольшая группа солдат, около двадцати человек, медленно двигалась по темным улицам в направлении береговой линии. Это были очень усталые люди. Все они напоминали стариков, шли неуверенной походкой, с понурыми головами, по-стариковски сгорбившись. Они отнюдь не были стариками — самому старшему из них исполнилось не более тридцати лет. Но они устали, смертельно устали. До такой степени были измотаны, что для них в жизни уже больше ничего не имело значения, ничего. Им легче было продолжать ковылять вперед, чем остановиться. Усталые, раненые, терзаемые болезнями, они двигались механически, как будто просто перестали соображать. Однако полное моральное и физическое истощение приносило им своеобразное облегчение, стало своеобразным лекарством, утоляющим боль. Это отражалось в их пустых, потухших глазах, уставившихся в землю, под ноги. Какие бы их ни ожидали впереди физические страдания, они уже не задумывались над будущим.

По крайней мере, в тот момент они не вспоминали о кошмарах последних двух месяцев. Не помнили о лишениях, голоде, жажде, о ранах, болезнях и страхах, когда японцы гнали их по казавшемуся бесконечным Малайскому полуострову, по теперь уже разрушенной дамбе Джохор — к мнимой безопасности на острове Сингапур. Не помнили они о своих исчезнувших боевых товарищах, о криках, когда какого-нибудь ничего не подозревающего часового убивали ножом во враждебной темноте джунглей. Не помнили о дьявольских воплях японцев, берущих штурмом в самый темный час перед рассветом торопливо подготовленные позиции. Они уже ничего не помнили об отчаянных самоубийственных контратаках, предпринятых для того, чтобы на краткое время совершенно бесцельно отвоевать несколько квадратных метров земли. Такие контратаки позволяли увидеть лишь кошмарно изуродованные пытками тела попавших в плен товарищей или чуть замешкавшихся при выполнении вражеских приказов гражданских лиц. Они не помнили и своего гнева, ошеломленности и отчаяния, когда последний истребитель «брюстер», а позднее — «харрикейн» исчезал с неба, оставляя их полностью на расправу японской военной авиации. Даже крайнее недоверие к пришедшему пять дней назад сообщению о высадке японских войск на самом острове и та горечь, которую они испытали, когда у них на глазах стала рушиться тщательно взращенная легенда о неприступности Сингапура, — это тоже исчезло из их памяти. Больные, израненные и слабые, ничего-то они больше не помнили. Находясь будто в тумане, они ничего и не могли помнить. Но если они выживут, то однажды вспомнят обо всем, и память их преобразит. Пока же они продолжали двигаться вперед, опустив головы, не глядя, куда идут, и не заботясь о цели своего движения.

Но один из них все же смотрел вперед, один из них думал обо всем. Он медленно шел во главе колонны, подсвечивая себе фонариком, когда выбирал свободный проход среди загромождавших улицу обломков, и изредка сверяясь с направлением. Он был небольшого роста, худощавый и единственный в группе носил килт, а на голове — балморал.[1] Откуда взялся этот килт, знал лишь сам капрал Фрейзер. Совершенно определенно можно сказать, что он не носил его, когда отступали на юг из Малайи.

Капрал Фрейзер устал не меньше остальных. Глаза его тоже покраснели и налились кровью, лицо было серым и изможденным от какой-то болезни, то ли от малярии, то ли от дизентерии, а возможно, от того и другого одновременно. Он шел, неестественно подняв левое плечо, вздернув его прямо к уху, будто страдал от физического уродства. Но это было всего лишь результатом грубой перевязки, торопливо наложенной несколько раньше полевым медиком, пытавшимся чисто символически остановить кровь из жуткой шрапнельной раны. Правой рукой капрал держал автомат «брен», весивший десять с половиной килограммов. Его ослабленное тело едва могло нести такую тяжесть. Автомат оттягивал вниз правую руку, отчего левое плечо и поднималось прямо к самому уху.

Вздернутое плечо, криво надетый балморал и килт, хлопавший по разбитым ногам, придавали этому маленькому человеку нелепый и комичный вид. Но по сути, в капрале Фрейзере не было ничего смешного и нелепого. Для пастуха из Кернгорма лишения и тяжелый труд составляли основу всего его существования, и он еще не исчерпал последних резервов воли и выносливости. Капрал Фрейзер оставался хорошим солдатом, самым лучшим типом солдата. Для него очень много значили долг и ответственность, а собственные боль и слабость не существовали. Он думал только о людях, которые, спотыкаясь, двигались сзади, слепо следуя за ним. Два часа назад офицер, командовавший их дезорганизованной ротой на северной окраине города, приказал Фрейзеру взять всех раненых, которые могут ходить и кого можно унести, и вывести их с линии огня в тыл, в сравнительно безопасное и спокойное место. Офицер понимал, что это всего лишь символический жест, и Фрейзер тоже понимал это, так как последние оборонительные рубежи вот-вот должны были пасть и с Сингапуром все будет кончено. Еще до конца следующего дня каждый солдат на острове Сингапур будет убит или взят в плен. Но приказ есть приказ. И потому капрал Фрейзер продолжал решительно двигаться вперед, к бухте Каланг.

Иной раз, когда они подходили к не засыпанному обломками участку улицы, он делал шаг в сторону и позволял медленно бредущим людям обогнать себя. Сомнительно, чтобы они хотя бы видели его — и те, что лежали на носилках, и те раненые и больные, которые их несли. Каждый раз капрал Фрейзер дожидался последнего из группы, высокого и худого юнца со свободно болтающейся из стороны в сторону головой, постоянно бормочущего что-то прерывисто и бессвязно. Молодой солдат не страдал малярией или дизентерией, не был ранен, но выглядел самым больным из всех. Каждый раз Фрейзер брал его за руку, подталкивая в сторону основной группы. Юноша ускорял шаг, не протестуя, глядя на капрала Фрейзера совершенно равнодушными глазами без всякого проблеска мысли. И каждый раз Фрейзер с сомнением покачивал головой, а потом торопился вперед, во главу колонны.

В извилистой, заполненной дымом аллее плакал в темноте маленький мальчик. Просто малыш лет двух с половиной от роду, с голубыми глазами и белыми волосенками, с белой, покрытой грязью и слезами бледной кожей. Одетый только в тонкую рубашонку и шорты цвета хаки, с босыми ногами, он беспрестанно дрожал.

Он все плакал и плакал. Потерянный, испуганный плач непрерывно раздавался в темноте. Но рядом не было никого, кто мог бы услышать его, кого бы взволновал этот плач. Да и вряд ли кто-нибудь услышал бы его уже на расстоянии в несколько метров, так как малыш плакал очень тихо, а сдерживаемые приглушенные всхлипывания прерывались глубокими вздохами. Иногда он протирал глаза костяшками маленьких грязных кулачков, как это всегда делают усталые плачущие малыши. Так он прогонял от себя боль, когда едкий черный дым заставлял его глаза слезиться.

Малыш плакал, потому что очень, очень устал. Прошло уже несколько часов с той поры, когда его обычно укладывали в постель. Он плакал от голода и жажды. Он дрожал от холода: даже тропическая ночь может быть холодной. Он плакал от смятения и испуга, оттого что не знал, где его дом и где его мать. Две недели назад он пошел со своей старой малайской няней на ближний базар, и когда они вернулись, то на месте своего дома увидели горящие руины, весь смысл которых он не мог осознать, потому что был слишком мал. Они с матерью должны были отплыть на корабле «Вейкфилд», последнем большом корабле, уходившем из Сингапура в ту самую ночь, 29 января... Но больше всего он плакал оттого, что остался один.

Старая няня Анна полулежала на груде обломков рядом с ним, как будто спала. Многие часы она таскала его с собой по темным улицам, носила на руках последние час или два, потом положила на землю, схватилась обеими руками повыше сердца и упала со словами, что должна отдохнуть. И вот уже полчаса она лежала на земле без движения, уронив голову на плечо, с широко открытыми немигающими глазами. Немного раньше малыш раза два прикоснулся к ней, но теперь держался в стороне. Он боялся. Боялся смотреть и боялся дотронуться, не понимая причины, но смутно осознавая, что старая няня будет отдыхать очень-очень долго.

Он боялся уйти и боялся остаться. Бросив украдкой еще один взгляд сквозь растопыренные пальцы на старую женщину, он почувствовал, что больше боится оставаться рядом с ней. Не глядя куда, двинулся он по аллее, спотыкаясь о разбросанные повсюду камни и кирпичи, поднимаясь после падения и вновь начиная бежать, постоянно плача и дрожа от ночного холода. В конце аллеи высокая изнуренная фигура в ветхой соломенной шляпе оторвалась от ручек велотележки и протянула руки, пытаясь остановить ребенка. Человек не имел в виду ничего плохого. Он сам был болен — большинство сингапурских рикш умирает через пять лет работы — и все еще способен был сочувствовать другим, особенно маленьким детям. Но малыш увидел лишь высокую, внезапно возникшую из темноты угрожающую фигуру, и страх его превратился в ужас. Он увернулся от протянутых рук, побежал в конец аллеи, дальше по пустынной улице, в царящую вокруг темноту. Человек не сделал никакого движения, плотнее завернулся в одеяло и снова бессильно откинулся назад.

Медленно двигаясь вперед, спотыкаясь и так же тихо плача, как и малыш, из тьмы появились две медсестры. Они прошли мимо единственного еще горящего здания в деловом квартале города, отворачиваясь от пламени, но все равно можно было разглядеть их широкоскулые лица и раскосые глаза. Обе были китаянками, представительницами народа, который обычно не дает волю чувствам. Но они были очень молоды и оказались поблизости от места взрыва снаряда, разнесшего на куски грузовик Красного Креста недалеко от южного выезда с дороги Букит-Тимор. Они пережили сильное потрясение, еще не пришли в себя и двигались как в тумане.

За ними шли еще две медсестры, малайки. Одна была очень молода, так же молода, как обе китаянки. Другая давно миновала средний возраст. У молодой были большие черные глаза, расширившиеся от страха. Идя по улице, она все время нервно оглядывалась назад. На лице старшей была маска почти полного безразличия. Время от времени она пыталась протестовать против того, что идут они слишком быстро, но ее не понимали: она тоже сидела близко от места взрыва и, возможно временно, онемела. Раз или два она поднимала руку, пытаясь остановить идущую впереди медсестру, от которой зависел темп их движения, однако та мягко,но непреклонно заставляла ее опустить руку и продолжала быстро идти вперед.

Пятая медсестра, шедшая впереди, была высокой стройной девушкой лет двадцати пяти. Взрывом ее вышвырнуло из грузовика. Она потеряла шапочку, и густые иссиня-черные волосы все время падали ей на глаза, а она отбрасывала их назад нетерпеливым жестом. Было заметно, что это не китаянка и не малайка — у тех не бывает таких поразительно голубых глаз. Возможно, евразийка, но уж определенно не европейка. В желтеющих бликах пламени можно было увидеть длинную рваную рану на ее левой щеке.

Она возглавляла группу, но не представляла, что делать дальше. Она хорошо знала Сингапур, очень хорошо, однако в сплошном дыму и темени чувствовала себя затерявшейся в чужом городе. Ей сказали, что где-то у берега находится группа солдат, нуждающихся в срочной помощи, и если они не получат таковую этой же ночью, то, вполне вероятно, никогда ее не получат, а попадут в японский лагерь для военнопленных.

С каждой минутой становилось все вероятнее, что первыми до них доберутся японцы. Чем больше группа медсестер металась по опустевшим улицам, тем безнадежнее их предводительница себя чувствовала. Где-то против мыса Ру в бухте Каланг она должна была, как ей объяснили, найти раненых, но она не могла отыскать даже дорогу к берегу. И еще в меньшей степени представляла себе, где в такой темноте можно отыскать мыс Ру.

Прошло полчаса, час, и ее походка сделалась неуверенной, потому что отчаяние в первый раз коснулось ее. В этих бесконечных метаниях и темноте они никогда не смогут найти солдат, никогда. Со стороны их врача, майора Блекли, было совершенно неправильно надеяться на них. Но даже подумав так, девушка понимала, что это не Блекли не прав, а она сама не права: когда рассвет придет на окраины Сингапура, жизнь любого мужчины и любой женщины не будет стоить и цента, все будут, зависеть от настроения японцев. Она встречалась с ними раньше и имела все основания с горечью вспоминать об этом. Шрамы, свидетельствующие о той встрече, останутся на всю жизнь. Чем дальше от кровожадных японцев, тем лучше. Кроме того, как сказал майор, никто из тех солдат не пригоден по своему физическому состоянию находиться там, где они находятся. Почти ничего не зная об этом, девушка кивнула, соглашаясь с собственными мыслями, ускорила шаг и повернула в еще одну темную пустую улицу.

Страх и ужас, болезнь и отчаяние витали над плутающей группой солдат, над малышом и медсестрами, а также десятками тысяч других людей в ту полночь, 14 февраля 1942 года. А воодушевленные, не знающие поражения японцы прогрызали последние линии обороны города. Они ожидали рассвета, ожидали решительной атаки, ожидали кровавой бани и победы, которая должна непременно прийти. Но по крайней мере для одного человека страх, боль и отчаяние не существовали.

Высокий пожилой мужчина в освещенной свечами приемной офиса где-то к югу от форта Канинг не пережил ничего, о чем говорилось раньше. Он только ощущал быстротечность времени и понимал всю срочность дела, почти физически ощущая тяжелый груз ответственности, обрушившейся на него. Он был всецело поглощен этим и больше ни о чем не мог думать. Но бесстрастное, спокойное лицо кирпично-красного цвета с глубокими бороздами морщин под густой шапкой белых волос не отражало волновавших его чувств. Разве только задорно торчавший над щеткой седых усов орлиный крючковатый нос, блестевшие чуть ярче глаза и слегка расслабленная поза, в какой он сидел в плетенном из тростника кресле, выдавали его волнение и напряжение. Но и только. По внешнему виду Фостера Фарнхолма, отставного бригадного генерала, можно было сразу уяснить, что он находится в ладу с окружающим миром.

Дверь позади него отворилась, и в комнату вошел молодой, устало выглядевший сержант. Фарнхолм вынул изо рта трубку, медленно повернул голову и приподнял одну бровь в немом вопросе.

— Я доставил ваше послание, сэр. — Голос сержанта звучал устало, соответствуя всему его виду. — Капитан Брайсленд сказал, что прибудет немедленно.

— Брайсленд? — Седые брови сошлись над глубоко сидящими глазами. — Кто таков этот капитан Брайсленд, черт побери? Послушай, сынок, я совершенно определенно просил твоего полковника повидаться со мной. Я должен немедленно увидеть его. Немедленно, понимаешь?

— Возможно, я смогу вам помочь.

Еще один человек появился в дверях позади сержанта. Даже в неверном свете свечей были заметны налитые кровью глаза и лихорадочный румянец, пятнами покрывающий желтые щеки, но мягкий голос с уэльским акцентом был вполне вежлив.

— Вы безусловно можете помочь, — удовлетворенно кивнул Фарнхолм. — Пожалуйста, позовите сюда вашего полковника. И немедленно. Нельзя терять ни минуты.

Брайсленд покачал головой:

— Я не могу этого сделать. Он уснул впервые за трое суток. И один бог знает, что ему предстоит завтра утром.

— Понимаю. Тем не менее, я должен его увидеть. — Фарнхолм помолчал, выжидая, пока перестанет строчить расположенный вблизи тяжелый пулемет, и очень серьезно продолжил: — Капитан Брайсленд, вы даже не можете предположить, как жизненно необходима моя встреча с вашим полковником. Сингапур просто ничто, во всяком случае в сравнении с моим делом. — Он сунул руку под рубашку и вынул оттуда черный автоматический кольт калибра 0,455. — Если мне придется искать его самому, то я использую вот это. И я найду его. Но не думаю, что эта штука мне потребуется. Сообщите своему полковнику, что бригадный генерал Фарнхолм находится здесь. Он придет.

Брайсленд, колеблясь, посмотрел на него долгим взглядом, кивнул и молча повернулся. Через три минуты он вернулся и встал у двери боком, чтобы дать возможность пройти идущему следом человеку. Тот вошел в комнату.

Фарнхолм полагал, что полковнику должно быть лет сорок пять — пятьдесят. А выглядел он семидесятилетним и шел пошатываясь, как долго поживший и очень уставший человек. Глаза его сонно слипались, но все же он выдавил улыбку, когда шел через комнату, протянув руку для вежливого рукопожатия.

— Добрый вечер, сэр. Откуда вы могли появиться?

— Добрый вечер, полковник. — Поднявшийся на ноги Фарнхолм проигнорировал вопрос. — Значит, вы меня знаете?

— Я знаю о вас. Услышал о вас впервые примерно три ночи назад, сэр.

— Хорошо, хорошо, — удовлетворенно кивнул Фарнхолм. — Это сохранит массу времени. А для объяснений времени у меня нет. Перехожу прямо к делу. — Он полуобернулся, когда разорвавшийся поблизости снаряд встряхнул комнату, а взрывная волна едва не загасила свечи. Потом вновь взглянул на полковника. — Мне нужен самолет, чтобы вылететь из Сингапура, полковник. Мне неинтересно, какой будет самолет, меня не интересует, кого вам придется из него вытряхнуть, чтобы я смог попасть на борт. Мне даже неинтересно, куда он полетит — в Бирму, в Индию, на Цейлон или в Австралию. Мне это безразлично. Мне необходимо место в самолете. И немедленно.

— Вам необходимо место в самолете из Сингапура, — тупо повторил полковник деревянным голосом и без всякого выражения на лице, потом вдруг устало улыбнулся, словно улыбка стоила ему больших усилий. — Хотели бы мы все получить такое место, бригадный генерал.

— Вы не понимаете... — Медленным движением, подчеркнувшим его бесконечное терпение, Фарнхолм положил свою трубку на пепельницу. — Я знаю, что сейчас сотни раненых и больных, женщин и детей...

— Последний самолет уже улетел, — резко оборвал его полковник и провел рукой по усталым глазам. — День или два тому назад, точно не помню.

— Одиннадцатого февраля, — подсказал Брайсленд. — «Харрикейны», сэр. Они улетели в Палембанг.

— Верно, — вспомнил полковник, — «харрикейны». Улетели весьма поспешно.

— Последний самолет. — В голосе Фарнхолма не было никаких эмоций. — Последний самолет. Но... я знаю, есть и другие. Истребители «брюстеры», «вайлдебисты»...

— Все или улетели, или уничтожены. — Теперь полковник наблюдал за Фарнхолмом с некоторым любопытством в глазах. — Но если бы даже они не улетели, это не имело бы никакого значения. Селетар, Сембаванг, Тенга — японцы уже захватили все эти аэродромы. Я не знаю о судьбе аэропорта Каланг, но уверен, что все это бесполезно.

— Да-да, я понимаю. — Фарнхолм перевел взгляд на лежащий у его ног кожаный саквояж и вновь поднял глаза. — А... летающие лодки, полковник? «Каталины»?

Полковник отрицательно покачал головой, давая таким образом окончательный ответ. Фарнхолм долго, не мигая, смотрел на него. Понимающе кивнул, словно принимая сложившуюся обстановку, и взглянул на часы.

— Могу ли я поговорить с вами наедине?

— Конечно, — не колеблясь ответил полковник. Он подождал, пока дверь за Брайслендом и сержантом закроется, и еле заметно улыбнулся Фарнхолму. — Боюсь, что последний самолет все же улетел, сэр.

— Я в этом и не сомневался. — Фарнхолм начал расстегивать рубашку. Немного помолчав, он поднял глаза: — Вы знаете, кто я такой, полковник? Я имею в виду не только имя.

— Знаю уже целых три дня. Полная секретность и тому подобное. Предполагали, что вы можете оказаться в этом районе. — Впервые полковник посмотрел на своего гостя с откровенным любопытством. — Шеф службы контрразведки Юго-Восточной Азии последние семнадцать лет, разговаривает на большем количестве азиатских языков, чем кто-либо другой...

— Не нужно комплиментов. — Расстегнув рубашку, Фарнхолм снял с талии широкий плоский пояс, покрытый резиной. — Полковник, а разве вы сами не говорите на каких-либо восточных языках?

— Есть такой грех. Вот поэтому-то я и нахожусь здесь. Я знаю японский. — Едва заметная улыбка тронула губы полковника. — Думаю, что в концлагере это будет весьма кстати.

— Японский? Это может помочь. — Фарнхолм расстегнул два кармашка на поясе и выложил на стол перед собой их содержимое. — Посмотрите. Можете сказать, что это такое, полковник?

Полковник пристально взглянул на него, бросил взгляд на лежащие на столе фотостаты и фотопленки, кивнул, вышел из комнаты и возвратился с очками, увеличительным стеклом и фонарем. Три минуты он молча сидел за столом, не поднимая головы. Снаружи иногда доносились звуки разрывов, отдаленный стрекот пулеметных очередей и зловещий свист летящих рикошетом сквозь наполненную дымом ночь осколков. Но внутри комнаты было совершенно тихо. Полковник сидел неподвижно, точно каменное изваяние, и только глаза на его лице жили. Фарнхолм вытянулся в кресле с трубкой во рту, внешне совершенно невозмутимый.

Время от времени полковник поднимал голову и глядел через стол на Фарнхолма. Когда он заговорил, то его голос и руки, держащие фотостаты, слегка дрожали.

— Нет необходимости знать японский, чтобы понять, что это. Боже мой, сэр, где вы это достали?

— На Борнео. Два наших лучших агента и два голландца погибли, чтобы все это добыть. Но это теперь неважно и не имеет отношения к происходящему. — Фарнхолм попыхивал трубкой. — Сейчас имеет значение только то, что я это имею, а японцы об этом не знают.

Полковник, казалось, не слышал его. Он смотрел на бумаги в своих руках и медленно покачивал головой. Наконец он положил бумаги на стол, снял и сложил очки, зажег сигарету. Руки его все еще подрагивали.

— Фантастика... — пробормотал он. — Совершенно невероятно. Ведь подобные вещи существуют всего в нескольких экземплярах! План вторжения в Северную Австралию!

— Проработанный во всех деталях, — произнес Фарнхолм. — Порты и аэродромы высадки, сроки с точностью до минуты, задействованные войска вплоть до последнего батальона пехоты.

— Да. — Полковник смотрел на фотостаты, нахмурив брови. — Но здесь имеется что-то, что...

— Я знаю, знаю, — с горечью перебил его Фарнхолм. — У нас нет ключа. Это было неизбежно. Даты, главные и второстепенные цели зашифрованы. Они не могли рисковать и давать это открытым текстом, а японские коды невозможно раскрыть. Это под силу разве только одному маленькому старому человеку в Лондоне, который выглядит так, будто не способен написать и собственного имени. — Он помолчал и выпустил еще несколько клубов дыма. — Тем не менее, это все-таки кое-что, правда, полковник?

— Но... но как вам удалось добыть...

— Как я уже говорил, это совершенно неважно. — Сквозь напускное ленивое безразличие в звуке голоса почувствовалась сталь. Фарнхолм покачал головой и добродушно рассмеялся: — Извините, полковник. Кажется, я начинаю нервничать. Но уверяю вас, здесь нет никакого «удалось». Последние пять лет я работал только над одной проблемой — чтобы эти документы попали мне в руки в нужное время и в нужном месте. Японцы не бескорыстны. Мне удалось добыть это в нужное время, но не в самом подходящем месте. Вот почему я оказался здесь.

Полковник даже не вникал в его слова. Он смотрел на бумаги, медленно крутя головой из стороны в сторону, а когда наконец поднял глаза, лицо его было осунувшимся, расстроенным и очень старым.

— Эти документы... эти материалы бесценны, сэр. — Он взял фотостаты в руки и невидящим взглядом уставился на Фарнхолма. — Видит бог, все наши предыдущие удачи — ничто в сравнении с этими документами. В них воплощено различие между жизнью и смертью, между победой и поражением. Это... это... Боже мой, сэр, подумать только, что это значит для Австралии! Наши должны это получить. Они должны это получить!

— Вот именно, — произнес Фарнхолм. — Они должны это получить.

Полковник молча смотрел на него, усталые глаза медленно расширялись в ошеломленном осознании. Затем он откинулся на спинку стула и опустил голову на грудь. Сигаретный дым струйкой поднимался к глазам, но он этого не замечал.

— Вот именно, — сухо повторил Фарнхолм, протянул руку к фотопленкам и фотостатам и стал снова упаковывать их в водонепроницаемые карманы пояса. — Возможно, теперь вы начинаете понимать мою ранее выраженную озабоченность, э-э, воздушным транспортом из Сингапура. — Он застегнул «молнию» на поясе. — И уверяю вас, я по-прежнему крайне желаю добыть этот воздушный транспорт.

Полковник тупо кивнул, но промолчал.

— Совершенно никакого самолета? — настаивал Фарнхолм. — Даже самого разбитого, разваливающегося... — Он оборвал себя, видя выражение лица полковника. Затем попытался снова: — А подводная лодка?

— Нет.

Рот Фарнхолма плотно сжался.

— Эсминец? Фрегат? Вообще какое-нибудь военно-морское судно?

— Нет. — Полковник слегка пошевелился. — И даже никакого торгового судна. Последние из них — «Грассхопер», «Тьен Кван», «Катидид», «Куала», «Драгонфлай» и несколько более мелких каботажных судов — прошлой ночью отплыли из Сингапура. Они не вернутся. Увы, они не пройдут и ста миль. Японские самолеты постоянно летают вокруг архипелага. На борту всех этих судов раненые, женщины и дети. Большинство из них закончат свою жизнь на дне моря.

— Это лучше, чем японский лагерь для военнопленных. Поверьте мне, полковник, я знаю. — Фарнхолм снова застегнул на себе тяжелый пояс и вздохнул: — Все это очень кстати, полковник. Что будем делать?

— Ради всего святого, зачем вы здесь оказались? — с горечью сказал полковник. — Из всех мест и всех времен вы выбрали сегодняшний Сингапур. И каким же образом вам удалось сюда добраться?

— На кораблике из Банджармасина, — коротко ответил Фарнхолм. — «Кэрри Дансер» — самая разбитая посудина какую только можно себе представить. Ею управляет ловкий и опасный тип по имени Сиран. Трудно утверждать, но я готов поклясться, что он наверняка предатель, хоть и англичанин, и находится в достаточно теплых отношениях с японцами. Он утверждал, бог знает почему, что держит курс на Кота-Бару, но передумал и приплыл сюда.

— Передумал?

— Я ему хорошо заплатил. Деньги не мои, поэтому я мог себе это позволить. Мне казалось, что Сингапур будет достаточно безопасным местом. Когда я услышал по радиоприемнику, что Гонконг и острова Гуам и Уэйк пали, я находился на Северном Борнео, но вынужден был в страшной спешке уезжать. Прошло много времени, прежде чем я смог опять услышать новости, и это случилось на борту «Кэрри Дансер». Мы десять дней ожидали в Банджармасине, когда Сиран снизойдет до отплытия, — с горечью продолжал Фарнхолм. — Единственный приличный образец техники и единственного приличного человека на этом судне можно было найти в радиорубке — Сиран, вероятно, считал их необходимыми для своей нечестивой деятельности. Я был в радиорубке с этим парнем — его звали Лун — на второй день нашего плавания, двадцать девятого января, когда мы поймали сообщение Би-би-си о бомбардировке Ипоха. Естественно, я подумал, что японцы продвигаются очень медленно и у нас имеется масса времени, чтобы добраться до Сингапура и раздобыть здесь самолет.

Полковник понимающе кивнул:

— Я тоже слышал это сообщение. Бог знает кто несет ответственность за такую возмутительную болтовню. В действительности Ипох был взят за месяц до того сообщения, сэр. Когда шла эта передача, японцы находились всего в нескольких километрах к северу от дамбы, связывающей остров с материком. Господи, какое ужасное недоразумение!

— Это, пожалуй, слишком мягко сказано, — заметил Фарнхолм. — Сколько у нас осталось времени?

— Завтра мы капитулируем. — Полковник уставился на свои руки.

— Завтра!

— Мы совершенно измотаны, сэр. Ничего больше не можем сделать. У нас не осталось воды. Когда взрывали дамбу, то взорвали единственный трубопровод, по которому с материка поступала вода.

— Очень умные и проницательные парни готовили здесь нашу систему обороны, — пробормотал Фарнхолм. — Потратили на нее тридцать миллионов фунтов. Неприступная крепость. Больше и лучше Гибралтара. Ля-ля-ля... Боже, от всего этого я делаюсь больным. — Он с отвращением фыркнул, поднялся на ноги и вздохнул. — Ну ладно. Больше не о чем говорить. Пора обратно на старую добрую «Кэрри Дансер». И помоги господи Австралии!

— "Кэрри Дансер"? — удивился полковник. — Она погибнет через час после рассвета, сэр. Повторяю вам, что небо над проливами кишит японскими самолетами.

— Вы можете предложить какой-то другой выход? — устало спросил Фарнхолм.

— Да знаю я, знаю. Но даже если вам повезет, то каковы гарантии, что капитан поплывет туда, куда вам нужно попасть?

— Никаких гарантий, — признал Фарнхолм. — Но на борту очень кстати находится один голландец по имени ван Оффен. Вдвоем мы, возможно, сумеем наставить нашего достойного капитана на путь истинный.

— Вполне возможно... — Внезапно полковник подумал о другом. — А кстати, какие у вас гарантии, что он дождется, пока вы доберетесь обратно до берега?

— Вот. — Фарнхолм ткнул потертый саквояж, лежащий у его ног. — Моя гарантия и, надеюсь, моя страховка. Сиран полагает, что эта штуковина набита бриллиантами. Я использовал несколько бриллиантов, чтобы подкупить его и заставить приплыть сюда. Кроме того, он не слишком далеко отсюда. Пока он надеется, что есть хоть какой-то шанс отделить меня от этого, — он снова пнул саквояж, — то будет держаться за меня, словно я его родной брат.

— Он... он не подозревает?..

— Ни в коем случае. Он считает меня старым пьяным мерзавцем, находящимся в бегах с нечестно нажитым добром. Пришлось приложить определенные усилия, чтобы, э-э, создать такое впечатление.

— Понимаю, сэр. — Полковник принял решение и протянул руку к колокольчику. Когда появился сержант, он сказал: — Попросите капитана Брайсленда прийти сюда.

Фарнхолм поднял бровь в немом вопросе.

— Это самое большее, что я могу сделать для вас, сэр, — объяснил полковник. — Я не могу предоставить вам самолет. Не могу гарантировать, что вас не потопят еще до полудня. Но я могу гарантировать, что капитан «Кэрри Дансер» будет безоговорочно следовать вашим указаниям. Я собираюсь направить лейтенанта и пару десятков людей из Шотландского полка для сопровождения вас на борту «Кэрри Дансер», — улыбнулся он. — Они и в лучшие времена были боевыми парнями, а сейчас у них особенно свирепое настроение. Не думаю, что капитан Сиран доставит вам много сложностей.

— Уверен, что так и будет. Я страшно вам благодарен, полковник. Это очень поможет. — Фарнхолм застегнул рубашку, поднял саквояж и протянул руку. — Благодарю за все, полковник. Конечно, это звучит глупо, при том что вас ожидает концентрационный лагерь, но все равно желаю вам всего наилучшего.

— Благодарю, сэр. И... удачи вам. Видит бог, вам она потребуется. — Он взглянул на ту часть тела Фарнхолма, где скрывался пояс с фотостатами, и мрачно подытожил: — По крайней мере, у нас обоих имеется шанс.

Когда бригадный генерал Фарнхолм вновь вышел в ночную тьму, дым слегка рассеялся, но в воздухе все еще держалось странное соединение пороха, смерти и разложения, которое всякий старый солдат слишком хорошо знает. Лейтенант и группа солдат уже были выстроены снаружи и ожидали его.

Винтовочный и пулеметный огонь усилился. Видимость стала гораздо лучше, но артиллерийский обстрел прекратился полностью. Наверное, японцы не видели смысла в нанесении слишком большого ущерба городу, который на следующий день так или иначе будет им принадлежать. Фарнхолм и его сопровождающие быстро двинулись по опустевшим улицам под начавшимся легким дождем, под звуки стрельбы, постоянно ударяющие в уши, и через несколько минут оказались на берегу. Легким бризом с востока дым здесь вытягивался вверх и почти полностью исчезал.

Дыма не стало, и Фарнхолм тут же осознал нечто заставившее его сжать ручку саквояжа с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а плечи заболели от напряжения. Маленькая спасательная шлюпка с «Кэрри Дансер», оставленная им у причала, исчезла. Его охватило ужасное предчувствие. Он быстро поднял голову и всмотрелся в море. Но на рейде не на что было смотреть. «Кэрри Дансер» исчезла, будто и не существовала вовсе. Остался только мелкий дождь, дующий в лицо легкий бриз и доносящиеся откуда-то слева негромкие жалобные всхлипывания маленького мальчика, плачущего в темноте и одиночестве.

Глава 2

Командовавший солдатами лейтенант тронул Фарнхолма за плечо и кивнул на море:

— Судно, сэр... Оно уплыло.

Фарнхолм сумел овладеть собой, и когда он заговорил, его голос звучал, как всегда, спокойно и суховато:

— Вы правы, лейтенант. Говоря словами старой песни, они оставили нас стоящими на берегу. Чертовски неловко, если не выразиться сильнее.

— Да, сэр. — Лейтенанту Паркеру показалось, что реакция Фарнхолма на происходящее была не слишком впечатляющей. — Что мы должны теперь делать, сэр?

— Действительно, вот вопрос, мой мальчик. — Несколько мгновений Фарнхолм с отсутствующим выражением стоял неподвижно, потирая пальцами подбородок. — Вы слышите что где-то рядом с водой плачет ребенок?

— Да, сэр.

— Пусть кто-нибудь из ваших людей принесет его сюда. Предпочтительно, — добавил Фарнхолм, — чтобы этот солдат был добрым, любил детей и не испугал насмерть ребенка.

— Принести сюда, сэр? — удивился офицер. — Но там повсюду сотни маленьких уличных арапчат...

Он резко оборвал свои рассуждения, потому что Фарнхолм внезапно навис над ним, глядя в упор холодными глазами из-под густых бровей.

— Надеюсь, вы не глухой, лейтенант Паркер? — заботливо поинтересовался он тихим голосом, предназначенным лишь для ушей лейтенанта.

— Да, сэр. То есть я хочу сказать, не глухой, сэр. — Паркер поспешно изменил свое прежнее впечатление о Фарнхолме. — Я тотчас пошлю солдата, сэр.

— Благодарю. Затем пошлите несколько солдат в обоих направлениях вдоль берега. Пускай пройдут по полкилометра и доставят сюда всех людей, каких встретят. Быть может, эти встречные прояснят нам причину исчезновения судна. Если будет необходимо, пусть солдаты применят силу.

— Приведут насильно, сэр?

— Как угодно, пусть только приведут. У нас сегодня, лейтенант, игра идет не копеечная. Когда вы отдадите все распоряжения, я бы хотел немного побеседовать с вами наедине.

Фарнхолм прошел несколько шагов в темноту. Через минуту лейтенант Паркер присоединился к нему. Фарнхолм раскурил новую трубку и задумчиво поглядел на стоящего перед ним молодого человека.

— Вы знаете, кто я такой, молодой человек? — резко спросил он.

— Нет, сэр.

— Бригадный генерал Фарнхолм. — И в темноте усмехнулся, явственно ощутив, как напрягся лейтенант. — А теперь, когда вы это услышали, сразу же забудьте. Запомните: вы никогда не слышали обо мне. Ясно?

— Нет, сэр, — вежливо сказал Паркер. — Но надеюсь, приказ понял достаточно хорошо.

— Это все, что вам нужно понять. И с этой минуты никаких «сэр». Знаете, чем я занимаюсь?

— Нет, сэр. Я...

— Я сказал, никаких «сэр», — перебил его Фарнхолм. — Если вы не будете так обращаться ко мне наедине, то более вероятно, что не используете этого выражения и на людях.

— Извините. Я не знаю, чем вы занимаетесь, но полковник внушил мне, что ваше дело в высшей степени важное и серьезное.

— Полковник нисколько не преувеличивал, — с чувством пробормотал Фарнхолм. — Это хорошо, очень хорошо, что вы не знаете, чем я занимаюсь. Если мы когда-либо доберемся до безопасного места, я обещаю вам рассказать обо всем, ну а сейчас чем меньше вы и ваши люди знаете, тем в большей безопасности все мы находимся. — Он помолчал, сильно затянувшись трубкой, и поглядел на краснеющий в темноте чубук. — Вы знаете, кто такой бродяга, лейтенант?

— Бродяга? — Внезапная перемена темы разговора заставила Паркера растеряться, но он тут же взял себя в руки. — Естественно.

— Хорошо. Вот кто я для вас с этого момента. И вы будете относиться ко мне именно как к такому человеку. Как к старому алкоголику и бродяге, очень желающему спасти свою шкуру. Вы должны относиться ко мне с добродушием и терпением, но презрительно. Вот ваша линия поведения. Обращайтесь со мной твердо, даже жестоко, если возникнет необходимость. Вы обнаружили меня болтающимся по улицам, когда я искал способ выбраться из Сингапура. Вы слышали от меня, что я прибыл сюда на небольшом пароходике, использующемся для сообщения между островами, и решили воспользоваться им для своих целей.

— Но судно ушло, — возразил Паркер.

— Тут вы правы, — согласился Фарнхолм, — но, вполне возможно, мы его еще найдем. Могут быть и другие, хотя я очень в этом сомневаюсь. Суть в том, что у вас всегда должна быть наготове такая история, вы всегда должны быть готовы изложить ее, что бы ни произошло. Между прочим, нашей целью является Австралия.

— Австралия... — Паркер был так озадачен, что на мгновение забылся. — Боже милостивый, сэр, это ведь за тысячи километров отсюда!

— В этом есть нечто фантастическое, — согласился Фарнхолм, — однако такова наша цель, даже если мы не сможем наложить лапу на что-то большее, чем весельная шлюпка. — Он прервался и повернулся кругом. — Как мне кажется, один из ваших людей возвращается, лейтенант.

Так оно и было. Из темноты возник солдат, три белых шеврона на его рукавах были хорошо заметны. Очень крупный человек, ростом не менее ста восьмидесяти пяти сантиметров и широкий в плечах. На руках он держал ребенка, который в сравнении с ним казался крошечным.

— Вот он, сэр. — Плотный сержант похлопал ребенка по спине. — Малыш сильно напуган, но это пройдет.

— Я в этом уверен, сержант. — Фарнхолм тронул ребенка за плечо. — И как тебя зовут, мой маленький человечек, а?

Маленький человечек быстро взглянул на него, покрепче обхватил ручонками сержанта за шею и разразился новым потоком слез. Фарнхолм поспешно отступил.

— Ну ладно, — он философски кивнул, — я никогда не имел подхода к детям. Я старый холостяк, а имя может подождать.

— Его зовут Питер, — сказал сержант деревянным голосом. — Питер Теллон. Ему два года и три месяца. Он живет на Мизор-роуд в северной части Сингапура и принадлежит к англиканской церкви.

— И он сказал вам все это? — недоверчиво спросил Фарнхолм.

— Он не сказал ни слова, сэр. Но на его шее висит медальон, где все это написано.

— Вот как, — пробормотал Фарнхолм, сочтя эту реплику единственно подходящей в данной условиях.

Он подождал, пока сержант присоединится к своим солдатам, и задумчиво посмотрел на Паркера.

— Приношу свои извинения, — искренне произнес лейтенант. — Откуда вы знали, что это белый малыш?

— Было бы чертовски забавно, если бы я этого не знал, прожив двадцать три года на Востоке. Да, вы можете найти китайского или малайского ребенка-беспризорника, но таковым он становится только по собственной воле. Вы никогда не увидите таких детей плачущими. Если же они плачут, то недолго. Азиаты всегда присматривают за своими детьми, я имею в виду, не только за своими собственными, но и за всеми детьми своей расы. — Фарнхолм помолчал и насмешливо взглянул на Паркера: — У вас имеются какие-нибудь соображения относительно того, что сделали бы японцы с этим малышом?

— Могу только догадываться, — мрачно ответил Паркер. — Я видел не много, но много всякого слышал.

— Умножьте то, что слышали, на два. Это совершенно бесчеловечная банда чудовищ. — Он резко сменил тему разговора. — Давайте вернемся к вашим людям. И постарайтесь унизить меня в их глазах, когда мы придем. Это очень нужно. Естественно, с моей точки зрения.

Прошло пять минут, затем десять. Солдаты беспокойно ходили взад-вперед, иные сидели на своих ранцах, но все молчали. Даже малыш перестал плакать. Из северо-западной части города доносилась стрельба, однако в общем ночь проходила очень тихо. Ветер переменился. Последние клубы дыма отнесло в сторону. Дождь все еще шел, шел сильнее прежнего, и ночь становилась все холоднее. Но тут с северо-востока, со стороны бухты Каланг, донеслись звуки приближающихся шагов: размеренные шаги трех шедших в ногу солдат и частый торопливый стук женских каблуков. Паркер уставился на появившихся из темноты и обратился к ведущему группу солдату:

— Что это? Кто эти люди?

— Медицинские сестры, сэр. Мы наткнулись на них, когда те бродили по берегу, — словно оправдываясь, пояснил солдат. — Считаю, что они заблудились, сэр.

— Заблудились? — Паркер уставился на высокую девушку, стоявшую ближе к нему. — Что это вы бродите здесь посреди ночи?

— Мы ищем раненых солдат, сэр. — Голос был мягкий и хрипловатый. — Раненых и больных, сэр. Но мы... мы не могли их разыскать.

— Допустим, — сухо согласился Паркер. — Вы старшая группы?

— Да, сэр.

— Пожалуйста, назовите свое имя, — сказал он уже не так строго: у девушки был приятный голос, и видно было, что она очень устала и дрожит под холодным дождем.

— Драчман, сэр.

— Послушайте, мисс Драчман, вы видели или, может, слышали что-либо о небольшой моторной лодке или каботажном суденышке где-нибудь здесь поблизости?

— Нет, сэр, — удивленно ответила та. — Все суда ушли из Сингапура.

— Очень надеюсь, что вы ошибаетесь, — пробормотал себе под нос Паркер, а громко спросил: — Знаете ли вы что-нибудь о детях, мисс?

— Что?! — ошеломленно спросила та.

— Наш сержант нашел маленького мальчика. — Паркер кивнул на ребенка, все еще находящегося на руках сержанта, но теперь укутанного в водонепроницаемый плащ, защищавший малыша от холодного дождя, — Он заблудился, устал, одинок. Зовут его Питер. Не присмотрите ли вы пока за ним?

— Конечно, присмотрю.

Когда она протянула руки за мальчиком, опять послышались приближающиеся шаги, уже слева. Не четкий шаг солдат, не легкое постукивание женских каблуков, но спотыкающаяся, шаркающая походка, какой ходят только очень старые люди. Или же очень больные. Постепенно из темноты и дождя возникла длинная неровная цепочка качающихся и спотыкающихся людей. Они безуспешно старались сохранять строй в колонне по два. Их вел маленький человек с высоко вздернутым левым плечом, с автоматом «брен», тяжело свисавшим с правой руки. Он был одет в мокрый килт, хлопавший по голым худым коленям, а на голове у него криво сидел балморал. В двух метрах от Паркера он остановился, выкрикнул команду «Стой!», проследил за тем, как опускают на землю носилки (только тут Паркер заметил, что трое его солдат помогают нести носилки), потом подбежал к замыкающему колонну шатающемуся человеку, продолжавшему бесцельно брести дальше в темноту, и остановил его. Фарнхолм посмотрел вслед шотландцу, затем оглядел больных, изуродованных и изможденных людей, стоявших под дождем каждый наедине со своими страданиями и молчаливым изнеможением.

— Боже мой! — удивленно покачал головой Фарнхолм. — Ну и оркестр у маленького волынщика!

Маленький человек в килте вернулся в голову колонны. Он неловко опустил «брен» на мокрую землю, выпрямился и приложил руку к головному убору так, что дал бы сто очков вперед любому гвардейцу на параде.

— Докладывает капрал Фрейзер, сэр, — произнес он с мягким акцентом жителя северо-восточного шотландского нагорья.

— Вольно, капрал. — Паркер уставился на него. — Не легче ли было взять оружие в левую руку?

Глупый вопрос, конечно, но вид вереницы полуживых зомби, материализовавшихся из темноты, выбил его из колеи.

— Да, сэр. Извините, сэр. Кажется, мое левое плечо вроде как сломано, сэр.

— Вроде как сломано, — повторил Паркер. Усилием воли он стряхнул с себя растущее чувство нереальности происходящего. — Какой полк, капрал?

— Арджилл и Сазерлендз, сэр.

— Конечно, — кивнул Паркер. — Я узнал вас.

— Да, сэр. Вы лейтенант Паркер, не так ли?

— Верно. — Паркер указал на строй терпеливо стоявших на дожде людей: — Вы у них старший?

— Да, сэр.

— Почему?

— Почему? — Измученное лихорадкой лицо капрала удивленно скривилось. — Не знаю, сэр. Наверное, потому, что я здесь самый подходящий человек.

— Самый подходящий... — Паркер растерянно замолчал и глубоко вздохнул. — Я имел в виду не это, капрал. Что вы делаете здесь с этими людьми? Куда с ними идете?

— На самом деле я не знаю, сэр, — признался Фрейзер. — Мне было приказано отвести их с передовой в безопасное место и по возможности получить для них медицинскую помощь, если найду ее. — Он указал пальцем в сторону непрерывной стрельбы. — Там все немного запуталось, сэр, — извиняющимся голосом закончил он.

— Да, — согласился Паркер. — Но что вы делаете здесь, на берегу?

— Ищем лодку, корабль, что-нибудь такое. — Маленький капрал продолжал говорить извиняющимся тоном. — Безопасное место — таковы полученные мною указания, сэр. И я решил попытаться отыскать такое место.

— Попытаться отыскать такое место... — Ощущение нереальности происходящего вновь вернулось к Паркеру. — Разве вы не понимаете, капрал, что, пока вы бродите, ближайшим таким местом может оказаться Австралия или Индия?

— Понимаю, сэр. — Выражение лица маленького человека не изменилось.

— Господи, дай мне силы! — Это впервые заговорил слегка ошалевший Фарнхолм. — Если вы собираетесь отправиться в Австралию на весельной шлюпке с этим... с этим... — Он указал на строй изможденных людей, не в силах отыскать подходящих слов.

— Ну да, собирался, — упрямо сказал Фрейзер. — У меня есть приказ, который я должен исполнять.

— Боже! Вы легко не сдадитесь, верно, капрал? — Фарнхолм уставился на него. — У вас в сотню раз больше шансов выжить в японском концлагере. Поблагодарите свою счастливую звезду за то, что в Сингапуре не осталось ни одного судна.

— Может, не осталось, а может, и осталось, — спокойно ответил капрал. — Вон там стоит корабль. — Он посмотрел на Паркера. — Я как раз прикидывал, как до него добраться, когда подошли ваши люди, сэр.

— Что?! — Фарнхолм выступил вперед и схватил его за здоровое плечо. — Там стоит корабль? Вы уверены?

— Конечно, уверен. — Фрейзер медленно, с достоинством высвободил плечо. — Не более десяти минут назад я слышал плеск воды от брошенного якоря.

— Откуда вы знаете? — спросил Фарнхолм. — Возможно, якорь подняли, и...

— Послушайте, приятель, — перебил его Фрейзер. — Я могу казаться глупым и даже могу сделать глупость, но я знаю, черт побери, разницу между...

— Хорошо, капрал, этого достаточно, — торопливо перебил его Паркер. — Где стоит корабль?

— За доками, сэр. Приблизительно в миле отсюда, сказал бы я. Трудновато утверждать с уверенностью, там все еще дымно.

— В доке? В бухте Кеппел?

— Нет, сэр. Мы сегодня не были вблизи бухты. Примерно в миле отсюда, прямо за мысом Малай.

Даже в темноте путь туда не должен был занять много времени — максимум пятнадцать минут. Люди Паркера взяли носилки, а оставшиеся свободными помогли ходячим раненым. Всех их, мужчин и женщин, раненых и здоровых, охватило единое чувство лихорадочной спешки. В нормальной обстановке ни один из них не возлагал бы много надежд на такой незначительный факт, как услышанный кем-то грохот, каковой мог и не оказаться бросаемым в воду якорем. Но на их умы так сильно повлияли отступления и потери последних недель, все они были настолько уверены, что еще до конца этого дня их ждет плен, плен и бог знает сколько лет безвестности, таким полным было чувство безнадежности, что даже этот маленький лучик надежды оказался для них сверкающей во тьме путеводной звездой, прорезающей своими лучами мрачное отчаяние мыслей. Однако дух больных людей намного превосходил их силы: многие из них совершенно выдохлись, хватали ртом воздух и были счастливы получить от своих товарищей поддержку. Но тут капрал Фрейзер остановился:

— Вот, сэр, я слышал звук приблизительно здесь.

— В каком направлении? — спросил Фарнхолм.

Он проследил глазами за стволом автомата капрала, но ничего не увидел: как и говорил Фрейзер, над темной водой еще клубился дым. Фарнхолм почувствовал, что рядом с ним стоит Паркер, губы которого почти касаются его уха.

— Фонарик? Сигнал?

Тихое бормотание лейтенанта было еле слышно. На мгновение Фарнхолм заколебался, но только на мгновение. Терять им было нечего. Паркер скорее почувствовал, нежели увидел кивок и повернулся к сержанту:

— Используйте ваш фонарик, сержант. Вон там. Мигайте до тех пор, пока мы не увидим ответный сигнал. До тех пор, пока не увидим или не услышим приближающуюся шлюпку. Пусть двое-трое из вас осмотрят доки, вдруг там найдется какая-то лодка.

Прошло пять минут, потом десять. Сержант монотонно включал и выключал фонарик, но со стороны темного моря ничего не появлялось. Еще пять минут прошло. Солдаты, уходившие на поиск в доки, вернулись и доложили, что ничего не нашли. Прошло следующие пять минут, дождь превратился из легкого душа в сильный ливень. И вот капрал Фрейзер откашлялся, прочищая горло, и как бы между прочим произнес:

— Я слышу, что-то приближается.

— Что? Где? — набросился на него Фарнхолм.

— Похоже на весельную лодку. Я слышу скрип уключин. Приближаются прямо к нам.

— Он прав, — возбужденно сказал большой сержант. — Господи, он прав, сэр. Я тоже слышу.

Скоро уже все могли это услышать: равномерно-медленный скрип уключин, которым сопровождалось усилие налегающих на весла гребцов. Напряженное ожидание, вызванное первыми словами Фрейзера, рухнуло и исчезло на почти осязаемой волне всеобщего облегчения, заставившего всех заговорить тихо и возбужденно. Лейтенант Паркер воспользовался шумом и пододвинулся к Фарнхолму:

— Как относительно остальных, медсестер и раненых?

— Пусть отправляются с нами, Паркер, если захотят. Обстоятельства против нас, скажите им об этом совершенно откровенно. И объясните, что это должен быть их собственный выбор. Затем прикажите соблюдать тишину и скрыться из виду. Кто бы это ни был, а это должны быть люди с «Кэрри Дансер», мы не должны их спугнуть. Как только услышите, что лодка зашуршала дном о прибрежный песок, двигайтесь вперед и захватывайте ее.

Паркер кивнул и отвернулся. Сквозь беспорядочный звук голосов прорезался его низкий и напряженный голос:

— Хорошо, возьмите эти носилки. Назад. Все назад. На другую сторону дороги. И соблюдайте тишину. Предельно соблюдайте тишину, если только снова хотите увидеть свой дом. Капрал Фрейзер!

— Да, сэр?

— Вы и ваши люди хотите отправиться с нами? Если мы погрузимся на это судно, то можем быть потоплены в первые же двенадцать часов. Я должен внести в вопрос полную ясность.

— Понимаю, сэр.

— Вы все равно отправляетесь?

— Да, сэр.

— А других вы спросили?

— Нет, сэр. — Обиженный тон капрала выразил все его презрение к подобной демократической процедуре в современной армии, и Фарнхолм ухмыльнулся во тьме. — Они тоже пойдут на корабль, сэр.

— Очень хорошо, значит, вы берете на себя ответственность. Мисс Драчман?

— Я отправляюсь, сэр, — спокойно сказала та, почему-то поднимая левую руку к лицу. — Конечно, я отправляюсь.

— А другие?

— Мы обсуждали это. — Она указала на молодую девушку-малайку, стоявшую рядом с ней. — Лена тоже хочет отправиться с нами. Трое других не видят большой разницы между этими двумя возможностями. Они в шоке, сэр. Сегодня в наш грузовик попал снаряд. Думаю, будет лучше, если они отправятся с нами.

Паркер ничего не возразил, но Фарнхолм сделал жест, чтобы тот замолчал, взял фонарь из рук сержанта и отправился к концу пирса. Лодку уже можно было различить. Она находилась менее чем в ста метрах, и ее силуэт смутно вырисовывался в свете фонаря. Даже сквозь плотную завесу дождя напряженно всматривающийся Фарнхолм видел белую пену от погружающихся в море весел, когда кто-то у руля давал команду. Наконец лодка остановилась.

— Эй, там! — окликнул Фарнхолм. — «Кэрри Дансер»?

— Да. — Низкий голос отчетливо донесся сквозь шум дождя. — Кто здесь?

— Конечно, Фарнхолм. — Он слышал, как человек у руля отдал приказ, и разглядел, как гребцы вновь быстро заработали веслами. — Ван Оффен?

— Да, ван Оффен.

— Молодец. — В голосе Фарнхолма прозвучала искренняя теплота. — Никогда не был так счастлив при виде кого-либо за всю мою жизнь. Что случилось?

Лодка теперь находилась всего в семи метрах от него, и они могли говорить нормально, не повышая голоса.

— Ничего особенного, — ответил голландец на безупречном разговорном английском с еле заметным акцентом. — Наш достойный капитан изменил свое намерение дождаться вас, и наш корабль практически отправился в путь, когда мне удалось убедить капитана не менять своего решения.

— Но... но как вы можете быть уверены, что «Кэрри Дансер» не уплывет до вашего возвращения? Боже милостивый, ван Оффен, вы должны были послать кого-нибудь вместо себя. Этому человеку нельзя доверять!

— Знаю, — невозмутимо сказал ван Оффен, направляя лодку к каменной кладке пристани. — Если судно отплывет, то отплывет без своего капитана. Он со связанными руками сидит на дне лодки, и мой пистолет упирается ему в спину. Думаю, капитан Сиран не очень счастлив.

Фарнхолм посмотрел вниз, посветив фонариком. Счастлив ли капитан Сиран, нет ли, определить было невозможно, но вне всякого сомнения это был капитан Сиран. Его одутловатое коричневое лицо оставалось, как всегда, равнодушным.

— И просто для гарантии, — продолжал ван Оффен, — я связал двух механиков по рукам и ногам и оставил их в каюте мисс Плендерлейт. Должен сказать, связал собственноручно. Они никуда не денутся. Дверь заперта, и мисс Плендерлейт находится там же с пистолетом в руках. Она никогда в жизни не стреляла, но сказала, что очень хочет попробовать. Она замечательная старая дама, Фарнхолм.

— Вы все предусмотрели! — восхищенно воскликнул Фарнхолм. — Если только...

— Ну хватит! Отойдите, Фарнхолм! — Паркер стоял сбоку от него, и мощный фонарь светил на поднятые лица в лодке. — Не будьте чертовым дураком, — резко сказал он, когда ван Оффен стал поднимать пистолет. — Уберите это. На вас нацелен десяток пулеметов и винтовок.

Ван Оффен медленно опустил пистолет и уныло поглядел на Фарнхолма.

— Это было здорово сделано, Фарнхолм, — медленно произнес он. — Находящийся здесь капитан Сиран гордился бы таким предательством.

— Это не предательство, — возразил Фарнхолм, — это британские солдаты, наши друзья. Но у меня нет выбора. Я могу объяснить...

— Заткнитесь! — энергично вступил в разговор Паркер. — Все свои объяснения отложите на потом. — Он взглянул на ван Оффена: — Мы плывем с вами, нравится это вам или нет. У вас моторная лодка. Почему вы гребете на веслах?

— Чтобы соблюдать тишину. Это совершенно очевидно. И много ли нам это помогло? — с горечью сказал ван Оффен.

— Заводите мотор, — приказал Паркер.

— Пусть меня черти заберут, если я сделаю это!

— Возможно, так и случится. Вы, скорее всего, будете мертвы, если этого не сделаете, — холодно произнес Паркер. — Вы выглядите умным человеком, ван Оффен. У вас имеются глаза и уши. Вы должны понимать, что мы находимся в отчаянном положении. Чего вы добьетесь своим детским упрямством в такой ситуации?

Ван Оффен долго молча глядел на него, затем кивнул, сильно ткнул пистолетом в ребра Сирана и отдал приказ. Через минуту двигатель ожил и мирно затарахтел, отвозя первую группу уложенных в лодку раненых солдат. За полчаса все стоявшие на причале люди оказались в безопасности на борту «Кэрри Дансер». Для этого потребовалось совершить два рейса, но они были короткими. Капрал Фрейзер правильно определил дистанцию. Судно стояло к берегу так близко, насколько позволяла глубина.

«Кэрри Дансер» стала последним судном, вышедшим из Сингапура, потому что город попал в руки японцев в тот же самый день, 15 февраля 1942 года. Судно отправилась в путь в половине третьего ночи. Ветер утих, дождь почти перестал, превратившись в мелкую морось, и над темным городом, растворившимся в ночном мраке, воцарилась тишина. Там уже не было видно огней, света, и даже стрельба совершенно прекратилась. Было неестественно тихо, тихо, как сама смерть. Но шторм должен был разразиться, когда первые солнечные лучи коснутся крыш Сингапура.

Когда в дверь постучали, Фарнхолм находился в тусклой сырой каюте кормовой части «Кэрри Дансер», помогая двум медсестрам и мисс Плендерлейт перевязывать раненых. Это была единственная ведущая в каюту дверь. Он выключил свет, шагнул наружу, тщательно закрыл за собой дверь и только потом обернулся к стоявшей в тени расплывчатой фигуре.

— Лейтенант Паркер?

— Да. — Паркер показал рукой в темноту. — Может быть, нам лучше подняться на палубу? Там нас никто не сможет подслушать.

Вместе они поднялись по железному трапу и прошли вперед. Дождь практически перестал, и море было очень спокойным. Фарнхолм наклонился через перила, наблюдая за сверкающими брызгами дорожки позади «Кэрри Дансер» и испытывая сильное желание закурить. Молчание прервал Паркер:

— У меня имеется для вас, сэр, довольно любопытное сообщение. Извините, я не должен говорить «сэр». Капрал сказал вам?

— Он мне ничего не сказал. Он ушел только пару минут назад. В чем дело?

— Кажется, наш корабль был не единственным, причаливавшим сегодня ночью в Сингапуре. Пока мы делали первый рейс к «Кэрри Дансер», подплыла еще одна моторная лодка. Подплыла и причалила меньше чем в четверти мили в стороне от нас. С британской командой.

— Ну, черт бы меня побрал! — тихо присвистнул Фарнхолм. — Кто они были и какого черта они тут делали? Кто их видел?

— Капрал Фрейзер и один из моих солдат. Они услышали звук двигателя моторной лодки — сами мы, ясное дело, ничего не слышали, так как двигатель нашей лодки заглушал другой мотор, — услышали и отправились узнать, в чем дело. В лодке было только двое, вооруженных винтовками. Говорил лишь один из них, горец, парень с Западных островов, как сказал Фрейзер, а уж он-то это знает. Весьма неразговорчивый, хотя сам задал Фрейзеру массу вопросов. Затем Фрейзер услышал, как возвращается лодка с «Кэрри Дансер», и они вынуждены были уйти. Он полагает, что один из двоих проследил за нашими, но не уверен.

— "Любопытное" — это не самое подходящее слово для характеристики вашего сообщения, лейтенант, — Фарнхолм в задумчивости прикусил нижнюю губу и уставился в море. — И у Фрейзера нет никакого понятия о том, откуда они пришли? Или что за корабль, с которого они высадились? Или куда они направляются?

— Он ничего этого не знает, — уверенно сказал Паркер. — Как говорит Фрейзер, они могли прибыть хоть с Луны.

Они поговорили еще несколько минут, и Фарнхолм прекратил обсуждение:

— Нет никакого толка в нашем разговоре, Паркер, поэтому просто забудем обо всем. Никому не нанесено никакого вреда, так что с этим покончено. Мы благополучно убрались, и только это имеет сейчас значение. — Он намеренно переменил тему разговора: — У вас все организовано?

— Да. Более-менее. Сиран намерен сотрудничать. В этом нет никакого сомнения. Его голова поставлена на карту в такой же степени, как и наши. И он это полностью осознает. Бомба или торпеда, которые достанут нас, вряд ли пощадят и его. Один мой солдат постоянно следит за ним, другой солдат следит за его помощником. А один присматривает за дежурным механиком. Большая часть моих людей спит. Бог знает, как уже давно они недосыпают. Четверо спят в каюте на полубаке и могут пригодиться в случае чрезвычайной ситуации.

— Хорошо, хорошо. — Фарнхолм кивнул в знак одобрения. — А две медсестры-китаянки и пожилая малайка?

— Они тоже находятся в центральной каюте корабля. Они очень больны и потрясены всем случившимся.

— А ван Оффен?

— Он спит на палубе под шлюпкой. Прямо у рулевой рубки, не дальше трех метров от капитана, — ухмыльнулся Паркер. — Он больше не злится на вас, но по-прежнему очень здорово настроен против Сирана. Это, по-видимому, хорошее место, раз ван Оффен спит там. Он надежный человек.

— Да, безусловно. А как с едой?

— Еда паршивая, но ее много. Хватит на неделю или даже на десять дней.

— Надеюсь, у нас будет возможность съесть все, — мрачно произнес Фарнхолм. — Еще одно. Вы внушили всем, и особенно Сирану, что я здесь очень маленький человек и единственный важный человек — это вы?

— Не считаю, что о вас думают сейчас так же хорошо, как и раньше, — скромно ответил Паркер.

— Отлично. — Почти машинально Фарнхолм дотронулся до пояса под своей рубахой. — Но не переигрывайте. Просто игнорируйте меня, когда представится случай. Между прочим, кое-что вы можете для меня сделать на своем пути вперед. Знаете, где радиорубка?

— Это за рулевой рубкой? Да, я видел ее.

— Радист по имени Вилли Лун — или что-то в этом роде — спит в ней. По-моему, он довольно приличный парень. Бог знает, почему он служит на этом плавучем гробу, но я не хочу обращаться к нему сам. Разузнайте у него, каков радиус работы его передатчика, и сообщите мне до рассвета. Возможно, мне потребуется кое с кем связаться приблизительно в то время.

— Да, сэр. — Паркер поколебался, желая задать вопрос, но потом изменил свое решение. — Самое время этим заняться. Пойду сейчас и все выясню. Спокойной ночи.

Абсолютное большинство людей очень сильно возмущались бы, приведись им быть разбуженными в половине четвертого утра, чтобы отвечать на чисто технические вопросы, касающиеся их работы. Но только не Вилли Лун. Он просто сел на койке, улыбнулся лейтенанту Паркеру, сообщил рабочую дальность своего передатчика, составлявшую всего пятьсот миль, и снова улыбнулся. На его круглом приятном лице улыбка была средоточием доброй воли и бодрости. Паркер не сомневался, что Фарнхолм был на сто процентов прав в своей оценке характера Вилли Луна. Тому здесь было не место.

Паркер поблагодарил его и повернулся к выходу, но заметил на столе возле передатчика то, что никак не ожидал увидеть на корабле, подобном «Кэрри Дансер», — круглый глазированный торт, не слишком умело изготовленный. Верхушка торта была утыкана маленькими свечками. Паркер поморгал и снова посмотрел на Вилли Луна:

— Что это, черт возьми?

— Это праздничный торт, — гордо улыбнулся ему Вилли Лун. — Его испекла моя жена. Вот ее фотография. Она сделала торт два месяца назад, чтобы он наверняка был у меня в день рождения. Красиво, правда?

— Очень красиво, — чистосердечно сказал лейтенант Паркер и посмотрел на фотографию. — Красиво, как и девушка которая этот торт сделала. Ты, должно быть, очень везучий человек.

— Да, я такой и есть. — Он снова радостно улыбнулся. — Я действительно очень везучий, сэр.

— А когда день рождения?

— Сегодня. Поэтому я и поставил торт. Мне сегодня исполнится двадцать четыре года.

— Сегодня... — Паркер покачал головой. — Ты выбрал удивительное время, чтобы отпраздновать день рождения. Удивительное со всех точек зрения. Но ведь когда-то день рождения все равно надо праздновать. Удачи, и наилучшие поздравления с днем рождения.

Он повернулся, перешагнул через комингс и тихо закрыл за собой дверь.

Глава 3

Вилли Лун умер, когда ему исполнилось двадцать четыре года. Он умер в свой двадцать четвертый день рождения, в самый разгар дня, под жестокими лучами тропического солнца, сиявшего над его головой. Белый свет, яркий беспощадный свет солнца будто насмехался над единственной свечкой, все еще горящей на праздничном торте. Желтый огонек вспыхивал и затухал, вспыхивал и затухал с монотонной регулярностью, а корабль покачивался с одного борта на другой. Тень то появлялась в окне крыши радиорубки, то исчезала. Потом опять появлялась, падала на свечу, на праздничный торт и на фотографию Анны Мей — робко улыбавшейся девушки с острова Батавия, испекшей этот торт.

Но даже умирая, Вилли Лун не мог видеть ни фотографии своей молодой жены, ни торта, ни свечки, так как он ослеп. Он не понимал, почему это случилось, ведь последний из этих сильных ударов, настигших его десять секунд назад, пришелся ему по затылку, а не по лицу. Он не видел солнечного света, не видел ключа своего радиопередатчика, но последнее вовсе не было обязательным, ибо мистер Джонсон из радиошколы Маркони всегда твердил, что никто не станет настоящим радистом, если не сможет передавать радиопослания так же хорошо в темноте, как и при свете дня. Еще мистер Джонсон говорил, что радист должен последним оставлять свой пост, покидать корабль вместе с капитаном. Вот почему рука Вилли Луна, двигаясь вверх и вниз, вверх и вниз в ритме стаккато, как это делает тренированный радист, работая с ключом, посылала один и тот же сигнал снова и снова: «SOS. Атакуют самолеты противника, 0°45' северной широты, 104°24' восточной долготы. Мы горим. SOS...»

Спину его ужасно жгло. Пулеметные пули, он не знал в каком количестве, доставляли ему большую, очень большую боль. Но лучше пусть они попадают в него, подумал он, чем в радиопередатчик. Если бы не спина, то был бы разбит радиопередатчик и не передавался бы сигнал бедствия. И не оставалось бы никакой надежды. Хороший же он был бы радист, если бы не мог передать самое важное сообщение в своей жизни... Но он посылал это сообщение, самое важное сообщение в жизни, хотя рука его сильно отяжелела и передающий ключ стал прыгать из стороны в сторону, выскальзывая из слабеющих пальцев.

В ушах слышался странный приглушенный грохот. У Вилли Луна мелькнула мысль, что это звук авиационных двигателей, или это огонь ревет на палубе, приближаясь к радиорубке, или это бурлит в голове его собственная кровь. Скорее всего, шумело в голове, ибо бомбардировщики к этому времени должны были уже улететь, выполнив свою работу, а ветра, чтобы раздуть пламя, не было. Впрочем, все это не имело значения. Действительно, ничего уже не имело значения, кроме того, что его рука должна до последнего держать ключ радиопередатчика и посылать сообщение. И оно ушло. Оно уходило снова и снова. Но теперь это был бессмысленный и беспорядочный набор точек и тире.

Вилли Лун не знал этого. Для него ничего больше не было ясным. Повсюду темнота, все смешалось, и он как будто падал, но внезапно почувствовал, как край стула упирается ему под колени. Значит, он все еще тут, все еще сидит за радиопередатчиком. Он улыбнулся своим глупым мыслям. Снова вспомнил о мистере Джонсоне и подумал что мистер Джонсон не стал бы стыдиться, увидев его сейчас. Он вспомнил о своей темной нежной Анне Мей и опять улыбнулся без сожаления. И еще вспомнил торт, такой чудесный торт, который могла испечь только она, а он даже не попробовал его. Он огорченно качнул головой и вскрикнул, когда острый скальпель агонии полоснул голову и достиг ничего не видящих глаз.

На секунду, только на секунду сознание вернулось к нему. Правая рука соскользнула с ключа. Он понимал, что отчаянно необходимо вернуть руку на ключ, но силы оставили его — рука не шевельнулась. Он двинул левой рукой, взялся ею за правую кисть, пытаясь ее поднять. Она оказалась чрезмерно тяжелой, будто прибитой гвоздями к столу. Вилли вновь смутно, коротко вспомнил о мистере Джонсоне, надеясь, что сделал все возможное. Тихо, без вздоха склонился он к столу, уронив голову на скрещенные руки, уткнувшись бровью в торт. Свечка наклонилась почти горизонтально, капающий воск образовал маленькую лужицу на полированном столе, а от свечки вверх начала лениво подниматься спиралью густая черная струйка дыма. Густой и черный дым стал стлаться по палубе и заполнять маленькую радиорубку. Темный маслянистый дым, который не мог сопротивляться жестоким солнечным лучам и скрывать три маленьких отверстия с красной каймой в спине Вилли Луна, навалившегося на стол. Огонь свечки то вспыхивал, то гас. Вот она вспыхнула еще раз и — потухла.

Капитан Френсис Файндхорн, коммодор Британско-арабской компании нефтеналивных судов и капитан судна «Вирома» водоизмещением в двенадцать тысяч тонн, последний раз постучал по барометру ногтем указательного пальца, мгновение невыразительно глядел на него и медленно отошел к своему креслу в капитанской рубке. Машинально протянув руку к вентилятору над своей головой, он направил струю воздуха прямо в лицо, поморщился, когда его ударил горячий и влажный воздух, и снова отвел вентилятор сторону, быстро, но без спешки. Капитан Файндхорн ничего никогда не делал в спешке. Даже следующие простые жесты — ему нужно было снять белую фуражку с золотым крабом и протереть носовым платком редеющие темные волосы — он проделал неспешно, с абсолютным отсутствием ненужных движений, так что каждый инстинктивно понимал эту спокойную целеустремленность и эту ненарочитую экономию движений как неотъемлемую часть характера.

За спиной послышались легкие шлепки шагов, пересекающих палубу из твердого как сталь тикового дерева. Капитан Файндхорн вновь водрузил фуражку на голову, уселся поудобнее в кресле и посмотрел на своего старшего помощника, стоявшего там же, где только что стоял он сам, и задумчиво изучающего барометр. Какое-то время капитан Файндхорн молча глядел на него и размышлял о том, что его старший помощник является классическим опровержением широко распространенного мнения, будто светловолосые и белокожие не в состоянии хорошо загореть. Полоска на шее между белой рубашкой старшего помощника и светлыми, выгоревшими на солнце почти до платинового цвета льняными волосами была цвета старого темного дуба. Старший помощник повернулся, поймал его взгляд, и Файндхорн коротко улыбнулся:

— Ну, мистер Николсон, что вы об этом думаете?

В нескольких метрах от них стоял рулевой, а когда беседу могли слышать члены команды, тон капитана при обращении к старшим офицерам всегда был весьма предупредительным.

Николсон пожал плечами и подошел к двери своей мягкой, почти кошачьей походкой, словно опасаясь сломать старые высохшие доски палубы. Он посмотрел на раскаленное медное горнило в небе, на маслянистое медно-красное сверкание морской глади, на далекую линию горизонта на востоке, где вода и небо встречались в отливающем металлом голубом блеске, и наконец поглядел на нечто стеклообразное, похожее на шар, что разрасталось к северо-востоку от корабля, постепенно надвигаясь на них. Он вновь пожал плечами, повернулся и посмотрел на капитана, и в который уже раз Файндхорн был заворожен ясными, голубыми как лед глазами своего офицера, которые стали еще выразительнее на фоне темного, загорелого лица. Он ни у кого больше не видел таких глаз и даже отдаленно похожих на эти. Они всегда напоминали капитану Файндхорну об альпийских озерах. Это раздражало капитана, ведь у него был точный логический ум, а сам он никогда не бывал в Альпах.

— Сомневаться не приходится, сэр. — Голос был мягкий, подчиняющийся без усилий (замечательное дополнение к манере ходить и держать себя), но имел особый, глубокий тембр, позволявший обладателю быть уверенным, что его легко услышат даже в полной говорящих людей комнате или на сильном ветру. Николсон указал рукой в открытую дверь: — Все признаки налицо. На барометре всего двадцать восемь и пять, на ноль семьдесят пять ниже, чем час назад. Приближается, как летящий камень. Время года неподходящее. Я никогда не слышал о тропическом шторме в этих широтах, но опасаюсь, что на нас немножко подует.

— Вы просто гений в умении смягчать выражения, мистер Николсон, — сухо сказал Файндхорн, — и не говорите о тайфуне так неуважительно: «на нас немножко подует». Тайфун может вас услышать. — Он помолчал, улыбнулся и почти весело продолжал: — Надеюсь, что он вас услышит, мистер Николсон. Он послан Богом.

— Безусловно, — пробормотал Николсон. — И дождь. Будет ведь сильный дождь?

— Будет лить как из ведра, — с удовлетворением сказал капитан Файндхорн. — Дождь, открытое море и ветер в десять или одиннадцать баллов. И навряд ли хоть одна душа в японских сухопутных силах или военно-морском флоте увидит нас этой ночью... Какой у нас курс, мистер Николсон?

— Сто тридцать градусов, сэр.

— Будем придерживаться его. Пролив Каримата мы должны пройти к полудню завтрашнего дня, а потом наши шансы поднимутся. Мы свернем с курса только если возникнет опасность встретиться с их великим флотом. И мы ни за что не повернем назад. — Глаза капитана Файндхорна оставались безмятежными. — Думаете, кто-то будет нас искать, мистер Николсон?

— Кроме пары сотен самолетов и всех кораблей в Южно-китайском море, никто. — Николсон слегка улыбнулся, улыбка коснулась морщинок у глаз и исчезла. — Сомневаюсь, что хоть кто-то из наших маленьких желтых дружков в радиусе пятисот миль не знает, что прошлой ночью мы вырвались из Сингапура. Мы — самая лакомая добыча после того, как ушел на дно «Принц Уэльский», и размах поисков будет соответствующим. Они прочешут все выходы — Макасар, Сингапур, Дуриан и Рио, и представители их высшего командования будут закатывать истерики и дюжинами бросаться на свои мечи.

— Но они никогда не догадаются проверить проливы Тжомбал и Темианг?

— Полагаю, что они достаточно разумны и делают нам честь, считая нас такими же разумными, — задумчиво произнес Николсон. — Ни один разумный человек не направит такой крупный танкер ночью через эти воды, во всяком случае не с такой осадкой, как у нас, да еще когда вокруг ни огонька.

Капитан Файндхорн склонил голову в полукивке-полупоклоне:

— У вас весьма милая манера говорить комплименты самому себе, мистер Николсон.

Николсон промолчал, повернулся и прошел на другую сторону капитанского мостика мимо рулевого и Вэнниера, четвертого помощника. Его шаги по палубе были почти не слышны, напоминая шелест падающих листьев. На дальнем конце капитанского мостика он остановился, посмотрел на находящийся вдали в солнечном мареве остров Линга, словно тающий в розовом свете, и снова повернулся. Вэнниер и рулевой молча смотрели на него усталыми глазами, пытаясь угадать, о чем он думает.

Над их головами иногда слышался приглушенный звук голосов или шаги бесцельно бродивших людей. Там, наверху, находились расчеты пулеметчиков двух башенных установок, «гочкис» 5-го калибра, удачно расположенных на палубе у бортов. Старые пулеметы, очень старые, с малой убойной силой. Они не отличались особой точностью стрельбы и годились лишь для поддержки морального духа тех, кому никогда не приходилось использовать их для защиты от противника. Позиции этих двух пулеметных установок обычно называли местами для самоубийц. Они находились в самой верхней части палубной надстройки и не имели броневой крыши. Поэтому их в первую очередь ожидал удар в случае нападения авиации противника на танкеры. Пулеметчики это знали, они были всего лишь людьми и уже несколько дней испытывали растущее беспокойство.

Однако нервная возня пулеметчиков, осторожное движение рук рулевого по рулю — все эти едва слышные звуки лишь подчеркивали странное, вынужденное молчание, которое окутывало «Вирому», подчеркивали эту обволакивающую, непроницаемую, почти осязаемую тишину. И все эти слабые звуки, то возникающие, то пропадающие, делали тишину еще более гнетущей.

Такое молчание приходит в результате сильного зноя и растущей влажности, приводящих к тому, что человек обливается потом после каждого глотка выпиваемой им жидкости. Такое молчание наступает среди очень уставших людей, которые не спали долгое-долгое время. Но еще чаще такое молчание сопровождает ожидание, ожидание с натянутыми струной нервами. А нервы каждый следующий час ожидания еще больше напрягаются. И если ожидание скоро не заканчивается, а нервы напрягаются все сильнее, то они могут сорваться, и очень болезненно. Но если ожидание кончается, то порой бывает еще хуже, ведь тогда оканчивается не только ожидание — наступает конец всему.

Моряки «Виромы» ждали долго, хотя и не очень: всего неделю назад «Вирома», с фальшивой дымовой трубой и воздуходувками, с новым именем «Резистенция» и под флагом Республики Аргентина, обогнула северную оконечность Суматры и направилась в Малаккский пролив. Но в неделе семь дней, в каждом дне двадцать четыре часа и в каждом часе шестьдесят минут. А даже одна минута может оказаться долгой, когда ожидаешь чего-то, что неизбежно должно случиться, когда знаешь, что законы теории вероятности все с большей и большей неизбежностью действуют против тебя, а конец уже невозможно надолго оттянуть. Даже минута может показаться очень и очень долгой, когда первая бомба или первая торпеда находится всего лишь в нескольких секундах от тебя, а под ногами хранится десять тысяч четыреста тонн нефти и высокооктанового бензина.

На капитанском мостике резко, настойчиво зазвенел телефон, словно ножом разрезая царившее на нем свинцовое молчание. Вэнниер, худощавый темноволосый офицер со стажем службы всего в десять недель, находился ближе всего к нему. Он обернулся, пораженный внезапностью звука, столкнул лежавший рядом с ним на ящике бинокль и сорвал трубку с аппарата. Даже сквозь загар стало видно, как его лицо начинает краснеть.

— Капитанский мостик. В чем дело? — Он хотел заговорить резко и властно, но ему это не удалось. Несколько минут он молча слушал, сказал «спасибо», повернулся и увидел стоявшего рядом Николсона. — Еще один сигнал бедствия, — быстро сказал он. Под взглядом холодных голубых глаз Николсона он всегда вел себя суетливо. — Где-то на севере.

— Где-то на севере, — повторил его слова Николсон почти дружеским тоном, но с такой интонацией, которая заставила Вэнниера поежиться. — Каковы координаты? Что за корабль? — теперь уже резко спросил Николсон.

— Я... я не знаю... я не спросил...

Николсон посмотрел на него долгим взглядом, повернулся к телефону и стал вызывать службу слежения. Капитан Файндхорн подозвал Вэнниера и подождал, пока молодой человек торопливо подошел в тот угол мостика, где стоял капитан.

— Ты знаешь, что тебе следовало спросить, — доброжелательно сказал капитан. — Почему ты этого не сделал?

— Я не думал, что это необходимо, сэр, — стал оправдываться Вэнниер, чувствуя себя неловко. — Сегодня это четвертое сообщение такого рода, предыдущие вы проигнорировали, поэтому я...

— Верно, — согласился Файндхорн. — Это вопрос приоритета, парень. Я не собираюсь рисковать ценным кораблем бесценным грузом и жизнями пятидесяти человек ради возможности подобрать парочку спасшихся с какого-нибудь местного пароходика. Но возможно, это пароход для перевозки войск или крейсер. Уверен, что это не так, но подобная возможность не исключена. И мы можем оказать посильную помощь таким кораблям без особого риска для себя. Конечно, все эти неопределенные «если» и «возможно»... Но мы должны знать, где находится посылающий нам сигнал бедствия корабль и что он из себя представляет, прежде чем примем решение. — Файндхорн улыбнулся и дотронулся до позолоченных погон на своих плечах. — Ты знаешь, для чего они нужны?

— Для принятия решений, — напряженно ответил Вэнниер. — Я сожалею, сэр.

— Забудь об этом, парень. Но одно ты должен запомнить: время от времени называть мистера Николсона «сэр». Так полагается.

Вэнниер вспыхнул и отвернулся:

— Я еще раз прошу прощения, сэр. Я обычно не забываю этого. Наверное... ну... я немножко устал и напряжен, сэр...

— Как и мы все, — спокойно добавил Файндхорн. — И к тому же не немножко. Кроме мистера Николсона. Он никогда не бывает в таком состоянии. — Он повысил голос: — Ну, мистер Николсон?

Николсон повесил трубку и обернулся.

— Судно подверглось воздушной атаке, горит и, возможно, тонет, — кратко доложил он. — Ноль градусов сорок пять минут северной широты, сто четыре градуса двадцать четыре минуты восточной долготы. Это означает, что оно находится у южного входа в пролив Рио. Название судна не разобрали. Уолтерс говорит, что радиограмма была очень короткой, очень ясной вначале, но потом качество передачи быстро ухудшилось, а потом передача превратилась в какую-то чепуху. Он считает, что радист серьезно ранен и упал на ключ радиопередатчика, потому что закончил радиопередачу каким-то сигналом, все еще исходящим с корабля. Название судна, насколько Уолтерс смог разобрать, «Кении данке».

— Никогда не слышал о таком. Странно, что он не назвал свой международный код. В любом случае ничего крупного. Это что-нибудь значит для вас?

— Совершенно ничего, сэр. — Николсон покачал головой и повернулся к Вэнниеру: — Посмотрите в книге реестров. Проверьте все названия, начинающиеся на "К". Очевидно, название принято неверно. — Он немного помолчал. Синие холодные глаза смотрели отрешенно, и мысли витали где-то далеко. Затем он опять обратился к Вэнниеру: — Посмотрите название «Кэрри Дансер». Думаю, что радиосигнал с этого корабля.

Вэнниер пролистал страницы реестра. Файндхорн взглянул на старшего помощника, слегка подняв брови. Николсон пожал плечами:

— Очень маленькая вероятность, сэр. Но такое предположение имеет смысл. В азбуке Морзе буквы "Н" и "Р" очень похожи. Так же, как "С" и "К". Раненый человек вполне мог их перепутать, даже если он хороший радист. Если же он серьезно ранен...

— Вы правы, сэр. — Вэнниер указал на страницу справочника. — Здесь имеется судно «Кэрри Дансер». Водоизмещение пятьсот сорок тонн. Построено на верфи в Клайде в тысяча девятьсот двадцать втором году. Принадлежит фирме «Сулаймия трейдинг компани»...

— Я знаю ее, — вмешался Файндхорн. — Это арабская компания, финансируемая китайцами. Порт приписки — Макасар. Компания имеет семь или восемь небольших пароходов. Двадцать лет назад владели только парой небольших лодок. Именно тогда они отказались от законной торговли, дающей малую прибыль, и занялись «интересным» товаром: оружием, опиумом, жемчугом, бриллиантами. Лишь небольшая часть такого рода бизнеса законна. Кроме того, они не гнушаются заниматься пиратством.

— Не будем проливать слез о «Кэрри Дансер»?

— О «Кэрри Дансер» слез проливать не будем, мистер Николсон. Курс сто тридцать градусов, и держитесь его.

Капитан Файндхорн направился к выходу. Инцидент был исчерпан.

— Капитан...

Файндхорн остановился, неторопливо обернулся и с любопытством посмотрел на Эванса, дежурного рулевого, темнокожего, жилистого, с худым лицом и желтыми от табака зубами. Держа руки на штурвале, он смотрел прямо перед собой.

— У вас что-то на уме, Эванс?

— Да, сэр. «Кэрри Дансер» встретилась нам на пути прошлой ночью. — Эванс бросил, взгляд на капитана и снова устремил глаза вперед. — На ней был английский флаг, сэр.

— Что?! — Файндхорн был выведен из своего обычного спокойствия. — Британский корабль? Вы видели его?

— Я не видел, сэр. Кажется, его видел боцман. Во всяком случае, я слышал, как он говорил о нем прошлой ночью. Как раз вы вернулись с берега.

— Ты уверен? Он говорил о нем?

— Никакой ошибки, сэр. — Высокий уэльский выговор был очень уверенным.

— Позовите сюда боцмана, — приказал Файндхорн, подошел к креслу, сел расслабившись и стал вспоминать минувшую ночь.

Он вспомнил, как удивился, когда обнаружил, что сопровождать его на берег в вельботе будут боцман и плотник. Вспомнил, как облегченно вздохнул, когда увидел пару короткоствольных автоматов «ли-энфидд», выступавших из-под небрежно наброшенного на них куска брезента. Он тогда промолчал. Он припомнил отдаленные звуки стрельбы, дым, окутывающий Сингапур после последней бомбардировки, — можно было сверять часы по появлению над Сингапуром японских бомбардировщиков по утрам. Вспомнил странное, необычное молчание, царящее над Сингапуром и вокруг города. Вспомнил пустые безлюдные дороги. Но не мог вспомнить, видел ли «Кэрри Дансер» или какое-нибудь другое судно под английским флагом, когда они входили в гавань. Было слишком темно, и, кроме того, они столкнулись с такими проблемами, которые мог разрешить только он, капитан. Тогда самой главной была мысль о том, как выбраться оттуда. Он узнал, что нефтяные острова Поко-Бу-кум, Пуло-Самбо и Пуло-Себарок подверглись обстрелу или должны вот-вот подвергнуться. Он не мог выяснить это точно или посмотреть на них своими глазами, потому что острова скрывало облако дыма. Последние соединения военно-морских сил ушли отсюда, и никому оказалось не нужным доставленное им топливо. Ненужным было и авиационное топливо, которое они привезли. Последние «каталины» улетели. Оставались только самолеты «брюстер-буффало» и «вайлдебисты», торпедоносцы, превратившиеся в обгорелые остовы на аэродроме Селенгар. Десять тысяч четыреста тонн легковоспламеняющегося топлива, оказавшиеся в капкане бухты Сингапура. И...

— Маккиннон, сэр. Вы посылали за мной. — За двадцать лет Маккиннон не миновал ни одного стоящего порта, побывал везде и превратился из робкого новичка в человека, имя которого на шестидесяти с лишним кораблях британско-арабской компании стало синонимом твердости, проницательности и высокого профессионализма. Но годы нисколько не изменили медленного мягкого шотландского говора. — Вы хотели узнать о «Кэрри Дансер»?

Файндхорн молча кивнул, рассматривая стоящую перед ним темную плотную фигуру боцмана. Коммодор, сухо подумал он про себя, безусловно, имеет свои привилегии: лучший первый помощник и лучший боцман в компании...

— Я видел вчера вечером их спасательную шлюпку, сэр, — невозмутимо сказал Маккиннон. — Они отплыли перед нами. Шлюпка была битком набита пассажирами. — Он задумчиво посмотрел на капитана. — Это госпитальное судно, капитан Файндхорн.

Файндхорн выбрался из кресла и встал перед Маккинноном. Оба были одинакового роста и смотрели друг другу прямо в глаза. Все остальные застыли без движения, как будто боялись прервать внезапно опустившуюся на капитанский мостик тишину. «Вирома» отклонилась от курса на один градус, потом на два градуса, на три, а Эванс ничего не делал, чтобы выправить курс.

— Госпитальное судно, — невыразительно повторил Файндхорн. — Госпитальное судно, боцман? Ведь это всего лишь небольшое каботажное судно водоизмещением примерно в пятьсот тонн.

— Верно, но его мобилизовали. Я поговорил с несколькими ранеными солдатами, когда мы с Пересом ожидали вас в нашем вельботе. Капитан этого судна был поставлен перед выбором: или потерять его, или взять курс на Дарвин. На судне находится группа людей, которые собираются присмотреть, чтобы судно отправилось именно туда.

— Продолжайте.

— Это, собственно, все, сэр. Еще до того, как вы вернулись, они отправили на борт корабля вторую шлюпку. Большинство раненых ходячие, но есть и тяжелораненые, их несли на носилках. Полагаю, там пять-шесть медсестер, среди них ни одной англичанки, и маленький мальчик.

— На борту плавучего капкана, принадлежащего «Сулаймия компани», женщины, дети и раненые. А небо над всем архипелагом забито японскими самолетами. — Файндхорн тихо выругался. — Интересно, какой идиот в Сингапуре придумал такое?

— Не знаю, сэр, — бесстрастно ответил Маккиннон.

Файндхорн бросил на него острый взгляд и отвернулся.

— Вопрос был чисто риторическим, Маккиннон, — холодно сказал он. Голос его понизился почти на октаву, и он продолжал говорить спокойно, задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, словно думающий вслух человек, которому не нравятся собственные мысли. — Если мы возьмем курс на север, то наши шансы добраться до пролива Рио и снова вернуться маловероятны. Их попросту не существует. Не будем себя обманывать. Это может оказаться ловушкой и скорее всего является ловушкой. «Кэрри Дансер» оставила гавань раньше нас. Они должны были миновать пролив Рио шесть часов назад. Если это не капкан, то мы должны предполагать, что, по всей вероятности, как раз в данный момент «Кэрри Дансер» тонет или уже затонула. Если же она все еще на плаву, огонь вынудит пассажиров и команду оставить судно. Если они просто плавают вокруг и большинство ранены, то через шесть-семь часов, требующихся нам, чтобы до них добраться, в живых останутся очень немногие.

Файндхорн ненадолго умолк, закурил сигарету, вопреки установленным компанией и им самим правилам, и продолжал монотонным невыразительным голосом:

— Они могли сесть в шлюпки, если у них остались какие-то шлюпки после сброшенных на корабль бомб и пулеметных очередей. Через несколько часов все спасенные могут высадиться на одном из близлежащих островов. Каковы у нас шансы найти их в полной темноте, в центре урагана? Если только предположить, что мы окажемся достаточно сумасшедшими и примем достаточно сумасшедшее решение двинуться в пролив Рио, отказавшись от свободного пространства посредине открытого моря, так необходимого, когда мы будем в центре тайфуна.

Он раздраженно заворчал, когда сигаретный дым, спиралью поднимавшийся вверх, попал в его усталые глаза (капитан Файндхорн не оставлял капитанский мостик всю ночь), с удивлением уставился на зажатую в пальцах сигарету, словно увидел впервые, бросил ее на палубу и затушил каблуком своего белого парусинового ботинка. Потом несколько долгих секунд смотрел на погашенный окурок, наконец поднял глаза и обвел взглядом четырех мужчин, находившихся в рулевой рубке. Этот взгляд ничего не выражал: Файндхорн никогда не включил бы рулевого, боцмана и четвертого помощника в число своих советников.

— Я не вижу никакой необходимости ставить корабль, груз и наши жизни под угрозу, ловя журавля в небе.

Никто ничего не сказал, никто не шевельнулся. Снова повисло тяжелое, непроницаемое молчание с предчувствием беды. Воздух был неподвижен, и в нем не хватало кислорода, наверное, из-за приближающегося шторма. Николсон прислонился к переборке, опустив глаза на свои сжатые руки. Другие не мигая глядели на капитана. «Вирома» отклонилась от курса еще больше, на десять-двенадцать градусов и продолжала отклоняться.

С лица капитана исчезло выражение отрешенности, он взглянул на первого помощника:

— Итак, мистер Николсон?

— Конечно, вы совершенно правы, сэр. — Николсон поднял глаза, поглядел на переднюю мачту, медленно и мерно раскачивающуюся под усиливающимся ветром. — Тысяча против одного, что это ловушка, а если не ловушка, то корабль, команда и пассажиры к настоящему времени наверняка уже погибли. — Он мрачно посмотрел на рулевого, на компас и вновь обратился к Файндхорну: — Но, как я понимаю обстановку, мы уже отклонились от курса на десять градусов и продолжаем отклоняться вправо. Поэтому мы можем избавиться от многих сомнений, продолжая и дальше уклоняться вправо. Курс будет приблизительно триста двадцать градусов, сэр.

— Благодарю вас, мистер Николсон. — Файндхорн издал долгий и почти неслышный вздох. Он прошел через капитанский мостик к Николсону и открыл портсигар. — Только по этому случаю к черту правила. Мистер Вэнниер, вам известно местоположение «Кэрри Дансер». Сообщите рулевому курс, будьте так любезны.

Медленно и уверенно крупный танкер развернулся и направился обратно на северо-запад, в сторону Сингапура, в самое сердце надвигающегося шторма.

Тысяча против одного — такова была предложенная Николсоном вероятность, с которой капитан согласился и даже пошел дальше. Но оба оказались не правы. Не было никакой ловушки, «Кэрри Дансер» все еще оставалась на плаву, и судно еще не покинули люди, во всяком случае не все.

В этот знойный и безветренный день, около двух часов дня середины февраля 1942 года, судно еще не потонуло, но держаться на плаву ему оставалось недолго. Оно глубоко осело в воду, зарывшись носом в море, и накренилось на правый борт так сильно, что леера были практически в воде, то опускаясь вниз, то поднимаясь над морем, в зависимости от тяжелых волн, то накатывающих, то отступающих, словно на пляже.

Передняя мачта отсутствовала — сломана приблизительно в двух метрах от палубы. На месте трубы зияла огромная черная, еще дымящаяся дыра. Мостик стал неузнаваем, превратившись в обломки разбитых кусков металла и тому подобного, и представлял собой сумасшедший сюрреалистический силуэт на фоне сверкающего неба. Кубрик команды в носовой части судна выглядел так, будто его вскрыли гигантским ножом для открывания консервов. В борту зияли дыры, не осталось и следа от якорей, стекол в иллюминаторах или лебедок. Весь разгром, совершенно очевидно, был результатом взрыва бомбы, пробившей тонкий стальной настил палубы и проникшей в глубь корабля. Разрушительный взрыв произошел раньше, чем люди осознали случившееся. Для всех он был внезапен. Находившиеся в кормовой части жилые кубрики на верхней и первой палубах полностью и до основания сгорели. Сквозь дыры, оставшиеся после взрыва, видны были небо и море.

Казалось совершенно невероятным, чтобы люди могли выжить в этом пылающем белым жаром раскаленном металле после взрыва, который превратил «Кэрри Дансер» в обгоревший обломок, дрейфующий на юго-запад, в сторону пролива Абанг, по направлению к Суматре. И действительно, на том, что осталось от палуб «Кэрри Дансер», нигде не наблюдалось никаких признаков жизни — ни сверху, ни снизу. Опустевший, безмолвный скелет, дрейфующий в Южно-Китайском море мертвый корпус того, что когда-то называлось судном. Но на «Кэрри Дансер» осталось в живых двадцать три человека.

Двадцать три человека, однако некоторым из них жить оставалось недолго. Раненые солдаты, лежавшие на носилках, были достаточно близки к смерти еще до выхода корабля из Сингапура, а разрывы бомб и огонь пожара унесли с собой остатки еще теплившихся в них жизненных сил Весы для них склонились в противоположную сторону от появившейся ночью надежды на выздоровление. Для раненых оставалась бы хрупкая надежда, если бы их сразу вытащили из этого удушающего пекла и перенесли на плоты и в шлюпки. Но такой возможности не было. В первые секунды взрыва первой бомбы были заклинены все шесть винтов водонепроницаемой двери, дающей выход на верхнюю палубу.

За этой закопченной дымом дверью порой кричал человек — не от боли, а от страшных воспоминаний, раздиравших угасающий мозг. Порой раздавалось невнятное бормотание умирающих, которым уже не помогали успокоительные средства, которые имелись у медсестры-евразийки. Время от времени можно было различить женский успокаивающий голос, перебиваемый сердитым мужским басом. Но в основном слышались глухие стоны раненых да изредка доносились прерывистые вздохи и тихий плач малыша.

Сумерки. Короткие тропические сумерки. Море вновь стало молочно-белым от горизонта до горизонта, а вблизи казалось беловато-зеленым. Огромные зеленые стены волн с пенистым, сдуваемым ветром гребнем обрушивались на палубу «Виромы», сверкая, кипя и пенясь, скрывая крышки люков, трубопроводы и лампы, временами захлестывая даже переходы, протянутые от носа к корме на высоте двух с половиной метров над палубой. Но дальше от корабля, так далеко, насколько мог видеть глаз в опускающейся ночной мгле, блестели только белые, сглаженные ветром верхушки волн да летящие над ними брызги.

«Вирома», дрожа и напрягаясь единственным работающим на максимальных оборотах двигателем, шла через шторм на север. Она должна была следовать курсом на северо-запад, но внезапно ветер в пятьдесят узлов задул в правый борт, и движущиеся с поразительной скоростью волны сместили судно далеко на юго-запад, к Себанге. «Вирома» находилась в открытом море и испытывала постоянную, монотонную килевую и бортовую качку, когда огромные беспощадные валы обрушивались на нос, а потом обтекали судно со всех сторон. Корабль содрогался всякий раз, когда форштевень врезался в волну, а потом трепетал и напрягался каждым крохотным участком своей стошестидесятиметровой длины, когда нос поднимался, пробиваясь через бурлящую, белую от пены воду. С «Виромой» обращались сурово, очень сурово, но ведь для этого она и была построена.

На правой стороне мостика за жалким брезентовым укрытием, завернувшись в кожаный плащ и полузакрыв глаза от летящих брызг, капитан Файндхорн пытался разглядеть хоть что-то в надвигающейся темноте. Беспокойства его круглое лицо не выражало. Оно оставалось, как обычно, невозмутимым и неподвижным. Но капитан волновался, сильно волновался. Его беспокоил не шторм. Бешеное дрожание «Виромы», сильное, словно от взрывов, вздрагивание судна, когда нос полностью зарывался в массу воды, для всякого сухопутного человека стали бы нелегким испытанием, но капитан Файндхорн едва замечал все это. Танкер имел глубокую осадку и исключительно высокую остойчивость. Правда, качка от этого не становилась меньше, но все дело заключалось в ее амплитуде и скорости возвращения корабля в нормальное положение после наклона в ту и другую сторону. Система водонепроницаемых переборок давала танкеру огромные преимущества. Маленькие люки были надежно задраены. Они не нарушали гладкую поверхность стальных палуб и превращали танкер в подобие плывущей по поверхности подводной лодки. Для ветра и штормовой погоды танкер был практически неуязвим. Капитан Файндхорн знал это очень хорошо. Он водил танкер через гораздо худшие тайфуны, чем этот, и не по краю тайфуна, как сейчас, а через самое их сердце. Капитан Файндхорн беспокоился не о «Вироме».

И не о себе он волновался. Капитану Файндхорну не оставалось буквально никаких причин для личного беспокойства. Он мог на многое оглянуться и многое вспомнить, но ему нечего было ждать впереди. Старший капитан Британско-арабской компании нефтеналивных судов мог рассчитывать еще на два года службы в руководящей должности, и ни море, ни наниматели не могли предложить ему большего, разве что отставку и вполне приличную пенсию. А после ухода на пенсию ему некуда было деваться. Последние восемь лет его домом было скромное бунгало рядом с дорогой Букит-Тимор, на самой окраине города Сингапура. Бунгало это в середине января японцы разбомбили. Его сыновья в один голос утверждали, что каждого зарабатывающего на жизнь службой в море должны обследовать психиатры. Сами они с началом войны вступили в Королевские военно-воздушные силы и погибли в своих «харрикейнах»: один — над Фландрией, другой — над Ла-Маншем. А жена Элен пережила гибель второго сына лишь на несколько недель. Остановилось сердце — таково было заключение врачей, что являлось достаточно точным медицинским эквивалентом для разбитого материнского сердца. И теперь капитану Файндхорну не осталось причин для беспокойства. Лично его ничего больше не интересовало.

Но капитан Файндхорн не был эгоистом. Пустота его будущей жизни не лишила его способности беспокоиться о тех, для кого жизнь пока еще имела значение. Он думал о своей команде, о моряках, об их родителях и детях, женах и любимых. Он размышлял, имеет ли он моральное право рисковать жизнями гражданских людей, разворачивая и направляя судно в сторону противника. Он думал также о бензине и нефти в трюме, о том, существует ли оправдание для риска бесценным грузом, в котором отчаянно нуждалась его страна. Наконец, он думал о своем старшем помощнике, с которым плавал последние три года, о Джоне Николсоне. И это было самое глубокое его размышление.

Он не знал и не понимал Джона Николсона. Возможно, когда-нибудь его поймет какая-либо женщина, но капитан сомневался, сможет ли его понять какой-либо мужчина. Николсон был человеком с двумя обликами, ни один из которых не был связан с его профессиональными обязанностями и совершенно исключительной манерой их исполнения.

Капитан Файндхорн считал Николсона лучшим помощником из всех, с которыми работал за все тридцать три года командования судами. Человек разносторонне образованный, когда требовались его знания, обладавший безошибочной интуицией, когда знаний оказывалось не вполне достаточно, Джон Николсон никогда не совершал ошибок. Его полезность была почти нечеловеческой. «Нечеловеческое» — вот правильное определение, подумал капитан Файндхорн, вот скрытая сторона его характера. В обычных условиях Николсон был вежливым и предупредительным, даже снисходил до юмора. Но в экстремальных ситуациях в нем происходила резкая перемена, и тогда он становился холодным, отчужденным и, главное, беспощадным.

Между этими двумя Николсонами должна была существовать какая-то связь, какой-то общий пункт, некая причина перехода из одного характера в другой. Что это было, капитан Файндхорн не знал. Он даже не понимал сущности хрупкой связи между Николсоном и самим собой. Он не был с Николсоном в дружеских отношениях, но считал, что стоит к нему ближе, чем кто-либо другой. Оба они были вдовцами, но дело, конечно, не в этом. Просто тут имелись поразительные совпадения: жены обоих моряков жили в Сингапуре, причем жена Николсона отрабатывала свой первый пятилетний срок по контракту, а жена капитана — второй, и обе умерли с разницей в неделю и в ста метрах друг от друга. Миссис Файндхорн умерла дома от горя, а Кэролайн Николсон погибла в автокатастрофе почти рядом с покрашенными белой краской воротами бунгало капитана Файндхорна, став жертвой пьяного безумца, который не получил при столкновении ни одной царапины.

Капитан Файндхорн выпрямился, плотнее укутал шею полотенцем, стер соль с глаз и губ и взглянул на другую сторону капитанского мостика, где стоял Николсон, стоял абсолютно прямо, не прячась от дождя и ветра. Руки его легко касались поручней мостика, а внимательные голубые глаза медленно оглядывали скрывающийся в темноте горизонт. Лицо оставалось равнодушным и неподвижным. Ветер или дождь, невыносимая жара Персидского залива или сильная метель в январе на Шельде — все это не имело для Джона Николсона никакого значения. У него был иммунитет против всего этого. Погодные условия никак не воздействовали на него, оставляя его всегда равнодушным и невозмутимым. Узнать его мысли или угадать их было невозможно.

Ветер медленно, очень медленно слабел. Стремительно густея, заканчивались короткие тропические сумерки, а море все еще оставалось молочно-белым, постепенно погружаясь в темноту. Файндхорн мог видеть эту переливающуюся, светящуюся воду по левому и правому борту, мог наблюдать, как она пенится за кормой, но ничего не видел впереди. «Вирома» шла на север, прямо навстречу штормовому ветру, и проливной дождь, странно холодный после жаркого дневного зноя, летел почти горизонтально спереди и справа через мостик, тысячами иголок впиваясь в немеющее лицо и выбивая слезы из прищуренных глаз, жаля и ослепляя.

Капитан Файндхорн нетерпеливо помотал головой, стараясь стряхнуть волнение и усталость. Он позвал Николсона, но тот ничего не услышал. Файндхорн сложил рупором ладони и вновь крикнул, понимая, что в порывах ветра, грохоте волн, разбивающихся о нос корабля, и надсадном вое двигателя вряд ли его слышно. Он прошел через мостик к Николсону, тронул того за плечо и кивнул в сторону рулевой рубки. Оба направились туда и, едва войдя, сразу задраили винты входной двери. Оказавшись в сухости, тепле и почти сказочном спокойствии рубки после рева шторма, порывов ветра и дождя, они не сразу пришли в себя.

Файндхорн насухо вытер голову полотенцем, подошел к иллюминатору и всмотрелся в экран четкого вида — стеклянный диск, вращающийся с большой скоростью посредством электромотора. При нормальных дожде и ветре экран благодаря центростремительной силе оставался чистым от брызг и обеспечивал хорошую видимость, но подобный шторм и темноту нельзя было назвать нормальными условиями. Раздраженно пробурчав что-то, Файндхорн отвернулся.

— Итак, мистер Николсон, что вы скажете об этом?

— То же, что и вы, сэр. — Николсон был без фуражки, светлые волосы прилипли ко лбу. — Впереди ничего не разглядеть.

— Я имею в виду другое.

— Понимаю, — улыбнулся Николсон, с трудом удерживаясь на ногах при неожиданном крене задрожавшего судна. — Впервые за последнюю неделю мы находимся в безопасности.

— Кажется, вы правы, — кивнул Файндхорн. — Даже сумасшедший не станет искать нас в такую ночь. Драгоценные часы безопасности, Джонни, — пробормотал он, — и для нас гораздо лучше было бы использовать эти часы, чтобы увеличить разрыв между собой и братцем японцем.

Николсон взглянул на капитана и снова отвел глаза. О чем он думал, понять было невозможно, но Файндхорн, по крайней мере, знал, о чем тот должен был думать, и тихо выругался про себя. Его предложение было настолько заманчивым, что Николсону оставалось только согласиться с ним.

— Возможность выжить в таких условиях весьма мала, — вновь заговорил Файндхорн. — Поглядите, какая темень. У нас остается все меньше шансов найти кого-либо. И как вы сами сказали, мы ни черта не можем разглядеть впереди. А вот возможность напороться на риф или даже на приличного размера островок для нас весьма высока. — Он бросил взгляд в боковой иллюминатор на неистовствующий там дождь и низкую рваную тучу. — Пока все это продолжается, даже звезды увидеть нет никакой надежды.

— Наши шансы очень малы, — согласился Николсон, зажег сигарету, машинально сунул сгоревшую спичку в коробку, посмотрел на поднимающуюся в мягком свете струйку дыма и опять взглянул на Файндхорна. — Сколько человек, на ваш взгляд, могло спастись с «Кэрри Дансер», сэр?

Файндхорн взглянул в холодные как лед голубые глаза, промолчал и отвернулся.

— Если они перешли на шлюпки до перемены погоды, то уже высадились на каком-нибудь из многочисленных островов, — продолжал Николсон. — Если же они сели в шлюпки позднее, то уже погибли. Даже десяток матросов с каботажного судна не сможет справиться с одной спасательной шлюпкой. Те, кого мы еще могли бы спасти, должны по-прежнему находиться на «Кэрри Дансер». Знаю, это просто иголка в стоге сена, но все же судно — гораздо больший предмет чем плот или деревянный обломок.

Капитан Файндхорн откашлялся.

— Я ценю это все, мистер Николсон...

— Судно будет дрейфовать приблизительно на юг, — перебил его Николсон и поглядел на лежащую на столе карту. — Скорость дрейфа два-три узла. В направлении пролива Меродонг. Ближе к рассвету оно должно оказаться там. Мы можем сделать небольшой круг в пределах видимости острова Метсана и быстренько осмотреться.

— Вы делаете уж очень смелые предположения, — медленно сказал Файндхорн.

— Знаю. Я предполагаю, что судно не затонуло несколько часов назад. — Николсон слегка улыбнулся, а скорее, просто скривил губы. В рулевой рубке потемнело, и лица различались с трудом. — Что-то я сегодня чувствую некоторую обреченность. Возможно, дает о себе знать мое скандинавское происхождение. Мы доберемся туда за час-полтора. И даже в таком бушующем море понадобится не более двух часов.

— Хорошо, черт бы вас побрал, — раздраженно согласился Файндхорн. — Два часа, а потом поворачиваем обратно. — Он посмотрел на светящиеся стрелки наручных часов. — Сейчас шесть двадцать пять. Крайний срок — восемь тридцать.

Он дал короткое указание рулевому и последовал за Николсоном, державшим для него раскрытой дверь, ибо качка «Виромы» становилась довольно ощутимой и дверь удерживать было трудно. Снаружи завывал ветер. Он плотно прижал вышедших к поручням, лишая возможности вздохнуть. Потоп, обрушившийся на них, трудно было назвать дождем. Холодный как снег, острый как бритва, он, казалось, проникал до самый костей. Ветер уже не выл, а как-то особенно противно визжал, становясь пронзительным до такой степени, что закладывало уши. «Вирома» шла вперед в самом центре тайфуна.

Глава 4

Капитан Файндхорн отпустил им два часа, и не больше, "о с таким же успехом он мог дать им две минуты или два дня, потому что не было почти никакой надежды отыскать судно. Каждый знал, что это просто жест — то ли для успокоения собственной совести, то ли в память нескольких раненых солдат, нескольких медсестер и радиста, умершего с рукой на ключе радиопередатчика. Но все-таки это был безнадежный жест...

Они нашли «Кэрри Дансер» в 8 часов 27 минут, за три минуты до установленного капитаном крайнего срока. Нашли главным образом потому, что предсказания Николсона были дьявольски точны. «Кэрри Дансер» оказалась именно там, где он и предполагал, а длинная вспышка молнии в короткое ослепительное мгновение осветила обгоревший остов судна так же ярко, как солнце в полдень. И даже при этом они могли бы не увидеть судна, но внезапно ветер ураганной силы ослабел, и так же внезапно прекратился сводящий видимость до нуля ливень, словно кто-то закрыл гигантский люк в небе.

Никакого чуда во внезапном прекращении ветра и ливня не было, и капитан Файндхорн не обольщался на этот счет. В центре тайфуна (его еще называют оком тайфуна) всегда оказывается подобный мирный островок. Эта давящая тишина и полное безветрие были знакомы капитану, но при двух-трех предыдущих встречах с таким явлением вокруг него находилось открытое море и можно было идти куда захочешь, если станет совсем тяжело. А в этот раз к северу, к западу и к юго-западу пути их отхода закрывали острова архипелага. Невозможно было попасть в центр тайфуна в более неподходящее время.

Впрочем, и в лучшее время они не могли бы сделать этого. Если на «Кэрри Дансер» еще оставались живые люди, условия для их спасения не могли быть более благоприятными, чем сейчас. То, что видели моряки, глядя на судно в свете прожекторов, когда медленно подходили к нему, убеждало их в невероятности, более того, в невозможности выжить на таком обгорелом остове. В резком свете прожекторов судно казалось еще более заброшенным и покинутым, чем даже можно себе представить. Оно уже очень сильно погрузилось в воду. Большие морские волны плавно перекатывались через его палубу. Дождя и ветра не было, но волны почти не уменьшались.

Капитан Файндхорн молча смотрел на «Кэрри Дансер» пустыми глазами. В конусе света прожекторов судно покачивалось на волнах, переваливаясь с боку на бок, и центр тяжести опускался все ниже под воздействием водяной массы волн. Мертвое судно, подумал он про себя. Мертвое, насколько это возможно, но никак не желающее затонуть. Почему-то капитану пришло в голову, что он видит перед собой призрак корабля. Судно действительно походило на призрак, когда прожектора шарили по нему, освещая все новые и новые пробоины, разрушения и тому подобное. Оно смутно напоминало нечто полузабытое... ах да, «Летучий голландец», сквозь обгорелый скелет которого светило красное, будто зарешеченное солнце. То легендарное судно было не более мертвым, чем находившееся перед ним, подумал капитан. Ничто не могло быть более пустынным, более безжизненным. Он почувствовал, что рядом с ним остановился старший помощник.

— Ну вот, Джонни, — пробормотал Файндхорн. — Вот вам кандидат для Саргассова моря или где там еще оказываются мертвые корабли. Это была славная прогулка. А теперь отправимся назад.

Николсон как будто не услышал его:

— Даете распоряжение спустить шлюпку, сэр?

— Нет. — Голос Файндхорна звучал подчеркнуто безапелляционно. — Мы увидели все, что хотели видеть.

— Мы проделали для этого длительный путь. — В голосе Николсона не было никакой особой интонации. — Вэнниер, боцман, Феррис, я и еще пара матросов. Мы можем добраться до судна.

— Возможно, и доберетесь. — Держась за поручень, Файндхорн перешел к другому борту и уставился на море. Расстояние между волнами было не менее пяти метров, и выглядели они предательски. — А может быть, и не доберетесь. Я не считаю нужным рисковать чьими-то жизнями просто для того, чтобы узнать это.

Николсон промолчал. Прошло несколько секунд, и наконец Файндхорн повернулся к нему и сказал с едва уловимым раздражением в голосе:

— Ну, все еще чувствуете, как вы говорили, обреченность? В этом дело? — Нетерпеливым жестом он протянул руку в сторону «Кэрри Дансер». — Черт побери, приятель! Совершенно очевидно, что судно оставлено людьми. Оно все выгорело и разбито. Оно напоминает плавающий дуршлаг. Вы на самом деле думаете, что на этом судне кто-то мог остаться после всего им вынесенного? Если бы там кто-то остался, то увидел бы наши прожектора. Почему они не пляшут на верхней палубе, если хоть какая-то палуба там осталась? Почему не машут нам своими рубашками? — с сарказмом проговорил капитан Файндхорн.

— Понятия не имею, сэр, хотя мог бы предположить, что раненому солдату показалось бы довольно трудным, даже слишком трудным, слезть с постели и снять рубашку. Не говоря уже о том, чтобы махать ею на верхней палубе. А сержант Маккиннон говорил, что там были раненые, лежащие на носилках, — сухо пояснил Николсон. — Сделайте для меня одолжение, сэр. Несколько раз помигайте прожекторами, сделайте пару выстрелов из зенитки и выпустите несколько ракет. Если кто-то остался в живых, то это привлечет их внимание.

Файндхорн немного подумал и кивнул:

— Это меньшее, что я могу сделать. И вряд ли в радиусе пятидесяти миль отсюда есть хоть один японец. Давайте, мистер Николсон.

Но мигание прожекторами и выстрелы из зенитных орудий не принесли никакого эффекта. Вообще никакого. «Кэрри Дансер» выглядела безжизненно — плавучий выгоревший скелет, погружающийся все глубже в воду, так что волны уже перекатывались через полубак. Семь-восемь ракет, мертвенно-бледно светящихся в темноте, дугой пролетели к западу. Одна из них опустилась на «Кэрри Дансер» и несколько долгих секунд горела на палубе сильным белым светом, а потом рассыпалась и погасла. Но по-прежнему на «Кэрри Дансер» никто не подавал никаких признаков жизни.

— Ну вот и все, — осторожно произнес капитан Файндхорн. Хотя он и не питал никакой надежды, но все же был разочарован больше, чем хотел бы признаться. — Вы удовлетворены, мистер Николсон?

Прежде чем Николсон успел ответить, заговорил Вэнниер высоким от возбуждения голосом:

— Капитан, сэр! Вон там, сэр! Посмотрите...

Файндхорн взялся за перила, попрочнее встал ногами на палубу и поднес прибор ночного видения к глазам еще до того, как Вэнниер закончил фразу. Несколько секунд он был неподвижен, затем негромко выругался, опустил бинокль и повернулся к Николсону. Но тот опередил его:

— Вижу, сэр. Подводные скалы. «Кэрри Дансер» окажется на них через двадцать или тридцать минут. Это, должно быть, Метсана, а не просто риф.

— Да, это Метсана, — пробурчал Файндхорн. — Боже милостивый, я и не думал, что мы так близко. Ну что ж, это решает дело. Выключайте прожектора. Полный вперед. Держите судно по курсу девяносто градусов. Самый крутой разворот в возможно короткое время. Нам необходимо выйти из центра тайфуна немедленно. Одним небесам известно, как резко задует ветер... Что за дьявол?!

Рука Николсона сжала его локоть, и тонкие пальцы глубоко впились в мышцы. Левой вытянутой рукой он указывал пальцем в сторону кормы тонущего корабля.

— Я только что видел свет, сразу после того, как погасли наши прожектора, — тихо, почти неслышно произнес он. — Очень слабый свет, свечка или даже спичка. В иллюминаторе под палубой на корме.

Файндхорн посмотрел на него, потом вперился в темный, мрачный силуэт судна и отрицательно покачал головой:

— Боюсь, вы ошибаетесь, мистер Николсон. Вам просто померещилось, ничего больше. Сетчатка глаза может создавать странные видения после яркого света. Впрочем, возможно, какой-нибудь люк отразил гаснущий огонь одного из наших...

— Я не совершаю таких ошибок, — решительно перебил его Николсон.

Прошло несколько секунд полнейшей тишины, прежде чем Файндхорн снова спросил:

— Еще кто-нибудь видел этот огонь? — Голос его оставался спокойным и вполне равнодушным, но в нем чувствовался еле уловимый оттенок гнева.

На этот раз тишина длилась дольше, пока Файндхорн резко не повернулся на каблуках.

— Полный вперед, рулевой. И... Мистер Николсон, что вы делаете?

Николсон положил телефонную трубку, которую только что поднимал без всяких признаков спешки.

— Просто я попросил немного осветить это место, — коротко пояснил он, повернулся спиной к капитану и уставился в открытое море.

Файндхорн крепче сжал губы, сделал несколько быстрых шагов вперед, но внезапно замедлил их, когда включился бортовой прожектор. Луч пометался из стороны в сторону и остановился на кормовой надстройке «Кэрри Дансер». Еще медленнее капитан подошел к Николсону, встал рядом с ним и обеими руками ухватился за поручни, сжав их с такой силой, что это уже нельзя было объяснить желанием обрести устойчивость. Он сжимал их все сильнее и сильнее, пока в отсвете прожекторного луча пальцы не приобрели цвет слоновой кости.

«Кэрри Дансер» находилась уже всего в трехстах метрах, и не оставалось никакого сомнения, совершенно никакого. Каждый совершенно отчетливо видел, как открылся узкий люк и оттуда высунулась тонкая обнаженная рука, бешено размахивающая белым полотенцем или простыней. Рука эта внезапно исчезла, потом высунулась снова с горящей кипой то ли бумаг, то ли тряпок, держа их до тех пор, пока языки пламени не достигли кисти и рука вынуждена была отбросить этот горящий комок в море.

Капитан Файндхорн протяжно и тяжело вздохнул и, отпустив поручни, разжал руки. Плечи его обмякли, как у лишенного иллюзий усталого немолодого человека, несшего долгое время слишком тяжелую ношу. Несмотря на сильный загар, лицо его почти лишилось красок.

— Извините, мой мальчик, — не оборачиваясь, почти шепотом сказал он и медленно покачал головой из стороны в сторону. — Слава богу, вы увидели это вовремя.

Никто его и не услышал, ибо он говорил это самому себе.

Николсона уже не было рядом. Он соскользнул вниз по тиковым перилам трапа, опираясь лишь на руки и не касаясь ногами ступенек. Он исчез прежде, чем капитан снова заговорил, а когда капитан закончил свое короткое извинение самому себе, Николсон уже спускал спасательную шлюпку с талей и одновременно громко отдавал распоряжение боцману собрать спасательную группу.

С пожарным топором в одной руке и тяжелым фонарем в водонепроницаемом резиновом футляре — в другой, Николсон быстро пробирался среди обломков надстройки «Кэрри Дансер». Металлическая палуба под ногами была разворочена, сильным жаром скручена в фантастические узоры, а куски обгорелого дерева все еще тлели в разных недоступных углах. Раз или два его швырнуло качкой о переборки. Сильный жар припекал его, проникая сквозь брезентовые рукавицы, когда он упирался в переборки. Это дало ему некоторое представление о том, каково здесь было во время пожара, если металл не остыл и сейчас, после многих часов воздействия ветра и волн на корабль. «Интересно, что за груз был на судне? — мелькнуло у него в голове. — Наверное, какая-то контрабанда».

Пройдя две трети пути, он обнаружил справа все еще целую и запертую дверь. Наклонился и ботинком ударил в замок. Дверь на полдюйма подалась, но все же держалась.

Он изо всей силы ударил по замку топором, выбил дверь ногой, нажал кнопку фонаря и переступил комингс. У его ног оказались какие-то две обгорелые кучи хлама. Возможно, когда-то это были человеческие существа. А может быть, и нет. От них шел жуткий запах, ударивший ему в нос. В три секунды Николсон вылетел оттуда, прикрывая дверь топором. Тут подоспел Вэнниер с большим красным огнетушителем под мышкой и белым как бумага лицом. По расширенным в ужасе глазам офицера было ясно, что тот успел заглянуть за роковую дверь.

Николсон резко повернулся и пошел дальше по проходу. За ним двигался Вэнниер, следом — боцман с кувалдой и Феррис с ломом. Николсон еще дважды ударом ноги открывал двери и светил внутрь фонарем. Пусто. Дальше к корме стало лучше видно, так как туда навели все прожектора «Виромы». Торопливо оглядевшись вокруг в поисках лестницы или трапа и найдя лишь несколько головешек, лежащих на стальной палубе в трех метрах внизу, — деревянный трап был полностью уничтожен огнем, — Николсон обратился к плотнику:

— Феррис, вернись к шлюпке и скажи Эймсу и Догерти, чтобы они подплыли сюда любыми способами. Мы не сможем здесь поднимать больных и раненых. Оставьте свой лом.

Николсон повис на руках и легко спрыгнул вниз, на палубу, еще не закончив отдавать распоряжение. В десять шагов он пересек все пространство и обухом топора с силой ударил в металлическую дверь.

— Есть здесь кто-нибудь? — закричал он.

Секунды две-три не слышалось ни звука, а потом на него обрушился невнятный гул одновременно обращающихся к нему голосов. Николсон быстро обернулся к Маккиннону, увидел в широкой ухмылке на боцманском лице отражение своей собственной улыбки, отступил шаг назад и поводил лучом фонаря по стальной двери. Одна зажимная скоба свободно висела, раскачиваясь, словно маятник, вместе с тяжелым покачиванием «Кэрри Дансер» с борта на борт. Остальные семь скоб прочно сидели на месте.

Трехкилограммовая кувалда в руках Маккиннона казалась игрушкой. Он сделал семь ударов, по одному на каждую скобу, и по всему тонущему кораблю прокатился вибрирующий металлический звон. Наконец дверь подалась, и они вошли внутрь.

Николсон посветил фонарем на внутреннюю сторону двери, и его губы плотно сжались: только одна скоба, та самая что висела, могла быть открыта изнутри, остальные семь заканчивались гладкими заклепками. Затем он повернулся и медленно осветил лучом все вокруг.

Это был темный, холодный, сырой кубрик со скользкой металлической палубой без покрытия. Высокий человек не смог бы здесь стоять не сгибаясь. С обеих сторон были привинчены трехъярусные металлические койки без всяких матрацев и одеял. Над каждой койкой, в тридцати сантиметрах над ними, были укреплены тяжелые металлические кольца. Длинный узкий стол тянулся по всему отсеку, и по обе его стороны стояли деревянные стулья.

В кубрике находилось примерно двадцать человек. Некоторые сидели на нижних койках, один-два стояли, держась за спинки, но большинство лежало неподвижно. Те, кто лежал на койках, были солдатами, и некоторые из них выглядели так, будто уже никогда не встанут. Николсон достаточно нагляделся на мертвецов: восковые щеки, пустые глаза, безвольные тела, покрытые бесформенной одеждой. Здесь находилось также несколько медицинских сестер в рубашках цвета хаки и подпоясанных ремнями юбках да двое-трое гражданских. Все они, даже темнокожие медсестры, казались очень бледными и больными. «Кэрри Дансер», должно быть, носило по волнам еще с полудня, и жестокая качка продолжалась бесконечно долго.

— Кто здесь старший? — Голос Николсона вернулся к нему, отраженный металлическими переборками кубрика.

— Думаю, что он. Вернее, я думаю, что так думает он. — Изящная, невысокая, подтянутая пожилая дама с серебристыми волосами, стянутыми на затылке в тугой узел, и в лихо сдвинутой набок соломенной шляпке, стоявшая рядом с Николсоном, еще не утратила отблеск властности в выцветших голубых глазах, но сейчас в них читалось еще и отвращение, когда она указывала на человека, сгорбившегося рядом с полупустой бутылкой виски на столе. — Но он, конечно, пьян.

— Пьян, мадам? Я не ослышался, вы сказали, что я пьян?

Николсон подумал, что это единственный здесь человек, который не бледен и не болен. Лицо, шея, даже уши у него были кирпичного цвета, драматически контрастирующего со снежно-белыми волосами и кустистыми белыми бровями.

— Вы имели наглость... — Он поднялся, пошатываясь и одергивая руками пиджак своего белого льняного костюма. — Клянусь небом, мадам, если бы вы были мужчиной...

— Знаю, — перебил его Николсон, — вы бы отделали ее до полусмерти. Заткнитесь и сядьте. — Он снова повернулся к женщине: — Ваше имя, пожалуйста?

— Мисс Плендерлейт, Констанция Плендерлейт.

— Этот корабль тонет, мисс Плендерлейт, — быстро произнес Николсон. — Каждую минуту он дает все больший крен на нос. Приблизительно через полчаса мы сядем на скалы, и в любой момент на нас вновь может обрушиться тайфун. — Здесь уже горели два-три фонарика, и он оглядел окружающие лица. — Мы должны торопиться. Большинство из вас выглядят полумертвыми. Думаю, вы и чувствуете себя так же. Но мы должны торопиться. У нас есть спасательная шлюпка, стоящая у борта всего лишь в десяти метрах отсюда. Мисс Плендерлейт, сколько человек не в состоянии пройти такое расстояние?

— Спросите мисс Драчман. Она старшая сестра. — Совсем другие интонации в голосе мисс Плендерлейт говорили о том, что к мисс Драчман она относится в высшей степени положительно.

— Мисс Драчман... — выжидательно произнес Николсон.

Девушка в дальнем углу повернулась и взглянула на него. Лицо ее было в тени.

— Боюсь, что только двое, сэр. — Несмотря на налет напряжения, у нее был мягкий, низкий и музыкальный голос.

— Боитесь?

— Все остальные лежачие умерли этим вечером, — сказала она спокойно. — Пятеро, сэр. Они были очень больны, а погода была весьма скверной, — произнесла она не вполне твердо.

— Пятеро, — повторил Николсон, медленно и удивленно покачав головой.

— Да, сэр. — Ее рука крепче прижала стоявшего на койке рядом с ней малыша, а другой рукой она плотнее укутала его одеялом. — А этот малыш проголодался и очень устал. — Она попыталась осторожно вынуть грязный пальчик изо рта ребенка, но тот воспротивился ей, продолжая разглядывать Николсона.

— Его хорошо накормят и уложат спать в тепле сегодня ночью, — пообещал Николсон. — Ладно. Все, кто может, идите к шлюпке. Сначала самые крепкие. Будете удерживать шлюпку и усаживать в нее раненых. Сколько ранено в руку или в ногу, кроме лежащих, сестра?

— Пять, сэр.

— Нет необходимости называть меня «сэр». Вы, пятеро, подождите, когда кто-нибудь спустится в шлюпку и поможет вам погрузиться. — Он похлопал по плечу пившего виски человека: — Вы идите вперед.

— Я?! — Мужчина был просто взбешен. — Я командую здесь, сэр. Фактически я капитан, а капитан всегда оставляет корабль последним.

— Идите вперед, — терпеливо повторил Николсон.

— Скажите ему, кто вы, Фостер, — ехидно предложила мисс Плендерлейт.

— Непременно. — Он опять встал, держа одной рукой кожаный саквояж, а другой — полупустую бутылку. — Меня зовут Фарнхолм, сэр. Бригадный генерал Фостер Фарнхолм. — Он театрально поклонился. — К вашим услугам, сэр.

— Счастлив слышать это, — холодно улыбнулся Николсон. — Вперед.

За спиной у него раздалось довольное хихиканье мисс Плендерлейт, прозвучавшее неестественно громко в наступившей тишине.

— Клянусь богом, вы заплатите за это. Вы, несносный молодой... — Фарнхолм торопливо оборвал себя на полуслове и отпрянул от надвинувшегося на него Николсона. — К черту, сэр! — зашипел он. — Морская традиция. Первыми — женщины и дети.

— Знаю. Тогда мы выстроимся на палубе и все умрем как джентльмены под сопровождение оркестра. Не буду повторяться, Фарнхолм.

— Для вас — бригадный генерал Фарнхолм. Вы...

— Вас встретят салютом из семнадцати выстрелов, когда вы взойдете на борт нашего судна, — пообещал Николсон и резко толкнул все еще цеплявшегося за саквояж старика прямо в руки ожидавшего этого боцмана, который вытащил Фарнхолма наружу менее чем за четыре секунды.

Луч фонаря Николсона обследовал кубрик и остановился на сидевшем на койке укутанном в плащ человеке.

— А как относительно вас? — спросил Николсон. — Вы ранены?

— Аллах добр к тем, кто любит Аллаха, — ответил человек замогильным голосом. Темные, глубоко посаженные глаза сверкнули над орлиным носом. Он встал, высокий, величественный, и натянул на голову черную шапку. — Я не ранен.

— Хорошо. Тогда вы следующий. — Николсон направил луч фонаря дальше, осветил капрала и двух солдат. — Как вы, парни, чувствуете себя?

— О, мы отлично себя чувствуем, — ответил ловкий худощавый капрал, отводя озадаченный и подозрительный взгляд от двери, в которой только что исчез Фарнхолм, и ухмыльнулся Николсону. Эта ухмылка не скрыла налитых кровью глаз и желтизны измученного лихорадкой лица. — Сыны Британии. Мы в прекрасной форме.

— Вы лжец, — сказал Николсон добродушно. — Но благодарю вас. Вперед. Мистер Вэнниер, проводите их, пожалуйста, в шлюпку. Пусть они прыгают по одному, когда шлюпка окажется ближе к палубе. Она должна подниматься на волне до полуметра. И подстрахуйте каждого спасательным линем, на всякий случай. — Он подождал, когда широкая спина человека в плаще исчезнет в дверях, и с любопытством посмотрел на маленькую женщину, стоящую рядом: — Кто этот приятель, мисс Плендерлейт?

— Это мусульманский проповедник с Борнео. — Она неодобрительно поджала губы. — Я провела четыре года на Борнео. Каждый морской бандит, о котором я слышала, был мусульманином.

— У него, должно быть, богатая паства, — пробормотал Николсон. — Хорошо, мисс Плендерлейт, вы следующая. Затем сестры. Вы не возражаете, если задержитесь здесь ненадолго, мисс Драчман? Присмотрите, чтобы мы не причинили лишней боли раненым, когда будем переносить их на носилках.

Он повернулся, не ожидая ответа, и поспешил в дверь вслед за последней сестрой. На палубе он зажмурился от сильного света прожекторов с «Виромы», заливавших все вокруг ярким светом. Их беспощадный белый свет обрамлялся черными непроницаемыми полосами мрака. «Вирома» находилась не более чем в ста пятидесяти метрах. При таком состоянии моря капитан Файндхорн рисковал, и рисковал весьма крупно.

Через десять минут они все поднялись к борту, а «Кэрри Дансер» еще сильнее осела в воду, погрузившись полностью правым бортом. Спасательная шлюпка находилась у борта, ныряя на три метра вниз между волнами и потом поднимаясь на гребне почти до поручней «Кэрри Дансер». Находящиеся в шлюпке закрывали глаза и отворачивались, попадая в лучи прожекторов. Под взглядом Николсона капрал отпустил поручень, за который держался, и шагнул в спасательную шлюпку, где его подхватили Догерти и Эймс, и сразу же все исчезли из поля зрения. Маккиннон переставил одну из медсестер за поручни и поддерживал ее в ожидании, когда волна поднимет шлюпку.

Николсон шагнул к поручню, включил фонарь и поглядел через борт. Шлюпка билась о корпус «Кэрри Дансер», несмотря на усилия сидящих в ней не допустить этого. Обшивку спасательной шлюпки измочалило, но корпус, сделанный из прочного американского вяза, держался. Фарнхолм и мусульманский священник изо всех сил тянули держащие шлюпку веревки, стараясь помешать ей биться о корпус судна. Насколько мог судить Николсон в этой суматохе и темноте, их усилия давали на удивление хороший результат.

— Сэр, — рядом с ним оказался возбужденный Вэнниер рукой указывая в темноту, — мы почти на скалах.

Николсон выпрямился и посмотрел в сторону вытянутой руки. На горизонте еще блистали молнии, но и в интервалах между их блеском, в темноте, не представляло большого труда увидеть длинную неровную полосу бурлящей белой пены, опадающей и рассыпающейся на скалах возле берега. Не более двухсот метров до них, прикинул Николсон, максимум двести пятьдесят. «Кэрри Дансер» несло к югу со скоростью почти вдвое большей, чем он считал. На миг он замер, торопливо взвешивая имеющиеся у них шансы. Внезапно он пошатнулся и едва не упал, когда «Кэрри Дансер» с металлическим скрежетом ударилась о подводный риф и палуба сильно накренилась к левому борту. Николсон поймал взглядом Маккиннона, стоявшего на палубе широко расставив ноги и рукой придерживавшего повисшую за поручнем медсестру. Сверкнули белые зубы, глубоко посаженные глаза полузакрылись, когда он повернул голову в сторону прожектора. Николсон знал, что Маккиннон думает о том же.

— Вэнниер, — быстро произнес Николсон, — вызовите Олдиса из шлюпки. Дайте сигнал капитану, чтобы корабль держался в стороне. Скажите ему, что здесь мелководье со скалами и мы совсем рядом. Феррис, займите место боцмана. Швыряйте их туда как угодно. Нас несет вперед; если судно развернется носом к морю, то нам не удастся снять никого. Ладно, Маккиннон, за мной.

Через пять секунд оба были внизу, в кубрике. Николсон быстро обвел лучом помещение. Оставалось всего восемь человек: пятеро ходячих раненых, мисс Драчман и двое тяжелораненых солдат, вытянувшихся на койках нижнего ряда. Один из них тяжело дышал открытым ртом, стонал и ворочался в глубоком наркотическом сне. Другой лежал очень спокойно, но дыхания его почти не слышалось, а лицо было восковым. Только наполненные болью глаза показывали что он все еще жив.

— Ладно. Вы, пятеро, — Николсон указал на солдат, — скорей наружу, побыстрей. Что, черт побери, вы делаете?! — Он протянул руку к рюкзаку, который пытался надеть солдат, вырвал его и забросил в угол. — Тебе повезет, если ты спасешь свою жизнь. Какой еще багаж! Вперед наверх!

Четверо, подталкиваемые Маккинноном, быстро проковыляли в дверь. Пятый, бледнолицый юноша около двадцати лет, не двинулся с места. Широко раскрытыми глазами он глядел в никуда, беспрерывно шевелил губами, плотно прижав руки к груди. Николсон наклонился над ним.

— Ты слышал, что я сказал? — с участием спросил он.

— Это мой друг. — Даже не взглянув на Николсона, он сделал жест в сторону носилок. — Это мой лучший друг. Я остаюсь с ним.

— Господи! — пробормотал Николсон. — Сейчас не время для героизма. — Он повысил голос и кивнул на дверь. — Выходите!

Юноша беззлобно выругался, но его прервал разнесшийся по всему кораблю глухой удар, сопровождающийся резким наклоном на борт.

— Думаю, пробило водонепроницаемую переборку, сэр, — спокойно, даже обыденно сказал Маккиннон своим мягким шотландским голосом.

— Судно наполняется водой, — кивнул Николсон.

Не тратя больше времени, он наклонился над солдатом, взял его левой рукой за рубаху, резко встряхнул, поставил на ноги — и застыл от удивления, когда медсестра подбежала к нему и обеими руками схватила его за правую руку. Она оказалась высокой, выше, чем он предполагал. Волосы падали ей на глаза, и он почувствовал слабый запах сандалового дерева, исходивший от них. Но больше привлекли его потрясенное внимание глаза, точнее, один глаз, потому что фонарик Маккиннона освещал только половину ее лица. Глаза такого цвета и яркости он видел прежде лишь когда глядел на себя в зеркало. Чистая холодная голубизна, сейчас она была ледяной и враждебной.

— Подождите, не бейте его. Есть, знаете ли, и другие методы. — Голос оставался таким же мягким и певучим, но звучавшая раньше в нем уважительность сменилась почти презрением. — Вы не понимаете. Он нездоров. — Она отвернулась от Николсона и легко тронула юношу за плечо: — Понимаешь, Алекс, ты должен идти. Я присмотрю за твоим другом. Ты знаешь, что я это сделаю. Пожалуйста, Алекс.

Юноша неуверенно шевельнулся, взглянул на лежащего позади него солдата. Девушка взяла его за руку, улыбнулась и подтолкнула. Тот что-то пробормотал, неуверенно проковылял мимо Николсона и направился к выходу на палубу.

— Поздравляю вас. — Николсон кивнул в сторону двери. — Вы следующая, мисс Драчман.

— Нет. — Она отрицательно покачала головой. — Вы слышали, что я ему обещала. И вы просили меня здесь задержаться.

— Это было тогда, а не сейчас, — нетерпеливо возразил Николсон. — У нас уже не осталось времени вытаскивать раненых на носилках. С этой мокрой, скользкой палубы, наклоненной больше чем на двадцать градусов, мы их вряд ли снимем. Безусловно, вы это понимаете.

Она постояла секунду в нерешительности и повернулась, чтобы взять что-то лежащее в тени на койке.

— Поторопитесь, — резко сказал Николсон. — Бросьте ваше драгоценное имущество. Слышали ведь, что я говорил солдату.

— Это не мое имущество, — ответила она спокойно и плотнее укутала спящего ребенка. — Но для кого-то оно, наверное, очень драгоценно.

Николсон ошеломленно уставился на ребенка и покачал головой:

— Называйте меня как угодно, мисс Драчман. Я совершенно забыл о нем. Определите это как вам нравится. Для начала сойдет «преступная халатность».

— Все наши жизни целиком зависят от вас, — сказала она уже доброжелательнее. — Вы не можете упомнить обо всем.

Она прошла мимо него по резко наклоненной палубе, опираясь на койки свободной рукой.

Буквально за минуту оба тяжелораненых солдата были вытащены на палубу. Николсон нес одного, а Маккиннон другого. «Кэрри Дансер», уже глубоко осевшая на нос, продолжала идти вперед, дергаясь от каждой бьющей ей в борт волны. Николсон оценил обстановку: не более чем через минуту спасательная шлюпка потеряет свое укрытие и окажется беззащитной перед тяжелыми морскими волнами, становившимися все круче и круче на мелководье. Подбрасываемая и опускаемая волной, шлюпка почти потеряла управление в кипящем море, через планширы в нее галлонами вливалась вода. Николсон почувствовал, что и минуты не осталось. Он перелез через поручни, ожидая, когда боцман передаст ему одного из раненых. Только секунды. Только секунды. И больше невозможно будет никого принять на борт. Шлюпке необходимо отплыть от борта корабля, чтобы спастись. Секунды. И самое скверное, что почти в абсолютной темноте с «Кэрри Дансер» нужно передать тяжелораненых, умирающих людей. Судно приняло теперь такое положение, что его надстройка совершенно скрывала свет прожекторов с «Виромы».

Николсон, наклонившись вперед на ускользающей палубе, принял от Маккиннона раненого, подождал, когда боцман уцепится за его пояс, и вытянулся далеко вперед. Шлюпка показалась из темноты в узком лучике фонарика Вэнниера. Догерти и Эймс, которых надежно держали по двое солдат, сидевших на боковых скамьях, поднялись почти до уровня Николсона, потому что нос «Кэрри Дансер» все погружался и шлюпку подбрасывало все выше. Они ловко, с первой попытки подхватили раненого и опустили в шлюпку, и та сразу провалилась между волнами, окруженная светящейся кипящей пеной. Всего через шесть-семь секунд второй раненый тоже оказался в шлюпке.

Николсон окликнул мисс Драчман, но та подтолкнула вперед двух ходячих раненых, прыгнувших в шлюпку вместе, и довольно удачно. Оставался еще один солдат. Его надо передать мгновенно, мрачно подумал Николсон. «Кэрри Дансер» уже отнесло слишком далеко в море.

Но последний солдат не пришел. Николсон не мог его рассмотреть, только слышал высокий и полный страха голос метрах в пяти в стороне. Он также слышал, как мягко, но с напряжением в голосе уговаривает его медсестра. Однако ее уговоры никак не действовали на раненого.

— В чем еще, черт побери, там дело? — свирепо закричал Николсон.

Послышался смущенный шепот, и девушка крикнула:

— Минуту, пожалуйста.

Николсон перегнулся в сторону, вглядываясь вдоль борта «Кэрри Дансер», и вытянул руку, защищая от света прожекторов привыкшие к темноте глаза. «Кэрри Дансер» опять развернуло носом прямо в открытое море. Теперь корпус тонущего корабля не защищал шлюпку от волн. Николсон уже видел первые из покрытых пеной вздымающихся волн, бесшумно двигавшихся вдоль корабля одна за другой. Прожектора были направлены вдоль морской поверхности, освещая белые гребни волн, а впадины между ними оставались в темноте. Одно можно было сказать твердо: волны слишком велики и круты. Пяток таких волн — и шлюпка наберет воду по самые борта и перевернется. Или же волны зальют двигатель, и результат будет столь же катастрофическим.

Николсон опять повернулся, перегнулся через перила, крикнул Вэнниеру и Феррису, чтобы те прыгали в шлюпку, крикнул Маккиннону, чтобы тот бросил конец, и, скользя, побежал по палубе туда, где стояли солдат и девушка. Те находились на полпути между дверью кубрика и ведущим на кормовую палубу трапом.

Он не церемонился: не оставалось времени. Схватил девушку за плечи, развернул и отнюдь не дружески толкнул к борту корабля. Потом схватил солдата и потащил по палубе. Юноша сопротивлялся. Пока Николсон пытался получше ухватить его, парень внезапно нанес ему сильный удар прямо между глаз. Николсон поскользнулся на мокрой накренившейся палубе, упал, вскочил на ноги и словно кошка прыгнул на солдата, но его руку, занесенную для удара, схватили сзади. Прежде чем он освободился, солдат бросился к ведущему на корму трапу, гулко застучав каблуками по металлическим ступеням.

— Вы дурочка, — тихо сказал Николсон. — Маленькая сумасшедшая дурочка.

Он грубо выдернул руку, хотел сказать что-то еще, но увидел четкий силуэт боцмана в прожекторном свете. Тот усиленно махал ему со своего места у поручня.

Николсон больше не мешкал. Он потащил сестру по палубе, перебросил через поручни. Маккиннон схватил ее за руку, глянул на шлюпку, которая уже на две трети исчезла из виду в промежутке волн, и мрачно ждал возможности прыгнуть. Лишь на секунду он глянул назад, и по выражению отчаяния и гнева на его лице Николсон определил, что тот знает о происшедшем.

— Я нужен вам, сэр?

— Нет, — решительно сказал Николсон. — Шлюпка важнее. — Он глянул вниз на шлюпку, начинавшую свой подъем на волну, к свету. — Господи, Маккиннон, она уже почти полна воды. Угоняйте ее отсюда побыстрее.

— Есть, сэр!

Маккиннон деловито кивнул, подгадал время и прыгнул вместе с девушкой в шлюпку, где их подхватили и поддержали крепкие руки, а лодка снова провалилась в темноту между волнами. Секундой позже передний канат, извиваясь змеей, соскользнул в спасательную шлюпку, а Николсон склонился над поручнями и наблюдал за этим.

— Все в порядке, боцман? — окликнул он.

— Да, сэр. Мы уйдем в подветренную сторону.

Николсон отвернулся, не желая наблюдать, как им это удастся. Наполненная водой спасательная шлюпка в такой шторм при развороте может быть захлестнута водой, но если Маккиннон сказал, что все в порядке, значит, так оно и есть.

Он добрался до верха трапа на кормовой палубе и остановился, держась за поручень и медленно осматриваясь.

Перед ним была надстройка судна, за ней, вытянувшись в темную изящную тень на воде, находился танкер. Он виднелся лишь наполовину, но Николсон легко мог представить весь свой корабль за белым бриллиантовым сверканием его прожекторов. Но прожектора, как внезапно осознал Николсон, сияли уже не так сильно, как десять минут назад. Он подумал, что «Вирома», должно быть, уходит в море, пытаясь оказаться в стороне от мелководья. Затем внезапно понял, что, судя по размерам и неизменному положению смутно различимого силуэта, корабль не сдвигался с места. Силуэт корабля не изменился, прожектора не сдвинули своих лучей. Но казалось, прожектора потеряли свою мощь, казалось, что их поглощает и растворяет чернота моря. И еще что-то его насторожило. Море стало черным, совершенно темным, без самых малых оттенков белизны даже на гребнях волн. Николсон сразу понял: нефть.

Не могло быть никакого сомнения: море между двумя судами покрылось широким толстым слоем нефти. Наверное, «Вирома» за последние пять минут выкачала в открытое море сотни галлонов нефти. Этого хватало, чтобы уменьшить зубы самого свирепого шторма. Капитан Файндхорн наверняка увидел, как «Кэрри Дансер» уносит в море, и сразу понял, что шлюпке грозит опасность быть полностью залитой водой. Николсон рассеянно улыбнулся и отвернулся. Признавая, что разлитая нефть гарантирует безопасность шлюпки, он отнюдь не радовался той перспективе, что глаза его могут быть выедены нефтью, а уши, нос и рот забиты ею. Его полностью вымажет нефть, когда он через несколько секунд окажется за бортом. Он и юный Алекс, солдат.

Николсон быстро прошел от кормовой надстройки к носу судна. Солдат стоял там, нелепо прижавшись к поручням спиной. Николсон подошел совсем близко к нему и увидел широко распахнутые застывшие глаза, дрожащее тело, слишком долго находившееся в напряжении. Прыжок в воду с юным Алексом — просто приглашение к самоубийству, сухо подумал Николсон. Или они утонут, или солдат задушит его. Ужас придает людям нечеловеческую силу, ослабляемую только смертью. Николсон вздохнул, посмотрел через поручни вниз и включил фонарик. Маккиннон находился точно там, где и обещал быть, болтаясь с подветренной стороны носа не далее пяти метров в стороне.

Выключив фонарик, Николсон не торопясь отошел от поручней и остановился перед юным солдатом. Алекс не двинулся с места, он коротко и резко дышал. Николсон переложил фонарик в левую руку, направил его в лицо солдата и включил. Бросил короткий взгляд на белое, напряженное лицо, бескровные губы, оскаленные зубы и уставившиеся на него глаза, которые крепко зажмурились от света, — и тут же точно и очень сильно ударил солдата в челюсть. Он поймал падающего юношу, перевалил его через поручни, перебрался туда сам, секунду стоял, резко выделяясь в конусе зажженного в шлюпке фонаря (Маккиннон не спешил, пока не услышал резкий звук удара), обнял молодого солдата за талию и прыгнул.

Они ударились о воду в полутора метрах от шлюпки и сразу ушли под покрытую нефтью поверхность моря, вынырнули, тут же были вытащены в шлюпку ожидавшими их руками. Николсон при этом ругался и откашливался, пытаясь протереть словно заклеенные глаза, нос и уши. Через секунду молодой солдат неподвижно лежал у борта шлюпки. Вэнниер и мисс Драчман вытирали его кусками чистого полотенца.

Возвращение к «Вироме» было неопасным, очень коротким и торопливым. Их сильно кидало на волнах, и почти всех пассажиров укачало. Они так ослабли от морской болезни, что без посторонней помощи не могли выбраться из шлюпки, когда их наконец подняли на танкер. Через пятнадцать минут после прыжка в воду Николсон уже проверял, как укрепили шлюпку на положенном ей месте, как закрутили последний винт и завязали последний узел. Он хотел бросить прощальный взгляд на «Кэрри Дансер», но судна нигде не было видно. Оно исчезло, будто его никогда и не существовало, — наполнилось водой, соскользнуло с рифов и ушло на дно. Мгновение Николсон смотрел на темную воду, повернулся к трапу, который был рядом с ним, и медленно вскарабкался на мостик.

Глава 5

Через полчаса «Вирома», развивая двигателями максимально возможную скорость, упорно двигалась на юго-восток. Длинная, еле видная над водой тень острова Метсана проплыла справа по борту и растворилась в темноте. Как ни странно, тайфун все еще не бушевал, ураганный ветер не вернулся. Это могло объясняться только тем, что они двигаются вместе с оком тайфуна. Но когда-нибудь им придется выйти из него и прорываться сквозь тайфун.

Принявший душ, почти полностью отмывшийся от нефти. Николсон стоял у иллюминатора на капитанском мостике и тихо разговаривал со вторым помощником, когда к ним присоединился капитан Файндхорн. Он легонько хлопнул Николсона по плечу:

— Хочу переговорить с вами в своей каюте, если будете столь любезны, мистер Николсон. Вы справитесь, мистер Баррет?

— Да, сэр. Конечно. Я вызову вас, если что-то случится.

Это был полувопрос-полуутверждение, абсолютно типичный для Баррета. Гораздо старше Николсона, флегматичный и совершенно лишенный воображения, Баррет был достаточно надежен, но у него никогда не возникало желания брать на себя всю полноту ответственности, почему он до сих пор и оставался только вторым помощником.

— Сделайте это.

Файндхорн прошел через штурманскую рубку в свою каюту,которая находилась на той же палубе надстройки, что и капитанский мостик. Он закрыл дверь, задернул плотные шторы, включил свет и жестом указал Николсону на стул. Вынул из буфета пару бокалов и бутылку «Станлфаст», снял сургуч, налил в каждый бокал виски на три пальца и один из бокалов подвинул к Николсону.

— Угощайтесь, мистер Николсон. Богу известно, что вы это заслужили. И еще — несколько часов сна. Сразу, как уйдете отсюда.

— Замечательно, — пробормотал Николсон. — Как только вы отдохнете, я сразу же завалюсь спать. Вы не оставляли капитанский мостик всю прошлую ночь.

— Ладно, ладно. — Файндхорн поднял руку, шутливо защищаясь. — Мы поспорим позже. — Он глотнул виски и задумчиво взглянул на Николсона через стекло своего бокала, — Ну, мистер, что вы думаете о корабле?

— О «Кэрри Дансер»?

Файндхорн выжидательно кивнул.

— Работорговый корабль, — спокойно пояснил Николсон. — Помните пароход, остановленный британским кораблем военно-морских сил в прошлом году у острова Рас-эль-Хаад?

— Да, помню.

— Совершенно одинаковые. Практически никакой разницы. Металлические двери по всему судну на главной и верхней палубе. Большая их часть открывается только с одной стороны, снаружи. Восьмидюймовые люки — там, где они имеются. Пристяжные ремни на каждой койке. Полагаю, что база у них где-то на островах между Амоем и Макао. И у них нет недостатка в товаре.

— Двадцатый век, а? — мягко сказал Файндхорн. — Покупка и продажа человеческих жизней.

— Да, — сухо сказал Николсон, — но, по крайней мере, они оставляют своих пленников в живых. Подождите, пока они догонят цивилизованные нации Запада и начнут заниматься делом по-настоящему, крупномасштабно: отравляющие вещества, концентрационные лагеря, бомбежка городов и так далее. Дайте им время. Они пока еще любители.

— Цинизм, молодой человек, цинизм. — Файндхорн с упреком покачал головой. — Но в любом случае ваши слова совпадают с заявлениями нашего бригадного генерала Фарнхолма.

— Итак, вы побеседовали с его высочеством, — ухмыльнулся Николсон. — Он что, собирается на рассвете судить меня военно-полевым судом?

— О чем вы говорите?

— Я ему не понравился, — объяснил Николсон. — И он не сдержался и заявил мне об этом.

— Наверное, он переменил свою точку зрения. — Файндхорн вновь наполнил бокалы. — «Способный молодой человек. Очень способный, но... но импульсивный». Что-то вроде этого.

Николсон кивнул:

— Я прямо вижу, как он, в стельку пьяный и с затычками в ушах, храпит в кресле Бенгальского клуба. Но он любопытная птичка. Умело управлялся с канатом в шлюпке. Как вы считаете, насколько он фальшив?

— Ненамного. — Файндхорн подумал. — Так, самую малость. Безусловно, это отставной армейский офицер. Быть может, немного повысил себя в звании после ухода на пенсию.

— И что, черт побери, такой человек делал на борту «Кэрри Дансер»? — с любопытством спросил Николсон.

— В нынешнее время люди всех сортов внезапно оказываются в компании с самыми странными типами, — ответил Файндхорн. — И вы ошибаетесь относительно Бенгальского клуба, Джонни. Он плывет не из Сингапура. Он какой-то бизнесмен с Борнео. Довольно неопределенно говорил о своих делах. Оказался на борту «Кэрри Дансер» в Банджармасине вместе с еще несколькими европейцами, считавшими созданную японцами обстановку достаточно горячей. Судно должно было идти в Бали. Там они надеялись отыскать другой корабль, который помог бы им добраться до Дарвина, но, по-видимому, Сиран — так зовут капитана — получил по радио приказ от своих хозяев в Макасаре следовать в Кота-Бару. Старина Фарнхолм утверждает, что капитан был довольно скверным человеком. Фарнхолм дал капитану взятку, чтобы он доставил их в Сингапур, и тот согласился. Бог знает, зачем это было нужно, когда японцы уже стучались в двери, но нещепетильные люди всегда умеют воспользоваться такой ситуацией, какая возникла там сейчас. Чего они явно не ожидали, так это того, что с ними произошло. «Кэрри Дансер» конфисковали военные.

— Да, военные, — пробормотал Николсон. — Интересно, что сталось с солдатами? Маккиннон говорит, что их было не меньше двадцати. Они следили, чтобы «Кэрри Дансер» пошла в Дарвин без всяких фокусов.

— И мне интересно. — Файндхорн плотно сжал губы. — Фарнхолм утверждает, что они были размещены на полубаке.

— За одной из тех хитрых маленьких дверок, которые открываются только с одной стороны?

— Видимо, так. Вы видели ее?

Николсон покачал головой:

— Когда мы поднялись на палубу, весь полубак был практически под водой. Но наверное, этому можно верить... — Он глотнул еще немного виски и недовольно поморщился, не от выпивки, а от своих мыслей. — Приятный выбор: утонуть или сгореть. Хотелось бы мне как-нибудь встретиться с капитаном Сираном. Думаю, этого бы захотели еще очень многие люди... А как остальные наши пассажиры? Они могут что-то добавить?

Файндхорн покачал головой:

— Ничего. Слишком больны, слишком устали, слишком потрясены или просто ничего не знают.

— Все они рассортированы, вымыты и уложены спать?

— Более или менее. Они у меня разбросаны по всему кораблю. Все солдаты вместе, кроме двух очень больных парней, отправленных в медчасть. А остальные восемь размещены в курительной комнате и двух свободных каютах механиков по правому борту. Фарнхолм и священник помещены в каюте механика.

Николсон улыбнулся:

— На это стоит посмотреть: британский господин дышит одним воздухом с темнокожим язычником!

— Вы были бы удивлены, — проворчал Файндхорн. — У каждого из них есть кушетка, между кушетками стол и на нем бутылка, почти полная виски. Они хорошо ладят между собой.

— Когда я видел его в последний раз, у него оставалось полбутылки, — задумчиво сказал Николсон. — Интересно...

— Наверное, уже выпил все одним духом. Он таскает с собой объемистый саквояж. Если вы меня спросите, то, по-моему, наполнен он не чем иным, как бутылками виски.

— А остальные?

— Кто? Ах да! Маленькая старая леди в каюте Уолтерса, который забрал матрас в свою радиорубку. Старшая медсестра, которая вроде бы руководит ими...

— Мисс Драчман?

— Именно. Она с ребенком помещена в каюте юнги. Вэнниер и пятый механик переселились к Баррету и четвертому механику. Двух медсестер устроили в каюте Вэнниера, а остальных — в каюте пятого.

— Со всеми все ясно. — Николсон вздохнул, закурил сигарету и бездумно смотрел, как синий дымок поднимается к потолку. — Надеюсь только, что они не попадут из огня да в полымя. Мы снова попытаемся пройти через пролив Каримата, сэр?

— А почему бы и нет? Что еще мы...

Он умолк, когда Николсон протянул руку к зазвонившему телефону и поднес трубку к уху.

— Да?.. Каюта капитана. О, это вы, Вилли?.. Да, он здесь. Погодите минуту. — Николсон легко поднялся на ноги с телефоном в руке. — Второй механик, сэр.

Файндхорн говорил примерно полминуты, иногда подавая ворчливые реплики. Николсон подумал: чего понадобилось Уиллоуби? Голос механика звучал почти буднично, но никогда и никто не видел Уиллоуби взволнованным по какому-либо поводу. Эрнст Уиллоуби считал, что в жизни нет ничего такого, по поводу чего можно было бы волноваться. Чудаковатый, мечтательный старый простак, самый старый член судового экипажа. Его страсть к литературе могла бы сравняться разве только с крайне презрительным отношением к двигателям и ко всему, чем он зарабатывал себе на жизнь. Он был очень честным человеком и самым бескорыстным из всех, кто встречался Николсону в жизни. Уиллоуби сам этим нисколько не гордился, а возможно даже и не подозревал об этом. Он был человеком, который довольствуется тем, что имеет. У Николсона с ним было очень мало общего, особенно на первый взгляд, но, по закону притяжения противоположностей, он испытывал к старому механику большое уважение и симпатию. Уиллоуби был холостяк, снимал небольшую комнату у компании в Сингапуре, где Николсон провел немало вечеров. Кэролайн была очень высокого мнения о старом Вилли и старалась встретить механика лучшими блюдами и хорошо охлажденными напитками. Николсон глянул на свой бокал и поморщился от горького воспоминания. Внезапно он почувствовал, что капитан Файндхорн стоит и смотрит на него со странным выражением лица.

— В чем дело, мистер Николсон? Как вы себя чувствуете?

— Просто задумался, сэр. — Николсон улыбнулся и махнул рукой на бутылку виски. — Это здорово помогает освежению памяти.

— Помогите себе еще разок, не стесняйтесь. — Файндхорн взял фуражку и направился к двери. — Подождите меня здесь. Ладно? Мне нужно спуститься вниз.

Через две минуты после ухода капитана снова зазвенел телефон. Это был Файндхорн, без всяких объяснений попросивший Николсона спуститься вниз в кают-компанию. По пути Николсон встретил четвертого помощника, выходившего из рубки радиста. Вэнниер выглядел недовольным. Вопросительно подняв бровь, Николсон взглянул на него, и Вэнниер оглянулся на дверь рубки радиста с негодованием и неодобрением:

— Эта старая воительница разбушевалась, сэр.

— Кто-кто?

— Мисс Плендерлейт, сэр. Она в рубке Уолтерса. Я как раз засыпал, когда она стала стучать в переборку. Я не обратил на это внимания, тогда она пришла и стала кричать. — Вэнниер помолчал и добавил: — У нее очень громкий голос, сэр.

— Чего она хотела?

— Капитана. — Вэнниер недоверчиво покачал головой. — Она кричала: «Молодой человек, я хочу видеть капитана! Немедленно. Скажите, чтобы он пришел сюда». Потом она вытолкнула меня из рубки. Что мне делать, сэр?

— Именно то, о чем она просила, — улыбнулся Николсон. — Я буду присутствовать, когда вы ему доложите. Капитан находится внизу, в кают-компании.

Они миновали одну палубу и вместе вошли в кают-компанию, большое помещение с двумя длинными столами мест на двадцать. Сейчас помещение казалось почти пустым — в нем находилось всего трое человек, и все они стояли.

Капитан и второй механик смотрели в сторону кормы, качаясь вместе с судном. Как обычно, одетый в безупречную форму Файндхорн улыбался. Уиллоуби тоже улыбался — только это и было общим между ними. Высокий и сутулый, с морщинистым коричневым лицом и шапкой седых растрепанных волос, Уиллоуби представлял трудную задачу для портного. Его когда-то белая рубашка, мятая, с оторванными пуговицами, засаленным воротом и короткими рукавами, мешковатые брюки цвета хаки, тоже мятые, отдаленно напоминающие своими складками ноги слона и к тому же коротковатые для владельца, заношенные носки и незашнурованные парусиновые туфли создавали не лучшее впечатление. Он был небрит и, вполне возможно, не брился целую неделю.

Полуоблокотившись на буфет, на них смотрела девушка, от качки ухватившаяся руками за край стола. Вошедшие Николсон и Вэнниер могли видеть только ее профиль, но заметили, что и она улыбалась. Тонко очерченный прямой нос, широкий гладкий лоб и длинные шелковистые волосы, собранные в узел у шеи, иссиня-черные, блестящие в лучах солнца как вороново крыло. Эти волосы, цвет лица да еще высокие скулы составляли тип евроазиатской красавицы. Но если посмотреть пристально (а все мужчины провожали мисс Драчман очень пристальными взглядами), то ее нельзя было назвать типичной евразийкой: лицо не такое широкое, черты лица слишком утонченные, а невероятные глаза напоминали о европейском Севере. Николсон впервые увидел эти глаза в резком свете своего фонарика на борту «Кэрри Дансер». Тогда они были пронзительными, поразительно голубыми очень ясными и приковывающими к себе внимание. Изумительные глаза на прекрасном лице, оттененные синеватыми кругами усталости.

Она рассталась со своей шляпой и затянула куртку поясом, отметил Николсон. Чистая белая рубашка и камуфляжная куртка огромного размера с закатанными рукавами, обнажавшими изящные руки, составляли весь ее наряд. Наверняка рубашка Вэнниера. Четвертый помощник все время сидел в шлюпке с ней рядом, о чем-то тихо говорил, проявляя чрезмерную заботливость. Николсон про себя улыбнулся, попытавшись вспомнить деньки, когда сам был блестящим молодым морским офицером, готовым любому уступить свой плащ, когда был рыцарем для каждой дамы, оказавшейся в тяжелом положении. Но он не мог припомнить те дни, а может быть, у него таких дней никогда и не было.

Николсон подтолкнул Вэнниера вперед. Ему интересно было увидеть, как Файндхорн отреагирует на требование мисс Плендерлейт. Он аккуратно закрыл за собой дверь и, повернувшись, чуть не наткнулся на Вэнниера, который внезапно остановился и молча стоял в напряженной позе, стиснув кулаки, всего в метре от двери.

Все трое умолкли и повернулись к вошедшим. Вэнниер не смотрел ни на Файндхорна, ни на Уиллоуби, он уставился на медсестру широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот от неожиданности. Мисс Драчман повернулась так, что лампа осветила левую, изуродованную сторону ее лица: от волос на виске до мягкого округлого подбородка лицо пересекал рваный полузаживший шрам. Вверху, прямо над скулой, он был с полдюйма шириной. Такой шрам выглядел бы безобразно на любом лице, но на нежном лице девушки он казался просто невозможным и вызывающе чудовищным.

Несколько мгновений она молча смотрела на Вэнниера, потом улыбнулась невеселой улыбкой. На одной щеке ее образовалась ямочка, а на другой шрам побелел рядом с уголком рта и у глаза. Она протянула левую руку и слегка тронула щеку.

— Наверное, это и в самом деле не очень красиво? — спросила она.

Вэнниер еще больше побледнел и промолчал, но тут же покраснел так, что краска залила даже шею. Ему стоило больших усилий отвести глаза от этого безобразного шрама. Он, вероятно, хотел что-то ответить, но так ничего и не сказал. Да и что тут скажешь.

Николсон быстро прошел мимо, кивнул Уиллоуби и остановился перед девушкой. Капитан Файндхорн внимательно смотрел на него, но Николсон этого не замечал.

— Добрый вечер, мисс Драчман, — спокойно, дружеским тоном поздоровался он. — Все ваши пациенты хорошо устроены, с ними все в порядке?

— Да, спасибо, сэр.

— Не называйте меня «сэр», — раздраженно сказал он. — Я вас уже просил об этом.

Он поднял руку и легко дотронулся до изуродованной щеки. Она не отклонилась, но на миг синие глаза на спокойном лице расширились.

— Полагаю, это сделали наши маленькие желтые братцы? — Голос был таким же бережным, как и рука.

— Да, — кивнула она. — Меня схватили возле Кота-Бару.

— Штык?

— Да.

— Штык с зазубринами, с какими ходят на парады, верно? — Он близко рассмотрел шрам, узкую глубокую рану на подбородке и рваные края шрама у виска. — Вы в это время лежали на земле?

— Вы очень догадливы, — медленно произнесла она.

— Как вам удалось спастись? — с любопытством спросил Николсон.

— В бунгало, которое мы использовали как полевой госпиталь, вошел большой человек. Очень большой, рыжеволосый, сказал, что он из Арджиллского полка или что-то вроде этого. Он отнял штык у ранившего меня солдата и попросил меня отвернуться. А когда я повернулась, японец лежал на полу мертвым.

— Ура арджиллцам, — пробормотал Николсон. — И кто вам зашил эту рану?

— Тот же самый человек. Он сказал, что не очень хорош в таких делах.

— Да, можно было сделать лучше, — признал Николсон. — И такая возможность остается.

— Шрам безобразен, — сказала она, повысив голос на последнем слове. — Я знаю, что он безобразен. — Она на миг опустила глаза, потом взглянула прямо на Николсона, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась не очень радостной. — Шрам вряд ли улучшает внешность, не так ли?

— Все зависит от точки зрения. — Николсон ткнул большим пальцем в сторону второго помощника. — На Вилли такой шрам выглядел бы хорошо, потому что он просто старая перечница, но вы женщина. — Он помолчал, задумчиво глядя на нее, а затем продолжал: — На мой взгляд, вы более чем хорошенькая, мисс Драчман, вы — красавица, и на вас этот шрам выглядит совершенно безобразно, извините меня за такие слова. Вы должны отправиться в Англию, — резко закончил он.

— В Англию? — Высокие скулы ее покрылись пятнами. — Не понимаю зачем.

— Да, в Англию. Я абсолютно уверен, что в этой части света нет хирургов, хорошо делающих пластические операции, но в Англии они есть. Человека два-три, не уверен, что больше. Вот эти хирурги могут так зачинить ваш шрам, что останется тоненькая полоска, которую вряд ли заметит даже партнер во время танца. — Николсон беспечно махнул рукой. — Конечно, еще придется немножко попудриться и подкраситься.

Она молча смотрела на него без всякого выражения. Потом ответила спокойно и равнодушно:

— Вы забываете, что я сама медсестра. Поэтому я вам не верю.

— "Нельзя быть твердо уверенным в том, о чем ты меньше всего знаешь", — произнес Уиллоуби.

— Что? Что вы сказали? — удивленно спросила девушка.

— Не обращайте на него внимания, мисс Драчман. — Капитан Файндхорн шагнул к ней и улыбнулся. — Мистер Уиллоуби хочет создать впечатление, что у него всегда имеется наготове подходящее изречение. А мистер Николсон и я знаем, в чем дело: он их придумывает сам по мере необходимости.

— "Будь ты так же крепок, как лед, так же чист, как снег, но и тогда не избегнешь клеветы", — покачал головой Уиллоуби.

— Не избегнешь, — согласился Файндхорн. — Но он прав в том, мисс Драчман, что вам не нужно так вот сразу выражать свое недоверие. Мистер Николсон знает, что говорит. Он сказал, что в Англии есть три таких человека. Так вот, один из трех — его дядя. — Он махнул рукой, пресекая дальнейший разговор на эту тему. — Я вызвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать проблемы хирургии или обмениваться любезностями. Мистер Николсон, кажется, у нас кончилось...

Он резко оборвал фразу на полуслове и крепко сжал кулаки, когда над его головой, заглушая его слова, внезапно загудела сирена. Резкие, отрывистые, ударяющие по ушам звуки, заполнившие все замкнутое помещение кают-компании: два длинных гудка, один короткий, два длинных, один короткий — сигнал тревоги, требующий срочных действий.

С севера и востока вдоль далекого горизонта погромыхивал гром, сопровождаемый сверканием молний. Повсюду вокруг пролива Рио, окаймляя изнутри око тайфуна, над их головами в едва заметных облаках накапливались и падали на палубу первые, крупные, как бы пробные капли дождя. Ударяли по крыше рулевой рубки «Виромы» так тяжело, так медленно, что каждый удар можно было услышать и сосчитать. На юге и западе дождя и грома не было, только изредка над островами сверкала зарница. После дальнего отблеска зарницы темнота становилась еще непроницаемее.

Но все же не совсем. В пятый раз за две минуты наблюдатели на мостике «Виромы», прижимая к напряженным глазам ночные морские бинокли, ловили один и тот же подаваемый из тьмы к юго-западу от судна сигнал — серию из шести-семи вспышек, очень слабых, длящихся не более десяти секунд.

— Двадцать пять градусов по правому борту, — пробормотал Николсон. — Я бы сказал, что источник сигналов находится в воде. И он неподвижен.

— Во всяком случае, движение настолько незначительно, что практически его не стоит принимать во внимание. — Файндхорн опустил бинокль, протер уставшие глаза тыльной стороной ладони и вновь поднял его в ожидании новых сигналов. — Послушаем ваши размышления вслух, мистер Николсон.

Николсон усмехнулся в темноте. Файндхорн мог бы сейчас посиживать в гостиной своего бунгало, вместо того чтобы находиться здесь, в центре тайфуна, не зная, с какой стороны ждать опасности, отвечая за груз в миллион фунтов стерлингов и за шестьдесят человеческих жизней и не ведая, какую угрозу несет ему тьма.

— Сэр, сделаю все, что угодно, лишь бы вы были довольны. — Он опустил бинокль и задумчиво уставился в темноту. — Это мог бы быть маяк, бакен или буй, но это нечто иное, потому что в данном районе их нет. Вообще, мне неизвестны маяки, подающие подобные сигналы. Возможно, это потерпевшие кораблекрушение. Однако нет... Ближайший остров находится не менее чем в шести милях к юго-западу, а до огней не более двух миль.

Файндхорн подошел к двери рубки, приказал вдвое снизить скорость и вернулся к Николсону.

— Продолжайте, — сказал он.

— Это может быть японский военный корабль, эсминец или нечто подобное. Но опять-таки это не то. Только самоубийцы вроде нас способны залезть в самый центр тайфуна, вместо того чтобы бежать от него в поисках укрытия. Кроме того, любой благоразумный командир эсминца спокойно подождал бы и воспользовался преимуществом своих прожекторов на минимальной дистанции.

Файндхорн кивнул:

— Я думаю в точности то же самое. А как по-вашему, что это все-таки может быть? Смотрите, вот снова!

— Да, и еще ближе. Сигналящие находятся на одном месте. Не двигаются... Это может быть подводная лодка. Засекли нас в гидрофонах как некое большое судно, не уверены в нашем курсе и скорости и хотят, чтобы мы ответили. Хотят, чтобы мы сориентировали их «оловянную рыбку», то есть торпеду.

— В вашем голосе не хватает убедительности.

— Я не уверен ни в том, ни в другом, сэр. Просто я не беспокоюсь, сэр. В такую темную ночь, как эта, любая подводная лодка будет так подпрыгивать на волнах, что не сможет попасть и в «Куин Мэри» с расстояния в тридцать метров.

— Согласен. Вероятно, это очевидно каждому, кто не так подозрительно настроен, как мы. Кто-либо на воде, в открытой лодке или на плоту, и нуждается в помощи. Очень нуждается, но не видит никаких шансов к спасению. Передайте по внутренней переговорной связи: всем пулеметчикам занять свои места и взять под прицел это мигание. И пусть держат палец на спусковом крючке. Вызовите сюда также Вэнниера. Передайте рулевым, чтобы начали медленный поворот.

— Есть, сэр.

Николсон вошел в рулевую рубку, и Файндхорн опять поднял бинокль к глазам, но тут же раздраженно заворчал, потому что кто-то подтолкнул его под локоть. Он опустил бинокль, обернулся и узнал, кто это, еще до того, как человек произнес первое слово: даже на свежем воздухе все вокруг было насыщено парами виски.

— Что, черт побери, происходит, капитан? — спросил Фарнхолм раздраженно и ворчливо. — Что за волнения вокруг? Этот чертов ваш сигнал тревоги меня почти оглушил.

— Сожалею об этом, бригадный генерал, — ровно, вежливо и равнодушно пояснил Файндхорн. — Это наш сигнал тревоги. Мы заметили подозрительный свет. Могут возникнуть сложности. — Голос его еле заметно изменился. — Боюсь, я буду вынужден просить вас оставить меня. Никто не может находиться на мостике без моего разрешения. Сожалею, но вынужден просить вас удалиться.

— Что? — Голос Фарнхолма прозвучал так, будто ему предложили постичь нечто непостижимое. — Вы, конечно же, не думаете, что это относится ко мне.

— К сожалению, думаю.

Начал идти дождь. Капли падали все чаще и чаще, барабаня по плечам так, что капитан ощущал их тяжесть через плащ. Неизбежно придется промокнуть, а ему вовсе не по душе была такая перспектива.

— Вы должны сойти вниз, бригадный генерал.

Удивительно, но старый пьяница не протестовал. Не сказав ни слова, он резко повернулся на каблуках и исчез в темноте. Файндхорн почти физически чувствовал, что генерал не спустился вниз, а стоит в темноте возле рулевой рубки. Не то чтобы это имело значение — на мостике было полно места, но Файндхорн не желал, чтобы кто-нибудь маячил за его плечами, когда понадобится быстро двигаться, принимая стремительные решения.

Когда Файндхорн вновь поднес бинокль к глазам, то опять увидел вспышки. Они появлялись снова и снова, на этот раз гораздо ближе, но были тусклее. Вероятно, батарейка в фонаре садилась, хотя в ней еще оставалось более чем достаточно энергии, чтобы сигналы могли заметить. Не непрерывная серия вспышек, замеченных раньше, но абсолютно безошибочный сигнал SOS. Три короткие, три длинные и снова три короткие вспышки — универсальный сигнал бедствия на море.

— Вы вызывали меня, сэр?

Файндхорн опустил бинокль и оглянулся на голос:

— А, это вы, Вэнниер? Извините, что пришлось вытащить вас на эту сырость, но мне нужна быстрая помощь с сигнальным фонарем. Видели сигнал?

— Да, сэр. Насколько я понимаю, кто-то терпит бедствие.

— Надеюсь, что это так, — мрачно ответил Файндхорн. — Срочно вызовите Олдиса. Пусть запросит, кто подает сигнал. — Он обернулся к раскрывшейся двери. — Мистер Николсон...

— Да, сэр? Готовы, насколько это возможно, сэр. Все пулеметы в готовности. Но все очень возбуждены испытаниями последних дней, и я опасаюсь, что кто-нибудь начнет стрелять преждевременно. Боцман подготовил все необходимое для подъема людей на борт.

— Благодарю вас, мистер Николсон, вы все предусмотрели. А как с погодой?

— Сыро, — мрачно произнес Николсон. Он плотнее обернул полотенце вокруг шеи, прислушался к хлопанью Олдиса сигнальным фонарем и проследил за прерывистым лучом, рассекающим пелену дождя. — Сыро. Штормит. Все это нас очень скоро ожидает. Что происходит и когда по нам ударит тайфун, не имею ни малейшего понятия. Думаю, что справочник по тропическим штормам нам сейчас так же полезен, как спичка в аду.

— Вы не единственный так думаете, — признался Файндхорн. — Мы уже час и пятнадцать минут в центре шторма. Я только однажды оказывался в такой ситуации, десять лет назад, на целых двадцать пять минут. Тогда я думал, что это рекорд. — Он медленно покачал головой, отряхиваясь от капель дождя. — Это безумие. Период настоящих ураганов был шесть месяцев назад и повторится только через шесть месяцев. Во всяком случае, для урагана подобная погода не так и плоха. Словом, это не настоящий ураган в двенадцать баллов. Но он далеко не по сезону и совершенно чужероден в этих широтах в любое время года. Он вносит во все вокруг полный беспорядок. Уверен, что мы находимся в точке возвращения шторма, и почти уверен, что он разразится на северо-востоке, но окажемся ли мы в опасном квадрате или... — Он резко оборвал рассуждения и уставился на маленькую точку желтого света, мигающую сквозь туман льющегося дождя. — Передают, что тонут. Что еще он говорит, Вэнниер?

— "Ван Оффен тонет". Это все, сэр. Полагаю, что это так. Но передают неумело. «Ван Оффен».

— О господи, какая у меня удачная ночь, — снова покачал головой Файндхорн. — Еще одна «Кэрри Дансер». «Ван Оффен»... Слышал кто-либо о «Ван Оффене»? Вы, мистер Николсон?

— Никогда. — Николсон повернулся и крикнул через дверь рубки: — Вы здесь?

— Да, сэр, — прозвучал голос из темноты.

— Быстро справочник. «Ван Оффен». Два слова. Голландские. Как можно быстрее.

— Ван Оффен? Я не ослышался? Кто-то произнес «Ван Оффен»?

Невозможно было не узнать отрывистую речь выпускника Сент-Херста.[2] На этот раз в голосе звучало возбуждение. Длинная тень Фарнхолма показалась из темноты дальнего конца мостика.

— Верно. Знаете корабль с таким именем?

— Это не корабль. Это мой друг ван Оффен, голландец. Он был на «Кэрри Дансер», сел на это судно вместе со мной в Банджармасине. Наверное, он уплыл на шлюпке, когда загорелось наше судно. Насколько я могу вспомнить, там имелась только одна шлюпка. — Фарнхолм вошел в дверь и остановился на пороге, возбужденно вглядываясь вперед и не обращая внимания на барабанящий по его незащищенной спине дождь. — Возьмите его на борт, возьмите!

— Откуда мы знаем, что это не ловушка? — Спокойный деловой вопрос обрушился на Фарнхолма как холодный душ, умерявший его нетерпеливую горячность. — Может быть, это именно тот человек, ван Оффен, а быть может, и нет. Даже если это так, то откуда мы знаем, можно ли ему доверять?

— Откуда вы знаете? — сдерживая себя на последнем пределе, спросил Фарнхолм. — Послушайте, я только что разговаривал вон с тем молодым человеком, как там его зовут...

— Ближе к делу, — резко перебил его Файндхорн. — Эта шлюпка, если только это шлюпка, находится сейчас всего в двухстах метрах.

— Вы будете слушать? — почти выкрикнул Фарнхолм и продолжал спокойнее: — Почему, вы думаете, я стою здесь живой? Почему живы медсестры? Живы раненые солдаты, которых вы лишь час назад сняли с «Кэрри Дансер»? Почему, думаете, живы все, не исключая мисс Плендерлейт и священника? А причина одна. Когда капитан «Кэрри Дансер» бежал из Сингапура, спасая свою шкуру, этот человек ткнул ему в спину пистолет и заставил вернуться. И вот сейчас он там, в лодке. Мы все обязаны жизнью ван Оффену, капитан Файндхорн.

— Благодарю вас, бригадный генерал. — Файндхорн оставался спокойным и неторопливым, как всегда. — Мистер Николсон, дайте команду включить прожектор. Пусть боцман включит два прожектора, когда я дам команду. Малый ход.

Луч прожектора прорезал темноту и осветил тяжелые движущиеся волны с молочно-белой от проливного дождя поверхностью. Миг-другой луч прожектора не двигался, и в его свете дождь казался туманной завесой. Затем луч стал обшаривать округу и почти сразу поймал спасательную шлюпку, болтавшуюся на якоре вверх и вниз. Волны били ее и окатывали с упорным постоянством. В центре тропического шторма волны толклись с разных сторон, заливали шлюпку и находящихся там семь-восемь человек, которые сгибались и выпрямлялись, сгибались и выпрямлялись, вычерпывая воду, чтобы спасти свои жизни. Напрасные усилия: шлюпка уже глубоко осела в воде, опускаясь ниже с каждой минутой. Только один человек казался безразличным. Он сидел в носовой части шлюпки и смотрел на танкер, прикрывая рукой глаза от прожекторного света. Прямо над его рукой что-то белело, возможно фуражка, но на таком расстоянии было трудно определить наверняка.

Николсон спустился по трапу с мостика, пробежал к спасательной шлюпке, спустился еще ниже по трапу, ведущему к третьему трюму, уверенно пролагая путь в хитросплетениях труб, пока не оказался у борта. Фарнхолм следовал сразу за ним. Николсон положил руки на поручни и склонился над ними. Одновременно вспыхнули два прожектора. Шлюпка находилась менее чем в сорока метрах. Пойманная лучами прожекторов, она приближалась с каждым моментом. Люди в шлюпке уже были в безопасности, оказавшись с подветренной стороны, под защитой корпуса «Виромы». Они прекратили вычерпывать воду из шлюпки, развернулись на скамьях и смотрели на людей, стоявших на палубе танкера, готовясь прыгнуть и ухватиться за спущенную сеть, которая поднимет их на борт. Николсон внимательно осмотрел сидевшего на корме человека. Теперь он видел, что на голове у того не фуражка, а грубая повязка, пропитанная кровью. Он увидел кое-что еще: неестественное и неподвижное положение правой руки.

Николсон повернулся к Фарнхолму и указал на сидящего на носу человека:

— Это ваш друг сидит сзади?

— Да, это точно ван Оффен, — удовлетворенно сказал Фарнхолм. — Что я вам говорил?

— Вы были правы. — Николсон помолчал и продолжил: — По-видимому, в таких случаях он придерживается одной и той же линии поведения.

— Что вы имеете в виду?

— Я говорю о том, что он все еще держит в руке пистолет. Держит его наведенным на сидящих перед ним приятелей. Он не отрывает от них глаз все время, пока я смотрю на него.

Фарнхолм вгляделся и тихо присвистнул:

— Вы чертовски правы. Это именно так.

— А в чем дело?

— Не знаю. Не могу даже представить себе, в чем дело. Но можете мне поверить, мистер Николсон, если мой друг ван Оффен считает необходимым держать пистолет наведенным на них, значит, у него имеется для этого веская причина.

У ван Оффена была такая причина. Опершись о переборку кают-компании и держа в руке большой стакан виски, он быстро, убедительно и точно все обрисовал, пока вода стекала с одежды к его ногам. Шлюпка имела двигатель и быстро унесла сидящих в ней от горящей «Кэрри Дансер». Им удалось достичь маленького островка в нескольких милях к югу, как раз когда разразился шторм. Они затащили шлюпку на прибрежную гальку с подветренной стороны острова и укрывались под ней несколько часов, пока не прекратился ветер. После этого они увидели ракеты.

— Это были наши ракеты, — кивнул Файндхорн. — Итак, вы решили добраться до нас?

— Я решил. — Холодная улыбка коснулась карих глаз голландца, твердо смотревших на группу спасшихся. Люди, темноглазые и смуглокожие, кучкой стояли в углу. — Сиран и его маленькие друзья не очень-то хотели оказаться здесь. Они были не совсем просоюзнически настроены и знали, что в этом районе нет никаких японских кораблей. Кроме того, ракеты могли посылать с терпящего бедствие корабля. — Ван Оффен одним глотком выпил оставшееся виски и аккуратно поставил стакан на стол перед собой. — Но у меня имелся пистолет.

— Это и я увидел, — заговорил Николсон. — И затем?

— Мы направились на северо-запад. Попали в полосу сильного шторма, но это было не смертельно. Все бы ничего, но волны стали крупнее и залили двигатель. Мы вынуждены были сидеть на месте и ждать. Потом я увидел ваши огни. В такую темную ночь их видно далеко. Начнись дождь на пять минут раньше, мы бы вас никогда не увидели. Но мы увидели, а у меня имелся фонарик.

— И пистолет, — закончил Файндхорн, посмотрев на ван Оффена пристальным оценивающим взглядом. — Очень жаль, что вы не использовали его раньше, мистер ван Оффен.

Голландец криво улыбнулся:

— Не очень трудно понять, что вы имеете в виду, капитан. — Он поднял руку и, поморщившись, сорвал с головы окровавленную повязку. Ото лба к уху шел глубокий фиолетовый рваный шрам. — Откуда он у меня, по-вашему?

— Выглядит не очень красиво, — признался Николсон. — Сиран?

— Один из его людей. «Кэрри Дансер» горела. Шлюпка спущена на воду. Сиран был в ней. Оставшиеся в живых из его команды готовы были в нее погрузиться...

— Только они, эти маленькие приятные люди, — перебил Николсон.

— Только эти маленькие приятные люди, — подтвердил ван Оффен. — Я схватил Сирана за горло, перетянул через поручни, заставляя пройти по кораблю. Это была ошибка. Нужно было сразу взяться за пистолет. Я не знал, что все его люди, как говорится, одним миром мазаны. Наверное, это был скользящий удар. Я очнулся на дне лодки...

— Что? — недоверчиво спросил Файндхорн.

— Знаю. — Ван Оффен улыбнулся немного устало. — В этом мало смысла, не так ли? Они должны были оставить меня умирать. Но я оказался в шлюпке не только живым, но и с перевязанной головой. Любопытно, не правда ли, капитан?

— Любопытно — не то слово, — без всяких эмоций произнес Файндхорн. — Вы правду говорите, мистер ван Оффен? Конечно, вопрос глупый. Как бы ни было на самом деле, все равно ответите «да».

— Он говорит правду, капитан Файндхорн, — уверенно сказал Фарнхолм, и на миг в его голосе прозвучала нота, вовсе не свойственная бригадному генералу. — Я совершенно уверен в этом.

— Да? — Файндхорн, как и все остальные, уловил в голосе Фарнхолма что-то особенное. — Откуда у вас такая уверенность, бригадный генерал?

Фарнхолм небрежно махнул рукой, как человек, которого воспринимают серьезнее, чем он сам этого хотел.

— В конце концов, я знаю ван Оффена лучше всех здесь находящихся. Все в его рассказе правда. В противном случае его бы здесь не было. В этом есть доля ирландской логики, джентльмены, но, возможно, вы меня поймете.

Файндхорн задумчиво кивнул, но никак это не прокомментировал. Какое-то время в кают-компании все молчали. Тишина нарушалась лишь приглушенными ударами носа судна о подошву волны — звук этих ударов, какой-то скрипучий, неопределенный, всегда сопровождает корабль, когда тот идет в штормовую погоду. Да еще переступали с ноги на ногу члены экипажа «Кэрри Дансер».

Файндхорн взглянул на часы и повернулся к Николсону:

— Нам пора на мостик, мистер Николсон. Судя по обстоятельствам, мы вступаем в полосу шторма. Считаю, что капитана Сирана и членов его команды следует держать под охраной. — Глаза Файндхорна оставались такими же бесцветными и холодными, как и голос. — Но есть еще одна деталь, которую мне хотелось бы сначала прояснить.

Легко балансируя при корабельной качке, он не спеша подошел к команде «Кэрри Дансер». Ван Оффен вытянул руку.

— Я бы на вашем месте был с ними очень осторожен, — спокойно сказал голландец. — У половины из них ножи, и они чертовски ловко с ними обращаются.

— У вас есть пистолет. — Файндхорн протянул руку и взял оружие, засунутое за ремень ван Оффена. — Можно? — Он оглядел пистолет, увидел, что оружие стоит на предохранителе. — Кольт тридцать восьмого калибра.

— Вы разбираетесь в оружии?

— Немного.

Мягко ступая, Файндхорн подошел к ближайшему из стоявших в углу человеку, широкоплечему, высокому, со смуглым равнодушным лицом, — казалось, он давным-давно отказался от привычки выражать свои чувства. У него были тонкие усики, длинные черные бакенбарды и пустые черные глаза.

— Вы Сиран? — почти равнодушно спросил Файндхорн.

— Капитан Сиран, к вашим услугам.

В легком подчеркивании слова «капитан» и в едва заметном, чуть ли не на миллиметр, наклоне головы улавливалась дерзость. Но лицо оставалось непроницаемым.

— Формальности меня утомляют. — Файндхорн взглянул на него с внезапным интересом. — Вы англичанин, не так ли?

— Возможно. — На этот раз губы Сирана слегка изогнулись, но не в улыбке, а скорее в символическом выражении презрения, что ему отлично удалось. — Скажем, я англосакс.

— Это не имеет значения. Вы капитан, точнее, были капитаном «Кэрри Дансер». Вы бросили свое судно и бросили людей, оставили их умирать, заперев за стальными дверями. Возможно, они утонули, захлебнувшись, а возможно, сгорели, но в любом случае это вы оставили их умирать.

— Какая мелодрама. — Сиран лениво прикрыл рукой зевок, демонстрируя осторожную дерзость. — Вы забываете морские традиции. Мы сделали для этих несчастных все, что в наших силах.

Файндхорн медленно кивнул и повернулся, разглядывая шестерых спутников Сирана. Все они выглядели удрученными, но один, с тонкими чертами лица и повязкой на глазу, держался особенно нервно, словно предчувствовал что-то дурное. Он постоянно шаркал ногами, а его руки и пальцы, казалось, жили своей жизнью. Файндхорн остановился перед ним:

— Вы говорите по-английски?

Тот не ответил, только нахмурил брови, поднял плечи и раскрыл ладони в универсальном жесте непонимания.

— Вы правильно выбрали, капитан Файндхорн, — медленно протянул ван Оффен. — Он говорит по-английски почти так же хорошо, как и вы.

Файндхорн быстро поднял пистолет, приставил ко рту этого человека и довольно сильно ткнул. Тот подался назад. Файндхорн — за ним. Второй шаг прижал отступившего матроса к переборке, ладони его уперлись в препятствие, а здоровый глаз в ужасе уставился на кольт, касавшийся его зубов.

— Кто задраил дверь каюты на корме судна? — спокойно спросил Файндхорн. — Даю пять секунд. — Он сильнее нажал на кольт, и внезапный щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко в напряженном молчании. — Раз... два...

— Это я, я! — От страха мужчина говорил невнятно. — Это я задраил дверь.

— По чьему приказу?

— Капитана. Он сказал, что...

— Кто задраил дверь на полубаке?

— Юсиф. Но Юсиф погиб.

— По чьему приказу? — безжалостно спрашивал Файндхорн.

— По приказу капитана Сирана, — Человек посмотрел на Сирана, и в глазу его засветился ужас. — Я умру за эти слова.

— Возможно, — равнодушно сказал Файндхорн, засунул пистолет в карман и подошел к Сирану. — Интересный разговор, не так ли, капитан Сиран?

— Этот человек глуп, — презрительно ответил Сиран. — Любой напуганный человек скажет что угодно, когда в лицо наведен пистолет.

— На полубаке были британские солдаты, быть может, ваши земляки. Десять, а то и двадцать человек. Думаю, вы не хотели, чтобы они помешали вам скрыться на единственной шлюпке.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Смуглое лицо Сирана оставалось таким же невыразительным, но голос звучал осторожно, и из него исчезла расчетливая наглость.

— И было еще около двадцати человек на корме.

Сиран хранил молчание, игнорируя изучающий взгляд Файндхорна.

— Раненые, умирающие, женщины и один маленький ребенок.

И на этот раз Сиран не сказал ничего. Гладкое лицо его оставалось таким же равнодушным, но глаза еле заметно сузились. Наконец он заговорил с напускным безразличием:

— Чего вы надеетесь добиться всей этой глупой болтовней, капитан Файндхорн?

— Ни на что я не надеюсь. — Морщинистое лицо Файндхорна помрачнело, а выцветшие глаза стали темными и непреклонными. — Дело не в надежде, Сиран, а в определенности, определенности того, что вы будете осуждены за убийство. Утром мы получим беспристрастные показания от всех членов вашей команды. Их подпишут понятые из моей команды. Я лично прослежу, чтобы вы прибыли в Австралию в целости и сохранности. — Файндхорн приподнял фуражку, собираясь уходить. — Вас будут судить справедливо, капитан Сиран, но процесс не продлится долго, а наказание за убийство всем нам, конечно, известно.

Впервые непроницаемая маска на лице Сирана дала трещину и темных глаз коснулась едва заметная тень страха, но Файндхорн этого не видел. Он уже вышел и поднимался по трапу на капитанский мостик «Виромы».

Глава 6

Безветренный и безоблачный рассвет с ослепительным небом на востоке, выглядевшим жемчужиной в своей матовой красоте, застал «Вирому» далеко к юго-востоку от пролива Рио, на двадцать миль севернее Райлфмен-Рока и почти на полпути к проливу Каримата. Большой танкер шел полным ходом, из трубы валил черный дым, а палубы дрожали от вибрации: Карродейл, старший механик, довел работу двигателя до предельной мощности и даже выжал чуть больше.

Бушевавший той длинной ночью тайфун стих. Ураганный ветер исчез, словно его никогда не было. Если бы не покрытые пятнами соли палубы и надстройки да еще внутреннее ощущение покачивания, от которого так быстро не избавиться, прошедшая ночь могла бы показаться сном. Однако пока она продолжалась, она скорее напоминала кошмар, а не сон. Особенно для капитана Файндхорна, ведшего корабль через открытое море, сквозь циклон, шторм и ураган. Он стоял на мостике бесконечные час за часом, не думая о тяжких испытаниях, выпавших на долю «Виромы», не думая об удобстве и здоровье пассажиров и команды, сосредоточившись лишь на том, чтобы оставить между Сингапуром и кораблем как можно больше миль, прежде чем наступит день и противник сможет их обнаружить.

Пастельно-розовые тени с мягкими очертаниями на востоке бледнели и исчезали. За какие-то несколько минут большой расплавленный круг солнца быстро поднялся над горизонтом, бросив широкую сверкающую связку ослепительно белых лучей на море. И эти лучи осветили что-то лежащее в стороне, в нескольких милях от Виромы. Может быть, рыбацкую лодку или небольшой каботажный пароходик. Опрокинутый корпус, черный как полночь в лучах восходящего солнца, быстро превратился в небольшую черную точку, а затем — в ничто. Капитан Файндхорн, находившийся с Барретом на капитанском мостике, смотрел и удивлялся, пока эта точка не исчезла. Возможно, это были японцы, а возможно, и нет. Возможно, на этом судне был передатчик, а может, и не был. Они все равно ничего не могли с этим поделать.

Как обычно бывает в открытом море, солнце поднималось как будто прямо в небо, вертикально вверх. К половине восьмого уже было жарко. Достаточно жарко, чтобы высушить мокрую от дождя и морских волн палубу и надстройки «Виромы». Достаточно жарко, чтобы Файндхорн повесил свой кожаный реглан и подвинулся в самый конец капитанского мостика, желая спрятаться от жары и вдохнуть полной грудью свежий утренний воздух. Этот воздух, как ему было известно, не слишком долго останется свежим. Сам Файндхорн чувствовал себя достаточно бодро, хотя в мышцах затаилась некоторая усталость. Приблизительно с половины ночной вахты, когда зубы тайфуна утратили свою остроту, Николсон убедил его пойти в каюту, где он заснул как мертвый и проспал более трех часов.

— Доброе утро, сэр. Все совсем по-другому, не так ли?

Мягкий голос Николсона, раздавшийся прямо над головой, заставил Файндхорна вздрогнуть и выйти из забытья. Он повернулся к старшему помощнику:

— Доброе, мистер Николсон. Что вам понадобилось здесь в такой ранний час?

Файндхорн знал, что Николсон спал не более двух часов, но у него был вид отдохнувшего человека, проспавшего по меньшей мере восемь часов. Не впервые Файндхорн вынужден был напомнить себе, что там, где имели значение надежность и упорство, Джон Николсон был самым подходящим человеком.

— Ранний? — Николсон взглянул на часы. — Уже почти восемь. — Он улыбнулся. — Совесть и долг, сэр. Я успел обойти всех наших безбилетных пассажиров.

— Жалоб нет? — пошутил Файндхорн.

— Думаю, что ночью большинство из них испытали воздействие плохой погоды, но других претензий нет.

— А те, кто мог бы пожаловаться на что-то еще, отлично знают, что лучше этого не делать, — кивнул Файндхорн. — Как чувствуют себя больные медсестры?

— Две китаянки и та, что постарше, чувствуют себя гораздо лучше. Две из них были в каюте с ранеными, когда я там оказался, и меняли повязки. Все солдаты в прекрасной форме и голодны, как охотники.

— Прекрасный признак, — сухо перебил его Файндхорн. — А как те два парня в медчасти?

— По словам медсестер, держатся. Думаю, они страдают от сильной боли, и это существеннее того, чем занимаются наш бригадный генерал и его приятель. Их храп слышен за десять метров, а в каюте механиков пахнет как в винном цехе.

— А мисс Плендерлейт?

— Пользуется своими конституционными правами, конечно. Ходит от одного конца трапа к другому. Англичане заблуждаются, считая себя нацией мореходов. Мисс Плендерлейт вовсю наслаждается плаваньем. И есть еще три солдата в кают-компании — капрал Фрейзер и два его подчиненных. Каждый из них удобно расположился за столом с автоматом калибра 0,303 в руках. Думаю, что они просто умоляют, чтобы Сиран или кто-то из его людей сделали более глубокий, чем необходимо, вдох и у них бы появилась железобетонная причина понаделать в этих мерзавцах массу больших дырок. Сиран и его приятели совершенно точно знают, что думают о них наши парни, поэтому совсем не дышат и моргают только одним глазом, да и то изредка.

— Я склоняюсь к тому, чтобы разделить с вами уверенность в часовых. — Файндхорн посмотрел в сторону старшего помощника со слегка ехидным выражением. — А как выглядит этим утром наш достойный капитан Сиран? Немножко притих?

— Только не он. Любой мог видеть, что он спал глубоким и спокойным сном человека с совестью новорожденного ребенка. — Николсон задумчиво поглядел в открытое море и спокойно сказал: — Если бы мне предоставили возможность, то я бы постарался, когда потребуется, оказать палачу любую помощь.

— Наверное, вы оказались бы последним в длинной очереди, — мрачно произнес Файндхорн. — Не хочу впадать в мелодраму, мистер Николсон, но думаю, что Сиран — зверь, в котором не осталось ничего человеческого, и он должен быть расстрелян так же, как расстреливают бешеного пса.

— Может быть, однажды это и случится. — Николсон покачал головой. — Сумасшедший он или нет, но довольно странный.

— Вы имеете в виду...

— Он англичанин или на три четверти англичанин. Могу на это поставить свой последний пенс. Он закончил одну из этих привилегированных частных школ, и можно безошибочно предположить, что его образование лучше, чем то, какое имел возможность получить я в свое время. Что такой человек делает, командуя мелким суденышком вроде «Кэрри Дансер»?

— Бог его знает! — пожал плечами Файндхорн. — Я могу дать вам по этому поводу десяток объяснений, и все разные. Только одно у них будет общее: все окажутся неверными. Половина авантюристов и негодяев со всего мира находятся в радиусе двухсот миль вокруг Сингапура, но он не относится ни к той, ни к другой категории, а значит, мы все еще не ответили на ваш вопрос. Откровенно говоря, я теряюсь в догадках. — Файндхорн постучал пальцем по поручню. — Он заставляет меня недоумевать, но он не единственный.

— Кто еще? Ван Оффен? Наш достойный бригадный генерал?

— Среди прочих и они, — кивнул Файндхорн. — Наши пассажиры являют собой странное сборище, но и вполовину не такое странное, как их поведение. Возьмите бригадного генерала и этого мусульманского проповедника. Они невероятно толстые. Это необычно.

— Невероятно. Двери Бенгальского и Сингапурского клубов будут перед ним навечно закрыты. А слово «закрыто» будет написано крупными буквами, — усмехнулся Николсон. — Если о его поведении станет известно в высших военных эшелонах, многих это повергнет в шок, а кое-кто просто помрет. Я имею в виду огромное количество апоплексических ударов во всех лучших барах Востока, причем одеревеневшие руки будут судорожно сжимать последнюю рюмку. Бригадный генерал Фарнхолм берет на себя страшную ответственность.

Файндхорн едва заметно улыбнулся:

— И вы все еще считаете, что он тот, за кого себя выдает?

— Нет, сэр. И вы тоже так не думаете. Вроде большая шишка, но вдруг делает и говорит нечто такое, что совершенно не соответствует этому амплуа. Его нелегко отнести к какой-то определенной категории. С его стороны подобное неосторожно.

— Очень, — сухо пробормотал Файндхорн. — И к тому же есть еще один приятель, ван Оффен. Какого дьявола Сиран так заботился о его здоровье?

— Трудно себе представить, — признался Николсон. — Особенно при том, что сам ван Оффен проявлял о здоровье Сирана не слишком много заботы, угрожая проделать дырку в его спине и так далее. Но я склонен верить ван Оффену. Он мне нравится.

— Я тоже ему верю. Но Фарнхолм не только верит ему, он знает, что ван Оффен говорит правду. А когда я спросил его, откуда он все это знает, то он стал увиливать от разговора и выдвигал такие причины, которые не могли бы убедить пятилетнего ребенка. — Файндхорн устало вздохнул. — Почти такие же странные и неубедительные, как те, которые назвала мне мисс Плендерлейт, объясняя свое желание увидеть меня, когда я пришел в ее каюту — вы с Сираном как раз заканчивали вашу дискуссию.

— Значит, вы все же пошли к ней, — улыбнулся Николсон. — Сожалею, что я упустил такое зрелище.

— Вы знали об этом?

— Вэнниер сказал мне. Я буквально вытащил его из каюты и отправил к вам с посланием мисс. Что она рассказала?

— Прежде всего, вообще отрицала, что посылала за мной. Но тут же сообщила, что хотела бы послать телеграмму своей сестре в Англию, когда мы прибудем в ближайший порт. Наверняка все это она придумала тут же, при мне. Она чем-то была взволнована. Думаю, сначала собиралась сообщить мне что-то, но потом передумала. — Капитан Файндхорн пожал плечами, словно сбрасывая с себя эту заботу. — Вы знали, что Плендерлейт тоже бежит с Борнео? Она была директором школы для девочек и оставалась там до последних трагических дней.

— Знаю, у нас с ней этим утром был долгий разговор на палубе. Она все время называла меня «молодым человеком» и заставляла вспоминать о том, вымыл ли я за ушами. — Николсон задумчиво поглядел на капитана. — Чтобы добавить вам забот о всяких проблемах, расскажу кое-что такое, о чем вам неизвестно. У мисс Плендерлейт прошлой ночью в каюте был гость. Джентльмен.

— Что? Она вам об этом сказала?

— Милостивый боже, нет, конечно. Мне об этом сообщил Уолтерс. Он валялся на своей кровати прошлой ночью, когда отстоял вахту, и услышал стук в дверь каюты мисс Плендерлейт. Стук осторожный, но он услышал. Его кровать в радиорубке находится рядом с дверью. Уолтерс сказал, что он был очень удивлен и только поэтому попытался подслушать у двери, но ничего особенного не услышал, так как оба говорили шепотом. Один из голосов был низким, совершенно определенно мужским. Таинственный посетитель находился в каюте около десяти минут.

— Полуночные встречи в каюте мисс Плендерлейт. — Файндхорн никак не мог оправиться от удивления. — Что она, ненормальная?

— Только не она, — усмехнулся Николсон и категорически мотнул головой. — Она — воплощенная респектабельность. Любому ночному визитеру она прочитала бы целую лекцию, назидательно грозя указательным пальцем, и отправила бы его восвояси, посоветовав стать более дисциплинированным и впредь вести себя достойнее. Но насколько я понимаю вместо подобной лекции был тихий, но оживленный разговор.

— У Уолтерса имеются какие-нибудь догадки, кто бы это мог быть?

— Совершенно никаких. Утверждает только, что слышал мужской голос и что сам чертовски хотел спать, а потому не стал особенно задумываться над происходящим.

— Понятно. — Файндхорн снял фуражку и вытер загорелую лысину платком. Было только восемь часов, но солнце уже начинало припекать. — Во всяком случае, у нас слишком много других забот, чтобы еще и об этом беспокоиться. Я просто не могу разобраться во всех сложностях. Такая странная публика. С кем ни заговоришь, каждый оказывается оригинальнее предыдущего.

— Включая мисс Драчман? — спросил Николсон.

— Боже милостивый, нет! Я бы их всех отдал за эту девушку. — Файндхорн вновь надел фуражку и медленно покачал головой. Глаза его глядели куда-то далеко. — Ужасный случай, мистер Николсон. Как ужасно изуродовали ее лицо эти чертовы мясники! — Взгляд его снова стал сосредоточенным, и он внезапно взглянул на Николсона. — Много ли правды в том, что вы говорили прошлой ночью?

— Немного. Я не очень в этом разбираюсь, но шрам стянется и затвердеет гораздо раньше, чем кто-то сможет что-нибудь с ним сделать. Кое-что, конечно, сделать можно, но ведь хирурги не волшебники.

— Черт побери, мистер, вы не имели права пробуждать в ней надежду на чудо. — Файндхорн был настолько близок к гневу, насколько это позволяла его флегматичная натура. — Боже мой, только подумайте о той минуте, когда она разочаруется в своих надеждах.

— "Ешьте, пейте и веселитесь",[3] — негромко сказал Николсон. — Вы еще надеетесь, что когда-нибудь вновь увидите Англию, сэр?

Файндхорн уставился на него, сведя брови к переносице, затем понимающе кивнул и отвернулся.

— Забавно, что мы все еще мыслим категориями мирной и нормальной жизни, — пробормотал он. — Извините, мой мальчик, извините. Я как-то ни о чем серьезном не успел задуматься с тех пор, как поднялось солнце. Маленький Питер, сестры, все остальные... но главным образом ребенок и эта девушка. Не знаю даже почему. — Он помолчал, оглядывая безоблачный горизонт, и сообщил с категорической непоследовательностью: — Замечательный сегодня день, Джонни.

— Замечательный день, чтобы умереть, — мрачно произнес Николсон, поднял глаза, поймал взгляд капитана и улыбнулся. — Время ожидания тянется медленно, но японцы — маленькие вежливые джентльмены. Спросите о них у мисс Драчман. Они всегда были вежливыми маленькими джентльменами. Не думаю, что они заставят нас ждать слишком долго.

Но японцы заставили их ждать. Они заставили их ожидать долгое-долгое время. Возможно, и не такое уж долгое, если говорить о секундах, минутах и часах. Но когда отчаявшиеся люди слишком долго мучаются неизвестностью, постоянно ожидая неизбежного, тогда секунды, минуты и часы теряют свое значение единиц измерения времени и становятся тесно связанными с острым чувством ожидания неизбежности. Итак, секунды тянулись, становились минутами, так же нескончаемо тянущимися, и растягивались в часы — час, еще час. По-прежнему небо оставалось пустым. По-прежнему на линии сверкающего горизонта ничего не возникало, ничто не меняло ее гладкой неподвижности.

Файндхорн знал, что их должны искать сотни кораблей и самолетов. Почему противник так долго не появляется, было выше его понимания. Он только мог предполагать, что японцы проверили этот район минувшим днем, когда «Вирома» повернула назад, на помощь «Кэрри Дансер», и теперь прочесывают морские пространства далее к югу. А быть может, они решили, что «Вирома» затонула во время тайфуна. Но когда такое объяснение пришло ему на ум, Файндхорн отбросил его как самообман. Он знал, что японцы не подумают ничего подобного... Какова бы ни была причина «Вирома» по-прежнему плыла на юго-восток по широким просторам пустого моря, под таким же просторным и пустым небом.

Прошел час. И еще один. Наступил полдень. Сверкающее жгучее солнце плыло прямо над их головой в горниле неба. И впервые в душе капитана Файндхорна зашевелилась робкая надежда. Пролив Каримата и Яванское море — и после этого они могут осмелиться снова думать о доме. Солнце преодолело зенит, миновал полдень, вновь потянулись минуты: пять, десять, пятнадцать, двадцать. Каждая из минут длилась дольше предыдущей, и вместе с ними, с минутами, росла надежда. Но в двадцать четыре минуты после полудня надежда превратилась в пыль. Длинное ожидание закончилось.

Пулеметчик на полубаке первым заметил далеко на юго-западе маленькую черную точку, родившуюся из раскаленного пекла над горизонтом. Несколько секунд она казалась неподвижной, черная бессмысленная точка, зависшая в воздухе. Потом почти сразу она стала побольше и росла в размерах с каждым вздохом наблюдающих за ней. Теперь она не была бессмысленной. Она приобретала очертания, становясь все заметнее на сверкающем горизонте, пока не стали различимы контуры фюзеляжа и крыльев. А затем стали ясно видны все детали, так ясно, что невозможно было ошибиться. Это был японский истребитель «зеро», снабженный дополнительными баками с горючим, увеличивающими дальность полета. Когда наблюдатели с «Виромы» опознали его, до них донесся через всю неподвижную тишину моря и отдаленный рев авиационного двигателя.

Ровно гудя, «зеро» секунда за секундой снижался, держа курс прямо на них. Сначала показалось, что пилот хочет пролететь прямо над «Виромой», но менее чем за милю от танкера он резко лег на правое крыло и стал описывать над ним круг на высоте около ста семидесяти метров. Он не пытался атаковать, и с «Виромы» не прозвучало ни одного выстрела. Приказ капитана Файндхорна пулеметчикам был ясным: стрелять только в целях самозащиты. Количество боеприпасов у них было ограничено, и потому их надо было приберечь для бомбардировщиков, которые неизбежно должны появиться. Кроме того, всегда оставался шанс, что пилот может быть обманут написанным на борту новым именем «Сиюшу Мару» и большим флагом с восходящим солнцем, заменившими название «Резистенция» и флаг Аргентинской республики, бывшие на нем два дня тому назад. Приблизительно один шанс из десяти тысяч, мрачно подумал Файндхорн. Риск и совершенная непредсказуемость действий — вот что позволило «Вироме» продвинуться так далеко. Но они уже исчерпали все возможности.

Почти десять минут «зеро» продолжал кружить над «Виромой» на расстоянии полумили. С юго-запада появились еще два самолета, также истребители «зеро». Ревя двигателями, они присоединились к первому. Дважды самолеты сделали круг над кораблем, затем первый вышел из строя и пролетел взад-вперед вдоль судна чуть ли не в ста метрах. Фонарь его кабины был отодвинут назад, так что наблюдатели на мостике могли рассмотреть лицо, то немногое, что не было скрыто под шлемом, очками и ларингофонами. А пилот, в свою очередь, рассматривал каждую деталь судна. Вот он сделал резкий вираж в сторону и присоединился к другим. В доли секунды они построились в линию, покачали крыльями, насмешливо приветствуя корабль, и удалились на северо-запад, постепенно набирая высоту.

Николсон позволил себе бесшумно сделать глубокий вдох и обратился к Файндхорну:

— Этот тип никогда не узнает, как ему повезло. — Он указал пальцем вверх, на позицию «гочкисов». — Даже наши торговцы хлопушками, сидящие там наверху, могли бы превратить его в обломки.

— Знаю, знаю. — Опираясь спиной на дверь ходовой рубки,Файндхорн смотрел вслед исчезающим истребителям. — И чего хорошего мы бы этим достигли? Просто потратили бы драгоценные боеприпасы, вот и все. Он не принес нам никакого вреда. Весь вред, какой он мог нам принести, он уже принес задолго до того, как приблизился к нам. Наш вид, вплоть до последней заклепки, наши координаты, курс скорость — все это его штаб получил по радио раньше, чем он к нам приблизился. — Файндхорн опустил бинокль и тяжело повернулся. — Мы не можем ничего изменить в нашем виде и координатах, но мы можем кое-что сделать относительно курса. Двести градусов, мистер Николсон, если вы будете так любезны. Попробуем добраться до пролива Макклсфилд.

— Есть, сэр. — Николсон помедлил. — Думаете, есть какая-то разница, сэр?

— Никакой, — чуть-чуть устало ответил Файндхорн. — Где-то в радиусе двухсот пятидесяти миль отсюда тяжело груженные бомбардировщики — обычные, пикирующие, торпедоносцы — уже взлетают десятками с японских аэродромов. Жизненно важным сейчас для них остается только престиж. Если мы скроемся, то японцы станут посмешищем в их драгоценной восточно-азиатской сфере совместного процветания. Они не могут себе позволить потерять его. — Файндхорн посмотрел прямо на Николсона спокойными, печальными и отрешенными глазами. — Я сожалею, Джонни. Сожалею о маленьком Питере, девушке и обо всех остальных. Они нас добьют, это точно. Они потопили «Принца Уэльского» и «Рипалс». Уничтожат и нас. Они окажутся здесь немногим более чем через час.

— Тогда зачем менять курс, сэр?

— Тогда зачем вообще хоть что-нибудь делать? Это даст нам, может быть, еще десять минут до того, как они появятся. Жест, мой мальчик. Знаю, что пустой, но все-таки жест. Даже теленок поворачивается и бежит, прежде чем стая волков разорвет его на части. — Файндхорн немного помолчал и улыбнулся. — И говоря о телятах, Джонни, вы могли бы отправиться вниз и увести наше маленькое стадо в загон.

Через десять минут Николсон вновь был на мостике. Файндхорн выжидательно посмотрел на него:

— Всех отправили в загон безопасности, мистер Николсон?

— Боюсь, не всех, сэр. — Николсон дотронулся до трех золотых нашивок на своем рукаве. — Нынешние солдаты отличаются довольно сильным неподчинением старшим по званию. Слышите что-нибудь, сэр?

Файндхорн удивленно посмотрел на него и прислушался:

— Шаги. Словно наверху топает целый полк.

Николсон кивнул:

— Капрал Фрейзер и два его весельчака, сэр. Когда я им приказал отправиться вниз, в буфетную, капрал попросил меня пойти куда подальше. Думаю, он оскорбился. Они могут управиться с тремя винтовками и автоматом. Подозреваю, что они принесут в десять раз больше пользы, чем те две личности с «гочкисами», находящиеся наверху.

— А остальные?

— То же относится и к другим солдатам. Все они уже бросились наверх со своим оружием. Никакой героики, все четверо мрачные и задумчивые. Прямо дети. Раненые все еще находятся в медсанчасти. Они слишком плохи, чтобы их переносить куда-то. Впрочем, там так же безопасно, как и в любом другом месте, я думаю. И с ними две сестры.

— Четверо? — нахмурился Файндхорн. — Но я думал...

— Их было пятеро, — признал Николсон. — Пятый — тяжелый случай. Какой-то Алекс, не знаю его фамилии. Он бесполезен. Он весь сплошной комок нервов. Я затащил его вместе с другими в буфетную. Все остальные на месте. Старый Фарнхолм не слишком хотел покидать каюту механика, но когда я сказал, что буфетная — единственный отсек в надстройке, в котором дверь не открывается наружу, а переборки металлические, а не деревянные, что две стальные плиты защищают сверху, а три — каждую из боковых сторон, то он мигом оказался там.

Файндхорн скривился:

— Таков наш храбрый вояка. Большая шишка — наш оплот, но только не тогда, когда начинают греметь орудия. Это оставляет неприятное впечатление, Джонни, и совершенно не соответствует его характеру. Подобные люди в этом мире отличаются одной особенностью: они не знают, что такое страх.

— Не знает этого и Фарнхолм, — убежденно сказал Николсон. — Я бы мог об этом крепко поспорить, но думаю, что он очень сильно чем-то обеспокоен. Очень, очень сильно. — Николсон покачал головой. — Странный старик, сэр. У него есть какая-то очень личная причина прятаться в убежище, но она не имеет ничего общего со спасением его собственной шкуры.

— Вероятно, вы правы, — пожал плечами Файндхорн, — однако вряд ли это имеет какое-либо значение. Во всяком случае, не сейчас. Ван Оффен с ним?

— В кают-компании. Он счел, что Сиран со своими приятелями может использовать это неподходящее время и создать суматоху. Пока он держит их под дулом пистолета, те ничего не предпримут. — Николсон еле заметно улыбнулся. — Ван Оффен производит на меня впечатление очень толкового и знающего джентльмена.

— Вы оставили Сирана и его людей в салоне? — Файндхорн поджал губы. — Эта каюта прямо для самоубийц. Она полностью открыта для штурмовых атак и не имеет ни одной металлической плиты для защиты.

Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Файндхорн подтвердил его выжидательным взглядом, но Николсон только пожал плечами и отвернулся, осматривая северную часть горизонта, ярко освещенную лучами солнца. Взгляд его холодных голубых глаз наполнился безразличием.

Японцы вернулись в двадцать минут третьего в большом количестве. Было бы достаточно и трех-четырех самолетов. Но японцы послали пятьдесят. Они не делали никаких пробных заходов, не делали предварительно никакого высотного бомбометания — вытянутый вираж на северо-запад и массированная атака с солнечной стороны. Рассчитанная, тщательно спланированная атака пикирующих бомбардировщиков и истребителей «зеро», атака, в которой мастерство и точность выполнения плана были превзойдены лишь целеустремленной свирепостью и жестокостью. С того момента, как первый «зеро» спланировал на уровень палубы и пули его сдвоенного пулемета ударили по мостику, и до того момента, как последний торпедоносец набрал высоту, отвернув в сторону, чтобы спастись от взрыва своей собственной торпеды, прошло только три минуты. Но эти три минуты превратили «Вирому» из самого лучшего танкера англо-арабского флота, из двенадцати тысяч тонн безупречной стали со всеми винтовками, автоматами и пулеметами на палубе, ведущими огонь в слабой надежде оказать сопротивление нападавшему противнику, в разбитые, пылающие, покрытые клубами дыма обломки, где умолкло все оружие, замолчали все двигатели, а команда умирала или уже была мертва. Беспощадная и бесчеловечная резня имела лишь одно преимущество: немилосердная ярость атаки компенсировалась ее благословенной скоростью.

Резня, но направленная не на корабль, а главным образом на людей, которые на нем находились. Летчики, очевидно имевшие строгий приказ, выполнили его блестяще. Они сосредоточили удары на двигателе, на капитанском мостике, полубаке с позициями пулеметчиков. Двигатели понесли страшный урон. Две торпеды и самое малое десяток бомб попали в машинное отделение и палубу над ним. Половина кормы была разворочена, и в кормовой части корабля практически никто не выжил. Из всех стрелков остались в живых только двое: Дженкинс, бывалый моряк, стрелявший из пулемета с полубака, и капрал Фрейзер. Капралу тоже, по-видимому, оставалось недолго: половину его искалеченной левой руки оторвало, он был слишком слаб и потерял слишком много крови, потому что в момент ранения потерял сознание и не мог зажать артерию, чтобы остановить кровотечение.

На мостике лежали навзничь, распластавшись на палубе под защитой бронеплиты, полуоглушенные взрывом, ударами и разрывами снарядов Файндхорн и Николсон, смутно понимавшие значение атаки, причину появления и применения такого количества бомбардировщиков и мощного сопровождения истребителей «зеро». Они также понимали, почему мостик чудесным образом остался неповрежденным, почему ни одна торпеда не поразила заполненные нефтью танки, то есть не попала в цель, в которую невозможно было не попасть, и почему у «Виромы» вырвали сердце. Враги пытались спасти «Вирому» и уничтожить команду. Неважно, что у корабля разбиты нос и корма, — девять огромных трюмов с нефтью не повреждены, а полубак имел достаточную плавучесть. Возможно, была течь, но корабль все же оставался на плаву. И если бы они могли быть уверены, что из команды «Виромы» никто не выживет и не сможет взорвать или затопить разбитый корабль, значит, они получили бы десять тысяч тонн горючего, миллионы галлонов высококачественного топлива для их кораблей, танков и самолетов.

Потом, совершенно внезапно, почти непрерывный рев и вибрация от взрывов торпед прекратились, гул двигателей тяжелых бомбардировщиков затих в отдалении, и относительная тишина оглушила почти так же болезненно, как и только что утихший грохот. Николсон осторожно потряс головой, приходя в себя от последствий удара о железную палубу, от пыли, в которой он задыхался. Напрягшись, уперся ладонями и коленями в палубу, взялся за дверную ручку и поднялся на ноги. Но тут же опять рухнул на палубу, а пушечные снаряды, свистя, пролетели над его головой и взорвались внутри рубки, наполнив ее грохотом, стальными осколками и дымом.

Несколько секунд Николсон оставался распростертым на палубе лицом вниз, зажимая уши руками. Полуоглушенный, он локтями пытался закрыть голову и ругал себя за свое легкомыслие, за то, что преждевременно поднялся на ноги. Нельзя было предполагать хоть на секунду, что все японские самолеты сразу же улетели. Они просто обязаны были оставить несколько самолетов для уничтожения любого, кто еще жив, кто уцелел, кто хотя бы шевельнулся на палубе и способен лишить их приза. Эти самолеты, истребители «зеро», останутся в небе над кораблем до тех пор, пока позволяют им дополнительные баки с горючим.

Медленно, на этот раз двигаясь с крайней осторожностью, Николсон снова поднялся на ноги и высунулся из окна рубки с разбитыми стеклами. Озадаченный, он некоторое время пытался сориентироваться в положении и обстановке на корабле. Тень от передней мачты помогла ему понять, что произошло. Торпеда, должно быть, оторвала или повредила киль, ибо «Вирома», быстро теряя курс и скорость, уже почти остановилась, повернулась на сто восемьдесят градусов и двигалась теперь в том направлении, откуда пришла. И почти одновременно Николсон увидел еще кое-что, отчего положение «Виромы» переставало иметь значение. Он увидел кое-что делавшее бессмысленным наблюдение самолетов за кораблем.

Со стороны пилотов бомбардировщиков это было не ошибкой в расчетах, а простым невежеством. Когда они бомбили полубак бронебойными снарядами, намереваясь уничтожить пулеметы и пулеметчиков и рассчитывая, что там прячутся остальные члены команды, они не знали и никак не могли знать, что грузовой отсек под палубой полубака не был пуст. Этот отсек был целиком заполнен десятками тысяч галлонов высокооктанового авиационного бензина, предназначенного для аэропорта Селенгар, уже превращенного в закопченные обломки.

Языки пламени поднимались на тридцать-сорок метров в спокойное, безветренное небо, образуя огромный огненный столб, такой светлый, так яростно горящий и бездымный, что был практически невидим в ярком сиянии солнца. Это были не просто языки пламени, но широкая и сверкающая струя сверхнагретого воздуха, сужавшаяся с высотой, изгибаясь и уходя высоко в небо исчезающим бледно-голубым дымом. Время от времени очередная бочка с топливом взрывалась где-то глубоко в трюме, густое облако дыма закрывало почти невидимое пламя и так же быстро пропадало. Николсон знал: пожар только начинается. Когда огонь будет устойчивым и бочки начнут взрываться десятками, авиационный спирт в топливном резервуаре номер девять взорвется, словно огромный склад боеприпасов. Николсон уже ощутил, как жар пламени припекает ему лоб. Еще несколько секунд оглядывал он полубак, пытаясь оценить, сколько осталось до этого времени, но, увы, узнать или даже догадаться было невозможно. Могло оставаться всего две минуты а могло и двадцать минут — после двух лет войны живучесть танкеров, их нежелание погибать стали почти легендарными, — однако определенно не более двадцати минут.

Внезапно внимание Николсона привлекло движение среди трубопроводов на палубе, прямо за передней мачтой. Это был человек в синих легких брюках, который, спотыкаясь и падая, шел к ведущему на мостик трапу. Он был, очевидно, контужен и все время тер рукой глаза, словно не слишком хорошо видел. Ему удалось добраться до трапа и быстро подняться по нему к надстройке с мостиком. Теперь Николсон ясно видел его. Это был Дженкинс. Но его увидел и кое-кто другой, и у Николсона осталось время только на то, чтобы отчаянно крикнуть, предупредить и самому броситься на палубу, слушая, сжав кулаки, барабанную дробь крупнокалиберных пулеметов истребителя «зеро», вошедшего в глубокое пике и обрушившего огонь на палубу.

На этот раз Николсон не поднимался на ноги. Встать на ноги внутри капитанской рубки, как он понял, было отличным способом совершить самоубийство. Единственной причиной подняться являлась необходимость выяснить, что же случилось с Дженкинсом. Но смысла смотреть туда, в сущности, не было. Дженкинс должен был воспользоваться имевшимся у него временем, рискнуть и броситься вперед. Но он мог быть ослеплен и не увидеть, где для него спасение. У него оставалось всего два выхода: бежать и быть убитым или остаться на месте и сгореть.

Николсон потряс головой, отгоняя дым и запах кордита, резко сел и осмотрел разгромленную рубку. В ней кроме него находились еще четверо, хотя минуту назад их было трое. Боцман Маккиннон появился сразу после того, как мостик прошила пулеметная очередь. Полусогнувшись, неестественно скорчившись, он лежал на палубе штурманского отсека с картами, опираясь на локоть, и осторожно осматривался. Он не был ранен, но старался не рисковать, прежде чем сделать следующее движение.

— Пригнитесь, — настойчиво посоветовал ему Николсон. — Не вставайте, иначе лишитесь головы. — Ему самому собственный голос показался хриплым и осипшим, звучащим словно из другого мира.

Вахтенный рулевой Эванс сидел на палубе, прислонившись к штурвалу, и громко и безостановочно ругался со своим мягким уэльским акцентом. Кровь капала с длинного пореза на лбу прямо ему на колени, но он этого не замечал, занимаясь перевязкой левой руки. Что за рана у него на руке, Николсон определить не мог, но всякая новая белая полоска, оторванная от рубашки и обвязанная вокруг руки, тут же пропитывалась яркой кровью.

Вэнниер лежал в дальнем углу. Николсон прополз по палубе и осторожно поднял его голову. У четвертого помощника был порезан стеклом висок. Других повреждений вроде бы не наблюдалось. Он был без сознания, но дышал спокойно и ровно. Николсон осторожно опустил его голову на палубу и обернулся к Файндхорну. Капитан сидел, наблюдая за ним с противоположной стороны мостика, упираясь спиной в переборку и ладонью в палубу. «Старик выглядит немного побледневшим, — подумал Николсон. — Он давно уже не юноша и физически не годится для подобных игрищ».

— Он просто потерял сознание, сэр, — указал Николсон на Вэнниера. — Ему повезло так же, как и всем нам. Все живы, хотя чувствуют себя не очень-то сладко.

Николсон старался говорить пободрее. Когда он замолчал, Файндхорн сделал попытку встать, опираясь на руки всем своим весом, отчего у него побелели ногти.

— Осторожно, сэр, — быстро предупредил капитана Николсон, — оставайтесь на месте. Кое-кто шныряет вокруг, выискивая вас.

Файндхорн кивнул, расслабился и откинулся назад, упираясь в переборку. Он молчал. Николсон внимательно поглядел на него:

— С вами все в норме, сэр?

Файндхорн опять кивнул и попытался что-то сказать, но вместо этого тяжело и странно закашлялся. Внезапно его рот покрылся яркой кровавой пеной, и струйка крови потекла по подбородку на белоснежную рубашку. Николсон мгновенно оказался на ногах, перебежал, спотыкаясь, через рубку и упал на колени рядом с капитаном.

Файндхорн улыбнулся ему, снова хотел что-то сказать, но лишь закашлялся, и снова изо рта у него хлынула кровь, яркая артериальная кровь, резко контрастирующая с побелевшими губами. Глаза капитана болезненно затуманились.

Быстро и методически Николсон осмотрел его и сначала не заметил никакой раны. Затем нашел ее. Поначалу он принял ранку за одну из капель крови, упавших на рубашку Файндхорна. Небольшое, незаметное отверстие, круглое и обрамленное кровью. Это первое, что потрясло Николсона, — такая маленькая дырочка, выглядевшая совсем безвредно. Почти в центре груди капитана, но немного левее и выше сердца.

Глава 7

Мягко и осторожно Николсон взял капитана за плечи и повернулся, чтобы позвать боцмана, но Маккиннон уже опускался на колени рядом с ним, и один взгляд на подчеркнуто бесстрастное лицо Маккиннона подсказал Николсону, что рана на рубашке капитана кровоточит. Не ожидая никаких указаний от Николсона, Маккиннон достал нож, одним ловким движением распорол рубашку капитана, сложил нож и разорвал рубаху вдоль. Мгновение он осматривал спину капитана, поднял глаза на Николсона и покачал головой. Так же аккуратно, как и раньше, Николсон опустил капитана, и тот опять спиной навалился на переборку.

— Безнадежно, джентльмены, а? — хриплым напряженным шепотом пробормотал Файндхорн, борясь с клокочущей в горле кровью.

— Довольно скверно, но есть надежда, — ответил Николсон, тщательно подбирая слова. — Очень больно, сэр?

— Нет. — Файндхорн на секунду закрыл глаза и опять открыл их. — Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Ранение сквозное?

Голос Николсона зазвучал отрешенно, почти как в клинике:

— Нет, сэр. Как мне кажется, пуля задела легкое и застряла в ребрах, в спине. Нужно будет ее откопать, сэр.

Слово «задела» не отражало истины, и только в полностью оснащенной операционной можно было бы провести подобную операцию в груди. Но если Файндхорн и понимал это, то ничем не выдал себя, ни жестом, ни выражением лица. Он надсадно кашлянул и попытался улыбнуться.

— Раскопки могут подождать. Как корабль, мистер Николсон?

— Погибает, — отрывисто бросил Николсон. Он указал большим пальцем в сторону огня. — Пятнадцать минут, если нам повезет, сэр. Там вы можете увидеть языки пламени. Разрешите спуститься вниз, сэр?

— Конечно. О чем я думаю?

Файндхорн попытался подняться на ноги, но Маккиннон прижал его к палубе, произнося успокоительные слова и глядя на Николсона в ожидании указаний. Однако указания пришли не от старшего помощника, а в виде нарастающего гула авиационного двигателя, очереди пулемета с самолета и пуль, летящих над их головами в разбитое окно. Очередь через всю рулевую рубку продырявила дверь. Файндхорн перестал делать попытки подняться и откинулся к переборке, глядя на Маккиннона с жалким подобием улыбки.

Николсон спустился вниз по трапу и прошел в дверь кают-компании. Ван Оффен сидел на палубе у двери с пистолетом в руке. Он не был ранен. Когда дверь открылась и вошел Николсон, он поднял глаза:

— Здорово шумят, мистер Николсон. Конец?

— Более или менее. Боюсь, что с кораблем все кончено. В небе еще летают два-три «зеро» и ищут, где бы выпить последнюю каплю крови. Что, какие-то сложности?

— С ними? — Ван Оффен презрительно махнул пистолетом в сторону команды «Кэрри Дансер». Пятеро лежали на палубе, скорчившись от страха, еще двое распростерлись под столами. — Они слишком озабочены своими драгоценными шкурами.

Николсон двинулся дальше, к другой двери.

— Корабль тонет, выгоните наших друзей на верхнюю палубу и держите их пока в проходе. Не открывайте дверей...

Николсон внезапно умолк на середине предложения. Деревянная крышка люка в буфетную была прошита очередью, а за ней слышался плач маленького ребенка.

Через три секунды Николсон был в коридоре и схватился за ручку двери, ведущей в буфетную. Ручка повернулась, но дверь не открывалась — то ли заперта, то ли ее заклинило. Как подарок судьбы, перед каютой пятого механика висел противопожарный лом. Николсон изо всех сил ударил им по замку двери. С третьего удара замок отлетел, и дверь распахнулась.

В каюте было полно дыма, все горело, было поломано и разбито, сильно пахло виски. Наружный воздух быстро вытянул дым. Николсон увидел двух медсестер, сидевших на палубе почти возле его ног: Лену, молодую девушку-малайку с ужасом в темных глазах, и рядом мисс Драчман с бледным, напряженным, но спокойным лицом. Николсон опустился на колени возле нее.

— Где малыш? — хрипло спросил он.

— Не беспокойтесь, маленький Питер в безопасности. — Она мрачно улыбнулась ему и приоткрыла тяжелую металлическую дверь одного из шкафов. Изнутри, завернутый толстым одеялом, смотрел на него расширенными от страха глазами ребенок.

Николсон протянул руку, слегка потрепал малыша по белым волосенкам и, глубоко вздохнув, резко встал.

— Ну, слава богу, — улыбнулся он девушке. — Спасибо, мисс Драчман. Чертовски умная идея. Вынесите его в проход, иначе он здесь задохнется.

Он повернулся и недоверчиво уставился на живописную картину: молодой солдат Алекс и священник вытянулись на полу бок о бок и, кажется, оба без сознания. Фарнхолм как раз поднимался после осмотра головы священника. Исходивший от него запах виски был таким густым, словно им пропиталась вся его одежда.

— Что, черт побери, здесь происходит? — ледяным голосом осведомился Николсон. — Вы что, не можете обойтись без бутылки и пяти минут, Фарнхолм?

— Вы очень самонадеянны, молодой человек, — донесся голос из дальнего угла буфетной. — Не следует приходить к скоропалительным выводам.

Николсон всмотрелся в полумрак. Освещения не было, потому что японцы уничтожили генераторы. Он едва различил очертания хрупкой фигуры мисс Плендерлейт, сидевшей с выпрямленной спиной, опираясь на холодильник и склонив голову к рукам. Деловитое пощелкивание вязальных спиц казалось неестественно громким. Не веря своим глазам, Николсон глядел на нее.

— Что вы делаете, мисс Плендерлейт? — Ему самому его голос показался напряженным и недоверчивым.

— Вяжу, естественно. Вы что, никогда не видели, как вяжут?

— Вяжете... — протянул пораженный Николсон. — Конечно, вяжете. — Николсон одобрительно кивнул. — Если об этом узнают японцы, то завтра же попросят перемирия.

— О чем это вы говорите? — деловито осведомилась мисс Плендерлейт. — Только не убеждайте меня, что и вы тоже растерялись.

— Тоже?

— Как этот несчастный молодой человек. — Она указала на молодого солдата. — Мы приделали несколько подносов к люку, когда вошли сюда. Вы знаете, люк-то деревянный. Бригадный генерал подумал, что так можно защититься от пуль, — очень четко и точно поясняла мисс Плендерлейт, отложив в сторону вязание. — Когда в корабль попали первые бомбы, этот молодой человек пытался выскочить наружу. Бригадный генерал быстренько запер дверь, а молодой человек стал отдирать подносы, собираясь вылезти через люк. Э... э... священник попытался его оттащить, когда в люк ударили пули.

Николсон взглянул на Фарнхолма:

— Мои извинения, бригадный генерал. Он мертв?

— Слава богу, нет. — Фарнхолм выпрямился стоя на коленях, временно забыв о своей выучке в Сент-Херсте. — Сотрясение мозга и несколько царапин, вот и все. — Взглянув на молодого солдата, он сокрушенно покачал головой. — Чертов молодой болван!

— А в чем дело?

— Он ударил священника бутылкой виски. Бутылка разбилась. Наверное, посуда была плохого качества. Чудовищное разбазаривание добра, просто невероятное.

— Вытащите его наружу, пожалуйста. И все остальные — отсюда к палубе! — Николсон оглянулся на только что вошедшего. — Уолтерс, я совершенно о вас забыл. У вас все в порядке?

— Порядок, сэр. Кажется, радиорубка разгромлена. — Уолтерс выглядел несколько бледным и усталым, но, как обычно, целеустремленным.

— Теперь она нам не нужна. — Николсон был рад появлению Уолтерса, надежного и знающего человека. — Выведите всех отсюда на шлюпочную палубу, в коридор или в какую-нибудь каюту, но не на открытое место. На сборы пара минут.

Уолтерс криво улыбнулся:

— Мы готовимся к маленькой прогулке, сэр?

— В самое ближайшее время. Чтобы несколько застраховаться от опасности, — пояснил он, а сам подумал, что Уолтерсу наверняка ясно, что иначе они просто все сгорят заживо, а корабль пойдет ко дну.

Он быстро вышел из помещения, но тут же зашатался и чуть не упал, потому что сильный взрыв по правому борту так тряхнул корабль, что нос «Виромы» выскочил из воды и весь корпус сильно вздрогнул. Машинально Николсон схватился за дверь, удержал мисс Драчман, которая упала на него вместе с Питером, поставил ее на ноги и быстро повернулся к Уолтерсу:

— Отменяю последний приказ. В каюты никому не заходить. Ведите всех наверх и проследите, чтобы оставались там.

Четырьмя прыжками Николсон преодолел коридор и через несколько секунд уже был на палубе. Остановившись на верху металлического трапа, который вел вниз, на главную палубу, он посмотрел в сторону кормы.

Жар обрушился на него волной, как физический удар, невольно выдавив слезы из глаз. «Тут уж не пожалуешься, что огонь не виден», — мрачно подумал он. Клубы маслянистого тяжелого дыма поднимались в небо на сотни метров, с каждой секундой все выше и выше. Дым тяжелым покрывалом повис над кораблем. Однако у основания, на уровне палубы, дыма практически не было, но пламя стояло мощной стеной метров на восемнадцать в диаметре и на двенадцать вверх, распадаясь на десяток столбов, извивающихся жадных языков, которые устремлялись вверх, превращаясь в черный дым. Прежде всего от сильного жара Николсону захотелось закрыть не лицо, а уши. С расстояния сорока пяти метров рев огня был почти невыносим.

Еще один просчет японцев, мрачно подумал он. Бомба, предназначенная для двигателя, попала в резервуар с дизельным топливом, взрывная волна вывела дизель из строя и ударила по первому танку, который сейчас пылал. Находившиеся в нем четверть миллиона галлонов горючего вспыхнули и воздушным горячим дыханием через переборки воспламенили соседние танки. Даже если бы у них осталось хоть какое-то оборудование для тушения пожара и способные им пользоваться люди, то и тогда управиться с этим адом, поглощавшим любого приблизившегося к нему на пятнадцать метров, было бы лишь достойным слабоумного самоубийственным жестом. Тут Николсон услышал кроме ровного гудения пожара смертоносный звук — высокий воющий гул идущего на форсаже авиационного двигателя. Он на мгновение увидел заходящий с правого борта, на уровне мачты, «зеро» и бросился назад, в открытую позади дверь, а выпущенные из авиационной пушки снаряды разорвались там, где он был двумя секундами раньше.

Ругая себя за оплошность, Николсон поднялся на ноги, закрыл дверь и огляделся. Коридор и буфетная были пусты: Уолтерс не из тех, кто попусту тратит время. Николсон торопливо прошел через коридор и кают-компанию к ведущему на шлюпочную палубу трапу. Тут он наткнулся на Фарнхолма, тащившего вверх по трапу молодого солдата. Николсон молча помог ему, пока Уолтерс не встретил их и не перехватил у него ношу. Николсон поглядел в сторону радиорубки:

— Всех известили, Спаркс?

— Да, сэр. Араб Джонни сейчас подойдет, а мисс Плендерлейт упаковывает сумку, словно собирается отправиться на пару недель в Борнмаунт[4] отдохнуть.

— Да, я заметил, она не из тех, кого можно легко обескуражить.

Николсон осмотрел переднюю часть коридора. Сиран и его люди сгрудились возле ведущего в штурманскую рубку трапа с растерянным и испуганным видом. Конечно, растерянный вид у всех, кроме самого Сирана. Несмотря на полученные раны и порезы, его коричневое лицо оставалось по-прежнему невозмутимым. Николсон быстро глянул на Уолтерса:

— А где ван Оффен?

— Не имею понятия, сэр. Не видел его.

Николсон подошел и встал перед Сираном:

— Где ван Оффен?

Сиран пожал плечами и молча скривил порезанные губы в подобие улыбки. Николсон ткнул его пистолетом, в солнечное сплетение, и улыбка исчезла с загорелого лица.

— Еще немного, и ты умрешь, — спокойно сказал Николсон.

— Он поднялся наверх, — кивком показал Сиран на трап. — Минуту назад.

Николсон обернулся:

— Есть оружие, Спаркс?

— В каюте, сэр.

— Возьмите его. Ван Оффен не должен был оставлять этих типов. — Он подождал, пока вернется Уолтерс. — Нет никаких причин, чтобы не расстрелять эту шайку. Сгодится малейший предлог.

Он поднялся по трапу, преодолевая сразу по три ступеньки, пробежал через штурманскую и рулевую рубки. Вэнниер пришел в себя. Он мотал головой, пытаясь избавиться от головокружения, но уже достаточно окреп, чтобы помочь Эвансу перевязать руку. Маккиннон и капитан все еще оставались там же.

— Видели ван Оффена, боцман?

— Он был здесь минуту назад, сэр. Поднялся наверх.

— Наверх? Что ему там... — Николсон замолк: времени для расспросов не оставалось. — Как вы себя чувствуете, Эванс?

— Я чертовски зол, сэр, — ответил Эванс, подтверждая эти слова своим видом, — Если бы я мог добраться до этих убийц...

— Хорошо, хорошо... — улыбнулся Николсон. — Вижу, что вы будете жить. Оставайтесь с капитаном. Как вы, четвертый помощник?

— Теперь уже о'кей, сэр. — Вэнниер был очень бледен. — Просто ударился головой.

— Ладно. Возьмите с собой боцмана и проверьте шлюпки. Только первую и вторую. Третья и четвертая разбиты... — Он взглянул на капитана. — Вы что-то сказали, сэр?

— Да, — ответил Файндхорн слабым голосом, но все же четче, чем говорил раньше. — Третья и четвертая разбиты?

— Разбиты бомбами в щепки, а потом и щепки сгорели, — ответил Николсон без всякого огорчения. — Очень добросовестная работа. Первый танк горит, сэр.

Файндхорн покачал головой:

— У нас есть надежда, мальчик?

— Никакой. Абсолютно никакой. — Николсон снова обратился к Вэнниеру: — Если обе шлюпки пригодны для путешествия, то возьмем обе. — Он поглядел на Файндхорна, взглядом пытаясь получить подтверждение. — Не хочу, чтобы Сиран и его головорезы оказались в одной шлюпке с нами, когда наступит ночь. — Файндхорн молча кивнул, и старший помощник продолжал: — Прихватите побольше одеял, пищи, воды, оружия и боеприпасов. Сколько сможете найти. И комплекты аптечек для оказания первой медицинской помощи. Все это в лучшую лодку, нашу, ясно, четвертый?

— Ясно, сэр.

— И еще одно. Когда закончите, подготовьте носилки для капитана и постарайтесь, чтобы вас не изрешетили. Они чуть было не убили меня пару минут назад. И ради бога, поспешите. У вас всего пять минут.

Николсон двинулся к двери рулевой рубки и замешкался там в поисках опоры. Его ударила жаркая волна, словно из открытой печи, но он не обратил на это внимания. Жар его не убьет, во всяком случае пока. Но «зеро» убьют, если у них будет возможность. Все «зеро» кружили в полумиле над «Виромой», наблюдая и выжидая.

Он бегом преодолел пять шагов до трапа в рулевой рубке. Одним прыжком миновал три ступеньки и резко остановился, едва удержавшись, чтобы не упасть. Ван Оффен, с окровавленным лицом и залитой кровью рубашкой, как раз начинал спускаться, то ли поддерживая, то ли таща на себе капрала Фрейзера, который был очень плох, но изо всех сил старался не потерять сознание. Сквозь темный загар на искаженном болью лице проступала мертвенная бледность человека, потерявшего много крови. Правой рукой он поддерживал обрубок своей левой руки, разорванной и растерзанной. Такую ужасную рану мог нанести только пушечный снаряд. Наверное, он терял теперь не так много крови: ван Оффен наложил ему жгут прямо над локтем.

Николсон встретил их на полпути, схватил капрала и снял его, полумертво висящего, с ван Оффена, а тот стал подниматься обратно на крышу рулевой рубки.

— Куда вы направляетесь, приятель? — громко крикнул Николсон, чтобы его можно было услышать в гуле пламени. — К черту все, мы оставляем корабль! Возвращайтесь обратно.

— Нужно посмотреть, не остался ли там кто-нибудь живой! — крикнул в ответ ван Оффен, добавив что-то еще, кажется, насчет оружия, но Николсон не расслышал этого за ревом двух мощных очагов пожара и сразу отвлекся другим.

«Зеро» осталось только три или четыре. Они больше не кружили над кораблем, но поочередно пикировали на среднюю часть надстройки корабля. Не было нужды воображать, какой удобной мишенью являлись сейчас Николсон и его товарищи. Покрепче ухватив капрала Фрейзера, Николсон торопливо указал свободной рукой в море.

— У вас нет никакого шанса пробраться к пулеметным установкам. Вы просто сумасшедший дурак! — закричал он.

— Позаботьтесь лучше о себе! — крикнул ван Оффен и исчез.

Николсон больше не мешкал. Ему действительно нужно было позаботиться о себе. Он находился всего в нескольких шагах и нескольких секундах от двери в рулевую рубку, но Фрейзер мешком повис на нем, а примерно через шесть секунд, не более, «зеро» сделает из него решето. Он уже слышал надсадный высокий вой двигателей, приглушенный ревом пламени, но по-прежнему звучащий угрожающе, и поэтому не осмеливался поднять глаза. Он знал, где будут истребители: всего в двухстах метрах, с пулеметом, нацеленным в его незащищенную спину. Дверь в рулевую рубку была закрыта, а он мог ее лишь подвинуть левой рукой. Внезапно дверь распахнулась. Боцман схватил капрала Фрейзера, а Николсон просто нырнул туда, бросившись на пол и невольно зажмурившись в ожидании пулеметной очереди в спину. Он перекатился подальше от двери в безопасное место. Раздался короткий грохот, самолеты прошли в нескольких метрах над рулевой рубкой, но не прозвучало ни одного выстрела.

Николсон недоверчиво потряс головой и поднялся на ноги. Возможно, пилота ослепили дым и огонь. Или, что тоже вполне вероятно, истребители израсходовали все боеприпасы: боекомплект на борту истребителя был ограничен. Но теперь это не имело никакого значения. Фарнхолм уже был на мостике и помогал Маккиннону отнести солдата вниз. Вэнниер ушел, но Эванс по-прежнему оставался с капитаном. Тут распахнулась дверь штурманской рубки, и лицо Николсона застыло в недоверчивой гримасе.

Перед ним возник почти обнаженный человек, прикрытый лишь лохмотьями бывших когда-то синими брюк, все еще дымящимися и тлеющими. Брови и волосы человека были сожжены, грудь и руки покраснели и покрылись волдырями. Он тяжело дышал. Грудь высоко и часто поднималась от прерывистого дыхания, ему явно не хватало воздуха. Лицо было очень бледным.

— Дженкинс! — Николсон невольно подался к вошедшему, схватил за плечи, но сразу отпустил, потому что тот поморщился от боли. — Как, черт возьми... Я видел пикирующие самолеты...

— Кого-то заперли, и он не может выбраться, сэр, — перебил его Дженкинс. — В машинном отделении, — пояснил он торопливо и настойчиво, но отрывисто, делая вдох после каждого слова. — Я оказался на люке и услышал, что в него стучат, сэр.

— Вот почему вы убрались оттуда, так? — тихо спросил. Николсон.

— Нет, сэр. Заклинило задрайки, — устало мотнул головой Дженкинс. — Не мог их открыть, сэр.

— К люку приделана ручка-трубка, — зло сказал Николсон. — Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Дженкинс молча показал ему свои ладони. Николсон поморщился. На ладонях совсем не осталось кожи. Просто красное мясо, сквозь которое белела кость.

— Боже милостивый! — Николсон на миг замер, глядя на руки, потом посмотрел в полные боли глаза. — Мои извинения, Дженкинс. Идите вниз и ждите у рулевой рубки.

Кто-то тронул его за плечо, и он быстро повернулся.

— Ван Оффен! Надеюсь, вы знаете, что кроме того, что вы чертов идиот, вы еще и самый удачливый человек на свете?

Высокий голландец опустил на пол две винтовки, автоматический карабин, боеприпасы и выпрямился.

— Вы были правы, — тихо сказал он. — Напрасно потратил время. Все погибли. — Он кивнул вслед удаляющемуся Дженкинсу. — Я слышал, что он сказал. Люк находится прямо перед мостиком, не так ли? Я схожу туда.

Николсон взглянул в его спокойные серые глаза и кивнул:

— Если хотите, пойдем вместе. Понадобится помощь, чтобы освободить того, кто там заперт.

В проходе внизу они наткнулись на Вэнниера, согнувшегося под тяжестью охапки одеял.

— Как шлюпки, четвертый? — быстро спросил Николсон.

— Замечательно, сэр. Их даже не поцарапало. Будто японцы их специально оставили в целости и сохранности.

— Дареному коню в зубы не смотрят, — пробормотал Николсон. — Действуйте, четвертый. Не забудьте о носилках для капитана.

Внизу, на главной палубе, жар был почти удушающим. Оба не сразу смогли вдохнуть раскаленный воздух. Бензин полыхал еще сильнее, чем пять минут назад. Рев пламени почти заглушал серию взрывов: от сильного жара лопались металлические емкости с горючим. Николсон отметил все это мимоходом, уголком сознания. Он остановился у водонепроницаемой переборки и постучал по люку концом полуметровой трубки, служившей рычагом крышки. Ожидая ответа, он низко склонился к люку. Со лба его непрерывно падали капли пота. Воздух был сух до предела, словно поджаренный. Металл так нагрелся, что жар от палубы чувствовался даже через подошвы ботинок. Капли пота испарялись и исчезали, едва коснувшись крышки люка... И тут внезапно, так что они вздрогнули, хотя и напряженно ожидали этого, раздался очень слабый стук снизу. Его ни с чем нельзя было спутать, и Николсон больше не ждал. Люк был прочно задраен, и, наверное, его заклинило ударной волной взрыва. Пришлось раз десять сильно ударить по двум заклиненным винтам молотком, который он прихватил на этот случай. Последний винт сломался с первого удара.

Из глубины машинного отделения хлынул поток горячего зловонного воздуха, но ни Николсон, ни ван Оффен не обратили на это никакого внимания, напряженно вглядываясь в темноту. Ван Оффен включил фонарик, и они увидели покрытые нефтью волосы карабкающегося по трапу человека, потом к ним протянулись две сухие руки. И вот уже этот человек оказался рядом, невольно пытаясь защититься рукой от жара пышущего огня. Он с головы до ног был залит нефтью.

— Вилли! — удивленно произнес Николсон, глядя на него.

— Именно так, — ответил Уиллоуби. — Собственной персоной. Добрый старый Вилли. «Вот они, златовласые юноши и девушки...» и так далее, но только не престарелые вторые механики. Не обычные смертные, как мы. — Он стер с лица нефть, натекавшую с волос. — Не пойте печальных песен по Уиллоуби.

— Но что, черт побери, вы делали... Не имеет значения. Все это подождет. Пойдемте, Вилли, нельзя терять времени. Мы оставляем корабль.

Уиллоуби жадно хватал воздух, пока они поднимались на мостик.

— Куда мы направляемся?

— Подальше от корабля, насколько это будет возможно, — мрачно сказал Николсон. — Он может в любой момент взорваться.

Уиллоуби отвернулся, прикрывая глаза рукой.

— Это всего лишь бензин, Джонни. Всегда есть шанс, что он просто выгорит, а не взорвется.

— Горит первый резервуар.

— Скорее в шлюпки, и как можно быстрее, — поторопил Уиллоуби. — Старый Вилли выживет и еще повоюет.

За пять минут обе шлюпки загрузили всем необходимым и приготовили к спуску на воду. Все уцелевшие люди «Виромы», включая раненых, столпились в ожидании. Николсон взглянул на капитана:

— Все готово. Приказывайте, сэр.

Файндхорн слегка улыбнулся, но и это потребовало от него усилий, потому что улыбка превратилась в гримасу боли.

— Не время заниматься субординацией. Командуйте вы, мой мальчик. — Он закашлялся, прикрыв глаза, потом поглядел на помощника: — Самолеты, мистер Николсон. Они нас изрешетят, когда мы будем спускаться на воду.

— Зачем им беспокоиться, если на воде мы будем для них еще лучшей мишенью? — пожал плечами Николсон. — У нас нет выбора, сэр.

— Конечно. Не принимайте всерьез эту глупость. — Файндхорн в изнеможении закрыл глаза и откинул голову.

— Самолеты нас не побеспокоят, — сказал со странной уверенностью ван Оффен и улыбнулся Николсону. — Вы и я могли бы дважды умереть. Они или не хотят стрелять, или у них нечем стрелять. Могут быть и другие причины, но времени мало, мистер Николсон.

— Времени мало, — кивнул Николсон и сжал кулаки, когда тяжелый рев заставил задрожать весь корабль. Палуба внезапно стала уходить у них из-под ног, наклоняясь к носу корабля. Николсон схватился за стойку, стараясь удержаться, и мимоходом улыбнулся ван Оффену. — Действительно, мало времени, ван Оффен. Не стоило доказывать нам это с такой убедительностью. — Он повысил голос: — Все в шлюпки!

И раньше надо было спешить, но теперь все пошло в лихорадочном темпе. Лопнули переборки второго танка. Один или два резервуара дали протечку в море: «Вирома», уходя под воду, оседала на нос. Но быстрота была опасна. Николсон отчетливо понимал, что ненужная спешка и понукание посеют панику среди неопытных пассажиров, в лучшем случае приведут к суматохе. Маккиннон и ван Оффен оказались просто кладом в такой ситуации. Они направляли и рассаживали пассажиров по местам, переносили и укладывали на дно шлюпки раненых, спокойно и подбадривающе обращаясь ко всем. В шлюпке приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга через ужасающий рев пламени — страшный, пугающий звук, сплетенный из визга, рвущего нервы и заставляющего стискивать зубы, и низкого протяжного звука, похожего на треск рвущегося коленкора, только усиленный в тысячу раз.

Жара перестала быть просто неприятной и стала обжигающей. Два огромных потока пламени — светло-голубое пламя горящего бензина на носу и кроваво-красное пламя горевшей на корме нефти — начали распространяться по всему кораблю, стараясь слиться в одно. Дышать стало невозможно. В горле у всех пересохло. Но тяжелее всех было Дженкинсу, когда сверхнагретый воздух смертельным дыханием касался его обгорелой кожи и кровоточащих ладоней. Меньше всех страдал юный Питер Теллон. Маккиннон взял в буфетной большое шерстяное одеяло, окунул его в раковину с водой, а затем обернул малыша с головы до ног.

Через три минуты обе шлюпки были на воде. Шлюпка по левому борту, с Сираном и шестерыми из его команды, спустилась первой. Их было мало, все целые и невредимые, им понадобилось меньше времени для погрузки. Но прежде, чем вернуться к правому борту, Николсон пронаблюдал, как они опускаются, и понял, что им потребуется больше времени, чтобы отойти от горящего судна. Они никак не могли разобраться в оснастке, хотя Николсон и попытался им все объяснить, насколько позволяло время. Двое подрались, остальные орали во все горло. Николсон равнодушно отвернулся. Пускай сами разбираются. Если не смогут, то мир от этого будет только чище. Он дал им то, в чем они отказали малышу, — шанс спастись.

Не прошло и минуты, как Николсон, последним покидавший корабль, стал спускаться по канату с узлами в свою шлюпку, номер один, которая была уже на воде. Он оглядел набитую пассажирами и грузом шлюпку и подумал, как трудно будет в такой шлюпке отойти от корабля на веслах, особенно когда в ней всего трое-четверо способных управляться с веслами. Но едва его ноги коснулись скамьи, двигатель зачихал, захлебнулся, снова зачихал и заработал с тихим гудением, едва слышным в реве пожара.

За минуту они далеко отошли от борта «Виромы», описывая полукруг против часовой стрелки вперед по ходу, мимо полубака. Между шлюпкой и горящим судном было уже пятьдесят метров, а жар пламени по-прежнему был силен. Обжигало глаза, схватывало горло. Но Николсон продолжал удерживать шлюпку на том же расстоянии, подгребая веслами возможно ближе к судну. Как-то сразу и внезапно длинный борт «Виромы» закончился, и они увидели вторую спасательную шлюпку. Целых три минуты назад ее спустили на воду, а находилась она лишь в двадцати метрах от борта корабля. Сирану наконец удалось навести порядок отборными ругательствами и тяжелым, подхваченным в шлюпке металлическим крюком, который он употреблял, колотя всех без разбору. Двое из его команды лежали и стонали на дне шлюпки, а третий был занят онемевшей, в тот момент бесполезной рукой. У Сирана оставалось лишь трое для управления шлюпкой на крутых волнах. На первой шлюпке Николсон сжал губы и глянул на Файндхорна. Капитан верно истолковал этот взгляд, тяжело и неохотно кивнул.

Через полминуты Маккиннон бросил бухту тонкого троса во вторую шлюпку через разделявшее их водное пространство. Сиран собственноручно поймал и прикрепил трос к мачте. Почти сразу же взревел мотор первой шлюпки и потащил обе шлюпки подальше от горящего судна в открытое море.

Через пять минут они уже удалились от корабля на пятьсот метров. Моторная шлюпка, тянущая еще и вторую на буксире, давала не более трех с половиной узлов в час, но и каждый пройденный метр уводил их от опасности. Истребители все еще кружили, но не делали попыток атаковать связанные между собой шлюпки.

Прошло еще две минуты. Пожар на «Вироме» все возрастал, становился мощнее. Пламя на полубаке уже не растворялось в ярком солнечном свете. Густая пелена дыма из двух кормовых резервуаров распространилась более чем на четверть квадратной мили морской поверхности, и лучи тропического солнца не могли проникнуть в черноту дыма. Это темное покрывало скрыло два огромных столба пламени, сливавшихся друг с другом с фантастической быстротой и неумолимостью.

После зрелища первобытной стихии пожара, пожиравшего корабль, людская смерть казалась мелкой и неубедительной. Прямо у мостика внезапно поднялся вверх столб белого пламени на шестьдесят, восемьдесят, сто метров — и исчез так же внезапно, как и появился. По морской поверхности прокатился рокот взрыва, эхом ушедший в пустоту пространства, и вернулась тишина. Конец наступил быстро, спокойно, без всяких театральных эффектов. С некоторой даже торжественностью «Вирома» плавно погрузилась в глубину моря и исчезла с поверхности. Уставший, смертельно раненный корабль принял все, что мог, и теперь счастлив был отправиться на покой. Люди в шлюпках смотрели на это молча, слушая мягкое шипение воды, льющейся в раскаленные докрасна трюмы. Они увидели уходящие под воду концы двух мачт, несколько пузырей на поверхности. Вот и все. Никаких плавающих обломков в покрытом разводами бензина и нефти море. Все выглядело так, будто «Виромы» вовсе никогда не существовало.

Капитан Файндхорн повернулся к Николсону с окаменевшим лицом, с пустыми, лишенными всякого выражения глазами. Все в шлюпке смотрели на него сочувственно, прямо или искоса, но он совершенно не замечал этих взглядов, погрузившись в безмерное равнодушие.

— Курс тот же, мистер Николсон, если вы будете так любезны. — Голос капитана звучал тихо и хрипло, но лишь из-за слабости и потери крови. — Курс двести градусов, как я припоминаю. Наша цель остается прежней. Мы должны достичь пролива Макклсфилд за двенадцать часов.

Глава 8

Проходили часы, бесконечные часы под безветренным синим небом и палящими лучами тропического солнца. Все так же первая шлюпка упорно шла на юг со второй шлюпкой на буксире. Обычно на спасательной шлюпке имеется запас горючего, которого хватает примерно на сто миль при скорости в четыре узла. Поэтому мотор используется лишь при чрезвычайных обстоятельствах: уйти побыстрей от тонущего корабля, найти уцелевших при кораблекрушении или спасти утопающих и поддержать шлюпку на плаву в сильный шторм. Но Маккиннон проявил сообразительность и забросил в шлюпку несколько дополнительных канистр бензина. Даже учитывая возможную плохую погоду, у них было более чем достаточно бензина, чтобы добраться до Лепара, острова размером примерно с остров Шеппей, оставшийся справа по борту, когда они проходили пролив Макклсфилд. У капитана Файндхорна за плечами был пятнадцатилетний опыт плавания в районе этого архипелага, и он знал остров достаточно хорошо. Но еще важнее, что он знал, где на Лепаре можно достать бензин, причем в неограниченном количестве. Единственным неизвестным оставались японцы. Они уже могли захватить остров, но поскольку они уже и так расползлись по всем близлежащим островам, то все же была надежда, что они не высадили свой десант в таком незначительном месте. С достаточным количеством бензина и пресной воды спасательная шлюпка может пройти значительное расстояние. Вероятной была и возможность добраться до Зондского пролива между Суматрой и Явой, особенно если начнутся северо-западные муссоны, дующие в попутном для них направлении.

Но в данный момент не было никакого ветра, даже легчайшего дуновения бриза. Они шли словно в безвоздушном, удушающе жарком пространстве. Медленное движение их шлюпки не нарушало неподвижности воздуха и не приносило намека на прохладу. Сверкающее солнце клонилось к закату, уходя далеко на запад, но все еще было жарким. Николсон сделал из обоих парусов подобие тента, стараясь растянуть их так, чтобы появилась тень. Но тенты не избавляли от духоты. Жара держалась между двадцатью пятью и тридцатью градусами при высокой влажности воздуха, приблизительно в восемьдесят пять процентов. В Восточной Индии в любое время года температура довольно редко падает ниже двадцати пяти градусов. Избавиться от жары не было никакой возможности, даже вода за бортом нагревалась до двадцати шести — двадцати восьми градусов. Пассажирам оставалось только молча страдать и молиться о быстрейшем заходе солнца.

Пассажиры... Николсон сидел на корме с румпелем в руке. Он медленно обозрел людей в шлюпке, определяя их состояние, и огорченно сжал губы. Доведись ему выбирать, с кем плавать в открытой шлюпке в тропиках за сотни или тысячи миль в стороне от помощи, возле враждебных островов, он вряд ли набрал бы столь неподготовленных к плаванию людей, имеющих самые малые шансы выжить. Конечно, были исключения вроде Маккиннона и ван Оффена. Такие люди всегда исключительны, но что касается остальных...

Если не считать его самого, в шлюпке находилось семнадцать человек. Из них только двое имели ценность для боя или для управления шлюпкой. Он их уже отметил. Невозмутимый, толковый и полный сил Маккиннон мог заменить любых двух, а ван Оффен, во всех других отношениях неизвестная величина, уже доказал свои мужество и умение в самых чрезвычайных ситуациях. Про Вэнниера трудно было что-то сказать. Возможно, юноша сможет противостоять длительным испытаниям и трудностям, но это покажет только время. Уолтерс, выглядевший все еще болезненно-измученным, окажется нужным, когда наберется сил. Всех их можно было зачислить в актив.

Гордон, второй стюард, с узким лицом и водянистыми глазами, удивительно скрытный человек и известный вор, проявил себя тем, что отсутствовал на посту, который должен был занимать в чрезвычайной обстановке. Не моряк и не боец, ничего доверять ему нельзя, разве лишь спасение собственной шкуры. Ни мусульманский проповедник, ни озадачивающий, таинственный Фарнхолм, сидящие вместе на одной скамье и тихо беседующие, не проявили себя достаточно хорошо в этот жаркий день, жаркий во всех смыслах. Среди живущих на земле не было более доброго и доброжелательного человека, чем Уиллоуби, но за пределами машинного отделения корабля и в отсутствие его любимых книг от него было мало толку. Несмотря на все его горячее стремление оказаться полезным, он только мешался под ногами. Более беспомощного человека, чем добряк второй механик, в шлюпке не имелось. Капитан, рулевой Эванс, Фрейзер и Дженкинс были сильно изранены. Какая от них помощь? Разве что чисто символическая. Молодой солдат Алекс (Николсон узнал, что его фамилия Синклер) оставался в шоковом состоянии. Его широко раскрытые глаза напряженно глядели в пустоту, беспокойно сновали по всем сидящим в шлюпке, а пальцы непрерывно шевелились, словно что-то искали. Еще в шлюпке находились три женщины и маленький Питер. А в придачу, с горечью подумал Николсон, не стоит забывать о Сиране и шестерке его приятелей-головорезов, болтающихся не далее шести метров позади. Общая картина складывалась неблагоприятно.

Единственным беззаботным и счастливым человеком в двух шлюпках был Питер Теллон, одетый в белые короткие шорты. Жара, казалось, никак на него не действовала, да и все другое тоже. Он с любопытством лазил по корме шлюпки, и малыша часто нужно было одергивать, чтобы он не свалился за борт. Питер еще не вполне избавился от прежних страхов, потому настороженно относился к Николсону, сидевшему у румпеля и находившемуся ближе всех к малышу. Когда тот предлагал мальчику кусок галеты или чашку разбавленного концентрированного молока, Питер робко ему улыбался, наклонялся вперед, хватал предложенное, отступал назад и, отвернувшись в сторону, принимался за еду, изредка поглядывая на Николсона с подозрительным прищуром. Но когда Николсон протягивал к нему руки, малыш сразу бросался к сидевшей на корме по правому борту мисс Драчман и прижимался к ней, глядя на Николсона сквозь растопыренные пальцы, за которыми он прятал лицо. Это был любимый трюк малыша, ибо он воображал, что так его никто не видит. Когда Николсон обращал взор на мальчика, то забывал и о войне, и об их безнадежном положении. Но неизбежно приходилось думать о действительности, и тогда возникал страх за малыша при мысли о возможной вероятности угодить в лапы японцев.

Они обязательно попадут к японцам. Николсон знал об этом, знал наверняка. Да и капитан понимал это, хотя давал приказ плыть на Лепар, к проливу Сунда. Позиции японцев находились в нескольких милях. Они найдут их и подберут в любой момент, когда захотят. Удивительно, что они все еще этого не сделали. Николсон подумал, знают ли остальные, что часы их свободы и безопасности ограничены, что кошка играет с мышкой. Но по поведению людей и их виду невозможно было это определить. Беспомощные пассажиры являлись бесполезной гирей для любого, кто попытался бы уйти на шлюпке к свободе. Но Николсон должен был признать одно: если не принимать во внимание Гордона и находившегося в шоке Синклера, моральный дух пассажиров был превосходным.

Они добросовестно и аккуратно разложили все наспех набросанные в шлюпку вещи и припасы, освободили побольше места раненым, молча переносившим страдания. Они беспрекословно выполняли все приказы Николсона и безропотно переносили тесноту в шлюпке. Две медсестры, которым на удивление умело помогал бригадный генерал Фарнхолм, занимались ранеными без отдыха уже два часа. Строгое требование иметь в спасательной шлюпке набор необходимых медикаментов никогда еще не приходилось так кстати и редко когда так полновесно использовалось. Ампулы для инъекций, сульфамидные препараты, кодеин, повязки, жгуты, марля, вата, присыпка для обожженных — все имелось в аптечке и все пошло в дело. У мисс Драчман был с собой набор хирургических инструментов. С помощью имевшегося в шлюпке топорика и собственного ножа Маккиннон соорудил из отщепленных от скамьи планок удобную шину для изувеченной руки капрала Фрейзера.

А мисс Плендерлейт была великолепна. Иначе просто не скажешь. Она имела талант успокаивать людей в самых сложных ситуациях и совершенно спокойно могла бы остаток жизни провести в открытой шлюпке. Она принимала вещи такими, как есть, и старалась использовать их как можно лучше. Кроме того, у нее хватало энергии заставить других заниматься тем же. Она завернула всех раненых в одеяла, подложила им под головы спасательные жилеты, ругая их при этом, как непослушных детишек, если они хоть чуть-чуть не слушались ее. Дважды мисс Плендерлейт не приходилось ругать никого. Она заставила их поесть и попить, строго проследила за тем, чтобы все выполнили ее указание. Она отобрала у Фарнхолма саквояж и положила под скамью, на которой сидела, взяла оставленный Маккинноном топорик и, сверкая глазами, заявила кипевшему от злости бригадному генералу, что дни его пьянства закончены, а содержимое саквояжа будет в дальнейшем сохранено лишь для медицинских целей. Фарнхолм, конечно, готов был вступить в дискуссию по этому поводу, но воинственный вид мисс Плендерлейт не оставлял надежды на победу. Затем, что казалось совсем невероятным, она достала из своей просторной сумки спицы и клубок шерсти и спокойно принялась за вязание. И вот теперь она, положив доску на колени, тщательно резала хлеб и мясо, делила галеты, куски сахара и все уменьшающееся количество концентрированного молока, командуя мрачным и хмурым Маккинноном, которого вынудила помогать ей, как надежного, но не слишком сообразительного ученика. «Восхитительно, — подумал Николсон, стараясь сохранить такое же непроницаемое лицо, как у боцмана, — просто замечательно, другого слова не придумаешь». Внезапно она чуть не взвизгнула:

— Мистер Маккиннон, что вы делаете, скажите, ради всех святых!

Боцман, уронив последнюю порцию хлеба с мясом, бросился на колени и начал всматриваться из-под навеса. Она повторила вопрос. В третий раз не получив ответа, обиженно поджала губы и свирепо ткнула боцмана в ребра рукоятью ножа. На этот раз боцман отреагировал.

— Поглядите, что вы сделали, вы, неловкий болван, — сказала мисс Плендерлейт, указав на кусок мяса, который боцман придавил коленом.

— Извините, мисс Плендерлейт, извините. — Боцман встал, рассеянно вытирая колено, и обратился к Николсону:— Приближается самолет, сэр. Он уже достаточно близко.

Николсон, прищурившись, взглянул на него, перестал жевать и уставился на запад из-под навеса. Он сразу увидел самолет, не далее чем в двух милях, летевший на высоте шестисот метров. Уолтерс находился впередсмотрящим на носу, но не увидел его вовремя. Это было неудивительно: самолет заходил на них со стороны солнца. Чувствительный слух Маккиннона уловил отдаленный звук двигателя. Как ему это удалось, невзирая на словесный поток мисс Плендерлейт и ровный стук их собственного двигателя, Николсон не мог представить. И даже сейчас он ничего не слышал.

Николсон вернулся на корму и посмотрел на капитана. Файндхорн лежал на боку, то ли заснул, то ли потерял сознание. Но сейчас было не до этого.

— Опустите паруса, боцман, — быстро приказал он. — Гордон, помогите ему, да побыстрее! Четвертый!

— Да, сэр. — Вэнниер был бледен, но держал себя в руках.

— Оружие. Возьмите себе, дайте бригадному генералу, боцману, ван Оффену, Уолтерсу и мне. — Он взглянул на Фарнхолма: — Там имеется автоматический карабин, сэр. Знаете, как с ним обращаться?

— Конечно!

Выцветшие голубые глаза заблестели. Фарнхолм протянул руку за карабином, умелым движением отвел предохранитель, передернул затвор и приготовился встретить приближающийся самолет. Старый боевой конь почувствовал запах сражения, и ему это нравилось. Даже в эти мгновения спешки Николсон успел поразиться полному преображению генерала по сравнению с ранним утром: человека, который с благодарностью скатился в безопасную буфетную, как будто и не существовало. Невероятно, но именно так. Николсон смутно подозревал, что бригадный генерал слишком последователен в своей непоследовательности, что в основе его странного поведения лежит хорошо скрытая целенаправленность. Но это было лишь подозрение. Николсон не мог сделать из своего подозрения никаких разумных выводов. Возможно, он увидел в странном, дерганом поведении Фарнхолма то, чего там и в помине не было. Но сейчас не было времени искать какое бы то ни было объяснение.

— Все опустите оружие. Спрячьте его. Остальным лечь на дно шлюпки.

Николсон услышал отчаянный рев Питера, которого уложила рядом с собой медсестра, и намеренно отогнал от себя все мысли о мальчике.

Странно выглядевший самолет — гидроплан никогда прежде не виданного Николсоном типа — направлялся к ним и находился уже в полумиле от шлюпки. Неуклонно снижаясь, он приближался, но очень медленно, так как не был скоростным. Вот он лег в вираж и стал кружить над шлюпками. Николсон рассматривал его в бинокль. На фюзеляже выделялась эмблема восходящего солнца. Самолет облетал их с юга и востока. «Неуклюжий какой-то, — подумал Николсон. — Годится лишь для разведки на малых скоростях». Тут Николсон вспомнил, как спокойно кружили над ними три истребителя «зеро», когда они покидали горящую «Вирому», и сразу же обо всем догадался.

— Можете спрятать оружие, и все могут сесть, — сказал он спокойно. — С этого самолета в нас стрелять не будут. У японцев множество бомбардировщиков и истребителей, чтобы быстро расправиться с нами. Они не послали бы старую клячу, которую легко можно сбить. Они послали бы истребители и бомбардировщики.

— Я в этом так не уверен. — Кровь Фарнхолма взыграла, и ему не хотелось отказаться от желания увидеть японский самолет на мушке своего прицела. — Я бы ни на грамм не стал доверять этим ублюдкам.

— А кто бы стал? — согласился Николсон. — Но сомневаюсь, чтобы у летчика имелось в самолете нечто большее, чем пулемет. — Гидросамолет все еще кружил на приличной Дистанции. — Считаю, что они хотят взять нас живыми. Но бог знает, зачем это им нужно. И этот парень в самолете, как сказали бы американцы, просто держит нас на льду. — Николсон провел слишком много лет на Дальнем Востоке, чтобы не знать мрачных подробностей о зверствах японцев и их варварской жестокости во время войны в Китае. Он понимал, что для гражданского человека из страны, воюющей с японцами, смерть — более предпочтительный исход в сравнении с теми пытками, какие его ожидают в японском плену. — Почему мы им так нужны, не могу даже догадаться. Давайте просто прочтем свои молитвы и еще немного побудем живыми.

— Согласен со старшим помощником. — Ван Оффен спрятал оружие. — Этот самолет — как бы точнее выразиться? — просто присматривает за нами. Он оставит нас в покое, бригадный генерал. Не волнуйтесь по этому поводу.

— Может, оставит, а может, и не оставит. — Фарнхолм демонстративно выставил карабин. — Нет никаких причин не брать его на мушку. Черт побери, ведь он же наш противник! — Фарнхолм тяжело дышал. — Пуля в двигатель...

— Вы не сделаете ничего подобного, Фостер Фарнхолм, — холодно и властно сказала мисс Плендерлейт. — Вы ведете себя как идиот, как капризный ребенок. Немедленно спрячьте карабин. — Под ее твердым взглядом Фарнхолм как-то сразу сник. — Зачем ворошить муравейник? Вы выстрелите в него, и тогда он потеряет хладнокровие и откроет огонь по шлюпкам. Половину из нас убьет. К сожалению, гарантировать, что вы окажетесь среди этой половины, невозможно.

Николсон с усилием сохранял хладнокровие. Где закончится их прогулка, он не имел никакого понятия, но пока что взаимная антипатия Фарнхолма и мисс Плендерлейт обещала доставить пассажирам небольшое развлечение. Никто еще не слышал, чтобы они общались друг с другом приветливо.

— Послушайте, Констанция, — произнес бригадный генерал, то ли нападая, то ли защищаясь. — Вы не имеете права...

— Не называйте меня Констанцией, — сказала она ледяным тоном. — Просто положите оружие. Никто из нас не желает стать жертвой на алтаре вашей запоздавшей доблести и неуместного боевого азарта.

Она пристально посмотрела на него в упор, а потом демонстративно отвернулась. Вопрос больше не обсуждался, и Фарнхолм был побежден.

— Вы давно знакомы с бригадным генералом? — осмелился спросить Николсон.

Мисс Плендерлейт перевела свой холодный взгляд на Николсона, и тот подумал, что зашел слишком далеко. Но потом она поджала губы и кивнула:

— Долго. Для меня слишком долго. У него в Сингапуре был полк. Но сомневаюсь, видели ли его хоть раз его подчиненные. Он дневал и ночевал в Бенгальском клубе, и, конечно, всегда пьяный.

— Ради бога, мадам! — закричал Фарнхолм, сердито сдвинув седые кустистые брови. — Если бы вы были мужчиной...

— О, успокойтесь, — устало прервала она. — Когда вы слишком часто твердите одно и то же, Фостер, это становится чересчур утомительным.

Фарнхолм что-то сердито пробормотал про себя, но тут всеобщее внимание было внезапно привлечено гидросамолетом. Гул его двигателя изменился, и на какой-то момент Николсон решил, что тот собирается атаковать, но почти сразу же увидел, что круги самолета становятся шире. Он просто с трудом набирал высоту, продолжая кружить. На высоте около тысячи пятисот метров круги стали составлять семь-восемь километров в диаметре.

— Как вы думаете, для чего он это делает? — спросил Файндхорн. Его голос прозвучал твердо и четко впервые с момента ранения. — Весьма любопытно, вам не кажется, мистер Николсон?

Николсон улыбнулся ему:

— Думал, что вы все еще спите, сэр. Как вы себя чувствуете?

— Проголодался и хочу пить. О, спасибо, мисс Плендерлейт. — Он протянул руку за чашкой, поморщился от внезапно пронзившей его боли и опять посмотрел на Николсона: — Вы не ответили на мой вопрос.

— Извините, сэр. Трудно объяснить. Полагаю, что он поджидает кого-то из своих приятелей и указывает им наше местонахождение. Он служит своеобразным маяком. Конечно, это только моя догадка.

— Ваши догадки обладают неприятной особенностью быть чертовски точными.

Файндхорн умолк и вонзил зубы в бутерброд с солониной.

Целых полчаса разведывательный самолет занимал ту же позицию. Это довольно сильно действовало на нервы, к тому же от пристального наблюдения за самолетом в небе у многих заболели шеи. Но теперь стало очевидно, что сам он не грозит враждебными действиями.

Миновало еще полчаса. Кроваво-красное солнце быстро садилось, опускаясь вертикально вниз к зеркально гладкой поверхности моря, которое на востоке темнело и сливалось с неясной линией горизонта, а на западе разливалось необъятной застывшей равниной цвета киновари. С этой стороны поверхность моря не была безупречно гладкой: там виднелись один-два крохотных островка, выделявшиеся черными точками на фоне заходящего солнца. Левее, милях в четырех к юго-юго-западу, лежал больший по размерам низкий остров, выплывающий из мирной поверхности моря.

Вскоре после того, как увидели этот последний остров, они заметили, как самолет стал снижаться на восток по пологой прямой. Вэнниер с надеждой взглянул на Николсона:

— Время исчезнуть сторожевому псу. Наверное, он отправился поспать, сэр.

— Боюсь, это не так, четвертый. — Николсон кивнул вслед удаляющемуся самолету, — В той стороне нет ничего, кроме сотен миль морской поверхности до самого Борнео. Дом нашего дружка совсем не там. Ставлю сто против одного, что он засек своего приятеля. — Он взглянул на капитана: — Что вы думаете, сэр?

— Скорее всего, вы опять правы, черт бы вас побрал, — ответил тот с улыбкой, чтобы смягчить обидный смысл слов. Но когда самолет снизился до трехсот метров и начал кружить, улыбка его медленно пропала, а глаза потускнели. — Да, вы правы, мистер Николсон, — тихо добавил он, с болезненной гримасой пошевелился и уставился вперед. — Как далеко находится остров, о котором вы сказали?

— В двух с половиной — трех милях, сэр.

— Скорее в трех. — Файндхорн повернулся, взглянул на Уиллоуби и затем на двигатель. — Вы можете выжать из этой вашей швейной машинки немного больше оборотов, второй механик?

— Еще один узел, сэр, если повезет. — Уиллоуби положил руку на канат, тянувшийся к шлюпке Сирана. — И два узла, если я обрежу этот канат.

— Не вводите меня в искушение, второй механик. Выжмите из движка все, что можете. Ладно? — Он кивнул Николсону, который передал румпель Вэнниеру и пододвинулся к капитану. — Каковы ваши предположения, Джонни? — прошептал Файндхорн.

— Что вы имеете в виду, сэр? Какой там корабль или что должно произойти?

— И то и другое.

— О корабле не могу и догадываться. Эсминец, миноносец, рыбацкое судно — все, что угодно. Что касается дальнейшего, ну, сейчас уже ясно, что нужны им мы, а не наша кровь. — Николсон поморщился. — Кровь будет после. Когда они берут людей в плен, то пытают с помощью побегов бамбука, выдергивают ногти на ногах, выдирают зубы, капают водой на голову... и другие обычные ухищрения.

Он плотно сжал губы, и его глаза устремились в сторону кормы, где Питер и мисс Драчман играли, улыбаясь друг другу и забыв обо всем на свете. Файндхорн проследил за его взглядом и медленно кивнул:

— Да, Джонни, мне тоже больно. Больно смотреть на них. Им хорошо вместе. — Он в задумчивости потер подбородок. — «Прозрачный янтарь» — вот выражение, которое использовал какой-то писака, рассказывая о цвете лица своей героини. Чертов дурак, подумал я тогда. Теперь мне бы хотелось перед ним извиниться. Действительно невероятно, не так ли? — Он усмехнулся. — Представьте, какая бы образовалась транспортная пробка, если бы вы привезли ее к себе на Пикадилли!

Николсон в ответ улыбнулся:

— Это просто закат, сэр, и вам слепит глаза. — Он был благодарен старому человеку за то, что тот отвлек его от тяжелых мыслей, вспомнив о которых он снова стал серьезным. — Такой ужасный шрам... Надеюсь, нашим желтым братьям когда-нибудь придется за это расплатиться.

Файндхорн медленно кивнул:

— Нам следовало бы... э-э... по возможности оттянуть наш захват в плен. Пусть побегают за нами еще немного. Такая идея не лишена привлекательности, Джонни. — Он помолчал и спокойно продолжал: — Кажется, я что-то вижу.

Николсон моментально поднес бинокль к глазам. Несколько мгновений обозревал окрестности, поймал на горизонте корпус какого-то корабля, на надстройках которого посверкивало лучами заходящее солнце, опустил бинокль, протер глаза и снова стал смотреть. Через какое-то время он опустил бинокль с бесстрастным выражением лица и молча передал его капитану. Тот взял бинокль, прижал к глазам и опять отдал Николсону.

— Никаких признаков, что удача поворачивается к нам лицом, верно? Сообщите им, хорошо? Когда я пытаюсь перекричать этот чертов двигатель, у меня в горле скребет целый набор рыболовных крючков.

Николсон кивнул и повернулся:

— Прошу у всех прощения, но... боюсь, что на подходе новые неприятности. Нас догоняет японская подводная лодка с такой скоростью, словно мы стоим на месте. Появись она на пятнадцать минут позже, мы могли бы высадиться на тот остров. — Он кивнул в сторону правого борта. — А сейчас дело обстоит так, что они нас догонят, когда мы не преодолеем и половины оставшегося пути.

— И что, по-вашему, тогда случится, мистер Николсон? — хладнокровно спросила мисс Плендерлейт.

— Капитан Файндхорн считает, а я с ним согласен, что они хотят взять нас в плен. — Николсон криво улыбнулся. — Единственное, что я могу сейчас обещать, мисс Плендерлейт, это то, что мы постараемся из последних сил не попасть в плен, хотя это будет сложно.

— Это будет невозможно, — холодно сказал ван Оффен со своего сиденья на носу шлюпки. — Это подводная лодка, приятель. Что могут сделать наши хлопушки с ее корпусом, выдерживающим высокое давление воды? Наши пули будут просто отскакивать от него.

— Вы предлагаете нам сдаться? — Николсон понимал логичность слов ван Оффена и знал, что тот человек бесстрашный, но тем не менее, почувствовал легкое разочарование.

— Ни к чему совершать самоубийство, а именно это вы и предлагаете нам сделать. — Подчеркивая свою мысль, ван Оффен стучал кулаком по планширу. — Позже у нас всегда может найтись лучший шанс бежать.

— Вы, очевидно, не знаете японцев, — устало сказал Николсон. — Это будет не просто лучший шанс, который мы когда-либо получим. Он будет последним.

— А по-моему, вы говорите чепуху. — В каждой складке лица ван Оффена светилась враждебность. — Давайте поставим этот вопрос на голосование, мистер Николсон. — Он осмотрел сидящих в лодке. — Кто из вас...

— Заткнитесь. И не бубните, как попугай, — грубо оборвал его Николсон. — Вы присутствуете не на политическом митинге, ван Оффен. Эти корабли управляются не комитетами, а властью одного человека, капитана. Капитан Файндхорн говорит, что мы должны оказать сопротивление. Вот и все.

— Капитан в этом абсолютно убежден?

— Да.

— Мои извинения, — поклонился ван Оффен. — Я склоняюсь перед властью капитана.

— Спасибо.

Чувствуя себя слегка неловко, Николсон перевел взгляд на подводную лодку. Ее уже было ясно видно во всех основных деталях. Расстояние меньше мили. Самолет все еще кружил над ними. Николсон поглядел на него и усмехнулся.

— Хотелось бы мне, чтобы этот чертов соглядатай убрался отсюда восвояси, — пробормотал он.

— Да, он довольно сильно осложняет ситуацию, — согласился Файндхорн. — Время уходит, Джонни. Они догонят нас через пять минут.

Николсон отрешенно кивнул:

— Нам встречался этот тип подводной лодки, сэр?

— Пожалуй, да, — медленно ответил Файндхорн.

— Значит, встречался, — констатировал Николсон. — Легкие зенитные орудия сзади, пулемет на ходовой рубке и тяжелая пушка калибром три и семь десятых или четыре дюйма, примерно так. Пушка на носу. Если они захотят взять нас на борт, нам придется стать боком вдоль корпуса подводной лодки. Возможно, прямо под боевой рубкой. Ни одно из их орудий и пулемет не смогут опуститься так низко. — Он взглянул на небо. — Через двадцать минут стемнеет. Когда они нас остановят, остров окажется на расстоянии полумили, не дальше. Это шанс, чертовски маленький, но шанс... — Он опять поднял бинокль, поглядел на подводную лодку и медленно покачал головой: — Да, я вспомнил. Пушка калибра три и семь десятых имеет бронеплиту для защиты расчета. Может быть, укрепленную на винтах... — Он неопределенно помолчал, выбивая пальцами по планширу какую-то мелодию. Отсутствующим взглядом посмотрел на капитана. — Это сильно усложняет дело, не так ли, сэр?

— Я вам не помощник, Джонни. — Файндхорн опять заговорил устало. — Кажется, голова у меня не очень-то соображает. Если вы что-то предложите...

— Могу. Идея отчаянная, но может сработать. — Николсон быстро объяснил свою задумку, потом подозвал Вэнниера, который передал румпель боцману и подошел к Николсону. — Вы ведь не курите, четвертый?

— Нет, сэр. — Вэнниер посмотрел на Николсона с недоумением.

— Так вот, начинайте курить. — Николсон сунул руку в карман, достал плоскую пачку сигарет «Бенсон и Хеджес» и коробок спичек, передал их ему и одновременно дал ряд коротких указаний. — Садитесь вперед, рядом с ван Оффеном. Помните, все зависит от вас. Бригадный генерал, секунду внимания, если позволите.

Удивленный Фарнхолм перебрался через ряды банок и сел рядом с ними. Николсон пристально посмотрел на него и серьезно спросил:

— Вы в самом деле умеете пользоваться самозарядным карабином, бригадный генерал?

— Господи! — фыркнул тот. — Я, можно сказать, и изобрел эту чертову игрушку.

— Стреляете метко? — продолжал выяснять Николсон.

— Чемпион, — коротко ответил Фарнхолм. — Вот как метко, мистер Николсон.

— Чемпион? — Брови Николсона поднялись в изумлении.

— Королевский снайпер, — ответил Фарнхолм совсем другим, чем раньше, тоном. Таким же спокойным, как говорил Николсон. — Выбросьте за борт консервную банку, отведите шлюпку на пятьдесят метров, и я вам ее изрешечу в две секунды, — обыденно, но убежденно сказал он. — Продемонстрирую высший класс.

— Сейчас не до демонстрации, — поспешно остановил его Николсон. — Это нам понадобится в последнюю очередь. Касательно братца японца скажу, что у нас нет даже хлопушки. Вот что вам надо сделать...

Он быстро проинструктировал Фарнхолма, потом объяснил задачу каждому члену команды шлюпки. Времени для подробных объяснений и для того, чтобы убедиться, что все его поняли, не оставалось: противник был уже практически рядом с ними.

Небо на западе все еще оставалось живым и сверкающим, переливаясь красным, оранжевым и золотистым. Облака на горизонте горели пылающим пламенем, но солнце уже село. На востоке небо посерело, и по морю расползалась темнота тропической ночи. Подводная лодка подходила к ним с правого борта, мрачная, черная и грозная в наступающих сумерках. По обе стороны носа фосфоресцировала отбрасываемая ею светлая вода. Двигатели подводной лодки снизили обороты, работая едва слышно. Черное зловещее жерло большой пушки на носу, медленно опускаясь, держало их на прицеле, двигаясь в сторону кормы маленькой шлюпки. Раздалась непонятная резкая команда из боевой рубки субмарины. По указанию Николсона Маккиннон выключил двигатель, и металлический корпус подлодки проскрежетал о борт шлюпки.

Вытянув шею, Николсон быстро осмотрел палубу и боевую рубку подводной лодки. Большое орудие на носу было направлено в их сторону, но, как он и предполагал, значительно выше, хотя оно было максимально наклонено вниз. Легкий зенитный пулемет на корме был наведен прямо в центр их шлюпки. Этого они не могли предусмотреть, но тут уже придется рискнуть. В боевой рубке находились трое, из них двое вооруженных — офицер с пистолетом и матрос с похожим на автомат оружием. У подножия боевой рубки находились пять-шесть матросов, но вооружен из них был только один. В виде комитета по приему капитуляции это выглядело достаточно внушительно, но не настолько, как ожидал того Николсон. Он подумал, что маневр с резким изменением курса шлюпки, рассчитанный на то, что они подойдут к левому борту подлодки, и позволявший им оказаться наполовину в тени, а японцам оказаться четко высвеченными светом заката, мог бы вызвать подозрение противника, но наверняка это было воспринято как отчаянная и бесполезная попытка спастись. Их спасательная шлюпка никому ничем не угрожала, и командир субмарины должен был считать, что принял более чем достаточные меры предосторожности против возможного слабого сопротивления, какое они могли оказать.

Субмарина и две спасательные шлюпки по инерции двигались вперед приблизительно с двухузловой скоростью, когда с палубы субмарины бросили трос, упавший в первую шлюпку. Привычным, отработанным движением Вэнниер поймал его и вопросительно взглянул на Николсона.

— Можно и побыстрее, четвертый, — отрешенно и печально сказал тот. — Как можно противопоставлять кулаки и пару ножей этим типам?

— Разумно, очень разумно, — сказал наклонившийся из боевой рубки офицер подводной лодки. Руки его были скрещены на груди, и дуло пистолета лежало на левом локте. Он хорошо говорил по-английски, и голос звучал весьма самоуверенно. Широкий оскал зубов в улыбке сверкнул на темном пятне лица. — Сопротивление было бы такой неприятностью для всех нас, не так ли?

— Иди к черту! — пробормотал Николсон.

— Ах, как грубо! Никакой вежливости. Настоящая англосаксонская манера, — сокрушенно покачал головой офицер, наслаждаясь своим превосходством, но внезапно выпрямился, сверкнул на Николсона глазами и навел на него пистолет. — Будьте очень осторожны, — словно хлыстом, ударил он словами.

Медленно, не спеша, Николсон закончил вытаскивать сигарету из предложенной ему Уиллоуби пачки, так же медленно зажег спичку, прикурил, дал прикурить Уиллоуби и выбросил спичку за борт.

— Ну конечно! — Офицер коротко и презрительно рассмеялся. — Типичный англичанин! Хотя его зубы стучат от страха, он должен сохранять свою репутацию, особенно перед командой.

На носу шлюпки спичка освещала сигарету, зажатую в зубах Вэнниера.

— Клянусь всеми богами, это возвышенно, это действительно патетично! — Тон офицера резко изменился. — Ну, пошутили — и хватит! Все на борт! Все! — Он направил пистолет на Николсона. — Вы первый.

Николсон встал, одной рукой опираясь о корпус субмарины, а другую прижимая к боку.

— Что вы собираетесь с нами делать, черт побери?! — закричал он с притворной дрожью в голосе. — Убить нас? Пытать? Сдать в какой-нибудь чертов концлагерь в Японии? — Сейчас он уже кричал по-настоящему, добавив в голос страха и злости: спичка Вэнниера еще не перелетела через борт, и шипение на носу шлюпки было громче, чем он рассчитывал. — Почему, во имя всех святых, вы просто не пристрелите нас, вместо того чтобы...

С захватывающей дух внезапностью два огненных шлейфа устремились в темнеющее небо через палубу подводной лодки, примерно под углом тридцать градусов, и в сотне метров над водой вспыхнули два огненных шара осветительных ракет на парашютах. Нужно быть сверхчеловеком, чтобы не обратить внимание на превращение двух ракет в огненные шары высоко в небе. Но команда японской субмарины состояла из обыкновенных людей. Машинально они повернули головы в сторону ракет. Так они все и умерли полуобернувшись в сторону ракет.

Треск выстрелов из самозарядных карабинов, винтовок и пистолетов умолк. Только эхо замерло в отдалении над блестящей поверхностью моря. Николсон крикнул всем, чтобы легли на дно шлюпки. Пока он кричал, два мертвых матроса скатились с наклонной палубы субмарины на корму шлюпки. Один из убитых почти прижал Николсона к планширу. Другой, с болтающимися руками и ногами, летел прямо на маленького Питера и двух медсестер, но Маккиннон успел заслонить всех и отбросить убитого. Два тяжелых всплеска воды слились в один.

Секунда, вторая, третья... Николсон стоял на коленях со сжатыми в напряженном ожидании кулаками и смотрел на подлодку. Наконец он услышал топот ног и тихое бормотание за стальным щитком орудия. Еще секунда, и еще одна. Глаза старшего помощника обшаривали палубу субмарины. Вдруг там остался кто-то живой, ищущий славной смерти за их императора? Николсон не питал никаких иллюзий относительно фанатичного мужества японцев. Но вокруг все было спокойно спокойствием смерти. Офицер безжизненно свесился из боевой рубки, сжимая в руке пистолет:

Николсон убил его из своего пистолета. Двое других, убитые, свисали по сторонам. Четыре безжизненных тела валялись нелепой кучей у основания боевой рубки. Из двух матросов, составлявших расчет легкого зенитного пулемета, не видно было ни одного: автоматический карабин Фарнхолма отбросил их за другой борт.

Напряжение стало совершенно невыносимым. Большое орудие, как знал Николсон, не могло опустить ствол ниже, чтобы достать выстрелом шлюпку, но он смутно помнил рассказы военных моряков о том, что выстрел прямо над человеком может снести ему голову. Ударная волна окажется смертельной для находящихся под стволом, но узнать об этом точно сейчас было невозможно. Внезапно он выругал себя за глупость и мигом обернулся к Маккиннону:

— Включайте двигатель, боцман. И дайте поскорее задний ход. Боевая рубка прикроет нас от орудия, если оно...

Слова заглушил грохот орудийного выстрела, будто над головой разорвали гигантское полотно, почти оглушив их. Длинный красный язык пламени зловеще сверкнул из жерла орудия, протянувшись почти до самой шлюпки. Снаряд ударил в море, взметнув фонтан на расстоянии около пятнадцати метров. Звук затих. Дым рассеялся. Николсон, мотая головой, потому что заложило уши, уже знал, что они остались живы. И знал, что японцы торопливо перезаряжают орудие, что пришло их время.

— Отлично, бригадный генерал. — Он увидел, как Фарнхолм тяжело поднимается на ноги. — Подождите моей команды.

Он быстро взглянул на нос, откуда раздался выстрел.

— Промахнулся! — с досадой произнес ван Оффен. — Офицер только что выглянул из боевой рубки.

— Держите рубку под прицелом. — Он слышал, как плачет от страха малыш, и знал, что грохот выстрела из большого орудия ужаснул его. Лицо Николсона исказилось от бешенства, и он крикнул Вэнниеру: — Четвертый, сигнальные пакеты. Киньте парочку в боевую рубку. Отвлеките их. — Все это время он прислушивался к движениям расчета орудия. — Все наблюдайте за орудием и люками в передней и задней части субмарины.

Прошло еще целых пять секунд. И он услышал ожидаемый звук: лязганье снаряда, вгоняемого в казенную часть орудия, и щелканье орудийного замка.

— Пора! — резко крикнул он.

Фарнхолм даже не удосужился поднять карабин к плечу, стреляя с руки, будто не целясь. Ему и не нужно было целиться. Он стрелял навскидку, стрелял лучше, чем утверждал. Он сделал не больше пяти выстрелов прямо в ствол орудия и камнем рухнул на дно шлюпки, когда последняя пуля все-таки вызвала детонацию снаряда. Взрыв на таком близком расстоянии прозвучал довольно громко, но несколько приглушенно из-за бронещитка. Большое орудие приподнялось вверх. Куски разорванной казенной части злобно застучали по боевой рубке, со свистом падая в море. Субмарину окружили всплески. Расчет орудия, безусловно, погиб, не успев понять происходящего. В снаряде хватало взрывчатки для уничтожения моста, а тут он разорвался прямо перед их лицами, в стволе.

— Благодарю вас, бригадный генерал. — Николсон поднялся на ноги и придал голосу спокойное звучание. — Мои извинения за все мои прошлые грубости. Полный вперед, боцман. — Пара сверкающих шаров поднялась в воздух и точно опустилась в боевую рубку субмарины. — Хорошо сделано, четвертый. Сегодня вы продлили день.

— Мистер Николсон...

— Сэр? — Николсон взглянул на капитана.

— Не лучше ли нам будет остаться здесь немного дольше? Никто не посмеет высунуть голову из люков и боевой рубки, а через десять-пятнадцать минут будет достаточно темно, чтобы мы успели достичь острова без всякой пальбы этих ублюдков по нам.

— Опасаюсь, что так не получится, сэр, — сокрушенно сказал Николсон. — Сейчас парни внутри ошеломлены, но очень скоро кто-то сообразит, и тогда нас забросают ручными гранатами. Они забросают шлюпку, не показывая нам даже пальца. А для шлюпки хватит и одной гранаты.

— Конечно, конечно. — Файндхорн устало откинулся на скамейке. — Продолжайте, мистер Николсон.

Николсон взялся за румпель, развернул обе шлюпки на сто восемьдесят градусов, обогнул изящную, похожую на рыбий хвост корму субмарины, а четверо вооруженных из шлюпки бдительно наблюдали за ее палубой. У мостика субмарины Николсон замедлил ход, чтобы дать возможность Фарнхолму разбить деликатный механизм зенитного пулемета длинной и точной автоматной очередью. Капитан Файндхорн одобрительно кивнул, медленно осознавая происходящее:

— Вы все предусмотрели, мистер Николсон.

— Надеюсь на это, сэр, — кивнул тот. — Я надеюсь на это.

Остров находился приблизительно в полумиле от субмарины. Они уже прошли четверть пути, когда Николсон нагнулся и достал один из стандартных комплектов «Вессекс» для терпящих кораблекрушение, сорвал с него верхнюю круглую печать, поджег и швырнул за корму шлюпки так далеко, чтобы покрыть и шлюпку Сирана. Едва пакет ударился о поверхность воды, повалило облако дыма оранжевого цвета. Дым повис почти недвижно в безветренных сумерках, создавая непроницаемую завесу для противника. Через минуту-другую с субмарины полетели пули, прорезая оранжевый дым, свистя над головами и шлепаясь в воду, но не причиняя им вреда. В слепой ярости японцы стреляли наугад. Через четыре минуты первая дымовая шашка иссякла. Николсон кинул вторую. Пока та дымила, они успели причалить к берегу и высадились на острове.

Глава 9

Вряд ли он заслуживал названия острова: островок овальных очертаний, ориентированный почти точно на восток, имел в длину не более трехсот метров и около ста пятидесяти с севера на юг. Примерно в ста метрах от самой дальней точки острова море глубоко врезалось в него с обеих сторон, почти деля на две части. Предусмотрительно обогнув островок, они высадились на берег в южной бухточке и привязали шлюпки к паре тяжелых камней.

Узкая оконечность островка к востоку от бухт была низкой, каменистой и пустой, а западная часть имела кое-какую растительность — низкорослый кустарник и чахлую траву. В центре эта часть островка поднималась на высоту пятнадцати метров. С южной стороны холма имелась небольшая лощина, вернее, простой уступ, находившийся на середине склона. Именно сюда Николсон поторопил пассажиров, едва шлюпки коснулись берега. Капитана и капрала Фрейзера надо было нести, но идти пришлось совсем недалеко. Через десять минут с момента высадки вся группа укрылась в лощине, забрав с собой все продукты, запасы воды, даже весла и мачту.

Когда солнце зашло, подул легкий бриз. Облака стали медленно заполнять небо с северо-востока, закрывая легкой пеленой ранние вечерние звезды. Но все еще было достаточно светло, чтобы Николсон мог посмотреть в бинокль. Минуты две он обозревал округу, затем опустил бинокль и протер глаза. Даже не глядя, он знал, что все в лощине с тревогой наблюдают за ним. Все, кроме завернутого в одеяло малыша, который уже спал.

— Ну? — прервал молчание Файндхорн.

— Они двигаются к западной оконечности островка, сэр. И уже находятся рядом с берегом.

— Я не слышу их двигателей.

— Должно быть, неизвестно почему, они идут на аккумуляторах. Они нас не видят, но мы их видим. Не так уж темно.

Ван Оффен откашлялся:

— Как вы думаете, каким должен быть наш следующий шаг, мистер Николсон?

— Не имею понятия. Кажется, следующий шаг за ними. Останься у них целыми орудие и зенитный пулемет, они бы за две минуты расправились с нами. — Николсон указал на низкую каменную гряду, огибающую лощину с юга и едва видную в темноте даже с расстояния двух метров. — Но если немного повезет, то камни защитят нас от ружейного огня.

— А если нет?

— У нас хватит времени побеспокоиться об этом, когда начнут стрелять, — коротко ответил Николсон. — Возможно, они попытаются высадить людей в разных концах островка и окружить нас. Возможно, атакуют в лоб. — Он опять поднял бинокль к глазам. — Как бы там ни было, они не уйдут отсюда на базу, чтобы сообщить, что оставили нас на острове. Тогда им придется крепко держать свои головы, в буквальном смысле слова. Или они нас возьмут, или всей команде подлодки придется сделать харакири.

— Они не уйдут, — с тяжелой уверенностью сказал капитан Файндхорн. — Они потеряли слишком много своих людей.

Некоторое время слышался шепот, потом он прекратился и заговорил Сиран:

— Мистер Николсон!

Тот опустил бинокль и посмотрел через плечо:

— Что вы хотите?

— Мои люди и я поспорили. Мы хотим сделать вам предложение.

— Сделайте его капитану, он здесь командует. — Николсон резко отвернулся и снова поднял к глазам бинокль.

— Очень хорошо. Дело вот в чем, капитан Файндхорн. Это очевидно, болезненно очевидно, что вы нам не доверяете. Вы посадили нас в отдельную шлюпку явно не потому, что мы не принимаем ванну два раза в день. Вы вынуждены все время за нами присматривать. Заверяю вас, совершенно напрасно. Мы для вас обуза. Мы, с вашего разрешения, избавим вас от этого неприятного положения...

— Ради бога, переходите к делу, — раздраженно оборвал его Файндхорн. — У меня нет времени слушать всю ночь эти замечательные разглагольствования.

— Очень хорошо. Я предлагаю вам отпустить нас и больше о нас не беспокоиться. Мы предпочитаем сдаться в плен японцам.

— Что?! — сердито воскликнул ван Оффен, — Господь с вами, сэр! Я их лучше расстреляю.

— Пожалуйста. — Файндхорн в темноте махнул рукой, с любопытством глядя на Сирана, но уже так стемнело, что невозможно было увидеть выражение его лица. — Из простого интереса: как вы предполагаете сдаться? Просто пройти к берегу?

— Хотя бы так.

— А какие гарантии, что они сразу вас не перестреляют? Или возьмут в плен, немножко попытают и все-таки убьют?

— Не отпускайте их, сэр, — настойчиво сказал ван Оффен.

— Не расстраивайтесь, — сухо произнес Файндхорн. — Я не намеревался соглашаться с таким нелепым предложением. Вы остаетесь, Сиран, хотя, видит бог, вы нам не нужны. Не оскорбляйте нас, считая глупее себя.

— Мистер Николсон, — воззвал Сиран, — вам-то это все, безусловно, понятно.

— Заткнитесь, — коротко бросил Николсон. — Слышали что сказал капитан Файндхорн? Думаете, мы совсем наивны или сошли с ума? Никто из вас не стал бы рисковать своей шкурой, зная, что вас расстреляют или будут пытать японцы. Сто к одному...

— Уверяю вас, — попытался прервать его Сиран, но Николсон остановил его.

— Не тратьте слов понапрасну, — презрительно сказал он. — Думаете, хоть кто-то вам поверит? Очевидно, вы сообщники японцев в том или ином смысле. У нас и так хватает забот, чтобы еще добавлять себе семь врагов. — Наступило молчание, после которого Николсон сказал: — Очень жаль, что вы пообещали этому человеку эшафот, капитан Файндхорн. Думаю, ван Оффен сразу же сформулировал суть вопроса. Все намного упростилось бы, расстреляй мы их прямо сейчас. Наверное, нам все равно придется сделать это позже.

Наступило долгое тяжелое молчание, после которого Файндхорн спокойно сказал:

— Что-то вы приумолкли, Сиран. Просчитались, да? Еще один промах? Вы, капитан Сиран, должны быть очень благодарны хотя бы тому, что мы не такие злобные убийцы. Но, пожалуйста, имейте в виду, что потребуется совсем немногое с вашей стороны, чтобы выполнить прозвучавшее сейчас предложение.

— И отодвиньтесь немного назад, — велел Николсон. — Прямо туда. Вообще-то не помешает вас обыскать.

— Это уже сделано, мистер Николсон, — заверил его капитан. — Мы изъяли у них целый арсенал, когда вы прошлым вечером ушли из каюты. Подлодка все еще видна?

— Почти прямо к югу от нас, сэр. Примерно в двухстах метрах от берега.

Николсон внезапно опустил бинокль и спрятался в лощинку. На боевой рубке субмарины вспыхнул прожектор. Его ослепительный белый луч быстро заметался по каменистому берегу острова, почти сразу обнаружив находящиеся около берега шлюпки. Луч ненадолго задержался там и медленно продолжал двигаться по холму почти на уровне лощины, в которой они укрылись.

— Бригадный генерал, — резко обратился Николсон.

— С большим удовольствием, — буркнул Фарнхолм.

Он ловким движением взял карабин, прижал к плечу, прицелился и выстрелил. Карабин был поставлен на стрельбу одиночными патронами. Одного выстрела оказалось достаточно: они услышали вдалеке звон разбитого стекла, и белый свет внезапно превратился в красноватое мерцание, пока окончательно не потух.

— Останьтесь с нами еще на несколько дней, бригадный генерал, ладно? — сухо попросил Файндхорн. — Вижу, что вы нам пригодитесь. Это едва ли было умно с их стороны, не так ли, мистер Николсон? Ведь бригадный генерал уже преподал им один урок.

— Все же это было достаточно здраво, — возразил Николсон. — Рассчитанный риск, и он окупился. Они нашли наши шлюпки и по вспышке выстрела, сделанного бригадным генералом, определили наше местоположение. Два факта, которые для высадившейся группы стоили бы значительного времени и нескольких жизней. Но они больше озабочены именно шлюпками, а не нами. Если мы не сможем покинуть островок, то они атакуют нас, когда пожелают, лучше в дневное время.

— Согласен, — медленно произнес Файндхорн. — Следующими будут шлюпки. Думаете, они потопят их огнем с субмарины? Тогда мы ничем не сможем им воспрепятствовать.

— Нет, не с субмарины, — покачал головой Николсон. — Они не смогут увидеть шлюпки в темноте. И не смогут потопить их, стреляя наугад. Потребуется не менее сотни выстрелов, чтобы получить нужный результат. Скорее всего они высадят группу на берег, чтобы привести шлюпки в негодность. Пробьют дно, например. Или же уведут их в море.

— Но как они тогда доберутся до берега? — спросил Вэнниер.

— Если придется, вплавь. Но большинство подводных лодок имеют у себя на борту разборные или надувные лодки. Для подводной лодки, действующей в прибрежных водах и почти наверняка взаимодействующей со своими сухопутными частями, разбросанными по десяткам различных островов, иметь на борту надувную лодку совершенно необходимо.

Несколько минут все молчали. Малыш Питер во сне что-то бормотал, а Сиран и его люди шептались в дальнем углу ложбины. Наконец Уиллоуби кашлянул, стараясь обратить на себя внимание.

— "Время все течет безостановочно..." и так далее, и так далее, — процитировал он. — У меня есть идея.

Николсон улыбнулся в темноту:

— Осторожно, Вилли.

— "Простая зависть ненавидит превосходство, которого ей не достичь", — напыщенно произнес Уиллоуби. — Мой план поистине гениально прост. Давайте уплывем.

— Блестяще! — подчеркнуто саркастически сказал Николсон. — Легкий плеск весел под луной. И как далеко вы рассчитываете удалиться?

— О, вы недооцениваете меня. Уиллоуби продолжает витать в облаках, а наш достойный старший помощник копается в земле. Конечно, мы используем двигатели.

— Ах, конечно! Вы что, собираетесь уговорить наших приятелей с подводной лодки заткнуть уши?

— Я не предлагаю этого. Дайте мне час повозиться с выхлопной трубой и глушителем, и я гарантирую, что вы не услышите двигателя даже в сотне метров. Конечно, это приведет к некоторой потере скорости, но ненамного. Но даже если они услышат работающий двигатель, то вы сами знаете, как трудно определить место работы двигателя в открытом море ночью. Свобода зовет, джентльмены, давайте не будем откладывать дело в долгий ящик.

— Вилли, — мягко сказал Николсон, — у меня есть для вас новости. Человеческому уху трудно определить координаты ночью, но японцам и не нужно на него рассчитывать. Они используют имеющие весьма высокую точность гидрофоны. Для этих приборов совсем не важно, будут ли двигатели бесшумны, они определят местоположение просто по ударам винтов по воде.

— Черт бы их побрал! — возмущенно сказал Уиллоуби. Он погрузился в молчание, затем снова заговорил: — Не будем отчаиваться. Уиллоуби придумает еще что-нибудь.

— Не сомневаюсь, что вы придумаете, — мягко сказал Николсон. — Не забывайте только, что северо-западные муссоны будут дуть всего лишь около двух месяцев, и будет полезно, если... Вниз, всем лечь!

Первые пули уже взрыхляли землю вокруг, со зловещим визгом рикошетом отскакивали от камней, смертельно свистя над головами. Стрельба была начата с палубы подводной лодки, подошедшей гораздо ближе к берегу. На слух казалось, что огонь ведут не менее чем из двух винтовок. Кто-то на борту лодки проявил сноровку и определил координаты по вспышке карабина Фарнхолма. Огонь был точен и силен.

— Есть раненые? — хрипло и глухо спросил капитан, хотя за стрельбой его голос был плохо слышен.

Сразу никто не отозвался. Потом за всех ответил Николсон:

— Кажется, нет, сэр. Когда стали стрелять, только я был вне укрытия.

— Неплохо. На выстрелы не отвечать, — предупредил Файндхорн. — Нет причины высовываться и подставлять голову. — Он с заметным облегчением стал говорить тише: — Мистер Николсон, это меня полностью озадачивает. «Зеро» не тронули нас, когда мы покидали судно, подводная лодка не пыталась нас утопить, и самолет оставил нас в покое даже после того, как мы перебили их приятелей, а теперь они пытаются нас уничтожить. Я теряюсь в догадках.

— И я тоже, — признался Николсон, невольно вздрогнув, когда пуля ударила в землю в полуметре от его головы. — Мы не можем оставаться здесь и вести себя как страусы, сэр. Это попытка заставить нас не двигаться перед их атакой на шлюпки. В любом другом случае стрельба была бы бессмысленной.

Файндхорн сокрушенно кивнул в темноте.

— Что вы хотите предпринять? Опасаюсь, что я совершенно бесполезная обуза, Джонни.

— Пускай, но лишь бы вас не убило, — мрачно ответил Николсон. — Разрешите мне с несколькими людьми спуститься к берегу. Мы должны их остановить.

— Знаю, знаю... Удачи, мой мальчик.

Едва в стрельбе наступило короткое затишье, Николсон с шестью людьми выскользнул из укрытия и заторопился вниз по склону. Они не прошли и пяти шагов, когда Николсон прошептал что-то на ухо Вэнниеру, поймал за руку бригадного генерала и направился к восточной стороне ложбины. Там они залегли и, ожидая, уставились в темноту. Николсон приблизил губы к уху бригадного генерала:

— Помните, мы играем наверняка.

Он лишь почувствовал, что Фарнхолм согласно кивнул в темноте.

Им не пришлось долго ждать. Секунд через пятнадцать они услышали легкие, осторожные шаги, прерванные резким и хриплым вопросом Фарнхолма. Ему никто не ответил, лишь кто-то сразу метнулся в сторону, и внезапно щелкнул вспыхнувший фонарик Николсона, на краткий миг выхвативший из темноты три полусогнутые бегущие фигуры с приподнятыми руками. Треск автоматического карабина Фарнхолма, тяжелый стук падающих тел сменились молчанием и тишиной.

— Ну и чертов же я дурак. Совершенно забыл об этих...

Николсон пополз вперед, прикрыв рукой фонарик, и забрал оружие из мертвых рук. На миг он осветил убитых фонариком.

— Два топорика со второй шлюпки, сэр. С их помощью можно было бы на близком расстоянии устроить большое побоище.

Он осветил фонариком дальний край ложбинки. Сиран по-прежнему сидел на месте со спокойным и невыразительным лицом. Николсон знал: это Сиран послал трех человек, он виновен, полностью виновен. Он послал их с топориками, пока сам сидел в безопасности на месте. Николсон знал также, что Сиран будет с тем же невозмутимым видом отказываться от того, что он знал о готовящемся нападении.

Мертвые же ничего не скажут. А эти трое были мертвы. Впрочем, говорить не было времени.

— Подойдите ко мне, Сиран, — спокойно позвал Николсон голосом таким же безразличным, как и лицо Сирана. — Остальные вам не будут досаждать, сэр.

Сиран поднялся на ноги, сделал несколько шагов вперед и рухнул как подкошенный, когда Николсон сильно ударил его по голове рукояткой своего морского кольта. Таким ударом можно было и череп раскроить, но Николсон ушел раньше, чем Сиран упал на землю рядом с Фарнхолмом. Все это событие от начала до конца уложилось менее чем в тридцать секунд.

Они стремительно побежали по склону холма, не заботясь об осторожности, спотыкаясь, скользя, падая, поднимаясь и продолжая бежать. В тридцати метрах от берега они услышали внезапную стрельбу, болезненные вскрики, высокие, бессмысленно звучащие голоса и снова серию выстрелов. Послышались звуки ударов, борьбы дерущихся в воде. В десяти метрах от берега бегущий впереди Фарнхолма Николсон включил фонарик, осветивший бешено дерущихся на мелководье возле шлюпок людей. Свет выхватил из темноты фигуру офицера, занесшего меч над упавшим Маккинноном. Николсон прыгнул, схватил офицера за горло и выстрелил ему из кольта в спину, снова, как кошка, встав на ноги. Его фонарик вновь вспыхнул и осветил Уолтерса и японского матроса, барахтавшихся во взбаламученной воде. Тут он ничего не мог сделать, опасаясь промахнуться. Он поднял фонарик повыше.

Одна из шлюпок лежала почти у самого берега. Два японских солдата, фигуры которых резко осветил луч фонарика, стояли у носа шлюпки. Один из них наклонился, а другой замахнулся правой рукой. Свет на мгновение ослепил солдат, они как будто застыли в каком-то безумном танце. Затем действия их ускорились: согнувшийся распрямился и вытащил что-то из прикрепленного к поясу мешка, а замахнувшийся наклонился и что-то бросил. Напрягая палец на спусковом крючке и поднимая кольт для выстрела, Николсон уже знал, что опоздал.

Слишком поздно для Николсона и для японских моряков. Вновь они все неподвижно замерли, словно внезапно схваченные невидимой рукой, затем стали медленно, очень медленно двигаться. Луч фонарика Николсона погас, а выстрелы карабина Фарнхолма прозвучали салютом погибшим матросам, когда один падал плашмя в воду, а другой, перегнувшись, рухнул на борт шлюпки. Звук падения потонул во внезапном взрыве и ослепительной вспышке взорвавшейся у него в руке гранаты.

После этой яркой вспышки темнота стала казаться вдвойне густой. Полностью непроницаемая тьма скрывала берег, небо и море. К юго-западу последние искры звезд едва мигнули в черном небе и погасли под невидимым покровом начинающих затягивать горизонт облаков. Настали мрак и тишина. Ни звука, ни движения.

Николсон рискнул, быстро обвел зажженным фонариком вокруг себя и снова его выключил. Все его люди были здесь, на месте, а вместо противника на мелководье валялись лишь мертвецы. Японцы не ожидали нападения, так как считали, что люди с «Виромы» прижаты огнем с субмарины. Море всегда светлее земли, и японцы были захвачены в невыгодный для себя момент, когда выбирались из надувных лодок в воду.

— Раненые есть? — тихо спросил Николсон.

— Уолтерса ранили, сэр, — так же тихо ответил Вэнниер. — Кажется, очень сильно.

— Давайте посмотрим.

Николсон пошел на звук голоса, прикрыл фонарик рукой и щелкнул выключателем. Вэнниер держал левую руку Уолтерса. Кисть руки была рассечена. Вэнниер уже наложил жгут из скрученного носового платка, и теперь ярко-красная кровь капала из раны очень медленно. Николсон выключил фонарик.

— Ножом?

— Штыком, — объяснил спокойно Уолтерс. Его голос звучал тверже, чем у Вэнниера. Он ткнул в бесформенную неподвижную груду у своих ног: — Это он меня пырнул.

— Я так и понял, — заметил Николсон. — Вашу кисть измочалили. Пусть ею займется мисс Драчман. Пройдет какое-то время, прежде чем вы снова сможете пользоваться этой рукой.

«Правильнее было бы сказать, что он уже никогда не будет владеть рукой, — с горечью подумал Николсон. — Совершенно ясно, что сухожилия перерезаны, да и двигательный нерв тоже. В любом случае рука будет парализована».

— Это лучше, чем в сердце, — бодро сказал Уолтерс, — Мне-то только оно и нужно.

— Отправляйтесь побыстрее обратно. Остальные тоже идите с ним и не забудьте предупредить о своем появлении. Капитан знает, что мы могли погибнуть, как бы он вас не встретил выстрелами из своего кольта. Боцман останется со мной. — Он внезапно умолк, услышав всплеск у ближайшей шлюпки. — Кто здесь?

— Это я, Фарнхолм. Изучаю обстановку, приятель. Их тут десятки, истинно десятки.

— О чем это вы говорите, черт побери? — раздраженно спросил Николсон.

— О гранатах. У японцев полные сумки гранат. Этот японец был настоящим ходячим арсеналом.

— Очень хорошо. Заберите их, нам они понадобятся. Возьмите себе кого-нибудь в помощь.

Николсон и Маккиннон дождались, когда все уйдут, и направились к ближайшей спасательной шлюпке. Когда они до нее добрались, два пулемета открыли огонь трассирующими пулями из темноты на юге островка. Трассы шли над землей и, попадая в воду, вызывали вспышки свечения. Пули отлетали от воды рикошетом и с визгом пропадали во тьме. Иногда, очень редко, пуля попадала в шлюпки.

Лежа плашмя за шлюпкой и выставив из воды только голову, Маккиннон дотронулся до руки Николсона.

— К чему все это, сэр? — озадаченно, но совершенно спокойно спросил он своим мягким шотландским говором.

Николсон ухмыльнулся в темноте:

— Можно только гадать об этом, боцман. Предполагаю, что десантная группа должна была дать сигнал фонариком или ракетой, сообщая, что высадились безопасно. Не зная об исходе экскурсии на берег, наши приятели на подлодке полезли на стену и наконец догадались, что никаких сигналов не получат.

— Ну, если это все, что они желают, почему бы нам не послать им один?

Николсон уставился на него, а потом беззвучно рассмеялся:

— Вы молодец, Маккиннон, просто молодец. Если они все в такой растерянности и если они подумают, что их приятели на берегу тоже растерялись, то они воспримут любой, даже странный сигнал.

Так оно и оказалось. Николсон поднял руку над бортом шлюпки, несколько раз включил и выключил фонарик и торопливо убрал руку. Любому пулеметчику, стреляющему наобум, такие вспышки были бы посланным свыше ориентиром, однако из тьмы к ним больше не тянулись светлые линии трассирующих пуль. Оба пулемета сразу прекратили огонь, и снова ночь стала тихой. И на море, и на земле не было, казалось, никаких признаков жизни, никаких людей. Даже лежащий на поверхности размытый силуэт субмарины был лишь тенью, более воображаемой, нежели видимой.

Неловкие попытки спрятаться казались не только ненужными, но даже опасными. Оба поднялись на ноги и осмотрели шлюпки при свете фонарика. Вторая шлюпка, группы Сирана, была пробита в нескольких местах, но все дырки — выше ватерлинии. Вода, кажется, в нее не протекала. Несколько сделанных для устойчивости воздушных резервуаров были пробиты, но остальные оказались целыми. Словом, шлюпка не утратила плавучести.

Совсем иначе обстояло дело с первой шлюпкой, где стоял двигатель. В нее не попали шальные пули, но она уже глубоко осела на мелководье и внутри ее стояла вода с кровавыми потеками от убитого взрывом японского солдата, лежащего свесившись через борт. Здесь Николсон и увидел причину гибели шлюпки: граната, оторвавшая японцу руку и изуродовавшая его самого, пробила дыру в днище размером около полуметра. Николсон медленно выпрямился и взглянул на Маккиннона.

— Пробита, — коротко сообщил он. — В такую дыру даже я могу пролезть. Потребуется несколько дней, чтобы залатать эту чертову пробоину.

Но Маккиннон его не слушал. Посветив в лодку фонариком, он хладнокровно и спокойно сказал:

— Это в любом случае не имеет никакого значения, сэр. С двигателем все кончено. — Помолчал и так же спокойно продолжил: — Магнето, сэр. Граната, должно быть, взорвалась совсем рядом.

— О боже! Магнето... Возможно, второй механик...

— Никто не сможет его починить, сэр, — терпеливо объяснил Маккиннон. — Тут нечего чинить.

— Вижу, — мрачно кивнул Николсон и уставился на разбитое магнето. В голове сразу же стало пусто, когда он увидел столь тяжкие последствия атаки японцев. — От него мало что осталось, верно?

Маккиннон тоскливо поежился.

— Кто-то ходит над моей могилой, — печально сказал он, уставившись в дно лодки, хотя Николсон уже выключил фонарик. Потом слегка дотронулся до его плеча: — Вы понимаете, сэр? До Дарвина грести очень и очень долго...

Ее зовут Гудрун, сообщила она ему. Гудрун Ёргенсен Драчман. Ёргенсен — это девичья фамилия ее матери. Она на три четверти датчанка, ей двадцать три года, и родилась она в Оденсе 11 ноября 1918 года, в день окончания Первой мировой войны. Кроме двух коротких поездок в Малайю, всю жизнь провела в Оденсе, пока не получила квалификацию медсестры. В августе 1939 года приехала на плантацию отца возле Пенанга.

Николсон лежал на спине, закинув руки за голову, и бездумно глядел на темный полог облаков, ожидая продолжения ее рассказа. Что это за фраза, которую так часто произносил в прошлом самый закоренелый в мире холостяк Уиллоуби? Ах да: «Ее голос всегда был нежным...» Это из «Короля Лира». «Ее голос всегда был нежным, ласковым и тихим...» Обычное объяснение Уиллоуби, почему он избежал «проклятой ловушки» священных уз брака: он ни разу в жизни не встретил женщину (это слово он произносил с презрительным оттенком) с голосом всегда нежным, ласковым и тихим. Но если бы Уиллоуби двадцать минут посидел там, где сидел Николсон, когда вернулся с берега, доложил Файндхорну и пошел проведать малыша, то он мог бы изменить свое мнение.

Прошло две минуты, три, но она продолжала молчать. Время от времени Николсон поворачивал голову в ее сторону.

— Вы очень далеко от дома, мисс Драчман. Вы любите Данию? — спросил он, просто чтобы что-то сказать, но горячность ее ответа заставила его удивиться.

— Я любила Данию, — твердо и горько, как о чем-то невозвратном, призналась она.

«Черт бы побрал этих японцев! Черт бы побрал эту подлодку!» — со злостью подумал Николсон и переменил тему разговора:

— А Малайя? Вряд ли вы такого же высокого мнения о ней.

— Малайя? — равнодушно пожав плечами, переспросила она. — Пенанг вообще-то неплохое место, по-моему, но Сингапур... Я ненавидела Сингапур. — Она внезапно снова заговорила со страстью. Равнодушие в тоне пропало, и обнажилась вся глубина ее чувств. Заметив это, она переменила тему разговора, протянула руку и коснулась его, — Мне бы тоже хотелось сигарету. Или же мистер Николсон это не одобряет?

— Кажется, мистеру Николсону недостает обыкновенной вежливости, — ответил он, протягивая пачку сигарет и зажигая спичку.

Девушка наклонилась к нему прикурить сигарету, и в неверном отсвете огонька ему снова почудился еле уловимый запах сандалового дерева от рассыпавшихся волос. Она выпрямилась и снова отодвинулась в темноту. Николсон положил спичку на землю и осторожно спросил:

— Почему вы ненавидите Сингапур?

Гудрун ответила не сразу.

— Вам не кажется, что это может быть слишком личным делом?

— Вполне возможно. — Он помолчал и спокойно добавил: — Какое это теперь имеет значение?

Она сразу поняла его:

— Конечно, вы правы. Даже если это простое любопытство с вашей стороны, сейчас это уже не важно. Забавно, но я не против того, чтобы рассказать вам. Может быть, потому, что вы не станете тратить силы на показное сочувствие, а для меня подобное чувство непереносимо. — Она немного помолчала, лишь кончик ее сигареты ярко светился в темноте. — Это правда, я ненавижу Сингапур. Ненавижу потому, что не утратила гордости, личной гордости. И еще: я жалею себя. И ненавижу, когда не могу принадлежать себе полностью. Вам ничего не известно о подобном, мистер Николсон?

— Слишком многого вы обо мне не знаете, — как бы между прочим, пробормотал Николсон. — Пожалуйста, продолжайте.

— Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду, — медленно произнесла она. — Я европейская женщина. Родилась в Европе, выросла и получила образование в Европе. И всегда считала себя только датчанкой, как и все остальные датчане. В любой момент меня всегда тепло встречали в каждом доме в Оденсе. А в Сингапуре меня ни разу не пригласили ни в один европейский дом, мистер Николсон. — Она пыталась говорить легко и непринужденно. — Я была неходовым товаром на социальном рынке. Оказалась не тем человеком, в компании с которым вас хотели бы увидеть. Было совсем не весело, когда я слышала, как кто-нибудь говорил: «Она полукровка, приятель». Причем говорил, даже не заботясь о том, что его могут услышать. Тогда все начинали тебя рассматривать. И я больше никогда туда не возвращалась. Моя бабушка по матери была малайкой. Замечательная женщина...

— Не надо так волноваться. Я понимаю, как это было отвратительно. И хуже всего вели себя британцы, не так ли?

— Да, да. Именно они. — Она заколебалась. — Почему вы это сказали?

— Когда речь заходит о строительстве империи и колониализме, мы становимся лучшими в мире. И худшими в мире конечно. Сингапур — очень подходящее поле деятельности для худших из нас. А наши худшие достойны удивления. Избранные богом и людьми, с двойной миссией в жизни: в наикратчайший срок уничтожить собственную печень и проследить, чтобы те, кто не относится к избранным, постоянно помнили об этом, помнили, что они дети Хама и до конца своих дней должны оставаться лесорубами и водоносами. Конечно, такие люди — добропорядочные христиане, постоянные посетители церкви, если успевают протрезветь к утренней воскресной службе. Они, конечно, не все такие, даже в Сингапуре, но вам просто не повезло.

— От вас я такого не ожидала услышать, — медленно и удивленно произнесла она.

— Почему? Это ведь правда.

— Я не об этом хотела сказать. Просто я не ожидала, что вы будете говорить как... ну... Впрочем, все это не имеет значения, — рассмеялась она и добавила: — Цвет моей кожи — это еще не самое важное.

— Верно. Продолжайте, продолжайте. Поверните нож в ране. — Николсон погасил сигарету о каблук. Он говорил нарочито грубо и беспощадно. — Все это чертовски важно для вас, но так быть не должно. Сингапур — еще не весь мир. Вы нравитесь нам. А на остальное нам совершенно наплевать.

— А вашему молодому офицеру, мистеру Вэнниеру, на это совсем не наплевать, — пробормотала она.

— Не глупите и попытайтесь быть справедливой. Он увидел ваш шрам и был ошарашен — и с тех пор испытывает стыд, что не сумел скрыть своих чувств. Он просто очень молод, вот и все. А капитан считает вас очень красивой. Он сказал о вашей коже, что она похожа на прозрачный янтарь.

— Он очень-очень милый, и мне он очень нравится. — Затем она добавила непоследовательно: — Вы заставляете его чувствовать себя старым.

— Чепуха, — грубо ответил Николсон, — Его заставляет чувствовать себя старым пуля в груди. — Он покачал головой: — О господи, опять я за свое. Извините, извините, я не хотел вам грубить. Зароем наши топоры в землю, ладно, мисс Драчман?

— Гудрун. — Всего одно слово, в которое она без всякого кокетства вложила и свой ответ, и свое предложение.

— Гудрун? Мне нравится это имя, оно вам идет.

— Но вы не... как это говорится... не ответите взаимностью? — В ее хрипловатом голосе прозвучало озорство. — Я слышала, что капитан зовет вас Джонни. Очень мило, — дипломатично сказала она. — В Дании такими именами называют маленьких мальчиков. Но надеюсь, я привыкну так обращаться и к вам.

— Вне всякого сомнения, — смущенно подтвердил Николсон, — но видите ли...

— Ну конечно! — Она над ним подшучивала, и от этого он чувствовал себя еще более неуютно. — «Джонни» перед членами команды вашего судна? Этого нельзя допустить! Но в таком случае, конечно, я буду называть вас «мистер Николсон», — добавила она с притворной скромностью. — Или, возможно, лучше будет звучать «сэр»?

— О, ради бога... — начал Николсон, но тут же умолк, обнаружив, что смеется вместе с девушкой. — Зовите меня так, как вам нравится. Может быть, я и не такое заслуживаю.

Он поднялся на ноги, подошел к краю ложбины, где у гряды камней стоял на часах мусульманский проповедник, коротко переговорил с ним, потому что тот не знал и десятка английских слов, и спустился по холму туда, где ван Оффен охранял единственную уцелевшую шлюпку. Николсон посидел с ним некоторое время, размышляя, есть ли смысл охранять шлюпку. Наконец опять вернулся в ложбину. Гудрун Драчман все еще не спала и сидела рядом с малышом. Он тихо сел рядом.

— Нет никакой необходимости бодрствовать всю ночь, — заботливо сказал он. — С Питером все будет нормально. Почему бы вам не поспать?

— Скажите мне откровенно, — прошептала она, — есть у нас шанс отсюда выбраться?

— Никакого.

— Честно и довольно откровенно, — признала она. — И как долго мы продержимся?

— До завтрашнего полудня. Это самое большое. С подводной лодки наверняка высадят еще одну группу. Потом вызовут подмогу. Но может статься, что самолеты появятся здесь с первыми лучами солнца.

— Может быть, японцам хватит людей с субмарины и им не потребуется звать помощь. Как долго...

— Мы их здорово пощиплем, — деловито сказал Николсон. — Безусловно, им потребуется помощь, и они ее получат. Вот тогда они доберутся до нас. Если они не уничтожат нас бомбами и снарядами, то могут взять вас, Лену и мисс Плендерлейт в плен. Но надеюсь, что этого не произойдет.

— Я видела их в Кота-Бару... — Она поежилась от воспоминаний. — И я надеюсь, что плена не будет. А маленький Питер?

— Понимаю. Питер... Просто еще одна жертва, — с горечью произнес Николсон. — Кого волнует двухлетний ребенок?

Он все более привязывался к малышу, но вряд ли признался бы в этом кому-либо. И однажды, если бы Кэролайн осталась жива...

— И мы ничего не можем сделать? — прервал его размышления девичий голос.

— Кажется, нет. Нам остается просто ждать, вот и все.

— Но... разве нельзя отправиться к субмарине и что-то предпринять?

— Да, понятно. Нож в зубы. Захватить ее и с победой отправиться домой. Вы читали не те книжки. — Прежде чем она успела что-либо произнести, он протянул руку и поймал ее ладонь. — Дешево, да гнило. Прошу прощения, но они только и ожидают от нас глупости вроде этой.

— А на шлюпке мы можем незаметно уйти?

— Моя дорогая девочка, мы думали об этом. Безнадежно. Далеко не уплывем. Они или их самолеты найдут нас сразу на рассвете. И тогда те, кто не будет убит, просто утонут. Любопытно, об этом и ван Оффен говорил. Но это просто быстрый способ совершить самоубийство, — резко закончил он.

Гудрун обдумала сказанное, потом спросила:

— Но вы считаете возможным отплыть отсюда так, чтобы нас не услышали?

Николсон улыбнулся:

— Вы настойчивая молодая особа! Да, это возможно. Особенно если их что-либо отвлечет в другой части острова. А что?

— Единственный способ выбраться отсюда — это заставить подводников думать, что мы отсюда уплыли. Не могли бы двое-трое из вас увести отсюда шлюпку? Ну хотя бы к одному из тех маленьких островков, которые мы видели вчера. А остальные отвлекут их. — Она говорила быстро и горячо. — Когда на подлодке увидят, что вас нет, она тоже уберется отсюда.

— И направится прямо к тем маленьким островкам, это же совершенно очевидно. Увидят, что на острове не все, перебьют, утопят шлюпку, затем вернутся и покончат с остальными.

— О! — подавленно воскликнула девушка. — Я об этом не подумала.

— Да, но братец японец подумает. Послушайте, мисс Драчман...

— Гудрун. Мы прекратили взаимные упреки, помните?

— Извините, Гудрун. Можно попросить вас не биться головой о кирпичную стену? Все это только доставит вам головную боль. Мы уже все обдумали, и все бесполезно. Если вы не возражаете, я немного посплю. Мне нужно будет сменить ван Оффена.

Он уже засыпал, когда она вновь заговорила:

— Джонни...

— О боже! — застонал Николсон. — Не нужно новых вспышек вдохновения.

— Ну, я как раз думала...

— Да, вас действительно нелегко остановить. — Николсон покорно вздохнул и сел. — В чем еще дело?

— Ведь было бы неплохо, если бы мы могли оставаться здесь до тех пор, пока подлодка не ушла бы, верно?

— К чему вы клоните?

— Джонни, пожалуйста, ответьте мне.

— Это было бы не просто неплохо, это было бы очень хорошо. И если в мы смогли затаиться в каком-нибудь укромном уголке, тогда, возможно, через день-два они бы прекратили поиски. По крайней мере, в этом районе. Но каким образом заставить их поверить, что нас уже здесь нет? Пойти к ним и загипнотизировать?

— Это вовсе не смешно, — спокойно ответила она. — Если наступит рассвет и они увидят, что нашей уцелевшей шлюпки нет, то они подумают, что мы тоже ушли, так ведь?

— Безусловно. Любой нормальный человек так решит.

— Какова вероятность того, что они заподозрят подвох и начнут обыскивать остров?

— Черт побери, к чему вы клоните?

— Пожалуйста, Джонни.

— Ладно, — проворчал он, — простите, простите, простите. Я не думаю, что они станут тратить время на прочесывание острова. К чему вы клоните, Гудрун?

— Заставьте их думать, что нас здесь нет. Спрячьте шлюпку.

— Она говорит: «Спрячьте шлюпку»! Но на берегах островка нет ни одного места, где ее можно было бы спрятать так, чтобы японцы не нашли ее за полчаса. Мы не можем спрятать ее и на самом острове: она слишком тяжела, чтобы тащить ее наверх, и мы поднимем при этом такой шум, что они перестреляют нас даже в темноте, не пройдем мы и трех метров. Но если все-таки мы затащим ее наверх, то на этом чертовом островке нет подходящих зарослей кустарника, чтобы спрятать даже надувную лодку, а тем более спасательную шлюпку длиной почти в семь метров. Извините, и все такое, но это не пойдет. Ни на море, ни на земле нет места, где ее можно спрятать. Японцы найдут ее даже с закрытыми глазами.

— Это ваше предложение, — безмятежно сказала Гудрун. — Невозможно спрятать ее на островке и на берегу. Я с этим согласна. Но мое предложение заключается в том, чтобы спрятать ее под водой.

— Что?.. — Николсон приподнялся на локте и уставился на нее.

— Устройте небольшую демонстрацию на одном конце островка, чтобы отвлечь японцев, быстро перегоните шлюпку к тому маленькому заливчику, нагрузите ее камнями и утопите на приличной глубине. А когда японцы уберутся...

— Конечно! — шепотом сказал Николсон. — Конечно, это сработает. Господи, Гудрун, вы придумали, вы придумали! — почти закричал он, садясь рывком. — Капитан, четвертый помощник, боцман, просыпайтесь, просыпайтесь все.

Наконец к ним вернулась удача, и все прошло без сучка и задоринки. Немного поспорили о том, как задурить голову японцам. Некоторые считали, что капитан подлодки или заменяющий его, если капитана убили, подозрительно отнесется к любой откровенной попытке отвлечь внимание. Но Николсон настаивал на том, что человек, оказавшийся достаточно примитивным, чтобы послать десант прямо к шлюпкам, вместо того чтобы напасть с фланга, вряд ли поймет и отвлекающий маневр. Его настойчивость победила. Кроме того, поднявшийся северный ветер придал силу его аргументу, а дальнейшие события доказали его правоту.

Вэнниер выполнял отвлекающий маневр и сыграл свою роль умно, точно рассчитав все по времени. Минут десять он ходил по берегу в сторону юго-западной оконечности островка, время от времени посверкивая фонариком. У него был с собой принадлежавший Николсону морской ночной бинокль. И, едва увидев темную тень подводной лодки, бесшумно двигавшейся на аккумуляторах, он отложил в сторону фонарик и спрятался за валуном. Через две минуты, когда субмарина оказалась напротив него на расстоянии не более ста метров от берега, Вэнниер поднялся и швырнул как можно дальше в море дымовую шашку со второй шлюпки. Легкий северный бриз за полминуты принес густой оранжевый дым к субмарине, проник в боевую рубку, лишив экипаж возможности вести наблюдение.

Дымовая шашка обычно горит четыре-пять минут. Этого было более чем достаточно. Четверо на веслах прошли на второй, целой, шлюпке к северной оконечности острова за минуту до того, как шашка зашипела и погасла. Подводная лодка так и осталась на своем месте. Николсон спокойно направил шлюпку в глубокую северную бухточку, где их прибытия уже ожидали Фарнхолм, проповедник Ахмед, Уиллоуби и Гордон с огромной грудой камней, наваленных у ног.

Уиллоуби настоял на снятии герметичных воздушных резервуаров, прикрепленных к бортам шлюпки: мысль о том, чтобы продырявить их, ранила его душу инженера. Им пришлось повозиться, чтобы сделать это с имеющимся у них ограниченным набором инструментов, учитывая то, что для работы нужно было освещение и к тому же они невольно издавали шум. Командиру подлодки в любой момент могло прийти в голову обойти островок вокруг, освещая свой путь сигнальными ракетами.

Быстро выбили затычки из дна шлюпки. Мужчины работали поразительно быстро, соблюдая почти полную тишину. Они нагрузили шлюпку камнями, передавая их с берега и аккуратно оставляя дырки в днище открытыми. Через пару минут Николсон что-то тихо сказал Фарнхолму, и тот взбежал вверх по холму. Через несколько секунд он начал постреливать в сторону субмарины. Однообразные громкие звуки выстрелов почти совпадали с ударами по железу, доносящимися с северной стороны островка, перекрывая их. В эти моменты Николсон и другие откручивали крепления воздушных резервуаров, добавлявших плавучесть шлюпке, и снимали эти желтые металлические коробки, оставляя их в достаточном количестве, чтобы шлюпка не перевернулась.

Добавили камней в шлюпку. Из отверстий в днище хлестала вода. Уровень воды в шлюпке и вне ее сровнялся. Еще несколько камней — и вот шлюпка мягко ушла под воду. Удерживаемая в равновесии носовым и кормовым фалинями, шлюпка очень ровно легла на дно на глубине четырех метров. Когда они вернулись к ложбине на холме, то увидели, как над восточной оконечностью островка взлетела и стала опускаться на парашютике в направлении северо-востока сигнальная ракета. Вэнниер хорошо рассчитал время, и, обойди подводная лодка вокруг островка, моряки обнаружили бы, что и на другой его стороне обстановка такая же спокойная, как и на противоположной. И тогда они бы полностью запутались в своих подозрениях. А когда настало бы утро, то они утвердились бы в том очевидном заключении, что люди, уцелевшие на островке, перехитрили их и ночью уплыли на шлюпке.

К такому выводу они, несомненно, и пришли, когда наступило серое пасмурное утро с усиливающимся ветром и без малейшего признака солнца. Тщательно спрятанные наблюдатели, надежно скрытые густым кустарником, могли увидеть, как на боевой рубке подводной лодки появились фигуры моряков, как они поднимают бинокли к глазам. Субмарина за ночь еще дальше отошла от берега. Люди на мостике, жестикулируя, о чем-то спорили. Через весьма короткое время послышался шум дизелей, и субмарина двинулась с места, быстро огибая остров. Напротив оставшейся разбитой спасательной шлюпки субмарина еще раз остановилась и обстреляла ее из зенитного пулемета — механикам за ночь удалось починить его. Сделали шесть выстрелов, но их вполне хватило, чтобы шлюпка превратилась в груду обломков. Сразу после того, как разорвался последний снаряд, двигатели снова тяжело загудели, и субмарина с высокой скоростью отправилась на запад, чтобы обследовать два находившихся там островка. Еще через полчаса она исчезла за южным горизонтом.

Глава 10

Спасательная шлюпка безжизненно лежала на неподвижной зеркальной поверхности моря. Ни движения, ни шевеления, ни даже легчайшей ряби на блестящей синевато-стальной глади океана, отражавшей каждую мельчайшую деталь шлюпки с беспощадной точностью. Мертвая лодка на мертвой воде, в мертвом и пустом мире, в пустом море, на широкой сверкающей равнине небытия, тянущейся бесконечно во все стороны и растворяющейся вдали, в обширном и пустом небе. Нигде ни облачка, и так уже целых три дня. Пустое и страшное небо, величественное в своем жестоком равнодушии и кажущееся еще пустыннее из-за ослепительного солнца, льющего вниз жаркие лучи, словно из открытой печи.

Лодка только казалась мертвой, но она не была пустой. Она казалась набитой до последней возможности, но такое впечатление было обманчивым. Под жалкой тенью от оставшихся обрывков парусины лежали мужчины и женщины, распластавшись на скамьях и на дне шлюпки. Они настолько были измучены жарой, что даже не испытывали желания говорить. Некоторые находились в бессознательном состоянии, некоторые метались в кошмарных снах. Иные просто дремали, сохраняя полную неподвижность, чтобы сберечь ту крохотную искру жизни, которая в них еще оставалась, усилием воли не дать ей потухнуть. Все ждали, когда зайдет солнце.

Из всей этой изможденной, почерневшей под солнцем команды выживших действительно живыми выглядели только двое. Они были в таком же скверном состоянии, что и другие: ввалившиеся щеки и глаза, потрескавшиеся лиловые губы, красные болезненные солнечные ожоги в тех местах, которые не прикрывала испревшая от воды и обгоревшая в пожаре одежда. Оба находились на корме шлюпки и живыми выглядели только потому, что сидели выпрямившись. Их можно было бы принять за безжизненные и окаменевшие фигуры, если бы порой они не совершали движений. Один держался за румпель, хотя не было ни ветра, чтобы наполнить обвисшие паруса, ни гребцов, которые были бы способны работать на веслах почти четыре дня подряд. Другой, с пистолетом в руке, сидел нерушимо, как скала, и лишь глаза показывали, что он жив.

В шлюпке находилось двадцать человек. Когда шесть дней назад они покинули тот маленький островок в Южно-Китайском море, их было двадцать два. Но двое умерли. Надежды выжить не оставалось у капрала Фрейзера. Он ослаб и метался в бреду: снаряд, выпущенный с истребителя «зеро», размочалил ему левую руку, когда он стрелял по самолетам из своего карабина с крыши рулевой рубки «Виромы». Капитан Файндхорн сказал на его похоронах все, что мог припомнить. И это было его последнее сознательное действие. Потом капитан потерял сознание, и было маловероятно, что когда-нибудь оно вернется к нему.

Другой человек, один из трех оставшихся из команды Сирана, умер накануне. Умер насильственной смертью, потому что неверно истолковал добродушную улыбку и мягкий ирландский акцент Маккиннона. Вскоре после смерти Фрейзера Маккиннон, назначенный ответственным за запасы воды, обнаружил, что один из бачков прошлой ночью был продырявлен. Намеренно или нет, никто не знал, но так или иначе он оказался пустым, и у них осталось около одиннадцати литров воды в другом бачке. Маккиннон предупредил, что каждому будет выдавать только по сорок миллилитров воды три раза в день, отмеряя воду имевшейся на спасательной шлюпке чашкой с делениями. Так воду будут выдавать всем, за исключением малыша, который будет пить, сколько захочет. Почти никто не возражал, так, двое-трое пробормотали что-то резкое про себя, но Маккиннон на это ворчание не обратил внимания. На следующий день, когда он передал мисс Драчман третью порцию воды для ребенка, двое людей Сирана пробрались с носа шлюпки с тяжелыми железными свайками в руках. Маккиннон быстро взглянул на Николсона. Тот спал, потому что дежурил все предшествующие ночи. Боцман спокойно попросил их вернуться на место, подкрепив свое требование взмахом руки с пистолетом. Один из нападавших заколебался, а другой бросился на него с животным воплем, замахиваясь свайкой, которая расколола бы череп боцмана, как гнилой арбуз. Но Маккиннон отклонился и одновременно нажал на спусковой крючок кольта. Нападавший рухнул за борт. Он был мертв еще до того, как тело коснулось воды. Маккиннон молча направил кольт на второго нападавшего, но в этом не было необходимости: тот глядел на тонкую струйку дыма из дула пистолета с искаженным от страха лицом. Он быстро повернулся и, спотыкаясь, отправился на свое место на носу шлюпки. С тех пор о воде уже никто не спорил.

Шесть дней назад у них не было никаких проблем. Моральный дух был высоким, надежды окрыляли. Даже Сиран, еще страдавший от полученного удара, старался вместе с другими. И следил за своими людьми. Сиран был неглуп и, как и все другие, отчетливо понимал, что их спасение зависит от совместных согласованных усилий. Этот союз по необходимости продлится так долго, как долго они будут спасаться.

Они покинули остров через тридцать шесть часов после субмарины и через двадцать четыре часа после того, как последний разведывательный самолет пролетел над их маленьким островком, не обнаружив на нем никаких признаков жизни. Отчалили на заходе солнца при легком попутном ветре — с севера устойчиво дул муссон. Всю ночь и весь следующий день они шли под парусом, подгоняемые ровным ветром, и в небе над ними не появился ни один самолет, только далеко на востоке промелькнуло маленькое суденышко. Вечером, когда над красно-золотистым горизонтом появилась восточная оконечность острова Банка, они увидели, как ближе двух миль в стороне от них всплыла субмарина и быстро двинулась к северу. Заметили их или нет, неизвестно, так как спасательная шлюпка могла потеряться на фоне темнеющего неба, и к тому же Николсон сразу опустил яркие оранжевые паруса, едва подводная лодка начала вспарывать водную поверхность. Словом, с лодки их не заметили, и она исчезла из виду еще до захода солнца.

В ту ночь они прошли проливом Макклсфилд. Им казалось, что это самый трудный и опасный участок пути. Если бы ветер прекратился или переменил направление, отклонившись на несколько градусов в любую сторону, у них не было бы никаких надежд пройти незамеченными и с наступлением утра их сразу обнаружили бы. Но муссон постоянно тянул с севера, они миновали с левого борта остров Лиат сразу после полуночи и прошли мимо острова Лепар задолго до восхода солнца. Но в полдень того же самого дня удача покинула их.

Ветер стих, и они весь день простояли в двадцати пяти милях от острова Лепар. В самый разгар дня с запада появился медленный, неуклюже летящий гидросамолет, возможно тот же самый, который они видели раньше. Он кружил над их головами почти час, затем улетел, не делая никакой попытки атаковать. Солнце как раз начинало садиться, и вновь задул легкий бриз, снова с севера, когда появился другой самолет с запада и начал кружить прямо над ними на высоте девятисот метров. Это был истребитель «зеро», и он не собирался тратить время понапрасну на предварительные облеты. Меньше чем за милю от них он ринулся вниз, заработали две пушки. Красные огненные кинжалы огня полетели им навстречу в сгущающуюся темноту. Снаряды образовали две параллельные линии всплесков и брызг на гладкой поверхности моря, пройдя по обе стороны от беспомощно ожидавшей своей участи шлюпки. Впрочем, не такой уж и беспомощной, пока бригадный генерал держал в руках автоматический карабин: «зеро» резко развернулся и полетел на запад, в сторону Суматры, а на его фюзеляже показалась вытекающая струйка масла. Меньше чем в двух милях он встретился с возвращающимся самолетом-амфибией, и они оба исчезли в бледно-розовой дымке заката. Лодку пробило в двух местах, а осколок снаряда ранил в бедро ван Оффена.

Не прошло и часа после нападения, как снова задул ветер, достигнув силы в шесть-семь баллов. Тропический шторм обрушился на них внезапно, еще до того, как они успели осознать происходящее. Он продолжался десять часов, десять часов темноты, ветра и холодного дождя. Десять бесконечных часов их болтало и носило по морю, а измученные люди всю ночь боролись за свою жизнь, потому что волны захлестывали шлюпку. До шторма Николсон вел шлюпку на юг под парусами, но паруса пришлось опустить, и осталось только рулевое управление. Каждая миля к югу приближала их к Зондскому проливу, но Николсон мог только отдаться на волю волн: корма шлюпки черпала воду, носовой якорь тянул вниз, а без кормового якоря невозможно было двигаться вперед. Если они наберут хорошую скорость, любой сбой в рулевом управлении мог развернуть лодку, и от резкого поворота обремененная парусами мачта могла сломаться или шлюпка просто перевернулась бы. Но совсем без управления неповоротливая, протекающая шлюпка была обречена и стала бы легкой добычей волн. Долгие ночные страдания оборвались так же резко, как и начались. И вот тогда наступили настоящие мучения.

Теперь, опираясь на бесполезный румпель и имея рядом впередсмотрящим вооруженного кольтом Маккиннона, Николсон старался забыть о всепоглощающем чувстве жажды, о разбухшем сухом языке, потрескавшихся губах и обожженной солнцем спине. Он пытался полностью оценить причиненный штормом ущерб, те изменения, которые произошли в людях с тех пор, когда шторм закончился и начались эти ужасные дни, эти бесконечные часы, тянущиеся под безжалостным, палящим и невыносимым солнцем.

Беспомощные, безучастные люди, словно под пыткой, доходили до последней границы возможного — физически, морально и психически. Объединявший их дух товарищества улетучился, словно его и не было. Раньше каждый стремился помочь соседу, а теперь каждый думал только о себе. Они хладнокровно глядели на муки других, когда каждый получал свою жалкую порцию воды, концентрированного молока или кусок сахара. Галеты закончились два дня назад. Дюжина жадных враждебных глаз наблюдала за каждым движением худых трясущихся рук, чтобы получающий не взял больше положенного ему. Голодный блеск налившихся кровью глаз, сухой стук костей пальцев особенно тяжело было наблюдать, когда маленькому Питеру давали лишнюю порцию воды и часть воды проливалась по его подбородку, падая на горячую скамью и почти мгновенно испаряясь. Они находились на той грани, когда даже смерть становится привлекательной избавительницей от постоянной пытки жаждой. Маккиннону пришлось взять в руки кольт.

Физические изменения людей были даже серьезнее крушения морального духа. Капитан Файндхорн находился в глубоком обмороке. Он все время метался, поэтому Николсон предусмотрительно привязал его к планширу и одной из скамей. Дженкинса тоже привязали, хотя он и находился в сознании. Он погрузился в свой собственный ад неописуемых мучений. Кончились повязки, и защитить его страшные ожоги, полученные на «Вироме», не было возможности. Палящее солнце жгло его до сумасшествия. Ногти на руках кровоточили, потому что он в беспамятстве расцарапывал обгоревшее тело. Ему связали кисти рук, привязав веревку к шлюпочной скамье. Он уже дважды пытался броситься за борт. Долгое время он сидел не двигаясь, потом напрягал все силы, пытаясь разорвать веревку, связывающую его кровоточащие руки. Хриплое, мучительное и надсадное дыхание напоминало агонию. Николсон уже подумывал, не стоит ли разрезать путы и отпустить Дженкинса. Какое он имеет право осуждать моряка на медленную, мучительную смерть в шлюпке, если тот может прекратить все мучения быстро, одним прыжком в море? Он ведь все равно должен был умереть: смерть уже смотрела из его глаз.

Глубокая резаная рана Эванса и изуродованная кисть Уолтерса гноились, им становилось все хуже. Медикаменты кончились. Соленая вода, намочившая повязки, воспаляла открытые раны. Ван Оффен находился в немного лучшем состоянии, но его ранили позже всех, и к тому же он обладал жизненной силой и выносливостью, превосходившей силы обыкновенного человека. Он по нескольку часов лежал неподвижно на дне лодки, упираясь спиной в скамью и глядя вперед. Казалось, он не нуждался во сне.

Психическое состояние людей было самым скверным. Вэнниер и второй механик еще не перешли границы безумия, но оба уже проявляли первые признаки потери контакта с реальностью: долгое меланхолическое молчание, одинаковое невнятное бормотание, короткие подобия улыбок, когда они приходили в себя. Лена, медсестра-малайка, впала в полное безразличие. Мусульманский проповедник, напротив, не проявлял вообще никаких чувств, а просто молчал. Впрочем, он и раньше больше молчал, так что его психическое состояние нелегко было определить, как и у Гордона, который то улыбался, уставившись куда-то отрешенным взглядом, то в отчаянии опускал голову на грудь. Николсон, который не доверял расчетливой хитрости Гордона и не раз пытался убедить Файндхорна избавиться от него, следил за ним с непроницаемым лицом. Определить состояние Гордона он не мог: тот то ли притворялся, разыгрывая маниакально-депрессивное состояние, то ли действительно заболевал. Не вызывало сомнений состояние молодого солдата Синклера, утратившего всякий контакт с реальностью: у него были все классические признаки острой шизофрении.

Но не все люди поддались сокрушительному воздействию обстоятельств. Кроме самого Николсона, слабость, сомнение и отчаяние не коснулись еще двоих — боцмана и бригадного генерала. Маккиннон по-прежнему оставался Маккинноном, не изменившимся, внешне несокрушимым, всегда с легкой улыбкой, добрым голосом и кольтом в руке. А на бригадного генерала Николсон то и дело поглядывал, покачивая головой в неосознанном удивлении. Фарнхолм был великолепен. Чем сильнее ухудшалось их положение, превращаясь в безнадежное, тем выдержаннее был бригадный генерал. Облегчить людям боль, поудобнее устроить больных и раненых, защитить их от солнца, вычерпать воду из шлюпки — всегда и везде первым неизменно оказывался бригадный генерал. Помогал, ободрял, улыбался и работал — без жалоб и надежд на благодарность. Для человека его возраста, а Фарнхолму было уже за шестьдесят, поведение его казалось совершенно невероятным. Николсон наблюдал за ним с долей озадаченного восхищения. Того болтливого пустомели, встреченного им на борту «Кэрри Дансер», теперь просто не существовало. Довольно странно, но его выучка выпускника Сент-Херста тоже куда-то улетучилась. Николсон даже удивленно спрашивал себя: не вообразил ли он все это с самого начала? Но невозможно было сомневаться, что армейские словечки и викторианские проклятия, обильно уснащавшие речь бригадного генерала всего неделю назад, ныне употреблялись им с уместной редкостью. Наиболее убедительным доказательством его преображения, если можно применить к нему это слово, было то, что он не только зарыл топор войны с мисс Плендерлейт, но и проводил с ней большую часть времени, что-то нашептывая ей в ухо. Она очень ослабела, хотя язычок ее не утратил своей язвительности, и благосклонно принимала бесчисленные мелкие услуги Фарнхолма. Они теперь всегда были вместе. Николсон бесстрастно следил за ними, улыбаясь про себя.

Что-то пошевелилось рядом с его коленом. Он поглядел вниз. Там, на нижней скамье, вот уже почти три дня сидела Гудрун Драчман, держа маленького мальчика, прыгавшего на скамье перед ней. Благодаря дополнительным порциям воды и пищи, полученным от мисс Плендерлейт и Маккиннона, он оставался в шлюпке единственным жизнерадостным существом с избытком энергии. Гудрун держала его на руках долгие часы сна. Она, должно быть, сильно страдала, но не жаловалась. Лицо ее похудело, скулы сильно выдавались, а шрам на щеке все более и более выделялся на темневшей под палящими лучами солнца коже. Она чуть улыбнулась ему потрескавшимися от жажды губами, посмотрела в сторону и кивнула на Питера. Ее взгляд поймал Маккиннон, правильно его понял, улыбнулся в ответ и опустил черпак в бачок, на дне которого еще оставалось некоторое количество теплой солоноватой воды. Как по невидимому сигналу, поднялись несколько голов и стали следить за движением черпака, за тем, как Маккиннон аккуратно поднес черпак к чашке с делениями, как малыш жадно схватился за чашку пухлыми ручонками, как он выпил воду. Потом все дружно отвернулись от ребенка и пустой чашки, с надеждой взглянув на Маккиннона. Налитые кровью глаза были полны страдания и ненависти, но Маккиннон лишь медленно и терпеливо улыбнулся. Кольт в его руке оставался неподвижным.

Наступившая наконец ночь принесла с собой облегчение, но очень маленькое. Палящая жара и солнце исчезли, однако воздух оставался жарким и удушливым, жалкий рацион воды пробудил аппетит, а жажда становилась все болезненней и невыносимей. Два-три часа после захода солнца люди беспокойно шевелились, некоторые даже пытались заговорить с соседями, но разговор получался коротким: из пересохшего и обожженного горячим воздухом горла трудно было выдавливать слова. И все думали о том, что если не случится чуда, то этот закат может оказаться для них последним. Но природа была милостива и дала их изможденным телам беспокойный, с невнятным бормотанием сон.

Николсон и Маккиннон тоже заснули. Они рассчитывали попеременно дежурить ночью, но усталость брала свое так же, как и у других. Время от времени они задремывали, роняли голову на грудь, а потом вздрагивали и просыпались. Однажды, пробудившись от короткой дремы, Николсон услышал в шлюпке движение и тихонько окликнул, но ему никто не ответил. Он еще раз окликнул, и опять ответом ему было молчание. Тогда он засунул руку под сиденье и достал фонарик. Батарейка села и давала неяркий желтый лучик света, но его было достаточно, чтобы увидеть, что все спокойно, все на своих местах, лежат неясными тенями там же, где были, когда заходило солнце. Через какое-то время Николсон опять, задремал и мог поклясться, что услышал всплеск, донесшийся до него сквозь глубокий сон. Он снова протянул руку за фонариком и вновь не увидел в шлюпке никакого движения. Он сосчитал все неясные тени: их было девятнадцать, кроме него самого.

Остаток ночи он не спал, борясь с почти непобедимой усталостью, поднимая набрякшие сном веки, прогоняя головокружение и не обращая внимания на саднящее сухое горло и распухший язык, заполнивший весь рот. Он боролся с желанием погрузиться на несколько часов в благословенное забытье, и оттого ночь тянулась бесконечно, будто вобрала в себя все его прошлые бессонные ночи.

Но вот на востоке появились у самого горизонта первые легкие серые блики. Через некоторое время Николсон уже ясно видел мачту на фоне серого неба, видел планшир шлюпки, затем стал различать очертания лежавших в шлюпке людей. Он посмотрел на мальчика, который мирно спал недалеко на корме, завернутый в одеяло. В темноте лишь белело пятном его лицо, а голова покоилась, как на подушке, на согнутой руке Гудрун Драчман. Она сидела, неудобно скорчившись, на нижнем поперечном сиденье, положив голову на кормовую скамью. Наклонившись поближе, он увидел, что скамья упирается ей в правую щеку. Он бережно приподнял ее голову и устроил поудобнее, подложив сложенное одеяло. Затем, побуждаемый неясным чувством, осторожно поднял волну ее иссиня-черных волос, закрывавших чудовищный шрам. Неожиданный блеск ее глаз дал ему понять, что она не спит. Но Николсон не почувствовал смущения, просто молча улыбнулся ей. Девушка разглядела его белозубую улыбку на загорелом до черноты лице и улыбнулась в ответ, слегка потерлась щекой со шрамом о его руку и медленно поднялась, стараясь не побеспокоить спящего мальчика.

Шлюпка глубже осела в воду, и дно покрыл слой воды в пять-шесть сантиметров. Николсон знал, что пришло время ее вычерпывать, но он не хотел шуметь и напрасно будить людей, возвращая их к жестокой реальности нового дня. Воду можно было еще час не вычерпывать. Правда, у многих ноги уже были по щиколотку в воде, а двое даже сидели в воде, но это было лишь легкое неудобство по сравнению с ожидавшими их в течение дня муками, которые будут длиться до той поры, пока солнце вновь не скроется за горизонтом.

Внезапно старший помощник увидел такое, что остатки сна улетучились сами собой. Торопливо разбудив Маккиннона, который спал привалившись к нему, Николсон встал перешагнул через скамью и опустился на колени у следующей скамьи. Дженкинс, моряк со страшными ожогами, лежал в странной позе — скрюченный, на коленях, с привязанными к скамье окровавленными кистями рук, свернув голову набок. Николсон нагнулся и потряс его за плечо. Моряк повернулся на бок и больше не двигался. Николсон потряс сильнее, обращаясь к нему по имени. Но Дженкинса уже нельзя было разбудить. Ночью он соскользнул со скамьи, случайно или намеренно, и захлебнулся в нескольких сантиметрах соленой воды, несмотря на свои по-прежнему связанные руки.

Николсон выпрямился и взглянул на Маккиннона. Боцман понимающе кивнул. Моральному духу пассажиров не добавило бы ничего хорошего, если бы они, проснувшись, обнаружили рядом мертвеца.

Но Дженкинс оказался тяжелее, чем выглядел, к тому же тело его было неловко зажато между скамейками. Пока Маккиннон ножом разрезал веревки и помогал Николсону подтащить Дженкинса к борту, половина людей в шлюпке уже проснулись и наблюдали, как они возятся с телом. Зная, что Дженкинс уже мертв, все смотрели на происходившее безжизненными и тусклыми глазами и молчали. Николсон рассчитывал избавиться от тела Дженкинса, не вызвав истерик, но тут раздался пронзительный крик из носовой части шлюпки. Крик, похожий на визг, заставивший всех, даже самых изможденных, резко обернуться в ту сторону. Николсон и Маккиннон вздрогнули, опустили тело и повернулись. В мертвой тишине тропического рассвета крик казался неестественно громким.

Кричал молодой солдат Синклер, но он смотрел вовсе не в их сторону. Стоя на коленях и покачиваясь взад-вперед, он уставился на кого-то, лежавшего вытянувшись на спине. В тот момент, когда Николсон взглянул на него, солдат бросился к борту, схватился руками за голову и стал тихонько постанывать.

За считанные мгновения Николсон оказался рядом с лежащим человеком. Не все его тело покоилось на дне шлюпки: ногами человек зацепился за скамью, и носки ног торчали вверх, словно он опрокинулся назад со скамьи. Затылок его на пять сантиметров был погружен в воду. Это был проповедник Ахмед, странный и молчаливый приятель Фарнхолма. И он был мертв.

Николсон нагнулся к проповеднику, быстро просунул руку под черное одеяние, чтобы проверить сердце, и так же быстро убрал руку. Тело холодное и окоченевшее, значит, мертв он был уже много часов.

Почти не сознавая этого, Николсон озадаченно покачал головой, поднял глаза на Маккиннона и увидел на его лице отражение своих мыслей. Он снова посмотрел на покойника, приподнял его голову и плечи — и замер. Он не мог сдвинуть тело больше чем на несколько сантиметров. Опять попытался, и снова неудачно. По его сигналу Маккиннон приподнял тело с одной стороны, а Николсон встал на колени и наклонился, почти коснувшись лицом воды, и тогда он увидел, почему ему не удавалось поднять мертвого. Между лопатками у того торчал нож, и ручка застряла в щели между досками на дне шлюпки.

Глава 11

Николсон медленно встал и провел рукой по лбу. Уже становилось жарко для этого времени, но еще не слишком пекло. Правая его рука была вытянута вдоль бедра и крепко сжимала рукоятку кольта. Он не помнил, как вытащил оружие из кобуры. Николсон указал на лежащего проповедника.

— Этот человек мертв, — тихо сказал он в полнейшей тишине. — У него в спине нож. Кто-то из сидящих в шлюпке убил его.

— Мертв? Вы сказали, он мертв? Нож в спине? — Выражение лица Фарнхолма не предвещало ничего хорошего, когда он пробрался на нос шлюпки и встал на колени рядом с лежащим проповедником. Через миг он встал, сильно сжав губы. — Действительно мертв. Дайте-ка мне кольт, Николсон. Я знаю, кто это сделал.

— Не прикасайтесь к оружию! — Николсон бесцеремонно оттолкнул его и затем продолжил: — Извините, бригадный генерал. Пока капитан нездоров, шлюпкой командую я. И я не могу вам позволить устраивать самосуд. Кто это сделал?

— Сиран, конечно. — Фарнхолм взял себя в руки, но взгляд его был полон ярости. — Посмотрите на этого проклятого убийцу. Вон он сидит и ухмыляется.

— "Улыбчивый человек с ножом под плащом..." — слабо и хрипло, но с большим самообладанием сказал Уиллоуби: ночной сон пошел ему на пользу.

— Это нож не из-под плаща, — возразил Николсон. — Он торчит в спине Ахмеда. И это результат моей преступной халатности, — добавил он с горечью, внезапно все вспомнив и поняв. — Я забыл, что во второй шлюпке имелся нож и два топорика... А почему Сиран, бригадный генерал?

— Боже мой, приятель, конечно это Сиран! — Фарнхолм указал на проповедника. — Мы ищем хладнокровного убийцу, правильно? И кто бы это мог быть, кроме Сирана?

Николсон поглядел на него:

— А что еще, бригадный генерал?

— Что значит «что еще»?

— Вы прекрасно меня поняли. Я буду плакать не больше вас, если нам придется его убить, но давайте представим хотя бы подобие доказательств.

— Какие вам еще нужны доказательства? Ахмед сидел спиной к носу, так? Его ударили в спину. Следовательно, это сделал кто-то сидевший в носовой части шлюпки. Дальше к носу за ним сидели лишь трое: Сиран и два его убийцы.

— Наш приятель переутомился, — заговорил Сиран невыразительным ровным голосом. — Слишком много дней в открытой шлюпке в тропических широтах могут полностью изменить человека.

Фарнхолм сжал кулаки и двинулся вперед, но Николсон и Маккиннон схватили его за руки.

— Не будьте глупцом, — грубо сказал Николсон. — Насилие не поможет, и мы не можем позволить драку в такой маленькой шлюпке. — Он освободил хватку на руке Фарнхолма и задумчиво посмотрел на сидевшего на носу человека. — Вы, возможно, правы, бригадный генерал. Я слышал, как кто-то двигался по шлюпке вперед прошлой ночью, и слышал глухой всплеск. Но я проверял оба раза. Все оказывались на местах.

— Всплеск, а? — Фарнхолм повернулся и посмотрел на место, где сидел раньше проповедник. — Его сумка исчезла, Николсон. Интересно, вы сумеете догадаться, куда она делась?

— Я видел его сумку, — спокойно ответил Николсон. — Матерчатая, очень легкая сумка. Она бы не утонула.

— Но она утонула, сэр. — Маккиннон кивнул в сторону носа. — Якорь исчез.

— Значит, его засунули в сумку, боцман? Поэтому она и утонула.

— Вот теперь все ясно, — нетерпеливо сказал Фарнхолм. — Они убили его, взяли сумку и бросили за борт. Вы два раза слышали шум и оба раза видели, что Ахмед сидит. Кто-то, наверное, поддерживал его. Возможно, за рукоятку ножа, воткнутую в спину. Тот, кто держал, должен был сидеть за ним, в носовой части лодки, а там сидят только три проклятых убийцы. — Фарнхолм тяжело дышал, костяшки на его кулаках побелели, и он не отводил взгляда от лица Сирана.

— Звучит убедительно, — признался Николсон. — А как насчет всего остального?

— Какого остального?

— Вы прекрасно понимаете, что они бы не убили его просто для тренировки. В чем причина такого поступка?

— Откуда, черт побери, мне знать, за что они его убили?

Николсон вздохнул:

— Послушайте, бригадный генерал, мы вовсе не слабоумные. Конечно, вы знаете, за что. Вы сразу стали подозревать Сирана. Вы предполагали, что исчезнет сумка Ахмеда. И он был вашим приятелем.

На секунду в глубине глаз Фарнхолма сверкнул какой-то огонек и, казалось, внезапно отразился в уголках рта Сирана, словно эти двое обменялись мыслями. Но солнце еще не поднялось, и Николсон не был уверен, что он просто не придумал этот обмен взглядами. К тому же подозревать в сговоре этих двоих было нелепо. Дайте Фарнхолму пистолет, и от Сирана останется только воспоминание.

— Полагаю, вы имеете право знать. — Похоже, Фарнхолм полностью контролировал свои эмоции, а его мозг бешено работал, придумывая подходящую к случаю историю. — Теперь уже не будет никакого вреда. — Он отвел взгляд от Сирана, поглядел на мертвого у своих ног и сказал более мягким тоном: — Вы говорите, Ахмед был моим приятелем. Он стал им недавно, и только потому, что отчаянно нуждался в друге. Его зовут Ян Беккер. Он соотечественник присутствующего здесь ван Оффена. Жил многие годы на Борнео, датском Борнео, возле Самаринды. Он был представителем большой амстердамской фирмы и управляющим нескольких каучуковых плантаций на реке. И еще много чем управлял.

Он замолчал, и Николсон поторопил его:

— Вы имеете в виду...

— Я не вполне уверен. Он был нечто вроде агента голландского правительства. Я знаю только, что несколько недель назад он раскрылся и разоблачил хорошо организованную пятую колонну японцев на Восточном Борнео. Их арестовали и расстреляли. Ему также удалось завладеть полным списком всех японских агентов и членов пятой колонны в Индии, Бирме, Малайзии и Ист-Индии. Эти списки он хранил в своей сумке. Для союзников они представляли целое состояние. Японцы знали, что у него имеются эти списки, и объявили фантастическую цену за его голову, за живого или мертвого. Такую же цену назначили за возвращение или уничтожение этих списков. Он рассказал мне это сам. Каким-то образом Сиран обо всем узнал, и вот что ему было нужно. Он заработал свои деньги, но я перед Богом клянусь, что он не доживет до того времени, когда сможет их получить.

— Именно поэтому Беккер, или как там его зовут, был переодет?

— Это была моя идея, — мрачно сказал Фарнхолм. — Я думал, что я очень и очень умный. Мусульманские проповедники такие же, как и другие священнослужители во всем мире. Священник-отступник и любитель виски всегда вызывает презрение, и каждый старается его избегать. Я пытался изобразить из себя беспутного пьяницу — именно такой компаньон мог быть у подобного проповедника. Но мы оказались недостаточно умны. Наша затея не удалась. Беккера искали по всей Юго-Восточной Азии.

— Ему крупно повезло, что он добрался хотя бы досюда, — признал Николсон. — И поэтому японцы так старались заполучить нас?

— Да, теперь это достаточно очевидно! — Фарнхолм сокрушенно помотал головой и опять посмотрел на Сирана. В глазах его уже не светился огонек гнева, а осталась лишь холодная непримиримая целеустремленность. — Я бы скорее согласился запустить в шлюпку королевскую кобру, чем оставлять здесь эту свинью. Не хочу, чтобы кровь была на ваших руках, Николсон. Дайте мне ваш кольт.

— Очень удобно, — пробормотал Сиран. Николсон подумал, что в мужестве ему не откажешь. — Мои поздравления, Фарнхолм. От души приветствую вас.

Николсон с любопытством посмотрел на Сирана, а потом на Фарнхолма:

— О чем он говорит?

— Откуда, черт возьми, мне знать? — нетерпеливо ответил Фарнхолм. — Мы зря теряем время, Николсон. Дайте мне свой кольт.

— Нет.

— Ради бога, почему? Не будьте глупцом. Жизнь каждого из нас не стоит дуновения, гасящего свечу, пока этот тип находится в нашей шлюпке.

— Вполне вероятно, — согласился Николсон, — но положение, каким бы сильным оно ни было, не является доказательством. Даже Сиран имеет право на разбирательство.

— Во имя неба! — Фарнхолм был совершенно обескуражен. — Разве вы не понимаете, что здесь не время и не место для этих старых англосаксонских понятий о честной игре и справедливости? Здесь не место и не время. Здесь вопрос выживания.

Николсон кивнул:

— Знаю, что это так. Сирану чужды эти понятия. Пожалуйста, вернитесь на свое место, бригадный генерал. Я не совсем безразличен к безопасности других пассажиров шлюпки. Перережьте там веревки, боцман, и свяжите этих трех людей. И если можно, покрепче.

— В самом деле? — Сиран поднял брови. — И что будет, если мы откажемся подвергнуться такому обращению?

— Как вам угодно, — равнодушно ответил Николсон. — Тогда бригадный генерал получит кольт.

Маккиннон очень старательно проделал работу по обездвиживанию Сирана и двух его подручных и с особым удовлетворением потуже затянул узлы. Когда он закончил, все трое были связаны по рукам и ногам и не могли двигаться. Для большей предосторожности он привязал все веревки, которыми их связал, к металлическому кольцу на носу шлюпки. Фарнхолм больше не протестовал. Однако было заметно, что когда он вновь уселся на скамейке рядом с мисс Плендерлейт, то расположился так, чтобы находиться между ней и кормой шлюпки. Отсюда он мог наблюдать за мисс Плендерлейт и за носом шлюпки одновременно. Карабин он положил на сиденье рядом с собой.

Выполнив свою работу, Маккиннон прошел на корму и сел рядом с Николсоном. Он достал черпак и чашку с делениями, приготовившись к выдаче утренней порции воды, но внезапно повернулся к Николсону.

— До Дарвина безумно далеко, сэр, — как бы между прочим сказал он.

Николсон слегка пожал плечами и улыбнулся, но лицо его потемнело от беспокойства.

— И вы туда же, боцман? Возможно, я поступаю неправильно. Уверен, что Сиран никогда не предстанет перед судом. Однако я не могу его убить. Пока не могу.

— Он просто ждет удобной минуты, сэр. — Маккиннон был так же обеспокоен, как и Николсон. — Вы слышали рассказ бригадного генерала?

— В этом-то и загвоздка. Я слышал его историю, — тяжело кивнул Николсон, поглядел на Фарнхолма, потом на Маккиннона и опустил взгляд на свои руки. — Я не поверил ни одному слову из его рассказа. Он все сочинил.

Солнце выкатилось огромным пылающим шаром над горизонтом на востоке. Через час почти все разговоры прекратились и люди вновь ушли в скорлупу отрешенности и равнодушия, каждый в своем личном аду жажды и боли. Бесконечно тянулся час за часом. Солнце поднималось все выше и выше в пустую выгоревшую голубизну безветренного неба. А шлюпка, казалось, оставалась на месте без всякого движения. Николсон прекрасно понимал, что за эти дни они продвинулись на много миль к югу, потому что одиннадцать месяцев в году южнее острова Банка к Зондскому проливу идет течение. Но на водной глади ничего не менялось. Никто не двигался внутри шлюпки, да и она сама не двигалась по поверхности моря. Когда солнце подходило к зениту, даже самое легкое усилие приводило к полному упадку сил. Дыхание со свистом вырывалось из пересохшего рта сквозь потрескавшиеся, воспаленные губы. Иногда малыш начинал ходить по шлюпке и говорить сам с собой на своем ребячьем языке, но день длился, жаркий влажный воздух становился все более тяжелым и удушающим, малыш меньше двигался и говорил. Наконец он улегся на колени к Гудрун, задумчиво глядя в ее чистые голубые глаза. Потом его веки начали закрываться, и он спокойно уснул. Неловким жестом Николсон протянул руки, предлагая взять ребенка и дать ей отдых, но девушка только улыбнулась и покачала головой. Внезапно Николсон с некоторым удивлением подумал, что она почти всегда улыбается, когда разговаривает. Не всегда, конечно. Ему еще предстоит услышать первую жалобу от нее и увидеть первое неудовольствие, отразившееся на ее лице. Он заметил, что девушка как-то странно смотрит на него, через силу изобразил улыбку и отвернулся.

Иногда начинали шептаться на скамейках по правому борту. О чем беседовали бригадный генерал и мисс Плендерлейт, Николсон не мог даже вообразить, но они постоянно находили темы для разговора. В перерывах между разговорами они просто сидели и смотрели друг другу в глаза, и бригадный генерал все время держал в руках ее тонкую руку. Два-три дня назад Николсону это казалось немного смешным. Он представлял себе, как бригадный генерал, молодой, безупречно одетый, в белом галстуке, во фраке с фалдами и гвоздикой в петлице, с иссиня-черными усами и такой же шапкой волос (сейчас белых как снег), стоит у входа в ожидании красивого лакированного кеба. Теперь Николсон более не видел в этом ничего забавного. Все было очень спокойно и возвышенно. Эти двое ожидали надвигающийся конец без всякой боязни.

Николсон обвел медленным взглядом шлюпку. Незаметно было, чтобы со вчерашнего дня что-то сильно изменилось. Разве что все казались гораздо слабее, истощеннее, чем раньше, даже не имели достаточно сил, чтобы передвинуться в уголок с остатками хоть какой-то тени. Они все были морально раздавлены. Не требовалось особой наблюдательности врача-специалиста, чтобы заметить, что осталось совсем мало от неподвижности до безжизненности. Иные уже прошли почти весь этот путь. Они даже с трудом приподняли головы, чтобы получить свою дневную порцию воды, а двое-трое проглотили воду с большим трудом. Еще сорок восемь часов — и большинство из них будут мертвы. Николсон знал, где они находятся, потому что с ним все еще был секстант. Они оказались в районе маяка Нордуотчер, в пятидесяти милях к востоку от берега Суматры. Если в ближайшие сутки не поднимется ветер или не начнется дождь, то потом уже это будет для них вообще несущественным.

Положительной стороной происходящего было лишь улучшение здоровья капитана. Он вышел из забытья сразу после рассвета и был решительно настроен вновь не потерять сознание. Теперь он мог нормально говорить — нормально, как любой с пересохшим горлом, — и больше не кашлял кровью.

За последнюю неделю он много потерял в весе, но, несмотря на это, выглядел крепче, чем в предыдущие дни. Для человека с застрявшей в груди пулей вынести тяготы последней недели без всякой медицинской помощи и лекарств было чем-то таким, во что Николсон не поверил бы, не наблюдай этого сам. Файндхорн уже достиг пенсионного возраста, и его жизненная сила казалась чудом. К тому же Николсон знал, что Файндхорну не для чего было жить, он не имел ни жены, ни семьи, совершенно никого, и это делало его мужество и сам процесс выздоровления еще более удивительными. И все же было горько на него смотреть, потому что он все-таки оставался очень больным человеком и конец его был не за горами. Возможно, его поддерживало лишь чувство ответственности, а может быть, что-то еще, трудно сказать, что именно. Николсон понимал, что он и сам слишком устал, слишком равнодушен, чтобы о чем-то еще рассуждать. Все это не имело значения. Он закрыл глаза, чтобы дать им возможность отдохнуть от резкого сверкающего блеска моря, и спокойно заснул под дневным солнцем.

Проснулся он от странного звука: кто-то пил воду, но не цедил крошечную порцию горячей солоноватой жидкости, выдаваемой Маккинноном три раза в день, а делал большие булькающие глотки, как будто пьет из целой канистры. Молодой солдат Синклер держал у рта черпак. Диаметр черпака был двадцать сантиметров, и в него входило много воды. Солдат наклонил голову вправо и осушал последние капли.

Николсон как-то одеревенело поднялся на ноги. Тщательно выбирая дорогу, пробрался через распростертые на скамейках тела и забрал черпак из рук не сопротивлявшегося парня. Он поднял черпак, вылил себе в рот несколько капель и поморщился: вода сильно отдавала солью. Морская вода, нечего было и сомневаться. Парень продолжал глядеть на него широко распахнутыми безумными глазами с выражением жалкого вызова на исхудалом лице. На них смотрели несколько человек, смотрели с видом безжизненным и безразличным. Их это не волновало. Некоторые видели, как Синклер опускал черпак в море и пил из него. Но никто его не остановил. Они даже не захотели кого-то позвать. Может быть, думали, что это хорошая идея.

Николсон покачал головой и посмотрел на солдата:

— Это ведь морская вода, Синклер?

Солдат не ответил. Он только шевелил губами, не произнося ни звука. Безумные глаза, широко распахнутые, плоские и пустые, неотрывно смотрели на Николсона, ни разу не мигнув.

— Ты выпил ее всю?

На этот раз парень ответил. Ответил длинной монотонной цепью ругательств, произнесенных высоким дребезжащим голосом. Какое-то время Николсон молча смотрел на него, потом устало пожал плечами и повернул обратно. Синклер приподнялся с сиденья, протягивая руки к черпаку, но Николсон легонько оттолкнул его, и тот тяжело рухнул на сиденье, наклонился вперед всем телом, спрятал лицо в ладони и стал медленно крутить головой. Николсон помедлил и вернулся на свое место.

Прошел полдень. Солнце миновало зенит, и пекло усилилось. Шлюпка казалась вымершей, даже Фарнхолм и мисс Плендерлейт прекратили шептаться и погрузились в тяжелый сон. И вот после трех часов дня, когда даже самым стойким начало казаться, что они затерялись в бесконечном аду, наступила внезапная перемена.

Перемена, столь же драматическая, сколь и неожиданная, сама по себе была такой незначительной, что поначалу истощенный разум даже не воспринял ее, не отметил и не оценил ее значения. Первым заметил ее Маккиннон и сообразил, что она означает. Он сел выпрямившись возле грот-паруса на корме, моргая от блеска отражаемого водой солнца и оглядывая горизонт с севера на восток. Потом впился пальцами в руку Николсона и разбудил его.

— В чем дело, боцман? — быстро спросил Николсон. — Что случилось?

Но Маккиннон просто сидел, молча глядя на старшего помощника, и его потрескавшиеся кровоточащие губы растянулись в ухмылке полнейшего счастья. Какое-то мгновение Николсон с недоумением смотрел на него, соображая, уж не свихнулся ли и Маккиннон в конце концов. Затем до него дошло.

— Ветер!

Его голос прозвучал всего лишь легким дребезжащим шепотом, но лицо, которое уже ощущало первое пробное шевеление бриза, более прохладного, чем адская жара предыдущих минут, — лицо выразило все его чувства. Подражая Маккиннону, он впервые в жизни фамильярно хлопнул улыбающегося боцмана по спине.

— Ветер, Маккиннон. И облако. Видите? — Он указал рукой на северо-восток, где вдалеке над горизонтом начинало подниматься фиолетовое облако.

— Я вижу его, сэр! Двигается в нашу сторону. Это точно.

— И ветер все усиливается. Чувствуете? — Николсон потряс спящую медсестру за плечо: — Гудрун, просыпайтесь. Просыпайтесь.

Она пошевелилась, открыла глаза и посмотрела на него:

— В чем дело, Джонни?

— Для вас — мистер Николсон, — сказал он с напускной строгостью, при этом восторженно улыбаясь. — Хотите увидеть самое замечательное зрелище на свете?

В чистых голубых глазах девушки промелькнула обеспокоенность. Николсон понял, о чем она могла подумать, и снова улыбнулся:

— Дождевое облако, глупышка! Замечательное, великолепное дождевое облако. Разбудите капитана!

Впечатление, произведенное появлением этого облака на сидящих в шлюпке, оказалось поразительным. Произошла полная перемена. За две минуты все пришли в себя, засуетились, нетерпеливо глядя на северо-восток и возбужденно разговаривая друг с другом. Правда, молодой солдат Синклер не обращал на это никакого внимания. Он просто сидел, уставившись в дно лодки в полном безразличии. Но он оказался единственным исключением. Остальные напоминали приговоренных к смерти, которым только что объявили о помиловании, и это почти что так и было. Файндхорн приказал выдать всем дополнительную порцию воды. Вытянутая туча уже ощутимо приблизилась. Ветер крепчал, прохлада касалась их лиц. К ним вернулась надежда, и их захлестнула радость жизни. Николсон смутно сознавал, что это возбуждение и физическая активность имеют чисто нервное, психологическое происхождение и, хотя люди об этом не догадываются, это истощит остатки их сил, лишит запаса прочности и тогда любое разочарование, любая измена внезапной удачи будут равносильны смертному приговору. Впрочем, такое казалось маловероятным.

— Сколько еще ждать, как вы думаете, мой мальчик? — спросил Файндхорн.

— Трудно сказать. — Николсон бросил взгляд на северо-восток. — Около полутора часов, возможно меньше, если ветер усилится. — Он посмотрел на капитана. — А каково ваше мнение?

— Меньше. Ветер определенно усиливается, как мне кажется.

— "Я принесу свежей воды для жаждущих цветов..." — торжественно продекламировал второй механик, потирая руки. — А цветы замените фамилией Уиллоуби. «Дождь, дождь, славный дождь...»

— Еще рановато считать цыплят, Вилли, — предупреждающе сказал Николсон.

— О чем это вы? — резко вмешался Фарнхолм.

— Просто такие дождевые облака не всегда означают дождь, — как можно спокойнее произнес Николсон. — Во всяком случае, не сразу.

— Хотите сказать, молодой человек, что наше положение не улучшилось? — В шлюпке был только один человек, кто обращался к Николсону подобным образом.

— Конечно, улучшилось, мисс Плендерлейт. Эти облака выглядят плотными и тяжелыми, и они укроют нас от солнца. Но по-настоящему мы с капитаном заинтересованы в ветре. Если он усилится и будет устойчивым, то мы сможем добраться до Зондского пролива приблизительно за ночь.

— Тогда почему вы не ставите паруса? — спросил Фарнхолм.

— Потому что, я думаю, мы все-таки дождемся дождя, — терпеливо объяснил Николсон. — Нам нужно подготовиться, чтобы успеть набрать воды. Приготовьте любую посуду. Чашки, миски, черпаки — все. Ветер пока еще недостаточно силен, чтобы двигаться со скоростью хотя бы полуметра в минуту.

Большую часть следующего за этим часа все молчали, осознав, что спасение вовсе не так близко, как они думали. На шлюпку отчасти вернулось царившее в ней ранее оцепенение. Но только отчасти — теперь здесь поселилась и надежда. Никто не желал, чтобы она исчезла. Никто не засыпал и не смежал глаз. Облако продолжало висеть на горизонте, за правым бортом, но становилось все больше и темнее. Все внимательно следили за ним, и только за ним. Возможно, поэтому никто не замечал Синклера до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Первой обратила на него внимание Гудрун Драчман. Она поспешно вскочила и стала пробираться вперед, к молодому солдату, у которого позеленело лицо, глаза закатились так, что зрачки исчезли под веками, а зубы выбивали дробь. Когда девушка добралась до него и окликнула его по имени, он вскочил и ударил ее. Она споткнулась и упала прямо на бригадного генерала, а солдат сорвал с себя рубаху и прежде, чем кто-либо успел осмыслить происходящее, бросил ее в приближавшегося Николсона и прыгнул за борт. От его падения брызги полетели по всей шлюпке.

Все замерли от неожиданности, но не требовалось много воображения, чтобы связать воедино пустое место в шлюпке и расходящиеся по зеркальной глади моря круги. Николсон с рваной рубахой Синклера в руке замер на месте: Девушку, повторяющую бесполезное «Алекс, Алекс», все еще поддерживал Фарнхолм. Но тут справа раздался еще один всплеск, не такой громкий. В воду прыгнул боцман.

Второй всплеск привел Николсона в чувство. Он торопливо схватил багор, повернулся к борту и встал коленями на скамью, одновременно вытащив кольт. Багор предназначался Маккиннону, а кольт — молодому солдату, ибо хватка утопавшего могла оказаться смертельно опасной. Бог знает, как поведет себя сумасшедший.

Синклер в радуге брызг колотил руками в семи метрах от лодки, а только что вынырнувший Маккиннон плыл к нему, показывая технику, которой позавидовали бы жители океанских островов. Но тут Николсон заметил нечто такое, что заставило его заледенеть от страха. Он размахнулся и бросил привязанный тросом к шлюпке багор так, что тот описал дугу и упал в нескольких сантиметрах от плеча Маккиннона. Боцман инстинктивно схватил багор и повернулся с выражением недоумения на темном от загара лице.

— Назад, назад! — панически закричал Николсон хриплым, срывающимся голосом. — Ради бога, поторопитесь!

Маккиннон начал медленно двигаться обратно, но не по своей воле: он все еще держался за багор, и Николсон быстро подтягивал озадаченного боцмана к шлюпке. Тот оглянулся на бессмысленно колотящего по воде Синклера, удалившегося уже на десять метров, опять взглянул на шлюпку, открыл рот, чтобы задать вопрос, и вдруг закричал от боли. Потом еще раз вскрикнул и бешено поплыл к шлюпке. В пять стремительных гребков он оказался у борта, и полдюжины рук втащили его в шлюпку головой вперед. Он плюхнулся лицом на скамейку, и только тогда от ноги его беззвучно отцепилась серая тень и бесшумно исчезла в воде.

— Что... что это было? — Голос девушки дрожал: она успела разглядеть зловещий оскал зубов и опасный изгиб змееподобного тела.

— Барракуда, — бесцветным голосом ответил Николсон, тщательно избегая ее взгляда.

— Барракуда... — Прерывающийся шепот не оставлял сомнений, что она уже слышала о них раньше, слышала о самых страшных морских убийцах. — Алекс, Алекс! Мы срочно должны ему помочь!

— Мы ничего не успеем сделать. — Сознание полного бессилия заставило Николсона быть грубым. — Теперь уже никто ничем не сможет ему помочь.

Он еще не закончил фразу, когда над морем разнеслись полные смертельного ужаса, нечеловеческие крики Синклера. Бросаясь из стороны в сторону, выскакивая из воды, он вновь и вновь издавал животные вопли, бешено отбиваясь от невидимых врагов. Шесть торопливых выстрелов из кольта, сделанные Николсоном, легли вокруг солдата, но мало чем помогли, если не считать первого, пробившего Синклеру сердце. Еще не рассеялся к югу белый дымок от выстрелов и запах пороха, как зеркальная гладь снова стала спокойной, а Синклер исчез. Вокруг оставалось лишь голубое морское пространство, отливавшее сталью.

Через двадцать минут море перестало быть синим, превратившись в молочно-белую поверхность от накрывшего его дождя, барабанящего повсюду, от одного конца горизонта до другого.

Прошло три часа. Солнцу пора было закатиться, но его невозможно было увидеть за сплошной пеленой дождя. В угасающем свете дня небо продолжало оставаться все таким же серым, куда ни взгляни. На шлюпке невозможно было спрятаться от дождя, но никто об этом и не беспокоился. Все промокли до нитки, ежились под холодными струями дождя, хлещущего по прилипшей к телу одежде, и были счастливы. Даже ужасная, трагически-бессмысленная смерть Синклера не могла им помешать радоваться дождю, который, вероятно, мог бы оживить молодого солдата, не прыгни тот навстречу своей гибели. Они были счастливы, потому что закон самосохранения побеждал все остальное. Они избавились от смертельной жажды и утолили ее даже больше, чем хотели. Холодный дождь благополучно врачевал их ожоги. В один из бочонков удалось собрать более пятнадцати литров свежей дождевой воды. Усиливающийся бриз ровно гнал шлюпку в нужную сторону. Они оставили позади тот грозящий смертью островок и быстро приближались к западному побережью Явы. Поэтому все были безумно счастливы, счастливы так, как не могли себе даже представить, потому что спасение было близко, чудеса все еще случались и все беды наконец остались позади.

Как обычно, именно Маккиннон первым заметил вытянутый, низко сидящий в воде силуэт, проступающий за пеленой дождя более чем в двух милях в стороне. У них не было причины бояться чего-либо, кроме самого худшего, неизменно худшего. В считанные секунды спустили паруса сложили мачту и залегли на дно шлюпки. В пелене дождя такую пустую дрейфующую лодку трудно заметить даже с близкого расстояния, а заметив, можно и не обратить на нее внимания. Но их заметили. Вытянутая серая тень уже изменила курс, чтобы перехватить шлюпку по курсу дрейфа. Теперь им осталось уповать на Бога и благодарить впередсмотрящих, вовремя заметивших вытянутый силуэт на широком сером фоне моря.

Первым с долей недоверия опознал вытянутую серую тень Николсон, вслед за ним это сделали Файндхорн, Вэнниер, Эванс и Уолтерс. Не впервые они видели подобные силуэты, и ни у кого не оставалось сомнений в том, что это такое. Это был торпедный катер военно-морских сил Соединенных Штатов. Их торпедные катера нельзя спутать ни с чем: длинный изящный нос, фанерный двадцатиметровый корпус с тремя мощными морскими двигателями, четыре направляющих для запуска торпед и пулеметы 50-го калибра. Все это просто невозможно не узнать. На катере не имелось никакого флага, но, как бы для того, чтобы развеять остатки сомнений относительно его государственной принадлежности, моряк на торпедном катере развернул большое звездно-полосатое полотнище, расправленное ветром. Катер приближался со скоростью более тридцати узлов — далеко не предел для него. Белые буруны пенистой воды расходились в стороны от носа. Даже в наступающих сумерках нельзя было ошибиться во флаге и в катере. Звездно-полосатый флаг США — один из самых легко опознаваемых.

Все в шлюпке уже сидели, а двое даже стояли, размахивая руками. С торпедного катера двое тоже махали им в ответ: один — из рулевой рубки, а другой — от пулеметной установки на носу торпедного катера. Люди на шлюпке стали собирать свои жалкие пожитки, готовясь перебраться на американский катер. Мисс Плендерлейт поправляла шляпку на голове, когда торпедный катер замедлил ход, остановив мощный мотор фирмы «Паккард», развернулся и медленно пошел в нескольких метрах вдоль борта шлюпки. Рядом с катером шлюпка казалась просто карликовой. Еще до полной остановки катера два конца тяжелых канатов полетели точно в носовую и кормовую части шлюпки, ясно свидетельствуя о высоком уровне подготовки команды. Оба судна прижались борт к борту. Николсон одной рукой взялся за борт катера, а другую поднял, приветствуя невысокую неуклюжую фигуру, появившуюся из рулевой рубки.

— Привет наверху, — широко улыбнулся Николсон и протянул руку. — Братцы, как же мы рады вас видеть!

— И вполовину не так, как мы рады видеть вас, — с белозубой улыбкой ответил тот, сделав неуловимый жест, по которому три моряка перестали быть любопытными наблюдателями и стали напряженно-внимательными охранниками, внезапно доставшими автоматы. Автоматы застыли в их руках, а в правой руке отвечавшего появился пистолет. — Однако опасаюсь, что ваша радость будет более кратковременной, чем наша. Пожалуйста, стойте спокойно и не двигайтесь.

Николсон почувствовал себя так, словно получил удар под ложечку. В каком-то странном оцепенении он увидел, как его рука, лежащая на борту катера, налилась тяжестью, резко напряглась так, что обозначились все сухожилия на тыльной стороне кисти. Несмотря на выпитую в огромном количестве воду, во рту у него пересохло, будто в сушильной печи. Однако он нашел в себе силы спокойно спросить:

— Что это за дурная шутка?

— Согласен, — слегка поклонился его собеседник, и Николсон вдруг увидел очевидный признак — туго натянутую кожу в уголках слегка раскосых глаз. — Для вас это вовсе не смешно. Посмотрите.

Он махнул свободной рукой, и Николсон взглянул, куда тот указывал. Звездно-полосатый флаг исчез, и на флагштоке поднимался вверх флаг Страны восходящего солнца.

— Коварная уловка, правда? — продолжал человек, упиваясь собой. — То же касается катера. И к тому же я и мои люди достаточно похожи на англосаксов. Хотя нас и подбирали по этим признакам, могу вас заверить, что мы этим не особенно гордимся. Все это, впрочем, неважно. — Его английский язык был безупречен, с подчеркнуто американским акцентом, и ему явно доставляло удовольствие демонстрировать свое произношение.

Внезапно он умолк, оскалил зубы и навел пистолет на бригадного генерала, который с удивительной для человека его возраста быстротой вскочил и замахнулся пустой бутылкой из-под виски. Пальцы японского офицера непроизвольно крепче сжали оружие и медленно расслабились, когда он увидел, что удар бутылкой предназначался не ему, а ван Оффену, который инстинктивно полуобернулся, почувствовав опасность, и слишком поздно поднял руку, защищаясь. Тяжелая бутылка ударила его по голове возле уха, и он рухнул, будто подстреленный.

Японский офицер уставился на Фарнхолма:

— Еще одно такое движение, и ты, старик, умрешь. Ты что, с ума сошел?

— Я — нет, но этот человек сошел с ума, и мы все могли бы погибнуть. Он тянулся к пистолету. — Фарнхолм сердито смотрел на упавшего. — Я проплыл слишком много, чтобы умереть в подобной обстановке под дулами наведенных на меня автоматов.

— Ты мудрый старик, — промурлыкал офицер. — Действительно, вы ничего не можете сделать.

Они ничего не могли предпринять, беспомощно осознал Николсон, совершенно ничего. Он почувствовал, как его охватила горечь, которая ощущалась даже во рту. Стоило ли преодолевать такое расстояние, столько всего испытать, испытать даже невозможное, пожертвовав при этом пятью жизнями, чтобы в итоге попасть в такую ситуацию? Он услышал позади себя лепет малыша Питера, обернулся и увидел стоящего на скамье маленького мальчика: закрыв ладошкой лицо и растопырив пальцы, он смотрел сквозь них на японского офицера. Малыш был не особенно испуган, скорее озадачен. Николсон снова почти физически почувствовал горечь и отчаяние. Поражение еще можно было принять, но присутствие Питера делало его невыносимым.

Две медсестры сидели по бокам от него. Темные смоляные глаза Лены широко раскрылись от ужаса, а голубые глаза Гудрун наполнились печалью и отчаянием, слишком точно отражая его собственные чувства. Он не заметил в ее лице страха, но высоко на виске возле шрама очень быстро пульсировала жилка. Николсон медленно оглядел шлюпку и убедился, что у всех одинаковое выражение лиц — страх, отчаяние, ошеломленность, чувство поражения, разрывающее сердце. Впрочем, не у всех. У Сирана было обычное бесстрастное лицо, а глаза Маккиннона скользили по шлюпке, по торпедному катеру и опять по шлюпке, оценивая имеющиеся шансы на сопротивление. Бригадный же генерал казался почти ненатурально спокойным. Обняв рукой щуплые плечи мисс Плендерлейт, он что-то нашептывал ей в ухо.

— Трогательная и возвышенная сцена! — покачал головой японский офицер с насмешливой печалью. — Увы, джентльмены, увы. Человеческие надежды так хрупки. Смотрю на вас — и сам почти опечален. Почти, повторяю, но не совсем. Более того, скоро начнется дождь. Очень сильный дождь. — Он взглянул на тяжелые тучи, собиравшиеся на северо-востоке, на плотную завесу дождя, ползущую по темнеющему морю менее чем в полумиле от них. — Мне очень не нравится мокнуть под дождем, особенно когда в этом нет необходимости. Поэтому предлагаю...

— Все другие предложения излишни. Вы что, воображаете, что я останусь в этой чертовой шлюпке на всю ночь?

Николсон обернулся на раздавшийся за его спиной низкий раздраженный голос и увидел Фарнхолма, стоявшего с тяжелым саквояжем в руке.

— Что вы делаете? — возмущенно спросил Николсон.

Фарнхолм молча посмотрел на него, улыбнулся, презрительно приподняв верхнюю губу под белыми усами, посмотрел на стоявшего над ними офицера и указал пальцем на Николсона:

— Если этот болван попытается по глупости задержать меня, то стреляйте в него.

Николсон уставился на него с недоверием, затем перевел взгляд на японского офицера и увидел удовлетворенную улыбку. Офицер заговорил на каком-то совершенно непонятном Николсону языке, и Фарнхолм с готовностью и бегло ответил на том же языке. Николсон еще не осмыслил происходящего, а Фарнхолм уже быстро сунул руку в саквояж, достал пистолет и стал пробираться к борту шлюпки с саквояжем в одной руке и пистолетом в другой.

— Этот джентльмен сказал нам: добро пожаловать. — Фарнхолм улыбнулся Николсону. — Опасаюсь, однако, что это касается только меня. Меня ждут. Как видите, я почетный гость. — Он обернулся к японцу: — Вы все превосходно сделали. Вы получите высокую награду.

Он стал говорить, должно быть по-японски. Они разговаривали почти две минуты. Потом Фарнхолм опять взглянул на Николсона. На палубу торпедного катера стали падать первые капли дождя.

— Мой друг предлагает вам подняться на борт торпедного катера в качестве пленных, но я убедил его, что вы слишком опасны и должны быть расстреляны немедленно. Мы спускаемся вниз, в каюту, чтобы в спокойной обстановке обсудить, как вами распорядиться. — Он повернулся к японцу: — Привяжите лодку к корме. Они отчаянные парни, и неразумно держать их у борта. Давайте, мой друг, пройдем в каюту. Впрочем, один момент, я забыл о вежливости. Уходящий гость должен поблагодарить хозяев. — Он с иронией поклонился: — Капитан Файндхорн, мистер Николсон, мое почтение. Благодарю за то, что подвезли. Благодарю за вашу вежливость и точность, с которой вы доставили меня к моим друзьям.

— Проклятый предатель, — сказал Николсон тихо и зло.

— В вас говорит молодой голос бездумного национализма. — Фарнхолм печально покачал головой. — Этот мир, мой мальчик, суров и жесток. Человек должен как-то зарабатывать себе на жизнь. — Он небрежно и насмешливо махнул рукой. — Au revoir![5] Было очень приятно с вами познакомиться.

Через мгновение он скрылся из виду, а на них обрушился тропический ливень.

Бесконечно долгое время в шлюпке все молчали и не двигались, если не считать легкого покачивания вместе с волной. Не обращая внимания на холодный, поливающий их дождь, они просто тупо уставились перед собой туда, где только что стоял Фарнхолм, прежде чем исчезнуть.

Впрочем, это им только показалось, что долго. Скорее всего, они стояли так лишь несколько секунд, прежде чем мисс Плендерлейт окликнула Николсона по имени и что-то сказала. Однако шум ливня, хлещущего по морю, и гул двигателя торпедного катера заглушали ее голос, превращая его в бессмысленное бормотание. Николсон повернулся к ней и нагнулся, чтобы лучше расслышать. Даже в такой необычный момент он обратил внимание, как она сидела на боковой скамье шлюпки с совершенно прямой спиной, с достоинством, со сложенными на коленях руками и спокойным, сдержанным лицом. Она сидела так, словно была у себя дома в гостиной. Только наполненные слезами глаза резко выделялись в ее облике. Когда он взглянул на нее, еще две большие слезы медленно поползли по щекам и упали на ее руки.

— В чем дело, мисс Плендерлейт? — осторожно спросил Николсон.

— Подайте шлюпку назад, — сказала она, невидяще глядя перед собой и даже не показывая, что замечает его. — Он вам передал: сразу же назад.

— Не понимаю. — Николсон недоуменно покачал головой. — Почему вы хотите, чтобы мы...

Что-то тяжелое и холодное ударило по шее. Обернувшись, он увидел японца, который стукнул его прикладом автомата, увидел его глянцевое от дождя желтое невыразительное лицо.

— Не болтать, англичанин! — Английский язык у этого японца был гораздо хуже, чем у офицера. Он выглядел угрожающе, такой по любому поводу может использовать оружие, которое небрежно держит в руках. — Никому не болтать. Я вам не верю. Я вас убью.

— Вы слышали, что я сказала? — твердо и ясно повторила мисс Плендерлейт. — Пожалуйста!

Матрос повел автоматом и прицелился в голову мисс Плендерлейт. Несколько пар глаз невольно уставились на лежащий на спусковом крючке палец, побелевший от напряжения. Губы подобрались в зловещей улыбке. Николсон понимал, что многие японцы пускают в ход оружие по значительно меньшему поводу. Но мисс Плендерлейт спокойно и бесстрастно глядела прямо на японца, хотя почти наверняка просто не видела его. Он внезапно опустил автомат и с сердитым восклицанием сделал шаг назад. Затем кивнул в сторону другого вооруженного моряка (третьего забрал с собой офицер, когда спустился в каюту). Японец жестом показал, чтобы причальный конец, привязанный к носу шлюпки, удлинили. Николсон и Маккиннон провели лодку вдоль торпедного катера и очень быстро оказались за кормой, на причальном конце длиной в две морских сажени. Два матроса стояли бок о бок на палубе торпедного катера со взведенными карабинами в руках. Их глаза жадно шарили по шлюпке в поисках малейшего движения или чего-то такого, что дало бы им предлог для применения оружия.

Торпедный катер тронулся с места. Двигатели работали на медленных оборотах, достаточных, чтобы катер пошел вперед со скоростью три-четыре узла. Он взял курс в открытое море на северо-восток, прямо в стену тропического ливня, такого сильного, что со шлюпки нос торпедного катера почти затерялся во мгле. Шлюпка стала зарываться носом в волны, но не опасно.

Мисс Плендерлейт повернулась спиной к дождю и к охранникам. Возможно, она все еще лила слезы, но сильный дождь насквозь промочил поля ее соломенной шляпы, и все лицо было мокрым. Однако глаза ее ясно глядели прямо на Николсона. Тот поймал взгляд, проследил, как она показала глазами на лежащий рядом с ней автоматический карабин, оставленный Фарнхолмом, и вновь посмотрела на него:

— Вы видите карабин? За моей сумкой?

Николсон медленно оглядел скамью, на которой сидела мисс Плендерлейт, и снова отвернулся. За парусиновой сумкой с вязанием и пожитками он увидел торчащий приклад карабина Фарнхолма, который тот так успешно использовал против... Внезапно в памяти Николсона всплыли все те случаи, когда бригадный генерал использовал это оружие, причиняя ущерб японцам: как он взорвал большое орудие на подводной лодке, как отбил атаку истребителя «зеро» на шлюпку, как спас ему, Николсону, жизнь на берегу того маленького острова, — и он сразу понял, что имелось нечто фантастически неправильное в этом дезертирстве и предательстве, что не мог человек так сразу и так круто изме...

— Он взведен, — тихо сказала мисс Плендерлейт. — Он готов к стрельбе. Фостер сказал, что он готов к стрельбе.

На лице Николсона медленно проступило изумление и любопытство. Моргая глазами, которые заливал дождь, он смотрел на мисс Плендерлейт, пытаясь разгадать выражение ее лица. Но он тут же забыл о мисс Плендерлейт и приподнялся с места, глядя вперед и машинально протягивая руку к карабину.

Даже на расстоянии двенадцати — пятнадцати метров звук взрыва был оглушающим. Ударная волна физически ощутимо толкнулась в лицо. Дым и пламя вырвались из огромной дыры, пробитой в борту катера, и почти одновременно там вспыхнул сильный пожар. Охранники, совершенно забыв о тех, кого им поручили охранять, повернулись посмотреть на происходившее. Один из них был сбит взрывной волной, споткнулся и уронил автомат в отчаянной попытке удержаться на ногах и спастись. Ему это не удалось, и он вывалился через борт в море. Другой успел сделать лишь пару шагов вперед, когда выстрел из карабина в руках Николсона швырнул его мертвым на палубу. Он еще падал, а Маккиннон уже метнулся к носу шлюпки с ножом в руке и одним сильным ударом обрубил буксирный конец. Немедленно Николсон схватился за румпель, толкнул его, и шлюпка тяжело развернулась к западу. Торпедный катер по инерции двигался к северо-востоку тем же курсом и через полминуты потерялся, скрылся за пеленой дождя в быстро наступающей темноте, скрылся вместе с высоко взметнувшимся над мостиком извивающимся пламенем.

Слаженно, быстро и при всеобщем молчании они поставили и закрепили мачту, подняли паруса и двинулись в дождь и темноту с такой скоростью, какую позволяли развить паруса. Шлюпка сильно накренилась на левый борт: Николсон изменил курс на один румб к северу от запада, предполагая, что японцы снова начнут их искать, когда оправятся от внезапного взрыва и пожара (торпедный катер довольно большой корабль, чтобы его полностью искалечило взрывом даже такой силы), и почти наверняка отправятся искать их на юго-запад, по ветру, в сторону Зондского пролива и свободы.

Медленно протянулись четверть часа. Пятнадцать минут они слышали только резкие удары волн по корпусу шлюпки, хлопанье наполненных ветром парусов, поскрипывание корпуса и мачты. Время от времени кое-кто пытался рассуждать о причине взрыва на борту торпедного катера, но, взглянув на маленькую фигуру с напрягшейся спиной и в нелепой соломенной шляпке на сером узле волос, замолкал. Что-то тревожное витало в воздухе, скорбью веяло от маленькой фигуры и манеры сидеть с прямой спиной, от ее безразличия к холоду и дождю, от ее сумасшедшей гордости и полной беспомощности. Все это как-то невольно пресекало любые разговоры.

Гудрун Драчман нашла в себе мужество сделать первый шаг и деликатность для того, чтобы он получился безошибочным. Она медленно поднялась на ноги с завернутым в одеяло ребенком в руках и направилась к опустевшему месту возле мисс Плендерлейт, туда, где раньше сидел бригадный генерал. Николсон машинально наблюдал за ней, сдерживая дыхание. Лучше бы ей не ходить, тут почти невозможно не совершить ошибку и не причинить дополнительную боль. Но Гудрун Драчман ошибки не совершила.

Несколько минут они молча сидели рядом — молодая и старая. Не двигались, не произносили ни слова. И вот малыш, завернутый в полусырое одеяло, протянул свою пухлую ручку и дотронулся до мокрой щеки мисс Плендерлейт. Та вздрогнула, полуобернулась и взяла его ручонку в свои. Потом посадила малыша к себе на колени и крепко обняла его своими худыми руками. Мальчик пошевелился, почувствовав перемену, хмуро взглянул на нее из-под полуопущенных век, хмуро улыбнулся, и старая женщина снова его обняла, прижав еще сильнее, и улыбнулась так, словно ее сердце разрывается. Но все же улыбнулась.

— Почему вы подошли и сели здесь? — спросила она девушку. — Почему вы с малышом пришли? — очень тихо спросила она еще раз.

— Не знаю, — покачала головой Гудрун, будто эта мысль пришла ей случайно. — В самом деле, я просто не знаю.

— Все в порядке. Зато я знаю. — Мисс Плендерлейт взяла ее руку и улыбнулась. — Очень любопытно. Действительно очень любопытно. Я хочу сказать, что именно вы должны были прийти. Он сделал это для вас. Он все это сделал для вас. Для вас и малыша.

— Вы имеете в виду...

— Бесстрашного Фостера. — Слова были нелепыми в устах мисс Плендерлейт, но она произнесла их, словно молитву. — Бесстрашного Фостера Фарнхолма. Именно так мы называли его в школе. Он ничего на свете не боялся.

— Вы так давно его знаете, мисс Плендерлейт?

— Он сказал, что вы лучшая из всех нас. — Мисс Плендерлейт даже не услышала вопроса. Она задумчиво покачала головой, глаза ее увлажнились от воспоминания. — Он поддразнивал меня сегодня днем. Сказал, что не знает, о чем думают молодые люди нынешнего поколения. «Клянусь небом, — сказал он, — будь я моложе на тридцать лет, то отвел бы ее к алтарю давным-давно».

— Он был очень добрым, — улыбнулась Гудрун. — Боюсь, он знал меня не слишком хорошо.

— Это именно то, что он говорил. — Мисс Плендерлейт осторожно убрала палец ребенка от своего рта. Малыш уже почти спал. — Фостер всегда говорил, что образование очень важно, но оно на самом деле не имеет значения, потому что ум гораздо важнее образования. Но и ум нельзя считать чем-то особенно важным, ибо мудрость важнее. Он говорил, что совсем не знает, имеете ли вы образование, ум или мудрость. Говорил, что все это несущественно. Но даже слепой может увидеть, что у вас доброе сердце. А в этом мире доброе сердце заменяет все остальное, все, что имеет значение.

— Бригадный генерал Фарнхолм был очень добр, — пробормотала Гудрун.

— Бригадный генерал Фарнхолм был очень умным человеком, — с мягким упреком возразила мисс Плендерлейт. — Он был достаточно умен, чтобы... Ну ладно... не имеет значения... Вы и маленький мальчик. Он очень полюбил этого малыша.

— "Мы все приходим в ореоле славы..." — пробормотал Уиллоуби.

— Что?.. — удивленно посмотрела на него мисс Плендерлейт. — Что вы сказали?

— Ничего. Просто случайная мысль, мисс Плендерлейт.

Мисс Плендерлейт улыбнулась ему и поглядела на малыша. Снова наступило молчание, но на этот раз не такое неловкое, как прежде. Его нарушил капитан Файндхорн, когда задал вопрос, на который они все хотели получить ответ:

— Если мы когда-нибудь снова попадем домой, то будем этим полностью обязаны бригадному генералу Фарнхолму. Не думаю, что кто-либо из нас когда-нибудь забудет об этом. Вы объяснили нам, почему он так поступил. Видимо, вы знали его гораздо лучше, чем любой из нас, мисс Плендерлейт. Вы можете нам рассказать, как он это сделал?

Мисс Плендерлейт согласно кивнула:

— Я расскажу вам. Это было очень просто, потому что Фостер был очень простым и прямым человеком. Вы все обратили внимание на тот большой саквояж, который он унес с собой.

— Да, — улыбнулся Файндхорн. — Тот, в котором он носил свои... э-э... запасы.

— Верно, виски. Кстати, он терпеть не мог этот напиток. Использовал его для создания местного колорита. Словом, он оставил все бутылки и остальное содержимое саквояжа на острове. В расщелинах скал, полагаю. Тогда-то он...

— Что? Что вы сказали? — раздался голос ван Оффена, еще не вполне пришедшего в себя от удара Фарнхолма по голове. Он так резко наклонился вперед на скамье, что поморщился от боли в раненой ноге. — Он оставил все свои вещи на островке?

— Именно так я и сказала. Почему вам это кажется столь удивительным, мистер ван Оффен?

— Полагаю, что никакой причины для этого нет. — Ван Оффен откинулся назад и улыбнулся. — Пожалуйста, продолжайте.

— Это, собственно, и все. Он нашел на берегу в ту ночь много японских гранат и сунул четырнадцать или пятнадцать в свой саквояж.

— В свой саквояж? — Николсон похлопал ладонью по сиденью рядом с собой. — Они все находятся здесь, под скамьей, мисс Плендерлейт.

— Он нашел больше, чем сказал вам, — очень тихо произнесла мисс Плендерлейт. — Он забрал их все на борт торпедного катера. Он бегло говорил по-японски, и ему было нетрудно убедить их, что у него с собой планы Яна Беккера. Спустившись в каюту, он пообещал показать им планы, сунул руку в саквояж и сорвал чеку. Он сказал, что это займет всего четыре секунды.

Та ночь выдалась безлунной и беззвездной, только темные облака над головой, и Николсон час за часом вел шлюпку, полагаясь на интуицию и на Бога. Стекло компаса треснуло, почти весь воздух из гирокомпаса вышел. Стрелка так бесконтрольно крутилась, что определить по ней хоть что-то в тусклом свете фонарика было просто невозможно. Николсон вел шлюпку, ориентируясь на ветер, и пытался держать курс так, чтобы ветер всегда дул в левый борт. Он рассчитывал на постоянство ветра и течения, которые не дадут им сколько-нибудь значительно отклониться от направления. Но и при постоянстве ветра и течения шлюпкой было трудно управлять. Все больше и больше воды вливалось в нее. Она тяжело осела на корму.

Ближе к концу ночи его беспокойство и напряжение возросли. Эта напряженность передалась большинству находившихся в шлюпке. Немногие заснули в ту ночь. Вскоре после полуночи Николсон произвел весьма приблизительные подсчеты, предполагая, что находится в десяти-двенадцати милях от Зондского пролива, а возможно, и ближе, всего милях в пяти. Причина для беспокойства у него имелась. Их карта Восточного архипелага была теперь вся в соляных разводах, промокшая и бесполезная, но он очень хорошо знал о скалах, рифах и отмелях, находившихся к юго-востоку от побережья Суматры. Однако точно вспомнить, где они находятся, не мог. И к тому же не мог определить точное местонахождение шлюпки. Его расчеты широт были так приблизительны, что они вполне могли пропустить пролив. Возможность пропороть днище шлюпки о прибрежные рифы была столь же велика, как и шансы миновать скалы. Все в шлюпке выглядели такими больными, такими усталыми и беспомощными, что если пришлось бы оставить шлюпку не дальше полумили от берега, то и тогда лишь менее половины из них могли бы надеяться на спасение. Даже если им удастся миновать все грозящие опасности, их ожидала необходимость причалить к берегу в условиях сильного прилива.

После двух ночи Николсон послал боцмана и Вэнниера на нос впередсмотрящими. Еще несколько человек вызвались встать на вахту, но Николсон приказал им оставаться на своих местах, располагаясь на дне шлюпки для большей ее устойчивости. Он мог бы сообщить, что глаза Маккиннона видят лучше, чем все остальные, вместе взятые, но не сказал этого.

Еще через полчаса Николсон внезапно увидел еле заметные изменения. Вытянутая низкая зыбь, идущая с северо-запада, изменилась. Волны уже не шли накатом, стали короче и круче, но он так устал и так был физически вымотан, управляя наугад шлюпкой всю ночь, что чуть было не упустил из виду эти изменения. Ветер оставался таким же, не слабел и не усиливался за все прошедшие ночные часы.

— Маккиннон! — хрипло выкрикнул Николсон, заставив сидящих насторожиться и выпрямиться. — Нас занесло на отмель!

— Ага, вы правы, сэр.

Ветер четко донес не особенно обеспокоенный ответ боцмана, который стоял у мачты слева по борту, держась одной рукой за нее, а другой прикрывая глаза и вглядываясь вперед, в ночь.

— Вы видите что-нибудь?

— Ничего, черт побери, — откликнулся Маккиннон.

— Продолжайте наблюдение. Вэнниер...

— Сэр?

Голос слегка возбужденный, но достаточно твердый. Находясь на грани срыва менее двенадцати часов назад, Вэнниер чудесным образом преобразился и стал жизнедеятельнее и энергичнее всех остальных.

— Спустите паруса. Не свертывайте их: на это нет времени. Ван Оффен, Гордон, помогите ему.

Шлюпка стала сильнее зарываться в быстро мелеющую воду.

— Все еще ничего не видите, боцман?

— Ничего, сэр.

— Развяжите Сирана и двух его людей. Отправьте их на середину шлюпки. — Николсон подождал полминуты, пока трое, спотыкаясь, приблизятся. — Вы со своими людьми садитесь на весла. Гордон, вы тоже. Когда я дам команду, опустите весла и начнете грести.

— Только не сегодня, мистер Николсон.

— Что вы сказали?

— Вы слышали, что я сказал. Не сегодня, — холодно и презрительно повторил Сиран. — У меня онемели руки. И вообще у меня нет желания с вами сотрудничать.

— Не будьте болваном, Сиран. От этого зависят наши жизни.

— Но не моя. — Николсон увидел в темноте блеск обнажившихся в улыбке зубов. — Я отличный пловец, мистер Николсон.

— Вы оставили сорок человек на верную смерть, не так ли, Сиран? — рассеянно спросил Николсон, щелкнув предохранителем кольта.

Во внезапно наступившей тишине щелчок прозвучал неестественно громко. Секунда. Две. Три... Сиран вставил уключину, потянулся за веслом, отдавая приказ своим людям.

— Благодарю вас. — Николсон повысил голос. — Все слушайте! Предполагаю, что мы приближаемся к берегу. Вполне вероятно, что у берега будут скалы или рифы. Или сильный прибой. Шлюпка может перевернуться и затонуть. Не обязательно так случится, но вполне может быть. — Если этого не произойдет, то случится чудо, мрачно подумал он про себя. — Если окажетесь в воде, то держитесь вместе. Цепляйтесь за шлюпку, за весла, за спасательные пояса — словом, за все плавающее. И что бы ни произошло, держитесь вместе. Все понятно?

Все что-то тихо пробормотали в ответ. Николсон обвел фонариком шлюпку. Судя по тому, что он увидел в хилом желтом свете, никто не спал. Позы людей свидетельствовали об особой напряженности. Он быстро выключил фонарик. Но и слабого света хватило, чтобы сузившиеся зрачки перестали что-либо видеть в темноте.

— Все еще ничего, боцман? — окликнул он.

— Совершенно ничего, сэр. Черно, как... подождите минуту... — Маккиннон замер, одной рукой держась за мачту и молча вглядываясь вперед.

— Что там, приятель?! — закричал Николсон. — Что вы видите?

— Волнорезы, — отозвался Маккиннон, — или прибой. Я слышу...

— Где? Где это?

— Впереди. Еще не вижу. — Он опять умолк. — Кажется, справа по носу.

— Спустить второй парус, — приказал Николсон. — Мачту снять, Вэнниер.

Он наклонился к румпелю и повернул шлюпку против ветра, носом в море. Та медленно, с трудом послушалась руля. В ней было около двухсот литров морской воды, скопившейся в основном в кормовой части. Но все-таки шлюпка приняла нужное положение. Полузатопленная, в бушующем море, шлюпка еще слушалась руля.

— Теперь я вижу их! — крикнул с носа Маккиннон. — По правому борту, сэр.

Николсон повернулся и посмотрел через плечо. Сначала он ничего не заметил, даже ничего не услышал. Потом сразу увидел и услышал: тонкую белую линию, то исчезающую, то появляющуюся в темноте, и шум прибоя. Это, без сомнения, прибой; шум волн, разбивающихся у волнореза, совсем другой. Спасибо и на этом. Николсон снова сел за румпель.

— Хорошо, боцман, давайте!

Маккиннон ожидал этого слова. В его руках уже была цепь шлюпочного якоря. Он швырнул цепь в море, и лодка замедлила движение.

— Весла на воду!

Николсон бросил румпель и изо всех сил навалился на рулевое весло, стараясь удержать шлюпку носом в море до тех пор, пока якорь не заскребет по дну. Это было нелегко. Он не видел в темноте направления катящихся волн, ориентировался только по бьющему в лицо ветру и движению наполненной водой шлюпки. Он слышал скрежет дерева и приглушенные проклятья, когда люди пытались разъединить сцепившиеся весла, металлический лязг, когда весла вновь вставлялись в уключины.

— Дружнее, ребята! — крикнул он. — Легче, легче!

Он не надеялся, что они будут грести слаженно в такой темноте. Но до тех пор, пока они будут грести, можно будет подправлять курс шлюпки рулем. Николсон быстро взглянул через плечо. Линия прибоя находилась почти перпендикулярно к положению шлюпки. До него отчетливо доносился шум прибоя, даже против ветра. Сколько там оставалось? Пятьдесят метров? Или двести пятьдесят? Расстояние невозможно было точно определить в темноте. Он посмотрел вперед. Ветер хлестал по лицу вместе с дождем, с солеными морскими брызгами. Он ничего не мог увидеть. Ему показалось, что ветер стал сильнее. Прижав ладони ко рту рупором, он закричал:

— Как дела, Маккиннон?

— О, все просто замечательно, сэр.

Якорь уже натянул цепь в несколько морских саженей от носа. Боцман только что проткнул своим ножом канистру с соляркой, тщательно сделав эту работу: нефть не должна вытекать слишком долго. Чем больше будет нефти на поверхности моря, тем легче преодолеть линию прибоя. Он перебросил пробитую канистру через борт, чуть отпустил привязанный к канистре трос и другой конец надежно укрепил у основания мачты.

Они приняли все эти предосторожности для высадки на берег вовремя. Буруны оказались гораздо ближе двухсот пятидесяти метров. Они уже почти подошли к полосе прибоя. Тщательно, осторожно, мастерски используя рулевое весло, якорь и четырех гребцов с веслами, Николсон медленно сдавал шлюпку назад, к пенящейся полосе прибоя. Стремительно набрав скорость, шлюпка оседлала гигантскую волну. Весла оказались выше воды. Маккиннон натянул якорную цепь плавно и сильно, а волна разбилась о берег. Быстро дав команду опустить весла в воду и поправить якорную цепь, Николсон поглядел на берег. Шлюпка перевалила полосу прибоя и пошла к берегу в мерцающей пене и брызгах. Разлитую боцманом нефть сюда не донесло. Якорная цепь удержала корму перпендикулярно берегу. Пенящаяся вода обогнала шлюпку. И только когда самое худшее вроде бы осталось позади, внимательно глядевший на воду Николсон увидел там то, чего не должно было там находиться. Он хрипло закричал, предупреждая всех, но было уже слишком поздно.

Острая зазубренная скала, а возможно, острый как нож выступ кораллового рифа располосовал днище несущейся на волнах шлюпки от носа до кормы. Сильный удар тряхнул людей, заставил их отпустить то, за что они держались. Всех бросило вперед. Дернулись вперед их тела, руки, ноги. Двух-трех человек выбросило через борт в воду. Через секунду разваленная шлюпка резко наклонилась на одну сторону и перевернулась, выбросив всех в пенящийся прибой.

О следующих затем секундах в памяти не осталось ничего, кроме неясных воспоминаний калейдоскопа событий. Воспоминаний о том, как через них вновь и вновь перекатывались набегающие волны, как они глотали горькую морскую воду, как пытались встать на ноги, на покрытое галькой и подымающееся уступами дно, а их снова и снова сбивало с ног волнами и обломками шлюпки. Воспоминаний о том, как они вновь поднимались на ноги, а их в тот же миг тянули назад откатывающиеся морские волны, как они опять и опять вставали, выбираясь на берег, как падали на землю, и сердце, казалось, готово было выскочить из груди.

Николсон в общей сложности трижды выходил на берег. Первый раз — с мисс Плендерлейт, потерявшей сознание от удара о риф. Ее отбросило прямо на него, когда они перелетели через корму, и он инстинктивно прижал ее рукой к себе. Вместе они ушли на дно. Неожиданно для него вес женщины оказался почти вдвое большим, да к тому же она обеими руками вцепилась в ручки своей тяжелой парусиновой сумки. Она не отдавала сумку Николсону с таким упорством, что он счел это результатом страха и паники. Каким-то образом он все же вытащил ее на берег, все еще яростно вцепившуюся в ручку сумки. Даже не отдышавшись, он подождал уходящую волну и бросился следом в кипящее море, чтобы вынести на берег капитана. Файндхорн не хотел, чтобы ему помогали, твердил, что справится сам, но ранение и страдания последней недели лишили его всех запасов сил. Он бы утонул там, где погрузился на дно, на глубине чуть меньше метра.

Теперь в тесной группе на берегу собралось около десяти человек — сидящие, стоящие и лежащие, трудно различимые в темноте, судорожно хватающие ртом воздух, стонущие и блюющие морской водой. Николсон, еще не отдышавшись, стал торопливо проверять присутствующих, но не ушел дальше первого имени.

— Гудрун? Мисс Драчман!

Ответа не было, кроме стонов и звуков рвоты спасшихся.

— Мисс Драчман! Кто-нибудь видел мисс Драчман?.. Кто-нибудь спас Питера?

Никакого отклика.

— Ради бога, ответьте! Кто-нибудь видел малыша Питера?.. Кто-нибудь видел его?..

Но ответом ему был лишь гул прибоя и шипение уходящих волн, тащивших за собой гальку.

Николсон опустился на колени и ощупал лежавших на берегу. Среди них не было ни Питера, ни Гудрун Драчман. Он пружинисто вскочил на ноги, оттолкнул кого-то, оказавшегося на его пути, и стремительно рванулся в кипящее море, нырнул в воду и был закручен набегающей волной, но все же, как кошка, изловчился встать на ноги. Вся его усталость исчезла, словно никогда и не существовала вовсе. Он смутно заметил, что рядом с ним еще кто-то бросился в море, но не обратил на то никакого внимания.

Шесть быстрых шагов в пене прибоя, и вот что-то ударило его по коленям. Это были остатки шлюпки, терзаемые волнами прибоя. Его перевернуло, ударило плечом о киль и спиной хлопнуло о воду. Николсон задохнулся, но упорно продолжал движение, подгоняемый страхом и непонятным гневом, которого раньше никогда не испытывал. Каждый шаг вызывал у него мучительную боль в груди и ногах но он безжалостно понукал себя, словно обжигающая боль в ногах от удара обломков шлюпки и необходимость вдохнуть всей грудью чистый воздух, а не морскую пыль и брызги ему не препятствовали. Еще два шага — и он наткнулся на что-то мягкое, податливое. Он нагнулся, схватил за рубашку и поднял ее вместе с собой на поверхность.

— Гудрун!

— Джонни! О, Джонни! — Девушка прижалась к нему, и он почувствовал, как та дрожит.

— Питер! Где Питер? — настойчиво спрашивал он.

— О, Джонни! — Обычное ее самообладание пропало, и голос напоминал горестный вой. — Шлюпка ударила меня, и...

— Где Питер?! — Николсон с силой сжал ее плечи, свирепо крича и тряся девушку.

— Не знаю... Не знаю... Я... Не могу найти его!.. — Она оттолкнула его и нырнула в кипевшую вокруг пояса воду.

Николсон схватил ее, рывком поднял на ноги и повернул к себе. Рядом оказался Вэнниер, последовавший за ним в волны прибоя.

— Заберите ее на берег, Вэнниер.

— Я не пойду! Нет! — Гудрун вырывалась из рук Вэнниера, но сил ей для этого явно недоставало. — Я потеряла его!.. Я потеряла его!..

— Вы слышите меня, Вэнниер? — прозвучали как удар хлыста слова Николсона, уже повернувшегося к морю.

— Да, сэр, — пробормотал Вэнниер и стал тащить впавшую в истерику девушку к берегу через пену прибоя.

Вновь и вновь Николсон бросался в кипящую воду. Руки торопливо ощупывали покрытое галькой морское дно. Вновь и вновь он выныривал с пустыми руками. Однажды он схватил что-то на дне, но это оказалось просто пустой сумкой. Он с яростью отшвырнул ее и опять бросился в волны возле кораллового рифа, утопившего их шлюпку. Он был почти по плечи в воде, его то и дело сбивало с ног. Несколько раз пришлось хлебнуть изрядную порцию морской воды, когда волна била прямо в лицо, а он продолжал выкрикивать имя малыша снова и снова, словно какую-то безумную молитву. Он заставлял свое вымотанное тело совершать нечеловеческие усилия, движимый страхом и ужасным волнением которые мешали холодному анализу обстановки. Он даже не предполагал, что подобное беспокойство может возникнуть в душе человека. Он нырял уже две или три минуты с того времени, как перевернулась шлюпка. И сейчас он понимал даже своим смятенным сознанием, что малыш не мог прожить в этой кипящей воде дольше — он захлебнулся бы сразу. Остатки здравого смысла говорили ему об этом, но он гнал от себя подобные мысли и снова нырял, нырял, нырял... Нырял в пенящиеся волны прибоя и ощупывал покрытое галькой дно моря. И снова — ничего. И под водой, и на поверхности. Ничего. Только ветер, дождь, темнота и глухой рокот прибоя. И вдруг он услышал тонкий и высокий ясный звук, пронзающий ветер и море.

Справа от него, приблизительно в тридцати метрах от берега, раздался пронзительный испуганный крик ребенка. Николсон резко развернулся и бросился туда, проклиная глубину воды, превращающую его бег в преувеличенно замедленное движение. Опять раздался крик ребенка. Уже не более четырех метров от него. Николсон закричал, услышал в ответ выкрик взрослого человека и внезапно оказался рядом с темнеющей мужской фигурой, такой же высокой, как он сам. Человек держал ребенка над собой на вытянутых руках.

— Как же я рад видеть вас, мистер Николсон! — Голос ван Оффена был очень слаб и еле слышен. — Малыш цел. Пожалуйста, заберите его у меня.

Николсон едва успел подхватить мальчика, как голландец пошатнулся и плашмя рухнул в пенящуюся воду лицом вниз.

Глава 13

Вокруг простирались джунгли, кошмарное влажное пекло. Высоко над головами в небольших просветах среди сплетенных ветвей деревьев и лиан они различали куски серого неба, которое совершенно скрыло от них восход солнца более двух часов назад. Проникавший сквозь верхушки деревьев свет приобретал странно нереальное качество — зловещее, наполненное тревожными предчувствиями. Это качество еще усиливали зеленые стены джунглей, вызывающие клаустрофобию, и испускающее миазмы болото по обе стороны тропинки, по которой они двигались.

Эта тропинка была непригодна даже для джунглей, хотя было видно, что в некоторых местах по обе ее стороны совсем недавно изрядно поработали топоры или мачете. Но путь был довольно сложным. Хорошо протоптанные места вдруг резко обрывались и таинственно исчезали, огибая гигантский ствол дерева, и тропинка ныряла в ожидающее жертву болото. Затем она опять появлялась в нескольких метрах впереди, хорошо заметная и твердая.

Николсон и Вэнниер, по пояс измазанные в отвратительно воняющей болотной жиже, уже наловчились находить внезапно исчезающую тропинку. Они уже знали, что обязательно найдется обход заболоченных участков, и не лезли напролом, а сначала внимательно оглядывали все вокруг. Но поиск таких обходов требовал слишком много времени, и порой они так далеко отходили от тропинки, что возвращались на нее только по чистой случайности. Они продолжали пробираться все дальше и глубже в джунгли, часто останавливаясь, счищая насколько возможно болотную жижу и снимая кошмарных серых пиявок, присасывающихся к ногам. Потом они торопились дальше по извивающейся тропинке мимо громадных стволов деревьев. Они пробирались так быстро, как могли, в этом тусклом, странно освещенном тропическом лесу, стараясь не обращать внимания на непонятные шуршания, шорохи и движения в глубине зарослей, сопровождавшие их продвижение.

Николсон, моряк до мозга костей, редко чувствовал себя уютно на земле, тем более в джунглях. Такого путешествия он по своей воле никогда бы не предпринял и даже не подумал бы о подобном, представься ему хоть какой-либо выбор. Но выбора совершенно никакого не имелось. Этот факт встал перед ними с жестокой очевидностью, едва первые блики рассвета дали возможность осмотреться и оценить окружающую обстановку и их положение. Выводы были сделаны далеко не утешительные.

Они высадились, вероятнее всего, на берегу острова Ява в Зондском проливе, в глубоком заливе, мили две шириной у его горла, на узком берегу, покрытом галькой. Почти к самой кромке воды подступали джунгли, густые, непроницаемые для взгляда. К югу тянулись вдоль берега низкие холмы, также покрытые джунглями. Берега залива были совершенно пустынны: ни животных, ни людей и вообще никаких признаков жизни. Только небольшая кучка потерпевших крушение сгрудилась под пальмами в поисках жалкого убежища. В ста метрах от них на берегу лежали выброшенные морем обломки шлюпки.

Шлюпка находилась в плачевном состоянии. Днище почти на пять метров в длину было проломлено от удара о риф, киль измочален. Словом, восстановить шлюпку не представлялось возможным. Оставался лишь один путь — через джунгли, но они были просто не в состоянии осознать это.

Капитан Файндхорн, несмотря на все свое мужество, был еще так слаб, что вряд ли прошел бы и десяток шагов. Ван Оффен тоже был слаб и мучился от сильной боли, его постоянно рвало. Перед тем как Николсон и Маккиннон сумели освободить его сильно поврежденную ногу от осьминога, который обхватил ее щупальцем, когда ван Оффен выносил на берег ребенка, он чуть было не утонул на мелководье. Это в сочетании с осколочным ранением в бедро, полученным несколько дней назад, и ударом по черепу, нанесенным ему недавно Фарнхолмом, намного понизило сопротивляемость его организма и способность к восстановлению сил. У Уолтерса и Эванса распухли руки от воспалившихся ран. Они тоже страдали от болей. У Маккиннона плохо сгибалась нога, и каждый шаг причинял мучительную боль, но все же, прихрамывая, он мог двигаться.

Уиллоуби оказался совсем без сил. Гордон весь как-то обмяк, и ясно было, что он бесполезен. А Сиран и его люди намерены были помогать себе, и никому, кроме себя. Только Николсон и четвертый помощник были готовы идти дальше. Но Николсон знал, что они двое, в сущности, ничем не могут помочь остальным. Говорить о починке шлюпки никто даже не стал, настолько это была бессмысленная затея, а возможность построить лодку или плот с оставшимися у них инструментами выглядела просто нелепой. Они оказались на суше и на суше были вынуждены оставаться. Однако и торчать на этом берегу долго не могли. Здесь не было возможности добыть пищу. Остаться на берегу — значит обречь себя на голодную смерть. Николсон не питал никаких иллюзий относительно того, смогут ли они прокормиться, срывая плоды с деревьев и кустов, добывая еду на земле и в воде. Имеющий опыт жизни в джунглях, конечно, нашел бы достаточно пищи, чтобы выжить, но для них скорее возникал шанс отравиться, случайно съев какое-нибудь незнакомое ядовитое растение. И вообще, серьезно раненные и больные люди долго не выживут, питаясь растениями и ягодами, без лекарств и медикаментов. Словом, перспективы для них открывались довольно мрачные.

Еда, убежище, бинты и лекарства были крайне необходимы и не могли появиться сами по себе. Необходимо было найти все это, необходимо, чтобы им оказали помощь. Но где найти помощь, приходилось лишь гадать. Северо-западная часть Явы, по сведениям Николсона, мало населена. Он вспомнил, что там имелись два-три маленьких городка, но слишком далеко от берега. Лучшим выходом для спасшихся было отыскать рыбацкое поселение на побережье. Конечно, они могли встретиться с враждебностью вместо помощи, и даже существовала вероятность наткнуться на японцев, так как в такой гористой местности японцы наверняка вынуждены будут ограничить свои действия прибрежными районами. Но эти предположения, как понимал Николсон, не стоило даже рассматривать. Они должны действовать, не беря во внимание возможный случайный риск, каков бы он ни был. Менее чем через час после восхода солнца он взял кольт калибра 0,455 — единственное их оружие кроме автоматического карабина бригадного генерала, оставленного им Маккиннону, — и двинулся в джунгли. Прямо следом за ним шел Вэнниер.

Отойдя всего на двадцать метров от берега и едва добравшись до джунглей, они наткнулись на хорошо протоптанную тропинку, ведущую с северо-востока на юго-запад, между джунглями и морем. Не сговариваясь, повернули на юго-запад. И только пройдя некоторое время по тропе, Николсон понял, почему они так поступили: ведь юг для них означал полное спасение и свободу. На расстоянии полумили от оставленной ими группы берег с левой стороны изгибался к западу и северо-западу, следуя по основанию мыса, покрытого невысокой жесткой растительностью, кустарниками, а дальше сливался прямо с джунглями. Они прошли еще три мили от берега в глубь джунглей, что заняло часа полтора. Когда продрались сквозь заболоченные заросли, шедшие полосой в тридцать метров и достигавшие до их плеч, Николсон объявил остановку. Они совершенно выбились из сил. Затраченный на преодоление этих болотистых участков труд был несравним с пройденным смехотворно малым расстоянием. Слишком много энергии отнимали джунгли у людей, ослабленных недельной жаждой и голоданием. Но еще хуже были ядовитые испарения. Непроходящая влажность заливала им глаза потом.

Оказавшись снова на твердой тропе, Николсон сел, прислонившись к толстому стволу дерева, вытер тыльной стороной левой руки грязный мокрый лоб, по-прежнему держа в правой руке кольт. Он посмотрел на Вэнниера, растянувшегося во весь рост на земле и прикрывшего глаза рукой. Тот дышал часто и тяжело.

— Наслаждаетесь отдыхом, четвертый? Бьюсь об заклад, вы никогда не думали, получая диплом моряка, что он-то и даст вам возможность продираться сквозь индонезийские джунгли. — Бессознательно он понизил голос до шепота: джунгли и все вокруг них дышало враждебностью.

— Ужас какой-то, правда, сэр? — Вэнниер пошевелился, боль в ноющих мышцах вызвала у него стон, но он попытался улыбнуться. — Эти скачущие по деревьям Тарзаны дают совершенно ложное представление о том, как на самом деле ходят по джунглям. Что касается меня, то я убежден, что чертова тропинка так никогда и не кончится. Не думаете ли вы, сэр, что мы ходим по кругу?

— Вполне вероятно, — признал Николсон. — Я весь день не видел солнца. Так сплелись ветки над головой, что даже света небесного не видно. Мы можем идти на север, или на юг, или на запад. Но все-таки я считаю, что эта тропа снова выведет нас к морю.

— Мне кажется, вы правы, сэр, — мрачно ответил Вэнниер. Худое, потемневшее от солнца лицо с сильно обтянутыми кожей скулами, потрескавшиеся, но решительно очерченные губы — его облик не говорил о подавленности.

Николсон подумал, что за последние несколько дней в этом пекле, лишениях и испытаниях из Вэнниера выковался совершенно другой человек. Из робкого, неуверенного мальчишки он превратился в закаленного, решительного мужчину, чувствующего в себе новые силы и способности, о которых ранее не подозревал. Такого человека хорошо было иметь рядом.

Они помолчали. Дыхание их успокаивалось и становилось из надсадного нормальным. С деревьев тяжело срывались капли, гулко ударяясь о землю. Вдруг Николсон насторожился. Его левая рука коснулась плеча Вэнниера, предупреждая об опасности, но в этом не было необходимости: тот тоже услышал и, подтянув ноги, скрытно и бесшумно поднялся. И уже через секунду оба стояли за стволом дерева в ожидании.

Бормотание голосов и мягкие звуки шагов неуклонно приближались. Пока они никого не видели за изгибом тропы в десяти метрах от них. Идущие буквально вырастут перед ними, встречи не избежать. Николсон быстро огляделся вокруг в поисках лучшего места для укрытия, но не увидел ничего подходящего. Придется так и стоять за стволом дерева в ожидании. Судя по звукам, приближались двое. Они могли оказаться японцами. Кольт у него был засунут под рубашку, но и там щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко. Месяц назад он бы ужаснулся даже при мысли о том, что придется стрелять из засады в ничего не подозревающих людей. Но это было месяц назад...

Идущие по тропе миновали поворот и внезапно появились перед моряками. Их было трое, а не двое, и определенно это были не японцы. Увидев это, Николсон почувствовал облегчение, смешанное с некоторым удивлением. Подсознательно он ожидал увидеть если не японцев, то дикарей с Суматры, полуголых, как и требовал климат, с трубками для стрельбы или же копьями. Но двое из пришедших были одеты в хлопчатобумажные брюки и выцветшие синие рубахи. Не радовала и винтовка в руке у самого старшего из трех. Однако Николсон продолжал так же твердо сжимать в руке кольт. Подождав, когда эти люди окажутся в трех метрах, он вышел на середину тропы и направил кольт прямо в грудь человека с винтовкой.

Человек отреагировал мгновенно. Он замер, в коричневых глазах под соломенной шляпой мелькнул огонек, и длинное дуло винтовки качнулось вверх, описывая полукруг, пока другая рука ложилась на оружие. Но шедший рядом с ним оказался проворнее. Его мускулистая рука мелькнула в воздухе и опустилась на ствол винтовки товарища, остановив движение оружия. На удивленное и злое выражение лица товарища он ответил несколькими быстрыми, резкими словами. Старший тяжело кивнул, отвернулся и опустил винтовку так, что мушка почти касалась земли, пробормотав что-то молодому человеку. Тот кивнул и посмотрел на Николсона враждебными глазами, странными на спокойном гладком лице:

— Begrijp u nederlands?

— Голландский? Извините, я не понимаю. — Николсон непонимающе пожал плечами, коротко взглянув на Вэнниера: — Заберите его винтовку, четвертый. Подойдите сбоку.

— Английский? Вы говорите по-английски? — медленно, запинаясь спросил молодой человек. Он глядел на Николсона подозрительно, но без прежней враждебности, затем поднял глаза чуть выше и внезапно улыбнулся. Отвернулся и быстро заговорил со стоящим рядом с ним человеком, потом опять обратился к Николсону: — Я сказал моему отцу, что вы англичанин. Я узнаю вашу шляпу. Конечно, вы англичанин.

— Это? — Николсон дотронулся до эмблемы на своей форменной фуражке.

— Да. Я жил в Сингапуре. — Он неопределенно махнул рукой на север. — Почти два года. Я часто видел английских офицеров с кораблей. Как вы здесь оказались?

— Нам нужна помощь, — без обиняков сказал Николсон. Первым инстинктивным намерением его было потянуть время, прощупать почву, но что-то в спокойных глазах молодого человека заставило его отбросить настороженность. «Собственно, чего нам тянуть время», — криво усмехнувшись, подумал он и сказал: — Наш корабль был потоплен. У нас много больных и раненых. Нам нужны убежище, еда и медикаменты.

— Верните нам винтовку, — коротко сказал молодой человек.

Николсон не колебался:

— Верните им винтовку, четвертый.

— Винтовку? — Вэнниер заколебался и не скрывал этого. — Но откуда вы знаете...

— Я не знаю. Отдайте им винтовку. — Николсон заткнул кольт за пояс.

Вэнниер неохотно вернул винтовку человеку в соломенной шляпе. Мужчина схватил ее, сжал в руках и уставился в лесные джунгли. Молодой человек в отчаянии посмотрел на него и примирительно улыбнулся Николсону.

— Вы должны извинить моего отца, — запинаясь сказал он. — Вы его обидели. У него обычно не забирают оружие.

— Почему?

— Потому что Трика — это Трика. Никто на это не осмеливается, — с гордостью и любовью пояснил молодой человек. — Он староста нашей деревни.

— Он у вас главный? — Николсон взглянул на Трику с появившимся интересом.

От этого человека, от его способности принимать решения, от его согласия или отказа оказать помощь могли зависеть их жизни. Присмотревшись, Николсон увидел в этом морщинистом коричневом лице, мрачном и неулыбчивом властность, какой и должен обладать правитель племени или деревни. Трика был во многом похож на своего сына и мальчика, стоявшего в некотором отдалении за ними. Николсон догадался, что это младший сын. У всех троих были тонко очерченные губы и почти орлиные носы. В них совершенно отсутствовали негроидные признаки, и почти определенно можно было утверждать, что эти люди не смешанного с аборигенами арабского происхождения. Из него выйдет хороший помощник, подумал Николсон, если только он захочет помочь.

— Он наш староста, — кивнул молодой человек. — Я Телак, его старший сын.

— Меня зовут Николсон. Скажи своему отцу, что в трех милях к северу у меня на берегу много больных англичан, мужчин и женщин. Мы должны получить помощь. Спроси его, поможет ли он нам?

Телак повернулся к отцу и быстро заговорил на хриплом отрывистом языке. Послушал ответ и снова заговорил по-английски:

— Сколько больных?

— Пять мужчин. Не меньше пяти. С нами еще три женщины. Думаю, что они не в состоянии далеко идти. Сколько миль до вашей деревни?

— Миль? — Телак улыбнулся. — Мужчина может дойти за десять минут.

Он снова заговорил с отцом, который несколько раз кивнул, слушая его объяснение, потом повернулся и коротко что-то сказал стоявшему за ним мальчику. Тот внимательно выслушал, повторил полученные указания, сверкнул белозубой улыбкой Николсону и Вэнниеру и побежал по тропе туда, откуда они пришли.

— Мы вам поможем, — сказал Телак. — Мой младший брат побежал в деревню. Он приведет сильных мужчин и носилки для раненых. Пойдемте. Пойдемте к вашим друзьям.

Он повернулся и повел их прямо на непроницаемую на вид стену джунглей, обогнул болото, через которое Николсон и Вэнниер недавно пробирались с таким трудом, и за минуту вновь вывел их на тропинку. Вэнниер поймал взгляд Николсона и ухмыльнулся:

— Заставляет чувствовать себя тупым, не так ли? Достаточно легко, когда знаешь как.

— Что говорит ваш друг? — спросил Телак.

— Он просто жалеет, что не встретился с вами раньше, — сказал Николсон. — Мы затратили много времени на преодоление этого болота.

Трика ворчливо осведомился, о чем идет речь, прислушался к объяснению Телака и что-то пробормотал себе под нос. Телак усмехнулся:

— Мой отец говорит, что только дураки и маленькие дети мочат в лесу ноги. Он забывает, что ко всему нужно привыкнуть. — Он опять улыбнулся. — Он забывает тот случай, когда один-единственный раз ехал в машине. Когда она тронулась, он выпрыгнул через борт и сильно ушиб ногу.

Телак свободно говорил обо всем, пока они шли по тропе, освещенные проникающими через зеленый фильтр листвы лучами солнца. Он совершенно очевидно дал понять, что они с отцом ни в коем случае не настроены пробритански, но тут же подчеркнул, что ни продатски, ни прояпонски тоже не настроены. Они просто настроены проиндонезийски, объяснил он, и хотели иметь свою страну для самих себя.

Но после окончания войны, когда будут идти переговоры о свободе их страны, они предпочли бы вести такие переговоры с британцами или голландцами. Японцы всячески выказывали им свою дружбу, но едва японцы добираются до какой-нибудь страны, их уже невозможно оттуда выдворить. Они просят того, что называют сотрудничеством, сказал Телак, и уже доказали, что если не получат такого добровольно, то получат его другим способом — с помощью штыка и автомата.

Николсон быстро и с удивлением, даже с каким-то внезапным испугом взглянул на него:

— Здесь поблизости японцы? Выходит, они здесь высадились?

— Они уже здесь, — мрачно сказал Телак. Он указал на юго-восток. — Британцы и американцы все еще сражаются, но долго не продержатся. Японцы уже захватили больше десятка городов и деревень в радиусе ста миль отсюда. У них есть... как вы это называете?.. У них есть гарнизон. У них в Бантуке гарнизон. Большой гарнизон, которым командует полковник. Полковник Кисеки. — Телак покачал головой и поежился, словно от холода. — Полковник Кисеки не человек. Он животное, дикое животное из джунглей. Но животное в джунглях убивает, только когда ему нужно, а Кисеки может оторвать руку у человека или маленького ребенка так же бездумно, как ребенок отрывает крылышки у мухи.

— На каком расстоянии от вашей деревни находится этот город? — нетерпеливо спросил Николсон.

— Бантук?

— Да. Тот, где стоит гарнизон.

— Четыре мили, не больше.

— Четыре мили? И вы дадите нам укрытие? Вы дадите укрытие стольким людям на расстоянии четырех миль от японцев? Но что случится, если...

— Боюсь, что долго вы у нас не сможете оставаться, — мрачно прервал его Телак. — Мой отец, Трика, говорит, что это небезопасно. Ни для вас, ни для нас. Есть шпионы. Есть те, кто сообщит об этом японцам за вознаграждение, даже среди наших же людей. Японцы схватят вас, схватят моего отца, моих братьев, мою мать и меня самого и увезут в Бантук.

— Как заложников?

— Так они это называют, — печально улыбнулся Телак. — Заложники у японцев никогда уже больше не возвращаются в свои деревни. Японцы люди жестокие. Вот почему мы вам помогаем.

— Как долго мы сможем у вас оставаться?

Телак коротко посоветовался с отцом и повернулся к Николсону:

— До тех пор, пока будет безопасно. Мы вас будем кормить. Предоставим хижины для сна. А старые женщины нашей деревни могут залечить любые раны. Думаю, дня на три останетесь, но не больше. — Телак пожал плечами и молча пошел дальше в джунгли.

Менее чем в ста метрах от того места, где прошлой ночью выбросило шлюпку, их встретил Маккиннон. Он бежал, пошатываясь из стороны в сторону, но не из-за своей ушибленной ноги, а потому, что глаза ему заливала кровь из раны на лбу. Николсон без всяких расспросов уже знал, кто в этом виновен.

Разъяренный, униженный и обвиняющий только самого себя, Маккиннон был взвинчен до предела, но на самом деле его ни в чем нельзя было обвинить. Он впервые узнал о тяжелом камне, нанесшем ему серьезную рану и лишившем его сознания, лишь когда пришел в себя и обнаружил камень рядом с собой. Надо заметить, что один человек не может долгое время наблюдать за тремя одновременно. Все другие были беспомощны, а нападение тщательно спланировали. Единственным в группе карабином завладел Сиран, как только Маккиннон упал без сознания. Сиран и его люди, объяснил Файндхорн, ушли в сторону северо-востока.

Маккиннон настаивал, чтобы они немедленно начали преследование. Николсон знал, что живой и вооруженный Сиран, находящийся на свободе, является для них потенциальной угрозой, где бы ни находился. Потому он согласился с Маккинноном. Но Телак был против. Он объяснил, что сбежавших невозможно найти в джунглях. А уж преследование человека с автоматическим карабином, который может выбрать место засады, это вообще самый легкий способ самоубийства. Николсон вынужден был согласиться со знатоком джунглей и повел их дальше к берегу.

Через два часа последние из несущих носилки вошли в кампонг Трики, деревню посреди джунглей. Там жили маленькие худощавые люди, поразительно сильные и выносливые. Большинство из них прошли этот путь без единой остановки и без посторонней помощи.

Трика, старейшина, сдержал свое слово. Старые женщины вымыли и вычистили гноящиеся раны, покрыли их холодными успокоительными мазями, сделанными по таинственным рецептам, завернули раны большими листьями и обвязали кусками хлопчатобумажной материи. Потом всех накормили, и накормили превосходно. Если говорить точнее, то им был представлен великолепный выбор блюд: цыплята, черепашьи яйца, горячий рис, креветки, батат, сладкие распаренные корни и сухая вяленая рыба. Но они настолько свыклись с чувством голода, так долго жили впроголодь, что смогли попробовать лишь по кусочку того, что им предлагали. Нужнее всего сейчас им был сон, а не еда, и вскоре они все спали. Без кроватей, без гамаков, без плетеных кушеток, просто на деревянном полу хижины им постелили сделанные из волокон кокоса циновки. Но этого было достаточно, более чем достаточно. Для тех, кто не спал ночью больше, чем мог вспомнить утомленным мозгом, это был сущий рай. Они заснули мертвым сном, ибо находились на грани изнеможения. Когда Николсон проснулся, солнце давно уже зашло и на джунгли опустилась ночь.

Николсон был глубоко погружен в тяжелый беспробудный сон. Он мог бы проспать еще много часов и спал бы, если бы ему была дана такая возможность. Проснулся он не сам. Его разбудил резкий толчок, боль от которого проникла в затуманенный сном мозг. Холодная неизвестная боль пронзила кожу, острая, тяжелая боль у горла. Он проснулся и почувствовал у своего горла японский штык.

Длинный, острый и отвратительный на вид штык, смазанный маслом, зловеще светился в мерцающем огне. С расстояния нескольких сантиметров он казался огромным, словно металлическая траншея. В еще не отошедшей от сна голове Николсона промелькнули кошмарные видения убийств и массовых захоронений. Промелькнули и тут же исчезли. Он с болезненным удивлением проследил за блестящей длиной штыка, увидел дуло винтовки в бронзовой руке, опустившей ее вниз, разглядел спусковой крючок, магазин и деревянный приклад. И другую бронзовую руку. Затем увидел серо-зеленую форму, лицо под кепкой и растянутые в животном оскале ненависти и ожидания губы. Этот злобный оскал хорошо сочетался с кровожадными маленькими свинячьими глазками. Когда японец увидел, что Николсон смотрит на него, то осклабился еще больше, обнажив длинные свирепые клыки. Он надавил на приклад винтовки, и кончик штыка проткнул кожу на горле Николсона. Огни в хижине как будто мигнули и стали тусклее.

Прошли мгновения, и зрение стало постепенно возвращаться к нему. Японец, судя по мечу на поясе офицер, оставался недвижим, и штык по-прежнему упирался Николсону в горло. Медленно, стараясь не двинуть головой и шеей даже на миллиметр, Николсон обвел глазами хижину. К горлу подступила тошнота, но не от горечи и безнадежности, а от почти физического прилива отчаяния. Его охранник был в хижине не единственным. Их было не меньше десятка, у всех винтовки с примкнутыми штыками, и все штыки и винтовки направлены на спящих мужчин и женщин. Что-то тревожное и зловещее было в их молчании и неподвижности. «Неужели их всех убьют прямо во сне?» — мелькнуло в голове Николсона, но тут нависший над ним японец прервал многозначительное молчание:

— Это и есть свинья, о которой ты говорил? — Он бегло говорил по-английски, слишком правильно строя фразы, как это свойственно людям, изучавшим язык не в англоязычной среде. — Это их руководитель?

— Это он, Николсон, — произнес Телак, тенью выступивший из дверей. Его голос звучал глухо и равнодушно. — Он старший группы.

— Это так? Говори, ты, английская свинья. — Офицер подкрепил свое требование еще одним тычком в горло Николсона, и тот почувствовал, как кровь медленно и горячо потекла по воротнику рубашки.

Первым его побуждением было сказать, что командиром является капитан Файндхорн, но инстинкт подсказал ему, что положение командира сразу же ухудшится. Капитан Файндхорн находился не в том состоянии, чтобы вынести еще какое-то наказание, даже один удар может его лишить жизни.

— Да, я командир. — Собственный голос показался ему слабым и хриплым. Он посмотрел на штык, попытался прикинуть, можно ли отбросить его в сторону, и понял, что все безнадежно. Даже если бы ему это удалось, в хижине находились и другие японцы, готовые его пристрелить. — Уберите эту чертову штуку от моей шеи.

— Ах, конечно! Как это я забыл! — Офицер убрал штык, сделал шаг назад и со злобой ударил Николсона в бок, прямо над почками. — Капитан Ямата к вашим услугам! — прошипел он сладким голосом. — Офицер его императорского величества японской армии. Будьте осторожны, если в будущем придется говорить с японским офицером. Встань, свинья! — вдруг закричал он. — Всем встать!

Медленно, с посеревшим лицом Николсон поднялся на ноги. Все остальные в хижине, еще не придя в себя после тяжелого сна, тоже вставали, почти не понимая происходящего. Тех, кто делал это слишком медленно из-за болезни или тяжелых ран, грубо ставили на ноги, не обращая внимания на стоны и крики, и гнали к двери. Николсон видел, как грубо обошлись с Гудрун Драчман: когда она наклонилась, чтобы взять спящего Питера на руки, охранник дернул обоих вперед с такой силой, что едва не вывихнул девушке руку. Она вскрикнула от острой боли, но сразу прикусила губу и умолкла. Несмотря на всю свою боль и отчаяние, Николсон восхищался этой девушкой. С каким терпением и мужеством, с какой самоотверженной преданностью ухаживала она за малышом все эти долгие дни и бесконечные ночи! И вот сейчас, глядя на нее, его внезапно охватило всепоглощающее чувство жалости, понимание, что он готов сделать все от него зависящее, чтобы спасти девушку от дальнейших мучений и боли. Он вынужден был признаться себе, что такого чувства не испытывал ни к кому, кроме Кэролайн. Он знал Гудрун всего каких-то десять дней, но узнал лучше, чем многих своих друзей за всю жизнь. Глубина и череда страданий за прошедшие дни жестоко и откровенно, со всей четкостью высветили недостатки и достоинства каждого человека, его пороки и добродетели, которые в другой обстановке могли бы оставаться скрытыми или спящими долгие годы. Но враждебная атмосфера, лишения становились своеобразным катализатором, ускорявшим и безошибочно выявлявшим все самое лучшее и самое худшее. И из горнила боли, страданий и жестоких испытаний Гудрун, как и Маккиннон, вышла без единого пятнышка. На какой-то миг Николсон забыл, где он находится, забыл, какое горькое и пустое будущее их ждет, и опять взглянул на девушку, впервые поняв, что намеренно обманывал себя. Это была не жалость, не простое сочувствие к девушке со шрамом, с затаенной улыбкой и кожей, подобной розе в сумерках, девушке с синими глазами северных морей. И даже если поначалу это чувство было жалостью, то оно давно переросло в нечто другое. Николсон медленно покачал головой и улыбнулся про себя, но тут же застонал от боли, когда Ямата ударил его прикладом между лопаток, подгоняя к двери.

Снаружи почти стемнело, но все-таки было еще достаточно светло, и Николсону удалось разглядеть, куда их ведут солдаты. Это был ярко освещенный, большой квадратный дом, место заседаний старейшин. Было достаточно светло и для того, чтобы заметить кое-что еще: слабые очертания фигуры Телака, неподвижно застывшего в темноте.

Не обращая внимания на шедшего следом офицера и на неизбежность нового сокрушительного удара, Николсон остановился, немного не дойдя до Телака, напоминавшего высеченный из камня монумент. Телак не шевельнулся, не сделал ни единого жеста, просто стоял неподвижно в темноте, будто погрузился в задумчивость.

— Сколько они тебе заплатили, Телак? — чуть ли не шепотом спросил Николсон.

Телак ничего не отвечал. Николсон напрягся, готовясь еще к одному удару прикладом в спину, но удара не последовало. Наконец Телак заговорил, тоже шепотом, почти не разжимая губ, так что Николсон вынужден был наклониться, чтобы его услышать.

— Они хорошо мне заплатили, мистер Николсон.

Он внезапно сделал шаг вперед и полуобернулся так, чтобы его бок и профиль оказались освещены падающим из двери дома светом. Левая щека, шея, рука и верхняя часть груди представляли собой кошмарное месиво из ран, нанесенных штыками и мечом. Было невозможно определить, где начиналась одна и где заканчивалась другая рана. Кровь покрывала всю эту сторону тела. Николсон смотрел, как бесшумно капает кровь на утоптанную землю кампонга.

— Они мне хорошо заплатили, — бесцветным голосом повторил Телак. — Мой отец мертв. Трика мертв. Многие из деревни мертвы. Нас предали. Они захватили нас врасплох.

Николсон молча уставился на него, растеряв все мысли при виде изуродованного Телака, за спиной которого увидел японский штык. Причем не один, а целых два: видимо, Телак хорошо дрался, прежде чем его свалили. И вдруг его пронзила мысль, что это случилось с людьми, которые приняли их с великой самоотверженностью, и случилось так скоро. Он горько раскаялся в том, что бросил те несправедливые слова, словно добавил несколько щепоток соли на раны и страдания Телака. Николсон раскрыл было рот, желая сказать что-то в свое оправдание, но лишь охнул от боли — Ямата с низким зловещим смехом ударил его прикладом винтовки в спину.

Японский офицер провел Николсона через кампонг, не отнимая штыка от его спины. Николсон видел, что к ярко освещенной площадке у дома старейшин гонят и остальных.

Некоторые уже были внутри дома. Мисс Плендерлейт только что прошла в двери, за ней Лена, затем Гудрун с Питером. Потом шли боцман и ван Оффен. Приближавшаяся к дверям Гудрун споткнулась о что-то лежавшее на земле, потому что держала в руках малыша, и чуть не упала. Охранник свирепо схватил ее за плечо и толкнул. Наверное, он хотел втолкнуть ее в дверь, но получилось иначе, и девушка с ребенком грохнулась об стену рядом с дверью. Находясь почти в семи метрах от нее, Николсон услышал, как девушка ударилась головой о деревянную стену, как она болезненно вскрикнула и пронзительно взвизгнул маленький Питер от страха и боли. Находившийся всего в нескольких шагах позади девушки Маккиннон выкрикнул что-то непонятное на своем родном гэльском языке, рванулся вперед и прыгнул на спину солдата, конвоировавшего девушку, но приклад шедшего за ним охранника оказался еще быстрее...

Ярко освещенный полудюжиной керосиновых ламп дом заседаний старейшин представлял собой просторное помещение в семь метров шириной и десять метров длиной. В одной из стен имелась дверь, справа от которой почти во всю ширину помещения было сооружено возвышение для старейшин, некое подобие эстрады, а за возвышением еще одна дверь. Все остальное пространство большого деревянного дома напротив двери и слева от нее оставалось пустым. Прямо на земляном полу сидели пленники, образуя маленький тесный полукруг. Все, кроме Маккиннона. Со своего места Николсон видел его плечи, вялые, безжизненные руки и затылок, покрытый темными кудрявыми волосами, — то, что было безжалостно выхвачено из темноты падавшим прямо на него из двери дома лучом света. Остальная часть тела скрывалась в темноте.

Николсон лишь изредка бросал взгляд на боцмана, и не потому, что мешали охранники, ставшие спиной ко входу позади пленников, а оттого, что взгляд его был прикован к возвышению, к расположившимся там людям. Он думал о своей беспечности, о совершенных им ошибках и небрежности. Именно его беспечность привела Гудрун, Питера, Файндхорна и всех остальных к такому трагическому исходу.

На возвышении на низкой скамейке сидел капитан Ямата. Рядом стоял Сиран. Победно ухмыляющийся Сиран даже не скрывал своих эмоций за обычной непроницаемой маской. Видимо, он был в самых лучших отношениях с широко осклабившимся Яматой. Иногда Сиран вынимал длинную черную трубку из сверкающего зубами рта и с презрением выпускал клуб дыма в сторону Николсона, который смотрел пустыми, невыразительными глазами и старался сохранить маску равнодушия на лице. В сердце у него было лишь одно желание — убить предателя.

Стало совершенно очевидно и до боли ясно, что случилось. Сиран сделал вид, что отправился на север от места высадки. Такую уловку, с бешенством подумал Николсон, мог предвидеть любой ребенок. Пройдя немного на север. Сиран спрятался, подождал, когда все уйдут, и проследил за ними. Потом прошел мимо деревни к Бантуку, где предал их японцам. Это было так очевидно и ясно — иначе Сиран просто не мог поступить. Любой разиня мог бы все это предусмотреть и принять необходимые меры. Вполне можно было бы оставить засаду и убить Сирана, однако он, Николсон, пренебрег этими очевидными мерами предосторожности. Если бы теперь у него появился хоть самый маленький шанс, он убил бы Сирана без всяких колебаний, как убивают змею или стреляют в старую консервную банку. Но с сожалением приходилось признать, что такого шанса у него никогда не появится.

Медленно, словно преодолевая некую гипнотическую силу, Николсон отвел взгляд от лица торжествующего Сирана и оглядел людей, сидевших на полу. Гудрун, Питер, мисс Плендерлейт, Файндхорн, Уиллоуби, Вэнниер... Все здесь, все усталые, больные и страдающие, но спокойные, отрешенные, не испытывающие страха. Горечь его становилась невыносимой. Они полностью доверились ему, зависели от его решений и действий, которые, как все надеялись, помогут им живыми добраться до дома. Они полностью доверяли ему. И вот, благодаря его беспечности, ни один из них не увидит своего дома... Он опять взглянул на возвышение, где стоял капитан Ямата, широко расставив ноги, небрежно сунув левую руку за ремень, а правой опираясь на рукоятку меча.

— Я вас долго не задержу, — спокойно и размеренно сказал он. — Через десять минут мы отправляемся в Бантук. Мы пойдем к моему командиру, полковнику Кисеки, который очень хочет вас всех увидеть. Сын полковника Кисеки командовал американским торпедным катером, посланным вам навстречу. — Он заметил внезапные быстрые взгляды, которыми обменялись пленники, услышал чей-то глубокий вздох и слегка улыбнулся: — Отрицание вас не спасет. Капитан Сиран, находящийся здесь, будет отличным свидетелем. Полковник Кисеки сходит с ума от горя. Для всех вас, конечно, было бы гораздо лучше никогда не рождаться на свет. Через десять минут, не более, — спокойно продолжал он. — Но прежде мы должны кое-что сделать. Впрочем, это не займет слишком много времени. А уж потом отправимся в путь. — Он снова улыбнулся и медленным взором окинул сидевших перед ним на полу пленников. — Пока мы ожидаем нашего короткого путешествия, уверен, вам будет приятно кое с кем познакомиться. С тем, кого вы, как вам кажется, хорошо знаете, а на самом деле совсем не знаете. С кем-то, кто является очень хорошим другом нашей империи, кого наш славный император наверняка захочет поблагодарить лично. В маскировке больше нет необходимости, сэр.

Внезапно среди пленников началось какое-то движение. Кто-то оказался на ногах и стал пробираться вперед, к возвышению. Этот человек говорил по-японски и пожимал кланяющемуся капитану Ямате руку. Николсон привстал от неожиданности. Оцепенение и неверие сквозило в каждой черточке его лица. Но ему пришлось вновь опуститься на землю, когда по плечу ударил приклад винтовки. Шея и плечо на миг словно загорелись огнем, но он почти не обратил на это внимания — так был поражен происходящим.

— Ван Оффен! Какого черта! Что вы делаете?!

— Не ван Оффен, мой дорогой мистер Николсон, — возразил тот. — Не «ван», а «фон»! Я так устал притворяться. — Он поклонился: — К вашим услугам, мистер Николсон. Полковник Алексис фон Оффен, германская контрразведка.

Николсон молча уставился на него. Не он один был потрясен таким превращением. Глаза всех находившихся в доме совета старейшин невольно обратились к ван Оффену, а смятенное сознание пыталось охватить суть происходящего. В голове мелькали воспоминания о различных происшествиях последних десяти дней, и неумолимо приходило понимание. Медленно тянулись минуты, не оставляя места удивлению и подозрениям. Осталась только полная уверенность, что полковник Алексис фон Оффен — именно тот, кем он себя назвал. В этом нельзя было сомневаться.

Затянувшееся молчание нарушил сам ван Оффен. Он слегка повернул голову, взглянул в дверной проем, потом опять бросил взгляд на своих бывших товарищей по несчастью. Он улыбнулся, но без всякого признака триумфа, радости и восторга. Скорее улыбка его была печальной.

— И вот, джентльмены, наступает момент, который прояснит нам причины всех наших испытаний и страданий последних дней. Причины, из-за которых японцы, союзники моего народа, должен вам напомнить, неустанно нас преследовали. Многие из вас удивлялись, почему наша маленькая группа уцелевших после гибели судна так важна для японцев. Теперь вы это узнаете.

Японский солдат прошел мимо сидевших на полу мужчин и женщин и швырнул тяжелую сумку между ван Оффеном и Яматой. Все уставились на нее, затем обернулись к мисс Плендерлейт. Это была ее сумка. Губы и костяшки крепко сжатых пальцев старой женщины побелели, глаза полузакрылись, словно от боли. Она не шелохнулась и ничего не сказала:

По знаку ван Оффена японский солдат взялся за одну ручку сумки, а ван Оффен за другую. Вдвоем они подняли сумку на высоту плеч и перевернули. Из сумки ничего не выпало, но подкладка вывернулась и тяжело провисла. Ван Оффен посмотрел на японского офицера:

— Капитан Ямата...

— С удовольствием, полковник.

Ямата сделал шаг вперед. Меч со свистом вылетел из ножен, сверкнув в ярком свете керосиновых ламп. Острый как бритва клинок рассек грубую холщовую подкладку, словно бумагу. Сверкающий меч исчез в восхитительных переливающихся потоках огня, который хлынул из сумки, выплескиваясь на землю и сверкая всеми цветами радуги.

— Мисс Плендерлейт очень неплохо разбирается в побрякушках, — приятно улыбнулся ван Оффен и небрежно дотронулся носком ноги до сверкающей груды. — Алмазы, мистер Николсон. Полагаю, что это самая большая коллекция, которую когда-либо видели за пределами Южно-Африканского союза. Они оцениваются в сумму немного меньше двух миллионов фунтов стерлингов.

Глава 14

Тихий голос ван Оффена смолк, и в доме старейшин повисло тяжелое молчание. Каждый мужчина и каждая женщина остались наедине с собой. Остальные для них не существовали. В свете мигающих убогих керосиновых ламп алмазы сверкали и переливались в своем варварском великолепии, невольно приковывая к себе все взгляды. Николсон то и дело незаметно поглядывал на ван Оффена. Как ни странно, он не чувствовал к этому человеку ни презрения, ни враждебности: слишком многое пришлось вместе испытать, и ван Оффен выдержал эти испытания лучше, чем большинство других. Вел себя самоотверженно, был вынослив, всегда помогал другим. Все происходило слишком недавно, чтобы так вот просто об этом забыть.

— Ну конечно, камни с Борнео, — прошептал он. — Из Банджармасина их доставили на «Кэрри Дансер», иначе и быть не могло. Полагаю, они неограненные. И вы говорите, они стоят два миллиона?

— Они грубо ограненные и неограненные, — кивнул ван Оффен. — Их рыночная стоимость как минимум именно такова — стоимость ста истребителей, пары эсминцев и так далее. В военное время для любой из сторон, в чьи руки они попадут, их стоимость будет гораздо выше. — Он слабо улыбнулся. — Ни один из этих камней никогда не окажется на пальцах милых дам. Они будут использованы только в промышленных целях, в металлообрабатывающих станках. Очень жаль, не так ли?

Все молчали. Никто даже глаз не поднял на говорившего. Они слышали его речь, но слова не откладывались в их памяти, ибо в этот момент они жили только глазами. Ван Оффен шагнул вперед, замахнулся ногой — и алмазы разлетелись по полу сверкающим каскадом.

— Мусор! Безделушки! — резко и пренебрежительно сказал он. — Какое значение имеют эти алмазы и все драгоценные камни, когда великие нации мира вцепились друг другу в глотку и люди гибнут тысячами и сотнями тысяч? Я бы не пожертвовал ни одной жизнью, даже жизнью врага, за все алмазы Восточной и Западной Индии. Но я пожертвовал многими жизнями и еще большее число людей поставил на грань смертельной опасности, чтобы обеспечить получение другого сокровища, бесконечно более ценного, нежели эти несколько камешков у наших ног. Что значат несколько жизней, если их потеря дает возможность спасти в тысячи раз больше?

— Мы все убедились, как вы прекрасны и благородны, — ядовито произнес Николсон. — Избавьте нас от остального и переходите к делу.

— Я уже перешел к сути, — спокойно сказал ван Оффен. — Сокровище находится в этой комнате. Вместе с нами. Я не хочу затягивать это без необходимости или стремиться к драматическому эффекту. — Он протянул руку. — Мисс Плендерлейт, будьте любезны.

Она посмотрела на него непонимающе.

— О, бросьте, бросьте! — Он щелкнул пальцами и улыбнулся ей. — Я восхищаюсь вашей выдержкой, но не могу ждать всю ночь.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — невыразительно сказала мисс Плендерлейт.

— Вероятно, вам поможет, если я сообщу, что знаю все, — без всякого злорадства и триумфа, но с полной уверенностью пояснил он несколько утомленным голосом. — Знаю все, даже о той простой церемонии в деревеньке графства Суссекс восемнадцатого февраля тысяча девятьсот второго года.

— О чем, черт побери, вы говорите? — поинтересовался Николсон.

— Мисс Плендерлейт знает. Не так ли, мисс Плендерлейт? — с сочувствием спросил ван Оффен.

Впервые за все эти дни жизнерадостное выражение покинуло ее морщинистое лицо и плечи устало опустились.

— Да, я знаю, — кивнула она, признавая поражение, и взглянула на Николсона: — Он имеет в виду дату нашего бракосочетания с бригадным генералом Фарнхолмом. Мы отметили сороковую годовщину нашей свадьбы на борту спасательной шлюпки. — Она попыталась улыбнуться, но не смогла.

Николсон посмотрел на усталое маленькое лицо и поблекшие глаза и сразу поверил в правдивость ее слов. Он вспомнил многое из прошедшего, и многое ему стало ясно. Но ван Оффен снова заговорил:

— Восемнадцатого февраля тысяча девятьсот второго года. Если я знаю это, мисс Плендерлейт, то знаю все.

— Да, вы знаете все, — пробормотала она тихо.

— Пожалуйста. — Его рука по-прежнему была протянута. — Вы же не захотите, чтобы люди капитана Яматы вас обыскивали.

— Нет. — Она сунула руку под свою покрытую пятнами соли куртку, расстегнула пояс и протянула его ван Оффену. — Думаю, это то, что вам нужно.

— Благодарю. — Для человека, получившего то, что он называл бесценным сокровищем, лицо его было странно пустым, лишенным всякого выражения триумфа и удовлетворения. — Это действительно то, что мне нужно.

Он расстегнул карманы на поясе, вытащил оттуда фотостаты и фотопленки, лежавшие внутри, и поднял их в мерцающем свете керосиновых ламп. При полном молчании он внимательно изучил их, удовлетворенно кивнул и снова уложил в карманы пояса.

— Все на месте, — пробормотал он. — Прошло немало времени. Мы проделали длинный путь, но все на месте.

— О чем, черт побери, вы говорите? — раздраженно спросил Николсон. — Что это?

— Это... — Ван Оффен глянул вниз на пояс, который застегивал вокруг своей талии. — Это, мистер Николсон, то, что оправдывает все остальное. Это причина всех событий и страданий последних десяти дней. Это причина потопления «Кэрри Дансер» и «Виромы». Это причина гибели стольких людей. Это причина того, что мои союзники готовы были пойти на все, чтобы предотвратить ваш побег в Тиморское море. Это причина того, почему сейчас здесь находится капитан Ямата, хотя я сомневаюсь, знает ли он об этом. Но командир его наверняка знает. Это...

— Ближе к делу, — оборвал его Николсон.

— Извините. — Ван Оффен постучал по поясу. — Здесь находятся полные, во всех деталях, зашифрованные планы японского вторжения в Северную Австралию. Японские коды почти не поддаются расшифровке, но наши люди знают, что в Лондоне есть человек, способный с этим справиться. Если бы кто-то мог скрыться с этим и доставить в Лондон, то для союзников это стоило бы целого состояния.

— Боже мой! — ошеломленно произнес Николсон. — Откуда? Откуда они взялись?

— Не знаю. — Ван Оффен покачал головой. — Если бы это знали, то такие документы никогда не попали бы в чужие руки. Это планы полномасштабного вторжения, мистер Николсон, с указанием всех развернутых для этого сил, сроков, дат, мест. Словом, здесь все. Окажись документы в руках англичан или американцев, это отсрочило бы вторжение японцев на три, а возможно, и на шесть месяцев. На ранней стадии войны такая задержка могла бы оказаться для японцев фатальной. Теперь вам понятно стремление Японии получить все назад. Какое состояние в алмазах может быть сравнимо с этим, мистер Николсон?

— Действительно, какое... — машинально пробормотал Николсон, думая о другом.

— Но теперь у нас есть и то и другое. Планы и алмазы. — В голосе ван Оффена сохранялось все то же необъяснимое отсутствие триумфа. Он вытянул ногу и дотронулся носком ботинка до кучки алмазов.

Горечь поражения остро ощущалась Николсоном, но лицо его оставалось непроницаемым.

— Фантастическое зрелище, ван Оффен.

— Восхищайтесь, пока можете, мистер Николсон, — холодно и резко произнес капитан Ямата, разрушив возникшее настроение и вернув всех к реальности. Он дотронулся до верхушки алмазной кучки кончиком меча, и рассыпающиеся драгоценные камни сразу вспыхнули ярким блеском. — Они действительно красивы, но человеку нужны глаза, чтобы их видеть.

— Что это должно значить? — спросил Николсон.

— Просто у полковника Кисеки есть приказ вернуть алмазы и доставить их в Японию. А о пленных там ничего не сказано. Вы убили его сына. Вы увидите, что я имею в виду.

— Нетрудно догадаться, — с презрением бросил Николсон. — Лопата, яма и выстрел в спину, когда я закончу копать. Восточная культура. Мы все об этом слышали.

Ямата спокойно улыбнулся:

— Уверяю вас, ничего столь быстрого, чистого и легкого вас не ждет. У нас есть, как вы говорите, культура. Такие грубости не для нас.

— Капитан Ямата. — Ван Оффен чуть прищурил глаза — единственный признак эмоций на абсолютно невыразительном лице.

— Да, полковник?

— Вы... вы не можете этого сделать. Этот человек не шпион, чтобы его расстреливать без суда. Он даже не военнослужащий. Практически он гражданское лицо.

— Конечно, конечно, — с мрачной иронией ответил Ямата. — На данный момент он всего лишь несет ответственность за смерть четырнадцати наших моряков и летчиков. Меня бросает в дрожь от одной мысли, что случилось бы, окажись он военным. И он убил сына Кисеки.

— Он не убивал. Сиран может подтвердить.

— Пусть объяснит это полковнику, — равнодушно произнес Ямата, возвращая меч в ножны. — Хватит пустой болтовни. Отправляемся в путь. Скоро сюда прибудет наш грузовик.

— Грузовик? — переспросил ван Оффен.

— Мы оставили его в миле отсюда, — улыбнулся Ямата. — Не хотели потревожить ваш сон... В чем дело, мистер Николсон? — резко спросил он.

— Ни в чем, — коротко ответил Николсон, глядя в открытую дверь. Несмотря на равнодушный тон, искра возбуждения промелькнула в его глазах, но он знал, что японец не мог увидеть этот блеск. — Грузовика еще нет. Я бы хотел задать ван Оффену пару вопросов, — сказал он, надеясь, что голос будет звучать обыденно.

— У нас в запасе минута-другая, — кивнул Ямата. — Это может меня развлечь, но поторопитесь.

— Благодарю вас. — Он взглянул на ван Оффена: — Только ради интереса, скажите, кто дал мисс Плендерлейт алмазы и планы?

— Какое это сейчас имеет значение? — холодно ответил ван Оффен. — Все это в прошлом, с этим покончено.

— Пожалуйста, объясните, — настаивал Николсон, понимая жизненную необходимость потянуть время. — Мне на самом деле хочется об этом узнать.

— Хорошо. Я вам отвечу. — Ван Оффен с любопытством взглянул на него. — И то и другое было у Фарнхолма. Почти все время. Это для вас должно быть очевидно из того факта, что сейчас все находилось у мисс Плендерлейт. Откуда он получил эти планы, повторю вам, не знаю.

— Ему должны были очень доверять, — сухо сказал Николсон.

— Ему верили и имели для этого все основания. Фарнхолм был в высшей степени надежен. Он был бесконечно умным и изобретательным человеком и знал Восток. Особенно острова. Знал так хорошо, как не знает никто, даже всю жизнь проживший на островах. Мы точно знаем, что он говорил не меньше чем на четырнадцати азиатских языках.

— Вы, вероятно, хорошо его изучили.

— Да, в этом заключается наша работа. В наших интересах знать как можно больше. Фарнхолм был одним из наших суперврагов. Да будет вам известно, что он более тридцати лет был сотрудником вашей секретной службы.

Раздались удивленные возгласы и перешептывание. Даже Ямата сел и наклонился вперед.

— Секретная служба! — Николсон издал глубокий вздох удивления и потер ладонью лоб, изображая недоверие. Он догадался обо всем уже пять минут назад. Под прикрытием руки его глаза вновь метнулись в сторону открытой двери. Потом он опять уставился на ван Оффена. — Но... но мисс Плендерлейт говорила, что он несколько лет командовал полком в Малайе.

— Это верно. Командовал, — улыбнулся ван Оффен. — По крайней мере, так всем казалось.

— Продолжайте, продолжайте, — попросил капитан Файндхорн.

— Продолжать особо нечего. Японцы, и я сам, узнали об исчезнувших планах через несколько часов после их кражи. Я должен был вернуть их и получил для этого официальную японскую поддержку. Мы не рассчитывали забрать у Фарнхолма еще и алмазы. Это был гениальный трюк со стороны Фарнхолма. Он имел двойную цель. Если бы кто-то разоблачил его как сбежавшего алкоголика, то всегда удалось бы откупиться и выпутаться из беды. Начни его подозревать и обнаружь алмазы, все решили бы, что именно этим и объясняется его маскировка и странное поведение. Тогда от него просто бы отстали. Он также надеялся, что если японцы узнают, на каком корабле он находится, то дважды подумают, прежде чем топить корабль с таким ценным грузом. Скорее они поищут другие способы завладеть документами, чтобы, как говорится, убить двух птиц одним камнем. Я же объясняю вам, что Фарнхолм был великолепен. Ему просто дьявольски не повезло.

— Это не сработало так, как он планировал, — подтвердил Файндхорн. — Зачем они потопили «Кэрри Дансер»?

— В то время японцы не знали, что он находится на борту, — объяснил ван Оффен. — Но Сиран знал об алмазах. Он знал о них все время. Я подозреваю, что он хотел ими завладеть, потому что какой-то предатель из голландских чиновников обманул своих и дал Сирану информацию в обмен на обещание поделиться прибылью, когда тот завладеет камнями. Тот бы, конечно, не увидел ни камешка. Да и японцы бы их не увидели.

— Умная попытка меня дискредитировать, — впервые заговорил Сиран, спокойно и сдержанно. — Камни должны были достаться нашим добрым друзьям и союзникам. Так мы хотели поступить. Двое моих друзей, которые находятся здесь, это подтвердят.

— Доказать обратное было бы трудно, — равнодушно сказал ван Оффен. — Ваше предательство в эту ночь чего-то стоит. Несомненно, ваши хозяева бросят шакалу кость. — Он помолчал и продолжил: — Фарнхолм и не подозревал, кто я на самом деле. По крайней мере, до того момента как мы провели вместе несколько дней в шлюпке. Но я знал о нем все, поддерживал дружеские отношения, пил с ним. Сиран, находящийся здесь, несколько раз видел нас вместе и, должно быть, думал, что Фарнхолм и я больше чем друзья. Такую ошибку сделал бы любой. Это, думаю, и стало причиной того, что Сиран спас меня. Или, вернее, не сбросил с борта, когда «Кэрри Дансер» стала тонуть. Он думал, что я знаю, где находятся алмазы, или же узнаю об этом у Фарнхолма.

— Еще одна ошибка, — холодно признал Сиран. — Мне нужно было вас утопить.

— Нужно было... Тогда бы вы могли присвоить все два миллиона себе. — Ван Оффен помолчал, что-то припоминая, и посмотрел на японского офицера: — Скажите мне, капитан Ямата, была ли в последнее время замечена в этом районе какая-либо необычная деятельность британского военно-морского флота?

Капитан Ямата удивленно зыркнул на него:

— Откуда вам это известно?

— Может быть, эсминцы, подходящие на близкое расстояние ночью к берегу?.. — Ван Оффен не удосужился ответить японскому капитану.

— Точно. — Ямата был поражен. — Они подходили очень близко каждую ночь. Не более восьмидесяти миль отсюда. И уходили до рассвета, до того как к ним могли подлететь наши самолеты. Но как...

— Это легко объяснимо. На рассвете того дня, когда потопили «Кэрри Дансер», Фарнхолм провел больше часа в радиорубке. Наверняка он сообщил кому надо о своих надеждах на спасение в районе южнее Яванского моря. Ни один корабль союзников не осмеливается войти в воды к северу от Индонезии. Это было бы равносильно самоубийству. Поэтому они патрулируют юг. А близко на севере подходят только по ночам. Я предполагаю, что еще одно судно они направили патрулировать в районе острова Бали. Вы не предпринимали попыток уничтожить проникающее в контролируемые вами воды судно, капитан Ямата?

— Вряд ли, — сухо ответил Ямата. — Единственное судно, находящееся здесь, — это катер нашего командира, полковника Кисеки. Он имеет довольно высокую скорость, но сам невелик. Просто катер. Скорее передвижная радиостанция. В этом районе очень трудно со связью.

— Понимаю, — Ван Оффен посмотрел на Николсона. — Остальное очевидно. Фарнхолм пришел к заключению, что для него стало небезопасным носить алмазы с собой. А также и планы. Думаю, планы он передал мисс Плендерлейт на борту «Виромы», а алмазы — на острове. Он освободил от них свою сумку и набил ее гранатами... Я никогда не встречал более смелого человека. — Ван Оффен помолчал и продолжил: — Бедный мусульманский проповедник таковым и являлся, не более того. Рассказ Фарнхолма, который он поведал под влиянием момента, совершенно не соответствует действительности, но весьма характерен для него — обвинить кого-то другого в том, чем сам занимаешься. И в заключение еще одно. Мои извинения находящемуся здесь Уолтерсу. — Ван Оффен слегка улыбнулся. — Фарнхолм был не единственным, кто посещал чужие каюты в ту ночь. Я провел больше часа в радиорубке мистера Уолтерса. Тот крепко спал. Я ношу с собой препараты, обеспечивающие людям хороший сон.

Уолтерс недоуменно уставился на него, потом посмотрел на Николсона, вспоминая свое самочувствие на следующее утро, а Николсон вспомнил, каким бледным, напряженным и вялым был тогда радист. Ван Оффен увидел медленный кивок понявшего все Уолтерса.

— Приношу свои извинения, мистер Уолтерс. Но я должен был так поступить, чтобы передать радиограмму. Я сам профессиональный радист, однако передача потребовала длительного времени. Каждый раз, когда я слышал шаги на палубе, я замирал в тревоге, но все же передал свою радиограмму.

— Курс, скорость и координаты, да? — мрачно сказал Николсон. — Плюс требование не бомбить резервуары с нефтью? Вы хотели, чтобы корабль просто оставили в покое, не так ли?

— Приблизительно так, — признался ван Оффен. — Я не ожидал, что они приложат такие старания, чтобы остановить танкер. С другой стороны, не забывайте, если бы я им не сообщил, что на борту находятся алмазы, то они разбомбили бы корабль так, что он обязательно бы взлетел на воздух.

— Таким образом, мы обязаны вам нашими жизнями, — огорченно сказал Николсон. — Большое вам спасибо.

Он пристально посмотрел на ван Оффена потухшими глазами, затем отвел пустой взгляд, настолько пустой, что никому и в голову бы не пришло проследить, куда он смотрит. Однако на самом деле взгляд его вовсе не был отрешенным. Не оставалось сомнений: Маккиннон сдвинулся с места сантиметров на пятнадцать, а может, даже и на двадцать, и все за последние несколько минут. Разумеется, это были не конвульсивные движения лежащего без сознания человека, а отлично скоординированные, совершаемые тайком движения, сделанные вполне сознательно. Движения целеустремленного человека, желающего преодолеть еще несколько сантиметров по земле. Преодолеть бесшумно, незаметно, тихо. Только человек с напряженными, как у Николсона, нервами, мог это заметить. Николсон знал, что он не ошибается. Голова, плечи и руки раньше находились в полосе света, падающего из двери, а теперь был освещен лишь затылок и часть загорелого плеча. Медленно, равнодушным взглядом Николсон позволил себе снова оглядеть всю собравшуюся компанию.

Ван Оффен вновь говорил, с любопытством наблюдая за ним:

— Как вы, видимо, уже догадались, мистер Николсон, во время налета Фарнхолм оставался в безопасности в буфетной потому, что у него на коленях было два миллиона фунтов стерлингов. И он не собирался рисковать ими, проявляя старомодные мужество, честь и приличие. Я оставался в кают-компании потому, что не хотел стрелять по своим союзникам. Вспомните, что в тот единственный раз, когда я выстрелил в матроса на боевой рубке подлодки, я промахнулся. Всегда считал, что это очень убедительный промах. После первой атаки ни один японский самолет не атаковал нас на «Вироме», когда мы оставляли судно и после этого. Я посигналил фонариком с крыши рулевой рубки. Точно так же и подводная лодка не потопила нас. Капитану не прибавило бы популярности, если бы, вернувшись на базу, он доложил, что отправил на дно Южно-Китайского моря алмазов на два миллиона фунтов стерлингов. — Он снова улыбнулся, почти не двигая губами. — Вы можете вспомнить, что я хотел сдаться той подводной лодке. Вы тогда заняли довольно враждебную позицию по этому поводу.

— В таком случае, почему нас атаковал самолет?

— Кто знает... — пожал плечами ван Оффен. — Возможно, от отчаяния. Не забывайте, рядом находился гидросамолет. Он мог бы подобрать одного или двух уцелевших.

— Таких, как вы?

— Да, таких, как я, — признался ван Оффен. — Вскоре после этого Сиран выяснил, что у меня нет алмазов. Он обыскал мою сумку в одну из ночей, когда мы попали в штиль. Я видел, как он этим занимался, и позволил это сделать, понимая, что отсюда мне не грозила опасность. После его обыска оставалось меньше шансов получить удар ножом в спину, как это случилось с несчастным Ахмедом, которого Сиран тоже подозревал. И опять он сделал неверный выбор. — Он посмотрел на Сирана с нескрываемым презрением: — Полагаю, что Ахмед проснулся, когда вы рылись в его сумке.

— Это был несчастный случай, — легко махнул рукой Сиран. — Мой нож соскользнул.

— Вам мало осталось жить, Сиран, — пророческим тоном произнес ван Оффен, и презрительная улыбка медленно сошла с лица Сирана. — Вы приносите слишком много зла, чтобы оставаться жить.

— Суеверная чепуха. — Улыбка вновь появилась на лице Сирана, верхняя губа ощерилась над ровными белыми зубами.

— Посмотрим, посмотрим. — Ван Оффен опять взглянул на Николсона: — Это все, мистер Николсон. Можете догадаться, почему Фарнхолм ударил меня по голове, когда рядом с нами оказался торпедный катер. Он должен был это сделать, если захотел спасти наши жизни. Очень, очень храбрый человек. Очень быстро соображавший. — Он обернулся к мисс Плендерлейт: — Вы действительно здорово меня испугали, когда сказали, что Фарнхолм оставил свой багаж на островке. Но я сразу понял, что он не мог так поступить: у него никогда не появилось бы возможности вернуться туда снова. Поэтому я догадался, что все должно быть у вас. — Он сочувственно посмотрел на нее. — Вы очень храбрая женщина, мисс Плендерлейт. Вы заслуживаете лучшей участи.

Он закончил говорить, и опять в доме старейшин повисло глубокое, тяжелое молчание. Лишь что-то бормотал в своем нелегком сне малыш, издавая похожие на всхлип или писк звуки, но Гудрун продолжала покачивать, убаюкивать его, и малыш не просыпался. Ямата смотрел на драгоценные камни. Его тонкое темное лицо выражало задумчивость. Кажется, он не спешил трогаться в путь. Пленники почти все смотрели на ван Оффена, на их лицах выражалась целая гамма чувств — от удивления до полного неверия. Сзади стояли охранники, десять — двенадцать солдат. Они были настороже, наблюдали внимательно и держали оружие в боевой готовности.

Николсон рискнул и бросил последний взгляд в освещенную дверь. Он почувствовал, как замерло его дыхание и невольно сжались кулаки. Вход и освещенное за ним пространство были совершенно пусты. Маккиннон исчез. Медленно выпуская в глубоком бесшумном выдохе воздух из легких, Николсон отвернулся и тут же понял, что на него задумчиво смотрит ван Оффен. Задумчиво — и понимающе. Еще ранее, когда Николсон наблюдал за медленным движением боцмана, ван Оффен искоса бросил взгляд через дверь. Николсон почувствовал, как его окатила холодная волна поражения. Успеет ли он добраться до горла ван Оффена прежде, чем тот скажет хоть слово? Впрочем, из этого не получилось бы ничего хорошего. Это просто оттянуло бы неизбежное, даже если удалось бы убить его. Но Николсон не хотел обманываться на этот счет. У него не было никаких шансов. Он был обязан ван Оффену жизнью Питера и не хотел причинять ему вреда. Ван Оффен мог сам очень легко освободиться этим утром: осьминог был не такой уж большой. Теперь ван Оффен улыбался ему, и Николсон знал, что слишком поздно останавливать его.

— Красиво было сделано, не так ли, мистер Николсон?

Николсон промолчал. Капитан Ямата поднял голову и посмотрел удивленно:

— Что было красиво сделано, полковник?

— О, да вся операция, — ван Оффен махнул рукой, — от начала до конца. — Он снисходительно улыбнулся, и Николсон почувствовал, как в жилах пульсирует кровь.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — отрезал Ямата и поднялся на ноги. — Нам пора. Слышу, приближается грузовик.

— Очень хорошо. — Ван Оффен помассировал свою раненую ногу. После происшествия с осьминогом он почти не мог ею пользоваться. — Я могу видеть вашего полковника? Сегодня вечером?

— В ближайший час, — коротко сказал Ямата. — Сегодня вечером полковник Кисеки принимает важных старейшин и глав племен. Его сын убит, но долг превыше горя. Я сказал «превыше», однако чувство долга не отменяет чувства утраты. Вид всех этих пленников будет приятен его опечаленному сердцу.

Николсон поежился. «Кто-то ходит по моей могиле...» — с кривой усмешкой подумал он. Даже если забыть о тех садистских планах, какие зрели в голове Яматы, у Николсона не было никаких иллюзий относительно того, что его ожидает. В мгновение он вспомнил все слышанные им рассказы о японских жестокостях в Китае, но тут же решительно отбросил эти мысли. Трезвый расчет и острый как бритва ум оставались его единственной надеждой, но этой надежды для них не было, даже учитывая исчезновение Маккиннона. Что он один может сделать? Разве что подставить себя под пули при попытке их спасти. Мысль о том, что боцман скроется один, даже не пришла Николсону в голову. Маккиннон просто не сможет так поступить...

Ван Оффен снова заговорил:

— А потом, когда полковник увидит пленных? У вас имеется надежное помещение для пленников?

— Их не понадобится размещать, — жестко отрезал Ямата. — Им понадобятся только похороны.

— Я не шучу, капитан Ямата, — сказал ван Оффен.

— Так же как и я, полковник, — улыбнулся Ямата и больше ничего не сказал.

Во внезапно наступившем молчании они услышали визг тормозов и гул двигателя остановившегося посредине деревни грузовика.

Капитан Файндхорн откашлялся.

— Я командую этой группой, капитан Ямата. Позвольте мне напомнить вам о международных конвенциях, о правилах и обычаях ведения войны, — хрипло и глухо, но спокойно произнес он. — Как капитан британского морского флота, я требую...

— Замолчите! — прикрикнул Ямата с отвратительно исказившимся лицом. Он понизил голос почти до шепота, который звучал более зловеще, чем гневный рык: — Вы ничего не можете требовать, капитан. Вы не в том положении, чтобы чего-либо требовать. Международные конвенции... Ха! Я плевал на международные конвенции. Они для слабых, для примитивных и для детей. Сильные в них не нуждаются. Полковник Кисеки никогда о них не слышал. Полковник Кисеки знает только, что вы убили его сына. — Ямата намеренно поежился. — Я никого не боюсь на этой земле, но я боюсь полковника Кисеки. Все боятся полковника Кисеки. В любое время он ужасный человек. Спросите вашего друга, который находится здесь. Он о нем слышал. — Он указал на Телака, стоявшего позади между двумя вооруженными охранниками.

— Он не человек. — Весь левый бок Телака был изранен и кровоточил. — Он чудовище. Бог накажет полковника Кисеки.

— Ах так! — Ямата что-то быстро сказал по-японски, и Телак рухнул на спину, когда солдат прикладом винтовки ударил его по лицу. — Наши союзники, — заговорил извиняющимся тоном Ямата, — но их нужно воспитывать. В особенности они не должны плохо отзываться о наших старших армейских офицерах. В любое время, говорю я, полковник Кисеки ужасный человек, но теперь, когда только что убит его единственный сын... — Он понизил голос и умолк.

— Что сделает полковник Кисеки? — без всяких эмоции и чувств спросил ван Оффен. — Конечно, женщины и дети...

— Они умрут первыми, но им потребуется на это много времени. — Капитан Ямата говорил так, словно обсуждал приготовления к пикнику. — Полковник Кисеки артист, художник в этих вещах. Людям менее значительным, как я, например, весьма поучительно наблюдать за ним. Он считает, что моральные страдания не менее важны, чем физическая боль. — Ямата заговорил на свою любимую тему и находил это более чем приятным. — Например, его главное внимание будет направлено на находящегося здесь мистера Николсона.

— Неизбежно, — пробормотал ван Оффен.

— Неизбежно. Поэтому он не станет обращать внимания на мистера Николсона. То есть сначала. Он сосредоточится вместо этого на ребенке. Впрочем, он может пощадить мальчика. У него имеется какая-то странная слабость к очень маленьким детям. — Ямата нахмурился, но потом его лицо прояснилось. — Поэтому он перейдет к находящейся здесь девушке. Той, со шрамом на лице. Сиран рассказал мне, что она и Николсон находятся в очень дружеских отношениях. Как минимум. — Он пристально посмотрел на Гудрун, и выражение его лица вызвало у Николсона острое желание придушить японца. — Полковник Кисеки имеет особый подход к дамам, тем более к молодым. У него есть довольно сложная комбинация пыток — постель из прорастающего зеленого бамбука и вода. Вы, возможно, слышали о них, полковник?

— Я слышал о них. — Впервые за вечер ван Оффен широко улыбнулся. Улыбка была не из приятных. И Николсон впервые почувствовал страх и всеохватывающую определенность полного поражения. Ван Оффен играл с ним, как кошка с мышью, садистски подавая ему ложную надежду и ожидая момента для внезапного нападения. — Да, действительно я слышал о них. Должно быть, в высшей степени интересное представление. Полагаю, мне будет разрешено наблюдать за... э-э... праздником?

— Вы будете нашим почетным гостем, мой дорогой полковник, — доброжелательно сказал Ямата.

— Отлично, отлично. Как вы говорите, это должно быть в высшей степени поучительно. — Ван Оффен странно посмотрел на него и махнул рукой в сторону пленников. — Думаете, полковник Кисеки допросит всех, даже раненых?

— Они убили его сына, — без обиняков сказал Ямата.

— Вот именно. Они убили его сына. — Ван Оффен снова поглядел на пленников тусклыми и холодными глазами. — Но один из них пытался убить меня. Не думаю, что полковник Кисеки обнаружит его отсутствие.

Ямата недоуменно поднял брови:

— Я не вполне уверен, что...

— Один из них пытался убить меня, — резко сказал ван Оффен. — У меня к нему имеются личные счеты. Я бы воспринял как великое одолжение с вашей стороны, капитан Ямата, если бы смог свести с ним счеты прямо сейчас.

Ямата отвел глаза от солдата, складывающего алмазы обратно в разрезанную сумку, и почесал подбородок. Николсон снова успел почувствовать, как кровь забилась в его жилах, но заставил себя дышать спокойно. Он сомневался, понимает ли кто-либо происходящее.

— Полагаю, что это самое меньшее, на что вы имеете право. Мы вам обязаны очень многим, но полковник... — Внезапно сомнения и колебания покинули лицо Яматы, и он улыбнулся. — Ну конечно, вы старший офицер союзников. В соответствии с вашим приказом...

— Спасибо, капитан Ямата, — прервал его ван Оффен. — Считайте, я уже отдал приказ.

Он развернулся кругом, быстро прохромал прямо к сидящим пленникам, наклонился, схватил за рубашку Гордона и злобным рывком поднял его на ноги.

— Я долго ждал этого момента. Ты, маленькая крыса, иди-ка сюда.

Не обращая внимания на сопротивление Гордона, не глядя на его исказившееся от страха лицо и невнятные оправдания в невиновности, ван Оффен протащил его к пустому углу в конце дома старейшин, поставил прямо напротив двери и мгновенно превратил того в бесформенную груду, упавшую рядом с задней стеной хижины. Одна рука Гордона была патетически поднята в попытке защититься, лицо исказилось от страха.

Игнорируя протестующие и панические выкрики, ван Оффен снова запрыгнул на возвышение, прямо к стоящему там солдату, державшему в одной руке свою винтовку, а в другой автоматический карабин Фарнхолма. С небрежной уверенностью человека, не ожидающего ни вопросов, ни сопротивления, ван Оффен решительным движением освободил солдата от автоматического карабина, проверил магазин и патронник, перевел предохранитель на положение автоматического огня и снова направился туда, где еще лежал Гордон с расширенными от ужаса глазами, слегка постанывая и бормоча нечто невнятное.

Стоны и тяжелое дыхание остались единственными звуками в помещении. Все глаза сосредоточились на ван Оффене и Гордоне, отражая всю гамму чувств — от жалости до гнева, предвкушения убийства или полного непонимания. Лицо Николсона оставалось совершенно непроницаемым. Почти таким же бесстрастным было лицо Яматы, но его чувства выдавал кончик языка, которым он плотоядно облизывал губы. Все молчали, никто не двигался с места. Человека вот-вот убьют, с ним жестоко расправятся — но в этой напряженной атмосфере что-то непонятное заставляло людей отказаться от любого протеста, от любой попытки прервать экзекуцию, от кого бы она ни исходила. И все же эту сцену внезапно прервали, словно обрушился камень, разбивший эту атмосферу, как хрупкое стекло. Этот удар, этот шок пришел снаружи.

Все головы повернулись к двери, когда раздался пронзительный вопль японца. Сразу после вопля послышался звук короткого резкого удара, крик, шум, глухой треск, словно гигантским ножом разрезали арбуз, и все моментально сменилось зловещей тишиной, сразу пропавшей за ревом, вспышкой огня и дымом, когда дверной проем и большую часть стены охватило пламя.

Капитан Ямата сделал всего два шага к двери, открыл рот, чтобы выкрикнуть команду, и умер, не успев его закрыть, умер от пуль из карабина ван Оффена, разнесших еще и половину груди Яматы. Звук автоматной очереди внутри помещения показался оглушительным, не стало слышно даже рева пламени. Следующим стал сержант на возвышении, за ним упал стоявший рядом солдат. Потом огромный красный цветок распустился в середине лица Сирана. Ван Оффен все еще стоял, пригнувшись к земле, со слегка подергивавшимся стволом карабина в руках. Палец его словно слился со спусковым крючком, а лицо оставалось неподвижным, будто вырезанное из камня. Он зашатался, когда первая пуля из японской винтовки попала ему в плечо, припал на одно колено, когда вторая пуля пробила ему бок с силой биты. Но по-прежнему на лице его не промелькнуло никакого выражения, а побелевший от напряжения палец на спусковом крючке еще прочнее слился с ним. Все это Николсон успел увидеть до того, как, подброшенный словно из катапульты, рухнул в ноги солдата, наводившего автомат на человека у дальней стены. Они упали вместе в бешеной схватке. Николсон в припадке ярости вновь и вновь бил прикладом автомата по темному лицу японца, потом вскочил на ноги и злобно воткнул штык в незащищенный живот.

Даже в пылу схватки, смыкая пальцы на горле противника, он успел заметить, что Уолтерс, Эванс и Уиллоуби вскочили на ноги и бросились на японцев в зловещем полумраке, освещенные языками пламени, в удушающем ядовитом дыму, наполнившем помещение. Он услышал и то, что карабин ван Оффена замолк, но сквозь вспышки пламени, заслонившие собой дверной проем, бил другой автомат, в другом ритме. А потом он забыл обо всем, потому что кто-то сзади сделал захват рукой, сдавил ему горло и начал душить, молча и беспощадно. Перед глазами у Николсона поплыл красный туман, сквозь который еще пробивались искры и языки пламени — это пульсировала кровь в голове. Силы оставляли его, ноги подкосились, и он ухе погружался во тьму беспамятства, когда почувствовал, что хватка ослабла. Человек позади него вскрикнул и захрипел в агонии, и тогда Маккиннон подхватил его и стал выводить сквозь горящий дверной проем. Но они немного опоздали, по крайней мере, Николсон. Пылающая балка рухнула с крыши и нанесла ему скользящий удар по голове и плечам. Этого оказалось более чем достаточно для его ослабленного тела, и он погрузился во тьму.

Придя в себя почти через минуту, он увидел, что лежит у стены соседней с домом старейшин хижины. Как в тумане видел он стоящих и двигающихся людей. Видел мисс Плендерлейт, которая вытирала кровь и сажу с его лица. Видел во тьме огромные языки пламени, взвивающиеся прямо в темное звездное небо на десять-двенадцать метров вверх. Стена и большая часть крыши дома старейшин уже рухнули.

Сознание вернулось. Пошатываясь, Николсон поднялся на ноги, торопливо отстранил мисс Плендерлейт. Стрельба прекратилась, и в отдалении слышался лишь гул автомобильного двигателя, то взвывающего, то затихающего, будто водитель неумело переключал скорость. Это бежали в панике те японцы, которые уцелели.

— Маккиннон! — крикнул он, стараясь перекричать рев пламени. — Маккиннон, где вы?

— Он где-то на другой стороне дома, — сказал Уиллоуби, указывая на горящий дом старейшин. — У него все хорошо, Джонни.

— Все вышли оттуда? Кто-нибудь там остался? Ради бога, скажите мне.

— Думаю, там никого нет, сэр, — неуверенно сказал стоявший рядом с ним Уолтерс. — Никого не осталось там, где мы сидели. Это я знаю.

— Слава богу, слава богу. — Он внезапно остановился. — А ван Оффен вышел?

Никто не произнес ни слова.

— Вы слышали, о чем я спрашиваю?! — закричал Николсон. — Ван Оффен вышел?

Он поймал взгляд Гордона, подскочил к нему, схватил его за плечи, хлестнул по щекам и снова схватил за грудки, чтобы тот не свалился.

— Отвечай, или я убью тебя, Гордон. Ты оставил ван Оффена там?

Гордон, трясясь от страха, кивнул. Белое как мел лицо пошло красными пятнами от пощечин Николсона.

— Ты оставил его умирать в этом аду?

— Он собирался убить меня! — завизжал Гордон. — Он собирался убить меня!

— Ты, чертов дурак! Он спас твою жизнь! Он спас все наши жизни.

Николсон свирепо швырнул Гордона на землю, оттолкнул несколько удерживавших его рук, в десять шагов покрыл расстояние до дома старейшин и прыгнул в дверной проем через завесу огня прежде, чем осознал, что делает.

Страшный жар нанес ему физически ощутимый удар. Пекло охватило со всех сторон, погружая в огромную волну обжигающей боли. Раскаленный воздух жег легкие, как огонь. Николсон почувствовал, как вспыхнули волосы, как потекли из глаз слезы, ослепляя его. И если бы внутри было темно, он, конечно же, ничего бы и не увидел, но свирепое яростное сияние огня не уступало по яркости полуденному солнцу.

Увидеть ван Оффена было нетрудно. Он скорчился у все еще целой дальней стены, опираясь о земляной пол рукой. Рубашка и брюки цвета хаки были залиты кровью, лицо пепельно-серое. Он тяжело дышал, задыхаясь в этом раскаленном воздухе. Николсон проскочил к дальней стене дома старейшин. Надо спешить. Он знал, что оставались считанные мгновения, больше чем полминуты он здесь не продержится. Его одежда дымилась и тлела, измученные легкие не находили кислорода для ослабевшего тела. Жар был словно в печи.

Ван Оффен посмотрел на него мутным, бессмысленным взглядом, вряд ли понимая происходящее. «Он уже наполовину мертв, — подумал Николсон. — Бог знает, как он еще жив остался...» Он замешкался, пытаясь отцепить пальцы ван Оффена от спускового крючка автоматического карабина, но это было делом безнадежным. Державшая карабин рука застыла, как железная. Времени не было. Возможно, уже слишком поздно. Задыхаясь и напрягая остатки сил, Николсон взял раненого на руки. Пот градом катился по лицу, заливая глаза.

Он прошел половину дороги к двери, когда трещавшая крыша стала с грохотом обваливаться. Он резко остановился, как раз вовремя, чтобы не попасть под несколько горящих и дымящихся бревен, упавших с крыши. Поднялся сноп искр, к двери пройти стало невозможно. Николсон повернул голову назад, взглянул вверх сквозь заливающий глаза пот и скорее почувствовал, чем смутно увидел, как падает на него рухнувшая крыша. Он отпрянул в сторону и прыгнул через преграждавший двери завал. В четыре прыжка он оказался у двери. Новые брюки хаки из легковоспламеняющейся ткани сразу вспыхнули на нем. По ногам стремительно побежали вверх проворные языки пламени, обжигая голые руки, державшие безумно тяжелого ван Оффена. В ноздри ударил одуряющий сладковатый запах поджариваемой плоти. Он уже ничего не соображал, сил не осталось, ощущения времени, пространства, цели исчезли — и вдруг он почувствовал, как его схватили сразу несколько рук и вытащили в холодный, упругий, полный жизни ночной воздух.

Было бы самым легким делом в мире передать ван Оффена в протянутые руки, рухнуть самому на прохладную землю и забыться в благостном неведении. Это желание было почти непреодолимо. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто стоял, широко расставив ноги, и хватал большими глотками воздух, постепенно приходя в себя. Постепенно дрожь в ногах прекратилась, глаза прояснились. Он увидел Уолтерса, Эванса и Уиллоуби, стоящих вокруг него, но он, не обращая на них внимания, растолкал всех и понес ван Оффена к убежищу, к ближайшей подветренной хижине в деревне.

Медленно, очень бережно он опустил раненого на землю и стал расстегивать пробитую пулями и залитую кровью рубаху. Ван Оффен поймал его ладонь своими слабыми руками.

— Вы понапрасну тратите время, мистер Николсон, — слабо прошептал он сквозь кровавое бульканье в горле. Его едва можно было услышать в треске и реве пожара.

Не обращая внимания на его слова, Николсон разорвал рубаху и невольно поморщился, увидев раны. Чтобы ван Оффен остался в живых, его необходимо было перебинтовать, и немедленно. Николсон разорвал свою излохмаченную и обуглившуюся рубаху и забинтовал раны, глядя на искаженное болью лицо немца. Губы ван Оффена изогнулись в подобии улыбки, неизвестно по какому поводу. Его глаза уже затуманились от наступающей потери сознания.

— Я сказал вам, не тратьте времени... — пробормотал он. — Катер... катер Кисеки... захватите его... На нем есть рация. Может быть, большой передатчик. Вы слышали, что сказал Ямата... Уолтерс может передать радиограмму, — настойчивым шепотом говорил ван Оффен. — Давайте же, мистер Николсон. Поспешите. — Он безвольно отпустил руку Николсона и уронил раскрытые ладони на утрамбованную землю.

— Почему вы сделали это, ван Оффен? — Николсон посмотрел на раненого и медленно покачал головой. — Почему, скажите ради бога, вы сделали это?

— Только Бог знает. А может быть, я тоже знаю. — Он тяжело дышал, часто и мелко хватая воздух. И каждый раз изо рта вырывались прерывистые слова. — Тотальная война есть тотальная война, мистер Николсон. Но это работа для варваров. — Он сделал слабый жест в сторону пылающей хижины. — Любой из моих земляков, если бы был здесь со мной сегодня вечером, сделал бы то же, что и я. Мы люди, мистер Николсон, мы просто люди. — Он поднял слабеющую руку, дотронулся до своей обнаженной груди и улыбнулся. — Если вы разрежете нас, разве не потечет кровь?

Его стал душить приступ кашля, он извивался, содрогаясь всем телом. Когда приступ прошел, он стал вдруг таким спокойным и неподвижным, что Николсон быстро нагнулся, убежденный, что раненый умер. Но ван Оффен вновь поднял веки, медленным, мучительным усилием, и улыбнулся Николсону, глядя подернутыми дымкой глазами.

— Мы, немцы, легко не умираем. Это еще не конец фон Оффена... — Он долго молчал, потом опять зашептал: — Победа в войне обходится очень дорого. Она всегда обходится очень дорого. Но порой цена ее бывает слишком высока. Тогда победа не стоит цены. Сегодняшним вечером запросили слишком высокую цену. Я не мог заплатить такую...

Огромный язык пламени судорожно всплеснулся над домом старейшин, осветив их лица красным свирепым светом. Лицо ван Оффена опять стало белым и неподвижным. Он продолжал что-то бормотать о Кисеки.

— Что вы говорите? — Николсон склонился над ним так низко, что почти касался лицом его губ. — Что вы сказали?

— Полковник Кисеки... — говорил ван Оффен словно издалека, пытаясь улыбнуться, но лишь слегка скривив нижнюю губу. — Возможно, у нас есть что-то общее. Думаю... — Голос пропал. Он собрался с силами и продолжал погромче: — Думаю, у нас обоих есть одна слабость — любовь к очень маленьким детям.

Николсон пристально поглядел на него, но его внимание отвлек громкий треск, и он обернулся. Стена пламени рванулась вверх, осветив все самые отдаленные уголки маленькой деревни. Дом старейшин, у которого сгорели последние опоры, рухнул, и пламя разгорелось сильнее прежнего. Однако буйство огня продолжалось лишь несколько мгновений. На глазах у Николсона языки пламени опали, со всех сторон надвинулись темные, мрачные тени. Николсон повернулся к ван Оффену, но тот уже был без сознания.

Николсон с трудом выпрямился и, не вставая с колен, смотрел на этого тяжелораненого человека. На него сразу навалилась вся опустошенность, все отчаяние, вернулась резкая боль в обожженных ногах и руках. Появилось неодолимое желание расслабиться, отдохнуть от пережитого в мягкой надвигающейся темноте. Глаза стали слипаться, руки безвольно опустились, но какой-то крик заставил его встрепенуться. Он услышал топот бегущих по деревне ног и почувствовал, как чьи-то пальцы больно впились в его обожженное предплечье.

— Давайте, сэр, давайте! Ради бога, сэр, скорее вставайте на ноги! — закричал Маккиннон свирепо и отчаянно, наверное, впервые в жизни. — Они захватили их, сэр! Эти желтые дьяволы захватили их!

— Что-что? — Николсон замотал головой из стороны в сторону. — Что они забрали? Планы? Алмазы? Да пусть они катятся...

— Надеюсь, что алмазы отправятся в ад и сгорят там вместе со всеми маленькими желтыми ублюдками Востока. — Маккиннон полувсхлипывал, полукричал с глазами полными слез. Он сжал кисти рук, громадные его кулаки побелели от напряжения. Он почти ничего не соображал от бешенства и ярости. — Эти гады взяли не только алмазы, сэр! Хотел бы я, чтобы было только так! Эти жестокие дьяволы захватили с собой заложников. Я видел, как их швыряли в грузовик. Капитана, мисс Драчман и бедного малыша.

Глава 15

За пределами гнева лежит ярость, безудержное, неуправляемое, сводящее с ума неистовство. А за ним, далеко за границами безумия, находится область холодного и полнейшего безразличия. Когда человек вступает в эту область (что случается с очень немногими), он перестает быть самим собой, он выходит за пределы привычных законов и нормальных чувств, мыслей и эмоций, для него слова «страх», «опасность», «страдание», «усталость» относятся к другому миру и он больше не воспринимает их значения. Это состояние характеризуется необычайной ясностью ума, сверхъестественным ощущением опасности и абсолютным пренебрежением ею. Но прежде всего это состояние характеризуется крайней беспощадностью. Именно в таком состоянии пребывал Николсон в половине восьмого вечера того февральского дня, через несколько секунд после сообщения Маккиннона о том, что увезли Гудрун и Питера.

Он необыкновенно ясно мыслил, быстро оценивал обстановку, исходя из того, что ему известно, подсчитывал возможности и вероятности, вырабатывая тот единственный план, который давал хоть какую-то надежду на успех. Вся его усталость, полное физическое изнеможение было откинуто, как плащ, упавший с плеч на землю. Ему было понятно, что это изменение психологического, а не физиологического характера, что позднее придется за это расплачиваться, но сейчас это не имело значения. Почему-то Николсон был уверен, что совсем не важно, каков источник энергии, которая поможет ему выдержать до конца. Он продолжал смутно чувствовать боль от сильных ожогов на руках и ногах, болела шея в том месте, где ее поранил японский штык. Но все эти ощущения были не более чем напоминанием о существовании ожогов и ран, так что он мог представлять их наличие не у себя, а у совсем другого человека.

Его план был прост, самоубийственно прост. Шансы на неудачу были так высоки, что она казалась неизбежной, но мысль о поражении даже не приходила ему в голову. Полдюжины вопросов, с лихорадочной быстротой заданных Телаку, столько же вопросов Маккиннону, и Николсон уже знал, как нужно действовать и что должен делать каждый из них, поскольку появилась некоторая надежда: Маккиннон сообщил ему нечто, что могло разрешить проблему.

Оказывается, дом старейшин запылал так сильно и огонь распространился с такой невероятной скоростью лишь потому, что Маккиннон вылил на подветренную стену пятнадцатилитровую канистру бензина. Он стащил ее из японского грузовика через две минуты после того, как тот подъехал, — водитель не проявил бдительности и теперь валялся на земле в трех метрах от грузовика, — и как раз собирался поджигать дом, когда об него буквально споткнулся патрульный часовой. Но Маккиннон не только стащил бензин, он еще и попытался вывести из строя грузовик. Стал искать карбюратор, не нашел его в темноте, но нащупал систему подачи горючего в карбюратор, и мягкая медь смялась в его руках, как замазка. Казалось маловероятным и даже невозможным, чтобы грузовик проехал больше мили на том горючем, какое в нем оставалось, а до Бантука было четыре мили.

Николсон попросил Телака о помощи и сразу ее получил. После того как его отец и несколько жителей деревни погибли, нейтралитета для Телака больше не существовало. Он говорил мало, но то немногое, что сказал, дышало жаждой мести. Телак немедленно согласился на просьбу Николсона обеспечить проводником основную группу — теперь всего из семи человек, с Вэнниером во главе. Их задачей было пройти по главной дороге в Бантук и захватить катер, по возможности абсолютно бесшумно. Телак быстро переговорил с одним из своих соплеменников, назначая место встречи. Затем он приказал шестерым из своих людей обыскать мертвых японских солдат, валяющихся по деревне, и снести их оружие и амуницию в одно место. Годными к употреблению оказались автомат, две автоматические винтовки и автоматический пистолет неизвестного производства. Сам Телак исчез в ближайшей хижине и принес оттуда два суматранских меча с острыми как бритва лезвиями и два диковинных кинжала с изысканной гравировкой, сделанных в форме языка пламени длиной в двадцать пять сантиметров, которые он засунул себе за пояс. Через пять минут после того, как рухнул дом старейшин, Николсон, Маккиннон и Телак уже были в пути.

Дорога в Бантук, а скорее тропа менее двух метров шириной, вилась среди плантаций пальм, табака и скверно пахнущих болот, глубиной по пояс и предательски опасных в темноте. Однако путь, по которому Телак вел их той ночью, лишь однажды совпал с этой дорогой и дважды пересек ее. Прямой как стрела, он шел через болота, рисовые поля и плантации, ведя трех мужчин в самый центр Бантука. Все трое были серьезно ранены, все трое потеряли много крови (Телак — больше всех), и любой толковый врач, не колеблясь ни секунды, отправил бы всех троих в госпиталь. Но они пробежали всю дорогу в Бантук по выматывающей силы пересеченной местности и ни разу не перешли на шаг. Они бежали, и их сердца бешено стучали от нечеловеческого напряжения; налитые свинцом ноги горели от боли в мышцах, давно перешедших предел выносливости; груди вздымались и опускались, когда жаждущие легкие вновь и вновь хватали ночной воздух; пот ручьями стекал по телу. Они бежали и продолжали бежать: Телак — потому, что это его отец лежал мертвый в деревне с раной от японского штыка в груди; Маккиннон — потому, что им владела ярость и он готов был бежать до тех пор, пока не рухнет от изнеможения; Николсон — потому, что перестал быть самим собой, а значит, вся эта боль, муки и страдания принадлежали кому-то другому.

Когда они второй раз пересекали дорогу, то увидели в темноте японский грузовик, на расстоянии не более пяти метров от себя. Они даже не прекратили бежать. Не было никакого сомнения, что грузовик брошен, что японцы забрали с собой пленников и поспешили к городу пешком. Грузовику, прежде чем он остановился, удалось проехать гораздо дальше, чем они предполагали, по меньшей мере полпути до Бантука. К тому же они не знали, как давно японцы бросили его. Николсон отстраненно подумал, что шансов у них почти не осталось. Все трое понимали это, но никто не сказал об этом вслух, не предложил уменьшить убийственный темп бега даже на самую малость. Наоборот, они лишь удлинили шаг и еще отчаяннее устремились в темноту.

После того как они увидели грузовик, в голове Николсона то и дело мелькали видения того, как японские солдаты обращаются с пленниками, когда гонят их по бесконечно длинной дороге через джунгли. Ему представлялось, как прикладами ружей, а может быть, даже штыками безжалостно толкают больного старого капитана, спотыкающегося от слабости и усталости, и Гудрун, которая, тоже спотыкаясь в темноте, сгибается под тяжестью малыша, которого несет на руках, — двухлетний ребенок и через полкилометра станет невыносимо тяжелым. А вдруг она уронит Питера и в спешке они оставят малыша среди джунглей на верную гибель?.. Но внутренняя собранность не позволяла Николсону долго об этом думать. Он выкладывался еще больше, не давая слабости овладеть им. Весь этот бег в темноте не задевал холодное и трезвое, отрешенное от происходившего мышление Николсона.

Уже похолодало, звезды скрылись за тучами и начался дождь, когда они наконец достигли окраин Бантука. Бантук — типичный яванский прибрежный городок, не слишком большой и не слишком маленький, удивительная смесь старого и нового, сочетание Индонезии с ее многовековой древностью и Голландии, находившейся на расстоянии многих тысяч километров отсюда. На берегу, повторяющем изгиб залива, стояли шаткие обветшавшие хижины на длинных бамбуковых сваях, а под ними были развешаны сети, чтобы в них попадала рыба во время прилива. Деля берег пополам, изогнутый волнорез уходил далеко в залив. Возле волнореза стояли причаленные катера, рыболовные суда, покрытые тентами лодки и каноэ, оказавшиеся слишком громоздкими, чтобы их можно было затащить к рыбацким хижинам. Параллельно берегу, за хижинами, тянулись два-три ряда деревянных домиков с соломенными крышами, какие можно найти и в глубине острова. А дальше, за ними, находился торговый и деловой центр общины, от которого можно было добраться к домам, разбросанным в глубине уютной долины. Последние напоминали типичный голландский пригород, конечно, не имевший широких распланированных бульваров Батавии или Медана, но все же с изящными небольшими бунгало и отдельно стоящими домами в колониальном стиле, возле каждого из которых имелся хорошо ухоженный сад.

Именно к этой, последней части города Телак вел своих двух товарищей. Они пробежали по темным улицам центра города, даже не пытаясь таиться, ибо время скрываться прошло. Их увидели несколько человек, попавшихся навстречу на омытых дождем улицах. Сначала Николсон подумал, что японцы должны были бы объявить осадное положение, но вскоре увидел, что это не так: несколько кофеен были все еще открыты, и их владельцы, китайцы в халатах, молча стояли в дверях, бесстрастно наблюдая за бегущими.

В полумиле от берега Телак замедлил бег, перешел на шаг и поманил Николсона и Маккиннона в тень, отбрасываемую высокой изгородью. Впереди, метрах в пятидесяти, мощеная дорога, на которой они теперь стояли, заканчивалась тупиком. Дорогу преграждала высокая стена с аркой входа посередине, освещенного двумя электрическими фонарями. В самой арке стояли двое, разговаривали и курили, подпирая плечами стены арки. Даже на таком расстоянии в сильном свете ламп можно было безошибочно узнать серо-зеленую форму и фуражки японской армии. За аркой виднелся автомобильный въезд, тянущийся вверх по холму и освещенный расставленными через каждые несколько метров фонарями. Въезд приводил к высокому белостенному зданию. Через арку можно было разглядеть только лестницу с колоннами и рядом с ней два больших, ярко освещенных окна. Николсон обернулся к тяжело дышащему человеку, стоявшему рядом с ним:

— Это здесь, Телак? — Это были первые слова, произнесенные с тех пор, как оставили деревню.

— Тот самый дом. — Слова Телака, как и Николсона, вырывались вместе с прерывистым дыханием. — Самый большой в Бантуке.

— Естественно. — Николсон помолчал, вытирая пот с лица, груди и рук. Особенно тщательно он осушил ладони. — Они придут по этой дороге?

— Другой нет. Они непременно придут по этой дороге. Если только уже не пришли.

— Если только уже не пришли, — эхом отозвался Николсон. Впервые страх и тревога мощной волной захлестнули его разум. Страх, который мог внести смятение в мысли, и тревога, которая могла разрушить их планы. Но он безжалостно подавил эти чувства. — Если они пришли, то уже слишком поздно. Если еще не появились, то у нас есть время подготовиться. Мы вполне можем передохнуть минуту-другую. Нельзя браться за дело, будучи более мертвыми, нежели живыми. Как вы себя чувствуете, боцман?

— У меня руки чешутся, сэр, — тихо сказал Маккиннон. — Давайте зайдем прямо сейчас.

— Мы здесь долго не задержимся, — пообещал Николсон и повернулся к Телаку: — Это уж не пики ли там на стенах?

— Да, — мрачно сказал Телак. — Сами по себе пики еще ничего, но через них пропущен ток.

— И это единственный вход? — осторожно спросил Николсон.

— А также единственный выход.

— Понятно. Все понятно.

Несколько минут они молчали. Слышался лишь звук дыхания, постепенно становившегося все более ровным. Николсон с нечеловеческим терпением ждал, когда они придут в норму, но пока на них еще сказывался результат бега. Наконец он встряхнулся, выпрямился, еще раз обтер ладони о лохмотья, оставшиеся от его формы, и снова повернулся к Телаку:

— Кажется, мы только что прошли мимо высокой стены?

— Да, — кивнул Телак.

— И прямо за ней растут деревья?

— Я тоже это заметил, — кивнул Телак.

— Давайте туда вернемся.

Николсон повернулся и осторожно пошел вдоль изгороди.

Все было закончено через две минуты, и никто из находившихся на расстоянии более тридцати метров не услышал ни малейшего шепота или звука. Николсон лег на землю у основания высокой стены и тихонько застонал, потом застонал погромче, пожалобнее, так как его первые стоны не привлекли внимание охранников. Через несколько секунд один из охранников вздрогнул, выпрямился и беспокойно посмотрел вдоль дороги. За ним насторожился и другой, внимание которого привлек особенно жалобный стон. Два солдата посмотрели друг на друга, посовещались, поколебались и побежали по дороге. Один из них на бегу зажег фонарик. Николсон застонал громче и конвульсивно задергался, стараясь держаться к ним спиной, чтобы в нем не сразу распознали европейца. Он видел сверкающие в свете фонаря штыки: осторожный охранник предпочел бы рассматривать труп, нежели живого врага, независимо от серьезности его ран.

Тяжелые ботинки протопали по мощеной дороге, два солдата остановились, низко склонились над упавшим и так и умерли, не разогнувшись: один — от кинжала, брошенного Телаком с высокой стены и вошедшего в спину по самую рукоять, другой — когда мощные руки Маккиннона сомкнулись на шее японца сразу после того, как Николсон вышиб винтовку из руки врага.

Николсон быстро вскочил на ноги и уставился на двух убитых. Слишком маленькие, подумал он огорченно. Он надеялся снять с них форму для маскировки, но форма не подошла бы никому из них. Нельзя было тратить время понапрасну. Телак и Николсон взяли убитого солдата за руки и за ноги, раскачали, Маккиннон подтолкнул в середине — и первый из охранников перелетел через высокую стену и скрылся из виду, а через пять секунд к нему присоединился его товарищ. Через несколько мгновений трое уже были внутри, на окруженной стеной территории.

Хорошо освещенная дорога к дому была с обеих сторон обсажена кустарником и небольшими деревьями. Справа за деревьями находилась высокая стена с электрическим ограждением поверху. Слева от дороги была широкая, уходящая вниз лужайка, ровная, хорошо ухоженная, с причудливо разбросанными по ней маленькими деревцами. Слабый свет падал на лужайку и от дороги, и от фасада здания. Трое бесшумно скользили от одного деревца к другому, пока не добрались до кустарника, обрамлявшего гравий перед портиком здания. Николсон наклонился и прижал губы к уху Телака:

— Когда-нибудь были здесь раньше?

— Никогда. — Шепот Телака тоже был еле слышен.

— Вам что-нибудь известно о других дверях? Не слышали, есть ли на окнах решетки, или проволочная сетка, или система сигнализации?

Телак в темноте покачал головой.

— Это все решает, — прошептал Николсон. — Передняя дверь. Они не ждут гостей, особенно таких, как мы, через переднюю дверь. — Он протянул руку к поясу, отстегнул меч, который дал ему Телак, и стал подниматься с колен. — Без всякого шума. Быстро, чисто и тихо. Мы не должны беспокоить наших хозяев.

Он сделал полшага вперед, издал сдавленное восклицание и снова рухнул на колени. У него не оставалось выбора: Маккиннон, несмотря на свой средний рост, весил почти девяносто килограммов и был феноменально силен.

— В чем дело? — прошептал Николсон, потирая горящее предплечье в уверенности, что впившиеся в него пальцы Маккиннона содрали с него кожу.

— Кто-то идет, — выдохнул ему в ухо Маккиннон. — Должно быть, наружная охрана.

Николсон прислушался и покачал головой, показывая, что ничего не слышит. Но он верил боцману, его замечательному слуху и зрению.

— Около клумбы, не по гравию, — прошептал Маккиннон. — Идет в нашу сторону. Я могу принять его на себя.

— Оставьте его. — Николсон энергично мотнул головой. — Слишком много шума.

— Он услышит, как мы пойдем по гравию. — Голос Маккиннона стал еще тише, и Николсон тоже услышал, что приближается человек, услышал его легкие шаги по влажной траве. — Шума не будет, я обещаю.

На этот раз Николсон кивнул и в знак согласия сжал руку боцмана. Человек был уже почти рядом, и Николсон невольно поежился. Он точно знал, что сегодня ночью это будет четвертая жертва боцмана, шотландца с добродушным голосом, и только одна из жертв издала хоть какой-то звук перед смертью. Вот сколько можно прожить с человеком — а с боцманом они уже три года на одном судне, — так до конца и не узнав его...

Человек шел мимо них, повернув голову к освещенным окнам и прислушиваясь к доносящимся оттуда голосам. Он сделал лишь еще один шаг, когда поднялся Маккиннон, бесшумный, как привидение, и захватил шею человека стальным капканом рук. Он сдержал слово. Не было ни шума, ни даже шелеста.

Они оставили убитого за кустами и перешли гравийную дорожку ровным неспешным шагом, на случай, если поблизости имеются часовые, которые могут их услышать. Поднялись по ступенькам, пересекли портик и, никем не окликнутые, вошли в широко распахнутые двойные двери.

Перед ними открылся широкий холл, мягко освещенный висевшей посредине люстрой, с высоким куполообразным потолком, деревянными панелями на стенах, похожими на дубовые, и блестящим паркетным полом из ценных пород тропических деревьев. По обеим сторонам холла широкие лестницы из более темного дерева, изгибаясь, вели наверх к широкому, с колоннами, балкону, протянувшемуся по всему периметру холла. У подножия каждой лестницы — двойные закрытые двери, а между ними, позади, — третья, одинарная дверь. Все двери окрашены в белый цвет, нелепо контрастирующий с панелями стен. Одинарная дверь в дальней части холла была открыта.

Николсон кивнул Маккиннону и Телаку, чтобы те заняли позиции возле двойных дверей, а сам, мягко, по-кошачьи ступая, направился к открытой двери в противоположном конце. Он чувствовал под ногами холодный жесткий пол. Бег по пересеченной местности измочалил то, что еще оставалось от обуви после спасения ван Оффена из горящего дома. Николсон машинально отметил этот факт, но не придал ему значения, точно так же, как не придавал значения ноющим ожогам на коже. Время для страданий еще придет, но оно еще не наступило. Ощущение холодного, ледяного безразличия в сочетании с обостренной расчетливостью все еще оставалось у него и стало сильнее, чем раньше. Он прижался к стене, вслушиваясь и глядя на открытый дверной проем. Вначале он ничего не услышал, потом уловил отдаленное бормотание и редкое звяканье посуды. Наверно, там были комнаты для слуг и кухня. Видимо, люди за двойными дверями ели, ведь был час позднего ужина. В любой момент по холлу могли пройти слуги. Николсон бесшумно проскользнул вперед и рискнул заглянуть в дверь. За ней был тускло освещенный коридор, метров шесть длиной, с каждой стороны имелось по закрытой двери, а в дальнем конце коридора — еще одна, открытая, из нее падал белый прямоугольник света. Никого не было видно. Николсон шагнул в коридор, ощупал дверь, нашел ключ и вынул его, вернулся в холл, тихо закрыл за собой дверь и запер ее.

Так же бесшумно, как раньше, пересек холл и присоединился к товарищам, стоящим у белых двойных дверей. Оба смотрели, как он приближается: Маккиннон — по-прежнему мрачный и угрюмый, полностью контролирующий себя, но готовый взорваться в любой момент, и Телак, похожий на окровавленный призрак, с осунувшимся темным лицом, серым от усталости, и стремлением отомстить, которое могло его поддерживать еще длительное время. Николсон шепотом отдал несколько распоряжений Телаку, удостоверился, что тот его понял, и подождал, пока он спрячется за лестницей справа.

Из-за двойных дверей доносился тихий разговор, иногда прерывавшийся раскатами смеха. Николсон прислушался, приложив ухо к щели между двумя половинками двери, потом попробовал очень легко надавить на каждую из половинок. От его легкого прикосновения каждая половинка двери почти незаметно подвинулась на несколько миллиметров. Удовлетворенный, Николсон выпрямился и кивнул Маккиннону. Оба подняли оружие, уперев стволы в белую краску, пинком распахнули двери и ворвались в комнату.

Перед ними открылась длинная комната с низким потолком, с деревянными панелями на стенах, с таким же паркетным, как и в холле, полом и с противомоскитными занавесками на широких окнах. В дальней стене комнаты имелось меньшее по размерам окно, а у левой стены между двумя дверьми стоял длинный дубовый буфет. Другой мебели у стен не было. Большую часть комнаты занимал банкетный стол в форме буквы "U", за которым сидели в креслах четырнадцать человек. Некоторые, не обращая внимания на вошедших, продолжали разговаривать, смеяться и пить из высоких стаканов. Другие замолчали, и это внезапное молчание привлекло внимание говоривших, которые постепенно умолкли, уставившись на дверь, и теперь все сидели очень тихо.

Для человека, который, как утверждали, оплакивает смерть сына, полковник Кисеки очень успешно скрывал свою печаль. Сомнений относительно его личности не возникало. Он занимал узорчатое, с высокой спинкой, почетное кресло во главе стола. Невысокий массивный человек необъятной ширины, с шеей, выпирающей из тугого воротника кителя, с маленькими свинячьими глазками, скрытыми в складках жира, и очень короткими, черными, поседевшими у висков волосами, торчавшими на круглой голове, как волоски проволочной щетки. Его лицо раскраснелось от выпитого. Стол перед ним был заставлен пустыми бутылками, а скатерть покрыта пятнами пролитого вина. В тот момент, когда ворвались Николсон и Маккиннон, он откинул назад голову и буквально ревел от смеха, но теперь сгорбился в кресле, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами, и улыбка постепенно сползала с его лица, сменяясь выражением холодного изумления.

Никто не заговорил, никто не шелохнулся. Напряженное молчание в комнате подчеркивало необычность момента. Медленно, неторопливо Николсон и Маккиннон двинулись вперед по обе стороны стола, и легкий звук их шагов только подчеркивал гнетущую тишину. Николсон шел слева, Маккиннон приближался со стороны широких окон. И по-прежнему все четырнадцать человек неподвижно сидели на своих местах. Только глаза двигались следом за двумя вооруженными людьми.

На середине комнаты Николсон остановился, убедился, что Маккиннон видит весь стол, повернулся, открыл дверь слева от себя, позволив ей медленно распахнуться, а сам опять повернулся и сделал бесшумный шаг к столу. Едва дверь ударилась о стену, сидевший спиной к Николсону офицер с невидимой Маккиннону под столом рукой стал тайком вытаскивать пистолет из кобуры и почти вынул его, когда приклад винтовки Николсона с силой ударил его над левым ухом. Пистолет, не причинив вреда, с лязгом упал на паркетный пол, а офицер рухнул лицом на стол. Голова его ударилась о почти полную бутылку вина и опрокинула ее. Вино лилось и лилось, пока бутылка не опустела. Несколько пар глаз, словно зачарованные, наблюдали за кроваво-красным пятном, расплывающимся на белоснежной скатерти. И по-прежнему стояла гнетущая тишина.

Николсон снова повернулся, чтобы заглянуть в распахнутую дверь. Увидел пустой длинный коридор, закрыл дверь, запер ее и обратил внимание на следующую. За этой дверью находилась небольшая гардеробная, площадью чуть больше трех квадратных метров и без окон. Эту дверь Николсон оставил открытой.

Он вернулся к столу и быстро стал продвигаться по своей стороне, обыскивая всех в поисках оружия, а Маккиннон держал наведенный на них автомат. Когда Николсон закончил обыск, он подождал, пока Маккиннон сделает то же на своей стороне стола. Общий улов был на удивление невелик: несколько ножей и три револьвера, отобранных у армейских офицеров. Поднятый с пола довел число револьверов до четырех. Два из них Николсон отдал Маккиннону, два сунул себе за пояс. Для работы на близком расстоянии автоматическая винтовка — гораздо более верное оружие.

Николсон подошел к столу и посмотрел сверху вниз на тучного человека, занимавшего центральное место.

— Вы полковник Кисеки?

Офицер молча кивнул. Удивление прошло, с непроницаемого лица смотрели спокойные внимательные глаза. Он пришел в себя, полностью восстановил равновесие. Опасный человек, мрачно подумал Николсон, человек, недооценить которого будет смертельной ошибкой.

— Прикажите всем этим людям положить руки на стол ладонями вверх и оставаться в таком положении.

— Я отказываюсь. — Кисеки сложил руки на груди и небрежно откинулся назад в кресле. — С какой стати...

Он оборвал фразу и вскрикнул от боли, когда дуло автоматической винтовки глубоко вошло в жирную складку на его шее.

— Считаю до трех, — равнодушно произнес Николсон. Однако он не чувствовал себя равнодушным. Мертвый Кисеки ему был не нужен. — Один... два...

— Стоп! — Кисеки выпрямился в кресле, отклоняясь от давления дула карабина, и стал быстро говорить.

Немедленно над столом появились руки ладонями вверх, как и приказал Николсон.

— Вы знаете, кто мы? — продолжал Николсон.

— Знаю. — Кисеки говорил по-английски медленно и с трудом, но достаточно хорошо. — Вы с английского танкера «Вирома». Дураки, сумасшедшие дураки. На что вы надеетесь? Вы можете и сейчас сдаться. Я обещаю вам...

— Заткнитесь! — Николсон кивнул на людей, сидевших по обе стороны от Кисеки: на армейского офицера и индонезийца с темным лицом и двойным подбородком, с безупречно расчесанными на пробор черными волосами, в хорошо сшитом сером костюме. — Кто эти люди?

— Мой заместитель и мэр Бантука.

— Мэр Бантука, а? Насколько я понимаю, ваше сотрудничество идет успешно.

— Не знаю, о чем вы говорите. — Кисеки смотрел на Николсона щелками своих глаз. — Мэр — член нашей великой восточно-азиатской сферы совместного процветания.

— Ради бога, заткнитесь!

Николсон обвел взглядом остальных сидевших за столом: два-три офицера, шестеро китайцев, араб и несколько яванцев, — затем вернулся к Кисеки:

— Вы, ваш заместитель и мэр останетесь здесь. Остальные — в гардеробную.

— Сэр! — тихо обратился Маккиннон со своего места у одного из окон. — Они идут по дорожке к дому.

— Поспешите. — Николсон снова вдавил винтовку в шею Кисеки. — В гардеробную, и побыстрее. Скажите им.

— В этот ящик? Там нет воздуха. — Кисеки притворно ужаснулся. — Они там задохнутся.

— Или умрут прямо здесь. У них есть выбор. — Николсон еще сильнее надавил на винтовку, палец на спусковом крючке побелел. — Но первым будете вы.

Через полминуты в комнате стало тихо и почти пусто. Три человека сидели во главе банкетного стола, а одиннадцать человек набились в маленькую комнатку, и дверь за ними заперли. Маккиннон прижался к стене рядом с открытой двойной дверью, а Николсон стоял у открытой двери в боковой коридор. Он встал так, чтобы видеть входные двери через щель между своей дверью и косяком, а винтовку направил прямо в грудь полковника Кисеки, который получил от него указания. Полковник Кисеки жил слишком долго и видел слишком много отчаявшихся и непреклонных людей, чтобы не понимать, что Николсон пристрелит его, как собаку, едва только заподозрит, что его собираются обмануть. Жестокость полковника Кисеки равнялась его мужеству, но он не был дураком. Он намеревался точно исполнить приказанное ему.

Николсон услышал плач маленького Питера, усталое обиженное хныканье, когда солдаты перешли гравийную дорожку и поднялись по ступеням к портику. Он сжал губы. Кисеки поймал его взгляд и напрягся в ожидании пули, потом увидел, как Николсон покачал головой, и заметно расслабился. Шаги пересекли холл, затихли у двери и опять раздались, когда Кисеки прокричал приказ. Через мгновение японский конвой из шести человек оказался внутри комнаты, толкая перед собой трех пленников.

Впереди шел, волоча ноги, капитан Файндхорн. Солдаты держали его под обе руки, ноги его волочились по полу, мертвенно-бледное лицо исказилось от боли, дыхание было хриплым и учащенным. Едва солдаты остановились, они отпустили его руки. Он покачнулся назад и вперед, налитые кровью глаза закатились, он перегнулся и медленно упал на пол, впав в милосердное забвение. Гудрун Драчман шла прямо за ним, по-прежнему с Питером на руках. Ее темные волосы спутались в беспорядке, некогда белая блузка разорвалась на спине. Со своего места Николсон не мог видеть ее спины, но понимал, что ее гладкая кожа покрыта капельками крови, потому что стоявший за нею солдат прижимал к ее плечам штык. На него нахлынуло почти непреодолимое желание выступить из-за двери и разрядить весь магазин винтовки в солдата со штыком, но он подавил это желание и остался на месте, хладнокровный и спокойный, переводя взгляд с ничего не выражающего лица Кисеки на изуродованное шрамом лицо девушки. Она тоже слегка покачивалась, ноги ее дрожали от усталости, но голову она, как обычно, держала высоко.

Внезапно полковник Кисеки выкрикнул приказ. Солдаты непонимающе уставились на него. Он почти сразу же повторил его еще раз, ударив плоской ладонью по столу перед собой. Четверо из шести солдат сразу положили оружие на паркетный пол. Пятый нахмурился, медленно и глупо, словно не желая верить своим ушам, взглянул на своих товарищей, увидел их оружие на полу, неохотно разжал руку и позволил винтовке грохнуться на пол рядом с лежащим оружием. Только шестой, прижавший штык к спине Гудрун, понял, что происходит что-то неладное. Он чуть пригнулся, обвел все вокруг диким взглядом — и тут же рухнул на пол как подрубленный, потому что Телак, неслышно ступая, вышел из холла сзади солдата и обрушил приклад своей винтовки на незащищенный затылок солдата.

А потом все трое — Николсон, Маккиннон и Телак — оказались в комнате. Телак загнал пятерых японских солдат в угол. Маккиннон пинком закрыл двойные двери, одновременно внимательно следя за тремя сидевшими за столом. Николсон без всякого смущения обнял девушку и малыша, которого та все еще держала на руках, и молча улыбался, испытывая неимоверную легкость. Гудрун стояла перед ним, выпрямившись, неотрывно глядя на него неверящим взглядом, потом упала в его объятия и уткнулась лицом ему в плечо, шепотом повторяя его имя:

— Джонни, Джонни!

Девушка подняла голову и посмотрела на него. Сияющие синие глаза стали еще ярче от слез, которые проложили темные дорожки по щекам. Она дрожала в своей промокшей от дождя одежде, дрожала от реакции на пережитое и от холода, но не ощущала этого. Светившееся в ее глазах счастье было чем-то совершенно новым для Николсона.

— О, Джонни, я думала, что все кончено. Я думала, что Питер и я... — Она умолкла и опять ему улыбнулась. — Как ты умудрился попасть сюда? Я... я не понимаю. Откуда ты знал?..

— Личный самолет. — Николсон небрежно махнул рукой. — Ничего сложного. Но об этом позже, Гудрун. Мы должны торопиться. Боцман!

— Да, сэр! — Маккиннон тщательно стер улыбку с лица.

— Свяжите троих сидящих во главе стола. Только руки за спиной.

— Связать нас?! — Кисеки наклонился и сжал кулаки, лежащие на столе. — Я не вижу необходимости...

— Пристрелите их, если что, — приказал Николсон. — Они нам больше не нужны. — Он подумал про себя, что Кисеки им еще пригодится, но если узнает об этом, то может совершить какой-нибудь отчаянный поступок.

— Считайте, что это выполнено, сэр.

Маккиннон целеустремленно двинулся к пленникам, по дороге сорвав с окон несколько сеток от москитов. Скрученные, они могли послужить отличными веревками.

Усадив Гудрун в кресло, Николсон отвернулся от нее и склонился над капитаном. Он стал трясти его за плечо, и наконец Файндхорн пошевелился и с трудом открыл глаза. С помощью Николсона он сел, двигаясь как очень старый человек, и медленно огляделся вокруг, постепенно начиная осмысливать происходящее своим измученным разумом.

— Не знаю, каким чудом вы это сделали, но сделано здорово, мой мальчик. — Он снова взглянул на Николсона, осмотрел его с ног до головы, поморщившись, когда увидел порезы и сильные ожоги на руках и ногах своего старшего помощника, — Какой кошмар! Надеюсь, чувствуете вы себя не так скверно, как выглядите.

— Я на седьмом небе, сэр, — ухмыльнулся Николсон.

— Красиво лжете, мистер Николсон. Вы точно такой же кандидат в госпиталь, как и я. Куда мы теперь направимся?

— Подальше отсюда, и как можно скорее. Через несколько минут, сэр. Но перед этим нужно кое-что сделать.

— Тогда идите без меня, — с улыбкой, но совершенно серьезно сказал капитан Файндхорн. — Я лучше останусь здесь в качестве военнопленного. Откровенно говоря, мой мальчик, я уже сегодня набегался и больше ни шагу не смогу сделать.

— Вам и не придется, сэр. Гарантирую это, — ответил Николсон и повернулся к Кисеки. — Надеюсь, полковник Кисеки, что вы продолжите сотрудничать с нами.

Кисеки уставился на него с каменным лицом. Гудрун Драчман судорожно вздохнула:

— Так это и есть полковник Кисеки! — Она окинула его долгим взглядом и поежилась. — Я вижу, капитан Ямата был абсолютно прав. Какое счастье, что ты добрался сюда первым, Джонни.

— Капитан Ямата... — Глаза Кисеки, и без того маленькие, превратились в почти незаметные щелки, скрытые складками жира. — Что случилось с капитаном Яматой?

— Капитан Ямата ушел к своим предкам, — коротко объяснил Николсон. — Ван Оффен автоматной очередью перерезал его почти пополам.

— Вы лжете! Ван Оффен был нашим другом, нашим очень хорошим другом.

— Был — это правильно сказано, — согласился Николсон. — Попозже спросите у ваших солдат. — Он кивнул на группу, стоявшую в углу под дулом винтовки Телака. — Кстати, пошлите одного из ваших людей взять носилки, одеяла и фонарики. Вряд ли нужно предупреждать вас о том, что случится, если вы попытаетесь выкинуть какой-нибудь глупый трюк.

Кисеки невозмутимо посмотрел на Николсона и быстро приказал что-то одному из солдат. Николсон подождал, пока тот уйдет, и вновь обратился к Кисеки:

— У вас тут где-нибудь должен быть радиопередатчик. Где он?

Кисеки впервые улыбнулся, демонстрируя впечатляющую коллекцию золотых коронок на передних зубах:

— Не хочется разочаровывать вас, мистер... э-э...

— Николсон. Не обращайте внимания на формальности. Где радио, полковник Кисеки?

— У нас имеется только это, — еще шире ухмыляясь, Кисеки кивнул в сторону буфета. Ему приходилось кивать, потому что Маккиннон уже связал руки полковника за спиной.

Николсон едва взглянул на стоящий там маленький репродуктор.

— Ваш передатчик, полковник Кисеки, если вы не возражаете, — тихо потребовал Николсон. — Ведь вы не используете для связи почтовых голубей, верно?

— Вот он, английский юмор! Ха-ха. Действительно, очень забавно. — Кисеки по-прежнему улыбался. — Разумеется, у нас есть радиопередатчик, мистер, э-э, Николсон. В казармах, где находятся наши солдаты.

— Где?

— На другом конце города. — Кисеки явно наслаждался собой. — Примерно в полутора километрах отсюда.

— Ясно. — Николсон задумался. — Слишком далеко. Сомневаюсь, что смогу провести вас в вашу собственную казарму под дулом винтовки, уничтожить передатчик и выбраться оттуда, да еще живым.

— Вы проявляете признаки мудрости, мистер Николсон, — промурлыкал Кисеки.

— Просто я не могу действовать как самоубийца. — Николсон указательным пальцем потер жесткую щетину на подбородке и опять взглянул на Кисеки. — И это единственный радиопередатчик в городе?

— Вам придется поверить мне на слово.

— Я вам поверю.

Николсон потерял всякий интерес к этому разговору, наблюдая, как Маккиннон закончил связывать второго офицера с таким рвением, что офицер вскрикнул от боли. Тут вернулся с носилками, одеялами и двумя фонарями посланный полковником солдат. Он снова взглянул на Кисеки и сидевшего рядом с ним гражданского мэра города. Мэр делал вид, что возмущен и разъярен, но в действительности выглядел просто испуганным. Его темные глаза наполнились страхом, уголки рта подергивались. Он вспотел, и даже хорошо сшитый костюм стал выглядеть на нем не так элегантно, как прежде... Николсон снова взглянул на Кисеки:

— Насколько я понимаю, мэр является вашим хорошим другом, полковник?

Он перехватил взгляд Маккиннона, который в это время связывал руки мэру, — взгляд человека, который торопится поскорее уйти отсюда и не видит смысла в подобной беседе. Но Николсон проигнорировал этот взгляд.

Кисеки высокомерно откашлялся:

— В нашем... как это говорится?.. положении командира гарнизона и представителя народа мы, естественно...

— Избавьте меня от остального, — прервал его Николсон. — Полагаю, что по долгу службы он бывает здесь довольно часто. — Он взглянул на мэра с намеренно рассчитанным презрением, и Кисеки попался на эту уловку.

— Бывает здесь? — рассмеялся Кисеки. — Мой дорогой мистер Николсон, это дом мэра. Я здесь всего лишь гость.

— В самом деле? — Николсон взглянул на мэра. — Возможно, вы знаете английский, господин мэр?

— Я отлично говорю на нем. — Гордость моментально преодолела страх.

— Прекрасно, — сухо сказал Николсон. — Как насчет того, чтобы поговорить на нем сейчас? — Он театрально понизил голос до зловещего шепота: вряд ли мэра можно было напугать сильнее, чем он испуган. — Где в этом доме полковник Кисеки держит свой радиопередатчик?

Кисеки резко повернулся к мэру с искаженным от гнева лицом, сообразив, что его поймали на удочку, и стал кричать мэру что-то непонятное, но сразу замолчал, когда Маккиннон с силой ударил его по уху.

— Не будьте болваном, полковник, — устало сказал Николсон. — И не старайтесь относиться ко мне как к несмышленышу. Кто когда-либо слышал о командире воинской части, особенно в таком горячем районе, как этот, — а он обязательно должен быть таковым, — кто, повторяю, слышал, чтобы он держал свой центр связи в полутора километрах от себя? Совершенно очевидно, что передатчик находится здесь, и совершенно очевидно, что понадобится целая ночь, чтобы заставить вас говорить. Однако сомневаюсь, что мэр желает принести такие большие жертвы ради вашей драгоценной сферы совместного процветания. — Он снова обратился к испуганному штатскому: — Я спешу. Где он?

— Я ничего не скажу. — Рот мэра был искривлен страхом, как и тогда, когда он молчал. — Вы не заставите меня говорить.

— Не обманывайтесь на свой счет. — Николсон взглянул на Маккиннона. — Немного выкрутите ему руку, ладно, боцман?

Маккиннон выполнил приказ. Мэр завизжал больше от страха, чем от настоящей боли. Маккиннон слегка ослабил захват.

— Ну?..

— Я не знаю, о чем вы спрашиваете.

На этот раз Маккиннону не надо было приказывать. Он рывком поднял правую руку мэра вверх так, что запястье оказалось на уровне лопатки. Мэр завизжал, как свинья под ножом.

— Возможно, наверху? — небрежно подсказал Николсон.

— Да, наверху. — Мэр всхлипывал от боли и от страха, главным образом от страха. — На крыше. Моя рука! Вы сломали мне руку...

— Заканчивайте связывать его, боцман. — Николсон с отвращением отвернулся. — Ладно, полковник, проводите нас туда.

— Мой храбрый друг может докончить начатое, — бросил Кисеки. Он стиснул зубы, и лицо его явно выражало то, с чем встретился бы мэр, доведись им оказаться в иной обстановке. — Он может вам показать, где находится передатчик.

— Несомненно. Но я бы предпочел пройтись с вами. Кто-то из ваших людей может оказаться поблизости, да еще с автоматом. Я совершенно уверен, что они без колебания застрелят мэра и меня, наделав в нас множество дырок. А вот вы будете для меня надежной страховкой. — Николсон переложил винтовку в левую руку, вынул из-за пояса один из револьверов и снял его с предохранителя. — Я спешу, полковник. Пойдемте.

Через пять минут они вернулись обратно. Передатчик теперь представлял груду обломков, спутанных проводов и разбитых ламп. Они никого не встретили, когда шли туда и обратно. Крики мэра не привлекли ничьего внимания. Возможно, потому, что двери были закрыты, но скорее оттого, как подозревал Николсон, что охрана давно привыкла к подобным звукам, доносящимся из комнат полковника Кисеки.

За время отсутствия Николсона Маккиннон не терял времени даром. Укутанный одеялами капитан Файндхорн с испуганным Питером на руках удобно лежал на носилках, стоявших на полу. У каждой из четырех ручек носилок находилось по японскому солдату. При более внимательном взгляде можно было убедиться, что у них не оставалось иного выбора: боцман надежно привязал их руки к ручкам носилок.

Мэра и заместителя Кисеки связали короткой веревкой за локти. Жертва Телака, солдат, все еще валялся на полу, и Николсон предполагал, что тот пробудет в подобном положении довольно долго. Шестого солдата нигде не было видно.

— Замечательно, боцман, — одобрил Николсон, осматриваясь вокруг. — А где наш отсутствующий приятель?

— Он не отсутствует, сэр. Он в гардеробной. — Не обращая внимания на протестующие вскрики Кисеки, Маккиннон стал прикручивать полковника к левому локтю мэра. — Довольно трудно было закрыть дверь гардеробной, сэр, но мне это удалось.

— Отлично! — Николсон быстро огляделся вокруг напоследок. — Тогда нет смысла ждать дольше. Отправляемся в путь.

— Куда мы идем? — Кисеки широко расставил ноги и наклонил к плечу свою мощную голову. — Куда вы нас ведете?

— Телак сообщил мне, что у вас имеется личный катер, самый лучший и быстрый на сто миль в округе по побережью. Мы пройдем через Зондский пролив и окажемся в Индийском океане задолго до рассвета.

— Что?! — Лицо Кисеки исказилось от ярости. — Вы хотите забрать мой катер? У вас это никогда не получится, англичанин! — Он замолчал, потому что ему в голову пришла еще более ужасная мысль, и бросился на паркетный пол, увлекая за собой двух связанных с ним и лягаясь ногами в сторону Николсона. — Вы забираете меня с собой, черт возьми! Вы забираете меня с собой!

— Конечно. А что вы еще думали? — холодно подтвердил Николсон.

Он отступил на два шага назад, чтобы полковник Кисеки не мог его лягнуть, и не слишком вежливо ткнул дулом винтовки под ребра Кисеки. У того перехватило дыхание, и он скорчился.

— Вы будете гарантией нашего безопасного прохода по проливу. Мы были бы просто сумасшедшими, если бы решили оставить вас здесь.

— Я не пойду, — с трудом выдохнул Кисеки. — Я не пойду. Можете меня убить, но я не пойду. Концлагерь! Пленник англичан! Никогда, никогда, никогда! Вам придется сначала меня убить.

— Это необязательно. Мы можем вас связать, засунуть в рот кляп и положить на носилки, если возникнет такая необходимость, — Он кивнул на двери гардеробной. — Там найдется достаточно рабочей силы. Но это только осложнит ситуацию. Вы можете отправиться на своих ногах, или вас понесут на носилках с дырками от пуль в бедрах — для общего успокоения.

Кисеки взглянул на безжалостное лицо Николсона и сделал выбор — пошел на своих ногах.

По пути к пристани они не встретили ни одного японского солдата. Ночь была безветренной, но шел сильный затяжной дождь, и улицы Бантука были пусты. Наконец-то удача улыбнулась им.

Вэнниер и остальные уже находились на борту катера. Там оказался всего один часовой, а люди Телака были бесшумны, как ночь. Ван Оффена уложили спать внизу на койке, а Уолтерс как раз собирался начать радиопередачу. Катер длиной тринадцать метров и шириной четыре метра блестел и сиял, даже несмотря на дождь и темноту, и был готов к немедленному отплытию.

Уиллоуби занял машинное отделение и чуть не сошел с ума от радости при виде двух больших дизелей в безупречном состоянии. Гордон и Эванс загрузили дополнительно полдюжины бочек с горючим на кормовую палубу. А Маккиннон и Вэнниер уже успели обойти все наиболее крупные суда, стоящие за волнорезом, проверили радиопередатчики и расколошматили магнето еще одного находящегося в гавани крупного катера.

Ровно в десять часов вечера, тихо урча двигателем, они вышли в море, гладкое, словно мельничный пруд. Николсон просил Телака сопровождать их, но тот отказался, сказав, что его место там, где его народ. Уходя с катера, он лишь однажды оглянулся, и Николсон знал, что они больше никогда не встретятся.

Когда судно двинулось в темноту, четыре японских солдата, все еще привязанные к носилкам, заметались по исчезающей из виду пристани, что-то крича высокими пронзительными голосами. Но их голоса внезапно утонули в реве двойного двигателя, когда катер обогнул волнорез и на максимальной скорости устремился на юго-запад, по направлению к западному мысу острова Ява и далее к Тиморскому морю.

Рандеву с кораблем его величества «Кенмор», эсминцем класса Q, состоялось в половине третьего утра.

Словарь морских терминов

Ахтерштевень — прочная конструкция, являющаяся как бы продолжением киля в кормовой части судна.

Бак — носовая часть верхней палубы судна от форштевня до фок-мачты или носовой надстройки.

Банка — 1) скамейка на шлюпке для гребцов; 2) участок морского дна с глубинами гораздо меньше окружающих участков моря.

Ватерлиния — след пересечения плоскости спокойной водной поверхности с корпусом судна. Вельбот — спасательная шлюпка с заостренными носом и кормой и полными обводами. Вывалить (шлюпку, грузовую стрелу) — выдвинуть, вывести за борт.

Дедвейт — полная грузоподъемность судна. Диаметральная плоскость — вертикальная плоскость, проходящая через форштевень и ахтерштевень судна. Дифферент — разница между осадкой носа и кормы.

Задрайка — поворотная ручка или иная деталь для надежного закрытия крышки люка и прижатия ее к комингсу.

Кабельтов — мера длины, равная 0,1 морской мили (185,2 м). Киль — балка, проходящая посередине днища судна от носовой до кормовой оконечности.

Кильблоки — подставки для установки шлюпки или катера.

Кильватерная колонна — строй, при котором корабли движутся друг за другом на одинаковом расстоянии.

Кокпит — углубленное открытое помещение в кормовой части палубы для рулевого и пассажиров (на катерах и парусных яхтах).

Комендор — морской артиллерист.

Комингс — металлическая или деревянная конструкция, окаймляющая по периметру люк; порог двери.

Коммодор — воинское звание, предшествующее званию контрадмирала; командующий соединением кораблей.

Конвой — формирование транспортов, вспомогательных судов и кораблей эскорта.

Коффердам — узкий сухой отсек между соседними судовыми помещениями, непроницаемый для газов и нефтепродуктов.

Кубрик — жилое помещение для нижних чинов.

Лагом ошвартоваться — причалить бортом. Лихтер — несамоходное грузовое судно.

Мидель — средняя, самая широкая часть корабля.

Надраить — натянуть снасти втугую; начистить до блеска металлический предмет.

Найтов — трос для крепления предметов (обычно к палубе).

Нактоуз — шкафчик, на который установлен котелок компаса.

Нок — оконечность какого-либо рангоутного дерева.

Ордер — строй, порядок, каким флот выстраивается для определенной цели.

Панер — отвесное или самое крутое положение якорного каната. Команда «канат на панер» означает подтянуть канат донельзя, после чего якорь встает на место.

Переборка — вертикальная стенка, разделяющая внутренние помещения судна на отсеки. Бывают продольные и поперечные, водонепроницаемая, главная и др.

Подволок — внутренняя сторона палубы, «потолок». Полубак — возвышение корпуса над верхней палубой в носу судна.

Раковина — скула кормы.

Рангоут — деревянные или металлические мачты, реи, стеньги и др. На современных судах служат для установки на них антенн, судовых огней, подъема сигналов и т. д.

Рандеву — заранее назначенная встреча или сбор кораблей или соединений.

Рейд — место якорной стоянки судов внутри или вблизи порта.

Репетование — повторение сигналов или команд.

Рубка — помещение, часто расположенное на верхней палубе, для размещения командных пунктов и боевых постов.

Румб — деление на круге компаса, соответствующее 1/32 части горизонта.

Рундук — ящик для хранения личных вещей.

Рым — металлическое кольцо, закрепленное в обухе.

Сажень морская — равна 182 см.

Скула — изгиб корпуса судна в том месте, где борт, закругляясь, переходит в носовую или кормовую часть.

Такелаж бегучий — подвижные снасти (фалы, гордени и др.) для грузовых операций, подъема сигналов и пр. Такелаж стоячий — неподвижные снасти (ванты, штаги и др.) для крепления рангоута.

Топ — верхняя часть мачты.

Траверз — направление, перпендикулярное курсу корабля. Травить — ослаблять снасть.

Узел — единица скорости, равная морской миле (1,852 км) в час.

Фал — снасть бегучего такелажа для подъема флага, сигналов и др.

Фалинь — конец растительного троса для буксировки шлюпки, постановки на выстрел и др.

Фальшборт — продолжение бортовой обшивки судна выше верхней палубы.

Форштевень — балка по контуру носовой оконечности корабля, в нижней части соединенная с килем; к форштевню прикреплена наружная обшивка корпуса.

Циркуляция — кривая, описываемая центром тяжести судна при перекладке руля до прихода на новый курс.

Шкиперская — судовое помещение для хранения тросов, брезентов, гаков, блоков и др.

Шлюпбалка — устройство для подъема и спуска шлюпки на воду.

Шпигат — отверстие в фальшборте судна для удаления воды с палубы за борт.

Шпиль — механизм с вертикальной осью вращения для подъема якоря, швартовки, выбирания троса и др.

Штаг — толстая смоленая снасть, которая держит мачту спереди.

Ют — кормовая надстройка судна.

Алистер Маклин

Крейсер Его Величества "Улисс"

(Полярный конвой)

За мной, друзья! Еще не поздно

Открыть совсем иные берега.

Взмахните веслами, ударьте по волнам

Громокипящим; ибо мой удел

Пока я жив, плыть прямо на закат,

Туда, где звезды плещут в океане.

Быть может, нас поглотит бездна вод,

На Остров Счастья выбросит, быть может,

Где доблестный Ахилл вновь встретит нас…

Не все утрачено, пускай утрат не счесть;

Пусть мы не те, и не вернуть тех дней,

Когда весь мир лежал у наших ног;

Пускай померк под натиском судьбы

Огонь сердец, все тот же наш завет:

Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Альфред Л. Теннисон (1809–1892)[1]

Гизеле посвящается

Выражаю признательность моему старшему брату Айану Л. Маклину, капитану-наставнику, за советы и помощь в создании этой книги.

Во избежание недоразумений следует отметить, что не существует никакой связи между крейсером британского военно-морского флота «Улисс», о котором повествуется в романе, и переоборудованным недавно во фрегат одноименным эскадренным миноносцем класса «Ольстер», который был введен в строй в начале 1944 года, приблизительно двенадцать месяцев спустя после описываемых в романе событий. Ни одно из судов, находившихся в Скапа-Флоу или участвовавших в конвое, не имеет никакого отношения к кораблям с таким же названием, которые действовали прежде или находятся в настоящее время в составе королевского флота.

Глава 1

ВОСКРЕСЕНЬЕ

(пополудни)

Неторопливым жестом Старр вдавил тлеющий конец сигареты в пепельницу.

«Сколько решимости и непреклонности в этом жесте», — подумал командир «Улисса» капитан первого ранга Вэллери. Он знал, что теперь произойдет, и пронзительная горечь поражения заглушила тупую боль, сдавливавшую его лоб все эти дни. Но на один лишь миг. Вэллери устал до такой степени, что ничто его больше не трогало.

— Сожалею, джентльмены, искренне сожалею, — едва улыбнулся тонкими губами Старр. — Позвольте вас уверить, в сложившихся обстоятельствах адмиралтейство приняло правильное и оправданное решение. Однако ваше… э-э-э… нежелание понять нашу точку зрения прискорбно.

Помолчав, он протянул свой платиновый портсигар поочередно четырем офицерам, сидевшим за круглым столом в каюте контр-адмирала Тиндалла. Четыре головы разом качнулись из стороны в сторону, и усмешка вновь коснулась губ вице-адмирала. Достав сигарету, он сунул портсигар в нагрудный карман серого в полоску двубортного пиджака и откинулся на спинку кресла. На лице его уже не было и тени улыбки, присутствующие без труда представили более привычный их взорам блеск золотых галунов на мундире вице-адмирала Винсента Старра, заместителя начальника штаба военно-морских сил.

— Когда я летел утром из Лондона, — продолжал он ровным голосом, — я испытывал досаду. Вот именно, досаду. Ведь я… я очень занятой человек.

Первый лорд адмиралтейства, думал я, лишь отнимает у меня время. И не только у меня, но и у себя самого. Придется перед ним извиниться. Сэр Хэмфри был прав. Как всегда…

В напряженной тишине послышался щелчок зажигалки. Облокотясь о стол, Старр вполголоса продолжал:

— Давайте будем до конца откровенны, господа. У меня были все основания рассчитывать на вашу поддержку, и я намеревался как можно скорее разобраться в этом инциденте. Я сказал: инцидент? — усмехнулся он криво. — Сказано слишком слабо. Скорее, мятеж, господа, государственная измена. Вряд ли нужно объяснять, что сие значит. И что же я слышу? — Он обвел взглядом сидящих за столом. — Офицеры флота его величества, флагман в их числе, сочувствуют мятежному экипажу!

«Тут он перегибает, — устало подумал Вэллери. — Хочет нас спровоцировать». Слова и тон, каким они были произнесены, подразумевали вопрос, вызов, на который надо было ответить.

Но ответа не последовало. Все четверо казались апатичными, равнодушными ко всему и до странного похожими друг на друга. Лица моряков были угрюмы и неподвижны, изрезаны глубокими складками, но глаза смотрели спокойно.

— Вы не разделяете моего убеждения, господа? — не повышая голоса, продолжал Старр. — Находите мой выбор эпитетов слишком… э-э-э… резким? — Он откинулся назад. — Гм… «мятеж». — Медленно, словно смакуя, он произнес это слово, сжав губы, снова обвел взором сидящих за столом. — Действительно, слово не очень-то благозвучно, не так ли, господа? Вы бы дали этому другое определение, не правда ли?

Покачав головой, Старр наклонился и разгладил пальцами лежавший перед ним листок.

— «Вернулись после рейда на Лофотенские острова, — читал он шифровку. — 15.45 — Прошли боновые заграждения. 16.10 — Закончен осмотр машин. 16.30 — Производится погрузка провианта и снаряжения из лихтеров, ошвартовавшихся лагом. 16.30 — Смешанная группа матросов и кочегаров отряжена для погрузки бочек со смазочными материалами. 16.50 — Командиру корабля доложено о том, что кочегары отказались выполнить приказания поочередно главстаршины Хартли, старшины котельных машинистов Гендри, инженер-лейтенанта Грайрсона и, наконец, старшего инженер-механика. Зачинщиками, предположительно, являются кочегары Райли и Петерсон. 17.05 — Отказ выполнить распоряжение командира корабля. 17.15 — Во время выполнения служебных обязанностей подверглись нападению начальник караула и дежурный унтер-офицер». — Старр поднял глаза.

— Каких именно обязанностей? При попытке арестовать зачинщиков?

Вэллери молча кивнул.

— «17.15 — Палубная команда прекратила работу, очевидно, из солидарности. Никаких насильственных действий не предпринято. 17.25 — Обращение командира по корабельной трансляционной сети. Предупреждение о возможных последствиях. Приказ возобновить работы. Приказ не выполнен. 17.30 — Радиограмма командующему на борту „Герцога Кемберлендского“ с просьбой о помощи». — Старр снова поднял голову, холодно взглянул на Вэллери.

— Кстати, зачем вы обращались к адмиралу? Разве ваши морские пехотинцы…

— Это было мое распоряжение, — резко оборвал его Тиндалл. — Неужели бы я приказал своим морским пехотинцам выступить против людей, с которыми они прослужили два с половиной года? Исключено! На моем корабле, адмирал Старр, грызни между экипажем и морской пехотой нет и в помине. Они слишком много пережили вместе… Во всяком случае, — прибавил он сухо, — вполне вероятно, что морские пехотинцы отказались бы выполнить подобный приказ. Не забывайте, что если б мы использовали против экипажа своих солдат морской пехоты и те усмирили бы этот… э… бунт, то «Улисс» перестал бы существовать как боевая единица.

Пристально поглядев на контр-адмирала Тиндалла, Старр снова уткнулся в записи.

— «18.30 — С „Кемберленда“ отряжена штурмовая группа морской пехоты. Никакого сопротивления ей не было оказано. Попытка арестовать шестерых бунтовщиков и восьмерых подозреваемых зачинщиков. Яростное сопротивление со стороны кочегаров и палубной команды, ожесточенные стычки на кормовой палубе, в кочегарском кубрике и в кубрике машинистов, продолжавшиеся до 19.00. Огнестрельное оружие не применялось, но двое убито, шестеро тяжело ранено, 35…40 человек получили менее тяжелые ранения».

Старр замолчал и в сердцах скомкал бумагу, — Знаете, джентльмены, а, пожалуй, вы правы. — В голосе его прозвучала издевка. — «Бунт» — вряд ли подходящее определение. Пятьдесят убитых и раненых… «Ожесточенная схватка» — будет гораздо ближе к истине.

Но ни слова, ни резкость тона, ни убийственная ирония не произвели никакого впечатления. Все четверо офицеров «Улисса» сидели неподвижно, с выражением полнейшего безразличия.

Вице-адмирал Старр нахмурился.

— Боюсь, господа, у вас несколько искаженное представление о случившемся. Вы пробыли здесь долго, а изоляция искажает суть вещей. Следует ли напоминать вам, старшим офицерам, о том, что в военное время личные чувства, испытания и невзгоды не значат ничего? Флот, отечество — вот что всегда и везде должно быть на первом месте.

Стуча кулаком по столу, он как бы усиливал значимость своих слов.

— Боже правый! — продолжал Старр. — Решаются судьбы мира, а вы, господа, заняты своими эгоистическими мелкими заботами!

Тэрнер, старший офицер крейсера, сардонически усмехнулся про себя.

Красиво говоришь, старина Винсент. Правда, напоминает мелодраму викторианских времен: стискивать зубы — вот это уже ни к чему. Жаль, что старик не член парламента, — любое правительство оторвало бы его с руками.

«А вдруг старина говорит все это на полном серьезе?» — промелькнуло в голове у старпома.

— Зачинщики будут арестованы и понесут наказание. Суровое наказание. — Голос адмирала звучал резко и угрожающе. — Что касается рандеву с Четырнадцатой эскадрой авианосцев, оно состоится в Датском проливе как условлено, в 10.30, но в среду, а не во вторник. Мы радировали в Галифакс и задержали отплытие кораблей. Вы выйдете в море завтра в шесть ноль-ноль.

Взглянув на контр-адмирала Тиндалла, Старр добавил:

— Прошу немедленно довести это до сведения всех кораблей, находящихся у вас под началом, адмирал.

Тиндалл (весь флот знал его по кличке Фермер Джайлс) промолчал. Его румяное лицо — обычно веселое, в улыбчивых морщинах — было мрачно и сосредоточено. Прикрытые тяжельми веками, встревоженные глаза его впились в каперанга Вэллери. Дьявольски трудно сейчас этому доброму, душевному человеку, подумал Тиндалл. Но лицо Вэллери, изможденное и усталое лицо аскета и молчальника, было непроницаемо. Тиндалл молча Выбранился.

— В сущности, господа, — как ни в чем не бывало продолжал вице-адмирал, — говорить больше не о чем. Не стану заверять, что вам предстоит увеселительная прогулка. Сами знаете, что сталось с последними тремя крупными конвоями Пи-Кью-17, Эф-Ар-71 и 74. Эффективных способов защиты от акустических торпед и планирующих бомб мы еще не разработали. Кроме того, по агентурным данным из Бремена и Киля (и это подтверждается последними событиями в Атлантике) новейшая тактика немецких подводников — нападение на корабли эскорта… Возможно, вас выручит погода.

«Ах ты, мстительный старый черт, — лениво подумал Тиндалл. — Давай, давай, потешь себя, будь ты неладен».

— Рискуя показаться старомодным и мелодраматичным… — Старр нетерпеливо ждал, пока у Тэрнера прекратится приступ кашля, — …можно сказать, что «Улиссу» предоставляется возможность… э… искупить свою вину.

Вице-адмирал отодвинул стул.

— После этого, господа, — Средиземное. Но прежде всего — эскортирование конвоя Эф-Ар-77 в Мурманск, и этому не помешает никто — ни черт, ни дьявол.

— На последнем слове голос его сорвался, сквозь глянец вежливости проступили грубость и резкость. — Пусть экипаж «Улисса» зарубит себе на носу: непослушания, пренебрежения долгом, организованного бунта и смуты командование не потерпит!

— Чепуха!

Старр откинулся назад, костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, побелели. Взгляд его хлыстом прошелся по лицам и остановился на Бруксе — начальнике корабельной медицинской службы, на его ярко-голубых глазах, в которых светилась странная враждебность, — глазах, глядевших из-под великолепной седой гривы.

Тиндалл тоже увидел гневный взор старого доктора. Заметил, как побагровело лицо Брукса, и неслышно простонал. Знакомые симптомы. Сейчас старый Сократ покажет свой ирландский характер. Тиндалл открыл было рот, но, заметив нетерпеливый жест Старра, откинулся на спинку стула.

— Что вы сказали, коммандер? — спокойным голосом спросил вице-адмирал.

— Чепуха! — отчетливо повторил Брукс. — Чепуха. Вот что я сказал. «Будем вполне откровенны», говорите вы. Что же, сэр, будем откровенны. Какое тут к черту «пренебрежение долгом, организованный бунт и подстрекательство»? Понимаю, вам нужно найти какое-то определение всему этому, по возможности, наиболее вам понятное. Вчерашнее столкновение вы ловко приноравливаете к своему опыту.

Брукс помолчал. В наступившей тишине послышалась пронзительная трель боцманской дудки. Видно, с проходящего корабля.

— Скажите, адмирал Старр, — продолжал он невозмутимо, — неужели мы должны по средневековому обычаю; плетями изгонять из грешника дух безумия? А может быть, следует утопить его? Вы, верно, также считаете, что месяц-другой карцера — лучшее лекарство от туберкулеза?

— О чем вы говорите, Брукс? Объясните, ради Бога. «Карцер, плети»? Что вы плетете? Извольте объясниться! — нетерпеливо забарабанил пальцами по столу Старр. Брови его высоко поднялись, лоб наморщился. — Надеюсь, Брукс, — сказал он елейным тоном, — вы извинитесь за эту вашу… э… дерзость.

— Я уверен, коммандер Брукс не имел намерения дерзить вам, — проговорил до этого молчавший Вэллери, командир «Улисса». — Он лишь имел в виду…

— Позвольте мне, господин капитан первого ранга, самому решать, кто что имеет в виду. Я вполне в состоянии это сделать. — Старр натянуто улыбнулся.

— Что ж, продолжайте, Брукс.

Брукс внимательно посмотрел на вице-адмирала.

— Извиниться, вы говорите? — Он устало улыбнулся. — Не знаю, сэр, сумею ли я это сделать.

Тон и смысл сказанного задели Старра, и он побагровел.

— Однако объясниться попытаюсь, — продолжал Брукс. — Возможно, это принесет некоторую пользу.

Несколько секунд он молчал, положив локти на стол и запустив пальцы в густую серебристую гриву. Потом вскинул голову.

— Когда вы в последний раз ходили в море, адмирал Старр?

— В море? — спросил, нахмурясь, Старр. — А что вам за дело и какое это имеет отношение к нашему разговору? — прибавил он неприязненно.

— Самое прямое, — резко возразил Брукс. — Прошу вас, адмирал, ответить на мой вопрос.

— Полагаю, вам хорошо известно, — ровным голосом произнес Старр, — что с начала войны я служу в штабе флота. На что вы намекаете?

— Ни на что я не намекаю. Ваша личная честность и храбрость общеизвестны. Я лишь выясняю факт. Я военно-морской врач, адмирал Старр, — придвинулся ближе к столу Брукс. — Уже тридцать лет. — С этими словами Брукс улыбнулся. — Возможно, я не ахти какой специалист. Возможно, я плохо изучил последние достижения в области медицины. Но зато я хорошо изучил природу человека (сейчас не время для излишней скромности), работу человеческого мозга, имею представление о тончайшей взаимосвязи между разумом и телом человека. Вы сказали: «Изоляция искажает суть вещей». Изоляция означает обособленность, отрешенность от мира, и вы отчасти правы. Однако — и это главное, сэр, — надо иметь в виду, что существует несколько миров. Северные моря, Арктика, походы в Россию в условиях полной светомаскировки — это совсем иной мир, мир, совершенно не похожий на ваш. Вы даже не можете себе представить, каков он, этот мир. В сущности, вы совершенно изолированы от мира, в котором мы живем, сэр.

Старр хмыкнул (звук этот обозначал не то гнев, не то насмешку) у прокашлялся, чтобы что-то возразить, но Брукс не дал ему открыть рта.

— Здешние условия беспрецедентны, их нельзя сравнить ни с чем ранее известным в истории войн. Полярные конвои, сэр, это явление абсолютно новое, совершенно незнакомое человеческому опыту.

Внезапно умолкнув, Брукс посмотрел сквозь толстое стекло иллюминатора.

На стальную поверхность моря, на мрачные скалы Скапа-Фэюу, окружавшие рейд, падали хлопья мокрого снега. Все молчали. Но коммандер Брукс еще не закончил: чтобы собраться с мыслями, уставшему нужно время.

— Разумеется, человечество может приспособиться и приспосабливается к новым условиям, — негромко, словно размышляя вслух, говорил Брукс. — Для того чтобы выжить, человечеству приходится приспосабливаться в течение многих тысячелетий. Но для этого нужно время, господа, очень много времени. И естественные перемены, происходившие в течение двадцати веков, невозможно втиснуть в какие-то два года. Ни разум, ни тело человека не выдержат этого. Гибкость, невероятная прочность человеческого организма таковы, что в течение весьма непродолжительных отрезков времени он может выдерживать такие перегрузки. Однако потом предел выносливости, граница терпения наступает очень быстро. Стоит заставить людей переступить этот предел, и может произойти все что угодно. Неизвестно, какие формы может принять срыв, но он обязательно наступает. Он может иметь физический, умственный, духовный характер — какой именно, не знаю. Но я знаю одно, адмирал Старр: экипаж «Улисса» достиг предела терпения.

— То, что вы говорите, весьма любопытно, коммандер. — Голос Старра прозвучал сухо. — Любопытно и поучительно… К сожалению, ваша гипотеза, — а это не что иное, как гипотеза, — не выдерживает критики.

Брукс пристально глядел на адмирала.

— На этот счет, сэр, не может быть двух мнений.

— Ерунда, милейший, самая настоящая ерунда. — Сердитое лицо Старра стало жестким. — Факт остается фактом. Ваши же рассуждения никуда не годятся. — Подавшись вперед, он указательным пальцем как бы подчеркивал каждое сказанное им слово. — Разницы, о которой вы твердите, — разницы между конвоями, направляющимися в Россию, и обычными морскими операциями — просто не существует. Можете ли вы мне указать на какой-то фактор, на какие-то условия плавания в здешних северных водах, которых нет в других морях? Можете, коммандер Брукс?

— Нет, сэр, не могу. — Брукс был невозмутим. — Но я могу указать на факт, о котором весьма часто забывают. На тот факт, что количественные изменения могут оказаться гораздо значительнее, чем качественные, и могут иметь далеко идущие последствия. Позвольте объяснить, что я имею в виду. Страх может убить человека. Не станем закрывать глаза, страх — естественное чувство. Но, пожалуй, нигде матросы не испытывают страх так остро и в течение столь продолжительного периода, как во время полярных конвоев. Нервное напряжение, постоянные перегрузки могут убить любого. Подобное я наблюдал очень часто. Когда же вы находитесь во взвинченном до предела состоянии подчас семнадцать суток подряд, когда вы ежедневно видите изуродованные, гибнущие корабли, моряков, тонущих у вас на глазах, и знаете, что в любую минуту то же самое может случиться и с вами… Мы ведь люди, а не машины… Тогда-то и возникает опасность срыва. И срыв происходит. Адмиралу, очевидно, небезызвестно, что после двух последних походов девятнадцать офицеров и матросов пришлось отправить в лечебницу для душевнобольных.

Брукс поднялся. Опершись крупными, сильными пальцами о полированную поверхность стола, Брукс впился взглядом л глаза Старра.

— Голод подрывает жизнеспособность человека, адмирал Старр. Подтачивает его силы, замедляет реакции, убивает волю к борьбе, даже волю к жизни. Вы удивлены, адмирал Старр? А между тем это неизбежно. Вы продолжаете посылать нас в конвои, когда сезон прошел, когда ночь едва длиннее дня, когда из двадцати четырех часов в сутки двадцать часов стоят на вахте или боевых постах. Как же нам не голодать после этого? Откуда нам быть сытыми, черт возьми, — ударил ладонью по столу старый врач, — если корабельные коки почти все время работают в пороховых погребах, обслуживают орудийные расчеты или участвуют в аварийных партиях? Лишь пекаря и мясника не посылают на боевые посты. Поэтому мы целыми неделями на одной лишь сухомятке! — едва не сплюнул от возмущения Брукс.

«Молодец, старина, — обрадованно подумал Тэрнер, — задай ему жару».

Тиндалл тоже кивал головой в знак одобрения. Лишь Вэллери было не по себе — не из-за того, что именно говорил Брукс, а оттого, что говорил об этом не тот, кому следует. Ведь командир корабля он, Вэллери. Он и должен держать ответ:

— Страх, нервное напряжение, голод. — Голос Брукса звучал теперь совсем негромко. — Эти три фактора надламывают человека, они столь же губительны, как огонь, железо, чума. Это убийцы, не знающие пощады. Но это еще цветочки, адмирал Старр. Это лишь оруженосцы, как бы предвестники Трех апокалипсических всадников, имена коих — Холод, Недосыпание, Истощение. Вы представляете себе, что это такое — оказаться февральской ночью где-то между Ян-Майеном и островом Медвежий, адмирал? Разумеется, не представляете. Представляете, что это такое, когда температура окружающей среды шестьдесят градусов мороза[2] и все же вода не замерзает. А каково приходится морякам, когда с полюса, со стороны ледового щита Гренландии с воем мчится студеный ветер и точно скальпель впивается в тело, пронизывая насквозь самую плотную ткань? Когда на палубе скопилось пятьсот тонн льда, когда пять минут без перчаток обозначают обморожение, когда брызги, вылетающие из-под форштевня, замерзают на лету и бьют вас в лицо? Когда даже батарея карманного фонаря садится из-за лютой стужи? Представляете?

Слова Брукса были тяжелы, как удары молота.

— А вы знаете, что это такое, когда несколько недель подряд спишь два-три часа в сутки? Вам знакомо такое ощущение, адмирал Старр? Когда каждый нерв вашего тела, каждая клеточка мозга перенапряжены до крайности и вы чувствуете, что находитесь у черты безумия? Знакомо вам это чувство? Это самая утонченная пытка на свете. Вы готовы предать своих друзей, близких, готовы душу бессмертную отдать ради благодатной возможности закрыть глаза и послать все к черту. И потом — переутомление, адмирал Старр. Ужасная усталость, что ни на минуту не отпускает вас. Отчасти это результат стужи, отчасти — недосыпания, отчасти — постоянных штормов. Вы сами знаете, как изнуряет человека пребывание на раскачивающейся вдоль и поперек палубе корабля в течение хотя бы нескольких часов. Нашим же морякам приходится выносить качку месяцами, ведь штормы в арктических водах — вещь обыкновенная. Могу назвать десяток-два стариков, которым и двадцати лет не исполнилось.

Отодвинув стул, Брукс принялся расхаживать по каюте. Тиндалл и Тэрнер переглянулись, потом повернулись к Вэллери. Тот сидел, понуро опустив плечи, и невидящим взглядом рассматривал свои соединенные в замок руки, лежащие на столе. Казалось, Старр для них сейчас вовсе не существовал.

— Заколдованный круг, — проговорил Брукс, прислонясь к переборке. Заложив руки в карманы, отсутствующим взглядом он смотрел в запотевший иллюминатор. — Чем больше недосыпаешь, тем больше чувствуешь усталость; чем больше утомляешься, тем сильнее страдаешь от стужи. И в довершение всего — постоянное чувство голода и адское напряжение. Все направлено к тому, чтобы сломить человека, уничтожить его физически и духовно, сделать его беспомощным перед болезнью. Да, адмирал, я сказал: «перед болезнью». — Брукс улыбнулся, посмотрел в лицо Старру, но улыбка его была невеселой. — Если набить людей как сельдей в бочку, неделями не выпускать их из нижних палуб, то каков будет исход? Исходом будет туберкулез. Это неизбежно. — Брукс пожал плечами. — Пока я изолировал лишь несколько человек, но я точно знаю, что в нижних помещениях корабля туберкулез легких со дня на день перейдет в открытую форму. Зловещие симптомы я заметил еще несколько месяцев назад. Я не раз докладывал начальнику медицинской службы флота. Дважды подавал рапорт в адмиралтейство. Мне выражали сочувствие, но и только. Дескать, кораблей, людей не хватает… Последние сто суток привели к срыву, сэр. А почва подготавливалась месяцами. Сто суток настоящего ада, и за все это время ни одного увольнения на берег, хотя бы на сутки. Было лишь два захода в порт — для погрузки боеприпасов. Топливо и провизию получали с авианосцев — прямо в море. И каждый день — долгий, как вечность, — голод, холод, опасности, страдания. Боже правый! — почти выкрикнул Брукс. — Ведь мы же не машины! — Оттолкнувшись от переборки, по-прежнему не вынимая рук из карманов, Брукс шагнул к Старру.

— Мне не хотелось говорить об этом при командире корабля, но каждому офицеру «Улисса» — за исключением каперанга Вэллери — известно, что экипаж корабля давно бы взбунтовался, как вы говорите, если бы не капитан первого ранга Вэллери. Такой преданности экипажа своему командиру, такого обожания, чуть ли не идолопоклонства, мне никогда еще не приходилось встречать, адмирал Старр.

Контр-адмирал Тиндалл и Тэрнер закивали одобрительно. Вэллери по-прежнему сидел неподвижно.

— Но всему есть предел. Случилось то, что должно было случиться. И теперь вы толкуете о наказании этих людей. Господи, да с таким же успехом можно повесить человека за то, что у него проказа, или отправить в карцер за то, что у него появились чирьи. — Брукс печально покачал головой. — Наши моряки виновны не более. Люди ничего не могли с собой поделать. Они уже не в состоянии разумно мыслить. Им нужна передышка, покой, несколько благословенных дней отдыха. На него они готовы променять все бдага мира. Неужели же вы этого не понимаете, адмирал Старр?

С полминуты в адмиральской каюте стояла полная тишина. Слышен был лишь тонкий, пронзительный вой ветра да стук града. Встав, Старр потянулся за перчатками. Подняв на него глаза, Вэллери понял, что Бруксу не удалось ничего доказать.

— Распорядитесь подать мой катер, господин капитан первого ранга. И не мешкая. — Голос Старра звучал ровно, совершенно бесстрастно. — Как можно скорее заправьтесь горючим, примите на борт продовольствие и полный комплект боезапаса. Адмирал Тиндалл, желаю вам и вашей эскадре успешного плавания. Что касается вас, коммандер Брукс, то я понял подтекст ваших высказываний, по крайней мере ваше личное отношение к событиям. — Губы его растянулись в недоброй усмешке. — Вижу, вы переутомлены и крайне нуждаетесь в отдыхе. Вас сменят до полуночи. Прошу вас, проводите меня, капитан первого ранга…

Старр направился было к двери, но не успел сделать и двух шагов, как услышал голос Вэллери:

— Одну минуту, сэр.

Старр круто повернулся. Командир «Улисса» по-прежнему сидел, он не сделал даже попытки подняться.

На лице каперанга застыла улыбка — в ней сквозили почтительность и в то же время решимость. При виде этой улыбки Старру стало не по себе.

— Корабельный врач коммандер Брукс, — отчеканил Вэллери, — совершенно исключительный офицер. Он, по существу, незаменим, на «Улиссе» без него не обойтись. Мае не хотелось бы лишиться его услуг.

— Я уже принял свое решение, каперанг Вэллери, — резко ответил Старр. — И оно окончательно. Полагаю, вам известно, какими полномочиями наделило меня адмиралтейство.

— Да, вполне, — Вэллери был спокоен и невозмутим. — И все же я повторяю, что мы не можем себе позволить лишиться такого офицера, как Брукс.

И слова, и тон, каким они были произнесены, были сдержанны и почтительны. Однако в смысле их сомнения быть не могло. Брукс шагнул вперед, на лице его было написано отчаяние. Но, прежде чем он успел открыть рот, заговорил Тэрнер. Речь его звучала изящно и дипломатично.

— Полагаю, я приглашен сюда не для декорации. — Откинувшись на спинку стула, он задумчиво уставился в подволок. — Пожалуй, пора и мне высказаться. Я безоговорочно присоединяюсь к мнению старины Брукса и поддерживаю каждое его слово.

У Старра побелели губы, он стоял точно вкопанный.

— А что скажете вы, адмирал? — посмотрел он на Тивдалла.

Тиндалл вопросительно взглянул на Старра. На лице его не осталось и следа былого напряжения и озабоченности. Сейчас он как никогда был похож на старого доброго фермера Джайлса. Криво усмехнувшись, Тиндалл понял, что в эту минуту решается его судьба, и даже удивился тому, насколько он равнодушен к собственной карьере.

— Для меня, как командующего соединением, главным являются максимальная его боеспособность. Некоторые люди действительно незаменимы. Капитан первого ранга Вэллери утверждает, что Брукс — один из таких людей. Я с ним согласен.

— Понимаю, господа, понимаю, — тяжело проговорил Старр. На скулах его вспыхнул румянец. — Конвой вышел из Галифакса, у меня связаны руки. Однако вы еще пожалеете, господа, очень пожалеете. У нас на Уайтхолл[3] память долгая. Мы еще… гм… вернемся к этому разговору по возвращении эскадры из похода. Прощайте, господа.

Дрожа от внезапного озноба, Брукс тяжело спустился по трапу на верхнюю палубу и, пройдя мимо камбуза, завернул в лазарет. Из дверей изолятора выглянул старший санитар Джонсон.

— Как поживают наши хворые и страждущие, Джонсон? — спросил Брукс. — Мужественно ли переносят лишения?

— Какие там к черту лишения, сэр. Половина из них меня здоровей. Только поглядите на кочегара Райли. Лежит со сломанным пальцем, журнал «Ридерс дайджест» перелистывает. Все статьи по медицине выискивает, а потом вопит — подавай ему сульфидин, пенициллин и новейшие антибиотики. А сам и названий выговорить не может. Считает, что вот-вот умрет.

— Это было бы невосполнимой потерей, — проговорил Брукс, сокрушенно качая головой. — И что так держится за него Додсон, не понимаю… Какие новости из госпиталя?

Выражение лица Джонсона переменилось.

— Пять минут назад пришло сообщение, сэр. В три часа умер матрос второго класса Ральстон.

Брукс мрачно кивнул. Незачем было отправлять беднягу в госпиталь. На мгновение он почувствовал себя усталым, опустошенным. «Старый Сократ» — таково было его прозвище, и в эти дни он действительно ощущал бремя возраста — и не только это.

— Ты, я вижу, расстроен, Джонсон, не так ли? — вздохнув, спросил Брукс.

— Парню было восемнадцать, сэр. Всего восемнадцать. — Голос Джонсона был глух, в нем звучала горечь. — Я только что разговаривал с Бэрджесом. Вон на той койке лежит. Он рассказал, как было дело. Ральстон выходит из умывальника, полотенце через плечо. Тут мимо него проносится толпа, следом бежит этот проклятый верзила-солдафон и бьет мальчишку прикладом по голове. Он так и не узнал, чем его ударили, сэр, и за что.

— Знаешь, Джонсон, а ведь это называется подстрекательством, — проговорил, усмехнувшись, Брукс.

— Виноват, сэр. Напрасно я затеял, этот разговор…

— Ничего, ничего. Я сам его начал. Нельзя же запретить людям думать. Только не надо думать вслух. Это… это нарушение корабельного устава… Полагаю, твой друг Райли ждет тебя. Захвати для него толковый словарь.

Отвернувшись, Брукс раздвинул шторы, вошел в хирургическую палату.

Темноволосая голова, возвышавшаяся над зубоврачебным креслом, повернулась в его сторону. Лейтенант медицинской службы Джонни Николлс вскочил на ноги, держа в левой руке пачку амбулаторных карт.

— Здравствуйте, сэр. Присядьте, отдохните.

— Золотые слова, лейтенант Николлс, — улыбнулся Брукс. — Поистине утешительно в наши дни встретить младшего офицера, который помнит свое место. Весьма, весьма признателен.

Забравшись в кресло, он со стоном откинулся на спинку.

— Не поправите ли вы упор для ног, мой мальчик… Вот так. Благодарю вас.

Он с наслаждением потянулся, закрыв глаза и положив голову на кожаную подушку, и снова простонал:

— Я старик, Джонни, дряхлая развалина.

— Ерунда, сэр, — поспешно возразил Николлс. — Просто легкое недомогание. Позвольте прописать вам подходящее лекарство…

Он достал из шкафчика два стакана для полоскания зубов и темно-зеленый ребристый флакон с надписью «Яд». Наполнив стаканы, один из них протянул Бруксу.

— Мой собственный рецепт, сэр. Доброго здоровья! — Брукс посмотрел на янтарную жидкость, потом взглянул на Николлса.

— Крепко же в ваших шотландских университетах укоренились языческие обычаи… Среди этих язычников есть славные ребята. Что это за отрава на сей раз, Джонни?

— Отрава что надо, — улыбнулся Николлс. — «Изготовлено на острове Колл».

— Не знал, что там есть винные заводы, — подозрительно посмотрел на него старый хирург.

— А кто говорит — есть? Я просто сказал, что виски изготовлено на Колле… Как там начальство, сэр?

— Рвет и мечет. Их священная особа грозилась всех нас повесить на одной рее. Особенно они невзлюбили меня. Сказали-с, что меня надо гнать с корабля. Причем на полном серьезе.

— Вас! — Карие глаза Николлса, глубоко запавшие, красные от бессонницы, широко раскрылись. — Шутите, сэр.

— Какие там шутки! Но все обошлось. Меня оставили. Старина Джайлс, командир корабля и старпом — идиоты несчастные — так и заявили Старру, что если меня выгонят, то пусть он ищет себе нового адмирала, командира и старпома. Вряд ли дошло бы до этого, но старика Винсента едва кондрашка не хватил. Отвалил, дрожа от злости, бормоча под нос какие-то угрозы. Впрочем, если додумать, угрозы вполне определенные.

— Проклятый старый дурак! — в гневе воскликнул Николлс.

— Не такой уж он дурак, Джонни. Скорее это талантливый чурбан. Зря начальником штаба не сделают. По словам Джайлса, он умелый стратег и тактик.

И не такой уж он злой, каким мы привыкли его изображать. Старика Винсента трудно осуждать за то, что он снова посылает нас в поход. Перед ним неразрешимая проблема. Ресурсы его очень ограничены. Театров военных действий несколько, и всюду нехватка кораблей и людей. И половины нужного количества не наскрести. Как хочешь, так и крутись. И все-таки это бездушный, бесчеловечный службист; людей он не понимает.

— И чем дело кончилось?

— Снова куре на Мурманск. Завтра в шесть ноль-ноль снимаемся с якоря.

— Как? Опять? Вот эти привидения снова отправятся а поход? — Николлс не скрывал своего удивления. — Они не посмеют нас послать! Просто… не посмеют!

— Как видишь, посмели, дружище. «Улисе» должен… как это Старр выразился… искупить свою вину. — Брукс открыл глаза. — Сама мысль об этом приводит меня в ужас. Не осталось ли там еще этой отравы, дружище?..

Сунув пустую бутылку в шкафчик, Николлс возмущенно ткнул большим пальцем в сторону видневшейся в иллюминаторе громады линкора, стоявшего на якоре в трех-четырех кабельтовых от «Улисса».

— Почему всегда мы, сэр? Всегда мы? Почему бы начальству не послать разок эту плавучую казарму, от которой нету никакого проку? Вертится, проклятый, из месяца в месяц вокруг своего якоря…

— В этом-то и дело, — с серьезной миной прервал его Брукс. — По словам штурмана, «Кемберленду» никак не удается поднять якорь. Мешает гора жестянок из-под сгущенного молока и сельди в томатном соусе, выросшая за последние двенадцать месяцев на дне океана.

Николлс, казалось, не слышал его и продолжал:

— Изо дня в день, из месяца в месяц они посылают «Улисса» эскортировать транспорты. Меняют авианосцы, посылают замену эсминцам — кому угодно, но только не «Улиссу». Ни малейшей передышки. Зато «Герцог Кемберлендский», который только и пригоден для того, чтобы посылать громил для расправы с больными, измученными людьми, за одну неделю сделавшими больше, чем…

— Умерьте свой пыл, мой мальчик, — пожурил его Брукс. — Разве это расправа — трое мертвецов да горстка раненых героев, которые отлеживаются в лазарете? Морские пехотинцы лишь выполняли приказание. Что касается «Кемберленда», то тут ничего не поделаешь. «Улисс» — единственный корабль флота метрополии, оснащенный для сопровождения авианосцев.

Осушив стакан, Николлс задумчиво посмотрел на Брукса.

— Временами, сэр, я даже симпатизирую немцам.

— Вы с Джонсоном одного доля ягоды, — заметил Брукс. — Узнай адмирал Старр, что вы собой представляете, он бы на вас обоих надел наручники за враждебную пропаганду, а потом… Вы только посмотрите! — подался вперед Брукс. — Взгляните на старого «Герцога», Джонни! С сигнального мостика поднимаются целые ярды простыней, а матросики бегут-бегут, как ни странно, — прямо на бак. Налицо все признаки активности. Ну и чудеса, черт побери. Что вы на это скажете, Николлс?

— Наверное, к увольнению на берег готовятся, — проворчал Николлс. — Что еще могло всполошить этих бездельников? И кто мы такие, чтобы завидовать им, чьи ратные труды оценены по достоинству? После столь долгой, ревностной и опасной службы в арктических водах…

Последние слова Николлса заглушил пронзительный звук горна. Оба офицера машинально посмотрели на динамик, в котором что-то потрескивало и гудело, затем изумленно переглянулись. В следующее мгновение оба были на ногах: к настойчивому, леденящему кровь призыву горна — сигналу боевой тревоги — невозможно привыкнуть.

— Боже правый! — простонал Брукс. — Не может этого быть! Неужели опять? Здесь, в Скапа-Флоу!

«Боже мой! Неужели опять! Неужели здесь, в Скапа-Флоу!»

Эти слова были у всех на устах, в умах и сердцах семисот двадцати семи измученных, постоянно недосыпающих, озлобленных моряков в тот хмурый зимний вечер на рейде Скапа-Флоу. Ни о чем ином они и не могли думать, заслышав повелительный окрик горна, от которого тотчас замерла работа в машинных отделениях и кочегарках, на лихтерах, откуда шла погрузка боеприпасов, на нефтеналивных баржах, в камбузах и служебных помещениях. Лишь одним этим были заняты мысли оставшихся на вахте в нижних палубах. Еще острее почувствовав отчаяние при пронзительных звуках тревоги, разорвавших благодатную пелену забытья, они с тоскующей душой и больным разумом тотчас вернулись к жестокой действительности.

По странному стечению обстоятельств минута эта была роковой. «Улисс» мог бы в эту самую минуту навсегда окончить свое существование как боевая единица. Это был именно тот момент, когда озлобленные, измученные люди, едва успевшие несколько прийти в себя в сравнительной безопасности защищенного сушей рейда, могли восстать против беспощадной системы немого, бездушного насилия и принуждения, убивавшей в человеке душу живую. Более подходящего для мятежа момента не могло и быть.

Минута эта пришла — и была упущена. Такая мысль лишь на какое-то мгновение коснулась умов и тотчас исчезла, заглушенная топотом ног разбегавшихся по боевым постам людей. Возможно, тут сыграл свою роль инстинкт самосохранения. Хотя вряд ли — на «Улиссе» давно перестали заботиться о себе. Возможно, то было просто флотской дисциплиной, преданностью своему командиру или тем, что психологи называют условным рефлексом, — заслышав визг тормозов, вы инстинктивно отскакиваете в сторону.

Возможно также, тут было что-то иное.

Как бы там ни было, все помещения корабля были задраены по боевой тревоге за две минуты. На верхней палубе оставались лишь вахтенные матросы, обслуживающие шпиль. Никто не верил, что здесь, в Скапа-Флоу, их может подстерегать какая-то опасность, но все отправились на свои боевые посты — молча или бранясь, в зависимости от натуры. Люди шли с мрачным видом, неохотно, возмущаясь, сетуя на тяжкую свою долю. Но все-таки шли.

Отправился на свой пост и контр-адмирал Тиндалл. Он не принадлежал к тем, кто шел молча. Ругаясь на чем свет стоит, он поднялся на мостик и забрался на высокое кресло, находившееся в левом переднем углу верхнего мостика. Посмотрел на Вэллери, находившегося на другом крыле мостика.

— Что за переполох, командир? — спросил он недовольно. — По-моему, все вокруг чисто.

— Пока ничего не могу сказать, сэр. — Вэллери озабоченным, внимательным взглядом обвел простор рейда. — Семафор от командующего. Приказано немедленно сниматься с якоря.

— Сниматься с якоря! Но почему, старина, почему? Вэллери покачал головой.

— Это заговор с целью лишить стариков вроде меня их послеобеденного сна, — простонал Тиндалл.

— Скорей всего, у Старра возникла очередная блестящая идея, и он решил немного встряхнуть нас, — проворчал Тэрнер, старший офицер «Улисса».

— Только не это, — решительно произнес Тиндалл. — Он бы не посмел это сделать. И потом, как мне кажется, он человек не злопамятный.

Воцарилась тишина — тишина, нарушаемая лишь шумом падающего града и зловещим щелканьем гидролокатора, доносившимся из динамика.

— Боже правый! Взгляните, сэр! «Герцог» утопил якорь! — вскинул к глазам бинокль Вэллери.

И действительно. На «Герцоге Кемберлендском», чтобы не выбирать якорь, расклепали якорь-цепь, и теперь нос огромного корабля, начавшего движение, стал медленно поворачиваться.

— Какого черта!.. — Не закончив фразу, Тиндалл принялся изучать небо. — На горизонте ни одного самолета, ни единого парашюта. Ни радарной установкой, ни гидролокатором не обнаружено какой-либо цели. Нет ни малейшего признака того, что основные силы германского флота проникли через боновые заграждения…

— «Герцог» нам семафорит, сэр! — докладывал Бентли, старшина сигнальщиков. Помолчав, он стал медленно читать: «Немедленно займите место нашей якорной стоянки. Пришвартуйтесь к северной бочке».

— Потребуйте подтверждения приказа! — резко проговорил Вэллери. Потом взял у матроса-сигнальщика трубку телефона, связывавшего боевую рубку с полубаком.

— Первый лейтенант? Говорит командир. Как якорь? На панер? Добро. — Он повернулся к вахтенному офицеру. — Обе машины малый вперед. Право десять градусов.

Нахмурясь, вопросительно взглянул на Тиндалла, сидевшего у себя в углу.

— Игра в кошки-мышки, — проворчал Тиндалл. — А может, какая-нибудь другая игра, вроде испорченного телефона… Хотя нет, минуту! Глядите! Все пяти-с-четвертью-дюймовые орудия «Герцога» до отказа опущены вниз!

Взгляды Тиндалла и Вэллери встретились.

— Нет, не может быть! Боже правый, вы полагаете?..

Донесшийся из динамика громовой голос акустика (его боевой пост находился сразу за боевой рубкой) послужил ответом на вопрос контр-адмирала.

Крайслер, старший акустик, говорил четко, неторопливо:

— На мостике! Докладывает акустик! Слышу эхо. Тридцать градусов левого борта. Повторяю. Тридцать левого борта. Эхо усиливается. Дистанция сокращается.

Командир «Улисса» вскочил на ноги, но тут же замер как вкопанный.

— На пункте управления огнем! Цель тридцать градусов левого борта! Всем зенитным орудиям максимальный угол снижения. Подводная цель. Минный офицер, — обратился он к лейтенанту Маршаллу, — посты сбрасывания глубинных бомб — к бою!

Вэллери снова повернулся к Тиндаллу.

— Это невероятно, сэр! Вражеская подлодка — очевидно, это она — где? в Скапа-Флоу? Просто невозможно!

— Прин так не считал, — проворчал Тиндалл.

— Прин?

— Капитан-лейтенант Прин, тип, который торпедировал «Ройял Оук».

— Это не может повториться. Новые боновые заграждения…

— …помешают проникновению обычной подлодки, — закончил за Вэллери Тиндалл. Потом перешел на полушепот. — Помните, в прошлом месяце нам рассказывали о наших двухместных подлодках? Их должны были доставить в Норвегию на норвежских рыболовных судах, которые курсируют у Шетлендских островов. Возможно, такая же мысль возникла и у немцев.

— Вполне, — согласился Вэллери. Он сардонически усмехнулся, кивнув в сторону линкора. — Вы только посмотрите на «Кемберленда». Идет прямо в открытое море.

Помолчав задумчиво, он снова взглянул на Тиндалла.

— Как вам это нравится, сэр?

— Что именно, командир?

— Эта базарная торговля, — криво улыбнулся Вэллери. — Видите ли, они не могут рисковать линейным кораблем, стоящим энное количество миллионов.

Поэтому старый «Кемберленд» убирается восвояси, а мы швартуемся на его прежнее место. Бьюсь об заклад, немецкой морской разведке с точностью до дюйма известны координаты якорной стоянки линкора. Эти миниатюрные лодки имеют на борту заряды ВВ, и если немцы собираются прикрепить их к днищу какого-то корабля, то не преминут прикрепить их к нашему днищу.

Тиндалл взглянул на Вэллери. Лицо его было непроницаемо. Акустик непрерывно докладывал о результатах гидропеленгования. Пеленг цели оставался неизменным, дистанция сокращалась.

— Совершенно верно, — проговорил адмирал. — Изображаем из себя мальчика для порки. Черт возьми, не по нутру мне вся эта история. — Лицо его исказилось, он невесело засмеялся. — Хотя, что для меня? Для команды — это действительно последняя капля. Этот последний кошмарный поход, мятеж, штурмовая группа морских пехотинцев с «Кемберленда», боевая тревога в гавани… И после всего случившегося мы должны рисковать своей шкурой ради этого… этого подлого… — Не закончив фразы, он в сердцах выругался, потом спокойно продолжал:

— Что же вы собираетесь сообщить экипажу, командир? Происходит что-то невероятное, черт подери! Я сам, того и гляди, начну бунтовать…

Тиндалл, замолчав, вопросительно посмотрел через плечо Вэллери. Тот обернулся:

— Что случилось, Маршалл?

— Прошу прощения, сэр. Я по поводу эхо-сигналов. — Он показал большим пальцем на поверхность моря. — Наверное, подлодка, причем совсем маленькая?

Маршалл говорил с заметным канадским акцентом.

— Похоже, что так. А в чем дело?

— Мы тут с Ральстоном пораскинули мозгами, — улыбнулся канадец. — И кое-что придумали.

Вглядываясь вперед сквозь мокрый снег, Вэллери отдал распоряжение на руль и в машинные отделения, затем повернулся к минному офицеру. После приступа мучительного кашля, указывая на план якорной стоянки, командир проговорил:

— Если вы намереваетесь глубинными бомбами оторвать кораблю корму на таком мелководье…

— Нет, сэр. Ко всему, мы вряд ли сумеем поставить взрыватели на достаточно малую глубину. Я прикинул, вернее, не я, а Ральстон, что надо бы спустить на воду моторный баркас и захватить с собой несколько 25-фунтовых зарядов, 18-секундные запалы и химические взрыватели. Правда, ударная сила зарядов невелика, но ведь и у мини-лодок корпус не ахти какой прочный. Если же экипаж размещается не внутри, а снаружи этих штуковин, фрицам наверняка крышка.

Вэллери улыбнулся.

— Неплохо придумано, Маршалл. Пожалуй, так и сделаем. Что на это скажете, сэр?

— Попытка — не пытка, — согласился Тиндалл. — Лучше, чем ждать, пока нас самих ко дну пустят.

— Тогда за дело, минный офицер. — Вэллери изучающе посмотрел на него. — Кто у вас специалисты по подрывным работам?

— Я собирался захватить с собой Ральстона…

— Так и думал. Никого вы с собой не возьмете, дружище. Я не могу рисковать командиром минно-торпедной боевой части.

Маршалл тоскливо посмотрел на каперанга, затем покорно пожал плечами.

— Тогда надо послать старшину торпедистов и Ральстона, он старший торпедист. Оба отличные ребята.

— Хорошо, Бентли! Отрядите кого-нибудь на баркас для сопровождения команды подрывников. Мы будем сообщать им результаты гидропеленгования. Пусть захватят с собой сигнальный фонарь. — Внезапно голос Вэллери упал до шепота. — Маршалл…

— Да, сэр!

— Сегодня в госпитале умер младший брат Ральстона.

Командир взглянул на старшего торпедиста — высокого неулыбчивого блондина в линялой робе, поверх которой была надета канадка из грубого сукна.

— Он еще не знает об этом?

Минный офицер изумленно уставился на командира корабля, потом медленно повернулся в сторону Ральстона и негромко, в сердцах выругался.

— Маршалл! — Голос Вэллери прозвучал резко, повелительно, но Маршалл, казалось, не слышал командира. Лицо канадца было неподвижно, словно маска.

Он не замечал ни недовольного выражения командира, ни укусов града, хлеставшего его по лицу.

— Нет, сэр, не знает! — ответил он наконец. — Но утром он получил еще одно известие. На прошлой неделе разбомбили Кройдон. Там живут… то есть жили мать Ральстона и три его сестры. Бомба была замедленного действия.

Камня на камне не осталась.

Маршалл резко повернулся и ушел с мостика.

Операция продолжалась всего пятнадцать минут. С правого борта «Улисса» на ходу спустили моторный баркас, с левого — разъездной катер. Баркас с швартов-гиком на борту направился к швартовной бочке, куда шел и «Улисс», а катер пошел под углом к курсу корабля.

Метрах в четырехстах от крейсера по сигналу с мостика Ральстон достал из кармана плоскогубцы и раздавил химический взрыватель. Старшина безотрывно смотрел на секундомер. На двенадцатой секунде заряд полетел за борт.

Затем один за другим в воду упали еще три заряда с взрывателями, установленными на различную глубину. Катер в это время описывал циркуляцию.

Первыми тремя взрывами подбросило корму, катер судорожно затрясся, и только.

Зато после четвертого взрыва из воды вырвалась ввысь мощная струя воздуха.

Еще долго на поверхность, зловеще шипя, поднимались пузырьки. Когда волнение улеглось, все увидели, что на сотни ярдов море покрыто пленкой нефти…

Матросы, оставившие после отбоя боевые посты, с бесстрастными лицами смотрели на приближающийся к «Улиссу» катер и успели подцепить его на шлюп-тали в последнюю минуту: рулевое устройство катера оказалось выведенным из строя, корпус дал сильную течь. А «Герцог Кемберлендский» к тому времени превратился в пятно дыма, видневшееся за далеким мысом.

Тиская в руках фуражку, Ральстон сидел напротив командира корабля. Ни слова не говоря, Вэллери долго глядел на юношу.

Он не знал, что сказать и как сказать это. Очень уж неприятной была выпавшая на его долю обязанность.

Ричарду Вэллери неприятна была и война. Более того, она всегда была ему ненавистна, и он проклял день, когда война оторвала его от отставного уюта и комфорта. Во всяком случае, сам он говорил, что его оторвали. Лишь Тиндаллу было известно, что 1 сентября 1939 года он добровольно предложил свои услуги адмиралтейству и их охотно приняли.

И все же войну он ненавидел. Не потому, что она мешала Вэллери воздавать дань давнишним привязанностям — музыке и литературе (он был большим знатоком по этой части); не потому даже, что она постоянно оскорбляла его эстетические чувства, его представления о справедливости и целесообразности. Он ненавидел ее потому, что был глубоко набожен; потому, что ему больно было видеть, как люди превращаются в лютых зверей; потому, что он считал жизнь тяжким бременем и без тех страданий и лишений, которые приносит с собой война; но главным образом потому, что он ясно представлял всю нелепость и бессмысленность войны, этого порождения воспаленного безумием мозга, войны, которая ничего не решает, ничего не доказывает, кроме древней, как мир, истины, что господь Бог всегда на стороне более многочисленных легионов.

Но существуют вещи, которые волей-неволей нужно делать. Вэллери было совершенно ясно, что война эта — и его война. Поэтому-то он снова пошел служить на флот. По мере того, как шли тяжкие годы войны, он старел, худел, становился все добрее и терпимее к людям, которых он все больше понимал.

Таких, как Вэллери, не сыскать было среди других командиров кораблей британского флота, да и вообще среди смертных.

Никто на свете не мог сравниться с Ричардом Вэллери своим великодушием, своим смирением. Но подобная мысль никогда не приходила ему в голову, что доказывало величие этого прекрасного человека.

Он вздохнул. В эту минуту его заботило одно — что сказать Ральстону. Но тот заговорил первым.

— Не беспокойтесь, сэр. — Голос юноши звучал монотонно и спокойно, лицо его было неподвижно. — Я все знаю. Командир минно-торпедной части меня оповестил.

— Слова бесполезны, Ральстон, — откашлялся Вэллери. — И совершенно излишни. Ваш младший брат… и ваша семья. Их больше нет. Мне очень жаль, мой мальчик, ужасно жаль. — Он взглянул в бесстрастное лицо молодого моряка и невольно усмехнулся. — Или вы полагаете, что все это — одни слова? Некая формальность, так сказать, официальное соболезнование?

К удивлению командира, лицо Ральстона чуть осветилось улыбкой.

— Нет, сэр, я так не думаю. Я понимаю ваши чувства. Видите ли, мой отец… Он тоже командует судном. Он говорил мне, что в подобных случаях испытывает то же самое.

Вэллери изумленно взглянул на него:

— Ваш отец, Ральстон? Вы говорите…

— Да, сэр.

Вэллери готов был поклясться, что в голубых глазах юноши, сидевшего напротив него, — спокойных, невозмутимых, — сверкнула искорка смеха.

— Он служит в торговом флоте, сэр… Капитан танкера водоизмещением шестнадцать тысяч тонн. — Вэллери ничего не ответил. Ральстон продолжал:

— Я по поводу Билли, моего младшего брата, сэр — тут виноват только я один — это я просил перевести его на наш корабль. Все из-за меня произошло.

Худые смуглые руки Ральстона комкали форменную фуражку. Насколько хуже будет ему, думал Вэллери, когда острота этой двойной потери несколько сгладится, когда бедный юноша начнет воспринимать действительность и осознает, что с ним случилось.

— Послушайте, мой мальчик. Думаю, вам нужно отдохнуть несколько дней, в себя прийти.

«Господи, какие пустые, ненужные слова я говорю», — подумал Вэллери.

— В канцелярии выписывают вам отпускной билет, — продолжал он.

— Куда выписывается билет, сэр? — Фуражка в руках Ральстона превратилась в бесформенный ком. — В Кройдон?

— Разумеется… Куда же еще… — Поняв, какую бестактность он невольно допустил, Вэллери замер на полуслове.

— Простите меня, дружок. Надо же такую глупость сморозить!

— Не отсылайте меня, сэр, — негромко попросил Ральстон. — Понимаю, это звучит… сентиментально, но это правда… Мне некуда ехать. Мой дом здесь, на «Улиссе». Тут я постоянно чем-то занят, тут я работаю, сплю… Ни о чем не надо говорить. Я могу что-то делать…

Самообладание его было лишь тонкой, непрочной оболочкой, скрывавшей боль и отчаяние.

— Здесь я смогу отплатить им за все, — торопливо продолжал Ральстон. — Как, например, сегодня, когда я вставлял в заряд взрыватель, у меня было такое ощущение… Очень вам благодарен, сэр… У меня нет слов объяснять, что я испытывал…

Вэллери все понял. Он почувствовал печаль, усталость, собственную беспомощность. Что мог он предложить бедному юноше взамен его ненависти, этого естественного чувства, поглощавшего все его существо? Ничего. Он это знал. Ничего такого, за что бы его Ральстон не презирал, над чем бы не смеялся. Да и не время теперь для проповедей. Он тяжело вздохнул.

— Разумеется, вы можете остаться, Ральстон. Спуститесь в канцелярию корабельной полиции, пусть порвут ваш отпускной билет. Если я могу быть вам чем-то полезен…

— Понимаю, сэр. Очень вам благодарен. Доброй ночи, сэр.

— Доброй ночи, дружок. Дверь неслышно закрылась.

Глава 2

В ПОНЕДЕЛЬНИК

(утром)

— Задраить водонепроницаемые двери и иллюминаторы. По местам стоять, с якоря сниматься, — раздался в динамиках металлический голос.

И отовсюду на этот зов выходили люди. Пронизываемые ледяным северным ветром, бранясь на чем свет стоит, они дрожали от холода. Валил густой снег, забиравшийся за воротник и в обшлага, окоченевшие руки прилипали к стылым тросам и металлическим деталям. Люди устали: погрузка горючего, продовольствия и боеприпасов настолько затянулась, что захватила добрую половину средней вахты. Мало кому из членов экипажа удалось поспать больше трех часов.

Моряки были все еще озлоблены, глядели на офицеров волком. Правда, приказы по-прежнему выполнялись — так работает хорошо отлаженный механизм, но повиновение было неохотным, под внешним послушанием тлела ненависть.

Однако офицеры и старшины умело распоряжались подчиненными: командир корабля настаивал на вежливом обращении с матросами.

Странное дело, раздражение команды достигло своего апогея вовсе не тогда, когда «Кемберленд» убрался восвояси. Произошло это накануне вечером, когда по трансляции было сделано оповещение: «Почту сдать до 20.00». Какая там к черту почта! Те, кто отработал сутки подряд без всякой передышки, спали мертвецким сном, у остальных же не было даже желания подумать о письме. Старший матрос Дойл, старшина второго кубрика, ветеран с тремя шевронами (тринадцать лет нераскрытых преступлений, как скромно объяснил он появление нашивок, полученных за безупречную службу), выразил свое отношение к этому приказу следующим образом: «Будь моя старушка одновременно Еленой Прекрасной и Джейн Рассел, а вы, олухи, видели, что у меня за красотка, я не послал бы ей и вшивой открытки».

С этими словами он достал с полки свою койку, подвесил ее прямо над горячей трубой (почему не воспользоваться своими привилегиями?) и две минуты спустя спал как убитый. Его примеру последовала вся вахта до единого. Мешок с почтой был отправлен на берег почти пустой…

Ровно в шесть ноль-ноль, ни минутой позже, «Улисс» отдал швартовы и малым ходом двинулся к проходу в боновых заграждениях. В серых сумерках, пробивавшихся сквозь низкие свинцовые облака, едва различимый среди густых хлопьев снега корабль, словно привидение, скользил по рейду.

Но даже в редкие паузы между снежными зарядами крейсер было трудно разглядеть. Казалось, что он невесом: так расплывчат, нечеток был его силуэт. В нем было что-то эфемерное, воздушное. Это, конечно, была иллюзия, но иллюзия, хорошо сочетавшаяся с легендой. Хотя Улисс и прожил недолгую жизнь, он успел стать легендой, В нем души не чаяли торговые моряки, которые несли трудную службу в северных морях, те, кто ходил из Сент-Джона в Архангельск, от Шетлендских островов до Як-Майена, от Гренландии до заброшенных на край света портов Шпицбергена. Повсюду, где возникала опасность, где подстерегала смерть, там, словно призрак, появлялся «Улисс».

В минуту, когда люди уже не надеялись увидеть вновь хмурый арктический рассвет, взорам их представал силуэт крейсера.

Крейсер-призрак, почти легенда, «Улисс» был построен недавно, но успел состариться в полярных конвоях. Он плавал в северных водах с самого своего рождения и не знал иной жизни. Сначала плавал в одиночку, эскортируя отдельные корабли или отряды из двух-трех кораблей. Потом стал действовать совместно с фрегатами и корветами, а теперь и шагу не ступал без своей эскадры, относившейся к 14-й группе эскортных авианосцев.

В сущности, «Улисс» и прежде не оставался в одиночестве. За ним по пятам бродила смерть. Стоило ей костлявым своим перстом указать на танкер, как раздавался адский грохот взрыва; едва касалась она транспорта, как тот, надвое перешибленный вражеской торпедой, шел ко дну с грузом военного снаряжения; прикасалась к эсминцу, и тот устремлялся в свинцовые глубины Баренцева моря. Указывала курносая на подводную лодку, и та, едва всплыв на поверхность, расстреливалась орудийным огнем и камнем падала на дно: тогда оглушенная, онемевшая от ужаса команда молила лишь об одном — о трещине в прочном корпусе лодки, что означало бы мгновенную милосердную кончину, а не мучительную смерть от удушья в железном гробу на дне океана. Повсюду, где возникал «Улисе», появлялась смерть. Но смерть никогда не прикасалась к нему. Он был везучим кораблем, кораблем-призраком, и Арктика служила ему домом родным.

Призрачность эта была, конечно, иллюзией, но иллюзией рассчитанной.

«Улисс» был спроектирован для выполнения определенной задачи в определенном районе, а специалисты по камуфляжу дело свое знали. Особая арктическая защитная окраска — ломаные, наклонные диагонали белого и серо-голубого цвета плавно сливались с белесыми тонами водных пустынь.

По одному лишь внешнему виду «Улисса» всякий мог определить, что корабль этот создан для севера.

«Улисс» был легким крейсером, единственным в своем роде. Водоизмещением в 5500 тонн, он представлял собой модификацию знаменитого типа «Дидона», предшественника класса «Черный принц». Длиной в сто пятьдесят метров при ширине всего в пятнадцать на миделе, с наклонным форштевнем, квадратной крейсерской кормой и длинным, в шестьдесят метров, баком, оканчивающимся за мостиком, «Улисс» был стремительным, быстроходным, подтянутым кораблем. Вид у него был зловещий и хищный.

«Обнаружить противника, вступить в бой, уничтожить». Такова первая и главная задача боевого корабля, и для выполнения ее, причем как можно более быстрого и эффективного, «Улисс» был превосходно оснащен.

Наиболее важным фактором, необходимым для обнаружения цели, являлись, естественно, люди. Вэллери был достаточно опытным боевым командиром, чтобы знать цену неусыпной бдительности наблюдателей и сигнальщиков. Ведь человеческий глаз — не механизм, где что-то может заесть или сломаться.

Естественно, широко использовалось радио; единственной защитой от подводных лодок был гидролокатор.

Однако наиболее эффективное средство обнаружения противника, которым располагал крейсер, было иным. «Улисс» представлял собой первый корабль в мире, оснащенный современной радиолокационной аппаратурой. Установленные на топах фок-и гротмачты денно и нощно вращались радарные антенны, неустанно прочесывая горизонт в поисках врага. В восьми радарных помещениях, находившихся ниже, и в пунктах управления огнем зоркие глаза, от которых не могла ускользнуть ни малейшая деталь, неотрывно следили за светящимися экранами радиолокаторов. Надежность и дальность действия радара казались фантастическими. В душе полагая, что преувеличивают, изготовители заверили, что радиус действия поставляемого ими оборудования составляет сорок — сорок пять миль. Между тем во время первых же испытаний радарной установкой был обнаружен немецкий «кондор», находившийся на расстоянии восьмидесяти пяти миль и впоследствии сбитый «бленхеймом».

Вступить в бой — таков был следующий этап. Иногда противник сам шел на сближение, чаще — приходилось его искать. И тогда необходимо было одно — скорость.

«Улисс» был необыкновенно быстроходным кораблем. С четырьмя винтами, приводимыми в движение четырьмя турбинами Парсонса — две были установлены в носовом, две в кормовом машинном отделении, — он развивал скорость, какой не могли достичь многие другие корабли. Согласно тактическому формуляру, она составляла 33,5 узла. Но на ходовых испытаниях у Аррана, задрав нос и опустив, словно гидроплан, корму, крейсер, дрожа всеми заклепками и вздымая на три метра над кормовой палубой фонтаны воды, прошел мерную милю с неслыханной скоростью — 39,2 узла. А «дед» — инженер-капитан третьего ранга Додсон, многозначительно улыбаясь, заявил, что «Улисс» не проявил и половины своих возможностей. Окажись, дескать, рядом «Абдиэл» или же «Мэнксман», «Улисс» показал бы, на что способен. Но поскольку ни для кого не составляло секрета, что скорость хода этих знаменитых минных заградителей достигала 44 узлов, то обитатели кают-компании вслух называли заявление стармеха хвастовством, хотя в душе не меньше Додсона гордились могучими машинами крейсера.

Итак, обнаружить противника, вступить в бой, уничтожить. Уничтожение противника — такова главная, конечная задача военного корабля. Взять вражеский корабль или самолет на прицел и уничтожить его. «Улисс» был хорошо оснащен и для этой задачи.

Он имел четыре двухорудийные башенные установки: две башни на носовой, две на кормовой палубе. Скорострельные пушки калибром 5,25 дюйма могли с одинаковым успехом поражать как надводные, так и воздушные цели. Управление огнем осуществлялось с командно-дальномерных постов: главный находился в носовой части корабля, за мостиком и чуть выше его, а запасной — на корме.

Все необходимые параметры — пеленг, скорость ветра, дрейф, расстояние, собственная скорость, скорость хода противника, курсовой угол — поступали в гигантские электронные вычислительные машины, установленные в центральном посту, этом сердце корабля, которое, странное дело, находилось глубоко в утробе «Улисса» — значительно ниже ватерлинии. Там вырабатывались и автоматически подавались на башенные установки лишь две величины — прицел и целик. Разумеется, командиры башен могли вести огонь и самостоятельно.

В башнях размещались орудия главного калибра. Остальные орудия были зенитными. На корабле имелось несколько многоствольных скорострельных установок калибром 42 миллиметра. Пушки эти были не слишком точны, но создавали достаточно плотную огневую завесу, чтобы отпугнуть любого воздушного противника. Кроме того, в различных частях надстроек были размещены спаренные «эрликоны» — точные, сверхскорострельные пушки. В опытных руках они становились смертоноснейшим оружием.

Арсенал «Улисса» дополняли глубинные бомбы и торпеды. Глубинных бомб было всего тридцать шесть — сущие пустяки по сравнению с противолодочным вооружением многих корветов и эсминцев. Причем в одной серии можно было сбросить не более шести бомб. Но каждая из них заключала двести килограммов аматола; прошлой зимой «Улисс» потопил две неприятельские подводные лодки.

Из двух трехтрубных аппаратов, установленных на главной палубе за второй трубой, стремительные и грозные, выглядывали торпеды в 21 дюйм диаметром, в каждой — заряд в 337 килограммов тринитротолуола. Но аппараты эти еще ни разу не использовались.

Таков был «Улисс». Наивысшее для своего времени достижение человека, апофеоз его стремления — слить воедино научную мысль и звериный инстинкт, чтобы создать совершеннейшее орудие разрушения. Это был великолепный боевой механизм до тех лишь пор, пока находился в руках надежного, сработавшегося экипажа. Корабль — любой корабль — таков, каков его экипаж, ничуть не лучше.

А экипаж «Улисса» распадался на глазах: хотя кратер вулкана был заткнут, грозный рокот не умолкал.

Первые признаки новой опасности появились три часа спустя после выхода «Улисса» из гавани. Расчищая фарватер, впереди крейсера шли тральщики.

Однако командир корабля не ослаблял бдительности. Именно поэтому и сам Вэллери, и его корабль были до сих пор целы и невредимы. В шесть часов двадцать минут каперанг распорядился поставить параваны — торпедообразные буи, выпускаемые по одному с каждой стороны форштевня на специальных тросах — буйрепах. По законам гидродинамики минрепы — тросы, соединяющие мины с их якорями, — должны отводиться тралами прочь от корпуса корабля, к параванам, где их рассекают специальные резаки, и мины всплывают. Затем их подрывают или расстреливают огнем стрелкового оружия.

В 09.00 Вэллери приказал убрать параваны. «Улисс» сбавил ход. Первый офицер, капитан-лейтенант Кэррингтон, отправился на полубак проследить за операцией: матросы, лебедчики и унтер-офицеры, в чьем заведовании находились параваны обоих бортов, уже стояли на своих местах.

Стрелы для подъема параванов, находившиеся позади бортовых ходовых огней, были спешно поставлены в рабочее положение. Установленные на орудийной палубе второй башни трехтонные электролебедки мощным плавным усилием начали натягивать тросы; вскоре из воды показались параваны.

Тут-то и случилась беда. Виновен в случившемся был матрос первого класса Ферри. На лебедке левого борта оказался неисправным выключатель. В довершение всего лебедчиком был молчаливый, острый на язык Ральстон, тот мог ляпнуть или выкинусь такое, что не приведи Бог. Но виновным в том, что такое случилась именно так, а не иначе, был Карслейк.

Присутствие младшего лейтенанта Карслейка среди спасательных плотов, где он руководил работами по подъему левого трала, явилось следствием целого ряда ошибок. Первой из них была ошибка его отца, отставного контр-адмирала, который, полагая, что сын одного с ним поля ягода, в 1939 году забрал его из Кембриджа в далеко не юном возрасте (Карслейку-младшему стукнуло уже двадцать шесть) и, в сущности, навязал свое чадо флоту. Вслед за первой последовали другие ошибки: недостаточная принципиальность командира корвета, первого начальника Карслейка (знакомый его отца, он, грешным делом, представил Карслейка к офицерскому званию); недосмотр аттестационной комиссии на «Кинг Альфреде», которая присвоила ему такое звание; наконец, промах старшего офицера «Улисса», назначившего его на эхо-заведование, хотя он и знал о некомпетентности Карслейка и его неумении командовать людьми.

Лицо Карслейка, точно у сверхпородистой лошади, было длинное, худое и узкое, с бледно-голубыми глазами навыкат и торчащими вперед верхними зубами.

Белокурые волосы жидки, брови изогнуты в виде вопросительного знака. Под длинным, острым носом, под стать бровям, изгибалась верхняя губа. Речь его представляла собой пародию на язык, каким говорят нормальные англичане: краткие гласные у него получались, долгими, а долгие — бесконечными, да и с грамматикой он не всегда был в ладах. Он лютой ненавистью ненавидел флот, ненавидел начальство, медлившее с представлением его к очередному званию, ненавидел матросов, которые платили ему той же монетой. Словом, младший лейтенант Карслейк воплощал в себе все самое порочное, что порождала английская система привилегированных частных школ. Тщеславный заносчивый мужлан и недоучка, он стал посмешищем экипажа.

Он и теперь выставлял себя на посмешище. Забравшись на спасательные плоты, широко расставив ноги для лучшей устойчивости, он кричал, отдавая матросам бессмысленные, ненужные распоряжения. Главный старшина Хартли стонал, но, соблюдая субординацию, вслух не произносил ни слова. Зато матрос I класса Ферри чувствовал себя гораздо раскованней.

— Глянь на их сиятельство, — обратился он к Ральстону. — Перед командиром так и распинается, землю роет. Он кивнул в сторону Вэллери, стоявшего на мостике метрах в шести от Карслейка. — И, наверно, думает: «До чего здорово это у меня получается!»

— Оставь Карслейка в покое. Лучше за шкенгелем следи — посоветовал ему Ральстон. — Да сними ты эти проклятые рукавицы. А не то…

— Знаю, знаю, — насмешливо перебил его Ферри. — А не то их зацепит тросом, и меня намотает на барабан лебедки, — добавил он, ловко подавая трос. — Ничего, корешок, с кем с кем, — а уж со мной-то этого не произойдет.

Но он ошибался. Внимательно наблюдавший за раскачивающимся параваном Ральстон вдруг посмотрел на лебедку. Он заметил разорванную прядь на тросе всего в нескольких дюймах ее руки Ферри, увидел как острая проволока впилась в рукавицу к потащила ее вместе с рукой к вращающемуся барабану. Ферри даже крикнуть не успел.

Реакция Ральстона была мгновенной. Ножной тормоз находился всего в шести дюймах, но это было слишком далеко. Матрос изо всех сил крутанул реверс, в долю секунды переключив лебедку на «полный назад». И в то мгновение, как раздался крик Ферри, чье предплечье угодило между тросом и барабаном, послышался глухой взрыв, и лебедка, стоимостью в пятьсот фунтов стерлингов, окутанная клубами едкого дыма, в мгновение ока превратилась в груду лома.

Под тяжестью паравана начал разматываться трос, увлекая за собой Ферри.

Трос проходил сквозь блок — киповую планку, находившуюся в шести метрах от лебедки. Если бы Ферри повезло, он потерял бы только руку.

Ферри оттащило фута на четыре, но тут Ральстон изо всей силы нажал на педаль тормоза. Взвизгнув, барабан застыл как вкопанный, и параван бултыхнулся в море. Оборванный конец троса лениво раскачивался из стороны в сторону.

Карслейк слез с плота с лицом, перекошенным злобой. Подскочив к Ральстону, он свирепо завопил:

— Ты, идиот проклятый! Из-за тебя мы потеряли параван. Ты чего тут раскомандовался? Отвечай, черт тебя побери!

Ральстон сжал губы, но ответил достаточно почтительно:

— Виноват, сэр. Но иного выхода не было. Рука Ферри…

— Черт с ней, с рукой! — чуть не верещал от ярости Карслейк. — Я тут главный… я отдаю приказания. Погляди! Ты только погляди!.. — Он показал на обрывок троса. — Твоя работа, Ральстон, идиот несчастный! Параван пропал, понимаешь, пропал!!

— И в самом деле, — произнес Ральстон, с деланным изумлением посмотрев за борт. Потом, с вызовом взглянув на Карслейка, похлопал по лебедке. — Не забудьте и про это. Лебедка тоже пропала, а она дороже любого паравана.

— Мне надоела твоя наглость, болван проклятый, — завопил Карслейк. Рот у него дергался, голос дрожал от ярости. — Тебя надо хорошенько проучить, и я тебя, черт возьми, проучу, наглый ублюдок!

Ральстон густо покраснел. Стиснув кулаки, он шагнул вперед и размахнулся, но сильные руки Хартли схватили его запястье, и юноша тотчас обмяк. Однако дело было сделано. О происшедшем будет доложено командиру.

Вэллери терпеливо выслушал рапорт разъяренного Карслейка. Правда, спокойствие его было лишь кажущимся. И без того хватает забот, думал он устало. Бесстрастная маска не выражала его настоящих чувств.

— Это правда, Ральстон? — спросил он невозмутимо, когда Карслейк закончил свою тираду. — Вы действительно отказались выполнять распоряжения лейтенанта и оскорбляли его?

— Нет, сэр, — в голосе Ральстона прозвучала такая же усталость, какую испытывал и Вэллери. — Не правда.

Он равнодушно посмотрел на Карслейка, потом вновь повернулся к командиру.

— Я не отказывался выполнять распоряжений. Их попросту не было.

Главному старшине Хартли это известно. — Он кивнул в сторону грузного спокойного мужчины, приведшего их обоих на мостик. — Я никого не оскорблял, сэр. Мне не хотелось бы изображать из себя этакого юриста, но многие могут засвидетельствовать, что младший лейтенант Карслейк сам оскорблял меня, причем не раз. А если я что-то и сказал, — при этих словах он слабо улыбнулся, — то лишь в целях самозащиты.

— Здесь не место для шутовства, Ральстон, — холодно произнес Вэллери.

Юноша ставил его в тупик. Озлобленность, показное спокойствие — это еще можно понять, но откуда в нем этот юмор?

— Инцидент произошел у меня на глазах. Ваша сообразительность и находчивость спасли этому матросу руку, а возможно, и жизнь. Так что потеря паравана и поломка лебедки — сущие пустяки.

Карслейк побледнел, поняв намек командира.

— За это вам спасибо. Что касается прочего… Завтра утром доложите старшему офицеру, получите взыскание. Вы свободны, Ральстон.

Сжав губы, Ральстон пристально взглянул на Вэллери, потом резким жестом отдал честь и ушел с мостика.

— Разрешите обратиться, сэр… — с просительным выражением повернулся к Вэллери Карслейк.

Но при виде поднятой ладони командира он осекся на полуслове.

— Не теперь, Карслейк. Поговорим об этом позднее. — Вэллери даже не пытался скрыть свою неприязнь. — Можете быть свободны, лейтенант. Хартли, на минуту.

Сорокачетырехлетний главный старшина шагнул вперед. Хартли был одним из лучших моряков королевского флота. Мужественный, добрейшей души человек и большая умница, он был предметом восхищения всего личного состава корабля, начиная от салаги-матросика, боготворившего его, и кончая командиром, который его ценил и уважал. Оба они служили вместе с самого начала войны.

— Ну, главный, выкладывайте все начистоту.

— Тут все ясно, сэр, — пожал плечами Хартли. — Ральстон оказался молодцом. Младший лейтенант Карслейк потерял голову. Возможно, Ральстон вел себя несколько задиристо, но его вынудили к этому. Хотя он совсем юн, на это профессионал, и он не любит, когда им помыкают любители. — Хартли помолчал, потом, поглядев на небо, прибавил:

— Особенно такие, что путаются под ногами.

Вэллери погасил улыбку.

— Может, сочтем это за… э… критическое замечание, главный?

— Пожалуй, что так, сэр, — Хартли кивнул. — То, что случилось, произвело неприятное впечатление на команду. Люди возмущены. Прикажете…

— Благодарю вас, главный. Постарайтесь, во возможности, успокоить матросов.

Когда Хартли ушел, Вэллери повернулся к Тиндаллу.

— Вы слышали, сэр? Еще один признак надвигающейся грозы.

— Грозы, говорите? Бури, урагана, если угодно, — едко отозвался Тиндалл. — Вам не удалось выяснить, кто находился вчера вечером у моей каюты?

Накануне, во время ночной вахты, услышав скрежещущий звук, доносившийся из-за двери его салона, Тиндалл решил выяснить, в чем же дело. Но в спешке запнулся и уронил стул, и тотчас в коридоре послышался топот ног. Открыв дверь, адмирал увидел, что коридор пуст. На палубе, под ящиком, где хранились флотские кольты калибра 0,445 дюйма, валялся напильник. Цепочка, пропущенная через предохранительные скобы спусковых крючков, была почти полностью перепилена.

— Не имею представления, сэр, — пожал плечами Вэллери. Лицо его было озабочено. — Плохо дело, очень плохо.

Дрожа от пронизывающего насквозь ледяного ветра, Тиндалл криво усмехнулся.

— Совсем как в пиратских романах, а? Того и гляди, головорезы с пистолетами и кортиками, с черными повязками на глазу, кинутся на капитанский мостик.

Вэллери решительно покачал головой.

— Нет, только не это. Вы сами знаете, сэр. Дерзость — может быть, но… не больше. Дело в том, что за углом, у распределительного щита постоянно стоит на часах морской пехотинец. Денно и нощно. Он должен был заметить злоумышленника. Но утверждает, что никого не видел…

— Вот уже до чего дошло? — присвистнул Тиндалл. — Настал черный день, командир. А что говорит по этому доводу наш лихой капитан морской пехоты?

— Фостер? Мысль об измене он находит смехотворной. А сам крутит усы, того и гляди, оторвет. Встревожен ужасно. Ивенс, старший сержант, обеспокоен не меньше.

Дверь отворилась, и по палубе мостика зашаркала подошвами похожая на застигнутого бурей медведя грузная, угрюмая фигура в канадке, непромокаемом плаще и русской ушанке на бобровом меху. Брукс подошел к экрану Кента — стеклянному диску, вращающемуся с большой скоростью, сквозь который можно наблюдать в любую погоду — дождь ли, град, или снег. С полминуты он с несчастным видом разглядывая горизонт. По всему судя, представшая его взору картина удручала его.

Громко фыркнув, он отвернулся и начал хлопать себя по бокам, пытаясь согреться.

— Ха! Врач-лекаришка на командном мостике крейсера. Какая непозволительная роскошь! — Он ссутулился и стал казаться еще более несчастным. — Здесь не место цивилизованному человеку вроде меня. Но вы сами понимаете, господа, меня привел трубный зов долга.

Тиндалл усмехнулся.

— Наберитесь терпения, команда? Эти слуги смерти долго раскачиваются, а уж если раскачаются…

Прервав адмирала на полуслове, Брукс озабоченно произнес:

— Новые неприятности, командир. Не хотел сообщать по телефону. Не знаю еще, насколько дело серьезно.

— Неприятности? — Вэллери внезапно умолк, чтобы откашляться в платок. — Прошу прощения. Говорите, неприятности? А чего еще можно ожидать? У нас у самих только что была крупная неприятность.

— Вы об этом самонадеянном молодом кретине Карслейке? Мне уже все известно. У меня повсюду шпионы. Этот олух смертельно опасен… Теперь послушайте, что я скажу. Мой юный коллега Николлс вчера допоздна засиделся в санчасти. Карточками туберкулезников занимался. Сидел там часа два или три. Свет в лазарете был выключен, и больные не то не знали о его присутствии, не то забыли. И он услышал, как кочегар Райли — кстати, до чего же опасен этот Райли — да и другие заявили, что, как только их выпишут, они запрутся в кочегарке и устроят сидячую забастовку. Сидячая забастовка в кочегарке — это что-то невероятное! Во всяком случае, Николлс пропустил это мимо ушей. Словно бы ничего не слышал.

— То есть как? — Голос Вэллери был резок, гневен. — Николлс промолчал, не доложил мне? Вы говорите, это случилось вчера вечером? Почему же мне тотчас не доложили? Вызовите Николлса, и немедленно. Хотя нет, не надо. Я сам его вызову. — Он протянул руку к телефонной трубке.

— Не стоит, сэр, — положил ладонь на руку командира Брукс. — Николлс толковый мальчик, очень толковый. Он не подал виду, что слышал их разговор, иначе бы матросы решили, что он доложит об их намерениях. Тогда бы вам пришлось принимать соответствующие меры. А ведь открытое столкновение с экипажем вам совершенно ни к чему. Сами сказали вечером в кают-компании.

— Верно, я так говорил, — нерешительно произнес Вэллери. — Но тут совсем другое дело, док. Смутьяны всю команду могут подбить к мятежу…

— Я уже вам объяснил, сэр, — вполголоса возразил Брукс. — Джонни Николлс очень смышленый юноша. Он огромными красными буквами вывел на дверях лазарета: «Не подходить. Карантин по скарлатине». При виде этой надписи я со смеху помираю. И, знаете, помогает. Все шарахаются от лазарета, как от чумы. Связаться со своими дружками из кочегарского кубрика — для Ралли дело безнадежное.

Тиндалл громко засмеялся, даже Вэллери слабо улыбнулся.

— Толково придумано, док. И все-таки следовало уведомить меня еще вчера.

— Зачем же беспокоить командира по всякому пустяку, да еще глубокой ночью? — с грубоватой фамильярностью ответил Брукс. — У вас и так забот полон рот. Нельзя допустить, чтобы вы лишний раз кровь себе портили. Вы согласны, адмирал?

— Согласен, о Сократ, — важно кивнул Тиндалл. — Довольно витиеватый способ пожелать командиру корабля спокойной ночи. Но я к вам присоединяюсь.

— Ну, у меня все, господа, — Брукс приветливо улыбнулся. — Надеюсь, на военно-полевом суде встретимся. — Он лукаво поглядел через плечо; снег валил все гуще. — Чудно было бы попасть на Средиземное, а, господа? — Вздохнув, Брукс непринужденно продолжал с заметным ирландским акцентом:

— Мальта весной. Взморье в Слиеме. На заднем плане — белые домики. Сто лет назад мы там устраивали пикники. Легкий ветерок, причем теплый, голубчики вы мои. Синее небо, бутылочка кьянти под полосатым тентом…

— Прочь! — взревел Тиндалл. — Прочь с мостика, Брукс, а не то…

— Уже исчез, — произнес Брукс. — Сидячая забастовка в кочегарке. Надо же придумать! Ха! И оглянуться не успеешь, как эти суфражистки в штанах бросятся приковывать себя к поручням!

Дверь тяжело захлопнулась за ним.

— Похоже, вы были правы насчет бури, сэр, — с озабоченным лицом повернулся к адмиралу Вэллери.

Тиндалл невозмутимо произнес:

— Возможно. Беда в том, что людям сейчас нечем заняться. Вот им в голову и лезет всякая ерунда. Они ругаются и злятся на все и вся. Позднее все встанет на свои места.

— Хотите сказать, когда у нас будет… э… больше работы?

— Ага. Когда дерешься за свою жизнь, за жизнь корабля… на заговоры и размышления о несправедливости судьбы не остается времени. Закон самосохранения — все-таки основной закон природы… Хотите вечером обратиться к экипажу по громкоговорящей связи, Командир?

— Да, обычное сообщение. Во время первой полувахты, после объявления вечерней боевой тревоги. — Вэллери улыбнулся. — Тогда наверняка все услышат.

— Хорошо. Пусть узнают, почем фунт лиха. Пусть обмозгуют, что и как. Судя по намекам Винсента Старра, у нас будет о чем подумать во время нынешнего похода. Это займет команду.

Вэллери засмеялся. Его худое аскетическое лицо преобразилось.

По-видимому, ему действительно было весело.

Тиндалл вопросительно поднял брови. Вэллери улыбнулся в ответ.

— Забавная мысль пришла в голову, сэр. Как бы выразился Спенсер Фэггот, положение пиковое… Дела наши из рук вон плохи, раз дошло до того, что лишь противник может нас выручить.

Глава 3

ПОНЕДЕЛЬНИК

(пополудни)

Весь день, не утихая, с норд-норд-веста дул свежий ветер. Ветер, который час от часу крепчал. Словно начиненный мириадами иголок, студеный этот ветер нес с собой снег, частицы льда и странный мертвый запах, доносившийся с отдаленных ледников за Ледовым барьером. Он не был порывист и резок. Ровно, не ослабевая, он дул в правую скулу корабля с рассвета до вечерних сумерек и постепенно разгонял зыбь. Старые моряки вроде Кэррингтона, повидавшие все порты и моря мира, бывалые моряки вроде Вэллери и Хартли, с тревогой смотрели на волнующееся море и не говорили ни слова.

Ртутный столбик опускался. Однажды выпав, снег уже не таял. Мачты и реи походили на огромные сверкающие рождественские едки, украшенные гирляндами штагов и фалов. Иногда на грот-мачте появлялись бурые пятна — следы дыма, вырывавшегося из задней трубы, но тотчас исчезали. Снег опускался на палубу и уносился ветром. Якорные цепи на полубаке он превращал в огромные ватные канаты, прилипал к волнолому перед носовой орудийной башней. Возле башен и надстроек скапливались целые сугробы снега, снег проникал на мостик и влажной грудой ложился у ног. Залеплял огромные глаза центрального дальномера, тихой сапой вползал в проходы судовых помещений, неслышно сеял в люки. Выискивая малейшие щели в металлической и деревянной обшивке, проникал в кубрик, и там становилось сыро, скользко и неуютно. Вопреки законам тяготения, снег запросто поднимался вверх по штанинам, забирался под полы тужурок, непромокаемых плащей, в капюшоны канадок и доставлял людям множество неприятностей. И все-таки это был мир своеобразной, неброской красоты — белоснежный мир, наполненный странным приглушенным гулом. Снег падал целый день — непрерывно, без устали, а меж тем «Улисс» — призрачный корабль, очутившийся в призрачном мире, — лишь покачивался на волнах, продолжая мчаться вперед.

Но он не был одинок. Теперь у него была компания, превосходная, надежная компания — 14-я эскадра авианосцев — бесстрашный, опытный, закаленный в боях отряд эскортных кораблей, почти столь же легендарный, как знаменитый восьмой отряд, который недавно был переброшен на юг для участия в конвоях на Мальту — работа не менее самоубийственная.

Как и «Улисс», эскадра весь день шла на норд-норд-вест. Шла прямым курсом. Противолодочный зигзаг Тиндалл не жаловал и использовал его лишь во время эскортирования караванов, да и то лишь в водах, опасных от подводных лодок. Подобно многим флотоводцам, он полагал, что зигзаг представляет собой большую опасность, чем противник. Шедший зигзагом «Кюрасао», броненосный крейсер водоизмещением в 4200 тонн, у него на глазах был протаранен могучим форштевнем «Куин Мэри» и обрел могилу в пучине Атлантики. Тиндалл никому не рассказывая об увиденном, но картина эта навсегда врезалась ему в память.

Будучи флагманом, «Улисс» занимал свое обычное место в ордере — он находился почти в середине соединения, состоявшего из тринадцати кораблей.

Впереди него шея крейсер «Стерлинг» — старый корабль типа «Кардифф», крепкий и надежный, на много лет старше и на много узлов тихоходнее «Улисса», вооруженный пятью шестидюймовыми орудиями. Но конструкция его была совсем неподходящей для плавания в арктических водах, в штормовую погоду он принимал столько воды, что стал сущей притчей во языцех. Главной его задачей была охрана эскадры, второстепенной — замена флагманского корабля в случае его выхода из строя или гибели.

Авианосцы «Дефендер», «Инвейдер», «Реслер» и «Блу Рейнджер» находились справа и слева от флагмана. «Дефендер» и «Реслер» шли несколько впереди, остальные чуть отставали. Кто-то решил, что их названия должны непременно оканчиваться на «ер». То же обстоятельство, что на флоте уже существовал один «Реслер», эсминец, входивший в состав восьмого отряда (так же, как и «Дефендер», потопленный незадолго до того возле Тобрука), было по блаженному неведению упущено. Корабли не походили на гигантов в тридцать пять тысяч тонн, входивших в состав основных сил флота, таких, как «Индефатигэбл» и «Илластриес». Нет, это были вспомогательные крейсера водоизмещением всего пятнадцать-двадцать тысяч тонн, непочтительно называемые «банановозами». Это были переоборудованные торговые суда американской постройки. Они были оснащены в Паскагоуле, что в штате Миссисипи, а через Атлантику их перегоняли смешанные англо-американские экипажи.

Они развивали скорость восемнадцать узлов, довольно высокую для одновинтовых судов (один лишь «Реслер» имел два винта), но на некоторых из них устанавливалось до четырех дизелей типа «Буш-Зульцер», соединенных общим валом. Их неуклюжие прямоугольные взлетные палубы длиной в сто тридцать пять метров были надстроены над открытым полубаком, и под ним образовывалось открытое пространство, через него с мостика просматривался горизонт. На этих авианосцах размещалось десятка три истребителей — «грумманы», «сифайры», а чаще всего «корсары» — или двадцать легких бомбардировщиков. Суда были старые — неуклюжие, безобразные, ничуть не похожие на военные корабли; однако в течение многих месяцев они отлично выполняли свою задачу, охраняя конвои от авиации противника, обнаруживая и топя вражеские корабли и субмарины. Число уничтоженных ими кораблей противника — как надводных, так и подводных — было весьма внушительным, хотя адмиралтейство подчас и подвергало сомнению такого рода сведения.

Перечень эскортных эсминцев вряд ли вдохновил бы морских стратегов с Уайтхолла. То был поистине сброд, и термин «эсминец» по отношению к ним употреблялся только из вежливости.

Один из них, «Нейрн», был фрегатом класса «Ривер» в 1500 тонн; второй, «Игер», — флотским тральщиком; а третий, «Гэннет», более известный под прозвищем «Хентли и Пальмер», был довольно дряхлым и немощным корветом типа «Кингфишер», по-видимому, пригодным лишь для плавания в прибрежных водах.

Никакого глубокого смысла в его прозвище не было, однако стоило увидеть его — похожего на ящик на фоне заката, и вы понимали уместность такого прозвища.[4] Несомненно, строитель этой коробки работал по чертежам, одобренным адмиралтейством, но лучше бы тот день у него оказался выходным.

«Вектра» и «Викинг» были двухвинтовыми модифицированными эсминцами типа «V» и «W», которые давно успели устареть. Кое-как вооруженные и недостаточно быстроходные, они были довольно прочны и надежны. «Балиол», крохотный эсминец допотопного класса «Хант», каким-то чудом оказался в могучих просторах северных морей. «Портпатрик», тощий, как скелет, четырехтрубник, был одним из полуста эсминцев, переданных Англии Соединенными Штатами по ленд-лизу еще во время первой мировой войны. Никто даже не осмеливался справиться о его возрасте. Корабль этот притягивал к себе взоры всего флота, особенно когда погода ухудшалась. Поговаривали, будто два однотипных с ним корабля перевернулись во время шторма в Атлантике, поэтому, как только шторм достигал достаточной силы, многие, в силу подлости человеческой натуры, жаждали воочию убедиться в достоверности этих слухов. Как ко всему этому относился экипаж, сказать было трудно.

Эти семь кораблей охранения, плохо различимые за снежной завесой, добросовестно несли свои обязанности. Фрегат и тральщик шли впереди отряда, эсминцы по бокам, корвет замыкал строй. Восьмой корабль охранения, быстроходный современный эсминец класса «8» под командованием капитана третьего ранга Орра, неутомимо сновал вокруг. Все командиры кораблей эскадры завидовали Орру, получившему такую свободу действий у Тиндалла, который уступил его настойчивым просьбам. Но никто не оспаривал привилегию Орра: «Сиррус», которым он командовал, вечно лез на рожон, у него был какой-то сверхъестественный нюх на вражеские подлодки.

Расположившись в теплой кают-компании «Улисса», Джонни Николлс глядел на свинцовое в белых клочьях небо. Даже этот благословенный снег, прячущий тысячи грехов, думал он, мог мало чем помочь этим допотопным судам — угловатым, неуклюжим, которым давно пора на переплавку.

Молодой лейтенант почувствовал озлобление при мысли о лордах адмиралтейства, их лимузинах, высоких креслах и барских привычках, огромных простынях настенных карт с красивыми флажочками, — этих холеных господах, которые отправили разношерстный, собранный с бору по сосенке отряд воевать с отборными подводными силами противника, а сами остались дома, в уюте и роскоши. Но в следующую минуту Николлс осознал, что подобная мысль до нелепости несправедлива. Адмиралтейство охотно дало бы им дюжину новеньких эсминцев, если бы их имело. Он знал, что обстановка тяжелая, и в первую очередь удовлетворяются нужды Атлантического я Средиземноморского флотов.

Казалось, почему бы не поострить по поводу этих нелепых, смешных кораблей. Но, как ни странно, Николлсу совсем не хотелось смеяться. Он знал, на что способны эти суда, знал об их прошлых заслугах. Он испытывал лишь восхищение, даже гордость за них. Николлс заерзал на стуле и отвернулся от иллюминатора. Его взгляд упал на Капкового — мальчика, который дремал, откинувшись на спинку кресла. Над электрическим камином сохла пара огромных летных унт.

Капковый, он же лейтенант королевского военно-морского флота Эндрю Карпентер, штурман «Улисса» и его лучший друг, — вот кто должен был гордиться этими корытами. Известный прожигатель жизни, Капковый чувствовал себя повсюду в своей тарелке — в танцевальном зале и в кокпите гоночной яхты, на пикнике, на теннисном корте и за рулем своего мощного пурпурного «бугатти». Но в данном случае внешность была обманчива. Ибо самой большой на свете привязанностью, целью всей жизни Капкового мальчика был флот. Под фатоватой личиной скрывались блестящий ум и романтическая, елизаветинских времен преданность морю и кораблям, которую штурман, по его мнению, успешно пытался скрыть от своих сослуживцев-офицеров. Но любовь эта была столь явной, что никто не считал даже нужным отмечать ее.

До чего же странна наша дружба, размышлял Николлс. Влечение противоположностей, так сказать. Если Карпентеру присущи дерзость и непринужденность, то ему, Николлсу, свойственны сдержанность и немногословность. И если штурман боготворит все, что связано с морской службой, то сам он ненавидит ее всем своим существом. Благодаря чувству независимости, свойственному многим шотландским горцам, развитому в Джонни, ему претили тысяча и одна иголка флотской дисциплины, службизма и военно-морской глупости, они постоянно оскорбляли его ум и самолюбие. Уже три года назад, когда война вырвала его из стен известной больницы в Глазго, где он не успел проработать и года, у него возникли первые сомнения насчет совместимости его взглядов с флотским уставом. Сомнения эти подтвердились.

Однако, несмотря на антипатию к службе, а возможно, благодаря ей и окаянной кальвинистской добросовестности, Николлс стал первоклассным морским офицером. И все-таки он встревожился, обнаружив в душе нечто похожее на гордость за корабли их эскадры.

Юноша вздохнул. В эту минуту ожил динамик в углу кают-компании. По своему горькому опыту Николлс знал, что сообщения, передаваемые но системе корабельной громкоговорящей связи, редко предвещают что-то доброе.

«Внимание! Внимание!» — Голос звучал металлически, бесстрастно, и Капковый продолжал пребывать в блаженном забытьи, — «В семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Повторяю: в семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Конец».

— Проснись, Васко да Гама! — ткнул жестким пальцем в бок приятелю Николлс. — Пора пропустить по чашечке, чайку. Скоро тебе в штурманскую рубку.

Карпентер заворочался, приоткрыв красные веки. Николлс ободряюще улыбался.

— На дворе красота. Волнение усиливается, температура падает, а недавно, ко всему, началась пурга. Погодка, для которой ты создан, друг мой, Энди!

Капковый со стоном очнулся, сел и наклонился вперед; его прямые светлые волосы упали на ладони, поддерживавшие голову.

— Что еще там стряслось? — проговорил он ворчливо. После сна голос его звучал вяло. Капковый чуть усмехнулся, — Ты знаешь, где я был, Джонни? — спросил он мечтательно. — На берегу Темзы, в ресторане «Серый гусь». Он чуть выше Хенли. Лето, Джонни. Конец лета. Тепло и очень тихо. Она была в чем-то зеленом…

— Несварение желудка, — прервал его Николлс. — От чересчур веселой жизни. Сейчас четыре тридцать, через час будет говорить Старик. В любую минуту могут объявить готовность номер один. Пойдем перекусим, пока время есть.

— У этого человека нет души, он бесчувствен, — сокрушенно покачал головой Карпентер. Затем встал, потянулся. Как обычно, он был облачен в стеганый комбинезон на капке — шелковистых прядях с зернами хлопкового дерева, растущего в Японии и Малайе. На правом нагрудном кармане была золотом вышита огромная буква «X». Что она обозначала, не знал никто.

Штурман взглянул в иллюминатор, передернул плечами.

— Как ты считаешь, о чем сегодня пойдет речь, Джонни?

— Представления не имею. Любопытно, каковы будут выражения, тон, как он преподнесет нам эту пилюлю. Обстановочка, скажем прямо, щекотливая. — Николлс улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. — Не говоря о том, что экипажу пока не известно, что мы снова идем на Мурманск. Хотя, пожалуй, иного они и не ожидали.

— Ага, — кивнул рассеянно Капковый. — Однако не думаю, что Старик попытается подсластить пилюлю. Он не станет преуменьшать опасности похода или выгораживать себя, вернее, возлагать вину на кого следует.

— Ни за что, — решительно покачал головой Николлс. — Старик не таковский. Не в его это натуре. Он никогда не выгораживает себя. И никогда себя не щадит. — Уставясь на огонь камина, Джонни спокойно поднял глаза на Карпентера. — Командир очень больной человек, Энди, страшно больной.

— Да что ты говоришь? — искренне удивился Капковый. — Очень больной… Боже правый! Ты, верно, шутишь!

— Не шучу, — прервал его Николлс. Он говорил почти шепотом: в дальнем конце кают-компании сидел Уинтроп, корабельный священник — энергичный, очень молодой человек, отличавшийся необыкновенным жизнелюбием и ровным характером. Жизнелюбие его временно дремало: священник был погружен в глубокий сон. Джонни любил его, но не хотел, чтобы Уинтроп услышал его: тот не умел держать язык за зубами. Николлсу часто приходило в голову, что Уинтропу никогда не преуспеть на поприще духовного пастыря — ему недоставало профессионального умения хранить тайны.

— Старина Сократ говорит, что командир безнадежен, а уж он-то зря не скажет, — продолжал Николлс. — Вчера вечером Старик вызвал его по телефону.

Вся каюта была забрызгана кровью, Вэллери надрывно кашлял. Острый приступ гемоптизиса. Брукс давно подозревал, что Старик болен, но тот не позволял осматривать его. По словам Брукса, если приступы повторятся, через несколько дней он умрет.

Николлс замолчал, мельком взглянул на Уинтропа.

— Болтаю много, — произнес он внезапно. — Вроде нашего духовного наставника. Зря я тебе об этом сказал. Разглашение профессиональной тайны и все такое. Так что ни гу-гу, Энди. Понял?

— Само собой. — Последовала долгая пауза. — По твоим словам, Джонни, он умирает?

— Вот именно. Ну, Энди, пошли чаевничать.

Двадцать минут спустя Николлс отправился в лазарет. Смеркалось. «Улисс» сильно раскачивало. Брукс находился в хирургическом отделении.

— Вечер добрый, сэр. В любую минуту могут объявить боевую готовность номер один. Не будете возражать, если я в лазарете задержусь?

Брукс в раздумье посмотрел на него.

— Согласно боевому расписанию, — поучал он, — боевой пост младшего офицера-медика находится на корме, в кубрике машинистов, я далек от мысли…

— Ну, пожалуйста, сэр.

— Но почему? Это что — скука, лень или усталость? — Он повел бровью, и слова потеряли всякую обидность.

— Нет. Обыкновенное любопытство. Хочу видеть реакцию кочегара Райли и его… э-э-э… соратников на выступление командира. Это может оказаться весьма полезным.

— Шерлок Николлс, да? Хорошо, Джонни. Позвони на корму командиру аварийной группы. Скажи, что занят. Сложная операция или что-нибудь в этом роде. До чего же у нас легковерная публика. Позор!

Николлс усмехнулся и взял трубку.

Взревел горн, объявляя боевую готовность, Джонни сидел в диспансере.

Свет был выключен, шторы задернуты почти да отказа. Ярко освещенный лазарет был как на ладони. Пятеро больных спали. Двое других — кочегар Петерсен, малоразговорчивый гигант, наполовину норвежец, наполовину шотландец, и Бэрджес, темноволосый низенький «кокни», — негромко разговаривали, поглядывая в сторону смуглого плечистого крепыша. Председательствовал кочегар Райли.

Альфред О'Хара Райли с самих юных лет решил ступить на путь преступлений и, несмотря на многочисленные препятствия, с непоколебимой последовательностью продолжал стремиться к намеченной щели. Будь энергия его направлена в любую иную сторону, такая целеустремленность могла бы оказаться похвальной, возможно, даже прибыльной. Однако ни похвалы, ни выгоды он так и не добился.

Любой человек представляет собой то, что делают из него его окружение и наследственность. Райли не составляя исключения, и Николлс, знавший, как воспитывался Райли, понимал, что, в сущности, у этого рослого кочегара и не было шанса стать честным человеком. Родившись в зловонной трущобе Ливерпуля у вечно пьяной, неграмотной матери, он с младых ногтей стал отверженным.

Волосатый, с тяжелой, выдающейся вперед челюстью, он смахивал на обезьяну.

Перекошенный рот, раздувающиеся ноздри, хитрые черные глазки, выглядывающие из-под крохотного лба, точно определявшего умственные способности его владельца, — словом, вся его внешность была под стать избранной им стезе.

Личность Райли была не по душе Николлсу, хотя он и не осуждал его. На какое-то мгновение драматизм судьбы этого бедолаги потряс Джонни.

На преступном поприще Райли так и не преуспел. Подняться выше любительского уровня не позволяли умственные способности. Сознавая свою ограниченность, он напрочь отказался от высших, более утонченных видов преступления. Грабеж, в основном грабеж с насилием — такова была его узкая специальность. Он шесть раз сидел в тюрьме, последний срок был два года.

Почему его зачислили на флот, осталось тайной как для самого Райли, так и для начальства. Однако Райли стойко воспринял эти новое несчастье и, подобно вихрю, налетевшему на кукурузное поле, пронесся по разбомбленным помещениям флотских казарм в Портсмуте, оставив позади след в виде вспоротых чемоданов и выпотрошенных бумажников. Без особого труда он был схвачен, приговорен к двум месяцам карцера и отправлен на «Улисс» в качестве кочегара.

Преступная его деятельность на борту «Улисса» была недолгой и закончилась плачевно. Первая совершенная им кража оказалась и последней.

Неуклюже и невероятно глупо он выпотрошил рундук в кубрике для сержантов морской пехоты, но был застигнут на месте преступления старшим сержантом Ивенсом и сержантом Мак-Интошем. Они не стали докладывать о случившемся, и следующие трое суток, Райли провел в лазарете. По его словам, он оступился на трапе в котельном отделении и с шестиметровой высоты упал на железные плиты. Но подлинная причина его пребывания в лазарете была известна всем, и Тэрнер, старший офицер, решил списать Райли с корабля. К удивлению всего экипажа и в неменьшей степени самого Райли, инженер-механик Додсон упросил, чтобы тому дали последний шанс, и Райли был оставлен на корабле.

Начиная с того самого дня, то есть в течение четырех месяцев, Райли только и делал, что подстрекал команду. Едва ли логично, хотя и закономерно, его краткое знакомство с морскими пехотинцами развеяло в дым его пассивную терпимость по отношению к флоту, уступив слепой ненависти. Как подстрекатель Райли преуспел гораздо больше, чем как преступник.

Хотя почва для его деятельности была благодатной, следовало отдать должное также и его проницательности, звериному чутью и лукавству, его власти над матросами. Хриплый, настырный голос, напористость да еще пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз — все это придавало Райли некую таинственную силу, которую он в полной мере проявил несколько дней назад, вызвав бунт, кончившийся гибелью младшего Ральстона и таинственной смертью морского пехотинца. Вне всякого сомнения, именно Райли был повинен в смерти их обоих; несомненно было также и то, что вину его оказалось невозможным доказать. Любопытно, думал Николлс, какие новые козни рождаются за этим низким, нахмуренным лбом и почему этот же самый Райли то и дело приносит на корабль бездомных котят и раненых птиц и заботливо за ними ухаживает.

В динамике затрещало. Звук этот пронзил мозг Джонни, заглушив негромкие голоса. И не только в лазарете, но и в самых отдаленных отсеках корабля — в орудийных башнях и погребах, в машинных и котельных отделениях, на верхней палубе и в нижних помещениях — замолкли разговоры. Слышался лишь шум ветра да удары волн, глухой рев втяжных вентиляторов в котельных и жужжание электромоторов. Напряжение, охватившее семьсот тридцать с лишком офицеров и матросов, было почти осязаемым.

— Говорит командир корабля. Добрый вечер. — Вэллери произнес эти слова спокойно, с хорошей дикцией, без каких-либо признаков волнения или усталости. — Как вам известно, у меня вошло в обычай перед каждым походом извещать вас о том, что за работа вам предстоит. Полагаю, вы вправе знать это. Информировать вас надлежащим образом — мой долг. Долг не всегда приятный — он не был таковым последние несколько месяцев. Однако на сей раз я почти доволен. — Вэллери помолчал, потом заговорил вновь неторопливо, размеренно:

— Это наша последняя операция в составе флота метрополии. Через месяц, Бог даст, мы будем на Средиземном.

«Молодец, — подумал Николлс. — Подсласти пилюлю, намажь пожирнее!» Но Вэллери и не думал этого делать.

— Но прежде всего, джентльмены, надо сделать свое дело. И дело нешуточное. Мы опять идем в Мурманск. В среду, в 10.30, севернее Исландии состоится рандеву с конвоем из Галифакса. В конвое восемнадцать транспортов — крупнотоннажных судов со скоростью хода пятнадцать узлов и выше. Это наш третий русский конвой, Эф-Ар-77, если захотите рассказать когда-нибудь о нем своим внукам, — добавил он сухо. — Транспорта везут танки, самолеты, авиационный бензин, нефть и больше ничего. Не стану преуменьшать ждущие нас опасности. Вы знаете, в каком отчаянном положении находится сейчас Россия, как остро нуждается она в этом вооружении и горючем. Наверняка, об этом знают и немцы. Их шпионы, должно быть, уже донесли о характере конвоя и дате его выхода.

Вэллери внезапно умолк, и во всех уголках притихшего корабля зловеще раздался надрывный кашель, приглушенный платком.

Потом он продолжил:

— Конвой везет такое количество истребителей и горючего, что есть возможность в корне изменить характер войны в России. Наци не остановятся ни перед чем, повторяю, ни перед чем, чтобы не пропустить конвой в Россию. Я никогда вас не обманывал. Не стану обманывать и на сей раз. Обстановка не благоприятствует нам. Единственное, что играет нам на руку, это наш хороший ход и, надеюсь, фактор внезапности. Мы попробуем прорваться прямо к Нордкапу. Против нас четыре немаловажных фактора. Как вы заметили, с каждым часом погода ухудшается. Боюсь, нас ждет крепкий шторм — крепкий даже для полярных широт. Возможно, повторяю, только возможно, он помешает подводным лодкам атаковать нас. Но, с другой стороны, нам, вероятно, придется лишиться малых кораблей охранения. На то, чтобы отстаиваться на плавучем якоре или уходить от шторма, у нас нет времени. Наш конвой идет прямо к месту назначения… А это почти наверняка означает, что поднять с авианосцев истребители прикрытия не удастся.

«Боже правый, что же он, рехнулся? — возмущался Николлс. — Он же подрывает боевой дух команды. Если только он еще остался, этот дух…»

— Во-вторых, — голос командира звучал спокойно и неумолимо, — на этот раз в конвое не будет спасательных судов. На остановки у нас не будет времени. Кроме того, всем вам известна судьба «Стокпорта» и «Зафарана». Оставаться на своем корабле безопаснее.[5] В-третьих, известно, что на широте семьдесят градусов действуют две, возможно, три волчьи стаи подводных лодок, а ваши агенты в Норвегии доносят о концентрации немецких бомбардировщиков всех типов на севере: страны. Наконец, есть основания полагать, что «Тирпиц» намерен выйти в открытое море.

Вэллери снова сделал бесконечную паузу, словно бы сознавая страшную силу, заключенную в этих немногих словах, и хотел, чтобы люди их поняли.

— Незачем объяснять вам, что это значит. Вероятно, немцы рискнут линкором, чтобы задержать конвой. На это рассчитывает адмиралтейство. К концу похода линейные корабля флота метрополии, возможно, в их числе авианосцы «Викториес» и «Фьюриес», а также три крейсера будут двигаться курсом, параллельным вашему, находясь от нас в двенадцати часах ходу. Они давно ждали этой минуты, и мы явимся как бы приманкой, которая поможет поймать этот линкор в ловушку…

Может случиться, что план не удастся, и ловушка захлопнется слишком поздно. Но конвой все равно должен будет прорываться. Если не удастся поднять самолеты с авианосцев, отход конвоя придется прикрывать «Улиссу». Вы понимаете что это значит? Надеюсь вам все ясно до конца.

Послышался новый приступ кашля опять наступила долгая пауза, и, когда командир заговорил вновь, голос его стал необычно спокоен.

— Понимаю, как многого я требую от вас. Понимаю, как вы утомлены, как тоскливо, тяжко у вас на душе. Я знаю — никто лучше меня не знает этого — что вам пришлось пережить, как нужен вам давно заслуженный отдых. Вы его получите. Весь экипаж корабля по возвращении в Портсмут поучит отпуск на десять суток. Потом идем на ремонт в Александрию. — Слова эти были сказаны мимоходом, словно не имея для Вэллери никакого значения. — Но прежде — я понимаю, это звучит жестоко, бесчеловечно — я вынужден просить вас снова вытерпеть лишения, возможно, еще более тяжкие, чем когда-либо прежде. Иного выхода у меня нет.

Теперь каждая фраза перемежалась долгими паузами. Слова командира можно было расслышать лишь с большим трудом: говорил он негромко, словно откуда-то издалека.

— Никто, тем более я, не вправе требовать от вас этого… И все же я уверен, что вы это сделаете. Я знаю, вы не подведете меня. Я знаю, вы приведете «Улисс» в назначенное место. Желаю вам удачи. Да благословит вас Бог! Доброй ночи.

Щелкнув, умолкли динамики, но на корабле по-прежнему царила тишина.

Никто не говорил и не шевелился. Одни не спускали глаз с динамиков, другие разглядывали собственные руки или тлеющие кончики сигарет (несмотря на запрет, многие курили), не обращая внимания на то, что едкий дым резал усталые глаза. Казалось, каждый хочет остаться наедине со своими мыслями; каждый понимал, что встретив взгляд соседа, не сможет оставаться в одиночестве. То было понимание без слов, какое так редко возникает между людьми. В подобные минуты словно бы поднимается и тотчас опускается некая завеса. Потом человеку уж и не вспомнить, что именно он видел, хотя он и знает, что видел нечто такое, что никогда более не повторится. Редко, слишком редко удается ему быть свидетелем подобного, будь то закат с его безвозвратной красотой, отрывок из какой-то вдохновенной симфонии или жуткая тишина, которая воцаряется на огромных аренах Мадрида и Барселоны, когда беспощадная шпага знаменитого матадора попадает в цель. У испанцев есть особые для этого слова: «мгновение истины».

Неестественно громко тикая, лазаретные часы отстукали минуту, другую. С тяжелым вздохом — казалось, он на целую вечность задержал дыхание — Николлс осторожно отодвинул скользящую дверь, закрытую шторами, и включил свет. Он взглянул на Брукса, потом отвернулся вновь.

— Ну что, Джонни? — Голос старого доктора прозвучал тихо, почти насмешливо.

— Ничего не понимаю, сэр, просто ничего не понимаю, — покачал головой Николлс. — Сперва я подумал: — ну и нарубит же Старик дров! Напугает матросов до смерти. И, Боже ты мой! — продолжал он с изумлением, — именно это он и сделал. И чего только не наговорил — тут тебе и штормы, и «Тирпиц», и полчища подлодок, и чего только нет… И все-таки… Голос его затих.

— И все-таки? — отозвался Брукс, словно подзадоривая юношу. — То-то и оно. Очень уж вы умны, молодые доктора. В том-то и беда ваша. Я наблюдал за вами. Сидите как какой-нибудь психиатр-самоучка. Вовсю исследуете воздействие командирского выступления на психику увечных воинов, а изучить ее воздействие на собственную психику не удосужились. — Помолчав, Брукс продолжал вполголоса: — Рассчитано великолепно, Джонни. Хотя что я говорю? Никакого расчета тут не было. И все-таки что получается? Картина самая мрачная, какую только можно себе представить. Объясняет, что предстоящий поход — нечто вроде хитроумного способа самоубийства; никакого просвета, никаких обещаний. Даже про Александрию сказано вскользь, походя. Громоздит ужас на ужас. Не сулит никакого утешения, никакой надежды, не предпринимает ни малейшей попытки добиться хоть какого-то успеха. И все-таки успех его речи был потрясающим… В чем же дело, Джонни?

— Не понимаю. — Николлс казался озабоченным. Он резко поднял голову, едва заметно улыбнулся. — Но, может, и в самом деле он не добился успеха? Слушайте.

Бесшумно открыв дверь в палату, он выключил свет. Резкий, глуховатый и настойчивый голос, несомненно, принадлежал Райли.

— …Все это пустая брехня. Александрия? Средиземное? Только не для нас с тобой, корешок, мать твою в гроб. Тебе их не видать. Даже Скапа-Флоу не видать как своих ушей… Как же, слыхали! Капитан первого ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена «За боевые заслуги»… Вы знаете, что этой старой падле нужно, братишки? Еще одну золотую соплю на рукав. А может, «Крест Виктории»! Хрена с два он его получит! Как же, держи карман шире! «Я знаю, вы меня не подведете», — передразнил он пискляво. — Гребучий старый нытик! — Немного помолчав, он с прежней яростью продолжал:

— «Тирпиц»! Мать вашу так и разэтак! Мы должны задержать «Тирпиц»! Мы! Со своим игрушечным корабликом, будь он неладен! Хотя ведь мы — только приманка. — Голос Райли повышался. — Знаете что, братишки? Всем на нас ровным счетом наплевать. Курс на Нордкап! Да нас бросают на съедение своре этих треклятых волков! А этот старый ублюдок, который там наверху…

— Заткни свою поганую глотку! — послышался свирепый шепот Петерсена.

И тут Брукс с Николлсом с ужасом услышали, как хрустнула кисть Рййли, сжатая могучими пальцами гиганта.

— Частенько я тебя слушал, Райли, — медленно продолжал Петерсен. — Теперь с меня хватит. Ты хуже рвотного порошка!

Отшвырнув руку Райли, он отвернулся от него. Райли, кривясь от боли, потер кисть, потом заговорил, обращаясь к Бэрджесу:

— Что это с ним стряслось, черт возьми? Какого еще дьявола…

Он замолчал на полуслове. Бэрджес пристально глядел на Райли. Он уже давно смотрел на него. Нарочито медленно он опустился на постель, натянул одеяло до самого подбородка и повернулся к ирландцу спиной.

Брукс вскочил на ноги, затворил дверь и нажал на выключатель.

— Конец картины первой действия первого! Занавес! Свет! — проговорил он. — Вы поняли, что я хотел сказать, Джонни?

— Да, сэр, — медленно кивнул Николлс. — Во всяком случае, мне так кажется.

— Имейте в виду, мой мальчик, этого ненадолго хватит. Во всяком случае, такого подъема. — Он усмехнулся. — Но, возможно, до Мурманска и дотянем. Как знать?

— Я тоже на это надеюсь, сэр. Спасибо, за представление. — Николлс протянул руку, чтобы взять канадку. — Пожалуй, я пойду на ют.

— Ступайте. Да, Джонни…

— Слушаю, сэр.

— Я насчет объявления о скарлатине… По пути на ют можете предать его волнам. Не думаю, чтобы оно могло нам понадобиться.

Усмехнувшись, Николлс осторожно затворил за собой дверь.

Глава 4

В ПОНЕДЕЛЬНИК

(ночью)

Повышенная боевая готовность, объявляемая в период сумерек, продолжалась целую бесконечность. В тот вечер, как и сотни раз прежде, она оказалась излишней мерой предосторожности. Во всяком случае, так казалось со стороны. Хотя вражеские налеты в утренних сумерках были обычным явлением, на закате они происходили редко. С другими кораблями обстояло иначе, но «Улисс» был везучим кораблем. Каждый знал это. Даже Вэллери. Но он знал, почему именно. Бдительность — такова была первая из его морских заповедей.

Вскоре после выступления командира радарной установкой была обнаружена воздушная цель. Дистанция до нее сокращалась. Это наверняка был неприятельский самолет: у коммандера Уэстклиффа, старшего авиационного офицера, на стене висела карта, на которой были обозначены маршруты полетов своей авиации. Этот же участок был свободен. Но внимания на донесение радиометриста никто не обратил, за исключением Тиндалла, приказавшего изменить курс на 45 градусов. Появление самолета было столь же обыденным явлением, как и вечерняя боевая тревога. Это их старинный друг «Чарли» спешил засвидетельствовать свое почтение.

«Чарли» — обычно четырехмоторный «фокке-вульф кондор» — был неотъемлемой принадлежностью полярных конвоев. Для моряков, ходивших на Мурманск, он стал примерно тем же, чем для моряков прошлого столетия, плававших возле «гремящих сороковых» широт, был альбатрос — эта зловещая птица, которую немного боялись, но встречали почти дружелюбно и никогда не убивали. Правда, с «Чарли» дело обстояло несколько иначе. В былые дни, до появления авианосных транспортов[6] и эскортных авианосцев, «Чарли», бывало, висел в воздухе от зари до зари, кружа над конвоем и регулярно сообщая на свою базу его координаты.

Нередко между английскими кораблями и немецкими самолетами-разведчиками происходил обмен любезностями, на этот счет рассказывались самые диковинные истории. Самыми распространенными были шутки по поводу погоды. Несколько раз «Чарли» слезно молил сообщить его координаты и получал подробнейшие данные о его широте и долготе, судя но которым он находился где-нибудь в южной части Тихого океана. Как всегда, команды не одного десятка кораблей утверждали, будто история эта произошла именно с ними. Говорят, что начальник одного конвоя радировал «Чарли»: «Прошу, летайте в обратную сторону. А то голова кружится». В ответ «Чарли» с любезной готовностью начал кружить в противоположном направлении.

Однако в последние месяцы отношения с «Чарли» заметно ухудшились, он стал осмотрительнее. С появлением авианосных кораблей разведчик прилетал изредка. Обычно, сделав лишь один круг на почтительном от конвоя расстоянии, он затем исчезал в темноте.

Этот вечер не был исключением. Матросы лишь мельком увидели сквозь пургу силуэт «кондора», который тотчас пропал в сгущающейся мгле. Теперь «Чарли» сообщит о составе и количестве кораблей эскадры и курсе, которым она движется; правда, Тиндалл питал слабую надежду на то, что ему удалось ввести немецкую разведку в заблуждение относительно их курса. Эскадра возле широты шестьдесят два градуса, восточнее Фарерских островов, и вдруг идет курсом норд-норд-ост? Немцы вряд ли попадутся на удочку, тем более, что им почти наверняка известно о выходе конвоя из Галифакса. Сопоставить два этих факта — проще простого.

Поднять в воздух «сифайры» — единственный тип истребителей, способных догнать «кондор», — никому и в голову не пришло. Отыскать потом в темноте авианосец, даже по радиолучу, трудно. Да и посадка ночью, тем более во время пурги, да еще на раскачивающуюся во все стороны палубу, означала бы самоубийство. Малейший просчет, самая незначительная ошибка — и пропал бы не только самолет, но и летчик. И тогда «сифайр» с его длинным, торпедообразным фюзеляжем из-за огромного веса мотора системы «Роллс-Ройс мерлин» превращался в западню, откуда не было никакой возможности выбраться.

«Улисс» снова лег на прежний курс, двигаясь навстречу приближающемуся шторму. Оставив боевые посты, моряки заступили на обычную походную вахту: четыре часа на вахте, четыре — свободных. Можно подумать, не ахти уж какие лишения — двенадцать часов на вахте и столько же свободных часов. Если б так оно и было, это еще терпимо. Но дело в том, что три часа ежедневно продолжались боевые тревоги, через день по утрам матросы занимались судовыми работами (это в свободное-то от вахты время), и Бог знает сколько времени оставались на боевых постах, когда объявлялась боевая тревога. Кроме того, прием горячей пищи — когда он был, этот прием, — приходился на свободное от вахты время. Три-четыре часа сна в сутки считалось обычным явлением. А случалось и так, что люди по двое суток обходились без сна.

И температура, и давление падали медленно, но верно. Волны стали выше и круче, ложбины между ними глубже; пронизывающий до костей ветер гнал тучи снега, превращая его в сплошную, непроницаемую пелену. Это была тяжкая, бессонная ночь как для тех, кто находился на палубе, так и для тех, кто оставался в нижних помещениях; и для вахтенных, и для подвахты.

Находившиеся на мостике первый офицер, штурман Карпентер, сигнальщик, старший прожекторист, впередсмотрящие и посыльные, вконец иззябшие, закоченевшие, вглядывались в белую тьму ночи, не веря, что где-то существуют тепло и уют. Каждый надел на себя все, что мог: свитеры, куртки, шинели, канадки, плащи, шарфы, башлыки, ушанки — все шло в ход. Все были закутаны до самых глаз и все-таки дрожали от холода. Люди грели руки под мышками, ставили ноги на трубы паропровода, проходившие по мостику. Прячась в укрытиях, расчеты зенитных орудий ежились, притопывали ногами, хлопали рука об руку и бранились не переставая. Втиснутые в тесные гнезда скорострельных «эрликонов», комендоры прижимались к тайком установленным обогревателям, всячески сопротивляясь самому упорному своему врагу — сну.

Подвахтенным, находившимся в нижних кубриках, повезло лишь немногим больше. Рундуков для команды на крейсере не было, были только подвесные койки, которые подвешивались лишь во время стоянки в гавани. На то были достаточно веские причины.

На военном корабле требования гигиены весьма высоки даже по сравнению с обычным гражданским жилищем. Моряку вряд ли придет в голову забраться одетым на койку. Никто из тех, кто в своем уме, даже не подумал бы раздеваться во время похода в Россию. Кроме того, одна мысль о том, что надо сперва подвешивать, а потом убирать койку, измученному матросу казалась дикой. А лишние секунды, потерянные на то, чтобы выбраться из койки по тревоге, могли отделять жизнь от смерти, не говоря уже о том, что само сущестование подвесных коек представляло опасность при всеобщей спешке, так как они мешали бы передвижению. Наконец, в эту ночь, во время такой сильной килевой качки вряд ли возможно было бы найти место более неуютное, чем подвешенная вдоль борта койка.

Поэтому люди спали где попало, не снимая канадок и даже перчаток, — на столах, под столами, на табуретках, на полу, на сетках для хранения коек — словом, везде. Самым теплым местечком были нагретые стальные листы палубы в коридоре возле камбуза. В ночное время в коридоре этом, смахивавшем на таинственный туннель, зловеще алела лампочка. Таков был этот дортуар, который моряки предпочитали, тем более что от верхней палубы он был отделен лишь одной переборкой. Ведь моряков всегда преследует тайный страх оказаться взаперти на тонущем корабле.

Но и в нижних помещениях стояла лютая, стужа. Системы воздушного отоплении работали эффективно лишь во втором и третьем кубриках, но и там температура поднималась лишь чуть выше точки замерзания. С подволока постоянно капало, образовавшаяся на водонепроницаемых переборках влага текла тысячью ручейков скапливаясь на палубе. В помещениях было сыро, душно и ужасно холодно — идеальные условия для возникновения туберкулеза, которого так боялся. Брукс, начальник корабельной медицинской службы. Наряду с постоянной килевой качкой и резкой дрожью корпуса, которая возникала всякий раз, когда нос корабляь опускался вниз, все это делало сон невозможным, в лучшем случае то была тяжелая, урывками, дрема.

Чуть не вся команда спала — или пыталась уснуть, — подложив под голову надувные спасательные пояса. Согнутые пополам; и связанные тесьмой, пояса эти вполне заменяли подушки. Спасательные средства применялись лишь для такой цели, хотя, согласно приказу, надувные жилеты необходимо было надавать во время боевых тревог и при плавании в заведомо вражеских водах. Приказ этот игнорировался, в том числе и командирами боевых частей, которым вменялось в обязанность следить за его исполнением. В складках громоздкой одежды, носимой в здешних широтах, воздуха достаточно, чтобы человек мог удержаться на плаву по крайней мере минуты три. Если же его не успевали подобрать за это время, ему все равно наступал конец. Его убивал шок: человеческое тело, имеющее температуру 96 градусов по Фаренгейту, внезапно погружалось в воду, температура которой была на 70 градусов ниже, ибо в арктических морях температура воды зачастую опускается ниже точки замерзания. Более того, морозный ветер тысячей кинжалов рассекал промокшую одежду моряка, очутившегося в воде, и сердце, не выдержав резкого перепада температуры величиной почти в сто градусов, просто останавливалось. Но, говорили моряки, то была легкая смерть.

За десять минут до полуночной вахты старший офицер и Маршалл отправились на мостик. Несмотря на поздний час и бурную погоду, старпом, как всегда, был невозмутим и весел. Худощавый, смахивающий на пирата, он, казалось, чудом явился из елизаветинских времен. Его жизнерадостность не омрачалась ничем. Капюшон канадки откинут назад, фуражка с золотым галуном заломлена набекрень. Нащупав ручку, он отодвинул дверь и постоял с минуту, чтобы глаза привыкли к темноте. Заметив Кэррингтона, он звучно похлопал его по спине.

— Как ночка, вахтенный? — прогудел он жизнерадостно. — Вот именно, бодрит. Обстановочка хуже некуда. Куда-то разбежались наши цыплятки в этот чудный вечерок?

Он стал вглядываться в снежную пелену; окинул взором горизонт, потом отвернулся.

— Провалились в тартарары, а может, и дальше…

— Да нет, все не так уж и плохо, — усмехнулся Кэррингтон. Пришедший на флот из запаса, бывший капитан торгового флота (Вэллери всецело ему доверял), капитан-лейтенант Кэррингтон был человеком, неразговорчивым и почти никогда не улыбался. Но между ним и Тэрнером — этими превосходными моряками — давно возникла симпатия и взаимное уважение. — Иногда можно разглядеть авианосцы. Но Боудену и его присным их координаты известны с точностью до дюйма. По крайней мере, они так утверждают.

— Не дай Бог, чтобы старина Боуден услышал вас, — заметил Маршалл. — По его мнению, радар — это единственный шаг вперед, который род людской сделал с той поры, как слез с деревьев на землю. — Ежась от холода, он повернулся спиной к пронизывающему ветру. — Во всяком случае, я бы поменялся с ним местами, — прибавил он мечтательно. — Стужа тут почище, чем у нас зимой в Альберте!

— Вздор, мой мальчик, сущий вздор! — загрохотал старпом. — Ну и хлипкая же пошла нынче молодежь. Именно такой и должна быть жизнь всякого уважающего себя мужчины. — Тэрнер с жадностью вдохнул ледяной воздух и повернулся к Кэррингтону. — Кто с вами на вахте, первый?

От нактоуза отделилась темная фигура и направилась к нему.

— Ах, вот вы где. Ну-ну. Могу поклясться, это не кто иной, как штурманский офицер господин Карпентер. Как всегда, при деле и с шиком одетый. Знаете, штурманец, в этом одеянии вы смахиваете на помесь водолаза и человека с реклам, призывающих покупать шины «Мишлен»!

— Три ха-ха, — грустно ответил Капковый мальчик. — Смейтесь и издевайтесь, сэр, пока ваш черед. — Он любовно погладил свой капковый комбинезон. — Что-то вы запоете, когда мы все окажемся в одном бульоне. Вы все, пойдете ко дну или замерзнете, а я буду в тепле и уюте докуривать которую по счету сигарету…

— Разговорчики! Ступайте. Какой курс, первый?

— Двадцать три градуса. Скорость пятнадцать узлов.

— Где командир?

— В укрытии. — Кэррингтон кивнул головой в сторону бронированного помещения в задней части мостика. Оно служило основанием дня поста управления огнем. В кожухе, проходившем через укрытие, находились кабели, во которым передавались данные ддя управления огнем. В помещении стояла жесткая койка для командира корабля.

— Спит, надеюсь, — прибавил он. — Хотя очень сомневаюсь. Командир приказал вызвать его в полночь.

— Зачем? — поинтересовался Тэрнер.

— Не знаю. Наверное, для порядка. Хочет посмотреть, как идут дела.

— Приказ отменяется, — проронил Тэрнер. — Командир обязан сам подчиняться распоряжениям, особенно когда они исходят от доктора. Беру на себя полную ответственность. Доброй ночи, первый.

Дверца захлопнулась, и Маршалл нерешительно повернулся к старпому.

— Я относительно командира, сэр. Понимаю, это не мое дело… — продолжал он, поколебавшись. — Он что, не совсем здоров?

Тэрнер мгновенно обернулся. Голос его был удивительно спокоен.

— Если бы Бруксу удалось настоять на своем, Старик давно лежал бы в госпитале. — Помолчав с минуту, он добавил:

— Но, боюсь, даже в этом случае было бы поздно.

Маршалл ничего не ответил. Не находя себе места, он стал расхаживать по мостику, потом отправился на ют к щиту управления прожекторами левого борта.

Минут пять до старпома доносился приглушенный говор. Когда Маршалл вернулся, он с любопытством поднял на него глаза.

— Пытался потолковать с Ральстоном, сэр, — объяснил минный офицер. — Я решил, что если он и станет с кем разговаривать, то это со мной.

— Ну и как?

— Он действительно говорит, но только о том, о чем сам захочет. Об остальном — ни звука. Мне так и мерещится табличка у него на груди: «Частная собственность. Вход воспрещен». Очень учтив, очень вежлив и совершенно нелюдим. Будь я проклят, если знаю, как с ним быть.

— Оставьте его в покое, — посоветовал Тэрнер. — Тут ничего не поделаешь. — Он покачал головой. — Ну и подло же обошлась с ним жизнь!

Снова воцарилась тишина. Снег валил не так густо, но ветер по-прежнему крепчал. Диковато завывал в мачтах и такелаже, сливаясь с жутким звенящим щелканьем гидролокатора. Эти тревожные звуки точно скребли по сердцу, пробуждая первобытные страхи, давно приглушенные в человеке под влиянием цивилизации. Гнусную эту симфонию экипаж корабля возненавидел лютой ненавистью.

Пробили одну склянку — половина первого; две склянки — час; три — половина второго. Тэрнеру вспомнилось о существовании таких приятных вещей, как кофе и какао. Что выбрать — кофе или какао? Он остановился на какао — напиток этот бодрящ и питателен. Он повернулся к посыльному. Это был Крайслер, брат старшего акустика.

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка! — послышалось из динамика над акустической рубкой. Голос звучал торопливо, настойчиво. Тэрнер бросился к переносному микрофону, отрывистым голосом подтвердил донесение.

— Радиограмма с «Сирруса»: «Получены эхо-сигналы слева по носу, пеленг, триста, сигналы отчетливы, дистанция сокращается».

— Эхо-сигналы? Оператор, вы сказали: «эхо-сигналы»?

— Эхо-сигналы, сэр. Повторяю, эхо-сигналы.

Едва оператор умолк, рука Тэрнера опустилась на светящийся выключатель сигнала боевой тревоги.

Из всех звуков, какие только существуют на земле, всякий, кто услышал сигнал боевой тревоги, наверняка запомнит его до конца дней своих. Звука, хотя бы отдаленно похожего на него, на свете не существует. В нем нет ничего возвышенного, воинственного, кровь не стынет в жилах при этом звуке. Это свист, частота которого где-то у верхней границы слышимого диапазона.

Завывающий, пронзительный, атональный, настойчивый, тревожный, он ножом врезается в опьяненный сном рассудок, и человек, каким бы измученным, ослабевшим и заспанным он ни был, через секунду уже на ногах. Пульс его учащен, он готов встретить любую неожиданность, и в кровь мощной струей хлынул адреналин.

Через две минуты весь экипаж «Улисса» находился на боевых постах.

Старший офицер перешел на ют в запасной командный пункт. На мостике остались Вэл-лери и Тиндалл.

Находившийся с левого борта, в двух милях от «Улисса», «Сиррус» в течение получаса принимал отраженные эхо-сигналы. На подмогу ему отрядили «Викинг», и вскоре в нижних помещениях крейсера через неравные промежутки времени послышались характерные звуки разрывов глубинных бомб. Наконец с «Сирруса» доложили: «Действия оказались безуспешными. Контакт потерян. Надеемся, что не причинили вам беспокойства». Тиндалл отдал распоряжение обоим эсминцам прекратить преследование, и горн протрубил отбой.

Вернувшись наконец-то на мостик, старший офицер послал за своим какао.

Крайслер отправился прямо на матросский камбуз (пойло, которым обычно потчевали офицеров, старпому было не по нутру) и вернулся с дымящимся кувшином и гирляндой тяжелых кружек, нанизанных на проволочное кольцо.

Тэрнер одобрительно наблюдал, как нехотя переливается через край кувшина густая, вязкая жидкость, и, попробовав, с удовлетворением кивнул головой.

Облизнув губы, он довольно вздохнул.

— Превосходно, Крайслер-младший, превосходно! У тебя золотые руки.

Минный офицер, присмотрите, пожалуйста, за кораблем. Пойду взгляну, где мы находимся.

Войдя в штурманскую рубку, находившуюся на левом борту сразу за нактоузом, он затворил за собой светонепроницаемую дверь. Откинувшись на спинку стула, поставил кружку на стол для прокладки, положил ноги рядом с ней и, закурив, глубоко затянулся. Но в ту же минуту с бранью вскочил на ноги, услышав треск динамика.

Докладывали с «Портпатрика». По определенным причинам к его донесениям относились несколько скептически, но на этот раз сообщения с корабля были особенно тревожными. У Тэрнера не оставалось иного выхода, и он снова потянулся к выключателю сигнала боевой тревоги.

Двадцать минут спустя опять прозвучал отбой, но в ту ночь старпому так и не довелось выпить свое какао. Еще трижды матросы занимали свои боевые посты, и не успели пройти после последнего отбоя несколько минут, как горн возвестил обычную утреннюю тревогу.

В том смысле, в каком мы это понимаем, утра и не было. Лишь едва заметное посветление угрюмого, серого, стылого неба, когда усталые люди в который раз потащились на свои боевые посты. Такова война в северных ведах.

Тут не было славной смерти, не было героики, рева пушек и стука «эрликонов», не было могучего взлета духа, дерзновенного вызова врагу. Были лишь измученные, недосыпающие люди, окоченевшие от холода, в сырых канадках, с серыми, исхудалыми лицами; они едва держались на ногах от голода, слабости и усталости, удрученные гнетом воспоминаний, нервных потрясений, физического напряжения, накопившегося за сотню таких же бессонных ночей.

По своему обыкновению Вэллери находился на мостике. Обычно учтивый, добрый и внимательный, он выглядел жутко. Лицо изможденное, цвета замазки, налитые кровью глаза ввалились, губы бескровны. Ужасное кровотечение накануне и бессонная ночь сильно пошатнули его и без того хрупкое здоровье.

В утреннем сумраке показались корабли эскадры. Каким-то чудом они все еще сохраняли свое место в строю. Фрегат и тральщик ушли далеко вперед, не желая попасть в темноте под форштевень крейсера или авианосца. Тиндалл это понял и ничего не сказал. Ночью «Инвейдер» потерял место в ордере, оказавшись далеко за пределами охранения. После хорошей взбучки он принялся догонять эскадру, вспарывая винтами крутые встречные волны.

Отбой дали в 08.00. В 08.10 подвахта находилась внизу, моряки заваривали чай, мылись, выстраивались в очередь у камбуза. В этот момент корпус «Улисса» потряс глухой взрыв. Полотенца, куски мыла, чашки, миски, подносы полетели в разные стороны. Сердито бранясь, люди бросались к своим боевым постам, прежде чем рука Вэллери легла на выключатель сигнала боевой тревоги.

Находившийся менее чем в полумиле «Инвейдер» начал юруто поворачивать.

Взлетная палуба корабля немыслимо накренилась. Опять повалил густой снег, но сквозь белую пелену пробивались густые клубы дыма, вырывавшиеся откуда-то из недр передней палубы. Высыпая наверх, весь экипаж «Улисса» разглядывал подбитый корабль. Между тем «Инвейдер» потерял ход и начал проваливаться в ложбины между огромными валами.

— Идиоты, болваны безмозглые! — бранил неизвестно кого. Тиндалл. Он даже Вэллери не признался бы в том, как угнетает его бремя ответственности.

Именно это напряжение и вызывало в нем неожиданную вспышку гнева — признак раздражительности, ставшей почти хронической.

— Вот что случается, командир, когда корабль теряет место в строю. Я сам виноват не меньше, следовало послать к нему эсминец для сопровождения.

Контр-адмирал приник к биноклю, потом повернулся к Вэллери.

— Посемафорьте, пожалуйста, пусть доложит об объеме повреждений. Эта проклятая субмарина, должно быть, стерегла его с самого рассвета.

Вэллери промолчал. Он понимал, каково Тиндаллу видеть, что один из вверенных ему кораблей получил тяжелые повреждения, возможно, тонет.

«Инвейдер» почти лежал на борту. Дым валил столбом, но пламени видно не было.

— Хотите выяснить, в чем дело? — поинтересовался Вэллери.

Тиндалл задумчиво закусил губу и помолчал.

— Да, пожалуй, надо нам самим выяснить, что же произошло.

Распорядитесь, чтобы эскадра продолжала следовать прежним курсом и с прежней скоростью. Просигнальте «Балиолу» и «Нейрну» — пусть подойдут к «Инвейдеру».

Наблюдавший за тем, как к ноку рея потянулись гирлянды сигнальных флагов, Вэллери почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он обернулся.

— Это не подводная лодка, сэр, — уверенно произнес Капковый мальчик. — «Инвейдера» не могли торпедировать.

Повернувшись вместе со стулом, Тиндалл уставился на злополучного штурмана.

— А вам откуда это известно, сударь? — прорычал он. Когда адмирал называл своего подчиненного сударем, следовало ожидать грозы.

Капковый покраснел до корней своих светлых волос, но продолжал стоять на своем.

— Прежде всего, сэр, «Инвейдер» прикрыт «Сиррусом» с левого борта, хоть он и находится несколько впереди. «Сиррус» некоторое время курсировал на том участке, и коммандер Орр наверняка обнаружил бы лодку. Кроме того, волна слишком крута, чтобы субмарина могла выйти на перископную глубину, а не то что произвести прицельный выстрел. Будь это подводная лодка, она выпустила бы не одну торпеду, а шесть и поразила бы сразу несколько кораблей, стоявших почти сплошной стеной за «Инвейдером». Но кроме него не было торпедировано ни одно судно… Я три года в штурманах, сэр.

— А я десять лет в адмиралах, — пророкотал Тиндалл. — Все это одни догадки.

— Нет, сэр, — настаивал Карпентер. — Не догадки. Не стану биться об заклад, — он приложил бинокль к глазам, — но я почти уверен, что «Инвейдер» движется кормой вперед. А это значит, что носовая часть корабля ниже ватерлинии оторвана или в ней пробоина. Должно быть, то была мина, возможно, акустическая мина.

— Да, да, конечно, — ядовито заметил Тиндалл. — С минрепом длиной две тысячи метров, разумеется?

— Дрейфующая мина, сэр, — терпеливо объяснял Капковый. — Или использованная акустическая торпеда — немецкие торпеды, не попавшие в цель, не всегда тонут. Но, скорее всего, мина.

— Может быть, теперь скажете мне, какой она марки и когда была поставлена? — прорычал Тиндалл. Однако логичность доводов Карпентера произвела на него впечатление. К тому же «Инвейдер» действительно двигался кормой вперед, хотя и с недостаточной скоростью, чтобы управляться. Его по-прежнему захлестывали волны.

В ответ на светограмму «Инвейдера» застучал сигнальный фонарь на «Улиссе». Оторвав листок от блокнота, Бентли протянул его командиру корабля.

— «„Инвейдер“ вызывает адмирала, — читал Вэллери. — В носовой части корпуса, по правому борту, много ниже ватерлинии, значительная пробоина. Предположительно дрейфующая мина. Объем повреждений изучается. О результатах осмотра будет доложено».

Взяв донесение, Тиндалл медленно перечитал его. Потом повернул через плечо голову, едва улыбнулся.

— Похоже, вы правы, мой мальчик. Примите извинения старого ворчуна.

Карпентер что-то пробормотал и отвернулся, побагровев — на этот раз от смущения. Взглянув на Вэллери, Тиндалл задумался.

— Надо бы поговорить с командиром «Инвейдера». Его фамилия, кажется, Барлоу. Просемафорьте, буду говорить с ним по радиотелефону.

Они поднялись выше, в командный пункт авиационного офицера.

Уэстклифф уступил свое место адмиралу.

— Кэптен Барлоу? — проговорил Тиндалл, взяв в руки микрофон.

— Слушаю. — Голос Барлоу донесся из динамика над головой адмирала.

— Говорит адмирал. Как ваши дела?

— Надеюсь справиться, сэр. Боюсь, оторван значительный кусок носовой части. Имеется несколько раненых. Загорелось топливо, но пожар не распространяется. Водонепроницаемые двери целы. Механики и аварийные группы укрепляют поперечные переборки.

— Сумеете двигаться самостоятельно?

— Можно попробовать, сэр, но рискованно. Во всяком случае, при таком волнении.

— Как полагаете, до базы сумеете добраться?

— При попутной волне и ветре — да. Суток трое-четверо понадобится.

— Тогда ладно. — Голос Тиндалла звучал неприветливо. — Возвращайтесь назад. С оторванным носом от вас проку мало. Вам чертовски не повезло, кэптен Барлоу. Примите соболезнования. Да, вот еще что! Даю вам провожатыми «Балиол» и «Нейрн» и попрошу штаб выслать вам навстречу океанский буксир. На всякий случай.

— Благодарю, сэр. Мы все вам очень признательны. И последнее, Прошу разрешения опорожнить топливные цистерны правого борта. Мы приняли много воды, всю выкачать невозможно. Иначе крен не выправить.

— Я так и думал, — вздохнул Тиндалл. — Ничего не поделаешь. Принять от вас топливо в такую погоду невозможно. Счастливого пути, командир. Прощайте.

— Большое спасибо, сэр. Прощайте.

Двадцать минут спустя «Улисс» занял свое прежнее место в ордере.

Немного погодя команда крейсера увидела, как «Инвевдер», который уже кренился не так заметно, медленно повернул на зюйд-ост, а по обоим бортам его, подпрыгивая на волнах, шли два корабля — маленький эсминец класса «Хант» и фрегат. Через десять минут они исчезли из виду, закрытые снежным зарядом.

Три корабля ушли, осталось одиннадцать, но, странное дело, именно эти одиннадцать ощущали себя покинутыми.

Глава 5

ВТОРНИК

Об «Инвейяере» и случившейся с ним беде вскоре забыли. У 14-й авианосной эскадры возникло более чем достаточно других забот. Появился враг, с которым надо было бороться — враг много опаснее любой мины или подводной лодки. Изо всех сил стараясь удержаться на раскачивающейся, проваливающейся из-под ног палубе, Тиндалл посмотрел на Вэллери. «Вид у бедняги ужасен — краше в гроб кладут», — снова подумал он.

— Каково ваше мнение, командир? Перспективы не блестящие, а?

— Предстоит хорошая трепка, сэр. Дело к тому идет. Кэррингтон шесть лет плавал в Вест-Иидии, раз десять попадал в ураган. Он признается, ему приходилось видеть такой низкий барометр, но чтобы он еще и продолжал так стремительно падать — никогда. Во всяком случае, в здешних широтах. Выходит, это еще только цветочки.

— Очень утешили, премного вам благодарен, — сухо отозвался Тиндалл. — Тем более что и цветочки эти дают себя знать.

Достигнув девяти баллов, ветер более не усиливался. Перестая валить снег. Но все понимали, что это лишь временная передышка: далеко на норд-весте небо было зловещего цвета. Этот тусклый пурпурный оттенок не бледнел, не сгущался; такая монотонная окраска неба сулила беду. Даже тем, кто давно плавал в здешних водах и видел все разнообразие красок арктического неба, то черного, как смола, в летний полдень, то освещенного великолепием северного сияния, то чудесного лазурного цвета, когда небеса, улыбаясь, видят свое отражение в спокойной, молочно-белой воде за Ледовым барьером, — даже этим бывалым морякам не приходилось видеть ничего подобного.

Но адмирал не обращал внимания на небо. Он глядел на море. Все утро волны росли — постепенно, неотвратимо. Теперь, в полдень, море напоминало гравюру XVIII века с изображением парускика, попавшего в бурю: тесные ряды зеленовато-серых валов двигались чередой, увенчанные живописными гребнями кипящей белой пены. Только здесь расстояние от одного вала до другого было около полутораста метров, и эскадру, шедшую почти наперерез волне, трепало основательно.

Особенно тяжело приходилось малым кораблям. Каждые пятнадцать секунд они зарывались носом в пучину. Но еще более страшным и упорным врагом оказалась стужа. Давно опустившись ниже точки замерзания, температура продолжала падать.

Холод становился невыносимым, лед образовывался в каютах и кубриках, намертво сковывал трубы водопровода. Корежился металл, перекашивались крышки люков; дверные петли, замерзнув, перестали вращаться; смазка в приборах застывала, выводя их из строя. Нести вахту, особенно на мостике, было сущей мукой: первый же глоток ледяного ветра точно рассекал легкие, и человек начинал задыхаться.

Огромную опасность представлял собой лед. На палубе «Улисса» образовалось уже свыше трехсот тонн льда, и количество его увеличивалось с каждой минутой. Толстым слоем лежал он на главной палубе, на баке, на орудийных площадках и мостиках; длинными причудливыми сосульками свисал с комингсов, бащен и поручней, утраивал толщину каждого троса, штага и фала и превращал стройные мачты в безобразные, фантастического вида деревья. Он был опасен еще и тем, что превращал палубу в каток. С этой проблемой проще справиться на торговом судне, где топливом служит уголь и где под рукой сколько угодно шлака и золы. На современных же военных кораблях, где в качестве топлива применяют мазут, все гораздо сложнее. На «Улиссе» палубу посыпали песком с солью и уповали на Бога.

Но главная опасность заключалась в тяжести льда. Всякий корабль, если выразиться технически, может быть валким или остойчивым. У остойчивого корабля центр тяжести расположен низко, он подвержен качке, зато легко возвращается в первоначальное положение. Если центр тяжести расположен высоко, то говорят, что корабль валок. Такое судно неустойчиво и ненадежно, его трудно накренить, но зато столь же трудно выпрямить. Если же на палубе такого судна образуется лед, то центр тяжести переместится выше, а это крайне опасно. Последствия могут быть роковыми…

Особенно доставалось эскортным авианосцам и эсминцам, в частности «Портпатрику». И без того неустойчивые из-за высоко расположенной и тяжелой взлетной палубы, авианосцы представляли собой огромные площадки, на которых скапливался снег и образовывался лед. Поначалу взлетные палубы содержались в относительном порядке, специальные команды беспрестанно сметали снег метлами, посыпали палубу солью и обдавали горячим паром из шлангов. Но погода ухудшилась настолько, что послать человека на раскачивающуюся во все стороны, предательски скользкую палубу означало бы отправить его на тот свет. На «Реслере» и «Блу Рейнджере» имелись модифицированные отопительные системы, размещенные под взлетными палубами. На этих кораблях из Миссисипи, в отличие от английских судов, палубы были деревянные, поэтому в столь суровых условиях системы отопления оказались совершенно неэффективными.

Эсминцам доставалось еще больше. Им приходилось мириться не только со льдом, образовавшимся из спрессованного снега, но и со льдом, нараставшим на палубе по мере того, как через равные промежутки времени на корабль обрушивались все новые и новые массы воды. Брызги от волн, ударявшихся о форштевень, замерзали, не успев упасть на палубу. В некоторых местах толщина льда достигала фута. Под огромной его тяжестью скорлупки эти с каждым разом все глубже зарывались носом в пучину, и каждый раз все труднее вырывались из ее объятий. Командирам эсминцев, как и командирам авианосцев, оставалось лишь наблюдать с мостика за происходившим, да уповать на милость Провидения.

Прошло долгих два часа. За это время термометр опустился до самой низшей точки и застыл на ней… Вдогонку сломя голову бросился барограф. Но, странное дело, снега по-прежнему не было. Свинцовые тучи на северо-западе находились все еще в отдалении. Южная и восточная части неба были совершенно чисты. Эскадра представляла собой фантастическое зрелище: игрушечные, похожие на леденцы, кораблики — ослепительно белые, сверкающие в бледных лучах зимнего солнца, — отчаянно раскачивались из стороны в сторону, то и дело проваливаясь в ложбинах меж становящихся все круче и выше зеленовато-серых валов студеного Норвежского моря. Суда упорно двигались к далекому горизонту, залитому зловещим багрянцем, — горизонту, за которым лежал иной мир. Это была невероятная, редкостная картина.

Но контр-адмирал Тиндалл не находил в ней ничего прекрасного. Человек, имевший обыкновение говорить, что ему чужда всякая тревога, он был серьезно обеспокоен. Он был резок с теми, кто находился на мостике, — резок до грубости. Никто не узнавал в нем старого «фермера Джайлса», каким его знали еще месяца два назад; от былого его добродушия не осталось и следа. Он беспрестанно окидывал взглядом корабли эскадры, все время ерзая на стуле.

Наконец слез с него и, открыв дверь в рубку командира, вошел.

Свет был выключен, и Вэляери находился в полутьме. Накрывшись двумя одеялами, командир лежал на кушетке с мертвенно-бледиым лицом. В правой руке Вэллери сжимал скомканный платок, покрытый пятнами: он даже не попытался спрятать его. Прежде чем адмирал успел помешать ему, через силу опустив ноги на пол, каиеранг подвинул стул. Пожурив больного, Тиндалл с благодарностью сел.

— Обещанные тобою цветочки. Дик, скоро, полагаю, превратятся в ягодки? И какого дьявола напросился я командовать эскадрой?

— Вам не позавидуешь, сэр, — сочувственно улыбнулся Вэллери, — Что намерены предпринять?

— А что бы ты на моем месте предпринял? — невесело проронил Тиндадл.

Вэллери засмеялся. На мгновение лицо его преобразилось, став почти мальчишеским, но затем смех прервался, сменившись приступом сухого, резкого кашля. По платку расплылось пятно.

— Вот каково смеяться над начальством, — подняв глаза, улыбнулся Ваилери. — Что бы я предпринял? Выпустил бы плавучий якорь, сэр. А не то бросился наутек, поджав хвост.

Тиндалл покачал головой.

— Ты никогда не умел убедителыво врать, Дик.

Оба сидели молча некоторое время, потом Вэллери посмотрел на адмирала.

— Сколько еще осталось пути, сэр?

— По расчетам Кариентера, что-то около ста семидесяти миль.

— Сто семьдесят… — Вэллери взглянул на часы. — Двадцать часов ходу при такой погоде. Должны успеть! Тиндалл тяжело кивнул.

— Там восемнадцать транспортов. А если считать тральщик из Хвальфьорда, то все девятнадцать. Вдобавок ко всему, надо учесть кровяное давление старины Старра…

Тут он умолк: кто-то постучался.

— Два донесения, господин каперанг.

— Читайте, Бентли.

— Первое от «Портпатрика»: «Повреждена обшивка в носовой части. Сильная течь. Помпы справляются. Опасаюсь новых повреждений. Прошу указаний».

Тиндалл выругался. Вэллери спокойно произнес:

— От кого второе донесение?

— С «Гэннета», сэр: «Разламываюсь».

— Понятно. Читайте дальше.

— Это все: «Разламываюсь».

— Лишнего слова из себя не выдавят эти молчальники, — проворчал Тиндалл. — Подожди минутку, главстаршина!

Он опустился в кресло, скребя подбородок и разглядывая собственные ноги, не в силах заставить свой усталый мозг думать.

Вэллери что-то негромко произнес. Изумленно выгнув брови, Тиндалл поднял голову.

— Сильное волнение, сэр. Может быть, с авианосцев…

Тиндалл хлопнуя себя по колену.

— И мае такая же мысль пришла в голову. Бентли, набери два сигнала. Первый — всем кораблям охранения. Пусть займут позиции позади авианосцев, как можно ближе к ним. Другой сигнал — авианосцам. С правого и левого борта через грузовые шланги выкачивать мазут… Сколько, как вы полагаете, командир?

— Галлонов двадцать в минуту, сэр?

— Пусть будет двадцать галлонов в минуту. Понял, главный? Пускай сейчас же наберут сигналы. Потом вот еще что. Позови сюда штурмана с картой.

Бентли вышел. Тиндалл повернулся к Вэллери.

— Правда, потом придется дозаправляться топливом. Здесь это сделать невозможно. Похоже, у нас остался последний шанс найти укрытие до прихода в Мурманск… Если же в течение следующих суток шторм усилится настолько, насколько предсказывает Кэрринг-тон, то сомневаюсь, чтобы все малые корабли выдержали его… Ага! Вот и штурман. Узнаем, где мы находимся. Кстати, какова сила ветра?

— Десять баллов, сэр. — Стараясь не поскользнуться на уходящей из-под ног палубе, Капковый мальчик разложил карту на командирской койке. — Ветер помалу поворачивает против движения часовой стрелки.

— Норд-вест, и поворачивает против часовой? — Тиндалл потер руки. — Отлично, штурман. Наше местоположение, мой мальчик?

— Двенадцать сорок вестовой долготы. Шестьдесят шесть пятнадцать нордовой широты, — четко проговорил Карпентер, даже не удосужившись взглянуть на карту. Адмирал поднял брови, но ничего не сказал.

— Курс?

— Триста десять градусов, сэр.

— Рассчитайте курс, чтобы найти укрытие, если понадобится заправиться топливом.

— Курс двести девяносто, сэр. Я сделал предварительную прокладку. Вот. Примерно четыре с половиной часа хода.

— Какого дьявола!.. — взорвался Тиндалл. — Кто вам велел? — проговорил он зло и умолк.

— Я произвел расчет пять минут назад, сэр. Мне казалось, такое решение… э-э-э… неизбежно. Следуя курсом двести девяносто, мы окажемся в нескольких милях от полуострова Ланганес. Укрытий там сколько угодно, — серьезно, без тени улыбки на лице ответил Карпентер.

— Ему, видите ли, такое решение показалось неизбежным! — грохотал Тиндалл. — Вы только послушайте его, каперанг Вэллери! Неизбежным! Да мне самому это пришло в голову сию лишь минуту! Подумать только… Убирайтесь! Катитесь ко всем чертям со своим опереточным нарядом!

Капковый мальчик ничего не ответил. С видом оскорбленной невинности собрав свои карты, он направился к двери. Голос Тиндалла остановил его:

— Штурман!

— Сэр? — Глаза Карпентера уставились в точку над головой адмирала.

— Как только корабли охранения займут позицию, пусть Бентли сообщит им новый курс.

— Слушаю, сэр. Будет исполнено, — произнес он, постояв некоторое время в нерешительности. Тиндалл усмехнулся.

— Ну, полно дуться, — сказал он миролюбиво. — Опять повторю, что я старый ворчун… А теперь закрой эту проклятую дверь! Не то замерзнем.

Ветер крепчал. По воде пошли длинные белые полосы. Ложбины между валами становились все глубже, волны все круче. Срываемые ветром гребни казались приплющенными. Вой ветра, в такелаже становился все пронзительнее. Время от времени из-за вибрации корпуса глыбы льда срывались с мачт и штагов и разбивались о палубу.

Тянувшаяся хвостом за авианосцами пленка мазута сделала свое дело.

Эсминцы, заляпанные причудливыми пятнами, все еще глубоко погружались кормой в воду, но благодаря сцеплению частиц мазута на поверхности моря волны уже не заливали палубы кораблей. Тиндалл был более чем доволен собой.

К половине пятого пополудни довольства его не было и в помине. До убежища оставалось еще добрых полтора десятка миль. Шторм разыгрался не на шутку, и Тиндаллу пришлось отдать приказ сбавить ход.

С палубы корабля поверхность моря представляла собой впечатляющее зрелище. Гигантские валы наводили ужас. Защищенные от волн полубаком, Николлс вместе со сменившимся с вахты Карпентером стояли на главной палубе под моторным баркасом. Молодой медик, который держался за шлюпбалку, чтобы не упасть, и отскакивал в сторону всякий раз, как из-под фор-штевня вздымались фонтаны воды, перегнувшись через фальшборт, глядел на «Дефендер», за которым плелись «Вектра» и «Викинг». Точно обезумев, корабль раскачивался с носа на корму. Вверху — мирная лазурь, внизу — огромные валы. При виде этого зловещего контраста становилось не по себе.

— Ни за что бы не поверил, что такое случается, — проронил наконец Николлс. — Боже мой, Энди, — продолжал он, объятый суеверным ужасом, — ты видел когда-нибудь такую картину?

— Лишь однажды. Мы попали в тайфун близ Никобарских островов. Но, пожалуй, сейчас почище, чем тогда. По словам первого офицера, по сравнению с тем, что предстоит нынче ночью, это детские игрушки. А уж он-то болтать не станет. Хотел бы я оказаться сейчас у себя дома, в Хенли, черт побери!

Николлс с любопытством посмотрел на приятеля.

— Не скажу, что хорошо знаю первого. Не слишком э-э… общительный господин, а? Но все до одного — старый Джайлс, командир, старпом, да и ты тоже — говорят о нем с каким-то благоговением. Что в нем такого особенного? Я его уважаю, как каждый, но не думаю, что он сверхчеловек.

— Волнение усиливается, — рассеянно заметил Капковый. — Обрати внимание, время от времени на нас обрушивается волна наполовину больше остальных. Седьмой вал, как говорят бывалые моряки. Нет, Джонни. Он не сверхчеловек. Он самый великий мореход из всех, каких тебе доведется встретить на своем веку, только и всего. У него два капитанских диплома — может командовать и парусником с прямым-вооружением, и паровым судном. Он плавал на финских барках вокруг мыса Горн, когда мы с тобой под стол пешком ходили. Старпом мог бы нарассказывать тебе о Кэррингтоне столько историй, что хватило бы на целую книгу. — Помолчав, Капковый спокойно добавил:

— Нет, правда. Он один из немногих настоящих моряков, какие еще остались на свете. Старый флибустьер Тэрнер — сам не промах, однако Джимми он и в подметки не годится… Я не из идолопоклонников, Джонни. Ты это знаешь. Но про Кэррингтона можно сказать то же самое, что говорили о Шеклтоне: если не осталось никакой надежды, опустись на колени и молись, чтобы появился он. Поверь мне, Джонни, я дьявольски рад, что с нами Кэррингтон.

Николлс промолчал, пораженный услышанным. Кредо штурмана Карпентера было «плевать-мне-на-все», ерничество — второй натурой; серьезность он считал преступлением, а все, что могло походить на восхищение, казалось ему преступлением. Что же за человек этот Кэррингтон, если о нем так отзывается даже Капковый мальчик?

Стужа была лютой. Срывавший гребни волн ветер превращал их в мельчайшие брызги, которые, замерзнув на лету, со скоростью пули ударяли о полубак и борта корабля. Чтобы сделать вдох, следовало повернуться спиной к ветру к закрыть рот и нос шерстяным шарфом, обмотавшись им несколько раз. Но у людей с бледными, посиневшими лицами, дрожавших от холода, не было и мысли спуститься вниз. Моряки были загипнотизированы, околдованы увиденным: гигантские, растущие на глазах валы длиной в триста, а то и шестьсот метров — пологие с наветренной стороны, крутые, леденящие кровь — с другой, двигались чередой, гонимые достигавшим шестидесяти узлов ветром и некой таинственной, могучей силой, находившейся где-то далеко на северо-западе.

Окажись между валов церковь, волны спрятали бы ее вместе со шпилем.

Услышав сзади себя грохот, молодые моряки оглянулись. Какая-то закутанная фигура, отчаянно бранясь, пыталась захлопнуть тяжелую стальную дверь, раскачивавшуюся вместе с кораблем. Наконец незнакомцу удалось повернуть ручки и закрыть ее. Им оказался старшина Дойль. Несмотря на то что борода на три четверти закрывала его лицо, было все-таки заметно, до чего же опостылела ему такая жизнь.

Карпентер улыбнулся ему. Они с Дойлем служили вместе на базе «Чайна».

Дойль был весьма привилегированной особой.

— Ба, ба! Никак это наш старый морской волк? Как дела на нижних палубах, Дойль?

— Ни черта хорошего, сэр; — голос Дойля был так же мрачен, как и его лицо. — Холодина собачья, кругом все разбросано. От посуды остались одни только черепки. Половина экипажа…

Он внезапно умодк. Глаза его расширились от изумления. Не видя Николлса и Карпентера, он уставился в какую-то точку позади.

— Ну, так что она, эта половина экипажа?.. В чем дело, Дойль?

— Боже всемогущий! — медленно, словно читая молитву, произнес ошеломленный Дойль. — Боже милостивый! — Голос Дойля резко подскочил на двух последних слегах.

Оба офицера мигом обернулись. «Дефендер» карабкался — да, да, авианосец буквально карабкался по подветренному склону гигантской волны, величина которой потрясала воображение; человеческий разум не в силах был осознать происходящее. На глазах потрясенных увиденным людей, не верящих в то, что подобное может происходить в действительности, корабль, поднявшись на гребень волны, на мгновение замер, затем, задрав корму и обнажив винт и перо руля, с грохотом ринулся вниз…

Несмотря на то что судно находилось в двух кабельтовых, несмотря на свист ветра, похожий на раскат грома, удар носовой части «Дефенцера» о поверхность воды едва не оглушил моряков. Прошла вечность, а «Дефендер» уходил все глубже в кипящую белой пеной пучину… Вот уже один мостик остался над водой.

Сколько времени авианосец летел стрелой, вонзаясь в глубины Ледовитого океана, впоследствии не мог сказать никто. Наконец невероятно медленно, с адским усилием корабль выбрался на поверхность моря. С палубы его стекали каскады воды. И тут взорам предстало невероятное, невиданное никогда и нигде прежде зрелище. Под весом несчетных тысяч тонн воды открытую часть взлетной палубы сорвало со стоек и загнуло назад, чуть не до самого мостика, в виде исполинской буквы «и». Зрелище это способно было лишить разума любого человека, потрясти его, отнять дар речи. Любого — только не Капкового мальчика. Реакция его была достойной события.

— Клянусь честью! — произнес он задумчиво. — Картина поистине необычная.

Еще одна такая волна, еще один такой сокрушительный удар, и «Дефендеру» был бы конец. Самые лучшие корабли, самые горделивые, могучие суда изготовлены всего лишь из тонких, невероятно тонких листов металла. А искореженный, изуродованный металл корпуса «Дефендера» еще одной подобной нагрузки не выдержал бы ни за что.

Таких ударов более не последовало. То прошла шальная волна — одно из тех могучих, необъяснимых содроганий моря, которые, слава Всевышнему, возникают раз в кои-то веки, когда Природе вздумается показать человеку — этому дерзкому, самонадеянному существу, — сколь он слаб и ничтожен… Таких волн больше не последовало, и около пяти часов, хотя до земли оставалось еще восемьдесят миль, эскадра, зайдя за мыс полуострова Ланганес, оказалась более-менее защищенной от волнения.

Командир «Дефендера» время от времени посылал адмиралу депеши, видно, находя в этом занятии удовольствие. На корабле, дескать, сильная течь, но он справляется, спасибо. Современные взлетные палубы в виде буквы «и» представляют собой значительный шаг вперед в области кораблестроения и нынче в моде. Конструкторам плоских палуб недоставало воображения, а как считает адмирал? Дескать, вертикальный тип палубы является прекрасной защитой от непогоды и при попутном ветре может вполне заменить парус. Получив от командира «Дефендера» последнее сообщение, где тот опасался, что самолегам теперь будет трудно взлетать, вконец издерганный Тиндалл, потеряв терпение, послал ему такую многоэтажную депешу, что всякая связь с авианосцем тотчас оборвалась.

В шесть часов без малого эскадра легла в дрейф под прикрытием находившегося в двух милях полуострова Ланганес. Ланганес невысок, и поэтому все еще усиливавшийся ветер, почти не встречая препятствий, обрушивался на бухту. Но по сравнению с тем, что творилось час назад, море было гораздо спокойнее, хотя корабли все еще сильно трепало. Крейсера и корабли охранения, за исключением «Портпатрика» и «Гэннета», пришвартовавшись к авианосцам, приняли на борт грузовые шланги для перекачки топлива. После долгих размышлений Тиндалл пришел к заключению, что «Портпатрик» и «Гэннет» будут лишь обузой для эскадры, и решил придать их поврежденному авианосцу для сопровождения его в Скапа-Флоу.

Ощущавшееся почти физически, как некое живое существо, в кубриках и кают-компании «Улисса» повисло изнурение. Позади еще одна бессонная ночь, еще одни сутки; люди не знали покоя, а отдых был невозможен. С рассеянным видом моряки выслушали сообщение по трансляции о том, что, когда шторм поутихнет, «Дефендеру», «Портпатрику» и «Гэннету» следует вернуться в Скапа-Флоу. Уже шести кораблей недосчитывалась эскадра. Она лишилась половины авианосцев. В строю оставалось всего восемь единиц.

Неудивительно, что матросам было не по себе, их словно оставляли на произвол судьбы, как сказал Райли, бросали на съедение волкам.

Но, как ни странно, моряки еще не озлобились вконец; удивительное дело, они не восставали, правда, лишь в силу своей пассивности и послушания. Брукс видел это оцепенение чувства, это противоестественное отсутствие реакции и терялся в догадках. Возможно, это маразм, самая низшая точка, достигнув которой, больной ум больного человека совершенно перестает функционировать, окончательное торможение всякого животного и человеческого начала. Возможно, то был последний предел апатии. Старый доктор понимал: все это объяснимо, более того, неизбежно… И все-таки какая-то интуиция, седьмое чувство исподволь твердили ему: здесь что-то не так, однако разум Брукса был слишком утомлен, чтобы понять, в чем же дело.

Скорее всего, это апатия. В тот вечер на какое-то мгновение экипаж корабля охватила волна раскаленного добела гнева. И гнева справедливого — это признавал даже сам командир корабля, но руки у него были связаны.

Вот как все началось. Во время очередного вечернего осмотра оказалось, что на нижнем рее, по-видимому обледенев, не горят боевые огни.

Ослепительно белый из-за толстого слоя льда и снега, покрывавшего его, нижний рей находился на головокружительной восемнадцатиметровой высоте над палубой, в двадцати четырех метрах выше ватерлинии. Лампы боевых огней висели над ноками рея; чтобы там работать, следовало или сесть верхом на рей — положение крайне неудобное для работы, поскольку сверху привинчена тяжелая стальная антенна радиопередатчика, — или же забраться в беседку, подвесив ее к вето. Сама по себе работа эта была не из легких. Выполнить ее требовалось в самый сжатый срок, в тот же самый вечер, поскольку ремонтные работы помешали бы поддерживать связь по радио. Вначале полагалось извлечь рассчитанные на 3000 вольт стальные предохранители, разрывавшие цепь, и оставить их у вахтенного офицера до окончания работы. Сложную, тонкую эту операцию пришлось бы осуществить на морозе, да еще на скользком, гладком, как стекло, рее. Причем в то время, как мачта «Улисса» описывала дугу в тридцать градусов. Работа предстояла ие просто трудная, а чрезвычайно опасная.

Маршалл, минный офицер, не решился дослать на рей вахтенного матроса, довольно пожилого и грузного резервиста, давно забывшего, как лазать ие мачтам. Маршалл вызвал добровольцев. По воле случая, выбор его пал на Ральстона.

На все ушло полчаса: двадцать минут на то, чтобы забраться на мачту, подползти к ноку рея, приладить беседку и привязать страховочный трос, и десять минут — на ремонт. Задолго до того, как Ральстон закончил работу, на палубу высыпала сотня или две усталых моряков. Лишив себя сна и ужина, ежась от пронизывающего ветра, они с восхищением наблюдали за смельчаком.

Ральстои раскачивался по огромной дуге на фоне темнеющего неба. Ветер срывал с него канадку и капюшон. Дважды беседку наклоняло ветром так, что тело его оказывалось в одной плоскости с реем; чтобы не упасть, моряку пришлось обеими руками ухватиться за рей. Один раз юноша, судя по тому, как он держал голову, ударился лицом об антенну. Тогда-то, видно, и потерялись его рукавицы; когда смельчак был занят особо ответственной операцией, он положил их на колени, откуда они и соскользнули.

Несколько минут спустя, когда Вэллери и Тэрнер, стоявшие возле катера, рассматривали полученные им в Скапа-Флоу повреждения, из кормового помещения торопливо вышел низкорослый коренастый человек и бросился к полубаку. Увидев командира и старпома, ои вытянулся но швам. Они узнали в нем Гастингса, начальника корабельной полиции.

— В чем дело, Гастиигс? — резко спросил Вэллери. Он всегда с трудом скрывал свою неприязнь к полицейскому унтер-офицеру, который раздражал его своей жестокостью и беспричинной суровостью.

— На мостике беспорядки, сэр, — проговорил, запыхавшись, Гастингс, ткнув назад большим пальцем. Вэллери готов был поклясться, что в глазах унтера сверкнуло злорадство. — Что именно произошло, не знаю. По телефону ничего не слышно. Только свист ветра… Вам, пожалуй, следует пойти туда, сэр.

На мостике находились трое. Итертон, артиллерийский офицер, с озабоченным видом все еще сжимал в руке телефонную трубку. Ральстон, осунувшийся до жути, стоял, опустив руки с изуродованными, разодранными до мяса ладонями. Обмороженный подбородок его был мертвенно-бел; на лбу застыли подтеки крови. В углу лежал и стонал младший лейтенант Карслейк. Видны были лишь белки его глаз. Ои бессмысленно ощупывал разбитые губы, разинув рот. В верхних, торчащих вперед зубах зияла брешь.

— Боже мой! — воскликнул Вэллери. — Боже милостивый!

Он застыл на месте, все еще держась за ручку двери, и пытался понять, что же произошло. Лязгнув челюстями, командир повернулся к артиллерийскому офицеру.

— Черт подери! Что произошло, Итертон? — произнес он строго. — Что это все значит? Снова Карслейк…

— Ральстон ударил его, сэр, — прервал его Итертон.

— Не мели чепуху, канонир! — проворчал Тэрнер.

— Мы и так видим. — В голосе Вэллери звучало раздражение. — За что?

— Посыльный. Из радиорубки пришел посыльный, чтобы забрать предохранители для включения радиостанции. Карслейк дал их ему. Минут десять назад, по-моему.

— По-вашему! А где были вы сами, Итертон, и почему вы это допустили? Вы же прекрасно понимаете, что значит включить радиостанцию, когда человек на мачте…

Вэллери умолк, вспомнив о Ральстоне и полицейском сержанте.

— Что вы сказали, Итертон? — наклонился к нему Вэллери.

— Я был внизу, сэр. — Итертон смотрел на палубу. — Спустился буквально на минуту.

— Понимаю. Вы были внизу. — Голос Вэллери был сдержан, ровен и спокоен, но выражение глаз командира не предвещало Итертону ничего хорошего. Вэллери повернулся к Тэрнеру. — Лейтенант сильно избит, старпом?

— Выживет, — коротко ответил Тэрнер, помогая Карслейку подняться. Тот стоял, прикрывая рукой окровавленный рот, и охал.

Казалось, лишь сейчас Вэллери заметил Ральстона. Он смотрел на него несколько секунд — целую вечность, — затем зловеще и односложно произнес одно слово. За этим единственным словом чувствовались тридцать лет командования кораблем.

— Ну?

Лицо Ральстона словно окаменело. Не сводя глаз с Карслейка, он произнес:

— Да, сэр. Это сделал я. Я избил его — этого подлого убийцу, этого подонка!

— Ральстон! Вы забываетесь! — Голос полицейского сержанта прозвучал как удар хлыста.

Плечи Ральстона опустились. С усилием оторвав глаза от Карслейка, он устало посмотрел на командира корабля.

— Виноват. Я действительно забылся. Ведь у него на рукаве золотой галун. Подонком может быть только матрос.

Вэллери был поражен горечью, прозвучавшей в словах моряка.

— Но он хотел…

— Разотри подбородок, приятель! — резко оборвал юношу Тэрнер. — Ты поморозился.

Повинуясь, Ральстон стал медленно растирать лицо. Он тер его тыльной стороной ладони. Вэллери поежился, увидев его изувеченную ладонь: кожа и мясо свисали клочьями. Это оттого, что он слезал с рея без рукавиц…

— Он хотел убить меня, сэр. Преднамеренно, — словно нехотя произнес Ральстон.

— Вы отдаете отчет своим словам? — Голос Вэллери был холоден, как ветер, проносившийся над Ланганесом. Но в эту минуту старый моряк сам впервые ощутил некое подобие страха.

— Он хотел убить меня, сэр, — монотонно повторил Ральстон. — За пять минут до того, как я начал слезать с рея, он передал посыльному из радиорубки предохранители. Как только я добрался бы до мачты, чтобы спуститься вниз, радиостанция оказалась бы включенной.

— Что за ерунда, Ральстон. Как вы смеете…

— Это правда, сэр, — убитым голосом произнес Итертон, кладя на место телефонную трубку. — Я только что звонил в радиорубку.

На Вэллери снова повеяло ужасом. Чуть ли не с отчаянием в голосе он произнес:

— Всякий может ошибиться. Возможно, виной тому было неведение, а не злой умысел.

— Неведение! — Усталости в голосе Ральстона как не бывало. Он сделал два быстрых шага вперед. — Неведение, вы говорите! Я сам сдал ему эти предохранители, когда поднялся на мостик. Я спросил, кто вахтенный офицер, а Карслейк заявил, что вахтенный офицер он. Я не знал, сэр, что вахтенный — командир артиллерийской части. Когда я предупредил лейтенанта, что предохранители следует вернуть только мне и никому другому, он сказал: «Надоела мне твоя проклятая настырность, Ральстон. Я занимаюсь своим делом, ты занимайся своим. Полезай наверх и твори чудеса геройства». Он отдавал себе отчет, что делает, сэр.

Вырвавшись из рук старшего офицера, Карслейк бросился к командиру корабля. Вылезшие из орбит глаза побелели, лицо исказила гримаса.

— Это ложь, сэр! Грязная, подлая ложь! — прошамкал он, с трудом шевеля разбитыми губами. — Ничего подобного я не говорил…

Слова его перешли в клохчущий визг: кулак Ральстона обрушился на бормочущий, окровавленный рот Карслейка. Пошатнувшись, тог грохвулся о палубу, отворив при этам дверь в штурманскую рубку, и остался лежать бесформенной грудой. Тэриер и Гастингс тотчас кинулись к старшему торпедисту и ехватили его за руки, но Ральстон и не пытался сопротивляться.

Несмотря на вой ветра, всем показалось, что на мостике воцарилась мертвая тишина. Когда Вэллери заговорил, голос его прозвучал безжизненно:

— Старпом, вызовите пару морских пехотинцев. Отправьте Карслейка в каюту и пришлите к нему Брукса. Гастингс…

— Слушаю, сэр.

— Отправьте старшего торпедиста в лазарет, пусть ему сделают перевязку и все, что полагается. Потом посадите на гауптвахту. Приставьте часового. Понятно?

— Так точно, сэр.

В голосе Гастингса прозвучало удовлетворение.

Вэллери, Тэрнер и артиллерийским офицер молча наблюдали, как два рослых солдата морской пехоты понесли вниз Карслейка, все еще не пришедшего в себя, как в сопровождении Гастингса ушел с мостика Ральстон.

Вэллери двинулся было следом, но, заслышав сзади голос Итертона, замедлил шаг.

— Прошу прощения, сэр. Вэллери даже не оглянулся.

— Поговорим потом, Итертои.

— Прошу вас, сэр. Это очень важно.

В голосе артиллериста прозвучало нечто такое, что заставило Вэллери остановиться. Он нетерпеливо обернулся.

— Я не о себе хлопочу, сэр. Не пытаюсь оправдаться. Мне нет оправдания.

— Он впился глазами в командира корабля. — Когда Ральстон передавал предохранители Карслейку, я стоял у входа в рубку акустика. Я слышал каждое слово.

Лицо Вэллери словно окаменело. Он взглянул на Тэрнера. Тот тоже напряженно ждал.

— Так ли было дело, как рассказывал Ральстон? — Несмотря на усилие Вэллери казаться спокойным, голос его прозвучал хрипло, почти тревожно.

— Именно так, сэр, — едва слышно проговорил Итертон. — До малейшей подробности. Ральстон сказал сущую правду.

На мгновение закрыв глаза, Вэллери с усилием отвернулся. Он не стал протестовать, почувствовав у локтя руку старшего офицера, который помог ему спуститься по крутому трапу. Не раз старина Сократ говорил, что он на собственной спине тащит весь корабль. Он внезапно почувствовал всю, до последней унции, тяжесть этого бремени.

Когда прибыл посыльный, Вэллери и Тиндалл обедали в адмиральской каюте.

Погруженный в думы, командир крейсера смотрел на свою нетронутую тарелку.

Тиндалл разгладил радиограмму.

— «Иду указанным курсом. Соблюдаю график. Волнение умеренное. Ветер свежеет. — Адмирал откашлялся я продолжал:

— Рассчитываю прийти на место рандеву в указанный срок. Коммодор конвоя Эф-Ар-77».

— Черт меня побери! Волнение умеренное, ветер свежий! Как по-твоему, он в том же океане находится, будь он неладен, что и мы, или как?

Вэллери едва заметно улыбнулся.

— В том-то и вопрос, сэр.

— В том-то ив вопрос, — отозвался Тиндалл. Потом повернулся к посыльному. — Передайте следующее: «Идете навстречу сильному шторму. Время и место рандеву остается без изменения. Вы, возможно, запоздаете. Будем ждать на условленном месте до вашего прибытия». Сформулировано достаточно вразумительно, командир?

— Пожалуй, да, сэр. Радиомолчание?

— Да, разумеется. Прибавьте еще вот что: «Соблюдать радиомолчание. Командующий 14-й эскадрой авианосцев». Отправьте депешу немедленно, хорошо? Потом пусть радист закроет вахту.

Дверь осторожно притворилась. Налив себе кофе, Тиндалл взглянул на Вэллери, сидевшего напротив.

— Все еще думаешь о том парне. Дик?

Едва заметно улыбнувшись, Вэллери закурил сигарету. И тотчас закашлялся.

— Прошу прощения, сэр, — произнес он. Помолчав немного, поднял глаза. — Какое безумное честолюбие вынудило меня стать командиром крейсера! — проговорил он невесело.

— Я тебе не завидую, — усмехнулся Тиндалл. — По-моему, я уже слышал подобные слова. Что же ты собираешься предпринять в отношении Ральстона, Дик?

— А что бы ты предпринял на моем месте? — спросил в ответ Вэллери.

— Упрятал бы его за решетку до возвращения из России. Посадил бы на хлеб и воду. Заковал в кандалы, если хочешь.

— Ты никогда не умел убедительно врать, Джон, — улыбнулся Вэллери.

— Угадал! — захохотал Тиндалл. У него потеплело на душе. Втайне он был доволен. Редко, очень редко Ричард Вэллери снимал с себя надетую им самим маску официальности. — Всякому известно: избить офицера флота его величества — тяжкое преступление. Но если Итертон сказал правду, то я только сожалею о том, что Ральстон не произвел полную косметическую операцию на физиономии этого негодяя Карслейка.

— Боюсь, что Итертон не лжет, — покачал головой Вэллери. — Но вся беда в том, что корабельный устав (до чего пришлась бы по вкусу эта фраза Старру!)… устав требует, чтобы я наказал жертву преступления, а не преступника, едва не убившего ее!

Он умолк, сотрясаемый новым приступом кашля. Тиндалл отвернулся, чтобы Вэллери не увидел печали на его лице, не заметил ни сострадания, ли гнева, которые он испытывал при мысли о том, что Вэллери — этот рыцарь без страха и упрека, самый порядочный человек и самый верный — на глазах тает, возможно, умирает у него на глазах из-за слепоты и бессердечности штабной крысы, засевшей в Лондоне, за две тысячи миль отсюда.

— …Этого бедного юношу, — продолжал наконец Вэллери, — который потерял мать, брата и трех сестер… По-моему, отец его где-то плавает.

— Как насчет Карслейка?

— Поговорю с ним завтра. Мне бы хотелось, сэр, чтобы вы присутствовали при этом разговоре. Я сообщу ему о том, что он остается на корабле лишь до возвращения в Скапа-Флоу. Там я его спишу с крейсера… Не думаю, чтобы он захотел предстать перед трибуналом, даже в качестве свидетеля, — прибавил он сухо.

— Конечно, не захочет, если он в здравом уме, — согласился Тиндалл. — А ты уверен, что он действительно в своем уме? — нахмурился он, пораженный внезапной мыслью.

— Карслейк?.. — Вэллери помолчал в нерешительности. — Да. Я в этом уверен, сэр. Во всяком случае, он был в своем уме. Правда, Брукс в этом не слишком уверен. Говорит, лейтенант ему нынче вечером что-то не понравился.

По мнению Брукса, с Карслейком творится неладное. А в этих экстремальных условиях самые незначительные отклонения от нормы вырастают до невероятных размеров. — Вэллери улыбнулся. — Хотя Карслейк вряд ли считает отклонением от нормы совершенное дважды посягательство на его достоинство и личность.

Тиндалл кивнул.

— Надо будет присмотреть за ним… О проклятие! Когда же прекратится эта болтанка! Полчашки опрокинул на скатерть. Влетит мне от Спайсера. — Он взглянул в сторону буфетной. — Девятнадцать лет, а настоящий тиран… Я-то думал, мы окажемся в защищенной гавани, Дик.

— По сравнению с тем, что нам предстоит, это и есть защищенная гавань!

— Он наклонил голову, прислушиваясь к завыванию ветра. — Узнаем, что скажет синоптик.

Протянув руку к телефону, он попросил оператора соединить его с центральным постом управления огнем. Обменявшись несколькими фразами, положил трубку.

— С центрального доносят, что анемометр крутится как бешеный. Скорость ветра достигает восьмидесяти узлов. По-прежнему дует норд-вест. Температура без изменения, десять градусов ниже нуля.[7] — Он поежился. — Десять градусов. — Потом внимательно взглянул на Тиндалла. — Барометр показывает двадцать семь и восемь десятых.

— Что-что?

— Давление двадцать семь и восемь десятых дюйма. Так мне доложили. Невероятно, но факт. — Вэллери взглянул на ручные часы. — Пора идти на соединение с конвоем, сэр… Сложный же способ самоубийства мы с вами выбрали.

С минуту оба помолчали. Молчание прервал адмирал Тиндалл, отвечая на мучивший обоих вопрос.

— И все-таки нужно идти, Дик. Кстати, наш бесстрашный мореход, лихой кап-три Орр вздумал увязаться за нами со своим «Сиррусом»… Пусть попробует, что это за мед. Узнает, почем фунт лиха.

В 20.20 все корабли эскорта закончили прием топлива. Подрабатывая машинами, они с огромным трудом удерживались на месте: столь свирепо дул ветер. Однако покамест суда находились в сравнительной безопасности, все-таки не в открытом море. Командиры кораблей получили приказ сниматься с якоря, когда шторм поутихнет. Поврежденному «Дефендеру» вместе, с его провожатыми следовало идти в Скапа-Флоу, остальным кораблям эскадры — к месту рандеву с караваном, находившимся в ста милях по пеленгу ост-норд-ост.

Был отдан приказ о радиомолчании.

В 20.30 «Улисс» и «Сиррус» легли на курс ост. Вдогонку замигали сигнальные фонари, желая счастливого плавания. Адмирал Тиндалл принялся было ругаться (корабли эскадры нарушали приказ о затемнении), но потом, сообразив, что, кроме них самих, ни одна живая душа не увидит эти вспышки, вежливо поблагодарил оставшихся за пожелания удачи.

В 20.45, еще не успев выйти из-под прикрытия оконечности полуострова, «Сиррус» получил основательную трепку: похожие на горные хребты волны обрушивались на корабль; с полубака и главной палубы скатывались целые водопады, и в темноте «Сиррус» походил не столько на эсминец, сколько на всплывающую субмарину.

В 20.50 с «Улисса» заметили, что «Сиррус» сбавил ход и жмется к берегу, как бы ища укрытия. Одновременно замигал шестидюймовый сигнальный прожектор эсминца: «Перекосило водонепроницаемые двери. Носовую башню заклинило.

Заливает втяжные вентиляторы котельной левого борта». Орр ругался на чем свет стоит, до смерти обидевшись, когда прочитал последнюю светограмму с «Улисса»: «Это тебе урок. Сейчас же беги домой. Тебе еще рано играть с большими мальчиками». Проглотив пилюлю, Орр просемафорил в ответ: «Приказ понял. Я еще покажу вам, когда вырасту». Потом круто развернул «Сиррус» на обратный курс и, благодаря в душе Бога, повел корабль в сторону закрытого рейда. На флагмане его почти сразу же потеряли из виду.

В 21.00 «Улисс» вошел в Датский пролив.

Глава 6

ВО ВТОРНИК

(ночью)

То был самый страшный шторм за всю войну. Без всякого сомнения, если бы данные о нем были представлены в адмиралтейство, то выяснилось бы, что это самый свирепый шторм, самая жуткая конвульсия природы из всех, зарегистрированных с тех пор, как адмиралтейство начало регулярно собирать подобного рода сведения. Ни одному из самых бывалых моряков «Улисса» — даже тем, кто обшарил все уголки земного шара, — не приходилось видеть на своем веку хотя бы нечто, отдаленно похожее на эту бурю.

В двадцать два часа были задраены все двери и люки, всякое передвижение по верхней палубе запрещено. Расчеты покинули орудийные башни и артиллерийские погреба; впервые за все время после спуска крейсера на воду была отменена вахта на верхней палубе. Даже молчаливый Кэрриингтон признался, что заставшие его в Карибском море осенние ураганы, от которых ему не удалось уйти в тридцать четвертом и тридцать седьмом году (оба раза ему, очутившемуся в правой четверти этих смертоубийственных циклонов, пришлось отстаиваться на плавучем якоре), даже они вряд ли были опаснее нынешней бури. Правда, суда, которыми он тогда командовал, — трамп[8] водоизмещением в 3000 тонн и допотопный танкер, возивший битум и работавший на нью-йоркской линии, — не обладали теми мореходными качествами, какими отличался «Улисс». Кэррингтон едва ли сомневался в том, что крейсер выдержит испытание. Но ни первый офицер, ни кто-либо другой не догадывались, что этот свирепо завывающий шторм был лишь жутким вступлением к адской симфонии.

Подобно лишенному разума страшному зверю из некоего древнего, неизвестного доселе мира, полярное чудовище уже выползло из своего логова и сжалось в комок, готовое к прыжку. В 22.30 «Улисс» пересек Полярный круг. И тут чудовище нанесло первый удар.

Оно наносило удары с жестокостью и дикой злобой, сокрушая людей духовно и физически и не давая им опомниться. Когтями ему служили острые ледяные рапиры, которые рассекали человеку лицо, оставляя на нем кровавые рубцы.

Зубами — морозный вихрь, несшийся со скоростью свыше ста двадцати узлов и пронзавший, точно папиросную бумагу, самую плотную одежду, пробирая человека до самых костей. Голосом его был дьявольский оркестр — могучий рев ветра, сливавшийся с заупокойным воем такелажа и мучительными стонами рангоута.

Всей своей гигантской тяжестью чудовище наваливалось на беспомощный корабль.

Очутившегося на палубе человека сокрушительная мощь вихря придавливала к переборке с такой силой, что тот не мог вздохнуть, а иной бедняга, отброшенный куда-нибудь в угол, падал, ломая себе кости, и терял сознание.

Не найдя добычи средь стылых пустынь Гренландского ледового щита, вместе с океаном — союзником столь же безжалостным, как и оно само, — чудовище, двигавшееся фронтом в полтысячи миль, с яростью и рыком обрушилось на «Улисс» — эту крохотную скорлупку.

«Улиссу» следовало погибнуть в ту же минуту. Ни одно творение рук человеческих не могло выдержать подобного удара. Корабль должен был утонуть, перевернуться вверх дном, сломать себе хребет или же, оказавшись между гигантской наковальней и молотом — ветром и волнами, — развалиться на части.

Однако ничего подобного не произошло.

Каким образом выдержал «Улисс» слепую ярость первой атаки, одному Богу известно. Мощный вихрь подхватил носовую часть корабля и, повернув его на 45 градусов, швырнул корабль на бок в то самое мгновение, когда он начал буквально падать вниз, скользя по головокружительному склону исполинской водяной горы. «Улисс» ударился о подошву этой горы с такой страшной силой, что корпус его затрясся всеми листами обшивки, каждой заклепкой. Вибрация длилась целую вечность, и в течение всего этого времени стальная коробка крейсера испытывала чудовищные перегрузки, не предусмотренные никакими кораблестроительными стандартами. Металл гнулся, но не лопался. Каким-то чудом крейсер еще держался на плаву, но минуты его, казалось, сочтены. Он повалился на правый борт, едва не черпая воду. А уже в сторону беззащитного корабля с ревом ринулась находившаяся в полумиле новая гигантская, выше мачт крейсера, волна.

Спасителем «Улисса» оказался «дед». «Дед», известный также под прозвищем «Персил», а официально старший инженер-механик Додсон, как всегда, облаченный в белоснежный комбинезон, находился на командном пункте машинного отделения в ту самую минуту, когда сверхъестественной силы вихрь подхватил корабль. Додсон не знал, что именно произошло. Не знал, что корабль неуправляем, что никто из находившихся на мостике не успел оправиться от первого оглушительного удара. Не знал, что старшина-рулевой, отлетев в дальний угол рулевой рубки, потерял сознание, что его помощник, еще совсем мальчик, перепугавшись до смерти, не решался схватить бешено вращающийся штурвал. Но он знал, что «Улисс» круто кренится, почти ложится на воду, и догадался, в чем дело.

Он принялся кричать в переговорную трубу, соединяющую машинное отделение с мостиком, но никто не ответил. Показав на приборы управления левой машиной, он заорал в самое ухо вахтенному механику: «Малый ход!», а сам прыгнул к маховику правой машины.

Опоздай он секунд на пятнадцать, кораблю пришел бы конец. Однако, прибавив оборотов правому винту, он успел развернуть корабль носом к несшейся с ревом водяной горе. Корма крейсера погрузилась до самых поручней, а киль, обнажившись метров на двенадцать, повис над бездонной пропастью.

Когда корабль устремился вниз, вонзаясь в стену воды, корпус его потряс новый удар — полубак исчез под поверхностью моря, волны перехлестнули через носовую орудийную башню. Но крейсер снова встал наперерез волне. В ту же минуту «дед» дал знак механику увеличить обороты, а сам повернул маховик в прежнее положение.

В нижних помещениях корабля царил невообразимый хаос. Сорванные с мест стальные шкафы ерзали по кубрикам в самых различных направлениях. Накладки и замки лопнули, и содержимое рундуков вывалилось на палубу. Койки были сброшены с сеток, помещения усыпаны осколками битой посуды. Повсюду, словно после чудовищного погрома, ломаные столы, табуретки, а вперемешку с ними — книги, листки бумаги, чайники, котелки и прочая утварь. Среди этого немыслимого беспорядка кричали и бранились испуганные, измученные люди. Одни силились подняться на ноги, другие опустились на колени, третьи просто сидели, иные лежали пластом.

Начальник корабельной медицинской службы Брукс и лейтенант Николлс, которьм помогал энергичный, не знающий устали корабельный священник, буквально сбились с ног. От старого моряка, старшего санитара Джонсона, проку не было никакого: его, видно, укачало. Почему так случилось, никто не звал; вероятно, существует предел человеческой выносливости.

Раненых приносили в лазарет целями пачками — до десять, двадцать человек. Вереница эта тянулась всю ночь, пока «Улисс» боролся за свою жизнь, и тесное помещение переполнилось до отказа. Вскоре и кают-компания стала походить на полевой тоспиталь. Ушибы, резаные раны, вывихи, сотрясения мозга, переломы — какими только больными не приходилось заниматься в эту ночь измученным врачам. К счастью, серьезных увечий было немного: за четыре часа в лазарете появилось всего девять «лежачих» пациентов. Чтобы освободить место для раненых, отчаянно бранившегося Райди и его дружков бесцеремонно вышвырнули.

Около 23.30 Николлса вызвали к штурману. То и дело падая из-за дикой качки, молодой врач наконец добрался до каюты больного. У Карпентера был совсем убитый вид. Внимательно оглядев его, Ииколлс заметил глубокий безобразный шрам яа лбу и распухшую лодыжку, выглядывавшую из-под марсианского скафандра. Дело плохо, но, судя по несчастному лицу Капкового, не так уж безнадежно, усмехнулся про себя Николлс.

— Ну, Гораций, произнес он неприветливо. — Что еще стряслось? Опять нализался?

Его благородие жалобно застонал.

— Спина, Джонни, — пробормотал он и лег на койку вниз лицом. — Взгляни, а?

Лицо у Николлса изменилось. Шагнув было вперед, он остановился.

— Как же я взгляну, — воскликнул он раздраженно, — если на тебе этот дурацкий комбинезон, будь он неладеи!

— И я про то же! — подхватил Капковый, — Меня в прожекторной о пульт ударило. А там разные ручки, острые детали. Он что, разорван? Поврежден или порезан? А швы, они…

— Господи Боже! Неужели ты хочешь сказать… — недоверчиво проговорил Николлс, опускаясь на рундук.

— Выходит, он цел? — с надеждой посмотрел на него Капковый мальчик.

— Конечна, цел! Но если тебе понадобился портняжка, какого же ты дьявола…

— Довольно! — Бойко, вскочив, штурман, сея на край койки и предостерегающе подмял руку. — И для вас, костоправов, работенка найдется, — он показал на кровоточащий лоб. — Заштопай-ка меня, только поживей. Без такого специалиста, как я, на мостике не обойтись… Я единственный человек на корабле, который знает, где мы находимся.

— Ну и где же? — усмехнулся Никоддс, держа в руках тампон.

— Не знаю — признался Капковый. — Потому-то и надо спешить. Но зато я знаю, где я находился! У себя дома, в Хенли. Я тебе рассказывал?..

«Улисс» не погиб. В ту ночь, когда на дрейфующий корабль, в правую скулу которого дул ветер, обрушивались огромные массы воды, не раз казалось, что крейсеру не под силу стряхнуть страшный груз. Однако, судорожно напрягаясь всем корпусом, корабль снова и снова сбрасывал с себя немыслимое бремя. Тысячекратно, до самой зари офицеры и матросы благословляли кораблестроителей с Клайда, создавших этот крейсер; тысячекратно кляли они слепую злобу бури, то и дело норовившей опрокинуть их корабль.

Пожалуй, слово «слепую» в данном случае неуместно. В дикой своей ярости шторм орудовал с почти человеческим коварством. Сразу после первой атаки ветер невероятно быстро повернул и, вопреки всем законам метеорологии, снова задул с севера. На «Улисс», находившийся у подветренного берега, то и дело обрушивались огромные валы.

Гигантские валы эти, казалось, были одушевленными существами… С ревом мчась мимо «Улисса», огромный вал неожиданно делая рывок в сторону и опускался на палубу корабля, разбивая вдребезги то одну шлюпку, то другую.

За какой-то час от вельбота, разъездного катера и двух моторных баркасов остались одни щепки, тотчас пропавшие в кипящем котле. Спасательные плоты Карлея сорвало и смыло за борт, туда же отправились и четыре бальзовых плота.

Но особенно досталось кормовой чаети крейсера. В самый разгар шторма раздалась серия мощных взрывов. Корма корабля чуть не выпрыгнула из воды.

Точно лесной пожар, в кормовых кубриках распространилась паника; на юте почти все лампы освещения были разбиты или выведены из строя. Заглушая ропот, по темным кубрикам понеслись вопли: «Нас торпедировали!», «Мины!», «Корабль тонет!» Эти вопли точно гальванизировали измученных, израненных людей — даже тех, кто, укачавшись, лежал в разной степени прострации. Толпа ринулась к дверям и люкам, но из-за лютой стужи их невозможно было открыть.

Тут и там вспыхивали автоматические аккумуляторные лампы; тусклые, подобно тлеющим булавочным головкам, они выхватывали из тьмы бледные как смерть, осунувшиеся, с запавшими глазами, искаженные страхом лица. Еще минута, и случилось бы непоправимое. Но тут среди бедлама раздался грубый, насмешливый голос Ральстона; по распоряжению командира корабля его освободили еще накануне около девяти часов. Карцер находился в форпике, в самом носу корабля, и при встречной волне оставлять там человека было опасно. Но, даже получив приказ командира, Гастингс выполнил его с величайшей неохотой.

— Это же глубинные бомбы взорвались! Слышите, идиоты безмозглые? Наши собственные глубинные бомбы!

Не столько слова, сколько ядовитая, убийственная насмешливость тона — вот что прекратило панику, остановило обезумевших людей.

— Говорят вам, это глубинные бомбы! Их, верно, за борт смыло.

Ральстон оказался прав. Сорванная шальной волной, за борт упала целая серия глубинных бомб. По чьему-то недосмотру взрыватели были установлены на малую глубину. Очевидно, бомбы были подготовлены к сбрасыванию при появлении в Скапа-Флоу мини-лодки и взорвались под самым днищем корабля. Однако, судя по всему, повреждения были незначительными.

Тем, кто находился в носовом кубрике, приходилось хуже остальных.

Ломаной мебели и утвари тут было еще больше, а укачались чуть ли не все.

Здесь не было вызывающих насмешку зеленых лиц, какие увидишь у страдающих морской болезнью пассажиров плавающего по Ла-Маншу парохода. Здесь люди корчились в конвульсиях, исходили кровавой рвотой; шутка ли сказать, нос корабля то поднимался на девять, двенадцать, а то и пятнадцать метров, то стремительно опускался вниз с этой высоты. И так продолжалось до бесконечности. В довершение всего, случилась новая беда. Оставаться в носовом кубрике стало невозможно.

Впереди канатного ящика, к которому примыкал кубрик, находилась аккумуляторная. В ней размещалось и при надобности заряжалось не меньше сотни разного типа аккумуляторов, начиная от тяжелых свинцово-кислотных батарей весом свыше пятидесяти килограммов и кончая крохотными никеле-кадмиевыми элементами, что использовались для аварийного освещения.

Тут же хранились керамические банки с готовым раствором и огромные стеклянные бутыли с неразведенной серной кислотой. Эти бутыли находились тут на постоянном хранении; в штормовую погоду их накрепко принайтовывали.

Никто не знал, как все произошло. Скорее всего, выплеснувшаяся из-за жестокой килевой качки из аккумуляторов кислота разъела крепления. Один аккумулятор, видно, сорвался с места и разбил другой, третий… затем дошла очередь до банок и бутылей, в результате чего в аккумуляторной, к счастью, облицованной кислотоупорным материалом, образовалась лужа серной кислоты глубиной пять-шесть дюймов.

Молодой торпедист, открыв во время обхода дверь в аккумуляторное отделение, увидел, что там плещется кислота, и до смерти перепугался.

Вспомнив, что каустическая сода нейтрализует серную кислоту, он высыпал в аккумуляторную целый сорокафунтовый картон каустика. Теперь бедняга лежал в лазарете: ему выжгло глаза. Пары кислоты заполнили шпилевое отделение, и войти туда без кислородной маски было невозможно. Медленно, но верно ядовитые пары просачивались в кубрик. В довершение всего, сквозь разорванные переговорные трубы и поврежденные листы палубы из шпилевого проникали сотни галлонов соленой морской воды. В воздухе уже попахивало хлором. Обвязавшись концом, Хартли с двумя моряками попытались было заделать зияющие отверстия.

Но на полубак по-прежнему обрушивались огромные волны. Не прошло и минуты, как троих смельчаков чуть живых унесли прочь.

В нижних помещениях царил поистине кавардак. Если находящимся там угрожала опасность быть искалеченными и уделом их были мучительные приступы морской болезни, то на ходовом мостике, где была горстка моряков-офицеров и рядовых, царил сущий ад. Причем не тот, о котором повествуется в Библии, но ад в представлении наших далеких североевропейских предков — язычников-викингов, датчан, ютов — ад Беовульфа с озерами, где кишат жуткие чудища, ад, где царит вечный холод.

Правда, термометр показывал всего тридцать градусов по Цельсию.

Известно, что люди живут и даже работают при гораздо более низких температурах. Однако менее известен факт, который люди едва ли сознают в полной мере, — факт, что при минусовых температурах усиление скорости ветра на один узел эквивалентно понижению температуры на один градус. Не однажды, а несколько раз в ту ночь анемометр, под конец вышедший из строя, регистрировал скорость ветра в сто двадцать пять узлов. Под таким напором штаги рвались как нитки, а дымовые трубы чуть не унесло прочь. Закоченевшие, точно парализованные люди, находившиеся на мостике, испытывали мороз градусов шестьдесят по Цельсию.

Каждые пять минут люди уходили с мостика в командирскую рубку: дольше выдержать было невозможно. Правда, вахту на ходовом мостике несли лишь для порядка, о том, чтобы смотреть вперед, не было и речи. Колючим инеем залепило бы веки, частицами льда выбило бы глаза. Диски Кента по-прежнему вращались с огромной скоростью, но проку от них не было никакого: песчинками, которыми была посыпана палуба, стекла расцарапало до такой степени, что они стали матовыми.

Ночь была не слишком темной. Можно было наблюдать небо в направлении траверза и кормы. Иногда в просветах возникало усыпанное звездами синее небо, но мгновение спустя просветы эти закрывали мчащиеся стремглав рваные тучи. По бортам и по корме море казалось черным бархатом, отделанным белыми кружевами. Не было ни вчерашних стройных валов, двигавшихся чередой, ни нарядных белоснежных гребней. Повсюду, куда ни глянь, могучие водяные горы.

Сталкиваясь между собой, они расходились в разные стороны, но затем устремлялись на юг. Некоторые из этих движущихся хребтов (не верилось, что это волны), величиной с коттедж, казались лилипутами по сравнению с иными великанами, высотой в двадцать — двадцать пять метров, вздымавшимися в поднебесье, заслоняя собой горизонт… Как заметил Капковый мальчик, самое лучшее — это сделать вид, что не замечаешь этих исполинов. В большинстве своем волны проходили мимо, не причиняя кораблю вреда, но иногда обрушивали свои гребни на мостик, окатывая с головы до ног вахтенного офицера. Беднягу тотчас сменяли, иначе минуту спустя он превратился бы в глыбу льда.

Как это ни невероятно, «Улисс» остался цел и невредим. Но поскольку моряки не видели, что происходит прямо по курсу, у каждого в душе жила тревога. Что-то случится минуту спустя? Пронесется ли следующий вал мимо или же низринет их в пучину? Мысль эта ни на секунду не покидала моряков, ожидание стало еще тревожней. Оттого, что никто не видел, как «Улисс» карабкается по склону гигантской волны, а затем устремляется вниз, напряжение росло. Лишь по силе вибрации корпуса да по головокружительной скорости такого спуска можно было судить о размерах водяной горы. Шум волн тонул в адской какофонии ветра, дико завывавшего в мачтах и штагах.

Около двух часов ночи, сразу после того, как прозвучали разрывы глубинных бомб, несколько старших офицеров «Улисса» устроили своего рода бунт. Разбуженный грохотом, измученный, дрожащий от стужи командир корабля, всего час назад по настоянию старпома отправившийся в каюту, поднялся на мостик. Там его встретили старший офицер и коммандер Уэстклифф. Преградив Вэллери дорогу, они вежливо препроводили его в командирскую рубку. Открыв дверь, Тэрнер включил свет. Вэллери был скорее изумлен, чем разгневан.

— Это еще что такое? — спросил он властно.

— Бунт, — жизнерадостно прогудел Тэрнер. Лицо его, израненное осколками льда, было запачкано кровью. — Бунт в открытом море — так это, очевидно, называется. Правильно, адмирал?

— Совершенно верно, — кивнул Тиндалл. Вздрогнув, Вэллери оглянулся.

Адмирал вытянулся на койке, сложив руки, точно покойник.

— Я не вправе указывать командиру на его корабле. Но я сделаю вид, что ничего не заметил, — проговорил адмирал и в изнеможении откинулся назад.

Никому даже в голову не пришло, что адмирал и не думал притворяться.

Вэллери промолчал. С серым, осунувшимся лицом и воспаленными глазами он стоял, стискивая поручни. Когда старший офицер взглянул на командира, его точно ножом кольнуло. Он заговорил необыкновенно тихо и серьезно. Это не было похоже на Тэрнера, и Вэллери весь превратился в слух.

— Сэр, в такую ночь военному тут делать нечего. Опаснее нынешней бури противника не существует. Вы согласны?

Вэллери молча кивнул.

— Тут нужен опытный моряк. При всем к вам уважении позвольте мне заявить, что никто из нас в этом смысле не чета Кэррингтону. Это моряк высшей пробы.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы не позабыли и себя, — пробормотал Вэллери. — Только напрасно вы скромничаете, старпом.

— Всю ночь на мостике будет находиться первый офицер. Кроме него, Уэстклифф. И я.

— Я тоже, — проворчал Тиндалл. — Но сейчас я сосну. — Вид у адмирала был почти такой же измученный, как и у Вэллери.

— Благодарю вас, сэр, — улыбнулся Тэрнер. — Боюсь, командир, на мостике нынче будет тесновато… Так что увидимся после завтрака.

— Но постойте…

— Никаких «но», — буркнул Уэстклифф.

— Прошу вас, — настаивал Тэрнер. — Вы нас премного обяжете.

Вэллери посмотрел на него.

— Я, как командир корабля… — Он не закончил фразы. — Не знаю, что и сказать.

— Зато я знаю, — тотчас нашелся Тэрнер, взяв Вэллери под руку. — Пойдемте со мной.

— Не уверены, что я дойду без посторонней помощи? — чуть улыбнулся Вэллери.

— Нет, почему же. Но лучше не рисковать. Прошу вас, сэр.

— Ну хорошо, хорошо, — устало вздохнул старый моряк. — На что только не согласишься ради спокойной жизни… и возможности выспаться!

Лейтенант Николлс с трудом сбросил с себя путы тяжелого сна. Медленно, нехотя разлепил веки. «Улисс» по-прежнему отчаянно качало; палуба уходила из-под ног с такой стремительностью, что дух захватывало. Николлс увидел наклонившегося над ним Капкового мальчика. Лоб штурмана обмотан бинтом, остальная часть лица в пятнах крови. Вид у Карпентера был до отвращения жизнерадостный.

— Вставать, вставать, довольно спать… и так далее… — усмехался Карпентер. — Как мы себя сегодня чувствуем? — произнес он дурашливым голосом. Отпрыск знатного рода, лейтенант Карпентер не слишком-то уважал профессию врача.

— В чем дело, Энди? — вытаращил на него сонные глаза Николлс. — Случилось что-нибудь?

— Что может случиться, когда на мостике господа Кэррингтон и Карпентер, — заносчиво проговорил Капковый мальчик. — Не желаешь ли подняться наверх, посмотреть, как делает свое дело Кэррингтон? Он собирается развернуть корабль на обратный курс. А в такой заварушке дело это нешуточное!

— Так ты меня затем только и разбудил?

— Старик, при повороте корабля на другой курс ты все равно оказался бы на палубе… Только, пожалуй, со сломанной шеей. Ко всему, Джимми, требуется твоя помощь. Ему нужны толстые стекла, а их у тебя в лазарете навалом.

Однако, как я убедился, лазарет закрыт, — прибавил он без стеснения.

— Но к чему они… эти стекла?

— Пойдем, сам увидишь.

Забрезжил жуткий, зловещий рассвет — достойный эпилог кошмара. Над кораблем, едва не задевая за мачты, проносились белесые полосы, но в вышине небо было чистым. Огромные волны стали гораздо короче и круче. Машины работали на малых оборотах, лишь бы крейсер слушался руля. Несмотря на это, шедший против волны «Улисс» нещадно трепало. Ветер, скорость которого немногим не достигала пятидесяти узлов, дул ровно. И все-таки, едва Николлс вышел на палубу, вихрь обжег ему легкие, ослепил льдом и студеным ветром.

Поспешно обмотав лицо шарфом, молодой врач стал на ощупь подниматься на мостик. За ним, неся в руках куски толстого стекла, следовал Капковый. Когда они взбирались по трапу, из динамика вырвалось что-то нечленораздельное. На плохо освещенном мостике находились лишь Тэрнер и Кэррингтон, закутанные точно мумии. Глаза их были скрыты очками.

— Привет, Николлс, — прогудел старший офицер. — Ведь это, кажется, он, не так ли? — Повернувшись к ветру спиной, Тэрнер сорвал с себя очки и в сердцах отшвырнул их прочь. — Ни черта не видно в эти хреновины… Эй, первый, он притащил стекла.

Николлс пригнулся, чтобы спрятаться за нактоуз. В углу валялась груда очков, стеклянных щитков, противогазных масок. Он мотнул головой в их сторону.

— Это что, распродажа?

— Ложимся на обратный курс, док, — произнес Кэррингтон. Голос его звучал спокойно, как всегда в нем не было и следа усталости.

— Но нам нужно видеть, что у нас по курсу. От этих же хреновин, как выразился старпом, никакого проку. Они мгновенно обледеневают. Не подержите ли стекло, вот так…. А вы протирайте, Энди.

Взглянув на огромные волны, Николлс содрогнулся.

— Простите мое невежество, но к чему нам вообще куда-то поворачивать?

— Потому что скоро это будет невозможно, — ответил Кэррингтон. Потом, усмехнувшись, добавил:

— Боюсь, предстоящий маневр сделает меня самым непопулярным офицером на корабле. Мы только что предупредили экипаж о повороте. Готово, сэр?

— В машинном отделении! На руле! Подготовиться к повороту! Готово, первый.

Тридцать, сорок пять секунд, целую минуту Кэррингтон неотрывно смотрел через стекло. У Николлса замерзли руки. Капковый прилежно тер стекло. Потом раздалась команда:

— Левая, машина, средний ход!

— Левая машина, средний ход! — эхом отозвался Тэриер.

— Право двадцать!

— Право двадцать!

Николлс рискнул взглянуть краешком глаза через плечо. За долю секунды, прежде чем глаза его наполнились слезами, он успел увидеть гигантский вал, ринувшийся прямо на корабль, нос которого уже находился под углом к фронту волны. Боже милостивый! Почему Кэррингтон не дождался, пока она пройдет?

Огромная волна подбросила носовую часть крейсера ввысь, безжалостно накренив корабль на правый борт, и прошла под днищем. С судорожным усилием перевалив через гребень, «Улисс» бешено устремился вниз, кренясь на противоположный борт. Мачты — эти огромные обледеневшие деревья — описали гигантского радиуса дугу, а поручни левого борта погрузились в подошву нового вала.

— Левая, полный вперед!

— Левая, полный вперед!

— Право тридцать градусов!

— Право тридцать градусов!

Следующая волна, пройдя над кораблем, лишь выпрямила его. И тут Николлса осенило. Невероятно (поскольку это невозможно было предугадать), на Кэррингтон словно предвидел, что между двумя встречными волнами должен образоваться участок сравнительно спокойной воды. Как он догадался, что это произойдет, не знал никто, в том числе и сам Кэррингтон. Но это был великий моряк, и чутье не обмануло его. В течение пятнадцати или двадцати секунд море представляло собой кипящую белую массу, где волны сталкивались, сшибались меж собой. Такое, хотя и в гораздо меньших масштабах, происходит при встрече морских течений и возле водопадов. Воспользовавшись относительным затишьем, «Улисс» беспрепятственно проскользнул среди валов.

Затем на завершивший поворот корабль ринулась новая волна — высотой до самого ходового мостика. Подойдя с траверза, она всей своей огромной тяжестью обрушилась на крейсер. Такого удара в ту ночь крейсеру еще не приходилось получать. «Улисс» лег на борт, так что поручни оказались под водой. Николлса сшибло с ног, и он с размаху ударился о борт мостика. Стекло разлетелось вдребезги. Он готов был поклясться, что в эту ммуту слышался смех Кэррингтона. Оправившись от удара, Николлс стал продвигаться к центру компасной площадки.

Но этим дело не кончилось. Швырнув «Улисс» в пропасть, когда крен достиг сорока градусов, гигантский вал начал безжалостно опрокидывать корабль. Стрелка креномера неумолимо поползла: сорок пять градусов, пятьдесят, пятьдесят три… Потом остановилась. Казалось, прошла целая вечность. Моряки упирались ногами в борт, цеплялись за неровности палубы, тупо осознавая, что случилось неизбежное. Конец. Из такого крена «Улиссу» не выйти.

Тянулись долгие, хак жизнь, секунды. Белые как полотно Николлс и Карпентер бессмысленно глядели друг на друга. Наклоненный под таким углом, мостик оказался защищенным от ветра. Внезапно раздался голос Кэррингтона. Он прозвучал спокойно, буднично и удивительно отчетливо.

— Крен достигнет шестидесяти пяти градусов. Потом корабль вернется на ровный киль, — произнес он как ни в чем не бывало. — Не потеряйте свои шапки, господа. Вам предстоит увидеть нечто любопытное.

Не успел он закончить, как «Улисс» вздрогнул, потом сначала медленно, а затем с бешеной скоростью стал крениться в обратную сторону, описывая дугу в девяносто градусов, затем снова качнулся назад. Николлс снова очутился в углу мостика. Но к тому времени поворот был почти закончен.

Успевший прийти в себя Капковый мальчик с улыбкой тронул Кэррингтона за плечо.

— Не оглядывайтесь, сэр. Дело в том, что мы потеряли грот-мачту.

Он несколько преувеличивал, однако верхней части мачты — футов пятнадцать длиной — вместе с круговой антенной радиолокатора действительно как не бывало. Двойного удара, к которому прибавился вес льда, стеньга не смогла выдержать.

— Обе машины — малый вперед! Прямо руль!

— Обе машины — малый вперед! Прямо руль!

— Так держать!

«Улисс» лег на обратный курс. Перехватив взгляд Николлса, Капковый кивнул в сторону первого офицера.

— Понял, что я хотел сказать, Джонни?

— Да, — спокойно произнес Николлс. — Я понял, что ты хотел сказать.

Потом, широко улыбнувшись, прибавил:

— В следующий раз поверю тебе на слово. Доказательство твоей правоты слишком вредно для моего здоровья!

Двигаясь с крупной попутной волной, «Улисс» стал удивительно устойчивым на курсе. Ветер тоже перешел на корму, и мостик словно по волшебству оказался защищенным от шторма. Летевшие над кораблем клочья тумана начали таять, они почти исчезли… Далеко на зюйд-осте по безоблачному небосклону поднималось ослепительное белое солнце. Долгая ночь кончилась.

Через час, когда ветер поутих и скорость его уменьшилась до тридцати узлов, радарной установкой было обнаружено несколько кораблей, шедших с веста. Спустя еще час ветер и вовсе спал, шла лишь крупная зыбь. И тут на горизонте показались хвосты дымков. В десять тридцать в условленном месте, в условленное время состоялось рандеву «Улисса» с конвоем из Галифакса.

Глава 7

В СРЕДУ

(ночью)

Тяжело переваливаясь с борта на борт, один за другим подходили суда конвоя. Огромная эта армада была лакомым куском для любой «волчьей стаи». В караване насчитывалось восемнадцать единиц: пятнадцать крупнотоннажных транспортов современной постройки и три танкера водоизмещением по 16000 тонн. Груз, который они везли, был гораздо ценнее и нужнее, чем тот, какой когда-либо знавали античные триремы или испанские галеоны. Они везли танки, самолеты, бензин. Что по сравнению с этими сокровищами золото и драгоценные камни, шелка и редчайшие пряности? Все это добро стоило по меньшей мере десять или двадцать миллионов фунтов стерлингов, в действительности же не имело цены.

Приветствуя «Улисс», проходивший между левой и средней колоннами конвоя, на палубах транспортов выстроились их экипажи. Торговые моряки изумленно разглядывали крейсер и благодарили Всевышнего за то, что этот страшный шторм прошел стороной, не задев их. «Улисс» представлял собой незабываемое зрелище: со сломанной мачтой, без спасательных плотов, с туго надраенными шлюпталями над осиротевшими кильблоками, при свете утра он сверкал словно хрустальный. Свирепым вихрем сдуло с палубы весь снег и отполировало лед, которым был покрыт корабль, так что он стал прозрачен и гладок, точно шелк. На обеих скулах и на передней части надстройки алели огромные пятна: нашпигованный песком ураганный ветер ободрал защитную окраску и обнажил загрунтованный свинцовым суриком металл.

Американское охранение было немногочисленным: тяжелый крейсер, оснащенный гидропланом-разведчиком, два эсминца и два фрегата береговой обороны.

Но этого было вполне достаточно: эскортные авианосцы, которые зачастую сопровождали атлантические конвои, не требовались, поскольку самолеты «Люфтваффе» не могли значительно удаляться от своих баз в западном направлении, а «волчьи стаи» немецких подводных лодок последнее время действовали севернее и восточнее Исландии. В результате они не только оказывались ближе к своим базам, но и могли без труда оседлать сходящиеся в один пучок пути конвоев, направляющихся в Мурманск. Транспорты, американские корабли эскорта и «Улисс» двигались на ост-норд-ост. Шли до тех пор, пока к концу дня на горизонте не замаячил похожий на ящик из-под мыла силуэт эскортного авианосца. Спустя полчаса, в 16.00, американские корабли сбавили скорость, дали задний ход и легли на обратный курс, на прощание помигав сигнальными фонарями. Моряки «Улисса» смотрели им вслед со смешанным чувством. Они понимали, что американцам нужно возвращаться, что в заливе Святого Лаврентия их ждет новый караван. Они не испытывали ни зависти, ни горечи, чего еще несколько недель назад можно было бы ожидать от этих измученных людей, несших основное бремя войны на-море. Вместо этого у них появилось беззаботное равнодушие, полуциничная бравада, зачастую граничившая со своеобразной гордостью, которую моряки «Улисса» пытались замаскировать соленой шуткой и напускной грубостью.

14-я эскадра авианосцев, вернее, то, что от нее осталось, находилась всего в двух милях. Поднявшись на мостик, Тиндалл начал поминать всех святых: одного авианосца и тральщика недосчитались. К Джеффрису, командиру «Стерлинга», полетела сердитая депеша: «Почему не выполнен приказ, куда подевались два корабля?»

«Стерлинг» замигал сигнальным фонарем. Тиндалл молча, с угрюмым лицом выслушал Бентли, читавшего ему ответ. Выяснилось, что ночью у «Реслера» вышло из строя рулевое управление. Несмотря на близость полуострова Ланганес, шторм дал себя знать. В полночь, когда ветер повернул к северу, буря еще больше рассвирепела. Хотя «Реслер» имел два винта, он почти перестал управляться. Пытаясь сохранить свое место, он оторвался и из-за отсутствия видимости сел на банку Вейле. Произошло это во время прилива, поэтому до сих пор судно не могло сняться. На рассвете эскадра направилась к месту рандеву. Возле потерпевшего бедствие авианосца остался лишь тральщик «Игер».

После некоторого раздумья Тиндалл продиктовал радиограмму «Реслеру», но, не рискнув нарушить радиомолчание, распорядился задержать радиограмму и решил самолично выяснить обстановку. Ведь до «Реслера» каких-то три часа ходу. Он просигналил «Стерлингу»: «Принять командование эскадрой. Присоединюсь утром» и приказал Вэллери повернуть на Ланганес.

Вэллери невесело кивнул и отдал необходимые распоряжения. Он был донельзя расстроен и изо всех сил старался не показать этого. Менее всего Вэллери заботился о самом себе, несмотря на то, что знал (хотя никому бы не признался в этом), что он тяжело болен. Усмехнувшись, он подумал, что признаваться-то и незачем; его радовала и трогала нарочитая небрежность, с какой офицеры пытались облегчить его бремя, проявить свою заботу о командире.

Больше всего его тревожил экипаж: при такой стуже люди были не в состоянии выполнять простейшую работу, а не то что с боями вести корабль в Россию. Его огорчили невзгоды, преследовавшие эскадру с того самого дня, как корабли покинули Скапа-Флоу. Дурное предзнаменование. Вэллери не питал никаких иллюзий относительно того, какое будущее ожидает обескровленную эскадру. Ко всему его терзала мысль о судьбе Ральстона…

Ральстон, рослый матрос, был похож на своих скандинавских предков.

Льняные волосы, спокойный взгляд голубых глаз. Никто его не понимал, никто особенно не дружил с ним. Всегда неулыбчивый, сдержанный, Ральстон, у которого ничего не осталось, кроме воспоминаний, один из самых надежных моряков крейсера — находчивый, решительный, знающий, не теряющийся ни при каких обстоятельствах — вновь оказался под арестом, за решеткой. По существу, безо всякой вины.

Под арестом и за решеткой — какая несправедливость, подумал Вэллери.

Накануне, под предлогом ухудшения погоды, командир распорядился освободить его из карцера, рассчитывая затем замять дело. Но начальник корабельной полиции Гастингс превысил свои полномочия и во время утренней вахты вновь заключил Ральстона в карцер. По правде говоря, чины корабельной полиции никогда не отличались особой гуманностью.

Но даже среди них Гастингс составлял исключение. С виду справедливый, но, по существу, бессердечный службист, бездушный, как робот. Не будь Гастингс так осмотрителен, с ним произошло бы то же самое, что и с Листером, начальником судовой полиции «Блу Рей-нджера», самым ненавистным человеком на авианосце. Никто так и не узнал, что с ним случилось. Известно лишь одно: он отправился прогуляться по взлетной палубе темной беззвездной ночью…

Вэллери вздохнул. У него связаны руки, так объяснил он и Фостеру.

Фостер, рядом с которым стоял нелюдимый старший сержант Ивенс, жаловался, что его пехотинцев, которым дорога каждая минута сна, назначают в караул.

Вэллери сочувствовал, но не мог отменить свое же решение… Снова вздохнув, он послал за старшим офицером и велел достать из шкиперской растительные тросы, пятидюймовый стальной буксир и разнести тросы по кормовой палубе, полагая, что вскоре все это понадобится. Приготовления оказались не напрасными.

К банке Вейле подошли в сумерках, но «Реслер» обнаружили без труда, десять минут назад получив приблизительные координаты. Хотя солнце уже зашло, приземистый силуэт авианосца выделялся на багряном фоне закатного неба, точно вырезанный из картона.

Взлетная палуба «Реслера» угрожающе наклонилась в сторону кормы, возле которой, очевидно, стоя на якоре, находился «Игер». Море было почти спокойно, шла лишь плавная зыбь.

Посылая тонкий, как игла, луч света, на «Улиссе» застучал заслонкой сигнальный фонарь:

— Поздравляю! Насколько прочно сидите?

В ответ с мостика «Реслера» стал вспыхивать крохотный огонек. Бентли читал вслух: «Сел носовой частью на сто футов».

— Великолепно, — огорченно произнес Тиндалл. — Просто великолепно. Спросите его, как рулевое управление.

Вскоре пришел ответ:

— «Водолаз установил, что сломан баллер руля. Необходим доковый ремонт».

— Еще не легче! — простонал Тиндалл. — Доковый ремонт! Спроси, какие меры приняты?

— «Все запасы топлива и воды перекачаны в кормовые цистерны. Заведен якорь. „Игер“ пытается снять нас с мели. Дайте полный назад в двенадцать ноль-ноль — двенадцать тридцать».

Тиндалл знал, что в это время прилив достигнет наивысшего уровня.

— Очень кстати, — пробормотал он. — Да нет же, это не надо передавать, — накинулся он на сигнальщика. — Просемафорь, пусть приготовятся принять буксирный трос и заведут с кормы якорь-цепь.

— «Указание понял», — прочитал Бентли.

— Спроси его: «Сколько имеется запаса топлива для эскадры?»

— «Восемьсот тонн».

— Выкачать за борт.

— «Прошу подтвердить распоряжение», — прочитал сигнальщик.

— Пусть выливает топливо к чертовой матери! — заорал Тиндалл.

Огонек сигнального фонаря на «Реслере» мигнул и тотчас обиженно померк.

В полночь «Игер» дал малый ход. Он шел впереди «Улисса», надраивая буксирный трос, заведенный с носа крейсера. Спустя две минуты «Улисс» задрожал всем корпусом: винты, приводимые в движение четырьмя могучими машинами, начали бешено вращаться, и взбаламученная вода забурлила как в котле. Цепь, поданная с кормы «Реслера», была всего пятнадцать сажен длиной, и поэтому буксир уходил вверх градусов на тридцать. Таким образом, корма авианосца должна была погрузиться. Правда, ничтожно мало, но в создавшейся обстановке даже эта малость имела значение, так как тогда бы носовая часть корабля приобрела большую плавучесть. И, что еще важнее, поскольку винты «Реслера», лишь наполовину погруженные в воду, работали почти вхолостую, оба буксирующих корабля мощной струей от своих винтов вымывали песок и ил из-под киля «Реслера».

За двадцать минут до полной воды «Реслер» начал плавно сползать с мели.

Боцман на баке «Улисса» сразу же выбил чеку из скобы, крепившей буксирный конец, поданный с «Игера», и крейсер, развернувшись на 189 градусов, описал циркуляцию большого радиуса и оттащил авианосец, не имевший хода, восточнее мели.

К часу «Реслера» словно не бывало. Он ушел в сопровождении «Игера», готового в случае ухудшения погоды взять авианосец на буксир. Стоявший на мостике «Улисса» Тиндалл наблюдал, как исчезает во тьме «Реслер», идущий зигзагом: командир авианосца пытался управляться с помощью машин.

— Хлебнут горя, пока доберутся до Скапа-Флоу, — проворчал адмирал. Он продрог и чувствовал себя так, как должен чувствовать командующий эскадрой, потерявший три четверти всех своих авианосцев. Он тяжело вздохнул и повернулся к Вэллери:

— Как думаете, когда догоним конвой?

Вэллери стал высчитывать. Но у Капкового мальчика уже был готов ответ:

— В ноль-восемь ноль-пять, — четко отрапортовал он. — При скорости двадцать семь узлов, если следовать рассчитанным мною курсом на соединение с кораблями.

— О, Боже! — простонал Тиндалл. — Опять этот сосунок! Навязался ты на мою голову! Дело в том, молодой человек, что нам необходимо догнать конвой до рассвета.

— Так точно, сэр. — Капковый был невозмутим. — Я тоже так полагал. Если идти другим, также предварительно рассчитанным мною курсом, при ходе тридцать три узла мы настигнем конвой за полчаса до рассвета.

— Он тоже так полагал! Уберите его от меня! — взвыл Тиндалл. — Уберите, а не то я этого проклятого штурмана с его циркулем…

Внезапно умолкнув, он с трудом слез со своего стула и взял Вэллери под руку.

— Пойдем, командир, вниз. Какого дьявола две старые развалины вроде нас с тобой будут мешать молодежи?

Вслед за Вэллери он с усталой улыбкой ушел с мостика.

Едва на «Улиссе», как обычно перед рассветом, была объявлена боевая готовность номер один, из серой мглы возникли туманные очертания кораблей конвоя. До него оставалось не более мили. На правой раковине двигался «Блу Рейнджер». Не узнать его было невозможно. Шла крупная, но довольно плавная волна, с запада дул легкий бриз, температура опустилась чуть ниже нуля, на стылом небе не было видно ни облачка. Часы показывали ровно семь.

В 07.02 «Блу Рейнджер» был торпедирован. «Улисс» находился в двух кабельтовых на правой раковине авианосца. Те, кто стоял на мостике, ощутили удар воздушной волны от двух взрывов, услышали, как они разорвали тишину рассвета, и увидели, как над мостиком «Блу Рейнджера» и в кормовой его части вздыбились два огненных столба. Секунду спустя все услышали нечленораздельный вопль сигнальщика: он показывал куда-то вперед и вниз. К кораблю мчалась еще одна торпеда. Она прошла по корме авианосца, оставляя зловещий фосфоресцирующий след, и скрылась в темных глубинах Ледовитого океана.

Вэллери прокричал команду в машинное отделение: «Улиссу», который по-прежнему мчался со скоростью двадцать узлов, чтобы избежать столкновения с потерявшим управление авианосцем, следовало круто отвернуть. Замигали три комплекта сигнальных фонарей и клотиковые лампы, передавая кораблям конвоя кодовый сигнал: «Сохранять позицию». По телефону Маршалл скомандовал старшему торпедисту подготовить глубинные бомбы к сбрасыванию. Стволы орудий уже опускались вниз, хищно вглядываясь в предательские воды. «Сиррусу» приказ не стали передавать: вздымая буруны воды, он уже мчался через строй конвоя к предполагаемому местонахождению подлодки.

«Улисс» пронесся менее чем в пятидесяти метрах от горящего авианосца.

На такой скорости, при таком крене и со столь близкой дистанции картина происходящего казалась как бы смазанной. Можно было разглядеть лишь клубы густого дыма и зловещие языки пламени, выделявшегося на фоне еще темного йеба, наклоненную взлетную палубу, «грумманов» и «корсаров», скатывающихся, точно игрушечные, в океан, вздымая фонтаны ледяной воды и обдавая потрясенных жутким зрелищем людей. Развернувшись на обратный курс, «Улисс» ринулся в атаку.

Через минуту на «Вектре», шедшей впереди конвоя, замигал сигнальный фонарь: «Слышу эхо-сигнал, семьдесят градусов правого борта. Сигнал усиливается».

— Подтвердить донесение, — кратко распорядился Тиндалл.

Едва начал стучать сигнальный фонарь «Улисса», как «Вектра», прервав депешу, сообщила:

— «Эхо-сигналы. Повторяю, эхо-сигналы. Справа по траверзу, справа по траверзу. Дистанция сокращается, быстро сокращается. Повторяю, слышу эхо-сигналы».

Тиндалл негромко выругался.

— Подтвердить семафор, выяснить характер цели. — Повернувшись к Вэллери, прибавил:

— Присоединимся к «Вектре», командир. Началось. «Волчья стая» номер один, причем немалая. По какому это праву она тут появилась? — невесело пошутил он. — Хороша разведка у лордов адмиралтейства!

«Улисс» снова сделал поворот, держа курс на «Вектру». Должно было развиднеться, но из-за того, что «Блу Рейнджер» пылал гигантским факелом в той стороне горизонта, где должно было взойти солнце, все вокруг погрузилось в кромешную тьму. Авианосец, находившийся почти на траверзе «Улисса», приближался с каждой минутой. Приникнув к окулярам ночного бинокля, адмирал твердил: «Ах вы, бедняги!»

Жить «Блу Рейнджеру» оставалось считанные минуты. Корабль повалился на правый борт. Одна за другой с треском рвались топливные цистерны, взрывались боеприпасы. Внезапно над морем прокатился грохот слившихся воедино нескольких взрывов — глухих и мощных. Вся средняя надстройка авианосца вместе с мостиком пошатнулась, застыла на мгновение, точно в раздумье, потом вся эта громада медленно и величественно рухнула в ледяную тьму моря. Одному Богу известно, сколько человек, оказавшись в стальной ловушке, нашли свой последний приют на дне Ледовитого океана. Это были счастливцы.

Находившаяся всего в двух милях «Вектра» круто ложилась на зюйд. Увидев ее, Вэллери изменил курс, чтобы выйти ей наперехват. Бентли, находившийся в дальнем углу компасной площадки, что-то кричал. Вэллери покачал головой, но тут снова услышал настойчивый голос старшины сигнальщиков. Перегнувшись через ветровое стекло, Бентли, словно обезумев, показывал куда-то, и Вэллери тотчас ринулся к нему.

Море горело. Отягощенное сотнями тонн мазута, оно стало ровным и гладким и теперь походило на гигантский ковер, над которым плясали языки пламени. Но в следующее мгновение каперанг увидел нечто такое, что заставило его содрогнуться, как от внезапной мучительной боли: горящее море кишело людьми. Люди барахтались, отчаянно размахивали руками. Не горстка, не несколько десятков, а буквально сотни людей. Беззвучно крича, корчась в страшных муках, они умирали от противоестественного сочетания воды и пожирающего огня.

— Донесение с «Вектры», сэр, — проговорил Бентли. Голос его звучал с неестественной деловитостью. — «Сбрасываю глубинные бомбы. Слышу три, повторяю, три эхо-сигнала. Прошу срочно оказать помощь».

Теперь адмирал находился возле Вэллери. Услышав голос Бентли, он испытующе посмотрел на Вэллери, перехватил его наполненный тоской взор, прикованный к поверхности моря.

Для человека, очутившегося в воде, нефть — сущее бедствие. Она связывает его движения, жжет глаза, разрывает легкие и выворачивает наизнанку желудок, вызывая мучительные, безудержные спазмы. Но горящая нефть — это орудие дьявола, медленная, страшная смерть под пыткой. Человек захлебывается, горит, задыхается, поскольку пламя пожирает весь кислород над поверхностью моря. И даже в суровой Арктике несчастному не суждена милосердная смерть от холода, так как человек, пропитанный нефтью, защищен от переохлаждения и ему уготованы бесконечные крестные муки, длящиеся до тех пор, пока в страдальце не погаснет жизнь. Все это Вэллери сознавал.

Сознавал он также и то, что, если бы «Улисс», озаренный пламенем авианосца, застопорил ход, это для него означало бы гибель. Может, круто переложив руль, подойти к кораблю с правого борта, чтобы подобрать гибнущих в огне людей? Но тогда будут потеряны драгоценные минуты, а за это время подводные лодки успеют занять позицию для торпедной атаки транспортов. Между тем главная обязанность «Улисса» состояла в том, чтобы сберечь конвой. Все это Вэллери понимал. Но в ту минуту он чувствовал, что обязан прежде всего оставаться человеком. Слева по носу, возле самого «Блу Рейнджера» слой мазута был особенно густ, огонь особенно силен, а людей особенно много.

Вэллери оглянулся на вахтенного офицера.

— Лево десять градусов!

— Есть лево десять.

— Прямо руль!

— Есть прямо руль.

— Так держать.

Секунд десять или пятнадцать, рассекая горящее море, «Улисс» двигался к месту, где сгрудилось сотни две людей, понуждаемых каким-то атавистическим инстинктом держаться возле корабля. Задыхаясь, корчась в страшных судорогах, они умирали в муках. На мгновение в самой гуще людей, точно вспышка магния, взвился огромный столб белого пламени, осветив жуткую картину, раскаленным железом врезавшуюся в сердца и умы людей, находившихся на мостике, — картину, которую не выдержала бы никакая фотопластинка: охваченные огнем люди — живые факелы — безумно колотили руками по воде, отмахиваясь от языков пламени, которые лизали, обжигали, обугливали одежду, волосы, кожу.

Некоторые чуть не выпрыгивали из воды; изогнувшись точно натянутый лук, они походили на распятия; другие, уже мертвые, плавали бесформенными грудами в море мазута. А горстка обезумевших от страха моряков с искаженными, не похожими на человеческие лицами, завидев «Улисс» и поняв, что сейчас произойдет, в ужасе бросились в сторону, ища спасения, которое в действительности обозначало еще несколько секунд агонии, после чего смерть была бы для них избавлением.

— Право тридцать градусов!

Эту команду Вэллери произнес тихо, почти шепотом, но в потрясенной тишине, воцарившейся на мостике, слова прозвучали отчетливо.

— Есть право тридцать градусов.

Третий раз за последние десять минут «Улисс» менял курс, не снижая бешеной скорости. При циркуляции на полном ходу корма корабля не движется вслед за носовой частью, ее как бы заносит в сторону, точно автомобиль на льду; и чем выше скорость хода, тем значительнее это боковое перемещение.

Разворачиваясь, крейсер всем бортом врезался в самую середину пожара, в самую гущу умирающих страшной смертью людей.

Большинству из них маневр этот принес кончину — мгновенную и милосердную. Страшным ударом корпуса и силовых волн выбило из них жизнь, увлекло в пучину, в благодатное забытье, а потом выбросило на поверхность, прямо под лопасти четырех бешено вращающихся винтов…

Находившиеся на борту «Улисса» моряки, для которых смерть и уничтожение давно стали смыслом всего их существования и потому воспринимались с черствостью и циничной бравадой (иначе можно спятить), — люди эти, сжав кулаки, без конца выкрикивали бессмысленные проклятия и рыдали как малые дети. Рыдали при виде жалких обожженных лиц, исполнившихся было радостью и надеждой при виде «Улисса», которые сменялись изумлением и ужасом; несчастные вдруг поняли, что сейчас произойдет, ибо в следующее мгновение вода сомкнется у них над головой. С ненавистью глядя на «Улисс», обезумевшие люди поносили его самой страшной бранью. Воздев к небу руки, несчастные грозили побелевшими кулаками, с которых капал мазут, и тут крейсер подмял их под себя. Суровые моряки рыдали нри виде двух молоденьких матросиков; увлекаемые в водоворот винтов, те подняли большой палец в знак одобрения. А один страдалец, словно только что снятый с вертела, — жизнь лишь каким-то чудом еще теплилась в нем, — прижал обгорелую руку к черному отверстию, где некогда был рот, и послал в сторону мостика воздушный поцелуй в знак бесконечной признательности. Но больше всего, как ни странно, моряки оплакивали одного весельчака, оставшегося самим собой и в минуту кончины: подняв высоко над головой меховую шапку, он почтительно и низко поклонился и погрузил лицо в воду, встречая свою смерть.

На поверхности моря не осталось вдруг никого. До странности неподвижный воздух был пропитан зловонным запахом обугленного мяса и горящего мазута.

Корма «Улисса» проносилась почти в непосредственной близости от черного навеса над средней частью авианосца, когда в борт крейсера впилось несколько снарядов.

Три снаряда калибром 3,7 дюйма прилетели с «Блу Рейнджера». Разумеется, никого из комендоров на борту авианосца не осталось в живых; должно быть, от жары взорвались капсюли боезарядов. Ударив в броню, первый снаряд взорвался, не причинив вреда; второй разнес в щепы шкиперскую, там, к счастью, никого не оказалось; третий, пробив палубу, проник в низкочастотное помещение номер три. Там сгрудилось девять человек: офицер, семь рядовых и помощник старшего торпедиста Нойес. Смерть их была мгновенной.

Несколько секунд спустя оглушительным, мощным взрывом вырвало огромную дыру у ватерлиния «Блу Рейнджера». Корабль медленно, устало повалился на правый борт, взлетная палуба встала вертикально. Казалось, авианосец умирал, удовлетворенный тем, что успел перед смертью отомстить кораблю, погубившему его экипаж.

Вэллери по-прежнему стоял на сигнальном мостике, перегнувшись через исцарапанное, ставшее матовым ветрозащитное стекло. Голова безжизненно повисла, глаза закрыты. Его рвало кровавой рвотой. Кровь отливала зловещим багрянцем в рубиновом зареве гибнущего авианосца. С беспомощным видом, не зная, что предпринять, рядом стоял Тиндалл. Больной мозг его словно оцепенел. Внезапно кто-то бесцеремонно отпихнул адмирала в сторону. Это был Брукс. Прижав белое полотенце ко рту Вэллери, он осторожно повел командира вниз. Все знали, согласно боевому расписанию, старому врачу следовало находиться в лазарете, но никто не посмел что-либо возразить.

В ожидании Тэрнера, находившегося на запасном командном пункте, Кэррингтон повернул «Улисс» на курс сближения с конвоем. Через три минуты крейсер догнал «Вектру», которая методически обшаривала море в поисках притаившейся субмарины. Обнаружив гидролокатором лодку, оба корабля дважды сбрасывали серии мощных бомб. На поверхность всплыло огромное жирное пятно нефти. Возможно, то было попадание, а возможно, лишь уловка врага. В любом случае кораблям некогда было продолжать поиск. Конвой находился в двух милях под охраной лишь «Стерлинга» и «Викинга», для того чтобы защитить суда от массированного удара вражеских субмарин.

Не кто иной, как «Блу Рейнджер», выручил конвой Эф-Ар-77. В здешних высоких широтах рассвет наступает бесконечно медленно, но к этому времени стало достаточно светло, и транспорты, которые шли, плавно покачиваясь на мертвой зыби, четко выделялись на безоблачном горизонте. О такой цели командир любой подлодки мог лишь мечтать. Однако конвой был целиком закрыт от «волчьей стаи», находившейся южнее: легкий западный ветер относил густой черный дым, поднимавшийся над горящим авианосцем и стлавшийся над морем, образуя плотную, непроницаемую завесу, которая закрывала южный фланг конвоя.

Почему лодки изменили своей обычной тактике утренних атак с северной части горизонта с тем, чтобы цель оказалась против восхода, объяснить трудно.

Возможно, то был маневр. Как бы то ни было, именно это обстоятельство спасло конвой. А час спустя транспорты конвоя, подталкиваемые мощными ударами винтов, ушли далеко, оставив «волчью стаю» позади.

Скорость конвоя была настолько велика, что, однажды выпустив добычу из лап, «волчья стая» уже не могла настигнуть ее.

Передатчик флагманского корабля выстукивал шифрованную радиограмму в Лондон. Теперь нет смысла сохранять радиомолчание, решил Тиндалл: враг знал координаты конвоя с точностью до мили. Он мрачно усмехнулся, представив ликование командования германского флота при известии, что конвой Эф-Ар-77 остался без всякой авиационной поддержки. Видно, не позднее чем через час пожалует в гости «Чарли».

В депеше сообщалось следующее: «От командующего 14-й эскадрой авианосцев начальнику штаба флота, Лондон. Встретил конвой Эф-Ар-77 вчера в 10.30. Погода крайне неблагоприятна. Тяжелые повреждения получили авианосцы „Дефендер“, „Реслер“. Оба возвращаются на базу в сопровождении охранения.

„Блу Рейнджер“ торпедирован сегодня в 07.02, затонул в 07.30. В составе эскорта остались „Улисс“, „Стерлинг“, „Сиррус“, „Вектра“, „Викинг“. Тральщиков не имею. „Игер“ возвращается на базу, тральщик из Хвальфьорда не пришел к месту рандеву. Срочно необходима авиационная поддержка. Прошу отрядить боевую эскадру авианосцев. При невозможности выслать эскадру прошу разрешения вернуться на базу. Прошу ответить немедленно».

Текст можно было бы составить и в более удачных выражениях, размышлял Тиндалл. Особенно конец депеши. Звучит точно угроза. Она, похоже, способна взбесить старину Старра, который в своем малодушии усмотрит в последних фразах лишнее доказательство того, что «Улисс» — как и сам Тиндалл — ни на что не пригоден… Кроме того, вот уже два года — это началось до того, как «Худ» был потоплен «Бисмарком», — политика адмиралтейства состояла в том, чтобы сохранять целостность флота метрополии и не отряжать отдельные боевые единицы — линейные корабли или авианосцы. Для участия в современных морских операциях старые линкоры были слишком тихоходны, а такие корабли, как «Рэмилиес» или «Малайя», использовались лишь для сопровождения наиболее важных атлантических конвоев. Лишь эти корабли составляли исключение.

Официальная же стратегия, по существу, сводилась к тому, чтобы беречь флот метрополии и подвергать риску конвои. В последний раз окинув взглядом караван судов, Тиндалл со вздохом спустился на палубу. «Да ну их к дьяволу, — подумал он, — сойдет и так». Если он понапрасну старался, составляя депешу, пусть и Старр, читая ее, потеряет не меньше времени Тяжело переваливаясь, он сошел по трапу с мостика и с трудом протиснулся в дверь каюты командира корабля, находившейся рядом с авиационным командным пунктом. Вэллери, наполовину одетый, лежал на койке, закрытый ослепительно белыми, безукоризненно чистыми простынями Их отглаженные, острые, точно лезвие ножа, складки казались донельзя неуместными по белоснежной ткани расплывалось зловещее алое пятно.

Мертвенно-бледный, с впалыми щеками, заросшими темной щетиной, и красными, глубоко ввалившимися глазами, Вэллери походил на покойника. Из уголка рта по пергаментной коже текла струйка крови. Когда Тиндалл открыл дверь, Вэллери в знак приветствия с усилием поднял иссохшую, в синих венах, руку.

Тиндалл тихо, осторожно затворил дверь Он выждал некоторое время, вернее, много времени, с избытком, чтобы с лица его успело исчезнуть выражение ужаса. Когда он обернулся, лицо его было спокойно, но он даже не пытался скрыть свою озабоченность — Слава Богу, что рядом оказался старина Сократ, — проговорил он взволнованно — На всем корабле лишь он один может хоть сколько-нибудь вразумить тебя.

Он уселся на край постели.

— Как твое состояние. Дик?

Вэллери криво усмехнулся.

— Все зависит от того, какое состояние вы имеете в виду, сэр. Физическое или душевное? Чувствую себя несколько поизношенным, но отнюдь не больным. Док говорит, что сумеет поставить меня на ноги. Во всяком случае, на время. Собирается сделать мне переливание плазмы. Говорит, я потерял много крови.

— Переливание плазмы?

— Да, кровь была бы лучшим коагулятором, вообще-то говоря. Но, по его мнению, плазма, возможно, предотвратит или же ослабит новые приступы.

Помолчав, он стер пену с губ и опять улыбнулся, так же печально, как и в первый раз.

— Не доктор мне нужен и не медицина, Джон. Нужен священник и прощение Всевышнего — голос его стал едва слышен. В каюте наступила глубокая тишина.

Тиндалл заерзал и громко откашлялся.

— Какое еще прощение? Что ты имеешь в виду?

Слова помимо его воли прозвучали слишком громко и резко.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, — кротко проговорил Вэллери.

— Вы же утром стояли рядом со мной на мостике.

Минуты две оба не произносили ни слова. Потом Вэллери снова закашлялся.

Полотенце у него в руках потемнело, и, когда он откинулся на подушку, Тинаалла кольнул страх. Он поспешно наклонился к больному, но, услышав частое, неглубокое дыхание, облегченно вытер лоб.

Вэллери снова заговорил. Глаза его были по-прежнему закрыты.

— Дело не столько в тех людях, которые погибли в отделении слаботочных агрегатов, — казалось, он разговаривал сам с собой, вполголоса, почти шепотом. — Моя вина, пожалуй, в том, что я слишком близко подошел к «Рейнджеру». Глупо приближаться к тонущему кораблю, особенно если он горит. Что делать бывает, идешь на риск…

Остальные слова слились в неразборчивый шепот. Конца фразы Тиндалл не расслышал.

Адмирал резко поднялся и стал натягивать перчатки — Извини, Дик. Не надо было мне приходить и оставаться так долго.

Старый Сократ задаст мне теперь взбучку.

— Я о других Оо парнях, которые плавали в воде, — продолжал Вэллери, словно не слыша адмирала. — Я не имел права. Может быть, кого-нибудь из них…

Голос Вэллери снова затих на мгновение, но потом старый моряк четко проговорил:

— Капитан первого ранга, кавалер ордена «За боевые заслуги» Ричард Вэллери — судья, присяжный и палач. Скажите мне, Джон, что мне ответить, когда придет мой черед предстать перед судом Всевышнего?

Тиндалл растерянно молчал, но тут послышался настойчивый стук в дверь, контр-адмирал резко обернулся и, благодаря Провидение, едва слышно глубоко вздохнул.

— Войдите, — проговорил он.

Дверь распахнулась, вошел Брукс. При виде адмирала он замер и повернулся к стоявшей за ним белой фигуре, нагруженной бутылями, колбами и какими-то приборами.

— Подождите, пожалуйста, за дверью, Джонсон, — обратился он к санитару.

— Я позову вас, когда понадобитесь.

Закрыв дверь, он пододвинул себе стул и сел возле койки командира.

Нащупывая пульс больного, Брукс пристально посмотрел на Тиндалла. Он вспомнил слова Николлса, который говорил, что адмирал не слишком здоров. У Тиндалла ви в самом деле был усталый вид, вернее, не столько усталый, сколько несчастный… Пульс у Вэллери был частый, не правильный.

— Вы чем-то расстроили его, — укорил его Брукс.

— Я? Да что вы, док! — уязвленно произнес Тиндалл, — Ей-Богу, я не сказал ни слова…

— Он тут ни при чем, доктор. — Это говорил Вэллери. Голос его был тверд. — Он и слова не вымолвил. Виноват я. Ужасно виноват.

Брукс долгим взглядом посмотрел на Вэллери. Потом улыбнулся — понимающе, с состраданием.

— И вам нужно прощение грехов, сэр. Все дело только в этом, так ведь?

Тиндалл вздрогнул от неожиданности и изумленно уставился на старого доктора.

Вэллери раскрыл глаза.

— Сократ! — проронил он. — Как ты догадался?

— Прощение… — задумчиво повторил Брукс. — Прощение. А чье прощение? Живых, мертвых или прощение Всевышнего?

Тиндалл вздрогнул опять.

— Вы что? Подслушивали под дверью? Да как вы смели?..

— Прощение их всех, док. Боюсь, задача не из легких.

— Да, вы правы, сэр. Мертвым вас нечего прощать. Вы заслужили одну лишь их признательность. Не забывайте, я врач… Я видел этих парней, которые плавали в море. Вы положили конец их страданиям. Что же касается Всевышнего… В писании сказано: «Господь дал, Господь взял. Да святится имя Его». Таково ветхозаветное представление о Господе, который берет, когда ему вздумается, и к дьяволу всякое милосердие и великодушие!

Брукс с улыбкой взглянул на Тиндалла.

— Не смотрите на меня с таким ужасом, сэр. Я вовсе не богохульствую. Если бы Всевышний оказался таков, кэптен, то ни вам, ни мне да и адмиралу тоже он был бы ни к чему. Но вы знаете, что это не так… Вэллери слабо улыбнулся и приподнялся на подушке.

— Вы сами по себе превосходное лекарство, доктор. Жаль, что вы не можете говорить от имени живых.

— Нет, почему же? — Брукс шлепнул себя по ляжке и, что-то вдруг вспомнив, заразительно захохотал. — Нет, это было великолепно!

Он снова от души рассмеялся. Тиндалл с деланным отчаянием посмотрел на Вэллери.

— Простите меня, — заговорил наконец Брукс. — Минут пятнадцать назад несколько сердобольных кочегаров приволокли в лазарет неподвижное тело одного из своих сотоварищей, находившегося без сознания. Догадываетесь, чье это было тело? Корабельного смутьяна, нашего старого знакомца Райли. Небольшое сотрясение мозга и несколько ссадин на физиономии, но к ночи его нужно водворить назад в кубрик. Во всяком случае, он на этом настаивает. Говорит, что он нужен его котятам.

Вэллери, повеселев, прислушался.

— Опять упал с трапа в котельном отделении?

— Именно такой вопрос задал и я. Хотя, судя по его виду, он, скорее, угодил в бетономешалку. «Что вы, сэр! — ответил мне один из принесших его. — Он о корабельного кота споткнулся». А я ему: «О кота? Какого такого кота?»

Тут он поворачивается к своему дружку и говорите «Разве у нас нет на корабле кота, Нобби?» А упомянутый Нобби смотрит на него этак жалостливо и отвечает: «Поднапутал он, сэр. Дело было так. Бедняга Райли нализался в стельку, а потом возьми да и упади. Он хоть не очень расшибся, а?» Голос у матросика был довольно озабоченный.

— А что произошло на самом деле? — поинтересовался Тиндалл.

— Сам я так ничего и не добился от них. А Николлс отвел кочегаров в сторонку, пообещал, что им ничего не будет, они тотчас же все и выложили.

По-видимому, Райли усмотрел в утреннем происшествии превосходный повод к новому подстрекательству. Поносил вас всячески, называл зверем, кровопийцей и, прошу прощения, непочтительно отзывался о ваших близких. Все это он говорил в присутствии своих дружков, где чувствовал себя в безопасности. И эти самые дружки его до полусмерти избили… Знаете, сэр, я вам завидую…

Тут Брукс поднялся.

— А теперь попрошу засучить рукав… Проклятье!

— Войдите, — ответил на стук Тиндалл. — Ага, это мне, Крайслер. Спасибо.

Он взглянул на Вэллери.

— Из Лондона. Ответ на мою депешу. Он повертел пакет в руках.

— Все равно когда-нибудь придется распечатывать — произнес он недовольно.

Брукс приподнялся со словами:

— Мне выйти?

— Нет, нет. К чему? К тому же это весточка от нашего общего друга адмирала Старра. Уверен, вам не терпится узнать, что же он такое пишет, не так ли?

— Отнюдь, — резко ответил Брукс. — Ничего хорошего он не сообщит, насколько я его знаю. Вскрыв пакет, Тиндалл разгладил листок.

— «От начальника штаба флота командующему 14-й эскадрой авианосцев, — медленно читал Тиндалл. — Согласно донесениям, „Тирпиц“ намеревается выйти в море. Выслать авианосцы нет возможности. Конвой Эф-Ар-77 имеет важнейшее значение. Следуйте в Мурманск полным ходом. Счастливого плавания. Старр».

Тиндалл помолчал. Брезгливо скривив рот, повторил:

— «Счастливого плавания». Уж от этого-то он мог бы нас избавить!

Все трое долго, не произнеся ни слова, глядели друг на друга. Первым, кто нарушил тишину, был, разумеется, Брукс.

— Кстати, еще раз насчет прощения, — проговорил он спокойно. — Кто, хочу я зиать, на земле, под землей или в небесах сможет когда-нибудь простить этого мстительного старого подонка?

Глава 8

В ЧЕТВЕРГ

(ночью)

За полдень перевалило совсем недавно, но, когда «Улисс» стал сбавлять ход, над морем уже начинали сгущаться серые арктические сумерки. Ветер стих, снова повалил густой снег, а видимость не превышала и кабельтова.

По-прежнему царила лютая стужа.

Группками по три, четыре человека офицеры и матросы шли на ют.

Измученные, продрогшие до костей, погруженные в невеселые думы, они молчаливо шаркали подошвами, сбивая носками башмаков пушистые комочки снега.

Придя на корму, беззвучно вставали позади командира или выстраивались в шеренги по правому борту, где симметричным полукругом были подвешены заснеженные койки…

Рядом с командиром корабля находились три офицера: Карслейк, Итертон и Брукс. Карслейк стоял возле леерного ограждения. Нижняя часть лица у него до самых глаз была забинтована. За последние сутки он уже дважды обращался к командиру, умоляя того отменить свое решение списать его с корабля. В первый раз Вэллери был непреклонен и презрителен; последний раз (это случилось десять минут назад) командир был холоден и резок и даже пригрозил Карслейку арестом, если тот вздумает впредь досаждать ему. Карслейк тупо уставился в одну точку, вперив в наполненный снегом сумрак невидящий, тяжелый взгляд потемневших от ненависти водянистых глаз.

Итертон стоял слева, позади командира. Крепко сжатые, побелевшие губы его судорожно дергались, на скулах ходили желваки; неподвижны были лишь глаза, прикованные каким-то болезненным любопытством к бесформенной груде, лежавшей у его ног. У Брукса рот был тоже крепко сжат; но на этом сходство между ними заканчивалось. Побагровев, гневно сверкая голубыми глазами, он кипел, как может только кипеть врач при виде тяжелобольного, открыто пренебрегающего его предписаниями. Резким тоном, забыв о всякой субординации, Брукс заявил Вэллери, что тот, черт бы его побрал, не имеет, так сказать, никакого права находиться здесь, что, поднявшись с постели, он ведет себя, как безмозглый осел. Вэллери возразил: необходимо совершить погребальный обряд, и поскольку этого не может сделать корабельный священник, то такая обязанность возлагается на командира корабля. Священник действительно не смог выполнить своих обязанностей в тот день, потому что его бездыханное тело лежало у ног командира. У его ног и у ног человека, послужившего причиной его смерти.

Священник скончался четыре часа назад, сразу после того, как улетел «Чарли». Тиндалл ошибся в своих расчетах. «Чарли» не прилетел через час. Он прилетел чуть ли не в полдень, но зато в сопровождении трех себе подобных самолетов-разведчиков. Огромное расстояние отделяло их от норвежского побережья до десятого градуса западной долготы, точки, где находился «Улисс». Но такая даль была нипочем этим гигантским машинам типа «Фокке-вульф-200», которые изо дня в день, от зари до зари летали по гигантскому полукружию от Трондхейма до оккупированной Франции, огибая при этом с запада Британские острова.

Появляясь стаей, «кондоры» всегда предвещали что-то недоброе. Не были исключением и эти незваные гости. Они пролетели над самым конвоем, зайдя с кормы, но заградительный огонь зенитной артиллерии транспортов и кораблей охранения был настолько плотен, что бомбежка была произведена ими с заметным отсутствием энтузиазма: «кондоры» бомбили с высоты двух тысяч метров. В чистом, морозном утреннем небе бомбы были видны чуть ли не с момента открытия бомбовых люков, и времени, чтобы уклониться от них, хватило с лихвой. Почти сразу же после этого «кондоры» отвернули и ушли на восток, хотя и удивленные теплом оказанного им приема, но целые и невредимые.

В данных обстоятельствах налет не сулил ничего хорошего. Осмотрительный «Чарли» обычно занимался воздушной разведкой, но в тех редких случаях, когда совершал нападение, делал это смело и решительно. Последний же налет был осуществлен неубедительно, тактика нападающих была до очевидности беспомощной. Возможно, конечно, это были недавно пришедшие в «Люфтваффе» новички, отличавшиеся робостью, — которой не было и в помине у их предшественников. Возможно также, им было строго-настрого запрещено рисковать дорогостоящими самолетами. Но, вероятнее всего, их безуспешное нападение представляло собой отвлекающий маневр, а основная опасность заключалась в чем-то ином. Визуальное наблюдение за морем и гидроакустическое наблюдение были усилены.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но ничего не происходило. Ни радиометристы, ни гидроакустики по-прежнему ничего не могли обнаружить. В конце концов Тиндалл решил, что незачем держать измученных людей на боевых постах, и приказал дать отбой боевой тревоги.

Взамен была объявлена обычная походная готовность. Все работы по утренней приборке были отменены, и почти все подвахтенные — офицеры и матросы — прилегли, чтобы соснуть. Но некоторые бодрствовали. Брукс и Николлс занялись пациентами, Карпентер вернулся в штурманскую рубку, Маршалл и Питерс, артиллерийский офицер, возобновили прерванный тревогой обход огневых точек, Итертон нервничал и, еще не придя в себя после столкновения между Карслейком и Ральстоном, в котором была и его доля вины, лез из кожи вон, чтобы ее искупить. Съежившись от холода, он пристально наблюдал за морем из центра управления огнем.

Маршалл и Питерс, разговаривавшие со старшим электриком, в чьем заведовании находилась электротехническая мастерская № 2, услышали доносившийся с палубы настойчивый крик. Мастерская находилась перед кают-компанией в левой части прохода, огибавшего с кормы основание второй башни. В два прыжка оба выскочили из мастерской. Открыв дверь с проволочной сеткой, очутились на палубе и, перегнувшись через борт, сквозь снегопад стали смотреть вниз, куда возбужденно показывал морской пехотинец. Маршалл сразу же узнал его; это был Чартерно, единственный рядовой на корабле, которого знали в лицо все офицеры; во время стоянок в порту он выполнял обязанности бармена.

— В чем дело, Чартерно? — спросил он. — Что ты там увидел? Да живее же!

— Вон там, сэр, подводная лодка!

— Что? Что такое? Подводная лодка?

Поглядев искоса, Маршалл увидел преподобного Уинтропа, корабельного священника, который протискивался между ним и Чартерисом.

— Где? Где она? Покажите ее мне! Да покажите же!

— Прямо по носу, преподобный отец. Теперь я ее вижу. Правда, смахивает она, скорее, на любого дьявола, чем на субмарину. Прошу меня простить, преподобный отец, — поспешно прибавил Маршалл. Заметив в глазах священника воинственный, отнюдь не христианский блеск, он подавил смешок и принялся рассматривать странный приземистый предмет, который находился теперь почти на траверзе корабля.

Беспокойные, внимательные глаза Итертона, сидевшего в командно-дальномерном посту, заметили этот предмет еще раньше Чартериса. Он тоже принял его за немецкую подводную лодку, всплывшую во время пурги, и счел, что это — результат визита «кондоров». Мысль о том, что радаром или гидролокатором давно бы обнаружили ее, даже не пришла ему в голову. Нельзя терять ни минуты, пока она не скрылась. Недолго думая он схватил трубку телефона, соединенного с носовой батареей универсальных пушек.

— На батарее! Говорит командно-дальномерный пост, — настойчиво прокричал он. — Подводная лодка! Шестьдесят градусов левого борта. Дистанция сто ярдов, цель перемещается к корме. Повторяю, шестьдесят левого борта. Видите цель?.. Отставить шестьдесят; семьдесят левого борта, — кричал он что есть мочи. — Так, хорошо. Следите за целью.

— Цель на прицеле, сэр! — ответил ему в ухо телефон.

— Открыть беглый огонь!

— Сэр, но Кингстона нет. Он пошел…

— Отставить Кингстона! — завопил свирепо Итертон. Он знал, что Кингстон был командиром батареи. — Огонь, идиоты, сию же минуту! Беру ответственность на себя.

Швырнув трубку на место, он кинулся к наблюдательной щели. И вдруг до его сознания дошло… Мозг его точно-током пронизало, и он стремглав бросился к телефону.

— Отставить стрельбу! Не стрелять! — дико вопил он. — Не стрелять! О Боже мой! Боже мой!

В телефонной трубке послышалось сердитое стаккато сорокадвухмиллиметровых орудий. Выпав из его руки, трубка вдребезги разбилась о переборку. Было слишком поздно.

Было слишком поздно, потому что он совершил страшную ошибку: забыл распорядиться, чтобы сняли дульные пробки — крышки, которыми закрывают жерла пушек, когда орудия находятся в походном положении. А взрыватели у снарядов были контактного действия.

Первый снаряд взорвался в стволе, убив наповал наводчика и серьезно ранив телефониста. Три других, пробив тонкие стальные крышки, взорвались почти сразу один за другим на расстоянии каких-то нескольких футов от четверых человек, стоявших на полубаке.

Удивительное дело: разлетевшиеся с визгом в стороны стальные осколки не задели ни одного из них. Раскаленный металлический дождь обрушился в море.

Но взрывная волна ударила назад, а взрыв даже нескольких фунтов взрывчатки, происшедший на расстоянии вытянутой руки, смертелен, Священник умер мгновенно. Питере и Чартерис скончались спустя несколько секунд. Причина их смерти была одна — компрессивный перелом шейных позвонков. Взрывом, словно рукой гиганта, их сшибло с ног и швырнуло затылками о перегородку с такой силой, что их головы превратились в месиво.

Белая палуба потемнела от крови, но ее тут же замело снегом.

Маршаллу же невероятно повезло. Взрыв — впоследствии он рассказывал, что ему показалось, будто его ударило поршнем мощного авиационного двигателя, — бросил его в проем открытой двери позади него, при этом с башмаков, которыми он задел о комингс двери, у него сорвало каблуки. Сделав в воздухе сальто, он шлепнулся о палубу и, проехавшись по ней, ударился с размаху о вентиляционную шахту второй башни, задев спиной большие барашки, крепившие болты люка для осмотра. Стой он хотя бы на фут правее или левее, будь его ноги дюйма на два длиннее, ударься он о башню хоть на волосок выше или ниже, песенка лейтенанта Маршалла была бы спета. Но на роду у него было написано уцелеть в этот раз. И теперь Маршалл сидел в лазарете, весь забинтованный, с переломанными ребрами, отчего трудно было дышать, но в остальном, можно сказать, целый и невредимый.

А перевернувшаяся шлюпка, немой свидетель некогда разыгравшейся в этих широтах трагедии, уже давно исчезла в белесом полумраке.

Негромкий, хрипловатый голос командира корабля умолк. Закрыв молитвенник, Вэллери отступил назад. Над кораблем печально прозвучал горн, эхо которого тотчас умолкло, заглушенное снежной пеленой. Моряки застыли в молчании. Возле приспущенного британского флага лежало тринадцать тел, зашитых в парусину, с грузом, привязанным к ногам. Соскользнув одно за другим по доске, они с глухим всплеском исчезли в пучине Ледовитого океана.

Несколько долгих секунд моряки стояли не шевелясь. Печальный ритуал погребения словно загипнотизировал усталых людей, позабывших про стужу и снегопад. Итертон, простонав, рухнул, словно сноп, на палубу, но даже это не вывело людей из оцепенения. Одни не замечали жалкой фигуры, распростертой на снегу, другие смотрели на него равнодушным взглядом. Николлсу пришла в голову абсурдная мысль: ему вдруг показалось, что люди эти будут стоять целую вечность — до тех пор, пока не застынет мозг, кровь не свернется в жилах, а сами они не превратятся в ледяные глыбы. Внезапно нарушив гробовую тишину, раздался пронзительный сигнал боевой тревоги, разрезавший сгущающиеся сумерки.

Чтобы добраться до мостика, Вэллери понадобилось целых три минуты. Он часто отдыхал, останавливаясь на каждой третьей или четвертой ступеньке четырех трапов, ведущих наверх, и все равно восхождение это отняло у него последние силы. Бруксу пришлось тащить его на мостик чуть ли не на руках.

Вэллери схватился за нактоуз; обтирая покрытые пеной губы, он тяжело дышал; но глаза его смотрели зорко и внимательно, привычно вглядываясь в снежную круговерть.

— Обнаружена цель. Цель приближается. Курс постоянный, идет на сближение, скорость без изменения.

Голос в динамике звучал приглушенно, бесстрастно, но четкая, спокойная интонация выдавала лейтенанта Боудена.

— Хорошо, отлично! Мы его еще поводим за нос! — Тиндалл повернулся к командиру. Его усталое, словно измятое лицо сияло от радости. Перспектива боя всегда воодушевляла Тиндалла. — Какая-то посудина движется сюда с зюйд-зюйд-веста, командир. Господи Боже, что это с вами? — воскликнул он, пораженный видом Вэллери. — Брукс! В чем дело, черт побери?

— Попробуйте сами с ним поговорить, — свирепо прорычал Брукс и, хлопнув дверью, стал неуклюже спускаться с мостика.

— Что с ним такое? — спросил Тиндалл, ни к кому не обращаясь. — Неужели я опять в чем-нибудь виноват, будь я проклят?

— Да нет же, сэр, — успокоил его Вэллери. — Я сам во всем виноват. Не послушался доктора, и вот результат. Вы что-то сказали?

— Ах, да. Боюсь, начинается заваруха, командир.

Вэллери улыбнулся про себя, увидев, как краска удовлетворения, радостного предвкушения битвы прихлынула к щекам адмирала.

— Радарной установкой обнаружен надводный корабль. Крупнотоннажный, быстроходный, похоже, идет на сближение.

— Разумеется, это не наш корабль? — проговорил вполголоса Вэллери. Потом он неожиданно вскинул голову. — Неужели же это…

— «Тирпиц»? — закончил за него Тиндалл. Потом, решительно мотнув головой, прибавил:

— Я тоже сначала так подумал. Но этого не может быть.

Точно наседка со своих цыплят, адмиралтейство и командование ВВС глаз с него не спускают. Пошевельнись он, нас бы давно известили… Возможно, это какой-то тяжелый крейсер.

— Цель приближается. Курс прежний. — Голос Боудена звучал четко и уверенно, казалось, что это говорит спортивный комментатор. — Скорость около двадцати четырех узлов. Повторяю, скорость двадцать четыре узла.

Едва умолк Боуден, как ожил динамик радиорубки.

— На мостике! На мостике! Докладывает радиорубка. Депеша со «Стерлинга» адмиралу: «Приказ понял. Выполняю маневр».

— Превосходно, превосходно! Это от Джеффериса, — объяснил Тиндалл. — Я дал ему по радио указание, чтобы конвой повернул на норд-норд-вест. Тогда наш новоявленный друг проскочит мимо конвоя.

Вэллери кивнул.

— Далеко ли находится от вас конвой?

— Штурман! — крикнул Тиндалл и выжидательно откинулся на спинку кресла.

— В шести, шести с половиной милях. — Лицо Капкового мальчика было бесстрастно.

— Сдавать начал наш штурман, — с деланно сокрушенным видом произнес Тиндалл. — Видно, сказывается напряжение. Дня два назад он сообщил бы нам дистанцию с точностью до ярда. Шесть миль, командир, — это достаточно далеко. Ему не обнаружить конвой. По словам Боудена, он нас еще не обнаружил, а то, что идет курсом перехвата, вероятно, случайность. Насколько я понимаю, лейтенант Боуден невысокого мнения о возможностях немецких радарных установок.

— Я знаю. Надеюсь, он прав. Впервые этот вопрос перестал носить чисто академический характер. — Приложив к глазам бинокль, Вэллери смотрел на юг, но видел лишь море да редеющую пелену снега. — Во всяком случае, хорошо, что мы успели.

Тиндалл изумленно поднял кустистые брови.

— Странное дело, сэр, — помолчав, продолжал Вэллери. — Там, на корме, в воздухе чувствовалось нечто таинственное, зловещее. Мне стало что-то не по себе. Чувство, которое я испытывал, походило на ужас. Снег, гробовая тишина, мертвецы — тринадцать мертвецов… Могу представить, каково было матросам, что они думали об Итертоне, о случившемся. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не…

— Дистанция пять миль, — прервал его голос из динамика. — Повторяю, до цели пять миль. Курс и скорость постоянные.

— Пять миль, — облегченно вздохнул Тиндалл, не любивший мудрствования.

— Пора подразнить его, командир. По расчетам Боудена, мы скоро окажемся в зоне действия его радара. Пожалуй, нужно повернуть на чистый ост. Со стороны это будет выглядеть так, словно мы прикрываем с тыла конвой, направляющийся к Нордкапу.

— Право десять градусов, — скомандовал Вэллери. Плавно выполнив поворот, крейсер лег на новый курс. Обороты машин были уменьшены, и теперь ход «Улисса» не превышал двадцати шести узлов.

Прошла одна минута, пять. Снова взревел динамик.

— На мостике! Докладывает радиометрист. Дистанция не изменяется, цель ложится на курс перехвата.

— Превосходно! Великолепно! — Адмирал чуть не мурлыкал от удовольствия.

— Мы его провели, господа. Он проскочил мимо конвоя… Открыть огонь! Наводить по радару!

Вэллери протянул руку к телефону, связанному с центральным постом управления огнем.

— Центральный? Ах, это вы, Кортни?.. Хорошо, отлично… Что ж, действуйте.

Вэллери положил трубку и посмотрел на Тиндалла.

— Догадлив как бес этот юноша. Следит за целью уже десять минут. Обе кормовые башни изготовлены к бою. Стоит лишь нажать кнопку.

— Ничем не уступит нашему приятелю, — Тиндалл кивнул головой в сторону штурмана. Потом изумленно взглянул на командира корабля. — Кортни? Вы сказали, Кортни? А где же артиллерийский офицер?

— У себя в каюте, насколько мне известно. На юте он упал в обморок. Он совершенно не в состоянии выполнять свои обязанности…

— Не дай Бог никому оказаться на его месте. Могу себе представить…

В эту минуту «Улисс» вздрогнул всем Корпусом. Прозвучав ударом огромного бича, грохот третьей башни заглушил слова Вэллери, и снаряды калибра пять с четвертью дюйма с визгом помчались в сумерки. Несколько секунд спустя корабль снова вздрогнул: огонь открыла и четвертая башня.

После этого пушки стали бить поочередно, стреляя одиночными выстрелами через каждые полминуты. Бессмысленно было расходовать боеприпасы, не видя падения снарядов и не имея возможности корректировать огонь, но для того, чтобы досадить врагу и отвлечь его внимание на себя, этого было достаточно.

Снег поредел, снежная пелена теперь не закрывала горизонт, а словно бы набрасывала на него легкую вуаль. Небо на западе, расчистившись от облаков, осветилось лучами заходящего солнца. Вэллери отдал приказание четвертой башне прекратить огонь и зарядить орудия осветительными снарядами.

Неожиданно снегопад прекратился, и глазам наблюдателей предстал расплывчатый силуэт — огромный и грозный. В брызгах, взлетавших из-под форштевня вражеского корабля, сверкало зарево заката.

— Право тридцать! — резко скомандовал Вэллери. — Полный вперед. Поставить дымзавесу.

Тиндалл одобрительно кивнул. В его планы отнюдь не входило ввязываться в драку с немецким тяжелым крейсером, а то и карманным линкором… особенно на такой близкой дистанции — каких-то четыре мили.

С полдюжины биноклей сверкнуло на мостике, пытаясь опознать корабль противника. Но силуэт корабля, обращенного диаметральной плоскостью к «Улиссу», на фоне багрового неба оказался как бы смазанным. Классифицировать его было трудно. Внезапно из самой середины силуэта вырвался столб пламени; одновременно в небе вспыхнул осветительный снаряд, залив беспощадно ярким белым светом вражеский корабль, неожиданно ставший голым и беззащитным.

Но беззащитность эта была лишь кажущейся. Заслышав вой снарядов, которые, просвистев над их головами, тяжело плюхнулись в море, впереди по курсу крейсера, все, кто находился на мостике, инстинктивно пригнулись. Все, но только не Капковый мальчик.

— Крейсер класса «Хиппер», сэр, — определил он, искоса взглянув на адмирала, который медленно выпрямлялся в эту минуту. — Водоизмещение десять тысяч тонн, главный калибр — восемь дюймов, имеет на борту авиацию.

Тиндалл долгим, подозрительным взглядом посмотрел на серьезное, без тени улыбки, лицо штурмана, но не нашелся, что ответить, чтобы сокрушить этого всезнайку. Башни немецкого крейсера изрыгнули клубы дыма.

— Тысяча чертей! — воскликнул Тиндалл. — Фрицы времени не теряют. И метко стреляют, будь они прокляты! — прибавил он с восхищением, заметив, что снаряды с шипением упали в кильватерную струю «Улисса», всего в полутораста футах от его кормы. — С двух залпов взяли нас в вилку. А третьим накроют.

«Улисс» все еще катился вправо, из задней трубы его валил черный дым.

Вэллери выпрямился, схватил бинокль. Над правым шкафутом вражеского крейсера, перед самым мостиком, поднимались густые клубы дыма.

«Улисс», шедший почти точно на юг, пропал из виду вражеского крейсера.

Возле самой кормы его в море упало несколько снарядов, один из них взорвался, вздыбив огромный столб воды.

Было очевидно, что попадание во вражеский крейсер ничуть не ослабило его огневую мощь: следующий залп упал с недолетом в кабельтов. Теперь немец стрелял вслепую. Додсон, старший инженер-механик, старался вовсю: жирный черный дым стлался над морем плотной, непроницаемой стеной. Вэллери лег на обратный курс, потом, дав полный ход, повернул на ост.

В течение двух последующих часов — в сумерках, а затем и в темноте — «Улисс» играл в кошки-мышки с крейсером класса «Хиппер». Он то вступал в перестрелку, появляясь на короткое время, чтобы раззадорить врага, то исчезал за дымовой завесой, которая с наступлением ночи стала едва ли нужна.

Все это время глазами и ушами «Улисса» был радар, который ни разу его не подвел. Наконец, решив, что конвою уже не грозит опасность, Тиндалл приказал поставить двойную дымовую завесу в виде гигантской буквы «V», и «Улисс» ушел на зюйд-вест, сделав напоследок несколько выстрелов — не столько на прощание, сколько для того, чтобы указать направление своего отхода.

Полтора часа спустя, описав гигантскую дугу, «Улисс» очутился далеко на севере. Между тем Боуден вместе со своими подчиненными продолжал следить за продвижением немецкого крейсера. Тот продолжал двигаться к осту, затем, находясь почти на предельной дистанции, повернул на зюйд-ост.

Тиндалл слез со своего кресла, расправляя онемевшие члены, и с удовольствием потянулся.

— Неплохо поработали мы нынче вечером, командир. Совсем неплохо. Бьюсь об заклад, наш друг всю ночь будет нестись на всех парах на зюйд, потом повернет на ост, рассчитывая к утру догнать конвой.

Несмотря на усталость, Тиндалл чуть ли не торжествовал.

— А к тому времени конвой Эф-Ар-77 будет в двухстах милях севернее его… Штурман, вы верно рассчитали курсы сближения с конвоем для всех скоростей до ста узлов включительно?

— Полагаю, мы смогли бы соединиться с конвоем без особых трудностей, — учтиво ответил Капковый мальчик.

— Больше всего он меня бесит, — прогудел Тиндалл, — когда изображает из себя пай-мальчика… О Боже милостивый, до чего же я замерз!.. Проклятье! Надеюсь, это не очередной сюрприз?

Связной, находившийся за пеленгаторным мостиком, снял трубку.

— Вас, сэр, — произнес он, обращаясь к командиру корабля, — лейтенант медицинской службы.

— Примите депешу, Крайслер.

— Прошу прощения, сэр. Лейтенант хочет что-то сообщить вам лично.

Крайслер протянул телефонную трубку Вэллери. Тот, подавляя раздражение, приложил ее к уху.

— Командир слушает. Да, а в чем дело?.. Что?.. Боже мой! Не может быть!.. Почему меня сразу не известили?.. Понятно. Благодарю вас.

Вэллери отдал Крайслеру трубку, устало повернулся к Тиндаллу.

В темноте адмирал скорее угадал, чем увидел, как у него бессильно опустились плечи.

— Звонил Николлс. — Голос Вэллери был вял, бесцветен. — Пять минут назад лейтенант Итертон застрелился у себя в каюте.

В четыре часа утра «Улисс» присоединился к конвою. Густо валил снег, но море было спокойно.

За какие-то шесть часов контр-адмирал превратился в измученного, дряхлого старика. Изможденное лицо его осунулось. Тиндалла мучили угрызения совести, досада на самого себя, граничившая с отчаянием. За эти немногие часы его румяные щеки ввалились и поблекли, кожа стала серой, как пергамент, налитые кровью, усталые глаза запали. Казалось просто невероятным, чтобы в бесстрашном, не знающем уныния, бывалом моряке, стоически переносившем любые тяготы войны, в столь короткий срок могли произойти такие разительные перемены. Факт этот, тревожный сам по себе, оказал страшно деморализующее влияние на матросов. А ведь каков поп, таков и приход. Сравнение это поневоле приходило на ум каждому.

Любой беспристрастный суд оправдал бы Тиндалла, даже не начав следствия. Ведь он делал то, что, по его мнению, было правильным, то, что сделал бы на его месте любой начальник. Но Тиндалл предстал перед иным судом — беспощадным судом собственной совести. Он не мог забыть, что именно он пренебрег официальным приказом прорываться к Нордкапу, что именно там, где, по словам лордов адмиралтейства, это может произойти, то есть на широте семьдесят градусов, конвой наткнулся на огромное скопище немецких субмарин — самую крупную «волчью стаю» из всех, какие действовали в Арктике в продолжение второй мировой войны.

«Волчья стая» нанесла удар в свой излюбленный час — на рассвете и с излюбленной позиции — с норд-оста, то есть оказавшись против восхода. Удар был нанесен жестоко, умело и без лишнего риска. Эпоха капитан-лейтенанта Прина и его знаменитых современников — эпоха лихих подводников, эпоха личной находчивости и безграничной отваги давно, видно, миновала, а подводная лодка под командованием Прина, потопленная эсминцем «Вулверин», давно покоилась со всем ее экипажем на дне моря.

Взамен тактики индивидуальных атак немецкие стратеги разработали гораздо более эффективную тактику — тактику нападения одновременно нескольких «волчьих стай», действующих под единым командованием. Эти «стаи» действовали методически, как заведенные, словно руководствуясь определенной программой.

Первой погибла «Кочелла», шедшая третьей в левой колонне.

Принадлежавший к тому же типу, что и «Вайтура» и «Варелла», танкер «Кочелла» имел на борту свыше трех миллионов галлонов высокооктанового авиационного бензина. В нее попало по меньшей мере три торпеды. Двумя первыми корпус ее почти переломило пополам, а от удара третьей торпеды бензин сдетонировал. От этого гигантского взрыва танкер почти мгновенно пошел ко дну. Еще секунду назад судно, ничего не подозревая, плыло по глади океана, окрашенной алым цветом утренней зари, а теперь его не стало. Танкер погиб. Исчез навсегда, лишь кипящая пена, вырываясь на поверхность моря, напоминала о том, что еще недавно он тут был. Судно уже исчезло, а люди, находившиеся на соседних кораблях, оглушенные, потрясенные увиденным, все еще не могли понять, что произошло. Танкер уже исчез, а смертоносный дождь металла еще проносился над конвоем, и люди инстинктивно бросались кто куда.

Более других пострадали от взрыва два судна. Огромной глыбой металла, — возможно, то была лебедка — насквозь пробило надстройку «Сирруса», находившегося по правому борту от «Кочеллы» на расстоянии одного кабельтова, и совершенно вывело из строя радиолокационную рубку. Что именно случилось с другим судном, носившим немыслимое название «Теннесси Адвенчурер» и шедшим в кильватер за танкером, было неясно, но наверняка его рулевая рубка и мостик получили серьезные повреждения: судно потеряло управление.

Трагичнее всего было то, что на «Улиссе» не сразу поняли, в чем дело.

Оправившись от удара воздушной волны, Тиндалл дал сигнал поворота «влево все вдруг». «Волчья стая», решил он, находится с левого борта, и единственным маневром с целью уменьшить потери, нарушить планы врага остается идти прямо, на него. Он не без основания полагал, что вражеские подводные лодки собраны в кулак, поскольку в цепочку они вытягивались при встрече тихоходных конвоев. Кроме того, он не раз использовал эту тактику прежде, причем весьма успешно. И действительно, при маневре такого рода площадь цели сокращалась для врага в десять раз, и подводным лодкам оставалось одно: срочно погружаться или же подставлять себя под удары форштевней английских кораблей.

С безукоризненной четкостью и согласованностью олимпийских наездников транспорты конвоя, занося корму вправо, повернули, оставляя за собой белый, фосфоресцирующий след, выделявшийся на еще темной поверхности моря. То, что «Теннесси Адвенчурер» лишен управления, заметили слишком поздно. Сперва медленно, потом с ужасающей быстротой нос танкера покатился к осту, нацеливаясь на соседний транспорт «Тобакко Плантер». Времени, чтобы понять неизбежное, почти не оставалось; на «Плантере» руль положили право на борт, надеясь проскочить по корме «Адвенчурера», но поворачивающий с бешеной скоростью танкер, которым, казалось, управляла какая-то злобная сила, неумолимо, фут за футом, приближался к «Плантеру», описывающему крутую спираль.

Удар, нанесенный со страшной силой, пришелся по средней части корпуса перед самым мостиком. Нос «Адвенчурера», сминаясь, точно лист бумаги, глубоко врезался в борт транспорта — на три-три с половиной метра, разрывая, сгибая стальную обшивку: кинетическая энергия судна с дедвейтом десять тысяч тонн при скорости хода пятнадцать узлов фантастически велика. Нанесенная ему рана была смертельной. К тому же «Плантер», двигаясь по инерции, оторвался от «Адвенчурера», вцепившегося ему в бок так, что обнажилась пробоина, куда жадно устремилась вода. Это ускорило гибель транспорта. Почти сразу же «Плантер» начал заметно оседать и тяжело валиться на правый борт. На борту «Адвенчурера» наконец кто-то, видно, принял на себя управление судном: машины его были застопорены, и транспорт, имея небольшой дифферент на нос, почти замер неподвижно возле тонущего «Плантера».

Остальные транспорты и корабли конвоя, обойдя стороной злополучные суда, пошли курсом вест-тень-норд.

Орр, командир «Сирруса», находившегося на правом фланге конвоя, круто развернул свой эсминец и понесся назад, к изувеченным транспортам. Но, не успев пройти и мили, «Сиррус» получил «фитиль» от флагмана и тотчас занял свое место в ордере. Насчет «Плантера» Тиндалл не питал никаких иллюзий. Он знал, что судну осталось жить считанные минуты, а «Адвенчурер» будет цел и невредим в течение всего дня. Но вовсе не из-за отсутствия поблизости от него вражеских лодок. Напротив, движимый сомнительным благородством, враг будет держаться возле подбитого судна до самой темноты, рассчитывая, что к «Адвенчуреру» подойдет какой-нибудь эсминец, чтобы оказать ему помощь.

Тиндалл оказался прав. «Адвенчурер» был торпедирован перед самым заходом солнца. Три четверти экипажа и с ними двадцать моряков, снятых с «Плантера», спаслись на шлюпках. Месяц спустя у стылых берегов острова Медвежий их обнаружил фрегат «Эшер». Три шлюпки, соединенные между собой перлинем, упорно продвигались к северу. Капитан, прямой и неподвижный, сжимал высохшей рукой румпель, вперив невидящий взгляд пустых глазниц в далекий, навеки утраченный для него горизонт. Остальные сидели или лежали в шлюпках, а один стоял, обняв мачту. Почерневшие от солнца губы моряков были растянуты в жуткой улыбке. Вахтенный журнал лежал возле капитана. В нем не было оставлено ни одной записи: в первую же ночь все замерзли. Командир фрегата, еще совсем молодой человек, приказал оттолкнуть шлюпки от борта корабля и долго смотрел им вслед, пока они не исчезли за горизонтом, дрейфуя на самый край света к Ледовому барьеру. Ледовый барьер — это край великого безмолвия, где царит первозданный покой, тишина и вечный холод. Возможно, они и поныне блуждают там — мертвецы, осужденные на вечные скитания… Сколь жалкий конец, недостойный бесценного сосуда, заключающего в себе высокий дух… Одобрило ли адмиралтейство действия командира фрегата, неизвестно.

Адмирал просчитался в главном — он не сумел разгадать диспозицию противника. Командир «волчьей стаи» перехитрил его, но действительно ли Тиндалл не мог предвидеть этого, остается спорным. Излюбленный прием командующего эскадрой поворачивать корабли в сторону торпедной атаки был известен врагу. Хорошо известно было и то, что адмирал всегда находится на «Улиссе», а «Улисс», корабль, единственный в своем роде, знали командиры всех немецких подлодок. Они видели его лично или на фотографиях. Кроме того, «волчьей стае» наверняка сообщили, что именно «Улисс» является флагманом конвоя Эф-Ар-77, идущего в Мурманск. Тиндаллу следовало предвидеть, предвидеть и предупредить встречный маневр, который давным-давно должен был бы применить противник.

Пустившая ко дну «Кочеллу» субмарина была последней, а не первой в «стае». Остальные расположились южнее той лодки, что взвела капкан, и много западнее маршрута конвоя, оказавшись вне досягаемости гидролокатора… И когда конвой повернул на запад, командиры подводных лодок, произведя расчет торпедных треугольников, преспокойно ждали, когда транспорты подставят свои борта под удар. Спокойный, точно мельничный пруд, океан был ультрамаринового цвета, какой увидишь лишь на Средиземном море. От ночной пурги не осталось и следа. Далеко на юго-востоке из воды поднималось ослепительное солнце.

Отлогие его лучи сверкали серебром на поверхности Ледовитого океана, и белые силуэты заснеженных судов резко выделялись на фоне темного моря и неба.

Погода была идеальной, если допустить, что определением «идеальный» можно характеризовать пролог к массовому убийству.

А поголовный разгром, гибель всего конвоя были бы неизбежны, если бы не предупреждение, полученное в самую последнюю минуту. Предупреждением этим моряки конвоя были обязаны не радарной установке, гидролокатору или какому-либо иному сверхсовременному техническому устройству, а зорким глазам восем-надиатилетнего юноши — матроса второго класса — да Богом ниспосланным лучам восходящего солнца.

— Господин каперанг! — закричал Крайслер голосом, прерывающимся от невероятного волнения. Глаза его прильнули к окулярам мощного бинокля, укрепленного на пульте управления прожекторной установки левого борта. — Там, на юге, что-то сверкает, сэр. Блеснуло два раза. Вон, вон, опять!

— Где, паренек? — закричал Тиндалл. — Ну, живее, где?

Растерявшись, Крайслер забыл золотое правило наблюдателя: при докладе всегда сообщать курсовой угол обнаруженной цели.

— Пятьдесят градусов левого борта, сэр!.. Отставить, шестьдесят левого борта… Теперь я потерял этот предмет из виду, сэр.

Все, кто находился на мостике, направили свои бинокли в указанном направлении. Но никто ничего не увидел. Медленно вдвинув колена подзорной трубы одно в другое, Тиндалл красноречиво пожал плечами.

— Возможно, он все-таки действительно что-то видел, — произнес после раздумья Капковый мальчик. — А что, если это блеснул, вращаясь, перископ?

Тиндалл молча посмотрел на него ничего не выражающим взглядом, потом отвернулся и уставился вдаль. Он показался Карпентеру каким-то совсем не похожим на себя. Лицо адмирала словно окаменело. Лицо человека, отвечающего за судьбу двадцати судов и пяти тысяч душ, человека, который однажды уже принял ошибочное решение.

— Вон, вон, опять сверкнуло! — раздался вопль Крайслера. — Блеснуло два раза, нет, три! — Вне себя от возбуждения, словно в каком-то безумном танце, он неистово прыгал на месте. — Я их видел, сэр, видел, видел. Прошу вас, поверьте мне!

Тиндалл круто повернулся к нему. Десять долгих секунд он смотрел на юношу. Тот, оставив бинокль, схватился за дверцу и тряс ее в отчаянии, умоляюще глядя на адмирала. Внезапно решившись, Тиндалл скомандовал:

— Лево на борт, командир! Бентли, сигнал конвою!

На основании никем не подтвержденного донесения восемнадцатилетнего юноши суда и корабли конвоя Эф-Ар-77 стали медленно, чересчур медленно поворачивать к зюйду. Внезапно море словно ожило: к кораблям конвоя неслись три, пять, десять торпед… За тридцать секунд Вэллери насчитал тридцать торпед. Установленные на малую глубину, страшные сигары оставляли на стеклянной поверхности моря зловещий пенистый след. Тая, след этот походил на летящую смертоносную стрелу. Средние торпеды шли параллельно, а на восточном и западном флангах расходились веером, выпущенные с расчетом поразить все корабли конвоя. Это было фантастическое зрелище: никто из моряков за всю свою жизнь не видел ничего подобного.

В мгновение ока все смешалось. Подавать сигналы было некогда. Каждому кораблю следовало самому позаботиться о своей судьбе. Смятение усугубилось из-за-того, что транспорты, находившиеся в середине конвоя и в крайних кильватерных колоннах, еще не успели заметить мчащихся к ним торпед.

Спастись всем было невозможно: торпеды шли слишком кучно. Первым подбили «Стерлинг». Казалось, крейсер был уже вне опасности, поскольку ушел далеко вперед, когда торпеды шли гуще всего, корабль покачнулся, словно от удара невидимого молота, круто развернулся и понесся на восток. Над кормой его поднимались густые клубы дыма. «Улисс», находившийся в умелых руках, развернулся буквально на пятачке, маневрируя рулем и мощными машинами, и проскользнул в невероятно узкий коридор между четырьмя торпедами: обе пары прошли не далее чем в нескольких ярдах от его бортов: удача по-прежнему сопутствовала крейсеру. Быстроходные эсминцы, чрезвычайно маневренные, безукоризненно управляемые, подпрыгивая на волнах, с презрительной небрежностью обошли торпеды и очутились в безопасности. Затем, дав полный ход, ринулись на зюйд.

Огромные, неуклюжие и сравнительно тихоходные торговые суда оказались не столь везучими. Два судна, находившиеся в левой кильватерной колонне, — танкер и транспорт — получили попадания, однако, лишь содрогнувшись от страшного удара, оба, словно заколдованные, продолжали идти. Но крупнотоннажный транспорт, шедший следом, постигла иная участь. В судно это, груженное танками, закрепленными в трюмах и на палубе, в течение трех секунд ударило три торпеды. Ни дыма, ни пожара, ни живописного детонационного взрыва не было: насквозь изрешеченный, разодранный от кормы до форштевня, транспорт затонул быстро и тихо, держась на ровном киле, увлекаемый ко дну страшной тяжестью металла. У тех, кто находился в помещениях, спастись не было ни малейшего шанса.

«Бель Иль», купец, шедший в средней колонне, получил попадание в среднюю часть корпуса. Раздалось два взрыва (возможно, в судно ударили две торпеды), и на транспорте вспыхнул пожар. Спустя всего несколько секунд он сильно накренился на левый борт; крен увеличивался на глазах. Вот уже скрылись под водой поручни; вельботы, приспущенные на вываленных шлюпбалках, едва не касались поверхности моря. Десятка полтора моряков, скользя и спотыкаясь, бежали по наполовину залитой водой наклонной палубе к ближайшей шлюпке. Они принялись остервенело рубить фалинь, крепивший шлюпку, потом, карикатурно суетясь, кинулись в нее. Высвободившись из-под погрузившихся шлюпбалок, люди схватили весла и начали яростно отгребать от тонущего судна.

От начала до конца этого эпизода не прошло и минуты.

Полдюжины мощных ударов весел — и моряки отошли на безопасное расстояние от тонущего судна; еще два рывка — и шлюпка попала прямо под форштевень «Уолтера А. Бэдделея», транспорта, тоже нагруженного танками, который шел справа от «Бель Иля». Великолепное мастерство капитана, спасшее «Бэдделея» от столкновения с «Бель Илем», тут оказалось бессильно; крохотное суденышко хрупнуло, точно скорлупка, выбросив в ледяную воду кричащих в ужасе людей.

При виде окрашенной шаровой краской громады «Бэдделея», быстро надвигавшегося на них, моряки, яростно работая руками, поплыли прочь.

Тяжелую полярную одежду стащило с них сопротивлением воды. В подобные минуты голос разума не слышен: этим людям даже не пришло в голову, что если они увернутся от разящего винта «Бэдделея», то все равно закоченеют насмерть в студеной воде Ледовитого океана. Но погибли они не под ударами лопастей винта и не от холода. Люди еще барахтались, тщетно пытаясь выбраться из страшного водоворота, когда в корму «Бэдделея», возле самого баллера руля, врезались одновременно две торпеды.

Для человека, оказавшегося в непосредственной близости от подводного взрыва, нет ни тени надежды уцелеть. Действие такого взрыва страшно, отвратительно, потрясающе: представить себе его не в силах ничье воображение. Даже видавшие виды патолого-анатомы с трудом могут заставить себя взглянуть на то, что некогда было человеческим существом… Но для этих бедняг, как часто случается в Арктике, смерть была не злом, а благом, ибо умерли они мгновенно, без мук.

У «Уолтера А. Бэдделея» взрывом оторвало почти всю кормовую часть корпуса. В огромную, как туннель, пробоину разом хлынули сотни тонн воды, ломая перекошенные взрывом водонепроницаемые двери котельно-машинного отделения и неумолимо увлекая судно в жадную пучину Ледовитого океана. Вот уже поручни юта, словно в приветствии, коснулись поверхности воды. На мгновение судно точно замерло. Затем в утробе его раздался глухой взрыв — оглушительный, зловещий рев вырвавшегося на свободу сжатого пара и, под конец, в минуту, когда судно встало на дыбы, послышался адский грохот сорвавшихся с фундаментов тяжелых котлов. Изуродованная корма почти тотчас же стала погружаться все глубже и глубже, затем вовсе скрылась под водой.

Носовая же часть судна задралась вверх. Угол наклона ее увеличивался фут за футом. Корма оказалась уже на глубине ста или двухсот футов, а нос поднялся ввысь, к голубому небу, удерживаемый на плаву заключенным в корпусе воздухом объемом в полмиллиона кубических футов.

Когда наступил конец, палуба судна не достигла отвесной линии лишь на четыре градуса. Определить угол с такой точностью возможно было потому, что на «Улиссе», находящемся в полумиле, щелкнул затвор фотокамеры. Ее сжимал в руках лейтенант Николлс. Камеру, которая запечатлела незабываемое зрелище — страшную в своей простоте картину тонущего судна, вставшего почти вертикально на фоне голубого неба. Картина эта была необычна отсутствием деталей, если не считать двух плоских предметов, нелепо повисших в воздухе.

То были тяжелые тридцатитонные танки, погруженные на переднюю палубу.

Оборвав найтовы, они падали вниз, чтобы обрушиться на среднюю надстройку, уже находившуюся в воде. На заднем плане фотографии видна была корма «Бель Иля» с обнажившимся винтом и повисшим над безмятежной гладью моря кормовым флагом торгового флота.

Несколько секунд спустя камеру из рук Николлса вырвало и ударило о переборку. Объектив оказался разбитым вдребезги, но пленка уцелела. Моряков в спасательной шлюпке охватила паника, и не зря: во втором трюме «Бель Иля», рядом с которым возник пожар, находилась тысяча тонн танковых снарядов…

Разломанный надвое транспорт минуту спустя пошел ко дну; носовая часть «Бэдделея», изрешеченная взрывом, плавно скользнула вслед за ним.

Не успело стихнуть катившееся над морем эхо взрыва, как его подхватила и швырнула назад, как мяч, серия донесшихся с юга глухих ударов. Менее чем в двух милях от «Улисса», ослепительно белые в лучах утреннего солнца, «Сиррус», «Вектра» и «Викинг» рисовали на поверхности моря замысловатый узор. С обоих бортов, с кормовой палубы они сбрасывали глубинные бомбы.

Иногда то один, та другой из кораблей совершенно исчезал из виду, скрытый гигантскими столбами воды и брызг, но, когда огромные эти грибы исчезали словно по волшебству, он появлялся вновь.

Примкнуть к охотникам, утолить неистовую, первобытную жажду мести — таков был первый порыв Тиндалла. Капковый мальчик украдкой наблюдал за ним, пораженный обнаружившейся в адмирале жестокостью: разглядывал крепкий рот с поджатыми губами, искаженное лицо, побелевшее от ненависти и злобы, направленной не в последнюю очередь и против самого себя. Неожиданно Тиндалл скорчился в своем кресле.

— Бентли! Просигнальте «Стерлингу»: «Сообщите, какие имеете повреждения».

Отставший от «Улисса» на милю с лишком, «Стерлинг», круто повернув, догонял его со скоростью не менее двадцати узлов.

— «Имею течь в отсеке сзади машинного отделения, — читал Бентли ответ „Стерлинга“. — Кладовые затопило водой, но повреждения корпуса незначительные. Ситуация под контролем. Заклинило привод рулевого управления. Использую аварийное рулевое устройство. Все в порядке».

— Слава тебе, Господи! Просигнальте: «Примите командование. Следуйте курсом ост». А теперь, командир, поможем Орру разделаться с этими кровожадными псами!

— Сэр! — с тоской взглянул на адмирала Капковый мальчик.

— Да, штурман! В чем дело? — нетерпеливо произнес Тиндалл.

— Что вы скажете о первой подлодке? — осторожно спросил Карпентер. — Она не далее чем в миле к северу от нас, сэр. Не следует ли нам?..

— Тысяча чертей! — оборвал его Тиндалл. Лицо его побагровело от гнева.

— Уж не думаете ли вы учить меня? — Адмирал умолк и пристально поглядел на Карпентера. — Что вы мне сказали, штурман?

— Я говорю о лодке, что потопила танкер, сэр, — учтиво произнес Капковый. — Возможно, она перезарядила аппараты и находится в выгодной позиции для торпедной атаки…

— Ах да, верно, — пробормотал Тиндалл. Проведя ладонью по глазам, он мельком взглянул на Вэллери. Но командир «Улисса» в эту минуту отвернулся.

Снова прошла по усталым глазам ладонь. Тиндалл с улыбкой сказал:

— Вы правы, штурман, совершенно правы. — Помолчав, прибавил: — Как всегда, черт вас побери! На севере «Улисс» ничего не обнаружил. Субмарина, пустившая на дно танкер и заманившая конвой в западню, благоразумно убралась восвояси. Во время поиска лодки на «Улиссе» услышали орудийные выстрелы. Из пушек «Сирруса» калибром 4,7 дюйма вырывался дым.

— Узнайте, что там стряслось! — раздраженно скомандовал Тиндалл.

Капковый мальчик усмехнулся про себя: старик еще не выдохся.

— «Вектра» или «Викинг» повредили или уничтожили подводную лодку, — отвечал командир «Сирруса». — Совместно с «Вектрой» мы потопили всплывшую подводную лодку. Как ваши успехи?

— «Как ваши успехи»! — взорвался Тиндалл. — До чего же нахален мерзавец: «как ваши успехи»! Когда вернемся в Скапа-Флоу, всучу этому наглецу Орру самый дряхлый, самый занюханный тральщик… А все из-за вас, штурман!

— Так точно, сэр. Виноват, сэр. Но, возможно, он лишь хочет выразить нам свое сочувствие?

— А как вы смотрите на то, чтобы попасть на этот тральщик штурманом? — с угрозой проговорил Тиндалл.

Карпентер удалился к себе в рубку.

— Кэррингтон!

— Есть, сэр.

Первый офицер был, как обычно, верен себе. Ясноглазый, бодрый, свежевыбритый, знающий все, о чем его ни спроси. На матово-бледном лице его — у всех, кто слишком долго находился в тропиках, именно такой оттенок кожи — не было и следа усталости, несмотря на то, что он трое суток не спал.

— Что на это скажете? — показал Тиндалл в сторону норд-веста. Горизонт заволакивали похожие на барашки серые облака, тронутое рябью, которая шла с севера, море приобрело оттенок индиго.

— Трудно сказать, сэр, — медленно взвешивая слова, произнес Кэррингтон.

— Но только не шторм, наверняка… Мне уже доводилось однажды видеть подобное. Ясным утром ввысь поднялось приземистое крученое облако. Температура воздуха при этом повысилась. Весьма обычное явление на Алеутских островах и в Беринговом море, сэр. И там это предвещает туман — густой туман.

— А ваше мнение, командир?

— Не имею ни малейшего представления, сэр, — решительно мотнул головой Вэллери. Переливание плазмы, видно, пошло ему на пользу. — Это что-то новое. Ничего подобного не видел прежде.

— А я-то думал, видели, — проворчал Тиндалл. — Я тоже такого не видывал, потому и просил сначала первого офицера… Если решите, что это все-таки туман, дайте мне знать, первый, хорошо? Нельзя, чтобы с ухудшением видимости транспорты и корабли охранения разбрелись по всему океану. Хотя, если бы не мы, прибавил он с горечью, — они находились бы в гораздо большей безопасности!

— Могу дать ответ уже сейчас, сэр. — Кэррингтон был наделен редким даром — спокойно и твердо возражать, ни на йоту не роняя достоинства собеседника. — Надвигается туман.

— Сказано достаточно ясно. — Тиндалл никогда не сомневался в справедливости слов Кэррингтона. — Надо убираться отсюда к чертовой матери. Бентли, просигнальте эсминцам: «Выйти из соприкосновения с противником. Присоединиться к конвою». Да, Бентли, прибавьте еще: «Немедленно». — Он повернулся к Вэллери. — Это я специально для Орра.

Через час транспорты и корабли эскорта, заняв место в ордере, повернули на норд-ост, чтобы оторваться от «волчьих стай», притаившихся вдоль широты 70 градусов, оставив их в стороне. Солнце, находившееся на зюйд-осте, по-прежнему ярко светило, но на суда и корабли конвоя уже ложились рваные хлопья густого тумана. Скорость уменьшили до шести узлов, все корабли выпустили туманные буи.

Поежившись, Тиндалл неуклюже, неловко слез с кресла: прозвучал сигнал отбоя. Отворив дверцу, ведущую на мостик, адмирал остановился и опустил руку на плечо Крайслера. Юноша изумленно оглянулся.

— Просто захотелось увидеть твои ясные глаза, сынок, — улыбнулся адмирал. — Мы им многим обязаны. Большое тебе спасибо. Мы никогда не забудем этого.

Забыв про усталость, Тиндалл долго смотрел в лицо сигнальщика, смутившегося от похвалы. При виде воспаленных век, осунувшегося, бледного лица, покрытого пятнами румянца, адмирал почувствовал жалость к этому мальчику. Он негромко выругался.

— Сколько вам лет, Крайслер? — спросил он.

— Восемнадцать, сэр… Исполнится через два дня. — Голос Крайслера, в котором слышался акцент уроженца запада, звучал почти вызывающе.

— Ему тоже исполнится восемнадцать… через два дня? — медленно повторил Тиндалл про себя. — Господи, Боже! Боже милостивый?

Уронив руку, он устадо побрел в броневую рубку и закрыл за собой дверь.

— Через два дня ему исполнится восемнадцать, — повторил он словно в забытьи. Вэллери привстал с кушетки.

— Кому? Юному Крайслеру?

Тиндалл с убитым видом кивнул.

— Я понимаю, — спокойно произнес Вэдлери. — Понимаю, что это такое… Сегодня этот мальчик сослужил нам великую службу.

Тиндалл устало опустился в кресло. Губы его скривились в горькой усмешке.

— Единственный сын… Боже мой, за что такое наказание!

Он глубоко затянулся, уставился в пол.

— «Десять бутылок висят на стене…» — рассеянно запел он.

— Что вы сказали, сэр?

— Четырнадцать кораблей вышло из Скапа-Флоу, восемнадцать транспортов — из залива Святого Лаврентия, составив конвой Эф-Ар-77, — негромко произнес Тиндалл. — Итого тридцать две единицы. А теперь… Теперь их всего семнадцать, и трое из них подбиты. Можно считать, что «Теннеси Адвенчурер» обречен.

Он яростно выбранился.

— О исчадия ада! Как тяжко бросать суда на произвол судьбы, оставлять на расправу этой кровожадной сволочи…

Адмирал замолчал, глубоко затянулся.

— Здорово у меня получается, не так ли?

— Что за глупости, сэр, — нетерпеливо, почти сердито прервал его Вэллери. — Ведь в том, что авианосцам пришлось вернуться, нет вашей вины.

— Значит, в остальном, что произошло потом, есть моя вина? — усмехнулся Тиндалл и поднял руку, видя, что Вэллери собирается возразить. — Простите, Дик. Я знаю, вы не хотели упрекнуть меня, но это правда. За каких-то десять минут погибло шесть транспортов. Шесть! А нам и одного нельзя было потерять.

Опустив голову на ладони и уперев локти в колени, он снова стал тереть кулаками усталые глаза.

— Контр-адмирал Тиндалл, блестящий стратег, — продолжал он вполголоса.

— Он изменяет маршрут конвоя, и тот наталкивается на тяжелый крейсер. Снова меняет курс, и конвой оказывается в лапах самой крупной «волчьей стаи», какую мне только доводилось видеть, причем именно в той самой точке, где она и должна была находиться по данным адмиралтейства… Как бы снисходительно ни обошелся со мной по возвращении старина Старр, на глаза ему лучше не попадаться. После всего, что произошло, мне лучше вовсе не возвращаться.

Тиндалл с усилием поднялся. Свет единственной лампочки упал на его лицо. Вэллери был потрясен происшедшей, в адмирале переменой.

— Куда же вы, сэр? — спросил он.

— На мостик. Нет, нет, оставайся здесь, Дик.

Тиндалл попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса, которая тотчас исчезла.

— Не мешай мне обдумывать свой очередной промах.

Контр-адмирал открыл дверь, но тотчас замер, услышав знакомый звук — свист проносящихся чуть ли не над головой снарядов и раздающийся в тумане вопль сигнала боевой тревоги.

— Похоже, — произнес он с горечью, — я уже совершил его, этот промах.

Глава 9

В ПЯТНИЦУ

(утром)

Тиндалл увидел, что их окружает плотная стена тумана. После того как ночью выпал густой снег, температура воздуха стала по-немногу подниматься.

Но потепления не чувствовалось: от липких ледяных полос тумана было еще холоднее. Он торопливо вышел на мостик, следом за ним — Вэллери. Тэрнер, захватив каску, спешил на запасной командно-дальномерный пост. Протянув руку, Тиндалл остановил его.

— В чем дело, старпом? — спросил он. — Кто стрелял? Откуда?

— Не знаю, сэр. Похоже, снаряды летят с кормовых курсовых углов. Я, кажется, догадываюсь, кто именно ведет огонь. — Он долгим, испытующим взглядом посмотрел на адмирала. — Наш вчерашний знакомец.

Резко повернувшись, Тэрнер стал поспешно спускаться с мостика. Тиндалл недоуменно смотрел ему вслед. Потом, яростно бранясь, бросился к телефону, соединенному с рубкой радиометриста.

— Говорят с мостика. У телефона адмирал. Немедленно лейтенанта Боудена!

— Боуден слушает, сэр, — тотчас ожил динамик.

— Чем вы там занимаетесь, тысяча чертей? — Голос Тиндалла звучал тихо и зловеще. — Спите или как? Нас обстреливают, лейтенант Боуден. Огонь ведет надводный корабль. Возможно, это для вас новость.

Адмирал умолк и пригнул голову: несколько снарядов с визгом пронеслись над самым крейсером и рухнули в воду менее чем в полумиле впереди по курсу.

На палубу одного из транспортов обрушились каскады воды, заметные в просвете меж двух полос густого тумана. Поспешно выпрямившись, Тиндалл прорычал в микрофон:

— Немец определил дистанцию до нас, причем довольно точно. Черт вас побери, Боуден, где же он сам?

— Прошу прощения, сэр. — Голос Боудена звучал спокойно и невозмутимо. — Но нам до сих пор не удалось его обнаружить. На экранах все еще виден «Адвенчурер», правда, его пеленг как-то искажен. Приблизительный пеленг триста градусов… Предполагаю, корабль противника по-прежнему прячется за корпусом «Адвенчурера» или же находится в створе с ним, по эту сторону транспорта.

— Далеко ли корабль противника? — отрывисто пролаял Тиндалл.

— Довольно далеко, сэр. Он жмется к «Адвенчуреру». Ни размеров его, ни дистанции установить невозможно.

Поигрывая микрофоном, адмирал повернулся к Вэл-лери.

— Неужели этот Боуден считает, что я поверю его россказням? — проговорил он сердито. — Слишком уж много совпадений. Из тысячи возможных позиций вражеский корабль почему-то занял такую, что позволяет ему спрятаться от нашей радарной установки. Мыслимо ли!

Вэллери посмотрел на адмирала. Лицо командира крейсера было бесстрастно.

— Ну? — нетерпеливо произнес Тиндалл. — Разве не так?

— Нет, сэр, — спокойно произнес Вэллери. — Не так. Не совсем так.

Совпадение отнюдь не случайно. «Волчья стая» сообщила ему по радио наш пеленг и курс. Остальное было просто.

Тиндалл уставился на Вэллери, потом, закрыв глаза, отчаянно замотал головой. Это был жест, выражавший самобичевание, презрение, попытку напрячь истощенный, усталый ум. Дьявольщина, шестилетний ребенок разгадал бы этот маневр… Метрах в пятидесяти по левому борту «Улисса» в воду со свистом врезался снаряд. Тиндалл не пошевельнулся; возможно, он даже не увидел и не услышал его всплеска.

— Боуден? — проговорил он, снова поднося к губам микрофон.

— Слушаю, сэр.

— Есть перемены на индикаторе?

— Нет, сэр. Все по-прежнему.

— И вы по-прежнему придерживаетесь своего мнения?

— Да, сэр. Иного объяснения быть не может.

— Полагаете, корабль противника держится неподалеку от «Адвенчурера»?

— Точнее сказать, жмется к нему.

— Но, черт возьми, приятель, ведь «Адвенчурер» находится от нас менее чем в десяти милях!

— Да, сэр, я знаю. И этот бандит — тоже!

— Как! В десяти милях! Но ведь…

— Он ведет огонь по радарным данным, — прервал его Боуден. В металлическом голосе лейтенанта возникли усталые нотки. — Я так предполагаю.

С помощью радара он также следит за нами. — Вот почему противник постоянно находится на том же курсовом углу, что и «Адвенчурер». И огонь его чрезвычайно точен… Боюсь, адмирал, его радар ничуть не уступает нашему.

В динамике щелкнуло. В напряженной тишине, воцарившейся на мостике, послышался неестественно громкий треск разбившейся на мелкие кусочки эбонитовой трубки, выскользнувшей из рук адмирала. Словно слепой, пошарив вокруг себя, он ухватился за трубу паропровода. Вэллери шагнул к Тиндаллу, заботливо протянул ему руки, но тот машинально отстранил его. Разом превратившись в дряхлого, обессилевшего старика, волоча ноги, адмирал побрел по настилу мостика, забыв, что на него смотрит дюжина изумленных глаз, и с неимоверным трудом забрался в свое высокое кресло.

«Осел! — бранил он себя. — Старый безмозглый осел!» Он никогда не сможет простить себя! Ни за что! Враг перехитрил его. Всякий раз фриц предупреждал его мысли, заранее угадывал его намерения и маневры. Старого дурака обвели вокруг пальца. Радиолокатор! Конечно, все дело именно в нем.

До чего же он был глуп, полагая, что немецкие радарные установки все те же несовершенные, примитивные системы, какими, судя по донесениям адмиралтейства и данным авиаразведки, они были год назад! Радиолокатор, причем не хуже того, которым оснащен «Улисс»! А ведь все полагали, что «Улисс» — корабль, оснащенный превосходнейшей, более того, единственной в мире радарной установкой! Оказывается, у фрица радар не хуже, а возможно, много лучше, чем на «Улиссе». Но разве подобная мысль хоть однажды пришла ему в голову? Тиндалл корчился от душевной муки, от чувства отвращения к самому себе. Утром пришел час расплаты: шесть судов с тремя сотнями душ на борту пошли ко дну. «Молись, Тиндалл! — думал он тупо. — Моли о прощении Всевышнего. Это ты их погубил… Радарная установка!»

Взять, к примеру, прошлую ночь. Когда «Улисс», заметая следы, повернул на ост, немецкий крейсер потащился за ним, делая вид, что попался на удочку «гениального мыслителя и стратега». Адмирал даже застонал от чувства унижения. Крейсер последовал за ним и устраивал беспорядочную стрельбу всякий раз, как «Улисс» исчезал в дымовой завесе. Делал это для того, чтобы скрыть, насколько эффективна его радарная установка, одновременно утаивая и тот факт, что он, по крайней мере, уже полчаса следил за конвоем, ушедшим на норд-норд-вест. И задачу эту упростил он сам, адмирал Тиндалл, запретивший судам конвоя идти противолодочным зигзагом.

Да и позднее, когда «Улисс», великолепно петляя, сперва повернул на зюйд, затем снова на норд, противник, должно быть, постоянно видел корабль на экране своего локатора. И, в довершение всего, казня себя, адмирал вспомнил этот финт немецкого крейсера — его ложный отход на зюйд-ост. Почти наверняка вслед за «Улиссом» он повернул к норду, поймал английский крейсер, находившийся на предельной для его радара дистанции, и, рассчитав курс «Улисса» для сближения с конвоем, радировал «волчьей стае» субмарин, находившейся впереди, координаты конвоя с точностью чуть ли не до фута.

И вот последнее оскорбление, сокрушительный удар по остаткам его человеческого и командирского достоинства… Противник открыл огонь с предельной дистанции, но с максимальной точностью — несомненное доказательство того, что целеуказание производится с помощью радара.

Единственным объяснением этому могла быть лишь уверенность противника, что на «Улиссе» наконец-то сообразили: немецкий крейсер оснащен чрезвычайно надежной радиолокационной установкой. Какое там сообразили! Тиндаллу это и во сне не приснилось. Он стал мерно бить кулаком по краю ветрового стекла, не чувствуя боли. Боже, какой же он идиот, беспросветный, безнадежный идиот!

Шесть транспортов, триста человек! Сотни танков и самолетов, миллионы галлонов горючего потеряны для России. Сколько тысяч русских — солдат и мирных жителей — погибнут из-за этого! А сколько семей будет убито горем в разных концах Великобритании, лишившись своих близких! Представил себе юношей-почтальонов, развозящих на велосипедах похоронные. Представил, как стучатся они в двери домиков в долинах Уэльса, в тенистых, переулках Сюррея, привозят их родным убитых, сидящим у очагов на далеких Западных островах — очагов, где, чадя, тлеет торф. Представил выбеленные известью коттеджи Донегала и Антрима… Осиротевшие дома — на бескрайних просторах Нового Света, от Ньюфаундленда и Мейна до дальних нагорий тихоокеанского побережья… Эти несчастные семьи так никогда и не узнают, что не кто иной, как он, адмирал Тиндалл, столь преступно распорядился жизнями их мужей, братьев, сыновей. Мысль эта была еще горше, чем безутешное отчаяние.

— Каперанг Вэллери? — Голос Тиндалла доходил на хриплый шепот. Вэллери подошел к контр-адмиралу и остановился, мучительно кашляя: клочья ледяного тумана, проникавшие в носоглотку, острым ножом рассекали воспаленные легкие.

Столь явные страдания Вэллери адмирал даже не заметил — настолько он был удручен и подавлен. — Ах, вы здесь? Командир, вражеский крейсер должен быть уничтожен.

Вэллери кивнул с угрюмым видом.

— Да, сэр. Каким образом?

— Каким образом? — В ореоле капюшона, покрытого капельками влаги, лицо Тиндалла казалось бескровным и изможденным. Но адмирал с неким подобием улыбки добавил:

— Семь бед — один ответ… Я предлагаю атаковать крейсер силами эскорта, включая «Улисс», и прикончить немца. — Горько опустив уголки губ, Тиндалл невидящим взглядом смотрел на пелену тумана. — Нехитрый тактический маневр, который возможно осуществить даже при моих скромных способностях.

Внезапно умолкнув, он перегнулся через борт и тотчас пригнул голову: в воде (явление редкое), всего в нескольких ярдах от корабля, разорвался неприятельский снаряд, окатив мостик фонтаном брызг.

— Мы, то есть «Стерлинг» и «Улисс», атакуем его с зюйда, — продолжал адмирал, — и отвлечем на себя огонь его артиллерии и радарную установку. Орр со своими сорвиголовами обойдет фрица с норда. В таком тумане эсминец сможет подойти вплотную и произвести торпедный залп. Для одиночного корабля условия неблагоприятные, шансов уцелеть у него немного.

— Все корабли эскорта? — повторил Вэллери, глядя на адмирала. — Вы намереваетесь отрядить все корабли охранения?

— Именно это я намерен сделать, каперанг Вэллери.

— Но, возможно, этого-то и добивается противник, — возразил командир «Улисса»…

— Самоубийство? Славная смерть во имя фатер-ланда? Неужели вы в это верите? — насмешливо проговорил Тиндалл. — Такие идеи погибли вместе с Лангесдорфом и Миддельманном.

— Да нет же, сэр! — нетерпеливо проговорил Вэллери. — Он хочет отвлечь нас на себя, чтобы конвой остался без охранения.

— Ну и что? — резко спросил Тиндалл. — Кто отыщет конвой в этом молоке?

— Он обвел рукой вокруг, показывая кружащие вокруг густые полосы тумана. — Черт побери, старина, если бы не туманные буи, даже наши собственные суда не могли бы видеть друг друга. Я уверен, что и никто другой не увидит.

— Не увидит? — быстро переспросил Вэллери. — А если поблизости находится еще один немецкий крейсер, оборудованный радарной установкой? Или еще одна «волчья стая»? И те, и другие могут поддерживать радиосвязь с нашим знакомцем, что у нас по корме. А уж он-то знает наш курс с точностью до минуты!

— Радиосвязь? Но разве наши радисты не следят за переговорами противника?

— Да, сэр. Следят. Но, как мне сказали, в диапазоне сверхвысоких частот это не так-то просто.

Тиндалл буркнул что-то непонятное и умолк. Он испытывал адскую усталость. У него не было больше ни сил, ни желания продолжать спор. Но Вэллери, в тревоге сдвинув брови, снова заговорил.

— Почему наш «приятель» преследует нас по пятам, время от времени постреливая? Да потому, что он лезет из кожи вон, чтобы мы шли в каком-то определенном направлении. Иначе к чему ему было уменьшать на девяносто процентов вероятность попадания и использовать лишь половину орудий главного калибра?

— Возможно, он рассчитывает на то, что мы придем к такому выводу. — Тиндалл с трудом напрягал свою мысль. В голове его словно стоял туман — туман не менее плотный и непроницаемый, чем те влажные густые полосы, что, кружась, проносились мимо. — Возможно, он хочет нагнать на нас страху и заставить изменить курс, — разумеется, повернуть на север, где нас, вполне вероятно, поджидает «волчья стая».

— Вполне допустимо, — согласился Вэллери. — Но вероятно и другое. Возможно, противник сделал еще более тонкий ход. А вдруг он рассчитывает, что мы, поняв очевидное, с целью избежать опасности, будем следовать прежним курсом, то есть поступим именно так, как ему нужно?.. Это умный враг, сэр. Мы уже успели в этом убедиться.

Что же сказал Брукс Старру там, в Скапа-Флоу, целую вечность тому назад? «Каждый нерв тела, каждая клеточка мозга перенапряжены до крайности, и ты чувствуешь, что находишься на самом краю пропасти, называемой безумием…»

Тивдалл с тупым изумлением подумал, до чего точно описал Брукс это состояние. Теперь он и сам знал, что такое «находиться на самом краю пропасти»… Тиндалл смутно создавал, что стоит на краю той самой пропасти.

Голова словно налита свинцом; мысль пробивается с трудом, словно слепец, бредущий по колена в грязи. Он догадывался, что это, должно быть, первый (а может, последний?) симптом нервного срыва… Одному Богу известно, сколько было таких срывов на «Улиссе» за последние месяцы… Но он все-таки адмирал… Он обязан что-то предпринять, что-то сказать.

— К чему гадать на кофейной гуще, Дик? — произнес он жестко.

Вэллери пристально поглядел на адмирала: находясь на мостике, старина Джайлс никогда прежде не обращался к нему иначе, как «командир».

— Надо что-то предпринять, на что-то решиться. Для успокоения совести оставим «Вектру». И никого больше. — Тиндалл усмехнулся. — Для черной работы, которая нам предстоит, понадобится по крайней мере пара эсминцев.

Бентли, запишите текст радиограммы: «Всем кораблям охранения и коммодору Флетчеру на „Кейп-Гаттерасе“…»

Рассекая непроницаемую стену тумана, на зюйд-вест мчались четыре корабля, покрыв за десять минут половину дистанции до корабля противника.

«Стерлинг», «Викинг» и «Сиррус» поддерживали постоянную радиосвязь с «Улиссом»: для них, ничего не видящих за серой пеленой, «Улисс» был поводырем.

— На мостике! Докладывает радиометрист! Докладывает радиометрист!

Глаза всех, кто там находился, впились в диск динамика.

— Противник ложится на зюйд, увеличивает ход.

— Поздно надумал! — хрипло прокричал Тиндалл, стиснув кулаки в предвкушении успеха. — Слишком поздно изменил курс!

Вэллери ничего не ответил. Проходили секунды. «Улисс» по-прежнему мчался сквозь холодный туман по глади студеного моря. Неожиданно динамик снова ожил.

— Неприятельский корабль делает поворот на сто восемьдесят градусов. Ложится на зюйд-ост. Скорость хода противника двадцать восемь узлов.

— Двадцать восемь узлов? Удирает во все лопатки! — Тиндалл словно ожил, — Командир, предлагаю «Сиррусу» и «Улиссу» полным ходом следовать курсом зюйд-ост, атаковать и задержать противника. Пусть радист передаст депешу Орру. Запросить у радиометриста курс противника.

Тиндалл замолчал, нетерпеливо ожидая ответа.

— На мостике! Докладывает радиометрист! Курс противника триста двенадцать. Курс не изменяется. Повторяю, курс не изменяется.

— Курс не изменяется, — отозвался Тиндалл. — Командир, открыть огонь! Управление огнем по радиометрическим данным. Теперь-то он попался! — воскликнул он торжествующе. — Он слишком долго выжидал. Он в наших руках, командир!

Вэллери снова промолчал. Тиндалл посмотрел на него с каким-то гневным недоумением.

— Разве вы не согласны?

— Не знаю, сэр, — качая головой, произнес Вэллери. — Ничего не могу сказать. Почему он так долго выжидал? Почему не начал отходить в ту самую минуту, когда мы оставили конвой?

— Слишком уверен в себе, черт его побери! — прорычал Тиндалл.

— Или слишком уверен в чем-то другом, — раздельно проговорил командир «Улисса». — Возможно, он хотел убедиться в том, что мы действительно увязались за ним.

Тиндалл опять что-то раздраженно пробурчал, хотел было что-то возразить, но не успел: от залпа носовой башни «Улисс» вздрогнул всем корпусом. Из-за страшного жара пламени туман над баком корабля на мгновение рассеялся. Еще несколько секунд — и серая пелена должна была снова окутать корабль.

Но тут, словно по волшебству, посветлело. «Улисс» прорвал полосу густого тумана; в образовавшейся бреши на траверзе крейсера все увидели «Сиррус», похожий на гончую, держащую в пасти гигантскую кость. Эсминец несся курсом зюйд-вест, делая свыше тридцати четырех узлов. «Стерлинг» и «Викинг», окутанные туманом, остались за кормой.

— Орр находится слишком близко, — резко проговорил Тиндалл. — Почему не сообщил об этом Боуден? Так нам противника в вилку не взять. Передать «Сиррусу»: «Следовать курсом 317 градусов в течение пяти минут». Командир, то же относится к «Улиссу». Лево пять градусов на пять минут, затем лечь на прежний курс.

Едва он успел усесться в свое кресло, а «Улисс», снова окутанный туманом, только лишь начал менять курс, как ожил динамик.

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка…

Метнув в туман языки пламени и клубы дыма, оглушительно ухнули оба орудия второй носовой башни. Одновременно со страшным грохотом и взрывом под ногами находившихся на мостике подпрыгнула палуба. Людей взметнуло точно катапультой, и они полетели, сшибаясь друг с другом, ударяясь о металл, отчего получали страшные ушибы, ломали кости. Не в силах тотчас оправиться от страшного умственного и физического потрясения, люди оцепенели; барабанные перепонки болели, едва не лопнув от давления воздушной волны; носоглотку разъедали ядовитые газы, глаза слепил густой черный дым. А бесстрастный голос в динамике все твердил и твердил что-то неразборчивое.

Дым понемногу рассеялся. Шатаясь, точно пьяный, Тиндалл поднялся на ноги и ухватился за брусок — компенсатор девиации: адмирала швырнуло взрывом на середину компасной площадки. Он встряхнул головой. Все вокруг ходило ходуном. Здорово же его шарахнуло, он даже не помнит, как все произошло. И кисть чьей-то руки… Почему она так нелепо вывернута? Да это же его собственная кисть, подумал он с вялым изумлением. Странное дело, совсем не больно. Перед ним возникло лицо Карпентера. Повязку со лба штурмана сорвало, рана, полученная во время страшной бури, открылась, лицо залито кровью. «Что бы сказала та девушка из Хенли, о которой он твердил, если бы увидела его в таком виде?» — подумал почему-то Тиндалл. Отчего не перестанет бубнить, точно помешанный, этот голос в динамике?.. Неожиданно ум его прояснился.

— Боже мой! Боже! — Он изумленно уставился на обезображенный настил палубы и под ней расколотый на куски асфальт. Отпустив брусок, адмирал тотчас ткнулся в ветрозащитное стекло; чувство равновесия подтвердило то, чему отказывались верить глаза: вся компасная площадка наклонилась на пятнадцать градусов вперед.

— В чем дело, штурман? — Голос его звучал хрипло, напряженно и показался незнакомым даже ему самому. — Скажите, Бога ради, что произошло?

Взрыв в казенниках второй башни?

— Нет, сэр, — ответил Карпентер, проводя по глазам рукой, и рукав его комбинезона тотчас окрасился кровью. — Прямое попадание, сэр. Точно в надстройку.

— Он прав, сэр.

Кэррингтон, далеко перегнувшись через ветровое стекло, пристально всматривался вниз. Даже в такую минуту Тиндалла удивило спокойствие капитан-лейтенанта, его почти нечеловеческое самообладание.

— Нам здорово не повезло, — продолжал Кэррингтон. — Поврежден носовой скорострельный автомат, прямо под нами — пробоина величиной с дверь… Должно быть, натворило там бед…

Едва ли адмирал расслышал последние слова. Опустившись на колени возле Вэллери, он подложил ему под голову здоровую руку. Командир корабля лежал, скрючившись, у дверцы. Он хрипло, прерывисто дышал, захлебываясь кровью, которая шла у него горлом. Лицо Вэллери было смертельно-бледно.

— Крайслер, вызвать на мостик Брукса, то есть начальника медицинской службы! — закричал Тиндалл. — Живо!

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка. Прошу подтвердить сообщение. Прошу подтвердить сообщение.

Голос в динамике говорил торопливо, уже не так монотонно, и теперь даже в его металлической бесстрастности ощущалась какая-то тревога.

Положив трубку, Крайслер озабоченно посмотрел на адмирала.

— Ну? — властно спросил Тиндалл. — Он скоро придет?

— Никто не отвечает, сэр. — Поколебавшись, юноша прибавил:

— Линия, видно, повреждена.

— Так какого дьявола вы здесь стоите? — взревел Тиндалл. — Сбегайте за ним. Первый офицер, прошу принять на себя командование кораблем! Бентли, вызовите на мостик старшего офицера!

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка.

Тиндалл испепеляющим взглядом впился в динамик, но тотчас похолодел: до его сознания дошел смысл слов радиста.

— …Попадание в кормовую часть. Из дивизиона живучести докладывают, что разрушен шифрпост. Радиолокационные рубки номер шесть и семь выведены из строя. Повреждена корабельная лавка. Кормовой командно-дальномерный пост получил значительные повреждения.

— Кормовой пост! — Тиндалл с бранью начал стаскивать перчатки, но тотчас сморщился от острой боли: он забыл, что у него сломана рука.

Осторожно подложив под голову Вэллери свои толстые перчатки, он с трудом поднялся.

— Кормовой командный пост! Но ведь там Тэрнер! Боже, неужели же он…

Не договорив, адмирал, спотыкаясь, бросился к задней части мостика.

Опираясь о поручни трапа, Тиндалл с опаской посмотрел в сторону юта.

Сперва он не увидел ничего, кроме задней трубы и грот-мачты. Сводящий с ума плотный серый туман, круживший над кораблем, был совершенно непроницаем.

Неожиданно туман и дым, висевшие над ютом, на какое-то мгновение рассеялись.

Тиндалл судорожно вцепился в поручни; косточки пальцев побелели как слоновая кость.

Кормовой надстройки как не бывало. Вместо нее возвышалась нелепая груда исковерканного, изуродованного металла. Взору Тиндалла предстала третья башня, обычно невидимая с мостика. Башня на вид повреждений не имела. Но остальные сооружения кормовой надстройки исчезли. Не было ни радиолокационных рубок, ни шифрпоста, ни служебного помещения корабельной полиции, ни корабельной лавки. Кормовой камбуз, должно быть, уничтожен почти полностью. Смерть прошлась по юту стальной метлой. Чудом уцелела лишь обрубленная грот-мачта. Но сразу за ней адмирал увидел кормовой пост управления, венчавший это чудовищное нагромождение. Кормовой пост скособочен, укрепленный на нем дальномер сбит. Именно тут находился Тэрнер, старший офицер крейсера… Тиндалл покачнулся и едва не упал с верхней ступеньки крутого трапа. Он встряхнул головой, чтобы прогнать туман, сдавливавший его мозг. Где-то в области темени ощущалась странная тупая боль. Именно там, казалось, и возникал этот туман… «Корабль-счастливчик» — так когда-то называли «Улисс». Двадцать месяцев ходил он в самые трудные походы и не получил ни единой царапины… Но Тиндалл знал, что когда-нибудь счастье от него отвернется.

Заслышав торопливые шаги ног, поднимавшихся по металлическому трапу, он с усилием поднял отяжелевшие веки и тотчас узнал смуглое, худощавое лицо старшего сигнальщика Дэвиса. Тот поднимался с флаг-дека. Лицо его было белым как полотно, он учащенно дышал. Дэвис открыл было рот, но тут же осекся, уставившись на поручни.

— Ваша рука, сэр! — Он перевел изумленный взгляд на глаза адмирала. — На ней же нет перчатки!

— Неужели так? — Тиндалл посмотрел на свою руку с некоторым удивлением.

— И в самом деле. Благодарю вас, Дэвис.

С этими словами он убрал руку с мерзлой стали и равнодушно поглядел на кровоточащую, с содранной кожей, ладонь.

— Пустяки. В чем дело, паренек?

— Я только что с поста управления авиацией. — Глаза Дэвиса потемнели от пережитого ужаса. — Там разорвался снаряд. Пост… его просто не существует. А запасной командный пункт, что над ним…

Срывающийся голос сигнальщика утонул в грохоте залпа первой башни.

Казалось почему-то странным, что орудия главного калибра по-прежнему действуют.

— Я там был, сэр, — продолжал Дэвис несколько спокойнее. — Все… Словом, беднягам не повезло.

— А что с коммандером Уэстклиффом? — произнес Тиндалл, хотя и понимал, что цепляется за соломинку.

— Не знаю, сэр. Пост управления разнесло в клочья. И если он находился там…

— Где же ему еще было находиться? — прервал его мрачным голосом Тиндалл. — Авиационный офицер никогда не оставлял свой командный пункт во время боевой тревоги…

Сжав в кулаки изуродованные руки, адмирал замолчал: послышался пронзительный визг и оглушительный треск снарядов, разорвавшихся до жути близко. Оба эти звука слились в адскую какофонию.

— Боже мой! — прошептал Тиндалл. — Чуть снова не угодило! Дэвис! Что за дьявол!

Голос внезапно превратился в мучительный стон. Отчаянно размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, адмирал ударился спиной о палубу, да с такой силой, что едва не отбил себе легкие. Это Дэвис, взвившись точно снаряд катапульты, перелетел через последние три ступеньки трапа и с размаху ударил головой и плечами в живот адмиралу.

Упав на ноги Тиндалла, юноша неподвижно лежал, раскинув руки.

С усилием набрав воздуха в легкие, Тиндалл словно всплывал из пучины обморока. Еще ничего не соображая, он машинально приподнялся, но сломанная рука подломилась, не выдержав тяжести тела. От ног, похоже, тоже не было проку. Они были тачно ватные. Туман рассеялся, и в потемневшем небе возникали ослепительные разноцветные вспышки — красные, зеленые, белые. Что это, осветительные снаряды? Какой-то новый тип? Усилием воли адмирал заставил себя размышлять. До его сознания дошло, что между этими яркими отблесками и пронзительной болью где-то в лобной части его мозга есть какая-то связь. Он провел по лицу тыльной стороной ладони: глаза его были все еще зажмурены…

— Вы ранены, сэр? Не двигайтесь. Мы вас сию же минуту унесем отсюда, — прогудел над головой адмирала грудной, властный голос. Тиндалл отпрянул назад в неописуемом ужасе. Это был голос Тэрнера, а Тэрнер, он знал, погиб.

Уж не умер ли и он сам? И мир, куда он теперь попал, — это жуткий мир, где все смешалось — кромешный мрак и ослепительный свет, — темный и яркий мир, наполненный болью, бессилием и голосами из прошлого?

Неожиданно веки его открылись. В каком-то футе от себя Тиндалл увидел худощавое пиратское лицо старшего офицера, озабоченно склонившегося над ним.

— Тэрнер! Неужели это Тэрнер? — с надеждой протянул руку адмирал и, несмотря на боль, благодарно ощутил прикосновение жесткой ладони старпома. — Тэрнер! Ну, конечно же, это вы! А я-то думал…

— Кормовой командный пост? Меня там и близко не было. Я шел сюда, уже по трапу на бак поднимался, когда разорвался первый снаряд. Меня швырнуло на палубу… Как себя чувствуете, сэр?

— Слава Богу! Слава Богу! Только вот ноги. Силы небесные, что это?

Глаза его расширились от изумления. Над самой головой Тэрнера навис похожий на дерево огромный белый ствол, наклонившийся на левый борт.

Протянув руку, можно было коснуться этой громады.

— Это фок-мачта, сэр, — объяснил Тэрнер. — Последним снарядом ее ниже рея срезало. Воздушная волна закинула обломок на мостик. Боюсь, почти полностью разрушен пункт управления зенитным огнем. Мачту вдавило в главный командно-дальномерный пост. Юный Кортни вряд ли смог уцелеть… Дэвис вовремя заметил, что она падает. Я поднимался вслед за ним.

«Дэвис!» — Тиндалл только сейчас вспомнил о нем. Ну, конечно же, Дэвис!

Должно быть, это он и придавил ему ноги. Вытянув шею, Тиндалл смог увидеть тело юноши; огромная мачта упала тому на спину.

— Ради Бога, старпом, вытащите его!

— Лежите, сэр, скоро придет Брукс. С Дэвисом все в порядке.

— В порядке? Вы говорите, в порядке! — кричал своим голосом Тиндалл, не обращая внимания на молчаливые фигуры, скапливавшиеся вокруг. — Вы что, спятили, Тэрнер? Бедняга парень, должно быть, мучается.

Сделав отчаянное усилие, адмирал попытался подняться, но несколько пар рук — заботливых и крепких — удержали его.

— С ним все в порядке, сэр. — Голос Тэрнера прозвучал непривычно тихо.

— Это правда, сэр. Дэвис больше не мучается. Он отмучился.

Тиндалл все понял. Ошеломленный страшным открытием, закрыв глаза, адмирал плашмя упал на спину.

Глаза его были все еще закрыты, когда появился Брукс, уверенный, расторопный. С его приходом у всех словно отлегло от сердца. Не прошло, казалось, и минуты, как адмирал снова был на ногах — потрясенный, весь в синяках и ушибах, но в целом невредимый. Открыто выражая неповиновение доктору, Тиндалл настоял, чтобы его отвели на мостик. При виде Вэллери, который, пошатываясь, прижимал ко рту белое полотенце, глаза его вспыхнули.

Но он промолчал. Нагнув голову, адмирал с мучительным усилием забрался в свое высокое кресло.

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка. Прошу подтвердить сообщение.

— Этот проклятый болван все еще бормочет? — сварливо заметил Тиндалл. — Почему никто не заткнет ему глотку?

— Вы были без сознания всего лишь несколько минут, сэр, — заметил Капковый мальчик.

— Несколько минут! — Тиндалл изумленно уставился на него и тотчас умолк. Потом взглянул на Брукса, перевязывавшего ему правую руку.

— Начальнику корабельной медслужбы больше нечего делать? — спросил он неприязненно.

— Да, нечего, — проворчал Брукс. — Когда снаряды рвутся в четырех стенах, начальнику медслужбы остается одно… подписывать свидетельства о смерти, — добавил он грубо. Вэллери и Тэрнер переглянулись. Вэллери понял, что Брукс даже не догадывается, насколько тяжело состояние Тиндалла.

— На мостике! Докладывает радиорубка! «Вектра» снова запрашивает указаний. Срочно. Срочно.

— «Вектра», — Вэллери взглянул на умолкнувшего, оцепеневшего адмирала и повернулся к посыльному. — Крайслер! Во что бы то ни стало доберитесь до радиста. Пусть повторит первое донесение.

Снова поглядев на Тиндалла и увидев его искаженное лицо, он посмотрел вниз, через борт, куда смотрел адмирал… И тотчас отпрянул в ужасе, подавив внезапную тошноту. Зенитчик, находившийся в гнезде ниже мостика, — ровесник Крайслера, должно быть, увидев падающую мачту, попытался спастись. Едва он выскочил из гнезда, как антенна радиолокатора, укрепленная на мачте, обрушившейся на мостик, — стальная решетка площадью в добрую сотню квадратных футов — с размаху ударила по нему. Комендор лежал без движения — обезображенный, изуродованный, не похожий на человеческое существо. Лежал, раскинув руки, словно распятый на спаренном стволе своего «эрликона».

Вэллери отвернулся в душевной боли. Боже, до чего безумная и бессмысленная эта вещь — война! Будь проклят этот немецкий крейсер, эти немецкие артиллеристы! Будь они трижды прокляты!.. Хотя что это он? Ведь они просто делают свое дело, и делают его дьявольски умело. Невидящим взором каперанг уставился на остатки своего мостика. Какая точность, будь они неладны! «Интересно, получил ли повреждения вражеский корабль?» — машинально подумал Вэллери. Очевидно, нет, а теперь попасть в него и вовсе невозможно.

«Улисс», по-прежнему мчавшийся в тумане на зюйд-ост, стал слеп, пав жертвой непогоды и немецких орудий, выведших из строя обе радарные установки. Хуже того, и оба командно-дальномерных поста в безнадежном состоянии. Если так будет продолжаться и дальше, криво усмехнулся он, останется одно: пустить в ход абордажные крючья и сабли. Хотя орудия главного калибра «Улисса» и уцелели, с военной точки зрения крейсер беспомощен. Больше того, он попросту обречен. Как это выразился кочегар Райли? Ах, да. «Нас бросают на съедение своре волков». Вот именно, брошены на съедение волкам. Но только Нерон, подумал он устало, был бы способен ослепить гладиатора, прежде чем бросить его на арену…

Огонь прекратился. На мостике воцарилась могильная тишина. Невыносимая, небывалая тишина. Слышен был лишь шум воды, рассекаемой форштевнем, глухой рев огромных втяжных вентиляторов котельного отделения да монотонное, действующее на нервы щелканье гидролокатора. Но, странное дело, эти звуки лишь усугубляли безмолвие.

Вэллери увидел, что глаза всех устремлены на адмирала Тиндалла. Старина Джайлс бубнил что-то неразборчивое. Его лицо стало вдруг мертвенно-серым, изможденным. Адмирал перегнулся через борт. Казалось, взгляд его был прикован к убитому юноше. А может быть, к решетке локатора? Дошло ли до его сознания, что в действительности означают сбитая радарная антенна и разрушенные командно-дальномерные посты? Вэллери долго смотрел на адмирала, потом отвернулся, поняв, что дошло.

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка!

Все, кто находился на мостике, и без того взвинченные до предела, так и подпрыгнули, заслышав голос в динамике. Все, кроме Тиндалла. Он застыл словно изваяние.

— Донесение с «Вектры». Первое донесение, полученное в 09.52.

Вэллери взглянул на часы. Прошло всего шесть минут. Невероятно!

— Повторяем текст донесения. «Установлены контакты. Три контакта. Повторяю, три. Отставить три. Пять контактов. Крупное сосредоточение подводных лодок противника впереди по курсу и на траверзе. Вступаю в бой».

Всем было известно, что, вопреки указаниям руководства, Тиндалл самолично принял решение оставить конвой почти без всякого охранения. На свой страх и риск. Вэллери невольно восхитился мастерством, с каким была подложена приманка и рассчитано время захлопнуть мышеловку. Каково-то воспримет старина Джайлс этот страшный просчет, завершивший целый ряд роковых ошибок, — просчетов, за которые, говоря по справедливости, судить его нельзя… Но держать ответ ему все равно придется. Железный голос динамика прервал размышления командира крейсера.

— Передаю текст второго донесения с «Вектры»: «Вступил в бой. Начал бомбометание. Один транспорт торпедирован, тонет. Танкер торпедирован, имеет повреждения, но остается на плаву, управляется. Прошу срочных указаний. Прошу срочной помощи».

В динамике щелкнуло. Снова воцарилась напряженная, неестественная тишина. Так продолжалось пять, десять, двадцать секунд. Потом все, словно сговорясь, как-то неловко отвернулись.

Тиндалл стал слезать со своего кресла. Движения его были неуклюжими, медленными. Он неуверенно зашаркал ногами — так ходят очень дряхлые люди.

Было заметно, что он сильно хромает. Правая рука, неестественно белая из-за наложенной на нее повязки, поддерживала сломанную кисть левой руки. В фигуре адмирала ощущалось какое-то неестественное, как бы вымученное достоинство, лицо было бесстрастно, лишь бледный отсвет улыбки, казалось, еще играл на нем. Потом он заговорил — словно бы с самим собой.

— Я нездоров, — произнес он. — Спущусь вниз.

Крайслер, при всей своей молодости понявший разыгравшуюся у него на глазах трагедию, отворил дверцу и вовремя подхватил Тиндалла, когда тот оступился на ступеньке трапа.

Адмирал, бросив через плечо умоляющий взгляд, заметил сочувственный кивок Вэллери.

Оба — старик и юноша — медленно, бок о бок, пошли в сторону юта. Спустя короткое время шарканье стихло.

Изуродованный мостик стал удивительно пустынным, а те, кто на нем находились, чувствовали себя словно осиротелыми. Старины Джайлса — жизнерадостного, энергичного, неутомимого Джайлса — больше не было. Люди еще не успели осознать непоправимое: столь быстрой и разительной была эта страшная перемена в адмирале. В ту минуту они лишь почувствовали себя беззащитными, беспомощными и одинокими.

— Ибо сказано: «Устами младенцев глаголет истина…» — Конечно же, первым нарушил тишину Брукс. — Николлс всегда утверждал…

Осекшись на полуслове, старый врач медленно, словно что-то припоминая, покачал головой.

— Схожу выясню, не могу ли чем-нибудь помочь, — проговорил он и стал торопливо спускаться с мостика.

Вэллери, проводив его взглядом, повернулся к Бентли. Поросшее седой щетиной, осунувшееся лицо командира, казавшееся мертвенно бледным в туманном полусвете, было бесстрастно.

— Отправьте три депеши, главстаршина. Сначала «Вектре»: «Идти курсом 360 градусов. Не рассеиваться. Повторяю, не рассеиваться. Иду на помощь». — Помолчав, он добавил: — «Подписано: Командующий 14-й эскадрой авианосцев». Записали?.. Хорошо. Шифровать некогда. Пусть передают клером. Пошлите немедленно кого-нибудь из ваших людей в радиорубку.

— Второе радио «Стерлингу», «Сиррусу» и «Викингу»: «Немедленно оставить преследование. Курс норд-ост. Ход самый полный». Это тоже передать открытым текстом.

Вэллери повернулся к Карпентеру.

— Как голова, штурман? Можете нести службу?

— Разумеется, сэр.

— Спасибо, мой мальчик. Вы слышали, что я говорил? Конвой изменит курс на норд… минут через шесть, в 10.15. Скорость его шесть узлов. Рассчитайте как можно скорей наш курс соединения с конвоем.

— Третье радио, Бентли. «Стерлингу», «Сиррусу» и «Викингу»: «Радар выведен из строя. Не могу обнаружить вас. Выпустить туманные буи. Подавать сигналы сиреной с перерывом в две минуты». Эту депешу пусть зашифруют. Подтверждения депеш тотчас на мостик. Старший офицер!

— Слушаю, сэр. — Тэрнер в мгновение ока был рядом.

— Объявить обычную походную готовность. Полагаю, к тому времени, как мы придем, «волчья стая» уберется восвояси. Кто будет на подвахте?

— А Бог ее знает? — откровенно признался Тэрнер. — Допустим, вахта левого борта.

Вэллери усмехнулся.

— Левого так левого. Отрядите из подвахтенных две партии. Пусть первая партия расчищает обломки. Все за борт. Ничего не оставлять. Вам понадобится кузнец и его подручный, а Додсон, думаю, выделит вам газорезчиков.

Руководство примете на себя. Вторая партия будет выполнять обязанности похоронной команды. Пусть ее возглавит Николлс. Все трупы снести в корабельную лавку… Через час дать мне отчет о потерях и повреждениях сумеете?

— Сделаю это гораздо раньше, сэр… Нельзя ли поговорить с вами с глазу на глаз?

Оба зашли в броневую рубку. Когда дверь за ними захлопнулась, Вэллери с любопытством и чуть ли не весело взглянул на Тэрнера.

— Снова бунт, старпом?

— Нет, сэр. — Тэрнер, расстегнув куртку, достал из заднего кармана брюк плоскую бутылку и посмотрел сквозь нее на свет.

— Слава Богу, цела! — произнес он с облегчением. — Боялся, что она разбилась, когда я упал. Это ром, сэр. Неразбавленный. Я знаю, вы противник подобного зелья, но ничего. Хлебните, вам это необходимо!

Вэллери нахмурил брови.

— Ром. Послушайте, старпом, что это вы себе позволяете?

— К едреной матери правила и уставы, командир! — грубо прервал его Тэрнер. — Выпейте, вам это будет как нельзя кстати! Вы контужены, потеряли много крови и до смерти замерзли.

Он открыл фляжку и сунул ее в руки Вэллери, который неохотно взял ее.

— Будем смотреть фактам в лицо. Вы нам нужны, нужны как никогда, а вы едва стоите на ногах. Да, да, едва стоите, — прибавил он сурово. — А ром поможет вам продержаться еще несколько часов.

— Вы весьма деликатны, — пробормотал Вэллери. — Хорошо, как вам угодно.

Он замолчал, не донеся флягу до рта.

— Кстати, вы подали мне одну мысль, старпом. Прикажите боцману начать раздачу рома. Велите сыграть сигнал: «Улучшить состояние!» Каждому матросу двойную порцию. Им это тоже понадобится. — Глотнув, он поморщился. Но не вкус рома вызвал у него гримасу отвращения. — Особенно похоронной команде, — добавил он.

Глава 10

В ПЯТНИЦУ

(пополудни)

Щелкнул выключатель, и хирургическую палату, где начало темнеть, залило резким голубоватым светом. Вздрогнув, Николлс проснулся и машинально прикрыл рукой утомленные веки: резало глаза. Он прищурился и с усилием взглянул на стрелки ручных часов. Уже четыре! Неужели он так долго спал?

Боже, ну и колотун!

Восседая в зубоврачебном кресле, он с трудом повернул голову назад. У двери стоял Брукс. Запорошенный снегом капюшон, словно венец, обрамлял его серебристые волосы. Онемевшими пальцами он пытался распечатать пачку сигарет. Наконец ему удалось вытащить одну сигарету. Держа в руке горящую спичку, он насмешливо поднял брови.

— Привет, Джонни! Простите, что разбудил вас, но вы нужны командиру. Правда, времени у вас еще хватит. — Поднеся сигарету к угасающему пламени, он снова поднял глаза. — Как себя чувствуете? Хотя чего тут спрашивать? Я себя чувствую еще хуже. Не осталось ли у вас этой отравы?

— Отравы, сэр? — в тон ему ответил Николлс. — Она понадобилась вам только потому, что поставили ошибочный диагноз? С адмиралом все будет в порядке, не волнуйтесь.

— О дьявол! До чего же несносны зеленые юнцы, особенно в тех, слава Богу, редких случаях, когда они оказываются правы… Я имел в виду ту самую бутылку контрабандного зелья, что изготовлено на острове Молл.

— Колл! — поправил его Николлс. — Но это неважно, как оно называется, — все равно его больше нет. Это вы его выпили, — прибавил он недружелюбно. Он устало усмехнулся при виде огорченного лица Брукса, затем, сжалившись, произнес:

— Но бутылочка «Талис-кера» у нас найдется.

Подойдя к шкафчику с надписью «Яд», он отвинтил крышку флакона с наклейкой «Лизол». Он скорее услышал, чем увидел, как стекло коснулось стекла, и машинально, как бы со стороны, попытался определить, почему у него так сильно трясутся руки.

Брукс опустошил свой стакан и блаженно вздохнул, чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

— Спасибо, мой мальчик, спасибо. У вас налицо все задатки первоклассного лекаря.

— Вы так думаете, сэр? А я нет. Я больше так не думаю. После сегодняшнего дня. — Он поморщился, вспомнив что-то. — Их было сорок четыре.

Одного за другим, словно мешки с мусором, их побросали за борт. На все ушло каких-то десять минут.

— Сорок четыре? — поднял глаза Брукс. — Неужели так много?

— Не совсем, сэр. Это число пропавших без вести. Убитых человек тридцать, и Бог знает, сколько кусков и клочьев… В посту управления авиацией пришлось пустить в ход швабры и лопаты. — Он невесело усмехнулся. — Сегодня я не обедал. Не думаю, что и у остальных из похоронной команды появился аппетит. Задраю-ка я этот иллюминатор.

Он поспешно отвернулся от Брукса и пересек лазарет. Невысоко над горизонтом сквозь редкий снежок он заметил мигающий свет вечерней звезды.

Значит, туман рассеялся — туман, который спас конвой, укрыл корабли от подводных лодок, когда транспорты резко повернули на север. Он увидел «Вектру» с бомбосбрасывателями, на которых не оставалось ничего, даже отдаленно похожего на глубинные бомбы. Увидел «Вайтуру», подбитый танкер, почти по палубу осевший в воду, который угрюмо тащился в хвосте конвоя.

Видел четыре транспорта типа «Виктори» — огромные, мощные, надежные и в то же время, при всей их кажущейся неуязвимости, какие-то жалкие. Захлопнув водонепроницаемую крышку иллюминатора, туго закрутив все до последнего барашка, Николлс круто обернулся.

— Почему мы не поворачиваем назад, черт возьми? — вырвалось у него. — Кого Старик хочет одурачить, нас или немцев? Без авиационной поддержки, без радара, без малейшей надежды на помощь! Немцы теперь знают наши координаты с точностью до дюйма, а дальше им будет еще проще следить за нами. А впереди еще целая тысяча миль! — Повысив голос, он продолжал:

— И теперь каждый поганый немец, действующий в Ледовитом океане, — будь то надводный корабль, субмарина или самолет — облизывается, выжидая момент, когда можно будет прикончить нас на досуге. — Он в отчаянии покачал головой. — Я не боюсь опасности, сэр. Вы это знаете. Но ведь мы свидетели самого настоящего убийства, если не сказать самоубийства. Выбирайте, что вам угодно, сэр. Все равно конец будет одинаков.

— Послушайте, Джонни, что-то вы разговорились…

— Почему же он не поворачивает назад? — Николлс даже не услышал замечания, сделанного Бруксом. — Ему стоит только отдать приказ. Чего он хочет? Смерти или славы? Чего ищет? Бессмертия за мой счет, за наш счет? — Он зло выругался. — Пожалуй, Райли был прав. Не правда ли, заголок получится превосходный: «Капитан первого ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена „За боевые заслуги“, посмертно представлен…»

— Заткнитесь! — Фраза прозвучала как удар хлыста. Глаза Брукса стали холодными, как Ледовитый океан, — И вы смеете подобным образом отзываться о капитане первого ранга Вэллери? — продолжал старый врач. — Осмеливаетесь чернить имя достойнейшего человека…

Не окончив фразы, Брукс с гневным удивлением покачал головой. Он молчал, тщательно подыскивая нужные слова, не сводя при этом глаз с побелевшего, напряженного лица лейтенанта.

— Он отличный офицер, лейтенант Николлс. Возможно, даже превосходный офицер. Но это не самое главное. Это еще ничего не значит. Главное то, что он самый честный, самый порядочный человек из всех, кто ходил по этой не знающей милосердия, Богом забытой земле. Ни вы, ни я ему не чета. Никто ему не чета. Он один в этом мире, но никогда не бывает одинок. С ним такие люди, как апостол Петр, Беда Достопочтенный,[9] святой Франциск Ассизский. — С коротким смешком Брукс прибавил:

— Не правда ли, забавно слышать подобные речи от такого закоренелого циника, как я?.. Возможно, мои слова кажутся вам святотатственными, хотя правда не может быть святотатством. А я знаю, что это правда.

Николлс ничего не сказал. Лицо его словно окаменело.

— Гибель, слава, бессмертие… — безжалостно продолжал Брукс. — Таковы были ваши слова, не так ли? Смерть? — Он усмехнулся и снова покачал головой.

— Для Ричарда Вэллери смерти не существует. Слава? Конечно, он стремится к славе, каждый из нас ищет славы, но все великосветские «Лондон Гэзетт», все букингемские дворцы мира, вместе взятые, не помогут нашему командиру снискать такой славы, какая ему нужна. Капитан первого ранга Вэллери не ребенок, а лишь дети забавляются побрякушками… Что касается бессмертия…

— Брукс усмехнулся, но уже без всякого сарказма, и положил руку на плечо Николлсу. — Я вас спрашиваю, Джонни, разве это не глупо — стремиться к бессмертию, если одной ногой стоишь в могиле?

Николлс ничего не ответил. Затянувшееся молчание стало тягостным, шум воздуха, втягиваемого вентилятором, — раздражающе громким. Наконец Брукс откашлялся и многозначительно посмотрел на «Лизол».

Наполнив стаканы, Николлс закрыл шкафчик. Заметив взгляд молодого лейтенанта, Брукс почувствовал жалость. Да, что же сказал Каннингем[10] во время немецкого вторжения на Кипр?.. «Неразумно злоупотреблять долготерпением людей». Банально, но справедливо. Справедливо даже по отношению к таким людям, как Николлс. Какое тяжкое испытание пришлось, должно быть, на долю этого мальчика. Целое утро он извлекал из-под обломков изуродованные останки того, что недавно называлось людьми. В довершение всего, ему было вменено в обязанность опознать каждый из трупов, осмотреть все куски…

— Еще один шаг, и я окажусь в дерьме. — Голос Николлса был едва слышен.

— Не знаю, что и сказать в свое оправдание. Не понимаю, как я мог говорить подобным образом… Простите меня.

— И вы меня простите, — искренне проговорил Брукс, — Я был с вами резок. Мне действительно жаль, — подняв стакан, он стал любовно рассматривать его содержимое. — За наших врагов, Джонни. За их гибель и посрамление. Не забудем и адмирала Старра.

Осушив залпом стакан, Брукс поставил его и пристально посмотрел на Николлса.

— Полагаю, вам следует выслушать и все остальное, Джонни. Знаете, почему Вэллери не поворачивает назад? — Он криво усмехнулся. — Вовсе не потому, что этих проклятых немецких лодок сзади ничуть не меньше, чем впереди, а это наверняка так. — Брукс закурил новую сигарету и стал спокойно продолжать:

— Сегодня утром командир связался с Лондоном. Он высказал предположение, что конвой Эф-Ар-77 отправят на дно (правда, он выразился иначе, сказал, что конвой будет истреблен, что одно и то же) задолго до того, как он достигнет мыса Нордкап. Вэллери просил хотя бы разрешить ему, на худой конец, обогнуть Нордкап с севера, а не идти прямо на восток… Жаль, что сегодня не было заката, — прибавил он не без юмора. — Хотелось бы взглянуть на него еще раз.

— Ну, разумеется, — нетерпеливо проговорил Николлс. — И каков же был ответ?

— Что? Ах да, ответ… Вэллери рассчитывал получить его тотчас же. А ждать пришлось целых четыре часа. — Брукс улыбнулся, но глаза его были невеселы. — Кто-то где-то замышляет нечто грандиозное. Скорее всего, гигантскую десантную операцию. Только об этом — молчок, Джонни.

— Само собой, сэр.

— Но что именно, не имею ни малейшего представления. Возможно, даже давно обещанный Второй фронт. Во всяком случае, для операции, очевидно, крайне необходима поддержка флота метрополии. Но флот метрополии по рукам и ногам связан «Тирпицем». Отсюда — приказ во что бы то ни стало разделаться с этим линкором. Любой ценой. — Брукс усмехнулся, в глазах сверкнул холодок. — Мы — большие шишки, Джонни, важные персоны. Мы представляем собой самую богатую, самую лакомую приманку и потребовались для того, чтобы заполучить самую богатую, самую лакомую добычу в мире, хотя подозреваю, что шарниры капкана, при помощи которого намереваются поймать эту добычу, подзаржавели… Радиограмма была подписана первым лордом адмиралтейства… и Старром. Решение принято на уровне кабинета. Мы должны следовать дальше.

Идем прямо на восток.

— Выходит, мы и есть та самая «любая цена», — возмущенно проговорил Николлс. — Нас заранее списали, как залежалый товар.

— Да, нас заранее списали, — согласился Брукс. В динамике над его головой щелкнуло, и он простонал:

— Вот чертова музыка! Опять двадцать пять!

Дождавшись, когда замрет горн, возвещающий вечернюю боевую тревогу, Брукс протянул руку в сторону Николлса, поспешившего было к двери.

— К вам это не относится, Джонни. Пока. Я говорил, вы нужны командиру.

Через десять минут после объявления тревоги он велел явиться на мостик.

— Что? На мостик? Какого еще дьявола?

— Восклицания такого рода не украшают младшего офицера, — с торжественной миной произнес Брукс. — Какое впечатление произвели на вас морячки? — продолжал он без всякой связи с предыдущим. — Ведь вы работали с ними все утро. Такие же, как всегда?

Николлс заморгал недоуменно, потом пришел в себя.

— Пожалуй. — Помолчав, прибавил:

— Как ни странно, дня два назад они были в лучшей форме. Ну, а теперь они в таком же состоянии, как тогда, в Скапа-Флоу. Зомби, бродячие привидения. Даже хуже. Теперь они и ходят-то еле-еле! — Николлс сокрушенно покачал головой. — Одни носилки тащили пять-шесть человек. То и дело запинаются, натыкаются на разные предметы. Словом, спят на ходу. Глаза открыты, но ничего не видят. Люди чертовски устали, даже под ноги себе не смотрят.

— Знаю, Джонни, знаю, — кивнул Брукс. — Сам все видел.

— В них не осталось больше ни бунтарства, ни злобы. — Николлс говорил с каким-то изумлением, пытаясь сложить в стройное целое расплывчатые, рассеянные впечатления. — Для мятежа они просто выдохлись. Но дело не в этом. Когда мы расчищали пост наведения истребителей, то и дело слышались от них такие вот фразы: «Счастливчик», «Умер легкой смертью» и все в таком вот духе. А еще говорили: «Старый Джайлс совсем из ума выжил». Вы бы видели, каким жестом сопровождалась эта фраза. Причем говорили без всякого юмора, даже мрачного юмора висельников… — Николлс снова покачал головой. — Не знаю, что это с ними, сэр. Апатия, безразличие, безнадежность, называйте как хотите. Словом, люди они пропащие!

Брукс пристально поглядел на него, потом негромко спросил:

— Пропащие, говорите? — После некоторого раздумья он прибавил:

— Знаете, Джонни, пожалуй, вы правы… Но, как бы то ни было, поднимайтесь наверх. Командир намерен сделать обход корабля.

— Что? — Николлс был поражен. — Во время боевой тревоги? Покинуть мостик?

— Вот именно.

— Ну это невозможно, сэр. Это… это беспрецедентно!

— Таков уж каперанг Вэллери. Об этом-то я и твержу вам весь вечер.

— Но этим он убьет себя! — негодующе воскликнул Николлс.

— Именно так и я сказал ему, — согласился Брукс. — С клинической точки зрения он уже умирает. Он давно должен быть мертв. В чем у него душа держится, одному Богу известно. Во всяком случае, жив он не переливанием плазмы и не лекарствами… Иногда, Джонни, нам полезно напоминать, сколь ограничены возможности медицины. Кстати, это я уговорил его взять вас с собой… Не нужно заставлять ждать себя.

То, что увидел лейтенант Николлс, напоминало чистилище. Во время продолжавшегося целых два часа обхода корабля им с Вэллери пришлось перешагивать через высокие комингсы дверей, втискиваться в невероятно узкие люки и горловины, пробираться между изуродованными стальными конструкциями, взбираться и спускаться по сотне трапов, стынуть на холоде, от которого заходится сердце. Но воспоминание об этом обходе на всю жизнь останется в его памяти, всякий раз согревая душу удивительно теплым и светлым чувством признательности к Вэллери.

Командир крейсера, Николлс и главный старшина Хартли начали обход корабля с юта. Вэллери и слышать не хотел, чтобы его, как прежде, сопровождал полицейский сержант Гастингс. Грузная фигура Хартли дышала какой-то спокойной уверенностью. В тот вечер Хартли работал точно вол, открывая и закрывая десятки водонепроницаемых дверей, поднимая и опуская бесчисленное количество тяжелых люков, поворачивая тысячи задраек, закрывавших эти двери и люки, и уже через десять минут после начала обхода, несмотря на протест Вэллери, протянул свою могучую руку и предложил командиру помощь.

По крутому бесконечному трапу все трое спустились в орудийный погреб четвертой башни — темный, мрачный каземат, тускло освещенный крохотными, как спичечные головки, лампочками. Здесь работали бывшие мясники, булочники, ремесленники, то есть те, кто до мобилизации занимался мирным ремеслом.

Почти сплошь это были вояки, годные лишь для службы в военное время.

Распоряжался ими опытный кадровый артиллерист. Работа, которую они выполняли, была грязной, тяжелой и неблагодарной. Как ни странно, до этих людей никому не было никакого дела. Странно потому, что работа эта была чрезвычайно опасна. В случае попадания в каземат восьмидюймового бронебойного снаряда или торпеды четырехдюймовая броня оказалась бы не более надежной защитой, чем лист газетной бумаги…

Уставленные снарядами и гильзами стены погреба отпотели, по ним стекали струйки ледяной воды. Часть матросов сидели или лежали, прислонясь к стеллажам. Лица у людей посинели, осунулись; все дрожали от стужи. В холодном воздухе тяжелым облаком повис пар от их дыхания. Несколько человек топтались вокруг элеватора по лужам ледяной воды. Засунув руки в карманы, понурив голову, сгорбленные, изнемогающие от усталости, бедняги то и дело спотыкались. Ходячие привидения, думал Николлс, привидения, да и только. И чего они бродят? Лежали бы уж лучше.

Наконец все заметили присутствие командира корабля. Один за другим моряки останавливались или поднимались со своих мест, прилагая мучительные усилия. Зрение у них настолько ослабло, ум притупился до такой степени, что никто не поразился, не удивился приходу командира.

— Вольно, волвно, — поспешно сказал Вэллери. — Кто здесь старший?

— Я, сэр. — Облаченная в робу грузная фигура медленно вышла вперед и остановилась перед командиром.

— Ах, это вы, Гардинер, не правда ли? — Командир показал на людей, ходящих вереницей вокруг элеватора. — Ради Бога, объясните, Гардинер, что тут происходит?

— Лед, — лаконично ответил унтер-офицер. — Приходится месить воду ногами. А не то она сразу же замерзнет. Замерзнет сию же минуту. А раз на палубе погреба образовался лед — пиши пропало.

— Разумеется, разумеется! Но почему не пустите в ход помпы, осушительную систему?

— Все замерзло!

— Но не все же время вы ходите?

— В штилевую погоду — все время, сэр.

— Боже правый! — Вэллери покачал головой. Он был потрясен. Прямо по воде он направился к группе, находившейся в центре помещения. Прикрыв рот огромным зеленым в белую клетку шарфом, худенький, невзрачный паренек надрывно кашлял.

— Здоровы ли вы, мой мальчик? — Вэллери участливо положил руку на дрожащее плечо юноши.

— Да, сэр. Как же иначе? — Юноша поднял бледное лицо, искаженное болью.

— Конечно, здоров, — прибавил он с вызовом.

— Как ваша фамилия?

— Мак-Куэйтер, сэр.

— Должность?

— Камбузник.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать, сэр.

«Боже милостивый, — подумал Вэллери, — я не крейсером командую, а детским садом!»

— Родом из Глазго, верно? — улыбнулся Вэллери.

— Оттуда, сэр, — смело ответил юноша.

— Я так и подумал. — Командир посмотрел на ноги Мак-Куэйтера, по щиколотки стоявшего в воде.

— Почему сапоги не надели? — спросил внезапно Вэллери.

— Нам их не выдают, сэр.

— Дружище, но у вас же насквозь мокрые ноги!

— Не знаю, сэр. Наверно. Да и что из того? — сказал просто Мак-Куэйтер.

— Я их все равно не чувствую.

Вэллери поморщился. Понимает ли командир, подумал, глядя на него, Николлс, сколь угнетающее, жалкое зрелище представляет он сам со своим изможденным, бескровным лицом, красными, воспаленными глазами, с пятнами крови на губах и на носу, вечно с полотенцем в левой руке — потемневшим и мокрым. Неожиданно, без всякой причины, Николлсу стало стыдно; он вдруг понял, что подобная мысль не могла даже в голову прийти такому человеку.

— Скажи мне, сынок, по чести, ты устал?

— Что да, то да. Устал, сэр.

— Я тоже, — признался Вэллери. — Но не сможешь ли ты потерпеть еще немного? — Командир ощутил, как хрупкие плечи расправились под его пальцами.

— Конечно смогу, сэр! — произнес юноша обиженно, почти сердито. — Как же иначе?

Вэллери медленно обвел взглядом матросов. Когда он услышал негромкий хор одобрительных голосов, темные глаза его засветились. Он хотел было сказать что-то, но не смог: помешал острый приступ кашля. Потом, снова подняв глаза, он обвел встревоженные лица моряков и неожиданно отвернулся.

— Мы вас не забудем, — проговорил он. — Обещаю, мы вас не забудем.

И старый моряк прямо по луже пошагал к трапу. Через десять минут все трое выбрались из башни. Очистившись, ночное небо было сплошь усыпано алмазными блестками звезд, этими брызгами застывшего огня, рассыпанными по синему бархату бездонного свода. Стужа была невыносимой. Когда дверь башни захлопнулась за ними, капитан первого ранга невольно поежился от холода.

— Хартли!

— Слушаю, сэр!

— В башне я почуял запах рома!

— Да, сэр. Я тоже, — как ни в чем не бывало, даже весело отозвался главстаршина. — Дух там, как в хорошем кабаке. Только вы не беспокойтесь, сэр. Люди приберегают свои порции рома для боевой вахты. Полэкипажа так делает.

— Это же строго-настрого запрещено уставом, главный! Вы сами прекрасно знаете!

— Знаю. Но что в этом за беда, сэр? Ром людей согревает. А если и придает морячкам пьяной храбрости, тем лучше. Помните тот вечер, когда носовая зенитная батарея сбила два пикировщика?

— Конечно.

— Расчет был пьян в стельку. Иначе вряд ли бы у них что вышло… Теперь же, сэр, это им просто необходимо.

— Возможно, вы правы, главный. Я их осуждаю. — Вэллери хмыкнул. — Не утруждайте себя, давно знал об этом. Но там стоял такой дух, хоть топор вешай.

Поднялись в третью башню, которую обслуживали морские пехотинцы, потом спустились орудийный погреб. Где бы ни появлялся Вэллери, как это было в четвертой башне, своим приходом он ободрял моряков. Он обладал обаянием, был наделен необъяснимой силой, заставлявшей людей подниматься над собой, силой, пробуждавшей в них душевные качества, о существовании которых моряки и сами не подозревали. Видя, как тупая апатия и безысходность постепенно уступают решимости, пусть решимости отчаяния, Николлс испытывал недоумение. Ведь лейтенант знал, что физически и духовно люди давно переступили грань, за которой начинается это отчаяние. Он попытался было представить себе, как это делается, понять подход, метод Вэллери. Но подход, убедился он, был всякий раз иным. В сущности, то была естественная реакция на конкретные обстоятельства, на ту или иную обстановку — реакция, в которой нет никакого расчета, никакой нарочитости. Что касается метода, то метода как такового не существовало. Тогда, может быть, движущей силой была жалость? Жалость к человеку, проявляющему недюжинное мужество, несмотря на то, что он одной ногой стоит в могиле? А может, стыд? Если этот страдалец терпит лишения, заставляя двигаться свое истощенное тело, не похожее на тело живого человека, если он убивает сам себя для того лишь, чтобы убедиться, каково нам, то, дескать, видит Бог, мы тоже сумеем все вынести? Вот в чем разгадка, убеждал себя Николлс. Вот какие чувства двигают людьми. Жалость и стыд. И юный врач возненавидел себя за то, что так думал, — не потому, что мысль эта была нелепой, а потому, что он лгал самому себе… Николлс слишком устал, чтобы думать. Бессвязные, разрозненные мысли путались. Так было со всеми.

Даже Энди Карпентер (неслыханное дело!) чувствовал себя не вполне нормальным и не отрицал-этого. Любопытно, как бы ответил на мучивший молодого доктора вопрос Капковый мальчик. Энди, верно, тоже размышлял, но размышлял на свой манер, словно находясь дома, на берегах Темзы. Интересно, что представляет собой эта девушка из Хенли? Имя ее начинается с «X» — Хелена, Христина? Почем он знает? На правом нагрудном кармане его капкового комбинезона золотом вышита буква «X». Это она вышивала ее. Но какая она из себя, эта девушка? Белокурая и веселая, как сам Капковый мальчик? Или темноволосая, добрая и отзывчивая, как Франциск Ассизский? Святой Франциск Ассизский? При чем тут он? Ах да, старый Сократ говорил о нем. Не тот ли это человек, о котором писал Аксель Мунте…

— Николлс! Вы здоровы? — обеспокоенно спросил Вэллери.

— Да, да, конечно, сэр. — Николлс встрепенулся, словно силясь сбросить с себя невидимый груз. — Просто задумался. Куда теперь, сэр?

— В кубрик машинистов, к аварийным партиям, в щитовую, в третье слаботочное отделение. Хотя что же я? Его больше нет. Ведь именно там был убит Нойс, не так ли?.. Хартли, буду вам премного обязан, если вы иногда позволите мне касаться ногами палубы…

Они обошли все перечисленные помещения и добрый десяток других, Вэллери не пропустил ни одного, самого отдаленного уголка, как бы ни был труден доступ туда, если был уверен, что в отсеке на боевом посту находится хотя бы один матрос.

Наконец они оказались в машинно-котельном отделении, где с непривычки у человека сдавливает барабанные перепонки, где от жары захватывает дух. В носовом котельном Николлс настоял на том, чтобы Вэллери передохнул. От боли и усталости лицо командира сделалось серым. Хартли с кем-то разговаривал в углу. Какая-то фигура, заметил краешком глаза Николлс, вышла из котельного.

Потом он увидел коренастого смуглого кочегара со ссадинами на щеках и огромным, но уже поблекшим синяком под глазом. В руках он держал складной парусиновый стул. С глухим стуком кочегар поставил стул позади командира.

— Садитесь, сэр, — грубым голосом произнес он.

— Спасибо, спасибо, — благодарно проговорил Вэллери, усаживаясь. Потом поднял брови. — Райли? — удивился он, затем перевел взгляд на Гендри, старшину котельных машинистов. — Скрепя сердце выполняет распоряжение начальства?

— Он сам решил принести стул, сэр! — замявшись, ответил Гендри.

— Приношу свои извинения, Райли! — с искренним сожалением произнес Вэллери. — Спасибо за стул, большое спасибо.

Он изумленно поглядел Райли вслед, потом снова посмотрел на Гендри, вопросительно подняв брови.

Гендри пожал плечами.

— Хоть убейте, не могу его понять. Странная личность. Он может, глазом не моргнув, проломить человеку череп свинцовой трубой, и в то же время подберет котенка или хромого пса. Если вы принесете ему птицу с подбитым крылом, можете считать, что теперь вы для Райли свой человек. Но о ближних он невысокого мнения, сэр.

Устало откинувшись назад, Вэллери молча, медленно кивнул и закрыл глаза. Николлс склонился над командиром.

— Послушайте, сэр, — тихо, но настойчиво просил он. — Следует прекратить обход. Вы же свалитесь, сэр, честное слово, свалитесь. Обход можно будет продолжить как-нибудь в другой раз.

— Боюсь, ничего не выйдет, — терпеливо объяснил Вэллери. — Вам трудно это понять, но другого раза не будет.

Вэллери повернулся к Гендри.

— Так вы полагаете, что справитесь, старшина?

— Насчет нас не беспокойтесь, сэр, — ответил Гендри. Акцент выдавал в нем уроженца Девоншира. — Себя поберегите, а уж кочегары вас не подведут, — прибавил он с грубоватой нежностью.

С усилием поднявшись на ноги, Вэллери слегка коснулся рукава Гендри.

— А знаете, старшина, я был в этом уверен… Готовы, Хартли? — Командир вдруг умолк, заметив огромную закутанную фигуру, ждущую у основания трапа. У верзилы было темное, мрачное лицо. — Кто это? Ах да, узнал. Никогда бы не подумал, что кочегарам бывает настолько холодно, — улыбнулся он.

— Да, сэр, это Петерсен, — сказал негромко Хартли. — Он пойдет с вами.

— Что, и Петерсен? Кто же так распорядился? Кстати, это не он ли…

— Да, сэр. Он был… правой рукой Райли, когда произошло злополучное столкновение в Скапа-Флоу… Начальник медицинской службы отдал распоряжение. Петерсен будет оказывать нам помощь.

— Нам? Мне, вы хотите сказать. — В голосе Вэллери не было ни возмущения, ни горечи. — Хартли, послушайтесь моего совета, не попадайтесь в руки докторам… Вы считаете, что этого кочегара не стоит опасаться? — прибавил он полушутя.

— Он глотку перегрызет всякому, кто косо на вас посмотрит, — заявил с уверенностью Хартли. — Он славный человек, сэр. Простой, доверчивый, но славный и честный.

Петерсен шагнул в сторону, чтобы пропустить их к трапу, но Вэллери остановился и, подняв голову, взглянул в угрюмые голубые глаза белокурого гиганта, который был на целых шесть дюймов выше его ростом.

— Здравствуйте, Петерсен. Хартли говорит, что вы идете с нами. Вам действительно этого хочется? Видите ли, это вовсе не обязательно.

— Прошу вас, сэр, сделайте одолжение, — отчетливо произнес Петерсен. На лице его застыла странная смесь отчаяния и чувства собственного достоинства.

— Мне очень жаль, что так все случилось тогда…

— Да я не о том! — успокоил его Вэллери. — Вы меня не правильно поняли. Наверху лютый мороз. Но я был бы весьма признателен, если бы вы пошли с нами. Пойдете?

Петерсен растерянно уставился на командира, потом по лицу его, покрасневшему от удовольствия, медленно расплылась улыбка. Едва Вэллери поставил ногу на первую ступеньку, как огромная рука подхватила его куда-то ввысь.

Ощущение, рассказывал впоследствии Вэллери, было таково, словно он поднимался на лифте.

Из котельного вчетвером пошли в машинное отделение, к инженер-механику Додсону — жизнерадостному, добродушному, всезнающему Додсону, инженеру до мозга костей, всецело преданному огромным механизмам, где он был и царь и бог. Потом, поднявшись по сходному трапу, расположенному между искореженной, разбитой корабельной лавкой и помещением корабельной полиции, попали в кубрик машинистов, а оттуда — на верхнюю палубу. После адской жары котельного отделения, очутившись на морозе, они едва вынесли столь резкий перепад температур: разница составляла почти сто градусов. Жалкая «арктическая» одежда не спасала от холода, и у них тотчас перехватило дыхание.

Торпедный аппарат правого борта (по объявленной боевой готовности обслуживался только он) находился в каких-то четырех шагах. Обнаружить боевой расчет, спрятавшийся с подветренной стороны шкиперской, почти полностью разрушенной снарядами «Блу Рейнджера», оказалось делом несложным: торпедисты притопывали замерзшими ногами, стучали зубами от холода.

Вэллери взглянул в полумрак.

— Старший торпедный электрик здесь?

— Это вы, господин капитан первого ранга? — В голосе вопрошавшего прозвучало удивление и сомнение.

— Да, это я. Как дела?

— Все в порядке, сэр, — произнес нерешительно старшина. — Вот только у Смита, похоже, левая нога отморожена.

— Отправьте его вниз. Немедленно. И организуйте десятиминутные вахты: один дежурит у телефона, остальные четверо в рубке машинистов. Не медля. Вы меня поняли? — И Вэллери поспешил прочь, словно боясь услышать слова благодарности и увидеть смущенные, радостные улыбки матросов.

Пройдя минно-торпедную мастерскую, где хранились запасные торпеды и баллоны со сжатым воздухом, группа пло трапу поднялась на шлюпочную палубу.

Вэллери остановился, на мгновение положив одну руку на лебедку, другой прижимая ко рту окровавленный шарф, ставший на холоде жестким и ломким. Во тьме он с трудом различал двигавшиеся по обоим бортам крейсера громады транспортов. На фоне звездного неба были почему-то отчетливо видны лишь их мачты. Суда как бы нехотя покачивались на плавной волне. Вэллери поежился и подтянул шарф повыше. Боже, ну и холод! Он двинулся вперед, опираясь о руку Петерсена. Слой снега толщиной в три-четыре дюйма заглушал шум шагов.

Подойдя к «эрликону», командир положил руку на плечо закутанного наводчика, который сидел, сгорбившись в три погибели, в своем гнезде.

— Все ли в порядке, комендор? Никакого ответа. Зенитчик словно бы шевельнулся, качнулся вперед, потом снова замер.

— Я спрашиваю вас, все ли в порядке? — Голос Вэллери стал жестче.

Встряхнув наводчика, он нетерпеливо повернулся к Хартли.

— Уснул, главный! Уснул на боевом посту! Понимаю, все еле держатся на ногах от недосыпания. Но ведь он подводит своих товарищей, которые надеются на него! Этого простить нельзя. Запишите его фамилию!

— Записать фамилию? — негромко отозвался Николлс. Он понимал, что ему не следовало говорить подобным образом, но не смог пересилить себя. — Записать фамилию? — повторил он. — А для чего? Чтобы послать его родным похоронную? Ведь он же мертв!

Снова повалил снег — холодный, сырой; ветер чуть покрепчал. Вэллери ощущал, как невидимые в темноте ледяные хлопья прикасаются к его щекам; слышал унылый, жалобный стон ветра, воющего в такелаже. Командир зябко передернул плечами.

— У него полетела грелка. — Хартли убрал руки и выпрямился. У главстаршины был утомленный, печальный вид. — К стенкам гнезд автоматических пушек они тайком привинчивают электрические обогреватели. Канониры целыми часами греются возле них, сэр… Думаю, у него сгорел предохранитель. Тысячу раз твердили им, чтобы были осторожнее, сэр. Тысячу раз!

— Боже мой! Боже мой! — сокрушенно покачал головой Вэллери. Внезапно он почувствовал себя дряхлым и измученным. — Какая нелепая, бессмысленная смерть… Велите снести его в корабельную лавку, Хартли.

— Нельзя, сэр, — вслед за Хартли выпрямился Николлс. — Нужно подождать… Видите ли, такая стужа — быстрое трупное окоченение… Словом, придется подождать.

Вэллери кивнул, с усилием отвернулся. Внезапно динамик, укрепленный на палубе возле лебедки, ожил, нарушив ледяную тишину вечера.

— На боевых постах! На боевых постах! Просьба командиру немедленно связаться с мостиком.

Трижды повторив сообщение, динамик щелкнул и умолк.

Вэллери быстро повернулся к Хартли.

— Где ближайший телефон, главстаршина?

— Вот здесь, сэр, — Хартли повернулся к гнезду «эрликона», снял с мертвого комендора головные телефоны и микрофон.

— Если, конечно, зенитный командный пост функционирует.

— Да, то, что от него осталось, действует.

— Зенитный пост? Соедините меня с мостиком. Будет говорить командир. — Хартли протянул Вэллери микрофон и наушники. — Прошу вас, сэр.

— Благодарю. Мостик? Да, командир у телефона… Да, да… Отлично. Отрядите «Сиррус»… Нет, старпом, я все равно не в состоянии что-либо предпринять. Сохраняйте место в ордере, и только.

Вэллери передал телефон Хартли.

— «Викинг» обнаружил подводную цель, — произнес он. — На левом траверзе.

Отвернувшись, он машинально поглядел через борт, вглядываясь вдаль.

Потом, поняв бесполезность этого занятия, пожал плечами.

— Мы послали ему на помощь «Сиррус». Пойдемте дальше.

Обход шлюпочной палубы они завершили визитом, нанесенным расчету зенитной многостволки, установленной на шкафуте. Промерзшей до костей, дрожащей от холода прислугой командовал бородач Дойл, который на чем свет ругал погоду, не забывая при этом выбирать подходящие выражения. Затем вся группа снова спустилась на главную палубу. Теперь Вэллери уже не пытался даже символически протестовать против помощи и поддержки Петерсена. Старый моряк был признателен этому великану и мысленно благословлял Брукса за его предусмотрительность и заботливость. Вэллери растрогала та удивительная деликатность и предупредительность, с какой гигант норвежец убирал свою руку всякий раз, как они останавливались, чтобы побеседовать с матросами, или проходили мимо какой-нибудь группы.

Открыв забранную сеткой дверь возле камбуза, Николлс и Вэллери стали ждать, пока Хартли и Петерсен отобьют задрайки люка, который вел вниз, в кочегарский кубрик. Внезапно они услышали приглушенный гул отдаленных разрывов глубинных бомб — всего взрывов было четыре, — почувствовали, как вздрогнул от гидродинамического удара корпус крейсера. При первом взрыве Вэллери сразу напрягся и, наклонив набок голову, весь превратившись в слух, уставился куда-то в пространство. Постояв мгновение в нерешительности, командир пожал плечами и занес ногу над комингсом люка. Сделать что-либо было невозможно.

В центре кубрика находился другой люк, гораздо тяжелее. Открыли и его.

Трап вел вниз, рулевой пост, находившийся, как и на всех современных кораблях, вдалеке от мостика, в утробе крейсера ниже броневого пояса. Пока Петерсен поднимал массивный люк — стальную плиту весом в сто девяносто килограммов, снабженную противовесом, Вэллери беседовал со старшиной рулевых. Люк открывал вход в трюм, в самое чрево «Улисса», где помещались центральный пост и отделение слаботочных агрегатов номер два.

Удивительным, похожим на диковинный лабиринт было это помещение. Оно поражало зрение и слух. Возле каждой переборки, вперемешку с десятками выключателей, рубильников и реостатов выстроились бесконечные ряды предохранителей и иных приборов, при виде которых у непосвященного рябило в глазах. А от доброго десятка низковольтных преобразователей, чей тонкий писк, сливаясь в диком диссонансе, измазывал нервы, голова шла кругом.

Спустившись по трапу, Николлс выпрямился. Его охватила неприятная дрожь. До чего жуткое место!

«Немудрено, — подумал Николлс, — если разум и нервная система человека, не выдержав этой ужасной, беспрестанной какофонии, соскользнут за ту грань, где начинается безумие!»

В отделении слаботочных агрегатов находились всего два человека — штурманский электрик и его помощник. Склонившись над гидрокомпасом системы Сперри, оба возились с прибором, вводя поправку на широту. Они вскинули на вошедших глаза, и усталое удивление, написанное на их лицах, сменилось усталой радостью. Вэллери обменялся с ними всего несколькими фразами — разговаривать в этом аду было невозможно — и затем направился к двери, ведущей в центральный пост.

Положив руку на поворотную скобу, командир застыл на месте. Рванула еще одна серия глубинных бомб — на этот раз гораздо ближе, не больше чем в двух кабельтовых. То, что это были глубинные бомбы, подсказал опыт: внизу, в чреве бронированного корабля, не слышно ни взрыва, ни рева воды, вырвавшейся на поверхность. Слышен лишь страшный металлический удар, словно некий исполин грохнул огромным молотом в борт и обшивка разошлась при этом по швам. Вслед за серией, почти одновременно, послышались еще два удара. Не дождавшись, когда затихнет отзвук последнего взрыва, Вэллери вошел в пост управления огнем, за ним — его спутники. Петерсен, шедший последним, неслышно затворил за собой дверь. Вой электромоторов разом стих, сменившись благоговейной тишиной, царившей в центральном посту.

Половину этого помещения — этого мозга корабля, — как и агрегатное отделение, загроможденного множеством блоков предохранителей, занимали две огромные электронные машины. Эти вычислительные устройства связывали между собой командно-дальномерные посты и орудийные башни. Обычно работа здесь была напряженной, тяжелой. Но командно-дальномерные посты утром были почти целиком выведены из строя снарядами немецкого крейсера, так что вычислительные устройства оказались фактически бесполезными. В обезлюдевшем помещении поста было необычно тихо. Электронный компьютер обслуживали всего восемь матросов и один офицер.

Несмотря на многочисленные таблички «не курить», под подволоком лениво плыло синее облако табачного дыма, к которому тянулись тонкие лиловые спирали, оканчивавшиеся рдеющими точками сигарет. Дымки сигарет придавали Николлсу какую-то уверенность, вселяли в него надежду. В неестественной, натянутой, как тетива, тишине, среди неподвижных, точно изваяния, людей эти дымки были единственной прочной гарантией жизни.

Николлс с рассеянным любопытством посмотрел на матроса, сидевшего ближе всех к нему. Худощавый, темноволосый, тот, ссутулясь, облокотился о стол.

Дымящаяся сигарета находилась всего лишь в дюйме от полуоткрытого рта.

Дымок, причудливо завиваясь, разъедал глаза, но матрос, не замечая этого, глядел куда-то перед собой, уставясь в одну точку. На сигарете выросла шапка пепла чуть ли не в два дюйма. «Интересно, — машинально подумал Николлс, — сколько времени сидит он в таком положении, совершенно неподвижно… и что тому причиной?»

Конечно же ожидание. Вот именно, томительное ожидание. Как он сразу не понял? Ожидание. Но чего? И вдруг Николлс ясно представил себе это невыносимое чувство ожидания, которое испытывают люди, чьи нервы напряжены сверх всякого предела, точно туго натянутая струна — прикоснись, и она лопнет, — ожидание разящего удара торпеды, которая в любую минуту может оборвать их жизнь. Он впервые понял, почему матросы, подтрунивающие над всем и вся, отпускающие шуточки в адрес друг друга, никогда не избирали предметом острот тех, кто находится в центральном посту. Над смертниками не подшучивают. Помещение это расположено на шесть метров ниже ватерлинии, впереди — орудийный погреб второй башни, позади — носовое котельное отделение, внизу — ничем не защищенное днище, отличная — лучше не придумать — цель для акустических мин и торпед. Обитатели этого помещения со всех сторон окружены стихией, за каждым углом их подстерегает смерть. Достаточно вспышки, случайной искры — и костлявая тут как тут… А если же из тысячи шансов уцелеть на их долю все же выпадет один, то наверху целый ряд люков, которые запросто может заклинить корежащим, уродующим металл взрывом. Ко всему, основная идея кораблестроителей заключается в том, чтобы люки, конструкция которых намеренно утяжелена, в случае их повреждения оставались задраенными с целью изоляции нижних помещений, если те заполнятся водой.

Людям, находящимся здесь, в центральном, это известно.

— Добрый вечер. Как у вас дела? Все ли в порядке?

Голос Вэллери, ровный, спокойный, как всегда, прозвучал неестественно громко. Испуганные лица — белые, напряженные, в глазах изумление — повернулись в сторону вошедших. Взрывы глубинных бомб, догадался Николлс, заглушили шум их шагов.

— Не обращайте внимания на этот грохот, — успокаивающе продолжал Вэллери. — Отставшая от своей «стаи» подводная лодка. «Сиррус» ее преследует. Благодарите небо за то, что вы здесь, а не в той подлодке.

Никто не произнес ни слова. Николлс заметил, что матросы поглядывают то на командира, то на дымящиеся сигареты, которые они держат в руках, и понял охватившее их смущение, неловкость от того, что их захватили врасплох.

— Есть ли какие-либо донесения с центрального командно-дальномерного поста, Брайерли? — спросил Вэллери офицера, сделав вид, что не заметил напряженности, воцарившейся с его приходом, — Нет, сэр. Никаких. Наверху все спокойно.

— Превосходно. — Голос Вэллери прозвучал совсем весело. — Никаких вестей — самые лучшие вести.

Сунув руку в карман, он протянул Брайерли свой портсигар.

— Курите? А вы, Николлс?

Достав сигареты и сам, он спрятал портсигар и машинально взял спички, лежавшие возле ближайшего к нему оператора. Возможно, он и заметил испуганное недоумение матроса, слабую улыбку, чуть опустившиеся в долгом, беззвучном вздохе облегчения нлечи, но и бровью не повел.

Громовой грохот новой серии глубинных бомб заглушил скрип люка и резкий, конвульсивный кашель Вэллери, возникший в тот момент, когда дым проник в его легкие. Лишь потемневшее полотенце выдало его. Когда затих последний отзвук взрыва, Вэллери озабоченно посмотрел на Брайерли.

— Господи Боже! Неужели тут у вас всегда так грохочет?

— Более или менее, сэр. Обычно более, — едва улыбнулся Брайерли.

Вэллери медленно обвел взглядом моряков, кивнул в сторону носа.

— Там орудийный погреб, не правда ли?

— Да, сэр.

— А вокруг пузатенькие топливные цистерны?

Брайерли кивнул. Глаза всех присутствующих были прикованы к командиру.

— Понимаю. Говоря по правде, не хотел бы променять свою работу на вашу… Николлс, пожалуй, мы останемся здесь на несколько минут, выкурим не торопясь по сигарете. Тем истовей, — усмехнулся он, — будем славословить Бога, когда выберемся.

Минут пять Вэллери спокойно беседовал с Брайерли и его людьми. Наконец затушил окурок и, распрощавшись, направился к двери.

— Сэр, — остановил его голос худощавого темноволосого артиллериста, у которого Вэллери брал спички.

— Да, в чем дело?

— Вам это может пригодиться. — С этими словами он протянул командиру чистое белое полотенце. — То, которое у вас, сэр… Я хочу сказать…

— Спасибо. — Вэллери без лишних слов взял полотенце. — Большое спасибо.

Несмотря на помощь Петерсена, от долгого и трудного подъема на верхнюю палубу Вэллери выбился из сил. Он едва волочил ноги.

— Послушайте, сэр, это же безумие! — в отчаянии воскликнул Николлс. — Простите, сэр, у меня это вырвалось. Только… давайте зайдем к начальнику медслужбы. Прошу вас!

— Конечно, — раздался в ответ хриплый шепот. — Это наш следующий пункт захода.

Сделав несколько шагов, группа оказалась возле дверей лазарета. Вэллери настоял на том, чтобы увидеться с Бруксом с глазу на глаз. Выйдя через некоторое время от Брукса, он выглядел как-то странно посвежевшим, походка его стала бодрее. Командир улыбался, Брукс тоже.

После того как Вэллери отошел, Николлс приблизился к Бруксу.

— Вы что-нибудь дали ему, сэр? — спросил он. — Ей-Богу, он же убивает себя!

— Он принял кое-что, — улыбнулся Брукс. — Я знаю, что он убивает себя, он — тоже. Но он знает, зачем это делает, и я знаю, зачем, и он знает, что я это знаю. Во всяком случае, ему стало лучше. Не стоит волноваться, Джонни.

Николлс подождал на верхней площадке трапа возле лазарета, пока командир со своими спутниками вернутся с телефонной станции и первого отделения слаботочных агрегатов. Когда группа поднялась наверх, юноша шагнул в сторону, но Вэллери, взяв Николлса под руку, медленно пошел рядом с ним. Они миновали канцелярию минно-торпедной боевой части. Вэллери коротко кивнул Карслейку, который числился командиром одной из аварийных партий.

Тот, по-прежнему забинтованный до самых глаз, посмотрел на Вэллери диким, отсутствующим взглядом. Похоже, он не узнал командира. Ничего не сказав, Вэллери покачал головой, потом, улыбаясь, повернулся к Ни-коллсу.

— Тайное заседание Британской медицинской ассоциации состоялось, не так ли? — спросил он. — Ничего, Николлс, не беспокойтесь. Это я должен беспокоиться.

— Но почему же, сэр?

Вэллери, снова качнув головой, произнес:

— Ром в орудийных башнях, сигареты в центральном посту, а теперь — славное старое виски во флаконе из-под «Лизола». Я уже решил, что коммандер Брукс собирается отравить, меня. Что за прекрасная это была бы смерть! Превосходное зелье! Примите извинения начальника медслужбы за то, что он посягнул на ваши личные запасы.

Николлс, густо покраснев, начал извиняться, но Вэллери прервал его:

— Полно, мой мальчик. Какое это имеет значение? Любопытно, что же мы обнаружим далее. Торговлю наркотиками на шпилевой палубе или, не дай Бог, танцовщиц во второй башне?

Но, кроме стужи и несчастных, голодных, измученных людей, они не обнаружили ничего. Николлс заметил, что после визита Вэллери настроение моряков повышалось. Зато сами они совсем выбились из сил; Николлс чувствовал это по себе. Ноги у него стали точно резиновые, он беспрестанно дрожал.

Оставалось только гадать, откуда брались силы у Вэллери. Даже могучий Петерсен начинал сдавать — не столько от того, что ему приходилось чуть ли не тащить на себе командира, сколько от возни с бесчисленным количеством задраек на дверях и люках, намертво схваченных морозом. Каждую из них приходилось отбивать кувалдой.

Прислонясь к переборке, чтобы отдышаться после подъема из орудийного погреба первой башни, Николлс с надеждой поглядел на командира.

Перехватив его взгляд, Вэллери понимающе улыбнулся.

— Можно сказать, мы уже закончили, дружок. Осталась только шпилевая. Полагаю, там никого нет, но все равно надо бы заглянуть.

Они медленно обошли громоздкие механизмы, расположенные в центре шпилевой палубы, миновали аккумуляторную и шкиперскую, электромастерскую и карцер и оказались у запертой двери малярной — самого переднего помещения на корабле.

Вэллери, протянув руку, машинально дотронулся до ручки двери и, утомленно улыбнувшись, отвернулся. Проходя мимо карцера, он вдруг откинул крышку иллюминатора, на всякий случай заглянул внутрь и пошел было дальше.

Но, словно спохватившись, внезапно остановился и, круто повернувшись, снова открыл крышку «глазка».

— Господи Боже! Да это же Ральстон! Какого черта вы тут делаете? — воскликнул он.

Ральстон усмехнулся. Даже сквозь толстое стекло было видно, что улыбка безрадостна и не коснулась его голубых глаз. Жестом он указал на закрытый иллюминатор, словно желая сказать, что ничего не слышит.

Вэллери нетерпеливо открыл иллюминатор.

— Что вы тут делаете, Ральстон? — властно спросил он, впившись в матроса пронзительным взглядом глаз из-под насупленных бровей. — В такую пору — и в карцере! Что же вы молчите, точно воды в рот набрали! Отвечайте же, черт побери!

Николлс медленно повернул голову в сторону командира. Старик сердится!

Неслыханно! Он мудро рассудил, что не следует в такую минуту попадаться ему под руку.

— Меня заперли, сэр. — Слова были достаточно невинны, но тон, которым они были произнесены, словно говорил: «Что за дурацкий вопрос!» Вэллери чуть заметно покраснел.

— Когда?

— В 10.30, сегодня утрем, сэр.

— Кто, позволю себе спросить?

— Старшина корабельной полиции.

— По чьему распоряжению? — с яростью спросил Вэллери.

Ральстон, не говоря ни слова, посмотрел на него долгим взглядом.

— По вашему, сэр.

— По моему? — изумленно воскликнул Вэллери. — Но я не отдавал приказа запереть вас в карцер!

— Вы также не запрещали меня запирать, — спокойно произнес Ральстон.

Вэллери вздрогнул: он допустил промах, совершил непростительную ошибку, и это было неприятно.

— Где ваш боевой пост? — спросил Вэллери.

— Торпедный аппарат левого борта, сэр. «Так вот почему прислуга была лишь у аппарата правого борта», — подумал Вэллери.

— Но почему… почему вас оставили здесь во время боевой тревоги? Разве вам не известно, что это запрещено, что это нарушение устава?

— Да, сэр. — Снова едва заметная невеселая улыбка. — Известно. Но известно ли это старшине полиции, я не знаю. — Помолчав секунду, он снова улыбнулся. — Возможно, он просто забыл про меня, — предположил Ральстон.

— Хартли! — Вэллери овладел собой. Голос его был ровен и угрюм. — Старшину полиции сюда, немедленно. Пусть принесет ключи! — Закашлявшись, он сплюнул кровь в полотенце и опять взглянул на Ральстона.

— Я сожалею, что так произошло, мой мальчик, — проговорил он, выделяя каждое слово. — Искренне сожалею.

— Что с танкером? — вдруг негромко спросил Ральстон.

— Как? Как вы сказали? — Вопрос застал Вэллери врасплох, — С каким танкером?

— С тем, что был подбит утром, сэр?

— Все еще движется в составе конвоя, — не скрывая изумления, произнес Вэллери. — Но сильно осел. А в чем дело?

— Просто интересуюсь, сэр. — Улыбка юноши хотя и была кривой, но все же это была улыбка. — Дело в том…

Он умолк на полуслове: могучий, глухой рев разорвал молчание ночи; от удара взрывной волны «Улисс» резко накренился на правый борт. Вэллери зашатался и потерял бы равновесие, не подхвати его расторопная рука Петерсена.

Удержавшись на ногах, когда корабль качнулся, выпрямляясь, в обратную сторону, командир с неожиданной печалью взглянул на Николлса. Чересчур знакомым был этот звук.

Николлс посмотрел, преисполненный жалости к умирающему человеку, на чьи плечи легло новое бремя, и в ответ медленно кивнул головой, нехотя соглашаясь с невысказанной мыслью, которую он прочитал в глазах командира.

— Боюсь, что вы правы, сэр. Торпеда. В кого-то угодило.

— Внимание, внимание! — В тишине, наступившей после взрыва, голос, доносившийся из динамика, установленного в шпилевой, прозвучал неестественно громко. — Внимание, внимание! Командира срочно на мостик. Командира срочно на мостик…

Глава 11

В ПЯТНИЦУ

(вечером)

Ухватившись за поручень трапа, ведущего на полубак, Вэллери наклонился. Согнувшись чуть ли не пополам, он вглядывался в потемневшую воду, но тщетно. Перед глазами плыл густой туман, окропленный пятнами крови, пронизанный ослепительным светом. Дышать было трудно, каждый вдох разрывал легкие, нижние ребра словно стискивало огромными клещами, которые так и расплющивали его тело. Этот поспешный подъем на мостик, когда Вэллери, спотыкаясь, сбегал с полубака, едва не доконал его. «Еще бы немного, и мне крышка, — подумал он. — В следующий раз надо поосторожнее…»

Мало-помалу зрение вернулось к нему, но яркий свет по-прежнему мучительно резал глаза. «Клянусь небом, — подумал Вэллери, — даже слепому видно, что тут происходит». А различимы были лишь смутный, едва заметный силуэт танкера, глубоко, очень глубоко осевшего в воду, и огромный, в несколько сотен метров вышиной, столб пламени, взвившегося в небо из плотного облака дыма, окутавшего носовую часть торпедированного судна. Хотя танкер находился в полумиле от крейсера, рев пламени был невыносим. Оцепенев от ужаса, Вэллери смотрел на это зрелище. Николлс, стоявший позади, не переставая озлобленно бранился вполголоса.

Вэллери ощутил у своего локтя руку Петерсена.

— Желаете подняться на мостик, сэр?

— Минутку, Петерсен. Постойте пока рядом.

Ум командира снова включился, взгляд натренированных глаз машинально обводил горизонт. Сорокалетний опыт службы не пропал даром. «Странное дело, — подумал Вэллери, — самого танкера почти не видно. Это, должно быть, „Вайтура“. Ее, вероятно, скрывает густая пелена дыма». Зато остальные суда конвоя, залитые зловещим заревом, — белые, точно привидения, — четко выделялись на фоне темно-синего неба, на котором поблекли даже звезды.

До сознания Вэллери дошло, что Николлс перестал монотонно браниться и теперь спрашивает:

— Ведь это же танкер, сэр! Надо бы уйти в укрытие! Вспомните, что произошло с тем танкером!

— Каким?

— С «Кичеллой». Кажется, будто было это много дней назад. Боже милостивый! А на деле это случилось лишь сегодня утром!

— Когда танкеры гибнут, Николлс, они гибнут сразу. — Казалось, голос Вэллери звучал словно откуда-то издалека. — Если же только горят, это может длиться очень долго. Танкеры умирают тяжело, страшно тяжело, мой мальчик.

Они держатся на плаву даже тогда, когда любое другое судно давно бы пошло ко дну.

— Но ведь… ведь у него в борту пробоина с дом величиной! — возразил Николлс.

— И все-таки это так, — отозвался Вэллери. Казалось, он все ждал, ждал чего-то. — У этих судов огромный запас плавучести. В каждом из них до двадцати семи герметически закрытых танков, не говоря о коффердамах, насосных отсеках, машинном отделении… Вы когда-нибудь слышали об устройстве Нельсона? Чтобы удержать судно на плаву, с помощью этого устройства в нефтяные цистерны закачивают сжатый воздух. А слышали ли вы о Дадли Мэйсоне, капитане «Огайо»? Вы слышали…

Вэллери умолк, и, когда заговорил вновь, усталости в его голосе как не бывало.

— Я так и думал! — воскликнул он резким, возбужденным голосом. — Я так и думал! «Вайтура» все еще на ходу, все еще управляется! Боже мой, да она делает чуть ли не пятнадцать узлов! На мостик, живо!

Ноги Вэллери оторвались от палубы и едва слышно коснулись ее вновь: великан Петерсен осторожно опустил командира перед самым носом оторопевшего старшего офицера. Заметив изумление на худощавом пиратском лице Тэрнера, то, как кустистые его брови поползли вверх, а профиль в зареве горящего танкера стал еще более рельефным, словно высеченным резцом, Вэллери чуть улыбнулся.

«Вот человек, на четыреста лет опоздавший родиться, — почему-то пришла ему в голову мысль. — Но как славно иметь такого человека рядом!»

— Все в порядке, старпом, — произнес он с коротким смешком. — Брукс решил, что мне нужен свой Пятница. Это котельный машинист Петерсен. Чересчур усерден, нередко понимает распоряжения слишком буквально… Но нынче он для меня был ангелом-хранителем… Однако хватит обо мне. — Ткнув большим пальцем в сторону танкера, горевшего таким ярким пламенем, что болели глаза, он спросил:

— Что вы на это скажете?

— Отличный маяк для немецкого корабля или самолета, которому вздумалось бы искать нас, будь он неладен, — проворчал Тэрнер. — Того и гляди, сообщит наши координаты в Трондхейм.

— Вот именно, — кивнул Вэллери. — Кроме того, это отличное освещение мишеней, которые мы представляем собой для той субмарины, что только что торпедировала «Вайтуру». Опасное соседство, старпом. Кстати, сработано великолепно — ведь стреляли почти в полной темноте.

— Кто-то, видно, забыл задраить иллюминатор. За каждым не уследишь. Да и не так уж все великолепно. Во всяком случае, для этой подлодки, будь она трижды проклята. «Викинг» нащупал фрица, из лап не выпускает… Я сразу же отрядил его на поиск.

— Молодец! — с теплом произнес Вэллери. Посмотрев на горящий танкер, он снова повернулся к Тэрнеру. Лицо его стало жестким.

— С ним надо кончать, старпом.

— С ним надо кончать, — кивнув головой, точно эхо отозвался Тэрнер.

— Это «Вайтура», не так ли?

— Так точно. Тот самый танкер, что получил попадание утром.

— Кто на нем капитаном?

— Понятия не имею, — признался Тэрнер. — Первый офицер, штурман! Не знаете, где список состава конвоя?

— Нет, сэр. — Капковый нерешительно замялся, что было совсем на него не похоже. — Знаю только, что он был у адмирала. Наверно, теперь списка не существует.

— Почему вы так полагаете?

— Спайсер, его буфетчик, утром чуть не задохнулся от дыма. Войдя в адмиральскую каюту, он обнаружил, что адмирал развел в ванне настоящий костер, — с несчастным видом продолжал Капковый. — Сказал, что сжигает важные бумаги, которые не должны попасть в руки противника. Большей частью это были старые газеты, но, думаю, что и список попал туда же, потому что документа нигде нет.

— Бедный старый… — Тэрнер осекся на полуслове, вспомнив, что говорит об адмирале, и сокрушенно покачал головой. — Запросить Флетчера на «Кейп Гаттерасе»?

— Ни к чему, — нетерпеливо оборвал его Вэллери. — Некогда. Бентли, распоряжение капитану «Вайтуры»: «Прошу немедленно покинуть судно. Намерены потопить танкер».

Неожиданно Вэллери пошатнулся, но успел схватить Тэрнера за рукав.

— Виноват, — проговорил он. — Ноги ослабли. Какое там — совсем не держат. — Он с невеселой улыбкой оглядел озабоченные лица. — К чему далее притворяться, не правда ли? Особенно когда собственные ноги тебе не повинуются? О Господи милостивый! Пропащее мое дело.

— Ничего удивительного, тысяча чертей! — выругался Тэрнер. — Я с бешеным псом не стал бы так обращаться, как вы с собой обращаетесь! Прошу вас, сэр. Вот вам адмиральское кресло, ну же. А если не сядете, напущу на вас Петерсена, — погрозил он, заметив протестующий жест командира. Однако в конце концов с кроткой улыбкой Вэллери позволил посадить себя в кресло.

Облегченно вздохнув, он блаженно откинулся на спинку, положил локти на подлокотники. Он чувствовал себя совсем разбитым и беспомощным. Обессилевшее его тело было насквозь пронизано болью и лютым холодом. Несмотря на это, он испытывал благодарность и гордость; о том, чтобы командир спустился к себе в каюту, Тэрнер даже не заикнулся.

Послышался стук дверцы, рокот голосов. В следующее мгновение Тэрнер очутился рядом с каперангом.

— Прибыл старшина корабельной полиции, сэр. Вы посылали за ним?

— Конечно. — Вэллери повернулся в кресле; лицо его было сумрачно. — Подойдите сюда, Гастингс!

Старшина корабельной полиции вытянулся во фрунт. Как всегда, лицо его походило скорее на маску, чем на лицо живого человека. Освещенное жутким заревом, оно, как никогда, казалось непроницаемым и бесстрастным.

— Слушайте внимательно. — Пламя ревело так громко, что Вэллери пришлось повысить голос. Даже это усилие оказалось для него утомительным. — Мне с вами некогда сейчас разбираться. Вызову вас утром. А пока освободите старшего матроса Ральстона, и немедленно. После этого передадите свои полномочия, а также всю документацию и ключи унтер-офицеру Перрату. Вы дважды превысили свои права — это уже непослушание, и оно должно быть наказано. Кроме того, вы оставили человека в запертом помещении во время боевой тревоги. Заключенный мог бы погибнуть, как крыса, попавшая в мышеловку. Вы отстранены от должности. У меня все.

Несколько секунд Гастингс стоял неподвижно. Потрясенный, он не верил услышанному и не произносил ни слова. Стальная цепь дисциплины лопнула.

Бесстрастной маски как не бывало. На искаженном лице Гастингса появилось крайнее изумление. Умоляюще воздев руки, он шагнул к командиру.

— Лишить меня полномочий? Лишить меня должности? Но вы не смеете, сэр! Вы не имеете права…

Голос его прервался, сменившись стоном боли: железная рука Тэрнера сжала ему локоть.

— Командиру не говорят: «Вы не имеете права!» — прошипел старший офицер. — Слышали, что сказал командир корабля? Убирайтесь с мостика!

Дверца со щелчком закрылась за Гастингсом. Как ни в чем не бывало, Кэррингтон произнес:

— На «Вайтуре» нашелся толковый парень. Установил красный фильтр на сигнальный фонарь. Иначе ничего бы не разглядеть.

И напряжение тотчас спало. Взоры всех, кто находился на мостике, обратились в сторону красного огня, мигавшего на средней надстройке танкера метрах в тридцати от пожарища и все-таки едва различимого. Неожиданно огонь погас.

— Что он написал, Бентли? — поспешно спросил Вэллери.

Бентли смущенно откашлялся.

— Текст донесения следующий: «Вы что, рехнулись? Только попробуйте, и я вас протараню. Машина исправна. Можем идти дальше».

Вэллери на мгновение прикрыл глаза. Он начал понимать, каково приходилось старому Джайлсу. Когда каперанг открыл веки, решение было принято.

— Передайте на «Вайтуру»: «Вы подвергаете опасности весь конвой. Немедленно оставить судно. Повторяю: немедленно».

Командир повернулся к старшему офицеру. Рот его кривился страдальчески.

— Я обнажаю перед ним голову. Как бы вы себя чувствовали, если бы под вами находилось такое количество горючего, что при взрыве его вы мигом очутились бы в царстве небесном?.. В некоторых цистернах, должно быть, есть еще нефть… Боже, до чего неприятно угрожать такому человеку!

— Знаю, сэр, пробормотал Тэрнер. — Понимаю, что это такое… Интересно, что там поделывает «Викинг»? Выяснить?

— Запросите его по радио, — распорядился Вэллери. — Пусть сообщит о результатах поиска. — Он оглянулся назад, ища глазами лейтенанта-торпедиста.

— А где же Маршалл?

— Маршалл? — удивился Тэрнер. — В лазарете, конечно. Он ранен. У него сломаны четыре ребра, помните?

— Ах да, конечно! — Вэллери устало покачал головой, досадуя на себя. — А старшина-минер Нойес, так, кажется, его звали?.. Ах да. Убит вчера в помещении номер три. Что с Виккерсом?

— Он находился в командно-дальномерном посту.

— В командно-дальномерном посту, — медленно повторил Вэллери. Отчего это до сих пор не остановилось у него сердце, удивлялся каперанг. Он давно уже миновал ту стадию, когда кости стынут, а кровь свертывается. Все его тело, казалось, походило на огромную глыбу льда… Он даже представить себе не мог, что бывает такая стужа. Очень странно, мелькнула у него мысль, что он перестал дрожать…

— Я сам произведу залп, сэр, — прервал его размышления Тэрнер. — Переведу управление торпедной стрельбой на мостик. Правда, когда я служил на базе Чайна, я был самым бездарным офицером-торпедистом. — Он едва заметно улыбнулся. — Но, может, кое-какие навыки еще не забылись!

— Спасибо, — с признательностью произнес Вэллери. — Займитесь этим сами.

— Придется стрелять аппаратом правого борта, — напомнил старший офицер.

— Прибор управления левобортного аппарата утром разбило вдребезги. Вес у фок-мачты приличный… Пойду произведу нужные расчеты… Боже правый! — воскликнул Тэрнер, до боли стиснув плечо командира. — Да ведь это же адмирал! На мостик поднимается!

Вэллери недоверчиво оглянулся. Старший офицер был прав. Отворив дверцу мостика, Тиндалл направлялся к нему — в этом не было никакого сомнения.

Темная тень ограждения мостика падала на адмирала, и тот казался как бы лишенным тела. Четко, точно на барельефе, выделялась в свете пожара его обнаженная голова, едва прикрытая пучками жидких седых волос, серое, жалкое, осунувшееся лицо, опущенные, невероятно худые плечи, прикрытые черным дождевиком. Ниже ничего не было видно. Ни слова не говоря, неслышно ступая по мостику, Тиндалл остановился возле Вэллери.

Опираясь о с готовностью подставленную руку Тэрнера, командир медленно слез с кресла. Адмирал, без улыбки поглядев на каперанга, с важным видом кивнул и сам забрался в кресло. Взяв бинокль, лежавший перед ним на полке, стал пристально вглядываться вдаль.

Тэрнер первым заметил неладное.

— Вы без перчаток, сэр!

— Что? Что вы сказали? — Положив бинокль на место, Тиндалл принялся внимательно разглядывать свои окровавленные, забинтованные руки. — Ах, вот что! Знаете, так и думал, забыл что-то. Это со мной во второй раз. Спасибо, старпом.

Он признательно улыбнулся и, снова вскинув к глазам бинокль, стал изучать поверхность моря. Внезапно Вэллери почувствовал, как его пронизала струя еще более жгучего холода, не имевшего никакого отношения к студеной арктической ночи.

Постояв в нерешительности секунду, Тэрнер повернулся к Карпентеру.

— Штурман! Я, кажется, видел у вас в рубке рукавицы.

— Да, сэр! Сию минуту! — С этими словами Капковый торопливо сбежал с мостика. Тэрнер снова посмотрел на адмирала.

— Ваша голова, сэр. Вы без головного убора. Не наденете ли канадку или башлык, сэр?

— Башлык? — весело изумился Тиндалл. — А на кой он мне черт? Мне не холодно… Прошу прощения, старпом. — Он направил бинокль в самую середину зарева. Тэрнер снова посмотрел на адмирала, взглянул на Вэллери, потом, постояв в раздумье, пошел в сторону кормы.

Карпентер поднимался с рукавицами на мостик, когда динамик ожил.

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка. Донесение с «Викинга»: «Контакт с подводной лодкой утерян. Продолжаю поиск».

— «Утерян контакт»! — воскликнул Вэллери. — Только этого еще не хватало — хуже не придумаешь! Где-то рыскает необнаруженная подлодка, а весь конвой освещен, словно ярмарочная площадь.

«Да какая там ярмарочная площадь, — подумал он с горечью. — Еще хуже. Ярмарочный тир с мишенями на выбор. И сдачи не дашь, если контакт утерян. Теперь жди беды…»

Резко покачнувшись, чтобы не упасть, он ухватился за нактоуз. Вэллери совсем забыл, насколько он ослаб, как трудно ему удержаться на ногах при малейшем крене мостика.

— Бентли! Ответа с «Вайтуры» не было?

— Нет, сэр. — Бентли был озабочен не менее командира, он понимал, как дорога теперь каждая минута. — Возможно, у них нет электроэнергии. Нет, нет, вот он снова сигналит, сэр!

— Сэр!

— Да, старпом, — оглянулся Вэллери. — В чем дело? Неужели снова дурные вести?

— Боюсь, что да, сэр. Торпедный аппарат правого борта заклинило.

— Заклинило, — раздраженно отрезал Вэллери. — Что тут удивительного? Лед, замерзший снег. Срубите его, растопите кипятком, паяльными лампами, черт побери…

— Простите, сэр, — огорченно покачал головой Тэрнер. — Тут совсем другое дело. Заклинило поворотную платформу и зубчатую рейку. Должно быть, снарядом, который угодил в шкиперскую. А возможно, и оттого, что под аппаратом находился агрегатный отсек, также разбитый снарядом. Как бы то ни было, аппарату капут.

— Так в чем же дело? — нетерпеливо воскликнул Вэллери. — Используйте аппарат левого борта.

— Прибор для управления торпедной стрельбой с мостика вышел из строя, сэр, — возразил Тэрнер. — Может быть, использовать прицел для автономной стрельбы?

— Почему бы нет? — сердито спросил Вэллери. — В конце концов, торпедистов для этого и готовят. Свяжитесь с расчетом левобортного аппарата — полагаю, телефонная связь с ним не нарушена, — пусть изготовятся к залпу.

— Есть, сэр.

— И еще, Тэрнер.

— Я вас слушаю, командир.

— Вы уж меня извините. — Вэллери криво усмехнулся. — Как говаривал старина Джайлс, я старая перечница. Будьте уж великодушны.

Тэрнер дружелюбно улыбнулся командиру, но тотчас же помрачнел.

— Ну, как он, сэр? — кивнул он в сторону адмирала. Долгим взглядом посмотрев на старшего офицера, Вэллери едва заметно покачал головой. Тэрнер мрачно кивнул и тотчас исчез.

— Бентли! Что докладывают с танкера?

— Я сбился, сэр, — признался Бентли. — Не смог всего разобрать. Танкер пишет, что собирается оставить конвой и идти самостоятельно, сэр.

Идти самостоятельно! Вэллери понимал, это не выход из положения.

Танкер, возможно, будет гореть несколько часов, демаскируя конвой, даже если ляжет на другой курс. Подумать только, идти самостоятельно. Танкер беззащитен, поврежден, охвачен пламенем, а до Мурманска тысяча миль, тысяча страшных — страшнее не бывает — миль! Вэллери закрыл глаза. Сердце защемило.

Такой капитан, такое судно, а он должен их топить!

Неожиданно заговорил Тиндалл.

— Право тридцать градусов! — приказал он. Голос адмирала прозвучал громко и властно. Вэллери оцепенел. Право тридцать! Да ведь они врежутся в «Вайтуру».

На мостике несколько секунд царила полная тишина, затем Кэррингтон, который был вахтенным офицером, отрепетовал, склонившись над переговорной трубой:

— Право тридцать градусов.

Вэллери бросился было вперед, но остановился, заметив выразительные жесты Кэррингтона. Оказалось, раструб переговорной трубы тот заткнул перчаткой.

— Прямо руль!

— Есть прямо руль!

— Одерживай! Командир?

— Да, сэр.

— Этот свет режет мне глаза, — пожаловался Тиндалл. — Нельзя ли его выключить?

— Попытаемся, сэр. — Подойдя к адмиралу, Вэллери негромко произнес: — У вас усталый вид, сэр. Спустились бы вниз.

— Что? Мне спуститься вниз?

— Да, сэр. Мы пошлем за вами, когда понадобитесь, — прибавил он, чтобы убедить Тиндалла.

Подумав, Тиндалл решительно покачал головой.

— Ничего не выйдет. Дик. Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

— Голос Тиндалла стал невнятным, он пробормотал что-то насчет «адмирала Тиндалла». Но Вэллери не был уверен в этом.

— Я не расслышал, что вы сказали, сэр?

— Ничего! — оборвал его Тиндалл. Он отвернулся и посмотрел на «Вайтуру», но вдруг, вскрикнув от боли, закрыл рукой глаза. Вэллери тоже отшатнулся назад, прищурив глаза, чтобы уберечь их от ослепительной вспышки, возникшей на «Вайтуре».

Взрыв почти одновременно ударил по их барабанным перепонкам, воздушной волной обоих сбило с ног. Танкер был торпедирован снова. На этот раз вражеская торпеда угодила в кормовую часть судна, вблизи машинного отделения. Ввысь взметнулся огромный сноп пламени. Только средняя надстройка, где находился ходовой мостик, каким-то чудом была свободна от дыма и огня. Потрясенный, Вэллери думал: «Теперь он, должен погибнуть. Долго ему не продержаться». Но он сознавал, что обманывает себя, пытаясь уйти от неизбежного, уйти от решения, которое предстояло принять. Танкеры, как он сам говорил Николлсу, умирают тяжело, мучительно долго. «Бедный старый Джайлс, — подумал он вне всякой связи, — бедный старый Джайлс».

Вэллери пошел назад, к дверце левого борта.

— Вы сделаете то, что вам приказывают, черт вас побери! — зло кричал в микрофон старший офицер. — Слышите? Немедленно изготовить аппарат! Да, я сказал: «Немедленно!»

Вэллери в удивлении дотронулся до его рукава.

— В чем дело, старпом?

— Вот наглец, будь он проклят! — рявкнул Тэрнер. — Он учит меня, что надо делать!

— Кто?

— Командир расчета. Ваш знакомец Ральстон! — гневно воскликнул Тэрнер.

— Ральстон! Ах да! — вспомнил Вэллери. — Он же мне говорил, что это его боевой пост. Так что же произошло?

— Что произошло? Заявляет, что не сможет произвести залп. Ему, видите ли, не хочется, он не желает стрелять. Вконец распустился, черт бы его побрал! — кипятился Тэрнер.

— Ральстон? Вы уверены? — недоуменно заморгал Вэллери. — Интересно, в чем же дело?.. У этого юноши страшная трагедия… Вы думаете…

— Не знаю, что тут думать! — Тэрнер снова снял трубку. — Аппарат развернут? Наконец-то!.. Что? Что вы сказали?.. Почему бы не расстрелять из орудий? Какие тут к дьяволу орудия? — Он с треском повесил телефонную трубку и резко повернулся к Вэллери. — Он просит, умоляет расстрелять танкер из пушек, а не торпедировать его! Малый, видно, спятил. Я покажу этому наглецу, что такое флотская дисциплина!

Никогда еще Вэллери не видел Тэрнера таким разгневанным.

— Не можете ли вы поставить Кэррингтона к этому телефону, сэр?

— Да, да, конечно! — злость Тэрнера в какой-то степени передалась и командиру. — Каковы бы ни были его чувства, сейчас не время выражать их! — отрезал он. — Одерните его хорошенько! Возможно, я был слишком мягок к нему, слишком снисходителен. Может, он полагает, что мы у него в долгу, морально обязаны ему, потому что столь круто с ним обошлись… Ну, хорошо, хорошо, старпом! — прибавил он, видя явное нетерпение Тэрнера. — Ступайте. Через три-четыре минуты начинаем атаку.

Резко повернувшись, он направился к компасной площадке.

— Бентли!

— Да, сэр!

— Последнюю светограмму на «Вайтуру».

— Вы только взгляните, сэр, — вмешался Кэррин-гтон. — Он снижает ход.

Вэллери, подойдя к ветровому стеклу, весь подался вперед. «Вайтура», представлявшая собой ревущее облако пламени, быстро отставала.

— Вываливают шлюпбалки, сэр! — возбужденно доносил Капковый мальчик. — Кажется, да, да, теперь ясно вижу… Спускают на воду шлюпку!

— Слава тебе, Господи! — едва слышно прошептал Вэллери. Он чувствовал себя словно приговоренный к смерти, которого неожиданно помиловали. Наклонив голову, он обеими руками вцепился в край ветрового стекла: от напряжения он совсем ослаб. Несколько секунд спустя он поднял глаза. — Шифровка «Сиррусу», — распорядился он спокойно. — «Отстать от конвоя. Подобрать всех находящихся в шлюпке „Вайтуры“». — Перехватив быстрый взгляд Кэррингтона, он пожал плечами. — Мы рискуем в любом случае, капитан-лейтенант, так что к черту распоряжения адмиралтейства. Видит Бог, — произнес он с неожиданным озлоблением, — я бы дорого дал, чтобы увидеть в Баренцевом море шлюпку, набитую до отказа вояками с Уайтхолла, которые выбросили лозунг: «Уцелевших не подбирать!»

Отвернувшись, Вэллери заметил Николлса и Пе-терсена.

— Вы все еще здесь, Николлс? Не лучше ли вам спуститься вниз?

— Как вам будет угодно, сэр, — произнес Николлс. Поколебавшись, он кивнул в сторону Тиндалла:

— Я полагал, возможно…

— Пожалуй, вы правы, — устало кивнул Вэллери. — Там будет видно. Подождите пока, хорошо? Штурман! — возвысил он голос.

— Есть, сэр.

— Обе малый вперед!

— Есть обе малый вперед!

Сначала «Улисс» едва заметно сбавил ход, потом стал двигаться еле-еле, при этом постепенно отставая от конвоя. Вскоре его обогнали замыкавшие кильватерные колонны суда, шедшие, молотя по воде винтами, на норд-вест.

Снег повалил гуще, но суда, по-прежнему залитые зловещим заревом, казались до жути беззащитными и беспомощными.

Кипя от гнева, Тэрнер застыл как вкопанный возле торпедного аппарата левого борта. Грозные трубы, освещенные пламенем пожара, были изготовлены к залпу. Жерла их нависли над водой, на поверхности которой вспыхивали отблески пожара. На сиденье наводчика, расположенном над центральной трубой аппарата, он сразу же разглядел Ральстона.

— Ральстон! — Голос Тэрнера был резким, повелительным. — Я хочу поговорить с вами!

Быстро обернувшись, Ральстон поднялся с сиденья и, спрыгнув на палубу, очутился лицом к лицу со старшим офицером. Оба они были одинакового роста, и глаза их встретились — голубые, неподвижные, встревоженные глаза Ральстона и темные от гнева глаза Тэрнера.

— В чем дело, Ральстон, черт побери? — проскрежетал Тэрнер. — Отказываетесь выполнить приказ?

— Нет, сэр. — Голос Ральстона был спокоен, но в нем чувствовалось какое-то напряжение. — Это не правда.

— Не правда? — Глаза Тэрнера сузились, он едва сдерживал свою ярость. — Тогда какого дьявола вы заявляете, что не хотите обслуживать аппарат? Намерены перещеголять кочегара Райли? Вы что, рехнулись?

Ральстон ничего не ответил.

Приняв молчание юноши за дерзкий вызов, Тэрнер взорвался. Схватив Ральстона за отвороты канадки сильными пальцами, старший офицер притянул торпедиста к себе.

— Я задал вопрос, Ральстон, — сказал он тихо. — Ответа я не слышал. Я жду. Что это все значит?

— Ничего, сэр. — В глазах Ральстона была лишь печаль, но не страх. — Я… я просто не хочу этого делать, сэр. Я не могу… не могу топить наше же судно! — Теперь в его голосе звучала просьба и, пожалуй, отчаяние, но Тэрнер остался глух к ним. — Почему судно должно погибнуть, сэр? — вырвалось у юноши. — Почему? Почему?

— Не ваше дело, дьявол вас побери! Но я все-таки объясню. Из-за этого танкера весь конвой подвергается опасности! — Тэрнер почти вплотную приблизил свое лицо к лицу Ральстона. — У вас есть обязанности, вы должны выполнять распоряжения начальников. Ну так и выполняйте! Живо! — взревел он, видя нерешительность Ральстона. — Марш к аппарату! — последние слова Тэрнер чуть ли не выплюнул.

Ральстон не двинулся с места.

— Но ведь есть другие торпедисты, сэр! — воскликнул он, умоляюще взметнув ввысь руки. Что-то в его голосе заставило одуматься ослепшего от гнева Тэрнера. Потрясенный открытием, он вдруг понял, в каком отчаянном состоянии находится Ральстон. — Почему не могут они?..

— Пусть грязную работу выполнит за вас кто-то другой? Вы это хотите сказать, не так ли? — с убийственной насмешкой произнес Тэрнер. — Хотите, чтобы другие сделали то, что не желаете делать сами, вы, заносчивый сопляк! Связной! Передайте мне свой аппарат. Свяжусь с мостиком.

Взяв телефон, старший офицер взглянул на Ральстона, который, медленно взобравшись на свое сиденье, склонился над расчетной таблицей.

— Первый офицер? Говорит старпом. Здесь все готово. Командир на месте?

— Да, сэр. Сейчас позову. — Положив трубку, Кэррингтон подошел к командиру. — Сэр, докладывает старший офицер…

— Минуту! — поднятая рука, напряженность в голосе командира заставили Кэррингтона умолкнуть на полуслове. — Посмотрите, капитан-лейтенант. Что вы думаете на этот счет?

Веллери показал на «Вайтуру», не замечая фигуры адмирала, облаченной в дождевик. Понурив голову, Тиндалл что-то бессвязно бормотал себе под нос.

Кэррингтон посмотрел туда, куда указывал командир. На шлюпке, на ходу опущенной с танкера, отдали фалинь. Смутно различимый сквозь густой снег, битком набитый людьми, вельбот быстро отставал от судна, над которым повисло плотное облако дыма — настолько быстро, что первый лейтенант тотчас сообразил, в чем дело. Обернувшись, он увидел потухший взор Вэллери — его усталые, постаревшие глаза. Кэррингтон медленно кивнул:

— Танкер увеличивает ход, сэр. Он на плаву, управляется… Что вы намерены предпринять, сэр?

— Да поможет мне Бог, у меня нет выбора. «Викинг» молчит, «Сиррус» молчит, от нашего акустика также нет никаких донесений. А эта подлодка все еще рыщет… Сообщите Тэрнеру о случившемся. Бентли!

— Да, сэр?

— Передайте на «Вайтуру». — Губы Вэллери были сжаты добела, глаза, наполненные болью, потемнели. — «Покинуть судно. Через три минуты вас торпедируем. Это последнее предупреждение». Лево двадцать градусов!

— Есть лево двадцать!

«Вайэура» легла на норд, двигаясь под углом к курсу конвоя. Медленно описав циркуляцию, «Улисс» шел почти параллельно танкеру, чуть отстав от него.

— Средний вперед, штурман! — Есть средний вперед!

— Штурман!

— Слушаю, сэр?

— Что там говорит адмирал? Вы не можете разобрать?

Наклонившись к Тиндаллу, Карпентер прислушался, затем покачал головой.

С его меховой шапки упали хлопья снега.

— Прошу прощения, сэр, но из-за пожара на танкере невозможно что-либо расслышать… По-моему, он что-то напевает, сэр.

— О Боже! — Вэллери повернулся, потом медленно поднял голову. Даже такое ничтожное усилие было невыносимо для него.

Вытянувшись, он посмотрел на «Вайтуру». На танкере снова мигал красный сигнальный фонарь. Командир попытался было прочесть светограмму сам, но писали слишком быстро. Возможно, просто глаза его переутомились, а возможно, он был уже не в состоянии думать… В этом крохотном алом огоньке, вспыхивавшем между двух половин гигантского занавеса из пламени, медленно, торжественно, неизбежно смыкавшихся вместе, было что-то загадочное, гипнотическое. Потом алый огонек потух, потух так неожиданно, так внезапно, что, услышав голос Бентли, Вэллери не сразу понял смысл его слов.

— Светограмма с танкера, сэр.

Вэллери еще крепче вцепился в край нактоуза. Бентли скорее вообразил, чем заметил кивок командира.

— Текст донесения: «Катитесь к едрене-фене. На военных моряков кладу с прибором. Лучшие пожелания».

Голос Бентли затих, слышен был лишь рев пламени да одинокое теньканье гидролокатора.

— Лучшие пожелания. — Вэллери покачал головой в недоумении. — Лучшие пожелания! Должно быть, сошел с ума. Не иначе. Он шлет нам лучшие пожелания, а я должен его потопить… Капитан-лейтенант!

— Слушаю, сэр?

— Передать старпому: «Аппарат товсь!»

Отрепетовав полученную с мостика команду, Тэр-нер повернулся к Ральстону.

— Аппарат товсь!

Перегнувшись через борт, он увидел, что танкер по-прежнему находится чуть впереди крейсера, который заканчивал циркуляцию, ложась на боевой курс.

— Осталось минуты две.

По тому, как утихла дрожь палубы, он понял, что «Улисс» замедляет ход.

Секунда-другая, и крейсер рыскнет вправо. В трубке снова затрещало; звук был едва различим из-за рева пламени. Он прислушался к голосу в телефоне, потом поднял голову.

— Стрелять только из первой и третьей труб. Установки средние. Скорость цели одиннадцать узлов.

— Сколько осталось до залпа? — спросил в телефон Тэрнер.

— Сколько до залпа? — отрепетовал Кэррингтон.

— Девяносто секунд, — хрипло ответил Вэллери. — Штурман! Право десять градусов!

Услышав треск упавшего бинокля, он вскочил на ноги и увидел, как адмирал повалился вперед и с размаху ударился лицом и шеей о край ветрового стекла. Руки Тиндалла болтались безжизненно, как плети.

— Штурман!

Но Капковый мальчик уже подскочил к адмиралу. Просунув руку ему под мышку, он приподнял Тиндалла, чтобы снять его с ветрового стекла.

— Что случилось, сэр? Что с вами?

Тиндалл чуть шевельнулся, продолжая прижиматься щекой к краю ветрового стекла.

— Холодно, холодно, — монотонно повторял он дребезжащим старческим голосом.

— Что? Что вы сказали, сэр? — умоляюще спрашивал его штурман.

— Холодно. Мне холодно. Мне ужасно холодно! О, мои ноги! — Стариковский голос утих, и Тиндалл соскользнул в угол мостика. Снег падал на его серое лицо, обращенное к небу.

Карпентера озарила догадка, перешедшая в уверенность. В испуге он опустился на колени рядом с адмиралом. Вэллери услышал приглушенное восклицание, увидел, как штурман выпрямился и повернулся к нему с белым от ужаса лицом.

— На нем… на нем нет ничего, сэр, — произнес он, запинаясь. — Он бос! Ноги у него обморожены!

— Бос? — недоверчиво переспросил Вэллери. — Неужели? Не может быть!

— Он в одной лишь пижаме, сэр!

Вэллери наклонился к адмиралу, стаскивая с рук перчатки. Коснувшись пальцами холодной, как лед, кожи, он ощутил внезапную тошноту. В самом деле, адмирал был бос! И в одной лишь пижаме! Бос! Так вот почему не слышно было его шагов! Он машинально вспомнил, что термометр показывал тридцать пять градусов мороза.[11] А Тиндалл — с голыми ногами, к которым прилипла слякоть и снег, — по меньшей мере пять минут сидел на морозе!.. Вэллери почувствовал, как огромные руки подхватили его под мышки, и в следующее мгновение он уже стоял на ногах. Петерсен. Конечно, это Петерсен! Кто же еще? А позади него маячил Николлс.

— Предоставьте его мне, сэр. Петерсен, отнесите адмирала вниз.

Бодрый, уверенный голос Николлса, голос человека, очутившегося в своей стихии, успокоил Вэллери, помог вернуться к действительности, к ее насущным проблемам, как не помогло бы ничто другое. До его сознания дошел четкий, размеренный голос Кэррин-гтона, который сообщал курс и скорость, отдавал распоряжения. «Вайтуру» он увидел по левой скуле. Медленно, но верно танкер перемещался в сторону кормы крейсера. Даже на таком расстоянии ощущалась адская жара. Каково же тем, кто стоит на мостике судна, помилуй их, Боже!

— На курсе, первый офицер! — произнес он. — Стрелять самостоятельно.

— На курсе, стрелять самостоятельно, — эхом отозвался Кэррингтон, словно находясь на учебных стрельбах на полигоне в Соленте.

— Есть стрелять самостоятельно, — отозвался Тэрнер. Повесив трубку, он обернулся к Ральстону. — Действуйте, — проговорил он тихо.

Ответа не последовало. Сгорбившаяся фигура, точно изваяние застывшая на сиденье наводчика, не подавала никаких признаков жизни.

— Тридцать секунд до залпа, — резко произнес Тэрнер. — Все готово?

— Так точно. — Фигура шевельнулась. — Все готово, сэр. — Резко повернувшись, Ральстон воскликнул в порыве отчаяния:

— Бога ради, сэр! Неужели нельзя найти никого другого?!

— Двадцать секунд до залпа! — прошипел Тэрнер. — Хочешь, чтобы на твоей совести была гибель тысячи человек, трусливая твоя душа? Попробуй только промахнуться!..

Ральстон медленно отвернулся. На какое-то мгновение лицо его осветилось адским заревом горящего танкера, и Тэрнер с ужасом увидел, что лицо юноши залито слезами. Потом заметил, что он шевелит губами.

— Не беспокойтесь, сэр. Я не промахнусь. — Голос его прозвучал безжизненно, с непонятной горечью.

Охваченный скорее недоумением, чем гневом, Тэрнер увидел, как торпедист вытер глаза рукавом, как правая рука его схватила спусковую рукоятку первой трубы. Тэрнеру отчего-то пришла вдруг на память знаменитая строка из Чосера:

«Копье вонзилось в плоть и, задрожав, застыло…» В движении руки Ральстона была та же щемящая душу решимость, та же роковая бесповоротность, Внезапно — настолько внезапно, что Тэрнер невольно вздрогнул, — рука торпедиста конвульсивно отдернулась назад. Послышался щелчок курка машинного крана, глухой рев в пусковой камере, шипенье сжатого воздуха, и торпеда вылетела вон. На какую-то долю секунды ее зловещее гладкое тело сверкнуло в свете зарева и тяжело плюхнулось в воду. Не успела вылететь эта торпеда, как аппарат снова вздрогнул, и вслед за первой помчалась вторая смертоносная сигара.

Пять, десять секунд Тэрнер точно зачарованный смотрел широко раскрытыми глазами на две струи пузырьков, которые мчались стрелой и исчезали вдали. «В зарядном отделении каждой из этих зловещих сигар — полторы тысячи фунтов аматола… — мелькнуло в голове у Тэрнера. — Спаси, Господи, несчастных, оставшихся на „Вайтуре“!»

В динамике, установленном на шкафуте, щелкнуло.

— Внимание! Внимание! Всем немедленно в укрытие. Всем немедленно в укрытие.

Очнувшись, Тэрнер оторвал взгляд от поверхности моря. Он поднял глаза и увидел, что Ральстон все еще сидит, сгорбившись на своем сиденье.

— Слезай оттуда, болван! — закричал он. — Хочешь, чтоб при взрыве танкера тебя изрешетило? Слышишь?

Молчание. Ни слова, ни движения, один лишь рев пламени.

— Ральстон!

— Со мной все в порядке, сэр. — Голос Ральстона прозвучал глухо; он даже головы не повернул.

Тэрнер с руганью вскочил на торпедный аппарат и, стащив Ральстона с сиденья, поволок его в укрытие. Ральстон не сопротивлялся: казалось, он был охвачен глубокой апатией, совершеннейшим безразличием, когда человеку все становится трын-трава.

Обе торпеды попали в цель. Конец был скор и удивительно неэффектен…

Люди, находившиеся в укрытиях, напряженно прислушивались, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало.

Устав бороться, «Вайтура» переломилась пополам и медленно, устало накренившись, исчезла в пучине.

Спустя три минуты, открыв дверь командирской рубки, Тэрнер втолкнул Ральстона.

— Вот он, сэр, — произнес он мрачно. — Не угодно ли взглянуть на этого ослушника?

— Именно это я и хочу сделать! — Вэллери, положив вахтенный журнал, холодно оглядел торпедиста с головы до ног.

— Отлично сработано, Ральстон, но это не оправдывает вашего поведения. Прошу извинить, старпом, — произнес он. Повернувшись к Карпентеру, Вэллери взял у него текст шифровки. — По-моему, текст составлен удачно. Придется по душе светлейшим лордам адмиралтейства, — прибавил он с горечью. — Суда, которые не удалось пустить ко дну немцам, мы топим сами… Не забудьте связаться утром с «Гаттерасом» и запросить фамилию капитана «Вайтуры».

— Он мертв… Можете теперь не беспокоиться… — произнес с мукой Ральстон и тут же отшатнулся: Тэрнер ударил его ладонью по лицу. Тяжело дыша, старший офицер смотрел на него потемневшими от гнева глазами.

— Ах ты, наглец! — проговорил он едва слышно. — Все-таки вывел меня из терпения.

Ральстон медленно поднял руку, потер вспухшую от удара щеку.

— Вы меня неверно поняли, сэр! — В голосе его не было и следа обиды. Юноша говорил так тихо, что офицерам пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова. — Вы хотите узнать фамилию капитана «Вайтуры»? Я могу сказать: Ральстон. Майкл Ральстон. Это был мой отец.

Глава 12

СУББОТА

Всему бывает конец, на смену ночи приходит рассвет. Даже если ночь бесконечно долга, он все-таки наступает. Наступил рассвет и для конвоя Эф-Ар-77. Серый, мрачный, столь же безнадежный, сколь долгой была ночь.

Он застал конвой в трехстах пятидесяти милях севернее Полярного круга.

Двигаясь точно на ост, по семьдесят второй параллели, конвой находился на полпути между Ян-Майеном и мысом Нордкап. Долгота его, по приблизительным расчетам Капкового мальчика, составляла восемь градусов сорок пять минут к востоку от Гринвича, хотя твердой уверенности у штурмана не было. Из-за густого снега и сплошной облачности пришлось полагаться на счисление: когда в пост управления зенитным огнем угодил снаряд, автопрокладчик вышел из строя. До порта назначения оставалось около шестисот морских миль. Шестьсот миль, сорок часов хода, и конвой — вернее, то, что от него к тому времени останется, — войдет в Кольский залив. А оттуда до Полярного и Мурманска — рукой подать… Сорок часов хода.

Рассвет застал конвой — теперь в нем насчитывалось четырнадцать судов и кораблей — рассредоточенным по площади свыше трех квадратных миль. Суда сильно качала усиливающаяся зыбь, шедшая от норд-норд-оста. Да, в конвое осталось всего четырнадцать единиц, глубокой ночью исчезло еще одно судно.

Что послужило причиной его гибели? Мина, торпеда? Никто не знал и никогда не узнает. Застопорив машины, «Сиррус» целый час обследовал место трагедии, освещая поверхность моря затемненными десятидюймовыми сигнальными прожекторами. Никого из членов экипажа не удалось обнаружить. Орр, командир «Сирруса», и не рассчитывал на это: температура воздуха была ниже двадцати градусов мороза по Цельсию.

Рассвет наступил после бессонной ночи, после беспрерывных боевых тревог, бесконечных акустических контактов, беспрестанной бомбежки невидимых и неуязвимых подводных лодок. Бомбежки, которая не достигла никаких результатов. Но лишь с точки зрения кораблей охранения. Зато для противника то была двойная победа: измученным морякам пришлось всю ночь оставаться на своих боевых постах, что притупило, возможно бесповоротно, последние остатки прежней, отточенной, как лезвие бритвы, бдительности, от которой как никогда зависела теперь судьба корабля. Но главная опасность заключалась в ином: бомбосбрасыватели на кораблях эскорта были совершенно пусты. Враг не на шутку взялся за дело, мертвой хваткой вцепившись в горло конвоя!.. То, чего еще никогда не случалось, сейчас произошло: на кораблях не осталось ни одной глубинной бомбы. Зубы у конвоя были вырваны, обороняться стало нечем. С минуты на минуту «волчьи стаи» обнаружат, что теперь можно нападать безнаказанно и когда заблагорассудится…

С рассветом, как обычно, была объявлена утренняя боевая тревога, хотя и без того люди находились на своих боевых постах пятнадцать часов кряду. То были пятнадцать часов лютого холода и страданий, и за все это время у личного состава «Улисса» во рту не было ничего, кроме ломтика корнбифа с черствым сухарем, потому что выпечь свежий хлеб пекарям было недосуг, да кружки какао. Эти утренние боевые тревоги сами по себе имели особое значение в жизни корабля, продлевая ожидание атаки противника на два бесконечных часа. А для человека, качающегося на ногах от неимоверной усталости, буквально пальцами придерживающего слипающиеся веки, в то время как мозг — источник мучительных страданий — принуждает его забыться хотя бы на секунду, хотя бы только раз, для такого человека даже минута тянется как вечность.

Утренние боевые тревоги имели для экипажа особое значение потому, что во время походов в Россию являлись испытанием на выносливость каждого — испытанием, показывавшим, кто чего стоит на самом деле. Экипаж же «Улисса» — корабля, заклейменного как мятежный, — люди, осужденные и приговоренные к наказанию, физически сломленные и распятые духовно, люди, которым никогда уж не стать прежними, — этот экипаж не хотел покрыть себя позором. Конечно, не все испытывали такое чувство, потому что были обыкновенными людьми, но многие поняли — или начинали понимать, — что рубеж, за который они перешагнули, это не обязательно край пропасти, что это, скорее, долина, начало долгого подъема по противоположному склону холма. Человек же, однажды начав восхождение, никогда не оглядывается назад.

Ни пропасти, ни долины для некоторых не существовало. К их числу принадлежал, к примеру, Кэррингтон. Проведя на мостике целых восемнадцать часов, он по-прежнему оставался самим собой — несгибаемым, бодрым, отличавшимся какой-то непринужденной, никогда не подводившей его наблюдательностью, человеком невероятной выносливости, который никогда не сдает, ибо даже мысль о том, что он может сдать, казалась нелепой. Таким уж он уродился. Под стать ему были люди вроде старшего боцмана Хартли, старшего котельного машиниста Гендри, старшего сержанта Ивенса и сержанта Мак-Интоша.

Эти люди — до странности похожие друг на друга, рослые, смелые и добродушные — впитали в себя лучшие флотские традиции. Молчаливые, никогда не кичащиеся своей властью, они отдавали себе отчет в том, сколь важна их роль. Они понимали — и с этим первым бы согласился любой флотский офицер, — что именно они, старшины, а не офицерский состав, представляют собой опору британского королевского флота. Это крайне развитое в них чувство ответственности и придавало им стойкость гранита. Были, конечно, и такие люди — всего лишь горстка — люди наподобие Тэрнера, Капкового мальчика и Додсона, — которые с рассветом как бы выросли над собой. Опасность, трудности радовали их, ведь лишь в подобных обстоятельствах они могли проявить себя целиком, ибо опасность была их стихией, тем, ради чего они родились на свет. Были, наконец, и такие люди, как Вэллери, который, свалившись пополуночи с ног, до сих пор спал в командирской рубке; как старый врач Брукс. Их якорем спасения была мудрость, ясное понимание того, сколь относительное значение имеют как их собственные личности, так и судьба конвоя. Этим якорем была их логическая оценка обстановки, сочетавшаяся в этих людях с сочувствием к человеческим слабостям и страданиям.

На другой чаше весов находился иной сорт людей — их было несколько десятков, не более. Людей, опустившихся до предела. Они пали жертвой себялюбия, жалости к самим себе, страха. Так случилось с Карслейком. Пали оттого, что с них сорван был их покров, мишура власти. Так случилось с Гастингсом. Оттого, что не выдержали легшего на их плечи бремени, а станового якоря, который смог бы спасти их, у них не было. Так случилось со старшим санитаром Джонсоном и десятком других людей.

Между этими двумя полюсами оказались люди иного сорта, составлявшие большинство. Достигнув, казалось бы, предела терпения, они обнаружили, что человеческая выносливость безгранична, и в этом открытии нашли для себя целительный источник. Оказывается, подняться на противоположный склон ложбины можно, правда с посохом. Для Николлса, измученного настолько, что не хватало слов описать его состояние, уставшего от долгой и утомительной работы в операционной, этим посохом были гордость и стыд. Для старшего матроса Дойла, который, съежившись в три погибели, прятался от ледяного ветра за передней трубой и видел страдания дрожавших от холода молоденьких комендоров из расчета под его началом, таким посохом была жалость. Но, если бы ему об этом сказали, он, бранясь на чем свет стоит, стал бы отрицать подобное утверждение. Для юного Спайсера — буфетчика Тиндалла — этим посохом тоже была жалость, жалость к человеку, умирающему в своей адмиральской каюте. Хотя Тиндаллу пришлось ампутировать обе ноги ниже коленей, он мог бы жить. Но у него не осталось желания бороться, цепляться за жизнь; Брукс понимал, что смерть старый Джайлс примет как избавление. А для многих десятков, если не сотен таких, как больной чахоткой Мак-Куэйтер, закоченевший в промокшей одежде (правда, теперь ему не надо было больше топтаться на ослабших ногах вокруг элеватора, из-за сильной качки вода не замерзала); как великан Петерсен, щедро тративший свои силы, помогая товарищам; как юный Крайслер, чьи зоркие глаза стали и вовсе незаменимыми, потому что радарная установка выведена из строя и юноша непрерывно наблюдал за горизонтом, — для таких людей посохом этим был Вэллери и глубокое уважение к нему, и безграничная любовь, и еще — уверенность, что они не должны подвести командира.

Вот каковы были прочные канаты, надежные якорь-цепи, воедино соединявшие экипаж крейсера в то хмурое, серое утро, — гордость, жалость, стыд, любовь, печаль и природный инстинкт самосохранения, хотя последний фактор вряд ли нынче много значил. Что же до пресловутой ненависти к врагу, любви к своим близким и отечеству — понятиям, которые внушают миру сентиментальные обыватели, борзописцы и краснобаи, занятые шовинистической болтовней, — ни одно из этих чувств не вдохновляло моряков «Улисса». Никто и словом не обмолвился об этом.

Ненависти к врагу в них не было. Чтобы кого-то ненавидеть, надо его знать в лицо, а они его не знали. Моряки просто проклинали своих врагов, уважали их, боялись и уничтожали, когда выпадал случай, иначе те уничтожили бы их самих. Люди вовсе не думали, что сражаются за короля и отечество; они понимали: война неизбежна, но им претило, когда необходимость эту прикрывали трескучей лжепатриотической фразой. Они лишь выполняли то, что им приказывают, иначе их бы поставили к стенке. Любовь к близким? В этом заключен известный смысл, но не более. Защищать свою семью — естественное чувство, но оно представляет собой уравнение, истинность которого прямо пропорциональна расстоянию. Довольно сложно вообразить себе, чтобы зенитчик, скрючившийся в обледенелом гнезде «эрликона» где-нибудь неподалеку от острова Медвежий, воображал, что защищает утопающий в розах заветный коттедж в Котсуолде.

…Что же до остального, то искусственно раздуваемая ненависть к другим нациям и расхожий миф о короле и отечестве не стоят и ломаного гроша. Когда человек стоит у последней черты, когда на исходе надежда и выдержка, лишь великие и простые чувства — любовь, печаль, сострадание, отчаяние — помогут ему найти в себе силы, чтобы перешагнуть этот рубеж.

Наступил полдень, а караван, сомкнув строй, по-прежнему мчался вперед сквозь плотную снежную пелену. Тревог не объявляли с самого утра. Теперь до порта назначения оставалось тридцать шесть часов, всего лишь тридцать шесть часов ходу. Только бы продержалась такая же погода!.. Крепкий ветер, густой снегопад помешали бы немецким самолетам подняться в воздух, а почти нулевая видимость и крутая волна не позволили бы всплыть на перископную глубину ни одной подводной лодке… Чем черт не шутит… Ведь осталось каких-то тридцать шесть часов!

Адмирал Джон Тиндалл скончался почти сразу после полудня. Брукс, сидевший возле него все утро, записал в документе, что причиной смерти является «послеоперационный шок и переохлаждение». На самом же деле Джайлс умер потому, что не хотел больше жить. Он лишился доброго имени, утратил веру в свои силы, в себя. Его терзали угрызения совести; по его вине погибли сотни людей. А поскольку он лишился ног, то навсегда утратил возможность продолжать привычный для себя и единственный образ жизни, который он знал и любил, которому посвятил сорок пять лет, к которому был привержен. Джайлс встретил смерть охотно и радостно. В полдень он пришел в сознание и посмотрел на Брукса и Вэллери с улыбкой здорового, а не душевнобольного человека. У Брукса сжалось сердце при виде этой невеселой улыбки. А как заразительно смеялся Джайлс в былые времена!.. Потом адмирал закрыл глаза и пробормотал что-то невнятное насчет семьи, хотя Брукс знал: никакой семьи у него не было. Снова открыв глаза, адмирал посмотрел на Вэллери так, словно видел его впервые. Отыскав взглядом Спайсера, он проговорил: «Подай стул командиру, мой мальчик». И умер.

Хоронили его в два часа пополудни, в самую пургу. Порыв ветра, смешанного с тучами снега, заглушали голос командира, читавшего заупокойную молитву. Британский флаг еще полоскался над наклоненной вниз доской, моряки даже не успели заметить, как тело адмирала исчезло в пучине. Сиротливо, словно из какой-то неведомой и печальной страны, прозвучал горн. Потом моряки (их было, самое малое, человек двести), молча отвернувшись, побрели в свои стылые кубрики.

Не прошло и получаса, как метель стихла, словно ее и не бывало. Ветер тоже ослаб, и, хотя небо было по-прежнему темным, а снег все валил и валил, хотя зыбь была настолько еще сильна, что крен судов водоизмещением в пятнадцать тысяч тонн при качке достигал пятнадцати градусов, было ясно, что шторм идет на убыль. На мостике, в орудийных башнях, в кубриках люди молча прятали глаза друг от друга.

Около пятнадцати часов «Вектра» обнаружила подводную лодку. Получив светограмму, Вэллери задумался.

Если послать «Вектру» на поиск и эсминец, обнаружив местонахождение лодки, начнет, как водится, описывать вокруг нее спираль, постепенно сужая ее, то командир немецкой субмарины сразу обратит внимание на то, что преследователь не сбрасывает глубинные бомбы. И как только немец улучит минуту, чтобы всплыть и связаться по радио со своим штабом, — а это лишь вопрос времени, — то каждая немецкая подлодка, действующая севернее Полярного круга, будет знать, что конвой Эф-Ар-77 можно атаковать, не опасаясь возмездия. Однако вряд ли в такую погоду следовало ожидать нападения подводного противника. Не говоря уж о том, что при волнении невозможно удержаться на перископной глубине, сама подводная лодка представляла бы весьма неустойчивую платформу для торпедной стрельбы. Ведь при волнении взбудоражены не только поверхностные, но и удаленные от поверхности слои воды. Волнение это ощутимо на глубине десяти, двенадцати и пятнадцати метров, а в особенно крепкий шторм волнение это испытывается на глубине чуть ли не тридцати метров. В то же время не исключалась возможность, что командир субмарины все-таки воспользуется ничтожным, одним из тысячи, шансом и попытается провести атаку. Вэллери все же приказал «Вектре» начать поиск.

Но сделал он это слишком поздно. Правда, то, что произошло, произошло бы в любом случае. «Вектра» все еще мигала сигнальным фонарем, подтверждая получение приказа, как до «Улисса» донесся грохот мощного взрыва. Глаза всех, кто находился на мостике, принялись обшаривать горизонт в поисках дыма и пламени, наклоненной палубы и судна, покатившегося в сторону от курса, — признаков того, что торпеда угодила в цель. Ничего такого видно не было.

Лишь чуть ли не полминуты спустя почти случайно обнаружили, что «Электра», головной в правой кильватерной колонне транспорт, начала сбавлять ход, потом, словно выбившись из сил, застопорила ход, по-прежнему находясь на ровном киле. Дифферента ни на нос, ни на корму не было — почти наверняка торпеда попала в машинное отделение.

На «Сиррусе» замигал сигнальный фонарь. Прочтя светограмму, Бентли повернулся к командиру корабля.

— Капитан третьего ранга Орр пресит разрешения подойти к левому борту и снять с транспорта команду.

— К левому? — переспросил Тэрнер, потом кивнул:

— Слепой борт для лодки. В штиль дело вполне возможное, сэр, но в такую погоду… — Старший офицер посмотрел на «Сиррус», который сильно валило с боку на бок, и пожал плечами. — Краску ему пообдерет, как пить дать.

— Что за груз на «Электре», не знаете? — спросил Вэллери. — Не взрывчатые вещества?

Оглянувшись кругом и увидев, что каждый покачал головой, он обратился к Бентли:

— Запросите «Электру», нет ли у нее в трюмах взрывчатки.

Бентли простучал заслонкой, потом стих. Вскоре стало ясно, что ответа не будет.

— Нет, видно, электроэнергии или сигнальный фонарь разбит, — вмешался Капковый мальчик. — Может, предложить им поднять под сигнальным реем один флаг, если у них есть взрывчатка на борту, и два — если нет?

Вэллери одобрительно кивнул.

— Вы слышали, Бентли?

Командир перегнулся через ограждение мостика и посмотрел назад. Пока Бентли отстукивал светограмму, «Вектра» находилась на правой раковине, примерно в миле от крейсера. Качаясь то с боку на бок, то с носу на корму, она кружилась на одном месте. Эсминец обнаружил убийцу, но бомбосбрасыватели его были пусты.

Круто обернувшись, Вэллери перевел взгляд на «Электру». Ответа все не было… Вдруг под ноком рея взвились два флага.

— Передать на «Сиррус», — скомандовал он. — «Даю добро. Действуйте крайне осмотрительно».

Неожиданно его тронули за рукав.

— Вы слышите? — спросил Тэрнер.

— Что именно? — резко повернулся Вэллери.

— А Бог его знает. Что-то с «Вектрой». Взгляните! Вэллери посмотрел в ту сторону, куда указывал старший офицер. Сперва он ничего не мог различить, потом заметил фонтанчики воды, возникавшие в кильватерной струе корабля и тотчас, исчезавшие в набегавших волнах. Потом, напрягши слух (мешали порывы ветра), услышал глухой рокот подводных взрывов.

— Чем это «Вектра» занимается, черт побери? — спросил Вэллери. — Что это она такое сбрасывает?

— Фейерверк устраивает, — проворчал Тэрнер. — А вы как считаете, первый?

— Это двадцатипятифунтовые подрывные заряды, — сдержанно ответил Кэррингтон.

— Он прав, сэр, — согласился Тэрнер. — Их-то они и сбрасывают. А проку от них не больше, чем от бенгальских огней, — прибавил он насмешливо.

Но старпом ошибался. Действительно, сила взрыва такого заряда в десять раз меньше, чем у глубинной бомбы, но если заряд попадет в боевую рубку лодки или взорвется возле рулей, то результат будет столь же губительным. Не успел Тэрнер закрыть рот, как на поверхность выскочила субмарина — первая лодка в надводном положении, которую увидели на «Улиссе» за шесть месяцев без малого, — и, повиснув на секунду в воздухе, шлепнулась днищем о воду и закачалась на крутой волне.

Драматическая внезапность появления подлодки — ведь еще секунду назад море было пустынным, и вдруг на виду у всего конвоя на волнах прыгает немецкая подводная лодка, — внезапность эта застала врасплох все корабли, в том числе и «Вектру». Лодка попалась эсминцу, что называется, не под ту ногу: описывая восьмерку, «Вектра» двигалась в противоположную от подлодки сторону. Расчет многоствольного автомата открыл огонь, но это оружие печально знаменито тем, что из него трудно попасть в цель и при самых благоприятных обстоятельствах, а в условиях качки, да еще в то время, когда быстроходный корабль описывает циркуляцию, это вообще гиблое дело. Правда, наводчики «эрликонов» влепили несколько снарядов в боевую рубку, а спаренные «льюисы» поливали корпус лодки градом пуль, жужжавших, точно осиный рой. Но к тому времени, как «Вектра», сделав разворот, готова была пустить в ход главный калибр, подлодка медленно скрылась под поверхностью моря.

Орудия эсминца калибром 4,7 дюйма открыли огонь по тому месту, где исчезла субмарина. Но после того, как два снаряда, отскочив рикошетом от воды, едва не угодили в одно из судов конвоя, огонь прекратился. «Вектра» устремилась прямо к месту погружения немецкой подлодки. Наблюдатели на «Улиссе» разглядели в свои бинокли закутанные в канадки фигуры матросов. Те стояли на кормовой палубе один за другим, сбрасывая — за борт подрывные заряды. Почти сразу же на «Вектре» руль положили вправо на борт, и эсминец снова ринулся на зюйд, ощерившись с правого борта орудиями, которые смотрели в воду.

На сей раз субмарина, должно быть, получила более серьезные повреждения, причиненные не то снарядами, не то подрывными зарядами, сброшенными напоследок. Вся окутанная кипящей пеной, лодка снова выскочила на поверхность — на этот раз еще более стремительно — и снова попала «Вектре» не под ту ногу: лодка всплыла на левой раковине эсминца, кабельтовых в трех.

Теперь лодка больше не погружалась. Ни командиру ее, ни экипажу храбрости было не занимать. Распахнулся рубочный люк, и по скоб-трапу на палубу посыпались матросы, которые тотчас бросились к пушке, готовые вступить в безнадежное единоборство с превосходящим их силою и числом противником.

Двое первых артиллеристов даже не успели добежать до орудия: огромными валами, перехлестывавшими через палубу подлодки, их смыло за борт. Но вместо них к пушке кинулись другие. Лихорадочно вращая маховики, они разворачивали ствол орудия, наводя его на приближавшийся с каждой секундой смертоносный форштевень эсминца. Невероятное дело, — несмотря на то, что волны перекатывались через палубу лодки, сбивая матросов с ног, а сама лодка качалась и подпрыгивала на волнах, — первый же снаряд, выпущенный в упор, угодил прямо в мостик «Вектры». Первый этот снаряд оказался и последним; орудийную прислугу точно сдуло ветром: одни комендоры упали возле орудия, другие, судорожно дрыгая ногами, полетели за борт.

Началась расправа. «Вектра» была вооружена двумя счетверенными скорострельными установками типа «Болтон Пол Дефайэнт», предназначенными для ночного боя и оснащенными прицелами типа «Астродом». Расположенные на полубаке корабля, обе одновременно открыли огонь, выплевывая каждые десять секунд триста снарядов. Избитое выражение «смертоносный ливень» оказалось бы тут как нельзя кстати. Более двух секунд на открытой палубе подводной лодки не удавалось продержаться никому. Спасения от этого града не было. Один за другим в самоубийственном порыве выскакивали из рубочного люка немецкие подводники, но никому из них не удавалось добраться до орудия.

Никто из находившихся на «Улиссе» не смог впоследствии припомнить, когда именно они поняли, что «Вектра», нос которой то высоко задирался, то опускался вниз, намеревается таранить подводную лодку. Возможно, командиру эсминца такая мысль даже не приходила в голову. Возможно, полагая, что подводная лодка снова произведет погружение, и не желая упустить ее на этот раз из рук, он решил снести ей рубку вместе с перископом. Возможно, он был убит снарядом, разорвавшимся на мостике. А может быть, в последнюю секунду изменив свое решение, он отвернул круто вправо свой корабль, несшийся прямо на боевую рубку неприятельской лодки.

Сначала всем показалось, что «Вектра» пройдет по носу подводной лодки, не задев ее, но надежда эта тотчас угасла. Стремительно спускаясь по крутому склону волны, нижней частью форштевня «Вектра» нанесла мощный удар по корпусу подлодки метрах в десяти от ее носа и рассекла каленую сталь прочного корпуса лодки, словно он был из картона. Киль «Вектры» все еще продолжал углубляться в корпус лодки, расширяя пробоину, как с молниеносной быстротой, один за другим, последовали два громовых удара, слившихся в один страшный взрыв. В небо взметнулось облако кипящей воды и изуродованного железа, скрывшее оба корабля. О причине взрыва можно было лишь догадываться, но результаты его были очевидны. Вследствие какой-то необъяснимой случайности в зарядном отделении одной из торпед взорвался заряд тола — вещества, обычно чрезвычайно инертного и стойкого к ударам. А это, в свою очередь, вызвало детонацию торпед в соседних стеллажах, а возможно, и всего боезапаса в носовом орудийном погребе «Вектры».

Огромные каскады воды медленно, словно нехотя устремились вниз, и взорам наблюдателей предстали «Вектра» и подводная лодка, вернее, то, что от них осталось. Разум отказывался верить, что такие обломки могут еще держаться на плаву. Субмарина очень глубоко осела; было такое впечатление, словно корпус ее обрывается сразу за орудийной площадкой. Носовой части эсминца впереди мостика как не бывало: казалось, неким гигантским ножом «Вектру» разрезало пополам. Разум отказывался верить происходящему: на глазах у всех изуродованная «Вектра» ринулась в ту же впадину, куда устремилась вражеская подлодка. Устало, словно нехотя, «Вектра» повалилась на лодку. Боевая рубка лодки легла на палубу миноносца между мачтой и мостиком. Спустя мгновение оба корабля скрылись под водой, падая на дно океана в объятиях друг друга.

Шедшие последними в строю конвоя суда успели удалиться мили на две от места, где разыгралась трагедия, и на столь значительном расстоянии да еще при таком сильном волнении разглядеть, уцелел ли кто-нибудь, было невозможно. Да и вряд ли кто-нибудь уцелел. Если на поверхности моря и оставались еще люди, которые барахтались в ледяной воде, выбиваясь из сил и взывая о помощи, минуты их были сочтены. Прежде чем спасательное судно пришло бы к ним на выручку, они бы насмерть закоченели. А конвой уходил все дальше на восток. Отстали от него лишь два судна: «Электра» и «Сиррус».

«Электра», имея крен на левый борт, дрейфовала лагом к волне, тяжело, неуклюже покачиваясь. Крен ее к этому времени достиг почти пятнадцати градусов. На переднюю и заднюю палубы транспорта высыпала вся команда.

Завидев на левой раковине «Сиррус», приближавшийся к ним, отчаянно прыгая на волнах, моряки не стали садиться в вельбот. Вельбот уже был вывален на шлюпбалках за борт, но убрать его назад оказалось невозможно. Повиснув в воздухе на высоте шести метров, шлюпка раскачивалась из стороны в сторону.

Бранясь почем зря, Орр еще на подходе к «Электре» дважды семафорил ей, требуя стравить шлюп-тали. Но вельбот по-прежнему болтался на шлюпбалках, словно огромная гиря, не позволяя «Сиррусу» подойти вплотную к транспорту.

Видно, на транспорте возникла паника, а, скорее всего, морозом сковало тормозные барабаны шлюпочных лебедок.

Времени терять было нельзя: еще десять минут, и «Электра» пойдет ко дну.

«Сиррус» сделал всего два захода. Орр не собирался останавливаться у борта транспорта: громадное, в пятнадцать тысяч тонн, судно подмяло бы под себя эсминец. При первом заходе он медленно, имея ход всего пять узлов, приблизился к «Электре», не дойдя до ее борта метров шесть. Ближе подходить он не осмелился из-за качки, швырявшей оба судна навстречу друг другу.

Когда носовая часть «Сирруса» поравнялась с мостиком «Электры», люди, ждавшие этой минуты, начали прыгать на бак эсминца. Они прыгали, когда полубак «Сирруса» подкинуло вровень с палубой транспорта, прыгали и тогда, когда он стал опускаться на четыре-шесть метров. Какой-то моряк — с чемоданом и брезентовым мешком в руке — небрежно перешагнул через поручни обоих судов, когда они на какое-то мгновение как бы застыли. Люди прыгали с жуткой высоты на обледенелую палубу, вывихивая себе при этом лодыжки и тазобедренные суставы, ломая голени и берцовые кости. Двое прыгнули, но промахнулись. В немыслимом бедламе раздался вопль, от которого леденеет кровь: это одного из моряков ударило железным корпусом корабля, погасив в нем жизнь. Потом послышались страшные крики отчаяния: второй, скользнув вдоль огромного борта «Электры», попал под винты «Сирруса».

Тут-то и случилась беда. Случилась вовсе не по вине командира «Сирруса» — тот управлял кораблем безукоризненно. Но даже его искусство оказалось бессильным против двух шальных волн, невесть откуда взявшихся. Они были вдвое больше остальных. Первая швырнула «Сиррус» в сторону «Электры», затем, пройдя под днищем транспорта, круто накренила его на левый борт, в то время как другая волна чуть не опрокинула «Сиррус», повалив его направо. Поручни и верхний пояс обшивки «Сирруса» погнулись и лопнули на протяжении метров сорока. Одновременно в лобовую часть мостика с размаху ударилась шлюпка, которая тотчас разбилась в щепки. Прозвенел машинный телеграф, за кормой «Сирруса» вскипела белая пена. Казалось, корабль встрепенулся, ужаснувшись тому, сколь близок был конец. Но, к счастью, смерть, от которой экипаж был на волоске, пощадила людей. Все обошлось, лишь один бедняга сорвался в воду при столкновении.

В следующий миг «Сиррус», круто повернув, уже уходил прочь от «Электры».

Через пять минут «Сиррус» снова вернулся. Холодный расчет, железная выдержка, удача, постоянно сопутствовавшая Орру, сказались в том, что на сей раз, улучив минуту, когда вода возле «Электры» на какой-то миг успокоилась, Орр мятым правым бортом прижался к «Электре». К этому времени транспорт осел настолько глубоко, что не мог уже придавить эсминец. Дружеские руки подхватили моряков, прыгавших с «Электры», смягчая удар при падении. Спустя тридцать секунд эсминец отвалил от транспорта. Палуба «Электры» успела опустеть. Минуты через две корпус тонущего судна потряс глухой удар. Это взорвались котлы. Судно медленно повалилось на бок. Мачты и дымовая труба коснулись поверхности воды и исчезли в пучине. На какую-то долю секунды на сером фоне моря и неба блеснули темное днище, киль и затем скрылись в волнах. В течение целой минуты на поверхность моря вырывались огромные пузыри воздуха. Постепенно они становились асе меньше и меньше и наконец вовсе пропали.

Битком набитый спасенными, «Сиррус» лег на курс сближения и увеличил ход, чтобы догнать конвой. Конвой под кодовым названием Эф-Ар-77. Конвой, о судьбе которого королевский флот до сих пор пытается забыть. Тридцать шесть судов вышли из Скапа-Флоу и из залива Сент-Джон. Теперь их в конвое насчитывалось двенадцать, всего лишь двенадцать. А до Кольского залива оставалось почти тридцать два часа ходу…

Тэрнер с задумчивым видом наблюдал, как приближается с кормы «Сиррус».

Даже старпому изменила на какое-то время присущая ему бодрость духа и бьющая через край энергия. Оторвав взгляд от эсминца, он украдкой с жалостью посмотрел на командира, походившего теперь на живые мощи. Одному Богу известно, откуда у Вэллери берутся силы, чтобы отвоевывать у смерти час за часом. Между тем смерть, сами мысль о ней, неожиданно понял Тэрнер, стала, должно быть, желанной, заветной для Вэллери. Посмотрев на командира в упор, старпом увидел на лице его — этой маске — боль и печаль и молча яростно выругался. Измученные глаза каперанга безжизненно поглядели на старшего офицера. Поспешно прокашлявшись, Тэрнер спросил Вэллери:

— Сколько теперь может быть спасенных на «Сиррусе», сэр?

— Представления не имею, старпом, — устало приподнял плечи Вэллери. — Человек сто. Возможно, больше, а что?

— Сто… — задумчиво повторил Тэрнер. — Сто человек, обреченных на смерть приказом никого не спасать. Интересно, что-то скажет наш приятель Старр, если Орр высыплет эту малую толику в подол адмиралу, когда вернемся в Скапа-Флоу?

Глава 13

В СУББОТУ

(пополудни)

«Сиррус» находился еще в миле от конвоя, когда на эсминце замигал сигнальный фонарь. Прочтя донесение, Бентли повернулся к Вэллери.

— Донесение с «Сирруса», сэр. «Имею на борту двадцать пять — тридцать раненых. Трое в очень тяжелом состоянии. Срочно нужен доктор».

— Подтвердите получение светограммы, — произнес Вэллери. Поколебавшись мгновение, он проговорил:

— Передайте лейтенанту медицинской службы Николлсу, что командир просит его подняться на мостик. — Повернувшись к Тэрнеру, он слабо улыбнулся. — Не могу представить себе атлетическую фигуру старины Брукса на спасательном буе, да еще в такую погоду. Путешествие будет не из приятных.

Тэрнер снова оглянулся на «Сиррус», подходивший с веста, подпрыгивая на волнах и описывая мачтой дугу градусов в сорок.

— Да, на пикник походить оно не будет, — согласился он. — Ко всему, надувные спасательные буи не предназначены для таких телес, какими наградило небо нашего почтенного доктора.

«Странное дело, — подумал Тэрнер, — до чего же все очерствели: после того как „Вектра“ протаранила подводную лодку и погибла сама, никто даже словом о ней не обмолвился».

Скрипнула дверца. Медленно повернувшись, Вэллери ответил на приветствие Николлса.

— «Сиррусу» понадобился доктор, — произнес он без всяких околичностей.

— Как вам это нравится?

Чтобы устоять на вздыбившейся палубе, Николлс за что-то ухватился рукой. Покинуть «Улисс»! Даже мысль об этом, к собственному его удивлению, возмутила Николлса. Подумать только, подобное чувство испытывает он, Джонни Николлс, которому так претит все, что связано с флотской службой. Должно быть, у него с головой не все в порядке. И вдруг он осознал, что находится в полном здравии, и понял, почему ему хочется остаться здесь. Дело было вовсе не в гордости, принципе или какой-то обиде… Просто… просто он почувствовал, что сроднился с кораблем. Сроднился — более точного, более ясного определения невозможно было найти; он понял, сколь близки ему судьбы этого корабля, этих людей. Заметив, что на него устремлены любопытные взоры, юноша смутился и стал смотреть на бурное море.

— Ну так как? — не скрывая нетерпения, спросил Вэллери.

— Мне это вовсе не нравится, — признался Николлс. — Но, разумеется, сэр, я отправлюсь на эсминец. Прикажете отбыть сию же минуту?

— Как только соберете вещи, — кивнул Вэллери.

— Значит, сейчас. Походный комплект у нас всегда наготове. — Николлс снова взглянул искоса на неспокойную воду. — Что мне нужно делать? Прыгать в воду?

— Даже не думай! — дружелюбно воскликнул Тэрнер, хлопнув лейтенанта по спине своей широкой ладонью. — Тебе не о чем беспокоиться, — гудел он весело. — И почувствовать ничего не успеешь. Насколько я помню, именно так ты выразился недели две назад, когда удалял мне коренной зуб. — Вспомнив эту операцию, Тэрнер болезненно поморщился. — Дадим тебе спасательный буй, дружок, вот что!

— Спасательный буй! — удивился Николлс. — Разве вы не заметили, какая нынче погода? Из меня всю душу вытрясет!

— О невежество молодости! — печально покачал головой Тэрнер. — Естественно, мы прикроем тебя бортом. Прокатишься точно в «Роллс-Ройсе», мой мальчик! Сейчас же снарядим буй. — Он отвернулся. — Крайслер, найдите главстаршину Хартли. Пусть на мостик поднимется.

Крайслер и виду не подал, что слышит. Он находился в своей излюбленной позе — руки на трубах паропровода, верхняя часть лица прижата к окулярам мощного бинокля, укрепленного на пульте управления прожекторной установкой правого борта. Каждые несколько секунд рука его опускалась и чуть поворачивала рифленый поворотный винт. А после этого — снова полная неподвижность.

— Крайслер! — взревел Тэрнер. — Вы что, оглохли?

Прошло еще три, четыре, пять секунд. По-прежнему молчание. Глаза всех были устремлены на Крайслера, когда тот внезапно подался назад и, поглядев на лимб, круто повернулся. Лицо его было взволнованно.

— Курсовой сто градусов правого борта! — воскликнул он. — Курсовой сто градусов. Самолеты. Над самым горизонтом, — Он снова прилип к окулярам бинокля. — Четыре, семь. Отставить, десять! Десять самолетов! — закричал он.

— Курсовой правого борта сто градусов? — Тэрнер вскинул к глазам бинокль. — Не вижу ни черта! А ты не ошибся, паренек? — воскликнул он.

— Никак нет, сэр! — Во взволнованном голосе юноши прозвучала твердая убежденность.

Тэрнер в два прыжка очутился возле сигнальщика.

— Дай-ка я взгляну! — властно произнес старший офицер. Он посмотрел в окуляры, крутнул раз-другой поворотный винт, потом отошел назад, сердито хмуря брови.

— Что ты мне голову морочишь, приятель? — проворчал он. — У тебя плохое зрение или мерещится? Знаешь что?..

— Он прав, — спокойно прервал его Кэррингтон. — Я тоже их вижу.

— И я, сэр! — воскликнул Бентли.

Тэрнер кинулся назад к биноклю, прильнул к окулярам и тотчас замер.

Повернувшись к Крайслеру, он улыбнулся:

— Напомни мне как-нибудь, чтобы я извинился! — Не успев договорить фразу, он снова очутился на компасной площадке.

— Сигнал конвою! — отдавал распоряжения Вэллери. — Походный ордер «Эйч». Первый офицер, обе машины полный вперед! Боцманмат! Объявить по трансляции: «Расчеты всех огневых средств к бою!» Старший офицер!

— Есть, сэр!

— Расчетам всех зенитных установок! Выбор цели самостоятельный, вести огонь самостоятельно! Как ваше мнение? Как насчет главного калибра?

— Пока неясно… Крайслер, ты не можешь сказать?..

— «Кондоры», сэр, — угадал вопрос Крайслер.

— «Кондоры»! — Тэрнер изумленно открыл глаза. — Целая дюжина «кондоров»! А ты уверен?.. Ну ладно, ладно! — оборвал он себя поспешно. — Конечно, «кондоры». — Поискав глазами свой шлем, старший офицер повернулся к Вэллери. — Где эта распроклятая жестянка? Сигнальщик говорит: «кондоры»!

— Раз говорит, значит, так оно и есть, — с улыбкой отозвался Вэллери. Невозмутимое спокойствие командира поразило Тэрнера. — Целеуказание башням с мостика. Управление огнем автономное. Каково ваше мнение? — продолжал Вэллери.

— Согласен, сэр. — Тэрнер посмотрел на двух телефонистов, находившихся позади компасной площадки, — каждый из них обслуживал группу телефонов, связанных с носовыми и кормовыми башнями.

— Эй, ребята! Держать ушки на макушке! Работать четко!

Вэллери подозвал Николлса.

— Спуститесь-ка лучше вниз, молодой человек, — посоветовал он. — Сожалею, но ваше путешествие откладывается.

— А я не сожалею, — признался Николлс.

— Струсили? — улыбнулся Вэллери.

— Никак нет, сэр, — улыбнулся в ответ Николлс. — Не струсил. Вы сами знаете.

— Знаю, что не струсили, — спокойно согласился Вэллери. — Я понимаю… Благодарю вас.

Проводив взглядом Николлса, спускавшегося с мостика, он жестом подозвал к себе посыльного из радиорубки и повернулся к Карпентеру.

— Когда было отправлено последнее донесение адмиралтейству, штурман? Взгляните в вахтенный журнал.

— Вчера в полдень, — тотчас ответил Капковый мальчик.

— Не знаю, что бы я без вас делал, — проговорил командир корабля. — Наши координаты?

— Семьдесят два градуса двадцать минут северной широты, тринадцать градусов сорок минут восточной долготы.

— Благодарю вас. — Командир взглянул на Тэрнера. — Думаю, что соблюдать радиомолчание больше не имеет смысла, как, старпом?

Тэрнер кивнул головой.

— Отправьте эту шифровку, — быстро проговорил Вэллери. — «Лондон, начальнику штаба флота»… Что поделывают наши друзья, старпом?

— Заходят с запада, сэр. Обычный гамбит. Атака с большой высоты с кормовых курсовых углов. Я так полагаю, — прибавил он мрачно. — Правда, — он несколько просветлел, — облачность всего тысяча футов.

Вэллери кивнул и продолжал:

— «Конвой Эф-Ар-77. Шестнадцать ноль-ноль. Широта семьдесят два тридцать. Долгота тринадцать сорок. Курс девяносто. Ветер пять баллов, северный. Значительное волнение. Положение отчаянное. С прискорбием извещаю, что адмирал Тиндалл скончался сегодня в двенадцать ноль-ноль. Танкер „Вайтура“ торпедирован вчера вечером, потоплен мною. „Уошингтон Стейт“ затонул сегодня в ноль один сорок пять. „Вектра“ затонула в пятнадцать пятнадцать вследствие столкновения с субмариной. „Электра“ затонула в пятнадцать тридцать. Подвергаюсь массированному налету авиации. Конвой атакуют минимум двенадцать „Фокке-вульфов-200“». Думаю, старпом, это реальное предположение, — усмехнулся он криво. — Светлейшие лорды будут потрясены. Ведь они придерживаются мнения, что такое количество «кондоров» не найдется во всей Норвегии. «Срочно высылайте поддержку, — продолжал он диктовать. — Крайне необходима авиация. Отвечайте немедленно». Прошу отправить депешу, не мешкая.

— Потрите нос, сэр! — воскликнул Тэрнер.

— Спасибо. — Вэллери стал тереть отмороженный нос, казавшийся мертвенно бледным на посиневшем лице, но спустя уже несколько секунд бросил это занятие, чтобы не расходовать попусту те немногие силы, что у него оставались. — Морозец изрядный, старпом, — спокойно проговорил он.

Дрожа от холода, командир ухватился рукой за стойку, чтобы встать на ноги. Подняв к глазам бинокль, оглядел суда и корабли конвоя. Они перестраивались в походный ордер под кодовым названием «Эйч». Суда рассыпались по поверхности моря в кажущемся беспорядке, нарушив строй двух кильватерных колонн, упрощавший задачу вражеским летчикам при атаке с кормы.

Теперь им придется атаковать разрозненные цели. Суда рассеялись, но не совсем — они по-прежнему находились достаточно близко друг к другу, чтобы общими усилиями создать плотную завесу огня. С удовлетворением кивнув головой, Вэллери повернулся в сторону кормы и направил бинокль на запад.

Он убедился, что это действительно «кондоры». Приближавшиеся с кормы огромные четырехмоторные машины, опустив закрылки, медленно, неторопливо отвалили вправо, потом легли на курс 180 градусов, догоняя конвой. При этом они набирали высоту, все время набирали высоту.

Вэллери тотчас стали ясны два обстоятельства. Во-первых, противник знал, где находится конвой, — командование «Люфтваффе» не имело обыкновения посылать тяжелые бомбардировщики наобум: оно даже «Чарли» не удосужилось выслать на разведку. Наверняка их накануне обнаружила какая-нибудь подводная лодка, сообщившая своему командованию координаты и курс конвоя: при таком волнении немудрено не заметить перископ. Во-вторых, немцам было известно, что радарная установка «Улисса» выведена из строя. «Фокке-вульфы» набирали высоту, чтобы спрятаться за ближайшие облака. Они выйдут из-под прикрытия за несколько секунд до бомбометания. При радарном управлении огнем с такой близкой дистанции подобный маневр почти наверняка означал бы самоубийство.

Но немцы знали, что опасаться им нечего.

Вот уже последний «кондор», надрывно завывая, тяжело взмыл вверх и исчез совсем из виду. Вэллери устало пожал плечами и опустил бинокль.

— Бентли!

— Слушаюсь, сэр!

— Походный ордер «Ар». Немедленно.

Под ноком рея затрепетали сигнальные флаги. Прошло пятнадцать, двадцать секунд — горевшему нетерпением командиру они показались вечностью, — но ничего не происходило. Затем, точно марионетки, послушные умелому кукловоду, все суда конвоя стали поворачивать — те, что находились слева от «Улисса», стали поворачивать на север, находившиеся справа — на юг. Когда «кондоры» прорвутся сквозь облака — самое большее, прикинул Вэллери, через две минуты — под собой они увидят лишь пустынное море. Пустынное, если не считать «Улисса» и «Стерлинга» — кораблей, прекрасно вооруженных, чтобы постоять за себя. И тогда «кондоры» окажутся под плотным перекрестным огнем с транспортов и эскадренных миноносцев. Изменить же курс для того, чтобы пройти вдоль транспортов для бомбежки, у них не будет времени. Вэллери усмехнулся про себя. Не ахти какой эффективный защитный маневр, но лучшего при данных обстоятельствах не придумать… Услышав голос Тэрнера, отдававшего отрывистые, как лай, команды по трансляции, он почувствовал глубокое удовлетворение от того, что передал оборону корабля в умелые руки старшего офицера. Если бы только сам он не чувствовал себя таким усталым!..

Прошло девяносто секунд, сто, две минуты… а «кондоров» все не было видно. Сотня глаз впилась в рваную тучу, нависшую над кормой: она упрямо продолжала оставаться все такой же серой и расплывчатой.

Прошло две с половиной минуты. Никаких признаков «кондоров».

— Никто ничего не заметил? — обеспокоенно спросил Вэллери. Он неотрывно смотрел на тучу по корме корабля. — Ничего? Совсем ничего? — На мостике по-прежнему царила тишина — гнетущая, тяжелая.

Прошло уже три минуты. Три с половиной. Четыре. Вэллери отвел глаза в сторону, чтобы дать им отдохнуть, и перехватил взгляд Тэрнера, направленный на него. На худощавом лице старпома застыло выражение растущего беспокойства, которое сменилось сначала едва заметной, потом все более твердой уверенностью. Уверенностью в том, что что-то неладно. Словно сговорившись, оба повернулись к носу крейсера и впились взглядом в небо.

— Вот оно что! — торопливо проговорил Вэллери. — Пожалуй, вы правы, старпом! — Командир заметил, что все, кто находился на мостике, тоже напряженно смотрели вперед. — Они проскочили мимо. Намерены в лоб атаковать. Предупредить орудийные расчеты! Боже мой, чуть не провели нас, — пробормотал он под нос.

— Глядеть в оба всем! — прогудел Тэрнер. Напряжение исчезло, сменившись прежним радостным оживлением, волнующим ожиданием боя. — Повторяю: всем! Мы с вами в одной лодке. Две недели отпуска тому, кто первый обнаружит «кондор»! Я не шучу.

— С какого числа отпуск? — сухо спросил Капковый мальчик.

Тэрнер улыбнулся юноше. Но улыбка тут же пропала: он резко вскинул голову, к чему-то прислушиваясь.

— Слышите? — спросил Тэрнер. Он говорил вполголоса, точно опасаясь, что его услышит противник. — Они где-то над нами. Но где именно, черт их разберет. Если бы не ветер…

Злобный торопливый стук «эрликонов», установленных на шлюпочной палубе, прервал его на полуслове. Молниеносным движением он кинулся к микрофону. И все-таки он опоздал — он опоздал бы в любом случае. В разрывах облаков уже видны были три «кондора», летевшие строем фронта. Они шли на высоте всего лишь ста пятидесяти метров, находясь менее чем в полумиле от крейсера.

Заходили они с кормы. С кормы! Должно быть, бомбардировщики, спрятавшись за облака, снова повернули на вест, чтобы ввести противника в заблуждение…

Прошло шесть секунд, а это время, достаточное для того, чтобы даже тяжелая машина, выйдя в пологое пике, успела покрыть расстояние в полмили.

Растерянные, охваченные болью и досадой люди и глазом не успели моргнуть, как бомбардировщики обрушились на конвой.

Приближались сумерки — этот зловещий полумрак арктических широт. В темнеющем небе четко виднелись трассы зенитных снарядов — жарко тлеющие алые точки. Сначала они беспорядочно метались и блекли где-то вдали, потом гасли, едва успев вспыхнуть, вонзаясь в фюзеляжи атакующих «кондоров». Однако под огнем бомбардировщики находились слишком мало времени — всего каких-то две секунды, — а эти гигантские машины обладали невероятной живучестью. Головной бомбардировщик выровнялся на высоте около девяноста метров. Бомбы весом в четверть тонны, пролетев какую-то долю секунды параллельно курсу самолета, нехотя изогнув траекторию полета, устремились к «Улиссу». Асинхронно, натужно ревя своими четырьмя моторами, «кондор» тотчас взмыл ввысь, ища за облаками укрытия.

В цель бомбы не попали. Они упали в тридцати футах от корабля, взорвавшись при соприкосновении с водой. Тем, кто находился в центральном посту, машинных и котельных отделениях, грохот и удар, должно быть, показались страшными, буквально оглушающими. В небо взметнулись огромные, выше мачт, столбы воды метров шесть в диаметре и, повиснув на мгновение в воздухе, обрушились на мостик и шлюпочную палубу крейсера, промочив до нитки расчеты зенитных автоматов и «эрликонов», установленных на открытых площадках. Температура была около семнадцати градусов мороза по Цельсию.

Самое худшее заключалось в том, что стена воды полностью ослепила зенитчиков. Следующий «кондор» атаковал крейсер, не встретив никакого сопротивления, если не считать огня одинокого «эрликона» на барбете под правым крылом мостика. Подход был осуществлен блестяще, точно вдоль диаметральной плоскости крейсера, но пилот, очевидно стараясь удержать машину точно на курсе, проскочил мимо. На этот раз были сброшены три бомбы.

Сначала казалось, что они упадут мимо, но первая бомба, ударив в полубак между волноотводом и шпилем, взорвалась под палубой, откуда взлетели искореженные стальные обломки. Когда стих гул взрыва, моряки, стоявшие на мостике, услышали яростный грохот. Должно быть, взрывом повредило шпиль, одновременно сорвав стопор якорь-цепи, и правый якорь, ничем теперь не удерживаемый, падал на дно Ледовитого океана, увлекая за собой якорь-цепь.

Остальные бомбы угодили в воду прямо по курсу корабля. Со «Стерлинга», находившегося в миле от него, казалось, что «Улисс» погребен под огромным водяным столбом. Но столб рухнул, и «Улисс», со стороны невредимый, продолжал мчаться дальше. Вздыбленный нос закрывал спереди все повреждения; ни пламени, ни дыма не было: сотни галлонов воды, ринувшейся в огромные рваные пробоины в обшивке палубы, залили бы пожар, если бы он и начался.

«Улисс» по-прежнему был кораблем-счастливчиком…

И вдруг, после двадцати месяцев фантастического везения, баснословной удачи, превратившей «Улисс» в легенду, притчу во языцех, в символ неуязвимости, удача покинула его.

По иронии судьбы «Улисс» сам накликал на себя беду К этому времени успели открыть огонь кормовые орудия главного калибра, в упор бившие 152-миллиметровыми снарядами по пикирующим на корабль бомбардировщикам.

Первый же снаряд, выпущенный третьей башней, угодил третьему бомбардировщику в правое крыло между моторами, оторвав его начисто, и крыло, кружась, точно осенний лист, упало в темное, бурное море. Какую-то долю секунды «фокке-вульф» летел прежним курсом, потом клюнул носом и с диким, оглушительным воем уцелевших моторов стал почти отвесно пикировать на палубу «Улисса».

На то, чтобы избежать удара, что-то предпринять, времени не осталось.

Несколько бомб врезались в кипящую воду кильватерной струи — «Улисс» несся со скоростью свыше тридцати узлов, — две бомбы пробили кормовую палубу и взорвались внутри корабля — первая в кормовом матросском кубрике, вторая в кубрике морских пехотинцев. Секунду спустя в четвертую башню со страшным ревом врезался охваченный ослепительным пламенем горящего бензина «кондор».

Он падал со скоростью свыше трехсот миль в час.

Невероятно, но то был последний налет на «Улисс». Невероятно потому, что теперь корабль был уязвим, беззащитен против нападения с кормы.

Четвертая башня была разрушена, уцелевшая каким-то чудом третья башня оказалась почти целиком погребенной под обломками «кондора», а расчет ее ослеплен дымом и языками пламени. «Эрликоны» на шлюпочной палубе тоже умолкли. Комендоров, едва не захлебнувшихся в водопаде, который низвергнулся на них меньше минуты назад, вытаскивали из их гнезд. И без того трудная эта задача стала почти невыполнимой: канадки на зенитчиках замерзли, и, когда их вытаскивали, ткань трещала и рвалась как бумага. Людей поспешно тащили вниз, в проход возле камбуза и оставляли там в буквальном смысле оттаивать. То было адским мучением, но иного способа спасти их от скорой и верной смерти в обледенелых орудийных гнездах не было.

Остальные бомбардировщики, отвалив вправо, постепенно набирали высоту.

Со всех сторон их окружали белые пушистые облачка разрывов, но самолеты, словно заколдованные, продолжали идти дальше. Вот они уже исчезли в облаках, поворачивая на юго-восток, чтобы лечь на обратный курс. «Странно, — подумал Вэллери, — ведь следовало ожидать, что, использовав момент внезапности, машины общими усилиями обрушатся на подбитый „Улисс“. Ведь до сих пор экипажам „кондоров“ храбрости было не занимать…» Но он не стал ломать голову, занятый более неотложными делами. А их было немало.

Вся кормовая часть крейсера была охвачена огнем. Правда, горело лишь на палубе и в кубрике, но опасность угрожала всему кораблю: внизу находились орудийные погреба третьей и четвертой башен. Десятки матросов из аварийных партий, спотыкаясь и падая на обледенелую раскачивающуюся палубу, уже бежали на ют, на ходу разматывая пожарные рукава. Смерзшиеся кольца рукавов, бывало, неожиданно распрямлялись от напора воды и сбивали людей с ног.

Некоторые тащили под мышкой или на плече огромные красные огнетушители. Один несчастный — то был матрос первого класса Ферри, оставивший лазарет, несмотря на строгий запрет, — пробегая по левому борту мимо разбитой корабельной лавки, поскользнулся и ударился грудью о третью башню. В этом месте поручни были срезаны оторвавшимся от фюзеляжа левым крылом «кондора».

Ферри, отчаянно цепляясь руками и ногами за гладкую ледяную палубу, сломанной рукой ухватился за уцелевшую стойку, но не удержался и соскользнул за борт. Пронзительный, полный ужаса вопль заглушил на секунду рев пламени и тут же смолк: вода сомкнулась над головой моряка. А внизу находились винты.

Первыми принялись за дело те, кто был оснащен огнетушителями, как и полагается при тушении горящего бензина, — вода лишь повредила бы делу, увеличила бы площадь пожара, разбрызгав во все стороны горящую жидкость, а бензин, который легче воды и с нею не смешивается, продолжал бы пылать с прежней силой. Но проку от огнетушителей было мало, и не столько потому, что у некоторых из них замерзли выпускные клапаны, сколько от того, что из-за страшной жары невозможно было приблизиться к пожару. Между тем тетрахлорметановые огнетушители размером поменьше, которые предназначались для тушения электропроводки, оказались вовсе непригодны. Эти огнетушители никогда прежде не использовались; матросы «Улисса» знали лишь, что содержащаяся в них жидкость выводит самые застарелые пятна на одежде. Можно внушить матросу-радисту, что напряжение в две тысячи вольт смертельно; можно объяснить артиллеристу, что приносить спички в орудийный погреб — безумие; можно втолковать торпедисту, что небрежное обращение с гремучей ртутью — сумасшествие, но попробуйте кому-нибудь из них втолковать, что отлить из огнетушителя несколько капель жидкости — преступное легкомыслие… Несмотря на регулярные проверки, большинство огнетушителей оказались заполненными наполовину, а некоторые и вовсе пустыми.

От пожарных рукавов проку было не многим больше. К магистрали правого борта подсоединили два шланга, открыли краны, но шланги повисли безжизненно.

Магистраль правого борта, по которой подавалась забортная вода, замерзла — явление, обычное для систем пресной воды, — но ведь тут текла морская вода!

Третий рукав был присоединен к магистрали левого борта, но кран оказалось невозможно отвернуть. Когда же по нему принялись колотить молотками и ломами, кран сломался у основания: ведь при особо низких температурах молекулярная структура металлов претерпевает изменения, и сопротивление на разрыв становится ничтожным. Хлынувшая под мощным напором вода до нитки промочила всех, кто находился поблизости. Спайсер, буфетчик покойного адмирала, бледный, с печальными глазами, жалкое подобие прежнего шустрого паренька, — отшвырнул прочь кувалду и зарыдал от гнева и досады. Удалось открыть другой кран левобортной системы, но, прежде чем вода наполнила плоский смерзшийся рукав, прошла целая вечность.

Постепенно пожар на верхней палубе сник — не столько благодаря усилиям моряков, тушивших его, сколько из-за того, что, кроме бензина, который сгорел, горючего материала оставалось немного. После этого, протащив брандспойты и огнетушители в огромные рваные пробоины, стали заливать пламя, бушевавшее в кубриках. Между тем среди раскаленных докрасна дымящихся обломков, заваливших кормовую палубу, пробирались два моряка, облаченные в асбестовые костюмы. Одним из них был лейтенант Николлс, другим — старший телеграфист Браун, специалист по спасательным работам.

Первым появился Браун. С трудом расчищая себе дорогу, он добрался до двери в четвертую башню. Те, кто находился в проходах по левому и правому борту, наблюдали, как он привязывает тяжелую дверь, которая гулко хлопала в такт качке. Потом увидели, как он вошел внутрь. Меньше чем через десять секунд Браун снова появился в дверях. Опустившись на колени, в поисках опоры он судорожно цеплялся за комингс. Все тело его извивалось в конвульсиях, его рвало прямо в кислородную маску.

При виде этого зрелища Николлс не стал тратить времени на осмотр четвертой башни и обугленных трупов в обгоревшем фюзеляже «кондора».

Торопливо вскарабкавшись по крутым ступенькам скобтрапа на площадку третьей башни и обойдя ее с задней стороны, он попытался открыть дверь. Но сделать это ему не удалось: задрайки не то прихватило морозом, не то перекосило взрывом. Джонни огляделся вокруг в поисках какого-нибудь рычага, но, завидев Дойла, отступил в сторону. Худощавый бородатый моряк — дымящаяся канадка, сосредоточенное выражение лица — приближался, держа в руках кувалду. После нескольких сильных и метких ударов (внутри гулкой башни грохот, должно быть, невыносим, подумал Николлс) дверь подалась. Дойл привязал ее, чтобы она не качалась, и шагнул в сторону, пропуская лейтенанта.

Николлс влез внутрь башни. Что им теперь за дело до нашей суеты, с горечью подумал молодой офицер. Все до единого в башне были мертвы. Старший унтер-офицер Ивенс сидел, выпрямившись на своем сиденье, — он и после смерти, казалось, оставался таким же твердым и решительным, каким был в жизни. Рядом с ним лежал Фостер — смелый, вспыльчивый капитан морской пехоты. Смерть застала его врасплох. Остальные сидели или лежали, находясь на своих боевых постах, с первого взгляда совершенно невредимые. Лишь кое у кого из уголка рта или из уха сбегала струйка крови. На морозе кровь уже застыла: пламя, бушевавшее на палубе, относило ветром к корме, и оно не касалось брони орудийной башни. Удар, очевидно, был страшен, смерть — мгновенна. Сделав усилие, Николлс наклонился над убитым телефонистом, осторожно снял с него наушники и микрофон и вызвал мостик.

Трубку снял сам командир. Выслушав донесение, он повернулся к Тэрнеру.

У него был вид старого, придавленного несчастьем человека.

— Лейтенант Николлс докладывал, — произнес Вэллери. Несмотря на усилие казаться спокойным, ужас и боль застыли в каждой морщине его худого, изможденного лица. — Четвертая башня разбита. В живых не осталось никого.

Третья башня с виду цела, но все, кто находился внутри, погибли. По словам лейтенанта, причина гибели — удар взрывной волны. Пожар в кормовом кубрике до сих пор не погашен… Ну, в чем дело, дружище?

— Докладывают из орудийного погреба четвертой башни, сэр, — неуверенно проговорил матрос. — Артиллерийского офицера просят к аппарату.

— Скажите, что его нет, — коротко ответил Вэллери. — У нас нет времени… — Умолкнув на полуслове, он резко вскинул глаза на связного. — Вы сказали, погреб четвертой башни? Дайте-ка мне трубку.

Взяв телефонную трубку, он откинул назад капюшон канадки.

— Орудийный погреб? У аппарата командир корабля. В чем дело?.. Что, что?.. Отвечай же, приятель, я ничего не слышу… Вот дьявольщина! — Вэллери круто повернулся к старшему торпедному электрику, находившемуся на мостике.

— Попрошу переключить телефон на усилитель, а то ни черта не слышно… Ага, теперь совсем другое дело.

Динамик над штурманской рубкой ожил. Он звучал как-то хрипло, гортанно, вдвойне неразборчиво из-за сильного шотландского акцента говорившего.

— А теперь слышите? — прогудело в динамике.

— Слышу, — гулко отозвался голос самого Вэллери, усиленный громкоговорителем. — Это Мак-Куэйтер, не так ли?

— Так точно, сэр. Неужто узнали? — В голосе юного матроса прозвучало откровенное изумление. Несмотря на усталость и подавленное состояние, Вэллери не смог удержаться от улыбки.

— Это сейчас не имеет значения, Мак-Куэйтер. Кто там у вас за старшего, Гардинер?

— Так точно, сэр. Он самый.

— Попросите его к телефону, хорошо?

— Не могу, сэр. Убит он.

— Убит! — недоверчиво воскликнул Вэллери. — Вы сказали, он убит, Мак-Куэйтер?

— Ну да. И не только он. — Голос юноши звучал почти сердито, но ухо Вэляери уловило едва заметную дрожь. — Меня самого шарахнуло, но теперь со мной все в порядке.

Вэллери подождал, когда у юноши прекратится приступ хриплого, надрывного кашля.

— Но… но что же произошло?

— Почем я знаю?.. Виноват, не могу знать, сэр. Грохот страшный раздался, а потом… Что потом было, хоть убей, не помню… У Гардинера весь рот в крови.

— Сколько… сколько вас там осталось?

— Баркер, Уильямсон и я еще. Только мы одни. Никого больше.

— Ну и… Как они себя чувствуют, Мак-Куэйтер?

— Оии в порядке. Вот только Баркер считает, что ему каюк. Очень уж он плох. У него, похоже, чердак поехал.

— Что, что?

— Свихнулся он, говорю, — терпеливо объяснял Мак-Куэйтер. — Умом тронулся. Какую-то чепуху мелет. Дескать, скоро предстанет перед Творцом, а совесть у него нечистая. Всю жизнь, говорит, только и знал, что обманывал ближнего.

Вэллери услышал, как Тэрнер фыркнул, и тут вспомнил, что Баркер заведовал корабельной лавкой.

— Уильямсон заряды в стеллажи укладывает. А то вся палуба завалена этими хреновинами.

— Мак-Куэйтер! — резко проговорил Вэллери, по привычке одергивая матроса.

— Виноват, сэр. Забылся… А что теперь нам делать?

— То есть как что делать? — нетерпеливо переспросил Вэллери.

— Как быть с погребом? Коробка горит, что ли? Здесь жара страшная. Хуже, чем у нечистого в пекле!

— Что? Что ты сказал? — крикнул Вэллери, на этот раз забыв сделать ему внушение. — Жара, говоришь? Сильная жара? Да живей отвечай, парень!

— До задней переборки не дотронуться, — просто ответил Мак-Куэйтер. — Пальцы обжигает.

— Но система орошения! — закричал Вэллери. — Разве она не действует?! Господи Боже! Да ведь погреб может в любую минуту взлететь на воздух!

— И то верно, — спокойно подтвердил Мак-Куэйтер. — Я тоже так подумал.

А система орошения — она не работает, сэр. Температура уже на двадцать градусов выше нормы.

— Что же вы стоите сложа руки?! — ужаснулся Вэллери. — Открывайте оросители вручную. Если там настолько жарко, веда в системе не должна замерзнуть. Живей, паренек, шевелись! Если погреб взорвется, крейсер погиб. Бога ради, торопись!

— Я уже пробовал, сэр, — тихо произнес Мак-Куэйтер. — Ни черта не получается. Заклинило начисто!

— Тогда сломай патрубок! Где-нибудь там валяется лом. Стукни им хорошенько. Да поживей!

— Ладно, сэр, так и сделаю. Только как мне потом закрыть систему? — в спокойном голосе юноши на мгновение появилась нотка отчаяния. «Наверное, это что-то с динамиком», — решил Вэллери.

— Это невозможно! Но не беспокойтесь! — нетерпеливо, не скрывая тревоги, проговорил Вэллери. — Воду мы потом откачаем. Торопитесь, Мак-Куэйтер, торопитесь!

После кратковременной тишины послышался приглушенный вопль и удар — видно, во что-то мягкое. Потом раздался тонкий металлический звон, усиленный динамиком, за ним град торопливых ударов. Мак-Куэйтер, должно быть, не переставая колотил по вентилям. Внезапно стук прекратился.

Подождав, пока Мак-Куэйтер возьмет микрофон, Вэллери озабоченно спросил:

— Ну, как дела? Работают оросители?

— Дела идут как по маслу, сэр. — В голосе юноши появилась новая нотка — нотка гордости и удовлетворения. — Я только что шарахнул ломом Баркера, — прибавил он с оживлением.

— Что сделал? — переспросил Вэллери.

— Баркера, говорю, огрел ломом по черепу, — раздельно произнес Мак-Куэйтер. — Помешать мне хотел. Струхнул старый болван… Да чего тут о нем толковать… А здорово работают оросители, сэр. Я еще никогда раньше не видел, как они действуют. Воды уже по лодыжки. Пар так и шипит, отскакивают от задней переборки!

— Хватит! — резко проговорил Вэллери. — Сейчас же оставьте погреб. Да не забудьте захватить с собой Баркера!

— Однажды я смотрел кино. В Глазго, в «Парамаунте», вроде бы. Я был тогда, кажется, на взводе, — задумчиво говорил Мак-Куэйтер. Переглянувшись с Тэрнером, Вэллери понял, что тот тоже пытается стряхнуть с себя ощущение нереальности происходящего. — Ну и ливень же был. Только здесь почище будет. А пару — куда там! Будто в парнике в ботаническом саду!

— Мак-Куэйтер! — взревел Вэллери. — Вы меня слышите? Оставьте помещение, вам говорят! Немедленно, слышите?

— Уже до колен вода, — восхищенно говорил Мак-Куэйтер. — До чего же прохладно… Что вы сказали, сэр?

— Я сказал, убирайтесь прочь! — проскрежетал Вэллери. — Сию же минуту!

— Ах да. Понятно. Убираться, вы говорите. Я так и подумал. Не так-то это просто. Вообще невозможно. Люк перекосило. И крышку люка заклинило.

Эхо его голоса замерло в стылом молчании мостика. Моряки, потрясенные, замерли. Вэллери, машинально опустив грубку, невидящим взглядом обвел находящихся на мостике. Тэрнер, Кэррингтон, Капковый мальчик, Бентли, Крайслер и другие моряки — все они выжидающе глядели на него. Выражение это сменилось ужасом. Командир понял; что на их лицах как в зеркале отразились чувства, написанные на лице у него самого. На секунду, точно собираясь с мыслями, он прищурил глаза, затем снова взял микрофон.

— Мак-Куэйтер! Мак-Куэйтер! Вы все еще там?

— А где же еще? — несмотря на то, что голос его был искажен динамиком, в нем явственно слышалось раздражение. — Какого дьявола…

— Ты уверен, что крышку люка заклинило? — воскликнул в отчаянии Вэллери, перебивая его. — А если попробовать оторвать задрайки ломом?..

— Да хоть динамитом рви эту проклятую крышку… Будет то же самое, — деловито ответил Мак-Куэйтер. — И потом, она докрасна раскалилась, крышка-то. Видно, пожарище будь здоров наверху.

— Подожди минуту, — произнес Вэллери и оглянулся. — Тэрнер, прикажите Додсону послать кого-нибудь к главному клапану кормовой системы затопления. Пусть стоит наготове, если его закрыть понадобится.

Каперанг подошел к ближайшему телефонисту.

— Вы соединены с ютом? Хорошо! Дайте мне трубку… Алло, говорит командир. Кто у телефона? Это вы, Хартли? Выясните, насколько силен пожар в кормовых кубриках. Поторопитесь. В орудийном погребе четвертой башни находятся несколько матросов. Им оттуда никак не выбраться. Система орошения включена, а крышку входного люка заклинило… Да, да, я подожду у телефона.

В нетерпеливом ожидании он похлопывал рукой по аппарату. Медленным взглядом обвел суда конвоя, увидел, что транспорты меняют курс, занимая прежнее место в ордере. Внезапно он весь обратился в слух.

— Да, командир слушает… Да… Что? Потребуется полчаса или час?.. Боже правый! Неужели так долго? Вы уверены?.. Нет, у меня все.

Положив трубку на место, он медленно поднял свое лишенное всякого выражения лицо.

— Пожар в матросском кубрике ликвидирован, — произнес монотонно Вэллери. — В кубрике морской пехоты — над артиллерийским погребом четвертой башни — сущий ад. По словам Хартли, раньше чем через час пожар потушить не удастся. Капитан-лейтенант, не спуститесь ли вниз?

Прошла минута, целая минута. Слышны были лишь щелканье гидролокатора да мерные удары крутых волн, рассекаемых форштевнем крейсера.

— Думаю, температура в погребе достаточно снизилась, — проговорил наконец Капковый мальчик. — Может быть, воду возможно отключить на достаточно длительный срок?.. — неуверенно прибавил он.

— Достаточно понизилась? — переспросил Тэрнер, шумно прокашливаясь. — Как это выяснить? Только Мак-Куэйтер мог бы нам это сказать… — Он внезапно умолк, осознав зловещий смысл сказанного.

— Вот мы его и спросим, — с усилием проговорил Вэллери и поднял трубку.

— Мак-Куэйтер!

— Есть, сэр!

— Если опасность миновала, может, отключить систему орошения? Как вы считаете, температура…

Не докончив фразы, командир крейсера замолчал. Воцарилась почти осязаемая тишина. О чем думает сейчас Мак-Куэйтер, мелькнула у него мысль, о чем подумал бы он сам на его месте.

— Подождите, — прогудело в динамике. — Залезу наверх, узнаю, как там дела.

Снова над мостиком повисла неестественная тишина. Вэллери вздрогнул: динамик снова ожил.

— Черта с два! Будь я трижды проклят, если я смогу подняться на этот трап еще раз… Сейчас пока я на нем стою, но, пожалуй, долго не продержаться.

— Ничего… — Вэллери осекся, ужаснувшись фразе, едва не вырвавшейся у него. Если Мак-Куэйтер упадет с трапа, он утонет, как крыса.

— И то правда. Главное дело — погреб. — Прерываемый приступами мучительного кашля, голос юного матроса звучал необычно спокойно. — Снаряды в верхних стеллажах вот-вот расплавятся. Дела совсем плохи, сэр.

— Понимаю. — Ничего другого Вэллери не мог придумать. Глаза его были закрыты. Он чувствовал, что качается. Сделав над собой усилие, он продолжал:

— Как Уильямсон? — Спросить что-нибудь другое он был не в состоянии.

— Скоро ему каюк. Он по шею в воде, за стеллажи цепляется. — Мак-Куэйтер снова закашлялся. — Говорит, хочет кое-что передать напоследок старпому и Карелейку.

— Кое-что передать?

— Ага. Пусть, говорит, старый пират завязывает, хватит ему в рюмку заглядывать, — смачно проговорил матрос.

Послание же, предназначавшееся Карслейку, было непечатным.

Вэллери даже не возмутился.

— А вы сами, Мак-Куэйтер, — сказал он, — ничего не хотите передать? Может быть… — он умолк, поняв нелепость своих слов.

— Я? Ничего я не хочу… Разве только перевод на блокшив. Да вот спохватился я поздненько. Уильямсон! — воскликнул он с тревогой в голосе. — Уильямсон, держись, парень. Сейчас приду!

В установленном на мостике динамике послышался треск ударившейся о металл трубки. Потом все стихло.

— Мак-Куэйтер! — закричал в микрофон Вэллери. — Отвечайте же. Вы меня слышите? Мак-Куэйтер!

Но динамик, висевший у него над головой, молчал. Наступила мертвая, жуткая тишина. Вэллери поежился, пронизываемый ледяным ветром… Суток не прошло после посещения им этого погреба. И вот теперь он затоплен. Каперанг явственно представил себе орудийный погреб. Перед мысленным его взором он встал так же четко, как прошлым вечером. Представил темный, пещерный мрак и крохотные точки лампочек аварийного освещения. Как медленно поднимается снизу черная вода. Представил себе этого болезненного мальчика-шотландца с тощими плечиками и наполненными болью глазами. Вот он изо всех сил пытается удержать голову товарища над ледяной водой, с каждой секундой теряя последние силы. Вэллери понимал, что минуты ребят сочтены, что угасла последняя надежда. С внезапной ясностью он вдруг понял, что, когда двое этих юношей выбьются из сил, они пойдут ко дну вместе. Мак-Куэйтер ни за что не выпустит друга из рук. Восемнадцать лет, совсем еще мальчик… Вэллери отвернулся. Спотыкаясь, точно слепой, отворил дверцу и поднялся на компасную площадку. Снова повалил снег. Отовсюду надвигалась темнота.

Глава 14

В СУББОТУ

(вечером)

Рассекая полярные сумерки, «Улисс» раскачивался, продвигаясь вперед.

Тяжело, неуклюже задирал нос, а потом так же грузно врезался в волны.

Лишившись обеих мачт, без единой шлюпки и спасательного плота, с поврежденными носовыми и кормовыми надстройками, скособоченным мостиком и изуродованной кормовой башней, наполовину погребенной под обломками «кондора», крейсер представлял собой нелепое зрелище. И все же, несмотря на бросающиеся в глаза огромные пятна красного сурика и зияющие черные пробоины в полубаке и на юте, откуда валил густой дым, сквозь который прорывались языки пламени, — несмотря на все это, крейсер по-прежнему походил на зловещий, грациозный призрак, некое сказочное существо, чьей стихией, чьим обиталищем был Ледовитый океан. Существо призрачное, изящное, в высшей степени выносливое… и все еще смертоносное. Корабль по-прежнему имел пушки и мощные машины. Огромные, могучие механизмы, сказочно живучие. Так, по крайней мере, казалось…

Прошло пять бесконечно долгих минут — пять минут, в течение которых небо потемнело еще больше, пять минут, в течение которых с кормы поступали донесения о том, что удалось лишь ограничить распространение пожара, пять минут, в течение которых Вэллери в какой-то степени обрел свойственное ему самообладание. Но теперь он чрезвычайно ослаб.

Наполненную мраком тишину внезапно вспорол телефонный звонок. Крайслер, сняв трубку, повернулся в сторону мостика:

— Сэр! Докладывают из кормового машинного отделения. Просят к телефону командира.

Тэрнер, взглянув на Вэллери, предложил:

— Позвольте, я сам этим займусь!

— Благодарю, — признательно кивнул Вэллери. В свою очередь наклонив голову, Тэрнер подошел к телефону.

— У телефона старший офицер. Кто говорит? Ах, лейтенант Грайрсон? В чем дело, Грайрсон? Может, для разнообразия найдутся добрые вести?

Чуть ли не целую минуту Тэрнер не произносил ни слова.

Все, кто находился на мостике и слышал легкое потрескивание в наушниках, скорее почувствовали, чем увидели, как напряженно сжался рот старпома, олицетворявшего внимание.

— Но какое-то время продержится? — неожиданно спросил Тэрнер. — Да, да, разумеется… Передайте ему, сделаем все, что возможно… Добро. Прошу докладывать каждые полчаса.

— Пришла беда — отворяй ворота, — проворчал Тэрнер, кладя трубку. — Машина работает с перебоями, перегревается. Погнут правый средний вал. Додсон сам сейчас в туннеле гребного вала. Говорит, вал искривлен, что банан.

— Зная Додсона, — едва заметно улыбнулся Вэллери, — можно предположить, что немного нарушена центровка вала, только и всего.

— Возможно, — с серьезным видом проговорил Тэрнер. — Но главное то, что поврежден коренной подшипник и перебита масляная магистраль.

— Даже так? — негромко произнес Вэллери.

— Додсон огорчен донельзя. По его словам, повреждение давнишнее. Он считает, все началось в ту ночь, когда во время шторма смыло за борт глубинные бомбы. — Тэрнер покачал головой. — Этот вал испытал неизвестно какие перегрузки… А сегодня его совсем доконало… Подшипник приходится смазывать вручную. Стармех намерен до предела уменьшить обороты машины, а то и вовсе выключить ее. Механики будут держать нас в курсе.

— Есть ли возможность исправить повреждение? — хмурясь, спросил Вэллери.

— Нет, сэр, никакой.

— Ну, хорошо. Идти со скоростью конвоя. Старший офицер!

— Есть, сэр.

— Пусть экипаж остается на боевых постах всю ночь. Сообщать людям о случившемся незачем, но, пожалуй, это самое разумное решение. Мне кажется…

— Что это? — воскликнул Тэрнер. — Смотрите! Что это он делает, черт возьми? — Он ткнул пальцем в сторону транспорта, замыкавшего правую кильватерную колонну. Судовые орудия били по какой-то невидимой цели: вечернее небо рассекали белые полосы трассирующих снарядов. Бросившись к микрофону трансляции, старший офицер заметил, что орудия главного калибра на «Викинге» изрыгают дым и рваные языки огня.

— Всем орудиям открыть огонь по воздушным целям. Курсовой — сто десять правого борта! Стрелять самостоятельно! Выбор цели самостоятельный!

Услышав команду «право на борт», отданную Вэллери, старпом понял, что командир хочет повернуться носовыми башнями в сторону противника.

Но было слишком поздно. Едва «Улисс» начал менять курс, как из облаков бесшумно вынырнули вражеские самолеты. В угрюмом мраке огромные, неуклюжие машины казались призрачными, нереальными. Внезапно взревели авиационные моторы, взметнулось пламя выхлопа. «Кондоры», ни малейшего сомнения. Те самые «кондоры». Снова одурачили их, исчезнув для того лишь, чтобы вернуться опять. Убрав газ, подошли на малой высоте, с подветренного борта, так что суда конвоя не слышали приглушенного рокота моторов. Расчет времени и дистанции произведен был безукоризненно.

В крайний транспорт угодило по меньшей мере семь бомб. Увидеть в полумраке попадания было невозможно, зато взрывы были слышны. Пролетая над транспортом, каждый из нападающих поливал палубу транспорта пулеметным огнем. Орудийные установки на торговых судах не имели почти никакой защиты от пуль, так что военные моряки, обслуживавшие легкие зенитки, и морские артиллеристы, составлявшие расчеты тяжелых орудий, нанимаясь на транспорты, направлявшиеся в Россию, знали, что шансы выжить у них не очень велики. Для немногих комендоров, которые уцелели после бомбежки, злобный стук немецких пулеметов был, пожалуй, последним звуком, услышанным в жизни.

Когда бомбы обрушились на соседний транспорт, первое судно представляло собой груду исковерканного металла, над которой взвивались языки пламени. Ко всему, видно, у него была вырвана часть днища: имевший сильный крен транспорт медленно разломился надвое позади мостика, словно оснащенный шарниром где-то ниже ватерлинии. Не успел затихнуть рев моторов последнего бомбардировщика, скрывшегося вдали, как транспорт исчез в пучине океана.

Тактика внезапности принесла противнику полный успех. Один транспорт был потоплен, второй, получив сильный дифферент на нос, покатился круто в сторону, затем остановился. На судне царила зловещая тишина, не видно было ни дыма, ни огня, ни одной живой души не оставалось на палубе. Третий транспорт получил тяжелые повреждения, но по-прежнему управлялся. Нападающие не потеряли ни одной машины.

Тэрнер приказал прекратить огонь: некоторые зенитчики продолжали ошалело палить в темноту. Возможно, то были любители пострелять, а скорее всего, им что-то померещилось. Ведь что только не пригрезится утомленному разуму, что только не увидят запавшие, с воспаленными красными веками глаза, не знавшие отдыха столько суток и часов, что Тэрнер потерял им счет. И когда умолк последний «эрликон», старпом снова услышал гул тяжелых авиационных моторов, из-за порывов ветра то усиливавшийся, то стихавший, похожий на отдаленный шум прибоя гул.

Что-либо предпринять было невозможно. «Фокке-вульф», правда, прикрытый низкой облачностью, даже не пытался скрывать своего присутствия: зловещее гудение все время преследовало конвой. Было ясно, что вражеский самолет кружит над кораблями.

— Что вы на это скажете, сэр? — спросил Тэрнер.

— Не знаю, — медленно, задумчиво проговорил Вэллери. — Не знаю, что и сказать. Во всяком случае, визитов со стороны «кондоров» не будет, я в этом уверен. Для этого несколько темновато. И потом, эти знают, что теперь им нас врасплох не поймать. Скорее всего, наблюдение.

— Наблюдение! Но через полчаса будет темно, как в преисподней! — возразил Тэрнер. — По-моему, на психику давят.

— Бог его знает, — устало вздохнул Вэллери. — Скажу только одно. Я продал бы бессмертную душу за пару «корсаров», за радарную установку, туман или же ночь, вроде той, что была в Датском проливе. — Вэллери коротко хохотнул и тут же закашлялся. — Слышали, что я сказал? — спросил он шепотом.

— Никогда бы не подумал, что вспомню с такой тоской о той ночи… Когда мы вышли из Скапа-Флоу, старпом?

— Пять, нет, шесть суток назад, сэр, — прикинув в уме, ответил Тэрнер.

— Шесть суток! — недоверчиво покачал головой Вэллери. — Всего шесть суток назад. А осталось у нас… осталось всего тринадцать судов.

— Двенадцать, — спокойно поправил Тэрнер. — Семь транспортов, танкер и корабли охранения. Двенадцать… Колупнули бы разок старого «Стерлинга», — прибавил он хмуро.

Вэллери поежился от внезапного снежного заряда. Погруженный в думы, он наклонил голову, чтобы спрятаться от пронзительного ветра и колючего снега.

Резким движением повернулся.

— К Нордкапу подойдем на рассвете, — проговорил он рассеянно. — Пожалуй, нам туго придется, старпом. Немцы обрушат на нас все, что найдется под рукой.

— Проходили же мы раньше, — возразил Тэрнер.

— У нас пятьдесят шансов из ста, — разговаривая с собой, продолжал Вэллери, похоже, не слыша слов старпома, — «Улисс» и сирены… «Быть может, нас поглотит всех пучина…» Желаю вам удачи, старпом.

Тэрнер широко открыл глаза.

— Что вы хотите сказать?..

— И себе тоже, разумеется. — Вэллери улыбнулся, вскинув голову. — Мне тоже очень нужна удача, — прибавил он едва слышно.

Тут Тэрнер сделал то, чего никогда бы не осмелился сделать. В почти полной тьме он наклонился над командиром и, осторожно повернув его лицо, впился в него встревоженным взглядом. Вэллери не протестовал. Спустя несколько секунд Тэрнер выпрямился.

— Сделайте милость, сэр, — спокойно произнес он. — Спуститесь к себе вниз. Я сам обо всем позабочусь. Скоро придет и Кэррингтон. Пожар на корме почти потушен.

— Нет, только не сегодня. — Вэллери улыбался, но в голосе его была какая-то странная решимость. — И не посылайте свою челядь за стариной Сократом. Прошу вас, старпом. Я хочу остаться на мостике. Хочу в эту ночь все увидеть своими глазами.

— Да, да, разумеется. — Тэрнеру почему-то не захотелось настаивать. — Принесите командиру в его рубку галлон горячего, как огонь, кофе… А вы полчаса пробудете в рубке, — твердо проговорил старший офицер, повернувшись к Вэллери. — И выпьете все это пойло, иначе… иначе не знаю, что с вами сделаю…

— Я в восторге! — обрадовался Вэллери. — Кофе, разумеется, будет приправлен вашим восхитительным ромом?

— А как же иначе? Только… Будь этот жулик Уильямсон неладен! — проворчал раздраженно Тэрнер. Помолчав, он медленно прибавил: — Впрочем, не стоило так говорить о нем… Бедняги, здорово им досталось… — Он умолк. Наклонив голову, прислушался. — Интересно, долго ли будет висеть над нами этот мерзавец «Чарли», — пробормотал он.

Вэллери прокашлялся, чтобы ответить, но не успел он открыть рта, как в динамике щелкнуло.

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка. Примите два донесения.

— Бьюсь об заклад, одно из них от этого сорвиголовы Орра, — проворчал Тэрнер.

— Первая шифровка с «Сирруса»: «Прошу разрешения подойти к борту транспорта снять людей. Семь бед — один ответ».

Вэллери стал вглядываться сквозь редеющую снежную пелену во мрак ночи, в бушующее море.

— При таком-то волнении? — пробормотал он. — Да и темнота — хоть глаз коли. Он разобьется вдребезги.

— Это сущие пустяки по сравнению с тем, что с коммандером сделает Старр, когда до него доберется! — весело воскликнул Тэрнер.

— Шансы у Орра ничтожные. Я лично… я бы не решился отдать ему такой приказ. Неоправданный риск. Кроме того, транспорт получил сильные повреждения. Вряд ли много людей уцелело.

Тэрнер ничего не сказал.

— Передать на «Сиррус», — четко проговорил Вэллери. — «Благодарю. Разрешаю. Желаю удачи». Пусть радист передаст следующее донесение.

После краткой паузы динамик снова ожил.

— Вторая радиограмма для командира корабля из Лондона. Расшифровывается. Сию же минуту отправляю на мостик с посыльным.

— Пусть читает вслух, — распорядился Вэллери.

— «Командующему 14-й эскадрой авианосцев и конвоем Эф-Ар-77, — загудел спустя несколько мгновений бас в динамике. — Чрезвычайно огорчены полученным известием. Продолжайте идти курсом девяносто. Выслана эскадра боевых кораблей. Идет на сближение курсом зюйд-зюйд-ост. Ход полный. Рандеву завтра ориентировочно в четырнадцать ноль-ноль. Лорды адмиралтейства шлют наилучшие пожелания и поздравления контрадмиралу Вэллери, повторяю, контр-адмиралу Вэллери. Начальник штаба флота. Лондон». Динамик умолк. Слышны были лишь пощелкивание гидролокатора да монотонный пульсирующий гул моторов «кондора», но в воздухе еще трепетала радость, прозвучавшая в голосе оператора.

— Светлейшие лорды стали непривычно учтивы, — проговорил Капковый мальчик, и на этот раз оказавшийся на должной высоте. — Можно сказать: весьма порядочно с их стороны.

— Давно пора, чтоб они лопнули, — проворчал Тэрнер. — Поздравляю вас, сэр, — прибавил он тепло. — Наконец-то с берегов Темзы сверкнул нам светлый луч.

Одобрительный ропот пронесся по мостику. На мгновение все забыли о дисциплине, субординации. Никто даже не пытался скрыть своей радости.

— Спасибо, спасибо. — Вэллери был тронут, тронут до глубины души.

Обещана долгожданная помощь. Одна надежда на эту помощь для каждого из членов экипажа означает выбор между жизнью и смертью, а этих людей интересует одно — представление его к адмиральскому чину! «Туфли, доставшиеся в наследство от мертвеца», — подумал он и хотел было высказать это вслух, но вовремя спохватился: к чему омрачать искреннюю радость моряков?

— Большое спасибо, — повторил он. — Однако, господа, вы пропустили мимо ушей единственную новость, которая имеет сколько-нибудь существенное значение…

— Ничего подобного, — пробасил Тэрнер. — Боевая эскадра — как же! Придет к шапочному разбору, мать их в душу. Нет, нет, они, конечно, подоспеют. К похоронам или чуть позже. Возможно, даже успеют подобрать несколько уцелевших. Наверное, в составе эскадры линейные корабли «Илластриес» и «Фьюриес»?

— Возможно. Я не знаю… — Вэллери с улыбкой покачал головой. — Несмотря на недавнее мое… э… повышение в чине, светлейшие лорды не удостаивают меня своим доверием. Но на подходе авианосцы. За несколько часов до рандеву они смогут выслать вперед самолеты, чтобы с рассветом обеспечить нам воздушную поддержку.

— Ничего не получится, — пророчески проговорил Тэрнер. — Погода испортится, и машины не смогут подняться. Попомните мое слово.

— Возможно, о ясновидящий! — улыбнулся Вэллери. — Поживем — увидим… Что вы сказали, штурман? Я не совсем вас понял…

— Просто мне пришла в голову мысль, — усмехнулся Капковый мальчик. — Завтра для нашего юного доктора будет знаменательный день. Ведь он твердо уверен, что линейные корабли выходят в море лишь для участия в морских парадах в Спитхеде в мирное время.

— Вы мне напомнили, — спохватился Вэллери. — Мы же обещали послать врача на «Сиррус»…

— У Николлса дел по горло, — вмешался Тэрнер. — Он хоть и не очень-то обожает нас, вернее флот, но работу свою любит, уж это точно. Облачился в асбестовый костюм и, по словам Кэррингтона, он уже… — Умолкнув на полуслове, старший офицер поднял голову, вглядываясь в редкую пелену снегопада. — Вы только посмотрите! Совсем обнаглел проклятый «Чарли»!

С каждой секундой рев моторов «кондора» нарастал в диком крещендо.

Огромная машина с бешеным воем пронеслась всего в сотне футов от сбитых мачт крейсера. Гул моторов постепенно затих: самолет полетел дальше кружить над конвоем.

— Радио кораблям охранения! — быстро проговорил Вэллери. — Пропустить самолет! Не трогать его! Никаких осветительных снарядов! Ни единого выстрела! Он хочет нас раззадорить, чтобы мы себя выдали… Только бы на транспортах… О Боже! Идиоты! Идиоты несчастные! Что вы наделали!

Какое-то торговое судно в левой кильватерной колонне открыло огонь из пушек — не то из «эрликонов», не то из «бофорсов». Стреляли наугад, вслепую.

В темноте да еще в пургу шансы обнаружить самолет по одному лишь звуку ничтожны.

Стрельба продолжалась каких-то десять-пятнадцать секунд. Но этого было достаточно, чтобы навлечь беду. «Чарли» отвалил прочь; послышался натужный рев моторов: самолет круто набирал высоту.

— Как вы полагаете, сэр, что это значит? — в упор спросил Тэрнер.

— Предстоят большие неприятности, — со спокойной уверенностью сказал Вэллери. — Это что-то новое. Но только не игра на наших нервах, как вы, старпом, полагаете. И он вовсе не изматывает нас, лишая сна. Ведь до Нордкапа рукой подать. Преследовать нас долго он не сможет: стоит нам дважды резко изменить курс и… Ага! — выдохнул он. — Что я вам говорил?

Ослепительный свет, обжегший зрачки людей, с ошеломляющей внезапностью превратил ночь в день. Высоко в небе над «Улиссом» невыносимо ярко вспыхнула и, разорвав снежную пелену, словно легкую прозрачную вуаль, повисла под куполом парашюта осветительная бомба. Лениво раскачиваясь из стороны в сторону под порывами ветра, бомба медленно приближалась к поверхности моря, внезапно ставшего черным, как ночь, и корабли, одетые в ослепительно белый панцирь изо льда и снега, на чернильном фоне моря и неба стали видны как на ладони.

— Сбить эту чертову свечку! — пролаял в микрофон Тэрнер. — Расчетам всех «эрликонов» и скорострельных автоматов! Сбить эту бомбу! — Он положил микрофон. — Хотя при такой качке это все равно что попасть в луну пивной бутылкой, — пробормотал он. — До чего же странно себя чувствуешь. Ей-Богу!

— Это верно, — подхватил Капковый мальчик. — Будто во сне, когда ты идешь по оживленной улице и вдруг обнаруживаешь, что на тебе одни лишь ручные часы. «Голый и беззащитный» — таково, полагаю, соответствующее случаю определение. А для малограмотных — «попался со спущенными портками». — Он машинально стряхнул снег с капкового комбинезона с вышитой на нагрудном кармане буквой «X» и тревожным взглядом впился в темноту, кольцом окружавшую пятно света. — Не нравится мне все это, — пожаловался он.

— Мне тоже, — сокрушенно проговорил Вэллери. — Не нравится мне и внезапное исчезновение «Чарли».

— А он и не исчезал, — мрачно произнес Тэрнер. — Прислушайтесь! — Напрягши слух, они услышали где-то вдалеке прерывистый рокот мощных моторов.

— С кормы заходит.

Меньше чем минуту спустя «кондор» снова проревел у них над головами — пройдя на этот раз выше, в облаках. И снова сбросил осветительную бомбу, вспыхнувшую много выше, чем первая, уже над самой серединой конвоя.

Грохот моторов снова сменился отдаленным рокотом, потом асинхронный вой усилился. «Кондор» догнал конвой во второй раз.

Сверкнув на мгновение в разрыве между облаками, он повернул налево, описывая круг вокруг конвоя, залитого беспощадным заревом опускающихся вниз «люстр». И, когда самолет, ревя моторами, улетел прочь, с интервалом в четыре секунды ослепительным огнем вспыхнули еще четыре бомбы. Теперь вся северная часть горизонта была залита зловещим мерцающим светом, рельефно выделявшим каждую деталь картины. А южная часть неба погрузилась во мрак: освещенное пятно обрывалось сразу за правой кильватерной колонной конвоя.

Тэрнер первым оценил обстановку, понял значение подобного маневра. Эта догадка поразила его точно удар грома. С хриплым воплем он бросился к микрофону трансляции; обращаться за разрешением было некогда.

— Вторая башня! — взревел он. — Огонь осветительными снарядами в зюйдовом направлении. Курсовой девяносто правого борта, девяносто правого. Угол возвышения десять градусов. Взрыватели установить на ближнюю дистанцию. Огонь по готовности. — Быстро взглянув через плечо, он проговорил: — Штурман! Вы не видите?..

— Вторая башня разворачивается, сэр.

— Отлично, отлично! — Старший офицер снова взял микрофон. — Расчеты всех орудий! Расчеты всех орудий! Приготовиться к отражению налета авиации противника с правого борта. Вероятное направление атаки с правого траверза.

Предполагаемый противник — торпедоносцы. — Краешком глаза он заметил, как на нижнем рее замигали сигнальные огни: это Вэллери отдавал распоряжения конвою.

— Вы правы, старпом, — прошептал Вэллери. В ослепительном сиянии бескровное, бесплотное лицо его, обтянутое одной кожей, едва ли походило на лицо живого человека. Казалось, то была мертвая голова, одухотворенная лишь блеском запавших глаз и внезапной дрожью век, когда, разрывая тишину, словно удар бича, хлестнул залп второй башни. — Должно быть, правы, — проговорил он медленно. — Все суда конвоя освещены с севера, и логично предположить, что атака будет произведена со стороны темной части горизонта.

Он внезапно умолк, увидев милях в двух южнее «Улисса» огромные светлые шары разрывов.

— Вы-таки оказались правы, — проговорил он негромко. — Пожаловали незваные гости.

Едва не задевая друг друга крыльями, самолеты летели с юга. Они двигались тремя волнами, по три-четыре машины в каждой. Шли на высоте около полутораста метров, и в тот момент, когда начали рваться выпущенные крейсером снаряды, клюнув носом, машины уже теряли высоту, ложась на боевой курс. Перейдя в пике, торпедоносцы стали рассредоточиваться, как бы выбирая индивидуальные цели. Но это была только уловка. Несколько секунд спустя стало ясно, что объектом нападения являются лишь два корабля — «Стерлинг» и «Улисс». Даже идеальнейшая цель — подбитый транспорт и эскадренный миноносец «Сиррус», подошедший к нему, — не привлекла внимания атакующих. Видно, торпедоносцы получили особый на то приказ.

Вторая башня дала еще один залп осветительными снарядами с взрывателями, установленными на минимальную дистанцию, потом орудия перезарядили осколочными. К этому времени открыли интенсивный заградительный огонь пушки всех судов конвоя. Торпедоносцам — тип самолетов было трудно определить, но похоже, то были «хейнкели» — теперь приходилось пробиваться сквозь плотную завесу смертоносных стальных осколков. Элемент внезапности был потерян: выпустив осветительные снаряды, «Улисс» выиграл двадцать драгоценных, секунд.

Разомкнутым строем, чтобы рассредоточить огонь зенитных средства к крейсеру устремились пять самолетов. Они снижались, ложась на курс торпедной атаки. Неожиданно один из самолетов, летевших, едва не касаясь волн, запоздав на какую-то долю секунды выровняться, задел вспенившийся гребень, отскочил, а потом пошел прыгать с волны на волну (машины летели перпендикулярно движению волн) и исчез в пучине. То ли пилот неверно рассчитал дистанцию, то ли снежным зарядом залепило ветрозащитное стекло — «фонарь», — сказать трудно.

Секунду спустя летевшая в центре порядка головная машина, мгновенно охваченная пламенем, развалилась на куски: снаряд ударил в зарядное отделение торпеды. Третий самолет, приближавшийся с запада, резко отвалил влево, чтобы увернуться от сыпавшихся градом осколков, поэтому сброшенная им торпеда не причинила кораблю никакого вреда. Промчавшись в кабельтове от кормы «Улисса», смертоносная сигара ушла в открытое море.

Оставшиеся два торпедоносца, бросаясь из стороны в сторону, дабы избежать попадания, с самоубийственной храбростью ринулись в атаку. Прошло две секунды, три, четыре — а они все приближались, летя сквозь пелену снега и плотного огня словно заколдованные. Попасть в подлетающий вплотную самолет теоретически проще простого; в действительности же происходит иное. Почти полная неуязвимость торпедоносцев на всех театрах военных действий — будь то Арктика, Средиземное море или Тихий океан, высокий процент успешных атак, несмотря на почти сплошную стену огня, постоянно ставили в тупик экспертов.

Напряженность, взвинченность до предела, страх — вот что, самое малое, было тому причиной. Ведь, если атакует торпедоносец, то или ты его, или он тебя.

Третьего не дано. Ничто так не действует на психику (за исключением, конечно, чайкокрылого «юнкерса», пикирующего почти отвесно), как зрелище приближающегося торпедоносца, наблюдаемого в прицел, когда он растет у тебя на глазах и ты знаешь, что жить тебе осталось каких-то пять секунд… А из-за сильной бортовой качки крейсера добиться точности зенитного огня было немыслимо.

Два последних самолета летели крыло к крылу. Тот, что находился под более острым курсовым углом, сбросив торпеду меньше чем в двухстах метрах от корабля, круто взмыл вверх и, поливая надстройки крейсера градом пуль и снарядов, отвалил вправо. Торпеда, косо ударившись о воду, срикошетировала, подпрыгнула высоко в воздух, затем, врезавшись носом в крупную волну, ушла вглубь, пройдя под днищем крейсера.

Несколькими секундами раньше неудачную атаку провел последний торпедоносец. Летя всего в трех метрах от поверхности воды, он вплотную приблизился к крейсеру, не выпустив торнеды и ни на дюйм не увеличивая высоту. Видны уже кресты на плоскостях, до крейсера не больше сотни метров.

В последнюю секунду пилот отчаянным усилием попытался набрать высоту. Но спусковой механизм, видно, заело — виною тому была не то какая-то механическая неполадка, не то обледенение. Очевидно, пилот намеревался сбросить торпеду в самую последнюю минуту, рассчитывая, что мгновенное уменьшение веса поможет машине круто взмыть вверх.

Нос торпедоносца с размаху врезался в переднюю трубу крейсера, а правое крыло, ударившись о треногу мачты, отлетело словно картонное. Взвилось ослепительное пламя, но ни дыма, ни взрыва не было. Мгновение спустя смятый, изувеченный самолет, из боевой машины превратившийся в пылающее распятие, с шипением упал в море в десятке метров от корабля. Едва над ним сомкнулась вода, раздался страшной силы подводный взрыв. Оглушительный удар, похожий на удар гигантского молота, поваливший крейсер на правый борт, сбил с ног людей и вывел из строя систему освещения левого борта.

Старший офицер «Улисса», едва не задохнувшийся от газов кордита, оглушенный разрывами авиационных снарядов, вонзавшихся в палубу мостика на расстоянии вытянутой руки, с мучительным трудом поднялся на ноги и встряхнул головой. Но не ударной волной швырнуло его на палубу. Он сам успел упасть навзничь какими-нибудь пятью секундами раньше, завидев, что, изрыгая пламя, пушки другого торпедоносца в упор бьют по мостику.

Первая мысль Тэрнера была о Вэллери. Он увидел его лежащим у нактоуза.

Командир корабля лежал на боку, как-то странно скрючившись. Во рту у Тэрнера пересохло. Внезапно похолодев, он поспешно нагнулся над Вэллери и осторожным движением повернул его на спину.

Вэллери лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Ни следов крови, ни зияющей раны видно не было. Слава Богу! Стянув с руки перчатку, Тэрнер сунул ладонь под полы канадки и тужурки. Ему показалось, что он ощутил слабое, едва заметное биение сердца. Он осторожно приподнял голову командира, лежавшую на обледеневшей палубе, и взглянул вверх. Рядом стоял Капковый мальчик.

— Вызовите Брукса, штурман, — нетерпеливо проговорил старший офицер. — Немедленно!

Капковый мальчик нетвердой походкой двинулся к телефонам.

Матрос-телефонист, навалившись на дверцу, сжимал в руке трубку.

— Лазарет, живо! — приказал штурман. — Пусть начальник медслужбы… — Он внезапно замолк, сообразив, что матрос еще не успел опомниться, чтобы понять, чего от него требуют. — Ну-ка, дай мне аппарат!

Нетерпеливо протянув руку, Карпентер схватил головной телефон и оцепенел: матрос начал сползать, волоча безжизненно руки, и рухнул на палубу. Отворив дверцу, Карпентер широко раскрытыми глазами глядел на убитого, лежавшего у его ног. Между лопаток у комендора зияла дыра величиной с кулак.

Убитый лежал возле акустической рубки, которая, как лишь сейчас заметил Капковый мальчик, была насквозь изрешечена пулями и пушечными снарядами.

Штурман похолодел: выходит, аппаратура выведена из строя, крейсер лишен последнего средства защиты от подводных лодок. В следующее мгновение Карпентер с ужасом подумал о том, что в рубке, верно, находился акустик…

Блуждающий взгляд его остановился на Крайслере, поднимавшемся на ноги у пульта управления торпедной стрельбой. Тот тоже впился невидящим взором в акустическую рубку. Не успел штурман и слова сказать, как сигнальщик бросился вперед и в отчаянии начал колотить по заклинившейся двери рубки.

Штурману показалось, будто ему слышны рыдания. И тут он всдомнил: фамилия акустика тоже была Крайслер. С тяжелым сердцем Капковый мальчик снова взялся за трубку…

Тэрнер положил голову командира поудобнее, потом подошел к правому углу пеленгаторного мостика. Бентли — всегда спокойный, неназойливый старшина сигнальщиков — сидел на палубе. Спина его оказалась стиснутой трубами паропровода. Голова опущена. Приподняв ему подбородок, Тэрнер увидел незрячие глаза унтер-офицера — единственное, что сохранилось от лица, превратившегося в кровавое месиво. Негромко, яростно выбранившись, Тэрнер попытался оторвать мертвые пальцы от рукоятки сигнального фонаря, потом оставил мертвеца в покое. Узкий луч прожектора освещал загадочным светом мостик, над которым сгущался мрак.

Старший офицер принялся внимательно осматривать мостик, устанавливая потери. Он обнаружил еще троих убитых. То, что они умерли мгновенно, без муки, было не слишком утешительно. «Пять убитых — неплохой результат атаки, длившейся всего три секунды», — подумал с горечью Тэрнер. Лицо его окаменело: поднявшись по кормовому трапу, он вдруг понял, что зияющая перед ним дыра — это все, что осталось от передней дымовой трубы. Больше он ничего не смог разглядеть: в мертвенном свете угасающей осветительной бомбы шлюпочная палуба превращалась в темное расплывчатое пятно. Круто повернувшись на каблуках, он двинулся назад к компасной площадке.

Теперь хоть «Стерлинг» можно разглядеть без труда, подумал он мрачно.

Да, что он сказал каких-то десять минут назад? «Пусть бы разок колупнули „Стерлинг“!» Или что-то вроде того. Губы у него передернулись. Вот его и колупнули. И еще как! «Стерлинг», находившийся в миле по носу от «Улисса», катился круто вправо, на зюйд-ост. Над полубаком бешено плясали языки пламени. Тэрнер прильнул к окулярам ночного бинокля, пытаясь определить объем повреждений, но от носовой палубы до задней стороны мостика корабль был закрыт плотной стеной огня. Разглядеть что-либо было невозможно, однако, несмотря на крупную волну, старпом заметил, что «Стерлинг» накренился на правый борт. Впоследствии выяснилось, что «Стерлинг» получил два попадания.

Сначала в носовое котельное отделение ударила торпеда, а спустя несколько секунд в крыло мостика врезался торпедоносец с подвешенной под фюзеляжем торпедой. Почти наверняка с ним произошло то же, что и с самолетом, атаковавшим «Улисс»: из-за сильного холода заело механизм сбрасывания торпеды. Для тех, кто находился на мостике и на нижних палубах, смерть, видно, наступила мгновенно. В числе убитых были Джефферис, командир крейсера, первый офицер и штурман.

Последний торпедоносец исчез в темноте. Повесив трубку, Кэррингтон повернулся к Хартли.

— Как вы думаете, главный, один управитесь? Меня вызывают на мостик.

— Пожалуй, справлюсь, сэр. — Испачканный копотью, в пятнах пены от огнетушителей, Хартли устало провел рукавом по лицу. — Самое худшее позади… Где лейтенант Карслейк? Разве не он…

— Бог с ним, — резко проговорил Кэррингтон. — Я не знаю, где он, и знать не хочу. Что греха таить, мы превосходно обошлись без него. Если он и появится, все равно возглавлять аварийную группу будете вы. Приступайте.

Повернувшись, он быстро зашагал по проходу левого борта, неслышно ступая резиновыми подошвами сапог по смерзшемуся снегу и льду.

Проходя мимо разбитой корабельной лавки, он увидел высокую темную фигуру, стоявшую в проходе между засыпанной снегом крайней трубой торпедного аппарата и стойкой леерного ограждения. Ударяя краном огнетушителя о стойку, моряк пытался открыть его. Секунду спустя Кэррингтон заметил, как из мрака возникла еще чья-то фигура и стала подкрадываться сзади к человеку с огнетушителем, подняв над головой не то дубинку, не то лом.

— Полундра! — крикнул Кэррингтон.

Спустя две секунды все было кончено. Бросок нападающего, грохот огнетушителя, выпавшего из рук моряка, стоявшего у борта: мгновенно оценив обстановку, тот упал навзничь; пронзительный вопль гнева и ужаса, вырвавшийся у нападающего: перелетев через согнутую спину своей жертвы, он пролетел между торпедным аппаратом и леерным ограждением. Послышался всплеск, затем наступила тишина.

Подбежав к моряку, лежавшему на палубе, Кэррингтон помог ему встать на ноги. В свете догорающей «люстры» он увидел, что это Ральстон, старший торпедный электрик. Схватив его за руки, Кэррингтон озабоченно спросил:

— Как себя чувствуете? Он вас ударил? Господи Боже, кто бы это мог быть?

— Благодарю вас, сэр. — Ральстон часто дышал, но на лице его было почти невозмутимое выражение. — Еще бы немного, и мне конец. Очень вам благодарен, сэр.

— Кто бы это мог быть? — изумленно повторил Кэррингтон.

— Я его не видел, сэр, — угрюмо произнес Ральстон. — Но знаю, кто это. Младший лейтенант Карслейк. Он всю ночь бродил за мной, глаз с меня не спускал. Теперь я понял почему.

Обычно невозмутимый и бесстрастный, первый офицер не скрыл своего изумления. Он удрученно покачал головой.

— Я знал, что он вас не очень-то жаловал! — проговорил он. — Но дойти до такого! Не представляю даже, как и доложить о случившемся командиру…

— А зачем докладывать? — безучастно отозвался Ральстон. — Стоит ли вообще рассказывать об этом кому бы то ни было? Может быть, у него есть родные? К чему огорчать их, причинять неприятности? Пусть всякий думает, что ему заблагорассудится, — с нервным смешком продолжал моряк. — Пусть считают, что он умер геройской смертью, сражаясь с огнем, упал за борт или что-то вроде этого. — Торпедист посмотрел на темную воду, проносившуюся за бортом, и невольно поежился. — Оставьте его в покое, сэр. Он свое получил.

Перегнувшись через леерное ограждение, Кэррингтон тоже поглядел за борт, потом отвернулся и посмотрел на стоявшего перед ним высокого юношу.

Хлопнув его по рукаву, он медленно кивнул головой и пошел прочь.

Услышав стук дверцы, Тэрнер опустил бинокль и увидел рядом с собой Кэррингтона, который молча смотрел на горящий крейсер. В эту минуту послышался слабый стон Вэллери, и Кэррингтон поспешно наклонился к фигуре, лежавшей ничком у его ног, — Боже мой! Наш Старик! Он тяжело ранен, сэр?

— Не знаю, каплей. Если это не так, то свершилось чудо, черт побери! — прибавил он с горечью. Нагнувшись, приподнял контуженного с палубы и прислонил спиной к нактоузу.

— Что с вами, сэр? — участливо спросил старший офицер. — Вы ранены?

Вэллери зашелся в кашле — долгом, мучительном. Потом едва заметно покачал головой.

— Я цел, — чуть слышно прошептал он, попытавшись улыбнуться. При свете прожектора было видно, что улыбка получилась жалкой и жуткой. — Упал на палубу, но при этом, по-видимому, ударился о нактоуз. — Он потер лоб, покрытый синяками и ссадинами. — Что с кораблем, старпом?

— К черту корабль! — грубо оборвал его Тэрнер. Обхватив командира за пояс, он осторожно поставил его на ноги.

— Как дела на юте, каплей?

— Идут на лад. Пожар ликвидируется. За главного я оставил Хартли. — О Карслейке первый лейтенант ни словом не обмолвился.

— Хорошо. Примите командование кораблем. Свяжитесь по радио со «Стерлингом» и «Сиррусом», выясните, что с ними. Пойдемте, сэр. Сюда, в командирскую рубку.

Вэллери слабо запротестовал, но это было просто символическим жестом: он слишком ослаб, чтобы стоять на ногах. Каперанг невольно осекся, увидев, как белеет снег, озаряемый узкой неподвижной полоской света. Взгляд его скользнул к источнику этого света.

— Бентли? — прошептал он. — Неужели он… — Старпом молча кивнул, и Вэллери с усилием отвернулся. Они прошли мимо убитого телефониста, лежавшего за дверцей мостика, и остановились у гидроакустической рубки. Забившись между командирской рубкой и перекосившейся, изуродованной дверью рубки гидроакустика, закрыв лицо рукавом, кто-то рыдал. Вэллери положил руку на сотрясаемое рыданиями плечо, заглянул в лицо плачущему.

— В чем дело? Ах, это ты, дружок, — произнес он, увидев обращенное к нему белое лицо. — Что случилось, Крайслер?

— Дверь, сэр! — Дрожащий голос Крайслера звучал глухо. — Мне ее никак не открыть.

Лишь сейчас Вэллери увидел, во что превратилась акустическая рубка. Ум его был все еще в оцепенении, и внезапная, страшная мысль о том, во что превратился оператор, была, пожалуй, лишь следствием ассоциации.

— Да, — произнес он спокойно. — Дверь заклинило… Ничего нельзя сделать, Крайслер. — Он вгляделся в глаза юноши, наполненные тоской. — Полно, мой мальчик, к чему зря убиваться?..

— Там мой брат, сэр. — Безысходное отчаяние этих слов словно хлыстом ударило Вэллери, Господи Боже! Он совсем забыл… Ну конечно же, Крайслер, старший акустик… Он уставился на убитого, лежавшего у его ног, уже запорошенного снегом.

— Пусть отключат прожектор, старпом, — произнес он рассеянно. — Крайслер!

— Да, сэр, — безжизненным голосом ответил юноша.

— Спуститесь вниз, принесите, пожалуйста, кофе.

— Кофе, сэр? — Бедняга был ошеломлен и растерян. — Кофе! Но ведь… ведь мой брат…

— Я знаю, — мягко ответил Вэллери. — Знаю. Прошу вас, сходите за кофе.

Крайслер, спотыкаясь, пошел к трапу. Когда дверь командирской рубки затворилась за ним, Вэллери щелкнул выключателем и повернулся к старпому.

— Вот и толкуй тут о славной смерти в бою, — проговорил он спокойно. — Dulce el decorum…[12] Вот тебе и гордые потомки Нельсона и Дрейка. С той поры, как на глазах у Ральстона погиб его отец, не прошло и суток… А теперь этот мальчик. Стоит, пожалуй…

— Я обо всем позабочусь. — Тэрнер понял командира с полуслова. Он до сих пор не мог простить себе то, как он обошелся с Ральстоном накануне, хотя юноша готовно принял его извинение, да и потом выказывал знаки своего расположения.

— Отвлеку как-нибудь Крайслера, чтобы не видел, как открываем рубку… Садитесь, сэр. Хлебните-ка отсюда. — Он слабо улыбнулся. — Все равно наш друг Уильямс выдал мою тайну… Эге! Нашего полку прибыло.

Свет погас, и на тусклом фоне открытой двери появилась грузная фигура, заполнившая собой весь проем. Дверь захлопнулась, и оба увидели Брукса, зажмурившегося от внезапно вспыхнувшей лампочки. Он раскраснелся и тяжело дышал. Глаза его впились в бутылку, которую держал в руках Тэрнер.

— Ага! — проговорил он наконец. — Играем в бутылочки, не так ли? Посуда, несомненно, принимается любая.

Найдя место поудобнее, он поставил свой саквояж и начал в нем рыться. В эту минуту кто-то резко постучал.

— Войдите, — произнес Вэллери. Вошел сигнальщик и протянул депешу.

— Из Лондона, сэр. Старшой говорит, что вы, может быть, захотите ответить.

— Благодарю. Я позвоню вниз.

Дверь распахнулась и снова закрылась. Вэллери взглянул на Тэрнера: руки его были уже пусты.

— Спасибо, что так быстро убрали следы преступления, — улыбнулся он.

Потом покачал головой. — Глаза… У меня что-то неладно с глазами. Не прочтете ли вы радиограмму, старпом?

— А вы тем временем примите приличное лекарство, — прогудел Брукс, — вместо этой дряни, которой потчует старший офицер. — Порывшись в саквояже, он извлек оттуда бутылку с янтарной жидкостью. — При всех достижениях современной медицины — вернее сказать, из всех медицинских средств, какими я располагаю, — ничего лучше этого я не смог сыскать.

— Вы сказали об этом Николлсу? — Вэллери лежал теперь, закрыв глаза, на кушетке. На бескровных губах его играла бледная улыбка.

— Да нет, — признался Брукс. — Еще успеется. Выпейте!

— Спасибо. Ну, выкладывайте добрые вести, Тэрнер.

— Добрые вести, говорите? — внезапное спокойствие в голосе Тэрнера ледяной глыбой придавило ожидавших ответа людей. — Нет, сэр, вести вовсе не добрые.

«Контр-адмиралу Вэллери, командующему 14-й эскадрой авианосцев и конвоем Эф-Ар-77. — Тэрнер читал монотонно и бесстрастно. — Согласно донесениям, „Тирпиц“ с эскортом крейсеров и эскадренных миноносцев с заходом солнца вышел из Альта-Фьорда. Значительная активность на аэродроме Альта-Фьорда. Остерегайтесь нападения надводных кораблей под прикрытием авиации. Примите все меры к тому, чтобы не допустить потерь среди кораблей и транспортов конвоя. Начальник штаба флота. Лондон».

Тэрнер подчеркнуто старательно сложил листок и положил его на стол.

— Великолепно, не правда ли? — проронил он. — Что-то они там еще выкинут?

Вэллери приподнялся на кушетке, не замечая крови, которая извилистой струйкой сбегала у него из уголка рта. Лицо его, было спокойно и неподвижно.

— Пожалуй, я теперь выпью этот стакан, Брукс, если не возражаете, — сказал он без всякого волнения. — «Тирпиц». «Тирпиц». — Он устало, словно во сне, помотал головой. «Тирпиц» — название этого линкора каждый произносил с каким-то тайным трепетом и страхом — слово, которое в течение последних лет целиком владело умами стратегов, разрабатывавших операции в Северной Атлантике. Наконец-то он выходит из базы, этот бронированный колосс, родной брат линкора, одним свирепым ударом поразившего насмерть крейсер «Худ», который был любимцем всего британского флота и считался самым мощным кораблем в мире. Разве устоял бы против него их крохотный крейсер с броней не крепче ореховой скорлупки?.. Он снова покачал головой — на этот раз сердито — и заставил себя вернуться к насущным нуждам.

— Что ж, господа, время всякой вещи под небом. И «Тирпиц» — одна из них. Когда-нибудь это должно было случиться. Нам не повезло. Приманка была слишком близка, слишком аппетитна.

— Мой юный коллега будет вне себя от восторга, — мрачно проговорил Брукс. — Наконец-то увидит настоящий линейный корабль.

— Вышел с заходом солнца, — вслух размышлял Тэрнер. — С заходом. Господи Боже! — воскликнул он. — Даже если учесть, что ему придется пройти весь фьорд, он настигнет нас через четыре часа.

— Вот именно, — кивнул Вэллери. — Уходить на север тоже нет смысла. Нас догонят, прежде чем мы приблизимся хотя бы на сотню миль к нашим.

— К нашим? К нашим большим парням, что идут к нам на выручку? — презрительно фыркнул Тэрнер. — Мне не хочется изображать из себя заезженную грампластинку, но я снова повторю, что они появятся к шапочному разбору, мать их в душу! — Помолчав, он снова выругался. — Надеюсь, теперь этот старый подонок будет доволен!

— К чему такой пессимизм? — вопросительно поднял глаза Вэллери. Затем негромко прибавил:

— У нас есть еще возможность через какие-то двое суток живыми и невредимыми вернуться в Скапа-Флоу. Ведь в шифровке ясно сказано: «Избегайте напрасных потерь». А «Улисс» — один из самых быстроходных кораблей в мире. Все очень просто, господа.

— Ну, нет! — простонал Брукс. — После такого нервного напряжения внезапная разрядка будет убийственной. Я этого не выдержу.

— Полагаете, что повторяется история с конвоем Пи-Кью-17?[13] — улыбнулся Тэрнер, но улыбка не коснулась его глаз. — Британский королевский флот не вынесет такого позора. Каперанг… контр-адмирал Вэллери никогда этого не допустит. Что касается меня и нашей банды головорезов и бунтарей, то ручаюсь, никто из нас не смог бы спать спокойно, совершив подобную подлость.

— Черт подери! — пробормотал Брукс. — Да это же настоящий поэт!

— Вы правы, старпом. — Вэллери опустошил стакан и в изнеможении откинулся назад. — Однако выбор у вас не очень велик… Но что вы скажете, если мы получим приказ… э-э-э… срочно отходить?

— Вы не смогли прочесть этот приказ, — отрезал Тэрнер. — Помните, вы как-то говорили, что у вас глаза пошаливают?

— «Друзья любезные в бою со мной плечом к плечу стояли…» — продекламировал вполголоса Вэллери. — Благодарю вас, господа. Вы облегчаете мою задачу.

Вэллери приподнялся, упершись локтем: решение у него уже созрело. Он улыбнулся Тэрнеру, и лицо его снова стало почти мальчишеским.

— Сигнал всем судам конвоя и кораблям эскорта: «Прорываться на север».

Тэрнер изумленно уставился на командира.

— На север? Вы сказали «на север»? Но ведь приказ адмиралтейства…

— Я сказал: на север, — невозмутимо повторил Вэл-лери. — Мне безразлично, как отнесется к этому адмиралтейство. Мы и так достаточно долго шли у него на поводу. Мы захлопнули капкан. Что ему еще надо? Если повернуть на север, у конвоя остаются шансы уцелеть — шансы, возможно, ничтожные, но можно будет хоть постоять за себя. Продолжать двигаться на восток — самоубийство. — Он снова улыбнулся, почти мечтательно. — Чем дело кончится — неважно, — произнес он негромко. — Думаю, мне не придется краснеть за свое решение. Ни теперь, ни потом.

Тэрнер просиял.

— Есть приказать повернуть на север, адмирал.

— Сообщите о решении командующему, — продолжал Вэллери. — Запросите у флагманского штурмана курс сближения с конвоем. Передайте конвою, что мы будем следовать за ним, прикрывая отход судов. Как долго мы сумеем продержаться, другой вопрос. Не будем обманывать себя. Уцелеть у нас один шанс из тысячи… Что нам еще остается сделать, старпом?

— Помолиться, — лаконично ответил Тэрнер.

— И поспать, — прибавил Брукс. — В самом деле, почему бы вам не поспать с полчаса, сэр?

— Поспать? — искренне развеселился Вэллери. — Нам и без того вскоре представится такая возможность. Для сна у нас целая вечность.

— В ваших словах есть смысл, — согласился Брукс. — Вполне возможно, что вы правы.

Глава 15

В СУББОТУ

(вечером)

Одна за другой поступали на мостик депеши. С транспортов поступали тревожные, озабоченные запросы, просьбы подтвердить сообщение о выходе «Тирпица» в море. «Стерлинг» докладывал о том, что борьба с пожаром в надстройке идет успешно, что водонепроницаемые переборки в машинном отделении держатся. Орр, командир «Сирруса», сообщал, что эсминец имеет течь, но водоотливные помпы справляются (корабль столкнулся с тонущим транспортом), что с транспорта снято сорок четыре человека, что «Сиррус» сделал все, что полагается, и нельзя ли ему идти домой. Донесение это поступило после того, как на «Сиррусе» получили дурные вести. Тэрнер усмехнулся про себя: он знал, что теперь ничто на свете не заставит Орра оставить конвой.

Донесения продолжали поступать. Они передавались с помощью сигнальных фонарей и по радио. Не было никакого смысла сохранять радиомолчание, чтобы затруднить работу вражеских станций радиоперехвата: местонахождение конвоя было известно противнику с точностью до мили. Не было нужды запрещать и визуальную связь, поскольку «Стерлинг» все еще пылал, освещая море на милю вокруг. Поэтому донесения все поступали и поступали — донесения, полные страха, уныния и тревоги. Но наиболее тревожная для Тэрнера весть была передана не сигнальным прожектором и не по радио.

После налета торпедоносцев прошла добрая четверть часа. «Улисс», шедший теперь курсом 350 градусов, то вставал на дыбы, то зарывался носом во встречные волны. Неожиданно дверца, ведущая на мостик, с треском распахнулась, и какой-то человек, тяжело дыша и спотыкаясь, подошел к компасной площадке. Тэрнер, к этому времени вернувшийся на мостик, внимательно взглянул на вошедшего, освещенного багровым заревом «Стерлинга», и узнал в нем трюмного машиниста. Лицо его было залито потом, превратившимся на морозе в корку льда. Несмотря на лютую стужу, он был без шапки и в одной лишь робе. Трюмный страшно дрожал — дрожал от возбуждения, а не от студеного ветра: он не обращал внимания на стужу.

— Что случилось, приятель? — схватив его за плечи, спросил озабоченно Тэрнер. Моряк, еще не успевший перевести дух, не мог и слова, произнести.

— В чем дело? Выкладывайте же!

— Центральный пост, сэр! — Он дышал так часто, так мучительно, что говорил с трудом. — Там полно воды!

— В центральном посту? — недоверчиво переспросил Тэрнер. — Он затоплен?

Когда это произошло?

— Точно не знаю, сэр. — Кочегар все еще не мог отдышаться. — Мы услышали страшный взрыв, минут этак…

— Знаю, знаю! — нетерпеливо прервал его Тэрнер. — Торпедоносец сорвал переднюю трубу и взорвался в воде у левого борта корабля. Но это, старина, произошло, пятнадцать минут назад! Пятнадцать минут! Господи Боже, да за столько времени…

— Распределительный щит выведен из строя, сэр. — Трюмный, начавший ощущать холод, съежился, но, раздосадованный обстоятельностью и медлительностью старпома, выпрямился и, не соображая, что делает, ухватился за его куртку. Тревога в его голосе стала еще заметнее. — Нет току, сэр. А люк заклинило. Людям никак оттуда не выбраться!

— Заклинило крышку люка? — Тэрнер озабоченно сощурил глаза. — Но в чем дело? — властно спросил он. — Перекос, что ли?

— Противовес оборвался, сэр. Упал на крышку. Только на дюйм и можно ее приподнять. Дело в том, сэр…

— Капитан-лейтенант! — крикнул Тэрнер.

— Есть, сэр. — Кэррингтон стоял сзади. — Я все слышал… Почему вам ее не открыть?

— Да это же люк в центральный пост! — в отчаянии воскликнул трюмный. — Черт знает какая тяжесть! Четверть тонны потянет, сэр. Вы его знаете, этот люк. Он под трапом возле поста управления рулем. Там только вдвоем можно работать. Никак не подступишься. Мы уже пробовали… Скорее, сэр. Ну пожалуйста.

— Минутку. — Кэррингтон был так невозмутим, что это бесило. — Кого же послать? Хартли? Он все еще тушит пожар. Ивенса? Мак-Интоша? Убиты. — Он размышлял вслух. — Может, Беллами?

— В чем дело, каплей? — вырвалось у старпома. Взволнованность, нетерпение трюмного передались и ему. — Что вы как пономарь?..

— Крышка люка вместе с грузом весят тысячу фунтов, — проговорил Кэррингтон. — Для особой работы нужен особый человек.

— Петерсен, сэр! — трюмный мгновенно сообразил, в чем дело. — Нужно позвать Петерсена?

— Ну конечно же! — всплеснул руками Кэррингтон.

— Ну, мы пошли, сэр.

— Что, ацетиленовый резак? Нет времени! Трюмный, прихватите ломы, кувалды…

— Не позвоните ли вы в машинное, сэр?

Но старпом уже снял телефонную трубку и держал ее в руке.

На кормовой палубе пожар был почти ликвидирован.

Лишь кое-где сохранились очаги пожара — следствие сильного сквозняка, раздувавшего пламя. Переборки, трапы, рундуки в кормовых кубриках от страшной жары превратились в груды исковерканного металла. Пропитанный бензином настил верхней палубы толщиной почти в три дюйма точно слизнуло гигантской паяльной лампой. Обнажившиеся стальные листы, раскаленные докрасна, зловеще светились и шипели, когда на них падали хлопья снега.

Хартли и его люди, работавшие на верхней палубе и в нижних помещениях, то мерзли, то корчились от адского жара. Они работали как одержимые. Одному Богу известно, откуда брались силы у этих измученных, едва державшихся на ногах людей. Из башен, из служебного помещения корабельной полиции, из кубриков, из поста аварийного управления рулем — отовсюду они вытаскивали одного за другим моряков, застигнутых взрывом, когда в корабль врезался «кондор». Вытаскивали, бранясь, обливаясь слезами, и снова бросались в эту преисподнюю, несмотря на боль и опасность, раскидывая в стороны все еще горящие, раскаленные обломки, хватаясь за них руками в обожженных, рваных рукавицах. Когда же рукавицы терялись, они оттаскивали эти обломки голыми руками.

Мертвецов укладывали в проходе вдоль правого борта, где их ждал старший матрос Дойл. Еще каких-нибудь полчаса назад Дойл катался по палубе возле камбуза, едва не крича от страшной боли: промокший до нитки возле своей зенитной установки, он закоченел, после чего начал отходить. Спустя пять минут он уже снова был около орудия, несгибаемый, крепкий что скала, и прямой наводкой всаживал в торпедоносцы один снаряд за другим. А теперь, все такой же неутомимый и спокойный, он работал на юте. Этот железный человек с обросшим бородой лицом, точно отлитым из железа, и львиной гривой, взвалив на плечи очередного убитого, подходил к борту и осторожно сбрасывал свою ношу через леерное ограждение. Сколько раз повторил он этот страшный путь, Дойл не знал; после двадцати ходок он потерял счет мертвецам. Конечно, он не имел права делать то, что делал: церемония погребения на флоте соблюдается строго. Но тут было не до церемоний. Старшина-парусник был убит, а никто, кроме него, не захотел бы да и не смог зашить в парусину эти изуродованные, обугленные груды плоти и привязать к ним груз. «Мертвецам теперь все равно», — бесстрастно думал Дойл. Кэррингтон и Хартли были того же мнения и не мешали ему.

Под ногами Николлса и старшего телеграфиста Брауна, до сих пор не снявших свои нелепые асбестовые костюмы, гудела дымящаяся палуба. Удары тяжелых кувалд, которыми оба размахивали, отбивая задрайки люка четвертого артиллерийского погреба, — гулко отдавались в соседних помещениях корабля. В дыму, полумраке из-за страшной спешки они то и дело промахивались, и тогда тяжелый молот вырывался из онемевших рук и летел в жадную тьму.

Может, еще есть время, лихорадочно думал Николлс, может, еще успеем.

Главный клапан затопления закрыт пять минут назад. Есть еще какая-то надежда, что двое моряков, запертых внутри, еще держатся за трап, подняв головы над водой.

Оставалась одна, всего одна задрайка. Они попеременно ударяли по ней со всего размаху. Внезапно задрайка оторвалась у основания, и под страшным давлением сжатого воздуха крышка люка молниеносно распахнулась. Браун вскрикнул от дикой боли: тяжелая крышка с силой ударила его по правому бедру. Он рухнул на палубу и остался лежать, издавая мучительные стоны.

Даже не удостоив его взглядом, Николлс перегнулся через комингс люка и направил мощный луч фонаря внутрь погреба. Но не увидел там ничего — ничего, что хотел бы увидеть. Внизу была лишь вода — черная, вязкая, зловещая.

Подернутая пленкой мазута, она мерно поднималась и опускалась бесшумно, без плеска, перекатываясь из одного конца в другой по мере того, как крейсер то взлетал вверх, то падал вниз, скользя по склону огромной волны.

— Эй, внизу! Есть там кто живой? — громко крикнул Николлс. Его голос — голос, он заметил словно бы со стороны, глухой, надтреснутый от волнения, — многократно усиленный эхом, с грохотом покатился по железной шахте. — Эй, внизу? — крикнул он опять. — Есть тут кто-нибудь? — Он напряг слух в мучительном ожидании, но в ответ не услышал ни малейшего, даже самого слабого шороха. — Мак-Куэйтер! — крикнул он в третий раз. — Уильямсон! Вы меня слышите? — Он снова стал вглядываться, прислушался снова, но внизу была лишь темнота да глухой шепот маслянистой воды, колыхавшейся из стороны в сторону. Он посмотрел на сноп света и был поражен тем, как быстро поглотила поверхность воды этот яркий луч. А там, под ее поверхностью… Его бросило в озноб. Даже вода казалась мертвой — какой-то стоялой, мрачной и страшной.

Внезапно рассердившись на себя, он тряхнул головой, отгоняя нелепые первобытные страхи. Расшалилось воображение, надо будет подлечиться.

Отступив назад, он выпрямился. Бережно, осторожно затворил раскачивавшуюся взад-вперед крышку люка. Палуба загудела: раздался удар кувалды. Потом еще один, и еще, и еще…

Додсон, командир механической части, шевельнулся и застонал. Он попытался открыть глаза, но веки были словно чугунные. И ему казалось, что вокруг него стояла стеной темнота — абсолютная, непроницаемая, почти осязаемая. Поражаясь своей беспомощности, он силился вспомнить, что же произошло, сколько времени он тут лежит. Шея — возле самого уха — страшно болела. Медленным, неуклюжим жестом он стащил с руки перчатку, осторожно пощупал. Ладонь была мокрой и липкой. Он с удивлением обнаружил, что волосы его пропитаны кровью. Ну, конечно, то была кровь, он ощущал, как она медленной, густой струей течет по щеке.

И эта мощная вибрация, сопровождаемая каким-то неуловимым напряженным звуком, заставившим стиснуть зубы… Он слышал, почти осязал эту вибрацию — здесь, совсем рядом. Додсон протянул голую руку и инстинктивно отдернул ее, прикоснувшись к какой-то гладкой вращающейся детали, которая, вдобавок, была чуть ли не раскалена докрасна.

Коридор гребного вала! Ну конечно же. Он находился в коридоре гребного вала. Когда выяснилось, что масляные магистрали обоих левых валов перебиты, он решил сам исправить неполадки, чтобы не останавливать машину. Он знал, что корабль подвергся налету. Сюда, в самую утробу корабля, не проникал никакой звук. Здесь не было слышно ни шума авиационных моторов, ни даже выстрелов собственных пушек, хотя он и ощутил сотрясение при залпах орудий главного калибра, снабженных гидравлическими амортизаторами, — это неприятное чувство ни с чем не спутаешь. Потом раздался взрыв торпеды или бомбы, упавшей возле самого крейсера. Слава Богу, что он в ту минуту сидел спиной к борту корабля. Случись иначе — он наверняка сыграл бы в новый ящик: его швырнуло бы на соединительную муфту вала и намотало бы на нее как чулок.

Вал! Господи Боже, вал! Он раскалился почти докрасна, а подшипники совсем сухие! Додсон начал судорожно шарить вокруг. Найдя аварийный фонарь, повернул его основание. Фонарь не горел. Стармех повернул его изо всей силы еще раз. Потрогав, нащупал неровные края разбитой лампочки и стекла и отшвырнул ставший теперь бесполезным прибор в сторону. Достал из кармана фонарик, но выяснилось, что и он разбит вдребезги. Вконец отчаявшись, принялся искать масленку на ощупь. Она была опрокинута, рядом валялась патентованная пружинная крышка. Масленка оказалась пустой.

Масла ни единой капли. Одному Богу было известно, каков предел выносливости металла, подвергнутого страшным перегрузкам. Ему же самому это известно не было. Даже для самых опытных инженеров остается загадкой, где граница усталости металла. Но, как у всех людей, всю жизнь посвятивших машинам, у Додсона появилось как бы шестое чувство. И вот теперь это шестое чувство беспощадно терзало его. Масло! Нужно во что бы то ни стало достать масла! Однако он понимал, насколько он плох; голова кружилась, он ослаб от контузии и потери крови, а туннель был длинным, скользким и опасным. И, вдобавок ко всему, неосвещенным. Стоит оступиться, сделать неверный шаг и…

Ведь рядом этот вал… Старший механик осторожно протянул руку, на какое-то мгновение прикоснулся к валу и, пронизанный внезапной болью, отдернул ее.

Прижав ладонь к щеке, он понял, что не трением содрало и обожгло кожу на кончиках пальцев. Выбора не оставалось. Собравшись с духом, он подтянул ноги под себя и поднялся, коснувшись свода туннеля.

И в то же мгновение он заметил свет — раскачивающуюся из стороны в сторону крохотную светлую точку, которая, казалось, находится где-то невероятно далеко — там, где сходятся стены туннеля, — хотя он знал, что свет этот всего в нескольких ярдах от него. Поморгав, Додсон опустил веки, потом снова открыл глаза. Свет медленно приближался. Уже слышно шарканье шагов. И стармех тотчас обмяк, голова сделалась словно невесомой. Он с облегчением опустился на пол, снова для безопасности упершись ногами в основание подшипника.

Человек с фонарем в руке остановился в паре футов от старшего механика.

Повесив фонарь на кронштейн, осторожно опустился рядом с Додсоном. Свет фонаря упал на его темное лицо с лохматыми бровями и тяжелую челюсть. Додсон замер от изумления.

— Райли! Котельный машинист Райли! — Глаза его сузились. — Какого дьявола вы тут делаете?

— Два галлона масла принес, — ворчливым голосом произнес Райли. Сунув в руки стармеху термос, прибавил:

— А тут кофей. Я валом займусь, а вы пока кофею похлебайте… Клянусь Христом-Спасителем! Да этот проклятый подшипник раскалился докрасна!

Додсон со стуком поставил термос на палубу.

— Вы что, оглохли? — спросил он резко. — Как вы здесь оказались? Кто вас послал? Ваш боевой пост во втором котельном отделении!

— Грайрсон меня прислал, вот кто, — грубо ответил Райли. Смуглое лицо его оставалось невозмутимым. — Дескать, машинистов не может выделить. Очень уж они незаменимые, мать их в душу… Не переборщил?

Густое, вязкое масло медленно стекало по перегретому подшипнику.

— Инженер-лейтенант Грайрсон! — чуть не со злостью проговорил Додсон. Тон, каким он сделал это замечание, был убийственно холоден. — Ко всему, это наглая ложь, Райли. Лейтенант Грайрсон и не думал вас сюда присылать. Скорее всего, вы сказали ему, что вас послал сюда кто-то другой?

— Пейте свой кофей, — резко проговорил Райли. — Вас в машинное вызывают.

Инженер-механик стиснул кулаки, но вовремя сдержался.

— Ах ты, нахал! — вырвалось у него. Но он тут же опомнился и ровным голосом произнес:

— Утром явитесь к старшему офицеру за взысканием. Вы мне за это заплатите, Райли!

— Ничего не выйдет.

«Чтоб ему пусто было, — в ярости подумал Додсон. — Еще и ухмыляется, наглец…»

— Это почему же? — спросил он с угрозой.

— Потому что вы обо мне не станете докладывать. — Райли, похоже, испытывал несказанное удовольствие от беседы.

— Ах, вот оно что! — Додсон быстро оглянулся. Губы его сжались. Он осознал, как он беспомощен здесь, в этом темном тунмеле. Поняв вдруг, что должно сейчас произойти, он взглянул на крупную, зловеще ссутулившуюся фигуру Райли. «И еще улыбается, — подумал Додсон. — Но никакая улыбка не скрасит это уродливое звериное лицо. Улыбка на морде тигра…» Страх, усталость, постоянное напряжение — все это творит с людьми ужасные вещи. Но их ли вина в том, во что они превращаются, а также в том, какими рождаются на свет?.. Если сейчас что-то случится, то прежде всего по вине его самого, Додсона. Стармех помрачнел, вспомнив, как Тэрнер назвал его самым последним олухом за то, что он не захотел отправить Райли за решетку.

— Ах, вот в чем дело? — повторил он негромко. Повернувшись лицом к кочегару, он крепко уперся ногами в блок подшипника. — Это тебе с рук не сойдет, Райли. Можешь схлопотать двадцать пять лет каторги. Попробуй только…

— Да черт побери! — раздраженно воскликнул Райли. — О чем вы толкуете, сэр? Пейте свой кофей поживей. Не слышали, вас в машинном ждут! — повторил он нетерпеливо.

Додсон как-то обмяк и стал неуверенно отвинчивать крышку термоса. У него вдруг появилось странное чувство: словно все происходит не наяву, а во сне, словно сам он зритель, посторонний наблюдатель, не имеющий никакого отношения к этой фантастической сцене. Голова все еще страшно болела.

— Скажите, Райли, — сказал он негромко, — почему вы так уверены в том, что я не подам на вас рапорт?

— Да подать-то вы можете, — снова повеселел Райли, — только завтра меня самого в каюте у старпома не будет.

— То есть как так — не будет? — Это был полувызов, полувопрос.

— А так, — усмехнулся Райли. — Потому как старпома не будет, да и каюты тоже не будет. — Блаженно потягиваясь, кочегар сцепил на затылке пальцы рук.

— Вообще ничего не будет.

Не столько слова, сколько интонация, с какой они были сказаны, заставила Додсона прислушаться. Он вдруг сразу понял, что, хотя Райли и улыбается, ему вовсе не до шуток. Додсон с любопытством взглянул на кочегара, но ничего не сказал.

— Только что по трансляции выступал старпом, — продолжал Райли. — «Тирпиц» вышел в море. В запасе у нас всего четыре часа.

Эта простая фраза, сказанная без всякой рисовки, желания произвести впечатление, исключала всякое сомнение. «Тирпиц» в море, «Тирпиц» в море, твердил Додсон мысленно. У них осталось четыре часа. Всего четыре часа…

Инженер-механик даже поразился спокойствию, с каким он сам отнесся к этому известию.

— Ну, так как? — озабоченно спросил Райли. — Пойдете вы или нет? Кроме шуток, сэр. Вас вызывают… срочно!

— Врешь! — произнес Додсон. — А кофе зачем принес?

— Для себя. — Улыбка исчезла с лица Райли, оно стало хмурым и сосредоточенным. — Просто я решил, не худо бы вам хлебнуть горяченького. Видок-то у вас не ахти какой… А в машинном вас поставят на ноги.

— Вот туда-то ты сейчас и пойдешь, — ровным голосом произнес Додсон.

Райли и виду не подал, что это относится к нему.

— А ну, Райли, живо! — сухо проговорил Додсон. — Я вам приказываю!

— Да отгребитесь вы от меня! — раздраженно сказал кочегар. — Я остаюсь. Неужели для того, чтоб держать в руках вшивую масленку, обязательно иметь три золотые сопли на рукаве? — прибавил он презрительно.

— Пожалуй, не обязательно. — Тут корабль сильно качнуло, и Додсон, не удержавшись на ногах, ткнулся Райли в бок. — Извините, Райли. Похоже, начинает штормить. Значит, это финал.

— Что, что? — переспросил Райли.

— Финал. Конец то есть. Всякая дальнейшая борьба не приведет ни к чему… Послушайте, Райли, — проговорил он вполголоса, — что вас заставило прийти сюда?

— Я ж вам говорил, — сокрушенно вздохнул Райли. — Грайрсон. То бишь, лейтенант Грайрсон послал меня.

— Что вас заставило прийти сюда? — продолжал стармех, словно не слыша слов Райли.

— Это мое гребаное дело! — с яростью в голосе ответил Райли.

— Нет, что вас сюда привело?

— Да оставьте вы меня в покое, ради Бога! — закричал кочегар. Голос его гулким эхом отозвался под сводами туннеля. Неожиданно он в упор посмотрел на офицера и, кривя рот, проговорил:

— Сами, что ли, не знаете, черт бы вас побрал?

— Прикончить меня хотели?

Райли пристально поглядел на стармеха, потом отвернулся, ссутулив плечи и низко опустив голову.

— Из всех ублюдков на корабле вы один вступились за меня, — пробормотал он. — Один из всех, кого я знал, — медленно, словно в раздумье, добавил он.

Хотя слово «ублюдок» в какой-то мере относилось и к нему, правда в положительном смысле, Додсону стало вдруг стыдно за свое предположение.

— Если бы не вы, — продолжал негромко Райли, — в первый раз меня посадили бы в карцер, а во второй — в тюрьму. Помните, сэр?

— Вы тогда вели себя довольно глупо, Райли, — признался Додсон.

— Зачем вы за меня вступились? — Верзила-кочегар, по всему видно, был взволнован. — Ведь все же знают, что я за фрукт…

— Так ли? Сомневаюсь… По-моему, на самом деле вы лучше, чем кажетесь.

— Бросьте мне мозги пачкать, — насмешливо фыр-кнул Райли. — Я-то знаю, кто я такой. Уж это точно. Я — самое последнее дерьмо. Все говорят, что я дерьмо! И правду говорят… — он подался вперед. — Знаете что? Я католик. Через четыре часа… — он оборвал фразу на полуслове. — Надо встать на колени, верно? — усмехнулся он. — Покаяться, а потом надо попросить… Как его?..

— Отпущения грехов?

— Вот-вот. Оно самое. Отпущения грехов. А вы знаете что? — раздельно произнес он. — Мне на него наплевать, на это отпущение.

— Возможно, вам оно и не нужно, — проговорил как бы про себя Додсон. — Последний раз говорю, ступайте в машинное отделение.

— Не пойду!

Старший механик вздохнул, поднял с пола термос.

— В таком случае, может быть, соизволите выпить со мной чашечку кофе?

Подняв глаза, Райли улыбнулся и, удачно подражая полковнику Каскинсу, герою популярной развлекательной программы, проговорил:

— А воопче-то кто-кто, а я возражать не стану.

Вэллери повернулся на бок, подогнув под себя ноги, и машинально потянулся за полотенцем. Истощенное, слабое тело старика ходило ходуном от надрывного оглушительного кашля, который отражался от бронированных стенок рубки. Господи, так плохо он еще никогда себя не чувствовал. Но, странное дело, боли он не ощущал. Приступ кашля прекратился. Взглянув на пунцовое мокрое полотенце, Вэллери, собрав оставшиеся силы, с внезапным отвращением швырнул его в дальний угол рубки.

«Вы же на собственном хребте тащите эту проклятую посудину!» — невольно вспомнилась эта фраза, сказанная старым Сократом, и командир «Улисса» слабо улыбнулся. Но он сознавал, что никогда еще не был так нужен на крейсере, как сейчас. Он знал: стоит чуть помедлить, и ему никогда больше не выйти из рубки.

Делая над собой адское усилие, Вэллери приподнялся с койки и сел, обливаясь потом. Затем с трудом перебросил ноги через ограждение. Едва подошвы его ног коснулись палубного настила, «Улисс» вздыбился.

Покачнувшись, Вэллери ударился о кресло и беспомощно соскользнул на пол.

Прошла целая вечность, прежде чем ценой страшного напряжения ему удалось снова подняться. Еще одно такое усилие, и ему конец.

Следующим препятствием была дверь — тяжелая стальная дверь. Как-то надо ее открыть, но сделать это сам он был не в состоянии. Он положил ладони на ручку двери, та открылась сама собой, и Вэллери очутился на мостике, глотая морской ветер, который острым ножом сек глотку и разрушенные легкие. Он оглядел корабль с носа до кормы. Пожары утихали — и на «Стерлинге», и на юте «Улисса». Слава Богу, хоть это пронесло! Отворотив ломами дверь акустической рубки, двое матросов осветили ее фонарем. Не в силах выдержать подобного зрелища, Вэллери отвернулся и, вытянув руки точно слепой, стал на ощупь искать дверцу рубки.

Увидев командира, Тэрнер бросился ему навстречу и осторожно посадил его в кресло.

— Зачем же вы пришли? — сказал он мягко. Потом внимательно поглядел на начальника. — Как себя чувствуете, сэр?

— Много лучше, благодарю вас, — ответил Вэллери. И с улыбкой прибавил:

— Вы же знаете, старпом, у нас, контр-адмиралов, есть определенные обязанности. Я отнюдь не намерен зря получать свое княжеское жалованье.

— Всем отойти назад! — приказал Кэррингтон. — Зайти в рулевой пост или подняться на трап. Посмотрим, в чем тут дело.

Он наклонился и принялся разглядывать огромную стальную плиту. Прежде он даже не представлял, насколько тяжела и массивна крышка этого люка.

Крышка приподнята всего лишь на какой-то дюйм. В щель засунут лом. Рядом сломанный блок. Противовес лежит возле комингса рулевого поста. «Слава Богу, хоть этот груз оттащили», — подумал Кэррингтон.

— Талями пробовали поднять? — отрывисто спросил он.

— Да, сэр, — ответил матрос, стоявший к нему ближе всех, показав на груду тросов, сваленную в углу. — Ничего не получается. Трап нагрузку выдерживает, но гак никак не подцепить — все время соскальзывает. — Матрос показал на крышку. — Одни задрайки согнуты — ведь их пришлось отгибать кувалдами, — а другие повернуты не так, как надо… Я же знаю свое дело, сэр.

— Я в этом не сомневаюсь, — рассеянно произнес Кэррингтон. — Ну-ка, помогите-ка мне.

Сделав глубокий вдох, он ухватился пальцами за край крышки. Матрос, стоявший у края люка (другой его край находился возле самой переборки), последовал его примеру. Оба напряглись так, что их спины и мышцы ног задрожали от натуги. Лицо Кэррингтона налилось кровью, в ушах застучало. Он выпрямился. Так они только надорвутся: эта проклятая крышка не сдвинулась ни на йоту. Немало, видно, пришлось положить труда, чтобы приоткрыть ее. «Хоть люди и измучены, но ведь должны же они вдвоем приподнять край крышки», — подумал Кэррингтон. Выходит, заело шарниры. Но возможен и перекос палубы.

Если же это так, размышлял первый офицер, то и с помощью талей ничего не сделать. Когда необходим рывок, от талей нет никакого проку: как их ни набей, слабина всегда остается.

Опустившись на колени, он прижал губы к щели.

— Эй, внизу! — крикнул он. — Вы меня слышите?

— Слышим, — послышался слабый, приглушенный голос. — Ради Бога, вызволите нас отсюда. Мы будто крысы в мышеловке.

— Это вы, Брайерли? Не беспокойтесь, мы вас вызволим. Много ли там у вас воды?

— Какая тут к черту вода? Одна нефть! Наверно, повреждена левая топливная цистерна. Кольцевой коридор, должно быть, тоже затоплен.

— Высок ли уровень воды?

— Помещение затоплено на три четверти! Стоим на генераторах, цепляемся за щиты. Один из ребят сорвался. Мы не смогли его удержать. — В голосе, хотя и приглушенном люком, явственно слышалась тревога, почти отчаяние. — Поторопитесь, умоляем вас!

— Вам говорят, вызволим! — резко, властно произнес Кэррингтон.

Уверенности в том, что он сказал, у него самого не было, однако он и виду не подал, иначе среди тех, кто оказался в западне, быстро распространилась бы паника. — Снизу не можете нажать?

— На трапе только один человек может поместиться, — крикнул Брайерли. — Никакого упора нет.

Он неожиданно умолк, послышались ругательства.

— Что произошло? — отрывисто спросил Кэррингтон.

— Трудно держаться, — прокричал в ответ Брайерли. — Волны гуляют фута в два высотой. Одного смыло… Вот он, кажется, снова тут. Темно, как в преисподней.

Услышав стук тяжелых шагов, Кэррингтон поднял голову. По трапу спускался Петерсен. В такой тесноте белокурый норвежец показался гигантом.

Кэррингтон посмотрел на него, разглядел необычайно развитые плечи, могучую грудную клетку, огромные руки, — одна была опущена вниз, в другой он небрежно, словно это были тростинки, держал три лома и кувалду. Увидев кочегара, его серьезные глаза, синевшие из-под льняных прядей, Кэррингтон вдруг ощутил какую-то странную уверенность.

— Нам люк не открыть, Петерсен, — сказал он просто. — Не сумеете ли вы?

— Попробую, сэр. — Положив свой инструмент, норвежец наклонился и схватил конец лома, торчащего из-под крышки люка. Потом быстро и легко выпрямился. Крышка чуть приподнялась, но лом, словно кусок проволоки, начал сгибаться и согнулся почти под прямым углом.

— По-моему, крышку заело, сэр. — Петерсен даже не запыхался. — Очевидно, что-то с шарнирами.

Обойдя крышку люка с другой стороны, он внимательно осмотрел шарнирное соединение и довольно хмыкнул. Три удара со всего маху, прямо по торцу соединения, и рукоятка молота сломалась. Петерсен отшвырнул прочь ставшую бесполезной кувалду и взял другой лом — гораздо тяжелее.

Этот лом тоже согнулся, но крышка приподнялась — уже на дюйм. Взяв две кувалды поменьше, которыми до этого отбивали задрайки, великан-норвежец принялся колотить по шарнирам. Наконец сломались и обе эти кувалды.

На этот раз, сложив вместе два лома, он подсунул их под угол крышки и нагнулся. Пять, десять секунд стоял он в такой позе, не двигаясь с места.

Потом часто, глубоко задышал. Неожиданно задержал дыхание. По лицу его ручьями полил пот, все тело задрожало от адского напряжения. И вдруг — невероятное дело! — оба лома стали сгибаться.

Кэррингтон смотрел словно зачарованный. Он никогда еще не видел ничего подобного; да наверняка и остальные. Он был в этом уверен. Он мог поклясться, что каждый из этих ломов выдерживает, самое малое, полтонны. Он не верил своим глазам, но это было так: по мере того как гигант выпрямлялся, ломы сгибались все больше и больше. И вдруг — настолько неожиданно, что все подскочили, — крышка разом открылась. Всего на целых пять-шесть дюймов.

Петерсен отлетел в сторону, ударившись о переборку. Ломы, вырвавшись у него из рук, с плеском упали в воду.

Великан тигром кинулся к крышке люка. Ухватившись за край, он напряг могучие мышцы рук и плеч, наваливаясь изо всех сил на тяжелую стальную плиту. Три, четыре раза надавливал он на нее. На пятый раз массивная крышка с визгом распахнулась и с грохотом ударилась о стойку. Защелка, удерживавшая крышку вертикально, закрылась. Люк был открыт. Петерсен улыбался. Давно на лице Петерсена не видели улыбки. Он обливался потом, грудь часто-часто поднималась и опускалась, точно мехами накачивая воздух в натруженные легкие.

В отсеке слаботочных агрегатов вода всего на два фута не доходила до комингса люка. Порою, когда корабль падал в ложбину между крутых валов, в верхнее помещение через комингс вливалась темная маслянистая жидкость.

Освобожденных из плена моряков быстро вытащили наверх. Они с ног до головы были выпачканы нефтью, глаза залеплены густой жижей. Казалось, они только что вышли из преисподней. Вконец измученные переживаниями, бедняги были на грани полного коллапса. Даже инстинкт самосохранения не смог заставить их найти в себе силы двигаться. А трое других моряков, вцепившихся в скоб-трап, застряли в шахте, не в состоянии сделать ни шагу больше. Они наверняка сорвались бы в черную бездну, если бы не Петерсен, — тот нагнулся и словно малых детей вытащил их из шахты люка.

— Немедленно отправить их в лазарет! — распорядился Кэррингтон, наблюдая за тем, как мокрым насквозь, дрожащим от холода людям помогали подниматься. Потом с улыбкой повернулся к Петерсену: — Мы поблагодарим вас потом, Петерсен. Дело еще не закончено. Теперь этот люк надо наглухо задраить.

— Дело трудное, сэр, — мрачно произнес Петерсен.

— Трудное или нет, а сделать его нужно, — оборвал котельного машиниста Кэррингтон. Вода все чаще и чаще выплескивалась через комингс люка, заливая основание рулевого поста. — Запасной рулевой пост выведен из строя. Если рулевую машину зальет, всем нам конец.

Петерсен ничего не сказал. Приподняв защелку, он навалился на упорно сопротивлявшуюся крышку люка и на фут опустил ее. Потом, упершись плечом в трап, встал на тяжелую плиту и судорожным движением выпрямился. Взвизгнув, крышка опустилась примерно на сорок пять градусов. Норвежец передохнул, изогнул спину точно лук, ухватившись руками за трап, и начал что есть силы колотить ногами по краю крышки. До комингса люка оставалось дюймов пятнадцать.

— Нужны тяжелые кувалды, сэр, — озабоченно проговорил Петерсен.

— Некогда! — покачал головой Кэррингтон. — Еще две минуты, и давление воды не позволит закрыть крышку люка. Вот еще дьявольщина-то! — воскликнул он сокрушенно. — Если бы крышка закрывалась снизу! Тогда даже я сумел бы прижать ее к комингсу.

Петерсен ничего не сказал и на этот раз. Присев на корточки у края люка, он заглянул в темноту.

— Я кое-что придумал, сэр, — проговорил он торопливо. — Что если вы вдвоем встанете на крышку и упретесь в трап руками? Да, да, вот так, сэр. Повернитесь ко мне спиной, тогда упор будет сильнее.

Положив ладони на железную ступеньку трапа, капитан-лейтенант что есть мочи напрягся. Внезапно послышался всплеск, за ним металлический стук.

Мгновенно обернувшись, Кэррингтон успел заметить лишь сжимавшую лом огромную руку, которая тотчас исчезла под крышкой люка. Петерсена и след простыл.

Подобно многим крупным, сильным людям, он был быстр и ловок, как кошка, и спрыгнул в люк, не издав и звука.

— Петерсен! — Кэррингтон опустился на колени возле шахты. — Не валяй дурака, черт тебя возьми! Вылезай, идиот несчастный! Ты что, утонуть захотел?

Ответа не было. Воцарилась полная тишина, которая казалась еще невыносимее из-за чуть слышного плеска воды. Неожиданно раздался стук металла, потом пронзительный скрип, и люк опустился дюймов на шесть. Не успел Кэррингтон сообразить, в чем дело, как тяжелая плита опустилась еще ниже. Охваченный отчаянием, первый офицер схватил лом и подсунул его под крышку люка. Спустя долю секунды крышка с грохотом ударилась о него.

Приложив рот к щели, Кэррингтон крикнул:

— О Господи! Петерсен! Ты в своем уме? Открой, открой сейчас же! Слышишь?

— Не могу… — Кочегар умолк на полуслове: волна накрыла его с головой.

— …И не хочу. Вы же сами сказали… некогда… другого выхода не было.

— Но я совсем не это имел в виду…

— Я знаю. Это не важно… так будет лучше. — Слова норвежца почти невозможно было разобрать. — Передайте командиру, что Петерсен очень сожалеет… Я хотел было сказать ему вчера сам…

— Сожалеешь? О чем ты еще там сожалеешь? — Кэррингтон в отчаянном усилии навалился на железный лом, но тяжелая крышка даже не дрогнула.

— Тот морской пехотинец… в Скапа-Флоу… Я не хотел его убивать, я ни за что не посмел бы убить человека… Но он вывел меня из себя, — просто сказал великан-норвежец. — Он убил моего товарища.

На секунду Кэррингтон ослабил пальцы, сжимавшие лом. Петерсен! Ну конечно, кто же кроме него мог свернуть шею тому солдату! Петерсен — рослый, веселый скандинав, которого вдруг словно подменили, и он превратился в мрачного гиганта. Не зная ни покоя, ни сна, денно и нощно, как неприкаянный, бродил он по палубам, кубрикам, переходам корабля. Озаренный изнутри, Кэррингтон внезапно понял, что творится в исстрадавшейся душе этого простого, доброго парня.

— Послушай же, Петерсен! — заклинал он. — Мне совершенно наплевать на то, что когда-то произошло. Никто об этом не узнает. Обещаю. Прошу тебя, Петерсен. Будь умницей…

— Так будет лучше… — Приглушенный голос звучал необычно умиротворенно. — Убить человека грех… Нельзя после этого жить… Я это понял… Прошу вас… Это очень важно. Передайте моему командиру. Петерсен сожалеет и стыдится… Я делаю это ради моего командира.

Лом из рук Кэррингтоиа внезапно вышибло. Крышка люка захлопнулась. В помещении рулевого поста эхом отдавались глухие металлические удары. Это продолжалось с минуту. Потом стук оборвался. Слышен был лишь плеск воды возле рулевого поста да скрип штурвала: удерживая крейсер на румбе, рулевой перекладывал руль.

Заглушая низкий рев втяжных вентиляторов, вой многих десятков электромоторов и шум волн, бьющих о борт крейсера, струился чистый, мелодичный голос. Даже холодная бесстрастность динамиков не могла исказить этот прекрасный девичий голос… Так бывало не раз. Когда не было необходимости соблюдать полнейшую тишину, то, чтобы скрасить монотонность бесконечно долгих часов ночи, по распоряжению командира корабля по трансляционной сети передавали граммофонные записи.

Почти неизменно репертуар был сугубо классическим, или, как зачастую говорят чванливые, высокомерные люди, был составлен из популярных классических произведений. Бах, Бетховен, Чайковский, Легар, Верди, Делиус… «Концерт № 1 си-бемоль минор», «Ария для струны соль», «Луна над рекой Альстер», «Clair de Lune», «Вальс конькобежцев» — все это никогда не прискучивало экипажу крейсера. Нетрудно вообразить, что скажут на это снобы, которые судят о музыкальном вкусе матросов по расхожим среди обывателей представлениям о низменности привычек и нравов моряков. «Смехотворно! Нелепо!» Людям этим неведомо, какая благоговейная, словно в храме, тишина царила в переполненном до отказа ангаре гигантского авианосца на рейде Скапа-Флоу, когда, прикасаясь к струнам скрипки, пел магический смычок Иегуди Менухина. В благодатное, волшебное царство музыки скрипач уносил тысячи матросов, заставляя их забыть о суровой военной действительности, об испытаниях, доставшихся на их долю во время недавнего дозора или боевого похода.

На этот раз пела девушка. То была Дина Дурбин. Она исполняла песню «Под родным небосводом», хватавшую за душу тоской по далекой отчизне. В нижних помещениях и на верхней палубе, склонясь над могучими механизмами или съежившись подле орудий, слушали моряки этот прелестный голос, летевший над кораблем, окутанным мраком и снегом. Вспоминая свой дом, они думали о своей тяжкой доле и о том, что скоро наступит утро, которое им не суждено встретить. Неожиданно песня оборвалась.

— Внимание! Внимание! — загрохотали динамики. — Говорит… говорит старший офицер корабля. — Низкий голос Тэрнера звучал угрюмо. Услышав его, все насторожились. — У меня недобрые вести, — Тэрнер говорил медленно, спокойно. — С прискорбием сообщаю… — Он умолк, потом заговорил вновь — на этот раз еще медленнее: — Пять минут назад скончался ваш командир Ричард Вэллери. — На мгновение динамик замолчал, потом ожил вновь. — Он умер на командном мостике, в своем адмиральском кресле. Он знал, что умирает. Думаю, он совсем не мучился… Он настоял… Настоял на том, чтобы от его имени я поблагодарил вас за верную службу. «Передайте морякам, — таковы были его последние слова, которые я запомнил. — Передайте им, — сказал он, — что без них я был бы как без рук, что Господь наградил меня лучшим экипажем, о каком только смеет мечтать командир корабля». Потом добавил: «Пусть они простят меня. После всего, что они для меня сделали… Словом, передайте, что я страшно огорчен тем, что оставляю их в беде». Вот все, что он сказал. «Передайте им, что я огорчен». И умер.

Глава 16

В СУББОТУ

(ночью)

Ричард Вэллери умер. Умер в печали, удрученный мыслью, что оставляет экипаж корабля без командира. Но, прежде чем наступил рассвет, за своим адмиралом последовали сотни моряков. Они гибли на борту крейсеров, эсминцев, транспортов. Вопреки опасениям Вэллери корабли эти, подобно судам злосчастного конвоя Пи-Кью-17, погибли не от орудийных залпов «Тирпица».

«Тирпиц» так и не вышел из Альта-Фьорда; В сущности, они погибли от того, что внезапно переменилась погода.

Ричард Вэллери умер. С его смертью в моряках «Улисса» произошла разительная перемена. Вэллери словно бы унес с собой смелость, доброту, кротость, непоколебимую веру, безграничную терпимость к людям, понимание их.

Ничего этого у моряков «Улисса» не осталось. Но что из того? Экипажу «Улисса» смелость была более не нужна, ибо теперь люди эти не боялись ничего. Вэллери был мертв, и лишь с его смертью моряки осознали, как уважали и любили они этого благородного человека. Осознали в полную меру. Поняли, что из их жизни ушло нечто необыкновенное, нечто такое, что навеки запечатлелось в их разуме и сердце, нечто бесконечно прекрасное и доброе, чему никогда более не бывать, и обезумели от горя. На войне же нет более грозного противника, чем человек, убитый горем. Благоразумие, осторожность, страх, боль — ничего этого для него уже не существует. Он живет лишь затем, чтобы убивать, уничтожать врага, причинившего ему это горе. Справедливо или нет, но в смерти своего командира моряки «Улисса» считали повинным неприятеля. Отныне их уделом стали печаль да всепоглощающая ненависть.

«Зомби» — так однажды назвал их Николлс. Именно теперь моряки походили на зомби, ходячие привидения, которые, не находя себе места, все время бродили по раскачивающейся палубе, покрытой снегом и льдом. То были роботы, жившие лишь ради мести.

Погода изменилась перед самым концом средней вахты. Волнение не утихло: корабли конвоя по-прежнему сильно трепало. С норда шла крупная, крутая волна, и баки кораблей, рассекавших студеные воды, все больше обрастали сверкающим льдом. Внезапно ветер стих, и почти тотчас прекратилась пурга; последние клочья темной, тяжелой тучи унесло к зюйду. К четырем часам небо очистилось.

Ночь выдалась безлунная, но на небе, овеваемом ледяным северным ветром, высыпали яркие, крупные звезды.

Потом в северной части горизонта возникла едва заметная светлая полоска. Постепенно она стала увеличиваться. С каждой минутой полоса пульсирующего, вспыхивающего света поднималась все выше. Вскоре рядом появились ленты нежных пастельных оттенков голубого, зеленого, лилового цвета, но ярче других горел белый цвет. Полосы становились все шире и ярче.

И наконец образовалась огромная сплошная белая завеса, протянувшаяся от одного края неба до другого…

То было северное сияние — само по себе красивое зрелище. В эту же ночь оно было особенно прекрасно. Но люди, находившиеся на кораблях и судах, залитых светом на фоне темного неспокойного моря, проклинали это великолепие.

Из всех, кто находился на мостике, звук этот первым услышал Крайслер — тот самый юноша, что обладал необыкновенным зрением и сверхъестественным слухом. Вскоре и остальные услышали вдалеке этот рокот — прерывистый, пульсирующий гул приближающегося с юга «кондора». Спустя немного времени все решили, будто «кондор» перестал приближаться, но, едва родившись, надежда эта умерла. Без сомнения, натужный рев означал, что «фокке-вульф» набирает предельную высоту. Старший офицер с усталым видом повернулся к Кэррингтону.

— «Чарли» тут как тут, — проговорил он угрюмо. — Обнаружил нас, подлец. Уже радировал в Альта-Фьорд. Ставлю сто против одного в любой валюте, что на высоте около трех тысяч метров он сбросит осветительную бомбу. Она озарит участок радиусом пятьдесят миль.

— Можете быть уверены, что деньги останутся при вас. — Капитан-лейтенант сник на глазах. — Пари беспроигрышное… Потом, метрах на шестистах, повесит еще пару «люстр».

— Уж это точно! — кивнул Тэрнер. — Штурман, далеко ли мы от Альта-Фьорда, по вашим расчетам? Я имею в виду, в летных часах?

— Час лету для машины со скоростью двести узлов, — спокойно произнес Капковый мальчик. Куда подевалась его былая бойкость? С тех пор как скончался Вэллери, он стал неразговорчив и мрачен.

— Всего лишь час! — воскликнул Кэррингтон. — Немцы непременно прилетят. Клянусь Богом, сэр, — прибавил он в раздумье, — нас намерены доконать окончательно. Нас еще никогда раньше не бомбили и не торпедировали в ночное время. Нас еще никогда не преследовал «Тирпиц». Нас еще никогда…

— «Тирпиц»! — прервал его Тэрнер. — Где он, этот «Тирпиц», будь он проклят? Ему давно бы пора догнать нас. Понимаю, сейчас темно, и мы изменили курс, — прибавил он, заметив, что Кэррингтон намерен возразить. — Но боевое охранение из быстроходных эсминцев давно бы усйело нас обнаружить… Престон! — воскликнул он, обращаясь к старшине-сигнальщику. — Глядеть веселей! Нам семафорят вон с того транспорта.

— Виноват, сэр. — Сигнальщик, едва стоявший на ногах от усталости, подняв фонарь, отстучал «квитанцию».

На «купце» снова сердито замигал огонь.

— «Поперечный излом фундамента машины, — читал Престон. — Повреждение серьезное. Вынужден сбавить ход».

— Подтвердить светограмму, — сухо произнес Тэрнер. — Что это за транспорт, Престон?

— «Огайо Фрейтер», сэр.

— Тот, что напоролся на торпеду пару дней назад?

— Он самый, сэр.

— Передайте: «Следует сохранять скорость и место в ордере». — Тэрнер выбранился. — Нашли время для поломки машины… Штурман, когда рандеву с эскадрой?

— Ровно через шесть часов, сэр.

— Шесть часов… — Тэрнер сжал зубы. — Через каких-то шесть часов, возможно, рандеву и состоится, — прибавил он с горечью.

— Возможно? — переспросил Кэррингтон.

— Да, возможно, — повторил Тэрнер. — Все зависит от погоды. Командующий не станет рисковать крупными кораблями в такой близости от побережья, не имея возможности поднять в воздух авиацию прикрытия. Вот, кстати, и ответ, почему до сих пор не появился «Тирпиц». Какая-то подводная лодка радировала ему, что наши авианосцы идут на юг. Он будет ждать улучшения погоды… Что теперь пишет транспорт, Престон?

Немного помигав, сигнальный фонарь на «Огайо Фрейтере» угас.

— «Необходимо снизить скорость, — читал сигнальщик, — Имею серьезные повреждения. Сбавляю ход. Сбавляю ход».

— Он и в самом деле сбавляет ход, — невозмутимо заметил Кэррингтон.

Взглянув на старшего офицера, на его сосредоточенное лицо и потемневшие глаза, капитан-лейтенант понял, что им обоим в голову пришла одна и та же мысль. — Его песенка спета, сэр. Если только…

— Что «если только»? — взорвался Тэрнер. — Если только мы не оставим ему охранение? А кого мы ему оставим, каплей? «Викинг», единственный боеспособный корабль? — Он медленно покачал головой. — Печься о благе большинства — вот в чем наша обязанность. Они это поймут. Престон, напишите: «К сожалению, не можем оставить вам эскорт. Сколько времени потребуется на ремонт?»

Осветительная бомба вспыхнула прежде, чем Престон коснулся рукоятки сигнального фонаря. Она вспыхнула над самым конвоем. На какой именно высоте, определить было трудно, но где-то около двух — двух с половиной тысяч метров.

На фоне гигантской белой дуги северного сияния бомба казалась светящейся точкой. Но точка быстро приближалась, становясь все ярче: если к ней и был прикреплен парашют, то, видно, лишь для стабилизации полета.

В торопливый стук сигнального фонаря ворвался голос громкоговорителя.

— Мостик! Докладывает радиорубка. Мостик! Докладывает радиорубка.

Депеша с «Сирруса». «Трое спасенных умерли. Много умирающих и тяжелораненых.

Срочно необходима медицинская помощь. Повторяю: срочно».

Динамик умолк, и в эту минуту «Огайо» замигал в ответ на светограмму флагмана.

— Пошлите за лейтенантом Николлсом, — распорядился Тэрнер. — Пусть тотчас же поднимется на мостик.

Кэррингтон посмотрел на темные грозные валы, увенчанные молочно-белой пеной, на полубак крейсера, то и дело тяжело ударявшийся о стену воды.

— Хотите рискнуть, сэр?

— Я должен это сделать. Вы бы поступили так же, каплей… Престон, что пишет «Огайо»?

— «Вас понял. Нам некогда возиться с британскими кораблями. Перенесем на другой раз. Au revoir!».[14]

— «В другой раз. Au revoir!» — негромко повторил Тэрнер. — Врет и не смеется. Черт меня побери! — вырвалось у него. — Если кто-нибудь посмеет сказать, что у янки кишка тонка, я ему в кровь разобью его подлую физиономию. Престон, напишите: «Au revoir! Желаю удачи». Каплей, я чувствую себя убийцей.

Он потер ладонью лоб, кивнул в сторону рубки, где лежал на кушетке Вэллери.

— Из месяца в месяц ему приходилось принимать такие решения. Неудивительно, что…

Но тут послышался скрип открываемой дверцы, и он замолчал.

— А, это вы, Николлс? Вам предстоит работа, мой мальчик. Хватит вам, лекарям, целый день слоняться без дела. — Он поднял руку. — Ну полно, полно, — усмехнулся он. — Я все знаю… Как дела на хирургическом фронте? — Тон его голоса стал серьезным.

— Мы сделали все, что в наших силах, сэр. Правда, делать нам оставалось немного, — проговорил спокойно Николлс. Лицо его осунулось, на нем появились складки, старившие юношу. — Но у нас очень туго с медикаментами. Бинтов почти не осталось. А анестезирующих средств и вовсе нет, если не считать неприкосновенного запаса. Однако начальник медслужбы не хочет к нему притрагиваться.

— Понятно, — пробормотал Тэрнер. — Как вы себя чувствуете, дружок?

— Отвратительно.

— Это видно по вам, — честно признался Тэрнер. — Николлс… Мне страшно жаль, мой мальчик… Но я хочу, чтобы вы отправились на «Сиррус».

— Есть, сэр. — В голосе юноши не было удивления: он давно догадался, зачем вызывает его старший офицер. — Прикажете отбыть сейчас?

Тэрнер молча кивнул. В свете опускающейся «люстры» четко вырисовывалось его худощавое, волевое лицо. «Такие лица не забываются», — подумал Николлс.

— Что с собою брать, сэр?

— Свои принадлежности. И только. Не в купейном же вагоне поедете, дружок!

— Так можно захватить с собой фотокамеру и пленку?

— Можно. — Тэрнер улыбнулся. — Не терпится запечатлеть последние секунды «Улисса», а?.. Не забывайте, «Сиррус» течет как решето. Штурман, свяжитесь с радиорубкой. Пусть прикажут «Сиррусу» подойти к крейсеру и принять доктора с помощью леерного устройства.

Снова скрипнула дверца. Тэрнер взглянул на грузную фигуру, усталой походкой приближавшуюся к компасной площадке. Брукс, как и каждый из членов экипажа, едва стоял на ногах, но голубые глаза его, как всегда, полны были огня.

— У меня повсюду соглядатаи, — заявил он. — Чего ради вы надумали сплавить юного Джонни на «Сиррус»?

— Извините, дружище, — проговорил Тэрнер. — Но, похоже, дела на «Сиррусе» из рук вон плохи.

— Понимаю. — Брукс поежился. Возможно, виною тому был жуткий, как погребальная песнь, вой ветра в разбитом снарядами рангоуте, а возможно, пронизывающая стужа. Снова поежившись, он взглянул вверх, на опускавшуюся осветительную бомбу. — Красиво, очень красиво, — пробормотал он. — В честь чего такая иллюминация?

— Ждем гостей, — криво усмехнулся Тэрнер. — Ведь так заведено издавна, о Сократ. Увидят огонек в окне — непременно пожалуют. — Он внезапно напрягся, лицо его словно окаменело. — Прошу прощения, я ошибся, — проронил он. — Гости уже пожаловали.

Последние слова его утонули в раскатах мощного взрыва.

Тэрнер ожидал этого: пять-шесть секунд назад он заметил узкий, как кинжал, сноп огня, взвившийся к небесам, который возник перед самым мостиком «Огайо Фрейтера». До транспорта, находившегося на правой раковине, было уже больше мили, но он был отчетливо виден в свете северного сияния. Свете, оказавшемся предательским: почти не имевшее хода судно было обнаружено рыскавшей поблизости немецкой подлодкой.

«Огайо Фрейтер» виден был недолго. Взрыв — и вслед за ним ничего: ни дыма, ни пламени, ни звука. Но спинной хребет транспорта был перебит: в днище, верно, зияла огромная пробоина, а трюмы были битком набиты танками и боеприпасами. Транспорт встретил свою кончину с каким-то удивительным достоинством: он затонул быстро, спокойно, без суеты. Через три минуты все было кончено.

Воцарившуюся на мостике угрюмую тишину нарушил Тэрнер. Он отвернулся; на лицо его, освещенное бельм светом «люстры», было не слишком приятно смотреть.

— А еще говорил: «Au revoir!» — пробормотал он, ни к кому не обращаясь.

— Лгун несчастный!.. — Он сердито покачал головой, потом коснулся рукава Капкового мальчика. — Свяжитесь с радиорубкой! — резко проговорил он. — Прикажите «Викингу» заняться этой лодкой, пока мы не освободимся.

— Когда всему этому настанет, конец? — В призрачном свете лицо Брукса казалось неподвижным и утомленным.

— Одному Богу известно! Как я ненавижу этих подлых убийц! — простонал Тэрнер. — Я прекрасно понимаю, мы занимаемся тем же… Только дайте мне что-нибудь такое, что я мог бы видеть, с чем я мог бы помериться силами, что-нибудь такое…

— Не волнуйтесь, «Тирпиц» вы обязательно увидите, — сухо оборвал его Кэррингтон. — Судя по всему, он достаточно велик, чтобы его не заметить.

Взглянув на первого офицера, Тэрнер неожиданно улыбнулся. Хлопнув Кэррингтона по плечу, он откинул голову назад и впился взглядом в мерцающее на небе сияние, гадая, когда же повесят вторую «люстру».

— Ты не можешь уделить мне минуту, Джонни? — вполголоса проговорил Капковый мальчик. — Хотелось бы поговорить с тобой.

— Разумеется. — Николлс удивленно взглянул на друга. — Разумеется, могу, не одну, а десять, пока не подойдет «Сиррус». В чем дело, Энди?

— Виноват, я сейчас. — Штурман подошел к старшему офицеру. — Разрешите пройти в штурманскую рубку, сэр.

— Спички не забыли? — улыбнулся Тэрнер. — О'кей. Ступайте.

На лице Капкового мальчика появилась слабая тень улыбки. Взяв Николлса под руку, он проводил его в штурманскую; там зажег свет и достал сигареты.

Штурман пристально смотрел на Николлса, поднесшего кончик сигареты к колеблющемуся язычку огня.

— Ты знаешь, Джонни? — внезапно произнес он. — Пожалуй, во мне есть шотландская порода.

— Шотландская кровь, — поправил его Николлс. — С чего это тебе взбрело в голову?

— И вот эта кровь говорит мне, что я обречен. Мои шотландские предки зовут меня к себе, Джонни. Я чувствую это всем своим существом. — Капковый мальчик словно не заметил, что его прервали. Он зябко поежился. — Не понимаю, в чем дело. Я еще никогда не испытывал такого ощущения.

— Пустяки. У тебя несварение желудка, приятель, — бодро ответил Николлс. Но ему стало не по себе.

— На этот раз попал пальцем в небо, — покачал головой штурман, едва заметно улыбнувшись. — Ко всему, я двое суток куска в рот не брал. Честное слово, Джонни.

Слова друга произвели на Николлса впечатление. Чувства, искренность, серьезность — все это было ново в Капковом.

— Мы с тобой больше не увидимся, — негромко продолжал штурман. — Прошу тебя, Джонни, окажи мне услугу.

— Перестань валять дурака, рассердился Николлс. — Какого черта ты…

— Возьми это с собой. — Капковый достал листок бумаги и сунул его в руки приятеля. — Можешь прочесть?

— Могу. — Николлс умерил свой гнев. — Да, я могу прочесть. — На листке бумаги стояло имя и адрес. Имя девушки и адрес в Сюррее. — Так вот как ее звать, — произнес он тихо. — Хуанита… Хуанита. — Он проговорил это имя четко, с правильным испанским произношением. — Моя любимая песня и мое любимое имя, — проронил он.

— Неужели? — живо переспросил его Капковый мальчик. — Это правда? И мое тоже, Джонни. — Помолчав, он добавил:

— Если так случится… словом, если я… Ты навести ее, Джонни, ладно?

— О чем ты говоришь, старина? — Николлсу стало не по себе. Не то торопясь закончить этот разговор, не то шутливо он похлопал молодого штурмана по груди.

— Да в таком костюме ты смог бы вплавь добраться до Мурманска. Ты же сам твердил мне об этом раз сто.

Капковый мальчик улыбнулся. Но улыбка была не слишком веселая.

— Конечно же, конечно… Так ты сходишь, Джонни?

— Черт тебя побери, да! — в сердцах воскликнул Николлс. — Да, схожу.

Кстати, мне пора идти еще кое-куда. Пошли!

Выключив свет, отворил дверь и хотел было перешагнуть через комингс.

Потом, раздумав, он вернулся и, закрыв дверь, снова включил свет. Капковый мальчик, даже не сдвинувшись с места, смотрел на него как ни в чем не бывало.

— Прости, Энди, — с искренним раскаянием проговорил Николлс. — Не знаю, что это на меня нашло…

— Дурной нрав, — весело отозвался Капковый мальчик. — Тебя всегда бесило, когда я оказывался прав, а ты ошибался!

У Николлса перехватило дыхание, и он на секунду прикрыл глаза. Потом протянул руку.

— Всего наилучшего, Васко, — попытался он улыбнуться. — И не беспокойся. Я навещу ее, если что… Словом, навещу, обещаю тебе. Хуанита…

Но если застану там тебя… — с шутливой угрозой продолжал он, — тебе не поздоровится.

— Спасибо, Джонни. Большое спасибо. — Капковый мальчик был почти счастлив. — Желаю удачи, дружище… Vaya con dios![15] Так она мне всегда говорила на прощание. Так и в последний раз сказала.

Спустя полчаса лейтенант Николлс оперировал на борту «Сирруса».

Стрелки часов показывали 04.45. Стужа была нестерпимой. С норда дул ровный умеренный ветер. Волнение усилилось. Волна стали длиннее, а зловещие ложбины между ними глубже, и «Сиррусу», который тек, как решето, и был покрыт горой льда, доставалось здорово. Небо по-прежнему было ясным и не правдоподобно чистым. Северное сияние начало блекнуть, зажглись звезды. К поверхности моря опускалась пятая по счету осветительная бомба.

Именно в 04.45 они услышали этот звук — дальний гром пушек, доносившийся с юга. Грохот раздался минуту спустя после того, как на кромке горизонта вспыхнуло ровное белое пламя. Представить, что там происходит, было нетрудно. «Викинг», преследовавший подводную лодку, хотя был бессилен нанести ей удар, сам подвергся нападению. Бой, видно, был скоротечным и жестоким: орудийные залпы тотчас же смолкли. В эфире царило зловещее молчание. Никто так и не узнал, что же случилось с «Викингом»: из его экипажа не спасся ни один человек.

Едва умолкли пушки «Викинга», как послышался рев моторов «кондора», входящего на полных оборотах в пологое пике. Секунд пять, может десять, а казалось еще дольше, несмотря на то что ни один зенитный расчет кораблей конвоя не успел накрыть его, — огромный «фокке-вульф» летел, озаренный светом бомбы, сброшенной им самим, и вдруг исчез. А позади него небо вспыхнуло ярким пламенем, на которое было больно смотреть, — более ослепительным, чем лучи полуденного солнца. Световая сила этих «люстр» была столь велика, а действие их столь эффективно, что зрачки наблюдателей сузились, а веки плотно сжались. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, вырвавшиеся из кольца света бомбардировщики обрушились на конвой. Расчет, координация действий самояета-наводчика и бомбардировщиков были изумительны.

В первой волне шло двенадцать машин. На этот раз они атаковали одновременно несколько целей: на каждый корабль приходилось не более двух самолетов. Тэрнера, наблюдавшего с мостика, как машины круто падают вниз и выравниваются, прежде чем хотя бы одна пушка «Улисса» успела открыть огонь, обуяла тревога. Было что-то ужасно знакомое в большой скорости, манере летать, в силуэтах этих самолетов. Внезапно он узнал их: это же «Хейнкель-111». А Тэриер знал, что «Хейнкель-111» оснащен крылатыми бомбами — оружием, которого он опасался больше всего.

И тут, словно кто-то нажал на невидимую кнопку, открыли огонь все до одного орудия «Улисса». Воздух наполнился дымом, едким запахом горящего кордита. Грохот стоял неописуемый. Внезапно Тэрнера охватило ощущение непонятной и свирепой радости… Черт с ними и с их крылатыми бомбами, думал он. Такая война ему по душе — не игра в кошки-мышки, не томительные, унылые прятки, когда пытаешься перехитрить засевшие в засаде «волчьи стаи», а драка врукопашную, в которой ты встречаешься с врагом лицом к лицу и ненавидишь его, и уважаешь за то, что он сошелся с тобой в честном бою, и как проклятый стараешься уничтожить егб. И Тэрнер знал, что люди «Улисса», не щадя живота, будут стремиться уничтожить этого врага. Не нужно было обладать незаурядными способностями, чтобы направить в нужное русло чувства, испытываемые его людьми. Да, теперь это были его люди. Они подавили в себе инстинкт самосохранения. Преступив порог страха, они увидели, что за ним ничего более нет, и потому были готовы подавать снаряды и нажимать на гашетки до тех пор, пока не упадут, сраженные врагом.

Головной «хейнкель» сдуло с неба страшным ветром смерти: удачным залпом его накрыла третья башня, обслуживаемая морскими пехотинцами, от которых осталась жалкая горстка, та самая башня, что сбила «кондор». Летевший следом за головной машиной «хейнкель» резко отвернул в сторону, спасаясь от дождя обломков, в которые превратились фюзеляж и моторы его ведомого, и спикировал, промелькнув перед носом крейсера на расстоянии всего одной длины корпуса. Затем круто накренился влево и, дав полный газ, снова ринулся на «Улисс». Расчеты орудий оказались сбитыми с толку; прошло несколько долгих секунд, прежде чем открыл огонь первый комендор. Этого времени «хейнкелю» хватило с лихвой, чтобы выйти на цель под углом 60 градусов, сбросить бомбу и рвануть в сторону, спасаясь от огня «эрликонов» и скорострельных автоматов. Каким-то чудом ему удалось спастись.

Крылатая бомба была сброшена, видно, недостаточно высоко. Сначала покачавшись, она затем выровнялась и, спикировав, вышла на горизонтальную траекторию поражения. Прорвав пелену дыма, бомба взорвалась с оглушительным грохотом. Взрыв потряс крейсер до самого киля, и у тех, кто находился на мостике, едва не разорвало барабанные перепонки.

Окинув взглядом кормовую часть корабля, Тэрнер решил, что судьба крейсера решена. Сам в прошлом офицер-торпедист, специалист по взрывчатым веществам, он мог определить степень разрушений, причиненных тем или иным взрывчатым веществом. Ему никогда еще не доводилось оказываться в такой близости от столь убийственного взрыва. Недаром старпом боялся этих планирующих бомб, но он и представить себе не мог, насколько велика сила их действия: удар оказался в два, а то и в три раза сильнее, чем он предполагал.

Откуда было знать старшему офицеру, что он услышал не один, а два взрыва, происшедших почти одновременно. По воле случая крылатая бомба попала прямо в трубы торпедного аппарата левого борта. В них оставалась всего одна торпеда: двумя другими была потоплена «Вайтура». Аматол, находившийся в зарядной части торпеды, представляет собой чрезвычайно устойчивое, инертное вещество, не боящееся даже самых страшных ударов. Но взрыв бомбы произошел так близко и был так силен, что ответная детонация оказалась неизбежной.

Взрыв произвел чудовищные разрушения: рана, нанесенная кораблю, была тяжелой, хотя и не смертельной. Почти до самой ватерлинии борт крейсера был как бы распорот гигантским консервным ножом. От торпедных аппаратов не осталось и следа; палубы изрешечены, деревянные настилы разбиты в щепы, кожух дымовой трубы изуродован до неузнаваемости, а сама труба накренилась на левый борт, пожалуй, на все пятнадцать градусов. Однако основная энергия взрыва оказалась направленной в корму, так что ударная волна почти целиком ушла в воду, при этом камбуз и корабельная лавка, и без того получившие значительные повреждения, теперь превратились в свалку искореженного металла.

Поднятое взрывом облако пыли и обломков еще не успело осесть, когда вдали скрылся последний из «хейнкелей». Вражеские машины летели, едва не задевая за гребни волн, при этом они выделывали немыслимые пируэты, чтобы не попасть под проливной дождь огненных трасс. Потом, точно по волшебству, они исчезли; остались лишь внезапно навалившаяся оглушающая тишина и медленно догорающие «люстры», освещающие облако, точно саван закрывшее «Улисс», темные клубы дыма, валившие из недр разбитого «Стерлинга», да танкер, у которого почти целиком была оторвана кормовая надстройка. Но ни одно из судов конвоя не дрогнуло и не остановилось, при этом было уничтожено пять «хейнкелей». «Победа, доставшаяся дорогой ценой, — размышлял Тэрнер, — если можно назвать это победой». Он понимал, что «хейнкели» вернутся снова.

Нетрудно представить оскорбленную гордость и ярость немецкого верховного командования в Норвегии: насколько известно Тэрнеру, еще ни один конвой, направлявшийся в Россию, не проходил в такой близости от побережья.

Чтобы не задеть огромный вращающийся вал, Райли осторожно вытянул онемевшую ногу. Он аккуратно налил масла на подшипник, боясь потревожить инженер-механика, который уснул, привалившись к стене туннеля и положив голову на плечо кочегару. Едва Райли выпрямился, как Додсон заворочался и открыл тяжелые, слипшиеся веки.

— Господи Боже! — проговорил он устало. — Вы все еще здесь, Райли?

То были первые слова, произнесенные им в течение нескольких часов.

— Это большая удача, что я здесь, черт бы меня побрал! — проворчал Райли и кивнул на подшипник. — Случись что, пожарный рукав сюда никто небось не притащит!

Он был несправедлив, и Райли сам понимал это: они с Додсоном менялись каждые полчаса; один отдыхал, а другой смазывал подшипник. Но Райли просто нужно было что-нибудь сказать, потому что ему все труднее становилось выдерживать неприязненный тон, разговаривая со стармехом.

Додсон усмехнулся про себя, но не сказал ничего. Наконец, откашлявшись, он как бы мимоходом заметил:

— Не кажется ли вам, что «Тирпиц» заставляет себя ждать?

— Да, сэр. — Райли чувствовал себя неловко. — Давно бы пора ей пожаловать, этой проклятой посудине!

— Не ей, а ему, — машинально поправил Додсон. — «Адмирал фон Тирпиц», как-никак… Почему вы не перестанете заниматься этой чепухой, Райли?

Райли что-то буркнул. Додсон вздохнул, потом лицо его просияло.

— Сходите-ка, принесите еще кофе. У меня в горле пересохло.

— Не пойду, — наотрез отказался Райли. — Сходите лучше вы.

— Прошу вас, сделайте одолжение, — ласково проговорил Додсон. — Чертовски хочется пить.

— Так и быть, схожу. — Верзила-кочегар, выругавшись, с трудом поднялся на ноги. — Только где я его достану?

— В машинном отделении кофе сколько угодно. Если там не хлещут ледяную воду, значит, хлещут кофе. Чур, мне ледяной воды не надо, — поежился Додсон.

Взяв термос, Райли поковылял вдоль туннеля. Не успел он пройти и нескольких футов, как «Улисс» вздрогнул всем корпусом от залпа тяжелых орудий. То было сигналом начала воздушного налета.

Додсон вцепился в стенку. Он заметил, что Райли сделал то же самое, потом неуклюже, спотыкаясь, бросился бежать. Было что-то гротескное и знакомое в его манере бегать. Снова послышался удар орудий, и нелепая фигура, похожая на гигантского краба, охваченного паникой, припустилась еще быстрей. «Паника, — подумал Додсон, — вот что бывает, когда людей охватывает паника». Снова весь коридор заходил ходуном — на этот раз сильнее. Должно быть, стреляла третья башня, она почти над ними. Нет, я не осуждаю его.

Слава Богу, что он сбежал. Додсон мысленно улыбнулся. Наш друг Райли больше здесь не появится, он не из тех, кто быстро перековывается. Додсон устало откинулся назад. «Наконец-то я один», — пробормотал он едва слышно. Он ждал чувства облегчения. Но его не было. Взамен его появились досада, чувство одиночества и тоски и еще — какая-то пустота и разочарование.

Но немного спустя Райли появился вновь. Он снова бежал неуклюже, по-крабьи, держа в руках трехпинтовый термос и две кружки. Задевая за стенку туннеля, он яростно бранился. Тяжело дыша, он не говоря ни слова сел рядом с Додсоном, налил тому дымящегося кофе.

— Какого дьявола вы вздумали вернуться? — резко проговорил Додсон. — Я вас не просил…

— Вы просили кофе, — грубо оборвал его Райли. — Вот и пейте, черт возьми.

В это мгновение в тускло освещенном коридоре гребного вала жутко отозвалось эхо взрыва бомбы и детонации торпеды в аппарате левого борта.

Вибрация была так сильна, что они оба сшиблись. Кружка, которую держал Райли, выплеснулась Додсону на ногу. Ум Додсона так устал, реакции стали столь замедленными, что первая его мысль была о том, как дьявольски он озяб, до чего холодно в этом туннеле с «плачущими» стенками. Горячий, как кипяток, кофе мгновенно проник сквозь одежду, но Додсон не ощущал ни ожога, ни влаги: ноги ниже колен у него совсем онемели. Затем, встряхнув головой, он посмотрел на Райли.

— Ради Бога, в чем дело? Что происходит? Не знаете?

— Понятия не имею. Спрашивать было некогда. — Райли с наслаждением потянулся и принялся дуть на дымящийся кофе. Тут ему в голову пришла, видно, удачная мысль: широкая улыбка осветила мрачную физиономию кочегара.

— Не иначе, как «Тирпиц», — произнес он с надеждой.

В эту страшную ночь немецкие эскадрильи трижды поднимались с аэродрома в Альта-Фьорде и, гудя моторами, улетали в студеную арктическую ночь, держа курс на норд-норд-вест. Средь вод неспокойного Ледовитого океана они искали жалкие остатки конвоя Эф-Ар-77. Особого труда для них эти поиски не составляли — всю ночь конвой неотступно преследовал «фокке-вульф» — «кондор», несмотря на все попытки избавиться от него. У «кондора», казалось, был бесконечный запас этих смертоносных «люстр». Вполне возможно, что так оно и было, наверняка он не взял иного груза, кроме осветительных бомб. А бомбардировщикам оставалось лишь лететь на этот ориентир.

Первая атака началась примерно в 05.45 с высоты около девятисот метров.

В нападении, похоже, участвовали «дорнье», но определить тип самолетов с полной уверенностью было сложно, поскольку неприятельские машины летели много выше всех трех осветительных бомб, висевших над водой. В сущности, атака оказалась не вполне удачной и проведена была без особого воодушевления. И вполне понятно: огневая завеса оказалась слишком плотной.

Но из двух бомб, достигших цели, одна попала в транспорт, разрушив часть носовой надстройки, вторая поразила «Улисс». Пробив флаг-дек и адмиральский салон, бомба разорвалась в лазарете, битком набитом тяжелоранеными и умирающими. Для многих взрыв этот, должно быть, оказался избавлением, ниспосланным с неба, потому что на корабле давно кончились анестезирующие средства. Не уцелел никто. В числе прочих погиб Маршалл — минный офицер; Джонсон — старший санитар корабельного лазарета; старшина корабельной полиции, час назад раненный осколком трубы торпедного аппарата; Бэрджесс, беспомощно лежавший, стянутый смирительной рубашкой (ночью, когда бушевал шторм, он получил контузию и сошел с ума). В числе погибших оказались Браун, лежавший с раздробленным крышкой орудийного погреба бедром, и Брайерли, которого так или иначе ожидал конец: легкие у него разъело соляром. Брукса в лазарете не было.

Взрывом бомбы вывело из строя телефонную станцию. За исключением связи между мостиком и орудиями, а также телефона и переговорных труб, связывавших мостик с машиной, все корабельные коммуникации оказались нарушенными.

Вторая атака была осуществлена в семь часов утра всего шестью бомбардировщиками. То снова были «хейнкели», вооруженные крылатыми бомбами.

Видно, выполняя приказ, они не обращали внимания на транспорты и сосредоточили свое внимание на крейсерах. Дорого обошлась неприятелю эта атака: уцелели лишь две машины, а попадание было лишь одно. Но эта единственная бомба, угодившая в ют «Стерлинга», вывела из строя оба кормовых орудия.

С налитыми кровью глазами и обнаженной головой, несмотря на ледяной ветер, Тэрнер молча расхаживал по полуразбитому мостику «Улисса». Упорство, с каким держался на плаву «Стерлинг», отбиваясь оставшимися у него огневыми средствами, поражало его. Затем он взглянул на собственный корабль, напоминавший не крейсер, а плавучий лабиринт изувеченной стали. Но лабиринт этот, как ни удивительно, по-прежнему рассекал мощные волны. Взглянул — и удивился еще больше. Изувеченные, горящие крейсера, крейсера, разбитые и изуродованные до неузнаваемости, не были в диковину Тэрнеру. На его глазах буквально до смерти были избиты крейсера «Тринидад» и «Эдинбург», тоже эскортировавшие транспорты, направлявшиеся в Россию. Но никогда еще не доводилось ему видеть, чтобы корабли, получив такие страшные раны, как «Улисс» и старик «Стерлинг», все еще могли оставаться в живых. Расскажи ему об этом кто-нибудь другой, он бы не поверил.

Третья атака началась перед самым рассветом. В серых утренних сумерках на конвой налетело полтора десятка «хейнкелей». Атакующие проявили недюжинную храбрость и решительность. И на этот раз единственными объектами атаки оказались крейсера, но особенно тяжко пришлось «Улиссу». Однако экипаж его не испугался встречи с врагом, не стал сетовать на судьбу, пославшую ему новое испытание. Эти странные, самоотверженные люди, эти «ходячие привидения», какими их видел Николлс, встретили неприятеля радостно: разве можно сразить врага, если он прячется? Страх, тревога, предчувствие смерти — это для них больше не существовало. Домашний очаг, родина, семья, жена, любимая девушка — то были одни слова, понятия, которые, лишь тронув человеческий разум, тотчас исчезали бесследно. «Передайте им, — сказал Вэллери. — Передайте им, что Господь наградил меня лучшим экипажем, о каком только смеет мечтать командир корабля». Вэллери. Вот что было важно. Это и все то, во что верил Вэллери, что было неотъемлемой частью этого душевного и доброго человека. Неотъемлемой потому, что то был сам Вэллери. И матросы подносили снаряды, запирали затворы орудий, нажимали на гашетки «эрликонов», забыв обо всем. Они помнили лишь о своем командире, который умер, умоляя простить его за то, что покидает их в беде. Помнили, что не должны предать его. Да, это были привидения, но привидения одержимые. Это были люди, поднявшиеся над самими собой, как это зачастую бывает, когда человеку известно, что его следующий, неизбежный шаг приведет его в горние выси…

Первым атаке подвергся «Стерлинг». Тэрнер увидел, как, войдя в отлогое пике, на крейсер с ревом устремились два «хейнкеля», чудом уцелевшие, несмотря на ожесточенный огонь бьющих в упор корабельных пушек. Бронебойные, замедленного действия бомбы поразили среднюю часть «Стерлинга» чуть ниже палубы и взорвались в котельном и машинном отделении — самом чреве корабля.

Следующие три бомбардировщика были встречены лишь огнем скорострельных автоматов да «льюисов», носовые орудия главного калибра умолкли. Тэрнер похолодел: страшная догадка пронзила его мозг: очевидно, взрывом отрезало башни от источников электроэнергии.[16] Вражеские бомбардировщики беспощадно подавили жалкое сопротивление, каждая бомба попала в цель.

«Стерлинг» получил смертельную рану. Вновь охваченный пламенем, корабль сильно накренился на правый борт.

Рев авиационных моторов заставил Тэрнера резко обернуться. В первой волне двигалось пять «хейнкелей». Заходили они с разных высот и различных курсовых углов с целью рассредоточить зенитные средства крейсеров, но все машины метили в кормовую часть «Улисса». Дыма и грохота было столько, что Тэрнер лишь с трудом мог ориентироваться в обстановке. Воздух мгновенно наполнился свистом крылатых бомб и оглушительным лаем авиационных пушек и пулеметов. Одна бомба взорвалась в воздухе — чуть впереди кормовой дымовой трубы. Над шлюпочной палубой пронесся стальной смерч, и тотчас смолкли все «эрликоны» и скорострельные автоматы: их расчеты погибли от осколков и удара взрывной волны. Вторая бомба, пробив верхнюю палубу и палубу кубрика машинистов, взорвалась в отсеке радиотелеграфистов, походившем теперь на склеп. Две другие бомбы, летевшие выше, ударили в кормовую орудийную палубу и третью орудийную башню. С зияющей сверху пробоиной и боками, словно вспоротыми гигантским тесаком, башня, сорванная с основания, лежала уродливой грудой на изувеченной палубе.

За исключением артиллеристов, находившихся на бот-деке и в орудийной башне, погиб лишь один моряк, но моряк этот был поистине незаменим. Осколком первой бомбы пробило баллон со сжатым воздухом, находившимся в мастерской торпедистов, где только что укрылся Хартли, старший боцман «Улисса», на ком, в сущности, держался весь корабль…

Вот крейсер врезался в облако густого черного дыма — это горело топливо в пробитых топливных цистернах «Стерлинга». Что происходило в течение последующих десяти минут, никто не помнил. Корабль, объятый дымом и пламенем, походил на преисподнюю, и матросы терпели поистине адские муки.

«Улисс» вырвался из черного облака, но тут, паля из пушек и пулеметов, на него обрушились «хейнкели» (бомб у них больше не осталось). Так на упавшую на колени жертву набрасывается кровожадная волчья стая. Правда, крейсер нет-нет да огрызался: стреляло то одно орудие, то другое.

Например, отвечала пушка, установленная возле самого мостика.

Перегнувшись вниз, Тэрнер увидел артиллериста, бившего трассерами в пикирующий «хейнкель». В ту же минуту и «хейнкель» открыл огонь. Сбив с ног Капкового мальчика, Тэрнер кинулся назад.

Вражеская машина улетела, и пушки умолкли. Тэрнер с трудом поднялся на ноги, посмотрел через борт: зенитчик был мертв, одежда на нем была исполосована в клочья.

Услышав позади шум шагов, Тэрнер обернулся и увидел хрупкую юношескую фигуру. Отстранив чью-то руку, юноша перелез через ограждение мостика. На мгновение перед Тэрнером мелькнуло бледное, сосредоточенное лицо Крайслера, того самого юного сигнальщика, который ни разу не улыбнулся и ни с кем не разговаривал с тех самых пор, как была открыта рубка гидроакустика. В ту же секунду справа по борту он заметил трех «хейнкелей», делавших новый заход.

— Слезай, идиот! — закричал Тэрнер. — Жить надоело?

Крайслер взглянул на офицера широко раскрытыми, недоумевающими глазами, отвернулся и спрыгнул на бортовой барбет, где был установлен «эрликон».

Перегнувшись, Тэрнер посмотрел вниз.

Ни слова не говоря, Крайслер попробовал вытащить убитого стрелка из гнезда, но сил у него не хватало. Лишь после нескольких судорожных, отчаянных рывков ему удалось стащить комендора с сиденья. Осторожно опустив мертвеца на палубу, он сам вскарабкался в освободившийся кокпит. Рука Крайслера, заметил Тэрнер, была рассечена и кровоточила, затем краешком глаза старпом увидел, как из пушек «хейнкеля» вырвалось пламя, и упал на пол.

Прошла одна секунда, две, три — три секунды, в продолжение которых вражеские снаряды и пули молотили по прочной броне мостика. И тут словно сквозь сон Тэрнер услышал, как застучал спаренный «эрликон». Юноша продолжал вести огонь до последней секунды. Он произвел всего лишь шесть выстрелов, но, окутанная дымом, огромная серая машина задела за командно-дальномерный пост левым крылом, которое тотчас же отлетело в сторону и упало в воду у противоположного борта корабля.

Крайслер по-прежнему сидел в кокпите. Правой рукой он держался за изувеченное авиационным снарядом левое плечо, пытаясь остановить кровь, льющуюся из перебитой артерии. И, когда следующий бомбардировщик ринулся на корабль, старший офицер увидел, как раненая, окровавленная рука юноши потянулась к рукоятке спускового механизма.

В бессильном гневе старпом колотил кулаком по палубе. Упав на настил рядом с Кэррингтоном и штурманом, он думал о Старре — человеке, который навлек на них эти мучения, — и ненавидел его пуще всех на свете. В ту минуту он был готов убить этого подлеца. Думал о юном Крайслере, который испытывал адскую боль от плечевых упоров, представил карие глаза этого мальчика, тоску и муку в них. Тэрнер поклялся, что если останется жив, то представит юношу к Кресту Виктории.

Грохот пушек оборвался. «Хейнкель» отвалил вправо, оба мотора его были окутаны дымом.

Вместе с Капковым мальчиком, точно сговорясь, Тэрнер поднялся на ноги и наклонился, чтобы посмотреть вниз. Но при этом едва не погиб. Он не заметил третий «хейнкель», который пронесся над мостиком — излюбленной мишенью самолетов, — поливая его огненным дождем. Ощутив возле щек ветерок пуль, Тэрнер резко откинулся назад, с маху ударившись спиной о палубу, да так, что не смог вздохнуть. Но, лежа на палубе, он не видел ее. Перед взором старпома стояла иная картина, каленым железом врезавшаяся ему в памяти-образ Крайслера, которого он успел увидеть в долю секунды. В спине юноши зияла рана величиной с кулак. Стрелок упал, и от веса его тела стволы «эрликонов» задрались вверх. Оба ствола по-прежнему стреляли. Стреляли до тех пор, пока не опустели магазины; пальцы убитого судорожно сжимали гашетки.

Одна за другой смолкали пушки судов конвоя, вой авиационных моторов стал едва слышен. Налет окончился.

Тэрнер поднялся на ноги — на этот раз медленно, тяжело. Перегнувшись через край мостика, посмотрел на гнездо стрелка и отвернулся. Лицо его оставалось неподвижным.

Позади послышался кашель. Странный, булькающий. Тэрнер резко обернулся и оцепенел, сжав кулаки.

Не в силах ничем помочь, Кэррингтон опустился на колени рядом со штурманом. Тот сидел на палубе, опершись спиной о ножки адмиральского кресла. От левого бедра юноши к правому плечу, рассекая вышитую на груди букву «X», шла ровная, аккуратная строчка круглых отверстий, прошитых пулеметом «хейнкеля». Должно быть, воздушной волной молодого штурмана отшвырнуло на самую середину мостика.

Тэрнер стоял как вкопанный. Ему стало не по себе; он понял, что жить штурману оставалось считанные секунды. Любое резкое движение оборвет тонкую нить, еще связывавшую юношу с жизнью.

Почувствовав присутствие старшего офицера, ощутив на себе его взгляд, Капковый мальчик с усилием поднял голову. Ясные голубые глаза его уже помутнели, в лице не было ни кровинки. Машинально проведя рукой по пробитому пулями комбинезону, он ощупал отверстия. Взглянул на стеганый капковый костюм и невесело улыбнулся.

— Пропал, — прошептал он. — Пропал костюмчик! — Рука его с раскрытой ладонью соскользнула вниз. Голова тяжело упала на грудь. Ветер шевелил льняные волосы юноши.

Глава 17

В ВОСКРЕСЕНЬЕ

(утром)

«Стерлинг» погиб на рассвете. Погиб, по-прежнему имея ход, по-прежнему разрезая форштевнем могучие волны. Изуродованный мостик и надстройки накалились докрасна; а когда адское пламя, питаемое соляром из разбитых топливных цистерн, раздувало ветром, металл раскалялся добела. Нелепое, страшное, хотя и не новое зрелище: именно так выглядел «Бисмарк», похожий на кусок стали в горниле, прежде чем торпеды «Шроп-шира» отправили корабль на дно.

«Стерлинг» погиб бы в любом случае, но пикировщики ускорили его конец.

Северное сияние давно померкло. На севере темнела туча, которая готова была вот-вот затянуть все небо. Моряки молили провидение, чтобы туча эта закрыла собою конвой, спрятала его под снежным покровом. Однако «штуки»[17] опередили тучу. «Штуки» — наводившие на противника страх пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» с изломом крыльев, как у чайки, — появились с юга. Пролетев на большой высоте над конвоем, они развернулись и полетели назад, на юг. Очутившись на западе, на самом траверзе «Улисса», замыкавшего конвой, они начали новый разворот. Один за другим, в типичной для «юнкерсов» манере, пикировщики стали выходить из строя, падая на левое крыло. Сделав разворот, вражеские машины коршунами кинулись из поднебесья на свои жертвы.

Всякий самолет, пикирующий на изготовленную к бою зенитную установку, обречен. Так говорили ученые мужи, преподаватели артиллерийского училища на острове Уэйл и, теша собственное тщеславие, доказывали и без того очевидную истину, используя в качестве наглядных пособий зенитные орудия и воссоздавая боевую обстановку. К сожалению, воссоздать пикировщики было невозможно.

«К сожалению» — потому, что в боевых условиях единственным решающим фактором был именно пикирующий бомбардировщик. Чтобы убедиться в этом, надо самому очутиться возле орудия, слышать пронзительный вой и свист «штуки», падающей почти отвесно вниз, самому прятаться от ливня пуль, видеть, как с каждой секундой вражеская машина увеличивается в сетке прицела, и знать при этом, что никакая сила не предотвратит полет подвешенной под фюзеляжем пикировщика бомбы. Сотни человек — из тех, кто был свидетелем атаки «юнкерса» и остался в живых, — с готовностью подтвердят, что война не создала ничего более жуткого и деморализующего, чем зрелище «юнкерса» с его У-образным изломом крыльев в ту минуту, когда он с оглушительным ревом падает на вас перед самым выходом из пике.

Но в одном из ста, а, возможно, и из тысячи случаев, когда тот факт, что за пушкой сидел живой человек, не шел в счет, могло оказаться, что ученые мужи правы. Именно теперь-то и был этот тысячный случай, ибо ночью призрак страха исчез. Пикировщикам противостоял лишь один многоствольный зенитный автомат да полдюжины «эрликонов» — носовые башни использовать было невозможно. Но и этого оружия было достаточно, даже более чем достаточно, ибо оно находилось в руках людей нечеловечески бесстрастных, исполненных ледяного, как полярный ветер, спокойствия и проникнутых решимостью, от которой становилось страшно. В течение каких-то трех секунд были сбиты три «юнкерса». Два из них упали в море, не причинив кораблю вреда, а третий со страшным треском врезался в и без того разрушенный адмиральский салон.

Надежды на то, что топливные баки самолета не взорвутся, а бомба не сдетонирует при ударе, почти не было. Но ни того, ни другого не произошло.

Казалось излишним восторгаться храбростью ветерана — в минуты испытаний мужество становится обычным явлением, — когда бородатый Дойл, оставив свой скорострельный автомат, забрался на полубак и упал на бомбу, тяжело перекатывавшуюся по шпигату, наполненную чистым авиационным бензином.

Достаточно было крохотной искры, высеченной башмаком Дойла или одним из стальных обломков «юнкерса», царапавших, по надстройке, и произошло бы непоправимое… Контактный взрыватель бомбы был цел, и бомба, словно живая, скользила накаталась по обледенелой палубе. Вырываясь из рук Дойла, крепко державшего ее, бомба так и норовила ткнуться носом в переборку или в пиллерс.

Если же Дойл и подумал о том, что может произойти, то ему это было безразлично. Спокойно, почти небрежно, ударом ноги он сбил уцелевшую стойку ле-ерного ограждения и спихнул бомбу вниз стабилизатором, резко оттолкнув в сторону ее нос, чтобы детонатор не стукнулся о борт. Бомба упала в море, не взорвавшись.

Она упала в воду в ту самую минуту, когда первая бомба, проткнув, словно лист картона, дюймовую палубную броню «Стерлинга», взорвалась в машинном отделении. Вслед за нею в самое сердце гибнущего крейсера вонзились три, четыре, пять, шесть бомб, после чего освободившиеся от груза «юнкерсы», круто взмыв, отвалили в обе стороны от корабля. Люди, находившиеся на мостике «Улисса», взрыва этих бомб не услышали. Вместо него была жуткая, окаянная тишина. Бомбы попросту исчезли в дыму и реве адского пламени.

«Стерлинг» был сражен не одним ударом, а целой серией все более мощных ударов. Он многое вынес, но терпеть далее у него не осталось сил. Так под градом ударов, наносимых неумелым, но свирепым противником, шатается и, не выдержав их лавины, падает на ринг боксер.

С окаменевшим лицом, мучаясь сознанием собственного бессилия, Тэрнер безмолвно смотрел, как гибнет «Стерлинг». Странное дело, думал устало старпом, он таков, как и все. Должно быть, крейсера, — пришла ему в голову отвлеченная мысль, — самые стойкие в мире корабли. Он видел гибель многих, и ни один из них не погиб просто, легко, эффектно. Ни внезапный нокаут, ни «удар из милосердия» не могли оборвать их жизнь — всякий раз их приходилось бить, бить до смерти… Так случилось и со «Стерлингом». Тэрнер, так крепко вцепился в разбитое ветрозащитное стекло, что у него заболели предплечья.

Для него, как и для любого хорошего моряка, любимый корабль становился любимым другом, а старый храбрый «Стерлинг» вот уже пятнадцать месяцев был верным спутником «Улисса» и вместе с ним нес тяжкое бремя, участвуя в самых трудных конвоях. «Стерлинг» был последним из старой гвардии, ибо один лишь «Улисс» дольше него ходил в опасные походы. Тяжко видеть, как погибает друг; уставившись в обледенелый палубный настил и втянув голову в сгорбленные плечи, старпом отвернулся.

Тэрнер мог закрыть глаза, но не мог заткнуть уши. Он содрогнулся всем телом, услышав чудовищный клекот кипящей воды и шипенье пара. Это раскаленные добела надстройки «Стерлинга» стали погружаться в студеные воды Ледовитого океана. Пятнадцать, двадцать секунд продолжался этот страшный предсмертный вздох и внезапно оборвался, словно отсеченный ножом гильотины.

Заставив себя поднять голову, Тэрнер увидел впереди лишь пустынное, мерно вздымающееся море да крупные жирные пузыри, поднимающиеся на поверхность.

Когда к ним прикасались капельки дождя, выпадавшие из огромного облака пара, уже превращавшегося во влагу на этом лютом холоде, они лопались.

«Стерлинг» погиб, но потрепанные остатки конвоя, раскачиваясь с борта на борт и с носа на корму, упорно продвигались на север. Осталось всего семь судов — четыре «купца», в том числе флагманское судно коммодора, танкер, «Сиррус» и «Улисс». Ни одно из судов не было целым, все получили повреждения, тяжелые повреждения, но больше остальных досталось «Улиссу».

Уцелело всего лишь семь судов. А ведь вначале в конвое насчитывалось тридцать шесть единиц.

В 08.00 Тэрнер послал светограмму «Сиррусу»: «Радиостанция выведена из строя. Сообщите командующему курс, скорость, место. Подтвердите рандеву в 09.30. Зашифруйте».

Ответ пришел ровно час спустя. «Задержка из-за сильного волнения. Рандеву ориентировочно в 10.30. Выслать авиационное прикрытие невозможно. Продолжайте идти к месту назначения. Командующий».

— «Продолжайте идти!» — яростно воскликнул Тэрнер. — Вы только послушайте его! «Продолжайте идти!» А мы что делаем, черт возьми? Кингстоны открываем? — Он замотал головой в гневе и отчаянии. — Не люблю повторяться, — произнес он с горечью. — Но приходится. Как всегда, выручка приходит слишком поздно, тысяча чертей!.[18]

Давно наступил рассвет, день был в полном разгаре, когда вдруг начало снова темнеть. Небо обложили тяжелые свинцовые тучи — бесформенные, зловещие. То были снеговые тучи. Слава Богу, скоро повалит снег, только он теперь может спасти конвой.

Но снегопада не было. На них, как снег на голову, обрушились «юнкерсы».

Сначала послышался размеренный, то стихающий, то усиливающийся, гул моторов: это бомбардировщики методически обшаривали пустынную поверхность моря («Чарли» улетел еще на рассвете). Но обнаружить крохотный конвой было лишь вопросом времени. Спустя десять минут после первого оповещения об их приближении головной «юнкерс», падая на крыло, ринулся вниз.

Прошло всего десять минут, но этого оказалось достаточно для того, чтобы, посовещавшись, принять решение, какое приходит в минуту отчаяния.

Когда «юнкерсы» приблизились, они обнаружили, что конвой движется строем фронта: танкер «Варелла» в середине, по два транспорта с обоих его бортов, чуть впереди, а «Сиррус» и «Улисс» прикрывают фланги. Случись рядом подводная лодка, ей ничего не стоило бы поразить разом все суда. Но метеорологические условия не благоприятствовали действиям подводных лодок, зато такой строй позволял по крайней мере постоять за себя. Если бы бомбардировщики приблизились с кормы — излюбленный прием «юнкерсов», — они натолкнулись бы на плотную завесу огня всех семи кораблей. Атакуй они с флангов, им пришлось бы сначала атаковать корабли охранения, поскольку ни один «юнкере» не станет подставлять свое незащищенное брюхо под снаряды орудий военного судна… Бомбардировщики решили атаковать одновременно с обоих флангов — пять машин шли с востока, четыре с запада. На этот раз они несли запасные топливные баки.

Смотреть, как идут дела у «Сирруса», Тэрнеру было недосуг. Впору было следить лишь за тем, что происходит на собственном корабле: густой едкий дым, вырывавшийся из стволов носовых башенных орудий, обволок мостик. В промежутках между оглушительными залпами орудий калибра 5,25 дюйма он слышал торопливые выстрелы скорострелки Дойл, установленной на шкафуте, и злобный стук «эрликонов».

Вдруг, да так, что у всех захватило дух, вспыхнули два мощных снопа ослепительно белого света, пронзившие сумрак дня. Широко раскрыв глаза, Тэрнер в яростном восторге оскалил зубы. Сорокачетырехдюймовые прожектора!

Ну конечно же! Все еще считающиеся секретными, огромные прожектора, способные обнаружить противника на расстоянии целых шести миль! Вот глупец!

Как он мог забыть, о них? Вэллери часто использовал прожектора во время воздушных налетов — как засветло, так и в темное время. Ни один человек не мог выдержать взгляда этих страшных глаз, этого яркого, как солнце, пламени, не ослепнув при этом.

Часто моргая (дым разъедал ему глаза), Тэрнер посмотрел назад, чтобы выяснить, кто же находится у пульта управления прожекторами. Он догадался раньше, чем увидел его. Им мог быть только Ральстон. Пульт управления прожекторами был его боевым постом в дневное время. Тэрнер просто не мог себе представить, чтобы кто-то другой, кроме этого рослого белокурого торпедиста, такого смышленого и находчивого, мог по своей инициативе включить прожектора.

Забившись в угол мостика, Тэрнер наблюдал за юношей. Он забыл про корабль, забыл даже о бомбардировщиках — ко всему, лично он ничего не мог предпринять — и словно завороженный впился глазами в прожекториста.

Глаза юноши приникли к визиру, лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Если бы в минуту, когда визир опускался, повинуясь легкому нажатию пальцев на штурвал, не напрягались мышцы спины и шеи, Ральстон походил бы на мраморное изваяние: при виде его неподвижного лица, нечеловеческой сосредоточенности становилось не по себе.

Ни одна жилка не дрогнула на этом лице — ни в тот момент, когда первый «юнкере» начал, словно обезумев, метаться во все стороны, пытаясь спастись от этого ослепительного снопа света, ни в то мгновение, когда вражеская машина ринулась вниз, но, выйдя из пике слишком поздно, упала в море в сотне ярдов от «Улисса».

О чем, интересно, думал этот юноша? О матери и сестрах, погребенных под развалинами дома в Кройдоне? О брате, павшем случайной жертвой мятежа в Скапа-Флоу, который теперь казался такой нелепицей? Об отце, погибшем от руки собственного сына? Тэрнер этого не знал, но что-то подсказывало, что задавать такие вопросы поздно, что этого не узнает никто.

Лицо Ральстона было нечеловечески спокойно. Оно оставалось спокойным и в ту минуту, когда второй пикировщик, промахнувшись, сбросил бомбу в море.

Лицо его было неподвижным, когда третий бомбардировщик взорвался в воздухе.

Оно оставалось спокойным и после того, как пушечными снарядами четвертого «юнкерса» был выведен из строя один из прожекторов… и даже тогда, когда снарядами последнего «юнкерса» вдребезги разбило пульт управления прожекторами, а самому оператору разворотило грудь. Ральстон умер мгновенно.

Постояв долю секунды, словно не желая покидать свой боевой пост, он медленно опустился на палубу. Тэрнер склонился над погибшим. На открытые глаза юноши падали первые пушистые хлопья снега. И лицо его, и глаза были по-прежнему бесстрастны, словно маска. Тэрнер поежился словно от холода и отвернулся.

Всего одна бомба попала в «Улисс». Она угодила в носовую палубу сразу перед первой башней. Не пострадал никто, но от удара и сотрясения вышла из строя гидравлика. Единственной на корабле действующей орудийной башней оказалась вторая башня.

«Сиррусу» повезло меньше. Комендоры эсминца сбили один «юнкере», огнем с транспортов был уничтожен еще один бомбардировщик, но две бомбы поразили корабль и взорвались в кормовом кубрике. На «Сиррусе», битком набитом моряками, снятыми с погибших кораблей, народу скопилось вдвое больше обыкновенного, и поэтому этот кубрик был обычно переполнен до отказа. Но по боевой тревоге все его покинули, так что там никто не погиб. Ни один моряк не погиб и впоследствии; во время новых походов, в Россию эсминец не получил ни единого повреждения.

Надежда крепла с каждой минутой. До подхода боевой эскадры оставалось меньше часа. На корабли опустилась мгла, предвестница арктического шторма.

Густо валил снег, падая в темные неспокойные воды океана. Ни один самолет не смог бы теперь отыскать их в этой пронизанной свистом ветра снежной мгле. Ко всему, конвой оказался вне досягаемости береговой авиации, не считая, конечно, «кондоров». Да и подводные лодки вряд ли осмелятся высунуть свой нос в такую пургу.

— «На остров Счастья выбросит, быть может…» — негромко продекламировал Кэррингтон.

— Что? — недоуменно посмотрел на него Тэрнер. — Что вы сказали, каплей?

— Теннисон, — извиняющимся тоном произнес Кэррингтон. — Командир любил его цитировать… Возможно, и выкарабкаемся.

— Возможно, возможно, — машинально отозвался Тэрнер. — Престон!

— Есть, сэр! Вижу семафор. — Престон впился взглядом в северную часть горизонта, где на «Сиррусе» торопливо мигал сигнальный фонарь.

— Корабль, сэр! — сообщил он взволнованно. — «Сиррус» докладывает, что с норда приближается военный корабль!

— С норда? Слава Богу! Слава Богу! — оживился Тэрнер. — С норда! Должно быть, эскадра. Раньше, чем обещали… Зря я их ругал! Что-нибудь видите, каплей?

— Ничего не вижу, сэр. Снежный заряд плотен, хотя видимость вроде улучшается… Снова светограмма с «Сирруса».

— Что он пишет, Престон? — озабоченно спросил Тэрнер сигнальщика.

— «Контакт. Подводная цель. Тридцать градусов левого борта. Дистанция уменьшается».

— Подводная лодка? В такой-то темноте? — простонал Тэрнер. Изо всей силы он ударил кулаком по нактоузу и злобно выругался. — Черта с два! Лусть только попробует остановить нас! Престон, напишите «Сиррусу», пусть остается…

И на полуслове умолк, вперив изумленный взгляд в северную часть горизонта. Сквозь снег и мрак он увидел, как вдали вспыхнули и снова погасли кинжалы белого пламени. Подошел Кэррингтон, не мигая глядел, как перед форштевнем «Кейп Гаттераса», транспорта, на котором находился коммодор конвоя, взлетели белые водяные столбы. Потом снова увидел вспышки. На этот раз они были ярче, мощнее и на долю секунды озарили бак и надстройки ведущего огонь корабля.

Старпом медленно повернулся к Кэррингтону и увидел застывшее лицо и погасший взгляд первого офицера. Как-то сразу побледнев и осунувшись от усталости и предчувствия неминуемой беды, Тэрнер в свою очередь пристально посмотрел на Кэррингтона.

— Вот и ответ на многие вопросы, — проговорил он вполголоса. — Вот почему фрицы последние дни так обрабатывали «Стерлинг» и наш корабль. Лиса попала в курятник. Наш старый приятель, крейсер типа «Хиппер», пришел к нам с визитом вежливости.

— Совершенно верно.

— А спасение было так близко… — Тэрнер пожал плечами. — Мы заслужили лучшей участи… — Он криво усмехнулся. — Как вы относитесь к тому, чтобы погибнуть смертью героя?

— Одна мысль об этом внушает мне отвращение! — прогудел чей-то голос у него за спиной. Это появился Брукс.

— Мне тоже, — признался старший офицер. Он улыбнулся: он снова был почти счастлив. — Но есть ли у нас иной выбор, джентльмены?

— Увы, нет, — печально вымолвил Брукс.

— Обе машины полный вперед! — скомандовал Кэррингтон по переговорной трубе. Это было его ответом.

— Отставить, — возразил — Тэрнер. — Обе машины самый полный, капитан-лейтенант. Передайте в машинное отделение, что мы спешим, и напомните механикам, как они грозились перещеголять «Абдиэл» и «Манксман»…

Престон! Сигнал всем судам конвоя: «Рассеяться. Следовать в русские порты самостоятельно».

Верхняя палуба оказалась под плотной белой пеленой, но снег все валил, не переставая. Снова поднялся ветер. Выйдя на палубу после тепла корабельной лавки, где он оперировал, Джонни Николлс едва не задохнулся от ледяного ветра. Легкие пронизала острая боль: температура воздуха, понял он, была градусов двадцать по Цельсию. Спрятав лицо в воротник канадки, он медленно, с остановками, стал подниматься по трапам на мостик. Николлс смертельно устал и всякий раз, ступая, корчился от боли: осколками бомбы, взорвавшейся в кормовом кубрике, он был ранен в левую ногу выше лодыжки.

Командир «Сирруса» ждал его у дверцы крохотного мостика.

— Я решил, вам будет любопытно взглянуть на это, док, — произнес Питер Орр высоким, необычным для такого рослого мужчины голосом. — Вернее, подумал, что вы захотели бы увидеть это зрелище, — поправился он. — Посмотрите, как он несется! — проговорил Орр. — Как он несется!

Николлс повернул голову туда, куда показывал коммандер. Слева по траверзу, в полумиле от эсминца, пылал охваченный пламенем «Кейп Гаттерас», почти потерявший ход. Сквозь снежную пелену Джонни с трудом разглядел смутный силуэт немецкого крейсера. С дистанции в несколько миль тот беспощадно всаживал в тонущее судно один снаряд за другим, видны были вспышки орудийных выстрелов. Каждый залп попадал в цель: меткость немецких комендоров была фантастической.

«Улисс» мчался, вздымая тучи брызг и пены, навстречу вражескому крейсеру. Он находился в полумиле, на левой раковине «Сирруса». Носовая часть флагмана то почти целиком вырывалась из воды, то с громким, как пистолетный выстрел, гулом, несмотря на ветер, слышным на мостике «Сирруса», ударялась о поверхность моря. А могучие машины с каждой секундой увлекали корабль все быстрей и быстрей вперед.

Словно завороженный, Николлс наблюдал это зрелище. Впервые увидев родной корабль с той минуты, как покинул его, он ужаснулся. Носовые и кормовые надстройки превратились в изуродованные до неузнаваемости груды стали; обе мачты сбиты, дымовые трубы, изрешеченные насквозь, покосились; разбитый дальномерный пост смотрел куда-то в сторону. Из огромных пробоин в носовой палубе и в корме по-прежнему валил дым, сорванные с оснований кормовые башни валялись на палубе. Поперек судна, на четвертой башне все еще лежал обгорелый остов «кондора», из носовой палубы торчал фюзеляж вонзившегося по самые крылья «юнкерса», а корпусе корабля, Николлс это знал, напротив торпедных труб зияла гигантская брешь, доходившая до ватерлинии.

«Улисс» представлял собой кошмарное зрелище.

Уцепившись за ограждение мостика, чтобы не упасть, Николлс неотрывно смотрел на крейсер, немея от ужаса и изумления. Орр тоже глядел на корабль, отвернувшись на миг лишь при появлении на мостике посыльного.

— «Рандеву в десять пятнадцать», — прочитал он вслух. — Десять пятнадцать! Господи Боже, через двадцать пять минут! Вы слышите, док? Через двадцать пять минут!

— Да, сэр, — рассеянно отозвался Николлс, не слушая Орра.

Посмотрев на лейтенанта, тот коснулся его руки и показал в сторону «Улисса».

— Невероятное зрелище, черт побери! Не правда ли? — пробормотал коммандер.

— Боже, как бы я хотел оказаться сейчас на борту нашего крейсера! — с несчастным видом проговорил Николлс. — Зачем меня отослали?.. Взгляните! Что это?

К ноку сигнального рея «Улисса» поднималось гигантское полотнище — флаг длиной шесть метров, туго натянувшийся на ветру. Николлс никогда еще не видел ничего подобного. Флаг был огромен, на нем ярко горели полосы алого и голубого цвета, а белый был чище несшегося навстречу снега.

— Боевой флаг,[19] — проронил Орр. — Билл Тэрнер поднял боевой флаг.

— Он в изумлении, покачал головой. — Тратить на это время в подобную минуту… Ну, док, только Тэрнер способен на такое! Вы хорошо его знали?

Николлс молча кивнул.

— Я тоже, — просто произнес Орр. — Нам с вами повезло.

«Сиррус» двигался навстречу противнику, делая пятнадцать узлов, когда в кабельтове от эсминца «Улисс» промчался с такой скоростью, словно тот застыл на месте.

Впоследствии Николлс так и не смог как следует описать, что же произошло. Он лишь смутно припоминал, что «Улисс» больше не нырял и не взлетал на волну, а летел с гребня на гребень волны на ровном киле. Палуба его круто накренилась назад, корма ушла под воду, метров на пять ниже кильватерной струи — могучего в своем великолепии потока воды, вздымавшегося над изуродованным ютом. Еще он помнил, что вторая башня стреляла безостановочно, посылая снаряд за снарядом. Те с визгом уносились, пронзая слепящую пелену снега, и миллионами светящихся брызг рассыпались на палубе и над палубой немецкого крейсера: в артиллерийском погребе оставались лишь осветительные снаряды. В памяти его смутно запечатлелась фигура Тэрнера, приветственно махавшего ему рукой, — и огромное, туго натянутое полотнище флага, уже растрепавшееся и оборванное на углах. Но одного он не мог забыть — звука, который сердцем и разумом запомнил на всю жизнь. То был ужасающий рев гигантских втяжных вентиляторов, подававших в огромных количествах воздух задыхающимся от удушья машинам. Ведь «Улисс» мчался по бушующим волнам самым полным ходом, со скоростью, которая способна была переломить ему хребет и сжечь дотла могучие механизмы. Сомнений относительно намерений Тэрнера не могло быть: он решил таранить врага, уничтожить его и погибнуть вместе с ним, нанеся удар с невероятной скоростью в сорок или более узлов.

Николлс неотрывно глядел, чувствуя какую-то растерянность, и тосковал душою: ведь «Улисс» стал частью его самого; милые его сердцу друзья, в особенности Капковый мальчик, — Джонни не знал, что штурман уже мертв, — они тоже были частью его существа. Видеть конец легенды, видеть, как она гибнет, погружается в волны небытия, — всегда ужасно. Но Николлс испытывал еще и какой-то особый подъем. Да, то был конец, но какой конец! Если у кораблей есть сердце, если они наделены живой душой, как уверяют старые марсофлоты, то наверняка «Улисс» сам выбрал бы себе подобную кончину.

Крейсер продолжал мчаться со скоростью сорок узлов, как вдруг в носовой части корпуса над самой ватерлинией появилась огромная пробоина. Возможно, то взорвался вражеский снаряд, хотя он вряд ли мог попасть в корабль под таким углом. Вероятнее всего, то была торпеда, выпущенная не замеченной вовремя субмариной. Могло статься, что в момент, когда носовая часть корабля зарылась в воду, встречной волной торпеду выбросило на поверхность. Подобные случаи бывали и прежде; редко, но бывали… Не обращая внимания на страшную рану, на разрывы тяжелых снарядов, сыпавшихся на него градом, «Улисс» птицей летел навстречу врагу.

С опущенными до отказа орудиями «Улисс» по-прежнему мчался под огнем противника.

Внезапно раздался страшной силы оглушительный взрыв: в орудийном погребе первой башни сдетонировал боезапас. Вся носовая часть корабля оказалась оторванной. Облегченный бак на секунду взлетел в воздух. Затем изувеченный корабль врезался в набежавший вал и стал погружаться. Уже целиком ушел под воду, а бешено вращающиеся лопасти винтов продолжали увлекать крейсер все дальше в черное лоно Ледовитого океана.

Глава 18

ЭПИЛОГ

Теплый воздух был ласков и неподвижен. В вышине разливалась лазурь небес. Лениво плыли к далекому горизонту легкие, похожие на клочки ваты облака. Из похожих на птичьи клетки цветочных вазонов струились голубые, желтые, алые, золотые цветы нежнейших оттенков и тонов, о существовании которых Джонни успел забыть. Порой возле них останавливался какой-нибудь старик, озабоченная домашняя хозяйка или юноша, державший под руку свою смешливую подружку. Постояв и полюбовавшись на цветы, они снова продолжали свой путь, становясь красивее и лучше. Заглушая гул улицы, чистыми голосами пели птицы, на башне парламента гулко отбивал время Большой Бен.

Джонни Николлс с трудом выбрался из такси и, расплатившись с шофером, медленно поковылял вверх по мраморным ступеням.

Часовой с подчеркнуто бесстрастным лицом отдал честь и отворил тяжелую шарнирную дверь. Войдя, Джонни Николлс оглядел просторный вестибюль, по обеим сторонам которого выстроились ряды массивных, внушающих к себе почтение дверей. В дальнем конце вестибюля, под огромной винтовой лестницей, над широким выпуклым барьером, похожим на те, какие встречаются в банках, висела табличка: «Машинописное бюро. Стол справок».

Он заковылял к барьеру. Костыли неестественно громко стучали по мраморному полу. «Очень трогательное и мелодраматичное зрелище, Николлс, — подумал он машинально, — зрители недаром заплатили свои деньги». С полдюжины машинисток, словно по команде, перестали бить по клавишам и, не скрывая любопытства, широко раскрытыми, глазами глядели на раненого. К барьеру подошла стройная рыжеволосая девушка в форме женского вспомогательного корпуса, но без тужурки.

— Чем могу вам помочь, сэр? — В ее спокойном голосе, голубых глазах было жалостливое участие. Взглянув на себя в зеркало, висевшее позади девушки, Николлс увидел вытертую тужурку, надетую на серый рыбацкий свитер, выцветшие, запавшие глаза, ввалившиеся, бледные щеки и мысленно усмехнулся.

Не нужно быть доктором, чтобы понять, что он очень плох.

— Моя фамилия Николлс, лейтенант корабельной медицинской службы Николлс. Явился по вызову…

— Лейтенант Николлс… Вы с «Улисса»! — Девушка затаила дыхание. — Да, да, разумеется, сэр. Вас ждут.

Николлс взглянул на рыжеволосую, на остальных девушек, неподвижно застывших в своих креслах. В их глазах было напряженное изумление, смешанное с испугом, словно перед ними существо с другой планеты. Николлсу стало не по себе.

— Нужно подняться наверх? — Вопрос прозвучал неожиданно резко.

— Нет, сэр. — Девушка спокойно, без суеты, вышла из-за барьера. — Они… Словом, им известно, что вы ранены, — проговорила она, как бы оправдываясь. — Сюда, через вестибюль, прошу вас.

Девушка улыбнулась, придерживая шаг, чтобы приноровиться к неуклюжей походке раненого офицера.

Постучавшись, она отворила дверь и сообщила кому-то о его приходе.

Когда Николлс вошел, бесшумно закрыла за ним створку.

В кабинете находились три человека. Единственным, кого он знал в лицо, был вице-адмирал Старр. Тот вышел навстречу молодому офицеру. Он показался Николлсу состарившимся и усталым, хотя с последней их встречи не прошло и двух недель.

— Как себя чувствуете, Николлс? — спросил он. — Вижу, ходите вы не слишком-то быстро. — К самоуверенности и фамильярности, столь пошлой и неуместной, примешивалась заметная нервозность. — Присаживайтесь.

Адмирал подвел Николлса к длинному, тяжелому столу, обитому кожей, за которым под огромными простынями настенных карт сидели два человека. Старр представил их вошедшему. Один из них, рослый и грузный, с красным обветренным лицом, был облачен в парадный мундир с нашивками адмирала флота — одна широкая и четыре средних. Второй, низенький плотный человек с седыми, отливающими сталью волосами и спокойными, мудрыми, старческими глазами, был в штатском.

Николлс тотчас узнал пожилого, да его и трудно было не узнать, видя почтительность к нему обоих адмиралов. «Морское министерство поистине оказывает мне честь», — подумал молодой офицер, подтрунивая над собой. Такие приемы устраивают не для каждого. Но, похоже, начинать беседу им не хочется.

Николлс не сразу сообразил, что присутствующие потрясены его видом. Наконец седоволосый кашлянул.

— Как нога, дружок? — спросил он. — Похоже, далеко не в порядке? — Голос его был негромок, но в нем чувствовалась сдержанная властность.

— Все не так уж плохо, сэр, благодарю вас, — отозвался Николлс. — Через две-три недели смогу вернуться к своим обязанностям.

— Вы получите два месяца отпуска, мой мальчик, — спокойно произнес седоволосый. — А хотите, и больше. — Он чуть улыбнулся. — Если кто-нибудь спросит, скажите, я велел. Сигарету?

Взяв со стола массивную зажигалку, седоволосый прикурил и откинулся на спинку стула. Казалось, что он не знает, о чем говорить. Внезапно он поднял глаза на Николлса.

— Как добрались?

— Превосходно, сэр. Со мной повсюду обращались словно с очень важной персоной. Где только я не побывал: Москва, Тегеран, Каир, Гибралтар. — Губы Николлса искривились. — Обратно ехал с гораздо большим комфортом, чем туда.

— Помолчав, глубоко затянулся сигаретой, взглянул на собеседника, сидевшего напротив. — Однако предпочел бы вернуться домой на борту «Сирруса».

— Несомненно, — едко заметил Старр. — Но мы не в состоянии угождать всем и каждому. Мы желаем узнать из первых рук, что же произошло с конвоем Эф-Ар-77, и в особенности с «Улиссом», и не хотели бы терять времени.

Николлс впился пальцами в край стула. В душе его вспыхнул гнев. Юноша понял, что сидящий напротив него пожилой мужчина внимательно слепит за каждым его движением. Сделав усилие, молодой офицер взял себя в руки и, вопросительно подняв брови, посмотрел на седоволосого. Тот утвердительно кивнул.

— Просто расскажите нам все, что вы знаете, — проговорил он приветливо.

— Все и обо всем. Не спешите, соберитесь с мыслями.

— С самого начала? — тихо спросил Николлс.

— С самого начала.

И Николлс начал свой рассказ. Ему хотелось объяснить, как все началось и как кончилось. Он старался как мог, но рассказ получился сбивчивым и до странного малоубедительным. Потому что атмосфера, обстановка была тут иной.

Контраст между теплом и покоем, царившим в этих комнатах, и жестокой арктической стужей был бездонной пропастью, преодолеть которую можно, лишь опираясь на личный опыт и понимание конкретных условий. Здесь же, вдали от студеного океана, в самом центре Лондона, жуткая, невероятная история, которую ему предстояло поведать, даже самому Николлсу казалась фальшивой, не правдоподобной. В середине своего повествования он взглянул на слушателей и через силу заставил себя продолжить рассказ, с трудом удержавшись от желания замолчать. Было ли это недоверием? Нет, вряд ли, во всяком случае, со стороны седовласого и адмирала флота. На их лицах он увидел смущение и недоумение, несмотря на стремление понять.

Когда Николлс сообщал о реальных фактах, которые можно проверить, — об авианосцах, покалеченных во время шторма, о кораблях, подорвавшихся на минах, севших на банку и торпедированных, о страшной буре и отчаянной борьбе со стихией, — все было не так безнадежно. Так же и тогда, когда рассказывал о том, как с каждым днем таял конвой, о страшной судьбе двух танкеров-бензовозов, о потопленных подводных лодках и сбитых бомбардировщиках, об «Улиссе», несшемся сквозь пургу со скоростью сорок узлов и взорванном снарядами, выпущенными по нему в упор немецким крейсером, о подходе боевой эскадры и бегстве немца, так и не успевшего окончательно разгромить конвой. Или о том, как были собраны жалкие остатки каравана, о встрече его русскими истребителями, барражировавшими над Баренцевым морем, и, наконец, о прибытии остатков разгромленного конвоя Эф-Ар-77 в Кольский залив, до которого добралось всего пять судов.

И лишь тогда Николлс перешел к фактам иного рода — фактам, которые не так-то просто уточнить; принялся рассказывать о событиях, достоверность которых вообще невозможно установить, — в глазах слушателей Николлс увидел не просто изумление, а недоверие. Он старался говорить спокойно, без эмоций.

Рассказал о Ральстоне, о том, как тот полез по обледенелой мачте, чтобы отремонтировать боевые огни, как в решающий момент боя ослепил прожекторами противника; поведал о гибели его отца и всей семьи; рассказал о Райли, зачинщике бунта, о том, как кочегар вручную смазывал коренной подшипник и отказался покинуть туннель гребного вала; не забыл и о Петерсене, который во время мятежа убил морского пехотинца, а потом охотно пожертвовал собственной жизнью; рассказал о Мак-Куэйтере, Крайслере, Дойле и десятке других моряков.

Когда Николлс стал рассказывать о нескольких моряках, спасшихся с «Улисса» и вскоре подобранных «Сиррусом», в голосе его на миг появилась нотка неуверенности. Он поведал о том, как Брукс отдал собственный спасательный жилет простому матросу, чудом продержавшемуся в ледяной воде целых пятнадцать минут; как Тэрнер, раненный в голову и руку, поддерживал контуженного Спайсера до тех пор, пока, заливаемый волнами с бака до кормы, не подошел «Сиррус»; как старший офицер обвязал матроса булинем, а сам исчез в волнах, прежде чем его успели спасти. Рассказал о том, как Кэррингтон, этот поистине железный человек, зажав под мышкой обломок бруса, поддерживал на плаву двух моряков до тех пор, пока не подоспела помощь. Оба спасенных — одним из них был Престон — позднее скончались. Без посторонней помощи капитан-лейтенант вскарабкался по канату, самостоятельно перелез через леерное ограждение, хотя у него по щиколотку была оторвана левая нога.

Первый лейтенант должен был выжить, такие, как он, не гибнут. Наконец погиб и Дойл; ему бросили спасательный конец, но он не увидел его, поскольку был слеп.

Николлс догадался, что его собеседников интересует совсем иное. Им хотелось знать, как вели себя моряки «Улисса», экипаж мятежников. Он понимал, что рассказ его воспринимался, как повесть о невероятных подвигах; что сидящим перед ним людям не под силу понять, что моряки, решившиеся выступить против собственных командиров, а выходит, и против короля, оказались способными на такие подвиги.

Вот почему Николлс пытался убедить их, что все, рассказанное им, — сущая правда, а потом осознал, что не сумеет ничего объяснить. Да и что было объяснять? Как по трансляции обратился те личному составу командир? Как он беседовал с каждым членом экипажа и сделал своих моряков почти такими, каким был сам, как совершал то Страшное путешествие, обойдя все помещения и отсеки корабля? Какие слова сказал о своих моряках в минуту кончины? Рассказать о том, как смерть Вэллери снова превратила их в мужчин? Ведь только об этом Джонни и мог рассказать, а сами по себе подобные факты ничего не объяснят.

Николлса озарило. Он вдруг понял, что смысл этого удивительного превращения моряков «Улисса» — превращения ожесточенных, надломленных людей в тех, кто сумел подняться над своими страданиями, невозможно ни объяснить, ни понять, ибо смысл этот заключался в Вэллери, а Вэллери был мертв.

Неожиданно Николлс почувствовал усталость, бесконечную усталость.

Молодой врач понимал, что сам далеко не здоров. Он был словно в каком-то тумане; прошедшее вспоминалось нечетко, мысли путались. Он утратил чувство хронологической последовательности и уверенности в себе. Внезапно увидев всю бессмысленность разговора, Николлс сник и на полуслове умолк.

Словно во сне он услышал спокойный голос седовласого, о чем-то спрашивавшего его, и громко ответил ему.

— Как, как? Что вы сказали? — Седовласый посмотрел на него странным взглядом. Лицо адмирала, сидевшего напротив, было бесстрастно. На лице Старра было написано откровенное недоверие.

— «Бог наделил меня лучшим экипажем, о каком только может мечтать командир корабля» — таковы были последние слова контр-адмирала Вэллери, — негромко повторил Николлс.

— Понимаю. — Старческие, усталые глаза неотрывно глядели на него, но ничего не было сказано. Барабаня пальцами по столу, седовласый обвел медленным взглядом обоих адмиралов, затем снова посмотрел на Николлса.

— Извините нас, дружок. На минуту оставим вас одного.

Поднявшись, седовласый неторопливо направился в другой конец комнаты, где высокие, просторные окна освещали глубокую нишу — эркер. За ним последовали остальные.

Николлс даже не повернул головы в их сторону. Понурясь, он сидел на стуле и невидящим взором разглядывал лежавшие у его ног костыли.

Иногда до лейтенанта доносились обрывки фраз; Выделялся высокий голос Старра: «Мятежный корабль, сэр… Иным он не стал… Так будет лучше». Ему что-то ответили, но что именно, Николлс не расслышал. Затем прозвучали слова Старра: «…перестал существовать как боевая единица».

Седовласый что-то возразил, в голосе его прозвучало раздражение, но слов было не разобрать. Затем раздался низкий, внушительный голос адмирала флота, говорившего что-то насчет «искупления», и седовласый медленно закивал головой.

Старр оглянулся через плечо на Николлса, и тот понял, что речь идет о нем. Лейтенанту показалось, что вице-адмирал произнес: «не здоров», «страшное перенапряжение», а возможно, ему это только почудилось.

Николлса не интересовало, о чем там толкуют. Ему хотелось поскорее уйти отсюда. Он чувствовал себя посторонним, а верят ему или нет, уже не имело значения. Ему нечего делать здесь, где все здраво, буднично и реально, — сам он принадлежал иному миру, миру теней.

Явственно представив себе, что сказал бы Капковый мальчик, очутись он здесь, Джонни тепло улыбнулся. Выбор эпитетов был бы убийствен, комментарии сочны, метки и злы. Затем вообразил себе, что бы сказал командир, и снова улыбнулся. Как просто оказалось это сделать, потому что Вэллери сказал бы: «Не судите их, ибо они не ведают, что творят».

Лишь теперь дошло до его сознания, что шепот стих и что все трое стоят перед ним… Улыбка на лице юноши поблекла, он медленно поднял глаза и увидел, что седовласый и его спутники смотрят на него каким-то странньм взглядом, в котором была тревога.

— Страшно виноват перед вами, дружок, — с искренним сожалением произнес седовласый. — Вы больны, а мы докучаем вам своими расспросами. Не хотите ли выпить, Николлс? Было бы весьма…

— Нет, благодарю вас, сэр. — Николлс расправил плечи. — Со мной все в порядке. — Помолчав, спросил:

— Я вам еще нужен?

— Нет, все ясно. — Улыбка была искренней и дружелюбной. — Вы очень помогли нам, лейтенант. И сделали превосходный доклад. Огромное спасибо.

«Лжец и джентльмен», — с благодарностью подумал Николлс. С трудом поднявшись на ноги, он подхватил свои костыли. Пожав руки Старру и адмиралу флота, попрощался с ними. Седовласый проводил Николлса до дверей, поддерживая молодого офицера под локоть.

На пороге Николлс остановился.

— Прошу прощения, сэр. С какого числа начинается мой отпуск?

— С сегодняшнего дня, — живо отозвался его собеседник. — Желаю хорошо отдохнуть. Видит Бог, вы это заслужили, мой мальчик… Куда поедете?

— В Хенли, сэр.

— Хенли? Я был готов поклясться, что он шотландец.

— Это действительно так, сэр. Но никого из родных у меня не осталось.

— Ах, вот оно что… Выходит, девушка, лейтенант? Николлс молча кивнул.

— И, должно быть, прехорошенькая? — хлопнув его по плечу, приветливо улыбнулся седовласый.

Николлс поднял глаза. Потом отвернулся, поглядел на часового, уже распахнувшего тяжелую, массивную дверь на улицу, и оперся о костыли.

— Не знаю, сэр, — произнес спокойно лейтенант. — Не имею ни малейшего представления, в глаза ее не видел.

Простучав костылями по мраморным плитам, он вышел на залитую солнцем улицу.

Алистер Маклин

ДВА ДНЯ И ТРИ НОЧИ

«Кольт» – солидная фирма. Во всяком случае, ее продукция пользуется устойчивым спросом на всех шести континентах, включая Антарктиду. И хотя статистические справочники не сообщают о частоте применения кольтов на Земле Франца Иосифа или островах Зеленого Мыса, тот факт, что за последние сто лет конструкция этого револьвера совершенно не изменилась, говорит сам за себя: очевидно, его тактико-технические данные удовлетворяют клиентов. Причем жалоб не поступает ни от тех, кто покупает кольты, ни от истинных пользователей.

Если когда-нибудь вам придется выбирать между кольтом и его конкурентами – не задумывайтесь. Только заносчивый болван или напыщенный сноб может предпочесть маузер или люгер, поскольку их пули (большая начальная скорость, маленький калибр и стальная оболочка) легко проходят насквозь и улетают куда-то далеко, оставляя после себя в теле небольшое, часто безопасное отверстие. То ли дело кольт. Его большая свинцовая пуля, попадая в цель и расплющиваясь, превращается в бесформенный кусок металла, безжалостно разрывающий мышцы, кости или, к примеру, кишечник.

Короче говоря, человек, подставивший свое правое бедро пуле из кольта, обычно не слишком заботится о том, насколько эстетично выглядело со стороны его падение и не рассчитывает в случае, если это падение было достаточно грациозным, сорвать аплодисменты зрителей, когда таковые имеются. Скорее всего, вместо этого такой человек будет первое время лежать без сознания, а впоследствии пожалеет, что очнулся, поскольку, имея дело с полностью раздробленной бедренной костью, хирургу придется спасать его жизнь путем ампутации.

Такое развитие событий вряд ли покажется радостным даже самому закоренелому мазохисту.

Впрочем, я и не радовался. Для этого было, по крайней мере, две причины: во-первых, я не мазохист, а во-вторых, кольт был направлен прямехонько в мое бедро.

Теперь, если я уже достаточно рассказал вам о достоинствах кольта, стоит, пожалуй, отметить и его недостатки. Вернее, единственный недостаток: его полуавтоматический механизм требует безошибочного и даже жестокого обращения. Это револьвер для настоящих мужчин. Если на спуск нажимает неуверенная или слабая рука, выстрел даже с близкого расстояния может оказаться неточным.

Хотя, конечно, в данном случае этот вариант отпадал.

Рука, держащая направленный на меня револьвер, легко, но уверенно опиралась на поверхность столика радиста и была абсолютно неподвижна. Она не могла дрогнуть. Она была из камня. Я четко видел это, хотя в радиорубке, куда я секунду назад вломился, было темно, а свет, растекавшийся из-под колпака настольной лампы по облупившемуся лаку стола, освещал только кисть руки с кольтом и не позволял рассмотреть ее владельца.

И все же по сверхъестественной неподвижности застывшей у стены фигуры я понял: шансов у меня больше не осталось. У хозяина кольта, судя по всему, были не только каменные руки, но и железные нервы. Он сидел в полумраке бесстрастно, свободно, без напряжения, его голова была чуть повернута набок, а неподвижные (в дополнение к камню и металлу стеклянные) глаза иронично поблескивали из-под козырька фуражки.

Я снова взглянул на направленный в мое правое бедро неподвижный кольт. Угол его наклона не изменился ни на одну тысячную градуса. Только палец на спусковом крючке, мне показалось, дрогнул. Я инстинктивно напряг мышцы, ожидая выстрела и удара пули. В таких случаях это неплохой способ защиты. Еще эффективнее было бы заслониться газетой. Какого черта в свое время никто не посоветовал полковнику Самуэлю Кольту осчастливить человечество усовершенствованием других необходимых вещей, ну хотя бы – застежек для бюстгальтеров!

Глубокие тени пролегли по его щекам, лбу и губам и не позволяли разглядеть лицо. Надеюсь, кроме гримасы кровожадного восторга, оно выражало и другие, более гуманные чувства. Например, любовь к детям. Впрочем, я давно уже не ребенок.

Очень спокойно, очень, очень медленно я поднял руки до уровня плеч, демонстративно выставил ладони вперед и даже слегка раздвинул пальцы. Если все же у владельца кольта слабые нервы, я бы не хотел, чтобы он заподозрил меня в попытке оказать сопротивление. Но неподвижная рука и немигающий взгляд напомнили мне, что нервы у него из какого-то особо прочного металла. Возможно, из титана. Да и о каком сопротивлении могла идти речь. Все преимущества были на его стороне: моя фигура, словно мишень в тире, контрастно рисовалась в проеме открытой двери на фоне мутно-красных отсветов заката в северо-западной части горизонта, а его левая рука касалась колпака лампы, так что уже через секунду, повернув колпак, он мог ослепить меня. Но главное – это ведь не я, а он держал в руке кольт. Нет, в этой ситуации я не собирался сопротивляться. В конце концов, мне платят деньги за риск и даже за презрение к опасности, а вовсе не за то, чтобы я играл роль неврастеника с суицидальными наклонностями.

Я поднял руки еще выше. Надеюсь, это выглядело достаточно миролюбиво. Я придал лицу выражение самой уничиженной покорности. Надеюсь, и это выглядело естественно. Человек с кольтом все еще оставался неподвижен. Только убийственно сверкали его белые зубы (наверное, из мрамора, впрочем, мрамор так не блестит) и немигающие глаза. Эта улыбка, этот издевательский наклон головы, эта ироническая поза… Его неподвижное молчание могло означать только одно – смертный приговор. Я почти физически ощущал, как смерть входит в эту тесную комнатушку, и, самое обидное, у меня не было никакой возможности подсказать ей, кого из нас двоих правильнее выбрать в качестве добычи.

– Здесь какое-то недоразумение, – проблеял я. – Я не враг. Нам нужно поговорить…

Звуки с трудом протискивались из моего горла, а пересохшие губы и язык лишали возможности нормально артикулировать. И все же мое обращение, судя по всему, не вызвало у него отрицательных эмоций – он все еще не выстрелил. Но и не изменил позы. Это было страшно.

Я выдавил из себя что-то еще, стараясь быть максимально мирным и ласковым. Я пытался разжалобить его, задобрить, заинтересовать или что-нибудь в этом роде. Лишь бы остаться в живых. В какой-то момент мне показалось, что количество высказанных глупостей можно попытаться перевести в качество, и я кивнул в сторону табурета, стоящего у стола:

– У меня был трудный день… Разрешите, я сяду? Давайте обсудим все трезво. Вы можете не беспокоиться. Я буду все время держать руки вверх. Вот так. Ладно?

Реакция – абсолютный ноль. Мраморные зубы, стеклянные глаза и металлический кольт в каменной ладони. Я почувствовал, как от отчаяния и ярости мои пальцы начинают сжиматься в кулаки, и тут же, спохватившись, растопырил их.

Удерживая на лице подобострастную улыбку, я стал перемещаться к табурету, не спуская глаз с противника. От идиотской гримасы заныли щеки, занемели поднятые руки. Это были не слишком приятные ощущения, но сейчас я мог бы дать клятву застыть в этой ритуальной позе до конца жизни. Хотя, возможно, так и случится. Кольт убивает быка с расстояния пятьдесят метров. Что останется от моего бедра? Надо постараться думать о чем-нибудь другом. Бесполезно. У меня всего лишь две ноги, и обе мне очень дороги.

Они обе были все еще целы, когда я добрался до табурета и пристроился на нем с высоко поднятыми вверх руками. Вдруг мне захотелось вздохнуть. Оказалось, что уже достаточно долгое время я вообще не дышу. Просто не было возможности об этом подумать. Думалось скорее о пулях, кровотечениях и прочих маленьких земных радостях, сильно действующих на воображение.

Кольт еще не успел отреагировать на мое перемещение. Его ствол не последовал за мной, когда я передвигался по радиорубке, и все еще самоуверенно целился в то место, где я был несколько секунд назад.

Одним броском я рванулся по направлению к ненавистной руке. Но мой бросок не был достаточно молниеносным. Все равно это не имело смысла. Я уже знал, то можно было врезать ему без такой спешки. А можно было бы и вообще не бить. Однако мне не удалось вырвать кольт из его руки, которая при прикосновении действительно показалась каменной, разве что – гораздо холоднее камня.

Я оказался прав. Здесь действительно побывала смерть. Костлявая уже сделала свое дело и удалилась, оставив труп.

Я встал, проверил, хорошо ли закрыты жалюзи на окнах, бесшумно закрыл дверь, задвинул засов и включил большой свет.

В криминальных романах герои-детективы, ведущие расследования на старых английских виллах, всегда точно знают, когда было совершено убийство. Это обычно с непроницаемо умным видом сообщает прибывший на место преступления доктор. Совершив над бездыханным телом несколько псевдомедицинских пассов, он глубокомысленно заключает: «Смерть наступила в прошлую пятницу, в 23 часа 27 минут». После чего он может еще философически улыбнуться и, как бы смиряясь с несовершенством человеческих знаний, добавить: «Ну, может быть, на несколько минут раньше или позже…»

На самом деле даже очень хороший врач – я, конечно, не имею в виду детективное чтиво – сталкивается при решении такого рода задач с множеством сложностей. Здесь важно все: вес, возраст, строение тела покойника, температура, влажность и даже освещенность помещения, причина смерти и еще тысяча других всевозможных обстоятельств и воздействий. Короче говоря, даже при самом тщательном исследовании момент смерти может быть определен очень приблизительно, с точностью разве что до нескольких часов.

У меня не было ни возможности, ни желания заниматься подобными исследованиями, поэтому я удовлетворился констатацией того, что человек, сидящий напротив меня, погиб достаточно давно, так как наступило трупное окоченение, но и достаточно недавно, так как это окоченение не исчезло. Наверное, таким же мягким на ощупь становится человек, пролежавший в сугробе на протяжении целой сибирской зимы. Говорят, зима там продолжается девять месяцев. Впрочем, и одеваются там теплее.

Этот был одет в морскую форму. Четыре золотые полоски на манжетах. Следовательно, капитан. Вернее, был капитаном. Что он делал в радиорубке? Насколько я разбираюсь в морской иерархии, в функции капитана не входит контроль за санитарным состоянием помещений. А уж тем более ему нечего делать за приборной доской. Впрочем, до доски он не добрался...

Он сидел на стуле. Его голова затылком опиралась на куртку, висевшую на вбитом в стену крючке. Щека прикасалась к стене. Трупное окоченение уже много часов удерживало его в таком положении. Но почему он сразу не сполз на пол или не упал лицом вниз на стол?

Я не видел никаких следов насилия, но даже человек с таким богатым воображением, как у меня, не мог представить себе, что капитан умер естественной смертью как раз в тот самый момент, когда его кольт был уже готов к выстрелу.

Эта загадка нуждалась в разъяснении. Я попробовал приподнять тело. Безрезультатно. Я попробовал еще раз с большим усилием и услышал треск рвущегося материала. Внезапно труп подался в моих руках вверх и тут же упал боком на левую сторону стола, направив кольт, словно указующий перст, в потолок.

Теперь я уже знал, как он умер и почему не упал. Капитан был убит чем-то, что все еще торчало в его позвоночнике примерно между шестым и седьмым позвонками. Скорее всего, рукоятка этого «чего-то» зацепилась за висящую куртку, удерживая таким образом тело в сидячем положении.

В силу специфики моей профессии я нередко вижу трупы. Может быть, реже, чем практикующие патологоанатомы, но уверен, что даже им не часто приходится видеть людей, убитых с помощью стамески. Обыкновенной столярной стамески с острием шириной тринадцать миллиметров, усовершенствованной только тем, что на деревянную рукоятку натянули резиновый держатель от велосипедного руля (удобно, гигиенично и не оставляет отпечатков пальцев).

Острие ушло на глубину как минимум десять сантиметров. Даже если стамеска была острой как бритва, нужно отдать должное силе убийцы. Я попытался вытащить стамеску из раны. Не удалось. Ничего удивительного – кости и хрящи заклинили орудие убийства. Я не стал повторять попытку – наверняка кто-то передо мной уже пробовал это сделать. На его месте я все же был бы старательнее. Правила хорошего тона предписывают не оставлять такие полезные вещи без присмотра владельца. Но, может быть, у него не было времени, может быть, его кто-то спугнул, а может быть, у него в рабочем кабинете есть целый набор плотницкого инвентаря и это позволяет ему время от времени забывать стамеску-другую в спинах своих жертв.

Я оставил стамеску в покое. Я мог обойтись и без этого инструмента. Тем более что у меня был свой. Правда, не стамеска, а всего лишь нож. Я вытащил его из целлофанового мешка, зашитого в подкладку куртки. На первый взгляд этот нож не производил большого впечатления: рукоятка длиной всего лишь около десяти сантиметров, двустороннее лезвие – всего лишь семь. Но я и не собирался никого пугать. Зато он был достаточно острый и перерезал самый толстый кабельный канат так, словно это был шнурок от ботинка.

Интересно, как мне придется использовать его за следующей дверью?

Это была дверь в каюту радиотелеграфиста.

Я вытащил из кармана миниатюрный фонарик в форме авторучки, погасил верхний свет и настольную лампу и... не смог сдвинуться с места.

Как долго я так стоял? Не знаю. Может быть, две минуты, может, пять. Чего я ожидал? Тоже не знаю. Я пытался объяснить себе эту передышку тем, что глаза должны привыкнуть к темноте, но знал, что это неправда. Может быть, я надеялся услышать какой-нибудь шум, шорох, отзвук – хоть что-нибудь, что помогло бы мне решиться. А может, просто боялся открыть эту дверь.

Я никогда не верил в астрологию и гороскопы, но сейчас сам мог бы заплатить несколько фунтов за безошибочное предсказание, что человека, который попытается войти в эту дверь не ждет ничего хорошего. Впрочем, он все равно не последовал бы моему совету и полез бы в эту чертову комнату. Он всегда делает все наоборот. Я хорошо его знаю, поскольку этот человек – я сам.

Я переложил нож в левую руку – я не левша, но многие действия удаются моей левой руке так же хорошо, как и правой, – и взялся за ручку двери.

Есть два способа открывать двери так, чтобы они не скрипели (если они вообще могут не скрипеть). Первый из них – резкий рывок. Я выбрал второй. Примерно через двадцать секунд я уже почти мог проскользнуть в образовавшуюся щель, и тут, на последнем сантиметре, проклятые петли скрипнули. При нормальных обстоятельствах я не услышал бы этот звук с расстояния более двух метров. Но сейчас мои нервы были натянуты, как леска на удочке рыболова, предвкушающего большой улов. Вполне возможно, моя рыбалка закончится главным уловом в жизни – пулей в лоб.

Скрип двери произвел эффект разорвавшегося прямо над моей головой шестидюймового снаряда. Я замер. Я превратился в соляной столб. Я был неподвижнее, чем каменный владелец кольта. Эту неподвижность, эту тишину будоражили только оглушительные удары парового молота – так билось мое сердце.

Тот, кто ждал за дверью, запросто мог ослепить меня фонарем, или выстрелить, или вбить мне в грудь очередную стамеску, или, наконец, совершить все три действия одновременно. Но он, судя по всему, не спешил.

Я переждал, пока мое дыхание выровняется, и, неслышно ступая, проскользнул в комнату, все время держа фонарик в вытянутой в сторону руке. Это было неудобно, но необходимо. Стреляя из темноты в человека, держащего лампу или фонарь, вы, скорее всего, будете целиться в источник света, который обычно люди держать прямо перед собой. Мой фонарик, перемещенный на длину вытянутой руки от цели, вряд ли мог служить хорошей мишенью. Я научился этой штучке у одного своего коллеги. Вернее, меня научила пуля, которую извлекли из его левого легкого. Жаль, что я не смог тогда поблагодарить его за урок. Вернее, он уже не мог принимать благодарности. Только соболезнования. Родственникам.

Моя левая рука, слившись с ножом, была готова к удару.

Если мой противник, затаившийся в каюте, что-то замышлял, имело смысл уравнять шансы. Я, точно угадав направление, хлопнул по выключателю. Зажегся свет.

Он действительно был там. Но уже ничего не замышлял. Я мог его не опасаться. И он мог уже не опасаться никого. Он лежал на койке ничком. Я не стал щупать пульс – достаточно было взглянуть на его торчащий локоть: ни один живой локоть не выдержал бы в таком положении больше минуты.

Я наспех осмотрел каюту. Никого, кроме трупа, здесь не было. Следов борьбы тоже. Точно так же, как в радиорубке. Причина смерти была очевидна. Разрез шириной в сантиметр на его позвоночнике не привел к обильному кровотечению – на постели всего лишь несколько капель крови. Больше быть и не могло: при разрубленном спинном мозге сердце не бьется слишком долго. Правда, могло быть внутреннее кровотечение, но тоже небольшое.

Жалюзи были закрыты. Я обыскал пол, все углы, мебель. Что я хотел найти? Наверное, то, что и нашел. Ничего. Я вышел, плотно закрыв за собой дверь, и устроил такой же обыск в радиорубке. Результат тот же. Мне здесь больше нечего делать. Я успешно выполнил задание. Это самое страшное поражение в моей жизни.

Перед тем как уйти, я не стал еще раз вглядываться в лица убитых. Я слишком хорошо знал их. Семь дней назад мы вместе сидели за столом. Обедали. Вместе с нами был командир. Вчетвером мы неплохо провели время в нашей любимой лондонской пивнушке. Они был веселы и беззаботны, словно забыли о своей работе, словно взяли короткий отпуск от профессиональной осторожности и профессионального спокойствия. Они чувствовали себя нормальными людьми, и улыбались, и рассказывали старые анекдоты, и подтрунивали друг над другом. Тогда, попрощавшись с нами, они ушли вдвоем, уже снова привычно бдительные и собранные. И вот теперь…

Я знаю, что с ними случилось. В конечном счете, это ждет каждого человека нашей профессии. То же самое когда-нибудь случится и со мной. Даже самый ловкий, самый сильный и самый удачливый агент рано или поздно встречается с преступником более ловким и более удачливым. Например, этот преступник может добросовестно орудовать стамеской с тринадцатимиллиметровым острием, и тогда все годы тренировок, риска и самосовершенствования оказываются бесполезными. В последний момент можно утешиться мыслью, что найдется агент еще более ловкий и удачливый и что этот круговорот бесконечен. Хотя, скорее всего, те двое не думали об этом в последние минуты. Вероятнее всего, они вспомнили обо мне. Судорога безысходности сжала мое сердце. Ведь это я, лично, отправил их на смерть.

Конечно, тогда я не мог предполагать, что все обернется настолько трагично, но ответственность за принятие решения лежит исключительно на мне. Ведь это была моя, и только моя, идея. Они даже были против, они возражали, словно предчувствуя неизбежность финала. Но я оказался тонким психологом и красноречивым оратором, я разбил все предубеждения, отмел все возражения и доказывал свою правоту до тех пор, пока не преодолел скептицизм командира и пока он с опаской и неохотой, но все же отдал распоряжения, необходимые для воплощения моего плана.

Я внушил этим двоим, Бейкеру и Дельмонту, что они должны полностью положиться на меня, что согласно моему плану им не грозит ровным счетом ничего. Они слепо доверились мне и вот лежат мертвые.

В следующий раз я изменю текст своей проповеди. Я скажу примерно так: «Не сомневайтесь, господа, доверьтесь мне. Только не забудьте предварительно распорядиться насчет завещания».

Я послал этих двоих на смерть. Это была катастрофа. Но я уже ничего не мог с этим поделать. Оставалось только уйти.

Я открывал дверь на палубу, как человек, решивший войти в комнату, кишащую кобрами и ядовитыми пауками. В эту ночь я, ни секунды не сомневаясь, предпочел бы самое тесное соседство с кобрами и пауками, лишь бы избежать общения с представителями рода «гомо сапиенс», находящимися на борту торгового судна «Нантесвилль».

Но выбора не было. Широко открыв дверь, я остановился на пороге. Стоял неподвижно, стараясь дышать ровно и беззвучно. В этот момент у меня не было ни рук, ни сердца. Только слух. Только звуки проникали в меня, и я пытался извлечь что-нибудь полезное из этой едва различимой какофонии. Я слышал, как волны бьются о корпус корабля, иногда на этом фоне возникало мелодичное дребезжание, это пела якорная цепь, натягивающаяся, когда «Нантесвилль» боролся с ветром; а вот оркестровый аккомпанемент самого ветра; а вот короткое соло далекого кулика… Как успокаивающе безобиден был этот тихий оркестр. Я любил эти звуки. Но сейчас мне нужно было услышать совсем другое – звуки опасности: голоса, бряцанье металла, шаги, шелест одежды… Нет. Если кто-то все же притаился во мраке и выжидал в засаде – у него была сверхчеловеческая выдержка. Я не боялся встретить сверхчеловека. Гораздо больше меня страшили обыкновенные люди с ножами, револьверами, а в последнее время все чаще со стамесками. Стараясь сделать это идеально беззвучно, я шагнул за порог.

Я никогда не плавал в пироге по Ориноко, и никогда с ветки высокого дерева молниеносным броском на меня не спрыгивала десятиметровая анаконда, чтобы сжать мне горло смертоносным кольцом. Но теперь мне уже не придется ехать так далеко, чтобы испытать все эти экзотические ощущения. Руки, схватившие-сдавившие-расплющившие меня сзади, не могли быть руками человека, и в беспощадности, с какой они в первые же секунды почти задушили меня, не было ничего человеческого.

Это был момент ошеломляющей паники. В моей наполовину уже оторванной голове пронеслась мысль, что вот, мол, и я встретил своего «более удачливого».

И все же я отреагировал. Изо всех сил я лягнул правой ногой назад, надеясь попасть в противника. Но он хорошо знал все подобные штучки – его нога оказалась быстрее. Нет, не нога, но, наверное, огромное копыто сокрушительным ударом обрушилось на мою несчастную нижнюю конечность. Мне не показалось, что он сломал мне ногу. Скорее всего, он разорвал ее пополам.

Но моя левая нога, несмотря на головокружение от недостатка кислорода, все еще действовала. Я точно угадал место на палубе и резко ударил пяткой по носку его левого ботинка. Когда моя пятка опустилась на палубу, его ноги там уже не было.

Я был обут в тонкие резиновые тапочки аквалангиста, и страшная боль от удара по металлическим плитам палубы пронзила меня от головы до пят, а вернее, в данном случае в обратном направлении.

Я поднял руки, пытаясь схватить и выломать мизинцы – самые уязвимые детали рук моего душителя. Но и этот секрет был ему знаком. Его руки сплелись на моем горле в какую-то цельнолитую петлю, внутри которой громадные пальцы, словно огненные черви, искали мою сонную артерию.

Уверен, я не был его первой жертвой, но еще несколько секунд промедления – и я мог оказаться последней. Он неутомимо продолжал выдавливать из моих легких последние остатки кислорода, и в моих глазах уже плясали тысячи предсмертных огоньков.

В эти первые несколько секунд меня спас водолазный комбинезон, который был надет под курткой. Его толстый резиновый воротник защитил шею. И все же руки моего убийцы уже выполнили половину работы, оставалось или ждать, пока они довершат ее, или…

Я резко рванулся вперед. Половина веса противника перенеслась мне на плечи, и, хотя захват железных рук не ослаб, он дернулся, ожидая, что я попытаюсь схватить его за ноги, и на секунду потерял равновесие. Я использовал этот момент. Держа всю его тушу на плечах, я развернулся на 180 градусов и, оказавшись спиной к борту, откинулся назад. Один шаг, второй, третий – я очень надеялся, что палуба хотя бы чуть-чуть короче, чем беговая дорожка стадиона, так оно и было, – хребет моего душителя под соединенным весом наших тел ударился обо что-то твердое и, надеюсь, железное.

Если бы в эту секунду на его месте был я и если бы мой позвоночник не преломился пополам, то и я, и лучшие хирурги военно-морского флота Ее Величества имели бы множество проблем с моими позвоночными дисками, пытаясь вправить их на место.

Но этот тип не издал ни звука. Я даже подумал, что имею дело с одним из тех гигантов глухонемых, которых в качестве компенсации за полное отсутствие интеллекта природа наградила сверхъестественной силой.

Однако ему пришлось отпустить меня, иначе мы вместе свалились бы в черную и холодную воду залива Лох-Гурон. Я не замедлил воспользоваться свободой и одним прыжком развернулся лицом к нему.

Он уже поднимался мне навстречу. Я ожидал увидеть Атланта, Геркулеса, а он оказался ниже меня ростом. Но я давно уже вырос и мальчишеских амбиций. Рискну предположить: у меня не возникло бы никаких комплексов, даже если бы мне пришлось удирать от карлика, окажись он сильнее меня. Но в этот раз о побеге не могло быть и речи. Моя левая нога была еще не вполне в порядке, правую же я вообще не чувствовал – возможно, она осталась валяться возле радиорубки.

Я вытянул правую руку вперед, пряча в ладони нож так, чтобы лезвие не блеснуло в слабом свете звезд.

Он приближался ко мне, спокойный и решительный, абсолютно уверенный в успехе. Бог свидетель, он имел право на эту уверенность. Его руки хищно вытянулись по направлению ко мне. Очевидно, его все еще волновали изгибы моей шеи.

Выждав момент, когда его пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица, я резко ударил снизу. Острие ножа пробило ему середину ладони.

Теперь я убедился, что он не глухонемой. Он подавил в себе крик, преобразовав его в три слова, не подлежащие печатанию и выражающие нелестный отзыв о моих родителях, потом отскочил назад, вытер обе стороны руки об одежду и облизал их, как раненый зверь. Потом, внимательно разглядывая сочащуюся из руки черную в лунном свете кровь, он издал первые членораздельные звуки:

– Значит, у парнишки есть ножик…

Если что-то в этот вечер еще могло удивить меня, то этим сюрпризом оказались его голос и манера говорить. Я ожидал услышать первобытный рык, соответствующий всему его отталкивающему облику, но он обратился ко мне мягко, интеллигентно и даже ласково. Возможно, с такими манерами и с таким произношением завсегдатая элитарных клубов Южной Англии он мог бы успешно трудиться в качестве гувернера какого-нибудь графского отпрыска. Жаль только, мой папа не был графом.

– Нужно отобрать у мальчика ножик, правда? – продолжал он в том же тоне и вдруг громко позвал: – Капитан Стикс!

Если предки капитана выбрали именно такую фамилию, чтобы в решающий момент испортить мне настроение вполне уместной ассоциацией, – они просчитались. Нельзя испортить то, что уничтожено до полного исчезновения.

– Замолчи, идиот, – ответил рассерженный голос откуда-то сзади. – Ты что, хочешь, чтобы...

– Будьте спокойны, капитан, – отвечал этот тип, ни на секунду не спуская с меня глаз. – Он – мой. Мы с ним здесь, у радиорубки. Правда, у него нож. Но я сейчас отберу.

– Ты уверен? Ты не упустишь его? Ну давай... – Капитан говорил как человек, удовлетворенно потирающий руки в предвкушении десерта. Судя по акценту, это был австриец или немец. – Но будь внимателен, – продолжал он. – Этот нужен мне живым. Жак! Генри! Крамер! Все сюда! Быстро!

– Живьем, – сладким голосом уточнил стоящий передо мной человек, – значит, не совсем мертвым. – Он снова пососал ранку на руке. – Если ты будешь паинькой и сам отдашь ножик, я кое-что предложу тебе...

Я не стал слушать его ни секунды. Я знал все, что он может мне предложить: сейчас я должен развесить уши и задуматься о своей судьбе, а он в это время обрушится на меня всем телом и повалит на палубу, после чего матросам только и останется, что отскабливать меня от досок. Если, конечно, на этом корабле есть матросы, способные драить палубу.

Я не стал мудрить. Шагнув вперед, я блеснул ему в глаза лучом фонарика. Он моргнул, и этого мгновенья мне хватило, чтобы лягнуть его в место, которое столь многофункционально, что может быть использовано еще и как болевая точка.

Это был не настоящий удар. Моя нога болела как сломанная, а темнота не позволяла точно рассчитать движения. Это было пол-удара, четверть удара. Но и этого должно было хватить. После такой атаки любой человек уже катался бы с диким воем по палубе. Но только не он. Он устоял на ногах, хотя и переломился в пояснице и, поддерживая рукой низ живота, как будто вправлял паховую грыжу.

Насколько я сведущ в медицине, паховая грыжа не слишком стимулирует ее обладателя к резким движениям. Следовательно, на несколько минут я был свободен от моего опекуна на этом корабле.

Я шагнул в темноту, зашел за угол радиорубки и лег плашмя на палубу.

В это время у ступенек появились люди. Три или четыре фонаря начали обшаривать палубу. Интересно, кого они ищут?

Чтобы сбежать с корабля, мне нужно было как минимум попасть к корме. Я решил переждать, пока проход к ней освободится. С тем же успехом я мог бы ожидать второго пришествия. Они отрезали мне все пути.

Теперь, когда маскироваться уже не имело смысла, кто-то включил большие фонари, и яркий, ослепляющий свет залил весь корабль. Странно, что, попав в подобную ситуацию, муха не боится оказаться черной точкой на белом потолке. Я вжался в палубу и попытался представить, что бы на моем месте сделала отважная муха. Но в голову лезли мысли о мухобойках, свернутых в трубочку газетах и прочей гадости. Очевидно, я был трусливой мухой.

А Стикс и компания уже приближались к радиорубке. Их крики и проклятия свидетельствовали о том, что найден раненый, который, судя по отсутствию криков и проклятий, ни кричать, ни проклинать был все еще не в состоянии.

Я услышал, как властный голос с немецким акцентом прорычал:

– Заткнитесь все! Кудахчете, как в курятнике. Жак, ты взял автомат?

– Конечно, капитан.

Жак ответил тоном, который при других обстоятельствах показался бы вполне миролюбивым, но я понимал, что речь идет отнюдь не об автомате с газированной водой.

– Иди на корму, – прозвучал приказ, – стань лицом к баку. Мы пойдем на носовую палубу, пройдем цепью к корме и выгоним его на тебя. Если он не захочет сдаться сам, стреляй по ногам. Я намерен с ним пообщаться. И сними автомат с предохранителя.

Я напрасно восхищался кольтом, этим пугачом, этой детской игрушкой, способной выплюнуть только одну пулю за один раз. То ли дело автомат Жака. Я почувствовал, как снова инстинктивно сжимаются мышцы моего правого бедра, и сделал вывод, что теперь я вполне бы мог стать живым методическим пособием на лекциях по теории условных рефлексов. Хотя, судя по развитию событий, если мне и придется общаться со студентами-медиками, то только на кафедре патологоанатомии.

– Капитан, а если он прыгнет за борт?

– Сообрази сам, Жак.

– Конечно, капитан.

Я сообразил быстрее Жака. Мне не хотелось прыгать в воду под пули его автомата. Что же делать? Молиться? Но за то время, что мне осталось, я не успею прочитать даже «Отче наш».

Я тихо перевернулся в сторону правой стены радиорубки. Это было чуть дальше от места, с которого капитан Стикс подавал этим людям, короткие, отрывистые, но пока, к счастью, не слишком эффективные приказы. Стараясь преодолеть все расстояние одним махом, я оказался у рулевой рубки. Освещение здесь было достаточное, и я сразу же нашел то, что надеялся найти: ящик с осветительными ракетами. Двух быстрых движений хватило, чтобы перерезать веревки, закрепляющие ящик на палубе. Потом я вытащил из кармана большой целлофановый мешок, снял с себя куртку и прорезиненные спортивные брюки, которые были надеты на водолазный комбинезон, и, запаковав их в мешок, привязал все к поясу. Это было не слишком удобно, но необходимо. Без обычной одежды мне не обойтись. Если бы я хотел привлечь внимание не только обитателей «Нантесвилля», но и жителей порта, откуда я плыл и куда у меня забрезжила надежда вернуться, самым лучшим способом было бы показаться им на глаза в водолазном комбинезоне. Впрочем, так же эффективно было бы раздеться донага.

Нагнувшись, я выволок ящик к дверям рулевой рубки. Нужно было выпрямиться, и я не стал медлить – теперь или никогда. Ящик весил около двадцати килограммов, но я не почувствовал веса. В этот момент, словно цирковой силач на арене, поднявший рекордный вес, я был весь как на ладони на глазах у зрителей, освещенный тысячей прожекторов... Я не ждал аплодисментов и зрительского обожания. Наверное, я был бы очень скромным артистом. В ту же секунду, когда ящик полетел за борт, я скрылся за каким-то брезентовым чехлом. Уже прячась, я сообразил, что не проткнул отверстия в ящике и теперь не знаю, утонет ли он. Весело будет, если он всплывет. Впрочем, после такой ночи моя голова вполне похожа на ящик. Вот только Жак может не поверить.

На главной палубе раздался крик, примерно в семи – десяти метрах от мостика. Я испугался, что кто-то заметил меня. Но еще через секунду из-за борта донесся спасительный всплеск. Жак, слава Богу, тоже не был глухим.

– Он прыгнул в воду! Правый борт у рубки! Фонарь, быстро!

Браво, Жак! Как приятно работать с профессионалами: всего лишь три короткие фразы – и вся информация передана: что случилось, где, и, наконец, что теперь делать. Прочесывающие палубу мужчины бросились на мостик, пробежав мимо моего укрытия.

– Ты видишь его, Жак? – Стикс говорил быстро, но его голос звучал спокойно.

– Пока нет.

– Через пару минут вынырнет. Надолго воздуха не хватит. Крамер, двоих в шлюпку! Возьмите фонари. Ищите его. Генри, приготовь ящик с гранатами. Карло, быстро на палубу, включи правый прожектор!

Шлюпку я почему-то не предвидел. Гранаты понравились мне еще меньше. По телу пробежала нервная судорога. Я знал, как печально воздействует на человека даже небольшой подводный взрыв. Раз в двадцать печальнее, чем на суше. И все же мне придется прыгнуть в воду. Разве что предварительно расправиться с прожектором. Он торчал сантиметрах в шестидесяти над моей головой, и силовой кабель проходил совсем рядом. Я приложил к кабелю лезвие ножа, но вспомнил о гранатах и снова отвел его. С таким же успехом я мог просто вскочить и закричать: «Эй, ребята, я здесь!» Вряд ли они поверили бы, что прожектор погас просто потому, что устал светить.

Пора! Прихрамывая, я проскочил сквозь рулевую рубку, вышел на этот раз к левому борту и, соскользнув по трапу, побежал в сторону бака. Здесь никого не было. С места охоты раздался крик и через секунду автоматная очередь. Наверняка это Жак. Интересно, что он там заметил. Может быть, ящик все же всплыл на поверхность и Жак решил, наконец, прикончить меня. Мысленно я пожелал ему удачи. В любом случае, пока они заняты мной там, здесь у меня остаются кое-какие шансы на спасение.

«Нантесвилль» стоял на якоре, державшем его с левого борта. Перемахнув через борт, я спустился на канате, который наспех, но достаточно прочно привязал к поручню, по корпусу вниз, встал ногами в якорный клюз и схватился за цепь. Не знаю, сколько мне осталось жить, но до последнего дня я буду жалеть о том, что судьи мирового легкоатлетического первенства не включили в этот момент свои секундомеры. Это был бы, вне всякого сомнения, новый мировой рекорд по спусканию на якорной цепи. Не помню только, кто был предыдущим чемпионом.

Вода была холодная, но я ведь не случайно надел комбинезон. Море волновалось, я сразу же почувствовал сильное приливное течение. Это было кстати. Я поплыл вдоль левого борта, девяносто процентов времени находясь под водой. Пока что я никого не заметил, и, казалось, пока что никто не заметил меня. На пере руля я нашел свой акваланг и ласты прицепленными там же, где я их оставил. Если бы мне рассказали о чудаке, который пытается надеть акваланг прямо в воде при волнующемся море, у меня нашлось бы достаточно слов. Чтобы дать оценку его умственным способностям. Но если бы вслед за этим поступило уточнение, что этот самый чудак пытается надеть свой акваланг, находясь в воде по левому борту «Нантесвилля», в то время как с правого борта несколько человек, вооруженных гранатами, ищут его, я назвал бы эту выходку с аквалангом не слишком эффектным акробатическим трюком.

Теперь я был готов отправиться в путь. Я слышал то приближающийся, то удаляющийся звук лодочного мотора. К счастью, он ни разу не приблизился ко мне ближе чем метров на тридцать. Там уже не стреляли. А гранаты Стикс, очевидно, решил поберечь до следующего раза. Я поправил балласт на поясе и опустился в темную безопасную воду. Может быть, там, в воде, и живут страшные морские чудовища, но сейчас я почему-то не боялся их.

Определив направление по светящемуся циферблату компаса, я начал продвигаться вперед. Через пять минут я уже мог выплыть на поверхность и вскоре оказался на скалистом островке, где была спрятана моя надувная лодка.

Я вылез на скалу и посмотрел в сторону корабля. «Нантесвилль» был иллюминирован, как при переходе экватора. Не хватало только веселой музыки и фейерверка. Прожектор прочесывал поверхность залива, а моторная лодка все еще кружила по воде. Я услышал лязг выбираемой якорной цепи. Пора. Я опустил лодку на воду, вытащил два коротких весла и поплыл на юго-запад. Правда, я все еще оставался в зоне досягаемости прожектора, но, как оказалось, я все-таки имел дело не с суперменами, а значит, они вряд ли заметят меня, одетого во все черное, в маленькой черной лодке на фоне черной воды.

Проплыв милю, я сложил весла и завел мотор. Вернее, попытался завести. Моторы на моих лодках обычно работали как часы. Сбои бывали крайне редко, как исключение. Это происходило разве что в случаях, когда я был одновременно и уставшим, и промокшим, и промерзшим. Но сейчас был именно такой случай.

Я снова взялся за весла. Попытался представить себя в гондоле с прекрасной венецианкой. Не получилось. Тогда я представил, что я – галерный раб. Это было ближе к истине.

Я греб и греб. Это продолжалось не так уж долго. Всего лишь целую жизнь. Без десяти минут три я, наконец, нашел свой катер – «Огненный крест».

Вторник, 3.00, рассвет.

– Кэлверт, это вы?

Дэвис позвал меня так тихо, что я еле услышал. Его черный силуэт был почти неразличим на черном фоне ночи. Большие тучи, перекрывая небо и заслоняя звезды, надвигались с юго-запада. На поверхность моря упали первые капли дождя.

– Да, это я. Помогите вытащить лодку.

– Ну как?

– Потом. Сначала лодка.

Держа канат в руке, я взобрался по трапу и перелез через поручни. Это было нелегко: я страшно замерз, у меня болели все мышцы, а правая нога с трудом выдерживала мой вес, хотя я никогда не считал себя толстяком.

– Нужно спешить, – объяснил я. – Вот-вот возможны гости.

– Вот даже как. – Чувствовалось, что я подбросил Дэвису повод для озабоченности. – Дед Артур будет в восторге.

Я не ответил. Наш командир – контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон, кавалер ордена Бани и владелец целой коллекции других престижных наград, наверняка не будет в восторге. Но мысль об этом нужно оставить на потом. А сейчас мы втащили лодку на борт, выпустили из нее воздух, отцепили мотор и перенесли все это на бак.

– Найдите два водонепроницаемых мешка, – распорядился я, – и поднимите якорь только очень тихо. Положите кусок брезента под цепь.

– На нашем месте я бы так и сделал. Но мы останемся. Просто нужно поднять якорь.

Когда Дэвис вернулся с мешками, лодка была уже в чехле. Я стянул с себя акваланг и запаковал его в один из мешков вместе с водолазным комбинезоном, балластом, часами, компасом и глубиномером. Во второй мешок я поместил мотор, с трудом удержав себя от того, чтобы просто не вышвырнуть его за борт.

Дэвис включил лебедку, и цепь начала постепенно подниматься. Обычно приспособления такого рода производят много шума. И на этот раз чуда не произошло. Дома городка чуть светлели метрах в двухстах от нашей стоянки. Если бы я был одним из его жителей, чудовищный грохот, который издавала наша поднимающаяся якорная цепь, лишил бы меня спокойного сна минимум на месяц. Но оказалось, в поселке есть добрая традиция – принимать перед сном сильнодействующее снотворное. Дэвис уже ударил ногой по выключателю лебедки, а ни один дом в поселке так и не поднял тревогу – ни в одном окне не загорелся свет.

– Якорь поднят.

– Застопорите на минуту барабан. Если он сорвется, я останусь без рук.

Зачем я это сказал? Я ведь ясно чувствовал, что в результате проведенного за последние несколько часов комплекса атлетических упражнений рук у меня уже не было.

Я подтянул оба мешка и связал их веревкой. Потом, высунувшись под релингом, я привязал веревку к якорной цепи и, когда она была уже достаточно надежно закреплена, перетащил мешки за борт. Они свободно повисли на цепи.

– Опускать придется вручную, – поделился я с Дэвисом приятной перспективой. – Я буду держать вес, а вы поднимайте цепь и раскручивайте ее с барабана.

Теперь нужно было опустить за борт около восьмидесяти метров якорной цепи. Кстати, если кто не знает: она сделана из металла.

Учитывая, что у меня уже не было рук, болела нога и не действовала шея, я мог бы справиться с этой работой только в особенно благоприятных условиях. К счастью, они были: дождливая темная ночь, пронизывающий холодный ветер и удобная спецодежда в виде нижнего белья.

Когда, наконец, эта пытка закончилась, мы спустились в каюту. Теперь, если кому-то зачем-то захотелось бы узнать, что привязано к якорной цепи «Огненного креста», ему пришлось бы воспользоваться батискафом или, как минимум, тяжелым водолазным костюмом.

Дэвис закрыл дверь и задвинул на окнах тяжелые плюшевые занавески. Только после этого он зажег небольшую настольную лампу. Надеюсь, она светила не слишком сильно, чтобы снаружи заметили, что кто-то из членов команды страдает бессонницей. Но и этого света хватило, чтобы Дэвис мог оценить мой цветущий вид.

– Вам нужно будет купить новую рубашку, Кэлверт, – сказал он. – У этой слишком тесный воротник. Оставляет следы.

Я перестал вытираться и посмотрел в зеркало. Мои шея и горло представляли собой страшное зрелище. Это было нечто опухшее, синее, перерезанное четырьмя отвратительными грязно-малиновыми кровоподтеками в тех местах, где пальцы душителя нашли особенно интересные места для исследования. Синий, зеленый, фиолетовый. Прекрасные цвета.

– Он напал сзади, – объяснил я. – Преступная среда не позволяет ему реализовать свой талант. Он мог бы стать чемпионом мира по тяжелой атлетике. И ботинки у него тяжелые.

Я повернулся к лампе, чтобы исследовать свою правую икру, и обнаружил на ней великолепный синяк. Из его размеров можно было сделать вывод, что меня ударил слон, а если в палитре составляющих его красок не хватало какого-то оттенка, то только справочник колеров мог дать ответ – какого. Разве что недоставало моей любимой краски – натурального цвета моей ноги.

В центре синяка кровоточила широкая рана, которая, судя по всему, очень заинтересовала Дэвиса.

– Если бы не комбинезон, вы могли бы потерять много крови. Давайте я перевяжу.

– Не хочу перевязку, хочу виски. А впрочем, одно другому не мешает. Валяйте. Наши гости могут удивиться, если придется ходить здесь по колено в крови.

– Вы уверены, что они придут?

– Когда я подплывал, я боялся, что они уже здесь. Не знаю, кто эти люди с «Нантесвилля», но точно знаю, что они не дураки. Наверняка они уже вычислили, что непрошеный гость мог приплыть на надувной лодке, и наверняка догадались, что я не просто любопытствующий местный житель. Во-первых, эти места издавна пользуются дурной славой, а во-вторых, мирный человек вряд ли вел бы себя на «Нантесвилле» так, как я, и вряд ли ушел бы оттуда так, как я. Подозреваю, что он вообще не ушел бы оттуда.

– Не сомневаюсь. Но какой из этого вывод?

– Однозначный. Они понимают, что мы не местные жители. Мы приезжие. Мы не остановились ни в гостинице, ни в пансионате – в таком захолустье это можно выяснить легко и быстро. Значит, живем на корабле. Может ли этот искомый корабль стоять на якоре к северу от Лох-Гурона? Конечно, нет. При сильном ветре, какой был этой ночью, оттуда невозможно пройти лодкой вдоль берега. Значит, наш корабль – на юге, в канале. Хотя вполне возможно, вы правы, они до этого не додумаются. Тогда идемте спать.

– Какое оружие принести?

Я ожидал, что в голосе Дэвиса будет больше юмора.

– Ни в коем случае. У вас тоже не должно быть ничего. Такие люди, как мы, не могут быть вооружены.

– Согласен. Гидробиологи обычно не носят в карманах пистолеты, тем более если они работают под эгидой Министерства сельского хозяйства и рыбной ловли. Ну что ж, надеюсь, вы сумеете их перехитрить, в конце концов, вы здесь главный.

– Только не надо о моей хитрости и о званиях. Я готов спорить на любую сумму, что дед Артур лишит меня всех званий, когда я сообщу ему о результатах моего путешествия.

– Вы можете мне ничего больше не говорить, – попытался успокоить меня Дэвис. Он уже заканчивал перевязывать мою ногу. – Так нормально?

Я попытался сделать несколько шагов.

– Хорошо. Большое спасибо. Но будет еще лучше, если мы раскупорим вот эту бутылку. Только наденьте пижаму. Даже если мы лунатики и обречены бродить по ночам, естественней, если мы делаем это в соответствующем облачении.

Сам я с остервенением тер голову полотенцем. В этой ситуации даже единственный мокрый волос на моей голове показался бы подозрительным.

– У меня не так уж много информации, – начал я. – Но то, что мне известно, – довольно печально.

Дэвис налил мне солидную порцию виски, свою, гораздо менее солидную порцию он разбавил водой. Я глотнул. У виски был тот специфический вкус, какой возникает после того, как вы вволю, до судорог поплавали в холодной воде, часа два гребли при пронизывающем ветре, а перед этим несколько раз окончательно попрощались с жизнью.

– Я добрался туда без осложнений. Сначала я спрятался за мысом, ожидая ночи, а потом на веслах выплыл к островку. Там я оставил лодку. До корабля я добрался под водой. Это был «Нантесвилль». Естественно, они изменили название, и теперь он под другим флагом. Из белого его перекрасили в черный, а надстройка теперь серая. Но я узнал его. Я еле доплыл. Пришлось бороться с течением. Это стоило мне полчаса каторжного труда. Если когда-нибудь мне снова придется повторить этот подвиг, меня наградят посмертно.

– Я где-то читал, что здесь самое сильное течение шотландского побережья...

– Честно говоря, у меня нет охоты сравнивать. Добравшись до корабля, я минут десять отдыхал, держась за перо руля, чтобы суметь забраться по канату.

– Рискованно.

– Не слишком. Было темно хоть, глаз выколи. К тому же я был осторожен и не рассчитывал на то, что вокруг дебилы. Я подтянулся на канате и увидел на палубе двоих или троих. Всего на корабле семь-восемь человек. Настоящая команда исчезла.

– Она может быть на корабле?

– Не знаю. Во всяком случае, никаких следов не осталось. Я даже не знаю, живы ли они. Как только я оказался на корабле, везение кончилось. Идя к мостику, я сразу же наткнулся на какого-то человека. Я махнул ему рукой и что-то пробормотал. Он мне что-то ответил, я не понял, что. На всякий случай я незаметно пошел за ним. Он дошел до камбуза и доложил по телефону, что по кораблю шатается кто-то чужой, возможно, из команды и, возможно, хочет сбежать. Я не мог заставить его замолчать: его револьвер был направлен на дверь, в которую мне пришлось бы войти. Тогда я побежал в сторону мостика.

– В сторону мостика? Кэлверт, когда вы последний раз были у психиатра? Вы же почти попались!

– У меня не было выбора. Кроме того, я сделал ставку на то, что они считают меня одним из испуганных и потому безопасных матросов «Нантесвилля». Если бы с самого начала они заметили комбинезон аквалангиста, меня изрешетили бы в ту же секунду. Но не это важно. Главное, что с тех пор мне уже не везло. По дороге я встретил еще одного. Тот не обратил на меня внимания – очевидно, он еще не знал о тревоге. Я побежал на бак и спрятался за лебедкой. Минут десять они сильно шумели. Светили прожекторами, искали, ругались. Потом все пошли на корму – наверное, решили, что я вернулся туда.

Это дало мне возможность забраться на мостик и обыскать каюты офицеров. Они были пустые. У механика мебель была перевернута, а на ковре осталось пятно засохшей крови. В соседней каюте койка капитана буквально пропиталась кровью.

– Ведь их предупредили, чтобы они не оказывали сопротивления!

– Да, я знаю. Потом я нашел Бейкера и Дельмонта.

– Так вы нашли их... – Дэвис вглядывался в дно пустого стакана. Его лицо ничего не выражало. Может быть, так он старался облегчить мою боль. Но ее невозможно было облегчить.

– Дельмонт пытался вызвать помощь. Его предупредили, чтобы он не делал этого. Разве что произойдет нечто экстраординарное. Скорее всего, его нашли и демаскировали. Ему вогнали в спину тринадцатимиллиметровую стамеску и втащили в каюту радиста рядом с радиорубкой. Бейкер, судя по всему, тоже пришел туда позднее, переодевшись в военную форму... Последняя отчаянная попытка... В руке он держал револьвер, но смотрел и целился не в ту сторону. Его спина оказалась мишенью для той же стамески.

Дэвис налил себе порцию виски явно большую, чем обычно. Запрокинув голову, одним глотком он выпил полстакана.

– Я думаю, они не все ушли на корму? – спросил он. – Наверняка остались полномочные представители, чтобы вас встретить.

– Да. Это было очень торжественно. Они вежливые и умные люди. Они оставили для встречи со мной делегацию в составе одного человека. Рядом с ним второй был бы лишним. Я знаю, это он убил Бейкера и Дельмонта. И я знаю, что, если мы с ним еще раз встретимся, мне вряд ли опять повезет.

– Но вы живы. Значит, счастье все-таки не оставило вас...

Самое большое, чего я хотел в эту минуту, – иметь возможность передать девять десятых своего счастья Бейкеру и Дельмонту. Я знаю, Дэвис считает, что в их смерти виновен я. Так же будет думать командир. А самое страшное, что я и сам думал так же.

– Дед Артур... – начал Дэвис. – Вам не кажется...

– Да оставьте вы в покое деда Артура! Я плевать на него хотел! Вы что думаете, мне это легко?!

Оказалось, что уже долгое время во мне копилась злость. Теперь она вырвалась наружу.

По лицу Дэвиса пробежала тень. И я не заметил в ней теплоты или сочувствия.

– Вернемся к «Нантесвиллю», – посерьезнел он. – Сейчас, когда вы идентифицировали корабль, когда известны его новое название и флаг... А кстати, какие?

– "Альта Фьорд" под норвежским флагом. Но это не имеет большого значения.

– И все же мы должны сообщить деду Артуру.

– Чтобы те, кто придут, нашли нас в машинном отделении в наушниках? Вы с ума сошли!

– Вы действительно так уверены, что они явятся к нам?

– Да, я уверен. И вы можете быть уверены тоже.

– Ну хорошо. Если они придут, мы...

– Если придут! Господи! Да поймите же вы, им неизвестно, сколько времени я провел на их корабле, может быть, много часов, и, может быть, я запомнил их внешность, подслушал их разговоры. Откуда им знать, что я вряд ли смогу узнать кого-нибудь из них, а их имена мало что мне говорят. Они могут подумать, что у меня был фотоаппарат или магнитофон и сейчас я уже передаю данные Интерполу. А ведь кто-то из них вполне может фигурировать в картотеках. Они же профессионалы.

– Но они совершили ошибку, и вы ушли.

– Они могут исправить ее и прийти за мной.

– Хорошо, тогда я иду за оружием.

– Нет.

– Но тогда нужно бежать отсюда.

– Нет.

– Вы отдаете себе отчет..?

– Вполне.

– Но подумайте о Бейкере и Дельмонте.

– Ни о чем другом я и не думаю. А если вы хотите покинуть катер – прошу покорно.

Он осторожно поставил стакан на столик, потом снова взял его в руки. Чувствовалось, что так же он пытается взять в руки себя. Наконец ему удалось улыбнуться.

– Вы говорите ерунду, Кэлверт. Наверное, от недостатка кислорода у вас помутилось в голове. Посмотрите, на кого вы похожи. Ваше горло, ваша нога... Если я уйду, кто будет защищать вас, когда они все-таки явятся?

Я искренне извинился перед Дэвисом. Может быть, я не слишком хорошо знал его. Мне трудно судить, как он готовит суп из устриц или как относится к философскому учению Шопенгауэра. Но те десять встреч, которые были у нас за последние десять лет, дали мне достаточно информации, чтобы понять: единственное, чего Дэвис точно не умеет, – это бросить коллегу в одиночестве в опасный момент. Странно, но я не считал это большим недостатком.

– Так что вы говорили насчет деда Артура? – переспросил я.

– Если мы знаем, где сейчас «Нантесвилль», дед мог бы приказать какому-нибудь военному кораблю следить за ним с помощью радара.

– Мы знаем, где они были... Уже когда я отплывал, они поднимали якорь. На рассвете они могут уйти за сто миль в любую сторону от того места.

– Значит, мы спугнули их. Это убьет деда. – Он вздохнул. Возможно, он представил, что ожидает меня в самом недалеком будущем, и сострадание все же шевельнулось в его душе. Он даже попытался меня утешить: – Но мы знаем теперь название и флаг...

– Я уже говорил, это ничего не значит. Утром они запросто могут назваться «Хокомару» из Иокогамы, плыть под японским флагом, и, думаю, что для этого им даже не придется беспокоить японское консульство.

– Может быть, тогда авиаразведка? Мы могли бы...

– Пока мы это организуем, шансы станут минимальными. Пилотам придется прочесать двадцать тысяч квадратных миль поверхности моря. Вы слышали последнюю метеосводку? Низкие тучи, мгла. Им придется летать низко, а это значит, девяносто процентов работы – впустую. Да и как они идентифицируют судно в дождь и при слабой видимости? А даже если они и найдут его, что дальше? Помашут крылом?

– Но ведь есть еще флот. Пилот может вызвать военные корабли.

– Какой флот? Средиземноморский? Или дальневосточный? У военных моряков здесь нет ни одной боевой единицы. А если бы и были, что они могли бы сделать? Затопить «Нантесвилль», зная, что настоящая команда – двадцать пять человек – может быть заперта в трюме?

– Есть специальные десантные подразделения...

– Стикс будет ждать их с автоматами, нацеленными в заложников.

Дэвис пожал плечами. Его лицо выражало усталость. Зато я наверняка выглядел как огурчик.

– Хорошо, я пойду надену пижаму, – сказал он и уже с порога добавил: – Если «Нантесвилль» скрылся, то, может быть, нам удастся избежать их визита. Вы подумали об этом?

– Нет, я вообще стараюсь как можно меньше думать.

– Честно говоря, и я слабо верю в это.

* * *

Они прибыли в четыре часа утра. Прибыли самым легальным и официальным способом. Они находились на борту сорок минут, чувствуя себя так свободно и уверенно, что я даже засомневался, действительно ли это пираты.

Дэвис вошел в мою каюту, включил свет, потрепал меня по плечу и неестественно громко воскликнул:

– Проснитесь!

Я, конечно, не спал, но на всякий случай разыграл небольшую комедию. Я постонал, позевал и, наконец, открыл глаза – в каюте был только Дэвис.

– Что случилось? Который час? – Я решил не выходить из образа – вдруг кто-нибудь из гостей подслушивает за дверью.

– Сам ничего не понимаю, – ответил Дэвис раздраженным голосом. – На борту полиция. Хотят увидеться с вами по какому-то важному делу.

– Полиция? Я не ослышался, полиция?

– Да. Прошу пройти за мной. Они вас ждут.

– Полиция на борту нашего корабля? Я не понимаю...

– Ради Бога, идите. Сколько последних рюмочек вы позволили себе вчера вечером перед тем, как лечь? Их четверо. Два полисмена и два таможенника. Они говорят, что их дело не терпит отлагательств.

– Четыре часа утра! За кого они нас принимают? Не терпит отлагательств! Ты им сказал, кто мы? Ну, хорошо, хорошо. Я уже иду.

Дэвис вышел. Через тридцать секунд я вошел в рулевую рубку, где застал сценку из фильма о жизни контрабандистов. В роли главного преступника был Дэвис. Развязка, судя по всему, была близка, так как блюстители порядка окружили его и явно превосходили числом. Не хватало только сваленной посреди каюты добычи – обнаруженных наркотиков и нелегального оружия.

Навстречу мне поднялся один из полицейских. Это был высокий сержант, лет пятидесяти, крупного телосложения и несколько надменного вида. Он пронзил меня холодным взглядом, оценил пустую бутылку рядом с двумя невымытыми стаканами и не улыбнулся. Судя по всему, он не любил богатых искателей морских приключений, которые слишком много пьют по вечерам, а проснувшись чуть раньше обычного, долго не могут прийти в себя. Как бесконечно должен был он презирать появившееся перед ним изнеженное инфантильное существо, одетое в красный шелковый халат, расписанный китайскими драконами, и прикрывавшее хилую шею шелковым же шарфиком, купленным наверняка в одном из самых престижных магазинов Лондона.

Честно говоря, изнеженное существо тоже не любило таких шарфиков, но узор на моем горле вызвал бы еще большее удивление полисмена.

– Сэр, вы владелец корабля? – утвердительно спросил сержант со страшным шотландским акцентом. Он попытался быть вежливым, но обращение «сэр» чуть не застряло у него в горле.

– Сначала объясните мне, какого черта вам здесь надо и какого черта я должен отвечать на ваши идиотские вопросы, – отозвался я на повышенных тонах. – Мой корабль – это такая же крепость, как мой дом! Вы не имеете права вторгаться сюда без ордера на обыск. Вы что, законов не знаете?

– Он знает законы, – ответил за сержанта один из стоящих за его спиной таможенников – маленький человечек, гладко выбритый, несмотря на столь ранний час. – Прошу вас не раздражаться. Сержант не имеет ничего общего с этим делом. Мы подняли его с постели три часа назад. Он только помогает нам.

Я проигнорировал его и снова воззвал к сержанту:

– Сейчас глубокая ночь. Что бы вы сказали, если бы четверо незнакомых людей вломились в ваш дом? Это преступление!

Я знал, что рискую. Но я делал ставку именно на это. Если они были теми, кого я ждал, и если я был тем, кого они ищут, то, с точки зрения здравого смысла, я не разговаривал бы с ними подобным образом. Но предположим, они были настоящими служителями закона, предположим, моя совесть, что касается нынешней ночи, была совершенно чиста, – следовательно, я имел право немножко повыпендриваться.

– Вы можете предъявить документы? – нажимал я.

Сержант сверкнул глазами:

– Какие документы! Я сержант Макдональд, комендант местной полиции уже восемь лет. Спросите кого угодно, меня здесь все знают.

Если он действительно был сержант Макдональд и если сержант Макдональд действительно значился в списках отдела кадров полиции, можно было понять, отчего он так нервничал. Наверное, за восемь лет безупречной службы я был первым, кто потребовал у него документы.

– А это постовой Макдональд, – добавил он, взглянув на стоящего рядом коллегу.

– Сын, – угадал я. – Хорошо, когда дети столь же вежливы и воспитанны, как их отцы.

Они еще раз переглянулись. Кажется, я перегнул палку. Даже если отец и сын были настоящие полицейские, в этот момент они готовы были превысить в отношении меня свои служебные полномочия. Я решил немного выпустить пар:

– Впрочем, с вами приехали работники таможенной службы, а им, насколько я знаю, ордер на обыск не требуется, таковы таможенные правила. Думаю, иногда полиция завидует вашим правам? – обратился я к таможенникам. – Вы можете везде ходить и все обыскивать, не заботясь о формальностях.

– Вы совершенно правы, – отрезал младший таможенник. Это был блондин среднего роста, чуть полноватый для своих лет, он говорил с легким акцентом уроженца Белфаста. И он, и его коллега, как и подобает, были одеты в голубые плащи, фуражки с козырьками, коричневые перчатки и свежеотутюженные брюки. – Мы имеем на это право. Но мы стараемся не злоупотреблять своими полномочиями. Мы хотим, чтобы с нами сотрудничали.

– Короче говоря, вы собираетесь произвести на корабле обыск? Не так ли?

– Именно так.

– Но зачем? – В моем голосе звучало искреннее удивление. И действительно, откуда мне было знать, что им от нас нужно. – Если вы хотите, чтобы мы помогли вам, объясните, по крайней мере, что происходит.

– О, это пожалуйста, – сказал уже доверительным тоном старший таможенник. – Прошлой ночью на приморском шоссе похищен грузовик, который вез товары общей стоимостью двадцать тысяч фунтов. Об этом сообщали в вечерних известиях. У нас есть информация, что весь груз был переправлен на небольшой корабль, который – это нам также известно – стоит на якоре где-то здесь.

– Почему именно здесь?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. У нас есть разные источники информации. И давайте не затягивать процедуру. Вы ведь не единственный. Мы работаем уже пятнадцать часов, до вас мы осмотрели три порта, двенадцать кораблей. Вы ничем не отличаетесь от остальных проверяемых. Просто мы должны сделать свое дело – и точка.

– А что было в грузовике?

– Химические вещества. Груз принадлежал химическому концерну «Ай-Си-Ай».

– Химические вещества? Вот здорово! – Я заговорщически переглянулся с Дэвисом. – Тогда вы найдете их здесь. Не знаю, потянут ли они на двадцать тысяч фунтов, но...

– Что означает это признание? – среагировал сержант Макдональд.

Я подумал, что у всех служак-полицейских одинаковые лица и голоса, будь то в центре Лондона или в далекой деревушке. Наверное, этот деревянный тембр и это деревянное выражение лица выдаются им вместе с мундиром. Хотя от этого они не становятся такими же веселыми, как Буратино.

Сержант Макдональд был похож скорее на пуделя Артемона. Моя фраза о химических веществах заставила его принять охотничью стойку. Неужели его визит, в самом деле, не связан с моими ночными приключениями?

– Так что вы имеете в виду? – Макдональд был нетерпелив.

Весьма довольный произведенным эффектом, я закурил сигарету и начал лекцию:

– Видите ли, сержант, этот корабль – собственность государства. Вы поняли бы это сразу же, если бы обратили внимание на флаг. Мы биологи. Специализируемся на морской флоре и фауне. Естественно, что некоторые помещения здесь переоборудованы в лаборатории, и естественно, что в лабораториях находятся химические реактивы. Или взгляните, например, на эти полки. Здесь наша библиотека. Я не приглашаю вас стать ее читателем. Книги в основном узкоспециальные. Если вы все еще сомневаетесь, я могу дать вам номера телефонов в Глазго и Лондоне, чтобы чиновники нашего министерства подтвердили мои слова. Мы можем, если хотите, позвонить вместе...

– Все это звучит очень подозрительно, – еще больше возбудился сержант. – Откуда вы знаете, что мы ни с кем не сможем созвониться, поскольку вот уже несколько часов телефонная линия повреждена и неизвестно, когда появится возможность восстановить связь?

Вот это новость! Значит, мы полностью отрезаны от внешнего мира. Очень удачная ситуация для того, кто страдает манией преследования. Вполне возможно, сейчас достаточно одного автомата (ну разве что еще стамески), чтобы объявить себя хозяином этих мест. Жаль только, я не гожусь на эту роль. Во-первых, согласно сегодняшнему диагнозу у меня мания преследования, а во-вторых, я уже не хозяин даже на собственном корабле.

– Но вы превратно истолковываете мои слова, – попытался я успокоить сержанта. – В конце концов, мы здесь всего лишь на службе, точно так же, как и вы.

То, что я оказался не скучающим аристократом, а всего лишь мелким государственным служащим, произвело на сержанта благоприятное впечатление. Мне даже показалось, что в душе он уже согласился не расстреливать нас на месте, а подождать с этим, пока против нас появятся неопровержимые улики.

– Мы тоже на службе, – выступил вперед один из таможенников. – Поэтому позвольте нам осмотреть корабль. Все мы понимаем, что это чистая формальность. И тем не менее, она должна быть выполнена. Для нас ваш корабль ничем не отличается от соседних кораблей.

– Конечно, конечно. Мы рады вам помочь, мистер...

– Томмас, с вашего позволения. Благодарю за понимание. Предъявите, пожалуйста, судовой журнал и прочие бумаги.

Я предъявил ему документы. В дополнение к ним я с удовольствием предъявил бы наркотики, нелегально ввозимое оружие, а также любое количество химикатов концерна «Ай-Си-Ай». Единственный груз, который мне не хотелось бы предъявлять, болтался на большой глубине, помогая якорю удерживать наше судно на месте. Следовательно, моя совесть могла быть чиста: там он был гораздо полезнее, чем здесь.

Томмас передал документы своему помощнику и снова обратился ко мне, на этот раз исключительно деловым тоном:

– Мой коллега господин Дюран сделает фотокопии. Лучше будет, если он займется этим в радиорубке. Вы не против?

– Пожалуйста, но мне кажется, здесь было бы удобнее и светлее.

– Не волнуйтесь, у нас современная аппаратура, она может работать даже в полной темноте. А мы пока займемся досмотром. Начнем с лаборатории?

Он сказал «чистая формальность». Но это был самый дотошный обыск, какой только вы можете себе представить. Впрочем, и не пытайтесь – у вас не хватит фантазии. Создавалось впечатление, что они решили отыскать что-нибудь размером с крышечку от кока-колы, что не входило бы в инвентаризационную ведомость судна. Сначала Томмас, а потом пришедший из рубки Дюран засыпали меня сотнями вопросов относительно всех электрических и механических приспособлений нашего катера. Они заглядывали во все шкафы и рундуки. Они тщательно перерыли ящик с веревками и канатами, и я поздравил себя с тем, что не поленился и не спрятал там лодку, мотор и акваланг, как хотел с самого начала. Они проверили даже клозет. Может быть, им показалось, что там мог быть оборудован неплохой тайник для похищенного грузовика с химикатами.

И все же самое пристальное внимание они обратили на машинное отделение. Оно того заслуживало. Без преувеличения, это была наша гордость. Здесь все было новым, надежным и блестящим: два мощных мотора, под сто лошадиных сил каждый, генератор, несколько дополнительных источников питания, помпы, резервуары для топлива, воды и масла и, наконец, два длинных ряда аккумуляторов, которыми Томмас особенно заинтересовался.

– Зачем вам такой огромный запас энергии, господин Петерсен? – обратился он ко мне по имени, которое прочитал в моих документах.

Я (то есть господин Петерсен) объяснил, что, наоборот, этого запаса явно недостаточно, поскольку на корабле кроме двух больших двигателей есть еще пять электромоторов в лаборатории, плюс к этому электрическое освещение, центральное отопление, радар, автопилот, зонды, радио, навигационные приборы...

– О, достаточно, достаточно, – прервал меня Томмас, который стал вдруг очень вежливым и предупредительным, – все равно я не слишком ориентируюсь во всех этих корабельных тонкостях. Пойдем дальше.

Дальше обыск почему-то происходил в ускоренном темпе, и уже через несколько минут мы смогли вернуться в рулевую рубку.

Здесь за время нашего отсутствия настроение также изменилось к лучшему: старший Макдональд позволил уговорить себя отведать чего-нибудь горячительного из запасов «Огненного креста», и хотя его поведение все еще нельзя было назвать джентльменским, но в его глазах можно было угадать что-то человеческое и даже теплое. Впрочем, его сын оставался таким же неприступно-официальным, как и в момент нашего вынужденного знакомства. Чувствовалось, что он не одобряет либеральность отца в общении с потенциальными злоумышленниками.

А темы досмотра все росли, и, несомненно, в ущерб качеству. Если на корме казалось, что они собираются разобрать корабль по винтикам, то во время осмотра носовых помещений впору было включать секундомер. Это стоило поощрить:

– Простите меня, господа, что я встретил вас не слишком вежливо. – Если в моем голосе в этот момент присутствовало что-то, кроме меда, то это, разумеется, была патока. – Я, знаете ли, сова, мне трудно вот так, сразу... В четыре часа утра... Может быть, сто граммов на посошок?

– С удовольствием, – ответил Томмас. – И вы нас простите за столь раннее вторжение.

Все это напоминало церемонию обмена верительными грамотами с соблюдением всех тонкостей дипломатического этикета. Но теперь все это не имело никакого значения. Они ничего не нашли. Мы были чисты. Но перед законом ли?

И вот уже их большая, казалось, очень мощная лодка исчезла в утреннем тумане.

– Любопытно, – подумал я вслух.

– Что?

– Их лодка. Я не смог ее разглядеть. Вы не заметили, на что она похожа?

– Нет, не заметил. Меня не научили видеть в темноте. – Дэвис был разражен, а может, просто так же, как и я, не выспался.

– Как раз это я и имел в виду. Они идут совсем без огней – ни прожекторов, ни габаритов, даже кабина не освещена, самая яркая точка – фосфоресцирующая панель компаса.

– Сержант Макдональд уже восемь лет не вылезает из этой дыры. Вам был бы нужен свет, чтобы пройти по собственной гостиной?

– Вообще-то нет. Но в моей гостиной обычно не стоят на якоре штук двадцать кораблей, а если даже такое случается, они стоят на одном месте и не меняют ежеминутно положение в зависимости от ветра и течения. В моей гостиной вообще нет ни ветра, ни течения, дорогой Дэвис. И тем не менее, проходя из коридора в спальню, я предпочитаю включить свет.

Это было попадание в «десятку». Там, откуда все еще доносился стук мотора патрульной лодки, внезапно возник сноп белого света, который словно прорезал ночную темень. Прожектор был достаточно сильный. Он осветил яхту, стоящую метрах в ста впереди, потом скользнул по поверхности моря вправо, где нащупал другой корабль и, не задержавшись на нем, продолжил свой поиск.

– Вы произнесли слово «любопытно». Слово подобрано точно. Что вы думаете об этих полицейских?

– А вы? Пока я проводил экскурсию по кораблю с Дюраном и Томмасом, вы могли приглядеться к ним.

– Мне было бы приятнее думать, что это переодетые бандиты. Это бы упростило ситуацию. И все же мне кажется, что это самые настоящие Макдональды, самые типичные полицейские Макдональды, которых я когда-либо встречал.

– Значит, их обманули так же, как и нас. А кстати, как они нас обманули?

– Если цель их визита – ваша лодка, то, скорее, мы обманули их.

– Не знаю, не знаю, Дэвис. Поведение Томмаса в машинном отделении было очень странным. Вы ведь этого не видели. Может быть, это напрасные опасения, но когда мы пытались разглядеть, куда плывет их лодка, я вспомнил одну его реплику. В конце досмотра машинного отделения он сказал: «Корабли? Я не слишком в них разбираюсь». Судя по всему, он испугался, что задал мне слишком много вопросов, и хотел как-то успокоить меня. Он не разбирается в кораблях! Да таможенники полжизни проводят на кораблях! Они знают корабль лучше судостроителей. А вы обратили внимание на их мундиры? Такое впечатление, что их только что доставили от перворазрядного портного.

– Ну, у таможенников пунктик насчет аккуратности.

– Что вы, Дэвис, я не хотел оскорбить честное племя таможенников. Но, по их словам, мы – тринадцатый досмотренный корабль за сегодняшнюю ночь. Вы считаете, можно провести такую же детальную ревизию, как у нас, на двенадцати кораблях и не помять стрелки на брюках? Больше похоже на то, что они сняли свои костюмы с вешалок как раз перед визитом к нам. Или вы считаете меня слишком мнительным?

– О чем вы еще говорили с ними? – Дэвис спросил это так тихо, что его голос не перекрыл звук отдаляющегося и уменьшающего обороты мотора. Луч прожектора с лодки осветил вход в порт. – Может быть, их что-то особенно заинтересовало?

– Они вообще любознательные люди. Хотя постойте... Мне кажется, Томмаса особенно заинтересовали наши аккумуляторы, но я не думаю...

– О господи, Кэлверт!.. Кажется, я тоже становлюсь мнительным.

– Что такое?

– Вы заметили, как легко они впрыгнули в свою лодку?

– Ну и что? Привычка, они проделывали это тысячу раз.

– Но им ничего не мешало, у них ничего не было в руках. Короче, где копировальный аппарат Дюрана?

– Ого! Значит, он не делал фотокопии. Зачем ему так хотелось в радиорубку? Дэвис, у меня там на столике наклеены картинки от жевательной резинки – наверное, он хотел ими полюбоваться. Скорее!

Мы помчались в радиорубку. Дэвис вытащил из сумки с инструментом гаечный ключ и с максимально возможной скоростью отвинтил гайки на верхней крышке радиопередатчика.

Следующие пять минут от тупо смотрел внутрь корпуса, потом так же долго и так же тупо – на меня, потом, словно очнувшись, начал привинчивать крышку обратно.

Если то, что мы увидели, могло называться радиопередатчиком, значит, говяжий фарш вполне можно заставить принять участие в корриде.

Успокоившись, я стал рассматривать сквозь иллюминатор ходовой рубки окружавшую нас темноту. На черной воде светлели белые барашки ломающихся волн, пришедших с юго-запада. «Огненный крест» буквально танцевал на этих волнах. Вальс? Раз-два-три. Нет, скорее нечто маршеобразное. С траурными нотами.

Мои элегические размышления прервал Дэвис, протянув мне свежевскрытую пачку сигарет.

– Совмещение профессий, – заключил я.

– Что?

– Если кто-нибудь достигает высокого профессионализма в одной сфере деятельности – например, в удушении людей голыми руками, – то ему следует попробовать себя в новом качестве. Ну скажем, попытаться крушить внутренности радиопередатчиков.

– Вы думаете, это Дюран?

– Теперь я понимаю, почему моя шея заныла, как только он приблизился. А вы заметили, что Дюран ни на секунду не снял перчатки, даже когда держал рюмку. Конечно, на таких, как он, все заживает, как на собаке, но вряд ли за эти несколько часов след от моего ножа мог рассосаться полностью. Он неплохой актер. Там, на «Нантесвилле», у него был бесподобный южный диалект, здесь он говори как житель Северной Ирландии. Как вы думаете, сколько еще акцентов в его репертуаре? Интересно, как у него со сленгом рикш предместьев Кейптауна.

– Вы все шутите. – Дэвиса не слишком обрадовали мои открытия. – Если бы это был Дюран, то почему он просто не прикончил нас? И прежде всего, вас – свидетеля номер один?

– Этому есть, по крайней мере, два объяснения. Во-первых, было бы не слишком удобно устраивать кровавую бойню в присутствии двух блюстителей закона. Кстати, это еще один довод в пользу того, что Макдональды – действительно полицейские. Разве что пришлось бы убрать и их. Но ведь это невозможно: Макдональды вечны, как сама полиция.

– Самое время пофилософствовать... А зачем в таком случае они вообще тащили с собой полицейских?

– Ну, им, наверное, приятно было воспользоваться эскортом... А если серьезно, я думаю, они все же опасались, что мы можем разнервничаться и занять круговую оборону, а полиция должна была придать всей процедуре максимальную официальность.

– Ладно. А второе объяснение?

– Стикс, посылая именно Дюрана, решил протестировать меня. Это было рискованно, но он, судя по всему, парень не из робких. Он отправил Дюрана прямо в пасть волку, чтобы проверить, узнает ли его волк.

– Ну и как волк?

– У Стикса были все основание нервничать. Ведь там, на «Нантесвилле» был момент, когда я направил луч фонарика в лицо моего противника. Откуда им знать, что, готовясь ударить, я разглядывал совсем другое место. Гораздо ниже. Стикс мог рассчитывать только на чудо. И чудо случилось – я не узнал Дюрана. Пусть радуются. Хотя вам, как проверенному материалисту, я скажу: чудес не бывает – я его узнал. Простите за плохой каламбур, Дэвис, но чудо здесь заключалось в том, что я сдержался и не дал ему понять, что чуда не произошло. Одним словом, кризис, кажется, миновал: раз я не узнал Дюрана, я тем более не смогу узнать остальных людей с «Нантесвилля». Значит, нас можно пока оставить в живых. Ненадолго, разумеется.

– Вы думаете, они и теперь не оставят нас в покое?

– Я думаю, что в недалеком будущем они постараются обеспечить нам вечный покой.

– Значит, они вернутся?

– К сожалению, я уверен в этом.

– Достать пистолеты?

– Время еще есть. Они ведь знают, что мы отрезаны от мира. Корабль из Глазго приходит сюда два раза в неделю. Он был здесь сегодня утром. Значит, следующий – через три-четыре дня. Телефонные линии повреждены, и – здесь вы тоже можете доверять профессионализму людей Стикса – их не удастся быстро починить. Наш передатчик похож на продукцию камнедробильной машины... Единственное, что в этой ситуации приходит мне в голову, – начать дрессировать почтовых голубей. У вас не найдется парочки?

– Вы забыли о «Шангри-Ла».

Это была яхта, стоящая на якоре недалеко от нас. Нечто шикарное, сверкающе-белое, иллюминированное от носа до кормы, во всем своем тридцатиметровом великолепии. Если теперешний владелец, будучи покупателем, расплатился за нее чеком на двадцать пять тысяч фунтов, вряд ли он мог рассчитывать на сдачу.

– Там наверняка есть суперсовременная радиостанция, – продолжал Дэвис. – А вот другие корабли поменьше, за исключением двух или трех, там может вообще не быть передатчиков.

– А хотите, Дэвис, поиграем в предсказания? Знаете, сколько передатчиков останется во всем заливе к утру?

– Не трудитесь, я и сам за эту ночь стал провидцем. Кроме того, я верю в таможенную службу. Наверняка они скопируют документы на всех кораблях, имеющих возможность выйти в эфир. И наверняка фотокопии окажутся столь же удачны, как это было у нас.

– Вы гений, Дэвис.

– Но если речь зашла о связи... – Он взглянул на часы. – Сейчас ровно пять. Я предлагаю побеспокоить деда Артура.

– Все равно придется когда-нибудь это сделать...

Дэвис надел дождевик и направился к двери.

– Пока вы будете разговаривать, я поброжу по палубе. На всякий пожарный. И, пожалуй, возьму револьвер. Наши друзья могут вернуться раньше, чем вы рассчитываете. Они ведь направились в порт. Значит, их миссия выполнена – все радиостанции в заливе выведены из строя. Теперь они могут высадить полицейских и сразу же...

– Не думаю, Дэвис. Другие корабли в заливе гораздо меньше нашего. Только на одном из них, кроме нашего, есть отдельная радиорубка. На остальных передатчики стоят просто в каютах, значит, чтобы нейтрализовать аппаратуру, Дюрану пришлось бы сделать то же самое с командой. Мне кажется, Макдональды могли бы возражать против такой процедуры.

– Вам пора на пенсию, Кэлверт. Макдональдам вовсе не обязательно находиться в это время на борту.

– Я наверняка не доживу до пенсии. Берите пистолет.

* * *

«Огненному кресту» было около трех лет. Его создавали на сауптгемптонской верфи. Настоящее произведение искусства. Жаль только, что по причине скромности деда Артура этот шедевр никогда не будет продемонстрирован широкой публике. «Огненный крест» снаряжали согласно планам, утвержденным лично нашим командиром, но, честно говоря, это был чистейший плагиат, поскольку изначально все чертежи были разработаны каким-то таинственным японским конструкторским бюро, и японцы же создали оригинал «рыболовецкого судна» для какого-то таинственного индонезийца. В один прекрасный день английский фрегат поспешил на помощь потерпевшим аварию «рыболовам». Когда главный механик фрегата, несмотря на протесты спасенной команды, спустился в машинное отделение, он буквально обалдел и на некоторое время усомнился в непогрешимости теории вероятности: на судне было два прекрасных мотора и – ладно бы еще один – они оба одновременно отказали.

Впрочем, загадка скоро объяснилась, ко всеобщему удовольствию: главный механик фрегата снова уверовал в математику, дед Артур отдал распоряжения саутгемптским корабелам, а индонезийскую команду отправили от греха подальше в Сингапур, где она очень удачно оказалась в лагере для военнопленных.

Карьера «Огненного креста» складывалась по-разному и не всегда лучшим образом. Сначала он совершенно бесцельно курсировал по Балтийскому морю, пока однажды советские власти в Ленинграде и Клайпеде не объявили его «персоной нон грата» с немедленной высылкой в Англию. Родина тогда встретила любознательных скитальцев не слишком приветливо, и дед Артур имел несколько неприятных минут во время конфиденциальной аудиенции у высокопоставленного чиновника, на которой, кроме того, что сделали выговор за неудачную балтийскую экспедицию, командиру намекнули, имея в виду «Огненный крест», что он ублажает себя за деньги налогоплательщиков слишком дорогими и совершенно бесполезными игрушками.

После этого какое-то время корабль плавал под флагом таможенной службы в надежде поучаствовать в большой войне с контрабандистами. Но очень скоро оказалось, что не только войны, но даже сколько-нибудь крупные операции существуют лишь в приключенческих романах и, может быть, в отчетах таможенной службы, составляемых перед утверждением бюджетных ассигнований. Вскоре таможенники вернули «Огненный крест» ведомству деда Артура, не присовокупив при этом ни слова благодарности.

Короче говоря, «Огненный крест» стал чуть ли не бельмом на глазу нашего командира, когда появилось теперешнее дело и дед Артур оптимистично заключил, что на этот раз ничто не помешает ему доказать, как дальновиден и мудр был начальник, столь точно предугадавший необходимость корабля столь странной конструкции. Увы! Уже через несколько минут его радужный оптимизм сменился самым мрачным пессимизмом…

Оригинальность конструкции нашего корабля заключалась в том, что у него было два гребных винта и два распределительных вала, но только один мотор. Второй мотор был своего рода муляжем, сделанным, правда, весьма и весьма натурально. Достаточно было отключить топливный насос, открутить четыре винта (остальные были фальшивые), и можно было поднять верхнюю часть кожуха левого мотора вместе с декоративной топливной системой. Здесь вашему взору открывался мощный ультрасовременный приемопередающий радиоаппарат, который занимал более восьмидесяти процентов объема фальшивого мотора. С помощью этого аппарата и двадцатиметровой спрятанной в одной из мачт телескопической антенны можно было установить связь даже с Луной. Но сегодня у нас не было такого намерения. Бюро и квартира деда Артура находились совсем недалеко, в Кингсбридже, в Лондоне.

Остальные двадцать процентов пустого объема мотора занимала коллекция разных штучек, которые наверняка восхитили бы сержанта Макдональда. Здесь находились несколько пакетов со специально изготовленными для нас взрывными комплектами, содержащими взрывчатку, капсюли, химические детонаторы, а также миниатюрные устройства, способные задержать взрыв на пять секунд или пять минут, в зависимости от пожелания заказчика. Все это было оборудовано специальными присосками. Рядом лежали несколько мешков с амуницией для «медвежатника» – от комплекта дверных отмычек до приспособления для вскрытия сейфов. Тут же имелось несколько подслушивающих аппаратов, устроенных так, что их можно было выстрелить из ракетницы на достаточно большое расстояние. Плюс к этому несколько упаковок с таблетками в количествах, способных усыпить батальон солдат до состояния полной летаргии. Венчали коллекцию четыре пистолета с солидным боезапасом: два люгера и два немецких «лилипута» калибра 4,25 – самые маленькие и самые эффективные автоматические пистолеты, особенно привлекательные тем, что их легко можно спрятать даже в рукаве пиджака, естественно, при условии, что костюм не был подогнан по мерке в ателье на Карнаби-стрит.

Дэвис взял люгер, проверил магазин и вышел. Конечно, в случае внезапного нападения он прикроет меня. Но оба мы понимали, что поединок со всеми пиратами мира – пустяк по сравнению с тем разговором, который мне сейчас предстоит.

Я вытащил из фальшивого мотора два изолированных кабеля питания, соединил их острыми, как пила, пружинными зажимами с аккумуляторами, надел наушники, включил устройство автоматического вызова и замер в ожидании. Частота, на которой я должен работать в эфире, была подобрана и отрегулирована так, что ни один любитель-коротковолновик не смог бы на нее выйти.

Через минуту замигала красная лампочка приемника. Я повертел ручку точной настройки, пока интенсивный зеленый свет не залил глазок индикатора.

– Я Центр, Центр...

– Здравствуйте, я Каролина, мне нужно поговорить с командиром.

– Прошу подождать.

Значит, дед еще спит. Жаль. Сейчас его вытащат из постели, и настроение у него с самого начала будет соответствующее. Прошло три минуты.

– Здравствуйте, Каролина. Я Анабелла.

– Здравствуйте. Мои координаты 425,213.

Этих отметок не было ни на военных, ни тем более на гражданских картах. Они существовали только на восьми специально отпечатанных экземплярах, один из которых был сейчас у меня, а другой – у деда Артура.

– Я слушаю вас, Каролина. Докладывайте.

– Вчера вечером я нашел пропавший корабль. Шесть – восемь километров от места, где я сейчас нахожусь. Я был на его борту.

– Где вы были?

– Я был на его борту. Прежняя команда корабля исчезла. Новая команда – гораздо меньше.

– Вы нашли Бетти и Дороти?

Наши передатчики проходили сквозь специальную систему различных электронных преобразователей звука, делающих бесполезной всякую попытку разобрать членораздельные слова в потоке ничего не значащего бульканья, кваканья и прочей белиберды. Но дед Артур был человеком старой закваски, он запрещал называть в эфире фамилии и требовал использования псевдонимов. В этот раз для пущей секретности он выбрал женские имена, первые буквы которых соответствовали нашим. Таким образом, сам дед Артур был Анабеллой, Кэлверт – Каролиной, Дэвис – Долорес, а Бейкер и Дельмонт – Бетти и Дороти. В целом это звучало очень лирично, почти как перечисление циклонов в бассейне Карибского моря.

– Да, я нашел их. – Глубокий вздох резанул мне легкие. – Они не вернутся домой, Анабелла.

– Не вернутся... – повторил он почти неслышно.

Пауза была долгой. Мне даже показалось, что связь прервана, но в этот момент издалека донесся лишенный выражения голос:

– Я предупреждал вас, Каролина.

– Да, вы предупреждали.

– Что с кораблем?

– Он ушел.

– Куда?

– Не знаю. Возможно, на север.

– Что значит «возможно»?!

Дед Артур никогда не повышал голоса. Тем более на подчиненного. Тем более в эфире. Но сейчас он нарушил все три табу одновременно.

– Что значит «на север»? В направлении Исландии? Или к норвежским фьордам? Теперь они могут перебросить груз на любой корабль в Атлантике или в Баренцевом море! Это миллионы квадратных миль! Вы потеряли корабль! Сколько потрачено усилий, времени, денег! Как детально разработаны планы! Все напрасно. Вы потеряли корабль!

Насчет скрупулезно разработанных планов мог бы промолчать – их разрабатывал я сам.

– И вы потеряли Бетти и Дороти.

Он снова употребил псевдонимы. Значит, взял себя в руки. Но мне от этого не легче.

– Да, Анабелла, я потерял Бетти и Дороти. Но это еще не все. Дело обстоит еще хуже. Вы в состоянии меня выслушать? – Кажется, я и сам готов был разозлиться.

– Я слушаю вас, Каролина.

Отчет об утреннем визите таможенников на «Огненный крест» вполне походил на развязку греческой трагедии. Дед Артур выступил в финале в качестве хора:

– Вы потеряли корабль! Вы не уберегли Бетти и Дороти! По вашей милости противник демаскировал нашу базу! Секретности, которая гарантировала успех, больше не существует. В этой ситуации продолжение оперативных действий теряет всякий смысл. Я приказываю вам в девять вечера явиться в мое бюро. Прошу передать Долорес мой приказ – вести судно в порт.

– Да, адмирал. – К черту эти идиотские псевдонимы! – Мне нечего сказать. Я подвел вас. Я готов принять любое наказание.

– Сегодня в девять вечера, Каролина. Я жду.

– Вам придется долго ждать, Анабелла.

– Что это значит?

Холод и презрение, проскользнувшие в его голосе, были невыносимы. Горло перехватила судорога отчаяния, гораздо более чувствительная, чем объятия Дюрана. И все же я должен был испить эту чашу до дна.

– Тут не аэродрома. Корабль из Глазго прибудет через три-четыре дня. Шторм усиливается. Уже сейчас лодку невозможно вывести за волнорез. Короче, мы здесь заблокированы.

– Вы считаете меня идиотом? Сейчас же сойти на берег! Ровно в двенадцать вас примет на борт вертолет спасательной службы. А в девять вечера – у меня.

Это было даже соблазнительно – подчиниться деду Артуру, уже через несколько часов встретиться с ним и еще через несколько минут послать его к черту, чтобы впервые в жизни почувствовать себя свободным человеком. Но я помнил о Бейкере и Дельмонте.

– Я прошу у вас двадцать четыре часа, Анабелла.

– Не отнимайте у меня время. До свидания.

– Я очень прошу вас, адмирал.

– Не смешите меня. Выполняйте приказ. До свидания.

– До свидания... Но я очень удивлюсь, если наше свидание состоится.

Я выключил микрофон, зажег сигарету и стал ждать. Ему понадобилось полминуты, чтобы послать вызов. Я заставил его подождать столько же и снова включил микрофон.

Что-то произошло во мне в ту минуту. Теперь я был спокоен. Жребий брошен, и плевать я хотел на любые последствия.

– Каролина, это вы?

– Да, это я.

– Что вы сказали?

– "До свидания". Вы попрощались, и я тоже ответил «до свидания».

– Я не советую вам шутить со мной. Вы сказали...

– Если вы все же собираетесь выслать за мной вертолет, позаботьтесь, чтобы рядом с пилотом сидел полицейский. Еще лучше – взвод. Вооружите их до зубов. Но предупредите перед вылетом, что сохранность зубов не гарантируется. Предупредите их, что им придется похитить опасного маньяка, имеющего в кармане люгер и умеющего им пользоваться. Еще обязательно скажите им, что ваши распоряжения противозаконны, так как я не совершил никакого преступления, а значит, буду действовать в целях самообороны. Судить потом будут не меня, а вас. Кроме того, прошу принять к сведению, что я больше не считаю себя вашим подчиненным. Один из пунктов моего контракта однозначно гласит, что в случае, если я не принимаю непосредственного участия в операции, мне предоставляется возможность расторгнуть договор. Вы вызываете меня в Лондон. Следовательно, операция отменена. Следовательно, прошу принять мою отставку. Вы получите официальное уведомление ближайшей почтой. И еще. Бейкер и Дельмонт для вас не более чем подчиненные. Я дружил с ними много лет, с тех самых пор, когда мы вместе начали работать на вас. Может быть, вам трудно это понять, но мы были не просто сослуживцами: каждый из нас стал частью чего-то общего... Так что, если вы решили сыграть роль неумолимого судьи и обвинить меня в их смерти – прошу покорно. Но не забывайте, что все мои просчеты в этой операции случились с вашего одобрения и при вашем участии. Можете собирать присяжных, но судить меня вам придется заочно. Я не хочу терять последний шанс спасти операцию. Вы оставляете меня одного, и я готов остаться один. До свидания.

– Не так быстро, Каролина. – В его голосе появилось что-то новое. Что бы это ни было – все лучше, чем холодное безразличие. – Вы слишком возбуждены.

Никто и никогда еще не разговаривал с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джейсоном в таком тоне. Удивительно, но это не произвело на него плохого впечатления. Впрочем, ничего удивительного: старая лиса командир уже наверняка просчитал все варианты. А так как его мозг работал быстрее любого компьютера, к тому же был силен в анализе и построении недоступных компьютеру парадоксов и алогизмов, было очевидно, что он уже включился в мою игру, а вернее, уже продумал свою, учитывающую кроме моих слабых усилий еще тысячи неизвестных мне данных, условий и комбинаций. А может быть, он придумал хитрую ловушку для зарвавшегося агента и теперь пытается меня успокоить, чтобы усыпить мою бдительность. Разница, если разобраться, небольшая.

– Если вы остаетесь, Каролина, – сказал он после некоторого перерыва, – то, наверное, не только для того, чтобы посыпать голову пеплом. У вас есть какой-нибудь замысел?

– Да, адмирал... – Хотел бы я, чтобы в моей посыпанной пеплом голове промелькнул не то что замысел, но хотя бы одна дельная мысль.

– Я даю вам двадцать четыре часа.

– Сорок восемь.

– Пусть так. Сорок восемь. Потом вы возвращаетесь. Вы обещаете это?

– Обещаю.

– И... Каролина...

– Да, адмирал?

– Будем считать, что я не обратил внимания на тон вашего монолога. Забудем об этом.

– Извините, адмирал. Спасибо.

– Итак, сорок восемь часов. Прошу докладывать мне ежесуточно в полдень и в полночь.

В наушниках щелкнуло. Дед Артур пошел досматривать утренние сны.

Я вышел на палубу. На горизонте уже светлело. Ветер словно подгонял холодную тяжелую мглу и распластывал ее по поверхности неспокойного моря. «Огненный крест» рывками болтался вокруг натянутой якорной цепи. С небольшими перерывами она скрипела, меняя положение. Я подумал, что через несколько часов такой болтанки я могу лишиться акваланга и резиновой лодки с мотором. Впрочем, было не слишком понятно, зачем они могут мне теперь пригодиться.

Дэвис укрылся от ветра на корме.

– Что вы думаете об этом? – спросил он, увидев меня на палубе.

Я проследил за его взглядом. «Шангри-Ла» блестела на море то по правому борту, то – уже через минуту – с кормы. На мостике был виден какой-то свет.

– Наверное, у кого-то бессонница, – ответил я. – Может быть, капитан решил проверить, хорошо ли держится корабль на якоре. Не похоже? Ну тогда, может быть, наши приятели крушат их радиопередатчики с помощью лома или отбойного молотка. Или вот вариант попроще: свет обычно горит там всю ночь.

– Нет. Они зажгли его десять минут назад. А вот смотрите – погасили. Интересно... Ну, как дед Артур?

– Не так уж плохо. Сначала он меня уволил, а потом снова принял на работу. Временно. На двое суток.

– Сорок восемь часов? Что вы рассчитываете успеть за столь короткое время?

– Если бы я знал. Для начала я должен выспаться. И вам советую сделать то же самое. Уже почти светло, днем они вряд ли решатся на повторный визит.

Проходя через мостик, Дэвис ни с того ни с сего спросил:

– Что вы думаете о младшем Макдональде? Мне кажется, его что-то гложет, как будто у него на душе какая-то непосильная тяжесть.

– Может быть, он просто, как и я, не любит, когда его посреди ночи вытаскивают из постели. А может, его угнетает то, что в постели он одинок. В любом случае проблемы молодого Макдональда меня не волнуют. У него впереди вся жизнь. А у меня только два дня и три ночи. Причем одна из них уже кончилась. Пошли спать...

Мне следовало бы прислушаться к словам Дэвиса. Может быть, тогда я смог бы его спасти.

Вторник, 9.00 – 22.00

Философы напрасно спорят о том, что такое счастье. Я мог бы ясно и однозначно ответить на этот вечный вопрос. Я мог бы даже предложить интересующимся испытать это на практике. Для этого нужно всего лишь произвести комплекс определенных действий: для начала – многочасовая морская разминка с разнообразными упражнениями общеукрепляющего свойства (в том числе, акваланг, весла и скоростное лазанье по якорным цепям), с непременным посещением массажиста, специализирующегося по проблемам шейного отдела позвоночника, потом – выход на сцену профессионального театра с исполнением главной роли в спектакле абсурдистского толка и наконец – участие в бурном производственном совещании в качестве управляющего обанкротившимся филиалом, вызванного «на ковер» к генеральному директору фирмы.

Если после всего этого вам зададут сакраментальный вопрос: «В чем смысл жизни?» – вы, так же как и я, не задумываясь, ответите: «В том, чтобы спать!» И действительно, только десятичасовой целительный сон может возвратить вас к жизни.

Все это настолько бесспорно, что лишь упрямый до идиотизма скептик может усомниться в правильности моего подхода. И все же такие скептики встречаются. Специально для них существует методика доказательства от противного: вы проделываете весь комплекс предложенных ранее упражнений, потом укладываетесь в постель, чтобы «отрубиться», а еще через час-полтора ассистенты поднимают вас для продолжения эксперимента. Надеюсь, ни у кого из вас не вызывает сомнения, что мне показался более эффективным именно этот, второй, вариант.

Казалось, я только дополз до койки, но уже кому-то было жизненно необходимо мое присутствие.

– Эй, «Огненный крест»! Есть кто живой? Отзовитесь! Есть тут кто-нибудь?

Судя по некоторой обреченности, крики и не менее громкие удары по борту продолжались уже достаточно долгое время. Странно, что я не услышал их сразу же. Может быть, наш учитель музыки в колледже не совсем ошибался, когда говорил, что слон наступил мне на ухо. Впрочем, нога у слона огромная, а уши у меня небольшие. Он просто раздавил мне голову. Причем случилось это минуты две назад.

– Эй, там, на «Огненном кресте»! Вы что, оглохли? – продолжал взывать мужской голос.

Я мысленно посвятил этому настырному типу несколько наиболее изощренных из известных мне проклятий, но все-таки сдвинул дрожащие ноги, спустил их с койки на пол и попытался подняться. Я чуть не свалился замертво. Во-первых, у меня была только одна нога, во-вторых, страшно болела шея, в-третьих, голова, раздавленная слоном, отказывалась давать телу логичные команды.

Я оценил свое отражение в зеркале и подумал, что, если бы мне пришлось играть короля Лира в финале бессмертной шекспировской трагедии, мой гример остался бы безработным. Бледное, усеянное морщинами и кустарничками щетины лицо, красные воспаленные глаза… Я отвернулся. Меня никогда не привлекали фильмы ужасов.

Я приоткрыл дверь по другую сторону коридора. Дэвис беззаботно посапывал. Счастливчик.

Я снова надел халат из китайского шелка, повязал на шею, для разнообразия, цветастый платок, прошелся по волосам расческой и поплелся на палубу.

Вокруг меня раскинулся мир столь холодный, мокрый, серый и противный, что никаких других чувств, кроме отвращения, он не мог вызвать у своих обитателей. Впрочем, не у всех. Наверняка люди, населяющие яхту, приблизившуюся к «Огненному кресту» на расстояние вытянутой руки, чувствовали себя гораздо лучше. Яхта была чуть меньше, нашей, зато в рулевой рубке у них было столько приборчиков, циферблатиков и кнопочек, что их владельцу вполне мог позавидовать пилот экспериментального военного самолета-истребителя. Надстройка понижалась в сторону кормы, которая была рассчитана, очевидно, таким образом, чтобы футбольная команда, включая запасных и дублеров, могла принимать здесь солнечные ванны.

На палубе стояли три матроса в черных штормовках и бескозырках. Двое из них держали багры, зацепленные за буртик «Огненного креста». Примерно полдюжины резиновых кранцев предохраняли стерильно чистое лаковое покрытие от контакта с плебейской покраской нашего судна.

Мне не пришлось читать название корабля ни на корме, ни на ленточках бескозырок. Я и так знал, что передо мной не что иное, как «Шангри-Ла».

Посреди палубы стоял крупный мужчина в белом с золотыми пуговицами мундире. Типичный морской офицер. В руке он держал зонт, которым прикрывался от назойливых дождевых капель.

– Ну наконец-то, – произнес он, увидев меня.

Я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь так членораздельно говорил сквозь нос.

– Вы, кажется, не очень спешили. А я, между прочим, промок.

На белом, идеально выстиранном и выглаженном мундире действительно было несколько мокрых пятен.

– Я могу войти на борт?

Не дожидаясь ответа, он прыгнул с проворностью, неожиданной для его возраста и комплекции, и вошел в каюту. Я вошел следом и закрыл за собой дверь.

Он был небольшого роста, но крепкого сложения. Лицо бронзовое от ветра и загара, подбородок квадратный, волосы с проседью, густые брови, длинный нос, а губы такие тонкие, словно его рот был застегнут на «молнию». Он выглядел на пятьдесят пять или что-то около этого.

Он внимательно оглядел меня с ног до головы. Мне показалось, я произвел на него приятное впечатление, но по каким-то причинам он не подтвердил этого ни словами, ни жестом.

– Простите, что я заставил вас ждать. Трудно было проснуться. Я мало спал. Посреди ночи приходили таможенники, а потом я не мог уснуть...

Один из моих основополагающих принципов – всегда говорить только правду. Конечно, если есть такая возможность. Изредка это все же случается.

– Таможенники!

Это прозвучало так, будто он хотел сказать «чушь собачья!» или что-то в этом роде. Потом он передернул плечами и продолжал:

– Неслыханно! Они просто невыносимы! Нам следовало послать их ко всем чертям и не пускать на борт. Чего они хотели?

Чувствовалось, что однажды он тоже имел дело с таможенниками и у него остались не слишком приятные воспоминания.

– Они искали химические товары, украденные из грузовика на приморском шоссе, и, судя по всему, ошиблись адресом.

– Идиоты! – Он протянул мне руку, давая таким образом понять, что тема таможенников исчерпана. – Ставракис, сэр Антони Ставракис.

– Петерсен, – представился я, отвечая на рукопожатие.

Он сдавил мою ладонь. Я поморщился. Не то чтобы он был страшным силачом, но его пальцы были унизаны бриллиантовыми перстнями, которые впились в мою руку. Я хотел поздравить себя с тем, что, наконец, встретился с человеком, носящим перстни на каждом пальце, но с сожалением отметил, что его мизинец сиротливо гол.

– Здравствуйте, сэр Антони, – зафиксировал я свое восхищение. – Я много слышал о вас.

– Наверняка ничего хорошего. Газетчики меня не жалуют. Знают, что я их терпеть не могу. Они считают, что я выскочка с Кипра, который разбогател благодаря различным махинациям. Это так и есть. Еще они пишут, что свое британское подданство и титул я купил за деньги. Это тоже правда. Ну и что? Может быть, я и их когда-нибудь куплю. Всех. Или куплю себе титул барона. Барон Ставракис. Не правда ли, звучит? Только подожду, пока цены упадут. Я хочу воспользоваться вашей радиостанцией. У вас ведь есть?

– Что?

Он так внезапно сменил тему разговора, что мне показалось – я попался на горячем. Но тут же спохватился: он ведь не может иметь в виду нашу действующую радиостанцию, а говорит о разбитом передатчике.

– Мне нужен радиопередатчик. Вы что, не слушаете новости? Там творится нечто ужасное. Пентагон отказался от большого военного заказа. Цены на сталь резко падают. Я должен срочно отдать распоряжения моему маклеру в Нью-Йорке.

– Какая жалость... Конечно, пожалуйста, но... А разве у вас нет своей рации?

– Она неисправна. – Его губы превратились в тонюсенький шнурочек. – Поверьте, это очень срочно, господин Петерсен.

– Ну да, ну да. Вот моя радиостанция. Прошу. Вы сможете ею воспользоваться?

Он снова высокомерно улыбнулся в ответ. Наверное, других улыбок в его арсенале просто не имелось. Его ирония была естественна: наверняка радиостанция на «Шангри-Ла» столь сложна и великолепна, что усомнившись в способности Ставракиса управиться с нашей простейшей моделью приемо-передатчика, я почти оскорбил его. С тем же успехом я мог бы поинтересоваться у пилота огромного авиалайнера, сможет ли он справиться с управлением двухместным самолетом.

– Я надеюсь, смогу, господин Петерсен.

– Ну, пожалуйста, не буду вам мешать. Я в каюте рядом. Позовите меня, как только закончится разговор.

Если в своей жизни я был когда-нибудь в чем-нибудь уверен на сто процентов, так это в том, что сэр Антони Ставракис позовет меня гораздо раньше, чем окончит разговор. Но я просто не имел права предупредить его, что аппарат неисправен. Мелькнула мысль, не успею ли я за это время побриться. Не успел бы. Уже через минуту в дверях показался мой именитый гость.

– Ваш передатчик поврежден, господин Петерсен.

– О, сейчас я помогу вам. Эти старые аппараты иногда капризничают.

– Если я говорю вам, что он поврежден, это значит, что пользоваться им невозможно.

– Но ведь он работал...

– Ну, хорошо, попробуйте.

Я вошел в каюту, где стояла радиостанция и «ну, хорошо, попробовал». Я энергично и эмоционально крутил все ручки и щелкал тумблерами. Безрезультатно. Рация действительно не работала. С чего бы это?

– Наверное, нет контакта. Или что-то с питанием, – предположил я. – Сейчас проверю.

– Лучше попробуйте снять верхнюю крышку.

Я посмотрел на него с нескрываемым удивлением:

– Мне кажется, сэр Антони, вы знаете что-то, чего не знаю я.

– Открывайте. Увидите собственными глазами.

Я открутил крышку и увидел. Потом был разыгран небольшой спектакль на тему «замешательство, переходящее в возмущение». Наконец, вновь обретя чувство собственного достоинства, я воскликнул:

– Вы знали! Откуда вы об этом знали?

– Но ведь это очевидно.

– А... Я, кажется, понимаю... – До меня начало «доходить». – Ваша радиостанция в таком же состоянии? И, наверное, ночью у вас были гости?

– Да. И на «Орионе» они были тоже. – Губы моего собеседника снова исчезли. – «Орион» – это вон та большая посудина недалеко от берега. Кроме наших двух это единственный корабль в заливе, имеющий радиостанцию. Вернее, имевший. Я как раз оттуда.

– И там тоже? Но кто это сделал? Зачем? Это же безумие!

– Вы думаете? Нет. У меня есть сомнение по этому поводу. Знаете, моя первая жена... – Он прервал себя на полуслове, передернул плечами и продолжал выцеживать слово за словом. – Понимаете, в чем дело. Душевнобольные поступают всегда иррационально, действуют вслепую, без цели и смысла. В нашем случае все наоборот. Они действовали методично, хладнокровно и уверенно. Тут ничего не было отдано на откуп случайности. Они хорошо подготовились и знали, что и с какой целью делают. Сначала я подумал, что их цель – оставить без связи меня. Но ведь моя изоляция ничего никому не дает.

– Но ведь вы говорили о бирже в Нью-Йорке.

– Это все мелочи, мой друг. Конечно, неприятно, но...

«Наверняка ничего страшного, – подумал я. – Действительно, мелочи – какие-нибудь несколько миллионов фунтов».

– Нет, господин Петерсен, – продолжал он, – я не мог быть целью этой акции. Предположим, в этой истории есть два действующих лица: А и Б. А считает, что ему дозарезу необходима постоянная связь с континентом, а Б, естественно, старается помешать ему любой ценой. Но как велика должна быть ставка, чтобы прибегнуть к таким сильным средствам! Поверьте мне, мой друг, здесь разыгрывается крупная игра. Я чувствую это.

Этот Ставракис был явно не дурак. Хотя где написано, что миллионерами становятся только умственно отсталые?

– Вы сообщили в полицию? – спросил я.

– Собираюсь сделать это сейчас. Но сначала я должен позвонить. Если только наш приятель не поразбивал все телефонные будки в окрестностях порта.

– Вы недооцениваете его. Он перерезал телефонный кабель. И неизвестно, в каком месте.

Ставракис посмотрел на меня, направился к двери, остановился и снова посмотрел в мою сторону.

– А вы откуда знаете?

– Полиция, – ответил я. – Они сопровождали таможенников.

– Полиция? А что они тут делали? – Он сверлил меня глазами так, будто хотел просверлить насквозь. – И кстати, простите за прямоту, что тут делаете вы? Не хочу быть нескромным, но в сложившихся обстоятельствах, может быть, вы согласитесь ответить на мой вопрос.

– Да, пожалуйста! Мой коллега и я – биологи. Это судно – собственность Министерства сельского хозяйства и рыбной ловли. У нас есть все документы.

– Неужели морская биология? – наигранно возбудился Ставракис. – Представьте себе, это мой «конек». При случае мне будет интересно побеседовать с вами. Если, конечно, вы будете снисходительны к моему дилетантизму. – По его тону чувствовалось, что думает он в этот момент совершенно о другом. – Вы можете описать мне этого полицейского?

Я мог.

– Да, это действительно он, – задумчиво произнес мой гость. – Любопытно. Действительно, любопытно. Я должен с ним поговорить. Ах, этот Арчи!

– Арчи?

– Сержант Макдональд. Судя по вашему рассказу, это именно он. Я провожу здесь уже пятый сезон. Люблю здешние места. Французская ривьера или Эгейское море ерунда по сравнению с этим побережьем. Естественно, я знаю тут многих. Он был один?

– С ним был коллега, помоложе. Кажется, его сын. Очень печальный молодой человек.

– Это Питер Макдональд. Вы разделили бы его печаль, если бы знали, что несколько месяцев назад он потерял двух братьев – шестнадцатилетних близнецов. Они учились в школе. Здесь неподалеку. Однажды они пошли в горы и не вернулись. Снежная буря. Представляете себе эту трагедию? Отец старается не подавать виду. Я знал этих мальчишек. Они были славные...

Я попытался прокомментировать эту историю, но он уже не слушал меня.

– Я покидаю вас, господин Петерсен. Передам дело в руки Макдональда, а потом – в море.

Я взглянул на темные тучи, нависшие над бурлящими волнами.

– Вы выбрали странное время для морских прогулок.

– Чем хуже погода, тем лучше. Конечно, как и все, я люблю спокойное море, но на «Шангри-Ла» установили новые стабилизирующие устройства, и у меня еще не было случая их опробовать, ведь мы приплыли позавчера. Сегодня прекрасные условия для такого рода испытаний. Как вы считаете? – Он улыбнулся, протягивая мне руку. – Простите, что побеспокоил. Вы, наверное, сочли меня грубияном и самодуром. Многие думают так же. Но я готов загладить неприятное впечатление. Приглашаю вас с коллегой на «Шангри-Ла». Придете? Устроим что-то вроде званого ужина. Давайте в восемь часов. Я пришлю за вами моторную лодку.

Жаль, что он не пригласил нас на обед. Дэвису уже поднадоели наши вечные консервы с фасолью. Но в любом случае, нам будет, о чем вспомнить. Немногие, даже самые титулованные особы, могут похвастать тем, что получили приглашение разделить трапезу Великого Магната. Да что там, такой случай для большинства стал бы главным событием года, а то и всей жизни. Но я принадлежу к меньшинству.

Он не ждал от меня ответа. В его мире не существовало людей, способных отказаться от такого приглашения. Правда, я не имел отношения к этому миру, но вспомнил о Дэвисе и заранее порадовался за него: сегодняшний вечер станет настоящим праздником для его вкусовых рецепторов и, как следствие, для желудка.

* * *

– Вы рассказали мне о своем радиопередатчике и хотите знать, что я собираюсь предпринять по этому поводу, – подытожил Макдональд-отец усталым голосом. – Я уже обо всем знаю, господин Петерсен. Сэр Антони Ставракис детально изложил мне все полчаса назад. Еще раньше здесь был владелец «Ориона», он говорил со мной на эту же тему.

– Успокойтесь, сержант, я не собираюсь устраивать скандал. Я вообще редко срываюсь, разве что полиция поднимает меня с постели посреди ночи. Кстати, наши приятели таможенники уже уехали?

– Да. Сразу же, как только доставили меня в порт. От этой таможенной службы сплошное беспокойство... Но, возвращаясь к вопросу о ваших передатчиках, я, честно говоря, просто не знаю, что делать. Зачем их сломали? Кто вообще мог такое придумать?

– Именно это меня интересует. За этим я к вам приехал.

– Господин Петерсен, – тон Макдональда стал еще более официальным, – я могу с вами вернуться на «Огненный крест», могу взять блокнот, собирать показания, искать следы... Но поймите, я даже не буду знать, в каком направлении вести расследование. Тут ведь надо разбираться в дактилоскопии, в анализах, в микрофотографии... А я всего лишь сельский полицейский. Я не в состоянии один заменить целую следственную группу. Конечно, я могу позвонить в Глазго и попытаться вызвать специалистов, но вы бы на их месте послали сюда детективов из-за нескольких разбитых ламп?

– Но авторитет сэра Ставракиса...

– Что вы имеете в виду?

– Он пользуется большим авторитетом. У него огромные связи и средства. Вы не боитесь, что ему не понравится вся эта история?

– О, что вы, что вы! Мы все здесь гордимся тем, что сэр Ставракис иногда посещает наши места. Это такой человек! – Чувствовалось, что сержант Макдональд умеет скрывать свои мысли, но сейчас это умение было абсолютно лишним: в его глазах лучилась неподдельная любовь и преданность. – Мы знаем, какой это большой человек! Мы не обращаем внимания на газетные сплетни. Вы не найдете ни одного человека на побережье, который думал бы о господине Ставракисе что-нибудь плохое.

– Вы неправильно меня поняли, – попытался я прервать поток славословий. – Я совершенно его не знаю...

– Зато мы знаем его с самой хорошей стороны. Посмотрите туда. – Он показал на расположившееся за молом большое строение шведского типа. – Это новая мэрия, дар сэра Антони. А там, выше, на взгорье, видите шесть павильонов? Это дом для престарелых, еще один его подарок. За все это он заплатил из собственного кармана. А вы знаете, что иногда он устраивает для нашей молодежи морские прогулки на «Шангри-Ла»? А знаете, что он собирается организовать тут строительные верфи, чтобы обеспечить местных жителей работой?

– Да-да, я согласен, все это характеризует господина Ставракиса с самой положительной стороны. Но меня сейчас интересует только один вид благотворительности: не может ли он или кто-нибудь другой установить на «Огненном кресте» новый радиопередатчик?

– Господин Петерсен, я буду держать это дело в поле зрения, но ничего больше обещать не могу. Если появятся какие-то новости, сразу же дам вам знать.

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить и ретироваться. Я с самого начала не строил иллюзий по поводу возможных результатов этого визита, но кому-то могло бы показаться странным, что экипаж «Огненного креста» не поучаствовал во всеобщей суете вокруг радиопередатчиков.

Кроме того, надо было создавать хоть какую-то видимость деятельности. Ведь время не стояло на месте, и у меня осталось только две ночи и полтора дня.

* * *

В полдень связь с Лондоном была плохая. Во-первых, днем радиоволны всегда распространяются хуже, чем ночью, во-вторых, я не мог пользоваться телескопической антенной.

Тон деда Артура был чрезвычайно официален, такие же нотки я слышал совсем недавно в голосе сержанта Макдональда.

– Мы нашли наших друзей, – сообщил он.

– Каких? – спросил я. Его назойливая конспирация часто приводила к побочному эффекту – я просто не понимал, о чем он говорит.

– Их двадцать пять.

Ага, значит, он говорит о пропавшей команде «Нантесвилля».

– Двое в плохом состоянии, но мы надеемся, что все обойдется.

Это объясняло следы крови в каютах капитана и механика.

– Где они были?

Он продиктовал координаты. Их нашли недалеко от Бристоля, значит, «Нантесвилль» похитили сразу же по отплытии. История повторялась: два дня всех держали на заброшенной ферме (свежий воздух, хорошая еда и теплые пледы на ночь), на третий день часовые исчезли.

– Но как они завладели... – я хотел сказать «Нантесвиллем», но вовремя сдержался, – кораблем? Какой-то новый метод?

– Именно так, – подтвердил дед. – Я восхищен их фантазией. После эксперимента с нелегальными пассажирами, после истории с потерпевшим аварию прогулочным катером, после варианта с морским патрулем и, наконец, после «пожара» на борту яхты я надеялся, что они повторятся. Но они придумали нечто новое. Они запустили по курсу корабля спасательный плот с десятью потерпевшими, а поверхность моря вокруг была покрыта маслом, как после катастрофы. Вы догадываетесь, что было дальше?

– Да, Анабелла.

Да, я знал, что было дальше. Тут им не пришлось отходить от привычного сценария. На борту оказалось, что потерпевшие не очень-то настроены благодарить за спасение. Они дружно выхватили револьверы, быстро решили спорные вопросы с командой и заняли корабль. Потом каждому из членов команды натянули на голову марлевый мешок и переправили сначала на другой корабль, а ночью – на берег, на заброшенную ферму. Это всегда происходило на побережье Ирландии. Три первых случая – на севере, два последних – на юге. Куда пираты уводили корабли – неизвестно.

– А Бетти и Дороти? – спросил я. – Когда увезли команду, они остались на корабле?

– Думаю, да, но окончательную информацию можно будет получить только у капитана. Он один знал об их присутствии на корабле. Доктора пока не разрешают побеседовать с ним. Время уходит, Каролина, что вы успели сделать?

Неужели у командира не было других, более приятных тем для беседы?

– Часа два я проспал, – сказал я, прекрасно, впрочем, отдавая себе отчет в том, что сон, с точки зрения деда Артура, совершенно бесполезное занятие, естественно, если речь идет не о сне самого деда Артура. – Потом я имел дружеские беседы с полицией и владельцем судна, стоящим на якоре недалеко от нас. Вечером мы собираемся нанести ему визит.

Пауза.

– Что вы собираетесь нанести, Каролина?

– Мы приглашены на ужин.

Большая пауза.

– Каролина, у вас остается немногим более сорока часов.

– Я знаю об этом, Анабелла.

– Я надеюсь, у вас все в порядке с головой?

– Я не очень понимаю, что имеется в виду. Во всяком случае, с ума я пока что не сошел.

– Значит, вы не собираетесь отказаться от этого дела? Хотя, я понимаю, это был лишний вопрос. Вы не откажетесь. Вы слишком упрямы и слишком...

– Слишком глуп?

– А кто этот моряк, который пригласил вас?

Ответ был невыносимо длинным. Прежде всего потому, что мне приходилось пользоваться этим проклятым шифром, чтобы назвать корабль и фамилию владельца. Кроме того, разобравшись, о ком идет речь, дед Артур стал очень болезненно воспринимать каждую новую подробность моей беседы со Ставракисом и каждую мелочь из моего разговора о миллионере с полицейским.

Пользуясь тем, что дед меня не видит, я даже скорчил в его адрес ироническую гримасу. Конечно! Даже у министров возникали сложности, когда они хотели получить аудиенцию у Великого Магната. Госсекретари – вот его обычный уровень. Именно те госсекретари, которые были единственным кошмаром в жизни командира, единственной силой, которая могла помешать ему расширять и развивать свою тайную империю.

– Каролина, вы должны быть максимально осторожны в общении, и, пожалуйста, держите себя в соответствующих рамках.

– Бетти и Дороти не вернутся, Анабелла. Я хочу, чтобы те, кто виновен в этом, заплатили сполна. Надеюсь, по этому пункту у нас нет противоречий.

– Да, конечно. Но неужели вы думаете, что человек с таким положением, с таким состоянием...

– Простите, Анабелла, я вас не понимаю.

– Такой человек! Это невозможно! Я ведь его знаю. Мы обращаемся друг к другу по имени, иногда вместе обедаем. Я хорошо знаю его вторую жену... Она бывшая актриса... А этот человек, он ведь известный филантроп и вообще принадлежит к элите. Я не представляю, как он может тратить время и деньги на такую деятельность.

– Вы имеете в виду Ставракиса? – Удивление в моем голосе было искренним настолько же, насколько сильным было желание успокоить разнервничавшегося деда Артура. – Но, Анабелла, я ни минуты не подозревал его, у меня нет для этого никаких оснований.

– Ну...

Обычно этим междометием трудно выразить облегчение, радость и одобрение одновременно, но сейчас командиру это удалось.

– В таком случае, зачем вы приняли приглашение?

Если бы кто-то случайно подслушивал наш разговор, он мог бы отметить в голосе деда Артура нотку ревности. И был бы прав. У адмирала имелась единственная слабость, но эта слабость достигала вселенских масштабов. Он был снобом. Суперснобом. Королем снобов.

– Я хочу побывать на его корабле, чтобы осмотреть поврежденный передатчик.

– Что это даст?

– Не знаю. У меня есть какое-то смутное предчувствие, пока еще очень неопределенное.

Пауза. Если большие паузы – признак великого актера, то великий актер рядом с дедом Артуром чувствовал бы себя провинциалом-любителем.

– Предчувствие? – наконец проснулся командир. – Утром вы говорили о каком-то замысле. Это его развитие?

– Нет, но хорошо, что вы вспомнили об этом. Я прошу вас связаться с дирекцией банков в Шотландии, а потом с крупными шотландскими газетами, хотя бы с «Глазго Геральд», а также с местной прессой.

– Ну... – На этот раз в междометии не было облегчения и радости, зато одобрение присутствовало в полной мере. – Я чувствую, что вы начинаете приходить в себя, Каролина. Так держать. Что и зачем я должен искать?

Я высказал ему свои соображения, и это также отняло массу времени, поскольку приходилось пользоваться его дурацким шифром.

– Великолепно, – воодушевился дед Артур. – Я направлю своих людей. Они сейчас же займутся этим делом. Уже в полночь я смогу что-нибудь вам ответить.

– В полночь можете передать эту информацию в газеты. Она как раз успеет появиться в утреннем выпуске.

– Вы требуете невозможного, – попытался обороняться деде Артур. – Даже если я нажму на все рычаги... Ну хорошо, в девять вечера.

– В четыре, Анабелла.

– Сегодня? В четыре пополудни? Да ведь уже около часа дня! Вы действительно сошли с ума!

Я был неумолим:

– Не так уж все сложно, Анабелла. Через десять минут вы сможете снарядить десять агентов. Через двадцать минут – двадцать. И так далее. Ведь перед вами открыты все двери. И особенно двери кабинетов Скотланд-Ярда. Кроме того, Анабелла, помните, это не я заставляю вас торопиться – это они. Профессиональные преступники никогда не убивают просто так, ради удовольствия или поддавшись эмоциям. Они делают это, только чтобы выиграть время. Каждый выигранный час – козырь в их игре. Каждый час, который мы отыгрываем, становится козырем для нас. Или вы считаете наших противников дилетантами?

– Прошу вас выйти на связь в четыре, – капитулировал дед усталым тоном. – Посмотрим, что я смогу сделать к тому времени. А что будете делать вы?

– Попытаюсь выспаться.

– Ну что ж, у вас много времени, Каролина...

После этой убийственно презрительной реплики он прервал связь. Ну да, конечно, он спокойно спал в своей постельке, в то время как я... Кроме того, во мне снова просыпался дар провидца, и я готов был поставить сто – нет, тысячу, миллион! – против того, что следующей ночью спать мне не придется. Это предчувствие перерастало в уверенность, то же самое происходило с моим предчувствием относительно «Шангри-Ла».

* * *

Будильник прозвенел без десяти четыре. Сон не освежил меня. Теперь я чувствовал себя еще хуже. Сказывались вчерашние треволнения. А может, всему виной был слишком шикарный обед, который я проглотил перед тем, как отойти ко сну: банка жирной тушенки и какая-то слизь из банки с надписью «Картофельное пюре». Жаль, что эту трапезу не смогли разделить со мной друзья – сэр Артур Арнфорд-Джейсон и сэр Антони Ставракис.

Кажется, я начинаю брюзжать. Ничего себе симптомы. Вот так однажды проснешься – а ты уже старик. Впрочем, по штату мне уже полагается быть стариком. Ведь солдатам империи деда Артура месяц должен засчитываться минимум за год безупречной службы в других, более спокойных войсках. Правда, здесь неплохо платят, но профсоюз на этом предприятии заботится о работниках из рук вон плохо. Безобразно организованы питание и отдых, а уж о технике безопасности и говорить не приходится – профессиональный травматизм очень высок.

Дэвис вышел из своей каюты, я – из своей. Вид у него был немногим лучше моего. Я оценил его так и не отдохнувшее лицо, встретил взгляд его тревожных, никогда не успокаивающихся, усталых глаз, и вдруг меня пронзила острая трепетная жалость к нему, к себе, к тысячам таких же разбросанных по всему миру агентов командира и сотен других командиров, ко всем этим людям, не умеющим радоваться в свободное от службы время и не умеющим со вкусом тратить заработанные деньги. Что поддерживало нас в ежедневной борьбе с тысячами преступников, хорошо знающих цену себе и каждому своему поступку, умеющих прожить эту единственную жизнь в свое удовольствие? В чем разгадка этого парадокса? Почему все же мы уверены в своей правоте, а главное, почему они, такие сильные и сплоченные, как бы ни скрывали этого, тоже ощущают наше превосходство? Или все это только иллюзии? А может быть, наше противостояние – война психопатов, где нет правых и виноватых и жизнь, нормальная человеческая жизнь горько смеется над нами и презирает и тех и других…

Мы вышли на палубу. Было четыре часа пополудни, а это означало, что день неумолимо, а для нас даже безжалостно клонится к вечеру. Солнце еще не зашло, во всяком случае, мы надеялись, что это так, хотя его лучи, конечно же, не могли пробиться сквозь массу клубящихся в небе черных туч. Тяжелая и густая завеса дождя тоже не благоприятствовала как просто мореходству, так и занятиям морской биологией. Разве что для Ставракиса и его неиспытанных стабилизаторов такая погода была не самым плохим вариантом. Наверное, качка совсем не заметна экипажу «Шангри-Ла», собравшемуся за обедом. Я представил себе, как кок, возможно, взятый напрокат в одном из изысканных ресторанов, отдает последние распоряжения… Нет, об этом лучше было не думать. Я пошел за Дэвисом в машинное отделение.

Дэвис достал блокнот, надел наушники и замер около меня, приготовившись стенографировать. Я всегда удивлялся, откуда у него столько разнообразных и самых неожиданных навыков. Неужели у него хватает сил и оптимизма между перестрелками изучать стенографию или кройку и шитье? В любом случае я очень надеялся, что дед Артур даст Дэвису возможность похвастать своим мастерством в скорописи.

Дед не обманул моих ожиданий.

– Примите поздравления, Каролина, – начал он без всякого вступления. – Кое в чем вы оказались правы.

Сквозь монотонность его обычного тембра проскользнула нотка тепла. Впрочем, это мог быть эффект атмосферных явлений, часто вызывающих помехи в эфире. Во всяком случае, он уже не требовал, чтобы я сегодня же оказался у него в лондонском бюро.

– Мы разыскали эти счета и чеки. – Тут последовал целый ряд цифр, дат, сумм и другой информации, которая, сказать по правде, меня не слишком интересовала. – Последние вклады – двадцать седьмого декабря, в обоих случаях по десять фунтов. Вклады на сегодняшний день одинаковые: семьдесят восемь фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Счета не закрыты. – Тут он прервал передачу, чтобы принять мои поздравления, после чего продолжил: – Но это еще не все, Каролина. Мы проанализировали с помощью газет таинственные происшествия на море в окрестностях тех мест, где вы сейчас находитесь. Ваша мысль оказалась просто блестящей. Как мы раньше не догадались это сделать? У вас есть под рукой карандаш?

– Здесь Дэвис.

– Тогда записывайте. Никогда еще шотландское побережье не знало такого количества морских катастроф...

Это звучало многообещающе, как первая фраза приключенческого романа. Продолжение тоже могло развлечь самого взыскательного читателя, если бы дед Артур по моему совету опубликовал результаты поисков в утренних газетах. Это был список из пяти кораблей. Даже человек, совершенно далекий от морской тематики, ощутил бы в этом списке что-то тревожащее. Но даже самый искушенный морской волк при всем желании не смог бы не только указать причину происшествий, но и уловить хоть какую-то закономерность. Это могла быть яхта, а мог быть спасательный катер; на борту могли находиться рыбаки, а могли – морские офицеры-навигаторы; суда могли быть впоследствии найдены где-нибудь в скалах, а могли исчезнуть бесследно. Общими во всех случаях были только три фактора: первый – спокойная, безветренная погода (но это лишь усиливало загадочность), второй – команда бесследно исчезала, третий – все таинственные случаи происходили недалеко от этих мест.

Командир рапортовал обо всем с гордостью Америго Веспуччи, не желающего знать, кто такой Христофор Колумб.

В ответ Колумб не то чтобы обиделся, но позволил себе съязвить:

– Вы до сих пор думаете, Анабелла, что «Нантесвилль» идет в сторону Исландии или норвежских фьордов?

– Я думаю то, что нужно думать. – Тон адмирала снова стал сугубо официальным. – Я, например, думаю, что даты этих происшествий кое с чем ассоциируются.

Глубокомысленность, с какой дед Артур сделал этот вывод, была достойна первооткрывателя. С тем же пафосом он мог бы сообщить нам, что дважды два равняется четырем.

Совпадения действительно были разительны и исключали всякую возможность случайности: все эти небольшие суда исчезали через несколько дней после похищения разыскиваемых кораблей.

На всякий случай я все же сказал об этом деду Артуру.

– Не будем дискутировать о вещах очевидных, – заключил он в ответ, снова не акцентируя внимание на том, что очевидным все это стало лишь несколько часов назад и с моей подачи. – Итак, мы можем с большой вероятностью утверждать, что район поисков определен. Что вы намерены делать дальше?

– Можете ли вы заставить радио и телевидение сотрудничать с нами?

– Что вы имеете в виду, Каролина? – встревожился командир.

– Я хочу подбросить в сводку ночных новостей сообщение о морском происшествии и надеюсь, что репортеры поверят мне на слово и не будут перепроверять эту информацию.

– Ну что ж. – Деда Артура явно «отпустило»: очевидно, он понял, что я не потребую предать гласности фамилии и явки всех его многочисленных агентов. – Во время войны такие фокусы были делом обычным. Да и после войны... Ну, предположим, я попытаюсь убедить их, что речь идет не об очередной политической интриге, а о деле действительно важном. Конкретно что вы хотите услышать в новостях?

– Проинформируйте слушателей, что из этого района терпящий бедствие корабль выслал сигнал «SOS», после чего связь прервалась, а местонахождение корабля неизвестно. Передайте, что может произойти самое худшее, и так далее. Сообщите также, что спасательная операция начнется завтра с утра. Это все.

– Хорошо, я попытаюсь. Но зачем это нужно?

– Мне нужен предлог, чтобы проинспектировать окрестности, не вызывая подозрений.

– Вы собираетесь снова рисковать «Огненным крестом»?

– Я знаю, Анабелла, вы невысокого мнения о наших с Дэвисом умственных способностях, но не надо считать нас законченными идиотами. На море шторм. Ваш «Огненный крест» настолько надежен, что в такую погоду не переплывет даже Темзу. Кроме того, поиски в море заняли бы слишком много времени. Нет. В восточной части острова на расстоянии семи километров от городка есть небольшой заливчик. Там плоский пляж, окруженный лесом и холмами. Необходим вертолет большого радиуса действия. В мое полное распоряжение. На рассвете.

– Но теперь вы считаете меня идиотом! – прошипел дед Артур. Наверное, мне все же не стоило так скептически отзываться о навигационных свойствах его любимого детища – «Огненного креста». – Вы думаете, мне достаточно щелкнуть пальцами, и через несколько часов у вас появится вертолет?

– Точнее – четырнадцать часов. Кроме того, рискну напомнить, что сегодня в пять утра вы были готовы щелкнуть пальцами, и вертолет появился бы в полдень, через семь часов. Я, конечно, понимаю, тогда стимул был гораздо больший – вывести меня в Лондон...

– Прошу связаться со мной в полночь. И надеюсь, вы ведаете, что творите.

– Да, сэр, – ответил я и выключил передатчик, чтобы дед Артур не переспросил, что я имею в виду: «Да, я ведаю, что творю» или «Да, я надеюсь, что ведаю».

* * *

Если Ставракис заплатил за ковер, находящийся в салоне «Шангри-Ла», пять тысяч фунтов, это значит, что он приобрел вещь, бывшую в употреблении. Первый владелец должен был заплатить как минимум вдвое больше. Пять на девять метров, благородной (бронзовой, темно-зеленой, золотой) окраски, он раскинулся, словно поле зрелой пшеницы. Еще более сильное впечатление от ковра давали ощущения. Ступая по нему, вы словно переходили вброд неглубокую реку. Я никогда в жизни не видел такого шикарного ковра и таких шикарных, закрывавших две трети стен гобеленов. Честно говоря, рядом с ними ковер выглядел дешевой подстилкой.

Свободная от гобеленов часть стены была обшита деревом драгоценных пород, гармонично сочетающимся оттенками с изысканным и даже несколько вычурным баром в глубине салона. Банкетки, кресла, табуреты у бара были обтянуты зеленой кожей с тиснением золотом. Я думаю, в Великобритании найдется достаточно людей, которые не в состоянии купить две такие табуретки даже на весь свой годовой доход.

Столь же роскошно смотрелись низкие столы кованой меди, разбросанные по салону в поэтическом беспорядке. На сумму, полученную от их продаже, вполне можно было бы прокормить семью из пяти человек в течение года, даже если бы они питались в ресторане гостиницы «Савой».

Две картины Сезанна висели слева и две Ренуара – справа. Я не сомневался, что это подлинники. Но все равно в этом салоне такие полотна были ошибкой. Уверен, они бы лучше чувствовали себя на кухне. Я тоже. И Дэвис наверняка бы к нам присоединился.

Может быть, дело в том, что наши твидовые пиджаки и супермодные платки на шеях грубо контрастировали с темными галстуками и фраками остальных присутствующих, а может быть, в том, что темы всех разговоров, казалось, были специально подобраны так, чтобы выработать у нас комплекс неполноценности. Психиатрам давно известно, что беседы об акциях, дивидендах и миллионах долларов прибыли всегда оказывают гнетущее впечатление на представителей низших классов. Нас спасало только то, что, во-первых, люди нашей профессии не причисляют себя ни к каким классам, а во-вторых, уже скоро мы убедились, что обмен мнениями на столь возвышенные темы вовсе не имеет целью произвести на нас впечатление – просто для этих людей бизнес был квинтэссенцией существования и, естественно, составлял главную часть их разговоров.

Тут были еще двое, кто чувствовал себя явно не в своей тарелке: директор парижского торгового банка Анри Бишар, маленький подвижный человечек с лысым, как колено, черепом, и шотландский адвокат по фамилии Мак-Кольм, большой и грубоватый мужчина. Я не думаю, что они страдали от неловкости больше, чем мы, но по ним это было лучше заметно.

Все шло прекрасно. Но что-то было не так. Удачный повод поразмышлять на тему, как по-разному могут отображать действительность различные виды искусства. Если бы по материалам событий, происходящих в эти минуты в салоне «Шангри-Ла», сняли немой фильм, он стал бы гимном роскошной жизни миллионеров. Глубокие кресла приглашали первый раз в жизни по-настоящему расслабиться. Огонь в камине, совершенно лишний в смысле поддержания температурного режим, создавал атмосферу интимности. Улыбающийся Ставракис в роли хлебосольного хозяина. Кельнер в белом кителе, ждущий вашего, достаточно – мысленного, пожелания снова наполнить бокалы. Короче говоря, в немом кино все выглядело бы утонченно и приятно.

Но если бы, основываясь на том же самом материале, вместо киносъемок сделать радиопостановку, результат, прямо скажем, был бы совсем другим. Радиослушатели услышали бы сначала звук льющегося в бокалы шампанского, а потом – реплику, вводящую их в атмосферу, полную драматизма и нервозности. Это Ставракис уже не в первый и даже не в третий раз произносил тост, посвященный своей жене:

– За твое здоровье, моя дорогая. За то святое, поистине христианское смирение, с каким ты терпишь нашу компанию. Представляю, как тебе трудно, бедненькая, но ты уж потерпи. Авось и тебе воздастся. Не на земле, так на небесах. – В его голосе сквозила непонятная мне неприязнь и даже издевка.

Я же, как и все в салоне, не мог глаз отвести от Шарлотты Ставракис. В этом не было ничего удивительного, ведь, кажется, еще вчера вся Европа брала приступом кинотеатры, чтобы увидеть ее на экране. В свой «звездный» период она не была ни особенно молода, ни даже особенно красива. Но это ей совершенно не требовалось, поскольку, в отличие от тех, кому привлекательность заменяет талант, она была действительно великой актрисой.

Теперь она выглядела старше. Ее внешность стала менее яркой, а фигура несколько округлилась, и все же мужчины смотрели на нее как лиса на сыр, а вернее, учитывая присутствие Ставракиса, как на виноград.

Особенно привлекало ее лицо. Да, теперь это лицо казалось несколько усталым и поблекшим, но это было лицо, привыкшее к жизни – смеху, размышлениям, радости, страданию – и далеко еще не исчерпавшее своего энергетического запаса. Темные глаза заключали в себе мудрость десяти веков и на столько же заглядывали в будущее. В каждой морщинке ее лица было больше привлекательности, чем в мордашках целого батальона сегодняшних девочек, с усердием участвующих в конкурсах красоты. Если бы сюда сейчас впустили штук пятьдесят таких «мисс» и «вице-мисс», вертящих попками и старательно пялящих свои пустые глазенки, я уверен, никто из нас и не взглянул бы на них. Глупо разглядывать репродукцию великого произведения на открытке, если рядом оригинал.

– Спасибо, ты так добр, Антони, – ответила она на тираду Ставракиса. В ее словах логично было бы искать раздражение или иронию, но открытый, полный доброты и мудрости тон не допускал подобных подозрений. Только улыбка была грустна, и странное впечатление производили тени усталости вокруг ее глаз. – Но ты ведь знаешь, мне никогда не скучно.

– Даже в таком обществе, дорогая Шарлотта? – продолжал Ставракис максимально любезно по содержанию, но так же издевательски по форме. – Собрание административного совета кампании Ставракиса у берегов Шотландии наверняка менее приятно, чем путешествие по Средиземноморью в обществе великосветских бездельников. Вот взгляни, например, на Долльманна. – Кивком головы он указал на высокого, худого, светловолосого мужчину в очках.

Судя по всему, последнюю неделю мужчина не брился. У меня за такое время отросла бы борода. На его подбородке образовалась только жиденькая растительность. Честно говоря, я бы тоже согласился не иметь бороды, если бы взамен мне предложили поработать административным директором «Океанских Линий Ставракиса». Очкарик занимал как раз этот пост.

– Скажите, Долльманн, – продолжал хозяин, – вы могли бы заменить для моей супруги, ну, скажем, молодого графа Хорли? Он ведь замечательный человек. Правда, в голове у него опилки, но за то на банковском счету пятнадцать миллионов фунтов.

– Боюсь, что замена будет неравноценной, сэр Антони. – Долльманн каким-то образом умудрился не замечать, что его собеседник разыгрывает спектакль, и отвечал вполне серьезно. – Правда, по общему признанию, у меня все в порядке с мозгами, но зато гораздо меньше денег, не говоря уже об остроумии и великосветских манерах.

– Наверное, поэтому Хорли так нравится моей супруге. Не случайно он был душой их дружной компании во время моего отсутствия. Вы не знаете его, господин Петерсен?

– Я слышал о нем много чего, сэр Антони, но у нас с ним разные сферы обитания, – косноязычно и малопонятно ответил я, с ужасом констатируя, что играю в спектакле вместе с остальными присутствующими.

– Ну да, ну да. – Ставракис перевел взгляд на сидящих рядом со мной мужчин.

Один из них – Герман Лаворский, судя по фамилии, мог бы иметь проблемы с доказательством того, что его предки были чистокровными англосаксами. Хотя Ставракис вряд ли требовал таких доказательств от своего консультанта по финансам. Лаворский, толстячок-весельчак с бегающими глазками и неистощимым запасом двусмысленных анекдотов, так мало походил на иных бухгалтеров и финансистов, что наверняка был лучшим из них.

Второй мужчина, среднего роста, лысый, имел лицо сфинкса, на котором ни к селу, ни к городу были налеплены черненькие усики в форме перевернутого велосипедного руля. Его голова своими очертаниями напоминала дыню. Это был лорд Чарнли. Несмотря на свой громкий титул, он работал в Сити биржевым маклером.

– А как ты оцениваешь наших новых друзей, дорогая Шарлотта?

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты... – ответила хозяйка дома с той же улыбкой на лице.

– Ну как же, ведь я, не испросив у тебя разрешения, приглашаю в гости неизвестно кого. Они ведь не из высшего света. Меня они вполне устраивают, но я же не могу насильно заставить тебя проводить с нами время. Не правда ли, господин Дэвис, вы тоже считаете, что Шарлотта молода и красива?

Дэвис поудобней устроился в кресле и сплел пальцы рук на животе с видом великосветского льва, готовящегося высказать очередную сентенцию.

– Что такое молодость, сэр Антони? – начал он и улыбнулся Шарлотте. – Не знаю. Что же касается красоты вашей супруги, то здесь мне нечего добавить. Все уже давно сказано десятками миллионов влюбленных в нее европейцев.

– Насчет «давно» вы правы, господин Дэвис. Но меня интересует сегодняшний день. – Ставракис улыбнулся снова, но уже не так тепло, как раньше.

– Ваши режиссеры, – Дэвис продолжал обращаться только к Шарлотте, – наверняка брали на работу самых никудышных операторов в Европе... Впрочем, это мое личное мнение.

Если бы у меня в руках была шпага и если бы я умел совершать соответствующие ритуалы, в эту минуту я произвел бы Дэвиса в рыцари. Естественно, после того, как проткнул бы этой же шпагой Ставракиса.

– Ну что ж, я вижу времена рыцарей еще не прошли, – усмехнулся Магнат.

Мак-Кольм и Бишар заерзали в своих креслах. Ситуация складывалась действительно неловкая.

А Ставракис не унимался:

– Я только хотел сказать, дорогая, что ни лорд Чарнли, ни Лаворский не могут конкурировать с молодостью, энергией и красотой твоего американского нефтяного королька Вельсблада и, конечно, не могут заменить тебе общения с испанским графом Доменико, который, будучи астрономом-любителем, ясными ночами на Эгейском море передавал тебе свои знания о созвездиях. – Тут он снова посмотрел на Лаворского и Чарнли, как бы говоря: «Куда вам, грешным!..»

– Я вовсе не обижен этим, – ответил Лаворский. – Надеюсь, у нас с лордом Чарнли есть другие достоинства. А кстати, я что-то давно не видел молодого Доменико.

Судя по всему, Лаворский прекрасно умел «сымпровизировать» заранее придуманную фразу в заранее продуманный момент. Наверное, он был бы хорошим театральным суфлером.

– И смею вас заверить, вы не скоро его увидите. Во всяком случае он вряд ли рискнет появиться на моей яхте. Я сообщил всем, что проверю цвет его дворянско-кастильской крови, если он еще хоть раз встретится на моем пути... Но простите меня, друзья! Это, конечно же, не слишком приятная тема. Господа Дэвис и Петерсен, ваши бокалы пусты...

– Спасибо, сэр Антони, ваше приглашение... И этот вечер... Спасибо. – Добродушный глупый Кэлверт был слишком туп, чтобы понять, что здесь происходит. – Но, к сожалению, нам пора возвращаться. На море неспокойно, мы хотели укрыть «Огненный крест» от ветра за островком. – Я приблизился к окну и отодвинул портьеру, тяжелую, как противопожарный занавес в Королевской опере. – Посмотрите, сэр Антони, я оставил включенным свет в рубке, чтобы иметь возможность отсюда следить на нашим кораблем.

– Мне очень жаль, что вы нас так рано покидаете. – В устах Ставракиса это прозвучало почти искренне. – Но мне как моряку вполне понятна ваша тревога.

Он нажал на какую-то кнопку. Дверь открылась, и в салон вошел низенький, до черноты загоревший мужчина. На рукавах его гранатового мундира сверкали золотые нашивки. Это был капитан «Шангри-Ла». Именно он сопровождал нас во время экскурсии по плавучему дворцу, и он же демонстрировал нам поломанный радиопередатчик.

– Капитан Блэйк, подайте, пожалуйста, к трапу моторную лодку. Господа Дэвис и Петерсен покидают нас.

– Простите, сэр, но им придется немного подождать.

– Почему? – Интонации Ставракиса менялись так же легко, как настроение воспитанниц пансиона благородных девиц, впервые приглашенных на бал с участием выпускников военно-морской академии.

– Опять те же проблемы, – пояснил капитан Блэйк извиняющимся тоном.

– Что, снова этот проклятый карбюратор? Да, вы были правы, капитан Блэйк, совершенно правы. Никто и никогда не заставит меня теперь купить лодку с бензиновым мотором. Ну хорошо, сообщите нам, как только устраните неисправность, и, пожалуйста, понаблюдайте за «Огненным крестом». Господин Петерсен сомневается в надежности своего якоря.

Минут пять после ухода капитана Ставракис разглагольствовал о преимуществе дизельных моторов перед бензиновыми. Одновременно с этим он заставил нас употребить очередную порцию виски. Наши протесты, впрочем, не слишком активные, были вызваны не столько чувством солидарности с последней антиалкогольной кампанией, сколько опасением, что неумеренное потребление спиртного не слишком способствует успешному проведению ночных, а тем более утренних военных действий.

Ровно в девять хозяин нажал кнопку пульта дистанционного управления, встроенного в подлокотник его кресла. Сразу же раздвинулись дверцы шкафа, за ними скрывался телевизор с неправдоподобно огромным голубым экраном. Я подумал, что, если бы эта стеклянная стена была передней стенкой гигантского аквариума и если бы досточтимый сэр Ставракис решил в нем искупаться, там вполне хватило бы места, чтобы запустить к нему для развлечения еще и пару акул.

Дед Артур не забыл обо мне. Уже вторым сообщением в телехронике новостей была моя корреспонденция. Я не сомневался в способностях телевизионных редакторов – ее интересно было слушать даже мне самому.

Драматическим тоном симпатичный директор рассказал о судьбе небольшого рыбацкого корабля «Мэри Роз», потерявшего управление и теперь терпящего бедствие где-то неподалеку. Спасательная операция должна была начаться на рассвете. Ведущий телеобозрения уверял, что будет сделано все, чтобы спасти и экипаж, и корабль, а следовательно, телезрители могут быть спокойны.

– Я бы, – прокомментировал Ставракис услышанную информацию, – запретил всем этим слабакам уходить дальше чем за сто метров от берега. Что там в последней сводке погоды? Кто-нибудь знает?

– Метеорологи обещали восьмибалльный шторм с юго-запада, – спокойным тоном сообщила Шарлотта.

– С каких это пор ты слушаешь метеосводки? – удивился Ставракис. – И вообще, разве ты слушаешь радио? А впрочем, конечно, чего не сделаешь от скуки. Бедная ты моя, бедная... Восемь баллов! И эти дураки-рыболовы в самом эпицентре шторма! Они что, не знали, какая будет погода? Раз они телеграфировали «SOS», значит, у них есть радио. Безумцы!

– Безумцы, которые, возможно, гибнут именно в эту минуту. – Тени под глазами Шарлотты, казалось, стали глубже и темнее.

Ставракис несколько секунд смотрел на нее особенно безжалостно. Все замерли. Атмосфера была накалена так, что, казалось, достаточно одной маленькой искорки – и все взорвется скандалом. Наконец хозяин с ухмылкой отвернулся. Теперь его взгляд упал на меня.

– Вот, господин Петерсен. В этом все существо женщины. Какая она жалостливая, сострадающая, как развито в ней материнское чувство... Детей нет, а вот чувств – сколько угодно. А вы женаты, господин Петерсен?

Я улыбнулся в ответ, мысленно прикидывая, что лучше: выплеснуть ему в морду виски из моего бокала или стукнуть чем-нибудь тяжелым по башке. По зрелом размышлении я предпочел третий вариант – сдержаться, поскольку, во-первых, эмоции в любом случае вредят делу, а во-вторых, мне не хотелось еще более разнообразить вечер и добираться до «Огненного креста» вплавь.

– Нет, сэр Антони, к сожалению, я не женат, – ответил пай-мальчик Петерсен.

– К сожалению? Никогда не поверю, что мужчина вашего возраста и с вашим жизненным опытом говорит это без иронии.

– Что вы, сэр, какая ирония. Мне тридцать восемь лет, но, повторяю, к сожалению, у меня нет опыта по части супружеской жизни. История банальная: те, кого выбирал я, выбирали других, и наоборот.

Это была ложь. Кое-какой опыт супружеской жизни я все же имел. Недолгий, всего лишь два месяца. Но водитель, вливший в себя, по мнению врачей, не менее бутылки виски и внезапно выехавший на своем рефрижераторе на встречную полосу, не знал, что этот опыт складывался у меня вполне удачно. На память об этом случае у меня остался вполне мужественный шрам на левой щеке. И я не любил рассказывать о его происхождении.

– А у вас есть чувство юмора, господин Петерсен, если, конечно, это не звучит для вас обидно.

Ничего себе! Ставракис, заботящийся о том, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Это похоже на сигнал гонга, возвещающий о новом раунде.

– Послушай, Шарлотта...

– Я слушаю. – Темные глаза вопросительно взглянули на него, не ожидая, впрочем, ничего хорошего.

– Сделай милость, принеси кое-что из моей каюты.

– Но почему не горничная...

– Это слишком личное, моя дорогая. Может быть, тебе этого не понять. Ты ведь, по мнению господина Дэвиса, еще так молода... – Ставракис улыбнулся Дэвису, как бы ожидая от него поддержки. – Там... фото, которое стоит на моем ночном столике...

– Что?!

Шарлотта вдруг резко выпрямилась в кресле, кисти ее рук конвульсивно вцепились в подлокотники, словно уже в следующую секунду она собиралась вскочить с места.

В поведении Ставракиса также произошла внезапная перемена. Его ласковый и добродушный взгляд в один миг стал холодным и твердым. Он медленно, как бы желая увести все взоры в этой комнате вслед за своим, отвернулся от обнаженных рук жены. Она, сообразив, немедленно одернула задравшиеся от резкого движения рукава, но я уже заметил полосы синяков, контрастно вырисовывавшиеся на белой коже. Они выглядели как следы от браслетов, если бы браслеты применялись в качестве орудия пытки. Это не могли быть следы от ударов или от слишком сильно сжатых пальцев. Такие знаки оставляет только веревка.

Ставракис снова усмехнулся и жестом позвал слугу. Шарлотта тут же встала и, опустив голову, вышла из салона.

Случившееся было так дико, так неестественно, что на какой-то миг я засомневался, не приснилась ли мне вся эта сцена. Решающим доводом «против» было то, что, зная деда Артура, я никак не мог подозревать его в склонности держать в штате своей службы людей, спящих наяву.

Шарлотта возвратилась через несколько минут. В руке она несла фотографию размером восемнадцать на двадцать четыре. Не поднимая глаз, она подала ее хозяину и снова села в кресло, на этот раз проследив за тем, чтобы не взметнулись рукава.

– Господа, это моя жена, – провозгласил Ставракис, поднимаясь с кресла и предъявляя нам портрет. – Мадлен, моя первая жена... Тридцать лет совместной жизни... Вы правы, Петерсен, супружество не такая уж неприятная штука. Это Мадлен, господа...

Если бы во мне осталось хоть десять граммов чувства собственного достоинства, я бы свалил его на пол и побил ногами. Мало того, что он бесстыдно обнародовал, что на его ночном столике стоит фотография другой женщины, мало того, что она заставил Шарлотту принести эту фотографию, так в довершение всего он публично унижает ее! А эти следы от веревки! После такого господин Ставракис не стоил даже пули из карабина. Впрочем, в этот момент, я бы, пожалуй, расщедрился.

И все же я был совершенно бессилен. Он тонко балансировал на грани скандала, не давая ни одного прямого повода усомниться в его искренности. Комедия переходила в трагифарс, а отсюда уже был только шаг до подлинной драмы. Слеза, появившаяся на его щеке, заслуживала премии Оскара. Если бы я не был уверен, что все это от начала до конца ложь, я бы увидел перед собой старого печального и одинокого человека, который, забыв на секунду об окружающем мире, скорбно вглядывается в фотографию безвозвратно ушедшей любимой...

Может быть, если бы рядом не было Шарлотты, неподвижной, гордой, униженной, устремившей невидящий взгляд в огонь камина, я бы поверил Ставракису.

Но сейчас мне почему-то совсем не хотелось ему верить, хотя я и оставался всего лишь немым и пассивным свидетелем разыгравшейся сцены.

Однако не все были столь терпеливы, как я. Мак-Кольм вел себя гораздо честнее: почти не пытаясь скрыть свои эмоции, побледневший от злости, он встал, пробормотал какие-то слова типа извинений и пожеланий нам приятного времяпрепровождения и вышел. Банкир последовал его примеру.

Ставракис не слишком огорчился их уходом. Мне кажется, он вообще не обратил на это внимания. Странным, дрожащим шагом он добрался до своего кресла и, буквально упав в него, уставился ничего теперь не выражающим взглядом в какую-то точку на стене.

Он не поднял головы, даже когда в дверях появился капитан Блэйк с сообщением, что моторная лодка ждет нас.

* * *

Оказавшись на борту «Огненного креста», мы с Дэвисом первым делом приподняли угол ковра на полу в рулевой рубке. Здесь лежала газета, а под ней мы увидели четыре прекрасных отпечатка чьих-то подошв на тонюсеньком слое заблаговременно рассыпанной мною муки.

Все было ясно. Но на всякий случай мы все же проверили двери кают, лабораторий и машинного отделения. «Контрольки» в виде незаметных шелковых ниток были везде разорваны.

Судя по отпечаткам подошв, нам нанесли визит как минимум двое. На производство уже второго за эти сутки обыска у них было более часа. Мы потратили вдвое больше, чтобы понять, что они искали. К сожалению, безрезультатно.

– В любом случае, – заключил я, – теперь мы знаем, что бензиновые моторы не так уж безнадежны.

– Да, – согласился Дэвис, – если моторная лодка не могла отвезти нас, значит, как раз в это время она была здесь. Вот только...

– Что еще, Дэвис?

– Есть что-то еще, очень важное, но я никак не могу сформулировать...

– Сформулируете утром, Дэвис. В полночь свяжитесь с дедом Артуром и попытайтесь вытянуть из него максимум информации о людях, с которыми мы имели удовольствие познакомиться на «Шангри-Ла». Еще меня очень интересует, кто был врачом первой госпожи Ставракис. Меня вообще заинтриговала эта женщина.

Я дал Дэвису подробные инструкции, а потом попросил его, чтобы он перевел корабль и поставил его на якорь за островком. Помогать ему было бы неоправданным донкихотством, поскольку в 3.30 утра мне предстояло куда более сложное дело.

– После всего можете ложиться спать, Дэвис, и можете даже по-настоящему выспаться, – сказал я.

Он что-то ответил, но я не обратил внимания на его слова. Жаль. Я должен был его выслушать. Мы должны были вообще не спать в ту ночь. Поскольку любое число самых нервных и самых бессонных ночей все же лучше спокойного вечного сна.

Среда, с 5 утра до сумерек.

Было темно, хоть глаз выколи. Местные жители называют такую темень «как в жилетке у дьявола». Черное небо, черные деревья и проливной дождь, корректирующий видимость до абсолютного нуля. В таких условиях возникающее на пути дерево можно увидеть, только ударившись об него, а чтобы заметить яму, необходимо прощупать всем телом очертания ее дна.

Дэвис, как мы и договорились, ровно в 3.30 разбудил меня. Потом мы пили чай (я – покрепче), готовились к моей экспедиции, а Дэвис, в качестве звукового оформления, рассказывал мне о полуночном разговоре с дедом Артуром. Командир сообщил, что вертолет будет в указанное время в указанном месте, и добавил, что, с его точки зрения, мы напрасно тратим время.

Обычно у нас с дедом Артуром возникают противоречия относительно оценки моих оперативных возможностей. На этот раз он, кажется, на все сто процентов прав.

И вот уже почти пять часов, и я близок к отчаянию. Неужели я так и не разыщу этот проклятый пляж? Никогда бы не подумал, что всего лишь пять миль лесного массива станут для меня непреодолимым препятствием.

Мне не требовалось переходить вброд горные реки. Я был избавлен от необходимости взбираться на скалы и спускаться в пропасти. Дикие джунгли, безводные пустыни, безмолвные льды – все это было далеко и неправда.

А этот островок ничем не привлек бы любителей острых ощущений. Редкий лесок, пологие склоны холмов. Идеальные условия для послеобеденной воскресной прогулки достаточно активного пенсионера. Но, хотя, судя по безуспешности моих начинаний, я уже почти стал пенсионером, активности у меня явно недоставало. Другое дело, что, к сожалению, прогулку происходила не в воскресный полдень.

Проблемы начались сразу же, как только я попытался выбраться на берег. Это отнюдь не напоминало триумфальную высадку союзников в Нормандии. Представьте, что у вас на ногах ботинки на резиновой подошве, в руках мокрая резиновая лодка и вы пытаетесь перетащить ее на берег по скользким, обросшим водорослями полутора– двухметровым валунам. С тем же успехом вы могли бы продемонстрировать свое ковбойское искусство, перемещаясь из конца в конец загона по спинам коров. Я надеюсь, такие смельчаки найдутся, тем более что наличие шерсти на спинах животных существенно облегчит задачу. Но даже самый заносчивый ковбой не решится на эту эскападу темной ночью, к тому же облив предварительно спины коров мыльной пеной.

Я не был ковбоем. Скорее – самоубийцей.

После третьего падения я разбил фонарь, заработал несколько чувствительных синяков и потерял компас. Слава Богу (хотя как раз этого можно было ожидать), что глубиномер остался цел. Как известно, именно глубиномер хорошо помогает сориентироваться, когда пытаешься угадать направление в беспросветно-темном лесу.

Выпустив воздух из надувной лодки, я двинулся вдоль берега. Мне показалось логичным, что таким образом через некоторое время я доберусь до песчаного пляжа, где назначена встреча. Но сегодня я был явно не в ладах с логикой. Оказалось, что лес здесь доходит до самой границы скал, а все побережье буквально усеяно небольшими протоками.

Я действительно не видел дальше своего носа, да что там! – даже нос терялся во мгле. В результате я достаточно регулярно, примерно каждые две минуты, падал в эти самые протоки. Легко догадаться – они были наполнены водой.

Рассчитывая прогуливаться по лесу и летать на вертолете, я предусмотрительно не взял с собой резиновый комбинезон, и теперь на мне не было ни единой сухой нитки. Хорошо хоть, ракетницы, которыми я собирался подать знак вертолету, были завернуты в водонепроницаемый материал. Впрочем, теперь я мог их выбросить, как ненужный балласт: двигаясь с такой скоростью, я прибуду на место встречи как раз к полудню.

С проклятьями выбравшись в очередной – третий – раз из достаточно глубокого ручья, я решил изменить тактику и уйти от побережья подальше в лес.

Уже через несколько минут я убедился, что это не самое удачное решение в моей жизни.

Потеряв компас, я самоуверенно успокоил себя тем, что определить направление движения будет несложно: пляж, куда я стремлюсь, находится на востоке островка, ветер дует с запада, так что самым надежным компасом должна стать моя спина. Теоретически все было просто: ветер в спину – значит, все в порядке. Но на практике оказалось, что ветер в лесу ежеминутно меняет направление, а моя спина не в состоянии выбрать из суммы воздействий одно – правильное.

Я знал, что с востока на запад островок пересекает покрытая соснами скалистая гряда. Значит, если двигаться вдоль нее, то когда-нибудь можно будет добраться до места.

«Когда-нибудь». Это определение вполне устраивало меня своей точностью. Я посмотрел на часы – до рассвета оставалось всего лишь полчаса – и стал мысленно репетировать монолог, с которым я обращусь к деду Артуру, чтобы объяснить, зачем мне нужен был вертолет, если я за ним не явился. Еще одна мысль не давала покоя: как пилот вертолета найдет место нашей встречи. Наверняка с воздуха суша сейчас неотличима от воды. Кроме того, я где-то слышал, что при определенной силе ветра вертолет перестает слушаться руля. Учитывая мою везучесть, сейчас эта норма наверняка превышена вдвое. А если вертолет не вылетит, или если он вылетит, но не долетит, или если, наконец, вылетит и долетит, но не сможет найти место посадки или не сможет сесть? Что тогда?

Учитывая, что в дневное время я не имею права привлекать внимание всей округи к незнакомому человеку, путешествующему на достаточно экзотической для этих мест надувной лодке, у меня мог быть только один, но зато очень перспективный план: возвратиться на берег, найти лодку, спрятаться, переждать без сухой одежды, огня и еды до вечера, чтобы потом снова оказаться на «Огненном кресте» не солоно хлебавши. В этом случае от моих сорока восьми часов, и так уже сократившихся наполовину, осталось бы всего лишь двенадцать.

Я побежал. Вернее, попытался бежать. Теперь я понимаю, почему такой увлекательный вид спорта, как ночной бег по пересеченной местности, не включен в программу Олимпийских игр: судьи просто никого не дождались бы на финише.

Через пятнадцать минут, проложив с помощью наиболее уязвимых частей моего тела просеку среди «железных» пней и стволов, я услышал далекий, но постепенно приближающийся гул мотора. Вертолет прилетел раньше намеченного срока. Это конец. Пилот совершит посадку, убедится, что меня нет, и улетит обратно. Я вытащил ракетницу, чтобы сообщить ему о своем присутствии, но оказалось, что моя голова, моя несчастная, изболевшаяся от ударов голова все еще способна совершать элементарные вычисления. Я спрятал ракетницу, так как понял, что, заметив мой сигнал и доверившись ориентиру, пилот вряд ли был бы доволен местом посадки.

Я старался двигаться максимально быстро. Но, к сожалению, уже много лет я не тренировался в беге на спринтерские, а тем более на стайерские дистанции. Мои легкие издавали звуки, подобные хрипам испорченного кузнечного меха. Я уже еле дышал. Кустарник цеплялся за ноги, ветки хлестали по лицу, а камни выскальзывали из-под ног в самый неподходящий момент.

И все же я продвигался бы вперед достаточно быстро, если бы не деревья, снова и снова выраставшие у меня на пути. Я попробовал бежать с вытянутыми вперед руками, как слепой, но тут же одна из торчащих перпендикулярно стволу как раз на уровне моего лица веток, словно биллиардный кий, прицельно ткнула меня в переносицу – сантиметр левее или правее, и я бы ослеп, во всяком случае наполовину. Я вспомнил, что слепые часто пользуются тросточкой, и попытался использовать в этом качестве сухую ветку, больно ударившую меня по ногам. Бесполезно. Деревья атаковали со всех сторон. Создавалось впечатление, что моя голова стала кегельным шаром, с тем только уточнением, что в кегельбане шар бьет по кеглям, а здесь деревья-кегли небезуспешно пытались куда-то забить мою голову-шар.

А вертолет безнадежно кружил где-то надо мной. Мне показалось, что после третьего круга он отказался от поисков и улетел. Но нет, я снова услышал звук мотора. Небо на востоке немного прояснилось, но все равно пилот наверняка ничего не мог разглядеть внизу.

Внезапно земля ушла у меня из-под ног. Я выбросил вперед руки и напряг мускулы, чтобы самортизировать падение в очередную яму или речушку. Но падение длилось. Склон оказался почти отвесным, и я летел по нему все быстрее. Тут выяснилось, что я крайне непостоянен в своих суждениях: теперь я мечтал, чтобы на моем пути оказалось хотя бы одно дерево, хотя бы кустик или пенек, хотя бы что-нибудь, что приостановило бы этот сумасшедший полет. Если это был овраг, то наверняка самый глубокий в мире, а на его дне располагалось кладбище для таких идиотов, как я.

Но это оказался всего лишь эффектный спуск к искомому пляжу. Наконец ландшафт стал плоским, траву сменил песок, и мне удалось остановиться.

Я задыхался. Но ждать, пока дыхание восстановится, не было времени. Я вскочил и, оценив обстановку: контуры пляжа, его площадь, мое местоположение и направление движения находящегося, судя по звуку, в ста – ста пятидесяти метрах от меня вертолета, – снова бросился бежать. Уже через несколько секунд я мог позволить себе достать ракетницу, а еще через несколько яркий бело-голубой свет вспыхнул в небе так ослепительно, что я заслонил глаза рукой.

Через тридцать секунд, когда в небе догорали последние остатки ракеты, надо мной пролетел вертолет. Пилот включил два направленных на землю прожектора. На всякий случай я отбежал в сторону.

Вертолет садился. Его полозья коснулись поверхности песка, гул моторов умолк, лопасти вращались все медленнее и медленнее, пока не замерли. Я еще никогда не летал на вертолете, хотя часто видел эти машины в действии. Признаться, ни одна из них не казалась мне столь огромной.

Я подошел. Правые двери кабины распахнулись, в лицо мне ударил луч света от фонаря, и голос с валлийским акцентом спросил:

– Добрый день. Ваша фамилия Кэлверт?

– Да. Я могу войти?

– А как я удостоверюсь в том, что вы действительно Кэлверт?

– Думаю, вам достаточно будет моего честного слова. Не стройте из себя супермена. Вы не уполномочены проверять мои документы.

– А у вас есть какие-нибудь документы?

– Послушайте, будьте благоразумны. Неужели вам никогда не рассказывали, что есть категория людей, которые не имеют при себе документов, а если и имеют, то этим бумагам не стоит верить. Или вы думаете, что я от нечего делать прохаживаюсь в пять часов утра в пяти милях от ближайшего жилья? И что я случайно в кустах нашел ракетницу и сдуру выстрелил в том самом месте и в тот самый момент, когда это должен был сделать некий Кэлверт? – Я начинал «заводиться». – А Кэлверта, по-вашему, я, конечно, убил?

– Мне приказано соблюдать максимальную осторожность. – Чувствовалось, что, несмотря на мою тираду, он все же не слишком мне доверяет, но выбора у него не имелось – я был на пляже один.

– Лейтенант авиации Скотт Уильямс, – представился он холодным тоном. – Судя по тому, что мне рассказывали, убить Кэлверта не так уж просто. Добро пожаловать.

– Спасибо на добром слове. – Я влез в кабину, устроился в кресле и захлопнул дверь.

Он не подал мне руки. Вместо этого он включил маленькую лампочку на потолке и воскликнул:

– Что у вас с лицом?

– А чем вам не нравится мое лицо?

– Оно все в крови, сотни порезов.

– Наверное, это сосновые иголки. – Я рассказал ему о своем героическом марш-броске. Он никак не прокомментировал мою исповедь.

– Зачем прислали такую большую машину? – переменил я тему. – С ее помощью можно было бы перевезти целый батальон.

– Четырнадцать человек, – уточнил пилот. – Я достаточно безрассуден, чтобы работать в эту ночь с вами, Кэлверт, но все же не настолько, чтобы летать в такую погоду на небольшом вертолете.

– Сколько у нас топлива?

– Полные баки.

– Значит, мы сможем летать целый день?

– Почти. Это зависит от скорости. Итак, чего вы от меня хотите?

– Прежде всего немножко тепла в голосе. Или вы очень не любите летать на рассвете?

– Я пилот авиаморской спасательной службы, Кэлверт. Эта машина – единственная на нашей базе, которая в такую погоду способна оказать помощь терпящим бедствие людям. Моей обязанностью было найти и спасти этих людей. Вместо этого меня послали в ваше распоряжение. И я спрашиваю: чего вы от меня хотите?

– Вы имеете в виду «Мэри Роз»?

– Вы знаете? Да, именно это.

– "Мэри Роз" не существует и никогда не существовала.

– В каком смысле? Я сам слышал сообщение.

– Я могу сказать вам столько, сколько могу сказать. Мне необходимо разведать окрестности, не привлекая внимания и имея достаточно серьезный предлог для этой разведки. Поэтому я выдумал тонущий корабль. Не буду хвастать – название придумал не я. Это постарались парни из «Би-Би-Си».

– Точно?

– Точнее не бывает.

– И эту липу два раза передавали по радио и телевидению! Ну вы даете! – Он улыбнулся так, словно гора свалилась у него с плеч, и протянул мне руку. – Прошу прощения, Кэлверт. Скотт Уильямс, для друзей – просто Скотти. Готов помочь вам всем, чем смогу. С чего начнем?

– Вы знаете побережье и острова?

– Как свои пять пальцев. Я служу здесь восемнадцать месяцев. Меня используют в спасательных операциях, маневрах с сухопутными войсками и морской пехотой, в поисках пропавших альпинистов и так далее.

– Хорошо. Тогда помогите мне найти место, где может быть спрятано большое двухмоторное судно. От двенадцати до пятнадцати метров длиной. Это может быть большой док или просто удобная бухта между скалами, где можно бросить якорь, не привлекая ничьего внимания.

Он протяжно свистнул.

– Ничего себе... Это трасса в несколько тысяч километров. Сколько у нас времени? Месяц?

– Десять часов. До захода солнца. Но мы можем с самого начала исключить все населенные пункты, все пути регулярных морских сообщений и все места, годные для рыбной ловли. Я надеюсь, это облегчит задачу?

– В принципе, да. Но все-таки, что мы ищем?

– Я ведь сказал. Спрятанное судно.

– Ну ладно. В конце концов, это ваше дело. Откуда начнем?

– Давайте на восток.

– Порядок. Только сначала пристегните ремни, наденьте шлемофон и приготовьтесь к небольшой тряске. Вы привычны к морю?

– Само собой. А зачем наушники? – Я никогда не видел такого диковинного головного убора, а тем более таких наушников: диаметром сантиметров двадцать, из толстой, трехсантиметровой пористой резины. Маленький микрофон был зафиксирован на конце стальной проволоки, идущей от шлема на уровне моих губ.

– Чтобы защитить уши, – ответил лейтенант. – От звука мотора могут лопнуть барабанные перепонки, и вы оглохнете минимум на неделю. Представьте, что вы в кузнечном цеху и вокруг вас дюжина пневматических молотов. Что-то вроде этого вы сейчас услышите.

* * *

Я не сомневался в том, что люди, подобные Уильямсу, не способны обманывать. И действительно, звук был именно таким, как он говорил. Разве что пневматических молотов было вдвое больше. Когда моторы вращались на нормальной скорости, никакие наушники не помогали: страшный грохот проникал сквозь кости черепа и, достигая самых потаенных уголков моего мозга, взрывал его. Уже через полчаса моя голова раскалывалась пополам. Снова и снова я искоса поглядывал на темное сосредоточенное лицо сидящего рядом молодого валлийца. Как он много лет, на протяжении многих часов выносит этот жуткий грохот? Впрочем, я не хочу знать его секрет. Если я когда-нибудь снова соглашусь войти в эту камеру пыток, наверняка меня выведут из нее в смирительной рубашке. Если, конечно, я выдержу пытку до конца.

Первый этап нашей экспедиции принес первые отрицательные результаты. По мнению ученых, они так же важны, как и положительные. К сожалению, над проблемой пропавших кораблей не работают научно-исследовательские институты. Или к счастью. Во всяком случае безрезультатность поисков не наполняла меня оптимизмом.

Через двадцать минут меня заинтересовала маленькая речушка, впадающая в море. Мы пролетели вверх по течению километра два, и я заметил, что кроны растущих по обе стороны реки деревьев соединяются.

– Я хочу увидеть, что там, – решительно выкрикнул я в микрофон.

– Хорошо. Тут недалеко я заметил место, пригодное для посадки. Метров четыреста отсюда.

– Зачем? Разве у вас нет веревочной лестницы, чтобы опустить меня?

– Если бы вы знали что-нибудь о ветре, дующем в узкой долине со скоростью восемьдесят километров в час, вы бы наверняка не предложили мне ничего подобного. Даже в шутку. Я хочу вернуться на базу целым.

Он развернулся и без проблем совершил посадку на большом плоском камне за скалой. Через пять минут я добрался до подозрительных деревьев, а еще через пять минут вернулся обратно к вертолету.

– Ну как?

– Ничего интересного. Старый дуб упал и перегородил речку. Дальше вверх по течению не проплыть.

– А если его поднимают как шлагбаум?

– Нет. Наверняка нет. Дерево весит минимум три тонны и лежит там уже несколько лет.

– Ну, нельзя так сразу рассчитывать на успех, – утешил он меня.

Через несколько минут – новая речушка. Течение в ней показалось мне слишком сильным, и все же мы пролетели вдоль нее. В восьмистах метрах от устья вода вспенивалась, падая с водопада. Мы вернулись. Когда мы добрались до места, которое я обозначил как северную границу наших поисков, было уже совсем светло. Здесь долина сменилась высокими отвесными скалами.

– Вы знаете эти места? Что там дальше?

– Скалы и скалы, – ответил Уильямс.

– Какие-нибудь пещеры?

– Нет. Там даже ласточки не строят гнезда.

Мы возвратились к исходному пункту и полетели на юг. Море под нами сплошь было покрыто толстым слоем белой пены. Мощные волны катились с запада. Шторм был в разгаре. Не видно было ни кораблей, ни даже рыбацких лодок. Зрелище захватывающее. Но ощущения малоприятные. Наш вертолет подпрыгивал в порывах ветра и дрожал всеми частями, как сумасшедший, соскакивающий с рельсов поезд.

Я думаю, одного часа такого путешествия достаточно, чтобы получить однозначную психологическую установку: больше никогда не садиться в вертолет. Однако, еще раз взглянув вниз, я справедливости ради признал, что, окажись я сейчас на борту корабля, ощущения могли быть еще более запоминающимися. Значит, машина Уильямса – вовсе не самый плохой вариант. А может, дело в самом Уильямсе – хоть в чем-то мне повезло в этот день.

Теперь нам предстояло преодолеть тридцать километров к югу. Мы летели как можно ниже, на высоте метров шестидесяти (если эти прыжки в воздухе можно назвать полетом), но из-за дождя, чтобы рассмотреть поверхность моря, приходилось снижаться еще ниже – почти до самых волн. Мы внимательно осмотрели все, но ничего не нашли. Я взглянул на часы. 9.30. Время идет, а результата нет.

– Сколько еще выдержит вертолет?

Уильямс был спокоен и так же свеж, как в самом начале нашего путешествия. Создавалось впечатление, что полет для него – детская забава.

– Я патрулировал на нем пятьдесят морских миль, и погода была похуже, чем сейчас. – Он был доволен собой, на его лице я не заметил и следа напряжения, беспокойства или усталости. – Думаю, прежде нужно спросить, сколько выдержите вы.

– Я? Я уже давно не выдерживаю. Я не выдерживал с самого начала. Но какое это имеет значение, если нужно продолжать. Давайте снова вернемся к месту старта и облетим весь остров. Сначала южное побережье, потом на север вдоль западного побережья, потом на восток до деревушки и опять сюда.

– Слушаюсь.

Уильямс направил вертолет на северо-запад. Этот маневр был совершен с помощью крутого виража, который буквально перевернул мой желудок.

– Кофе и бутерброды в ящичке у вас за спиной, – предложил он.

Странно, но я не воспользовался его предложением. И кофе, и бутерброды остались там, где лежали.

Теперь мы летели против ветра. Это не прибавляло скорости. Следующие сорок минут мы потратили на то, чтобы пролететь всего лишь сорок километров и достичь восточного мыса. Мы продвигались вперед на три метра, а ветер тут же отбрасывал нас на два.

Видимость была почти нулевая. Уильямс ориентировался только по показаниям приборов. В таких условиях он уже раз десять должен был потерять направление, но – о чудо! – мой любимый песчаный пляж вынырнул из-за пелены дождя перед самым нашим носом, как будто все это время нас вел радиомаяк. В этот момент я окончательно поверил Уильямсу – он знал, куда лететь, – и окончательно разуверился в себе. На несколько минут в моем сознании возник светлый образ деда Артура, но я счел это явление несвоевременным.

– Посмотрите, – привлек мое внимание пилот, когда мы оказались примерно над серединой южного побережья. – Вот идеальное место для нашей цели.

Он был прав. Белый трехэтажный особняк возвышался на поляне в ста метрах от берега и в тридцати метрах над берегом. Таких огромных домов-замков было много в этих местах. Кто и для чего их строил – для меня навсегда останется загадкой.

Наше внимание сосредоточилось, скорее, не на доме, а на огромном доке для лодок, поднятом над краем бассейна, соединенного каналом с открытым морем.

Не произнеся больше ни слова, Уильямс посадил вертолет за деревьями позади дома. Я вытащил целлофановый пакет, который прятал под рубашкой, и вынул из него два револьвера: люгер занял свое место в кармане, «лилипут» остался в руке. Уильямс сделал вид, что ничего не заметил.

В доме давно уже никто не жил. Крыша в некоторых местах обвалилась. Соленый морской воздух разъел краску на стенах, обои отслоились. Я заглядывал в комнаты сквозь выбитые рамы и не видел ничего, кроме груд песка.

Вокруг дока все было покрыто высохшей серой пеной. Я ступал по этой корке, и она хрустела под ногами. Наверняка, попади я сюда лет через десять, эти следы так и останутся нетронутыми. В общем-то все было ясно. И все же я довел дело до конца, осмотрев заброшенный док. Он был внушительных размеров – двадцать на шесть метров. Большие ворота еле держались на проржавевших петлях. Я печально улыбнулся, выражая соболезнования самому себе, и вернулся к вертолету.

В течение следующих двадцати минут мы еще два раза видели такие же старые дома и такие же ветхие доки. Я не был ни археологом, ни искателем зарытых кладов, следовательно, вполне мог не слишком интересоваться этими древностями. С первого взгляда было понятно, что последние жители этих домов отошли в лучший мир задолго до моего рождения. И все же я был систематичен в своих заведомо напрасных поисках. Наверное, Уильямс подумал, что у меня в роду были немцы, которые вместе с генами передали мне сверхъестественную пунктуальность.

Западное побережье не порадовало нас открытиями. Мы обогнули городок и полетели по ветру вдоль побережья. Здесь для нас тоже не нашлось ничего интересного. Две небольшие деревушки, наверное, самые спокойные в мире. Когда дед Артур все-таки уволит меня (а это произойдет наверняка очень скоро), я поселюсь в одной из них. Там наверняка не слышали ни о каких похищениях, наверняка никогда не видели никаких пиратов. Это меня вполне устроит. Уже послезавтра. Но сегодня покой этих деревушек меня не интересовал.

Мы снова возвратились на место старта и пересекли остров по направлению к северному побережью, чтобы там свернуть на запад. За это время дважды делали посадку: первый раз – чтобы исследовать небольшое укрывшееся между деревьями озерцо, второй – чтобы посетить заброшенный комплекс промышленных зданий (Уильямс сказал, что несколько лет назад здесь перерабатывался особый сорт песка, необходимый для производства зубной пасты). Здесь мы задержались минут на пять, чтобы Уильямс мог позавтракать. К этому времени я уже хоть и освоился с вертолетной болтанкой, но все же недостаточно, чтобы присоединиться к нему.

Был полдень. Следовательно, я использовал половину нашего летного времени. Что дальше? С самого начала я искусственно поддерживал в себе и Уильямсе энтузиазм относительно возможных перспектив поиска. Теперь я был склонен признать горькую реальность – тот факт, что мой план потерпел фиаско. «Нантесвилля» у острова не было. Жаль только, я не мог сообщить об этом деду Артуру – его бы это наверняка утешило.

Я раскрыл карту и жестом пригласил Уильямса поучаствовать. Со стороны это должно было выглядеть неплохой пародией на военные фильмы: генерал и начальник штаба совещаются относительно направления главного удара.

– Необходимо расширить радиус поисков. Появляются три варианта. Вот здесь есть озеро. Его длина десять километров при ширине тысяча метров. Это первый вариант. Второй – вот этот горный массив, здесь множество проливов и островков. И наконец, можно двинуться на восток, к южному побережью залива Лох-Гурон и озеру Гурон.

– Гурон? – переспросил Уильямс. – Это последняя точка на западном побережье Ирландии, где мне хотелось бы совершить посадку. Дальше гиблые места, вы не найдете там ничего, кроме затонувших кораблей и скелетов. На двадцати милях там больше подводных скал, водоворотов и течений, чем во всей остальной Шотландии. Даже местные рыбаки обходят эти места стороной. Кстати, вы знаете, как называют вход в залив? Очень поэтично – «Вход в гробницу».

– Просто у местных жителей хорошо с чувством юмора. Кроме того, если наши поиски окажутся безрезультатными, мне все равно придется искать вход в это богоугодное заведение. Поехали.

Если местные жители могли сохранять чувство юмора в таких условиях, им можно было только позавидовать. При виде окрестностей меня это чувство, похоже, оставило навсегда.

Черные, скалистые, не тронутые растительностью берега. Четыре острова протянулись на восток, словно четыре прямоугольника свеженасыпанных могил. Не нужно было иметь богатую фантазию, чтобы почувствовать нечто зловещее и унылое в этом пейзаже – он на самом деле был зловещим и унылым. Вдалеке северный и южный берега озера Гурон сдвигались друг к другу, создавая узкий горный каньон между островерхими, почти готическими горными массивами. С подветренной стороны острова вода была черная, как чернила. Дальше кипела белая пена – море клубилось волнами. Только сумасшедшие могли ввести сюда свой корабль. Но вскоре оказалось, что такие в этих местах водятся.

Как только мы отлетели от островов, я заметил расщелину в прибрежных скалах. Это был небольшой естественный бассейн размером с два теннисных корта. Его соединял с заливом короткий, едва ли метров в десять, канал. В бассейне стояла большая лодка, по виду напоминающая переделанную военную моторку. За бассейном виднелось небольшое плоскогорье, за которым поднималось вверх высохшее русло реки. Какие-то люди копошились недалеко от четырех желто-зеленых палаток, установленных на плоскогорье.

– Может быть, это? – спросил Уильямс.

– Может быть... – Но я уже знал, что нет. Я понял это сразу, как только рассмотрел маленького человечка в очках, спешившего нам навстречу. Одного взгляда на остальных семерых или восьмерых таких же бородачей было достаточно, чтобы окончательно утвердиться в первом впечатлении: эти люди не способны напасть даже на четырехвесельную лодку с командой из двух физически развитых феминисток. Они даже не работали, как мне показалось вначале, а только пытались удержать свои палатки, чтобы те устояли на ветру. Их судно сильно накренилось влево, палуба была затоплена.

– Здравствуйте! – завопил бородач, протягивая мне грязную руку. – Я счастлив, что вы прибыли!

– Что у вас случилось? – поинтересовался я после первых приветствий. – Как вы очутились в этой, в буквальном смысле слова, дыре?

– О, мы прекрасно знаем, где находимся, – замахал он руками. – Мы бросили здесь якорь три дня назад, но во время бури ночью в лодке образовалась пробоина. Такой неприятный случай...

– Пробоина? И вы стояли на якоре в этом самом месте?

– Ну да...

– В таком случае вам действительно не повезло. Вы из Оксфорда или из Кембриджа?

– Ну что вы, естественно, из Оксфорда. – Он, кажется, обиделся. – Перед вами геолого-биологическая экспедиция.

– Да-да, конечно, – пробормотал я успокаивающим тоном. – Как, по-вашему, пробоина серьезная?

– Камнем выломало доску. Во всяком случае сами мы с этим не справимся.

– У вас есть запас воды и еды?

– Да.

– А радиопередатчик?

– Лишь приемник.

– Как только погода улучшится, мы пришлем к вам специалистов. До свидания.

Его челюсть отвисла примерно сантиметров на десять.

– Вы покидаете нас?.. Вот так?.. Запросто?

– Мы из спасательной авиаморской службы. Ищем потерпевшее бедствие рыбацкое судно.

– А, «Мэри Роз»... Мы слышали вчера по радио.

– Ваша ситуация, слава Богу, не представляет угрозы для жизни. А теперь прошу прощения, но у нас впереди еще очень большой путь...

Уильямс невозмутимо встретил меня в вертолете.

– Куда теперь?

– Я хочу осмотреть эти четыре островка. Начнем с самого восточного.

* * *

Через три минуты мы уже летели над островком. Пятьдесят гектаров камня и ни клочка травы. Воспетый Шекспиром мрачный Эльсинор по сравнению с этим местом выглядел бы профсоюзным санаторием. И все же даже здесь стоял дом, из трубы которого струился дым. Значит, кто-то здесь жил. А рядом с домом был оборудован достаточно просторный док. Чем жил владелец этого дома? Даже если у него имелись запасы продовольствия, ему была необходима лодка, чтобы выезжать с острова, поскольку со времен, когда Роберт Фултон сконструировал свой колесный паровой «Клермонт», здесь вряд ли останавливалось хотя бы одно судно регулярных пассажирских или торговых линий.

Уильямс высадил меня в двадцати метрах от дока. Я, ничего не подозревая, начал обходить его, как вдруг мне пришлось задержаться. Всегда приходится ненадолго задержаться, если получаешь сильнейший удар по животу. Наверное, нападавший имел намерение проверить содержимое моего желудка, а из медицинских инструментов под рукой был только лом. Что его заинтересовало в моем желудке – приходилось только гадать, во всяком случае бутербродов Уильямса я не ел.

Через минуту-другую, переведя дыхание, но еще не получив второй, на этот раз смертельный удар, я уже оказался в состоянии рассмотреть своего обидчика. Он был худ, долговяз и сед. На вид за шестьдесят. Щетина на его лице была, наверное, семидневной, а рубашку он не менял как минимум месяц, так что ее воротник был бы неприлично засален, если бы вообще существовал. В руке он держал, как оказалось, не лом, а ружье. Это была замечательная двустволка двенадцатого калибра, дробящая кости не хуже, а наверняка даже лучше кольта. Ружье имело только два недостатка: во-первых, у великосветских охотников эта модель вышла из моды несколько сезонов назад, а во-вторых, левый ствол заглядывал в мой правый глаз таким образом, что мой правый глаз вполне мог заглянуть в левый ствол. Ствол был чист и ухожен.

– Вы кто такой? – гаркнул он, и я подумал, что в его библиотеке нет книг, с такой любовью описывающих гостеприимство шотландских горцев.

– Моя фамилия Джонсон, – зачем-то соврал я. – Опустите, пожалуйста, оружие. Я...

– Какого черта вам тут надо?

– Вы необычайно вежливы, – заметил я почти без иронии.

– Ну-ну. Я не повторяю вопросы дважды.

– Авиамоторная спасательная служба. Мы ищем корабль, подавший сигнал бедствия.

– Не знаю никаких кораблей. Проваливайте.

Он опустил стволы, теперь они были на уровне моего живота. Может быть, он решил, что после выстрела в живот сможет похоронить меня, не испачкав рук. Интересно, найдет ли он среди этих камней хотя бы один квадратный метр земли, чтобы зарыть меня.

– Смею предупредить вас, что, угрожая оружием должностному лицу, вы преступаете закон.

– Может быть, так, а может, и нет. Я знаю наверняка только то, что этот остров принадлежит Сэмюэлу Мак-Горну, и то, что я умею защищать свою собственность.

– Да, и это у вас неплохо получается, господин Мак-Горн. – Двустволка дрогнула, и я быстро добавил: – Все, все. Я ухожу. И не трудитесь говорить мне «до свидания». В любом случае я не вернусь. – В последнем утверждении я был, пожалуй, не вполне искренен.

Мы уже стартовали, когда Уильямс спросил:

– Кто этот тип?

– Судя по всему, тайный агент шотландского управления по делам туризма. Завлекает туристов местной экзотикой. Жаль только, за последние сорок лет я стал единственным его клиентом. Но в любом случае он не имеет ничего общего с людьми, которых я ищу. Хотя его настроение мне не понравилось. Старик чем-то смертельно напуган.

– А почему вы не осмотрели док внутри? Там мог находиться катер. Хотя где гарантия, что за камнями не прятался еще один человек с ружьем.

– Вот именно. Поэтому я и отступил. Иначе я разоружил бы старичка за десять секунд.

– А он бы за десять секунд успел разворотить вам голову.

– Дорогой Уильямс, оружие – моя слабость. В этой области я знаю множество секретов. В том числе и то, что ружье почти никогда не стреляет, если стоит на предохранителе.

– Ах, так. Ну извините, пожалуйста. – По лицу Уильямса легко можно было прочесть, как ему неловко за свою неудачную критику, к тому же он не умел так хорошо скрывать чувства, как это удавалось мне.

– Куда мы летим дальше? – спросил Уильямс уже деловым тоном.

– Остров номер два. К западу.

– Напрасная трата времени. Я знаю этот остров. Однажды я забирал оттуда раненого, чтобы доставить его в больницу в Глазго.

– Раненого?

– О нет, никакой перестрелки не было. Банальный бытовой порез. Разделочным ножом. Правда, достаточно глубокий. Плюс инфекция...

– Нож для разделывания чего, рыбы?

– Скорее, акул. Их обычно называют акулы-странники. Их в этих местах так же много, как макрели. Большая акула может дать около тонны рыбьего жира. – Он показал на карте маленькую точку. – Вот видите, этот городок жители оставили лет двадцать назад. Не понимаю, какой был смысл вообще здесь селиться.

Если кто-нибудь когда-нибудь обзовет дырой один из восхитительно грязных и пыльных провинциальных городишек, немедленно отправьте его на второй к западу островок посреди озера Гурон, и он непременно возьмет свои слова обратно. Четыре серых домика на каменистом плато. Два пирса, волнорезы. В узеньком канале между пирсами – несколько рыбацких лодок. Ворота ближнего к морю, метрах в восьми от воды, дома были открыты. Я даже разглядел несколько акульих туш на камнях между домом и морем. Люди, стоящие на берегу, махали руками, приветствуя нас.

– Вы можете высадить меня тут?

– А что вы собираетесь делать?

– Еще не знаю. Правда, я также не знаю, где тут можно сесть. Разве что на крышу. Или в тот раз вы поднимали раненого на веревочной лестнице?

– Да. Но, во-первых, для этого нужен еще один член экипажа, а во-вторых, я уже говорил, в такую погоду мне не хотелось бы рисковать вашей жизнью и вертолетом. А вам обязательно нужно там побывать?

– Я могу отказаться от этой затеи, если вы поручитесь за живущих здесь людей.

– О, я могу это сделать от чистого сердца и с полной уверенностью. Я хорошо знаю их старшего – это австралиец Тим Хатчисон. Большинство рыбаков восточного побережья поручились бы за него, ни секунды не колеблясь.

– Тогда летим к следующему острову.

Мы облетели этот остров один раз, но этого оказалось достаточно. Если бы специалисты государственной пенитенциарной службы решили построить здесь тюрьму особо строгого режима, они отказались бы от этой мысли отнюдь не потому, что условия содержания заключенных показались бы им слишком мягкими. Просто на островке не было годного для строительства места. Здесь не разместилась бы даже камера-одиночка.

* * *

Пролетая от третьего к четвертому островку, мы получили возможность рассмотреть пресловутый «Вход в гробницу» во всем его великолепии. Он способен был впечатлить и самого невозмутимого морского волка. Пять минут в этой воде даже в акваланге – и уже никто и никогда не услышал бы о счастливчике Кэлверте. Сильный ветер дул против неутомимого течения, и в результате их противоборства вода превращалась в жуткое варево, словно в котле злой и всемогущей колдуньи. Различить отдельные волны было невозможно. Это была единая масса, но, казалось, в ней нет и двух совместимых друг с другом капель. Течения перехлестывали противотечения, которые тут же поглощались другими течениями, пожирающими друг друга. Вода постоянно меняла цвет: от белого на гребнях пены до черного в эпицентре водоворотов. Короче говоря, это было подходящее место для того, чтобы пригласить туда любимую тетушку теплым летним вечером на лодочную прогулку. В результате такой прогулки рассерженная тетушка могла бы вычеркнуть вас из списка своих наследников. Впрочем, в результате этой прогулки наследники тетушки могли бы безотлагательно воспользоваться своими правам, кроме вас, разумеется, поскольку вы с тетушкой находились в одной лодке.

Но, однако, пора было обратить внимание на остров.

– Вы еще не отказались от мысли садиться здесь?

– А что, это технически невозможно?

– Нет, отчего же. Вертолеты садятся тут достаточно часто, но всегда только по приглашению владельцев острова.

– Я все больше убеждаюсь, что слухи о традиционном шотландском гостеприимстве сильно преувеличены. «Мой дом – моя крепость» – так что ли?

– Именно так. Определение «крепость» здесь очень кстати. Как раз здесь находится старинный замок клана Норталлертонов.

– Я думаю, вы ошибаетесь, Уильямс. Норталлертон – это название города, а не клана.

– Может быть, и так, во всяком случае и то и другое невозможно выговорить.

Он не боялся признать свою неправоту. Подлинный валлиец!

– Во всяком случае в замке сейчас живет глава клана – лорд Кирксайд. Он бывший губернатор из провинции. Важная шишка, хотя и отошел от дел. А прежде он покидал свою здешнюю резиденцию только раз в неделю, чтобы появиться в палате лордов и ввязаться в очередную перебранку с архиепископом Кентерберийским.

– Да-да, я тоже слышал об этом оригинале. Говорят, ему всегда удается угадать мнение парламентского большинства, но исключительно для того, чтобы проголосовать против.

– Вот именно. Но в последнее время он успокоился. В авиакатастрофе погибли его старший сын и жених его дочери. Трагедия произошла несколько месяцев назад. Это убило старика. Говорят, он потерял всякий интерес к жизни. Впрочем, это никак не отразилось на абсолютном уважении к нему местных жителей.

Мы вышли к острову с юга, и внезапно перед нами вырос замок. Это был карманный вариант Виндзора. Зато и туристы досаждали поменьше. Замок лорда Кирксайда возвышался над морем пятидесятиметровой отвесной стеной. Если бы владелец или кто-нибудь из его гостей, высунувшись из окна, потерял равновесие, ничто не спасло бы его от удара от торчащие из воды скалы. Хотя, возможно, гостей в замке совсем не случалось, а владелец уже был не в состоянии высунуться из окна.

Справа от замка виднелся пляж шириной около тридцати метров. Строителям, судя по всему, пришлось туго, но они все же оборудовали небольшой порт, защищенный двумя рядами волнорезов. Проход между волнорезами был совсем маленьким, метров семь. Док, находящийся в глубине прохода, тоже не был рассчитан на крупное судно: самое большее, что могло в нем содержаться, – двухвесельная или маленькая моторная лодка.

Уильямс поднял вертолет на стометровую высоту, чтобы пролететь над замком. Сверху строение представляло собой букву "П", открытую в глубь острова. Лежащий вдоль моря фасад заканчивался двумя башнями: на одной находилась семиметровая мачта с флагом, на другой, еще выше, – мачта телевизионной антенны. За замком располагался примерно стометровой ширины лужок. Он тянулся до самого северного побережья острова. Несмотря на высокий титул владельца, траву, слишком высокую и густую, явно не подстригали для игры в гольф. После монотонного серого пейзажа взгляд мог бы порадоваться этому сочно-зеленому ковру, если бы его цвет не был таким неестественно ядовитым.

Уильямс попытался посадить вертолет на луг, но ветер снес его, и он сел почти на краю пропасти...

Я вылез из вертолета и направился к замку. Мое внимание целиком было поглощено тем, чтобы избежать, насколько это было возможно, контактов с козами и овцами, свободно разгуливающими по траве. Несколько раз я все же получил удары копытами, хотя в целом обитатели пастбища отнеслись ко мне вполне индифферентно. Зато девушка, с которой я столкнулся буквально нос к носу, явно удивилась. Впрочем, тоже не очень.

Если однажды на далеком заброшенном островке в Шотландии вам доведется повстречаться с девушкой, вы вправе ожидать, что она будет кудрявой черноволосой красавицей, глаза ее окажутся зелеными, дикими и таинственными, и одета она будет, естественно, в традиционную шотландскую юбку. Незнакомка выглядела совершенно иначе. Правда, в глазах ее было что-то дикое, но все равно они не казались ни зелеными, ни таинственными. В остальном девушка тоже совершенно не соответствовала фольклорному идеалу. Она была блондинкой с очень модной прической: сзади и с боков волосы были обрезаны на уровне подбородка, а челка достигала бровей. Естественно, при малейшем ветре волосы закрывали все лицо. Вместо фирменной юбки на ней были обычные джинсы с высоко закатанными манжетами. Она стояла босиком. Острые щиколотки, лодыжки, икры однозначно давали понять, что ноги у девушки стройные и загорелые. Увязывая все это с торчащей на крыше современной антенной, можно было сделать вывод, что американская телереклама оказывает свое развращающее действие на жителей самых отдаленных районов Великобритании.

– Здравствуйте... – смущенно проблеял я.

– Поломка мотора? – спросила она, быстро сориентировавшись в ситуации.

– Нет.

– Какая-то авария? Нет? Этот остров – частная собственность. Прошу вас немедленно его покинуть.

Если бы она отреагировала по-другому, я бы, пожалуй, записал ее в списки подозреваемых. Но она вела себя так же, как Мак-Горн, а это была достаточно убедительная позиция. Разве что в данном случае уверенность не подкреплялась огнестрельным оружием.

Я незаметно наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. Оно поразило меня. Создавалось впечатление, что последнюю неделю девушка провела в подвалах замка на хлебе и воде. Бледная кожа, обескровленные губы, глубокие темные круги вокруг глаз, прекрасных серо-голубых глаз, наполненных неизбывной печалью.

– Так что вам здесь надо? – спросила она.

– Ну вот, вы даже говорите не так, как должна говорить молодая шотландка-островитянка. Ну что ж... одной иллюзией меньше. Где ваш старик?

– Мой – что? – Уничижающего взгляда ее правого глаза (левый, к счастью, был скрыт развевающимися локонами) было все же недостаточно, чтобы испепелить меня. – Вы, наверное, хотели сказать – мой отец?

– Ну да, извините, лорд Кирксайд.

Не нужно было учиться в школе гипнотизеров, чтобы догадаться, что передо мной дочь владельца замка. Служанки обычно не говорят с незнакомыми таким тоном.

– Я лорд Кирксайд.

Я обернулся, чтобы увидеть владельца властного голоса. Высокий мужчина, старше пятидесяти, с орлиным носом и таким же взглядом из-под густых бровей, одетый в серый твидовый костюм, разглядывал меня с плохо скрываемой враждебностью.

– Что тут происходит, Сью?

Сью. Значит, Сьюзан.

– Моя фамилия Джонсон. – Петерсен уже начинал привыкать к новому имени. – Авиаморская спасательная служба. Мы разыскиваем пропавший корабль «Мэри Роз». Ветер мог снести его куда-то сюда. Мы думали...

– А Сью была полна решимости сбросить вас в пропасть, не принимая никаких оправданий? – Он ласково посмотрел на девушку. – Да, она такая, моя Сью. Например, она терпеть не может репортеров.

– А я тут при чем? – пытался я защититься. – Не имею никаких дел с газетами.

– Когда вам было двадцать лет, могли вы безошибочно отличить репортера от нормального человека? Я – нет. Сейчас другое дело. Я чувствую этих тварей за километр. И вертолет спасательной службы я тоже вижу не впервые. Жаль только, что мы вряд ли сможем вам помочь. Мы слышали сообщение. Последнюю ночь мои люди и я сам дежурили на скалах, высматривали какие-нибудь огни, ракеты... Но ничего не заметили.

– О, огромное вам спасибо! Как жаль, что мы редко встречаемся с таким пониманием и стремлением оказать содействие. А почему вы так боитесь репортеров?

– Наверняка вы тоже слышали о нашей трагедии. – Он попытался улыбнуться, и улыбка, по-моему, была совсем некстати. – Наша семья в трауре. Мой старший сын Джонатан и Джон Роллинсон, жених Сью...

Я вспомнил черные круги вокруг глаз Сьюзан. И все же мне с трудом верилось, что и через месяц следы скорби так же заметны, как через несколько дней после трагедии.

– Я не репортер, – повторил я, и это была чистейшая правда. – И, поверьте, совсем не люблю вмешиваться в чужие дела. – Правда, именно за вмешательство в чужие дела мне платят деньги. Но я счел момент неподходящим для подобных объяснений.

– Авиакатастрофа. Это произошло прямо здесь. – Он кивнул в сторону лужка. – У Джонатана был собственный самолет. Они стартовали рано утром... А потом – репортеры, телевизионщики, на корабле, на вертолете... Они хотели сделать сенсационный репортаж непосредственно с места событий. Как стадо гиен... Мерзость... Вы побудете у нас?

Я хотел уточнить, что гиены не ходят стадом, но вовремя сдержался. Что бы там ни говорил Уильямс, но лорд Кирксайд вел себя гораздо корректней, чем его дочь или старый Мак-Горн. А если он что-то скрывал или замышлял, то это был противник гораздо более опасный, чем Сэмюэл, Сью и епископ Кентерберийский, вместе взятые.

– Спасибо за приглашение, – с улыбкой ответил я. – Но у нас действительно мало времени. Приближается ночь.

– Понимаю. Хотя, мне кажется, шансы найти корабль теперь уже ничтожны.

– Боюсь, вы правы, лорд. Но служба есть служба.

– Да-да, конечно. До свидания. И желаю удачи.

Он пожал мне руку и отошел. Его дочь после минутного колебания тоже протянула мне кончики пальцев. Она действительно была хорошая девочка.

Я возвратился к вертолету.

– У нас не так много времени и бензин на исходе. – Уильямс тактично старался не встречаться со мной взглядом. – Еще час, и наступит ночь. Куда летим?

– Домой, – устало выдохнул я, и мне не удалось наполнить свой голос бодростью и оптимизмом.

Мы пролетели над лужком, который, по словам лорда Кирксайда, стал последней взлетной полосой для туристского самолета молодого лорда Кирксайда. Мы летели на север низко, так что никто на островах не мог нас заметить. Потом свернули на запад, потом – на юг и, наконец, на восток – в направлении места, откуда начинали сегодняшние поиски.

Когда мы подлетали к пляжу, солнце почти касалось горизонта. Быстро темнело. Я с трудом различал черный силуэт островка, покрытого деревьями, слабый блеск серебрящегося песка и верхушки рифов, отделяющих пляж от открытого моря.

Уильямс не собирался делать круг, чтобы осмотреться, а сразу пошел на посадку. Наверное, это было рискованно, но Уильямс был уверен в себе, как древний египтянин, который умелой рукой запустил бумеранг и теперь ждет его возвращения. Я тоже не беспокоился. С не слишком разбирался в вертолетном деле, но жизнь научила меня, что, находясь рядом с таким человеком, как Уильямс, можно быть спокойным даже под дулом пулемета.

Только две мысли нарушали мой душевный покой: я уже предвкушал приятное ночное путешествие через лес и не менее приятное объяснение с дедом Артуром о полном провале моих поисков. Оставалось только решить, какое из двух зол я считаю меньшим. Причем проблема была чисто теоретической, поскольку и большего зла избежать тоже не удастся.

Уильямс протянул руку к тумблеру, включающему прожектора, чтобы осветить место посадки, но свет вспыхнул на долю секунды раньше, чем он щелкнул переключателем. Ослепительный луч света ударил с земли, резанул по глазам и осветил нашу кабину, как полуденное солнце. Скорей всего, мощный прожектор диаметром сто двадцать пять сантиметров был установлен на самом берегу.

Уильямс заслонил глаза рукой и тут же неловко упал вперед уже мертвым, потому что его белая рубашка на груди мгновенно пропиталась кровью.

Я скрючился за креслом, пытаясь отыскать иллюзорное спасение от автоматных очередей, разбивающих лобовое стекло. Вертолет начал как бы клевать носом, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

Я хотел перехватить рычаги управления, еще стиснутые пальцами погибшего пилота, но в этот момент стрелявший сменил тактику: теперь он метил в картер мотора, и металлический звук от пулевых ударов сливался с шумом мотора и скрежетом рикошетов. Несколько секунд ужасающей какофонии, и вдруг мотор резко остановился. Вертолет неподвижно завис в воздухе, но я уже ничего не мог поделать. Я напряг мускулы в ожидании страшного падения, но оно оказалось, скорее, очень громким – машина упала на торчащие из воды верхушки подводных скал.

Я подумал, что нужно добраться до двери, но не смог сориентироваться – она мелькнула надо мной, когда мы падали носом вниз, а через секунду меня отбросило на приборную доску. Я был в шоке и все еще никак не среагировал. А ледяная вода постепенно и бесшумно уже стала проникать во все щели.

Несколько секунд гробовой тишины – и снова заработал автомат. Пули, чуть не задевая меня, пробивали внутреннюю часть корпуса, разбивали стекло над моей головой. Мне казалось, что стреляющий видит меня и бьет прицельно, точно, наверняка. Я старался как можно глубже спрятать голову в прибывающую ледяную воду. Наконец, удары пуль и тяжесть воды сделали свое дело – мертвая туша вертолета потеряла равновесие, наклонилась вперед, на секунду замерла в этом положении и, соскользнув с верхушек рифов, камнем пошла на дно.

* * *

Среда, между закатом и 20.40

Среди любителей «черной» тематики в разговорах за столом для бриджа бытуют два устойчивых убеждения. Во-первых, утверждают, что мужчина в момент повешения испытывает оргазм. Во-вторых, считается, что утонуть – это спокойная, легкая и чуть ли не приятная смерть.

Пока что не могу поделиться впечатлениями о пребывании на виселице, но могу разочаровать будущих утопленников: это один из самых ужасных видов смерти. Я знаю о ней не понаслышке. Я тонул по-настоящему, и воспоминания об этом, поверьте, не доставляют мне удовольствия.

Голова мгновенно распухла, как будто в нее накачали сжатый воздух, уши и глаза страшно болели. Нос, рот и желудок были переполнены морской водой, а легкие, накачанные бензиновыми парами, казалось, готовы были разорваться. Наверное, в этот момент мне было бы гораздо приятней опустить голову в воду и погасить этот жуткий пожар в легких одним глотком спасительной воды. Но я не думал об удовольствиях.

Проклятые двери заклинило. Их трудно было в этом винить, учитывая, что корпус ударился сначала о скалы, а потом о морское дно. Я толкал их, тянул, бился о них кулаками и всем телом. Безрезультатно. Кровь стучала мне в уши, ребра вдавливались в легкие, и смерть была близка, как идея христианского смирения добровольцу-санитару в негритянском лепрозории.

Я оперся ногами о приборную доску, ухватился за ручку двери и дернул ее, сознавая, что, скорее всего, это будет последнее усилие в моей жизни. Дверь не дрогнула, зато ручка осталась у меня в руках, в то время как сам я, словно выброшенный катапультой, перелетел в глубину наполненного водой салона. Легкие уже не выдерживали. Я решил, что лучше смерть, чем эта затянувшаяся агония, отхаркнул сквозь наполненный водой рот использованный воздух и чуть было не поддался соблазну сделать следующий вдох уже под водой. Но сдержался. Сделав шаг вперед, я прижался затылком к холодной стенке салона, стараясь, чтобы верхняя часть моего тела максимально выступала из воды, и набрал полные легкие воздуха.

Он был вязкий и ядовитый. Он состоял наполовину из паров бензина и масла, а наполовину из продуктов моей жизнедеятельности (вернее, моего умирания), и все же это был воздух.

На протяжении моей карьеры я дышал самым разным воздухом: морским ветром Атлантики и тяжелыми от благоуханий ароматами Эгейского моря, острым запахом норвежских сосен и пьянящей, как шампанское, дыхательной смесью высокогорных Альп. И все же любой из этих вариантов не был так восхитителен, как несколько глотков удушающей смеси азота, углекислого газа, паров бензина и масла, подаренных мне судьбой в глубине чудом не пострадавшей от пуль хвостовой части вертолета. Я дышу – следовательно, существую.

Я вдохнул шесть раз, пытаясь погасить сжигающее меня изнутри пламя и уменьшить давление в ушах, и двинулся как можно дальше в глубь корпуса. Здесь вода достигала груди.

Сделав несколько движений рукой, я попытался определить, сколько еще осталось воздуха, как быстро прибывает вода и как много, вернее, как мало у меня времени. Сделать это в абсолютной темноте было не так просто. И все же я вычислил, что, учитывая повышенное давление, смогу оставаться в живых еще десять – пятнадцать минут.

Передвинувшись в левую часть корпуса, я втянул в легкие очередную порцию воздуха, после чего погрузился в воду и двинулся вперед, чтобы проверить дверь для пассажиров, расположенную в двух метрах за креслом пилота. Если мне удастся ее открыть, это будет настоящим подарком судьбы.

Воистину сегодня судьба благоволила ко мне. Я сразу же нашел ее, то есть не судьбу, а дверь, вернее, даже не дверь, а то место, где она должна была находиться. Выход был свободен. Удар, заклинивший правую дверь, «с мясом» вырвал левую. Я вернулся в мою кислородную камеру, чтобы минуту отдохнуть. К сожалению, воздух показался мне уже не таким вкусным, как в предыдущий раз. Вот что значит отсутствие ажиотажа.

Теперь, зная, что я могу покинуть корпус вертолета в любой момент, я перестал торопиться. Наоборот. Я был уверен, что там, наверху, меня ждут люди с оружием в руках. Опыт общения с этими людьми подсказывал мне, что они не будут очень спешить с отплытием; если среди них есть кто-то непоследовательный и недобросовестный, значит, я знаком не со всеми. Они справедливо считают, что работа, выполненная наполовину, – это только начало новой, не менее важной работы. Наверняка они прибыли на лодке, которая сейчас, после удачного расстрела, находится точно над тем местом, где затонул вертолет. Моя голова, показавшаяся над поверхностью моря, станет для них сигналом к успешному завершению операции.

Я подумал о том, что скажу деду Артуру, если доберусь до «Огненного креста», если когда-нибудь буду иметь возможность поговорить с ним. Я мог уже считаться профессиональным неудачником. Меня можно было уже использовать в качестве амулета. С той только разницей, что амулет оберегает от бед, а я становлюсь их причиной. Я погубил «Нантесвилль», я не уберег Бейкера и Дельмонта, я демаскировал нашу плавучую базу и демаскировался сам (после визита «таможенников» в этом не было сомнений), наконец, из-за меня погиб замечательный пилот и отличный парень Скотт Уильямс. Из сорока восьми часов мне осталось двенадцать, и я не слишком хорошо знаю, как распорядиться этой уймой свободного времени. Если бы в этом проклятом корпусе было достаточно кислорода, я, наверное, просидел бы здесь до самого конца отпущенного мне командиром срока…

И тут меня прошиб холодный пот. Должно быть, примерно то же самое чувствует пассажир только что взлетевшего лайнера Лондон – Дакар в тот момент, когда он вдруг отчетливо вспоминает, что забыл выключить дома утюг из розетки. Я вдруг вспомнил свои занятия глубоководным спортом, и в моем мозгу, словно монолог командира, чеканно прозвучали слова нашего инструктора, монотонно зачитывающего беспечным будущим аквалангистам, что такое кессонная болезнь.

“Кессонная болезнь – декомпрессионное заболевание, возникающее при быстром подъеме водолазов с большой глубины при нарушении правил декомпрессии (постепенный переход от глубинного высокого к поверхностному нормальному атмосферному давлению). Вызывается переходом в газообразное состояние избыточного количества азота, содержащегося в крови и тканях организма, которые получили его в период нахождения человека по повышенным давлением. Признаки: зуд, боли в суставах и мышцах, головокружение, расстройство речи, паралич. Возможен летальный исход”.

Из всего перечисленного меня устраивали только боль в мышцах (они болели у меня и так) и расстройство речи (я ни к кому не собирался обращаться с пламенным монологом), но паралич и все остальное меня не очень-то устраивали.

На какой глубине я находился? Это был принципиальный вопрос. Давление показывало, что вертолет погрузился достаточно глубоко, но на сколько метров? Двадцать? Тридцать? Сорок? Я пытался вспомнить морскую карту. Дно здесь в некоторых местах достигало глубины ста пятидесяти метров. Но я был ближе к побережью. Здесь, конечно, так глубоко быть не могло, и все-таки, если я нахожусь на глубине более пятидесяти метров, я погиб. Я восстановил в памяти таблицу декомпрессии: “Человек, пребывавший десять минут на глубине более пятидесяти метров, должен при подъеме на поверхность останавливаться через равные промежутки времени, так, чтобы время подъема было не менее восемнадцати минут".

Даже если бы я был индонезийским ныряльщиком за жемчугом и даже если бы в качестве приза в моей ладони была зажата рекордная по размерам жемчужина, я вряд ли смог бы выполнить такое условие.

Я вспомнил еще одну строчку из таблицы декомпрессии: «Для глубины около тридцати шести метров необходим шестиминутный период подъема на поверхность». Но у меня не было ни малейшей возможности задерживаться во время выныривания, а каждая дополнительная секунда пребывания внутри вертолета делала мое возвращение на поверхность все более опасным и болезненным. Я подумал, что в этой ситуации мне выгоднее просто выплыть под стволы револьверов моих врагов, чем затягивать пребывание на глубине. Я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы насытить кровь кислородом, наполнил легкие воздухом и, пройдя под водой сквозь рваное отверстие в стене, поплыл вверх.

Я не чувствовал течения времени, когда проваливался в тонущем вертолете на дно, и точно так же потерял ориентиры, когда плыл к поверхности. Я всплывал как можно медленнее, стараясь максимально эффективно использовать запас воздуха в легких. Каждые десять секунд я выпускал ртом маленькую порцию отработанного воздуха, пытаясь таким образом компенсировать изменение давления. Вода надо мной была такой темной, как будто я находился на глубине минимум сто метров. Если это действительно так, мне уже не страшны автоматные пули: я просто не доплыву до поверхности. А если и доплыву, то эти пули станут спасением для умирающего от кессонной болезни.

Но и на этот раз судьба оказалась ко мне благосклонна: в легких еще оставался воздух, а вода над моей головой уже посветлела. В следующий момент я со всего маху ударился обо что-то затылком, но, вместо того, чтобы потерять сознание, крепко ухватился за «что-то» руками, подтянулся и начал судорожно вдыхать воздух, ожидая начала декомпрессионных болей. Их не было совсем. Значит, я находился на глубине двадцать – двадцать пять метров, не больше. Первая приятная новость за последние сутки.

Голова еще гудела от удара, но если это было непременным условием везения, я готов был остаток жизни биться лбом о все доступные мне твердые предметы. Впрочем, везение в любую секунду могло бы прекратиться, если бы я, несмотря на темноту, не распознал, за что ухватился. Это было перо руля лодки. В нескольких десятках сантиметров от моего лица две неутомимые лопасти винта медленно, но верно перемалывали воду. Если бы мое попадание было чуточку точнее, мою голову можно было бы демонстрировать в Британском музее как образец черепа, скальпированного индейцами племени сиу.

Собственно говоря, эта ошибка могла быть в любой момент исправлена, если бы владельцам судна пришло в голову чуть-чуть подать назад. Впрочем, у меня, кажется, началась полоса везения, а значит, всяческие «если бы» теперь не имели надо мной власти.

В тридцати – сорока сантиметрах от правого борта я разглядел скалы. Они оставались на месте. Значит, и лодка не двигалась, а винты только боролись с ветром и течением. Время от времени яркая полоса света прочесывала поверхность воды. Это команда искала только что вынырнувшего счастливчика Кэлверта. Подобное занятие, кажется, становится для них еженощным обрядом.

Моя интуиция развита не настолько, чтобы по состоянию обшивки определить название корабля, но при случае такая информация могла оказаться полезной. Я вытащил из ножен нож и сделал на мягком дереве тыльной стороны пера руля насечку в виде буквы "V".

Тут я услышал голоса. Их было четыре, и все были мне знакомы. Я сразу узнал их. Даже если мне суждено жить вечно, забыть эти голоса я не смогу.

– Что с твоей стороны, Квист? – спросил главный вдохновитель ритуала ночной охоты на Кэлверта. Его фамилия уже не вызывала во мне священного трепета. В промежутках между нашими двумя встречами я вспомнил, что лет пять назад ко мне в дом забрел коммивояжер по фамилии Стикс и в нем не было ничего зловещего.

– Ничего, капитан, – последовал вежливый ответ Квиста.

Если бы мои волосы не были мокры и залеплены песком, они бы наверняка встали дыбом. Значит, Квист – он же Дюран, он же лжетаможенник и он же умелец по части изготовления трупов с характерными странгуляционными бороздами на горле.

– А с твоей, Жак?

– Тоже ничего. Они пошли на дно пятнадцать минут назад. Даже если у них железные легкие, они уже проржавели.

– Ну и хорошо, – с удовольствием подвел итог Стикс. – Валим отсюда. Остаток ночи мы вполне имеем право провести по-человечески. Крамер!

– Да, капитан, – ответил хриплый голос.

– Полный вперед. Плывем к заливу.

Я откинулся назад и нырнул глубоко, как только мог. Вода надо мной закипела, засверкала фосфоресцирующими блестками. Я поплыл на глубине двух-трех метров по направлению к рифам. В этот раз я не смог продержаться под водой достаточно долго. Мои легкие не выдержали и минуты, а этого было катастрофически мало. Но после столь суровых испытаний организм отказывался снова совершать подвиги. Отчаявшись, я вынырнул, готовый ко всему. Море было пусто. На черной воде еще можно было разглядеть уходящий вдаль след от отплывшего катера. Прожектора были выключены. Стикс выполнил задание: ритуал уничтожения Кэлверта совершен. Впрочем, с тем же результатом, что и прошлой ночью.

Медленно, вяло, пытаясь успокоить свои изболевшиеся мышцы и весь свой изможденный организм, я выполз на скалы и подумал, что в мире нет ни одного человека, который, в моем состоянии не устроил бы себе хотя бы десятиминутный отдых. Во всяком случае я не знаю такого человека. И это нормально: никто не знает самого себя. Я плюхнулся в воду и поплыл к берегу.

* * *

Если в следующей международной экспедиции на Эверест найдется вакансия для подданного Ее Величества, я могу реально претендовать на это почетное место. Уверен, что после взятия одного из самых крутых пиков Европы, а пожалуй, и всего мира я могу считаться высококвалифицированным альпинистом. Более того, учитывая веселую компанию и условия проведения, восхождение на Джомолунгму покажется мне развлекательной прогулкой после трудностей, которые мне пришлось преодолеть в завершение моей авиаморской вылазки. Три раза я пытался штурмовать непокорную вершину. Это было выше моих сил. Она не сдавалась. Она была неприступна. Вершина называлась «Огненный крест», и ее высота была один метр двадцать сантиметров.

Три раза я пытался перебраться с резиновой лодки на борт «Огненного креста». Сто двадцать сантиметров разницы уровней не были бы препятствием и для десятилетнего мальчишки. К сожалению, я уже давно вышел из этого возраста. Старичок Кэлверт.

Я позвал Дэвиса, но он не поспешил мне на помощь. Трижды я прокричал его имя, но мой зов, гулко прокатившись по темной и неподвижной палубе «Огненного креста», остался без ответа. Конечно, я не предупреждал Дэвиса о времени своего прибытия. Но должен же он ждать и надеяться! Куда он подевался? Спит или нашел какое-то развлечение в порту? Нет, наверняка не в порту, он обещал, что останется на судне на случай экстренной связи с командиром. Ну, значит, спит. Я разозлился. Это было слишком. Особенно, если учесть мое состояние. Я заорал изо всех сил, после чего резко ударил рукояткой люгера по стальной обшивке. Никакой реакции.

Четвертая попытка вскарабкаться на борт «Огненного креста» оказалась успешной. Наверное, со стороны это выглядело не слишком эстетично. Сначала я, нелепо подпрыгнув, упал животом на борт, а потом просто перекатился на доски палубы, не выпуская из рук швартовы надувной лодки.

Зацепив швартовы за кнехт, я пошел искать Дэвиса. Я уже знал, какие слова он услышит от меня в качестве приветствия. Однако мне пришлось адресовать их самому себе. Обыскав все судно от бака до кормы и заглянув во все помещения, я убедился: Дэвиса на корабле нет. Не было также следов поспешного бегства или борьбы. Скатерть на столе в каюте была прибрана, посуда вымыта. Все было в порядке. Кроме Дэвиса.

Я попытался удобно расположиться в рубке и логично объяснить себе причину его отсутствия. Это продолжалось не более двух минут, поскольку мне не удалось не только логично поразмышлять, но даже безболезненно усесться в кресле. Я снова встал и вышел на палубу, чтобы отнести на место лодку и подвесной мотор. Теперь не было необходимости прятать их на якорной цепи. А если бы даже и была, у меня уже не осталось сил для подобных упражнений. Я выпустил из лодки воздух и, не мудрствуя лукаво, отнес ее в кормовой трюм. Если сейчас кто-нибудь явится на «Огненный крест», чтобы произвести обыск, я буду стрелять. И пусть он назовется полковником жандармерии, чрезвычайным инспектором Интерпола или генерал-губернатором острова Борнео. В любом случае сначала я всажу ему пулю в коленную чашечку, а потом с интересом выслушаю все, что он захочет мне рассказать. И, само собой, узнав одного из друзей с «Нантесвилля», я буду целиться в голову.

Я сошел вниз, в каюту. Мне хотелось плакать. Как в детстве, вопреки всему, вопреки реальности и обидам, я жаждал чуда. Не может быть, чтобы молодой парень, добрый и справедливый человек, лучший лейтенант авиамоторной разведки Скотти Уильямс лежал сейчас с простреленной грудью на глубине двадцати пяти метров, в то время как живой и даже невредимый Кэлверт разделся и докрасна растерся полотенцем.

Впрочем, эта несложная операция окончательно лишила меня сил. Ничего удивительного. Последние сорок пять минут не предоставили мне возможности отдохнуть. Я снова, спотыкаясь и падая, бежал через проклятый лес, искал, а найдя, надувал лодку, потом с помощью различных акробатических трюков мне удалось спустить ее на воду. Все это было страшно утомительно, и все же я не зря делал утреннюю зарядку. Мое тело могло вынести гораздо более интенсивные физические нагрузки. А вот душа и мысли были выжжены дотла.

Я тщательно разделся, не забыв прикрыть шарфиком шею с причудливо-разноцветным орнаментов работы маэстро Квиста, и рискнул посмотреться в зеркало. Там я увидел собственного прадедушку. Прадедушка, судя по всему, был на смертном одре и уже получил последнее причастие. Глубокие морщины избороздили желтую безжизненную кожу. Разве что кожа не была гладко-восковой. Иглы сосен основательно изрезали лоб, щеки и подбородок. Похоже, что прадедушка умирал от черной оспы.

Я проверил люгер и «лилипут», которые, выбравшись на берег после подводного купания, завернул в непромокаемую ткань и спрятал под рубашку. Теперь я еще раз тщательно протер их, положил перед собой на стол и только тогда позволил себе первые сто пятьдесят граммов виски. Это помогло. Красные кровяные тельца снова ожили и постепенно начали бродить по телу. Чувствовалось: чтобы подогнать их, нужна еще одна доза.

Я протянул руку к бутылке и услышал звук мотора. Я отдернул руку от бутылки – звук не прекратился. Я погасил свет, хотя из-за тяжелых штор наружу в любом случае не пробивалось ни одного луча, и занял позицию за открытыми дверями кают-компании. Честно говоря, такие предосторожности были ни к чему, это наверняка возвращался Дэвис. Но почему он не взял лодку с «Огненного креста»? Значит, кто-то отвез его в порт или куда-то в другое место, а теперь привез обратно на своей лодке. И где гарантия, что этот «кто-то» не убедил Дэвиса в необходимости поездки с помощью кольта или, на худой конец, маузера. Теперь я был почти уверен, что это именно так.

Рулевой уменьшил ход, выключил мотор, потом снова включил его и сдал назад. Я услышал удар о корпус и голоса, потом шаги по палубе, шум мотора. Потом шаги послышались над моей головой. Гость был один, он направлялся в рулевую рубку, чувствуя себя на борту «Огненного креста» свободно и уверенно. Но это не были шаги Дэвиса.

Я затаился в своем укрытии, вытащил люгер, снял его с предохранителя и приготовился принять визитера в лучших традициях шотландского горного гостеприимства.

Хлопнула дверь. Незнакомец вошел в рулевую рубку. Хлопнула дверь. Незнакомец вышел из рулевой рубки. Узкий луч света скользнул по четырем ступеням, отделявшим меня в засаде от места рулевого. У лестницы человек остановился, и луч его фонарика стал шарить по стене в поисках выключателя.

Я прыгнул, резко захватил локтевым суставом его горло и одновременно двинул коленом по почкам. Но все это было только подготовкой. Главный эффект должен был произвести ствол люгера, который я буквально всунул ему в ухо, едва сдержавшись, чтобы не крутануть его раза два по часовой стрелке. Признаюсь, я действовал несколько грубо, но мой незваный гость вполне мог носить фамилию Квист.

Однако возглас боли убедил меня, что я ошибся.

– То, что торчит у тебя в ухе, – это не слуховой аппарат, это ствол люгера, – сказал я внушительно. – Люгер – это пистолет, он может выстрелить, если я нажму на маленькую железку. Она называется спусковой крючок.

Судя по всему, мой новый знакомый узнал из краткой лекции по оружейному делу много нового и интересного, поскольку остался послушно неподвижен, а его горло издавало нечленораздельное бульканье: либо он пытался произнести слова благодарности, либо ему просто захотелось вдохнуть немного воздуха. Я ослабил хватку.

– Медленно подними левую руку и включи свет.

Он подчинился и действительно не спешил. Зажегся свет.

– Подними руки вверх... Выше!

Наверное, он мог бы стать образцовым заключенным и аккуратно выполнять все распоряжения тюремного начальства. Я направил его на середину каюты, приказал сделать три шага вперед, чтобы все крупные предметы оказались вне пределов его досягаемости, и заставил развернуться ко мне лицом.

Он был среднего роста, одет в каракулевую куртку и меховую шапку. Холеная седая бородка была разделена посередине пучком черных волос – ни у кого больше я не видел такого рода украшения. Его лицо раскраснелось: то ли он сильно нервничал, то ли все еще не мог перевести дыхание. Не спросив у меня разрешения, он уселся на тахту, вытащил монокль и, вставив его в правый глаз, посмотрел на меня со злостью и любовью одновременно.

Я ответил ему точно таким же взглядом, положил люгер в карман, налил в стакан солидную порцию виски и подал его контр-адмиралу сэру Артуру Арнфорд-Джейсону, кавалеру ордена Бани, владельцу целой коллекции не менее престижных наград и, кроме того, моему непосредственному начальнику.

– Вам следовало постучать в дверь, адмирал.

– Да, действительно. Но кто мог подумать, что у вас такие оригинальные представления о встрече гостей. – Его голос звучал хрипло, и я подумал, что уроки Квиста не прошли для меня даром: еще немного – и пришлось бы искать шелковый шарфик для командира.

– У меня не бывает никаких гостей, адмирал. И нет друзей. Во всяком случае в этом районе. Здесь у меня только враги. Все, кто входил на борт до сих пор, были врагами. Кроме того, я не ожидал вашего визита.

– Я надеюсь, что не ожидали. Иначе вам трудно было бы объяснить свое поведение. – Он осторожно помассировал шею, глотнул виски и закашлялся. – Я не намеревался появляться здесь. Но вы знаете, сколько золота в слитках было на борту «Нантесвилля»?

– Что-то около миллиона фунтов.

– Если хотите знать – восемь миллионов! Это то самое золото, которое дядя Сэм высасывает из старушки Европы. Обычно его отправляют слитками в пакетах по сто восемь фунтов каждый. Так надежней и спокойней. Но в этот раз Государственный Английский банк знал, что безопасность гарантирована, – ведь на корабле находились наши агенты. Кроме того, банк срывал сроки доставки, и поэтому, на свой страх и риск никого не уведомляя, они загрузили на «Нантесвилль» тысячу четыреста сорок слитков. Вы представляете, какое настроение сейчас у дирекции банка?! А правительство! И все претензии будут адресованы исключительно ко мне!

Судя по тону, командир уже вполне пришел в себя и собирался перейти к перечислению моих ошибок, граничащих с должностным преступлением.

– И все же, адмирал, вам нужно было предупредить меня о своем... визите.

– Я пытался. Однако в полдень никто не вышел на связь. Это элементарный профессионализм, Кэлверт. Вы позволили себе нарушить приказ. Я сделал вывод, что ситуация становится критической и что мне придется лично прибыть на место, чтобы взять дело в свои руки. Я сразу же вылетел самолетом, а сюда меня доставил спасательный корабль ВВС.

Я припомнил корабль, промелькнувший в поле зрения во время вертолетного рейда.

– Где Дэвис? – спросил дед Артур.

– Не знаю.

– Не знаете? – переспросил он зловеще-спокойным тоном, зная, что это самое страшное его оружие. – А что вы вообще знаете? Чем вы вообще тут занимаетесь?

– Что касается Дэвиса, я боюсь, его похитили. Что же касается... Скажите, адмирал, чем вы занимались последние два часа?

– Что?!

Монокль вывалился из его правого глаза, и он некоторое время вправлял его обратно. Дед носил монокль из чистого снобизма. Но почему-то сейчас этот прибор нервировал меня больше, чем обычно.

– Спасательный корабль ВВС привез вас часа два назад. Я видел его с вертолета. Почему вы не поплыли сразу сюда?

– Я сделал именно так. Меня доставили на «Огненный крест» в сумерках. На борту никого не было. У вас на камбузе я нашел только консервы с фасолью, поэтому мне пришлось поужинать в другом месте.

– Если вы имеете в виду гостиницу «Олл рум», то кухня там вряд ли намного разнообразнее нашей. Разве что они пожарили бы для вас яичницу.

– О нет! – Впервые за весь вечер адмирал улыбнулся. – Я прекрасно поужинал. Копченая форель, телячье филе под соусом, суфле, а к этому бутылка прекрасного рейнского вина. Это было на борту «Шангри-Ла».

К концу перечисления этого гастрономического ассортимента настроение командира почти поправилось, а название яхты Великого Магната прозвучало в его устах как торжественное заклинание. Эта тема была не нова. Взаимоотношения деда Артура с высшим светом давно стали притчей во языцех. Чтобы разговаривать с ним на равных, нужно было как минимум носить титул лорда. Но для миллиардеров командир, судя по всему, сделал скидку.

– На «Шангри-Ла»? – «удивился» я. – Да-да... Я припоминаю, вы говорили, что хорошо знакомы с госпожой Ставракис. Так? Вы сказали, что хорошо знаете госпожу Ставракис, и ее мужа. Ну, и как поживает наш милейший сэр Антони?

– Великолепно, – ответил дед Артур ледяным тоном. Возможно, он посчитал мою шутку слишком фамильярной, а возможно, вообще не терпел шуток в отношении людей его уровня.

– А его жена?

В ответ прозвучало что-то нечленораздельное.

– Мне кажется – не очень, – заметил я. – Она бледна, несчастна, с черными кругами вокруг глаз. Она выглядит примерно так же, как я сейчас. Муж делает ее жизнь невыносимой. Это не только оскорбление словом, но и настоящие физические издевательства. Я видел красные следы у нее на руках. Такой след оставляет веревка. Как это все объяснить?

– Ну, этого не может быть! Я знал первую госпожу Ставракис, Мадлен, она совсем недавно умерла в Ницце. Она была...

– Ее лечили в психиатрической больнице. Ставракис сам рассказал мне об этом.

– В любом случае, она боготворила его, и он без нее жить не мог. Человеку нелегко вот так сразу изменить все в своей жизни. И кроме того... сэр Антони – джентльмен.

– Вы верите в это? А вы когда-нибудь задумывались, каким образом он заработал свои первые миллионы? – Впрочем, эту реплику я вполне мог опустить: в данном случае сэра Артура гораздо больше волновал результат, чем способы его достижения. – Вы видели госпожу Ставракис?

– Да. Она немного опоздала. – Он говорил медленно, словно смакуя воспоминания. – Она появилась во время телятины. – Судя по всему, пребывание за одним столом с сэром Антони было настолько приятно для сэра Артура, что последнего не слишком беспокоило опоздание жены первого. – И мне показалось, она не очень хорошо себя чувствовала. – Из всех эвфемизмов деда Артура я особенно любил его «не очень хорошо». – Она очень стеснялась небольшого и совсем незаметного – представляю себе! – синяка на правом виске. Бедненькая упала, переходя с корабля на бал, и ударилась о борт.

– Я уверен, что она ударилась о кулак своего мужа... Но, если можно, вернемся к моменту вашего прибытия на «Огненный крест». Вы были везде и все проверили?

– Да, то есть почти, я не был только в кормовой каюте. Она была заперта, и я подумал, что в ней спрятано что-то, чего вы не хотите показывать случайным гостям.

– А вернее, что-то, чего случайные гости не хотели показывать вам. Например, Дэвис с пистолетом под ребром. Теперь я уверен, что в это время здесь ждали моего возвращения или сообщения о моей смерти. Дэвис стал заложником. Если бы желанное сообщение поступило, они убили бы его или на всякий случай забрали бы с собой. Если бы я возвратился, они убили бы нас обоих. И я понимаю причину их невероятной спешки. Чтобы вскрыть бронированный сейф на «Нантесвилле», нужно время. Судя по всему, они еще не закончили работу. А мы стали слишком назойливы.

– Они ожидали известия о вашей смерти? Не понимаю.

– На закате они расстреляли вертолет. Пилот погиб, машина опустилась на дно моря. Стикс и его люди считают, что я нахожусь там же.

– Час от часу не легче! Вы, Кэлверт... – Он не мог найти соответствующие моменту слова, а может, вообще не могу принять решения, что сделать: поблагодарить меня за службу или объявить, что я пополнил число безработных. Принятие решения затягивалось. Он зажег длинную и тонкую, поразительно черную сигару и несколько раз затянулся. – Когда мы вернемся в Лондон, – наконец сказал он, – напомните мне, чтобы мы вместе посмотрели ваше личное дело.

– Хорошо, адмирал.

– Позавчера я обедал в обществе госсекретаря. Между прочим, он спросил меня, у какой европейской страны лучшие тайные агенты. Я ответил, что обладаю статистическими данными на этот счет, но во всяком случае я знаком с лучшим агентом Европы – Филиппом Кэлвертом.

– Спасибо, адмирал.

Если бы я мог приподнять хоть краешек маски, состоящей из столь оригинальной бороды, бокала с виски, сигары и монокля, может быть, тогда мне стало бы понятно, что замышляет хитрая лиса дед Артур. Но это было невозможно.

– Тридцать шесть часов назад, адмирал, вы хотели меня уволить...

– Никогда не подозревал вас в такой доверчивости, Кэлверт. – Дед Артур выпустил порцию зловонного дыма и продолжал: – Так вот, о вашем личном деле. Там написано примерно так: «Не способен вести обычное расследование. Быстро устает и остывает. Наибольшего эффекта достигает в безнадежных ситуациях. В таких случаях неоценим».

– Знаете, кто вы такой, адмирал?

– Мефистофель с макиавеллиевскими замашками, – не без удовольствия признал дед Артур и очаровательно улыбнулся. – Ну хорошо. Вы ориентируетесь в ситуации?

– Мне кажется, да, адмирал.

– Тогда долейте мне виски, мой дорогой, и расскажите обо всем, что здесь произошло. То есть обо всем, что, как вам кажется, произошло.

Я, не особенно скупясь, поскольку фактическим хозяином был здесь сам дед Артур, налил ему виски и рассказал все по порядку. Само собой разумеется, кое-что я оставил про запас. Мне не хотелось особенно перегружать старика после сегодняшних треволнений. И все же того, что я сообщил, оказалось достаточно, чтобы в его глазах загорелся азарт погони.

– Значит, вы уверены, что это озеро Гурон, – глубокомысленно заключил он.

– Мне так кажется. Я никому не говорил о своих планах и думаю, что заранее никто не знал о моем путешествии. Я назывался другим именем. И все же меня узнали и передали мой словесный портрет. Разумеется, по радио. Банда Стикса уже ждала нас, когда мы прибыли обратно на остров. Лодка даже с самым современным и мощным мотором не угонится за вертолетом. Значит, корабль с командой пиратов совсем рядом. Вывод простой: где-то здесь неподалеку находится один действующий радиопередатчик, второй – на озере Гурон. И значит, кто-то из тех, с кем я познакомился на острове, сообщил о моем любопытстве куда следует. Как вы думаете, адмирал, кто это сделал?

– Я уверен, это так называемая экспедиция из Оксфорда. Хотя... Наверное, нет? А впрочем, у них на борту может быть передатчик.

– О нет, адмирал. Это настоящие бородатые университетские парни. – Я встал и раздвинул занавески на иллюминаторе. – Их корабль действительно поврежден. Корма сидит на дне. Они не пробили ее сами, но и естественным путем такая пробоина образоваться не могла. Кто-то должен был приложить к тому руку. Ну что ж, еще один инцидент в период нынешней навигации... Вам не кажется, что в последнее время они случаются все чаще?

– Зачем вы раздвинули занавески?

– Я, знаете ли, подумал, что скоро может случиться еще один небольшой морской инцидент. Ночью «Огненный крест» поднимет якорь. Ведь наши друзья знают, что мы с Дэвисом мертвы... Я имею в виду, что я мертв, а Дэвис у них в руках. Они не оставят наш корабль посреди порта. Это может показаться кому-нибудь подозрительным. Следовательно, они приедут на моторке, взойдут на борт, поднимут якорь, выплывут на середину канала, затопят корабль, открыв кингстоны, и снова пересядут в свою лодку. Может быть, они проводят глазами медленно тонущий «Огненный крест», а может быть, они не столь сентиментальны и уплывут сразу же. И мир, ничего не подозревающий сегодня, завтра содрогнется от известия, что, подняв якорь на закате, Дэвис и я...

– Были захвачены бурей и погибли? Это фантастика!..

– Я уверен в этом.

– Ну хорошо, а при чем тут занавески?

– Это должно подтвердить мое предположение, что где-то рядом есть радиопередатчик.

– И все же я не понимаю... – Дед Артур явно разволновался.

– Лучшее время для того, чтобы затопить корабль, – момент равновесия между приливом и отливом. Тогда корабль затонет именно в том месте, где запланировано. Сегодня это произойдет около часа ночи. Значит, мы можем ожидать делегацию только к полуночи. Но если они сломя голову примчатся сюда уже через несколько минут, значит, за «Огненным крестом» следят и, значит, радиопередатчик находится где-то рядом, на суше или на море.

– Ну и что с того? – Когда дед Артур чего-то не «схватывал» с первого раза, он начинал злиться. – Зачем им мчаться сломя голову?

– Проследите за ходом моих мыслей. Дэвис у них в руках, вернее, я надеюсь, что он у них в руках, и не хочу думать о других возможных причинах его отсутствия. Я мертв. Но моего трупа они не видели. И вот они видят свет из нашего иллюминатора. «Кэлверт воскрес, – решают они, – или на борту „Огненного креста“ находятся его друзья, которых мы не знаем. Их нужно немедленно ликвидировать». Естественно, они сразу же ринутся сюда. Сломя голову.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– Никогда не подозревал в вас подобной доверчивости, адмирал, – возвратил я недавнюю реплику командира.

– Вы должны были спросить у меня разрешения. Я ведь предупредил вас, что беру дело в свои руки.

Дед Артур заерзал в кресле. Его лицо ничего не выражало, но я мог себе представить, какие борения происходят под маской невозмутимости. Адмирал был непревзойденным организатором, но исполнительская работа – удары по голове, выламывание рук или, например, карабканье по отвесным скалам с риском поскользнуться и сломать себе шею – была не его стихия.

– Прошу прощения, адмирал, – продолжал я ехидничать. – По возвращении в Лондон мы вместе подкорректируем характеристику в моем личном деле. Особенно в той части, где говорится о лучшем агенте Европы.

– Ну-ну, спокойнее, – пробормотал он. – Значит, ваши приятели нападут на нас внезапно и с вполне определенными целями. Скорее всего, они уже в пути. И, естественно, они вооружены до зубов. И, судя по вашим рассказам, они – профессиональные убийцы. Может быть, мы... Может быть, нам следует как-то подготовиться к их визиту? Черт возьми, у меня ведь даже нет оружия! – Он вскочил.

Я протянул ему свой люгер. Он сжал пистолет в руке, проверил магазин, щелкнул предохранителем и снова вернулся в кресло. Даже с оружием в руках он не очень походил на уверенного в своих силах ковбоя из голливудских вестернов.

– Послушайте, Кэлверт, вам не кажется, что лучше было бы уплыть? Они же перестреляют нас как куропаток.

– У нас еще есть время, адмирал. Ближайший дом или корабль находится в полутора километрах к востоку. Это значит, что нашим гостям нужно проплыть тысячу пятьсот метров против ветра. Я бы на их месте не рискнул шуметь мотором, следовательно, они пойдут на веслах. Вернемся, однако, к озеру Гурон. Оксфордские геологи-биологи, на мой взгляд, вне подозрений – они неспособны защитить свою посудину, не говоря уж о том, чтобы захватить пять больших кораблей. Идем дальше. Сэмюэль Мак-Горн вел себя довольно подозрительно, у него были все условия, чтобы принять участие в преступлениях, кроме того, он слишком нервничал. С другой стороны, у меня сложилось впечатление, что, когда он грозил мне своим дробовиком, его спину держали на прицеле как минимум десяток карабинов. Меня смущает только то, что все это слишком очевидно. Непохоже на профессионалов.

– А может быть, они как раз и рассчитывали на профессиональных детективов, которые сочтут все слишком очевидным? Вы говорите, что этот Мак-Горн был чем-то явно озабочен?

– Возможно, он замешан в этом деле, но непосредственного участия наверняка не принимает. Переходим к ловцам акул. Весь антураж: лодки, акулы, экипировка – был слишком сложным, чтобы не быть настоящим. Кроме того, общественное мнение хоть что-нибудь да значит. Местные жители знают и уважают этих людей. Остается лорд Кирксайд и симпатичная Сью.

– Мисс Сьюзан Кирксайд, – поправил дед. Я, кажется, снова наступил ему на мозоль. – Я знаю лорда Кирксайда. – В голосе адмирала появились торжественные нотки. – Если я могу ошибаться относительно сэра Антони (хотя я ни в коем случае не сомневаюсь в его честности), то, что касается лорда Кирксайда, я абсолютно уверен: он неспособен совершить подлый поступок и тем более вступить в конфликт с законом.

– Не волнуйтесь, адмирал. Я тоже в этом уверен.

– Я не знаком с его дочерью. Что вы о ней думаете?

– Модная девчонка. Говорит современным языком, одевается так же. Она всячески демонстрирует, что знает, чего хочет от жизни, и умеет за себя постоять. На самом деле она гораздо мягче и серьезнее одновременно. Я думаю, эта девушка воспитана в духе добрых старых традиций, разве что одета в модные тряпки.

– В таком случае Кирксайды вне игры. – В голосе командира прозвучало явное облегчение. – Следовательно, остаются Мак-Горн, ловцы акул и, несмотря на вашу уверенность в них, люди из Оксфорда. Я могу поспорить, что это наши уважаемые рыбаки. Что же касается общественного мнения...

Он мог спорить о чем угодно и с кем угодно, но сейчас пора было заняться обороной. Словно услышав мои мысли, дед Артур прервал фразу на полуслове и озабоченно осведомился:

– Как вы думаете, сколько у нас осталось времени?

– Пора, адмирал. Давайте погасим свет в кают-компании, чтобы они, заглянув через иллюминатор, не удивились, что там никого нет. Свет мы зажжем в двух каютах для команды, а самое главное – в кормовой каюте. Таким образом кормовая часть будет хорошо освещена, а значит, на баке будет совершенно темно. Именно там мы и спрячемся.

– Где?

– Вы останетесь в рулевой рубке. Двери в рулевых рубках всегда открываются наружу. Я попрошу вас слегка дотронуться до дверной ручки. Когда вы почувствуете, что ручка шевельнулась, приготовьтесь, дайте двери открыться на сантиметр, а потом толкните ее изо всех сил чуть пониже ручки. Если после этого ваш клиент не упадет за борт со сломанным носом, то во всяком случае ему придется обратиться к дантисту за новой челюстью. Я займусь остальными.

– Каким образом?

– Я расположусь на крыше кубрика и буду действовать по обстановке. Надеюсь, мне поможет самый большой гаечный ключ из корабельной коллекции. Чтобы вы не обвинили меня в отсутствии гуманности, я оберну его мягкой тряпочкой.

– А почему бы нам просто не ослепить их лучами фонариков и не крикнуть: «Руки вверх!»? – Было очевидно, что дед Артур не слишком восхищен моим планом действий.

– Видите ли, адмирал, это опасные преступники, профессиональные убийцы, и на них нужно нападать без предупреждения. Может быть, это не совсем корректно в смысле высокой этики, но дает шансы выжить людям нашей профессии. Кроме того, звук очень хорошо распространяется по воде, а ветер дует в сторону острова, так что не должно быть никакого шума, а тем более криков и выстрелов.

Дед Артур, смирившись, умолк. Мы разошлись по местам. Проливной дождь все еще продолжался, но теперь можно было укрыться от него под брезентом. Я лежал на крыше, время от времени разжимая и снова сжимая затекшие пальцы. В правой руке я держал внушительных размеров гаечный ключ, в левой – нож.

Они заставили ждать себя пятнадцать минут. Услышав тихий удар резиновой лодки о кранец на левом борту, я потянул за тонкий шнур, который через открытый иллюминатор рубки соединял меня с рукой деда Артура.

Они прибыли вдвоем. Привыкшие к темноте глаза позволили мне сразу же увидеть первого визитера, бесшумно влезающего на борт совсем рядом со мной. Он привязал веревку, подождал своего коллегу, после чего они направились в сторону бака.

Пора было начинать сцену из гангстерского фильма. Тот, который шел впереди, издал глухой крик, когда дверь, как и было запланировано, ударила его по лицу. Адмирал блестяще справился с заданием. Мне повезло меньше. Второй пират моментально среагировал и в тот момент, когда я занес правую руку, чтобы ударить, бросился ничком на палубу, так что удар пришелся по касательной. Я попал по голове или плечу, но в любом случае работа, к сожалению, не была закончена. Я прыгнул на него, наверное, первый раз в жизни жалея о том, что моя туша не весит сто пятьдесят килограммов. Он держал в руке пистолет или нож, точно не знаю, то если бы я потратил хоть долю секунды на выяснение этого обстоятельства, это стало бы последней ценной информацией в моей жизни. Я ударил левой рукой, и мой враг перестал двигаться.

Я переступил через тело первого бандита, который выл и извивался от боли, прошел мимо деда Артура, задернул занавески в кубрике и выключил свет. Теперь я мог снова выйти, схватить в охапку воющего зажимающего руками лицо человека, наполовину втащить, наполовину внести его в дверь рубки и по ступеням в кубрик, чтобы там, как мешок, швырнуть его на ковер. Я не узнал его. Сейчас его не узнала бы даже родная мать или любящая жена. Дед Артур всегда относился к порученному делу добросовестно. Теперь, чтобы вернуть этому кровавому месиву пристойный вид, наверняка потребовалась бы сложнейшая пластическая операция.

– Держите его на мушке, – сказал я адмиралу, который несколько ошеломленно разглядывал творение своих рук. – Если шевельнется, убейте его.

– Но... Посмотрите на его лицо... Нельзя же...

– Посмотрите лучше вот на это. – Я поднял с ковра брошенное пришельцем оружие. Двустволку, у которой были отпилены две трети ствола и две трети приклада. Американская полиция называет такое приспособление «танкетка». В России такой прибор больше известен под именем «обрез». – Если бы это выстрелило, адмирал, у вас вообще не осталось бы лица, а то и всей головы. Или вы считаете, что сейчас самое время сыграть роль героической санитарки Флоренции Найтингейл, которая спасала раненых бойцов во время войны?

Вообще-то разговаривать с дедом Артуром таким тоном не следовало. Наверняка теперь мое личное дело пополнится еще несколькими язвительными замечаниями. Но для этого сначала нужно добраться до Лондона. А пока я прошел мимо адмирала, судорожно сжимающего люгер, наведенный на совершенно, по-моему, безопасного пирата, и вышел.

Пройдя через рулевую рубку на палубу, я взял электрическую лампу и, прикрыв ее ладонью так, чтобы луч света нельзя было заметить со стороны, осмотрел лодку наших гостей. Это была обычная надувная лодка с веслами и подвесным мотором. Выполнив работу и потопив «Огненный крест», ребята хотели вернуться «на базу», не утруждая себя греблей. Держась за веревку, я провел лодку по воде к правому борту, чтобы ее нельзя было увидеть с острова, после чего, привязав канат к мотору и втащив лодку на борт «Огненного креста», исследовал ее борт более тщательно. Никаких опознавательных знаков, клейма – ничего, что позволило бы установить ее принадлежность какому-нибудь кораблю. Порезав лодку в нескольких местах, я выбросил ее за борт.

В рулевой рубке я отрезал примерно семиметровый кусок электрического провода с полихлорвиниловой изоляцией, снова вышел наружу и привязал лодочный мотор к ногам убитого. Потом, не очень рассчитывая что-нибудь найти, проверил его карманы. Пусто. Ну что ж, сотрудники этой организации обычно не носят при себе удостоверений личности. Прикрыв фонарь, я заглянул ему в лицо и убедился, что никогда прежде не видел этого человека. И, судя по всему, никогда больше не увижу. Я вырвал пистолет из его конвульсивно сжатой руки и вытолкнул за борт мотор, а вместе с ним и человека. Черная вода поглотила и то и другое без малейшего всплеска. Возвращаясь внутрь, я аккуратно закрыл за собой двери рулевой рубки и кубрика, как бы навсегда оставляя за ними этот достаточно печальный эпизод из моей бесконечно невеселой жизни.

Мизансцена в кубрике изменилась. Незнакомец, опершись на стену и не переставая трогательно подвывать, вытирал окровавленное лицо полотенцем. Должен признать, что, если бы у меня был сломан нос и плюс к этому, возможно, раздроблена челюсть, я издавал бы столь же жалобные звуки. Дед Артур сидел в кресле, одной рукой поигрывая пистолетом, другой держа стакан с виски.

Не переставая рассматривать свое произведение со сложным чувством удовлетворения, смешанного с отвращением, командир изрек:

– Он испачкал нам ковер! Куда вы собираетесь его деть?

– Ковер или пленного?

– О, господи, Кэлверт, не время шутить! Конечно, пленного.

– В полицию.

– В полицию? Мне показалось, местная полиция пользуется у вас не слишком большим доверием.

– "Не слишком" – не то слово. Но иногда полезно побеждать свои предубеждения.

– А его приятель тоже поедет в полицию?

– Кто?

– Второй бандит, сообщник этого. – Дед Артур кивнул в сторону раненого.

– А... нет. Я выбросил его в море.

Ковер все равно пришлось бы отдавать в чистку. Наверное, поэтому дед Артур, внезапно дернувшись, выплеснул на него виски. Его чем-то удивил мой ответ.

– Вы... что?

– Да, он ушел от нас далеко и надолго, – ответил я, указывая пальцем в пол, – тридцать пять метров в глубину. С пятнадцатью килограммами металла, привязанного к ногам.

– В глубину? В море?

– А как вы хотели с ним поступить? Торжественные похороны? Гонка на лафетах? Да, простите, я забыл сказать. Он был мертв. Мне пришлось его убить.

– Вам пришлось... Пришлось... Но как вы смогли, Кэлверт?..

– Да, я смог, адмирал! – вдруг ни с того ни с сего сорвался я. Не исключено, что мне просто надоело играть роль рыцаря без страха и упрека, а может быть, наоборот, мне очень хотелось играть эту роль. – Я смог! И не собираюсь оправдываться. Я убил его потому, что в противном случае он убил бы меня и вас и мы оба очутились бы там, где сейчас находится он. Вы считаете своим долгом проявить сострадание к человеку, который убивал множество раз. И даже если допустить, что до сих пор он не занимался «мокрыми» делами, то сегодня они прибыли, без сомнения, именно за этим. Если вам так будет проще, то я не убил его, а ликвидировал, уничтожил, точно так же, как без колебаний уничтожил бы скорпиона.

– И все же вы не имеете права единолично выступать в роли суда присяжных.

– Тогда соберите суд присяжных. И пусть они ходят, бегают, ползают, карабкаются, плавают, ныряют и, наконец, тонут вместе со мной, потому что в последнее время я слишком часто попадаю в ситуации, в которых из двоих действующих лиц только одно остается в живых: или я, или мой враг.

– Да-да, конечно, Кэлверт, я понимаю... – Это была полная и окончательная капитуляция. – Но знаете, читать ваши рапорты и принимать непосредственное участие – это... Я не думал, что практика столь разительно не совпадает с теорией. (Я подумал, что, скорее, наоборот, но решил не уточнять этого вслух.) Хотя, с другой стороны, вынужден признать, что в подобных ситуациях очень полезно иметь под рукой такого человека, как вы, Кэлверт. Ну хорошо. Закончим дискуссию. Итак, мы сдадим этого типа в руки полиции.

– Но сначала я хотел бы прогуляться по палубе «Шангри-Ла». Поискать Дэвиса.

– Поискать Дэвиса. Логично. Но знаете ли, мой друг, если Ставракис, как вы утверждаете, вынашивает враждебные планы, то он вряд ли позволит вам свободно разгуливать по своему кораблю.

– Конечно, вы правы, адмирал. Но я не собираюсь делать обыск с пистолетом в руках. Я не прошел бы по палубе этого мирного прогулочного судна и десяти метров. Я собираюсь просто спросить у обитателей «Шангри-Ла», не видел ли кто-нибудь Дэвиса. Если люди на «Шангри-Ла» действительно бандиты, которых мы разыскиваем, было бы полезно взглянуть, как они отреагируют на такой вопрос. Тем более что он прозвучит из уст человека, которого они считают мертвым. Вы согласны? Кроме того, я не хочу лишать себя удовольствия видеть их физиономии, когда истечет срок возвращения двоих посланников.

– Конечно, конечно, Кэлверт, если они действительно преступники...

– Мы будем знать об этом раньше, чем покинем «Шангри-Ла».

– Ну хорошо, у нас есть повод для визита – Дэвис. Но каким образом, – тут он победно посмотрел на меня сквозь монокль, – мы объясним факт нашего знакомства?

– Если они невиновны, никаких объяснений не потребуется. В противном случае они все равно не поверят нашим рассказам.

Я взял из рулевой рубки моток веревки, отвел нашего пленного к каюте на корме и попросил его сесть спиной к генератору напряжения. К счастью (естественно, для него), он не пытался сопротивляться. Я привязал его к генератору, получилось что-то вроде не плотного, но достаточно прочного кокона. Его руки я оставил свободными, чтобы он мог на досуге обработать свои раны с помощью полотенца и холодной пресной воды, которые я милостиво оставил в его распоряжении. Напоследок я проверил, нет ли вокруг него каких-либо острых предметов, с помощью которых он мог бы освободиться или покончить с собой. Хотя, честно говоря, эта вторая возможность в сложившихся обстоятельствах волновала меня лишь постольку, поскольку они не привезли с собой второго мотора.

Теперь я мог поднять якорь, зажечь навигационные огни и поплыть в направлении «Шангри-Ла». Странно, но в этот момент я совсем не чувствовал усталости.

* * *

Среда, 20.40 – 22.40

На расстоянии примерно двухсот метров от «Шангри-Ла» я опустил якорь «Огненного креста» на тридцатиметровую глубину, погасил навигационные огни, включил позиционные, после чего сошел в каюту и закрыл за собой дверь.

– Как долго мы будем ждать? – спросил дед Артур.

Очевидно, я слишком напугал его. Теперь он, наверное, считал, что пираты согласовывают со мной каждое свое движение.

– Недолго. Наденьте непромокаемый плащ. Сейчас начнется ливень, и мы пойдем.

– Вы думаете, они следили за нами в бинокль?

– Несомненно. И сейчас следят, недоумевая, почему «Огненный крест», вместо того чтобы уйти к месту казни, прибыл к ним в гости и что случилось с их посланцами. Ну, естественно, если Ставракис и компания – преступники.

– Значит, они сами прибудут, чтобы прояснить ситуацию.

– Но не раньше, чем через час или два. Они еще надеются на возвращение своих эмиссаров. Они могут думать, что те прибыли на место уже после нашего отплытия или у них что-то случилось с лодкой.

Дождь снова начал стучать по крыше.

– Пойдемте, – сказал я.

Мы вышли через дверь камбуза, на ощупь добрались до кормы, опустили лодку на воду и по лестнице сошли на нее. Я отбросил канат.

Ветер и течение сразу же начали сносить нас в сторону порта. Мы проскочили метров на сто мимо цели. На полпути между «Шангри-Ла» и берегом я включил мотор, и мы поплыли обратно, в направлении яхты Ставракиса.

Большая моторная лодка висела на шлюп-балке, торчащей на три метра перед мостиком «Шангри-Ла». Корма моторки находилась в пяти метрах от освещенной лестницы. Я причалил к яхте. Когда мы приблизились, матрос в дождевике и бескозырке опустил трап и подхватил наш канат.

– Добрый вечер, мой мальчик, – обратился к нему дед Артур тем игривым тоном, которым он разговаривал с большинством окружающих. – А что, сэр Антони на борту?

– Да.

– И как, по-вашему, мог бы я его увидеть?

– Если вы подождете, пока я... Но простите, ведь это вы, адмирал?

– Именно так. Адмирал Арнфорд-Джейсон собственной персоной. И я вас узнаю, дружище. Вы отвозили меня после обеда на берег.

– Так точно, адмирал. Прошу пройти со мной.

– Надеюсь, моя лодка может подождать тут? – спросил дед Артур, давая таким образом понять, что я выступаю в роли его рулевого.

– Да, конечно!

Они вошли на борт и исчезли на корме. Несколько секунд я рассматривал тонкую проволоку, подводящую ток к корабельному фонарю. Ее было легко сорвать. Потом я двинулся за ними и спрятался от возвращающегося матроса за вентиляционной трубой. Я был уверен, что уже через двадцать секунд он поднимет тревогу, заметив, что рулевого моторки нет на месте. Но меня не интересовала столь отдаленная перспектива. Я знал: за двадцать секунд в такой теплой компании могли произойти самые непредсказуемые и интересные события. Я остановился перед открытой дверью салона.

– О, что вы, что вы, – говорил дед. – Мне очень жаль, что пришлось вас потревожить... О, спасибо... Чуть-чуть. И совсем немного содовой. Вот так, спасибо.

Я подумал, что, если этой ночью командир устроит пьяный дебош, ответственность целиком ляжет на мои слабые плечи.

– За вашу красоту, мадам. Господа, за ваше здоровье. Я не хочу задерживать вас понапрасну. Дело в том, что мой приятель и я, мы очень обеспокоены. Сейчас, сейчас... Собственно говоря, где он? Мне казалось, он шел за нами.

В эту секунду я вошел в салон, опуская воротник штормовки, закрывавшей нижнюю часть моего лица, и одновременно снимая зюйдвестку и открывая лоб и голову.

– Добрый вечер, мадам, – вежливо сказал я. – Добрый вечер, господа. Извините за вторжение.

Шестеро находящихся в салоне людей сгруппировались у камина: сэр Антони стоял, опершись о стену, а остальные: Шарлотта Ставракис, Долльманн, Лаворский, лорд Чарнли и какой-то незнакомец сидели.

Меня интересовала их реакция. На лице Ставракиса я увидел удивление или беспокойство, смешанное с неудовольствием. Шарлотта улыбнулась мне усталой улыбкой. Попутно я отметил, что дед Артур все же недооценил синяк на ее виске. Незнакомец вообще никак не отреагировал. Лаворский и Долльманн остались холодны и безразличны. Зато лицо лорда Чарнли в первые секунды выразило неподдельный ужас, как если бы во время полуночной прогулки по сельскому кладбищу кто-то с жутким криком схватил его за плечо. Мою оценку подтвердил сухой удар рюмки, выскользнувшей из задрожавшей руки лорда Чарнли на ковер. Итак, в этой викторианской мелодраме наш аристократичный биржевой маклер имел амплуа человека с нечистой совестью. Я не думаю, чтобы совесть остальных была так уж кристально чиста, но они лучше владели своими чувствами.

– Господи, Петерсен! – В голосе Ставракиса звучало удивление, но все же не такое, как если бы он встретил воскресшего покойника. – Я не знал, что вы знакомы с адмиралом.

– Да, мы знакомы много лет. Сотрудничаем по линии ЮНЕСКО, Тони. – Иногда к числу прочих своих действительных и фальшивых титулов и должностей дед Артур добавлял себе титул британского представителя в ЮНЕСКО. С той же невозмутимостью он мог бы отрекомендоваться папским нунцием. – Это только на первый взгляд, господа, морская биология не связана с культурой. Это наука! Говоря без лести, Петерсен – лучший из лучших моих сотрудников. Это прекрасный оратор, умеющий захватывать аудиторию. Он выполнял мои поручения в Европе, Азии, Африке и Южной Америке. – Самое смешное, что каждое его слово было правдой. Особенно мне понравилось насчет лучшего из лучших. – Люди из гостиницы проинформировали меня, что господин Петерсен здесь, и вот мы вместе... Но мы хотели говорить не о себе, а о Дэвисе – коллеге господина Петерсена. В некотором смысле это тоже один из моих сотрудников. Мы нигде не можем его найти. И в городке его никто не видел. В связи с этим мы подумали, что, может быть, здесь, на ближайшем корабле, кто-нибудь что-нибудь...

– Я никого не видел, – ответил Ставракис, вопросительно взглянув на остальных. – А вы?

Он нажал кнопку звонка и поручил появившемуся стюарду опросить команду, после чего снова обратился ко мне:

– Когда пропал ваш приятель, господин Петерсен?

– Даже не представляю. Я покинул корабль после полудня, чтобы выловить несколько экземпляров интересующего меня вида. Это особая разновидность ядовитых медуз. Впрочем, следы от встречи с ними вы можете видеть у меня на лице. Дэвис работал в лаборатории на корабле. Когда я вернулся, то не нашел его.

– Он умел плавать? – с немецким акцентом спросил незнакомец, высокий сорокалетний брюнет с быстрыми глубоко посаженными глазами. Его лицо было столь же непроницаемо, как и у остальных в салоне. Или Ставракис заставляет их всех заниматься аутотренингом, или совсем недавно они пересмотрели все ленты с участием Бестера Китона.

– Боюсь, что нет, – ответил я без запинки. – И знаете, я думаю о том же! У «Огненного креста» нет ограждения на корме. Один неосторожный шаг и...

Я прервал свою речь, чтобы дать возможность слуге сообщить об отрицательном результате опроса команды. Дэвиса никто не видел.

– Я должен немедленно проинформировать о случившемся сержанта Макдональда, – констатировал дед Артур.

Собравшиеся молчаливо одобрили это решение. Мы встали и, распрощавшись, вышли. Подходя к трапу, я сделал вид, что поскользнулся, и, размахивая руками, упал в воду, зацепив по пути кабель освещения лестницы. Темнота, ливень, ветер, человек за бортом – в общем, это был неплохой аттракцион, и в течение нескольких минут, пока я не был выловлен и доставлен на нижнюю палубу, все участники хорошо развлекались.

Ставракис предстал в образе доброго самаритянина, предложив мне воспользоваться его гардеробом. Я скромно отказался, и мы с дедом Артуром отплыли в сторону «Огненного креста».

Всю обратную дорогу мы молчали.

– Что вы рассказали им, объясняя свое присутствие здесь? – спросил я, пришвартовывая лодку. – Я имею в виду ваше прибытие на борту катера ВВС.

– О, это прекрасная история. Я рассказал им, что очень важная конференция ЮНЕСКО, которая должна состояться в Женеве, была отложена из-за отсутствия некоего профессора Спенсера Фридмана. Самое веселое, что это действительно так. Фридман отложил свой приезд в Швейцарию по моей просьбе, но об этом, естественно, никто не знает. Я рассказал Ставракису, как важно присутствие Фридмана на конференции и что найти профессора можно именно в этих краях, где он собирает редкие образцы морской флоры. Короче говоря, я должен вывезти Фридмана в Женеву.

– А зачем тогда вы отправили моторку? Это может показаться подозрительным.

– Не думаю. Если бы Фридман действительно находился где-то здесь, я все равно не нашел бы его раньше, чем завтра утром. Следовательно, достаточно позвонить, чтобы мне прислали вертолет, – и уже через сорок пять минут я смогу вылететь. Во всяком случае именно это я сказал Ставракису.

– Симпатичная версия. Вы ведь не знали, что связь с материком прервана. В это даже можно было бы поверить, если бы вы, адмирал, не побывали на «Огненном кресте», прежде чем появиться на «Шангри-Ла». Люди, которые держали Дэвиса в кормовой каюте, конечно же, заметили катер ВВС и предупредили своих. Таким образом, Ставракис знает, что вы лжете. Наверное, он сравнивал вас со стоматологом, который говорит, что больно не будет, собираясь вырвать зуб без наркоза. Короче говоря, он демаскировал вас. Я вас поздравляю, адмирал. Теперь вы принадлежите к той же категории людей, что и я: ни одно страховое агентство не выдаст вам полис, даже если вы согласитесь стократно повысить ежемесячный взнос.

– Судя по вашему настроению, визит на «Шангри-Ла» лишил вас тени сомнения относительно роли, которую играют в этой истории наши друзья?

– Да. Вы же видели реакцию Чарнли. Этого патентованного маклера. А ведь он аристократ до кончиков ногтей.

– Это слишком субъективно, Кэлверт, чтобы делать такие далеко идущие выводы. – Дед Артур неправильно выбрал профессию, ему нужно было идти в адвокаты. – В конце концов, в этот момент лорд Чарнли мог вспомнить о каком-то биржевом просчете.

– Пожалуй, – согласился я, направляясь в сторону каюты, где находились мои акваланг и комбинезон. – И поэтому прошу вас вспомнить, каким грациозным и оригинальным было мое падение. Очень удачно, что я поскользнулся именно в этом месте. Я забыл уведомить вас, что сегодня вечером, когда я делал вид, что превратился в подводную раковину, прицепившуюся к перу руля лодки убийц, я вырезал на дереве знак в форме буквы "V". Падая, я заметил на пере руля моторки «Шангри-Ла» точно такой же знак и точно на том же месте. Хотя, конечно, это совпадение может оказаться совершенно случайным...

– Послушайте, Кэлверт. – Дед Артур поудобнее устроился на кушетке и сурово взглянул на лучшего из лучших своих сотрудников. – Но вы опять занимаетесь самодеятельностью. Почему вы не сказали мне об этом на «Шангри-Ла»? Это же меняет дело!

– Вы бы снова предложили ослепить их лучом фонарика и крикнуть «Руки вверх!»?

– М-да... Ну ладно. Забудем об этом. Значит – никаких сомнений.

– Никаких. И вообще все эти доказательства были ни к чему. Вы запомнили детину, который сидел рядом с Лаворским? Он очень интересовался плавательными талантами Дэвиса. Готов поспорить на сто фунтов против пенса, что он не ужинал вместе с вами.

– Нет. Его действительно не было. А вы откуда знаете?

– В это самое время он командовал лодкой, с которой был расстрелян вертолет, убит Уильямс и устроена охота на меня. Это капитан Стикс. Мы познакомились с ним на борту «Нантесвилля».

Дед Артур понимающе кивнул, но его мысли были поглощены другим: он пытался самостоятельно догадаться, зачем я надеваю комбинезон и готовлю акваланг. Я решил не облегчать его страданий и очень скоро дождался рассерженного вопроса:

– Зачем вы все это надеваете?

– О, простите. Я как раз собирался вам все объяснить, адмирал. Я должен оставить там маленький электронный сигнализатор и пачку сахара. Естественно, с вашего позволения.

– Именно для этого вы повредили освещение на лестнице?

– Да. И хотел бы вернуться туда прежде, чем они восстановят проводку.

* * *

– И все-таки это выше моего понимания... – повторял дед Артур, тряся головой. Я было подумал, что он отдает должное моей самоотверженности, размышляя о только что состоявшемся небезопасном визите своего агента в логово врага, но оказалось, его занимает совершенно иное. – Я не понимаю, как Тони Ставракис мог по уши погрязнуть в этом деле. Здесь какая-то ошибка. Это невозможно! Вы знаете, что он вскоре должен стать пэром Англии?

– Уже? А мне он говорил, что подождет уценки титулов.

Дед Артур не ответил. В нормальных условиях он расценил бы мою реплику как личное оскорбление, ведь после выхода на пенсию он сам автоматически должен стать пэром. Но, очевидно, старика действительно потрясло случившееся.

– Правильнее всего было бы арестовать всю компанию Ставракиса, – перешел я к серьезным материям. – Но, к сожалению, у нас связаны руки. Мы бессильны. А поскольку мы все же знаем то, что знаем, я просил бы вас, адмирал, оказать мне услугу, прежде чем вы сойдете на берег, чтобы пообщаться с сержантом Макдональдом. Мне нужно получить кое-какую информацию. Во-первых, правда ли, что сэр Антони Ставракис совсем недавно поставил на «Шангри-Ла» новые стабилизирующие устройства? А вдруг он ни с того ни с сего соврал? Во-вторых, давайте уточним, сделал ли лорд Кирксайд запрос о присвоении дворянского звания своему младшему сыну после смерти старшего.

– Хорошо, – отрешенно ответил дед Артур. – Настройте передатчик, и я получу необходимую информацию. – Мысль о том, что один из его потенциальных коллег по палате пэров оказался обычным уголовником, судя по всему, ввела его в состояние ступора. – И, прежде чем уйти, подайте мне, пожалуйста, эту бутылку.

Выходя, я сначала подумал, что, если дед Артур в результате нашей операции сопьется, это помешает его будущей плодотворной деятельности в Палате пэров. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что пэр-алкоголик – не самый плохой вариант.

* * *

Я медленно опустил верхнюю часть кожуха фальшивого дизеля. Мне показалось, что она весит тонны. Тысячи тонн. Несколько минут я не мог пошевелиться и, только сделав над собой усилие, отступил к порогу.

– Адмирал!

– Иду. – Он появился со стаканом в руке. – Я уже могу вызвать Лондон?

Я ответил не сразу. Слова пришлось проталкивать сквозь комок в горле:

– Я нашел Дэвиса.

Командир приближался, глядя на меня еще ничего не понимающими глазами.

Большая радиостанция исчезла, как исчезли и взрывные пакеты, подслушивающие аппараты и маленькие переносные рации. Но места для нового содержимого в корпусе мотора было явно недостаточно: пришлось втиснуть тело в совсем небольшой объем. Голова была прижата к локтям, а локти к коленям. Лица не было видно. Это походило на эмбрион, спящий в утробе матери. С той только разницей, что ему уже никогда не суждено проснуться. Вчера вечером я сказал ему, что он может выспаться... В моей голове пронеслась мистическая, жуткая мысль, что это я накаркал беду, но, тут же спохватившись, я понял, что моя вина перед Дэвисом гораздо больше, чем неосторожно сказанное слово.

Я прикоснулся к его лицу. Оно еще хранило остатки тепла. Смерть наступила не более чем три часа назад. Я дотронулся до головы, и она упала набок, словно череп шарнирной куклы.

Медленно и печально я повернулся к деду Артуру. Его лицо выражало боль и скорбь, оставаясь при этом бесчувственным. Это было странное и даже пугающее сочетание. А мне казалось, что я достаточно хорошо знаю командира... Впрочем, вряд ли дед Артур занял свою теперешнюю должность, случайно прочитав в вечернем выпуске «Таймс» объявление о конкурсе на замещение вакансии начальника секретной службы. Его назначили и утвердили на самом высоком уровне государственной власти. Наверняка предварительно они прочесали всю страну в поисках кандидатуры, отвечающей столь высоким требованиям. И если выбор пал на деда Артура, значит, он этим требованиям соответствовал. Абсолютное отсутствие жалости и сострадания было наверняка главным условием.

А романтик Кэлверт как-то никогда об этом не задумывался.

– Его, конечно, убили, – на всякий случай констатировал адмирал.

– Да.

– Каким образом?

– У него переломлены шейные позвонки.

– Переломлены? У такого тренированного человека, как Дэвис?

– Я знаю малого, который делает это одним движением рук. Это Квист. Он убил Бейкера, Дельмонта и чуть не убил меня.

– Да... Я понимаю... Послушайте, Кэлверт, я прошу, нет, я приказываю вам найти этого человека. Вы должны поставить перед собой эту цель. Средство можете выбирать по вашему усмотрению. – Юридическое мировоззрение деда Артура прогрессировало, и явно не в сторону непреклонного следования принципу презумпции невиновности. – Кэлверт, вы можете реконструировать происшедшие здесь события?

– Конечно, адмирал.

Вот так всегда. «Неоценим в безнадежных ситуациях». Оракул Кэлверт, на выход!

– Наши, а вернее, судя по вашей любви к Ставракису, ваши друзья прибыли на борт «Огненного креста» сегодня утром, вскоре после моего отплытия. Наверное, они любят поспать, иначе мое путешествие могло бы не состояться. Каким-то образом они обезвредили Дэвиса и держали его целый день в качестве пленника. Это, кстати, объясняет тот факт, что в полдень он не вышел на связь с вами. Когда вы появились на борту, Дэвис был еще жив. Кстати, может быть, они даже не оставили с ним охрану, просто хорошо связали, забили кляпом рот и заперли. Но вы не могли этого знать, адмирал, поскольку лодка пришельцев ушла обратно на «Шангри-Ла», не могла же она оставаться тут целый день.

– Спасибо, Кэлверт, но я не нуждаюсь в адвокатах. – В голосе деда Артура все же сквозила горечь.

– Простите. Через час или два после вашего отплытия с «Огненного креста» Стикс и его компания привезли с «охоты» приятное сообщение о моей смерти. Одновременно это был смертный приговор Дэвису. Я уверен, в роли палача выступил Квист. Почему именно он и именно таким образом? Выстрел могли услышать в порту. Удар ножом – способ малогигиеничный. Затопить корабль вместе со связанным Дэвисом они могли, только когда кончится прилив – после полуночи, а мало ли что случится до того времени... Кроме того, я считаю, что Квист действовал так, а не иначе еще и по некоторым причинам субъективного свойства. Я уверен, что он – импульсивный убийца, маньяк, психопат – называйте как хотите. Ему доставляет удовольствие сама возможность убивать.

– Да, – подтвердил дед Артур спокойным голосом, – все было именно так. Потом они стали искать место, куда спрятать труп, и подумали о нашем фальшивом моторе. Все содержимое они выбросили в море или забрали с собой, а Дэвиса... – Он прервал монолог, на секунду задумался и вдруг завизжал. Я никогда не думал, что его стариковское горло способно быть источником такой рулады. – Но каким образом, черт возьми, они узнали, что это был не настоящий мотор?! Прошу вас ответить! – Тут он резко понизил тон и заговорил почти шепотом: – Что это, Кэлверт, предательство или преступный просчет?

– Надеюсь, второе, адмирал. Это преступный просчет. Мой просчет. Я понял это только теперь. Если бы эта мысль пришла мне в голову раньше, возможно, Дэвис был бы жив. Я ведь знал все с самого начала, но не сумел предвидеть, а вернее, попросту понять. Когда лжетаможенники прочесывали корабль, я сразу же подумал, что они нашли то, что их интересовало, именно в машинном отделении. До этого они рассматривали каждую мелочь сквозь увеличительное стекло, даже аккумуляторы, а после проводили осмотр небрежно и быстро. Дэвис пытался обратить мое внимание на то, что главным для них были аккумуляторы. Но я имел слишком высокое мнение о себе, чтобы выслушивать чьи-либо советы. Прошу вас, адмирал, возьмите фонарь и приглядитесь к аккумуляторам.

Дед Артур одарил меня ледяным взглядом. Лучше бы я искупался в бассейне с жидким гелием. Приняв из моих рук фонарь, он несколько минут рассматривал аккумуляторы, после чего выпрямился с недоуменным видом.

– Не вижу ничего особенного.

– Томмас – так зовут одного из лжетаможенников – был более наблюдательным, а возможно, имел перед вами преимущество: он ведь знал, что искать. Он хотел найти мощный радиопередатчик, а не аппарат небольшого радиуса действия, который стоял у нас в рубке. Он искал на аккумуляторах следы присоединения толстого силового кабеля. Чаще всего это делают с помощью специальных пружинных зажимов. Их еще называют «крокодилы», потому что их зубцы остры, как зубы аллигатора.

Дед Артур чертыхнулся и снова склонился над аккумуляторами. Теперь ему хватило несколько секунд.

– Вы правы, Кэлверт. – Лед в его взгляде растаял, осталась только горечь.

В этот момент у меня в мозгу словно щелкнул выключатель, а вернее, включатель, потому что все события последнего дня вдруг выстроились в моем сознании в единую логическую и, к сожалению, безальтернативную цепь моих взаимосвязанных ошибок.

Теперь взвизгнул я, с успехом доказывая, что по молодости лет мои голосовые связки действуют куда лучше адмиральских:

– Так они с самого начала знали все! Они были в курсе все, вы понимаете, всех моих планов! Они знали, что Дэвис на рассвете будет на борту один и что вертолет доставит меня на пляж в сумерки. Достаточно было чьего-то подтверждения с озера Гурон, и они приняли решение уничтожить вертолет. А эти разбитые передатчики и поврежденный телефон?! Это же приманка! Они хотели, чтобы мы поверили, что передатчик остался только у нас. И мы клюнули, как последние идиоты! Ведь с самого начала было все ясно!..

– Вы очень громко говорите, – прервал мою тираду дед Артур. – Кроме того, ход ваших размышлений, если это вообще можно назвать размышлениями, лишен какой бы то ни было логики.

– Помните, я говорил вам, что, когда мы с Дэвисом гостили на «Шангри-Ла», здесь, на «Огненном кресте», была ответная делегация? К сожалению, я не понял тогда, зачем они нас посетили...

– Я прошу не утруждать себя новыми доказательствами того, что я менее наблюдателен и сообразителен, чем вы. Я уважаю вашу компетентность, Кэлверт. Продолжайте.

В иное время я не преминул бы съязвить по этому поводу. Но не сейчас.

– А ведь все было примитивно просто, – продолжал я. – Они сошли в машинное отделение и детально все обыскали. Естественно, их внимание привлекли четыре неокрашенных винта на правом моторе, тем более что на левом краска на таких же винтах была нетронута. Потом они подняли кожух и подключили к выходу радиостанции небольшой передатчик, который спрятали за аккумуляторами. Они прекрасно знали, какую работу предстоит выполнить, и привезли с собой все необходимые инструменты и детали. Потом им оставалось только сидеть с сигаретой и стаканчиком виски в мягком кресле и, слушая все наши разговоры, корректировать планы своих действий. Видите, адмирал, они бережливые, рачительные люди. Ведь могли уничтожить радиостанцию, за борт выбросить. А они пожалели дорогостоящую аппаратуру. Впрочем, я думаю, их не слишком интересовал бюджет вашей организации, адмирал. Просто, если бы они лишили нас радиостанции, мы бы искали и нашли другой способ связи. А так – мы сами информировали их обо всем. Я думаю, даже сэру Ставракису не часто удается получать информацию раньше службы новостей Би-Би-Си.

При воспоминании о тонущей «Мэри Роз» дед Артур поморщился. Блестяще проведенная акция теперь выглядела сокрушительным провалом.

– Ну хорошо, – переменил он тему. – А почему же тогда они сами уничтожили свое преимущество, спрятав сюда... – Он указал на корпус мотора.

– Зачем им было преимущество после полной и окончательной победы? – ответил я, чувствуя, как усталость снова наваливается на мои плечи. – Меня расстреляли и утопили, Дэвис был задушен...

– Да-да, конечно. Какая жуткая история! – Он снял монокль и потер веки. – Значит, теперь они знают, что попытавшись запросить помощь, мы найдем труп Дэвиса, а значит... Кэлверт, теперь я понимаю вашу мысль насчет страхового полиса. Даже если они невысокого мнения о наших дедуктивных способностях, мы – свидетели. Они не успокоятся, пока мы живы! Тем более что ставка в этой игре – миллионы фунтов! Что вы думаете об этом, Кэлверт?

– Нужно поднимать якорь и уходить, – ответил я очень серьезно. – Это единственное спасение. Мы и так задержались тут слишком долго. Может быть, они уже в пути. Что касается люгера, пусть он остается у вас, адмирал. На море, я надеюсь, мы будем в относительной безаопасности. Но сначала нам нужно отвезти на берег тело Дэвиса и вашего «крестника».

– Правильно. Мы должны переправить их на сушу.

* * *

Поднимать якорь с помощью электрической лебедки – процесс максимально демократичный. Вы можете быть кретином-капралом, а можете иметь кембриджский диплом, но неуверенный шаг ногой, неточный взмах рукой, развевающиеся по ветру полы плаща и любой кусочек ткани, попавший между цепью и барабаном, – и вы остаетесь без ноги или без руки, поскольку в случае опасности нет никакой возможности добраться до выключателя, который кораблестроители для удобства располагают на задней стенке подъемника. Такие случаи довольно часто происходят и в хорошую погоду. Когда палуба становится скользкой от воды, опасность увеличивается вдвое. Но если к тому же темно, как у негра в желудке, с неба льются потоки воды, а корабль танцует под ногами ритуальную пляску племени мумба-юмба, то, насколько я знаю, только один человек в мире может добровольно вызваться проделать такую работу. Правда, сейчас у этого человека был серьезный стимул к добросовестной работе: ему очень хотелось избежать смерти.

Может, я был слишком поглощен своим занятием или же грохот якорной цепи заглушил все остальные звуки, но я не сразу среагировал на чей-то зов, хотя он прозвучал несколько раз.

Это было похоже на женский крик. Сначала я подумал, что он доносится с одной из яхт, стоящих на якоре неподалеку. В такую погоду сосчитать количество выпитого на этой яхте виски могла бы только ЭВМ последнего поколения.

Но голос раздался снова, и на этот раз гораздо ближе. Интонации борьбы и тревоги исключали гипотезу о пьяной пирушке. Это отнюдь не походило на возглас сожаления по поводу окончания последней бутылки. Это была мольба о помощи.

Я остановил подъемник. «Лилипут» каким-то образом сам очутился в моей руке.

– На помощь! Спасите!

Приглушенный полный отчаяния голос доносился по воде со стороны порта. Я рванулся туда, но тут же вспомнил печальный опыт Дэвиса и представил себе, как скоро я встречусь с ним, если эти звуки исходят из лодки, в которой двое джентльменов, вооруженных автоматами, ждут появления доверчивого Кэлверта, чтобы нажать на спуск.

– Помогите! Умоляю!..

Я отбросил колебания и приступил к решительным действиям. Это был не просто женский голос, молящий о помощи, – это был голос Шарлотты Ставракис. Схватив резиновый кранец, постоянно привязанный к одной из опор барьера, я бросил его в воду.

– Это вы, миссис Ставракис?

– Да, да, это я. Спасибо... Спасибо... – Она еле дышала, и каждое слово давалось ей с огромным трудом. Судя по всему, она успела наглотаться воды.

– Там, в воде, кранец... круг. – Кто знает, может быть, жена такого проверенного мореплавателя, как сэр Антони, сама не слишком разбирается в морской терминологии. – Схватитесь за него.

– Да... Я уже...

– Попытайтесь вскарабкаться на борт.

Вздох, всплеск воды, возглас досады.

– Нет... Я не могу... Не получается...

– Не волнуйтесь, держитесь, я сейчас вам помогу.

Надо было бежать искать деда Артура, но, к счастью, он уже стоял за моей спиной.

– Госпожа Ставракис за бортом, – шепнул я ему на ухо. – Возможно, это ловушка, но мы должны ей помочь. Если вы увидите какой-нибудь свет – стреляйте без предупреждения.

Он не ответил, но его рука дернулась к карману, в котором лежал люгер. Я перелез через борт и, соскользнув по канату до самой ватерлинии, вытянул руку и схватил неудачную пловчиху. Она отнюдь не была дюймовочкой, а к тому же зачем-то прицепила к поясу большой полиэтиленовый пакет. Что же касается меня, то моя физическая форма была не такой блестящей, как десять лет, а тем более десять часов назад. И все же при помощи деда Артура я втащил даму на палубу. Мы внесли ее в рубку и уложили на кушетку.

Если бы в эту минуту кто-нибудь из знаменитых фотографов-художников сделал серию фотопортретов великой кинозвезды, ни один из иллюстрированных журналов не принял бы эти фотоснимки в печать, опасаясь обвинения в клевете. Ее черные брюки и элегантная блузка выглядели так, будто находились в воде минимум месяц. Длинные, мокрые, спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам. Лицо заливала мертвенная бледность, а в больших окаймленных черными кругами глазах застыл страх. Тушь и губная помада стекали по коже цветными ручейками. Короче говоря, это было не совсем то, во что влюблялись миллионы европейцев.

– Дорогая моя... Дорогая моя, – приговаривал дед Артур самым снобистским тоном, какой только был в его репертуаре, и, припадая у ее ног то на одно, то на другое колено, пытался дотронуться до ее лица извлеченным из кармана стерильным носовым платком. – Бога ради, что случилось? Коньяк, Кэлверт, коньяк! – Это прозвучало, как «Скальпель!», обращенное знаменитым хирургом к замешкавшемуся ассистенту в кульминационный момент уникальной операции на сердце. – Быстрее! Вы что, окаменели?

Наивный, он надеялся, что после его возлияний на корабле найдется хоть капля спиртного. Нужно было подумать об этом заранее и оборудовать третий мотор со встроенным самогонным аппаратом. Впрочем, мой неприкосновенный запас все еще не был окончательно разграблен.

– Если вы возьмете на себя оказание первой помощи миссис Ставракис, – сказал я, подавая ему наполненный стакан, – мне все же хотелось бы поднять якорь.

– Нет, нет... Не бойтесь... – вдруг довольно активно запротестовала спасенная, отхлебнув глоток и закашлявшись. – Они не появятся раньше, чем через два часа. Я знаю. Я слышала их разговор. Происходят страшные и непонятные вещи, адмирал. Я была вынуждена бежать. Бежать любой ценой.

– Прошу вас, дорогая, не принимайте все так близко к сердцу, – приговаривал дед Артур, как будто наша гостья имела возможность разумно дозировать свои эмоции. – Выпейте еще, дорогая миссис Ставракис.

– О нет, только не это!

Я подумал, что женское кокетство не знает границ: промокшая и озябшая, она отказывалась от превосходного пятидесятилетнего коньяка. Но тут же сообразил, что ее полный отвращения возглас относится не к гордости моей коллекции, а к обращению «миссис Ставракис».

– Прошу вас, называйте меня Шарлотта. Просто Шарлотта. Шарлотта Майер.

Я снова подумал, что женское кокетство не знает границ: дружный коллектив пиратов наверняка уже приготовил для нас небольшую атомную бомбу, которая вот-вот влетит к нам в иллюминатор, а очаровательно улыбающуюся Шарлотту интересует только одно – чтобы к ней обращались по имени, а не по фамилии.

– Что заставило вас бежать? – спросил я.

– Кэлверт! – осадил меня возмущенный дед. Очевидно, он уже почувствовал себя полновластным покровителем прекрасной дамы, и всякое мое обращение к ней автоматически превращалось в бестактность. – Миссис Ставр... прошу прощения, Шарлотта перенесла страшный шок. Дайте ей прийти в себя.

– О нет, нет... – Она с трудом поднялась на жесткой матросской койке и взглянула на меня, улыбаясь еще полуиспуганно, но уже полуиронично. – Вы правы, господин Петерсен, или Кэлверт, в конце концов, это не имеет значения. Актрисы умеют сдерживать свои эмоции. Правда, я сейчас не на сцене, но все равно... – Новый глоток коньяка начал возвращать румянец на ее щеки. – Уже некоторое время я замечаю, что на «Шангри-Ла» происходят странные события. На борту появляются какие-то подозрительные личности. Без всяких причин и объяснений меняют людей в команде. Иногда корабль уходит в какие-то таинственные рейсы, а меня с моей горничной оставляют на берегу. Мой муж, сэр Антони, ничего не говорит. Мне кажется, он употребляет наркотики... Я видела пистолеты... Когда эти странные люди прибывают на яхту, муж отсылает меня в мою каюту... Поверьте, дело вовсе не в моей ревности, я ни к кому, ни к чему его не ревную, но все это более чем странно.

– В течение последних двух дней, – продолжала Шарлотта после минутной паузы, во время которой она то ли собиралась с мыслями, то ли по достоинству оценивала вкусовые качества предложенного ей коньяка, – я чувствовала, что приближается кризис... Это случилось после вашего ухода. Антони сказал мне, чтобы я шла в свою каюту. Я покинула салон, но решилась подслушивать под дверью. Лаворский сказал: «Ваш адмирал такой же представитель ЮНЕСКО, как я – агент советской разведки. И вы, Ставракис, так же как и я, прекрасно знаете, кто он на самом деле. Мы все по уши увязли, и ваши друзья из Интерпола или другой конкурирующей с ним организации хорошо отдают себе в этом отчет. Вам придется выбирать: мы или они. И я не сомневаюсь, что вы примете правильное решение.» А Стикс – о, как же я его ненавижу! – добавил: «В полночь я высылаю Квиста, Жака и Крамера. В час ночи они потопят „Огненный крест“, оставив на борту все сомнения мистера Ставракиса».

– Ваш муж попал в неплохую компанию, – прокомментировал я ее монолог.

– Господин Петерсен, – она несмело улыбнулась, – или, вернее, Кэлверт, как обращается к вам адмирал, а может быть, Джонсон, как называл вас Лаворский...

– О, я понимаю, вас совсем запутали, – внес ясность дед Артур. – Прошу вас употреблять подлинное имя Кэлверт. Филипп Кэлверт.

– Хорошо, Филипп. – Она произнесла мое имя по-французски, и я солгал бы, если бы сказал, что это мне не понравилось. – Вы слишком легкомысленны. Шутите, смеетесь. Вы не представляете себе, что творится вокруг вас! Вашей жизни угрожает опасность!

– Мистер Кэлверт, – вмешался дед Артур, с особенным нажимом произнося мою фамилию, как бы сигнализируя гостье, что высокой аристократке негоже обращаться по имени к представителю плебса. – Мистер Кэлверт не всегда выражает свои мысли достаточно ясно, но, поверьте, он прекрасно осознает степень опасности. Но вы настоящая героиня, Шарлотта! – Ну да, конечно, как будущий пэр дед Артур вполне мог не только обращаться к ней по имени, но и попросить: «Зовите меня просто Арчи». – Повторяю, вы – бесстрашная героиня. Подслушивая у дверей, вы очень рисковали. Если бы вас заметили...

– Они заметили меня, адмирал. Это одна из причин моего бегства. Я приплыла сюда не только за тем, чтобы предупредить о грозящей опасности вас, но и чтобы избежать ее самой или по крайней мере постараться избежать.

– Ну-ну, моя дорогая, здесь вы в полной безопасности! – патетически воскликнул дед Артур.

Хорошо, что на этот раз он не призвал меня в свидетели. Как честному человеку мне пришлось бы точно определить временные границы этой «полной безопасности» – ровным счетом до прибытия людей капитана Стикса.

– Спасибо, адмирал. Но это не все, что я решила вам рассказать. И даже... показать. – В ее голосе зазвучали истерические нотки. – Заметив меня на лестнице, муж отвел меня в мою каюту и...

Развернувшись на дрожащих ногах, она приподняла мокрую блузку, и мы увидели три синих рубца поперек спины. Дед Артур был так поражен, что застыл на месте как вкопанный. Я подошел, чтобы осмотреть раны. Рубцы шириной до двух сантиметров как бы соединяли обе лопатки. Во многих местах сочилась кровь. Я осторожно дотронулся пальцем до израненной кожи. Без сомнения, следы были совсем свежие и настоящие. Шарлотта не вздрогнула от моего прикосновения. Я отпрянул. Опустив блузку, она вновь повернулась к нам лицом.

– Не слишком привлекательное зрелище, не правда ли? – улыбнулась она. – И поверьте, это еще не самое страшное...

Снова эта улыбка!

– Только не надо больше доказательств! – воскликнул дед Артур. – Это ужасно, я не хочу этого видеть. Моя бедная, несчастная Шарлотта! Сколько вам пришлось вынести! Этот тип... этот индивидуум... Я не могу называть его человеком. Этот изверг... Изверг! Может быть... под воздействием наркотиков? Невероятно...

Его лицо залила краска возмущения, голос хрипел так, будто Квист (или по крайней мере Кэлверт) держал его за горло.

– Никто бы не поверил в это! – продолжал стенать дед Артур.

– Кроме Мадлен, его первой жены, – уже спокойно уточнила Шарлотта. – Теперь я понимаю, почему незадолго до смерти она несколько раз побывала на лечении в психиатрической больнице... Но я не хочу последовать за ней, – добавила она, на этот раз с дрожью в голосе. – Я сильнее, чем Мадлен Ставракис. Поэтому я собрала вещи и ушла.

Она указала на полиэтиленовый пакет, который так усложнил ее подъем на борт и в котором, я надеялся, находится одежда.

– Если кто-нибудь узнает о вашем побеге, они не будут ждать до полуночи, – сказал я.

– Они не узнают как минимум до утра. Каждый вечер я запираю дверь своей каюты на ключ. Сегодня я заперла ее не изнутри, а снаружи.

– Удачная мысль. Но у нас могут возникнуть сложности, если вы сейчас же не смените эту промокшую одежду. Надеюсь, вы сбежали с «Шангри-Ла» не для того, чтобы умереть от воспаления легких. Полотенце в моей каюте. Потом мы вас доставим в отель «Пальмира».

То, что ее плечи разочарованно опустились, могло быть плодом моего воображения, но взгляд ее, без сомнения, выражал досаду.

– Я надеялась, вы придумаете что-нибудь получше, – вздохнула она. – Вы хотите спрятать меня в таком месте, где они будут искать прежде всего. Завтра же муж заберет меня оттуда и снова запрет в каюте. Нет. Мой единственный шанс – побег. Ваш – тоже. Почему бы нам не убежать вместе?

– Ни в коем случае, – запротестовал я.

– Вы не любите брать на себя лишние хлопоты? Я кажусь вам обузой? – Угнетенная, униженная, но и гордая одновременно, она обернулась к адмиралу и взяла его за обе руки. – Вы дворянин, сэр Артур. Я обращаюсь к вашей дворянской чести и достоинству. Позвольте мне остаться.

«Ну конечно, нам, крестьянам, не понять», – подумал простолюдин Кэлверт, случайно затесавшийся в это благородное общество.

Дед Артур украдкой взглянул на меня, ища поддержки, но, не получив ее, заколебался. Украдкой взглянул на Шарлотту, ища понимания, но утонул в ее огромных карих глазах...

– Конечно, моя дорогая, вы здесь хозяйка. – И он изогнулся в поклоне, столь же аристократичном, как его монокль, бородка и произношение. – К вашим услугам, мадам.

Победительница послала мне улыбку, в которой не было ни триумфа, ни удовлетворения, только доброта, облегчение и предложение дружбы.

– Филипп, я хотела бы, чтобы это решение было единогласным.

Само собой, в нашем тандеме с командиром все решения единогласны, поскольку я права голоса не имею.

– Если адмирал хочет подвергнуть вас значительно большему риску, мое согласие не обязательно. Я слишком дисциплинирован. И более того – послушен.

– Как трогательно, – кисло заметил дед.

И вдруг в моей голове прояснилось. Я все понял, не понимая. И как только, понимая все остальное, я не понял этого раньше!

– Простите меня, – сказал я. – Я ни секунды не должен был сомневаться в правильности этого решения. Вы совершенно правы, адмирал. Ваше место, мадам, здесь, на борту. Но вы должны оставаться в каюте, пока «Огненный крест» не выйдет в море после того, как посетит остров.

– Ну, наконец-то осмысленный ответ! – Дед был в восторге от изменения моего настроения и одновременно от торжества идей аристократии. Короче говоря, «аристократы всех стран, соединяйтесь!»

– Это не протянется долго, – добавил я, улыбаясь Шарлотте. – Через час нас здесь уже не будет.

* * *

– Послушайте, сержант, мне наплевать, какое обвинение вы ему предъявите, – сказал я, переводя взгляд с полицейского на мужчину, закрывающего полотенцем разбитое в кровь лицо. – Грабеж. Оскорбление действием. Незаконное ношение оружия. Выбирайте, что угодно.

– Это не так просто. – Макдональд стоял за перегородкой, поглядывая то на меня, то на пленника, и не спешил принимать решение. – Он никого не ограбил, господин Петерсен. Просто каким-то образом оказался на борту вашего судна. Это не такое уж большое преступление. Оскорбление действием? Он выглядит, скорее, как жертва, чем как нападавший. Незаконное ношение оружия? Я не вижу у него никакого оружия.

– Оно упало в море.

– Но ведь это всего лишь домыслы. Я не могу только на основании ваших слов упрятать человека за решетку.

Вывести меня из равновесия всегда было делом невозможным. Судя по всему, сержант Макдональд решил стать пионером в этой области человеческой деятельности. Сначала он ничтоже сумняшеся помог опереточным таможенникам, а теперь пытается вставить палки в колеса моей уже начинающей разгоняться боевой колесницы.

– Я так понимаю, сержант, через пять минут вы заявите, что все это плод моей разгоряченной фантазии, а еще через пять прикажете арестовать меня за то, что я, проходя по набережной, избил ни в чем не повинного человека, а теперь притащил его к вам, чтобы у следствия были доказательства моего преступления. Я понимаю, сержант, можно быть ограниченным человеком, я сам не энциклопедист, но не до такой же степени!

Я оставил Макдональду шанс думать, что последняя часть фразы относилась к моей «энциклопедичности». Но он им не воспользовался. Его лицо налилось кровью, на скулах заиграли желваки, а пальцы обеих рук вцепились в барьер во вполне квистовской манере.

– Настоятельно прошу не употреблять в разговоре с представителем власти подобного тона!

Кто бы мог подумать, что сельский полицейский способен говорить такими штампованно-бюрократическими фразами. Может быть, им выдают разговорники для бесед со всякими секретными агентами? Хотя вряд ли. В бумажку он не подглядывал, а выучить такое на память у него бы просто не получилось.

– Если вы и дальше, сержант, будете вести себя как придурок, мне придется быть еще более невежливым. Вы возьмете его под стражу или нет? В конце концов, у меня есть свидетель. Пойдемте к старой пристани, я помогу вам с ним встретиться. Я даже познакомлю вас. Это адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон. или в его словах вы тоже будете сомневаться?

– Во время прошлой нашей встречи вы были в обществе господина Дэвиса.

– Дэвис и сейчас на корабле. Допросите моего пленника, он подтвердит.

– Я послал за врачом. Пусть приведут в порядок его лицо. Так я ни слова не могу разобрать.

– Да, пожалуй, – согласился я, – в таком состоянии он не смог бы произнести монолог Гамлета. Но главная проблема в том, что он говорит только по-итальянски.

Естественно, что бессмертный шекспировский шедевр он не смог бы произнести ни по-итальянски, ни по-японски, ни на языке оригинала.

– По-итальянски? Я смогу это уладить. Владелец кафе – здесь, неподалеку, – итальянец.

– Тем лучше. Я прошу задать ему четыре вопроса: «Где его паспорт? Каким образом он прибыл в Англию? На кого он работает? Где живет?»

Сержант многозначительно посмотрел на меня и заключил, цедя слово за словом:

– Как биолог вы производите странное впечатление, господин Петерсен.

– А вы не менее странное как полицейский, – парировал я. – Спокойной ночи.

Я вышел из комиссариата и встал в тени телефонной будки. Через несколько минут прибыл какой-то человек с небольшой кожаной сумкой. Он вошел в комиссариат, а уже через пять минут вышел оттуда. Ничего удивительного: врач-терапевт мало что может сделать в случае, когда нужна сложная операция.

Дверь комиссариата раскрылась снова, и в ней показался сержант. Одетый в черный застегнутый на все пуговицы плащ, он быстрым шагом, не оглядываясь по сторонам, пошел к морю, направляясь в сторону каменного мола. Там он осветил фонариком влажные ступеньки, сошел по ним и подтянул к себе причаленную в этом месте лодку.

– Вы бы попросили у них рацию, сержант. – Я наклонился над ним и включил свой фонарик. – Тогда срочные известия можно было бы передавать быстрее. Кроме того, вы бы не рисковали здоровьем, добираясь в такую погоду до «Шангри-Ла».

Он выпрямился, отпустил лодку и поднялся по ступеням тяжелым шагом старого усталого человека. Лодка отплыла в темноту.

– Что вы сказали о «Шангри-Ла»?

– Ну что вы, сержант, я бы ни в коем случае не хотел, чтобы вы из-за меня опоздали. Бизнес важнее пустых разговоров. Ваше теперешнее начальство должно быть обслужено в первую очередь. Плывите к ним, сержант, плывите скорее и сообщите, что один из их наемников оказался в руках некоего Петерсена и что тот же Петерсен имеет некоторые сомнения относительно честности сержанта Макдональда.

– Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите, – ответил он глухим голосом. – «Шангри-Ла»... Ничего общего с «Шангри-Ла»...

– Великолепно. Вы просто решили поудить рыбку. Где ваши удочки, сержант Макдональд?

Это прозвучало почти как «Где ваша честь, сержант?» Он попытался взять себя в руки.

– Послушайте, занимайтесь своими делами и не вмешивайтесь в чужие.

– Сейчас я занимаюсь и тем и другим одновременно. А вы, сержант, выдали себя. Мне ведь совершенно наплевать, что будет с моим итальянским приятелем. Вы можете обвинить его хоть в отправлении естественных потребностей в публичном месте. Или можете взять к себе на работу. Мне все равно. Я привел его только затем, чтобы получить доказательства, что вы действуете заодно с ними. Я хотел увидеть, как вы отреагируете. Хотя, честно говоря, я знал, как вы поступите, и очень огорчен тем, что вы не обманули моих надежд.

– Может, я действительно не энциклопедист, – с достоинством ответил Макдональд, – но я и не законченный идиот. Сначала я думал, что вы – один из них или у вас те же цели. Но теперь вижу, что это не так. Вы работаете на правительство.

– Да, я что-то вроде государственного чиновника. А там, на «Огненном кресте», – мой непосредственный начальник. Мне очень хотелось бы вас с ним познакомить.

– Я не собираюсь выполнять приказы вашего начальника.

– Как хотите.

Я отошел на несколько метров, потом внезапно обернулся и сказал:

– Что касается ваших сыновей, сержант Макдональд. Мне говорили, что они недавно погибли в горах...

– Что с ними?

– Мне будет искренне жаль сказать им когда-нибудь, что их отец отказался и пальцем пошевельнуть, чтобы спасти их жизни.

Он окаменел и смолк. Он не сопротивлялся, когда я, мягко взяв его за плечо, увлек за собой и привел на «Огненный крест».

Честно говоря, мне уже порядком надоели сладенькое выражение лица и сюсюкающие интонации деда Артура, поэтому, когда он встретил приведенного мною Макдональда испепеляющим взглядом василиска, я даже немного успокоился. Дед был все еще в форме. Блестящий монокль еще более усиливал эффект. Бедняга сержант был навылет пробит этим лазерным лучом и теперь неподвижно стоял по стойке «смирно».

– Итак, вы совершили ошибку, сержант, – проговорил дед Артур тихим и монотонным голосом – самой жуткой из имевшихся в его ассортимент интонаций. – Ваше поведение равносильно признанию вины. Мой коллега Кэлверт сошел на берег со связанным пленником, но веревки хватило бы, чтобы повесить вас обоих. И вы, сержант, вцепились в эту веревку обеими руками. Это получилось ловко, Макдональд, но не с вашей стороны. Вам не стоило сразу бежать докладывать обо всем вашим друзьям.

– Какие они мне друзья... – с горечью произнес Макдональд.

– Я расскажу вам о мистере Кэлверте – до сих пор вы знали его под псевдонимом Петерсен – столько, сколько сочту нужным. Если хотя бы слово из сказанного мною станет известно кому-то, кроме нас троих, вы потеряете работу, а одновременно и пенсию, и надежду снова поступить на службу, во всяком случае в Великобритании... Естественно, после того как отсидите строк за разглашение государственной тайны. И я лично буду редактировать обвинительный акт. – Он на секунду прервался, чтобы увенчать этот шедевр красноречия почти ласковым: «Вы хорошо меня поняли, сержант?»

– Да, я понял, – ответил Макдональд усталым голосом.

Дед Артур кое-что рассказал ему, хотя не столько поделился информацией, сколько напустил еще больше тумана, при этом не забывая завинчивать гайки на решетках в будущей камере бывшего полицейского.

Закончил он необычайно эффектно: сменив гнев на милость, выразил уверенность в лояльности сержанта и его готовности сотрудничать с нами.

– Господин Кэлверт переоценивает мою роль в этом деле, – попытался Макдональд приподнять свое втоптанное в грязь достоинство.

– Черт подери! – не выдержал я. – Вы знали, что таможенники были липовые. Вы знали, что у них не было фотокопировального аппарата. Вы знали, что их единственная цель – найти и уничтожить наш или, вернее, наши передатчики. Вы знали также, что эти так называемые таможенники не высадились на берегу, а спокойно перебрались на «Шангри-Ла». И откуда, скажите на милость, вы знали, что телефонный кабель именно перерезан, а не оборван ветром или не перекушен взбесившейся от слушания последних известий акулой? Почему вы сказали мне на следующий день, что кабель восстановят нескоро? Можно ведь было попросить таможенников, и они сообщили бы в аварийную службу в Глазго. Почему? Может быть, вы знали, что эти ваши таможенники не собираются в Глазго? И точно так же вы знали, что ваши сыновья живы, иначе закрыли бы их счета в банке.

– Об этом я не подумал, – медленно ответил Макдональд. – Не знаю, как вам это удалось, но вы перечислили все мои прегрешения. Это – все, адмирал. Больше я ни в чем не повинен. Они сказали, что убьют моих детей...

– Если вы искренне решили помочь нам, я постараюсь, чтобы вы сохранили свое место хотя бы до тех пор, пока младший из ваших сыновей не дослужится до сержантского звания, – щедро пообещал дед Артур. – Так кто же эти таинственные «они»?

– Я знаю только нескольких, – ответил Макдональд. – Это капитан Стикс и двое таможенников, Дюран и Томмас. Настоящее имя Дюрана – Квист. Других имен я не знаю. Да и лиц почти не знаю: обычно мы встречаемся с ними после наступления темноты. Чаще они приходят ко мне, а два раза я сам ездил на «Шангри-Ла», чтобы повидаться со Стиксом.

– А сэр Антони Ставракис?

– Этого-то я как раз и не понимаю. Он ведь очень хороший человек... Великолепный человек! Во всяком случае до недавнего времени я был в этом уверен. Я не знаю... Каждый человек может попасть в плохую компанию...

– Действительно. Но оставим в покое сэра Антони. Какая роль во всем этом была поручена вам?

– Уже несколько месяцев здесь происходят странные вещи. Пропадают корабли. И люди тоже. Рыбакам кто-то несколько раз резал сети. Портились моторы яхт.

– Но вы же понимали, – вмешался я, – что таким образом капитан Стикс хотел помешать определенным кораблям оказаться в определенное время в определенном месте?

– Да все я понимал... – с горечью вздохнул Макдональд.

– Вам посоветовали проводить расследования по этим таинственным случаям так, чтобы они не приносили никаких результатов, – отечески ласково сделал вывод дед Артур. – Да вы оказались просто находкой для них, сержант. Человек в вашем возрасте, с вашей репутацией, с вашим мировоззрением, короче говоря, человек вне всяких подозрений... Но скажите мне, что они замышляют?

– Клянусь честью... – произнеся это слово, сержант осекся, значит, честь его действительно еще не потеряна, – не знаю, адмирал.

– Действительно не знаете?

– Нет.

– А почему вы уверены, что ваши сыновья живы?

– Я их видел три недели назад на борту «Шангри-Ла». Они чувствовали себя хорошо.

– Неужели вы настолько наивны, что верите в их счастливое возвращение, когда бандиты закончат свои грязные дела? Ведь они стали опасными свидетелями, они могут опознать преступников и дать показания против них.

– Стикс обещал мне, что с ними не случится ничего плохого. Он сказал, что только дураки применяют насилие там, где можно обойтись другими средствами.

– Значит, вы думаете, что до убийств не дойдет?

– До убийств? Почему вы говорите об убийствах?

– Кэлверт! Угостите сержанта порцией виски.

Что и говорить, адмирал не слишком заботился о сохранении моего неприкосновенного запаса. Еще несколько гостей – и я стану банкротом. Нужно было напоследок использовать остатки былой роскоши, поэтому я угостил сержанта и угостился сам. Через несколько секунд сержант поставил на столик пустой стакан, и я не отстал от него. Мы отправились в машинное отделение. После возвращения сержант принял вторую дозу. Его лицо было бледно.

– Я сказал, – продолжал дед Артур, – что мистер Кэлверт произвел сегодня разведку с воздуха. А теперь добавлю, что пилот вертолета в результате встречи с бандой Стикса был убит. И еще добавлю, что в течение последних шестидесяти часов были убиты два моих лучших агента. А теперь пришла очередь Дэвиса. Вы видели, что с ним сделали. Кто будет следующим? И после этого вы верите, что имеете дело с благородными разбойниками? И что вселяет в вас уверенность, да какую там уверенность! – хотя бы слабую надежду на то, что с находящимися у них в руках заложниками ничего не случится?

Лицо Макдональда приобрело нормальный оттенок, его взгляд стал твердым и холодным.

– Чем я могу быть вам полезен? – спросил он.

– Сейчас вы с Кэлвертом отнесете Дэвиса в комиссариат. Вы потребуете произвести вскрытие: нам необходим официальный документ, который впоследствии мог бы фигурировать в суде, – остальные трупы, скорее всего, никогда не будут найдены. Потом вы отправитесь на «Шангри-Ла» и сделаете то, что, собственно говоря, и ожидает от вас Стикс, – предоставите ему полную информацию о происшествии, исключая, естественно, нашу беседу. Вы сообщите ему, что мы привезли Дэвиса и итальянца, что мы очень спешили, а главное, скажите, что, подслушав обрывок нашего разговора, вы поняли, что мы уходим отсюда как минимум на два дня. И еще. Вы знаете, в каком месте перерезан кабель?

– Я сам его перерезал, – вздохнул сержант.

– По возвращении с «Шангри-Ла» вы восстановите его. На рассвете. И сразу же, на рассвете, вы должны скрыться. Вы, ваша жена и ваш сын. Если хотите остаться в живых, вам нужно надежно спрятаться на ближайшие тридцать шесть часов. Вы поняли меня?

– Я понял, что делать, но не понял, зачем вам это нужно. Хотя... Не объясняйте. Я все сделаю как надо.

– И последнее, сержант. У Дэвиса не было семьи... Мало кто из моих сотрудников имеет семью. Иногда это удобно... Короче говоря, на местном кладбище ему будет так же хорошо, как на любом другом. Организуйте все так, чтобы похороны состоялись в пятницу после полудня. Мы хотим принять участие в церемонии. Кэлверт и я.

– В пятницу? Но ведь... Но ведь это уже послезавтра!

– Да, действительно, это послезавтра. Но к тому времени гнойник будет вскрыт. Ваши дети вернутся домой.

Сержант посмотрел на командира долгим взглядом и после паузы спросил:

– Откуда у вас такая уверенность, адмирал?

– У меня нет такой уверенности. Но взгляните на Кэлверта. Он знает, что говорит, а если говорит – делает. К несчастью, положение об охране государственной тайны не позволит вам когда-нибудь рассказать друзьям или родственникам, что однажды вам посчастливилось работать вместе с этим человеком. Филипп Кэлверт сделает все, что возможно. А если придется совершить невозможное, думаю, он совершит и это. Я знаю, что если на нашей планете есть человек, который в подобной ситуации может добиться успеха, то этот человек – Кэлверт.

Я прослушал этот панегирик достаточно спокойно: кэлвертизм в речах деда Артура, находящегося в хорошем расположении духа, принимал всепланетарные масштабы не впервые. Меня даже удивило, что он не расширил сферу моего авторитета до границ солнечной системы. Но Макдональд внял патетическому тону деда Артура и по-настоящему расчувствовался.

– Бог ему в помощь... – прошептал он, опустив голову.

Ну да, конечно. Если бы все они возложили хотя бы часть своих проблем на Бога, я чувствовал бы себя гораздо спокойнее. Но они ровными штабелями складывали их на слабые плечи некоего Кэлверта, который отнюдь не был посланником Божиим на нашей многогрешной и многострадальной земле.

* * *

(Ночь со среды на четверг, 22.40 – 2.00)

Убийц было трое. Они прибыли не в полночь, как мы ожидали, а без двадцати одиннадцать. Если бы они появились на пятнадцать минут раньше, то, без сомнения, их печальный (особенно для нас) план был бы реализован достаточно просто, поскольку моя лодка в то время была еще пришвартована у городской пристани. В задержке был виноват я сам: после того как мы отнесли в комиссариат тело Дэвиса, мне пришлось потратить слишком много времени на визит к аптекарю, поворотливость которого была обратно пропорциональна количеству проведенного у него времени. Аптекарь оказался не слишком сговорчивым, поэтому, чтобы решить уравнение, мне даже пришлось прибегнуть к угрозам. Ответом стала маленькая зеленая бутылочка с надписью на наклейке «Таблетки». Я не стал сверять решение уравнения с ответом в конце учебника. Я сам придумал эту задачу.

К счастью, я наверстал упущенное время с помощью попутного ветра и прибыл на «Огненный крест» в 22.30.

На атлантическом побережьи Шотландии живет достаточно женщин. И все же здесь никогда не бывает бабьего лета. Не знаю, как относятся к этому факту досточтимые шотландки, но меня это не грело ни в прямом, ни в переносном смысле. Дул холодный ветер, а густой туман окутывал все, что только можно окутать. Начиная движение, я вынужден был включить прожектор, расположенный на крыше рулевой рубки «Огненного креста», поскольку, ориентируясь только по компасу, я не смог бы найти между островами выход в открытое море. Проход здесь был не более пятисот метров шириной, к тому же существовала реальная опасность наткнуться на один из стоящих на якоре кораблей, поскольку в тумане не видны были даже их очертания.

Управление прожектором находилось под потолком рубки. Направив луч света очень низко и прочесав поверхность моря вокруг корабля, я сразу же заметил весельную лодку, плывущую к нам, на расстоянии пятидесяти метров от левого борта. Весла в местах соединения с уключинами был обернуты в белое полотно, поэтому не издавали никакого скрипа. Фигура одного из гребцов напоминала Квиста. Рулевой, сидящий ко мне лицом, был одет в непромокаемый плащ и берет, а в руке держал немецкий автомат, как мне показалось, типа «шмайссер». Рулевым был, скорее всего, эксперт по такого рода оружию – Жак. Рядом с ним я разглядел третью фигуру. Господа Квист, Жак и Крамер, как это и предсказывала Шарлотта, только гораздо раньше, прибыли вручить очередную награду нашем адмиралу. Надеюсь, моя фамилия в списках удостоенных награды значилась под номером два...

С самого момента поднятия якоря Шарлотта стояла рядом со мной, справа. Перед этим, во время моего пребывания на суше, она со всеми предосторожностями была заперта в каюте, где даже свет не включали. Слева от меня загрязнял чистый ночной воздух удушливым дымом одной из своих сигарет дед Артур.

– Откройте дверь рубки, – попросил я Шарлотту, – возьмите ее на крючок и отойдите в сторону. Вы, адмирал, беритесь за штурвал. Когда я подам знак, резко сверните влево, а потом снова вернитесь на северный курс.

Они молча выполнили мои распоряжения. Я услышал, как щелкнул крючок на двери, увидел, как дед с мужественной решимостью вцепился в штурвал. Мы двигались со скоростью около трех узлов. Лодка находилась от нас на расстоянии не более двадцати пяти метров. Луч прожектора бил по незваным гостям прямой наводкой так, что они заслоняли глаза руками. Квист перестал грести. Они были уже в трех метрах слева.

В следующую секунду я увидел, что Жак целится из автомата по нашему прожектору. Промедление было смерти подобно. Я дал «полный вперед» так, что двигатель взревел.

– Адмирал!

Дед Артур повернул штурвал влево, и таким образом корма «Огненного креста» резко сместилась вправо.

Автомат Жака был, очевидно, с глушителем, так как он сверкнул огнем беззвучно. Пули срикошетировали от передней алюминиевой мачты, не зацепив ни прожектора, ни рубки. Квист разгадал мой замысел и резко окунул весла в воду. Но было поздно.

– Руль – ноль! – закричал я адмиралу.

В ту же секунду я поставил мотор на «малый ход», выскочил через открытую дверь на палубу и выглянул за борт. Все уже свершилось. «Огненный крест» ударил в лодку, переломил ей нос, перевернул ее и выбросил троих мужчин в воду. Теперь обломки лодки и две барахтающиеся фигуры плыли вдоль правого борта.

Я осветил лучом фонаря голову человека, находящегося ближе всех. Это был Жак – он держал автомат над головой, словно боялся замочить, как будто при падении он уже не окунулся с головой и автоматом. Судя по отношению к оружию, это был настоящий солдат, а значит, постоянно был готов к моменту, который я сейчас собирался максимально приблизить. Я поднял руку с «лилипутом» параллельно руке, держащей фонарь, и два раза выстрелил. На воде, в том самом месте, где только что была голова Жака, расцвел огромный красный цветок. Он не показался мне красивым. Убийца погрузился в воду так быстро, будто его утащила туда акула. Автомат исчез в воде последним, я был прав – это оказался «шмайссер».

Я снова осветил поверхность моря фонарем. Квист исчез: может быть, он спрятался за обломками лодки, а может, нырнул под наше судно. Я выстрелил дважды в третьего пришельца. Раздался крик, быстро перешедший сначала в судорожные всплески, а потом в бульканье. Наконец все стихло.

Рядом со мной кашляла и всхлипывала Шарлотта. Ее рвало. Но у меня не было времени подставлять ей тазик. И вообще, что она делала на палубе? Человеческую смерть лучше видеть в кино.

У меня имелись более важные дела, например, сдержать деда Артура: адмирал был полон решимости снести каменный мол на острова. Это могло не совпасть с пожеланиями местных жителей. Да и «Огненный крест» мог пострадать, что было уж совсем ни к чему.

Очевидно, адмиралов обучают каким-то другим, необычным навигационным приемам, поскольку за время моего отсутствия корабль, шарахаясь и кренясь, почему-то развернулся на 270 градусов. Дед был бы совершенно незаменим у руля финикийской галеры, специализирующейся в искусстве таранить корабли своих противников. К сожалению, Финикия была давно и далеко, а главное, там не было адмиралов. Наверное, именно по этой причине Александру Македонскому удалось завоевать Финикию. У него просто не нашлось достойного соперника.

Я вскочил в рубку и крутанул штурвал влево. Потом выскочил из рубки и успел втащить внутрь Шарлотту – иначе ее просто разрубило бы бетонной плитой в передней части мола. Потом вскочил в рубку и снова вцепился в штурвал... Я даже запыхался от этого «туда-сюда». Еще один из изобретенных мною за последнее время видов спорта – тройной прыжок на палубу и обратно – оказался очень выматывающим. Очевидно, занятие этим спортом будет оказывать сильное воздействие на людей полных и добродушных. Они смогут стать худыми и раздраженными.

– Я очень извиняюсь, адмирал. – Надеюсь, в моем голосе кроме издевки звучала еще хотя бы жалость. – Но что вы делаете?

– Я? А что случилось?

Он выглядел примерно так же, как выглядит медведь, которого в середине января заблудившиеся туристы вытащили из берлоги, чтобы спросить дорогу к лесничеству.

Ничего не объясняя, я перевел мотор на «малый вперед» и направил «Огненный крест» по компасу на север.

– Попытайтесь удержать это направление, – сказал я. – Мне нужно еще раз осмотреть море.

Я включил прожектор и еще раз прочесал поверхность воды. Ни следов лодки, ни чего-либо другого, например, ожидающего моего выстрела Квиста, видно не было. Неудивительно: после маневров деда Артура и моих спасательных работ мы оказались совсем в другом месте. Удивительно было другое: в домиках на побережье не было света, а мне казалось, что звуки выстрелов должны поднять на ноги не только весь городок, но и половину Шотландии. Что ж, либо они уже привыкли к подобного рода звукам, либо чрезмерное потребление спиртного в ненастные дни плохо влияет не только на умственные способности будущего потомства, но и на состояние органов слуха у родителей.

Я снова впрыгнул в рубку и снова проверил курс по компасу. Так и есть. Словно пчелку к лепестку, словно магнит к железу, наш корабль, под твердой адмиральской рукой, неумолимо тянуло к берегу. Я деликатно, но решительно отнял у деда штурвал.

– Вы почти причалили к молу, адмирал, – сообщил я ласково, – но почему-то не предупредили меня, чтобы я приготовил швартовы.

– Да? Возможно... – беззаботно ответил дед Артур, после чего жестом профессора, сделавшего паузу в лекции, читаемой для переполненной аудитории обожающих его студентов, вынул белоснежный платок и протер монокль. – Проклятое стекло совсем запотело... Кажется, я слышал выстрелы. Что это было?

Из всех метаморфоз, произошедших с командиром в течение последних часов, самой разительной была та, что теперь он буквально рвался в бой. Этому было объяснение: Дэвис стал первым его агентом, который погиб буквально на его глазах.

– Я застрелил Жака, это их специалист по стрельбе из автомата, и застрелил Крамера. Квисту удалось уйти.

– Отлично, Кэлверт! – отозвался дед Артур.

Я надеюсь, он имел в виду редеющие ряды пиратов, а не счастливый исход последнего инцидента для Квиста.

Ситуация была не слишком веселой. Практически я оставался один на один с бурей, причем арбитром в нашем с ней поединке должен был выступить туман, а он наверняка станет подсуживать моему противнику. Однако ждать помощи было неоткуда. Я знал, что дед Артур плохо видит и в ясный день, но не подозревал, что после захода солнца он становится слеп, как летучая мышь. Конечно, я бы смирился с этим недостатком, если бы, подобно летучей мыши, командир имел внутренний радар, который позволил бы ему, а значит, и «Огненному кресту» счастливо миновать все острова, островки, рифы, скалы, соседние корабли и прочие препятствия, уже вывесившие в тумане пока еще невидимые нам транспаранты «Добро пожаловать!». Но дед Артур не обладал такими способностями. Очевидно, его больше привлекала перспектива погибнуть в результате морской катастрофы адмиралом, чем остаться жить летучей мышью. И, возможно, он был прав.

– Жак и Крамер, – прокомментировал воинственно настроенный командир, – а Квист ушел... Неплохо, Кэлверт, неплохо. То есть то, что он ушел, конечно, плохо, а то, что они не ушли...

Склонность к комплиментам своим сотрудникам никогда не отличала деда Артура, вот если бы «лилипут» оказался, к примеру, в руках у нашей очаровательной гостьи...

– Итак, ряды неприятеля редеют. Как вы думаете, Кэлверт, они снова снарядят за нами погоню?

– Нет. Наверняка нет.

– И вы можете привести хотя бы одно убедительное доказательство?

– Сколько угодно! – Настроение у меня было как в цирке, когда иллюзионист показывает дошкольникам примитивный фокус. Естественно, я выступал в роли иллюзиониста. – Первое: они пока не знаю, что случилось с их эмиссарами. Второе: этим вечером они уже дважды пытались взять нас на абордаж и, на мой взгляд, оба раза очень удачно, вот только Стикс и компания вряд ли будут удовлетворены этими результатами, значит, им нужно искать новую тактику, а это требует времени. Третье: для погони им придется использовать моторную лодку, на веслах им уже просто не догнать нас, а ведь мотор слышен как минимум за сто метров, следовательно, внезапного нападения на «Огненный крест» не получится, а в этом случае вся операция теряет смысл. Четвертое: туман и темнота. Посмотрите, огни городка уже почти не видны, погоня за нами невозможна хотя бы потому, что нас невозможно будет найти. Пятое...

До этого момента в рубке был только один источник света – голубоватый отблеск от катушки компаса. И вдруг вспыхнула лампа под потолком. Держа руку на выключателе, Шарлотта смотрела мне прямо в глаза диким испуганно-ненавидящим взглядом, словно я оказался как минимум враждебно настроенным марсианином. Ее голос звучал ниже, чем обычно, и слегка дрожал.

– Кто же вы такой, Кэлверт? – Ну вот, теперь она не называла меня по имени. – Что же вы за человек? Нет, что вы за... Это ужасно! Это жутко! Только что вы убили двоих людей и вот уже разговариваете совершенно нормальным тоном, совершенно нормальными словами, будто ничего не случилось. Так кто же в таком случае профессиональный убийца? Это же бесчеловечно! Что, это так просто для вас? Или у вас совсем нет сердца? И вы совсем ни о чем не жалеете?

– Конечно, жалею. Я жалею, что не убил Квиста.

Она еще раз оглядела меня с ног до головы, как диковинный экспонат музея мадам Тюссо, и повернулась к деду Артуру.

– Я видела плывущего человека... – сказала она драматическим громким шепотом. – Я видела, как его лицо разорвали пули. Почему Кэлверт не арестовал его? Не надел наручники? Не передал в руки полиции? Он убил его! И второго тоже! Почему, почему он так поступил, адмирал?

– Здесь не может быть никаких «почему», дорогая Шарлотта, – ответил дед Артур с пафосом. – Здесь не нужны никакие объяснения. Да, Кэлверт убил их. Но в противном случае они убили бы нас. Вы ведь сами говорили, что они прибыли именно с этой целью. Неужели вас мучили бы угрызения совести, если бы вам пришлось убить готовящуюся к прыжку ядовитую змею? Этих людей нельзя назвать людьми! Что же касается вашего предложения арестовать их... – тут дед на секунду прервался, чтобы поточнее восстановить в памяти услышанную несколько часов назад формулировку, – в этой игре не бывает ничьей. Либо убиваете вы, либо убивают вас. Это опасные люди, они не знают жалости и сомнений, они готовы воспользоваться любой возможностью, чтобы расправиться с нами, а теперь и с вами. Поэтому мы не должны оставлять им ни малейшего шанса.

Милый старый дед Артур! Годы отняли у тебя зрение, но память была все так же хороша! Ты запомнил мой урок почти слово в слово... А может быть, учебный материал оказался хорошо усвоен благодаря дидактическим способностям педагога?

Но Шарлотта смотрела на командира так, словно в рубке, ставшей филиалом музея восковых фигур, появился еще один экспонат. Второй враждебно настроенный марсианин. Наконец она сердито развернулась и, одарив меня уничижительным взглядом, вышла.

– Похоже, адмирал, вы такой же отрицательный тип, как и ваш агент, – резюмировал я.

* * *

Она снова появилась в рубке, когда пробило полночь, и снова начала с того, что включила свет. К этому времени она привела себя в порядок, старательно причесалась и переоделась в белое платье из какой-то немнущейся синтетики. Ее лицо уже не было таким раскрасневшимся, припухлости у глаз как будто исчезли. Она одарила меня улыбкой, на которую не получила ответа, и поморщилась, но наверняка не из-за моей суровости – скорее всего, у нее болела спина. Когда волна боли схлынула, Шарлотта вновь предложила мне свою улыбку, и я вновь не воспользовался предложением.

– Полчаса назад, – сказал я весьма суровым тоном, – проплывая мимо маяка, я чуть не разнес его вдребезги. Сейчас я очень надеюсь, что мы плывем чуть севернее ближайшего острова, но вполне возможно, что он – прямо по курсу. Туман сгустился. Я уверен, что в самой глубокой шахте мира видимость не хуже, чем сейчас здесь. Я не слишком опытный капитан, я никогда не был лоцманом, и я не знаю здешних мест. Наши скромные надежды на спасение полностью зависят от надежности моего зрения. За последний час мои глаза уже немного привыкли к темноте. Теперь – все насмарку. Прошу вас выключить свет.

Пусть теперь кто-нибудь скажет, что Кэлверт не джентльмен. Я ведь вполне имел право просто крикнуть: «Выключи свет, дура!»

– О, простите. – Свет погас. – Я не подумала...

– Дело не только в этом. Нам вообще нельзя включать свет. Нигде, даже в вашей каюте. Лох-Гурон – проклятое место, но моря и скал я опасаюсь сегодня меньше всего.

– Простите... простите... И простите за то, что я вам наговорила... Я знаю, я не имею права вас осуждать, тем более не разобравшись и не попытавшись понять... Но и вы поймите... Я была в шоке. Я видела, как убивают людей... Я всегда думала, что можно убить только в гневе, в истерике, а это... Это была, скорее, какая-то экзекуция. Да, сэр Артур, мне понятна ваша позиция – убить, чтобы не быть убитым. Но ведь в тот момент вы уже ничем не рисковали... Вы сделали это так, словно в этом нет ничего особенного...

Ее голос дрожал, затихая, наконец она умолкла.

– Я должен помочь вам и вывести вас из заблуждения, моя дорогая, – взял слово дед Артур. – Кэлверт убил сегодня не двоих, а троих бандитов. Третий был уничтожен еще до вашего появления здесь. И все же Филипп Кэлверт не убийца. У него действительно не было выбора. Вот вы говорите, что он стрелял хладнокровно, не заботясь ни о чем. И во многом вы правы. Если бы он не умел выработать в себе правильное отношение к происходящему, он бы, наверное, сошел с ума. И все же эти убийства для него совсем не пустяк. Ведь он выполняет свою работу не ради денег. У него достаточно скромное жалование. – Дед Артур не споткнулся на этой фразе, но выразительно посмотрел на меня, давая таким образом понять, что она предназначена исключительно ушам Шарлотты. – Он делает это также не из любви к острым ощущениям. Насколько я знаю, гораздо большее удовольствие он получает, занимаясь музыкой, астрономией, философией. Но Кэлверт принадлежит к той категории людей, которые очень точно чувствуют, где именно проходит границ между белым и черным, между правдой и ложью, между разрешенным и недозволенным. И когда эта граница по каким-либо причина стирается и зло угрожает добру и справедливости, Кэлверт видит свою цель в том, чтобы поставить все с головы на ноги. А эта цель, с его точки зрения, оправдывает и очень сильные средства. И я вполне солидарен с его точкой зрения, дорогая Шарлотта...

Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от командирских дефиниций.

– Вы забыли добавить, адмирал, что я – лучший друг детей и всегда помогаю старушкам переходить дорогу.

– Простите, Кэлверт, может быть этот монолог вам не слишком приятен, но я должен был все это сказать. Если Шарлотта сочла возможным прийти сюда, чтобы просить у нас прощения, я считаю, что мы, со своей стороны, должны помочь ей понять нас.

– Я думаю, она пришла не только за этим, – сказал я, иронически поглядывая на Шарлотту. – Ее привело женское любопытство. Наверняка наша гостья хочет знать, куда мы направляемся...

– Я могу закурить? – спросила она.

– Только не зажигайте спички у меня перед глазами.

– Я знаю, куда мы плывем, – продолжала она, закурив. – Лох-Гурон, вы ведь сами сказали. Но меня действительно интересует в этой истории очень многое. Я хочу знать, что означают все эти страшные тайны, эти страшные люди на борту «Шангри-Ла». Какие веские причины могут оправдать гибель трех человек за один сегодняшний вечер? А вы? Кто вы, в конце концов, такие? Я ведь уверена, что вы, сэр Артур, не имеете никакого отношения к ЮНЕСКО. Объясните мне все. Я имею право знать, что происходит.

– Лучше не отвечать, – посоветовал я.

– А почему бы и нет? – запротестовал дед Артур. – Мы все в одной лодке, в прямом и переносном смысле, хотим мы этого или нет. С этой точки зрения Шарлотта действительно имеет право знать все. Кроме того, в любом случае вся история через нисколько дней перестанет быть тайной.

– В отношении Макдональда вы вели себя иначе, адмирал. Вы пугали его самыми неприятными последствиями, если он нарушит государственную тайну.

– Да, действительно, с ним это имело смысл. Он бы мог все испортить, если бы стал рассказывать направо и налево о своих подвигах, в то время как миссис Ставр... я хотел сказать – Шарлотта, не может так поступить. Я абсолютно в этом уверен. Шарлотта моя старая знакомая, и я доверяю ей, Кэлверт. Она должна знать все.

– Я тоже доверяю мадам Шарлотте. Но один мой знакомый адмирал любит повторять такую фразу: «Никогда, никогда, сколько хотите раз никогда не рассказывайте никому ничего, если в этом не крайней необходимости». Сейчас такой необходимости нет, и я бы прислушался к совету адмирала.

Дед Артур зажег одну из своих жутких сигар и, совершенно проигнорировав мои слова, готовился произнести монолог. Сейчас его не интересовали высказывания какого-то адмирала, даже если тот носил фамилию Арнфорд-Джейсон.

– Речь идет, дорогая Шарлотта, – начал он, – об исчезновении кораблей. Точнее, пяти кораблей. Не считая определенного числа небольших суденышек.

– Тоже пяти, – уточнил я.

– Именно. Пятого апреля этого года на южном побережье Исландии исчез пароход «Суверен». Пиратство. Команда была взята в плен, два дня содержалась на берегу, после чего все люди были выпущены на свободу живые и невредимые. Никто никогда больше не видел «Суверен». Двадцать четвертого апреля в канале Святого Георга исчез теплоход «Эниласт». Семнадцатого мая у северных берегов Ирландии пропало подобное же судно, «Макс Гор». Шестого августа исчез торговый корабль «Вэйн Жерб». И наконец, в последнюю субботу похищен «Нантесвилль». Во всех случаях команда благополучно возвратилась. Все эти корабли имели еще одно общее свойство: каждый вез чрезвычайно ценный груз. В трюме «Суверена» находилось южноафриканское золото на сумму около двух с половиной миллионов фунтов; на «Эниласте» – неотшлифованные алмазы, предназначавшиеся для промышленных целей; «Макс Гор» вез уже отшлифованные и готовые к продаже алмазы знаменитой колумбийской шахты «Ибо» на сумму два миллиона фунтов; в сейфах «Вэйн Жерб», который плыл из Роттердама в Нью-Йорк с остановкой в Глазго, было на три миллиона фунтов шлифованных алмазов; и, наконец, «Нантесвилль» вез принадлежащие американскому правительству слитки золота стоимостью более восьми миллионов фунтов стерлингов. Каким образом и от кого пираты получали информацию? Этого мы пока не знаем. Выбор кораблей, даты и порты отплытия и назначения всегда держались в строжайшем секрете. И все же пираты были прекрасно информированы. Кэлверту кажется, что он уже знает источник этой информации, но догадок пока еще мало, чтобы делать выводы. После пропажи уже третьего корабля стало ясно, что мы имеем дело с хорошо организованной бандой.

– Вы хотите сказать, что в этом замешаны люди Стикса?

– "Замешаны" – не очень удачное слово, мадам, – уточнил дед Артур. – Я не исключаю, что он – мозг всей аферы.

– Не забывайте о Ставракисе, – снова вмешался я. – Он тоже по уши увяз в этом...

Я не собирался уточнять, в чем именно по уши увяз Великий Магнат, но Шарлотта на всякий случай прервала меня:

– Вы не имеете права так говорить о нем! – довольно резко отреагировала она.

– Не имею права? – переспросил я. – А собственно говоря, почему? Почему вы защищаете своего ласкового муженька? Как там, кстати, поживает, а вернее, заживает спина?

Она замолчала. Дед Артур, чтобы замять неловкость, поспешил продолжить:

– После гибели «Макса Гора» Кэлверт предложил спрятать на некоторых везущих особый груз кораблях наших людей, оснащенных специальными радиопередатчиками. Как вы понимаете, мы без особых проблем получили на это разрешение соответствующих правительств и пароходств. Наши агенты с достаточным запасом провианта занимали посты в трюмах или других сравнительно редко посещаемых помещениях. Через определенные промежутки времени они передавали радиосигналы на установленной частоте в течение примерно пятнадцати секунд. Мы принимали их с помощью специальных станций, расположенных вдоль Атлантического побережья, а также с помощью приборов на «Огненном кресте». Должен открыть вам, дорогая моя, что «Огненный крест» корабль не обычный...

Мне показалось, что сейчас дед Артур будет хвастаться своими достижениями в области проектирования кораблей, но он вовремя спохватился, вспомнив, что я в курсе истории происхождения «Огненного креста».

– Прием этих сигналов позволял нам следить за передвижением интересующих нас объектов, – продолжал он. – С 17 мая по 5 августа ничего не произошло. Может быть, потому, что длинные дни и короткие ночи были не самыми хорошими условиями для пиратства, а может, у пиратов возникли какие-то сложности. Шестого августа пропал «Вэйн Жерб». К сожалению, там наших сотрудников не оказалось. Двое наших лучших людей, Бейкер и Дельмонт, находились на борту торгового судна «Нантесвилль», который был похищен в субботу, почти сразу же после выхода из порта. Бейкер и Дельмонт начали передавать сигналы, а наши станции уточняли положение похищенного корабля каждые полчаса. Кэлверт и Дэвис ожидали «Нантесвилль» в Дублине, когда...

– Ну хорошо. – Судя по всему, Шарлотта уже запуталась во всех этих названиях и датах. – А что же случилось с мистером Дэвисом?

– Мы дойдем и до этого. «Огненный крест» вышел в море, но не стал преследовать «Нантесвилль», а наоборот, поплыл перед ним по предугадываемому курсу. Так продолжалось, пока сигналы от Бейкера и Дельмонта приходили в установленное время. Последний сигнал мы получили в 22.20. Потом наступила глухая тишина.

Дед Артур затянулся сигарой, которая осветила всю рубку. Наверное, он мог бы сколотить состояние, предложив свои услуги отделу дезинформации любого пароходства и управляясь за целую бригаду.

Через полминуты он продолжил свой рассказ, но уже в ускоренном темпе, словно вспоминать дальнейший ход событий ему было мучительно. Да так оно и было на самом деле.

– Мы не знаем, что с ними случилось. Возможно, они разоблачили себя каким-то неосторожным действием, но я не верю в это. Может, кто-то из пиратов случайно раскрыл их убежище, но это тоже маловероятно: если бы кто-то наткнулся на двух агентов такого класса, как Бейкер и Дельмонт, он бы уже никогда и никому не смог бы сообщить об этой встрече. По мнению Кэлверта, пиратский радиотелеграфист попал на нашу частоту в момент передачи. Это один шанс на десять тысяч. Но в этот раз счастье оказалось на стороне бандитов. Дальнейшее можно легко угадать. Последний сигнал указывал на то, что «Нантесвилль» шел курсом 082, то есть к озеру Гурон. Вероятное время прибытия туда – заход солнца. Кэлверт мог бы легко успеть к озеру – «Огненный крест» находился к этому месту в три раза ближе, чем «Нантесвилль», – но он предполагал, что Стикс, разоблачив Бейкера и Дельмонта, догадается, что за «Нантесвиллем» следят, и отправит на дно любой корабль, который попытается помешать ему войти в залив Лох-Гурон. Тогда Кэлверт поставил «Огненный крест» на якорь и отправился к месту ожидаемого появления «Нантесвилля» с аквалангом в надувной лодке с мотором. И действительно, в устье озера со стороны моря появился торговый корабль. Воспользовавшись ночной темнотой, Кэлверт проник на него. Название и флаг, под которыми плыло судно, были изменены, одна мачта демонтирована, палубные надстройки перекрашены, но это, без сомнения, был пропавший «Нантесвилль». На следующий день буря блокировала «Огненный крест», но Кэлверт совершил воздушную разведку в поисках похищенного корабля. Правда, здесь была допущена ошибка. Кэлверт рассудил, что Стикс, наверняка отдавая себе отчет в том, что мы знали курс «Нантесвилля», уведет корабль от озера Гурон. А Стикс оказался хитрее или недооценил нас, поэтому нельзя сказать, чтобы воздушная разведка принесла положительные результаты...

Я поморщился, как от внезапной боли. Наверное, теперь всю оставшуюся жизнь упоминания о вертолетах и воздушных прогулках будут вызывать у меня подобные ощущения.

– Но зато теперь, – продолжал командир, – мы уверены, что «Нантесвилль» находится именно на озере Гурон. И это, собственно говоря, уже все, дорогая Шарлотта. Такова оперативная обстановка на этот час. А теперь, моя дорогая, если вы позволите, я хотел бы на часок пристроиться на кушетке. Эти, знаете ли, ночные эскапады! К сожалению, Шарлотта, я давно уже не юноша, и мне необходим сон.

Нормальный ход! Я тоже давно вышел из юношеского возраста, и мне кажется, что я не сплю уже несколько месяцев, в то время как дед Артур ежевечерне аккуратно укладывается в постельку. Хотя, с другой стороны, если я хочу дожить до пенсии, мне следует добровольно отказаться от мысли проспать хотя бы два часа на корабле, за штурвалом которого стоит командир.

– Вы сказали мне правду, – отозвалась Шарлотта, – но это не вся правда. Где мистер Дэвис? Что видел мистер Кэлверт на «Нантесвилле»?

– Бывают случаи, моя дорогая, когда лучше не вдаваться в подробности. Оставьте мужские дела мужчинам.

– И все же я не отстану от вас, адмирал. Так что, если вы намереваетесь отдохнуть этой ночью...

– Ну хорошо. Если для вас это так важно... Так вот, примите к сведению, что не Кэлверт начал эту страшную серию убийств. На борту «Нантесвилля» он нашел Бейкера и Дельмонта. Оба были мертвы. Зарезаны. – Дед Артур сказал об этом совершенно спокойно, словно оглашал список вещей, полученных из прачечной. – Сегодня вечером был также убит пилот вертолета, а его машина уничтожена рядом с островом. Через час после этого был убит Дэвис. Ему сломали шейные позвонки.

Сигара успела блеснуть несколько раз, прежде чем Шарлотта смогла выдавить из себя первые слова.

– Это чудовища... – прошептала она. – Чудовища. Как вам удается бороться с такими людьми?

Прежде чем ответить ей, дед Артур для пущего эффекта выпустил несколько клубов дыма.

– Я и не пытаюсь это сделать. Во время войны генералы редко оказываются в окопах. С ними умеет бороться Кэлверт. Спокойной ночи, друзья мои.

Он вышел. Я ничего не сказал ему на прощанье. Я не хотел расстраивать его перед сном. Кэлверт уже ни с кем не умел бороться. У Кэлверта не было сил. Кэлверт не верил, что может хоть что-нибудь предпринять, оставшись в компании своего слепого как крот шефа и женщины, чье поведение, слова и все остальное включали в притуманенном сознании Кэлверта сигнал тревоги. Кэлверту нужна была помощь. И как можно быстрее.

* * *

Дед ушел спать, и мы остались в темноте рубки. Вдвоем. Шарлотта и я. Наедине с тишиной. Дождь стучал по крыше. Вода за бортом потемнела до черноты. Каждый из нас был погружен в свои собственные мысли, которые, казалось, все больше и больше проникали в мысли другого и, растворяясь там, создавали новое мышление, так желанное для Шарлотты и так опасное для меня.

– Что вы собираетесь делать сегодня вечером? – вдруг спросила она.

– Я чувствую, вы хотите знать буквально все. Это не всегда возможно. Видите ли, мы с дедом Арту... простите, с сэром Артуром участвуем в операции совершенно секретной. Сохранение тайны является здесь непременным условием.

– Вы что, издеваетесь надо мной, Кэлверт? – Ее голос был почти спокоен. – Я ведь принимаю непосредственное участие в вашей операции!

– В таком случае прошу прощения. Появление нового союзника сейчас очень кстати: этой ночью я собираюсь на время покинуть корабль, и мне необходимо доверенное лицо, которое могло бы им заняться.

– Кораблем или адмиралом?

– И тем, и другим. Вы правильно оцениваете обстановку.

Судя по всему, мой ответ пришелся Шарлотте по вкусу: ее щеки порозовели, а на губах появилась горделиво-игривая улыбка.

– Я полон уважения к его опыту и хладнокровию, – продолжал я, – но в сложившихся обстоятельствах мне гораздо больше нужна пара молодых глаз. Из опыта сегодняшних навигационных экспериментов адмирала я могу сделать вывод, что ему пора заказать темные очки и тросточку. А как у вас со зрением?

– Мои глаза не так уж молоды, но можете быть во мне уверены.

Я еще раз заглянул в колодцы ее глаз и быстро перевел взгляд на менее волнующие предметы, которых в рубке имелось достаточно. Нет, я не мог быть уверен в этих глазах, поскольку, казалось, еще немного, и я перестану быть уверенным в себе.

– Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь, Шарлотта?

– Да, конечно, но... Я так мало умею...

– Зато адмирал умеет все на свете. Во всяком случае – теоретически. Вдвоем вы составите неплохой дуэт. Вы никогда не снимались в фильмах о морских приключениях?

– Я? Что вы, я никогда не покидала студии. У меня всегда были дублеры. Даже в бассейне.

Глядя в омываемый морскими волнами иллюминатор, я подумал, что этот эпизод был бы неплохим началом очередной серии боевиков на морскую тему.

– Здесь у вас не будет дублеров, – заявил я вполне в кинематографическом духе. – И не будет бассейна. И второго дубля тоже не будет. Будет Атлантический океан. Самый настоящий. И мне нужна пара хороших глаз, Шарлотта. Когда я сойду на берег, вы будете курсировать вдоль побережья и постарайтесь не посадить корабль на скалы. Сможете?

– Я не знаю... Постараюсь... А где вы хотите выйти?

Она сказала это очаровательным тоном трамвайного кондуктора, как будто мне, для того чтобы выйти, достаточно было дернуть за шнурочек у двери.

– В глубине озера Гурон есть четыре острова. Два из них меня интересуют.

– Там красивые пейзажи?

– Эти острова отличаются, скорее, унынием и однообразием ландшафта. И общество, которое они могут предложить, нельзя назвать изысканным: на одном острове живет старый шотландец по фамилии Мак-Горн, на втором – рыбаки, охотники за акулами. Но мне кажется, моя дорогая, что именно там находится ключ к разгадке тайны.

«Моя дорогая». Осторожно, Кэлверт! Дед Артур, несомненно, достойный пример для подражания, и все же лучше не перенимать у него опыт общения со странными женами странных миллионеров.

Она не ответила, но я вдруг почувствовал на своем плече ее руку. Рука дрожала. От нее исходил аромат дорогих духов. Я подумал о том, что мне все же никогда не понять женщин. Сегодня ей угрожала смертельная опасность. Она даже решилась, несмотря на шторм, переплыть огромное расстояние, и все же, перед тем как прыгнуть в воду, не забыла захватить флакончик духов, угадав при этом, какой запах может более всего понравиться Кэлверту. Впрочем, это уже мания величия.

– Филипп?

Это звучало гораздо лучше, чем «мистер Кэлверт». К счастью, рядом не оказалось деда Артура, которому тяжело было бы услышать такое.

– Да?

– Я очень сожалею... – Она сказала это так, словно действительно сожалела. Во всяком случае, если это тоже было кино, то я был не настолько искушенным кинокритиком, чтобы по-настоящему не увлечься зрелищем. – Я сожалею обо всем, что вам наговорила. Я не знала о Дэвисе, Бейкере и Дельмонте, о пилоте... Я понимаю, Филипп, они были вашими товарищами, даже друзьями. Простите меня...

Нет, это все-таки было кино. «Они стояли так близко. Их сердца бились в такт. Их дыхание сплелось». Что там обычно еще? Да, вот: «Их руки наконец нашли друг друга»... Нельзя сказать, чтобы я совсем потерял голову, но в ней все громче раздавался сигнал тревоги. В такие минуты, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию, мужчина должен подумать о чем-нибудь нейтральном. Например, о политике. Я немножко подумал о дороговизне, немножко о социальной несправедливости и немножко о других язвах развитого капиталистического общества.

Словно почувствовав перемену в моем настроении, Шарлотта отстранилась и сказала, что пойдет вниз и сварит мне кофе.

– Хорошо, – согласился я, – но с условием, что вы обойдетесь без света и не наткнетесь в темноте на деда, простите, сэра Артура.

– При мне вы можете называть его дед Артур, это очень удачное прозвище.

Она еще раз дотронулась до моего плеча и исчезла. Я рискнул на несколько минут предоставить судьбу «Огненного креста» автопилоту и побежал в кормовой трюм за амуницией аквалангиста, чтобы перенести ее в рубку.

На приготовление кофе Шарлотте понадобилось двадцать пять минут. Газ, который мы использовали, давал гораздо больше тепла, чем смесь, обычно используемая в хозяйстве. Думаю, что я, не будучи, впрочем, кулинаром-любителем, а уж тем более профессионалом, все же успел бы за это время приготовить обед из трех блюд.

Но наконец я услышал позвякивание стекла – это Шарлотта несла кофе через кают-компанию – и улыбнулся сам себе.

Потом я вспомнил о Дэвисе, Бейкере, Дельмонте и Уильямсе, и улыбка исчезла с моего лица.

* * *

Мне было также не до смеха, когда я добрался до берега, снял акваланг и с трудом, но, надеюсь, достаточно надежно прикрепил в щели скалы фонарик так, чтобы он светил в сторону моря.

Полчаса назад, когда Шарлотта принесла кофе в рубку, я перестал улыбаться совсем по другой причине, а теперь я действительно тревожился за нее и деда Артура.

Перед тем как покинуть «Огненный крест», я в течение пятнадцати минут пытался научить их удерживать корабль в определенном, достаточно небольшом секторе моря по ориентиру, находящемуся на берегу. Таким спасательным ориентиром должна была стать светящаяся точка моего фонаря. Шарлотта и командир торжественно заверили, что они чувствуют в себе способность превозмочь стихию, а при необходимости и всех пиратов мира. Они даже были обижены моим плохо скрываемым неверием в их силы. Ну что ж, будь что будет.

Маленький док на берегу был пуст. В нем стояла старая шлюпка с мотором, выглядевшим как бесформенная груда ржавого металла. Я искал явно не это. В доме светилось одно окно. Это было интересно, учитывая, что сейчас половина второго ночи. Дойдя до цели, я осторожно заглянул сквозь стекло.

Я увидел маленькую, милую, чистую и аккуратную комнатку, побеленные известью стены, на полу – коврик, в камине – догорающие поленья. Сэмюэл Мак-Горн, все в той же рубашке, все такой же небритый, сидел в плетеном кресле, вглядываясь в остывающий камин. Он смотрел на поблескивающие угли, и у него был вид человека, которому в жизни осталось только одно – смотреть на поблескивающие угли. Я обогнул дом, осторожно нажал на ручку двери и вошел.

Он услышал меня и обернулся. Но не спеша, не нервничая, так, как сделал бы это человек, которого уже ничто не может заинтересовать по-настоящему. Он взглянул на меня, взглянул на пистолет в моей руке, взглянул на свой висящий на стене карабин и снова повернулся к камину.

– Кто вы такой?

– Моя фамилия Кэлверт. Мы виделись с вами вчера. – Я сдвинул с лица резиновую маску для подводного плавания. Он снова повернулся и узнал меня. – Сегодня карабин вам не понадобится, Мак-Горн. А впрочем, вы и вчера не сняли его с предохранителя.

– Заметили... Там вообще не было патронов.

– И никто не стоял у вас за спиной?

– Не понимаю, о чем вы говорите. И что вам нужно.

– Хочу знать, почему вчера вы так плохо меня приняли.

Я вложил пистолет в карман.

– Кто вы такой?

– Я же сказал, я – Кэлверт, Филипп Кэлверт. Вам приказали пугать всех незнакомых, не так ли?

Он молчал.

– Сегодня вечером я задал несколько вопросов одному из ваших друзей – сержанту полиции Арчи Макдональду. Он сказал мен, что вы женаты. Но я не вижу госпожи Мак-Горн.

В его усталых, полных безразличия глазах вдруг вспыхнул огонь гнева, он приподнялся, но тут же снова опустился в кресло.

– Однажды вечером, господин Мак-Горн, вы вышли на своей лодке в море и увидели что-то, чего нельзя было видеть. Вернее, так показалось людям, которые схватили вас, привезли сюда, похитили вашу жену и пообещали, что, если вы не будете держать язык за зубами, ваша жена никогда не вернется домой. А для полной гарантии, чтобы вам не пришло в голову покинуть остров, они вывели из строя мотор на вашей лодке. Кстати, сделано это очень ловко. Очевидно, его покрыли мешками, смоченными морской водой. Теперь он в плачевном состоянии, но можно подумать, что всему виной неаккуратность хозяина.

– Да, вы правы, они сделали именно так...

Его взгляд был все еще прикован к почти догоревшему огню. Отвечал он шепотом, так, словно меня в комнате не было и он разговаривал сам с собой.

– Они увезли ее и сломали лодку. И забрали из шкафа все сбережения. Почему они не согласились забрать нас двоих, ее и меня? Вместе. Она на пять лет старше меня.

– Как же вы жили все это время?

– Раз в неделю они привозят мне консервы. Немного. И молоко в жестяных банках. А чай у меня есть. Иногда рыбу удается поймать... – Вдруг он наморщил лоб, видимо сообразив, что мое появление здесь что-то может изменить. – Но кто вы? Вы не из банды. И не полицейский. Вы точно не полицейский. Я ведь не раз видел полицейских. Вы кто-то другой...

Я буквально чувствовал, как его сердце, словно пересохшее озеро в ожидании близкого ливня, наполняется еще пугливой, но уже спасительной надеждой. Он присматривался ко мне еще минуту и наконец сам ответил на свой вопрос:

– Я знаю, кто вы. Вы человек, который работает на правительство. Так и есть. Вы агент секретной службы.

Вот это класс! Браво, сэр Сэмюэл Мак-Горн! Я появляюсь без предупреждения, на мне водолазный костюм и ни одного опознавательного знака, надписи или этикетки, я не предъявляю никаких документов и пытаюсь напустить как можно больше тумана, а он уже через минуту безошибочно, без тени сомнения идентифицирует меня.

Я подумал об ужасах, которыми начал бы сейчас стращать моего собеседника дед Артур, но сразу же понял, что здесь адмиральские заклинания имели бы минимальный эффект. Проведя шестьдесят лет в этом унылом месте, Сэмюэл Мак-Горн не нажил богатств, ему нечего было терять, и всякие угрозы были для него совершенно неопасны: по сравнению с этой лачугой тюрьма показалась бы ему шикарным отелем.

Это было так трогательно, так по-настоящему, что я – может быть, первый раз в жизни – просто сказал правду:

– Да, мистер Мак-Горн. Я агент секретной службы. Я пришел, чтобы освободить вашу жену.

Он медленно покивал головой.

– Это будет хороший поступок, мистер Кэлверт. Но вы не знаете, с какими хищниками придется иметь дело.

– Я хорошо знаю, что мне не грозит, мистер Мак-Горн. Мне, например, не грозит повышение по службе или благодарность от начальства. Но я так же хорошо знаю, что мне грозит, и трезво оцениваю свои силы. Прошу вас, доверьтесь мне. Все будет хорошо. Вы воевали?

– Вам кто-то сказал об этом?

– Нет, это чувствуется.

– Спасибо. – Его плечи распрямились. – У меня за плечами двадцать два года службы. Я был сержантом в пятьдесят первом полку.

– Сержант! И к тому же пятьдесят первый полк! Отлично, мистер Мак-Горн. Многие, и не только шотландцы, говорят, что в мире никогда не было лучшего полка!

– Сэмюэл Мак-Горн не станет возражать. Я уверен, были полки и похуже... – На его лице промелькнула тень улыбки. – Но я понимаю, что вы хотите сказать, мистер Кэлверт. Солдаты пятьдесят первого полка не отступают и не сдаются... – Вдруг он сорвался с места. – Хватит болтать! Я иду с вами.

– Спасибо, – тепло, почти ласково ответил я. – Вы уже достаточно навоевались. Оставьте это молодым.

– Пожалуй, вы правы... Наверняка теперь мне не поспеть за вами в походе.

Он сел в кресло. Я подошел к двери.

– Спокойной ночи, мистер Мак-Горн. Скоро она будет тут.

– Скоро будет тут... – Он взглянул на меня. Его глаза увлажнились и загорелись надеждой.

– Знаете, – прошептал он, – я в это верю...

– Верьте. Я сам приведу сюда вашу жену. И ничто не доставит мне большего удовольствия. Ждите меня в пятницу утром.

– В пятницу утром? Так скоро?

Он смотрел вдаль. Он смотрел, не замечая меня, стоящего в проеме двери. Он смотрел сквозь меня, надеясь отыскать в бездонном пространстве находящуюся за миллиарды световых лет звезду, и видел, как она, еще недавно все дальше уходившая в черноту космоса, вдруг начала стремительно возвращаться.

Его лицо залила улыбка искреннего облегчения.

– Я не сомкну глаз в эту ночь, мистер Кэлверт. И в следующую ночь тоже.

– Зато в пятницу вечером вы сможете уснуть обнявшись.

Крупные слезы стекали по его морщинистым небритым щекам. Я тихо закрыл за собой дверь, оставляя его наедине с мечтами и надеждами.

* * *

Четверг, 2.00 – 4.30

Я подплывал к следующему острову, и все силы природы снова восстали против меня. Туман начал сгущаться, а большие волны, швыряя меня на невидимые рифы, сдавливали дыхание и покрывали тело синяками. К физическим мукам добавлялись страдания душевные, поскольку одно лишь воспоминание о команде, оставшейся на «Огненном кресте», способно было наполнить меня самыми мрачными предчувствиями. А если добавить к этому, что условия новой стоянки из-за множества рифов еще более сложные... Лучше было вообще об этом не думать.

Но вместе с тем мне подумалось о вещах еще более печальных. Я представил себе, что будет чувствовать старый Сэмюэл Мак-Горн, если я не выполню своего обещания. Потом я вспомнил черные круги под глазами Сьюзан Кирксайд, потом – боль в глазах младшего Макдональда и решил, что чем больше я буду об этом думать, тем труднее мне будет сделать для них что-то по-настоящему полезное.

Рифы расположились здесь таким образом, что создали бухту, своего рода естественный порт, где стояли на якоре два рыбацких кораблика. Я надеялся, что никто не заметит с берега мою фигуру, влезающую на борт одного из них. Во всяком случае услышать мою возню было невозможно. Единственную опасность представлял луч света, отбрасываемый фонарем, что был прикреплен на крыше ангара, служащего для разделки акульих туш. Но я даже полюбил этот опасный свет – ведь он служил прекрасным ориентиром для Шарлотты и деда Артура.

Кораблик, на который я попал, был, скорее, большой, пятнадцатиметровой и, судя по очертаниям, не боящейся ураганов моторной лодкой. В течение двух минут я обыскал все судно. Здесь не нашлось ничего, указывающего на то, что в свободное от рыбной ловли время его команда занимается чем-нибудь еще. Например, детской игрой в кубики с использованием золотых слитков. Это была самая обычная рыбацкая посудина. Это значило, что на Земле еще есть люди, не связанные с пиратами, а такая информация стоила куда больше, чем все золото «Нантесвилля».

Второй кораблик был похож на первый до последней мелочи. Наверное, это были близнецы.

Я добрался до берега, спрятал свой акваланг выше полосы, до которой поднималась вода во время прилива, и направился в сторону ангара, стараясь идти так, чтобы все время находиться в его тени. В ангаре оказалось полно всякого рода орудий пыток, но они должны были наводить ужас на акул и были вполне безобидны для человека. В углу в огромном тазу лежали неубранные внутренности нескольких акул, издававшие такой характерный запах, что подделать его ни один конспиратор не согласился бы, даже если бы от этого зависело спасение его жизни. Я быстро вышел.

Первый дом обманул мои ожидания. Посветив фонарем через раму окна – стекол, судя по всему, давно не было, – я увидел комнату, оставленную жителями как минимум лет пятьдесят назад. Второй дом был так же пуст. Ловцы акул жили в третьем, самом дальнем от ангара доме. Очевидно, их обоняние еще не атрофировалось. Хотя я на их месте жил бы по той же причине в палатке на другой стороне острова.

Я осторожно открыл хорошо смазанные двери, вошел внутрь и зажег фонарик. В прихожей был оборудован склад, и обитавшие в этом доме в незапамятные времена прабабушки наверняка не одобрили бы ассортимент представленных на его полках товаров. Зато в прадедушках теперешние жители нашли бы горячих союзников. Целый стеллаж был заставлен ящиками, среди которых виднелось несколько десятков упаковок пива и дюжина картонных коробок с виски. Уильямс сказал, что это австралийские рыбаки. Мне всегда говорили, что австралийцы – люди с крепким организмом и чистой совестью. Что касается организма – я начинал убеждаться в правильности этого утверждения. А чистая совесть... Будем надеяться, что и здесь народная мудрость не лжет. Во всяком случае мне очень бы этого хотелось.

Протиснувшись между разрозненными деталями мебельного гарнитура, который вряд ли был изготовлен кем-нибудь из великих столяров и даже вряд ли вообще был гарнитуром, я открыл внутренние двери. Там был небольшой коридор, две двери с правой стороны и три с левой. Я рассудил, что начальник вряд ли демократичен настолько, чтобы выбрать себе самую маленькую комнатку. Скорее, наоборот. Значит, он, должно быть, спит за первой дверью направо.

Я вошел. Комната удивила меня комфортом и даже некоторой изысканностью. Прекрасные ковры, тяжелые портьеры, два мягких кресла, старинный дубовый шкаф, стеллажи с книгами, большая деревянная кровать, над кроватью люстра оригинальной формы. «Ничего себе неотесанные австралийцы», – подумал я. Увидев эту комнату, многие из моих лондонских знакомых, не задумываясь, согласились бы переехать на этот безлюдный остров. Предварительно позаботившись о достаточном запасе фильтров для противогазов.

Я нажал на выключатель у двери, и люстра осветила комнату. На огромной двуспальной кровати спал мужчина. Один. Но вряд ли среднестатистическая супружеская пара занимает на своем совместном ложе хотя бы третью часть места, которое необходимо было ему. Мне всегда трудно определить рост лежащего человека. Но этот, как мне показалось, не смог бы выпрямиться во весь рост в комнате с высотой потолка метр девяносто два, не разбив при этом головы. Повернутое в мою сторону лицо было почти все закрыто: в верхней части – шевелюрой, в нижней – самой буйной и нечесаной бородой, какую только мне когда-либо приходилось видеть. Человек спал как убитый, но дышал при этом, будто трое живых.

Я подошел к кровати и с деликатностью, обратно пропорциональной ее размерам, вставил спящему под ребро пистолет. Он проснулся. Это было впечатляющее зрелище. Что-то вроде пробуждения вулкана. Я отодвинулся на приличествующее моменту расстояние. Разбуженный потер глаза волосатыми руками и, опершись кулаками о матрас, собирался встать с постели. Признаюсь, я ожидал увидеть его в костюме из шкуры мамонта, а он был одет в элегантную пижаму. Я сам бы не отказался от такой, только размеров на двадцать меньше.

Насколько позволяет судить мой опыт, законопослушных обывателей можно разделить на две большие группы, исходя из того, как они реагируют на внезапное пробуждение посреди ночи, особенно если пробуждающий держит в руке пистолет. Одни – испуганы. Другие – рассержены. Судя по всему, австралийская школа внезапного ночного пробуждения под пистолетом исповедовала своеобразные принципы, поскольку мой бородач повел себя совершенно неординарно. Его глаза, выглянувшие из-под густых бровей, бросили на меня ласковый взгляд – примерно так же поглядывает бенгальский тигр на заигравшегося в опасной близости козленка. И неизвестно, чего было больше в этом взгляде – предвосхищения грациозного десятиметрового прыжка или предощущения заслуженного ужина.

Я отодвинулся на несколько шагов.

– Не двигаться с места.

– Спрячь пистолет, малыш. – Голос, казалось, исходил из глубины колодца. – Спрячь немедленно, иначе мне придется встать и стукнуть тебя.

– Прошу вас не нервничать. – Я готов был идти на попятную, но не знал, как сделать так, чтобы это отступление произошло с наименьшими потерями. – Если я уберу оружие, вы не будете драться?

Он на секунду задумался, после чего коротко хмыкнул:

– Нет, – затем вытянул руку в сторону тумбочки и, вынув из коробки сигару, закурил ее, ни на секунду не спуская с меня глаз. Кислый острый дым быстро дошел до меня, и мне с трудом удалось подавить в себе желание открыть окно, что явилось бы, конечно, признаком дурного тона, поскольку я был здесь гостем, к тому же пока нежеланным. Теперь я понимал, почему этот человек не боится ароматов, доносящихся из ангара. По сравнению с его сигарой сигареты деда Артура обладали утонченным и изысканным запахом. Что-то вроде духов Шарлотты.

– Прошу простить мое внезапное вторжение. Вы Тим Хатчисон?

– Да. А ты, малыш, кто такой?

– Филипп Кэлверт. Я хотел бы использовать передатчик одного из ваших кораблей, чтобы передать информацию в Лондон. Мне также необходима ваша помощь. Без этой помощи десяток людей и миллионы фунтов могут пропасть в течение 24 часов.

Разбуженные великаны обычно начинают дымить. Этот тоже выпустил кучу ядовитых газов, проследил, как они возносятся к потрескавшемуся потолку, после чего снова посмотрел на меня.

– У тебя все в порядке с головой, малыш?

– А у тебя, волосатая обезьяна? Черт с ними, с фунтами, но, пока ты здесь перекуриваешь, люди подвергаются смертельной опасности!

Он наклонился вперед, в его черных как уголь глазах засветилось беспокойство. Точно так же затухал огонь в камине Сэмюэла Мак-Горна, но здесь он, кажется, только начинал разгораться.

– Ну хорошо, Кэлверт, если вы не шутите, я готов выслушать.

С первого взгляда я понял, что Тим Хатчисон согласится помочь мне только на правах равного союзника. Такие люди не терпят над собой других начальников, кроме Господа Бога, а те из них, кто воспитан в атеистическом духе, вообще, по их мнению, стоят на самой верхней ступеньке человеческой иерархии. Другое дело, что каждый из большинства неудачников считает себя единственным, стоящим на вершине пьедестала, и только отдельные счастливцы понимают, как много на этой верхней ступеньке дельных, умных и добрых людей. Мой собеседник, к счастью, относился к этим счастливцам. Счастливец Хатчисон и счастливец Кэлверт. Есть надежда создать неплохой дуэт.

Вот так второй раз за эту ночь и второй раз в жизни я признался, что являюсь агентом секретной службы. Хорошо, что в эти минуты дед Артур руководил морским сражением и не мог слышать мою исповедь. Учитывая то обстоятельство, что к своему почтенному возрасту он наверняка обзавелся гипертонией, а благодаря нашим приключениям стал почти алкоголиком, скачок давления, связанный с волнениями по поводу моей избыточной искренности, наверняка был бы для него губителен.

Нельзя сказать, что Хатчисона ошарашило мое признание, и все же ему понадобился минутный тайм-аут для размышлений.

– Секретная служба?.. Ну ладно... При условии, что вы не сбежали из психиатрической лечебницы. Насколько я знаю, люди подобных профессий не любят саморекламы.

– У меня нет другого выхода. Кроме того, когда я сформулирую свои просьбы, вы и сами поймете, что я не сталевар и не плотник.

– Ну хорошо. Я сейчас оденусь. Вы перейдите пока в большую комнату. Там на столе бутылка виски, можете угоститься. – Судя по движению бороды, он улыбался.

Я вышел в соседнюю комнату. Нашел виски, угостился, огляделся по сторонам и... обалдел. Я находился в настоящей картинной галерее, причем этот зал был посвящен современной живописи. В эту минуту вошел Тим, с ног до головы одетый в черное. Очевидно, в двенадцатилетнем возрасте у него был рост под два метра, а ведь человек продолжает расти до двадцати пяти лет.

Он еще раз улыбнулся, увидев, с каким изумлением я разглядываю картины.

– Что, не ожидали? У меня здесь маленький Лондонский национальный музей.

– Послушайте, Хатчисон, это невероятно... Чтобы собрать такую коллекцию, нужно было бы побывать в самых разных музеях...

– Я, к сожалению, не специалист. Но люблю Ренуара и Матисса... – Это было так неправдоподобно, что вполне могло оказаться правдой. – Но вы спешите. – Он попытался вернуть меня к реальности. – Давайте не будем отвлекаться.

Я постарался не отвлекаться и со всей откровенностью обрисовал ему ситуацию, в которой находился. Я старался не вдаваться в подробности. Но поскольку Хатчисон, как равный союзник, должен был узнать не просто правду, а всю правду, мой рассказ занял гораздо больше времени, чем изложение тех же событий Макдональду и Шарлотте.

– Вот это да!.. – воскликнул он. – Прямо детективный роман! И прямо тут, у нас под носом... Значит, это вы были сегодня утром на борту вертолета? Послушайте, Кэлверт, так у вас был веселый денек. – В его голосе появились теплые нотки уважения. – Простите, если я сказал вам что-то обидное. Будем считать, что я проснулся только сейчас. Что от меня требуется?

Я сказал ему, что мне необходима его личная помощь на всю ночь, готовность обоих кораблей и экипажей в течение суток, а также возможность воспользоваться передатчиком в ближайшие пять минут.

– О'кэй. Я поднимаю людей. А вы займитесь радиостанцией.

– Мне было бы спокойней сейчас же вместе с вами отправиться на «Огненный крест», оставить вас там и только тогда, вернувшись сюда, передать все, что необходимо.

Он хитро взглянул на меня:

– Мне кажется, вы не очень доверяете своей команде, несмотря на то, что во главе эскадры – адмирал.

– Боюсь, что, если маневры продлятся еще немного, вы увидите, как корпус флагманского корабля въедет в ваши двери.

– Тогда сделаем так: я вытащу из постели двоих ребят, и мы поедем на моторке – она стоит рядом с ангаром, где мы разделываем акул. Я займу место у штурвала вашего корабля и поплаваю, пока вы позабавитесь радиопередатчиком. Потом ребята отвезут вас на «Огненный крест» и снова вернутся сюда.

Я взглянул на мощные клубящиеся до горизонта волны.

– Вы считаете, что небольшой моторный катер может плавать в такую погоду?

– А чем вам не нравится погода? Прекрасная погода. Не штиль, конечно, но и оснований для беспокойства не вижу. – В его голосе не было бравады. – Вот когда однажды мои ребята вышли в море во время декабрьского шторма... Но на то были причины.

– Несчастный случай?

– К счастью, его удалось предотвратить. Мои люди все-таки успели к закрытию магазина и восполнили запасы спиртного... Ну, идем?

Я ничего не ответил, но мысль о том, что теперь этот человек будет стоять со мной плечом к плечу, наполнила меня оптимизмом.

– Двое моих людей женаты, – сказал он, остановившись на полпути. – Так я думаю...

– Они ничем не рискуют, Тим. А награда будет внушительной.

– Ну-ну, не надо портить мне удовольствие, Кэлверт. За участие в таком деле я не возьму денег.

– Я вовсе не собираюсь вас покупать, мистер Хатчисон. В этом деле и так слишком много купленых и проданных людей, и мне не хочется, чтобы вы к ним присоединились. Но страховые общества уже определили размер премии, и я уполномочен предложить вам в случае успешного завершения операции половину назначенной суммы.

– Ах, так? Это меняет дело. Если страховые общества чувствуют себя богачами и хотят подарить мне несколько фунтов, я готов оказать им эту услугу. Но я против этого американского «фифти-фифти». За один день работы, а особенно если учесть, сколько успели сделать вы, Кэлверт... Нет, я не согласен. Давайте так: четверть нам, а три четверти – вам и вашим коллегам.

– Ваша часть – половина. Вторая половина предназначена для возмещения ущерба жертвам этой истории. Например, мне очень хочется сделать что-нибудь хорошее для пожилых супругов, живущих на соседнем острове. Они прожили жизнь, так что имеют право быть счастливыми в старости.

– А вы? Вы не получите ничего?

– Ну, я ведь получаю жалованье. Это не слишком веселая тема. Государственные служащие не имеют права получать вознаграждение.

– Вы хотите сказать, что вы позволяете, чтобы вас били, стреляли в вас из автоматов, топили и убивали еще десятью различными способами – и все это за одну зарплату? Почему вы идете на это? Что вас заставляет так жить?

– Это не слишком оригинальный вопрос. Я сам задаю его себе по десять раз на дню. А в последнее время даже чаще. Но это неважно. Поторопимся.

– Пойду разбужу моих ребят. Я прямо вижу, как потечет у них слюна в предвкушении золотых именных часов с благодарственной надписью от страхового общества. Да, непременно с надписью. Это мое окончательное условие.

– Вообще-то премия зависит от размера спасенных нами ценностей. Груз «Нантесвилля» мы сможем захватить полностью, в этом я почти уверен. Что касается других кораблей... Награда составляет десять процентов. Вы получите пять. Значит, в худшем случае, вы будете делиться с вашими добытчиками акульего жира суммой в четыреста тысяч фунтов. Ну, а в случае удачи эта сумма может достигнуть восьмисот пятидесяти тысяч.

– Вы можете повторить это еще раз?

В этот момент он производил впечатление человека, которому на голову всей своей тридцатитонной громадой свалился «Биг Бэн».

Я повторил цифры.

– За такую сумму вы можете ожидать от нас максимальной добросовестности, Кэлверт. Я к вашим услугам. И вот что. Не нужно давать объявление в газету. Мы справимся без посторонней помощи.

Так Тим Хатчисон стал моим помощником. Он действительно был мне очень нужен. Даже полмиллиона фунтов не было бы много за ту неоценимую помощь, которую он оказал мне этой ночью, когда дождь лил так, что я не мог отличить волны открытого моря от волн, разбивающихся на рифах, когда ветер был такой, что, казалось, рискни я выйти на палубу, не уцепившись предварительно за что-нибудь надежное, и в следующий момент я взлечу, как чайка. Жаль только, что другие чайки не составили бы мне компанию. Эта ночь не нравилась даже птицам.

Хатчисон был одним из представителей той редкой расы, для которой море было естественной средой обитания. Теоретически каждый может стать таким же, как он. Нужно только родиться с некоторыми экстраординарными способностями, а потом ежедневно развивать их в самых разных условиях в течение двадцати лет. Хотя это и не дает полной гарантии успеха.. Гениальность – одна из тех загадок, которые не поддаются логическому решению.

Хатчисон вел катер так, как не смог бы его вести ни один рулевой на широко рекламируемых океанских регатах. Однако такие экстра-профессионалы обычно не носят адидасовских спортивных костюмов. Изредка их можно встретить разве что на далеких рыболовецких трассах.

Его сильные руки управлялись со штурвалом и ручкой реверса с нежностью крыльев бабочки. Его глаза видели в темноте лучше совиных, а на слух он мог определить, например, где ломается волна: на мели, на рифах или на песке. Каким-то волшебным образом он точно угадывал направление и силу вырывавшихся из темноты волн, после чего, точно и моментально регистрируя направление и скорость ветра, течения и корабля, так же точно и моментально принимал единственно верное решение. Десять минут рядом с таким существом – и нормальный человек, до сих пор считавший себя морским волком, понимал, что ничего не знает ни о море, ни о кораблях.

Он вывел катер между десятком Сцилл и Харибд на полной скорости. Рифы щерились острыми челюстями с обоих бортов, но мне казалось, он не обращает на них внимания. Во всяком случае он даже не смотрел в их сторону. Его двое помощников – парнишки по сто восемьдесят восемь сантиметров роста каждый – скучающе зевали. За несколько минут до того, как я начал различать смутные очертания чего-то, Хатчисон уже маневрировал. И вот мы причалили к «Огненному кресту». Мне показалось, что с такой легкостью я не смог бы даже в ясный день и в трезвом виде припарковать машину на платную автостоянку.

Выскочив на палубу, мы для начала напугали деда Артура и его мужественную помощницу, которые, естественно, не заметили нашего прибытия. Представив им Хатчисона и объяснив ситуацию, я вернулся на моторку, а через несколько минут, передав сообщение в Лондон, снова был на «Огненном кресте».

Дед Артур и Хатчисон уже понимали друг друга с полуслова, как два высококвалифицированных мошенника, в ночь перед судом попавшие в общую камеру. Бородатый гигант-австралиец через каждые полтора слова именовал деда Артура адмиралом. Дед Артур размяк от этих комплиментов и готов был простить мне всю мою грубость и неотесанность за то, что я привез на корабль такого приятного собеседника.

– Куда мы теперь плывем? – как бы между прочим поинтересовалась Шарлотта.

Отвечать мог только я, поскольку Хатчисон был готов выполнять приказы, а дед Артур не был готов их отдавать.

– Сейчас мы нанесем визит лорду Кирксайду и его очаровательной дочери.

– В замок к Кирксайду? Вы не говорили, что мы туда поплывем. – Шарлотта, как и любая женщина на ее месте, была немного раздосадована тем, что не ориентируется в ситуации.

– Эта идея возникла у меня спонтанно, – нахально отозвался я. – Но еще у меня есть мысль выпить кофе. Пойду приготовлю четыре чашечки.

– А я пойду прилягу, – сказала Шарлотта утомленным голосом. – Я устала.

– Подождите еще секундочку. Я хочу вернуть долг, – запротестовал я, шутливо грозя ей пальцем. – Ведь я пил кофе, приготовленный вами. Теперь ваша очередь пить мой кофе.

– Ну хорошо. Только прошу вас, недолго.

Это получилось даже быстрее, чем я думал. Через несколько минут я возвратился к моим соратникам, держа в руках поднос с четырьмя чашечками, в три из которых я налил кипяток, всыпал растворимый кофе и сахар, а в четвертую, кроме обычных ингредиентов, добавил кое-что еще.

Тим Хатчисон выпил кофе одним глотком и, оглядев наше печальное воинство, не терпящим возражений тоном заявил:

– Теперь вы можете немножко отдохнуть. Разве что кто-то из вас сомневается в том, что я справлюсь с кораблем...

Сомневающихся не было. Первой, сообщив нам, что засыпает на ходу, ушла в свою каюту Шарлотта. Через несколько минут дед Артур и я последовали за нею. Тим пообещал разбудить меня, как только мы приблизимся к замку. Дед завернулся в плед и заснул на кушетке в каюте радиотелеграфиста. Я лег в своей каюте.

Через три минуты я снова встал, взял трехгранный напильник и, неслышно пройдя по коридору, постучался в дверь Шарлотты. Не получив ответа, вошел внутрь, закрыл за собой дверь и включил свет.

Она спала как убитая. Ей не удалось даже раздеться и добраться до кушетки. Я поднял ее с ковра, уложил на матрас, укрыл двумя пледами, после чего, завернув один из рукавов ее платья, тщательно исследовал следы, оставленные веревкой.

Освещение в каюте было хорошее, и мне хватило минуты, чтобы отыскать то, за чем я сюда пришел.

* * *

Сойти с борта «Огненного креста» без традиционных орудий пытки – акваланга и подводной лодки – было действительно приятно. Тем более что Тим Хатчисон умудрился высадить меня прямо на мол. Каким образом он нашел его в темноте, при проливном дожде и густом тумане? Я никогда не узнал бы этот секрет, если бы Тим позднее сам не раскрыл его. Он дал мне в руки фонарь, послал на бак, и вдруг из темноты прямо передо мной выросла бетонная стена, как будто «Огненный крест» шел к молу по радиопеленгу. Тим сдал назад, и тяжело падающий и снова поднимающийся нос «Огненного креста» остановился, как на якоре, меньше чем в метре от мола. Еще через несколько секунд, когда я, воспользовавшись удачным моментом, спрыгнул, Тим дал полный назад, и «Огненный крест» растворился в тумане. Я попытался представить себе деда Артура на месте капитана «Огненного креста», выполняющего подобного рода маневры, но сегодня у меня с воображением было плохо. Зато я легко представил себе более реалистичную картину: дед Артур мирно посапывает в каюте радиотелеграфиста и видит во сне, как он участвует в великосветских раутах.

Чтобы взобраться с бетонной пристани на вершину скалы, я использовал отвесный обрыв, где еще не ступала нога человека, а первая же ступившая подверглась серьезным испытаниям. Камни выскальзывали у меня из-под ног, не раз показавшийся надежной опорой камень вдруг предательски срывался вниз, увлекая за собой всю тяжесть моего тела. У меня не было никакого специального снаряжения, кроме чрезмерного собственного веса – это хорошо помогает в альпинистских делах, особенно если хочешь максимально быстро падать. Со мной были отнюдь не невесомые фонарь, пистолет и моток капронового шнура. В лучшем случае шнур мог бы помочь в альпинистских эскападах, в худшем – на нем можно было повеситься. Черный юмор – признак оптимизма.

Я влез на вершину и, оставив замок справа, направился на север вдоль лужка, с которого старший сын лорда Кирксайда в обществе своего будущего зятя неудачно взлетел на самолете. Двенадцать часов назад я пролетал здесь с Уильямсом.

Лужок заканчивался обрывом, и мне показалось, я заметил там что-то, что мне не понравилось. Или, наоборот, понравилось настолько, что я решил вернуться сюда еще раз.

Травянистая полоса была плоской и ровной, так что я мог идти достаточно быстро, не прибегая к помощи сильного фонаря, который, впрочем, в любом случае не стоило зажигать в непосредственной близости от замка.

Замок был совершенно мертвый – темная, сонная, без единого огонька громада; казалось, его обитателей совершенно не интересует одинокий турист, совершающий плановую экскурсию по местным достопримечательностям. Но это впечатление могло оказаться обманчивым. Я живо представил себе пиратов в бойницах замка, ждущих светового сигнала от сообщника, пообещавшего выдать им некоего Кэлверта, и передвинул чехол с фонарем на поясе за спину.

И вдруг я натолкнулся на что-то теплое, мягкое и живое. От внезапного удара я не удержался на ногах и упал на спину, больно ударившись о предсмертно хрустнувший подо мной фонарь. Но и мой соперник оказался на четвереньках. Мои нервы были натянуты как постромки. Мгновенно среагировав, я выхватил нож, и у противника уже не было шансов подняться на ноги... Впрочем, он и не собирался этого делать. Во всяком случае использовать в качестве опоры не две ноги, а четыре было для него делом привычным. В радиусе трех метров от него распространялась вонь похуже, чем в ангаре у Хатчисона. Интересно, почему козел, пасущийся среди цветов и душистой травы, так мерзко воняет? Конечно, запах – его личное козлиное дело, ведь это я пришел к нему в гости, а не наоборот. Запах сигар Тима Хатчисона тоже не вызывал восхищения. Хотя я, конечно, ни в коем случае не хотел сравнить моего славного шкипера с козлом.

Я поблагодарил хозяина лужка за то, что он не воспользовался ни рогами, ни копытами, отстегнул от пояса и выбросил то, что раньше называлось фонарем, и направился дальше. Когда мне показалось, что пропасть уже совсем недалеко, я встал на четвереньки и начал передвижение на минимальной скорости, ощупывая руками траву перед собой. Такие неудобства были вполне оправданны, поскольку в мои сегодняшние планы не входило падение в море с огромной высоты. Разве что по ходу дела мне понадобилось бы исследовать останки самолета младшего Кирксайда.

Пять минут передвижения в такой малоприятной и утомительной позе – и мои руки уцепились за край обрыва. Я вытащил из кармана мини-фонарик – что-то вроде светящегося карандаша – и для начала включил его под пиджаком, побоявшись, что свет будет слишком заметен со стороны. Напрасные опасения. Светлячок по сравнению с моим фонариком мог бы чувствовать себя величественной сверхновой звездой. Но даже такой подсветки мне хватило, чтобы найти то, что я искал: по земле проходила борозда шириной пятьдесят и глубиной десять сантиметров. Это была свежая рана, ну, может быть, не совсем свежая, поскольку в некоторых местах уже появились стебельки молодой травы, но во всяком случае эти специфические сельскохозяйственные работы велись совсем недавно, и это подтверждало мои предположения: именно здесь располагалась последняя взлетная полоса искомого самолета, а учитывая, что людей в самолете не было, он вместо того, чтобы взлететь, упал в пропасть, оставив на краю лужка эту борозду.

Ну что ж, это был тот уровень научного познания действительности, когда гипотеза уже могла быть признана фактом: эта борозда, разбитый корпус корабля оксфордских биологов и заплаканные глаза Сьюзан Кирксайд давали достаточно к тому оснований.

Легкий шорох раздался со стороны замка. Я отшатнулся в ужасе – пятилетний ребенок мог бы сейчас столкнуть меня в пропасть, и я был бы не в силах ему сопротивляться. Я выставил вперед обе руки: в одной мини-фонарик, в другой – пистолет. Но это оказался всего лишь мой приятель козел. Его желтые глаза блестели, и я начал опасаться, что он пришел за тем, чтобы наказать меня за наглое вторжение в свой прерванный сон. К счастью, дело обстояло не так плохо. Его привело любопытство, а может, он почувствовал родство наших душ. Ночь. Одиночество. Скука. И вдруг приходит кто-то на четвереньках... «Здравствуй, Кэлверт», – сказал козел. «Здравствуй, козел», – ответил Кэлверт.

Шутки шутками, но испугался я всерьез. Еще несколько таких приключений – и я стану заводом по производству адреналина. Отодвинувшись от пропасти и осторожно обойдя рога моего нового приятеля, я ласково потрепал его по остро пахнущей шерсти и пошел к замку.

Дождь, так же как и ветер, немного успокоился, зато туман еще более сгустился, если эту подвешенную в воздухе желатиновую смесь можно было сгустить еще, не завершая превращения уже даже не газообразного вещества в жидкое, но жидкого в твердое. Туман клубился вокруг меня, прилипал к одежде и делал движения почти невозможными. Видимость сократилась до четырех метров. На секунду я с тревогой вспомнил о Хатчисоне, затерявшемся где-то в этой мокрой вате, но тут же отбросил эти мысли: с некоторых пор я доверял ему больше, чем себе.

Я шел, стараясь все время чувствовать ветер правой щекой, потому что именно таким образом можно было продвигаться точно по направлению к замку. Моя одежда под непромокаемым плащом все больше и больше пропитывалась влагой. Я подумал, что сейчас согласился бы поменяться местами с иссыхающим на солнце аравийским бедуином, с тем только условием, чтобы уже через пять минут меня, основательно подсохшего, вернули в прежнее состояние.

Я чуть не врезался лбом в стену замка, но все же не врезался. Очевидно, предки – пещерные люди – все же передали мне часть своих умений. Жаль только, я не знал, как их правильно применить. Вот, например, сейчас я совершенно не ориентировался, куда мне нужно идти, направо или налево. С соблюдением всех предосторожностей, стараясь отыскать калитку, я пошел налево. Вскоре мои руки нащупали угол стены. Значит, я был слева от главного входа. Я двинулся обратно.

Мне повезло, что теперь я шел против ветра, иначе не почувствовал бы запах дыма и табака. По сравнению с крепкими сигарами деда Артура или тем более с фабрикой нервно-паралитических газов Тима Хатчисона этот аромат был слаб и неконкретен. И все же мое обоняние еще не выключилось окончательно – какой-то человек стоял у ворот и курил. Устав караульной службы не разрешает часовому курить. А устав надо чтить. И этот курящий на посту человек сейчас убедится в глубокой философской обоснованности свода правил воинской службы. Никто не призывал меня конфликтовать с козлами, пасущимися на краю пропасти, но ликвидация вражеского часового входила в круг моих прямых обязанностей.

Я взял пистолет за ствол. Человек опирался об угол ворот. Огонек сигареты достаточно точно указывал место расположения его лица. Ждать пришлось недолго. Когда он затянулся в третий раз и огонек сигареты сверкнул так ярко, что на секунду затруднил ему возможность видеть в темноте, я сделал шаг вперед и сильно ударил в то место, где, по всем правилам, должна была находиться голова. К счастью, его анатомическое сложение не отходило от антропологических норм.

Его ноги подломились. Я подхватил обмякшее тело, и в этот момент что-то больно ударило меня в бок. Я позволил часовому самостоятельно продолжить падение и занялся предметом, воткнувшимся в мой плащ. Это был остроконечный штык, венчающий карабин калибра 7,69 мм. Откуда здесь взяться военному снаряжению? Хотя от наших друзей можно ожидать любых неожиданностей. Тем более в таком цейтноте. У них было совсем мало времени, но и у меня оставалось его немного. Приближалось утро.

Я направился в сторону пропасти. Из-за тумана мои глаза все еще ничего не различали, поэтому штык пригодился слепому в качестве постукивающего по асфальту кончика тросточки. Правда, вместо асфальта здесь была жирная грязь, а вместо тросточки – карабин. Но все равно, если бы Ее Величество учредило орден «За нахождение края пропасти во мгле и тумане», я был бы первым его кавалером, впрочем, скорее, вторым, поскольку первый экземпляр ордена был бы вручен деду Артуру. На краю пропасти я нарисовал прикладом две пятнадцатисантиметровые борозды на расстоянии тридцать сантиметров друг от друга. Будем надеяться, часовой утренней смены поверит, что это следы зазевавшегося и упавшего в пропасть предшественника.

Разоруженный мною человек тихо скулил. Прекрасно. То есть прекрасно не то, что он скулил, а то, что не потерял сознание: значит, мне не придется тащить его на себе. В качестве кляпа я воткнул ему в рот скомканный носовой платок. Наверное, в этот момент дед Артур упрекнул бы меня в негуманности: если у моего пленника был насморк, то уже через несколько минут он вполне мог умереть мученической смертью от удушья. Но у меня не было времени исследовать его гайморовы пазухи, поскольку и моя, возможно, не менее мученическая гибель была перспективой не столь уж безнадежной.

Он не пытался бежать или оказать сопротивление. Тем более что предварительно я спутал его ноги, – впрочем, достаточно свободно, чтобы дать ему возможность передвигаться, – крепко привязал кисти рук к плечам и грубо всадил в бок ствол пистолета. Насколько я знаю из художественной литературы и по собственному опыту, этот комплекс мер позволяет добиться послушания даже от человека, начисто лишенного инстинкта самосохранения.

У моего пленника этот инстинкт не был атрофирован. Кроме того, с дыхательными путями у него тоже был полный порядок. Он не задыхался, и я тоже вздохнул спокойно. Когда мы оказались у подножия ущелья, ведущего к пристани, я приказал ему лечь, привязал кисти рук к ногам и оставил в таком положении. Согласно караульному уставу часовому после несения службы полагается отдых.

Я вернулся к воротам. Второго стражника не было. Войдя в ворота, я прошел через большой двор и добрался до парадного входа. Двери были закрыты только на щеколду. Я открыл их и, задним числом сожалея, что не взял у часового наверняка имеющийся у него фонарь, вошел в кромешную темень холла.

С первого же шага меня стали преследовать кошмары. Мне казалось, что вот сейчас я наткнусь на какую-нибудь античную вазу и она разобьется со страшным шумом, или толкну грохочущий скафандр, то есть доспехи, средневекового рыцаря. Впрочем, существовал и более тихий вариант – насадить свой череп сквозь глазные впадины на торчащие из стены оленьи рога. Я остановился.

Вытащив из кармана мини-фонарик, я убедился, что батарейка села. Теперь с его помощью я не смог бы разглядеть даже поднесенный к самым глазам циферблат часов. Вчера я обратил внимание на то, что замок построен симметрично, так, будто стены возводили по трем сторонам квадрата. Значит, если главный вход был в центральной части с видом на море, а парадная лестница располагалась напротив, следовательно, я мог не бояться и свободно продвигаться вперед.

Так и получилось. Поднявшись на десять ступеней, я почувствовал, что лестница разделяется на два лестничных марша. Я повернул направо. Шесть ступенек. Еще один поворот. Восемь ступенек. Коридор. В конце коридора маячил слабый огонек. Кто бы там ни был, он наверняка не услышал меня – я преодолел двадцать четыре ступеньки совершенно беззвучно и благословил архитектора, порекомендовавшего строителям сделать ступени из мрамора.

Я шел по направлению к источнику света. Он сочился сквозь приоткрытую дверь. Я рискнул заглянуть внутрь и увидел угол шкафа, угол ковра, угол кровати, с которой под прямым углом свисала нога в ботинке. В комнате раздавался громкий храп. Я толкнул дверь и вошел.

Вообще-то я пришел сюда, чтобы встретиться с лордом Кирксайдом, но, должно быть, ошибся комнатой, поскольку лорд Кирксайд наверняка не стал бы валиться в кровать, не сняв ботинки, брюки с подтяжками и фуражку, а уж тем более не прижимал бы к боку карабин с примкнутым штыком. Я не видел лица спящего – фуражка была надвинута почти на нос. Рядом расположился столик со скромным натюрмортом из большого фонаря и наполовину опустошенной бутылки виски. Стакана не было. Да он и не требовался спящему: судя по всему, этот человек относился к той достаточно многочисленной породе людей, которые умеют радоваться маленьким земным радостям, не слишком отягощая себя стремлением угнаться за всеми нововведениями цивилизации. Это был, очевидно, тот, второй часовой, который должен выйти к воротам на рассвете. Я бросил в его бутылку несколько таблеток, полученных от аптекаря, и, мысленно выразив надежду, что, в очередной раз почувствовав жажду и отхлебнув из бутылки, он заснет хотя бы до полудня, прихватив с собой фонарь.

Следующая дверь налево вела в ванную. Над грязным умывальником рядом с не менее грязным зеркалом висели два грязных полотенца. Помещение наверняка было отведено моим знакомым – часовым, а они не привыкли жить в апартаментах с прислугой. Следующей была такая же грязная и неубранная спальня. Очевидно, здесь жил любитель сигарет, которого я оставил дышать свежим воздухом.

Я перешел на другую сторону коридора и направился в левую часть здания. Здесь должны были располагаться комнаты лорда Кирксайда. Точно. В шкафу в первой комнате я увидел вещи вполне благородного предназначения. Кровать была застелена. По всем правилам симметрии напротив должна была находиться ванная. Думаю, мои часовые не чувствовали бы себя здесь в своей тарелке. Клиническая чистота помещения указывала на аристократическое происхождение владельца. В расположенной на противоположной от умывальника стене аптечке я нашел лейкопластырь и узкими полосками заклеил большую часть стекла трофейного фонаря так, чтобы наружу пробивался только узкий, но достаточно сильный луч. Сунув остаток пластыря в карман, я снова вышел в коридор.

Следующие двери были заперты на ключ. Но в те годы, когда строили старинные замки, современных замков еще не существовало. Я вытащил из кармана лучшую в мире отмычку – полоску пластмассы и вставил ее между дверью и косяком на высоте замка. Теперь нужно было потянуть дверь за ручку в сторону петель, воткнуть полоску поглубже, возвратить дверь на место, повторить эту операцию несколько раз – и можно было входить в комнату. Но прежде я замер на пороге и прислушался. Все было тихо.

Приоткрыв дверь, я снова замер. В комнате горел свет. Я поменял фонарь в руке на пистолет, пригнулся и резко пнул дверь. И тут... ничего не случилось. Я выпрямился, вскочил в комнату, закрыл за собой дверь и подошел к кровати. Сьюзан Кирксайд не храпела, но ее сон был так же крепок, как сон часового. Ее волосы были перевязаны голубой шелковой косынкой. Я вгляделся в лицо спящей. «Двадцать один год», – сказал лорд Кирксайд, но сейчас я не дал бы ей больше семнадцати. Иллюстрированный журнал, выскользнувший из рук, упал на ковер. На тумбочке рядом со стаканом воды лежала упаковка с успокоительными таблетками. Трудно заснуть мисс Сьюзан Кирксайд в родовом замке, тяжелые сны снятся ей в эту ночь...

Я заметил в углу умывальник с зеркалом и, подойдя к нему, попытался привести себя в порядок. Не хотелось пугать девчонку. Еще несколько минут пришлось потратить на то, чтобы привести ее в чувство после снотворного. Наверное, постепенность этого процесса избавила меня от пронзительных воплей ужаса, которые обычно сопутствуют обнаружению в собственной спальне незнакомца, вооруженного пистолетом. Наконец она открыла все еще ничего не понимающие глаза. Я изобразил самую галантную из имевшихся в моем распоряжении улыбок, не ожидая, впрочем, что она ответит мне книксеном.

– Кто вы? – услышал я испуганный голос и увидел заспанные и расширенные от страха глаза. – Прошу вас не прикасаться... Не прикасайтесь ко мне, я буду кричать.

Я взял ее за правую руку, чтобы продемонстрировать, что даже в такой ситуации мужское прикосновение может быть вполне платоническим.

– Кричать не надо. Трогать я вас не буду. Не бойтесь. Постарайтесь взять себя в руки. Говорите шепотом. Я понятно излагаю?

Она смотрела на меня, и страх понемногу уходил из ее глаз. Ее губы беззвучно шевелились, как будто она хотела что-то сказать. Вдруг она уселась на постели.

– Я знаю вас. Вы Джонсон из вертолета.

Резкое движение открыло моему взору вполне симпатичные обнаженные плечи.

– Прошу прощения, мисс – заметил я, – ручаюсь за свою выдержку, но все же провоцировать меня не стоит.

Она ахнула и укуталась в одеяло так, что сверху остался только нос.

– На самом деле меня зовут Филипп Кэлверт. Я государственный служащий. Я пришел сюда как друг. – Жаль, что это была не рождественская ночь. В таком настроении я вполне бы справился с ролью Санта Клауса. – Ведь вам нужен друг, Сью? Вам и вашему отцу? Простите, я хотел сказать – лорду Кирксайду.

– Чего вы хотите? – прошептала она. – Что вы тут делаете?

– Я пришел, чтобы положить конец вашим страданиям. – Санта Клаус постепенно превращался в Робин Гуда. – Я пришел, чтобы получить приглашение на торжественную церемонию бракосочетания мисс Сьюзан Кирксайд с мистером Джоном Роллинсом. Мне было бы удобно, если бы свадьба состоялась в конце будущего месяца. У меня как раз появится несколько свободных дней.

– Прошу вас, уходите! Вы все испортите! Если вы действительно друг... Я прошу вас... Я умоляю, оставьте замок немедленно!

Кажется, ей действительно хотелось, чтобы я ушел. Ну что ж, даже в молодости я не переоценивал эффект, производимый мною на симпатичных девушек, а уж теперь, в предпенсионном возрасте...

– Если я не ошибаюсь, эти люди прочно вбили кое-что в вашу очаровательную головку. Или вы по натуре слишком доверчивая девушка. Неужели вы верите им, Сью? Неужели вы не понимаете, что ни один из свидетелей не имеет ни малейшего шанса на спасение?

– Но ведь я сама слышала! Мы были вместе с отцом, когда мистер Лаворский пообещал, что ни с кем ничего плохого не случится. Он подчеркнул, что они люди бизнеса, а бизнес не имеет с убийством ничего общего. Почему, по-вашему, я не должна ему верить?

– Значит, это был Лаворский... Возможно, во время разговора с вами он думал именно так, но в течение последних трех дней его друзья и он сам убили уже четверых людей, не говоря уже о том, что меня самого пытались отправить к праотцам четырежды.

– Вы лжете... Этого не может быть... Оставьте нас в покое... Я ничего не хочу знать!

– Ну что ж. Не эти слова я ожидал услышать из уст наследницы одного из старейших родов Шотландии. Вы трусиха. Ладно. А где ваш отец?

Моя реплика произвела эффект: ее щеки зарумянились, а в глазах вспыхнули огоньки обиды. Она выдернула свою руку из моей.

– Не знаю. Мистер Лаворский пришел к нему вчера в половине двенадцатого вместе с капитаном Стиксом. Они вышли, не сообщив мне, куда идут. Они никогда ничего мне не объясняют.. Почему вы сказали, что я трусиха?

– А когда он вернется?

– Почему вы сказали, что я трусиха?

– Потому что вам легче принять успокоительную ложь в изложении преступника и убийцы, чем отважиться услышать правду. Потому что вы боитесь довериться мне, единственному человеку, который может что-то изменить и помочь вам. Потому что вы – маленькая, легкомысленная, взбалмошная, упрямая девчонка, мисс Кирксайд. Скажу больше, мистеру Джону Роллинсу повезло, что он не успел жениться на вас.

– Что это значит?

Все-таки порода есть порода: ее глаза сверкнули диким огнем, и слава Богу, что в руках у госпожи не оказалось хлыста для наказания дерзкого вассала.

– Он никогда не женится ни на вас, ни на ком-нибудь другом, поскольку покойники не слишком заботятся о продолжении дворянского рода. Даже такого достойного, как ваш, – ответил я довольно грубо. – А Роллинс совсем скоро станет покойником. И Сьюзан Кирксайд хочет помочь ему в этом. Потому что Сьюзан Кирксайд не может отличить правду от лжи, а вернее, боится это сделать.

И все-таки она мне не верила. Необходим был какой-то последний, но очень важный, решающий аргумент, а его у меня... Нет, был! Ощутив внезапный прилив вдохновения, словно музыкант, импровизирующий на сцене, я расстегнул рубашку и сдернул с горла шарф. Она побледнела. Зеркало на стене отражало мою фигуру.

– Как вам это нравится? – спросил я ее.

– Квист? – прошептала она.

Я взглянул на свое отражение в зеркале, и увиденное также не привело меня в восторг. Творение Квиста было в полном расцвете. Калейдоскоп красок украшал мою шею.

– Вот здорово! Оказывается, вы знаете его имя. А его самого?

– Я знаю их всех или почти всех. Повар рассказал мне, как во время одной из обычных пьянок Квист бахвалился, что играл в театре роль душителя и однажды, поссорившись со своим партнером из-за женщины, задушил его на самом деле. – Она совершила над собой усилие, чтобы отвести ошеломленный взгляд от моей шеи. – Я думала, он просто хвастун, – закончила она с угнетенным видом.

– А Лаворский и Стикс, по-вашему, миссионеры? – не давал ей опомниться жестокий Кэлверт. – А Жака и Крамера вы знали?

– Да.

– Я убил их сегодня вечером. Обоих. Они свернули шею одному из моих друзей и пытались убить моего шефа и меня. Перед этим я убил еще одного. Я предполагаю, что его звали Генри... Вы понимаете теперь всю серьезность ситуации? Или вы до сих пор считаете, что мы все танцуем на вашем зеленом лужке и поем: «Каравай, каравай...»?

Судя по всему, сеанс шокотерапии подействовал. Ее лицо побледнело.

– Меня сейчас стошнит, – сообщила она сдавленным шепотом.

– Сейчас не самый подходящий момент, – бесстрастно отреагировал я.

Я чувствовал себя не лучшим образом. Конечно, мне нужно было обнять ее за плечи, успокоить, убаюкать: все будет хорошо, ну-ну, маленькая, не волнуйся, дядюшка Кэлверт спасет тебя, все будет хорошо... Но, к счастью, у меня был целый набор воспоминаний, которые помогали мне продолжать экзекуцию.

– У нас нет времени играть в прятки, – настаивал бессердечный Кэлверт. – Вы хотите выйти замуж за Роллинса? Да или нет? Да? Тогда очнитесь! Когда вернется ваш отец?

Она взглянула на раковину умывальника, словно решая, стоит ли давать волю рвотному рефлексу, потом, все же отказавшись от этой мысли, еще раз оглядела меня.

– Вы такой же, как они. Убийца...

Я схватил ее за плечи и довольно чувствительно встряхнул.

– Он сказал вам, когда вернется?

– Нет. – Она смотрела на меня с отвращением. Давно уже я не доводил женщин до такого состояния. И, наверное, не скоро повторю попытку. Я отпустил ее плечи.

– Вы знаете, что делают эти люди в замке?

– Нет.

В это я, пожалуй, мог поверить. Ее отец, конечно, знал все, но мог попытаться уберечь дочь от лишней информации. Наверняка сам Кирксайд был не настолько наивен, чтобы надеяться, что хотя бы кто-нибудь из жителей замка останется в живых, но он мог попытаться внушить убийцам, что ни в чем не ориентирующаяся Сью не будет опасным свидетелем. Но если так, то старый лорд так же беспомощен, как и его дочь. А впрочем, если бы я оказался в его положении, разве не стал бы я цепляться за самую ненадежную соломинку в поисках спасения?

– Вы ведь знаете, что ваш жених жив, – констатировал я. – Так же, как ваш брат. Так же, как другие запертые здесь люди. Не так ли?

Она кивнула.

– Сколько их?

– Двенадцать. Как минимум двенадцать. Среди них есть даже дети: трое мальчиков и девочка.

Количество пленников совпадало, плюс двое сыновей Макдональда и мальчик с девочкой, которые находились на борту спасательного катера из числа пропавших суденышек. Я не верил в милосердие бизнесмена Лаворского. Но, с другой стороны, я не удивлялся тому, что люди, в разное время ставшие нежелательными свидетелями, все еще оставались в живых. Причина была проста: живые, они были средством шантажа, в то время как мертвые стали бы поводом для мести.

– Вы знаете, где их содержат? В таком замке наверняка много всяких укромных мест.

– Уже четыре месяца мне не позволяют приближаться к подземельям. Наверное, они там.

– Ну что ж, всему свое время. А теперь одевайтесь. Вы должны помочь мне.

– В подземелье? – Она онемела. – Вы с ума сошли! Отец говорил мне, что ночью их сторожат минимум трое часовых.

Что касается личного состава охраны, то к этому моменту он был сокращен на две трети, но я предпочел не говорить об этом – Сьюзан Кирксайд и так была обо мне не слишком хорошего мнения.

– Они вооружены! – продолжала она. – Нет, вы сумасшедший! Я не пойду с вами!

– Конечно, не пойдете! Что вам жизнь людей, что вам жизнь вашего жениха и брата! Вы маленькая подленькая тварь. – Я почти ненавидел себя за эти слова, но драматург, написавший текст моей роли, хорошо знал женскую психологию. – Лорд Кирксайд и благородный Роллинс, гордитесь трусихой Сью!

Звонкая пощечина была тем единственным ответом, на который я, собственно говоря, и рассчитывал.

– Прошу вас больше так не делать, – сказал я, даже не потирая щеку. – Вы разбудите часового. Одевайтесь.

Отвернувшись к двери, я уселся на кровать и потратил несколько секунда на грустное размышление о том, что я, похоже, становлюсь для всех симпатичных женщин мира символом мерзости и грубости. Нельзя сказать, чтобы это грело мое самолюбие.

– Я готова, – сообщила Сью. Я обернулся. Сьюзан Кирксайд соответственно моменту была одета в пиратский костюм: обтягивающий свитер и джинсы, из которых она выросла еще в пятнадцать лет. Вряд ли столь экзотический наряд находился у нее под рукой, да и натянуть все это, предварительно не намылившись, было невозможно. Но она потратила на все не более тридцати секунд. Просто удивительно.

* * *

Четверг, 4.30 – рассвет.

Мы спускались по ступенькам. Наверняка в этот момент я был самой последней кандидатурой в списке мужчин, с которыми ей хотелось бы идти рука об руку, и все же пальцы Сьюзан крепко вцепились в мою ладонь. У подножия лестницы мы свернули направо. Периодически я включал фонарь, но только для пущей таинственности – ведь Сьюзан в совершенстве знала здесь каждый уголок. Пройдя холл, мы свернули по коридору налево и двинулись вдоль восточного крыла замка. Через восемь метров Сьюзан остановила меня и прошептала, указывая на какие-то двери:

– Здесь кладовая, а за ней – кухня.

Я наклонился, чтобы заглянуть в замочную скважину. Наверняка это показалось моей спутнице верхом неприличия, но я надеялся – уже ничто не способно уронить в ее глазах мою репутацию. Для этого репутацию нужно было поднять, а тут потребовалась бы помощь модного подъемного крана, которого, как показал мой предварительный осмотр сквозь отверстие для ключа, в кладовой не было. А может, и был. В темноте, какая там царила, я не разглядел отдельных предметов.

Мы вошли. Я посветил вокруг фонарем. В кладовке никого не было. Подъемный кран тоже отсутствовал.

Сьюзан сказала мне о трех часовых. Первый, тот, что стоял у ворот, надеюсь, все еще дышал носом. Второй сторожил коридоры. Какова была его роль? Дочь владельца замка не знала. Может быть, он изучал санскрит или писал сонеты. Попутно он наверняка наблюдал через окно за морем, опасаясь, как бы какой-нибудь залетный военный или рыбацкий корабль не приблизился к замку и не прервал его благородных занятий. Но в эту ночь, благодаря моим таблеткам, он сможет увидеть корабли только во сне.

Что же касается третьего стражника, то он охранял двери в глубине кухни – это был другой выход из замка, кроме парадных дверей, а заодно он сторожил несчастных узников, запертых в подземелье.

За кухней находилась небольшая комнатка с несколькими глубокими металлическими раковинами для мытья посуды, дальше шла лестница в коридор. С правой стороны виднелся какой-то свет. Сюзанна поднесла палец к губам и молча указала мне вниз.

Я оценил обстановку. Наполеон при Ватерлоо имел более удачные условия для маневра. Около семидесяти ступенек круто спускались вниз по узкому коридору. Там, внизу, лицом к нам, на сто процентов владея ситуацией, так что я не успел бы пробежать и половины разделявшего нас расстояния, сидел человек с карабином на коленях. Обилие военной амуниции позволяло предположить, что мы имеем дело с какими-то таинственными путчистами. Возможно, из Южной Родезии. Или это китайский десант? Но тогда часовой должен быть черным или желтым.

– А куда ведет лестница за его спиной? – вполголоса спросил я.

– В док, к лодкам.

А куда она, по-вашему, должна вести, сыщик Кэлверт? Вы летали над островом, вы видели замок и видели док, но вам почему-то не пришла в голову элементарная мысль: док в каком-то месте соединяется с домом.

– А коридор направо ведет в подземелье?

– Да.

– Удобно. Не нужно далеко ходить в погреба за шампанским. А по-другому добраться туда нельзя?

– Нет.

– А этот мальчишка, готовый превратить меня в решето, если я попытаюсь спуститься, вы его знаете?

– Это Гарри. Отец сказал, что он иранец. Его фамилию я выговорить не в состоянии. Он молодой, но очень противный.

– Ну? Неужели он был настолько дерзок, чтобы поднять глаза на дочь владельца замка?

– Да... Это было ужасно... – Она непроизвольно дотронулась рукой до губ. – От него пахло чесноком.

– Ну, в этом нет ничего удивительного. Мне вполне понятны его чувства. Я бы и сам попытал счастья, если бы не мой пенсионный возраст. Сейчас вы позовете его и попросите у него прощения.

– Что?!

– Вы не приняли его ухаживаний, а теперь очень сожалеете и хотите извиниться. В тот раз вы просто испугались, но потом только и думали, что о нем. Теперь вашего отца нет дома, это единственная возможность... ну, и так далее.

– Нет.

– Сьюзан!

– Но он сам никогда в это не поверит!

– Послушайте, Сьюзан, самонадеянность самцов не знает границ. Сначала он начнет подниматься по лестнице, а оказавшись в двух метрах от вас, забудет не только о своем карабине, но и об аятолле. Ведь он мужчина.

– Но ведь вы тоже мужчина. И совершенно спокойны, хотя находитесь в двадцати сантиметрах от меня.

Вот она, женская логика! Даже чудовище Кэлверт должен был влюбиться в красотку Сью.

– Я же сказал вам, что я уже достиг пенсионного возраста. Ну, вперед!

Схватив пистолет за ствол (в последнее время я использую огнестрельное оружие только таким образом), я укрылся в темном углу. Сью позвала часового. Он вскочил, направив карабин на лестницу, но, узнав Сью, сразу же забыл об оружии. Девушка начала беседу, но она могла не утруждать себя длинным монологом: Гарри был нетерпелив. Горячая восточная кровь! Он прыгнул к ней. Я прыгнул к нему. Она отпрыгнула от нас. В результате всей этой серии прыжков Гарри оказался связанным на полу, а так как у меня не было второго носового платка, я оторвал большой лоскут от его рубашки и соорудил вполне симпатичный кляп.

Сьюзан захохотала, но в ее смехе был оттенок истерики.

– Что случилось? – сурово спросил я.

– А Гарри – элегантный парень. Он носит шелковые рубашки. Вас ничего не может остановить, Кэлверт!

Я не совсем понял, почему шелковая рубашка бандита Гарри должна была остановить секретного агента Кэлверта, но на всякий случай решил не развивать эту тему.

– А у вас неплохо получилось, Сьюзан. Поздравляю.

– Это была не слишком приятная роль. Теперь от него пахло виски.

– У нынешней молодежи странные вкусы, – прокряхтел пенсионер Кэлверт. – Ничего, ничего, мисс. Очень скоро вы поймете, что этот запах гораздо приятней, чем чесночный.

* * *

Мы спустились по лестнице. Док не был в полном смысле слова доком. Это был, скорее, огромный грот, образовавшийся в скальной породе естественным путем. В глубине грота параллельно берегу расходились два тоннеля, исчезая в темноте, куда уже не доставал луч моего фонаря. С борта вертолета все это смотрелось совсем не так. Шести-семиметровый док, с высоты выглядевший как место стоянки минимум нескольких моторных лодок, на самом деле оказался только входом в грот. А внутри запросто мог разместиться наш «Огненный крест».

У правой стены я увидел четыре металлических кнехта для швартовки судов. Заметно было, что недавно здесь что-то перестраивали: скорее всего, расширяли платформу, служащую пристанью. Я взял шест, чтобы промерить глубину, но не смог достать до дна. Значит, корабли, направлявшиеся к пристани, могли входить в грот невзирая на капризы приливов и отливов. Высокие ворота казались достаточно крепкими. Место стоянки было пусто и не давало никаких новых сведений о событиях, происходивших здесь в течение последнего времени. Зато приготовленный комплект снаряжения был достаточно красноречив.

Но я не удивился и не обрадовался этому открытию. На протяжении последних двух дней во мне крепла уверенность, что у Стикса и компании должна быть хорошая материальная база для проведения водолазных и разгрузочно-погрузочных работ. Теперь я только получил информацию о местоположении этой базы.

Следующим пунктом моей экскурсии по замку должно было стать подземелье. Но в эту ночь я так и не смог попасть в подвалы, столь успешно служившие местной тюрьмой.

Возвратившись из дока и пройдя мимо поста, где еще несколько минут назад Гарри забивал ароматом виски идущий изо рта запах чеснока, напрасно надеясь, что такое изменение придется по душе мисс Кирксайд, я вышел к величественным деревянным дверям, закрытым на огромный железный засов. Здесь моя полоска пластмассы, конечно же, была бессильна. В качестве отмычки тут стоило использовать толовую шашку. Я отметил эту оригинальную особенность интерьера и вернулся к ожидающей меня у ступенек Сьюзан.

* * *

Гарри пришел в себя. Теперь он пытался протестовать, но я подумал, что ни Сьюзан, ни я все равно не знаем иранского языка, и не стал освобождать его от кляпа. Даже если он собирался обратиться к нам по-английски, я знал все, что он может сказать в этой ситуации, а Сью все равно ничего бы не поняла, поскольку молодая девушка из хорошей семьи не должна знать подобных выражений.

Впрочем, взгляд его бешеных глаз был достаточно красноречив. Сьюзан Кирксайд сжимала в руках карабин, направленный прямехонько в лоб нашего пленника, но все равно, казалось, отчаянно трусила. Хотя, с моей точки зрения, ей нечего было опасаться: Гарри был связан, как откормленный рождественский гусь.

– А скажите мне вот что, Сьюзан, эти люди в подвалах, ведь они находились там уже долгие недели, а некоторые даже несколько месяцев. Они же будут слепые как кроты и не смогут держаться на ногах, когда мы их спасем.

– Ну что вы! Для них каждый день устраивают прогулку на свежем воздухе. Только нам не разрешают с ними видеться. Но я часто нахожу возможность взглянуть на них. Хотя папа против. И сэр Антони тоже.

– Ба, знакомые все лица! Наш любимый Тони Ставракис! Он часто тут бывает?

– Конечно. – Удивительно, но ее удивило мое удивление. – Ведь Лаворский и Долльманн работают на сэра Антони. Разве вы не знали? Отец и сэр Антони очень дружны... вернее, были дружны. Я часто бывала у них в Лондоне.

– А теперь дружба несколько поостыла? Почему?

Сьюзан ответила вполне конфиденциально:

– После смерти своей первой жены сэр Антони очень изменился. Этот второй брак... Какая-то французская актриса, она имеет на него роковое влияние. Это настоящий демон, сделавший его жизнь невыносимой.

– Сьюзан, – сказал я максимально серьезным, подобающим моменту тоном, – я восхищен вами! Как жаль, что я уже не молод... А вы хорошо знаете эту актрису?

– Никогда ее не видела.

– Я почему-то так и думал. Но вы уверены, что сэр Антони – несчастная жертва?

– Конечно, ведь от него ничего не зависит. Он просто игрушка в руках этой интриганки.

Удивительное единогласие. Макдональд говорит о нем как о благодетеле человечества, Сью считает несчастной жертвой... Интересно, что бы они сказали, увидев рубцы на спине Шарлотты.

– А как они организовывали кормление пленников?

– У нас два повара, они носят туда еду.

– Еще какая-нибудь прислуга осталась в замке?

– Нет, больше никого нет. Четыре месяца назад они вынудили отца уволить всех.

Теперь я понимал, почему ванная комната часовых выглядела именно так, а не иначе.

– Послушайте, Сьюзан, о моей вертолетной экскурсии из замка сообщили на «Шангри-Ла» с помощью передатчика. Где он находится?

– Вы когда-нибудь расскажете мне, как это вам удается все знать?

– Я рад, что вы оставляете мне надежду на продолжение нашего знакомства. И все же, где передатчик?

– Он в тайнике под центральной лестницей. Заперт на ключ.

– Ну, это ерунда. В этом замке есть только одна дверь, которую я не могу открыть без предварительной подготовки. Ее мы уже видели. Подождите меня секунду.

Я еще раз сошел по лестнице к месту, где совсем недавно бдительно нес службу Гарри, и вернулся с бутылкой виски, которую вручил Сьюзан.

– Подержите, пожалуйста, – сказал я.

– Вы действительно не можете без этого обойтись?

– Вы молоды, Сьюзан, и доверчивы. Все мужчины старше тридцати – алкоголики.

Я встряхнул Гарри, развязал ему ноги и помог встать. В ответ на этот жест доброй воли он попытался меня лягнуть, демонстрируя таким образом, что пятнадцать минут неподвижности не ухудшили его бойцовских качеств. Я ушел от его удара, тогда как он не ушел от моего наказания. Деваться ему было просто некуда. Когда я поставил его на ноги во второй раз, он был послушен как ягненок.

– Зачем... Зачем вы его ударили?!

Голубые глаза снова были полны возмущения.

– Как это зачем? Ему можно, а мне нельзя?

– Ведь он – бандит, а вы... Вы все одинаковые!

– Послушайте, хватит. Я сыт всем этим по горло.

Я чувствовал себя старым, усталым, а самое обидное, не способным на удачные, находчивые ответы.

Приемо-передающий аппарат у этих ребят поистине был чудом техники. Он тоже имел военное происхождение. Я не стал ломать себе голову над источниками их снабжения, смирился с тем, что на этот раз мне пришлось иметь дело с волшебниками. Естественно, злыми. Поскольку добрым волшебникам не нужны ни карабины, ни военные радиостанции, ни информация о передвижении кораблей с особо ценными грузами.

Я включил аппарат и попросил Сьюзан, чтобы она принесла мне бритвенное лезвие.

– Вы просто не хотите, чтобы я слышала ваш разговор.

– Думайте что угодно, Сьюзан, но принесите, пожалуйста, лезвие.

Она побежала наверх.

Передатчик мог работать практически во всем диапазоне от длинных до ультракоротких волн. В течение двух минут я получил подтверждение центра о готовности принять мое сообщение. Если бы рядом со мной сейчас находился Стикс, я бы поблагодарил его от имени правительства за предоставление мне такого прекрасного аппарата.

Сьюзан вернулась раньше, чем я начал передавать. Я говорил в микрофон минут десять, употребляя шифр, только когда называл географические пункты и имена. Я говорил медленно, хорошо артикулируя, зная, что в Лондоне мой монолог записывается на магнитофонную ленту. Я дал подробное описание замка, уточнил радиочастоты, а в конце передачи задал несколько вопросов, касающихся очень важных для меня событий, которые должны были произойти в ближайшие несколько часов на Французской Ривьере.

В течение моего доклада, а особенно ближе ко второй его половине брови Сьюзан от удивления поднимались все выше и выше, пока вовсе не спрятались под симпатичной челкой. Гарри, наоборот, слушая меня, мрачнел все больше и больше.

Я выключил аппарат, осмотрел помещение, чтобы в нем не осталось следов моего присутствия, защелкнул с помощью все той же пластинки дверь и обернулся к Сьюзан.

– Ну вот и все, – сказал я ей. – Мне пора.

– Вам... что?..

В серо-голубых наполненных удивлением глазах теперь мелькнул страх. Хотя брови из-под челки так и не показались.

– Я ухожу. Или вы думаете, что я останусь в этом проклятом замке хотя бы на секунду дольше, чем это необходимо? Так вы ошибаетесь. Я не собираюсь дожидаться здесь возвращения этих тружеников морских глубин.

– Тружеников чего?

– Не обращайте внимания, мисс. – Я забыл, что Сьюзан не слишком ориентируется в происходящем. – Разрешите откланяться.

– Но ведь у вас есть пистолет! – воскликнула она. – Вы могли бы... Вы могли бы их арестовать.

Странно, что Сьюзан никогда не встречалась с дедом Артуром. Сейчас она предложит ослепить их фонариком и крикнуть: «Руки вверх!»

– И кого, по-вашему, я должен арестовать?

– Часовых, которые остались наверху.

– Сколько их там?

– Восемь или девять, я точно не знаю.

С тем же успехом она могла сказать: восемьдесят-девяносто.

– Вы точно не знаете? Но точно знаете, что я справлюсь со всеми! Конечно, ведь я суперубийца. Или вы, наоборот, хотите, чтобы наконец убили меня? Ну ладно. Хватит шутить. До свидания. Я прошу вас об одном, Сьюзан. Это очень серьезно. Ни слова о том, что здесь было. Никому. Даже отцу. Иначе Джонни во фраке и цилиндре к вам не вернется. Ясно?

Она схватилась за мое плечо.

– Вы могли бы взять меня с собой? – Фраза была построена как вопрос, но звучала утвердительно.

– Да, мог бы. Я мог бы взять вас с собой и все испортить. Поймите, ваше исчезновение произвело бы эффект разорвавшейся бомбы, и у нас уже не осталось бы ни единого шанса на успех. А ведь у нас и так очень мало шансов. Мы можем победить только в том случае, если они не узнают, что кто-то был здесь сегодня ночью. Если у них возникнет хотя бы тень подозрения, они немедленно покинут замок. И в этом случае я не завидую обитателям подземелья. Послушайте, Сюзанна, вы даже не представляете себе, как бы я хотел забрать вас отсюда, чтобы весь этот кошмар наконец закончился. Для вас. Но вы же понимаете, что это невозможно. Вы должны остаться.

– Ну... хорошо. Но вы кое о чем забыли.

– Я всегда кое о чем забываю. Что на этот раз?

– Гарри. Что вы сделаете с ним? Он же может все рассказать.

– Гарри исчезнет. Так же, как часовой, который стоял у ворот. Я обезвредил его по дороге сюда.

В ее глазах опять появилась характерная смесь испуга и отвращения. Но я решил не обращать на это внимания. Я завернул на своей рубашке левый рукав и лезвием сделал небольшой надрез на внешней стороне предплечья. Образовавшаяся ранка была не слишком глубока, но кровоточила достаточно, чтобы я мог подкрасить острие штыка на пять-шесть сантиметров. Потом я подал Сьюзан сохранявшийся в моем кармане пластырь из аптечки ее папеньки, и она молча обработала рану. Мы двинулись: Гарри один, я с карабином, Сьюзан с бутылкой виски.

Дождь уже перестал, ветер успокоился, зато туман еще больше сгустился, а температура упала до нуля. Вот она, золотая шотландская осень, во всей своей красе. Мы нашли место над пропастью, где я оставил первый карабин. Я без боязни использовал фонарик, но разговаривали мы очень тихо. Еще по дороге я объяснил Сьюзан, что при таком тумане из замка нас никто не увидит, даже если воспользоваться мощным биноклем, зато звук в тумане ведет себя странно: бывает, что в двух шагах ничего не слышно, а за сто пятьдесят метров можно свободно слушать чужие разговоры.

На всякий случай я уложил Гарри на землю, животом вниз (если сегодня кто-нибудь все же столкнет меня в пропасть, пусть это будет лучше не Гарри, а мой знакомый козел), – и стал подправлять декорацию. На самом краю обрыва я потоптался каблуками и поерзал прикладом карабина по мокрой земле – следы оставались очень четкие и эффектные. Штык стражника, стоявшего у ворот, я вонзил в землю, а штык Гарри положил в траву так, чтобы окровавленное лезвие театрально торчало острием вверх. Потом я разлил кругом виски и водрузил пустую бутылку в центре композиции, теперь она стала новым убедительным аргументом в поддержку антиалкогольной кампании.

– Ну и что здесь, по-вашему, произошло? – спросил я у Сьюзан.

– Это очевидно. Пьяная драка. Оба поскользнулись на влажной траве и упали в пропасть.

– А что вы слышали этой ночью?

– Двое мужчин громко кричали в холле. Я вышла из своей комнаты. Они ссорились. Один из них сказал: «Гарри, сейчас твоя очередь». На что Гарри ответил: «Нет, давай выйдем вдвоем, и я покажу тебе, кто из нас настоящий мужчина». Потом последовал поток ругательств, которые я не могу повторить. Потом они пошли во двор, а я вернулась в свою комнату.

– Замечательно. Именно так все и было.

Сьюзан шла за нами до самого подножья ущелья, где я оставил своего первого пленника. Он все еще дышал. Естественно, носом. Я обвязал обоих нерадивых часовых вокруг талии, оставив между ними промежуток около метра, и взял конец шнура в руку. Опытный альпинист сам обвязался бы этим шнуром, но моя ситуация была уникальной: я должен был проассистировать двум альпинистам-эксцентрикам, которые, надеясь попасть в книгу рекордов Гиннеса, решили спуститься по крутой узенькой тропинке (слева – пропасть, справа – отвесная скала) с руками, привязанными к плечам.

– Ну что ж, спасибо, Сьюзан, – сказал я на прощанье. – Вы очень помогли мне. Теперь ложитесь в постель. Но, пожалуйста, не принимайте снотворное. Будет странно, если вы проспите завтра до полудня.

– Я хочу, чтобы завтра наступило побыстрее. Я сделаю все как надо. Вы мне верите?

– Конечно, Сьюзан.

Она смотрела на меня, нервно ломая пальцы.

– Я хотела сказать... Ведь вы могли сбросить этих людей в море... И могли поранить Гарри, а не себя... Простите меня за все, что я вам наговорила... Вы делаете только то, что действительно необходимо... Вы настоящий... Вы – чудо!

– Рано или поздно в этом убеждается каждый, – ответил я не совсем скромно.

Не услышав моей реплики, она растворилась в тумане. Мне было очень жаль, что я не мог разделить ее точку зрения относительно тайного агента Кэлверта. Кэлверт был старым, усталым человеком, и ему уже ничего не хотелось в этой жизни. Разве что поучаствовать в спуске с отвесной скалы не только без страховки, но будучи самому страховкой для двоих уголовников. Я несколько аз лягнул их, заставляя подняться. Это слегка улучшило мое настроение.

Мы медленно спускались по полному опасности ущелью. Я шел последним, держа в левой руке фонарь, а в правой зажав конец веревки, которой были связаны мои случайные попутчики. А действительно, почему я пустил кровь самому себе, а не подонку Гарри? В конце концов, ведь это его кровь, по сценарию, должна быть на штыке.

* * *

– Ну, как прогулка? Получили удовольствие? – галантно спросил Хатчисон, и, надеюсь, в его голосе не было издевки.

– Во всяком случае было много интересных встреч и событий. Жаль, что вы не могли отправиться со мной. Вам бы понравилось.

Моряк не ответил. Он вел «Огненный крест» сквозь туман и темноту.

– Вы можете открыть мне секрет? – спросил я. – Каким образом вы вычислили положение корабля, чтобы возвратиться точно к молу? Полночи вы мотались по морю, не имея ни одного ориентира, в тумане, в неразберихе течений, волн и так далее... И, несмотря на это, вы появляетесь точно в назначенном месте в точно назначенное время. Не понимаю, как вам это удается?

– Ну, вообще-то у меня неплохо развиты навигационные способности, Кэлверт. Еще у меня есть карта с обозначенными глубинами. Если вы посмотрите на эту карту, то увидите: вот здесь, к западу от острова, есть мель. Расставшись с вами, я пошел навстречу ветру и течению, пока мы не оказались над мелью. Там я бросил якорь. Ну, а за пять минут до нашей встречи я поднял якорь и позволил ветру и течению вернуть меня в назначенное место. Это же так просто.

– Действительно, просто. Я даже разочарован.

– Вот видите, всегда интересней не открывать тайны до конца.

– Я надеюсь, вы не имеете в виду тайну «Нантесвилля»?

– О нет, ни в коем случае. Эта тайна стоит слишком дорого, чтобы остаться нераскрытой. Куда плывем?

– А дед Артур вам ничего не сказал?

– Вы недооцениваете адмирала. Он сказал мне, что никогда не вмешивается в ваши действия во время проведения... как он это назвал... полевых операций. Он объяснил принципы вашего взаимодействия. «Я – координирую, – сказал он, – Кэлверт – реализует».

– Иногда у деда бывают удачные формулировки, – согласился я.

– Если верить всему, что он рассказал мне после вашего ухода, работать с вами – это такой же уникальный шанс, как переспать с голливудской кинозвездой.

– А если бы еще за любовные похождения с кинозвездами платили восемьсот тысяч фунтов...

– Да, и это делает шанс еще более уникальным. И все-таки, куда мы плывем?

– Давайте к вам домой. Примите гостей? Или ваши охотники за акулами будут протестовать?

– Они ждут нас с нетерпением. Будем надеяться, что к моменту нашего прибытия адмирал уже закончит допрос ваших пленников.

– Не думаю, что он многого от них добьется, учитывая, что у одного сломана рука, а у другого нога. Вообще-то я был лучшего мнения об их акробатических способностях. Этот трюк – прыжок с мола на палубу со связанными руками – они, на мой взгляд, провалили.

– Ну, у них еще будет время порепетировать.

Хатчисон сосредоточился на управлении кораблем, когда к нам присоединился дед Артур.

– Ну что, есть результаты? – спросил я, пытаясь оттянуть момент, когда командир начнет допрашивать с пристрастием третьего и, очевидно, главного преступника по фамилии Кэлверт.

– Один потерял сознание, – отвечал дед с нескрываемым удовольствием в голосе. – Второй кричит так громко, что не слышит моих обращений к нему. Ну, а вы, Кэлверт, не хотите рассказать о вашей экскурсии по замку?

Сейчас он прикажет принести дыбу и другие орудия труда.

– Единственное, чего я сейчас хочу, адмирал, – спать.

– Торжественно обещаю вам, Кэлверт, я дам вам выспаться, как только мы прибудем на базу к нашим друзьям-рыбакам.

Память у деда Артура была устроена так, что он навсегда запоминал свои удачи, но сразу же легко забывал о своих промахах. Вот и сейчас его совершенно не мучили угрызения совести за те тяжкие подозрения, которые он питал в отношении «наших друзей-рыбаков». Как всякий нормальный генерал, дед Артур радовался увеличению своей армии, но, как всякий нормальный солдат, я старался отлынивать от службы.

– Послушайте, адмирал, я ведь уже все рассказал вам, – ныл рядовой, нет, ефрейтор, Кэлверт.

– Вы считаете это отчетом о проведенной операции?! Полдюжины отрывочных фраз, которые вдобавок и слышно-то не было из-за вокального дуэта ваших искалеченных пленников. Я хочу знать все, Кэлверт! И с подробностями.

Да этот дед вдобавок еще и садист!

– У меня нет сил, адмирал.

– Насколько я вас знаю, Кэлверт, для вас это естественное состояние. Во всяком случае ничего другого я от вас никогда не слышал. Кстати, у вас на корабле еще найдется бутылка виски? Вам нужно взбодриться.

Хатчисон скромно кашлянул, надеясь обратить на себя внимание его превосходительства.

– Вот и наш капитан тоже наверняка не откажется от глоточка, – согласился дед. – И захватите третий стакан, для меня.

С этого надо было начинать, господин адмирал.

Я пошел в закрома, чтобы изъять последние запасы спиртного. Интересно, когда мне удастся их пополнить, разве что попросить Хатчисона, чтобы он в счет будущих выплат перетащил на «Огненный крест» ящик-другой из своей кладовой.

По пути я заглянул к Шарлотте. Аптекарь в городке был семидесятилетним старичком, в очках с толстыми линзами и с руками, трясущимися от страха, – короче говоря, он вполне мог ошибиться с дозировкой, тем более что мужественные люди, живущие здесь, не слишком часто употребляют снотворное.

* * *

Я недооценил старого аптекаря. Он был профессионал и точно угадал дозу, хотя я не называл ему фамилию и диагноз больного. Хватило минуты, чтобы привести Шарлотту в чувство. Она проснулась в тот самый момент, когда «Огненный крест» чудесным образом отыскал в темноте и тумане то, что рыбаки называли портом.

Я сказал ей, чтобы она оделась (хотя прекрасно знал, что, внезапно уснув, она не успела надеть пижаму) и следовала за мной на берег. Через четверть часа мы прибыли к Хатчисону, а еще через столько же, проследив за тем, чтобы раненым сделали, за неимением гипса, жесткую повязку, и проверив надежность помещения, куда собирались их запереть, я решил, что наконец имею право отдохнуть.

Засыпая и блуждая взглядом по потолку и стенам комнаты, больше похожей на кабинет председателя отборочной комиссии провинциальной галереи художеств, я подумал, что, если бы нобелевский комитет кроме обычных ежегодных наград учредил специальную премию за достижения в области продажи недвижимости, ее следовало бы вручить тому, кто умудрился продать эту развалюху, расположенную вдали от всех путей сообщения, но зато в непосредственной близости от цеха разделки акул.

Я закрыл глаза, и мне начал сниться дед Артур в образе огромной акулы, требующей от меня тонну рыбьего жира, который я, в свою очередь, должен был добыть на «Шангри-Ла». В эту секунду открылась дверь, зажегся свет и в комнате появилась Шарлотта.

– Ради Бога, дайте мне поспать. – Я сделал вид, что не узнал ее.

– Вам не стоило гасить здесь свет, – сказала она, не обращая внимания на мои реплики, с улыбкой рассматривая произведения искусства, украшающие стены, как будто целью ее визита были исключительно они.

– Эти картины интересуют меня сейчас не больше, чем рисунки на стенах публичного туалета, – ответил я не слишком вежливо. Мне приходилось таращить глаза, иначе они автоматически закрывались. – Послушайте, я устал. Кроме того, женщины давно уже не наносят мне ночных визитов. Я забыл, что нужно при этом чувствовать!

Иными словами, обижайся, если хочешь, мне сейчас не до реверансов. Спать хочу!

– Если вы боитесь оставаться со мной наедине, позовите кого-нибудь на помощь. Адмирал... дед Артур – в соседней комнате. Можно мне присесть?

И она действительно устроилась на краешке моего ложа.

Что я мог бы сейчас сказать об этой женщине? Что она была одета в немнущееся белое платье. Что она только что старательно причесалась. И... больше я не знал о ней ничего. Ее лицо и глаза были мне совершенно незнакомы. Лицо, совсем недавно живое и энергичное, превратилось в неподвижную маску, а глаза, знавшие все о жизни и смерти, теперь выражали только печаль и безнадежность. И еще страх. Непонятно. Теперь, когда все заботы легли на плечи мужчин, страх должен был уйти из ее глаз, а он остался, только спрятался поглубже и затаился в тонких горьких морщинках в уголках губ и век.

– Вы не доверяете мне, Филипп...

– Ну что вы говорите, Шарлотта, – возразил я, – почему я должен не доверять вам?

– Перестаньте, я говорю серьезно. Я ведь вижу, что происходит. Вы не хотите отвечать на мои вопросы. Вы вообще не хотите со мной разговаривать. Вы пользуетесь любым предлогом, чтобы не оставаться со мной наедине. За что вы наказываете меня? Чем я заслужила ваше недоверие?

– Вы считаете, Шарлотта, что я вам лгу. Ну что ж. Я действительно не святой. Иногда я немного кривлю душой, приукрашивая правду, а иногда мне вообще приходится называть белым серо-бело-малиновое и наоборот. И все же я никогда не смог бы солгать такой женщине, как вы.

Я действительно думал именно так. Я не собирался ее обманывать... Разве что это была бы ложь во спасение. Но это – совершенно другое дело.

– Почему же, Филипп?

– Я вряд ли сумею объяснить все связно. Я мог бы сказать вам, что не в состоянии солгать прекрасной женщине, которую слишком ценю, но вы могли бы тогда возразить, что я специально говорю непонятно, так, чтобы правда все же была вам недоступна. Я мог бы сказать, что никогда не лгу друзьям, но так я мог бы вызвать гнев Шарлотты Ставракис, которая не давала своего согласия на дружбу с профессиональным агентом-убийцей. Вот видите, Шарлотта, я не знаю, что сказать вам. И все же поверьте: я никогда не стану причиной ваших неприятностей и постараюсь, чтобы никто-никто в моем присутствии не стал их причиной... Может быть, вы не верите мне... Может быть, ваше женское чутье объявило забастовку...

– О, нет. Оно даже работает сверхурочно... – Ее взгляд был решителен, а лицо непроницаемо. – Я чувствую, – продолжала она, – что, не задумываясь, могу доверить вам даже мою жизнь.

– Вы рискуете, мадам, я могу согласиться.

– А если я не хочу, чтобы вы отказывались? – Первый раз она взглянула на меня без страха, потом опустила глаза и стала разглядывать свои лежащие на коленях руки. Это продолжалось так долго, что я последовал ее примеру, но, однако, не заметил ни в руках, ни в коленях ничего особенного.

– Вы спросили у меня, зачем я пришла... – наконец отозвалась она с улыбкой, которая словно была приклеена на ее лице.

– Я знаю, мадам. Вы хотели бы услышать одну историю. Это непросто, мадам. О начале этой истории могут рассказать только несколько человек в мире. А финал знает только один из них. И вы, мадам, обратились по адресу.

– Да, – признала она. – Я хочу знать все. Когда я дебютировала в театре, я играла маленькие роли, но всегда понимала, какое значение они имеют для целого спектакля. Это очень важно, иначе я бы ничего не смогла сделать. Здесь я тоже играю совсем небольшую роль, но мне дали текст и показали мизансцены, совершенно не объяснив смысла и содержания пьесы. Я появляюсь на три минуты во втором действии, не зная, что было в первом, и играю несколько эпизодов в третьем акте, не имея понятия, что будет в четвертом. Это унизительно для актрисы. И для женщины.

– Вы действительно не знаете, как начиналась эта история?

– Честное слово... Можете мне верить...

Я поверил ей, поскольку знал, что она действительно говорит правду.

– Тогда принесите мне чего-нибудь общеукрепляющего. Бутылка там, в кают-компании. Иначе я не смогу связать и двух слов.

Она охотно согласилась, и скоро я имел достаточно сил, чтобы связать не только два слова, но еще и двоих пиратов. Хотя неизвестно, что в данный момент было сложнее.

– Это будет рассказ о некоем триумвирате, – начал я, – в котором роли Цезаря, Помпея и Красса исполняли люди, хорошо, и даже очень хорошо вам знакомые: сэр Антони, его бухгалтер, а вернее, финансовый поверенный Лаворский и Долльманн – административный директор «Океанских линий Ставракиса», непосредственно связанных с «Нефтяным сообществом» вашего мужа. Сначала я думал, что шотландский адвокат Мак-Кольм и парижский банкир Анри Бишар работают с этой «святой троицей» в одной упряжке. Но я ошибался. Во всяком случае в отношении Бишара. Его пригласили, чтобы поговорить о делах, а при случае выведать информацию, необходимую для подготовки новой аферы. Но француз вовремя понял, куда ветер дует, и сбежал. Мак-Кольм последовал его примеру.

– Оба не остались тогда на «Шангри-Ла», они переночевали в отеле «Пальмира» и больше не появлялись на яхте.

– Возможно, им не понравилось, как ваш муж обращался с вами.

– Я тоже была не в восторге... Но в чем состоял замысел?

– Он был не так уж сложен. Но для его воплощения необходимо было, чтобы в исполнителях в полной мере присутствовали такие качества, как беспринципность, жестокость, неудержимое стремление к обогащению любой ценой, и одновременно отсутствовали понятия о жалости, чести и справедливости. Если бы это сочетание встречалось среди людей достаточно часто, пиратам уже очень скоро пришлось бы грабить своих коллег. Но поскольку это не так, у них остаются определенные преимущества перед честными людьми. Во всяком случае на первых порах. Так вот. Инициатором и мозгом всех махинаций был Лаворский – я думаю, что сумею это доказать в суде. Однажды он понял, что королевству Ставракиса насущно необходим прилив свежей крови – живых наличных денег, и решил, что нужно придумать что-нибудь незаурядное, используя, к примеру, морские возможности сэра Антони.

– Но мой муж миллионер. Он владеет самыми дорогими домами, кораблями, самолетами...

– Я имею в виду другое. Ему не хватало денег точно так же, как не хватало их владельцам заводов, газет и пароходов, которые в период великой депрессии десятками прыгали из окон верхних этажей небоскребов. Владение недвижимостью не всегда синоним богатства. Впрочем, сейчас не время для лекций на экономические темы. – Я подумал, что последняя фраза была совсем неплоха в устах человека, который никогда в жизни не имел никаких сбережений, и продолжал: – Лаворский предложил перехватывать корабли, транспортирующие ценные грузы на суммы от миллиона до нескольких миллионов фунтов стерлингов.

От удивления Шарлотта приоткрыла рот. У меня уже давно не было таких зубов, как у нее. Большую часть я потерял в стычках с врагами деда Артура. А сам дед, несмотря на преклонный возраст, посещал дантиста только в целях профилактики.

– Вы все это придумали... – прошептала она.

– Все это придумал Лаворский. У меня бы не хватило фантазии. Итак, цель была сформулирована. Теперь требовалось решить три проблемы. Первое: где получать информацию о ценных грузах (грабить случайные туристические яхты компаньоны с самого начала признали неэффективным). Второе: как организовать процедуру захвата кораблей. И, наконец, третье, возможно, самое сложное: где прятать похищенные корабли те несколько дней, которые были необходимы для вскрытия сейфов и перетранспортировки награбленного. С первой проблемой на том высоком уровне общения, который имел сэр Антони, справиться было не так уж сложно. Они воспользовались болтливостью или просто подкупили нескольких важных чиновников из финансового мира. Это доказывает их попытка наладить контакт с Бишаром. Я не думаю, что когда-нибудь нам удастся предъявить этим людям обвинение, но почти уверен, что мы сможем привлечь к ответственности главное связующее звено этих контактов – нашего доброго знакомого лорда Чарнли. Думаю, он выполнял роль своеобразного сводника. Я также думаю, что здесь очень пригодились связи титулованного маклера со страховыми компаниями. Ведь все пропавшие грузы были застрахованы, а в страховых документах есть информация о дате и месте отправки, маршруте и так далее.

– Но ведь лорд Чарнли такой богатый человек!

– Поймите, Шарлотта, богатство – категория неоднозначная. Он мог поставить не на ту лошадку в своих биржевых комбинациях, мог ввязаться в какую-нибудь финансовую операцию, которая закончилась крахом, а может, он действительно очень богат, но не умеет усмирить свою страсть к наживе. Деньги – это своего рода алкоголь. Одни умеют пить, другие – нет, эти становятся алкоголиками. Но вернемся к нашему триумвирату. Долльманн решил проблему номер два: он организовал процедуру похищения судов. Это тоже было не слишком трудно: ваш муж высылает свои танкеры в места не слишком цивилизованные, и стоит ли удивляться, что ему было нетрудно связаться с не слишком цивилизованными людьми. Впрочем, Долльманн сам не вербовал рекрутов для пиратской армии. Этим занимался его полномочный представитель – капитан Стикс, имевший богатое прошлое и большие связи в соответствующих кругах. И вот пришел день, когда команда пиратов была укомплектована, и оставалось только ждать выхода в море первого, а затем и очередных кораблей, предназначенных к похищению. В такие моменты вас с горничной высаживали на берег, а на борту «Шангри-Ла» появлялись господа пираты, а чуть позже – и их жертвы. Посредством постановки определенных сценариев – я вам о них еще расскажу – Стикс и компания захватывали корабли, плененные команды перевозились на берег, а корабли уводили к тайнику. Где бы вы спрятали корабль?

– Я... откуда я знаю? В Арктике... или где-нибудь на необитаемом острове... Я не знаю... Ведь корабль очень большой.

– На самом деле эта задача решается элементарно. Теоретически можно очень надежно спрятать любой корабль в любом месте. Достаточно утопить его.

– Так просто?

– Да, так просто. Мне кажется, я знаю, где сейчас располагается самое посещаемое и перегруженное морское кладбище в мире. Это место называется очень поэтично – «Вход в гробницу». В минуты, когда море спокойно, когда наступает равновесие между приливом и отливом, вы приводите корабль в заранее выбранное место и... буль-буль-буль... Сравнивая график приливов и отливов с датами похищений, можно сделать однозначный вывод: пять кораблей затонули около полуночи. Наверняка это было очень поэтичное зрелище. «Вход в гробницу». Можно ли найти лучшее место и название?

Она уже не слушала меня.

– Но ведь... – прервала она мой монолог. – Но ведь это рядом с островом лорда Кирксайда.

– Именно поэтому подводный тайник устроили в этих местах. Выбор сделал ваш муж. Он ведь давно знаком с лордом. Вчера я виделся с Кирксайдом, но он держит язык за зубами точно так же, как его очаровательная дочь.

– Вы встречаетесь со многими людьми. Я ее совсем не знаю.

– Очень жаль. Она считает, что вы интриганка, заарканившая беднягу-миллионера. Вообще-то она хорошая девушка. Но смертельно напугана. Она боится за свою жизнь и за жизнь нескольких близких ей людей.

– Почему?

– А как вы думаете, каким образом бандиты смогли убедить лорда Кирксайда участвовать в их деятельности или по крайней мере не мешать ей?

– Они могли его подкупить.

– Подкупить такого джентльмена? К тому же шотландца, дворянина и старейшину рода? За все сокровища мира лорд Кирксайд не пошел бы даже на такое преступление, как безбилетный проезд в автобусе. Да что там! Лорд скорее согласился бы, чтобы этот автобус переехал его насмерть, чем поступился бы своими принципами хоть на йоту. Он неподкупен, что не так уж часто встречается в наше время. Впрочем, я знаю еще одного-двух таких людей. (Стоило ли уточнять, что одним из моих неподкупных знакомых был я сам?)

– Но они нашли ключ к старому лорду, – продолжал я. – Они похитили его старшего сына (младший живет в Австралии) и, чтобы заодно нейтрализовать Сьюзан Кирксайд, прихватили ее жениха. Все считают, что эти молодые люди погибли.

– Нет... Не может быть. Это же бесчеловечно! – Она заслонила лицо рукой, ее голос дрожал.

– Наоборот, очень гуманно. А также очень эффективно. С той же целью они похитили сыновей Макдональда и жену Мак-Горна – это гарантировало молчание и даже сотрудничество.

– Но ведь люди не могут так просто исчезнуть!

– Все исчезновения были инсценированы как несчастные случаи. Впрочем, было и несколько убийств, также замаскированных под морские катастрофы, – это люди Стикса расправлялись со случайными свидетелями полуночных «похорон» у «Входа в гробницу».

– Неужели это правда... Неужели... Но ведь теперь, когда они знают, что вы раскрыли их планы, они могут сбежать.

– Но не раньше чем через два дня. Мы ведь сообщили им через Макдональда, что уходим, а с тех пор прошло только восемь часов.

– Да, я понимаю. – Она кивнула. – А что вы делали ночью в замке Кирксайда?

– У меня там было немного дел. – Я старался сформулировать ответ таким образом, чтобы исхитриться и не солгать. Это была своего рода игра, и она меня забавляла, если что-нибудь вообще могло забавлять меня в эту минуту. Вместе с тем этот разговор окончательно развеивал все мои сомнения. – Я добрался вплавь к доку для лодок. Этот док на самом деле в пять раз больше, чем выглядит снаружи, и весь начинен оборудованием для водолазов.

– Для водолазов?

– Не будьте наивны, Шарлотта. А каким образом вы предполагали бы изъять добычу с потопленного корабля? Водолазы работают с лодки, которая периодически разгружается в доке Кирксайда.

– А еще... Вы там больше ничего не нашли?

– А что еще я должен был там найти? Я пытался проникнуть в замок и стал подниматься по бесконечной лестнице из дока внутрь замка. Но на переходе я обнаружил милого молодого человека с карабином в руках. Что-то вроде часового. Он как раз допивал бутылку виски. Я очень хотел попросить у него глоточек, но передумал: а вдруг он оказался бы жадиной и продырявил мой костюм из своего карабина. Я решил, что лучше просто уйти.

– Боже мой, в какую страшную ситуацию мы попали! У вас нет радио. Вы не можете вызвать помощь. Что же делать? Что вы будете делать, Филипп?

– Я сделаю вот что. Вечером «Огненный крест» подойдет к замку. У меня есть захваченный у одного из наших гостей автомат. У деда Артура и Хатчисона – пистолеты. Мы проведем разведку боем. В воротах дока нет света – это значит, водолазы еще работают в море. Когда они вернутся, ворота откроются и свет будет заметен с трехкилометрового расстояния, где будет стоять «Огненный крест». Потом они закроют ворота и начнут перегружать добычу. И вот тогда мы направим наш корабль тараном в запертые ворота. Засов ворот не сможет выдержать удар такой силы. Дальше будь что будет, но уверяю вас: внезапность нападения и автомат в моих руках доставят много хлопот.

– Они убьют вас. – Она придвинулась ко мне еще ближе, в ее глазах был страх и что-то еще, что я пока не решался определить наверняка. – Не делайте этого, Филипп... Филипп!.. Прошу вас! Они убьют вас!.. Пожалуйста, Филипп!

Из контекста было не совсем понятно: то ли она панически боится моей смерти, то ли страстно желает ее.

– У меня нет выбора, Шарлотта.

Она наклонилась надо мной, и на мои губы упала соленая, как морская вода, слеза. Она плакала!

– О, Филипп, я прошу вас...

– Нет, Шарлотта. – Патетические нотки в моем голосе вполне подходили для финала-апофеоза. – Вы можете просить меня о чем угодно, но только не об этом. Я должен туда пойти, и я пойду туда.

Она медленно поднялась и минуту стояла надо мной, как бы не решаясь что-то сказать или сделать. Ее лицо блестело от слез. Наконец она погасила свет.

– Вы сумасшедший. И ваш план – самое большое безумие, какое только можно представить, – сказала она, покидая комнату.

Я лежал в темноте с широко открытыми глазами и думал о ее прощальной реплике. Шарлотта права: это был действительно самый безумный план, какой только можно себе представить. И все же она напрасно назвала меня сумасшедшим, поскольку я не собирался проводить этот план в жизнь.

* * *

Четверг, полдень – пятница, рассвет.

«Оставьте меня в покое!»

Я приоткрыл глаза и снова зажмурился. Я был мертв. Я был неодушевленным предметом. Почему, черт возьми, трясущая меня за плечо рука не вцепилась во что-нибудь более способное проснуться. Например, в буксирную лебедку. Впрочем, в этом случае мы могли бы остаться без лебедки, поскольку то, что трясло меня за плечо, было как минимум ковшом шагающего экскаватора. Очевидно, он пришагал сюда за те несколько минут, которые я успел проспать. Ковш не унимался, пытаясь сгрести мое тело в одну бесформенную груду. Я снова попытался открыть глаза.

– Который час?

– Полдень, – улыбнулся Хатчисон. – Вряд ли вы будете в восторге, если я позволю вам спать до вечера. Посмотрите сюда.

Он подошел к окну. Не разгибаясь, я сполз с постели. Наверное, во время сна мне сделали операцию. Естественно, без наркоза. Произведена ампутация обеих ног. Хорошо хоть, что неизвестные заботливые эскулапы сразу же приделали мне протезы. Жаль только, что они мне не по размеру.

Хатчисон дернул головой в сторону окна.

– Что вы об этом думаете?

– А что я могу об этом думать, если из-за проклятого тумана ничего не видно?

– Вот и я говорю – туман. Вы помните метеорологическую сводку? По прогнозу туман должен был рассеяться утром.

Туман тут же рассеялся. Я имею в виду туман в моей голове. Я вскочил на все еще плохо слушающиеся протезы и начал лихорадочно одеваться в наиболее сухую одежду, что было нелегко, поскольку все части моего гардероба делились на три категории: мокрые, влажные и волглые.

А мысли мои в этот момент были уже совсем в другом месте. Пираты затопили «Нантесвилль» в понедельник вечером, во время отлива, но водолазы не могли тотчас приступить к работе. На следующую ночь, судя по состоянию моря, вести работы в районе «Входа в гробницу» было бы групповым самоубийством. Значит, они начали вчера вечером. Поэтому в доке не было их лодки. Владельцы «Нантесвилля» сообщили, что установленный на корабле старый сейф вряд ли сможет устоять перед современным газосварочным аппаратом дольше нескольких часов. И я не сомневался в технических возможностях Лаворского и его людей. Следовательно, перетранспортировка золота могла состояться нынешнею ночью. Одновременная работа трех ныряльщиков, плюс двухсменная организация труда, помноженная на естественный в этом случае энтузиазм масс, – и работа могла продвигаться ударными темпами. Но все же не настолько, чтобы в течение одной ночи поднять со дна восемнадцать тонн. Мой собственный опыт работы в морской спасательной службе (еще до того, как дед Артур стал опекать меня) был этому порукой.

Из всего этого вытекал вывод, что команде Лаворского понадобится еще как минимум одна ночь, чтобы закончить работу. Но Хатчисон был тысячу раз прав: этот туман стоил всех ночей на свете, и пираты вполне могли продолжать подводные процедуры в течение сегодняшнего дня.

– Помогите подняться деду Артуру, – не без злорадства произнес я экскаватору Хатчисону. – Скажите ему, что мы с вами отплываем на «Огненном кресте».

– Он захочет с нами.

– Он не должен идти ко «Входу в гробницу». Для него и здесь найдется работа.

– Я думал, мы направимся к замку, к доку.

– Но ведь мы не можем атаковать раньше полуночи.

– Да, конечно, я понимаю...

* * *

На этот раз «Вход в гробницу» не подтвердил своей репутации. Дул слабый юго-западный ветер, и волны были совсем небольшие. Но туман был все еще непроницаем. Хатчисон привел корабль на место с помощью эхолота, компаса и карты. Я не заметил, чтобы за весь путь он хотя бы раз взглянул на закрытое туманом море. Заглядывая через его плечо, я тоже пытался сориентироваться по карте, но часто не мог обойтись без помощи Тима, который, пользуясь случаем, открывал мне тайны шкиперского мастерства. Но у меня тоже было определенное преимущество: я видел эти места с вертолета в ясную погоду и теперь приблизительно знал, где то место, которое нас особенно интересует.

Когда мы достаточно приблизились к нему, я попросил Хатчисона выключить мотор. Мы вышли на палубу. «Огненный крест» медленно дрейфовал сквозь туман. Что за бортом: вода, скалы или сотни пиратов на надувных матрасах – разглядеть было невозможно.

Через минуту Хатчисон резко повернулся ко мне.

– Боюсь вы были правы, – сказал он. – Я слышу звук мотора.

Я прислушался и различил характерный шум работающего компрессора. Обычно такими моторами пользуются для подачи кислорода при ведении глубоководных работ тяжелыми водолазами.

– А почему вы сказали «боюсь, что вы правы»?

– Потому что я, кажется, знаю, что вы собираетесь делать. Вы хотите опуститься на дно?

– Не то чтобы я этого очень хотел, Тим, но если я не сделаю этого, сегодня к вечеру «Нантесвилль» будет освобожден от груза и наши друзья исчезнут с товаром задолго до полуночи.

– Послушайте, Кэлверт, возьмите половину нашей доли. Нет, возьмите две трети. Ведь вы все делаете сами!

– Поставьте мне сто граммов в баре отеля «Пальмира». Но это чуть позже. А сейчас я прошу вас отвести «Огненный крест» в хорошее место и удерживать его там до моего возвращения после того, как я закончу работу на борту «Нантесвилля». Мне не хотелось бы провести остаток жизни у входа в гробницу.

Он не обратил внимания на мой каламбур. Больше того, в его глазах я мог ясно прочесть, что он понимает мои слова лишь в условном наклонении... – «если я закончу работу...» Вслух он не сказал ничего, но развернул «Огненный крест», отвел судно до границы слышимости звука компрессора и установил корабль носом в направлении шума.

– Сейчас мы на расстоянии одной десятой мили, – доложил он.

– Я завидую вашей уверенности. Неужели в этом тумане можно знать что-нибудь наверняка?

– Бросайте якорь.

Я бросил якорь, но не обычный, подвешенный на цепи, а маленький, укрепленный на достаточно длинной нейлоновой веревке. Якорь тихо опустился на дно. Привязав конец веревки, я вернулся в рулевую рубку и стал надевать акваланг.

– Тим, что вы будете делать, если туман вдруг рассеется?

– Я стараюсь не думать об этом. Насколько я понимаю, в этом случае надо уходить. Но как же тогда вы?

– Естественно, надо уходить. А если они бросятся за вами в погоню?

– Это вряд ли. Тогда им пришлось бы оставить на «Нантесвилле» несколько покойников-водолазов.

– Я просил бы вас быть тактичнее, Хатчисон. Вам не кажется, что меня не стоит напутствовать разговорами о покойниках-водолазах на борту «Нантесвилля»?

* * *

Я угадал. На борту «Нантесвилля» работали водолазы. Они передвигались с максимальной скоростью, какой только можно было достичь на такой глубине и под таким давлением, но все равно со стороны это напоминало замедленную киносъемку. Найти их было совсем не трудно. Я плыл у самой поверхности воды на звук компрессора. В трех метрах от лодки, нырнув глубже, я нашел кабели, сигнальные провода и толстый стальной трос. Его-то я и искал. Медленно двинувшись вдоль троса, я вскоре увидел отблеск света. Теперь я отплыл в сторону и продолжал спускаться, пока мои ноги не дотронулись до чего-то твердого. Это была палуба корабля. Хотелось бы надеяться, что мое второе пребывание на «Нантесвилле» будет не столь успешно, как первое. Я поточнее определил расположение подводного прожектора и с тысячью предосторожностей направился к нему.

Их было двое. Они стояли в утяжеленных свинцом ботинках над открытым люком. Их наряд был обычен, если, конечно, иметь в виду подводные работы, а не выпускной вечер в духовной семинарии: шлем, скафандр с доставляющей воздух гофрированной трубкой и тонким коммуникационным проводом, скорее всего соединенным с телефонным кабелем.

Их скафандры существенно отличались от моего. Я не смог бы работать в таких условиях главным образом из-за малого запаса сжатого воздуха в баллонах, в то время как они имели возможность оставаться на глубине полтора часа между тридцатью – сорокаминутными ритуалами погружения на дно и подъема на поверхность. Но я и не собирался оставаться тут так долго, более того, я не хотел оставаться тут ни минуты, так громко и нервно билось мое сердце. Неужели я боялся? «Конечно, нет, – ответил я сам себе. – Такие хладнокровные люди, как Кэлверт, не знают страха и сомнений, а ускоренное сердцебиение – всего лишь результат повышенного давления на глубине».

Стальной трос, вдоль которого я спускался, заканчивался кольцом, соединенным с четырьмя углами квадратной металлической сетки. Два водолаза примерно каждые две минуты вытаскивали из трюма металлические ящики и устанавливали их на сетке. Ящики были небольшие, но, казалось, очень тяжелые. Еще бы. Четыре слитка золота по тринадцать килограммов в каждом... Бешеные деньги.

На «Нантесвилле» находилось около 360 таких ящиков. Я попытался приблизительно определить продолжительность всей операции. На сетке можно было установить шестнадцать ящиков, и, чтобы сделать это, требовалось шестнадцать минут. Подъем сетки, разгрузка и обратный спуск – еще минут десять. Итого: двадцать шесть минут на шестнадцать ящиков, или сорок ящиков в час, а за полуторачасовую смену под водой – шестьдесят ящиков. Не так давно у меня уже был повод вспомнить правила декомпрессии. Чтобы не почувствовать симптомы кессонной болезни, во время подъема на поверхность они должны сделать как минимум две остановки: первую – на двенадцать и вторую – на двадцать четыре минуты. Минут двадцать им приходится тратить на передачу костюмов сменщикам. В сумме это получается час. Значит, манипуляции с шестьюдесятью ящиками занимают два с половиной часа.

Сколько еще ящиков оставалось в трюме? Это был принципиальный вопрос, и ответить на него требовалось как можно скорее, поскольку у меня имелось всего два баллона и давление в них давно уже было меньше номинальных двухсот атмосфер.

Я увидел, как трос напрягается, стальная сетка уходит вверх, а водолазы направляют ее с помощью драг, чтобы она не ушла в сторону и не зацепилась за какие-нибудь препятствия.

Приблизившись к противоположному краю отверстия, я осторожно погрузился в трюм. Очень скоро мои замерзшие и затекшие ладони наткнулись на воздухопровод и сигнальный шнур. Я отдернул руку. Под собой и правее я заметил какой-то свет. Несколько движений плечами – и я уже мог разглядеть его источник: это была лампочка на шлеме третьего водолаза, находившегося внутри огромного бронированного сейфа. Сейф, за неимением ключа, открывали с помощью газосварочного аппарата: на боковой стенке был вырезан прямоугольник величиной примерно сто семьдесят на сто пятьдесят сантиметров.

Я приблизился к этой «заветной дверце» и заглянул внутрь. Расположенная под потолком лампочка позволила мне рассмотреть ящики, выстроенные штабелем прямо перед отверстием. Ящиков оставалось сто двадцать.

Что-то коснулось моего плеча. Это был тонкий нейлоновый шнур. Водолаз номер три манипулировал им, пытаясь зацепить ручку очередного ящика. Я резко отпрянул. Он стоял спиной ко мне, и мне показалось, что у него что-то не ладится, поскольку, завязав шнур на ручке ящика несколькими узлами, он обнажил висящий на поясе нож.

Я подумал: «Зачем ему нож?» Но мое раздумье, к счастью, не продолжалось слишком долго. Если бы я недоумевал хотя бы на две-три секунды дольше, это были бы последние секунды в моей жизни.

Оказалось, «номер три» заметил меня или почувствовал натяжение шнура. Не исключено, что его шестое чувство было более развито, чем мое. На глубине двадцать – тридцать метров невозможно передвигаться даже в нормальном темпе, и все же «третий номер» бросился на меня со скоростью молнии. Я не только не успел среагировать, но даже не сообразил, что происходит, хотя происходящее могло иметь для меня самые неприятные последствия. Он обрушился на меня всей своей тушей, в то время как я вел себя не более активно, чем домохозяйка на лекции по квантовой механике.

Его рука была опущена, пятнадцатисантиметровое лезвие торчало снизу вверх, а большой палец прижимал рукоять ножа сверху – только очень неприятные в общении люди используют такую хватку. Но зачем ему нужен был нож? С одним или двумя такими, как я, он вполне мог бы справиться голыми руками, причем получил бы даже большее удовольствие. Здравствуй, Квист, как давно ты не убивал меня.

Я все еще был неподвижен, словно загипнотизированный. Я боялся, что он нажмет кнопку телефона, тогда у меня не оставалось бы никаких шансов. Но он не сделал этого: конечно, маэстро Квист не нуждается в посторонней помощи, чтобы прикончить меня. Его губы расползлись в торжествующей улыбке. Я был в маске для подводного плаванья, и он не мог видеть моего лица, но развитое шестое чувство наверняка позволяло ему в полной мере ощутить ответственность момента. Его лицо приобрело выражение жреца, готовящегося произвести обряд жертвоприношения. Подпрыгнув и подогнув колени, он позволил воде поднимать его тело, пока не оказался в горизонтальном положении, после чего внезапно бросился на меня, мощно замахиваясь правой рукой.

В этот момент я очнулся от гипноза и оттолкнулся левой ногой от внешней стенки сейфа. Трубка, подводящая Квисту воздух, оказалась рядом со мной. Я изо всех сил потянул за нее, надеясь, что мой противник потеряет равновесие. Но тут он нанес удар. Острая боль прошила мой бок до самого плеча, меня откинуло назад, и я отлетел к стенке трюма. Теперь я не видел Квиста, но не потому, что он отдалился или выронил фонарь, – причина была гораздо экзотичнее: Квист исчез из виду в столбе белой бурлящей и булькающей пены.

Гофрированные трубки для подведения водолазам воздуха вполне гибки и прочны, они сконструированы достаточно надежно, чтобы выдерживать самые разные воздействия, но все же не настолько, чтобы выстоять под ударом острейшего ножа, к тому же нанесенным рукой самого сильного человека из всех, кого я знал. Вместо того чтобы зарезать меня, Квист перерезал собственную трубку подачи воздуха.

Сейчас здесь, на глубине, под давлением в три-четыре атмосферы, его уже ничто не могло спасти. Вода заполнила его скафандр до половины. Если бы он догадался снять шлем, я, возможно, и сделал бы ему искусственное дыхание, но, так как он не проявлял инициативы, я схватил тянущийся от него нейлоновый шнур и несколько раз опутал его конвульсивно дергающиеся ноги. Это несложное действие преследовало сразу две цели: ближайшую (я хотел оказаться вне досягаемости его могучих рук, которые и сейчас еще вполне могли бы довершить начатое два дня назад знакомство с моей шеей) и стратегическую (подоспевшие на помощь коллеги сделают вывод, что Квист запутался в нейлоновом шнуре и, пытаясь высвободиться из ловушки, случайно перерезал ножом трубку подачи воздуха). Собственно говоря, так оно и было, разве что причина и следствие для них поменяются местами. Конечно, опутывать ноги тонущему, вместо того чтобы оказать ему помощь, – поступок не слишком джентльменский... И все же совесть меня не мучила: Квист не был просто преступником, он был безумцем, чудовищем, чувствовавшим насущную потребность убивать и получавшим от этого удовольствие. И вообще я не думал о нем, я даже не думал о Бейкере и Дельмонте, о Дэвисе и Уильямсе. В моей голове пульсировала мысль о том, что люди, запертые в подземелье замка, останутся в живых лишь в том случае, если я сейчас никак не обнаружу своего присутствия... Я бросил Квиста и быстро поплыл вверх, чтобы спрятаться под потолком трюма.

«Номер один» и «номер два» уже спускались на помощь, раскручивая сигнальный шнур. Когда их шлемы оказались у меня под ногами, я проплыл сквозь выход из трюма на палубу, ухватился за трос, держащий сетку, и начал подниматься на поверхность.

Теперь я мог не спешить. А вернее, не мог спешить. Не помню, когда я в последний раз пользовался правилами хорошего тона, но правила декомпрессии постепенно становятся основополагающими принципами моей жизни. На глубине двадцать пять метров я отдыхал около десяти минут, а когда надетый на запястье глубиномер показал четыре метра, я остановился еще на три минуты. К этому времени Квист был уже мертв.

Дальше все шло как по маслу. Я легко нашел «Огненный крест», и Хатчисон помог мне забраться на борт, за что я был ему очень благодарен, поскольку водолазно-альпинистское многоборье сегодня не входило в планы моих тренировок.

– Я рад снова видеть вас, дружище! – Хатчисон действительно обрадовался. – Я всегда считал себя человеком черствым и не очень способным к состраданию, но последние полчаса я очень сдерживал себя, чтобы не сигануть за борт помочь вам.

Наверняка за последние полчаса Хатчисон похоронил меня раз десять.

– Ну как?

Такой вопрос обычно задают выскочившему из операционной ассистенту столпившиеся у двери родственники больного, и ассистент с глубокомысленным видом и сознанием своей значительности в отсутствие хирурга отвечает: «Все в порядке. В ближайшие пять-шесть часов поводов для беспокойства нет».

В отсутствие деда Артура я также имел возможность «надувать щеки».

– Все в порядке, – ответил я Хатчисону, – в ближайшие пять-шесть часов поводов для беспокойства нет.

– Я поднимаю якорь, – сказал шкипер, привыкнув наконец к тому, что я все-таки жив.

Через три минуты мы уже уходили от «Входа в гробницу», а еще через три минуты, войдя в рулевую рубку, я разделся и попытался промыть совершенно неэстетичную рану, которая тянулась от низа грудной клетки до самого плеча. До меня донесся звук включаемого автопилота, и через минуту Хатчисон уже имел возможность оценить мое новое приобретение. Правда ли, что шрамы украшают мужчину? Густые заросли на лице шкипера не позволили мне понять, что он думает по этому поводу. Ну и ладно. Лучше я при случае спрошу об этом Шарлотту.

– Что случилось? – спросил Хатчисон, очнувшись от созерцания моей раны.

– Квист. Он был в трюме.

Хатчисон замолчал, но, закончив делать мне перевязку, снова подал голос:

– Квист мертв.

Это не было вопросом.

– Он перерезал свою кислородную трубку, – объяснил я и рассказал ему обо всем.

До самого замка мы не обменялись и десятью словами. Он не поверил мне и никогда не поверит.

* * *

Дед Артур тоже не поверил мне и не поверил бы, даже если бы был со мной рядом в трюме «Нантесвилля». Но он отреагировал совершенно иначе, чем Хатчисон: известие о смерти Квиста его очень возбудило и обрадовало. В течение последних дней он деградировал от либерала до реакционера. Самое веселое, что, как оказалось, минимум пятьдесят процентов ответственности за гибель Квиста лежит на плечах самого деда Артура.

– Не далее как двадцать четыре часа назад, – заливался он соловьем, – я приказал Кэлверту найти этого индивидуума и уничтожить его любым доступным способом. Я вынужден признать, что способ был выбран очень элегантный: перерезать ножом кислородную трубку... Да, мой мальчик, я рад, что общение со мной не проходит для вас даром.

А вот Шарлотта не усомнилась в моих словах. Почему? Не знаю. Но она поверила мне сразу же и безоговорочно. Она сняла наспех наверченные Хатчисоном бинты, промыла рану и снова, но уже гораздо профессиональнее перевязала меня. Может быть, в одном из спектаклей ей пришлось играть роль героической санитарки Флоренции Найтингейл. Я рассказал ей историю моей встречи с Квистом, я оценил ее заботу, я поблагодарил ее за доверие, а она в ответ просто улыбнулась.

Через шесть часов, в двадцать два сорок, за двадцать минут до отплытия «Огненного креста», она уже не улыбалась. Она смотрела на меня и на весь окружающий мир глазами женщины, которую судьба заставляет сделать какой-то ужасный выбор, например, между мужем и ребенком, и которая, уже предчувствуя свое окончательное решение, все же продолжает убеждать себя, что принять такое решение невозможно.

– Мне очень жаль, Шарлотта, – сказал я ей, – но это бессмысленно. Вам там нечего делать. Не будем даже говорить об этом.

Судя по костюму (свитер и черные брюки), она была вполне готова к ночной эскападе со смертельным исходом.

– Мы едем не на пикник, – пытался я убедить отважную амазонку Шарлотту. – Вы же сами говорили, что там не обойдется без стрельбы. Я не хочу, чтобы вас убили.

– Я останусь в каюте, Филипп. Я буду недосягаема для их пуль. Но я хочу быть с вами. Позвольте мне быть с вами.

– Нет.

– Но вы же сказали, что готовы сделать для меня все что угодно.

– Чтобы помочь вам – да. Но рисковать вами – это невозможно. Мне страшно подумать, что с вами может произойти что-нибудь плохое.

– Неужели я для вас так много значу?

Я кивнул, стараясь не улыбнуться.

– Неужели... неужели я так нужна вам?

Я снова кивнул и снова не улыбнулся.

Она вглядывалась в мое лицо глазами, полными вопросов, ее губы дрожали от невысказанных и даже несформулированных признаний. Возможно, она почувствовала, что прощается с единственным дорогим ей сейчас человеком. А может, она была медиумом и уже видела в ближайшем будущем бедного неподвижного Кэлверта, плывущего лицом вниз в мутных водах дока на острове лорда Кирксайда. Внезапно, как бы решившись, она шагнула ко мне и резким движением обняла мою шею, пытаясь задушить меня. Правда, возможно, у нее были и другие цели, но после четырех встреч с Квистом мое горло реагировало на такие действия однозначно: я начал задыхаться, круги пошли у меня перед глазами, еще несколько секунд – и я рухнул бы на пол, но она так же без предупреждения отстранилась, вытолкала меня за дверь и заперла ее на ключ.

* * *

– Наши друзья уже дома, – сказал Тим Хатчисон, – и, судя по всему, готовятся уходить при свете луны. Вы были правы, Кэлверт.

– Кэлверт почти всегда оказывается прав, – заявил дед Артур, имея в подтексте сразу два утверждения: первое – что адмирал выучил неплохого ученика и второе – что только адмирал оказывается прав всегда. – Ну и что теперь, мой мальчик?

Мы дрейфовали по методу Хатчисона в направлении к замку. Такой способ передвижения был хорош еще и тем, что позволял не включать мотор и не обнаружить себя звуком.

Туман поредел настолько, что метров за сто от дока мы уже могли различить светящуюся букву Т – это пробивался свет в щели ворот.

– Мы на месте, – объяснил я деду свой стратегический план. – Ширина «Огненного креста» – четыре с половиной метра, ширина ворот дока – шесть метров. На них нет никаких опознавательных навигационных знаков. Мистер Хатчисон, вы уверены, что мы сможем подойти к доку достаточно быстро, чтобы разбить ворота, но контролируя скорость, так чтобы успеть остановить корабль внутри прежде, чем он врежется в скалу?

– Я не провидец, – отвечал Тим и включил мотор, предварительно раскурив очередную сигару. Он имел вид человека, готовящегося к бою. У людей типа Хатчисона внешность не бывает обманчивой. В свете вспыхнувшей спички я увидел человека спокойного, сосредоточенного и... ничего сверх этого. Именно так выглядел Геракл перед очередным из своих двенадцати развлечений.

Он развернул «Огненный крест», отвел его дальше в море, чтобы иметь возможность развить достаточную скорость, и снова направил корабль к цели. Перед нами была темнота. В какую-то секунду прямо по курсу, как и следовало ожидать и все-таки неожиданно, появилась светящаяся буква Т. Она стремительно приближалась. Я взял в левую руку автомат, открыл левую дверь рулевой рубки и закрепил ее крючком. Теперь нужно было только ждать. Я постарался расположиться максимально удобно: правая рука оперлась о косяк двери, одна нога – в рубке, другая – на палубе. Дед, оценив мою ковбойскую позу, оперся о косяк правой двери и тоже выставил ногу на палубу. Я напряг мускулы и легко согнул колени: удар обещал быть резким и сильным. Успел ли дед выполнить за мной это упражнение, я уже не заметил.

Я предупредил Хатчисона, что кнехты находятся с правой стороны дока, следовательно, именно там должна была располагаться лодка, которая привезла водолазов. Хатчисон, осуществив довольно хитрый маневр, направил «Огненный крест» в самую середину буквы Т. За секунду до удара он переключил мотор на «полный назад», поскольку мой гениальный план не предполагал разбить наш корабль о скалу, находящуюся в глубине дока, и тихо пойти ко дну под аплодисменты восхищенных пиратов.

Я думал, что от удара лопнет засов и обе половинки ворот откроются, пропуская нас. Но засов выдержал, тогда как ворота сорвались с петель и мы с громоподобным грохотом въехали внутрь, волоча перед собой повисшую на баке двухстворчатую махину.

Итак, наш торжественный въезд выглядел не совсем торжественно, зато ворота погасили опасный резерв скорости, а это было гораздо важнее внешних эффектов.

Передняя мачта, в алюминиевом каркасе которой скрывалась телескопическая антенна, зацепилась за перекрытие и переломилась с неприятным металлическим скрежетом. Жаль антенну! Но благодаря ей мы еще немного притормозили.

И все-таки скорость, которую в меру своих возможностей гасили вращающиеся лопасти, была слишком большой. Мы неумолимо двигались вперед, пока нас не остановил жесткий удар. В доке раздался треск разламывающегося дерева. К счастью, это трещал не корпус нашего «Огненного креста», а ворота, все еще висевшие на баке. Теперь Хатчисон дал «полный вперед», чтобы корабль не отбросило назад, и включил сильный прожектор – не затем, чтобы осветить док (света здесь и так было достаточно), а чтобы ослепить зрителей.

Я вышел на палубу с автоматом в руках. Если в прошлый раз пираты предстали передо мной в замедленной съемке, то сейчас это был стоп-кадр: наше появление, столь неэстетичное, все же произвело на них сильное впечатление, поскольку все они замерли на своих местах.

Мы прервали производственный процесс в момент перегрузки ящиков: двое держали ящик на палубе, чуть дальше третий поднял руки, чтобы принять единственный, по замыслу режиссера, движущийся в этой сцене предмет – ящик, раскачивающийся на тросе подъемника. Четвертый, окаменевший тип, обслуживающий подъемник, был не похож на «таможенника» Томмаса только тем, что я никогда не видел Томмаса в спецовке и с пультом управления подъемника в руке. Другие люди в глубине дока, склонившись над водой, извлекали из нее зацепленный за трос огромный сундук, два аквалангиста помогали поднять груз на поверхность.

Слева за операцией надзирал капитан Стикс. Рядом с ним стояли Долльманн и Лаворский. Это был великий день – завершение их блестящего, их грандиозного плана. Каждый чувствовал себя как минимум Наполеоном, взирающим на коленопреклоненную Москву. Они лично контролировали все работы, их интересовало все.

Меня же, в первую очередь, интересовало это трио. Я продвинулся по палубе вперед, чтобы иметь большее поле обстрела и продемонстрировать этим господам, что они находятся в радиусе действия моего автомата.

– Подойдите все трое, – приказал я. – Капитан Стикс, прошу сказать своим людям, что, если кто-нибудь из них хотя бы шелохнется, первой моей целью будете вы. Я ликвидировал уже четырех бандитов и не очень расстроюсь, если к этому числу прибавятся еще трое. Хотя, честно говоря, такой подлец, как вы, в любом случае заслуживает скорее смерти, что пятнадцатилетнего заключения, как это предусматривает новый закон. А мне не в первой выступать одновременно и в роли суда присяжных, и в роли исполнителя приговора. Вы понимаете меня, капитан?

– Да. – Его голос был серьезен. – Сегодня днем вы убили Квиста.

– Он должен был умереть.

– Он должен был добить вас еще тогда, на «Нантесвилле». В таком случае нам не пришлось бы спешить.

– Зато нам не нужно спешить теперь. Сейчас вы перейдете на палубу «Огненного креста». Один за другим. Сначала вы, Стикс: вы в эту минуту самый ненадежный партнер. Следом – Лаворский. Следом...

– Не двигаться! Не двигаться с места! – услышал я за спиной. Голос был почти бесцветным, но пистолет, вонзившийся в мой позвоночник, говорил сам за себя. – Бросить автомат на палубу!

Я подчинился. Может быть, иногда я и веду себя непрофессионально, но только не в таких случаях. Я поднял обе руки над головой и медленно повернулся.

– Ба! Знакомые все лица! Шарлотта Ставракис! – Самое интересное, что даже в этой ситуации я точно знал, что мне нужно делать. Я – сценарист, режиссер, продюсер и исполнитель, надеюсь, заглавной мужской роли – с удовольствием подыграл своей партнерше по эпизоду. За одну секунду я успел здорово вжиться в свой образ: соблазненный, но покинутый, гневный, но обреченный, юродствующий, но великодушный – о, как был прекрасен в этот момент тайный агент Кэлверт! – Какая встреча! Каким же образом вы оказались здесь, моя дорогая?

Она не сменила костюм и все еще была одета в черный свитер и брюки, но, насквозь промокшие, они уже не выглядели столь опрятно и привлекательно, как это было в момент нашего трогательного расставания. Ее глаза как бы остекленели и не выражали ровным счетом ничего. Лицо было мертвенно-бледно и неподвижно.

– Я выбралась через окно и спряталась в кормовой каюте.

– Великолепно. Жаль только, вы не догадались захватить с собой комплект сухой одежды.

– Погасить прожектор! – приказала она Хатчисону.

– Доставьте даме удовольствие, Тим, – сказал я.

Он исполнил приказание, и все мы еще раз убедились, какую важную роль играют в зрелищах нюансы освещения: теперь преимущество пиратов было полным и окончательным.

– Адмирал, бросьте пистолет в воду, – подал реплику Стикс.

– Придется подчиниться, командир, – посоветовал я.

Дед Артур выполнил требование. Стикс и Лаворский направились в нашу сторону, теперь уже вполне уверенные в себе. Их уверенность имела вполне материальную подоплеку: каждый держал в руках неизвестно откуда взявшееся оружие, и точно так же, только вдобавок улыбаясь, направили в нашу сторону стволы все участники действия.

– Вы заранее знали о нашем нападении, – грустно констатировал я, оценив столь солидную подготовку.

– Конечно, знали, – откровенно веселился Лаворский. – Наша приятельница Шарлотта с точностью до минуты сообщила нам о времени вашего визита. А вы очень грозно смотрелись с автоматом в руках, Кэлверт.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Благодаря Шарлотте, разумеется. Вы совершили ошибку, Кэлверт. Секретный агент не должен быть столь сентиментальным. Впрочем, и мы ошибались, недооценив вас.

– Значит, мадам Ставракис послужила вам своего рода «подсадной уткой»? – Теперь я уже вполне мог позволить себе иронизировать.

– Скорее приманкой. – Лаворский ехидно подхихикивал, а в глазах, а в глазах его горел сладострастный огонек. Наверное, когда сейчас меня начнут четвертовать, он испытает оргазм. – И вы попались на эту приманку, великий агент Кэлверт. Вы проглотили ее вместе с крючком, грузилом, поплавком, леской и даже удилищем. – Судя по всему, в детстве Лаворский увлекался рыбной ловлей. – Прекрасная приманка, Кэлверт, в пикантной упаковке, с целым мешком нарядов для переодевания, среди которых вы не удосужились поискать радиопередатчик и пистолет. Бедный доверчивый Кэлверт! Кстати, этот симпатичный передатчик мы позаимствовали из вашего правого дизеля... Ха-ха! Все это время вы очень веселили нас, Кэлверт! С первой же минуты, как только вы покинули городок, мы знали о каждом вашем движении. Ну что, Кэлверт, говорят, вы неисправимый оптимист? Как вы себя чувствуете теперь?

– Не очень, – буркнул я. – Что вы собираетесь с нами делать?

– О, теперь мы стали пай-мальчиком! Мы наивно спрашиваем, что же с нами сделают эти нехорошие пираты. Угадайте сами, Кэлверт, и мне почему-то кажется, что вы не ошибетесь. Но прежде чем ваша догадка подтвердится, я хотел бы знать, каким образом вы вычислили этот тайник?

– Я не отвечаю бандитам и убийцам.

– Браво, Кэлверт! – умилился Лаворский. – Какая сила духа! В таком случае мы разместим первую пулю в ступне адмирала, вторую – в его лодыжке, третью – в бедре, четвертую...

– Достаточно, – прервал я этот анатомический разбор. – Двое наших людей были с передатчиком на «Нантесвилле».

– Ну, это мы и сами знаем. Меня интересует, как вы попали в этот док.

– Благодаря кораблю геологов из Оксфорда. Он стоял на якоре в маленькой естественной затоке, вокруг не было ни скал, ни рифов, и все же он был сильно поврежден. Невозможно, чтобы такая пробоина появилась случайно. Кто-то очень не хотел, чтобы оксфордские бородачи, выйдя из затоки и оказавшись рядом со «Входом в гробницу», увидели нечто их глазам не предназначавшееся. Этот ваш ход был очень грубым.

– Я знал, что он это заметит, – посерьезнел Лаворский, повернувшись в сторону Стикса. – Я не советовал делать это. Что еще, Кэлверт?

– Сэмюэл Мак-Горн. Вы похитили его жену, а следовало увезти обоих. Разлучать их было слишком бесчеловечно. Ну, и Сьюзан Кирксайд. Вам не следовало позволять ей бродить по окрестностям замка в таком виде. Я никогда не видел молодую, богатую, пышущую здоровьем девушку с такими глубокими тенями вокруг глаз. Конечно, брат, жених, скорбь... но не до такой же степени... Ну и, наконец, борозда, оставленная хвостом самолета, который ваши люди спустили в пропасть. Вам следовало стереть этот след. Я заметил его с вертолета и сделал соответствующие выводы.

– Это все?

Я кивнул. Лаворский победоносно глянул на Стикса.

– Да, вы оказались правы, – раздраженно ответил Стикс. Очевидно, между ним и Лаворским существовал какой-то давний спор. – Здесь обошлось без предательства. Я рад этому не меньше, чем вы... Начнем с Кэлверта?

Я подумал, что все произойдет легко и быстро: минимум эмоций, максимум эффекта, высокий профессионализм. Так оно впоследствии и получилось. Но вначале...

– Еще два вопроса, – сказал я с решимостью отчаяния. – Перед смертью я хочу кое-что узнать. Для меня это важно даже сейчас. Как профессионалы вы должны понять меня.

– Хорошо, у вас есть две минуты. Мы спешим.

– Где сэр Антони Ставракис? Почему его нет здесь?

– Он в замке, наверху. В последнее время они с лордом Кирксайдом стали просто невменяемы. Их сторожит Чарнли. Если вы хотите спросить про «Шангри-Ла», то яхта стоит на якоре у маленькой западной пристани и вполне готова к отплытию.

– Спасибо. Второй вопрос. Подтвердите или опровергните мои догадки. Вы, Лаворский, вместе с Долльманном придумали всю комбинацию, Чарнли поставлял вам сведения из страховых компаний, а все вместе вы несете ответственность за похищение и затопление кораблей, из трюмов которых вы затем извлекали грузы. Вы также несете ответственность за смерть наших людей.

– Вернее, не несем ответственности, Кэлверт. Хотя вы довольно связно изложили факты. А факты, – тут Лаворский еще раз громко хихикнул, – как известно, упрямая вещь. Мы неплохо потрудились, не правда ли, Джон?

– Не устраивайте спектакль, – фыркнул Долльманн со злостью. – Мы напрасно тратим время. Кончайте их.

Я повернулся к Шарлотте. Она все еще целилась в меня из пистолета.

– Я должен умереть, – сказал я ей голосом героя-любовника из индийского фильма. – Вы вынесли мне смертный приговор. Так будьте же и палачом...

Я взял ее правую руку, притянул к себе так, что ствол уперся в мое тело на уровне груди, и опустил плечи.

– Я готов. Стреляй, Шарлотта...

Почему я никогда не пытался дебютировать на драматической сцене? Все глаза были обращены ко мне, вернее, к моей спине, поскольку я, нарушив законы классического жанра, отвернулся от зрителей. И все же в этот момент я безраздельно властвовал над залом.

Дед Артур, мой постоянный партнер по труппе, сделав шаг вперед, с чувством воскликнул:

– Вы с ума сошли, Кэлверт! Она же убьет вас! Она же – одна из них...

Темные глаза актрисы – не подберу другого сравнения – остановились. Это были глаза женщины, которая в одну минуту теряла все самое дорогое в своей жизни, а может, и саму жизнь. Ее палец на спусковом крючке дрогнул, ладонь постепенно расслабилась, пистолет выпал с громким стуком, который стократно отозвался эхом в самых дальних уголках грота. Я бережно взял даму за левую руку.

– Ну что ж, – обратился я к залу с финальной репликой, – мадам Ставракис не справилась с порученным ей ответственным заданием. Придется кому-нибудь другому...

Мои слова заглушил крик боли, который вырвался у Шарлотты, ударившейся ногами о высокий порог рубки, куда я неожиданно и довольно грубо втолкнул ее. Но заботиться об эстетике сценического движения уже не было возможности – спектакль подошел к концу. Хатчисон был в буквальном смысле слова «на подхвате»: он подхватил Шарлотту и втащил ее внутрь. В следующую секунду я бросился за ними со скоростью регбиста, выскальзывающего из двенадцати цепляющихся за него рук в двух метрах от заветных ворот. Это был абсолютный мировой рекорд скорости на ультракоротких дистанциях... Но дед Артур оказался быстрее. Он юркнул в рубку с проворностью ящерицы, спасающейся от сачка юного зоолога. Все-таки инстинкт самосохранения – великая вещь, особенно когда вот-вот начнут стрелять по мишеням, а в качестве мишени на этот раз выступаете именно вы.

И вдруг торжественно, стократно усиленный акустикой грота, как будто сам Бог гор решил вмешаться в наш спор, прозвучал голос:

– Остановитесь! Не стреляйте! Иначе вы погибнете! Посмотрите по сторонам!

Поднявшись на колени, я выглянул в иллюминатор, потом вышел на палубу и наклонился за своим автоматом. Наверное, это был самый глупый и смешной жест за всю мою глупую и смешную жизнь, поскольку если чего-то в этот момент в гроте было с избытком, так это именно автоматов. Их было двенадцать. Их держали двенадцать пар рук, самых надежных, самых сильных и самых уверенных в своей правоте и непобедимости рук, которые только можно себе представить. Двенадцать молодых десантников, двенадцать отличных парней стояли полукругом в глубине дока. Они были спокойны и решительны. Их сапоги, черно-серые костюмы и шерстяные береты были аккуратны и подогнаны как для парада. Это и был парад. Парад мужества и торжества справедливости.

– Руки вверх! Бросить оружие! – приказал один из десантников, с виду ничем не отличавшийся от остальных.

«Ну вот и все», – подумал я с облегчением.

– Не делайте глупостей! Бросьте оружие и не двигайтесь! – гремели не терпящие возражений приказы. – Мои люди открывают огонь при малейшей провокации, а стреляют они слишком хорошо, чтобы ранить или калечить.

Я не восприимчив к гипнозу. Но этот голос загипнотизировал меня. Пиратов, судя по всему, тоже: оружие с грохотом падало на палубу.

– Руки за голову!

Все выполнили приказ, кроме двоих – меня и Лаворского.

Но эти ребята были тренированы разносторонне. Ни единого слова, ни единого жеста, только ближайший к Лаворскому автоматчик неслышно приблизился и сделал почти незаметное движение прикладом. Когда Лаворский поднялся, его лицо было в крови, и мне показалось, что я вижу дыру в том месте, где раньше были зубы. Но он не вытирал кровь. Руки были заняты, поскольку теперь Лаворский держал их за головой.

– Мистер Кэлверт? – уточнил главный десантник, открыто глядя мне в глаза. Я давно не встречал такого уверенного и то же время такого доброго взгляда.

– Да, это я.

– Лейтенант Рейли. Морской десант.

– Замок?

– Полностью в наших руках.

– "Шангри-Ла"?

– Также.

– Узники?

– Двое моих людей отправились освободить их.

– Сколько часовых вы там держите? – спросил я Стикса.

Капитан презрительно сплюнул на палубу. Человек, который только что позаботился о Лаворском, шевельнул прикладом.

– Там двое, – поспешно ответил Стикс.

– Достаточно ли двоих ваших людей, лейтенант? – спросил я.

– Я надеюсь, часовые будут не настолько глупы, чтобы оказывать сопротивление, мистер Кэлверт.

В этот момент со стороны подземелья донесся звук короткой автоматной очереди. Рейли пожал плечами:

– Ну что ж, значит, они уже никогда не поумнеют. Робинсон, прошу вас, пойдите туда и займитесь дверью. Сержант Эванс, расположите этих людей, – он кивнул в сторону застывших от ужаса пиратов, – в шахматном порядке: первая шеренга сидит, вторая стоит.

Эванс расставил пиратов у стены. Теперь, уже не рискуя попасть под перекрестный огонь, мы вышли на пристань. Я провел ритуал представления деда Артура лейтенанту Рейли. Если бы кроме стойки «смирно» существовала еще и «очень смирно», то поза, какую принял лейтенант, наверное, именовалась бы «чрезвычайно смирно». Впрочем, при этом он совсем не выглядел смиренным агнцем.

Дед сиял, дед лучился счастьем, дед был на вершине блаженства.

– Замечательно, мой мальчик! – обратился он к Рейли. – Замечательно! Советую вам внимательно изучить ближайший приказ о награждениях. Вы найдете там кое-что интересное. А это что? Кажется, я вижу наших друзей!

В группе, которая появилась на ведущей из замка лестнице, не наблюдалось единства. Четверо незнакомцев, идущих впереди, были чем-то слегка расстроены (перспектива длительного тюремного заключения всегда наводит на лирические мысли), это были люди Стикса. За ними шли сэр Антони и лорд Чарнли, сопровождаемые четверкой бесстрастных десантников. Замыкали процессию лорд Кирксайд и его дочь Сьюзан.

Судя по выражению лиц, никто, кроме четверки десантников, еще не сориентировался в происходящем.

– Мой дорогой Кирксайд! Мой дорогой друг! – вскричал дед Артур, бросаясь на все еще ничего не понимающего хозяина замка. – Я счастлив, что вы живы и здоровы. Теперь все будет хорошо.

– Что происходит? – спросил лорд. – Как это... Неужели вы... вы их схватили? Всех?.. А где мой сын? Где Роллинс? Они живы? Что это?

В глубине замка раздался приглушенный взрыв. Дед Артур вопросительно взглянул на Рейли.

– Небольшая пластиковая бомба, адмирал.

– Великолепно! Вы необычайно предусмотрительны, Рейли.

Я подумал, что, при всем моем уважении к лейтенанту, его предусмотрительность на сто процентов зависела от предусмотрительности другого человека. Некоего Кэлверта. Но сейчас дед Артур был не в состоянии помнить о таких малозначительных подробностях. Он упивался ролью спасителя-освободителя. Короче говоря, дед Артур вполне чувствовал себя королем Артуром.

– Через минуту, Кирксайд, вы сможете обнять своих близких. Теперь они в полной безопасности.

С этими словами он направился к скалистой стене, где среди пиратов с побелевшими сплетенными на затылке пальцами стоял Ставракис. Дед взял его за плечи, повернул к нам лицом и, заставив опустить руки, изобразил рукопожатие, причем тряс его правую руку так сильно, что окружающие, наверное, не могли понять, то ли это – полная реабилитация, то ли – начало следственных пыток.

– Ваше место не здесь, мой дорогой Тони! – патетически провозгласил дед. Чувствовалось, что настал его звездный час. – Пойдемте со мной.

Он подвел Ставракиса к Кирксайду и Сьюзан.

– Страшно подумать, сколько пришлось вам пережить. Это был настоящий кошмар. Но ничего, Тони, теперь он рассеялся.

– Но как же... Но ведь я... – голос Ставракиса дрожал, глаза наполнились влагой, и все вдруг увидели, что он уже совсем старик.

– Я все знаю, дорогой мой Антони. Я знаю даже то, что будет сюрпризом для вас, – таинственно поведал командир, взглянув на часы. – Ваша жена, сэр Ставракис, три часа назад спустилась по трапу самолета «Ницца – Лондон». Естественно, я имею в виду вашу первую и единственную жену – Мадлен. Сейчас она в лондонской клинике, и ее состояние не вызывает опасений.

– Что это значит... Вы понимаете, что говорите... Моя Мадлен!

Хорошо, что первую и единственную жену Великого Магната звали не Кармен, а то бы он исполнил всю арию Хозе от начала до конца.

– Да, Тони, именно так. Ваша жена в Лондоне. Мы прекрасно знаем о том, что присутствующая здесь Шарлотта Майер никогда не была и не могла быть вашей женой.

Я всматривался в лицо Шарлотты и видел, как сквозь непонимание, отчаяние и боль начинает пробиваться еще слабая, но все же надежда.

– Мы знаем всю вашу печальную историю, – начал с апломбом дед Артур, обращаясь к Ставракису.

Далее последовал пересказ истории, поведанной адмиралу одним из его мелких служащих, чье имя и фамилия полностью совпадали с моими. Вообще эта история изобиловала совпадениями подобного рода.

– В начале нынешнего года, когда готовилась первая пиратская акция, Лаворский и Долльманн искали способ заставить вас сотрудничать с ними. И они нашли уязвимое место. Они похитили вашу жену Мадлен, полностью подчинив вас таким образом своей воле. Но Мадлен удалось бежать. Тогда, зная, какая глубокая и давняя дружба связывает Мадлен с актрисой Шарлоттой Майер, они пригрозили, что убьют Шарлотту. Так вашей жене пришлось «умереть». Они объявили о ее смерти, и они же распустили слухи о вашей женитьбе на Шарлотте. А вы, бедный мой Тони, ничего не могли поделать. Вы были всего лишь орудием в их грязных руках.

Ставракис плакал.

– Но как вам удалось все это разгадать? – спросил лорд Кирксайд.

– Мы ничего не разгадывали. Нужно отдать должное профессионализму моих людей, – отвечал дед Артур, всем тоном давая понять, что именно он сделал своих людей профессионалами. – В полночь, во вторник, Дэвис передал мне список лиц, сведения о которых затребовал Кэлверт. На «Шангри-Ла» перехватили это сообщение, но не смогли понять, о чем идет речь, поскольку имена, фамилии и географические названия мы всегда передаем шифром. Потом Кэлверт сообщил мне о спектакле, который в тот вечер разыграл перед ним сэр Антони в салоне «Шангри-Ла». Там все было фальшиво, и все же ваши слова о Мадлен, Тони, показались Кэлверту искренними. Человек, так любивший свою жену, не мог жениться вновь через два месяца после ее смерти. Причиной могло быть только одно: Мадлен Ставракис жива, а сэр Антони – жертва шантажа. Я позвонил во французскую полицию, чтобы произвели вскрытие могилы Мадлен Ставракис на кладбище рядом с клиникой в Ницце. Гроб был наполнен стружками и опилками. Ты знал об этом, Тони?

Старый Ставракис отрешенно кивнул.

– Уже через полчаса французская полиция установила имя врача, который подписал свидетельство о смерти, и в тот же вечер предъявила ему обвинение в убийстве. По французским законам отсутствие тела в гробу позволяет вынести такое обвинение. Врач сразу же повел представителей закона в свою клинику и передал в их руки заключенную там Мадлен Ставракис. Этот врач, забывший клятву Гиппократа, старшая медсестра клиники и еще несколько их сообщников сейчас находятся в тюрьме. Мой бедный Тони, почему ты не открылся нам? Почему ты не захотел принять нашу помощь?

– Они грозились убить Мадлен. Что я мог сделать! Что бы вы сделали на моем месте?

– Не знаю, – вздохнул сэр Артур. – Во всяком случае ваша жена чувствует себя хорошо. Сегодня в пять утра наши люди подтвердили это Кэлверту. Кстати, он воспользовался для связи передатчиком, который Лаворский установил в замке.

Сэр Антони Ставракис и лорд Кирксайд все еще не пришли в себя. Лаворский продолжал отплевывать остатки зубов. И только Долльманн понял смысл последней фразы и злобно скрипнул зубами. А Шарлотта своими огромными, неправдоподобно огромными глазами как-то по-особому приглядывалась ко мне.

– Да, это правда, это правда, – гордо защебетала Сьюзан. – И я была вместе с ним. Только он просил, чтобы я никому не говорила об этом. – Она подошла ко мне, взяла меня за руку и, улыбаясь, заявила: – Простите меня за все, что я наговорила вам ночью. Вы самый великолепный мужчина из всех, кого я встречала. Кроме Джонни, естественно.

На лестнице раздались шаги. Она резко обернулась и моментально забыла о самом великолепном из всех мужчин, кого она встречала.

– Джонни! – закричала она. – Джонни!

А в грот уже входили все освобожденные пленники: молодой Кирксайд, благородный Роллинс, братья-близнецы Макдональды, экипажи пропавших суденышек и, наконец, позади всех – низенькая седая старушка в черном платье и черной шали, накинутой на голову. Я подошел к ней и взял ее за руку.

– Миссис Мак-Горн, – сказал я, и мне показалось, что мой голос дрогнул. – Теперь я отвезу вас домой. Муж ждет вас.

– Спасибо, молодой человек, – спокойно ответила она. – Я готова.

Она вынула свою руку из моей и обняла меня за плечо, как бы заявляя свои права на меня. В этот момент Шарлотта, подойдя с другой стороны, сделала то же самое. На секунду я почувствовал, что в груди тайного агента Кэлверта разливается некое неиспытанное ранее блаженство. Но такое состояние, конечно же, не могло продолжаться долго.

– Вы знали, что я обманываю вас, Филипп? Вы знали все с самого начала?

– Да, – выручил меня дед. – Но мне он только намекал на это.

Что и говорить, дед не очень хорошо понимал намеки, поэтому мне пришлось объяснять ему все буквально.

– Это не было трудно, каждый из вас понемногу помог мне разгадать ребус. Началось все с приезда сэра Антони на «Огненный крест». Он рассказал, что кто-то разбил радиостанцию на «Шангри-Ла», и таким образом хотел убедить меня, что он не преступник. Но я сделал совершенно противоположный вывод. «Невинная жертва, – подумал я, – не стала бы наносить визит на соседний корабль, а немедленно сообщила бы в полицию, попыталась бы телефонировать в Глазго или в Лондон. Короче говоря, если он появился у меня, значит, его совесть не чиста». Следующая ваша оплошность, сэр Антони, – я надеюсь, вы не обидитесь, – усилила мои подозрения: вы выразили опасение, что неизвестный преступник мог испортить телефоны-автоматы в порту. «Ну и что? – подумал я тогда. – Ведь он может позвонить из чьего-нибудь дома». А потом понял: уже тогда вы знали, что телефонный кабель перерезан, но старались «замаскировать» свою осведомленность. Кроме того, старый почтенный Макдональд говорил о вас как о святом человеке, а в тот вечер на «Шангри-Ла» вы вели себя просто чудовищно. Здесь что-то было не так. Если я и поверил вашей игре, то только на минуту. Человек, проживший тридцать лет душа в душу с одной женщиной, не мог превратиться в изверга по отношению к другой женщине уже через несколько недель после свадьбы. Тем более если речь идет о таком очаровательном существе, как Шарлотта.

– Ах... Спасибо, Филипп. – Теперь в глазах у Шарлотты совсем не было страха, только нормальное женское кокетство и что-то еще, чего я не мог объяснить, но чего уже совсем не опасался.

– Короче говоря, я понял, что вас, сэр Антони, заставили играть роль бессердечного тирана. Но почему, думал я, гордая и утонченная Шарлотта соглашается терпеть это хамство? Любовь? Но за что же здесь любить? Вывод напрашивался сам собой: и вас, сэр Антони, и Шарлотту шантажировали. И скорее всего, это был кто-то из присутствующих. Кто же являлся режиссером этого спектакля? Нетрудно было сообразить, что их двое – Лаворский и Долльманн. Зачем они устроили это представление? О, это был с их стороны дальновидный и мудрый ход. Мало ли что могло случиться с миниатюрным передатчиком, который они установили на «Огненном кресте». Мог понадобиться новый источник информации. И они начали загодя готовить «легенду» для своего агента в нашем тылу. Не могу утверждать, что на сто процентов был уверен в появлении Шарлотты на «Огненном кресте», но на 99,9 процента эта уверенность у меня была. И действительно, Шарлотта появилась у нас, нарисовав себе для пущего эффекта синяк под глазом (кстати, если присмотреться, можно заметить, что краска уже сходит) и имея на спине три страшных следа от удара бичом. В сумочке среди одежды лежали разные странные вещи. Но если пистолет и маленький передатчик еще можно было как-то объяснить, то флакончик духов был, пожалуй, перебором. Несчастная запуганная жертва на пороге гибели, выбирающая подходящий моменту сорт духов... Люди, отправлявшие вас, недоглядели. Но тогда они были уверены в успехе. «Просим вас сделать все как надо, мадам Шарлотта, иначе Мадлен Ставракис не поздоровится!»

– Именно так они и сказали, – прошептала несостоявшаяся Мата Хари.

– Во время войны, – продолжал я, предусмотрительно объявив старческую слепоту деда Артура знаком военной доблести, – зрение сэра Артура было серьезно повреждено. Но мои глаза в полном порядке. Я увидел на спине, предъявленной Шарлоттой в качестве доказательства своей лояльности по отношению к нам, не только рубцы от бича, но и следы от обезболивающих уколов. Наверное, на этом настоял сэр Антони?

– Я мог стерпеть многое, но это было слишком, – отозвался Ставракис.

– Да, сэр Антони, мы знаем. Мы знаем также, что именно вы потребовали сохранить жизнь всем пленникам. Я даже догадываюсь, какой аргумент вы использовали: вы сказали, что сообщите Макдональду о смерти его сыновей, не так ли?

Попадание было, что называется, в «десятку».

– Вы знаете все...

– Или почти все. Вернусь к рубцам на спине Шарлотты. Хотя это и парадоксально, но процедура обезболивания стала для меня своеобразным сигналом или даже сообщением от вас, сэр Антони. Нужно было только правильно истолковать его. Что касается вашего актерского мастерства, Шарлотта, – оно непревзойденно, но ваш режиссер, а вернее, режиссеры многого не учли. Например, когда я дотронулся ногтем до вашей раны, вы должны были почувствовать невыносимую боль, а вы, вместо того чтобы подпрыгнуть до потолка, даже не вздрогнули. И это после купания в соленой морской воде.

– Короче говоря, мне было почти все ясно, – продолжал я, – но, коль уж вы были с нами, Шарлотта, мне хотелось использовать это обстоятельство. Я сказал вам, что мы уходим в море в полночь. Вы тут же поспешили в свою каюту, чтобы сообщить об этом Лаворскому. Тот выслал Квиста, Жака и Крамера за час до указанного вами срока. Они должны были застать нас врасплох. Должен признаться, Шарлотта, в вашем лице Мадлен Ставракис имеет очень преданную подругу: ради спасения ее жизни вы, не задумываясь, жертвовали нашими... Задумываться вы начали только позднее, не так ли?

Шарлотта, кусая губы, молчала.

– Но я был готов встречать гостей. Жак и Крамер погибли. Потом я проинформировал вас, что мы плывем к Мак-Горну и к рыбакам. Вы снова аккуратно сообщили обо всем Лаворскому. Но это его не могло взволновать. Следующим пунктом нашего путешествия был замок Кирксайда. И вы снова хотели бежать в свою каюту, но... На этот раз я не мог позволить вам передать сообщение, поэтому мне пришлось приготовить вам кофе по собственному уникальному рецепту, после чего вы уснули прямо на ковре, даже не добравшись до кушетки.

– На ковре... Значит, вы заходили в мою каюту?

– О Шарлотта, по сравнению со мной Дон Жуан – неиспорченный мальчишка. Я вхожу в комнаты прекрасных дам, а потом выхожу из этих комнат, даже не воспользовавшись ситуацией. Не правда ли, это высшая степень обольщения? Сьюзан Кирксайд может подтвердить эту истину. Короче говоря, я переложил вас на диван. Но, прежде чем укрыть пледом, тщательно осмотрел ваши руки. Следы «веревок» уже почти исчезли. Я думаю, их сделали с помощью резиновой трубки непосредственно перед тем, как мы с Дэвисом прибыли на «Шангри-Ла», правильно?

Шарлотта кивнула.

– И все же, несмотря на то что я нашел у вас передатчик и пистолет, я доверял вам, вернее, я уже знал, что вам можно доверять, тогда как вы еще об этом не догадывались и готовы были исполнять все приказы пиратов. Что ж, дорогая Шарлотта, когда мне нужно было что-то передать Лаворскому, я знал, как это сделать. Я просил вас об этом, и вы незамедлительно запирались в своей каюте, чтобы выполнить мою просьбу.

– Филипп Кэлверт, – сказала она, вдруг ожесточившись, – вы... вы гадкий обманщик, вы мошенник, вы...

– А что с «Шангри-Ла»? – очнулся наконец Ставракис. – Там ведь тоже люди Лаворского. Они ведь могут...

– Заработать пожизненное заключение, – продолжил я. – Уверен, они уже обезврежены. А кстати, как там ваша моторная лодка?

– Моторная лодка? Она повреждена. Что-то с мотором. А вы откуда знаете?

– Более того, я даже знаю причину поломки. Сахар, растворяясь в бензине, обычно затрудняет работу двигателя. Говорят, сахарный песок действует более эффективно, но, к сожалению, в тот вечер у меня была только пачка рафинада. Правда, у меня был еще один сувенир – миниатюрный радиопередатчик. Его я тоже оставил на «Шангри-Ла». С того момента мы следили за всеми вашими передвижениями.

– Просто передатчик? Не понимаю... А кто вел передачи?

– Взгляните на Лаворского, Долльманна и Стикса: они сразу же поняли, о чем идет речь. Я сообщил частоту этого передатчика шкиперам Хатчисона. Они настроили приемники на ту же частоту и, достаточно легко принимая постоянный сигнал передатчика с «Шангри-Ла», могли в любой момент определить ваше местоположение. Так они и нашли яхту в этом кромешном тумане.

– Шкиперы Хатчисона? А они тут причем?

Изумление Ставракиса становилось все более глубоким, грозя превратиться в глубинную скважину. Но, зная специфику деятельности Великого Магната, я не сомневался, что и эта скважина окажется нефтеносной.

– У Тима Хатчисона, – объяснил я, – кроме сильного характера и верных друзей есть еще два больших моторных баркаса, с которых они ловят акул. Вчера вечером, перед тем как отправиться в замок, я использовал радиостанцию одного из баркасов, чтобы вызвать помощь. Речь шла о мужественных десантниках, появление которых решило исход нашей сегодняшней встречи.

Я позволил себе бросить взгляд в сторону проигравшей команды. Они были настолько подавлены, что даже не пытались обмениваться с игроками команды-соперницы своими футболками.

– Такая помощь была необходима, – продолжал я. – Я не мог обойтись без людей, которые не только понимают разницу между добром и злом, но и умеют защищать первое от второго. Лондон заявил мне, что в такую погоду ни десантные корабли, ни вертолеты не смогут доставить отряд в наше распоряжение. Я ответил, что если говорить о вертолетах, то мне в любом случае не хотелось бы связываться этими грохочущими машинами. Что же касается водного транспорта, то со мной сотрудничают люди, для которых морская прогулка в темноте и тумане будет не более чем приятным развлечением. Это шкиперы Тима Хатчисона. Именно они отправились за людьми лейтенанта Рейли и доставили их сюда. Опасаясь, что они могут опоздать, а это было бы для нас катастрофой, я назначил финал операции на полночь. Когда вы сюда прибыли, Рейли?

– В двадцать один тридцать.

– Я заставил вас ждать более двух часов. Простите. К сожалению, не имея постоянной связи, я не мог внести коррективы в план ваших действий. Высадка прошла нормально?

– Так точно. На надувных лодках. Мы сразу же заняли обозначенные позиции и... ждали.

Лорд Кирксайд озадаченно хмыкнул – очевидно, его что-то беспокоило.

– Но... Скажите мне, мистер Кэлверт. – Он подбирал слова, чтобы деликатно сформулировать свою мысль. – Если вы могли радировать с кораблей Хатчисона, то я не понимаю, зачем вам понадобилось рисковать, посещая замок?

Ах, вот в чем дело! Великий Кирксайд печется о безопасности какого-то Кэлверта! Хотя мне почему-то кажется, что лорда все же волновала не столько моя безопасность, сколько мое присутствие в спальне его дочери. Вот возьму сейчас и намекну, что внук пэра Англии будет носить двойную фамилию – Кирксайд-Кэлверт.

– Если бы я не сделал этого, боюсь, что наш теперешний разговор происходил бы на том свете, – ответил я, стараясь не раздражаться. – Не проведя, говоря военным языком, рекогносцировку, я не смог бы дать точные указания относительно будущей акции. Ну а чтобы сообщить их, я воспользовался радиопередатчиком Лаворского... Лейтенант Рейли, прошу вас охранять наших пленников до рассвета. Утром прибудет корабль инспекции охраны природы и примет их на борт.

– Теперь я понимаю, почему сэр Артур остался со мной, когда вы с Хатчисоном отправились на «Нантесвилль», – обратилась ко мне Шарлотта с очередным «открытием». – Вы боялись, что, поговорив с рыбаками, я узнаю всю правду?

– От вас ничего не утаишь, Шарлотта...

Она оттолкнула мое плечо и гневно сверкнула глазами:

– Значит, вы с самого начала все знали, но заставляли меня все эти тридцать часов мучиться, страдать, сомневаться... Ведь достаточно было сказать одно слово...

– Это было неизбежно, Шарлотта. Вы обманывали меня, мне пришлось защищаться.

– Короче говоря, по-вашему, я еще должна вас благодарить?!

– А по-вашему – нет? – Голос деда Артура был полон иронии.

Небывалый случай: командир иронизирует в адрес аристократки! Впрочем, перестав быть женой Ставракиса, Шарлотта наверняка лишилась в глазах деда Артура большей части своих привилегий.

– Если Кэлверт не хочет объяснить, почему он был вынужден вести себя именно так, – принял эстафету саморазоблачений адмирал, – я поясню, в чем тут дело. Причин было несколько, и все немаловажные. Во-первых, если бы вы, мадам Шарлотта, прервали передачи, Лаворский сразу заподозрил бы что-то неладное. В этом случае они могли бы даже превозмочь жадность и, оставив несколько тонн золота в трюме «Нантесвилля», немедленно бежать. Люди такого сорта очень тонко чувствуют опасность. Во-вторых, в этом случае нам ничего не удалось бы доказать. Даже если бы мы сумели довести дело до суда, присяжные вряд ли были бы воодушевлены полным отсутствием прямых улик. В-третьих, Кэлверту необходимо было создать ситуацию, при которой все внимание в какой-то момент было бы приковано к нам, стоящим на палубе «Огненного креста». Это позволило Рейли и его людям занять свои места и не допустить ненужного кровопролития. В-четвертых, если бы вы, минута за минутой, не информировали своих «друзей» о всех наших перемещениях и планах – а мы даже открыли дверь рубки, чтобы вам было хорошо слышно каждое наше слово, – и если бы они не были благодаря вам столь спокойны и самоуверенны, здесь могло бы произойти настоящее побоище и Бог знает сколько людей погибло бы. А так они знали, что в их руках все нити, ловушка готова принять Кэлверта, Кэлверт готов идти на заклание, а вы готовы при необходимости выстрелить ему в спину. И наконец, пятое и самое главное. Десантники укрылись в разных местах: одни на галерее, метрах в ста от места событий, другие – в переходах замка, третьи – у пристани. Кто мог сообщать им о ходе событий и подать сигнал к сбору? Конечно, вы, мадам. Вы передавали сведения с помощью передатчика, взятого из комплекта «Огненного креста», а значит, ничто не мешало десантникам принимать ваши сообщения наравне с нашими противниками. Мы ведь знали частоту передатчика, а Кэлверт на всякий случай еще раз уточнил ее, когда был в вашей каюте, и потом сообщил ее Рейли.

– Вы аферист! Вы человек, которому нельзя верить! – Шарлотта отпрянула от меня, ее глаза были полны слез. И вдруг сквозь слезы промелькнул неописуемый ужас.

– Боже мой! – воскликнула она, снова хватая меня за плечо. – Но ведь пистолет мог выстрелить! Я могла убить вас, Филипп, милый...

Я ласково похлопал ее по руке.

– Но ведь вы не собирались этого делать, дорогая Шарлотта...

Сейчас мне показалось неуместным уточнять, что, если бы ее пистолет выстрелил, я больше никогда не доверял бы трехгранным напильникам.

* * *

Туман постепенно рассеивался. Над черными водами озера занималась заря. Мы стояли на палубе вчетвером: Тим Хатчисон, я, миссис Мак-Горн и Шарлотта. Я пытался убедить Шарлотту остаться в замке и отдохнуть, но она проигнорировала мой совет. Она помогла старой шотландке подняться на борт и, несмотря на мои уговоры, собиралась сопровождать нас до конца. Я уже боялся, что эта упрямая актриса в ближайший десяток лет попортит мне немало крови. Даже был уверен в этом.

Дед Артур не поехал с нами. Теперь из замка его могло вытащить только специальное распоряжение правительства. Сейчас он был центром всеобщего внимания и, расположившись в большом кожаном кресле у камина в гостиной родового имения Кирксайдов, рассказывал своим утонченным высокородным слушателям величественную сагу о подвигах славного победителя пиратов, кавалера ордена Бани и целой коллекции других, не менее важных наград, к которой теперь наверняка прибавятся новые экспонаты, адмирала Артура Арнфорд-Джейсона. Если мне повезет, раза два в течение рассказа промелькнет имя некоего Кэлверта. Впрочем, я не очень рассчитывал на это.

Миссис Мак-Горн стояла на палубе «Огненного креста» счастливая и сосредоточенная, как невеста перед венчанием. Ветер шевелил ее седенькие волосы и пытался разгладить морщины на ее лице.

«Интересно, догадается ли Сэмюэл Мак-Горн сменить рубашку?» – подумал я.

Алистер Маклин

Атабаска

Сабрине и Тони.

Пролог

Эта книга, главным образом, не о нефти, но именно нефть и оборудование, используемое для ее добычи, послужили основой. Поэтому, предварительное описание этих феноменов кажется интересным и полезным.

Что такое нефть и как началось ее образование, похоже, никто не знает наверняка. На эту тему написано множество технических и научных трудов — я в глаза не видел ни одного — но меня убедили, что, в основном, они согласуются во всем, пока не касаются того, что и представляет основной интерес, а именно: как нефть становится нефтью. На этом этапе теории множатся аналогично тем, что касаются происхождения жизни. Дилетант, встречаясь с трудностями, идет путем упрощений, что я и намерен сделать, так как не могу действовать иначе.

Для образования нефти нужны всего две составляющие: горная порода и абсолютно вымершие растительность и примитивные живые организмы, населявшие реки, озера и моря примерно за миллиард лет до нашего появления. Отсюда и термин — ископаемое топливо.

Библейские ссылки на горы, как символы вечности, ведут к неправильным представлениям о природе и неизменности гор. Горная порода — материал, из которого состоит земная кора, не является ни вечным, ни неразрушимым. Он не является даже неизменным. Напротив, он постоянно претерпевает изменения, находится в постоянном движении и превращении, поэтому полезно напоминать себе, что было время, когда не было ни одной горы. Даже в наши дни среди геологов, геофизиков и астрономов нет полного согласия относительно того, как образовалась земля. Общепринято считать, что началось с раскаленного газообразного состояния, перешедшего в состояние расплава, но ни одно из них не привело к формированию чего бы то ни было, включая и горы. Поэтому ошибочно полагать, что горы всегда были, есть и будут.

Мы, в данном случае, не будем вникать в теорию первичного возникновения гор, нас интересуют горы в том виде, какой они приняли в наши дни. Следует признать, что процесс изменений отслеживать затруднительно, так как даже незначительные изменения могут занять миллион лет, а значительные — сотни миллионов. Главным фактором в процессе разрушения гор является погода, а в процессе образования основная роль принадлежит гравитации.

На горы влияют пять основных погодных факторов. Мороз и обледенение разрушают горную породу, и она подвергается постепенному выветриванию. Морские волны в своем постоянном движении и во время приливов, а еще больше при сильных штормах, безжалостно размывают береговые линии. Но особенно грандиозной разрушительной силой обладают реки — достаточно вспомнить Гранд Каньон, чтобы получить представление о той мощи, которая вложена в его создание. Те горы, которые не подвергаются воздействиям этих факторов, по крупицам смываются дождями.

Что бы ни являлось причиной эрозии, результат одинаков: гора распадается на мельчайшие составляющие, частицы породы, или просто, пыль. Дожди или талые воды несут эту пыль в крошечные ручьи и могучие реки, которые, в свою очередь, доставляют ее в озера, внутренние моря и к береговой линии океанов. Пыль, хоть и мелкая, порошковая, однако все же тяжелее воды, и когда вода становится достаточно спокойной, постепенно опускается в виде ила на дно не только в озерах и морях, но также в устьях рек, а при наводнениях и на суше.

По прошествии невообразимо долгого времени, целые горные массивы уносятся в моря, и вследствие эффекта гравитации на пути к морю рождаются новые горы, образуемые наслоениями пыли, которые вырастают на десятки, сотни и даже тысячи футов. Нижние слои этих новых образований уплотняются вследствие постоянно возрастающего давления сверху, пока частицы не сплавляются и не формируют снова горную породу.

На этом последнем этапе перед формированием горной породы и появляется нефть. Те озера и моря, что существовали миллионы лет назад, были практически забиты водной растительностью и самыми примитивными формами водных существ. Умирая, они опускались на дно озер и морей вместе с оседающей пылью и были погребены под новыми и новыми бесчисленными слоями пыли и останков водной растительности и простейших. Миллионы лет, и непрерывно возрастающее давление верхних слоев превратили разложившиеся растения и простейших в нефть.

Описанный кратко, этот процесс кажется вполне достоверным, но тут-то и возникает почва для разногласий. Известны необходимые условия для образования нефти, но неизвестны причины метаморфозы. Кажется вероятным, что требуется некий химический катализатор, но таковой не удалось обнаружить. Первую синтетическую нефть, в отличие от вторичных синтетических масел, таких как те, что получены из угля, еще предстоит создать. Нам остается просто принять, что нефть — это нефть, она залегает в пластах горной породы, но всегда только в тех частях планеты, где в доисторические времена существовали моря или озера, на месте которых теперь где-то новые континенты, а где-то новые океанские глубины.

Оставайся сама нефть скрытой в глубине горной породы, да будь земля стабильным образованием, нефть никогда не была бы открыта. Но наша планета — место крайне нестабильное. Не существует такого понятия как стабильный континент, надежно пришвартованный к земной оси. Континенты покоятся на, так называемых, тектонических платформах, которые, в свою очередь, плавают по раскаленной магме без якоря и радара, и вольны двигаться в любом направлении. Так это и происходит, никаких сомнений: они бьются и трутся друг о друга, наползают и подныривают совершенно непредсказуемым образом, демонстрируя, аналогично горам, свою совершенную нестабильность. Хотя это тесное взаимодействие длится уже десятки или сотни миллионов лет, для нас оно становится очевидным только при землетрясениях, которые происходят при «разборках» между двумя тектоническими плитами.

При столкновении двух таких плит возникает невероятно сильное давление, обуславливающее известные эффекты, среди которых два представляют интерес для нашего повествования. Во-первых, громадные сдавливающие силы приводят к отжиму нефти из тех слоев горной породы, в которых она залегает, и распространению ее по всем направлениям, куда позволяет давление — вверх, вниз, в стороны. Во-вторых, при столкновении сами горные пласты сцепляются, складываются и выталкиваются вверх, образуя горные массивы, — так Гималаи рождены движением на север индийской тектонической плиты. Сцеплением нижних слоев создаются фактически подземные горы, массивные купола и арки.

Что касается возможности обнаружения нефти, то здесь важна структура самой горной породы. Горная порода может быть пористой и непористой; пористая порода, такая как гипс, позволяет жидкостям подобным нефти проходить сквозь себя, а непористая порода, вроде гранита, жидкостей не пропускает. В случае пористой породы, нефть под воздействием сжимающих сил будет подниматься вверх, пока не ослабнет распределительное давление, и заляжет на, или вблизи поверхности земли. В случае непористой породы, нефть окажется запертой под сводами и арками и, несмотря на огромное давление снизу, не сможет ни подняться наверх, ни уйти в сторону.

В этом последнем случае для обнаружения нефти используется так называемый традиционный метод. Геологи, обнаружив купол, сверлят в нем дырку. Если им повезет, он будет заполнен нефтью, а не окажется сплошным, тогда конец заботам, мощное подземное давление само доставит нефть на поверхность.

Добыча нефти, профильтровавшейся сквозь пористую горную породу, представляет совершенно иную и гораздо более сложную проблему, которая не имела решения вплоть до 1967 года. И даже тогда она была решена только частично. Беда в том, что эта профильтровавшаяся нефть не собирается в виде озер, а неразделимо смешана с инородными материалами, такими как песок и глина, из которых ее нужно извлечь и очистить.

Она является твердой и должна добываться как таковая, и хотя эта отвердевшая нефть может залегать на глубину до шести тысяч футов, современной науке и технике доступны только первые двести футов, и это только разработка открытым способом. Традиционные способы добычи — бурение вертикальных шахт и прокладка горизонтальных галерей — были бы безнадежно нерентабельными, поскольку они не смогут обеспечить сырьем коммерчески выгодный процесс. Новейшая экстракционная установка, запущенная летом 1976 года, требует 10 тысяч тон сырья в час.

Два превосходных примера двух различных способов добычи нефти можно наблюдать на дальнем северо-западе Северной Америки. Традиционный метод глубокого бурения нашел свое применение на нефтяных месторождениях арктического побережья северной Аляски, в заливе Прудхо. Второй — метод открытой добычи — еще предстоит внедрить, и единственное место в мире, где он может быть применён, — это битумоносные пески Атабаски.

1

— Нет, это место не для нас, — сказал Джордж Демотт. Он расправил мощную спину и отстранился от обеденного стола, неодобрительно взирая на останки огромных бараньих отбивных. — Джим Брэди хочет, чтобы его полевые игроки были стройными, здоровыми и сильными. Стройны ли мы, здоровы ли, сильны ли?

— Есть еще десерты, — сказал Дональд Маккензи. Подобно Демотту, и он был крупным спокойным человеком с обветренным морщинистым лицом, пожалуй, немного более крупным и немного менее спокойным. Посторонние часто принимали их за пару ушедших на покой боксеров тяжеловесов. — Я вижу кексы, печенье и большой выбор пирожков, — продолжал он. — Ты читал их памятку о питании? Там сказано, что среднему человеку, чтобы выжить в условиях Арктики, необходимо в день пять тысяч калорий. Но мы, Джордж, не вправе отнести себя к середнячкам. Шесть тысяч — это верняк. Я бы сказал, для надежности лучше даже поближе к семи. Как насчет шоколадного мусса с двойной порцией сливок?

— Он даже поместил эти свои требования на служебную доску объявлений, — устало сказал Демотт. — Почему-то в жирной черной рамке. За личной подписью.

— Старому оперативнику не пристало топтаться у доски объявлений, — фыркнул Маккензи. Он перевел в вертикальное положение все свои 220 фунтов и целенаправленно двинулся к буфетной стойке. Не возникало сомнений, что BP/SOHIO очень заботится о своих служащих. Здесь, в Прудхо-Бейе, на суровом берегу Арктического океана в середине зимы, в просторной светлой хорошо проветренной столовой со стенами пастельных тонов, с помощью центральной системы кондиционирования поддерживалась комфортная температура 72 градуса. Разница с наружной температурой составляла 105 градусов Фаренгейта. Выбор первоклассно приготовленных блюд поражал воображение.

— Они здесь, точно, не голодают, — сказал Маккензи, вернувшись с двумя порциями мусса и сливочником. — Интересно, как бы это воспринял старый абориген Аляски.

Сначала старатель или охотник прежних дней решил бы, что у него галлюцинации. Трудно предсказать, что именно вызвало бы наибольшее удивление. Восемьдесят процентов блюд, перечисленных в меню, ему были бы совершенно неизвестны. Но еще больше его изумил бы сорокафутовый плавательный бассейн и застекленный сад с соснами, березами, травой и цветами, в который можно было пройти через столовую.

— Бог его знает, что подумал бы старик, — сказал Демотт, — но можешь спросить вон у того, — он кивнул на человека, направляющегося к ним. — Джек Лондон сразу бы его узнал.

— Я бы сказал, скорее типаж Роберта Сервиса.[1]

Новоприбывший определенно не принадлежал к широко распространенному типу. На нем были толстые валенки, молескиновые штаны, сильно выгоревшее индейское шерстяное одеяло — макинау, которое дополнялось одинаково выгоревшими заплатами на рукавах. На шее висели рукавицы из меха нерпы, а в правой руке он держал шапку из енота. Длинные белые волосы были расчесаны на прямой пробор. Его слегка крючковатый нос и ясные голубые глаза прятались в глубоких морщинах, которые могли быть следствием обилия солнца или снега, а может быть, и сильно развитого чувства юмора. Остальные черты лица скрывала роскошная седая борода и усы, покрытые ледяными катышками. Он остановился около них, и по мгновенной вспышке белых зубов можно было догадаться, что он улыбнулся.

— Мистер Демотт? Мистер Маккензи? — Он протянул руку. — Финлэйсон. Джон Финлэйсон.

— Мистер Финлэйсон, — сказал Демотт. — Офис управляющего полевыми работами?

— Я и есть управляющий, — он взял стул, сел, вздохнул, стряхнул частично лед с бороды. — Да. Да. Знаю. В это трудно поверить. Он снова улыбнулся, указав на свою одежду. — Большинство людей думают, что я бродяга. Вы знаете, безработный, странствующий на товарняках. Бог знает, почему. Ближайшая железная дорога бесконечно далеко от Прудхо-Бейя. Почти также как Таити и зеленые лужайки. Знаете, постепенно становишься похожим на местных. Слишком давно в Заполярье. — Необычно отрывистая манера речи позволяла предположить, что контакты с цивилизацией у этого человека были, в лучшем случае, с перебоями. — Простите, что не смог. Я имею в виду не смог вас встретить. Мертвое дело.

— Мертвое дело? — удивился Маккензи.

— Взлетная полоса. Небольшие проблемы на одном из сборных пунктов. Случается постоянно. Мороз черт знает что вытворяет с молекулярной структурой стали. Надеюсь, о вас позаботились?

— Жалоб нет, — улыбнулся Демотт. — Нам много не надо. Буфет функционирует. Маккензи при деле. Верблюд и колодец, — Демотт поймал себя на том, что говорит как Финлэйсон. — Может одна маленькая жалоба имеется: меню слишком разнообразно, а порции слишком велики. Талия моего компаньона…

— Талия твоего компаньона не твоя забота, — сказал Маккензи спокойно. — Но у меня, действительно, есть жалоба, мистер Финлэйсон.

— Догадываюсь, — зубы блеснули снова, и Финлэйсон встал. — Давайте выслушаем ее в моем кабинете. Это рядом, — он пересек столовую и остановился у входной двери, указав на другую дверь, слева. — Главный центр управления работами. Сердце залива Прудхо, по крайней мере, его западной половины. Компьютерная система управления всеми полевыми работами.

— Предприимчивый парень со связкой гранат мог бы здесь неплохо поразвлечься, — сказал Демотт.

— Пяти секунд хватило бы, чтобы загубить все месторождение. Вы проделали весь путь от Хьюстона, чтобы подбодрить меня? Сюда, пожалуйста.

Они прошли через одну дверь, затем еще через одну, внутреннюю, и оказались в маленьком кабинете. Столы, стулья, шкафы, все металлическое, серое, цвета военно-морского флота. Финлэйсон пригласил их садиться и улыбнулся Маккензи.

— Французы говорят, что еда без вина, как день без солнца.

— Беда в этой техасской пыли, — сказал Маккензи. — Напрочь забивает горло, как никакая другая. Над водой просто смеется.

Финлэйсон поднял руки, как бы защищаясь.

— Там, за этими стенами, работают большие буровые установки. Чертовски дорогие и очень сложные в управлении. Там абсолютно темно, сорок градусов ниже нуля, и вы устали — здесь вы постоянно испытываете усталость. Не забывайте, что мы работаем по двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Пара глотков виски поверх всего этого, и придется списывать на миллион долларов оборудования. Или вы повредите трубопровод. Или сами убьетесь. Или, что уж совсем плохо, убьете других. Во времена сухого закона было проще — массовая контрабанда из Канады, самогонный джин, там были тысячи подпольных перегонных кубов. Но теперь здесь, на Северном Склоне, совсем иначе — поймали с чайной ложкой контрабандного алкоголя, до свиданья. Никаких оправданий. Вон. Но здесь такого не случается. Кто будет рисковать восьмьюстами долларами в неделю, ради порции «бурбона» ценой в десять центов.

— Когда ближайший рейс на Анкоридж? — спросил Маккензи.

Финлэйсон улыбнулся.

— Еще не все потеряно, мистер Маккензи, — он отпер шкаф, достал бутылку виски и пару стаканов и плеснул в них щедрой рукой. — Добро пожаловать на Норт-Слоуп, джентльмены.

— Меня посетило видение, — сказал Маккензи. — Путешественники, захваченные непогодой в Альпах, и святой Бернард, бегущий к ним вприпрыжку…с чаем. Вы что же, совсем не пьете?

— Пью. Неделю из пяти, когда живу с семьей в Анкоридже. А это держу только для очень важных посетителей. Следует ли думать, что вы подпадете под эту квалификацию? — Он в задумчивости стряхивал лед с бороды. — Должен признаться, что впервые услышал о вашей организации пару дней назад.

— Думайте о нас как о розах пустыни, — сказал Маккензи. — Рождены, чтобы цвести и отцветать никем не увиденными. Ну не совсем так, но пустыня имеет место. Именно там мы большей частью и проводим наши дни. — Кивком головы он указал на окно. — Пустыне не обязательно быть песчаной. Полагаю, это вполне может быть квалифицировано как арктическая пустыня.

— Я и сам порой так думаю. Но что вы делаете в тех пустынях? Я имею в виду, какова ваша функция?

— Наша функция? — Демотт задумался. — Как это ни странно, я бы сказал, что наша функция состоит в том, чтобы довести нашего почтенного работодателя Джима Брэди до состояния банкротства.

— Джим Брэди? Мне казалось, его имя начинается с А.

— Его мать была англичанкой. Назвала его Алжернон. Вас бы это устроило? Его все знают как Джима. Ну, это не суть важно, но в мире есть всего три человека, действительно способных ликвидировать пожары на нефтяных полях, особенно пожар на нефтяной скважине, и все трое из Техаса. Джим Брэди — один из этих трех.

— Принято считать, что существуют три возможных причины возгорания нефти: самопроизвольное возгорание, которого не должно быть, но случается; так называемый человеческий фактор, иначе говоря — простая неосторожность; и технические неполадки. Двадцатилетний опыт работы позволил Брэди распознать четвертый и наиболее зловещий фактор, который широко известен как промышленный саботаж.

— Кому здесь заниматься саботажем? Ради чего?

— Наиболее очевидная причина — конкуренция между большими нефтяными кампаниями — может быть исключена. Мнение о беспощадной конкуренции бытует только в прессе, охочей до сенсаций, да среди наиболее невежественной части публики. Один раз послушать вашингтонских лоббистов нефтяных кампаний на их закрытых совещаниях, и станет навсегда понятно выражение: две головы на одной шее, два сердца, бьющиеся в унисон. Помножьте на двадцать. Стоит «Exxon» поднять цену на газ сегодня на один цент, «Gulf», «Shell», «BP», «Elf», «Agip» и все остальные сделают то же самое завтра. Классический пример кооперации — множество кампаний работают рука об руку ради взаимной выгоды. Ради выгоды всех нефтяных кампаний. Штат Аляска и простые обыватели, конечно, могут придерживаться иной, более предвзятой точки зрения.

— Если мы исключаем конкуренцию, тогда следующей в списке оказывается власть. Международная силовая политика. Скажем, страна Х может значительно ослабить враждебную страну Y, поспособствовав уменьшению ее доходов от нефти. Это один возможный сценарий. Возможна и внутренняя силовая политика. Допустим, существование недовольных элементов при диктаторском правлении в нефтедобывающей стране, которые выбрали поджег, как способ демонстрации недовольства режимом, который, получая прибыль от неправедного бизнеса, в лучшем случае, оказывает благодеяния своим родственникам и приближенным, в то время, как простые крестьяне продолжают жить в средневековой нищете. Голод является великой движущей силой, и здесь появляется простор и для личной мести и сведения старых счетов, и для удовлетворения накопившейся ненависти.

— Нельзя забывать и о маньяках — поджигателях, для которых нефть смехотворно легкая цель и источник красивого огня. Короче, возможно все, и чем причудливей и невообразимей, тем вероятней. Наш недавний случай, к примеру, — он кивнул на Маккензи. — Мы с Дональдом только что вернулись с Залива. Там местные охрана и полиция были сбиты с толку множеством малых пожаров. Это так говорится, малых, но общий ущерб от них составил два миллиона долларов. Никаких сомнений, что действовал поджигатель. Мы его выследили, задержали и наказали. Подарили ему лук со стрелами.

Финлэйсон подумал, что виски подействовало слишком быстро.

— Одиннадцатилетний сын британского консула. У него был мощный пневматический пистолет Уэбли. Уэбли традиционно делает для таких пистолетов специальные патроны — полые, свинцовые шарики. Они не производят патронов из закаленной стали, дающих при попадании в железо великолепную вспышку. Но наш мальчуган располагал боезапасом своего приятеля — араба, имевшего такой же пистолет, но с нелегальными патронами для охоты на хищников в пустыне. Просто случайность, что отец того арабского мальчишки, кстати, принц крови, оказался владельцем того самого нефтяного поля. Маленький англичанин теперь имеет стрелы с наконечниками из резины.

— Уверен, что должна последовать мораль.

— Разумеется. Урок. Непредсказуемое — всегда рядом. Нашему подразделению производственного саботажа, как называет его Джим Брэди, шесть лет. Нас в нем четырнадцать человек. Сначала это было просто бюро расследования. Мы приходили на место, когда дело было сделано, и огонь вырвался на свободу, — бывало, что сам Джим инициировал пожар — и пытались выяснить, кто это сделал, как и почему. Честно говоря, успеха добивались редко: обычно оказывалось, что ворота настежь, а коней уже и след простыл, нам оставалось только закрыть ворота пустой конюшни.

— Мы изменили тактику. Теперь мы запираем ворота конюшни таким образом, чтобы их никто не смог отпереть. Иначе говоря, предупреждаем попытку, максимально ужесточая контроль и за производством, и за персоналом. Теперь мы нарасхват, мы стали наиболее доходным подразделением «Брэди Энтепрайзиз». Бесспорно. Каптаж скважин, вышедших из-под контроля, ликвидация пожаров; да всего и не перечислить, что мы делаем для обеспечения безопасности. Наши услуги пользуются таким спросом, что мы могли бы втрое увеличить наше подразделение и всем хватило бы дела.

— Что же вас останавливает? Я имею в виду, расширение бизнеса.

— Недостаток квалифицированных кадров, — сказал Маккензи. — Их просто нет. Более точно, есть оперативники, но почти не имеющие опыта, и тотальная нехватка людей, годных к обучению. Немногие удовлетворяют всему спектру требований. Нужно обладать пытливым умом, который, в свою очередь, основывался бы на врожденном инстинкте сыщика — иметь ген Шерлока Холмса, я бы сказал. Это или есть, или нет, внедрить невозможно. Нужно обладать глазами и носом, настроенными на опасность, — почти одержимостью, а это приходит только с опытом работы в поле; необходимо располагать довольно подробным знанием нефтяной индустрии по всему миру, и плюс ко всему, нужно быть нефтяником.

— И вы, джентльмены, — нефтяники. Это было утверждением, не вопросом.

— Всю нашу сознательную жизнь, — сказал Демотт. — Мы оба руководили полевыми работами.

— Если ваши услуги пользуются таким спросом, каким образом нам повезло оказаться во главе очереди?

— Насколько нам известно, нефтяная кампания впервые получает предупреждение о намерении организовать диверсию. Впервые, у нас есть шанс испытать наш механизм предотвращения. Нас несколько удивляет тот факт, мистер Финлэйсон, что вы узнали о нас только пару дней назад. Как же так случилось, что мы уже здесь? Нам-то стало о вас известно три дня назад, как только мы вернулись с Ближнего Востока. Мы позволили себе один день отдыха, еще один день ушел на изучение местонахождения и мер безопасности на аляскинском трубопроводе и…

— Как вы могли это изучить? Разве подобная информация не является закрытой?

— Мы могли бы затребовать ее сразу, как только получили просьбу о помощи, — терпеливо объяснял Демотт, — но этого не требовалось. Эта информация, мистер Финлэйсон, не является закрытой. Она доступна публике. Большие кампании, как правило, поразительно беспечны в этом отношении. Возможно, чтобы убедить публику или чтобы придать блеска облику кампании, описывая ее систему безопасности, они не просто публикуют информацию о ее работе, но фактически бомбардируют ею обывателей. Информация эта, разумеется, ненадежна и отрывочна, но даже человек средних способностей может составить из кусков целое.

— Собственно, большим кампаниям, вроде «Аляски», которая построила ваш трубопровод не в чем себя особенно упрекать. Им далеко до опрометчивости чемпиона всех времен — правительства Соединенных Штатов. Рассекречивание атомной бомбы является тому классическим примером. Когда русские тоже сделали бомбу, правительство решило, что теперь нет никакого резона хранить информацию о ней под грифом «секретно». Хотите знать, как сделать атомную бомбу? Пошлите запрос в АЕС[2] в Вашингтоне, и с обратной почтой получите всю необходимую информацию. Мысль, что такая информация может быть использована американцами против американцев, никогда не посещала голов высоких интеллектуалов Капитолийского Холма и Пентагона, которые, похоже, пребывают под впечатлением, что американские преступники массово удалились на покой в тот день, когда эту информацию рассекретили.

— Подождите. Достаточно, — Финлэйсон взмахнул рукой, защищаясь. — Верю, что вы не засылали в Прудхо-Бей армии шпионов. Ответ прост. Когда я получил это письмо, — оно было послано мне, а не в главное управление кампании в Анкоридже — я позвонил генеральному директору. Мы оба решили, что почти наверняка это просто розыгрыш, шутка. Однако, с сожалением должен признать, что многие жители Аляски не испытывают к нам добрых чувств. Поэтому мы решили, что если это не шутка, то положение может стать очень серьезным. Люди, подобные нам, хотя и поднялись на достаточно высокие позиции в своей области, не принимают окончательных решений, касающихся безопасности и будущего десятимиллиардного капитала. Поэтому мы решили поставить в известность великих «пенджэндрамов».[3] Вы получили директивы из Лондона. Мне сообщили о принятом решении уже после этого.

— Дирекции везде одинаковы, — сказал Демотт. — У вас при себе эта записка с угрозами?

Финлэйсон достал из стола маленький листок и протянул его Демотту.

— «Дорогой мистер Финлэйсон,»- читал Демотт. — Вежливый, однако. «Хочу вас проинформировать, что в ближайшем будущем вас ждет небольшая потеря нефти. Уверяю вас, совсем небольшая, только, чтобы продемонстрировать вам, что мы можем перекрыть подачу нефти, когда и где захотим. Будьте любезны, оповестить об этом ARCO».

Демотт передал записку Маккензи.

— Естественно, не подписана. Никаких требований. Если это не шутка, то задумана смягченная демонстрация, чтобы подготовить к большой угрозе и большим требованиям, которые за ней последуют. Сапер-моралист, если позволите, решил напугать вас до колик в желудке.

— Мне кажется, он уже достиг этого, — сказал Финлэйсон, глядя перед собой.

— Вы оповестили ARCO?

— Конечно. Месторождение разделено почти поровну. Мы ведем буровые работы в западном секторе, а их кампания — в восточном. Они вообще-то называются Atlantic Richfield, Exxon.

— Какова была их реакция?

— Как у меня: надеяться на лучшее, ожидать наихудшего.

— Как воспринял угрозу глава службы безопасности?

— Более, чем пессимистически. Это же его детище. Если бы я был на его месте, то воспринимал бы это так же. Он убежден, что угроза существует.

— Я тоже, — сказал Демотт. — Записка была в конверте? Спасибо, — он прочитал адрес: «Джону Финлэйсону, B.Sc., A.M.I.M.E.». — Не просто педантичность, свидетельство проделанной работы. «B.P./SOHIO, Прудхо-Бей, Аляска», почтовый штамп Эдмонтона, Альберта.

— Никаких ассоциаций. У меня там ни друзей, ни просто знакомых, и, определенно, никаких деловых контактов.

— А у главы службы безопасности?

— Аналогично. Никаких контактов.

— Его имя?

— Броновский. Сэм Броновский.

— Не пора ли ему к нам присоединиться?

— Боюсь, придется подождать. Он в Фэрбенксе. Если погода не помешает, сегодня вечером будет здесь. Зависит от видимости.

— Сезон снежных бурь?

— Здесь их нет. На Норт-Слоуп выпадает мало осадков, не больше шести дюймов за всю зиму. Бякой работает высокий ветер. Он поднимает снег с поверхности в воздух, и слой в тридцать — сорок футов над землей становится совершенно непрозрачным. Несколько лет назад перед Рождеством «Геркулес», считающийся самым надежным авиасредством, пытался совершить посадку в таких условиях и потерпел аварию. Двое из четырех членов экипажа погибли. С тех пор пилоты осторожничают; если такое могло случиться с «Геркулесом», никто не застрахован. Эти высокие ветры и снежные вихри, ими созданные, достигают скорости семидесяти миль в час и отравляют нам жизнь. Из-за них центр управления построен на сваях высотой в семь футов, чтобы дать возможность снегу проноситься над землей. В противном случае в конце зимы, мы бы оказались погребенными под огромным сугробом. Сваи, конечно, уменьшают отток тепла в вечную мерзлоту, но это не главное.

— Что делает Броновский в Фэрбенксе?

— Пытается укрепить там, где тонко. Нанимает дополнительную охрану для Фэрбенкса.

— Как он это делает?

— Полагаю, подход бывает разным. Это подразделение Броновского, мистер Демотт. В этих делах у него carte blanche. Лучше вам спросить у него, когда он вернется.

— Да перестаньте. Вы же его босс. Он подчиненный. Боссы всегда подсматривают за подчиненными. Просто ориентировочно. Каким образом он набирает людей?

— Ну, так и быть. Вероятно, у него есть список людей, с которыми он персонально знаком, и к которым может обратиться в случае срочной необходимости. Но, честно говоря, я совсем не уверен, что это так. Возможно, я его босс, но когда я передаю полномочия, я их действительно передаю. Мне известно, что он в контакте с начальником полиции и полагается на его рекомендации. Возможно, он помещает объявления в еженедельник «Вся Аляска», который издается в Фэрбенксе, но, может, он и не делает ничего подобного, — Финлэйсон задумался ненадолго. — Я бы не сказал, что он сознательно помалкивает об этом. Полагаю, если всю жизнь работаешь агентом службы безопасности, то уже и своей левой руке не позволишь знать, что делает правая.

— Что за народ он нанимает?

— В основном, бывших полицейских или бывших десантников.

— Но не специально тренированных охранников?

— Как таковых, нет, но я думал, что для десантников ощущение присутствия опасности становится частью натуры, — Финлэсон улыбнулся. — Я думаю, для Сэма главным критерием является способность метко стрелять.

— Агент безопасности — это особая ментальность, а не физические качества. Вы сказали: «в основном».

— Он нанял двух первоклассных агентов безопасности. Один находится в Фэрбенксе, а другой в Вальдезе.

— Кто сказал, что они первоклассные?

— Сэм. Он их тщательно выбирал, — Финлэйсон потрогал свою подсыхающую бороду, что могло свидетельствовать о раздражении. — Знаете, мистер Демотт, возможно, вы даже добродушны, но у меня такое ощущение, словно меня допрашивают.

— Чепуха. Если бы это было так, вы бы знали наверняка, потому что я бы расспрашивал о вас. Но я не намерен этого делать ни сейчас, ни потом.

— Что так? Нет ли у вас на меня досье, а?

— Во вторник, 5 сентября 1939 года вы поступили в среднюю школу в Данди, Шотландия.

— Бог мой!

— Что такого особого в районе Фэрбенкса? Почему именно там потребовалось усиление системы безопасности?

— Никаких важных или неотложных причин, поверьте.

— Не имеет значения важность их и неотложность, но каковы причины?

Финлэйсон затаил дыхание, словно собираясь глубоко вздохнуть, но раздумал.

— Глупо, наверное, все это. Знаете, слухи могут накликать беду. Народ опасается за этот сектор. Трубопровод на всей своей протяженности в восемьсот миль до Вальдеза пересекает три горных хребта. Всего на нем двенадцать насосных станций. Вблизи Фэрбенкса находится насосная станция номер восемь. Летом 1977 на ней произошел взрыв. Станция была полностью разрушена.

— Авария?

— Да.

— Причины взрыва установлены?

— Конечно.

— Удовлетворительные доказательства?

— Кампания, построившая трубопровод, «Аляска», была удовлетворена.

— Но не все были удовлетворены?

— Некоторые отнеслись скептически. Штат и федеральное агентство воздержались от комментариев.

— Какие объяснения дала «Аляска»?

— Техническая неисправность и сбой в электроснабжении.

— Вы сами этому верите?

— Меня там не было.

— Большинство было удовлетворено объяснениями?

— Очень многие им не поверили.

— Мог быть саботаж?

— Может быть. В тот момент я был здесь. Я никогда не видел восьмой станции. Она уже отстроена вновь, разумеется.

Демотт вздохнул.

— Здесь мне следовало бы продемонстрировать некоторые признаки раздражения. Не доверяете себе, мистер Финлэйсон, не так ли? А из вас мог бы получиться хороший агент службы безопасности. Не думаю, что вы рискнули бы высказать свое мнение, относительно того, не имело ли места укрывательство.

— Мое мнение не имеет значения. Имеет значение то, что пресса Аляски была абсолютно в этом уверена, и широко и открыто об этом писала. Тот факт, что газеты, казалось, совершенно не опасались обвинения в клевете, можно бы рассматривать как существенный. Они были бы рады общественному запросу, а «Аляска» отмалчивалась.

— Что так возбудило прессу? Или это лишний вопрос?

— Прессу взбесило, что ее не допускали на место аварии в течение многих часов. Но еще больше взбесил тот факт, что не пускали их не мирные служивые штата, а частная охрана, которая, что невероятно, сама перекрыла государственные дороги. Даже их собственный представитель по связям с общественностью признал, что их действия являются незаконными.

— Кто-нибудь подал жалобу в суд?

— Суда не было.

— Почему? — Финлэйсон пожал плечами, и Демотт продолжал: — Могло это случиться потому что «Аляска» — крупнейший работодатель штата, и выживание многих кампаний зависит от их контрактов с «Аляской»?

— Возможно.

— С этой минуты я буду стараться вас расколоть ради Джима Брэди. К каким выводам пришла пресса?

— Поскольку в течение целого дня их не допускали на место происшествия, они были уверены, что за это время работники кампании лихорадочно работали над уничтожением следов основного пролива и сокрытия факта, что отказоустойчивость системы дала опасный сбой. Кроме того, пресса утверждала, что «Аляска» скрыла ущерб, нанесенный пожаром.

— Может быть они скрыли улики, свидетельствующие о саботаже?

— Не хочу строить домыслов.

— Будь, по-вашему. Известны ли вам или Броновскому какие-нибудь подозрительные личности в Фэрбенксе?

— Зависит от того, кто, по-вашему, попадает под это определение. Если вы имеете в виду защитников окружающей среды, которые были против строительства трубопровода, то да. Сотни.

— Но они, я полагаю, всегда действуют открыто и дают свои имена и адреса, когда обращаются в газеты.

— Да.

— К тому же, это люди чувствительные и неагрессивные, всегда остающиеся в рамках закона.

— Других подозрительных я не знаю. В Фэрбенксе пятнадцать тысяч жителей, наивно думать, что все они чисты, как свежевыпавший снег.

— Что об аварии думает Броновский?

— Его там не было.

— Я спрашиваю не об этом.

— Но он тогда был в Нью-Йорке. Он еще не работал у нас.

— Следовательно, он новичок в кампании.

— Да. По вашим меркам, он автоматически попадает под подозрение, я полагаю. Если вы собираетесь напрасно тратить время, копаясь в его прошлом, вы вольны делать это, но мы его проверяли и перепроверяли трижды. Полицейское управление Нью-Йорка подтвердило его непорочность. И он, и его кампания имеют — имели — безупречную репутацию.

— Не сомневаюсь. Какова квалификация у него самого и у его кампании?

— Одинаковая. Он руководил одним из крупнейших и бесспорно лучших агентств безопасности Нью-Йорка. До этого, он был полицейским.

— На чем специализировалась его кампания?

— На самом лучшем. Главным образом, на охране. Дополнительная охрана для горстки крупнейших банков, когда их собственная служба безопасности страдает от дефицита кадров из-за отпусков или болезней. Патрулирование жилья богатейших людей Манхаттана и Лонг-Айленда во время больших светских раутов, чтобы предотвратить бесстыдное улепетывание с драгоценностями гостей. И третье, обеспечение сохранности на выставках драгоценных камней и живописи. Если бы вам удалось уговорить голландцев дать на пару месяцев для выставки «Ночной дозор» Рембрандта, Броновский был бы тем человеком, которого вы послали бы за картиной.

— Что могло побудить такого человека все бросить и перебраться сюда, на край света?

— Он не говорит. Да этого и не требуется. Ностальгия. Более точно, ностальгия его жены. Она живет в Анкоридже. Он летает туда на выходные.

— Я считал, что полагается четыре полных недели отработать прежде, чем получишь выходной.

— К Броновскому это не относится, только к тем, кто работает постоянно здесь. Номинально его рабочее место здесь, но он отвечает за весь трубопровод. К примеру, если что-то случается в Вальдезе, он оказывается гораздо ближе, если находится в квартире жены, чем, если бы находился здесь. Он очень легок на подъем, наш Сэм. Владеет и сам управляет самолетом. Мы оплачиваем только топливо, это все.

— Нельзя сказать, что он без гроша за душой.

— Не могу не согласиться. Ему нет необходимости работать, но он не может без дела. Что до денег, так он владеет контрольным пакетом своей кампании.

— Не было ли злоупотребления служебным положением?

— Как он мог злоупотребить там служебным положением, если он даже не выезжал из штата с тех пор, как приехал сюда год назад.

— Надежный парень, кажется. Такие наперечет. Дональд? — Демотт посмотрел на Маккензи.

— Да. — Маккензи взял в руки неподписанное письмо. — ФБР это видело?

— Нет, конечно. Какое отношение имеет к этому ФБР?

— Это может иметь к ним самое непосредственное отношение и очень скоро. Я знаю, что аляскинцы считают, что они отдельная нация, что здесь частное феодальное владение, и что вы относитесь к нам, несчастным, как к низшим сорока восьми, но вы являетесь, тем не менее, частью Соединенных Штатов. Когда нефть отсюда достигает Вальдеза, она транспортируется оттуда в один из штатов западного побережья. Любые перебои в поставке нефти между Прудхо-Бейем и Калифорнией рассматривались бы как противозаконное вмешательство в торговые отношения между двумя штатами, и ФБР было бы вовлечено автоматически.

— Но пока такого не произошло. Кроме того, что может сделать ФБР? Они и о себе-то не смогут позаботиться. Нам придется спасать их от замерзания до смерти уже в первые десять минут их пребывания здесь. Они смогут выжить только под крышей, и что они смогут сделать? Оккупировать наши компьютерные терминалы и основные линии связи и поднять тревогу на станциях в Прудхо-Бейе, Фэрбенксе и Вальдезе? У нас есть высококвалифицированные специалисты, способные отслеживать более трех тысяч источников тревожной информации. Приставить к этому делу фэбээровцев, все равно, что заставить слепого читать Санскрит. И внутри, и снаружи они будут только мешаться под ногами у тех, кто занят делом.

— Патрульные Аляски могли бы выжить. Я полагаю, они выживают там, где вашим собственным людям не выжить. Вы обращались к ним? Вы поставили в известность администрацию штата в Джуно?

— Нет.

— Почему?

— Они нас не любят. Разумеется, если бы была физическая угроза, беспорядки, они бы незамедлительно вмешались, но до тех пор, они предпочитают делать вид, что ничего не знают. Не могу сказать, что я их виню за это. Прежде, чем вы спросите, почему, я вам скажу. Худо ли, хорошо ли, но мы наследовали «Аляске». Они построили трубопровод и следят за ним, а мы его используем. Боюсь, здесь существует широкая серая зона неразличимости. В глазах большинства людей они были трубопроводом, а мы им стали.

Финлэйсон обдумал свои дальнейшие слова.

— Иногда «Аляску» хочется даже пожалеть. Они были жестоко ошельмованы. Нет сомнения, они несут ответственность за горы отходов и огромные издержки, но они завершили немыслимо трудную работу в немыслимо тяжелых условиях, и, более того, они уложились в срок. Лучшая строительная кампания в Северной Америке в настоящее время. Блестящие инженерные решения и блестящие инженерные кадры, но среди тех, кто отвечает за связи с общественностью, толковых мало: может они были бы на месте на Манхаттане, но не на Аляске. Их задачей было продать народу нефтепровод, а они преуспели в обращении огромной части населения в ярых противников строительства нефтепровода и самой строительной кампании.

Он покачал головой.

— Нужно было обладать особым даром, чтобы так навредить своей кампании. Стараясь защитить доброе имя «Аляски», они не нашли ничего лучшего, чем явное сокрытие улик и ложь, что было подтверждено. Так доброе имя превратилось в сомнительную репутацию.

Финлэйсон достал из ящика пару листков и передал их Демотту и Маккензи.

— Фотокопии классического примера того, как они общались с контрактниками. Можно подумать, что навыки работы были ими получены в каком-то полицейском государстве. Прочтите это. Весьма поучительно. Становится понятно, как молва привела к тому, что нас не любят.

Двое мужчин начали читать.

«Аляска»

Дополнение № 20

Эксплуатация трубопровода. Ревизия № 1

Трубопровод и дороги. 1 апреля 1974 г.

Спецификация. Стр. 2004

В. Ни при каких обстоятельствах ни Фирма-Контрактор, ни ее служащие не сообщают об утечке или разливе нефти каким-либо государственным службам. Сообщение о таких явлениях лежит полностью на ответственности «Аляски».

Контрактор должен обязать своих служащих исполнять это постановление.

Г. В дальнейшем, ни при каких обстоятельствах ни Контрактор, ни ее персонал не должны обсуждать, сообщать или связываться любым способом со средствами массовой информации, будь то радио, телевидение, газеты или периодические издания.

Любые подобные контакты Контрактора будут рассматриваться как существенное нарушение КОНТРАКТА Контрактором. Все контакты с прессой, касающиеся выбросов и разливов нефти, осуществляются только и исключительно «Аляской». Если представители прессы вступают в контакт с Контрактором или его сотрудниками, им следует воздерживаться от каких-либо дискуссий, сообщений и взаимодействий, рекомендуя обратиться за разъяснениями в кампанию «Аляска».

Все вышеизложенное Контрактор обязан довести до сведения управляющего звена и рядовых сотрудников.

Демотт опустил листок на колени.

— И это написано американцем?

— Американцем иностранного происхождения, — сказал Маккензи. — Очевидно, прошедшим выучку у Геббельса.

— Потрясающая инструкция, — сказал Демотт. — Помалкивай и скрывай или потеряешь контракт. Не переступай черты, иначе — вон с работы. Блестящий пример американской демократии в лучшем виде. Ну и ну! — Он взглянул на лист, затем на Финлэйсона:

— Как вам удалось раздобыть это? Наверняка документ засекречен.

— Вы будете смеяться, но вы ошибаетесь. Так сказать, достояние общественности.

Редакционная статья из еженедельника «Вся Аляска» от 22 июля 1977 года. Никаких сомнений, что инструкция была засекречена. Как газете удалось ее получить, не имею представления.

— Приятно узнать, что маленькая газета не побоялась выступить против гигантской кампании, и ей это сошло с рук.

Финлэйсон достал еще одну фотокопию.

— В этой же редакционной статье содержится упоминание «ужасного отрицательного воздействия трубопровода на всех нас». Это и теперь так же верно, как тогда. Мы унаследовали это ужасное отрицательное воздействие и до сих пор страдаем от него. Такие дела. Не могу сказать, что у нас совершенно нет сторонников, или, что власти не вмешаются немедленно, если будут замечены откровенные противозаконные действия. Но, поскольку важны голоса избирателей, те, кто правит, делают это из прикрытия. Они пробуют, куда дует ветер, затем задействуют приемлемое законодательство и занимают соответствующую безопасную позицию. Что бы ни случилось, они не пойдут на конфликт с теми, кто наделяет их властью. Они не рискнут под пристальным наблюдением публики, как за ними, так и за нами, придти и подать нам руку из-за какой-то анонимной угрозы какого-то анонимного сумасшедшего.

— Таким образом, это означает, что пока диверсия не произошла, вы не можете рассчитывать на помощь извне, — сказал Маккензи. — Во всем, что касается превентивных мер, вы целиком зависите от Броновского и его команды охранников. В результате, вы сами по себе.

— Неприятно об этом думать, но это так.

Демотт поднялся и стал ходить взад-вперед по кабинету.

— Будем считать, что угроза реальна, кто за ней стоит и чего добивается? Уверен, что он не сумасшедший. Если бы это был одержимый защитник окружающей среды, он бы действовал без всяких предупреждений. Некто мог бы иметь в виду вымогательство или шантаж, которые не обязательно однозначны; вымогают деньги, а шантаж служит множеству различных целей. Маловероятно, что основной целью является прекращение перекачки нефти; прекращение должно служить какой-то другой более важной цели. Деньги, политика, — внутренняя и международная — власть, ложный идеализм и истинный, или просто безответственный сумасшедший. Боюсь, придется ждать развития событий, прежде, чем делать предположения. Тем временем, я бы хотел как можно скорее встретиться с Броновским.

— Я же уже сказал, он должен закончить дело. Он будет здесь через несколько часов.

— Попросите его вылететь прямо сейчас, пожалуйста.

— Сожалею, но Броновский сам принимает решения. Номинально, он под моим началом, но не в полевых операциях. Он просто уйдет, если я попытаюсь узурпировать его власть. Зачем заводить собаку, а лаять самому.

— Я не уверен, что вы правильно оцениваете положение. Нам с Маккензи не только было гарантировано полное сотрудничество, но мы наделены полномочиями принять срочные меры безопасности, если по нашему мнению, такие срочные меры диктуются сложившимися условиями.

Юконская борода скрывала выражение лица Финлэйсона, но в голосе безошибочно распознавалось изумление.

— Вы имеете в виду отстранение Броновского?

— Если, опять же по нашему мнению, он достаточно хорош, мы просто удовольствуемся ролью советников, если нет, мы применим власть, которой наделены.

— Кем наделены? Это абсурд. Я не позволю. Я не могу этого позволить. Вы только появились здесь и напридумывали всякого; нет, я не получал подобных инструкций.

— В таком случае, я бы посоветовал вам запросить такие указания, или подтвердить их, немедленно.

— От кого?

— От великих пенджэндрамов, как вы их называете.

— В Лондоне? — Демотт молчал. — Это дело мистера Блэка.

Демотт продолжал молчать.

— Генерального директора, здесь на Аляске.

Демотт указал на три телефона на столе Финлэйсона:

— Он не дальше, чем один из этих аппаратов.

— Его нет на Аляске. Он посещает наши офисы в Сиэтле, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Когда и в каком порядке, я не знаю. Но мне известно, что он возвращается в Анкоридж завтра в полдень.

— Вы хотите сказать, что это самое раннее, когда вы сможете с ним связаться?

— Да.

— Вы могли бы позвонить в те офисы.

— Я же сказал, что не знаю, в каком из них он сейчас. Он может быть в тысяче других мест и, вообще, в полете.

— Вы могли бы попытаться, разве нет? — Финлэсон ничего не сказал, и Демотт продолжал: — Вы могли бы позвонить прямо в Лондон.

— Вы не очень осведомлены об иерархии в нефтяных кампаниях, не так ли?

— Так. Но зато я знаю, — привычная мягкость Демотта исчезла без следа, — что вас, Финлэйсон, ждет разочарование. Вы уже сейчас в беде, а ждет вас еще худшее. В подобных обстоятельствах менеджеру высшего звена управления не время думать об ущемленной гордости и соблюдении субординации. Вы ложно толкуете приоритеты, мой друг. В первую очередь, следует думать о благополучии кампании, а уже потом о своих чувствах и прикрытии своей задницы.

Глаза Финлэйсона не изменили выражения. Маккензи что-то сосредоточенно рассматривал на потолке. За годы совместной работы он убедился, что Демотт умеет загонять соперника угол. Жертва или сдается, или ставит себя в условия, когда Демотт безжалостно использует свои преимущества. Если ему не удается добиться сотрудничества, он добивается полного подчинения.

— Я сделал три предложения, — продолжал Демотт, — каждое из которых было, по моему мнению, вполне разумным, вы отвергли все три. Вы продолжаете настаивать на своем отказе?

— Да. Именно так.

— Отлично. Дональд, как, по-твоему, у меня есть выбор?

— Абсолютно никакого, — голос Маккензи звучал печально, — кроме неизбежного.

— Да, — Демотт холодно посмотрел на Фенлэйсона. — У вас есть микроволновая радиосвязь с Вальдезом, для связи с континентальными биржами, — он протянул Финлэйсону через стол карточку. — Или вы не дадите мне разрешения поговорить с моим офисом в Хьюстоне?

Финлэйсон ничего не сказал, но карточку взял, снял трубку и связался с коммутатором. После трех минут молчания, в течение которых только Финлэйсон, казалось, чувствовал себя некомфортно, раздался звонок. Финлэйсон послушал несколько мгновений и передал трубку Демотту.

— Брэди Энтепрайзиз? Мистера Брэди, пожалуйста, — последовала пауза. — Добрый день, Джим.

— Добрый, добрый, Джордж, — сильный звучный голос Брэди был хорошо слышен в комнате. — Ты в Прудхо-Бейе, да? Какое совпадение. Я как раз собирался тебе звонить.

— Я просто хочу отчитаться. Собственно сообщить, что отчитываться мне не в чем.

— У меня тоже для тебя сообщение. Мое — важнее, так что начнем с него. Линия открытая?

— Минутку, — Демотт взглянул на Финлэйсона. — Оператор на коммутаторе имеет допуск?

— Нет у нее никакого допуска. Господи, боже мой, она же просто телефонистка.

— Вы обращаетесь в нужную инстанцию. Действительно, Господи, спаси аляскинский нефтепровод. — Он вынул блокнот и карандаш и сказал в трубку: — Сожалею, Джим. Открытая. Диктуйте.

Четко и ясно в комнате зазвучал, казалось бессмысленный набор из букв и цифр, которые Демотт очень мелко и аккуратно записывал в свой блокнот. Спустя пару минут, Брэди сказал:

— Повторить?

— Спасибо, не нужно.

— Ты имеешь что-нибудь сказать?

— Только то, что управляющий работами неконтактен, неблагоразумен и создает препятствия. Не думаю, что нам выгодно здесь оставаться. Прошу разрешения отбыть.

После очень короткой паузы, Брэди произнес:

— Разрешение даю. — Демотт положил трубку и встал.

Финлэйсон был уже на ногах.

— Мистер Демотт….

— Передавайте привет Лондону, если вам случится там быть, мистер Финлэйсон, — сказал Демотт ледяным тоном.

2

В десять вечера сотрудники Джима Брэди в баре отеля «Питер Понд» форта Мак-Мюррей, что за тысячу триста миль на юго-запад от Прудхо-Бейя, встретились с Джейем Шуром. Те, кому принадлежало право высказывать суждения по таким вопросам, с готовностью соглашались, что в Канаде, как управляющему инженерными сооружениями, Шуру нет равных. Его темное мрачноватое, почти пиратское лицо, являлось несправедливой насмешкой природы, так как по натуре своей он был веселым, дружелюбным компанейским человеком, легко сходившимся с людьми, и очень отзывчивым.

Справедливости ради нужно сказать, что в данный момент он не испытывал ни веселья, ни добродушия, как, впрочем, и сидевший рядом с ним Билл Рейнольдс, начальник производства кампании «Санмобиль», румяный и постоянно улыбающийся человек, которого природа наградила действительно дьявольским умом, казалось присущим Шуру, но такового не имевшему.

Билл Рейнольдс посмотрел через стол на Демотта и Маккензи, с которыми они с Шуром познакомились всего минуту назад, и сказал:

— Вы опережаете время, джентльмены. Замечательное обслуживание, если можно так сказать.

— Стараемся, — сказал Демотт удовлетворенно. — Делаем все возможное.

— Виски? — спросил Маккензи.

— Спасибо, — кивнул Рейнольдс. — Похоже, двойная доза?

— Точно.

— Дороговато, пожалуй.

— Сделает вас сговорчивее, — улыбнулся Демотт.

— Управление — это Эдмонтон — дало нам знать, что вы не появитесь раньше, чем через четыре дня. Мы уж никак не ждали вас всего через четыре часа, — Рейнольдс с любопытством посмотрел в глаза Демотту поверх стакана с новой порцией виски. — Боюсь, нам мало, что о вас известно.

— Справедливо. Мы знаем о вас еще меньше.

— Не нефтяники, значит?

— Конечно, нефтяники, но бурильщики. Мы не знакомы с шахтной добычей.

— Служба безопасности — ваша постоянная работа?

— Совершенно верно.

— Тогда бесполезно спрашивать, что вы делали на Норт-Слоуп?

— Опять в точку.

— Сколько вы там пробыли?

— Два часа.

— Два часа! Вы хотите сказать, что залатали прорехи в системе безопасности за два часа?

— Да ничего мы не латали. Мы уехали.

— Позволено будет спросить, почему?

— Начальник производства был, скажем так, несговорчив.

— Вечно я со своим любопытством.

— А что такое?

— Я здесь являюсь начальником производства. Но намек понял.

— Да никаких намеков. Вы задали вопрос, я на него ответил, — сказал Демотт дружески.

— И вы решили просто уйти….

— У нас полно заказов по всему миру, мы не тратим время на тех, кто не хочет сам себе помочь. Не будем переворачивать все с ног на голову, джентльмены: ваша кампания ожидает, что это мы с Маккензи будем задавать вопросы, а вы отвечать на них. Когда была получена угроза?

— Сегодня в десять утра, — сказал Шур.

— У вас она с собой?

— Не совсем так. Она пришла по телефону.

— Откуда?

— Анкоридж. Международный звонок.

— Кто принял сообщение?

— Я. Билл был со мной рядом и тоже слушал. Звонивший дважды повторил свое сообщение. Он слово в слово сказал следующее: «Я вынужден информировать вас, что „Санмобиль“ в ближайшем будущем ожидают небольшие перебои в добыче нефти. Хочу успокоить вас: совершенно незначительные, только, чтобы убедить вас, что мы можем прекратить поток нефти, где и когда пожелаем». Это все.

— Никаких требований?

— Абсолютно никаких, что удивительно.

— Не сомневайтесь. Требования придут вместе с большой угрозой. Вы бы могли распознать этот голос, если бы услышали снова?

— Узнал бы я голоса миллиона других канадцев, которые говорят точно также как этот? Вы полагаете, что угроза является реальной?

— Да. Нам свойственно серьезно относиться к подобным вещам. Какова охрана завода?

— Ну, для нормальных условий, она вполне достаточная.

— Условия обещают быть слегка ненормальными. Сколько бойцов?

— Двадцать четыре, под началом Терри Бринкмана. Он свое дело знает.

— Не имею ни малейших сомнений. Есть сторожевые собаки?

— Ни единой. Обыкновенные полицейские собаки: овчарки, доберманы, боксеры, не могут выжить в этих экстремальных условиях. Лайки, конечно, могут, но сторожа они никудышные, больше интересуются друг другом, чем нарушителями.

— Электрозащита ограждения?

Шур закатил глаза и стал выглядеть обреченно.

— Вы сходу хотите дать козырную карту защитникам окружающей среды. Почему, если самый захудалый старый волк опалит свою шелудивую шкуру…

— Понятно. Полагаю, бессмысленно спрашивать об электронных пучках, сенсорных устройствах и тому подобном?

— Бессмысленно — верное слово.

— Как велика территория завода? — спросил Маккензи.

— Около восьми тысяч акров, — сказал Рейнольдс несчастным голосом.

— Восемь тысяч акров, — мрачно повторил Маккензи. — Какой периметр они дают?

— Четырнадцать миль.

— Да, таки мы имеем здесь проблему, — сказал Маккензи. — Я полагаю, ваша система охраны делится на две составляющих: охрана основных сооружений и охрана периметра, чтобы предотвращать вторжение посторонних.

— Охранники работают в три смены, в каждой смене по восемь человек.

— Восемь человек, без всяких вспомогательных средств, для охраны самого завода и патрулирования периметра в четырнадцать миль в темноте зимней ночи.

— Завод работает круглосуточно, и территория ярко освещена днем и ночью, — сделал попытку защититься Шур.

— Но не периметр. Туда хоть на автобусе, хоть на джипе можно въехать, да что без толку перечислять. Сказано, мы имеем проблему.

— И не только эту, — сказал Демотт. — Самая яркая иллюминация не поможет ни в малой степени. Не поможет, если в каждой смене сотни рабочих и таких смен три.

— Что вы имеете в виду?

— Подрывные элементы.

— Подрывные элементы! Среди рабочих не канадцев меньше двух процентов.

— Что, канадские преступники отменены королевским указом? Когда вы нанимаете людей, вы проверяете их прошлое?

— Ну, конечно, допросов не проводим и на детекторе лжи не проверяем. Если это делать, никогда никого не нанять. Нас интересует квалификация, рекомендации, опыт работы и нет ли истории криминальной активности.

— Это маловажно. Действительно опытный преступник никогда не имеет криминального досье. — Демотт, выглядел, как человек, который собирался вздохнуть, взорваться, выругаться и все бросить, но передумал.

— Теперь уже поздно. Завтра мистер Маккензи и я хотели бы поговорить с вашим Терри Бринкманом и осмотреть завод.

— Если мы будем здесь с машиной около десяти…

— А что, если это будет часов в семь? Да, семь будет нормально.

Демотт и Маккензи проводили взглядом двух уходивших мужчин, потом посмотрели друг на друга, осушили стаканы и подозвали бармена, затем стали смотреть в окно отеля «Питер Понд», названного в честь первого белого, увидевшего битумоносные пески.

Понд спустился на каноэ вниз по реке Атабаске почти двести лет назад. По-видимому, его самого не очень заинтересовали пески, но десятью годами позднее, более известный исследователь, Александр Маккензи, был заинтригован клейким веществом, сочащимся в выходах породы высоко над рекой. Он писал: «Битум находится в жидком состоянии и, смешанный с резиной или смолой ели, служит для заклеивания индейских каноэ. При нагревании пахнет подобно морскому углю».

Словам «морской уголь» не придавалось значения больше ста лет; никто не понял, что исследователь восемнадцатого века наткнулся на один из крупнейших в мире резервуаров ископаемого топлива. Но не наткнись они, и не было бы здесь сегодня ни отеля «Питер Понд», ни города за его окнами.

Даже еще в середине шестидесятых форт Мак-Муррей был ничем иным, как маленьким примитивным пограничным постом с населением, насчитывающим тысячу триста человек, и улицами покрытыми пылью, грязью или снежной кашей, в зависимости от погоды. Теперь, оставаясь по-прежнему пограничным городом, он стал совсем иным. Храня прошлое, но, заглядывая в будущее, он стал некой миниатюрой города, испытывающего бум, и в терминах увеличения населения, самым стремительно растущим в Канаде. Где четыре года назад было тринадцать сотен жителей, теперь было тринадцать тысяч. Построены школы, отели, банки, больницы, церкви, супермаркеты и, главное, сотни домов. И чудо из чудес: замощены улицы. То, что выглядит чудом, объясняется тем, и только тем, что форт Мак-Муррей находится в самом сердце битумоносных песков Атабаски, крупнейшего месторождения в мире.

Весь вечер шел сильный снег, и теперь он еще не совсем прекратился. Все вокруг: дома, деревья, машины, было под пушистым белым покровом. Сотни огней гостеприимно светили сквозь тихо падающие снежные хлопья. Картина наполнила бы радостью глаза и сердце художника, рисующего рождественские открытки. Примерно такие мысли блуждали в голове у Маккензи.

— Сегодня здесь должен бы появиться Санта Клаус.

— Хотелось бы, — сказал Демотт сердито. — Особенно, если бы он принес с собой немного покоя на землю и добрую волю всем людям. Что ты думаешь об этом звонке в «Санмобиль»?

— То же самое, что и ты. Текст, практически идентичен записке, полученной Финлэйсоном в Прудхо-Бейе. Очевидно, что это тот же самый человек или группа людей.

— А как ты расцениваешь тот факт, что аляскинские нефтяники получили угрозу из Альберты, а в Альберте угроза получена с Аляски?

— Никак, кроме того, что угрозы исходят из одного источника. Этот звонок из Анкориджа наверняка был сделан с общественного телефона. Отследить его невозможно.

— Возможно, но не наверняка. Я не знаю, можно ли из Анкориджа прямо позвонить сюда. Думаю, что нет, но мы это выясним. Если это невозможно, на телефонной станции есть запись. Так что есть шанс, что мы сможем локализовать телефон.

Маккензи посмотрел на форт Мак-Муррей сквозь донышко стакана и сказал:

— Это бы сильно помогло.

— Могло бы немного помочь. Есть две зацепки. Здесь было десять, когда позвонили. В Анкоридже в это время 6 утра. Кто, кроме сумасшедших или рабочих ночной смены, может оказаться на темных промерзших улицах Анкориджа в такое время? Я полагаю, это выглядит странным и не должно остаться незамеченным.

— Если есть, кому замечать.

— Полицейские в патрульных машинах. Таксисты. Водители снегоуборочных машин. Почтальоны. Ты был бы поражен, сколько людей на совершенно законных основаниях оказываются на улице темной ночью.

— С чего бы мне поражаться? — сказал Маккензи в сердцах. — На нашей чертовой работе мы сами частенько оказываемся ночью на улице. Ты сказал, две зацепки. Какая вторая?

— Если удастся локализовать таксофон, нам сможет помочь полиция, которая может потребовать, чтобы почтовики вытащили монеты из автомата и передаст их специалистам по пальчикам. Есть неплохие шансы, что парень, звонивший в форт Мак-Муррей, пользовался более крупными монетами, чем остальные граждане, звонившие этим днем или ночью. Две — три крупных монеты с одинаковыми отпечатками пальцев, и мы имеем нашего парня.

— Возражаю. Монеты проходят сквозь такое множество рук, что ты получишь множество отпечатков, даже, думаю, слишком много.

— Возражение принимается. Установлено, что на металлической поверхности при наложении доминирует самый поздний отпечаток. Мы снимем отпечатки и с наборной панели, люди не набирают номер в меховых рукавицах. Затем сверимся с криминальными записями. Отпечатки могут оказаться в картотеке. Если нам повезет, он наш, берем его и задаем массу интересных вопросов.

— Ну, ты голова, Джордж. Умен. Слови, только сначала своего человека.

— Если у нас будет описание или отпечатки с криминальным досье, это будет не очень трудно. Если он уйдет в подполье, тогда трудно, но ему нет причин думать об укрытии. Ему может быть даже и неудобно скрываться. Может он является столпом общества Анкориджа.

— Могу поспорить, что другим столпам анкориджского общества понравилось бы твое замечание. Они бы подумали о нас то же, что Джон Финлэйсон. Кстати, что ты собираешься предпринять в отношении Финлэйсона? Восстановление отношений кажется не только желательным, а просто обязательным. При столь очевидной связи…

— Дадим ему немного покипеть в собственном соку. Я, конечно, не имею в виду буквального значения этого выражения. Пусть немного понервничает в Прудхо-Бейе, пока мы будем готовы здесь. Он хороший мужик, умный, честный. Он реагировал так, как реагировал бы ты, да и я сам, если бы пара варягов попытались захватить власть. Чем дольше мы пробудем здесь, тем вероятней, что мы добьемся его безусловного сотрудничества, когда вернемся. Джим Брэди принес дурную весть, но в очень подходящий момент. Мы получили прекрасный повод откланяться. Кстати, о Джиме…

— Что-то мне все не очень нравится. Какие-то дурные предчувствия. Видимо, сказывается моя шотландская кровь. Тебе известно, что месторождение в Прудхо-Бейе и то, которое находится здесь, вместе хранят много больше половины запасов нефти Северной Америки. Это жуткое количество нефти. Не хотелось бы, чтобы что-то с ним случилось.

— Раньше ты не беспокоился о таких вещах. Следователю надлежит быть хладнокровным, циничным и беспристрастным.

— Это правильно, когда касается чужой нефти. Эта нефть — наша. Огромная ответственность. Нужны радикальные решения на самом высоком уровне.

— Мы говорили о Джиме Брэди.

— Я о нем и говорю.

— Думаешь, его нужно вызвать сюда?

— Я уверен.

— Я тоже. Поэтому и заговорил о нем. Пойдем ему позвоним.

3

Джим Брэди, ратующий за стройность, остроумие, энергичность и атлетичность своих оперативных сотрудников, в ботинках дотягивал до пяти футов и 240 фунтов. Никогда не путешествуя налегке, он прихватил с собой в полет из Хьюстона не только свою жену Джен, привлекательную бондинку, но и красавицу дочь, Стеллу, тоже натуральную блондинку, которая, во время подобных выездов в поле выполняла обязанности его секретаря. Он доставил жену в отель форта Мак-Муррей, но Стеллу оставил при себе в микроавтобусе, который «Санмобиль» послала за ним, чтобы доставить на завод.

Первое впечатление, произведенное им на настоящих мужчин Атабаски, оказалось весьма неблагоприятным. Он предстал в великолепно скроенном темно-сером деловом костюме, — только безупречный покрой позволял добиться соответствия покрова с его собственным абрисом близким к сфере, — белой рубашке и консервативном галстуке. Поверх всего этого были надеты два шерстяных пальто и просторная бобровая шуба, окончательно сравнявшая его горизонтальные размеры с вертикальными. Он щеголял в мягкой фетровой шляпе в цвет костюма, но и она почти скрылась под серым шерстяным шарфом, обмотанным дважды вокруг темени и подбородка.

— Вот это да! Черт меня побери! — воскликнул Брэди. Голос заглушался шарфом, концы которого были завязаны на лице непосредственно под глазами, единственным, что не было скрыто одеждой, но и их было достаточно, чтобы его компаньоны поняли, до какой степени он поражен.

— Это что-то! Вы, парни, должно быть неплохо развлекаетесь, роясь здесь и возводя хорошенькие маленькие замки из нефтяного песка.

— Можно, конечно, и так на это посмотреть, мистер Брэди, — сказал Джей Шур сдержанно. — Возможно, не так уж много по техасским стандартам, но это разработка крупнейшего месторождения в истории человечества.

— Я не хотел никого обидеть. Не обижайтесь! Вам кажется, что техасец не может признать лучшим и большим то, что вне его штата? — Чувствовалось, что он старается подыскать наилучшую формулировку для такого признания. — Это превосходит все, что я видел до сих пор.

«Этим» был драглайн, но такой драглайн, какого Брэди никогда не видел. Драглайн, по существу, машинное отделение с кабиной, где находится пульт управления, с которого осуществляется управление стрелой-манипулятором. Стрела подвешена на петлях и шарнирно крепится к основанию машинного отделения и, благодаря этому, может подниматься и опускаться, и поворачиваться из стороны в сторону: управление осуществляется с помощью тросов, протянутых от машинного отделения через массивную стальную надстройку к верхушке стрелы. Один из тросов, проходящий через наконечник стрелы, поддерживает ковш, который можно опускать для выборки материала, а затем поднимать и перемещать поднятый материал в сторону, в отвал.

— Самая большая штука, которая когда-либо двигалась по земле, — сказал Шур.

— Двигалась? — спросила Стелла.

— Да, он может двигаться. Ходит. Правильнее сказать волочит ноги, обутые в те огромные башмаки, под основанием. Выставлять на дерби в Кентукки не стоит, конечно, поскольку милю проходит за семь часов. Но ему и не приходится перемещаться больше, чем на несколько ярдов за один раз.

— И этот длиннющий нос….

— Стрела. Обычно ее длину сравнивают с размером футбольного поля, но это неправильно, она длиннее. Отсюда ковш не выглядит таким огромным, но это за счет угла зрения; он забирает за один раз почти восемьдесят кубических ярдов грунта, достаточно для заполнения большого гаража для двух машин. Драглайн весит 6500 тонн, примерно столько же, как небольшой крейсер. Стоимость? Около тридцати миллионов долларов. Сборка занимает пятнадцать — восемнадцать месяцев, естественно она производится прямо на месте. Их здесь четыре. Вместе они могут переместить четверть миллиона тонн за день.

— Все, ваша взяла, — сказал Брэди. — Пошли внутрь, а то я замерз. — Остальные четверо: Демотт, Маккензи, Шур и Бринкман, начальник охраны, посмотрели на него с легким удивлением. Казалось невозможным, что человек, так основательно укутанный и изолированный естественным образом, может чувствовать даже легкую прохладу, но, если Брэди говорит, что он замерз, значит, так оно и есть.

Они залезли в микроавтобус, который, может, и не отличался особым комфортом, но имел прекрасно работавшую печку. Прекрасно выглядела и девушка в парке с откинутым капюшоном и сияющей улыбкой на лице. Бринкман, который был много младше всех остальных в свои тридцать лет, поначалу не обратил особого внимания на Стеллу. Сейчас он прикоснулся к краю своей меховой шапки и залился румянцем. Его реакция была неудивительна, поскольку в белой меховой парке девушка выглядела не менее очаровательной, чем маленький белый медвежонок.

— Папа, хочешь продиктовать что-нибудь? — спросила она.

— Пока, ничего, — ответил Брэди. Оказавшись изолированным от сурового холода, он развязал концы шарфа, обнажив лицо, которое, возможно, в далеком прошлом носило на себе черты характера, позволившего ему пробиться из уличной нищеты к своим нынешним миллионам, но долгие годы благополучия стерли малейшие их следы. Кости черепа спрятались под жировыми наслоениями, лишив его лицо складок, морщин и даже мельчайших морщинок около глаз. Это было жирное лицо избалованного херувима. Правда, в глазах не было ничего от херувима. Взгляд его голубых глаз был холодным, оценивающим и жестким.

— Значит, это конец линии, — сказал Брэди, посмотрев в окно на драглайн.

— Ее начало, — сказал Шур. — Битумный песок может залегать на глубине до пятидесяти футов. Грунт, который лежит поверх него, для нас большое бремя, так как совершенно для нас бесполезен. Это гравий, глина, сланец, песок с малым содержанием нефти. Сначала весь этот грунт должен быть удален. — Он указал на приближавшийся трак. — Часть этого мусора, выбранного другим драглайном на новом месте, сейчас вывозится. Чтобы еще больше поразить вас, мистер Брэди, скажу, что эти траки тоже самые большие в мире. Их вес сто двадцать пять тонн, грузоподъемность сто пятьдесят тонн, и все это всего на четырех шинах. Но видели бы вы эти шины.

Трак как раз проехал мимо, и они получили возможность увидеть его шины. Их размер по высоте Брэди оценил в десять футов, ширина была соответствующей. Сам трак был гигантских размеров: по высоте кузова футов двадцать, и примерно такой же ширины, место водителя так высоко, что он сам едва виден с земли.

— Одна такая шина стоит как приличный автомобиль, — сказал Шур. — А если захотите купить сам трак по сегодняшним ценам, то от трех четвертей миллиона останется на сдачу только мелочь. — Он поговорил с водителем, и автобус медленно двинулся с места.

— Когда мусор вывезен, тот же драглайн выбирает битумный песок, что и делает тот драглайн, который мы видели, и складывает его в огромные груды, которые мы называем отвалами. — Причудливая машина феноменальной длины с шумом набрасывалась на отвал. — Это роторный экскаватор, всегда работающий в паре с драглайном. Длина четыреста двадцать футов. Вы можете наблюдать, как вгрызаются в отвал ковши роторного экскаватора. Четырнадцать ковшей на колесе диаметром сорок футов выбирают приличный тоннаж в минуту. Затем битумный песок подается вдоль хребта роторного экскаватора, мы называем его мостом, к сепараторам. Оттуда…..

— К сепараторам? — прервал Шура Брэди.

— Иногда песок слипается в большие комья, твердые как камень, которые могут повредить ленту конвейера. Сепараторы это просто вибрирующие сита, задерживающие такие комья.

— А без сепараторов ленты конвейеров могут быть повреждены?

— Конечно.

— Выведены из строя?

— Возможно. Мы не знаем. До этого никогда не доходило.

— Что дальше?

— Битумный песок ссыпается в движущиеся воронки, которые вы видите вон там. Из них песок высыпается на ленту конвейера, доставляющего его на обрабатывающий завод. После этого…

— Минуточку, — прервал на этот раз Демотт. — У вас, наверное, и конвеерных линий не одна.

— Да, хватает.

— Сколько?

— В общей сложности шестнадцать миль. — Шур выглядел сконфуженно. Демотт уставился на него, и Шур поспешил продолжить: — В конце каждой конвейерной линии находится радиальный стакер, который сгружает песок в так называемые пульсирующие сваи — это вроде склада.

— Радиальный стакер — это что? — спросил Брэди.

— Подвески, являющиеся продолжением ленты конвейера. Они могут опрокидываться через специальную дугу и направлять битумный песок в подходящий буферный резервуар. Или они могут заполнять накопители, которые доставляют битумный песок под землю, чтобы начать процесс химического и физического отделения битума. Первый из названных процессов…

— О, Господи! — воскликнул Маккензи потрясенно.

— Давайте подведем итоги, — сказал Демотт. — Не хочу быть грубым, мистер Шур, но мне не хочется слушать о процессе извлечения битума. Я уже видел и слышал все, что хотел.

— О, Боже Всемогущий! — воскликнул Маккензи, должно быть, для разнообразия.

— В чем дело, джентльмены? — спросил Брэди.

— Когда вчера вечером мы говорили с мистером Шуром и мистером Рейнольдсом, который руководит здесь работами, — начал Демотт, тщательно подбирая слова, — мы думали, что у нас есть некоторые причины для беспокойства. Сейчас я понял, что мы зря тратим драгоценное время на пустяки. Бог мой, теперь я действительно беспокоюсь!

— Вчера вечером мы оказались перед фактом, что периметр предприятия смехотворно прост для преодоления; не представит труда для подрывников и проникновение на сам завод. Оценивая ретроспективно все увиденное, можно сказать, что это просто, как нечего делать. Сколько слабых звеньев ты насчитал, Дон?

— Шесть.

— У меня счет тот же.

— Прежде всего, это драглайны. Они выглядят нерушимыми, как утесы Гибралтара, но фактически они-то и есть наиболее уязвимое звено. Сотни тонн взрывчатки ничего не смогут сделать с утесами Гибралтара, но я могу вывести из строя драглайн двумя пятифунтовыми зарядами, поместив их в то место, где стрела крепится к основанию драглайна.

— Если вам удастся подобраться к драглайну, но вам не подобраться: территория ярко освещается прожекторами, — сказал Бринкман, нарушив молчание впервые за последние пятнадцать минут, и сразу пожалел о своем высказывании.

— О, Господи! — воскликнул Маккензи, не особенно разнообразя свой репертуар.

— Что вы имеете в виду, мистер Маккензи?

— Я имею в виду, что нет ничего проще, чем выяснить, где находится выключатель или источник питания для прожекторов и разбить его или, используя новаторский подход, отключить. Я мог бы просто отключить подачу энергии. А еще проще пострелять по лампам из пулемета. Это займет не более пяти секунд. Конечно, если они не из пуленепробиваемого стекла.

— Пяти фунтов технического аматола будет достаточно, чтобы вывести из строя на неопределенный период роторный экскаватор. Потребуется не больше взрывчатки, чтобы позаботиться о мосте роторного экскаватора. Двух фунтов хватит для тарелки сепаратора. Таким образом, это четыре возможных способа. Радиальный стакер тоже представляет лакомый кусок. Если он не работает, «Санмобиль» не сможет отправлять на переработку даже уже складированный битумный песок. Но, вероятно, наиболее привлекательны — шестнадцать миль неохраняемой конвейерной линии.

В автобусе повисло напряженное молчание, которое снова нарушил Демотт.

— Зачем рисковать, устраивая диверсию на обогатительном комбинате, если проще и эффективнее просто прервать поток сырья. Трудно продолжать обработку, если нечего обрабатывать. Элементарно. Детская игра. Четыре драглайна, четыре роторных экскаватора, четыре моста экскаваторов, четыре сепаратора, четыре радиальных стакера, шестнадцать миль конвейера, четырнадцать миль не патрулируемого периметра и всего восемь человек, чтобы все это охранять. Ситуация абсурдна. Боюсь, мистер Брэди, способа помешать нашему приятелю из Анкориджа осуществить задуманное не существует.

Брэди обратил холодный взгляд своих голубых глаз на несчастного Бринкмана и сказал:

— Что вы можете сказать обо всем этом?

— Что я могу сказать, кроме того, что согласиться? Будь у меня в десять раз больше бойцов, мы бы все равно не могли ничего противопоставить такой угрозе. — Он пожал плечами. — Мне и в страшных снах не могло привидеться ничего подобного.

— Мы все в шоке. Не корите себя. Вы, служба безопасности, думали, что это добыча нефти, а не война. Каковы ваши обязанности здесь?

— Мы здесь, чтобы предотвращать три нежелательных явления: драки среди рабочих, мелкое воровство и пьянство на территории комбината. Но до сих пор мы очень редко сталкивались с чем-то подобным.

Было заметно, что слова Бринкмана натолкнули Брэди на какую-то мысль.

— Ах, да! Беспорядки при стрессовых ситуациях и все такое. — Он обернулся назад. — Стелла!

— Да, папа, — она открыла корзинку из ивовых прутьев и вынула из нее фляжку и стопку, наполнила ее и передала отцу.

— Дайкири,[4] — сказал Брэди, — Есть еще виски, джин, ром…

— Прошу прощения, мистер Брэди, — сказал Шур, — но кампания придерживается очень строгих правил…

Брэди высказался в крепких выражениях относительно строгих правил, которых придерживается кампания, и снова обратился к Бринкману:

— Таким образом, до сих пор вас хватало с избытком, и если что случится в будущем, вы обойдетесь своими силами?

— Не совсем так. Тот факт, что нам редко приходится вмешиваться, еще не означает, что мы лишние. Важно наше присутствие. Вы не станете бросать булыжник в витрину ювелирного магазина, если в пяти футах от нее стоит заинтересованный полицейский. Что же касается будущего, я чувствую себя абсолютно беспомощным.

— Если бы вы собирались нанести удар, какое место вы бы сочли наиболее подходящим?

— Лента конвейера в любой точке, — ответил Бринкман, не задумываясь.

Брэди посмотрел на Демотта и Маккензи, те согласно кивнули.

— Мистер Шур?

— Согласен. — Шур неосознанно отхлебнул виски из стакана, оказавшегося каким-то образом у него в руке. — Она кажется очень прочной, но это видимость. Общая ширина шесть футов, но стальное полотно толщиной всего в полтора дюйма. Я бы и сам смог с ним совладать при помощи кузнечного молота и зубила. — Шур говорил и выглядел очень подавленно. — Не многим известно, какие горы сырья мы должны перерабатывать, чтобы проект оставался рентабельным. Нам нужно около четверти миллиона тонн битумного песка в сутки. Как я уже говорил, крупнейшее добывающее предприятие существовавшее когда-либо. Стоит перекрыть подачу сырья, и оно остановится через несколько часов. Это означает потерю ста тридцати тысяч баррелей нефти в день. Даже такая кампания как «Санмобиль» не сможет долго терпеть такие потери.

— Сколько стоило строительство производства здесь? — спросил Брэди.

— Два миллиарда, приблизительно.

— Два миллиарда долларов и потенциальные потери ста тридцати тысяч баррелей нефти в день. — Брэди покачал головой. — Трудно усомниться в блестящих способностях тех, кто создал проект и осуществил его, и тех инженеров, что здесь работают. Но несомненно и другое, — во всяком случае для меня, — что все эти интеллектуалы проявили некоторую слепоту. Почему не была предусмотрена вероятность возникновения подобной ситуации? Я понимаю, легко быть умным задним числом, но здесь не требовалось особого ума, чтобы подумать об опасности. Нефтяной бизнес отличается от любого другого. Неужели они не видели гигантского потенциала для ненависти и сумасшествия, для шантажа? Неужели они не предусмотрели этого при создании крупнейшего во все времена индустриального заложника фортуны?

Шур бессмысленно посмотрел на свой стакан, машинально выпил и ничего не сказал.

— Не совсем, — сказал Демотт.

— Что значит твое «не совсем»?

— Безусловно, это индустриальный заложник фортуны, но не крупнейший во все времена. Это сомнительное достоинство принадлежит, вне всяких сомнений, самому транс-аляскинскому нефтепроводу. Их затраты составили не два, а восемь миллиардов. Они транспортируют не сто тридцать тысяч баррелей в день, а миллион двести тысяч баррелей. У них под охраной не шестнадцать миль конвейерной ленты, а восемьсот миль трубопровода.

Брэди протянул свой стакан за новой порцией, переварил неприятную новость, подкрепил себя спиртным и спросил:

— Неужели у них нет никаких средств обеспечения безопасности этой чертовой штуки?

— В пределах ограничения размеров потерь, безусловно, есть. У них великолепная система связи и электронного управления, со всеми мыслимыми резервными устройствами, обеспечивающими отказоустойчивость, вплоть до спутниковой станции управления чрезвычайной ситуацией. — Демотт достал из кармана листок бумаги. — У них двенадцать насосных станций с дистанционным или местным управлением. Трубопровод оборудован шестьюдесятью двумя дистанционными запорными клапанами, управляемыми по радио с ближайшей северной станции. С помощью этих клапанов можно остановить поток нефти на любом участке. Есть восемьдесят контрольных вентилей, которые предотвратят обратный поток нефти и еще сотни разных вентилей, смысл работы которых доступен только инженерам. Всего вместе, они имеют свыше тысячи показателей дистанционной системы контроля. Короче говоря, они могут изолировать любой отрезок трубопровода в любую минуту. Так как требуется шесть минут, чтобы заглушить большой насос, некоторое количество нефти успеет сбежать: примерно, пятьдесят тысяч баррелей, это было подсчитано. Цифра может показаться огромной, но это капля в море по сравнению с тем, что может находиться в трубопроводе. Но нужно помнить, что нефть не может закачиваться бесконечно.

— Это очень интересно, — холодно сказал Брэди. — Могу поспорить, все эти ухищрения имели целью охрану окружающей среды. Могу поспорить также, что жуликам и шантажистам, приславшим угрозы, совершенно наплевать на окружающую среду. Они просто хотят прервать поток нефти. Можно защитить трубопровод?

— Если вернуться к недостаточной предусмотрительности, о которой вы говорили раньше…

— То, о чем вы умолчали, это возможность повредить трубопровод в любом месте, в любой момент?

— Совершенно верно.

— Ты думал об этой проблеме? — спросил Брэди, глядя на Демотта.

— Конечно.

— А вы, Дональд?

— Я тоже.

— И что вы надумали?

— Ничего. Поэтому мы и послали за вами. Надеялись, может, вы придумаете что-нибудь стоящее.

Брэди посмотрел на него со злостью, подводя в уме итоги того, что стало ему известно. Прошло некоторое время, прежде, чем он заговорил снова:

— Что произойдет, если возникнет повреждение и поток нефти в трубе будет остановлен? Она загустеет?

— В конце концов, да. Но на это нужно довольно много времени. Нефть, выходящая из под земли, горячая; она все еще теплая, когда достигает Вальдеза. У трубопровода очень хорошая теплоизоляция, да и нефть при движении создает трение, а следовательно, разогревается. Считается, что поток можно восстановить после неподвижности в течение двадцати одного дня. Это предел. После этого… — он развел руками.

— Нефть больше не потечет?

— Нет.

— Никогда?

— Я боюсь утверждать наверняка. Не знаю. Никто мне не рассказывал об этом. Не думаю, что кто-нибудь даже захочет говорить об этом.

Все молчали, пока снова не заговорил Брэди.

— Знаете, чего бы мне хотелось?

— Я знаю, — сказал Демотт. — Вам хотелось бы оказаться сейчас в Хьюстоне.

Послышался звонок радиотелефона. Водитель снял трубку, послушал и обернулся к Шуру:

— Это офис управляющего. Хочет, чтобы мы немедленно возвращались? Мистер Рейнольдс говорит, что это очень срочно. — Шофер нажал на газ.

Рейнольдс их ждал. Он указал Брэди на телефон на столе и сказал:

— Хьюстон. Вас.

— Слушаю, — сказал Брэди в трубку, затем сделал раздраженный жест и повернулся к Демотту. — Дерьмо. Чертов код. Примешь, ладно? — Было несколько странновато слышать это от Брэди, который сам изобрел этот код и настаивал на его употреблении почти для всего, кроме здравствуйте и до свидания. Демотт вытащил блокнот и карандаш, взял телефон и начал писать. Запись сообщения заняла не больше минуты, еще пара минут ушла на расшифровку.

— Это все, что у вас есть? — спросил он в трубку. Пауза. — Когда вы получили это сообщение, и когда это случилось? — Снова пауза. — Пятнадцать минут и два часа. Спасибо. — Он повернулся к Брэди. — Трубопровод был поврежден. Насосная станция номер четыре. Рядом с перевалом Атиган, гряды Брукса. Точных сведений еще нет. Кажется, повреждение не очень серьезное, но достаточное, чтобы пришлось перекрыть трубопровод.

— Есть шанс, что это случайность?

— Взрывчатка. Они взорвали два запорных клапана.

Нависла тишина. Брэди с интересом разглядывал Демотта.

— Не нужно так убиваться, Джордж. Мы ведь ожидали чего-нибудь подобного. Это еще не конец света.

— Для двоих, находившихся там, уже конец.

4

Было половина третьего по полудни, время — аляскинское, почти темно, но видимость хорошая, ветер десять узлов в час и температура воздуха — 4F, т. е. 36 градусов ниже нуля, — когда двухмоторный реактивный самолет снова опустился на посадочную полосу в Прудхо-Бейе. Получив сообщение из Хьюстона, Брэди, Демотт и Маккензи не стали терять время. Они проделали обратный путь до форта Мак-Муррей, упаковали в дорогу предметы первой необходимости, что в случае Брэди оказалось тремя фляжками со спиртным, попрощались с Джен и Стеллой и отправились прямо в аэропорт. Брэди заснул сразу, как только они оказались в воздушном пространстве над Юконом, вскоре заснул и Маккензи. Демотт же продолжал бодрствовать, пытаясь решить головоломку: что могло заставить противника, осуществляя угрозу не более, чем показательной акции, убивать?

Едва самолет застыл на посадочной полосе, к нему подкатил ярко освещенный микроавтобус, и сразу отъехала вбок передняя дверь. Брэди, третьим покинувший самолет, был первым в автобусе. Остальные последовали за ним. Человек, встретивший их у трапа, сел за руль. Ему можно было дать от сорока до пятидесяти лет, коренастый с круглым лицом. Он казался человеком жестким, но было в нем что-то, что заставляло думать, что он умеет пошутить, хотя в данный момент поводов для шуток не было.

— Мистер Брэди, мистер Демотт, мистер Маккензи, — сказал он с акцентом, позволявшим безошибочно распознать уроженца Бостона. — Добро пожаловать. Мистер Финлэйсон попросил меня встретить вас. Как вы догадываетесь, он сейчас безвылазно сидит в центре управления работами. Меня зовут Сэм Броновский.

— Начальник службы безопасности, — сказал Демотт.

— За грехи мои. — Улыбнулся Броновский. — Вы — мистер Демотт, тот, кому я должен сдать полномочия?

— Кто вам это сказал? — спросил Демотт, пристально глядя на Броновского.

— Мистер Финлэйсон. Во всяком случае, по смыслу сказанного.

— Боюсь, мистер Финлэйсон несколько преувеличил.

— Сейчас это не удивительно. Он недавно говорил с Лондоном, теперь, похоже, страдает от травмы левого уха. — Броновский снова улыбнулся.

— Мы здесь не для того, чтобы присваивать себе, чьи бы то ни было полномочия, — сказал Брэди. — Мы работаем не так. Но, если нам отказывают в сотрудничестве, я имею в виду полное сотрудничество, мы вполне можем остаться дома. Простой пример: мистер Демотт хотел немедленно поговорить с вами. Сам глава кампании гарантировал мне полное сотрудничество, но мистер Финлэйсон наотрез отказался выполнить просьбу мистера Демотта и мистера Маккензи.

— Я бы немедленно явился, если бы знал, — торопливо сказал Броновский. — В отличие от Финлэйсона, я всю жизнь был агентом безопасности и знаю, кто вы и чем занимаетесь. В подобной ситуации я приму любую помощь профессионалов, которую вы сможете предоставить, но не будьте к нему слишком строги: это не просто трубопровод его страны, он относится к нему, как к своей любимой дочери. Для него создавшаяся ситуация совершенно непривычна, он просто не знает, что нужно делать. Он не хотел мешать, просто тянул время, пока сможет получить совет на самом высшем уровне.

— Вы, похоже, готовы голову дать на отсечение за своего босса?

— Простая справедливость, надеюсь на вашу справедливость тоже. Представьте, каково ему сейчас. Говорит, что если бы не разозлился так на вас двоих, двое парней с четвертой станции были бы сейчас живы.

— Это чушь, — сказал Маккензи. — Меня трогает его раскаяние, но будь здесь пятьдесят демотов и пятьдесят маккензи, это все равно случилось бы.

— Когда мы сможем быть на месте? — спросил Брэди.

— Мистер Финлэйсон спрашивал, не загляните ли вы и ваши коллеги сначала к нему, поговорить с ним и мистером Блэком. После этого вы можете вылететь в любой момент. Вертолет ждет.

— Блэк?

— Генеральный директор аляскинского отделения.

— Вы бывали на этой станции?

— Я был тем человеком, который их нашел. Точнее, был первым на месте происшествия. Вместе с начальником подразделения Тимом Хьюстоном.

— Вы пользуетесь личным самолетом?

— Да, но не в этот раз. Эта часть гряды Брукса похожа на лунные горы. Мы прилетели на вертолете. После получения этой чертовой угрозы, мы постоянно совершали облет станций и удаленных клапанов. Прошлую ночь мы провели на пятой станции. Мы как раз подлетали к четвертому клапану, это всего в миле от станции, когда увидели большой взрыв.

— Вы видели его?

— Вы понимаете, пламя и дым от горящей нефти. Вы спрашиваете, слышали ли мы что-нибудь? Но в вертолете невозможно ничего услышать. Да и так все понятно, если вы видите, как крыша взлетает на воздух. Мы сели и сразу выскочили из машины, я с винтовкой, Тим с двумя пистолетами. Зря потеряли время. Мерзавцев и след простыл. Как нефтяники, вы понимаете, нужна значительная группа людей и целый комплекс зданий, чтобы разместить и обслуживать пару турбин, типа авиационных, мощностью 13500 лошадиных сил, не говоря уж о мониторинге и связи, которые они должны постоянно поддерживать. Горела сама насосная, не так уж сильно, но для нас с Тимом слишком сильно, чтобы войти внутрь без огнетушителей. Мы начали осматриваться вокруг, когда услышали крики, доносившиеся со склада. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке. В помещении склада оказался начальник станции со своими людьми. Они немедленно похватали со стен огнетушители, и через три минуты сбили огонь. Но для двух инженеров, находившихся в насосной, уже было слишком поздно. Они прибыли на станцию из Прудхо-Бейя накануне, чтобы выполнить рутинную профилактику одной из турбин.

— Они были мертвы.

— Дальше некуда. — На лице Броновского не отразилось никаких эмоций. — Они братья. Прекрасные парни. Наши с Тимом друзья.

— Могла это быть случайная смерть, от взрыва?

— Взрыв в вас не стреляет. Они были очень обезображены, но это не скрыло отверстия от пули между глаз.

— Вы обыскали окрестности?

— Разумеется. Условия не были идеальными: уже было темно, шел снег. Я думаю, что видел след вертолета на наметенном сугробе, остальные в этом не уверены. Однако, на всякий случай, я связался с Анкориджем и попросил следить за всеми общественными и частными посадочными полосами штата. Кроме того, обратиться по телевидению и радио к публике с просьбой сообщать об услышанном шуме вертолета в необычных местах. Не надеюсь, но один шанс из десяти тысяч, что кто-то откликнется. Большинство людей не имеют представления, как огромен этот штат. Он больше чем половина западной Европы, а население всего триста тысяч, образно говоря, он просто необитаем. Вертолеты — привычная особенность жизни на Аляске, и народ обращает на них внимания не больше, чем обращают внимание на машины в Техасе. А в третьих, у нас светло только три часа в день, так что идея поиска с воздуха просто смешна: нам потребовалось бы в пятьдесят раз больше самолетов, чем мы имеем, и даже тогда, нужна большая удача, чтобы их найти. — Для вашего сведения: мы обнаружили нечто весьма неприятное. На случай аварии, на насосной станции смонтирован аварийный трубопровод, на который можно переключиться, чтобы миновать станцию, но наши приятели о нем позаботились тоже, взорвав управляющий вентиль.

— Так следует ожидать большого пролива нефти?

— Ни в коем случае. На нефтепроводе установлены тысячи сенсоров на всем пути от Прудхо-Бейя до Вальдеза, и любая секция может быть перекрыта и немедленно изолирована. Даже ремонт не должен создавать проблем. Но ни человек, ни метал не могут работать достаточно хорошо при таких чрезвычайно низких температурах.

— Похоже, к саботажникам это не относится, — сказал Демотт. — Сколько их было?

— Паулсон говорит, что двое. Двое других, что трое. Остальные не знают.

— Не очень-то наблюдательный народ здесь, не так ли?

— Думаю, вы не правы, мистер Демотт. Паулсон очень хороший человек и очень наблюдательный.

— Он видел их лица?

— Нет, и это совершенно точно.

— Маски?

— Нет. У них были подняты меховые воротники, а шапки надвинуты низко на лоб, так что были видны только глаза. Вы не можете разглядеть цвет человеческих глаз в темноте. Кроме того, народ был поднят с постели.

— Но не два инженера, они работали, несмотря на ранний час. Почему бы это?

— Потому что они еще не ложились. Они работали всю ночь, потому что собирались домой к семьям в Фэрбенкс, на полагающуюся им неделю отпуска. Потому что мы договорились, что я заберу их в это время.

— Паулсон или кто-нибудь из его людей могли узнать голоса.

— Если бы, тогда обладатели голосов уже сидели бы за решеткой. Их лица были закрыты воротниками, которые заглушали и голоса. Вы задаете очень много вопросов, мистер Демотт.

— Мистер Демотт — опытный следователь, — сказал Брэди весело. — Фактически, я сам его натаскивал. Что случилось потом?

— Их конвоировали на продовольственный склад и там заперли. Этот склад запирается из-за медведей. Медведи, если совсем не оголодают, не склонны лакомиться человечинкой, но обожают человеческую еду.

— Спасибо, мистер Броновский. Один последний вопрос. Паулсон или кто-нибудь из его людей слышали роковые выстрелы?

— Нет. Но и Паулсон, и двое его людей видели, что нападающие имели оружие с глушителями. Это благодаря множеству тех образовательных кинокартин, мистер Демотт.

Возникла пауза в расспросах, которую нарушил Брэди:

— Так как по природе я проницательный наблюдатель, могу утверждать, Джордж, что тебя что-то мучит. Что у тебя на уме?

— Только смутная догадка: а не являются ли убийцы служащими аляскинского трубопровода?

Наступила краткая, но многозначительная тишина. Затем Броновский сказал:

— Это все объясняет. Вы понимаете, я говорю сейчас как доктор Ватсон. Я знаю, что Шерлок Холмс мог бы найти виновного, не вылезая из кресла, но никогда не слышал о полицейском или агенте безопасности, который смог найти ответы на все вопросы, даже не побывав на месте преступления.

— А я и не утверждаю, что знаю ответы на все вопросы, — сказал Демотт. — Я говорю, что существует такая вероятность.

— Что тебя наводит на эту мысль? — спросил Брэди.

— В первую очередь то, что нефтепровод — не просто самый крупный работодатель, но, практически, единственный. Откуда еще, черт побери, могли появиться здесь убийцы. Кем еще они могут быть? Охотниками — одиночками, расставлявшими капканы, или старателями, в середине-то зимы на северном склоне гряды Брукса? Они бы замерзли в первый же день. Они не могут быть старателями, тундра намертво замерзла, а под ней две тысячи футов вечной мерзлоты. А что до охотников, им было бы не только холодно и одиноко, но и очень голодно, потому что они не смогли бы найти ничего съедобного к северу от гряды Брукса до поздней весны.

— Сказанное тобой означает, что только трубопровод и поддерживает жизнь в этих местах, — пробурчал Брэди.

— Именно. Если бы убийство произошло на седьмой или восьмой насосной станции, обстоятельства могли бы быть совершенно иными, — до тех станций раз плюнуть добраться из Фэрбенкса на машине. Но через перевал Брукса зимой на машине не проедешь, с рюкзаком тоже не пойдешь, если не замыслил самоубийство. Остается все тот же вопрос: как они туда попали, и как выбрались оттуда?

— Вертолетом, — сказал Броновский. — Помните, я говорил, мне показалось, что я видел следы полозьев. Тим, Тим Хьюстон, видел их тоже, но не так уверен в этом. Остальные отнеслись скептически, но признали возможность на уровне вероятности. Я летаю на вертолетах сколько себя помню. — Броновский гневно тряхнул головой. — Ради бога, каким образом еще они могли там появиться и исчезнуть?

— Я подумал, — сказал Маккензи, — что на насосной станции, вероятнее всего, есть радарная установка с экраном.

— Конечно, — пожал плечами Броновский. — Но снег шутит шутки с радарами. Да они могли и не смотреть на экран, могли вообще отключить его, не ожидая гостей в такую плохую погоду.

— Но они, наверняка, с нетерпением ждали вас, — сказал Демотт.

— Не раньше, чем через час. Погода стала ухудшаться на пятой станции, поэтому мы вылетели раньше времени. И еще, даже если бы они услышали вертолет, они бы автоматически сочли, что это один из наших, никаких подозрений ни у кого не возникло бы.

— Как бы то ни было, — сказал Демотт, — а я убежден, что это дело рук своих. Убийцы — служащие нефтепровода. Записка, извещающая об их намерении организовать небольшой разлив нефти, была вполне цивилизованной, не содержала даже намека на жестокость, но произошло убийство. Диверсанты были опознаны, и оказались вынужденными пойти на убийство.

— Опознаны? — Маккензи не вписался в поворот.

— Да. Броновский сказал, что ключ торчал в замке двери склада. Не забывайте, что все инженеры, запертые внутри, были, действительно, инженерами. Они не могли не сообразить подсунуть под дверь картонку, дощечку или кусок линолеума, вытолкнуть ключ из замочной скважины и втащить его внутрь с помощью этого нехитрого приспособления. Если бы я запирал их, то выкинул бы ключ за милю от этого места. Но убийцы этого не сделали. Почему? Потому что они хотели привести тех двух инженеров, что находились около турбины и запереть вместе с остальными. Но и этого они не сделали. Почему? Потому что саботажники что-то сказали или сделали, по чему были узнаны братьями. Они были узнаны, потому что были хорошо знакомы с инженерами. И у саботажников не осталось выбора, кроме убийства свидетелей.

— Как вам эта гипотеза, Сэм, — спросил Брэди.

Броновский все еще медлил с ответом, когда автобус остановился около главного входа в административное здание. Брэди, как и ожидалось, первым выбрался из него и побежал — если, вообще, допустимо сказать «побежал» о человеческой особи по форме близкой к сферической, — к гостеприимному укрытию. Остальные последовали за ним более спокойно.

Джон Финлэйсон поднялся из-за стола, когда они вошли в его кабинет. Он протянул руку Брэди и сказал:

— Рад познакомиться, сэр. — Он слегка кивнул Демотту, Маккензи и Броновскому, затем повернулся к человеку, сидевшему за столом справа то него.

— Мистер Хамиш Блэк, генеральный директор, Аляска.

Мистер Блэк даже отдаленно не походил на директора чего бы то ни было, и меньше всего на менеджера трудного и беспощадного нефтяного бизнеса. Зонтика и котелка не было, но и без них худое с тонкими чертами лицо с безукоризненно подстриженными усиками, черные волосы, разделенные посередине безупречным пробором, и пенсне, свидетельствовали о его принадлежности к ведущим бухгалтерам лондонского Сити, кем он и был на самом деле.

Не такая уж редкость, что человек, не отличающий болта от гайки, возглавляет огромный индустриальный комплекс. Мальчишка посыльный, старательно пробивавший себе путь наверх через чины и звания, достиг, наконец, зала заседаний директората, став весьма влиятельным человеком: это — Хамиш Блэк, поднаторевший на вычислениях при помощи карманного калькулятора, и теперь, задающий тон всей индустрии. Ходили слухи, что его годовой доход описывается шестью цифрами, в фунтах стерлингов, не в долларах. И его наниматели были уверены, что он стоит каждого пенни.

Блэк терпеливо ждал, пока Финлэйсон закончит процедуру представления.

— Я не пойду так далеко, как мистер Финлэйсон, не скажу, что рад вас видеть, — произнес Блэк. Его улыбка была такой же тонкой, как его лицо. Спокойная, ровная, отчетливая речь родом из Сити, лондонского Уолл-стрита, как и внешний вид.

— При других обстоятельствах — безусловно, но сейчас, мистер Брэди, я скажу только, что рад тому, что вы и ваши коллеги здесь. Полагаю, мистер Броновский сообщил вам подробности. Как вы предлагаете нам действовать дальше?

— Не знаю. У вас есть стаканы? — Выражение лица Финлэйсона, можно было интерпретировать как неодобрительное, но Блэк, казалось, не верил в использование выражения лица. Брэди разлил дайкири из фляжки тем, кто был с ним заодно, и спросил: — ФБР уже поставлено в известность?

— Вынужденно, — ответил Блэк.

— Вынужденно?

— По закону полагается сообщать о любом нарушении торговых отношений между штатами. Честно говоря, не могу представить, чем они могут помочь.

— Они уже на насосной станции?

— Нет, они еще и не появлялись: ждут нескольких армейских офицеров — артиллеристов для компании: специалистов по бомбам, взрывчатке и тому подобным вещам.

— Зря тратят время. Среди тех, кто построил и эксплуатирует трубопровод, довольно таких знатоков взрывчатки, каких не найти ни в одном армейском подразделении: экспертов по взрывчатке. Убийцы не оставили даже следов взрывчатки на четвертой станции.

Если молчание можно охарактеризовать как холодное, то, наступившее после этих слов, можно расценить как ледяное.

— Значит ли это то, что я думаю, это значит? — сказал Финлэйсон холодно.

— Можете себе представить, именно так. Объясни, Джордж, — сказал Брэди.

Демотт объяснил. Когда он закончил, Финлэйсон произнес:

— Абсурд. Зачем кому-то из наших служащих идти на такое преступление? Бессмысленно.

— Всегда неприятно, когда оказывается, что пригрел на груди змею, — сказал Брэди сочувственно. — Мистер Блэк?

— Мне кажется это возможным, но только потому, что нет других объяснений на данный момент. Что думаете вы сами, мистер Брэди?

— То же самое, о чем я спрашивал мнение Броновского до того, как мы устроились в этом кабинете.

— Да. Помню. — Броновский выглядел сконфуженно. — Мне не нравится эта версия о внутренних диверсантах. Слишком уж правдоподобно она выглядит. Но если принять ее, то сразу можно показать пальцем на нас с Тимом. — Броновский помолчал. — У нас с Тимом есть вертолет. Мы были в нужном месте почти в нужное время. Нам известны десятки способов повреждения трубопровода. Не секрет, что мы имеем большой опыт взрывных работ, поэтому для нас было бы нетрудно устроить взрыв на четвертой станции. — Он снова помолчал. — Но кто заподозрит начальника службы безопасности и его заместителя?

— Я, например, — сказал Брэди, глотнув спиртного и вздохнув. — И я бы уже засадил вас за решетку, если бы не ваш безупречный послужной список, отсутствие видимых мотивов и тот факт, что невероятно, чтобы вы действовали так неуклюже.

— Не неуклюже, мистер Брэди. Убийцы были или глупы до идиотизма, или очень напуганы. Их действия отличает совершенный непрофессионализм. Зачем они пристрелили двух инженеров? Почему оставили убитых, не скрыв следы преступления? Почему просто не стукнули так, чтобы те потеряли сознание. Существуют десятки способов этого добиться, не оставив видимых следов. Не взорвали, наконец, вместе со станцией? Божье провидение, и не было бы никаких следов убийства.

— Дилетантство всегда огорчительно, не правда ли? — Брэди повернулся к Финлэйсону. — Могли бы мы связаться с Анкориджем? Спасибо. Джордж, какой номер? Поговори сам, пожалуйста. — Демотт взял трубку, и в течение четырех минут, доступная слуху присутствующих, его половина диалога сводилась к немногим односложным словам.

— Будто вы этого не знали, — сказал Демотт, положив трубку.

— Неудача? — спросил Маккензи.

— Слишком большая удача. Полиция Анкориджа указывает не на одну, а на четыре телефонных будки. В тот неурочный час подозрительные личности или были внутри, или отирались поблизости. Из всех четырех автоматов извлечено необычно много монет высокого достоинства. Все монеты были изъяты и доставлены в полицейский участок. Но отпечатки пальцев еще не сняты, и потребуются часы, чтобы сравнить их с картотекой.

— Важность этого звонка мне непонятна. Какая здесь связь с четвертой насосной станцией? — сказал Блэк с саркастической сдержанностью.

— Возможно, есть связь, — сказал Брэди, — Но может, и нет. Нам известно наверняка, что «Санмобиль», кампания, разрабатывающая месторождение битумного песка к северу от форта Мак-Муррей, в Альберте, получила угрозу, касающуюся их линии перегонки нефти. Текст угрожающего сообщения почти идентичен тому, что получили вы, разница лишь в том, что ваш получен по почте, а они получили его по телефону. Звонили с общественного телефона в Анкоридже. Мы пытаемся выяснить, из какой телефонной будки звонили и надеемся на удачу с отпечатками пальцев, чтобы узнать, кто звонил.

Блэк ненадолго задумался и сказал:

— Забавно. Угроза нефтедобыче Аляски пришла из Альберты, а угроза Альберте пришла с Аляски. Должна быть связь с четвертой станцией: у совпадения не бывает таких длинных рук. И в то время, когда вы сидите здесь, мистер Брэди, злоумышленники, возможно, закладывают взрывные устройства в стратегических точках нефтяного промысла «Санмобиля».

— Меня тоже посещала эта мысль. Однако, подозрения и предположения вряд ли нам помогут, пока не будут выяснены действительные обстоятельства. Мы надеемся, что нам удастся найти одно — два неоспоримых свидетельства даже на самой четвертой насосной станции. Собираетесь туда, мистер Блэк?

— О боже! Конечно, нет. Я из тех граждан, что не расстаются с письменным столом. Но я буду ждать вашего возвращения с большим интересом.

— Возвращения? Я никуда не собираюсь. Те заледенелые просторы — не для меня. Мои превосходные помощники прекрасно знают, что нужно искать. Кроме того, кому-то все равно нужно оставаться на командном пункте. Далеко ли до четвертой насосной станции, мистер Броновский?

— Для вертолета? Сто сорок миль, ни больше, ни меньше.

— Великолепно. У нас достаточно времени, чтобы восполнить пропущенный ланч. Ваша столовая еще открыта, мистер Финлэйсон, я полагаю, и винный погреб сносен?

— Очень сожалею, мистер Брэди, — Финлэйсон даже не пытался скрыть злорадство в голосе. — Правилами кампании алкоголь строго запрещен.

— Нет нужды заниматься самоистязанием, — сказал Брэди вежливо. — У меня на борту лучшая винная коллекция к северу от Полярного Круга.

5

Три дуговых лампы, работающие от генератора, освещали полуразрушенную насосную станцию и разбитое вдребезги оборудование, создавая жесткий контраст между сияющей белизной и какой-то потусторонней чернотой без всяких полутонов. Снег медленно падал сквозь исчезнувшую крышу, а сильный ветер подхватывал тонкие белые облака и выдувал в зияющую дыру в северной стене. Совместным действием двух снегопадов уже смягчились и сгладились очертания механизмов, но недостаточно, чтобы скрыть, что моторы, генераторы, насосы, распределительные щиты или полностью разрушены, или серьезно повреждены. Снегом были милосердно занесены и два тела, лежавшие рядом с жалкими останками распределительного щита. Демотт внимательно осматривался вокруг. Его лицо было безрадостным, как та сцена, что предстала их взорам.

— Повреждения распределены равномерно, — сказал он. — Свидетельствует о том, что был не один центральный взрыв, а с полдюжины небольших зарядов. Он обратился к Паулсону, начальнику станции, чернобородому человеку с мукой в глазах. — Сколько взрывов вы слышали?

— Только один, мне кажется. Но нельзя быть в этом уверенным. Мы бы и не могли услышать других взрывов после первого, барабанные перепонки были не в состоянии их регистрировать. Но один мы все слышали, это точно.

— Взрыватель электрический или радио, или, если они использовали гремучую ртуть, резонансная детонация. Знатоки своего дела, вне всяких сомнений. — Он взглянул на два бесформенных сугроба. — Но, с другой стороны, совсем не профессионалы. Почему тела здесь до сих пор?

— Так было приказано.

— Кем приказано?

— Из управления. Не прикасаться до проведения посмертного освидетельствования.

— Чушь! Какое может быть освидетельствование замерзшего тела. — Демотт нагнулся и стал счищать снег с ближайшего тела, и взглянул с удивлением, когда тяжелая рука легла ему на левое плечо.

— Послушате, мистер, вы плохо слышите? — Паулсон говорил не враждебно, но раздраженно. — Здесь я распоряжаюсь.

— Распоряжались. Дональд?

— Да! — Маккензи снял руку Паулсона с плеча Демотта и сказал: — Давайте спросим генерального директора, Блэка, и послушаем, что он скажет о тех, кто чинит препятствия расследованию убийств.

— В этом нет необходимости, мистер Маккензи, — сказал Броновский. — Джон расстроен, разве это не понятно?

Паулсон постоял в нерешительности несколько секунд, повернулся и вышел. Демотт успел счистить с тела большую часть снега, когда снова почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Это возвратился Паулсон с одежной щеткой на длинной ручке, которую и протягивал Демотту. Демотт улыбнулся ему, поблагодарил и осторожно смел остатки снега.

Чрезвычайно обезображенный череп убитого было трудно распознать как человеческий, но причина образования круглого отверстия над пустой левой глазницей сомнений не вызывала. С помощью Маккензи Демотт приподнял замерзший труп и осмотрел затылок. Там даже кожа не была повреждена.

— Пуля застряла внутри, — сказал Демотт. — Нарезка на ней должна заинтересовать баллистическую лабораторию полиции.

— Только где та лаборатория? — сказал Броновский. — Аляска всего-то каких-нибудь полмиллиона квадратных миль. Я далек от оптимизма.

— Согласен. — Они опустили тело на пол, и Демотт попытался расстегнуть молнию на рваной зеленой парке, но и она тоже была замерзшей. От его усилий лед слегка треснул, и он попытался отделить куртку от рубашки под ней и заглянул в промежуток между двумя слоями одежды. Он увидел во внутреннем правом кармане парки какие-то документы и коричневый конверт и попытался, плоско просунув руку, вытащить их, ухватив указательным и средним пальцами, но, поскольку в захват попадал только уголок конверта, намертво примерзшего к остальным бумагам, и к самому карману, оказалось, что их невозможно сдвинуть. Демотт распрямил спину, оставаясь на коленях перед убитым, посмотрел на него задумчиво, потом обратился к Броновскому: — Могли бы мы перенести тела куда-нибудь, где бы они оттаяли немного? Я не могу обследовать их в таком состоянии, да и для вскрытия это необходимо.

— Джон? — Броновский посмотрел на Паулсона, тот кивнул, хотя и с неохотой.

— И еще одно, — сказал Демотт. — Каким образом быстрей всего убрать снег с пола и техники?

— Укрыть брезентом и включить пару горячих фенов. Мгновенно все будет готово. Хотите, чтобы я это организовал прямо сейчас? И тела тоже?

— Да, пожалуйста. Потом я хотел бы задать несколько вопросов. В жилом помещении, если возможно.

— Это прямо напротив. Я присоединюсь к вам через несколько минут.

— Взыграл твой охотничий инстинкт? Что ты нашел? — спросил Маккензи, когда они вышли наружу.

— У того убитого сломан указательный палец на правой руке.

— И это все? Я не удивлюсь, если у него половина костей сломано.

— Вполне возможно. Но этот палец сломан странным образом. Потом объясню.

Броновский и Паулсон присоединились к ним за удобным круглым столом на кухне жилого отсека.

— Порядок. Все сделано, — сказал Паулсон. — Снега не останется через пятнадцать минут. Что касается двух инженеров, я не знаю, что сказать.

— Значительно дольше, — сказал Демотт. — Спасибо. Теперь так: Броновский, Маккензи и я сам считаем, что убийцы — служащие аляскинского нефтепровода. Что вы думаете на этот счет?

Паулсон посмотрел вопросительно на Броновского, но не нашел ничего вдохновляющего там, отвел глаза, задумался.

— Вполне возможно, — сказал он, наконец. — Только они и есть здесь живые души на десять тысяч квадратных миль вокруг. Сто тысяч душ, насколько мне известно, трудоустроены на нефтепроводе. Более того, взорвать насосную станцию мог любой сумасшедший, но только нефтяник мог локализовать и разрушить резервный вентиль.

— Мы также пришли к заключению, что инженеры… кстати, как их имена?

— Джонсон и Джонсон. Братья.

— Так вот, мы думаем, что бомбисты каким-то образом раскрылись, и Джонсоны их узнали, поэтому должны были умолкнуть навеки. Но ни вы, ни ваши люди их не узнали. Вы уверены, что это так?

— Абсолютно. — Паулсон невесело улыбнулся. — Если было, как вы говорите, значит, нам повезло, что мы не узнали их. Но это и не удивительно. Не забывайте, что мы здесь, на четвертой станции, не сильно отличаемся от отшельников, живущих в пустыне. Мы встречаемся с другими людьми только во время отпусков, неделя через месяц. Инженеры, обслуживающие весь нефтепровод, вроде Джонсонов, или того же мистера Броновского, разъезжают с места на место и встречаются со множеством людей. Они знают в десятки раз больше людей, чем мы, и могут быть узнаны тоже очень многими.

— Вы и ваши люди абсолютно уверены, что ничего хотя бы отдаленно знакомого не было ни в их речи, ни в одежде, ни в манере говорить?

— Вы толчете воду в ступе, Демотт.

— Есть вероятность, что они прилетели вертолетом.

— Черт побери, а как ещё они могли здесь оказаться? Мистер Броновский считает, что он видел следы полозьев. Я не уверен, что это были следы полозьев. Но это была неподходящая ночь, чтобы в чем-то быть уверенным. Темно, сильный ветер, несущийся снег. В таких условиях можно вообразить все, что угодно.

— Вы не слышали, как подлетел вертолет? Или вам кажется, что слышали?

— Да ничего мы не слышали. Не забывайте о том, что мы спали, и, кроме того…

— Я думал, радар ведет поиск постоянно.

— Как правило. Любой случайный звук включает сигнализацию. Но мы не сидим день и ночь у экрана. Благодаря хорошей изоляции звуки извне не проходят внутрь. Рядом работает генератор, что также не улучшает ситуацию. Наконец, постоянный ветер, как правило, с севера, относит шум вертолета, подлетающего с противоположного направления. Я знаю, что вертолет один из самых шумных видов транспорта, но даже в полностью проснувшемся состоянии мы не слышали, как с юга прилетел вертолет мистера Броновского. Я бы рад помочь, но больше ничего не знаю.

— Сколько времени займет ремонт насосной станции?

— Несколько дней, может быть неделю. Я не знаю. Нужны новые моторы, коммутатор, трубы, автокран, бульдозер. Все есть в Прудхо-Бейе, кроме моторов, но я надеюсь, что «Геркулес» доставит и их сегодня вечером. Потом одним или парой вертолетов все доставят сюда. Завтра утром ремонтники приступят к восстановительным работам.

— Таким образом, пройдет неделя прежде чем нефть потечет снова?

— Нет, нет, если повезет, уже завтра. Восстановление затвора байпаса не такая уж грандиозная работа, просто замена отдельных частей.

— Значит ли это, что вы можете воспринимать случившееся как небольшое нарушение процесса? — спросил Демотт.

— Технически — это так. Души братьев Джонсонов могут относиться к этому иначе. Хотите посмотреть на насосное отделение? Основная масса снега уже наверняка растаяла.

Снега в насосной действительно не осталось. Было тепло и влажно. Без защитного белого покрывала картина выглядела еще более отвратительной, размеры разрушений стали более понятными и приводящими в уныние, смрад нефти и гари более острым и тошнотворным. Каждый с мощным фонарем в руке, чтобы разгонять тени, создаваемые дуговыми лампами, Демотт, Маккензи и Броновский обшаривали дюйм за дюймом пол и стены.

— Что вы ищете? — с любопытством спросил Паулсон спустя минут десять.

— Я вам скажу, когда найду, — сказал Демотт. — Пока даже представления не имею, что.

— В таком случае, могу и я присоединиться к поискам? — спросил Паулсон.

— Безусловно. Не прикасайтесь и не переворачивайте ничего. ФБР будет недовольно.

Еще десять минут спустя Демотт распрямил спину и выключил фонарь.

— Все, джентльмены. Если вы нашли не больше, чем я, тогда мы все четверо не нашли ничего. Похоже, взрыв и огонь начисто вылизали блюдо. Давайте взглянем на братьев Джонсонов. Они должны быть уже в состоянии, пригодном для осмотра.

Они и были. Демотт в первую очередь направился к тому из братьев, которого пытался осмотреть еще в насосной. В этот раз молния на зеленой парке расстегнулась без труда. То воздействие взрыва, которым изрезало парку, не проникло внутрь, так как на клетчатой рубашке под ней не было никаких следов повреждения. Демотт достал бумаги из правого внутреннего кармана куртки, просмотрел их и положил обратно. Затем он поднял обе обгоревшие кисти рук, осмотрел их, потом подверг беглому осмотру руки целиком и опустил их. Демотт полностью повторил процедуру с другим убитым, затем встал. Паулсон посмотрел на него насмешливо.

— Детективы всегда так осматривают убитых?

— Полагаю, нет. Но я и не детектив. — Он повернулся к Броновскому. — У вас все?

— Если у вас все. — Сэм Броновский повел Демотта и Маккензи к вертолету сквозь тонко сеявшийся снег, который снизил видимость до нескольких ярдов. Было пронизывающе холодно.

— Наверняка что-нибудь есть, — сказал Маккензи прямо в ухо Демотту, не по секрету, а просто, чтобы быть услышанным. — Не мог ты не наткнуться на что-нибудь, человек не может не наследить.

— В насосной ничего нет, абсолютно точно. Место было вычищено до нашего прихода. Почти наверное, еще до того, как пошел снег.

— Что ты имеешь в виду?

— Старое доброе прочесывание, вот, что я имею в виду.

— Паулсон и его люди?

— И/или. Больше некому.

— Может, нечего было находить?

— У убитого сломан указательный палец. Согнут под сорок пять градусов к большому. Никогда не видел ничего подобного.

— Случайность.

— Скорее странность. Есть еще странности. Когда я осматривал его в первый раз, во внутреннем кармане лежал конверт, который мне не удалось вытащить.

— Но ты смог это сделать сейчас, когда расстегнул молнию.

— Нет. Его там не оказалось.

— И/или поработали, ты думаешь?

— Похоже на то.

— Чрезвычайно странно.

Джим Брэди пришел к аналогичным выводам. Доложив о результатах своего расследования, Демотт и Маккензи отдыхали теперь вместе с Брэди в комнате, отведенной тому на ночь.

— Почему вы не рассказали об этом Блэку и Финлэйсону? Это ведь неоспоримые факты: странным образом сломанный палец и пропажа конверта? — спросил Брэди.

— Какие там неоспоримые факты? Ничего, кроме моих слов. Я не имею представления, что могло быть в том конверте и хотя утверждаю, что сломанный палец результат насилия, но я не остеолог.

— Но не вредно было бы упомянуть об этом, правда?

— Броновский и Хьюстон там тоже были.

— Ты вообще никому не доверяешь, Джордж, да? — сказал Брэди восхищенно, а не осуждающе.

— Как вы никогда не забываете напомнить окружающим, сэр, вы сами меня натаскивали.

— Ну ладно, будет тебе, — сказал Брэди довольно. — Давайте их сюда. Я буду наблюдать с олимпийских высот, пока вы будете набрасываться на них с вопросами и крепкими напитками.

Демотт позвонил по телефону и уже через минуту Броновский и Хьюстон постучали в дверь комнаты, вошли и заняли предложенные места.

— Спасибо, что сразу пришли, джентльмены. — Брэди излучал добродушие. — Очень длинный день, я знаю, вы, должно быть, чертовски устали. Но мы чувствуем себя здесь детьми, заблудившимися в лесу. Нам не просто не хватает необходимой информации, мы ее начисто лишены, вы же владеете оной в полном объеме и можете нас ею снабдить. Но я забылся, джентльмены. Предлагаю прединквизиционное подкрепление.

— Мистер Брэди имеет в виду выпивку, — сказал Маккензи.

— Именно. Как вы относитесь к виски, джентльмены?

— Только не на дежурстве. Вам же известны правила кампании, сэр, и известно, как строго к ним относится мистер Финлэйсон.

— Строго? Да я сам несгибаем в интерпретации моих собственных правил. — Брэди взмахнул рукой с поистине олимпийской величавостью. — Вы не на дежурстве. Не на обычном дежурстве, во всяком случае. Джордж, будь добр, наполни стаканы. Мистер Демотт будет задавать вопросы, не сомневаюсь, наперегонки с мистером Маккензи. Вам, джентльмены, если вы будете так добры, предстоит заполнить пробелы в наших знаниях.

Он взял стакан из рук Демотта, попробовал, поставил на стол, удобно устроился в кресле и сцепил руки под подбородком. — Я буду слушать и оценивать. — Ни у кого не осталось сомнений, кому принадлежит главная роль. — Ваше здоровье, джентльмены.

Броновский поднял свой стакан, который принял без видимых колебаний.

— За смятение в рядах наших врагов.

— Прямо в точку. Пока что смятение в наших рядах, не у противника, — сказал Демотт. — Взрыв на четвертой станции — только разведка, впереди кровавая битва. Они, враги, знают, где нанесут следующий удар, а у нас нет ни малейшего представления об этом. Но у вас-то, в силу самой вашей работы, должно быть понимание, какие объекты между Прудхо-Бейем и Вальдезом являются наиболее уязвимыми для саботажа. Поставьте себя на место саботажников. Где бы вы ударили в следующий раз?

— Господи Иисусе! — Броновский глотнул виски из стакана. — Вы спрашиваете о точке на дистанции в 800 миль, где каждая миля представляет собой неподвижную цель.

— Босс прав, — сказал Тим Хьюстон. — Если мы сидим здесь и пьем ваше виски, делая вид, что помогаем, на самом деле, мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Ничем ни мы, ни кто-либо другой не сможет помочь. Армейская дивизия Соединенных Штатов в полной боевой готовности была бы не более полезна, чем толпа девчонок-скаутов. Задача невыполнимая: трубопровод невозможно защитить.

— Видишь, Джордж, мы здесь действуем на более высоком уровне, чем у парней с нефтяных песков Атабаски. Там они говорили, что не хватило бы батальона, для охраны их предприятия, а здесь и дивизии мало. — Маккензи обратился к Броновскому. — Поставьте себя на место саботажников. Какие объекты вы бы исключили из рассмотрения для следующей атаки?

— Ну я бы не наносил ударов по насосным станциям, предполагая, что пока не найдены виновные, станции будут под усиленной охраной. Возможно, я бы подумывал только о десятой станции, находящейся на перевале Изабель Аляскинского хребта, и о двенадцатой станции на перевале Томсона в горах Чага. Все насосные станции жизненно необходимы, но десятая, двенадцатая и эта, четвертая, наиболее важные. — Он немного подумал — Или, возможно, я бы решил, что вы будете чертовски уверены, что я не ударю в том же месте снова, и не станете особо о нем беспокоиться…

— Хватит, пожалуй, предположений, а то мы всю ночь просидим, — сказал Демотт, тронув Броновского за плечо. Продолжим с теми опасностями, что имеют низкий приоритет.

— Я бы не трогал два главных центра управления в Прудхо-Бейе. К ним просто подобраться, и это приостановило бы добычу нефти из скважин, но ненадолго. Не является секретом, что существует план обхода центров в случае аварии. Ремонт не потребует слишком много времени. В любом случае, система безопасности будет теперь усилена настолько, что игра не стоит свеч. Поэтому можно быть уверенными, что попыток саботажа в местах перекачки нефти до ее входа в трубопровод, не будет. Аналогично с теми этапами, которые следуют за Вальдезом, где нефть покидает трубопровод. Максимальный эффект имело бы разрушение центра управления потоком нефти, где располагается регулятор нефтепровода, управляющий и контролирующий поток нефти на всем пути от Прудхо-Бейя до Вальдеза, а также и регулятор терминала, находящийся в том же помещении, контролирующий практически все, что движется на территории самого терминала. Они оба, в свою очередь, связаны с тем, что называется магистральной вычислительной системой надзора. Стоит полететь одной из этих трех систем, и вы в большой беде. Но они и сейчас под надежной охраной, а с этого дня стали вообще неуязвимы. Так что замахиваться на них тоже не резон.

— А как обстоит дело с хранилищами? — спросил Демотт.

— Скажем так, если одно или два из них будут атакованы и повреждены, — невозможно напасть сразу на все, — герметичные резервуары поглотят разлив нефти. Пожар, естественно, большая неприятность, но об огне позаботится снежное покрывало: это здесь снег за зиму едва припорошит землю, а там его выпадает больше трехсот дюймов. Да и к тому же, хранилища просто охранять, проще, чем любой другой объект на всем протяжении трубопровода. Разве что бомбить их с воздуха, но вряд ли случится нечто подобное.

— А терминалы для танкеров?

— Опять же, их просто охранять. Трудно поверить, что вы наймете взвод водолазов — взрывников. Даже если и так, существенных повреждений они не могут нанести, очень скоро все будет отремонтировано.

— Ну а сами танкеры?

— Утопите их хоть дюжину, на следующий день появится тринадцатый. Нельзя прекратить поток нефти, уничтожая танкеры.

— Теснины Вальдеза?

— Блокировать? — Демотт утвердительно кивнул, но Броновский отрицательно покачал головой. — Те теснины не такие тесные, какими кажутся на карте. Минимальная ширина канала — три тысячи футов — между Мидл Рок и восточным берегом. Нужно затопить чертовски много судов, чтобы заблокировать проход.

— Мы перечислили маловероятные цели. С чем мы остались?

— 800 миль трубопровода — вот с чем, — сказал Броновский, сменив положение.

— Определяющим фактором является температура воздуха, — сказал Хьюстон. — Ни один серьезный саботажник не замахнется ни на что, кроме самого трубопровода. В это время года любое нападение должно происходить на открытом воздухе.

— Почему?

— Сейчас только начало февраля, фактически это середина зимы. Температура воздуха колеблется вокруг отметки -30. Здесь -30 является критической температурой. Если трубопровод будет поврежден при температуре, скажем, — 35, он останется поврежденным. Восстановление, практически невозможно. Человек может работать, хотя и гораздо хуже своей нормы, но, к сожалению, металл, которым пытаются залатать, инструмент, которым это делают, не может. При экстремальных температурах в металле происходят глубокие молекулярные изменения, и он непригоден для работы. При подходящих, вернее неподходящих, условиях гайка разрушает металлический болт, будто он стеклянный.

— Вы хотите сказать, все, что нужно, это молоток и несколько воротов на трубопроводе?

— Не совсем. — Хьюстон был терпелив. — Благодаря тому, что нефть внутри горячая, а наружная изоляция нефтепровода очень хорошая, сталь трубопровода всегда теплая и остается вязкой. Ремонтный инструмент становится хрупким.

— Но, конечно, можно соорудить укрытие из брезента или парусины и поднять внутри температуру до рабочих условий с помощью горячих воздуходувок, как это сделал Паулсон на четвертой станции.

— Правильно. Поэтому, я бы не трогал сам трубопровод. Я бы направил удар на опорную конструкцию, поддерживающую трубопровод, которая уже совершенно промерзла на открытом воздухе и потребуются дни, и даже недели, чтобы довести ее температуру до рабочего состояния.

— Опорная конструкция?

— Ну конечно. Территория между Прудхо и Вальдезом очень гористая, иссечена бесчисленными руслами рек, которые нужно или переходить вброд, или строить переправу. На пути трубопровода более шестисот рек и ручьев. Шестисотфутовый подвесной мост через реку Тазлина очень привлекателен в качестве цели. И даже еще более привлекательна аналогичная подвесная конструкция через реку Танана, длина которой 1200 футов. Но даже нет необходимости выбирать такие грандиозные конструкции. Лично я бы не стал. — Он взглянул на Броновского. — Ты согласен?

— Совершенно. Нет нужды устраивать такие крупномасштабные аварии. Можно добиться того же эффекта гораздо более простыми средствами. Я бы занялся ВОЗ — ами.

— ВОЗ — ами?

— Вертикальные опорные звенья. Примерно половина длины трубопровода поднята над поверхностью земли и покоится на горизонтальных люльках или седлах, поддерживаемых вертикальными металлическими опорами, они являются превосходной целью, и таких целей 78 000. Выбить их — раз плюнуть. Обернуть ульевой пластиковой взрывчаткой, которая фиксируется по месту за минуту, двадцать таких опор, и взорвать; трубопровод обрушится под действием собственного веса и веса нефти внутри него. Потребуются недели для ремонта.

— Они могут воспользоваться все теми же укрытиями из брезента и горячими воздуходувками.

— А что в них пользы, если нельзя доставить краны и гусеничные ремонтные машины, — сказал Броновский. Есть места, где в это время года невозможно ничего сделать. Есть одно совершенно специальное место, которое является головной болью конструкторов, бессонницей строителей, кошмаром службы безопасности. Крутой и опасный пролет между пятой насосной станцией и перевалом Этиган на высоте четырех — пяти тысяч футов.

— 4 775 футов, — сказал Хьюстон.

— 4 775 футов. На прогоне в сто миль после перевала трубопровод теряет высоту до 1200 футов. Это очень большой градиент.

— Давление при этом соответственно нарастает?

— Проблема не в этом. В случае разрыва на линии специальная компьютерная система связи между четвертой и пятой станциями автоматически заглушит насосы на четвертой станции и перекроет все дистанционные клапана между станциями. Процедура обработки отказов очень сложна и очень надежна. В самом худшем случае потери нефти не превысят 50 тысяч баррелей. Но загвоздка в том, что зимой ремонтные работы на этом участке невозможны.

Брэди слегка откашлялся и спустился со своих Олимпийских высот.

— Таким образом, авария на этом конкретном участке в это время года может погубить нефтепровод, в конце концов?

— Никаких сомнений.

— Забудьте об этом.

— Мистер Брэди!?

— Придется мне взять на себя эту ношу, — вздохнул Брэди. — Хотелось бы мне иметь рядом людей, которые способны думать. Начинаю понимать свое предназначение. Я нахожу экстраординарным тот факт, что строительная кампания никогда не поставила опыта, чтобы узнать, что происходит с вязкостью нефти при низких температурах. Почему не закупорить пару сотен футов экспериментального трубопровода с нефтью внутри, чтобы выяснить, сколько времени пройдет прежде, чем нефть загустеет и утратит текучесть.

— Полагаю, никогда не возникало проблем, — сказал Броновский. — Будем надеяться, никогда и не возникнет.

— Уже возникли. Основываясь на теоретических вычислениях, период оценивается в три недели. Может быть такое?

— Я не знаю. Не мой профиль. Возможно, мистер Блэк или мистер Финлэйсон знают.

— Мистер Блэк вообще ничего не знает о нефти, и я очень сомневаюсь, имеет ли мистер Финлэйсон или кто-то другой из профессиональных нефтяников на линии что-нибудь, кроме смутных представлений. Возможно, десять дней, а возможно и тридцать. Ты улавливаешь мою мысль, Джордж?

— Вполне. Шантаж, угрозы, взятки, множество реальных и абсолютно материальных преимуществ, которых можно добиться. Перебои — это одно, прекращение — совсем другое дело. Им необходимы рычаги, козыри. Если передача нефти по трубопроводу прекратится навсегда, нефтяные кампании просто посмеются над их угрозами, потому что им будет нечего терять. Козырей не останется. Похитители не могут требовать выкуп за заложника, если известно, что тот уже мертв.

— Не уверен, что я сам смог бы сформулировать лучше, — сказал Брэди с великодушным самодовольством. — Мы, что совершенно очевидно, имеем дело не с клоунами. Наши друзья приняли бы во внимание подобные нюансы и поостереглись бы. Вы улавливаете мою мысль, мистер Броновский.

— Да, теперь понимаю. Но я просто говорил об опасностях, но не принимал их в расчет.

— Я знаю, что вы не принимали. Никто не принимал. Думаю, на этом можно закончить. Похоже, мы выяснили две вещи: маловероятно, что будут предприняты атаки на любое из основных сооружений, будь то в Прудхо, Вальдезе или на любой из двенадцати станций; маловероятно, также, что атака будет предпринята в малодоступном районе, где ремонтные работы будут невозможны в течение недель.

— Таким образом, наиболее вероятной является попытка саботажа, направленная на ВОЗ — ы в доступных районах и небольшие мосты; вероятность разрушения мостов через Тазлину и Танану весьма мала, так как они потребовали бы нескольких недель для восстановления. Это немного, но, по меньшей мере, нам удалось прояснить обстановку и выбрать некую систему приоритетов.

Не без труда Брэди удалось подняться, что свидетельствовало об окончании интервью.

— Спасибо, джентльмены, как за ваше время, так и за информацию. Встретимся утром, разумеется, в божеское время. — Как только за Броновским и Хьюстоном закрылась дверь, Брэди спросил: — Ну что вы извлекли из всего этого?

— Как вы и сказали: ограничение вероятности возможного, которое, к сожалению, остается практически бесконечно многообразным. Я бы хотел сделать следующее: во-первых, я бы хотел, чтобы ФБР или кто-то другой занялся скрупулезным расследованием действий Паулсона и его людей на четвертой станции.

— У тебя есть причины их подозревать?

— Явных причин нет, но я чувствую, что на четвертой станции что-то не так. Дон разделяет мои чувства, но нам не к чему прицепиться, кроме пухлого конверта, исчезнувшего из кармана убитого инженера. И даже эта зацепка является спорной, иногда мне думается, что этот конверт является игрой моего воображения, результатом резкого освещения, изменившего восприятие цвета предметов. Но тем не менее, и вы первый со мной согласитесь, каждый служащий трубопровода находится под подозрением, пока не будет доказана его невиновность.

— Еще бы! Ты говорил, что Паулсон и Броновский кажутся близкими друзьями?

— Броновский относится к тому типу людей, которые на короткой ноге со всеми. Если вы думаете о том, о чем я думаю, вы думаете, то должен вам напомнить, что Финлэйсон говорил, что Броновский прошел тройную проверку.

— И без сомнения все «на ура». Что может знать Финлэйсон о проверке лояльности и оценке полученных результатов. Может ли он гарантировать, что ни один из тех троих, якобы беспристрастных следователей, не был, в действительности, задушевным другом Броновского? Теперь так, у меня есть в Нью-Йорке друг, очень хороший и очень порядочный человек. Как ты сам только что сказал, каждый служащий трубопровода виновен как сам дьявол, пока не будет доказано обратное.

— Я сказал не совсем так.

— Почти дословно. Второе?

— Я бы хотел получить медицинское заключение, желательно от врача, знакомого с остеопатологией, как мог быть сломан палец у мертвого инженера.

— Как это может помочь?

— Откуда мне знать? — сказал Демотт почти раздраженно. — Бог знает, Джим, вы сами не раз подчеркивали, что не следует проходить мимо того, что кажется странным.

— Правильно. Правильно, — сказал Брэди миролюбиво. — Что третье?

— Нужно выяснить, как продвигаются дела у специалистов по отпечаткам пальцев, с отпечатками, снятыми в телефонных будках в Анкоридже. Три крошечных зацепки, но больше не с чего начать.

— Четыре. Есть еще Броновский. Что дальше?

Зазвонил телефон. Брэди взял трубку, послушал немного, скривился и протянул трубку Демотту.

— Это тебя. — Демотт удивленно поднял брови. — Опять этот чертов код.

Демотт взглянул на него в изумлении, взял трубку, достал блокнот и начал записывать. Не прошло и минуты, как сообщение было принято. Он повесил трубку и сказал:

— Что дальше? Это был ваш последний вопрос, не так ли?

— Что? Да. Так что?

— Дальше, снова в самолет и марш в Канаду.

Демотт посмотрел на Брэди с вдохновляющей улыбкой:

— Все будет хорошо, сэр, на борту еще достаточно дайкири.

— Что, черт возьми, это значит?

— Только то, что я сказал, сэр. — Улыбка исчезла с лица Демотта. — Как вы помните, сэр, три блестящих ума, находясь в офисе «Санмобиля», пришли к единогласному мнению, что их производственная линия имеет шесть уязвимых мест, как то: драглайны, роторные экскаваторы, мосты роторных экскаваторов, сепараторные тарелки, радиальные стакеры и, прежде всего, лента конвейера? Какие-то шутники, очевидно, смотрят на вещи отлично от нас. Они взорвали сам перерабатывающий завод.

6

Четыре часа спустя команда Брэди стояла, дрожа от холода, посреди развалин главного перерабатывающего завода в Атабаске. Сам Брэди, упакованный в обычный кокон из нескольких пальто и шарфов, был не в лучшем настроении еще и потому, что перелет в Канаду лишил его обеда.

— Как это могло случиться? — повторял он. — Здесь же так просто охраняемая зона, ярко освещенная, как вы сами указывали, где работают только, простите, на 98 процентов, лояльные канадские патриоты. — Он заглянул в огромную дыру, образованную взрывом в цилиндрическом хранилище. — Как это возможно?

— Мне кажется, это не совсем справедливо, мистер Брэди. — Кудрявый румяный Билл Рейнольдс, начальник производства, заступился за своего коллегу Терри Бринкмана, начальника охраны предприятия, которому и предназначались замечания Брэди. — У Терри вчера ночью было на дежурстве только восемь человек, а для него самого это была уже вторая смена за день. Иными словами, он был на дежурстве уже пятнадцать часов к тому моменту, как это произошло. Можете видеть, он себя не щадит. — Брэди никак не выразил своего понимания, и Рейнольдс продолжал: — Вы помните, мы все согласились относительно приоритетности узлов по вероятности атаки на них. Именно на них Терри и его люди и сосредоточили свое внимание, поэтому для патрулирования самого завода просто не осталось людей. Если вы помните, мистер Брэди, вы были полностью согласны с этим. Кроме того, вы сказали, что Терри не в чем себя упрекнуть. Если искать виноватых, то неплохо бы не забывать и о самих себе.

— Никто никого не винит, мистер Рейнольдс. Как велики повреждения?

— Достаточно. Мы с Терри считаем, что злоумышленники взорвали здесь три заряда; это гидроочиститель газойля, а в помещении рядом, гидроочиститель нафты. В действительности нам крупно повезло: газ мог взорваться, а горючее загореться. А мы не имеем этой хворобы. Рабочий поток будет восстановлен через 48 часов.

— А пока процесс полностью остановлен?

— Продолжают работать драглайны. Все остальное стоит. Радиальные стакеры полны.

— Вы думаете, это кто-то из заводских?

— Уверен, что так, — сказал Бринкман. — Это огромный завод, но чтобы он работал нужно совсем немного народа, и каждый в смене знает всех остальных. Незнакомца сразу бы заметили. Кроме того, мы просто знаем, что это дело рук своих: шесть тридцатиунциевых зарядов были взяты со склада взрывчатки прошлой ночью.

— Склад взрывчатки?

— Мы используем взрывчатку, чтобы дробить большие глыбы битумного песка, который порой слипается очень крепко. Но у нас используются только небольшие заряды.

— Выходит, достаточно большие. Этот склад взрывчатки обычно заперт?

— На два замка.

— Кто-то взломал дверь?

— Никто ничего не ломал. Поэтому Бринкман и сказал, что мы уверены, что это кто-то из своих. Просто воспользовались ключом.

— У кого, как правило, находятся ключи? — спросил Демотт.

— Есть три набора. Один у меня и два у Бринкмана.

— Почему два?

— Один я постоянно держу при себе, — объяснил Бринкман. — Другой получает охранник склада в ночную смену, который передает их утром своему сменщику.

— Кто они эти охранники?

— Мой второй заместитель, Йергенсен, — это его смена, и Нэпье. Я думаю, что никому из нас троих не нужно воровать взрывчатку, мистер Демотт.

— Нет, если случай не клинический. Кажется маловероятным, что кто-нибудь мог вытащить ключ и сделать копию. Не только потому, что исчезновение ключа могло быть замечено, но и опасность быть найденным через слесаря, изготовившего ключ.

— Может быть, есть кто-то, кто нелегально режет ключи.

— Сомневаюсь, что ключ брали. Более вероятно, что был сделан слепок, секундное дело. Именно здесь начинается нелегальщина: ни один легально работающий слесарь не будет делать ключи по слепку. Возможно ли, что был момент, когда слепок мог быть сделан?

— Я не знаю относительно Йергенсена и Нэпье, но свои я ношу на поясе.

— Каждый когда-то спит, — сказал Маккензи.

— И что с того?

— Тогда вы снимаете ремень, так?

— Конечно, — Бринкман пожал плечами. — Теперь вы спросите, крепко ли я сплю, и я отвечу, что да, крепко. Если вы собираетесь спросить, не мог ли кто-то войти в мою комнату, пока я там крепко спал, и позаимствовать мои ключи на пару минут и вернуть их, оставшись незамеченным, то да, это вполне возможно.

— Это не очень продвинуло нас, — сказал Брэди. — Среди тех, у кого все липнет к рукам, некоторые испытывают привязанность к ключам.

— Видели ли кого-нибудь из охранников на территории ночью?

— Йергенсен должен знать, — сказал Бринкман. — Позвать его?

— Разве он не патрулирует шестнадцать миль конвейера или что-нибудь еще?

— Он в столовой.

— Но он на дежурстве? И, разумеется, отвечает за все?

— Отвечает за что, мистер Брэди? Четыре человека охраняют четыре драглайна, завод не работает. Вряд ли бомбисты снова нападут сегодня ночью.

— Вряд ли, но не невероятно.

— Приходите с ним в мой офис, — сказал Бринкману Рейнольдс, и Бринкман вышел. — Думаю, там вам будет теплее и комфортней, мистер Брэди.

Они последовали за Рейнольдсом в административный блок через приемную, где хорошенькая молодая женщина с сияющими глазами, сидевшая за письменным столом, одарила их обворожительной улыбкой, и дальше в кабинет Рейнольдса, где Брэди начал освобождаться от верхних слоев одежды еще прежде, чем Рейнольдс успел закрыть дверь. Рейнольдс взял стул и сел за свой стол, а Брэди устало опустился в единственное кресло, имевшееся в комнате.

— Простите, что заставил вас тащиться через весь северо-запад так неожиданно, — сказал Рейнольдс. — Ни нормального сна, ни путной еды, нарушение всех биоритмов из-за разницы во времени, это должно выбивать из колеи. При этих обстоятельствах я чувствую себя вправе нарушить правила кампании. Подумать только, я единственный человек в «Санмобиле», кто может себе это позволить. Как насчет выпивки?

— Ха! — выдохнул Брэди. — С утра пораньше, не только без обеда, но и без завтрака тоже. — Луч надежды засветился в его взгляде. — Дайкири?

— Но я думал, вы всегда…

— Нас потрепало над Юконом, — сказал Демотт. — Мы исчерпали весь запас.

Брэди бросил на него сердитый взгляд. Рейнольдс улыбнулся.

— Дайкири нет, но есть действительно неплохое виски двенадцатилетней выдержки.

Несколькими секундами позже Брэди опустил наполовину опустевший стакан и кивнул одобрительно.

— Почти так же хорошо. Теперь ваша очередь. — Кивнул он в сторону Демотта и Маккензи. — До сих пор всю работу делал я сам.

— Да, сэр. — Даже намека на улыбку не промелькнуло на лице Маккензи. — Если позволите, у меня три вопроса. Кто предложил проверить склад взрывчатки?

— Никто. Терри Бринкман сделал это по своей инициативе. У нас очень простая и очень тщательная система проверки. Учет производится дважды в день. Мы считаем число зарядов разного типа, вычитаем это количество из того, что в предыдущей записи и получаем то, что было использовано за день. Или украдено, как в данном случае.

— Очко в пользу вашего начальника охраны.

— Он вызывает подозрения?

— Боже мой! Абсолютно нет! Почему я должен его подозревать? Вопрос второй: куда вы вешаете ключи ночью?

— Я их никуда не вешаю. — Он кивнул в сторону массивного сейфа в углу. — Держу их там днем и ночью.

— Тогда я вынужден перефразировать то, что должно было стать моим третьим вопросом: вы единственный, кто имеет ключ к этому сейфу?

— Есть еще один ключ. Он у Карин.

— А! У той хорошенькой девчушки в приемной?

— Та, как вы выразились, хорошенькая девчушка в приемной, мой секретарь.

— Ну и почему ключ у нее?

— По целому ряду причин. Как вы знаете, все большие кампании пользуются кодами. Мы не исключение. Коды хранятся здесь, Карин является моим кодировщиком. Кроме того, я не могу быть здесь постоянно. Мои заместители, бухгалтера, юристы, начальник службы безопасности, все имеют право доступа к сейфу. Уверяю вас, здесь хранятся несравненно более важные вещи, чем ключ от склада взрывчатки. Никогда ничего не пропадало.

— Значит ли это, что люди входят, берут, что им нужно, и уходят?

— Не совсем так. — Рейнольдс поднял брови и посмотрел на Маккензи тяжелым взглядом. — Они должны записаться на входе, показать Карин, что они выносят, и снова расписаться.

— Пара ключей в кармане брюк?

— Разумеется, она их не обыскивает. Должно же существовать хоть какое-то доверие на уровне управленческого звена.

— Да. Можно ее позвать сюда?

Рейнольдс вызвал Карин, воспользовавшись устройством внутренней связи. В вельветовых ливайсах цвета хаки и клетчатой рубашке с намеком на беспорядок, вошедшая Карин смотрелась очень хорошо, а улыбка делала ее просто очаровательной.

— Вы знаете, кто эти джентльмены, Карин? — спросил Рейнольдс.

— Да, сэр. Думаю, каждый знает.

— Я думаю, мистер Маккензи хочет задать вам несколько вопросов.

— Слушаю, сэр.

— Сколько лет вы с мистером Рейнольдсом?

— Немногим более двух лет.

— А до этого?

— Я пришла сразу после школы секретарей.

— У вас здесь ответственная и секретная работа?

Она снова улыбнулась, но в улыбке, на этот раз, сквозила некоторая неуверенность от непонимания, что стоит за этим вопросом:

— Мистер Рейнольдс считает меня своим доверенным секретарем.

— Могу я узнать, сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Вы, должно быть, самый юный доверенный секретарь из тех, кто служит в больших корпорациях, с которыми мне приходилось иметь дело.

На этот раз она закусила губу и взглянула на Рейнольдса, который сидел, откинувшись на спинку стула и сцепив руки на шее сзади, с видом человека на отдыхе. Он улыбнулся и сказал:

— Мистер Маккензи следователь по делам о саботаже на производстве. Он должен выполнять свою работу, задавать вопросы — часть его работы. Я знаю, что он сейчас высказал утверждение, а не задал вопрос, но это одно из тех утверждений, которые нуждаются в комментариях.

Она повернулась к Маккензи, ее длинные каштановые волосы качнулись тяжелой волной.

— Наверно, мне очень повезло, — сказала она намеренно холодно, и Маккензи это почувствовал.

— Ни один из моих вопросов, Карин, не направлен против вас, договорились? Вы должны хорошо знать всех управленцев, не правда ли?

— Как же иначе? Они все проходят мимо меня, чтобы попасть к мистеру Рейнольдсу.

— Включая и тех, кто пользуется этим сейфом?

— Конечно. Я знаю их всех очень хорошо.

— Все они ваши хорошие друзья, так?

— Как сказать. — Она все еще улыбалась, но это давалось ей с трудом. — Очень многие из них слишком стары, чтобы быть моими друзьями.

— Но вы со всеми в хороших отношениях, да?

— О да! — Она снова сияла улыбкой. — Не думаю, что у меня есть враги.

— Все преходяще! — Реплика принадлежала Демотту, который и продолжил допрос с этой веселой ноты. — Кто-нибудь из тех, кто имеет доступ к сейфу, доставлял вам неприятности? К примеру, пытался унести что-то, чего брать не должен был?

— Не часто, и только по рассеянности, или потому, что не читал списка засекреченных материалов. Конечно, если кто-то не хочет, чтобы я видела, что он взял, он может спрятать это в карман, мистер Демотт.

— Это правда, мисс Делорм. — Кивнул Демотт. Девушка рассматривала его глазами, в которых затаился смех, словно ее забавляла его непонятливость. Он уловил это, и в свою очередь, несколько мгновений смотрел на нее очень пристально. — А теперь, что вы думаете на этот счет? — спросил он. — Вы думаете, что любой мог взять что-то из сейфа и пронести мимо вас незаметно?

Она взглянула ему прямо в глаза и сказала:

— Мог-то, мог, но я сомневаюсь в этом.

— Могу я получить список тех, кто пользовался сейфом в последние четыре-пять дней?

— Конечно, — она вышла и сейчас же вернулась с листом бумаги, который Демотт быстро просмотрел.

— Бог мой! Сейф — просто Мекка для половины «Санмобиля». Двадцать пользователей только за последние четыре дня. — Он посмотрел на девушку. — Это ксерокопия, могу я оставить ее у себя?

— Конечно.

— Спасибо.

Карин Делорм одарила сияющей улыбкой всех находившихся в кабинете, но прежде, чем она вышла, взгляд ее голубых глаз еще раз остановился на Демотте.

— Очаровашка, — сказал Брэди.

— С каскадом, — сказал Маккензи с сожалением. — Ей показалось, что мы с тобой принадлежим к разным поколениям, Джордж- Он нахмурился, — Откуда ты взял, что она Делорм?

— У нее на столе дощечка с именем Карин Делорм.

— Демотт Ястребиный Глаз. — Маккензи покачал головой.

Остальные мужчины рассмеялись. Напряженность, возникшая в комнате, пока продолжался допрос девушки, разрядилась.

— Могу быть еще чем-нибудь полезен? — спросил Рейнольдс.

— Да, пожалуйста, — сказал Демотт. — Могли бы мы получить список охранников?

Рейнольдс наклонился к переговорному устройству и сказал Карин принести список. В этот момент в кабинет вошел Бринкман в сопровождении высокого рыжего мужчины, которого он представил как Карла Йергенсена.

— Вы были начальником караула этой ночью, как я понимаю? Вы заходили в ту часть, где произошла диверсия? — спросил Демотт.

— Да, несколько раз.

— Так часто? Я думал, что вы сконцентрируете все внимание на тех участках, которые мы, ошибочно, считали наиболее уязвимыми?

— Я объехал их на джипе пару раз только. У меня было какое-то странное предчувствие, что мы охраняем не те места. Не спрашивайте меня, почему.

— Ваше странное предчувствие оказалось не таким уж ошибочным, в конце концов. Что-нибудь необычное? Что-то внушило подозрения?

— Ничего. Я знаю каждого в ночной смене, и знаю где рабочее место каждого. Никого, кого не должно было быть, никого там, где не положено быть.

— У вас есть ключ от склада взрывчатки. Где вы его держите?

— Терри упоминал об этом. Он у меня только во время дежурства, потом я его сдаю. Я всегда ношу его в одном и том же застегнутом кармане рубашки.

— Мог кто-нибудь добраться до него?

— Разве что профессиональный карманник, но и то я бы знал об этом.

Оба были отпущены. Снова появилась Карин со списком в руках.

— Быстро, однако, — сказал Рейнольдс.

— Вовсе нет. Он уже давно отпечатан.

— Вы должны познакомиться с моей дочерью, Стеллой. Уверен, что вы подружитесь. Вы ровесницы и очень похожи, — сказал Брэди.

— Спасибо, мистер Брэди. С удовольствием.

— Я скажу ей, чтобы она вам позвонила.

Когда Карин вышла, Демотт спросил:

— Кого вы имели в виду, говоря, что они похожи с вашей дочерью? Со Стеллой они абсолютно непохожи.

— Чертики в глазах, мой мальчик, чертики в глазах. Нужно учиться смотреть в корень. — Брэди с трудом поднялся. — Годы берут свое. Завтрак, и в постель. Я целый день занят расследованием. Это труднее, чем тушить пожар.

Демотт сел за руль арендованной машины, Маккензи занял место рядом с ним, Брэди удобно раскинулся на заднем сиденье, их ждал отель.

— Боюсь, я был не вполне откровенен с Рейнольдсом, — сказал Брэди. — Завтрак — да, а с постелью мне — нам — придется повременить. У меня есть план. — Он замолчал.

— Мы слушаем, — сказал Демотт вежливо.

— Сначала слушать буду я. Зачем я вас нанял, как вы думаете?

— Справедливый вопрос, — сказал Маккензи. — Так зачем?

— Расследовать, раскрывать, интриговать, строить козни, планировать.

— Все сразу? — спросил Маккензи. Брэди его игнорировал.

— Я не собираюсь предлагать план, чтобы потом, если что-то не получится, всю оставшуюся жизнь слушать ваши злобные попреки. Я хочу, чтобы вы вдвоем предложили идею, и тогда, если она окажется барахляной, мы разделим позор. Кстати, Дональд, вы, случайно, не прихватили с собой жучков?

— Электронное детекторное подслушивающее устройство?

— Я так и говорю.

— Да.

— Чудно! Теперь, Джордж, давай, обрисуй ситуацию.

— Ситуация, по моим представлениям, такова, что как бы мы не тужились, нет надежды помешать дрянным мальчишкам делать то, что им хочется и где им хочется. Нет способа предотвратить атаки ни на «Санмобиль», ни на аляскинский нефтепровод. Они глядят сквозь прицел, а мы ждем выстрела, если мне будет позволено говорить метафорами. Они заказывают музыку, а мы под нее пляшем. Они активны, мы пассивны. Они нападают, мы защищаемся. Если мы и придерживались какой-то тактики, то настало время ее изменить.

— Продолжай, — поторопил его босс.

— Если это звучит вдохновляюще, то непонятно, почему, — сказал Демотт. — Давайте мыслить позитивно. Вместо того, чтобы позволять им выбивать нас из равновесия, почему самим не попытаться сбить их с толку. Не позволять им себя запугивать, запугать их самих.

— Продолжай, продолжай, — донеслось сзади.

— Давайте атакуем их и заставим защищаться. Заставим волноваться их самих. — Он помолчал. — Я словно смотрю через стекло в темноту, мне нужен свет в конце тоннеля. Нужно их спровоцировать, чтобы вызвать ответную реакцию. Спровоцировать их собственных демонов. При этом нужно понимать, что пока стадо не окажется в хлеву, будет прощупываться все наше прошлое, вся наша подноготная и там не окажется ничего скрытого; но о скольких из сотни вы можете это сказать?

Демотт повернул голову, чтобы определить источник странных звуков у себя за спиной. Брэди потирал руки.

— А вы что скажете, Дональд?

— На самом деле, все просто, — сказал Маккензи. — Нужно вызвать враждебность у шести-восьми десятков людей и отступить. Вести расследование возможно более открыто. Допускать невежливость.

— Где те шестьдесят-восемьдесят человек, подпадающие под расследование? — вклинился Брэди.

— Все охранники Aляски, здесь тоже все охранники и те, кто имел доступ к сейфу в последние несколько дней. Думаете, стоит включить и самого Рейнольдса?

— Бог мой, нет, конечно.

Маккензи сказал непоследовательно:

— Она славная девчушка.

Брэди посмотрел безучастно.

— Вы действительно надеетесь найти своего пенджэндрама среди этих людей? — спросил его Маккензи.

— Пенджэндрама?

— Ну да. Главного идеолога. Мистера Умника. Месье Умника.

— Не в настоящий момент. Но если в стаде завелась паршивая овца, она вполне может привести нас к нему.

— Правильно, — сказал Маккензи. — У нас есть имена, выясним их прошлое. Позже, лучше, конечно, раньше, чем позже, получим множество тех, кто оставил свои отпечатки. Несомненно, они собираются настаивать на своих правах и кричать караул, но вам это — бальзам на душу: отказ от сотрудничества бросает тень подозрения на отказчика, если есть такое слово. Потом вы скормите полученную информацию своим сыщикам в Хьюстоне, Вашингтоне и Нью-Йорке, цена не имеет значения, главное срочность. Не имеет значения, удастся ли что-то откопать или нет, важно, чтобы подозреваемые узнали о таком запросе. Для провокации вполне достаточно.

— Какой реакции можно ожидать? — спросил Демотт.

— Неприятной, я надеюсь. Для негодяев, я имею в виду.

— Прежде всего, я бы отослал вашу семью обратно в Хьюстон. Джен и Стелла могут действительно стать обузой. Вас может задеть рикошетом. Разве вы не чувствуете предостережения: отдохни, Брэди, иначе с твоей семьей случится что-нибудь нехорошее? Эти люди делают высокие ставки. Они совершили убийство, и не будут колебаться, если нужно убить снова. Их нельзя повесить дважды.

— Мне тоже пришло это в голову, — сказал Маккензи, повернувшись к Брэди. — Нужно или отправить девочек домой, или нанять телохранителей.

— Дьявольщина! Они нужны мне. — Брэди придвинулся к передним сиденьям. — Во-первых, обо мне должен кто-то заботиться. Во-вторых, Стелла ведет все дела по «Экофиску».

— «Экофиск»? — Демотт почти полностью повернулся назад. — Это что?

— Большой пожар в Северном море, в норвежской его части. Начался, когда вы уже улетели на север. Команда наших отправляется туда сегодня.

— Ну, хорошо. — Демотт вернулся в нормальное положение. — Вам действительно необходимо быть в курсе, но почему не задействовать местные кадры; например эту рыжуху Рейнольдса, Карин? Она могла бы принимать ваши телефонограммы.

— А что будет, когда мы снова полетим на Аляску?

— Найдете там кого-нибудь. У Финлэйсона тоже есть секретарь, не может не быть.

— Ничто не заменит личного контакта, — сказал Брэди авторитетно и откинулся назад, словно все возражения не имели значения.

Его двое тяжеловесов переглянулись и стали смотреть на дорогу. По опыту предыдущих споров им было известно, что давить бесполезно. Во всяком случае, в данный момент. Где бы он ни находился, Брэди не оставляла мысль, что жена и дочь являются неотъемлемой частью системы его жизнеобеспечения, и он держал их при себе не считаясь с расходами. И с опасностью тоже.

7

Ни Демотт, ни Маккензи ничего не имели против присутствия Джен и Стеллы. Мать и дочь были замечательно похожи: Джен, натуральная блондинка с умными серыми глазами, была поразительно красива в свои сорок с лишним лет, Стелла выглядела ее точной копией, только моложе и еще привлекательней благодаря глазам, в которых, по утверждению обожающего ее отца, плясали чертики.

Мужчины нашли Джен в баре отеля «Питер Понд», где она ждала их возвращения. Высокая, элегантная она вышла им навстречу со своим обычным выражением терпеливого добродушного изумления. Демотт знал, что этот взгляд выражает ее истинные чувства: уравновешенность была не малым преимуществом для той, кому приходится всю жизнь потакать Джиму Брэди.

— Здравствуй, дорогая! — Он потянулся слегка, чтобы чмокнуть ее в лоб. — Где Стелла?

— В твоей комнате. У нее для тебя несколько сообщений, она практически весь день провела у телефона.

— Прошу прощения, джентльмены. Кто-нибудь из вас может угостить мою жену.

Он пошел вразвалку по коридору, пока Демотт и Маккензи удобно устраивались в тепле бара. В полную противоположность своему мужу, Джен едва прикасалась к алкоголю, поэтому потихоньку тянула ананасовый сок, пока мужчины пили виски. Она не делала попытки поговорить о делах в отсутствие Брэди, но живо рассказывала о форте Мак-Муррей и тех немногих развлечениях, которые здесь доступны в середине зимы.

Вернулся Брэди вместе со Стеллой, шедшей рядом с ним своей естественной походкой с легким покачиванием бедер. Демотт, обычно не склонный давать волю воображению, впервые обратил внимание на абсурдное несоответствие двух фигур. Господи, что за пара, думал он, бегемот и газель.

Едва Брэди устроился в кресле с крупногабаритным бокалом дайкири в пухлой руке, он сделал едва уловимый знак Демотту и Маккензи, и те, пробормотав что-то невнятное, поднялись и вышли.

Брэди, казалось, был в прекрасной форме и оживленно рассказывал, в несколько отредактированном варианте, о своих перемещениях по крайнему северу. Послушав его некоторое время, Джен сказала с сомнением:

— Мне кажется, вам не удалось существенно продвинуться, да?

— Девяносто процентов нашей работы, дорогая, — спокойно сказал Брэди, — является умственной. Когда мы приступаем к действиям, то результат их является механической и неизбежной кульминацией этой предшествующей незримой тяжкой работы. — Он постучал себя по лбу. — Умный генерал не вводит в бой свои войска без предварительной рекогносцировки.

— Только дайте нам знать, когда идентифицируете врага, — сказала Джен. Вдруг она стала очень серьезной. — Это страшное дело, да?

— Убийство всегда таково, дорогая.

— Мне это не нравится, Джим. Я не хочу, чтобы ты в нем участвовал. Здесь должны действовать представители закона. Тебе никогда прежде в своей работе не приходилось сталкиваться с убийством.

— Ты предлагаешь мне бежать?

Она взглянула на его массивную фигуру и рассмеялась.

— Это единственное, для чего ты не создан.

— Бежать? — сказала Стелла с насмешкой. — Папа не добежит отсюда до сортира!

— Да ладно вам! — Широко улыбнулся Брэди. — Уверен, что в такой суете не возникнет необходимости.

— Куда пошел Дональд? — спросила Джен.

— Наверх. Я попросил его кое-что сделать.

А Маккензи в это самое время очень медленно обходил апартаменты Брэди, имея на голове наушники, в одной руке металлическую коробку со шкалой, а в другой антенну. Он двигался целенаправленно, как человек, знающий, что он делает. Вскоре он нашел то, что искал.

Войдя в бар, Маккензи тотчас направился к семейному кружку Брэди.

— Два, — отрапортовал он.

— Чего два, дядя Дональд, — спросила Стелла ласково.

— Когда вы собираетесь заняться воспитанием своей слишком любопытной дочери? — обратился Маккензи к своему боссу.

— Я прекратил попытки. Совершенно бесполезно. В любом случае, это материнская забота. — Он дернул головой вверх. — Все удалось найти?

— Полагаю, все.

Появился Демотт, тоже с отчетом.

— А, Джордж, какие успехи? — приветствовал его Брэди.

— Рейнольдс, по всей видимости, готов к полному взаимодействию. Однако, все личные дела хранятся в Эдмонтоне. Он говорит, что пока их найдут и доставят сюда, будет уже вечер, а может и завтрашнее утро.

— Какие личные дела? — спросила Стелла.

— Государственная тайна, — сказал ей Брэди. — Ну, ничего не поделаешь. Еще что-нибудь?

— Естественно, у него нет ничего для снятия отпечатков пальцев.

— Займитесь этим после ланча.

— Он говорит, что сам разберется; по-видимому, начальник полиции его приятель. Думает, что начальник полиции может нервничать из-за задержки с сообщением о преступлении. — Он ухмыльнулся, взглянув на Стеллу. — И не спрашивай: «какое преступление».

— Нет, сэр, мистер Демотт, сэр. — Она очаровательно надула губки. — Я никогда не задаю вопросов. Мне разрешено только прислуживать, штопать и стирать.

— Рейнольдс всегда может сказать, что сначала он думал, что это просто несчастный случай, — сказал Брэди.

— Думаю, у начальника полиции превосходное зрение и ума не занимать.

— Рейнольдсу придется постараться. Что в Прудхо-Бейе?

— Часовая задержка. Они сообщат.

— Неплохо. — Брэди повернулся к Стелле. — Сегодня утром мы познакомились с очаровательной девушкой, правда, Джордж? Сразу собьет тебе цену. Правда, джентльмены?

— Никаких сомнений, — сказал Маккензи.

— Они противные, да? — обратилась Стелла к Демотту.

— Оцениваю шансы как равные, — сказал Демотт. — Но она очень хорошая девочка.

— Секретарь директора, Карин Делорм, — сказал Брэди. — Я подумал, что тебе захочется с ней познакомиться. Она сказала, что была бы рада встретиться с тобой. Она-то, наверняка, знает все ночные клубы, дискотеки и прочие злачные места форта Мак-Муррей.

— Это что-то новенькое, папа, — сказала Стелла. — Ты, должно быть, имеешь в виду какой-то другой город. Я не знаю, каков этот город летом, но в середине зимы он просто вымирает. Тебе следовало нас предупредить, что это арктический город.

— Приятная фразеология. Удивительное знание географии. Полезно для пополнения образования, — сказал Брэди, ни к кому не обращаясь. — Возможно, тебе следовало бы остаться в Хьюстоне.

Стелла посмотрела на мать и сказала, насмешливо тряхнув головой в сторону отца, отчего ее светлые волосы закрыли на мгновение лицо:

— Мама, ты слышала то, что мне пришлось выслушать?

Джен улыбнулась.

— Слышала. Рано или поздно, тебе, дорогая, придется признать тот факт, что твой отец ни больше, ни меньше, как ужасный старый лицемер.

— Но он притащил нас сюда против нашей воли, отбивающихся и визжащих, а теперь.. — Ей не хватило слов, что было, само по себе, примечательно.

Насколько возможно проявление эмоций на такой румяной физиономии, лицо Брэди стало несчастным.

— Ну вот, теперь вы знаете, что вам здесь не нравится, так может вам действительно вернуться в Хьюстон? — В его голосе появились тоскливые нотки. — Там сейчас градусов семьдесят.

Повисла тишина. Брэди смотрел на Демотта, Демотт смотрел на Брэди. Джен Брэди посмотрела на них обоих.

— Что-нибудь происходит, чего я не понимаю? — сказала она. Брэди опустил глаза. Тогда она переключила свое внимание на Демотта.

— Джордж?

— Слушаю, маам?

— Джордж! — Он посмотрел на нее. — И не называй меня «маам».

— Хорошо, Джен. — Он вздохнул и начал говорить с волнением. — Босс «Брэди Энтепрайзиз» не только ужасный старый лицемер, но и ужасный старый трус. Он хочет, на самом деле, чтобы вы, как было принято говорить в вестернах, убрались из города.

— Почему? Что мы натворили?

Демотт взглянул на Маккензи в расчете на помощь, и тот сказал:

— Вы ничем не провинились. Это он сам натворил, вернее, собирается. — Маккензи покачал головой и посмотрел на Демотта. — Это нелегко объяснить.

— Мы решили по ходу действий играть в открытую, заставить их обнаружить себя. У нас с Доном есть предчувствие, что их реакция будет направлена против «Брэди Энтепрайзиз», в целом, и против самого босса, в частности. Реакция может быть самой жестокой — для этих людей не существует правил, кроме их собственных. Мы не думаем, что они направят удар непосредственно на Джима. Хорошо известно, что его невозможно запугать, но не менее хорошо известно, как он привязан к своей семье. Они могут думать, что, похитив тебя или Стеллу, или вас обеих, смогут заставить его отступить, — объяснил Демотт.

Джен взяла Стеллу за руку.

— Это какая-то нелепость, — сказала она. — Драма. Такого больше не случается. Дон, я прошу тебя… — Она взглянула с волнением на дочь, слегка сжала ей руку и отпустила.

Маккензи был мрачен.

— Не проси меня Джен. Когда они оттяпают тебе палец с обручальным кольцом, ты не будешь больше говорить, что такого теперь не случается. — Она выглядела шокированной. — Прости, если это звучит жестоко, но подобные вещи никогда не прекращали случаться. Может, все и не обернется так плачевно, но мы должны предусмотреть самое худшее. Этого требует простое здравомыслие. Мы должны найти для тебя и для девочки надежное место. Как сможет Джим работать в полную силу, если будет все время беспокоиться о вас?

— Он прав, — пробормотал Брэди. — Пойдите упакуйте свои вещи.

Пока говорил Маккензи, Стелла сидела, положив руки на колени, подобно прилежной школьнице, и мрачно ему внимала. Теперь она сказала:

— Я не могу уехать, папа.

— Почему?

— Кто же будет готовить тебе дайкири?

— Есть нечто поважнее чертова дайкири, — резко сказала ее мать. — Если мы уедем, кто станет объектом номер один?

— Папа, — спокойно сказала Стелла. — Вы это знаете, Джордж.

— Конечно. Но мы с Дональдом умеем очень хорошо присматривать за людьми.

— Все будет просто здорово, да? — сказала Стелла, снова садясь на стул, сверкая глазами. — Вас всех троих пристрелят или взорвут, или еще что-нибудь.

— Не нужно расстраиваться. Этим делу не поможешь, — успокаивающе сказала Джен. — Нужна логика. — Она обратила свое внимание к Брэди. — Если мы уедем, ты же все равно будешь о нас беспокоиться, и мы будем до смерти бояться за тебя. Что это нам даст? — Брэди ничего не сказал, и она продолжала: — Одно я знаю точно, я не собираюсь бежать от своего мужа. Чтоб мне провалиться на месте, но Джен Брэди не будет спасаться бегством, точка.

— Чтоб мне провалиться на месте, но Стелла Брэди тоже бежать не собирается.

Кто будет обеспечивать связь, я хотела бы знать? Ты знаешь, сколько времени я просидела сегодня на телефоне? Звонила в Англию и всем остальным. Четыре часа. — Она решительно встала. — Налить еще, папа? — И нарочито оттопырила ухо. — Прости, я не расслышала.

— Чудовищная женская деспотия, вот что я сказал.

— Ага. — Стелла улыбнулась, собрала пустые бокалы и направилась к бару. Брэди пристально посмотрел на Демотта и Маккензи.

— Ну, хороши же вы оба. Почему вы меня не поддержали? — Он тяжело вздохнул и сменил тему.

— Почему бы нам всем не поесть, наконец. Поедим и потом я должен вздремнуть. Девочки, что вы собираетесь делать во второй половине дня?

Стелла возвратилась с полными бокалами.

— Мы собираемся покататься на санях. Правда, хорошо? — сказала она.

— Господи, боже мой! Ты имеешь в виду по улице? — Брэди хмуро посмотрел сквозь окно на редко падающие снежинки. — Хорошо для некоторых, но не для тех, кто в здравом уме. — Он с трудом встал. — В обеденном зале через две минуты. Джордж, можно тебя? — сказал Брэди, увлекая за собой Демотта.

Поглотив огромный кусок оленины, сдобренный значительным количеством прекрасного калифорнийского бургундского, и четверть черничного пирога, Брэди наблюдал теперь, как жена и дочь, одетые в меха, идут к выходу из отеля, и вздыхал удовлетворенно от сознания физического совершенства окружавшего его.

— Теперь, джентльмены, я действительно верю, что смогу заснуть. Вы тоже?

— Со временем, — сказал Демотт. Мы с Дональдом хотим додавить Прудхо-Бей и «Санмобиль» и получить эти имена и личные дела как можно раньше.

— Хорошо. Спасибо, джентльмены. Очень разумно. Меня будить только, если грянет Армагеддон. Ага, вот и наши дамы, как, впрочем, и ожидалось. — Он подождал, пока жена подошла к столу. — Что-то случилось?

— Что-то случается прямо сейчас, — недовольно сказала Джен. — На скамье водителя двое мужчин. Почему двое?

— Ах, моя дорогая, я не знаток местных обычаев. Ты опасаешься, что они гомосексуалисты?

— Они оба с ружьями, — сказала она, понизив голос. — Ты не можешь их отсюда увидеть, но можешь взглянуть на них, если понимаешь, о чем я говорю.

— Представители королевской канадской конной полиции обязаны постоянно иметь оружие при себе. Так сказано в их конституции, — сказал Брэди.

Джен пристально на него посмотрела, понимающе хмыкнула, повернулась и вышла. Джим Брэди весь лучился от удовольствия.

— Мне сказали, что у них есть пара самых настоящих красавцев среди полицейских, — сказал Маккензи беззаботно.

Если не считать разговора с Фергюсоном, пилотом Брэди, Демотт провел всю вторую половину дня один в гостиной, поглощая кофе чашку за чашкой. Вернулись в очень хорошем настроении розовощекие Джен и Стелла. Стелла узнала от своих молодых сопровождающих, где собирается по вечерам молодежь, и позвонила на работу Карин Делорм, чтобы пригласить ее вместе провести вечер. Стелла не сказала, собираются ли они пригласить свой эскорт, и Демотт не стал спрашивать. В любом случае место будет должным образом проверено, перед тем, как они там появятся. Некоторое время спустя после возвращения дам, позвонили с Аляски. Это был Броновский из Прудхо-Бейя сказать, что Джон Финлэйсон находится на четвертой насосной станции, но скоро должен вернуться, но он, Броновский, немедленно соберет все, что хочет получить Демотт, и договорится с дактилоскопистами в Анкоридже.

В пять часов появился Рейнольдс сообщить, что дактилоскопическая оснастка у него в руках. Личные дела, затребованные Демоттом, уже доставлены в аэропорт Эдмонтона и будут доставлены прямо в отель после прибытия в аэропорт Мак-Муррей.

В половине седьмого появился Маккензи, выглядевший отдохнувшим и виноватым одновременно.

— Ты должен был мне позвонить. Я бы вполне мог спуститься уже пару часов назад.

— Я высплюсь сегодня ночью, — сказал Демотт. — Ты мне должен четыре часа.

— Три с половиной. Я звонил в Хьюстон, объяснил им, что у нас на уме, велел предупредить Вашингтон и Нью-Йорк, подчеркнул срочность.

— Уверен, что твой неофициальный слушатель теперь все знает.

— Иначе не может быть. Жучок находится прямо в основании телефона.

— Хорошо. Это должно разворошить осиное гнездо. Как Джим?

— Заглянул в замочную скважину по пути сюда. Похоже, спит как убитый.

В семь часов позвонили из «Санмобиля». Демотт указал Маккензи на наушники, подсоединенные к трубке.

— Мистер Рейнольдс? Надеюсь, больше нет плохих новостей?

— Для меня есть. Мне было велено остановить завод на неделю.

— Когда?

— Прямо сейчас. Ну, несколько минут назад. Со мной вступят в контакт через сорок восемь часов узнать о выполнении.

— Сообщение пришло из Анкориджа?

— Откуда же еще?

— По телефону?

— Нет. Телекс.

— Они послали угрозу открытым текстом?

— Нет, код. Собственный код нашей кампании.

Демотт взглянул на Маккензи, и тот сказал:

— Абсолютно уверены в себе, да?

— Что это было? — спросил Рейнольдс.

— Дональд Маккензи. Он слушает наш разговор. Таким образом, им известно, что мы знаем, что это дело рук своих. У кого есть доступ к кодам?

— У всех, у кого есть доступ к моему сейфу.

— Сколько это.

— Человек двадцать.

— Что вы намерены делать?

— Посоветоваться с Эдмонтоном. С их разрешения, я предполагал запустить производство в течение ближайших сорока восьми часов.

— Желаю удачи. — Демотт положил трубку и посмотрел на Маккензи. — Ну и что будем делать?

— Тебе не кажется, что Армагеддон уже достаточно близок, чтобы разбудить босса.

— Нет еще. Ни он, ни кто-либо другой ничего не смогут сделать. Давай свяжемся с Анкориджем. Могу поспорить, они получили аналогичное требование заглушить нефтепровод. — Он поднял трубку, назвал номер, послушал несколько мгновений и снова положил ее. — Сказали, ждите. Час, два, не известно.

Телефон зазвонил. Демотт поднял трубку.

— Анкоридж? Не может быть. Мне только что сказали… Аа, понимаю. — Он посмотрел на Маккензи. — Полиция. — Маккензи надел наушники. Они оба слушали молча. Демотт сказал: — Спасибо. Большое спасибо. — И положил трубку.

— Видишь, они говорят с уверенностью, — сказал Маккензи.

— С определенностью. Отчетливые отпечатки из телефонных кабин в Анкоридже, но они не совпадают ни с одним из имеющихся в их картотеке.

— Да, от этого мало толку, — сказал Маккензи мрачно.

— Не так уж плохо. Они могут совпасть с теми, что мы получим завтра. С Аляски, я имею в виду.

— Думаешь?

— Да. Нет ничего проще, чем проверить здесь тех, кто ненадолго останавливался в Анкоридже.

В гостиную вошла Стелла в черном шелковом платье с блестками и цветных колготках с пальто в руках.

— Куда тебе кажется, ты идешь? — спросил Демотт.

— Мы идем вместе с Карин. Сначала перекусим, а потом — яркие огни и сказочный свет, — сказала Стелла.

— Придется ограничить твою танцевальную активность строго стенами этого отеля. Ты никуда не пойдешь.

Закончив свою обличительную речь, включавшую эпитеты вроде напыщенного ничтожества и зануды, она добавила:

— Мистер Рейнольдс сказал, что все нормально.

— Когда он это сказал?

— Мы звонили около часа назад.

— Тебе разрешение дает не мистер Рейнольдс.

— Но он знает, что Карин идет со мной. Она живет здесь рядом. Не думаете же вы, что он позволит своему секретарю подвергать себя опасности?

— Она и не будет подвергаться опасности. Она ни для кого не представляет интереса. А ты, да.

— Вы так говорите, словно уверены, что со мной что-то случится.

— Береженого — бог бережет. Во всяком случае, давай спросим твоего отца.

— Но как он может знать, где опасно, и где нет. Как он может проверить это?

— Он дойдет до самого верха, до начальника полиции, я уверен.

— А мы с ним уже говорили, — сказала Стелла с сияющей улыбкой, — по телефону. Он был вместе с мистером Рейнольдсом. Он сказал, что все нормально. — Она улыбнулась снова, ехидно. — К тому же, у нас не будет недостатка в защитниках.

— Ваши друзья по дневной прогулке?

— Джон Кармоди и Билл Джонс.

— Хорошо. Это меняет дело. А вот и Карин. — Демотт помахал Карин, представил девушек друг другу и смотрел им вслед, пока те шли к выходу. — Наверно, мы зря так беспокоимся. — Он посмотрел в сторону входной двери. — Когда я смотрю на этих молодцов, я думаю, что нам вообще не о чем беспокоиться.

«Эти молодцы» выглядели весьма внушительно: крупные парни лет по тридцать, способные позаботиться не только о себе, но и о тех, кто рядом с ними. Демотт и Маккензи встали и пошли через холл, чтобы познакомиться с ними.

— Может, я ошибаюсь, но вы, случайно, не переодетые полицейские? — спросил Демотт.

— Ну вот, нас и разоблачили, — сказал мужчина с вьющимися волосами. — Не очень-то это хорошо для слежки, если так заметно. Я Джон Кармоди. Это Билл Джонс. А вы мистер Демотт и мистер Маккензи. Мисс Брэди рассказывала нам о вас.

— Вам приходится сегодня перерабатывать, джентльмены? — спросил Маккензи.

— Сегодня вечером? Галантные добровольцы. Рабы любви. Не думаю, чтобы были какие-нибудь серьезные неприятности, — усмехнулся Кармоди.

— Присматривайте за ними. Как бы ни была она хороша собой, но Стелла коварная маленькая кокетка. И еще, мы опасаемся, что некие дурные люди могут попытаться ее обидеть, или увести. Это только подозрение, но будьте начеку.

— Думаю, мы сможем о ней позаботиться.

— Уверен в этом. Спасибо вам, джентльмены. Очень вам признательны. Я уверен, что мистер Брэди был бы рад сам вас поблагодарить, но пребывает сейчас в стране грез, так что я делаю это от его имени. Приятного вам вечера.

Демотт и Маккензи вернулись к своему столу, где некоторое время вели довольно бессвязный разговор. Затем снова зазвонил телефон. На этот раз звонили с Аляски, из Прудхо-Бейя.

— Говорит Тим Хьюстон. Боюсь, у меня плохие новости. Сэм Броновский в больнице. Я нашел его без сознания на полу в кабинете Финлэйсона. Кажется, его стукнули по голове чем-то тяжелым. Попали по виску, где черепная кость совсем тонкая. Врач говорит, что, возможно, есть трещина, он сейчас заканчивает делать снимки. Но сотрясение мозга есть точно.

— Когда это произошло?

— Полчаса назад. Не больше. Но это не все. Пропал Джон Финлэйсон. Он исчез вскоре после возвращения с четвертой насосной станции. Обыскали везде. Никаких следов. Ни в одном из зданий. А если он на улице в такую ночь, тогда… — Последовала многозначительная пауза. — Его хватит ненадолго. У нас сильный ветер, метель и температура между тридцатью и сорока ниже нуля. Все заняты его поисками. Возможно, он был атакован тем же человеком, который напал на Броновского. Может, он вышел наружу чем-то одурманенный. Может, его увели насильно, но не понимаю, как это могли сделать в присутствии такого количества людей. Вы появитесь?

— ФБР и полиция штата уже на месте?

— Да. Но имеет место дальнейшее развитие событий.

— Сообщение из Эдмонтона?

— Да.

— Требуют закрыть трубопровод?

— Откуда вы знаете?

— Они выставляют одинаковые требования. Мы здесь тоже получили. Я поговорю с мистером Брэди. Если не перезвоню, значит, мы на пути к вам. — Он положил трубку и сказал Маккензи: — Армагеддон? Достаточно, чтобы разбудить Джима?

— Более, чем достаточно.

8

Фергюсон, пилот, был не в духе и не без оснований. В течение всего полета он многократно связывался с центром управления в Прудхо-Бейе и знал, что погода впереди очень опасная. Порывистый ветер достигал сорока миль в час, несущийся снег снижал видимость у поверхности земли до нескольких футов, а толщина несущегося снежного одеяла оценивалась в шестьдесят футов и даже больше, — условия для посадки в темноте скоростного реактивного самолета очень далекие от идеальных.

Фергюсон имел в своем распоряжении новейшие навигационные и посадочные средства, и хотя мог совершить приземление вслепую, предпочитал видеть твердую землю своими глазами прежде, чем коснуться ее колесами. Но зная Фергюсона как законченного пессимиста, трое его пассажиров не особенно беспокоились, так как были совершенно уверены, что он не станет рисковать своей жизнью и жизнью тех, кто у него на борту, и просто повернет назад, если найдет условия для посадки неприемлемыми.

Брэди, чей глубокий сон был прерван, тоже пребывал в кислом настроении, и едва ли обронил несколько слов на всем пути на север. Маккензи и Демотт, понимая, что полет может быть их последней возможностью поспать, воспользовались этой возможностью в полной мере.

Посадка была трудной, с многократными подпрыгиваниями, но, тем не менее, прошла благополучно. Видимость упала до двадцати футов, и Фергюсон с большой осторожностью выруливал по полосе, пока не увидел свет фар машины. Когда дверь открылась, в кабину ворвался снежный вихрь, и Брэди, не теряя времени на обычное свое слоноподобное укутывание, стремительно бросился в укрытие ожидавшего их микроавтобуса, за рулем которого был Тим Хьюстон, замещавший выбывшего из строя Броновского.

— Добрый вечер, мистер Брэди, — приветствовал Хьюстон, даже не утруждая себя приветственной улыбкой. — Отвратительная ночь. Даже не спрашиваю, как долетели, знаю, что полет был ужасным. Боюсь, вам ни разу не удалось выспаться с тех пор, как вы прилетели на северо-запад.

— Я совершенно измотан, — сказал Брэди, не упоминая шестичасовой сон перед вылетом из форта Мак-Муррей. — Есть новости о Финлэйсоне?

— Нет. Мы осмотрели каждый закуток насосной станции, каждый закоулок в пределах мили от центра управления.

— Какие у вас мысли?

— Он мертв. Иначе не может быть, — Хьюстон покачал головой. — Если он не в помещении, он не прожил бы и четверти того времени, которое отсутствует. Без вариантов, тем более, что его меховик остался в комнате. Без меха — десять минут, не больше.

— ФБР или полиция что-нибудь нашли?

— Ноль. Очень трудные условия, мистер Брэди.

— Это заметно, — сказал Брэди, дрожа. — Полагаю, вам придется ждать рассвета, чтобы предпринять поиски?

— Завтра будет слишком поздно. Даже и теперь уже поздно. Даже если он где-то рядом, вполне вероятно, что мы его не найдем. Возможно, он не будет найден, пока не потеплеет, и не сойдет снег.

— Вы имеете в виду заносы? — спросил Маккензи.

— Да. Он может быть в сточном колодце или в канаве рядом с дорогой, — наши дороги на пятифутовой гравийной насыпи — он может лежать на дне такой придорожной канавы и даже сугроба не будет, указывающего на то, что он там. — Хьюстон поежился.

— Ну и смерть, — сказал Маккензи.

— Я примирился с мыслью, что он умер, — сказал Хьюстон. — Хотя звучит жестоко, но это не самый худший способ умереть. Возможно, простейший. Никаких страданий, вы просто засыпаете и никогда больше не просыпаетесь.

— В ваших устах это звучит даже привлекательно, — сказал Демотт. — Как Броновский?

— Трещины нет. Тяжелая контузия. Доктор Блэйк утверждает, что сотрясение мозга в легкой форме. Я забежал посмотреть на него перед выездом, он начал двигаться и казалось делает попытки выбраться на поверхность.

— Есть какой-нибудь прогресс в другом направлении?

— Ничего. Сомневаюсь, что удастся что-нибудь раскопать. Сэм был единственным, кто мог видеть нападавщего, но тысяча к одному, что его ударили сзади, и он даже не успел взглянуть на напавшего, иначе, его бы прикончили. Убив двоих, можно не бояться убить еще одного.

— Вы думаете, это те же люди?

— Для того чтобы это было не так, слишком много совпадений, мистер Брэди!

— Наверно. Этот телекс из Эдмонтона?

Хьюстон почесал голову.

— Говорят, чтобы мы заглушили трубопровод на неделю. Проверят через сорок восемь часов.

— И закодировано собственным кодом кампании, вы говорили? — спросил Демотт.

— Они не скрывают даже, что служат в кампании. Поразительная самоуверенность, и телекс был адресован мистеру Блэку. Только наши могли знать, что он здесь, он же почти постоянно находится в Анкоридже.

— Как Блэк отнесся к этому? — спросил Демотт.

— Трудно сказать. Рыбья кровь, своих чувств не показывает. Я знаю, что бы я чувствовал на его месте. Он ведь генеральный директор, на нем вся ответственность.

Хьюстон был к Блэку несправедлив. Когда они добрались до его кабинета в центре управления, Блэк выглядел совершенно явно несчастным и растерянным. Он сказал:

— Я вам искренне благодарен за то, что вы прилетели, мистер Брэди. Представляю, как ужасен был полет глубокой зимней ночью. — Он повернулся к высокому загорелому мужчине с волосами стального цвета. — Познакомьтесь, пожалуйста, мистер Моррисон, ФБР.

Они обменялись рукопожатиями.

— Наслышан о вас, мистер Брэди. Могу поспорить, вам не приходится иметь дела с подобными историями в странах Залива.

— Никогда. Не говоря уж об этой чертовой стуже. Мистер Хьюстон сказал, что вы оказались просто перед глухой стеной. Финлэйсон бесследно исчез.

— Мы надеялись, что может вам, на свежую голову, удастся что-нибудь придумать.

— Боюсь, вы обратили ваши надежды не на того. Я предпочитаю, чтобы криминальным расследованием занимались профессионалы. Я и мои коллеги занимаемся только случаями промышленного саботажа, хотя в данном случае, без сомнения, саботаж и разбойное нападение имеют общее начало. Вы, конечно, сняли отпечатки пальцев в кабинете Финлэйсона?

— Сверху донизу. Сотни отпечатков и ни одного подозрительного. Ни одного, которого там не должно быть.

— Вы имеете в виду, что там нет отпечатков посторонних лиц, не имеющих права доступа в кабинет?

— Именно. — Моррисон кивнул.

— Так как мы уверены, что орудуют свои, значит любой, чьи отпечатки в кабинете есть, находится под подозрением, — хмуро сказал Брэди.

— Нашли то, чем ударили Броновского? — спросил Маккензи человека из ФБР.

— Нет. Доктор Блэйк предполагает, что удар был нанесен ружейным прикладом.

— Где врач? — спросил Демотт.

— В изоляторе, с Броновским, только что пришедшим в сознание. Тот еще не двигается и говорит бессвязно, но кажется, с ним все обойдется.

— Хотелось бы увидеть их обоих.

— Не знаю, — усомнился Блэк. — Доктора-то, пожалуйста, но разрешит ли он вам говорить с Броновским.

— Не может он быть так уж плох, если пришел в сознание, — сказал Демотт. — Время не терпит. Он единственный, кто может знать, что случилось с Финлэйсоном.

Когда они вошли в палату, Броновский вполне внятно говорил что-то доктору Блэйку. Он был очень бледен, вся правая сторона головы выбрита, толстая повязка, наложенная на висок, захватывала и макушку, и ухо до мочки. Демотт посмотрел на врача, высокого темнокожего человека с мертвенно бледным лицом и крючковатым носом.

— Как пациент?

— Пришел в себя. Рана не очень опасная. Он был сильно оглушен, что способствует некоторому сотрясению мозга. Головная боль на пару дней.

— Пара коротких вопросов к Броновскому.

— Только, если коротких. — Доктор Блэйк кивнул компаньонам Демотта.

— Вы видели человека, который вас ударил? — спросил Демотт.

— Видел!? — воскликнул Броновский. — Да я даже не слышал его. Все, что я знаю, что я вдруг оказался лежащим на этой кровати.

— Вы знали, что исчез Финлэйсон?

— Нет. Когда это произошло?

— Прошло уже несколько часов. Вероятно, еще до того, как вас стукнули. Вы его видели? Говорили с ним?

— Да. Я работал над тем отчетом, который вы запросили. Он расспрашивал меня о разговоре с вами, потом ушел. — Броновский подумал. — Да, это был последний раз, когда я его видел. — Он посмотрел на Блэка. — Те бумаги, над которыми я работал, все еще лежат на столе?

— Да, я их там видел.

— Не могли бы вы убрать их обратно в сейф, это конфиденциальная информация.

— Я уберу, — сказал Блэк.

— Можно вас на минуту, доктор? — спросил Демотт.

— Вот он я. — Врач вопросительно посмотрел на Демотта.

— Вы хотите, чтобы я рассказывал о своей подагре и обморожениях при посторонних? — Демотт невесело улыбнулся.

— Вы в прекрасной форме, на мой взгляд, — сказал доктор Блэйк, когда они вошли в его кабинет.

— Разве что становлюсь старше с каждым годом. Вы были на четвертой станции?

— Ах, так это все-таки по тому делу? Что вам помешало обсуждать это прямо там?

— Я по натуре скрытный, недоверчивый и подозрительный.

— Я был там вместе с Финлэйсоном. — Лицо Блэйка исказила гримаса. — Кошмарное было зрелище. А уж об убитых и говорить нечего. Ужас.

— Да, так оно и было, — согласился Демотт. — Вскрытие проводили вы?

— А у вас есть право задавать мне такие вопросы? — спросил доктор Блэйк после некоторой паузы. Демотт кивнул.

— Думаю, да, доктор. Мы все заинтересованы в правосудии. Я пытаюсь узнать, кто убил тех двоих, а может быть, и троих, если Финлэйсон не будет найден.

— Ну, хорошо, — сказал Блэйк. — Да, вскрытие проводил я. Должен признать, поверхностное. Когда человеку всаживают пулю в лоб, бессмысленно выяснять, не от инфаркта ли он умер. Хотя, должен вам заметить, что и самого взрыва хватило бы, чтобы их убить.

— Пули были еще в голове?

— Были и есть. Низкоскоростной пистолет. Я знаю, они должны быть удалены, но это дело полицейского хирурга, а не мое.

— Вы их обыскивали?

Блэйк в изумлении поднял брови.

— Дорогой друг, я врач, а не детектив. Зачем мне было их обыскивать? Я заметил, что во внутреннем кармане куртки у одного из них были какие-то бумаги, но я их не просматривал. Это все.

— Ни оружия, ни кобуры?

— Совершенно в этом уверен. Мне пришлось раздевать их. Ничего подобного.

— Последний вопрос, — сказал Демотт. — Вы обратили внимание на указательный палец правой руки того человека, у которого были в кармане бумаги?

— Сломан ниже костяшки? Странный перелом, но может объясняться десятком причин. Не забывайте, что взрывом их бросило на какие-то там железки.

— Благодарю вас за ваше терпение, доктор. — Демотт направился к двери, но подойдя к ней, обернулся. — Убитые находятся еще на четвертой станции?

— Нет, мы доставили их сюда. Насколько я знаю, семьи хотят похоронить их в Анкоридже, и их собираются завтра туда отправить.

Демотт осмотрел кабинет Финлэйсона и спросил Блэка:

— Что-нибудь изменилось с тех пор, как нашли здесь Броновского?

— Это нужно спрашивать у Финлэйсона. Я здесь появился только минут через двадцать после того.

— Естественно, многие вещи трогали мои люди, проводившие дактилоскопию, — сказал фэбээровец.

— Это личные дела охранников? Те документы, над которыми работал Броновский, когда его стукнули? — Маккензи указал на пухлые папки на столе Финлэйсона.

— Блэк посмотрел на Хьюстона, и охранник сказал:

— Да.

— И отпечатки пальцев тоже в них есть? — сказал Маккензи, подняв брови.

— Те — в сейфе, — сказал Хьюстон.

— Я хочу их видеть и все личные дела тоже, — сказал Демотт. — На самом деле, я хочу видеть все, что есть в сейфе.

— Но там конфиденциальная информация нашей кампании, — вмешался Блэк.

— Именно поэтому я и хочу ее видеть.

— Вы требуете слишком многого, мистер Демотт, — сказал Блэк, поджав губы.

— Если у нас будут связаны руки, мы можем с тем же успехом проводить время в Хьюстоне. Или вам есть, что скрывать?

— Я нахожу ваше замечание оскорбительным.

— А я так не считаю, — произнес Брэди из глубины единственного в комнате кресла. — Если вы что-то скрываете, мы хотим знать, что это. Если нет, откройте ваш сейф. Возможно, вы самый большой человек на Аляске, но решения принимают те люди, что сидят в Лондоне, и они гарантировали мне полное содействие с вашей стороны. Вы же демонстрируете совершенно явное нежелание содействовать. Это наводит меня на совершенно определенные мысли.

— Это уже можно расценивать как завуалированную угрозу, мистер Брэди, — сказал Блэк с абсолютно побелевшими губами.

— Расценивайте это, как вам заблагорассудится. Я уже это здесь проходил раньше. И Джон Финлэйсон куда-то удалился, похоже, в места малопривлекательные. Или вы полностью взаимодействуете с нами, или мы просто уходим и оставляем вам почетное право объяснять Лондону причины вашей скрытности.

— Да при чем здесь моя скрытность, это затрагивает интересы кампании.

— В интересах вашей кампании нефть должна бежать по трубопроводу, а убийцы найдены. Если вы не дадите нам проверить содержимое сейфа, мы будем вынуждены сделать вывод, что по каким-то причинам, вы решили вредить интересам своей кампании. — Как бы ставя точку в дискуссии, Брэди налил себе дайкири.

— Очень хорошо, — сдался Блэк. Его губы стали еще тоньше. — Заявляя свой протест, и даже, я бы сказал, под принуждением, я согласен выполнить ваше немыслимое требование. Ключ в столе Финлэйсона. Желаю вам доброй ночи.

— Минуточку, — Демотт говорил не более дружелюбно, чем Блэк. — У вас есть личные дела на всех служащих трубопровода?

Было видно, что Блэку хотелось вспылить, но он сдержался.

— Да. Но поверхностные сведения. В основном, места работы.

— Где они? Тоже здесь?

— Нет. Здесь дела охранников, и то только потому, что Броновский рассматривает их как свой базовый материал. Остальные хранятся в Анкоридже.

— Мы бы хотели их видеть. Могли бы вы это организовать?

— Да, могу.

— Я узнал от доктора Блэйка, что завтра есть рейс в Анкоридж. Это большой самолет?

— Даже слишком большой. А 747. Завтра есть только он. А что?

— Возможно, кому-нибудь из нас будет нужно полететь, — ответил Демотт. — Мы могли бы прихватить там документы, если будут места в самолете.

— Хорошо. Надеюсь, больше вопросов нет?

— Только один. Сегодня вы получили из Эдмонтона телекс с угрозами, требующий остановить производство. Что вы собираетесь делать?

— Продолжать работать, разумеется. — Блэк сделал попытку саркастически улыбнуться, но момент был явно неподходящий. — Предполагая, конечно, что преступники будут арестованы.

— Где телекс?

— Он был у Броновского. Может быть, у него в кармане или в столе.

— Я его разыщу, — сказал Демотт.

— Не думаю, что Броновскому понравится, если вы станете рыться у него в столе.

— Разве он здесь? Кроме того, он сам агент службы безопасности, он поймет. Чего от вас, похоже, дожидаться не приходится.

— Точно, — сказал Блэк. — Спокойной ночи. — Он повернулся на каблуках и вышел. Никто не пожелал ему спокойной ночи.

— Ну и ай-я-яй! Не знаю, как ты этого добиваешься, Джордж. Были друзья на всю жизнь, трех минут хватило, чтобы с этим покончить. Жаль только, что он ведет себя так подозрительно, а то из него получился бы чудный подозреваемый.

— Потрепали ему немного перья, — сказал Моррисон. — Он и сам мастер по этой части. Первостатейный солдафон, но поразительно одаренный человек.

— Не думаю, что он пользуется всеобщим уважением. У него есть друзья? — спросил Демотт.

— Только профессиональные контакты, и все. Социально пассивен. Если у него и есть друзья, он их где-то прячет. — Он подавил зевок. — Мне уж давно пора быть в постели. Мы, ФБР, привыкли ложиться не позже десяти. Могу быть еще чем-нибудь полезен, пока я не ушел?

— Две вещи, — сказал Демотт. — Обслуживающий персонал четвертой насосной станции во главе с человеком по фамилии Паулсон. Могли бы вы хорошенько покопаться в их прошлом?

— У вас есть основания для такого запроса? — спросил фэбээровец с надеждой.

— Да, собственно, нет, но они там были, когда произошло нападение. Хватаюсь за соломинку. Нам практически не за что зацепиться, — сказал Демотт, устало улыбнувшись.

— Я полагаю, мы можем это сделать, — сказал Моррисон. — А что еще?

— Доктор Блэйк сказал, что двое убитых были доставлены сюда. Вы не в курсе, где находятся тела?

Моррисон знал и рассказал где, попрощался и ушел.

— Я думаю, что тоже пойду немного отдохнуть в своей комнате, — сказал Брэди. — Дайте мне знать, если рухнут небеса, но не раньше, чем через полчаса. Насколько я понимаю, вы двое собираетесь удовлетворить свое любопытство, взглянув на бренные останки.

Демотт и Маккензи смотрели на тела двух убитых инженеров. Они были укрыты белыми простынями. Тела были в том же состоянии, в каком они их видели на четвертой станции. Они не были еще омыты. Возможно, это было и невозможно. Возможно, не нашлось никого с достаточно крепким желудком для этой работы.

— Надеюсь, они догадаются зашить их в мешок прежде, чем доставить в Анкоридж, — сказал Маккензи — А то родственники впадут в истерику. Если ты что-то хочешь увидеть, Джордж, поторопись, пожалуйста. Мне становится дурновато.

Демотт чувствовал себя не лучше. Не только зрелище было ужасающим, но и запах тошнотворным. Он поднял руку человека, которого раньше осматривал и спросил:

— Каким образом это могло произойти?

— Звучит странно, но приходит мысль о плоскогубцах, — сказал Маккензи наклонившись и зажав нос. — Проблема в том, что огонь стер все следы, оставленные инструментом на коже.

Демотт подошел к крану и намочил носовой платок, потом возможно более тщательно стер копоть с кожи. Сажа стерлась на удивление легко. Кожа не стала чистой, повреждение было слишком глубоким, но достаточно чистой для осмотра.

— Нет, не плоскогубцы, — сказал Маккензи. — Чтобы сломать кость, плоскогубцы должны были порвать плоть, тогда остались бы следы от зубцов. Но таких следов нет. Но я с тобой согласен, кость была сломана не случайно.

Демотт намел копоти, чтобы не было заметно, что место было очищено. Он отвернул полу куртки и не обнаружил там никаких бумаг.

— Бумаги и карты обрели крылья и улетели, — сказал Маккензи. — Не без чьей-то помощи, разумеется.

— Это точно. Мог быть Паулсон и его люди, мог быть Броновский, когда был здесь вчера, мог быть и сам врачеватель.

— Блэйк? Он выглядит родным братом Дракулы, — сказал Маккензи.

Демотт снова поднял платок и вытер участок вокруг круглого отверстия от пули во лбу убитого. Внимательно разглядывая рану, он сказал:

— Ты видишь то, что, мне кажется, я вижу?

Маккензи наклонился ниже и стал разглядывать рану, потом сказал:

— Того, что в юности было под силу моему орлиному взору, теперь я добиваюсь с помощью лупы. — Он выпрямился. — Мне кажется, то, что я вижу — это коричневый пепел от сгоревшего пороха.

Как и раньше Демотт натряс копоти на очищенный участок.

— Смешно, но мне пришло в голову то же самое. Этот парень был застрелен в упор.

Сценарий мог быть таким: убийца подошел совсем близко, наставил оружие и, вероятно, начал обыскивать его. Но он не знал, что у парня не только есть оружие, но что он его держит наготове. Однако дело обстояло именно так, и когда убийца увидел оружие, он выстрелил, чтобы убить, потому что у него просто не было времени подумать о последствиях. Руку инженера, вероятно, свело предсмертной судорогой, необратимое сокращение, что не является необычным в момент насильственной смерти. Чтобы взять оружие из рук убитого, убийца был вынужден дернуть с такой силой, что сломал ему палец, бывший на курке. Тебе не кажется, что этот сценарий объясняет странный вид перелома.

— Думаю, ты прав. Все встало на свои места. — Маккензи нахмурился. — Только одно не ложится в этот сценарий. Зачем убийце потребовалось брать оружие, у него же было свое?

— Конечно, но он больше не мог им пользоваться, — сказал Демотт. — Точнее, он не мог больше иметь при себе это оружие. Увидев, что пули не прошли навылет, он знал, что полиция проведет экспертизу всего оружия и найдет владельца стрелявшего пистолета, поэтому он от него избавился, заменив оружием инженера. Думаю, что теперь он избавился уже и от этого оружия и почти наверняка нашел другое. В этих Соединенных Штатах, не забывай, что Аляска тоже к ним относится, приобрести оружие проще простого.

— Все сходится. Возможно, мы имеем дело с профессиональным убийцей, — сказал медленно Маккензи.

— С тем же успехом мы можем оказаться лицом к лицу с психопатом.

Маккензи поежился.

— Опять слышу голос моих шотландских предков: только что какой-то неотесанный мужлан прогулялся у моей могилы. Пойдем за советом к боссу. За советом и еще кое за чем. Если я не имею ошибочного представления о нашем работодателе, то он должен был бы уже половину спиртного с самолета переправить в свою комнату.

— Ты хочешь узнать, что он думает?

— Да нет, просто хочу выпить.

Оказалось, что Маккензи преувеличивал. Фергюсон перетащил к Брэди едва ли десятую долю имевшегося на борту спиртного, но и таковая представляла впечатляющее количество. Маккензи уже выпил одну порцию виски и теперь наслаждался второй, глядя на Брэди, сидевшего в постели в пижаме лилового цвета, которая делала его просто необъятным.

— Ну, что вы скажете о теории Джорджа? — спросил он.

— Я верю в факты, но верю и в теорию, по той причине, что у нас нет ей альтернативы, — сказал Брэди, рассматривая свои ногти. — Я верю в то, что мы не имеем дела с обученным, жестоким и умным убийцей. Не сомневаюсь, что он вполне может оказаться сумасшедшим. В действительности, сумасшедших может оказаться двое, а может и еще более нежелательный вариант. Проблема в том, Джордж, что я не вижу, как это нас продвинуло вперед. Мы не знаем, когда этот чокнутый ударит снова. Что можно сделать, чтобы это предотвратить?

— Можно его испугать, — сказал Демотт. — Я уверен, что он уже нервничает из-за того, что были сняты отпечатки пальцев по всей конторе, что мы затребовали все личные дела. Давайте заставим его нервничать еще больше. Я завтра полечу в Анкоридж, а вы с Маккензи останетесь здесь и поработаете. — Демотт глотнул виски. — Это внесет разнообразие в жизнь, по крайней мере, одного из вас.

— Ты ранишь меня, — сказал Брэди. — Но мне не привыкать к камням и стрелам со стороны неблагодарных подчиненных. Что именно ты задумал?

— Задумал значительно сократить число подозреваемых. Проще простого, на самом-то деле. Здесь в Прудхо-Бейе все друг с другом тесно связаны, все в той или иной мере зависят друг от друга. Каждый на виду, любое действие не может остаться незамеченным хотя бы горсткой людей. Проверить каждого и выяснить, у кого была действительная возможность быть на горной четвертой станции, когда были убиты два инженера. Если двое или больше говорят, что некий Х был точно здесь в то самое время, мы можем вычеркнуть Х из списка подозреваемых. В конце дня мы будем знать, сколько у нас реально подозреваемых. Могу поспорить, что это будет даже не горстка, скорее всего — ни одного. Напомню, что четвертая станция находится в ста сорока милях отсюда, и добраться до нее можно только вертолетом. Нужно не только время и возможность, но и умение управлять вертолетом, а также и вертолет, который невозможно взять так, чтобы никто не заметил. Думаю, вы согласны, что это достаточно просто.

— Труднее выяснить следующее: кто был в Анкоридже в тот день, когда «Санмобиль» получил угрозу. Таких может оказаться довольно много. Нельзя забывать, что они отдыхают каждую третью или четвертую неделю и, как правило, проводят ее в Фербенксе или в Анкоридже. Установить алиби будет труднее, потому что немногие будут иметь свидетелей своих похождений в шесть утра зимней ночью на Аляске.

— В этом случае, нас будут интересовать не те, у кого будут свидетели, а те, у кого их не будет. Я привезу снимки отпечатков пальцев из телефонных будок, мы, надеюсь, сможем получить без особого труда сомнительные пальчики здесь и, если удача нам улыбнется, один из наборов совпадет с теми, что из будок. Не знаю, как вам, а мне кажется, что это просто.

— Что касается меня, думаю, мы с Доном без особого труда справимся со всей этой рутинной работой, — сказал Брэди. — Не забудьте только, что есть еще Вальдез, где тоже живет порядком народу.

— Поскольку вы мой босс, я воздержусь от уничтожающих взглядов, — сказал Демотт. — Ну кто из Вальдеза отправится за тысячу триста миль зимней ночью, совершая посадки для дозаправки и раскрывая себя при этом? Кто оттуда совершит путешествие в тысячу шестьсот миль, чтобы стукнуть Броновского и вероятнее всего покончить с Финлэйсоном, если, едва ступив на землю, как незнакомец он немедленно будет замечен.

— Нужно признать, здесь есть разумное зерно, даже два зерна, — сказал Маккензи.

— И даже не говорите мне, что они могли появиться с других насосных станций, — продолжал Демотт. — У них там нет вертолетов.

— Я, по-моему, и не говорил ничего подобного, — сказал Брэди обиженно. — Хорошо, считаем, что это только Прудхо-бей. Что если результат будет нулевым?

— Тогда наступит ваша очередь выдавать блестящие идеи.

— Тяжелый день, — сказал Брэди. — Вы идете спать?

— Да. Я собирался сегодня просмотреть личные дела и отпечатки, но это для меня бесполезно до возвращения из Анкориджа. Отчет тоже может подождать. Я только хочу найти этот телекс из Эдмонтона, чтобы прихватить его с собой в Анкоридж, может тамошняя полиция мне сможет помочь. — Он поднялся. — Кстати, вы, надеюсь, отдаете себе отчет, что вам самому угрожает опасность?

— Мне?! — звучало это так, словно Демотт предположил возможность государственной измены. Затем на лице Брэди появились признаки осознания.

— Не исключено, что под угрозой не только ваша семья, — упорно продолжал Демотт. — Зачем хлопоты с похищением, если они могут покончить сразу со всем, влепив пулю вам в спину, которая, если не будет оскорблением утверждать подобное, представляет цель, по которой трудно промахнуться. Как можно быть уверенным, что маньяк убийца не живет в соседнем номере?

— Какой ужас! — Брэди сделал большой глоток дайкири, затем сел поудобнее и улыбнулся. — Наконец-то мы начинаем действовать! Дональд, достаньте, пожалуйста, из моего чемодана Смит и Вессон. — Он положил пистолет глубоко под подушку и спросил почти с надеждой: — А вам, двоим, не может ничего угрожать?

— Может, — сказал Маккензи. — Но не идет ни в какое сравнение с угрозой вам. Нет Джима Брэди, нет агентства Брэди. Вы же — легенда. Без любого из нас вы можете продолжать работать очень эффективно. Этот маньяк убийца не будет нападать на меня, одного из лейтенантов, если рядом капитан.

— Теперь, спокойной ночи, — сказал Демотт. — Не забудьте запереть за нами дверь.

— Не беспокойтесь. Вы вооружены, надеюсь?

— Конечно, но мы не думаем, что нам придется применять оружие.

9

Демотт проснулся с такой тяжелой головой, что мог бы поклясться, что совсем не спал. Фактически и прошло меньше часа с того момента, как он погасил свет, закрыл глаза и вырубился. Да и проснулся он не по своей воле, а потому что зажегся свет в изголовье кровати, и Моррисон, выглядевший обезумевшим, насколько возможно представить себе обезумевшим важного фэбээровца, тряс его за плечо. Демотт смотрел на него непонимающе.

— Простите меня, — начал Моррисон, — но думаю, вы захотите пойти со мной. В действительности, я хочу, чтобы вы пошли.

Демотт взглянул на часы и сказал:

— Господи, боже мой, да куда же это?

— Мы нашли его.

Сон и само желание спать исчезло мгновенно и без следа.

— Финлэйсона?

— Да.

— Мертвого?

— Да.

— Убит?

— Мы не знаем. Одевайтесь тепло.

— Разбудите Маккензи?

— Конечно.

Моррисон вышел. Демотт встал, оделся с учетом жестокого мороза на улице. Когда он надевал свой стеганый анорак, ему вспомнилась первая встреча с Финлэйсоном. Он вспомнил его белые волосы, тщательно расчесанные на прямой пробор, пушистую юконскую бороду, одежду аборигенов. Не слишком ли он надавил на мужика? Что толку теперь вздыхать. Он сунул в карман фонарик и вышел в коридор, где сразу столкнулся с Джимом Хьюстоном.

— Так вы тоже знаете? — спросил Демотт.

— Я его нашел.

— Как это случилось?

— Полагаю, меня вел инстинкт. — В голосе Хьюстона звучала горечь. — Один из тех, которые вступают в силу с опозданием на десять часов.

— Значит ли это, что Финлэйсон мог бы быть жив, если бы ваш инстинкт пробудился на десять часов раньше?

— Может быть, но почти наверняка, нет. Джона убили.

— Застрелен? Зарезан? Что?

— Ничего подобного. Я его не осматривал, потому что был уверен, что и мистер Моррисон, и вы не хотите, чтобы я к нему прикасался. Да к нему и незачем прикасаться. Он на улице, где минус тридцать, и все, что на нем надето — это полотняная рубашка и джинсы. Он даже без обуви, что неоспоримо свидетельствует об убийстве. — Демотт ничего не сказал, поэтому Хьюстон продолжал: — Начать с того, что он никогда не выходил за дверь без своего полярного обмундирования, да ему бы и не позволили. В приемной всегда полно народа, да еще постоянно на месте оператор на коммутаторе. По той же причине, его не могли вынести.

— Вынос трупа всегда выглядят подозрительно. И что?

— Ему не нужно было быть трупом. Я думаю, его оглушили в его собственной спальне и выбросили из окна, а прикончил мороз. Вот и ваши друзья. Пойду прихвачу фонари.

Мороз оказался таким сильным, что перехватывало дыхание. Температура, по словам Хьюстона, была около тридцати, но порывистый ветер, достигавший скорости сорока миль в час, в комбинации с нею доводил фактор охлаждения до семидесяти градусов. Даже закутавшись в двойной покров, подобно полярному медведю так, что ни пяди тела не остается непокрытой, вы стоите перед фактом, что нужно как-то дышать, а дыхание в таких условиях, пока не наступает окоченение, представляет собой некую форму утонченно — изысканной агонии. Вначале, даже невозможно отличить глотаешь ли ледяной воздух или перегретый пар, доминирует над всеми другими ощущение ожога. Чтобы выжить в течение сколько-нибудь длительного времени, необходимо дышать чистым кислородом из теплоизолированного баллона, но в Арктике это не практикуется.

— Хьюстон повел их направо за угол главного корпуса. Пройдя ярдов десять, он остановился, наклонился и направил луч фонаря на промежуток между сваями. Остальные присоединили свет своих фонарей.

Тело лежало вниз лицом, небольшой холмик, наполовину занесенный несущимся снегом.

— У вас острое зрение, — прокричал Демотт Хьюстону. — Многие прошли бы мимо, не заметив его. Давйте заберем его внутрь.

— Не хотите осмотреть его на месте и посмотреть вокруг?

— Нет, не хочу. Когда упадет ветер, мы вернемся сюда и посмотрим. Не хочется присоединяться к Финлэйсону.

— Я согласен, — сказал Моррисон, выбивая зубами слышимую дробь и трясясь от холода.

Четверо мужчин без труда сумели вытащить тело из — под здания. Даже если бы тело Финлэйсона весило вдвое больше, они справились бы с работой в считанные минуты, так велико было их желание скорее оказаться в укрытии и согреться. Финлэйсон же был худощав, и нести его тело было не труднее, чем бревно весом в сто пятьдесят фунтов. Когда они отошли на несколько шагов, Демотт взглянул на ярко освещенное окно наверху и прокричал, перекрывая ветер:

— Чья это комната?

— Его.

— Совпадает с вашими предположениями.

— Да.

Когда они внесли тело Финлэйсона в приемную, там сидели люди. На минуту воцарилась тишина. Затем один из присутствующих сделал шаг по направлению к ним и сказал:

— Позвать доктора Блэйка?

— Уверен, что он прекрасный врач, но вся медицина бессильна воскресить человека из мертвых, — сказал Маккензи. — Но, все равно, спасибо.

— Здесь найдется свободная комната, куда мы могли бы его положить? — спросил Демотт. Хьюстон посмотрел на него, и Демотт покачал головой, удивляясь себе. — Хорошо. У меня уже мозги набекрень от холода или недосыпания, или от того и другого. Конечно, положим в его собственной комнате. Где можно взять клеенку?

Они отнесли Финлэйсона в его комнату и положили на кровать, застелив ее клеенкой.

— Здесь есть индивидуальный обогреватель? — спросил Демотт.

— Конечно, — ответил Хьюстон. — Стоит на семидесяти двух.

— Увеличьте температуру.

— Зачем?

— Доктор Блэйк должен засвидетельствовать причину смерти. Невозможно освидетельствовать человека, замерзшего как камень. Мы уже поднаторели в подобных вещах. Слишком поднаторели. — Демотт повернулся к Маккензи. — Хьюстон считает, что Финлэйсона заставили умолкнуть в этой комнате. Был убит или потерял сознание, мы не знаем. Он считает, что наши друзья избавились от него простейшим способом: открыв окно и выбросив его в снег.

Маккензи пересек комнату и подошел к окну, открыл его, поежившись от ледяного воздуха, ворвавшегося в комнату, перегнулся через подоконник и посмотрел вниз. Секундой позже он крепко закрыл окно снова.

— Иначе не может быть. Мы находимся непосредственно над тем местом, где он был найден. — Он взглянул на Хьюстона. — Здесь большое движение по ночам?

— Никакого. Да и днем тоже. Даже не думайте об этом. Это путь в никуда.

— Следовательно, убийца или вышел через дверь, или выпрыгнул в то же окно. Они поступили по-простому: затащили его под здание, надеясь, что к утру его занесет снегом. — Маккензи вздохнул. — Не мог ли он вдруг почувствовать дурноту, открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, выпасть и заползти под здание?

— Неужели ты думаешь, такое возможно? — сказал Демотт.

— Нет. Джон Финлэйсон не вдыхал бы свежий воздух таким образом. Он был так убит. Убит.

— Ладно. Думаю, пора сказать боссу.

— Вот он обрадуется, да?

Брэди пришел в бешенство. Его гневный вид совершенно не сочетался с шелковой лиловой пижамой.

— Прорыв на всех фронтах, — сказал он. — Что вы намерены предпринять?

— Мы здесь именно потому, что надеялись получить от вас ценные указания, — сказал успокаивающе Маккензи.

— Указания? Какие, к черту, указания я могу вам дать, если я спал? — сказал Брэди и тут же спохватился. — Несколько минут. Как жаль Финлэйсона. Прекрасный был человек, во всех отношениях. К каким выводам ты пришел, Джордж?

— Ясно пока одно: сходство происшедшего здесь сегодня и случившегося на четвертой насосной станции слишком велико, чтобы быть случайным. Причина убийства двух инженеров и Финлэйсона одна и та же. Они все слишком много увидели или услышали, чтобы остаться в живых. Они узнали человека или группу знакомых людей, которые были заняты неподобающими действиями, чему нельзя было найти разумных объяснений ни при каких обстоятельствах, поэтому им пришлось замолчать навеки.

— Есть какие-нибудь указания на непосредственную связь между нападением на Броновского и убийством Финлэйсона, — спросил, подумав, Брэди.

— Я бы не стал на этом настаивать, — сказал Демотт. — Связь выглядит уж слишком нарочитой. Можно, конечно, предположить, что Броновский избежал участи Финлэйсона потому что он, в отличие от Финлэйсона, не застал преступников за их черным делом, но слишком это просто, слишком правдоподобно.

— Что думает Хьюстон?

— Непохоже, что у него есть какие-то другие идеи.

— Непохоже, — повторил Брэди резко. — Значит ли это, что он знает больше, чем говорит?

— В данный момент он ничего ни говорит, ни рассказывает.

— Но ты ему не доверяешь?

— Нет. И уж, если мы этого коснулись, Броновскому я тоже не доверяю.

— Ну, ты даешь! Человека едва не пристукнули.

— Стукнули, но не пристукнули. Я и доктору Блэйку не доверяю.

— Потому что он не проявляет готовности помочь и со — трудничать?

— Разве этого недостаточно?

— Ладно, — решил стать тактичным Брэди. — Нужно щадить человеческие чувства. Не слишком ли жестоко вы обходитесь с людьми?

— К черту сантименты! Мы здесь имеем дело с тремя убийствами. Придется вам это принять, я не доверяю и Блэку тоже.

— Ты не доверяешь Блэку? Генеральному директору?

— Да мне плевать, кто он, хоть король Сиамский, — сказал Демотт резко. — Некоторых, известных истории наиболее удачливых бизнесменов, их собратья числят величайшими жуликами. Я не утверждаю, что он жулик. Все, что я говорю: он хитрый, скрытный, холодный и без — действующий. Короче, я не доверяю никому.

— Спокойней, друзья мои. Мы смотрим на все под неправильным углом, — сказал Брэди. — Мы смотрим вовне изнутри. Может попытаться заглянуть внутрь снаружи? Подумайте об этом. Кто хочет повредить нефтепровод здесь и на нефтяных песках Атабаски? Существенным ли является то, что инструкция закрыть производство здесь пришла из Эдмонтона, а в Альберте она была получена из Анкориджа?

— Нет, — сказал Демотт с уверенностью. — Совпадение или, в крайнем случае, попытка нас запутать. Разумеется, они не настолько наивны, чтобы пытаться создать впечатление, что Канада пытается подорвать нефтедобычу Америки и наоборот. Идея абсурдна. При нынешней нехватке топлива две дружественные страны не получат никакого выигрыша перерезая друг другу горло.

— Но кто выиграет?

— OPEC, — тихо сказал Маккензи.

Маккензи был не менее уверен, чем Демотт.

— Если они смогут взять за горло северных поставщиков двух стран, они получат огромную выгоду и не только материальную, они получат власть. Оба наших правительства недвусмысленно дали понять, что готовы пройти долгий путь, чтобы освободиться от убийственной зависимости от нефтяных поставок OPEC. Это совершенно не устраивает наших зарубежных друзей. Они имеют нас за баррель, за бочонок нефти, и хотят, чтобы так оно и оставалось впредь.

— Почему именно сейчас? — спросил Брэди. — Хотя я знаю это не хуже вас.

— Сейчас они владеют мощным рычагом, и меньше всего им хотелось бы изменения этой позиции почти диктаторской власти. Решения в обеих странах были приняты именно сейчас. Стоит Северной Америке приблизиться к самодостаточности в отношении нефти, наши друзья, занимающиеся шантажом, утратят почву под ногами. Придется им тогда расстаться со своими претензиями на определяющую роль в мировой политике, а хуже того, их доходы снизятся настолько, что придется отказаться от грандиозных замыслов индустриального и технологического развития, которое перетащило бы их страны в конец двадцатого века без междуусобных войн, лизинга и всего того, что свойственно развивающимся странам. В смертельной схватке за выживание нации отчаянные люди готовы пойти на отчаянные поступки.

Брэди мерил комнату шагами в течение некоторого времени, потом сказал:

— Неужели вы действительно думаете, что страны OPEC предпримут против нас согласованные действия?

— Да нет, конечно. Половина из них едва разговаривает со второй половиной, и невозможно представить, чтобы такая относительно терпимая страна, как Саудовская Аравия участвовала бы в подобных совместных действиях. Но вы знаете не хуже меня, что среди правителей стран OPEC есть сертифицированные сумасшедшие, которые готовы на все для достижения своей цели. Нельзя забывать, что некоторые из этих стран являются прибежищем для наиболее безжалостных террористов из всех, принадлежащих к цеху.

— Что ты на это скажешь, Джордж? — спросил Брэди.

— Это теория и вполне здравая теория. Но с другой стороны, с тех пор как я здесь, мне не встретился ни один человек, хотя бы отдаленно похожий на арабского или ближневосточного террориста.

— Так что же, по-твоему, происходит?

— По моему слабому разумению, я бы заподозрил, что в наших бедах повинно старое доброе капиталистическое предпринимательство. И если это так, то потенциальных источников для наших бед не счесть. Боюсь, нам ничего не удастся сделать, заглядывая извне, придется выглядывать изнутри наружу.

— А мотивы?

— Шантаж. Что же еще?

— Деньги?

— Ну а что еще, кроме денег и заложников может идти в счет? Заложников никто не захватывал. Что остается? Они, пока, добиваются нашей податливости, доказывая, что способны выполнить свои угрозы, где и когда пожелают.

— Но они не требовали ни цента.

— Я бы этого не сказал. Начать с того, что трубопровод и «Санмобиль» представляют собой вложение в десять миллиардов долларов. За каждый день задержки доставки нефти они теряют еще миллионы. Но важнее всего то, что нашим странам эта нефть жизненно необходима. Кто бы ни были эти люди, он имеют нас не за бочонок, а в бочонке, голенькими. Выкуп потребуют огромный, и этот выкуп будет заплачен.

— Кто заплатит?

— Нефтяные кампании. Правительства. Они все привязаны к этому столбу.

— Но если шантажисту заплатят, что помешает ему повторить аферу?

— Абсолютно ничего, насколько я могу судить.

— Ну, ты и мастер утешать.

— Позволю себе утешить вас еще больше, если не возражаете? Возможна связь между теорией Дона и моей. Если это шантаж, и если убийцам будет заплачено, что помешает странам OPEC войти с ними в контакт и предложить удвоить или утроить их ставки, если они разрушат подводящие трубопроводы и просто уйдут. На ваших плечах, мистер Брэди, лежит огромная ответственность.

— Ты, Джордж, оплот силы и сострадания в периоды тревог и душевных стрессов, — сказал Брэди жалобным голосом. — Если нет никаких конструктивных предложений, я предлагаю нам всем отдохнуть. Нужно подумать. Мне необходимо все самому осмыслить. В ночи, вроде этой, нет лучшей компании, чем ты сам.

Демотт все еще чувствовал себя безмерно усталым, когда был вырван из глубокого беспокойного забытья звоном будильника. Было восемь утра. Он нехотя поднялся, принял душ, побрился и направился к комнате Финлэйсона. Он хотел постучать, но дверь открылась, и из нее появился доктор Блэйк. В этот утренний час хищный нос доктора, впалые щеки, запавшие глаза придавали ему еще большее сходство с трупом, чем обычно — не то лицо, которое может внушать надежду и уверенность.

— А, мистер Демотт, входите, пожалуйста. Я закончил с Финлэйсоном. Мы как раз собрались послать за гробом для него. Он и двое инженеров с четвертой насосной станции будут отправлены рейсом в девять тридцать. Насколько я понял, вы летите с ними.

— Да. У вас есть гробы?

— Вы находите это жутковатым? Мы держим несколько штук на всякий непредвиденный случай. Кроме естественных болезней, нельзя сбрасывать со счетов и то, что это профессия повышенного риска, и мы должны быть подготовлены. Не всегда возможно высвистать гробовщиков из Фербенкса или Анкориджа немедленно.

— Наверно. Повезло установить причину смерти?

— Обычно требуется полное вскрытие, чтобы определить пострадала жертва от инсульта или от инфаркта. К счастью, или к несчастью, в данном случае в этом не было необходимости, — доктор Блэйк говорил мрачно. — То, что было вначале предположением, теперь стало определенностью. То, что было бы естественной причиной где угодно, здесь совершенно неестественно. Джон Финлэйсон был убит.

— Как? Иначе, чем просто вышвырнут на улицу?

— Ни одним из ваших обычных способов. Его лишили сознания и оставили умирать от холода. Судя по тому, что на нем было надето при такой ненормально низкой температуре, я бы сказал, что его сердце остановилось меньше чем через минуту.

— Почему он оказался без сознания?

— Ударили мешком с песком. Классический удар у основания черепа. Знаток. Вы можете заметить небольшой синяк и шероховатость вот здесь. Синяк может означать только то, что после удара продолжалась циркуляция крови, то-есть, он был жив. Его убил холод.

— Где в этой насквозь промерзшей дыре можно найти песок?

Блэйк улыбнулся. Демотт предпочел бы, чтобы он этого не делал: длинные узкие зубы подчеркнули сходство с черепом.

— Если вы не склонны к тошноте, можете понюхать то, что они использовали.

Демотт наклонился над телом и сразу же выпрямился.

— Соль.

Блэйк кивнул.

— Возможно, немного намокшая. Более эффективно, чем песок.

— Этому учат на медицинском факультете?

— Я был судебным экспертом когда-то. Если я подготовлю и подпишу свидетельство о смерти, вы не откажетесь прихватить его с собой в Анкоридж?

— Конечно.

Большой, толстый, румяный и поразительно добродушный Джон Фолкис походил больше на богатого фермера, чем на жесткого, опытного полицейского высокого ранга. Он достал бутылку виски, два стакана и улыбнулся Демотту.

— Учитывая этот их нелепый сухой закон в Прудхо-Бейе, можно здесь немного расслабиться.

— Мой босс одобрил бы ваш подход. Мы, надо признать, не слишком там страдаем. Мистер Брэди утверждает, что у него лучший портативный бар за Полярным Кругом. Так или нет, но нам хватает.

— Тогда просто, чтобы стереть память о полете. Не думаю, что он был очень приятным.

— Воздушные ямы, отсутствие хорошеньких стюардесс и сознание, что в багажном отделении лежат три трупа, не способствуют ощущению комфорта.

Улыбка исчезла с лица Фолкиса.

— Да, трое убитых. Не только трагедия, но и очень неприятное дело. Я получил рапорт от моих собственных людей, и от ФБР, не могли бы вы что-то добавить со своей стороны?

— Сомневаюсь. Мистер Моррисон произвел на меня впечатление очень опытного офицера.

— Это совершенная правда. К тому же мы друзья, но, тем не менее, попробуйте. — Отчет Демотта был кратким, но полным. Выслушав его, Фолкис сказал: — Совпадает почти полностью с тем, что у меня есть. Никаких явных улик?

— Подозрения есть, твердых улик нет.

— Таким образом, отпечатки, снятые в телефонных кабинах, единственная ниточка? — Демотт кивнул, и Фолкис достал из стола пухлую папку. — Они все здесь. Некоторые смазаны, но есть и очень четкие. Вы в этом разбираетесь?

— Могу с помощью лупы и удачи разобрать, но специалистом себя назвать не могу.

— У меня здесь есть молодой парнишка, первоклассный знаток. Хотите арендовать его на один-два дня?

— Вы очень добры, но я не хочу наступать на пятки мистеру Моррисону: у него есть свой человек, — сказал, колеблясь, Демотт.

— Его человек не идет ни в какое сравнение с нашим Дэвидом Хендри. Мистер Моррисон не будет возражать. — Он нажал клавишу на устройстве внутренней связи и отдал распоряжение.

Дэвид Хендри оказался кудряв, улыбчив и юн настолько, что казалось невероятным, что он уже офицер полиции. После представления Фолкис сказал:

— Ну, счастливчик, хочешь отдохнуть в стране зимних чудес?

— В какой стране чудес, сэр? — Хендри посмотрел настороженно.

— В Прудхо-Бейе.

— Бог мой!

— Рад, что ты рад. Значит, договорились. Упакуй свои причиндалы и, конечно, одежду. Три парки — это то, что надо. Надеваются одна на другую. Когда ваш рейс, мистер Демотт?

— Через два часа.

— Дэвид, ты должен здесь быть через час. — Дэвид открыл дверь, чтобы выйти, и посторонился, пропуская в кабинет человека, худого и белобородого, как проповедник Ветхого Завета.

— Прости, Джон, прости. Ты не мог выбрать худшего времени в этот худший из дней, чтобы меня вызвать. Два слушания в суде, два самоубийства — люди с каждым днем становятся безумней.

— Сочувствую тебе, Чарльз, и могу только надеяться, что ты ответишь мне тем же. Доктор Паркер — Мистер Демотт.

— Ха! — Паркер взглянул на Демотта, не скрывая всякое отсутствие энтузиазма. — Вы тот, кто явился, чтобы увеличить груз моих забот?

— Не по моему собственному желанию, доктор. А забот станет больше на три, если быть точным.

— Боюсь, что сегодня у меня не будет на них времени, мистер Демотт. Завал, полный завал. Очень может быть, что и завтра я не смогу ими заняться. Как непрофессионально!

— Что именно?

— Два моих ассистента завалились с гриппом в самое трудное время. Это молодое поколение…

— Полагаю, это от них не зависит.

— Хлюпики. Ладно, что с тремя вашими?

— Двоих вы наверняка знаете. Они оказались вблизи взрыва, а потом еще и нефть загорелась. Страшное зрелище. Было бы достаточно только дыма, чтобы их прикончить.

— Но с ними уже было покончено. Так. Взрыв, огонь, удушье. Ничего не остается для моей ножовки, так?

— Каждый из них имеет по пуле где-то вблизи основания черепа, — сказал Демотт.

— Ха! Так вы хотите их получить, так?

— Не я, доктор Паркер, полиция штата и ФБР. Я не полицейский, я только расследую случаи саботажа на производстве.

Паркер состроил кислую мину:

— Надеюсь, мои труды не пропадут всуе, как это обычно случается.

Фолкис улыбнулся.

— Каковы шансы, мистер Демотт?

— Миллион к одному, что труды будут напрасны. Этот пистолет почти наверняка был выброшен из вертолета где-нибудь над грядой Брукса.

— Я, тем не менее, вынужден попросить тебя, Чарльз, — сказал Фолкис.

Доктор Паркер не поддался.

— А что случилось с третьим?

— Это Джон Финлэйсон, BP/SOHIO, начальник производства, Прудхо-Бей.

— Бог мой! Прекрасно его знаю. Вернее, знал.

— Да. — Демотт кивнул на стол Фулкиса. — Вон свидетельство о его смерти.

Паркер взял бумагу, надел пенсне и прочитал отчет.

— Необычно, — сказал он. — Это четкое медицинское заключение. Нет никакой необходимости производить вскрытие. — Он посмотрел на Демотта. — Судя по выражению вашего лица, вы со мной не согласны?

— Я ни не согласен, ни согласен, а просто смутно недоволен.

— Вы практикуете медицину, мистер Демотт?

— Нет.

— И, тем не менее, вы предполагаете оспорить мнение моего коллеги.

— Так вы его знаете?

— Никогда о нем не слышал. — Паркер глубоко вздохнул. — Но он ведь врач.

— Как доктор Криппен.[5]

— Как прикажете понимать ваши намеки?

— Понимайте, как хотите, — сказал Демотт спокойно. — Я ни на что не намекаю. Все, что я говорю, что его обследование было поверхностным и торопливым, и что он мог что-нибудь упустить. Вы не будете ратовать за божественное право непогрешимости для врачей?

— Не буду. — В его голосе еще слышалось раздражение, но уже глухое раздражение. — Что вы хотите от меня?

— Второе мнение.

— Необычная просьба, черт побери.

— Убийство тоже необычное, черт побери.

Фолкис посмотрел насмешливо на Демотта и сказал:

— Я загляну завтра в Прудхо-Бей. Ничто не сравнится с добавкой налета хаоса к существующему состоянию замешательства.

10

Свинцовые сумерки приближавшегося вечера уже опустились на Прудхо-Бей, когда Демотт и Дэвид Хендри покидали самолет, на котором прилетели из Анкориджа; погода к этому времени значительно улучшилась: ветер упал до десяти узлов, а верхняя граница снежных вихрей не поднималась выше пяти футов над поверхностью, видимость на подлете к земле была почти в норме, а температура, по меньшей мере на двадцать градусов выше, чем была утром. Первым знакомым, которого Демотт увидел в холле административного здания, был Моррисон из ФБР, сидевший рядом с рыжеволосым молодым человеком, неуместно одетым в серую фланель и пиджак. Моррисон поднял глаза и улыбнулся.

— Узнаю Джона Фолкиса, — сказал он. — Никакого доверия к ФБР. — Он указал на рыжеволосого молодого человека. — Ник Тернер. Не обращайте внимания на его прикид, он прямиком из Оксфорда. Мой дактилоскопист. А это — ваш, Дэвид Хендри.

— Джон Фолкис решил, что две пары глаз лучше, чем одна, — мягко заметил Демотт, — Нашли что-нибудь?

— Ничего, а вы?

— В основном, пустая трата времени, но на обратном пути пришло в голову, что может стоит поискать в комнате Финлэйсона?

— Да мы уже это проделали. Ничего.

— Так чисто, что скрипит?

— Почти. Множество пятен, оставленных самим Финлэйсоном, парочка принадлежит водопроводчику, который был там, когда совершал свой регулярный обход, и только один, представляете, всего один, принадлежит «мальчику про все», который, должно быть, просто волшебник с тряпкой и полиролем.

— Мальчик про все?

— Вроде прислуги. Убраться, застелить постель.

— Могло быть, что какая-то добрая душа, кроме прислуги, дала себе труд протереть мебель?

Моррисон достал из кармана два ключа и сказал:

— Этот от комнаты Финлэйсона, а это главный ключ. Держу их у себя с тех пор, как Финлэйсона унесли оттуда сегодня утром.

— Учиться никогда не поздно. — Демотт положил на низкий столик перед Моррисоном толстую папку. — Отпечатки из телефонных кабинок в Анкоридже. Теперь мне нужно доложиться боссу.

— Молодым джентльменам будет интересно сравнить их с теми, что сняты с сейфа в кабинете, — сказал Моррисон.

— Оптимизма не испытываете?

Агент ФБР улыбнулся.

— По природе я всегда был оптимистом, но было это до того, как я пересек сорок девятую параллель.

Демотт нашел Брэди и Маккензи в комнате Брэди, праздно сидящими на тех двух стульях, что только и были в комнате, и ему это совсем не понравилось.

— Приятно и очень обнадеживающе, когда видишь, как удобно и спокойно вы себя чувствуете.

— Тяжелый день, устал, да? — сказал Брэди и указал рукой на батарею бутылок. — Это возродит твою моральную стойкость.

Демотт налил себе и спросил:

— Что нового в Атабаске? Как семья?

— Прекрасно. — Брэди хмыкнул. — Стелла переслала кучу информации о норвежских делах. Частично им там удалось сбить огонь. Так что нет нужды быть с ними постоянно на связи.

— Хорошо. Что делают девочки?

— Прямо сейчас, я думаю, они на экскурсии по заводу, благодаря любезности Билла Рейнольдса. Эти канадцы очень гостеприимны.

— Кто их охраняет?

— Собственный агент безопасности Рейнольдса, Бринкман, начальник охраны, помните? И его заместитель, Йергенсен.

— Лучше бы это были те двое молодых полицейских, — сказал Демотт недовольно.

— Почему? — отрывисто спросил Брэди.

— По трем причинам. Во-первых, они намного сильнее и опытнее, чем люди Рейнольдса. Кроме того, Бринкман, Йергенсен и Нэпье являются главными подозреваемыми.

— Почему же главными?

— Потому что у них есть ключи, которыми открыли склад взрывчатки «Санмобиля», потому что они дали их тем, кто открыл, а в третьих, они охранники.

Брэди ласково улыбнулся.

— Ты устал, Джордж. Агенты безопасности великого северо-запада стали твоей навязчивой идеей.

— Надеюсь, у вас не будет причины сожалеть об этом замечании. — Брэди поморщился, но ничего не сказал, поэтому Демотт сменил тему: — Как прошел день?

— Никакого прогресса. Вместе с Моррисоном мы разговаривали с каждым человеком на базе. Каждый имеет железное алиби на момент взрыва на четвертой станции. Так что здесь все чисты.

— Кроме… — настаивал Демотт.

— Кого ты имеешь в виду?

— Броновского и Хьюстона.

Брэди посмотрел на Демотта и покачал головой.

— Джордж, это просто абсурд. Мы же знаем, что они там оба были. Броновский подвергся нападению, Хьюстону совершенно не нужно было бы находить Финлэйсона. Ему было бы лучше, чтобы снегом занесло последние следы Финлэйсона. Что ты на это скажешь?

— А скажу я вот что: факт, что они были на станции, увеличивает подозрения в отношении них, а не уменьшает.

— Внутренний голос, — проворчал Брэди. — Ненавижу внутренний голос.

— Не сомневаюсь. Но мы все согласились, что бомбисты могут быть только из обслуги трубопровода. Всех других мы исключили, значит, больше некому быть, кроме них, разве это не так? — Брэди ничего не ответил, и Демотт продолжал: — Должна быть причина, хотя и не явная, почему Броновского пришлось стукнуть, а Финлэйсона найти именно Хьюстону. Взглянем с другого бока. Какие у нас доказательства, что на Броновского было совершено нападение? Только то, что он лежал в палате с толстой повязкой на голове. Я думаю, что с Броновским ничего не случилось. Думаю, что никто на него не нападал. Полагаю, что если снять повязку, у него на виске не будет ничего, кроме искусственного синяка.

Брэди имел вид человека, молящего бога, дать ему внутренние силы.

— Следовательно, ты не доверяешь не только охранникам, но и докторам?

— Некоторым доверяю, а некоторым не доверяю. Я уже говорил, что Блэйк мне подозрителен.

— Приведи хотя бы один факт, подтверждающий твои подозрения.

— Фактов нет.

— Оставим это. — Брэди не стал углублять спор.

— Мы выяснили в Прудхо-Бейе, кто из них был в Анкоридже в ночь, когда звонили, — сказал Маккензи. — Таких — четырнадцать человек. На мой взгляд, они все совершенно безопасны. Но Моррисон из ФБР позвонил служителям закона в Анкоридж и дал им все имена для проверки, не всплывет ли что-нибудь.

— Вы сняли с этих четырнадцати отпечатки пальцев?

— Да. Ассистент Моррисона сделал это. Этакий мальчуган из Лиги плюща.[6]

— Кто-нибудь заявил протест?

— Никто. Казалось, они все горели желанием помочь.

— Ничего не доказывает. Я привез с собой отпечатки из телефонных будок. Их сейчас сравнивают с отпечатками тех четырнадцати.

— На это не нужно много времени, — сказал Маккензи. — Можем уже позвонить. — Он позвонил, выслушал короткий ответ, положил трубку и сказал Демотту: — Кассандра.[7]

— Так. — Брэди выглядел действительно огорченным, хотя отсутствие морщин почти лишало его лицо эмоциональности. — Цвет Хьюстона в тупике.

— Давайте не будем себя корить, — сказал Демотт. Он выглядел менее подавленным, чем двое других. — Наше дело — расследовать саботаж, а не убийство, что является сферой действия ФБР и полиции штата Аляска. Они, на мой взгляд, также в тупике. Кроме того, у нас есть еще зацепка: вскрытие Джона Финлэйсона.

— Охо-хо-хо! — Брэди пренебрежительно помахал руками. — Ничего это не дает.

— Первое не дало, но второе может дать.

— Что! Повторное вскрытие? — воскликнул Маккензи.

— Первое было поверхностным и небрежным.

— Невероятно. — Брэди покачал головой. — Кто отдал распоряжение?

— Никто не давал. Я просто попросил, но вежливо.

Брэди выругался, то ли из-за слов Демотта, то ли из-за того, что пролил дайкири на безупречно обрюченное колено. Он снова наполнил стакан, глубоко вздохнул и сказал:

— Вы не очень торопились поставить нас в известность, вам не кажется?

— Все в свое время, Джим, не следует забывать о системе приоритетов. Пройдет еще пара дней прежде, чем появятся результаты вскрытия. Я даже не понимаю, что вы так кипятитесь.

— Могу вам объяснить. Кто вам дал право на такой запрос без согласования со мной?

— Никто.

— У вас было время обсудить это со мной утром до вашего отлета.

— Время-то у меня было, но тогда мне еще не приходила в голову эта идея. Это уже на полпути в Анкоридж мне пришло в голову, что может быть что-то не так. Как я мог говорить с вами, находящимися в Прудхо-Бейе, по открытой линии?

— Тебя послушать, так покажется, что мы в эпицентре международного шпионажа, — саркастически сказал Брэди.

— А нужно всего одно заинтересованное ухо, и мы можем просто упаковать наши чемоданы и вернуться в Хьюстон. Нам уже прекрасно известно, что эти люди большие мастера заметать следы.

— Джордж, — сказал Маккензи. — Ты нас убедил, но что навело тебя на подозрения?

— Доктор Блэйк. Ты знаешь, что с самого убийства инженеров на четвертой насосной станции и предполагаемого нападения на Броновского у меня закрались подозрения относительно Блэйка. Я начал задумываться, не связан ли Блэйк каким-то образом со смертью Финлэйсона. Я единственный, кто видел тело, после окончания вскрытия и перед тем, как была завинчена крышка гроба. — Демотт остановился, чтобы глотнуть из стакана. — За это время мистер Блэйк показал мне сзади на шее у Финлэйсона следы, как он утверждал, от удара мешком с песком, который и привел его в бессознательное состояние. Уже в самолете мне пришло в голову, что я никогда не видел таких ссадин и синяков. Там не было следов ни обесцвечивания, ни опухания. Мне кажется, что кожа была повреждена после смерти. Потом Блэйк сказал мне, что Финлэйсона ударили мешком с волглой солью. Его шея действительно пахла солью, но она могла быть натерта ею ночью, когда тело было принесено в комнату. Но, если его ударили мешком, позвонки должны быть сжаты или сломаны.

— Естественный вопрос: а они были? — спросил Маккензи.

— А я не знаю. На первый взгляд кажется, что они в порядке. Но доктор Паркер узнает это наверняка.

— Доктор Паркер?

— Врач судебной медицины при полиции Анкориджа. Показался мне очень умным мужиком. Вначале, конечно, был не в восторге. Вроде вас, сначала заявил, что считает концепцию повторного вскрытия не имеющей прецедента и неконституционной или что-то в этом роде. Он прочитал свидетельство о смерти, написанное Блэйком, и нашел его вполне обоснованным.

— Но тебе удалось убедить его в обратном?

— Не совсем так. Он ничего не обещал. Но, кажется, заинтересовался настолько чтобы что-то сделать.

— Ты мастер добиваться своего, Джордж, — сказал Брэди.

— Возможно, это ничего не значит, еще один холостой выстрел, но доктор Паркер никогда не слышал о докторе Блэйке.

Брэди принял свою любимую позу снисходительного первосвященника, сведя руки таким образом, что кончики пальцев касались друг друга, образуя домик, и промолвил:

— Тебе известно, что штат Аляска по площади больше, чем половина Западной Европы?

— Мне даже известно, что в Европе живут сотни миллионов жителей. На Аляске же всего несколько сот тысяч. Меня бы очень удивило, если, исключив больницы, удалось бы насчитать больше шестидесяти — семидесяти врачей, и такой ветеран, как Паркер, должен знать их всех лично или, по крайней мере, слышать о них.

— Для тебя есть надежда, — снизошел Брэди. — Немедленное расследование прошлого доктора Блэйка выглядит вполне обоснованным.

— Немедленное, — согласился Маккензи. — Этим должен заняться Моррисон. Было бы интересно выяснить, кто принял его на работу и по чьей рекомендации.

— Очень интересно, — сказал Демотт. — К тому же это определенно сократит поле поиска. Странно. Помните, когда мы прибыли сюда и стали задавать вопросы относительно предмета, которым могли стукнуть Броновского, Моррисон тогда сказал, повторяю его слова дословно: «Доктор Блэйк говорит, что он не специалист по криминальным актам насилия»? — Брэди кивнул. — Так вот, сегодня утром, когда я был в комнате Финлэйсона и мы обсуждали причины его смерти, Блэйк сказал, между прочим, что выступал в качестве медицинского эксперта при суде. Очевидно, он это упомянул, чтобы придать вес своему заключению. Но важно здесь то, что он лгал или в том, или в другом случае. — Демотт посмотрел на Брэди и спросил: — Ваши агенты в Нью-Йорке, которые занимаются бывшим агентством безопасности Броновского, они, если позволено так выразиться, не горят на работе. Нельзя ли их подтолкнуть?

— Ответ отрицательный. Вы сами говорили об открытой линии.

— Кто говорит об открытой линии? Свяжитесь с ними через Хьюстон, используя ваш код.

— Ха! Чертов код. Закодируйте любое сообщение, какое вам нужно и подпишитесь моим именем.

Маккензи подмигнул Демотту, но тот, игнорируя намеки, стал немедленно диктовать оператору сообщение, кодируя его непосредственно в момент передачи, не прибегнув к предварительной записи кодированного сообщения на бумаге, что свидетельствовало о том, насколько мастерски он овладел кодом, который сам его изобретатель считал неоправданно замысловатым.

Едва он закончил, как стук в дверь оповестил о прибытии Хамиша Блэка. Нитевидные усики генерального директора были, как обычно, безупречно подстрижены, волосы на голове разделены посередине, словно по линейке, очки сидели так надежно, что, казалось, и торнадо не удалось бы их сорвать. Он по-прежнему был одет как бухгалтер высокого ранга в Сити. Но теперь появилось некое изменение в самом его поведении, и он выглядел бухгалтером высокого ранга, который только что обнаружил в книгах своего любимого клиента неоспоримое доказательство огромной растраты. Но ему удавалось сохранять спокойствие, вернее, холодность.

— Добрый вечер, джентльмены. — Он был большим мастером холодных улыбок. — Надеюсь, я не помешал, мистер Брэди?

— Входите, входите. — Брэди был сама любезность, что являлось верным признаком, что посетитель ему не нравится. — Чувствуйте себя как дома. — Он оглядел вокруг тесное пространство своей комнаты, где не осталось свободных сидячих мест. — Пожалуйста…

— Спасибо, я постою. Я не собираюсь надолго отвлекать ваше внимание.

— Выпьете что-нибудь? Один из моих несравненных ромовых коктейлей? Сигару?

— Спасибо. Я не пью и не курю. — Легкое подергивание левого уголка верхней губы ясно указывало на его отношение к тем, кто позволяет себе подобное. — Я пришел потому что, являясь генеральным директором BP/SOHIO, Аляска, обязан знать, как продвигается ваше расследование.

— Хотите знать, что нам удалось найти? Вот…

— Прошу вас, сэр, помолчите, пожалуйста. Я обращаюсь…

— Джордж! — Брэди сделал примиряющий жест рукой в сторону Демотта, который уже привстал со стула и смерил Блэка холодным взглядом. — Мы не ваши служащие, мистер Блэк. Даже нанимали нас не вы, а непосредственно ваше начальство в Лондоне. Если вы хотите покинуть эту комнату в том виде, как в нее вошли, следите за своей речью.

Блэк поджал губы так, что их совершенно не стало видно.

— Сэр, я не привык…

— Ладно, ладно. Нам это известно. Вы определенно не в духе. Что касается продвижения в расследовании, оно очень незначительно. Еще что-нибудь?

Блэк явно пошел на попятную. Старому фрегату трудно атаковать, если ветер не наполняет паруса.

— Так вы признаете…

— Никаких признаний. Мы просто сообщаем. Что-нибудь еще?

— Конечно. Вы могли бы объяснить мне законность вашего пребывания здесь. Фирма едва ли может себе позволить выплатить тот гонорар, который вы, похоже, потребуете, если не будет никаких успехов. Вы ничего не нашли, и, вероятнее всего, уже ничего не найдете. Вы расследуете промышленный саботаж, конкретно, нарушение потока нефти. Я полагаю, есть разница между разливом нефти и разливом крови. Ничего не остается, как предположить, что вы здесь не на месте, что события вышли из-под вашего контроля. Далее приходится предположить, что расследование должно быть передано в руки тех, кому надлежит расследовать криминальные преступления: ФБР и полиции штата Аляска.

— Было бы интересно узнать, что им удалось найти? Или вы не чувствуете себя вправе нам рассказать?

Блэк еще сильнее поджал губы. Маккензи сказал:

— Могу я высказаться, мистер Брэди?

— Прошу вас, Дональд.

— Мистер Блэк, ваше поведение сейчас совпадает один к одному с тем, что вы демонстрировали при нашей первой встрече. Вы располагаете властью заставить нас уехать?

— Да.

— Навсегда?

— Нет.

— Почему же, нет?

— Вы прекрасно знаете, почему. Лондонское управление пришлет вас снова.

— И, вероятно, с требованием, чтобы генеральный директор освободил эту позицию.

— Совершенно не обязательно.

— Уверяю вас. Или вы не знаете, что мистер Брэди является близким другом главы вашей кампании?

По тому, как Блэк прикоснулся к воротнику рубашки, стало ясно, что это было для него новостью. По тому, как Джим Брэди едва смог проглотить дайкири, уже бывшее у него во рту, и для него сообщение тоже являлось неожиданностью.

— Возвращаясь к вашему поведению тогда, — гнул свое Маккензи. — Мистер Демотт отметил тогда, что ваше поведение наводит на мысль, что вы пытаетесь что-то скрыть. Мистер Брэди предположил, что вы излишне скрытны и у вас есть — что это было? — некоторые скрытые и, возможно, компрометирующие причины действовать вразрез с интересами вашей кампании. Вы называете абсурдными совершенно обоснованные требования. Наконец, если я правильно помню, мистер Демотт сказал, что вы, являясь генеральным директором, настолько высокомерны, что чувствуете себя выше подобных волнений, или вы скрываете от нас нечто.

Возможно, Блэк стал еще на пару тонов бледнее, но это вполне могло объясняться гневом. Он взялся за ручку двери.

— Это невыносимо. Я отказываюсь выслушивать вашу злобную клевету.

Когда он потянул ручку двери, Маккензи сказал:

— Я думал, это невежливо перебивать того, кто говорит.

Взгляд Блэка вполне соответствовал ледяной стуже вне стен помещения.

— Это еще к чему?

— К тому, что я хотел бы закончить свою речь.

Блэк взглянул на часы.

— Постарайтесь покороче.

— Я знаю, что у вас очень много дел, мистер Блэк. — Два маленьких розовых пятнышка появились на щеках, поскольку тон Маккензи свидетельствовал о его уверенности в том, что Блэку делать нечего. — Поэтому я закругляюсь. Нас заинтересовала ваша непримиримость. Вы дали нам понять, что хотите от нас избавиться. При этом вы признаете, что мы снова будем здесь очень скоро, вероятно, через несколько дней. Таким образом, вы хотите, чтобы мы исчезли хотя бы на короткое время. Хотелось бы знать, что вы намерены делать или сделать в течение этого краткого периода?

— Так. Я не вижу другого выхода, как сообщить совету директоров в Лондоне о вашей некомпетентности и наглости.

Когда дверь за Блэком закрылась, Демотт сказал:

— Неплохая реплика под занавес, но он, конечно, этого не сделает; у него будет время задуматься, стоит ли бросать тень на близкого друга главы директората. Я не знал…

— Я тоже. — Брэди был определенно доволен. Он ударил жирным кулаком по пухлой ладони другой руки. — Скажите, Дональд, что из сказанного вами, действительно верно?

— Да я не знаю. Просто меня раздражает его спесь.

— Едва ли это может служить базой для беспристрастного суждения, — сказал Демотт, — но совершенно превосходная работа по сбиванию спеси, Дональд. Бывают моменты, когда человек превосходит сам себя. — Он сделал паузу, и посмотрел на Брэди. — Помните, когда мы последний раз сталкивались с нашим приятелем, вы сказали, что если бы он не вел себя так подозрительно, из него получился бы великолепный подозреваемый? Может мы переумничали. Он вполне может быть подозреваемым. Может, к тому же, он нас обдурил. Вам это не приходило в голову?

Лицо Брэди померкло.

— Опять, по зрелом размышлении. Как часто я должен тебе повторять, Джордж, что я ненавижу чертово зрелое размышление. Генеральный директор. Господи Иисусе, Джордж, кто-то, по определению, должен быть вне подозрений.

Оказавшись вдвоем в комнате Демотта, Маккензи сказал:

— Тебе потребовалось немало времени, чтобы подтвердить предыдущие инструкции шефа в кодовом сообщении. Что еще ты у них попросил?

— Попросил выяснить, не уходил ли кто-нибудь из агентства Броновского после или до него в течение полугода.

— Может, Брэди прав. Ты зациклился на службе безопасности. Даже если Броновский втянул кого-то из своих старых дружков, они могли сменить имена.

— Не имеет значения. Описания будет достаточно. А что до тараканов у меня в голове, придет время, и вы с Джимом тоже ими обзаведетесь. Попытайся-ка объяснить тот факт, что ублюдки из Алберты знают секретный код кампании на Аляске, а негодяи с Аляски знают код Альберты, частный код «Санмобиля»? С тех пор, как были получены первые идентичные угрозы в Прудхо-Бейе и в «Санмобиле», нам известно, что наши друзья с Аляски в сговоре с нашими приятелями с Атабаски, что позволяет им прекрасно координировать свои действия, чтобы обеспечить наше пребывание в А, когда нам нужно быть в Б, и наоборот. У меня нет ни малейших сомнений, что в обе бригады агентов безопасности внедрены лазутчики. Нашими подозреваемыми являются агенты службы безопасности и здесь и там.

— Ты считаешь, что главным координатором является кто-то из агентов?

— Необязательно. Но в чем я абсолютно уверен, так это в том, что очень скоро мы услышим о новой беде, которая случится в Атабаске. Кукловоду должно уже казаться, что куклам время поплясать снова.

— Координация, — сказал Маккензи мрачно.

— О чем ты?

— Ты слышал, что я сказал Блэку. Что он хочет избавиться от нас хотя бы на несколько дней с какой-то определенной целью. Если он не сможет избавиться от нас, попросив уехать, он добьется этого, организовав новую беду на Атабаске.

Демотт вздохнул. Подвел черту под списком имен, только что им напечатанным, и протянул его Маккензи.

— Имена, подлежащие расследованию, будем надеяться, нашим другом Моррисоном из ФБР. Что ты об этом думаешь?

Маккензи взял лист и стал просматривать. Брови у него поползли вверх.

— Заставит Моррисона подскочить, уж это наверняка, — сказал он.

— Да по мне, пускай подскакивает хоть до луны, важно, что он сделает, когда опустится на землю, — сказал Демотт веско. — Нам нужно с чего-то начать действовать. — Он хотел продолжить, но зазвонил телефон. Демотт взял трубку, послушал, и лицо его постепенно обрело меловую белизну. Казалось, он не заметил, как треснул у него в левой руке раздавленный стакан, и на ладони появились капельки крови.

11

Вот это место! — воскликнула Стелла, входя к Карин в офис. — Не могла даже себе представить, что он такой огромный. Мы проехали, наверно, миль пятьдесят.

— Да, действительно, очень большой. — Карин усмехнулась, довольная, что гостям было интересно. — Надеюсь, вам тоже было интересно, миссис Брэди?

— Потрясающе! — Джен откинула капюшон парки и встряхнула волосами. — Эти драглайны — никогда не видела ничего подобного. Они похожи на доисторических монстров, которые вгрызаются в чрево земли.

— Действительно, похожи. — Воображение не оставило и Стеллу. — Бронтозавры. Абсолютно. Конечно, такой тур мог состояться только благодаря любезности мистера Рейнольдса, а он пригласил нас еще и на ужин.

— Не стоит благодарности. — Карин попыталась сменить свою постоянную улыбку на некую разновидность, выражающую протест. — Мы все любим гостей. Они вносят разнообразие в нашу жизнь. Вам понравится Мари Рейнольдс тоже. Давайте узнаем, готов ли босс уже выйти.

Она включила устройство внутренней связи и сказала, что леди вернулись с прогулки. Они услышали из динамиков:

— Прекрасно. Буду готов через минуту.

— Сейчас придет, — сказала Карин. — Все в порядке? — Она прибралась на столе, заперла ящики, положила ключи в свою сумочку и надела пухлый комбинезон из светло-голубого стеганого нейлона и пару голубых сапожек, отделанных мехом. В этот момент из смежной комнаты появился Рейнольдс, тоже экипированный в комбинезон, только темно-синий с белым.

— Добрый вечер, леди, — сказал он приятным голосом. — Надеюсь, вам понравилась экскурсия. Было не очень скучно?

— Ну, что вы! — Джен не испытывала трудностей с выражением энтузиазма. — Это было замечательно. Потрясающе.

— Вот и славно. — Он повернулся к Карин. — Где наши настоящие мужчины в таком случае?

— Ждут в холле.

— Чудесно. Лучше не забывать их нигде, а то ваш отец будет гневаться. — Он повел Стеллу к выходу.

Терри Бринкман, начальник охраны «Санмобиля», и его заместитель Йергенсен слонялись по вестибюлю. Когда компания появилась в помещении, они открыли входную дверь, и холодный вихрь арктического вечера ворвался внутрь. На бетонированной площадке перед входом их ждал с работающим двигателем желто-черный полосатый микроавтобус, принадлежащий кампании. Рейнольдс открыл переднюю пассажирскую дверцу и помог Джен и Стелле разместиться, обогнул кабину и, сев на водительское место, захлопнул дверцу, ругая кинжальный ветер. Карин села на заднее сидение между двумя охранниками.

На пути к главной проходной Рейнольдс связался по радио с охраной и назвал себя, номер и тип машины, чтобы людям не нужно было выходить из помещения на мороз. Поэтому уже при их приближении ворота из стальной сетки начали автоматически открываться. Немногочисленные снежные хлопья быстро проносились, попадая в свет дуговых ламп, освещающих периметр ограды. Рейнольдс бибикнул пару раз, благодаря охрану, и уже минутой позже они оказались в темноте, разрываемой только светом фар их автобуса.

В машине было тепло и удобно. Поездка должна была продлиться всего двадцать минут. Однако Карин чувствовала какое-то смутное беспокойство. Ее босс был весь день на взводе, и хотя ей удавалось внешне сохранять солнечное настроение, она не надеялась на приятный вечер: может оказаться очень тоскливо. Может организовать какую-нибудь самодеятельность, попеть, например. Она наклонилась вперед и спросила Стеллу, умеет ли она играть на гитаре.

— А что? Могу, если никто не слышит.

— Не нужно стесняться. Я подумала, что мы сможем немного попеть.

— Она хорошо играет, — сказала строго Джен, — подхватит любую мелодию, которую вы напоете.

— Очень хорошо. — Карин откинулась назад, снова устраиваясь между двух крупных мужчин. Автобус оставил позади обитаемые окраины завода и двигался по серпантину дороги, проложенной по невысоким холмам, отделявшим битумные пески от форта Мак-Муррей. Рейнольдс вел машину очень ровно, без ускорений и торможений, поскольку поверхность дороги скрывал постоянно движущийся слой снега, который блестел в свете фар.

Только они успели пройти крутой вираж, который, по словам Бринкмана, назывался Вираж Хэнгмэна, как Рейнольдс был вынужден нажать на тормоз. Он выругался, когда автобус занесло влево, но смог удержать его на дороге. Впереди дорогу перегораживал черный трак, занимавший и обе обочины.

— Смотрите! — крикнула Карин. — Кто-то лежит на дороге.

Автобус остановился в нескольких ярдах от человека, лежащего вниз лицом. В появившемся разрыве летящего снежного покрывала обнаружилось еще одно тело, тоже, лежащее на животе, но двигающееся.

— Боже мой! — воскликнула Джен. — Здесь произошла авария.

— Вы, леди, остаетесь в машине, — сказал Рейнольдс резко. — Терри, пойдите посмотрите, что там случилось.

Бринкман открыл дверцу и вышел из машины. Карин почувствовала, как волна холода ударила ее справа. Потом она увидела еще одну фигуру, бегущего к ним от машины человека, скорее даже не бегущего, а вихляющего из стороны в сторону. Человек поднял руку, защищая глаза от света фар автобуса. Он хромал и качался, и Карин подумала, что он, видимо, серьезно ранен.

Карин успела заметить, что выходя, Бринкман выхватил из под заднего сиденья аптечку. Следующее, что она увидела, был сам Бринкман, лежащий на боку из-за того, что он поскользнулся и потерял равновесие. Он поднялся и пошел вперед более осторожно, широко расставляя ноги, очевидно, чтобы оказать помощь раненому.

Все, что произошло дальше, произошло так быстро, что Карин сотни раз задавалась вопросом, действительно ли она запомнила все правильно. Все слилось воедино. Вот Бринкман приблизился к хромающему человеку, а в следующий момент раненый избавляется от своих увечий, распрямляется и наносит Бринкману такой мастерский удар, что тот падает, как подрубленное дерево. В момент удара рука опустилась и Карин заметила, что человек в чулочной маске.

— Разворачивайтесь скорее! — крикнула Стелла. Карин тоже что-то кричала. Но прежде, чем они успели что-нибудь предпринять, нападающий был рядом с дверцей Рейнольдса. В считанные секунды он открыл ее и бросил внутрь что-то шипящее.

Инстинктивно Карин бросилась на пол, легла на живот. Она слышала хриплые крики и ужасные всхлипывания людей, пытавшихся вздохнуть. Затем газ добрался и до нее, и она сама стала сражаться за жизнь.

Несмотря на испытываемую боль, Карин понимала, что тех, кто сидел впереди, вытащили из автобуса на снег. Она свернулась на полу, пытаясь справиться с кашлем и болью в глазах. Затем она услышала, как кто-то сказал:

— Где ещё одна курица? Здесь только две. — И в следующую секунду почувствовала, что ее за капюшон вытаскивают на снег.

Она сама не знала, почему, но притворилась, что без сознания. Так казалось безопаснее. Она чувствовала, что ее волокут по ледяной поверхности как мешок картошки. Когда она оказалась перед автобусом в свете фар, то заметила, что исчез тот человек, который лежал на дороге. Двигатель автобуса продолжал работать, но и мотор грузовика, перегораживавшего дорогу, тоже теперь работал. Вдруг ее подняли и бросили в открытый кузов трака.

В первый раз она почувствовала страх, не страх быть похищенной, но страх замерзнуть насмерть. Несмотря на толстый костюм, она уже начала дрожать, и, если им предстоит долгий путь, то в открытом кузове холод прикончит их всех очень скоро.

Но ее страхи оказались беспочвенными. Прошло всего несколько секунд с начала движения, и трак остановился. Шум его двигателя заглушил гораздо более мощный тяжелый рев, который заполнил все пространство вокруг. Карин в ужасе открыла глаза и увидела, что они находятся рядом с серовато-белым вертолетом. Когда она взглянула вверх, то увидела лопасть винта, проплывшую над головой.

Ей хотелось кричать и бежать, но что ей это даст? Даже секундное колебание оказалось слишком долгим. Она почувствовала, что ее подняли и закинули в вертолет опять как бесчувственный груз.

Шум стал оглушающим, но и сквозь этот неимоверный рев она услышала женский плач и мужской крик. Она увидела тюк, переброшенный через металлический край, и признала в нем Стеллу, продолжавшую отбиваться от одного из мужчин в маске. Другой мужчина задвинул дверцу со стороны фюзеляжа, но оставил щель и, высунув в нее голову, наблюдал за кем-то, оставшимся на земле.

Шум двигателя нарастал и затихал, нарастал и затихал, будто бы имелись какие-то механические неполадки. Затем он снова стал сильным и оставался таким в течение нескольких секунд, но снова упали обороты. Карин никогда не летала вертолетами и не знала, чего ждать. Она не знала, то ли пилот выполняет обычную предполетную проверку, то ли борется с неполадками. Она увидела, что человек, наблюдавший за оставшимися на земле, задвинул дверь, но неплотно. Остался зазор в несколько дюймов. Ей пришла в голову отчаянная идея: в момент взлета, когда и если это произойдет, подползти к двери, открыть ее и выброситься наружу.

Прежде чем она успела оценить риск, пол под ней наклонился, и стало ясно, что они уже оторвались от земли. Затем она почувствовала удар и решила, что они снова на земле. Снова поднялись. Сейчас или никогда.

Карин подкатилась к двери, мгновенно вскочила и толкнула дверь в сторону. Смертельно холодный ветер ворвался внутрь. Она слишком поздно поняла, что они уже высоко над землей. Ее подхватило воздушным потоком, закружило и вытянуло из вертолета. Она вцепилась в дверную раму, но перчатки соскальзывали с голой металлической обшивки. Уже теряя сознание, она услышала мужской крик: «Сумасшедшая, ты разобьешься!» Потом она падала сквозь снежный ветер, ее перевернуло в воздухе и в поле ее зрения попали дрожащие огни двух фар далеко внизу. Это было последнее, что Карин видела. Следующие пара секунд обеспечили ее ночными кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Время остановилось. Она падала бесконечно долго сквозь замораживающие небеса, ожидая, что в любой момент ее тело будет вдребезги разбито при ударе о землю. Она попыталась кричать, но не смогла. Она пыталась вздохнуть и не смогла. Она попыталась перевернуться, но тело ее не слушалось. Она беспомощно падала, испытывая всепоглощающий ужас.

Соприкосновение с землей оказалось на удивление мягким. Вместо смертельного удара о вечную мерзлоту тундры, она приземлилась на что-то мягкое и податливое. Первое касание пришлось на спину, а затем она опустилась вниз еще на несколько футов, поддерживаемая некой пружинящей подушкой. При первом соприкосновении с поверхностью у нее перехватило дыхание, и теперь покоясь на спине, она пыталась обрести его вновь, ловя ртом воздух и кашляя. Когда ей это удалось, наконец, Карин начало трясти. Она плакала и смеялась одновременно. Она приземлилась на вершину огромного сугроба.

Джей Шур как раз собирался уходить, когда в его кабинете на заводе «Санмобиль» раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и сказал:

— Слушаю.

— Говорят с коммутатора, — произнес голос, звенящий от напряжения. — Случилась беда. Водитель Питер Джонсон связался по радио. Хочет немедленно поговорить с вами.

— Я поговорю с ним. Соединяйте. — Шур ждал.

— Але! Але! — пришедший голос Джонсона был еще более взволнованным, чем у оператора. — Мистер Шур, сэр?

— Слушаю. Успокойтесь. Что случилось?

— Я ехал в форт Мак-Муррей, сэр. Веду автобус МВ 3. Только прошел поворот и увидел брошенный автобус МВ 5 посреди дороги.

— Брошенный?

— Да. Двери настежь, фары горят, мотор работает. Дело в том, что мистер Рейнольдс взял этот автобус, чтобы ехать домой.

— Господи! Где вы находитесь?

— Примерно в миле после Виража Хэнгмена и в миле от форта Мак-Муррей.

— Ладно. Сейчас я пришлю кого-нибудь к вам.

— Мистер Шур?

— Что?

— Я только что видел взлетевший вертолет, и кто-то из него выпал. И два наших охранника, мистер Бринкман и мистер Йергенсен лежат на дороге так, будто сильно ранены.

— Черт!

— Да. А в том месте, откуда поднялся вертолет, виден трак, который пытается выбраться на дорогу в направлении форта Мак-Муррей.

— Держитесь подальше от всего этого. Подайте назад. Не выходите из машины. Не приближайтесь к траку. Я пришлю людей, — приказал Шур.

Шур положил трубку и поднял другую. Набрал номер и стал ждать. Он знал, что Кармоди и Джонс, полицейские, приставленные к семье Брэди в качестве охраны, тоже должны быть на ужине у Рейнольдса, поэтому он позвонил прямо туда. Ответила сама Мэри Рейнольдс.

— Мэри? Это Джей Шур. Послушайте, боюсь, у нас произошла некоторая заминка. Билл и дамы задерживаются. Что вы говорите? Надеюсь, нет. Не стоит беспокоиться. Два констебля уже пришли? Замечательно. Да, пожалуйста. Любой сгодится.

Трубку взял Джон Кармоди.

— Катастрофа, — сказал Шур тихо. — Думаю, ваши гости были похищены. Да, я тоже. — Он рассказал все, что знал в нескольких словах. — Я хочу, чтобы вы поехали к Виражу Хэнгмена. Если вам кто-нибудь встретится на пути туда, остановите его, это может быть серый трак, который нам нужен. Хорошо?

— Да. Мы выезжаем.

— Прекрасно. Поторопитесь.

Кармоди сел за руль. Джонс держал наготове оружие, свой револьвер 38 калибра.

Джип Черроки — универсал с приводом на четыре колеса держал дорогу лучше обычной машины, но все же приходилось соблюдать осторожность.

Кармоди за рулем, постоянно ругал себя.

— Вот бес попутал! Первый раз мы их оставили, и это случилось. Что себе думали эти охранники из «Санмобиля», ради всех святых, скажи ты мне?

Они продолжали путь, снег несся в свете фар. Вдруг они увидели свет фар машины, идущей им навстречу.

— Перекрой дорогу. Включи габаритные, — сказал Джонс.

— Лучше оставить лобовой, чтобы его слепило. Ему все равно не проехать.

Кармоди остановил машину посередине дороги и включил аварийные огни. Водитель встречной машины увидел их, только уже вывернувшись из-за поворота, нажал на тормоз, машину резко развернуло и понесло по дороге, пока скольжение не прекратилось. Джон вышел и направился к машине. Не прошел он и нескольких ярдов, как в окне водителя появилась вспышка, следом раздался звук выстрела. Джонс упал набок, схватившись за левое плечо. Тогда водитель включил передачу и отпустил сцепление. С секунду шины вращались на одном месте по снегу. Затем машина рванулась вперед на джип и столкнула его в сторону настолько, чтобы можно было проехать, и, наращивая скорость, скрылась в направлении форта Мак-Муррей.

Кармоди попытался открыть дверь, но она оказалась заблокированной, на нее пришлась основная нагрузка от толчка. Кармоди выбрался через другую дверь и побежал на помощь к своему раненому напарнику. Джонс был в сознании, но терял много крови из раны в верхней части грудной клетки; на снегу под ним расплывалось большое темное пятно.

Кармоди быстро соображал. Слишком холодно, чтобы перевязывать рану здесь. Стоит снять одежду, и Джонс умрет от шока, вызванного мгновенным охлаждением. Необходимо скорее доставить его в тепло, а потом в больницу. Нужно вызвать скорую.

— Потерпи, Билл, — сказал он мягко. — Тебе необходимо встать.

— Хорошо, — прошептал Джонс. — Я в порядке.

— Тогда давай вставать. — Кармоди обнял его за талию, стараясь не касаться груди и плеча, чтобы не ухудшить его положения, и поставил Джонса прямо. Затем Кармоди стал осторожно подталкивать его к джипу, открыл заднюю дверцу.

— Забирайся внутрь, — сказал он. — Переднюю дверь заклинило.

Кармоди устроил Джонса внутри и захлопнул дверцу, перелез на место водителя и включил отопление на полную мощность. Затем включил радиопередатчик, но ничего не мог от него добиться. Радио работало, но сигнал не проходил. Что-то сломалось в результате удара, нанесенного траком.

Кармоди на секунду задумался, не следует ли ему погнаться за траком в сторону форта, но вряд ли даже на джипе ему удастся догнать его на короткой дистанции до форта, и он находится ближе к заводу «Санмобиля». Лучше двигаться дальше и встретиться с водителем автобуса, поднявшим тревогу.

Кармоди рванул с места, как мог. Джонса совсем не было слышно. Он не отвечал на вопросы о своем состоянии. Кармоди сжал зубы и понесся сквозь летящий снег.

Уже через пять минут он заметил микроавтобус и сразу узнал полосатый желто-черный МВ 5, который ему приходилось видеть раньше неоднократно. За ним выстроилась целая вереница машин, которые задерживал Джонсон, объяснявший, что полиция прибудет с минуты на минуту, и что никто не должен прикасаться к автобусу, пока он не будет осмотрен полицией. Избитых охранников запихнули к нему в автобус, и, похоже, они были в коматозном состоянии.

Кармоди мгновенно оценил ситуацию.

— Уберите с дороги автобус и дайте всем проехать, — приказал он.

Объединенными усилиями автобус Рейнольдса столкнули на обочину, и скопившийся транспорт продолжил свое движение. Третьим в очереди был заводской трак с двумя складскими рабочими, единственными, кого Шуру удалось найти в этот поздний час. Воспользовавшись радио Джонсона, Кармоди вызвал вспомогательное подразделение полиции, и оповестил медпункт завода, что скоро к ним привезут раненого. Он отрядил одного из заводских отвезти Джонса на своем джипе в медпункт. Бринкман и Йергенсен, все еще нетвердо державшиеся на ногах, тоже забрались внутрь.

— Отправляйтесь в тепло, — сказал им Кармоди. — Я поговорю с вами позднее. — Когда машина отъехала, он повернулся к Джонсону и спросил: — Итак, что же произошло?

— Я наткнулся на автобус посреди дороги, также как и вы. Двое охранников лежали на дороге перед ним, пытаясь подняться. Я вышел посмотреть, в чем дело и услышал шум вертолета, совсем рядом.

— Где это было?

— Да совсем близко. Я покажу.

Он включил большой фонарь и повел Кармоди по тундре.

— Было такое впечатление, что у него проблемы с мотором. Он не мог завестись несколько раз. Потом он все-таки завелся, взлетел и повернул на север. Видите, еще видны следы полозьев?

Луч фонаря высветил оттиски длинных тяжелых полозьев, хотя частично они уже были занесены снегом приведенным в движение вращением винта.

— Какие-нибудь опознавательные знаки на вертолете? — спросил Кармоди.

— Никаких. Просто большая темная тень на фоне неба. Даже о цвете не могу с уверенностью судить. Выглядел белым. Пара маленьких стабилизаторов около хвоста.

— И что случилось потом? Где выпал человек?

— Женщина. Это была женщина. Она кричала. Где-то здесь. Совсем недалеко.

— С какой высоты она падала?

— Футов сто. Возможно, больше.

— Должна была разбиться. Но все равно, нужно искать. Бог мой, одна из женщин Брэди убита.

Они стали подниматься по склону навстречу острому ветру. Вершина склона представляла собой мягкий круглый сугроб. Они посветили вокруг, но ничего не увидели.

— Должна быть где-то здесь, — сказал Джонсон с сомнением. — Не может она быть много дальше, я бы тогда вообще не увидел падения тела. Взглянем немного в стороне. Они сделали несколько шагов влево. Вдруг Кармоди, твердо ступавший по тундре, по грудь провалился в снег. Пока он, ругаясь, пытался выбраться из снежного заноса, Джонсон воскликнул: — Тише! Мне кажется, я что-то слышал. Они притихли, но слышны были только завывания ветра. Потом Джонсон снова расслышал звук — плач, очень тихий, но где-то совсем рядом. — Здесь! — крикнул он. — Кто-то зовет, совершенно точно. Сюда!

Они попытались продвинуться в восточном направлении, но снова оба провалились в глубокий снег и поняли, что трещина в земле идет в этом направлении. Они нащупали твердую границу миниатюрной долины и прошли вдоль нее еще шагов двадцать, и снова услышали крик, на этот раз прямо под собой. Они ответили на зов и получили отклик. Еще несколько шагов, и они оказались на краю дыры, размером около ярда, пробитой вертикально в снежном заносе. Посветив фонарем, они увидели тюк светло-голубого цвета.

— Эй! Это вы, миссис Брэди? Стелла? — позвал Кармоди. — Вы ранены?

— Нет, — пришел глухой голос. — Я не миссис Брэди и не Стелла, и я не ранена, просто не могу выбраться.

— Но кто же вы?

— Карин Делорм.

— Карин! Боже мой! Это Джон Кармоди. Потерпите, мы вас сейчас вытащим. — Он послал Джонсона к траку за лопатой и веревкой, им потребовалось пять минут, чтобы откопать девушку и вытащить наверх. Учитывая то, что она провела на улице более получаса, она чувствовала себя на удивление хорошо главным образом потому, что снег сыграл роль изолирующего материала и защитил ее от ветра. Но как только она оказалась в тепле, в кабине трака, ее начало знобить, трясти совершенно неконтролируемо.

Первым побуждением Кармоди было отправить ее в больницу, но, поразмыслив, он решил, что этого делать не следует. Парни из вертолета, вероятно, уверены, что она погибла; что им на плечи легло еще одно убийство. Ей выпал один шанс из миллиона упасть на занесенную расщелину, а не на каменно твердую землю: пять ярдов в сторону, и каждая кость в ее теле была бы сломана. Может что-то дать, если преступники не будут знать, что она выжила; поэтому он решил поместить ее в надежное место, пока не вернется Брэди со своей командой.

— Я хочу, чтобы ты сделал кое-что, — сказал Кармоди Джонсону. — Отвези мисс Делорм в заводской изолятор. Изолятор, ты понимаешь? Когда вы окажетесь у главных ворот, пускай она пригнется, чтобы ее никто не видел. Если будут какие-то осложнения, скажи, что ты выполняешь прямые указания мистера Шура. Понял?

Джонсон кивнул.

— Вы слышали это, Карин? — Кармоди поднял ее лицо за подбородок. — Он отвезет вас в хорошее место в Атабаске. Хорошее, теплое и удобное. И изолированное. Я приеду к вам туда, как только смогу.

Но шок и его последствия, похоже, лишили девушку способности говорить.

— Давай, двигай, — сказал Кармоди Джонсону. — Ни пуха.

12

Когда команда Брэди прибыла в форт Мак-Муррей, уже миновала полночь, сильный снегопад все не прекращался, но в вестибюле отеля «Питер Понд» было полно народа, и кипела бурная деятельность, словно это был полдень. Брэди измученно опустился в кресло. Полет из Прудхо-Бейя был горестным. Брэди, Демотт и Маккензи почти не разговаривали между собой.

Подошел высокий, худой, очень загорелый мужчина с темными усами.

— Мистер Брэди? Я Уиллоби. Рад познакомиться, сэр. Сожалею, что при таких обстоятельствах.

— А, начальник полиции. — Брэди невесело улыбнулся. — Большая неприятность для вас, мистер Уиллоби, что такое произошло на вашей территории. Я сожалею, что был убит один из ваших людей.

— Рад сообщить, что сведения оказались ошибочными. Мы, когда вам звонили, еще не вполне ориентировались в случившемся. Человеку прострелили левое легкое и, естественно, он был очень плох, но теперь врачи говорят, что у него есть шансы выкарабкаться.

— Хоть что-то, — сказал Брэди с вынужденной улыбкой.

Уиллоби повернулся к двум мужчинам, сопровождавшим его.

— Вы знакомы с…?

— С этими двумя джентльменами я знаком, — сказал Брэди. — Мистер Бринкман, начальник службы безопасности «Санмобиля», и его заместитель, мистер Йергенсен. Странно, для раненых вы выглядите на удивление, здоровыми.

— Нельзя сказать, что мы себя чувствуем таковыми. Как уже сказал мистер Уиллоби, имели место некоторые преувеличения под влиянием момента. Ни сломанных костей, ни ножевых или пулевых ранений, но нас вывели из игры.

— Пит Джонсон — парень, поднявший тревогу, может это подтвердить, — сказал Уиллоби. — Когда он там оказался, Йергенсен лежал на дороге, замерзая, а Бринкман находился в прострации. Он не знал ни какой день, ни какой месяц.

Брэди повернулся к только что подошедшему человеку.

— Добрый вечер, мистер Шур, вернее, доброе утро. Похоже, семья Брэди лишила сна множество людей.

— Да провались оно все, — сказал Шур, явно выбитый из колеи. — Я вчера помогал показывать завод миссис Брэди и вашей дочери. То, что произошло, плохо и для завода, особенно потому, что вы и ваша семья — наши гости, и вы пытались нам помочь. Черный день и темное пятно для репутации «Санмобиля».

— Возможно, все не так уж плохо, — сказал Демотт. — Видит бог, быть похищенными — это большая травма, но я уверен, что ни одному из них не угрожает непосредственная опасность. Мы имеем дело не с политическими фанатиками, как в Европе или на Ближнем Востоке. Мы имеем дело с расчетливыми бизнесменами, не испытывающими персональной неприязни к своим жертвам: почти наверняка они считают их удачным приобретением. — Он сцепил и расцепил свои большие руки. — Они собираются предъявить требования, вероятно немалые, за возвращение женщин, и если эти требования будут удовлетворены, они отпустят заложников. Профессиональные похитители всегда так поступают. В соответствии с их собственными этическими нормами это называется деловой практикой и требованиями здравого смысла.

Брэди повернулся к Уиллоби.

— Мы собственно не знаем, что произошло? Насколько я понимаю, у вас еще не было времени провести расследование.

— Боюсь, что именно так.

— Они просто растаяли в воздухе?

— Именно в воздухе. Как вам уже известно, на вертолете. Они могут быть за сотни миль отсюда, в любом направлении.

— Есть надежда, что радары аэропортов могли зафиксировать их путь?

— Нет, сэр. Миллион к одному, что они летели ниже уровня радаров. Кроме того, в северной части Альберты больше пальм, чем радаров. На юге дело обстоит иначе. Мы оповестили их, но пока оттуда никаких сигналов не поступало.

— Так. — Брэди сложил ладони домиком, снова откинувшись в кресле. — Возможно, было бы полезно восстановить хронологию событий.

— Это не займет много времени. Джей?

— Да, я был последним, кто их видел, исключая их двоих. — Он указал на Бринкмана и Йергенсена. — Они выехали на микроавтобусе с Рейнольдсом за рулем.

— Были какие-нибудь телефонные звонки перед их отъездом? — перебил его Маккензи.

— Я не знаю. А что?

— Позвольте мне задать еще вопрос. — Маккензи посмотрел на Бринкмана. — Каким образом похитители остановили ваш автобус?

— Они поставили трак поперек дороги, совершенно ее перекрыв.

— Он не мог там находиться долго; на этой дороге оживленное движение транспорта, и водители не позволили бы застопорить его. Был там еще какой-нибудь транспорт в это время?

— Не думаю. Нет.

— Слабая точка, мистер Маккензи?

— Ясно, как божий день. Похитителей предупредили. Они точно знали, когда автобус Рейнольдса выехал с завода, и когда он будет в условленном месте. Телефон или коротковолновое радио, или даже компьютерная связь. Две вещи абсолютно верны, они получили предупреждение, и оно пришло из «Санмобиля».

— Это невозможно! — возмущенно воскликнул Шур.

— Иначе не может быть, — сказал Брэди. — Маккензи прав.

— Боже Всемогущий! — воскликнул Шур. — Вас послушать, так «Санмобиль» какое-то воровское логово.

— Не воскресная школа — это точно, — тяжело произнес Брэди.

Демотт повернулся к Бринкману и спросил:

— Так, Рейнольдс затормозил, когда увидел трак, что было дальше?

— Дальше все произошло очень быстро. На дороге лежали два человека. Один лежал лицом вниз и совершенно не шевелился, словно был сильно ранен. Другой двигался: он сцепил руки у себя на пояснице и катался из стороны в сторону. Казалось, что он в агонии. Еще двое бежали к нам, ну, бежали — это сильно сказано, ковыляли. Один очень сильно хромал и держал руку за пазухой, словно для поддержки. Оба прикрывали лица поднятой рукой, защищая глаза.

— Вам не показалось это странным? — спросил Демотт.

— Абсолютно нет. Было очень темно, а у нас были включены фары. Казалось совершенно естественным, что они прикрывают глаза от яркого света. — Наступила пауза. Бринкман продолжал: — Этот парень с поврежденной рукой — как я тогда думал — подходил к автобусу с моей стороны. Я схватил аптечку и выскочил из автобуса, но поскользнулся и пока старался снова обрести равновесие, человек опустил руку, и я увидел, что у него на лице маска. Затем я увидел, что он вынимает из-за пазухи левую руку. Все произошло мгновенно, но я успел заметить что-то вроде дубинки. У меня не было времени среагировать. — Он осторожно прикоснулся ко лбу. — Полагаю, это все.

Демотт подошел к нему и осмотрел ушиб на лбу сбоку.

— Нехорошо. Хотя, могло быть хуже. Немного дальше назад и мог быть пробит висок. Похоже, ваш приятель воспользовался свинцовой дубинкой.

Бринкман уставился на него в изумлении.

— Вы думаете — свинчатка?

— Так я считаю. — Демотт повернулся к Йергенсену. — Полагаю, вам повезло не больше?

— По крайней мере, меня не похитили. Я думал, что у меня сломана челюсть. Второй парень, похоже, чемпион — тяжеловес или у него было в руке что-то тяжелое. Я не мог видеть. Он открыл дверь мистера Рейнольдса и забросил в салон дымовую бомбу и снова закрыл дверь.

— Слезоточивый газ, — сказал Уиллоби. — Вы видите, у них еще воспалены глаза.

— Я выбрался из автобуса, — продолжал Йергенсен. — Размахивал своим пистолетом, но от него было не больше толку, чем от водяного пистолета, я был слеп. Следующее, что я помню, Пит Джонсон, пытающийся привести нас в чувство.

— Значит, вы не знаете, как выбирались из автобуса Рейнольдс и его пассажиры. — Брэди огляделся вокруг. Он приходил в себя. — Где Кармоди?

— В полиции. С ним и Пит Джонсон. Они пишут рапорт, — сказал Шур. — Скоро будут здесь.

— Хорошо, — Брэди повернулся к Бринкману. — Человек, атаковавший вас, был в перчатках?

— Я не знаю, — Бринкман задумался, потом сказал. — Как только он вышел из пучка света фар, он оказался в глубокой тени, и, как я уже сказал, все произошло молниеносно, но я думаю, что нет.

— А ваш человек, мистер Йергенсен?

— Я видел его руку совершенно ясно, когда он бросил гранату. Нет, перчаток не было.

— Спасибо, джентльмены. Мистер Уиллоби, могу я вам задать несколько вопросов?

— Разумеется. — Уиллоби прочистил горло.

— Вы сказали, что трак, которым воспользовались похитители, был ворованный?

— Совершенно верно.

— Он был опознан?

— Принадлежит владельцу местного гаража. Все знали, что он уехал на охоту, на пару дней.

— В это время года?

— Энтузиасты этого дела охотятся круглый год. Так или иначе, трак видели на улицах вчера во второй половине дня, и мы думали, что владелец использует его для своей поездки.

— Это свидетельствует о всеобщей осведомленности о частной жизни друг друга.

— Конечно, но нам это мало помогает. — Уиллоби пригладил усы. — Форт Мак-Муррей больше не деревня.

— Были сняты отпечатки пальцев внутри и снаружи трака?

— Да, только недавно закончили. Это была большая работа: отпечатков — сотни.

— Можно на них взглянуть?

— Конечно, у меня есть фотокопии. Но, при всем уважении, мистер Брэди, чего вы надеетесь достичь, что не под силу полиции?

— Никогда не знаешь, — сказал Брэди загадочно. — Мистер Демотт, присутствующий здесь, является специалистом международного класса в области дактилоскопии.

— Вот не знал! — Уиллоби улыбнулся Демотту, Демотт ответил улыбкой на улыбку. Он тоже не знал.

— Есть, хотя бы малейшая, вероятность опознания вертолета по размерам следов полозьев, которые замерил Кармоди? — сменил тему Брэди.

— Идея замерить следы полозьев была неплохой, но шансов найти вертолет по этим данным очень мало, — сказал Уиллоби, покачав головой. — Их десятки вокруг, все одного типа. Это страна вертолетов, мистер Брэди, как Аляска. Здесь, на севере Альберты, связь все еще довольно примитивная. В этом уголке мира нет скоростных магистралей с односторонним движением. Фактически, на север от Эдмонтона ведут всего две асфальтированные дороги. Между ними — ничего. Кроме нашего, да еще в Пиис Ривер и в форту Чипьян, больше нет ни одного коммерческого аэропорта на территории в 200 000 квадратных миль.

— Поэтому вы пользуетесь вертолетами, — кивнул Брэди.

— В любое время года это преимущественно используемый транспорт, а зимой — единственный.

— Можно с уверенностью сказать, что даже интенсивный поиск с воздуха дает мало надежды локализовать стоянку вертолета?

— Никакой. Я интересовался проблемой похищений и могу ответить вам, приведя сравнение. Местом, где похищения совершаются наиболее часто, является Сардиния. Там это некое национальное развлечение. Как только захватят миллионера, все силы правопорядка и итальянской армии вводятся в игру. Морской флот блокирует гавани и практически все рыбацкие поселки на берегу. Армия блокирует дороги, а специально обученные подразделения прочесывают холмы. Военно-воздушные силы осуществляют полную рекогносцировку с самолетов и вертолетов. За все годы, не было обнаружено ни одного укрытия похитителей. Альберта в двадцать семь раз больше Сардинии. Наши ресурсы не идут ни в какое сравнение с их ресурсами. Я ответил на ваш вопрос?

— Начинаешь ощущать признаки отчаянья. Но скажите, мистер Уиллоби, если бы у вас на руках были заложники, где бы вы их прятали?

— В Эдмонтоне или в Калгари.

— Но это города. Естественно…

— Да, города. Население в каждом из них около полумиллиона. Там можно не спрятаться, а затеряться.

— Ладно, — Брэди выпрямился в кресле. Он выглядел измотанным. — Хорошо. Я полагаю, нам нужно подождать вестей от похитителей прежде, чем что-то предпринимать. Вы, джентльмены, — он обратился к Бринкману и Йергенсену. — можете быть свободны. Спасибо за помощь.

Два охранника пожелали всем спокойной ночи и ушли.

Брэди выбрался из кресла.

— Кармоди еще не появился? Пойдем устроимся в более удобном месте, пока мы его ждем. Нас известят сразу, как он появится. Сюда, джентльмены.

Оказавшись в уюте своей комнаты, с новой порцией спиртного в руке, Брэди, казалось, мгновенно сбросил всю свою усталость.

— Так, Джордж, — сказал он живо. — Ты что-то от нас скрываешь. Почему?

— Что вы имеете в виду?

— Не юли. Ты сказал, что тебя больше тревожат те требования, которые предъявят бандиты, чем моя семья. Ты любишь мою семью. Так что ты имел в виду?

— Первое требование будет, чтобы вы и мы с Доном убрались в Хьюстон. Они, должно быть, уверены, что мы на пороге их разоблачения. Вторым требованием будет выкуп. Чтобы не выходить за рамки разумного, они не могут потребовать больше двух миллионов долларов. Но эта сумма — ничто по сравнению с теми ставками, которые сделали наши друзья. Третье, главное требование. Естественно, они потребуют огромную сумму за прекращение саботажа на нефтяных промыслах Прудхо-Бейя и «Санмобиля», за сохранение годности оборудования. Здесь у них на руках все козыри. Как мы убедились, оба предприятия совершенно беззащитны перед нападением. Пока личности преступников не будут раскрыты, они могут продолжать свою разрушительную деятельность на обоих предприятиях. Они потребуют высокую цену. Полагаю, они будут основываться на капиталовложениях в строительство двух предприятий — это десять миллиардов, для начала, плюс дневная выручка, которая равна стоимости более чем двух миллионов баррелей в день. Пять процентов от общей суммы? Десять? Зависит от состояния рынка. Ясно одно: если они потребуют слишком много, оценят себя выше рыночной стоимости, нефтяные кампании примут меры для сокращения своих потерь и отступят под защиту страховых кампаний, поручив им нянчить этого младенца, который будет самым дорогостоящим младенцем за всю их историю.

— Почему ты не сказал все это внизу? — скандальным голосом произнес Брэди.

— Я испытываю предубеждение против многословных заявлений в переполненных вестибюлях отелей. — Демотт склонился к Шуру. — Ваш офис в Эдмонтоне уже прислал те отпечатки, о которых мы просили?

— Они у меня дома, в сейфе.

— Хорошо. — Демотт кивнул удовлетворенно, но Уиллоби полюбопытствовал:

— Какие отпечатки?

Шур замялся, но, получив незаметный кивок от Демотта, сказал:

— Мистер Брэди и его люди, кажется, вполне уверены, что мы в «Санмобиле» имеем одного или нескольких вредителей, активно помогающих и поощряющих попытки саботажа. Мистер Демотт, в частности, подозревает нашу службу безопасности и всех тех, кто имеет доступ к сейфу кампании.

Уиллоби бросил на Демотта холодный, вопросительный взгляд. Было ясно, что он считает, что это дело для канадской полиции, а не для иностранных дилетантов.

— Не могли бы вы объяснить, почему? — спросил он холодно.

— Только эти люди под подозрением. Особенно, начальники караулов. Они не только имеют доступ к ключам от хранилища, откуда была украдена взрывчатка, но они носят их с собой, находясь на дежурстве. Более того, у меня есть веские причины подозревать охранников аляскинского трубопровода. Далее, вполне возможно, что обе службы безопасности работают рука об руку на одного и того же босса или боссов. Как еще можно объяснить, что негодяи здесь знают код BP/SOHIO, а негодяи оттуда знают код «Санмобиля»?

— Это только гипотеза, — сказал Уиллоби.

— Разумеется. Но эта гипотеза очень близка к вероятности. Разве это не основа полицейской философии: выработка теории и всесторонняя ее проверка прежде, чем отказ от нее. Ну, так вот, мы выдвинули нашу теорию, проанализировали ее со всех сторон и не считаем, что можем от нее отказаться.

Уиллоби нахмурился и сказал:

— Вы не доверяете людям из службы безопасности?

— Позволю себе уточнить. Большинство из них, без сомнения, лояльны, но пока я не буду знать это наверняка, они все под подозрением.

— Включая Бринкмана и Йергенсена?

— Включая — это не то слово, особенно они.

— Господи Иисусе! Вы сошли с ума, Демотт. После всего, что с ними случилось?

— Расскажите мне, а что с ними случилось?

— Они вам это сами рассказали. — Уиллоби был возмущен.

Демотт остался невозмутим.

— Ничего, кроме их собственных слов. Я уверен, что их слова ничего не стоят.

— Кармоди подтвердил их рассказ, вернее Джонсон. Может быть, ему вы тоже не доверяете?

— Это я решу, когда поговорю с ним лично. Но факт в том, что Джонсон не подтвердил их рассказ. Все, что он сказал, — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что, прибыв на место происшествия, он нашел Бринкмана без сознания и Йергенсена нетвердо стоящего на ногах. И это все, что он сказал. Он знает не более нас с вами о том, что было до этого.

— Как же вы тогда оцениваете их ранения?

— Ранения? — Демотт улыбнулся саркастически. — Йергенсен не имеет ни единой царапины. Бринкман имеет, но обратили вы внимание, как он вздрогнул, когда я сказал, что его ударили свинцовой дубинкой. Что-то здесь не так. Что-то не заладилось в их сценарии.

— Я думаю, оба они были в полном здравии, пока не увидели огни автобуса Джонсона, тогда, Йергенсен, действуя по инструкции, ударил Бринкмана по голове так, чтобы он ненадолго лишился сознания.

— Что вы имеете в виду, говоря «по инструкции»? По чьей инструкции?

— Это и предстоит выяснить. Но вам будет интересно узнать, что это не единственный случай странного ранения, с которым мы столкнулись. Доктор в Прудхо-Бейе нашел, что мы слишком подозрительны. Дональду и мне пришлось осматривать убитого инженера, у которого указательный палец был сломан самым странным образом. Чудный доктор объяснил это к своему явному удовлетворению, но не к нашему. Он, вероятно, и отдал приказ, что если любая другая такая — ах — незначительная случайность приключится, любой охранник, находящийся поблизости, обязан представить доказательства, что ранение получено при исполнении своих обязанностей — таких как, в данном случае, при попытке защитить тех, кого им надлежало охранять.

— Не иначе, как вы фантазируете, — пробурчал Уиллоби, пристально глядя на Демотта.

— Посмотрим, — ответил Демотт. Он не успел продолжить, так как появились Кармоди и Джонсон. Оба были бледными и усталыми, т. е. пребывали в том состоянии, которое, по мнению Брэди, требовало лечения большой порцией виски.

После соответствующей паузы для выражения признательности за проделанную ночную работу, Кармоди шаг за шагом описал все, чему был свидетелем и участником, вплоть до замера следов полозьев вертолета. Здесь последовала некоторая заминка, после которой Кармоди сказал:

— Мистер Брэди, сэр, могу я поговорить с вами наедине?

— Хорошо! — сказал Брэди удивленно. — Конечно, но почему? Эти джентльмены пользуются моим полным доверием. Вы можете говорить все в их присутствии.

— Тогда, ладно. Это о девушке, Карин. — Далее последовал рассказ о спасении. Внимание всех было немедленно и прочно привлечено к рассказчику. Они окружили его плотным кольцом.

— Может, я не прав, — закончил Кармоди свой рассказ, — но я просто подумал, что если весть о ее спасении не выйдет наружу, это может оказаться картой у нас в рукаве.

— Вы правильно сделали, — одобрил Брэди.

— Где она сейчас? — резко спросил Демотт.

— Прямо сейчас она находится в изоляторе на заводе. У нее была небольшая истерика, как реакция на все, но она будет в порядке.

— Какое счастье! — издав протяжный вздох, сказал Демотт.

— Очень оригинальное наблюдение, Джордж, — заметил Брэди шутливо. — Прав ли я, полагая, что вам доставляет некоторое удовольствие, что юная леди жива, здорова и в надежных руках.

— Да, вы правы, — сказал Демотт. Затем добавил быстро, словно его чувства были чрезмерными. — А почему, нет?

— Дело в том, что я снял ее показания, — продолжал Кармоди. — Хотите послушать?

— Конечно, — сказал Брэди. — Слушаем.

Показания пока существовали только в блокноте Кармоди, поэтому потребовалось некоторое время на чтение их вслух. Начало совершенно совпадало с тем, что уже было подтверждено, но дальше последовали разногласия. После остановки, по словам девушки, по дороге к автобусу направился один хромающий мужчина.

— Один? — воскликнул Демотт, привстав с кресла. — Она сказала: «один мужчина»?

— Да, она сказала именно так. — Кармоди просмотрел свои записи еще раз, чтобы убедиться в правильности и зачитал: «Я увидела двух мужчин, лежащих на дороге, они выглядели как серьезно раненые. Один был совершенно неподвижен, другой шевелился. Затем еще один мужчина, хромая, пошел в нашу сторону. У него была поднята рука перед глазами. Мистер Бринкман сидел справа от меня. Он выпрыгнул из автобуса, схватив аптечку из-под сиденья. Я думаю, что он поскользнулся и упал. Затем он поднялся снова. Потом я увидела, что другой мужчина выпрямился и ударил его. Он упал, мистер Бринкман, я имею в виду. Другой мужчина оказался в чулочной маске, теперь я уже это могла видеть. Потом он открыл дверь, где сидел мистер Рейнольдс, и бросил что-то в салон автобуса».

— Вот оно! — воскликнул Демотт, ударив кулаком по журнальному столику. — Они у нас в руках!

Брэди сердито посмотрел на него и сказал:

— Не осчастливите ли вы нас, тугодумов, объяснениями?

— Все встало на свои места. Они навешали нам лапши на уши. Они сказали, что подошли двое, чтобы оправдать тот факт, что они не оказали сопротивления. Теперь ясно, что они и не пытались сопротивляться. Они были участниками. Йергенсен был там, чтобы проследить, чтобы его партнера стукнули.

— Почему слезоточивый газ не сильно подействовал на него? — спросил Брэди.

— Он был подготовлен к этому, — мгновенно отозвался Демотт. — Если вы сильно зажмуритесь и задержите дыхание, слезоточивый газ не окажет сильного действия. Йергенсену пришлось подождать всего пару секунд прежде, чем открыть свою дверь и выбраться из автобуса. Вспомните, что говорит девушка: на дороге не осталось лежащих тел, когда ее волокли от автобуса. Каждый проклятый бандит был как огурчик, на своих ногах, и помогал грузить заложников в вертолет. Только заметив свет фар приближавшейся машины, они приняли свои артистические позы посреди дороги.

Уиллоби невнятно выругался.

— Я полагаю, что вы правы, — сказал он раздельно. — Я действительно верю. И при этом у нас нет даже тончайшей улики против них.

— Какая-то вероятность, что вы придумаете обвинение и задержите их в качестве превентивной меры? — спросил Демотт с надеждой в голосе.

— Никакой.

— Жаль, — сказал Демотт. — Я бы проспал остаток ночи счастливым. Но, коль так, спать мне не придется совсем. У меня есть опасение быть убитым в постели.

Брэди едва не подавился спиртным.

— Черт возьми, что это значит, мистер?

— Я думаю, будет предпринята попытка, убить меня. И Дональда. И вас. — Казалось, Брэди готов вспылить, но промолчал. Демотт обратился к нему с горечью в голосе: — Когда вы говорили сегодня там, внизу в фойе, вы вколачивали гвозди в крышку своего гроба. — Он повернулся к Уиллоби. — Могли бы вы выставить охрану у дома мистера Шура сегодня ночью?

— Конечно, но зачем?

— Очень просто. Мистер Брэди, к сожалению, ясно выразил желание иметь копии отпечатков пальцев, снятых с угнанного трака. Бринкман и Йергенсен знают, что мы запрашивали у вас отпечатки, имеющиеся в управлении в Эдмонтоне. Им станет известно, если еще не известно, что копии их собственных отпечатков, которые мы взяли раньше, находятся в сейфе, дома у мистера Шура.

— Что им дадут эти копии, если оригиналы остались в управлении в Эдмонтоне? — спросил Брэди, готовый взорваться.

— Как вы думаете, насколько глубоко все здесь прогнило? — сказал Демотт. — Много ли пользы будет в тех оригиналах, если их пустят под резак?

— Какие проблемы? Мы снова снимем с них отпечатки, — сказал Уиллоби.

— На каком основании? По подозрению? Довольно одного компетентного адвоката, и город будет присматривать нового начальника полиции. Они просто категорически откажутся. Что вы тогда будете делать?

— Укажем им на то, что это условие трудоустройства на «Санмобиль» после случившегося.

— Последует массовое увольнение. Что дальше?

Уиллоби не ответил, тогда Маккензи спросил:

— Ты сказал, что я тоже выкопал себе могилу?

— Ты сказал, что похитителей предупредили из «Санмобиля», когда ждать автобус Рейнольдса. Ты прав, конечно. Но Бринкман и Йергенсен должны были подумать, что ты имел в виду, что это они предупредили. Они даже могут подумать, что мы можем проследить этот звонок, хотя исходящие звонки с завода обычно не прослушиваются.

— Мне очень жаль, — сказал Маккензи огорченно.

— Все плохо. Сделанного, уже не исправишь. Что было толку упрекать тебя или мистера Брэди при посторонних.

Зазвонил телефон. Демотт, сидевший ближе всех, снял трубку, послушал немного, сказал:

— Одну минуту. Я думаю, что вам нужен мистер Шур. Он здесь с нами.

Он передал трубку Шуру и слушал напряженно ту половину разговора, которая состояла почти полностью из приглушенных ругательств. Положив трубку трясущейся рукой, с лицом белым как мел, Шур проговорил:

— Они стреляли в Григсона.

— Кто такой Григсон? — спросил Брэди.

— Президент «Санмобиля». Всего лишь.

13

Молодой полицейский врач по фамилии Сондерс выпрямился и посмотрел на человека, лежавшего на груде одеял, пребывавшего в бессознательном состоянии.

— С ним будет все в порядке, в конце концов, но пока, это все, что я могу для него сделать. Ему необходима помощь хирурга — ортопеда.

— Когда будет можно задать ему несколько вопросов? — спросил Брэди.

— С тем болеутоляющим, что я ему дал, пройдет несколько часов, прежде чем он придет в себя.

— Что нельзя было немного подождать с этим чертовым снотворным?

Доктор Сондерс осуждающе взглянул на Брэди.

— Надеюсь, что вам никогда не придется испытать боль от раздробленного плеча и предплечья, когда не осталось ни одной целой кости. Мистер Гринсон был в агонии. И хотя он был в сознании, я бы не позволил вам снимать с него показания.

Брэди пробормотал что-то невнятное о диктате докторов, потом посмотрел на Шура и раздраженно спросил:

— Какого черта Гринсон здесь делал?

— Черт возьми, Брэди, да у него больше прав быть здесь, чем у вас, у меня и всех остальных вместе взятых. — Шур был шокирован и говорил возмущенно. — «Санмобиль» — мечта, ставшая явью благодаря одному человеку, только одному, и этот человек лежит перед вами. Превращение мечты в реальность стоило ему девяти лет жизни, ему пришлось бороться со всеми. Он президент. Вы понимаете это — президент?

— Когда он приехал? — спросил Маккензи миролюбиво.

— Вчера, во второй половине дня. Прилетел из Европы.

Маккензи кивнул и осмотрелся. Кабинет Рейнольдса не казался маленьким, но в помещении было тесно от людей. Кроме него самого, Брэди, Шура, доктора Сондерса и пребывающего в бессознательном состоянии Гринсона, здесь были Уиллоби и два молодых человека, которые в недавнем прошлом явно участвовали в потасовке. У одного была повязка на лбу, а у другого забинтована рука от кисти до локтя. К этому последнему, Стиву Доусону, и обратился Маккензи:

— Вы начальник ночной смены?

— Обычно. Сегодня не было ночной смены. Завод остановлен.

— Я знаю. Сколько человек, кроме вас, было здесь сегодня ночью?

— Только шесть человек. — Он посмотрел на раненого. — Мистер Гринсон спал в своей комнате, там дальше по коридору. Потом был еще Хэзлит, начальник ночного караула, и четыре охранника, размещенные в разных местах на территории завода.

— Расскажите нам, что произошло.

— Я совершал обход, просто помочь охране, поскольку больше было нечем заняться, и увидел, что в кабинете мистера Рейнольдса зажегся свет. Я сначала подумал, что это мистер Гринсон, он очень активный человек, беспокойный, известный полуночник. Затем я стал думать о том, что он может здесь делать, потому что вчера они уже провели с мистером Рейнольдсом вместе не меньше двух часов. Поэтому, как мог тише, я подошел по коридору к комнате Гринсона.

— Дверь была закрыта, но не заперта. Я вошел, он спал. Я разбудил его и сказал, что на завод кто-то проник и попросил его дать мне оружие. Я знал, что у него есть оружие, потому что он обычно практиковался на маленьком частном полигоне, который сам же здесь устроил. — К моему удивлению он достал не что иное, как автомат, но мне его не дал. Он сказал, что этот автомат у него много лет, и он знает, как им пользоваться. Я не мог с ним спорить, мне ведь только двадцать семь, а ему уже к семидесяти. Когда мы вошли сюда, мы увидели человека у сейфа с открытой дверцей. Стол Карин, где обычно лежал ключ, был взломан при помощи пожарного топора. Человек в чулочной маске внимательно рассматривал связку ключей у себя в руках. Мистер Гринсон сказал ему повернуться, очень медленно и не пытаться делать глупости, иначе он его убьет. В этот момент раздались два пистолетных выстрела, друг за другом, сзади, и мистер Гринсон, наклонившись вперед, упал на пол. Он был в белой рубашке, и кровь била сквозь рубашку. Я понял, что он очень тяжело ранен.

— Я встал на колени, чтобы ему помочь. Человек, который стрелял в него, решил, наверно, что я хочу взять автомат, и выстрелил в меня тоже.

Доусон часто дышал, он явно испытывал сильную боль. Брэди налил виски и подал ему стакан.

— Выпейте.

Доусон слабо улыбнулся.

— Я никогда в жизни не пил ни грамма спиртного, сэр.

— Может быть вам никогда больше и не нужно будет, — сказал Брэди, ласково. — Но сейчас — необходимо, а нам необходим ваш рассказ.

Доусон сделал глоток, задохнулся, откашлялся. Он закатил глаза и выпил еще немного. Ему явно не нравился вкус, но его организм отнесся иначе, почти немедленно щеки обрели более живой цвет. Он потрогал забинтованную руку.

— Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Пуля только задела, прочертила весь путь до локтя, но только поверхностно. Дерет, в основном. Один из людей в маске заставил меня помогать тащить мистера Гринсона в оружейную. По дороге я прихватил два комплекта первой помощи, они не возражали. Нас втолкнули на склад, заперли дверь и ушли.

— Тогда я снял с мистера Гринсона рубашку и стянул рану, как смог. На это ушло очень много бинтов, я боялся, что он до смерти истечет кровью.

— Вполне мог бы, — сказал доктор Сондерс. — Нет никаких сомнений, что ваши решительные действия спасли ему жизнь.

— Рад, что от меня была хоть какая-то польза. — Доусон поежился, посмотрел на врача и продолжал: — Потом я перевязал себе руку и пошел к двери, но не было никакой надежды, что мне удастся ее открыть. Я посмотрел вокруг и нашел коробку с детонаторами, каждый с присоединенным фитилем. Я поджег один и бросил его сквозь одну из вентиляционных решеток. Шум получился, что надо. Но мне пришлось запустить шесть или семь прежде, чем примчался Хэзлит, стал барабанить в дверь и спрашивать, в чем дело. Я рассказал, он сбегал за дубликатами ключей. — Доусон глотнул еще виски, задохнулся, но уже не так сильно, как в первый раз, и поставил стакан. — Пожалуй, это и все.

— Более чем достаточно, — сказал Брэди с несвойственной ему теплотой. — Замечательная работа, сынок. — Он посмотрел вокруг и резко спросил: — Где Джордж?

До этого момента, никто не замечал, что Демотт пропал. Тогда Маккензи сказал:

— Они с Кармоди ушли некоторое время назад. Вы хотите, чтобы я его разыскал?

— Оставим его в покое, — сказал Брэди. — Уверен, что наша верная ищейка идет по ей одной доступному следу.

В действительности, ищейка следовала больше зову природы, чем курсу поиска. Демотт подошел к Кармоди и сказал, что срочно хочет задать несколько вопросов девушке, Карин. Где она?

— В изоляторе, как я уже сказал, — ответил Кармоди, — Но сомневаюсь, что вам самому удастся найти, где это. Довольно далеко, рядом с первым драглайном. Хотите, я вас провожу?

— Конечно. Вы очень добры, — Демотт подавил разочарование. Ему хотелось пойти одному. Его инстинкты, всегда бывшие настороже, рождали чувство неловкости: ничего подобного с ним не случалось уже многие годы. Но лучше оставаться реалистом и принять предложение проводить.

Тем временем ветер усилился, как часто бывает поздней ночью, и завывал над плоской открытой намертво замороженной равниной. Шум был так силен, что разговаривать не представлялось возможным, да никто, будучи в здравом уме, и не остался бы на открытом воздухе дольше, чем это абсолютно необходимо.

Кармоди был при своем побитом джипе. Прокричав извинения, он первым забрался внутрь со стороны пассажира и перелез на место водителя. Демотт влез следом за ним и захлопнул дверцу.

Кармоди вел машину очень ровно, казалось, по, абсолютно лишенной всяких опознавательных знаков, равнине. Полоса движущегося снега скрывала дорогу, и плоская земля всюду выглядела одинаково.

— Как вы ориентируетесь здесь? — спросил Демотт.

— Вон вешка, — Кармоди указал на маленький, толстый черно-белый столбик с номером 323, нанесенным по трафарету жирными цифрами. — Мы на шоссе три, через минуту свернем на шоссе девять.

Всего они были в пути минут десять, когда впереди показались огни. Демотта снова поразили размеры предприятия: они находились теперь в пяти или шести милях от административного здания.

Свет превратился в сияние нескольких окон. Они остановились у одиночного, длинного строения. Едва они открыли дверь, волна жары ударила подобно молоту, не менее тяжелым казался и запах дезинфекции. Демотт стал немедленно снимать верхнюю одежду; ему казалось, что еще минута, и он задохнется, если не сбросит все лишнее.

Когда они пришли, Карин сидела в постели, откинувшись на гору подушек, в пижаме горохового цвета, еще бледная, но — на взгляд Демотта — очень хорошенькая. В противоположность предсказаниям Кармоди, она не спала. Она сказала, что давно выспалась и даже думала, что уже утро.

— Кстати, который сейчас час?

— Почти четыре, — ответил Демотт. — Как вы себя чувствуете?

— Фантастика. Ни одной царапины, судя по ощущениям.

— Замечательно. Но, бог мой, как же вам повезло. — Демотт стал задавать вопросы, на которые, в действительности, ему не нужны были ее ответы. Ему хотелось, чтобы Кармоди ушел куда-нибудь и оставил его наедине с девушкой. Демотт не имел представления, что он ей скажет в этом случае, просто ему хотелось всей душой остаться с ней наедине.

— Вы нам очень помогли, вы знаете, дали ключ к разгадке, — сказал он оживленно. — Не могу сказать, как сложится, но может оказаться тем прорывом, который нам необходим. Мистер Брэди очень доволен…

Его голос был заглушен тяжелым раскатом, заставившим затрястись стены.

— Господи! — он посмотрел наверх. — Что это?

Кармоди уже выбежал из комнаты, пробежал по короткому коридору. Демотт нагнал его у наружной двери.

— Вертолет, — крикнул Кармоди. — Пролетел низко над домом. Вон он, сейчас увидите огни. — Далеко в темноте появился красный и зеленый свет, потом они сошлись в одну точку, потом снова разделились, когда машина развернулась обратно. Пока они стояли и наблюдали за маневрами вертолета, на расстоянии ярдов в сто появился свет двух фар. Машина продвинулась немного вперед, повернула и остановилась с включенными фарами, освещающими площадку ровного снежного покрова.

— Это маркер! — крикнул Кармоди. — Они хотят сесть. Скорее, нужно девушку убрать отсюда. Они прилетели за ней.

— Как они узнали, где она? — сказал Демотт.

— Это не главное. Нужно ее увезти. — Двигаясь со спринтерской скоростью, Кармоди проскользнул обратно в дом, завернул Карин в кокон из одеял и понес к джипу, где сбросил на заднее сиденье. Демотт неуклюже бежавший за ним следом, завидуя его скорости, загрузился на переднее сиденье.

Не включая фар, Кармоди завел мотор и отъехал от дома в чернильно — черную ночь позади машины — маркера. Отъехав ярдов на двести, он развернул машину к свету, чтобы они могли наблюдать за происходящим через лобовое стекло.

Они сидели внутри, с обогревателем, работавшим на полную мощность.

— Достаточно тепло? — спросил Кармоди через плечо.

— Очень. Спасибо. — Карин говорила таким голосом, словно получала удовольствие от всего происходящего. — У меня столько одеял, что хватило бы, чтобы согреть слона.

Демотт подумал с горечью, не на его ли счет эта шутка, но его предположения были прерваны прибытием вертолета. Неожиданно он оказался рядом, большой серовато-белый, снижающийся в снежном вихре над освещенной площадкой.

— Это он! — Голос Кармоди звенел от волнения. — Прогулочный вертолет. Описание совершенно совпадает с описанием Джонсона: серовато — белый, никакой маркировки, маленькие стабилизаторы на хвосте. Это наша детка. Проклятье!

Как только вертолет приземлился, фары машины — маркера были выключены. Наблюдатели были ослеплены мгновенной тьмой. Потом они стали различать лучи фонариков в темноте, но больше ничего.

— Ну, золотко, вот они взбесятся-то, когда обнаружат, что вас нет, — сказал Кармоди счастливым голосом.

— Думаете, они могут все еще быть в вертолете? — спросила Карин. — Остальные, я имею в виду.

— Вполне может быть. Зависит от того, где находился вертолет последние несколько часов. Должен был ждать где-то на земле.

— Ладно, — отрывисто произнес Демотт. — Поехали отсюда.

— Минутку, — легко сказал Кармоди. — Я хочу посмотреть, что они будут делать. Они уже должны были подойти к дому. Ага, теперь я их вижу.

Две фигуры, двигавшиеся очень быстро, прошли на фоне окон. Потом возникло и исчезло еще одно световое пятно, когда открылась и закрылась дверь.

— Могли бы мы протаранить, что ли, этот вертолет? — предложила Карин. — Чтобы он не смог взлететь.

— Слишком большой, — немедленно отозвался Кармоди. — Посмотрите на шасси и полозья, они выше нашей крыши. Все, что мы можем сделать, это затруднить им посадку, но не взлет. Кроме того, если я их оцениваю правильно, около этой штуки должна быть парочка сторожей, как минимум. Эй, это что такое?

— Что? — спросил Демотт, глядя на него.

— Я слышал что-то. Какой-то механический шум. Совершенно точно. — Кармоди смотрел мимо Демотта в темноту. — Откройте-ка на секунду ваше окно.

Демотт повиновался, и немедленно шум стал гораздо сильнее: ужасный вой и скрежет, словно работал гигантский механизм.

— Боже мой! Это же драглайн! Прямо рядом с нами, справа.

Демотт открыл дверь и вышел. Его глаза адаптировались к темноте, и он различил гигантский силуэт, громоздящийся над ними. Вдруг шум стал еще громче.

— Господи боже! — крикнул Демотт ветру. — Он живой! Он движется!

Инстинктивно он побежал к громадине, скорее вокруг нее, потому что он уже был рядом с ней. Он слышал рядом с собой вой электромоторов, скрежет металла и хруст мерзлого грунта, когда огромный башмак двинулся вперед. Ледяной ветер обжег ему легкие и выбил влагу из глаз, которая мгновенно заледенела. Но, несмотря на этот дискомфорт, его подогревало возбуждение и ярость от сознания, что в его присутствии совершается последний, возмутительный акт саботажа. Вспышка интуиции открыла перед ним замысел саботажников: заставить монстра перешагнуть через край карьера, который он сам разрабатывает.

Факты и цифры толпились в голове Демотта. Шесть с половиной тысяч тонн, которые могут двигаться со скоростью 250 ярдов в час. Глубина карьера сто пятьдесят футов. Хотя он не был инженером, ему было ясно, если монстр переступит через край, он уже никогда не будет поднят обратно.

Демотт обошел машину и оказался прямо перед ней, чтобы испытать новый шок. Граница карьера, казавшегося необозримой черной дырой, оказалась не дальше тридцати ярдов. Возможно, всего двадцати пяти. Это означало, что у него осталась десятая часть часа, шесть минут, на то, чтобы остановить чертову штуковину. Он безнадежно посмотрел наверх; стрела крана терялась в ночи подобно вершине Эйфелевой башни. Ему нужно как-то забраться в кабину и нажать нужные выключатели. Он подбежал к чудовищу между башмаками. Где-нибудь должна быть лестница. Наконец, он увидел ее. Но когда Демотт посмотрел наверх, на кабину высоко над собой, он увидел, что там кто-то есть. Он заколебался, уже поставив одну ногу на металлическую ступеньку, сожалея, что у него нет оружия и подумывая, не пойти ли за Кармоди. Это была последняя мысль, пришедшая ему в голову, потом был жестокий удар по шее сзади, сверкающий фейерверк, казалось, взорвался у него в голове, когда он рухнул на землю.

Демотт пришел в себя, дрожа от холода в какой-то неуклюжей позе. Руки были закинуты за спину, чем-то прижаты. Ему было необходимо развести руки, выпрямить их, вернуть им возможность действовать. Он попытался выпрямиться и с ужасом осознал, что кисти рук у него связаны и привязаны к чему-то.

Он застонал и сделал попытку подняться, немедленно из темноты за его спиной пришел голос.

— Ах, мистер Демотт, — сказал отдаленно знакомый голос. — Нет смысла даже пытаться. Вы пристегнуты к металлическому кольцу, вмонтированному в бетон. Это кольцо прямо на пути драглайна номер один, который вы можете видеть и слышать, он всего в нескольких футах от вас. Рычаги управления зафиксированы в такой позиции, что середина правого башмака придется как раз на то место, где вы находитесь. Прощайте, мистер Демотт. Вам осталось жить меньше двух минут.

В голове Демотта прояснилось от страха.

— Сволочи! — крикнул он. — Садисты! Вернитесь немедленно! — Но, даже произнося это, он понимал всю бесполезность. В свисте ветра и невыносимом скрежете драглайна его голос был неразличим. Он обернулся назад и понял, что находится почти на самом краю карьера, граница черной бездны была не дальше одного ярда. Прямо перед ним был башмак драглайна, их разделяло не более пятнадцати футов. Спереди башмак был подобен надвигавшемуся танку. Над ним была стрела крана, перечеркнувшая небо сердитой чертой.

Демотт прекратил кричать и стал сражаться с наручниками. Он почувствовал какую-то возможность движения: почувствовал, что цепь пропущена через кольцо в земле. Он стал дергать ее взад-вперед в надежде, что мерзлый металл не выдержит и лопнет, но единственно чего добился, это натер себе запястья и к тому же теперь они были открыты морозу. Он чувствовал, как ледяная сталь вгрызается в обнаженную кожу. Обморожение, подумал он, но какое значение имеет обморожение, если он сейчас будет раздавлен как букашка.

— Кармоди! — крикнул он. — Помогите! — «Куда делся Кармоди? Почему не ищет меня»? — подумал Демотт.

Он снова попытался перетереть цепь, но задохнулся. Башмак, подбираясь дюйм за дюймом, уже был всего в двенадцати футах. Вой электромоторов заполнил ночное пространство, словно сам ад готов был разверзнуться перед Демоттом. Он попытался сдвинуться максимально влево, потом вправо, в надежде убрать тело с траектории движения башмака, но все было напрасно.

Башмак имел в ширину десять футов, а Демотта приковали как раз на осевой. Монстрова траектория была точно выверена.

Демотт застыл в неподвижности, испытывая боль и обреченность. Вдруг в его сознании стали вспыхивать образы, разбуженные как по волшебству крайней степенью испытываемой им безысходности. Он снова пережил ужасные секунды столкновения машин, в котором убило его жену; момент, когда взрывом его сбросило с бурильной платформы в воды Мексиканского залива, кишащего акулами….

Наткнувшийся на него луч фонарика вывел Демотта из оцепенения. Потом он услышал крик, изданный высоким женским голосом.

— Карин!

— Бог мой! — крикнула она. — Что случилось? О, боже! — Она бросилась бежать прочь. — Ждите! — крикнула она оглянувшись.

Демотт видел, как она упала, вскочила и понеслась дальше, повернула за угол башмака, только свет фонарика неистово метался во тьме. Он что-то кричал ей, но Карин уже исчезла. Она сказала: «ждите». Ждать! Как можно так говорить? Как он может ждать? Чего? Башмак не дальше десяти футов. Минута, ну несколькими секундами больше, или меньше.

Он почувствовал, что глаза наполнились слезами, то ли от страха, то ли от облегчения или признательности, он не мог сказать. Демотт плакал как ребенок.

Секунды вдруг понеслись, он начал считать, досчитал до десяти и больше был не в силах. Его посетило новое видение: ужасного процесса постепенного уничтожения его тела башмаком. Сначала он скормит монстру ноги. Сможет ли он? Сможет ли он слышать и видеть как стопы, щиколотки, голени и колени будут вдавливаться в мерзлую тундру? Нет, лучше быстрый конец: он подставит первой голову. Но как это произойдет? Помоги мне, господи! Слышать, как треснет череп, ощущать эту неимоверную тяжесть! Нет! Невозможно! Никогда!

Он снова заорал:

— Кармоди!

И, словно чудо, пришел отклик. Свет фар прорезал тьму и скользнул по нему, когда машина повернула. Демотт смотрел недоверчиво, как ускорилось движение света, направляясь прямо на него и на башмак. Вот машина замедлила ход, но не остановилась. Водитель неохотно подводил ее к передней панели башмака в отчаянной попытке остановить монстра. Раздался треск, звон стекла, в тот же момент дверь джипа распахнулась и Карин выбросилась из него.

Джип был рядом с ним, и казалось чудом, что Демотт не попал под его колеса. Левое колесо почти касалось его. В следующий момент Демотт увидел, что колеса стали разъезжаться в стороны под грузом надвигающегося башмака.

Карин оставила открытой багажную дверцу джипа. Теперь она выхватила оттуда ящик с инструментами и поставила его за спиной Демотта.

— Не двигайтесь! — крикнула она, перекрывая адский шум. — Нет, подвиньтесь немного назад. Так. Не двигайтесь теперь. Я нашла клещи.

Демотт подвинулся назад, как она велела, и ждал безмолвно, испытывая ужасное напряжение. Он видел колеса джипа снова приближающиеся к нему. Заднее колесо уже касалось его ноги. Джип подобно детской игрушке толкало вперед. Теперь он стал как бы продолжением башмака и представлял новую опасность: Демотту предстояло попасть сначала под него, а уж потом под сам башмак.

Он чувствовал, что Карин возится у него за спиной. Вдруг раздался ее вскрик — всхлип:

— Господи, мне не сделать этого! У меня не хватает сил!

Демотт сразу обрел голос.

— Что случилось? — прокричал он.

— Резак! — всхлипнула Карин. — Клещи ухватили цепь, но я не могу их сжать достаточно сильно. Нужны силы!

— Положите один конец на землю, — спокойно скомандовал Демотт. — Одну ручку на землю, а на другую действуйте всем своим весом.

Он чувствовал, что Карин попыталась сделать, как он сказал, но поскользнулась и упала.

— Попытайтесь снова! — крикнул Демотт.

Шум драглайна был оглушающим, вой и скрежет наполняли ночное пространство. Вдруг появился новый звук: резкий треск говорил о том, что громадная стальная подошва башмака примяла какую-то часть тела джипа. Его больше не толкало вперед, а подминало под башмак. Демотт видел, как джип сминался подобно яичной скорлупе. Погасли фары, треском и скрежетом сопровождалось крушение крыши и передних колес.

У Демотта за спиной раздался отчаянный плач Карин:

— У меня не получается! Я дошла до половины и больше не выходит!

— Попробуйте ножовкой! В инструментах должна быть ножовка.

— Есть! — Карин снова лихорадочно принялась за работу.

Демотту казалось, что время остановилось. Он видел, что двигатель джипа, наконец, оказал некоторое сопротивление, очень незначительное, но все же сопротивление. Неуклюжий, как динозавр, драглайн поднял одну ногу медленно в воздух и поставил ее на маленькую человеческую игрушку. Демотт завороженно смотрел, как рассыпалось ветровое стекло, провалилась крыша, сплющился салон. Прямо перед ним было сплющено колесо и вдавлено в землю. Если бы у него руки были свободны, он мог бы дотронуться до передней стенки башмака, — так близко она уже находилась.

Но его руки не были свободны.

— Я не могу! — крикнула Карин, рыдая.

В голове у Демотта вдруг стало совершенно ясно, и он крикнул:

— Там есть топор?

— Что?

— Топор.

— Есть. Вот.

— Ударьте по цепи топором. Постарайтесь попасть по тому звену, которое уже ослаблено.

— Я могу промахнуться и попасть по вам.

— Черт с ним. Давайте.

Он почувствовал рывок, когда Карин ударила. Цепь впилась ему в запястья и едва не вырвала кисти рук. Вдруг он почувствовал запах бензина: бензобак был раздавлен.

Удар! Карин опустила топор, потом еще раз. Когда Демотт повернулся посмотреть, что она делает, гусеница башмака коснулась его плеча. Монстр прикоснулся к нему, и это прикосновение навело Демотта на ужасную мысль.

— Отрубите мне руки, — сказал он спокойно и твердо.

— Я не могу!

— Можете. Они или я.

— Нет!! — Карин взвизгнула, размахнулась и ударила топором, вложив в этот удар весь свой вес до последней унции. В следующую секунду она была на коленях, всхлипывая: — О, Боже, я разбила ее, разбила!

Демотт изо всех сил старался сдерживаться, чтобы не мешать Карин высвобождать цепь. Гусеница подталкивала и царапала его теперь. Через несколько мгновений он будет подмят, как была подмята машина.

— Ради бога, поторопитесь! — крикнул он.

И чудесным образом его руки стали свободны в тот же миг. Он перевел их в нормальную позицию и откатился в сторону.

— Осторожней, не свалитесь в яму! — крикнул Демотт. Сам он оказался на краю. Едва он откатился подальше от драглайна, раздался взрыв, и темно-красные языки пламени выплеснулись из под башмака. Случайная искра подожгла бензин из бензобака джипа, и только благодаря счастливой случайности же Демотт откатился в надветренную сторону, так что огонь, распространяясь в противоположном направлении, ему не угрожал. Карин тоже была рядом и невредима.

Взрыв никак не повлиял на продвижение монстра. Пламя ревело несколько секунд, затем иссякло, и драглайн продолжал двигаться прежним путем к краю.

Демотт чувствовал себя совершенно измученным, но его усталость не шла ни в какое сравнение с тем истощением жизненных сил, которое испытывала девушка. Только что стоявшая рядом, пока он искал слова для выражения своей признательности, она вдруг рухнула на землю. Демотт поднял ее так бережно, как только умел, положил на плечо, как это делают пожарники, и понес к изолятору, по-прежнему светившемуся всеми своими окнами. Ему казалось, что глаза застилает от напряжения, но может, это был просто лед. Он потер их свободной рукой и стал видеть лучше. В некотором отдалении в белом пятне света был виден вертолет, готовый к отлету: на нем вспыхивали огни, винт вращался, мотор работал. За то время, пока Демотт смотрел на него, вертолет отделился от земли и улетел.

Вслед за этим и машина, освещавшая своими фарами площадку для взлета, завелась и, набрав скорость, растворилась в ночи. И Демотт осознал, что негодяи снова скрылись. Он знал, что должен чувствовать разочарование, но пока мог думать только о том, как бы скорее оказаться в тепле и лечь.

Со своей драгоценной ношей на плече он шел очень медленно, но почти дошел до дома, когда увидел силуэт, промелькнувший на фоне окна прямо перед собой. Его охватил ужас. Может это кто-то из тех. Неужели ему предстоит быть застреленным после той недавней великой победы в борьбе за жизнь. Прежде, чем он успел хотя бы освободиться от своей ноши или отступить во тьму от освещенных окон, появился луч фонаря, порыскал вокруг и осветил ему лицо.

— Боже мой! Демотт!

— Кармоди! Где вы были, черт побери!?

— Пытался организовать вертолету вынужденную посадку. А вы?

— Были…, были кой-какие неприятности, — вдруг Демотт понял, что едва может говорить, что сейчас рухнет. — Вы не могли бы ее взять? — пробормотал он. — Я выдохся.

С восклицанием, полицейский освободил Демотта от совершенно инертной ноши.

— Скорее, — сказал Кармоди. — Входите в дом.

Они положили Карин на кровать, Демотт, все еще в наручниках с обрывками цепи на запястьях, свалился на другую кровать.

— Позвоните Шуру, — прошептал он. — Скажите ему, ради Христа, вырубить питание первого драглайна. Скажите ему и Брэди гнать сюда так, как никогда раньше в своей жизни.

Они включили прожектора, чтобы осветить 150-футовую глубину карьера. Кроме того, они вбили крючья на расстоянии десяти ярдов от кромки и закрепили на них веревки, чтобы страдающие головокружениями и те, кто не совсем уверен в своей устойчивости, могли ухватиться за них, заглядывая вниз.

Первый драглайн остановился, уткнувшись носом и откинувшись назад к почти вертикальной лицевой поверхности, под углом градусов в тридцать. Массивный корпус выглядел невредимым, как и треугольная арматура, по которой был проложен кабель. Даже стрела крана, перечеркнувшая своей непомерной длиной неровное дно котлована, выглядела неповрежденной, по крайней мере, сверху.

Брэди, предусмотрительно трижды обернул веревкой свою объемистую талию.

— Удивительно, как незначительны повреждения, — сказал он. — Или так кажется отсюда. Полагаю, некоторые электромоторы сорвались со своих креплений.

— Это самое последнее, что нас будет волновать. — Джей Шур выглядел больным, в свете прожекторов его лицо казалось пепельным. Вид покалеченного монстра оказывал на него более сильное воздействие, чем на всех остальных. — Главное, достать эту чертову штуку оттуда.

— Разве не проще заменить ее другой? — спросил Брэди.

— Бог мой! Да вы знаете, сколько будет стоить эта замена по нынешним ценам? Сорок миллионов долларов. Может, и больше. И вы не можете ее просто заказать, чтобы ее доставили к вашему порогу. Если бы нечто подобное было возможно, «Санмобиль» уже завтра подал бы заявку. Но это невозможно. Невозможно транспортировать эту штуковину как единое целое. Электромоторы отдельно, вся махина транспортируется разобранная на тысячи деталей, и требуется бригада опытных инженеров, чтобы собрать ее на месте. Что займет несколько месяцев.

— А краны? — предложил Брэди. Казалось, его увлекла громадность проблемы, а может, он старался отвлечься от мыслей о пропавших жене и дочери.

Шур безнадежно махнул рукой.

— Самые большие краны в мире, целая батарея таких кранов, не смогут приподнять драглайн даже на дюйм от поверхности. Нам придется разобрать его на детали и поднимать их наверх, а затем собирать его уже наверху, или построить дорогу со дна карьера и использовать тягачи или его собственную тягу. Дорога должна иметь очень малый градиент, т. е. длину не меньше мили, иметь металлическое покрытие на массивном фундаменте. Что бы мы ни делали, это будет стоить миллионы, — он выругался длинно и смачно. — И это — цена семи минут.

— Почему же, черт возьми, вы не остановили его, когда мы вам позвонили? — спросил Кармоди.

— Подонки знали, что делают, — сказал Шур горько. — Они проникли в генераторную и убрали из цепи выключатель первого драглайна, заперли дверь, оставили ключ в замке и сломали его так, что потребовалась ацетиленовая горелка, чтобы открыть дверь. Мы просто не могли попасть внутрь, чтобы отключить питание.

— Да, они действительно знали, как нанести максимальный ущерб минимальными усилиями, — сказал Брэди. — Я полагаю, мистер Шур, что больше нет смысла в нашем пребывании здесь: все, что вы делаете, проворачиваете нож в ране. Давайте пойдем внутрь и спросим Джорджа, что случилось.

— Ладно. Пошли. — Шуру, руководившему работами по сборке драглайна, работавшему вместе с контрактниками, не хотелось уходить от упавшего гиганта. Ему казалось, что он бросает старого друга. Брэди вполне сочувственно относился к Шуру, но не мог оставить без внимания то, что сам начал замерзать.

Шур бросил последний взгляд на драглайн и направил стопы к теплой благодати микроавтобуса.

— Ладно, — повторил он машинально. — Пойдем послушаем историю Демотта.

Они очень быстро доехали до изолятора, где и нашли Демотта, еще в постели, но уже опрошенного Уиллоби. Карин, выглядевшая несравненно лучше спасенного ею человека, сидела на стуле в углу маленькой комнаты.

— Как он? — спросил Брэди шепотом медсестру в коридоре.

— Запястья в плохом состоянии: стерты наручниками и обморожены. В течение нескольких дней неизбежны сильные боли, но они заживут.

— Как насчет общего состояния? Переохлаждение?

— Да о чем вы говорите? Он же здоров как бык.

Когда Брэди, Маккензи и Кармоди вошли в комнату, там стало негде повернуться. Брэди выглядел расстроенным беспомощным видом своего ведущего оперативника с забинтованными руками.

— Так вот, Джордж, — начал он, прочистив горло. — Меня проинформировали, что ты намерен выжить.

— Будьте уверены, — с усмешкой сказал Демотт. — Но, если быть откровенным, не хотел бы я снова попасть в подобную переделку.

— Я записал всю историю, — вклинился Уиллоби сухо и по-деловому. Он сжато пересказал, что случилось, включая прибытие и отлет вертолета.

— Сожалею, но вынужден сказать, мистер Шур, что на заводе процветает коррупция. Первое: кто-то совершил диверсию в генераторной, и в результате вы не могли отключить подачу энергии. Второе: кто-то выставил рычаги управления драглайна таким образом, чтобы он перешагнул границу карьера. Третье: кто-то еще ударил Демотта и приковал его наручниками к металлическому кольцу. Четыре: кто-то информировал похитителей, что девушка пережила падение из вертолета и находится в изоляторе. Что-то слишком много негодяев для одного завода.

— Совершенно верно, слишком много, — сказал горько Шур. — А вы не думаете, что вертолет вернулся, чтобы запустить драглайн; кто-нибудь из вертолета выставил контрольные рычаги на драглайне.

— Невозможно. Драглайн был приведен в движение еще до посадки вертолета. Так ведь, мистер Демотт?

— Так. Но не совсем. Но мы видели человека из вертолета, который шел прямо сюда, в этот дом, а потом мы услышали шум двигавшегося драглайна рядом с нами. У парней с вертолета не было времени, чтобы дойти до драглайна и запустить его.

— Что мне хотелось бы знать, так это была ли ваша семья все еще на борту вертолета в это время, — сказал Уиллоби.

— Да, они там были, — поразил их всех Кармоди своим неожиданным сообщением. — И мистер Рейнольдс тоже с ними.

— Откуда вы знаете? — спросил Брэди. Демотт резко сел.

— Я их видел. Это то, чем я был занят все то время, пока вы воевали с драглайном. Я сделал большой круг пешком и подошел к вертолету сзади. Около трапа дежурил один вооруженный мужик, но я влез по полозьям с другой стороны и заглянул в окна. Они там были все: миссис Брэди, Стелла, мистер Рейнольдс.

— Как… — Брэди споткнулся. — Как они выглядят?

— Нормально. Совершенно нормально. Очень спокойны. Все трое. Но они не так пассивны, как кажется.

— Что вы хотите сказать? — спросил Демотт быстро.

— Кто-то из них умудрился выбросить через дверь или из окна вот это, — Кармоди достал из нагрудного кармана бумажник коричневой кожи для чековой книжки и подал его Брэди. — Наверно, это ваш: здесь так красиво золотым тиснением нанесены ваши инициалы: Д.А.Б.

— Бог мой! — Брэди взял бумажник. — Он принадлежит Джен. У нее есть второе имя — Аннализ. Это был подарок на день рождения. Там есть что-нибудь?

— Да, конечно. Посмотрите.

Когда Брэди открывал бумажник, его пальцы слегка дрожали, он откинул верхнюю половину, отстегнул клапан и достал маленький клочок бумаги.

— Метеостанция на озере Кроуфут, — прочитал Брэди громко. — Вот это да! Чтоб мне провалиться!

— Я так и знал! Я так и знал! — повторял Демотт с воодушевлением. — Я знал, что негодяи перемудрят. Разве я не говорил, что они сделают ошибку из-за избытка самоуверенности или безрассудства. Вот они ее и сделали. Кому-то не терпелось поболтать. Джен услышала название и записала его. Умница Джен!

— Удача в чистом виде, — сказал Кармоди. — Когда вертолет взлетал, он поднял чертовски сильный снежный вихрь, которым бумажник был почти полностью засыпан. Я просто по наитию посмотрел вокруг и увидел уголок, торчавший из сугроба.

— Так или иначе, но он у нас есть, — сказал Демотт. — Чего мы ждем?

— Не так быстро, — возразил Брэди. — Начать с того, что мы не знаем, где это озеро Кроуфут.

— Ну, это-то мы как раз знаем, — сказал Уиллоби. — Оно прямо у подножья Березовых Гор, семьдесят — восемьдесят миль к северу. Я хорошо знаю те места.

— Как туда добраться? — спросил Демотт.

Уиллоби посмотрел на него оценивающе.

— Вертолетом. Другого способа нет.

— Сейчас четыре утра, джентльмены, — сказал Брэди веско. — Было бы ошибкой делать это сегодня, хотя бы потому, что мы все измотаны.

— Еще и потому, что у нас нет вертолета, — сказал Демотт.

— Точно подмечено, Джордж, рад, что полученные увечья совсем не повлияли на твои умственные способности.

— Спасибо, — сказал Демотт, счастливо откидываясь на подушки. — Может быть, Уиллоби поможет нам завтра утром, точнее сегодня утром, но позднее.

— Конечно. Конечно. — Уиллоби поднялся. — Но будьте осторожны. Мы имеем дело с профессионалами. До этого момента они действовали без сбоев. Ничто не порадует их больше, чем захват одного из вас, джентльмены, особенно вас, мистер Брэди, или вас, — он повернулся и посмотрел в угол, где сидела Карин, но она крепко спала, сидя на стуле очень прямо. — Ладно, — сказал он Маккензи, — Присмотрите за ней. Но что бы вы ни делали, держитесь вместе.

— Как сейчас, — сказал Брэди. — Залезем все вместе в автобус и поедем обратно в город. Мистер Кармоди, судя по рассказам, ваша машина пока не на ходу. Вас подвезти?

— Абсолютно сплющена, совсем как блин, — сказал Кармоди с кривой улыбкой. — Никогда не видел ничего подобного. Спасибо.

Они все загрузились в автобус, Шур сел за руль, но еще прежде, чем они доехали до административного здания, пришло сообщение по радио.

— Срочно. Мистеру Шуру. Говорит Стив Доусон, начальник ночной смены. У нас чрезвычайное происшествие.

— Ах, нет! — воскликнул Шур. — Ждите на месте, я уже рядом.

Доусон встретил их и повел по главному коридору прямо в комнату, в которой находились шесть кроватей, явно служившую общежитием. На одной из кроватей лежал молодой человек с вьющимися волосами, уставившийся в потолок невидящим взглядом.

— О, Господи! — воскликнул Шур.

— Кто это? — отрывисто спросил Демотт.

— Дэвид Кроуфорд. Охранник, о котором мы говорили.

— Один из подозреваемых?

— Да, он. Что произошло?

— Заколот в сердце, сзади, — сказал доктор Сондерс, стоявший около кровати. — Он мертв уже несколько часов, но мы нашли его только что.

— Почему так случилось? Разве это не спальня охранников? — спросил Демотт требовательно.

— Одна из двух. Другая — больше, — сказал Сондерс. — Обычно, заняты обе, теми, кто сменился с дежурства. Но, поскольку завод остановлен, народ разъехался по домам. Ни у кого не было причины приходить сюда сегодня ночью.

— Безжалостные негодяи, — сказал Брэди севшим голосом. — Уже четверо убитых и двое серьезно раненых. Итак, мистер Уиллоби, у вас на руках расследование убийства.

14

В 11.30 утра, того же дня, Брэди и его команда были единственными, кто находился в обеденном зале отеля. За стенами отеля ветер стих, снегопад сменился редкими снежными зарядами, и солнце делало безуспешные попытки пробиться сквозь серые несущиеся облака. Внутри царило подавляемое возбуждение и нетерпеливое ожидание.

— Одно — точно, — сказал Брэди твердо. — Ты не будешь участвовать в предстоящем маленьком развлечении.

— Ну нет, конечно, буду, — возразил Демотт. — Вам не удастся от меня отделаться.

— Да? А что ты, собственно, можешь делать? — Брэди говорил насмешливо и доброжелательно одновременно. — Стрелять не можешь, ударить тоже не можешь, даже связать кого-нибудь тебе не под силу.

— Все равно, я должен быть с вами. — Демотт был бледен от недосыпания и боли в руках. Он мог двигать руками, но пальцы были распухшими и не сгибались и, чтобы облегчить боль, он положил локти на стол и поднял руки вверх. — Все, что мне нужно, это подвесить обе руки.

— И почему тебе не остаться здесь присматривать за своей отважной спасительницей? — предложил лукаво Маккензи.

Демотт заметно покраснел и пробормотал:

— Она в порядке. Я так думаю.

— Конечно, она под охраной, — согласился Маккензи. — Но, возможно, она была бы целее, если бы пошла с нами. Учитывая, насколько глубоко здесь все прогнило… — Он замолчал, увидев Уиллоби, начальника полиции, направлявшегося к ним, и продолжил есть.

— Доброе утро, шеф, — приветствовал его с энтузиазмом Брэди. — Удалось вздремнуть?

— Всего час. — Уиллоби попытался улыбнуться, но попытка сорвалась. — Служба. Жаловаться не пристало.

— Новости, — резко сказал Брэди. — Садитесь. — Он протянул через стол письмо. — Весточка от наших друзей. Отправлено вчера, с местной почты.

Уиллоби прочитал первый абзац, оставаясь невозмутимым, оглядел присутствующих и сообщил как нечто ординарное:

— Один миллиард долларов. — Вдруг спокойствие покинуло его. — Миллиард долларов! Господи! Долларов! — Он повторил слово «долларов» несколько раз. — Подонки просто спятили. Кто будет обращать внимание на такую бессмыслицу?

— Вы считаете это бессмыслицей? — сказал Демотт. — Я так не считаю. Возможно, несколько более оптимистическая оценка реального состояния рынка, но не слишком, я бы сказал.

— Не могу в это поверить! — Уиллоби бросил письмо на стол. — Миллиард долларов! Даже, если они действительно надеются их получить, как такие деньги могут быть переправлены, чтобы получатель не засветился?

— Ничего нет проще, — сказал Маккензи, накалывая на вилку блинчик. — В лабиринте евродолларов и оффшорных[8] счетов можно потерять Форт Нокс.

Уиллоби уставился на него через стол.

— Неужели вы заплатите этим кошмарным шантажистам?

— Не я, — ответил Маккензи. — Я не могу. Но кто-нибудь, уж точно, захочет это сделать.

— Кто этот сумасшедший?

— Сумасшедших в этой игре нет, — объяснил терпеливо Демотт. — Деловой расчет. Люди, которым есть что терять. Два наших правительства, а главное, нефтяные кампании, которые инвестировали в Аляску и в Альберту. Я не знаю, как в Канаде, а в Штатах возникнут проблемы, потому что правительственные операции в тандеме с нефтяными кампаниями требуют утверждения Конгрессом, — каждому школьнику известно, что Конгресс с готовностью принесет в жертву нефтяные кампании. Похоже, спектакль будет из очень увлекательных.

Уиллоби выглядел сбитым с толку.

— Читайте дальше, — подсказал Брэди. — Следующий абзац вызывает некоторую встряску нервной системы.

Полицейский поднял письмо и стал читать дальше.

— Они требуют, чтобы вы убрались и с Аляски, и из Альберты, и вообще подальше на юг, ниже сорок девятой параллели.

— Этого следовало ожидать, — сказал Брэди.

— Но не упоминают ни о каком выкупе?

— Опять, никаких неожиданностей для нас, — сказал самодовольно Брэди.

— Вы ведь не собираетесь уезжать?

— Как это не собираемся? Я собираюсь связаться со своим пилотом прямо сейчас, чтобы он составил график полета в Лос-Анджелес.

Уиллоби вперил в него взгляд.

— Я думал, вы хотите лететь на озеро Кроуфут.

— Хотим, но не собираемся оповещать о этом каждого злоумышленника, который, возможно, подслушивает. Поэтому мы заявим о подготовке к полету на Лос-Анджелес.

— Замечательно. Я понял, — усмехнулся Уиллоби. — Что требуется от меня?

— Ну… — Брэди стал хитрым. — Сначала, нам нужны ваши гарантии.

— Вы не можете заключать сделки с полицией, — сказал Уиллоби неожиданно резко.

— Чушь, — сказал Брэди успокаивающе. — Это делается постоянно. Преступники заключают сделки с судьями в суде.

— Ну, положим. Так что вы от меня хотите?

— Мы не хотим оказаться в компании с десантниками. Нет сомнений, они смогут повязать всю компанию и приволочь сюда со связанными за спиной руками, но они могут прихватить несколько лишних людей. Действовать нужно очень осторожно. Ловко. Тайно. Скрытно. Так, как мы считаем нужным, или никак.

— Звучит как ультиматум, или нет?

— Расскажите нам об озере Кроуфут, — попросил Брэди.

— Лучшее место для подобной затеи даже трудно найти. У самого подножья холмов. Большой крытый ангар для вертолетов рядом со станцией. Вертолет никогда не будет замечен с воздуха. Я был там год назад, расследовал сообщение об убийстве, которое оказалось смертью от несчастного случая. Пара молодых городских парней вновь прибывших на метеостанцию. Случается каждый год в начале охотничьего сезона, ни один не миновал без этого: Баффоло Биллы и Данлы Бунесы[9] валятся как мухи по всей округе.

— А озеро большое? — спросил Демотт. — Может на него сесть самолет?

— Сесть-то он может, — Уиллоби замешкался. — Может, но не думаю, что из этого может получиться что-нибудь хорошее. Озеро всего длиной две мили, поэтому, как только вы начнете снижаться, людям на метеостанции будет трудно вас не услышать. У меня есть лучше идея.

— Хорошая идея — это то, что нам нужно.

— Теперь, мистер Брэди, у меня тоже есть условие. Я оказываюсь в весьма деликатной позиции. Я ведь здесь — закон, мне положено знать, что происходит в округе. Я тоже прибегну к шантажу. За то, что я помогу вам добраться до метеостанции незаметно, я требую некоторого участия в вашей экспедиции. Вы не можете действовать без согласия властей, а я и есть власть. Пусть ваши карты останутся при вас, но я хочу официальную сводку наблюдателя — его присутствия.

— Я знаю, чье присутствие было бы кстати, — сказал Маккензи. До этого момента он постоянно жевал в течение всего разговора, но осторожное промокание салфеткой большого лица свидетельствовало, что еда завершена. — Мне нравится Кармоди.

— Неплохая идея. Я разыщу его прямо сейчас, — сказал Уиллоби.

Он пошел к телефону, скоро вернулся и сказал:

— Будет через пару минут.

— Прекрасно. — Брэди повернулся к Маккензи. — Дон, скажите Фергюсону отправиться в аэропорт и заполнить полетный лист для Лос-Анджелеса. Скажите ему, чтобы ждал людей с провизией через час. Попросите кухню приготовить нам провизию на два — три дня.

— Только еду, мистер Брэди?

Брэди надменно игнорировал инсинуации.

— Фергюсон отвечает за систему снабжения и прекрасно осведомлен о нехватке чего бы то ни было. Джордж, нам нужны компасы и, полагаю, патроны. На патронах не экономьте.

— Компасы у нас есть лишние, а какие нужны патроны?

— Для Кольта 38.

— Нет проблем.

— Хорошо. Спасибо, — поблагодарил Демотт. — Скажите, мистер Уиллоби, у вас есть заместитель?

— Разумеется. И очень хороший.

— Достаточно хороший, чтобы оставить его здесь одного со всеми полномочиями?

— Конечно. А что?

— Почему бы вам, не присоединиться к нам? Иметь ваши указания хорошо, но иметь вас самого на месте — совсем другое дело.

— Не делайте этого, мистер Демотт. Вы подвергаете меня жестокому искушению. — По огоньку, вспыхнувшему у него в глазах, было ясно, что он говорит искренне. — Служба превыше удовольствий. У меня на руках расследование убийства.

— Вы только что жаловались на нулевой прогресс в расследовании. Существуют кратчайшие пути, мистер Уиллоби. Не хотите же вы, чтобы мы, иностранные дилетанты, выполняли вашу работу или уже хотите?

— Боюсь, я не в лучшей форме сейчас.

— Вы ее обретете, когда мы представим вам убийцу Кроуфорда. Где еще он может быть, кроме озера Кроуфут?

— Мистер Демотт, забудьте мое последнее замечание. Я снова в форме. А, вот и он.

Кармоди выглядел большим и грозным как всегда.

Демотт сказал:

— С согласия мистера Уиллоби, от имени мистера Брэди, мистера Маккензи и от себя лично, я обращаюсь к вам с просьбой. Мы, как иностранные подданные, можем только просить. Те похитители, как вам известно, являются многократными убийцами, безжалостными людьми. Они стреляют, не раздумывая, и стреляют, чтобы убить. — Кармоди посмотрел вокруг несколько озадаченно, но вежливо промолчал. Демотт продолжал: — Миссис Брэди, ее дочь и мистер Рейнольдс — мы знаем, где их держат.

Кармоди подобно молящемуся человеку сложил руки и произнес шепотом как в церкви:

— Ох, Боже мой, давайте уже пойдем за ними, наконец.

Брэди сказал:

— Спасибо. Мы вам очень признательны. Мы отправляемся через час. Хорошо?

— Я только заскочу в офис и звякну в Эдмонтон, — сказал Уиллоби.

— Ага! Я думал, что паролем является секретность.

— Так и есть.

— Тогда, могу спросить, зачем?

— Не можете. Сюрприз. Узнаете, когда будем на озере Кроуфут. Или в его окрестностях. Вы не лишите меня возможности сделать сюрприз?

Как только самолет взлетел, Брэди посмотрел через проход на Кармоди, который достал из кожаного футляра, обитого внутри замшей, странное устройство из металла. Оно состояло из маленького телескопа, снабженного изогнутой полукруглой рукояткой, которая, в свою очередь, была привинчена к прямоугольному металлическому ящичку.

— Что это у вас такое, мистер Кармоди? — спросил Брэди.

— Пожалуйста, мистер Брэди, зовите меня Джон. Позволяет мне чувствовать себя менее скованно. Мы, полицейские, привыкли, что нас называют по-всякому, но только не «мистер». Это? Инфракрасный телескопический прибор. Это — крепления. Подходят для винтовки.

— Вы можете с его помощью видеть в темноте?

— Лучше, если есть какое-то освещение. Но ведь абсолютная тьма — это редкость.

— Вы можете видеть неприятеля, а он вас видеть не может?

— Идея, стоящая за этим — именно такова. Неспортивно и неблагородно. Но не позволяет негодяям расслабляться, особенно, мистер Брэди, если они держат под прицелом жен и дочерей.

Брэди повернулся к Уиллоби, занимавшему место рядом с ним, у окна.

— А при вас какое смертоносное вооружение?

— Кроме табельного револьвера? Только вот эта малютка, — он наклонился и достал кожаный футляр на молнии, размером дюймов восемнадцать на десять.

— Для оружия выглядит несерьезно.

— Здесь две части, которые свинчиваются вместе.

— Уж не автомат ли тогда получится?

— Он самый.

Наступило короткое молчание, потом Брэди сказал:

— Но ручных гранат на вас нет, полагаю?

— Всего несколько штук, — сказал Кармоди, пожав плечами.

— Приборы ночного видения, автомат, ручные гранаты: разве это все не запрещено?

— Возможно, — произнес уклончиво Кармоди. — Не уверен, что это распространяется на озеро Кроуфут. Спросите лучше у мистера Уиллоби.

Самолет набрал высоту и выровнялся. Брэди поблагодарил Маккензи, который принес ему дайкири.

— Неужели уже вышли на расчетную высоту, Дональд? Этого не может быть.

— Может быть, выше и не нужно. Вам лучше поинтересоваться у начальника полиции, — он кивнул на Уиллоби, теперь занимавшего кресло второго пилота и склонившегося над картой вместе с Фергюсоном. — Он выступает в роли навигатора, как я понимаю.

Спустя пять минут, Уиллоби возвратился на свое место рядом с Брэди.

— Еще долго, мистер Уиллоби?

— Семьдесят минут.

— Семьдесят минут! Но я думал, что до озера Кроуфут всего семьдесят миль?

— Мы зарегистрировали полет на Лос-Анджелес, припоминаете? На первом этапе мы должны пройти через радарный контроль в Калгари. Поэтому мы летим на юг. Летим мы низко, чтобы уйти от радарного контроля форта Мак-Мюррей. Когда мы выполним эту программу, мы повернем на запад, а потом на север, а через десять минут на северо-восток. Мы будем держаться на небольшой высоте. Здесь нет опасности впилиться во что-нибудь, мы все время летим над равниной. — Он развернул карту. — Даже то, что называется горами Берч, таковыми не является. Самая высокая вершина не достигает и двадцати семи сотен футов. На самом деле, это просто водораздел: ручьи западного склона текут на запад и северо-запад в реки Пиис и Берч, а ручьи восточного склона текут на восток и юго-восток в реку Атабаска.

— Где озеро Кроуфут?

— Вот. На западе от водораздела.

— Здесь нет названия.

— Слишком маленькое. Так же как Дирхорн на востоке от водораздела. Сюда мы и направляемся. Это тоже озеро, но это обычно не упоминается, просто Дирхорн.

— Какое расстояние между Дирхорн и Кроуфут?

— Шесть миль. Не больше семи. Надеюсь, достаточно далеко. Мы подлетим к Дирхорн на малой высоте и на возможно более низкой скорости, почти на скорости сваливания. Шансы быть услышанными на таком расстоянии невелики. Мы пошумим только при самой посадке, потому что придется включать реверсивную тягу, чтобы остановить такой самолет при посадке на ледяную полосу. Это будет порядочный грохот. Однако я уверен, что водораздел между озерами сработает как буфер. Меня больше тревожит вертолет.

— Вертолет? — спросил Брэди настороженно.

— Да. Вылетел из Эдмонтона примерно полчаса назад. Должен приземлиться примерно через час после нас.

— Вы же мне обещали…

— И держу свои обещания. Ни солдат, ни полицейских, ни парашютистов даже. Только некое арктическое снаряжение. Они должны появиться сразу после наступления темноты.

— Как же они сядут без радаров, без посадочных огней, как они найдут это место?

— По сигналу от нас, по радиомаяку. Им только нужно лететь прямо на него. Меня немного беспокоит тот шум, который неизбежен при посадке вертолета. Вам, я думаю, еще не приходилось видеть такой громадины, ну и шум соответствующий.

— У наших приятелей на озере Кроуфут тоже есть вертолет, не захочется ли им поинтересоваться тем, что происходит?

— Надеюсь, что нет. Мне нужно, чтобы они предстали перед судом, — сурово сказал Уиллоби. — А мертвыми они не смогут этого сделать. Если они появятся, у меня не будет другого выбора, как их сбить.

— Справедливо. — Казалось, такая перспектива Брэди не смутила. — А вы сможете это сделать?

— Мы выполняем определенную задачу и экипированы для успешного ее решения.

— Аа! Я спрашивал Кармоди о его экипировке, и он упомянул прибор ночного видения. Но я думал, что это, чтобы по людям стрелять.

— И это тоже. Но он забыл упомянуть, что одним прикосновением к переключателю, его винтовка с одиночного переводится в автоматический режим. В комбинации с прибором ночного видения и зрением охотника на белок — это фатальное оружие. Вы знаете, что у меня есть автомат? Говорил? Говорил ли я уже, что к нему прилагается большой емкости магазин барабанного типа, и каждый шестой патрон является трассирующим, так что я могу видеть, куда стрелять?

— Нет.

Уиллоби улыбнулся.

— И, конечно, мы не упоминали мой личный вклад: марионеток. На тот случай, когда темновато, чтобы видеть, что происходит, можно их запустить. Вроде фейерверка, но не рассыпается разными цветами, просто ослепительное пламя горящего магния, которое медленно опускается на парашюте. Длится только девяносто секунд, но если вы за девяносто секунд не можете оценить происходящее, вам нужно сидеть дома и не ввязываться.

— Истинный христианин уже оплакивал бы наших соперников.

— Не нужно.

— Кто сказал, что я истинный христианин? — Брэди кивнул на Кармоди. — Он действительно будет убивать людей?

— Он будет людей пугать.

— С автоматом и скорострельным ружьем?

— Мы воспользуемся ими, только, если нас вынудят.

Брэди сухо сказал:

— Вы меня удивляете. Все это оружие, наверняка, полицейским использовать запрещено. Правильно?

— Это постоянная проблема удаленных северных городков: вы просто не в состоянии быть в курсе всех постановлений и правил, которые издаются в Эдмонтоне каждый день.

— Ну, разумеется.

Несколько позже Брэди вздрогнул, когда была включена реверсивная тяга. Даже, несмотря на предупреждение, что при этом уровень децибелов значительно превышает обычный, его склонность испытывать тревогу заставляла его воспринимать этот грохот как бесконечно длящийся раскат грома. Когда они приземлились, он сказал Уиллоби:

— Этот грохот, должно быть, слышали в Мак-Муррей.

— Все было не так уж страшно. — Уиллоби выглядел совершенно спокойным. — Нужно размять ноги, вдохнуть немного свежего воздуха. Пойдете?

— Наружу? В этот кошмар?

— Какой кошмар? Даже снег не идет. До озера Кроуфут семь миль. Небольшая разминка для акклиматизации. Помните, вы мне сказали в «Санмобиле», что внутри у человека нет места и для холода, и для дайкири, одновременно. Необходимо это проверить, не так ли?

— Попались в собственный капкан, — сказал Демотт. Брэди бросил на него сердитый взгляд, выбрался из кресла и пошел за Уиллоби в носовую часть салона. Он взглянул на Фергюсона и остановился.

— Вы выглядите встревоженным, юноша. Посадка была превосходной.

— Спасибо. Но я, как вы заметили, немного встревожен. Управление элеронами было несколько жестковатым, когда я начал торможение. Ничего особенного, рад отметить. Скоро найду причину. Впервые пришлось садиться на лед, и, возможно, я был слишком придирчив.

Брэди вышел из самолета следом за Уиллоби и огляделся вокруг. Дирхорн выглядело гнетущим и непривлекательное местом. Присыпанный снегом лед под ногами, плоская голая земля, лишенная всякой растительности, простиралась в три стороны невыразительно и безымянно. На северо-востоке лежала гряда невысоких холмов, покрытых редко стоящими карликовыми деревцами под снеговыми шапками.

— Это и есть горы Берч?

— Я же вам говорил. Тот, кто давал им название, вероятно, о горах знал не много.

— Но деревья-то, хотя бы, березы?

— Он не был большим знатоком ботаники тоже. Это ольха, — сказал Уиллоби.

— И семь миль по этим холмам…

— Осторожно! Дорогу! — Оба обернулись на крик и увидели Фергюсона, стремительно сбегавшего по трапу с цилиндрическим предметом длиной десять и диаметром три дюйма зажатым в руке.

— Дорогу! Дорогу! — Он пронесся мимо них, пробежал еще пятнадцать ярдов, на бегу сгибая спину, подобно игроку в крикет, и лихорадочным движением метнул цилиндр. Цилиндр пролетел не более трех ярдов и взорвался.

Взрыв был достаточно силен, чтобы сбить с ног Брэди и Уиллоби, находившихся на расстоянии двадцати ярдов. Несколько секунд они продолжали лежать там, где были сбиты с ног ударной волной, потом, еще нетвердо держась на ногах, пошли к распростертой фигуре Фергюсона. Они доплелись до него, когда Демотт, Маккензи и Кармоди, остававшиеся в самолете тоже подошли к нему.

Фергюсон упал на лед лицом вниз. Они осторожно перевернули его. На лице и на теле не было видно никаких повреждений. Было трудно судить, дышит он или нет.

— Нужно перенести его в самолет, — сказал Брэди. — Теплые одеяла и грелки из набора Красного Креста. Возможно, у него сердце остановилось. Кто-нибудь умеет делать массаж сердца?

— Мы умеем, — сказал Кармоди, подхватил Фергюсона и направился к самолету. — Первая помощь. Есть сертификат.

Прошло три минуты, и Кармоди, еще стоя на коленях в проходе, разогнул спину и улыбнулся.

— Механизм тикает как часы, — сказал он. — Часы, которые, надо заметить, слишком спешат, но ходят.

— Вы хорошо поработали, — сказал Брэди. — Оставим его здесь?

— Да, — сказал Демотт. — Даже когда он придет в сознание, — нет причин, чтобы этого не произошло, потому что на голове нет никаких повреждений, — он будет в состоянии шока. Грелок у нас сколько угодно. Это все, что мы можем ему дать, и, возможно, все, что ему нужно. Может кто-нибудь сказать, что случилось, черт возьми? Он вдруг понесся по проходу с криком: стойте, где стоите, сжимая в руках эту дьявольскую штуку. Он проскочил через дверь, как борзая взявшая след.

— Я знаю, что произошло, — сказал Брэди. — Он пожаловался, что при посадке управление элеронами было жестковатым. Это случилось потому, что тот, кто поместил сюда эту бомбу, сделал свою работу небрежно. Предмет оставался на месте пока самолет набирал высоту и был в горизонтальном полете, но, когда он стал садиться, оный предмет соскользнул вперед и навалился на элероны. Когда мы выходили из самолета, он мне сказал, что хочет выяснить причину жесткости управления. — Брэди сжал губы. — Он вовремя выяснил ее.

— Ему повезло, — сказал Демотт. — Если бы это была бомба в металлической коробке, коробка при взрыве обернулась бы шрапнелью и хлестнула бы по нему. А на нем ни царапины. Это пластиковая бомба. Для пластиковых бомб — пластиковые же и запалы. Химические, в действительности. Две кислоты разделенные перегородкой из синтетического пластика. Одна из кислот разъедает перегородку и, когда кислоты соединяются, происходит детонация. Когда кислота просачивается через пластиковую перегородку, выделяется много тепла. Я уверен, что Фергюсон не только чувствовал этот нагрев, но и знал, что это значит.

Брэди посмотрел мрачно на остальных.

— Если бы мы не старались замести следы, мы бы поднялись на высоту в тридцать тысяч футов. Был бы наш последний полет, джентльмены.

— Правильно, — сказал Демотт. — Даже и на такой малой высоте, на которой мы летели, нам просто дьявольски повезло. Возвращаясь опять к химической детонации: почти невозможно точно рассчитать время. Точность в пределах десяти — пятнадцати процентов. Время могло выйти на десять минут раньше, и нам конец. Наши друзья хотят, чтобы мы убрались не только из этой страны, но из этого мира. Разве можно найти лучший способ для этого: аккуратнее, чище, эффективнее, чем потерянный хвост на высоте в шесть миль?

«Небесный кран Сикорского» приземлился уже в темноте, сразу после трех тридцати дня. Как и обещал Уиллоби, это был самый большой вертолет, какой им когда-либо приходилось видеть. Двигатели были заглушены, громадные винты застыли в неподвижности, только где-то внутри массивного корпуса слышался ровный гул генератора. Из открытой двери спустился раздвижной трап, по которому проворно спустились двое и направились к группе ожидавших их прилета.

— Браун, — сказал, шедший немного впереди. — Лейтенант Браун, военно-воздушные силы, якобы командир этого корабля. Это лейтенант Фос, второй пилот, тоже якобы. Кто из вас, джентльмены, мистер Уиллоби и мистер Брэди?

Они обменялись рукопожатиями, и Браун представил им третьего человека, подошедшего к ним.

— Доктор Кенмор.

— Как долго вы можете здесь пробыть? — спросил Уиллоби.

— Сколько потребуется.

— Вы очень добры. У вас есть для меня груз?

— Да, есть. Все в порядке. Сгружать прямо сейчас?

— Да, пожалуйста.

Браун распорядился. Брэди сказал:

— У меня есть две просьбы, лейтенант.

— В вашем полном распоряжении.

— Хотелось бы, чтобы военно-воздушные силы Соединенных Штатов могли похвастаться такой отзывчивостью, — сказал Брэди и обратился к доктору Кенмору:

— Мой пилот был ранен. Не могли бы вы ему помочь?

— Конечно.

— Дональд, покажешь? — Двое мужчин направились к самолету. — У нас прекрасный передатчик на борту, лейтенант, но, к сожалению, пилот, который умеет им пользоваться, выбыл из строя…

— У нас превосходный передатчик и первоклассный радиооператор, который готов к работе. Джеймс!

На верхней площадке трапа появился молодой человек.

— Отведите этого джентльмена к Берни, пожалуйста.

Берни оказался юношей в очках, который сидел перед огромным RCA приемно-передающим устройством. Демотт представился и сказал:

— Могли бы вы связаться для меня с несколькими абонентами?

— Местными? Я имею в виду в Альберте?

— Боюсь, что нет. Анкоридж и Нью-Йорк.

— Нет проблем. Мы можем выйти на связь через наш штаб в Эдмонтоне. — Профессиональная уверенность Берни была предельно обнадеживающей. — Номера и имена, сэр?

— Они у меня записаны здесь. — Демотт подал Берни свою записную книжку. — Я, действительно, смогу поговорить с этими людьми?

— Если они будут на месте, разумеется.

— Вероятно, меня несколько часов здесь не будет. Если вам удастся связаться с ними в мое отсутствие, не могли бы вы попросить их подождать моего звонка или сообщить, где я смогу их найти?

— Конечно.

Демотт присоединился к остальной группе, находившейся на улице. На лед уже были выгружены два приземистых средства передвижения. Третье находилось в стадии выгрузки из вертолета.

— Что это такое? — спросил Демотт.

— Мой сюрприз мистеру Брэди. Снегомобили, — объяснил Уиллоби.

— Это не снегомобили, — сказал стройный черноволосый юноша.

— Прошу прощения, — Уиллоби повернулся к Демотту. — Джон Лори, специалист по этим машинам. Его прислали из Эдмонтона, чтобы показать нам, как ими управлять.

— Это повсюду — мобили, — сказал Лори. — Снег, асфальт, пересеченная местность, болото, песок, да что угодно. Сравнительно с ними американские и канадские мотосани — это прошлый век. Их делает фирма V.P.L.O. - только начальные буквы названия, полностью абсолютно не произносимого. В Оулу, Финляндия. И называют их, естественно, «Финкэты». Делаются из стекловолокна. В отличие от обычных мотосаней, не имеют передней лыжи. Вы видите, тяговый ремень с механическим приводом проходит под всей длиной корпуса.

— Откуда они взялись?

— Мы получили три штуки для испытаний. Как в старину: испытание на прочность. Это те самые три и есть.

— Хорошо иметь друзей, — сказал Демотт Уиллоби.

— Не совсем стандартная модель, — продолжал Лори. — Передняя часть обычно используется как багажник, но мы поставили там откидные сиденья.

— Вы считаете, что я смогу воспользоваться одним из них? — спросил Брэди.

— Вот уж действительно будет испытание на прочность, — сказал Демотт Уиллоби.

— Я думаю, да, сэр, — ответил Лори.

— Замечательно. Просто замечательно, — Брэди говорил благоговейно, умиротворнно. Перспектива утомительного четырнадцатимильного кругового похода по снегам Альберты совершенно его не привлекала.

— Управление очень простое, — сказал Лори. — Изменение наклона тягового ремня изменяет направление движения, достигается это с помощью рукояток. Есть прямая передача и реверсивная, и очень сложный сенсор, гидравлические дисковые тормоза. Развивает скорость до сорока миль в час.

— Сорок? — сказал Демотт. — По виду можно подумать, что и пять миль в час вряд ли достижимы.

— Сорок. Конечно, не в условиях пересеченной местности, — улыбнулся Лори. — Не удивительно, что они недешевы: четыре тысячи долларов, но уникальность всегда стоит дорого. Я понимаю, что вы, джентльмены спешите. Прошу первых трех водителей.

Пока Уиллоби и двое его людей учились управлять «Финкэтами», вернулись доктор Кенмор и Маккензи. Доктор Кенмор сказал:

— Контузия. Ничего особенно серьезного, не результат взрыва, он ударился головой при падении на лед: над правым ухом великолепный синяк. Мы перенесем его к нам, в тепло, — у нас постоянно работает генератор на освещение и обогрев, когда двигатели выключены.

— Спасибо, доктор. Мы вам очень благодарны, — сказал Брэди.

— Не стоит. Можно спросить, куда вы собрались на этих игрушках?

— Хорошо, что Лори вас не слышал, — сказал Демотт. — Его бы хватил удар.

— Поверьте, нам не хочется быть неучтивыми, но мы расскажем, когда вернемся, — сказал Брэди. — Вы имеете опыт обращения с пулевыми ранениями и с костями, раздробленными скоростными пулями?

— Боюсь, не очень большой. — Не изменяя выражения лица, Кенмор продолжал: — Вы планируете получить их еще до рассвета?

— Надеюсь, нет. — Лицо Брэди вдруг стало серьезным. — Но вполне может такое случиться.

Шестеро мужчин отбыли в четыре тридцать, ровно через час после приземления «Сикорского». Весь экипаж вертолета провожал их. Лейтенан Браун сказал:

— Служащие ВВС не так глупы, какими кажутся. Мы, конечно, знаем, на что вы идете. Удачи вам. — Он посмотрел на арсенал боевого оружия, бывшего при них, у кого на плече, у кого в кобуре. — Может быть, доктора Кенмора ожидает бессонная ночь.

«Финкэты» оказались точно такими, как обещал Лори: быстрыми, маневренными и на удивление устойчивыми. На двух были установлены маленькие, но очень эффективные фары, которые освещали промежутки между беспорядочно разбросанными ольховыми деревьями. Нужно отдать должное маленьким двухцилиндровым моторам, которые героически страдающий Брэди был вынужден разгрузить только дважды. «Финкэт» в этих случаях отказывался продвинуться хоть на дюйм. И Брэди пришлось пройти в общей сложности двести ярдов на пути к полого закругляющейся выпуклости, которая венчала водораздел гор Берч. Когда воинство приблизилось к этой точке, фары пришлось выключить.

Спуск был простым, но медленным, как и подъем, потому что при отсутствии света, едва видимые деревья нужно было объезжать с осторожностью. Моторы на холостом ходу, были едва слышны. Уиллоби дал знак, и три «Финкэта» остановились.

— Все, достаточно. До берега не больше трехсот ярдов.

— Хорошо. Сколько служащих на метеостанции? — спросил Демотт.

— Всего двое. Не думаю, что с ними что-то сделали. Они должны регулярно посылать сведения по радио: любой сбой в информации, и здесь немедленно появится вертолет с официальными лицами. Поэтому рапорты наверняка посылаются регулярно, из заточения, — сказал Уиллоби.

Они дошли до кромки озера, переговариваясь очень тихо, так как звук надо льдом распространяется также далеко, как над водой. На замерзшем берегу рос высокий тростник. Кармоди раздвинул заросли, достал прибор ночного видения, прижался глазом к резине окуляра и включил.

Метеостанция озера Кроуфут состояла только из двух деревянных домов, один из которых был втрое больше другого. Маленький украшали мачты разного размера и назначения, стояли какие-то ящики, а на крыше то, что, издали представлялось укрытыми приборами наблюдения. Этот маленький домик был абсолютно темным; тот, что большего размера, бывший жилым помещением, светился ярким светом двух окон. Рядом с этим домом стоял большой, выкрашенный в белый цвет, вертолет.

Джон передал прибор Брэди, который недолго изучал станцию и передал прибор дальше. Последним в цепочке был Демотт, который, отведя прибор от глаза, сказал:

— Что касается до ночных мишеней, мне случалось видеть хуже. Идем прямо сейчас?

— Идем сейчас, — сказал Брэди. — И забудьте о том, что это люди. Никаких предупреждений. Никаких игр в справедливость. Никакого спорта. Сначала стреляем, потом задаем вопросы. Людям, которые подкладывают бомбы в самолет или похищают моих Джен и Стеллу, чужды высокие чувства и правила цивилизованного общества.

— Справедливо, — сказал Уиллоби. — Но стреляйте, чтобы только вывести из строя, а не убить. Я хочу, чтобы эти люди предстали перед судом.

— Конечно, — сказал Брэди. — Но суд будет скорее и проще довести до конца, если у нас будет их признание заранее.

— Каким образом вы надеетесь получить таковое? — спросил Демотт.

— Очень просто, Джордж. Это полностью зависит от вашего бесстрашия сегодня вечером.

15

Свирепый ветер свистел в просветах между деревьями небольшой ольховой рощицы ярдах в двадцати позади метеостанции. С точки зрения прикрытия, деревья служили плохо, но лучше и ближе к станции ничего не было. К счастью, ночь была безлунной, здания выглядели черными буграми на снежном ландшафте.

Громоздкие, как медведи, в своем арктическом снаряжении, участники рейда молча наблюдали за еще одной фигурой, распластавшейся на снегу и приближавшейся к ним дюйм за дюймом на локтях и пальцах ног. Оказавшись под укрытием деревьев, Джон Кармоди поднялся, но остался стоять на коленях.

— Они там, — прошептал он. — Рейнольдс и леди. Леди скованы наручниками вместе, но выглядят вполне нормально. Незаметно, чтобы над ними издевались. В комнате еще пятеро мужчин, пьют и курят, но в меру. Из большой комнаты дверь ведет в маленькую комнату. Возможно, там кто-то спит, но мне кажется, что нет. Дверь туда распахнута и внутри горит свет. Любой, кто хотел бы поспать, выключил бы свет.

— Вы молодец, — сказал Брэди.

— Еще три вещи, сэр. Трое из них вооружены, хотя никто не держит оружие в руках. Вся группа сидит за столом и слушает радио. Они слушают очень внимательно, словно стараются что-то не пропустить. Это и заставляет меня предположить, что в соседней комнате никого нет, он бы тоже был рядом с ними, слушал.

— Там могут быть двое сотрудников метеостанции, — сказал Демотт. — Связанные, я полагаю.

— Мне это тоже приходило в голову, — сказал Кармоди.

— Я знаю, что они жаждут услышать, — прошептал Брэди. — Сообщение о падении реактивного лайнера в Альберте сегодня вечером. Что — третье?

— Все пятеро в чулочных масках.

— Они бы не стали терпеть подобное неудобство, если бы собирались разделаться с заложниками. — Он понизил голос до еле слышного шепота. — Опуститесь ниже. Полная тишина.

На черной стене дома возник прямоугольник света. В нем появилась фигура, которая направилась к маленькому дому. Спустя минуту, там зажегся свет.

— Это один из них, — сказал Брэди. — Вряд ли они позволили бы оператору пойти одному и послать сигнал S.O.S. Прекрасно. Пошли, Джордж. Здесь ты заработаешь Почетную медаль Конгресса или еще что-нибудь.

Брэди вышел из укрытия, двигаясь быстро и бесшумно, ничем не напоминая теперь вальяжного толстяка, любящего комфорт. Подойдя к двери жилого дома, он оглянулся на маленький домик. Свет в нем продолжал гореть, и дверь была закрыта. Брэди повернулся снова к двери дома, нажал на ручку, открыл дверь и вошел внутрь, держа в руке револьвер, Демотт и Маккензи справа и слева от него, тоже с оружием в руках. Брэди шагнул к четверым в масках, сидящим за столом. Некоторые привстали.

— Руки на стол, — сказал он. — Если хотите жить. Нам нужен только повод, чтобы прострелить вам головы. Выключите радио, событие, о котором вы хотите услышать, только что произошло.

— Джим! Джим! — Джен Брэди вскочила. — Ты пришел!

— Разумеется. — В голосе Брэди слышалось странное сочетание раздражения и чопорного самодовольства. — Ты думала, что я могу не придти? «Брэди Энтепрайзиз» не терпит неудач. — Когда жена хотела подойти, он поднял левую руку, останавливая ее. — Минуточку! Не подходи слишком близко. От этих людей всего можно ожидать. Мистер Рейнольдс, Стелла, сожалею, что это продолжалось так долго, но…

— Папа! — Стелла вскочила, в глазах и голосе — тревога. — Папа, человек…

— Бросьте оружие. — Пришел сзади от двери низкий голос. — Не поворачивайтесь, или убью.

— Делайте, что он говорит, — сказал Брэди, показывая пример. Остальное оружие тоже было брошено на пол.

— Стойте на месте, — приказал тот же голос. — Билли!

Билли не нуждался в разъяснениях. Он обыскал всех троих профессионально и быстро, затем отошел и сказал:

— Чисто.

— Чудно. — Дверь захлопнулась, и перед ними появился дородный мужчина. Как и остальные, он был в маске. — Сядьте на скамейку вон там. — Он подождал, пока они выполнили приказание, сел к столу и сказал. — Следите за ними. — Трое за столом достали оружие и взяли под прицел тех, что сидели на скамье. Тогда, вошедший спрятал свое оружие.

— Я вижу, леди разочарованы, а зря. Не следовало бы.

Брэди посмотрел на жену и дочь.

— Он хочет сказать, что могло быть хуже. Если бы его план сработал, мы трое были бы покойниками. А сейчас, Фергюсон в критическом состоянии и двое других серьезно ранены. — Он посмотрел на главаря. — Это вы подложили бомбу в самолет?

— Ну, не я сам. Один из моих людей. — Он зажег сигарету и закурил через дыру, вырезанную в маске для этой цели. — Теперь у меня сам мистер Брэди и двое его бесценных помощников. Полный набор, можно сказать.

— Планировали оторвать нам хвост на высоте в тридцать тысяч футов? — спросил Брэди.

— А что же еще? Интересно узнать, как вы остались живы.

— Мы — живы. Но один человек, вероятно, умирает, а двое — серьезно ранены. Господи, мистер, вы что — сумасшедший серийный убийца?

— Не сумасшедший. Просто бизнесмен. Как вам-то удалось выжить?

— Потому что мы приземлились прежде, чем взорвалась бомба. — Брэди говорил очень усталым голосом. — Мы получили сообщение от лесника, что в этих местах видели белый вертолет. Никто не обратил на это внимания, кроме нас: мы знали, что у вас есть белый вертолет.

— Откуда это?

— Полно людей видевших его вблизи завода в Атабаске.

— Ну и пусть. — Он махнул рукой. — Никакого вреда в том нет. Все козыри у нас на руках.

— Кто бы ни закладывал бомбу в мой самолет, он плохо ее закрепил, — сказал саркастически Брэди.

— У него есть оправдание: ему помешали.

— Пакет сдвинулся вперед и заклинил элероны. Пилот был вынужден совершить посадку. На пути вниз мы заметили ваш вертолет. Совершили вынужденную посадку на другом озере. Пилот велел нам выйти из самолета. Он пытался вытащить бомбу, и двое других остались с ним. Думаю, они считали это своим долгом, потому что являются полицейскими.

— Это нам тоже известно.

— Вы их просто вывели в расход. Вас не мучили бы угрызения совести из-за их убийства?

— Угрызения совести — слова не из моего лексикона. Сюда-то вы зачем явились?

— За вашим вертолетом, разумеется. Нам нужно доставить раненых в больницу.

— Чего ж вы нас не уложили?

— Не прикидывайтесь недоумком: мы же не умеем управлять вертолетом.

Главарь повернулся к одному из своих людей:

— Извини, Лаки. Удовольствие откладывается.

— Конечно, это ваши люди убили Кроуфорда?

— Кроуфорда? — Он повернулся к другому своему компаньону. — Фред, это тот парень, которым ты занимался?

— Да, он.

— И это вы опасно ранили президента «Санмобиля» и полицейского?

— Похоже, вам очень многое не было известно.

— И это вы взорвали завод и вывели из строя драглайн. Жаль, что в процессе вам пришлось стольких убить и ранить.

— Послушайте, приятель, мы не в детские игры играем. Беда тому, кто встает у нас на дороге. Это взрослый мир, и ставка — жизнь.

Брэди наклонил голову, словно в знак приятия сказанного, поднял руки и свел их сзади на шее так, что они касались пальцами.

То, что было звоном разбитого стекла, полностью заглушили три выстрела, прозвучавшие одновременно. Люди в масках, державшие оружие закричали от боли и схватились за раздробленные плечи. Дверь распахнулась от сильного удара, и в комнату влетел Кармоди с автоматом в огромных руках. Он сделал пару шагов вперед, за ним вбежал Уиллоби с револьвером в руке.

— Все как у взрослых, как вы любите, и ставка — жизнь, — сказал Демотт.

Кармоди подошел к главарю и приставил дуло ему к зубам.

— Оружие. За ствол. Вы знаете, что мне сейчас больше всего хочется? — Похоже, тот знал. Кармоди положил в карман его пистолет и повернулся к оставшемуся и не пострадавшему участнику квинтета, который поспешил положить на стол свой пистолет прежде, чем Кармоди успел ему слово сказать.

— Вы удовлетворены, мистер Уиллоби? Сценарий готов, вам и карты в руки.

— «Оскар» обеспечен, мистер Брэди. Они будут петь волшебно. — Он подошел к столу. — Думаю, вам всем известно, кто я?

Никто не проронил ни слова.

— Вы. — Он указал на человека, поторопившегося положить на стол свой пистолет. — Полотенца, вату, бинты. Никто не будет особенно опечален, если ваши трое друзей истекут кровью до смерти, но я предпочитаю, чтобы они умерли законно. После суда, разумеется. Ну-ка посмотрим на ваши лица. — Он обошел вокруг стола, срывая маски. Лица первых трех ему ничего не говорили, но четвертый, тот, кого он назначил санитаром, определенно был ему знаком.

— Лаки Лориган, — сказал Уиллоби. — Бывший пилот вертолета, позже убийца, в бегах из Калгари. При побеге серьезно ранил двух охранников. Так, Лаки? Вот они будут рады снова тебя увидеть!

Он сорвал маску с лица главаря.

— Ну и ну, Фредерик Нэпье, собственной персоной. Кто бы мог поверить. Заместитель начальника службы безопасности «Санмобиля». Не далековато ли от дома тебя занесло, Фредди? Вы, все пятеро, подвергаетесь аресту по обвинению в убийстве, попытке убийства, похищении, промышленном саботаже. Мне не нужно напоминать вам о ваших законных правах, молчании и доступе к адвокатам. Все это вы слышали раньше. Да и не поможет вам все это. Во всяком случае, после того, как Нэпье запоет.

— Вы хотите сказать, он премьер этой труппы, мистер Уиллоби? — усомнился Брэди.

— Спорный вопрос, мистер Брэди. — Уиллоби поскреб подбородок. Он не имел представления, о чем говорит Брэди, но научился слушать, когда тот что-нибудь предлагал.

— Вы просто поразительно наивны, Нэпье, — сказал Брэди. — Я же вам сказал, что Уиллоби и его офицер были тяжело ранены после того, как наш самолет совершил вынужденную посадку, а вы почти не удивились, увидев их здесь. Возможно, вы просто глупы. Возможно, события развиваются слишком быстро для вашего скромного интеллекта. Наш самолет не совершал вынужденной посадки. И ни один лесник не видел вашего вертолета. И мы не видели вашего вертолета при посадке.

— Дирхорн — озеро на другой стороне водораздела, было нашей целью с момента вылета из форта Мак-Муррей, потому что мы точно знали, где вы находитесь. Вы запоете как жаворонок, Нэпье, но Бринкман и Йергенсен поют как ангелы. Они собираются стать свидетелями обвинения. Могут отделаться пятью годами.

— Бринкман и Йергенсен! — Нэпье вскочил на ноги, но мгновенно рухнул на стул, со всхлипом выпустив воздух, когда Кармоди пхнул его дулом в солнечное сплетение. Он сидел теперь, пытаясь восстановить дыхание. — Бринкман и Йергенсен, — произнес он хрипло и только начал подводить итоги их жизни, как Кармоди слегка ткнул дулом ему в висок.

— Здесь дамы, — сказал Кармоди приятным голосом.

— Свидетели обвинения! Пять лет! — сипло сказал Нэпье. — Бог мой, люди, да Бринкман — мой босс. Йергенсен его помощник. Я только третий на тотемном столбе.[10] Бринкман все решает, все устраивает, отдает все приказы. Я просто делал то, что мне велели. Свидетель обвинения! Пять лет! Бринкман!

— Вы повторите это под присягой в суде? — спросил Уиллоби.

— Еще бы! Повторю. Сволочи! — Нэпье уставился в пространство, сжав губы так сильно, что рот превратился в тонкую белую линию.

— И перед всеми этими свидетелями тоже, — сказал Уиллоби.

Взгляд Нэпье вернулся из ниоткуда к Уиллоби. На его лице отразилось полнейшее непонимание.

— Мистер Брэди прав, Нэпье. Вы простак, но сейчас ваше пенье было сродни ангельскому. До этого момента у нас не было ни одного бесспорного свидетельства против любого из них. Благодаря вам, они составят вам компанию за решеткой. Встреча должна быть очень трогательной.

Большой белый вертолет приземлился на льду Дирхорна в пять сорок пять вечера. Лаки Лориган, ощущая прикосновение дула пистолета Кармоди к своему уху, выполнил семиминутный полет в безупречном стиле. Двое метеорологов были освобождены, и, узнав причину, с готовностью дали клятву сохранить в секрете все случившееся в течение двадцати четырех часов.

Брэди первым покинул вертолет, за ним следовал Демотт, потом раненые. Лейтенант Браун во главе откровенно любопытных членов команды «Сикорского» вышел их приветствовать.

— Вы быстро справились. Примите поздравления. Были проблемы? — спросил Браун.

— Рутинная работа. — Брэди умел быть кратким. — Для доктора Кенмора, тем не менее, работы порядочно. Трое глупцов подставились под пули.

— Я подштопаю их, мистер Брэди, — сказал доктор Кенмор.

— Спасибо. Но, на мой взгляд, вы слишком молоды для хирурга — ортопеда.

— Что, даже так?

— Сделайте, что в ваших силах. Никто не лишит вас лицензии, если они ночью отбросят копыта.

— Понимаю. — Глаза юного доктора полезли на лоб, когда он увидел женщин, спускавшихся по трапу. — Ну и ну!

— «Брэди Энтепрайзиз» имеет дело только с лучшими и красивейшими, — сказал Брэди с самодовольством в голосе. — Мистер Лори, придется подумать, как доставить обратно ваши машины. Да, лейтенант, если вы позволите, дело срочное, не терпящее отлагательства.

Он уже сделал несколько шагов по направлению к своему самолету, когда лейтенант догнал его.

— В вашем самолете очень холодно, мистер Брэди, поэтому я взял на себя смелость переместить самое необходимое в уют «Сикорского». — Брэди развернулся на девяносто градусов и решительно направился к вертолету. Он похлопал лейтенанта Брауна по плечу. — Вас ждет блестящее будущее.

Демотт обратился к Берни, радиооператору «Сикорского»:

— Вам удалось связаться?

— Говорил со всеми тремя, сэр. Ваш абонент в Нью-Йорке и один из абонентов в Анкоридже, мистер Моррисон, сказали, что у них пока нет для вас информации, и, вероятно, не появится в ближайшие двадцать четыре часа. Ваш второй абонент в Анкоридже, доктор Паркер, просил вас позвонить ему сразу, как вы вернетесь.

— Могли бы вы связать меня с ним сейчас?

— Пожалуйста. — Берни улыбнулся. — Вы хотите остаться один?

Брэди дошел до того, что сидел просто на упаковочной коробке, правда, довольно внушительных размеров, в носовой части, похожего на огромную пещеру, нутра «Сикорского». Было непохоже, что он при этом сильно страдал. Он разговаривал с пришедшим в сознание Фергюсоном:

— Ты сделал это, сынок. Тебе чертовски повезло, но даже приблизительно не так повезло, как нам, благодаря тебе. Мы обсудим это потом, наедине. Жаль, что глаза все еще тебя беспокоят.

— Просто легкое неудобство, мистер Брэди. Я мог бы управлять самолетом.

— Вы нигде и ничем не будете управлять, — сказал доктор Кенмор. — Пройдет еще два — три дня, пока зрение стабилизируется окончательно. Я знаю хорошего специалиста в Эдмонтоне.

— Спасибо. Кстати, как там наши раненые?

— Они будут жить.

— Ну, ладно. Нельзя иметь все.

Спустя два с половиной часа Брэди снова председательствовал в радостно оживленной компании, но на этот раз с несравненно большими удобствами, восседая в лучшем кресле отеля «Питер Понд». Вдохновленный, вне всяких сомнений, мыслью о громадности гонорара, который он вытребует, Брэди демонстрировал гостеприимство истинного мецената. К Рейнольдсу присоединилась его жена. Атмосфера была праздничной; но Демотт и Маккензи не выглядели очень довольными. Демотт подошел к радостно улыбавшемуся Брэди, улыбавшемуся не кому бы то ни было конкретно, но просто так, сидя рядом с женой, в левой руке ее рука, а в правой бокал с дайкири, и сказал:

— Мы с Дональдом хотели бы исчезнуть ненадолго, сэр. Вы не возражаете?

— Нет, конечно. Я вам нужен?

— Второстепенные дела.

— Действуйте Джордж. — Улыбка, слегка было померкшая, воссияла снова. Теперь Брэди мог единолично царить на подмостках, и, возможно, слегка подкорректировать свою версию последних событий относительно той, которую он мог бы предложить собранию в присутствии своих ближайших помощников. Он взглянул на часы. — Восемь тридцать. Полчаса или больше?

— Примерно.

Выходя, они остановились около Уиллоби. Демотт улыбнулся затуманенным влагой глазам миссис Рейнольдс и спросил Уиллоби:

— Бринкман и Йергенсен?

— Гости канадского правительства, — ответил Уиллоби со счастливой улыбкой. — Слышал пятнадцать минут назад. Послушайте, джентльмены, я просто не знаю, как…

— Подождите, — улыбнулся Маккензи. — Мы еще не закончили.

— Еще какие-то заботы?

— Не в Альберте. Но нам снова придется забросить сеть. Могли бы мы увидеться с вами утром?

— Во сколько?

— Не рано. Можно позвонить?

Демотт и Маккензи провели не полчаса, а целых полтора в комнате Демотта, разговаривая, составляя планы и названивая по телефону. Когда они вернулись в гостиную, Брэди бурно их приветствовал, абсолютно не представляя, сколько времени они отсутствовали. Компания стала более многочисленной. Демотт и Маккензи были представлены паре, которые оказались мэром и его женой. С завода возвратился Джей Шур, и они были представлены его жене, тоже. Их представили очаровательной женщине, которая оказалась миссис Уиллоби. После этого они были представлены еще двум парам, чьи имена они не расслышали. Брэди расправлял крылья.

К ним подошел Уиллоби и сказал тихо:

— Еще одно свидетельство, хотя это просто еще один гвоздь в крышку гроба. Мы снова извлекли отпечатки, которые хранились дома у Шура, и сравнили их с теми, что взяты с трака похитителей. Были найдены два идентичных набора: Нэпье и Лоригана.

В одиннадцать часов Демотт и Маккензи снова подошли к Брэди. Он все еще пребывал в радостном возбуждении: его выносливость к рому перешагнула смертельную норму. Демотт сказал:

— Мистер Брэди. Мы устали. Мы бы хотели откланяться.

— Уходите? Спать? Черт побери! — Он взглянул на часы. — Ночь еще только начинается. — Он сделал величественный жест рукой. — Посмотрите на них! Разве они помышляют о сне! — Джен грустно улыбнулась Демотту, давая понять, что она-то мечтает именно об этом. — Они счастливы. Они получают удовольствие. Взгляните!

«Они» выглядели усталыми, но спору нет, Брэди имел на это право, и им, действительно, было хорошо, как и молодому Кармоди, намеренно отделившемуся от основной компании и сидевшему в углу со Стеллой.

— Желаем вам приятно провести время. Не хотите же вы, чтобы мы рухнули здесь, прямо на виду у ваших гостей?

— Беда с нынешней молодежью. Нет того, чтобы встали и пошли. — При случае, Брэди частенько забывал, что его помощники принадлежат к его поколению. — Ни выносливости. Ни энтузиазма. — Казалось, он совершенно не понимает, как нелепо звучит все, что он говорит, но они знали, что он знает.

— Мы хотели бы поговорить с вами утром.

— Хотели бы? — Он подозрительно посмотрел на каждого из них. — Когда?

— Когда вы будете полны энтузиазма, бесконечной выносливости и желания петь жаворонком.

— Да ладно, вам. Когда?

— В полдень.

— Тогда, почему бы вам, не побыть здесь еще? — Облегченно вздохнул Брэди.

Демотт подошел к Джен и поцеловал ее, пожелав доброй ночи. Маккензи проделал то же самое. Они прощались с гостями, обходя комнату по кругу, и скоро ушли.

Однако в постель они пошли только в час ночи. В течение двух часов до этого говорили по телефону.

Демотт проснулся в семь тридцать. В восемь, он уже принял душ, побрился, позавтракал в номере и снова сел на телефон. В девять к нему присоединился Маккензи. В десять они оба заперлись с Уиллоби. В полдень они присоединились к Брэди за завтраком в ресторане и объяснили ему, что у них на уме. Брэди дожевал свой омлет с ветчиной, размером с суповую тарелку, затем решительно покачал головой.

— Совершенно невозможно. Дело закончено. Да, есть несколько зацепок на Аляске, но кто я, чтобы тратить свое время на вылавливание блох?

— Тогда все в порядке, если мы с Дональдом уволимся?

К счастью для Брэди, он не жевал и не пил в этот момент, и ему было нечем подавиться.

— Уволитесь? Что вы имеете в виду?

— Вы, понимаете, это все Дональд. Знаете же, он наполовину шотландец. Ненавидит, когда бросаются хорошими деньгами.

— Кто бросается деньгами? — мгновенно пришел в смятение Брэди, но тут же пришел в себя. — Что за чушь?

— Сколько вы собираетесь взять с «Санмобиля» за нашу работу?

— Вы знаете, я не тот, кто наживается на несчастье других. Полмиллиона, полагаю. Плюс расходы, естественно.

— В таком случае, мы с Дональдом можем потребовать четверть миллиона за разработку зацепок и вылавливание блох. — Брэди молчал, устремив взор на что-то вне досягаемости. — А с вашим именем, — настаивал Демотт. — нет причин, почему нефтяные кампании Прудхо-Бейя не заплатят те же полмиллиона. Плюс расходы, естественно.

Взор Брэди вернулся из горних приделов к столу в ресторане:

— Не подумайте, что я не в форме сегодня утром, просто голова забита множеством дел. Так когда, вы сказали, мы встречаемся с ними сегодня?

16

Встреча происходила вечером в столовой «Санмобиля», плоховато освещенной и уныло декорированной в кремовых и гороховых тонах. Тем не менее, комната вполне удовлетворяла нуждам собрания; немаловажным являлся тот факт, что она была вместительным и теплым местом, откуда, при необходимости, можно быстро удалить народ.

Столы и стулья переставили таким образом, чтобы ведущие разбирательство сидели в ряд на сцене, повернувшись лицом к длинной комнате. Остальные места были разделены на два блока с проходом посередине.

Во главе первого стола восседал Уиллоби в роли пастыря своего прихода. Справа от него Хамиш Блэк, генеральный директор BP/SOHIO, Аляска, прилетевший на встречу из Прудхо-Бейя. Место слева от Уиллоби занимал Брэди, громоздившийся на рахитичном деревянном стуле, а сбоку от него, два его верных соратника.

Внизу, команду местных представляли Билл Рейнольдс, Джей Шур и горстка других. Со стороны Аляски было восемь человек и среди них: доктор Блэйк, как всегда тощий и мертвенно бледный; Фулкис, начальник полиции Анкориджа; Паркер, полицейский патологоанатом. Тем же рейсом прибыл Моррисон, чин из ФБР, и с ним четверо его агентов. В комнате было еще около тридцати человек из «Санмобиля», приглашенных послушать полный отчет о событиях последних дней. Наконец, здесь был Джон Кармоди и двое его товарищей — полицейских, скромно примостившихся на простой скамье у дальней стены, опираясь спинами на оную стену, а между ними — Карин Делорм, казавшаяся маленькой, усталой и довольно испуганной.

Уиллоби встал, чтобы открыть заседание.

— Добрый вечер, леди и джентльмены. Как высший представитель закона здесь, в Альберте, и ваш номинальный хозяин, я хочу поблагодарить всех тех, кто откликнулся на нашу просьбу прибыть сюда из таких отдаленных мест как Прудхо-Бей, Анкоридж и даже Нью-Йорк. — В помещении возник невнятный говор. — Да, это так, — подтвердил Уиллоби. — По меньшей мере, два джентльмена проделали весь путь из Нью-Йорка. Цель нашей встречи — объяснить ведущим сотрудникам «Санмобиля» и BP/SOHIO, что произошло за последние несколько дней, и, по возможности, прояснить несколько вопросов, оставшихся, пока, без ответа. Я предоставляю слово мистеру Хамишу Блэку, генеральному директору BP/SOHIO, Аляска, чтобы он ввел вас в курс дела.

Блэк встал с видом несогласия и недовольства. Однако, когда начал говорить, казалось, обрел значимость и властность, что несказанно удивило Брэди и его сотрудников.

— Мне нет нужды говорить вам, — начал он, — что аляскинский нефтепровод, как и комплекс по обработке битумного песка здесь в Атабаске, стал объектом интенсивного злостного промышленного саботажа. Практически этими действиями был прерван поток нефти с обоих месторождений, а в процессе саботажа были убиты, по меньшей мере, четверо невинных людей и несколько других серьезно ранены. Мы надеемся, что жестокие атаки прекратились. Это определенно так в Альберте, что является заслугой следовательской бригады «Брэди Энтепрайзиз» во главе мистером Джимом Брэди и двумя его помощниками, мистером Демоттом и мистером Маккензи. — Призрак улыбки смягчил полоску усов, когда он указал на Брэди и его бригаду. К своему ужасу, Брэди почувствовал, что в первый раз за многие годы краснеет. Сжав зубы, он, не поворачивая головы, скосил глаза на Демотта. Человек, об которого они, говоря фигурально, вытерли ноги, их восхваляет! — К сожалению, — продолжал Блэк. — На Аляске мы еще не достигли такого счастливого завершения. Там у нас нет гарантий, что акты саботажа не повторятся, по той простой причине, что преступники, повинные в нем, еще не попали в руки правосудия. «Брэди Энтепрайзиз» была активно вовлечена в расследование как здесь, так и на Аляске, и, поскольку только им в полной мере известно существующее положение вещей, я бы хотел предоставить слово для доклада мистеру Брэди.

Брэди встал и прочистил горло.

— Благодарю вас, мистер Блэк. Леди и джентльмены, обещаю быть кратким насколько возможно, дабы не тратить попусту ваше драгоценное время. Прежде всего, я хочу обратиться к мистеру Джону Янгу, директору «Сити Сервис», федерального агентства расследований в Нью-Йорке, одной из функций которого является надзор и регулирование действий частных детективных и охранных агентств штата Нью-Йорк. Мистер Янг?

В первом ряду сидящих представителей кампании «Санмобиля» встал худой лысый мужчина в очках с толстыми линзами. Он заглянул в бумаги, которые держал в руках, улыбнулся Брэди и, повернувшись так, чтобы быть лицом к залу, начал:

— К «Сити Сервис» обратилась «Брэди Энтепрайзиз» c просьбой расследовать (на что было согласие правительства) деятельность частного агентства безопасности, некогда принадлежавшего и управляемого Сэмюелем Броновским, впоследствии ставшего начальником службы безопасности аляскинского нефтепровода. За исключением того факта, что необычно большой процент ценностей, доверенных хранилищам фирмы, был потерян (всегда по вполне объяснимым причинам) мы не обнаружили признаков каких-либо должностных преступлений. Но меня просили, кроме того, узнать имена и отличительные особенности тех сотрудников Броновского, которые оставили фирму примерно в то же время, что и он (точнее, в течение шести месяцев до или после него). У нас получился список из десяти имен (не такая уж большая текучка кадров для такого бюро) среди которых четыре вызвали особый интерес «Брэди Энтепрайзиз». Эти имена: Хьюстон, Бринкман, Йергенсен и Нэпье.

Янг сел, Брэди снова встал и поблагодарил его.

— Далее, — продолжал он. — Для тех, кому это еще не известно: трое из четверых только что названных, уже в тюрьме. Им предъявлено обвинение в преступлениях различной степени тяжести от убийства и ниже. Четвертого из них и Броновского вам предстоит увидеть сейчас здесь. — Он подал знак Уиллоби, тот кивнул полицейским около двери. В следующий момент дверь открылась, и в проеме появились Броновский и Хьюстон, скованные одной парой наручников. Их подвели к местам в первом ряду того блока, который был отведен для людей с Аляски. На голове Броновского все еще красовалась толстая повязка, но ниже, его широкое волевое лицо было мрачным. — Коль скоро, я обещал, — проурчал Брэди. — Не будем тратить попусту время. Мы установили, что, как минимум два охранника нефтепровода и три охранника «Санмобиля» являются старыми знакомыми и действуют заодно, организуя акты промышленного саботажа, обмениваясь кодами кампаний, и ответственны за убийство. Мы установили, что Броновский является бесспорным главой заговора. Эти факты зафиксированы в показаниях многих свидетелей, которые готовы выступить с ними в суде. Но пойдем дальше. Я прошу доктора Паркера.

— Да. Я здесь. — Паркер замешкался на секунду. — Я выступаю в роли судебного хирурга для полиции Анкориджа. Мистер Демотт доставил из Прудхо-Бейя три тела. Я проводил вскрытие одного из них: инженера, убитого на четвертой насосной станции. У него наблюдалась совершенно необычная травма правого указательного пальца. Я понял, что доктор Блэйк отнес ее за счет взрыва, которым была уничтожена насосная станция. Я был вынужден не согласиться с его выводом. Палец был сломан намеренно. Других объяснений быть не может. Мистер Демотт?

Демотт встал.

— У нас с мистером Маккензи есть теория. Мы полагаем, что убитый инженер держал пистолет, когда был схвачен людьми, заложившими взрывчатку. Мы полагаем, что он узнал своих противников, и они, зная это, убили его прежде, чем он смог воспользоваться своим оружием в порядке самозащиты. Мы полагаем, что он умер, держа палец на курке. Возможно ли это, доктор?

— Конечно, вполне возможно.

— Мы подозреваем, что преступники были вынуждены сломать инженеру палец, чтобы забрать у него оружие. Мертвый человек, найденный с пистолетом в руке, неизбежно вызвал бы серьезные сомнения, действительно ли взрыв был случайностью.

— Далее, бумаги, находившиеся у него в кармане куртки, пропали. Ни я, ни мои коллеги не знаем, что было в этих бумагах. Мы просто предполагаем, что он собрал против кого-то инкриминирующие доказательства, — что может служить объяснением тому, что он имел при себе оружие. — Демотт сделал паузу. Потом сказал: — Я хочу попросить мистера Брэди дискутировать главный вопрос: кто, в конечном счете, является ответственным за разгул преступности.

Брэди снова встал.

— Мистер Кармоди, не будете ли вы столь добры, встать рядом с Броновским? Я знаю, что он в наручниках, но я также знаю, что он склонен к насилию. Доктор Паркер?

Доктор Паркер поднялся и, не спеша, подошел к Броновскому. Кармоди уже стоял с ним рядом. Доктор сказал Кармоди:

— Встаньте сзади, пожалуйста, и держите его за руки. — Кармоди выполнил распоряжение таким образом, что Броновский вскрикнул от боли, а Паркер шагнул вперед и сорвал с головы Броновского повязку, прикрывавшую затылок и висок. Доктор внимательно рассмотрел висок и выпрямился. — Это очень уязвимое место, — сказал он. — Такой удар, какой по утверждению Броновского он получил, оставил бы синяк, по меньшей мере, на две недели. Даже дольше. Как вы можете видеть, здесь нет ни синяка, ни каких-либо других следов контузии. Другими словами, — он сделал паузу для большего эффекта, — он вообще не получал никакого удара.

Брэди сказал:

— Похоже, доктор Блэйк, ваши дела принимают плохой оборот.

— Они покажутся еще хуже, — сказал Паркер, возвращаясь на свое место. — Мистер Демотт, когда был в Энкоридже, высказал пожелание, которое я вначале воспринял как весьма странное, но теперь таковым не считаю. Несмотря на то, что вы, доктор Блэйк произвели вскрытие Джона Финлэйсона, мистер Демотт попросил меня повторить процедуру. Такого не бывало. Но, оказалось, вполне обоснованным. В вашем свидетельстве сказано, что Джон Финлэйсон получил удар по затылку тяжелым мешком с солью. Как и в случае с Броновским, там не было признаков контузии. Кожа была немного содрана, что могло появиться и до, и после смерти. Важно другое: одним из моих юных коллег в крови Финлэйсона были обнаружены следы окиси этила. Следы подобных элементов довольно трудно распознать. При тщательном обследовании мы обнаружили крошечный, синий прокол непосредственно под ребрами. Дальнейшие исследования показали, что через этот прокол была введена игла или зонд, проколовший сердце. Смерть должна была наступить мгновенно. Иными словами, Финлэйсон подвергся анестезии, а потом был убит. Не думаю, что медицинские учреждения любой из наших стран смогут оспорить мое заключение.

— Вам есть, что сказать, доктор Блэйк? — спросил Брэди.

Доктор решил воздержаться от высказываний.

— У меня есть кое-что, — сказал Моррисон из ФБР. — Он не врач. Он учился в университете в Англии и завалил экзамены на четвертом курсе по причинам пока неясным, но о которых, я уверен, мы можем догадаться. Нет сомнений, его знаний хватает на пользование шприцом или зондом.

— Ваши комментарии, Блэйк?

Опять молчание.

— Я не знаю, но почти уверен, что так и было, — сказал Демотт. — Финлэйсон наткнулся на Броновского и Хьюстона, когда они подтасовывали отпечатки пальцев. Полагаю, Броновский удалял из папки свои отпечатки и заменял их чьими-то еще. Этого я не знаю, но выяснить это нетрудно. Следующее предположение является простым и очевидным. Отпечатки, снятые в телефонной будке в Анкоридже, принадлежат Броновскому. Чтобы это подтвердить, достаточно взять у него отпечатки.

— Ваше слово, Броновский, — сказал Брэди. — Молчание. — Ладно. — Брэди оглядел комнату. — Виновен, на все сто. С этим почти покончено. — Он поднялся, будто бы собираясь закрыть собрание. — Но не совсем. Ни один из тех, кому было предъявлено обвинение, не имеет достаточного интеллекта и знаний, чтобы разработать операцию такого масштаба. Для этого необходим высокоспециализированный уровень знаний и человек, знающий всю внутреннюю кухню, владеющий совершенно секретной информацией.

— У вас есть предположения, кто этот человек? — спросил Уиллоби.

— Я знаю, кто он. Но я хочу, чтобы мистер Моррисон и ФБР сказали свое слово. Мы с моими коллегами высказали наши подозрения относительно личности вдохновителя убийств и саботажа как здесь, так и на Аляске, но доказательства нашел мистер Моррисон.

— Я действительно нашел доказательства. — сказал Моррисон. — Но только потому, что мне показали, где искать. Броновский утверждал, что он являлся собственником и главой — собственником и поныне — охранного агентства в Нью-Йорке. Это неправда. Как выяснил мистер Янг в ходе расследования, Броновский действует как подставное лицо. Действительная власть и собственность принадлежит другому человеку. Так, Броновский? — Броновский бросил сердитый взгляд, сжал губы, и продолжал молчать. — Неважно. По крайней мере, вы этого не отрицаете. Мистер Янг в компании с нью-йоркскими детективами и с ордером на обыск в руках, просмотрели частную корреспонденцию фирмы. Фирма была столь недальновидна, что подшивала вместо того, чтобы уничтожать, все дискредитирующие и уличающие документы. Раскрыта не только личность фактического владельца, но и тот удивительный факт, что ему принадлежит еще не менее четырех охранных и сыскных агентств в Нью-Йорке. — Моррисон посмотрел в сторону. — Мистер Уиллоби? — Уиллоби кивнул и посмотрел на Кармоди, Кармоди кивнул и ленивой походкой направился в глубину комнаты. — Этот владелец, — продолжал Моррисон, — был отсутствующим лендлордом, но только последние пару лет. До того он подвизался на нью-йоркской бирже, был консультантом по инвестициям на Уолл-Стрит. Ему не очень везло: в нем нет финансовой жилки, хотя деньги любит страстно. Подобно слону в посудной лавке: оказался не на своем месте, слишком велика тяга к личной выгоде. Отсутствие лендлорда в последнее время было вызвано тем, что он был занят в другом месте. Он был занят в Атабаске, слишком удаленной от Уолл-Стрит. Он работал на «Санмобиле». Был там начальником производства.

— Не двигайтесь. Стойте спокойно. — Кармоди заглянул Рейнольдсу через плечо и помог ему достать из наплечной кобуры автоматический пистолет с глушителем. — А то вы можете пораниться. Зачем такому законопослушному гражданину носить оружие?

Возгласы удивления звучали повсюду. Люди вскакивали со своих мест, чтобы увидеть виновника своими глазами. Бывшее обычно румяным, лицо Рейнольдса стало пепельным. Он сидел, словно парализованный, пока Кармоди надевал на него наручники.

— Здесь никоим образом не суд, — объявил Брэди. — Я не предлагаю учинять ему допрос и выяснять причины, заставившие стать тем, кем он стал. Ясно одно: его обошли назначением на высшую должность. Он понял, что путь наверх ему заказан, и им овладела мысль, что всегда на высшие позиции в кампании приглашали людей со стороны. Кому-нибудь может показаться, что его реакция была чрезмерной. — Брэди замолчал. В этом месте он собирался пощекотать Блэка, упомянув, что нефтяные кампании взяли за практику назначать на руководящие посты бухгалтеров, но помятуя о том, как все повернулось, решил воздержаться и просто попросил Блэка подвести итоги.

Что Блэк и сделал, на удивление тепло и по-человечески. Опять он воздал должное «Брэди Энтерпрайзиз» и завершил речь, заверив каждого из присутствующих, что кампания террора и разрушений закончилась. Собрание было закрыто. Полицейские увели Рейнольдса, Блэйка, Броновского и Хьюстона, народ маленькими группами тоже начал расходиться.

Брэди, испытывая нежелательное волнение, подошел к Блэку.

— Приношу свои извинения, — пробормотал он. — Мои самые искренние извинения. Мои помощники были непростительно грубы с вами во время… хм…расследования…без всяких на то причин.

— Мой дорогой друг, не стоит, — сказал Блэк великодушно. — Полагаю, в том моя вина. Я едва ли отдавал себе отчет в серьезности наших проблем. Я думал, что ваши следователи перебирают. Теперь я знаю, что они были правы.

— Я тоже хочу извиниться, сэр, — сказал Демотт, ощущая неловкость. — Беда была в том, если можно так выразиться, что вы казались таким странно-действующим.

— Меня испугала цена. Не забывайте, я дипломированный бухгалтер. — И к изумлению всей команды Брэди, он рассмеялся. Они тоже рассмеялись от полного исчезновения напряженности, но в следующий момент Блэк взял их точно на рикошете: — Теперь, мистер Брэди, — сказал он оживленно. — Что касается вашего гонорара…

— Ах… теперь!? — лепетал Брэди, застигнутый врасплох. — Я предполагал обсудить его с вашим лондонским управлением.

— Рад вам сообщить, что в этом нет необходимости. — Блэк весь лучился. — Лондон наделил меня полномочиями договориться с вами напрямик. Глава нашей кампании, несмотря на вашу близкую дружбу, а может, именно поэтому, счел, что этот вопрос должен урегулировать я.

— Это… хорошо… НЕТ! Я имею в виду, я… я никогда не обсуждаю сам свой гонорар. — Звучало неубедительно, и Брэди это знал. Но он умел брать себя в руки. — Я должен проконсультироваться со своим бухгалтером, даже если вы не должны.

— Любви конец, но Блэк отмщен, — пробормотал Демотт, когда они двинулись к выходу. Он уже готов был надеть пальто, когда увидел Карин Делорм все на той же скамье у стены, словно в трансе.

— Пойдем, золотко, — сказал он ласково. — Время уходить.

— Я не могу в это поверить, — сказала она. — Этого не может быть.

— Бывает все. Ты расстроена?

— Да, нет. Я не так уж к нему привязана. Просто я привыкла ему верить.

— Бывает. Теперь ты знаешь, какой он хитрый. Тому, кто позволяет себя похитить, чтобы добавить правдоподобия своим действиям, вряд ли можно продолжать верить.

— Да, конечно. И эти убийства, тоже. О, Господи, как все ужасно!

— Было ужасно. Все прошло. Пошли?

— Наверно. — Она встала, Демотт помог ей надеть пальто.

— Нам с тобой во всем этом деле повезло больше всех, — сказал Демотт. — Нам полагалось быть трупами. Если бы не ты, я-то точно стал бы.

Неожиданно ее глаза заблестели, и лицо озарилось улыбкой.

Демотт улыбнулся в ответ:

— Что ты собираешься делать дальше, потеряв босса?

— Не знаю. Перво-наперво, найду другую работу.

— Не так уж много хорошей работы в Форт-Мак-Муррей. Почему тебе не перебраться на юг и работать у меня?

— У вас? — ее глаза расширились. — Я об этом не думала.

— Подумай теперь. Мы идем?

— Хорошо.

— Я бы предложил тебе руку, если бы она так не болела.

— А я, может, и приняла бы предложение. — Она взглянула вверх и тесно прижалась к нему, когда они проходили через дверной проем.

Зрелище послужило к невероятному веселью Брэди и второго его помощника. Они долго хохотали, корчась и изгибаясь, как клоуны, не в силах подавить взрывы смеха.

— Мне необходимо поддержать свои силы, Дональд, — сказал Брэди, наконец, успокоившись. — Я серьезно нуждаюсь в глотке алкоголя. Если мои следственные мощности не сократятся, у нас на руках роман.

Алистер Маклин

Золотое рандеву

Глава 1

Вторник. Полдень — 17.00.

Рубашка моя только по названию оставалась рубашкой. На самом деле она давно превратилась в липкую, бесформенную, пропитанную потом тряпку. Ноги жгла раскаленная сталь палубы. Распухающую голову все сильнее сжимал кожаный обруч белой фуражки, неуклонно приближавшийся к своей мрачной цели: содрать с меня скальп. Глаза слепил голубой блеск солнечных лучей, отраженных металлом, водой и выбеленными зданиями порта. Мучила нестерпимая жажда. Я чувствовал себя до предела несчастным.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был и капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, ибо, когда обстоятельства восставали против капитана Буллена, он неизменно перекладывал бремя их тягот на плечи своего старшего помощника. Его старшим помощником был я.

Склонившись над поручнями, я прислушивался к скрипу тросов и следил, как грузовая стрела с трудом поднимает с причала тяжеленные контейнеры, когда кто-то коснулся моей руки. Опять капитана принесло, подумал было я, но потом осознал, что, хотя у капитана Буллена и хватало причуд, употребление духов «Шанель» № 5 в их число не входило. Скорее, это мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат духов, изящное белое шелковое платье и та лукавая, чуть завлекающая улыбка, которая сводила с ума почти всех офицеров корабля, но меня лишь раздражала. У меня есть свои слабости, однако высокие, холодные, утонченные, язвительные светские молодые дамы к ним не относятся.

— Добрый день, мистер старший помощник, — приветливо пропела она. У нее был нежный, мелодичный голос, приобретавший едва уловимый оттенок превосходства или скорее снисходительности при беседе с особами низшего ранга вроде меня. — А мы удивлялись, куда вы пропали. Ведь аперитив вы обычно не пропускаете.

— Действительно. Виноват, мисс Бересфорд.

То, что она сказала, было лишь отчасти верно: она не могла знать, что к аперитиву с пассажирами я регулярно выхожу не по своей воле. Инструкции компании гласили, что развлечение пассажиров входит в обязанности офицеров точно так же, как и управление кораблем, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой ненавистью, развлечение это легло опять-таки на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, затем на ряд, выстроившийся на причале:

— Боюсь, что не смогу оторваться. Часа четыре еще, по меньшей мере.

Сегодня и пообедать-то толком не успел, а вы об аперитиве.

— Оставьте это «мисс Бересфорд», Сьюзен, — похоже было, что из моих слов она выслушала лишь самые первые. — Сколько раз мне надо вас просить?

«Пока в Нью-Йорк не придем», — чертыхнулся я про себя. Вслух же сказал с улыбкой:

— Не надо ставить меня в затруднительное положение. Инструкции требуют, чтобы мы обходились со всеми пассажирами учтиво, почтительно и предупредительно.

— Вы безнадежны, — рассмеялась она. Такая ничтожная песчинка, как я, не могла пробить сверкающую броню ее самодовольства. — И без обеда, бедняжка. Мне показалось, что вы какой-то угрюмый здесь стоите, — она перевела взгляд на матросов, вручную отводивших подвешенный контейнер на предназначенное ему место в трюме. — Ваши люди тоже что-то не проявляют энтузиазма. Угрюмая компания.

Я мельком взглянул на своих подчиненных. Компания, действительно, угрюмая.

— Не беспокойтесь, у них будет перерыв на обед. У ребят сплошные неприятности. Там, в трюме, температура за сорок. Существует неписаный закон: в тропиках днем команда в трюме не работает. И потом, они до сих пор не могут смириться с ущербом. Не забывайте, что не прошло и трое суток после свирепого обыска, устроенного таможней на Ямайке.

Таможня конфисковала у сорока с лишним членов экипажа двадцать пять тысяч сигарет и свыше двухсот бутылок крепких напитков, которые следовало перед заходом в воды Ямайки занести в таможенную подписку корабля. То, что в нее не внесли бутылки, вполне объяснимо: команде строго-настрого запрещено провозить алкоголь. Сигареты же не попали туда ввиду намерения команды по обыкновению с немалой выгодой «толкнуть» питье и курево на берегу. Беспошлинные «белые лошади», «черно-белые собаки» и «верблюды» ходко шли у ямайских друзей животных, всегда готовых щедро вознаградить матросов за умеренный риск, которому те себя подвергали. А тут вдруг впервые за пять лет на вест-индийских линиях «Кампари» был обшарен от киля до клотика с безжалостной и неумолимой тщательностью. Это был черный день.

И нынешний не лучше. Утешения мисс Бересфорд, потрепавшей меня по плечу и произнесшей несколько дежурных слов, которые слабо сочетались с насмешливыми огоньками в ее глазах, до меня не доходили. Я уже заметил спускавшегося по трапу с верхней палубы капитана Буллена. Мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Подходя к мисс Бересфорд, он героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и ухитрился даже удержать эту гримасу две секунды — пока проходил мимо нее. Этот шедевр мимического искусства отнял у него столько сил, что ко мне он обратился еще более мрачным, чем был. Человеку, одетому с ног до головы в ослепительно белое, невероятно трудно создать своим приближением впечатление надвигающейся грозовой тучи. Но капитану Буллену это удавалось без особых усилий.

Он был плотным, на редкость крепко сбитым мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, с соломенными шевелюрой и бровями, плоским красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, не мутневшими при принятии любых доз виски. Буллен бросил взгляд на причал, на трюм, потом на меня — все с тем же беспричинным неодобрением.

— Как идут дела мистер? — угрюмо поинтересовался он. — Без помощи мисс Бересфорд уже не справляетесь?

Когда капитан пребывал в дурном расположении духа, то называл меня не иначе как «мистер». В среднем настроении было принято обращение «старший», а при хорошем настроении, которое, честно говоря, редко бывало у капитана, я неизменно именовался «Джонни-малыш». Я был бдителен и пропустил мимо ушей намек на мою некомпетентность. На следующий день он поворчит и сам признается, что был не прав. Всегда так бывало.

— Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу, — я кивнул в сторону грузчиков, тщетно пытавшихся зацепить стропами огромный контейнер, шесть на шесть футов в сечении и футов восемнадцать в длину. — Мне кажется, докеры Карраччо не очень-то привыкли справляться с такими грузами.

Некоторое время Буллен следил за грузчиками на причале.

— С такой сноровкой телегу толком не загрузишь, — подвел он, наконец, безрадостный итог. — К шести вы управитесь, мистер?

Песчаную отмель у входа в гавань мы могли пройти только на вершине прилива, в противном случае пришлось бы ожидать еще десять часов. — Думаю, да, сэр, — и чтобы отвлечь его от неприятностей, я перевел разговор на другую тему: — Что в этих контейнерах? Автомобили?

— Автомобили? Вы с ума сошли? — он скользнул взглядом по беспорядочному скоплению белых домишек города, по крутым темно-зеленым склонам обступавших его холмов. — Да в этой дыре клетку для кроликов на экспорт не смогут сделать, не то что автомобиль. Оборудование. Так по накладным значится. Генераторы, электромоторы, холодильники, кондиционеры. Все в Нью-Йорк.

— Не хотите ли вы сказать, — деликатно уточнил я, — что хунта в качестве объявленной компенсации американским компаниям за некогда реквизированные предприятия отправляет теперь на Север их же оборудование? Воровство у собственного народа?

— Воровством называется акт индивидуального незаконного присвоения чужой собственности, — мрачно отчеканил Буллен. — Когда мошенничеством в крупных масштабах занимается правительство, это называется экономикой.

— Должно быть, у хунты неважно с деньгами?

— А вы как думаете? — проворчал Буллен. — Никто так и не знает, сколько людей было убито во время переворота. А в наше время голыми руками не убивают. Нужно оружие, а оно стоит денег. Кредиты хунте отпускаются в неограниченном количестве. Чтобы тут же вернуть их в качестве компенсации за национализированные предприятия и выплат по процентам. Туристов теперь сюда калачом не заманишь. Так что в казне у них хоть шаром покати.

Буллен отвернулся и устремил взор на гавань. Он стоял, опершись тяжелыми руками на поручень, неестественно прямо, будто только что проглотил аршин. Я тут же уловил, в чем дело. После трех лет совместного плавания это было совсем не сложно. Ему нужно было что-то сказать, выпустить из себя некоторое количество распиравшего его пара, и не было для этой цели лучшей отдушины, нежели испытанный, надежный предохранительный клапан в лице старшего помощника Картера. Но дернуть за веревочку клапана следовало собеседнику капитана. Самолюбие не позволяло ему начать разряжаться по собственной инициативе. Догадаться о том, что его мучило, не составляло труда, и я решился.

Тоном непринужденного собеседника я начал:

— Как с теми радиограммами, что мы слали в Лондон? Ответ пришел?

— Десять минут назад, — он повернулся лениво, будто суть дела уже вылетела у него из головы, но багровый оттенок лица его выдавал. — Они отшили меня, мистер, вот что они сделали. Меня отшили. Моя собственная компания. И министерство транспорта. Распорядились забыть об этом, сообщили, что мои протесты выходят за всякие рамки, предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с соответствующими властями. Какие там еще, к черту, соответствующие власти? Меня! Моя собственная компания! Тридцать пять лет я проплавал на кораблях «Голубой почты», а теперь…

Кулаки у него сжались. Его душил гнев. Повисла зловещая тишина.

— Не иначе, на них кто-то нажал, — пробормотал я.

— Конечно, мистер, конечно, — голубые глаза стали совсем ледяными, он сжал поручень с такой силой, что побелели пальцы. Буллен был капитаном, но не только капитаном. Он был коммодором флота «Голубой почты». Даже члены совета директоров ходили перед ним на цыпочках. Пусть это преувеличение, но во всяком случае как с мальчиком на побегушках не обращались.

— Если мне когда-нибудь доведется добраться до доктора Слингсби Кэролайна, я сверну его проклятую шею, — закончил он почти нежно.

Капитан Буллен мечтал добраться до персоны со странным именем Слингсби Кэролайн. Аналогичное стремление влекло десятки тысяч американских полицейских и агентов ФБР, включившихся в настоящую охоту за упомянутым доктором. Та же мысль владела миллионами обывателей, облизывавшихся на жирный кусок награды в пятьдесят тысяч долларов за сообщение сведений, способствующих его поимке. Но заинтересованность капитана Буллена и команды «Кампари» была особой: пропавший человек был главным виновником всех наших неприятностей.

Доктор Слингсби Кэролайн исчез, что вполне соответствовало его фамилии, в штате Северная Каролина. Он работал в одном правительственном, сверхсекретном военном исследовательском центре к югу от города Колумбия. Как стало известно за последнюю неделю, центр этот занимался разработкой ядерного оружия малой мощности, предназначенного для истребителей-бомбардировщиков и тактических ракет ближнего радиуса действия. В сравнении с уже испытанными мегатонными монстрами эти боеприпасы были, конечно, сущим пустяком, ибо не обладали и тысячной долей их мощности и способны были испепелить все живое лишь на какой-нибудь квадратной миле. Хотя тротиловый эквивалент пять тысяч тонн — тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а если говорить точнее, то ночь, доктор Слингсби Кэролайн исчез. Поскольку он был директором исследовательского центра, это уже само по себе достаточно серьезно, но гораздо большую тревогу вызывало одновременное исчезновение рабочего прототипа атомного заряда, который доктор прихватил с собой. Очевидно, его пытались задержать два ночных охранника, но он убил обоих, как предполагалось, из бесшумного пистолета, так как никто не заподозрил неладное. За рулем собственного «шевроле» универсала он выехал через проходную института около десяти часов вечера. Охранники у ворот, хорошо знавшие машину, владельца и его привычку засиживаться на работе допоздна, пропустили его без всякой проверки. Они последние, кто видел доктора Кэролайна и «Твистера», как по невеселому совпадению назвали ядерное оружие. Что касается голубого «шевроле», то его нашли в окрестностях Саванны спустя десять часов после преступления и менее чем через час после того, как подняли тревогу.

А нам просто крупно не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все случилось.

Через час после обнаружения тел двух убитых охранников приостановили движение на всех внутренних и международных, морских и воздушных линиях юго-востока США. Всем самолетам приказали приземлиться для срочного досмотра. С семи утра полиция начала задерживать и подвергать тщательному обыску любой грузовик, пересекающий границу штата. И уж конечно, любому судну, превышающему размером гребной ялик, был запрещен выход в море. К несчастью, грузо-пассажирский теплоход «Кампари» вышел из порта Саванна в шесть утра. И его автоматически зачислили в список наиболее вероятных мест пребывания исчезнувшего преступника.

Первая радиограмма пришла в восемь тридцать. Не затруднит ли капитана Буллена немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямолинейный, запросил, за каким чертом это понадобилось. Ему разъяснили, что возвратиться нужно в силу крайней необходимости. Капитан отказался до получения по-настоящему убедительных доводов. Они отказались привести таковые, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Но выбора не было, и федеральные власти, принявшие дело от администрации штата, сообщили капитану факты.

Капитан запросил подробности. Его интересовало описание исчезнувшего ученого и бомбы, чтобы самолично проверить, нет ли их у него на борту. Последовала двадцатиминутная пауза, необходимая для получения санкции на разглашение сверхсекретной информации. Затем описания все-таки передали. Между беглецами существовало любопытное сходство. Как оказалось, и «Твистер», и доктор Кэролайн имели по сто восемьдесят восемь сантиметров «длины». Оба весьма стройные — диаметр бомбы всего двадцать восемь сантиметров. Доктор весил семьдесят два килограмма, «Твистер» тянул на все сто десять. «Твистер» облачен в модерновую цельнокроеную оболочку из полированного анодированного алюминия, доктор — в более старомодный серый шерстяной костюм-двойку. На головке «Твистера» красовался колпак из серого пирокерама, голову доктора покрывали черные волосы с седой прядью на макушке.

Относительно Кэролайна предписание гласило: опознать и задержать; по поводу «Твистера»: опознать и ни под каким видом не притрагиваться. Сам по себе ядерный заряд вроде бы был абсолютно надежен и безопасен. Поставить его на боевой взвод мог лишь кто-то из двоих, достаточно разбиравшихся в его устройстве, да и то не меньше, чем за десять минут. Но никто не мог представить себе, как подействует тряска при вынужденном путешествии на тонкий механизм взрывателя «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен уже мог доложить, что ни пропавшего ученого, ни заряда на борту нет. Невозможно передать словами тщательность, с которой был обшарен каждый квадратный фут. Капитан Буллен отбил радиограмму федеральным властям и на этом успокоился.

А в Кингстоне нас подстерегал удар. Не успели войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта и потребовала разрешения на обыск «Кампари» специальной поисковой группой с американского эсминца, дрейфовавшего неподалеку. Команда эта — около сорока человек — уже выстроилась на палубе эсминца.

Там она и оставалась еще добрых четыре часа. Капитан Буллен несколькими простыми, доходчивыми, хорошо подобранными словами, далеко и отчетливо разнесшимися над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил администрации, что ежели военно-морским силам США угодно средь бела дня, в британской гавани, вломиться на борт британского корабля, то они вольны предпринять подобную попытку. Вольны они также, как он добавил, помимо человеческих жертв, понести еще и материальный ущерб, который определит постановление Международного суда по морскому праву. Факт пиратского нападения будет налицо, а заседает вышеупомянутый суд не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в Гааге, страна Голландия, многозначительно уточнил капитан Буллен.

Это умерило их энтузиазм. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как мы узнали позднее, последовал обмен шифрованными радиограммами между Лондоном и Вашингтоном. Капитан Буллен был непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом поддерживали его действия. От дирекции компании и министерства транспорта были получены радиограммы, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Это уже был нажим. Буллен порвал послания и как богом ниспосланную благодать принял предложение портового радиотехника провести настройку судовой радиостанции, благо срок очередной проверки давно истек. Под этим предлогом были сняты с вахты радисты, а старшина, стоявший на вахте у трапа, получил приказ не принимать никаких депеш.

Эта комедия продолжалась тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, в это же утро Гаррисоны и Кертисы, две связанные родственными узами семьи, занимавшие первые каюты на палубе «А», получили радиограмму о том, что кто-то из их семейств погиб в автомобильной катастрофе. И те, и другие тут же отбыли самолетом на родину. На «Кампари» воцарилось мрачное уныние.

Ближе к вечеру дело сдвинулось с мертвой точки благодаря командиру американского эсминца — дипломатичному, учтивому и очень смущенному молодому человеку по фамилии Варси. Он был допущен на «Кампари», не отказался от предложения выпить и, не переступая рамок строгой почтительности, предложил свой план выхода из создавшегося положения: чтобы обыск провели не его люди, а британские служащие таможни в порядке исполнения прямых служебных обязанностей. Американцы же будут присутствовать исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен довольно долго хмыкал и мямлил обиженно, но в итоге согласился. Это предложение позволяло ему сохранить достойную мину и не запятнать свою честь. Он к тому времени оказался в безвыходном положении и знал это. Кингстонские власти отказывались до завершения обыска дать ему медицинскую визу, а без нее нельзя было разгрузить шестьсот тонн привезенного продовольствия. У властей оставалась в запасе еще возможность отказать нам в визе на выход из порта. И вот, кажется, всех таможенников Ямайки оторвали от семейного очага.

В 21.00 начался обыск. Продолжался он до двух ночи. Капитан Буллен клокотал от злости и пыхтел, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже клокотали от злости, частично из-за необходимости терпеть унизительный обыск в личных апартаментах, частично потому, что до поздней ночи не могли лечь спать. А больше всех клокотали от злости матросы, поскольку обычно весьма сговорчивая таможня волей-неволей взяла на заметку обнаруженные при обыске горячительные напитки и сигареты.

Ничего другого, естественно, найти не удалось. Были принесены и отвергнуты с негодованием извинения. Была выдана медицинская виза, и началась разгрузка. К утру мы вышли из Кингстона. На протяжении последующих двадцати четырех часов капитан Буллен размышлял над недавними происшествиями. Итогом стали две радиограммы: в штаб-квартиру компании и в министерство транспорта. В них капитан выражал свое мнение о служащих этих почтенных организаций. А теперь, судя по всему, они в ответ сообщили свое мнение о нем. Я вполне мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени был уже, наверное, где-нибудь в Китае.

Пронзительный крик тревоги резко вернул нас к действительности. Один из двух стропов, державших повисший над люком трюма номер четыре контейнер, неожиданно ослаб, контейнер клюнул в его сторону так, что затряслась от натуги мощная грузовая стрела.

Этот контейнер готов был выскользнуть из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы и случилось, если бы не сообразительность и проворство двух матросов, догадавшихся повиснуть с другой стороны на направляющем тросе и не дать контейнеру соскользнуть. Но достигнутое равновесие оказалось весьма шатким. Контейнер вместе с отчаянно уцепившимися за трос матросами качнулся в сторону борта. Совершенно случайно я взглянул на грузчиков на причале — на лицах их был ужас. Хунта даровала своему народу «свободу» и «равенство». Равенство всех граждан ответить за любое прегрешение против режима перед военным трибуналом. Приговоры же его оставались совершенно свободными от соблюдения требований закона. Ужас грузчиков был вполне объясним. У трибунала разговор короткий: саботаж — расстрел. Контейнер качнулся обратно к люку. Я прокричал наверняка уже запоздалое приказание всем разбежаться и одновременно дал рукой сигнал аварийного спуска груза. Крановщик, к счастью, обладал помимо большого опыта еще и отличной реакцией. Он точно уловил момент, когда раскачивающийся контейнер завис в мертвой точке над люком, лихо спустил его, презрев все нормы техники безопасности, и затормозил за долю секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском врезаться в дно трюма. Пару секунд спустя контейнер осуществил мягкую посадку. Капитан Буллен достал из кармана платок, сдвинул фуражку на затылок и утер покрытый испариной лоб. Делал это он весьма долго и сосредоточенно.

— Вот к чему мы пришли, — подвел он наконец итог. — Капитан Буллен опозорен. Команда разобижена. Пассажиры злятся. На два дня выбились из расписания. Корабль обшарен американцами от киля до клотика, как последняя контрабандная шхуна. Впрочем, мы таковой и оказались. Пассажиры на освободившиеся каюты пока не показываются. К шести надо выйти из гавани. А теперь еще эти остолопы пытаются нас потопить. Нормальный человек все это вынести не может, старший, — он водрузил фуражку на место. — У Шекспира ведь есть что-то по этому поводу, старший?

— Насчет моря бед, капитан?

— Нет, я про другое. Но и это подходящая цитата, — он вздохнул. Пусть вас сменит второй помощник. Третий помощник проверяет трюмы. Пусть четвертый, нет, только не этот пустомеля, лучше боцман, он, кстати, по-испански болтает, как туземец, пусть он покомандует на причале. Будут протестовать — мы больше ничего не грузим. А нам с вами, старший, пора пообедать.

— Я уже сказал мисс Бересфорд, что не буду…

— Если вы полагаете, — сурово прервал меня капитан, — что я собираюсь слушать, как эта банда звенит кошельками и плачется на судьбу, начиная с закуски и кончая кофе, то вы наверняка спятили. Мы пообедаем у меня в каюте.

Там мы и пообедали. Трапеза для «Кампари» была совершенно обычной, то есть такой, о которой может только мечтать любой современный последователь Лукулла. Капитан Буллен на этот раз, по вполне понятным причинам, отклонился от железного на корабле правила, что ни он, ни офицеры за обедом не употребляют спиртного. К концу обеда он обрел свое обычное расположение духа и однажды даже назвал меня «Джонни-малыш». Жалко, что это было ненадолго, но тем не менее весьма приятно, и я с большой неохотой вывалился, наконец, из кондиционированной прохлады капитанской каюты на солнцепек палубы, чтобы сменить второго помощника.

Пока я подходил к трюму номер четыре, он улыбался во весь рот. С лица Томми Вильсона вообще никогда не сходила улыбка. Это был смуглый, жилистый, среднего роста валлиец, поражавший своим оптимизмом и брызжущей через край энергией в самых тяжелых жизненных обстоятельствах.

— Как дела?

— Сами можете убедиться, — он самодовольно махнул рукой на штабель контейнеров на причале, уменьшившийся на добрую треть со времени моего ухода. — Мастерство и тонкий расчет. Когда за дело берется Вильсон, пусть лучше никто и…

— Фамилия боцмана до сих пор была Макдональд, а не Вильсон, — напомнил я.

— Так точно, — он засмеялся, взглянул на причал, где боцман, высокий, крепко сложенный мастер на все руки, уроженец Гебридских островов, разглагольствовал о чем-то с докерами, и восхищенно покачал головой: — Жаль, что я ни черта не могу понять из того, что он говорит.

— Обойдемся без перевода. Я приму вахту. Старик посылает вас на берег. — На берег? — его лицо еще более оживилось. За каких-нибудь два года успехи второго помощника в береговых похождениях стали просто легендарными. — Никто никогда не осмеливался заявить, что Вильсон не выполняет приказов. Двадцать минут на душ, бритье и приведение в порядок формы… — Контора агентства прямо за воротами порта, — прервал его я. — Можно сходить и так. Выясните, что произошло с нашими новыми пассажирами. Капитан начинает волноваться. Если они не появятся до пяти, снимаемся без них.

Вильсон ушел. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Благодаря опыту Макдональда и его непревзойденному знанию испанского непечатного фольклора штабель на причале быстро уменьшался. Вернувшийся Вильсон сообщил, что о наших пассажирах ничего не известно. Агент был чрезвычайно озабочен: «Это очень важные персоны, сеньор, очень-очень важные. Один из них самый важный человек в целой провинции. На запад по прибрежному шоссе за ними уже послан джип. Все может случиться, сеньор, конечно, понимает, то шина спустит, то рессора полетит». Когда Вильсон невинно осведомился, не лежит ли причина этих достойных сожаления явлений в беззастенчивой коррупции администрации, разворовывающей и те жалкие крохи, которые отпускаются на ремонт дорог, агент еще больше разнервничался и с негодованием объяснил, что все дело в паршивом металле, из которого эти вероломные гринго делают свои машины. Вильсон ушел с убеждением, что Детройт открыл специальную линию сборки заведомо недоброкачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого особого района Латинской Америки.

Вильсон удалился. Загрузка трюма номер четыре упорно продвигалась вперед. Около четырех пополудни до меня донесся громкий металлический лязг коробки скоростей и астматический хрип мотора какого-то на диво дряхлого рыдвана. Я было подумал, что это, наконец, пассажиры, но ошибся. Из-за угла к воротам порта подкатил ветхий грузовичок. На кузове этого жалкого создания не осталось и пятнышка краски, белые лохмотья корда торчали из шин, под задранным капотом помещалось нечто, с высоты моего положения казавшееся сплошной глыбой ржавчины. Не иначе как одно из этих уникальных творений Детройта. В косом, расхлябанном кузове помещались три небольших контейнера, свеженькие, обшитые железными полосами. Окутанный сизыми клубами выхлопных газов непрерывно стреляющего мотора, трясущийся, как стакан в руке пьяницы, дребезжащий каждым болтом рамы, грузовик неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Маленький человечек в кепке и белых парусиновых штанах смело выпрыгнул сквозь проем, некогда содержавший в себе дверцу, постоял пару секунд, осваиваясь с незыблемостью матери-земли, и похромал по направлению к трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого хулителя Детройта, и подивился, какие еще свежие неприятности догадался он подвезти.

Выяснилось это ровно через три минуты, когда на палубе появился капитан Буллен, сопровождаемый семенящим по его пятам озабоченным агентом. Голубые глаза капитана сверкали, обычно просто красное лицо багровело, но усилием воли он успешно сдерживался.

— Гробы, мистер, — скупо сообщил он. — Гробы, и все тут.

Вероятно, существует некое ловкое и удачное продолжение подобным образом начатого разговора, но я его не нашел и примитивно, но очень вежливо переспросил:

— Гробы, сэр?

— Гробы, мистер. Кстати, не пустые. Для доставки в Нью-Йорк, — он помахал какими-то бумагами. — Разрешения, погрузочные документы, все в полном порядке. Включая запечатанный приказ от самого посла. Трое их там. Два англичанина, один американский подданный. Убиты во время столкновения демонстрации с полицией.

— Команде это не понравится, сэр, — заметил я. — Особенно индийцам-стюардам. Вы сами знаете, насколько они суеверны.

— Все будет в порядке, сеньор, — спешно вмешался в разговор коротышка в белом. Вильсон оказался прав насчет его нервозности, здесь было даже нечто большее — странное беспокойство, почти отчаяние. — Мы приняли меры…

— Заткнись, — коротко, но ясно сказал капитан Буллен. — Команде нет нужды это знать, мистер. Пассажирам тоже, — было видно, что о пассажирах он подумал в последнюю очередь, да и то случайно. — Гробы запакованы. Вон они, на грузовике.

— Есть, сэр. Убиты во время демонстрации на прошлой неделе, — я помолчал и деликатно продолжил: — При такой жаре…

— Гробы изнутри цинковые. Так что можно грузить в трюм. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из… м-м… покойников приходится родственником нашему новому пассажиру. Я полагаю, не дело расставлять гробы промеж динамо-машин, — он тяжело вздохнул. — Вот мы, вдобавок ко всему прочему, и похоронной колымагой заделались. Дальше, старший, пожалуй некуда.

— И вы принимаете этот… груз, сэр?

— Конечно же, конечно, — опять встрял коротышка. — Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас убит горем. Сеньор Каррерас самый важный человек…

— Помолчи, — устало сказал капитан Буллен и снова горестно тряхнул бумагами. — Да, принимаю. Письмо от посла. Опять давление. До меня через Атлантику долетело уже достаточно радиограмм. Слишком много огорчений. Перед вами бедный, побитый старик, просто бедный, побитый старик, — он склонился, опершись на поручни, и усиленно изображал бедного, побитого старика, но совершенно в этом не преуспел. Через ворота порта по направлению к «Кампари» проследовала процессия машин, и он резко выпрямился.

— Фунт против пенса, мистер, это едут новые огорчения.

— Хвала господу, — прошептал маленький агент. Это была настоящая молитва и по выбору слов, и по интонации. — Сам сеньор Каррерас! Ваши пассажиры, капитан!

— О чем я и говорил, — проворчал Буллен. — Новые огорчения. Процессия, состоявшая из двух огромных, довоенных «паккардов», один из которых тащился на буксире за джипом, подкатила к трапу, и пассажиры начали выбираться. Правда, только те, которые могли, потому что один из них, очевидно, не в силах был это сделать самостоятельно. Шофер в зеленой тропической военной форме и такой же панаме открыл багажник своей машины, достал оттуда складную инвалидную коляску с ручным приводом и ловко, не делая ни одного лишнего движения, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Второй шофер с помощью высокой, тощей медсестры, одетой во все белое, от кокетливой накрахмаленной шапочки до длиннющей, едва не метущей землю юбки, осторожно поднял согбенного старика с заднего сиденья «паккарда» и деликатно усадил в коляску. Старикан — даже с такого расстояния я видел избороздившие его лицо глубокие морщины и снежную белизну все еще густой шевелюры — изо всех сил старался им помочь, но сил этих у него было явно немного.

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Говорить тут не было никакого смысла. Нет такого моряка, который приветствовал бы появление немощного инвалида на борту корабля. От него беспокойство и корабельному врачу, который должен следить за его здоровьем, и уборщикам, которые должны поддерживать чистоту в его каюте, и стюардам, которые должны приносить ему еду, и тем матросам, которые должны катать по палубе его коляску. А если этот инвалид к тому же дряхлый и дышит на ладан, а нам попался именно такой экземпляр, у него всегда есть шанс загнуться в открытом море. А моряки такие дела ненавидят пуще всего на свете. Да и на наплыве пассажиров это всегда сказывается. — Ладно, — набравшись духу, заявил капитан Буллен. — Полагаю, мне надо пойти и поприветствовать на борту наших запоздавших пассажиров. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

— Будет исполнено, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал, как шоферы, просунув под сиденье коляски пару длинных шестов, выпрямились и легко вознесли коляску вместе с ее хозяином по трапу.

За ними проследовала высокая, угловатая сиделка, а за ней другая, одетая точно так же, как и первая, но поприземистей и покоренастей. Старикан привел с собой собственное медицинское подразделение. Это могло означать, что либо ему некуда было девать деньги, либо он ипохондрик, либо уж действительно совсем плох.

Однако больше меня заинтересовали два человека, выбравшиеся из «паккардов» последними. Первый был приблизительно моего возраста и роста, но на этом сходство между нами кончалось. Он был похож разом на Рамона Наварро и на Рудольфа Валентине, но красивей их обоих. Высокий, широкоплечий, смуглый от загара, с превосходно очерченным классическим римским профилем, блестящими кудрями черных волос, узенькой полоской усов, великолепными ровными зубами, казалось, источавшими ту неоновую фосфоресценцию, которая заметна независимо оттого, полдень или кромешная ночь вокруг. Он бы пропал, вероятно, окажись хоть на часок в любом женском колледже. При всем том это был не салонный красавчик. Мощный подбородок, благородная осанка, легкая, пружинистая походка боксера — все выдавало в нем человека, знающего себе цену. С прибытием этого молодца хоть мисс Бересфорд от меня отстанет.

Второй мужчина представлял собой слегка уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только уже седеющие. Ему можно было дать лет пятьдесят пять. В нем угадывались уверенность и властность, которые придаются человеку либо большими деньгами, либо высоким постом, либо тщательно лелеемой самоуверенной глупостью. Я догадался, что это, должно быть, тот самый сеньор Мигель Каррерас, который внушал такой страх нашему агенту. Почему, кстати?

Спустя десять минут весь наш груз был на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове грузовика. Я следил, как боцман заводит стропы под первый ящик, когда позади меня на редкость противный голос сказал:

— Это мистер Каррерас, сэр. Меня послал капитан Буллен.

Я повернулся и смерил четвертого помощника Декстера тем взглядом, который приберегал специально для него. Декстер был исключением из незыблемого правила, гласившего, что коммодору флота доставались лучшие в компании офицеры и матросы, но капитана нельзя было корить за ошибку. Есть люди, для которых должен делать исключение даже коммодор флота, и Декстер был один из них. Вполне привлекательный внешне юноша, двадцати одного года от роду, с белокурыми волосами, голубыми, слегка навыкате глазами, неприятным, хотя и неподдельным, акцентом выпускника закрытой школы и весьма ограниченным интеллектом, Декстер приходился сыном и, к несчастью, наследником лорду Декстеру, президенту и председателю совета директоров «Голубой почты». Лорд Декстер, унаследовавший в пятнадцать лет около десяти миллионов и в дальнейшем искренне считавший свое возвышение результатом исключительного трудолюбия, взлелеял странную идею заставить собственного сына начать карьеру с самого низа и услал его лет пять тому назад на флот кадетом. Декстер был далеко не в восторге от этого мероприятия; все на корабле, начиная с Буллена, были так же не в восторге ни от мероприятия, ни от Декстера, но поделать в данной ситуации ничего было нельзя.

— Здравствуйте сэр, — я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него. Спокойные темные глаза, любезная улыбка не могли скрыть того факта, что морщин у него с двух футов было заметно гораздо больше, нежели с пятидесяти. С другой стороны, они не могли скрыть и того, что впечатление властности и уверенности при близком рассмотрении только усиливалось, и я выбросил из головы мысль, что это впечатление может создавать напыщенная глупость. Это было настоящее, и все тут.

— Мистер Картер? Рад познакомиться, — пожатие было твердым, а поклон — больше, чем небрежным кивком. Отличный английский выдавал выпускника одного из старейших университетов Новой Англии. — Меня интересует погрузка этих ящиков, если вы, конечно, позволите.

— Конечно, сеньор Каррерас, — неотесанный англосакс Картер не искушен был в латиноамериканской учтивости. Я махнул рукой в сторону люка. — Если вы будете любезны встать у борта, вот тут, справа от люка.

— Я знаю, где находится борт, — улыбнулся он. — Мне приходилось командовать собственными кораблями. К сожалению, этот род деятельности оказался мне неинтересен, — он стал наблюдать, как Макдональд закрепляет стропы, а я повернулся к Декстеру, не проявлявшему ни малейшего желания сдвинуться с места. Он никогда не торопился что-нибудь сделать. Это был ужасно толстокожий субъект.

— Чем вы в настоящее время занимаетесь, четвертый? — осведомился я.

— Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, был на редкость знающим офицером, никогда не нуждавшимся в чьей-либо помощи. У него был только один недостаток, воспитанный долгими годами обслуживания пассажиров. Он был слишком вежлив. Особенно по отношению к Декстеру. Я распорядился:

— Возьмите карты, что мы получили в Кингстоне. В них давно пора внести коррекцию, не так ли? — предложение это таило весьма реальную опасность, что через пару дней мы выйдем прямиком на рифы Багамских островов. — Но мистер Каммингс ждет.

— Карты, Декстер.

Он чуть не съел меня взглядом. Лицо его постепенно мрачнело, затем он четко сделал поворот кругом и зашагал. Я отпустил его на три шага и негромко сказал:

— Декстер!

Он остановился и не торопясь обернулся.

— Карты, Декстер, — повторил я. Не меньше пяти секунд он простоял застыв, пытаясь меня переглядеть, но вынужден был опустить глаза.

— Есть, сэр. — Слово «сэр» было произнесено с такой интонацией, что в его чувствах по отношению ко мне сомневаться не приходилось. Он снова повернулся и строевым шагом двинулся дальше. Шея сзади стала пунцовой. Мне было наплевать. К тому времени, пока он доберется до кресла папаши, меня на службе уже не будет. Проводив его взглядом, я повернулся к Каррерасу, смотревшему на меня внимательно и оценивающе. Старший помощник Картер был положен на одну чашу весов, а другая понемногу нагружалась гирями. То ли я прервал этот процесс на середине, то ли сведения предназначались исключительно для личной информации, но результат мне сообщен не был. Каррерас не спеша повернулся и направился по правому борту к трюму номер четыре. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка на левом лацкане его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, которую он носил в петлице, но, возможно, это странное сочетание являлось в их стране символом траура.

Похоже, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимались на борт, он застыл, вытянув руки по швам. Когда третий ящик уже качался над поручнем, он небрежным жестом снял шляпу, как будто чтобы насладиться неожиданно налетевшим с севера, из открытого моря, легким прохладным бризом, и, держа шляпу в левой руке, под ее прикрытием украдкой перекрестился правой. И вдруг, при всей дикой жаре, меня бросило в озноб, как будто мороз прошел по коже. Не знаю уж почему — ведь с моего места я не видел люка трюма номер четыре, который при изрядной доле воображения мог показаться разверстой пастью могилы. У меня одна из бабушек шотландка. То ли я просто псих, то ли обладаю даром провидения, или как у них там в горах это называется. А всего вероятнее, я просто слишком плотно пообедал.

То, что так встревожило меня, на Каррераса ни малейшего влияния не оказало. Он снова надел шляпу, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, посмотрев на него несколько секунд. Проходя мимо меня, приподнял шляпу и улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучшего, как улыбнуться в ответ.

Спустя пять минут ископаемый грузовик, два «паккарда» и джип тронулись с места. Макдональд закреплял баттенсы на люке трюма номер четыре. В пять часов пополудни, за час до крайнего срока, на самом гребне прилива теплоход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс норд-вест, носом в заходящее солнце, унося с собой контейнеры с оборудованием и покойниками, кипящего от злости капитана, недовольную команду и вдрызг разобиженных пассажиров. В этот изумительный июньский вечер корабль никак нельзя было назвать счастливым.

Глава 2

Вторник. 20.00–21.30.

К восьми часам вечера контейнеры с машинами и гробами остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.

Для того, естественно, были причины. Капитана Булле на радовало то, что вышли, наконец, из гнусного, иначе он его и не именовал, порта Карраччо, то, что он снова на мостике, что придумал отличную причину послать вниз меня, а самому к обеду не спускаться и избежать пытки общения с пассажирами. Что касается команды, она утешалась подарком в виде часов сверхурочной работы, щедро записанных на ее счет капитаном Булленом в двукратном количестве по сравнению с действительной отработкой за последние три дня, частично — из чувства справедливости, частично — чтобы хоть как-то отомстить главной конторе за нанесенные ему оскорбления. Офицеры и пассажиры «Кампари» просто следовали одному из законов природы, который гласил: невозможно долго оставаться несчастным на борту теплохода «Кампари».

Как корабль, не ходивший по определенному маршруту, имевший лишь весьма немногочисленные пассажирские каюты и вместительные, редко пустовавшие трюмы, теплоход «Кампари» следовало отнести к классу трамповых судов. Таким он и числился в реестрах «Голубой почты» и в рекламных проспектах. Но, как указывали эти же проспекты с должной сдержанностью, единственно уместной в отношении высокопоставленной клиентуры, для которой они собственно и издавались, теплоход «Кампари» был не обычным трамповым кораблем. На самом деле, он ни в каком смысле не был обычным кораблем. Это был, говоря скромными, незатейливыми и далекими от претенциозности словами рекламного проспекта, «среднего размера грузопассажирский теплоход, предлагающий самые роскошные каюты и лучшую кухню из всех кораблей, ныне плавающих по морям».

Сущий пустяк мешал большим пароходным компаниям, с «Кунард» во главе, предъявить «Голубой почте» иск за это абсурдное заявление — за абсолютное его несоответствие истине.

Выдумал все это президент «Голубой почты», лорд Декстер, в силу позорного эгоизма державший свои мозги при себе и не передавший своему сыну, нашему четвертому помощнику, и малой толики. Все конкуренты, алчным стадом бросившиеся примазываться к великому изобретению, признавали, что это — озарение гения. Лорд Декстер не спорил.

Началось все достаточно прозаично, еще в пятидесятые годы, на другом корабле «Голубой почты» — пароходе «Бренди». По некой странной причуде, объяснимой разве что с помощью психоанализа, лорд Декстер, сам отъявленный трезвенник, именовал свои корабли названиями различных вин и прочих спиртных напитков. «Бренди» был одним из двух кораблей «Голубой почты» на регулярной линии между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая роскошные пассажирские лайнеры, курсировавшие между Нью-Йорком и островами Карибского моря, и не найдя особой причины оставаться в стороне от этого прибыльного, сулящего доллары рынка, оборудовал на «Бренди» несколько кают и поместил рекламу в отдельных избранных американских газетах и журналах, прозрачно намекнув, что он заинтересован лишь в сливках общества. В числе достоинств своего корабля привел полное отсутствие на его борту оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе и званых вечеров. Только гений мог догадаться обернуть достоинством отсутствие стандартного набора увеселений, которого так или иначе не имел «Бренди». В качестве компенсации предлагалась только романтика трампового корабля, плывущего в никому не известном направлении. Это, кстати, не значило, что у корабля не было определенного маршрута, просто капитан держал у себя в голове названия портов захода и оглашал то или иное название только перед тем, как бросить якорь. Второй приманкой был телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Успех поначалу был фантастический. Говоря биржевым языком, акции шли нарасхват. Лорду Декстеру это не понравилось. К нему на корабль попадало слишком много не принадлежащих к сливкам общества, а только пробивающих себе дорогу в их ряды с низких ступеней лестницы, сколачивающих свой первый миллион честолюбцев. Настоящим сливкам такое соседство было не по нутру. Лорд удвоил цены. Потом утроил их и сделал приятное открытие, что в мире существует множество людей, готовых отдать практически все за то, чтобы быть исключительными и из ряда вон выходящими, да так, чтобы все знали, что они такие исключительные и из ряда вон выходящие. Лорд Декстер распорядился приостановить постройку своего нового корабля «Кампари» и велел спроектировать и оборудовать на нем дюжину кают, затмивших роскошью все, существовавшие до тех пор. Затем послал готовый корабль в Нью-Йорк в полной уверенности, что тот скоро окупит перерасход четверти миллиона фунтов при его создании. Как обычно, расчеты оправдались. Нашлись, конечно, подражатели, но с таким же успехом можно было воспроизвести Букингемский дворец, Большой Каньон или алмаз «Кохинор». Конкуренты остались далеко позади. Лорд Декстер нашел свой рецепт и придерживался его неукоснительно: комфорт, удобство, спокойствие, отличный стол и приятное общество. Что касается комфорта, то неправдоподобную роскошь кают надо было видеть, чтобы поверить, что такое возможно. Удобство, по мнению большинства пассажиров мужского пола, нашло свое идеальное воплощение в непосредственном соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа, печатающего последние биржевые сводки, и бара, обладающего, наверное, самым исчерпывающим запасом спиртного в мире. Спокойствие достигалось совершенной звукоизоляцией кают и машинного отделения, творческим подражанием королевской яхте в том смысле, что ни один приказ не отдавался в полный голос, а вся команда и стюарды неизменно были обуты в тапочки на губчатом резиновом ходу, а также отсутствием балов, оркестров, плясок и игр, расцениваемых пассажирами не столь высокого ранга необходимыми спутниками корабельной жизни. Отличный стол был заслугой двух коков, которые после длительных закулисных интриг соблазнились баснословными окладами и покинули: один — лучший отель Парижа, другой — посольство своей страны в Лондоне, чтобы теперь, ежедневно сменяя друг друга и соревнуясь, создавать шедевры кулинарного искусства, с завистью обсуждаемые во всем западном полушарии.

Другие судовладельцы, конечно, могли преуспеть в воспроизведении некоторых, а то и всех этих качеств, хотя почти наверняка не на том уровне. Но лорд Декстер был не обычным судовладельцем. Он был, как уже говорилось, гением и еще раз доказывал это своим умением заполучить к себе на корабль нужных людей.

«Кампари» не сделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не значилась особа, ранг которой мог быть от «видной» до «всемирно известной». Для особ резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политические деятели, министры, ведущие звезды сцены и экрана, модные писатели и художники, если они выглядели пристойно и были знакомы с бритвой, а также второразрядные представители английской аристократии путешествовали в этой каюте по значительно сниженным расценкам. Особы же королевского ранга, экс-президенты, экс-премьеры, знать с титулом герцога и выше вообще ездили бесплатно.

Говорили, что, если всем пэрам Англии, состоящим в списке заявок на места на «Кампари», можно было бы одновременно предоставить каюты, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли следует добавлять, что в бесплатном гостеприимстве лорда Декстера не было ни капли филантропии. Соответственным образом повышалась цена на остальные одиннадцать кают, достаточно обеспеченные обитатели которых были готовы отдать все что угодно за возможность путешествовать в обществе столь благородных персон.

Через несколько лет плавания наш контингент состоял в основном из завсегдатаев. Некоторые катались по три раза в год — достаточно веское подтверждение величины их банковских счетов. К этому времени попасть в списки пассажиров «Кампари» стало труднее, нежели в самый закрытый клуб в мире. Не называя вещи своими именами, лорд Декстер сумел собрать в кучу самых отъявленных снобов из финансового и политического мира и успешно цедил золото из этой шайки.

Я приладил салфетку и оглядел собравшихся за белоснежным столом. В пышной столовой на сизо-серых бархатных креслах живьем сидело не менее пятисот миллионов долларов. Даже, пожалуй, ближе к тысяче. Один старик Бересфорд стоил около трети миллиарда.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций «Харт-Маккормик Майнинг», сидел там же, где и обычно во время многочисленных его прежних рейсов, справа от стола капитана, на самом почетном месте, которое он занял не в силу своих миллионов, а по личному капитанскому настоянию. В каждом правиле есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из возведенной в правило антипатии капитана Буллена к своим пассажирам. Высокий, худой, спокойный человек с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, оттеняющих загорелую лысину, и живыми карими глазами на продубленном солнцем морщинистом лице, Бересфорд был заинтересован лишь в спокойствии, комфорте и кухне. Компания великих мира сего была ему совершенно до лампочки. Этот-то факт особенно и импонировал капитану Буллену, полностью разделявшему это чувство. Бересфорд поймал мой взгляд.

— Добрый вечер, мистер Картер, — в противоположность своей дочери, он не старался заставить своего собеседника поверить, будто разговором ему оказывают величайшее благодеяние. — Как прекрасно снова выйти в море, не правда ли? А где наш капитан?

— Трудится, мистер Бересфорд. Мне поручено передать его извинения обществу. Он не мог покинуть мостик.

— Он на мостике? — сидевшая напротив мужа миссис Бересфорд повернула голову. — Мне казалось, что в это время обычно вы несете вахту, мистер Картер?

— Это так, — я улыбнулся ей. Не знавшая меры в драгоценностях и неуместном роскошестве нарядов, миссис Бересфорд, полная крашеная блондинка, прилично в свои пятьдесят сохранившаяся, постоянно находилась в добром расположении духа, мило шутила и относилась ко всем с равной добротой. Это была ее первая поездка, но она уже успела стать моей любимой пассажиркой. — К сожалению, здесь вокруг столько отмелей, рифов и коралловых островов, что капитан Буллен не решается кому-либо передоверить штурвал, — я не стал добавлять, что будь это ночью, когда пассажиры мирно почивают, капитан Буллен не преминул бы улечься спать, нисколько не волнуясь за компетентность своего старшего помощника.

— А я думала, что старший помощник обладает достаточной квалификацией, чтобы вести корабль, — в очередной раз с очаровательной улыбкой поддела мисс Бересфорд, невинно уставив на меня взгляд неправдоподобно огромных зеленых глаз. — А если с капитаном что-нибудь случится? У вас же есть удостоверение на право вождения судов?

— Есть. У меня также есть шоферские права, но тем не менее вы не заставите меня сесть за руль автобуса в час пик в Манхэттене.

Старик Бересфорд усмехнулся. Мисс Бересфорд задумчиво созерцала меня некоторое время, затем склонилась над салатом. Человек, сидевший подле нее, положил вилку, установил голову в такое положение, чтобы выдающийся орлиный нос не мешал ему меня лицезреть, и высоким голосом, нарочито отчетливо произнося слова, сказал:

— Должен заметить, старший помощник, что ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

Обращение «старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартуэльский значительную долю проводимого на борту «Кампари» времени тратил на то, что ставил людей на место. С его стороны это было довольно неблагодарно, принимая во внимание, что путешествие не стоило ему ни пенса. Против меня лично он ничего не имел, просто демонстративно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех, весьма значительных сумм, что он зарабатывал, заманивая стадо досужих туристов в свое родовое поместье, никак не хватало, чтобы расплатиться с долгами. В то же время женитьба на мисс Бересфорд разом и навеки ликвидировала бы все материальные затруднения. Бедному герцогу приходилось тяжело. Хотя умом он и понимал желанность мисс Бересфорд, непослушные глаза то и дело косились на экстравагантные, изобильные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки, в очередной раз разведенной кинодивы, соседствовавшей с ним с другого боку.

— Мне тоже так кажется, сэр, — признался я. Капитан Буллен отказывался обращаться к нему «Ваша светлость», и будь я проклят, если соглашусь на подобные слова. — Я просто ничего лучшего в тот момент не смог придумать.

Он кивнул, удовлетворенный, и продолжил атаки на свой салат. Старый Бересфорд наблюдал за ним оценивающе, миссис Бересфорд — с улыбкой, мисс Харкурт, киноактриса, — с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с затейливо растрепанной прической.

Блюда сменяли одно другое. В этот вечер на камбузе командовал Антуан. Блаженная тишина, повисшая в салоне, была лучшим свидетельством его искусства. Легконогие индийцы-официанты бесшумно двигались по пушистому темно-серому ворсу персидского ковра, еда появлялась и исчезала, как в сказке. В самый подходящий момент возникала рука с бутылкой самого подходящего вина. Не для меня, правда. Я пил содовую. Так было записано в контракте.

Подали кофе. С этого момента мне надо было отрабатывать свое жалованье. Когда на камбузе нес вахту Антуан и был в форме, застольная беседа сводилась в основном к одобрительному мычанию да бессвязным возгласам восторга, которые только и нарушали благоговейную тишину, царящую в этом храме пищи. Торжественное молчание длилось обычно минут сорок, редко дольше. Я до сих пор не встречал еще богатого человека, который бы не любил поболтать дружески, весело и предпочтительно о собственных достоинствах. А первым партнером для поддержания подобной беседы неизменно оказывался сидящий во главе стола офицер.

Я осмотрелся, желая угадать, кто первый закрутит шарманку. Миссис Харбрайд — настоящая ее скандинавская фамилия была совершенно непроизносимая — худая, костлявая, прямая, как жердь, шестидесятилетняя дама, сколотившая состояние на безумно дорогих и до изумления бесполезных косметических средствах, которые благоразумно предпочитала не употреблять сама? Мистер Гринстрит, ее муж, бесцветная личность с серым, невыразительным лицом, женившийся на ней по одному богу известной причине, будучи сам весьма состоятельным человеком? Тони Каррерас? Его отец, Мигель Каррерас? За моим столом, вместе с Кертисами, которых, как и Гаррисонов, столь неожиданно отозвали из Кингстона, всегда сидело шестеро, но сейчас старик на коляске к общему столу не выходил, а ел в каюте в компании своих сиделок. Четверо мужчин и одна женщина — неудачное соотношение за столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

— Цены «Кампари» совершенно чудовищны, мистер Картер, — он спокойно раскурил свою сигару. — Грабеж на большой дороге — только так их можно назвать. С другой стороны, кухня соответствует рекламе. У вашего шефа божественный дар.

— «Божественный», сэр, пожалуй, самое точное слово. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, возможно, Энрике.

— Энрике?

— Нашего второго шефа. Его вахта завтра.

— С моей стороны, пожалуй, невежливо, мистер Картер, давать оценку правдивости рекламы «Кампари»? — судя по улыбке, фраза не таила никакого подвоха.

— Напротив. Но лучше всего это сделать через двадцать четыре часа.

Энрике вас убедит скорее, чем я.

— Один-ноль в вашу пользу, — он снова улыбнулся и протянул руку к бутылке «Реми Мартэна». Во время кофе официанты исчезали из зала. — А как насчет цен?

— Они ужасны, — я говорил так всем пассажирам, и всем это, по-видимому, нравилось. — Мы предлагаем то, что не может предложить ни один корабль в мире, но цены у нас все же скандальные. Мне говорили это примерно десять человек из присутствующих здесь. Кстати, большинство из них по меньшей мере третий раз на борту.

— Вы можете убедить любого, мистер Картер, — вмешался Тони Каррерас. Говорил он именно так, как и можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, низким, звучным голосом. Он посмотрел на отца: — Помнишь список очередников в конторе «Голубой почты»?

— А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. По крайней мере, половина всех миллионеров Центральной и Южной Америк. Нам просто повезло, мистер Картер, что мы единственные смогли воспользоваться столь внезапно представившейся возможностью после отъезда с Ямайки наших предшественников по каюте. Не могли бы вы, хотя бы схематично, ознакомить нас с маршрутом?

— Предполагается, что это одно из наших достоинств, сэр. Нет установленного маршрута. Расписание зависит в основном от наличия груза и пункта его доставки. Одно могу сказать: мы придем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров поднялось на борт именно там, а пассажиры любят, когда их привозят обратно, — насчет Нью-Йорка он и сам знал, потому что туда везли гробы. — Может быть, мы остановимся в Нассау. Все зависит от того, как пожелает капитан. Компания предоставила ему большие права в смысле выбора маршрута с учетом просьб пассажиров и сводок погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или совсем скоро наступит. Если сводки будут плохие, капитан Буллен уйдет в открытое море и сделает Нассау ручкой, я улыбнулся. — Среди других достоинств теплохода «Кампари» немаловажно то, что мы не мучаем наших пассажиров морской болезнью, разве только когда это совершенно неизбежно.

— Разумно, весьма разумно, — пробормотал Каррерас и оценивающе поглядел на меня. — Но, насколько я понимаю, в порты Восточного побережья мы один-два захода сделаем?

— Не имею представления, сэр. Обычно делаем. Опять все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

— Они все еще его не поймали, — громогласно констатировала мисс Харбрайд. Воинственный патриотизм свежеиспеченной американки требовал выхода. Она осуждающе оглядела своих соседей по столу, как будто мы были виноваты в этой истории. — Невероятно. Совершенно невероятно. Я до сих пор в это не верю. Американец в тринадцатом поколении!

— Мы слышали об этом, субъекте, — как и его отец, Тони Каррерас получал образование, очевидно, в одном из университетов Новой Англии, но в отношении к английскому языку был менее щепетилен. — Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

— Пока он в бегах, любой корабль, отходящий от Восточного побережья, тщательнейшим образом осматривается в поисках его самого и «Твистера». Ни один корабль не избегает длительного обыска, суда простаивают, владельцы теряют деньги и отказываются платить докерам. Те забастовали, и все идет к тому, что после перепалки с судовладельцами они будут бастовать, пока не поймают Кэролайна.

— Предатель! — воскликнула мисс Харбрайд. — Тринадцать поколений!

— Поэтому мы будем держаться в стороне от Восточного побережья? предположил Каррерас-старший. — До тех пор, по крайней мере?

— Как можно дольше, сэр. Но Нью-Йорк — наша обязанность. Когда — я не знаю. Если там все еще будет забастовка, придется подниматься до реки Святого Лаврентия. Сейчас трудно сказать.

— Романтика, тайны и приключения, — улыбнулся Каррерас. — В точности, как в вашей рекламе, — он посмотрел через мое плечо. — Наверно, этот посетитель к вам, мистер Картер.

Я повернулся на стуле. Посетитель был действительно ко мне. Рыжик Вильяме — Рыжик из-за своей буйной копны огненных волос — приближался ко мне в безупречно отглаженных белых брюках, твердо держа в левой руке белоснежную фуражку. Рыжику, нашему младшему кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и крайне исполнителен.

— В чем дело, Рыжик? — столетней давности инструкция предписывала обращаться к кадетам только по фамилии, но Рыжика никто иначе не звал. Это было бы просто противоестественно.

— Капитан просил передать всем свои наилучшие пожелания, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

— Я скоро буду. — Рыжик сделал поворот кругом, а я заметил, как вдруг заблестели глаза Сьюзен Бересфорд. Это, как правило, предвещало какую-нибудь колкость в мой адрес. Можно было предположить, что на этот раз она пройдется насчет моей незаменимости, насчет незадачливого капитана, призывающего в Критический момент своего верного слугу, и хотя я не считал, что она относится к тому роду девиц, которые могут начать подобные разговоры при кадете, уверенности в том у меня не было никакой. На всякий случай я быстренько поднялся, пробормотав:

— Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены, — и торопливо последовал за Рыжиком. Он ждал меня в коридоре.

— Капитан в своей каюте, сэр. Он приказал вам явиться туда.

— Что? Ты же мне сказал…

— Я знаю, сэр. Он приказал мне так сказать. На мостике мистер Джеймисон, — Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником, — а капитан Буллен в своей каюте. С мистером Каммингсом.

Теперь я припомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его столом, хотя в начале обеда он безусловно там был. Апартаменты капитана помещались непосредственно под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучав в полированную тиковую дверь, услышал сердитый ответ и вошел. «Голубая почта», несомненно, хорошо содержала своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит по натуре, ни разу не жаловался на то, что его избаловали. Каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных в лучших миллионерских традициях. Гостиная, в которой я очутился, была этому великолепным примером. Рубиново-красный ковер, в котором по щиколотку утопала нога, пурпурные шторы, панели полированного клена на стенах, балки мореного дуба по потолку, дубовые, отделанные кожей кресла и диван. Капитан Буллен посмотрел на меня. Он не выглядел человеком, наслаждающимся роскошью своего жилища.

— Какие-то неприятности, сэр? — спросил я.

— Садитесь, — он махнул рукой на кресло и вздохнул. — Серьезные неприятности. Бенсон Нога-Бананом пропал. Уайт сообщил десять минут назад. Имя Бенсон Нога-Бананом могло принадлежать какой-нибудь дрессированной обезьяне, в лучшем случае — профессиональному борцу в захудалом провинциальном цирке. На самом деле оно принадлежало нашему учтивому, холеному, многоопытному старшему стюарду Фредерику Бенсону. Бенсон обладал вполне заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины. Именно один из его обиженных подчиненных в процессе получения жестокого, но вполне справедливого разноса, уставя очи долу, обратил внимание на кривизну ног своего начальника и перекрестил его, как только тот повернулся к нему спиной. Кличка прилипла во многом благодаря ворчливости и неуживчивому характеру Бенсона. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, чтобы кто-нибудь, а тем более подчиненный переспрашивал, повторял или комментировал его слова. Вместо этого я посмотрел на человека, сидевшего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, толстый, дружелюбный и весьма расчетливый ирландец, был вторым после Буллена человеком на корабле. Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс никогда не старался это подчеркнуть. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы на вес золота, но Каммингс был вообще бесценным сокровищем. За три года его пребывания на «Кампари» мы почти не имели трений или недоразумений между пассажирами, а тем более жалоб с их стороны. Говард Каммингс был гением увещеваний, компромиссов, успокоения взбудораженных чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрезать себе правую руку, нежели отпустить Каммингса с корабля.

Тому, что я посмотрел на Каммингса, было три причины. Он знал все, что происходило на «Кампари», начиная с секретных сделок в телеграфном салоне и кончая сердечными переживаниями юнги машинного отделения. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Ноги-Бананом. Каммингс перехватил мой взгляд и покачал темной головой.

— Извини, Джонни. Я знаю не больше тебя. Видел его незадолго до обеда, было минут десять восьмого, когда я пропускал стаканчик с пассажирами за стойкой. — Стаканчик Каммингса наливался из специальной бутылки из-под виски, наполненной всего лишь имбирным пивом. — Уайт только что был здесь. Говорит, что видел Бенсона в каюте номер шесть во время вечерней уборки примерно в восемь двадцать — полчаса назад, нет, теперь уже почти сорок минут. Уайт ожидал вскорости встретить его, поскольку они с Бенсоном имели давнишнюю привычку в случае хорошей погоды выкуривать вдвоем по сигарете на палубе, пока пассажиры обедают.

— В определенное время? — прервал я.

— Точно. Восемь тридцать, около того, никогда не позднее тридцати пяти. А сегодня нет. В восемь сорок Уайт пошел за ним в каюту. Никаких следов. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока без успеха. Он послал за мной, а я пришел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Как всегда, когда подвернется грязная работенка, он посылает за старым, верным Картером. Я взглянул на Буллена.

— Обыск, сэр?

— Так точно, мистер. Чертовская неприятность. Одна дьявольщина за другой. Только тихо, если можно.

— Конечно, сэр. Могу я получить в свое распоряжение Вильсона, боцмана, несколько стюардов и матросов?

— Вы можете получить хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, — проворчал Буллен.

— Есть, сэр, — я повернулся к Каммингсу. — Как у него со здоровьем?

Головокружениям, обморокам, сердечным приступам не подвержен?

— Плоскостопие, и только, — улыбнулся Каммингс. Настроение не очень-то располагало его к улыбкам. — Прошел месяц назад ежегодное медицинское обследование у доктора Марстона. Здоров на все сто. Плоскостопие — это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену.

— Можно мне сначала, сэр, получить полчаса, ну двадцать минут, на небольшой, тихий осмотр? Вместе с мистером Каммингсом. И ваше дозволение заглядывать куда угодно, сэр?

— Боже мой! Всего лишь через два дня после передряги на Ямайке! Помните, как ерепенились наши пассажиры, когда таможня с американскими ВМС шарили по их каютам? Совету директоров это понравится, — он устало поднял на меня глаза. — Полагаю, вы имеете в виду пассажирские каюты?

— Мы все сделаем тихо, сэр.

— Двадцать минут, в таком случае. Меня найдете на мостике. Если можете, постарайтесь не наступить кому-нибудь на больную мозоль.

Мы вышли, спустились на палубу «А» и повернули направо в стофутовый центральный коридор, в который выходили двери кают. Их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора туда-сюда нервно вышагивал Уайт. Я кивнул ему, и он торопливо подошел к нам — худой, лысоватый субъект с застывшим выражением муки на лице, страдающий от суммарного действия хронического расстройства желудка и собственного избытка старательности.

— У вас все ключи, Уайт? — осведомился я.

— Так точно, сэр.

— Прекрасно, — я кивнул на первую дверь направо, каюту номер один по левому борту. — Можете открыть?

Он открыл. Я проскочил вслед за ним, за мной Каммингс. Зажигать свет нужды не было, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», заплативших незнамо сколько за билеты, гасить свет в каютах было вполне бесполезно да к тому же оскорбительно для них.

В каютах «Кампари» не было коек в полном смысле этого слова. Достойные королей, массивные кровати с пологом, на четырех солидных тумбах, снабжались автоматически поднимающимися в случае качки стенками. Оперативность метеорологической службы, эффективность наших стабилизаторов системы Денни-Брауна, предоставленная капитану Буллену инициатива уходить от плохой погоды так ни разу и не позволили испытать эти стенки в деле. Морская болезнь на борт «Кампари» не допускалась.

Каюта состояла из спальни, гостиной и ванны. К гостиной примыкала еще одна комната. Все иллюминаторы выходили на левый борт. За минуту мы прошлись по всем комнатам, заглядывая под кровати, в буфеты, в шкафы, за занавески — везде, одним словом. Ничего. Мы вышли.

Очутившись в коридоре, я кивнул на противоположную дверь. Номер два.

— Теперь сюда, — скомандовал я Уайту.

— Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Им отнесли три подноса еды сегодня вечером, позвольте припомнить, да, в восемнадцать пятнадцать. Мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, дал указание, чтобы их не тревожили до утра, — Уайт был в восторге от этой инструкции. — Да, сэр, весьма строгое указание.

— Каррерас? — я посмотрел на начальника хозяйственной службы. — Какое он имеет к этому отношение?

— Вы разве не слышали? Оказывается, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм этой страны — «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, — тот самый джентльмен преклонных лет из этой каюты. Говорят, что его уже восемь лет как разбил паралич, а характер у него и прежде был несносный. Все это время он сидел на шее у сына и невестки — Сердан-младший, кстати, второй человек в фирме после Каррераса — и надоел им до последней крайности. Как я понимаю, Каррерас вывез старичка на прогулку, в основном чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверно, и дал Бенсону такие указания.

— Мне как-то не показалось, что он уже собрался отдать богу душу, сказал я. — Никто не хочет его прикончить, мы просто зададим ему несколько вопросов. Или сиделкам. — Уайт открыл было рот, чтобы запротестовать, но я бесцеремонно отодвинул его рукой и постучал в дверь.

Нет ответа. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, громче. Уайт подле меня весь кипел от негодования и неодобрения. Я не обращал на него внимания и уже заносил руку для нового, серьезного удара, когда услышал шаги, и неожиданно дверь распахнулась внутрь.

Дверь открыла та сиделка, что покороче, — толстушка. На голове у нее был напялен ветхозаветный белый полотняный чепчик с ленточками, одной рукой она придерживала края большого шерстяного пледа, открывавшего лишь носки шлепанцев. Комната у нее за спиной тонула в полумраке, но я успел заметить, что там находятся две кровати, одна из которых измята. Свободная рука, которой сиделка усиленно терла глаза, делала вывод о ее времяпрепровождении очевидным.

— Приношу вам искренние извинения, мисс. Не предполагал, что вы спите. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш старший стюард. Возможно, вы что-нибудь видели или слышали и это могло бы нам помочь.

— Пропал? — она крепче ухватилась за свой плед. — Вы имеете в виду… вы имеете в виду, что он исчез?

— Скажем проще: мы не можем его найти. Можете вы нам помочь?

— Не знаю. Я спала. Видите ли, — объяснила она, — мы по очереди дежурим по три часа у постели мистера Сердана. Ему необходим постоянный присмотр. Я пробовала немного уснуть, прежде чем сменить мисс Вернер.

— Прошу прощения, — повторил я, — так вы ничего не можете нам сказать?

— Боюсь, что нет.

— Может быть, ваша подруга, мисс Вернер, сможет?

— Мисс Вернер? — она раскрыла в изумлении заспанные глаза. — Но мистера Сердана нельзя…

— Пожалуйста. Дело достаточно серьезное.

— Хорошо, — как все опытные сиделки, она знала, когда можно спорить, а когда нужно уступить. — Но я должна попросить вас вести себя потише и ни в коем случае не раздражать мистера Сердана.

Она ничего не сказала о возможности того, что мистер Сердан сам будет нас раздражать, а ей следовало бы нас предупредить. Когда через открытую дверь мы прошли в спальню, он сидел в кровати. Перед ним на одеяле лежала книга. Яркое бра над изголовьем освещало сверху малиновый ночной колпак с кисточкой, а лицо оставалось в тени, глубокой, но все же недостаточно глубокой, чтобы скрыть злой взгляд из-под кустистых бровей. Мне показалось, что злой взгляд является столь же неотъемлемой принадлежностью его лица, как и мясистый клюв носа, свешивающегося на пышные седые усы. Приведшая нас сиделка собиралась было приступить к церемонии представления, но Сердан заставил ее умолкнуть повелительным взмахом руки. Суровый старикан, подумал я, к тому же сквалыга и неважно воспитан. — Надеюсь, вы в состоянии объяснить вашу возмутительную дерзость, сэр, — от ледяного его тона озноб пробрал бы и белого медведя. — Ворваться без разрешения в мою личную каюту!

Он перевел пронзительный взгляд на Каммингса.

— И вы, вы здесь! Вам же был приказ, будьте вы прокляты! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

— Не могу выразить, как я огорчен, мистер Сердан, — мягко сказал Каммингс. — Только из ряда вон выходящие обстоятельства…

— Чушь! Аманда! Вызовите по телефону капитана. Немедленно!

Длинная, худая сиделка, расположившаяся рядом с кроватью на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязанье — почти готовый бледно-голубой свитер, но я жестом показал ей оставаться на месте.

— Сообщать капитану нет необходимости, мисс Вернер. Он и так все знает и сам нас сюда послал. У нас к вам и мистеру Сердану лишь одна маленькая просьба.

— А у меня к вам, сэр, лишь одна совсем маленькая просьба, — его голос сорвался на фальцет, то ли от возбуждения, то ли от гнева, то ли просто от старости, то ли от всех этих причин вместе взятых. — Убирайтесь отсюда к черту!

Я хотел было глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, но так как за этой двух-, трехсекундной паузой неизбежно последовал бы новый взрыв, сказал сразу:

— Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или мисс Вернер каких-нибудь странных, необычных звуков в последний час. Возможно, вы что-то видели. Пропал наш старший стюард. До сих пор мы не можем найти удовлетворительного объяснения его исчезновению.

— Пропал, как же! — фыркнул Сердан. — Напился, небось, или дрыхнет. И после некоторого раздумья: — А вернее всего и то, и другое.

— Он не из таких, — спокойно возразил Каммингс. — Вы можете нам помочь?

— Мне очень жаль, сэр, — мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хриплого голоса. — Мы ничего не видели и не слышали. Ничего такого, что могло бы вам помочь. Но если мы можем что-нибудь сделать…

— Ничего вам не надо делать, — грубо прервал ее Сердан, — кроме собственной работы. Мы не можем вам помочь, джентльмены. Спокойной ночи. Выйдя в коридор, я наконец-таки осуществил свое намерение глубоко вздохнуть и повернулся к Каммингсу.

— Мне совершенно наплевать, сколько этот дряхлый бойцовый петух платит за свои апартаменты, — со злостью сказал я. — Все равно с него берут слишком мало.

— Могу понять, почему Серданы-младшие были так довольны сбагрить его с рук хоть на немножко, — отозвался Каммингс. В устах всегда невозмутимого и дипломатичного хозяйственного начальника это был крайний предел осуждения человека. Он взглянул на часы. — Немногого мы добились. А через пятнадцать, двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вам продолжить здесь самому, а я с Уайтом пошел бы вниз?

— Ладно. Десять минут. — Я взял ключ у Уайта и принялся за оставшиеся четыре каюты, а Каммингс спустился палубой ниже, где находилось еще шесть.

Спустя десять минут, так ничего и не обнаружив в трех каютах из четырех, я очутился в последней, большой, ближе к корме по левому борту, которая принадлежала Джулиусу Бересфорду и его семейству. Обшарил спальню супругов Бересфордов, но опять с нулевым итогом, хотя и начал уже действительно шарить, разыскивая не столько, самого Бенсона, сколько любые следы его пребывания там. Тот же результат в гостиной и ванной. Я двинулся во вторую, меньшую спальню, которую занимала бересфордовская дочка. Ничего за шкафами, ничего за шторами, ничего за четырехтумбовым ложем. Подошел к кормовой переборке и раздвинул створки перегородки, превращавшей эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил про себя, не была обижена по части одежды. В гардеробе находилось что-то около шестидесяти, семидесяти вешалок, и ни на одной из них, готов поспорить, не висело ничего дешевле трех, а то и пяти сотен долларов. Я продирался сквозь Балансиаги, Диоры, Сен-Лораны, осматривая все вокруг. Ничего.

Я сомкнул створки и подошел к небольшому стоящему в углу шкафу. Он был полон мехов: шуб, накидок, палантинов. Зачем нужно было их тащить с собой в круиз по Карибскому морю, оставалось доя меня загадкой. Я положил ладонь на особенно великолепный экземпляр макси-длины, сдвигая его в сторону, чтобы просунуть голову внутрь, когда услышал позади себя легкий щелчок дверной ручки, и приятный голос сказал:

— Это действительно прекрасная норка, не правда ли, мистер Картер? В любой момент за нее можно получить столько, сколько вы зарабатываете за два года.

Глава 3

Вторник. 21.30–22.15.

Сьюзен Бересфорд была красавица, этого отрицать нельзя. Безупречный овал лица, высокие скулы, блестящие каштановые волосы, чуть более темные брови, неправдоподобно зеленые глаза: с такими данными она легко кружила головы всем офицерам на корабле. Кроме тех, кто уже успел от неразделенной любви потерять эту существенную принадлежность мужского туалета. Исключение составлял лишь один, по фамилии Картер. Лицо с постоянным выражением ироничной снисходительности для меня теряет все свое очарование.

Правда, в данный момент по этому поводу я не мог предъявить никаких претензий. Она была отнюдь не иронична и тем более не снисходительна. На загорелых щеках от гнева, а может и от страха, выступили два ярких, пунцовых пятна, лицо искривилось в гримасе, как у человека, увидевшего отвратительное насекомое у себя на подушке. Если я здесь чуточку и преувеличил, то, во всяком случае, дело к этому шло. Презрительная усмешка в углах рта была заметна и невооруженным глазом. Я отпустил норку и захлопнул дверцу шкафа.

— Нельзя так пугать людей, — укоризненно сказал я. — Вам следовало постучаться.

— Мне следовало… — у нее перехватило дыхание от моей наглости, ни о каком снисхождении не могло быть и речи. — Что вы собирались делать с этим манто?

— Ничего. Я не ношу норку, мисс Бересфорд. Мне она не идет. — Я улыбнулся, она нет. — Могу объяснить.

— Уверена, что можете, — она направилась к двери. — Только, думаю, вам лучше будет объясниться с моим отцом.

— Как вам будет угодно. Только поторопитесь. Мое дело срочное. Позвоните лучше по телефону. Или мне самому?

— Отстаньте вы со своим телефоном, — раздраженно воскликнула она, вздохнула, закрыла дверь и прислонилась к ней. Я вынужден признать, что любая дверь, в том числе и роскошная полированная дверь «Кампари», выглядит вдвое привлекательней, когда к ней прислоняется Сьюзен Бересфорд. Она покачала головой, затем посмотрела на меня снизу вверх своими поразительно зелеными глазами. — Могу вообразить что угодно, мистер Картер, но вот картина нашего уважаемого старшего помощника, выгребающего на спасательной шлюпке к необитаемому острову с моей норкой на задней банке, как-то не укладывается у меня в сознании. — Начинает приходить в себя, отметил я с удовлетворением. — Да и, кроме того, зачем она вам? Вон в той тумбочке не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов драгоценностей. — Не догадался. Да и по тумбочкам не лазил. Я ищу человека, которому стало плохо, и он лежит сейчас где-то без сознания, если не того хуже. А мне не приходилось встречать тумбочки, в которую бы влез Бенсон.

— Бенсон? Наш старший стюард? Этот милый человек? — она сделала два шага в моем направлении, и я с удивлением заметил тревогу в ее глазах. — Это он пропал?

Я рассказал ей все, что знал сам. Это не отняло много времени. Когда я закончил, она воскликнула:

— Ничего не понимаю! Сколько шуму из ничего! Он мог выйти прогуляться по палубе, сесть где-нибудь покурить, а вы почему-то начинаете шарить по каютам.

— Вы не знаете Бенсона, мисс Бересфорд. Никогда в жизни он не уходил с пассажирской палубы раньше одиннадцати вечера. Мы бы меньше всполошились, если бы узнали, что пропал вахтенный офицер с мостика или рулевой бросил штурвал. Подождите секунду, — я открыл дверь каюты, чтобы определить, откуда доносились голоса, и увидел в коридоре Уайта и другого стюарда. Уайт было обрадовался, увидев меня, но сразу помрачнел, когда заметил стоящую за мной Сьюзен Бересфорд. Священные для Уайта нормы приличия рушились одна за другой.

— Я вас искал, сэр, — сказал он укоризненно. — Меня послал мистер Каммингс. Внизу мы никакого успеха не добились, увы, сэр. Мистер Каммингс сейчас осматривает наши каюты, — он стоял несколько мгновений неподвижно, на лице его неодобрение быстро сменялось беспокойством. — Что мне теперь делать, сэр?

— Ничего. То есть то, что обычно. Вы на вахте, пока мы не найдем старшего стюарда, а сейчас появятся пассажиры. Пришлите через десять минут трех стюардов ко входу в коридор палубы «А». Один обыщет каюты офицеров на носу, второй — на корме, третий — камбузы и кладовки. Дождитесь только моего сигнала. Мисс Бересфорд, если вы разрешите, я воспользуюсь вашим телефоном.

Не ожидая разрешения, я снял трубку, вызвал каюту боцмана и обнаружил, что мне повезло. Он был в каюте.

— Макдональд? Старший помощник говорит. Не хотелось тебя беспокоить, Арчи, но у нас неприятности. Бенсон пропал.

— Старший стюард? — в его низком, размеренном голосе, который за двадцать лет в море ничуть не потерял своего горского акцента, было что-то неуловимо обнадеживающее. Скорее всего эффект заключался в полном отсутствии в его интонации возбуждения или удивления. Макдональд никогда и ни по какому поводу не бывал возбужден или удивлен. Для меня он был больше, чем просто верной опорой, это был самый важный человек на палубе корабля. И самый незаменимый. — Вы уже обыскали каюты пассажиров и стюардов?

— Да. Без толку. Возьми людей, не важно — с вахты или свободных, и прочеши все палубы. В такое время там отирается множество матросов. Проверь, не видел ли кто из них Бенсона или вообще что-нибудь необычное. Может, он заболел, может, упал и стукнулся. По моим данным, он на борту. — А если мы ничего не найдем? Снова проклятый обыск, так я понимаю, сэр?

— Боюсь, что да. Сможешь управиться за десять минут?

— Вне всякого сомнения, сэр.

Я повесил трубку, позвонил вахтенному механику, распорядился прислать людей на пассажирскую палубу, опять связался с Томми Вильсоном, затем попросил соединить меня с капитаном. Пока ожидал, мисс Бересфорд снова одарила меня улыбкой, сладчайшей, но в которой, по моему мнению, было слишком много ехидства.

— Господи, — восхищенно сказала она. — Какие мы деловые! Звонок туда, звонок сюда, четкие распоряжения. Генерал Картер готовит свою кампанию. Старший помощник открывается мне новой стороной.

— Такая большая и ненужная суматоха, — согласился я. — И все из-за какого-то стюарда. Только дело в том, что у него жена и трое детишек, которые по-прежнему уверены, будто он здоров и невредим.

Она покрылась краской до корней своих каштановых волос, и на мгновение мне показалось, что она собирается встать на цыпочки и залепить мне пощечину. Но она просто резко повернулась на каблуках, пересекла комнату по пушистому ковру и встала у иллюминатора, всматриваясь в темноту. Я никогда прежде не представлял, что спина может выражать такую гамму переживаний.

Капитан Буллен подошел к телефону. Голос его был по-обычному хрипл и сердит, но даже металлическая безликость телефона не могла скрыть его озабоченность.

— Какие успехи, мистер?

— Никаких, сэр. У меня наготове поисковая группа. Могу я начать через пять минут? Последовала пауза, затем он ответил.

— Придется, ничего не поделаешь. Сколько времени это у вас займет?

— Минут двадцать, полчаса.

— Не слишком ли вы торопитесь?

— Я не думаю, чтобы он от нас прятался, сэр. Ежели ему стало плохо или он по какой-то важной причине должен был уйти с пассажирской палубы, я надеюсь найти его в каком-нибудь вполне очевидном месте. Он хмыкнул:

— Я ничем не могу помочь? — наполовину вопрос, наполовину утверждение.

— Нет, сэр, — зрелище рыскающего по верхней палубе капитана, сующего нос под чехлы спасательных шлюпок, никак не могло увеличить доверия пассажиров к «Кампари».

— Хорошо, мистер. Если понадоблюсь, буду в телеграфном салоне. Постараюсь отвлечь пассажиров на время вашей работы, — это доказывало, что он в самом деле озабочен и притом серьезно. Он с большим удовольствием вошел бы в клетку с бенгальскими тиграми, нежели в салон для болтовни с пассажирами.

— Есть, сэр, — я повесил трубку. Сьюзен Бересфорд снова пересекла комнату и встала неподалеку, вкручивая непослушную сигарету в агатовый мундштук чуть ли не в фут длиной. Этот мундштук меня раздражал, как и все в мисс Бересфорд, в том числе и то, как она стояла, уверенно ожидая огня. Интересно было бы узнать, когда мисс Бересфорд в последний раз сама добывала огонь для собственной сигареты. Не было такого в последние годы, подумал я, и не будет, покуда в радиусе сотни ярдов от нее будет находиться хоть один завалящий мужичонка. Она дождалась огня, выпустила ленивое облачко дыма и заметила: — Группа для обыска? Должно, будет интересно. Можете на меня рассчитывать.

— Очень сожалею, мисс Бересфорд, — должен признаться, что в голосе моем этого сожаления не прозвучало. — Это дело команды. Капитану не понравится.

— И старшему помощнику тоже, не так ли? Можете не затруднять себя ответом, — она посмотрела на меня с вызовом. — Я ведь тоже могу быть вредной. Что, например, скажете, если сейчас сниму трубку и сообщу своим родителям, что застукала вас во время обыска наших личных вещей?

— Очень удачно будет с вашей стороны, миледи. Я знаю ваших родителей. Мне доставит большое удовольствие поглядеть, как вас отшлепают за то, что вы ведете себя, как капризный ребенок, когда в опасности жизнь человека.

В этот вечер краска на ее щеках появлялась и исчезала с регулярностью неоновых огней рекламы на Пикадилли. В данный момент щеки зажглись снова. Она и в малой степени не была такой сдержанной и независимой, какой ей хотелось казаться. Погасив только что закуренную сигарету, спокойно осведомилась: — Как вы смотрите на то, что я доложу о вашей непозволительной дерзости капитану?

— Тогда к чему стоять и попусту болтать об этом? Телефон у вас под рукой, — она не сделала попытки воспользоваться моим предложением, и я продолжал: — Откровенно говоря, миледи, вы и вам подобные мне противны. Вы пользуетесь состоянием своего отца и собственным привилегированным положением пассажира «Кампари», чтобы насмехаться, и чаще всего оскорбительно, над членами команды, которые не имеют возможности отплатить вам той же монетой. Они должны принимать это как должное, потому что они не такие, как вы. У них нет счетов в банках, зато есть семьи, которые надо кормить, матери, которых надо обеспечивать в старости. Они знают, что, когда мисс Бересфорд отпускает шутки на их счет, смущает их и злит, они должны улыбаться, а если не станут, она и ей подобные сделают так, что бедняги вылетят с работы.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросила она. На нее внезапно нашло какое-то оцепенение.

— Да все уже. Злоупотребление властью, даже в таком пустяке, вещь отвратительная. А когда кто-нибудь вроде меня дерзнет вам ответить, вы грозите ему увольнением, а ваша угроза — это почти состоявшееся увольнение. И это хуже, чем отвратительно, это просто низко.

Я повернулся и пошел к двери: сначала найду Бенсона, потом скажу капитану о своем уходе. «Кампари» и так уже надоел мне хуже горькой редьки.

— Мистер Картер!

— Да? — я обернулся, держа руку на ручке двери. Механизм окраски ее щек продолжал работать регулярно. На этот раз даже загар не скрывал ее бледности. Она подошла и положила ладонь мне на руку. Твердой ее руку я бы не назвал.

— Мне очень, очень жаль, — сказала она тихим голосом. — Не могла представить. Я люблю шутки, но не оскорбительные шутки. Я думала… я думала, это безобидно, и никто не был против. Мне и в голову не приходило лишать кого-нибудь работы.

— Ха-ха, — ответил я.

— Вы мне не верите, — все тот же тихий голос, ладонь по-прежнему у меня на руке.

— Конечно, верю, — неубедительно соврал я. И взглянул в ее глаза, что было серьезной ошибкой и крайне рискованным мероприятием. Впервые я обнаружил, что эти огромные зеленые глаза могли каким-то хитрым образом мешать человеку дышать. Мне, во всяком случае, они дышать не давали. — Конечно, верю, — повторил я. На этот раз убежденность в моем голосе ошеломила даже меня самого. — Пожалуйста, простите меня за резкость. Мне нужно спешить, мисс Бересфорд.

— Можно мне пойти с вами? Ну, пожалуйста.

— Да пропади все пропадом, идите, — раздраженно согласился я. Сумев отвести взгляд от ее глаз, я снова обрел способность дышать. — Идите, если хотите.

В носовом конце коридора, рядом с дверью в каюту Сердана, я наткнулся на Каррераса-старшего. Он курил сигару с тем довольным и умиротворенным видом, который неизменно снисходил на всех пассажиров после того, как Антуан завершал насыщение их желудков. — Вот вы где, мистер Картер, — воскликнул он. — А мы недоумевали, почему вы не вернулись к столу. Позволю себе спросить, что случилось? У входа на пассажирскую палубу собрались матросы. Мне казалось, что правила запрещают…

— Они ожидают меня, сэр. Бенсон — вы, вероятно, его еще не встречали, это наш старший стюард, — он исчез. Снаружи собралась поисковая группа. — Пропал? — седые брови полезли вверх. — Куда он мог… да, да, конечно, вы сами не имеете представления, что с ним приключилось, иначе не устраивали бы этот поиск. Я могу помочь?

Я заколебался, вспомнив на секунду о мисс Бересфорд, уже пробившей себе дорогу в ряды участников поиска, и осознав, что теперь ничем не смогу остановить ораву других пассажиров, которые также пожелают участвовать. Наконец, я сказал: — Благодарю вас, мистер Каррерас. Вы, похоже, не тот человек, который может многое упустить.

— Мы одного поля ягода, мистер Картер. Пропустив мимо ушей эту загадочную фразу, я заторопился к выходу. Безоблачная ночь, черное небо, неправдоподобно густо усеянное звездами, нежный теплый ветерок с юга, легкая ленивая зыбь на море. Для наших стабилизаторов, свободно съедавших двадцать пять градусов во время тридцатиградусной качки, это был не соперник. Темная тень отделилась от тонувшей во мраке переборки. Ко мне подошел Арчи Макдональд, боцман. Несмотря на свои девяносто кило живого веса, он двигался легко, как балерина.

— Какие успехи, боцман?

— Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А на палубе сегодня вечером, между восемью и девятью, было по меньшей мере человек десять.

— Мистер Вильсон здесь? Ага, здесь. Мистер Вильсон, возьмите ребят из машинного отделения и троих матросов. На вас палуба и все, что ниже. Приступайте. Макдональд, мы с вами займемся верхними палубами. Левый борт ваш, правый — мой. Два матроса и кадет. Полчаса. Встречаемся здесь. Одного человека я послал проверить шлюпки. Почему это вдруг Бенсон возымел желание забраться в шлюпку, я не мог и вообразить. Разве что шлюпки всегда почему-то привлекают тех, кто хочет спрятаться, хотя, с другой стороны, было непонятно, чего это вдруг ему приспичило прятаться. Второй человек был послан рыскать по надстройке за мостиком. Сам я вместе с Каррерасом прошелся по помещениям шлюпочной палубы: радарной рубке, штурманской рубке, сигнальному мостику. Рыжик, наш младший юнга, отправился на корму в сопровождении мисс Бересфорд, которая, судя по всему, догадалась, что я разделить ее общество не рвусь. Зато Рыжик рвался. Он всегда рвался. Что бы ни говорила Сьюзен Бересфорд ему или о нем, ему было все равно. Он был ее рабом и не скрывал этого. Если бы она из любопытства попросила его прыгнуть с мачты в бассейн на палубе, он бы счел это для себя величайшей честью. Я живо представил себе, как он бродит по палубам подле Сьюзен Бересфорд и лицо его пламенеет под стать шевелюре. Выйдя из радарной рубки, я едва на него не натолкнулся. Он пыхтел, как будто прибежал черт знает откуда, и я должен был признать, что был не прав насчет окраски его физиономии. В полумраке палубы она казалась серой, как старая газета.

— Радиорубка, сэр, — он, задыхаясь, произнес эти слова и схватил меня за руку. Об этом в обычных обстоятельствах он и подумать-то не смел. — Пойдемте быстрее, сэр. Пожалуйста.

Я и так уже бежал.

— Вы нашли его?

— Нет, сэр. Там мистер Броунелл. — Это был наш старший радист. — С ним что-то случилось.

За десять секунд я домчался до радиорубки, проскочил мимо Сьюзен Бересфорд, бледным пятном видневшейся против двери, перепрыгнул через комингс и остановился.

Броунелл так вывернул реостат освещения, что лампа едва светилась. Радисты во время ночных вахт имеют обыкновение сидеть в темноте. Сам он склонился над столом, уронив голову на правую руку. Мне были видны только его плечи, волосы и маленькая плешь, являвшаяся несчастьем его жизни. Пальцы отведенной в сторону левой руки едва касались телефона прямой связи с мостиком. Ключ передатчика монотонно пищал. Я чуть подвинул его правую руку вперед, писк смолк. Попытался нащупать пульс в запястье вытянутой левой руки. Потом сбоку шеи. Затем обернулся к Сьюзен Бересфорд, по-прежнему стоявшей в дверях:

— У вас есть с собой зеркало? — Она молча кивнула, порылась в сумочке и вручила мне пудреницу с зеркальцем в крышке. Я вкрутил реостат на полную яркость, повернул голову Броунелла, подержал зеркальце около рта и ноздрей, поглядел на него и отдал обратно.

— С ним действительно что-то случилось, — сказал я уверенным голосом, прозвучавшим странно в этой обстановке. — Он мертв. Или я думаю, что он мертв. Рыжик, приведи сюда доктора Марстона, он обычно в это время в телеграфном салоне. Скажи капитану, если он там. Больше никому об этом ни слова.

Рыжик исчез, а на его месте в дверях, рядом с Сьюзен Бересфорд, возникла новая фигура. Каррерас. Он замер, занеся ногу над комингсом. — Бог мой! Бенсон!

— Нет, Броунелл. Радист. Мне кажется, он мертв. — На Тот маловероятный случай, что Буллен еще не спустился в салон, я снял трубку телефона с надписью «Каюта капитана» и стал ждать ответа, рассматривая привалившегося к столу мертвеца. Средних лет, жизнерадостный здоровяк, имевший один безобидный бзик, который заключался в преувеличенном внимании к собственной наружности и довел его однажды до покупки шиньона на свою плешь — общественное мнение корабля вынудило его вскоре сбросить камуфляж, Броунелл был на корабле одним из самых популярных и искренне любимых офицеров. Был? Уже не будет. Я услышал щелчок снимающейся трубки.

— Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы зайти в радиорубку? Срочно, пожалуйста.

— Бенсон?

— Броунелл. Мертв, сэр.

Пауза, затем щелчок. Я повесил трубку и потянулся к другому телефону, который предназначался для связи с каютами радистов. У нас было три радиста, и тот, который дежурил с полночи до четырех утра, обычно манкировал обедом в столовой, дабы насладиться им, лежа на койке. Голос отозвался:

— Питерc слушает.

— Старший помощник на проводе. Сожалею, что пришлось побеспокоить, но вам надо срочно явиться в радиорубку.

— В чем дело?

— Узнаете на месте.

Верхний свет был явно слишком ярок для помещения, в котором находится покойник. Я вывернул реостат, и на смену ослепительному белому сиянию пришло спокойное желтое свечение. В дверном проеме возникла голова Рыжика. Он не казался уже таким бледным, хотя может быть просто к нему было благосклонно мягкое освещение.

— Врач сейчас придет, сэр, — выпалил он, запыхавшись. — Только возьмет в лазарете свой чемоданчик.

— Спасибо. Сходи теперь и вызови боцмана. И не носись так, Рыжик, надорвешься. Кончилась спешка. Он ушел.

— Что произошло? Что с ним случилось? — тихим голосом спросила Сьюзен Бересфорд.

— Вам не следует здесь находиться, мисс.

— Что с ним случилось? — повторила она.

— Дело корабельного врача определить причину. На мой взгляд, смерть настигла его внезапно. Сердечный приступ, кровоизлияние в мозг или что-нибудь в этом роде.

Она вздрогнула и ничего не ответила. Мне самому покойник был не в диковинку, и все же какие-то мелкие мурашки и у меня поползли с шеи вниз по спине, и я ощутил нечто вроде озноба. Теплый ветерок всего за несколько секунд отчего-то стал значительно прохладнее.

Появился доктор Марстон. Ни беготни, ни даже поспешности от него ожидать не приходилось: это был неторопливый, размеренный человек с неторопливой, размеренной походкой. Великолепная седая шевелюра, аккуратно подстриженные седые усы, гладкое лицо без морщин, на удивление для его почтенного возраста, спокойные, внимательные, ясные голубые глаза, заглядывавшие вам прямо в душу. Каждому инстинктивно становилось ясно: вот врач, которому можно всецело довериться. Очередное свидетельство того, что инстинкты — вещь опасная, и лучше всего их всегда слушать… и поступать наоборот. Признаю, что уже первый взгляд на сего эскулапа приносил пациенту облегчение — тут все хорошо. Хуже могло получиться дальше: поддаться очарованию и вручить ему в руки свою жизнь. Смею заверить, что шанс не получить ее обратно был весьма реален. Эти проникновенные глаза не заглядывали под обложку «Ланцета», мимо них прошли все новинки медицины, начиная с довоенных лет. Да и не нужно им это было. Их обладатель и лорд Декстер вместе ходили в школу, воспитывались в закрытом интернате, учились в университете. Покуда рука его держала стетоскоп, о работе доктор Марстон мог не беспокоиться. Да и сказать по правде, когда дело доходило до лечения состоятельных старух, страдающих ипохондрией, ему не было равных на всех морях.

— Итак, Джон, — прогудел он. За исключением капитана Буллена, ко всем офицерам корабля он обращался только по имени, как строгий классный наставник обращается к способному ученику, за которым тем не менее нужен глаз да глаз. — В чем дело? Красавчик Броунелл захандрил?

— Боюсь, что дело хуже, доктор. Умер.

— Господи боже! Броунелл? Умер? Дай-ка мне посмотреть. Пожалуйста, прибавь свету, Джон. — Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил оттуда стетоскоп, прослушал Броунелла и там, и тут, пощупал пульс и выпрямился со вздохом. — В расцвете лет, Джон. И довольно давно уже. Здесь жарко, но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.

В дверях появился темный силуэт, который ввиду своих размеров мог принадлежать только капитану Буллену. Капитан стоял молча, прислушиваясь.

— Сердечный приступ, доктор? — осмелился предположить я. В полной некомпетентности его обвинить было нельзя, он просто устарел на четверть века.

— Дай-ка мне посмотреть, дай-ка мне посмотреть, — повторил Марстон, повернув голову Броунелла и разглядывая ее в упор. Он вынужден был смотреть в упор. На корабле каждый отлично знал, что при всей проникновенности своих голубых глаз Марстон был близорук, как крот, а очки носить отказывался. — Погляди-ка сюда. Язык, губы, глаза, цвет лица в первую очередь. Тут нет сомнения, никакого сомнения нет. Кровоизлияние в мозг. Крупное. В его-то годы. Сколько ему было, Джон?

— Сорок семь или восемь. Что-то в этом роде.

— Сорок семь. Всего сорок семь, — он покачал головой. — Все моложе и моложе люди уходят. Вот к чему приводят эти постоянные стрессы.

— А эта откинутая рука, доктор, — спросил я, — она ведь тянулась к телефону? Вы думаете…

— К сожалению, это лишь подтверждает мой диагноз. Почувствовал приближение этой пакости, пытался позвать на помощь, но все произошло слишком быстро. Бедный красавчик Броунелл! — он повернулся и заметил стоявшего в дверях Буллена. — А, вот и вы, капитан. Плохие дела, плохие дела. — Плохие дела, — угрюмо согласился Буллен. — Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь находиться. Вы замерзли и дрожите. Сейчас же идите к себе в каюту, — когда капитан Буллен говорил таким тоном, все бересфордовские миллионы переставали что-нибудь значить. — Доктор Марстон позднее даст вам снотворное.

— Возможно, мистер Каррерас будет так любезен, — начал я.

— Конечно, — Каррерас понял меня с полуслова. — Для меня большая честь проводить юную леди до ее каюты, — он с легким поклоном предложил ей руку. Она ухватилась за нее, не скрывая радости, и они удалились. Спустя пять минут в радиорубке все было приведено в порядок. Питерc сел на место покойника, доктор Марстон вернулся к своим миллионершам, светскую болтовню с которыми он регулярно перемежал принятием дозы забористого напитка, капитан отдал мне распоряжения, я сплавил их боцману, и Броунелл, обернутый в холстину, перекочевал в кладовую плотника.

На несколько минут я задержался в радиорубке и, болтая с насмерть перепуганным Питерсом, бегло просмотрел последние радиограммы. Все радиограммы записывались в двух экземплярах, оригинал шел на мостик, копия подшивалась в журнал.

Верхний листок не содержал ничего особо важного, просто предупреждение об ухудшении погоды к юго-востоку от Кубы: то ли намечался циклон, то ли нет. Обычное дело, да и слишком далеко, чтобы нас тревожить. Я поднял блокнот с бланками, лежавший около локтя Питерса.

— Можно я возьму это?

— Берите, — он был все еще слишком расстроен, чтобы хоть поинтересоваться, зачем он мне понадобился. — Тут в столе таких навалом.

Я вышел, погулял некоторое время туда-сюда по палубе и направился в каюту капитана, куда мне велено было прийти по завершении своих дел. Капитан сидел за столом в кресле, а на диванчике пристроились Каммингс и старший механик. Присутствие Макилроя, короткого, толстого ирландца, прической и выражением лица смахивавшего на веселого забулдыгу-монаха, означало, что капитан очень озабочен и собрал военный совет. Способности Макилроя не ограничивались машинами возвратно-поступательного действия. За пухлым, вечно смеющимся лицом скрывался ум, наверно самый проницательный на «Кампари». Тут я учитываю и мистера Джулиуса Бересфорда, который наверняка обладал достаточно проницательным умом, чтобы сколотить свои три сотни миллионов или сколько там у него было.

— Садитесь, мистер, садитесь, — проворчал Буллен. «Мистер» не означал, что я в черных списках, просто еще одно свидетельство озабоченности капитана. — Никаких пока следов Бенсона?

— Совершенно никаких.

— Чертов рейс! — Буллен махнул рукой на поднос с бутылкой виски и стаканами. — Угощайтесь, мистер, — непривычная щедрость и либеральность — лишнее доказательство, как он озабочен.

— Благодарю, сэр, — я угостился от души — когда еще такой случай представится? — и спросил: — Что мы будем делать с Броунеллом?

— Какого черта вы это спрашиваете? Что мы будем делать с Броунеллом?

У него нет родственников, уведомлять некого, никаких разрешений испрашивать не нужно. В главную контору сообщили. Погребение в море, на рассвете, пока не поднялись и не пронюхали пассажиры. Чтобы не испортить им их проклятый рейс.

— Не лучше ли доставить его в Нассау, сэр?

— Нассау? — он уставился на меня поверх своего стакана, потом осторожно поставил его на стол. — Разве из-за того, что один парень отдал концы, мы все теперь должны с ума посходить?

— Нассау или любая другая британская территория. Или Майами. Любое место, где компетентные власти, полицейские то бишь, смогут разобраться в деле.

— В каком деле, Джонни? — осведомился Макилрой, склонив на бок круглую, как мяч, голову.

— Вот именно, в каком деле? — тон Буллена был совершенно иной, нежели у Макилроя. — Просто потому, что поисковая партия до сих пор не нашла Бенсона, вы…

— Я распустил поисковую партию, сэр. Буллен откинулся назад на своем кресле, упершись о стол ладонями выпрямившихся рук.

— Вы распустили поисковую партию, — ласково сказал он. — А кто, черт возьми, дал вам право делать что-нибудь подобное?

— Никто, сэр. Но я…

— Зачем ты это сделал, Джонни? — снова вмешался Макилрой очень спокойно.

— Потому что мы никогда уже не увидим Бенсона. Живым то есть. Потому что он мертв. Убит.

Секунд десять никто ничего не говорил. Холодный воздух с необычно громким шумом вырывался из решетки кондиционера. Наконец, капитан спросил охрипшим голосом:

— Бенсон убит? Что вы хотите сказать этим «убит»?

— Хочу сказать, что его прикончили.

— Прикончили? Прикончили? — Макилрой беспокойно заерзал на своем диванчике. — Ты его видел? У тебя есть доказательства? Откуда ты можешь знать, что его прикончили?

— Я его не видел. И у меня нет никаких доказательств. Ни малейшей улики, — я взглянул на Каммингса, который не спускал с меня глаз, сцепив неожиданно побелевшие пальцы, и вспомнил, что Бенсон уже двадцать лет был его лучшим другом. — Но у меня имеются доказательства, что Броунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

На этот раз молчание тянулось еще дольше.

— Вы сошли с ума, — в конце концов с искренней убежденностью сказал Буллен. — Теперь, видите ли, и Броунелл тоже убит. Вы сошли с ума, мистер, помешались в своем сыщицком рвении. Вы слышали, что сказал доктор Марстон? Крупное кровоизлияние в мозг. Конечно, он не более чем врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать…

— Может, вы дадите мне все-таки закончить, сэр? — прервал я, словно соревнуясь с ним в грубости. — Знаю, что он врач. Также знаю, что у него неважно со зрением. А у меня все в порядке. Я заметил то, что он упустил: грязное пятно на воротничке рубашки Броунелла. Разве на этом корабле кто-нибудь хоть раз видел Броунелла с грязным воротничком? Красавчиком Броунеллом его ведь не так просто прозвали. Кто-то со страшной силой стукнул его чем-то тяжелым сзади по шее. Кроме того, я увидел небольшой синяк у него под левым ухом. Когда его доставили в кладовую, мы вместе с боцманом там его осмотрели и обнаружили точно такую же ссадину под правым ухом и песчинки под воротничком. Кто-то оглушил его мешком с песком, а потом, пока он был без сознания, пережал сонные артерии, и он умер. Пойдите и убедитесь сами.

— Чур, не я, — пробормотал Макилрой. Видно было, что даже ему изменило привычное самообладание. — Чур, не я. Я этому верю, полностью. Все это очень просто проверить. Верю, но все же не могу смириться.

— Что за чертовщина, старший? — Буллен сжал кулаки. — Ведь доктор сказал, что…

— Я не врач, — прервал его Макилрой, — но чувствую, что в обоих случаях симптомы практически одни и те же. Старину Марстона не в чем винить, — Буллен проигнорировал эти слова, смерив меня строгим начальственным взглядом.

— Слушайте, мистер, — задумчиво сказал он. — Вы что, переменили мнение? Когда я там был, вы же согласились с доктором Марстоном. Вы даже сами выдвинули предположение о сердечном приступе. Вы не показывали вида…

— Там были мисс Бересфорд и мистер Каррерас. Не хотел, чтобы они что-нибудь заподозрили. Если по кораблю пройдет слух, что мы подозреваем убийство, тогда убийцы окажутся вынужденными срочно принять меры, чтобы нанести нам упреждающий удар. Не знаю уж, что бы там они сделали, но, судя по прежним их действиям, предполагаю, что это нечто чертовски малоприятное.

— Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? — Буллен прекратил сжимать кулаки, но было видно, что в любой момент он может возобновить свое занятие. — Мисс Бересфорд вне всяких подозрений. Но Каррерас? И сын его? Только сегодня взошли на борт и при столь необычных обстоятельствах. Тут может быть какая-то связь.

— Нет ее. Я проверял. Каррерасы, и старший и младший, все два часа до того, как мы нашли Броунелла, провели сначала в салоне, а потом в телеграфном салоне. У них железное алиби.

— Кроме того, это было бы уж слишком очевидно, — согласился Макилрой. — Мне кажется, капитан, пришло время нам снять фуражки перед мистером Картером. Пока мы тут рассиживались и били баклуши, он бегал по всему кораблю и, кроме того, работал головой.

— Бенсон, — сказал капитан Буллен, не продемонстрировав желания снять фуражку. — Причем здесь Бенсон? Тут какая связь?

— Вот какая, — я подпихнул к нему лежавший на столе блокнот с бланками радиограмм. — Я проверил последнюю радиограмму, дошедшую до мостика. Обычное сообщение о погоде. Время 20.07. Но позже в этом блокноте было записано еще одно послание, как обычно — через копирку. Текст неразличим, но людям с современным криминалистическим оборудованием прочесть его — детская забава. Различим только отпечаток двух последних цифр. Поглядите сами. Совершенно ясный. Тридцать три. Это означает 20.33. В этот момент пришло сообщение настолько срочное, что Броунелл не стал ждать, как положено, вестового с мостика, а решил сам передать его по телефону. Вот почему он тянулся рукой к трубке, а не потому, что внезапно почувствовал себя плохо. И тут его убили. Кто бы это ни был, ясно, что он должен был убить. Просто оглушить Броунелла и выкрасть радиограмму он не мог, поскольку, придя в себя, тот немедленно передал бы ее содержание на мостик. Следовательно, это было, — добавил я задумчиво, чертовски важное сообщение.

— Бенсон, — нетерпеливо повторил Буллен. — Как насчет Бенсона?

— Бенсон оказался жертвой собственной привычки. Хью тут говорил, как Бенсон непременно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати девять, пока пассажиры обедают. Обычное место его прогулки как раз под радиорубкой. Радиограмма пришла, и Броунелл был убит как раз в течение этих минут. Должно быть, Бенсон услышал или увидел что-то странное и пошел проверить. Возможно, он даже стал свидетелем убийства. Поэтому тоже должен был умереть.

— Но почему? — возмутился Буллен. — Он все еще не верил ни единому моему слову. — Почему, почему, почему? Почему его убили? Почему это сообщение было так отчаянно важно? Вся эта история — бред сумасшедшего. И что, в конце концов, могло быть в этой радиограмме?

— Чтобы выяснить это, нам и надо идти в Нассау, сэр.

Буллен посмотрел на меня, потом на стакан, решил, очевидно, что предпочитает его содержимое мне, вернее тем дурным новостям, что я принес, и в два глотка с ним расправился.

Макилрой к своему не притронулся. Целую минуту, наверно, он крутил его в руках, рассматривал и наконец сказал:

— Ты немногое упустил, Джонни. Но об одном все же не подумал. Сейчас на вахте в радиорубке Питерc, не так ли? Откуда тебе известно, что то же сообщение не придет снова? Может быть, оно требовало подтверждения о приеме. Если это так и подтверждения не было, наверняка оно придет еще раз. Где в таком случае гарантия, что с Питерсом обойдутся повежливее?

— Боцман — гарантия, стармех. Он сидит в укромном уголке в десяти ярдах от радиорубки со свайкой в руке и жаждой мести в сердце. Эти дети гор — весьма злопамятный народ. Вы знаете Макдональда. Упокой, господи, душу каждого, кто осмелится появиться невдалеке от радиорубки.

Буллен плеснул себе еще виски, устало улыбнулся и взглянул на широкую коммодорскую нашивку на рукаве своего кителя.

— Мистер Картер, мне сдается, нам пора меняться кителями, — в его устах это было самое глубокое извинение, на которое он мог отважиться. Обычно его не хватало и на это. — Как вам понравится с этой стороны моего стола?

— Подходяще, сэр, — согласился я. — Особенно если вы при этом возьмете на себя развлечение пассажиров. — В таком случае, лучше останемся каждый при своем занятии, — легкая улыбка едва тронула его губы. — Кто на мостике? Джеймисон? Примите вахту, старший.

— Позднее, с вашего позволения, сэр. Мне осталось расследовать еще одно дело, самое важное. Но я не знаю даже, как подступиться.

— Только не вздумайте сообщить мне еще о каком-то происшествии, мрачно сказал Буллен.

— Просто у меня было немного времени поразмыслить над этим, вот и все. К нам в радиорубку пришло сообщение настолько важное, что его надо было перехватить любой ценой. Но откуда кто-то мог знать, что оно должно прийти? Единственный путь радиограмме попасть на «Кампари» — через наушники на голове Броунелла. И все же кто-то принимал эту радиограмму в тот же момент, что и Броунелл. Обязан был принимать. Броунелл потянулся к телефону звонить на мостик сразу, как записал сообщение в блокнот, и сразу, как потянулся, был убит. Где-то на «Кампари» есть другой приемник, настроенный на ту же волну, и это где-то находится поблизости от радиорубки, поскольку подслушивающий успел добраться туда за считанные секунды. Проблема — найти приемник.

Буллен посмотрел на меня. Макилрой посмотрел на меня. Затем они посмотрели друг на друга. Макилрой возразил:

— Но радист же все время меняет длину волны. Откуда мог кто-нибудь знать, на какой волне он работает в данный момент?

— Откуда вообще может кто-нибудь что-нибудь знать? — вопросом на вопрос ответил я и кивнул на блокнот на столе. — До тех пор, пока это не прочитают.

— Текст, значит, нужен, — Буллен в раздумье уперся взглядом в блокнот и наконец решился: — Нассау. Полный ход, стармех, но прибавляйте постепенно, через полчаса, чтобы изменения оборотов никто не заметил. Старший, вызовите мостик. Выясните наши координаты. — Пока я звонил, он достал карту, линейку, циркуль и кивнул мне, когда я повесил трубку. — Проложите кратчайший курс.

Это не отняло у меня много времени.

— Приблизительно 220 миль курсом 047, сэр, затем еще 250.

— Приход?

— Ход полный?

— Конечно.

— Завтра незадолго до полуночи. Он взял блокнот, царапал в нем что-то около минуты, а затем прочел:

— «Администрации. Порт Нассау. Теплоход „Кампари“, координаты такие-то, приходит завтра в среду в 23.30. Просьба вызвать полицию для немедленного расследования. На борту один убитый, один пропал. Срочно. Буллен, капитан.» Думаю, хватит, — он потянулся к телефону. Я дотронулся до его руки. — Тот, у кого этот приемник, может так же спокойно фиксировать исходящие радиограммы, как и приходящие. Тогда они узнают, что мы идем по следу. Одному богу известно, что тогда случится.

Буллен посмотрел на меня, неторопливо перевел взгляд на Макилроя, затем на Каммингса, так и не сказавшего ни единого слова со времени моего прихода, затем снова на меня. Затем он изорвал радиограмму на мелкие клочки и выбросил в корзину.

Глава 4

Вторник. 22.15. — Среда. 8.45.

В эту ночь больших успехов в расследовании добиться не удалось. С чего начать, я продумал, тут все в порядке. Закавыка была в том, что начать-то я не мог, пока пассажиры не поднимутся и не выйдут из своих кают. Никто особенно не любит, когда его вытряхивают из постели посреди ночи, миллионеры больше всех.

Подходя к радиорубке, я затратил немало усилий и времени на то, чтобы боцман смог наверняка опознать мою личность, — предосторожность отнюдь не излишняя для человека, не спешащего заиметь себе дополнительную дырку в черепе. После этого я потолкался в окрестностях рубки с четверть часа, определяя ее положение относительно других помещений корабля. Радиорубка располагалась по правому борту ближе к носу, прямо над пассажирскими каютами палубы «А». Как раз под ней была каюта старика Сердана. В связи с моим предположением, что убийца, даже если он не дослушал сообщение до конца, располагал не больше, чем десятью секундами, чтобы добраться от потайного приемника до радиорубки, под подозрение попадали те помещения, которые находились от рубки в радиусе десятисекундного броска.

В этих пределах помещалось не так уж много. Мостик, штурманская рубка, сигнальный мостик и все каюты офицеров и кадетов. Это все можно было смело отбросить. Столовая, камбуз, кладовая провизии, офицерская кают-компания, телеграфный салон и прямо рядом с ним другой салон, проходивший под названием гостиная. Для жен и дочерей миллионеров, не разделявших жгучего интереса своих мужей и отцов к выпивке в компании биржевого телетайпа, он предоставлял возможность выбора. На эти помещения я потратил сорок минут. Все они были в это время безлюдны. Транзисторный приемник размером меньше спичечной коробки я еще мог, пожалуй, пропустить, но ничего большего.

Оставались, таким образом, лишь пассажирские каюты, и первые среди них на подозрении — каюты палубы «А». Каюты палубы «Б», следующей по ходу вниз, также находились в пределах достижимости, но когда я мысленным взором окинул шарашку колченогих старых развалин, населявших эти каюты, среди них мне не удалось найти достойного кандидата, способного выйти из десяти секунд на предложенной дистанции. А в том, что убийца не женщина, я не сомневался. Тот, кто убил Броунелла, одновременно не только прикончил Бенсона, но и задевал его куда-то, а в нем было ни много ни мало сто восемьдесят фунтов. Итак, палубы «А» и «Б». И ту, и другую нужно было завтрашним утром протряхнуть сквозь мелкое сито. Я молил бога, чтобы хорошая погода с утра выманила пассажиров на верхнюю палубу и дала возможность стюардам вместе с оправлением кроватей и уборкой кают провести тщательный обыск. Таможня Ямайки, правда, один уже провела, но тогда искали механизм длиной свыше шести футов, а не радиоприемник, который в наш век миниатюризации легко мог быть спрятан в любой из шкатулок с драгоценностями, составлявших непременную часть багажа каждой миллионерской супруги.

Мы шли теперь уже почти прямо на норд-ост, под тем же густо-синим, усеянным крупными звездами небом. «Кампари» слегка раскачивался с борта на борт, когда под его килем лениво пробегали пологие валы мертвой зыби. Перемену курса на восемьдесят градусов мы растянули почти на полчаса, так, чтобы никакой случайный пассажир-полуночник не смог узреть отклонение корабля от фосфоресцирующего на поверхности моря следа винта. Разумеется, все эти предосторожности летели псу под хвост, имей любой из наших пассажиров хотя бы смутное представление об ориентировании по звездам или, на худой конец, способность отыскать на небе Полярную звезду.

Я не спеша прогуливался по шлюпочной палубе, когда неожиданно заметил приближавшегося капитана Буллена. Он поманил меня рукой в укромный темный уголок подле одной из шлюпок.

— Я так и думал, что найду вас где-нибудь неподалеку, — вполголоса сказал он, сунул руку во внутренний карман кителя и вложил мне в ладонь нечто холодное и твердое. — Надеюсь, вы умеете обращаться с подобными игрушками.

Вороненая поверхность металла тускло отражала трепетный свет звезд. Автоматический пистолет, один из трех кольтов, лежавших на цепи под замком в сейфе в капитанской каюте. Наконец-то капитан Буллен осознал серьезность положения.

— Умею, сэр.

— Отлично. Засуньте его себе за пояс или куда там еще эту пакость засовывают. Никогда не думал, что его так дьявольски трудно на себе спрятать. Вот запасная обойма. Бог даст, не придется нам их пускать в дело, — у капитана, следовательно, тоже имелась аналогичная штука.

— Третий пистолет, сэр?

— Не знаю, — он заколебался. — Я думал, Вильсону. — Он славный парень. Но отдайте лучше боцману.

— Боцману? — голос Буллена зазвенел, но вовремя вспомнив о необходимости конспирации, капитан снова перешел на шепот. — Вы знаете устав, мистер. Это оружие можно использовать только в случае войны, пиратского нападения или мятежа. И передавать его можно только лицам в чине офицера.

— Устав мне дорог, сэр, но собственная шея дороже. Вам известен послужной список. Макдональда. Самый молодой старшина за всю историю коммандос[1], список наград на листе не умещается. Отдайте его Макдональду, сэр.

— Посмотрим, — проворчал он. — Посмотрим. Я только что был в плотницкой кладовой. С доктором Марстоном. Впервые видел этого старого жулика потрясенным до глубины души. Он согласен с вами, считает, что вне всякого сомнения Броунелл убит. Слушая его оправдания, можно подумать, что он уже сидит в камере «Олд Бейли». Но мне кажется, Макилрой прав. Симптомы практически одни и те же.

— Так-то оно так, — с сомнением сказал я. — Но будем надеяться, все будет в порядке.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете старого доктора Марстона так же хорошо, как и я, сэр.

У него в жизни две страсти: ямайский ром и вечное желание показать, что он всегда в курсе всего, что ни происходит. Опасная комбинация. Помимо Макилроя, Каммингса, вас и меня, единственный человек, кто знает, что Броунелл умер неестественной смертью, это боцман, а он никогда не проболтается. Доктор Марстон — совсем другое дело.

— Пусть вас это не волнует, мой мальчик, — несколько самодовольно успокоил меня Буллен. — Я предупредил нашего уважаемого доктора, что если он хотя бы возьмется за стакан с ромом до нашего прихода в Нассау, то через неделю уже будет списан на берег, и никакой лорд Декстер ему не поможет.

Я попытался представить себе, как кто-то говорит нашему почтенному аристократу-доктору нечто подобное, но рассудок мой не отважился на такое кощунство. Но старик Буллен был назначен коммодором компании не за здорово живешь. Я был уверен, что он сделал все в точности так, как заявил.

— Он не снимал с Броунелла одежду? — поинтересовался я. — Рубашку, в частности?

— Нет. А какое это имеет значение?

— Это всего лишь предположение. Просто тот, кто душил Броунелла, должен был упираться пальцами ему в шею сзади. Мне кажется, сейчас полиция может снимать отпечатки пальцев даже с некоторых сортов ткани. Во всяком случае, им не составит никакого труда снять отпечатки с белоснежного накрахмаленного воротничка сорочки Броунелла.

— Нельзя сказать, что вы многое упускаете, — заметил Буллен задумчиво. — Разве что только, вероятно, упустили свое призвание, когда выбирали профессию. Еще что-нибудь?

— Да. Насчет погребения в море завтра на рассвете. Последовала длительная пауза, затем усталым тоном человека, слишком долго сдерживающего себя и начинающего уже терять терпение, он осведомился:

— Какое еще, к черту, погребение на рассвете? Тело Броунелла — это единственное, что мы сможем предъявить полиции в Нассау.

— Погребение, сэр, — повторил я. — Но не на рассвете. Скажем, около восьми утра, когда некоторые пассажиры уже поднимутся для утреннего моциона. Вот что я имею в виду, сэр.

Он достаточно спокойно выслушал меня, размышляя. Когда я закончил, Буллен медленно кивнул головой раз, другой, третий, повернулся и, не сказав ни слова, ушел. Я шагнул на освещенный пятачок между двумя шлюпками и взглянул на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Макдональду обещал, что сменю его в двенадцать. Я подошел к поручню и встал, опершись на него руками, пяля глаза на неторопливо набегающие на борт мерцающие валы и тщетно пытаясь раскинуть мозгами, что же все-таки стоит за событиями этого вечера.

Когда очнулся, было двадцать минут первого. Не хочу этим сказать, что отдавал себе отчет, который теперь час, как только проснулся. Я вообще ни в чем не отдавал себе ясного отчета. Да и трудно отдавать, когда голова зажата в гигантских тисках, а глаза ослепли. Невозможно отдавать отчет в чем-то ином, кроме этих тисков и слепоты. Слепота. Мои глаза. Глаз мне было жалко. Поднял руку и после недолгих поисков их нащупал. Они были покрыты какой-то коркой, а когда я содрал эту корку, под ней оказалось что-то липкое. Кровь. Мои глаза заливала кровь, она слепляла веки и делала меня незрячим. По крайней мере, я надеялся, что незрячим меня делает именно кровь.

Тыльной стороной ладони стер с глаз еще немного крови и прозрел. Не совсем, правда. Вернее, даже совсем не так, как видел обычно. Звезды казались уже не теми сверкающими проколами в темном пологе неба, а какими-то бледными дрожащими пятнышками, как сквозь затянутое морозом окно. Протянул дрожащую руку, пытаясь дотронуться до этого окна, но оно вдруг растворилось и исчезло, а рука моя уперлась во что-то холодное и металлическое. Потратив усилие, растянул пошире веки и увидел, что передо мной действительно нет никакого стекла, а рукой я трогаю нижнюю перекладину поручней корабля.

Теперь я видел лучше, по крайней мере, лучше, чем попавший на яркий свет крот. Я лежал в нескольких дюймах от шлюпбалки. Что интересно, черт побери, собирался я делать, лежа головой в шпигате, в нескольких дюймах от шлюпбалки? Подтянув руки, резким рывком перевел свое тело в полусидячее положение. Локти по-прежнему опирались о палубу. Серьезная ошибка, весьма серьезная ошибка, поскольку мгновенно острая, парализующая боль огнем прошла от головы по шее и плечам и вновь повергла меня на палубу. Стальная палуба звоном отметила соприкосновение с моей головой, но я вряд ли даже простонал по этому поводу.

Медленно, бесконечно медленно сознание возвращалось ко мне. Сознание своего рода. Я чувствовал себя примерно так, как скованный по рукам и ногам человек, всплывающий со дна бассейна с черной липкой патокой. До меня с трудом дошло: что-то касается моего лица, моих глаз, моего рта. Что-то холодное, влажное и сладкое. Вода. Кто-то тер мне лицо мокрой губкой, стараясь осторожно стереть кровь с глаз. Собрался было повернуть голову и посмотреть, кто это, но смутно припомнил, что случилось в последний раз, когда двигал головой. Вместо этого поднял правую руку и дотронулся до чьего-то запястья.

— Спокойней, сэр, спокойней, и все будет в порядке, — у человека с губкой рука должна была быть крайне длинной — он находился от меня как минимум в двух милях, но голос тем не менее я узнал. Арчи Макдональд. — Не пытайтесь шевелиться. Подождите чуть-чуть. Все будет в порядке, сэр. — Арчи? — мы как парочка ангелов бестелесных, подумал я. Мой голос, так же как и его, доносился с расстояния в две мили. Я надеялся только, что мои две мили были в том же направлении, что и его. — Это ты, Арчи? я в этом ни капельки не сомневался, просто хотелось услышать от него успокоительное подтверждение.

— Это я, сэр. Я все сделаю, — это был на самом деле боцман. Последнюю фразу за время нашего знакомства я слышал от него не менее пяти тысяч раз. — Лежите только спокойно.

Делать что-либо иное у меня стремления не было. Разве что в преклонных годах смогу забыть свою последнюю попытку двинуться. Если, конечно, до таких лет доживу, а вероятность этого представлялась мне сейчас мизерной.

— Шея, Арчи, — мой голос приблизился на несколько сотен ярдов. — Мне кажется, она сломана.

— Да, уверен, что вы чувствуете именно так, сэр. Но я думаю, может быть, все не так уж плохо. Увидим.

Не знаю, сколько времени я так лежал, минуты две-три, наверно, пока боцман смывал мне кровь с глаз. Понемногу звезды стали обретать какое-то подобие четкости. Затем он продел мне руку под плечи и начал дюйм за дюймом приподнимать меня в сидячее положение.

Я ждал, что вот-вот снова боль повторится, но бог миловал. На этот раз ощущение было иное: в считанные секунды «Кампари» успел несколько раз повернуться на триста шестьдесят градусов, после чего лег на прежний курс. 047 — вспомнилось мне. И на этот раз сознания я не потерял.

— Который час, Арчи? — достаточно глупый вопрос, но мне следует сделать скидку на плачевное состояние. А голос мой, чему я был несказанно рад, раздался уже откуда-то совсем неподалеку.

Он повернул мое левое запястье.

— Двенадцать сорок пять на ваших часах, сэр. Я думаю, вы тут лежали не меньше часа. Вы были в тени шлюпки, вас трудно было заметить.

Я для пробы сдвинул голову на дюйм вбок и скривился от боли. Два дюйма — и прощай, голова.

— Что за чертовщина со мной стряслась, Арчи? Припадок какой-то? Я не помню…

— Припадок какой-то! — голос был тих и зол. Я почувствовал, как он пальцами ощупал мне сзади шею. — Опять мешок с песком. Опять наш друг прогулялся, сэр. Я все же собираюсь, — добавил он мечтательно, — однажды до него добраться.

— Мешок с песком! — я рванулся встать, но без помощи боцмана сделать этого не сумел. — Радиорубка! Питерc!

— Там сейчас молодой мистер Дженкинс, сэр. С ним все в порядке. Вы ведь сказали, что отпустите меня к ночной вахте, я ждал до двадцати минут первого и понял тогда: что-то случилось. Пошел прямо в радиорубку и позвонил капитану Буллену.

— Капитану?

— Кому я еще мог позвонить, сэр? — Действительно, кому? Кроме меня, капитан был единственным его начальником, который знал, что в действительности произошло, где боцман спрятался и зачем. Макдональд, обхватив рукой, вел меня к радиорубке. — Капитан сразу же явился. Он и теперь там, беседует с мистером Дженкинсом. Огорчен до смерти, думает, что с вами приключилось то же, что и с Бенсоном. Он перед тем, как я пошел вас искать, преподнес мне подарок — я увидел кончик ствола пистолета, скрывающегося в огромной лапе. — Надеюсь, мне представится шанс воспользоваться этой штучкой, мистер Картер. И я уж рукояткой махать не буду. Вы понимаете, конечно, что если бы брякнулись не вбок, а вперед, то перекинулись бы через борт в море?

Я подивился, почему же они или он на самом деле не столкнули меня за борт, но ничего не сказал, просто сосредоточился на том, чтобы добраться до радиорубки.

Капитан Буллен ждал нас снаружи у двери. Карман его кителя оттопыривался явно не только оттого, что он держал в нем руку. Он торопливо двинулся нам навстречу, наверно, чтобы нашего разговора не услышал радист. Его реакцию на мою историю можно было предвидеть. Он весь кипел от гнева. Со времени нашей первой встречи три года назад я ни разу не видел его в такой едва сдерживаемой ярости. Немного успокоившись, он спросил: — Какого же черта они остановились на полдороге и не выбросили вас за борт, раз уж на то пошло?

— А им это не нужно было, сэр, — устало ответил я. — Они не хотели меня убивать. Просто убрать с дороги. Он недоверчиво посмотрел на меня в упор.

— Вы говорите так, будто знаете, за что вас так огрели.

— Знаю. Вернее, думаю, что знаю, — я осторожно потер пальцами шею сзади и понял, что несмотря на все симптомы позвоночник у меня все-таки не сломан. — Моя собственная ошибка. Я проглядел очевидное. По совести говоря, мы все проглядели очевидное. Поскольку они убили Броунелла, и мы по аналогии сделали вывод, что они убили и Бенсона, я потерял к Бенсону всякий интерес. Просто принял как должное, что они от него избавились. Я сосредоточился, все мы сосредоточились на том, чтобы не допустить нового нападения на радиорубку, попытаться обнаружить приемник и догадаться, что же все-таки за всем этим скрывается. Мы были уверены, что Бенсон мертв, а мертвый Бенсон для нас более не представлял никакого интереса. Посему мы забыли о Бенсоне. Бенсон отошел в прошлое.

— Вы что, пытаетесь мне доказать, что Бенсон был жив или может и сейчас жив?

— Он был на самом деле мертв, — чувствовал я себя препохабно, будто мне уже лет девяносто и я совсем загибаюсь. Сжимавшие голову тиски ослаблять захват не собирались. — Он был мертв, но они от него не избавились. То ли у них не хватило времени, то ли они ждали удобного момента, темноты в частности. Но им совершенно необходимо было от него избавиться: найди мы его, и уже наверняка знали бы, что на борту убийца. Наверно, они спрятали его в каком-нибудь месте, где мы и не подумали его искать: забросили куда-нибудь на верхотуру, засунули в вентилятор, задвинули скамейкой на верхней палубе — да где угодно. А я либо был слишком близко от того места, куда его упрятали, так что они не могли его достать, либо, стоя у поручня, мог услышать всплеск. Во всем остальном они были в полной безопасности. На полном ходу в такую безлунную ночь никто ничего бы не увидел и не услышал, когда они сбрасывали его за борт. Итак, им нужно было только уладить дело со мной, и это не составило им большого труда, — добавил я с горечью. Буллен покачал головой.

— А вы совсем ничего не слышали? Ни шагов, ни, наконец, свиста кистеня перед ударом?

— Этот тихоня на редкость опасный субъект, сэр. Он не произвел ни малейшего звука. Я и не представлял себе, что такое возможно. Ведь с таким же успехом я мог просто неудачно повернуться и при падении удариться виском о шлюпбалку. Собственно, так я и подумал и даже пытался предложить эту версию боцману. И именно ее собираюсь изложить завтра каждому, кто поинтересуется, — я ухмыльнулся и подмигнул Макдональду. Подмигнуть и то было больно. — Расскажу им, что вы, сэр, слишком загрузили меня работой, и я скопытился от переутомления.

— А зачем кому-то говорить? — Буллену было не смешно. — Ссадину почти не видно, она где-то над виском под волосами, легко замаскировать. Согласны?

— Нет, сэр. Кто-то ведь знает о том, что со мной произошел несчастный случай, тот хотя бы, кто мне его устроил. Ему покажется чертовски странным, если я даже не упомяну о происшедшем. А если вскользь представлю дело как обычный девичий обморок, есть шанс, что он поверит. А если так, у нас по-прежнему сохраняется то преимущество, что мы знаем о существовании на борту убийцы, в то время как они не подозревают о том, что нам известно.

— Ваш рассудок, — недружелюбно заметил капитан Буллен, — наконец, начинает проясняться.

Когда я утром проснулся, жаркое уже солнце припекало сквозь незашторенный иллюминатор. Моя каюта располагалась непосредственно сзади капитанской по правому борту, а солнце светило спереди. В совокупности это означало, что мы идем по-прежнему на норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть на море, так как «Кампари» весьма ощутимо клевал носом, и именно в этот момент обнаружил, что шея моя прочно закреплена в гипсе. По крайней мере, у меня было именно такое ощущение. Я мог двинуть голову на дюйм в любую сторону, дальше — упор. Тупая, ноющая боль, но в сравнении со вчерашней пыткой об этом можно было и не упоминать. Я попытался все же наклонить голову дальше упора и более этой попытки уже не повторял. Дождался, пока каюта перестала кружиться у меня перед глазами, а раскаленные провода, пронзавшие шею, остыли до терпимой температуры, и неуклюже выбрался из койки. Пусть, кому нравится, издевается над моей негнущейся шеей, с меня довольно острых ощущений. Я подошел к иллюминатору. По-прежнему безоблачное небо. Белое, раскаленное солнце, уже довольно высоко поднявшееся над горизонтом, застелило глазурь моря ослепительно сверкающей дорожкой. Волны были выше и длинней, чем я ожидал увидеть, и набегали справа по носу. Я отворил иллюминатор, но ветра не ощутил. Значит, свежий бриз дул нам в корму. Чтобы сорвать белые барашки с глянцевых пологих волн, сил у него все же не хватало.

Я умылся, побрился — никогда прежде не предполагал, что бритье может оказаться столь трудной процедурой, когда вращение головы ограничено дугой в несколько градусов, — затем осмотрел рану. В дневном свете она выглядела неважно, намного хуже, чем ночью. Выше и сзади левого виска шел широкий и довольно глубокий порез. Один из краев его ощутимо пульсировал, что мне совсем не понравилось. Я поднял телефонную трубку и вызвал доктора Марстона. Он был еще в постели, но сказал, конечно, что может сейчас же меня принять. Эта радостная готовность нашего гиппократа немедленно оказать помощь не очень-то вязалась с его характером, но возможно его просто мучила совесть за вчерашний ошибочный диагноз. Я оделся, залихватски напялил набекрень фуражку, так что околыш прикрывал рану, и отправился к доктору.

Доктор Марстон, свежий, отдохнувший и непривычно ясноглазый — без сомнения, в связи с предупреждением Буллена отставить ром — совсем не выглядел человеком, который провел бессонную ночь, ворочаясь в постели, снедаемый угрызениями совести. Его, кажется, особо даже не волновал тот факт, что у нас на борту находился пассажир, который должен был написать слово «убийца», если бы не кривя душой указывал род своих занятий в судовой ведомости. Единственное, что вызывало его озабоченность, предстоящее вскрытие жертвы. Когда же я сообщил ему, что вскрытие будет произведено только в Нассау и не им, а полицейским экспертом, он пришел в совсем уж игривое настроение. Он выбрил в моих волосах небольшую проплешину, вогнал в меня шприц обезболивающего, промыл и обработал рану, заклеил ее сверху полоской пластыря и пожелал мне доброго здоровья. День для него начинался отлично.

Было четверть восьмого. Миновав целую вереницу трапов, я добрался до бака и направился к плотницкой кладовой. Для раннего утреннего часа бак был непривычно многолюден. Человек сорок команды — матросы, механики, стюарды и коки — собрались, чтобы проводить Броунелла в последний путь. Но это были не единственные зрители. Взглянув вверх, я увидел, что прогулочная палуба, огибавшая переднюю часть надстройки, тоже пестрела публикой. Человек одиннадцать-двенадцать пассажиров, не так уж и много, но в общем практически весь мужской состав, за исключением старика Сердана и еще одного-двух. Женщин среди них не заметил. Плохие новости разлетаются быстро, а шанс полюбоваться погребением в открытом море даже миллионерам выпадает не так уж часто. В самой середине стоял, конечно, герцог Хартуэльский, выглядевший настоящим морским волком в ладно пригнанной фуражке Королевского яхт-клуба и темном замшевом пиджаке с медными пуговицами.

Обогнув трюм номер один, я мрачно подумал, что в древних предрассудках есть какое-то зерно истины. Старики говорят, что мертвые зовут к себе в компанию, и наши покойники, погруженные только вчера днем и лежавшие сейчас на дне трюма номер четыре, не замедлили свою компанию увеличить. Еще двое вознеслись на небеса за какие-нибудь несколько часов, третий тоже едва не загремел — мне ведь всего только и оставалось, что кувырнуться вперед через поручень, а не в сторону. Я явственно ощутил ледяные пальцы у себя на шее и вздрогнул, затем торопливо вошел в сумрачную плотницкую, расположенную в самой передней части форпика.

Все было готово. Гроб — второпях сбитый из досок щит, семь на два фута — лежал на палубе. Красный британский торговый флаг, привязанный за два угла к ручкам на щите, покрывал завернутое в парусину тело. В кладовой были только боцман и плотник. Посмотрев на Макдональда, трудно было представить себе, что он не спал всю ночь. Он сам вызвался остаться на часах у радиорубки до рассвета. Ему также принадлежала идея выделить после завтрака двух матросов драить палубу около радиорубки, весь день, если потребуется, хотя при свете дня шансы на новое нападение были минимальны. Тем временем радиорубка была закрыта и заперта на внушительный амбарный замок, чтобы Питерc и Дженкинс смогли присутствовать на похоронах своего товарища. В этом не было ничего крамольного. Как обычно, включался автомат, и в случае, если шел вызов на отведенной «Кампари» волне или принимался сигнал бедствия, на мостике и в каюте старшего радиста надрывался звонок.

По корпусу «Кампари» прошла дрожь, когда машина резко сбросила обороты, и корабль постепенно сбавил ход до предельно малого, при котором он еще слушался руля. По трапу спустился капитан, держа под мышкой тяжелую, окованную медью библию. Стальная дверь временной усыпальницы распахнулась настежь. Громко щелкнула предохранительная щеколда. Из проема выдвинулся длинный деревянный ящик и встал в упор к борту, на одном уровне с люком. Затем Макдональд и плотник с обнаженными головами вынесли гроб и поставили его на ящик.

Церемония получилась сжатой и предельно простой. Капитан Буллен сказал несколько слов о Броунелле, столь же правдивых, как и все говорящиеся о покойниках слова, прочел заупокойную службу, хор нестройно затянул псалом. Капитан кивнул боцману. В военно-морском флоте такие дела обставляются пышнее, но у нас на «Кампари» не было даже горна. Макдональд приподнял край щита, завернутое в парусину тело потихоньку выскользнуло из-под флага и негромким всплеском отметило свой уход в океанскую могилу. Я взглянул на прогулочную палубу. Герцог Хартуэльский торжественно застыл, вытянувшись в струнку и приложив ладонь к своей дурацкой фуражке. И без того обиженный природой по части внешней привлекательности, в этой позе он был совершенно нелеп. Конечно, для нейтрального наблюдателя его вид более приличествовал случаю, нежели мой, но я никак не мог напустить на себя благоговение, зная, что океан скрыл в своих глубинах всего лишь завернутые в парусину промасленные концы из машинного отделения и фунтов сто пятьдесят ржавой цепи, тянувшие сверток на дно.

Люк в борту захлопнулся с лязгом. Капитан Буллен вручил библию кадету, машина набрала обороты, «Кампари» продолжил свой путь. Следующим пунктом повестки дня был завтрак.

За три года, проведенных на борту «Кампари», я редко встречал за завтраком в столовой более полудюжины пассажиров. Большинство предпочитало завтракать в каютах. Но тут оказалось, что никакие аперитивы, никакая, хоть самая великолепная, кухня не склоняют людей к общению так, как добрые похороны. Отсутствовало всего лишь семь или восемь пассажиров. За моим столом был полный кворум, за исключением, естественно, калеки Сердана. Мне было пора заступать на вахту, но капитан решил, что, поскольку у штурвала стоял опытный рулевой, а в радиусе семидесяти миль не предвиделось земли, во время завтрака вахту может нести один юный Декстер. Обычно он это делал лишь совместно со мной.

Не успел я опуститься на стул, как мисс Харбрайд вцепилась в меня острым взглядом.

— Что с вами случилось, молодой человек? — немедленно последовал вопрос.

— Сказать по правде, мисс Харбрайд, я и сам толком не знаю.

— Вы не знаете?

— Вот именно, — я изобразил виноватую улыбку, — просто стоял вчера вечером на шлюпочной палубе, а очнулся, лежа в шпигате с порезом на голове. Должно быть, задел шлюпбалку, когда падал, — рассказ мой был хорошо заучен. — Доктор Марстон предполагает, что это реакция организма на солнечный удар и недосыпание. Вчера весь день следил за погрузкой, солнце припекало дай боже, а из-за неприятностей в Кингстоне и задержки я последние три дня почти не спал.

— Должен отметить, что на «Кампари» не прекращаются происшествия, сказал с серьезным видом Мигель Каррерас. — Один человек умер от сердечного приступа или от чего там еще, второй пропал. Вы ведь до сих пор не нашли своего старшего стюарда?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Теперь вы так стукнулись. Будем надеяться, что на этом происшествия закончатся.

— Несчастья всегда ходят тройками, сэр. Я уверен, что это конец. У нас никогда раньше…

— Молодой человек, позвольте на вас взглянуть, — раздался властный голос из-за капитанского стола. Миссис Бересфорд, моя любимица среди пассажиров. Я развернулся на стуле всем корпусом и обнаружил, что миссис Бересфорд, обычно сидевшая ко мне спиной, также повернулась в мою сторону. Сзади нее герцог Хартуэльский, в отличие от прошлого вечера, спокойно мог посвятить все свое внимание Сьюзен Бересфорд. Вторая его пассия, в лучших традициях киношного мира, не поднималась раньше полудня. Миссис Бересфорд молча рассматривала меня секунд десять.

— Вы выглядите очень неважно, мистер Картер, — подвела она наконец итог. — Вы ведь и шею еще себе свихнули? Раньше вам не надо было крутиться на стуле, чтобы мне ответить.

— Чуточку, — признался я. — Голова действительно не очень вертится.

— И в придачу ушибли спину, — торжествующе закончила она. — Я это вижу по тому, как вы неловко сидите.

— Она совсем не болит, — бодро утешил ее я. Спина действительно ни капельки не болела, просто я еще не очень привык носить под ремнем пистолет, и рукоятка больно давила под ребра.

— Солнечный удар? — лицо ее выражало искреннее сочувствие. — И недосыпание. Вам нужно в постель. Капитан Буллен, я считаю, вы слишком загружаете работой этого молодого человека.

— Я и сам не устаю повторять это капитану, мадам, но он на мои слова не обращает ни малейшего внимания.

Капитан Буллен усмехнулся и встал. Взгляд, которым он обвел столовую, говорил о том, что ему нужны внимание и тишина. Сила его внушения была такова, что за три секунды он достиг искомого.

— Леди и джентльмены, — начал он. Герцог Хартуэльский уставился в скатерть с таким выражением, будто отведал тухлой рыбы. Это выражение было у него припасено для арендаторов, просящих скидки, и для капитанов торгового флота, забывающих начать обращение со слов «Ваша светлость». -Я глубоко опечален, — продолжал капитан, — и уверен, что и вы все также опечалены событиями последних двенадцати часов. Прискорбно, конечно, что безвременная кончина унесла нашего старшего радиста. Воля господа распоряжаться жизнью детей своих. Но, чтобы в тот же вечер исчез еще и наш старший стюард, клянусь, ничего подобного у меня не случалось за тридцать шесть лет в море. Что произошло со старшим стюардом Бенсоном, мы никогда точно не узнаем. Я позволю себе высказать предположение и одновременно предостережение. Известны и описаны сотни случаев, когда люди ночью падали за борт, и у меня почти нет сомнений, что смерть Бенсона имеет ту же причину. Такую же, кстати, как и девяносто девять процентов других исчезновений на море. Даже на опытного моряка вид пробегающей внизу темной воды может оказать роковое гипнотизирующее воздействие. По моему мнению, это сродни тому головокружению, которое испытывает большое число людей, убежденных, что, если они подойдут, скажем, к перилам балкона высокого здания, некая таинственная сила заставит их опрокинуться вниз, что бы ни подсказывал им их здравый рассудок. Единственная разница, что наклониться над поручнем никто не боится. Гипноз приходит постепенно. Человек просто наклоняется все ниже и ниже, пока неожиданно не перевешивается. Человек за бортом.

Данное объяснение причины гибели Бенсона было ничем не хуже любого другого. К сожалению, все изложенное капитаном было чистой правдой.

— И поэтому, леди и джентльмены, рекомендую вам, и весьма настоятельно, ночью не подходить к поручням корабля, по крайней мере в одиночку. Буду вам очень признателен, если вы крепко это усвоите.

Я оглядел пассажиров, насколько мне это позволяла окостеневшая шея.

Судя по лицам, они усвоили крепко. Отныне ночью к поручням «Кампари» их силком не подтащишь.

— Но, — подчеркнул Буллен, — если мы сейчас предадимся унынию, этим мы и несчастным не поможем, и себе жизнь отравим. Не могу просить вас сразу выбросить эти смерти из головы, но могу и прошу вас не слишком на них сосредоточиваться. На корабле, как и везде, жизнь должна идти своим чередом, в особенности, — позволю себе заметить, на корабле. Вы находитесь на «Кампари», чтобы наслаждаться путешествием, мы — для того, чтобы в этом вам помочь. Прошу вас сделать все возможное, чтобы способствовать нам в скорейшем возвращении жизни корабля в нормальное русло.

Глухой рокот одобрения был ему ответом. Затем со своего места рядом с капитаном поднялся Джулиус Бересфорд.

— Вы не будете возражать, если я скажу несколько слов, сэр? — он мог купить «Голубую почту» со всеми потрохами, не трогая своего банковского счета, и тем не менее просил разрешения выступить и называл старика Буллена сэром.

— Конечно нет, сэр.

— Дело обстоит так, — Джулиус Бересфорд столько раз в своей жизни обращался к самым различным аудиториям, что теперь он без всякого затруднения мог беседовать с людьми вне зависимости от того, сколько миллионов долларов за ними стоит. — Я совершенно согласен со всем, что сказал наш капитан. Капитан Буллен заявил, что у него и у его команды есть серьезная работа и она заключается в создании для пассажиров всех возможных удобств. При тех, довольно печальных обстоятельствах, при которых мы встречаемся нынче утром, думаю, что и у нас, пассажиров, появилась серьезная работа: облегчить как только можно задачу капитана, офицеров и команды, помочь им максимально быстро ввести все в норму. Мне хотелось бы заложить в этом благородном деле первый камень и пригласить вас всех сегодня вечером к себе. Сегодня, леди и джентльмены, моя супруга отмечает день своего рождения, — он улыбнулся миссис Бересфорд. — Она забыла, какой именно. Не имею возможности пригласить вас на праздничный обед, поскольку не смогу выдумать никакого особенного блюда по сравнению с теми, которыми Антуан или Энрике потчуют нас ежедневно. Но мы с миссис Бересфорд будем вам благодарны, если соблаговолите прийти к нам сегодня на коктейль. Семь сорок пять. В гостиной. Благодарю вас.

Я осмотрел свой стол. Мигель Каррерас легонько кивал головой, как будто в знак понимания и высокой оценки побудительных мотивов Бересфорда. Мисс Харбрайд просто-таки светилась от восторга. На Бересфордов она прямо молилась, и не из-за их денег, а из-за самого факта принадлежности к одной из старейших американских семей с одному богу известным числом поколений предков. Мистер Гринстрит, ее муж, уныло уставил взор в скатерть в своей обычной задумчивой манере. А Тони Каррерас, еще более красивый, чем обычно, откинулся на стуле и заинтересованно разглядывал Джулиуса Бересфорда. Хотя, возможно, он смотрел на Сьюзен Бересфорд. Мое убеждение, что у Тони Каррераса не все в порядке с глазами, еще более окрепло: было почти невозможно определить, куда они глядят. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Вы будете, мистер Картер? — у него была та раскрепощенная, простая манера держаться, которая приходит к человеку вместе с круглым банковским счетом, но без обычного налета снисходительности. С Тони Каррерасом я мог бы сойтись.

— Боюсь, что только мимоходом. Мне в восемь вечера заступать на вахту, — с улыбкой ответил я. — Если вы провеселитесь до двенадцати, буду рад к вам присоединиться. — Буду рад, держи карман шире. В полночь я буду в Нассау водить по кораблю полицию. — А сейчас мне придется извиниться. Надо сменить вахтенного офицера.

На палубе я чуть не столкнулся с молодым кудлатым матросом по фамилии Уайтхед, который обычно нес вахту на мостике вместе со мной. Помимо официально закрепленного за ним машинного телеграфа, он исполнял обязанности посыльного и главного кофевара.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил я. Имея в качестве вахтенного юного Декстера, я желал держать поблизости от него как можно больше острых глаз и сообразительных голов. Уайтхед обладал и тем, и другим. — Вы знаете, что не имеете права в мое отсутствие покидать мостик?

— Виноват, сэр. Но меня послал Фергюсон. — Фергюсон был вахтенный старшина-рулевой. — Мы уже пропустили две перемены курса, и он очень беспокоится по этому поводу.

Каждые четверть часа мы забирали на три румба к северу, чтобы постепенно, не привлекая внимания, лечь на курс норд-вест.

— Зачем вам являться ко мне с такой ерундой? — раздраженно осведомился я. — Эти вопросы прекрасно может решить четвертый помощник Декстер. — Не мог он их решить ни прекрасно, ни как бы то ни было еще, но одним из недостатков совместного с Декстером офицерства была постоянная необходимость изворачиваться, дабы поддерживать перед подчиненными авторитет их горе-начальника.

— Да, сэр. Но его нет на мостике, мистер Картер. Он уже минут двадцать как ушел и до сих пор не вернулся.

Я оттолкнул Уайтхеда и бегом по палубе, через ступеньки по трапам, помчался на мостик. Обернувшись на бегу, поймал взглядом Уайтхеда, недоуменно пялившего на меня глаза. Наверняка он решил, что я спятил.

Глава 5

Среда. 8.45–15.30.

Фергюсон, смуглые, долговязый, угрюмый кокни с монументальной лысиной, оставлявшей для волос лишь малую толику места за ушами, обернулся через плечо, когда я ворвался с правого крыла мостика в дверь рулевой рубки. На лице его отразилось облегчение.

— О господи, как я рад вас видеть…

— Где четвертый помощник?

— А я почем знаю, сэр? Эти изменения курса…

— К черту изменения курса. Куда он пошел? Фергюсон прищурился от изумления. У него было точь-в-точь такое же выражение лица, как несколько секунд назад у Уайтхеда, трусоватое любопытство человека, беседующего с помешанным.

— Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подскочил к ближайшему телефону, вызвал столовую и попросил Буллена. Капитан взял трубку.

— Говорит Картер, сэр. Не могли бы вы прямо сейчас подняться на мостик?

Последовала непродолжительная пауза, затем вопрос:

— Зачем?

— Пропал Декстер, сэр. Он стоял на вахте, но ушел с мостика двадцать минут назад.

— Ушел с мостика, — голос Буллена был спокоен, но это явно стоило ему больших усилий. Никакой папа не мог спасти юного Декстера от расставания с «Кампари», если бы он не сумел объяснить причин отлучки.

— Искали его уже? Он ведь где угодно может быть.

— Именно этого и опасаюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку явился все еще ошарашенный Уайтхед. Я распорядился:

— Найдете третьего помощника. Он, наверно, у себя в каюте. Передайте ему привет от меня и попросите на несколько минут зайти на мостик. Фергюсон?

— Да, сэр? — голос по-прежнему был боязливый.

— Мистер Декстер, уходя, что-нибудь говорил?

— Так точно, сэр. Он сказал что-то вроде: «Минутку, что там за чертовщина?» Так вроде, точно не помню. Потом он сказал: «Держись курса. Я мигом вернусь» — и убежал.

— И все?

— Все, сэр.

— Где он тогда стоял?

— На правом крыле, сэр. Около двери.

— И спустился там же?

— Да, сэр.

— А где был в это время Уайтхед?

— На левом крыле, сэр, — выражение лица и тон Фергюсона не оставляли сомнения в его абсолютной уверенности в том, что он разговаривает с чокнутым. Но в то же время он сохранял полную серьезность.

— Вы не пошли посмотреть, куда убежал мистер Декстер?

— Нет, сэр, — он запнулся. — Точнее, не сразу. Но мне это показалось забавным, и я попросил Уайтхеда посмотреть. Он ничего не увидел.

— Будьте вы прокляты! Сколько времени прошло, прежде чем вы догадались посмотреть?

— Минута, скорее даже две. Точно не могу сказать, сэр.

— Но то, что увидел мистер Декстер, было на корме?

— Да, сэр.

Я вышел на правое крыло мостика и взглянул в сторону кормы. На обеих палубах внизу никого не было видно. Команда уже давно закончила драить палубу, а пассажиры все еще сидели за завтраком. Никого. И ничего, заслуживающего внимания. Даже радиорубка выглядела заброшенной, дверь была затворена и заперта. Медный замок блестел и переливался на утреннем солнце, в то время как «Кампари» неторопливо, осторожно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! На несколько секунд я застыл, как вкопанный, там, где стоял, явным, на взгляд Фергюсона, претендентом на смирительную рубашку, если таковая имелась бы у нас на борту, затем поскакал вниз по трапу через ступеньки, так же как и взбирался наверх. Если бы я резко не затормозил, а капитан ловко не увернулся, наши лбы, несомненно, испытали бы взаимную прочность. Буллен четко выразил словами давно уже витавшую над мостиком мысль.

— Вы что, мистер, совсем рехнулись?

— Радиорубка, сэр, — попытался второпях объяснить я. — Бежим!

Через несколько секунд мы уже были на месте. Я подергал замок. Американская вещь — надежность умопомрачительная. Замок был заперт.

Тут я заметил, что из него торчит ключ. Я попробовал повернуть туда-сюда, но его заклинило крепко. С тем же успехом попытался его выдернуть. Буллен тяжело дышал мне в спину.

— В чем же все-таки дело, мистер? Что это внезапно на вас нашло?

— Минутку, сэр, — я заметил, что с мостика спускается Уайтхед, и жестом подозвал его. — Найдите боцмана, велите ему принести пассатижи.

— Есть, сэр. Сейчас достану пассатижи.

— Я, кажется, сказал, велите боцману их принести, — свирепо поправил его я. — Потом попросите у мистера Питерса ключ от этой двери. Пошевеливайтесь!

Уайтхед рванул с места в карьер. Он явно был рад удрать. Буллен взмолился:

— Послушайте, мистер…

— Декстер ушел с мостика, потому что увидел нечто странное. Так сказал Фергюсон. Где еще, как не здесь, сэр?

— Почему именно здесь? Почему не…

— Взгляните на это, — я взял в руку замок. — Ключ согнут. И вообще пока все, что происходило, было связано с этим местом.

— А иллюминатор?

— Без толку, смотрел, — я провел его за угол к единственному окну. Занавески задернуты.

— Так что, эту проклятую стекляшку и разбить нельзя?

— Какой смысл? Все равно уже поздно. Буллен подозрительно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Полминуты прошло в молчании. С каждой секундой Буллен становился все более озабоченным. Я — нет, я и так был уже до предела озабочен. Появился направлявшийся на мостик Джеймисон, заметил нас и хотел было подойти, но недвусмысленный жест Буллена указал ему правильное направление. Наконец притащился боцман со здоровыми пассатижами.

— Откройте эту чертову дверь, — сухо распорядился капитан.

Макдональд попытался вытащить ключ пальцами, потерпел неудачу и пустил в ход пассатижи. От первого же рывка ключ аккуратно разломился надвое.

— Прекрасно, — мрачно сказал Буллен. — Так стало легче.

Макдональд посмотрел на него, на меня, потом снова на зажатый в челюстях пассатижей обломок ключа.

— Я его даже и не крутил, сэр, — спокойно отозвался он. — И если этот ключ американский, пусть меня назовут англичанином, — добавил с презрением гордый горец и передал ключ для обозрения. Металл на изломе был серый и пористый. — Самоделка, и, кстати, не слишком удачная.

Буллен положил обломок в карман.

— Второй кусок можете достать?

— Нет, сэр. Заклинило намертво, — он порылся в необъятных карманах своих штанов и достал маленькую ножовку. — Может, ею попробовать, сэр?

— Давайте.

Три минуты напряженной работы — дужка, в отличие от самого замка, была сделана из закаленной стали, и ножовка прошла насквозь. Боцман вынул замок и вопросительно посмотрел на капитана.

— Заходите вместе с нами, — сказал Буллен. На его лбу появились капли пота. — Следите только, чтобы никто не подходил. — Он распахнул дверь и вошел внутрь, я следом.

Декстера мы нашли, хотя и слишком поздно. У него был тот характерный вид мешка с тряпьем, полнейшую бесформенность которого может воспроизвести лишь мертвый. Распластавшись на полу лицом вниз, он едва оставлял нам с Булленом место, чтобы встать.

— Вызвать доктора, сэр? — раздался голос стоявшего у порога Макдональда. Костяшки пальцев, которыми он держался за дверь, белели сквозь натянувшуюся кожу.

— Поздно уже звать доктора, боцман, — холодно ответил Буллен. Тут его хладнокровие лопнуло, и он взорвался. — Бог мой, мистер, когда все это кончится? Он мертв, вы же видите, что он мертв. Кто за этим стоит, какой чудовищный злодей, почему они его убили, мистер? Почему им нужно было его убить? Да пропади они все пропадом, зачем эти изверги его убили? Он же был ребенок, кому он когда какой вред причинил? — Буллен был действительно вне себя — ему даже не пришло в голову, что покойник приходился сыном самому председателю совета директоров «Голубой почты». Позже до него дойдет.

— Он умер по той же причине, что и Бенсон, — объяснил я. — Он слишком много видел, — я опустился на колени и осмотрел спину и шею трупа. Никаких отметок. Я взглянул на капитана и спросил: — Можно его перевернуть, сэр?

— Этим ему уже вреда не причинишь, — обычно багровое лицо Буллена в значительной мере утратило яркость окраски, губы сжались в тонкую полоску.

Поднапрягшись, я сумел перевернуть Декстера на бок. На проверку пульса и дыхания времени терять не стал. Когда человеку трижды прострелят грудь, о дыхании и пульсе можно говорить только в прошедшем времени. А судя по белой форменной рубашке Декстера с тремя аккуратными дырками, окаймленными красными колечками и припудренными сверху черными следами пороха, его действительно прострелили трижды. Все три дырки можно было прикрыть игральной картой. Кто-то стрелял наверняка. Я поднялся, бросил взгляд на капитана, на боцмана и обратился к Буллену:

— Это мы уже не сумеем представить сердечным приступом, сэр.

— Они стреляли в него три раза, — констатировал очевидное Буллен.

— Против нас выступает кто-то из разряда маньяков, сэр, — я глядел на Декстера, не в силах отвести глаз от его лица, искаженного гримасой в тот его последний момент, который стал границей жизни и смерти. — Любая из этих пуль была смертельной. Но тот, кто его убил, проделал это трижды. Кто-то, кому просто нравится нажимать на спусковой крючок, нравится смотреть, как пули рвут тело человека, пусть даже этот человек уже мертв. — До чего хладнокровно вы об этом рассуждаете, мистер, — Буллен как-то странно посмотрел на меня.

— Конечно, хладнокровно, — я продемонстрировал капитану свой пистолет. — Покажите мне человека, который это сделал, и он получит от меня то же, что получил от него Декстер. В точности то же, и к чертям капитана Буллена и все законы. Вот как я хладнокровен.

— Прошу прощения, Джонни, — голос его снова ожесточился. — Никто ничего не слышал. Почему, хотел бы я знать?

— Он стрелял в упор, возможно даже просто воткнул ствол ему в грудь. Видите следы сгоревшего пороха. Это ослабило звук. Кроме того, все указывает на то, что этот человек, или точнее эти люди, — профессионалы. У них наверняка на пистолетах глушители.

— Понятно, — Буллен обернулся к Макдональду. — Приведите сюда Питерса, боцман. Немедленно.

— Есть, сэр, — Макдональд повернулся кругом, но тут поспешно вмешался я. — Сэр, одно слово прежде, чем уйдет Макдональд.

— В чем дело? — в голосе его сквозило нетерпение.

— Вы собираетесь отправить радиограмму?

— В самую точку попали. Я собираюсь вызвать нам навстречу пару скоростных патрульных катеров. Эти газотурбинные игрушки смогут до нас добраться к полудню. А так как я им сообщу, что у меня на борту за двенадцать часов совершенно три убийства, они будут поспешать. Наигрался я уже в эту хитроумную игру, старший. Эти липовые похороны сегодня утром должны были усыпить их подозрения, привести их к мысли, что мы уничтожили единственную улику против них. А что мы получили в результате? Еще одно убийство.

— Бесполезно, сэр. Теперь уже слишком поздно.

— Что вы имеете в виду?

— Он даже не побеспокоился поставить крышку на место перед тем, как уйти, сэр, — я кивнул на сдвинутую металлическую крышку большого передатчика. Крепежные винты были вывернуты. — Может быть, он спешил удрать, может просто знал, что нет смысла скрывать. Все равно мы рано или поздно обнаружим тело, и скорее рано, чем поздно, — я поднял крышку и отодвинулся в сторону, чтобы Буллен тоже мог посмотреть.

Передатчик этот уже передал свою последнюю радиограмму, в этом не было никакого сомнения. Внутри него была каша из разорванных проводов, мятых железок и битого стекла. Кто-то тут поработал молотком. Для такого вывода больших дедуктивных способностей не требовалось: сам молоток покоился среди искореженных обломков сложнейшей некогда начинки передатчика. Я поставил крышку на место.

— Есть аварийный передатчик, — хрипло сказал Буллен, — в тумбе стола.

И бензиновый движок к нему. Он наверно упустил его из виду.

Но убийца его не упустил, он вообще был не из тех, которые упускают.

И тут молоток погулял на славу. Пожалуй, аварийный передатчик пострадал даже сильнее, чем основной. Для полноты картины преступник расколошматил и щиток движка.

— Должно быть, наш приятель снова слушал свой приемник, — тихо заметил. Макдональд. — Вот он и явился разбить радиостанцию, чтобы мы больше уже ничего не приняли. Ему повезло. Приди он чуть попозже, радист бы уже вернулся, мои люди драили бы снаружи палубу, и он ничего бы не смог сделать.

— По-моему, везеньем его успехи не объяснить, — возразил я. — Слишком уж он дьявольски удачлив. Не думаю, что действительно пришли какие-то еще сообщения, которые могли его побеспокоить. Он просто боялся, что они могут прийти. Он знал наверняка, что и Питерc, и Дженкинс находятся на похоронах. Возможно, он проверил, что радиостанция заперта. Подождал, пока горизонт не очистится, вышел на палубу, отпер рубку и зашел в нее. А Декстер, к несчастью для себя, увидел, как он заходил.

— Ключ, мистер, — напомнил Буллен. — Ключ. Откуда он взялся?

— Радиотехник в Кингстоне проверял радиостанцию. Помните, сэр? — Еще бы он не помнил. Радиотехник позвонил на корабль и спросил, не требуется ли какой ремонт, а капитан ухватился за это предложение как за ниспосланную богом возможность запереть радиорубку и отказаться принимать приводящие его в ярость радиограммы из Лондона и Нью-Йорка. — Он там провел часа четыре. На все, что угодно, времени хватит. Он такой же радиотехник, как я королева красоты. У него с собой был страшно внушительный чемодан с инструментами, но я подозреваю, что он пользовался единственным инструментом, если можно так выразиться. Палочкой пластилина снял отпечаток ключа. Вряд ли он успел еще и выпилить ключ на месте. Эти новые американские замки слишком сложные. Так что, я думаю, он там вообще больше ничего не делал.

Догадка моя была совершенно ошибочна. Но мысль о том, что липовый радиотехник во время пребывания в радиорубке мог заниматься еще чем-нибудь, пришла мне в голову лишь спустя много часов. Она лежала совсем на поверхности, как я ее не заметил? Подумай головой пару минут, и допер бы непременно, но прежде чем я подумал головой, пронеслись эти часы, и к тому времени было уже слишком поздно. Слишком поздно для «Кампари», слишком поздно для его пассажиров, недопустимо поздно для стольких уже членов экипажа.

Мы оставили Декстера лежать в радиорубке и заперли дверь на новый замок. Почти пять минут препирались о том, куда спрятать тело, покуда до нас не дошло вполне очевидное решение — оставить его там, где оно находилось. Все равно радиорубка в тот день никому уже была не нужна до тех пор, пока в Нассау на борт не поднимется полиция. Ему там было ничуть не хуже, чем в любом другом месте.

Из радиорубки прямиком направились в телеграфный салон. Тамошние телетайпы были подсоединены к приемо-передающим станциям, настроенным на фиксированную волну бирж Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Грамотный в этом деле человек, такой как Питерc или Дженкинс, вполне мог перенастроить их практически на любую волну. Но ни Питерc, ни Дженкинс ничего не могли поделать в той ситуации, которую мы обнаружили. В салоне стояли два больших, остроумно замаскированных под бары передатчика. Оба они подверглись в точности тому же обращению, что и их собратья в радиорубке снаружи не тронуты, внутренности расколошмачены вдрызг. Кто-то ночью славно поработал, радиорубка, должно быть, стояла в списке на последнем месте.

Я посмотрел на Буллена.

— С вашего разрешения, сэр, мы с Макдональдом пойдем взглянем на спасательные шлюпки. В конце концов какая разница, на что терять время.

Он сразу меня понял и кивнул. Постепенно капитан Буллен начинал выглядеть все более затравленным. Он был самый способный, самый знающий капитан «Голубой почты», но никогда за всю его долгую практику ему не приходилось попадать в такую переделку.

Мы с Макдональдом действительно зря потеряли время. У нас было три спасательных шлюпки, снабженных батарейными передатчиками, чтобы можно было передать сигнал бедствия, если «Кампари» утонет или еще почему-то его придется покинуть. Вернее, когда-то раньше снабженных. Но не теперь. Передатчиков не было. Какой смысл терять время, кроша начинку молотком, когда всего-то нужно уронить их за борт. Наш кровожадный приятель ничего не упустил.

Когда мы явились в капитанскую каюту, куда нам было велено прийти и доложить, там в воздухе повисло нечто, совершенно мне не понравившееся. Говорят, можно унюхать страх. Не знаю, но все же ощутить его как-то можно, и он явственно ощущался в этой каюте в девять часов утра. Страх, чувство полной беззащитности перед лицом неведомых могущественных и безжалостных сил материализовались чем-то неощутимо хрупким в атмосфере каюты. Казалось, протяни руку, дотронься, и все разлетится вдребезги.

С капитаном были Макилрой, Каммингс и наш второй помощник Томми Вильсон. Его пришлось поставить в известность. Буллен сказал, что наш спектакль дошел до такой стадии, когда надо ставить в известность всех офицеров в интересах их личной безопасности. Я в этом отнюдь не был уверен. Буллен исподлобья взглянул на нас. Лицо его было сумрачно, но спокойно. Он умел скрывать под маской свои переживания.

— Итак?

Я покачал головой и сел. Макдональд остался стоять, но Буллен раздраженным жестом велел ему сесть и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Полагаю, что это касается всех передатчиков на корабле?

— Да, насколько нам известно, — ответил я и предложил: — Не думаете, что нам стоит пригласить сюда Уайта, сэр?

— Я и сам собирался. — Он потянулся к телефону, сказал пару слов, повесил трубку и обратился ко мне. — У вас, мистер, прошлой ночью была масса светлых мыслей. К сегодняшнему утру хоть одна осталась? — казалось бы, фраза резкая и обидная, но как ни странно в устах Буллена она прозвучала совсем не оскорбительно. Он просто совсем растерялся и теперь хватается за любую соломинку.

— Ни единой. Нам известно только, что Декстер был убит сегодня утром в восемь двадцать шесть, плюс-минус минута. Это совершенно точно. А в этот момент большинство пассажиров сидело за завтраком, это тоже совершенно точно. Не завтракали только мисс Харкурт, мистер Сердан со своими сиделками, мистер и миссис Пайпер из Майами и эта пара из Венесуэлы, Эрнандесы, и их дочь. Вот и все наши подозреваемые, а действительно подозрительных среди них ни одного.

— И все они вчера вечером обедали в то время, как были убиты Броунелл и Бенсон, — добавил задумчиво Макилрой, — за исключением старика и его сиделок. Таким образом, в списке подозреваемых остаются только они, а это не только смешно, но еще и слишком очевидно. Мне кажется, у нас уже немало доказательств того, что людей, которые за всем этим стоят, можно обвинить во всем, в чем угодно, только не в очевидности поступков. Если, конечно, какие-то пассажиры не сообщничают друг с другом.

— Или с командой, — пробормотал Вильсон.

— Что? — старик Буллен испепелил его гневным взором. — Что вы сказали?

— Я сказал: с командой, — отчетливо повторил Вильсон. Если капитан хотел испугать Томми Вильсона, он попусту терял время. — При этом я имею в виду и офицеров. Согласен, сэр, что узнал об этих убийствах всего несколько минут назад, и признаю, что у меня не было времени привести свои мысли в порядок. Но, с другой стороны, в отличие от всех вас, могу взглянуть на дело свежим взглядом. Я еще не так заблудился в лесу, чтобы не видеть за ним деревьев. Вы все, кажется, убеждены, что виновен кто-то из пассажиров. Наш старший помощник накрепко вдолбил в вас эту мысль. А допустим, пассажир был в сговоре с кем-то из команды… Тому куда как просто было поболтаться около радиорубки и забраться в нее, улучив момент.

— Вы сказали, что старший помощник вдолбил эту мысль нам в головы, чеканя слова, произнес Буллен. — Что вы имели в виду?

— Только то, что сказал, сэр. Я только… — тут до него дошел смысл слов капитана. — Господи, сэр. Мистер Картер? Вы думаете я сошел с ума? — Никто не думает, что ты сошел с ума, — успокоил его Макилрой. Наш стармех всегда считал, что Вильсон в плане умственном должен выступать в наилегчайшем весе, но сейчас было видно, что его мнение понемногу меняется. — Команда, Томми. Какие у тебя доводы, чтобы подозревать команду? — Мотивы, возможности и метод исключения, — не задумываясь, ответил Вильсон. — Мы, кажется, более или менее исключили всех пассажиров. У всех алиби. А мотивы. Какие обычно бывают мотивы?

— Месть, ревность, нажива, — назвал Макилрой. — Обычно эти три.

— Так, значит. Возьмем месть и ревность. Мыслимо ли, чтобы кто-нибудь из пассажиров мог затаить на Броунелла, Бенсона и Декстера такую злость, чтобы прикончить всех троих? Смешно. Нажива? Да на что этой банде разжиревших денежных мешков какая-то мелочь? — он медленно обвел нас взглядом. — А для любого офицера или матроса «Кампари» может и не мелочь. Для меня, например.

— Возможность, Томми, — тактично подсказал ему Макилрой. — Возможность, ты сказал.

— Мне не хотелось бы в этом разбираться, — объяснил Вильсон, — но механиков и палубную команду можно сразу отбросить. Механики, за исключением офицеров во время трапез, никогда не появляются ни на пассажирской, ни на шлюпочной палубе. Людей боцмана пускают туда только во время утренней вахты драить палубу. Но, — он снова, еще медленнее осмотрел нас всех, — каждый офицер, радист, оператор радара, кок, подручный на кухне, стюард имеет полное право в любое время находиться поблизости от радиорубки. Никому и в голову не придет к нему придраться. И не только это… Раздался стук в дверь, и вошел помощник старшего стюарда Уайт. Выглядел он крайне несчастным, а когда увидел, в каком составе ему подготовлена встреча, совсем посмурнел.

— Проходите и садитесь, — распорядился Буллен. Он дождался, пока Уайт выполнит указание, и продолжал: — Где вы были сегодня утром от восьми до полдевятого, Уайт?

— Сегодня утром от восьми до полдевятого, — Уайт весь ощетинился, — я был на дежурстве, сэр. Естественно. Я…

— Успокойтесь, — устало попросил Буллен. — Никто вас ни в чем не обвиняет. — И более дружелюбно: — У нас очень плохие новости, Уайт. Вас прямо они не касаются, так что не становитесь сразу на дыбы. Вам лучше послушать.

Буллен рассказал ему, ничего не утаивая, о трех убийствах, и в результате все мы немедленно убедились, что Уайта можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых. Он мог, конечно, быть хорошим актером, но никакой самый гениальный актер не умеет на глазах публики так изменить цвет лица, как это сделал Уайт. Только что горевшие румянцем, щеки его вдруг стали пепельно-серыми. Он выглядел так плохо, так часто и прерывисто дышал, что я поспешил подняться и подать ему стакан воды. Он осушил его в два глотка.

— Сожалею, что мне пришлось вас расстроить, Уайт, — продолжал Буллен.

— Но вам нужно было знать. Теперь скажите, пожалуйста, от восьми до восьми тридцати сколько пассажиров завтракало в каютах?

— Не знаю, сэр. Я не уверен, — он горестно покачал головой, затем усилием воли стряхнул с себя наваждение и сказал уже спокойно: — Простите, сэр. Я припоминаю. Мистер Сердан со своими сиделками, конечно. Семья Эрнандесов. Мисс Харкурт. Мистер и миссис Пайпер.

— Что и говорил мистер Картер, — пробормотал Макилрой.

— Ясно, — Буллен кивнул. — Теперь, Уайт, будьте внимательны. В течение этого времени кто-нибудь из них покидал свои каюты?

— Нет, сэр. Определенно, нет. Во всяком случае на моей палубе. Эрнандесы живут на палубе «Б». Но остальные из кают не выходили, только стюарды с подносами. Могу поклясться, сэр. Из моей, вернее мистера Бенсона, будки видны все двери в коридоре.

— Действительно, — согласился Буллен. Он спросил, кто был старшим из стюардов на палубе «Б», поговорил с ним по телефону и повесил трубку. — Хорошо, Уайт, можете идти. Приглядывайтесь, прислушивайтесь и немедленно докладывайте мне, если заметите что-нибудь необычное. И никому ничего не рассказывайте. — Уайт поднялся и вышел. Он явно был рад уйти.

— Вот, значит, как обстоят дела, — угрюмо подытожил Буллен. — Все, я имею в виду всех пассажиров, вне подозрения. Начинаю подумывать, что в конце концов вы, может быть, и правы, мистер Вильсон, — он иронически посмотрел на меня. — А вы как думаете теперь, мистер Картер?

Я поглядел на него, потом на Вильсона и сказал:

— Похоже, что только в версии Вильсона кое-как сходятся концы с концами. То, что он говорит, логично, вполне правдоподобно и соответствует фактам. Чересчур логично, чересчур правдоподобно. Я в это не верю.

— Почему? — возмутился Буллен. — Вы что, не можете поверить, что кто-то из экипажа «Кампари» мог быть подкуплен? Или потому, что это опровергает все ваши собственные любимые теории?

— Не могу я сейчас сказать, почему да или почему нет, сэр. Это просто интуиция, я так чувствую.

Капитан Буллен хмыкнул, притом не очень-то обнадеживающе, но неожиданно помощь пришла со стороны старшего механика.

— Согласен с мистером Картером. Нам противостоят очень умные люди, если это вообще люди, — он помолчал и спросил вдруг: — Деньги за проезд отца и сына Каррерасов уже заплачены?

— Какое, к черту, это имеет ко всему остальному отношение? — поинтересовался Буллен.

— Заплачены деньги? — повторил Макилрой, глядя на Каммингса.

— Заплачены, — тихо ответил тот. Он никак не мог прийти в себя от потрясения, вызванного смертью своего друга Бенсона.

— В какой валюте?

— Чеком Нью-Йоркского банка.

— Так-так, долларами значит. Вот это, капитан Буллен, уже интересно. Заплачено долларами. А в мае прошлого года наши приятели из хунты запретили своим гражданам иметь на руках любую иностранную валюту. Любопытно, откуда они взяли эти деньги? И почему им было разрешено платить ими? Вместо того, чтобы деньги отобрать, а сынка с папашей отправить в лагерь?

— Что вы предлагаете, стармех?

— Ничего, — признался Макилрой. — В этом вся закавыка. Я совершенно не вижу, как этот факт можно связать с остальными. Просто считаю, что он весьма любопытен, а в нынешних обстоятельствах все любопытное заслуживает расследования, — некоторое время он сидел молча, затем, как бы вслух размышляя, заявил: — Надеюсь, вы знаете, что Америка уступила хунте в качестве подарка два списанных фрегата и эсминец? Военно-морская мощь сей державы разом удвоилась. Я также предполагаю, что вам известно об отчаянной нехватке средств у хунты. Режим по уши в долгах. А все мы знаем, что у нас на борту находится дюжина людей, за которых можно получить выкуп бог знает во сколько миллионов. И если сейчас из-за горизонта покажется фрегат и прикажет нам остановиться — мы ведь даже SOS не сможем отстучать с нашими разбитыми передатчиками.

— В жизни не слыхал столь вздорного предположения, — отрезал капитан Буллен. Неважно, как он думает об этом предположении, подумал я, отрадно уже само по себе то, что он о нем думает. — Могу разбить вашу версию в пух и прах. Как может нас найти любой корабль? Где нас искать? Вчера ночью мы сменили курс, сейчас мы в сотне миль от того места, где нас можно было ожидать, даже если бы вдруг стал известен наш прежний маршрут.

— В этом отношении позволю себе поддержать аргументы стармеха, сэр, вставил я. Не было особого смысла упоминать, что идея Макилроя мне казалась столь же далекой от истины, как и капитану. — У того, у кого есть приемник, вполне может оказаться и передатчик, а Мигель Каррерас сам при мне упоминал, что ему приходилось командовать собственными кораблями. Определиться по солнцу или по звездам для него не составит труда. Ему, возможно, известно наше положение с точностью до десяти миль.

— А эти сообщения, что мы получили, — продолжал Макилрой, — одно или несколько? Сообщения такой отчаянной важности, что двоим пришлось умереть, а возможность того, что придет новая радиограмма, привела к смерти третьего. Какое сообщение, капитан, какое такое исключительной важности сообщение? Предупреждение. От кого, откуда, мне неизвестно. Попади они к нам в руки, и были бы нарушены чьи-то тщательно разработанные планы, а о размахе этих планов можно судить по тому, что три человека были убиты, только чтобы это сообщение не попало к нам в руки.

Старик Буллен был потрясен. Он старался этого не показывать, но потрясен был. И глубоко. Я понял это, когда в следующий момент он обратился к Томми Вильсону.

— На мостик, мистер Вильсон. Усильте наблюдение и так до тех пор, пока мы не придем в Нассау, — он посмотрел на Макилроя. — Если мы вообще придем в Нассау. Сигнальщику не отходить от светового телеграфа. Подготовьте флажками сигнал на нок-рее «Нуждаюсь в помощи». На радаре — если они хоть на секунду отвернутся от экрана — спишу на берег. Неважно какой пустяк заметят, на какой дистанции — немедленно докладывать на мостик.

— Мы обратимся к ним за помощью, сэр?

— Вы форменный болван, — рявкнул Буллен. — Мы что есть духу помчимся в противоположном направлении. Вы что, желаете сами любезно подойти к эсминцу на дистанцию прямого выстрела? — сомнений, что Буллен окончательно запутался, не оставалось никаких. В своих распоряжениях он противоречил сам себе.

— Так значит вы согласны со стармехом, сэр? — осведомился я.

— Я сам не знаю, чему верить, — проворчал Буллен, — вот и перестраховываюсь. Когда Вильсон вышел, я сказал:

— Возможно, прав стармех, возможно, Вильсон. И совместить их версии тоже можно: вооруженному нападению на «Кампари» помогает пятая колонна из подкупленных членов экипажа.

— Но вы-то сами по-прежнему в это не верите, — спокойно заметил Макилрой.

— Я, как и капитан. Не знаю, чему верить. Но одно я знаю наверняка. Приемник, который перехватил сообщение, мы так и не нашли. А в нем ключ ко всему.

— И именно этот ключ мы должны обнаружить, — капитан Буллен грузно поднялся. — Стармех, вас я попрошу пойти со мной. Мы лично займемся поисками этого приемника. Начнем с моей каюты, потом вашу, потом каюты всех членов экипажа «Кампари». Потом мы осмотрим все места снаружи кают, где он может быть спрятан. Макдональд пойдет с нами.

Старик всерьез взялся за дело. Если приемник действительно был в каютах экипажа, он его разыщет. Тот факт, что он предложил начать обыск с собственной каюты, служил тому достаточной гарантией. Он продолжал:

— Мистер Картер, мне кажется, сейчас ваша вахта.

— Так точно, сэр. Но за меня часок мог бы отстоять Джеймисон. Будет разрешение обыскать каюты пассажиров?

— Прав был Вильсон насчет тех, кто за деревьями не видит леса, мистер. — Лишнее подтверждение того, как расстроен был Буллен. Обычно при всех обстоятельствах это был щепетильнейший человек. В присутствии боцмана он никогда бы не позволил себе произнести те слова, что он адресовал Вильсону и мне. Он посмотрел на меня исподлобья и зашагал к выходу. Разрешения я так и не получил, но и запрещения тоже. Взглянул на Каммингса, тот кивнул и поднялся.

Нам с начальником хозяйственной службы повезло с условиями обыска в том смысле, что никого не пришлось выпроваживать из кают: все они и без того были пусты. Радиосводки предупреждали о резком ухудшении погоды к юго-востоку от нас. По прогнозам погода и у нас должна была вот-вот испортиться. Посему верхняя палуба была полна народу — люди вознамерились напоследок попользоваться ясным солнышком. Даже старый Сердан был на палубе в сопровождении своих бдительных сиделок. Высокая, при непременной сумке с вязаньем на коленях, деловито перебирала спицами, вторая, с целой кипой журналов, читала. Видно было, что, как обычно у хороших сиделок, собственные занятия отвлекали лишь небольшую долю их внимания. За Серданом они поглядывали, как две несушки за одним цыпленком. Сердан платил своим сиделкам не за красивые глаза. Сам он сидел в кресле-каталке с ярким пледом на костлявых коленках. Проходя мимо, я долго и внимательно смотрел на этот плед, но только попусту терял время. Он был так плотно обернут вокруг его мощей, что под ним и спичечного коробка было не спрятать, не то что приемник.

Поставив на стреме двух стюардов, мы тщательнейшим образом прошлись по всем каютам палуб «А» и «Б». У меня для прикрытия был с собой еще мегометр. По легенде, мы пытались обнаружить пробой изоляции силового кабеля. Никакой пассажир с рыльцем в пушку ни на секунду бы нам, конечно, не поверил, поэтому мы решили, что со стюардами оно будет вернее. Пассажирам на борту «Кампари» совершенно не нужны были собственные приемники. С обычной для «Кампари» экстравагантностью каждая каюта была оборудована даже не одной, а двумя радиоточками. Все они были подключены к приемникам телеграфного салона. Простым нажатием кнопки выбиралась любая из восьми станций. Об этом говорилось в рекламной брошюре, поэтому никому и в голову не приходило тащить с собой приемник.

Мы с Каммингсом ничего не пропустили. Мы обследовали все шкафы, гардеробы, тумбочки, кровати, даже шкатулки с дамскими драгоценностями. Нигде ничего, кроме как в единственном месте — каюте мисс Харкурт. Там был переносной транзисторный приемник, но я и раньше знал, что он там есть. Ежевечерне при хорошей погоде мисс Харкурт появлялась на палубе в одном из своих вечерних платьев, усаживалась в кресло и крутила ручку настройки, пока не находила подходящую медленную мелодию. Возможно, она думала, что это способствует созданию той колдовской, загадочной атмосферы, которая должна окружать королеву экрана; возможно, считала это романтичным; могло, конечно, оказаться, что ей попросту нравятся медленные мелодии. Как бы то ни было, одно можно сказать наверняка: мисс Харкурт мы не подозревали. Чего ради вдаваться в тонкости — ей просто не хватило бы ума. И откровенно говоря, даже при всех ее претензиях она была слишком красива.

Потерпев поражение, я удалился на мостик и принял вахту у Джеймисона. Прошел еще битый час, прежде чем на мостике появился другой проигравший — капитан Буллен. Не нужно было объяснять мне, что он проиграл: на нем это было написано — на грустном, встревоженном лице, на опустившихся широких плечах. А мой отрицательный жест головой сказал ему все, что он хотел выяснить. Про себя я отметил, что в случае вполне вероятного увольнения лордом Декстером нас обоих из «Голубой почты» мне следует решительно отмести возможное предложение Буллена совместно поступить на работу в детективное агентство. Более верного шанса умереть с голоду и представить себе нельзя.

Мы вышли на второй отрезок маршрута, десять румбов к западу, носом прямо на Нассау. Двенадцать часов, и мы на месте. Глаза мои болели от беспрерывного обшаривания взглядом моря и неба на горизонте. Хоть я и знал, что по меньшей мере десятеро занято тем же делом, остановиться не мог. Верил я в версию Макилроя или нет, но вел себя так, будто верил. Хотя горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно даже чистым, поскольку мы шли по весьма оживленной морской дороге. Динамик прямой связи с радарной рубкой упрямо молчал. У нас был экран радара и на мостике, но редко кто на него смотрел. Уолтерс, вахтенный оператор, мог расшифровать всплеск на экране прежде, чем любой из нас вообще бы его заметил.

После получасового безостановочного, сосредоточенного хождения по мостику, Буллен собрался отчалить. На самом верху трапа он заколебался, повернулся, подозвал меня рукой и отошел к краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.

— Все думал о Декстере, — тихо сказал он. Какой будет эффект, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже бросил волноваться за пассажиров, меня сейчас заботит жизнь всех на борту.

— Никакого, — ответил я. — Никакого, кроме всеобщей паники.

— Вы не думаете, что злодеи, затеявшие это дело, могли бы его в таком случае отложить? В чем бы оно ни заключалось.

— Совершенно уверен, что нет. Поскольку до сих пор про Декстера ничего не говорится, не предпринималось попытки как-то объяснить его отсутствие, они наверняка знают: нам известно, что он убит. Им чертовски хорошо известно, что вахтенный офицер не может просто так, за здорово живешь, исчезнуть с мостика. Мы только вслух подтвердим им то, что они знают и без этого. Эту шайку такой ерундой не испугаешь. Профессионалы так грязно могут работать, только если ставка дико высокая.

— Именно так я и сам думал, Джонни, — грустно сказал он. — Именно так я думал и сам, — он повернулся и начал спускаться, а на меня внезапно сошло прозрение, как будет выглядеть со спины Буллен глубоким стариком. На мостике я оставался до двух часов, много позже обычного времени смены вахты, но ведь именно я лишил Джеймисона, который должен был заступать, большей части утреннего отдыха. Из камбуза принесли поднос. Впервые в жизни я, не попробовав, отослал обратно подношение Энрике. Принимая вахту, Джеймисон, помимо стандартных замечаний о курсе и скорости, не проронил ни слова. Судя по выражению его перекошенного, упрямого лица, можно было подумать, что он тащит на плечах грот-мачту «Кампари». Буллен с ним говорил, возможно, уже успел поговорить со всеми офицерами. Теперь все они, естественно, расстроены до чертиков и пугливы, как пара старых дев поблизости от мужского монастыря. Чего еще он мог добиться своей беседой?

Я пошел в каюту, закрыл дверь, сбросил рубашку, ботинки и растянулся на койке — четырехтумбовые лежбища для экипажа предусмотрены не были. Вентилятор кондиционера приладил так, чтобы он гнал холодную струю мне прямо в лицо. Затылок ныл, и ныл препротивно. Поправил под ним подушку, надеясь ослабить боль. Он ныл по-прежнему. Плюнул на него и попробовал подумать. Кому-то ведь надо было думать, а я видел, что Буллен не в том состоянии, чтобы мыслить. Я, собственно, тоже был не в том состоянии, но тем не менее мыслил и готов был поспорить на последний пенс, что враг а к этому времени иначе о нем не мог думать — знал наш курс, цель и время прихода не хуже нас самих. Я также знал, что они не могут нам позволить прийти вечером в Нассау. По крайней мере, пока не завершат того, что задумали. Что бы это ни было. Кому-то думать надо. Со временем было совсем туго.

К трем часам я ни к чему не пришел. Возился с этой проблемой, как терьер возится со старым шлепанцем. Рассмотрел ее со всех мыслимых углов, выдвинул дюжину различных решений, одно невероятнее другого, изобличил дюжину убийц, одного немыслимей другого. Размышления завели в тупик. Я потихоньку сел, памятуя о негнущейся шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул в стакан, разбавил водой, опрокинул, и решив, что нарушать так нарушать, налил еще. Эту дозу поставил на столик у койки и снова лег. Виски сделало свое дело — никогда я не устану повторять, что в качестве смазки для заржавевших мозгов нет ничего, равного виски. После пятиминутного лежания на спине и бессмысленного глазения в потолок до меня вдруг дошло. Дошло внезапно, зримо, как озарение, и я ни на секунду не усомнился, что прав. Приемник! Приемник, который перехватил радиограмму. Не было никакого приемника! Господи, да только слепец вроде меня мог не допереть до этого. Не было, конечно, никакого приемника. Было нечто совсем иное. Я рывком сел в кровати, чувствуя себя Архимедом, выскакивающим из ванны, и взвизгнул от боли, будто раскаленным клинком пронзившей мне шею.

— Вы часто подвержены таким судорогам или это вообще ваше обычное времяпрепровождение в одиночестве? — полюбопытствовал заботливый голос со стороны двери. У входа, в белом шелковом платье с квадратным вырезом, стояла Сьюзен Бересфорд. Ироническое выражение ее лица не скрывало тревоги. Так глубоко я ушел в себя, что даже и не заметил, как отворилась дверь.

— Мисс Бересфорд, — правой рукой я потер шею. — Что вы здесь делаете?

Вы знаете, что пассажирам запрещено заходить в каюты офицеров. — Нельзя? А мне казалось, что мой отец неоднократно тут болтал с вами во время прошлых поездок.

— В отличие от вас отец ваш не молод, не принадлежит к женскому полу и состоит в браке.

— Фи, — она шагнула в каюту и захлопнула за собой дверь. Улыбка сразу же исчезла с ее лица. — Может, хоть вы со мной поговорите, мистер Картер?

— С величайшим удовольствием, — галантно ответствовал я. — Только не здесь и… — Я на ходу передумал. Повисло тягостное молчание.

— Видите ли, вы единственный человек, с кем я могу поговорить.

— Да? — я находился в каюте наедине с красивой девушкой, которая жаждала говорить со мной, а я ее даже не слушал. Я проигрывал в уме один вариант. В частности, в нем участвовала и Сьюзен Бересфорд, но лишь эпизодически.

— Да снизойдите же вы, наконец, — рассердилась она.

— Слушаюсь, — покорно согласился я. — Снизошел.

— До кого, интересно?

— До вас, — я потянулся к стакану. — Ваше здоровье!

— Мне казалось, вам запрещено спиртное на службе?

— Правильно казалось. Что вам нужно?

— Мне нужно знать, почему со мной никто не хочет говорить, — я попытался было встрять, но она остановила меня рукой. — Оставьте, пожалуйста, ваш юмор, мне так тревожно. Ведь правда, случилось что-то ужасное? Вы сами знаете, что я больше разговариваю с офицерами, чем с другими пассажирами, — я не воспользовался возможностью отпустить шпильку по этому поводу, — а теперь никто со мной не хочет разговаривать. Папа говорит, что я это придумываю. Да нет же, знаю, что нет. Не хотят они говорить. И совсем не из-за меня. Знаю. Они все чем-то до смерти напуганы, ходят с суровыми лицами, ни на кого не глядят, только друг с другом переглядываются. Ведь что-то случилось? Что-то ужасное? А четвертый помощник Декстер тоже пропал?

— Что могло случиться, мисс Бересфорд?

— Ну, пожалуйста, — жалко, что некому было зафиксировать, как Сьюзен Бересфорд меня умоляла. Она пересекла каюту — при тех размерах помещения, которые старый Декстер счел подходящими для старших помощников на своих кораблях, для этого достаточно было всего пары шагов — и встала рядом со мной. — Скажите мне правду. За двадцать четыре часа мы лишились трех человек — не уверяйте меня, что это совпадение. А все офицеры выглядят так, будто им уже подписан смертный приговор.

— Вам не кажется странным, что вы единственная заметили что-то необычное? А как насчет остальных пассажиров?

— Остальные пассажиры! — судя по тону, остальных пассажиров она не очень-то жаловала. — Да как они что-то могут заметить, когда женщины все либо почивают в своих постелях, либо сидят кто у парикмахера, кто у массажистки, а мужчины собрались кружком в телеграфном салоне, как плакальщики на похоронах, потому что, видите ли, сломались их любимые биржевые телетайпы. И никто не задумается. Почему сломались телетайпы? Почему «Кампари» идет так быстро? Я только что была на корме и слушала машину. Наверняка могу сказать, что мы никогда еще так быстро не шли.

Она упустила немногое, в этом следовало признаться. Я спросил:

— А почему вы явились ко мне?

— Папа посоветовал, — она заколебалась, губы ее тронула улыбка. — Он сказал, что я слишком много выдумываю, а для человека, который страдает галлюцинациями и чрезмерно развитым воображением, он не может предложить ничего лучшего, чем посетить старшего помощника Картера, который ни о том, ни о другом и не слыхивал.

— Ваш отец ошибся.

— Ошибся? У вас что, тоже бывают галлюцинации?

— Насчет того, что вы выдумываете. Вы ничего не выдумываете, — я расправился с виски и встал. — Случилось что-то, мисс Бересфорд, серьезное притом.

Она внимательно посмотрела мне в глаза и спокойно попросила:

— Вы расскажете мне, что именно? Пожалуйста! — от обычной холодной ироничности ни в голосе, ни на лице не осталось и следа. Это была совсем новая Сьюзен Бересфорд, не та, которую я знал. Надо признаться, эта нравилась мне значительно больше. Впервые меня осенило, что, может быть, это и есть настоящая Сьюзен Бересфорд. Если на тебе вывешена табличка с ценой в незнамо сколько миллионов долларов, а ты идешь по лесу, кишащему волками, которые все норовят оторвать кусок пожирнее, да заполучить талон на пожизненную кормежку, тут волей-неволей приходится изобретать какую-нибудь защиту. Я вынужден был согласиться, что редко покидавшая ее презрительно-холодная ироничность была неплохой красной тряпкой от волков. — Расскажите мне, пожалуйста! — повторила она. Она стояла совсем вплотную ко мне, ее зеленые глаза опять начали свои колдовские фокусы, а я опять сразу забыл, как дышать. — Думаю, мне можно доверять, мистер Картер.

— Да, — я отвел взгляд, это отняло у меня весь остаток воли, но взгляд отвел и постепенно сумел наладить дыхание. Вдох-выдох, выдох-вдох, ничего трудного, когда разделаешься с наваждением. — Я тоже думаю, вам можно доверять, мисс Бересфорд. Я расскажу вам. Но не сейчас. Если бы вы знали почему, вы бы не стали дальше настаивать. На палубе кто-нибудь из пассажиров солнечные ванны принимает?

— Что? — от неожиданного поворота темы она захлопала ресницами, но быстро опомнилась и показала рукой на море. — Какие ванны?

Я посмотрел и увидел, что она имела в виду. Солнце скрылось за набежавшими с востока темными, тяжелыми тучами. Волнение не усилилось, но мне показалось, что резко похолодало. Погода совсем не нравилась. Легко было понять, почему на палубе не было пассажиров. Это осложняло дело. Но у меня был наготове другой вариант.

— Я понял вас. Обещаю вам рассказать все, что вы захотите узнать, сегодня же вечером, — срок был назначен предельно растяжимый, — если вы, в свою очередь, обещаете никому не рассказывать о моем признании и кое-что для меня сделаете.

— Что?

— Сегодня ваш отец устраивает в гостиной коктейль в честь дня рождения вашей матери. Сбор назначен на семь сорок пять. Уговорите его перенести начало на семь тридцать. Мне нужно чуть больше времени до ужина не спрашивайте пока, зачем. Придумайте любую причину, только не впутывайте меня. И попросите отца пригласить на коктейль старого мистера Сердана. Пусть он приезжает на каталке и со своими сиделками. Вытащите его на вечеринку. У вашего отца огромная сила убеждения, а вы-то уж можете его убедить сделать все, что захотите. Скажите ему, что жалеете бедного старичка, который все время остается не при деле. Скажите ему что угодно, только пусть Сердан явится на коктейль. Вы даже не представляете себе, как это важно.

Она посмотрела на меня в раздумье. У нее были действительно необычайные глаза — три недели уже длился наш рейс, а я до сих пор толком их не рассмотрел. Глаза густо-зеленые и в то же время полупрозрачные, как морская вода над песчаной банкой у Наветренных островов, глаза, которые переливались и мерцали, как зеркальная гладь воды, взъерошенная кошачьей лапой бриза, глаза, которые… — я с трудом отвел свои буркалы. Раскинь мозгами. Картер. Ведь что сказал старый Бересфорд? Вот мужчина для тебя. Без фантазий. Именно так он думал. Тут до меня дошло, что она что-то тихо говорит.

— Я это сделаю. Обещаю вам. Не знаю, по какому следу вы идете, но чувствую, что это верный след.

— Что вы этим хотите сказать?

— Эта сиделка мистера Сердана. Длинная, с вязаньем. Она в вязанье ни капельки не смыслит. Сидит просто, перебирает спицами, завяжет петлю, распустит, работа не движется. Я-то знаю. Можно быть миллионерской дочкой и управляться со спицами не хуже любой другой девчонки.

— Что? — я схватил ее за плечи и посмотрел на нее сверху вниз. — Вы это видели? Вы в этом уверены?

— Совершенно уверена.

— Ну ладно, — я все еще смотрел на нее, но видел уже не ее глаза, а что-то совсем другое, и это другое мне ничуть не нравилось. Я подвел итог: — Это очень, очень интересно. Я к вам зайду позднее. Будьте хорошей девочкой и устройте, пожалуйста, все со своим папой.

Я рассеянно похлопал ее по плечу, отвернулся и уставился в иллюминатор. Через несколько секунд понял, что она еще не ушла. Отворила дверь и, держась за ручку, весьма странно на меня смотрела.

— Может, вы мне предложите еще леденчик пососать? — если вы в силах представить себе голос одновременно умильный и злой, так у нее был именно такой. — Или ленточку в косички повязать? — высказавшись, она с силой захлопнула за собой дверь. Та, правда, не развалилась, но исключительно потому, что была стальная.

В любое другое время я посвятил бы несколько минут размышлениям о таинственных и удивительных озарениях женского ума, но сейчас было не любое другое время. Не знаю уж какое, но только не такое. Напялил ботинки, рубашку и китель, вытащил из-под матраса кольт, засунул его под ремень и отправился на поиски капитана.

Глава 6

Среда. 19.45–20.15.

У мистера Бересфорда в этот вечер не было оснований жаловаться на посещаемость своего мероприятия. Все до единого пассажира явились на коктейль в честь его жены, и, насколько я мог видеть, все свободные от вахты офицеры тоже. Вечеринка началась великолепно: без четверти восемь практически каждый — и каждая, кстати — проходился уже по второму коктейлю, а коктейли, подаваемые в гостиной «Кампари», маленькими никогда не были.

Бересфорд с женой ходили по кругу, беседуя по очереди со всеми гостями, и сейчас наступала моя очередь. Они приблизились ко мне, я поднял стакан и сказал:

— Желаю здравствовать, миссис Бересфорд.

— Благодарю, молодой человек. Наслаждаетесь?

— Конечно. Как и все. Да и вы тоже должны бы, в первую очередь.

— Да, — в голосе ее мне послышались едва уловимые нотки сомнения. — Не знаю, прав ли был Джулиус. Я хочу сказать, что меньше суток прошло… — Если вы говорите о Бенсоне и Броунелле, мадам, то вы сокрушаетесь напрасно. Вы ничего лучше не могли придумать, чем это устроить. Уверен, что каждый пассажир на корабле благодарен вам. Вы очень помогли вернуть жизнь на корабле в нормальное русло. Про офицеров я и не говорю.

— Именно это и я тебе говорил, дорогая, — Бересфорд погладил руку жены и взглянул на меня. В уголках его глаз пряталась усмешка. — Моя жена, так же как и дочь, свято верит вашим суждениям, мистер Картер.

— Да, сэр. А не смогли бы вы убедить свою дочь не заходить в каюты офицеров?

— Нет, — с сожалением ответил Бересфорд. — Это невозможно. Юная леди слишком самостоятельна, — он улыбнулся. — Готов поспорить, что она даже не постучала.

— Так точно, — я посмотрел через комнату туда, где мисс Бересфорд с бокалом «мартини» околдовывала глазами Тони Каррераса. Они составляли великолепную пару. — Ее, извините, просто какая-то блоха укусила насчет того, что на «Кампари» что-то не так. Ее, наверно, выбили из колеи несчастные события минувшей ночи.

— Естественно. И вам удалось устранить… эту блоху?

— Мне кажется да, сэр.

Последовала непродолжительная пауза, которую нетерпеливо прервала миссис Бересфорд.

— Джулиус, тебе не надоело ходить вокруг да около?

— Подожди, Мэри, я думаю…

— Глупости, — отрезала она. — Молодой человек, известна ли вам основная причина, по которой я отправилась в это путешествие? Если, конечно, — она улыбнулась, — не говорить о еде. Потому что меня попросил мой муж. Потому что ему нужно было мое мнение — о вас. Как вы знаете, Джулиус совершил несколько поездок на вашем корабле. Он, как говорится, положил на вас глаз. Могу признаться, что мой муж сделал свое состояние не столько собственной работой, сколько подбором подходящих людей для работы на себя. Он еще ни разу не ошибся. Не думаю, что он и сейчас делает ошибку. И у вас есть еще одна, весьма специфическая рекомендация.

— Да, мадам? — вежливо поинтересовался я.

— Вы единственный наш знакомый молодой человек, который не стелется ковром под ноги нашей дочери. Очень существенное достоинство, можете мне поверить.

— Вы бы хотели работать у меня, мистер Картер? — прямо спросил Бересфорд.

— Думаю, что да, сэр.

— Отлично, — миссис Бересфорд взглянула на мужа. — Все улажено.

— И будете? — прервал ее Джулиус Бересфорд.

— Нет, сэр.

— Почему нет?

— Потому что вы занимаетесь сталью и нефтью. Я знаю только море и корабли. Между теми и другими нет ничего общего. У меня нет знаний для работы у вас, а в моем возрасте уже поздно учиться. Согласиться же на работу, для которой у меня не хватает знаний, я не могу.

— Даже при двойном окладе? Или тройном?

— Очень благодарен за предложение, сэр, поверьте мне. Я действительно высоко его ценю. Но деньги тут не самое главное.

— Ну что ж, — Бересфорды переглянулись. Они не выглядели слишком расстроенными моим отказом, да и причины особой расстраиваться не было. — Мы задали вопрос, мы получили ответ. Все в порядке, — он резко сменил тему разговора. — Как вы расцениваете мой подвиг? Я вытащил-таки к нам старика.

— Думаю, с вашей стороны это очень предусмотрительно, — я бросил взгляд в сторону Сердана, который сидел в своей каталке около двери со стаканом «шерри» в руке. Рядом на диванчике примостились сиделки. Обе тоже со стаканами «шерри». Старик оживленно беседовал с капитаном. — Должно быть, он живет совсем затворником. Трудно было его уговорить?

— Нисколько. Он очень обрадовался приглашению, — я мысленно занес эту информацию в свое досье. Из беседы же с Серданом вынес впечатление, что в таком приглашении единственно обрадовать его могла лишь возможность ответить резким отказом. — Вы извините нас, мистер Картер? Долг хозяев развлекать гостей.

— Конечно, сэр, — я шагнул в сторону, давая им пройти, но миссис Бересфорд задержалась около меня и насмешливо улыбнулась.

— Вы, мистер Картер, чрезвычайно целеустремленный молодой человек. Только вперед, а иногда ведь полезно и повернуть шею, чтобы держать нос по ветру. Не подумайте только, что я намекаю на последствия вашего вчерашнего происшествия.

Они тронулись. Я следил за ними взглядом, покуда немного не утихомирился растревоженный рой мыслей в голове, затем пересек комнату, направляясь к скрытому стенкой вьющихся растений проходу за стойку бара. Каждый раз, подходя к этому проходу, удивлялся, почему у меня в руке стакан, а не мачете, чтобы пробить себе дорогу в джунглях цветов, кустов в горшках, кактусов и целых гирлянд из лиан, которые превращали этот бар в наиболее экзотическую распивочную из когда-либо созданных человеком. Дизайнер по интерьеру, чувствовалось, всю душу вложил в свое творение. Ему было проще, ему не надо было жить рядом с этим. Он получил гонорар и вернулся тихо-мирно в свой особнячок где-нибудь в южном Лондоне, к своей жене, которая мгновенно выставила бы его за порог, если бы он осмелился украсить подобным образом свой дом. Но пассажирам, похоже, это нравилось.

Не слишком поцарапавшись, я пробрался за стойку и приветствовал бармена:

— Как дела, Луи?

— Отлично, сэр, — ответил Луи, насупившись. Плешивая макушка его блестела от пота, тоненькие усики нервно подергивались. На корабле нарушался порядок, а Луи не любил, когда нарушается порядок. Немного оттаяв, заметил: — Похоже, что они сегодня пьют изрядно больше, чем обычно, сэр. — Ничего, дальше будет больше, — я отошел к полкам с хрусталем, откуда была видна внутренность стойки, и тихо сказал: — Не очень-то ты комфортабельно устроился.

— Господи, да где уж тут! — и действительно трудновато было боцману разместиться под стойкой — бедняга скрючился, задрав колени к подбородку, но по крайней мере с той стороны стойки заметить его было невозможно. — Затекло все, сэр. Боюсь, что когда нужно будет, и пошевелиться не смогу.

— И бесишься еще небось от окружающих запахов, — сочувственно заметил я. Хладнокровие мое было чисто напускное. Я постоянно вынужден был вытирать ладони о китель, но сколько ни старался, сухими они не становились. Снова подошел к стойке. — Двойное виски, Луи. Большое двойное виски. Бармен наполнил стакан и молча подтолкнул его ко мне. Я поднес его к губам, потом опустил ниже уровня стойки, и он весь исчез в огромной высунувшейся лапе. Как будто обращаясь к Луи, я спокойно сказал:

— Если потом капитан учует запах, можешь оправдаться, что тебя облил неуклюжий черт Луи. Я вернусь через пять минут.

— А если нет? Если случится что-нибудь?

— Да поможет мне бог. Старик не задумается скормить меня акулам.

Я выбрался из джунглей и прогулочным шагом двинулся к двери. При этом видел, что Буллен пытается перехватить мой взгляд, но сделал вид, что не замечаю — старина был худшим актером в мире. Улыбнулся Сьюзен Бересфорд и Тони Каррерасу, достаточно вежливо склонил голову перед Серданом, чуть кивнул его сиделкам. Худая, как я заметил, вернулась к своему вязанью, и, на мой взгляд, получалось у нее неплохо. Наконец, оказался у двери. Едва захлопнув дверь, с прогулочного шага перешел на бег. До входа в пассажирское помещение палубы «А» добрался за десять секунд. В середине длинного коридора сидел в своей будке Уайт. Я быстро подошел к нему, выдвинул ящик его стола и достал четыре лежавших там предмета: кольт, фонарик, отвертку и отмычку. Кольт сунул за пояс, фонарик в один карман, отвертку в другой. Уайт на меня и не смотрел. Он уставился в угол своей будки, как будто меня не существовало. Руки он сцепил вместе, как на молитве. Хорошо бы он помолился за меня. Но даже сжав руки, он не мог сдержать их дрожь.

Так же молча я вышел от него и через десять секунд был уже в каюте Сердана и сиделок за запертой дверью. Поддавшись внезапному наитию, зажег фонарик и обвел лучом дверь. Дверь была бледно-голубая и переборка тоже бледно-голубая. С переборки свешивалась, на пару дюймов ниже верха двери, бледно-голубая нитка. Разорванная бледно-голубая нитка — для людей, которые ее повесили, несомненное доказательство нежелательного визита. Насчет этого я не беспокоился. Меня волновало то, что судя по этой нитке, кто-то начал принимать меры предосторожности, заподозрив неладное. Это могло сильно осложнить нашу задачу. Возможно, нам следовало все-таки объявить о гибели Декстера.

Через спальню сиделок и гостиную я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были спущены, но свет зажигать я не стал. Снаружи свет все-таки можно было заметить, а если они действительно стали так подозрительны, кто-нибудь вполне мог удивиться моему неожиданному уходу и выйти за мной прогуляться. Я сфокусировал луч фонарика и провел им по потолку и переборкам. Вентиляционная шахта шла внутри корабля от носа к корме. Одна из решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже не понадобилась отвертка. Я направил на решетку луч фонарика и увидел, как внутри что-то заблестело. Я просунул за решетку два пальца и не без труда вытащил это что-то наружу. Пара наушников. Я снова посветил внутрь. Провод от наушников кончался вилкой. Она была вставлена в розетку, укрепленную на верхней стенке вентиляционной трубы. Прямо надо мной находилась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик. Уайт пребывал в том же состоянии, в каком я его оставил, вибрируя, как камертон. Я открыл ящик и положил обратно ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И пистолет тоже.

Когда вернулся в гостиную, публика была уже на стадии третьего коктейля. Чтобы это определить, мне не пришлось считать пустые бутылки. Смех, оживленный разговор, усилившийся шум позволяли вычислить номер стакана с полной достоверностью. Капитан Буллен по-прежнему болтал с Серданом. Длинная сиделка по-прежнему вязала, короткая держала свеженаполненный стакан. Томми Вильсон сидел у стойки. Я потер рукой щеку, и он вынул изо рта и потушил сигарету. Я видел, как он сказал что-то сидевшим рядом Мигелю и Тони Каррерасам — конечно, в этом гаме на расстоянии двадцати футов не было слышно ни слова. Тони Каррераса, судя по движению бровей, это и позабавило, и озадачило.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Длинные речи мне не принесли бы толку, а говорить с подобными людьми намеками мог только дурак, ни в грош не ставящий собственную жизнь.

— Добрый вечер, мистер Сердан, — сказал я, вытащил левую руку из кармана и бросил ему наушники на покрытые пледом колени. — Узнаете?

Глаза Сердана широко раскрылись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, как будто хотел освободить так досаждавшее ему кресло. Но старый Буллен этого ждал и оказался проворней. В свой удар он вложил всю накопившуюся в нем за последние сутки ярость и боль. Сердан перекинулся через ручку кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения. Я сам едва успевал оглядываться. Сиделка со стаканом шерри, изогнувшись как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот же момент, как Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону и, падая, увидел, что длинная сиделка отбросила свое вязанье и запустила правую руку в плетеную сумку.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт еще прежде, чем коснулся палубы, и дважды нажал на спусковой крючок. Тут же правым плечом врезался в ковер и так и не понял, куда попали мои пули, да и мало меня это заботило в то мгновение, когда пронзительная боль от шеи прошла по всему телу. Потом голова моя прояснилась, и я увидел, что высокая сиделка стоит. Не просто стоит, а поднялась на цыпочки, резко наклонив вперед голову и плечи и прижав к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и ужасно медленно, как в замедленной съемке, повалилась на Сердана. Вторая сиделка не двинулась с места. Кольт Буллена повис в шести дюймах от ее лица, палец побелел на спусковом крючке. Сомнительно, чтобы у нее могло возникнуть желание пошевелиться.

В замкнутом пространстве комнаты грохот моего крупнокалиберного пистолета долго не смолкал до боли оглушительным эхом, отраженным металлическими переборками, но наконец затих. Воцарилась в полном смысле слова гробовая тишина, которую нарушил голос, с легким шотландским акцентом сказавший ласково:

— Не двигайтесь оба. Стреляю без предупреждения. Каррерасы, старший и младший, стоявшие раньше спиной к стойке, теперь обернулись к ней вполоборота и таращили глаза на кольт в руке Макдональда. Мигель Каррерас неузнаваемо изменился в лице. Под маской уравновешенного, лощеного, преуспевающего бизнесмена скрывалось нечто весьма уродливое. Правая его рука, после того как он повернулся, легла на стойку рядом с тяжелым хрустальным графином. Арчи Макдональд в этот вечер не нацепил на грудь своих регалий, так что Каррерасу неоткуда было узнать о длинном и кровавом послужном списке боцмана. Иначе он ни за что не стал бы пытаться швырнуть графин в голову Макдональда. Реакция Каррераса была столь быстрой, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка могла увенчаться успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже поднять графин со стойки, а долю секунды спустя уже рассматривал окровавленную мешанину мяса и раздробленных костей, которая только что была его ладонью.

Второй раз за несколько секунд комнату сотряс громовой раскат выстрела крупнокалиберного пистолета, на этот раз расцвеченный затейливой мелодией бьющегося и разлетающегося стекла, и снова раздался чуть виноватый голос Макдональда:

— Мне следовало вас убить, но я страсть как люблю читать о процессах над убийцами. Мы сбережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я поднимался на ноги, когда начался крик. Комнату заполнил отвратительный резкий звук. Какая-то женщина подхватила. Эта визжала непрерывно, как свистит мчащийся экспресс, на пути которого возникла корова. Сцена была готова для массовой истерики.

— Прекратите визг! — прорычал я. — Слышите вы? Прекратить немедленно!

Все уже кончилось.

Визг прекратился. Снова тишина, мрачная, неестественная тишина, которая была немногим лучше предшествовавшего ей содома. И тут ко мне двинулся Бересфорд, бледный, запинаясь, бормоча что-то неслышное. Его трудно было упрекнуть. В его налаженном, удобном мире вряд ли гостям часто предлагались подобные развлечения.

— Вы убили ее. Картер, — наконец вымолвил он. Голос его охрип и исказился до неузнаваемости. — Вы убили ее. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину, — он взглянул мне в глаза. Лицо его, откровенно говоря, не выражало особого желания снова предлагать мне работу. — Вы совершили убийство!

— Какую, к черту, женщину! — свирепо гаркнул я, наклонился, сдернул с сиделки шляпу, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил по-мужски коротко стриженные темные волосы. — Прелестный паричок, не правда ли? Последняя парижская модель. А насчет беззащитной… — я схватил сумку, перевернул, высыпал все содержимое на ковер, нагнулся и поднял некий предмет, когда-то являвшийся двустволкой крупного калибра. Выйдя из-под ножовки, стволы сохранили лишь дюймов шесть своей длины, вместо деревянного ложа была наспех присобачена пистолетная рукоятка. — Раньше когда-нибудь видели такие штуки, мистер Бересфорд? Честь этого изобретения принадлежит вашей родине. У гангстеров называется обрез. Стреляет свинцовыми пулями. С расстояния, с которого собиралась пустить его в ход наша покойная подруга, он бы во мне проделал изрядное окошко. Беззащитную! — я повернулся к Буллену, по-прежнему державшему под прицелом вторую сиделку. — А этот тип вооружен, сэр?

— Сейчас выясним, — хмуро ответил Буллен. — Имеешь пушку, дружок?

Сиделка глухим низким голосом обложила его в несколько этажей на чистейшем английском. Буллен, не предупреждая, поднял пистолет и опустил его рукояткой на голову сквернослова. Тот покачнулся и начал валиться набок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, другой обшарил, вытащил тупорылый автоматический пистолет из кобуры подмышкой и отпустил пострадавшего. Он покачался, свалился на диванчик, оттуда скатился на пол.

— И все это совершенно необходимо? — голос Бересфорда по-прежнему звучал хрипло и искаженно.

— Всем отойти к стенкам, — скомандовал Буллен. — Встаньте около иллюминаторов подальше от этих двоих, наших друзей Каррерасов. Они чрезвычайно опасны и могут попытаться за вами спрятаться. Макдональд, сделано было прекрасно. Только в следующий раз стреляйте наповал. Это приказ. Я беру всю ответственность на себя. Доктор Марстон, принесите, пожалуйста, все необходимое и займитесь рукой Каррераса.

Он дождался, пока Марстон вышел, и с кривой улыбкой повернулся к Бересфорду.

— Сожалею, что пришлось испортить ваш вечер, мистер Бересфорд. Но уверяю вас, все это было крайне необходимо.

— Но… но насилие и убийства?

— За последние сутки они убили трех моих людей.

— Кто они?

— Бенсона, Броунелла и четвертого помощника Декстера. Все они убиты.

Броунелл был задушен, Бенсон то ли застрелен, то ли тоже задушен, Декстер лежит мертвый в радиорубке с тремя пулями в груди. Одному богу известно, сколько бы еще людей погибло, если бы здесь присутствующий старший помощник Картер их не накрыл.

Я оглядел бледные, застывшие, все еще не верящие лица. До них пока не очень дошло то, о чем толковал капитан. Потрясение, ужас, паника не оставляли в головах места для мысли. Должен признать, что старый Бересфорд первым оказался способен к здравому рассуждению, сумел забыть невероятное зрелище пальбы офицеров «Кампари» по его товарищам-пассажирам.

— Но капитан, какую роль во всем этом мог играть старый калека Сердан?

— По версии мистера Картера, Сердан совсем не стар, просто загримирован под старика. По той же версии, если Сердан — парализованный от пояса и ниже калека, то как только он очнется, мы станем свидетелями современного чудесного исцеления. Насколько нам известно, Сердан, вероятно, главарь этой банды убийц. Правда, точно мы не знаем.

— Но ради бога, что может за всем этим стоять? — потребовал объяснения Бересфорд.

— Именно это мы и собираемся сейчас выяснить, — важно ответил Буллен и взглянул на Каррерасов. — Подойдите сюда, вы, оба!

Они подошли, за ними следовали Макдональд и Томми Вильсон. Старший Каррерас платком, обмотанным вокруг размозженной ладони, пытался, без особого впрочем успеха, остановить кровь. По пути он ожег меня ненавидящим взглядом. Тони Каррерас, напротив, казался совершенно беззаботным. Происходящее вроде даже его немного забавляло. Про себя я отметил, что за Тони Каррерасом нужен глаз да глаз. Слишком уж он спокоен.

Они остановились в нескольких футах от нас. Буллен сказал:

— Мистер Вильсон!

— Да, сэр?

— Возьмите ту обпиленную двустволку, что принадлежала нашему покойному приятелю. Вильсон взял.

— Сумеете ею пользоваться? И не наводите этот чертов обрез на меня, добавил он поспешно.

— Думаю, что да, сэр.

— Присматривайте за Серданом и за так называемой сиделкой. Если они начнут рыпаться, — Буллен не закончил фразы. — Мистер Картер, Каррерасы могут быть вооружены.

— Есть, сэр, — я обошел Тони Каррераса сзади, внимательно следя за тем, чтобы не оказаться на мушке Буллена или Макдональда, ухватился за воротник его пиджака и свирепым рывком сдернул его с плеч, так что он повис на локтях.

— Похоже, что вам приходилось уже заниматься подобными вещами, мистер Картер, — дружелюбно заметил Тони Каррерас. Это был действительно на редкость хладнокровный субъект, чересчур даже хладнокровный на мой взгляд.

— Телевизор, — объяснил я. Слева под мышкой у него был пистолет. На нем была надета рубашка со специальной застежкой сбоку, позволявшей легко добраться до спрятанной под рубашкой кобуры. Экипировка Тони Каррераса отличалась завидной продуманностью.

Я обшарил одежду, но кроме пистолета у него ничего не было. Такую же процедуру проделал с Мигелем Каррерасом. Этот был совсем не так любезен, как его сынок, но, может быть, просто болела сильно рука. Пистолета у него не было. Возможно, именно поэтому он являлся руководителем. Ему и не нужен был никакой пистолет, вероятно, его положение позволяло ему приказывать другим совершать для него убийства.

— Благодарю вас, — сказал капитан Буллен. — Мистер Каррерас, через несколько часов мы будем в Нассау. К полуночи на борт поднимется полиция. Желаете вы сейчас что-нибудь сказать или предпочитаете иметь дело с полицией?

— У меня покалечена рука, — Мигель Каррерас говорил хриплым шепотом.

— Указательный палец раздроблен, его придется ампутировать. Кому-то придется за это заплатить.

— Я рассматриваю это как ваш ответ, — спокойно констатировал Буллен.

— Отлично. Боцман, четыре линя, будьте любезны. Я хочу, чтобы их спеленали как младенцев. — Есть, сэр! — боцман сделал шаг вперед и застыл как вкопанный.

Сквозь открытую дверь донесся громкий отрывистый перестук, в котором безошибочно можно было угадать автоматную очередь. Звук исходил откуда-то сверху, с мостика. И тут погас свет.

Мне показалось, что я двинулся первым, мне даже показалось, что вообще я единственный двинулся. Шагнул вперед, захватил левой рукой шею Тони Каррераса, уткнул кольт ему в спину и тихонько сказал:

— И не думай чего затеять, Каррерас. Снова повисла тишина. Она все тянулась и тянулась, хотя, вполне возможно, это продолжалось всего-то несколько секунд. Закричала женщина, короткий, задыхающийся вскрик перешел во всхлипывание — и снова тишина, внезапно сменившаяся грохотом, хрустом и звоном. Какие-то тяжелые металлические предметы с удивительной синхронностью крушили стекла выходящих на палубу иллюминаторов. В тот же момент распахнувшаяся дверь с металлическим лязгом врезалась в переборку.

— Всем бросить оружие, — громко и четко скомандовал Мигель Каррерас.

— Немедленно. Иначе начнется бойня. Вспыхнул свет.

На фоне четырех выбитых иллюминаторов смутно вырисовывались темные силуэты. Но не сами силуэты меня тревожили, а то, что было в руках этих силуэтов, — зловещие рыла и круглые магазины четырех автоматов. Пятый человек, в зеленой тропической униформе и зеленом берете на голове, стоял в дверном проеме и баюкал в руках точно такой же автомат.

Что хотел сказать Каррерас своим призывом бросить оружие, я понял. Идея мне показалась заслуживающей всяческого внимания, у нас было не больше шансов уцелеть, чем у последней порции мороженого в детской компании. Я уже было начал отпускать пистолет, когда вдруг с ужасом увидел, как капитан Буллен вскидывает свой кольт и направляет его на стоящего в дверях. Это было преступное, самоубийственное безумие. То ли он действовал совершенно инстинктивно, не подумав, то ли был ослеплен жгучей досадой, горьким разочарованием человека, считавшего, что держит на руках все козыри и разом их потерявшего. Можно было догадаться, мелькнула у меня мысль, слишком уж он был спокоен и хладнокровен — кипящий паровой котел с сорванным предохранительным клапаном.

Я хотел крикнуть и образумить его, но было уже поздно, слишком поздно. Отшвырнув Тони Каррераса в сторону, попытался достать Буллена, выбить оружие из его рук, но это было тем более поздно. Я опоздал на целую жизнь. Тяжелый кольт грохотал и трясся в руке Буллена, а человек в двери, которому абсурдная мысль о возможности сопротивления так и не успела прийти в голову, неторопливо ронял автомат из безжизненных рук и падал куда-то назад, в темноту.

Человек в ближайшем к двери иллюминаторе навел свой автомат на капитана. В это мгновенье Буллен был величайшим идиотом на свете, сумасшедшим самоубийцей, но при всем при том я не мог никому позволить так просто его пристрелить. Не знаю, куда ушла моя первая пуля, но вторая, должно быть, попала прямо в автомат, потому что он вдруг подпрыгнул, будто схваченный невидимой рукой. И тут раздалась оглушительная непрерывная барабанная дробь. Спусковые крючки автоматов были вдавлены до упора. Что-то, с силой и энергией чугунной бабы копра, ударило мне в левую ногу, опрокинув меня на стойку бара. Я ударился головой о металлический угол стойки, и звук барабанной дроби затих вдали.

Вонь сгоревшего пороха и могильная тишина. Еще до того, как ко мне полностью вернулось сознание, до того, как я открыл глаза, их я уже почувствовал — запах пороха и неземную тишину. С трудом продрал глаза и, уперев руки в пол, стал медленно подтягивать под себя ноги и поднимать голову, пока не сумел прислониться спиной к стойке. Встряхнул головой, чтобы прийти в себя. Но совсем забыл, что, впрочем, вполне понятно, о своей шее. Острая боль мигом прочистила мне голову.

Прежде всего я увидел пассажиров. Все они очень тихо лежали, распростершись на ковре. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что они мертвы, скошены разящими очередями автоматов. Затем заметил, как мистер Гринстрит, муж миссис Харбрайд, приподнял голову и оглядел комнату осторожным и пугливым глазом. Именно глазом, второй он почему-то не открывал. В любое другое время это было бы страшно смешно, но в данный момент мне было совсем не до смеха. Видимо, пассажиры догадались лечь, а еще вернее, инстинкт самосохранения бросил их на пол в тот самый момент, когда загрохотали автоматы, и только теперь они осмелели настолько, что начали поднимать головы. Я заключил, что пролежал без сознания не больше нескольких секунд.

Скосив взгляд вправо, увидел: Каррерас с сыном стоял там же, где и раньше, только Тони Каррерас теперь держал в руке пистолет. Мой пистолет. За ними кучей лежали и сидели пострадавшие: Сердан, подстреленная мною «сиделка» и еще трое.

Томми Вильсон, веселый, беспечный, удачливый Томми Вильсон, был мертв. Не рассказывать ему больше о своих береговых похождениях.

Можно было уверенно сказать, что он мертв, и без близорукого доктора Марстона. Он лежал на спине, простроченный автоматной очередью поперек груди. Должно быть, он принял на себя главный удар из этого шквала огня. А ведь Томми даже не поднимал пистолета!

Рядом с Томми, на боку лежал Арчи Макдональд, лежал совершенно неподвижно, слишком даже неподвижно на мой взгляд. Ко мне он повернулся спиной, и я не видел пулевых отверстий, но мне показалось, что он, так же как и Вильсон, уже расстался с жизнью. Ведь я видел, как капает на ковер кровь у него с шеи.

Капитан Буллен, напротив, сидел. И был к тому же жив, но на его шансы остаться в живых я не поставил бы и гнутого пенса. Он был в полном сознании, на губах застыла натянутая улыбка, белое, как мел, лицо искажено болью. От плеча и до пояса весь его правый бок был залит кровью, так залит, что я даже не мог заметить, где в него вонзились пули. Но ярко-красные пузыри на искривленных губах заметил. Это означало, что у него прострелено легкое.

Потом снова посмотрел на них троих: Буллена, Макдональда и Вильсона. Трех лучших людей трудно было найти, трех лучших товарищей по плаванию найти было невозможно. Они ничего этого не хотели: крови, страданий и смерти. Они хотели только получить возможность спокойно и мирно делать свою работу. Настоящие труженики, глубоко порядочные люди, они не искали насилия, они не думали о насилии, и вот теперь лежали тут, мертвые и умирающие. У Макдональда и Буллена — жены и дети, у Томми Вильсона — невеста в Англии и девушка в каждом порту обеих Америк. Я смотрел на них и не чувствовал ни сожаления, ни горя, ни гнева, ни ярости. Ощущал лишь озноб и какую-то странную непричастность ко всему этому. Я перевел взгляд на Каррерасов и Сердана и произнес про себя клятву. Мое счастье, что ни один из Каррерасов не слышал этой клятвы. Они были умные, предусмотрительные люди и пристрелили бы меня на месте.

Совершенно не чувствуя боли, вспомнил о том чугунном снаряде, что швырнул меня на стойку, и посмотрел на свою ногу. От середины бедра и вниз за колено брюки были залиты кровью так, что на них не оставалось и белого пятнышка. Ковер вокруг ноги пропитался кровью. Ковер этот, как я смутно припомнил, стоил больше десяти тысяч фунтов, а обращались с ним не слишком бережно. Лорд Декстер пришел бы в ярость. Я снова посмотрел на ногу и ощупал мокрую штанину. В ней обнаружил три дырки. Столько же, следовательно, было и у меня в ноге. Я решил, что боль придет позже. Очень много крови, слишком много крови, уж не артерия ли перебита?

— Леди и джентльмены, — говорил Каррерас-старший, и хотя рука наверняка причиняла ему адские мучения, на лице это никак не отражалось. От ярости и злобы, которые душили его так недавно, не осталось и следа. Он снова обрел спокойствие, был вежлив, но решителен, и полностью контролировал положение.

— Я сожалею о случившемся, глубоко сожалею, — он показал рукой на Буллена, Вильсона, Макдональда и меня. — Своим безрассудством капитан Буллен навлек на себя и своих людей расправу, которая совершенно не входила в наши планы. — К этому времени большинство пассажиров уже поднялось. Я видел, как стоящая рядом с отцом Сьюзен Бересфорд смотрит на меня широко раскрыв глаза, как будто не узнавая. — Я также сожалею о том, что нам пришлось так огорчить вас, а вам, мистер и миссис Бересфорд, я приношу свои самые искренние извинения за то, что испортил ваш вечер. Вашу любезность следовало вознаградить не таким образом.

— Прервите ради бога свой поток красноречия, — вмешался я. Голос напоминал скорее не мой собственный, а карканье простуженной вороны. — Окажите помощь капитану Буллену. У него прострелено легкое.

Каррерас оценивающе посмотрел на меня, потом на Буллена, потом снова на меня.

— У вас есть одно неотъемлемое качество, мистер Картер, задумчиво сказал он, наклонившись над моей раненой ногой. — Ранены три раза и судя по всему весьма тяжело, и все же в состоянии заметить такую ничтожную деталь, как кровавый пузырек на губах капитана Буллена. Я донельзя доволен тем, что вы лишены способности действовать. Будь у вашего капитана весь экипаж составлен из людей вроде вас, я от «Кампари» держался бы подальше. Что касается доктора, то он скоро здесь будет. Он оказывает помощь вашему человеку на мостике.

— Джеймисону? Третьему помощнику?

— Мистеру Джеймисону теперь уже никто не поможет, — сухо объяснил Каррерас. — Он, как и капитан Буллен, вообразил себя героем. Как и капитан Буллен, поплатился за свою глупость. У рулевого задело руку шальной пулей, — он повернулся к пассажирам. — О собственной безопасности вам беспокоиться не следует. «Кампари» отныне целиком у меня в руках и впредь останется. Вы, однако, в мои планы не входите и будете через два-три дня пересажены на другой корабль. До тех пор вы будете жить, спать и питаться в этой комнате. Я не могу позволить себе приставить часового к каждой каюте. Матрасы и одеяла вам принесут. Если вы будете сотрудничать, то сможете прожить с относительным комфортом. Бояться, во всяком случае, вам больше нечего.

— В чем смысл этого дикого преступления, Каррерас? — голос Бересфорда дрожал. — Эти головорезы, эти убийцы. Кто они? Зачем они здесь? Откуда они появились? Что вы собираетесь делать? Вы сошли с ума! Неужели вы не понимаете, что из этого дела вам не выпутаться?

— Пусть эта мысль служит вам утешением. А, доктор, вот и вы! — он протянул перевязанную носовым платком руку. — Посмотрите, пожалуйста.

— Пошли вы к черту с вашей рукой, — с горечью порекомендовал ему доктор Марстон. Старина выглядел совсем неважно. Как видно, зрелище убитых и умирающих сильно подействовало ему на нервы, но ответил он молодцом. — Тут есть люди и с более тяжелыми ранениями. Я должен…

— Вы должны лишь понять, что отныне я, и только я, отдаю приказания на «Кампари», — прервал его Каррерас. — Мою руку. И сейчас же. А, Хуан! — это уже к высокому, худому, смуглому человеку, который только что вошел со сложенной картой в руках. — Отдай ее мистеру Картеру. Да, да, вот этому. Мистер Картер, капитан Буллен сказал, а я, кстати, знал об этом уже давно, что мы направляемся в Нассау и будем там меньше, чем через четыре часа. Проложите-ка курс так, чтобы мы обошли Нассау с востока, потом между островами Большой Абако и Эльютера и дальше на норд-норд-вест в Северную Атлантику. А то я что-то подрастерял свои штурманские навыки. Отметьте примерно времена смены курса.

Я взял карту, карандаш, штурманскую линейку и положил карту на колени. Каррерас недоуменно на меня посмотрел.

— Так что, мы обойдемся без высказываний типа «прокладывайте ваш чертов курс сами»?

— Какой смысл? — устало спросил я. Вы же можете выстроить в ряд всех пассажиров и, не моргнув глазом, стрелять по одному, если я откажусь сотрудничать.

— Приятно иметь дело с человеком, так чутко улавливающим очевидное, улыбнулся Каррерас. — Только вы явно преувеличиваете мою свирепость. Позднее, мистер Картер, когда любезный доктор окажет вам помощь, я помещу вас на мостике. Чрезвычайно печально, но вы — единственный оставшийся в нашем распоряжении офицер.

— Вам придется поместить на мостик кого-нибудь другого, — возразил я.

— У меня раздроблена берцовая кость.

— Что? — он пристально посмотрел на меня.

— Чувствую, как внутри ноги трутся осколки, — я скорчил гримасу, чтобы до него доходчивей дошло, как трутся осколки кости. — Доктор Марстон может подтвердить.

— Хорошо, мы подумаем, как это можно устроить по-другому, — неожиданно легко согласился Каррерас. Доктор Марстон принялся за его руку, и он поморщился. — Что, указательный палец придется удалять?

— Не думаю. Небольшая операция под местным наркозом, и я думаю, что спасу его. — Каррерас и не подозревал о грозившей ему опасности. Наиболее вероятным исходом затеянной Марстоном операции была потеря всей руки. — Но ее надо делать в лазарете.

— Тогда пора нам перейти в лазарет. Тони, проверь машинное отделение, радар, посмотри, как охраняют свободных от вахты. Потом отнеси карту на мостик и следи, чтобы рулевой вовремя изменял курс. Убедись, что оператор радара под наблюдением и докладывает о любой замеченной мелочи. Наш друг мистер Картер вполне способен проложить курс таким образом, что мы на всех парах врежемся в самую середину острова Эльютера. Пусть двое отведут мистера Сердана в его каюту. Доктор Марстон, можно этих людей перенести в лазарет без риска для их жизней?

— Не знаю, — Марстон закончил временную перевязку руки Каррераса и подошел к Буллену. — Как вы себя чувствуете, капитан?

Буллен поднял на него тусклые глаза. Он силился улыбнуться, но ему удалось изобразить лишь вымученную гримасу. Попытался ответить, но не смог, только свежие кровавые пузыри появились на губах. Марстон ножницами разрезал рубашку капитана, осмотрел его грудь и сказал:

— Пожалуй, можно рискнуть. Пару ваших парней, Каррерас, покрепче.

Смотрите, не жмите ему на грудь.

Он отошел от Буллена, склонился над Макдональдом и почти сразу же выпрямился.

— Этого спокойно можно переносить.

— Макдональда? — изумился я. — Боцмана? Он разве жив?

— Он ударился головой. Ушиб, возможно сотрясение мозга, может даже череп поврежден, но жить он будет. Еще у него рана в колене, тоже ничего серьезного.

Я почувствовал, будто кто-то снял с меня непосильный груз. Боцман был мой друг, хороший друг вот уже много лет. И, кроме того, когда с тобой рядом Арчи Макдональд, все возможно.

— А мистер Картер? — осведомился Каррерас.

— Не трогайте мою ногу, — завопил я. — Сначала сделайте укол.

— Возможно, он прав, — пробормотал Марстон, подойдя поближе. — Не так уж много крови. Тебе повезло, Джон. Если бы была затронута артерия, ты бы уже отошел в лучший мир, — он с сомнением посмотрел на Каррераса. — Я думаю, его можно переносить. Только боль будет ужасной.

— Ничего, мистер Картер у нас стойкий, — нелюбезно оборвал его Каррерас. Конечно, не его кость была раздроблена. Он уже и так целую минуту пробыл добрым самаритянином, и нагрузка оказалась ему непосильной. — Мистер Картер выкарабкается.

Глава 7

Среда. 20.30. — Четверг. 10.30.

Я и вправду остался в живых, но скорее не благодаря, а вопреки тому обращению, которому подвергся по пути в лазарет. Лазарет находился по левому борту на две палубы ниже салона. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся, и дальнейшие события вплоть до пробуждения на койке прошли мимо моего угасшего сознания.

Как и все другие помещения на борту «Кампари», лазарет обставляли, не считаясь с затратами. Большая комната, двадцать на шестнадцать футов, с привычным на корабле персидским ковром во весь пол и стенами пастельных тонов была украшена настенными фресками, изображавшими плавание, водные лыжи и тому подобные спортивные развлечения счастливых обладателей крепких мускулов и несокрушимого здоровья — ловкая выдумка, будившая у любого, имевшего несчастье попасть на одну из трех коек лазарета, настоятельное желание встать на ноги и выбраться оттуда как можно скорее. Только сами койки, стоявшие изголовьями к иллюминаторам, выпадали из ансамбля: это были обычные металлические больничные койки, единственная уступка вкусам оформителя заключалась в том, что они были выкрашены той же краской, что и переборки. В дальнем от двери конце комнаты стоял стол старины Марстона с двумя стульями, ближе к двери вдоль внутренней переборки — складная кушетка, предназначенная для консультаций пациентов и несложных хирургических операций. Дверь между столом и кушеткой вела в два меньших помещения: амбулаторию и зубной кабинет. Я знал это, поскольку совсем недавно промучился три четверти часа в зубоврачебном кресле, пока Марстон обхаживал мой сломанный зуб. Воспоминание об этом событии я сохраню до конца своих дней.

Все три койки были заняты. Капитан Буллен — на койке ближе к двери, дальше боцман, а я в углу, напротив стола Марстона. Все мы лежали на клеенчатых подстилках. Марстон стоял, наклонившись над средней койкой, изучая коленку боцмана. Рядом с ним, держа поднос с инструментами, тампонами и бутылками, содержащими некие жидкости, стояла Сьюзен Бересфорд. Она показалась мне очень бледной. Я слегка удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой человек, щетины которого давно не касалась бритва. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый берет. Мечтательно прикрыв глаза, он рассматривал, как поднимается спиралями к потолку дым от зажатой в углу его рта сигареты. В руках держал автомат. Неплохо было бы узнать, сколько людей и с каким количеством автоматов несли караул по всему. «Кампари». То, что на охрану трех продырявленных калек вроде меня, Макдональда и Буллена был выделен этот молодец, говорило либо о больших людских резервах Каррераса, либо об его исключительной предусмотрительности. Возможно, и о том, и о другом.

— Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? — поинтересовался я.

Она подняла глаза, вздрогнула, и инструменты задребезжали на подносе.

— О, как я рада, — сказала она так искренне, что мне показалось, будто это и на самом деле так. — Я думала, я… Как вы себя чувствуете?

— Так, как выгляжу. Почему вы здесь?

— Потому что она мне нужна, — заявил доктор Марстон, медленно выпрямляясь. — Когда имеешь дело с такими ранами, необходим помощник. Да будет тебе известно, Джон, что медицинские сестры обычно бывают женского пола и по возможности молодые. У нас на «Кампари» только две представительницы этой категории людей. Мисс Бересфорд и мисс Харкурт.

— Что-то не вижу здесь никаких следов пребывания мисс Харкурт, — заметил я, пытаясь представить себе очаровательную актрису в жизненной роли Флоренс Найтингейл, но воображение мое отказалось справиться с такой абсурдной задачей. Я даже не смог представить ее в этой роли на экране. — Она здесь была, — оборвал меня доктор. — Она упала в обморок.

— Тогда ясно. Как боцман?

— Вынужден попросить тебя не разговаривать, Джон, сурово изрек он. Ты потерял много крови и очень ослаб. Пожалуйста, береги силы.

— Как боцман? — повторил я. Доктор Марстон вздохнул.

— С ним все в порядке. В том смысле, что для жизни опасности нет. Аномально толстый череп, так бы я сказал. Он его и спас. Сотрясение, конечно, но трещины, я думаю, нет. Трудно говорить без рентгена. Дыхание, пульс, температура, давление — никаких симптомов серьезных травм мозга. Меня беспокоит его нога.

— Нога?

— Пателла, по-вашему коленная чашечка. Полностью раздроблена — не восстановишь. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Нога распилена пополам. Должно быть, несколько пуль попало. Проклятые убийцы!

— Ампутация? Вы не думаете…

— Не надо ампутации, — он раздраженно потряс головой. — Я удалил все осколки, что смог найти. Кости либо надо сращивать, и тогда нога станет короче, либо металлические шины. Одно я могу сказать твердо: колено это он никогда больше не согнет.

— Так он останется хромым. На всю жизнь?

— Мне очень жаль, но это так. Я знаю, что вы друзья.

— Значит, для него с морем покончено?

— Мне очень жаль, — повторил Марстон. При полной своей некомпетентности в медицине, он был все же славным стариком. — Теперь твоя очередь, Джон.

— Да, — я не ожидал ничего хорошего от этой своей очереди. Я посмотрел на охранника. — Эй, ты. Да, ты. Где Каррерас?

— Сеньор Каррерас, — молодой человек бросил окурок на персидский ковер и растер его каблуком. Лорда Декстера хватил бы удар при виде этакого. — Не мое дело знать, где сеньор Каррерас.

С этим ясно. Он говорит по-английски. Меньше всего меня в тот момент занимало, где находится Каррерас.

Марстон достал свои большие ножницы и приготовился резать мне брюки.

— А капитан Буллен? — спросил я. — Какие шансы?

— Не знаю. Он сейчас без сознания, — доктор запнулся. — Он ранен дважды. Одна пуля прошла навылет — через плечо, разорвав грудную мышцу. Другая попала в правую половину груди чуть пониже, сломала ребро, а потом, наверно, пробила легкое около верхушки. Пуля застряла в теле, почти наверняка поблизости от лопатки. Мне придется оперировать, чтобы извлечь ее.

— Оперировать… — от одной мысли о том, как старина Марстон режет тело лежащего без сознания Буллена, мне сделалось дурно. Я проглотил слова, чуть не сорвавшиеся далее с моего языка, и продолжал: — Оперировать? Вы берете на себя огромную ответственность, вы рискуете на всю жизнь испортить свою профессиональную репутацию.

— Жизнь человека поставлена на карту, Джон, — торжественно заявил доктор.

— Но вам, возможно, придется вскрывать грудную полость. Серьезная операция, доктор Марстон. Без ассистентов, без обученных медсестер, без компетентного анестезиолога, без рентгена, а вдруг вы вынете пулю, которая закупоривает смертельную рану в легком, плевре или еще там где-то. Кроме всего прочего, пуля могла и отклониться, — я глубоко вздохнул. — Доктор Марстон, не могу выразить, как я уважаю вас и восхищаюсь вами за одну только мысль оперировать в таких невозможных условиях. Но вы не будете рисковать. Доктор, пока капитан не в состоянии исполнять свои обязанности, я командую «Кампари». По крайней мере номинально, — добавил я с горечью. — Запрещаю вам брать на себя ответственность за исход операции при столь неблагоприятных обстоятельствах. Мисс Бересфорд, вы свидетель.

— Что ж, Джон, возможно ты и прав, — признал Марстон с важностью. Неожиданно он помолодел лет на пять. — Действительно, ты, наверно, прав. Но мое чувство долга…

— Оно делает вам честь, доктор. Но вспомните о всех тех, кто еще с первой мировой носит в груди пулю и держится молодцом.

— И это, конечно, и это. — Никогда прежде мне не приходилось доставлять человеку такое облегчение. — Так что, дадим шанс природе?

— Капитан Буллен здоров, как бык. — По крайней мере, у старика теперь оставался шанс выкарабкаться. Я чувствовал себя так, будто только что спас человеческую жизнь. Устало пробормотал: — Вы были правы, доктор. Боюсь, я заболтался. Налейте мне, пожалуйста, воды.

— Конечно, мой мальчик, конечно, — он принес воды, проследил, как я пью, и участливо спросил: — Лучше теперь?

— Благодарю, — голос мой совсем ослаб. Я шевелил губами, силясь сказать что-то, но слов не было слышно. Встревоженный Марстон поднес ухо к моим губам, пытаясь разобрать, что я говорю, и я прошептал медленно и ясно: — У меня бедро цело, сделайте вид, что оно сломано.

Он уставился на меня отражавшим изумление взглядом, приоткрыл было рот, но вовремя прикусил язык. Старина вовсе не был таким уж тугодумом. Он кивнул головой и осведомился:

— Вы готовы? Я начинаю. И начал. Сьюзен Бересфорд ему помогала. Дело мое было не так плохо, как представлялось при первом взгляде на окровавленную ногу. Одна пуля прошла навылет, а рваные раны на бедре от двух других были неглубоки, хотя и обильно кровоточили. Все время своей работы доктор Марстон, не закрывая рта, комментировал для охранника глубину и серьезность моих ранений, и худо бы я себя почувствовал, не знай, что все это — бойкое вранье. Охранника он, несомненно, должен был убедить. Очистив и перевязав раны — пытку эту я стоически перенес, не желая визжать в присутствии Сьюзен Бересфорд, — он наложил на ногу шины и туго их прибинтовал. Проделав это, он подложил под ногу стопку подушек, зашел в амбулаторию и возвратился с походным набором средневекового инквизитора: блоком, тяжелым грузом на проволоке и кожаным ремнем. Ремень он застегнул на моей лодыжке.

— Это еще зачем? — взорвался я.

— Я медицинский офицер, заруби себе это на носу, — резко отшил меня он. При этом левое веко его едва заметно опустилось. — Вытяжение, мистер Картер. Или, может быть, вы желаете всю жизнь хромать на короткой ноге? — Прошу прощения, — возможно, я слегка недооценивал старину Марстона.

Ничто и никогда не изменит моего мнения о нем как о враче, но в других делах он был весьма находчив. Первым делом человек типа Каррераса поинтересовался бы, почему это пациент со сломанной берцовой костью не лежит на вытяжении. Марстон ввинтил два крюка в отверстия в потолке, подвесил блок, пропустил через него проволоку и прикрепил ее конец к ремню. Все это оказалось не слишком неудобно. Затем он поднял отрезанную брючину, удостоверился, что охранник не следит за ним, побрызгал на нее водой и выжал над повязкой. Даже для себя я вынужден был признать, что редко видел более убедительное зрелище полностью и тщательно лишенного подвижности пациента.

Окончил он как раз вовремя. Они со Сьюзен Бересфорд уже складывали инструменты, когда распахнулась дверь, и вошел Тони Каррерас. Он внимательно и изучающе оглядел Буллена, Макдональда и меня — это был не тот человек, который мог многое пропустить — и подошел к моей койке.

— Добрый вечер, Картер, — любезно поздоровался он. — Как вы себя чувствуете?

— Где там ваш кровожадный папаша? — полюбопытствовал я.

— Кровожадный папаша? Вы несправедливы к моему отцу. В данный момент спит. Рука причиняла ему невыносимую боль после того, как Марстон с ней закончил, — этому я ничуть не удивился — и он принял снотворное. Все люки славного «Кампари» задраены на ночь, а капитан Тони Каррерас заступил на вахту. Вы можете спать спокойно. Вам интересно будет узнать, что мы только что засекли Нассау на радаре, 40 румбов по левому борту, так что ли вы, навигаторы, говорите. Значит, вы все-таки не сбивали нас с толку этим курсом.

Я застонал и отвернулся. Каррерас подошел к Марстону.

— Как они, доктор?

— А как они должны, по-вашему, быть после того, как эти головорезы продырявили их пулями? — с горечью спросил Марстон. — Капитан Буллен то ли выживет, то ли нет, я не знаю. Макдональд, боцман, будет жить, но на всю жизнь останется хромым, с негнущейся ногой. У старшего помощника сложный перелом бедренной кости. Совершенно раздроблена. Если через пару дней он не попадет в больницу — тоже охромеет, да и так ему уже никогда по-настоящему не ходить.

— Я искренне сожалею, — признался Тони Каррерас. Похоже было, что он говорит правду. — Убивать и калечить людей — это непростительная расточительность. Ну, скажем, почти непростительная. Некоторые обстоятельства оправдывают и ее.

— Ваше человеколюбие делает вам честь, — отозвался я со своей подушки.

— Мы — гуманные люди, — заявил он.

— И блестяще это доказали, — я выгнул шею, чтобы посмотреть на него. — Но все же могли бы быть предупредительнее к умирающему.

— В самом деле? — он великолепно умел выгибать брови.

— В самом деле. Вот ваш Дэниел Бун, — я кивнул на часового с автоматом. — Вы разрешаете своим людям курить на часах?

— Хосе? — он улыбнулся. — Хосе — заядлый курильщик. Отнимите у него сигареты — и он тут же объявит забастовку. Он, кстати, Картер, не перед Букингемским дворцом дежурит. Что это вы внезапно всполошились?

— Вы слышали, что сказал доктор Марстон. Капитан Буллен. Он в критическом состоянии, у него пробито легкое.

— А, я, кажется, понял. Вы согласны с этим, доктор?

Я затаил дыхание. Возможно, старина так и не разобрался, о чем, собственно, идет речь. Но я опять недооценил его хитрость.

— Для человека с пробитым легким, — веско изрек он, — нет ничего хуже прокуренного воздуха.

— Понятно. Хосе! — Каррерас быстро сказал что-то охраннику по-испански, тот мило улыбнулся, поднялся и направился к двери, прихватив с собою стул. Дверь захлопнулась за ним.

— Никакой дисциплины, — вздохнул Тони Каррерас, — разве так караул у Букингемского дворца марширует, Картер? А этот на стуле качается. Наша, латинская кровь, ничего не попишешь. Но предупреждаю: ценность его как часового это не снижает. Не вижу никакого вреда в том, что он будет караулить снаружи, разве что кто-то из вас пожелает выпрыгнуть в море через иллюминатор, да и для этого вы все не в том состоянии, вряд ли вы сумеете здесь что-нибудь натворить, — он помолчал и оценивающе осмотрел меня. — Странно, что вы так нелюбопытны. Картер. На вас непохоже. Наводит, знаете ли, на подозрения.

— А чего любопытствовать? — проворчал я, — нечего тут любопытствовать. Сколько у вас этих вооруженных головорезов на борту «Кампари»?

— Сорок. Неплохо? Если уж точно, тридцать восемь бойцов. Одного убил капитан Буллен, другому вы серьезно повредили руку. Где это вы, Картер, научились так стрелять?

— Случайность. Сердан пришел в себя?

— Да, — коротко ответил он. Похоже было, что он не хочет говорить о Сердане.

— Он убил Декстера? — упорствовал я.

— Нет. Вернер — сиделка. Тот, которого вы убили сегодня вечером. Смерть одного из коллег до странности мало волновала этого профессионального гуманиста. — Униформа стюарда и поднос с едой на уровне лица. Ваш главный стюард, Уайт, дважды его встретил и не заподозрил. Конечно, он к Уайту ближе, чем на тридцать футов не подходил. А Декстеру просто не повезло, что он заметил, как этот стюард отпирает радиорубку.

— Полагаю, что этот же кровожадный дьявол убил и Броунелла?

— И Бенсона. Бенсон застукал его, когда тот выходил из радиорубки, убрав Броунелла. Он его застрелил. Вернер собирался перекинуть его прямо через борт, но как раз внизу толпился народ — из команды. Он отволок его к левому борту. Опять внизу люди. Вот он и запихал его в рундук вместо спасательного жилета, — Каррерас ухмыльнулся. — Тут уже вам не повезло, что вы встали возле того рундука прошлой ночью около полуночи, когда мы послали Вернера избавиться от тела.

— А кто придумал эту штуку с липовым радиотехником в Кингстоне, который просверлил дырку из радиорубки в вентиляционную трубу и подключил наушники в каюте Сердана к приемнику? Сердан, ваш старик или вы?

— Мой отец.

— А идея троянского коня. Тоже ваш отец?

— Он выдающийся человек. Теперь я понял, почему вы были не любопытны. Вы знали.

— Догадаться было несложно, — промолвил я задумчиво, — да только уже было поздно. Все наши беды начались в Карраччо. А эти огромные контейнеры мы погрузили именно в Карраччо. Теперь-то я понимаю, почему такой ужас обуял грузчиков, когда один из контейнеров чуть не выскользнул из строп. Теперь я понимаю, почему вашему старику так чертовски необходимо было осмотреть трюм — не для того, чтобы отдать дань уважения покойникам в гробах, а посмотреть, как поставили его людей, смогут ли они выбраться из контейнеров. А прошлой ночью они вышибли стенки и взломали люки. Сколько человек на контейнер, Каррерас?

— Двадцать. Как сельди в бочке набились, бедняги. Я думаю, им не сладко пришлось эти двадцать четыре часа.

— Двадцать… Два контейнера. Мы их погрузили четыре. А что в остальных?

— Оборудование, мистер Картер, просто оборудование.

— Одну вещь мне было бы действительно любопытно узнать.

— Да?

— Что стоит за этим кровавым бизнесом? Похищение? Требование выкупа?

— Я не имею права обсуждать с вами этот вопрос, — он усмехнулся. — По крайней мере, пока. Вы останетесь здесь, мисс Бересфорд, или позволите мне проводить вас к родителям в салон?

— Пожалуйста, оставьте юную леди, — вмешался Марстон. — Она поможет мне нести круглосуточное дежурство у постели капитана Буллена. У него в любой момент возможен кризис.

— Как хотите, — он поклонился Сьюзен Бересфорд. — Всем спокойной ночи.

Дверь захлопнулась. Сьюзен Бересфорд воскликнула:

— Так вот как они попали на корабль! Как это вам удалось догадаться?

— Как это мне удалось догадаться! Уж не думаете ли вы, что они запрятали сорок вооруженных людей в трубу нашего парохода? Когда мы догадались, что здесь замешаны Каррерас и Сердан, все стало ясно. Они поднялись на борт в Карраччо. И эти огромные контейнеры тоже. Как ни складывай два и два, мисс Бересфорд, все равно будет четыре, — она вспыхнула и одарила меня высокомерным взглядом, что я проигнорировал. — Теперь вы оба понимаете, что это значит?

— Пусть он сам скажет, доктор, — ехидно поддела меня мисс Бересфорд. — Он же умирает от нетерпения поделиться с нами.

— Это значит, что за всем этим стоит нечто очень важное, — задумчиво проговорил я. — Все грузы, за исключением случая перегрузки с судна на судно в беспошлинных портах, а к нам этот случай неприменим, должны проходить проверку в таможне. Контейнеры прошли таможню в Карраччо. Следовательно, таможня знала об их содержимом. Потому так нервничал наш агент в Карраччо. Но таможня их пропустила. Почему? Потому что имела приказ пропустить. А кто отдает им приказы? Их правительство. Кто приказывает правительству? Только хунта — в конце концов она и есть правительство. Хунта прямо и стоит за всем этим. А мы все знаем, что она отчаянно нуждается в деньгах. Интересно, интересно…

— Что интересно? — осведомился Марстон.

— Сам пока не знаю. Скажите, доктор, есть тут у вас возможность приготовить чай или кофе?

— А ты, мой мальчик, видел когда-нибудь лазарет, где это нельзя сделать?

— Какая чудесная мысль, — воскликнула Сьюзен Бересфорд, вскакивая. Я с восторгом выпью чашку чаю.

— Кофе.

— Чаю!

— Кофе. Ублажите немощного. Для мисс Бересфорд это будет весьма ценный опыт. Я имею в виду самой приготовить кофе. Надо наполнить кофейник водой…

— Пожалуйста, хватит, — она подошла к моей койке и спокойно взглянула мне в глаза. — У вас короткая память, мистер Картер. Я ведь говорила вам позавчера, что сожалею, очень сожалею. Припоминаете?

— Припоминаю, — признал я, — прошу прощения, мисс Бересфорд.

— Сьюзен, — она улыбнулась. — Если хотите получить свой кофе, то только так.

— Шантаж.

— Да зови ты ее ради бога Сьюзен, если ей угодно, — раздраженно прервал нас доктор Марстон. — Что в том страшного?

— Распоряжение врача, — согласился я покорно. — О'кей, Сьюзен, принесите пациенту его кофе. — Обстоятельства едва ли можно было назвать нормальными. Я всегда мог позднее вернуться к прежнему обращению.

Прошло пять минут, и она принесла кофе. Я осмотрел поднос и возмутился.

— Что? Только три чашки? Должно быть четыре.

— Четыре?

— Четыре. Три нам и одну нашему другу снаружи.

— Нашему другу — вы имеете в виду охранника?

— А кого же еще?

— Вы сошли с ума, мистер Картер?

— Справедливость превыше всего, — пробормотал Марстон. — Он для вас Джон.

Она охладила взглядом его порыв, перевела взгляд на меня и заявила с презрительной холодностью:

— Вы сошли с ума. Почему я должна подносить кофе этому головорезу? Ничего такого делать не буду.

— Наш старший помощник всегда знает, что делает, — умело, хотя и неожиданно, подыграл мне Марстон. — Сделайте, как он просит.

Она налила чашку кофе, вынесла ее за дверь и через несколько секунд вернулась.

— Взял? — спросил я.

— Не просто взял. Похоже, что он вообще весь день ничего не пил.

— Вполне способен в это поверить. Не думаю, что у них там, в контейнерах, был изысканный стол, — я взял предложенную мне чашку кофе, осушил ее и поставил на поднос. Кофе на вкус был именно таким, каким и должен был быть.

— Ну, как? — поинтересовалась Сьюзен.

— Превосходно. Полностью отказываюсь от своего предположения, что вы не умеете кипятить воду. Она переглянулась с Марстоном, и тот осведомился:

— Ты больше ничем не собирался заняться сегодня вечером, Джон?

— Совершенно. Все, что я хочу, — хорошо выспаться.

— Именно поэтому я всыпал тебе в кофе мощного снотворного, — он подмигнул мне. — У кофе замечательное свойство отбивать любой посторонний вкус, не так ли?

Я знал, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю, что он имеет в виду. Я признался:

— Доктор Марстон, чувствую, что здорово дал маху, недооценивая вас.

— Чувствую то же самое, Джон, — сказал он весело. — На самом деле чувствую то же самое.

Сквозь сон я ощутил, что у меня болит левая нога, не очень сильно, но достаточно, чтобы меня пробудить. Кто-то тянул ее, делал рывок, на несколько секунд отпускал и снова дергал. И все это время он еще и разговаривал. Почему этот некто, кто бы он ни был, не прекратит это безобразие? Дерганье и болтовню. Разве он не знает, что я болен?

Я открыл глаза. Первое, что заметил, были часы на противоположной переборке. Десять часов. Десять часов утра, ибо яркий дневной свет лился через незашторенные иллюминаторы. Доктор Марстон был прав насчет снотворного. Пожалуй, «мощное» — это слишком слабый эпитет для описания его действия.

Кто-то разговаривал. Это, действительно, старик Буллен бормотал что-то неразборчивое, забывшись в беспокойном сне, но за ногу никто меня не тянул. Рывки совершал груз, подвешенный к потолку. «Кампари», несмотря на стабилизаторы, раскачивался градусов на десять-пятнадцать, а это значило, что море разыгралось не на шутку. Когда корабль переваливался с волны на волну, подвешенный блок, качаясь, как маятник, резко скрипел. Через несколько секунд скрип повторялся. Теперь, когда я совсем проснулся, это было еще мучительнее, чем по первому впечатлению. Даже если бы у меня был настоящий перелом бедра, вряд ли эта процедура была мне полезна. Я огляделся, желая найти доктора Марстона и попросить его убрать груз.

Но первым, на кого я наткнулся взглядом, был не доктор Марстон, а Мигель Каррерас, стоящий около изголовья моей койки. Возможно, и разбудивший меня. Он был свежевыбрит, выглядел бодрым и отдохнувшим, аккуратно забинтованная правая рука покоилась на перевязи. Под мышкой зажимал пачку сложенных карт. Заметив, что я проснулся, он мило улыбнулся.

— Доброе утро, мистер Картер. Как вы себя чувствуете?

Я не удостоил его ответом. Сьюзен Бересфорд сидела за столом доктора. Она показалась мне очень усталой — под зелеными глазами легли темные тени. Я спросил:

— Сьюзен, где доктор Марстон?

— Сьюзен? — пробормотал Каррерас. — Как скоро теснота рождает фамильярность. Я снова не ответил ему. Сьюзен сказала:

— В амбулатории, спит. Он провел на ногах почти всю ночь.

— Разбудите его, пожалуйста. Скажите ему, чтобы он убрал этот проклятый груз. Он мне ногу разорвет пополам.

Она вышла в амбулаторию, и Каррерас обратился ко мне:

— Я попрошу вашего внимания, мистер Картер.

— Когда с меня снимут этот груз, — сердито ответил я, — не раньше.

Появился заспанный доктор Марстон и, не сказав ни слова, принялся отсоединять груз.

— Капитан Буллен и боцман? Как они? — спросил я.

— Капитан пока не сдается, — устало ответил он. — Боцман быстро идет на поправку. Оба они слишком рано сегодня проснулись, я дал им снотворное. Чем дольше они проспят — тем лучше.

Кивнув, я дождался, пока он усадил меня и устроил мою ногу, а затем спросил грубо:

— Что вам нужно, Каррерас? Он развернул карту и положил мне на колени.

— Небольшая штурманская помощь, назовем это перепроверкой. Вы будете сотрудничать?

— Я буду сотрудничать.

— Что? — Сьюзен Бересфорд привстала из-за стола и в изумлении воззрилась на меня. — Вы… Вы собираетесь помогать этому человеку?

— Вы плохо меня расслышали? Кем бы вы хотели меня увидеть — героем? — я кивнул на ногу. — Глядите, во что мне обошелся этот героизм.

— Я отказываюсь в это поверить, — на ее бледных щеках выступили яркие пятна. — Вы собираетесь помогать этому чудовищу, этому убийце.

— А если не соберусь, — лениво предположил я, — он может меня и заставить. Начнет, например, с вас. Может быть, станет ломать пальцы по одному или по очереди дергать зубы щипцами доктора Марстона. Без обезболивания, заметьте. Я не утверждаю, что он это будет делать с удовольствием, но он это будет делать.

— Я не боюсь мистера Каррераса, — заявила она дерзко. Но при этом еще больше побледнела.

— А пора бы уже испугаться, — резко оборвал я. — Итак, Каррерас?

— Вам приходилось плавать в Северной Атлантике, мистер Картер? Я имею в виду между Европой и Америкой?

— Не раз.

— Отлично, — он ткнул пальцем в карту. — Корабль вышел из Клайда и идет в Норфолк, штат Вирджиния. Я бы попросил вас проложить его курс. Все нужные справочники будут в вашем распоряжении.

— Никаких справочников не нужно, — я взял у него карандаш. — Надо обогнуть Ирландию с севера, вот так, и дальше на запад по дуге большого круга, вот к этой точке к юго-востоку от Ньюфаундленда. Эта кривая выглядит странно, но только из-за проекции карты. Это кратчайший путь.

— Я вам верю. А дальше?

— Вскоре после этого курс отклоняется от обычной морской дороги на Нью-Йорк, и мы приходим в Норфолк с норд-оста, — я завертел головой, пытаясь заглянуть за дверь лазарета. — Что за шум? Откуда это? Похоже на отбойный молоток.

— Позже, позже, — раздраженно отмахнулся он, затем развернул другую карту, и раздражение исчезло с его лица. — Великолепно, Картер, великолепно. Ваш маршрут почти точно совпадает с имеющимися у меня данными.

— Какого же черта вы приставали ко мне?

— Я все привык перепроверять, мистер Картер. Этот корабль должен прибыть в Норфолк в двадцать два часа в субботу, то есть через два дня. Ни раньше, ни позже — точно в двадцать два часа. Если мне вздумается перехватить этот корабль на рассвете того дня, где будет точка перехвата? Свои вопросы я не спешил более задавать.

— На этой широте в это время года рассвет в пять часов. Плюс-минус несколько минут. Какая скорость у этого корабля?

— Конечно же. Глупо с моей стороны. Десять узлов. — Десять узлов, семнадцать часов, сто семьдесят миль. Точка перехвата будет вот здесь.

— Точно, — он опять сверился с собственной картой. — Точно. Очень вам благодарен, — он взглянул на клочок бумаги в руке. — Наше теперешнее положение 26°52' северной широты, 76°33′ западной долготы, во всяком случае около этого. Сколько времени нам нужно, чтобы добраться до точки перехвата?

— Что за стук на палубе? Какой теперь чертовщиной вы заняты, Каррерас?

— Отвечайте на вопрос, — резко оборвал он меня, держа карту. Я осведомился:

— Какая у нас сейчас скорость?

— Четырнадцать узлов. — Сорок три часа, — сообщил я, подумав минуту. — Может, чуть меньше.

— Сорок три часа, — задумчиво повторил он. — Сейчас четверг, десять утра, а наше рандеву в пять утра в субботу. Бог мой, так это как раз сорок три часа! — впервые тень озабоченности легла на его лицо. — Какая у «Кампари» максимальная скорость?

— Восемнадцать узлов, — я мельком взглянул на Сьюзен. Она стремительно теряла свои иллюзии в отношении старшего помощника Картера.

— Ага! Восемнадцать! — лицо его прояснилось. — А при восемнадцати узлах?

— А при восемнадцати вы имеете шанс оторвать стабилизаторы и угробить «Кампари», — уведомил его я. Ему это не понравилось.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что на вас надвигаются неприятности, Каррерас. Большие неприятности, — я выглянул в иллюминатор. — Не вижу моря, но чувствую. Необычно высокие и редкие волны. Спросите любого рыбака на Багамах, что это значит в такое время года, и он вам скажет. Это может значить только одно, Каррерас, — тропический шторм, скорее всего ураган. Волнение идет с востока — там центр шторма. Пока он может быть в двухстах милях, но он там. А волнение усиливается. Вы заметили? Оно усиливается потому, что обычный путь урагана в здешних местах — на норд-вест, а скорость десять-пятнадцать миль в час. А мы двигаемся на норд-ост. Другими словами, ураган и «Кампари» — на встречных курсах. Пора уже слушать прогнозы погоды, Каррерас.

— Сколько времени нам нужно при восемнадцати узлах?

— Тридцать три часа. При хорошей погоде.

— А курс?

Я проложил курс и взглянул на своего собеседника.

— У вас на карте, несомненно, такой же.

— Действительно. На каких волнах передают прогноз погоды?

— На всех, — сухо сообщил я. — Если из Атлантики на запад движется ураган, любая коммерческая станция на восточном побережье ничего иного не передает.

Он двинулся через комнату к телефону Марстона, вызвал мостик и приказал увеличить ход до полного и следить за сообщениями о погоде. Когда он закончил, я заметил:

— Восемнадцать узлов? Что ж, я предупреждал вас.

— У меня должен быть резерв времени, — он посмотрел на Буллена, который продолжал бормотать что-то в бреду. — Что сделал бы ваш капитан в такой ситуации?

— Повернул бы и удирал в любом направлении, кроме севера. Нам ведь приходится думать о пассажирах. Они не очень-то любят морскую болезнь.

— Боюсь, что сейчас им придется потерпеть. Ради важного дела.

— Да, — задумчиво сказал я. Теперь понятно, что это за стук на палубе. — Дело важное. Для такого патриота, как вы, Каррерас, какое дело может быть важнее? У хунты пустая казна. Ни гроша за душой, а режим шатается. Только одно его может спасти — вливание. Вливание золота. Этот корабль, что мы должны перехватить, Каррерас, — на сколько миллионов он везет золота?

Марстон и Сьюзен смотрели на меня во все глаза, затем переглянулись, и их диагноз был очевиден: от шока я тронулся умом. Каррерас же явно придерживался другого мнения: он весь застыл, слушая меня.

— У вас есть доступ к источникам информации, о которых мне неизвестно, — тихо, почти шепотом сказал он. — Что за источники. Картер? Быстро! — Нет никаких источников, Каррерас, — я улыбнулся. — Откуда им взяться?

— Со мной в кошки-мышки не играют, — он все еще был очень спокоен. Источники, Картер!

— Вот здесь, — я постучал себя по лбу. — И только здесь. Источник тут.

Он несколько секунд настороженно осматривал меня, затем кивнул.

— Я понял это, как только вас увидел. В вас что-то есть, какое-то качество. Чемпион по боксу выглядит чемпионом по боксу даже когда отдыхает. Опасный человек не может не выглядеть опасным даже в самых безобидных обстоятельствах. У вас есть это качество. Я хорошо себя натренировал распознавать такие вещи.

— Слышали? — обратился я к Сьюзен. — А вы-то, наверно, и не подозревали? Думали, что я, как все, не так ли?

— Вы даже более проницательны, чем я думал, мистер Картер, — пробормотал Каррерас.

— Если называть проницательностью получение очевидной четверки при сложении двух с двумя, то я, несомненно, проницателен. Господи, да если бы я действительно что-то соображал, то не валялся бы здесь сейчас с раздробленной костью, — случайное упоминание о своей беспомощности не должно было мне повредить. — Хунте нужны деньги — давно уже обо всем можно было догадаться.

— В самом деле?

— В самом деле. Рассказать вам, почему был убит Броунелл, наш радист?

— Сделайте милость.

— Да потому, что вы перехватили сообщение от Гаррисонов и Кертисов двух семей, отозванных радиограммами из Кингстона. В этом сообщении говорилось о том, что те радиограммы были фальшивые, а если бы мы это узнали, то обратили бы пристальное внимание на господ Каррерасов и Сердана, которые заняли их каюты. Вся тонкость в том, что эти радиограммы, Каррерас, были переданы через вашу столицу, а это доказывает вмешательство вашей почты, а следовательно, и правительства, поскольку почта подчиняется правительству. Во-вторых, в вашей стране существует список заказов на места на «Кампари» — а вы были где-то внизу этого списка и таинственным образом перепрыгнули на самый верх. Вы заявили, что будто бы только вы можете воспользоваться столь неожиданно освободившимися местами. Чепуха! Кто-то из власть предержащих скомандовал: «Каррерас и Сердан переходят наверх». И никто не жаловался. Почему, спрашивается? В-третьих, хотя и существует этот список, в нем никого вашей национальности, Каррерас. Ведь хунта запрещает вашим гражданам ездить на иностранных судах, да и валюту иностранную они обязаны обменивать на местные деньги. А вам разрешили поездку, и платили вы американскими долларами. Улавливаете мою мысль? Он кивнул.

— Нам пришлось пойти на риск и заплатить долларами.

— В-четвертых, таможня пропустила на борт эти контейнеры с вашими людьми и с пушками. Это доказывает…

— Пушками? — прервал меня Марстон. Он выглядел совершенно ошеломленным. — Пушками?

— Этот шум, что доносится до вас снаружи, — спокойно ответил Каррерас, — мистер Картер вам потом объяснит его причину. Жаль, — продолжал он с сожалением, — что мы не по одну сторону баррикад. Из вас вышел бы превосходный лейтенант, мистер Картер. Вы могли бы сами назначить себе жалованье.

— Об этом же именно вчера говорил мне мистер Бересфорд, — признался я. — Все в эти дни предлагают мне работу. Надо признать, что время для этого можно было выбрать и поудачнее.

— Вы хотите сказать, — осведомилась Сьюзен, — что папа предложил…

— Не пугайтесь, — успокоил ее я. — Он уже передумал. Итак, Каррерас, что мы имеем в итоге? Со всех сторон — вмешательство правительства. А что нужно правительству? Деньги. Отчаянно нужны. 350 миллионов долларов уплачены Штатам за оружие. Одна компенсация иностранным компаниям сколько потянула. Вся беда в том, что хунта разбазарила доходы страны за год вперед. Бананы ваши дешевеют. Как в этом случае честный человек добывает деньги? Очень просто. Он их крадет.

— Давайте обойдемся без личных оскорблений.

— Как вам будет угодно. Возможно, слова грабеж и пиратство для вас звучат более удобоваримо, нежели воровство. Однако, что он крадет? Облигации, акции, ценные бумаги, чеки, валюту? Ни за что на свете. Ему нужно только то, что не оставляет следов, а единственное, что можно достать в достаточном количестве, — это золото. У ваших лидеров, мистер Каррерас, — закончил я задумчиво, — должно быть, неплохая шпионская сеть, что в Англии, что в Америке.

— Если ты готов выложить на это дело достаточную сумму, безразлично заметил он, — большая шпионская сеть не нужна. У меня в каюте есть даже полный план загрузки судна с золотом. У каждого человека есть своя цена, мистер Картер.

— Интересно, почем бы я пошел?.. Итак, мы подошли к концу. Американское правительство не делало в последнее время секрета из своих успехов в возвращении части золотого запаса, уплывшего ранее в Европу. Валютная лихорадка помогла. Это золото надо перевезти, и часть его, готов съесть свою шляпу, едет на корабле, который мы перехватываем. Интересен уже сам по себе тот факт, что он должен прийти в Норфолк только в сумерках, еще более интересно то, что Норфолк в нашем случае почти наверняка означает военно-морскую базу Хэмптон-Родс, где корабль можно разгрузить по всем требованиям безопасности. А Норфолк, по-моему, это пункт, от которого ближе всего до Форт-Нокса, где должно храниться золото. Сколько золота, Каррерас?

— На сто пятьдесят миллионов долларов, — не моргнув глазом ответил он. — Вы почти ничего не упустили. Во всяком случае, ничего существенного.

Сто пятьдесят миллионов долларов. Я попытался представить себе эту сумму, но без особого успеха, и спросил:

— Почему вы выбрали именно «Кампари»?

— Я думал, вы и об этом догадаетесь. Откровенно говоря, у нас было на примете еще три корабля, все с нью-йоркской линии. Мы некоторое время следили за маршрутами всех четырех. Ваш оказался наиболее подходящим.

— Как доходчиво вы все объяснили. Так, значит, приди мы в Карраччо на пару дней позже и…

— Рядом с вами, как только вы покинули Саванну, шел военный корабль, фрегат. Он мог в любое время остановить вас под каким-нибудь благовидным предлогом. Я был у него на борту. Такой необходимости не возникло. — Так вот какой пароход засек наш радар на выходе из Саванны — не американский боевой корабль, как мы думали, а корабль хунты. — Ведь наш способ был все же намного легче и безопасней.

— А фрегат вы, естественно, — вставил я, — для этого дела использовать не могли. И радиус действия маловат, и волнения не выдерживает, и грузовая стрела отсутствует — нечем груз поднимать. Да и подозрительно, слишком подозрительно. А «Кампари»? Кто хватится «Кампари», если он на несколько дней где-нибудь задержится? Разве что наша главная контора.

— О вашей конторе позаботились, — успокоил меня Каррерас. — Неужели вы думаете, что мы допустим столь очевидный просчет? На борту есть наш собственный передатчик, и он давно уже в работе. Уверяю вас, наши радиограммы регулярно идут в эфир.

— Так вы и это устроили. А «Кампари» с его скоростью может догнать большинство торговых судов, это большой океанский корабль, практически для любой погоды, у него первоклассный радар и мощные грузовые стрелы, я сделал паузу и взглянул на него. — У нас даже палуба на носу и на корме усилена под установку платформ для пушек. На английских кораблях так делается с войны. Но учтите, что снизу все равно надо укреплять балками — а это работа на два дня. Иначе даже трехдюймовка за пару выстрелов все разворотит.

— Пара выстрелов — это все, что нам надо. Я задумался над этой репликой. Пара выстрелов. Что-то не сходятся тут концы с концами. Что задумал Каррерас?

— О чем, ради всего святого, вы говорите? — устало спросила Сьюзен. Усиленные стальные палубы, балки, что все это такое?

— Пойдемте со мной, мисс Бересфорд, и я с удовольствием продемонстрирую вам, что я имею в виду, — предложил Каррерас. — Помимо всего прочего, я убежден, что ваши почтенные родители очень беспокоятся о вас. Я зайду к вам попозже, мистер Картер. Пойдемте, мисс Бересфорд.

Она с сомнением, колеблясь, посмотрела на него. Я вмешался:

— Конечно, идите, Сьюзен. А вдруг повезет? Один приличный толчок, когда он около поручня поскользнется. Главное, поймать момент.

— Ваше англосаксонское чувство юмора быстро надоедает, — ехидно заметил Каррерас. — Посмотрим, сумеете ли вы его сохранить в ближайшие дни. С этими зловеще прозвучавшими словами он вышел. Марстон поднял на меня глаза. Усиленная работа мысли, отражавшаяся в его взгляде, кажется, начала рассеивать его недоумение. — Неужели Каррерас имел в виду именно то, что я понял?

— Именно это. Грохот, что вы слышите — пневматические дрели. В усиленных секциях палубы размечены отверстия под пушки. Каррерас сверлит дырки.

— Так он собирается установить орудия?

— Они у него были в двух контейнерах. Почти наверняка в разобранном виде, приготовленные для быстрой сборки. Они не обязательно большие, даже скорее всего. Солидное орудие можно установить только в доке. Во всяком случае, они достаточно большие, чтобы остановить этот корабль.

— Я этому не верю, — запротестовал Марстон. — Ограбление в открытом море? Пиратство в наш век? Смешно! Это невозможно!

— Скажите это Каррерасу. У него нет ни малейшего сомнения в том, что все это очень, очень возможно. У меня тоже. Можете вы мне сказать, что в состоянии его остановить?

— Но нам надо его остановить, Джон. Мы должны его остановить!

— Зачем?

— Господи! Зачем! Так что, пусть он скрывается с черт его знает сколькими миллионами фунтов?

— Вас только это беспокоит?

— Конечно, — огрызнулся Марстон. — Да и любой на моем месте забеспокоился бы.

— Вы несомненно правы, доктор, — неожиданно согласился я. — Я что-то сегодня не в духе. — В мыслях мои слова звучали совсем по-другому: «Да подумай ты хоть чуть-чуть, старый лентяй, и забеспокоишься в десять раз сильнее, чем сейчас. Причем уже не о деньгах. И все равно только вполовину того, как озабочен я». А я был смертельно озабочен и испуган, очень испуган. Каррерас умен, спору нет, но, может быть, все-таки на самую малость меньше, чем сам об этом думает. Он сделал ошибку, когда оказался слишком втянутым в разговор, а когда человек оказывается излишне втянутым в разговор и ему надо что-то скрыть, он совершает новую ошибку — говорит либо слишком много, либо слишком мало. Каррерас совершил обе эти ошибки. Ему, конечно, нечего было волноваться, не проговорился ли он. Он не мог проиграть. Сейчас, во всяком случае.

Появился завтрак. Я не слишком был настроен есть, но тем не менее поел. Было потеряно слишком много крови, а все силы, что сумел бы восстановить, я собирался использовать ближайшей ночью. Еще менее я был настроен спать, но по той же причине попросил у Марстона снотворное и получил его. Ночью у меня намечались другие дела. Последнее, что почувствовал, прежде, чем провалился в сон, было непривычное ощущение сухости во рту, той сухости, которая всегда сопутствует непреодолимому страху. Но я убедил себя, что это не страх, совсем даже не страх. Просто эффект от снотворного. В этом мне удалось себя убедить.

Глава 8

Четверг. 16.00–22.00.

Когда я проснулся, день клонился к вечеру. Было около четырех. До заката оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо было совсем темное, как ночью. Мрачные, набухшие, низкие тучи поливали море косыми струями ливня, и даже сквозь закрытые двери и иллюминаторы доносился высокий, тонкий звук, не то вой, не то свист ураганного ветра, рвущего такелаж.

«Кампари» содрогался, как наковальня под ударами молота. Он по-прежнему шел быстро, недопустимо быстро для такой погоды, продираясь сквозь волны, накатывавшиеся на корабль справа по носу. В том, что это никакие не горы, а вполне обычные для тропического шторма волны, я был совершенно уверен. «Кампари» приходилось так туго просто потому, что он слишком быстро пробивал себе дорогу через бушующее море. Удары волн скручивали корабль — а это самая страшная угроза прочности его корпуса. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, забираясь на нее, на мгновение замирал в нерешительности и, резко качнувшись вправо, устремлялся вниз по склону пробежавшей волны, чтобы снова уткнуться правой скулой во вздымающуюся гору следующей. Толчок этот сопровождался такой встряской, что еще несколько секунд весь корабль, до последней заклепки, до последнего листа обшивки, дрожал противной, изматывающей нервы дрожью. Вне всякого сомнения кораблестроители с Верхнего Клайда, построившие «Кампари», сработали на славу, но они не могли рассчитывать на то, что их детище попадет в руки маньяка. И у стали наступает усталость.

— Доктор Марстон, — попросил я. — Попытайтесь вызвать Каррераса по телефону.

— Ага, проснулся, — он покачал головой. — С час назад я лично с ним беседовал. Он на мостике и говорит, что останется там всю ночь, если будет нужно. И он больше не собирается снижать скорость. Говорит, что и так уже спустился до пятнадцати узлов.

— Парень тронулся. Слава богу, у нас стабилизаторы. Не будь их, мы уже давно бы перекувырнулись.

— А могут они бесконечно выдерживать такие вещи?

— Весьма маловероятно. Как там капитан и боцман?

— Капитан пока спит. Все еще бредит, но дышит легче. А своего приятеля Макдональда можешь спросить сам.

Я перекатился на другой бок. Боцман на самом деле не спал и глядел на меня, ухмыляясь.

— Поскольку вы изволили пробудиться, не позволите ли мне удалиться и прикорнуть часок в амбулатории? — спросил Марстон. — Мне бы этого хватило.

По его виду я бы этого не сказал: доктор выглядел бледным и измученным.

— Мы позовем вас, если что-нибудь будет не так, — я проследил, как он вышел, и обратился к Макдональду: — Хорошо выспался?

— А что толку, мистер Картер? — он улыбнулся. — Хотел вставать, а доктор что-то заупрямился.

— Удивлен? А ты знаешь, что у тебя разбита коленная чашечка, и ты пойдешь по-настоящему не раньше, чем через несколько недель? — По-настоящему он никогда не пойдет.

— Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут мне излагал насчет этого Каррераса и его планов. Парень, видно, рехнулся.

— Похоже на то. Но рехнулся он или нет, что его может остановить?

— Возможно, погода. На улице свежо.

— Погода его не остановит. При его идиотской целеустремленности. Но я попытаюсь это сделать сам.

— Ты? — во время разговора Макдональд повысил голос, но сейчас вдруг перешел на шепот. — Ты? С раздробленной костью? Да как ты сможешь…

— Она не раздроблена, — я рассказал ему о своем обмане. — Мне кажется, я смогу заставить работать ногу, если не придется слишком много лазать.

— Понятно. А что за план, сэр?

Я изложил свой план. Он решил, что я чокнулся, как и Каррерас, и принялся было меня отговаривать, но вынужден был согласиться, что это единственный выход, и даже внес свои уточнения. Мы как раз вполголоса обсуждали их, когда распахнулась дверь, охранник ввел в лазарет Сьюзен Бересфорд и вышел, захлопнув дверь за собою.

— Где вы были весь день? — спросил я тоном прокурора.

— Я видела пушки, — она была бледна и, кажется, совсем позабыла свой гнев на меня за сотрудничество с Каррерасом. — Большую он поставил на корме, а поменьше — на носу. Они сейчас накрыты брезентом. А весь день я провела с мамой, папой и всеми остальными.

— Как там наши пассажиры? — полюбопытствовал я. — Бесятся, что их умыкнули, или наоборот в восторге от этого приключения? Подумать только: такой аттракцион на борту «Кампари» — и бесплатно, будет о чем вспоминать до конца дней своих. Я уверен, что большинство из них испытывает большое облегчение в связи с тем, что Каррерас не требует выкупа.

— Большинство из них вовсе не испытывает никакого облегчения, — возразила Сьюзен. — Они так страдают от морской болезни, что им уже все равно, жить или умирать. Да я и сама ощущаю нечто подобное.

— Привыкните, — бодро успокоил ее я. — Скоро все привыкнете. Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

— Что, Джон? — непривычная покорность в голосе, вызванная, естественно, усталостью, обращение по имени — все это не могло не заинтересовать боцмана, но когда я бросил на него взгляд, он невозмутимо рассматривал перед собой переборку, на которой абсолютно нечего было рассматривать.

— Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, очень замерзли вчера ночью. Суньте между одеял вечерний костюм вашего отца. Только не летний, а темный. Ради всего святого, удостоверьтесь, что за вами не следят. У вас есть темные платья?

— Темные платья? — она вздрогнула. — Почему…

— Бога ради, — раздраженно прошептал я. Снаружи доносились голоса. Отвечайте же!

— Черное платье для коктейля.

— Принесите и его. Она серьезно посмотрела на меня.

— Не могли бы вы все же объяснить мне…

Распахнулась дверь, и вошел Тони Каррерас, ловко сохраняя равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он прятал от дождя сложенную карту.

— Добрый вечер, — голос его звучал достаточно бодро, но выглядел он весьма бледно. — Картер, вам задание от отца. Вот координаты «Тикондероги» сегодня в 8.00 и 16.00. Нанесите их на карту и посмотрите, держится ли она предписанного ей курса.

— «Тикондерога» — это, следовательно, название корабля, который мы должны перехватить?

— Еще какие вопросы?

— Но… но координаты, — озадаченно промолвил я, — какого черта они вам известны? Уж не скажете же вы, что сама «Тикондерога» передает вам свои координаты? Неужели радисты на этом корабле…

— Мой отец думает обо всем, — спокойно прервал меня Тони Каррерас. — Практически обо всем. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Мы ведь собираемся попросить «Тикондерогу» остановиться и разгрузиться. Вы как думаете, нам будет очень приятно, если они станут отбивать 8051 в эфир, когда мы дадим предупредительный выстрел перед их носом? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай перед отходом судна из Англии, и их пришлось заменить на, скажем, более подходящих людей.

— Небольшой несчастный случай? — задумчиво повторила Сьюзен. Несмотря на то, что она была бледна, как мел, от морской болезни и от волнения, я видел ясно, что она не боится Каррераса. — Что за несчастный случай?

— С любым из нас может такой случиться, мисс Бересфорд, — Тони Каррерас все еще улыбался, но почему-то вдруг потерял свое мальчишеское очарование. Лицо его ничего не выражало, единственное, на что я обратил внимание, были его странно помутневшие глаза. Более чем когда-либо я был уверен, что у молодого Каррераса не все в порядке с глазами, и более чем когда-либо был уверен, что дефект его зрения заключался не в самих глазах, которые лишь выражали некое отклонение от нормы, лежавшее значительно глубже. — Ничего серьезного, уверяю вас. Каждого из них убили не больше одного раза. Один из замены не только радист, но и опытный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим фактом, чтобы иметь свежую информацию о положении «Тикондероги». И мы ее имеем — каждый час.

— Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, — признал я. — За тем исключением, что он зависит от меня — единственного опытного штурмана на корабле.

— Он не знал, да и как он мог знать, что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы, и мой отец и я, питаем отвращение к убийству любого рода. — Опять несомненное впечатление искренности, но я уже начинал понимать, что он действительно искренен, просто критерии того, что считать убийством, а что нет, у нас совершенно несопоставимы. — Мой отец также хороший штурман, но он, к сожалению, слишком сейчас занят. Он у нас единственный моряк-профессионал.

— А остальные разве нет?

— Нет, к сожалению. Но они отлично справляются со своей задачей смотреть, чтобы профессиональные моряки, ваши моряки, делали свое дело как положено.

Это было утешительное известие. Если Каррерас и дальше будет упрямо гнать «Кампари» на такой скорости, практически каждый, кто не является профессиональным моряком, испытает весьма болезненные ощущения. Это могло помочь мне в моих ночных трудах. Я поинтересовался:

— А что случится с нами, когда вы, наконец, погрузите это проклятое золото?

— Свалим вас всех на «Тикондерогу», — лениво ответил он. — Что еще?

— Да? — развеселился я. — Чтобы мы тут же смогли сообщить на все корабли о том, что «Кампари»…

— Сообщайте кому угодно, — безмятежно согласился он. — Думаете, мы сошли с ума? Мы бросим «Кампари» в то же утро: рядом у нас уже будет другой корабль. Поймите, наконец, что Мигель Каррерас ошибок не допускает.

Я промолчал и занялся картами, а Сьюзен попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил проводить ее, и они вышли вместе. Когда через несколько минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Тикондерога» идет тем самым курсом. Вручил карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

В восемь часов вечера появился обед. Это, конечно, была лишь бледная тень тех обедов, которыми славился «Кампари». Антуан никогда не блистал, когда стихия восставала против него, и все же обед был вполне приличен. Сьюзен не стала есть. Я подозревал, что ей очень плохо, но она умалчивает об этом. Миллионерская дочка или нет, она не была капризным ребенком и не жалела себя, чего я скорее всего ожидал бы от дочери Бересфордов. Сам я не был голоден, в животе у меня завязался какой-то узел, не имевший ничего общего с качкой. Но опять-таки для того, чтобы набраться сил, я плотно пообедал. Макдональд набивал рот, будто неделю не видал еды. Буллен, привязанный ремнями к кровати, метался в беспокойном сне, продолжая бормотать что-то себе под нос.

В девять часов Марстон спросил:

— Не пора ли выпить кофе, Джон?

— Самое время, — согласился я. Бросилось в глаза, что у доктора дрожат руки. После стольких лет ежевечернего принятия порядочной дозы рома нервы его не годились для таких дел.

Сьюзен принесла пять чашек кофе — по одной за раз — дикая качка «Кампари», удары, от которых все тряслось и дребезжало, исключали возможность нести в руках больше, чем одну чашку. Одну для себя, одну для Макдональда, одну для Марстона, одну для меня и одну для охранника, того же молодца, который стоял на часах и минувшей ночью. Нам четверым — сахар, охраннику — чайную ложку белого порошка из запасов Марстона. Сьюзен отнесла ему чашку.

— Как наш приятель? — осведомился я, когда она вернулась.

— Зеленый, почти как я, — она попыталась улыбнуться, но без особого успеха. — Очень обрадовался.

— Где он там?

— В проходе. Сидит на полу в углу, автомат на коленях.

— Как скоро подействует ваше снадобье, доктор?

— Если он сразу все выпьет, минут через двадцать. И не спрашивайте меня, пожалуйста, сколько времени оно будет действовать. Люди так отличаются друг от друга, что я не имею ни малейшего представления. Может быть, полчаса, а может — и все три. Никакой уверенности тут быть не может.

— Вы сделали все, что смогли. Кроме самого последнего. Снимите повязку и эти проклятые шины, сделайте милость.

Он нервно взглянул на дверь.

— Если кто-нибудь войдет…

— Ну и что тогда? — нетерпеливо прервал его я. — Даже если мы рискнем и проиграем, нам будет не хуже, чем до того. Снимайте!

Марстон принес стул, уселся поудобнее, просунул лезвие ножниц под повязку, державшую шины, и несколькими быстрыми ловкими движениями вскрыл бинты. Повязка развалилась, обнажив шины, и в этот момент открылась дверь. Тони Каррерас быстро пересек каюту и склонился, осматривая в задумчивости мою конечность. С тех пор, как я его видел, он стал еще бледнее.

— Добрый эскулап трудится и в ночную смену? Какие-то неприятности с вашими пациентами, доктор?

— Неприятности? — хрипло переспросил я. Полуприкрытые глаза, искаженный невыносимой болью взгляд, прикушенная губа, сжатые кулаки, бессильно покоящиеся на одеяле — сцена под названием «Картер в агонии». Я надеялся, что не переигрывал. — Ваш отец сошел с ума, Каррерас? — я совсем закрыл глаза и подавил, но не совсем, готовый вырваться стон, в то время как «Кампари», скатившись с особенно высокой волны в очередной раз уткнулся в набегавшую за ней. Толчок, сопровождавшийся дрожью всего стального тела корабля, был так силен, что чуть не свалил Каррераса с ног. Даже сквозь плотно закрытую дверь, покрывая завывания ветра и шум дождя, звук от удара прозвучал как орудийный выстрел, и весьма недалекий. — Он что, хочет нас всех прикончить? Почему ему, черт возьми, не замедлить ход?

— Мистер Картер очень страдает, — участливо сказал Марстон. Каковы бы ни были его способности во врачебном ремесле, суть дела он схватывал мгновенно, а не поверить обладателю столь чистых, мудрых, голубых глаз и великолепной седой шевелюры было просто невозможно. — Правильнее будет даже сказать — он в агонии. У него, как вы знаете, осложненный перелом бедра. — Чуткими пальцами он прикоснулся к окровавленным бинтам, и Каррерас, естественно, сразу понял, как плохо обстояло дело. — Каждый раз, как корабль резко наклоняется, сломанные концы кости трутся друг о друга. Можете вообразить, что это такое, хотя нет, сомневаюсь, что вы сможете. Я хочу переставить и укрепить шину, чтобы намертво зафиксировать ногу. Одному, да еще в таких условиях, это непосильная работа. Может, вы мне поможете?

Моментально я изменил свое мнение о проницательности Марстона. Он, конечно, хотел рассеять все сомнения, которые могли возникнуть у Каррераса, но хуже способ придумать было трудно. В том смысле, если бы Каррерас предложил свою помощь, уходя, он наткнулся бы на спящего часового.

— Извините, — никакая музыка не сравнилась бы для меня мелодичностью с единственным произнесенным Каррерасом словом. — У меня совсем нет времени. Нужно проверить посты и все такое. Кроме всего прочего, именно для этого сюда прислана мисс Бересфорд. Если уж у вас ничего не выйдет, вгоните ему дозу морфия посолидней. — Через пять секунд его уже не было в каюте. Марстон подмигнул мне.

— Куда как менее любезен, чем раньше. И часто, интересно, намерен он нас развлекать этими явлениями Христа народу?

— Он озабочен, — пояснил я. — Кроме того, он немного напуган и, слава богу, даже больше, чем немного, изнурен морской болезнью. Но при всем при том он еще крепко держится. Сьюзен, сходите заберите у часового его чашку и взгляните, действительно ли Каррерас ушел.

Она возвратилась через пятнадцать секунд.

— Он ушел. На горизонте никого. — Я перекинул ноги через край койки и встал. Спустя мгновение тяжело грохнулся на пол, едва не задев головой стальной угол койки Макдональда. Тому нашлось четыре причины: внезапный резкий крен палубы, окостенелость суставов обеих ног, совершенный паралич левой и острая боль, огнем ожегшая бедро, как только я коснулся ногой палубы.

Вцепившись пальцами в койку боцмана, подтянул к себе ноги и предпринял еще одну попытку. Марстон поддерживал меня под руку, и его помощь оказалась весьма кстати. Она позволила мне упасть на этот раз не на пол, а на собственную койку. Лицо Макдональда оставалось безучастным. Сьюзен готова была расплакаться. По некой непонятной причине это придало мне сил. Я резко распрямился, как складной нож с сильной пружиной, ухватился за спинку койки и сделал шаг. Ничего хорошего. Я был сделан не из железа. С качкой еще можно кое-как справиться, суставы тоже начали понемногу отходить. Даже страшную слабость в левой ноге я мог до какой-то степени игнорировать. Скачи на одной ножке — и дело с концом. Но боль игнорировать сложно. Я, как и все другие, обладаю нервной системой, по которой распространяется боль, и она у меня работала на пределе. Саму-то боль, пожалуй бы, и стерпел, но каждый раз, когда ставил левую ногу на палубу, от этой варварской пытки у меня дьявольски кружилась голова, я едва не терял сознание. Несколько таких шагов, и действительно упаду в обморок. Я смутно догадывался, что это имеет какое-то отношение к ослабившей меня потере крови. Я снова сел.

— Ложитесь в кровать, — приказал Марстон. — Это безумие. Вам придется лежать еще, по крайней мере, неделю.

— Славный старина Каррерас, — пробормотал я. У меня действительно кружилась голова, это факт, и от этого нельзя было отмахнуться. Умница, Тони. Подсказать такую идею! Где ваше подкожное, доктор? Обезболивающее — в бедро! Нашпигуйте меня им. Знаете, как футболисту с хромой ногой делают укол перед матчем:

— Никогда еще ни один футболист не выходил на поле с тремя пулевыми ранами в ноге, — огрызнулся Марстон.

— Не делайте этого, доктор Марстон, — взмолилась Сьюзен. — Пожалуйста, не делайте этого. Он убьет себя.

— Боцман? — спросил Марстон.

— Дайте ему, сэр, — спокойно сказал боцман. — Мистер Картер знает что делает.

— Мистер Картер знает что делает! — обрушилась на него Сьюзен. Она подскочила к койке боцмана и испепелила его гневным взором. — Вам легко тут лежать и заявлять, будто он знает, что делает. Вам не надо отсюда выбираться, чтобы погибнуть — быть застреленным или умереть от потери крови.

— Что вы, мисс, — улыбнулся боцман. — Разве я когда-нибудь пойду на такое рисковое дело?

— Простите, мистер Макдональд, — она устало опустилась на его койку.

— Мне так стыдно. Я знаю, что если бы у вас не была раздроблена нога… Но взгляните на него. Он же стоять не может, не то что ходить. Он убьет себя, уверяю вас, он убьет себя.

— Возможно, возможно. Но этим он опередит события не больше, чем на два дня, мисс Бересфорд, — тихо ответил Макдональд. — Я точно знаю, мистер Картер точно знает. Мы оба точно знаем, что всем нам на борту «Кампари» недолго осталось жить, разве что кто-нибудь что-нибудь предпримет. Ведь не думаете же вы, — серьезно продолжал он, — что мистер Картер делает это просто ради разминки?

Марстон посмотрел на меня, лицо его потемнело.

— Вы о чем-то говорили с боцманом? И я об этом ничего не знаю?

— Я расскажу вам, когда вернусь.

— Если ты вернешься.

Он прошел в амбулаторию, вернулся со шприцем и вогнал мне под кожу целый шприц какой-то мутной жидкости.

— Все мои чувства восстают против этого. Боль это ослабит, тут нет никаких сомнений, но одновременно позволит тебе перенапрячь ногу и причинить себе непоправимый вред.

— Быть покойником еще непоправимее, — уточнил я и поскакал на одной ноге в амбулаторию, где в куче одеял, принесенных Сьюзен покоился костюм ее отца. Оделся я быстро, насколько это позволили больная нога и качка «Кампари». Я как раз отворачивал воротник и закалывал лацканы на шее булавкой, когда вошла Сьюзен. До странности спокойно, она заметила:

— Вам очень идет. Пиджак, правда, немного маловат.

— И все же это в тысячу раз лучше, чем разгуливать в полночь по палубе в белой форме. Где то темное платье, о котором вы говорили?

— Вот оно, — она достала платье из-под нижнего одеяла.

— Благодарю, — я взглянул на ярлык. Балансиага. Должна получиться неплохая маска. Я ухватился за подол двумя руками, бросил взгляд на Сьюзен, увидел ее одобрительный кивок и рванул — каждая порванная ниточка звенела серебряным долларом. Я оторвал что-то вроде квадрата, сложил в треугольник и повязал на лицо ниже глаз. Еще пара рывков — другой квадрат, и у меня вышел отличный головной убор с узлами по углам, закрывавший волосы и лоб вплоть до самых глаз. Руки я всегда мог спрятать.

— Так вас ничто не остановит? — серьезно спросила она.

— Этого не сказал бы, — я перенес тяжесть тела на левую ногу и, употребив изрядную долю воображения, убедил себя, что она уже онемела. — Очень многое может меня остановить. Прежде всего автоматная пуля любого из этих сорока головорезов. Если они меня, конечно, заметят.

Она посмотрела на останки Балансиаги.

— Оторвите и мне кусочек, раз у вас так ловко получается.

— Для вас? — я уставился на нее. — Зачем?

— Я иду с вами, — она кивнула на свои темные свитер и брюки. — Нетрудно было догадаться, зачем вам понадобился папин костюм. Или вы думаете, что я просто по инерции продолжаю менять костюмы, чтобы пленять сердца мужчин?

— Не думаю, — я оторвал кусок платья. — Пожалуйста.

Она в растерянности скомкала лоскут в руках.

— Как? И это все, что вы хотите сказать?

— Вы ведь сами вызвались, не так ли? Она смерила меня высокомерным взглядом, покачала головой и завязала маску. Я поковылял в лазарет, Сьюзен шла за мною.

— Куда собралась мисс Бересфорд? — грозно спросил Марстон. — Зачем она надела этот капюшон?

— Она идет со мной, — сообщил я. — Так она говорит.

— Идет с вами? И вы позволили? — гнев доктора нарастал. — Ведь ее убьют!

— Весьма вероятно, — признал я. Что-то, возможно обезболивающее, странно подействовало на мою голову: я чувствовал себя совершенно от всего отрешенным и очень спокойным. — Но, как говорит боцман, день раньше, день позже, какая разница? Мне нужна еще пара глаз и просто кто-то, кто может быстро и бесшумно передвигаться. Для разведки. Разрешите получить один из ваших фонарей, доктор.

— Я возражаю. Я заявляю решительный протест…

— Дайте ему фонарь, — вмешалась Сьюзен. Он вытаращил глаза от изумления, хотел было что-то сказать, но только вздохнул и отвернулся. Макдональд поманил меня пальцем.

— Сожалею, что не могу быть с вами сам, сэр, но хоть эта штука вам пригодится, — он вложил мне в ладонь свайку: с одной стороны широкое складное лезвие ножа, с другой — шило со стопором. — Если вам придется пускать его в ход, бейте шилом снизу вверх, лезвие в руке.

— Достойный подарок, — я взвесил нож на ладони и заметил, как смотрит на него Сьюзен, широко раскрыв свои зеленые глаза.

— Вы… вы собираетесь пользоваться этой вещью?

— Оставайтесь, если вам угодно. Фонарь, доктор Марстон!

Положив фонарик в карман, я зажал нож в руке и открыл дверь лазарета. Будучи уверен, что Сьюзен следует за мной, придержал дверь, не дав ей захлопнуться.

Часовой спал сидя, приткнувшись в углу коридора. Автомат покоился у него на коленях. Искушение было велико, но я его преодолел. Спящий часовой — повод для крепкого разноса, как максимум с зуботычиной, спящий часовой без автомата — повод для тщательного обыска всего корабля.

Чтобы преодолеть два трапа палубы «А», мне понадобилось две минуты. Отличные, широкие, некрутые трапы — и две минуты. Левая нога была как деревянная, то и дело подвертывалась и никак не собиралась подчиняться моему внушению, что ей давно пора перестать болеть. Кроме того, «Кампари» так раскачивался, что и здоровому человеку было трудно удержаться на ногах.

Качка… «Кампари» качался, все больше скручиваясь штопором под мощными ударами волн в правую скулу. Мы явно уже перешли разумный предел соприкосновения с тайфуном, двигаясь на север, румбов на пять к востоку, а ветер дул сзади в правый борт. Это означало, что тайфун был, грубо говоря, где-то к востоку от нас, немного южнее, и мчался нам наперерез. Необычно северный маршрут для тайфуна, и «Кампари» точнее, чем когда-либо раньше, шел с ним встречным курсом.

Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по шкале Бофорта. Судя по этому, центр урагана был от нас меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит ни курса, ни скорости, то все тревоги, и его и наши, скоро окончатся.

На верху второго трапа я остановился на секунду перевести дух, опершись на руку Сьюзен, и затем поковылял дальше, по направлению к салону, находившемуся от меня в двадцати футах. Едва отправившись в путь, остановился. Что-то было не так.

Даже при моем смутном состоянии не понадобилось много времени, чтобы определить, что именно не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, — сегодня же палубные огни были потушены. Еще один пример того, что Каррерас предусматривает любую мелочь, хотя в данном случае это внимание к мелочам было совершенно бесполезно и выходило за рамки здравого смысла. Ясно, что он не хотел быть замеченным, но ночью в такую бурю его и так никто не заметил бы, даже если какой-нибудь корабль шел с нами параллельным курсом. А это вряд ли было возможно, разве только капитан этого корабля свихнулся.

Но мне это было только на руку. Мы двигались вперед, шатаясь между стенками, и совершенно не заботились о сохранении тишины. За завываниями ветра, громким барабанным боем тропического ливня и периодическим грохотом от удара носа судна о набегающую волну никто нас не услышал бы, даже стоя в двух футах.

Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Стараясь по возможности не напороться глазом или шеей на осколки стекла, я уткнулся лицом в доски и заглянул в щель.

Шторы были спущены, но врывающийся через щели ветер надувал и полоскал их, так что было кое-что видно. За минуту я выяснил все, что было нужно, но пользы никакой из этого не извлек. Все пассажиры сгрудились в углу салона, большинство лежало на матрасах, некоторые сидели, прислонившись к переборке. В жизни никогда не видел общества столь безнадежно укачанных миллионеров: цвет их лиц изменялся от нежно-салатового до мертвенно белого. Все они откровенно страдали. В другом углу заметил нескольких стюардов, коков и офицеров машинного отделения, включая Макилроя с Каммингсом. Похоже было, что за исключением палубной команды все свободные от вахты содержались под арестом вместе с пассажирами. Каррерас экономил на охранниках: я увидел только двух краснолицых, небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться в салон и уничтожить их — но только на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости обгоняющий не всякую черепаху, я и приблизиться к ним не сумел бы.

Через две минуты мы были уже около радиорубки. Никто нас не окликнул, никто нас не заметил — этой ночью на палубе не было ни души.

В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, закрыл ладонью другое ухо, чтобы заглушить шум моря, и внимательно прислушался. Ничего. Осторожно положил руку на круглую ручку двери, повернул ее и толкнул дверь. Она не шелохнулась. Со всей возможной предосторожностью и точностью расчета движений человека, вытаскивающего кохинор из гнезда спящих кобр, я отпустил ручку.

— В чем дело? — спросила Сьюзен. — Разве… Дальше ей сказать ничего не удалось, ибо моя рука весьма невежливо прикрыла ей рот. Только когда мы отошли футов на пятнадцать, я снял руку.

— Что такое? Что такое? — в сердитом шепоте ее слышалась дрожь, она явно не знала, то ли пугаться, то ли сердиться, то ли и то, и другое.

— Дверь заперта!

— А почему ей не быть запертой? Зачем им тут дежурить?

— Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили новый. Его там уже нет. Кто-то закрылся на защелку изнутри. Я не знал, много ли из того, что я говорил, доходит до нее — рев моря, барабанная дрожь дождя, налетающий из темноты ветер, высвистывающий свою похоронную песню в такелаже, казалось, подхватывали мои только что произнесенные слова, рвали и уносили их обрывки. Я подтолкнул ее к вентилятору, создававшему некое подобие жалкого убежища, и ее слова показали, что она слышала и поняла большую часть моего выступления.

— Они оставили часового? Просто на случай, если кто-нибудь ворвется туда? Как может кто-нибудь туда ворваться? Мы все под стражей и под семью замками.

— Это именно то, о чем говорил Каррерас-младший: старик ничего не оставляет на волю случая, — я прервался, не зная, как продолжить и затем сказал: — Я не имею права этого делать. Но я должен. Я теперь отчаянный. Я хочу вас использовать как подсадную утку — помогите мне вытащить оттуда этого типа.

— Что я должна делать?

— Умница, — я сжал ее руку. — Постучитесь в дверь. Снимите ваш балахон и покажитесь в окне. Он наверняка включит свет или зажжет фонарь, а когда увидит, что там девушка, то будет скорее удивлен, чем испуган. Он захочет выяснить…

— И тогда вы… вы…

— Вот именно.

— Одним складным ножом? — дрожь в ее голосе стала явной. — Вы очень уверены в себе.

— Совсем даже не уверен. Просто, если мы будем выжидать, пока представится стопроцентная возможность, с теми же шансами можно уже сейчас прыгать за борт. Готовы?

— Что вы собираетесь делать? Допустим, вы попадете внутрь? — она была совсем испугана, голос ее срывался. Да и я сам был не вполне счастлив. — Послать SOS на аварийной волне. Предупредить все суда в зоне приема, что «Кампари» захвачен силой и собирается перехватить корабль с грузом золота в такой-то точке. Через несколько часов все в Северной Атлантике узнают положение. И примут меры.

— Да, — долгая пауза. — Примут меры. А первым примет меры Каррерас, когда увидит, что пропал его охранник. Где, кстати, вы собираетесь его спрятать?

— В Атлантическом океане. Она вздрогнула и проговорила задумчиво:

— Мне кажется, что Каррерас знает вас лучше, чем я… Охранник пропал. Конечно они поймут, что виноват в этом кто-то из команды. Скоро они обнаружат, что единственный из охранников, кого в это время сморил сон, это юноша около лазарета.

Несколько секунд она молчала, затем продолжила так тихо, что я едва слышал ее за ревом урагана:

— У меня прямо перед глазами стоит, как Каррерас срывает у вас с ноги эти повязки и обнаруживает, что кость не сломана. Вы представляете, что тогда произойдет?

— Не имеет значения.

— Для меня это имеет значение, — она говорила спокойно, как нечто само собой разумеющееся и совсем не важное. — Еще одно. Вы сказали, что через несколько часов все будут знать обстановку. Два радиста, которых Каррерас подсадил на «Тикондерогу» узнают немедленно. Они немедленно передадут эту новость обратно на «Кампари» Каррерасу.

— После того, как я займусь радиорубкой, никто на тамошней аппаратуре не сможет ни передать, ни принять ни звука.

— Отлично. Вы там все разобьете. Одного этого Каррерасу будет достаточно, чтобы понять, что произошло. Но все приемники на «Кампари» вам ведь не удастся разбить. Например, к приемникам в салоне вам не подобраться. Вы говорите, все узнают. Это значит, что хунта и их правительство тоже узнают, и тогда все радиостанции страны только и будут круглосуточно передавать сводку новостей. Каррерас обязательно услышит.

Я ничего не ответил. В голову лезли только какие-то обрывки мыслей видно, потерял порядочно крови. Она соображала на порядок быстрее и четче, чем я. Да и вообще, все ее рассуждения были весьма толковы. Она продолжала:

— Вы с боцманом, по-видимому, совершенно уверены, что Каррерас не оставит в живых никого из команды и пассажиров. Возможно, вы думаете так потому, что он не может оставлять свидетелей — ведь какие бы выгоды ни получила хунта от обладания этими деньгами, все они сведутся к нулю из-за всемирного протеста против нее, если хоть кто-то узнает о происшедшем. Возможно…

— Протеста! — прервал я. — Протеста! Да у них на следующее утро на берег будут наведены орудия британского и американского флота — и хунте конец. И тогда уже никто за нее не вступится. Когда дело идет об их собственных деньгах, американцы становятся щепетильными. Конечно, они не могут допустить, чтобы хоть кто-то знал. Для них это вопрос жизни и смерти.

— Если говорить точнее, то они даже не могут допустить, чтобы кто-нибудь узнал о совершенной попытке грабежа. Поэтому, как только Каррерас услышит о вашем сигнале бедствия, он тут же избавится от всех свидетелей без исключения, исчезнет на том корабле, что его ждет, и все.

Я стоял, не в силах что-нибудь возразить. Голова гудела, явно не справляясь с возложенной на нее работой, с ногами дело было еще хуже. Я пытался убедить себя, что все это из-за наркотика, которым Марстон меня накачал. Но сам-то я знал, что это не так. Чувство собственного поражения — самый худший наркотик из всех. Я пробормотал, вряд ли сознавая, что говорю:

— Ну, по крайней мере, мы спасли бы золото.

— Золото! — для того, чтобы вложить столько презрения в слово «золото» все-таки необходимо быть дочерью мультимиллионера. — Да наплевать мне на все золото мира! Что такое золото в сравнении с вашей жизнью, с моей жизнью, с жизнью моей матери, моего отца, с жизнью любого на «Кампари»? Сколько золота на «Тикондероге»?

— Вы слышали. Сто пятьдесят миллионов долларов. — Сто пятьдесят миллионов! Да папа за неделю мог бы столько выложить, да еще столько же осталось бы.

— Хорошо папе, — пробормотал я. У меня опять начинала кружиться голова.

— Что вы сказали?

— Ничего, ничего. Этот план казался таким удачным, когда мы с Макдональдом его разрабатывали, Сьюзен.

— Мне очень жаль, — она крепко сжала ладонями мою правую руку. — Мне действительно очень жаль, Джонни.

— Почему вы решили, что именно так меня следует именовать? — проворчал я.

— Мне так нравится. Капитану Буллену ведь можно. О, у вас руки, как лед, — воскликнула она. — И вы дрожите, — нежные пальцы приподняли мой колпак. — У вас лоб горит. Высокая температура и лихорадка. Вам нехорошо. Вернемся в лазарет, Джонни, пожалуйста.

— Нет.

— Пожалуйста!

— Бросьте пилить меня, миледи, — я устало отвалился от вентилятора. Пошли!

— Куда вы идете? — она уже была рядом и взяла меня под руку, я был очень рад на нее опереться.

— Сердан. Наш таинственный друг мистер Сердан. Вы осознаете, что мы практически ничего не знаем о мистере Сердане, кроме того, что он полеживает себе и позволяет остальным делать всю работу? Каррерас и Сердан похоже, что они главные фигуры, и возможно даже Каррерас — не главный босс. Одно я знаю наверняка: если бы мне только удалось приставить нож к горлу или упереть пистолет в спину любому из них, у меня появился бы крупный козырь в этой игре.

— Пошли, Джонни, — взмолилась она, — пошли вниз.

— Ладно, пусть я спятил по-вашему. И все равно это правда. Если я впихну любого из них в салон и пригрожу охранникам убить его, если они не бросят оружие, скорее всего они послушаются. С двумя автоматами и всем тамошним народом да в такую ночь я много чего могу переделать. Нет, я не спятил, Сьюзен, просто стал совсем отчаянный.

— Вы же едва стоите, — взмолилась она.

— Как раз для этого вы и здесь. Чтобы меня поддерживать. Каррерас отпадает. Он на мостике, а это самое охраняемое место на корабле, потому что это самое важное место.

Я сжался и отпрянул в угол, а нестерпимо яркая, бело-голубая изломанная полоска молнии вспыхнула прямо над головой, проткнув сплошной темный полог низких туч, и залила палубы «Кампари» ослепительным светом. Неожиданно короткий раскат грома оборвался, как будто проглоченный ураганом. — Не слабо, — пробормотал я. — Гром, молния, тропический ливень, и все это по пути к центру урагана. Королю Лиру бы посмотреть на этот цирк. Его дурацкая пустошь ему бы раем божьим показалась.

— Макбет, — поправила она. — Это был Макбет.

— Черт с ним, — вслед за мной, видно, свихнулась и она. Я взял ее за руку, то ли она меня взяла за руку, я уже не соображал.

— Пошли. Мы здесь слишком на виду. Через минуту мы уже стояли на палубе «А», прижавшись к переборке.

— С этой осторожностью мы ничего не добьемся. Я пойду по центральному коридору и прямо в каюту Сердана. Буду держать руку в кармане, пусть думает, что у меня там пистолет. Стойте в начале коридора, предупредите меня, если кто появится.

— Его нет в каюте, — сказала Сьюзен. Мы стояли на правом борту спереди, у конца жилого отсека, как раз рядом с каютой Сердана. — Его там нет. Свет не горит.

— Наверно, опущены шторы, — нетерпеливо возразил я. — Весь корабль затемнен. Готов поспорить, что мы идем даже без ходовых огней. Еще одна молния связала на мгновение огненной лентой темную тучу с верхушкой мачты «Кампари», и мы прильнули к переборке.

— Я ненадолго.

— Подожди, — она схватила меня обеими руками. — Шторы не опущены. Это вспышка. Я видела все в каюте.

— Вы видели, — по неизвестной мне самому причине я перешел на шепот, — там кто-нибудь есть?

— Я не успела рассмотреть. Это было так быстро.

Выпрямившись, я прижался лицом к иллюминатору. Тьма в каюте была абсолютной — абсолютной до тех пор, пока следующая молния не осветила надстройки корабля. На мгновение увидел свое лицо в маске, выпученные глаза, отраженные стеклом, и невольно вскрикнул, потому что увидел и еще кое-что.

— Что такое? — хрипло спросила Сьюзен. — В чем дело?

— Вот в чем дело.

Я вытащил фонарь Марстона, заслонил свет сбоку ладонью и направил луч в иллюминатор каюты.

Кровать была как раз у нашей переборки, почти под иллюминатором. Сердан лежал одетый на кровати и как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Седые волосы его были не на своем обычном месте, они слегка сдвинулись назад, открыв под собой его собственную шевелюру. Черные волосы, иссиня-черные волосы и странная седая прядь. Черные волосы и седая прядь посередине. Где я видел кого-то с такими волосами? Когда я слышал об обладателе таких волос? И вдруг меня осенило: именно «когда», а не «где». Я знал ответ. Я погасил фонарь.

— Сердан! — в голосе Сьюзен отразились и потрясение, и неверие, и полное отсутствие понимания происходящего. — Сердан! Связан по рукам и ногам и привязан к кровати, шевельнуться не может. Сердан? Но… нет-нет! — она была готова расплакаться. — Джонни, что все это значит?

— Я знаю, что все это значит.

Вне всякого сомнения, я точно знал, что это значило, но лучше бы мне этого не знать. Это мне раньше только казалось, что боюсь, когда я только догадывался. Но время догадок прошло, господи, уже прошло. Теперь я знал правду, и эта правда была много хуже, чем себе можно только представить.

Справившись с растущим ужасом, пересохшими губами, но довольно спокойно поинтересовался:

— Вам приходилось грабить могилы, Сьюзен?

— Мне приходилось… что? — голос изменил ей. Когда он снова вернулся, в нем были слезы. — Мы оба измотаны, Джонни. Спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

— У меня для вас новость, Сьюзен. Я не помешанный. Но я не шучу. И молю бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку и увлек за собой. При вспышке молнии увидел ее лицо. Глаза были полны ужаса и смятения. Любопытно, какой ей показалась моя физиономия?

Глава 9

Четверг. 22.00 — полночь.

Неудивительно, что в кромешной тьме, прорезаемой только вспышками молний, при дикой килевой качке «Кампари», учитывая мою больную ногу и необходимость соблюдать все меры предосторожности, дорога до трюма № 4, расположенного далеко на юте, отняла у нас по крайней мере четверть часа. А когда мы, наконец, туда добрались, откинули брезент, сдвинули пару досок и заглянули вниз в мрачные глубины трюма, я отнюдь не обрел уверенность, что очень рад достигнутой цели.

По дороге я захватил из кладовой боцмана некоторые инструменты и электрический фонарь, и хотя он светил не слишком ярко, но все же достаточно, чтобы узреть ту бойню, которую представлял собой трюм № 4. По выходе из Карраччо я распорядился закрепить грузы, но я не рассчитывал на шторм по той вполне уважительной причине, что как только где-либо погода портилась, «Кампари» всегда уходил на всех парах в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к центру тайфуна и либо не побеспокоился, либо просто забыл усилить крепление грузов. Почти наверняка забыл, потому что трюм № 4, мягко говоря, представлял собой угрозу жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его команды. По меньшей мере десяток тяжелых контейнеров, а вес пары из них исчислялся тоннами, сорвался с креплений и теперь носился по трюму, как стадо бегемотов, играющих в футбол, накатываясь вслед за наклоном судна то на еще державшийся груз у кормы, то на переднюю переборку. Смелая догадка позволила мне предположить, что переборке это на пользу не идет. Стоило только «Кампари» перейти от килевой качки к бортовой, что было особенно вероятно при приближении к центру тайфуна, и это стадо принялось бы штурмовать борта корабля. А дальше — гнутые листы обшивки, сорванные закрепки и гибельная для судна течь.

Словно чтобы усугубить положение, люди Каррераса не позаботились убрать стенки разобранных контейнеров, в которых они сами и их пушки были приняты на борт. Теперь они тоже носились по дну и постепенно уменьшались в размерах по мере того, как взбесившиеся контейнеры крушили ими переборки, пиллерсы и закрепленный груз. Это ужасное зрелище хорошо дополняло звуковое сопровождение — постоянный металлический скрежет по стальному полу обтянутых железными полосами контейнеров, пронзительный, гнусный, сводящий зубы визг, который закономерно и всякий раз неожиданно оканчивался резким, потрясавшим весь трюм, ударом, когда контейнеры натыкались на прочную преграду. И вся эта какофония усиливалась в десять раз в гулкой, грохочущей полости трюма. Я бы, пожалуй, не выбрал дно этого трюма местом для послеобеденного отдыха.

Посветив на вертикальный стальной трап, уходящий в недра трюма, отдал фонарь Сьюзен.

— Спускайтесь вниз и, бога ради, не отцепитесь от этой лестницы. Там внизу, у ее основания, перегородка в три фута высотой. Становитесь за нее. Там безопасно.

Проследив, как она медленно спускается, встал на трап сам, сдвинул доски у себя над головой — весьма нелегкая работа для одной руки — и оставил их так. Конечно, они могли и съехать обратно, и даже свалиться в трюм. Но на этот риск я вынужден был пойти, ибо закреплялись они только сверху, как и брезентовый чехол. Так что с этим я ничего не мог поделать. Если кому-то взбредет в голову шальная мысль прогуляться по палубе — особенно если учесть, что Каррерас не натягивал штормовые леера, — то все шансы за то, что безумец не заметит развевающегося угла брезента, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо, как максимум, закрепит его. Ну, если уж его любознательность дойдет до того, что он сдвинет доску, тут уж ничего не попишешь.

По трапу я спускался медленно и неуклюже из-за сильной боли в ноге мое мнение об обезболивающем Марстона было явно ниже его собственного. Внизу за перегородкой ждала Сьюзен. Здесь, в глубине, грохот усилился вдвое, а зрелище толкающихся по трюму бегемотов — контейнеров выглядело еще страшнее.

— Где же гробы? — спросила Сьюзен. Я ведь сказал ей лишь то, что мы собираемся обследовать некие гробы. Я не мог заставить себя сообщить ей, что мы могли в них обнаружить.

— Они упакованы. В деревянном ящике. На той стороне трюма.

— На той стороне? — она повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и скрежещущие контейнеры.

— На той стороне? Да нас расплющит, прежде чем мы пройдем полпути.

— Весьма вероятно, и тем не менее не вижу другого выхода. Подождите меня минутку.

— Вы! С вашей ногой! Да вы еле ковыляете. Нет, нет! — прежде чем я успел ее удержать, она перепрыгнула через перегородку и бросилась бегом через трюм. Она то и дело спотыкалась о рассыпанные обломки, но каждый раз ей удавалось сохранить равновесие, вовремя остановиться или ловко увернуться от проносящегося мимо контейнера.

Она была проворна и легка, это надо признать, но измученная морской болезнью, утомленная постоянным напряжением сил в борьбе с качкой, она не должна была добраться до цели.

Тем не менее Сьюзен это сделала, и я увидел, как она размахивает фонарем в другом конце трюма. Мое восхищение ее смелостью могло сравниться разве только со злостью на ее поступок. Что, интересно, она собиралась делать с этими гробами, когда найдет: принести их обратно по одному под мышкой?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все, она покачала головой. И вот она уже шла обратно, а я предостерегал ее криком, но крик вдруг застрял у меня в горле, обратившись в шепот, правда, она не услышала бы и крика. Громыхающий, шатающийся контейнер, разогнавшись под уклон, после того, как «Кампари» резко клюнул носом в неожиданно глубокую впадину между волнами, ударил ее в спину, бросил на пол, и потащил перед собой, как будто был наделен человеческой, вернее бесчеловечной склонностью к злу и вознамерился лишить ее жизни, прижав к передней переборке. И только в последний миг перед тем, как ей умереть, «Кампари» начал выбираться из ямы, контейнер заскрежетал, остановившись в трех футах от переборки, а Сьюзен осталась неподвижно лежать между ними. Я был по крайней мере в пятнадцати футах от нее, но совершенно не мог восстановить в памяти, как сумел добраться туда и обратно. Хотя все же сделал это, ибо неожиданно мы оба оказались на нашем островке безопасности, и она прильнула ко мне, как будто я был последней оставшейся ей в мире надеждой.

— Сьюзен, — хриплый голос мой как будто принадлежал кому-то другому.

— Сьюзен, вы ранены?

Она прильнула еще ближе. По какой-то чудесной случайности в правой руке у нее по-прежнему горел фонарь. Было это где-то у меня за спиной, но отраженного от борта света было достаточно, чтобы осмотреться. Маска ее была сорвана, оцарапанное лицо кровоточило, забрызганные грязью волосы растрепались, одежда промокла, а сердце билось как у попавшей в ловушку птички.

Совсем не к месту меня посетило непрошенное воспоминание, воспоминание об очень выдержанной, прелестно-ядовитой, мнимо-заботливой юной леди, которая два дня назад спрашивала меня о коктейлях, но это видение померкло, только возникнув. Несоответствие было непомерным.

— Сьюзен, — переспросил я, — вы не ранены?

— Я не ранена, — она глубоко вздохнула, точнее сказать, не вздохнула, а содрогнулась. — Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться. Она взглянула на меня своими зелеными глазами, невероятно большими на белом, как мел, лице и уткнулась мне в плечо. Показалось, что она собирается меня задушить.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как слабеют ее объятья, увидел, как сдвинулся луч от фонаря, и вдруг она сказала до странного обыденным голосом:

— Так вот они.

Я обернулся. Они действительно были тут, не дальше чем в десяти футах. Три гроба — Каррерас уже разбил ящики — аккуратно стояли, покрытые брезентом, между перегородкой и переборкой, в полнейшей безопасности. Как это не уставая повторял Тони Каррерас, его отец ничего не упускал из виду. Темные блестящие гробы с черными кистями и бронзовыми ручками. На одном из них на крышке была прибита табличка, то ли медная, то ли бронзовая, трудно было разобрать.

— Это упрощает дело, — голос мой почти совсем вошел в норму. Я взял было молоток и зубило, захваченные из кладовки боцмана, но тут же бросил их.

— Тут кроме отвертки ничего не понадобится. Два из них должны быть пустыми. Дайте мне фонарь и оставайтесь здесь. Постараюсь закончить как можно быстрее.

— Будет еще быстрее, если я подержу фонарь, — ее голос был еще спокойней моего, но пульсирующая голубая жилка на шее говорила, чего стоит ей это спокойствие. — Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и хотел подвинуть его поудобнее для работы. Не тут-то было — он застрял между другими. Тогда подсунул руку под гроб, пробуя его приподнять, и вдруг нащупал пальцем дырку в дне. Затем другую, третью. Обшитый изнутри цинком гроб с отверстиями в дне? Это было, по меньшей мере, странно. Выдвинув гроб, принялся за шурупы. Они были бронзовые и очень большие, но и отвертку из боцманской кладовки я взял не маленькую. И, кроме того, меня все время свербила мысль, что если скормленный часовому наркотик был столь же плох, как и обезболивающее, вколотое мне в ногу, то он вполне уже может просыпаться. Если уже не проснулся. Так что крышка слетела с гроба в считанные секунды. Под крышкой, вместо ожидаемого мною крепа, я увидел старое затрапезное одеяло. Возможно, в этой стране существовали отличные от общепринятых погребальные обычаи. Я стащил одеяло и убедился в своей прозорливости. Обычаи их действительно были своеобразны. Вместо тела покойного у них, оказывается, было принято укладывать в гроб аматоловые шашки, набор детонаторов и небольшую квадратную коробочку с проводами — по всей вероятности, часовой механизм. Мгновенное определение вида взрывчатки не было особой доблестью — на каждой шашке было разборчиво написано страшное слово. Сьюзен заглянула мне через плечо:

— Что такое аматол?

— Мощная взрывчатка. Здесь хватит, чтобы разнести «Кампари» на кусочки.

Больше вопросов у нее не возникло. Я положил на место одеяло, прикрутил крышку и принялся за следующий гроб. У него снизу тоже были дырки, возможно, чтобы взрывчатка не отсырела. Снял крышку, осмотрел содержимое и поставил ее обратно. Номер два был дубликатом номера первого. И вот я приступил к номеру третьему. Тому, который с табличкой, самому для меня интересному. Табличка в форме сердечка гласила с исчерпывающей лаконичностью: «Ричард Хоскинс, сенатор». И все. Сенатор чего, я так и не понял. Но впечатляло. Впечатляло достаточно, чтобы обеспечить почтительное отношение на всем пути в Штаты. Я снял крышку с осторожностью, тщательностью и благоговением, как будто под ней на самом деле лежал Ричард Хоскинс. Я-то знал, что нет его там.

То, что находилось внутри, было завернуто в плед. Я осторожно вытащил плед. Сьюзен поднесла фонарь. На одеялах и вате лежал полированный алюминиевый цилиндр длиной в 75 дюймов и диаметром в 11 дюймов, с беловатой керамической головкой. Просто лежал — и было в нем что-то пугающее, что-то непередаваемо зловещее. Хотя, возможно, не в нем самом, а в моих мыслях по его поводу.

— Что это такое? — голос Сьюзен был так тих, что ей пришлось подойти поближе и повторить: — О, Джонни, скажи, ради бога, что это такое?

— «Твистер».

— Что-что?

— «Твистер».

— О, господи! — до нее дошло. — Это… это атомное устройство, похищенное в Южной Каролине? «Твистер»? — она отступила назад, шатаясь. — «Твистер»!

— Он не кусается, — заверил я, не будучи, впрочем, сам в этом вполне уверен. — Тротиловый эквивалент у него пять тысяч тонн. С гарантией разобьет любой корабль в мире на мельчайшие осколки, если только просто не испарит. И именно это собирается сделать Каррерас.

— Я… я не понимаю, — то ли она не расслышала моих слов — наш разговор постоянно прерывался скрежетом металла и треском ломаемого дерева, то ли действительно не поняла их смысла. — Он собирается взорвать этой штукой «Кампари» после того, как перегрузит золото на тот корабль, что его ожидает?

— Нет никакого такого корабля. И не было его никогда. Перегрузив золото, добросердечный Мигель Каррерас собирается освободить всех пассажиров и команду «Кампари» и позволить им уплыть на «Тикондероге». В качестве еще одного свидетельства своей сентиментальности и великодушия он собирается предложить забрать этого сенатора Хоскинса и его славных спутников для погребения в родной земле. Капитан «Тикондероги» вряд ли осмелится ему отказать, а если рискнет, Каррерас найдет средства убедить его переменить свое решение. Видите это? — я показал на панель у хвоста «Твистера».

— Не трогайте! — Если вы в силах вообразить, как можно кричать шепотом, то это был именно тот самый случай.

— Да я за все деньги «Тикондероги» ее не трону. Мне смотреть-то на нее страшно. Во всяком случае, под этой панелью почти наверняка часовой механизм, который приведут в действие перед перегрузкой гроба. Мы весело пускаемся в путь, пытаемся связаться с Норфолком, армией, флотом, ВВС, ФБР, с кем там еще — ведь марионетки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого радиоаппарата. Через полчаса, может час, после отхода «Кампари», пожалуй, все-таки час — даже Каррерас, я думаю, не захочет находиться в нескольких милях от атомного взрыва — будет небольшой трах-тарарах.

— Он никогда этого не сделает, никогда! — в ее эмоциональном выступлении не было и тени убежденности. — Для этого надо быть дьяволом!

— Первостатейным, — согласился я. — И не говорите, пожалуйста, ерунду насчет того, что он чего-то не сделает. Чего ради, по-вашему мнению, они крали «Твистера» и выставляли дело так, будто доктор Слингсби Кэролайн сам с ним смылся? С самого начала с определенной и единственной целью превратить «Тикондерогу» в ничто. Чтобы устранить всякую возможность возмездия, все у них построено на полном уничтожении корабля и всех на его борту, в том числе пассажиров и команды «Кампари». Возможно, липовые радисты Каррераса могли бы протащить на борт взрывчатку, но абсолютно невозможно протащить столько взрывчатки, чтобы гарантировать стопроцентное уничтожение. В прошлую войну на английском крейсере взорвался пороховой погреб с сотнями тонн сильнейшей взрывчатки — и то некоторые спаслись. Орудийным огнем он не мог потопить корабль: пара выстрелов из приличной пушки — и палуба «Кампари» выгнется так, что от орудий больше не будет никакого толка. Да и тут, возможно, кое-кто спасется. А с «Твистером» не останется никаких шансов на спасение — ни единого!

— Люди Каррераса, — медленно проговорила она, — так это они убили охранников в атомном исследовательском центре?

— А как же? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Твистером» сзади. «Твистер» уже через час, наверное, летел к ним в страну, а кто-то перегнал пикап в Саванну и именно там его бросил. Наверняка, чтобы бросить подозрение на «Кампари», который в то утро выходил из Саванны. Я не могу точно сказать, зачем это было нужно, но готов поспорить, что Каррерас, зная о маршруте «Кампари», был с полным основанием уверен, что корабль обыщут в первом же порту и дадут ему таким образом возможность провести на борт своего подставного радиотехника.

Во время своего выступления я рассматривал два наборных диска на панели «Твистера». Окончив речь, натянул на место плед с нежностью молодого отца, поправляющего одеяло на кроватке уснувшего первенца, и начал закручивать шурупы крышки. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями и вдруг удивленно сказала:

— Мистер Сердан и доктор Кэролайн. Это же одно и то же лицо. Они обязаны быть одним и тем же лицом. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Твистер», упоминалось, что только один или два человека знают, как приводить его в боевую готовность.

— Он так же важен в их планах, как и «Твистер». Без него это бесполезная железка. Боюсь, что бедному доктору Кэролайну несладко пришлось. Сначала его похищают и вынуждают повиноваться, потом мы его начинаем лупить — единственные, кто мог бы его спасти. Под неусыпной охраной этих двух головорезов, одетых сиделками. Он вытурил меня из своей каюты в первую нашу встречу, но лишь потому, что знал: его преданная сиделка в своей сумочке для вязанья на коленках держит обрез.

— Но зачем это кресло на колесиках? Разве так уж необходимо было прибегать к таким хитростям?

— Совершенно необходимо. Они не могли позволить ему смешаться с массой пассажиров, общаться с ними. Кресло помогло скрыть его необычный рост. И, кроме всего прочего, дало ему отличную возможность нести неотрывную вахту по перехвату радиограмм. На коктейль, устроенный вашим отцом, он явился, потому что ему приказали. Захват корабля планировался на тот вечер, и Каррераса очень устраивало иметь под рукой двух вооруженных сиделок в салоне. Бедный старина Кэролайн!

Этот нырок с кресла, когда я показал ему наушники, он совершил отнюдь не С целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с обрезом, а капитан Буллен этого не знал и успокоил его кулаком. — Я завернул последний шуруп и сказал: — Не заикнитесь случайно обо всем этом в лазарете: старик во сне болтает без остановки — да и не во сне тоже. Даже родителям. Пошли. Наш часовой в любой момент может прийти в себя.

— Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? — она вытаращила на меня глаза, не веря своим ушам. — Вы должны избавиться от нее — обязаны. — Каким образом? Взять ее под мышку и подняться по лестнице? Ведь она с гробом весит сто пятьдесят килограммов как минимум. А что случится, если я на самом деле от нее избавлюсь? Каррерас это обнаружит через несколько часов. Выяснит он, кто ее взял, или нет — это ничего не значит. Важно то, что он узнает, что не может больше рассчитывать на «Твистера» для уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Тогда, я думаю, никому из пассажиров и команды не прожить и часа. Он будет вынужден уничтожить нас всех. Не может быть и речи о пересадке на «Тикондерогу». Что касается нее, то ему придется взять ее на абордаж, убить всю команду и открыть кингстоны. Все это займет много времени, неимоверно увеличит риск, разрушит, возможно, его планы. Но ему придется это сделать. Мораль, короче, такова. Избавиться от «Твистера» — отнюдь не значит спасти наши жизни. Этим способом мы добьемся лишь неминуемой смерти для всех нас.

— Что же нам делать? — голос ее дрожал, лицо белело смутным пятном в тусклом свете, отраженном стенками трюма. — О, Джонни, что же нам делать?

— Лично я собираюсь вернуться в кровать. — Один бог знает, как искренне было это мое желание. — А там я уже начну обдумывать, как спасти доктора Кэролайна.

— Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно доктора Кэролайна?

— Потому что дела обстоят так, что он у нас первый кандидат вознестись на небеса. Намного раньше всех остальных. Потому что он — тот, кто приведет «Твистер» в боевую готовность, — спокойно сообщил я. — Неужели вы склонны думать, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят ему ознакомить капитана с любопытным фактом пребывания в гробу взведенной тикающей атомной бомбы вместо светлой памяти сенатора Хоскинса?

— Когда, наконец, все это кончится? — в ее голосе теперь уже был страх, неприкрытый страх. Это была почти истерика. — Я не могу в это поверить. Я никак не могу в это поверить. Это какой-то кошмар! — Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее отцовского, пиджака. — О, Джонни, когда, наконец, все это кончится?

— Трогательная сцена, весьма трогательная сцена, — язвительный голос прозвучал откуда-то сзади меня. — Все это кончится здесь и сейчас, уже кончается.

Я резко повернулся, по крайней мере, собирался это сделать, но даже такой пустяк у меня толком не получился. То ли меня подвела ослабевшая нога, то ли Сьюзен меня дернула, но во всяком случае от неожиданного рывка «Кампари» я потерял равновесие, споткнулся и упал на пол. Меня ослепил луч мощного фонаря. Тем не менее курносый силуэт пистолета я разглядел и против света.

— Встать, Картер! — насчет голоса ошибиться было нельзя. Тони Каррерас, теперь уже не приветливый и любезный, а сухой, резкий и безжалостный, наконец-то настоящий Тони Каррерас. — Я хочу посмотреть, как ты свалишься, когда в тебя воткнется пуля. Умный, умный Картер. Так ты, по крайней мере, думал. Встать, я сказал! Или ты предпочитаешь получить пулю лежа? Выбирай!

Ствол пистолета опустился в моем направлении. Целеустремленный, деловой человек, он не верил в прекраснодушные прощальные речи. Стреляй, и дело с концом. Достойный сын своего папаши. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Черное отверстие ствола пистолета неумолимо притягивало мой взгляд. Я затаил дыхание и напрягся. Радикальный способ спастись от пули 38 калибра, выпущенной с расстояния в пять футов — напрячься, но в тот момент мне почему-то не мыслилось логично.

— Не стреляйте! — закричала Сьюзен. — Не убивайте его, иначе мы все погибнем. Луч фонаря качнулся, затем снова застыл. Застыл на мне. А пистолет так даже и не шевельнулся. Она сделала два шага по направлению к Каррерасу, но он остановил ее окриком.

— Прочь с дороги, миледи! — никогда в жизни мне не приходилось слышать злобу и ярость в столь концентрированном виде. Я сильно недооценивал молодого Каррераса. Ее слова просто не доходили до него, так неукротимо было его желание. Я по-прежнему не дышал, во рту пересохло как после попойки.

— «Твистер»! — она говорила настойчиво, убедительно и отчаянно. — Он зарядил «Твистера»!

— Что? Что ты болтаешь? — на этот раз она пробила его броню. — «Твистера»? Зарядил? — Голос был все так же злобен, но мне показалось, что я уловил нотки страха.

— Да, Каррерас, зарядил! — до сих пор я и не предполагал, как много значит для голоса влажность глотки и рта. Я не столько говорил, сколько каркал. — Зарядил, Каррерас, зарядил! — повторение в данном случае служило не для придания убедительности моим словам. Я просто не мог придумать, что еще сказать, как выпутаться, как воспользоваться этими секундами отсрочки, что дала мне Сьюзен. В тени сзади себя я сдвинул руку, на которую опирался, вроде бы для того, чтобы более устойчиво переносить качку. Пальцы сомкнулись на ручке уроненного мною молотка. Цель этого поступка оставалась неясной для меня самого. Фонарь и пистолет замерли неподвижно.

— Лжешь, Картер, — голос вновь обрел уверенность. Одному богу известно, откуда ты все это узнал, но ты лжешь. Ты не знаешь, как его заряжать.

Все шло как надо. Заставить его говорить, больше ничего пока не надо. — Я не знаю. А доктор Слингсби Кэролайн знает. Это уже его потрясло.

Луч фонаря закачался, но не достаточно, чтобы выпустить меня.

— Откуда ты знаешь о докторе Кэролайне? — хрипло спросил он и сорвался на крик — Откуда…

— Я с ним беседовал сегодня вечером, — мирно пояснил я.

— Беседовал с ним? Так ведь, чтобы его зарядить, нужен ключ. Единственный ключ. А он у моего отца!

— У доктора Кэролайна есть дубликат. В табачном кисете. Вы там не догадались посмотреть, не правда ли, Каррерас? — усмехнулся я.

— Лжешь, — механически повторил он. Затем более убежденно: — Я говорю, что ты лжешь. Картер! Я следил за тобою вечером. Я видел, как ты вышел из лазарета — боже мой, да неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы ничего не заподозрить, увидев часового, распивающего кофе, — знак внимания добросердечного Картера? Я запер его и пошел за тобой к радиорубке и вниз к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил. Картер. Признаю, что там я тебя потерял из виду на несколько минут. Но внутрь ты не заходил.

— Почему вы раньше нас не остановили?

— Потому, что хотел узнать, куда вы направляетесь. И выяснил это.

— Так он и есть тот человек, которого мы вроде бы заметили! — сказал я Сьюзен. Убедительность моего голоса меня даже озадачила. — Бедный дурачок! Мы испугались какого-то движения и сбежали. Но мы вернулись, Каррерас, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И тогда-то мы не тратили время на пустую болтовню. У нас было занятие поважнее. Мисс Бересфорд была не совсем точна. Я не заряжал «Твистера». Это сделал сам доктор Кэролайн, я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. — Скажите ему, доктор.

Каррерас чуть обернулся, злобно выругался и резко метнулся обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее — старый трюк он разгадал мгновенно. Все, что он нам предоставил, какая-то жалкая доля секунды, в течение которой я не успел даже как следует взяться за молоток. И теперь он был готов меня убить.

Но нажать на спусковой крючок он не успел. Сьюзен ждала этого шанса, она чувствовала, что я подвожу к нему дело. Она бросила фонарь и рванулась к Каррерасу в тот самый миг, когда он начал поворачиваться, а между ними было всего три фута. И вот она уже отчаянно вцепилась в его правую руку и навалилась на нее всем телом, пытаясь наклонить ее вниз. Я конвульсивно выбросил свою правую руку из-за спины и с размаху метнул двухфунтовый молоток прямо в голову Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы, всю ненависть и злость.

Он увидел летящий снаряд. Левая рука его с фонарем была высоко поднята, готовая обрушиться сзади на беззащитную шею Сьюзен. Он резко наклонил голову и инстинктивно заслонился левой. Молоток с огромной силой ударил его под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в абсолютный мрак. Куда отлетел молоток, я не знал — тяжелый контейнер заскрежетал по полу как раз в этот момент, и я не слышал, как он упал. Контейнер остановился, и в неожиданной секундной тишине стали слышны звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся на ноги, левая нога была практически бесполезна, хотя, возможно, эта медлительность была лишь впечатлением. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытным эффектом замедления течения времени. А я боялся. Я боялся за Сьюзен. Каррерас в тот момент для меня существовал только как источник угрозы для нее. Только Сьюзен: он был крепкий, здоровый мужик, он мог одним движением свернуть ей шею, убить ее одним толчком.

Я услышал ее крик, крик боли и ужаса. Тишина на мгновение, тяжелый глухой шлепок падающих тел, снова сдавленный крик Сьюзен, и опять тишина.

Их там не было. Когда я добрался до того места, где они начали борьбу, их уже там не было. Секунду стоял озадаченный, в кромешной темноте. Потом нащупал рукой трехфутовую перегородку и вдруг догадался: в борьбе на качающейся палубе они наткнулись на нее и опрокинулись на дно трюма. Я перемахнул через перегородку, не успев даже подумать, что делаю; со свайкой боцмана в руке, острое, как иголка, шило выдвинуто, стопор защелкнут.

Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени и нащупал чью-то голову и волосы. Длинные волосы. Сьюзен. Отполз в сторону и как раз успел подняться на ноги, когда он двинулся на меня. Не попятился, не постарался избежать соприкосновения со мной в этом мраке. Он двинулся на меня. Это означало, что пистолет он потерял.

Мы свалились на пол вместе, вцепившись друг в друга, лягаясь и бодаясь. Раз, два, еще и еще попадал он мне в грудь и в бок короткими, мощными ударами, грозившими сокрушить мне ребра. Но я их почти не чувствовал. Он был силен, невероятно силен, но при всей его силе, даже не будь у него парализована левая рука, в эту ночь он не мог спастись.

Я хрюкнул от болезненного удара, а Каррерас вскрикнул в агонии, когда рукоятка ножа Макдональда плотно уткнулась в его грудную кость. Я выдернул нож и ударил опять. И опять. И опять. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас умирал тяжело. Он теперь перестал меня молотить, правая рука его обхватила мою шею, и с каждым моим ударом удушающая сила возрастала. И вся эта конвульсивная сила умирающего в агонии человека была приложена к тому месту, по которому меня так неласково огрели мешком с песком. Боль, нестерпимая боль, в глазах вспыхнули и принялись плясать какие-то острые колючие огоньки, шея вот-вот должна была переломиться. Я ударил снова. И тут нож выпал у меня из руки.

Когда я пришел в себя, в висках гулко стучала кровь, голова готова была расколоться, легкие судорожно ловили воздух, которого почему-то было слишком мало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили. Постепенно сообразил, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, застывшая в напряжении, по-прежнему сжимала шею. Без сознания я провалялся не больше минуты. Обеими руками ухватился за его запястье и сумел разорвать это смертельное объятие. Полминуты, а то и больше я лежал, вытянувшись на полу. Сердце в груди стучало, как маятник, широко открытый рот жадно ловил воздух, к горлу подступала тошнота, а какой-то далекий настойчивый голос тихо, но упрямо бубнил где-то в уголке сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И вдруг до меня дошло. Я же лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня, влекомые качкой «Кампари».

Встав на колени, порылся в кармане, нашел фонарик Марстона и зажег его. Он все еще работал. Луч упал на Каррераса, и я успел только заметить, что его рубашка залита кровью, прежде чем невольно отвел фонарь. Меня едва не стошнило.

Сьюзен лежала на боку около перегородки. Глаза ее, потускневшие от страха и боли, были открыты.

— Кончено дело, — я с трудом узнал свой голос. — Теперь все, — она кивнула и попыталась улыбнуться. — Вам нельзя здесь оставаться, — продолжал я. — Быстро на ту сторону!

Я встал, подхватил ее под руки и приподнял. Она не сопротивлялась, но неожиданно вскрикнула и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, перенес через перегородку и мягко положил на другой стороне. Она лежала там в луче моего фонаря, на боку, раскинув руки. Левая рука ниже локтя изогнулась под немыслимым углом. Сломана, вне всякого сомнения. Сломана. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На руку ее обрушился груз двух падающих тел, и она не выдержала. Тут я ничего поделать не мог. Во всяком случае, сейчас. Я переключился на Тони Каррераса.

Оставлять его там нельзя. Это я понимал прекрасно. Когда Мигель Каррерас узнает об исчезновении сына, он велит обшарить весь «Кампари». Мне необходимо было от него избавиться, но в трюме этого не сделать. Существовало единственное место, где я мог надежно, безвозвратно и без малейшего риска спрятать тело Тони Каррераса — море.

Он весил, по меньшей мере, килограммов восемьдесят. Узкая вертикальная железная лестница была, по меньшей мере, в тридцать футов высотой; я ослаб от потери крови и просто от физического перенапряжения, у меня в наличии имелась всего одна путевая нога, так что я даже не осмеливался и подумать об этой возможности. Если бы только подумал, абсолютная невозможность предстоящего стала бы мне ясна еще перед началом дела.

Подтащив его к трапу, подхватил под мышки и невероятным напряжением сил, дюйм за дюймом, сумел поднять до тех пор, пока его плечи и свисающая набок голова не оказались на одном уровне с моими. Затем резко нагнулся, взвалил его на спину и начал взбираться.

Впервые в эту ночь раскачивающийся «Кампари» стал мне союзником. Когда корабль нырял носом во впадину, кренясь на правый борт, лестница отклонялась от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо делал пару бросков вверх. Когда же «Кампари» переваливался на другой борт и лестница нависала надо мной, я мертвой хваткой вцеплялся в нее, ожидая момента для нового броска. Дважды Каррерас едва не соскальзывал у меня со спины, дважды приходилось спускаться на ступеньку в поисках утерянного равновесия. Левую ногу я совсем не использовал, вся нагрузка ложилась на правую. Временами казалось, что мускулы вот-вот лопнут, но постоянная боль в раненой ноге была еще нестерпимей, так что я продолжал лезть. Лез до тех пор, пока не добрался до верха. Еще бы пяток ступенек, и я не выдержал бы.

Перебросив тело через комингс, вылез сам, сел на палубу и сидел, пока пульс стал не чаще двух раз в секунду. После зловония тесного трюма прекрасно ощущать на лице порывы свежего морского ветра и струи дождя. Я зажег фонарик, на всякий случай прикрыв луч света рукой, хотя, конечно, вероятность нахождения кого-нибудь на палубе в такую погоду была ничтожной, и принялся шарить по его карманам, пока не нашел ключа с биркой: «Лазарет». После этого взял Каррераса за воротник и потащил к борту. Через минуту я снова был уже на дне трюма, нашел пистолет Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Она по-прежнему была без сознания, но это могло только облегчить задачу поднять ее вверх по трапу. Со сломанной рукой сама она лезть не могла, а если она придет в себя, всю обратную дорогу ее будет терзать страшная боль. И все равно она снова потеряет сознание.

После упражнения с телом Каррераса поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось сравнительно легко. Я осторожно положил ее на мокрую палубу, поставил на место батенсы и натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она ворочается.

— Не двигайтесь, — тут же скомандовал я. На верхней палубе мне сразу пришлось повысить голос до крика, чтобы быть услышанным за ревом бури. — У вас сломано предплечье.

— Да, — без удивления, совершенно без удивления. — Тони Каррерас? Вы оставили его…

— Все кончено. Я сказал вам уже, что все кончено.

— Где он?

— За бортом.

— За бортом? — голос ее опять задрожал, и мне это понравилось больше, чем ее странное спокойствие. — Как ему удалось…

— Я пырял его неизвестно сколько раз… Вы что, думаете он самостоятельно поднялся, забрался по лестнице и прыгнул? Простите, Сьюзен. Не знаю, что говорю. Похоже, что я тронулся рассудком. Пошли, старому доктору Марстону давно пора заняться вами.

Я сложил ей руки так, что сломанная рука лежала на здоровой, помог встать и крепко ухватил за здоровую руку, удерживая ее на качающейся палубе. Слепой — поводырь слепого.

Когда мы добрались до первой надстройки, я усадил ее там в некоем подобии укрытия, а сам зашел в кладовку боцмана. Для того, чтобы найти искомое, мне понадобилось всего несколько секунд: два мотка нейлонового троса я бросил в брезентовую сумку, а пеньковый конец потолще повесил на шею. Прикрыл дверь, оставил сумку около Сьюзен, поковылял по предательски скользкой палубе к левому борту и привязал конец к леерной стойке. Подумав, решил не вязать узлов. Макдональд, автор всей этой идеи, был уверен, что в такую дикую погоду никто не заметит такого пустяка, как узел у основания стойки. Да даже и заметь его люди Каррераса, они не моряки и не станут тянуть и осматривать конец. А вот если кто-нибудь перегнется через борт и увидит узлы, у него вполне может возникнуть нездоровое любопытство. Узел на стойке я завязал очень надежно, ибо от него должна была зависеть жизнь весьма важной для меня персоны — моя собственная.

Через десять минут мы были уже возле лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он продолжал витать в эмпиреях и не высказывал желания оттуда спускаться. Что, интересно, он подумает, когда очнется? Будет подозревать, что его накормили наркотиком, или отнесет необычность своего состояния на счет переутомления и морской болезни? Поразмыслив, я пришел к выводу, что проблема эта не стоит выеденного яйца. Точно можно было сказать лишь одно, но этого уже было достаточно: проснувшись, часовой никому о своем сне не расскажет. С заснувшим на посту часовым у Мигеля Каррераса разговор не обещал быть длинным.

Я достал ключ, прихваченный из кармана Тони, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман и Буллен оба сидели в кроватях. Впервые после стрельбы я увидел Буллена в сознании. Он выглядел бледным, осунувшимся, его явно мучила боль, но концы он, судя по всему, отдавать не собирался. Такого дядю, как Буллен, не так-то просто убить. Он устремил на меня свирепый взгляд.

— Итак, мистер. Где это вы сшивались? — обычно при подобных его выступлениях весьма уместен был глагол «скрежетать», но сейчас рана в легком смягчила этот скрежет просто до хриплого шепота. Будь у меня силы улыбнуться, я непременно бы это сделал, но сил у меня не осталось. Старик явно сохранял еще шансы.

— Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

— Вижу, сам вижу. Как это вы ухитрились? — подойдя поближе, он прервался и выставил на меня свои близорукие глаза, — Я бы сказал, Джон, что тебе нужна более срочная помощь.

— Мне? Со мной все в порядке!

— Ты так в этом уверен? — он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в амбулаторию. Обернувшись, осведомился: — В зеркале ты себя видел? Взглянув в зеркало, я понял обоснованность его сомнений. Платья от Балансиаги не обладали свойством непромокаемости. Вся левая часть моей головы — волосы, лицо, шея — была залита кровью, просочившейся через колпак и маску, темной, запекшейся кровью, которую даже ливень не смог смыть. Ливень этот, наоборот, еще усугубил впечатление. Все это, конечно, попало на меня с окровавленной рубашки Тони Каррераса, когда я волок его по трапу из трюма номер четыре.

— Она смоется. Это не моя, а Тони Каррераса.

— Каррераса? — Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то, что доказательство было у него под носом, он явно решил, что я свихнулся. — Что ты болтаешь?

— То, что слышите. Тони Каррераса, — я тяжело плюхнулся на стул и вяло осмотрел свой насквозь промокший наряд. Возможно, капитан Буллен не так уж и ошибался: у меня возникло сумасшедшее желание рассмеяться. Я понимал, что это просто приступ истерики от слабости, перенапряжения, начинающейся лихорадки, от спрессованных в короткий отрезок времени переживаний, но, чтобы побороть его, мне пришлось сделать над собой усилие. — Я убил его только что в трюме номер четыре.

— Ты сумасшедший, — решительно заявил Буллен. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Так ли? — я посмотрел на него и отвернулся. Спросите Сьюзен Бересфорд.

— Мистер Картер говорит правду, сэр, — спокойно сказал Макдональд. Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до кровати Макдональда и вручил ему свайку. Почистить ее мне не удалось. Боцман ничего не сказал, а просто передал ее Буллену, и тот добрую минуту изумленно пялил на нее глаза.

— Прости, малыш, — наконец промолвил он осипшим голосом. — Чертовски жаль. Просто мы были до смерти напуганы.

Я легонько осклабился. То, что делается с такой натугой, нельзя назвать улыбкой.

— Я тоже, сэр, и я тоже.

— Но в свое время ты уложился, — похвалил Буллен.

— Думаю, что мистер Картер поделится с нами позже, сэр, — вмешался Макдональд. — Ему нужно снять с себя мокрую одежду, вымыться и улечься в постель. Если кто-нибудь войдет…

— Верно, боцман, верно. — Видно было, что даже столь непродолжительный разговор сильно его утомил. — Поторопись, малыш.

— Пожалуй, — я рассеянно глянул на принесенную с собой сумку.

— А я притащил трос, Арчи.

— Давайте его сюда, сэр, — он взял сумку, достал два мотка троса, вытащил нижнюю подушку из наволочки, запихал в наволочку трос и положил ее под верхнюю подушку. — Место не хуже других, сэр. Если они действительно начнут искать, они так или иначе его найдут. Выкиньте только в иллюминатор подушку и сумку.

Я проделал это, разделся, умылся, насухо вытерся и как раз залезал в кровать, когда вошел Марстон.

— С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Я ее укутал во все эти ее одеяла, и она сейчас уснет. Снотворное, сам знаешь. Я кивнул.

— Вы сегодня славно поработали, доктор. Парень у двери еще спит, а я своей ноги так и не почувствовал. — Это была ложь лишь наполовину, но не было необходимости без нужды травмировать самолюбие Марстона. Я бросил взгляд на свою ногу. — Шины.

— Сейчас я их поставлю.

Он поставил шины, ухитрившись не умертвить меня при сей процедуре, а во время пытки я отвлекал себя пересказом событий. Или, во всяком случае, части событий. Я сказал им, что встреча с Тони Каррерасом произошла в результате моей попытки заклепать орудие на юте. Упоминать о «Твистере», зная, что Буллен во сне базарит, не закрывая рта, было бы неразумно.

Когда повествование подошло к концу, повисло тягостное молчание, которое Буллен нарушил тоскливо:

— Кончено. Все кончено. Весь этот труд, все страдания — впустую. Все впустую.

Ничего еще не было кончено и совсем не собиралось кончаться. Во всяком случае, пока не кончусь я либо Мигель Каррерас. Если бы я заключал пари, все до последнего пенса поставил бы на Каррераса.

Им я этого не сказал. Зато представил простенький план, весьма невероятный план захвата капитанского мостика под угрозой пистолета. Правда, он был и вполовину не такой безнадежный и отчаянный, как тот, который я на самом деле вынашивал. Тот, который я позже рассказал Арчи Макдональду. Опять я не мог признаваться старику, так как снова все шансы были за то, что он выболтает план в бреду, усыпленный снотворным. Мне даже не хотелось упоминать и Тони Каррераса, но просто как-то надо было объяснить кровь. Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:

— Пока еще я капитан корабля. Потому запрещаю это. Боже мой, мистер, учтите погоду, учтите свое состояние, я не позволю вам выбрасывать попусту свою жизнь. Я просто не могу разрешить это.

— Спасибо, сэр. Вас понял. Но вам придется разрешить. Вы должны. Потому что, если вы не разрешите…

— А что если кто-нибудь войдет в лазарет, когда вас не будет? — беспомощно возразил он. Он уже явно согласился с неизбежным.

— Вот что, — я вытащил пистолет и передал его боцману. — Штучка Тони Каррераса. В магазине еще семь патронов. — Благодарю, сэр, — спокойно сказал Макдональд. — Буду очень бережно обходиться с патронами.

— А сам ты как, малыш? — хрипло спросил Буллен. — А как ты сам?

— Дай-ка мне обратно нож, Арчи, — попросил я.

Глава 10

Пятница. 9.00. — Суббота. 1.00.

В ту ночь я спал крепко, наверно, почти так же крепко, как Тони Каррерас. При этом обошелся без снотворных — страшного переутомления оказалось достаточно.

Пробуждение на следующее утро было долгим, медленным подъемом из глубины бездонной ямы. Я поднимался в темноте, но в странном сновидении виделось, что мне не дают подняться к свету: какой-то страшный зверь мял меня челюстями, стараясь вытряхнуть остатки жизни. Тигр, но не обычный тигр. Саблезубый тигр, тот, который миллион лет назад исчез с поверхности земли. Я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер трясет в зубах пойманную крысу. И я знал, что единственная моя надежда — это выбраться к свету, но никакого света не видел. Вдруг я увидел свет, глаза мои были открыты, а Мигель Каррерас склонился надо мной и тряс за плечо неласковой рукой. В любое время я предпочел бы увидеть саблезубого тигра.

Марстон стоял с другой стороны койки. Увидев, что я проснулся, он взял меня под руки и осторожно посадил. Я старался ему помочь, но никак не мог на этом сосредоточиться. Зато сосредоточенно кусал губы, прикрывал глаза, так что Каррерас никак не мог не заметить, как тяжко мне приходилось. Марстон запротестовал.

— Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать. Его постоянно терзает боль, и повторяю: как можно скорее необходимо серьезное хирургическое вмешательство. — Я подумал, что с признанием Марстона прирожденным актером я опоздал по меньшей мере на сорок лет. У меня теперь не оставалось ни малейшего сомнения в его истинном предназначении: выгоды как для театрального, так и для медицинского мира были бы неисчислимы.

Я прогнал из глаз остатки сна и с трудом улыбнулся.

— Почему вы не говорите прямо, доктор? Вы имеете в виду ампутацию?

Он серьезно посмотрел на меня и вышел, не говоря ни слова. Я взглянул на Буллена и Макдональда. Оба они не спали, оба тщательно старались не смотреть в мою сторону. И тогда я посмотрел на Каррераса.

С первого взгляда он выглядел точно так же, как пару дней назад. Так было с первого взгляда. Дальнейший, более внимательный осмотр сразу выдавал разницу: под загаром проступала бледность, глаза покраснели, лицо напряглось — всего этого раньше не было. Под правой рукой у него была карта, в левой — полоска бумаги.

— Ну, — усмехнулся я, — как себя чувствует славный капитан пиратов сегодня утром?

— Мой сын мертв, — тупо сказал он. Я не ожидал, что это произойдет так, столь быстро, но именно эта неожиданность помогла мне правильно среагировать, то есть так, как он, наверное, ожидал. Я уставился на него изумленными глазами и переспросил:

— Ваш сын — что?

— Мертв. — У Мигеля Каррераса, вне всякого сомнения, были нормальные родительские, отцовские чувства. Его самообладание только подчеркивало, как тяжел удар. На мгновение я почувствовал к нему искреннюю жалость. На краткое мгновение. Затем передо мной встали лица Вильсона, и Джеймисона, и Бенсона, и Броунелла, и Декстера, лица всех этих убитых моих товарищей, и я больше не чувствовал жалости.

— Мертв? — повторил я. Естественное замешательство от потрясения, но не преувеличенное — большого сочувствия от меня и не ожидается. — Ваш сын? Мертв? Как это он может быть мертвым? От чего он умер? — практически по собственному наитию, прежде чем я успел проконтролировать движение, моя рука потянулась к ножу под подушкой. Не было большой разницы, даже если бы он и увидел его — пять минут в стерилизаторе полностью удалили все следы крови.

— Не знаю, — он покачал головой, и я приободрился: на его лице не было заметно следов подозрения. — Не знаю.

— Доктор Марстон, — сказал я, — конечно, вы…

— Мы не смогли его найти. Он исчез.

— Исчез? — это вмешался капитан Буллен, и голос прозвучал чуть крепче и чуть менее хрипло, чем минувшей ночью. — Исчез? Человек не может просто так исчезнуть на борту корабля, мистер Каррерас.

— Мы обыскивали корабль больше двух часов. Моего сына нет на борту «Кампари». Когда вы последний раз видели его, мистер Картер?

Я не стал закатывать глаза, чесать затылок и заниматься подобной ерундой. У меня мелькнула шальная мысль узнать, что он сделает, если я скажу: «Когда сбрасывал его за борт вчера ночью». Вместо всего этого я просто ответил:

— Вчера вечером после обеда он сюда приходил. Но не рассиживался.

Сказал нечто вроде: «Капитан Каррерас делает обход» — и ушел.

— Все правильно. Я сам послал его осмотреть корабль. Как он выглядел?

— Не блестяще. Весь зеленый от морской болезни.

— Мой сын был неважный моряк, — признал Каррерас. — Возможно…

— Вы сказали, что он осматривал корабль, — прервал его я. — Весь корабль? Палубы и все прочее?

— Вот именно.

— Вы натянули штормовые леера на юте и на носу?

— Нет. Я не думал, что это необходимо.

— Так вот, — изрек я сурово, — в этом, возможно, и заключается, ответ. Нет лееров — не за что уцепиться. Почувствовал тошноту, подошел к борту, внезапный рывок… — я многозначительно замолчал.

— Возможно, но не для него. У него было исключительное чувство равновесия.

— Оно не очень поможет, когда поскользнешься на мокрой палубе.

— Верно. Но я не исключаю возможности предательства.

— Предательства? — я уставился на него, благодаря бога за то, что дар телепатии так редок. — Какое возможно предательство, когда вся команда и пассажиры под замком и охраной? Разве что, — добавил я задумчиво, — у вас у самого в конюшне темная лошадка.

— Я пока не завершил расследование. — Снова ледяной тон. Обсуждение закончено, и Мигель Каррерас переходит к делу. Самая тяжелая потеря не могла сокрушить этого человека. Как бы горько ни оплакивал он внутренне своего сына, внешне это никак не отразилось ни на его способностях, ни на его безжалостной решимости в точности выполнить свои планы. В частности, это ничуть не поколебало его намерения на следующий же день развеять по стратосфере наши бренные останки. У него могли проявляться кое-какие признаки человечности, но неизменную основу характера Каррераса составлял все сметающий на пути фанатизм, еще более опасный потому, что был глубоко спрятан под внешней интеллигентностью облика.

— Карта, Картер, — он протянул ее мне вместе с бумажкой, на которой оказались написанные столбиком координаты. — Сообщите мне, следует ли «Тикондерога» по курсу. И укладывается ли она в наше расписание. Мы тогда позже вычислим время перехвата, если мне утром удастся определиться. — Вам удастся определиться, — заверил его хриплым голосом Буллен. Говорят, что черти своих не трогают, и вас, Каррерас, они не тронули. Вы идете прочь от урагана и к полудню уже увидите клочки чистого неба. Вечером снова пойдет дождь, но сначала прояснится.

— Вы уверены, капитан Буллен? Вы уверены, что мы идем прочь от урагана?

— Уверен! Вернее даже, ураган бежит от нас. — Старый Буллен был великий дока по части ураганов и готов был говорить часами о своем любимом предмете, даже Каррерасу, даже тогда, когда все его способности по части речи ограничивались сиплым шепотом. — Ни сила ветра, ни волнение существенно не изменились — это очевидно. Но что важно — это направление ветра. Он теперь дует с северо-запада, а это значит, что ураган от нас к северо-востоку. Он обошел нас с востока, по нашему правому борту где-то ночью. И двигался он на север, а потом неожиданно повернул на северо-восток. Очень часто, когда ураган достигает своей крайней северной широты, его подхватывают весты, и он может простоять в точке поворота и двенадцать, и двадцать четыре часа. А это значило бы, что вам предстояло через него пройти. Но вам повезло. Он повернул и пошел на восток почти без остановки, — Буллен откинулся в изнеможении. Даже такая пустяковая речь была для него непосильной.

— Вы можете рассказать все это, не вставая с кровати? — спросил Каррерас.

Буллен смерил его высокомерным взглядом, которым коммодор всегда одаривал наглых кадетов, дерзнувших усомниться в его знаниях, и промолчал. — Значит, погода изменится? — упорствовал Каррерас.

— Я, кажется, ясно сказал.

Каррерас кивнул. Попасть вовремя к месту рандеву и иметь возможность перегрузить золото — это были две самые главные его заботы, и обе они теперь исчезали. Он резко повернулся и вышел из лазарета.

Буллен прокашлялся и все тем же хриплым шепотом, но уже официальным тоном заявил:

— Примите мои поздравления, мистер Картер. Вы самый бойкий лжец, которого я когда-либо встречал. Макдональд только ухмыльнулся.

День не спеша, но уверенно клонился к вечеру. Как и пророчествовал Буллен, солнце исправно выглянуло и затем снова спряталось. Море подуспокоилось, хотя, по моим предположениям, и недостаточно, чтобы облегчить страдания наших пассажиров, а ветер по-прежнему продолжал дуть с северо-запада. Накормленный снотворным Буллен проспал целый день, регулярно принимаясь бормотать нечто маловразумительное. Я с облегчением заметил, что в тексте не упоминался Тони Каррерас. Мы же с Макдональдом то болтали, то дремали. Но после того, как я ему рассказал, что надеюсь сделать предстоящей ночью, когда — и если — сумею залезть на верхнюю палубу, мы уже не дремали.

Сьюзен в тот день я видел лишь краем глаза. Она появилась после завтрака с забинтованной рукой на перевязи. Опасности возбудить подозрения, даже у сверхбдительного Каррераса, не было никакой. Легенда была неуязвима — девушка заснула в кресле, свалилась с него во время шторма и сломала руку. Такие несчастные случаи при качке — не редкость, тут ничего подозрительного. Около десяти утра она попросила разрешения пройти к своим родителям в салон и весь день провела там. Спустя четверть часа после полудня снова появился Каррерас. Он не сообщил, насколько продвинулось его расследование возможного предательства и даже не упоминал об исчезновении сына. С собой он принес неизбежную карту, на этот раз даже две, и полуденные координаты «Кампари». Очевидно, он сумел использовать возможность определиться по солнцу.

— Наше положение, наша скорость, их положение, их скорость и наш относительный курс. В точке, обозначенной крестом, мы их перехватим?

— Предполагаю, что сами вы этот вопрос уже проработали?

— Уже.

— Мы их не перехватим, — сказал я через несколько минут. — При такой нашей скорости мы придем в точку рандеву между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью вечера. Скажем, в полночь. На пять часов раньше расписания.

— Благодарю, мистер Картер. Это в точности мой вывод. Пять часов ожидания «Тикондероги» для нас пролетят незаметно.

Внутри себя я ощутил нечто странное. Фраза «сердце у него замерло» может быть не слишком точна в смысле физиологии, но она довольно наглядно передает мое состояние. Это погубило бы все, лишило бы мой план всяких шансов на удачу. Но я принял меры, чтобы на лице испуг не отразился. — Планируете прибыть на место в полночь и болтаться там, пока птичка сама не залетит в клетку? — я пожал плечами. — Что ж, вы хозяин, вам решать.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил он.

— Ничего особенного, — безмятежно ответил я. — Просто думал, что вам желательно, чтобы ваша команда была в боевой форме, когда вы будете перегружать золото с «Тикондероги».

— Ну?

— Ну, а через двенадцать часов волнение на море останется сильным. Когда мы в точке рандеву ляжем в дрейф, «Кампари» покажет вам, что такое болтанка. Как сейчас принято изящно выражаться, из вас все кишки вывернет. Не знаю, сколько ваших сухопутных моряков травило за борт минувшей ночью, но могу поспорить, что сегодня их будет в два раза больше. И не думайте, что вас спасут стабилизаторы — они работают только на ходу.

— Точно подмечено, — согласился он миролюбиво. — Я снижу скорость, чтобы попасть туда к четырем утра. — Неожиданно он подозрительно взглянул на меня. — Замечательная готовность сотрудничать, ворох полезных предложений. Странное несоответствие с моей прежней оценкой вашего характера.

— Что свидетельствует, приятель, исключительно об ошибочности вашей оценки. Здравый смысл и своекорыстие все объясняют. Я хочу как можно скорее попасть в подходящую больницу — перспектива доковылять жизнь на одной ноге меня не вдохновляет. Чем скорее увижу пассажиров, команду, а главное — себя лично, на борту «Тикондероги», тем счастливее буду. На рожон лезут одни дураки. Какой смысл махать кулаками после драки? Вы действительно собираетесь пересадить нас всех на «Тикондерогу», Каррерас?

— Мне негде будет в дальнейшем использовать ни одного из членов команды «Кампари», не говоря уже о пассажирах, — он саркастически улыбнулся. — Капитан Тич и Черная Борода не принадлежат к числу моих идеалов, мистер Картер. Я хочу войти в историю как гуманный пират. Обещаю вам, что вы будете доставлены на борт «Тикондероги» в целости и сохранности. — Последняя фраза была сама правда и искренность. Кстати, она действительно была и правдива, и искренна. Но, конечно, это была не вся правда целиком. Он умолчал о сущем пустяке — о том, что через полчаса после благополучной пересадки мы разлетимся в прах.

Около семи часов вечера Сьюзен Бересфорд вернулась, а Марстон под охраной удалился в салон, чтобы кому таблеткой, кому ласковым словом облегчить страдания пассажиров, большинство из которых после двадцати четырех часов жестокой качки было, вполне естественно, не в лучшей форме. Сьюзен выглядела бледной и утомленной. Причиной тому, несомненно, были переживания минувшей ночи вкупе с болью в сломанной руке, но я впервые вынужден был без всякого преувеличения признать, что одновременно она выглядела чрезвычайно привлекательной. Я никогда прежде не осознавал, что зеленые глаза и каштановые волосы так великолепно сочетаются, хотя, возможно, просто потому, что никогда раньше не встречал зеленоглазой девушки с каштановыми волосами.

Она также выглядела напряженной, нервной, как кошка, готовая к прыжку. В отличие от доктора Марстона и меня, она, по-видимому, не овладела системой Станиславского и не могла вести себя естественно, Осторожно ступая, она подошла к моей кровати. У Буллена все еще продолжалось действие снотворного, а Макдональд не то спал, не то дремал. Сьюзен присела на стул. После того, как я спросил ее о самочувствии и состоянии пассажиров, а она — о моем самочувствии, и я ответил, а она не поверила, Сьюзен внезапно спросила:

— Джонни, если все обойдется благополучно, ты получишь другой корабль?

— Не улавливаю идеи.

— Ну, — нетерпеливо объяснила она, — если мы сумеем покинуть «Тикондерогу» прежде, чем она взорвется, или спасемся как-нибудь еще, тогда ты…

— Понял. Наверное, да. У «Голубой почты» много кораблей, а я опытный старший помощник.

— И ты будешь доволен? Снова вернешься на море? Разговор был дурацкий, что называется, в пользу бедных. Я ответил:

— Не думаю, однако, что снова вернусь на море.

— Сдашься?

— Не сдамся, а сдам дела. Тут есть небольшая разница. Не хочу провести остаток дней, ублажая преуспевающих пассажиров. Не имею в виду семью Бересфордов: отца, мать, да и дочь тоже.

Она улыбнулась в ответ, и глаза ее чудесным образом зазеленели еще ярче. Такая улыбка могла очень серьезно отразиться на состоянии больного человека вроде меня, поэтому я отвернулся и продолжал:

— Я весьма приличный механик, и у меня есть небольшие сбережения. А в Кенте стоит и дожидается меня чудесный маленький гараж, и я в любой момент могу стать его обладателем. И Арчи Макдональд тоже выдающийся механик. Мне кажется, мы составим неплохую команду.

— Ты уже спрашивал его?

— А когда было? Я ведь только сейчас все это придумал.

— Вы с ним верные друзья, не так ли?

— Верные, не верные… Сейчас-то какая разница?

— Никакой, совсем никакой. Забавно, и все. Вот боцман. Он никогда не будет нормально ходить, никто не возьмет его в море, да и на суше он вряд ли найдет приличную работу — с его-то ногой. И вот вдруг старший помощник Картер устает от моря и принимает решение…

— Все это совсем не так, — прервал ее я.

— Возможно. Куда уж мне с моим женским умом! Однако тебе не следует о нем тревожиться. Папа сказал мне сегодня, что даст ему хорошую работу.

— Да? — я рискнул снова заглянуть ей в глаза. — Что за работу?

— Кладовщика.

— Ах, кладовщика, — я не скрыл своего разочарования, но оно было бы в десять раз сильнее, если бы можно воспринимать этот разговор серьезно, если бы я мог разделять ее веру в то, что у нас есть будущее. — Что ж, очень великодушно с его стороны. В такой работе ничего зазорного нет, но как-то не представляю Арчи Макдональда кладовщиком, и все тут. Тем более в Америке.

— Может, ты выслушаешь сначала? — мягко спросила она. В то же время в голосе послышались нотки прежней мисс Бересфорд.

— Слушаю.

— Ты слышал о том, что папа строит большой нефтеперерабатывающий завод на западе Шотландии? Нефтехранилища, свой порт для бог его знает скольких танкеров?

— Слышал.

— Вот я о нем и говорю. Склады порта и завода — там по словам папы будет запасов на многие миллионы долларов и бог знает сколько людей. А твой друг во главе всего этого — и волшебная палочка в придачу.

— Это уже совсем другое предложение. Звучит чудесно, Сьюзен, просто чудесно. Страшно щедро с твоей стороны.

— Не с моей, — запротестовала она. — С папиной.

— Посмотри на меня. Повтори и не покрасней. Она посмотрела на меня и покраснела. При наличии этих зеленых глаз эффект был ошеломляющий. Я снова вспомнил о своем здоровье, отвернулся и услышал ее слова.

— Папа хочет назначить тебя управляющим новым портом. Так что тогда вы с боцманом снова будете связаны по работе.

Я медленно повернул голову и уставился на Сьюзен. Спустя некоторое время сумел собрать слова для вопроса:

— Это и есть та работа, которую он имел в виду, когда спрашивал меня, не хочу ли я у него работать?

— Конечно. А ты даже не дал ему возможности рассказать. Ты думаешь, он бросил задуманное? Он и не начинал еще. Ты не знаешь моего отца. Здесь ты уже не сможешь утверждать, что я имею к этому какое-либо отношение. Я ей не поверил.

— Не могу выразить, как… как я благодарен.

— Это колоссальный шанс.

— Знаю и признаю. Если ты еще увидишь своего отца сегодня, поблагодари его сердечно от моего имени.

Глаза ее сияли. Я никогда до тех пор не видел, чтобы так сияли глаза девушки, созерцающей мою персону.

— Так ты, так ты…

— И скажи ему: нет.

— И сказать ему?

— Возможно, это дурацкая привычка — иметь гордость, но что поделаешь, — голос мой звучал грубо не намеренно. Это выходило само собой. — Какую я ни получу работу, это будет работа, которую нашел сам, для себя, а не купленная для меня девицей. — Показать кукиш в ответ на искреннее предложение, подумал я с горечью, можно было и в более изящной форме. Лицо ее сразу как-то окаменело.

— О, Джонни, — всхлипнула она странно приглушенным голосом, отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Плечи ее затряслись от сдерживаемых рыданий.

Я чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Протянув руку, я неуклюже дотронулся до ее головы и сказал:

— Мне ужасно жаль, Сьюзен. Но нельзя же из-за моего отказа…

— Не в этом дело, не в этом дело, — она замотала головой, не отрываясь от подушки. Голос звучал еще глуше, чем прежде. — Все это фантазия. Нет, нет, все, что я говорила, — правда, но просто эти несколько минут мы — как бы это сказать — мы были не здесь. Мы были далеко от «Кампари». Ты… ты понимаешь? Я погладил ее по голове.

— Да, Сьюзен, понимаю, — хотя, откровенно говоря, не очень представлял, о чем она толкует.

— Это было как сон. — Я не мог взять в толк, когда начался этот ее сон. — В будущем. Далеко от этого ужасного корабля. И тут ты прерываешь сон, и мы снова на «Кампари». И никто, кроме нас, не знает, какой нас ждет конец. Мама, папа — их всех Каррерас убедил, что сохранит жизнь, она снова всхлипнула и продолжала: — Дорогой мой, мы сами себя обманываем. Все кончено. Сорок вооруженных людей охраняют корабль. Сама видела. На часах стоят по двое. У нашей двери тоже двое. Все двери заперты. Никакой надежды, никакой надежды. Мама, папа, ты, я, все мы завтра в это время уже перестанем существовать. Чудеса не могут случаться постоянно.

— Не все еще кончено, Сьюзен. — Я меланхолично подумал, что никогда не смог бы стать торговцем. Не смог бы даже убедить человека, умирающего от жажды в Сахаре, что ему неплохо выпить воды. — Никогда не бывает все кончено! — это прозвучало ничуть не лучше первой попытки.

Я услышал скрип пружин и увидел, что Макдональд приподнялся, опершись на локоть. Полезшие на лоб густые темные брови явно говорили о его недоумении и беспокойстве. Его, наверно, разбудил ее плач.

— Все в порядке, Арчи. Она просто немножко расстроена, вот и все.

— Простите, — Сьюзен выпрямилась и повернула к боцману залитое слезами лицо. Она дышала часто, неглубоко и сдавленно, как это обычно бывает после плача. — Мне ужасно неловко, что разбудила вас. Но ведь действительно нет надежды. Разве не так, мистер Макдональд?

— Арчи будет достаточно, — веско заявил боцман.

— Хорошо, Арчи, — она попыталась сквозь слезы ему улыбнуться. — Я просто страшная трусиха.

— Вы проводите весь день с родителями и не находите возможным рассказать им все, что знаете. Это называете трусостью, мисс? — укоризненно заметил боцман.

— Вы не отвечаете на вопрос, — не сдавалась, несмотря на слезы, Сьюзен.

— Я шотландский горец, мисс Бересфорд, — задумчиво произнес Макдональд. — У меня есть оставшийся от предков дар, страшный временами дар, без которого предпочел бы обойтись, но он у меня есть. Знаю, что произойдет завтра и послезавтра. Не всегда, но иногда знаю. Это ясновидение нельзя вызвать по заказу, оно приходит, и все тут. За последние годы много раз так угадывал. Вот и мистер Картер подтвердит, что ошибок не было. — Я лично впервые об этом слышал. Он был такой же бойкий враль, как и я сам. — Все у нас кончится хорошо.

— Вы так думаете, вы действительно так думаете? — в ее голосе теперь звучала надежда, надежда светилась в глазах. Медленная, размеренная речь Макдональда, наивность и искренность, написанные на загорелом лице, внушали доверие, уверенность, непоколебимую веру. И это было весьма впечатляюще. Вот тот человек, подумал я, который мог бы стать великим торговцем.

— Не думаю, мисс Бересфорд, — снова многозначительная улыбка. — Я знаю. Наши неприятности уже подходят к концу. Делайте то же, что и я. Поставьте все до последнего цента на мистера Картера.

Он убедил даже меня. И я тоже стал уверен, что все уладится в лучшем виде, пока не вспомнил, на кого он рассчитывает. На меня. Я дал Сьюзен носовой платок и сказал:

— Вытри слезы и расскажи Арчи об этой работе.

— Неужели ты собираешься доверить свою жизнь этой штуке? — Сьюзен полными ужаса глазами следила, как я завязываю булинь вокруг пояса. Голос ее откровенно дрожал. — Она же тоньше моего мизинца! — В перестраховке винить ее было затруднительно: тонкий витой трос, не толще обычной бельевой веревки, вряд ли рассчитывался на внушение уверенности кому бы то ни было. Даже мне он ничего подобного не внушал, хотя я и знал его свойства.

— Это нейлон, мисс, — ласково разъяснил Макдональд. — Именно такими веревками пользуются альпинисты в Гималаях. Вы ведь не думаете, что они доверяют свои жизни тому, в чем сами абсолютно не уверены? На ней можно повесить легковую машину — и то не лопнет. — Сьюзен смерила было его своим коронным взглядом «вам легко говорить, не ваша жизнь подвергается опасности», но прикусила губу и промолчала.

Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в циферблатах «Твистера», максимальное время задержки взрыва, которое можно было установить, — это шесть часов. Предположим, Каррерас перехватит корабль точно в намеченные пять ноль-ноль. По меньшей мере час ему нужен, чтобы скрыться. Таким образом, бомба могла быть приведена в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри взятым у Тони Каррераса ключом, так что охранники не могли неожиданно войти в разгар событий. Если же они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, на этот случай у Макдональда имеется пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь на моей койке около иллюминатора. Мы с Марстоном перетащили его туда. Док Марстон, чтобы унять боль, сделал ему укол. Я получил в два раза большую дозу — ведь мне, в отличие от боцмана, в эту ночь нога должна была понадобиться, а ему только руки да плечи. А руки и плечи у Макдональда были в полном порядке. Самые сильные на «Кампари». Я чувствовал, что в эту ночь мне их сила пригодится. Только Макдональд знал мою цель. Только Макдональд знал, что я собирался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные верили в мой самоубийственный план атаки капитанского мостика, верили, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Они, правда, не верили, что я вернусь. Обстановка была праздничная, но не очень.

Буллен не спал. Он неподвижно лежал на спине с каменным, угрюмым лицом. Одет я был в тот же вечерний костюм, что и прошлой ночью. Он еще не успел высохнуть, был покрыт коркой запекшейся крови. Я был босиком. В одном кармане лежал складной нож, в Другом — завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове колпак. Нога болела, я чувствовал себя как после тяжелого приступа лихорадки. Но это уже не в моей власти. Было сделано все, чтобы подготовиться как можно лучше.

— Свет! — скомандовал я Марстону. Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавеску, открыл иллюминатор и высунул голову наружу.

Шел крупный, тяжелый дождь. Холодный, косой дождь с норд-веста. Капли через иллюминатор полетели на койку. Небо черное и без единой звезды. «Кампари» по-прежнему качался — немного с борта на борт, немного с носа на корму — но это была ерунда по сравнению с минувшей ночью. Корабль делал около двенадцати узлов. Выкрутив шею, я сумел посмотреть вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если этой ночью на «Кампари» и светился какой огонек, то я его не заметил.

Можно было действовать. Я поднял бухту нейлонового троса, убедился, что он привязан к ножке койки и выбросил бухту наружу, в темноту и дождь. Сделав последнюю проверку другого троса, который был завязан у меня вокруг пояса и конец которого держал в руках Макдональд, сказал:

— Ну, я пошел.

Вполне возможно, что эту прощальную речь можно было произнести и с большим красноречием, но в тот момент ничего другого мне на ум не пришло. Капитан Буллен отозвался:

— Счастливого пути, малыш.

Он сказал бы куда больше, если бы знал, что я действительно замыслил. Марстон что-то буркнул. Сьюзен совсем ничего не сказала. Извиваясь, вперед ногами, оберегая больную ногу, я полез через иллюминатор и вскоре уже весь висел снаружи, опершись о проем локтями. Я скорее чувствовал, чем видел боцмана, готового травить конец, завязанный у меня на поясе.

— Арчи, — шепнул я тихо, — загни-ка еще разок свою байку. Про то, что все кончится хорошо.

— Ты вернешься прежде, чем мы заметим, что ты ушел, — бодро доложил он. — Смотри, не потеряй мой ножик.

Ухватившись двумя руками за трос, привязанный к койке, я заскользил вниз с той скоростью, с которой боцман успевал травить свой конец, и через пять секунд оказался в воде.

Она была темная и холодная, у меня перехватило дыхание. Резкий перепад температуры между теплым лазаретом и холодным океаном буквально парализовал меня. На мгновение я непроизвольно отпустил трос, отчаянно замахал руками и снова поймал его, не успев даже как следует испугаться.

Боцман наверху трудился в поте лица — неожиданная нагрузка, должно быть, едва не выдернула его из иллюминатора.

Но самое худшее был не холод. Если тебе удалось выжить после первоначального теплового удара, холод еще можно некоторое время терпеть, смириться с ним нельзя, но привыкнуть можно. К чему нельзя привыкнуть, что невозможно вытерпеть — это насильственное глотание соленой воды в больших количествах каждые несколько секунд. А со мной именно это и происходило.

Я предполагал, что тащиться на веревочке за кораблем, делающим двенадцать узлов, не слишком приятно, но никак не мог подумать, что это до такой степени плохо. В своих размышлениях я забыл учесть один фактор волны. Сначала меня тащило вверх по волне, в следующий момент она проходила надо мной, я повисал в воздухе и тяжело грохался в растущую передо мной громаду новой волны. Каждый такой удар норовил вышибить из меня дух. А когда у тебя вышибают дух, желание снова глотнуть воздуха настойчиво, безотлагательно и неудержимо. Но зарывшись лицом в волну, я глотал отнюдь не воздух, а огромные количества соленой воды. Сходные ощущения, вероятно, можно получить, направив себе в глотку струю мощного брандсбойта. Я барахтался, извивался, крутился, выпрыгивал из воды, как попавшая на крючок рыба, вытянутая на поверхность быстроходным катером. Медленно, но весьма уверенно, я тонул, будучи побит, еще не начав действовать. Я понял, что надо возвращаться, и немедленно. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, переполняла рот и желудок, и я чувствовал, что вода уже попала и в легкие.

У нас была установлена целая система сигналов, и теперь я начал бешено дергать за завязанный вокруг пояса трос, уцепившись за другой левой рукой. Я дернул раз десять, сначала медленно в каком-то порядке, потом, не получив ответа, неистово, отчаянно. Никакого ответа. Я так бился в волнах и до этого, что Макдональд постоянно чувствовал то напряжение, то ослабление троса. Он не мог отличить один рывок от другого.

Я попытался подтянуться на своем тросе, но под напором обрушивающейся на меня воды это было невозможно. Когда ослаблялось натяжение троса, завязанного на поясе, мне требовалась вся сила обеих рук, чтобы просто удержаться на месте, вцепившись в другой трос. Собрав в отчаянии все силы, попытался подтянуться хоть на дюйм. Но и этого сделать не удалось. Понятно, что не долго еще смогу так провисеть.

Спасение пришло совершенно случайно. Никакой моей заслуги тут не было. Особенно тяжелая волна перевернула меня на спину, в этом положении я провалился в очередную яму и врезался в следующую волну спиной и плечами. Как раньше, от удара я выпустил весь воздух из легких, как раньше, судорожно стал хватать воздух ртом — и тут же обнаружил, что могу дышать. В легкие врывался воздух — не вода. Я дышал. Когда лежал так на спине, наполовину вытащенный из воды спасительной веревкой, нагнув голову к груди между вытянутых рук, рот у меня был на воздухе.

Я не стал терять времени и поплыл, перебирая руками трос, давая возможность Макдональду осторожно травить второй, привязанный к поясу. Я по-прежнему глотал воду, но теперь уже в не заслуживающих упоминания количествах.

Секунд через пятнадцать снял левую руку с веревки и начал ощупывать борт корабля в поисках каната, опущенного с юта минувшей ночью. Мокрый трос скользил теперь по ладони правой руки и обдирал с нее кожу. Но я почти не замечал этого, так как обязан был найти привязанный к леерной стойке канат, если нет — можно было опускать занавес. Это был бы конец не только моим надеждам выполнить план, но и мне самому в равной степени. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать в предположении, что канат будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был лишь по получении установленного сигнала. А я обнаружил, что подать подобный ясный сигнал, находясь в воде, невозможно. Если не найду каната, меня просто протащит до конца нейлонового троса, после чего я утону. Много времени это не отнимет. Проглоченная соленая вода, яростные атаки волн, неоднократные удары о стальной борт корабля, потеря крови, искалеченная нога — все это быстро отнимало остаток сил. Много времени это не отнимет. Левая рука вдруг задела канат. Я вцепился в него — утопающий, хватающийся за свою последнюю соломинку в необозримых просторах океана. Просунув свой направляющий трос под петлю на поясе, освободил правую руку, подтянулся на канате, пока целиком не вылез из воды, захлестнул канат петлей вокруг здоровой ноги и повис так, жадно хватая воздух широко открытым ртом и дрожа, как загнанный пес. Неожиданно меня стошнило, и я освободил свой желудок от запасов собравшейся там морской воды. После этого почувствовал себя лучше, но появилась страшная слабость.

Лезть было невысоко — каких-нибудь двадцать футов, и там палуба, но, преодолев фута два, я уже горько сожалел о том, что не поддался искушению и не завязал минувшей ночью узлов. Канат намок и стал скользким мне приходилось изо всей силы сжимать руки, чтобы не съехать вниз. А этой всей силы в руках у меня осталось совсем немного, весь ее запас я израсходовал, отчаянно цепляясь за свою спасительную веревочку. Даже когда мне удавалось хорошо ухватиться ногами, даже когда мои слабеющие руки не скользили вниз под грузом ставшего непомерно тяжелым тела, и то я за один раз не мог подтянуться больше, чем на два-три дюйма. Три дюйма и не больше — это все, что я мог за один раз.

Я не мог этого сделать: разум, инстинкт, логика, здравый смысл — все подсказывало мне, что я не мог этого сделать. И все же я сделал это. Последние несколько футов подъема были сплошным кошмаром: подтягивался на пару дюймов, соскальзывал на дюйм вниз, опять подтягивался — и так подползал все ближе и ближе к верху. В трех футах от него остановился. Я знал, что именно такое расстояние отделяет меня от безопасности, но взобраться еще хотя бы на дюйм по этому канату было выше моих сил. Руки дрожали от напряжения как в лихорадке, бицепсы готовы были лопнуть. Я подтянул тело вверх, пока глаза не оказались на одном уровне с зажатыми в замок ладонями.

В кромешной тьме смутно белели и даже вроде светились костяшки пальцев. Секунду провисел в таком положении, затем отчаянно выбросил вверх правую руку. Если бы я не достал комингс шпигата… но я не мог не достать. У меня не было больше сил — я никогда не смог бы повторить эту попытку.

Я его достал. Верхней фалангой среднего пальца уцепился за комингс, тут же рядом оказалась моя другая рука. Я неистово нащупывал нижнюю планку поручней.

Я обязан был перевалиться через нее, и немедленно, иначе свалился бы в море. Нащупал планку, ухватился за нее обеими руками, с размаху качнулся вправо, достал здоровой ногой комингс, перехватился руками за следующую планку, потом за верхнюю, перетащил через нее тело и тяжело грохнулся на палубу с другой стороны.

Сколько времени там лежал, дрожа каждым мускулом тела, хрипло всасывая воздух в готовые разорваться легкие, скрежеща зубами от нестерпимой боли в руках и пытаясь не дать полностью себя окутать красному туману перед глазами, этого я не знаю. Возможно, две минуты, возможно, десять. Где-то в течение этого промежутка меня опять вырвало. А затем медленно, страшно медленно, боль начала отступать, дыхание замедлилось, туман перед глазами рассеялся. Правда, перестать дрожать так и не смог. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего озорника, — он мог бы выкинуть меня за борт, не вынимая рук из карманов. Я развязал узлы у себя на ноге окоченевшими, негнущимися и все же работающими пальцами, привязал тросы к стойке над узлом каната, вытравил трос, пока он не натянулся, и три раза резко дернул. Через пять секунд пришел ответ — три отчетливых рывка. Теперь они знали, что начало успешное. Я надеялся, что они порадовались этому больше, чем я сам. Иначе было бы совсем плохо.

По меньшей мере пять минут я просидел, прежде чем ко мне возвратилась некоторая часть сил, затем нетвердо поднялся на ноги и поковылял через палубу к трюму номер четыре. Брезент впереди с правого борта по-прежнему был закреплен. Это значило, что внизу никого не было. Впрочем, я и не ожидал никого там обнаружить. Выпрямившись, я огляделся вокруг и застыл под проливным дождем, струившимся по моему насквозь промокшему наряду. Не больше чем в пятнадцати футах, прямо по направлению к корме я заметил, как в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Мне приходилось слышать о непромокаемых сигаретах, но не до такой же степени непромокаемых. Однако кто-то на самом деле курил сигарету, в этом не было никакого сомнения.

Как падающая пушинка, только еще немного тише, я тронулся в направлении огня. При этом продолжал дрожать, но человеческое ухо, слава богу, не ощущает колебаний такой частоты. Дважды останавливался, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающему огоньку, и в конце концов остановился меньше чем в десяти футах от него. Я совсем ничего не соображал, иначе никогда бы этого не сделал: шальной луч фонарика — и все, приехали. Но никто фонарика не зажег. Опять загорелся огонек, и я разобрал наконец, что курильщик не стоял под дождем. Он был под брезентом — большим брезентом, накрывавшим что-то огромное. Пушку, конечно пушку, установленную Каррерасом на юте, а брезент служил двоякой цели — закрывал механизм от дождя и скрывал его от посторонних взглядов с других кораблей, которые могли встретиться в течение дня.

Послышался разговор. Говорил не курильщик, а двое других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что всего их трое. Трое охранников у одной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все-таки трое? Это уж слишком. И тут до меня дошло. Каррерас не просто болтал языком, когда в связи со смертью своего сына говорил о возможности предательства. Он действительно подозревал предательство, но его холодный, логический ум подсказал, что никто из пассажиров и команды «Кампари» не мог быть виновным. Если его сын на самом деле погиб насильственной смертью, виновником ее мог быть только кто-то из его людей. Предатель, убивший его сына, мог нанести новый удар, мог попытаться нарушить планы. Вот почему охрану несут сразу трое. Так они могли следить друг за другом.

Я повернулся, обошел люк и двинулся к кладовке боцмана. Пошарив в темноте, нашел то, что хотел — тяжелую свайку, и продолжал маршрут со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

В каюте доктора Кэролайна было темно. Я был абсолютно уверен, что шторы были не спущены, но не стал доставать фонарик. Сьюзен говорила, что по палубам рыскают люди Каррераса — игра не стоила свеч. А так как доктор Кэролайн пока еще не был в трюме номер четыре, все шансы были за то, что он находится в другом месте — в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, побрел к радиорубке. К этому времени пульс и частота дыхания уже почти вошли в норму, дрожь унялась, и я чувствовал, как руки снова обретают силу. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой потрудились ловкий обладатель мешка с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь резкое жжение в левом бедре, где морская вода попала на открытые раны. Без обезболивающего я давно бы уже плясал индейский боевой танец. На одной ноге, разумеется.

В радиорубке было темно. Я приложил ухо к двери, силясь различить малейший шум внутри, и уже, было, потянулся ласковыми пальцами к ручке, когда вдруг меня чуть не хватил разрыв сердца.

Громкий металлический звонок телефона вспорол тишину не более чем в шести дюймах от моего уха, распластанного по двери. Я прямо окоченел и секунд пять никакая жена Лота не могла бы со мной сравниться. Потом я мало-помалу обмяк и на цыпочках удрал под прикрытие одной из спасательных шлюпок.

Я услышал чье-то бормотание по телефону, увидел, как зажегся свет в радиорубке, открылась дверь, и из рубки вышел человек. Прежде чем он выключил свет, я успел заметить две вещи: что он достал ключ из правого кармана брюк и что это был тот самый артист с автоматом, который убил Томми Вильсона и срезал очередью нас всех. Если мне предстояло еще этой ночью свести с кем-нибудь счеты, я много бы отдал, чтобы встретить именно этого друга.

Он закрыл дверь, запер ее и спустился на палубу «А». Я проводил его до трапа и остановился там. У подножия трапа как раз рядом с каютой Кэролайна стоял другой человек с зажженным фонариком в руке. В отраженном от переборки каюты свете я узнал его. Это был сам Каррерас. Рядом с ним стояли еще двое. Их я не смог распознать, но был уверен, что один из них — доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и вся четверка двинулась по направлению к корме. Я даже не подумал за ними последовать — знал, куда они идут.

Десять минут. Об этом упоминалось в последних известиях по поводу исчезновения «Твистера». Только один или два человека могли привести «Твистер» в боевую готовность, и сделать это нельзя было быстрее, чем за десять минут. Интересно, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. И мне тоже было отпущено именно столько времени, чтобы сделать все, что мне предстояло сделать. Нельзя сказать, чтобы это было много.

Я стал спускаться по трапу, когда качающийся луч фонарика Каррераса еще не пропал из виду. Преодолев три четверти пути, в трех ступеньках от низа я застыл. Два человека — за струями ливня их темные смутные силуэты были почти неразличимы, но я понял, что их двое, по приглушенному разговору — приближались к лестнице. Вооруженные люди, а они, конечно, были вооружены и почти наверняка общепринятыми в этой банде автоматами.

Они были уже у подножия трапа. Я до боли в руках сжимал открытый нож и свайку. И тут вдруг они повернули направо вокруг трапа. Можно протянуть руку и дотронуться до обоих, я видел их почти ясно, ясно настолько, чтобы заметить, что они оба бородаты. Если бы не мои маска и колпак, они непременно заметили бы отблеск моего лица. Как они все же не различили мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное, более или менее правдоподобное объяснение было то, что оба наклонили головы, спасаясь от дождя.

Спустя какие-то мгновения я уже был в центральном коридоре между каютами палубы «А», даже не сунув сначала нос поглядеть, свободна ли дорога. После этого чудесного избавления я проникся глубокой уверенностью в невозможность мне помешать. Я просто взял и вошел в коридор. Он был пуст.

Первая дверь направо, напротив каюты Кэролайна, вела в апартаменты Каррераса. Толкнул дверь. Заперто. Прошел по коридору туда, где находилась кабина Бенсона, покойного главного стюарда, надеясь, что роскошный ковер под ногами окажется способным впитать те потоки воды, которые низвергались с меня. Уайта, преемника Бенсона, хватил бы удар при виде наносимого мною ущерба.

Отмычка к каютам пассажиров находилась в известном мне укромном местечке. Я достал ее, вернулся к каюте Каррераса, отпер дверь, вошел внутрь и запер дверь за собой.

По всей каюте горел свет. Вероятно, Каррерас не беспокоился о том, чтобы его гасить — в конце концов он не платил за электричество. Я прошел по комнатам, поочередно распахивая двери подошвой ноги и оставляя на них грязный отпечаток своего носка. Никого? Ни души. Однажды только я пережил неприятное ощущение, когда вошел в спальню Каррераса и узрел перед собой ужасную личность в колпаке, на полусогнутых ногах, с выпученными глазами, с зажатым в руках оружием, в потоках стекающей воды и со струйкой крови от левого глаза. Это был я сам. В зеркале. Я и не знал, что порезался. Вероятно, это произошло в результате одного из моих многочисленных ударов о борт «Кампари», когда открылась старая рана у меня на голове.

Каррерас хвастался, что у него в каюте полный план загрузки «Тикондероги». Девять минут осталось, а то и меньше. Где же, черт возьми, он прячет этот план? Я прошелся по столам, тумбочкам, буфетам, шкафам и шкафчикам. Ничего. Ничего. Семь минут.

Где же он его прячет? Думай, Картер, думай, ради бога! Может, Кэролайн умеет снаряжать «Твистер» быстрее, чем это считалось возможным. Как можно знать наверняка, что его можно снарядить именно за десять минут? На радио и соврут — недорого возьмут. Если уж этот «Твистер» такой секретный — а пока его Не сперли, он и был такой сверхсекретный, — что даже о существовании его никто не знал, откуда тогда это вдруг известно, что он снаряжается за десять минут и не меньше? Кто это может знать? Может, и всего-то надо — здесь крутнуть, здесь повернуть, и все дела. Может, он уже закончил? Может…

Хватит. Я должен был прекратить об этом думать, выбросить эти мысли из головы. Иначе — паника и неминуемое поражение. Я встал, как вкопанный, и заставил себя думать спокойно, хладнокровно. Я искал во всех очевидных местах. А стоило ли вообще искать в очевидных местах? В конце концов, я уже однажды обшарил эту каюту в поисках радио, обшарил весьма тщательно и не нашел никаких следов. Он его спрятал, конечно, он его спрятал. Он не мог им рисковать. Его мог найти, например, стюард во время ежедневной уборки каюты до того, как корабль был захвачен. Разумеется, сейчас нет никаких стюардов, никаких уборок, но он мог просто не позаботиться переложить его в другое место. Где он мог его запрятать, чтобы стюард на него не наткнулся?

Ящики мебели исключаются — все те места, на которые я убил столько времени. Исключается кровать, одеяла, матрасы, но не ковер! Идеальное укромное место для листа бумаги.

Я прямо-таки бросился на ковер в спальне. Ковры в каютах «Кампари» прикреплялись к полу кнопками, так что снимать их было легко. Ухватился за ближний к двери угол ковра, дернул, расстегнув за раз десяток кнопок, — и вот он, передо мной в каких-нибудь шести дюймах от края. Большой, сложенный вчетверо лист бумаги. В углу напечатано: «Турбоэлектроход „Тикондерога“. Совершенно секретно». Осталось пять минут.

Я ел глазами бумагу, пока не запомнил ее точное положение относительно ковра, затем поднял и развернул. Схема «Тикондероги» с полным планом штивки груза. Но меня интересовал лишь палубный груз. На плане контейнеры были показаны и на баке, и на юте. Двадцать штук тех, что на баке, были помечены жирными красными крестами. Красный цвет — для золота. Аккуратным бисерным почерком Каррерас сбоку написал: «Все контейнеры на палубе одинаковые по размеру. Золото в герметичных стальных запаянных ящиках. Контейнеры заполнены пенопластом и непотопляемы. В каждом контейнере желтая метка для воды». Я догадался, что имеется в виду какое-то химическое вещество, которое при соприкосновении с морской водой окрашивает поверхность воды около контейнера в желтый цвет. Я продолжал читать дальше: «Контейнеры с золотом неотличимы от остального груза. На всех контейнерах штамп „Хармсворт и Холден. Электротехническая компания“. Объявленное содержимое — генераторы и турбины. Груз на баке направляется в Нэшвилл, Теннесси, там одни турбины. Груз на корме — в Оак Ридж, Теннесси, только генераторы. Так обозначено. В двадцати передних контейнерах на баке — золото».

Я не спешил. Времени было отчаянно мало, но я не спешил. Изучил план, который полностью соответствовал заметкам Каррераса, затем еще раз прочитал эти заметки и убедился, что никогда уже не забуду из них ни слова. Свернув план, положил его точно на то место, где обнаружил, защелкнул кнопки ковра и быстро прошелся по комнатам с заключительной проверкой, не оставил ли где следов. Ничего не обнаружив, вышел и запер дверь. Холодный косой дождь поливал с возросшей силой.

Он хлестал в левый борт, барабанил по надстройкам. Капли дождя, как дробь, отскакивали от полированной деревянной палубы до уровня щиколоток. Выдвинув весьма правдоподобную гипотезу, что патрульные Каррераса будут держаться под защитой надстройки у правого борта, я по пути к корме шел по противоположному. Моя спецодежда и носки на ногах исключали возможность того, что меня могут услышать или увидеть с расстояния больше нескольких футов. Никто меня и не увидел, и не услышал. И я сам никого не увидел и не услышал. Я не оглядывался, не прислушивался и вообще не принимал никаких мер предосторожности. Через две минуты после выхода из каюты добрался до трюма номер четыре.

Хотя мог и не спешить. Каррерас не стал задергивать брезент, который вынужден был снять, чтобы убрать батенсы, и я мог смотреть прямо в трюм. На дне его было четыре человека. Двое держали мощные электрические фонари. Каррерас стоял с пистолетом в руке, а долговязая сутулая фигура доктора Слингсби Кэролайна склонилась над «Твистером». Дурацкий седой парик по-прежнему был косо напялен на голове. Что он делает, я разобрать не мог. Все это сильно смахивало на старинную гравюру «Осквернители могил».

Во всяком случае, присутствовали все необходимые элементы: могильная яма трюма, гробы, фонари, ощущение опасности, спешки и мрачной сосредоточенности, придававшее этой сцене типично заговорщический характер. И особенно почти ощущаемое физически чувство напряжения, наполнявшее трюм. Напряжения, которое было вызвано не боязнью быть обнаруженными, а возможностью в любое мгновение совершить роковую, непоправимую, катастрофическую ошибку. Если для того, чтобы снарядить «Твистер», требовалось целых десять минут, а скорее всего — даже больше, то процедура эта явно была весьма мудреной. Состояние же доктора Кэролайна отнюдь не способствовало выполнению сей мудреной процедуры. Он нервничал, а возможно и просто боялся, руки у него, конечно, дрожали, работал он, естественно, неподходящим инструментом, на качающейся палубе, при неверном свете фонарей. Хотя он, судя по всему, не был в достаточной степени ни безумцем, ни дураком, чтобы намеренно рвануть эту штуковину, мне, да и тем внизу, казалось, что у него есть все шансы сделать это ненароком. Инстинктивно я отодвинулся назад на пару футов, пока комингс люка не скрыл от меня происходящее внизу. Теперь я не видел «Твистера», и у меня сразу отлегло от сердца.

Поднявшись на ноги, два раза осторожно обошел люк — один раз вплотную, другой — подальше. У Каррераса тут охраны не было. Не считая головорезов у пушки, задняя палуба была совсем пуста. Я вернулся к левому переднему углу люка и стал ждать.

Я надеялся, что ждать придется недолго. Вода в океане была холодная, дождь холодный, ветер холодный. Я промок до нитки, периодически на меня с возрастающей силой нападали приступы дрожи, с которой никак не мог справиться. В крови бушевала лихорадка. Возможно, к этой дрожи имела какое-то отношение навязчивая мысль о промахнувшейся руке доктора Кэролайна. Впрочем, какова бы ни была причина, отделайся я лишь воспалением легких, мне бы крупно повезло.

Прошло еще пять минут, и я во второй раз заглянул в трюм. Все по-прежнему. Поднявшись, я потянулся и стал осторожно ходить взад-вперед, чтобы размять затекшие ноги. Если событиям предстояло развиваться по намеченному мной сценарию, я обязан был держать обе пары конечностей в максимально боевой форме.

Если, конечно, событиям предстояло развиваться по моему сценарию. Я в третий раз сунулся в трюм и на этот раз застыл, не разгибаясь. Доктор Кэролайн закончил. Под недремлющим оком радиста и его пистолета он прикручивал украшенную бронзой крышку к гробу, в то время как двое остальных уже сняли крышку с другого гроба и склонились над ним. Судя по всему, они устанавливали взрыватель для аматола в гробу. По всей видимости, он нужен был для страховки на случай, если не сработает «Твистер», или, еще более вероятно, предназначался в качестве детонатора для атомного заряда, если собственный взрыватель того выйдет из строя. Наверняка я знать не мог, а только догадывался. И в данную минуту меня это ни в малейшей степени не волновало. Наступил критический момент.

Критический для доктора Кэролайна. Я знал, да и ему уже пора было бы знать, что они не могли оставить его в живых. Он сделал все, что требовалось. Больше он им был не нужен. Теперь он мог умереть в любую секунду. Если бы они предпочли приставить ему пистолет к затылку и пришлепнуть прямо там, внизу, я и не пытался бы что-нибудь сделать. Мне бы оставалось только тихонечко стоять и смирно наблюдать, как он умрет. Ведь если я позволю Кэролайну умереть, не предприняв никаких попыток для его спасения, погибнет он один, а если я предприму подобную попытку и потерплю неудачу — а со свайкой и ножом против автомата и двух пистолетов у меня были стопроцентные шансы на неудачу — тогда погибнет не один Кэролайн, а все пассажиры и команда «Кампари» в придачу. Думать о всех или об одном… Застрелят они его внизу или проделают это на верхней палубе? Логика подсказывала, что разумнее на верхней палубе. Каррерасу еще несколько дней пользоваться «Кампари», и вряд ли ему захочется возить в трюме труп. Застрелить его внизу и потом переть вверх по трапу не было вовсе никакого смысла, тем более что он мог проделать этот путь своими ногами, а протянуть их уже наверху. Будь я на месте Каррераса, рассуждал бы так.

Именно так рассуждал и он. Кэролайн завернул последний шуруп, положил отвертку и выпрямился. Я мельком взглянул на его лицо, бледное, изможденное, с непрерывно дергающимся веком.

— Сеньор Каррерас? — спросил радист. Каррерас выпрямился, повернулся, посмотрел на него, затем на Кэролайна и кивнул.

— Отведи его в каюту, Карлос. Потом доложишь. Я резко отпрянул назад, а из трюма вертикально вверх ударил яркий луч фонаря. Карлос уже взбирался по трапу. Потом доложишь. Боже, как я не подумал о такой очевидной возможности? На мгновение я ударился в панику и застыл в нерешительности, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни, самое печальное, мозгами. Руки судорожно сжимали мое жалкое оружие. Без всякого на то основания я прочно был уверен в том, что сумею отделаться от назначенного доктору палача, не возбудив подозрений. Получи сейчас Карлос, радист, инструкцию прихлопнуть ничего не подозревающего Кэролайна и следовать затем в свою радиорубку, я бы мог его убрать, и прошли бы часы, прежде чем Каррерас его хватился. Но он только что сказал в сущности следующее: отведи его наверх, сбрось за борт и тут же возвращайся доложить об исполнении.

В колеблющемся луче фонаря Карлоса, торопливо взбиравшегося по трапу, ярко светились косые струи дождя. К тому времени, когда он добрался до верха, я уже лежал за комингсом люка, расплющившись на палубе.

Через некоторое время с величайшей осторожностью выглянул из-за комингса. Карлос стоял на палубе во весь рост и светил фонарем вниз, в трюм. Я увидел, как появилась седая голова доктора Кэролайна, а за ней и вся его высокая, сутулая фигура в плаще с поднятым воротником. Карлос отступил в сторону. Я услышал резкую, отрывистую команду — слов разобрать не сумел — и они двинулись наискосок в направлении трапа на палубу «А». Впереди Кэролайн, за ним Карлос, упершись лучом фонаря ему в спину. Я поднялся на ноги, но с места не сдвинулся. Неужели Карлос на самом деле ведет его в каюту? Неужели я ошибался? Возможно ли…

Не успев додумать эту мысль, я уже бежал за ними так быстро, легко и бесшумно, насколько мне это позволяла сведенная судорогой левая нога. Естественно, Карлос вел его к трапу. Если бы он повел его прямо к борту, Кэролайн сразу бы догадался, что его ждет, и бросился бы на Карлоса с неистовой яростью идущего на казнь человека.

Пять секунд, всего пять секунд пролетело с того момента, как я побежал, до того, как я их догнал. Пять секунд — слишком мало, чтобы подумать о грозивших мне убийственных опасностях, слишком мало, чтобы подумать о том, что случится, если Карлос повернет фонарь назад, если трое охранников у пушки случайно поглядят вслед этой маленькой процессии, если Каррерас либо его подручный вздумают высунуться из трюма и проследить, как решается проблема уничтожения мавра, сделавшего свое дело, слишком мало времени, чтобы решить, что же, собственно, я собираюсь делать, догнав Карлоса.

А времени на размышление мне больше отпущено не было. Я находился от них в трех-четырех футах, когда в отблесках света от фонаря заметил, как Карлос перехватил в руке пистолет, взялся за ствол и поднял руку. Она уже дошла до верхней точки и начала стремительно опускаться, когда я, вложив в удар всю свою силу и ярость, обрушил ему на шею сзади тяжелую свайку. Что-то хрустнуло, я подхватил пистолет из его ослабевшей руки, прежде чем он грохнулся на палубу, и потянулся к фонарю. Но промахнулся. Фонарь с глухим стуком упал на палубу, откатился в сторону и остановился, вонзив яркий луч в темноту за бортом корабля. Карлос грузно повалился вперед, задел Кэролайна, и они оба упали рядом с трапом.

— Молчите, — повелительно прошептал я. — Молчите, если хотите жить. Я бросился за фонарем, лихорадочно ощупал его в поисках выключателя, не нашел, уткнул его стеклом в пиджак, чтобы погасить луч, и тут обнаружил кнопку и выключил фонарь.

— Что, ради всего святого…

— Молчите, — я нащупал спусковой крючок пистолета и застыл неподвижно, до боли в глазах всматриваясь в темноту в направлении трюма и пушки и прислушиваясь, как будто от этого зависела моя жизнь. Как, впрочем, это и было на самом деле. Десять секунд ждал. Ничего. Мне пора было двигаться, больше ждать нельзя. Тридцати секунд Карлосу было более чем достаточно, чтобы избавиться от доктора Кэролайна. Еще несколько секунд, и Каррерас забеспокоится, что случилось с его преданным прихвостнем. В темноте я протянул фонарик и пистолет Кэролайну.

— Держите, — уже мягче предложил я.

— Что… что это такое? — испуганный шепот из мрака.

— Он собирался им размозжить вам голову. А вообще вам не вредно заткнуться. От смерти вы еще не спаслись. Я — Картер, старший помощник. — Я оттащил Карлоса от трапа, освободив прижатого Кэролайна, и принялся обшаривать карманы настолько шустро, насколько мне позволяла темнота. Ключ. Ключ от радиорубки. Я видел, как он вынимал ключ из правого кармана брюк, но теперь его там не было. Левый карман. Тоже нет. Секунды летели. В отчаянии рванул накладные карманы его рубашки военного образца и нашел ключ во втором кармане. Но все это отняло у меня по меньшей мере двадцать секунд.

— Он мертв? — прошептал Кэролайн.

— А вам жалко? Стойте на месте. Сунув ключ во внутренний карман, ухватил радиста за воротник и поволок его по мокрой палубе. До поручней было не больше десяти футов. Я отпустил его, нашел откидывающуюся перекладину, нащупал защелку, открыл ее, повернул перекладину и зафиксировал ее защелкой в открытом положении. Взял радиста под мышки, перевалил его тело через нижний поручень и поднял за ноги. Произведенный им всплеск был почти не слышен. Ни в трюме, ни под брезентом у пушки наверняка никто ничего не мог услышать.

Затем вернулся к трапу, на нижней ступеньке которого продолжал сидеть Кэролайн. Возможно, он просто выполнял отданный мною приказ, но скорее он был настолько ошеломлен, что не мог двигаться. Я распорядился:

— Быстро. Давайте сюда ваш парик.

— Что? Что? — вторая моя догадка была явно ближе к истине. Он был и в самом деле ошеломлен.

— Ваш парик! — кричать шепотом — нелегкое дело, но я был близок к овладению этим секретом.

— Мой парик? Но он же приклеен! Я наклонился, запустил пальцы в фальшивую шевелюру и потянул. Он и вправду был приклеен. Сдавленный стон доктора и неподатливость парика снимали всякое подозрение, что доктор шутит. Этот чертов парик был как будто приклепан к черепу. Но это была ночь решительных действий. Я зажал ему рот левой рукой и свирепо дернул правой. Пиявка с блюдце величиной и то не упиралась бы с такой силой, как этот парик, но и он уступил моему напору. Не знаю уж, какую боль испытал Кэролайн, но мне и самому пришлось несладко. Его челюсти едва не сомкнулись где-то в глубине моей ладони.

Пистолет был все еще у него в руке. Я выхватил его, резко повернулся и застыл. Во второй раз за эту минуту я видел светлые косые струи дождя в направленном вверх луче фонаря. Это могло означать лишь одно: кто-то взбирался по трапу со дна трюма.

В три шага подскочил к борту, бросил парик в шпигат, положил на него пистолет, рванулся обратно к трапу, поднял за шиворот Кэролайна и потащил его к кладовке боцмана, находившейся от трапа в каких-нибудь десяти футах. Я не успел еще захлопнуть дверцу, когда из люка показался Каррерас, но его фонарь светил не в нашем направлении. Я тихонько прикрыл дверцу, оставив узкую щелку.

За Каррерасом вылез его спутник, тоже с фонарем. Оба фонаря были направлены на борт. Я увидел, как луч фонаря Каррераса неожиданно уперся в откинутую перекладину, и услышал его возглас, когда он нагнулся к шпигату. Спустя мгновение он выпрямился, держа в руках парик и пистолет, принялся рассматривать их. До меня донеслось, как он несколько раз повторял какую-то короткую, отрывистую фразу. Затем начал что-то быстро говорить своему спутнику, но по-испански, так что я ничего не понял. Затем он заглянул внутрь парика, подсветив фонариком, покачал головой, что могло выражать сожаление, но скорее всего выражало крайнюю степень злости, забросил парик через борт и вернулся в трюм, прихватив с собою пистолет. Его спутник последовал за ним.

— Наш общий друг, похоже, недоволен, — пробормотал я.

— Он дьявол, дьявол! — голос Кэролайна дрожал. Только сейчас он начинал понимать, сколь невероятно было его спасение, как тонок был волосок, на котором висела его жизнь.

— Вы слышали его. Один из его людей мертв, а он не нашел других слов, чтобы почтить его память, кроме как «свихнувшийся кретин». Он от души посмеялся, когда второй предложил повернуть корабль и поискать его.

— Вы понимаете по-испански?

— Отлично. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста, такого-сякого, заставить Кэролайна самого откидывать перекладину и насладиться этим зрелищем». Он думает, что я бросился на него, отнял пистолет и в драке перед тем, как мы оба свалились за борт, он сорвал с меня парик. Он говорит, что внутри парика клочьями висят мои волосы.

— Приношу свои извинения по этому поводу, доктор Кэролайн.

— Господи, извинения! Вы спасли нам обоим жизнь. Мне-то уж во всяком случае. Извинения! — Я подумал, что у доктора Кэролайна весьма крепкие нервы. Он очень быстро отходил от шока. Хорошо бы они и на самом деле были очень крепкие — это ему крайне пригодилось бы, чтобы выдержать испытания, которые сулили нам грядущие часы. — Именно эти клочья его окончательно убедили.

Я молчал, и он попросил:

— Пожалуйста, объясните мне, что происходит. Следующие пять минут, пока я продолжал поглядывать в щелку, он засыпал меня вопросами, а я отвечал на них как можно более кратко и вразумительно. Он обладал острым, проницательным умом, чему я поначалу слегка удивился, но исключительно по собственному тугодумию: как правило, ведущим конструктором нового атомного оружия балбеса не назначат. Я решил, что подсознательно составил о нем совершенно превратное представление из-за его потешно звучащего имени и того мимолетного впечатления, которое он произвел на меня минувшей ночью. Любой человек выпучит глаза, если его связать по рукам и ногам, туго припеленать к кровати и ослепить ярким лучом фонаря. Через пять минут он знал уже о последних событиях ровно столько, сколько и я. Он не узнал только одного, что должно было произойти дальше: у меня не хватило духу ему рассказать. Он сообщал мне подробности своего похищения, когда появились Каррерас и его спутник.

Они поставили на место батенсы, закрепили брезент и, не задерживаясь, двинулись к носу. Это означало, как я полагал, что приведение в боевую готовность адских механизмов двух вспомогательных бомб завершено. Я развернул клеенку с фонаря, осмотрел кладовку, подобрал несколько инструментов и погасил фонарь.

— Порядок, — сообщил я Кэролайну. — Можно двигаться.

— Куда? — предложение выйти из кладовки не вызвало у него особого энтузиазма, но после всего им пережитого я не мог его в этом винить.

— Обратно в трюм. Поторопитесь. У нас не так много времени.

Спустя две минуты, со всей возможной тщательностью поправив батенсы и брезент у себя над головой, мы были уже на дне трюма. Я мог и не беспокоиться об инструментах, Каррерас оставил все свои, разбросав их вокруг. Вполне понятно, что он не позаботился захватить их с собой — ему они больше уже понадобиться не могли.

Передав фонарь Кэролайну, я подобрал подходящую отвертку и взялся за крышку гроба с бронзовой табличкой.

— Что вы собираетесь делать? — нервно осведомился Кэролайн.

— Сами видите, что я делаю.

— Бога ради, будьте осторожны. Механизм взведен.

— Итак, он взведен. И до каких пор он не взорвется?

— До семи утра. Но он страшно ненадежный, страшно ненадежный. Чертовски ненадежная штука. Господи, Картер, я-то знаю! — с лицом, искаженным волнением, он схватил меня дрожащей рукой. — Разработка этой бомбы не была еще закончена, когда ее украли. Взрыватель у нее экспериментальный — не отработанный. Испытания показали, что пружина прерывателя слабовата. Так-то «Твистер» совершенно безопасен, но когда его приводят в боеготовность, этот прерыватель включается в цепь.

— Ну и..?

— Удар, вибрация, падение — да все, что угодно, — может растянуть эту пружину и замкнуть цепь взрывателя. Через пятнадцать секунд взорвется бомба.

До сих пор я не замечал, что в трюме значительно теплее, чем было на палубе. На лбу у меня выступил пот, и я механически, но без особого успеха, попытался вытереть его насквозь мокрым рукавом.

— Вы говорили об этом Каррерасу? — тепло, видимо, повлияло и на мой голос, ставший неожиданно похожим на хриплое карканье.

— Говорил. Он не слушал. Мне кажется, Каррерас слегка помешанный. И даже больше, чем слегка. Он ни за что не хочет упустить своего шанса. Он плотно закутал «Твистер» в тряпки и одеяла, чтобы избежать ударов. Несколько долгих секунд я пристально смотрел на него, но, говоря откровенно, толком его и не видел, затем принялся за следующий шуруп. Он пошел значительно туже предыдущего, но, возможно, так мне показалось просто потому, что я резко ослабил нажим на отвертку. Тем не менее через три минуты все шурупы были выкручены. С превеликой тщательностью я снял крышку, поставил ее рядом на бок, отогнул одеяла и добрался до «Твистера». Он выглядел еще более зловещим, чем раньше.

Выпрямившись, забрал у Кэролайна фонарь и зачем-то уточнил и без того известный факт:

— Заряжена?

— Естественно.

— Вот вам инструменты. Разряжайте проклятую игрушку.

Он уставился на меня неожиданно утратившими всякое выражение глазами.

— Так вот для чего мы здесь.

— А для чего же еще? Разве это не очевидно? Давайте по быстрому.

— Этого нельзя сделать.

— Этого нельзя сделать? — я весьма невежливо схватил его за руку. — Слушай, приятель. Ты зарядил эту чертову игрушку. Сделай теперь наоборот и всех делов. — Невозможно, — обреченность в голосе. — Когда механизм взведен, он запирается в этом положении. Ключом. Ключ в кармане у Каррераса.

Глава 11

Суббота. 1.00-2.15.

Слабость в левой ноге, что-то вроде паралича, внезапно поразила меня, и я вынужден был опуститься на перегородку и ухватиться руками за трап. Я пялил глаза на «Твистера». Довольно долго пялил на него наполнявшиеся слезами глаза, затем встряхнулся и посмотрел на доктора Кэролайна.

— Не могли бы вы это повторить? Он повторил:

— Мне чертовски жаль, Картер, но все обстоит именно так. Без ключа невозможно снова сделать «Твистер» безопасным. А ключ у Каррераса.

Я перебрал в уме все пришедшие мне в голову решения этой новой задачи и отверг их все. При кажущемся разнообразии их роднило одно — полнейшая неосуществимость. Я знал, что нужно было теперь делать, что единственно можно было теперь делать. Устало осведомился:

— Знаете ли вы, доктор Кэролайн, что приговорили к верной смерти сорок человек?

— Что я сделал?

— Ладно, не вы, а Каррерас. Положив в карман этот ключ, он подписал смертный приговор себе и своим людям. Это все равно, что рвануть рубильник электрического стула. А что, собственно, я переживаю? Такие негодяи, как Каррерас и его компания, ничего кроме кары не заслуживают. Что касается лорда Декстера, то у него такого добра навалом. Он всегда может построить другой «Кампари».

— О чем вы говорите, Картер? — на его лице отражалось смятение, больше, чем смятение — страх. — С вами все в порядке, Картер?

— Конечно, в порядке, — раздраженно ответил я. — Все постоянно задают одни и те же глупые вопросы. — Я нагнулся, поднял захваченную из кладовки портативную лебедку «Халтрак» и устало выпрямился. — Приступим, доктор. Поможете мне управиться с этой штуковиной.

— С какой штуковиной управиться? — он великолепно понимал, о чем я веду речь, но страх не позволял ему в это поверить.

— С «Твистером», естественно, — нетерпеливо уточнил я. — Хочу подтащить его к левому борту и спрятать там под брезентом у перегородки.

— Вы в своем уме? — прошептал он. — Вы что, совсем тронулись? Разве вы не слышали, что я говорил? Чем вы собираетесь поднимать его из гроба? Любой толчок, самый легкий удар… и…

— Вы будете мне помогать? Он покачал головой, вздрогнул и отвернулся.

Я зацепил лебедку за ступеньку лестницы над головой, спустил нижний блок почти до уровня «Твистера», поднял трос и двинулся к хвосту бомбы. Когда низко над ней склонился, вдруг услышал позади себя торопливые шаги, и пара рук соединилась в мертвом захвате у меня на груди, пара рук, от отчаяния и страха обретшая невероятную силу. Я попытался освободиться, но это было так же невозможно, как сбросить с себя щупальца спрута. Я стал топать ногой, стараясь попасть ему по пальцам каблуком, но лишь разбил себе пятку — запамятовал, что был босиком.

— А ну отпусти! — воскликнул я в ярости. — Соображаешь, что делаешь?

— Я не позволю вам сделать это. Я не позволю вам сделать это! — он пыхтел, как кипящий чайник. Вдруг ставший низким и хриплым голос выдавал полнейшее смятение. — Я не позволю вам убить нас всех!

Существует категория людей, с которыми в определенных ситуациях бесполезно спорить. Это была именно такая ситуация, а Кэролайн — именно такой человек. Я чуть повернулся и изо всех сил откинулся назад. Судя по его хриплому, с присвистом, выдоху, он весьма плотно приложился спиной к борту. Мгновенное ослабление захвата, рывок — и я свободен. Подняв большую свайку, в свете фонаря продемонстрировал ее ему.

— Мне не хочется ею пользоваться. Но в следующий раз придется. Обещаю. Да перестаньте вы дрожать хотя бы на то время, чтобы осознать, что я пытаюсь спасти наши жизни, а не угробить их. Неужели вы не понимаете, что в любой момент кто-нибудь наверху может заинтересоваться незакрепленным брезентом?

Он стоял неподвижно, сгорбившись и вперив глаза в пол. Я повернулся, взял фонарик в зубы, положил бухту троса на край гроба и нагнулся, чтобы поднять хвост «Твистера». Вернее, попытаться поднять. Он весил тонну. Во всяком случае для меня, ибо сам уж не знаю по какой из причин, я пребывал не в лучшей своей форме. Удалось поднять его дюйма на три, но совершенно нельзя было представить себе, как удержать его в таком положении хотя бы пару секунд. Вдруг позади послышались шаги и какое-то всхлипывание. Я напрягся, собрался с силами, чтобы отразить новое нападение, и облегченно вздохнул, когда Кэролайн прошел мимо меня, нагнулся и зацепил петлю за хвост «Твистера». Вдвоем мы сподобились передвинуть петлю приблизительно на середину бомбы. Ни один из нас при этом не сказал ни слова.

Я вытравил слабину лебедки, и трос туго натянулся. Кэролайн хрипло заметил:

— Она ни за что не выдержит. Такая тонкая веревка…

— Этот трос рассчитан на полтонны. — Я потянул еще, и хвост начал подниматься. Петля была не на середине. Немного отпустил трос, мы поймали центр, и когда я потянул снова, «Твистер» весь пошел вверх. Когда он вышел дюйма на три из своего тряпичного ложа, я защелкнул автоматический замок и утер пот со лба. Судя по температуре лба, поту давно было пора испариться самостоятельно.

— А как мы собираемся перетащить его к другому борту? — голос Кэролайна больше не дрожал, это был ровный невыразительный голос человека, не до конца осознавшего, что переживаемый им кошмар происходит наяву.

— Понесем. Вдвоем мы справимся.

— Понесем? — повторил он уныло. — Он весит сто двадцать килограммов. — Я прекрасно знаю, сколько он весит!

— У вас больная нога, — он меня не слышал. — У меня больное сердце.

Корабль качается, этот полированный алюминий скользкий, как стекло. Один из нас споткнется, отпустит. А то и оба вместе. Тогда он упадет.

— Прервитесь-ка на этом месте. — Я взял фонарик, подошел к левому борту, достал из-за перегородки пару брезентов и подтащил их к гробу.

— Мы положим его на них и поволочем.

— Поволочем по полу? Стукать его об пол? — он все-таки не так уж безропотно смирился с этим кошмаром, как я думал. Посмотрел на меня, потом на «Твистера», потом снова на меня и сказал убежденно: — Вы сумасшедший.

— Ради бога, ничего более путного вы не можете сказать? — Я снова взялся за лебедку, открыл замок и потянул. Кэролайн обеими руками ухватился за «Твистер», когда он весь вылез из гроба, стараясь не допустить удара носа бомбы о перегородку.

— Перешагните через перегородку и захватите его с собой, — скомандовал я. — Повернитесь спиной к трапу.

Кэролайн молча кивнул. Луч фонарика освещал его застывшее в напряжении лицо. Он прислонился спиной к трапу, еще крепче подхватил «Твистер» с обеих сторон от петли, поднял ногу и вдруг покачнулся, когда неожиданный рывок корабля бросил на него всю тяжесть бомбы. Он задел ногой верх перегородки, сложившись, силы инерции «Твистера» и рывка судна увлекли его вперед. Кэролайн вскрикнул и тяжело перевалился через перегородку на дно трюма.

Я видел все это как в замедленной съемке и наугад протянул руку, защелкнул замок, бросился к раскачивающейся бомбе, между ней и трапом. Кинул фонарь и вытянул вперед обе руки, чтобы помешать носу бомбы врезаться в трап. Во внезапно спустившемся кромешном мраке промахнулся, но не промахнулся «Твистер». Он воткнулся мне под дых с такой силой, что я едва не испустил дух, но все-таки тут же обнял его руками и вцепился в эту алюминиевую скорлупу так крепко, будто хотел разломить ее надвое.

— Фонарь! — завопил я. Почему-то в этот момент мне отнюдь не казалось столь важным понижать голос. — Достань фонарь!

— Моя коленка…

— К чертям твою коленку! Достань фонарь! Я услышал подавленный стон и почувствовал, что он лезет через перегородку. Снова услышал его, когда он заскреб руками по стальному полу. И снова тишина.

— Нашел ты, наконец, фонарь? — «Кампари» начал переваливаться на другой борт, и я изо всех сил пыжился, пытаясь сохранить равновесие.

— Нашел.

— Так зажги его, болван.

— Я не могу. Он разбит.

— Приятно слышать… А ну, ухватись-ка за тот конец этой хреновины. Выскальзывает она у меня.

Он выполнил распоряжение, и стало немного полегче.

— У вас нет спичек?

— Спичек! — Мне стоило большого труда сдержаться. Если бы это не касалось «Твистера», то было бы весьма забавно. — Спичек! После того, как я пять минут резвился в воде под бортом?

— Об этом не подумал, — угрюмо признался он. И в повисшей на мгновение тишине сообщил: — У меня есть зажигалка.

— Боже, храни Америку! — взорвался я. — Если все тамошние ученые… Зажги ее, приятель, зажги скорее!

Колесико проскребло по кремню, и дрожащий язычок бледно-желтого пламени осветил уголок темного трюма, насколько это было в его жалких силах.

— Хватай блок, живо! — я подождал, пока он выполнил команду. — Тяни за свободный конец, открывай замок и опускай осторожно на брезент.

Я сделал первый шаг от перегородки, удерживая в руках немалую часть веса бомбы. До брезента было около двух футов. В это время за спиной раздался щелчок замка, и я вдруг почувствовал, как у меня ломается хребет. Трос лебедки провис, я баюкал на руках всю стодвадцатикилограммовую тушу «Твистера». «Кампари» перевалился на другой борт, понятно было, что груз для меня непосилен. Хребет мой и действительно был готов сломаться. Я споткнулся, качнулся вперед, и «Твистер» вместе со мной — судорожно прицепившимся к нему сверху насекомым — тяжело рухнул на брезент с грохотом, потрясшим весь трюм.

Я расцепил руки и медленно поднялся. Дрожащее пламя освещало выпученные глаза доктора Кэролайна, уставившегося на поблескивающую бомбу. Маска ужаса сковала его лицо. И тут он хриплым криком нарушил безумное очарование этой таинственной сцены.

— Пятнадцать секунд! У нас только пятнадцать секунд! — он бросился к трапу, но успел забраться только на вторую ступеньку, когда я, схватившись за поручни, прижал его к трапу. Он боролся яростно, неистово, но недолго. И затих.

— Как далеко ты собираешься уйти за пятнадцать секунд? — Я сам не знал, зачем это говорю, да и вообще едва ли отдавал себе отчет, что говорю. Все мое внимание было сосредоточено на лежавшей передо мною бомбе. Вероятно, и на моем лице были написаны те же чувства, что и у Кэролайна. Он тоже следил за бомбой. Это было совершенно бессмысленно, но в тот момент нам было не до осмысливания своих поступков. Вот мы и пялили глаза на «Твистера», как будто что-нибудь смогли бы увидеть перед тем, как ослепительная вспышка ядерного огня превратит в ничто нас и весь «Кампари» заодно. Человеческие органы чувств тут бессильны.

Прошло десять секунд. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать. Полминуты. Я выпустил застоявшийся в легких воздух — все это время стоял не дыша — и отпустил Кэролайна.

— Ну и как, далеко бы ты ушел? Доктор Кэролайн медленно опустился на дно трюма, отвел взгляд от бомбы, какое-то мгновение смотрел непонимающими глазами на меня и улыбнулся.

— Вы знаете, мистер Картер, мне и в голову это не пришло, — голос его был вполне твердый, а улыбка — отнюдь не улыбкой сумасшедшего. Доктор знал наверняка, что сейчас умрет, и не умер. Хуже этого впереди нам ничего не предстояло. Он понял, что в ущелье страха человек не может спускаться бесконечно, где-то есть нижняя точка, а затем начинается подъем. — Сначала надо ухватить свободный конец, а уж потом открывать замок, — укоризненно заметил я. — И ни в коем случае не наоборот. В следующий раз попомните.

Есть вещи, за которые невозможно извиняться. Он и не пробовал, а сказал с сожалением:

— Боюсь, что никогда не смогу стать моряком. Но по крайней мере мы теперь знаем, что пружина спуска не такая слабая, как мы боялись, — он несмело улыбнулся. — Мистер Картер, я, пожалуй, закурю.

— Пожалуй, я последую вашему примеру. Остальное было уже просто, скажем, сравнительно просто. Мы по-прежнему обращались с «Твистером» с величайшей осторожностью — ведь стукнись он под каким-нибудь другим углом, и впрямь мог бы сработать — но уже не ходили вокруг него на цыпочках. Мы сволокли его на брезенте в другой конец трюма, зацепили лебедку за трап у левого борта, из пары брезентов и одеял устроили мягкое ложе между перегородкой и бортом, перенесли бомбу через перегородку, обойдясь без сопровождавшей первую попытку акробатики, осторожно ее опустили, забросали сверху одеялами и накрыли брезентом, на котором волокли ее по полу. — Так будет надежно? — поинтересовался доктор Кэролайн. Судя по всему, он совсем пришел в себя, если не считать учащенного дыхания и крупных капель пота на лбу.

— Они ее никогда тут не найдут. Они и не подумают даже посмотреть. Да и с чего бы?

— Что вы предлагаете делать дальше?

— На полном ходу отваливать. Я достаточно уже проверил свою везучесть. Но сначала гроб. Нам надо догнать его до прежнего веса и привинтить крышку.

— А куда мы пойдем потом?

— Вы вообще никуда не пойдете. Вы останетесь здесь. — Я доходчиво объяснил ему, почему это вдруг он должен остаться здесь, но ему это ни капельки не понравилось. Разъясняя некоторые подробности, усиленно подчеркивал основную мысль, что его единственный шанс на спасение заключался именно в пребывании здесь, но тем не менее привлекательности этого плана донести до него не сумел. Все-таки до него дошло, что сделать это необходимо, и страх вполне несомненной смерти очевидно перевесил тот близкий к истерике ужас, который породило в нем мое предложение. Кроме того, после тех пятнадцати секунд, когда мы ожидали взрыва «Твистера», ничего более страшного произойти уже не могло.

Через пять минут я закрутил последний шуруп в крышку гроба, спрятал отвертку в карман и покинул трюм.

Мне показалось, что ветер немного утих, а дождь, вне всякого сомнения, разошелся еще сильнее. Крупные, тяжелые капли отскакивали брызгами от мокрой палубы, и даже в непроглядной тьме ночи вокруг моих босых ног мерцал загадочный белесый нимб.

Я неторопливо двинулся вперед. Теперь, когда самое страшное было позади, испортить все ненужной спешкой было совершенно ни к чему. Я превратился в черную тень, под стать мраку ночи. Никакое привидение не могло сравниться со мной бесшумностью. Однажды рядом со мной прошли двое направлявшихся к носу часовых, в другой раз я сам прошел мимо еще одной парочки, пытавшейся спрятаться от холодного дождя за надстройкой. Никто из них меня не заметил, никто и не подозревал о моем присутствии. Впрочем, так и должно было быть. Именно по этой причине собака никогда не поймает зайца: жизнь ценится дороже, чем завтрак.

Не поручусь за точность, но во всяком случае не меньше двадцати минут прошло, прежде чем я снова оказался около радиорубки. Мне показалось естественным именно здесь вынуть из рукава свой последний козырь.

Висячий замок был заперт. Внутри, следовательно, никого не было. Я спрятался за ближайшей шлюпкой и принялся ждать. Тот факт, что внутри никого не было, совсем не означал, что там никто не появится в ближайшем будущем. Тони Каррерас как-то обмолвился, что их подставные радисты на «Тикондероге» сообщают курс и положение каждый час. Судя по всему, Карлос, убитый мною радист, как раз ожидал такого сообщения. Через некоторое время должна поступить очередная радиограмма, и Каррерас, несомненно, должен прислать другого радиста, чтобы ее принять. Игра близилась к концу — теперь он уж точно ничего не оставит на волю случая. Но в ту же игру играл и я, причем надеялся на выигрыш. Мне вовсе не улыбалось быть застигнутым в радиорубке у работающего передатчика.

Дождь безжалостно барабанил по сгорбленной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, но замерзнуть мог вполне. Я и замерз, здорово замерз, и через пятнадцать минут уже стучал зубами без остановки. Дважды мимо меня проходили часовые. Каррерас действительно не полагался на случай в эту ночь. Оба раза я был уверен, что они меня обнаружат. Зубы стучали так интенсивно, что приходилось совать в рот рукав, дабы этот лязг меня не выдал. Но в обоих случаях часовые не проявили должной бдительности. Лязг зубов постепенно набирал силу. Неужели этот чертов радист так и не придет? Или я перехитрил сам себя, и все мои хитрые теоретические построения — полная ерунда? Может, радист вообще не собирался приходить?

До сих пор я сидел на свернутом в бухту фале спасательной шлюпки, но тут в нерешительности поднялся. Сколько еще мне тут ждать, пока не буду убежден окончательно, что он не придет? В каком случае опасность больше — рискнуть войти в радиорубку, несмотря на все еще существующую возможность быть Там застигнутым, или ждать еще час, а то и два, прежде чем трогаться? К этому времени почти наверняка будет уже слишком поздно. Раскинув мозгами, я пришел к выводу, что какой-то шанс на неудачу все-таки лучше, чем гарантия на нее. Кроме того, теперь, когда я выбрался из трюма номер четыре, от моих ошибок зависела только моя собственная жизнь. Пора, теперь самое время. Я тихо сделал шаг, другой, третий и этим ограничился. Радист пришел. Пришлось так же тихо сделать три шага в обратном направлении.

Скрежет поворачивающегося в замке ключа, скрип открывающейся, затем щелчок захлопнувшейся двери, тусклый свет в зашторенных иллюминаторах. Наш приятель готовится к приему. Он надолго не задержится — это предположение было достаточно очевидным. Ровно столько, сколько нужно, чтобы принять сообщение о курсе и скорости «Тикондероги» — вряд ли по такой погоде они сумеют этой ночью определиться — и отнести его Каррерасу на мостик. Я предполагал, что Каррерас по-прежнему находится там. Характер человека так запросто не меняется. Как и раньше в критических случаях, в эти решающие часы он не мог быть где-либо, кроме мостика, не мог не взять на себя личную ответственность за судьбу им самим задуманной операции. У меня прямо перед глазами встала картина, как он берет листок с цифрами — свидетелями неизбежности роковой встречи, улыбается удовлетворенно и делает вычисления по карте.

На этом месте мои размышления вдруг прервались. Как будто кто-то повернул во мне рубильник, и все замерло — сердце, дыхание, все органы чувств. Я ощутил то же, что испытал в течение тех кошмарных пятнадцати секунд, когда вместе с доктором Кэролайном ожидал взрыва «Твистера». И все это потому, что до меня вдруг дошло то, что я мог сообразить и полчаса назад, если бы не был так занят переживаниями по поводу испытываемых мною неудобств. Каррерас не обладал многими человеческими достоинствами, не стоит и перечислять, но аккуратностью и методичностью он обладал в полной мере. И до сих пор он ни разу еще не делал выводов из полученных им цифр, не проконсультировавшись предварительно по карте со своим верным штурманом, старшим помощником Джоном Картером.

Мало-помалу ко мне частично вернулась ясность мысли, но особого облегчения это не принесло. Иногда Каррерас откладывал проверку на несколько часов, это верно, но сегодня он никак не мог этого сделать по той простой причине, что в этом случае проверка потеряла бы всякий смысл. До нашего рандеву с «Тикондерогой» оставалось не больше трех часов, и проверка нужна ему была немедленно. Едва ли его могло смутить то обстоятельство, что придется среди ночи будить больного человека. Можно поручиться, что через десять, от силы пятнадцать минут после получения сообщения он появится в лазарете. И обнаружит, что его штурман удрал. Обнаружит, что дверь заперта изнутри, обнаружит Макдональда с пистолетом в руке. У Макдональда был всего лишь пистолет с единственной обоймой, Каррерас мог созвать сорок молодцов с автоматами. У сражения в лазарете мог быть только один исход, вполне определенный, весьма скорый и совершенно непоправимый. Я до жути ясно представил себе бешено стучащие автоматы, заливающие лазарет свинцом. Макдональда и Сьюзен, Буллена и Марстона усилием воли я выгнал эту мысль из головы. Здесь нас ожидало поражение. После того, как радист уйдет из рубки, если мне удастся проскользнуть внутрь, если мне удастся передать радиограмму, сколько в итоге у меня останется времени, чтобы вернуться в лазарет? Десять минут, никак не больше, скажем семь или восемь минут на то, чтобы незаметно добраться до левого борта, где у меня к стойке было привязано три троса, завязать один у себя на поясе, ухватиться за второй, подать сигнал боцману, спуститься в воду и проделать, по возможности не утонув, обратный путь в лазарет. Десять минут? Восемь? Я понимал, что и в два раза больше времени мне не хватит. Героическое плавание от лазарета к корме едва меня не доконало, а обратный путь, против потока набегающей воды, обещал быть вдвое труднее. Восемь минут? Все шансы были за то, что я вообще туда не доберусь.

А может заняться радистом? Я мог его убить, когда он будет выходить из рубки. Безрассудства у меня было достаточно, чтобы решиться на любой шаг, а отчаянность давала определенные шансы на успех. Даже при наличии часовых вокруг. Таким образом, Каррерас никогда не получит этого сообщения. Но он будет его ждать. Наверняка. Его очень волнует эта последняя проверка, он обязательно пошлет кого-нибудь выяснить причину задержки, и если этот кто-то обнаружит, что радист убит или пропал, возмездие наступит незамедлительно. Охранники, снующие там и сям, огни по всему кораблю, все подозрительные места обшарены. И в том числе, конечно, лазарет. А Макдональд по-прежнему там. С пистолетом.

Был еще путь. Он давал какую-то надежду на успех, но при том очевидном недостатке, что мне пришлось бы оставить привязанными к стойке все три уличающие меня троса. Но это, по крайней мере, еще не гарантия неудачи.

Я нагнулся, нащупал рукой бухту и отрезал кусок фала ножом. Один конец фала завязал булинем у себя на поясе, обмотался длинным, футов на шестьдесят, куском и заткнул второй конец за пояс. Пошарил в карманах и нашел ключ от радиорубки, взятый у покойного Карлоса. Я стоял в темноте под дождем и ждал.

Прошла минута, не больше, и появился радист. Он запер за собой дверь и направился к трапу, ведущему на мостик. Спустя тридцать секунд я уже сидел на только что освобожденном им месте и разыскивал позывной «Тикондероги».

Свое присутствие в рубке скрывать не собирался, то есть свет не гасил. Это могло только вызвать подозрение у любого из часовых, который к удивлению своему услышал бы стук передатчика в темноте.

Я дважды отбил позывной «Тикондероги» и со второго раза получил подтверждение. Один из подставных радистов Каррераса бдительно нес вахту. Ничего другого, собственно, я и не ожидал.

Радиограмма получилась короткой, внушительное вступление гарантировало ей почтительное обращение: «Срочная, внеочередная, особой важности. Получение немедленно доложить капитану». Я взял на себя смелость подписаться следующим образом: «От министерства транспорта. Вице-адмирал Ричард Ходсон. Начальник отдела морских перевозок». Я погасил свет, открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Любознательных слушателей нет, да и вообще никого не видно. Вышел, запер замок и выбросил ключ за борт. Через тридцать секунд я находился уже на шлюпочной палубе около левого борта и внимательнейшим образом оценивал расстояние вдоль борта от того места, где стоял, до уступа на полубаке. Что-то около тридцати футов. От того же уступа в тридцати футах вперед по борту был иллюминатор лазарета. Если все так, я был сейчас как раз над ним, на три палубы выше. Если же я неправ… Лучше все же, чтобы оказался прав. Проверив узел на поясе, пропустил второй конец троса через плечо шлюпбалки и свесил его за борт. Я как раз собирался начать спуск, когда трос мягко шлепнул о борт где-то внизу и туго натянулся. Кто-то его схватил и теперь тянул из всех сил.

Я перетрусил, но на дальнейших моих действиях это не сказалось. Мною руководила не мысль, а инстинкт самосохранения. Поэтому я не стал состязаться в перетягивании каната, а сжал шлюпбалку в объятиях с такой страстью, которой и не подозревал в себе. Тому, кто захотел бы стянуть меня за борт, пришлось бы выдернуть шлюпбалку из палубы и тащить ее вместе со мной и шлюпкой в придачу. Но пока трос был так натянут, освободиться я не мог. Не было возможности даже отпустить руку, не то что уж развязать узел или вынуть нож.

Натяжение ослабло. Я потянулся к узлу и замер, как только трос натянулся снова. И снова ослаб. Рывок, потом с короткими интервалами еще три. Вместе с облегченным вздохом из меня, похоже было, вышел последний остаток сил. Четыре рывка. Условный сигнал Макдональду, что я возвращаюсь. Уж Арчи Макдональд-то, конечно, все время моего отсутствия держал ушки на макушке. Должно быть, он увидел, услышал, а то и просто почувствовал, как мимо иллюминатора змеей проскользнул трос, и понял, что это могу быть только я. С легким сердцем я перелез через борт и остановился лишь тогда, когда чья-то сильная рука поймала меня за лодыжку. Через пять секунд я стоял в лазарете, на своей земле обетованной.

— Трос! — первым делом скомандовал Макдональду, одновременно развязывая тот, что был у меня на поясе. — Два троса, что привязаны к койке. Прочь их! Выбрось в иллюминатор. — Не прошло и нескольких секунд, как все три троса исчезли в темном жерле иллюминатора. Я закрыл иллюминатор и задернул шторы.

Зажегся свет. Макдональд и Буллен разглядывали меня без особого интереса, каждый с того самого места, где я их оставил. Макдональд потому, что знал: мое благополучное возвращение означало какую-то надежду на успех, и не хотел в этом разувериться. Буллен, убежденный, что я собирался силой захватить мостик, решил: мой способ возвращения означает неудачу, и не хотел меня смущать. Сьюзен и Марстон стояли у двери в амбулаторию и не старались скрыть своего разочарования. Приветствий не последовало.

— Сьюзен, живей печку. На всю катушку. У нас тут после открытого окна как в холодильнике. Каррерас будет здесь с минуты на минуту и первым же делом это заметит. После этого — полотенце мне. Доктор, помогите Макдональду перебраться на свою кровать. Живее, живее! Почему это, кстати, вы и Сьюзен не в постелях? Каррерас может удивиться вашему ночному бдению. — Мы ожидали, что джентльмен не войдет в комнату без стука, автоматного разумеется, — напомнил мне Макдональд. — Да вы промерзли до костей, мистер Картер.

— Я и сам об этом догадывался. — Мы переволокли Макдональда, не слишком заботясь о деликатности, на его койку, натянули на него простыни и одеяла, затем я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Как нещадно я ни драл себя, дрожь остановить мне не удалось.

— Ключ! — воскликнул Макдональд. — Ключ в двери!

— О, боже! — я и забыл про него совсем. — Сьюзен, пожалуйста. Отоприте дверь. В кровать. Быстрее. Вы тоже, доктор. — Я взял у нее ключ, сдвинул штору, открыл иллюминатор и выбросил ключ в океан. За ним тут же последовали мой костюм, носки, мокрые полотенца. Но сначала я догадался вынуть из кармана пиджака отвертку и свайку Макдональда. Немного пригладил волосы, придав им ту степень порядка, которую можно ожидать у человека, беспокойно проспавшего несколько часов, и, как мог, помог доктору Марстону, заменившему пластырь у меня на голове и обмотавшему мне бинтом больную ногу поверх старой насквозь промокшей повязки. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

— Мы ничего не забыли? — спросил я. — Не покажет что-нибудь, что меня здесь не было?

— Ничего. Думаю, что ничего такого нету, — отозвался боцман. — Уверен даже.

— Радиаторы? — не успокаивался я. — Вы их включили? Здесь страшный холод.

— Не так уж тут холодно, малыш, — хриплым шепотом сказал Буллен. Просто ты замерз. Марстон, у вас есть…

— Грелки, — перебил его Марстон. — Есть пара. Вот они, — он в темноте бросил грелки мне на койку. — Заранее приготовил. Я так и подозревал, что эти холодные ванны твою лихорадку не вылечат. А вот тебе еще стакан. Капли бренди на дне должны убедить Каррераса, как туго тебе приходится.

— Могли бы и полный дать.

— А я какой даю?

Вместо ожидаемого общего потепления неразбавленное бренди произвело на меня весьма странное действие. Глотку мне обожгло как будто расплавленным свинцом, и хотя этот жгучий огонь прокладывал внутри меня путь все ниже и ниже к желудку, снаружи мне стало еще холоднее.

— Кто-то идет, — неожиданно прошептал Макдональд.

Я успел только поставить пустой стакан на тумбочку. Ни на что другое у меня не хватило времени, даже на то, чтобы улечься и закрыться одеялом. Распахнулась дверь, зажегся верхний свет и Каррерас, с неизбежной картой под мышкой, направился через лазарет к моей койке. Как обычно, он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение схватки — он не мог не чувствовать всего этого, не мог не испытывать скорби по погибшему сыну, но на лице его переживания никак не отражались.

Он остановился, не дойдя до кровати, и внимательно, изучающе осмотрел меня холодными, прищуренными глазами.

— Не спите, Картер? — задумчиво проговорил он. — И даже не лежите. Он взял двумя пальцами стакан с тумбочки, понюхал и поставил обратно. — Бренди. И вы дрожите, Картер. Все время дрожите. Почему? Отвечайте!

— Я боюсь, — сердито ответил я. — Всякий раз, как вас вижу, душа в пятки уходит.

— Мистер Каррерас! — из двери амбулатории появился закутанный в одеяло доктор Марстон, протирая глаза и на ходу приглаживая свою естественнейшим образом растрепанную, восхитительную седую шевелюру. — Это неслыханно, совершенно неслыханно! Тревожить тяжело больного — и в такой час. Я должен попросить вас удалиться, сэр. И немедленно!

Каррерас оглядел его с головы до ног, затем в обратном направлении и процедил сквозь зубы:

— Успокойтесь.

— Нет, я не успокоюсь! — возопил доктор Марстон. Пожизненный контракт с Метро-Голдвин-Майер был ему обеспечен. — Я врач. У меня есть врачебный долг, и я выскажу, в чем он состоит, чего бы мне это ни стоило. — К несчастью под рукой у него не оказалось стола, ибо удар кулаком по столу явился бы достойным завершением этого выступления. Но даже и без того доктор произвел впечатление своим искренним гневом и возмущением. Даже Каррерас, очевидно, смутился.

— Старший помощник Картер очень болен, — продолжал греметь Марстон. У меня тут нет возможности вылечить сложный перелом бедра, и результат был неизбежен. Воспаление легких, да, сэр, воспаление легких. Двустороннее, в легких столько жидкости, что он не может даже лечь, да и вообще едва дышит. Температура сорок, пульс сто тридцать, озноб. Я обложил его грелками, напичкал аспирином, антибиотиками, бренди, наконец, и все без толку. Лихорадка его не отпускает. То он мечется в жару, то лежит весь мокрый от пота. — Насчет сырости он вспомнил очень вовремя. Я чувствовал, как морская вода из промокших бинтов просачивается сквозь свежую повязку на матрас. — Бога ради, Каррерас, неужели вы не видите, что он очень болен? Оставьте его.

— Мне он нужен только на минуту, доктор, — примирительно объяснил Каррерас. Если у него и зашевелились вначале какие-то подозрения, то после блестящего сольного номера Марстона они просто обязаны были исчезнуть. «Оскар» за такую игру был бы вполне заслуженной наградой. — Я вижу, что мистер Картер нездоров, и не собираюсь отнимать у него силы.

Я потянулся к карте и карандашу прежде, чем Каррерас протянул их мне.

Ничего удивительного, что при неутихающей дрожи и распространявшейся от больной ноги по всему телу онемелости, вычисления отняли больше времени, чем обычно. Но сложности никакой в них не было. Я взглянул на стенные часы и подвел итог:

— Вы будете на месте чуть раньше четырех.

— Мы не пропустим его, как вы считаете, мистер Картер? — оказывается, только внешне он был так беззаботен и уверен в себе. — Даже в темноте?

— Не представляю, как можно умудриться при включенном радаре, — я немного посопел, чтобы он не забыл случайно о серьезности моего положения, и продолжал: — А как вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? — Теперь меня не меньше, чем его, беспокоило, чтобы стыковка состоялась, и перегрузка завершилась как можно быстрей и благополучней. «Твистер» в трюме должен был взорваться в 7.00. Я предпочитал к тому времени быть от него подальше.

— Снаряд перед носом, сигнал остановиться. Если это не сработает, добавил он задумчиво, — снаряд в борт.

— Вы меня просто удивляете, Каррерас, — веско заявил я.

— Удивляю вас? — левая бровь Каррераса едва заметно поползла вверх целая мимическая картина при обычной каменной невозмутимости его лица. — Каким образом?

— Человек, который приложил столько усилий и, должен признать, все время демонстрировал исключительную предусмотрительность — и вдруг собирается пустить все прахом беспечным, непродуманным поступком в самом конце, — он, было, хотел что-то сказать, но я остановил его рукой и продолжал: — Я не меньше вашего хочу увидеть, как «Тикондерога» остановится. Только за это чертово золото я и гроша ломаного не дам. Прекрасно знаю, как важно, чтобы капитан, боцман и я немедленно попали в первоклассную больницу. Очень хочу увидеть, что все пассажиры и команда успешно переправились. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из команды «Тикондероги» был убит во время обстрела. И наконец…

— Короче, — угрюмо прервал он меня.

— Пожалуйста. Встреча произойдет в пять часов. При теперешней погоде в это время будет полумрак — то есть капитан «Тикондероги» вполне хорошо разглядит нас на подходе. Как только он увидит, что другой корабль идет с ним на сближение, как будто Атлантика — это узкая речка, где не разойтись, не шаркнувшись бортами, он сразу заподозрит неладное. Кому, как не ему, знать, что он везет целое состояние. Он повернет и будет удирать. У вашей команды, едва ли сведущей в морской баллистике, мизерные шансы поразить движущуюся мишень с качающейся палубы, при отвратительной видимости сквозь пелену дождя. Да и вообще, что можно сделать из той хлопушки, которую, как мне сообщили, вы установили на баке?

— Ту пушку, что я установил на юте, никто хлопушкой не назовет. — Хотя лицо его было по-прежнему невозмутимо, слова явно дали ему пищу для размышления. — Как-никак у нее калибр четыре дюйма.

— Что с того? Чтобы пустить ее в ход, вам придется сделать разворот, а в это время «Тикондерога» уйдет еще дальше. Я уже называл причины, почему вы и в этом случае наверняка промахнетесь. После второго выстрела, кстати, наши палубные плиты будут так покорежены, что орудия задерутся к небесам и в дальнейшем вы их сможете использовать лишь в качестве зениток. Чем тогда вы предложите остановить «Тикондерогу»? Грузовой корабль, в четырнадцать тысяч тонн водоизмещением, не остановишь, помахав ему автоматом.

— До этого дело не дойдет. Элемент неопределенности, конечно, всегда существует. Но мы не промахнемся.

— Нет никакой необходимости в этом вашем элементе неопределенности, Каррерас.

— В самом деле? Как же вы предлагаете это сделать?

— Я считаю, этого вполне достаточно, — вмешался капитан Буллен. Авторитет коммодора «Голубой почты» придавал дополнительную значительность его хриплому голосу. — Одно дело — работать с картами по принуждению, совсем другое — по доброй воле корректировать преступные планы. Я все это выслушал. Вам не кажется, мистер, что вы зашли слишком далеко?

— Нет, черт возьми, — возразил я. — Ничто не будет слишком, покуда все мы не окажемся в военно-морском госпитале в Хэмптон-Родсе. Это до смешного просто, Каррерас. Как только он, судя по радару, подойдет на несколько миль, начинайте передавать сигналы бедствия. Одновременно, и лучше обговорить это сейчас, пусть ваши стукачи на «Тикондероге» примут от «Кампари» 808 и передадут его капитану. А когда он подойдет поближе, передайте ему по световому телеграфу, что угробили машину в борьбе с ураганом. Он наверняка о нем слышал, — я изобразил на лице утомленную улыбку. — При этом, кстати, вы будете недалеки от истины. И когда он к нам пришвартуется, а вы снимете чехлы с орудий — что ж, дело сделано. Он не сможет, да и не посмеет отвалить.

Каррерас уставился сквозь меня, затем слегка кивнул.

— Полагаю, что бесполезно убеждать вас, Картер, стать моим… скажем, лейтенантом?

— Достаточно будет переправить меня в целости и сохранности на борт «Тикондероги». Никакой иной благодарности мне не требуется.

— Это будет сделано, — он взглянул на часы. — Не пройдет и трех часов, как здесь появятся шесть членов вашей команды с носилками и переправят вас, капитана и боцмана на «Тикондерогу».

Каррерас вышел. Я окинул взглядом лазарет. Буллен и Макдональд лежали в кроватях, Сьюзен и Марстон стояли, завернувшись в одеяла, у двери в амбулаторию. Все они смотрели на меня, и выражение их лиц было, мягко говоря, весьма неодобрительным.

Тишину, воцарившуюся на неподобающее случаю долгое время, прервал неожиданно ясным и строгим голосом Буллен.

— Каррерас совершил пиратский акт единожды и готов совершить во второй раз. Таким образом, он окончательно зарекомендовал себя врагом Англии и королевы. На вас ложится обвинение в помощи врагу и прямая ответственность за потерю ста пятидесяти миллионов долларов золотом. Я сниму показания у всех присутствующих здесь свидетелей, как только мы окажемся на борту «Тикондероги». — Я не мог винить старика в чем бы то ни было. Он по-прежнему свято верил обещанию Каррераса о нашем благополучном устройстве. С его точки зрения, я просто облегчал до предела задачу Каррераса. Но время просвещать его еще не настало.

— Послушайте, — взмолился я, — не слишком ли сурово? Ладно, пусть пособничество, пусть соучастие, пусть даже подстрекательство, но к чему эта ерунда об измене?

— Зачем вы это сделали? — Сьюзен Бересфорд недоумевающе покачала головой. — Зачем вы сделали это? Помогали ему, чтобы спасти собственную шею. — К сожалению, время просвещать ее было также еще впереди. Ни она, ни Буллен не обладали достаточными актерскими способностями, чтобы сыграть утром свою роль, зная всю правду.

— И это, пожалуй, слишком сурово, — запротестовал я. — Еще несколько часов назад вы сами больше всех хотели убраться с «Кампари». А теперь…

— Я не хотела сделать это таким образом. Не подозревала, что у «Тикондероги» есть такой шанс спастись.

— Не хочу в это верить, Джон, — торжественно заявил Марстон. — Просто не желаю в это верить.

— Легко вам всем разговаривать, — огрызнулся я. — У вас у всех семьи. А у меня никого, кроме себя, нет. Можно ли меня винить в том, что забочусь о своем единственном родственнике?

Никто не попытался оспорить этот шедевр логического умозаключения. Я оглядел их всех по очереди, и все они один за другим — Сьюзен, Марстон, Буллен — отвернулись, даже не пытаясь скрыть выражения лиц. А затем отвернулся и Макдональд, но сначала все же успел незаметно подмигнуть мне левым глазом.

Я же расслабился и попытался заснуть. Никто не поинтересовался, как для меня прошла ночь.

Глава 12

Суббота. 6.00-7.00.

Когда я проснулся, все так же болели окоченевшие руки и ноги, я все так же дрожал. Но из мрачных глубин беспокойного сна меня поднял не холод, не боль и не озноб. Шум, скрип, скрежет металла по всей длине «Кампари», как будто корабль с каждым качком все дальше врезался в глубину айсберга. По медленному, вялому, безжизненному покачиванию я определил, что стабилизаторы не работали. «Кампари» лежал в дрейфе.

— Итак, мистер, — скрипучим голосом сказал Буллен, — ваш план сработал, черт бы вас подрал. Поздравляю. «Тикондерога» пришвартовалась.

— Так точно, — подтвердил Макдональд, — пришвартована к нам бортом.

— В такую погоду? — я сморщился, услышав, как скрежещут трущиеся борта кораблей при качке. — Всю краску сдерет. Наш приятель взбесился.

— Он просто спешит, — объяснил Макдональд. — Я слышу, что работает грузовая стрела на корме. Он уже начал перегрузку.

— На корме? — я не смог скрыть возбуждения в голосе, и все с неожиданным любопытством посмотрели на меня. — На корме? Вы уверены?

— Уверен, сэр.

— А как мы пришвартованы, нос к носу, корма к корме или наоборот?

— Без понятия, — оба они с Булленом весьма сурово смотрели на меня, но я знал, что суровость одного из них напускная. — А какое это имеет значение, мистер Картер? — он чертовски хорошо знал, какое значение это имеет.

— Никакого, — безразлично буркнул я. Какое там значение, всего-то сто пятьдесят миллионов долларов, о чем тут говорить.

— Где мисс Бересфорд? — спросил я у Марстона.

— С родителями, — коротко сообщил он. — Упаковывает вещи. Ваш добрейший друг Каррерас разрешил каждому пассажиру взять с собой по чемодану. Он говорит, что остальные манатки можно будет получить в свое время, если только кому-нибудь удастся найти «Кампари» после того, как он его бросит.

Еще один типичный образец тщательного обдумывания Каррерасом всех своих действий. Разрешив им взять с собой немного одежды и пообещав возвращение в будущем всего остального, он рассеял последние остатки сомнений у самых подозрительных, показал полную беспочвенность мысли о том, что его намерения относительно пассажиров и команды не такие уж возвышенные и благородные.

Зазвонил телефон. Марстон поднял трубку и, выслушав некое сообщение, повесил ее.

— Через пять минут прибудут носилки, — возвестил он.

— Помогите мне, пожалуйста, одеться, — попросил я. — Белые форменные шорты и белую рубашку.

— Вы… Вы что, встаете? — Марстон был ошеломлен. — А что, если…

— Я встану, оденусь и снова лягу в кровать. Думаете, я совсем рехнулся? Что подумает Каррерас, когда увидит, как человек со сложным переломом бедра шустро скачет по трапу на «Тикондерогу»?

Одевшись, я засунул под повязку на левой ноге отвертку и забрался обратно в постель. Тут же явилась команда с носилками, нас троих завернули в одеяла, аккуратно положили на носилки, шестеро дюжих молодцов нагнулись, взялись за ручки, и мы тронулись.

Нас несли к корме по пассажирскому коридору. Я уже видел открытую дверь коридора, мягкий свет люминесцентных светильников сменялся серым, холодным светом предрассветного утра. Тут же почувствовал, как инстинктивно напряглись мои мускулы. Через несколько секунд увижу пришвартованную по правому борту «Тикондерогу». Я зажмурился. Как будут стоять корабли: нос к носу или нос к корме? Выиграл я или проиграл? С трудом заставил себя открыть глаза.

Я выиграл. Нос к носу, корма к корме. С носилок много рассмотреть было нельзя, но главное: нос к носу, корма к корме. Это означало, что кормовая стрела «Кампари» разгружает ют «Тикондероги». Посмотрел еще раз, чтобы убедиться. Ошибки не было. Нос к носу, корма к корме. Я ощутил то, что испытывает человек, выигравший миллион долларов. Сто миллионов долларов. «Тикондерога», большая грузовая посудина, темно-голубая с красной трубой, была почти такого же размера, что и «Кампари». Что еще более важно, грузовые палубы обоих кораблей находились практически на одном уровне — и перегрузка контейнеров, и переход людей облегчались до предела. Я насчитал уже восемь контейнеров на юте «Кампари», еще дюжина дожидалась своей очереди.

С переходом людей дело обстояло еще успешнее. Насколько я мог судить, все пассажиры и по меньшей мере половина команды «Кампари» уже находились на палубе «Тикондероги». Люди стояли спокойно, делая лишь тот минимум движений, который был необходим для сохранения равновесия на качающейся палубе. В немалой степени этому спокойствию способствовали два твердолобых детины в зеленой пятнистой униформе с автоматами наизготовку. Третий охранник был приставлен к двум морякам с «Тикондероги», стоявшим на страховке около борта у снятого леера в том месте, где при сближении кораблей перепрыгивали с борта на борт люди. Еще двое следили за моряками, цеплявшими стропы на перегружаемые контейнеры. С того места, где я находился, видно было еще четырех патрульных — а возможно их было и больше — на палубе «Тикондероги» и четверых на юте «Кампари». Несмотря на то, что в основном они были одеты в пятнистую зеленую униформу, это не делало их похожими на солдат. Все они казались на одно лицо: тупые, нерассуждающие убийцы, порочные и жестокие. Надо отдать должное Каррерасу — подбор его головорезов был произведен исключительно удачно, если, конечно, не принимать во внимание эстетические критерии. По низкому небу к неразличимому вдали горизонту неслись лохматые облака. Ветер дул по-прежнему сильно, но теперь уже с веста, а дождь почти прекратился. В воздухе висела лишь мелкая водяная пыль, не столько видимая, сколько ощущаемая. Видимость была неважная, но достаточная, чтобы разглядеть, что поблизости нет ни единого корабля. Да и радар, конечно, работал постоянно. Но, очевидно, видимость была не настолько хорошей, чтобы Каррерас смог заметить три троса, по-прежнему привязанных к леерной стойке у левого борта. Я же видел их совершенно ясно. Мне они показались толщиной с канаты Бруклинского моста.

Но Каррерасу, как я теперь разглядел, было не до глазенья по сторонам. Он взял на себя руководство перегрузкой контейнеров, торопил своих людей и моряков с «Тикондероги», кричал на них, подбадривал, подгонял своей бешеной энергией и безжалостной к себе и другим страстностью, которые так не вязались с его обычной невозмутимостью. Конечно, его беспокойство о том, как бы не появился какой-нибудь корабль, вполне понятно и все же… И вдруг я понял, чем объясняется его отчаянная спешка: я посмотрел на часы.

Было уже десять минут седьмого. Десять минут седьмого! Из того, что я усвоил из составленного с моей помощью расписания перегрузки, и судя по утреннему полумраку, я предполагал, что сейчас что-то между пятью и шестью. Я проверил еще раз. Ошибки не было. Шесть десять. Конечно, Каррерас мечтал скрыться за горизонтом до взрыва «Твистера». Так он до некоторой степени обезопасил бы себя от вспышки и радиации, но кому известно, какой высоты волну вызовет подводный ядерный взрыв такой мощности? А «Твистер» обещал взорваться через пятьдесят минут. Поспешность была вполне объяснима. Интересно, что его так задержало? Возможно, запоздала «Тикондерога», или заманивание в ловушку продолжалось дольше, чем Каррерас предполагал. Хотя в данный момент все это было уже не важно. Каррерас дал сигнал перетаскивать носилки. Я стоял первым на очереди.

Иллюзий относительно безопасности этого последнего броска не было. Один неверный шаг любого из носильщиков в момент, когда борта кораблей сходятся, и от меня останется лишь мокрое пятно площадью в сотню квадратных футов на обшивке. Но ловкие ребята, по всему судя, думали о том же и не оступились. Спустя минуту были перенесены и обе оставшиеся пары носилок. Нас положили на юте, рядом с пассажирами и командой. В стороне, тесной группой, под охраной собственных сторожей, стояли несколько офицеров и десяток моряков из команды «Тикондероги». Один из них, высокий, худой, сердитый человек, лет пятидесяти на вид, с четырьмя золотыми нашивками капитана на рукаве, держал в руках бланк радиограммы и разговаривал с нашим старшим механиком Макилроем и Каммингсом. Макилрой, проигнорировав угрожающе поднявшийся ствол автомата, подвел его к нашим носилкам.

— Слава богу, вы все живы, — тихо сказал Макилрой. — В последний раз, когда вас троих видел, я и гнутого пенса не поставил бы на то, что вы выкарабкаетесь. Это капитан Брейс с «Тикондероги». Капитан Брейс. Капитан Буллен. Старший помощник Картер.

— Рад познакомиться, сэр, — хрипло прошептал Буллен, — да лучше бы не при этих проклятых обстоятельствах, — вне всякого сомнения, старик находился на пути к выздоровлению. — Про мистера Картера пока не будем, мистер Макилрой. Я намереваюсь предъявить ему обвинение в оказании по собственной инициативе незаконной помощи этому выродку Каррерасу. — Принимая во внимание тот факт, что я спас ему жизнь, запретив доктору Марстону его оперировать, он мог проявить и чуть больше благодарности.

— Джонни Картер? — Макилрой явно не мог поверить. — Это невозможно!

— Доказательства представлю, — мрачно заявил Буллен. Он взглянул на капитана Брейса. — Я ожидал, что вы, зная, с каким грузом идете, постараетесь избежать перехвата. Что такое эти пушки, в конце концов? Но вы этого не сделали. Вы ответили на SOS, не так ли? Сигналы бедствия, ракеты, крики о помощи, сообщения, что тонут из-за повреждений от урагана, в общем: подойдите и снимите нас, бедных. Я правильно излагаю, капитан?

— Я мог уйти от него, мог перехитрить его маневром, — с горечью поделился Брейс. И с неожиданным любопытством: — А вам откуда все это известно?

— Потому что я собственными ушами слышал, как мой старший помощник излагал ему весь этот хитроумный план. Я и вам частично ответил, Макилрой, — он без особого восхищения посмотрел на меня, затем снова на Макилроя. — Пусть меня отнесут поближе к переборке. Мне здесь неудобно. Брошенный мною взгляд оскорбленной добродетели отскочил от него, как теннисный мяч от туго натянутой ракетки. Его носилки отодвинули, и я остался в одиночестве впереди всей группы. Минуты три лежал так, наблюдая за перегрузкой. Контейнер в минуту; даже когда лопнул и заменялся один из канатов, соединявших корабли, работа не сбилась со своего четкого ритма. Десять минут максимум, и все будет закончено.

Чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся. Около носилок стоял Джулиус Бересфорд.

— И не думал, что снова вас увижу, мистер Картер, — приветливо обратился он ко мне. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем выгляжу, — соврал я.

— А почему вас тут оставили одного? — полюбопытствовал он.

— Просто начинается моя принудительная изоляция. Капитан Буллен убежден, что я оказал Каррерасу противозаконную помощь или содействие, как это у юристов говорится. Капитан мною сильно недоволен.

— Ерунда.

— Он сам слышал, как я это делал.

— Пусть вас не волнует, что он там слышал. Что бы это ни было на самом деле, он не мог слышать того, что ему показалось. Я сам совершаю не меньше ошибок, чем средний, заурядный человек, а может и больше, но я никогда не ошибаюсь в людях. И поэтому, мой друг, не могу даже выразить, как я доволен, как я рад. Неудачные, конечно, время и место я нашел, но тем не менее примите мои самые сердечные поздравления. Моя жена, смею вас заверить, думает по этому поводу то же самое.

Он отвлекал полностью все мое внимание. Один из контейнеров угрожающе раскачивался в стропах. Упади он на палубу, откройся его содержимое, и мгновенно для любого из нас понятие будущего становилось чистой абстракцией. Лучше об этом и не думать, забить голову чем-нибудь другим, хотя бы, например, сосредоточиться на болтовне Джулиуса Бересфорда.

— Прошу прощения.

— Я о работе в моем нефтяном порту в Шотландии, — он улыбнулся не то моему тугодумию, не то ввиду этой радостной перспективы. — Вы помните? Очень рад, что вы собираетесь принять мое предложение. И еще вдвое больше рад за вас и Сьюзен. Сами понимаете, за ней всю жизнь увивалась свора охочих до денег бездельников, но я ей всегда повторял, что, когда настанет день и она встретит человека, которому будет наплевать на ее доллары, я не встану на ее пути, пусть даже он окажется бродягой. А вы, вроде, не бродяга.

— Нефтяной порт? Я и Сьюзен? — я заморгал глазами. — Вы что, сэр?

— Как это я не догадался, как это я не догадался, — его радостный смех точнее следовало назвать гоготом. — Узнаю свою дочь. Даже не соизволила вам об этом сказать. Ну, мать ей задаст.

— Когда она вам это сказала? — вежливо осведомился я. Когда я видел ее в последний раз, в четверть третьего ночи, ее отношение ко мне было весьма и весьма далеким от обожания.

— Вчера днем. — То есть прежде, чем предложить работу мне. — Но она еще сама вам скажет, она скажет вам сама, мой мальчик.

— Ничего я ему не скажу. — Не знаю, сколько времени она уже стояла рядом, но факт остается фактом, она была здесь, грозный голос под стать грозному взгляду. — И никогда не скажу. Я просто сошла с ума. Мне стыдно за себя, что могла такое вообразить. Я его слышала, папа. Я была вместе со всеми в лазарете этой ночью и сама слышала, как он объяснял Каррерасу, что наилучший способ остановить «Тикондерогу»…

Долгий пронзительный свисток прервал, к моему облегчению, драматическую историю позорной трусости Картера. Тут же изо всех уголков «Тикондероги» начали появляться вооруженные люди в зеленом, несшие охрану мостика и машинного отделения во время перегрузки, которая теперь успешно завершалась последним контейнером. Двое из парней с автоматами были одеты в голубую форму торгового флота. Это, вероятно были подсаженные Каррерасом на «Тикондерогу» радисты. Я взглянул на часы. Шесть двадцать пять. Каррерас закруглился довольно быстро.

А теперь и сам он перепрыгнул через борт на «Тикондерогу». Он что-то сказал капитану Брейсу. Слов я не расслышал, но видел, как стоявший с угрюмым лицом Брейс мрачно качал головой. Каррерас договаривался насчет гробов. На обратном пути он задержался около меня.

— Как видите, Мигель Каррерас держит свое слово. Пересадка закончена без происшествий, — он посмотрел на часы. — Мне по-прежнему нужен лейтенант.

— Прощайте, Каррерас.

Он кивнул, повернулся и направился к своим людям, уже перетаскивавшим гробы на ют «Тикондероги». Они обращались с ними крайне почтительно, с деликатностью, которая явно говорила о том, что они знакомы с их содержимым. Гробы я сразу даже и не признал. Как великий актер уделяет внимание самым мельчайшим деталям роли, так и Каррерас не удержался от последнего штриха — задрапировал гробы тремя звезднополосатыми флагами. Будучи некоторым образом знаком с Каррерасом, я был совершенно уверен, что эти флаги он таскал с собой с самого начала.

Капитан Брейс наклонился, приподнял угол флага на ближайшем к нему гробу и взглянул на бронзовую табличку с именем сенатора Хоскинса. Я услышал чей-то судорожный вздох, увидел, как Сьюзен Бересфорд, прижав руку ко рту, рассматривает эту же табличку широко распахнутыми глазами, вспомнил, что ей неоткуда было узнать о перемене содержимого этого ящика, протянул руку и ухватил ее за лодыжку. Ухватил весьма крепко.

— Спокойнее, — грозно пробормотал я, — и закройте, ради бога, рот!

Она меня услышала. И закрыла-таки рот. Папаша ее тоже меня услышал, но и бровью не повел, что стоило ему, видно, немало усилий ввиду нелюбезности моего тона и тягостного для отцовских глаз зрелища чьей-то грязной лапы на ноге дочери. К счастью, для мультимиллионера способность не выражать открыто свои эмоции является жизненно необходимым качеством. Последние люди Каррераса удалились. И сам он вместе с ними. Он не стал терять времени на пожелание нам счастливого пути, а просто приказал рубить канаты и поспешно взбежал на мостик. Спустя минуту «Кампари» уже взял курс на восток, показав нам свою беспорядочно заставленную контейнерами корму.

— Итак, — нарушил мертвую тишину Буллен, — вот он уходит, убийца. На моем корабле, будь он проклят!

— Далеко он не уйдет, — уточнил я. — Полчаса ходу, не больше. Капитан Брейс, я вам советую…

— Как-нибудь обойдемся без ваших советов, мистер, — исполненный гнева голос Буллена стал похож на щелканье заржавленной мышеловки, глаза только что молнии не метали.

— Это срочно, сэр. Необходимо, чтобы капитан Брейс…

— Я отдал вам приказ, мистер Картер. Вы обязаны его выполнить.

— Да успокойтесь вы, наконец, капитан Буллен, — почтительное раздражение, но раздражения больше, чем почтения.

— Я думаю, вам стоит его выслушать, сэр, — встрял в разговор боцман, немало этим смущенный. — Ведь мистер Картер ночью не так просто по палубе прогуливался, если я, конечно, не ошибаюсь.

— Спасибо, боцман, — я снова повернулся к капитану Брейсу. — Позвоните вахтенному офицеру. Курс — вест, полный вперед. Виноват, самый полный. И быстрей, капитан.

Настоятельность моего тона наконец подействовала. Для человека, только что потерявшего сто пятьдесят миллионов долларов, капитан Брейс действовал на удивление решительно и без предубеждения к тому, кто явился причиной этой потери. Он бросил несколько слов стоявшему рядом младшему офицеру, затем повернулся ко мне и свысока, изучающе меня осмотрел.

— Ваши аргументы, сэр?

— В трюме номер четыре «Кампари» увозит атомную бомбу с тикающим часовым механизмом. «Твистер» — новое оружие, которое стащили у американцев неделю или около того назад. — Взгляд на вытянувшиеся, недоверчивые физиономии слушателей показал, что они отлично знали, о чем идет речь, но столь же ясно было, что они не могли в это поверить. — «Твистер»…

— Атомную бомбу? — Брейс как-то сразу охрип и заговорил неожиданно громко. — Что за вздор?

— Может, вы все-таки выслушаете? Мисс Бересфорд, я говорю правду?

— Вы говорите правду, — голос Сьюзен прерывался, как завороженная, она не сводила глаз с того гроба. — Я видела его, капитан. Но…

— Достаточно, — прервал я. — Итак, бомба на боевом взводе. Должна взорваться через, — я взглянул на часы, — двадцать пять минут. Каррерас тоже знает время взрыва. Именно поэтому он и улепетывает на такой умопомрачительной скорости. Он воображает, что «Твистер» у нас на борту. И именно по этой же причине я так тороплюсь в противоположном направлении: знаю, что он не здесь.

— Но ведь он здесь! — воскликнула Сьюзен. — Здесь, вы сами знаете, что здесь. Этот гроб! Вот он!

— Вы ошибаетесь, мисс Бересфорд. «Тикондерога» двинулась с места.

Вибрация стремительно набиравшего обороты гребного вала ощущалась сквозь палубу противной дрожью. Зная, что мы по-прежнему на виду у Каррераса, я не хотел торопить события и поэтому еще секунд десять-пятнадцать спокойно лежал на носилках, в то время как сорок пар расширившихся от ужаса глаз ели покрытые флагами гробы. Затем корма «Тикондероги» повернулась к востоку, загородив «Кампари». Я откинул одеяло, сорвал с ноги верхнюю повязку и шину, нашел припрятанную отвертку и неуклюже поднялся на одеревеневшие ноги. На пассажиров и команду, свято веривших, что у старшего помощника Картера сложный перелом бедра, это произвело эффект, мягко говоря, поразительный, но у меня совсем не было времени этим эффектом насладиться. Я заковылял к ближайшему гробу и содрал с него флаг. — Мистер Картер, — капитан Брейс был уже рядом со мной, — как вы осмелились? Пусть Каррерас и преступник, но он сказал мне, что сенатор Хоскинс…

— Ха-ха, — развеселился я. Ручкой отвертки я отстучал три коротких двойных удара в крышку гроба — изнутри донеслось три удара в ответ. Я оглядел сомкнувшееся вокруг кольцо зрителей. Жаль, что сцена эта не была запечатлена на пленке — выражение их лиц заслуживали увековечения.

— Замечательная способность к реанимации у этих американских сенаторов, — поделился я с капитаном Брейсом. — Даже из гроба рвутся наружу. Сейчас сами увидите.

На этот раз крышку я сумел снять всего за две минуты. В этом деле, как и во всяком другом, практика — великая вещь. Доктор Слингсби Кэролайн был совершенно так же бледен, как и все виденные мною до этого случая покойники. Да и вообще выглядел он неважно — до смерти перепуганным. Я не мог поставить это ему в вину. Существует много оригинальных способов довести человека до ручки, но, по моему мнению, посадить человека в гроб и на пять часов завинтить крышку — один из самых изысканных. Доктор Кэролайн окончательно дойти до ручки еще не успел, но немало продвинулся в этом направлении, судя по широко открытому рту и выпученным глазам. Он дрожал, как лопнувшая пружина от дивана, и практически не мог связно говорить. Наверняка, мой стук показался ему прелестнейшей музыкой, когда-либо ласкавшей человеческое ухо.

Я предоставил возможность своему окружению оказать помощь бедняге, а сам направился к следующему гробу. То ли шурупы на этом были туже, то ли я ослаб, но во всяком случае успехи мои здесь были значительно скромнее, и я отнюдь не огорчился, когда дородный моряк из команды «Тикондероги» взял у меня отвертку. Я посмотрел на часы. Без семнадцати семь.

— А в этом что, мистер Картер? — Выражение лица капитана Брейса, снова оказавшегося около меня, ясно говорило о том, что он уже оставил всякие попытки осмыслить происходящее. Что, впрочем, было только разумно с его стороны.

— Обычная взрывчатка с часовым механизмом. Я думаю, это на случай, если не сработает механизм «Твистера». Откровенно говоря, сам точно не знаю. Важен факт, что одна эта штука самостоятельно может потопить «Тикондерогу».

— А, может, ее просто надо выбросить за борт? — обеспокоенно спросил он.

— Ненадежно, сэр. Она может взорваться от удара о воду и проделать у вас в борту небольшую дырку. Ручаюсь, что грузовик в нее въедет спокойно… Кстати, пошлите кого-нибудь снимать крышку с третьего.

Я снова посмотрел на часы. Без пятнадцати семь. «Кампари» уже превратился в смутное пятнышко на проясняющемся горизонте. До него было, пожалуй, около шести-семи миль на восток. Приличная дистанция, но далеко не достаточная.

Со второго гроба слетела крышка. Я снял одеяла, нашел часовой механизм и два тоненьких проводка к взрывателю и осторожно перерезал их ножом, сперва один, потом другой. Для перестраховки вынул и часовой механизм, и взрыватель и выбросил их за борт. Спустя две минуты аналогичным образом обезвредил адскую машину в третьем гробу и оглядел палубу. Имей окружающие меня люди хоть каплю здравого смысла, вокруг меня должно было бы быть так же пусто, как в конторе спустя минуту после окончания рабочего дня. Но никто из них даже не тронулся с места.

— Мистер Картер, — сурово изрек Буллен и замолчал, разглядывая меня. — Я считаю, что вы, возможно, должны дать нам некоторые объяснения. Это дело с доктором Кэролайном, эти гробы, превращения, наконец. Искомое я выдал ему в весьма сжатом виде, окруженный толпой жадно внимающих слушателей. Когда закончил, он подытожил:

— И, кроме того, я считаю, что, возможно, должен вам принести некоторые извинения. — С раскаянием он явно не перебарщивал. — Но я никак не могу выбросить из головы мысль о «Твистере», о «Твистере» и о «Кампари». Это был хороший корабль, мистер. Знаю, черт возьми, что Каррерас чудовище, негодяй, окруженный шайкой головорезов. Но действительно ли это был для вас единственный выход? Приговорить их всех к смерти? Сорок жизней на вашей совести.

— Это все же лучше, чем сто пятьдесят жизней на том, что заменяет совесть Каррерасу, — угрюмо сказал Джулиус Бересфорд. — А так бы и случилось, если бы не вмешался наш друг.

— Ничего нельзя было сделать, — объяснил я Буллену. — «Твистер» поставлен на боевой взвод. Разрядить его можно только ключом. Ключ у Каррераса. Единственный способ обезвредить бомбу — попросить Каррераса отключить механизм. Если бы это ему сказали до того, как он перебрался на «Кампари», он, естественно, разрядил бы бомбу. А затем он убил бы всех, кто остался на «Тикондероге». Могу поспорить на что угодно — последняя инструкция хунты звучала примерно так: живых свидетелей остаться не должно.

— Но и сейчас еще не поздно, — настаивал Буллен. На Каррераса ему было глубоко наплевать, но «Кампари» он любил. — Теперь, когда мы легли на курс, он уже не сможет взять нас на абордаж и перестрелять, даже если предположить, что он станет нас догонять. Управляемый опытным моряком корабль всегда может уклониться от снарядов этих бандитов.

— Минутку, сэр, — прервал его я. — А как мы его предупредим?

— По радио, мистер, по радио! Осталось еще шесть минут. Передайте радиограмму.

— Передатчики «Тикондероги» вам не помогут, — устало объяснил я. — Их разбили так, что не починишь.

— Что? — капитан Брейс схватил меня за руку. — Как разбили? А вы откуда знаете?

— Думайте головой, — раздраженно предложил я. — Вашим подставным радистам, конечно, был отдан приказ испортить перед уходом передатчики. Неужели вы думаете, что Каррерас мог допустить, чтобы вы начали отстукивать 805, как только отвалите от «Кампари»?

— Мне это и в голову не пришло, — Брейс озадаченно покачал головой и обратился к молодому офицеру: — К телефону. Вы слышали? Проверить! Проверка отняла не больше полминуты. Молодой человек вернулся хмурый.

— Он прав, сэр. Совершенно разбиты.

— Наш друг Каррерас, — пробормотал я, — сам подписал себе приговор.

Через две секунды, на пять минут раньше расписания, «Кампари» перестал существовать. Он был от нас по меньшей мере в тринадцати милях, совсем уже скрылся за горизонтом, между нами лежала высокая корма «Тикондероги», и все же ослепительная бело-голубая вспышка больно ударила нам по глазам с силой десяти полуденных солнц, залив на мгновение «Тикондерогу» ярким белым светом и придав по контрасту теням неправдоподобно густой черный цвет, как будто кто-то включил в нескольких метрах от нас исполинский прожектор. Это убийственное сияние длилось какие-то доли секунды, но и погаснув, надолго отпечаталось в глазах его невольных зрителей. На смену ему пришла прямая вертикальная полоса красного, сверкающего огня, вонзившаяся в тучу, прорезавшая небо на горизонте. Вслед за ней поднялся белый столб кипящей воды и пара. Он медленно возносился над поверхностью моря, неправдоподобно, до жути медленно добрался почти до тучи и так же медленно начал опадать. То немногое, что осталось от развеянного по ветру «Кампари», крутилось где-то внутри этого гигантского смерча. От «Кампари» и от Каррераса.

От зарождения до угасания смерча прошло не меньше минуты, и только спустя несколько секунд после того, как он исчез, и горизонт на востоке прояснился, до нас долетел первый оглушительный раскат грома, а за ним грозный рев взрыва. Затем снова наступила тишина, глубокая и нерушимая.

— Что ж, доктор Кэролайн, — попытался я завязать разговор, — по крайней мере, вы должны быть удовлетворены, что ваша чертова перечница все-таки работает.

Он не поддержал моей инициативы. Да и никто не проронил ни слова. Все ждали волну, но никакой особо выдающейся волны так и не появилось. Спустя минуту или две на нас накатился с востока несущийся с огромной скоростью длинный и пологой вал, прошел под «Тикондерогой» и промчался дальше, качнув корабль с кормы на нос раза три-четыре. Первым из всей компании обрел голос капитан Брейс.

— Вот и все, капитан Буллен. Остался один дым. От вашего корабля и от моих ста пятидесяти миллионов долларов золотом.

— Только от корабля, капитан Брейс, — поправил его я, — только от корабля. Что же касается двадцати обращенных в дым генераторов, то я полагаю, что правительство Соединенных Штатов охотно возместит убытки электротехнической компании «Хармсворт и Холден».

Он горько улыбнулся. Настроение у него было совсем не веселое.

— В этих контейнерах были не генераторы, мистер Картер. Золото для Форт-Нокса. Откуда только этот дьявол Каррерас…

— Вы уверены, что в этих контейнерах было золото? — вмешался я.

— Конечно. Вернее, я просто знал, что оно у нас на борту. Но с маркировкой контейнеров произошла ошибка. Все эта проклятая секретность — одна рука не знает, что делает другая. По моему манифесту с золотом были передние двадцать контейнеров на верхней палубе, но вчера Адмиралтейство радиограммой уведомило меня об ошибке. Точнее говоря, оно уведомило этих негодяев-радистов. Они, конечно, мне ничего не показали. А Каррерасу тут же сообщили и первым делом, как он взял нас на абордаж, принесли ему бланк радиограммы в качестве доказательства. Он отдал его мне на память, — с горечью добавил он, протягивая мне листок бумаги. — Хотите посмотреть?

— Нет необходимости. Я и так могу слово в слово сказать, что там написано: «СРОЧНАЯ ВНЕОЧЕРЕДНАЯ ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ. ПОЛУЧЕНИЕ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ КАПИТАНУ ТИКОНДЕРОГИ: СЕРЬЕЗНАЯ ОШИБКА В ГРУЗОВОМ МАНИФЕСТЕ: СПЕЦГРУЗ НАХОДИТСЯ НЕ В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА НОСОВОЙ ПАЛУБЕ С МАРКИРОВКОЙ „ТУРБИНА НЭШВИЛЛ ТЕННЕССИ“, А В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА КОРМОВОЙ ПАЛУБЕ С МАРКИРОВКОЙ „ГЕНЕРАТОРЫ ОАК РИДЖ ТЕННЕССИ“: В СЛУЧАЕ ВСТРЕЧИ С УРАГАНОМ ГРУЗ НА КОРМОВОЙ ПАЛУБЕ СПАСАТЬ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ: ОТ МИНИСТЕРСТВА ТРАНСПОРТА ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА МОРСКИХ ПЕРЕВОЗОК»

Брейс в недоумении уставился на меня.

— Откуда, черт возьми…

— У Мигеля Каррераса в каюте тоже был манифест, — объяснил я. — Помеченный, причем совершенно правильно, точно так же, как и ваш. Я его видел. Эта радиограмма пришла не из Лондона. Она пришла от меня. Я послал ее из радиорубки «Кампари» сегодня в два часа ночи.

Воцарилась тишина и довольно надолго. Как и следовало ожидать, нарушила ее в конце концов Сьюзен Бересфорд. Она подошла к носилкам Буллена, посмотрела на него сверху вниз и торжественно заявила:

— Капитан Буллен, мне кажется, что мы оба должны принести мистеру Картеру самые глубокие извинения.

— Мне тоже так кажется, мисс Бересфорд. Действительно придется. — Он попытался откашляться, но у него ничего не вышло. — Но вспомните, что он велел мне заткнуться. Мне, своему капитану! Вы это слышали?

— Это ерунда, — успокоила его она. — Вы всего лишь его капитан. Он и мне велел заткнуться, а я его невеста. В будущем месяце у нас свадьба.

— Его невеста? В будущем месяце свадьба? — невзирая на боль, капитан Буллен приподнялся на локте, недоумевающе оглядел нас по очереди и снова тяжело откинулся на носилки. — Будь я проклят! Первый раз об этом слышу.

— Мистер Картер тоже до сих пор об этом не слышал, — призналась она.

— Но сейчас-то он все-таки услышал.

Золотые Ворота

Алистер Маклин

Глава 1

Предстоящую операцию надлежало спланировать и провести с максимальной тщательностью. Если не по масштабам, то по проработке деталей и четкости выполнения она должна была сравняться чуть ли не с высадкой союзников в Европе во время Второй мировой войны. Подготовку следовало осуществить в глубокой тайне. Все случайности предполагалось исключить на стадии планирования. Участники операции должны были довести свои действия до автоматизма. Особое значение придавалось вере в успех, независимо от непредвиденных отклонений от первоначального плана.

Руководил операцией тридцативосьмилетний Питер Брэнсон, темноволосый мужчина крепкого телосложения, ростом немногим менее шести футов, с приятными чертами лица и неизменной улыбкой, правда, не отражавшейся в его холодных голубых глазах.

Брэнсон и одиннадцать членов его команды собрались в заброшенном гараже на берегу озера Мерсед, расположенного на полпути между Сан-Франциско и Дейли-Сити. Все экипированы в форму полицейских, хотя к полиции не имели никакого отношения.

В этом гараже стояла единственная машина — огромный сверкающий автобус. Верхняя его половина, кроме стоек из нержавеющей стали, была выполнена из затемненного стекла. Внутри машины отсутствовали привычные автобусные сиденья. Вместо них к полу было прикручено множество вращающихся кресел с подлокотниками, вроде тех, что устанавливают в самолетах, и индивидуальными выдвигающимися столиками. В глубине машины располагались крошечная комнатка с умывальником и бар с отличным набором напитков. В самом конце автобуса, у задней дверцы, находились кресло и столик наблюдателя. Сейчас, когда крышка пола возле стола была поднята, просматривалось просторное багажное отделение, уже заполненное почти до отказа. Вместительный багажник размером семь на семь футов оказался забит не чемоданами, а разнообразным оборудованием. Здесь были два электрических генератора, работающих на бензине, пара двадцатидюймовых прожекторов и несколько штук поменьше, а также пара странного вида снарядов на треножнике, несколько автоматов, большой, обитый железом деревянный ящик и несколько ящиков поменьше, тоже деревянных, но с масляными пятнами на крышках. Люди Брэнсона заканчивали погрузку.

Питер, представившийся посредником миллионера, захотевшего остаться неизвестным, приобрел свой автобус у фирмы-производителя, которая в соответствии с пожеланием эксцентричного богача выкрасила его в ярко-желтый цвет. Однако, оказавшись в руках Брэнсона, он стал ослепительно белым.

Покупка обошлась Брэнсону в девяносто тысяч долларов, но, если учесть важность операции, в которой машине предстояло участвовать, это была ничтожная сумма.

В Детройте сошли с конвейера еще пять точно таких же автобусов.

Два из них приобрели настоящие миллионеры. Этим машинам, с пандусами для въезда малолитражных автомобилей, было суждено стать роскошными домами на колесах и по пятьдесят недель в году простаивать в специально выстроенных гаражах.

Еще три автобуса купило правительство.

Было раннее утро, заря еще не занялась.

Тем же утром три белых автобуса, ставших собственностью правительства, стояли в одном из гаражей в центре Сан-Франциско. Все раздвигающиеся двери новеньких машин были закрыты и заперты. В углу гаража в шезлонге полулежал мужчина в штатском с обрезом на коленях и крепко спал. Он не проснулся, даже когда в гараже появились двое непрошеных гостей. Он вообще не успел узнать об их прибытии, потому что вдохнул усыпляющего газа из газового пистолета и заснул крепче прежнего. Проснувшись несколько часов спустя, сторож не догадался о том, что произошло в гараже во время его сна, и вряд ли сообщил своему начальству, как долго спал на посту.

Внешне все три автобуса почти ничем не отличались от того, которым владел Брэнсон. На деле один из них был значительно, тонны на две, тяжелее своих собратьев, поскольку на нем стояли пуленепробиваемые стекла, а специальное стекло гораздо тяжелее обычного. К тому же он был насыщен разнообразными предметами роскоши, вполне естественными для машины, которой предстояло возить первое лицо страны.

В президентском автобусе стояли друг против друга два огромных дивана, такие глубокие, мягкие и удобные, что доведись устроиться в них человеку со значительным весом, ему было бы очень трудно без посторонней помощи принять вертикальное положение. Там же располагались и четыре объемистых кресла со столь же опасными характеристиками. Кроме мягкой мебели в автобусе имелось несколько журнальных столиков и блестящих, отделанных золотом цветочных ваз. Пара кранов для воды со льдом была тщательно замаскирована. В глубине салона находились бар и комнатка с умывальником. Солидных размеров холодильник едва вмещал все емкости с разнообразными фруктовыми соками и прохладительными напитками, способными удовлетворить запросы любых почетных гостей президента.

Кроме пассажирского салона в президентском автобусе существовал отсек, отделенный стеклянной перегородкой. Он был оснащен самыми современными средствами связи, которые приводились в действие, как только президент занимал свое место в машине. Говорили, что все эти чудеса микроэлектроники стоили больше, чем сам автобус. Кроме радиотелефона, по которому можно было связаться с любой точкой земного шара, там хранился стеклянный ящичек, открывавшийся с помощью специального ключа. В нем было пять кнопок разных цветов. Первая из них предназначалось для прямой связи с Белым Домом, вторая — с Пентагоном, третья — со стратегическим авиационным командованием, четвертая — с Москвой, пятая — с Лондоном. Президент мог в любой момент связаться с вооруженными силами, поэтому, где бы он ни находился, к его услугами всегда был телефон, стоило только протянуть руку. В автобусе рядом с президентским креслом стоял еще и местный телефон, связывавший главное лицо страны с центром связи, расположенным в его же автобусе. Однако незнакомцев, вторгшихся в правительственный гараж, интересовал не президентский автобус, а тот, что стоял левее от него. Незваные гости вошли в интересующую их машину через переднюю дверь и тут же сняли металлическую пластину, находившуюся рядом с сиденьем водителя. Один из вошедших посветил в открывшийся проем фонариком. По-видимому, он сразу же нашел то, что искал, потому что тут же взял у своего спутника полиэтиленовый пакет с чем-то похожим на пластилин. К пакету подсоединялся металлический цилиндр длиной около трех дюймов и около дюйма в диаметре. Все это мужчина аккуратно прикрепил липкой лентой к металлической стойке. Движения незнакомца были уверенными — чувствовалось, человек знает, что делает. И в самом деле, худой и бледный Рестон в определенных кругах был известен как большой специалист по взрывам.

Мужчины прошли в конец автобуса, к бару. Рестон сел на стул, открыл дверцу и оглядел бутылки с крепкими напитками. Если сопровождающим президента лицам и предстояло от чего-то страдать, то только не от жажды. Два ряда бутылок были наполнены шотландским виски и бренди всевозможных марок. В шкафчике ниже стойки хранились бутылки с теми же напитками, но нераспечатанные. Рестон решил, что в самое ближайшее время ими вряд ли кто-нибудь заинтересуется, поэтому извлек из гнезд десять бутылок и протянул их своему спутнику. Тот оставил пять из них на стойке, а остальные сунул в матерчатую сумку, которую принес для этой цели.

Покончив с бутылками, спутник протянул Рестону три предмета: небольшой цилиндр, похожий на тот, что был установлен в передней части автобуса, и маленькое устройство, внешне напоминавшее пчелиный улей кубической формы с ребром в два дюйма. Третий предмет, похожий на автомобильный огнетушитель, имел пластмассовую головку. Последние два предмета были соединены с цилиндром несколькими проводами. У «улья» снизу имелась резиновая присоска, но Рестон, не слишком доверяя подобным приспособлениям, извлек из кармана тюбик быстросхватывающего клея, намазал им присоску и тут же прижал ее к задней стенке шкафчика. Примотав липкой лентой к «улью» большой и маленький цилиндры, он поставил в передние гнезда пять бутылок, которые полностью скрыли приклеенные к стенке устройства. Закрыв дверцу и поставив на место стул, Рестон вместе со своим спутником покинул автобус. Сторож безмятежно спал. Незваные гости вышли так же, как и вошли, — через боковую дверь гаража, которую они аккуратно заперли за собой. Рестон достал радиотелефон.

— Вызываю «Пи один»!

В гараже, расположенном севернее Дейли-Сити, его голос, усиленный динамиком, прозвучал очень четко.

— "Пи один" слушает. Как дела? — откликнулся Брэнсон.

— Все в порядке!

— Отлично! — в голосе Питера не было особой радости, хотя он не сомневался, что после шести недель подготовки все пройдет без сучка, без задоринки.

— Вы оба, ты и Мак, возвращайтесь на квартиру и ждите.

Джонсон и Брэдли были очень похожи — оба симпатичные, молодые, обоим чуть больше тридцати лет, светловолосые и одинакового телосложения.

Двум обитателям гостиничного номера, неожиданно разбуженным в своих постелях, они показались на удивление похожими. Приподнявшись на кроватях, молодые люди с удивлением и яростью смотрели на незнакомцев.

— Кто вы такие и что здесь делаете, черт возьми? — сердито спросил один из разбуженных.

— Будьте любезны не кричать и выбирать выражения! — посоветовал ему Джонсон. — Офицеру военно-воздушных сил это не к лицу! Кто мы такие — совершенно не важно. А здесь мы потому, что нам необходимо переодеться, — он посмотрел на свою «беретту», которую держал в руке, и указательным пальцем левой руки потрогал предохранитель. — Думаю, не нужно объяснять, что это такое?

Объяснения и в самом деле были излишни. В уверенных действиях Джонсона и Брэдли чувствовался такой профессионализм, что у обитателей номера онемели языки и пропало всякое желание действовать.

Пока Джонсон стоял, направив пистолет на обитателей номера, Брэдли открыл принесенный с собой чемодан и достал из него длинную тонкую веревку. Он так быстро и ловко связал ею своих пленников, что никто не усомнился в его солидном опыте в подобных делах. Закончив работу, Брэдли открыл шкаф, достал из него два костюма и протянул один из них товарищу.

— Примерь, подойдет ли тебе!

Обоим подошли не только костюмы, но и фуражки. Джонсона это нисколько не удивило — он знал, как тщательно Брэнсон планирует свои операции, предусматривая все до мелочей.

Брэдли оглядел себя в большом зеркале.

— Надо было остаться законопослушным гражданином — форма лейтенанта военно-воздушных сил мне определенно к лицу. Да и ты в ней неплохо выглядишь, — заметил он, рассматривая своего спутника.

— Зачем вам форма? — поинтересовался один из пленников.

— Дурацкий вопрос! И почему мне всегда казалось, что пилоты умнее?

— Господи! Не хотите ли вы сказать, что...

— Вы не ошиблись. Мы оба летали на «Сикорских» и гораздо больше вас.

— Но форма? Зачем вам чужая форма? Ее нетрудно сшить. Почему бы...

— Вы мне надоели! Конечно, можно было сшить себе форму, но нам нужны документы, которые в ней носят, — Брэдли похлопал себя по карману. — Гм, да здесь ничего нет! Где бумаги?

— Идите к черту! — возмутился второй пленник.

— Герои нынче вышли из моды. Где документы?

— Это секретные документы. Их здесь нет. Мы их положили в сейф менеджера отеля.

— О Господи! Ну зачем все так усложнять! — вздохнул Джонсон. — Вчера вечером в кресле у стойки дежурного сидела хорошенькая девушка в рыжем парике. Вы наверняка ее запомнили.

Связанные переглянулись. Оба явно помнили рыжую девицу.

— Девушка утверждает, что никто из вас ничего не сдавал на хранение, — усмехнулся Джонсон. — Думаю, что красотка не захочет повторить свои слова под присягой, но раз она говорит, что вы ничего не сдавали, так оно и есть. Не делайте глупостей, скажите, где документы, иначе мы заклеим вам рты пластырем и проведем разъяснительную работу. И тогда придется все рассказать. Если и убеждение не поможет, мы просто обыщем комнату, а вы сможете за нами понаблюдать. Конечно, если к тому времени не потеряете сознания.

— Вы собираетесь нас убить?

— На кой черт нам это нужно? — искренне удивился Брэдли.

— Мы сможем вас узнать.

— Вы никогда больше нас не увидите.

— Мы можем узнать девушку.

— После того как она снимет рыжий парик, вы вряд ли ее узнаете, — Брэдли покопался в чемодане и нашел кусачки. — Мы теряем время! Замотай им рты! — решительно заявил он.

Пленники снова переглянулись. Один покачал головой и сокрушенно улыбнулся, другой вздохнул.

— Похоже, сопротивление бесполезно. Не хочу, чтобы мне испортили внешность. Бумаги в кровати, под матрасом.

Достав документы, Джонсон и Брэдли быстро просмотрели содержимое бумажников, вынули из них немногочисленные банкноты и сложили все на столик у кровати.

— Сумасшедшие придурки! — заметил один из пленников.

— Кто знает, может, очень скоро деньги вам будут нужнее, чем нам! — заявил Джонсон и, достав несколько купюр из кителя, сунул их в карман формы, в которой пришел в отель. — Можете воспользоваться нашей одеждой. Нельзя, чтобы военные летчики бегали по городу в полосатых трусах! А теперь все же придется заклеить вам рты! — он потянулся к чемодану.

— Вы сказали… — начал один из пилотов, отчаянно пытаясь сесть на постели.

— Не говорите глупостей! Если бы мы хотели вас убить, то сделали это без помех — пистолеты у нас с глушителями, выстрелов никто не услышит. Просто нельзя допустить, чтобы вы начали орать, как только мы скроемся из виду. Кроме того, не хотелось расстраивать ваших соседей, — объяснил Джонсон и быстро заклеил обоим рты лейкопластырем. — И также не хотелось бы, чтобы вы принялись носиться по номеру, стучать и шуметь. В ближайшие два часа придется вести себя тихо! Так что извините, ребята... — он достал из чемодана баллончик с аэрозолью и брызнул ею в лица летчиков.

Джонсон и Брэдли ушли, повесив снаружи табличку «Не беспокоить!». Джонсон дважды повернул ключ в замке, а затем с помощью кусачек обломил его.

Внизу они подошли к сидевшему за стойкой дежурному, который любезно поздоровался с летчиками.

— Вчера, кажется, дежурили не вы?

— Нет, сэр. Далее дежурным нужно немного поспать, хотя начальство никак не может смириться с этим научно установленным фактом! — молодой человек с любопытством взглянул на Джонсона и Брэдли. — Это вы сегодня сопровождаете президентское стадо?

— Не думаю, что президенту понравилась бы подобная терминология, — улыбнулся Джонсон. — Да, сопровождаем кортеж президента, это не секрет. Вчера вечером мы просили нас разбудить. Просьба была зафиксирована?

— Да, сэр, — дежурный провел ручкой по колонке имен.

— И вот еще что. Мы оставили у себя в комнате кое-какие вещи, которые не положено держать в отеле. Вы не могли бы проследить, чтобы никто не болтался возле нашей двери, пока мы не вернемся?

— Можете положиться на меня! — молодой человек сделал пометку в журнале. — А вы повесили табличку «Не беспокоить!»?

— Это мы сделали.

Джонсон и Брэдли вышли из отеля и остановились у первой же телефонной кабинки. Войдя в нее, Джонсон порылся в чемодане, отыскал радиотелефон и немедленно связался с Брэнсоном, который терпеливо ждал его звонка в заброшенном гараже севернее Дейли-Сити.

— Вызываю «Пи один»!

— "Пи один" слушает!

— У «Пи два» все в порядке!

— Хорошо. Приезжайте сюда.

Солнце уже вставало, когда шестеро мужчин вышли из горной хижины, стоявшей на высоком холме, который возвышался над местечком Сосалито в графстве Марин, к северу от залива Сан-Франциско. Выглядела эта компания не слишком привлекательно — четверо были в комбинезонах, двое — в линялых плащах, снятых с какого-то зазевавшегося пугала. Все сели в помятый «шевроле» и направились в город.

Перед ними открывался потрясающий вид. На юге простирался мост Золотые ворота и возвышались пики небоскребов Сан-Франциско, напоминавшие Манхаттан. На юго-востоке, где небо уже освещалось лучами восходящего солнца, чуть севернее рыбацкого причала, был заметен печально знаменитый остров Алькатрац. В самом конце залива виднелись остров Сокровищ, мост Бей-Бридж и Окленд. На востоке просматривались контуры острова Ангела, самого большого в заливе. К северу от него располагались городки Бельведер и Тибюрон, позади них — залив Сан-Пабло, а дальше уже ничего нельзя было различить.

Немногие города на свете могут похвастаться таким великолепным видом, как тот, что открывается из Сосалито.

Машина направилась к центру городка, миновала ряды безупречно белых яхт и множество ветхих лодочных домиков, свернула в боковую улочку и остановилась. Водитель и сидевший рядом с ним пассажир сняли свои потрепанные плащи. Под ними оказалась форма дорожной полиции.

Водителю, которого звали Жискаром, досталась форма с нашивками сержанта. Это был плотный краснолицый мужчина ростом шесть футов три дюйма. Крепкая фигура, плотно сжатые губы и холодный дерзкий взгляд, делали его воплощением общепринятого представления о крутом полисмене.

В жизни Жискару довелось немало общаться с полицией, но он всегда стремился свести его к минимуму. При всем желании Жискар не смог забыть тех случаев, когда полицейские пытались упечь его за решетку.

Второй пассажир — его звали Паркером — был высоким, худым, с отталкивающей внешностью. За полицейского его мог принять только слепой или близорукий. Судя по его жаргону, в общении с полицией Паркеру везло гораздо меньше, чем его коллеге, и далеко не всегда удавалось избегать тюремной камеры.

Жискар и Паркер свернули за угол и вошли в местный полицейский участок. За стойкой в это время находились двое полицейских, один из которых был молод, другой годился ему в отцы. Оба выглядели усталыми и грустными, как люди, нуждающиеся в хорошем сне, но тем не менее оба были вежливы и любезны.

— Сержант Жискар. Патрульный Паркер, — представил обоих Жискар. Он достал из кармана длинный список. — Вы, должно быть, Махони и Нимитц?

— Да, это мы, — ответил бесхитростный молодой человек с ирландским акцентом. — А откуда вы знаете?

— Просто умею читать, — не очень вежливо ответил Жискар, по натуре человек не слишком любезный. — Как я понимаю, ваш шеф не предупредил никого о нашем приходе. Мы здесь по поводу этой чертовой автоколонны, что должна скоро пройти через наш район. Соответствующие указания получены только сегодня утром, и теперь нам приходится срочно все проверять. А вообще, надо сказать, в полиции Калифорнии полным-полно не только неграмотных, но итугих на ухо полицейских.

— Не могли бы вы сказать, что у нас не так, сержант? — вежливо осведомился Нимитц.

— Да нет, думаю, у вас все в порядке, — Жискар просмотрел список. — Просто нужно уточнить несколько моментов. Когда заступает дневной патруль? Сколько в нем людей? Где патрульные машины? В каком состоянии камеры?

— Это все?

— Все. Даю две минуты. И поторапливайтесь! Нам нужно проверить все участки отсюда до Ричмонда.

— Патруль заступает в восемь часов. В нем восемь человек, вдвое больше обычного. Машины...

— Могу я на них взглянуть?

Нимитц взял ключ и повел гостей в конец квартала. Там он открыл двойные двери гаража, где стояли две патрульные машины, отполированные до блеска, словно выставочные образцы, явно по случаю проезда особо важных персон.

— Где ключи от машины?

— В замке зажигания.

Все трое вернулись в участок. Жискар кивнул на входную дверь.

— А ключи от участка?

Молодой человек удивленно посмотрел на сержанта.

— Я знаю, что обычно участок не запирается, но вдруг понадобится срочно покинуть здание. Вы же не оставите дверь открытой?

— Понимаю, — Нимитц махнул в сторону доски с ключами.

— Теперь проверим камеры.

Молодой полицейский взял ключи и повел гостей осматривать камеры. Они прошли по коридору и свернули за угол, где их не могли видеть случайные посетители участка. Нимитц вошел в камеру. Жискар вытащил пистолет и ткнул им в спину молодого человека.

— Мертвый полицейский никому пользы не принесет, — философски заметил он.

Через минуту к Жискару присоединился Паркер, толкавший перед собой ошеломленного и разгневанного Махони. Обоим несчастным залепили рты, надели наручники и оставили сидеть на полу, спиной к решетке, отделявшей камеру от коридора.

По выражению глаз полицейских было видно, что они страдают от сознания собственной беспомощности.

Жискар сунул ключи от камеры в карман и вернулся в комнату дежурных. Там он забрал с доски еще два комплекта ключей, запер входную дверь и отправился в гараж. Они с Паркером вывели машины, Жискар запер дверь и сунул ключи в тот же карман. После этого Паркер направился к «шевроле», чтобы забрать остальных. Когда четверо их приятелей вышли из машины, то были одеты не в комбинезоны, а в новенькую, с иголочки, форму полиции штата Калифорния.

Машины двинулись по сто первому шоссе национального значения, потом повернули на запад и выехали на шоссе рангом пониже, под номером один, миновали лес Мюир с его стоянками доисторического человека, расположенными на высоте двести пятьдесят футов, в лесу, в гуще калифорнийских реликтовых деревьев, и в конце концов остановились в национальном парке, на горе Темелпе. Там Жискар достал радиотелефон, который отлично подходил к его форме, и вызвал «Пи один».

В заброшенном гараже Брэнсон терпеливо дожидался звонка.

— "Пи один" слушает!

— Говорит «Пи три»! У нас все в порядке.

— Хорошо. Ждите на месте.

В эти ранние утренние часы дворик и улица перед роскошным отелем, расположенным на вершине холма Ноб Хил, были бы пустынны, если бы не шесть человек, стоявших на пороге отеля, который за всю свою долгую и славную историю не зарабатывал за одну ночь столько денег, сколько удалось получить этим утром. Седьмой из присутствующих, высокий красивый мужчина с орлиным носом, одетый в отлично сшитый костюм в мелкую клетку, мерил шагами подъездную дорогу. Несмотря на седину в волосах, он выглядел очень молодо.

Судя по взглядам, которыми обменялись стоявшие на ступеньках, — среди них оказались два швейцара, двое полицейских и двое в штатском платье, которое явно жало им под мышками, присутствие седьмого вызывало у них беспокойство. Шестеро вполголоса посовещались, потом один из них, в форме полицейского, обратился к мужчине в клетчатом костюме.

— Доброе утро, сэр. Не хотелось вам мешать, но не могли бы вы пройти в другое место? Здесь предстоит сделать кое-какую работу.

— А почему вы решили, что у меня здесь нет дела?

— Сэр, очень вас прошу! Поймите, мы ожидаем здесь важных гостей.

— Можно подумать, что я об этом не знаю! — вздохнул незнакомец, достал бумажник и открыл его.

Его собеседник заглянул внутрь и онемел. Лицо его стало белым, как мел.

— Простите меня, мистер Дженсен! Сожалею о недоразумении!

— Я тоже. Черт бы побрал всю эту нефть! Господи, что за цирк!

Его собеседник немного расслабился. Дженсен снова принялся мерить шагами дорожку.

Полицейский вернулся на ступеньки. Один из людей в штатском с интересом посмотрел на него.

— Ну, как успехи? Результатов что-то не видно!

— Не хотите сами попробовать?

— Что ж, раз хотите, чтобы вам преподали урок!

Он сделал несколько шагов и обернулся.

— Этот тип, он что, показал визитную карточку?

— Вроде того! — от души позабавился полицейский.

— Так кто же он?

— Вы не знаете в лицо зама своего начальника?

— Господи Всевышний!

В мгновение ока агент ФБР снова оказался на ступеньках. Казалось, этот человек умел передвигаться, не касаясь земли.

— Так вы решили не прогонять его? — прикинулся простачком полицейский.

Собеседник сердито посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

— С этой минуты я уступаю это право тем, кто в форме!

В тот же момент на верхней ступеньке появился пожилой портье. Он нерешительно постоял и пошел вниз по лестнице. Дженсен увидел старика и ободряюще помахал ему рукой.

— Не слишком ли вы рискуете, сэр? Здесь агенты ФБР, — озабоченно предупредил портье.

Дженсен нисколько не встревожился.

— Ничего страшного. Эти парни из Калифорнии, а я из Вашингтона. Да они не узнают не то что зама, а самого главу ФБР, даже если тот усядется им на колени! Лучше скажи, Вилли, чем заняты постояльцы?

— Завтракают в своих комнатах. На ночь никто не остается. Все по графику.

— Докладывай мне каждые десять минут.

— Хорошо, сэр. Послушайте, мистер Дженсен, это ведь очень рискованно! Все заведение гудит, как растревоженный улей, причем не только внутри. Посмотрите на окна на той стороне двора — да в них дюжина винтовок и куча народу!

— Знаю, Вилли! Я в эпицентре урагана — это абсолютно безопасно.

— Если вас схватят...

— Не схватят. И даже если меня схватят, ты чист.

— Как это чист! Все видят, что я с вами разговариваю...

— А почему ты со мной разговариваешь? Потому что я из ФБР. У тебя нет никаких оснований в этом сомневаться. Те шестеро на ступеньках в этом уверены. Так или иначе, ты всегда можешь вспомнить о пятой поправке к конституции.

Вилли ушел. На глазах у всех стоящих на ступеньках Дженсен достал радиотелефон.

— Вызываю «Пи один»!

— "Пи один" слушает! — как всегда, спокойно откликнулся Брэнсон.

— Говорит «Пи четыре». Все идет по графику.

— Прекрасно! «Пи один» начинает движение. Докладывайте каждые десять минут. Есть проблемы?

— Нет. Как мой близнец?

Брэнсон посмотрел в дальний конец автобуса. В проходе между креслами лежал связанный мужчина с заклеенным лейкопластырем ртом. Он был удивительно похож на Дженсена.

— Ничего, жить будет!

Глава 2

Автобус свернул на двести восьмидесятую дорогу и направился на северо-восток, в сторону Южного шоссе. За рулем сидел невысокий плотный, коротко остриженный мужчина с круглым, как луна, лицом, не отличавшимся правильностью черт. Его уши были так плотно прижаты к голове, что казались приклеенными, а нос явно пострадал от соприкосновения с каким-то тяжелым предметом. Звали мужчину ван Эффен. Улыбка не сходила с его лица, но задумчивые голубые глаза всегда выглядели озабоченными. Умный и проницательный человек, он без труда решал всевозможные головоломки, которые подкидывала ему жизнь, но на их месте тут же возникали новые. С Питером Брэнсоном ван Эффен познакомился два года назад и по праву стал его заместителем.

Сейчас они сидели на переднем сиденье автобуса оба, одетые в белые куртки, которые придавали им вид профессиональных водителей. В окружении президента косо смотрели на водителей, не носивших форму или закатывавших рукава.

Брэнсон хорошо водил машину и обычно caм садился за руль, но в это утро ему не хотелось отвлекаться от приборной доски, напоминавшей миниатюрный пульт управления «боингом». К тому же Питер, в отличие от своего спутника, не был уроженцем Сан-Франциско и не так хорошо знал дорогу.

Система связи в этом автобусе была гораздо проще, чем в президентской машине, хотя в ней имелись кое-какие новшества, отсутствовавшие даже у президента, который, впрочем, в них совершенно не нуждался.

Питер обернулся к сидевшему позади него мужчине — своему старому приятелю Джонни, который присоединился к Брэнсону около тринадцати лет назад, когда понял, что образ жизни Питера ему по душе. Особым умом Джонни не отличался, но имел добродушный нрав, обладал редким терпением, и, что особенно важно, был безраздельно предан своему боссу.

— Достал номера? — поинтересовался Брэнсон.

— Номера? — Джонни наморщил узкий лоб, что означало у него высшую степень сосредоточенности, затем весело улыбнулся. — Ну да, достал!

Он сунул руку под сиденье и вытащил оттуда пару номерных знаков. На автобусе Брэнсона, внешне не отличавшемся от автобусов президентского кортежа, стояли калифорнийские номера, а на президентских машинах — столичные. По просьбеПитера Джонни достал вашингтонские номера, которые соответствовали номерам одного из правительственных автобусов, стоявших в гараже.

— Значит, так: я выскакиваю в переднюю дверь, а ты — в заднюю. Первым делом поменяй заднюю табличку! — напомнил Брэнсон.

— Предоставьте это мне, шеф! Я все сделаю как надо! — заверил Питера Джонни.

Зажужжал зуммер. Брэнсон щелкнул переключателем. Его вызывал Дженсен, находившийся на своем посту в Ноб Хилле.

— Вызываю «Пи один»!

— "Пи один" слушает!

— У нас все идет по графику. Я начинаю действовать через сорок минут.

— Спасибо!

Питер щелкнул другим переключателем.

— "Пи четыре", слышите меня?

— "Пи четыре" слушает!

— Можете ехать.

Жискар включил зажигание в украденной патрульной машине и в сопровождении второй такой же двинулся по Панорамному шоссе. Чтобы не привлекать внимание, обе машины двигались с умеренной скоростью — не слишком быстро и не слишком медленно. В считанные минуты они добрались до радара на горе Темелпе. Станция наблюдения занимала господствующую высоту — самую высокую точку на многие мили вокруг. Be радар напоминал два гигантских белых мяча для игры в гольф. Жискар и его люди выучили план станции наизусть, поэтому особых осложнений здесь не предвиделось.

— Особенно не усердствуйте. Мы ведь полицейские, не так ли? Защищаем наших граждан. Никто не станет нападать на стражей порядка. Шеф предупредил — никакой стрельбы! — напомнил Жискар.

— А что, если я буду вынужден стрелять? — поинтересовался один из них.

— Потеряешь половину вознаграждения.

— Ладно, стрельбы не будет!

Брэнсон щелкнул еще одним переключателем.

— Вызываю «Пи три»!

Это был код одного из тех, кто совсем недавно установил на одном из президентских автобусов мину-ловушку.

— "Пи три" слушает!

— Что-нибудь новенькое?

— Ничего.

— Как охрана?

— Все в порядке. Охрана ни о чем не догадывается.

— Ждите.

Снова загудел зуммер, и Брэнсон щелкнул очередным переключателем.

— Говорит «Пи пять»! Все идет по графику. Через тридцать минут приступаю к выполнению задания.

— Спасибо.

Питер снова взялся за переключатель.

— Вызываю «Пи два»!

Это был код Джонсона и Брэдли.

— "Пи два" слушает!

— Можете идти!

— Идем! — ответил голос Джонсона.

Джонсон и Брэдли, в безукоризненно отглаженной форме летчиков военно-морской авиации, неторопливо направились в сторону военно-морской базы в Аламеде. У каждого из них в руках была блестящая летная сумка. Молодые мужчины с видом людей, которые очень спешат, подошли к охраннику у ворот и предъявили удостоверения.

— Так, лейтенант Эшбридж, лейтенант Мартинец. Вы очень задержались! — заметил охранник.

— Я знаю, — ответил один из «летчиков». — Мы пойдем прямо к вертолетам.

— Боюсь, что вы не сможете этого сделать, сэр. Командир Эйсенк у себя в кабинете. Ждет вашего доклада, — понизив голос, добавил мужчина. — Мне кажется, он очень сердит!

— Черт бы его побрал! — выругался Джонсон. — Где его кабинет?

— Вторая дверь налево, сэр.

Джонсон и Брэдли поспешили к Эйсенку. При виде летчиков молодой старшина в приемной поджал губы и молча кивнул на дверь кабинета, давая понять, что не желает принимать участия в предстоящем разговоре. Джонсон постучал и вошел. Опустив голову, он принялся что-то искать в своей летной сумке, но в этой уловке не было необходимости. Эйсенк применил испытанный прием старших офицеров, призванный нагнать страху на младших по чину: не поднимая головы, он продолжал что-то писать в своем блокноте. Брэдли вошел следом и закрыл за собой дверь. Джонсон поставил летную сумку на край стола. В правой руке, скрытой сумкой, он держал баллончик с аэрозолью.

— Как это мило с вашей стороны, что вы все же появились! — с тягучим акцентом произнес Эйсенк. Учеба в Аннаполисе не улучшила его бостонского произношения. — Вы не выполнили приказ, — командир эффектно вскинул голову. Это обычно производило убийственное впечатление на подчиненных. — Ваши объяснения... — начал он и осекся. Глаза командира расширились. — Вы не Эшбридж и не Мартинец!

— Это верно!

Неожиданно Эйсенк понял: происходит что-то неладное. Он протянул руку к кнопке вызова, но Джонсон опередил его. Командир рухнул на стол. Джонсон кивнул Брэдли, тот направился в приемную, пытаясь на ходу что-то достать из своей сумки. Джонсон обошел письменный стол, внимательно осмотрел кнопки телефона, нажал одну из них и поднял трубку.

— Башня?

— Да, сэр!

— Разрешаю взлет лейтенантам Эшбриджу и Мартинецу! — Джонсон прекрасно имитировал бостонский акцент Эйсенка.

Брэнсон снова вызвал «Пи три». Это был код двух наблюдателей у правительственного гаража.

— Как дела?

— Автобусы заполняются.

Три автобуса, стоявших в гараже, и в самом деле постепенно заполнялись пассажирами. Два из них уже были готовы тронуться в путь. Мины-ловушки стояли в первой машине, предназначенной для журналистов, среди которых находились четыре женщины — три дамы неопределенного возраста и одна молоденькая. На платформе в дальнем конце автобуса стояли кинокамеры, которым предстояло ни на минуту не упускать из виду идущий следом автобус президента.

Среди представителей средств массовой информации было четыре человека, которые вряд ли умели хорошо пользоваться пишущей машинкой или кинокамерой, но без труда могли отличить «вальтер» от «кольта» или «беретты» либо «смита и вессона».

Однако был там один пассажир, которому умение обращаться с пишущей машинкой и кинокамерой не мешало разбираться в оружии. Он частенько имел при себе пистолет, причем на законном основании. Правда, сегодня этот пассажир оказался без оружия, хотя у некоторых его коллег был с собой целый арсенал. У него с собой было кое-что поинтереснее — миниатюрная транзисторная рация, которую он хранил во втором, потайном, дне своего фотоаппарата. Звали пассажира Ревсон. Этот человек обладал многочисленными талантами и умениями, которые неустанно использовал на благо своей страны, хотя большинство его сограждан об этом не догадывалось.

Третий автобус также заняли журналисты и те, кого газеты совершенно не интересовали, причем последних здесь было гораздо больше, чем представителей прессы. Благодаря их присутствию автобус напоминал передвижной Форт-Нокс. Порой эти люди и сами задавали себе вопрос, неужели действительно в окружении президента необходимо иметь столько агентов ФБР?

В президентском автобусе пока находилось всего три человека. На переднем сиденье расположился водитель в белой куртке. Его переговорное устройство было включено на прием — он ждал указаний. Возле бара стоял необычайной красоты брюнет, словно сошедший с рекламного плаката авиалиний. Он изо всех сил старался выглядеть скромным и не привлекать к себе внимание, но это ему плохо удавалось. В дальнем конце автобуса свое рабочее место занял радист.

В автобусе Брэнсона послышался звук зуммера.

— Говорит «Пи пять». Все идет по графику. Приступаю через двадцать минут.

Снова зажужжал зуммер.

— Говорит «Пи четыре». Все в порядке.

— Прекрасно! — с облегчением вздохнул Брэнсон.

Захват станции слежения был важным моментом в его плане.

— Сканеры работают?

— Да.

В третий раз зажужжал зуммер.

— Вызываю «Пи один»! — раздался голос Джонсона. — Говорит «Пи два». Мы можем взлететь прямо сейчас?

— Нет. У вас неприятности?

— Да.

Сидя за штурвалом вертолета" Джонсон наблюдал, как какой-то мужчина выбежал из домика, где находился кабинет командира и свернул за угол. Джонсон догадался, что незнакомец собирается заглянуть в окно кабинета Эйсенка. Видимо, он пытался открыть дверь и не смог. В окно ему тоже ничего не удастся увидеть — Джонсон и Брэдли оттащили потерявших сознание Эйсенка и сержанта в туалет без окон. Туалет они заперли, а ключ унесли с собой.

Из-за угла показался тот же мужчина. Сначала он шел не спеша, потом остановился и огляделся. Нетрудно было догадаться, о чем он думает. «Эйсенк и сержант могли уйти куда-нибудь по делу, и ему не поздоровится, если он поднимет ложную тревогу. С другой стороны, если что-то и в самом деле неладно, а он не сообщит начальству о своих подозрениях, ему так же придется несладко».

Незнакомец повернулся и пошел в сторону домика, который занимал начальник базы. Вначале он шел спокойно, потом пустился бегом.

Джонсон продолжил разговор с Брэнсоном.

— У нас большие неприятности.

— Постарайся протянуть время, сколько сможешь. Взлетай только в крайнем случае. Место встречи прежнее.

Ван Эффен посмотрел на Брэнсона.

— Что-то не так?

— Да. У Джонсона и Брэдли неприятности. Ребята хотят взлететь. Представь себе, что произойдет, если они поднимутся в воздух прямо сейчас, — им придется в ожидании нас десять минут курсировать взад-вперед. Что, по-твоему, сделают военные с угнанными вертолетами? Да еще если узнают о похищении президента и его гостей? Начнется паника, и тогда они ни перед чем не остановятся. Вертолеты просто собьют. У них на военной базе «фантомы» постоянно в боевой готовности.

— Ну, вот мы и на месте, — ван Эффен осторожно остановил автобус неподалеку от гаража, где уже стояли три такие же машины. — Начало не слишком веселое, но кто знает, может, все не так плохо, как кажется. Если ребятам придется покинуть базу раньше времени, прикажи им лететь над кортежем. Только сумасшедший станет сбивать вертолеты над автобусом президента. Они могут рухнуть прямо на автобус. Это означало бы уничтожить разом и первое лицо страны, и нефтяного короля-араба, и шейха, и мэра Морисона. Отдав подобный приказ, адмирал останется без пенсии. Конечно, если переживет военный трибунал.

— Я об этом не подумал. Полагаешь, командование военно-воздушных сил в здравом уме и в состоянии мыслить? Хочется верить, что они не сумасшедшие. Так или иначе, но нам ничего не остается, как принять твое предложение. Выбора у нас нет. Раз начали, придется продолжать.

Опять послышался звук зуммера.

— Это «Пи один»?

— "Пи один" слушает!

— Говорит «Пи три», — докладывал Рестон из гаража. — Головной автобус только что покинул гараж.

— Дай мне знать, когда выедет президентский автобус.

Брэнсон подал знак рукой. Ван Эффен включил зажигание и медленно двинулся вдоль стены. И опять зажужжал зуммер.

— Говорить «Пи пять». Все идет по графику. Через десять минут приступаю к выполнению задания.

— Хорошо. Приготовься.

Тут же последовал новый вызов на связь.

— Президентский автобус только что выехал, — сообщил Рестон.

— Прекрасно! — Брэнсон щелкнул еще одним переключателем и связался с водителем последнего правительственного автобуса. — Говорит головная патрульная машина! Подождите пару минут. У нас тут пробка. Один псих помял собственный трейлер прямо посреди улицы. Чистая случайность. Всем оставаться на своих местах. Мы возвращаемся в гараж. Они собираются выбрать другой маршрут. Подождете?

— Подождем.

Ван Эффен медленно подъехал к входу в гараж и примерно на треть въехал внутрь. В гараже все еще оставался последний автобус. Брэнсон и ван Эффен не спеша вышли каждый со своей стороны. В это время Джонни открыл заднюю дверцу и занялся табличкой с номером. Его никто не видел.

Пассажиры последнего из трех автобусов с любопытством следили за приближением двух мужчин в белых куртках. Они ничего не подозревали — досадные задержки стали для них нормой жизни.

Брэнсон подошел к дверце водителя, в то время как ван Эффен, делая вид, что прогуливается, направился к задней дверце машины. Внутри автобуса, у основной двери, стояли два человека в голубых комбинезонах, которых никто из присутствующих не знал. Пассажиры не догадывались, что это были люди Брэнсона — Рестон и его друг. Брэнсон подошел к левой передней дверце и поднялся на пару ступенек.

— Досадно, но произошла задержка. Что ж, бывает. Сейчас выбирают новый маршрут следования до Ноб Хилла.

Водитель не удивился.

— А где Эрни?

— Эрни?

— Водитель головной машины.

— Так его зовут Эрни? Он заболел.

— Заболел? — водитель подозрительно посмотрел на собеседника. — Всего две минуты назад...

Услышав взрывы в дальнем конце салона автобуса, он вихрем развернулся в кресле. Звук был не сильным, скорее напоминал хлопок и сопровождался звоном разбиваемого стекла и свистом воздуха, выходившего откуда-то под давлением. Дальний конец салона уже окутали клубы серого дыма, такого плотного, что никто не заметил, как ван Эффен снаружи прислонился к задней двери, чтобы она случайно не открылась.

Пассажиры повернулись в креслах, чтобы посмотреть, что происходит. Некоторые из них автоматически схватились за пистолеты. Однако дым мешал что-либо рассмотреть, и было совершенно непонятно, в кого стрелять.

Брэнсон задержал дыхание, быстро кинул одну за другой две газовые бомбы, похожие на гранаты, выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу. Оказавшись снаружи, он на всякий случай придержал дверцу за ручку, хотя это было излишне — стоило разок вдохнуть этот газ, как человек тут же терял сознание.

Подождав секунд десять, Питер обошел автобус и присоединился к ван Эффену. Рестон и его напарник быстро сняли комбинезоны, под которыми оказались скромные, отлично сшитые костюмы.

— Все кончено? Так быстро? Господи, как просто! — воскликнул Рестон. — Но если один вдох этого газа так действует на человека, то эти люди, продолжая дышать газом, обязательно погибнут!

Все трое вышли через боковую дверь гаража и заперли ее за собой.

— Через пятнадцать секунд кислород нейтрализует газ. Можешь сейчас войти в автобус, и с тобой ничего не произойдет. Но те, кто уже надышался, раньше чем через час не придут в себя.

Когда они подошли к главному входу в гараж, из такси вышел Дженсен. Четверо мужчин поднялись в автобус Брэнсона. Теперь этой машине предстояло стать замыкающей в президентском кортеже. Ван Эффен повел автобус в сторону Ноб Хила. Брэнсон занялся переключателями на приборной доске.

— Вызываю «Пи два»!

— "Пи два" слушает!

— Как у вас дела?

— Все тихо. Даже слишком тихо, черт побери! Мне это не нравится.

— Как по-твоему, что произошло?

— Не знаю. Мне все время кажется, что сейчас кто-нибудь из военных добивается разрешения пульнуть ракетой.

— Кто может дать подобное разрешение?

— Министр обороны.

— В таком случае им придется связаться с Вашингтоном.

— Зачем же все так усложнять! До Ноб Хила рукой подать!

— О Господи! — воскликнул Брэнсон, вспомнив, что министр обороны занимал в гостинице Марка Хопкинса соседний с президентом номер. Генерал Картленд, советник президента по чрезвычайным делам и председатель комитета начальников штабов, и в самом деле должен был находиться в свите президента.

— Ты понимаешь, что будет, если военные действительно свяжутся с министром обороны?

— Да. Поездку отменят, автобусы вернут в гараж, — Джонсон понимал, что для генерала Карт-ленда безопасность президента — важнее всего. — Подождите минутку! — После некоторого молчания пилот продолжил разговор. — Один из охранников у ворот сейчас разговаривает по телефону. Интересно, что за этим последует?

Брэнсон почувствовал, что вспотел. Он с детства не обращался за помощью к Господу, но сейчас быстро прочел короткую молитву. Вполне возможно, что охранник звонит по какому-нибудь совершенно ничтожному поводу. Или ему позвонил приятель, и они обсуждают сущую ерунду. В противном случае о четверти миллиона долларов, которые он потратил на подготовку этой операции, можно забыть.

— "Пи один"?

— "Пи один" слушает! — Брэнсон почувствовал, что у него застучали зубы.

— Вы не поверите, но башня только что дала нам разрешение на взлет!

Брэнсон не сразу ответил. У него словно гора свалилась с плеч. Он редко вытирал пот со лба, но сейчас не смог удержаться.

— Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается! Как по-вашему, что произошло?

— Должно быть, охранники подтвердили, что документы у нас в порядке.

— Значит, взлетаете?

Двойной ряд сотрудников службы безопасности и шесть футов пространства ограждали дорожку, по которой президенту предстояло пройти к ожидавшему его автобусу. Публика находилась за ограждением в сотне ярдов от отеля. Подобная предосторожность была воспринята почетными гостями из стран Персидского залива с пониманием. У них на родине убийства не были редкостью, и подобные меры стали неотъемлемой частью их жизни. Без усиленного внимания спецслужб эти люди чувствовали бы себя не в своей тарелке, более того его отсутствие они могли расценить как неуважение к своим особам.

Шествие возглавлял президент, задумчиво поглядывавший по сторонам. Казалось, его огорчало, что публика так далеко и ему некому помахать рукой.

Это был высокий, с великолепной седой шевелюрой, представительный мужчина, одетый в коричневый габардиновый костюм, сшитый превосходным портным. У него было лицо патриция, напоминавшее одного из дородных римских императоров. С первого взгляда становилось ясно, что этот человек обречен занять Овальный кабинет, просто рожден, чтобы стать президентом. Возможно, на Капитолийском холме имелись и более могучие умы, но обаянием с президентом никто не мог сравниться. Он был честным человеком, насколько это вообще возможно для политика. Не исключено, что президенту, как мультимиллионеру, было легче следовать принципам морали, чем многим другим на его месте.

Итак, глава государства был умен, обладал чувством юмора, его любили и почитали сограждане. Многие утверждали, что в последние полвека ни один американский президент не пользовался таким расположением простых людей.

В руках у президента, как всегда, была крепкая трость, которую он сохранил после несчастного случая, когда пострадал из-за собственной собаки. Вероятно, президент считал, что трость отвечает его имиджу и делает похожим на Рузвельта. Во всяком случае он уже давно не появлялся без нее на людях.

Президент подошел к автобусу, улыбнулся и предложил пройти внутрь первому, самому почетному из своих гостей, королю, в королевстве которого нефти имелось больше, чем во всех остальных странах вместе взятых. Это был высокий мужчина с внушительной фигурой, одетый в белое платье и черный бурнус. Короля отличали смуглая кожа, орлиный нос и безукоризненно подстриженная седая бородка. Глаза с толстыми верхними веками придавали ему сходство с задумавшимся орлом. Говорили, что это самый богатый человек за всю историю человечества. Подобное богатство могло сделать его обладателя тираном и деспотом, но с королем этого не произошло, хотя в своей стране он имел абсолютную власть и подчинялся только своим собственным законам.

Следом за королем шел принц, который стоял во главе небольшой страны, — по площади она составляла примерно пять процентов владений короля, — но, тем не менее, очень влиятельной. Территория его государства представляла собой бесплодную пустыню, под которой, однако, располагалось огромное море нефти.

Принц был среднего роста, хорошо сложен и не слыл поклонником национальных костюмов. Все в его облике, начиная с остроносых туфель из крокодиловой кожа и кончая ниточкой еле заметных усов, говорило, что перед вами — настоящий щеголь, один из лучших клиентов Севила Роу.

Принц, по натуре экстраверт, был яркой личностью и владельцем бесчисленного множества «кадиллаков». Говорили, что при малейшей неисправности его машина признавалась непригодной и больше не использовалась, что, конечно, являлось слабым утешением для «Дженерал моторе». Принца считали талантливым пилотом и автомобильным гонщиком. Он владел несколькими элитарными ночными клубами и прилагал известные усилия для поддержания своей репутации всемирно известного повесы, однако подобное поведение никого не обманывало. Все знали, что за внешностью щеголя скрывается ум преуспевающего бизнесмена.

За королем и принцем следовали шейхи Иман и Каран, нефтяные министры короля и принца, удивительно похожие друг на друга. Как утверждали злые языки, у шейхов общий дед, что было не так уж невероятно. Оба довольно полные, они носили европейское платье, всегда улыбались, и, что гораздо важнее, были очень умны. Несмотря на поразительное сходство, их никто не мог спутать — Иман носил черную козлиную бородку, а Каран был гладко выбрит.

Следом за министрами шел генерал Картленд в гражданском костюме в тонкую синюю полоску, который не мог скрыть в нем военного. Предстань этот человек перед вами, завернувшись в банное полотенце, вы все равно сразу поймете, что перед вами генерал. Держался Картленд очень прямо, движения его были точны и уверенны, речь лаконична. Его голубые глаза смотрели так властно, что сразу становилось ясно — этот человек не привык дважды повторять свой вопрос.

Генерал интересовался нефтью довольно поверхностно, хотя ему было необходимо горючее для танков, кораблей и самолетов. Однако в эту поездку Картленд отправился вовсе не потому, что разбирался в вопросах добычи и сбыта нефти, а потому, что без него первое лицо в стране и шагу не могло ступить. Президент не скрывал, что полагается на советы Картленда, обладающего большим опытом, обширными познаниями и здравым смыслом. Подобное отношение вызывало зависть многих высокопоставленных особ в Вашингтоне. Трезвые умы считали его незаменимым советчиком президента, хотя полагали, что из-за постоянного присутствия в окружении президента, у генерала остается мало времени на управление армией и военно-воздушными силами. Однако Картленд без видимых усилий справлялся и с тем и с другим. Из него мог получиться великолепный политик или государственный деятель, если бы не некоторые существенные врожденные недостатки — генерал был неподкупен и неизменно следовал морали.

Следующим в автобус поднялся недавно назначенный министром энергетики Хансен, высококвалифицированной специалист в своей области, который имел небольшой опыт в политике, но обладал кипучей энергией. Это был нервный человек, настроение которого часто менялось, а темные глаза никогда не знали покоя. Говорили, что министр на редкость умен. Возможно, именно это вызывало настороженное отношение к нему почетных гостей президента.

Затем в автобус вошел Мюир — полный лысый мужчина, счастливый обладатель не двух, а целых четырех подбородков. В отличие от большинства упитанных людей, у него постоянно было скорбное выражение лица. Что-то сельское в Мюире придавало ему вид фермера-неудачника, сосредоточенного не на производстве продуктов питания, а на их потреблении. Предстоящие сделки с арабскими странами были связаны с множеством политических и экономических проблем, и именно поэтому помощника госсекретаря Мюира как выдающегося специалиста по Ближнему Востоку включили в свиту президента.

Наконец, президент предложил войти в автобус последнему из своей свиты — мэру Морисону, но тот отказался, пропустив вперед главу государства. Этого крупного жизнерадостного человека пригласили в поездку не как специалиста по энергетике или, например, по Ближнему Востоку, а потому что все — король, принц, их приближенные и сам президент — были гостями мистера Морисона, мэра Сан-Франциско.

Из третьего автобуса, находившемся в пятидесяти ярдах от президентского, Брэнсон увидел, как за мистером Морисоном закрылась дверь. Он щелкнул переключателем.

— Вызываю «Пи два»!

— "Пи два" слушает! — отозвался Джонсон.

— Мы начинаем движение.

— Вас понял.

Кортеж тронулся в путь. Впереди двигались два мотоцикла и патрульная машина, за которыми следовали три автобуса. Нынешний маршрут не включал в себя осмотр города — он состоялся вчера, после того как президентский «боинг» приземлился в Международном аэропорту Сан-Франциско. Нынешняя поездка была сугубо деловой.

От отеля кортеж направился вдоль побережья к Ван-Несс, проехал по Ломбард-стрит, свернул направо к Ричардсон-авеню и направился в Пресидио. Начиная с этого момента дорогу перекрыли для всего остального транспорта. Президент и его гости проехали по Виадук-Эппроч, потом кортеж свернул вправо и двинулся на север, пока не застрял посредине моста Золотые ворота.

Глава 3

Мост Золотые ворота — несомненно, один из самых замечательных сооружений нашего века. Жители Сан-Франциско до сих пор считают его самым большим в мире. Глядя, как две красные башни парят над Тихим океаном, испытываешь необыкновенное чувство. Трудно поверить, что это чудо существует на самом деле.

Своим появлением мост обязан Джозефу Штраусу, который, несмотря на непреодолимые препятствия и уверения коллег-архитекторов в том, что его мечта в принципе неосуществима, продолжал работу. В конце концов, Золотые ворота все же были построены и открыты в мае 1937 года.

До 1964 года, когда были возведены пролеты Веразано-Нерроуз, мост Золотые ворота считался самым длинным в мире. Даже сейчас он меньше мирового рекорда всего на двадцать ярдов. Его две массивные башни моста на семьсот пятьдесят футов возвышаются над поверхностью океана. Общая длина моста — миля и три четверти. Его сооружение обошлось в тридцать пять миллионов долларов. Сегодня для его постройки понадобилось бы уже двести миллионов.

В биографии моста есть и мрачные страницы. Американцы, те, кто решил свести счеты с жизнью, очень любят делать это именно на мосту Золотые ворота. Здесь зарегистрировано около пятисот самоубийств, еще сотни три прошли незамеченными. В живых осталось только восемь человек. Вероятность выживания при падении с этого моста очень мала. Даже если при падении с высоты в двести футов человек останется жив, его добивают холодная вода и подводные течения, которые проходят на небольшом расстоянии от моста, по обе его стороны.

Трудно сказать, почему самоубийцы выбирают именно этот мост для прыжка в вечность. Психологи, наверное, скажут, что несчастные хотят сделать эффектным конец своей неудачной жизни. Однако немало людей прыгает с моста темной ночью, когда их никто не видит, а такой конец эффектным не назовешь.

В трех милях к востоку от Золотых ворот на острове Алькатрац стоит ставшая тюрьмой крепость. Точных данных о том, сколько узников пытались бежать оттуда вплавь, нет. Известно, что выжили только трое из них.

Кортеж не спеша миновал южную башню моста. Сидя в роскошном президентском автобусе, король, принц и их министры с величественным видом смотрели по сторонам, не проявляя излишнего любопытства, несмотря на то, что у них на родине подобных инженерных чудес не было. Справедливости ради следует отметить, что в Европе и в Соединенных Штатах есть немало сооружений, равных которым нет на Ближнем Востоке. Но почетные гости не позволяли себе восторгаться великолепным видом, который заметно отличался от привычных для бедуинов унылых песков.

Чудесным июньским утром возделанные угодья ферм и участки леса, расположенные по пути следования кортежа, выглядели особенно привлекательно. На безоблачном небе появилось солнце, и его лучи заплясали на бирюзовых водах залива. Это был прекрасный фон для сказки. Президент и его министр энергетики надеялись, что сказка будет со счастливым концом.

Принц с искренним восхищением оглядел автобус. Он принадлежал к молодому поколению и разделял страсть своих ровесников к технике.

— Вы, господин Президент, понимаете толк в хороших машинах и знаете, что такое путешествовать с комфортом! — сказал он с безупречным оксфордским произношением. — Я бы и сам не прочь иметь такой автобус!

— Вы его получите! — ответил президент. — Моя страна сочтет за честь подарить вам такую машину. Разумеется, она будет оборудована с учетом ваших пожеланий.

— Принц привык заказывать свои машины дюжинами, — присоединился к разговору король. — Вы, Ахмед, конечно, захотите заодно прихватить и парочку этих птичек! — Его Величество указал на два вертолета, зависших над автобусами. — Вы хорошо заботитесь о нас, господин президент!

Президент улыбнулся в ответ. Зачем комментировать очевидное.

— Эти птички у нас исключительно для декоративных целей, Ваше Величество! — заметил генерал Карт лен д. — Кроме сотрудников службы безопасности, которые ждут нас на другом конце моста в патрульной машине, отсюда до Сан-Рафаэля вы никого не увидите. Тем не менее безопасность нам гарантирована. На всем пути следования кортежа военные наблюдают буквально за каждым ярдом дороги. К сожалению, сумасшедшие встречаются повсюду, даже в Соединенных Штатах.

— Особенно в Соединенных Штатах! — мрачно заметил президент.

— Значит, мы в полной безопасности? — не без иронии спросил король.

— Как под сводами Форт-Нокса, — со сдержанной улыбкой ответил президент.

К этому времени головной автобус миновал середину моста. И тут одно за другим произошло несколько событий. В последнем автобусе Брэнсон нажал на кнопку панели управления. Две секунды спустя в передней части головного автобуса, прямо у ног водителя, раздался взрыв. К счастью, шофер не пострадал, но был сильно напуган. Придя в себя, он выругался и нажал на педаль тормоза — никакой реакции.

— Господи! Что же это такое?

Бедняге потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять — у его автобуса отказали тормоза. Тогда он рванул ручной тормоз и включил первую передачу. Машина начала постепенно замедлять ход.

Брэнсон принял меры для того, чтобы избежать удара при столкновении с президентским автобусом или с машиной, идущей позади третьего автобуса. Слегка согнув руки в локтях и наклонив голову, он прижался к стоящему впереди сиденью. Его товарищи, сидевшие позади него, сделали то же самое — команда Брэнсона прекрасно знала, что делать в подобных случаях.

Ван Эффен поставил ручку передач в нейтральное положение и изо всех сил нажал на педаль тормоза, словно собирался вдавить ее в пол.

Вдруг стоп-сигналы заднего автобуса загорелись, но это не очень помогло водителю следовавшей за ним патрульной машины. Президентский кортеж двигался медленно, со скоростью не более двадцати пяти миль в час, и патрульная машина шла точно так же. Ее водитель не думал о возможных неприятностях. Да и откуда им взяться? Он знал, что мост будет закрыт для транспорта, пока не проедет президент, так что, с его точки зрения, ничто не могло помешать кортежу благополучно добраться до южного конца моста. При такой скорости можно было спокойно наслаждаться великолепным видом, открывавшимся с него.

К тому моменту, когда водитель патрульной машины понял, — что-то идет не так, дистанция между ним и автобусом сократилась вдвое. Пока он соображал, что предпринять, расстояние до автобуса уменьшилось еще на несколько футов. Это был опытный шофер, но его реакция оказалась недостаточно быстрой, и в ту секунду, когда он нажал на педаль тормоза, до автобуса оставалось около пяти футов. Столкновение с неподвижным объектом, даже на скорости в двадцать миль в час, — удовольствие весьма сомнительное. Четверо офицеров полиции ощутили это на себе.

Благодаря ручному тормозу головной автобус двигался теперь со скоростью не более десяти миль в час. Брэнсон нажал еще одну кнопку на пульте управления. В первом автобусе, на этот раз в баре, раздался взрыв и послышалось громкое шипение, словно откуда-то выходил сжатый воздух. Через несколько секунд весь салон заволокло ядовитым серым дымом. Водитель, потерявший сознание, упал на руль, и машина сразу же потеряла управление. Автобус стало медленно заносить вправо, и он остановился в двух футах от боковых ограждений моста.

Президентский автобус не пострадал. Его водитель вовремя заметил тормозные огни головного автобуса, сбавил скорость и отвернул влево, чтобы избежать столкновения. Второй автобус остановился рядом с первым. Его двенадцать пассажиров нисколько не встревожились.

Шедшие впереди колонны мотоциклы и патрульная машина заметили странные маневры головного автобуса и решили узнать, что произошло. Едва они начали тормозить, как увидели, что головной автобус свернул вправо.

Все действия команды Брэнсона были расписаны по минутам и хорошо отрепетированы. Каждый знал, что ему делать. Ван Эффен выскочил через левую переднюю дверцу, Джонни — через правую. Оба оказались на мосту как раз в тот момент, когда рядом с ними остановились два мотоциклиста.

— У нас проблемы! Скорее в автобус! — крикнул им ван Эффен, махнув рукой в сторону своей машины.

Полицейские оставили мотоциклы и бросились, куда было приказано. Как только они вошли, команда Брэнсона их быстро обезвредила. Это было не очень трудно, потому что патрульные не оказали серьезного сопротивления, — войдя внутрь, они сразу же заметили связанного мужчину, лежавшего на полу в дальнем конце прохода.

Почти тотчас из последнего автобуса вышли семь человек. Пятеро из них присоединились к ван Эффену и Джонни, и все вместе побежали к первым двум автобусам. Двое пошли назад, к помятой патрульной машине. Тем временем в автобусе, где оставались еще два человека, распахнули заднюю дверцу и высунули из нее безобидную с виду трубу на треноге. Брэнсон и Дженсен остались на месте. Лежавший на полу связанный мужчина, чьи документы забрал Дженсен, сердито наблюдал за происходящим, но сделать ничего не мог.

К пострадавшей патрульной машине направлялись Ковальски и Петере — так их звали. Они больше походили на молодых процветающих биржевых маклеров, чем на преступников. Большинство членов команды Брэнсона, в отличие от Джонни, вовсе не были похожи на людей, преступивших закон. Ковальски и Петерсу доводилось убивать, но убивали они, если можно так выразиться, на законном основании. Оба служили во Вьетнаме в особом подразделении морской пехоты. Не сумев найти себя в мирной жизни, Ковальски и Петере примкнули к Брэнсону, у которого был особый дар подбирать команду. После Вьетнама они не убили ни одного человека. Брэнсон считал, что насилия следует избегать, и потому разрешал своим людям убивать только в самом крайнем случае. Однако за тринадцать лет его активной «деятельности», связанной с нарушением законов на территории Соединенных Штатов, Канады и Мексики, до убийств дело не доходило. Не важно, чем диктовалось подобное поведение, моральными принципами или какими-то соображениями, главное было в ином — Брэнсон считал, что убийства повредят его бизнесу. К тому же полиция проявляет несравнимо больше рвения в розыске убийц, чем грабителей.

Оба передних окна патрульной машины были опущены. Видимо, это сделали еще до столкновения. Четверо полицейских в машине не очень пострадали, но испытали сильное потрясение. Больше всего не повезло полицейскому, который сидел рядом с водителем, — у него оказался сломан нос. Когда появились Петере и Ковальски, полицейские еще не пришли в себя и были не в силах оказать серьезное сопротивление. Люди Брэнсона отобрали у них оружие и закрыли окна. Ковальски бросил внутрь газовую гранату, Петере захлопнул дверь.

Ничего этого не видели ни направлявшиеся к автобусам мотоциклисты, ни водитель головной патрульной машины — они оставили мотоциклы и машину и осторожно приблизились к автобусам. В это время показались люди Брэнсона с оружием в руках.

— Быстро в укрытие! — скомандовал ван Эффен. — Там двое психов, один с базукой, другой со «шмайсером». Скорее за автобус!

У полицейских не оставалось времени на размышления, они просто подчинились приказу. Возможно, тут сыграл свою роль инстинкт самосохранения. Ван Эффен осторожно огляделся, чтобы убедиться, что из президентского автобуса их не видно. Он не боялся пассажиров, просто старался избегать ненужных осложнений: — если там заподозрят неладное, то тут же запрут двери, и тогда придется разбивать замок выстрелами или взрывать.

Ван Эффен кивнул Джонни и повел полицейских к задней части автобуса. Что бы ни говорили об ограниченных умственных способностях Джонни, но он был просто создан для ситуаций, когда надо действовать не раздумывая.

— Почему бы рам, ребята, не поднять руки вверх?

Все шестеро полицейских мгновенно обернулись. На их лицах отразились удивление, гнев, покорность, но они были вынуждены подчиниться. Когда на полицейских наставили автомат, они и не подумали доставать собственное оружие, а просто сделали то, что им велели. Пока Джонни держал полицейских под прицелом, его напарник отобрал у них оружие.

Пассажиры президентского автобуса не слишком встревожились при появлении ван Эффена. Некоторые из них попытались встать, но их остановило обращение:

— Успокойтесь, джентльмены! Это всего лишь небольшая задержка.

Пассажиры снова сели — таково влияние формы, хотя это была форма всего лишь водителя. Люди склонны подчиняться тем, кто в нее облачен. Ван Эффен достал обрез двенадцатого калибра.

— К сведению, джентльмены, — на кортеж совершен налет. Можете считать, что вас похитили. В данный момент вашей жизни ничто не угрожает. Оставайтесь на своих местах, и с вами ничего не случится...

— Господи Боже мой! — воскликнул президент.

Он смотрел на круглое лицо Ван Эффена с таким видом, словно тот был пришельцем из космоса. Потом президент перевел взгляд на своих гостей, снова на ван Эффена — он был очень сердит.

— Да вы что, с ума сошли? Разве не знаете, кто я? Или не понимаете, что направляете оружие на Президента Соединенных Штатов?

— Я все знаю. Однако в этой стране направлять оружие на президента — священная традиция. Не волнуйтесь! — помощник Брэнсона выразительно посмотрел на генерала Картленда, с которого не спускал глаз с момента своего появления в автобусе.

— Мне известно, генерал, что вы всегда носите с собой оружие. Отдайте его мне и не пытайтесь меня перехитрить. Ваш двадцать второй калибр неплох, только им еще надо попасть в цель. Моя пушка может проделать в вашей груди дырку диаметром с руку. Надеюсь, что вы не из тех, кто путает мужество с самоубийством?

Генерал едва заметно улыбнулся и кивнул, затем достал маленький черный пистолет и протянул его ван Эффену.

— Спасибо! Боюсь, господа, что некоторое время вам придется оставаться на своих местах. Даю слово, если вы не станете пытаться применить к нам насилие, то и мы не будем его применять по отношению к вам.

Воцарилось продолжительное молчание. Король сложил на груди руки и закрыл глаза. Вероятно, Его Величество общался с Всевышним. Неожиданно он открыл глаза и обратился к президенту.

— Так вы говорите, что мы тут в полной безопасности, почти как под сводами Форт-Нокса?

— Будет лучше, если вы, Хендрикс, мне поверите. У нас в руках президент, король и принц, — Брэнсон говорил в микрофон, который держал в руках. Если подождете пару минут, то президент сам вам это подтвердит. И постарайтесь не наделать глупостей. Не совершайте необдуманных поступков, не пытайтесь нас атаковать, даже приближаться к нам. Позвольте кое-что вам продемонстрировать. Полагаю, что у южного конца моста есть несколько патрульных машин, с которыми вы поддерживаете связь по радио?

Глядя на Хендрикса, трудно было поверить, что перед вами начальник полиции. В этот момент бедняга больше походил на студента-прогульщика, сбежавшего с занятий в ближайшем университете, чем на человека, занимающего ответственный пост. Этот высокий худой мужчина с загорелым лицом, безупречно подстриженный и скромно одетый, был на редкость умен, что могли подтвердить многие из тех, кого Хендрикс засадил за решетку. Он считался одним из лучших полицейских в стране. Однако в этот трагический момент здравый смысл покинул его. У Хендрикса был вид человека, ночные кошмары которого неожиданно стали явью.

— Я вам верю.

— Очень хорошо! В таком случае, ждите. Брэнсон повернулся и подал сигнал двум своим людям, стоявшим в глубине автобуса. Три секунды спустя над Южной башней моста показалось облако плотного серого дыма. Брэнсон снова заговорил в микрофон.

— Ну как?

— Вижу что-то вроде взрыва, — сообщил Хендрикс. Голос его звучал спокойно. — Вижу много дыма. Если, конечно, это дым.

— Это нервно-паралитический газ. Он оказывает временное, но весьма эффективное действие. Через десять минут газ разрушается под воздействием кислорода. Если ветер будет с северо-запада или с северо-востока и нам придется воспользоваться этим газом, ответственность, как вы понимаете, падет на вас.

— Понимаю.

— В данном случае противогазы бесполезны. Это вы тоже понимаете?

— Да.

— Такое же оружие у нас есть и в другом конце моста. Передайте полицейским патрулям и воинским подразделениям, что вы не советуете им появляться на мосту. Вы меня поняли?

— Да.

— Сообщили ли вам о двух вертолетах военно-морской авиации, зависших над мостом?

— Да.

Лицо Хендрикса обрело привычное для него властное выражение. Очевидно, шеф полиции окончательно пришел в себя.

— Должен сказать, меня это очень удивило.

— В этом нет ничего удивительного. Вертолеты в наших руках. Передайте во все ближайшие подразделения военно-воздушных сил, чтобы немедленно объявили тревогу. Предупредите их, чтобы не вздумали выслать истребители. Если военные попытаются сбить вертолеты, это может плохо кончиться для президента и его гостей. Мы получаем информацию о каждом поднятом в воздух самолете — в наших руках станция слежения на горе Темелпе.

— Господи Боже мой! — воскликнул начальник полиции.

— Господь вам не поможет. На радаре работают опытные специалисты. Не пытайтесь отбить станцию с земли или с воздуха. Если подобные попытки будут предприняты, президент и его гости останутся без ушей. Я не шучу. Мы доставим вам их уши в пластиковом пакете.

— Никто не будет пытаться отбить станцию.

Высокий мускулистый блондин с красным лицом — капитан Кемпбел, считавшийся правой рукой Хендрикса, — удивленно посмотрел на своего шефа. Капитана поразили не слова Хендрикса, а то, что на лбу у шефа выступили капли пота — этого он никогда прежде не замечал. Невольно Кемпбел потрогал свой собственный лоб и почувствовал, что он тоже влажный.

— Надеюсь, вы сдержите свое слово. Я скоро снова свяжусь с вами, — пообещал Брэнсон.

— Не возражаете, если я расположусь на мосту, в южном конце? Мне придется устроить там что-то вроде штаба.

— Не возражаю, только не пытайтесь передвигаться по мосту. И перекройте доступ на него всех частных машин. Мы не стремимся к насилию, это крайняя мера, но, если все же придётся к нему прибегнуть, я не хочу, чтобы пострадали невинные люди.

— Это разумно, — горько заметил Хендрикс. Брэнсон улыбнулся и положил микрофон.

Газ внутри автобуса улетучился, но пассажиры все еще были без сознания. Двое или трое из них упали в проход между кресел. К счастью, дело обошлось без увечий. Большинство пассажиров лежали, откинувшись на спинки своих кресел, несколько человек наклонились вперед.

Джонни и Бартлет вошли в автобус и пошли по проходу, но вовсе не для того, чтобы оказать людям первую помощь. Вместе с напарником Джонни, молодым человеком лет двадцати шести, похожим на студента, хотя он никогда им не был, они тщательно обыскали всех пассажиров, которые в этот момент были не в состоянии протестовать. Женщин-журналисток обыскивать не стали, но осмотрели содержимое их сумочек. Нужно заметить, что люди Брэнсона были очень хорошо вымуштрованы — через их руки при обысках прошло несколько тысяч долларов, которые остались в карманах и сумочках владельцев. Брэнсон признавал грабеж только в крупных масштабах и нетерпимо относился к мелкому воровству.

Брэнсон не сомневался, что среди журналистов есть агенты ФБР, в задачу которых входила не столько защита президента и его гостей, сколько наблюдение за журналистами. Визит короля и принца, в руках которых сосредоточены огромные запасы нефти, вызвал интерес во всем мире, поэтому среди журналистов было с десяток иностранцев — из Европы, стран Персидского залива, а также из Нигерии и Венесуэлы. Последние две страны хотели получить подробную информацию о взаимоотношениях короля, принца и Соединенных Штатов.

Люди Брэнсона нашли оружие и отобрали его у четверых мужчин. На них они надели наручники. Всех пока оставили на своих местах. Закончив обыск, Джонни и Бартлет вышли из автобуса и направились к своим товарищам, охранявшим шестерых полицейских, скованных наручниками в цепь. Еще один сидел возле базуки, охранявшей Северную башню.

В южном конце моста все шло строго по графику. Люди Брэнсона прекрасно знали, что им делать, и строго следовали тщательно разработанному плану, на подготовку которого ушло несколько месяцев. Их руководитель мог быть доволен собой — для этого имелись все основания.

Однако Брэнсон, который только что вышел из последнего автобуса, довольным не выглядел, хотя все шло, как надо. Просто радоваться или огорчаться было нечему. Команда была уверена, что шеф знает, что делает. Из восемнадцати человек, составлявших ядро команды Брэнсона, девять отбыли различные сроки в пенитенциарных заведениях, но еще до того, как они присоединились к Брэнсону. Затем за время совместной работы ни один из его людей, даже такой завсегдатай тюрем, как Паркер, который провел в заключении немало лет, не попал ни под суд, ни за решетку. Брэнсон подошел к ван Эффену. — Я немного передвину первый автобус. Пусть водитель точно так же передвинет второй, — приказал Брэнсон.

С помощью Джонни он вытащил еще не пришедшего в себя водителя из кресла, сел на его место, включил зажигание, переключил передачу, проехал примерно пятьдесят ярдов и остановился с помощью ручного тормоза. Президентский автобус следовал за ним на расстоянии нескольких футов. Выйдя из машины, Брэнсон направился к середине моста. В этом месте мощные тросы, поддерживавшие конструкцию, опускались совсем низко, так что винты вертолетов не могли за них зацепиться независимо от направления ветра. Брэнсон помахал пилотам. Джонсон и Брэдли посадили свои машины на мост. Впервые за свою долгую и славную историю Золотые ворота стали вертолетной площадкой.

После этого Брэнсон отправился в президентский автобус. Заложники сразу поняли, что перед ними лидер похитителей, и оказали ему более чем прохладный прием. Король, принц, их министры и Картленд бесстрастно смотрели на Брэнсона. Хансен очень нервничал — руки выдавали его беспокойство. У Мюира, как всегда, был сонный вид. Глаза его были полузакрыты, казалось, этот человек вот-вот заснет. В отличие от Мюира мэр Морисон, получивший во Второй мировой войне столько медалей, что они едва умещались у него на груди, кипел от ярости. Президент тоже. На его лице уже не было привычных для соотечественников выражений терпения, мудрости и сочувствия.

— Меня зовут Брэнсон. Доброе утро, господин президент! Доброе утро, Ваши Высочества, — без предисловий, но довольно любезно начал Брэнсон. — Я хотел бы...

— "Вы бы хотели!" — язвительно прервал его президент, который был вне себя. — Оставим любезности. Кто вы такой?

— Я уже сказал. Брэнсон. Не понимаю, почему мы должны забыть о вежливости. Кажется, будет лучше, если мы станем строить наши отношения разумно, реалистично и вести себя как цивилизованные люди.

— Цивилизованные? — президент удивленно посмотрел на Брэнсона, и ярость его заметно уменьшилась. — Это вы себя называете цивилизованным человеком? Вы же негодяй! Обыкновенный преступник! И еще смеете призывать нас вести себя цивилизованно?

— Негодяй? Возможно. Обыкновенный преступник? Нет, я не обыкновенный преступник. Но мне жаль, что вы заняли подобную позицию. Подобная враждебность не успокоит мою совесть — совести у меня вообще нет. Но вы облегчите выполнение поставленной задачи, мне будет проще добиться цели.

— Вы рассматриваете нас как заложников? — сухо осведомился Картленд. — Хотите получить солидный выкуп?

— Как заложников, за которых должны хорошо заплатить, — ответил Брэнсон и посмотрел на президента. — Прошу меня простить за те неудобства, которые испытывают ваши гости.

— "Неудобства!" — повторил вслед за ним президент. — Вы нанесли нашей стране неоценимый вред.

— Вы имеете в виду себя или Их Высочеств? Пока что я не вижу в подобной задержке ничего страшного. Вы, вероятно, имеете в виду поездку в Сан-Рафаэль? Что ж, путешествие на некоторое время откладывается. Кажется, вы собирались выбрать место для строительства самого крупного в мире нефтеперегонного завода? — Брэнсон посмотрел на короля и принца. — Похоже, эти люди поставили вас с Хансеном в затруднительное положение. Сначала они ограбили всех, заключив невыгодную для страны сделку о поставке нефти, а сами при этом получили столько золота, что им девать его некуда. Вот и решили вложить свои капиталы в ограбленную страну. Тут у них и возникла мысль о строительстве нефтеперерабатывающего комплекса на Западном побережье. Эти господа хотят управлять своим заводом лично, конечно, с нашей технической помощью. Нефть у них своя, она им ничего не стоит, поэтому прибыли будут огромными, часть которых перепадет вам в виде уменьшения цен на нефть. Это же просто золотое дно! Я, конечно не силен в международных и финансовых делах — предпочитаю зарабатывать деньги более простым способом, — но если вы думаете, что гости обидятся из-за этой задержки и не заключат сделку, то вы слишком наивны. Более наивны, чем позволительно быть президенту такой страны, как наша. Эти люди — настоящие бизнесмены, их чувства не влияют на бизнес.

У них стальные сердца и компьютеры вместо мозгов, — Брэнсон замолчал. — Кажется, я не очень-то вежлив по отношению к вашим гостям?

Король и принц утратили былую бесстрастность. Теперь они разгневанно смотрели на Брэнсона.

— Вы, видимо, не торопитесь достичь цели, какой бы она не была, — заметил президент.

— Вы правы. Мы не спешим. Сейчас время работает на нас. Чем дольше мы здесь пробудем, тем выгоднее для нас обернется это дело. Почему — объясню позже. Однако, чем длительнее будет эта задержка, тем лучше наши соотечественники и жцтели Ближнего Востока смогут понять, в какую неприятную ситуацию все попали. А ситуация и в самом деле неприятная. Советую подумать об этом.

Брэнсон прошел по проходу в конец автобуса и обратился к светловолосому солдату, сидевшему у пульта управления центра связи.

— Как вас зовут?

Солдат слышал все, что произошло в автобусе. Он нерешительно пробормотал:

— Боян.

Брэнсон протянул ему листок бумаги.

— Свяжите меня с этим номером, пожалуйста. Это местный звонок.

— Связывайтесь сами!

— Я ведь сказал вам «пожалуйста».

— Идите к черту!

Брэнсон пожал плечами и повернулся к своему спутнику.

— Ван Эффен!

— Да?

— Пригласите сюда Крайслера, — он повернулся к Бояну. — Крайслер забыл об электронике больше, чем вы успели узнать. Вы думаете, я не догадывался, что в этом деле мне предстоит встретиться с героями? — Брэнсон отвернулся и обратился к ван Эффену. — Когда придет Крайслер, сбрось Бояна с моста.

— Будет сделано!

— Прекратите! — президент дал понять, что шокирован. — Вы не посмеете!

— Если меня станут провоцировать, я не только его, но и вас сброшу с моста. Понимаю, это нелегко, но должны же вы наконец понять, что я человек слова: сказано — сделано.

В этот момент зашевелился Мюир. Он впервые вступил в разговор.

— Мне кажется, этот парень говорит вполне искренне. Конечно, может случиться, что он искусно блефует. Однако лично я не стал бы рисковать.

Президент сердито посмотрел на помощника госсекретаря, но тот, похоже, опять заснул.

— Боян, делайте то, что приказывает этот человек! — тихо приказал Картленд.

— Есть, сэр!

Боян был рад, что с него сняли ответственность. Он взял у Брэнсона бумажку.

— Вы можете соединить меня, если я сяду в кресло напротив президента?

Боян кивнул. Брэнсон устроился в кресле. Солдат немедленно соединил его с указанным номером.

Звонка явно ждали.

— Хендрикс слушает!

— Это Брэнсон.

— Ну конечно, Брэнсон! Питер Брэнсон, мне следовало бы сразу догадаться! — начальник полиции замолчал. — Мне давно хотелось с вами встретиться! — добавил он после паузы.

— Вы обязательно со мной встретитесь, причем гораздо раньше, чем думаете! Однако я не удивлюсь, если господин президент не выразит желания перемолвиться с вами словечком.

С этими словами Брэнсон встал и уступил трубку и кресло Морисону, который с готовностью занял его место.

Президент вел себя так, как повел бы на его месте любой другой человек, оказавшийся в столь неприятном положении. Удивление сменилось яростью, потом страхом. С точки зрения главы государства, ситуация возникла чудовищная. Для человека его положения трудно было представить что-нибудь хуже. Он во всем винил Хендрикса, хотя знал, что план охраны кортежа разработан Вашингтоном, а местная полиция просто делала то, что ей приказали. Потом президент решил, что Хендрикс обязан разобраться со всем этим немедленно.

У шефа полиции было больше времени для того, чтобы обдумать создавшуюся ситуацию, поэтому в разговоре с президентом он сохранял спокойствие.

— Что вы предлагаете мне сделать, сэр? — спросил Хендрикс у президента.

Из последовавшей сбивчивой речи он понял, что конструктивных предложений у президента пока нет.

Морисон воспользовался наступившей паузой и взял трубку.

— Бернард, это Джон, — мэр по привычке улыбнулся. — Боюсь, нашим избирателям все это не понравится!

— Как, всем ста пятидесяти миллионам?

Мэр снова улыбнулся.

— Если иметь в виду всю страну, то да.

— Похоже, дело обретает общенациональное значение, Джон! Практически, так оно и есть. Что же касается политического резонанса, то нам его не избежать.

— Звучит очень ободряюще!

— Хотел бы я, чтобы и меня кто-нибудь ободрил! Как ты думаешь, наш друг позволит мне поговорить с генералом?

— Я спрошу.

Мэр обратился к Брэнсону, и тот довольно дружелюбно кивнул. Остальные пассажиры автобуса, настороженно переглядывались, враждебно следя за Брэнсоном. С их точки зрения, лидер похитителей был возмутительно самоуверен. Но в сложившейся ситуации этот человек мог себе позволить такое. У него было немало козырей, можно сказать, все.

— Генерал Картленд, это Хендрикс. Насколько я понимаю, сэр, предстоит скорее военная, чем полицейская операция. Видимо, мне следует связаться с военным начальством здесь, на побережье.

— Берите выше!

— Значит, с Пентагоном?

— И немедленно!

— А что нам делать?

— Подождите, пока положение немного стабилизируется. Мы скоро узнаем, чего хочет этот сумасшедший.

Брэнсон вежливо улыбнулся, но, как всегда, улыбка не нашла отражения в его глазах.

— Как он сам говорит, время для него не очень важно. Полагаю, Брэнсон захочет поговорить с тобой.

Брэнсон взял у генерала трубку и удобно устроился в кресле.

— У меня к вам пара вопросов и ряд требований. Надеюсь, вы отнесетесь к ним с должным вниманием.

— Я слушаю.

— Новость о захвате президента уже стала Достоянием общественности?

— Ничего удивительного! Половина Сан-Франциско видит, как вы застряли на этом проклятом мосту.

— Прошу не говорить в подобных выражениях об этом замечательном сооружении! Но я имел в виду всю страну.

— Может, и нет, но скоро о происшествии узнает весь мир.

— Я прошу вас за этим проследить. Это событие должно заинтересовать средства массовой информации. Я готов позволить… Нет, просто настаиваю, чтобы вы предоставили в распоряжение журналистов вертолет. Лучше два. Пусть сотня-другая фотографов увековечит это историческое событие. В районе залива полно вертолетов, гражданских и военных.

Последовала пауза, потом Хендрикс спросил:

— На кой черт вам это?

— Ну, это же очевидно. Мне нужна реклама. Чем больше, тем лучше. Хочу, чтобы все американцы, вообще, все население планеты, все, у кого есть телевизор, смогли понять, в каком затруднительном положении оказались президент и его арабские друзья. А положение у них незавидное, не правда ли?

Снова наступило молчание.

— Реклама, вам, конечно, нужна, для того, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение, которое поможет получить то, к чему вы стремитесь. Так?

— А как же иначе!

— Вы же не хотите, чтобы я выпустил на мост свору репортеров?

— Был бы не против, но только, если это будут действительно репортеры, а не агенты ФБР.

— А что мне помешает погрузить в вертолеты десантников?

Брэнсон вздохнул.

— Помешает здравый смысл. Вы не забыли, что у нас тут заложники? Пуля доберется до президента гораздо быстрее, чем десантник.

Брэнсон посмотрел на президента, по лицу которого он понял — президент понимает, что стал объектом купли-продажи и ничего не имеет против.

— Вы не посмеете его убить. Ведь тогда вам ничего не достанется. Нечем будет нас шантажировать.

— У меня еще останутся король и принц. Только попробуйте и увидите, что из этого выйдет. Вы же не захотите войти в историю в качестве человека, из-за которого погибнут президент, король и принц?

Хендрикс не ответил. Было ясно, что в этой роли он себя не представляет.

— Однако я не исключаю, что найдутся горячие головы, жаждущие посмертной славы. Поэтому вот мое первое требование. В этом районе полно военных баз, таких как Пресидио, Форт-Бейкер, остров Сокровищ, Форт-Фунстон, Милей и Мейсон, Форт-Бэри, Кронкайт. Да вы и сами знаете, они все здесь поблизости, недалеко от шоссе. Думаю, у них найдутся компактные самоходные скорострельные зенитки. Доставьте мне парочку не позднее чем через час. Ну и хороший запас снарядов к ним, конечно. Пусть военные все предварительно проверят. Вы же знаете, иногда техника подводит.

— Вы и в самом деле сумасшедший.

— Это божественное сумасшествие. Теперь слушайте мои указания.

— Я отказываюсь выполнить ваше требование.

— Отказываетесь? Генерал Картленд!

Генерал встал и тяжело прошел по проходу. Он взял трубку и приказал:

— Делайте то, что велит этот сумасшедший. Вам что, никогда не приходилось сталкиваться с манией величия?

— Очень любезно с вашей стороны, генерал! — Брэнсон усмехнулся и взял у Картленда трубку.

— Вы получили приказ?

— Получил, — голос Хендрикса звучал так, словно он задыхался.

— Теперь следующее требование. Позвоните военным инженерам. Нужно, чтобы они построили на мосту стальные заграждения, по одному у основания каждой из башен. Сооружения должны быть достаточно прочными, чтобы остановить танк, и достаточно высокими, чтобы никто не мог перелезть через них. Конечно, сверху протяните колючую проволоку. Эти конструкции следует привинтить или приварить к боковым ограждениям моста. С внешней стороны в заграждениях нужно сделать автоматически выдвигающиеся типы. Северное заграждение должно быть цельным, в южном предстоит сделать ворота на петлях, чтобы мог пройти джип. Ворота должны открываться с внутренней стороны. Ну да военные лучше меня знают, как такие вещи делаются. Я лично пронаблюдаю за строительством. Казалось, Хендриксу было трудно дышать.

— Для чего все это нужно? — наконец он смог проговорить.

— Вы же знаете эти проклятые туманы, которые так часто поднимаются над океаном! Обычно они не закрывают мост, но раз на раз не приходится. Вот и сейчас к нам движутся облака, можете сами убедиться, — Брэнсон чуть ли не извинялся. — Под покровом тумана на нас легко напасть.

— А зачем нужны ворота?

— Мне показалось, что я об этом уже сказал. Чтобы через них мог проехать джип. Для переговоров, оказания медицинской помощи, для перевозки еды и питья, причем самого лучшего из того, что сможете найти.

— Господи, Брэнсон, да у вас стальные нервы!

— Нервы? — обиделся Брэнсон. — Это вы так расцениваете мою гуманную заботу о людях? Вы называете это нервами? Короли и президенты не привыкли голодать. Вы же не захотите уморить голодом короля, принца и президента? Подумайте о суде истории.

Хендрикс молчал. Возможно, он и в самом деле думал о суде истории. Брэнсон продолжал:

— Не забудьте о присущей королевским особам деликатности. До того, как заграждения будут возведены, подгоните сюда два микроавтобуса с туалетами, оборудованным по высшему разряду. Но это вовсе не значит, что они могут быть битком набиты вооруженными до зубов агентами ФБР. Вы все запомнили?

— Все записано на пленку.

— В таком случае, скорее за дело. Или мне снова позвать генерала Картленда?

— Будет сделано.

— Немедленно?

— Немедленно.

Брэнсон положил трубку на колени и задумчиво посмотрел на нее.

— И последнее требование, Хендрикс. Самое важное. Поскольку президент временно выбыл из игры, могу я поговорить с тем, кто его замещает?

— Вице-президент уже в Чикаго. Сейчас он на пути в аэропорт О'Хара.

— Замечательно! Просто замечательно! О большем нельзя и мечтать! Но, боюсь, что кроме него мне придется пообщаться с парочкой членов правительства. Я знаю, что слишком многого требую, но...

— Оставьте ваши детские шутки, Брэнсон! — по голосу Хендрикса чувствовалось, что он устал и с трудом сдерживается. — Полагаю, вы имеете в виду конкретных лиц?

— Членов кабинета будет достаточно. Выдвигая самые неразумные требования, Брэнсон всегда говорил очень убедительно.

— А если такая возможность представится, вы возьмете в заложники и их, и вице-президента?

— Нет. Можете не верить, но они мне не нужны. Ну как вы не поймете, Хендрикс! Зачем же похищать тех, с кем собираешься вести переговоры? Если похищать парламентеров, то каждый раз придется понижать уровень представительства. Так недолго добраться и до людей вроде вас, — Брэнсон полагал, что шеф полиции захочет прокомментировать последнее утверждение, но Хендрикс промолчал. — Мне нужен госсекретарь.

— Уже в пути.

— Вы, похоже, читаете мои мысли! Откуда он едет?

— Из Лос-Анджелеса.

— Нам повезло, что он оказался поблизости. Что он там делал?

Участвовал в заседании международного валютного фонда.

— Международного валютного фонда? Но это значит, что...

— Да, секретарь казначейства тоже там был. Он летит сюда вместе с госсекретарем.

Брэнсон положил трубку.

— Ну-ну! Итак, Питер Брэнсон встречается с госсекретарем и секретарем казначейства! Будет интересно! Я давно мечтал о подобной встрече!

Глава 4

Пол Ревсон очнулся, но не сразу пришел в себя. Ощущения были не из приятных — голова кружилась, веки отяжелели. Ему даже показалось, что он немного оглох. Других последствий от воздействия газа Ревсон не чувствовал. Пол догадывался, что его и других пассажиров отравили. Он отключился сразу же после взрыва, который раздался у ног водителя. Что было потом, он не помнил.

Рядом с ним в кресле сидела, наклонившись вперед, девушка с копной светлых волос. Оглядевшись, Ревсон увидел, что одни пассажиры лежат в проходе, другие сидят на своих местах. Почти все погрузились в забытье в очень неудобных позах. Несколько человек пошевелились — видимо, начали приходить в себя. Ревсон выглянул в окно и не поверил своим глазам. Он прекрасно знал Сан-Франциско и его окрестности, и сразу понял, что президентский кортеж стоит меж двух башен, почти посредине моста Золотые ворота.

Пол переключил внимание на свою соседку, благо она того стоила. Это была стройная хрупкая красавица. Ревсон подумал, что ей, должно быть, трудно целыми днями носить на плече тяжелый фотоаппарат. Светлые волосы девушки выгорели до такой степени, что их можно было бы назвать платиновыми, но белую кожу загар не тронул. В начале пути соседка успела рассказать Ревсону, что фотографирует модную одежду для журналов и одной из крупных телевизионных компаний. Президента сопровождали в основном мужчины, и было непонятно, что здесь делает эта крошка. Впрочем, этот вопрос можно было задать не только ей — президента часто сопровождали люди, присутствие которых рядом с ним невозможно было объяснить. У красавицы-журналистки оказалось довольно вычурное имя — Эйприл Венсди. Его можно было прочесть на приколотой у нее на груди карточке. Вероятно, девушке достались лишенные воображения родители, которые не нашли ничего лучшего, как назвать дочку в честь месяца, в котором она родилась.

Ревсон осторожно взял соседку за плечи и усадил поудобнее. Головка красавицы тут же склонилась ему на плечо. Пол не знал, как привести в чувство человека, отравленного газом. Может быть, нужно его хорошенько потрясти? Или похлопать по щекам? Пока Пол размышлял, девушка зашевелилась. Возможно, ей просто стало жарко. На Эйприл было зеленое шелковое платье, тонкое и довольно короткое, но в автобусе становилось душно — по-видимому, температура в нем подскочила под тридцать градусов. Девушка открыла глаза и, не мигая, уставилась на Ревсона. У нее было приятное лицо с правильными чертами и огромные глаза цвета морской волны. Само воплощение чистоты и невинности. Ревсон подумал о том, что подобное впечатление наверняка обманчиво, — вряд ли можно сохранить невинность, работая на крупную телевизионную компанию.

— Что случилось? — спросила красавица, не отводя глаз от Ревсона.

— Похоже, какой-то шутник подкинул нам газовую бомбу. Все мгновенно отключились. Как вы себя чувствуете?

— Голова кружится. Как после похмелья. Знакомое ощущение?

Он кивнул.

— Кому могли понадобиться подобные шутки?

— Ну, причин может быть очень много, — Пол посмотрел на часы. — Господи, мы стоим на мосту уже час десять минут!

— Что?

— Посмотрите вокруг.

Девушка огляделась. Неожиданно она замерла, сжав руку Ревсона.

— Посмотрите на тех двоих, что сидят через проход от нас! Они в наручниках! — испуганно прошептала Эйприл.

Ревсон наклонился и посмотрел. Двое крупных мужчин, все еще не пришедших в себя, действительно были в наручниках.

— Как вы думаете, почему с ними так поступили? — шепотом спросила его красавица-блондинка.

— Откуда мне знать? Я сам только очнулся.

— А почему мы с вами не в наручниках?

— Нам повезло.

Ревсон посмотрел через плечо девушки и увидел, что сзади стоит президентский автобус.

— Прошу меня извинить, но мне пора поискать ответы на ваши вопросы!

— Я пойду с вами!

— Конечно!

Девушка направилась к двери, Ревсон тоже вышел в проход, но не сразу последовал за своей соседкой. Он решил сначала посмотреть на изнанку лацкана пиджака одного из мужчин в наручниках, потом обратил внимание на пустую кобуру, и ему многое стало понятно.

Собираясь выйти из автобуса, Ревсон прошел к передней дверце. Здесь он заметил, что водитель, который все еще был без сознания, находится с правой, а не с левой стороны автобуса, на довольно большом расстоянии от своего кресла. Скорее всего, бедняга покинул его не по доброй воле.

Ревсон спустился на мост, где его ждала девушка. Крупный, отталкивающего вида полицейский — это был Йонни — направил на молодых людей автомат. То, что полицейский угрожает безоружным людям и что он вооружен автоматом, было странно. Но еще более странным было видеть шестерых полицейских, скованных в цепь наручниками. Вид они имели очень несчастный.

Эйприл Венсди удивленно посмотрела на полицейских, потом перевела взгляд на Ревсона.

— Мне все это кажется очень странным. Этому должно быть какое-то объяснение.

— Вы его получите! — раздался голос Брэнсона, который в этот момент вышел из президентского автобуса.

— Как вас зовут? — обратился он к Полу.

— Ревсон.

— Примите мои извинения. И вы леди.

— Смотрите, вертолеты! — воскликнула девушка.

— Да, вертолеты, ну и что? Вы получите объяснения, но не в индивидуальном порядке. Когда ваши друзья придут в себя, мы побеседуем. — Брэнсон удалился в сторону третьего автобуса. Он шел уверенным шагом и, казалось, был вполне доволен жизнью. Питер обратил внимание, что с запада в сторону моста медленно надвигаются облака. Может, это и встревожило Брэнсона, но он не подал виду. Подойдя к помятой патрульной машине, Питер обратился к охранявшему ее члену своей команды.

— Крайслер, наши друзья пришли в себя?

— Да, сэр. Судя по всему, настроение у них неважное.

Крайслер был высоким молодым человеком с интеллигентной внешностью. Ему бы еще портфель в руки, и он выглядел бы подающим надежды молодым адвокатом. На самом деле, как сказал Брэнсон Бояну, Крайслер был специалистом в области средств связи. Кроме того, он ловко вскрывал сейфы и мог припугнуть людей оружием.

— Вполне естественно. Пусть пока посидят в машине. Проще подержать их там, чем вытаскивать и надевать наручники. Когда приведут остальных, — я имею в виду тех четверых из первого автобуса, что были вооружены, наверняка агенты ФБР — вместе с полицейскими будет шестнадцать человек. Они для нас — главная угроза. Так что возьми пару ребят, небольшими партиями отводи полицейских и агентов в сторону Южной башни и снимай наручники. Пусть прыгают с моста. И да поможет им Господь! Наручники нам еще могут пригодиться. Сделаешь?

— Конечно! — молодой человек указал на приближающиеся облака. — Как вам это нравится, сэр?

— Мы вполне обошлись бы и без них! Ну ничего, справимся. Мне кажется, облака пройдут под мостом.

— Мистер Брэнсон! — окликнул начальника Дженсен, появившийся в дверях третьего автобуса. — Вас срочно вызывает станция слежения на горе Темелпе.

Брэнсон побежал в автобус, сел у пульта управления и взял в руки микрофон.

— Брэнсон слушает!

— Это Жискар. Мы поймали сигнал. Он идет с юга, точнее, с юго-востока. Похоже, это маленький самолет. Сейчас должен быть примерно в восьми милях от нас.

— Спасибо!

Брэнсон щелкнул переключателем. Юг или юго-восток. Это может быть только международный аэропорт в Сан-Франциско.

— Начальника полиции Хендрикса! Срочно!

Буквально через несколько секунд Хендрикс взял трубку.

— Что случилось?

— Я велел вам очистить воздушное пространство. Наш радар поймал сигнал со стороны аэропорта...

Хендрикс прервал его.

— Вы хотели видеть Мильтона и Квори, не так ли?

Мильтон был госсекретарем, Квори — секретарем казначейства.

— Они прилетели из Лос-Анджелеса пятнадцать минут назад и сейчас направляются сюда на вертолете.

— Где они приземлятся?

— На военной базе в Пресидио. Оттуда до моста — две-три минуты машиной.

— Спасибо!

Затем Брэнсон снова связался со станцией слежения. Жискар немедленно ответил.

— Не волнуйтесь! Это друзья. Продолжайте следить. В другой раз могут оказаться враги.

— Будем следить, мистер Брэнсон!

Питер встал, собираясь выйти из автобуса, но остановился и посмотрел на связанного мужчину, лежавшего в дальнем конце прохода.

— Ты теперь можешь снова называться Гарриманом, — обратился он к одному из своих людей, некоторое время называвшим себя Дженсеном. — А настоящего Дженсена развяжите.

— Столкнуть его с моста?

Брэнсон задумался. Некоторое время он размышлял, как ему поступить, потом отругал себя за нерешительность. Сомнения не в его характере. Почти всегда он принимал решения мгновенно. Брэнсон знал, что немногочисленные ошибки, которые он совершил в своей жизни, были следствием именно этих сомнений. Питер принял решение.

— Мы его оставим. Этот человек может нам пригодиться. Пока не знаю, как именно. Он все-таки заместитель директора ФБР! Не такая уж мелкая рыбешка попалась в наши сети! Расскажите ему, что происходит, и держите здесь, пока я не скажу.

Брэнсон вышел и направился к головному автобусу. Полицейские в наручниках пребывали под присмотром Йонни и его двух товарищей. Вид у бедолаг был по-прежнему довольна грустный. Брэнсон заметил, что к патрульным добавились четверо агентов ФБР. Он заглянул в первый автобус, увидел, что там пусто, и обратился к Петерсу.

— Отведи всю эту компанию к Крайслеру. Он знает, что с ними делать.

Брэнсон снова посмотрел на приближающиеся тучи. Казалось, теперь облака движутся к мосту гораздо быстрее, чем раньше, но, к счастью, они шли довольно низко. Похоже, даже ниже моста.

Если нет, команда сможет справиться с ситуацией. Нужно только хорошенько пригрозить президенту и его гостям.

Брэнсон повернулся и посмотрел на журналистов, среди которых было четыре женщины. Только одна из них — зеленоглазая блондинка, стоявшая рядом с Ревсоном, — была молоденькой.

— Успокойтесь! — обратился он к собравшимся. — С вами ничего не случится. После того как я закончу свой рассказ, мы предоставим вам выбор — остаться на мосту или уйти. И то и другое вполне безопасно, — Питер добродушно улыбнулся. — Мне почему-то кажется, что все предпочтут остаться. Скоро поймете, что вам повезло, — не многим суждено оказаться в эпицентре подобных событий.

Затем Брэнсон кратко объяснил представителям прессы создавшуюся ситуацию. Когда он закончил говорить, журналисты поняли, что подобная удача людям их профессии выпадает раз в жизни, да и то не всем. Теперь их можно было увести с моста только силой. Репортеры поняли, что оказались свидетелями событий, которые войдут в историю.

К этому времени облака добрались до моста, но почти все прошли под ним. Сверху пролетело лишь несколько небольших обрывков. Облака словно оторвали Золотые ворота от земли. Свидетели этого явления испытывали странное ощущение — им казалось, что они вместе с мостом повисли в пространстве.

— Если вы решите остаться, то придется соблюдать некоторые правила, — обратился к журналистам Брэнсон. — В последнем автобусе есть три телефонные линии для связи с городом. Они предназначены для нужд моей команды, но каждый из вас трижды в день сможет связываться по ним с газетами, которые представляете. Договоритесь, чтобы ваше начальство выделило людей, которые будут дежурить в южном конце моста, тогда вы сможете передавать коллегам свои статьи и фотографии. Президентский автобус мы огородим флажками, и никто не сможет заходить за ограждение без моего разрешения. Для того чтобы взять интервью у президента и его гостей, вам также потребуется мое разрешение. Скорее всего, в ближайшее время президент проведет пресс-конференцию. Его гости, если захотят, смогут сделать то же самое, но это будет зависеть от них. Вокруг вертолетов будут установлены ограждения, за которые нельзя заходить.

В двадцати ярдах позади моего автобуса и в двадцати ярдах впереди вашего проведем белые линии, ограничивающие ваше передвижение. Возле этих линий выставим охрану, которой дадим приказ при нарушениях стрелять без предупреждения. В темное время суток вы должны оставаться в своем автобусе, однако в тех случаях, когда произойдет что-либо достойное освещения прессой, будут сделаны исключения. Что именно достойно вашего внимания, решать буду я. Все, кто не желает подчиниться этим правилам, должны немедленно покинуть мост. Все журналисты остались.

— Вопросы есть? — спросил Брэнсон, наблюдая за тем, как движутся на восток облака, уже поглотившие остров Алькатрац.

Репортеры посовещались. Двое из них сделали шаг вперед. Это были мужчины средних лет, одетые в скромные, но хорошо сшитые костюмы. Один совершенно лысый, другой, наоборот, с необычайно густой седой шевелюрой и такой же бородой.

— У нас есть вопросы, — сказал лысый.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Я — Графтон, из «Ассошиэйтед пресс». А это Дуган из агентства «Рейтер».

Брэнсон с нескрываемым интересом оглядел журналистов. Эти двое могли сделать ему такую рекламу, какой не обеспечили бы все их коллеги, вместе взятые.

— Так каков ваш вопрос?

— Если мы вас правильно поняли, то происшедшее на мосту — не минутный каприз, а осуществление продуманного плана.

— Верно.

— Судя по всему, эту операцию долго и тщательно готовили. Как нам кажется, вы предусмотрели все до мелочей. Сколько времени заняла подготовка? — полюбопытствовал Дуган.

— Три месяца.

— Не может быть! Подробности поездки стали известны только четыре дня назад.

— Они были известны в Вашингтоне три месяца назад.

— Мы вынуждены вам поверить, — заметил Графтон. — Как по-вашему, почему эту информацию так долго скрывали?

— Чтобы ею не могли воспользоваться такие люди, как я.

— Как же вам удалось заранее получить эти сведения?

— Я их купил.

— Каким образом? Где?

— В Вашингтоне за тридцать тысяч долларов можно купить немало полезной информации.

— Можете сказать, кто вам ее продал? — поинтересовался Дуган.

— Глупый вопрос! Еще вопросы есть?

— Есть! — откликнулась неопределенного возраста журналистка в темном костюме. — Судя по всему, мы имеем дело с профессионалами. Создается впечатление, что вы не в первый раз преступаете закон. Так ли это?

Брэнсон улыбнулся.

— Можете думать все что угодно. Прошлое было подготовкой к нынешней операции.

— Вы прежде уже совершали какие-нибудь преступления? — настаивала журналистка.

— Я ни разу в жизни не был в суде. Еще есть вопросы?

— У меня есть вопрос! — откликнулся Дуган. — Нам всем хотелось бы знать, зачем вы это сделали?

— Об этом узнаете во время пресс-конференции, которая состоится через два часа. На ней будут присутствовать госсекретарь и секретарь казначейства. Вице-президент Ричардс прибудет позднее.

Присутствующие были опытными журналистами, тем не менее на несколько секунд все словно онемели.

Потом слово взял Дуган.

— Я вас правильно понял: вы придерживаетесь мнения, что, если дело стоит того, чтобы его делать, его лучше делать хорошо? — осторожно поинтересовался он.

— Очень прагматичная философия. И очень действенная. А теперь вы можете воспользоваться телефонами в моем автобусе. Заходите по трое.

Брэнсон повернулся и пошел к президентскому автобусу. По пути его остановило восклицание Йонни.

— Господи Боже мой!

Йонни, открыв рот, смотрел на запад.

— Вы видите, мистер Брэнсон?

Питер обернулся. В полумиле от моста облачность рассеялась, словно ее обрубили, и из-за нее появился большой военный корабль. Несколько секунд Брэнсон стоял неподвижно, потом бросился к президентскому автобусу. Под любопытными взглядами присутствующих он быстро прошел к Бояну.

— Срочно соедините меня с Хендриксом! Я буду говорить по этому аппарату! — Питер указал на телефонный аппарат, стоявший рядом с Бонном в небольшой нише.

Хендрикс немедленно ответил. Брэнсон говорил ледяным тоном, но лицо его было перекошено от ярости. Он явно был вне себя.

— Хендрикс! Вы что, решили получить уши президента немедленно?

— Что, черт побери, вы имеете в виду?

— Хотел бы знать, что вы имеете в виду! Только не говорите, что этот игрушечный кораблик оказался здесь совершенно случайно! Прикажите ему уйти!

— Ради Бога, объясните, о чем идет речь?

Брэнсон заговорил медленно и четко.

— К Золотым воротам приближается большой военный корабль. Он мне здесь не нужен. Не знаю, что вы задумали, но мне это не нравится. Прикажите ему уйти!

— Я не знаю, о чем вы говорите! Не кладите трубку!

Пока телефон молчал, Брэнсон знаком подозвал к себе ван Эффена.

— Ты видел корабль? — обратился Питер к своему помощнику. — Будут ли у нас с ним проблемы? Не знаю. Я прошу тебя немедленно отвести всех в укрытие. Всем войти в автобусы, включая нашу команду. Двери закрыть. После этого сразу же возвращайся сюда.

Ван Эффен кивнул в сторону рыжеволосого молодого человека, стоявшего возле сиденья водителя и державшего руку на пистолете, засунутом за пояс.

— Как, по-твоему, Брэдфорд справится с этим делом?

Брэнсон вынул свой пистолет и положил его возле телефонного аппарата.

— Я останусь здесь. Сделай все сам. Поспеши!

Его удивило предложение ван Эффена. Оказывается, помощник не всегда верно оценивает людей — Брэдфорд годится только на то, чтобы нести караульную службу. Сейчас, когда ситуация усложнилась, ему лучше остаться на виду у пассажиров.

Хендрикс снова взял трубку.

— Это «Нью-Джерси», боевой корабль военно-морских сил Соединенных Штатов, который в течение нескольких месяцев в году базируется в Сан-Франциско. В данный момент он возвращается в базу для плановой заправки горючим и пополнения запасов провианта. Корабль появился здесь потому, что может пройти под мостом, только при малой воде.

Брэнсон понял, что это правда. Вода действительно заметно опустилась. Вряд ли власти успели вызвать «Нью-Джерси» — со времени прибытия кортежа на мост прошло всего около двух часов. Да и что они могут сделать? Не взрывать же мост, когда на нем находится президент! Однако Брэнсон привык не доверять людям. Именно поэтому он был все еще жив.

— Остановите корабль. Он не должен пройти под мостом, не то я сброшу на него одного из ваших нефтяных королей.

— Ради Бога, одумайтесь, вы же не сумасшедший!

Брэнсон улыбнулся. Хендрикс явно впал в отчаяние.

— Мы попытаемся остановить корабль, — пообещал начальник полиции.

Журналисты и члены команды Брэнсона столпились у западного ограждения моста, наблюдая за приближением военного корабля. Хотя было заявлено, что он не представляет никакой опасности, по мере его приближения напряжение среди зрителей росло. Корабль был очень большим. Конечно, зрители понимали, что «Нью-Джерси» проходил здесь уже не один раз и военно-морской флот не склонен рисковать кораблями стоимостью в сотни миллионов долларов, и все равно им казалось, что на этот раз судно обязательно заденет мост. И только один человек совершенно не интересовался происходящим. Это был Ревсон. Сидя в автобусе, он пытался прикрепить длинный тонкий шнур к черному цилиндру длиной около восьми дюймов и около дюйма в диаметре. Закончив работу, Пол сунул цилиндр со шнуром в просторный карман хлопчатобумажного пиджака. Выйдя из автобуса, он бросил взгляд на приближающийся корабль и неторопливо зашагал вдоль стоявших машин. Ревсон увидел ван Эффена, который в этот момент спешил к группе зрителей, наблюдавших за кораблем. Он не знал, что заставляет ван Эффена так торопиться, но понял, что у него самого времени совсем мало.

И тем не менее Ревсон заставил себя идти не спеша. Он направлялся к восточному ограждению моста. Никто не обратил на него внимания, потому что с этой стороны никого не было. Пол небрежно наклонился и вынул из кармана цилиндр со шнуром. Осторожно оглядевшись и убедившись, что за ним не наблюдают, привязал шнур к металлической части моста, потом быстро, почти не двигая руками и локтями, опустил цилиндр вниз, на добрую сотню футов. Ревсон рассчитывал, что для его целей длины шнура должно хватить. После этого молодой человек не спеша вернулся в автобус и спрятал остатки шнура в сумочке Эйприл. Если шнур найдут у девушки, это не будет иметь для нее никаких последствий. Эйприл Венсди была настолько красива, что ее присутствие или отсутствие нельзя было не заметить, и многочисленные свидетели могли охотно подтвердить, что она стояла в толпе с того самого момента, как корабль впервые показался из тумана. Даже если падет подозрение, то уж лучше, если оно падет на нее, а не на Ревсона.

— Брэнсон, вы должны мне поверить! — голос Хендрикса нельзя было назвать умоляющим — подобная интонация была ему совершенно не свойственна, но он говорил очень искренне. — Командир «Нью-Джерси» не слушает выпуски новостей, он был не в курсе последних событий. Мы ему рассказали о вас и о президенте, но этот морской волк решил, что какие-то шутники хотят позабавиться на его счет. И командира трудно в этом винить. Он своими глазами видит, что этот проклятый мост цел и невредим, и не понимает, почему сегодня с ним что-то должно быть неладно!

— Попробуйте еще раз объяснить командиру ситуацию.

Ван Эффен вошел в президентский автобус, закрыл за собой дверь и подошел к Брэнсону.

— Все заперты. Но что случилось?

— Хотел бы я знать! Скорее всего, Хендрикс прав, это дурацкое совпадение. Один шанс к ста, что это не случайность. Но что они могут сделать? В такой ситуации нельзя использовать ни снаряды, ни взрывчатку. Разве что газовые снаряды.

— Их нет в природе.

— Ты ошибаешься. Они есть. Власти не преминут обработать ими президента и его гостей, если будут уверены, что таким образом вырубят и всех нас. Потом военные и полиция возьмут нас голыми руками. Но нам повезло — современные автобусы довольно прочные, ко всему в них есть даже кондиционеры.

— Ну, вряд ли власти станут применять газовые снаряды, это очень маловероятно.

— То, что мы здесь делаем, тоже очень маловероятно. Подожди!

С Брэнсоном снова хотел побеседовать Хендрикс.

— Нам удалось убедить командира в том, что мы говорим правду. Но он отказывается что бы то ни было предпринимать. Командир утверждает, что сейчас корабль уже очень близко от моста и любые маневры в такой ситуации очень опасны. Можно повредить и мост, и корабль. Если будет поврежден мост, командиру придется платить. Корабль весит сорок пять тысяч тонн, его не так-то просто остановить.

— Молитесь Богу, Хендрикс, чтобы все обошлось!

Брэнсон повесил трубку и прошел к середине автобуса. Ван Эффен последовал за ним. Оба собирались проследить за тем, как корабль исчезнет под мостом.

— Что происходит, Брэнсон? — невозмутимо поинтересовался президент.

— Сами видите. Под нами проходит военный корабль «Нью-Джерси».

— Не думаю, что он доставит неприятности.

— Так было бы лучше для вас! Остается надеяться, что командир не станет нас обстреливать.

— Обстреливать? Меня?

Президент некоторое время обдумывал вероятность подобного святотатства.

— Вы, конечно, стоите во главе наших вооруженных сил, но в данный момент находитесь в изоляции от подчиненных, — напомнил собеседнику Брэнсон. — Что будет, если командир сочтет своим долгом проявить инициативу? Впрочем, мы скоро это узнаем.

«Нью-Джерси» скрылся из виду. Все девять заложников вскочили и прильнули к окнам правой стороны. Один из пассажиров оказался довольно близко от Брэнсона, и неожиданно Питер почувствовал, как нечто металлическое больно уперлось ему в левую почку.

— Вы, кажется, говорили об инициативе, мистер Брэнсон, — обратился к нему шейх Иман, тот, что был с бородой. — Отдайте ваш пистолет! Прикажите своим людям сдать оружие!

— Вот это мужчина! — обрадовался президент, в голосе которого прозвучали мстительные нотки, которые могли не понравиться его избирателям, если бы те имели возможность их услышать.

— Уберите пистолет! — спокойно приказал Брэнсон. — Разве вы все еще не поняли, что имеете дело с профессионалами?

Он медленно повернулся, и тут шейх полностью подтвердил, как и предполагал Питер, что не является профессионалом, — он позволил Брэнсону на долю секунды удержать его взгляд. Грянул выстрел. Шейх дернулся и уронил пистолет. Пуля попала ему в плечо.

Шейх Каран быстро наклонился, чтобы поднять пистолет, и вскрикнул от боли — Брэнсон каблуком прижал его руку к металлу. Судя по характерному треску, у шейха Карана оказались сломаны пальцы.

Питер подобрал пистолет.

— Пришлось выстрелить, мистер Брэнсон, — оправдывался ван Эффен. — Нам ни к чему стрельба в автобусе с пуленепробиваемыми стеклами. Рикошет от них очень опасен. Шейх мог сам себя покалечить.

— Все верно! — Брэнсон снова посмотрел в окно. Теперь «Нью-Джерси» находился уже в миле от моста. Судя по всему, его командир не был агрессивно настроен. Питер отвернулся от окна и обратился к Брэдфорду.

— Принеси из нашего автобуса аптечку первой помощи. И пригласи сюда Петерса.

— Петерса, мистер Брэнсон?

— Он когда-то был санитаром. Займите свои места, джентльмены!

Грустные пассажиры расселись по своим креслам. У президента был совершенно убитый вид.

Брэнсон подумал о том, что глава страны — довольно поверхностный человек, потом отбросил эту мысль как ненужную.

— Надеюсь, больше не придется уговаривать вас не делать глупости? — заметил он, обращаясь к президенту.

Пройдя в центр связи, Питер взял трубку.

— Хендрикс?

— Я вас слушаю. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Предупредите начальника порта, чтобы больше никаких судов под мостом не было.

— Но тогда станет весь порт! А как насчет рыболовецких судов?

— Рыболовецкий флот может заниматься ловлей в заливе. Срочно пришлите мне машину «скорой помощи» и врача. Тут у нас пострадали два джентльмена. Один довольно серьезно.

— Кто ранен? Как это произошло?

— Два шейха — Иман и Каран. Можно сказать, они сами себя поранили.

Продолжая говорить по телефону, Брэнсон наблюдал через окно, как к автобусу спешит Петере. Войдя в него, он направился к Иману и начал разрезать пострадавшему рукав пиджака.

— Скоро на мост прибудут телевизионщики. Пропустите их. Кроме того, я прошу привезти мне сюда стулья — штук сорок будет достаточно.

— Стулья?

— Вам не придется их покупать, — терпеливо объяснил Брэнсон. — Конфискуйте стулья в ближайшем ресторане. Сорок штук.

— Стулья?

— То, на чем можно сидеть. Примерно через час я собираюсь провести здесь пресс-конференцию. На конференциях люди обычно сидят.

— Вы собираетесь провести пресс-конференцию и позволите телевидению вести передачу в прямом эфире? — осторожно уточнил Хендрикс.

— Так точно. С трансляцией на всю страну.

— Вы сошли с ума!

— Мое психическое здоровье — не ваша забота. Мильтон и Квори уже приехали?

— Они только что прибыли и сейчас находятся рядом со мной.

Хендрикс посмотрел на двух стоявших рядом с ним мужчин.

Госсекретарь Мильтон — высокий лысый человек, явно страдающий какой-то болезнью пищеварительного тракта, носил очки без оправы. Он пользовался завидной репутацией в министерствах иностранных дел всего мира. Квори, секретарь казначейства, был полным седым жизнерадостным человеком, этаким добрым дядюшкой. Странно, что многие, даже очень умные люди, именно так его и воспринимали, хотя это не соответствовало действительности. Среди банкиров и экономистов у него была столь же высокая репутация, как у Мильтона в его кругах.

— Конечно, проще всего сказать: «Этот человек сумасшедший!» Но так ли это на само деле? — подумал вслух Мильтон.

Хендрикс поднял ладони вверх.

— Вы же знаете, что о нем говорят. Это настоящий псих.

— И, кажется, склонный к насилию? — вступил в разговор Квори.

— Нет, насилие он применяет только в самом крайнем случае. По-видимому, Иман и Каран загнали его в угол и совершили ошибку.

— Кажется, вы неплохо его знаете! — удивился Квори.

— В Соединенных Штатах Питера Брэнсона знает каждый начальник полицейского участка, — вздохнул Хендрикс. — А также в Канаде, в Мексике, во многих странах Латинской Америки, — с горечью продолжил он. — В Европе Брэнсон пока не был, но это, конечно, вопрос времени.

— На чем он специализируется?

— На грабежах. Этот человек грабит поезда, самолеты, бронированные автомобили, банки и ювелирные магазины. И при этом старается избегать насилия.

— Как я понимаю, дела у него идут успешно? — сухо поинтересовался Квори.

— Он процветает! Насколько нам известно, Брэнсон занимается этим видом деятельности уже лет двенадцать, и, по самым скромным оценкам, он «изъял» за это время миллионов двадцать.

— Двадцать миллионов! — впервые в голосе Квори прозвучало уважение. Секретарь казначейства был прежде всего банкиром и экономистом. — Но если у него столько денег, зачем ему еще?

— А зачем такие богатые люди, как Онассис, Гетти и им подобные, хотят иметь все больше и больше денег? Живут-то они достаточно комфортно! Возможно, Брэнсон просто увлечен своим делом. Может быть, это стимулирует его. А может, он просто жаден. Может быть что угодно.

— У него есть судимости?

— Питер Брэнсон ни разу в жизни не был арестован, — грустно признался начальник полиции.

— Возможно, именно поэтому никто из нас о нем не слышал? — предположил госсекретарь.

Хендрикс посмотрел в окно на прекрасный мост Золотые ворота. Взгляд его стал задумчивым.

— Мы не стремимся рекламировать наши неудачи, сэр!

Мильтон улыбнулся.

— Мы с Джоном, — он кивнул на секретаря казначейства, — частенько сами оказываемся в подобной ситуации и по тем же самым причинам. Непогрешимость человеческому роду не свойственна. А что еще вы знаете об этом человеке?

— О нем нетрудно получить информацию. Вся жизнь этого человека должным образом задокументирована. Он потомок англосаксонских протестантов с Восточного побережья. Как принято говорить, из хорошей семьи. Отец банкир. Я имею в виду, что его отец владел, а может, и сейчас владеет собственным банком.

— Брэнсон? Ну, конечно, мне знакома фамилия этого банкира, хотя я с ним не встречался, — заметил секретарь казначейства.

— Возможно, вас заинтересует информация личного характера. Питер Брэнсон получил степень магистра по экономике и поступил на работу в отцовский банк. Со временем он получил докторскую степень и не в захолустном университете, а в одном из лучших, из тех, что входят в Плющевую Лигу. Его диссертация была посвящена преступлениям в банковской сфере. Можно сказать, что в жизни он продолжил развивать ту же тему.

— Создается впечатление, что вы, Хендрикс, им восхищаетесь, — заметил Квори.

— Готов отказался от пенсии, если это поможет засадить Брэнсона за решетку. У меня как у гражданина и полицейского он вызывает ярость, но я не могу не уважать его как профессионала, хотя этот человек нашел недостойное применение своим талантам.

— Разделяю ваши чувства, — заявил Мильтон. — Кажется, этот ваш Брэнсон не отличается болезненной скромностью?

— Как бы я хотел, чтобы он был моим! Да, вы правы, застенчивостью он не страдает.

— А высокомерием?

— Пожалуй, до некоторой степени он страдает манией величия. Так, по крайней мере, говорит генерал Картленд, а я бы не стал с ним спорить.

— Желающих спорить с генералом найдется немного. Кстати, если уж речь зашла о самоуверенных людях, я хотел бы знать, где в этот трудный час наш дорогой Джеймс?

— Кого вы имеете в виду, сэр?

— А кто у нас очень уверен в себе? Я имею в виду мистера Хегенбаха, нашего дражайшего главу ФБР, Мне казалось, он первым должен явиться на место происшествия.

— В Вашингтоне сказали, что не знают, где сейчас Хегенбах. Его изо всех сил пытаются разыскать. Боюсь, этот человек неуловим.

— Да, Джеймс одержим манией секретности, — улыбнулся Мильтон. — Что ж, если он смотрит телевизор, то не далее чем через час будет в курсе событий. Какая прелесть — директор ФБР последним в Америке узнает о происшедшем! — он немного подумал, потом добавил: — Брэнсон хочет обеспечить себе максимальную рекламу. Он апеллирует к радио, телевидению, привлекает журналистов и фотографов. По-моему, этот человек еще никогда так не стремился к известности. Я имею в виду, за время своей преступной карьеры.

— Да, такого с ним еще не было, — согласился начальник полиции.

— Брэнсон поразительно уверен в себе.

— На его месте и я бы чувствовал себя уверенно, — Квори был явно встревожен. — Что мы можем ему сделать? Насколько я понимаю, Брэнсон сейчас неуязвим. Нам его не достать.

— Я не теряю надежды, сэр. Два наших эксперта в настоящий момент пытаются найти решение проблемы. Над ней работают адмирал Ньюсон и генерал Картер из нашего штаба.

— Ньюсон и Картер! Два наших гения! — казалось, Квори огорчился еще больше. — Знаю я их методы! Им главное — сбросить побольше бомб! Кто-то должен сообщить нашим арабским друзьям, что они, того и гляди, будут вовлечены в атомную войну, — секретарь казначейства посмотрел в окно и махнул рукой в сторону моста. — Вы только посмотрите! Только подумайте! Просто невероятная ситуация! Если бы я не видел своими глазами, ни за что бы не поверил, что такое возможно. Абсолютная изоляция, полная оторванность от мира — и где? На виду у всего Сан-Франциско, а благодаря телевидению, и на виду у всего мира. Такое впечатление, что президент и его гости где-нибудь на Луне, — он тяжело вздохнул. — И при этом мы с вами вынуждены расписаться в полном бессилии.

— Ну-ну, Джон! С таким настроением наши предки ни за что бы не освоили Запад!

— Черт с ним, с Западом! Я сейчас думаю о себе. Думаю, все прекрасно понимают, я — тот, кому суждено оказаться меж двух огней.

— Что вы имеете в виду, сэр? — поинтересовался Хендрикс.

— Как по-вашему, для чего Брэнсон вызвал сюда секретаря казначейства?

Сунув руки в карманы, Ревсон прогуливался вдоль восточного ограждения моста. Он часто останавливался, чтобы полюбоваться великолепной панорамой. Слева за Форт-Бейкером и Тибюроном виднелся кусочек Бельведера и самый большой остров в заливе — остров Ангела. Справа простирался сам город, виднелись острова Алькатрац и Сокровищ. Между двумя последними был все еще различим размытый контур «Нью-Джерси», направлявшегося в Аламеду. Пол часто останавливался и наклонялся над ограждением, словно стараясь получше рассмотреть открывающуюся панораму. Один раз он небрежно протянул руку вниз и вытянул тонкий шнур — привязанный к шнуру груз исчез.

— Что вы здесь делаете?

Ревсон не спеша обернулся. Перед ним стояла Эйприл Венсди. Большие зеленые глаза девушки с интересом смотрели на Пола.

— Вы ходите тихо, как кошка. Я был уверен, что поблизости никого нет.

— Так что же все-таки вы здесь делаете?

— Любуюсь этим дивным видом и вами. Прямо не знаю, что предпочесть. Пожалуй, вас. Вам никогда не говорили, что вы удивительно красивы?

— Говорили, и довольно часто, — девушка нащупала рукой шнур и стала его вытягивать, но тут ее руку крепко сжала рука Пола, и она поморщилась от боли.

— Оставьте шнур в покое!

Эйприл потерла руку и осторожно огляделась.

— Ну, так что это все значит?

— Я здесь ловлю рыбу.

— Улова пока не видно, — девушка осторожно помассировала костяшки пальцев, потом с сомнением посмотрела на Рестона. — Рыбаки любят приврать, рассказывая о своих успехах, не правда ли?

— Иногда и я рассказывал подобные истории.

— Расскажите мне одну.

— Вы столь же достойны доверия, как и красивы?

— А я красива? Я не напрашиваюсь на комплименты, просто спрашиваю.

— Даже очень.

— В таком случае, я вполне достойна доверия.

Молодые люди улыбнулись друг другу. Рестон взял девушку под руку.

— Вы хотите знать правду?

— Конечно.

— Ну что ж, почему бы нет!

Неторопливо прогуливаясь, Эйприл и Пол пошли вдоль ограждений моста.

Хендрикс положил трубку и посмотрел на Мильтона и Квори.

— Вы готовы, джентльмены?

— Действие первое, сцена первая. Декорации — весь мир. И все же что-то у нас не так.

Мильтон встал и оглядел Квори.

— Эта рубашка не подойдет, на экране белое будет плохо выглядеть. Тебе лучше надеть голубую, как у меня или как у президента. Он вообще носит только голубые, ведь никогда не знаешь, из-за какого куста выскочит телевизионщик.

— Ради Бога, заткнись!

Квори задумчиво повернулся к задней двери микроавтобуса и замер. С драматическим скрипом шин к машине лихо подрулил полицейский. Соскочив с мотоцикла, он быстро поднялся по ступенькам к задней дверце автобуса и вошел.

— Это для вас, сэр! — обратился он Хендриксу, протягивая ему восьмидюймовый цилиндр.

— Да, действительно, здесь мое имя. Где вы это взяли?

— Лоцман передал эту штуковину с «Нью-Джерси». Командир корабля приказал его немедленно доставить вам. Он считает, что это очень важно.

Глава 5

Центральная часть моста Золотые ворота стремительно приобретала вид средневекового города. Подобные поселения всегда росли очень беспорядочно, но в них кипела жизнь, царило некое беспокойство, обещавшее им славное будущее. Правда, в этом новорожденном городе все дома были на колесах, а мрачные старейшины носили безупречно сшитые костюмы и выглядели, как люди, никогда в жизни не занимавшиеся физическим трудом.

Сейчас на мосту стояли три больших белых автобуса и три патрульные машины. Две из них входили в состав кортежа, третья только что привезла Мильтона, Квори и Хендрикса. Там уже находились два микроавтобуса в красную и желтую полоску, с надписями «Туалет». Их одолжили в цирке, который недавно приехал в Сан-Франциско. Рядом с передвижными туалетами припарковались машина «скорой помощи» и микроавтобус с раздаточным окошком на боку — последний привез на мост горячую еду. Неподалеку стоял грузовик телевизионщиков, подсоединенный к большому генератору, установленному примерно в ста ярдах от него. Последним прибыл микроавтобус, из которого уже начали выгружать одеяла, пледы и подушки, призванные обеспечить новым «поселенцам» сносный ночной отдых.

Были в импровизированном городке отдельные объекты, которые плохо вписывались в городской пейзаж, а именно вертолеты и зенитные орудия. Город патрулировали вооруженные люди. В обоих концах нового поселения военные инженеры спешно возводили стальные баррикады, предназначенные защитить горожан от возможного насилия. И, тем не менее, все эти странные люди и предметы выглядели здесь не совсем уж чуждыми, скорее инородными в этом импровизированном поселении казались какие-то совершенно обыденные вещи.

Каким бы странным ни казался остальному миру этот новый город, для его обитателей он был вполне реален, хотя многих из них это нисколько не радовало.

Наступило время пресс-конференции. Установили телекамеры; заложников и лиц, прибывших на переговоры — Мильтона, Квори и Хендрикса, усадили в первом ряду. Второй ряд отвели журналистам. Фотографам позволили самим выбрать точки для съемки, но в нескольких футах от них заняли свои посты вооруженные приспешники Брэнсона. Сам он сел лицом к публике. Рядом с ним на земле лежал странный предмет, закрытый плотным брезентовым чехлом, под которым угадывались какие-то острые выступы, и стоял тяжелый металлический ящик.

— Джентльмены, я не задержу вас дольше, чем нужно, — начал Брэнсон.

В его руках оказались люди, пользовавшиеся огромным влиянием во всем мире, но по лицу Питера было трудно понять, доставляют ли ему удовольствие сознание собственной власти и всеобщее внимание. В этот момент Брэнсона слушали миллионы людей, многие из которых видели его на экранах своих телевизоров. Питер был спокоен и уверен в себе. Лицо его казалось абсолютно бесстрастным.

— Думаю, вы все догадываетесь, для чего мы здесь собрались.

— Лично я догадываюсь, для чего меня пригласили, — заявил Квори.

— Я в этом не сомневался.

— Хочу только напомнить вам: в отличие от многих я в своей деятельности руководствуюсь законом. И окончательное решение от меня не зависит.

— Я приму это к сведению, — заявил Брэнсон с таким видом, словно он проводил семинар в одном из университетов Плющевой Лиги. — Но мы к этому еще вернемся. Как по-вашему, мистер Квори, о чем мы будем говорить в первую очередь?

— О деньгах.

— Совершенно верно, о деньгах.

— Сколько вы хотите? — спросил Квори, который не зря славился прямотой.

— Одну минутку, господин секретарь казначейства! — прервал Квори президент.

У него, как и у каждого из двухсот миллионов его избирателей, были свои маленькие слабости — президент не любил оставаться в тени.

— Для чего вам эти деньги, Брэнсон?

— Почему вы решили, что это касается вас?

— Я считаю, что меня это касается самым непосредственным образом. Я категорически заявляю, что если деньги нужны вам для ведения подпольной деятельности, если вы обратите их во зло и если вы собираетесь их использовать для ведения антиамериканской деятельности, то получите не деньги, а мой труп. Что я такое по сравнению с Америкой?

Брэнсон одобрительно кивнул.

— Хорошо сказано, господин президент! Особенно если учесть, что сегодня вам никто не помогал готовить речь. В ваших словах мне слышится голос пионеров. Это говорит совесть Америки. Отцам-основателям Соединенных Штатов ваша речь определенно понравилась бы. Она определенно понравится и тем, кто в ноябре этого года станет за вас голосовать. Уверяю, что эти деньги нужны мне не для политических целей, а для сугубо личных. Я собираюсь основать компанию «Брэнсон инкорпорейтед».

Президент был не из тех, кого легко вышибить из седла, иначе он никогда не стал бы президентом.

— Вы упомянули слово «совесть». Но есть ли она у вас?

— Откровенно говоря, я и сам не знаю. Если дело касается денег — нет, наверняка нет. Большинство по-настоящему богатых людей мира — моральные уроды. Это люди с умом криминального склада, которые поддерживают видимость законности, нанимая юристов, таких же моральных уродов, как и они сами.

Возьмем для примера мультимиллионеров, политиков, юристов. Кто из них больше лжет? Нет, нет, не отвечайте. Я могу нечаянно перейти на личности. Мы все негодяи, независимо от того, скрываемся ли под лицемерной маской законности или нет. Лично я просто хочу быстро получить деньги и считаю, что мой способ ничем не хуже других.

— Будем считать, что вы честный вор. Давайте говорить более конкретно, — предложил Квори.

— Итак, поговорим о моих требованиях.

— Именно.

Брэнсон окинул взглядом короля и принца, рядом с которыми сейчас не было Имана — его отправили в госпиталь. Потом посмотрел на президента.

— Что ж, за всех разом, не торгуясь из-за каждого цента, — триста миллионов долларов. Тройка с восемью нулями.

Телезрители Соединенных Штатов и всего мира стали свидетелями последовавшей сцены. Наступило молчание. На лицах участников пресс-конференции отразились самые разные чувства: ярость, непонимание, недоверие, потрясение. Несколько мгновений тишина была полная.

Нетрудно догадаться, что из всех присутствующих именно секретарь казначейства чаще всего имел дело с такими большими суммами денег. Наверное, именно поэтому он первый пришел в себя.

— Мне показалось или вы в самом деле назвали эту цифру?

— Тройка и восемь нулей. Если вы дадите мне доску и мел, я вам ее нарисую.

— Это чудовищно! Возмутительно! Этот человек сумасшедший! — На экранах телевизоров было хорошо видно красное лицо президента. Он сжал руку в кулак, ему очень хотелось изо всех сил стукнуть по столу, но стола не было. — Вы знаете, Брэнсон, каково в нашей стране наказание за похищение людей? И каковы наказания за шантаж и вымогательство с применением силы?

— Разве эта сумма является беспрецедентной в истории преступлений?

— Да. Эта уже слишком! Суммы такого масштаба... Наказанием за измену является смертный приговор, а в данном случае это хуже измены... Да я ни за что не соглашусь...

— Господин президент, мне ничего не стоит убедить вас в серьезности моих намерений, но я бы предпочел, чтобы вы поверили мне на слово, — Брэнсон достал пистолет. — Вы же не хотите, чтобы я на глазах у ста миллионов телезрителей прострелил вам коленную чашечку? Тогда вам и в самом деле пригодится ваша трость. Если мне понадобится подкрепить слова делом, я сделаю это без малейших колебаний. Для меня это пустяк, — в голосе говорившего чувствовалось холодное безразличие, которое было страшнее самих слов.

Президент разжал кулак и не сел — рухнул — на стул. Его лицо из багрово-красного стало серым.

— Вашим людям пора научиться: мыслить масштабно, — продолжал Брэнсон. — Мы живем в Соединенных Штатах, в богатейшей стране мира, а не в какой-нибудь банановой республике. Что такое триста миллионов долларов? Пара подводных лодок «Поларис» или ничтожная доля стоимости полета человека на Луну. Если я возьму эту крошечную долю достояния Америки, никто не пострадает, а вот если я не получу этих денег, многим будет очень не хватать вас, господин президент, и ваших арабских друзей.

Подумайте о том, что потеряете вы и что потеряет Америка! В десять, в сто раз больше! Начнем с того, что не будет построен завод по переработке нефти в Сан-Рафаэле. Ваши надежды на то, что страна сможет приобретать нефть по символическим ценам, никогда не осуществятся. Если Их Высочествам не удастся благополучно вернуться на родину, на Соединенные Штаты будет наложено эмбарго. Это приведет к длительной депрессии, по сравнению с которой Великая депрессия 1929 года покажется воскресным пикником, — Брэнсон посмотрел на министра энергетики. — Вы согласны со мной, мистер Хансен?

По лицу министра было видно, что ему вовсе не хочется соглашаться. Нервный тик бедного Хансена к этому времени уже напоминал пляску Святого Витта. Голова министра дернулась, он оглянулся, ища поддержки, и умоляюще посмотрел на президента. Хансен готов был уже упасть в обморок, но тут ему на помощь пришел секретарь казначейства.

— Мне кажется, что вы, Брэнсон, правильно представляете возможные последствия.

— Благодарю вас.

В этот момент король поднял руку.

— Позвольте мне сказать.

Король был человеком совсем иного склада, чем президент. Жизнь его проходила довольно бурно, ему приходилось постоянно бороться за сохранение трона и ради этого ему не раз доводилось избавляться от собственных родственников. Потрясения были ему не в новинку. Король сам всю жизнь использовал насилие и понимал, что может умереть не своей смертью.

— Разумеется, Ваше Величество.

— Как бы ни закончилась нынешняя операция, вас будут искать и, в конце концов, убьют. Вам все равно не спрятаться. Даже если вы меня сейчас убьете, ваша смерть не за горами.

Речь короля нисколько не тронула Брэнсона.

— Пока у меня есть вы, Ваше Величество, не о чем беспокоиться. Я понимаю, что любой из ваших подданных, решивший лишить вас жизни, отправится в рай, если цареубийцы вообще попадают в рай. Мне кажется, что вы, Ваше Величество, не из тех людей, что готовы прыгнуть с моста ради того, чтобы верные сыны Аллаха со своими длинными ножами принялись охотиться за мной.

Глаза с тяжелыми веками смотрели не мигая на Брэнсона.

— А что, если я совсем не тот человек, за которого вы меня принимаете?

— Хотите сказать, что готовы прыгнуть или, по крайней мере, попытаться? — В голосе Брэнсона снова слышалось полное безразличие. — Для этого у меня есть машина «скорой помощи». Ван Эффен, какие инструкции ты получил для подобных случаев?

— Стрелять из автомата по ногам. Остальное — дело врачей.

— Мы даже сможем снабдить вас протезом, Ваше Величество. Мертвый вы для меня никакой ценности не представляете. Итак, вернемся к выкупу. Вы согласны? Возражений нет? Прекрасно. Что ж, неплохо для начала.

— Для начала? — возмущенно переспросил генерал Картленд.

— Конечно, для начала. Дальше — больше. Еще двести миллионов — за Золотые ворота.

На этот раз публика недолго пребывала в шоковом состоянии. Президент оторвался от своих мрачных мыслей и поднял глаза на Брэнсона.

— Двести миллионов долларов за Золотые ворота? — бесстрастно переспросил он.

— Согласитесь, это выгодная сделка. Вы получите мост почти даром. Я знаю, на его строительство было затрачено без малого сорок миллионов, но сегодня двести — это те же сорок с учетом инфляции за минувшие годы. Подумайте только, во что вам обойдется замена моста! Подумайте о шуме, пыли, загрязнении окружающей среды, о нарушении движения городского транспорта... Нужно будет привезти тысячи тонн стали... Подумайте о доходах от туризма, о десятках тысяч долларов, которых лишится экономика города... Как ни красив Сан-Франциско, но без Золотых ворот он, как Мона Лиза без улыбки. Вы только подумайте, на восстановление моста уйдет год, может быть, два. И все это время автомобилисты не смогут проехать в город из графства Марин. Это создаст множество осложнений... Для всех, кроме владельцев паромов, которые станут миллионерами. Но кто я такой, чтобы завидовать предпринимателям, честно зарабатывающим каждый доллар? Так что двести миллионов долларов — это чистая филантропия с моей стороны!

— А если мы не примем это ваше требование, господин Брэнсон, что вы сделаете с мостом? — подал голос Квори, привыкший оперировать очень крупными суммами. — Вы его увезете, заложите в ломбард?

— Я собираюсь его взорвать. Представьте, перекрытия рухнут с высоты в двести футов — вот это будет всплеск! Ничего подобного Западное побережье не знало.

— Что?! Взорвать Золотые ворота? — не смог сдержать гнев мэр Морисон, который в обычных условиях проявлял завидное хладнокровие. Никто не понял, как все произошло. Мэр неожиданно вскочил и набросился на Брэнсона. И в десятках миллионов домов американцы увидели, как Морисон навалился на него всеми своими двумястами двадцатью фунтами и в неодолимой ярости нанес Питеру удар по лицу. Брэнсон вместе со стулом был опрокинут на асфальт.

Ван Эффен бросился вперед, прикладом автомата ударил мэра по затылку, быстро обернулся и наставил автомат на сидящих на тут случай, если у кого-нибудь возникнет желание последовать примеру Морисона.

Прошло не менее двадцати секунд, прежде чем Брэнсон снова сел на стул. Ему подали салфетку.

Пйтер промокнул разбитую губу и остановил сильное кровотечение из носа. После этого он посмотрел на доктора и перевел взгляд на Морисона.

— Как он?

Врач быстро осмотрел мэра.

— Господин Морисон скоро придет в себя. У него нет даже сотрясения мозга, — доктор мрачно посмотрел на ван Эффена. — Похоже, вы умеете соразмерять силу удара.

— Что значит практика! — одобрительно заметил Брэнсон. — Он взял у доктора новую салфетку взамен испачканной. — А вот мэр Морисон не догадывается, насколько он силен.

— Что мне с ним делать? — спросил ван Эффен.

— Оставь его в покое. Это его город и его мост. И та и другое ему очень дорого. Я сам виноват, — Брэнсон задумчиво посмотрел на Морисона. — Нет, пожалуй, лучше надень ему наручники, завернув руки за спину. Не то он в следующий раз мне голову оторвет.

Генерал Картленд встал и подошел к Брэнсону. Ван Эффен угрожающе поднял автомат, но генерал проигнорировал угрозу.

— Мы можем договорить? — обратился он к Брэнсону.

— Во всяком случае я готов вас выслушать. Уши мэр мне не повредил.

— Я советник президента и в то же время военный инженер, точнее, специалист по взрывам. Вы не сможете разрушить моет и прекрасно это знаете. Чтобы взорвать башни, потребуется вагон взрывчатки. У вас его нет.

— Ну, мне столько и не понадобится, — Питер указал на брезентовый сверток. — Если вы специалист, то поймете, что это такое.

Картленд посмотрел сначала на сверток, потом на Брэнсона и на сидевших на стульях людей, потом снова на сверток.

— Не могли бы вы сказать присутствующим, что я прав? Мне что-то больно говорить.

Генерал внимательно посмотрел на массивные башни, протянутые от них тросы.

— Вы провели эксперименты? — спросил он Брэнсона.

Тот кивнул.

— Видимо, они прошли успешно, иначе бы вас здесь не было.

Брэнсон снова кивнул.

Картленд неохотно повернулся к заложникам и журналистам.

— Я ошибся. Боюсь, что Брэнсон в самом деле в состоянии разрушить мост. Здесь, в брезентовом свертке, тринитротолуол или другая взрывчатка такой же мощности. Эти конусы называют «ульями», благодаря своей вогнутой поверхности они концентрируют до восьмидесяти процентов энергии взрыва в нужном направлении. Насколько я понимаю, идея заключается в том, чтобы прикрепить эти длинные свертки с взрывчаткой к тросу на вершине башни, — он снова посмотрел на Брэнсона. — Как я понимаю, у вас их четыре, — сказал генерал, посмотрев на Брэнсона.

Питер кивнул.

Картленд повернулся к присутствующим.

— Боюсь, что эта затея удастся.

Наступило молчание. По вполне понятным причинам Брэнсон не очень стремился говорить, остальным сказать было нечего. В конце концов молчание нарушил генерал.

— Почему вы думаете, что все четыре заряда сработают одновременно?

— Все просто. Взрыв инициируется по радио. В детонаторе с гремучей ртутью пережигается проводок — взрывается детонатор, взрывается и сам «улей». Остальное детонирует уже от них.

— Полагаю, это все ваши требования на сегодня? — тяжело вздохнув, спросил Квори.

— Не совсем, — Брэнсон, извиняясь, развел руками. — Остался совсем пустяк.

— Хотел бы я знать, что вы считаете пустяком.

— Четверть миллиона долларов.

— Поразительно! По вашим меркам, это просто гроши! А за что, позвольте узнать?

— Компенсация моих расходов.

— Ваших расходов? — Квори дважды глубоко вздохнул. — Да вы самый большой грабитель всех времен и народов!

— Можете не усердствовать, я привык к тому, что меня оскорбляют, — пожал плечами Брэнсон. — Меня не так легко обидеть, к тому же я умею стойко переносить превратности судьбы. Итак, вернемся к вопросу о платеже. Вы ведь собираетесь платить, не так ли?

Никто не сказал ни да, ни нет.

— По поводу перевода денег нужно будет договариваться с моим другом из Нью-Йорка. У него есть друзья в некоторых европейских банках, — Брэнсон посмотрел на часы. — В Европе сейчас за полдень, а все приличные европейские банки закрываются ровно в шесть. Поэтому буду признателен, если вы сообщите мне о своем решении к семи утра.

— О каком решении? — осторожно спросил Квори.

— По поводу упомянутых мною сумм и о том, в какой форме будет произведена выплата. В сущности форма для меня не важна. Главное — чтобы деньги были переведены в один из зарубежных банков. Думаю, с этим проблем не будет. Вы, как никто другой, знаете, что для этого необходимо сделать, ведь вам приходится финансировать заморскую деятельность ЦРУ, не спрашивая совета у наших налогоплательщиков. Для казначейства Соединенных Штатов это пустяковая задача. Если выплата будет произведена в конвертируемой валюте, то мне безразлично, как этот перевод будет осуществлен. Как только мой нью-йоркский друг сообщит мне, что деньги поступили, а это должно произойти не позже чем через сутки, мы с вами попрощаемся. Заложники, разумеется, отправятся с нами.

— Куда вы нас увезете? — осведомился Картленд.

— Лично вас — никуда. Вы, вероятно, представляете огромную ценность для вооруженных сил, но не для меня. Для меня вы — нуль. И хотя вы единственный человек, который способен причинить мне кучу хлопот, потому, что готовы действовать, для меня советник президента — мелкая сошка, мне нужны заложники поважнее. Например, президент и трое оставшихся его друзей. У меня в Карибском море есть друг, президент одного островного государства, которое никогда не имело и не будет иметь с Соединенными Штатами договора о выдаче преступников. Он охотно примет нас и обеспечит стол и кров, если, конечно, получит по миллиону долларов за ночь.

Все молчали. На фоне тех сумм, о которых совсем недавно шла речь, это была еще божеская плата.

— Я не упомянул еще об одном, — снова заговорил Брэнсон. — Начиная с полудня завтрашнего дня вступят в действие штрафные санкции за задержку. Каждый день задержки будет означать серьезное увеличение выплат. Сумма начнет стремительно возрастать: с каждым часом просрочки — на два миллиона долларов.

— Судя по всему, вы цените свое время, мистер Брэнсон, — заметил Квори.

— Если я его не буду ценить, то кто вообще это сделает? Еще вопросы есть?

— Да, — подал голос Картленд. — Как вы собираетесь добираться до вашего карибского рая?

— Самолетом, как же еще? Отсюда до международного аэропорта десять минут на вертолете. Там мы погрузимся в самолет.

— Вы уже все организовали? Самолет уже ждет?

— Будет ждать.

— Какой самолет?

— Президентский.

При этих словах Питера даже Картера покинула привычная сдержанность.

— Вы хотите сказать, что собираетесь похитить президентский «боинг»?

— Побойтесь Бога, генерал! Вы же не думаете, что президент отправится в путь на стареньком «Дугласе»? Вполне естественно использовать президентский самолет — люди такого ранга привыкли путешествовать с комфортом. В пути покажем новые фильмы. Путешествие будет коротким, но мы постараемся, чтобы всем было удобно. Позже мы привезем из Штатов еще несколько новинок Голливуда.

— Вы сказали «мы»?

— Я и мои друзья. Наш долг — вернуть президента и его гостей в целости и сохранности. Не знаю, как они вообще могут жить в этом кошмарном Белом Доме, ну да это к делу не относится.

— Если я вас правильно понял, вы собираетесь снова вернуться в Соединенные Штаты? — осторожно поинтересовался Мильтон.

— Это моя родина. Почему бы нет? Вы меня разочаровали, Мильтон!

— Я вас разочаровал?

— Да. Мне казалось, что не только Верховный Суд и генеральный прокурор, но и госсекретарь знает законы и конституцию страны не хуже обычных граждан.

Наступила тишина. Брэнсон огляделся. Никто не выразил желания высказаться, и он снова обратился к госсекретарю.

— Разве вы не знаете, что по нашим законам человека нельзя осудить, если он уже получил прощение от государства?

Присутствующие не сразу поняли, что имеет в виду Брэнсон.

Именно в этот момент президент потерял вдвое больше голосов потенциальных избирателей, чем приобрел ранее, утверждая, что пожертвует собой ради Америки. Политики вообще люди искушенные и довольно толстокожие, но до сих пор президенту не доводилось сталкиваться с таким маккиа-велиевским подходом. У себя дома, в кругу семьи, президент может себе позволить крепкое выражение, но только не в своих обращениях к избирателям. Однако сейчас его вряд ли можно было за это винить. Президент напрочь забыл о том, что за ним наблюдают миллионы сограждан и воззвал к Небу, требуя справедливости. Он стоял, подняв голову и воздев руки. Лицо его стало багровым.

— Вам мало полумиллиарда долларов! Вы хотите получить еще и полное прощение!

Президент перевел взгляд с безоблачного неба на Брэнсона и обрушил на него всю мощь своей ярости, но гром небесный не поразил вымогателя.

— У вас приготовлены сердечные средства? — тихо спросил Брэнсон у врача.

— Прекратите издеваться над президентом! — отрубил медик.

— Вы негодяй! — продолжал клеймить Брэнсона президент. — Если думаете...

Картленд коснулся руки президента и прошептал:

— Не забывайте, на вас смотрят телезрители!

Президент оборвал себя на полуслове. Он опомнился и в ужасе закрыл глаза. Потом снова открыл их, покосился на камеру и заговорил уже гораздо спокойнее.

— Я как лицо, избранное американским народом, не поддамся на шантаж. Американский народ на это не пойдет. Демократия на это не пойдет. Мы будем сражаться с подобным злом...

— Каким образом? — поинтересовался Брэнсон.

— Каким образом? — президент изо всех сил старался сдержаться, но еще не вполне овладел собой. — У нас есть ЦРУ и ФБР, в наших руках ресурсы всей страны, армия, призванная охранять закон и порядок.

— Новые выборы состоятся только через пять месяцев, а что сейчас?

— После того как я проконсультируюсь с членами своего кабинета...

— Вы сможете консультироваться, с кем угодно... если я вам позволю. Мне необходимо полное прощение, в противном случае вы пробудете на упомянутом тропическом острове бесконечно долго.

Как я уже говорил, большая часть острова — настоящий рай. Однако небольшая его часть очень напоминает остров Дьявола. Генералиссимус построил там тюрьму для своих политических противников, а поскольку ему до них дела нет, эти люди остаются там навечно, чему очень помогают изнурительный труд, лихорадка и голод. Мне трудно представить короля с мотыгой в руках. Да и вас тоже.

А вместо того чтобы рассуждать о моральном облике нации, лучше подумали бы о том сложном положении, в котором окажутся ваши гости. Не секрет, что и у короля, и у принца есть доверенные министры и родственники, которым не терпится занять их троны. Если ваши гости долго пробудут на Карибских островах, им некуда будет возвращаться. Вы, конечно, понимаете, что американское общественное мнение никогда не допустит, чтобы вы имели дело с узурпаторами, тем более что в подобном положении король и принц окажутся по вашей вине. В ноябре в стране разразится кризис. Кризисная ситуация с Сан-Рафаэлем наступит еще быстрее. Даже если не будет эмбарго, цены на нефть все равно возрастут вдвое. В любом случае в Соединенных Штатах начнется экономический спад. История вас проклянет. Вы войдете в нее как самый глупый из президентов, который довел свою страну до разрухи. По этому поводу вас даже занесут в Книгу рекордов Гиннееа.

— Вы закончили? — Как ни странно, гнев президента бесследно улетучился, и теперь он держался с достоинством.

— На данный момент, да, — Брэнсон сделал знак операторам, что пресс-конференция окончена.

— Могу я побеседовать с королем, принцем, членами моего кабинета и начальником полиции?

— Почему бы нет? Особенно если это поможет вам быстрее принять решение.

— Мы можем поговорить без свидетелей?

— Конечно. В вашем автобусе.

— Нам никто не помешает?

— Мы поставим охранника снаружи. Как вы знаете, автобус звуконепроницаем. Можете беседовать спокойно, вам никто помешает, это я обещаю.

Все, кроме Брэнсона и его людей, ушли. Питер знаком подозвал Крайслера, своего эксперта по средствам связи.

— В каком состоянии жучок в президентском автобусе?

— Работает нормально.

— Наши друзья хотят провести секретное совещание. У тебя нет желания отдохнуть в нашем автобусе? Мне кажется, ты очень «устал».

— Да, пожалуй.

Крайслер вошел в третий автобус, сел у панели управления, щелкнул выключателем и взял один наушник. Послушав, он остался доволен. Молодой человек нажал на кнопку, магнитофон заработал.

— Ну и как вам спектакль? — спросила Ревсона Эйприл Венсди.

— Хотел бы я посмотреть на Мильтона, когда они вернутся в конце дня!

Молодые люди неторопливо прогуливались вдоль западного ограждения моста. Поблизости никого не было.

— Какая игра! Репетиция испортила бы все дело.

— Конечно. Он еще совсем мальчишка, наш дорогой Питер Брэнсон! У него отличная голова. Как мы уже знаем, этот человек все предвидел, заранее обо всем позаботился. Им можно было бы восхищаться, если не знать, что он получит полмиллиарда практически ни за что. В душе у этого парня вакуум, он настоящий моральный урод. С обычными представлениями о добре и зле к нему нельзя подходить. Такие понятия для Брэнсона просто не существуют. В нем чувствуется какая-то странная пустота.

— Ну, его банковский счет пустым не будет!

— Так или иначе, но Брэнсон поставил нас в затруднительное положение.

— Вы собираетесь что-нибудь предпринять?

— Намерения — это одно, достижения — другое.

— Но вы же не можете просто прогуливаться здесь и ничего не предпринимать. После того, что вы мне рассказали сегодня утром...

— Я помню об этом. Давайте немного помолчим. Мне нужно подумать.

Некоторое время спустя Ревсон заговорил снова.

— Что ж, я подумал.

— Не тяните, рассказывайте!

— Вы когда-нибудь были больны? Девушка удивленно подняла брови, отчего ее и без того огромные зеленые глаза стали еще больше. Рестон вдруг подумал, что эти глаза могут совратить святого. Чтобы не отвлекаться, он отвел взгляд в сторону.

— Разумеется, мне доводилось болеть. Все когда-то болеют.

— Я имел в виду серьезную болезнь, пребывание в больнице.

— Нет, никогда.

— Вы скоро туда попадете. Если, конечно, готовы мне помочь.

— Я уже сказала, что помогу.

— Прелестная молодая женщина может неожиданно заболеть. Конечно, здесь есть определенный риск. Если вас разоблачат, Брэнсон сумеет развязать вам язык. На карту поставлено полмиллиарда долларов. Вы у него очень быстро заговорите.

— Не сомневаюсь. Я вовсе не героиня, к тому же не умею терпеть боль. На чем меня могут поймать?

— Вы должны будете доставить одно письмо. А сейчас вы не могли бы оставить меня на некоторое время одного?

Рестон снял с плеча фотоаппарат и сделал несколько снимков: автобусы, вертолеты, зенитки, охрана из числа команды Брэнсона. Он очень старался, чтобы все это получилось на фоне южной башни и контуров Сан-Франциско на заднем плане. Любому стороннему наблюдателю сразу было бы ясно, что перед ним профессионал, поглощенный своим делом. Через некоторое время Пол переключил свое внимание на врача в белом халате, который стоял, облокотясь на машину «скорой помощи».

— Решили именно меня прославить?

— Почему бы нет? Все хотят, чтобы их увековечили.

— Только не я. А «скорую помощь» можно снять где угодно.

— Вы определенно нуждаетесь в услугах психиатра, — Ревсон опустил фотоаппарат. — Разве не знаете, что в нашей стране уклониться от съемки — значит совершить антиобщественный поступок. Я — Ревсон.

— А я — О'Хара.

Доктор был молодым рыжеволосым и жизнерадостным. Чувствовалось, что перед вами потомственный ирландец.

— Ну и что вы думаете о нашей маленькой заварушке?

— Не для печати?

— Нет. Я же фотограф.

— Да черт с вами, если хотите, можете цитировать. Лично мне очень хотелось бы этому Брэнсону уши пообрывать.

— Это заметно.

— Что вы имеете в виду?

— Ваши рыжие волосы, и, соответственно, ваш темперамент.

— Будь я блондином, брюнетом или лысым, я бы испытывал то же самое. Мне не нравится, когда публично унижают президента.

— Значит, вы сочувствуете ему?

— Ну, он из Калифорнии, как и я. Я прошлый раз за него голосовал и в следующий раз проголосую. Конечно, президент слишком важничает, и мне не нравится, что он переигрывает, изображая доброго дядюшку, но все же он славный старик.

— Хотели бы ему помочь?

О'Хара задумчиво посмотрел на Ревсона.

— Как ему поможешь?

— Хочу попытаться. Я расскажу вам, что именно собираюсь сделать, если согласитесь мне помочь.

— А почему вы думаете, что в состоянии это сделать?

— У меня для этого есть специальная подготовка. Я работаю на правительство.

— Почему же тогда вы тут ходите с фотоаппаратом?

— Странно, но мне всегда казалось, для того чтобы стать доктором, требуется некоторый интеллект. А что, по-вашему, я должен делать — носить на груди табличку «Агент ФБР»?

О'Хара еле заметно улыбнулся.

— Да нет. Просто я слышал, что все агенты ФБР усыплены в гараже в центре города, конечно, кроме тех, что оказались в автобусе для прессы. Их потом столкнули с моста.

— Мы обычно не складываем все яйца в одну корзину.

— Насколько я знаю, агенты обычно не заявляют о своей принадлежности к ФБР.

— Только не я. Готов заявить об этом любому, если попаду в беду. А сейчас у меня и в самом деле есть проблемы.

— Ну что ж, если для этого не потребуется нарушать этику...

— Я бы не стал вгонять в краску служителя Гиппократа. Обещаю, ничего неэтичного вам делать не придется. Как, по-вашему, этично засадить Брэнсона за решетку?

— Вы это обещаете?

— Нет. Но постараюсь.

— Можете рассчитывать на меня. Что я должен делать?

— С нами тут молодая привлекательная журналистка, тоже фотограф. У нее странное имя — Эйприл. Эйприл Венсди.

— А, это зеленоглазая блондинка! — воскликнул доктор.

— Она самая. Мне нужно, чтобы эта девушка доставила на берег кое-какую информацию. И чтобы часа через два привезла мне ответ. Я собираюсь зашифровать свое сообщение, отснять его на пленку, а пленку отдать вам. Уверен, вам будет нетрудно спрятать ее среди всех этих ваших баночек и скляночек. Кроме того, никто не усомнится в честности врача.

— Вы так думаете?

— У нас еще есть время. Я должен подождать, пока уедут господа Мильтон, Квори и Хендрикс. Надеюсь, к тому времени объявится невесть где скрывающийся мистер Хегенбах.

— Хегенбах? Этот старый обманщик!

— Прошу вас выбирать выражения, когда говорите о моем уважаемом работодателе. Итак, вернемся к вашей машине. У вас там обычный комплект инструментов и лекарств, плюс реанимационное оборудование, плюс еще кое-какие инструменты, чтобы накладывать швы. Ничего сложного нет.

— Конечно, нет, — согласился доктор.

— Поэтому вы не можете сделать рентген или анализ крови. И, разумеется, у вас нет возможности проводить хирургические операции. Примерно через час мисс Венсди неожиданно заболеет. Ей станет очень плохо. Вы поставите диагноз, который потребует немедленной госпитализации, а возможно, и операции. Допустим, это будет острый аппендицит. Вы заподозрите перитонит. Ну, да вы и сами все знаете. В таком случае риск неуместен.

— Разумеется, — О'Хара недовольно посмотрел на Ревсона. — Есть одно «но»: даже начинающий врач в состоянии диагностировать аппендицит, что называется, не вынимая рук из карманов.

— Я слышал об этом, но ведь я же не в состоянии поставить диагноз. Уверен, что здесь, кроме вас, никто не сможет этого сделать.

— Вы правы. Но вы должны предупредить меня минут за пятнадцать-двадцать до того, как сообщите о болезни девушки Брэнсону. Я сделаю ей пару уколов, чтобы симптомы стали заметными. Девушке это никак не повредит.

— Мисс Венсди предупредила меня, что она с трудом переносит боль.

— Она ничего не почувствует, — уверенно заявил врач. — Кроме того, наша красавица знает, что страдает ради своей страны, — О'Хара задумчиво посмотрел на Ревсона. — Мне говорили, что через два часа ваша журналистская братия будет передавать статьи и снимки коллегам в южном конце моста. Вы не могли бы дождаться этого момента и передать то, что вам нужно?

— Ну да, и получить ответ голубиной почтой на следующей неделе. Нет, меня это не устраивает. Ответ мне нужен сегодня же.

— Похоже, вы торопитесь.

— Во время Второй мировой войны Уинстон Черчилль давал следующие инструкции своим военным и гражданским сподвижникам: «Действуй сегодня». А я большой поклонник сэра Уинстона.

Рестон покинул смущенного доктора и вернулся к Эйприл. Он рассказал девушке о том, что О'Хара согласился ему помочь.

— Вы хотите, чтобы я привезла вам к вечеру миниатюрный передатчик?

— О нет! — Пол удивленно посмотрел на девушку. — Дело в том, что передатчик у меня есть. Он лежит в фальшивом дне футляра моего фотоаппарата. Беда в том, что у преступников есть сканнер, которым они отслеживают все радиопередачи с моста, — Ревсон обратил внимание своей спутницы на вращающийся диск над автобусом. — С таким оборудованием они меня вычислят через пять секунд. А теперь слушайте внимательно, я расскажу вам, что от вас потребуется и как нужно себя вести.

— Я все поняла. Только боюсь, что наш лекарь своими внутримышечными инъекциями доведет меня до шока, — заметила Эйприл, когда Пол закончил.

— Не беспокойтесь, ничего не почувствуете, — успокоил ее Ревсон. — Кроме того, вы делаете это ради своей родины.

Он покинул девушку и не спеша направился к автобусу прессы.

Совещание в верхах, проходившее в президентском автобусе, было в полном разгаре. Хотя снаружи ничего не было слышно, но, судя по выражению лиц и жестикуляции, мнения разделились. Ревсон понял, что эти высокопоставленные особы вряд ли скоро придут к согласию.

Брэнсон и Крайслер сидели рядом у пульта управления в своем автобусе. Со стороны казалось, что они дремлют. Впрочем, оба и в самом деле были не прочь вздремнуть. Вооруженный патруль бдительно нес службу у свежевыкрашенных разграничительных линий на мосту. Представители различных средств массовой информации группами стояли на мосту. Воздух наэлектризовало ожидание. Журналисты считали, что в любую минуту могут произойти важные события.

Ревсон вошел в пустой автобус прессы. Устроившись на своем месте, он достал фотоаппарат, вынул блокнот и начал быстро писать. Случайному человеку его текст показался бы полной бессмыслицей. Есть люди, которые без кодовой книжки чувствуют себя, как без рук, но Ревсон к ним не относился.

Глава 6

Директор ФБР Хегенбах — крупный мужчина лет шестидесяти пяти с коротко подстриженными седыми волосами и коротенькими седыми усиками — имел привычку пристально, не мигая, смотреть на собеседника. За долгие годы работы в бюро он научился превосходно скрывать свои чувства. Поговаривали, что высшие чины ФБР заключают пари, пытаясь отгадать день, когда их шеф впервые улыбнется. Эти споры продолжались уже добрых пять лет.

Хегенбах был очень способным человеком с сильным характером, о чем говорило его лицо. У директора ФБР не было друзей. У людей, одержимых какой-нибудь страстью, их чаще всего вообще не бывает, а Хегенбах в самом деле был одержим. Один из его знаменитых предшественников сказал, что господин Хегенбах считает необходимым собрать досье на каждого конгрессмена в Вашингтоне и на весь персонал Белого Дома. Обладая подобной информацией, директор ФБР мог сделать состояние на шантаже, но деньги его не интересовали. Власть тоже. Страстью Хегенбаха было искоренение коррупции во всех ее проявлениях.

Деятельность ФБР под руководством Хегенбаха шла настолько успешно, что основные функции бюро, прежде всего по расследованию нарушений закона внутри страны, в последние годы существенно расширились. Фактически, к неудовольствию казначейства, ФБР теперь в некоторых обстоятельствах имело полномочия, которые прежде были прерогативой ЦРУ. Это касалось безопасности президента и его гостей, когда те путешествовали за пределами Вашингтона. Именно этими функциями бюро и объяснялось присутствие нескольких его агентов в автобусе прессы. Многим казалось, что их там даже слишком много.

Сейчас Хегенбах внимательно смотрел на адмирала Ньюсона и генерала Картера, которые составляли забавную пару: адмирал был полным и румяным, генерал — высоким и худым. Последний очень напоминал начальника Хегенбаха — генерала Картленда. Ньюсон и Картер были знакомы больше двадцати лет и часто обращались друг к другу по имени, однако трудно было себе представить, что кто-то обращается по имени к Хегенбаху. Его имя вообще мало кто знал. Он был из тех людей, которым вполне достаточно фамилии.

— Итак, какие у вас предложения? Что, по-вашему, нам нужно предпринять? — спросил Хегенбах.

— Сложилась беспрецедентная ситуация, — начал Ньюсон. — Мы с Картером — люди действия, но в данный момент о действии не может идти речи. Нам бы хотелось послушать ваши соображения.

— Но я только что прибыл. Может, что-то нужно сделать немедленно?

— Да, дождаться прибытия вице-президента.

— Вы же знаете, что вице-президент нам ничем не сможет помочь.

— Но последнее слово все равно останется за ним. Кроме того, мне кажется, следует подождать и проконсультироваться с господами Мильтоном и Квори, а также с шефом полиции Хендриксом.

— Если их отпустят.

— Хендрикс в этом уверен, а он лучше нас знает Брэнсона. Кроме того, похитителям нужно с кем-то вести переговоры, — заметил Ньюсон. Он взял в руки листок с сообщением Ревсона, полученным от командира «Нью-Джерси». — Думаете можно доверять тому, что здесь написано?

Хегенбах взял у адмирала бумагу и прочел вслух: «Пожалуйста, подождите. Никаких опрометчивых действий. Дайте мне время разобраться в ситуации. Не имею возможности использовать передатчик — на мосту постоянно работает сканер. Постараюсь связаться с вами сегодня во второй половине дня».

Хегенбах отложил листок в сторону.

— Н-да, информации не слишком много.

— Что за человек, этот ваш Ревсон?

— Жестокий, заносчивый, независимый, начальство терпеть не может. В общем, одиночка по натуре, человек, который советуется с вышестоящими только в самом крайнем случае и при этом всегда поступает по-своему.

— Звучит не очень обнадеживающе, — заметил Ньюсон. — И что же эта горячая голова делает в свите президента?

— Он вовсе не горячая голова. Этот парень исключительно хладнокровен. Я забыл добавить, что он очень умен, изобретателен и находчив.

— Значит, это специально подобранный человек? — спросил адмирал.

Хегенбах кивнул.

— Вы сами его выбрали?

Последовал новый кивок.

— Он что, лучший в своем деле?

— Трудно сказать. Вы же знаете, что наша организация велика. Я не знаком со всеми агентами. Ревсон — лучший из тех, кого я знаю лично.

— И что же, он настолько хорош, что сможет справиться с Брэнсоном?

— Не могу сказать, поскольку не знаю Брэнсона. Сейчас ясно одно: успех Ревсона будет зависеть от нашей помощи, — в голосе Хегенбаха чувствовалось удовлетворение.

— А как, черт возьми, ваш агент собирается с нами связаться? — поинтересовался Картер.

— Не имею представления, — Хегенбах кивнул на бумагу с посланием Ревсона. — Он ведь сумел переслать нам эту весточку, не так ли?

Наступила небольшая пауза. Адмирал и генерал уважительно покосились на листок.

— А вам, господа, пришло бы в голову связаться с нами таким способом?

Ньюсон и Картер отрицательно покачали головами.

— Мне тоже. Я же говорил, что Ревсон очень находчив.

Брэнсон не спеша прогуливался взад-вперед между вторым и третьим автобусами, наслаждаясь послеполуденным солнцем. Погода стояла чудесная. Небо было безоблачным, изумрудная вода залива сверкала и переливалась в солнечных лучах, с моста открывался великолепный вид. Насладившись этой картиной, Брэнсон посмотрел на часы, неторопливо подошел к президентскому автобусу и постучал в дверь. Ему открыли. Он зашел внутрь, окинул взглядом присутствующих, прислушался к гулу голосов.

— Итак, джентльмены, решение принято?

Ответа не последовало.

— Нужно понимать, что вы зашли в тупик?

Президент поставил на столик бокал мартини, который держал в руке.

— Нам нужно еще некоторое время, — ответил он за всех.

— Времени у вас было предостаточно. Если не слишком стремиться, и целого дня не хватит для принятия решения. Будь вы, джентльмены, не так далеки от жизни, то давно бы поняли: что дилемма очень проста — платить либо не платить. И, пожалуйста, не забывайте о возрастании выплат в случае задержки.

— У меня есть предложение, — заявил президент.

— Говорите.

— Позвольте королю, принцу и шейху уехать. Я останусь вашим заложником,. Это ничего не изменит. В ваших руках останется президент Соединенных Штатов. Почему бы вам не отпустить всех остальных заложников?

— Какой благородный жест! — восхищенно произнес Брэнсон. — Как это любезно с вашей стороны! Если будете продолжать в том же духе, ваши избиратели внесут поправку в конституцию и президент сможет править три срока вместо двух, — Брэнсон улыбнулся и продолжил тем же тоном.

— Увы, не могу этого допустить. Во-первых, я ужасно боюсь, что вы останетесь в Белом Доме еще на восемь лет, а во-вторых, мне всегда хотелось иметь в игре четыре козыря. Сейчас они у меня есть. Одного мне будет недостаточно.

Разве вам не приходило в голову, что, окажись вы моим единственным заложником, наше правительство в лице вице-президента, которому не терпится занять Овальный кабинет, подвергнется сильнейшему искушению стереть с моста банду преступников, похитивших вас? Разумеется, ничего страшного не произойдет, потому что человек, разрушивший мост, не сможет потом стать президентом. Одного пикирующего бомбардировщика из Аламеды будет вполне достаточно, чтобы справиться с этой задачей. Ну, а если одна ракета случайно отклонится от курса — что ж, значит, не повезло. Подобное несчастье объявят ошибкой пилота: «На все воля Божья!»

Президент пролил на ковер большую часть мартини.

Брэнсон посмотрел на Мильтона, Квори и Хендрикса и произнес только одно слово:

— Джентльмены! — и вышел из автобуса.

Все трое последовали за ним. Президент старался не смотреть им вслед. Он сосредоточил все свое внимание на бокале.

На мосту Брэнсон обратился к ван Эффену:

— Отправь телевизионщиков обратно. Убедись, что телекомпании уведомлены о предоставленной им возможности вести прямую трансляцию.

— Ты заставляешь всю страну мучиться в ожидании. Куда ты сейчас направляешься?

— Мы вместе с этими тремя джентльменами поедем к южному концу моста.

— В качестве гаранта их безопасности? Они что, не могут положиться на твое слово?

— Дело не в этом. Просто хочу посмотреть, как продвигается строительство. Чтобы потом не ходить лишний раз.

Брэнсон и трое его гостей сели в патрульную машину и уехали.

Ревсон все еще в сидел в пустом автобусе для прессы. Он видел, как отъехала полицейская машина, но сосредоточил все свое внимание на трех страничках из блокнота, лежавших у него на коленях. Листки, размером меньше открытки, были уже исписаны мелким, неразборчивым почерком. Пол сфотографировал каждый из них три раза — он не хотел рисковать. Потом Ревсон сжег свой отчет и размешал пепел в пепельнице. Бумага у него была очень странная — она практически не давала пепла. Перемотав пленку, Ревсон вынул ее из фотоаппарата, запечатал и завернул в тонкий листок фольги. Как он и обещал О'Харе, в результате получился крошечный сверточек размером в половину сигареты.

Перезарядив аппарат. Пол вышел из автобуса. Атмосфера ожидания в кругу представителей прессы стала еще более напряженной. Ревсон по вполне понятным причинам никого из своих «коллег» не знал по имени и потому обратился к стоявшему рядом журналисту:

— Есть новости?

— Брэнсон снова послал за телевизионщиками.

— Известно, почему?

— Не имею понятия.

— Скорее всего, ничего важного. Возможно, ему хочется снова покрасоваться перед камерой. А может, Брэнсон просто хочет держать Соединенные Штаты и дружественные арабские страны в напряжении. Он обещал, что в следующий раз в передаче примут участие три крупнейшие телевизионные компании и репортаж будет транслироваться через спутник в район Персидского залива. В этом случае ведущим будет трудно лить крокодиловы слезыи одновременно чуть ли не плясать от радости. Для этих трех компаний нынешние события — великолепное шоу, к тому же бесплатное. Могу поспорить, что последнюю телепередачу Брэнсон устроит в два часа ночи.

Ревсон походил по мосту и сделал дюжину снимков. Мало-помалу он оказался рядом с О'Харой, который стоял, облокотясь о свою машину. Пол достал пачку сигарет.

— Огоньку не найдется, доктор?

— Найдется! — рыжеволосый врач щелкнул зажигалкой.

Ревсон прикрыл рукой пламя, чтобы защитить его от легкого ветерка. В этот момент он ловко сунул катушку с пленкой в руку О'Хары.

— Спасибо, доктор! — Пол рассеянно огляделся. Поблизости никого не было. — Сколько потребуется времени, чтобы это спрятать?

— Одна минута. Место я уже нашел.

— Через две минуты у вас будет пациентка.

О'Хара сел в машину «скорой помощи», а Ревсон медленно пошел в сторону Эйприл Венсди, стоявшей в гордом одиночестве на другой стороне моста. Это само по себе было удивительно — обычноно красавица пребывала в центре внимания. Девушка посмотрела на Пола, облизала губы и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

— Кто этот крепкий, располагающий к себе мужчина? Тот, что стоит возле «скорой помощи»?

— Это Графтон из «Ассошиэйтед пресс». Очень приятный человек.

— Подойдите к нему и качнитесь в его сторону, словно теряете сознание от боли. Постарайтесь не привлекать внимания — реклама нам не нужна. Но сначала дождитесь, пока я отойду подальше. Когда вам станет плохо, я не должен находиться поблизости.

Отойдя на противоположную сторону моста, Пол обернулся" Эйприл шла в сторону «скорой помощи». Ее походка была немного неровной, но это не бросалось в глаза. Ревсон подумал, что девушка явно боится, но играет неплохо.

Графтон заметил Эйприл, когда она оказалась уже примерно в пятнадцати футах от него. Мужчина с удивлением отметил, что девушку покачивает. Любопытство вскоре сменилось озабоченностью. Графтон бросился навстречу красавице и обнял ее за плечи.

— Эйприл, деточка, что с вами?

— Не знаю. Просто сильная боль, — голос у девушки был хриплый, казалось, что ее знобит. — Такое впечатление, что у меня сердечный приступ.

— С чего вы взяли? — успокоил ее журналист. — Справа нет сердца, — он крепко взял девушку под руку. — Пройдемте, доктор совсем рядом.

С противоположной стороны моста Ревсон наблюдал за тем, как мужчина и девушка вошли в заднюю дверь «скорой помощи». Пол огляделся. Судя по всему, он был единственным зрителем этого маленького спектакля.

Брэнсон не спеша возвращался в импровизированный городок после осмотра южного барьера. Он остался доволен тем, как продвигалось строительство. Питер прошел в свой автобус и опустился на сиденье рядом с Крайслером.

— Есть еще какие-нибудь сенсационные откровения?

— Нет, мистер Брэнсон. Ничего интересного. Толкут воду в ступе. Ужасно скучно. Если хотите послушать, я перемотаю. Но дело того не стоит.

— Верю, верю. Перескажи вкратце.

— Может, вообще выключить? Их разговоры не стоят того, чтобы тратить на них время.

— Это верно. Ну так что там?

— Все одно и то же. Спорят по поводу денег.

— Им все равно придется платить.

— Конечно. Рано или поздно, но придется. Последний раз мнения разделились — четверо за, двое воздержались и двое против. Король, принц и шейх за то, чтобы деньги заплатить прямо сейчас, деньги казначейства, разумеется. Мэр — того же мнения.

— Это понятно. Господин Морисон готов заплатить миллиард, только бы его любимый мост остался цел и невредим.

— Картленд и Мюир воздержались, но генерал готов сражаться с нами не на жизнь, а на смерть. Президент и Хансен против немедленной уплаты денег.

— И это понятно. Хансен в жизни не принял ни одного самостоятельного решения. Президент готов тянуть вечно, он надеется на чудо. Ему бы очень хотелось сберечь стране полмиллиарда долларов, потому что его, конечно, позже станут обвинять в неоправданных расходах. И нужно сохранить лицо. Ладно, пусть еще немного потомятся в собственном соку.

В дверях появился Петерс.

— Что-то случилось?

— Нас это почти не касается. У доктора О'Хары появилась пациентка. Он хочет как можно скорее поговорить с вами.

Войдя в машину «скорой помощи», Брэнсон увидел лежавшую на койке Эйприл. Лицо девушки было белым, как мел. Питера никогда особенно не беспокоило присутствие больных людей. Он вопросительно посмотрел на О'Хару.

— Эта молодая леди серьезно заболела. Я считаю, что ее необходимо немедленно доставить в больницу, — решительно заявил доктор.

— Что с девушкой?

— Посмотрите на ее лицо.

К этому времени в результате обработки тальком лицо Эйприл приобрело пепельный оттенок.

— Посмотрите на ее глаза.

Глаза Эйприл утратили блеск, зрачки сильно расширились — это был результат двух инъекций, которые сделал ей доктор. Надо сказать, что такие зрачки, которые и раньше были не маленькими, делали ее глаза просто огромными.

— Пощупайте пульс.

Брэнсон неохотно взял девушку за запястье и почти тотчас отпустил.

— Пульс учащенный.

Так оно и было. Тут О'Хара немного перестарался. Когда Эйприл только вошла к нему, у нее уже был учащенный пульс, так что во второй инъекции, в сущности, не было необходимости.

— Хотите ощупать, насколько напряжена правая сторона живота?

— Нет, нет! — поспешно отказался Брэнсон.

— По-видимому, у больной воспален аппендикс. Возможен перитонит. Все признаки налицо, но нужен точный диагноз. Здесь я не могу сделать рентген, у меня нет анестезии. Возможно, потребуется операция. Нужно доставить девушку в больницу, и как можно скорее.

— Нет! — Эйприл села на постели. Лицо ее было перекошено от страха. — Нет! Только не в больницу! Они меня разрежут! Мне не нужна операция! Да я в жизни не была в больнице!

О'Хара обнял девушку за плечи и заставил снова лечь.

— Может, я вовсе не больна? Возможно, у меня просто болит живот, и все! Мистер Брэнсон не пустит меня назад. Раз в жизни выпадает такая удача, и вдруг все бросить! И, кроме того, я ужасно боюсь операции!

— У вас не просто так болит живот, детка.

— Вы можете вернуться, мисс, — успокоил девушку Брэнсон. — Но только в том случае, если будете слушаться нас с доктором, — он кивнул на дверь и вышел.

О'Хара вышел следом.

— Как по-вашему, что с ней?

— Врачам не полагается обсуждать диагноз пациентов с посторонними, — доктор сделал вид, что теряет терпение. — Я вам вот что скажу, Брэнсон. Вы можете получить полмиллиарда долларов и при этом стать народным героем. Такое случалось и прежде, хотя, наверное, не в таких масштабах. Но если девушка умрет из-за того, что вы не позволите доставить ее в больницу, вас возненавидит вся Америка. Власти не успокоятся, пока вас не поймают. ЦРУ займется этим. И можете быть уверены, эти ребята не станут тащить вас в суд. Брэнсон терпеливо выслушал О'Хару.

— Не нужно мне угрожать, доктор. Мы немедленно отправим вашу пациентку в больницу. Я только хотел попросить вас об одном одолжении.

— Конфиденциально?

Брэнсон кивнул. Доктор продолжал излагать свою точку зрения.

— Не нужно быть врачом, чтобы понять — эта крошка в опасности. Но аппендицит ли у нее? Угрожает ли ей перитонит? Я в этом не уверен. Люди болеют по-разному. Малышка очень возбудима, она из тех, кто живет на нервах. В такой стрессовой ситуации, как здесь, у таких пациентов бывают эмоциональные срывы. Их психическое состояние может спровоцировать симптомы вроде тех, что мы только что видели. Это бывает не часто, но все же бывает. Медицине известен так называемый мальтузианский синдром. Подобные больные невольно симулируют симптомы различных болезней, которыми они не больны. Если в нашем случае мы столкнулись с подобным заболеванием, пациентка невольно симулирует аппендицит. Постарайтесь понять мою точку зрения — я не хочу рисковать. Девушке могут потребоваться консилиум или услуги психиатра. Будь у меня соответствующее оборудование, я многое мог бы сделать сам. Что касается остального — я не психиатр. В любом случае надо ехать в больницу. Мы теряем время.

— Я вас не задержу. Вы не против, если мы обыщем вашу машину?

О'Хара удивленно посмотрел на Брэнсона.

— На кой черт вам это нужно? Я что, по-вашему, скрываю здесь трупы? Или наркотики? Ну, наркотиков у меня и правда много. Подумайте сами, что я могу увезти с моста или привезти сюда? Я врач, а не агент ФБР.

— Ладно, оставим это. Еще один вопрос. Вы не против, если мы пошлем с вами охранника для наблюдения?

— Можете послать дюжину охранников. Они все равно ничего не увидят.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что Харбен — главный хирург больницы, относится к своему отделению, как к новорожденному младенцу. Ему наплевать на вас и на ваш мост. Если ваши люди попытаются войти в приемную отделения «скорой помощи», он тут же вызовет дюжину снайперов. Не шучу — я это видел.

— Ладно, забудем, это не так уж важно.

— Сейчас важно другое. Нужно позвонить в больницу и попросить их подготовиться к приему пациентки. Нужно, чтобы доктор Гурон ждал нас.

— Доктор Гурон?

— Это главный психиатр.

— Понятно, — еле заметно улыбнулся Брэн-сон. — Вы знаете, что маршруты следования президентских кортежей выбирают таким образом, чтобы в любой момент можно было быстро добраться до ближайшей больницы? Просто так, на всякий случай. Очень удобно, не правда ли?

— Да, конечно, — О'Хара повернулся к водителю. — Включай сирену.

По пути к южному концу моста «скорая помощь» встретилась с автобусом телевизионщиков, за которым следовал грузовик с генератором. И сразу же к месту предыдущей пресс-конференции стали стекаться журналисты, фотографы, телеоператоры. Некоторые кинооператоры были настолько взволнованы, что стали снимать приближающийся автобус и грузовик, словно что-то необычайное.

Предстоящее шоу совершенно не интересовало Ревсона. Он выбрался из толпы и направился к автобусу прессы. Устроившись в своем кресле, он приподнял донышко футляра своего фотоаппарата, вынул оттуда миниатюрную рацию и сунул ее в карман. На освободившееся место Пол положил запасной рулон пленки. Укладывая на место донышко, молодой человек почувствовал, что за ним наблюдают. Ревсон поднял голову и увидел, что на него смотрит голубоглазый блондин с квадратной головой и с неизменной, словно приклеенной, улыбкой на лице. Пол подумал, что на должность своего заместителя Брэнсон наверняка выбрал неординарную личность.

— Вы Ревсон, не так ли?

— Да. А вы, как я понимаю, ван Эффен?

— Верно. А что же вы не с коллегами, не стремитесь запечатлеть мгновения, которым суждено войти в историю?

— Во-первых, было бы что запечатлевать. А во-вторых, телекамера сделает это гораздо лучше, чем фотоаппарат. В-третьих, простите за банальность, меня интересуют действительно выдающиеся моменты жизни. В-четвертых, я люблю наблюдать со стороны.

— Похоже, у вас нестандартный фотоаппарат.

— Верно! — Ревсон изобразил самодовольную улыбку собственника. — Ручная работа и ручная сборка. Редкий экземпляр. Единственный ж своем роде. Может работать и как фотоаппарат, и как кинокамера.

— Можно посмотреть? Я сам фотолюбитель.

— Пожалуйста.

Ревсон подумал: «В автобусе становится душно — видимо, сдает кондиционер».

Ван Эффен с видом знатока осмотрел аппарат. Он как бы случайно нажал на пружинку на донышке футляра. Кассета выскочила на колени Ревсону.

— Ох, простите! Я, видимо, еще маловато знаю об аппаратах, — ван Эффен перевернул фотоаппарат и осмотрел его нижнюю часть. — Здорово придумано!

Ревсон надеялся, что помощник Брэнсона не заметит слегка оттопыренный карман, где лежит рация. Ван Эффен аккуратно положил на место кассету с пленкой, застегнул клапан и вернул аппарат владельцу.

— Простите мне мое любопытство!

— Не зря говорят: «Любопытство — источник знания».

— Это верно! — ван Эффен снова улыбнулся своей ничего не значащей улыбкой и вышел.

Ревсон почувствовал, что у него на лбу выступили капли пота. «Интересно, заметил ли ван Эффен два маленьких пружинных зажима на донышке футляра? Скорее всего, заметил. Но понял ли он их назначение? Это вряд ли. Мало ли для чего они нужны!»

Пол посмотрел в окно. Заложники один за другим начали выходить из своего автобуса. Президент изо всех сил старался придать своему лицу спокойное и решительное выражение, достойное государственного деятеля. Ревсон заметил, что ван Эффен, стоя поодаль, наблюдал за появлением президента, короля и принца. Пол вышел из автобуса через правую переднюю дверь, с той стороны, где в этот момент никого не было. Молодой человек прошел к боковому ограждению моста и стал, облокотясь на него, потом небрежно разжал руку. Рация полетела вниз. Пол где-то читал, что при свободном падении с Золотых ворот предмету нужно всего три секунды, чтобы достичь до воды.

Никто ничего не заметил. Ревсон, как всегда, был осторожен. Он вернулся в автобус через ту же дверь и снова вышел из него, теперь через дверцу водителя. При его появлении ван Эффен едва заметно улыбнулся и продолжил наблюдать за очередным телешоу.

Режиссером, как всегда, был Брэнсон. Он сам рассадил заложников и журналистов. Фотографам, кино— и телеоператорам было разрешено самим выбрать ключевые позиции. На этот раз на площадке стояли не одна, а две телекамеры.

Спокойный, уверенный в себе Брэнсон начал очередную кампанию своей психологической войны. Этот человек оказался не только прирожденным генералом, но и талантливым режиссером, ведущим телевизионных шоу. Он умело переключал свое внимание с телекамер на сидевших перед ним людей.

Представившись зрителям и представив им президента, короля и принца, Брэнсон уверенно повел свой репортаж.

— В нашей новой передаче с моста Золотые ворота мы используем две телевизионные камеры. Одна из них позволит вам наблюдать за присутствующими, другая покажет великолепную панораму Сан-Франциско. К счастью, сегодня нет тумана, и вы все хорошо увидите.

Брэнсон убрал брезент, закрывавший большой прямоугольный ящик и с микрофоном в руке сел на свободное место рядом с президентом. Движением руки он указал на ящик.

— Это небольшой подарок присутствующим здесь гостям — прекрасный цветной телевизор. Самый лучший из существующих. Разумеется, американского производства.

Прекрасно зная, что сейчас на нем сосредоточено внимание всего цивилизованного человечества, президент позволил себе заметить:

— Могу поспорить, Брэнсон, что вы не заплатили за этот телевизор!

— Это не имеет отношения к делу. Просто мне хотелось, чтобы вы и ваши гости не чувствовали себя обделенными. Очень скоро весь мир будет иметь возможность наблюдать за тем, как мы закладываем взрывчатку в южную башню. Было бы несправедливо лишить вас такой возможности. Мои люди будут работать со взрывчаткой на расстоянии двух тысяч футов от нас, на высоте свыше пятисот футов над уровнем моря. В такой ситуации даже человеку с острым зрением трудно все как следует рассмотреть. А наш телевизор покажет все, что захотите, — Брэнсон улыбнулся. — И даже то, чего вы не захотите видеть. А теперь, пожалуйста, обратите внимание на машину, спускающуюся по пандусу из третьего автобуса.

Собравшиеся дружно повернули головы. Телезрители увидели упомянутый автомобиль еще раньше, чем присутствующие. Маленькая машина напоминала автомобильчик, используемый на поле для гольфа. Передвигалась она совершенно бесшумно — это был электромобиль. Управлял им Петерс. Он стоял на небольшой платформе, расположенной сзади, над аккумуляторами. На стальной платформе перед ним лежал большой моток тонкой веревки, спереди у машины имелась лебедка.

Петерс остановил машину примерно в футе от пандуса. Из задней двери автобуса появились четверо мужчин. Они несли тяжелый брезентовый контейнер с взрывчаткой, похожий на тот, что Брэнсон продемонстрировал телезрителям во время первой передачи с моста. Люди Брэнсона осторожно положили опасный груз на платформу рядом с веревкой. Двое других мужчин несли два предмета длиной около восьми футов: это были крюк и стальная перекладина с блоком на одном конце и с гайкой-барашком на другой.

— Это наши орудия труда, — прокомментировал Брэнсон. — Вы, может, и сами догадались об их назначении, но, так или иначе, о них будет рассказано, когда придет время. Особый интерес представляют взрывчатка и веревки. Перед вами — связка длиной в десять футов. Из десяти «ульев» с мощной взрывчаткой, каждый из которых весит пять фунтов. Веревка длиной в четверть мили на вид кажется тоньше той, что используют для сушки белья. Но это нейлоновая веревка, со стальным сердечником. Она способна выдержать вес в восемьсот фунтов, что в пять раз больше, чем нам нужно, — Брэнсон знаком велел Петерсу начать движение, и тот осторожно направил крошечную машину к Южной башне. Брэнсон посмотрел прямо в телекамеру.

— Поскольку сейчас нас смотрят не только жители Сан-Франциско, я объясню: башни этого моста не цельные.

Телекамера тут же показала Южную башню крупным планом.

— На самом деле они состоят из стальных блоков, каждый — шириной с телефонную будку, но вдвое выше нее. Блоки скреплены между собой и снабжены люками. На постройку каждой из башен ушло около пяти тысяч блоков. В башнях есть лифты и лестницы, общая длина которых достигает двадцати трех миль, — Брэнсон достал книгу — описание конструкции моста. — Как вы понимаете, в таком лабиринте нетрудно заблудиться. Еще во время строительства двое рабочих заблудились и были вынуждены провести там ночь. Даже сам архитектор Джозеф Штраус часто затруднялся найти выход. Именно поэтому он составил инструкцию, копию которой мне удалось раздобыть. Двадцать шесть страниц этой книги должны были помогать инспекторам обходить объекты и не заблудиться.

Сейчас мои люди поднимаются в верхнюю часть Южной башни по восточной стороне, той, что выходит на залив. У них есть копии руководства, просто на всякий случай. В данный момент книжки им не нужны, потому что они пользуются лифтом. Думаю, сейчас оба уже наверху. Ребята принесли с собой некий груз весом в пятнадцать фунтов, его назначение я объясню позже. А теперь давайте посмотрим на наш электромобиль.

Телекамера послушно проследила за Петерсом. Крошечный автомобиль в этот момент двигался вдоль противоположной стороны моста" Вот он замедлил ход и остановился под нижней из четырех массивных поперечных балок Южной башни.

— А теперь, пожалуйста, покажите нам верхнюю часть башни, — велел Брэнсон.

Телекамера послушно показала сначала седловину башни, потом верхнюю часть, выходившую на залив. Зрители хорошо видели то место, где крепились стальные тросы. И почти сразу же присутствующие заметили на седловине две крошечные фигурки. Телезрителям камеры показали их крупным планом.

— В подобных делах очень важна последовательность. Сначала посмотрим одно, потом другое. Смею заметить, едва ли найдется один на десять тысяч телезрителей, кто захочет оказаться на месте моих ребят. Откровенно говоря, мне и самому не хотелось бы туда забираться. Один неосторожный шаг — и вы падаете с высоты семисот футов. Семь секунд в воздухе — и вы врезаетесь в воду со скоростью семьдесят миль в час. При такой скорости удар о воду — почти то же самое, что удар о бетон. Но мои люди в полной безопасности — они специалисты-высотники. Это они и им подобные строят небоскребы в Нью-Йорке и Чикаго.

На телеэкране снова появился Петерс. Он достал странный пистолет с необычайно длинным и широким стволом, прицелился и выстрелил. Ни взгляд, ни видеокамера не успели проследить за выстрелом. Четыре секунды спустя телезрители увидели, как Бартлет — один из двух верхолазов, находившихся на седловине, — подхватил конец зеленого шнура, который тут же начал сматывать. На другом конце шнура на кожаном ремешке был укреплен блок, в свою очередь, привязанный к веревке. Через несколько минут уже вся веревка была в руках Бартлета, в то время как его напарник, Боярд, держал шнур и блок. Отмотав дюжину футов веревки, Бартлет отрезал ее ножом, потом закрепил один конец за опору, а ко второму привязал блок. Веревку они продели через отверстие в блоке, потом через сам блок и привязали к ее концу свинцовый груз в виде груши, который принесли с собой. Потом веревку и груз снова опустили вниз, на мост.

Петерс поймал груз, развязал узел и продел веревку через блок в стальной балке и в кольцо на конце крюка и закрепил все вместе. Намотав на барабан несколько витков веревки, он включил электрический двигатель. Лебедка была небольшой, но мощной. Чтобы поднять груз с моста до верхней седловины, требовалось всего полторы минуты.

С севера подул легкий ветерок, заметно крепчавший с высотой. Веревка и груз заметно раскачивались, временами сильно ударяясь об опоры моста, но Петерса это нисколько не беспокоило, он внимательно следил за напарником. Когда груз былподнят наверх, Бартлет сделал горизонтальное движение рукой. Петерс замедлил вращение барабана, затем совсем остановил лебедку, на барабане остался один виток веревки.

Бартлет и Боярд подтащили балку и крюк, отсоединили их от свинцового груза, продели веревку через блок и отложили в сторону свинцовый груз. Затем они осторожно высунули балку с поперечными креплениями, примерно на расстоянии трети футов прикрепили конец к опоре и затянули барашек. Бартлет подал сигнал Петерсу, и тот освободил последний виток веревки. Груз и веревка стали быстро опускаться.

Две минуты спустя веревка стала снова подниматься вверх, на этот раз к ней был прикреплен брезентовый чехол о взрывчаткой. Веревка была продета через два кольца на дне чехла. В отличие от первого раза, Петерс поднимал этот груз очень осторожно, барабан поворачивался медленно, временами совсем останавливался. Генерал Картленд заметил, обращаясь к Брэнсону:

— Кажется, вы питаетесь избежать раскачивания груза?

— Разумеется. Мы не хотим, чтобы взрывчатка стукнулась о поперечную балку моста.

— Это разумно. Детонаторы с гремучей ртутью — штука очень чувствительная.

— Детонаторы у Бартлета в кармане. Но взрыватели тоже чувствительны. Именно поэтому мы и высунули балку подальше. Даже вдвоем ребятам было бы трудно тащить груз весом в сто шестьдесят фунтов, к тому же тащить пришлось бы вертикально вверх.

Зрители видели, как взрывчатка была благополучно подтянута ко второй поперечной опоре моста.

— Значит, у вас один заряд взрывчатки здесь, а другой на противоположном тросе? И два на северной башне?

— Нет. Мы изменили планы. Удерживающие мост тросы оказались гораздо крепче, чем мы думали. Не забудьте, внутри, под стальным покрытием, у них двадцать семь тысяч витков проволоки. Поэтому мы решили использовать все четыре упаковки взрывчатки для южной башни, по две на каждый трос. Уверены, в этом случае тросы наверняка будут разрушены. А если южный конец моста упадет в залив, то и северный последует за ним. Нельзя дать стопроцентную гарантию, что северная башня, которая к тому времени одна будет держать весь пролет моста длиной в 4200 футов, упадет, но это весьма вероятно.

Ван Эффен быстро сделал два шага вперед и снял автомат с предохранителя. Мэр Морисов привставший со стула, снова опустился на сиденье. Кулаки его все еще были сжаты, а лицо пылало гневом.

К этому моменту Бартлет и Боярд начали осторожно подтягивать к себе взрывчатку. Скоро ее уже не стало видно. Бартлет наклонился.

— Вставляет детонаторы? — спросил Картленд.

Брэнсон кивнул.

Картленд жестом показал на трос, который в середине моста опускался так низко, что до него можно было дотронуться рукой.

— Зачем столько усилий? Разве не проще прикрепить взрывчатку здесь?

— Конечно, здесь легче это сделать, но нет гарантии, что разрыв троса разрушит мост. Подобных экспериментов никто и никогда не проводил — подвесные мосты слишком дороги. Если мы взорвем тросы посредине моста, башни все еще будут в состоянии равновесия. Может, мост немного провиснет, а может, и нет. Возможно, он переломится, но это не означает, что весь пролет упадет в воду. А наш способ гарантирует успех. Вы же не думаете, что я стал бы требовать двести миллионов долларов за халтуру?

Генерал Картленд ничего не ответил.

— Кроме того, если что-то пойдет не так, например, если вам вдруг станет жаль платить деньги за мост, то я его взорву, как только мы отлетим на приличное расстояние. В тот момент, когда взорвутся все эти шестьсот фунтов взрывчатки, я буду на расстоянии не менее полмили от моста.

— Вы хотите сказать, что устройство, инициирующее врыв, находится в одном из вертолетов? — осторожно поинтересовался президент.

— Я всегда считал, что всех членов президентской команды должны предварительно проверять на наличие интеллекта. Да, конечно. В ближайшем из них. А вы хотели бы, чтобы я нажал на кнопку, сидя в автобусе, и рухнул вместе с ним на дно залива? — вздохнул Брэнсон.

Он перевел удивленный взгляд с президента на экран телевизора. Бартлет и Брэнсон уже прикрепили взрывчатку к тросу. Телекамера крупным планом показала это.

Брэнсон удовлетворенно улыбнулся.

— Ну разве не интересное получилось зрелище, а?

Лицо Картленда осталось непроницаемым.

— Все зависит от точки зрения.

Глава 7

Вице-президент выключил телевизор. Было видно, что он потрясен и озабочен. Заговорил мистер Ричардс, голос его зазвучал очень взволнованно.

— Это был замечательный спектакль. Теперь очевидно Брэнсон и в самом деле знает, как осуществить свои угрозы. Во всяком случае, мне так показалось из этой передачи, но я лишь недавно прибыл на место и еще не разобрался в сложившейся ситуации. А что вы, джентльмены, думаете по этому поводу? Может быть, есть другие мнения?

Вице-президент, высокий, дружелюбный и словоохотливый южанин, большой любитель похлопать собеседника по спине, всегда неожиданно и больно, слыл известным гурманом, подтверждением чему была его полнота. Ричардс вовсе не был таким уж бесполезным человеком, каким считал его Хегенбах. Нелестное мнение директора ФБР о вице-президенте объяснялось тем, что у них были прямо противоположные характеры. Мистер Ричардс слыл человеком волевым, умным, проницательным и на редкость эрудированным, правда, с одним существенным недостатком: в отличие от Хегенбаха, он был одержим жаждой власти. Брэнсон не преувеличивал, когда говорил о желании Ричардса занять кресло в Овальном кабинете Белого Дома.

Вице-президент оглядел собравшихся в кабинете администратора больницы. За небольшим столом сидели Хегенбах, Хендрикс, госсекретарь и секретарь казначейства. Ньюсон и Картер, словно для того, чтобы подчеркнуть свое высокое положение в военном ведомстве, устроились за отдельным столом.

Доктор О'Хара, сложив руки на груди, стоял, прислонившись к батарее. У него было сосредоточенное и в то же время лукавое выражение лица, какое часто бывает у врачей в присутствии людей, далеких от медицины. Эйприл Венсди одиноко сидела на стуле в углу комнаты.

Наступило молчание. Было ясно, что других мнений нет.

Ричардс великодушно передал слово директору ФБР:

— Ну а вы, Хегенбах? Что предлагаете делать?

Хегенбах старался держать себя в руках. Как директор ФБР он был обязан, по крайней мере внешне, оказывать вице-президенту уважение.

— Я предлагаю подождать, пока расшифруют донесение Ревсона, сэр.

— "Расшифруют!" Зачем только этот ваш сотрудник так стремится все усложнять! Зачем ему вообще понадобилось шифровать свое послание?

— У Ревсона потрясающее чувство опасности. Впрочем, мне самому иногда кажется, что его склонность к секретности перерастает в манию. Но я и сам такой. Нужно признать, что сообщение было благополучно и без проблем доставлено по назначению. И мисс Венсди подтверждает, что Брэнсон действительно собирался обыскивать «скорую помощь». Если бы он проделал это тщательно, то мог кое-что обнаружить, хотя из микрофильма ничего узнать нельзя.

В этот момент в дверях появился молодой человек, одетый в скромный, безукоризненно сшитый костюм, придававший ему вид брокера с Уолл-Стрит. Он протянул Хегенбаху два листа бумаги.

— Прошу прощения, сэр, что расшифровка заняла столько времени, но это было не легко.

— С Ревсоном всегда не просто.

Хегенбах быстро просмотрел обе страницы, явно забыв о том, что присутствующим тоже не терпится узнать содержание доклада Ревсона. Закончив читать, директор ФБР посмотрел на молодого человека.

— Вам ведь нравится ваша работа, Джекобс?

— Очень, сэр!

Хегенбах попытался улыбнуться, но, как всегда, ему это не удалось.

— Прошу меня извинить! — сказал он, обращаясь к собравшимся.

Столь необычные для Хегенбаха слова отражали меру его озабоченности. До сих пор никто и никогда не слышал, чтобы директор ФБР извинялся. Хегенбах прочитал вслух: «Для того чтобы у вас было время достать все, что мне нужно, я прежде всего перечислю требуемое в порядке убывания важности и срочности».

— Ваши подчиненные всегда обращаются к вам в таком стиле? — прокашлявшись, удивился Ньюсон.

— Только в исключительных случаях. Итак, продолжу:

«Мне нужно четыреста ярдов тонкого зеленого шнура, цилиндрические водонепроницаемые контейнеры для письменных сообщений, небольшой фонарик, который можно использовать для передачи сигналов азбукой Морзе. Кроме этого, мне нужны аэрозоль, две ручки, белая и красная, и воздушный пистолет с отравленными пулями. Пожалуйста, закажите необходимое немедленно. Без всего этого я не могу рассчитывать на успех».

— Это какая-то чертовщина! Что все это значит? — спросил Картер.

— Не знаю, следует ли мне отвечать. Я не имею в виду лично вас, генерал. Старшие офицеры вооруженных сил, министры и старшие офицеры полиции имеют право на подобную информацию, но здесь присутствуют гражданские лица...

— Врачи не болтливы. И не склонны передавать информацию в прессу, сэр, — мягко заметил О'Хара.

Хегенбах благосклонно посмотрел на доктора и перевел взгляд на Эйприл.

— А вы что скажете, мисс Венсди?

— Чтобы заставить меня говорить, достаточно пообещать зажать мои пальцы в тиски. В противном случае я буду молчать.

— Как у Брэнсона с тисками? — спросил Хегенбах Хендрикса. — И как он вообще обращается с женщинами?

— Брэнсон — опытный преступник, за ним много всякого числится, но он известен своим галантным отношением к прекрасному полу. Ни разу не участвовал в грабеже, где была бы замешана женщина, и тем более никогда ни одна дама из-за него не пострадала.

— Но мистер Ревсон сказал мне... — начала Эйприл.

— Как я понимаю, Ревсон хотел вас хорошенько напугать, и ему это удалось.

— Он что же, для достижения цели не гнушается никакими средствами? — спросил Картер.

— В личной жизни он достаточно щепетилен, а в делах... этого за ним пока не замечали. Что же касается предметов, о которых он нас просит — в наших баллончиках с аэрозолью — тот же самый газ, которым воспользовался Брэнсон при захвате заложников. Последствий от него никаких — мисс Венсди может это подтвердить. Что касается ручек — они выглядят как обыкновенные ручки, но стреляют иголками, способными вывести человека из игры.

— А почему они разного цвета? — спросил адмирал.

— Красные оказывают более длительное воздействие.

— "Более длительное" — значит, навсегда?

— Может, и так. Упомянутый воздушный пистолет стреляет практически бесшумно.

— А как насчет отравленных пуль?

— Кончики пуль смазаны ядом, — неохотно ответил Хегенбах.

— Каким?

— Цианистым калием, — совсем уж смущенно признался директор ФБР.

Наступило довольно неприятное молчание.

— Этот ваш Ревсон, он что, прямой потомок гунна Аттилы? — мрачно поинтересовался Ричардс.

— Его деятельность всегда очень результативна, сэр.

— Ничего удивительного, если принять во внимание, что он использует подобное оружие. Ему приходилось убивать?

— Как и тысячам офицеров полиции.

— И каков же его счет на текущий момент?

— Откровенно говоря, не знаю, сэр. В своих отчетах Ревсон указывает только существенные детали.

— "Только существенные!" — как эхо, повторил за Хегенбахом Ричардс. Вице-президент покачал головой и ничего не сказал.

— Прошу прощения, джентльмены, я должен на минутку прервать нашу работу, — Хегенбах что-то написал на листке из блокнота и передал его своему сотруднику, ожидавшему за дверью.

— Все перечисленное мне нужно не позже чем через час.

Вернувшись на место, директор ФБР снова взял в руки отчет Ревсона.

— Итак, продолжим.

"За то небольшое время, которое у меня было, я попытался составить представление о характере Брэнсона. Этот человек способен генерировать идеи, планировать и блестяще воплощать свои замыслы. Прекрасный организатор. Из него получился бы отличный генерал — Брэнсон великолепно владеет и стратегией, и тактикой, но на свете нет ничего соверщенного. И у него есть свои недостатки. Надеюсь, мы сможем ими воспользоваться, чтобы его обыграть. Лидер похитителей слепо верит в собственную непогрешимость — в этом уже кроется зародыш его будущих неудач. Непогрешимых нет. Кроме того, Брэнсон чрезвычайно тщеславен. Это хорошо было видно на пресс-конференции. На его месте я не стал бы так долго задерживать журналистов на мосту — у меня бы они через пять минут вернулись обратно. Создается впечатление, что Брэнсон не догадывается о возможном внедрении в ряды журналистов агентов ФБР. Вывод напрашивается сам собой: у этого человека недостаточно развито чувство опасности.

Пока я не остановился на каком-то определенном плане действий. Хотел бы получить ваши указания. Кое-какие мысли у меня есть, но считаю, что пока это не совсем то, что нужно.

В одиночку с семнадцатью мне не справиться, тем более что эти люди вооружены до зубов. Однако важны только двое. Кое-кто из остальных пятнадцати далеко не глуп, но только Брэнсон и ван Эффен лидеры по натуре. Этих двоих я могу убрать".

— Убрать! — девушка была потрясена. — Этот человек просто чудовище!

— Во всяком случае, реалистически мыслящее чудовище, — сухо заметил Хегенбах и продолжил чтение.

"Их можно убить, но это было бы неразумно. Остальные члены команды Брэнсона в этом случае могут прореагировать слишком бурно, и я не смогу поручиться за жизнь президента и его гостей. Это уже близко к крайним мерам.

Не могли бы вы на ночь поставить под мостом подводную лодку, так, чтобы была видна только верхняя часть рубки? Тогда я смогу передавать сообщения и получать то, что мне понадобится. Можно было попытаться спустить президента по веревочной лестнице длиной в двести футов, но через десять футов он непременно свалится в воду.

Вероятно, имеет смысл подать на тросы напряжение в две тысячи вольт в тот момент, когда люди Брэнсона начнут закладывать взрывчатку. При этом все, находящиеся на мосту или в автобусах, будут в полной безопасности".

— Почему именно две тысячи вольт? — спросил Ричардс.

— Такое напряжение подается на электрический стул, — пояснил Хегенбах.

— Я прошу прощения у тени Аттилы за сравнение с Ревсоном.

"Однако и в этом варианте есть свой недостаток: что произойдет, если в момент подачи напряжения президент или кто-нибудь другой будет стоять, облокотясь о перила, или же сядет на ограждение? Это будет означать досрочные президентские выборы. Мне нужен квалифицированный совет. Может, лучше направить лазерный луч на взрывчатку, когда ее подготовят к взрыву? Лазер прорежет брезентовый мешок, взрывчатка начнет падать на мост, детонировать и взрываться. В этом случае она начнет взрываться в воздухе, так что ущерб от взрыва будет небольшим, мост, скорее всего, не упадет. Будет хуже, если лазерный луч инициирует взрыв на месте. Нужен совет. Проконсультируйтесь со специалистами.

А что, если каким-то образом, например под прикрытием тумана, десантировать людей в башню? Имеет ли смысл устроить дымовую завесу? Тут, конечно, все будет зависеть от направления ветра. Если бы удалось высадить десант в башню, т(C) можно попытаться вывести из строя лифты. Если кто-то и доберется до вершины башни по лестнице, то после такого подъема толку от него будет мало.

Есть и другой вариант: можно отравить еду. Существует ли какой-нибудь яд, который действует через полчаса или через час? В этом случае каждый поднос нужно пометить так, чтобы он попал тому, кому предназначен. Однако прежде придется изолировать Брэнсона — его реакция, если кто-нибудь умрет, едва прикоснувшись к еде, очевидна".

— Доктор, что вы скажете, есть такие яды? — спросил Хегенбах у О'Хары.

— Есть, я в этом абсолютно уверен. Однако яды — не моя специальность, лучше проконсультироваться с доктором Исааком, это в его компетенции. Он лучший в стране специалист в данной области. Екатерина Медичи ему и в подметки не годится.

— Спасибо, мы обязательно воспользуемся вашим советом, — директор ФБР перешел к заключительной части доклада Ревсона.

«Каковы ваши предложения? Сам я в ближайшее время собираюсь вывести из строя устройство, инициирующее взрыв по радио. Постараюсь сделать это так, чтобы по его виду никто не догадался, что в нем что-то неладно. Само по себе это несложно, главное — попасть в вертолет, но он освещается днем и ночью и хорошо охраняется. Все же я попытаюсь. Возможны крайние меры. Пока все».

— Вы упомянули крайние меры. Что имеется в виду? — спросил адмирал Ньюсон.

— Я знаю об этом не больше вас и могу только догадываться. Что имел в виду Ревсон, знает только он. Хочу, чтобы у каждого из нас была копия этого доклада, поэтому я сейчас отдам его размножить. Через несколько минут у всех участников дискуссии будет свой экземпляр.

Выйдя из комнаты, Хендрикс нашел Джекобса и велел ему сделать десять копий.

— Последний абзац не копируйте. И ради Бога, верните мне оригинал — он ни в коем случае не должен попасть в чужие руки.

Скоро Джекобс принес в комнату готовые копии. Раздав присутствующим шесть из них, остальные четыре и оригинал он отдал своему начальнику. Последний документ Хегенбах тут же сложил и сунул его во внутренний карман. Потом все семеро принялись внимательно изучать доклад Ревсона. Они читали его снова и снова.

— Ревсон так все изложил, что не осталось места для игры воображения, — пожаловался генерал Картер. — Возможно, у меня сегодня просто спад умственной активности.

— У меня, видимо, тоже, — отозвался адмирал. — Судя по всему, ваш агент основательно все продумал. Хорошо иметь союзником подобного человека.

— Это верно. Но даже Ревсону нужны возможности для маневра. А у него их нет.

— Как я понимаю, это не в моей компетенции, но, мне кажется, все дело в вертолетах. Мы можем их уничтожить? — осторожно спросил Квори.

— Уничтожить вертолеты — не проблема, — ответил Картер. — Для этой цели можно использовать самолеты, пушки, ракеты, управляемые противотанковые ракеты. Но почему именно вертолеты?

— Брэнсон и его команда могут покинуть Золотые ворота только с помощью вертолетов. Пока эти люди на мосту, они не станут его взрывать. Иначе что же будет с ними?

Картер был явно не в восторге от соображений секретаря казначейства.

— Во-первых, Брэнсон прикажет прислать ему кран и скинет неисправные вертолеты в воду, а нас заставит срочно прислать замену. В противном случае мы получим уши президента. Во-вторых, при использовании ракет и снарядов обязательно пострадают люди. В-третьих, вам не приходило в голову, что при этом будет уничтожено устройство, которым Брэнсон собирался инициировать взрыв на расстоянии, и в результате Золотые ворота окажутся взорваны? Лишившись поддерживающих тросов с одного конца, мост провиснет. Угол провисания может оказаться таким, что люди не удержатся на его поверхности. Узнай президент и его гости, чья это идея, и их последними мыслями будут проклятья в ваш адрес.

— Нет, уж лучше считать деньги! Я же говорил, что военные операции — не моя область, — вздохнул Квори.

— Предлагаю всем двадцать минут молча подумать, потом обсудить возникшие идеи, — предложил Ричардс.

Его предложение было принято, и дискуссия возобновилась двадцать минут спустя.

— Итак, господа, какие есть идеи? — обратился к собравшимся Хегенбах.

Наступило молчание.

— В таком случае я предлагаю начать обсуждение наиболее приемлемых предложений Ревсона.

Машина «скорой помощи» вернулась на мост около шести часов вечера. Встретили ее очень доброжелательно и с интересом. Брэнсону нечем было заняться, кроме организации телешоу, делать ему было абсолютно нечего. Сейчас его не слишком радовала даже возможность появиться на телеэкранах всего мира, а середина моста сама по себе не слишком веселое место.

Когда бледная Эйприл нетвердой походкой вышла из машины, первым ее приветствовал Брэнсон.

— Как вы себя чувствуете?

— Полной идиоткой, — девушка закатала рукав и показала следы от уколов, которые ей сделал О'Хара несколько часов назад. — Два укола, и я готова прыгать, как зайчик.

Чуть покачиваясь, девушка прошла и тяжело опустилась на один из многочисленных стульев. Ее тут же окружили коллеги.

— На мой взгляд, здоровой она не выглядит, — заметил Брэнсон, обращаясь к доктору.

— Ну, полностью выздоровевшей ее считать нельзя, — согласился доктор. — При одинаковых симптомах причины нередко оказываются различными. Мои догадки подтвердились: у девушки эмоциональная травма. Ей ввели успокаивающее, и последние два часа она спала. Сейчас Эйприл все еще под действием лекарства. Наш психиатр, доктор Герон, не хотел, чтобы она возвращалась, но малышка подняла такой шум! Заявила, что это единственная в ее жизни возможность наблюдать чрезвычайную ситуацию и что она ни за что ее не упустит. Доктору пришлось уступить. Не волнуйтесь, я привез столько лекарств, что нам хватит на неделю, если не больше.

— Будем надеяться, что мы не останемся здесь больше двух суток.

Ревсон подождал, пока коллеги пообщаются с Эйприл и отправятся смотреть телевизор. В этот момент как раз повторяли утренний репортаж с моста. Ревсон ничуть не удивился тому, что именно Брэнсон больше всех заинтересовался передачей. Других развлечений, кроме телевизора, на мосту не было. Единственным занятым человеком в этой компании был Крайслер, который периодически навещал третий автобус. Его регулярные визиты очень заинтересовали Пола, и ему захотелось узнать их причину.

Наконец Эйприл осталась одна. Ревсон подошел к ней и сел рядом. Девушка холодно посмотрела на него.

— Что с вами? — спросил он.

Она не ответила.

— Можете ничего мне не говорить. Я и так вижу — кто-то настроил вас против меня.

— Да. Вы сами. Не люблю убийц. Особенно таких, которые хладнокровно планируют свои убийства.

— Ну-ну! Вам не кажется, что вы несколько сгущаете краски?

— Разве? А пули с цианистым калием? А ручки, убивающие людей? Нетрудно представить, как вы стреляете человеку в спину.

— Ну-ну, бедная девочка! Зачем же так горько! Во-первых, я пускаю в ход оружие только в случае крайней необходимости. Во-вторых, использую его, чтобы спасти жизни других людей, предотвратить убийство ни в чем не повинных, хотя вы, возможно, думаете иначе. В-третьих, мертвому все равно, куда ему выстрелили. В-четвертых, вы подслушивали.

— Я присутствовала при чтении шифровки.

— Людям свойственно ошибаться. Им не следовало этого делать. Можно было бы наговорить банальностей вроде того, что я выполняю свой долг перед налогоплательщиками, но что-то сейчас не в настроении.

Эйприл внимательно посмотрела на Пола. Судя по его голосу и суровому выражению лица, он действительно был не в настроении.

— Я должен делать свое дело и делаю его. Вы же просто не понимаете, о чем говорите, так что лучше воздержитесь от критики. Надеюсь, вы привезли то, что я просил? Где оно?

— Не знаю. Спросите у доктора. Он опасался, что по возвращении нас могут допросить, а машину обыскать, поэтому решил мне не говорить.

— Здравая мысль! О'Хара не глуп.

Девушка вспыхнула, но Ревсон сделал вид, что ничего не заметил.

— Вы все привезли?

— Думаю, да.

— Нечего обижаться. Не забудьте, вы и так увязли в этом деле по уши. Хегенбах передал мне какие-нибудь указания?

— Да. Но я ничего не знаю. Спросите у доктора, — с горечью повторила она. — Видимо, это лишний раз подтверждает, что мистер Хегенбах тоже далеко не глуп.

— Не принимайте все это близко к сердцу, — Пол ласково улыбнулся и похлопал девушку по руке. — Вы прекрасно справились со своей задачей. Большое спасибо!

Эйприл нерешительно улыбнулась.

— Кто знает, может быть, я — тоже человек, мистер Ревсон.

— Зовите меня Полом. Все может быть, — он еще раз улыбнулся и ушел.

Ревсон не желал обижать Эйприл, но все же не стал объяснять ей, что последние несколько минут были чистой воды спектаклем, рассчитанным на одного-единственного зрителя — Брэнсона, который некоторое время наблюдал за молодыми людьми. К счастью, он быстро утратил интерес к происходящему, поскольку рядом не было телекамеры. Нельзя сказать, что Питер в чем-то подозревал Пола и Эйприл, просто он на всех смотрел с подозрением. К тому же мисс Венсди была красивой девушкой, и, вполне возможно, Брэнсон просто не прочь был с ней пообщаться.

Ревсон сел на стул недалеко от Брэнсона и просмотрел последние двадцать минут повтора утренней пресс-конференции. Ему понравилось умело поданное полное драматизма противопоставление группы президента и двух мужчин, закладывающих взрывчатку на Южной башне.

Питер Брэнсон внимательно смотрел этот повтор, по-видимому, о большем он не мог и мечтать. Трудно было понять, о чем думает этот человек. Лицо его всегда отражало только то, что ему хотелось, но не истинные мысли и чувства. По окончании передачи Брэнсон подошел к Полу.

— Вы ведь Ревсон, не так ли?

Ревсон кивнул.

— Как вам понравилась передача?

— Так же, как и миллионам других телезрителей, — Ревсон подумал о том, что тщеславие — ахиллесова пята его собеседника. Брэнсон, вероятно, считал себя гением и был не прочь услышать об этом от других. Этот репортаж оставляет ощущение нереальности происходящего. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

— Но ведь все это правда" не так ли? Вам не кажется, что это многообещающее начало?

— Я могу процитировать эту вашу фразу в печати?

— Конечно. Если хотите, можете считать наш разговор эксклюзивным интервью. Что вы думаете, как дальше будут развиваться события?

— Так, как вы их запрограммировали. Не вижу ничего, что могло бы вам помешать. К сожалению, вы поставили наше правительство в очень трудное положение.

— Вы об этом сожалеете?

— Разумеется. Вы, видимо, гениальный преступник, но все же преступник, а значит, негодяй. И вы никогда не сможете заставить меня поверить, что белое — это черное, а черное — это белое.

— Мне нравится ваша мысль. Могу я, в свою очередь, процитировать вас при необходимости? — Казалось, Брэнсон был очень доволен разговором. Тонкокожим его вряд ли можно было назвать.

— Увы, у нас нет защиты авторских прав на устные высказывания.

— Да, это серьезная недоработка, вызывающая всеобщее недовольство. — Подобное обстоятельство не слишком огорчило Брэнсона. — У вас необычный фотоаппарат.

— Верно, хотя его нельзя назвать уникальным.

— Могу я взглянуть?

— Пожалуйста. Но если он вас интересует не как фотолюбителя, а по другим причинам, то вы опоздали часа на четыре.

— Что вы хотите этим сказать?

— У вас достойный помощник, мистер ван Эффен. У него такой же, как у вас, подозрительный склад ума. Он уже осматривал мой аппарат.

— В нем нет радиопередатчика или оружия?

— Посмотрите сами.

— Похоже, в этом нет необходимости.

— У меня вопрос. Я не хочу преуменьшать достоинств вашей разносторонней личности, но...

— Вы рискуете, Ревсон.

— Вовсе нет. У вас репутация преступника, не склонного к насилию, — Пол махнул рукой. — Так вот, мне хотелось понять, зачем вам все это? Вы могли бы сделать любую карьеру, ну, например, в бизнесе.

— Пробовал, — вздохнул Брэнсон. — Вам не кажется, что бизнес скучноват? Моя нынешняя деятельность требует разнообразных способностей и не надоедает, — он немного помолчал. — Да вы и сам странный человек. Утверждаете, что фотограф, а разговариваете и ведете себя не как фотограф.

— А как, по-вашему, должны себя вести люди нашей профессии? И как они должны разговаривать? Вот вы смотрите на себя в зеркало, когда бреетесь. Разве вы выглядите, как преступник? Вы смотритесь, как вице-президент компании с Уолл-Стрит.

— Счет равный: один-один. А как называется ваша газета или журнал?

— Вообще-то я вольный художник, но сейчас представляю лондонскую «Таймс».

— Но вы же американец?

— Новости не знают границ. Во всяком случае, в наше время. Я предпочитаю работать за рубежом, в тех местах, где чувствуется, что жизнь кипит, — Ревсон еле заметно улыбнулся. — Так было до сегодняшнего дня. Дольше всего я работал в Юго-Восточной Азии, но теперь мне чаще приходится работать в Европе и на Ближнем Востоке.

— В таком случае, что вы здесь делаете?

— Здесь я оказался совершенно случайно, по пути из Нью-Йорка в Китай. Еду в очередную командировку.

— И когда вы должны туда отправиться?

— Завтра.

— Завтра? В таком случае, вам нужно уехать с моста сегодня вечером. Я же говорил, что представители средств массовой информации вольны покинуть мост, когда им заблагорассудится.

— Да вы с ума сошли!

— Значит, Китай подождет?

— Конечно. Если только вы не надумаете похитить председателя Мао.

На губах Брэнсона снова появилась дежурная улыбка, никогда не затрагивающая его глаз. Он ушел довольный собой.

Ревсон с фотоаппаратом в руках стоял у третьего автобуса, напротив правой передней двери.

— Вы не возражаете? — вежливо осведомился он.

Крайслер обернулся, удивленно посмотрел на фотографа и улыбнулся.

— За что мне такая честь?

— Мой аппарат устал снимать Брэнсона и всевозможных шишек. Теперь я составляю галерею подручных Брэнсона, — Ревсон улыбнулся, чтобы его слова прозвучали не очень обидно.

— Вы ведь Крайслер, да? Специалист по средствам связи?

— Так меня называют.

Ревсон сделал пару снимков, поблагодарил Крайслера и ушел. Чтобы его истинная цель не стала очевидна, он сделал еще несколько видовых снимков, потом заснял нескольких человек из команды Брэнсона. Казалось, все эти люди переняли от своего лидера бодрость духа и уверенность в себе. Уступая требованию Брэнсона, они соглашались сниматься, порой даже охотно. Сделав последний снимок, Ревсон прошел к западному ограждению моста, сел на поребрик, закурил сигарету и задумался.

Сотни фотографий и множество репортажей уже были переданы в газеты, и теперь около двадцати журналистов бесцельно бродили по мосту. Несколько минут спустя к нему неторопливой походкой подошел О'Хара и сел рядом. Ревсон сделал пару снимков доктора.

— Я видел, как вы разговаривали с мисс Венсди. Она очень обижена, не так ли?

— Да, мисс Венсди могла бы быть и повеселей. Вы все привезли?

— Оружие и указания.

— И это должным образом замаскировано?

— По-моему, да. Обе ручки висят у меня на доске для записей. Все желающие могут ими полюбоваться и привыкнуть к их существованию. Воздушный пистолет с отравленными пулями — внутри оборудования для реанимации. Комплект запечатан, и его нельзя вскрыть, не сломав печати. Если его вскроют, с медицинской точки зрения ничего страшного не произойдет. Пистолет лежит под фальшивым дном. Предполагается, что вы знаете, как его достать. Нужно отметить, что этот комплект нельзя вскрыть по ошибке.

— Похоже, доктор, вы неплохо развлекаетесь.

— Ну да. Все-таки разнообразие. Это вам не вросшие ногти лечить.

— Мне кажется, вы бы не прочь до конца жизни работать под грифом «совершенно секретно». Как вышло, что именно вас послали сюда с этой машиной?

— Ваш начальник и его коллега из ЦРУ все решили без меня.

— Это значит, что ваша жизнь стала вдвойне секретной. Как насчет моего шнура и контейнеров?

— Вашего шнура и контейнеров? — задумчиво повторил О'Хара, который, казалось, о чем-то глубоко задумался.

— Я просил прислать четыре пустых контейнера. Снаружи на них должны быть наклейки химической лаборатории, чтобы никто не заподозрил их истинного предназначения, а шнур следовало замаскировать под рыболовные снасти с крючками и блесной, — напомнил Ревсон.

— Хотите порыбачить с моста?

— Хочу. Сами знаете, здесь невыносимо скучно.

— Мне почему-то кажется, что скучать нам осталось недолго.

— Полагаю, о газовом баллончике вы тоже не забыли?

— Не забыл, — улыбнулся О'Хара. — Баллончик у меня в машине. Он стоит на полочке над столиком, где его может видеть любой. Это продукция известной в нашей стране фирмы. Ее иногда называют «престижным ароматом Нью-Йорка». Прелестное название, не правда ли? Только в этом баллончике давление в три раза больше обычного — действует на расстоянии десяти футов.

— А фирма по производству косметики знакома со своей усовершенствованной продукцией?

— Конечно, нет. ЦРУ почему-то совсем не заботится о защите своих авторских прав, — задумчиво улыбнулся доктор. — На обратной стороне этого шедевра есть надписи: «Пикантный аромат» и «Беречь от детей», а на лицевой стороне — «Сандал». Представьте, что Брэнсон или кто-то из его людей захотят узнать, как пахнет этот «сандал» и чуть-чуть брызнут?

— Надеюсь, этого не случится. Я сегодня же вечером заберу у вас аэрозоль и ручки. А где указания Хегенбаха?

— Не одного Хегенбаха, а Хегенбаха и компании. Над этими инструкциями трудился целый комитет, включая вице-президента, адмирала Ньюсона, генерала Картера, Хендрикса, Квори и Мильтона.

— А также вас и Эйприл Венсди.

— Ну, мы люди скромные, знаем свое место. Нашим вкладом в общее дело было молчание. Итак, начнем. Во-первых, нет возможности подать на мост требуемое напряжение. И дело не в том, что есть риск изжарить президента и его гостей, дело в огромной массе металла, из которого состоит этот мост. Эта масса столь велика, что невозможно обеспечить упомянутое напряжение в две чтобы посветить в глаза или в уши. Вы знаете азбуку Морзе?

— Да где уж мне! Я просто собираюсь с помощью фонарика читать книги ночью, не беспокоя соседей, — терпеливо пояснил Ревсон.

— Ваши сигналы ждут с восточной стороны моста, примерно под углом в сорок пять градусов вправо. Два человека будут дежурить там поочередно всю ночь. Они не станут сигналить в ответ. Подтверждением того, что ваше сообщение принято, станет фейерверк в китайском районе Сан-Франциско. Вообще подобные развлечения в городе давно запрещены, но в данном районе полиция закрывает на это глаза. Как-никак, китайский национальный праздник. Было бы интересно посмотреть, как празднуют китайский Новый год. Вскоре после того, как я приехал в Сан-Франциско...

— Я сам долго жил Сан-Франциско.

— Ну, в таком случае прошу меня извинить, я отвлекся. Остается нерешенным вопрос, какую сторону башни выбрать для десанта.

— Я это выясню.

— Вы так в себе уверены?

— Вовсе нет. Но я уверен в Эйприл Венсди. Брэнсон поглядывает на нее с большим интересом. Постараюсь убедить девушку использовать ее женские чары для того, чтобы узнать, к какому из тросов будут прикреплять очередную порцию взрывчатки и когда это произойдет.

— Нет, вы все же ужасно самоуверенный тип! Теперь по поводу вашего предложения отравить еду: оно было единодушно одобрено. Доктор Исаак — крупный специалист по ядам, он уже варит свое колдовское зелье и готовит семнадцать неприятных сюрпризов.

— Как мы отличим упомянутые сюрпризы? — встревожился Ревсон.

— Очень легко. Вечером привезут еду. Как всегда, она будет разложена на пластмассовых подносах. У подносов есть ручки, чтобы их было удобнее брать. У тех, что с сюрпризом, сделают пометки на внутренней стороне ручек. Небольшие, но достаточные, чтобы можно было различить их на ощупь.

— Хорошо, доктор. Вижу, вы там не теряли времени даром. Однако мы должны быть очень осторожны. Если что-то пойдет не так, то, будьте уверены, оно обязательно пойдет не так — это один из законов Паркинсона. Я стану во главе бригады официантов — с предварительного одобрения мистера Брэнсона. Вы же, доктор, вызовете мисс Венсди для осмотра и продержите ее у себя в «скорой помощи», пока все не получат еду.

— Почему?

— Опять же из-за закона Паркинсона. Если что-то пойдет не так, вы двое первыми попадете под подозрение, ведь вы покидали мост и вернулись. Кроме того, мне нужно передать сообщение в президентский автобус.

— Каким образом?

— Я что-нибудь придумаю.

— А как насчет автобуса прессы?

— Не знаю. Я им не начальник... Станут ли меня слушать... Если один-другой получат не те подносы... Что ж, тогда мне придется позаботиться о паре негодяев, которые получат доброкачественную еду.

— А до людей вам и дела нет, не так ли? — О'Хара неодобрительно посмотрел на Ревсона.

— У меня есть задание, которое нужно выполнить. Делаю, что могу. Конечно, везде возможны издержки, но кто знает, каковы они будут в данном случае? — Пол немного помолчал. — Я работаю вслепую. Такое ощущение, что у меня руки не просто связаны, а связаны за спиной. Поэтому не мешало бы подумать, справедливо ли ваше последнее замечание.

— Прошу меня извинить, — сказал, подумав, доктор. — Ручки и фонарик будут ждать вас в любое время. И последнее. Комитет одобрил ваше намерение вывести из строя прибор для инициации взрыва по радио.

— Я очень рад! — воскликнул Пол с иронией в голосе. — У вас, часом, не найдется какого-нибудь снадобья, чтобы сделать меня невидимым?

— Увы, нет, — ответил доктор и пошел прочь.

Ревсон выкурил еще одну сигарету и бросил окурок в воду, потом встал и не спеша направился к расставленным рядами стульям. Эйприл все еще сидела там, где он ее оставил.

— Как только прибудет микроавтобус с едой, я прошу вас немедленно отправиться к доктору для осмотра.

Девушка даже не взглянула на него.

— Да, сэр. Как прикажете, сэр. Ревсон тяжело вздохнул.

— Я изо всех сил стараюсь сдержать растущее раздражение. Мне казалось, мы расстались друзьями.

— Ничего не имею против того, чтобы побыть марионеткой.

— Мы все тут марионетки. Я тоже делаю то, что велят. Мне далеко не всегда это нравится, но работа есть работа. Пожалуйста, не старайтесь осложнить мою задачу. Доктор все объяснит. Он скажет, когда можно будет оттуда уйти.

— Хорошо, мистер Ревсон. Я вынуждена вам помогать, поэтому сделаю, что прикажете.

Ревсон решил больше не вздыхать.

— Прежде чем мы расстанемся, мне бы хотелось попросить вас побеседовать с мистером Брэнсоном. По-моему, вы ему очень нравитесь.

Девушка внимательно посмотрела на Пола. Он несколько секунд тоже смотрел на нее, потом отвел глаза.

— А вам?

— Я стараюсь на вас не заглядываться. Попытайтесь узнать у Брэнсона, к какому тросу он собирается в ближайшее время прикреплять взрывчатку и когда именно. После того как я от вас отойду, вы некоторое время побудьте здесь, потом начинайте прогуливаться, чтобы встретить Брэнсона.

Ревсон посмотрел на Эйприл. Ее глаза показались ему еще больше и ярче, чем прежде. Он уловил в них лукавый блеск.

— Хотите, чтобы я стала такой же хитрой и коварной, как вы сами? — девушка еле заметно улыбнулась.

— Господь этого не допустит! — Ревсон встал и не спеша направился к ограждению моста.

Он остановился примерно в двадцати ярдах от часового со «шмайсером» в руках, охранявшего демаркационную линию, ограничивавшую передвижение по мосту. Пол заметил направлявшегося в его сторону генерала Картленда и быстро сделал три снимка.

— Можно с вами поговорить, генерал?

— Нет, нельзя! — Картленд остановился. — Никаких интервью! Я в этом цирке зритель, а не актер, — генерал пошел дальше.

— Было бы лучше, если вы поговорили со мной, — намеренно резко бросил Ревсон.

Генерал остановился и внимательно посмотрел на журналиста.

— Что вы сказали?

Картленд говорил медленно, четко и так властно, что Ревсон почувствовал себя проштрафившимся офицером, которого собираются лишить воинского звания.

— Не пренебрегайте беседой, сэр, — резкость сменилась почтительностью. — Хегенбаху это не понравится.

— Хегенбаху? — переспросил генерал.

Картленд и Хегенбах обладали похожим складом ума и были близки, насколько вообще могут быть близки одиночки по натуре.

— Что вам Хегенбах?

— Давайте присядем, генерал. Держите себя непринужденно.

Непринужденность Картленду вообще была несвойственна, но он сделал все, что было в его силах.

— Итак, что для вас Хегенбах? — повторил генерал свой вопрос, присев на поребрик.

— Мистер Хегенбах играет важную роль в моей жизни — он платит мне жалованье. В тех случаях, когда вспоминает об этом.

Картленд долго молча смотрел на Ревсона, потом, словно для того, чтобы доказать, что он отличается от Хегенбадо, улыбнулся.

— Ну-ну! Друзья познаются в беде. Как вас зовут?

— Пол Ревсон.

— Ревсон? Да, точно, Ревсон. Джеймс говорил мне о вас. И не раз.

— Сэр, вы, должно быть, единственный человек в стране, кто знает его имя.

Картленд согласно кивнул.

— Он собирается лет этак через пять посадить вас на свое место.

— Пять лет надо еще прожить, сэр.

— Ну-ну! — опять довольно прогудел генерал. — Должен сказать, вы неплохо внедрились в эту среду.

— Это была идея шефа, а не моя, — Ревсон встал и сделал еще несколько снимков. — Нужно отражать местный колорит, — извиняясь, пояснил он. — Пожалуйста, не говорите никому из ваших коллег в президентском автобусе...

— Да какие они мне коллеги! Клоуны!

— В таком случае, не рассказывайте клоунам о знакомстве со мной.

— Беру назад свое замечание. Президент — мой личный друг.

— Это все знают, сэр. Итак, президент и клоуны, хотя я бы не стал включать в число клоунов господина мэра. Если захотите побеседовать с ними, беседуйте во время прогулки. В вашем автобусе стоит жучок, вас прослушивают.

— Ну, если вы в этом уверены...

— К сожалению, уверен. В третьем автобусе постоянно работает магнитофон. Скажите, что сами об этом узнали. Будем считать, что мне об этом ничего не известно.

— Я сам случайно узнал о жучке. И никогда не слышал о вас.

— Генерал Картленд, вам следовало бы работать в нашей организации.

— Вы так думаете?

— Беру свои слова обратно. Человек в вашей должности не может быть понижен в должности.

Генерал улыбнулся.

— Давайте перейдем к делу. Расскажите мне все.

Ревсон встал, немного походил, сделал несколько снимков, потом вернулся к генералу и все ему рассказал.

— Чем я могу быть полезен? — спросил Картленд, когда Пол закончил свой рассказ.

Он снова стал суровым и сдержанным начальником.

— Ближе к делу, Ревсон!

— Выведите своего малоподвижного друга на прогулку. Расскажите ему о жучке. Объясните, как распознать подносы с доброкачественной едой.

— Это нетрудно. И все?

— Еще один момент, сэр, но я не совсем уверен, стоит ли... Известно, что обычно вы носите с собой оружие...

— Теперь об этом можно говорить только в прошедшем времени. У меня его отобрали.

— Но кобура все еще у вас?

— Да.

— Я дам вам пистолет, который к ней прекрасно подойдет.

— Это доставит мне большое удовольствие.

— Пули отравлены цианистым калием, сэр.

— Все равно это мне по душе, — без колебаний согласился генерал.

Глава 8

Микроавтобус с ужином прибыл на мост ровно в шесть тридцать. Увлеченно беседуя, пассажиры президентского автобуса столпились около северной демаркационной линии. Под внимательным взглядом часового Эйприл Венсди неторопливо направилась к машине «скорой помощи». Ревсон дремал, сидя на стуле. Кто-то дотронулся до его плеча. Пол вздрогнул.

— Прибыл ужин! Будущим путешественникам пора подкрепиться! — разбудил его Брэнсон со своей обычной формальной улыбкой на лице.

— Надеюсь, ужин будет с вином? — Пол выпрямился на стуле.

— С самым лучшим из того, что можно купить за деньги.

— За чьи деньги?

— Лично мне все равно, — ответил Питер, оценивающе глядя на собеседника.

Ревсон встал и осмотрелся.

— Ваши высокие гости еще не подошли.

— Не волнуйтесь, их пригласят.

— Вы могли бы дать им время для аперитива. Хотя, конечно, арабским друзьям президента это ни к чему.

— Времени у нас достаточно — еда не остынет, она в подогреваемых контейнерах, — Брэнсон еще внимательнее посмотрел на Ревсона. — Знаете, Ревсон, вы меня прямо заинтриговали. Есть в вас нечто такое, чего я не могу понять. Мне все время кажется, что вы не фотограф.

— Мне также не верится, что такой человек, как вы, видит смысл своей жизни в преступлениях. Может, вам еще не поздно отправиться на Уолл-стрит?

Брэнсон хлопнул Ревсона по плечу.

— Давайте пойдем и от имени президента продегустируем вино!

— Что вы имеете в виду?

— Кто знает, какой сюрприз приготовили нам калифорнийские друзья королевы Екатерины Медичи!

— Мне это и в голову не пришло. Вы что же, никому не доверяете?

— Конечно, нет.

— Даже мне?

— Даже вам. Именно вы и генерал Картленд доставляете мне больше всего беспокойства.

— Не стоит признаваться в маленьких слабостях, они есть у каждого. Идемте.

Подойдя к микроавтобусу с едой, Питер поинтересовался у официанта в сине-белой форме, как его зовут.

— Тони, мистер Брэнсон, — молодой человек сделал приветственный взмах рукой.

— Какие у вас вина?

— Три сорта белого, три — красного.

— Подайте нам все шесть. Мистер Ревсон — всемирно известный дегустатор, большой знаток вин.

— Хорошо, сэр.

Официант выставил шесть бутылок и шесть фужеров.

— Налейте, пожалуйста, по четвертинке в каждую. Я вовсе не хочу свалиться ночью с моста. Есть у вас хлеб с солью? — обратился к молодому человеку Пол.

— Да, мистер Ревсон, — по лицу молодого человека было видно, что он считает Ревсона и его спутника сумасшедшими.

Закусывая хлебом с солью, Пол продегустировал все вина.

— Все превосходны. Нужно сообщить об этом французским виноделам. Лучшие вина Калифорнии под стать лучшим винам Франции.

— Похоже" мне следует перед вами извиниться, Ревсон.

— Вовсе нет" Давайте попробуем еще раз. Вы не хотите присоединиться ко мне и воздать должное одному из одобренных вин?

— Это совершенно безопасно, — Тони явно считал, что у этих двоих неладно с головой.

— Предлагаю ограничиться одним «Гемей Божоле» из алмейденских виноградников.

Брэнсон задумался.

— Что ты на это скажешь, Тони?

— У мистера Ревсона безупречный вкус, сэр.

Они не спеша выпили вино.

— Я согласен с обоими твоими утверждениями, Тони. Ты уже накормил публику?

— Пока что я выдал только одну порцию, — улыбнулся молодой человек. — Двадцать минут назад еду получил мистер Хансен. Он схватил поднос, заявив, что министру энергетики нужно больше энергии.

— Он пошел ужинать в свой автобус?

— Нет, сэр. Мистер Хансен устроился на поребрике. Вон там! — официант посмотрел туда, где сидел министр и вскрикнул. — О Господи!

— В чем дело?

— Посмотрите сами!

Они посмотрели. Сидевший на поребрике Хансен наклонился и упал на асфальт. Тело его дергалось. Брэнсон и Ревсон бросились к нему.

Хансена сильно тошнило. С ним заговорили, но министр был не в состоянии отвечать. Его тело сотрясали жуткие конвульсии.

— Оставайтесь здесь! Я приведу доктора, — предложил Ревсон.

Он поспешил в машину «скорой помощи», где в это время были О'Хара и Эйприл.

— Скорее, доктор! Мне кажется, мистер Хансен проголодался и взял не тот поднос. По-моему, ему очень плохо.

О'Хара вскочил. Ревсон преградил ему путь.

— Мне кажется, доктор Исаак всыпал в еду более крепкое зелье, чем собирался. Если это действительно так, вы должны поставить пострадавшему диагноз «пищевое отравление». Можете призвать на помощь специалиста, который сделает химический анализ, не знаю, как там он у вас называется. Никто, вы слышите, никто не должен пробовать еду. Я не хочу, чтобы из-за меня все здесь отравились.

— Я понял. — О'Хара схватил чемоданчик с медицинскими принадлежностями и выскочил из машины.

— Пол! Почему отравился мистер Хансен?

— Не знаю. Может быть, это трагическая случайность. Может, я виноват. Не знаю. Оставайтесь здесь.

Ревсон подошел к стоявшему возле Хансена Брэнсону. Доктор отпустил запястье министра и медленно выпрямился.

— Ну, говорите же!

— Боюсь, что мистер Хансен мертв.

— Мертв? — Брэнсон был потрясен. — Отчего он мог умереть?

— Послушайте, мистер Брэнсон, я должен делать то, что велит мне долг, — обследовать еду и погибшего. Пластмассовая тарелка почти пуста. Видимо, мистер Хансен все съел.

О'Хара склонился над усопшим, обнюхал его губы и поморщился.

— Скорее всего, это не сальмонелла. Сальмонелле требуется время. И даже не ботулизм. Все произошло быстро, слишком быстро. — Мне нужно позвонить в больницу.

— Ничего не понимаю! Может быть, вы сначала поговорите со мной? — предложил Брэнсон.

— Мне кажется... дело тут в поджелудочной железе... Да, я уверен... Это пищевое отравление, но точно я не знаю... Я должен позвонить в больницу, — устало повторил доктор.

— Вы не против, если я послушаю ваш разговор?

— Слушайте, сколько хотите.

О'Хара говорил по телефону из президентского автобуса, Брэнсон слушал разговор по параллельному аппарату, а Ревсон сидел рядом с доктором в высоком кресле.

— Теперь вы все знаете. Как быстро вы сможете связаться с лечащим врачом мистера Хансена?!

— Уже связались.

— Тогда поговорите с ним, я подожду.

Все ждали и, искоса посматривая друг на друга, избегали смотреть в глаза.

— Хансен только недавно оправился после сильнейшего, второго по счету, сердечного приступа, едва не стоившего ему жизни, — спустя пару минут сообщили О'Харе из больницы.

— Спасибо, сэр. Это все объясняет.

— Не совсем, — Брэнсон был снова спокоен и уверен в себе. — Я хочу, чтобы сюда пригласили двух специалистов. Нужно выяснить причину этой инфекции или этого отравления, вам виднее, как это назвать. Необходимо проверить подносы с едой. Специалисты должны провести независимое обследование пищи. Если их мнения разойдутся, одного из них сбросят с моста.

— В Сан-Франциско есть такие специалисты, — устало сообщил доктор. — Я знаю лучших из них. У этих людей только одно общее — они ни в чем не соглашаются друг с другом.

— В таком случае мы сбросим с моста обоих. А заодно и вас. Свяжитесь с ними немедленно.

— Только американцы обладают даром заводить друзей, которых потом можно сбросить с моста, — заметил Ревсон, обращаясь к Брэнсону.

— Ас вами я поговорю позже. Ну так что, доктор?

— Они приедут, но только в том случае, если вы гарантируете им полную неприкосновенность. Черт побери, Брэнсон, зачем подвергать опасности еще и их жизни?

Брэнсон на некоторое время задумался.

— Их жизням ничего не угрожает. Положите трубку. Мне нужно позвонить, — он сделал знак кому-то за окном.

Через несколько секунд в автобус вошел ван Эффен со «шмайсером» в руках. Брэнсон прошел в глубь автобуса.

— Соедините меня с Хендриксом! — приказал он.

Ему пришлось ждать всего несколько секунд.

— Хендрикс? — спросил Брэнсон в своей обычной бесстрастной манере. — Я только что гарантировал безопасность двум врачам, которые должны сейчас сюда приехать. Хочу, чтобы вы и вице-президент их сопровождали.

Наступила пауза — начальник полиции говорил по местному телефону.

— Мистер Ричардc согласен, но вы должны пообещать, что не возьмете вице-президента в заложники.

— Ладно.

— Вы даете слово?

— Если оно чего-то стоит. Вы вынуждены мне верить, не так ли? В вашем положении не следует торговаться.

— Не следует. Но я вообще как во сне.

— Знаю. Увидимся через несколько минут. Пришлите телевизионщиков. Сообщите на радио. Все должно быть готово.

— Как, опять?

— Мне кажется, сейчас очень важно проинформировать страну о текущем состоянии дел, — Брэнсон положил трубку.

В автобусе передвижного центра связи, стоявшем на окраине Пресидио, Хендрикс тоже положил трубку. Он посмотрел на стоявших вокруг него шестерых мужчин и обратился к Хегенбаху.

— Ну и чего мы добились? Хансен мертв. Считаю, что в его смерти никто не виноват. Кто же мог знать, что у министра такое слабое сердце? И все же: как могло случиться, что никто об этом не знал?

— Я знал об этом, — вздохнул директор ФБР. — Об этом также знали некоторые члены правительства. Хансен скрывал свое состояние. За последние девять месяцев он дважды побывал в больнице, и второй раз дело было очень плохо. Мне докладывали, что он лечится от переутомления. Так что если кого-то винить, так это меня.

— Это чушь, и вы прекрасно об этом знаете, — заметил Квори. — Кто мог это предвидеть? Вы ни в чем не виноваты, и доктор Исаак не виноват. Он сказал нам, что этот яд не может причинить серьезного вреда здоровому взрослому. Мы не можем сомневаться в квалификации врача с такой репутацией, как у него. Доктор Исаак не мог знать, что Хансен не является здоровым взрослым. Еще меньше доктор мог ожидать, что министр по ошибке возьмет не тот поднос. А что будет теперь?

— Теперь очевидно, нас семерых публично обвинят в убийстве.

Команда телевизионщиков прибыла на середину Золотых ворот, но некоторое время бездействовала. Двое специалистов анализировали еду и, несмотря на предсказания О'Хары, оказались абсолютно согласны друг с другом. Президент тихонько разговаривал с вице-президентом. По выражению лиц беседующих было ясно, что говорить им почти не о чем.

Брэнсон уединился с Хендриксом в президентском автобусе.

— И вы в самом деле думаете, что я вам поверю? Как я могу поверить, что Хегенбах не причастен к случившемуся? — удивился Брэнсон.

— Хегенбах тут совершенно ни при чем. В последние несколько дней в городе было несколько случаев ботулизма, — начальник полиции кивнул на стоявшие на мосту телекамеры. — Если вы смотрели телевизор, то должны были слышать об этом, — потом он указал на микроавтобус с ужином, где суетились специалисты. — Врачи еще до прибытия сюда поняли, в чем дело, — он не сказал Брэнсону, что перед прибытием на мост велел докторам обнаружить только двенадцать случаев испорченной еды. — На вашей совести жизни людей, Брэнсон.

— Позвоните своим людям и закажите новую еду. Первые три порции, взятые наугад, подадим президенту, королю и принцу. Вы меня поняли?

Ревсон сидел в машине «скорой помощи». Вместе с ним там же находились О'Хара и Эйприл Венед и. Девушка лежала на койке, укрытая одеялом.

— Неужели так уж необходимо было делать мне этот укол? — сонно пробормотала она.

— Да. Вы же не любите, когда вам зажимают пальцы в тиски, — отозвался Ревсон.

— Это правда. Может быть, вы вовсе не такое уж чудовище, как я думала. Но доктор О'Хара...

— Ну, доктор О'Хара — это совсем другое дело. Что вам рассказал Брэнсон? — спросил девушку Ревсон.

— Тот же трос. Со стороны залива, — сонно ответила она.

Глаза ее закрылись. О'Хара взял Ревсона за руку.

— Не беспокойте ее.

— Сколько она будет спать?

— Часа три, не меньше.

— Дайте мне ручки.

Доктор передал Ревсону требуемое.

— Вы знаете, что делаете?

— Надеюсь, что да, — ответил Ревсон. — Вас будут допрашивать, — предупредил он О'Хару после некоторого раздумья.

— Знаю. Вам дать фонарик?

— Не надо. Я возьму его позже.

Киленски, аристократического вида мужчина с орлиным носом, седыми усами и бородой, был старшим из двух врачей, исследовавших подносы с едой.

— Я и мой коллега обнаружили двенадцать подносов с некачественной пищей, — доложил он Брэнсону.

Тот посмотрел на ван Эффена, потом снова на врача.

— Вы уверены, что именно двенадцать? Не семнадцать?

— Двенадцать. Испорчено мясо. Это одна из разновидностей ботулизма. Не обязательно пробовать — достаточно понюхать. Во всяком случае, я чувствую этот запах. Хансен, по-видимому, его не почувствовал, — Киленски сердито посмотрел на Брэнсона.

— Это смертельно?

— Обычно в подобной концентрации эти микробы не приводят к смерти. Мистер Хансен умер не потому, что съел что-то недоброкачественное. Все дело в реакции его организма, которая обусловлена болезнью сердца.

— А какое действие могут оказать эти микробы на обычного здорового человека?

— На некоторое время выведут из строя. Скорее всего, будет сильная рвота, возможно желудочное кровотечение, потеря сознания и тому подобное.

— В таком состоянии человек становится совершенно беспомощным?

— Вероятно, он будет не пригоден к работе.

— Веселенькая перспектива! — Брэнсон посмотрел на ван Эффена, потом на Киленски. — Можно ли преднамеренно отравить еду этими микробами?

— Кому это нужно?

— Отвечайте на поставленный вопрос.

— Любой врач, специализирующийся в этой области, любой ассистент или ученый-исследователь может вырастить эту токсичную культуру.

— Но для этого нужно разбираться в медицине, иметь соответствующую подготовку и оборудование?

— Разумеется.

— Подойди сюда, Тони, — обратился Брэнсон к официанту.

Молодой человек подошел. Его лицо исказил страх.

— Здесь вовсе не жарко. Я бы даже сказал, что здесь довольно прохладно. Почему же ты вспотел?

— Я не люблю оружие и не люблю насилие.

— Но никто не применяет к тебе насилие, никто не направляет на тебя оружие, хотя это вполне может случиться в ближайшем будущем. Мне кажется, тебя мучает нечистая совесть.

— Меня? Мучает совесть? — официант вытер лоб. Если его что-то и беспокоило, то только не угрызения совести. — Ради Бога, мистер Брэнсон...

— Не вздумай рассказывать мне сказки. Случайности не повторяются двенадцать раз подряд. Только дураки верят в подобные совпадения. Отравленные подносы должны как-то отличаться от остальных. Как?

— Почему бы вам не оставить парня в покое? — вмешался вице-президент. — Он всего лишь официант.

Брэнсон проигнорировал его слова.

— Так как отличить отравленные подносы?

— Не знаю! Я не знаю, о чем вы говорите! Брэнсон повернулся к Ковальски и Петерсу.

— Сбросьте его с моста, — приказал он своим подручным, не повышая голоса.

— Вы не можете так поступить! Это же убийство! Убийство! Заклинаю вас Господом Богом...

— Ты сейчас скажешь, что у тебя жена и трое ребятишек.

— У меня никого нет.

Бедный парень закатил глаза, ноги у него подогнулись. Ковальски и Петерсу пришлось волочить его по асфальту. Вице-президент и шеф полиции двинулись навстречу Тони и его палачам. Их остановил ван Эффен, угрожающе направив на Ричардса и Хендрикса свой «шмайсер».

— Хорошо бы узнать, можно ли отличить плохие подносы от хороших. Это была бы очень ценная информация. Ты бы доверил подобные сведения этому мальчишке? — обратился ван Эффен к Брэнсону.

— Ни в коем случае. Что ты предлагаешь?

— Этот парнишка и так все расскажет, но вряд ли он вообще что-нибудь знает. Эй, ребята, ведите его обратно! — крикнул ван Эффен Петерсу и Ковальски.

Тони привели обратно и отпустили. Он устало опустился на асфальт, потом попытался подняться, хватаясь за микроавтобус.

— Расскажи нам, что тебе известно.

— Я заподозрил неладное при погрузке.

— В больнице?

— Почему в больнице? Я работаю не в больнице, а у Селзника, в фирме, которая обслуживает пикники и прочие мероприятия на свежем воздухе.

— Я знаю эту фирму. Ну так что?

— Когда я пришел, мне сказали, что еда уже готова. Обычно все грузят за пять минут, и я сразу уезжаю. В этот раз на погрузку ушло три четверти часа.

— Ты видел в фирме кого-нибудь из сотрудников больницы?

— Никого.

— Ладно, ты сможешь прожить еще немного, если не станешь есть эту еду, — Брэнсон повернулся к О'Харе. — Итак, остаетесь вы, доктор, и хрупкая мисс Венсди.

— Вы хотите сказать, что один из нас выполнил указаний предполагаемых отравителей? — в голосе доктора было больше презрения, чем удивления.

— Именно. Приведите сюда мисс Венсди.

— Оставьте ее в покое!

— Вы, кажется, решили, что можете здесь командовать?

— Там, где дело касается моих пациентов, командую я. Если вы хотите доставить девушку сюда, вам придется ее нести. Мисс Венсди спит в машине после укола сильного успокаивающего. Вы что, мне не верите?

— Не верю. Ковальски, пойди проверь! Ткни ее пальцем в живот.

Ковальски вернулся через пару минут.

— Девушка крепко спит и ничего не чувствует.

Брэнсон посмотрел на О'Хару.

— Очень удобно! Может быть, вы просто не хотели, чтобы мы ее допросили?

— Вы плохой психолог, Брэнсон. Как вы знаете, мисс Венсди далеко не героиня. Неужели вы думаете, кто-нибудь доверит ей важную информацию?

Брэнсон не ответил.

— Единственное хорошее, что я о вас слышал, — вы не издеваетесь над женщинами.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказал об этом шеф полиции. У меня создалось впечатление, что он немало о вас знает.

— Вы подтверждаете это, Хендрикс?

— Почему бы нет? — отозвался полицейский.

— Значит, остаетесь один вы, доктор.

— В качестве главного подозреваемого? Вам изменяет интуиция, Брэнсон, — О'Хара кивнул на закрытое простыней тело Хансена, лежавшее на носилкам. — Моя работа — спасать жизни, а не отнимать их. Я вовсе не хочу, чтобы мне запретили заниматься медициной. Кроме того, я не покидал свою машину с момента прибытия ужина и не мог одновременно сортировать подносы и заниматься пациентами.

— Ковальски, что ты на это скажешь? — обратился к подручному Брэнсон.

— Это правда, доктор был у себя в машине.

— Но все же вы общались с людьми после возвращения из больницы и до прибытия ужина.

— Он разговаривал с несколькими людьми. Мисс Венсди тоже, — вставил Ковальски.

— Забудем о ней. Нас интересует О'Хара.

— Он общался с двумя-тремя людьми.

— Назови их имена. Меня интересуют те, с кем он разговаривал долго и увлеченно.

Ковальски оказался необычайно наблюдательным человеком с удивительной памятью.

— С доктором беседовали три человека. Два раза он разговаривал с мисс Венсди.

— Бог с ней! О'Хара мог сколько угодно беседовать с девушкой в машине и в больнице. С кем еще он говорил?

— С Ревсоном. И довольно долго.

— Ты что-нибудь слышал из их разговора?

— Нет. Они были от меня ярдах в тридцати, и ветер дул в их сторону.

— Они что-нибудь передавали друг другу?

— Нет, — Ковальски был в этом совершенно уверен.

— О чем вы говорили? — обратился Брэнсон к О'Харе.

— Беседы с пациентами не подлежат разглашению.

— Другими словами, вы хотите сказать, что меня это не касается?

Доктор ничего не ответил. Брэнсон посмотрел на Ревсона.

— Дело тут даже не в сохранении медицинской тайны, — вступил в разговор Ревсон. — С момента прибытия сюда я общался: с тремя десятками людей, включая членов вашей команды. Почему именно разговор с доктором вы считаете чем-то особенным?

— Я надеюсь, что это вы мне объясните.

— Мне нечего вам сказать.

— Вы совершенно спокойны, не так ли?

— Просто моя совесть чиста. Можете сами как-нибудь попробовать ответить на вопросы.

— Кроме доктора, Ревсон разговаривал с генералом Картлендом, — вспомнил Ковальски.

— И тоже о пустяках?

— Нет. Мы обсуждали возможность избавить этот мост от некоторых нежелательных элементов, — ответил Картленд.

— Начиная с вас, конечно. Ну и как, беседа была плодотворной? — спросил Брэнсон.

Генерал смерил собеседника презрительным взглядом.

— У меня такое ощущение, что в наши ряды проник агент ФБР. Пока это только ощущение, — поделился своими опасениями Брэнсон.

Ван Эффен спокойно встретил взгляд своего начальника и ничего не ответил.

Брэнсон посмотрел на ван Эффена и продолжил:

— Полагаю, доктор тут ни при чем. И дело не только в том, что он тот, за кого себя выдает. Мне кажется, что по мосту разгуливает хорошо подготовленный агент правительства. Доктор оказался здесь совершенно случайно. А ты как считаешь?

— Я разделяю твои опасения.

— Тогда кто это может быть?

— Ревсон.

Брэнсон знаком подозвал к себе Крайслера.

— Ревсон утверждает, что представляет здесь лондонскую «Таймс». Сколько потребуется времени, чтобы это проверить?

— Через президентский узел связи?

— Да.

— Несколько минут.

— Если вы думаете, что ваше поведение вызовет у меня бурное негодование, то ошибаетесь. Мне это глубоко безразлично. Почему именно я? Почему вы решили, что агент — обязательно представитель прессы? Почему не один из ваших людей? — спокойно обратился к Брэнсону Ревсон.

— Потому что я сам лично их подбирал.

— Наполеон тоже лично подбирал своих маршалов. А сколько их в конце концов пошли против него? Мне совершенно непонятно, как вы можете рассчитывать на верность кучки головорезов, даже лично подобранных.

— Ничего, со временем поймете, — успокоил Ревсона ван Эффен. Он коснулся руки Брэнсона, предлагая ему посмотреть на запад.

— Похоже, у нас не так уж много времени.

— Ты прав, — отозвался Брэнсон.

Со стороны Тихого океана в сторону Золотых ворот двигались тяжелые темные облака. Пока они были еще довольно далеко.

— Телезрителям не понравится, если президент и вице-президент, не говоря у же о почетных гостях, будут мокнуть под дождем. Прикажи Джонсону расставить телекамеры и рассадить публику, — попросил Брэнсон ван Эффена.

Брэнсон подождал, пока помощник выполнит его указание и подойдет к нему, затем посмотрел на стоявшего рядом Ревсона.

— Ревсон сказал мне, что ты осматривал его фотоаппарат, — обратился он к ван Эффену.

— Это правда, но это был поверхностный осмотр, я не разбирал его на части.

— Возможно, это следует сделать.

— А может, и нет, — сердито заметил Ревсон. — Разве вы не знаете, что сборщики фотоаппаратов пять лет учатся своему ремеслу? Чем портить аппарат, лучше уж оставьте его у себя до конца нашего пребывания здесь.

— Нужно проверить еще раз, — заявил Брэнсон.

— Думаю, ты прав, — отозвался ван Эффен и добавил, успокаивая Ревсона. — Это сделает Крайслер. Он настоящий гений по части техники. Крайслер не поломает.

Помолчав, ван Эффен добавил, обращаясь к Брэнсону:

— Я проверил его сумку, кресло и под креслом. Все чисто.

— Обыщи его самого.

— Обыскать меня? — лицо Ревсона исказилось яростью. — Меня уже обыскивали.

— Прошлый раз искали только оружие.

Ван Эффен обыскал Ревсона самым тщательным образом. Этот человек имел опыт в подобных делах и был способен отыскать рисовое зернышко, завалившееся за подкладку. Он извлек из карманов журналиста несколько монет, ключи, перочинный нож и документы.

— Обычные документы, — доложил ван Эффен. — Водительское удостоверение, кредитная карточка, удостоверения газет.

— Есть там удостоверение « Таймс»? — спросил Брэнсон.

— Вот, — ван Эффен протянул карточку своему шефу. — На мой взгляд, оно выглядит очень неплохо.

— Если Ревсон — агент ФБР, то документы у него будут безупречны, — нахмурился Брэнсон, возвращая удостоверение. — Что-нибудь еще?

— Да, есть еще кое-что, — ван Эффен открыл длинный конверт. — Авиабилет в Гонконг.

— Случайно не на завтра?

— На завтра. Как ты догадался?

— Он мне сам об этом сказал. Ну, что ты думаешь?

— Не знаю.

Некоторое время ван Эффен задумчиво перебирал ручки Ревсона, не зная, что находится на шаг от смерти. Поглощенный своими мыслями, он отложил ручки, взял в руки паспорт Ревсона и быстро его пролистал.

— Он много ездит по всему миру. Много азиатских виз, последняя двухлетней давности. Есть свежие визы стран Ближнего Востока. Английских или европейских отметок немного. Ну, да в Западной Европе таможенники ставят печати, только если им хочется размяться. А что ты думаешь?

— Все согласуется с его утверждениями. А ты что скажешь?

— Если он агент, то документы у него хорошие. Почему бы ему не быть родом из Милуоки? Или даже из Сан-Франциско?

— Вы родом из Сан-Франциско?

— Это моя вторая родина.

— Кто стал бы двенадцать лет ездить по миру только для того, чтобы сегодня обеспечить себе алиби?

В этот момент к ним подошел Крайслер. Брэнсон удивленно посмотрел на молодого человека.

— Уже выяснил? Так быстро?

— Президент беседует по прямой линии с Лондоном. Надеюсь, вы не против? А Ревсон чист. Он действительно работает на лондонскую «Таймс».

— Брэнсон хочет, чтобы вы разобрали мой фотоаппарат, — обратился к Крайслеру Ревсон. — Там внутри радиопередатчик и бомба с часовым механизмом. Смотрите, не взорвитесь. Было бы неплохо, если бы вам удалось его потом собрать.

Брэнсон кивнул Крайслеру, тот улыбнулся, взял у журналиста фотоаппарат и ушел.

— Это все? — не без ехидства поинтересовался Ревсон. — Или начнете отдирать подошвы на моих башмаках?

Брэнсону было не до смеха.

— И все же я не удовлетворен. Откуда мне знать, может быть, Киленски договорился с отравителями? Что, если ему приказали найти только двенадцать подносов с испорченным мясом? Именно для того, чтобы усыпить наши подозрения? Я считаю, что должно быть семнадцать подносов с отравленной едой. Кто-то из присутствующих наверняка может отличить плохие от хороших.

Я хочу, чтобы вы, Ревсон, попробовали еду с одного из подносов, объявленных Киленски доброкачественными.

— Киленски мог ошибиться. Вы хотите воспользоваться его ошибкой и отравить меня? Не стану я этого делать! Я вам не подопытный кролик!

— Тогда мы испытаем несколько подносов на президенте и его гостях. Они станут нашими подопытными кроликами. Это испытание войдет в историю медицины. Если эти господа откажутся есть, мы будем кормить их насильно.

Ревсон собрался было сказать, что они с тем же успехом могли бы кормить насильно и его, но передумал.

Картленд не успел сообщить пассажирам президентского автобуса, как отличить хорошие подносы от плохих.

— Бог знает, какова ваша истинная цель, но лично я решил доверить свою жизнь докторам, которые проверили подносы. Если они говорят, что остальные подносы не отравлены, то я им верю. Так что получайте вашего подопытного кролика.

— Вы передумали? — удивился Брэнсон.

— Знаете, Брэнсон, ваша подозрительность переходит всякие границы. Судя по выражению лица мистера ван Эффена, он со мной согласен.

Ревсон подумал, что будет нелишне посеять несколько зерен раздора.

— Конечно, некоторые могут счесть мое решение признаком слабости или неуверенности. Я же поступаю так потому, что мне до вас дела нет. У каждого своя ахиллесова пята. Я начинаю думать, что для веры в собственную непогрешимость у вас слишком шаткие основания. Кроме того, простых людей легко можно заменить, другое дело короли, принцы, президенты. Брэнсон повернулся к Тони.

— Поставь сюда десять подносов с доброкачественной едой.

Официант выполнил приказание.

— Итак, Ревсон, какой из них вы желаете попробовать?

— Вы все еще подозреваете меня в том, что я знаю, как отличить подносы с хорошей едой от подносов с отравленной. Может быть, вы сами сделаете выбор?

Брэнсон кивнул и указал на один из подносов.

Ревсон подошел, взял указанный поднос, медленно и осторожно обнюхал еду. При этом он коснулся внутренней стороны ручек подноса. Никаких знаков не было. Этот поднос был с нормальной едой. Ревсон взял ложку и вонзил ее в центр блюда, напоминавшего мясную запеканку. Он поморщился, прожевал, проглотил, потом повторил все сначала и с отвращением отставил поднос.

— Не в вашем вкусе? — заметил Брэнсон.

— Будь я в ресторане, то отослал бы это назад на кухню. А еще лучше вывалить это на голову шеф-повара. Тот, кто это приготовил, не может считать себя поваром.

— Как по-вашему, еда отравлена?

— Нет. Просто невкусно.

— Вы не могли бы попробовать еду еще с одного подноса?

— Нет уж, спасибо. Вы говорили только об одном.

— Ну, давайте же, попробуйте еще, — настаивал Брэнсон.

Ревсон сердито посмотрел на него, но подчинился. Следующий поднос тоже оказался хорошим. Пол повторил с ним ту же процедуру, что и с первым. Не успел он закончить дегустацию, как Брэнсон протянул ему третий поднос.

У этого на внутренней стороне ручки была пометка.

Ревсон подозрительно обнюхал его, немного попробовал и сплюнул.

— Не знаю, отравлена эта еда или нет, но по вкусу и запаху она противнее двух предыдущих, если такое вообще возможно, — он подвинул поднос в сторону доктора Киленски, который обнюхал его и передал коллеге.

— Ну что? — спросил Брэнсон у специалистов.

— Может быть, здесь вредные микробы только начали действовать, — ответил Киленски. — Нужно сделать лабораторный анализ, — врач задумчиво посмотрел на Ревсона. — Вы курите?

— Совсем немного.

— А как насчет крепких алкогольных напитков?

— Только в дни рождения и на похоронах.

— Возможно, в этом все дело. У некоторых некурящих и непьющих вкусовые ощущения особенно остры. Они лучше чувствуют запахи. Видимо, Ревсон из их числа.

Никого не спрашивая, Ревсон обследовал еще шесть подносов, затем обернулся к Брэнсону.

— Хотите узнать мнение дилетанта? Часть из них попахивает, но в разной степени.

Брэнсон посмотрел на Киленски.

— Это возможно?

— Так бывает, — смущенно ответил врач. — Концентрация этих микробов в еде может быть различной. Только в прошлом году в Новой Англии отравились сразу две семьи. Десять человек обедали вместе. Среди всего прочего, они ели сэндвичи. Троим ничего, пятеро умерли, двое заболели. Все ели одни и те же сандвичи с мясным паштетом. Там тоже был ботулизм.

Брэнсон с ван Эффеном отошли в сторонку.

— Ну как, достаточно? — спросил ван Эффен.

— Ты хочешь сказать, что нет смысла продолжать проверку еды?

— Боюсь, тебя перестанут воспринимать всерьез.

— Согласен, хотя мне лично все это кажется подозрительным. Беда в том, что нам приходится полагаться на слово Ревсона.

— Но он проверил все подносы. С его точки зрения, здесь двадцать подозрительных подносов. На три больше, чем нужно.

— С чего ты взял?

— Со слов Ревсона.

— Ты все же считаешь, что ему нельзя доверять?

— Он слишком спокоен, слишком непринужденно держится. Это хорошо обученный агент, прекрасно знающий свое дело — я имею в виду не фотографию.

— Ну, в фотографии он тоже наверняка неплохо разбирается.

— Не сомневаюсь.

— Ты считаешь, что еду умышленно отравили?

— Во всяком случае, я собираюсь сказать об этом телезрителям. Кто сможет мне возразить? Микрофон только один и тот у меня в руках.

Ван Эффен посмотрел в южный конец моста.

— Идет второй микроавтобус с едой.

Брэнсон быстро рассадил почетных гостей и журналистов. Место Хансена занял вице-президент. Камеры уже были расставлены. Следовало спешить — с запада стремительно надвигались темные грозовые облака.

Сидевший рядом с президентом Брэнсон взял микрофон и начал свое телешоу.

— Я призываю телезрителей Соединенных Штатов и всего мира стать свидетелями ужасного преступления, которое было совершено на этом мосту около часа назад. Надеюсь, это преступление убедит вас в том, что преступники — не обязательно те, кто преступает закон.

Посмотрите на этот микроавтобус. Он привез нам ужин. Здесь подносы с разложенными на них порциями. С виду обычная, хотя и не слишком аппетитная на вид еда. Но доброкачественная ли она? — Брэнсон повернулся к сидевшему рядом с ним врачу. — Перед вами доктор Киленски, ведущий специалист в области судебной медицины, лучший на всем Западном побережье. Основное направление его деятельности — яды. Скажите, доктор, можно ли употреблять в пищу разложенную на подносах еду?

— Не всю.

— Пожалуйста, расскажите поподробнее.

— Не на всех этих подносах еда доброкачественная. На некоторых из них она опасна для здоровья.

— И сколько таких?

— Примерно половина. Может быть, больше. Для того чтобы точно сказать, нужно сделать лабораторный анализ.

— Вы говорите, эта еда опасна для здоровья. Почему? Что здесь за инфекция, доктор?

— Здесь присутствуют болезнетворные микробы. Это ботулизм — причина многих пищевыхотравлений.

— Насколько серьезным может быть подобное отравление? Может ли оно привести к смерти?

— Да, может.

— И часто ли такое случается?

— Довольно часто.

— Обычно такое отравление происходит из-за того, что еда недоброкачественная?

— Да.

— Но эту культуру можно вырастить и искусственным путем, в лаборатории?

— Вы очень свободно трактуете этот вопрос.

— Но мы рассказываем об этом случае не специалистам, а людям, далеким от медицины.

— В принципе, да.

— Можно ли заразить такой искусственно выращенной культурой вполне доброкачественную еду?

— Полагаю, что да.

— Да или нет?

— Да.

— Спасибо, доктор Киленски.

Ревсон, которому все еще не вернули фотоаппарат, вместе с доктором О'Харой сидел в машине «скорой помощи».

— Для человека, который никогда не был в суде, Бэнсон великолепно инсценировал судебное разбирательство.

— Он прирожденный шоумен.

Тем временем Брэнсон продолжал свой репортаж.

— Довожу до сведения властей, которые сейчас нас смотрят, то есть до сведения военных, полиции, ФБР и прочих, что мы имеем дело с попыткой преднамеренного убийства или, как минимум, вывести из строя мою команду. Я абсолютно уверен, что на мосту есть человек, который знает, как отличить хорошую еду от плохой. Кто-то должен был проследить, чтобы подносы с отравленной едой попали тому кому они предназначались, то есть мне и моим коллегам. К счастью, эта попытка провалилась. Пострадал один человек, но об этом я расскажу позже.

Тем временем я обращаю ваше внимание на то, что сюда прибыла еще одна машина с едой.

Телекамера послушно показала второй микроавтобус.

— Маловероятно, что власти решили снова сыграть в ту же самую игру. Хотя наши власти настолько глупы, что от них можно ждать чего угодно. Поэтому сейчас мы с вами выберем наугад три подноса — для президента, короля и принца. Если они останутся живы, то еда не отравлена. Если же эти трое серьезно заболеют или хуже того, умрут, то весь мир поймет, что не нас нужно в этом винить. Мы здесь поддерживаем постоянную связь с полицией и военными, которые находятся на берегу. У них есть одна минута, чтобы сообщить нам, отравлена эта еда или нет.

Мэр Морисон вскочил. Ван Эффен угрожающе приподнял свой «шмайсер», но мэр его проигнорировал и обратился к Брэнсону:

— Не могли бы вы, несмотря на вашу личную неприязнь к президенту и его гостям, выбрать для ваших экспериментов лиц, которые занимают не столь высокое положение?

— Например, вас?

— Например, меня.

— Дорогой господин Морисон, никто не сомневается в вашем личном мужестве. Однако у меня появились сомнения в вашем интеллекте. Разве вы не понимаете, что эксперимент нужно ставить именно на высокопоставленных особах? Потому что их преждевременный уход со сцены оказал бы максимальное воздействие на возможных отравителей. В старину рабы пробовали пищу своих господ. Мы сделаем наоборот. Пожалуйста, сядьте.

— Ублюдок, одержимый манией величия, — презрительно заметил Ревсон.

О'Хара кивнул.

— Он не просто ублюдок. Брэнсон не сомневается в том, что еда не отравлена, и тем не менее устраивает весь этот цирк. Он не просто наслаждается ролью шоумена, он испытывает чисто садистское удовольствие, унижая президента.

— Вы думаете, у него неладно с головой? Можно ли считать этого человека психически нормальным и отвечающим за свои действия?

— Я не психиатр. Брэнсон мог бы добиться своей цели и не устраивая весь этот спектакль. Я совершенно уверен, что он затаил злобу против общества и в частности против президента. Конечно, он затеял всю эту авантюру ради денег, но не только ради них. Брэнсон жаждет всемирной известности.

— В таком случае он действует правильно и немало преуспел в достижении своей цели. Однако мне кажется, что этим спектаклем Брэнсон за что-то себя вознаграждает. Вопрос в том, за что именно.

Ревсон и О'Хара наблюдали за тем, как президенту и его гостям принесли три подноса.

— Как вы считаете, они попробуют? — спросил доктор.

— Они все съедят. Президент и его гости ни за что не допустят, чтобы их насильно кормили на глазах миллионов телезрителей. Всем известно, что президент — мужественный человек. Вспомните, он во Вторую мировую войну воевал на Тихом океане. Кроме того, если президент сейчас откажется есть, а его гости нет, то он потеряет лицо и его обязательно провалят на грядущих президентских выборах.

Все трое начали есть. После того как Крайслер, выйдя из президентского автобуса, отрицательно покачал головой, Брэнсон кивнул в сторону подносов. Президент, будучи человеком не робкого десятка, первым взял в руки нож и вилку. Нельзя сказать, что он ел с большим аппетитом, но все же уничтожил примерно половину и только после этого отложил приборы.

— Ну и как? — спросил его Брэнсон.

— Я бы не стал предлагать подобное блюдо своим гостям в Белом Доме, но, тем не менее, это блюдо вполне съедобно, — несмотря на унижение, которому его подвергли, президент сохранял удивительное хладнокровие. — Хотя немного вина не помешало бы.

— Через несколько минут вам подадут его сколько угодно. Думаю, что многие из присутствующих теперь также не откажутся подкрепиться.

Да, кстати, к сведению интересующихся. Завтра в девять утра мы поднимем на башню очередную порцию взрывчатки. А теперь пусть камера покажет крупным планом вон те носилки.

У носилок, закрытых простыней, стояло двое мужчин. По знаку Брэнсона простыню убрали. На экране крупным планом появилось белое лицо мертвого человека. Через несколько секунд его сменил Брэнсон.

— Вы только что видели Джона Хансена, покойного министра энергетики. Причиной его смерти стало пищевое отравление. Ботулизм. Это первый случай, когда преступники обвиняют законные власти в убийстве. Возможно, это непреднамеренное убийство, но все же это убийство.

Хегенбах кипел от ярости, извергая бесконечный поток ругательств. Можно было различить отдельные слова такие, как мерзкий, отвратительный, извращенец, ублюдок, все остальные выражения были непечатными. Нюосон, Картер, Мильтон и Квори мгновенно замолчали, но по их лицам было видно, что они разделяют чувства директора ФБР. В конце концов Хегенбах выдохся.

— Да, в этом деле мы выглядели очень и очень бледно, — заметил Мильтон, славившийся своей сдержанностью.

— Бледно? — Квори огляделся, подыскивая более подходящее выражение. — Еще одно подобное шоу, и полстраны будет на его стороне. Что делать?

— Подождем сообщений от Ревсона, — предложил Хегенбах.

— От Ревсона? — скептически произнес адмирал. — Он уже себя проявил.

— Ставлю сто против одного — это не его вина, — заявил Хегенбах. — Кроме того, окончательное решение было за нами. Мы несем коллективную ответственность, джентльмены.

Все пятеро расселись вокруг стола. Они, словно мифические Атланты, державшие на плечах небо, чувствовали на себе чудовищную тяжесть этой ответственности.

Глава 9

В этот вечер на мосту Золотые ворота произошло множество событий, последовавших почти сразу одно за другим.

Сначала прибыла специальная машина, она увезла тело усопшего министра. Предстояло сделать вскрытие, которое в данных обстоятельствах было напрасной тратой времени и сил, но этого требовал закон — человек умер при необычных обстоятельствах. Тело сопровождали в морг доктор Киленски и его коллега, не стремившиеся уклониться от выполнения этой не слишком приятной обязанности.

Потом обитатели импровизированного городка на мосту поужинали. Журналисты и заложники ели без особого аппетита, что было объяснимо. Их всех страшно мучила жажда, что тоже было вполне понятно. Немного позже пришлось даже командировать микроавтобус для пополнения запасов вина. Два грузовика телевизионщиков покинули мост почти сразу после ужина, и вскоре после них уехали оба микроавтобуса с едой. Последними отбыли вице-президент Ричардc и начальник полиции Хендрикс. Перед отъездом Ричардc долго и увлеченно беседовал с президентом, а генерал Картленд — с Хендриксом. Брэнсон без особого интереса поглядывал на обе пары беседующих. По мрачным выражениям их лиц было ясно, что обе дискуссии совершенно бесполезны. Но другого и нельзя было ожидать.

Возможно, после вечерней телепередачи Брэнсон пребывал в состоянии эйфории, но это никак не отразилось на его лице.

Когда, наконец, Ричардc и Хендрикс направились к ожидавшей их патрульной машине, Брэнсон подошел к Ковальски.

— Ну что?

— Я ни на минуту не терял из виду всех четверых. Жизнью ручаюсь, Ревсон не подходил к ним ближе чем на двадцать ярдов.

Брэнсон чувствовал, что его подчиненный, умный и наблюдательный молодой человек, смотрит на него с нескрываемым любопытством.

— Хочешь понять, почему меня беспокоит Ревсон?

— Конечно. Я знаю вас уже три года. Вы не из тех, кто боится собственной тени.

— Минутку, мистер Ричардc! — окликнул Брэнсон вице-президента и продолжил беседу с Ковальски.

— Ну и что ты думаешь?

— Так вот, что касается Ревсона. Его тщательно обыскали. Его проверяли. Нигде никакой зацепки. Может быть, если бы мы с ребятами знали, что вы...

— Да, этот человек прошел все проверки. И при этом был абсолютно спокоен. Фигурально выражаясь, он идет с поднятым забралом. Но временами мне кажется, что делает это уж слишком нагло. Вот ты, например, стал бы пробовать отравленную еду?

— Нет, не стал бы, — неуверенно произнес Ковальски. — Ну, может быть, если бы вы мне приказали...

— А под дулом пистолета?

Молодой человек не ответил.

— Возможно, Ревсон выполняет чьи-то указания, — заметил Брэнсон после некоторого размышления. — Очень может быть. Поэтому смотри в оба.

— Если нужно, я могу не спать всю ночь.

— Это было бы неплохо.

Брэнсон направился к патрульной машине.

— Вы не забыли о сроках, господа?

— О сроках?

— Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, мистер Ричардc. Речь идет о переводе денег в Европу. Пятьсот миллионов долларов. Плюс, конечно, еще четверть миллиона — как компенсация моих расходов. Завтра в полдень.

Вице-президент бросил на Брэнсона такой взгляд, словно хотел убить его на месте, но тот не обратил на это никакого внимания.

— И не забудьте об увеличении выплат при просрочке. По два миллиона за каждый час. И, конечно, полное прощение. Конгресс не сразу примет подобное решение. На это потребуется некоторое время. А пока он будет думать, мы — я и ваши друзья, — будем отдыхать на Карибских островах. Желаю вам хорошо провести вечер, джентльмены!

С этими словами Брэнсон направился к открытой двери третьего автобуса. Там стоял Ревсон, которому только что вернули его фотоаппарат. Крайслер улыбнулся Брэнсону.

— Чист, как стеклышко, мистер Брэнсон! Хотел бы я иметь такой аппарат.

— Очень скоро ты сможешь завести хоть дюжину таких. У вас ведь есть еще один аппарат, да, Ревсон?

— Есть, — вздохнул Ревсон. — Принести?

— Лучше не надо. Ты не мог бы за ним сходить? — обратился Брэнсон к Крайслеру.

— Пятый ряд, место у прохода. Фотоаппарат лежит на сиденье, — покорно сообщил Ревсон.

Молодой человек вскоре вернулся и показал аппарат Брэнсону.

— Это «Асахи-Пентакс». У меня тоже такой есть. В нем столько микроэлектроники, что даже горошину не спрячешь.

— Конечно, при условии, что это настоящий аппарат, а не пустой корпус.

— Ну да, конечно, — молодой человек посмотрел на Ревсона. — Заряжен?

Журналист отрицательно покачал головой. Крайслер открыл заднюю крышку и показал Брэнсону. В этот момент к ним подошел ван Эффен.

— Аппарат настоящий, — Крайслер закрыл крышку.

Ревсон забрал у него свою собственность и обратился к Брэнсону.

— Не хотите ли взглянуть на мои часы? В них может оказаться радиопередатчик. Все шпионы в комедиях носят такие, — ледяным тоном предложил он.

Брэнсон ничего не ответил. Крайслер взял журналиста за запястье и нажал на кнопку часов. Появились красные цифры, показывающие дату и время. Молодой человек отпустил руку Пола.

— Нормальные часы. Внутри и песчинку не спрятать.

Окинув присутствующих презрительным взглядом, Ревсон повернулся и пошел прочь. Крайслер вошел в автобус.

— Ты все еще сомневаешься? Конечно, парня разозлили все эти проверки. А ты бы на его месте не разозлился? Кроме того, если бы ему было что скрывать, он бы держался скромнее, не выказывал так явно свою неприязнь к нам, — заявил ван Эффен.

— Может быть, Ревсон делает это сознательно. Или он и в самом деле чист, — Брэнсон на некоторое время задумался. — И все же я не могу отделаться от ощущения, что что-то у нас не так. Что-то идет не так, как надо. Никогда прежде у меня не было подобного ощущения. Я совершенно убежден, что на мосту есть человек, который имеет возможность связываться с берегом. Нужно обыскать все и вся, включая высокопоставленных гостей и дам. Обыскать все личные вещи, каждый дюйм поверхности в каждом из автобусов.

— Мы сейчас же начнем, мистер Брэнсон, — без особого энтузиазма согласился ван Эффен. — А туалеты?

— Их тоже.

— А «скорую помощь»?

— Конечно. Пожалуй, я сам ею займусь.

О'Хара удивленно посмотрел на Брэнсона, когда тот вошел в его машину.

— Неужели еще кто-то отравился?

— Нет. Я собираюсь обыскать «скорую помощь». Доктор поднялся со стула.

— Я не позволяю посторонним касаться лекарств и инструментов, — решительно заявил он.

— Вам придется это пережить. Если хотите, я могу позвать моих ребят, они приставят вам пистолет к виску и будут держать его в таком положении, пока я не закончу обыск.

— Но что, черт возьми, вы здесь ищете?

— Это мое дело.

— Ну что ж, я не могу вам воспрепятствовать. Но должен предупредить, что здесь есть стерильные хирургические инструменты и немало опасных лекарств. Если вы отравитесь или перережете себе артерию, я не стану вас спасать.

Брэнсон кивнул на Эйприл Венсди, мирно спавшую на койке.

— Поднимите ее!

— Поднять ее? Неужели вы думаете...

— Поднимите или я приглашу своих ребят.

О'Хара взял девушку на руки. Она оказалась не очень тяжелой. Брэнсон ощупал каждый дюйм тонкого матраца, потом посмотрел под ним.

— Можете положить.

Брэнсон самым тщательным образом обыскал все медицинское оборудование внутри машины.

Он знал, что искать, но ничего не нашел. Оглядевшись, Брэнсон заметил на стене фонарик. Взял его в руки, пощелкал выключателем, посмотрел на узкий световой луч.

— Странный у вас фонарик!

— Ничего странного. Врачи всегда пользуются такими, чтобы осмотреть глаза пациента. По тому, насколько расширен зрачок, можно диагностировать множество болезней.

— Он нам пригодится. Пройдемте со мной.

Брэнсон вышел через заднюю дверь, обошел машину и рывком открыл дверцу водителя. В слабом сумеречном свете водитель рассматривал иллюстрированный журнал. Он удивленно уставился на Брэнсона.

— Выходите!

Водитель вышел, и Брэнсон без долгих объяснений молча обыскал его с головы до пят. Затем он забрался в кабину и с помощью фонарика заглянул во все укромные уголки.

Ничего не найдя, он велел водителю открыть капот.

И снова с помощью фонарика Брэнсон тщательно все осмотрел и ничего не нашел. Тогда он вернулся в машину через заднюю дверь. О'Хара вошел следом за ним, осторожно забрал у незваного гостя фонарик и положил на место.

Брэнсон указал на металлический баллончик, прижатый к стенке специальным зажимом.

— А это что?

— Вы же грамотный, — по голосу доктора чувствовалось, что его терпение на пределе. — Это аэрозоль, освежитель воздуха.

Это тот самый баллончик, который содержал отравляющий газ и был замаскирован под продукцию знаменитой фирмы.

— Обычное гигиеническое средство. Когда пациента рвет, приходится использовать освежитель воздуха — не всегда можно быстро проветрить.

Брэнсон взял баллончик в руки.

— "Сандал". Вас тянет на экзотические запахи, — заметил он, потряс баллончик, послушал, как булькает внутри жидкость и поставил его на место.

Доктор надеялся, что Питер Брэнсон не заметит выступивший у него на лбу пот.

В конце концов Брэнсон обратил внимание на большой металлический ящик, стоявший на полу.

— А это что такое?

О'Хара не ответил. Брэнсон посмотрел на доктора.

Тот стоял, прислонившись к стене, не глядя на гостя. На его лице было смешанное выражение сдерживаемого нетерпения и скуки.

— Вы меня слышали?

— Слышал. Я устал от вас, Брэнсон. Вы что же, ждете, что я буду покорно подчиняться вашим причудам и при этом стану относиться к вам с уважением? Да вы из ума выжили! Можно подумать, что вы неграмотный. Разве не видите эти большие красные буквы? «Реанимационное оборудование». Этот прибор используется в том случае, когда у пациента случился или вот-вот случится сердечный приступ.

— Зачем здесь большая красная печать?

— Для того чтобы показать, что комплект герметично запечатан. Внутри этого ящика находится контейнер с абсолютно стерильным прибором. Работая с пациентами-сердечниками, мы используем только стерильное оборудование.

— Что произойдет, если сломать печать?

— С вами — ничего, но с точки зрения персонала больницы вы совершите смертных грех. Содержимое станет бесполезным. Вы так обращаетесь с президентом, что он здесь первый кандидат в пациенты. У него вот-вот будет сердечный приступ.

О'Хара сознавал, что баллончик с аэрозолью находится в нескольких сантиметрах от его руки. Доктор решил пустить его в дело, если Брэнсон взломает печать и начнет рыться в ящике. В таком случае терять ему будет нечего: увидев воздушный пистолет, Брэнсон сразу поймет, что к чему.

— Вы думаете, что президент...

— Я предпочту отказаться от лицензии практикующего врача, но не стану давать никаких прогнозов относительно здоровья президента. Вы постоянно унижаете этого уже немолодого человека, довели его до состояния, близкого к апоплексическому удару. Два унижения он уже пережил, третье может его доконать. Ну что ж, ломайте эту дурацкую печать. Еще одна жизнь будет на вашей совести.

— На моей совести нет ни одной жизни, — сказал Брэнсон и неожиданно покинул «скорую помощь», даже не взглянув на доктора.

О'Хара подошел к задней дверце и задумчиво посмотрел ему вслед. Навстречу Питеру неторопливо шагал Ревсон. Как ни странно, Брэнсон, постоянно подозрительно поглядывавший на всех, не удостоил журналиста ни словом, ни взглядом. Пол удивленно посмотрел ему вслед и быстро зашагал к «скорой помощи».

— У вас, кажется, был обыск? — обратился Ревсон к О'Харе. — Дефибрилятор тоже осматривали?

— Ох, и не говорите! Но, кажется, и вас не миновала чаша сия?

— Ну, лично меня это мало волнует. Меня столько раз обыскивали, что я давно перестал волноваться по этому поводу. Хотя многие очень переволновались. Я слышал, как некоторые джентльмены возмущались, словно женщины, — Ревсон посмотрел вслед удаляющемуся Брэнсону. — Кажется, наш вождь краснокожих полностью поглощен своими мыслями.

— В конце обыска Брэнсон повел себя довольно странно.

— Видимо, ничего не нашел.

— Конечно.

— Он не заглядывал в ваш запечатанный ящик? Я имею в виду реанимационное оборудование.

— Я был уверен, что Брэнсон взломает печать и сказал ему, что, нарушив герметичность, он сделает бесполезным этот комплект. Я также заметил, в ближайшее время у президента вполне может быть сердечный приступ. Брэнсон повел себя очень странно — выслушал меня и ушел, не сказав ни слова.

— Ничего удивительного. Он не хочет терять своего главного заложника.

— У меня создалось другое впечатление. Кстати, последнее, что сказал Брэнсон: «На его совести нет ни одной жизни».

— Насколько мне известно, это правда. Может быть, для него это важно.

— Кто знает! — озадаченно проговорил доктор.

Ван Эффен посмотрел на Брэнсона, умело скрывая свое любопытство. Ему показалось, что обычное спокойствие покинуло его шефа.

— Ну, как ты нашел «скорую помощь» и доктора? Все чисто? — спросил он у Брэнсона.

— Машина чиста. Черт возьми, я забыл обыскать доктора.

— Кому-то придется это сделать, — улыбнулся ван Эффен. — Я сам им займусь.

— А как прошел обыск у вас?

— Я привлек к этому делу десять человек. Мы все очень тщательно проверили, хотя это мероприятие было крайне непопулярно у нашей публики. Если бы на мосту был серебряный доллар, мы бы его нашли. Но обыск ничего не дал.

Брэнсон и его люди искали не то и не там. Им следовало обыскать начальника полиции Хендрикса, прежде чем отпускать его с моста.

Хегенбах, Мильтон, Картер, Ньюсон и Квори сидели за столом в автобусе, где разместился центр связи. В боковом шкафчике стояло множество бутылок. Судя по состоянию рюмок и уровню жидкости в бутылках, они были там не для декоративных целей. Все пятеро молчали, созерцая донышки своих рюмок и не глядя друг на друга. По сравнению с этой компанией похороны можно было считать развлекательным мероприятием.

Неожиданно в автобусе раздался звонок. Сидевший у телефона полицейский поднял трубку.

— Мистер Квори, — окликнул он секретаря казначейства, — вас вызывает Вашингтон!

Квори встал с видом французского аристократа, отправляющегося на гильотину, и подошел к телефону. Его реплики больше напоминали рычание. В конце концов он сказал: «Да, как планировалось» и повесил трубку.

— Деньги приготовлены на случай, если они понадобятся, — сообщил секретарь казначейства, вернувшись к столу.

— А вы думаете, что они могут не понадобиться? — удивился Мильтон.

— Казначейство предлагает отложить перевод денег до второй половины завтрашнего дня, — продолжал Квори.

— Согласно требованиям Брэнсона при такой задержке сумма возрастет на пятьдесят миллионов долларов, — мрачно заметил Мильтон. — Впрочем, плевать на его требования, — он попытался улыбнуться. — Кто знает, может быть, одному из наших великих умов придет в голову блестящая идея... — он замолчал, оборвав себя на полуслове.

Казалось, ни у кого из присутствующих не было желания прерывать наступившее молчание. Хегенбах взял бутылку и снова налил себе виски, положил льда и пустил бутылку по кругу. Через некоторое время вся компания вновь занялась созерцанием своих рюмок.

Прошло несколько минут, и бутылка снова пошла по кругу. Вошли Ричардc и Хендрикс. Оба тяжело опустились на свои места. Вице-президент потянулся к бутылке на секунду раньше начальника полиции.

— Как мы выглядели в последней телепередаче? — обратился к присутствующим Ричардc.

— Ужасно! Но еще ужаснее то, что мы сидим здесь все вместе и никому ничего не приходит в голову! — вздохнул Мильтон. — Все, что мы можем, — это пить. Ни у кого нет ни одной идеи.

— Думаю, у Ревсона идеи есть, — заметил Хендрикс. Он достал из носка клочок бумаги и передал его Хегенбаху. — Это для вас.

Хегенбах развернул бумажку, выругался и крикнул оператору:

— Мой декодер, быстро!

Обернувшись к Хендриксу, директор ФБР спросил:

— Как там дела? Есть новости? Почему умер Хансен?

— Причиной его смерти, грубо говоря, стали голод и жадность. Министр схватил поднос до того, как его успели предупредить.

— Бедняга всегда любил поесть, — вздохнул Мильтон. — Мне кажется, у него было неладно с обменом веществ. О мертвых ничего, кроме хорошего не говорят, однако я часто говорил Хансену, что он роет себе могилу собственными зубами. Так и вышло.

— Вы считаете, что Ревсон не виноват?

— Никто вообще не виноват. Хуже другое. Ревсон под подозрением. Мы знаем, что Брэнсон очень умен. Сейчас он уверен, что на мосту работает агент ФБР, и почти уверен, что это Ревсон. Думаю, Брэнсоном движет инстинкт, и ему не в чем обвинить Ревсона.

— Который так же очень умен, — Хегенбах помолчал, потом бросил взгляд на Хендрикса. — Если бы Брэнсон подозревал Ревсона, то не дал бы ему и на милю приблизиться к вам. Ведь он прекрасно знал, что вы отправляетесь на берег, не так ли?

— Ревсон ко мне не подходил. Записку мне передал генерал Картленд. Он получил ее от Пола.

— Значит, Картленд в курсе?

— Он все знает. Ревсон собирается передать ему пистолет с отравленными пулями. Никогда не думал, что наш генерал столь кровожаден — ему не терпится пустить оружие в дело.

— Вы же знаете, что во время Второй мировой войны Картленд был командиром танка и прославился своей смелостью. В то время он уничтожил немало немцев и итальянцев, многие из которых были порядочными людьми. Думаете, что он станет волноваться из-за кучки обычных преступников?

— Поживем — увидим. Итак, я зашел в туалет и сунул записку в носок. Я опасался, что нас с вице-президентом могут обыскать перед тем, как мы покинем мост. Но этого не произошло. Ревсон прав. Брэнсон слишком самоуверен, и ему недостает чувства опасности.

Ревсон и О'Хара смотрели в след уходившему ван Эффену. Ревсон отошел на несколько шагов от машины и подал знак доктору следовать за ним.

— Наш друг добросовестно вас обыскал. Вряд ли ему пришлось по вкусу ваше замечание, что в один прекрасный день он станет вашим пациентом.

О'Хара посмотрел на темное грозовое небо. Тучи были уже почти над головой. Подул свежий ветер. На волнах появились белые гребешки.

— Похоже, ночью пройдет гроза. Пройдемте в машину, там нам будет уютнее. У меня есть прекрасные лекарства от всех невзгод — шотландское виски и бренди. Как вы сами понимаете, и то и другое предназначено исключительно для больных и страждущих.

— Вы далеко пойдете, доктор! Зрите в корень. Я сейчас как раз и больной и страждущий. И все же нам лучше остаться здесь.

— Почему?

Ревсон с жалостью посмотрел на собеседника.

— Вам повезло, что я здесь, иначе вы бы стали главным подозреваемым. Разве вам не приходило в голову, что во время тщательного обыска Брэнсон мог поставить жучок в вашу машину? Вы его ни за что не найдете, даже если неделю искать.

— Что ж, это возможно.

— У вас есть джин?

— Странно, что вы об этом спрашиваете. Да, есть.

— Тогда налейте мне лучше джину. Я говорил Брэнсону, что практически не пью и поэтому у меня нос, как у гончей. Мне бы не хотелось, чтобы он застал меня с рюмкой чего-нибудь темного.

— Хорошо, хорошо!

О'Хара скрылся в машине «скорой помощи» и скоро вернулся с двумя рюмками. Ту, что была с прозрачной светлой жидкостью, он протянул Ревсону.

— Ваше здоровье!

— Думаю, через сутки Брэнсону придется пополнить свои запасы спиртного.

— Загадочная личность!

— Псих! — Ревсон задумчиво посмотрел на вертолет. — Хотелось бы знать, будет ли пилот спать в вертолете?

О'Хара усмехнулся.

— Да вы сами-то бывали в вертолете?

— Как ни странно, нет.

— Я был несколько раз. Исключительно в связи с выполнением врачебного долга. В этих военных машинах установлены полотняные кресла с металлическим каркасом. Это хуже, чем спать на гвоздях.

— Верю. В таком случае пилот наверняка устроится на ночь вместе со своими в третьем автобусе.

— Вы проявляете повышенный интерес к вертолету.

Ревсон осторожно огляделся. Поблизости никого не было.

— В нем находится устройство инициации взрыва по радио. Я собираюсь — заметьте, я сказал всего лишь «собираюсь» — вывести его из строя.

О'Хара некоторое время помолчал, потом добродушно заметил:

— Думаю, мне пора дать вам лекарство. Что-нибудь для просветления мозгов. Подумайте сами: всю ночь вертолет будет охранять, по крайней мере, один человек. Вы прекрасно знаете, что всю ночь мост освещен, как днем. Однако, если вам удастся дематериализоваться...

— О часовом я позабочусь. Свет выключат, когда мне это понадобится.

— Бред!

— Я уже отправил сообщение на берег.

— Я и не знал, что секретные агенты по совместительству волшебники. Вы что, достали из шляпы почтового голубя...

— Хендрикс отвез на берег мою записку.

О'Хара внимательно посмотрел на собеседника.

— Хотите еще выпить?

— Спасибо, но сегодня ночью мне нужен ясный ум.

— А я, пожалуй, выпью.

Доктор забрал обе рюмки и вернулся с одной.

— Послушайте, этот парнишка, Ковальски, на редкость наблюдателен. Я, слава Богу, и сам не близорукий. Так вот, он с вас глаз не спускал, пока вице-президент и начальник полиции были здесь. Уверен, он выполнял приказ Брэнсона.

— Я тоже обратил на это внимание, но это не важно. Я не подходил к Хендриксу. Свое послание я отдал Картленду, который, в свою очередь, передал его Хендриксу. Ковальски был слишком занят мной, чтобы думать о Картленде и Хендриксе.

— В какое время выключат свет?

— Я пока не знаю. Я подам сигнал.

— Значит, Картленд в курсе дела?

— Ну и что? Кстати сказать, я обещал ему пистолет с отравленными пулями. Не могли бы вы передать его генералу?

— С удовольствием.

— Вы можете заменить печать, после того как она будет сломана?

— Вы хотите сказать: в том случае, если подозрительный мистер Брэнсон снова придет в мою машину? Нет, не могу, — улыбнулся доктор. — Но совершено случайно у меня в том ящике два запечатанных комплекта.

— Да, трудно все предвидеть. Итак, доктор, вы все еще на стороне закона и порядка? И все еще желаете увидеть Врэнсона в блестящих новеньких наручниках?

— Да, такое желание имеет место.

— Но его осуществление, возможно будет связано с некоторыми нарушениями ваших медицинских этических норм.

— Черт с ними, с нормами!

Хегенбах с удовлетворением вытащил из своего декодера страницу отпечатанного текста, быстро просмотрел документ и удивленно приподнял бровь.

— Как по-вашему, Ревсон выглядел нормальным, когда вы уезжали?

— Кто может понять Ревсона?

— Это верно. Я из этого письма уж точно ничего не могу понять.

— Хегенбах, вы могли бы поделиться с нами вашим маленьким секретом, — ядовито заметил Ричардc.

— Итак, джентльмены, я прочту вам, что пишет Ревсон, — объявил Хегенбах.

"Похоже, ночка будет бурная, это нам на руку. Мне нужно, чтобы вы имитировали пожар нефтепродуктов или нефтепродуктов и одновременно старых покрышек в юго-западном направлении, скажем, в парке Линкольна. Второй пожар должен быть в восточном направлении, допустим, в Форт-Мейсоне, и пусть там он будет побольше. Начните с парка Линкольна в двадцать два часа. Чуть позже используйте лазерный луч, чтобы вывести из строя радиосканер на третьем автобусе. Дождитесь моего сигнала — я подам SOS. Через пятнадцать минут нужно выключить свет на Золотых воротах и в северной части Сан-Франциско. Будет лучше, если к этому времени начнется фейерверк в китайском квартале.

Подводную лодку поставьте под мост к полуночи. Подготовьте рацию, которая могла бы поместиться в донышко чехла моего фотоаппарата. Сделайте так, чтобы мы с вами были настроены на одну волну с подводной лодкой".

Наступило продолжительное молчание. Хегенбах, по вполне понятной причине, потянулся за бутылкой шотландского виски. К нему присоединились остальные. Бутылка вскоре опустела. В конце концов Ричардc взял слово.

— Ваш сотрудник сошел с ума. И, по-моему, довольно основательно.

Ему никто не возразил. Вице-президент сейчас фактически являлся главой страны, и кому, как ни ему принимать решения, но мистер Ричардc явно был не склонен что-либо решать. Тогда заговорил Хегенбах.

— Думаю, что Ревсон в здравом уме, во всяком случае он не больше похож на сумасшедшего, чем мы с вами. У этого человека блестящий ум. Он уже не раз это доказал. Просто у него не было времени объяснить нам все подробнее. Если у кого-нибудь из нас есть идеи, мы можем их воплотить, но есть ли они?

Если у кого-то и были какие-то идеи, то он держал их при себе.

— Хендрикс, свяжитесь, пожалуйста, с заместителем мэра и с начальником пожарной службы. Пусть сделают все так, как просит Ревсон. А как насчет фейерверка? — обратился к начальнику полиции директор ФБР.

Хендрикс улыбнулся.

— Фейерверки запрещены в Сан-Франциско с 1906 года. Однако нам повезло. Совершенно случайно мы знаем одну подпольную фабрику, выпускающую все, что нужно для подобных развлечений. Ее хозяин настолько любезен, что не откажется помочь полиции.

Ричардc покачал головой.

— Все это чистой воды сумасшествие!

Глава 10

Далеко в море вспыхнули первые слабые разряды молнии. Прогремел далекий гром. Эйприл Венсди пришла в себя, хотя ее все еще немного мутило после укола. Они с Ревсоном стояли на середине моста, любуясь мрачным грозовым небом.

— Похоже, ночка сегодня будет бурная.

— Да, похоже, — согласился Ревсон и взял девушку за руку. — Вы боитесь грозы? Думаю, вы вообще боитесь всего на свете.

— Мне бы очень не хотелось оставаться на мосту во время бури.

— Этому мосту уже почти сорок лет. Вряд ли он рухнет сегодня ночью, — Пол несколько секунд наблюдал за тем, как первые крупные капли застучали по дорожному покрытию. — Что-то не хочется мокнуть… Пойдемте отсюда.

Молодые люди заняли свои места в первом автобусе — Эйприл у окна, Пол — у прохода. Через несколько минут в автобус вернулись и другие пассажиры. У каждого кресла имелось индивидуальное освещение для чтения, но почти везде лампочки оказались очень слабыми или вообще не горели. Читать становилось невозможно, заняться было абсолютно нечем. В этот день, долгий и утомительный, люди изрядно понервничали, а монотонный звук дождя, барабанившего по крыше, действовал успокаивающе — не прошло и получаса, как все задремали.

Временами дождь становился особенно сильным, превращаясь в ливень. По мосту мчались потоки воды. Гроза приближалась, раскаты грома становились все громче. Однако ни дождь, ни гроза не отвлекли Ковальски от выполнения своего долга. Он обещал Брэнсону всю ночь не спускать глаз с Ревсона и собирался сдержать слово. Каждые пятнадцать минут молодой человек заходил в автобус, бросал взгляд на Ревсона, обменивался несколькими словами с часовым по имени Бартлет, устроившимся в кресле рядом с местом водителя, и уходил.

Во всем автобусе не спали только Ревсон и Бартлет. Пол считал, что последнему не давали заснуть постоянные визиты Ковальски. Ревсон случайно подслушал, как Бартлет по телефону спрашивал у начальства, скоро ли его сменят, и получил ответ, что смена придет не раньше часу ночи. Пола это вполне устраивало.

В девять часов вечера, когда дождь стал очень сильным, Ковальски нанес очередной визит в первый автобус. Ревсон снял белую ручку с предохранителя. Через полминуты Ковальски повернулся, собираясь уходить. Он уже спустил одну ногу со ступеньки, но неожиданно споткнулся и тяжело упал на дорогу.

Бартлет первым бросился к товарищу. Ревсон последовал за ним.

— Что случилось? — спросил у часового Пол.

— Мне кажется, бедняга оступился. Дверь была открыта, ступеньки очень скользкие.

Ревсон и Бартлет внимательно осмотрели пострадавшего. Лоб Ковальски кровоточил — видимо, при падении он ударился головой. Ревсон осторожно ощупал голову молодого человека. Иголка торчала за правым ухом. Пол незаметно удалил ее.

— Может быть, мне сходить за доктором? — спросил он у Бартлета.

— Да, конечно.

Ревсон побежал к «скорой помощи», где при его приближении загорелся свет — О'Хара не спал. Пол кратко объяснил, в чем дело. Доктор схватил свой медицинский чемоданчик, Пол — баллончик с аэрозолью, и они вместе поспешили к, первому автобусу. Когда Ревсон и О'Хара подошли к пострадавшему, вокруг него уже столпились журналисты, которых выгнало под дождь любопытство, свойственное людям их профессии.

— Всем отойти! — приказал доктор. Журналисты сделали несколько шагов назад.

О'Хара достал салфетку и начал вытирать пациенту лицо. Свой чемоданчик он поставил немного в стороне. Возле автобуса было довольно темно, лил дождь, и все внимание людей сосредоточилось на пострадавшем, так что не было ничего удивительного в том, что Ревсону удалось незаметно извлечь из чемоданчика некий пакет и зашвырнуть его под автобус. Судя по звуку, пакет остановился ближе к задней части машины. После этого Пол присоединился к любопытным журналистам, обступившим доктора и Ковальски.

Наконец, О'Хара выпрямился.

— Мне нужно пару добровольцев, чтобы отнести пострадавшего в машину «скорой помощи».

В желающих помочь недостатка не было. Ковальски уже подняли, когда подошел Брэнсон.

— Ваш человек неудачно упал. Я хочу отнести его в свою машину и осмотреть, — объяснил доктор.

— Он упал или его толкнули?

— Откуда я знаю? Мы теряем время, мистер Брэнсон.

— Ковальски сам упал, мистер Брэнсон. Я это видел. Он поскользнулся на верхней ступеньке, не удержался и упал, — вступил в разговор Бартлет.

— Ты в этом уверен?

— Ну конечно, уверен! — сердито проворчал часовой. Он попытался сказать что-то еще, но его слова потонули в раскатах грома. Ему пришлось повторить свои объяснения еще раз, когда стало тише. — Я был в двух футах от Ковальски, но не успел его поддержать.

Доктор не стал больше ждать. С помощью двух добровольцев он понес пострадавшего в «скорую помощь». Брэнсон обратил внимание на группу журналистов, стоявших у автобуса, и отыскал глазами Ревсона.

— Где был Ревсон во время падения Ковальски? — спросил он у Бартлета.

— Сидел на своем месте. В тот момент все сидели на своих местах. Говорю же вам, что это был несчастный случай!

— Может быть.

Брюки и рубашка Брэнсона промокли насквозь, он почувствовал, что продрог.

— Господи, что за ночь! — Питер поспешил к «скорой помощи».

При его приближении из машины вышли двое добровольцев, которые помогали доктору нести Ковальски. Брэнсон поднялся по ступенькам и вошел. О'Хара уже снял с пациента кожаную куртку, закатал рукав и собирался сделать ему внутримышечную инъекцию.

— Это еще зачем? — подозрительно спросил Брэнсон.

— Какого черта вы здесь делаете? — возмутился доктор. — Я врач, это мое дело. Убирайтесь отсюда!

Брэнсон проигнорировал его слова. Он взял со столика ампулу, из которой О'Хара только что наполнил шприц.

— Противостолбнячное средство? Но ведь парень расшиб голову!

Доктор сделал инъекцию, продезинфицировал ранку от иглы.

— Мне казалось, даже самые невежественные люди знают, что при открытых ранах необходимо ввести противостолбнячную сыворотку. Вы, видимо, никогда не видели столбняка, — врач прослушал грудную клетку больного и пощупал пульс.

— Вызовите «скорую помощь» из больницы! — О'Хара закатал пациенту второй рукав и принялся измерять давление.

— Не вызову.

Доктор не ответил.

— Вызовите машину! — повторил он, закончив свои манипуляции.

— Я не доверяю вам и вашим машинам!

О'Хара не ответил. Он вышел из «скорой помощи» и отправился к первому автобусу. Дождь не утихал. Вода текла по мосту сплошным потоком, глубина которого составляла к этому времени не менее шести дюймов. Доктор скоро вернулся. Он привел с собой мужчин, которые помогали ему нести пострадавшего.

— Господа Графтон и Ферес — уважаемые люди, известные журналисты. К ним прислушиваются не только у нас, но и во всем мире, — сказал О'Хара, обращаясь к Брэнсону.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — встревожился Брэнсон. Впервые за время своей операции на мосту он испытал подобное чувство.

Доктор проигнорировал его слова и обратился к журналистам.

— Ковальски получил серьезные травмы. Судя по всему, у него сотрясение мозга. Вполне возможно, что это результат черепно-мозговой травмы, но последнее можно проверить только, сделав рентген. У молодого человека учащенное поверхностное дыхание, слабый пульс и очень низкое давление, что может свидетельствовать о мозговом кровотечении. Я хочу, чтобы вы, джентльмены, засвидетельствовали: Брэнсон отказывается вызвать машину «скорой помощи» и отвезти пациента в госпиталь. Я хочу, чтобы впоследствии вы подтвердили, что Брэнсон представлял себе, в каком состоянии находится пострадавший. Если Ковальски умрет, то в этой смерти будет виноват он. Совсем недавно мистер Брэнсон выдвигал обвинение в убийстве против неизвестного лица, а в данном случае подобное обвинение может быть предъявлено ему самому.

— Я готов засвидетельствовать то, что вы сказали, — сказал Графтон.

— Я тоже, — отозвался Ферес.

— Не вы ли совсем недавно говорили, что на вашей совести нет ни одной жизни? — презрительно произнес О'Хара, обращаясь к Брэнсону.

— Откуда мне знать, что, отправив Ковальски на берег, я не отдам его в руки полиции?

— Вам изменяет чутье, мистер Брэнсон, — все так же презрительно заметил доктор. Они с Ревсоном заранее подробно обсудили, как можно психологически воздействовать на Брэнсона. — У вас в руках президент, король и принц. Кто осмелится в подобных обстоятельствах сделать заложником вашего человека?

Питер задумался. Было трудно понять, что на него подействовало — угрозы или опасения за жизнь молодого человека.

— Пусть один из вас пойдет к Крайслеру и скажет, что я велел вызвать машину. Я с вас глаз не спущу, пока Ковальского не перенесут во вторую машину «скорой помощи».

— Как вам будет угодно! — сухо ответил О'Хара. Журналисты ушли. Доктор принялся укрывать пациента одеялами.

— Что вы собираетесь делать? — подозрительно осведомился Брэнсон.

— Храни меня Господь от невежд! Ваш друг сейчас в шоке. Первое, что полагается делать в подобных случаях, это держать больного в тепле.

В этот момент прямо над мостом раздался оглушительный раскат грома. Он оказался таким сильным, что всем заложило уши. Потребовалось с полминуты, чтобы вновь стало тихо.

— Знаете что, Брэнсон? — спросил О'Хара, задумчиво посмотрев на незваного гостя. — Мне кажется, что это был знак судьбы.

Доктор налил себе немного виски и добавил дистиллированной воды.

— Я бы тоже выпил, — сказал Брэнсон.

— Наливайте.

Из первого автобуса Ревсон наблюдал за тем, как вторая машина «скорой помощи» увозит Ковальски в больницу. Сидеть в автобусе было гораздо приятнее, чем бродить под дождем. Он так промок, словно его только что вытащили из залива. Его слегка знобило. Однако Пол был доволен тем, как идут дела. В настоящий момент он имел в своем распоряжении шнур, контейнеры для записок, фонарик и баллончик с аэрозолью. Ревсон легонько толкнул локтем Эйприл. Журналисты все еще оживленно обсуждали последнее происшествие, поэтому молодые люди могли поговорить, не привлекая постороннего внимания.

— Послушайте, что я вам скажу, но ни в коем случае не повторяйте за мной мои слова, какими бы странными они вам не показались. Скажите, прелестные молодые девушки могут носить в сумочке маленький баллончик с освежителем воздуха?

Эйприл удивленно заморгала, но ответила очень спокойно:

— Могут, и в этом нет ничего удивительного.

Пол поставил баллончик между собой и девушкой.

— В таком случае, положите это в сумку. Аэрозоль называется «Сандал», но на вашем месте я не стал бы его нюхать.

— Я знаю, что там.

Баллончик исчез в сумке Эйприл.

— Как я понимаю, вам не важно, найдут ли у меня эту вещицу или нет. Однако, если люди Брэнсона воспользуются тисками...

— Не воспользуются. Они уже обыскали вашу сумку. Тот, кто вас обыскивал, наверняка не помнит, что в ней было, ведь ему пришлось переворошить несколько сумок подряд. За вами не следят. Главный подозреваемый у них я.

К десяти часам вечера в автобусе опять стало тихо, пассажиры снова задремали. Ливень пошел на убыль, теперь это был просто сильный дождь, хотя над мостом по-прежнему сверкали молнии и грохотал гром. Ревсон повернулся и посмотрел в юго-восточном направлении. В районе парка Линкольна не было заметно ничего необычного. Рев-сон задумался о том, правильно ли поняли на берегу его сообщение, не проигнорировали ли его просьбу. В конце концов он решил, что и то и другое маловероятно. Скорее всего, просто из-за дождя трудно разжечь огонь.

В семь минут одиннадцатого на юго-западе показалось яркое красное пятно. Ревсон заметил его одним из первых, но не стал привлекать к нему внимание своих коллег. Через полминуты темные языки пламени взметнулись футов на пятьдесят. Вскоре необычное явление заметил Бартлет. Он прореагировал довольно бурно: встал в дверях и воскликнул:

— Господи Исусе, вы только посмотрите!

Пассажиры немедленно проснулись и стали смотреть, хотя из автобуса было довольно трудно что-то разглядеть, потому что по крыше и окнами все еще текли потоки дождевой воды. Журналисты поспешили выйти из автобуса на открытый воздух. А посмотреть было на что. Теперь пламя взметнулось уже на высоту в сто футов, и с каждой секундой оно поднималось все выше и выше. Не обращая внимания на дождь, репортеры принялись искать самую удобную точку для наблюдения. Пассажиры президентского автобуса и люди Брэнсона сделали тоже самое. Пожар всегда собирает толпу зевак.

Ревсон покинул автобус одним из первых, но не спешил затеряться в толпе. Он неторопливо походил вдоль автобуса, подошел к его задней части и достал свой пакет. Никто не обратил на него внимания, все смотрели в противоположном направлении. Достав из пакета фонарик, Пол направил его вправо под углом в сорок пять градусов и подал сигнал SOS, причем сделал это только один раз и тут же спрятал фонарик. Потом он отошел к противоположной стороне моста и небрежно оглянулся через левое плечо. Ревсон заметил ракету, взметнувшуюся в юго-восточном направлении.

Пол подошел к О'Харе, который стоял в стороне от других.

— Вы, кажется, стали большим любителем пожаров, — заметил доктор.

— Ну, это только начало. Подождем второго пожара, не говоря уже о фейерверке. Давайте понаблюдаем за третьим автобусом.

Прошла минута, другая. Ничего не произошло.

— Гм! Вас это не беспокоит? — спросил Ревсона доктор.

— Вовсе нет. Небольшое опоздание, только и всего. Я нисколько не сомневаюсь, что все будет сделано как надо.

И тут они увидели то, чего ждали, — ослепительно-белую вспышку, длившуюся всего долю секунды.

— Вы видели? — спросил у собеседника О'Хара.

— Видел. Все произошло быстрее, чем я думал.

— Значит, со сканером покончено?

— Конечно.

— Как вы считаете, тот, кто в этот момент был в автобусе, мог что-нибудь слышать?

— Вопрос сугубо академический. В автобусе никого нет. Все на мосту. Однако в президентском автобусе явно что-то происходит. Ставлю доллар против цента, что это Брэнсон задает очередные вопросы Хендриксу.

Брэнсон и в самом деле донимал вопросами начальника полиции. Крайслер сидел рядом и слушал.

— В таком случае узнайте, причем немедленно.

— Попытаюсь, — устало ответил Хендрикс, — но я не несу ответственности за стихийные бедствия. Ну как вы не понимаете, что подобной грозы в городе не было уже много лет? Пожарные сообщают, что в городе произошло несколько возгораний, не хватает людей на их ликвидацию.

— Я жду ответа, Хендрикс!

— Я тоже. Хотя мне совершенно непонятны ваши опасения. Ума не приложу, как вам может повредить пожар в парке Линкольна. Конечно, там много дыму, но ветер сейчас западный, и дым относит в другую сторону. Вы напрасно паникуете, Брэнсон. Ждите доклада, — Хендрикс замолчал и продолжил спустя пару минут. — В районе парка стояли три машины с нефтепродуктами. У одной из них шланг касался земли, таким образом машина оказалась заземлена. Очевидцы сообщают, что в грузовик ударила молния. Сейчас там работают две пожарные машины, огонь под контролем. Вы удовлетворены?

Брэнсон ничего не ответил и повесил трубку.

Огонь и в самом деле был под контролем. Выдержав требуемое для большей убедительности время, пожарные начали поливать из огнетушителей бочки с нефтепродуктами. Пожар потушили через пятнадцать минут после его начала.

Зрители, столпившиеся у западного ограждения моста, начали неохотно расходиться. Все они были абсолютно мокрыми, казалось, сильнее вымокнуть просто невозможно. Никто не знал, что их ночные развлечения только начались.

Второй пожар начался к востоку от моста. Он занялся быстрее, чем предыдущий. Скоро огонь стал таким ярким, что по сравнению с ним освещение бетонных башен Сан-Франциско можно было считать совсем блеклым. Брэнсон, который только что вернулся в свой автобус, бегом бросился обратно. В центре связи раздался звонок. Брэнсон схватил трубку. Его вызывал Хендрикс.

— Спешу сообщить, что за этот пожар мы тоже не отвечаем. Вы сами подумайте, зачем нам устраивать пожар, если весь дым все равно унесет в другую сторону? Метеорологи говорят, что молнии бьют каждые три-четыре секунды. И не из облака в облако, как это часто происходит, а из облака в землю. Они утверждают, что по закону средних величин один разряд из двадцати приходится на что-нибудь воспламеняющееся. Я буду держать вас в курсе.

Хендрикс первым положил трубку. До сих пор он не мог себе такого позволить. Впервые уголки его губ немного разгладились.

Голубые языки пламени поднялись теперь на шестьдесят — семьдесят футов, то есть почти вровень с самыми высокими зданиями в городе. Огонь сопровождал густой едкий дым. В этом не было ничего удивительного — горели несколько сотен покрышек и нефтепродукты. Рядом в полной готовности ждали команды шести громадных пожарных машин и множество микроавтобусов с устройствами для пенообразования.

На мосту самые нервные из журналистов вслух размышляли о том, перекинется ли огонь на город. Это было весьма маловероятно, потому что ветер дул в противоположном направлении. Мэр Морисон стоял у восточного ограждения моста. Кулаки его были сжаты, по лицу текли слезы. Мэр проклинал себя, но не мог их сдержать.

— Хотел бы я знать, понимают ли король и принц, что происходит. По иронии судьбы, — заметил О'Хара, обращаясь к Ревсону, — горит их собственная нефть.

Пол не ответил, и доктор коснулся его руки.

— Вам не кажется, старина, что на этот раз вы малость перестарались? — Когда О'Хара волновался, его британский акцент давал о себе знать.

— Ну, не я же чиркнул спичкой, — ответил журналист. — Не беспокойтесь, наши люди знают, что делают. Меня больше интересует фейерверк, который еще предстоит увидеть.

В центре связи президентского автобуса снова раздался звонок. Брэнсон взял трубку.

— Это Хендрикс. Горит большая цистерна на складе нефтепродуктов в Форте-Мейсон.

На самом деле в Форте-Мейсоне не было склада нефтепродуктов, но Брэнсон был родом не из Сан-Франциско и даже не из Калифорнии и не мог знать об этом.

— Я только что говорил по радио с пожарными. Они утверждают, что на самом деле все не так плохо, как кажется. Серьезной опасности нет.

— А это что, черт вас возьми? — закричал Брэнсон, которого покинуло его обычное спокойствие. — Что там у вас происходит?

Спокойствие Хендрикса только усилило тревогу Брэнсона.

— Фейерверк! И еще какой! Разве вы не видите?

— Нет, мне отсюда на видно. Подождите, не кладите трубку.

Хендрикс прошел в глубь автобуса. Брэнсон не преувеличивал. Небо и в самом деле пестрело разноцветными огнями всех мыслимых цветов и форм. Букеты сверкающих звезд вылетали в северо-восточном направлении, кратчайшем до воды, так что всем этим звездам рано или поздно суждено было упасть в воды залива. Хендрикс вернулся к телефону.

— Судя по всему, фейерверк устроен в китайских кварталах. Думаю, там празднуют китайский Новый год. Я вам перезвоню.

— Снимите свой белый халат, — попросил Ревсон О'Хару. — Когда все погрузится во тьму, он будет очень заметен.

Пол протянул доктору белую ручку.

— Вы знаете, как ей пользоваться?

— Нажимаем на зажим — снимаем с предохранителя. Остается только нажать на кнопку на кончике.

— Верно. Если кто-нибудь подойдет слишком близко... В общем, цельтесь в лицо. Не забудьте потом вынуть иглу.

— Черт бы побрал меня и мою медицинскую этику!

Брэнсон взял трубку.

— Слушаю!

— Фейерверк в китайских кварталах. Удар молнии пришелся в фабрику, изготавливавшую всю эту чертовщину. Похоже, гроза не хочет уходить. Один Бог знает, сколько еще пожаров будет у нас сегодня ночью.

Брэнсон вышел из автобуса и подошел к ван Эффену, стоявшему у восточного ограждения моста. Помощник обернулся.

— Подобное не часто увидишь, мистер Брэнсон!

— Боюсь, у меня неподходящее настроение, чтобы наслаждаться этим зрелищем!

— Почему?

— У меня такое ощущение, что это представление устроено специально для нас.

— А как оно может отразиться на нас? Здесь, на мосту, ничего не изменилось. Не забывайте, с нами президент и его гости.

— И тем не менее...

— И тем не менее у вас дурные предчувствия.

— Очень сильные. Не знаю, что еще случится в самое ближайшее время, однако уверен — это будет что-нибудь неприятное.

В этот момент Золотые ворота и северная часть Сан-Франциско погрузились во тьму.

Несколько секунд на мосту стояла мертвая тишина. Темнота была неполной, но все же стало очень темно. Единственным источником света, правда очень слабым, оказались автобусы — в них были аккумуляторы. Большая часть лампочек индивидуального освещения была выключена, оставшиеся горели очень тускло. Внешним освещением служил красноватый отблеск пожара.

— Да вы ясновидящий, мистер Брэнсон. Могли бы сделать состояние, предсказывая будущее.

— Подключите наш генератор и прожекторы на Северной и Южной башнях. Проследите, чтобы самоходные орудия были в боевой готовности. Поставьте у каждого из них по три человека с автоматами. Я иду на юг, вы — на север, проверим посты. После осмотра ответственность за оба поста ложится на вас. Я попытаюсь выяснить у этого негодяя Хендрикса, что произошло.

— Вы же не думаете, что нас могут атаковать в лоб?

— Откровенно говоря, я вообще не знаю, чего теперь ожидать. Не хочу рисковать. Поторапливайтесь!

Брэнсон помчался к Южной башне. Пробегая мимо третьего автобуса, он крикнул:

— Крайслер! Поскорее запусти генератор. Да ради Бога, пошевеливайся!

Генератор запустили еще до того, как Брэнсон и ван Эффен добрались до оборонительных рубежей. На обеих башнях загорелись мощные прожекторы. В результате середина моста погрузилась в еще более глубокую тьму. Приготовили самоходные орудия, возле них выставили автоматчиков. Ван Эффен остался на северном рубеже, Брэнсон бегом вернулся в президентский автобус. Однако оба они, и Брэнсон, и ван Эффен, сосредоточили свои усилия на ложном направлении. Им следовало заняться Ревсоном.

Пол Ревсон сидел на корточках в носовой части первого вертолета. С помощью тоненького светового лучика от своего фонарика он без труда нашел интересующее его устройство. Оно стояло между сиденьями. С помощью отвертки из своего универсального перочинного ножа он открутил четыре винта, крепивших переднюю панель устройства, которое оказалось довольно простым. С внешней стороны прибора находился вертикальный рычажок, поднятый в крайнее верхнее положение. Если этот рычажок опускали, он придвигал медный контакт к двум другим подпружиненным контактам, замыкая цепь. Два проводка вели от этих контактов к двум зажимам-"крокодильчикам", каждый из которых был прикреплен к клемме батареи никель-кадмиевых аккумуляторов, соединенных последовательно. Батарей давала около трех вольт — этого было достаточно, чтобы запустить триггер. Ревсон сразу понял что к чему.

Он не стал ничего разъединять, просто отсоединил « крокодильчики» от батареи и вытащил аккумуляторы, разорвав контакты между ними. Каким бы предусмотрительным не был Брэнсон, Пол мог побиться об заклад, что у Питера нет с собой запасных аккумуляторов. Да и кому могло прийти в голову, что они понадобятся? Ревсон начал привинчивать на место переднюю панель.

Судя по голосу, Хендрикс был очень сердит и одновременно близок к отчаянию.

— Вы что думаете, Брэнсон, я волшебник? Стоит мне щелкнуть пальцами — и пожалуйста! — выключен свет во всей северной части города! Я уже говорил вам и могу снова повторить: вышли из строя два главных трансформатора. Пока не знаю, что именно там случилось. Но не нужно быть гением, чтобы понять — наш друг там, на Небесах, не теряет времени даром. Чего вы ждете — что мы бросим на вас танковый батальон? Мы знаем, у вас есть управляемые снаряды и прожекторы, а также бесценные заложники. Разве мы идиоты? Я начинаю думать, что это вы идиот. Мне кажется, вам изменяет чутье. Я вам перезвоню, — начальник полиции повесил трубку.

Брэнсон сделал то же самое, однако он с такой силой бросил трубку на рычаг, что едва не разбил ее. Уже второй раз за очень короткий промежуток времени он слышал, что ему изменяет чутье. Поджав губы, Питер Брэнсон остался неподвижно сидеть в кресле.

Ревсон осторожно закрыл дверцу вертолета и легко спрыгнул на землю. В нескольких шагах от себя он увидел силуэт доктора на фоне медленно угасавшего пожара. Пол тихонько окликнул его, и О'Хара подошел.

— Давайте пройдем к западной стороне моста, — предложил Пол. — Ну как, не стреляли?

— Не пришлось. Никто не подходил, никто даже не смотрел в эту сторону. Да если бы и смотрели, сомневаюсь, что они что-нибудь разглядят. Стоит немного полюбоваться пожаром — потом на мосту вообще ничего не увидишь. Слава Богу, люди не способны видеть в темноте, — доктор протянул Ревсону белую ручку. — Заберите вашу игрушку. Хвала Господу, мои этические принципы не пострадали.

— А вы можете забрать свой фонарик! Думаю, теперь вам лучше вернуться в свою машину. Хорошо бы достать пистолет и передать его генералу Картленду. Лучше, если это сделаете вы. Не хочу, чтобы меня видели вместе с ним. Попросите генерала не пользоваться оружием, пока я не подам ему знак. Вы видели когда-нибудь такие штучки? — Пол вынул из кармана аккумуляторы и протянул их О'Харе.

Доктор попытался рассмотреть в темноте протянутый предмет.

— Это что-то вроде батарей?

— Да. Они используются в качестве источника питания в устройстве инициации взрыва.

— И вы не оставили никаких следов своего пребывания в вертолете?

— Никаких.

— Что ж, подойдем поближе к ограждению.

Аккумуляторы полетели в воду. Мужчины прошли в машину «скорой помощи». Доктор пропустил Пола, вошел сам и закрыл за собой дверь.

— Думаю, нам следует воспользоваться фонариком. Яркий свет в машине может привлечь внимание людей Брэнсона и вызовет ненужные подозрения. Пусть лучше думают, что мы сейчас вместе со всеми наслаждаемся фейерверком.

О'Харе потребовалось меньше двух минут, чтобы взломать печать, вынуть оборудование, проделать ряд манипуляций и добраться до потайного дна. Достав воздушный пистолет с пулями, отравленными цианистым калием, он вернул оборудование на место и запечатал ящик.

— Ну, кажется, теперь у меня нет проблем с медицинской этикой, — заметил доктор.

Хендрикс снова беседовал по телефону.

— В конце концов выяснилось, что дело было не в трансформаторе. В городской сети сегодня произошло столько обрывов и коротких замыканий, что генераторы выходили из строя из-за перегрузки.

— Сколько понадобится времени, чтобы привести сеть в порядок?

— Несколько минут, не больше.

Генерал Картленд в одиночестве стоял у восточного ограждения моста. Обернувшись, он увидел доктора.

— Мне нужно сказать вам пару слов, генерал, — обратился к Картленду О'Хара.

Несколько минут спустя в северной части Сан-Франциско и на мосту Золотые ворота снова засияли огни. Брэнсон покинул президентский автобус и направился к ван Эффену.

— Ты все еще думаешь, что я мог бы заработать состояние ясновидением? — улыбнулся он.

Ответной улыбки помощника не последовало.

— Сделайте одолжение, предскажите еще что-нибудь.

— Ты, что же, хочешь научиться предсказывать судьбу?

— Вероятно, сказывается ваше влияние.

Погасли последние огни фейерверка. Зарево пожара в Форт-Мейсоне стало совсем тусклым, гроза почти прекратилась, но дождь шел без передышки. Если бы в эту ночь в Сан-Франциско и в самом деле были пожары, дождь их погасил бы. Теперь, когда ночные развлечения остались позади, все почувствовали, что продрогли. Не сговариваясь, люди начали возвращаться в автобусы.

Когда Эйприл Венсди вошла в автобус, Пол сидел у окна. Она нерешительно постояла и села рядом с ним.

— Зачем вам понадобилось пересесть? Дамам обычно уступают место у окна.

— Наверное, для того чтобы они не падали в проход? Разве вы не знаете, что мы живем в золотой век женского равноправия? Но, конечно, причина тут другая. Как вы считаете, я могу выйти в проход, не побеспокоив вас?

— Дурацкий вопрос!

— Может быть. И все-таки, могу или нет?

— Нет, не можете.

— Вы могли бы впоследствии поклясться — разумеется, без помощи тисков — что я ни разу не побеспокоил вас в течение ночи?

— А вы собираетесь меня беспокоить?

— Да. Так как?

— Могла бы. Мне кажется, я уже доказала, что умею лгать не хуже других.

— Вы не только прекрасны, но еще и добры.

— Спасибо. Куда вы направляетесь?

— Вы правда хотите знать? Лучше не надо. Подумайте о тисках, о пытке на колесе...

— Начальник полиции Хендрикс сказал, что Брэнсон никогда не применяет насилие в отношении женщин.

— Речь шла о Брэнсоне из легенды. А сейчас он другой. За последнее время Питер пережил несколько потрясений. Он уже не тот. Не исключено, что нынешний Брэнсон может отбросить щепетильность.

Пол почувствовал, что девушка задрожала, и не потому, что ее зеленое шелковое платье было мокрым.

— Пожалуй, лучше ничего мне не говорите. Когда вы...

— Около полуночи.

— В таком случае, я не буду спать, пока вы не уйдете.

— Прекрасно! Разбудите меня, пожалуйста, без пяти двенадцать, — Ревсон поудобнее устроился в кресле и закрыл глаза.

За пять минут до полуночи в автобусе царила тишина. Несмотря на холод и неудобство, журналисты спали уже около часа. Эйприл Венсди сама не заметила, как задремала, прислонившись головкой к плечу Ревсона и прижавшись к нему, чтобы согреться.

В автобусе находился все тот же часовой, Бартлет, на которого разлагающе подействовало отсутствие Ковальски: свесив голову на грудь, он, скорее, спал, чем бодрствовал. Правда, изредка, через большие промежутки времени, молодой человек вскидывал голову и тут же снова засыпал.

Пол легонько толкнул девушку локтем и что-то прошептал на ушко. Эйприл проснулась и, ничего не понимая, посмотрела на него.

— Мне пора идти, — тихо сказал Ревсон.

В автобусе было темно. Единственная тусклая лампочка горела над сиденьем водителя, да сквозь затемненные стекла пробивался свет от фонарей на мосту.

— Дайте мне баллончик с аэрозолью.

— Что?

Неожиданно Эйприл окончательно проснулась, сверкнули белки большущих глаз.

— Да, конечно.

Девушка сунула руку под сиденье и достала баллончик. Ревсон положил его в левый внутренний карман.

— Как долго вы будете отсутствовать?

— Если повезет, минут двадцать. Может быть, полчаса. Я вернусь.

Эйприл ласково поцеловала Пола в щеку.

— Будьте осторожны!

— Потихоньку выйдите в проход.

Ревсон прошел мимо девушки, держа наготове ручку. Часовой спал, свесив голову на грудь. Пол нажал на кнопку, выстрелив с расстояния примерно в один фут. Иголка вонзилась позади левого уха Бартлета.

Ревсон осторожно устроил часового на сиденье. Лекарство, которое было на иголке, не только приводило жертву в бессознательное состояние, но еще оказывало легкий парализующий эффект, так что впоследствии Бартлет вполне мог соскользнуть вниз.

Эйприл внешне бесстрастно наблюдала за происходящим, но время от времени облизывала губы, что выдавало ее волнение.

Ревсон знал о существовании патрульного. Он даже несколько раз видел его и собирался в нужный момент о нем «позаботиться». Наконец этот момент наступил. Пол осторожно выглянул из-за открытой дверцы водителя. С южного конца моста к автобусу направлялся мужчина с автоматом на плече. Ревсону показалось, что это Джонсон, пилот вертолета, но до конца не был уверен. Пол выключил свет у сиденья водителя и остался на прежнем месте, держа наготове баллончик с аэрозолью. Однако в последний момент он передумал и заменил его на ручку. Дело в том, что вещество, нанесенное на иглы, оказывало более щадящее действие на жертву, чем газ, и, когда человек приходил в себя, ему казалось, что он просто заснул. А после воздействия газа оставалась тошнота, и у пострадавшего не было сомнения в том, что его отравили. Ревсон не хотел, чтобы Джонсон, а теперь уже было очевидно, что это он, сообщил Брэнсону о неприятном приключении.

Как только патрульный подошел достаточно близко, Ревсон нажал на кнопку авторучки и тут же выпрыгнул из машины, чтобы подхватить Джонсона и не дать ему упасть на дорогу. Он сделал это не столько из человеколюбия, сколько из опасения, что карабин, стукнувшись об асфальт, привлечет любопытные взгляды. Иголка попала пилоту в лоб. Ревсон осторожно удалил ее и, стараясь не шуметь, втащил патрульного в автобус, а затем втиснул перед сиденьем водителя. Джонсон, находясь в бессознательном состоянии, не чувствовал дискомфорта, а Пол не хотел рисковать. Он опасался, что кто-нибудь из журналистов может неожиданно проснуться, обнаружить в проходе незнакомого человека, лежащего без чувств, и поднять шум.

Эйприл Венсди продолжала облизывать губы.

Ревсон вышел из темного автобуса на мост, где было светло, почти как днем. Он не сомневался, что его коллеги внимательно наблюдают за ним в приборы ночного видения, но его это нисколько не волновало. Главное, чтобы его не заметили из двух других автобусов, хотя Ревсон сильно сомневался, что в это время суток в них еще были желающие наблюдать за чем бы то ни было. Скорее всего, все давно спали. Он не знал, что в этот момент ван Эффен и Крайслер тихо беседовали в третьем автобусе, но со своих мест они все равно не могли видеть Ревсона.

Пол подошел к ограждению моста, перегнулся через перила и посмотрел вниз, в непроглядную тьму. Возможно, подлодка уже была на месте, но при всем желании ее нельзя было увидеть. Оставив бесплодные попытки что-либо разглядеть, Ревсон достал из-под автобуса пакет, в котором лежали толстая зеленая леска с крючками и небольшое, но увесистое грузило. Оно было совершенно необходимо для того, чтобы при наличии ветра снасть опускалась вертикально вниз. Пол обрезал крючки, оставив грузило, привязал к концу снасти контейнер с запиской, перекинул через перила и начал потихоньку разматывать леску, намотанную на квадратный кусок дерева. Отмотав примерно три четверти длины, он стал ждать подергивания снизу, но его не было. Тогда Пол отмотал еще десять футов. И снова ничего. «Может быть, подводной лодки еще нет под мостом? Или из-за сильных течений ее не удается удержать в нужном месте? Но адмирал Ньюсон говорил, что знаетчеловека, который сможет это сделать, а он человек слова». Ревсон отмотал еще десять футов и с облегчением вздохнул, почувствовав резкие подергивания снизу.

Через полминуты снизу снова подергали, на этот раз дважды. Пол начал торопливо выбирать леску. Почувствовав, что до конца остается всего несколько футов, он перегнулся через перила и стал осторожно поднимать груз — он опасался, что передатчик ударится о мост. В конце концов у него в руках оказался водонепроницаемый пакет с крошечной транзисторной рацией.

— Странное время вы выбрали для рыбалки, Ревсон! — раздайся позади него голос ван Эффена.

Пол замер, прижав к груди пакет. Правую руку он осторожно запустил в левый внутренний карман.

— Мне бы очень хотелось посмотреть, что за рыбку вам удалось поймать. Я человек нервный, так что поворачивайтесь медленно и осторожно. Вы знаете, что произойдет при резком движении.

Пол медленно повернулся. Ему не надо было объяснять, что нельзя попусту волновать человека, который держит пальцы на спусковом крючке. Баллончик с аэрозолью он уже держал в руке.

— Ну что ж, это не могло долго продолжаться, — спокойно признал Ревсон.

— Значит, Брэнсон прав относительно вас.

Ван Эффен, чье круглое лицо было, как всегда, бесстрастно, стоял примерно в пяти футах от Ревсона, сжимая в руках автомат и держа палец на спусковом крючке. Пол понимал, что стоит ему сделать шаг вперед — и он погиб. Однако ван Эффен явно не ожидал сопротивления с его стороны.

— Давайте посмотрим, что у вас там! Только не делайте резких движений.

Ревсон медленно вынул из-за полы руку с баллончиком, который был настолько мал, что почти полностью помещался на ладони. Пол знал, что давление в нем в три раза больше обычного и что действует он с расстояния в десять футов. Во всяком случае, так говорил ему О'Хара, а Ревсон доверял смышленому доктору.

Ван Эффен направил дуло автомата прямо на Пола.

— Дайте мне посмотреть.

— Медленно и осторожно?

— Медленно и осторожно.

Ревсон не спеша протянул руку. Лицо ван Эффена оказалось не более чем в трех футах от баллончика. Пол нажал на кнопку и тут же схватился за автомат ван Эффена, стараясь по возможности не шуметь. Ван Эффен рухнул к ногам журналиста. Пол с уважением относился к ван Эффену как человеку и профессионалу, но сейчас иного выхода у него не было. Сунув баллончик в карман, он достал рацию и щелкнул выключателем.

— Говорит Ревсон.

— Хегенбах слушает.

Ревсон убавил громкость.

— Нас могут подслушать?

— Нет.

— Спасибо за рацию. У меня проблема. Ван Эффен застал меня врасплох, но и я не растерялся. Пришлось воспользоваться газовым баллончиком. Этот человек знает меня в лицо, его нельзя оставлять на мосту. Я мог бы сбросить ван Эффена вниз, но мне не хочется этого делать. Он не заслуживает подобного обращения. К тому же помощник Брэнсона может быть нам полезен как свидетель обвинения. Могу я поговорить с капитаном подводной лодки?

В трубке послышался новый голос.

— Капитан Пирсон слушает.

— Поздравляю вас, капитан, с успешным маневром. Большое спасибо за рацию. Вы, конечно, слышали мой разговор с мистером Хегенбахом?

— Слышал.

— Не могли бы вы принять на борт пассажира? Он в бессознательном состоянии.

— Сделаем все возможное.

— У вас не найдется веревки, которая может выдержать вес тела? Мне понадобится примерно пятьсот футов.

— Боюсь, что нет. Подождите, сейчас уточню. — После непродолжительного молчания снова зазвучал голос капитана. — У нас есть несколько мотков троса по тридцать морских саженей каждый, то есть примерно по сто восемьдесят футов. Если их связать, вам хватит.

— Очень хорошо. Принимайте груз. Повесив рацию на шею, Ревсон привязал к леске автомат ван Эффена и сразу же начал спускать.

— Груз пошел вниз. Это автомат ван Эффена. Будьте осторожны.

— Моряки привыкли иметь дело с оружием, мистер Ревсон.

— Я не хотел вас обидеть, капитан. Получив вашу веревку, я затяну вокруг бедер ван Эффена двойную петлю, еще одну сделаю вокруг талии и свяжу ему руки за спиной.

— У нас есть вакантные места для находчивых молодых людей вроде вас.

— Могу не пройти по возрасту. Боюсь, я уже староват. Когда пассажир будет готов к транспортировке, не могут ли двое ваших людей потравить конец, чтобы я мог опустить его через перила? Мне одному нелегко это сделать — я уже сказал, что возраст уже не тот.

— Понимаю, вам трудно в это поверить, но современный флот сейчас настолько модернизирован... В таких случаях мы используем лебедку.

— Откуда мне знать, я всего лишь сухопутная крыса, — извинился Ревсон.

— Мы получили ваш автомат. Никто не пострадал.

После короткой паузы капитан скомандовал:

— Тяните!

Ревсон вытянул веревку наверх. Она была чуть толще бельевой, но Пол не сомневался, что капитан прислал то, что нужно. Он обвязал ван Эффена так, как объяснил Пирсону, и подтащил бесчувственного помощника Брэнсона к перилам.

— Готовы принять пассажира? — спросил он по радио и осторожно перебросил тело через ограждение моста.

Оно тут же исчезло во тьме. Очень скоро натянутый конец ослабел. Снова послышался голос капитана по радио.

— Пассажир прибыл.

— Благополучно?

— Благополучно.

Ревсон вдруг представил, какой будет реакция ван Эффена, когда он очнется.

— Мистер Хегенбах?

— Слушаю.

— Вы все слышали?

— Да. Это у вас неплохо получилось, — директор ФБР не привык хвалить подчиненных.

— Нам повезло. Мне удалось вывести из строя устройство инициации взрыва по радио, установленное в вертолете. Починить его уже невозможно.

— Очень хорошо! — Подобная похвала из уст Хегенбаха была эквивалентна почестям, которые римляне воздавали военачальникам, завоевавшим во славу Рима вторую или третью страну подряд. — Мэр Морисон будет очень доволен, когда узнает.

— Ну, он нескоро об этом узнает. Мне нужно, чтобы через пару часов опять выключили свет и высадили десант на восточной стороне южной башни. Вы подобрали людей?

— Сам лично отбирал.

— Не забудьте напомнить им, чтобы сразу же удалили детонаторы. Просто на всякий случай.

— Само собой.

— И еще одно. Прежде чем вырубить свет, обработайте лазером прожекторы, которые освещают южную сторону моста.

— Все сделаем, мой мальчик!

— Ни в коем случае не пытайтесь связаться со мной по радио. Зуммер может зазвенеть в тот момент, когда я буду разговаривать с Брэнсоном и окажусь в неловком положении.

— Наш человек будет слушать вас постоянно.

Хегенбах оглянулся на стоявших рядом с ним коллег. Он едва не улыбнулся, но сумел сдержаться и на этот раз. Директор ФБР по очереди оглядел каждого из присутствующих, не особенно стараясь скрыть свое удовлетворение ходом событий. В конце концов он сосредоточил свое внимание на вице-президенте.

— А вы говорили, что он сошел с ума, и очень основательно.

Это замечание ничуть не задело мистера Ричардса.

— Вероятно, это некое божественное сумасшествие. То, что ему удалось проникнуть в вертолет и обезвредить устройство, — существенный шаг вперед. Если бы об этом знал Морисон!

— Такое впечатление, что изобретательность Ревсона беспредельна! — заметил Квори. — Какое счастье, что именно этот человек оказался возле президента в столь трудный момент! И все же пока не решена главная проблема — не освобождены заложники.

Хегенбах откинулся на спинку стула.

— На вашем месте я бы не волновался — Ревсон что-нибудь придумает.

Глава 11

Ревсон подумал, что хорошо бы немного вздремнуть. Джонсон скоро должен был проснуться. Он уже зашевелился, и Пол вытащил его из-за сиденья водителя и усадил на вторую ступеньку автобуса, прислонив плечом к дверце. Еще пара минут — и парень придет в себя. Бартлет тоже зашевелился во сне. Одно и то же вещество на разных людей действует по-разному, поэтому продолжительность искусственно вызванного сна у них может заметно отличаться. Однако на Бартлета и Джонсона снотворное подействовало почти одинаково.

Ревсон молча прошел к своему месту. Эйприл Венсди не спала. Она вышла в проход, дав Полу возможность занять место у окна, потом села сама. Ревсон вернул девушке баллончик с аэрозолью и сбросил на пол мокрую куртку. Эйприл сунула баллончик в сумку.

— Я уже не надеялась вас снова увидеть. Как дела?

— Неплохо.

— Что произошло?

— Вы в самом деле хотите знать?

Она подумала и отрицательно покачала головой. Мысленно девушка представила, как ее пальцы зажимают в тиски.

— Что это у вас на шее?

— О Господи!

Задремавший было Ревсон дернулся и тут же проснулся. На шее у него висела маленькая транзисторная рация. «То-то Брэнсон обрадовался бы, заметив ее!» Пол достал фотоаппарат и засунул рацию в нижнюю часть футляра.

— Что это? — повторила свой вопрос Эйприл.

— Это крошечный фотоаппарат.

— Ничего подобного. Это рация.

— Как вам будет угодно.

— Где вы ее достали? Еще недавно у вас ее не было — весь автобус тщательно обыскали.

— Мне дал ее один мой друг. У меня везде друзья. Похоже, вы сейчас спасли мне жизнь. Позвольте вас за это поцеловать.

Поцелуй был очень нежным.

— Это самое лучшее за прошедшую ночь. Или за целый день. Или даже за месяц. Когда-нибудь мы уйдем с этого проклятого моста и тогда попробуем это повторить.

— А почему не сейчас?

— Да вы просто бесстыжая девчонка, — Пол взял Эйприл за руку и собрался поцеловать ее еще раз.

В этот момент впереди кто-то шевельнулся. Это был Джонсон. Он быстро встал и огляделся. Ревсон догадывался, о чем подумал пилот. Последним, что видел Джонсон, были ступеньки автобуса. Теперь ему показалось, что он просто присел и задремал. Одно Пол знал наверняка — Джонсон никогда не признается Брэнсону, что заснул на посту. Пилот вошел в автобус и ткнул Бартлета дулом автомата. Бартлет очнулся и удивленно посмотрел на него.

— Ты что, спишь? — спросил его Джонсон.

— Я? Сплю? — рассердился часовой. — Нельзя даже на минутку закрыть глаза, сразу начинают обвинять!

— Главное, чтобы ты не закрывал их надолго, — холодно заметил пилот с видом человека, сознающего свою правоту. Он вышел из автобуса и пошел прочь.

— Я чуть не задремал, но сейчас никак не могу заснуть, — обратился Пол к Эйприл. — Мне просто необходимо заснуть. Если поднимется какой-нибудь шум, будет лучше, если я в это время буду спать, ведь я у них главный подозреваемый. У вас, случайно, нет снотворного?

— Зачем оно мне? Бели помните, планировалась непродолжительная поездка.

— Помню, помню, — вздохнул Ревсон. Ну что ж, ничего не поделаешь, давайте аэрозоль.

— Зачем она вам?

— Я брызну на себя. Совсем чуть-чуть. Вы заберете у меня баллончик и спрячете.

Девушка нерешительно посмотрела на него.

— Как только мы с вами сойдем на берег, я поведу вас поужинать. Мы с вами теперь будем часто ужинать вместе.

— Вы ничего такого раньше не говорили.

— А сейчас говорю. Но я никуда не смогу вас повести, если меня сбросят с моста.

Эйприл пожала плечами и неохотно протянула руку к сумке.

В третьем автобусе Крайслер положил руку на плечо Брэнсона и тихонько потряс его. Несмотря на усталость, Питер сразу же проснулся и встревожился.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Но кое-что меня беспокоит. Некоторое время назад ван Эффен ушел проверять посты и до сих пор не вернулся.

— Как давно он исчез?

— Примерно полчаса назад.

— Господи, Крайслер, почему ты меня раньше не разбудил?

— По двум причинам. Во-первых, вам необходимо было поспать, ведь от вас зависит успех дела. Во-вторых, если кто-то в состоянии о себе позаботиться, так это ван Эффен.

— У него был автомат?

— А вы видели его на этом мосту без автомата?

— Пойдешь со мной, — Брэнсон встал и взял оружие. — Ты видел, в какую сторону он пошел?

— К Северной башне.

Они подошли к президентскому автобусу. Часовой, Петерс, сидел на месте водителя и курил. Заслышав легкое постукивание, он быстро обернулся, достал из кармана ключ и открыл дверцу.

— Ты не видел ван Эффена? — тихо спросил его Брэнсон.

Он мог бы смело говорить громче: по части храпа президенты, короли, принцы, мэры и генералы ничем не отличались от простых смертных.

— Да, мистер Брэнсон. Я видел его примерно полчаса назад. Он шел к ближайшему туалету.

— Ты видел, как он оттуда вышел?

— Нет. Откровенно говоря, я не смотрел по сторонам. Мое дело — следить за этими джентльменами, чтобы они не совались в центр связи, не пытались стащить у меня оружие или ключ. И я не хочу, чтобы к виску приставили мой собственный пистолет, поэтому внимательно слежу за тем, что происходит внутри автобуса, а не снаружи.

— Ты прав. Я тебя не виню, — Брэнсон закрыл дверцу и услышал, как в замке повернулся ключ.

Они с Крайслером направились к ближайшему туалету и быстро убедились, что там никого нет. В другом туалете тоже было пусто. Тогда они пошли к «скорой помощи». Брэнсон открыл заднюю дверь, посветил фонариком, отыскал выключатель и включил свет.

О'Хара спал на койке, укрывшись одеялом. Брэнсон потряс доктора за плечо. Чтобы его разбудить, потребовалось несколько минут.

О'Хара с трудом открыл глаза, поморгал, посмотрел на незваных гостей, потом на часы.

— Без четверти час! Что вы здесь делаете в такую рань?

— Ван Эффен пропал. Вы его видели?

— Нет, не видел, — в докторе проснулось профессиональное любопытство. — Он что, заболел?

— Нет.

— Тогда почему вы меня беспокоите? Может, он свалился с моста? — с надеждой в голосе предположил доктор.

Брэнсон внимательно посмотрел на О'Хару. Глаза у доктора были припухшими, но только от сна, а не от бессонницы. Питер кивнул Крайслеру, они выключили свет, вышли и закрыли за собой дверь.

Навстречу им с автоматом на перевес шел Джонсон.

— Добрый вечер, мистер Брэнсон. Точнее, доброе утро.

— Вы видели ван Эффена?

— Ван Эффена? Когда?

— В течение последних тридцати минут.

Пилот отрицательно покачал головой и уверенно заявил:

— Нет, не видел.

— Но он находился на мосту, как и вы. Должны были его видеть.

— Извините, не видел. Не исключено, что мы оба были на мосту, но я его не заметил. Я все время хожу взад-вперед, чтобы не заснуть, но редко оглядываюсь назад, — Джонсон подумал и добавил:

— Возможно, ван Эффен и появлялся на мосту, а потом ушел. У него могли быть причины скрытно передвигаться.

— Но какие?

— Откуда мне знать? Вероятно, не хотел, чтобы его видели. Всякое может быть. Откуда мне знать, что у ван Эффена на уме?

— Верно, — Брэнсон не горел особым желанием попрепираться с Джонсоном, в прошлом офицером военно-морской авиации, который был важным звеном в нынешней операции. — Не могли бы вы некоторое время постоять на середине моста и посмотреть по сторонам? Думаю, стоя вы вряд ли заснете. Через пятнадцать минут вас сменят.

Брэнсон и Крайслер направились к первому автобусу. Возле сиденья водителя горела неяркая лампочка, и неподалеку от нее был виден огонек сигареты Бартлета.

— Ну что ж, по крайней мере, часовые не спят. Но тем более непонятно исчезновение ван Эффена.

— Доброе утро, мистер Брэнсон! Совершаете обход?

— У меня все в порядке.

— Вы не видели ван Эффена в последние полчаса?

— Нет. Вы не можете его найти?

— Он пропал.

— Не буду задавать глупых вопросов, вроде «как это он мог пропасть?». Кто видел его последним?

— Петерс. Но пользы от него никакой. Кто-нибудь выходил из автобуса за последние тридцать минут?

— С тех пор как мы вошли в автобус после пожара, отсюда никто не выходил.

Брэнсон прошел к Ревсону. Эйприл Венсди не спала. Пол тяжело дышал во сне. Брэнсон посветил фонариком в глаза журналисту — никакой реакции. Тогда он поднял спящему веко. Мускулы века были расслаблены, чего не бывает у бодрствующих. Брэнсон посветил в глаз. Ревсон даже не моргнул.

— Спит, как бревно, — по голосу Брэнсона не чувствовалось, что он разочарован. — Как давно вы не спите, мисс Венсди?

— Я вообще не спала. Наверное, мне не стоило возвращаться на мост, — девушка грустно улыбнулась. — Я ужасная трусиха, мистер Брэнсон. И страшно боюсь грозы.

— Не бойтесь, я вас не обижу, мисс Венсди, — Питер протянул руку и ласково провел пальцем по губам девушки, которая удивленно посмотрела на него.

Губы Эйприл были очень сухими. Брэнсон припомнил, как О'Хара что-то говорил о повышенной впечатлительности и излишней возбудимости этой нервной красавицы.

— Вы и в самом деле боитесь, — Питер ласково потрепал девушку по плечу. — Не волнуйтесь, гроза уже скоро кончится.

Он ушел.

Эйприл действительно боялась, но совсем другого. Она опасалась, что Брэнсон попытается разбудить Ревсона, начнет его трясти и поймет, что это бесполезно.

Двадцать минут спустя Брэнсон и Крайслер стояли у двери третьего автобуса.

— На мосту его точно нет, мистер Брэнсон.

— Согласен с тобой. А теперь попытайся поразмышлять вслух.

Молодой человек отрицательно покачал головой.

— Я по натуре не ведущий, а ведомый.

— И все же попробуй.

— Попробую. Я могу говорить все, что думаю? Брэнсон кивнул.

— Во-первых, я совершенно уверен, что ван Эффен не спрыгнул с моста. Он не из породы самоубийц. У него была хорошая перспектива в самом ближайшем будущем заполучить целое состояние, оценивающееся семизначными цифрами. Этот человек не из тех, кто предает. Вы сказали, что я могу говорить свободно, поэтому позволю себе пофантазировать. Если бы даже ван Эффен решил отказаться от состояния и предать нас, ему следовало бы пройти около двух тысяч футов на север или на юг. Джонсон обязательно его заметил бы. Значит, произошел несчастный случай.

— Думаю, ты прав.

— И Ревсон тут ни при чем. Единственный, кого я мог бы заподозрить, это генерал Картленд. Очень опасный человек. Но Петерс настороже, он бы не проморгал. Что до Ковальски — ничего бы не случилось, если бы Ковальски оставался с нами, — Крайслер немного помолчал и продолжил: — Я все время думаю о том, был ли несчастный случай с Ковальски и в самом деле несчастный, или произошло что-то другое?

— Я тоже об этом думаю. И к какому выводу ты пришел?

— В наших рядах — предатель.

— Тревожная мысль — от нее нельзя просто так отмахнуться. Нужно все обдумать. Хотелось бы понять, зачем кому-то понадобилось отказываться от целого состояния?

— Кто знает? Правительство могло пообещать этому человеку удвоить его долю, если...

— Это одни догадки, — нахмурился Брэнсон. — Нельзя подозревать всех и вся. Это создаст крайне нервозную обстановку. Мы не можем себе этого позволить. Итак, что ты думаешь о судьбе ван Эффена?

— Думаю так же, как и вы: его сбросили с моста.

В это время ван Эффен уже был на берегу, в автобусе, где размещался передвижной узел связи. Напротив него за столом сидели Хегенбах и Хендрикс. У дверей стояли вооруженные полицейские. Когда ван Эффен очнулся и узнал, где он находится, то был так потрясен, что даже утратил свою привычную бесстрастность. Вдобавок ко всему после отравления газом у него кружилась голова.

— Выходит, я недооценил Ревсона? — удивился ван Эффен.

— Когда попадете в тюрьму «Сан-Квентин», там многие согласятся с вами, — заметил Хегенбах. — Можете рассчитывать самое малое лет на десять без надежды на сокращение срока за примерное поведение.

— Что ж, в каждом деле есть свой риск.

— Однако ваше положение не столь уж безнадежно.

— Не понял, что вы имеете в виду.

— Мы можем заключить сделку.

— Никаких сделок!

— Вам нечего терять, а приобрести можете многое. Как минимум, несколько лет жизни.

— Никаких сделок!

— Ваше поведение похвально, но, увы, оно вам ничего не даст, — вздохнул Хегенбах. — А вы, Хендрикс, согласны со мной?

Хендрикс обратился к полицейским:

— Наденьте на него наручники и отвезите в военный госпиталь, в палату особого режима. Скажите врачам, что мистер Хегенбах скоро прибудет.

— Госпиталь? Вы собираетесь использовать наркотики?

— Если не хотите сотрудничать с нами, мы обойдемся и без вашего согласия. Вы можете помочь нам, будучи и в бессознательном состоянии.

— Вы прекрасно знаете, что ни один суд не примет признаний, полученных под действием лекарств, — презрительно улыбнулся ван Эффен.

— Мы не собираемся добиваться от вас признаний. У нас уже сейчас есть все, чтобы засадить вас на весьма длительный срок. Все, что нам нужно, — это немного информации, которая может пригодиться. Хорошая смесь барбитуратов и кое-каких трав — и вы запоете, как жаворонок.

— Может быть, — по-прежнему презрительно произнес ван Эффен. — Но даже вам придется подчиниться законам нашей страны. Лица, добывающие информацию незаконными способами, преследуются по закону, они подлежат немедленному аресту.

— Дорогой мой, — ласково заметил Хегенбах, — думаю, вы слышали о полном прощении, дарованном президентом? Или вы забыли о том, что похитили самого президента?

Без десяти три лейтенант военно-воздушных сил навел окуляр прибора ночного видения, установленного на южном берегу, на прожекторы, освещавшие Южную башню моста, и нажал на кнопку. Всего один раз.

Без пяти три трое мужчин взобрались на странного вида транспортное средство с низкой посадкой. Невзрачного вида мужчина в серой куртке сел за руль, двое других устроились сзади. Оба пассажира были в серых комбинезонах и казались на удивление похожими: оба крепкие, лет под сорок. Звали их Кармоди и Роджерс. По их внешнему виду трудно было догадаться, что они являются специалистами по взрывам. Кармоди держал в руках матерчатую сумку, в которой находились комплект инструментов, два баллончика с аэрозолью, моток крепкого шнура, липкая лента и фонарик. В такой же сумке Роджерса лежали портативная рация, термос и сандвичи. Эти люди прекрасно знали свое дело и хорошо подготовились к заданию, выполнение которого, судя по всему, должно было занять немало времени. Каждый из них был вооружен пистолетом с глушителем.

Ровно в три часа утра погасли огни на мосту Золотые ворота и в северной части Сан-Франциско. Водитель в серой куртке включил машину, и электромобиль почти бесшумно двинулся в сторону Южной башни.

В автобусе, где располагался центр связи, раздался звонок, и дежурный полицейский взял трубку. Брэнсон желал побеседовать с Хендриксом. Настроение у Питера было далеко не радужное.

— Начальника полиции сейчас нет, — ответил дежурный.

— Так найдите его!

— Не могли бы вы сообщить мне, в чем дело...

— На мосту снова погас свет. Немедленно найдите Хендрикса!

Полицейский положил трубку рядом с аппаратом и прошел в конец автобуса. Хендрикс сидел у открытой двери. В одной руке у него была переносная рация, в другой — чашка кофе.

— Говорит Кармоди. Шеф, мы сейчас внутри Южной башни, а Хопкинс со своей машиной уже на полпути обратно.

— Спасибо. — Хендрикс выключил рацию. — Что, Брэнсон звонит? Забеспокоился?

Хендрикс не спеша допил кофе, подошел к телефону и зевнул.

— Я спал. Можете ничего мне не говорить. Снова погас свет. Всю ночь что-то гаснет то в одном, то в другом конце города. Не кладите трубку.

Брэнсон ждал. Через весь президентский автобус к нему бегом бросился Крайслер. Президент сонно посмотрел на молодого человека. Король и принц мирно храпели. Брэнсон, с трубкой в руке, огляделся.

— Южный прожектор вышел из строя, — доложил Крайслер.

— Этого не может быть! — лицо Брэнсона напряглось. — Что случилось?

— Не знаю. Прожектор погас. С генераторами все в порядке.

— Тогда беги к прожектору, освещающему Северную башню и поверни его в другую сторону. Нет, подожди!

В трубке снова послышался голос Хендрикса.

— Значит, через минуту? — переспросил Питер начальника полиции и обернулся к Крайслеру. — Отставить! Сейчас снова дадут свет. — Брэнсон снова заговорил в трубку. — Не забудьте, я хочу, чтобы Квори позвонил мне ровно в семь.

Брэнсон положил трубку и пошел по проходу. Его остановил вопрос президента.

— Когда же кончится этот кошмар?

— Это зависит от вашего правительства.

— Я не сомневаюсь, что правительство выполнит ваши требования. Вы заинтриговали меня, заинтриговали нас всех. Всем хочется понять, чем вам так досадило общество?

— Что мне общество? — улыбнулся своей индифферентной улыбкой Брэнсон.

— В таком случае, что вы имеете против меня лично? Зачем понадобилось меня публично унижать? Со всеми другими людьми вы были неизменно любезны. Разве не достаточно того, что вы взяли меня в заложники и получите выкуп?

Брэнсон не ответил.

— Может быть, вам не нравится моя политика?

— Политика меня не интересует.

— Я сегодня разговаривал с Хендриксом. Он рассказал мне о том, что ваш отец — очень богатый человек, банкир, живет на Восточном побережье. Он у вас мультимиллионер. Или вы завидуете мне как человеку, которому удалось подняться на вершину? Или не в силах дождаться, пока унаследуете отцовский банк и его миллионы, поэтому выбрали другой путь, преступный. Но на этом пути вы немногого добились. До нынешней акции вас никто, кроме нескольких полицейских, не знал. Вы неудачник, поэтому завидуете другим. Рещили отыграться на самых известных людях Америки?

— Вы, господин президент, никудышный диагност и такой же психолог. Да, да, понимаю, я снова оскорбляю вас, правда, теперь уж один на один. Но довольно болтовни. Подумайте о том, что ваши решения влияют на жизнь двухсот миллионов американцев.

— Что вы имеете в виду?

— Хочу сказать, что вы можете серьезно заблуждаться. Например, заговорили о Брэнсоне-старшем, этом неподражаемом образце добропорядочности и процветания, который на самом деле двуличный негодяй. Таким он был, таким и остался. Говорите, мой папаша известный банкир? И много пользы он принес своим вкладчикам? Большинство из них — люди со скромными средствами. Когда я работал у него, понял, за счет чего наживается мой отец. Да я бы не взял и доллара у этого негодяя! Мы-то, по крайней мере, грабим богатых. Он не лишал меня наследства — я не доставил ему такого удовольствия. Просто сказал все, что думаю о нем, и ушел. А известность — зачем она мне?

— И тем не менее за последние восемнадцать часов вы добились большей известности, чем ваш отец за всю жизнь, — мрачно заметил президент.

— Это дурная слава. Кому она нужна? Что же касается денег — да я и так мультимиллионер.

— И все же вы хотите иметь еще больше?

— Мотивы, которые мной руководят, никого не касаются. Простите, что разбудил вас, сэр, — Брэнсон ушел.

— Странный человек! — заметил сидевший в соседнем кресле Мюир.

— Так вы не спали!

— Не хотелось вам мешать. Ночью Брэнсон не тот, что днем, обходительнее, вежливее. Такое впечатление, что этот человек пытается оправдаться перед самим собой. И все же что-то его гнетет.

— Если ему не нужны известность и деньги, тогда что же, черт возьми, мы делаем на этом проклятом мосту?

— Тсс! Вас может услышать мэр Морисон. С вашего позволения, господин президент, я еще посплю.

Кармоди и Роджерс поднялись на вершину южной башни и вышли из лифта. Кармоди нажал на кнопку, и лифт снова пошел вниз. Мужчины вышли на открытую площадку. Далеко внизу, в пятистах футах под ними, был мост. Минуту спустя Кармоди достал из сумки портативную рацию, развернул телескопическую антенну, щелкнул тумблером:

— Можете вырубить энергию. Лифт уже полминуты как внизу.

Он сунул рацию обратно в сумку и снял комбинезон. Под ним оказалась черная рубашка, поверх которой было надето что-то вроде корсета из кожаных ремней с металлической пряжкой сзади. От пряжки отходила нейлоновая веревка, несколько раз обернутая вокруг талии. Кармоди все еще разматывал веревку, когда на башне снова включили свет и загорелись сигнальные огни для воздушных судов.

— Как ты думаешь, нас могут заметить снизу? — спросил он у напарника.

— Нет. Под таким углом им нас не увидеть, тем более что прожекторы выведены из строя.

Кармоди размотал веревку и отдал конец Роджерсу.

— Обмотай пару раз вокруг себя и держи хорошенько!

— Не волнуйся, буду держать как следует, ведь если ты свалишься в воду, придется делать всю работу самому, да и страховать меня будет некому.

Кармоди подошел к гигантскому тросу и начал удалять детонаторы из взрывчатки.

Ревсон проснулся в шесть тридцать утра. Он открыл глаза и увидел, что Эйприл внимательно смотрит на него. Под глазами у девушки пролегли глубокие тени, ее и без того бледное лицо стало почти белым.

— Похоже, вы неважно отдохнули.

— Я всю ночь не спала.

— Что? Чего вы боялись? Я же был здесь, с вами.

— Я беспокоилась не о себе, о вас.

Пол ничего не ответил.

— Ну и как, у вас не кружится голова после снотворного? — спросила Эйприл.

— Нет. Видимо, искусственный сон у меня перешел в естественный. Вы из-за этого беспокоились?

— Нет. Около часа ночи сюда приходил Брэнсон. Посветил вам в глаза фонариком, чтобы убедиться, действительно ли спите.

— Нигде нет покоя от этого человека! Вы думаете...

— Я думаю, что вы у него снова стали главным подозреваемым.

— Подозреваемым в чем?

— Пропал ван Эффен.

— Он что, до сих пор не нашелся?

— Вас это не слишком беспокоит, не так ли?

— Какое мне дело до ван Эффена и что ему до меня? Что-нибудь еще случилось за ночь?

— В три часа ночи на мосту снова погас свет.

— А!

— Ну, вас ничем не удивишь!

— "Погас свет". Что тут особенного? Причины могут быть самые разные.

— А по-моему, главная причина сидит рядом со мной.

— Я же спал!

— Ну, в полночь-то вы не спали, а были на мосту. Могу поспорить, что баша новая маленькая... камера тоже не лежала без дела, — девушка наклонилась и внимательно посмотрела в глаза Ревсону. — Вы, часом, не убили ван Эффена этой ночью?

— Что я наемный убийца?

— Не знаю что и думать. Не забывайте, я знакома с содержанием доклада, который вы передали со мной, отправляя в больницу. Я помню ваши слова: «Только Брэнсон и ван Эффен являются лидерами по натуре. Этих двоих я могу убить».

— Верно, это мои слова. Но я не убивал ван Эффена. Более того, мне почему-то кажется, что он сейчас жив и здоров, хотя, возможно, не слишком весел.

— Брэнсон думает иначе.

— Откуда вы знаете?

— После того как Бартлет ушел... После того как его сменили...

— Бартлет не рассказал Брэнсону о том, что вздремнул на посту?

— А как вы думаете?

— Думаю, что нет. Брэнсон уверен, что наш часовой ни на минуту не терял бдительности. А что потом?

— А потом пришел вот этот горилла.

Ревсон посмотрел на нового часового, волосатого, с густыми сросшимися бровями. Эйприл нисколько не преувеличила — это был настоящий горилла.

— А... Джонни. Брэнсон использует его, когда нужно идти на пролом, этот парень у него вроде танка.

— Несколько раз заходил Крайслер. Я слышала, как он разговаривал с часовым. Они с Брэнсоном считают, что ван Эффена сбросили с моста.

— Очень хотелось бы увидеть лицо Брэнсона, когда он поймет, как сильно заблуждается. Возможно, это будет первый случай в его жизни.

— Вы не хотите рассказать мне об этом?

— Нет.

— Кажется, вы слишком самоуверенны.

— Нет. Просто знаю, что говорю.

— В таком случае, не могли бы вы поспособствовать, чтобы наше затянувшееся приключение на мосту побыстрее закончилось?

— Ну, это совсем другое дело, — улыбнулся Пол. — Возможно, если я буду очень стараться, то смогу сегодня пригласить вас поужинать.

— Сегодня?

— Вы не ослышались.

— И сводите меня в «Тимбукту», где вам так нравится.

— Все может быть.

Ровно в семь утра в центре связи президентского автобуса раздался звонок. Брэнсон взял трубку.

— Слушаю!

— Говорит Квори. Мы принимаем ваши чудовищные условия и сейчас делаем необходимые приготовления. Ждем звонка от вашего доверенного лица из Нью-Йорка.

— Ждете звонка? Вы должны были поговорить с ним два часа назад.

— Мы ждем нового звонка от него, — устало объяснил Квори.

— Когда он вам звонил?

— Как вы и сказали, два часа назад. Ему нужно что-то подготовить с вашим «другом из Европы», как он его назвал.

— Мой человек должен был назвать пароль.

— Он его назвал. Надо сказать, что пароль не слишком оригинальный: «Питер Брэнсон».

Брэнсон улыбнулся, положил трубку и вышел из автобуса. Сияло ласковое утреннее солнышко. Брэнсон продолжал улыбаться. Возле автобуса стоял усталый Крайслер. Ему было не до улыбок — приходилось замещать одновременно ван Эффена и Ковальски.

— Вопрос с деньгами решен.

— Замечательно, мистер Брэнсон.

— Кажется, тебя это не слишком радует, — Брэнсон перестал улыбаться.

— Я хотел вам кое-что показать.

Крайслер провел своего шефа к прожекторам, предназначенным для освещения Южной башни.

— Вы, вероятно, знаете, что эти прожекторы устроены не совсем так, как обычные карманные фонарики. Я хочу сказать, что в них нет ламп. Между двух электродов вспыхивает разряд, который и служит источником света. Посмотрите на левый электрод.

Брэнсон посмотрел.

— Он выглядит так, словно его расплавили, хотя эти электроды делают таким образом, что они в состоянии выдержать очень большую температуру, которая создается в прожекторе в процессе его работы.

— Совершенно верно. Но кое-чего вы не увидели. Обратите внимание на вот эти крошечные дырочки в стекле.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Минутку, это еще не все, — Крайслер медленно провел Брэнсона назад, к третьему автобусу, и указал на крышу.

— Наш сканер вышел из строя. Мы неоднократно проводили проверки и в конце концов убедились, что на мосту нет посторонних передатчиков. С тех пор мы сканером не пользовались. Сегодня утром я совершенно случайно включил его. Потом вышел и посмотрел. В основании вращающейся оси есть подозрительная царапина.

— Как ты думаешь, эту царапину и дырки в прожекторе могла сделать молния? В конце концов, минувшей ночью прошла жуткая гроза.

— Хочу обратить ваше внимание, мистер Брэнсон, что ни сканер, ни прожектор не заземлены. Оба установлены на резиновые прокладки.

— Но сканер...

— Резиновые колеса автобуса можно рассматривать в качестве прокладки, — терпеливо объяснил Крайслер.

— Что же, по-твоему, произошло?

— Власти использовали лазер.

В этот ранний час Хегенбах и шестеро его коллег уже сидели за столом в автобусе центра связи. Зазвонил телефон. Дежурный полицейский поднял трубку.

— Говорит Брэнсон. Дайте мне генерала Картера.

— Не кладите трубку. Он должен быть поблизости, — полицейский закрыл микрофон рукой. — Генерал, Брэнсон хочет с вами поговорить.

— Переключите, пожалуйста, на громкую связь, чтобы мы все услышали, что он сообщит. Скажите, что я только вошел.

— Генерал Картер только что подошел.

Генерал взял трубку.

— Брэнсон?

— Картер, если вы еще раз попробуете пустить в дело лазер, мы сбросим кого-нибудь с моста. Например, мистера Мюира. Для начала.

Сидевшие за столом переглянулись и подумали об одном и том же: им повезло, что с Брэнсоном говорит именно Картер.

— Объясните, в чем дело.

— У нас выведены из строя радиосканер и прожектор. Есть все основания считать, что они повреждены лазером.

— Вы просто дурак!

Наступила пауза. Брэнсон был явно ошарашен.

— Когда Мюир полетит вниз, у него будет другое мнение.

— Повторяю: вы дурак! Послушайте, что я скажу. Во-первых, вы не эксперт и не можете определить, какие именно разрушения были сделаны лазером, а какие нет. Во-вторых, в районе залива нет воинских частей, на вооружении которых имеется лазер. В-третьих, если бы у нас действительно был лазер, то мы давно разобрались бы и с вами, и с вашими приспешниками, а не смотрели, как вы разгуливаете по мосту. Вы знаете, с какой точностью лазер поражает цель? Используя хорошую оптику, лазерным лучом можно попасть в футбольный мяч с расстояния в десять тысяч ярдов.

— Не многовато ли вы знаете о лазерах, генерал? — подозрительно заметил Брэнсон. Создавалось впечатление, что он тянет время.

— Не отрицаю. Меня этому учили. Я даже участвовал в разработках новых лазеров. У каждого генерала есть своя военная специальность. Генерал Картленд — специалист по взрывам. Я — инженер по электронной технике. На чем мы остановились? Ах да! В-четвертых, мы бы вывели из строя ваши вертолеты, причем сделали это так, чтобы об этом никто не догадался, пока не попытался взлететь. Кстати, вы навели меня на одну мысль. Итак, последнее, пятое: причиной ваших неполадок могла быть молния.

— Ни сканер, ни прожектор не были заземлены. И тот и другой имели резиновые прокладки.

— На вашем месте я бы продолжал грабить банки и не занимался тем, чего не понимаете, — в голосе генерала чувствовалось раздражение. — Молния может ударить и в незаземленные объекты. Такое случается с самолетами сотни раз в году. Разве самолеты заземлены? Металл притягивает молнии, — Картер ненадолго замолчал. — Ваш прожектор, думаю, подключен к генератору, который, скорее всего, работает на бензине. Поскольку вы опасались отравиться угарным газом, то вынесли генератор из автобуса на мост. Скажите, вы, конечно, используете его для подзарядки аккумуляторов через трансформатор?

— Да, — ответил Брэнсон после размышления.

— Неужели я должен за вас думать? — вздохнул Картер. — Таким образом, у вас есть груда металла, стоящая на асфальте и непосредственно связанная с вашим прожектором и со сканером. Неплохая мишень для молнии. Еще есть вопросы?

— Нет. Есть приказ: пригласите телевизионщиков на мост к девяти часам утра.

Картер повесил трубку.

— Неплохой спектакль для столь раннего часа! — одобрительно заметил Ричардc. — Да, генеральские звезды зря не дают! Представляю, как сейчас раздражен Брэнсон! А когда мы дадим наше телешоу?

— Сразу после Брэнсона. Допустим, в девять тридцать. В расчете на максимальный психологический эффект, — ответил Хендрикс.

— А что наша звезда экрана? Готова?

— Вполне.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Брэнсон.

— Картер далеко не дурак, — неуверенно заметил Крайслер. — Но если это в самом деле была молния, которая прошла через генератор, то почему она не просто перепрыгнула с одного электрода на другой, а пробила прожектор? Куда она шла?

— Боюсь, я в этом деле не специалист.

— Боюсь, я тоже. И все же тут что-то не чисто, — нерешительно начал Крайслер. — Возможно, я не все понял в случае со сканером и с прожектором, но у меня есть идея.

— Идеи — это то, что нам нужно. Боюсь, у меня они иссякли.

Крайслер никогда не слышал от своего шефа ничего подобного.

— Делаю все, что в моих силах, но все же я не ван Эффен. Кроме того, у меня такое ощущение, что я выбился из сил. Даже вы, мистер Брэнсон, не можете работать круглые сутки без отдыха. Вам нужен новый заместитель. При всем уважении к моим товарищам...

— Ну, не тяни!

— Я имею в виду наших людей, которые сейчас находятся на станции слежения на горе Темелпе. Мне кажется, что Петерс там вполне справится. Предлагаю послать вертолет за Жискаром. Вы знаете его лучше, чем я. Он прирожденный лидер, к тому же умен, хитер и находчив, никогда не паникует. Служителям закона ни разу не удалось привлечь его к ответу. Жискар снимет изрядный груз забот с ваших плеч.

— Ты совершенно прав. Я бы и сам до этого додумался, если бы не так измотался. Мне, пожалуй, тоже пора передохнуть. Пойди разыщи Брэдли или Джонсона. Нет, лучше Брэдли. Джонсон несет караульную службу. Скажи ему, чтобы немедленно отправлялся. Я позвоню Жискару. Кроме того, нужно предупредить наших друзей на берегу, чтобы осознали, что произойдет, если они попытаются нам помешать.

Едва Брэнсон закончил говорить по телефону, как взревел двигатель вертолета. «Сикорский» покинул мост и взял курс на север. Картер не солгал: вертолет не был поврежден лазером.

— Не хочу показаться бестактным, но все же... Не могли бы вы заглянуть в дамский туалет? — обратился Пол к Эйприл.

— Это еще зачем? — девушка удивленно посмотрела на него. — Впрочем, у вас на все есть причины.

— Да, конечно. А сейчас повторяйте за мной.

Девушка четыре раза повторила требуемое, потом спросила:

— Это все?

— Да.

— Одного раза было достаточно, у меня хорошая память.

— Мы не можем рисковать.

— Почему вы сами не хотите это сделать?

— Потому что это срочно, иными словами, следует сделать немедленно. Здесь, на мосту, всего четыре женщины и почти полсотни мужчин. Вам легче остаться одной.

— А вы сами что собираетесь делать? Выглядите довольно неопрятно.

— Моя бритва осталась в Сан-Франциско. Все, что я могу, — это позавтракать. Автобус с едой прибудет в семь тридцать.

— Жаль, что у меня нет аппетита, — девушка прошла к Джонни и попросила разрешения выйти.

Горилла в ответ ухмыльнулся, сверкнув зубами. Он, вероятно, показался себе изысканно любезным.

Хегенбах сидел у передатчика. Зажужжал зуммер. Директор ФБР нажал кнопку приема и прибавил громкости. Шестеро остальных прислушались. Они полагали, что знают, кто звонит. И ошиблись.

— Мистер Хегенбах? — послышался женский голос.

— Говорите.

— Это Эйприл Венсди.

Хегенбах не удивился.

— Слушаю вас, моя дорогая.

— Мистер Ревсон хочет как можно скорее узнать, нельзя ли сделать так, чтобы последнее средство перестало быть смертельным? Он хочет, чтобы у вас было как можно больше времени для решения этой задачи, именно поэтому я вам звоню.

— Я постараюсь. Но не могу гарантировать.

— Еще просит до начала сбросить дымовую шашку. За минуту до известного вам срока он свяжется с вами по радио.

— Необходимо срочно с ним поговорить. Почему он сам со мной не, вышел на связь?

— Потому что я говорю из дамского туалета. Кто-то идет.

Связь оборвалась.

— Нужно срочно связаться со специалистами. Генерал Картер, мне понадобится ваша помощь в этом деле, — обратился к генералу Хегенбах.

— Подумать только, дамский туалет! — недоумевая, пробормотал Квори. — Неужели для вашего человека нет ничего невозможного?

— Успокойтесь. Не мог же он сам туда пойти! Ревсон настоящий джентльмен.

— В больнице вы сказали нам, что ничего не знаете о «последнем средстве», — медленно и внятно произнес Ричардc.

— Вы как вице-президент должны знать, что нельзя стать главой ФБР, не умея уклоняться от ответов на некоторые вопросы.

Ровно в семь тридцать на мост прибыл микроавтобус с завтраком. В семь сорок пять Брэдли благополучно посадил «Сикорский». Новый заместитель Брэнсона, серьезный и решительный, спустился на мост. Его форма сержанта полиции выглядела здесь настолько неуместно, что привлекла всеобщее внимание и в ближайшие пять минут его фотографировали больше, чем за всю предыдущую жизнь. Оно и неудивительно — будучи настоящим профессионалом, Жискар всегда заботился о том, чтобы его не снимали, и до сих пор это ему всегда удавалось. Но грозный Жискар прибыл слишком поздно. В восемь утра и без того встревоженный Брэнсон, озабоченность которого, правда, никак не отражалась на его лице, получил, фигурально выражаясь, первый удар ниже пояса.

Питер увлеченно беседовал со своим новым заместителем, когда дежуривший в президентском автобусе Рестон позвал его к телефону.

— Я сам обо все позабочусь, мистер Брэнсон. Вам нужно немного отдохнуть, — Жискар легонько дотронулся до плеча своего шефа. — Не о чем беспокоиться.

Жискар не догадывался, что его пророчество окажется очень далеким от жизни. Брэнсон прошел в автобус.

Звонил Хегенбах.

— У меня плохая новость для вас, Брэнсон. Киронис не хочет вас видеть. Ни сейчас, ни в будущем.

— Кто? — Брэнсон увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших телефонную трубку. Усилием воли он заставил себя ослабить хватку.

— Вы меня слышите? К-И-Р-О-Н-И-С! Президент райского карибского острова, о котором вы так мечтали. Боюсь, вы там теперь персона нон грата.

— Не понимаю, о чем вы?

— Думаю, прекрасно понимаете. Ваша бурная рекламная кампания в газетах, по радио и телевидению до смерти напугала беднягу. Не мы нашли его, он сам позвонил. Ваш друг сейчас на проводе. Соединить с ним?

Брэнсон не успел ответить, как в ухо ему уже пищал высокий голос с карибским акцентом.

— Ты дурак, Брэнсон! Сумасшедший! Глупый хвастун! Зачем тебе понадобилось объявлять на весь мир, что собираешься на некий остров в Карибском море? Ну зачем было кричать на весь свет, что в одном конце острова есть крепость-тюрьма? Кто тебя за язык тянул говорить, что у этого острова нет со Штатами договора о выдаче преступников? Идиот! Не сообразил, что ЦРУ ничего не стоило меня вычислить! Я позвонил им прежде, чем они мне. Они уже выслали флот со своей базы в Гуантанамо. Их самолеты направляются к форту Лаурендаль. Один Бог знает, сколько у них там десантников и сколько их на подлодках, стоящих у острова. Они за десять минут захватят все мое государство. Мистер Ричардc сказал мне, что это доставит им большое удовольствие, — Киронис выпалил всю тираду на одном дыхании и только теперь перевел дух.

Брэнсон ничего не ответил.

— У тебя мания величия, Брэнсон. Я всегда это говорил! Я предупреждал, что твоя мания величия тебя погубит!

Брэнсон повесил трубку.

Глава 12

Жискар воспринял новость на удивление спокойно.

— Значит, Киронис послал нас ко всем чертям? Ну, это еще не конец света и абсолютно ничего не меняет. Мне кажется, это просто часть психологической войны, которую ведут против нас власти. Итак, вы пробыли здесь двадцать три часа. Уверен, это были напряженные часы, хотя подробностей я не знаю. Судя по всему, на вас пытаются оказать давление, чтобы вынудить совершить ошибку. Похоже на игру в покер, только у наших противников нет на руках ни одной карты, они просто блефуют. А что толку блефовать, когда все карты у нас? — он кивнул в сторону президентского автобуса.

— В вас говорит голос разума, — улыбнулся Брэнсон. — Вы только одно упустили из виду — я знаю голос Кирониса.

— Ну, конечно, вы его знаете! Я ничуть не сомневался, что это и в самом деле был Киронис. Уверен, что правительство с помощью ЦРУ занялось им в первую очередь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Киронис знал ваш номер, он мог позвонить сюда, не прибегая к помощи посредников. Но это не устраивало власти. Им нужно было оказать на вас давление.

— Мистер Брэнсон, у меня есть идея, — вступил в разговор Крайслер, заметно повеселевший с тех пор, как на мост прибыл Жискар. — Зачем нам Киронис? Президентский «боинг» может добраться в любую точку земного шара. На свете немало стран, у которых нет договора с Соединенными Штатами о выдаче преступников. Я знаю не меньше дюжины таких. Зачем далеко ходить, можно найти подходящее место и в Карибском море. Вы всегда масштабно мыслили, мистер Брэнсон, ну и продолжайте в том же духе.

— Сегодня утром нам предстоит масштабно мыслить вслух, — заметил Питер, потирая лоб.

— Подумайте о Гаване. У нас нет договора об экстрадиции с Кубой. Есть договор о выдаче угонщиков самолетов, но никто не станет выдавать угонщика президентского «боинга», особенно если президенту приставить пистолет к виску. Верно, Соединенные Штаты могут захватить крошечный остров Кирониса, но Куба — совсем другое дело. У Кастро первоклассные армия, авиация и флот. Любая попытка освободить президента быстро приведет к широкомасштабной войне. Не забывайте, за спиной Кастро стоит Москва. Вооруженное вторжение на Кубу вызовет бурную реакцию с ее стороны. Не думаю, что Соединенные Штаты рискнут ядерной конфронтацией из-за каких-то полмиллиарда долларов.

— Занятно! Именно туда нам предлагал отправиться ван Эффен. И доводы у него были те же самые, — вспомнил Брэнсон.

— Мне кажется, Кастро все это очень понравится. Он сможет бесконечно торчать на экране телевизора, заламывать руки и причитать. Фидель станет рассказывать всему миру о том, как страстно ему хочется помочь Соединенным Штатам, и сожалеть, что у него связаны руки. А как только выключат телекамеры, он будет кататься от смеха, — усмехнулся Жискар.

— Джентльмены, вы возвращаете мне веру в человечество. И в себя. Что ж, Гавана так Гавана. В девять часов начнется наше очередное телешоу. Как и в прошлый раз, мы покажем телезрителям подготовку моста к взрыву. Петере поведет машину. Со взрывчаткой работали Бартлет и Боярд, теперь очередь Рестона и Харрисона, — улыбнулся Брэнсон. — Они считают себя лучше других, ну что ж, пусть и покажут, на что способны. Напомните им, чтобы захватили с собой портативные рации. Кстати, Крайслер, мне надоело все время бегать в президентский автобус. Я хочу в любой момент иметь возможность позвонить. Мне нужна прямая связь с Хегенбахом и компанией. Ты можешь это устроить?

— Да, но в этом случае мне придется действовать через местную телефонную станцию.

— Ну и что? Скажи им, что линия должна быть все время свободна. Я хочу, чтобы все было готово к началу телепередачи. А обеспечить связь по радиотелефону с одним из наших вертолетов можно?

— Нет ничего проще. Достаточно нажать на кнопку. А зачем это нужно?

— В свое время увидишь.

Стояло чудесное утро. На безоблачном небе сияло солнце. Весь мир казался веселым и радостным, и даже зловещая крепость Алькатрац выглядела не слишком мрачно. Но почти, как днем раньше, с запада на мост надвигался плотный туман.

Ревсон сидел на своем месте в автобусе, прикрыв рот рукой, чтобы не было видно, как шевелятся его губы.

— Убери громкость, поднеси рацию к уху, — приказал Хегенбах.

— Не могу этого сделать. Мои голова и плечи хорошо видны в окно. Попробую на несколько секунд наклониться. Говорите побыстрее!

Перевернутый фотоаппарат лежал у Пола на коленях. В донышке футляра виднелся передатчик. Ревсон уменьшил громкость и низко наклонил голову. Через несколько секунд он выпрямился и осторожно огляделся. Никто не обратил на него внимания. Тогда он прибавил громкость.

— Ну что? — послышался снова голос Хегенбаха. — Тебя это не удивляет?

— Не очень. Вы собираетесь сказать ему об этом?

— Помни: ты подашь сигнал, только когда закончишь дело.

— Я запомнил. Как насчет CBU?

— Эксперты не в восторге от твоей просьбы.

— В таком случае используйте всего несколько штук, а остальное компенсируйте газовыми бомбами. Вы поддерживаете связь с людьми на вершине башни?

— Да, поддерживаем. Там у нас Кармоди и Роджерс.

— Пусть будут повнимательнее. Если придется кого-нибудь нейтрализовать, нужно сделать это так, чтобы снизу не было видно. Пленников следует спустить в нижнюю часть башни.

— Зачем тебе это нужно?

— Не могу долго разговаривать, я тут как на ладони. Адмирал с вами?

Хегенбах с трудом удержался от новых вопросов. Ньюсон взял трубку.

— Сэр, у вас есть небольшие суда, которые могут передвигаться без лишнего шума?

— Вы имеете в виду суда с электродвигателем?

— Это было бы идеально.

— Сколько угодно.

— Не может ли такое суденышко подойти к Южной башне, как только нас накроет туман?

— Считайте, что уже сделано.

— Со спасательным кругом и веревками?

— Нет проблем.

— Спасибо, сэр. Дайте мне, пожалуйста, мистера Хегенбаха.

— Слушаю. Все секретничаешь?

— Да, сэр. Лазер готов к работе? Хорошо. Пусть его нацелят на винт вертолета, того, что стоит подальше от вас. Нужно, чтобы лазер смог попасть в него даже сквозь плотный туман.

— Зачем, черт возьми?

— Кто-то идет.

Ревсон огляделся. Поблизости никого не было, просто он не желал препираться с Хегенбахом. Пол вложил фотоаппарат в футляр, повесил его на плечо и вышел из автобуса.

— Есть небольшая проблема, сэр, — Крайслер протянул Брэнсону портативную рацию.

— Говорит Рестон! Вышел из строя лифт. Десятью минутами раньше Рестон и Харрисон отправились к Южной башне.

— Черт бы его побрал! Минутку! — Брэнсон посмотрел на часы — они показывали без четверти девять. Телерепортаж с моста был назначен на девять ноль-ноль. Питер прошел в третий автобус, где Крайслер уже организовал ему прямую связь с берегом, и взял трубку.

— Говорит Брэнсон.

— Это Хендрикс. Я все знаю. Только что закончил беседовать с бригадой, обслуживающей мост. Они сказали, что ночью в южной башне вышел из строя рубильник, регулирующий подачу энергии для лифтов.

— Почему его до сих пор не починили?

— Его ремонтируют уже три часа.

— А сколько еще...

— Полчаса. Может быть, час. Они не могут точно сказать.

— Сообщите мне, когда его починят, — велел Брэнсон Хегенбаху, положил трубку и продолжил разговор по рации. — Ничего не поделаешь, придется подниматься по лестнице. Лифт все еще чинят.

— Как? До самого верху? — спросил Рестон после паузы.

— До верху. Это все же не Эверест. Отправляйтесь прямо сейчас. И вообще, у вас же есть инструкция.

Отложив рацию, Брэнсон заметил, обращаясь к Жискару:

— Лично я им сейчас не завидую. Полагаете, это очередной удар в психологической войне?

— Может быть. Впрочем, после такой ночи...

О'Хара стоял у западного ограждения моста. К нему подошел Ревсон.

— Насколько герметично закрывается задняя дверь «скорой помощи»?

Доктора давно перестали удивлять вопросы Ревсона, и все же он спросил:

— Зачем вам это нужно?

— Может ли кислород просочиться из машины наружу? Что вы скажете?

— Не знаю. У нас, конечно, есть кислородные подушки, не говоря уже о кислороде в реанимационном оборудовании.

— Он может вам понадобиться. Вы когда-нибудь слышали о CBU-55s? Это сокращенное название кассетных бомб, их еще называют бомбами удушающего действия.

О'Хара отрицательно покачал головой.

— Возможно, через несколько часов они у нас здесь будут. Это новейшее оружие. Бомбы поглощают кислород из воздуха и не оставляют следов на жертвах.

— Что ж, вам виднее. Это выше моего понимания.

— Жаль, что нельзя расспросить тех, кого они погубили в городе Хуан Лок. Камбоджийское правительство часто использовало эти бомбы в Юго-Восточной Азии. К сожалению, должен признать, что бомбы им поставляла наша страна.

— Это секретная информация?

— Нет. В свое время Ханой поднял много шума по этому поводу.

— Собираетесь применить здесь эти бомбы?

— Да. Я пытался добиться ослабления их действия, просил начальство обратиться за помощью к специалистам.

— И они смогут это сделать?

— Не очень на это рассчитываю.

— И кто же решил использовать эти бомбы? Вы?

Ревсон кивнул.

— Вы, Ревсон, на редкость хладнокровный негодяй! Вам не приходило в голову, что могут пострадать невинные люди? Они же погибнут!

— Я давно говорю: прежде чем допускать врачей к практической деятельности, нужно их проверять на сообразительность. Невинные не пострадают, ибо они в это время будут сидеть в своих автобусах. Станет жарко, они включат кондиционеры. А это значит, что все двери будут закрыты и внутри начнет циркулировать чистый воздух. Как только увидите, что на мост сбросили дымовую шашку, бегите в укрытие.

Ревсон покинул доктора и подошел к Графтону.

— Можно с вами поговорить?

Журналист нерешительно посмотрел на Пола, но последовал за ним.

Когда они отошли подальше, туда, где их не могли подслушать, Ревсон замедлил шаг.

— Нам обязательно разговаривать на ходу? — спросил Графтон.

— В этом конкретном случае, да. Мы с вами не были представлены друг другу. Я знаю, что вы Графтон из «Ассошиэйтед пресс», старший из всех журналистов, сопровождающих президента.

— Если хотите мне польстить, то да. А вы — Ревсон, дегустатор при королевских особах.

— Это мое хобби.

— А у вас есть другая специальность? Нет, нет, ничего не говорите, — Графтон оценивающе посмотрел на Пола холодными серыми глазами, — Да, конечно. Вы из Федерального Бюро Расследовании.

— Рад, что мне не нужно вас в этом убеждать.

— Если воздействие этих ваших CBU-55s не уменьшат, как вы рассчитываете, то у местных похоронных бюро очень скоро работы будет невпроворот, — заметил, обращаясь к Ревсону, генерал Картленд.

— Вы готовы пустить в дело пистолет с цианистым калием?

— Да.

За несколько минут до девяти Брэнсон приказал своим людям рассадить участников предстоящей телепередачи. Сам он был спокоен и уверен в себе. Единственным отличием в его поведении стала вежливость, которую Питер теперь проявлял по отношению к президенту. В девять ноль-ноль включили телекамеры.

Ровно в девять Рестон и Харрисон наконец добрались до вершины последнего пролета лестницы. Ноги болели, по лицам струился пот.

— Вы, должно быть, притомились, джентльмены! — приветствовал их Роджерс, направив на приспешников Брэнсона пистолет с глушителем.

— Хорошо бы побыстрее закончить передачу, мистер Брэнсон! Туман уже поднялся до уровня моста, — обратился к Питеру Жискар.

Брэнсон кивнул и продолжал говорить в микрофон.

— Дорогие телезрители, я уверен, что вы, как и все присутствовавшие, будете рады узнать — правительство уступило нашим разумным требованиям. Однако, пока я и мои товарищи не получим окончательного подтверждения того, что деньги переведены, будем продолжать подготовку моста к взрыву. Надеюсь, вам будет интересно понаблюдать за этой работой. Хочу также сообщить, что в одиннадцать часов утра и в час дня состоятся повторные представления. Я от души советую вам их посмотреть. Скорее всего, вы никогда больше не увидите ничего подобного.

Как и в прошлый раз, вы сможете наблюдать, как электромобиль с взрывчаткой и необходимым оборудованием направляется к Южной башне. Теперь мы попросим оператора крупным планом показать моих коллег на вершине башни.

Телезрители отчетливо увидели верхнюю часть башни, но без каких бы то ни было признаков жизни. Прошла минута, но наверху так никто и не появился.

— Произошла небольшая задержка. Прошу не расходиться, — улыбнулся Брэнсон, уверенный, что ни один из миллионов зрителей не отойдет от экрана.

Питер извинился перед телезрителями, закрыл микрофон рукой и взял телефонную трубку.

— Говорит Хендрикс. Лифт работает.

— Лучше скажите мне, сколько времени требуется, чтобы пешком подняться на вершину башни?

— Хотите сказать, что ваши люди пытаются это сделать? Они сумасшедшие! И вы сумасшедший, если послали их!

— У них есть инструкция.

— Какая инструкция?

— Копия с оригинала.

— В таком случае ваши люди еще долго будут там блуждать, быть может, даже несколько дней. Дело в том, что лет двадцать тому назад некоторые внутренние помещения перестроили.

Брэнсон положил трубку. Все еще прикрывая рукой микрофон, он обратился к Жискару:

— Лифт заработал. Пусть Бартлет и Боярд отправляются наверх. Напомни им, чтобы не забыли про груз, — и он снова заговорил в микрофон. — Прошу прощения у телезрителей. Небольшая задержка.

Последующие десять минут зрители наслаждались панорамой залива, видами моста и берега. Время от времени Брэнсон что-то комментировал.

— Дайте, пожалуйста, снова Южную башню, — попросил он операторов по истечении десяти минут.

Бартлет и Боярд приветствовали телезрителей с вершины башни. Потом вместе с Петерсом они выполнили ту же работу, что и днем раньше, но теперь им удалось сделать ее гораздо быстрее. Закончив, Бартлет и Боярд помахали зрителям и направились к лифту.

— Ничего не скажешь, вы мастера своего дела, — похвалил верхолазов Брэнсона Роджерс, направляя на них пистолет с глушителем. — Какая жалость! Нам опять придется вытаскивать ваши дурацкие детонаторы!

Брэнсон уже заканчивал свое шоу, когда зазвонил стоявший рядом с ним телефон. Он взял трубку.

— Это Хегенбах. Сожалею, что приходится вас прерывать, но мы собираемся показать свое собственное маленькое шоу. Сейчас мы вас отключим, и телезрители увидят нас по тому же каналу. Возможно, вам также будет любопытно взглянуть.

На экране крупным планом появился Хегенбах. Жителям Сан-Франциско не нужно было объяснять, что перед ними уроженец Пресидио.

— Судя по всему, мы пока не можем помешать этому преступнику Брэнсону добиться поставленных целей. Однако некоторые события указывают на то, что ему рано радоваться. Я передаю слово вице-президенту Соединенных Штатов, господину Ричардсу.

С микрофоном в руках Ричардc выглядел очень импозантно. Вице-президенту, от природы общительному человеку, прирожденному оратору с хорошей дикцией, сам Бог велел вести конференции и избирательные кампании. За долгие годы своей политической деятельности он провел их великое множество и настолько отточил свое мастерство, что мог держать аудиторию в напряжении, даже просто читая задом наперед алфавит. Однако этим утром ему пришлось обо всем этом забыть — теперь было не время для оживленного общения и риторики. Сейчас вице-президент находился в самом эпицентре национальной трагедии, потому выглядел суровым и притихшим, говорил коротко и только по делу.

— К сожалению, то, что вы сейчас услышали, правда. И сколь бы ужасной и унизительной не была сложившаяся ситуация, не может быть и речи о том, чтобы подвергнуть опасности жизнь президента, его почетных гостей и очернить доброе имя Америки. Мы уступаем шантажу. Этот преступник Брэнсон сможет уехать с немыслимой суммой денег, и все же мне хотелось бы, чтобы он меня внимательно выслушал. Сегодня утром я получил некую информацию, достоверность которой вскоре смогу доказать. Суть этой информации в том, что преступной карьере Брэнсона скоро придет конец. Скоро, совсем скоро этот человек останется без друзей, в полном одиночестве, и ему будет не к кому обратиться за помощью. Уверен, пройдет совсем немного времени, и никто не протянет ему руки. Я также уверен, что первыми отвернутся от Брэнсона члены его собственной преступной группы, которые ошибочно считали своего лидера человеком чести, человеком, на которого можно положиться, — на какой-то момент Ричардc опять вспомнил о риторике. — Его люди сбросят своего кумира с пьедестала, и это так же верно, как то, что он, образно выражаясь, намеревался нанести им удар в спину.

Несколько человек из команды Брэнсона озадаченно посмотрели на своего начальника. Они явно не понимали" о чем идет речь. Ревсон и О'Хара удивленно переглянулись. И только Брэнсон остался спокоен. Он непринужденно сидел, откинувшись на спинку стула, с презрительной улыбкой на губах.

— Как я уже говорил, у нас имеется информация из надежного источника. Меня не раз обвиняли в том, что я излишне сдержанно высказываюсь по поводу сложившейся ситуации, но другого выхода не существовало. Я не мог говорить о том, в чем не был уверен. Теперь у меня есть надежное доказательство достоверности полученной информации.

Дорогие телезрители всего мира! Сейчас я представлю вам человека, который вплоть до сегодняшнего утра был заместителем Брэнсона, его надежной опорой. Перед вами мистер Йохан ван Эффен.

На экране показали группу из пяти человек, расположившихся на расставленных в ряд стульях. В центре сидел ван Эффен и непринужденно беседовал со своими соседями. Лица людей не показали крупным планом, и понять, находится ли ван Эффен под действием наркотиков, заставляющих его говорить без умолку, или нет, не представлялось возможным. По просьбе Хегенбаха опытный психиатр, состоящий на службе в полиции, провел около трех часов в беседе с необычным пациентом.

— Я представлю присутствующих. Слева направо: адмирал Ньюсон, командующий военно-морскими силами Западного побережья, начальник полиции Сан-Франциско Хендрикс, мистер ван Эффен, глава ФБР мистер Хегенбах, генерал Картер, командующий сухопутными силами Западного побережья. Осмелюсь предположить, что мистер ван Эффен за всю свою жизнь ни разу не находился в столь законопослушной компании.

От непринужденности Брэнсона не осталось и следа. Наклонившись вперед, он напряженно всматривался в экран. По лицу Питера было видно, что тот не верит своим глазам.

Вице-президент продолжил свой рассказ.

— Мистер ван Эффен перешел на нашу сторону сегодня рано утром. Для столь важного поступка у него есть очень серьезные основания. Он покинул свою команду потому, что еще сравнительно молод и хотел бы еще пожить. Кстати, будучи в настоящий момент главой государства, я гарантировал ему неприкосновенность. Ван Эффена не будут преследовать представители закона. Информация, которую нам сообщил бывший заместитель Брэнсона, поистине бесценна. Она касается не только нынешнего дела, но и восьми ограблений, в которых он принимал участие под руководством Брэнсона в течение последних трех лет.

Однако я уклонился от темы. Мистер ван Эффен покинул Брэнсона, потому что опасался за свою жизнь. Он сделал это после того, как его руководитель предложил ему разделить всю добычу пополам. Предполагалось, что все остальные члены команды могут убираться ко все чертям, видимо в тюрьму. Ван Эффен, который свято верит в честность своих «коллег», не мог прямо отказаться от предложения Брэнсона — тогда его ждал бы удар ножом в спину. Поэтому мистер ван Эффен счел необходимым сообщить другим членам команды о том, что их обманывают. Он говорит, что ему удалось убедить четверых своих товарищей покинуть Брэнсона, и мы ждем их в самое ближайшее время. Как только эти люди прибудут, они предстанут перед вами на экране. Советую всем телезрителям не уходить далеко от своих телевизоров.

— Просто потрясающе! Вот как надо вносить раскол в ряды противника! Как же Брэнсон справится со всем этим? Как теперь его люди смогут ему доверять? Это ваша идея, Ревсон? — спросил доктор.

— К сожалению, не моя. Я не настолько ловок и хитер. Тут чувствуется рука Хегенбаха.

— Никогда бы не подумал, что ван Эффен...

— Он тут ни при чем. Хегенбах не показывает бывшего заместителя Брэнсона крупным планом, иначе все увидели бы, что ван Эффен напичкан наркотиками.

— Напичкан наркотиками? Но он же предал...

— Ван Эффен и не думал никого предавать. Я отравил его газом и опустил... в проходившую мимо подлодку.

— Ну конечно! Совершенно случайно здесь оказалась подлодка! — О'Хара посмотрел на Ревсона взглядом психиатра, сознающего, что пациент неизлечим.

— Дорогой доктор! Да вы, кажется, мне не верите!

— Ну конечно, друг мой!

— Похоже, вы просто устали. И снова говорите с британским акцентом, — Пол похлопал по своему фотоаппарату. — Если бы не подлодка, как бы я, по-вашему, обзавелся новенькой рацией? Да еще посреди ночи?

О'Хара смотрел на Пола, не зная, что и думать.

— А остальные четверо перебежчиков? Их тоже забрала подлодка? — с трудом выговорил он.

— О нет! Их просто похитили в минувшие полчаса.

Доктор все так же внимательно смотрел на Ревсона.

На станции слежения на горе Темелпе Паркер, до недавнего времени правая рука Жискара, оторвался от экрана телевизора.

— Нас предали!

Судя по тишине, наступившей после этого замечания, товарищи были с ним совершенно согласны.

Ричардс изо всех сил старался сделать вид, что происходящее не доставляет ему ни малейшего удовольствия.

— Как вы видите, Брэнсон, поднимается туман. Скоро вы не сможете различить экран. Придется на некоторое время прервать нашу передачу. Не думаю, что это надолго. Когда туман рассеется, мы покажем еще четверых ваших подручных. И на прощание одно замечание. Деньги вам гарантированы, но берегитесь: насколько я знаю, чтобы перекрыть взлетно-посадочные полосы в аэропорту Гаваны, требуется всего шесть минут.

Брэнсон встал и с непроницаемым лицом направился к своему автобусу. Жискар последовал за ним. Питер обратил внимание на то, как смотрят на него его люди. Одни — озадаченно, другие — задумчиво, третьи вообще отводят глаза. В автобусе Жискар прошел к бару и принес две рюмки шотландского виски.

— Я не люблю пить с утра.

Брэнсон одним глотком осушил свою рюмку, что было для него совершенно не характерно.

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — спросил он Жискара.

— Я работаю с вами одиннадцать лет и благодаря этому у меня семизначный счет в банке. Поэтому лично я чувствую себя хорошо. Думаю, перед нами разыграли комедию. Однако все это очень серьезно. За исключением меня, Джонни и ван Эффена, ни один из наших людей не знает вас больше года. Да, я забыл Крайслера. Но остальные... Вы видели их лица, когда мы шли сюда?

Брэнсон кивнул.

— Они просто не знают, что и думать. Можно ли их в этом винить?

— Нет. Можно ли винить ван Эффена?

— Я поверю в его предательство, только если Земля перестанет вращаться. Он вас не предавал. Обратите внимание, его не показывали крупным планом, у него не брали интервью, — уверенно заявил Жискар.

В этот момент в дверях появился Крайслер.

— Заходи, заходи! — пригласил его Брэнсон. — Ты что-то невесел.

— Что ж тут веселого! Я слышал слова Жискара. Ван Эффена показали издали потому, что накачали наркотиками. Уверен, ван Эффен все им рассказал, находясь в невменяемом состоянии. Он сам не знал, что говорит. Предал ли нас ван Эффен? Ни в коем случае. Меня беспокоит другое. Бартлет и Боярд уже давно должны были вернуться. Но они так и не появились на башне. И вряд ли появятся. Я знаю, кто будут эти четверо новых «предателей».

— Это не предательство, — заметил Брэнсон, — а насилие и наркотики. Никто в этом не сомневается. Мне сейчас непонятно только одно: каким образом ван Эффен покинул мост?

— Один Бог знает! В то время меня здесь не было. Это ведь могло случиться, когда выключали свет, не так ли? — предположил Жискар.

— В обоих случаях во время отключения энергии мы были вместе, — ответил ррэнсон. — А что ты думаешь, Крайслер?

— Ничего нового, сэр. Думаю, в наших рядах есть предатель, — молодой человек задумчиво посмотрел на поднимающийся над мостом туман. — Нет, мне определенно разонравился этот мост!

Кармоди удалил последние детонаторы из второй порции взрывчатки и подошел к стоявшему на вершине башни Роджерсу.

— Генерала Картера, пожалуйста! — попросил он, включив портативную рацию.

Через несколько секунд генерал взял трубку.

— Мы все сделали. Прикажете перейти на другую сторону башни? Если не ошибаюсь, в одиннадцать часов Брэнсон обещал публике очередное телешоу. На этот раз они займутся западным тросом, мы же снова выполним роль принимающей стороны.

— Разумно, хотя не думаю, что Брэнсон рискнет послать новых людей в Южную башню.

— А что, четверо наших знакомых уже добрались до берега?

— Да, они сейчас рядом со мной. Жаль, что у вас нет телевизора. Будет занятное шоу.

— Ну ничего, посмотрим повтор. Нам пора идти, сэр. Туман быстро рассеивается.

Туман и в самом деле через пять минут рассеялся, и Золотые ворота опять были залиты солнечным светом. Брэнсон задумчиво шагал взад-вперед по небольшому участку моста. Он остановился, заметив, что к нему приближается Крайслер.

— Звонил Хегенбах. Он предложил через пару минут включить телевизор.

Брэнсон кивнул.

— Включим, Мы знаем, чего ожидать.

На этот раз церемониймейстером был Хегенбах. Так же, как и вице-президент, он не готовил заранее свою речь, но, тем не менее, достаточно внятно изложил суть дела.

— Похоже, преступная империя Брэнсона начала трещать по швам. Вице-президент обещал, дорогие телезрители, что вы увидите еще несколько бывших приспешников Брэнсона. Ван Эффен сообщил, что тонущий корабль собираются покинуть еще четверо его товарищей. Как вы сами сейчас убедитесь, эти люди и в самом деле покинули своего лидера.

Оператор показал стол, за которым с рюмками в руках сидели четверо мужчин. На столе стояла бутылка. Сказать, что лица собравшихся лучились весельем, нельзя было, но в подобных обстоятельствах этого никто не ожидал.

И снова послышался голос Хегенбаха.

— Итак, леди и джентльмены, они перед вами. Я назову их: слева направо — господа Рестон, Харрисон, Бартлет и Боярд. Кстати, еще один приближенный Брэнсона сейчас находится в больнице с проломленным черепом. Трудно сказать, что будет с ним дальше. Благодарю за внимание.

Камера уже начала «отворачиваться» от Хегенбаха, когда к нему подошел полицейский.

— Вас к телефону, сэр. Это гора Темелпе. Через десять секунд Хегенбах находился уже в автобусе центра связи и внимательно слушал. Закончив разговор, он положил трубку и посмотрел на Хендрикса, Ньюсона и Картера.

— Сколько времени потребуется, чтобы поднять в воздух два вертолета, один с телевизионщиками, второй с вооруженными полицейскими?

— Десять минут. Максимум двенадцать, — ответилКартер.

— Нам приходится выдерживать все новые и новые атаки в психологической войне. Власти неуклонно подрывают доверие тех, кто еще остается в наших рядах. И с этим ничего нельзя поделать. Ответный удар ничего не изменит. Противники используют ваши же методы и успешно проводят свои телешоу, — вздохнул Жискар.

— Да, конечно, — ответил Брэнсон. Казалось, происходящее его не слишком беспокоит. Увиденное ничуть не удивило Питера. — Нужно признать, это у них неплохо получилось, — он посмотрел на Жискара и Крайслера. — Что ж, джентльмены, я принял решение, но мне хотелось бы знать, что вы думаете.

Жискар и Крайслер переглянулись. Они не привыкли к тому, что Брэнсон интересуется чужим мнением.

— Мы держим здесь заложников, — начал Крайслер, — но у меня такое впечатление, что это я вроде заложника. У меня нет свободы передвижения.

— Но мы можем воспользоваться президентским «боингом», — возразил Жискар. — А в нем — лучшая в мире система связи.

— Значит, нам нужно подготовиться на тот случай, если придется срочно покидать мост. С этим я согласен. Но наши враги должны за все заплатить. Чтобы показать им, что я держу слово, обещаю взорвать этот проклятый мост. Кажется, пора прикрепить два оставшихся комплекта взрывчатки к тросу на Северной башне.

— Не стоит, — возразил Жискар. — Тогда у нас будет еще два предателя поневоле.

— В таком случае прикрепим их к тросу прямо здесь, в самой нижней точке, между вертолетами. Должно хватить.

Через полчаса после того, как две порции взрывчатки были прикреплены к западному тросу, к Брэнсону подошел Крайслер.

— Только что звонил Хегенбах. Передал, что через две минуты начнется любопытная передача. Шеф полиции собирается позвонить вам через пять минут после ее окончания. Он еще сказал, что с Восточного побережья поступили два интересных сообщения.

— Хотел бы я знать, что на сей раз замышляет эта старая лиса! — Брэнсон снова занял свое место перед телевизором. И сразу же вокруг него стала рассаживаться остальная публика.

Сначала на экране появилось нечто, похожее на огромный мяч для гольфа, — это был один из радаров на горе Темелпе. Потом крупным планом показали группу вооруженных автоматами полицейских, около десяти человек. Впереди них с микрофоном в руке стоял Хендрикс. Начальник полиции направился к открытой двери, из которой появились пять человек с поднятыми руками. Первый из пяти остановился примерно в трех футах от Хендрикса.

— Вы Паркер?

— Да.

— А я Хендрикс, начальник полиции Сан-Франциско. Вы решили сдаться добровольно?

— Да.

— Почему?

— Не хотим, чтобы нас застрелили полицейские. И получить нож в спину от этого негодяя Брэнеона не хочется.

— Вы арестованы. Проходите в машину, — Хендрикс несколько секунд наблюдал, как эти пятеро идут, и снова заговорил в микрофон. — Боюсь, я не такой блестящий оратор, как вице-президент или директор ФБР, мне с ними не тягаться. Только скромно замечу, что десять человек уже отвернулись от Брэнсона, — не так уж мало для одного утра, которое еще не кончилось. Ближайшая наша передача состоится не раньше чем через час.

Ревсон встал и огляделся. Он заметил стоявших поблизости Картленда и Графтона. Заложники и журналисты начали медленно расходиться по своим автобусам. Первые, вероятно, захотели утолить жажду, а последние решили поскорее перезарядить фотоаппараты и приняться за очередные депеши. Да и вообще, гораздо приятнее сидеть в автобусе с кондиционером, чем гулять по жаре.

— Господи, какие же они идиоты! Ну почему позволили так легко себя провести? — воскликнул Жискар.

— Потому что вас не было рядом, — устало заметил Брэнсон.

— Но они могли позвонить мне, вам!

— Что толку говорить об этом! Я их не виню.

— А вы не думаете, мистер Брэнсон, что когда получите деньги, власти могут потребовать всю сумму или большую ее часть за то, чтобы освободить наших людей? Они же понимают, что вы не бросите своих товарищей в беде.

— Я не стану заключать никаких сделок с властями. Понимаю, это усложнит дело, но всё равно не стану. А сейчас лучше пойду узнаю, чего же хочет наш друг Хегенбах, — и Питер в задумчивости направился к своему автобусу.

Мак, дежуривший в президентском автобусе, подождал, пока все именитые пассажиры займут свои места, затем запер дверь и положил ключ в карман. Автомат висел у него на плече. Повернувшись, он увидел менее чем в трех футах от себя направленный на него маленький пистолет Картленда.

— Лучше не дергайтесь, — предупредил генерал. — Попробуете взяться за автомат — вам конец, — голос Картленда был очень спокоен и потому звучал особенно убедительно. — Джентльмены, я призываю вас засвидетельствовать...

— Что? Вы думаете испугать меня этой игрушкой? Даже если вы в меня попадете, я все равно разнесу вас на куски!

— Призываю вас в свидетели, — продолжал генерал. — Я предупреждаю этого человека о том, что мой пистолет заряжен пулями с цианистым калием. Достаточно лишь оцарапать кожу, и пострадавший, ничего не почувствовав, умрет, причем раньше, чем коснется пола.

— У меня на родине он уже был бы мертв, — заметил король.

Все люди Брэнсона, за исключением Джонни, были не лишены сообразительности. Во всяком случае Мака, уж точно, никто глупым назвать не мог. Он отдал генералу свой автомат. Картленд отвел пленника в умывальную комнатку и закрыл дверь на ключ.

— И что же дальше? — спросил президент.

— Через пару минут на мосту должны разыграться некие малоприятные события с применением насилия. Не хочу подвергать риску никого из вас, тем более что наше затянувшееся приключение подходит к концу. Все, что от нас требуется, — это оставаться за плотно закрытыми и запертыми дверями. Наши друзья собираются использовать на мосту новейшее оружие — бомби, выкачивающие кислород из атмосферы. Так что находиться снаружи сейчас смертельно опасно. Если Брэнсон поймет, к чему идет дело, то может попытаться застрелить некоторых из нас. Однако, пока двери заперты, мы в безопасности, ведь стекла у нас пуленепробиваемые. В них можно целый день стрелять и все без толку. К тому же, у нас теперь есть оружие — пистолет и автомат, хотя, думаю, что они нам не понадобятся. Я вовсе не хочу устраивать перестрелку, вроде той, что случилась в ковбойском городке Тумстон, в его знаменитом трактире «О'кей Кораль». Вообще, должен сказать, что если нас даже затолкнут в вертолет, он все равно не взлетит.

— Интересно, откуда вы все это знаете? — удивился президент.

— Из одного хорошо информированного источника. От человека, который снабдил меня этим пистолетом. От Ревсона.

— От Ревсона? Кто это такой? Я его не знаю.

— Скоро узнаете. Со временем он сменит Хегенбаха на посту директора ФБР.

— Я всегда говорил, что мне никто ничего не рассказывает, — пожаловался президент.

Ревсон был далеко не так словоохотлив и совершенно не склонен к объяснениям. Как только ничего не подозревающий Петерс запер дверь, он нанес ему ощутимый удар позади правого уха. Отобрав у часового ключ и автомат, Пол усадил его на сиденье водителя и достал рацию.

— Говорит Ревсон.

— Это Хендрикс.

— Вы готовы?

— Хегенбах все еще разговаривает по телефону с Брэнсоном.

— Дайте мне знать, когда он закончит.

— Значит, деньги уже в Европе? Прекрасно. Но я должен знать кодовое слово или фразу.

— Оно известно и вполне подходит к ситуации. Ваш пароль — «Вдали от берегов», — сухо сообщил Хегенбах.

Брэнсон позволил себе улыбнуться.

Ревсон снова услышал из динамика голос Хендрикса.

— Они закончили.

— Значит, у Хегенбаха все?

— Все.

— Приступайте.

Ревсон не стал прятать рацию на место, а сунул ее в карман. Он снял с плеча фотоаппарат и положил его на пол, потом отомкнул дверь, оставив ключ в замке, осторожно приоткрыл дверцу и выглянул. Первая шашка задымилась в двухстах ярдах от автобусов как раз в тот момент, когда Брэнсон закончил разговор и вышел на мост, вторая — ярдов на двадцать поближе. Несколько секунд Питер Брэнсон, словно загипнотизированный, стоял на месте. Ревсон увидел, что О'Хара, напротив, бегом бросился к своей машине, забрался внутрь и захлопнул за собой дверь. Пол догадался, что водитель уже на месте.

Наконец Брэнсон вышел из оцепенения, бросился в свой автобус, схватил телефонную трубку и закричал:

— Хегенбах! Хендрикс! — он совершенно забыл о том, что Хендрикс пять минут назад был на горе Темелпе и при всем желании не мог за это время вернуться к Золотым воротам.

— Говорит Хегенбах.

— Чего, черт возьми, вы добиваетесь?

— Я ничего не добиваюсь, — невозмутимо ответил Хегенбах.

Плотные клубы дыма были уже в сотне ярдов от автобусов.

— Я немедленно отправляюсь в президентский автобус, — прокричал Брэнсон. — : Вы понимаете, что это значит! — он бросил трубку и схватил пистолет. — Жискару прикажи людям приготовиться к атаке с юга. Должно быть, власти сошли с ума!

С заднего сиденья поднялись Джонсон и Брэдли, но Брэнсон их остановил.

— Я не могу вас потерять. Только не сейчас. Оставайтесь здесь. Дело за вами, Жискар. Скажите людям, чтобы заняли позицию, потом возвращайтесь сюда и расскажите Хегенбаху, чем я занимаюсь.

Жискар озабоченно посмотрел на своего шефа. Таким он его еще не видел — взволнованный, со сбивчивой речью, с блуждающим взором, Питер Брэнсон был не похож сам на себя. Однако Жискар не осуждал Питера — он помнил, что первые сутки его самого здесь не было.

К тому времени, как Брэнсон снова выскочил на мост, там задымились еще две шашки. Темные клубы густого дыма уже скрыли из вида Южную башню и теперь стелились не более чем в пятидесяти ярдах от автобусов. Брэнсон бегом бросился к заложникам, схватился за ручку дверцы водителя и попытался ее открыть. Дверца не поддалась.

Задымила новая шашка, на этот раз совсем близко от третьего автобуса. Брэнсон застучал в стекло рукояткой пистолета, потом заглянул в окно. На месте водителя, там, где должен был сидеть Мак, он никого не увидел. Неожиданно в поле зрения Питера появился генерал Картленд, и тут же в десяти ярдах от автобуса задымила очередная шашка.

Брэнсон закричал, совершенно забыв о том, что автобус звуконепроницаем. Он жестом показал на сиденье водителя. Картленд пожал плечами. Брэнсон четырежды выстрелил по замку и снова подергал ручку. Однако подобные атаки президентскому автобусу не могли повредить. Впрочем, это было совсем не плохо для Брэнсона — генерал держал за спиной пистолет с пулями, отравленными цианистым калием.

Очередная дымовая шашка упала на мост рядом с Брэнсоном, и через несколько секунд его окутали клубы плотного, едкого дыма. Брэнсон еще два раза выстрелил по замку и снова подергал ручку.

Ревсон вынул ключ из замка, спрыгнул на мост, закрыл дверь и запер ее снаружи, а ключ оставил в замке. И тут же рядом с ним упала дымовая шашка.

Отвратительный дым забивал нос и горло, но был не способен вывести человека из строя. Брэнсон ощупью продвигался вдоль президентского автобуса, пока не добрался до своего. Открыв дверь, он быстро захлопнул ее за собой. Внутри автобуса воздух был чист, там горел свет. Кондиционер исправно функционировал. Жискар разговаривал по телефону.

Брэнсону удалось сдержать кашель.

— Не смог войти в президентский автобус. Дверь заперта, Мака нигде не видно. Вы что-нибудь узнали?

— Я разговаривал с Хегенбахом. Он утверждает, что ему ничего не известно и что послал за вице-президентом. Не знаю, верить ему или нет.

Брэнсон выхватил у своего заместителя телефонную трубку, ив этот момент в ней послышался голос Ричардса.

— Это Жискар?

— Нет, это Брэнсон.

— Нет никакой атаки. И не будет. Вы что думаете, мы тут все сумасшедшие? У вас в руках семеро заложников и оружие. Это армия, а точнее, Картер, вот кто сошел с ума! Бог знает, чего он добивается. Генерал отказывается говорить по телефону. Я послал адмирала Ньюсона остановить его. Либо Картера остановят, либо его карьере придет конец.

В автобусе центра связи Ричардc повернулся к Хегенбаху.

— Ну и как у меня получилось?

Впервые за все время общения с Ричардсом Хегенбах позволил себе выразить одобрение его поступку.

— Вы не тем занимаетесь, господин вице-президент. Нам с вами следовало бы работать вместе. Вы хитры и изворотливы, прямо как я!

— Вы ему верите? — спросил Питера Жискар.

— Один Бог знает, можно ли ему верить! Однако то, что он говорит, не лишено смысла. И логично. Оставайтесь здесь и держите дверь закрытой.

Брэнсон спрыгнул на мост. Дым был уже не таким густым, но все еще довольно плотным, от него слезились глаза и начинался кашель.. Сделав три шага, Питер различил неясные очертания какой-то фигуры.

— Кто здесь?

— Крайслер.

Молодой человек зашелся от кашля.

— Черт возьми, да что же тут происходит? — спросил он Питера.

— Кто его знает. Если верить Ричардсу, то ничего. Ты что-нибудь заметил, нас будут атаковать?

— Что тут заметишь, ничего ведь не видно. И не слышно.

В этот момент раздалось около дюжины щелчков.

— Это не дымовые шашки, — заметил Крайслер.

Через несколько секунд стало ясно: это и не дымовые шашки. Брэнсон и Крайслер начали задыхаться. Им не хватало кислорода. Питер первым понял, что происходит. Он задержал дыхание, схватил Крайслера за руку и потащил его в свой автобус. Через несколько секунд они очутились внутри него и поспешно закрыли за собой дверь. Крайслер без чувств рухнул на пол. Брэнсон едва держался на ногах.

— Ради Бога, скажите, что... — обратился к Питеру Жискар.

— Включите кондиционер на максимум, — с трудом выговорил Брэнсон. — Они применили CBU.

В отличие от О'Хары, Жискар знал, что это такое.

— Что, удушающие бомбы?

— Это уже не шутка.

Генерал Картленд, державший в руках автомат Мака, шутить тоже не собирался. Он отомкнул умывальную комнатку. Мак бросил на него затравленный взгляд, однако приставленный к его животу автомат мешал ему как-то иначе выразить свои чувства.

— Разрешите представиться — председатель комитета начальников штабов. В чрезвычайных обстоятельствах, таких как сейчас, не подчиняюсь никому, даже президенту. Отдайте мне ключ, не то я вас застрелю.

Через две секунды ключ уже был в руках у генерала.

— Кругом! — скомандовал Картленд.

Мак повернулся и тут же рухнул на пол. Вероятно, генерал ударил его прикладом сильнее, чем следовало, но, судя по безразличному выражению лица, Картленд нисколько не сожалел о содеянном. Он снова запер умывальную комнатку, положил ключ в карман и пошел вперед, держа автомат так, чтобы его не было видно из окон, что очень удивило президента. Пройдя к панели управления, генерал нажал несколько кнопок, но безрезультатно. Тогда он пощелкал тумблерами и неожиданно оконное стекло у сиденья водителя опустилось. Картленд высунулся в окно, понюхал воздух, поморщился, отпрянул и снова щелкнул тем же Тумблером. Окно закрылось. Потом он еще раз быстро щелкнул переключателем, туда и обратно. Окно чуть-чуть приоткрылось. Картленд сбросил в образовавшуюся щель ключи снова закрыл окно.

Две минуты спустя ласковый ветерок с Тихого океана окончательно рассеял дым. Брэнсон приоткрыл дверь своего автобуса. Воздух был свежим и душистым. Он спустился на мост, увидел простертые на асфальте тела и побежал к ним. Жискар, Джонсон и Брэдли последовали за ним. Крайслер постепенно приходил в себя, но оставался сидеть на том же месте, покачивая головой из стороны в сторону.

Когда Брэнсон и его люди подбежали к лежавшим, то обнаружили, что их товарищи живы.

— Все живы! Без сознания, но еще дышат.

— После удушающих бомб? Не понимаю, разве такое возможно? Брэдли, грузите ребят в свой вертолет и немедленно взлетайте.

Брэнсон подбежал к президентскому автобусу и увидел лежавший на земле ключ. Он поднял его и отпер поцарапанную пулями дверцу. Возле сиденья водителя стоял Картленд.

— Что здесь произошло? — спросил его Брэнсон.

— Думал, это вы мне расскажете, что случилось. Все, что я знаю, — ваш часовой запер дверь снаружи и убежал. Это произошло в тот момент, когда дым добрался до автобуса. Даже не дым, а дымовая завеса, чтобы помочь еще одному предателю скрыться.

Брэнсон внимательно посмотрел на генерала, покачал головой.

— Оставайтесь на месте! — приказал он и побежал к первому автобусу.

Там Питер сразу же обратил внимание на торчавший в замке ключ. Открыв дверь, он увидел в кресле Петерса в бессознательном состоянии и поднялся по ступенькам внутрь.

— Где Ревсон?

— Ушел, — усталым голосом ответил якобы ничего не понимающий Графтон, который хорошо отрепетировал свою роль. — Я знаю совсем немного: Ревсон ударил часового, потом с кем-то разговаривал по миниатюрному передатчику. Когда мост заволокло дымом, Ревсон запер дверь снаружи и убежал. Послушайте, Брэнсон, мы ведь только зрители, гражданские лица, которым вы обещали безопасность. Что же здесь происходит?

— В какую сторону побежал Ревсон?

— К Северной башне. Он, должно быть, уже там.

Брэнсон задумался. Когда он снова заговорил, это уже был прежний Питер Брэнсон, уверенный в себе и знающий, чего хочет.

— Собираюсь взорвать мост, но я не убиваю невинных. Кто-нибудь сможет вести автобус?

— Я смогу, — откликнулся молодой журналист.

— Немедленно уезжайте отсюда через южный барьер.

Питер закрыл дверь и побежал к «скорой помощи». При его приближении открылась задняя дверь машины и из нее появился О'Хара.

— Ну, мистер Брэнсон, вы знаете, как надо развлекать своих гостей! — одобрительно заметил доктор.

— Немедленно убирайтесь с моста!

— Это еще почему?

— Хотите — можете остаться, но я собираюсь взорвать этот проклятый мост, — и Брэнсон ушел. На этот раз он не бежал, просто быстро шел.

Питер увидел, как из третьего автобуса появился еще не вполне пришедший в себя Крайслер.

— Побудь возле президентского автобуса, — велел молодому человеку Брэнсон.

Жискар и Джонсон стояли возле дальнего вертолета. В открытое окошко высунулся Брэдли и крикнул Джонсону:

— Скорее взлетай! Встретимся в аэропорту! Брэдли поднялся в воздух раньше, чем Брэнсон успел добраться до президентского автобуса.

Ревсон сидел, скорчившись за последним сиденьем второго вертолета. Он осторожно приподнялся и взглянул в окно. В сопровождении Брэнсона, Жискара и Крайслера к вертолету приближались семеро заложников. Ревсон снова спрятался и достал из кармана рацию.

— Мистер Хегенбах, вы слушаете?

— Слушаю.

— Вы видите винт вертолета?

— Да, вижу. Мы все его видим. Наши бинокли устремлены на него.

— При первом же повороте винта включайте лазер.

Первыми в вертолет вошли семеро заложников. Президент и король заняли первые два места слева, принц и Картленд — справа. Позади них расположились мэр, Мюир и шейх. Жискар и Крайслер сели по обеим сторонам в третьем ряду. В руках у каждого был автомат.

Машина «скорой помощи» уже приближалась к Южной башне, как вдруг О'Хара постучав в окошко водителю. Тот опустил стекло.

— Разворачивайся. Мы возвращаемся на середину моста.

— Разворачиваться? Господи, доктор, ведь Брэнсон собирается взорвать мост!

— Там сейчас кое-что произойдет, но совсем не то, что ты думаете. Может понадобиться наша помощь. Поворачивай.

Джонсон вошел в вертолет последним. Едва он сел на свое место, как Брэнсон скомандовал:

— Немедленно взлетаем!

Послышался обычный оглушающий рев, быстро сменившийся воем. Совершенно неожиданно снаружи раздался грохот, который не смог заглушить даже шум работающего двигателя. Джонсон наклонился вперед. И вдруг все стихло.

— У нас что-то не так? Что случилось? — спросил у пилота Питер.

— Боюсь, вы были правы насчет лазера, мистер Брэнсон. Наш винт только что рухнул в залив.

Брэнсон среагировал очень быстро. Он поднял телефонную трубку и нажал на кнопку.

— Брэдли?

— Слушаю вас, мистер Брэнсон!

— У нас проблемы. Возвращайся на мост и забери нас.

— Не могу. Меня пасет пара «фантомов». Приказано сесть в международном аэропорту. Говорят, там готовится торжественная встреча.

Ревсон молча приподнялся, держа в руках белую ручку, и дважды нажал на кнопку. Жискар с Крайслером почти одновременно наклонились вперед, а потом совершенно неожиданно для Ревсона шумно рухнули в проход. Автоматы звучно лязгнули о металлический пол.

Брэнсон мгновенно обернулся, держа в руке пистолет. К сожалению, он находился слишком далеко от Пола, и иголками его нельзя было достать. Брэнсон не спеша прицелился, прищурился и вдруг вскрикнул от боли — это президент ударил его тростью по щеке. Ревсон мгновенно бросился в проход за автоматом Жискара. К тому времени, когда Питер Брэнсон пришел в себя после неожиданного выпада президента, Пол уже был во всеоружии. Он видел только голову Брэнсона, но этого ему было достаточно.

В двадцати ярдах от «скорой помощи» собралась небольшая группа людей. Здесь находились весь «комитет» из семи человек, президент и Ревсон, крепко державший за руку Эйнрил Венсди. Они стояли и смотрели, как из вертолета выносят закрытые простыней носилки и несут их сквозь строй вооруженных полицейских к машине «скорой помощи». Все молчали. Говорить было нечего.

— Как наши высокие гости? — спросил президент.

— С нетерпением ждут завтрашней поездки в Сан-Рафаэль. Они философски отнеслись к происшедшему. В целом очень довольны. И не только тем, что Соединенные Штаты сели в лужу, но и тем, что у себя на родине стали национальными героями.

— Пожалуй, надо с ними поговорить, — сказал президент, который уже собрался уходить вместе с Ричардсом, но вдруг услышал обращенные к нему слова Ревсона.

— Спасибо, сэр!

Президент удивленно посмотрел на него.

— Вы это мне? Вы меня благодарите? Это я вас благодарю и еще должен поблагодарить не менее сотни раз!

— Знаете, сэр, я очень не люблю принимать одолжения, но безумно рад, что вы спасли мне жизнь!

Президент улыбнулся и вместе с вице-президентом пошел прочь.

— Ну что ж, поедем в управление, напишешь отчет, — предложил Ревсону Хегенбах.

— Ах, вы об этом! Какое положено наказание за неподчинение приказу директора ФБР?

— Увольнение.

— Жаль! Мне нравилась моя работа. Но я бы предпочел сначала помыться, побриться, переодеться, сводить мисс Венсди пообедать и только потом написать отчет. Кажется, я заслужил эту маленькую поблажку с вашей стороны!

Хегенбах подумал и кивнул.

— Кажется, да.

За двести миль от них, в штаб-квартире ФБР, один из высокопоставленных сотрудников только что выиграл небольшую, но симпатичную сумму денег.

Хегенбах улыбнулся.

Алистер Маклин

Кукла на цепи

Глава 1

– Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту Схипхол в Амстердаме, – медоточивый, монотонный голос голландской стюардессы был точь-в-точь таким же, как и на любой из множества европейских авиалиний. – Пристегните, пожалуйста, ремни и не курите. Надеемся, что полет был вам приятен, и уверены, что столь же приятным будет ваше пребывание в Амстердаме.

Во время полета я перебросился несколькими словами с этой стюардессой. Красивая девушка, только излишне склонна к оптимизму. Увы, я не мог согласиться с ней, по крайней мере, в двух вещах: полет вовсе не был мне приятен и не предвиделось, чтобы я приятно провел время в Амстердаме. Ни один полет не доставлял мне удовольствия с тех пор, как два года назад двигатели ДС-8 отказали через считанные секунды после старта, что привело меня к двум открытиям: во-первых, лишенный тяги реактивный самолет склонен пропахивать всем корпусом бетон, а во-вторых, пластическая операция может быть очень продолжительной, очень болезненной, очень дорогой и не особенно успешной. Не ожидал я и приятного времяпрепровождения в Амстердаме, хотя это едва ли не прекраснейший город в мире, с самыми приветливыми жителями, каких только можно где-либо найти. Просто-напросто сама суть моих служебных путешествий за границу автоматически исключает какие бы то ни было удовольствия.

Когда огромный ДС-8 линии КЛМ, – я не суеверен, любой самолет может свалиться с неба – пошел на посадку, я оглядел его салон. И заметил, что большинство пассажиров разделяют мое мнение о полетах как о совершеннейшем безумии; те, кто не проковыривали ногтями дыр в пластиковой обивке, сидели, откинувшись с преувеличенным безразличием, либо болтали с безмятежным, веселым оживлением мужественных людей, которые идут на смерть с шуткой на улыбающихся устах, – такие могут беззаботно махать рукой изумленным толпам, когда их повозка приближается к гильотине. Короче говоря, довольно симпатичный вид человеческой породы. Явно законопослушные. Определенно не преступники. Обыкновенные. Можно сказать, никакие…

Хотя, возможно, это и несправедливо – то, что никакие. Если квалифицировать кого-либо по этой, пожалуй, нелестной оценке, нужна какая-то точка отсчета, чтобы обосновать подобное отношение. К несчастью для остальных пассажиров, в самолете находились две особы, рядом с которыми любой выглядел бы никак. Я оглянулся на эту пару, сидящую за три ряда от меня, по другую сторону прохода. Я не боялся привлечь к себе внимание, потому что большинство мужчин, сидевших от них в пределах видимости, собственно, только и делали, что пялили на них глаза.

Почти всюду можно встретить двух девушек, сидящих рядом, но пришлось бы потратить лучшие годы жизни, чтобы найти еще двух таких, как эти. Одна с черными как вороново крыло волосами, другая – ослепительная платиновая блондинка, правда, одеты обе скромно, в мини-платья – брюнетка в белое, шелковое, блондинка в черное; обе к тому же наделены, сколько можно видеть, а видеть можно было немало, фигурами, которые ясно указывали, какого гигантского прогресса достигли избранные представительницы женского пола со времен Венеры Милосской. Кроме всего этого, они были удивительно красивы, но не той приторной и пустой красотой, которая выигрывает в конкурсе на титул, Мисс Вселенная: их лица были тонко очерчены, с чистыми чертами, несущими несомненный отпечаток мысли, благодаря чему останутся прекрасны даже через двадцать лет, в то время, как увядшие вчерашние Мисс Вселенные откажутся от неравного соперничества. Блондинка улыбнулась мне улыбкой одновременно игривой и вызывающей, но дружеской. Я послал ей безразличный взгляд, которому явно недоставало привлекательности, поскольку начинающему хирургу-косметологу, который надо мной трудился, не вполне удалось привести в согласие обе стороны лица, – тем не менее она мне улыбнулась. Брюнетка слегка подтолкнула свою подругу, которая, глянув на нее, скривилась и перестала улыбаться. Я отвел глаза.

Мы были теперь в неполных двухстах ярдах от начала посадочной полосы, и, чтобы отвлечься от мысли, что шасси разлетится, едва лишь коснется бетона, я откинулся в кресле, прикрыл глаза и стал размышлять об обеих девушках. Я подумал, что сотрудников я подбираю не без учета некоторых эстетических аспектов жизни. Мэгги, брюнетка, к двадцати семи годам работала со мной уже пять лет. Незаурядно умна, методична, старательна, сдержанна, невозмутима, она почти никогда не совершала ошибок – в нашей профессии не бывает таких, кто никогда не ошибается. И, что важней, мы с Мэгги давно привязались друг к другу, а это чуть ли не самое главное там, где минутная утрата взаимного доверия и взаимосвязи может привести к непоправимым последствиям. Насколько мне, впрочем, известно, наше взаимное расположение не было и чрезмерным, что также могло обернуться трагически.

Белинда, двадцатидвухлетняя блондинка, парижанка, полуфранцуженка-полуангличанка, выполняющая сейчас свое первое оперативное задание, была мне почти совсем неведома. Не загадка, просто незнакомое человеческое существо. Когда Сюрте выделяет кому-либо одного из своих агентов, а именно она выделила мне Белинду, личное дело этого агента составляется столь всесторонне, что ни один существенный факт его жизни или прошлого там не упомянут. Если я что и сумел вывести до сих пор из личных наблюдений, так разве лишь то, что Белинде решительно недоставало того почтения, если уж не безграничного восхищения, – которым молодые должны дарить старших, к тому же преуспевших в своей профессии, каковым в данном случае был именно я. Однако отличала ее та спокойная, предприимчивая точность, которая была куда важнее всех возражений, какие могли быть у работодателя к Белинде.

Ни одна из девушек до сих пор не бывала в Голландии, что стало одной из главных причин их нынешнего путешествия вместе со мной. Кроме того, красивые девушки в нашей некрасивой профессии встречаются реже, чем меха в Конго, так что меньше привлекают к себе внимание наших подозрительных противников.

ДС-8 коснулся земли, шасси уцелело, так что я открыл глаза и задумался о насущных делах. Дуклос. Джимми Дуклос ожидал меня на аэродроме Схипхол, и Джимми Дуклос должен был сообщить мне нечто важное и срочное. Слишком важное, чтобы пересылать обычным путем даже в зашифрованном виде; слишком срочное, чтобы уповать на услуги дипкурьера нашего посольства в Гааге. Я не задумывался о вероятном содержании этого сообщения – через пять минут с ним познакомлюсь. Там будет то, что я хотел. Источники информации Дуклоса были безукоризненны, сама информация всегда точна и абсолютно надежна. Джимми Дуклос не допускал ошибок, по крайней мере, такого рода.

ДС-8 замедлил свой бег, и я уже видел крокодиловый рукав эластичного туннеля, тянущийся наискосок от главного здания, готовый присосаться к выходу из самолета, едва тот остановится. Я отстегнул пояс, встал, взглянул на Мэгги и Белинду без всякого выражения или признака знакомства и двинулся к выходу, когда самолет был еще в движении: поступок, к которому плохо относятся на авиалиниях, и служащие, и, уж конечно, остальные пассажиры, лица которых ясно выражали, что они оказались в присутствии заносчивого и вульгарного грубияна, который не может подождать на своем месте, как это делают все порядочные люди.

Однако стюардесса улыбнулась мне. Впрочем, это не было признаком внимания к моей личности. Люди улыбаются другим людям, когда те внушают уважение или жалость или то и другое разом. Сколько ни путешествую самолетом – кроме тех случаев, когда отправляюсь в отпуск, что происходит примерно раз в пять лет, – непременно вручаю стюардессе небольшой запечатанный конверт для командира экипажа, а командир передает через нее ответное послание, состоящее из обильного вздора на тему абсолютного содействия в любых обстоятельствах, что, разумеется, вовсе ни к чему, разве что гарантирует безукоризненный и немедленно поданный обед или ужин, а также идеальное обслуживание в баре. Зато необходима другая привилегия, которой пользуются, как и я, несколько моих коллег, – дипломатическое освобождение от таможенного досмотра. Это ценно, ведь мой багаж обычно содержит несколько отлично действующих пистолетов, маленький, но продуманно составленный набор инструментов для взлома, а также несколько других приборов, к которым плохо относятся иммиграционные власти хорошо развитых стран.

В самолете я никогда не держу при себе оружия: во-первых, спящий человек может случайно показать подмышечную кобуру соседу, вызвав массу ненужных волнений, а во-вторых, только безумец станет стрелять в тесном салоне современного самолета. Именно этим, кстати, объясняются ошеломляющие успехи угонщиков самолетов, поскольку последствия выстрела могут быть непоправимыми и для стрелка.

Двери открылись, и я выпрыгнул в рукав из ребристой жести. Несколько рабочих аэродрома любезно посторонились, когда я проходил мимо, держа путь к другому его концу, выводящему в здание аэровокзала, к двум эскалаторам, переносящим пассажиров в иммиграционный зал, а также в обратном направлении.

Возле движущегося снизу эскалатора спиною к нему стоял мужчина. Среднего роста, худощавый, в общем неприметный. Поравнявшись с ним, я увидел изборожденное морщинами смуглое лицо под темными волосами, холодные черные глаза и узкую щель там, где должен быть находиться рот, словом, далеко не тот тип, которого я хотел бы видеть в гостях у моей дочки. Но одет он был довольно прилично – в черный костюм и черный плащ и, хотя это и не критерий приличия, держал в руке большую и, видимо, новехонькую летную сумку.

Впрочем, какое мне дело до предполагаемых претендентов на руку несуществующей дочки? На эскалаторе, ведущем в зал аэровокзала, были четверо, и первого из них, высокого, худого, одетого в серое, мужчину, с тонкими усиками и всеми внешними приметами преуспевающего бухгалтера, я узнал сразу. Джимми Дуклос. Первая мысль: он должен считать свою информацию действительно важной и срочной, коль скоро явился сюда, чтобы меня встретить. Вторая: ему пришлось подделать полицейский пропуск, чтобы проникнуть так глубоко в аэровокзал, что, впрочем, выглядело логичным, ведь если бы проводились соревнования фальсификаторов, он наверняка стал бы чемпионом. Третья: было бы любезно дружески помахать ему рукой и улыбнуться – я так и сделал. Он ответил мне тем же. Улыбка его длилась едва ли секунду и почти тотчас застыла, сменившись выражением совершенного ужаса. Тогда я заметил, скорее подсознательно, что взгляд Дуклоса чуть передвинулся.

Я быстро обернулся. Смуглый мужчина в черной одежде уже повернулся на сто восемьдесят градусов, и стоял лицом к эскалатору, сумка его, только что бывшая в руке, оказалась странно высоко под мышкой.

Все еще не соображая, что происходит, я инстинктивно среагировал и изготовился к прыжку. Но если мне понадобилась целая долгая секунда, мужчина немедленно – мгновенно, едва я двинулся с места, резко сделал четверть оборота и рубанул меня в солнечное сплетение краем своей сумки.

Обычно такие сумки мягки и податливы. Эта была не такой. Я никогда не попадал под удар копра для вбивания свай и вовсе к этому не стремлюсь, но теперь имею некоторое понятие об этом ощущении. Эффект получился примерно такой же. Рухнув на пол, как если бы гигантская рука подломила мне ноги, я остался неподвижен. Однако сознание ничуть не затуманилось: я видел, слышал, мог даже до некоторой степени оценивать происходящее вокруг. Но не мог даже извиваться, в чем в этот миг испытывал исключительную потребность. Мне приходилось слышать о шоках, парализующих сознание, теперь довелось узнать шок, полностью парализующий тело.

Все происходило до смешного медленно. Дуклос отчаянно огляделся, но с эскалатора было не уйти. Бежать вверх мешали трое мужчин, стоящих за спиной: до меня не сразу дошло, что эти трое, казавшиеся не посвященными в происходящее, были сообщниками человека в черном и их делом было задержать Дуклоса и не оставить ему иного выбора, кроме движения вниз, навстречу смерти. Это была самая хладнокровная расправа, какую мне только доводилось видеть, хотя в своей жизни я вдоволь наслушался жутких историй на эту тему.

Взгляд мой сохранил способность двигаться, и я воспользовался этим: взглянул на летную сумку. С одного конца из нее торчал дырчатый, как дуршлаг, цилиндр глушителя. Вот чему я был обязан своим временным параличом, оставалось надеяться, что временным, ведь если принять во внимание силу удара, можно было только дивиться, что меня не переломило пополам. В лице человека в черном не было ни удовлетворения, ни напряжения, просто спокойная уверенность профессионала. Где-то чей-то бесстрастный голос сообщил о посадке КЛМ-132 из Лондона-самолета, которым мы прибыли. И мне туманно и некстати подумалось, что никогда не забуду номера этого рейса, хотя какой тут рейс ни выбирай, случилось бы то же самое, потому что Дуклос должен умереть прежде, чем увидится со мной. Я снова перевел взгляд на Джимми Дуклоса; у него было лицо человека, приговоренного к смерти. Со спокойным отчаянием он сунул руку за пазуху и выхватил револьвер, но, чуть опередив, трое мужчин за его спиной упали на ступеньки, тотчас раздался приглушенный хлопок, и на левой стороне его плаща появилась дырка. Он конвульсивно дернулся, согнулся и упал лицом вниз, эскалатор понес его тело в зал и бросил прямо на меня.

Действительно ли моя полная беспомощность в эти несколько секунд, предшествовавших смерти Дуклоса, была следствием настоящего физического паралича – или парализовала меня неотвратимость его гибели? Впрочем, я был безоружен и все равно ничего не мог сделать. Но вот что любопытно: прикосновение его мертвого тела подействовало на меня оживляюще.

Трудно назвать это чудесным исцелением. Меня охватила волна тошноты, а по мере того, как проходил шок от удара, живот заболел не на шутку. Сильно болел и лоб, – падая, я, верно, ударился головой об пол. Все же власть над мышцами до некоторой степени вернулась, так что я осторожно поднялся на ноги – осторожно, потому что сильно кружилась голова и я мог снова оказаться на полу. Зал плыл перед глазами и я убедился, что не особенно хорошо вижу, значит от ушиба головы повредилось зрение, что было странно: пока я лежал, зрение вроде бы действовало отменно. А потом сообразил, что просто веки от чего-то склеились, провел по ним рукой и обнаружил причину: кровь. Много крови, как мне показалось. Она втекала из ранки под волосами. Приветствуем вас в Амстердаме, подумал я и достал платок, дважды провел им по глазам – и зрение снова стало стопроцентным.

Все эти события от начала до конца никак не могли длиться больше десятка секунд, но, как всегда бывает в подобных случаях, уже клубилась вокруг встревоженная толпа. Чья-то внезапная смерть для людей, что открытая банка меда для пчел. И то и другое немедленно стягивает внушительное количество любопытствующих с мест, которые только что казались лишенными всяческой жизни. Я не обратил на них внимания, равно как и на Дуклоса. Я уже ничего не мог для него сделать, как и он для меня. Обыск ничего бы не дал: как все хорошие агенты, Дуклос никогда не заносил ничего стоящего на бумагу или магнитофонную ленту, а прятал в своей весьма вместительной памяти.

Смуглый убийца за это время, должно быть, уже скрылся.

Разве что глубоко укоренившийся инстинкт осторожности заставил меня оглядеть иммиграционный зал, чтобы удостовериться, что он действительно исчез.

Но он был еще здесь, в двух третях пути через зал и беззаботно шагал по эскалатору к выходу, небрежно покачивая авиасумкой, будто и понятия не имел о переполохе, который вызвал. Я даже засомневался, он ли это, настолько не укладывалось у меня в голове то, что произошло с его походкой, но я тут же сообразил, что именно так и выглядит бегство профессионала. Профессиональный карманник в Эскот, только что избавивший от бумажника стоящего рядом джентльмена в сером цилиндре, не бросится сломя голову в толпу под крики «Держи вора!», а скорее поинтересуется у своей жертвы видами на следующий заезд. Небрежная беззаботность, полная естественность – вот как это делают профессиональные преступники. Именно так вел себя смуглый мужчина. Ведь я-то был единственным свидетелем его действий – только теперь, слишком поздно, стала мне ясна и роль тех троих мужчин в убийстве Дуклоса. Они были среди людей, толпящихся около убитого, но ни я, ни кто-либо другой не мог бы им ничего инкриминировать. А убийца был уверен, что оставил меня в таком состоянии, в каком я еще долго не смогу причинить ему никаких хлопот. Я пустился за ним.

Моя погоня отнюдь не выглядела эффектной. Я был слаб, оглушен, а живот так болел, что не давал выпрямиться, и этот зигзагообразный бег по эскалатору с наклоном вперед градусов на тридцать вполне соответствовал впечатлению, какое произвел бы страдающий прострелом девяностолетний старец, бегущий бог знает куда и зачем.

Когда я был посредине лестницы, а смуглый мужчина уже почти в конце, инстинкт или топот заставил его обернуться с той же самой кошачьей быстротой, какую он выказал, свалив меня с ног несколько секунд назад. Его левая рука тут же вздернула сумку вверх, а правая нырнула в нее. Стало очевидно, что случившееся с Дуклосом случится и со мной: эскалатор вынес бы меня, вернее то, что от меня осталось, наверх, и это было бы довольно позорной смертью.

Мельком подумалось, что за безумие побудило меня, безоружного, преследовать убийцу, у которого пистолет с глушителем, и я уже собирался упасть плашмя на ступеньки, как заметил, что глушитель дрогнул и немигающие глаза смуглого мужчины передвинулись немного влево. Пренебрегая опасностью получить пулю в затылок, я оглянулся.

Люди, столпившиеся вокруг Дуклоса, перенесли свое любопытство с него на нас. По-видимому, мой бег по эскалатору смахивал на припадок безумия, потому что их лица выражали ошеломление, и не было в них намека на понимание происходящего. Зато полное понимание и холодную решимость выражали лица трех мужчин, которые недавно следовали за Дуклосом, провожая его на смерть. Они быстро шли за мной, несомненно, намереваясь проделать то же самое.

Услышав за спиной приглушенный вскрик, я снова обернулся. Движущаяся лента достигла конца, что, видимо, застигло врасплох смуглого мужчину, потому что он пошатнулся, силясь сохранить равновесие. Он повернулся и побежал. Убийство человека на виду у множества свидетелей было бы чем-то совершенно иным, чем убийство при единственном, одиноком свидетеле, хотя меня не покидала уверенность, что он пошел бы и на это, если бы счел необходимым, – и черт с ними, со свидетелями! Размышления о причинах его бегства я отложил на потом, а пока – снова побежал, на сей раз куда более решительно, уже, пожалуй, как семидесятилетний бодрячок.

Смуглый мужчина помчался прямо через иммиграционный зал к вящему недоумению и растерянности чиновников, поскольку никак не предусмотрено, чтобы люди бегали через иммиграционный зал, напротив, они обязаны задержаться, предъявить паспорта, дать краткие сведения о себе, для чего, собственно, и предназначены подобные залы. Но когда пришла моя очередь пересечь это пространство, бесцеремонность первого бегуна в сочетании с моим шатким, спотыкающимся стилем бега и окровавленным лицом привели чиновников в чувство и подсказали им, что тут что-то не в порядке. Двое из них попытались задержать меня, но я протиснулся между ними – потом, в рапорте, они не написали «протиснулся», а прибегли к другому определению – и выбежал через двери, которые только что миновал смуглый мужчина.

Вернее сказать, попытался выбежать, потому что эти проклятые двери были заблокированы особой, которая в этот момент входила в них. Девушка-это все, на что хватило времени и охоты у моей зрительной памяти, – просто какая-то девушка. Я уклонился вправо, она влево, я-влево, она-вправо. Стоп! Такое можно видеть почти ежеминутно на любом городском тротуаре, когда двое чрезмерно воспитанных людей, желая пропустить друг друга, сдвигаются в сторону с такой готовностью, что им никак не удается разойтись.

Как всякий человек, я искренне восхищаюсь хорошо исполняемыми па-де-де, но сейчас я озверел и после нескольких бесплодных скачков заорал: "С дороги, черт побери!” – и, схватив девушку за плечи, резко оттолкнул ее в сторону. Показалось, что слышу хруст и крик боли, но я не обратил на это внимания: вернуться и извиниться можно было попозже.

Я вернулся скорее, чем ожидал. Девушка стоила мне всего, нескольких секунд, но их оказалось более чем достаточно смуглому мужчине. Когда я добрался до главного зала, его уже и след простыл: среди сотен бесцельно слоняющихся людей было бы трудно высмотреть даже индейского вождя в полном парадном уборе. И разумеется, не было никакого смысла поднимать по тревоге аэродромную службу безопасности, потому что прежде чем она что-либо предпримет, убийца будет уже на полпути к Амстердаму; и даже если бы удалось немедленно принять все необходимые меры, шансов поймать его не оставалось. Это был высококвалифицированный профессионал, а у таких людей всегда большой выбор путей к отступлению. Так что я возвратился сразу же потяжелевшим шагом, на какой теперь только и был способен. Голова болела от малейшего движения, но, в сравнении с болью в животе, жаловаться на голову было просто неуместно.

Самочувствие было ужасным, и его нисколько не улучшило созерцание в зеркале моей бледной и вымазанной кровью физиономии. На месте моих недавних балетных движений двое рослых мужчин в мундирах с кобурами решительно схватили меня за руки.

– Не того хватаете, – сообщил я им тоскливо, – так что будьте любезны убрать свои грязные лапы и дайте мне передохнуть.

Поколебавшись и переглянувшись, они все же отпустили меня и отодвинулись почти на целых пять сантиметров. Я глянул на девушку, с которой мягко разговаривал какой-то, по-видимому, очень важный чиновник аэропорта в гражданском. Глаза у меня болели почти так же, как голова, и на девушку смотреть было легче, чем на мужчину рядом с ней.

На ней было добротное темное платье и темный плащ, а под горлом виднелся белый завернутый ворот свитера. На вид ей было двадцать с небольшим. Темные волосы, карие глаза, почти греческие черты и оливковый оттенок кожи ясно указывали, что происходит она не из этих краев. Если поставить ее рядом с Мэгги и Белиндой, пришлось бы потратить не только лучшие годы жизни, но и большинство преклонных лет, чтобы найти другую такую троицу, хотя, понятно, в данный момент девушка выглядела не лучшим образом. Лицо ее оставалось пепельным, а большой белый носовой платок, вероятно, пожертвованный стоящим перед ней мужчиной, был перепачкан кровью, сочившейся из распухающей на глазах ссадины чуть ниже левого виска.

– Боже милостивый! – вздохнул я сокрушенно и вполне искренне, ибо никогда не одобрял людей; наносящих вред произведениям искусства. – Это моя работа?

– С чего вы взяли? – голос ее был низким и хриплым, но, возможно, и этому я был виной. – Я порезалась нынче утром, когда брила бороду.

– Мне очень жаль. Видите ли, я преследовал человека, который только что совершил убийство, а вы загородили мне дорогу. Боюсь, теперь его уже не поймать.

– Моя фамилия Шредер. Я здесь работаю. – Стоящему рядом с девушкой типу было за пятьдесят, он выглядел уверенным в себе и довольно ладным малым, но, видимо, ощущал в происходящем нечто умаляющее его значение и достоинство – чувство, которое неизвестно почему часто посещает людей, занимающих высокое и ответственное положение. – Нас информировали об этом убийстве. Это прискорбно, очень прискорбно. И надо же, чтобы это произошло в аэропорту Схипхол.

– Разделяю ваше огорчение, – согласился я. – Надеюсь, убитому стыдно за себя.

– Такие речи ни к чему, – резко сказал Шредер. – Вы не могли бы опознать покойного?

– Каким образом, черт побери? Я только что с самолета. Можете спросить стюардессу, – командира, кучу людей, которые были на борту КЛМ-132 из Лондона, прибытие в 15.15, – я глянул на часы. – Боже мой, всего шесть минут назад.

– Гм… А не приходило ли вам в голову, господин…

– Шерман.

– Не приходило ли вам в голову, господин Шерман, что нормальные люди не бросаются в погоню за вооруженным убийцей?

– А может, я ненормальный.

– А может, у вас тоже есть оружие?

– Я расстегнул пиджак и широко распахнул его полы.

– Вы… случайно… не опознали убийцу?

– Нет. – Однако, подумал я, никогда его не забуду. Я повернулся к девушке: – Не могу ли я задать вам один вопрос, мисс…

– Лимэй, – коротко вставил Шредер.

– Не опознали ли вы убийцу? Вы должны были хорошо его разглядеть. Бегущие люди всегда обращают на себя внимание.

– А откуда бы мне его знать?

Вовсе не пытаясь быть таким хитрым, как Шредер, я спросил: – Вы не хотели бы бросить взгляд на убитого? Быть может, вы узнаете его? Она вздрогнула и покачала головой. Я оставался по-прежнему простодушен:

– Вы ждете, кого-то?

– Не понимаю…

– Но ведь вы стояли у выхода.

Она снова покачала головой. Если прекрасная девушка может выглядеть жутко, то именно так она и выглядела.

– А зачем же вы сюда пришли? Для осмотра достопримечательностей? Мне – кажется, иммиграционный зал Схипхола не самое привлекательное место в Амстердаме.

– Довольно, – голос Шредера стал жестким. – Ваши вопросы бессмысленны, а эта девушка явно потрясена. – Он бросил мне суровый взгляд, чтобы напомнить, что именно я несу всю ответственность за это. – Допросы – дело полицейских.

– А я и есть полицейский. – В тот момент, когда он брал протянутые ему паспорт и удостоверение, показались Мэгги и Белинда. Они обернулись в мою сторону, замедлили шаг и посмотрели на меня в тревоге и растерянности, что можно было понять, если иметь в виду, как я выглядел, но я только глянул на них исподлобья, как покалеченный человек может глядеть на всякого, кто его разглядывает. Они тут же приняли небрежный вид и пошли своей дорогой. Я обернулся к Шредеру, который теперь смотрел на меня совсем иначе.

– Майор Поль Шерман, лондонское бюро Интерпола. Должен сказать, что это меняет дело. И объясняет, почему вы вели себя как полицейский и спрашивали как полицейский. Хотя, впрочем, я вынужден проверить ваши полномочия.

– Проверяйте что хотите и у кого хотите. Предлагаю начать с полковника ван де Графа из комиссариата.

– Вы знаете полковника?

– Это первое имя, которое пришло мне в голову. Вы найдете меня в баре. Я уже собирался отойти, но, когда двое массивных полицейских двинулись за мной, остановился и посмотрел на Шредера.

– Я не собираюсь их поить.

– Все в порядке, – сказал Шредер громилам. – Майор Шерман не сбежит.

– По крайней мере пока у вас мой паспорт и удостоверение. – кивнул я и посмотрел на мисс Лимэй. – Мне очень жаль. – Для вас это действительно большое потрясение, и все из-за меня. Может, вы выпьете чего-нибудь со мной? Думаю, вам это не повредит.

Она еще раз промокнула ссадину, и взгляд ее перечеркнул все надежды на немедленную дружбу.

– Я не перешла бы с вами даже на другую сторону улицы, – ответила она бесцветно. Вероятнее всего, она охотно дошла бы со мной до середины проезжей части и там бы оставила меня. Если бы я был слепым.

– До встречи в Амстердаме, – хмуро бросил я и поплелся в направлении ближайшего бара.

Глава 2

Обыкновенно я не останавливаюсь в отелях высшего разряда по той простой причине, что не могу себе этого позволить. Но в заграничных командировках средства мои неограниченны, причем вопросы о расходах задаются редко, а ответы на них и вовсе никогда не даются. Поскольку обычно такие поездки изнурительны, не вижу причины отказывать себе в нескольких минутах покоя и разрядки в самом комфортабельном отеле.

Отель «Рембрандт» несомненно был именно таким. Довольно роскошное, хотя, пожалуй, чересчур декоративное строение на углу одного из внутренних обводных каналов старого города, с великолепными резными балконами, нависшими прямо над водой, так что какой-нибудь неосторожный лунатик мог быть по крайней мере убежден, что не свернет шею, падая, с балкона, – то есть, конечно, если не выпадет ему несчастье свалиться на один из экскурсионных пароходиков, которые так и шныряют по каналу; прекрасный вид прямо на это судоходство открывался и из расположенного на первом этаже ресторана, судя по рекламе, лучшего в Голландии.

Мое желтое такси марки мерседес остановилось у парадного входа, и пока я ждал, чтобы портье расплатился с водителем и взял мой чемодан, внимание привлекли звуки «Конькобежного вальса» в самом несносном и фальшивом исполнении, какое мне только доводилось слышать. Звуки эти исходили из большого, высокого, ярко раскрашенного и очень старомодного балаганчика, установленного на противоположном тротуаре, в месте, идеально подходящем, чтобы запрудить движение по этой узкой улице. Под балдахином балаганчика, составленным из бессчетного числа полинялых пляжных зонтов, подрагивал на обшитых резиной пружинах целый ряд кукол, прекрасно сделанных и на мой дилетантский взгляд очень пышно одетых в народные фламандские костюмы. Казалось, это происходит единственно от вибрации, вызванной действием шарманки, напоминающей музейную достопримечательность.

Хозяин или слуга этого орудия пыток был очень стар, сгорблен, с несколькими приклеенными к черепу клочками седых волос. Выглядел он так, что, пожалуй, наверное, сам и сконструировал эту шарманку, когда был во цвете лет, но, скорей всего, еще не достиг полного расцвета как музыкант. В руке он держал длинную трость с прикрепленной на конце круглой жестянкой, которой неустанно побрякивал, столь же неустанно игнорируемый прохожими, которых пытался заставить раскошелиться. Потому-то я и подумал о моих неограниченных средствах, перешел на другую сторону улицы и бросил в банку несколько монет. Не могу сказать, чтобы он одарил меня благодарной улыбкой, но обнажил беззубые десны и в знак признательности раскрутил шарманку на всю катушку, Я поспешно ретировался и потащился за портье и моим чемоданом к лестнице, а оглянувшись, увидел, что шарманщик провожает меня своим старческим взглядом. Чтобы не дать перещеголять себя в любезности, я ответил на его взгляд и вошел в отель.

За регистрационной конторкой сидел высокий темноволосый мужчина с тонкими усиками, безукоризненно одетый, а его широкая улыбка излучала тепло и радушие оголодавшего крокодила – улыбка того рода, о которой известно, что она пропадет сразу же, как только мы отвернемся, но немедленно обнаружится на своем месте, как бы молниеносно мы ни обернулись.

– Приветствуем вас в Амстердаме, – произнес этот человек. – Надеемся, что ваше пребывание у нас будет приятным.

Этот бессмысленный оптимизм не заслуживал ответа, так что я промолчал и сосредоточился на заполнении карточки. Он принял у меня ее так, словно я вручал ему бесценный бриллиант, и кивнул отельному бою, который пытался сдвинуть с места мой чемодан, скособочившись под углом примерно двадцать градусов.

– Номер 616 для господина Шермана.

Я отобрал чемодан у нисколько не сопротивлявшегося этому боя, который вполне мог быть младшим братом того уличного шарманщика.

– Спасибо, – я сунул ему чаевые. – Пожалуй, справлюсь сам.

– Но этот чемодан выглядит очень тяжелым! – Заботливость управляющего была еще искренней его радушия.

Чемодан и впрямь был очень тяжел. Все эти револьверы, оборудование и металлические орудия для взлома весили изрядно, но мне не хотелось, чтобы какой-нибудь хитрец с хитрыми помыслами и еще более хитрыми ключами открывал и исследовал чемодан в мое отсутствие. В номере отеля довольно много мест, где можно спрятать небольшие предметы, не слишком рискуя, что их обнаружат. К тому же редко бывает, чтобы проводились тщательные поиски, если оставляешь чемодан запертым на ключ. Поблагодарив управляющего за заботу, я вошел в ближайший лифт и нажал кнопку шестого этажа. И когда лифт двинулся, глянул через одно из маленьких круглых окошек в дверцах. Управляющий, спрятав улыбку, серьезно разговаривал по телефону.

На шестом в небольшой нише против лифта стоял маленький столик с телефоном, а за столиком кресло, в котором сидел молодой человек в обшитой золотом ливрее. В его не особенно привлекательной внешности была та неуловимая смесь безобидности и наглости, которую сразу не определишь и все жалобы на которую делают из жалобщика посмешище. Такие молодые люди обычно накапливают богатый опыт в искусстве лишения невинности.

– Где шестьсот шестнадцатый? – спросил я.

Лениво, как и можно было предвидеть, он указал пальцем через плечо:

– Вторая дверь.

Никакого «прошу вас», никаких попыток подняться. Я сдержал желание врезать ему его собственным столиком и только посулил себе маленькое, но роскошное удовольствие рассчитаться с ним перед тем, – как покину отель.

– Вы обслуживаете этот этаж?

– Так точно, сэр, – ответил он и встал. Я почувствовал укол разочарования.

– Принесите мне, пожалуйста, кофе.

Грех было сетовать на номер шестьсот шестнадцать. Это была не комната, а довольно шикарные апартаменты, состоящие из прихожей, маленькой, но уютной кухни, гостиной, спальни и ванной. Двери гостиной и спальни выходили на балкон. Я выглянул.

За исключением несносной гигантской, чудовищной неоновой рекламы каких-то, впрочем, безобидных сигарет, феерия разноцветных огней над темнеющими улицами и контурами Амстердама; была совершенно сказочной, но мои работодатели платили мне вовсе не за удовольствие любоваться видом города, пусть даже и самого распрекрасного. Мир, в котором я живу, столь же далек от мира сказок, как и самая дальняя галактика в недосягаемом конце вселенной. Поэтому я предпочел уделить внимание более актуальным проблемам.

Внизу был кратер неумолкаемого уличного шума, заполнявшего все пространство. Широкая транспортная артерия, расположенная прямо подо мной – примерно в семидесяти футах, – казалась безнадежно загроможденной звенящими трамваями, гудящими автомобилями, сотнями мотороллеров и велосипедов, водители которых были решительно настроены на самоубийство, причем немедленное. Невозможно было себе представить, чтобы кто-то из этих двухколесных гладиаторов мог рассчитывать на страховой полис, – предусматривающий продолжительность жизни более пяти минут, но, видимо, они относились к своей безвременной кончине с беззаботной бравадой, которая неизменно изумляет всякого вновь прибывшего в Амстердам. Мне пришло на ум, что если кто-нибудь свалится в этот поток с балкона добровольно либо с чьей-то помощью, то хорошо бы выбор судьбы пал не на меня.

Над кирпичной стенкой, отделяющей мой балкон от соседнего, восседало нечто вроде высеченного из камня грифа на каменной колонне. А над ним, в каких-нибудь тридцати дюймах – бетонный карниз крыши. Я вернулся в комнату. Первым делом достал из чемодана все вещи, обнаружение которых кем-либо чужим могло бы стать для меня слишком хлопотным делом. Приладил под мышкой фетровую кобуру с пистолетом, незаметную под пиджаком, если одеваешься у соответствующего портного, что я и делал, и сунул запасную обойму в задний карман брюк. Вообще-то не следует стрелять из этого пистолета больше одного раза, а тем более – лазить за запасной обоймой, но ведь никогда ничего не известно заранее, дело, бывает, оборачивается гораздо хуже, чем воображалось. Затем я развернул упакованный в брезент набор инструментов взломщика. Этот пояс, благодаря помощи искусного портного, тоже не виден под пиджаком – и выбрал из всех этих сокровищ скромную, но основательную отвертку. Затем, пользуясь ею, снял заднюю стенку маленького переносного холодильника на кухне – удивительное дело, сколько пустого пространства даже в маленьком холодильнике! – и спрятал там все, что считал необходимым спрятать. Потом открыл дверь – коридорный, обслуживающий этаж, был по-прежнему на своем посту.

– Где мой кофе? – Это не был чересчур гневный окрик, но нечто довольно похожее на него.

На сей раз он немедленно сорвался с места:

– Его доставят кухонным лифтом. И я тут же принесу…

– Только поживее, – я захлопнул дверь. Некоторые люди никогда не смогут постигнуть достоинства простоты и опасности переиграть. Его натужные попытки говорить ангельским тоном были в равной мере неэффективны и бесцельны. Вынув из кармана связку ключей довольно странной конфигурации, я по очереди попробовал их изнутри в дверном замке. Третий подошел – я бы очень удивился, если бы ни один не подошел. Я сунул его в карман, направился в ванную и едва успел до предела пустить душ, как раздался звонок в дверь, а затем, судя по звуку, дверь открылась. Прикрутив душ, я крикнул коридорному, чтобы оставил кофе на столе, и снова пустил воду. Где-то во мне теплилась надежда, что сочетание душа и кофе может внушить кому-то, что он имеет дело с человеком, неторопливо готовящимся к приятному вечеру. Я не поручился бы, что это мне удастся. Однако почему бы не попробовать!..

Дверь шумно захлопнулась, но я не прикрутил душа – на тот случай, если бы коридорный стоял, припав ухом к двери. У него был вид человека, проводящего немало времени за подслушиванием под дверью и подглядыванием в замочную скважину. Я подошел к входной двери и наклонился – в замочную скважину он сейчас не заглядывал, резко распахнул дверь, но никто не влетел в прихожую, а это означало, что либо ни у кого не было по отношению ко мне серьезных намерений, либо таковых было так много, что решили не рисковать по пустякам. И то и другое стоило размышлений. Я закрыл дверь, спрятал в карман массивный ключ от номера, вылил кофе в кухонную раковину, закрутил душ и вышел на балкон. Балконные двери надо было оставить открытыми, – и пришлось пододвинуть тяжелое кресло: по понятным причинам, не так уж часто эти двери в отелях снабжены наружными ручками.

Осмотр улицы и окон дома напротив ничего не дал, и достаточно было перегнуться через перила и поглядеть направо и налево, чтобы убедиться, что в соседних номерах никого нет. Тогда я вскарабкался на парапет, дотянулся до декоративного грифа, вырезанного так замысловато, что в опорах для рук тут недостатка не было, потом, подтянувшись на бетонном карнизе, выбрался на крышу. Не скажу, что все это было приятно, но другого пути не было. Плоская, поросшая травой крыша была пуста. Я встал и перешел на другую ее сторону, минуя телевизионные антенны, вентиляционные отверстия, и осторожно глянул вниз. Там была очень узкая и очень темная улочка, совершенно пустая, по крайней мери в этот миг. Несколькими ярдами левее я обнаружил пожарную лестницу и спустился на второй этаж. Дверь, ведущая с лестницы, была заперта изнутри на двойной замок, который, впрочем, не мог противиться тем изощренным скобяным изделиям, какие были у меня с собой. Коридор был пуст. Незаметно выбраться из лифта, распахивающегося посредине регистрационного холла, довольно трудно, поэтому я спустился главной лестницей. Напрасный труд! Холл был буквально забит новой партией прибывших самолетами гостей, которые плотно осадили конторку. Я углубился в толпу перед конторкой, вежливо коснулся нескольких плеч, просунул между ними руку, положил на барьер ключ от моего номера и неторопливо направился к бару, так же неторопливо пересек его и боковым ходом выбрался на улицу. После полудня прошел сильный дождь и улицы еще не просохли, однако надевать плащ не было нужды, я перебросил его через руку и двинулся по улице, праздно глазея по сторонам, приостанавливаясь, когда охота, и надеялся, что выгляжу совершенно как турист, впервые вышедший, чтобы насладиться ночными видами и звуками Амстердама.

И вот когда я шествовал по Херенграхт, подобающим образом удивляясь фасадам купеческих домов семнадцатого века, вдруг почувствовал эти странные мурашки по шее. Никакая тренировка ни за что не выработает подобного чувства. Человек либо рождается с этим, либо нет. Я с этим родился. Кто-то шел за мной. Жители Амстердама, такие гостеприимные с любой другой точки зрения, удивительно небрежны, если говорить о том, чтобы обеспечить утомленным туристам, а также и собственным уставшим согражданам – скамейки вдоль каналов. Если кому-то охота спокойно и мечтательно поглазеть на темные, чуть лоснящиеся ночной порой воды каналов, лучше всего опереться о дерево, так что я выбрал какое-то подходящее дерево и закурил.

Несколько минут, изображая погруженного в себя мечтателя, я простоял там совершенно неподвижно, если не считать руки, подносящей сигарету к губам. Никто не стрелял в меня из пистолета с глушителем. Никто не подошел с мешочком песка, чтобы с почестями опустить меня на дно канала. Я дал кому-то все шансы, но он ими не воспользовался. Смуглый мужчина в аэропорту – он ведь тоже держал меня на мушке, но не нажал на спуск. Никто не собирался меня ликвидировать. Поправка: до поры до времени. Это несколько утешало.

Наконец я выпрямился, потянулся и зевнул, лениво озираясь вокруг, как человек, нехотя пробуждающийся от романтических грез. Там действительно кто-то стоял, отгородившись от меня деревом, на которое он оперся плечом, но дерево оказалось слишком тонким, так что мне была видна в профиль вся его фигура, рассеченная темной вертикальной полосой ствола.

Я двинулся дальше, свернул направо на Лейдерстраат и поплелся, время от времени задерживаясь у витрин. Потом зашел в прихожую одного из магазинов и стал разглядывать выставленные там фотографии столь художественно выразительной натуры, что в Англии хозяин такого магазина моментально очутился бы за решеткой. Что еще любопытно, стекло витрины являло почти идеальное зеркало. Тот человек был теперь примерно в двадцати шагах и сосредоточенно вглядывался в закрытую жалюзи витрину, если я не ошибаюсь, зеленной лавки. Серый свитер, серые брюки, никаких особых примет, только это и можно сказать: серая безымянная личность.

На следующем углу я снова свернул вправо, мимо цветочного рынка над каналом Сингел. Остановившись перед лотком с гвоздиками, я выбрал и купил несколько штук. В тридцати ярдах от меня серый человек тоже разглядывал лоток, однако сказалась либо скупость, либо отсутствие таких командировочных, как у меня, во всяком случае, он ничего не покупал, только стоял и смотрел. У меня было ярдов тридцать преимущества, и, еще раз свернув вправо – на Вийцельстраат, – я резко ускорил шаг, пока не достиг какого-то индонезийского ресторанчика, вошел и закрыл за собой дверь. Портье, вероятно пенсионер, приветствовал меня весьма любезно, но не сделал никаких попыток приподняться из-за своего столика.

Несколькими мгновеньями позже мимо застекленной двери прошел серый человек. Он прошел совсем близко, и можно было разглядеть, что он старше, чем мне поначалу показалось, пожалуй, уже за шестьдесят, и надо отдать ему должное: для мужчины таких лет он демонстрировал необыкновенную прыть. Вид у него был озабоченный.

Я натянул плащ и пробормотал портье несколько извиняющихся слов. Он улыбнулся и произнес: “Доброй ночи!” – так же приветливо, как только что «Добрый вечер». Видимо, заведение было битком набито. Выходя, я приостановился на пороге, извлек из одного кармана свернутую фетровую шляпу, из другого – дымчатые очки в тонкой металлической оправе, и напялил их на себя. Шерман преображенный – хотелось верить, что так.

Он был теперь примерно тридцатью ярдами дальше и действовал с удивительной торопливостью, то и дело притормаживая, чтобы заглянуть в какие-нибудь ворота или двери. Собравшись с силами, я припустил через дорогу и благополучно добрался до тротуара, хотя любовь шоферов ко мне изрядно поуменьшилась. Держась немного сзади, теперь уже я ровным шагом прошел за серым человеком ярдов сто, когда он внезапно остановился, явно борясь с сомнениями, а потом резко повернулся и отправился обратно почти бегом, но на сей раз заглядывая в каждый встречный ресторан. Вошел он и в тот, что я так мимолетно посетил, и вышел секунд через десять. Затем забежал в боковую дверь отеля Карлтон и вынырнул в парадную, что не добавило ему популярности в глазах персонала, потому что отель Карлтон вовсе не тоскует по старым оборванцам в свитерах, использующим его фойе, чтобы сократить себе дорогу. Войдя в еще один индонезийский ресторан на поперечной улице, он тут же появился оттуда с унылым видом человека, которого выкинули за дверь. Наконец, отчаявшись, он забрался в телефонную будку, а когда вышел из нее, выглядел окончательно присмиревшим. И занял пост на трамвайной остановке на Мунтплейн. Я присоединился к очереди. Первым подошел трехвагонный трамвай номер шестнадцать с табличкой конечной остановки Центральный стадион. Серый человек сел в первый вагон. Я во второй и сразу прошел вперед, откуда мог держать его в поле зрения, одновременно устроившись так, чтобы быть как можно незаметнее, если бы он вдруг заинтересовался попутчиками. Однако беспокойство было напрасным: отсутствие интереса к другим пассажирам было у него абсолютным. Судя по переменам в его лице, каждая из которых выражала новую степень подавленности, а также по тому, что он то сплетал, то расплетал пальцы, передо мной явно был человек, занятый другими, более важными проблемами, и, не в последнюю очередь – той, сколько сочувствия и понимания может он ожидать от своих хозяев. Человек в сером вышел на Дам. Дам, главная площадь Амстердама, полна исторических памятников, таких, как королевский дворец и Новый Собор, который так стар, что его надо все время подпирать, чтобы не рухнул, но в этот вечер серый человек не удостоил их даже взглядом.

Он свернул в сторону доков, вдоль канала Одезейдс Ворбургваль, затем углубился в лабиринт улочек, которые, вели все дальше в квартал торговых складов, одну из достопримечательностей Амстердама, отсутствующих на туристских схемах. Лучшего объекта слежки мне никогда не попадалось; он не глядел ни направо, ни налево, ни тем более назад. Я мог бы ехать на слоне в десяти шагах, а он бы даже не заметил этого. Приостановившись на углу, я смотрел, как он шел узкой, плохо освещенной и особенно неказистой улицей, по обе стороны которой тянулись магазины, высокие пятиэтажные дома, двускатные крыши которых едва не смыкались с теми, что были напротив, невольно навевая клаустрофобию, мрачные опасения и какие-то зловещие предчувствия, которые совсем не доставляли мне удовольствия.

Из того, что серый человек пустился теперь тяжелым бегом, можно было понять, что он близок к цели своего путешествия. Так и оказалось. Посреди улицы он взбежал на забранное перилами крыльцо, достал ключ, отворил дверь и исчез внутри одного из промтоварных магазинов. Я пошел дальше неторопливо, но не особенно медленно и мельком глянул на вывеску над дверью магазина. На ней виднелась надпись: «Моргенштерн и Муггенталер». Никогда не слышал об этой фирме, однако такие имена уже не забудешь. Не замедляя шага, я пошел дальше. Надо признать, этот номер отеля не был необычайным, впрочем, и сам отель не был чем-то выдающимся. Его маленький обшарпанный и облезлый фасад отнюдь не привлекал взгляда и точно такой же была комната. Неказистая мебель – узкая кровать и раскладное кресло были тяжко обременены годами, судя по всему, их лучшие времена давно миновали, если у них вообще когда-нибудь были таковые. Ковер потерт, но несравненно меньше, чем портьеры и покрывало на кровати. Соседствующая с комнатой ванная – не больше телефонной будки. Однако от полного краха спасали эту комнату два за все вознаграждающие элемента, которые даже самой мрачной тюремной камере придали бы некоторую привлекательность. Мэгги и Белинда, сидящие рядом на краю кровати, посмотрели на меня без энтузиазма, когда я уныло опустился в кресло.

– Попугайчики-неразлучники, – произнес я. – Одни в развращенном Амстердаме. Все в порядке?

– Нет, – в голосе Белинды слышалась нотка решимости.

– Нет? – я изобразил удивление.

– Ну, посмотрите сами на это, – она обвела комнату жестом. Я посмотрел.

– И что же?

– Вы бы могли тут жить?

– Ну, откровенно говоря, нет. Однако отели высшего разряда, для тех, кто занимает руководящее положение, например, для меня. Для двух скромных машинисток эта квартирка вполне подходяще. А двум молодым девушкам, не являющимся машинистками, за которых себя выдают, это обеспечивает такую полную анонимность, какую только можно пожелать… – Я прервал тираду. – По крайней мере, есть у меня такая надежда. Допускаю, что пока вас никто не подозревает. Узнали кого-нибудь в самолете?

– Нет, – ответили обе одновременно, одинаково покачав головой.

– А на Схипхоле?

– Нет.

– Кто-нибудь особенно интересовался вами в аэропорту?

– Нет.

– Эта комната прослушивается?

– Нет.

– Вы были в городе?

– Да.

– За вами следили?

– Нет.

– В ваше отсутствие номер не обыскивали?

– Нет.

– Ты выглядишь веселой, Белинда. – Нельзя сказать, чтобы она смеялась, но испытывала мелкие трудности с лицевыми мышцами. – Ну, говори. Я тоже хочу повеселиться.

– Ну что ж… – Внезапно она вроде передумала, возможно, вспомнив, что очень мало меня знает. – Ничего, ничего. Извините.

– За что ты извиняешься, Белинда? – Мой отеческий и благожелательный тон привел к тому, что она беспокойно завертелась.

– Ну, все эти таинственные меры предосторожности для двух таких девушек, как мы. Не вижу надобности…

– Успокойся, Белинда! – это сказала Мэгги, всегда моментально встающая на защиту шефа, бог знает почему. У меня были свои профессиональные успехи, составляющие довольно внушительный список, но список этот бледнел и терял всякое значение в сравнении с множеством промахов, так что лучше было о нем не вспоминать. – Майор Шерман всегда знает, что делает, – добавила Мэгги строго.

– Майор Шерман, – произнес я искренне, – отдал бы все свои коренные зубы, чтобы в это поверить, – я задумчиво поглядел на обеих девушек. – Не собираюсь менять тему, но как насчет капельки сочувствия к искалеченному хозяину и владыке?

– Мы знаем свое место, – скромно откликнулась Мэгги. Она встала, осмотрела мой лоб и снова села. – Знаете, это, пожалуй, слишком маленький кусочек пластыря для такого обильного кровотечения.

– Правящие классы легко истекают кровью. Это, говорят, связано с тонкостью кожи. Слышали, что случилось?

Мэгги кивнула:

– Это ужасное убийство… Мы слышали, что вы пытались…

– Вмешаться. Пытался, как ты справедливо заметила. – Я взглянул на Белинду. – Это должно было произвести на тебя сильное впечатление. Первый выезд с новым шефом, и вот шеф получает по голове, едва ступив на землю в чужой стране.

Она невольно взглянула на Мэгги и покраснела – правда, платиновые блондинки краснеют очень легко, и ответила как бы защищая и оправдывая:

– Ну что ж, он был слишком быстр для вас.

– Действительно, – произнес я. – А также и для Джимми Дуклоса.

– Джимми Дуклоса? – они едва не лишились дара речи.

– Так звали убитого. Один из лучших наших агентов и мой давний друг. У него была срочная и, полагаю, очень важная информация, которую он хотел передать мне в аэропорту. А я был единственным человеком в Англии, который знал, что он туда придет. Но тут, в Амстердаме, кто-то об этом узнал. Моя встреча с Дуклосом организовывалась по двум совершенно закрытым для посторонних каналам, но некто не только узнал, что я приезжаю, он точно знал и номер рейса, и час, а потому был заблаговременно на месте, чтобы добраться до Дуклоса прежде, чем он доберется до меня. Ты согласна, Белинда, что я вовсе не сменил тему? Теперь ты понимаешь, что коль скоро было столько известно обо мне и одном из моих сотрудников, то этот же некто может быть ничуть не хуже осведомлен и о некоторых других.

Мгновение мы глядели друг на друга, и Белинда спросила:

– Дуклос был одним из нас?

– Ты плохо слышишь? – откликнулся я раздраженно.

– То есть мы… это значит, Мэгги и я…

– Именно.

Они сумели принять заключенную в этом слове угрозу собственной жизни довольно спокойно, но, впрочем, они и были обучены для выполнения некоего задания и находились здесь затем, чтобы его выполнить, а не падать в обморок.

– Мне жаль вашего друга, – сказала Мэгги.

Я кивнул.

– А я сожалею, что глупо себя вела, – Белинда говорила действительно сокрушенно и искренно, но это не могло длиться долго. Не того она типа. Она смотрела своими удивительными зелеными глазами под темными бровями и медленно произнесла:

– Они покушаются на вас, да?

– Добрая девочка, – ответил я удовлетворенно, – печалится о своем шефе. Ну, если нет. то в таком случае добрая половина персонала в Рембрандте не спускает глаз не с того, с кого надо. Даже боковые выходы под наблюдением: ангел-хранитель сопровождал меня сегодня вечером.

– Наверно, ему недолго пришлось идти за вами, – безграничная вера Мэгги решительно начинала меня смущать.

– Он был слишком бездарен и бросался в глаза. Как и другие в этом городе. Люди, действующие на периферии государства наркоманов, нередко такими и бывают. С другой стороны, они могли умышленно стараться спровоцировать реакцию. Если замысел таков, успех его несомненен.

– Провокация? – Голос Мэгги был печален, Мэгги меня знала.

– Постоянная. Можно влезть, вбежать или наткнуться на что угодно. С закрытыми глазами.

– Мне это не представляется самым мудрым или научным методом ведения следствия, – промолвила Белинда с сомнением. Ее раскаяние быстро рассеивалось.

– Джимми Дуклос был умен. Самый умный, кто у нас был. И действовал по науке. Сейчас он в городском морге.

Белинда поглядела на меня удивленно:

– И вы тоже хотите положить голову на топор?

– Под топор, моя дорогая, – поправила ее Мэгги рассудительно. – И не говори своему новому шефу, что он должен делать, а чего нет.

Однако сердца в эти слова она не вложила – в глазах стояла тревога.

– Это самоубийство, – упиралась Белинда.

– Да? Переход на другую сторону улицы в Амстердаме тоже самоубийство, во всяком случае, выглядит очень похоже. А делают это в день десятки тысяч людей.

Я не сказал им, что имею основания полагать, что моя безвременная гибель не первая в списке у этих мерзавцев, – не потому что хотел усилить свой героический образ, просто это привело бы лишь к дальнейшим объяснениям, а пускаться в них уже не было никакой охоты.

– Вы не привезли бы нас сюда без необходимости, – сказала Мэгги.

– Так оно и есть. Но пока что за мной ходят по пятам. Вы не показывайтесь. Сегодня вы свободны. Завтра тоже, я только хочу, чтобы Белинда выбралась со мной вечерком на прогулку. А потом, если обе будете хорошо себя вести, возьму вас с собой в неприличный ночной ресторан.

– Приехать из Парижа, чтобы отправиться в неприличный ночной кабак? – Белинда снова развеселилась. – Зачем?

– Я скажу вам. Скажу вам такие вещи о ночных ресторанах, каких вы не знаете. Скажу, зачем мы здесь. В сущности, – добавил я откровенно, – скажу вам все. – Под «всем» я подразумевал то, что, по-моему, им следовало знать, а вовсе не все, что можно было бы рассказать; разница тут довольно существенная. Белинда смотрела на меня с надеждой, а Мэгги с чуть усталым, ласковым скепсисом. Но Мэгги меня знала.

– Прежде всего дайте мне виски.

– У нас нет виски, майор, – в Мэгги иногда проглядывало что-то очень пуританское.

– Ты не имеешь понятия даже об основных принципах разведки. Придется почитать соответствующие книжки, – я кивнул Белинде. – Телефон. Закажи. Ведь даже правящие классы иногда нуждаются в разрядке.

Белинда встала, пригладила свое темное платье, глянула на меня с каким-то странным холодком и сказала медленно:

– Когда вы говорили о своем друге в морге, я приглядывалась, и по вас ничего не было заметно. Он по-прежнему там, а вы сейчас – как это говорится? – беззаботны. Вы говорите, разрядиться. Как вам это удается?

– Практика. Да, и сифон содовой…

Глава 3

Это был вечер классической музыки перед отелем «Рембрандт». Пятая Бетховена лилась из шарманки в таком исполнении, что старый композитор пал бы на колени, вознося небу благодарность за свою почти полную глухоту. Даже с расстояния в пятьдесят ярдов, откуда я осторожно присматривался ко всему сквозь моросящий дождь, эффект был потрясающий. Свидетельством необыкновенной терпимости амстердамских любителей музыки было то, что они не заманили старого музыканта в какую-нибудь таверну и не сбросили его шарманку в ближайший канал. Старик по – прежнему позвякивал банкой на конце трости, чисто машинально, потому что в этот вечер поблизости не было никого, даже портье, который, либо был загнан внутрь дождем, либо любил музыку.

Я свернул в боковую улицу рядом со входом в бар. Никто не таился в соседних воротах, ни в самом входе в бар, да и я не ожидал никого там увидеть. Выйдя по маленькой улочке к пожарной лестнице, я вскарабкался на крышу и отыскал на другой ее стороне карниз, который находился прямо над моим балконом. Выглянув через край, я ничего не увидел, но что-то почувствовал. Сигаретный дым – но не тех сигарет, что производятся одной из многих почтенных табачных фирм, а других, – сигарет с марихуаной. Я наклонился еще сильней, так что едва не потерял равновесия и только тогда кое-что увидал, не много, но достаточно: два носка ботинок, а также полукруг горящего кончика сигареты, видимо, зажатой в опускаемой руке. Осторожно и потихоньку я отодвинулся, встал, вернулся к пожарной лестнице, спустился на шестой этаж, проник внутрь через дверь, ведущую с лестницы, запер ее на ключ, неслышно подошел к двери номера шестьсот шестнадцать и прислушался. Тихо. Я бесшумно отворил дверь отмычкой, которую прежде опробовал, и замкнул ее так быстро, как только мог, потому что сквозняк может развеять дым и это обратит на себя внимание чуткого курильщика. Разве что наркоманы не отличаются чуткостью.

Этот не составлял исключения. Как и следовало предполагать, это был коридорный с моего этажа. Он удобно устроился в кресле, уперев ступни в порог балкона, и курил сигарету, зажатую в левой руке, правая свободно лежала на колене, держа револьвер.

Очень трудно подойти к человеку сзади, даже самый неслышный шаг не гарантирует удачи, ибо нечто вроде шестого чувства непременно заставит его оглянуться; однако есть много наркотиков, притупляющих этот инстинкт, и коридорный курил именно такой.

Я уже стоял с револьвером, нацеленным в его правое ухо, а он все еще ни о чем не ведал. Тогда я коснулся его правого плеча. Он конвульсивно обернулся и вскрикнул от боли, потому что его правый глаз наткнулся на дуло моего револьвера. Обе его руки вскинулись к поврежденному глазу, и я отобрал у него оружие без сопротивления, спрятал в карман, схватил его за правое плечо и резко толкнул. Коридорный кувыркнулся и тяжело свалился на спину и затылок, пролежал так с десять секунд, совершенно оглушенный, после чего приподнялся на руке. Из горла его вырвался странный свистящий звук, под побледневшими губами приоткрылись пожелтевшие от табака зубы, ощеренные волчьим оскалом, а глаза потемнели от ненависти. Особых шансов на приятельскую болтовню с ним я не видел.

– Круто играем, а? – прошептал он. – Наркоманы – большие любители фильмов ужасов, и жаргон у них соответствующий.

– Круто? – удивился я. – С чего ты взял? Вот попозже сыграем круто. Если не заговоришь.

Не исключено, что я бывал на тех же фильмах, что и он. Подняв сигарету, тлеющую на ковре, я с отвращением раздавил ее в пепельнице. Коридорный двигался с трудом, он встал, покачиваясь, но я не очень-то доверял ему. Когда он заговорил опять, ни в лице, ни в голосе не было бешенства. Действительно, почему бы не разыграть все спокойно: тишина перед бурей, старый и проверенный сценарий, возможно, нам обоим следовало бросить ходить в кино и начать – в оперу.

– О чем вы хотите поговорить? – спросил он.

– Сначала о том, что ты делаешь в моей комнате. И кто тебя сюда послал.

Он лениво улыбнулся:

– Закон уже пробовал заставить меня говорить. Я знаю закон. Вы не можете меня заставить. У меня свои права. Так гласит закон.

– Закон о стался там, за дверьми. По эту сторону двери мы оба за чертой закона. Ты знаешь об этом. В одном из самых больших цивилизованных городов мира мы оба живем в наших собственных маленьких джунглях. Но и в них тоже есть какой-то закон. Вернее – право. Убить или быть убитым.

Возможно, с моей стороны было ошибкой подсунуть ему такую мысль. Внезапно он низко пригнулся, уклоняясь от дула моего револьвера, но не достаточно низко, чтобы его подбородок оказался ниже моего колена. Колено заболело довольно сильно, из чего следует, что удар должен был его опрокинуть, но он твердо держался на ногах, схватил меня за другую ногу и мы оба свалились. Револьвер вылетел из моей руки, и некоторое время мы катались по полу, энергично обрабатывая друг друга. Он был сильным парнем, но ситуация оказалась для него вдвойне невыгодной: постоянное курение марихуаны притупило ловкость, и хотя он обладал высоко развитым инстинктом рукопашной схватки, все же никогда не учился ей основательно. Через минуту мы были опять на ногах, а моя левая рука завела его правое запястье вверх, куда-то между лопаток.

Я повел ее еще выше, и он страдальчески дернулся, что, вероятно, не было притворством, потому, что в его плече что-то странно хрустнуло, но уверенности у меня все еще не было, так что пришлось еще немножко выкрутить руку, устраняя все сомнения. После этого я вытолкнул его перед собою на балкон и перегнул через перила, так что его ступни оторвались от пола, он тут же вцепился в перила левой рукой, как если бы от этого зависела его жизнь, что впрочем, соответствовало действительности.

– Ты клиент или продавец? – спросил я.

Он буркнул какую-то гнусность по-голландски, но я знаю этот язык, включая и те выражения, которых знать не обязан. Я заткнул ему рот рукой, потому что возглас, который он должен был теперь издать, могли расслышать даже в уличном шуме, а мне не хотелось без надобности беспокоить мирных граждан Амстердама. Потом я уменьшил нажим и убрал ладонь.

– Ну?

– Продавец, – его голос скорее походил на хриплое рыдание. – Сбываю это.

– Кто тебя прислал?

– Нет! Нет! Нет!

– Как хочешь. Когда соберут с тротуара то, что от тебя останется, решат, что ты был еще одним курильщиком гашиша, который перебрал и выбросился попутешествовать в небе.

– Это убийство! – Он все еще стонал, но голос его был уже только хриплым шепотом, возможна, от высоты у него кружилась голова. – Вы этого не сделаете…

– Нет? Ваши люди сегодня после полудня убили моего друга. Ангельское терпение – это не для меня. Семьдесят футов – долгое падение и никаких признаков насилия. Разве что у тебя будут переломаны все кости. Семьдесят футов. Смотри! Я перегнул его чуть ниже через перила, чтобы лучше видел, и вынужден был уже обеими руками втаскивать обратно.

– Будешь говорить?

Что-то забулькало у него в горле, поэтому я стащил его с перил и толкнул в комнату.

– Кто тебя натравил на меня?

Я уже говорил, что парень он был твердый, но оказался куда тверже, чем я себе представлял. Страх и боль должны были оглушить его, и я не сомневался, что так и было, но это не удержало его от резкого рывка вправо, благодаря чему он вырвался из моих рук. Произошло это так неожиданно, что застало меня врасплох. Он снова бросился на меня, нож, вдруг появившийся в его левой руке, поднялся, бешеным жалом метя в точку чуть пониже моей груди. В нормальных условиях он, вероятно, прекрасно выполнил бы задуманное, но условия не были нормальными: у него уже не было ни чувства времени, ни реакции. Я перехватил и стиснул запястье руки с ножом, бросился навзничь, подставив под него прямую ногу и одновременно рванул его руку вниз, и перекинул его через себя. Грохот его падения сотряс не только мой номер, но, верно, и несколько соседних. Обернувшись, я тут же вскочил на ноги, но уже не было нужды торопиться. Он лежал с головой, закинутой на балконный порог. Я приподнял его за лацканы пиджака, и голова откинулась так, что почти коснулась лопаток. Я опустил его обратно на пол. Мне было жаль, что он мертв, потому что он унес с собой информацию, которая могла быть для меня бесценной, но это была единственная причина моего сожаления.

Потом я обыскал его карманы, они содержали много любопытных предметов, но только два из них представляли для меня интерес: коробочка, до половины наполненная ручной работы сигаретами с марихуаной, и несколько клочков бумаги. На одном из них – отпечатанные на машинке буквы и цифры ММО 144, на другом два числа: 910020 и 2789. Мне это ровным счетом ничего не говорило, но, здраво рассудив, что коридорный не стал бы носить их при себе, если это не имело для него какого-то значения, я сунул бумажки в безопасное место, обеспеченное мне услужливым портным – маленький кармашек, пришитый к изнанке правой штанины, на каких-нибудь шесть дюймов выше щиколотки.

Уничтожив следы борьбы, я взял револьвер покойника, вышел на балкон, перегнулся спиной через перила и швырнул оружие вверх и влево. Оно перелетело через карниз и бесшумно упало на крышу примерно двадцатью футами дальше. Я вернулся в комнату, выкинул сигаретный окурок в унитаз и спустил воду, вымыл пепельницу и поотворял все окна и двери, чтобы дурманящий запах выветрился как можно скорей. Затем поволок труп в маленькую прихожую и приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Я прислушался внимательно, но не услышал ничего никаких приближающихся шагов. Подошел к лифту, нажал кнопку, подождал, пока он подъехал, открыл дверцы, пристроил спичечный коробок, чтобы они не захлопнулись и не замкнули контакта, после чего поспешил обратно в комнату, доволок труп до лифта, открыл дверцы, без церемонии впихнул его в кабину, вынул коробок и позволил дверям захлопнуться. Лифт остался на месте, очевидно никто его в этот момент не вызывал.

Заперев отмычкой дверь своего номера, я вернулся на пожарную лестницу, которая уже успела стать моим верным и испытанным другом. Спуск мой на улицу прошел незамеченным, как и путь вокруг отеля к парадным дверям. Старик с шарманкой исполнял теперь Верди, который на этом инструменте выходил тоже отвратительно. Шарманщик стоял спиной ко мне, и я бросил гульден в его банку. Он обернулся, чтобы поблагодарить, губы его уже раздвинулись в беззубой улыбке, но тут он увидел, кто перед ним, и челюсть его на миг отвалилась. Он пребывал у самого подножья лестницы, и никто не дал себе труда проинформировать его о том, что делает Шерман. Я мило улыбнулся ему и вошел в отель.

За конторкой спиной ко мне стояли несколько служащих в ливреях, и с ними портье. Я громко потребовал:

– Прошу шестьсот шестнадцатый.

Портье резко обернулся с высоко, но недостаточно высоко вскинутыми бровями. А потом одарил меня своей сердечной крокодиловой улыбкой:

– Господин Шерман! Я не знал, что вы были в городе.

– Ну да. Прогулка для здоровья перед ужином. Знаете, это такая старая английская традиция.

– Конечно, конечно, – теперь он улыбнулся лукаво, как будто находил что-то чуть игривое в этой старой английской традиции, после чего позволил себе заменить улыбку миной, выражавшей легкое удивление. Фальшив он был на редкость. – Не припомню, чтобы видел вас выходящим.

– Ну что ж, – рассудительно откликнулся я, – невозможно ведь требовать, чтобы вы все время занимались всеми своими гостями, не правда ли?

Я ему вернул его фальшивую улыбку, забрал ключ и двинулся к лифтам. Почти на полпути меня остановил вопль ужаса, после которого повисла тишина, длящаяся ровно столько, чтобы закричавшая женщина набрала воздуха для второго вопля. Вопли эти издавала крикливо одетая женщина средних лет-карикатура на американскую туристку за границей, – она стояла перед лифтом, с губами, застывшими в виде буквы "о", и с глазами как блюдца. Тучный господин в полотняной одежде рядом с ней силился ее успокоить, но и сам выглядел не слишком беззаботно, и создавалось впечатление, что он тоже не против немного проверещать. Портье пронесся мимо меня, я последовал за ним, и, когда достиг лифта, он уже опустился перед ним на колени, наклонившись над распростертым телом мертвого коридорного.

– Ой-е-ей! – произнес я. – Вы полагаете, он в обмороке?

– В обмороке? Вы говорите – в обмороке? – вылупился на меня портье. – Посмотрите, господин, что с его шеей. Этот человек уже мертв.

– Боже мой, кажется, вы правы, – я наклонился и пригляделся к трупу. – Не видел ли я где-нибудь этого человека?

– Это коридорный с вашего этажа, – ответил управляющий.

Слова эти, право, дались ему нелегко, трудно говорить, когда у тебя так стиснуты зубы.

– То-то он показался мне знакомым. В расцвете жизни… – я печально покачал головой. – Где у вас ресторан?

– Где… где что?

– Ничего-ничего, – успокоил я его. – Понимаю, что вы перенервничали. Я найду его сам…

Ресторан отеля «Рембрандт», быть может, и не является, как утверждают его хозяева, лучшим в Голландии, но я не стал бы подавать на них в суд за дезинформацию. От икры до свежей клубники – от нечего делать я поразмышлял, отразить ли это в счете расходов как представительство или как взятку – еда была роскошной. Мелькнула мысль, впрочем, без чувства вины, о Мэгги и Белинде, но такие вещи неизбежны. Красное плюшевое канапе на котором я сидел, было знаком ресторанного комфорта. Выпрямившись на нем, я поднял рюмку коньяку и сказал:

– За Амстердам!

– За Амстердам! – откликнулся полковник де Граф.

Полковник, заместитель шефа городской полиции, подсел ко мне без приглашения минут пять назад. Он устроился в большом кресле, которое, казалось, было ему мало. Очень широкоплечий, хотя и среднего роста, с седовато-стальными волосами и глубоко изрезанным морщинами обветренным лицом. За такой внешностью чувствовался несомненно твердый и уверенный образ жизни и какая-то почти лишающая окружающих смелости компетентность во всем. Он сухо продолжал:

– Я рад, что вы веселы, майор. После такого насыщенного событиями дня.

– «Срывайте розы, пока возможно», полковник. Жизнь так коротка. Но о каких событиях вы говорите?

– Мы не так уж много сумели узнать об этом Дуклосе, которого застрелили сегодня в аэропорту. – Полковник ван де Граф был человеком терпеливым и нелегко поддающимся на словесные уловки. – Знаем только, что он прибыл из Англии три недели тому назад, зарегистрировался в отеле «Шиллер» на одну ночь, а потом исчез. Похоже, майор, что он ожидал вашего самолета. Или это стечение обстоятельств?

– Он ждал меня. – Де Граф все равно рано или поздно узнает об этом, скрывать не стоило. – Это один из моих людей. Думаю, он откуда-то добыл поддельный полицейский пропуск… ну, чтобы пройти через иммиграционный зал.

– Вы меня поражаете, – он тяжело вздохнул, но ничуть не выглядел пораженным. – Дорогой друг, это ведь очень затрудняет дело, если мы не знаем таких вещей. Меня должны были проинформировать о Дуклосе. Коль скоро есть указание из парижского Интерпола оказывать вам посильную помощь, не находите ли вы, что будет лучше, если мы наладим сотрудничество? Мы можем помочь вам, вы – нам. – Он пригубил коньяк, его серые глаза глядели вполне дружелюбно. – Можно предположить, что у вашего человека была какая-то информация, которая теперь пропала.

– Возможно. Ну что ж, начнем с вопроса о посильной помощи. Не могли бы вы проверить, нет ли в вашей картотеке некоей мисс Астрид Лимэй? Она работает в ночном ресторане, но говорит не как голландка и не выглядит голландкой. Быть может, у вас на нее что-то есть.

– Это девушка, которую вы сбили с ног в аэропорту? Откуда вы знаете, что она работает в ночном ресторане?

– Она сама мне сказала, – соврал я, не моргнув глазом.

– Служащие аэропорта, – он нахмурился, – не передавали мне, чтоб она что-то такое говорила.

– Служащие аэропорта – это сборище старых баб.

– А! – это могло означать что угодно. – Такие сведения могу поискать. Что еще?

– Ничего.

– Мы забыли о другом мелком происшествии.

– Слушаю вас.

– Этот коридорный с шестого, этажа… неинтересный тип, о котором мы кое-что знаем… Это был не ваш человек?

– Полковник!

– Я ни секунды так не думал. Вы знаете, что он умер, сломав себе шею?

– Должно быть, тяжкий несчастный случай, – заметил я сочувственно.

Де Граф допил коньяк и встал.

– Мы еще не познакомились с вами, майор, но вы уже достаточно долго в Интерполе и снискали себе в Европе изрядную репутацию, чтобы мы не были знакомы с вашими методами. Смею вам напомнить: то, что проходит в Стамбуле, Марселе и Палермо – назову только эти несколько городов, – не проходит в Амстердаме.

– Вы действительно неплохо информированы, – похвалил я.

– Тут, в Амстердаме, мы все во власти закона, – похоже, он меня не слышал. – Ни я, ни вы не исключение.

– И не рассчитывал на это, – вставил я невинно. – Итак, сотрудничество. А теперь – цель моего визита. Когда я мог бы с вами побеседовать?

– В моем бюро в десять, – он без удовольствия обвел ресторан взглядом. – Тут не место и не время.

Я вопросительно вскинул брови.

– У отеля «Рембрандт», – понизил голос де Граф, – мировая известность как у места, которое насквозь прослушивается.

– Вы меня удивляете, – откликнулся я. Де Граф вышел. А я задумался: черт побери, он что, полагает, что я случайно выбрал отель «Рембрандт»?

Кабинет полковника де Графа ничем не напоминал номер в «Рембрандте». Довольно большая комната, но унылая, голая и деловая, обставленная главным образом серо-стальными шкафами для бумаг, серо-стальным столом и такими же креслами, к тому же и твердыми, как сталь. Но уж во всяком случае такая обстановка вынуждала человека сосредоточиться на предмете разговора, тут не было ровным счетом ничего, что отвлекало бы внимание или взгляд. Де Граф и я после десятиминутного вступления как раз и сосредоточились, хотя, полагаю, де Графу это давалось легче, чем мне. Минувшей ночью мне допоздна никак не удавалось заснуть, а в подобном случае трудно быть в идеальной форме к десяти часам холодного и ветренного утра.

– Все наркотики, – согласился де Граф. – Конечно, нас интересуют все наркотики: опиум, гашиш, амфетамин, ЛСД, кокаин, – чем только пожелаете, майор, тем и займемся. Все эти средства либо убивают, либо ведут к смерти. Но на сей раз стоит ограничиться действительно самым грозным – героином. Согласны?

– Согласен, – отозвался с порога низкий резкий голос. Я обернулся: высокий мужчина в хорошо сшитом темном костюме, с холодными, проницательными серыми глазами, симпатичным лицом, которое очень легко могло перестать быть симпатичным, на вид очень профессиональный. Относительно его профессии сомнений не возникало. Полицейский, и причем не такой, которого можно недооценивать. Он закрыл дверь, подошел ко мне легким пружинистым шагом человека значительно моложе сорока с хвостиком, хотя ему было никак не меньше, протянул руку и назвался:

– Ван Гельдер. Я много слышал о вас, господин майор.

Это навело меня на размышления, однако я решил воздержаться от комментариев, улыбнулся и пожал ему руку.

– Инспектор ван Гельдер, – представил де Граф. – Шеф нашего отдела по борьбе с наркотиками. Он будет с вами работать, майор. И обеспечит вам наилучшее сотрудничество, какое только возможно.

– Искренне надеюсь, что нам будет хорошо работаться вместе, – ван Гельдер улыбнулся и сел. – Расскажите, чего вы добились у себя. Считаете ли вы, что уже можете ликвидировать в Англии сеть доставки наркотиков?

– Пожалуй, да. Это отлично организованный распределительный канал, очень плотный, почти без брешей, и именно поэтому мы смогли установить десятки торговцев, а также нескольких главных распределителей.

– Итак, вы можете ликвидировать эту сеть, но не хотите. Оставляете ее в полном покое?

– Иначе трудно, инспектор. Ну, ликвидируем эту, так следующая уйдет так глубоко в подполье, что уже никогда ее не обнаружим. Сейчас же мы можем выловить их в любой момент. Важнее, выявить, как эта пакость попадает в страну и кто ее доставляет.

– И вы полагаете, – ясное дело, иначе вас бы здесь не было, – что доставка ведется отсюда? Либо из этого района?

– Не из района. Отсюда. И вовсе не предполагаю – знаю. Восемьдесят процентов тех, кто у нас под наблюдением, – я имею в виду распределителей и их посредников, – связаны с вашей страной. Точнее говоря с Амстердамом. Почти у всех здесь родственники или друзья. Поддерживают контакты, лично ведут дела либо ездят сюда в отпуск. Мы потратили пять лет, чтобы составить досье.

– А есть копии этих документов? – спросил ван Гельдер.

– Одна.

– У вас?

– Да.

– При себе?

– В одном безопасном месте, – я коснулся пальцем головы.

– Наибезопаснейшем, – признал де Граф. И добавил задумчиво:

– Разумеется, до тех пор, пока вы не наткнетесь на людей, которые будут склонны отнестись к вам так же, как вы относитесь к ним.

– Не понимаю вас, полковник.

– Я говорю загадками, – любезно согласился де Граф. – Хорошо, согласен. Не буду говорить обиняками. Мы тоже знаем о нашей недоброй репутации. Хотелось бы, чтобы это не было правдой, но увы. Знаем, что товар доставляется сюда оптом. Знаем, что уходит он в розницу, но понятия не имеем – ни откуда, ни как.

– Это уж ваш двор, – коротко заметил я.

– Наш… что?

– Ваше дело. Это происходит в Амстердаме, а вы стоите на страже закона в Амстердаме.

– Вы за год завели себе много друзей? – любезно поинтересовался ван Гельдер.

– Я работаю в этой области вовсе не для того, чтобы заводить друзей.

– Вы работаете в этой области для того, чтобы истреблять людей, которые истребляют других людей, – примирительно сказал де Граф. – Мы знаем о вас. У нас на эту тему прекрасное досье. Не угодно ли взглянуть?

– Древняя история нагоняет на меня тоску.

– Ну хорошо, – вздохнул де Граф. – Послушайте меня, майор. И лучшая полиция мира может наткнуться на бетонную стену. Так произошло с нами, хотя я вовсе не утверждаю, что мы лучшие. Нам нужна хотя бы одна нить, одна-единственная нить… А может, у вас есть какая-то мысль, какой-нибудь план?

– Я приехал только вчера. – Я достал и подал полковнику два клочка бумаги, которые обнаружил в кармане коридорного. – Эти буквы и эти числа. Они что-нибудь вам говорят?

Де Граф бегло взглянул на бумажки, поднес их к настольной лампе и отложил.

– Нет.

– А не можете ли узнать? Не исключено, что они имеют какое-то значение.

– У меня очень толковый персонал. К слову, откуда вы это взяли?

– Дал один человек.

– Вы, верно, хотите сказать, что забрали это у одного человека?

– Какая разница?

– Может быть, очень большая. – Де Граф наклонился вперед, его лицо и голос были очень серьезны. – Послушайте, майор, нам известно ваше искусство выводить людей из равновесия. Знаем мы и о вашей склонности выходить за рамки закона…

– Господин полковник!

– И весьма существенно. Впрочем, вы, вероятно, никогда не задерживаетесь в его рамках. Знаем о вашей умышленной политике – равно успешной и самоубийственной – неустанно провоцировать своими поступками тех, кого считаете противниками, в надежде, что кто-нибудь где-нибудь даст слабину. Но я прошу вас, майор, очень прошу, чтобы вы не пытались задевать таким образом слишком многих в Амстердаме.

– У меня такого и в мыслях нет, – заверил я. – Постараюсь быть очень осторожным.

– Будем надеяться, – снова вздохнул де Граф. – А теперь, мне думается, инспектору ван Гельдеру есть что вам показать.

И действительно было. Из управления полиции на Марниксстраат инспектор отвез меня в городской морг. Выходя оттуда, я подумал, что лучше бы он этого не делал.

Городскому моргу явно недоставало старомодной красоты, романтики и ностальгической прелести старого Амстердама. Он был точно таким, как в любом большом городе, холодным – ужасно холодным, – безжизненным и отвратительным. Посреди главного зала – два ряда белых плит под мрамор, а по бокам – ряд больших металлических дверей. Хозяином всего этого был одетый в негнущийся, накрахмаленный, ослепительно белый китель, румяный, веселый симпатичный тип, склонный то и дело разражаться громким смехом, что казалось довольно неожиданной чертой у работника морга, пока не вспомнилось, что в былые времена многих английских палачей считали в тавернах самыми желанными компаньонами, каких только можно сыскать.

По просьбе ван Гельдера он подвел нас к одной из металлических дверей, отворил ее и выкатил железную каталку. Под простыней угадывалась человеческая фигура.

– Канал, где его нашли, называется Крокюйскаде, – сказал ван Гельдер, он выглядел совершенно невозмутимым. – Это близ доков. Ханс Гербер. Девятнадцать лет. Не стоит смотреть на его лицо – слишком долго пробыл в воде. Нашла его пожарная команда, вылавливавшая машину. Мог пролежать там еще год или два. Кто-то обмотал его старыми оловянными трубами.

Он приподнял угол покрывала и открыл свисающую исхудалую руку. Выглядела она совершенно так, словно кто-то топал по ней в горных ботинках, подбитых гвоздями. Странные фиолетовые линии связывали большинство проколов, а вся рука была синей. Ван Гельдер молча прикрыл ее и отвернулся. Работник вкатил каталку обратно, замкнул дверь, подвел нас к следующей и выкатил другое тело, улыбаясь при этом так широко, как обанкротившийся английский аристократ, водящий публику по своему историческому замку.

– Его лица я вам тоже не покажу, – продолжал ван Гельдер. – Немного удовольствия смотреть на двадцатитрехлетнего парня, у которого лицо семидесятилетнего старца, – он обернулся к работнику. – А этого где нашли?

– На Оостерхоок, – просиял тот. – На угольной барже.

Ван Гельдер кивнул:

– Верно. С бутылкой джина – пустой бутылкой рядом с ним. Весь джин был в нем. Вы ведь знаете, как прекрасна комбинация героина с джином, – он отвернул покрывало, обнажая руку, подобную той, какую я только что видел. – Самоубийство или убийство?

– Это зависит…

– От чего?

– От того, сам ли он купил джин. Тогда было бы самоубийство или случайная смерть. Но кто-то мог сунуть ему бутылку в руку. Тогда это убийство. Прошлым месяцем у нас был точно такой же случай в лондонском порту. И никогда не узнаем…

По знаку ван Гельдера служитель радостно повел нас к одной из плит посреди зала. На этот раз ван Гельдер откинул покрывало сверху. Девушка была очень молода, златовласа и очень красива.

– Прекрасна, правда? – спросил ван Гельдер. – Никаких следов на лице. Юлия Роземейер из Восточной Германии. Знаем о ней только это и больше уже ничего не добавим. Врачи определили, что ей шестнадцать.

– Что с ней произошло?

– Выпала с шестого этажа на бетонный тротуар. Я подумал мельком об экс-коридорном и о том, что он значительно лучше выглядел бы на этой плите, и спросил: – Ее столкнули?

– Сама выпала. Есть свидетели. Все были на взводе. Она ночь напролет бормотала, что хочет полететь в Англию – навязчивая идея познакомиться с королевой. И вдруг взобралась на перила балкона, крикнула, что летит к Королевену, и… полетела. К счастью, внизу никого не было. Хотите поглядеть еще?

– Хочу выпить чего-нибудь в ближайшем баре. Если вы ничего не имеете против.

– Не имею, – он улыбнулся, но в улыбке этой не было никакого веселья. – У меня дома у камина. Недалеко отсюда. У меня на это свои причины.

– Какие?

– Увидите…

Мы поблагодарили и распрощались с радостно улыбающимся служителем, который выглядел так, словно хотел сказать: “Возвращайтесь скорей!” – но не сказал.

С самого утра небо было мрачным и дождь падал крупными редкими каплями. Сине-фиолетовый горизонт на востоке выглядел грозно и зловеще. Редко случается, чтобы небо так точно соответствовало моему настроению.

Гостиная у ван Гельдера могла бы затмить большинство известных мне английских баров. Она была теплой, удобной и уютной, с немного тяжеловесной голландской мебелью и замечательно мягкими креслами.

– У меня слабость к очень мягким креслам.

На полу – темно-красный ковер, а стены выкрашены в теплые пастельные цвета разных оттенков. Камин такой, как полагается, и я с удовлетворением заметил, что ван Гельдер усиленно исследует основательно набитый застекленный шкаф со спиртным.

– Вы возили меня в этот чертов морг, чтобы что-то мне доказать, – начал я. – И, вероятно, полагаете, что сделали это. Так в чем дело?

– Не дело, а дела. Первое: убедить вас, что мы тут сталкиваемся с куда худшей проблемой, чем вы у себя. Там, в морге, есть еще с полдюжины наркоманов, и никто не знает, сколько умерло естественной смертью. Правда, так плохо, как сейчас, бывает не всегда. Эти смерти приходят как бы волнами. И все же число жертв, и главным образом молодых, недопустимо велико…

– Надо понимать так, что у вас не меньше, чем у меня, причин искать и уничтожать тех, кто их погубил, и что мы атакуем общего врага, центральный пункт доставки?

– В каждой стране только один король…

– А второе дело?

– Подкрепить предостережения полковника де Графа. Эти люди, я бы сказал, очень ценят покой. Если вы станете их чересчур раздражать либо слишком приблизитесь к ним… в морге всегда есть свободные места.

– Так как с выпивкой? – напомнил я.

В холле зазвонил телефон. Ван Гельдер извинился и вышел. В тот же момент, когда за ним закрылась дверь, отворилась другая и в комнату вошла девушка. Высокая и тонкая, лет двадцати с небольшим, она была одета в цветастый халат, расшитый драконами, закрывавший ноги почти по щиколотки. Она была прекрасна, с волосами цвета льна, овальным лицом и фиалковыми глазами, которые казались одновременно веселыми и внимательными, и прошла долгая минута, прежде чем я вспомнил о своем хорошем воспитании и вскочил, что было не так легко сделать из глубин этого бездонного кресла.

– Добрый день, – сказал я. – Поль Шерман, – это было скудно, но мне не пришло на ум ничего другого.

Девушка словно бы встревожилась, некоторое время она посасывала кончик пальца, после чего открыла в улыбке прекрасные зубы.

– Я Труди. И плохо говорю по-английски, – это соответствовало действительности.

Я подошел к ней, протянул руку, но девушка не сделала никакого движения, чтобы ее взять, только приложила ладонь к губам и стыдливо захихикала. Признаться, я не привык к тому, чтобы взрослые девушки хихикали вместо рукопожатия, так что испытал немалое облегчение, услышав звук положенной трубки и голос ван Гельдера:

– Обычная сводка из аэропорта. Еще нет ничего, что бы…

Ван Гельдер заметил девушку, прервал речь, улыбнулся и обнял ее за плечи.

– Я вижу, вы уже познакомились.

– Ну, не совсем, – возразил я и в свою очередь замолк, когда Труди подняла голову и стала что-то быстро шептать ему на ухо, искоса поглядывала на меня. Ван Гельдер улыбнулся и кивнул, а Труди быстро вышла из комнаты. На моем лице, верно, рисовалось изумление, потому что ван Гельдер снова улыбнулся, но эта улыбка показалась мне не слишком веселой.

– Она сейчас вернется, майор. Сначала она всегда немножко застенчива при чужих. Но только сначала.

Как он и обещал, Труди вернулась почти тотчас же. В руках она держала большую куклу, сделанную так искусно, что на первый взгляд могла бы показаться живым ребенком. В ней было почти три фута росту, белый чепец, охватывающий льняные полосы того же оттенка, что у Труди, достающая до щиколоток пышная шелковая юбка и прекрасно расшитый лиф. Труди прижимала эту куклу так, словно та и впрямь была ребенком. Ван Гельдер снова обнял ее за плечи.

– Это моя дочка, Труди. А это мой друг, майор Шерман из Англии.

На этот раз она подошла без колебаний, протянула руку, сделала легкое движение, словно намек на книксен, и улыбнулась: – Добрый день, господин майор.

Не желая дать ей превзойти себя в любезности, я улыбнулся и слегка поклонился:

–Теперь он для меня действительно добрый.

Она обернулась и вопросительно глянула на ван Гельдера.

– Английский язык не относится к сильным качествам Труди – пояснил ван Гельдер. – Садитесь же, майор, прошу вас.

Он достал из шкафа бутылку шотландского виски, плеснул мне и себе, подал стакан и со вздохом опустился в кресло. Потом взглянул на дочь, которая всматривалась в меня так неотрывно, что я почувствовал себя несколько смущенным.

– Ты не сядешь, маленькая?

Она обернулась к ван Гельдеру, лучисто улыбнулась, кивнула и протянула ему огромную куклу. По готовности, с какой он ее принял, было ясно, что это для него привычно.

– Да, папа, – сказала она и ни с того ни с чего, но так свободно, словно это была естественная вещь на свете, села ко мне на колени, обняла за шею и улыбнулась мне. Я ответил ей такою же улыбкой, которая, впрочем, потребовала прямо-таки геркулесового усилия.

Взгляд ее стал торжественным, и я услышал:

– Я люблю вас.

– Я тебя тоже, Труди, – я стиснул ей плечо, чтобы показать, как сильно ее люблю. Она снова улыбнулась, положила голову мне на плечо и прикрыла глаза. Некоторое время я смотрел на макушку этой златоволосой головы, потом вопросительно поднял глаза на ван Гельдера. Он печально улыбнулся.

– Если это вас не ранит, майор… Труди любит каждого… – Так происходит со всеми девочками в определенном возрасте.

– У вас необыкновенная реакция…

Мне не казалось, что этот мой ответ выказывал необыкновенную реакцию или особую сообразительность, но я не возразил, только улыбнулся и повернулся к девушке:

– Труди…

Она молчала. Только шевельнулась и опять улыбнулась такой удивительно довольной улыбкой, что по какой-то неясной причине я почувствовал себя обманщиком, а потом еще крепче сжала веки и прижалась ко мне. Я попытался еще раз:

– Труди, я уверен, у тебя должны быть прекрасные глаза. Нельзя ли мне их увидеть?

Она на миг замялась, снова улыбнулась, выпрямилась, чуть отодвинулась, положив мне ладони на плечи, а потом открыла глаза широко, как ребенок, когда его об этом просят.

Эти большие фиалковые глаза были несомненно прекрасны. Но было в них что-то еще. Стеклянные, пустые, казалось, они не отражают света. Они блестели, но блеском, который отразила бы любая ее фотография, потому что весь он был на поверхности, за ним таилась какая-то матовость.

Я спокойно снял ее правую руку с моего плеча и подтянул рукав до локтя. Судя по очертанию ее тела, следовало ожидать увидеть прекрасное предплечье, но ожидания не оправдались: на нем виднелись ужасные следы неисчислимых уколов шприца. Труди с дрожащими губами, испуганно взглянула на меня, будто опасаясь нагоняя, стянула рукав вниз, забросила мне руки на плечи, вжала лицо в мою шею и заплакала. Она плакала так, будто сердце у нее разрывалось. Я погладил ее так осторожно, как можно погладить кого-то, кто явно собирается нас удушить, и взглянул на ван Гельдера.

– Теперь я понимаю, почему вы настаивали на моем приходе сюда.

– Мне очень жаль. Теперь вы знаете…

– Это и есть третье дело?

– Да. Бог свидетель, я предпочел бы не делать этого. Но вы понимаете, что из порядочности по отношению к коллегам я обязан информировать их о таких вещах.

– Де Граф знает?

– Знает любой из высших чинов полиции в Амстердаме, – просто ответил ван Гельдер. – Труди!

Единственной ее реакцией было то, что она стиснула меня еще сильней. И я начал испытывать что-то вроде кислородного голодания.

– Труди! – настойчиво повторил ван Гельдер. – После полудня тебе полагается спать. – Знаешь сама, что сказал доктор. Ну-ка в постель!

– Нет, – захныкала она, – не хочу в постель…

Ван Гельдер вздохнул и повысил голос:

– Герда!

Как если бы ждала вызова – что она, вероятно, и делала, подслушивая под дверью, – в комнату вплыла удивительная особа. Это была огромная и невероятно пышная женщина – назвать походкой ее способ движения означало бы прибегнуть к грубому! преувеличению, – одетая точно так же, как кукла Труди. Длинные светлые косы, перетянутые цветными ленточками, свисали на ее внушительный бюст. Судя по лицу, старому, в глубоких морщинах, словно складчатая, грубая шкура, – ей уже перевалило за семьдесят. Контраст между веселой цветастой одеждой и косичками и тучной старой ведьмой, которая все это носила, был разительным, странным, гротескным, почти отвратительным, но, похоже, не будил таких чувств ни у ван Гельдера, ни у Труди. Старуха прошла через комнату – несмотря на свой вес и утиную перевалку, проделала она это довольно быстро, – коротко кивнула мне и молча, ласково, но решительно положила руку на плечо Труди. Та сразу подняла глаза, слезы в них высохли так же мгновенно, как накатились, она покорно кивнула, сняла руки с моей шеи и встала. Подошла к ван Гельдеру, забрала свою куклу, поцеловала его, приблизилась ко мне, поцеловала меня так же естественно, как ребенок на ночь, и почти выбежала из комнаты, а Герта выплыла вслед за ней. У меня вырвался долгий вздох, и стоило труда удержаться и не вытереть лоб.

– Вы должны были меня предупредить, – в голосе моем ясно слышался упрек. – О Труди и Герте. Кто она вообще такая – Герта? Нянька?

– Старая служанка, как сказали бы в Англии, – ван Гельдер сделал длинный глоток виски, словно без него никак не обойтись, я сделал то же самое, мне это было еще нужнее. – Это экономка еще моих родителей, с острова Хейлер на Зейдер-Зее. Вероятно, вы заметили, что они там, как бы это выразиться, немного консервативны, если говорить об одежде. Она у нас всего несколько месяцев, но сами видите, какое влияние имеет на Труди.

– А Труди?

– Труди восемь лет. Ей восемь уже пятнадцать лет, и всегда будет столько. Она не моя дочь, как вы, верно, догадались, но я не мог бы сильнее любить собственную дочь. Она приемная дочь моего брата. Я работал с ним на Кюрасао до прошлого года – занимался наркотиками, а он был в службе безопасности голландской нефтяной компании. Его жена умерла несколько лет назад. А в прошлом году он сам и моя жена погибли в автомобильной катастрофе. Кто-то должен был взять Труди к себе. Я это сделал. Признаться, не хотел ее брать, а теперь не смог бы жить без нее. Она никогда не будет взрослой, господин майор.

И все эти месяцы его подчиненные, верно, считали, что у их счастливого начальника нет никаких других забот и горестей, кроме как засадить за решетку как можно больше злоумышленников. Сострадание и сочувствие никогда не были моим амплуа, так что я не нашел ничего лучше вопроса:

– А эта… дурная привычка… Когда это началось?

– Бог весть… Во всяком случае, за много лет до того, как брат узнал…

– Некоторые из этих уколов совсем свежие.

– Ее пытаются отучить. Вы считаете, что уколов слишком много?

– Да.

– Герта охраняет ее, как ястреб. Каждое утро берет ее с собой в парк Вондел. Труди обожает кормить птиц. А после полудня спит. Правда, к вечеру Герта иногда устает и рано засыпает, а меня часто не бывает дома…

– А вы не поручали следить за ней?

– Десятки раз. Понятия не имею, как это происходит.

– Они выбрали ее, чтобы добраться до вас?

– Чтобы оказать на меня давление, не иначе. Ведь у нее нет денег, чтобы платить за наркотики. Они глупцы и не дают себе отчета, что я скорей предпочту видеть, как она медленно умирает на моих глазах, чем сдамся.

– Вы могли бы обеспечить ей охрану на все двадцать четыре часа в сутки.

– Тогда об этом пришлось бы заявить официально. Подобная просьба автоматически передается в службу здоровья. И что тогда?

– Возможно, какая-нибудь лечебница, – спросил я, – для недоразвитых? Больше бы она оттуда не вышла.

– Да, больше бы она не вышла…

Добавить было нечего.

Глава 4

Полдня я провел в отеле, листая старательно составленные и снабженные примечаниями акты, а также истории отдельных дел, переданные мне в бюро полковника де Графа. Они охватывали все известные случаи употребления наркотиков, а также проводившиеся за последние два года в Амстердаме – с успехом или без – расследования этих дел. Материал был очень интересен – для того, кого интересуют смерть или потеря человеческого облика, самоубийства, разрушенные семьи и погубленные карьеры. Но для себя я не нашел там ровным счетом ничего. Битый час прошел в попытках связать между собой разные документы, но не возникло и намека на сколь-нибудь определенный порядок. Я сдался. Такие прекрасно подготовленные профессионалы, как де Граф и ван Гельдер, наверняка убили много часов на это бесплодное занятие, и коль скоро им не удалось установить тут никакой закономерности, то у меня шансов не было. Ранним вечером я спустился в фойе и отдал ключ. Улыбке портье, сидящего за конторкой, на сей раз недоставало прежнего оскала, она была почтительной, даже раболепной. Очевидно, ему приказали испытать новую систему.

– Добрый вечер, добрый вечер! – Это униженное почтение нравилось мне еще меньше, чем его нормальное поведение. – Боюсь, вчера вечером я вел себя немного резко, но, видите ли…

– Не о чем говорить, мой дорогой, – я вовсе не собирался давать перещеголять себя в любезности какому-то портье. – В тех обстоятельствах это было вполне естественно. Ведь вы пережили огромное потрясение… – За стеклянной дверью отеля слышался дождь, и я заметил: – Об этом в прогнозе не было ни слова…

Он широко улыбнулся, словно не в тысячу первый раз слышал эту идиотскую остроту, после чего сказал как бы между прочим.

– Не самый подходящий вечер для вашей английской прогулки.

– Меня это не беспокоит. Сегодня я иду в Зандам.

– В Зандам? – он скривился. – Сочувствую вам. Очевидно, он знал о Зандам много больше меня, и ничего удивительного, если учесть, что это название я выбрал наугад из плана города пару минут назад.

Я вышел на улицу. Дождь не дождь, а балаганчик по-прежнему грохотал на полную мощность. Этим вечером в программе был Пуччини, терпевший страшный провал. Подойдя к шарманке, я на миг приостановился, не столько слушая музыку, говорить о музыке тут было трудно, – сколько приглядываясь украдкой к группе исхудалых и плохо одетых подростков – зрелищу довольно редкому в Амстердаме, где не особенно много сторонников голодной диеты, – которые стояли вокруг шарманки и казались погруженными в восторженный транс. Мои раздумья прервал скрипучий голос за спиной:

– Уважаемый господин любит музыку?

Я обернулся. Дед неуверенно улыбался мне.

– Прямо-таки влюблен в музыку…

– Я тоже, я тоже… до конца…

Если учесть, что конец его был уже недалек, подобное признание звучало по меньшей мере опрометчиво. Я улыбнулся ему как один любитель музыки другому и пообещал:

– Буду думать сегодня о вас – я иду в оперу, – и кинул две монеты в банку, которая таинственным образом возникла перед моим носом.

– Уважаемый господин слишком добр…

Подозревая его в том, в чем подозревал, я подумал про себя то же самое, но милостиво улыбнулся, перешел через дорогу и кивнул портье. Благодаря какой-то тайне, известной одним лишь портье, он буквально из ничего материализовал такси. Со словами: «В аэропорт Схипхол», – я сел в машину.

Мы двинулись. Но не одни. У первого светофора, в двадцати ярдах от отеля, я глянул через заднее окошко. Такси марки «Мерседес» в желтую полосу затормозило в двух машинах от нас. Обычно оно стояло неподалеку от отеля. Но это могло быть стечением обстоятельств. Загорелся зеленый, и мы направились к Виизельстраат. То же самое сделал «Мерседес».

Я коснулся плеча шофера:

– Остановите тут, мне надо купить сигарет. Он свернул к тротуару. За ним – «Мерседес».

– Стоп! – Мы затормозили. «Мерседес» тоже. Стечения обстоятельств, понятно, бывают всякие, но это уже было смешно.

Я вылез, подошел к «Мерседесу» и открыл дверцу. За рулем сидел маленький полный мужчина в выцветшем темно-синем костюме, и выглядел он подозрительно.

– Добрый вечер. Вы свободны?

– Нет, – он смерил меня взглядом, пробуя придать себе вид лихой беззаботности, а потом нахального безразличия, но ни то ни другое не вышло.

– Так зачем же вы здесь остановились?

– А разве есть закон, запрещающий остановку, чтобы выкурить сигарету?

– Нет. Разве что вы не курите. Вам знакомо управление полиции на Марникстраат? – Внезапно угасание энтузиазма на его лице выразительно показало, что знакомо и даже слишком хорошо. – Советую вам явиться туда, спросить полковника де Графа или инспектора ван Гельдера и заявить им, что хотите предъявить иск Полю Шерману, отель «Рембрандт», номер шестьсот шестнадцать.

– Иск? – спросил он осторожно. – Какой иск?

– Скажите им, что тот забрал у вас ключи от машины и выбросил в канал, – и я тут же сопроводил свои слова действием, которое вызвало довольно приятный на слух плеск, когда ключи навсегда сгинули в глубинах Принценграхта. – Не ездите за мной, – дверца хлопнула вполне соответственно нашему разговору, но «Мерседес» сработан на совесть, так что дверца не отлетела. Устроившись в своем такси, я подождал, пока мы снова окажемся на главной улице, и остановил машину:

– Пожалуй, пойду пешком, – и расплатился.

– Как это? На Схипхол?

Когда длинное пешее путешествие ставится под сомнение, остается только снисходительно улыбнуться, подождать, пока машина пропадет из поля зрения, а потом вскочить в шестнадцатый трамвай и выйти на Дам. Белинда, в темном плаще и темном платке на золотых волосах, ждала меня на крытой трамвайной остановке и выглядела промокшей и продрогшей.

– Вы опоздали, – она и не старалась скрыть упрека.

– Никогда не следует критиковать шефов. У правящих классов всякий раз находятся кое-какие срочные дела.

Мы перешли через площадь, возвращаясь той самой дорогой, которой прошлым вечером мне пришлось идти с серым мужчиной, затем прошли мимо одного из культурных памятников Амстердама, но Белинда была не в настроении интересоваться культурой. Нынешним вечером эта обычно оживленная девушка была замкнута и сосредоточена и ее молчание не способствовало созданию дружеской атмосферы. Что-то ее угнетало, и, уже имея некоторое представление о Белинде, я догадался, что рано или поздно узнаю что. И оказался прав.

– Мы, в сущности, для вас не существуем, правда?

– Кто?

– Я, Мэгги, все те, кто на вас работают. Мы только пешки…

– Ну, сама знаешь, – ответил я примирительно. – Капитан корабля – не компания команде.

– О том и речь. Я и говорю, что мы, по сути, для вас не существуем. Мы куклы, которыми манипулируют, чтобы главный кукловод достиг цели. Любые другие куклы подошли бы не хуже…

Я ответил как можно мягче:

– Мы здесь затем, чтобы выполнить очень мерзкую и неприятную работу, и важно только достигнуть цели. Личности не играют никакой роли. Ты забываешь, что я твой начальник, Белинда. Я действительно считаю, что ты не должна так со мной говорить.

– Я буду разговаривать с вами так, как мне нравится! – разве что довольно быстрая ходьба помешала ей при этом топнуть ногой; Мэгги и не приснилось бы так меня отбрить. Но она тут же задумалась над последними своими словами и сказала уже спокойнее: – Извините. Я и правда не должна так говорить. Но как вы можете относиться к нам с таким… таким безразличием. Мы ведь тоже человеческие существа. Завтра вы могли бы пройти мимо меня по улице и даже не узнать. Вы нас не замечаете…

– Ну, что ты! Еще как замечаю! Возьмем, к примеру, тебя. – Я старался не смотреть на нее, когда мы шли рядом, хотя знал, что она внимательно наблюдает за мной. – Новичок в наркотиках. Крохотный опыт в парижском бюро. Одета в темно-синий плащ и такой же платок в мелкий белый эдельвейс, белые гольфы, удобные синие туфли, на плоском каблуке, с пряжками, рост пять футов четыре дюйма, фигура – тут не обойтись без цитаты из знаменитого американского писателя, но я воздержусь, – прекрасное лицо, платиновые волосы, похожие на шелковую пряжу, когда сквозь нее просвечивает солнце, черные брови, зеленые глаза, впечатлительна, а что всего важней, начинает разочаровываться в своем шефе из-за отсутствия в нем человеческих чувств. Да, чуть не забыл. Лак для ногтей чуть содран на среднем пальце левой руки. А также убийственная улыбка, скрашенная, если можно так сказать, чуть неровным левым передним зубом.

Какое-то время ей не хватало слов, что было вовсе не в ее характере. Она глянула на упомянутый ноготь, где лак действительно был чуть содран, после чего обернулась ко мне именно с той самой убийственной улыбкой, о которой я говорил:

– Возможно, все же это так…

– Что?

– Что вы о нас беспокоитесь.

– Конечно, так. – Теперь она начинала принимать меня за бледного рыцаря, а это могло привести к нежелательным последствиям. – Все мои сотрудницы первой категории, молодые и красивые, для меня словно дочки. Долгая пауза, потом она что-то шепнула под нос, мне показалось, очень похожее на «да, папа».

– Как ты сказала? – спросил я подозрительно.

– Ничего-ничего. Ничего…

Мы свернули на улицу, где размещалась фирма «Моргенштерн и Муггенталер». Этот мой второй визит сюда полностью подтверждал впечатление, полученное накануне вечером. Только место показалось мне еще более мрачным и грозным, мостовая и тротуар грязнее, чем прежде, сточные каналы больше забиты мусором. Даже три складчатые, крутые крыши домов словно сблизились друг с другом, а завтра в эту пору могли и вовсе сомкнуться.

Внезапно Белинда замерла и схватила меня за руку. Она глядела вверх широко открытыми глазами, туда, где здания магазинов уходили вдаль и подъемные балки четко рисовались на фоне ночного неба. Я знал, что она предчувствует недоброе, у меня самого было такое предчувствие.

– Это должно быть здесь, – прошептала она. – Я знаю, что это здесь.

– Да, это здесь, – ответил я твердо. – А что?

Она резко отдернула руку, словно услышала что-то ужасное, но я снова взял ее за кисть, сунул под локоть и прижал к себе. Она не пыталась вырываться.

– Тут так… так страшно. Что это за жуткие штуки торчат из-под крыш?

– Подъемные балки. В былые времена дома облагали податями, исходя из ширины фасада, так что практичные голландцы строили их необыкновенно узкими. Естественно, лестничные клетки были еще уже. Отсюда и эти балки для подъема массивных вещей – втягивания наверх фортепьяно, спуска вниз гробов и так далее.

– Перестаньте! – Она втянула голову в плечи и невольно вздрогнула. – Ужасное место… Эти балки… совсем как виселицы. Это место, куда люди приходят умирать.

– Чепуха, моя дорогая, – сказал я беспечно, чувствуя острые, как стилеты, ледяные пальцы, исполняющие на моем позвоночнике траурный марш Шопена, и вдруг затосковал по почтенной музыке шарманки перед «Рембрандтом». Вероятно, я был так же доволен, держа Белинду за руку, как и она тем, что может держаться за мою. – Не становись жертвой этих твоих галльских видений.

– Никакие это не видения, – хмуро парировала она, но тут же задрожала снова. – Мы правда должны были прийти в это ужасное место?

Теперь дрожь ее стала сильной и непрерывной. Правда, было холодно, но не до такой же степени!

– Ты помнишь, как мы сюда попали? – Она кивнула. – Возвращайся в отель, а я позже приду к вам.

– В отель? – она все еще не пришла в себя.

– Со мной ничего не случится. А теперь иди…

Она вырвала руку и, не давая мне опомниться, вцепилась в лацканы моего плаща, у взгляда ее была одна цель: испепелить меня на месте. Если она и дрожала теперь, то от гнева. Я и представить себе не мог, что такая красивая девушка может выглядеть столь взбешенной. Пальцы ее, впившиеся в мой плащ, побелели. Она даже пыталась меня трясти.

– Никогда больше не говорите мне такого! – Губы ее дрожали, но слова звучали с отчетливой яростью.

Это был короткий, но решительный конфликт между моим врожденным чувством дисциплины и желанием обнять ее. Дисциплина победила, но до проигрыша недоставало немного. Я покорно согласился:

– Никогда больше не скажу тебе ничего такого.

– Тогда все в порядке, – она отпустила мои жалобно затопорщившиеся лацканы и снова взяла за руку. – Пошли. Гордость никогда бы не позволила мне сказать, что она потянула меня за собой, но со стороны, вероятно, было очень похоже на то. Пройдя шагов пятьдесят, я остановился. – Мы на месте.

Белинда вполголоса прочитала табличку «Моргенштерн и Муггенталер». Я поднялся по ступенькам и взялся за замок.

– Наблюдай за улицей.

– А потом что делать?

– Охраняй мою спину.

Даже мальчишка, снабженный гнутою шпилькой для волос, не счел бы этот замок препятствием. Мы вошли, и я закрыл дверь. Фонарик мой был невелик, но мощен, однако немногое мог показать нам на первом этаже: помещение, чуть ли не до потолка заваленное пустыми деревянными ящиками, бумагой, связками соломы и упаковочными приспособлениями. Посылочный пункт, только и всего, По узкой, крутой деревянной лестнице мы поднялись этажом выше. На полпути я оглянулся и заметил, что Белинда тоже беспокойно оглядывается, а луч ее фонаря скачет из стороны в сторону.

Следующий этаж был целиком отведен под несметное количество голландской оловянной посуды, миниатюрных ветряных мельниц, собачек, трубок и прочих товаров, связанных исключительно с торговлей сувенирами для туристов. На полках вдоль стен и на параллельных стеллажах посреди зала помещались десятки тысяч этих предметов, и, хотя, конечно, осмотреть их все я не мог, они мне показались совершенно безобидными. Зато совсем не таким безобидным показалось мне помещение, примерно пятнадцать на двадцать футов, которое прилегало к одному из углов зала, а точнее говоря – двери, которые в это помещение вели, хотя и не пожелали в этот вечер нас туда впустить. Я подозвал Белинду и осветил эти двери фонариком. Она глянула на двери, потом на меня, и в отблеске света можно было заметить изумление на ее лице.

– Замок с часовым механизмом, – сказала она. – Кому нужен замок с часовым механизмом на обычных дверях конторы?

– Это не обычные двери, – поправил я. – Они сработаны из стали. И готов держать пари, что эти обычные деревянные стены обшиты изнутри сталью, а самое обычное старое окно, выходящее на улицу, забрано густой решеткой, вправленной в бетон. В ювелирном магазине – да, это бы можно понять. Но здесь? Ведь скрывать-то нечего…

– Похоже, мы напали на то, что искали.

– А ты когда-нибудь во мне сомневалась?

– Нет, господин майор, – это прозвучало скромно и кротко. – А куда мы, собственно, попали?

– Неужели не ясно? – удивился я. – В оптовый склад сувениров. Фабрики, или кустари, или кто там еще, присылают сюда свою продукцию для реализации, а этот склад снабжает магазины по требованию. Просто, не правда ли? Безопасно и невинно, а?..

– Но не очень гигиенично.

– С чего ты взяла?

– Тут ужасный запах.

– Да, запах гашиша, я бы сказал, на любителя.

– Гашиша?

– Ох, уж эта мне твоя тепличная жизнь!.. Пошли.

На третий этаж я поднялся первым и подождал Белинду.

– Ты по-прежнему охраняешь спину своего шефа?

– Я по-прежнему охраняю спину моего шефа, – как эхо, машинально откликнулась она.

Как и следовало ожидать, возбуждение ее через несколько минут исчезло без следа. Ничего удивительного. В этом старом доме было что-то необъяснимо мрачное и зловещее. Одуряющий запах гашиша был теперь еще сильнее, однако трудно представить, что могло быть с ним связано. Три стены помещения вместе с поперечными стеллажами хозяева целиком отвели под часы с маятниками, которые, к счастью, не ходили. Были они самых разных видов, форм и размеров, от дешевых, ярко раскрашенных моделей на продажу туристам и до очень больших, прекрасно сделанных и великолепно украшенных металлических часов, видимо, весьма старых и дорогих, либо их современных имитаций, которые вряд ли были намного дешевле. Четвертая стена помещения оказалась, откровенно говоря, большим сюрпризом. На полках плотно, ряд за рядом, расположились Библии. Мысль о том, зачем нужны Библии в магазине для туристов, мелькнула и погасла: слишком уж тут много было непонятных мне вещей.

Я взял в руки один из томов, осмотрел его, потом открыл и на титульном листе обнаружил отпечатанную надпись: «В дар от Первой Реформатской Церкви Американского общества протестантов».

– У нас в номере точно такая, – сказала Белинда.

– Не удивлюсь, если они обнаружатся в номерах большинства отелей этого города. Вопрос только в том, для чего они тут? Почему не в магазине издателя или книготорговца, как следовало бы ожидать? Странно, а?

Она поежилась:

– Здесь все странно…

Я похлопал ее по плечу.

– Тебя просто знобит, и больше ничего. Следствие моды на мини-юбочки. Ну, теперь следующий этаж…

Следующий этаж был целиком предназначен для самой удивительной коллекции кукол, какую только можно себе представить. Счет их шел на тысячи. Размеры колебались от крошечных миниатюрок и до экземпляров еще больших, чем кукла Труди. Все без изъятия были поразительно натуральны и все прекрасно одеты в традиционные костюмы. Большие куклы либо стояли самостоятельно, либо удерживались металлическими подпорками, маленькие болтались на шнурках, свисавших с прутьев под потолком. Луч моего фонаря остановился, наконец, на группе кукол, одетых в одинаковые костюмы.

Белинда вцепилась в мою руку и сжала ее.

– Это так… так жутко. Они такие живые, словно смотрят и слушают, – она не отрывала глаз от кукол, освещенных моим фонарем. – Правда ведь, в них есть что-то странное?..

– Нет смысла шептать. Возможно, они и смотрят на тебя, но уверяю – не слышат. И нет в них ничего особенного, разве что происходят они с острова Хейлер на Зейдер-Зее. Экономка ван Гельдера, старая ведьма, где-то потерявшая свою метлу, одевается именно так.

– Как они?

– Это нелегко себе представить, – признал я. – А у Труди есть большая кукла, одетая точно так же.

– Труди – это больная девушка?

– Да.

– И все равно в этом месте есть что-то очень неприятное. – Она отпустила мою руку. Несколько секунд спустя я услышал ее шумный вдох и обернулся. Она стояла спиной ко мне футах в четырех и вдруг попятилась медленно и бесшумно, с вытянутой назад рукой, вглядываясь во что-то, выхваченное светом ее фонаря. Потом послышался сдавленный шепот:

– Там кто-то есть… Кто-то смотрит…

Проследив за ее взглядом, я ничего не увидел, правда, фонарь, по сравнению с моим, был не особенно силен. Она почувствовала мою руку за своей и обернулась.

– Там действительно кто-то есть, – все тем же сдавленным шепотом повторила она. – Я видела… Видела их…

– Что?

– Глаза… Я видела…

Мне и в голову не пришло усомниться. Возможно, воображение у нее было богатое, но она прошла достаточную выучку, чтобы не давать ему воли во время работы. Луч моего фонаря скользнул по ее глазам, на мгновенье ослепив и заставив вскинуть руку, и затем перескочил на указанное место. Ничего. Никаких глаз. Только две висящие рядом куклы качаются так легонько, что это их движение едва можно различить. А на этаже ни сквозняка, ни дуновения… Я снова стиснул ей руку и улыбнулся:

– Но, Белинда…

– Никаких «но»? – дрожащий шепот перешел в шипение. – Я их видела. Страшные, пристальные глаза. Клянусь, видела!.. Клянусь…

– Да-да, конечно, Белинда…

Судя по брошенному на меня взгляду, она подозревала, что я силюсь ее успокоить. И была права.

– Я верю тебе, Белинда. Конечно, верю…

– Так почему же вы ничего не делаете?

– Как раз собираюсь кое-что сделать. Убраться отсюда ко всем чертям. – Как ни в чем не бывало я неторопливо осмотрел помещение с помощью фонарика, а потом повернулся и взял Белинду под руку. – Для нас ничего тут нет, и мы затянули визит. Думаю, нашим натянутым нервам не помешала бы выпивка.

Она глянула на меня со смесью гнева, разочарования, недоверия и, подозреваю, с немалым облегчением. Но гнев взял верх: большинство людей впадает в гнев, когда чувствует, что им верят, только чтобы успокоить.

– Но вы говорите, что…

– Ну-ну! – я коснулся ее губ указательным пальцем. – Помолчи. Помни: шефу всегда виднее…

Для апоплексического удара она была слишком молода, однако чувства в ней прямо-таки бурлили. Не найдя слов, подходящих для ситуации, она стала спускаться по лестнице, с возмущением, сквозящим в каждом движении напряженно выпрямленной спины. Я поплелся следом, но моя спина тоже вела себя не совсем обычно: по ней бегали странные мурашки, которые утихли лишь когда за нами захлопнулась парадная дверь магазина.

Мы быстро миновали улицу, держась поодаль друг от друга; это она сохраняла дистанцию, а ее осанка давала понять, что такие вещи, как пожатие рук и стискивание плеч, на сегодня закончились. Думаю – к лучшему. Я попробовал пошутить, но она так кипела гневом, что не ухватилась за шутку.

– Не заговаривайте со мной! – И я замолк до тех пор, пока мы не добрались до первой забегаловки портового квартала, неряшливого притона с шикарным названием «Под котом с девятью хвостами». Видимо, тут когда-то бывали британские моряки. Она не была в восторге, но не сопротивлялась, когда я взял ее под руку и ввел внутрь. Это была задымленная, душная нора. Несколько моряков, недовольных вторжением двух чужаков в заведение, которое, верно, считали своей собственностью, хмуро подняли на меня глаза, но я был настроен глядеть куда более мрачно – и нас тут же оставили в покое. Мы прошли к небольшому деревянному, столу, крышки которого с незапамятных времен не касались ни мыло, ни вода.

– Мне скотч, – сказал я. – А тебе?

– Тоже.

– Ты же не пьешь виски.

– Сегодня пью.

Такое утверждение оказалось справедливым лишь отчасти. Профессиональным движением она влила в себя полстакана чистого виски и тут же стала задыхаться, кашлять и давиться так мучительно, что я усомнился: не напрасно ли исключил опасность, апоплексии? Чтобы помочь, пришлось похлопать ее по спине.

– Уберите руки, – просипела она.

Я убрал.

– Думаю, что не смогу дальше с вами работать, господин майор, – сообщила она, когда гортань снова стала управляемой.

– Жаль…

– Как же можно работать с людьми, которые мне не доверяют, которые мне не верят. Вы относитесь ко мне не только как к марионетке, но и как к ребенку…

– Вовсе нет. – И это было правдой.

– «Я верю тебе, Белинда, – передразнила она с горечью, – Конечно, верю»… Совсем вы не верите Белинде.

– Я верю Белинде. И пожалуй, даже забочусь о Белинде. Поэтому и забрал Белинду оттуда.

Она повернулась ко мне:

– Верите?.. Но почему же тогда…

– Там действительно кто-то был, за этой стойкой с куклами. Две из них слегка качались. Там кто-то был и наблюдал, желая знать, не откроем ли мы чего-нибудь. У него не было иных намерений, иначе он стрелял бы нам в спину, когда мы спускались. Но если бы я среагировал так, как ты хотела, и стал его искать, тогда он прикончил бы меня из своего укрытия прежде, чем удалось бы до него добраться. Потом пристрелил бы и тебя, чтобы не оставлять свидетеля. А сказать по правде, ты еще слишком молода, чтобы умирать. Правда, не будь там тебя, я мог бы поиграть с ним в прятки с примерно равными шансами. Но ты была там. Оружия у тебя нет. И нет никакого опыта в этих паскудных играх, в какие мы подчас играем. Ты стала бы для него прямо идеальной заложницей. Вот я и забрал оттуда Белинду. Чем плохое объяснение, а?

– Я не разбираюсь в объяснениях, – теперь в глазах у нее стояли слезы. – Знаю только, что это лучшее, что мне когда-либо доводилось слышать.

– Пустяки! – Я допил свое виски, потом – виски Белинды, и отвез ее в отель.

Минуту мы стояли в дверях, укрывшись от падающего теперь как сквозь решето дождя. Белинда почти успокоилась.

– Мне так жаль… Я была такая глупая… И грустно за вас…

– За меня?

– Теперь я понимаю, почему вы предпочли бы работать с куклами, а не с людьми. Когда умирает кукла, человек не плачет.

Ответить было нечего. Чувствовалось, что власть над этой девушкой ускользает от меня и отношения учитель-ученица становятся совсем не такими, как прежде.

– И еще одно… – Она говорила почти с радостью. Я очнулся. – Теперь я уже не буду вас бояться.

– А раньше боялась? Меня?

– Да. Правда-правда! Как сказал тот человек…

– Какой?

– По-моему, Шейлок. Помните: вонзи в меня кинжал…

– Помолчи!..

Она умолкла. Одарила меня своей убийственной улыбкой, потом неторопливо поцеловала меня, еще раз улыбнулась и вошла в отель. Стеклянные двери несколько раз качнулись и остановились. Еще немного, – подумал я мрачно, – и дисциплина полетит ко всем чертям.

Глава 5

Отойдя ярдов на триста от отеля, я поймал такси и отправился в «Рембрандт». Поглядел некоторое время из-под навеса у входа через улицу – на балаганчик. Старик был не только бессмертен, но и, вероятно, непромокаем, дождь не производил на него никакого впечатления, и ничто, кроме разве что землетрясения, не могло предотвратить его вечернего выступления. Подобно старому актеру, считающему, что представление должно состояться несмотря ни на что, он, видно, не сомневался в своих обязательствах перед публикой, и – невероятная вещь! – публика эта у него была: несколько юнцов, чья потертая одежда, по всем признакам, промокла насквозь, группка, погруженная в мистическое созерцание смертельных мук Штрауса, которому пришла очередь подвергнуться пыткам. Я вошел в отель.

– Так скоро обратно? Из Зандама? – удивление управляющего казалось вполне искренним.

– Такси, – пояснил я и отправился в бар, где, удобно устроившись в углу и медленно попивая виски, задумался о связи между быстрыми людьми и скорострельными револьверами, торговцами наркотиками, больными девушками, глазами, скрытыми за куклами, такси, следующими за мной, куда бы я ни направлялся, полицейскими, которых шантажируют, и продажными управляющими отелей, портье и бренчащими шарманками. Все это вместе взятое не давало мне ровным счетом ничего. Оставалось признать, что результаты ничтожны и – как ни неприятна сама мысль об этом – выхода нет и придется сегодня же, попозже, еще раз посетить магазин, разумеется, не уведомляя Белинду… Тут я впервые случайно глянул в находящееся передо мной зеркало. Не могу сказать, что меня толкнул какой-то инстинкт или что-нибудь в этом роде, просто уже некоторое время ноздри мне слегка щекотал запах духов, тонкий дух сандалового дерева, который мне очень нравится, вот и захотелось увидеть, от кого он исходит. Чисто старомодная дотошность.

Столик, за которым сидела девушка, был расположен сразу за моим. На столике – початый стакан спиртного, в руке девушки – развернутая газета. Когда я глянул в зеркало, она сразу опустила глаза в газету. Моя природная подозрительность тут ни при чем. Воображение тоже. Она приглядывалась ко мне. На ней был зеленый костюм, а непокорные белые волосы, в соответствии с современной модой, выглядели остриженными сумасшедшим садовником. Как видно, Амстердам полон молодых блондинок, так или иначе, привлекающих мое внимание.

Повторив у бармена заказ, я поставил стакан на столик близ бара и медленно, как человек, глубоко погруженный в раздумье, направился в фойе, миновал девушку, даже не взглянув на нее, и парадной дверью вышел на улицу. Штраус уже кончился – но не старик, нет: желая продемонстрировать разнообразие своих пристрастий, он перешел к чудовищному исполнению популярной шотландской песенки. Попробуй он проделать этот номер на любой из улиц Глазго, через четверть часа от него, как и от его шарманки, осталось бы только бледное воспоминание. Юнцы исчезли, что могло означать либо их антишотландскую настроенность, либо в такой же степени – прошотландскую. В действительности же их отсутствие, как я позже узнал, означало нечто совершенное иное. Все приметы и признаки были у меня под носом, но я не улавливал – и из-за этого слишком многим людям предстояло умереть.

Старик заметил меня и немедленно изобразил удивление:

– Уважаемый господин говорил, что…

– Что иду в оперу. И пошел было, – я грустно покачал головой. – Примадонна надорвалась на верхнем «ля». Сердечный приступ. – Чтобы утешить, я похлопал его по плечу. – Без паники. Я иду всего лишь позвонить…

С администрацией отеля телефон соединил меня сразу, а с номером девушек, после долгого ожидания. В голосе Белинды слышалось раздражение:

– Кто говорит?

– Шерман. Немедленно приезжай сюда.

– Сейчас? – она застонала. – Я купаюсь.

– Увы, мне надо быть в двух местах одновременно. А ты и без того слишком чиста для той грязной работы, которая меня ждет. Мэгги тоже.

– Мэгги спит.

– Ну так разбуди ее, ладно? А если хочешь, можешь принести ее на руках. – Обиженное молчание. – Через десять минут будьте у моего отеля. Ждите на улице шагах в двадцати.

– Но ведь льет как из ведра! – Раздражение все не проходило.

– А вы боитесь промокнуть? Некоторое время спустя отсюда выйдет одна девушка. Твой рост, твой возраст, твоя фигура, твои волосы…

– В Амстердаме десять тысяч девушек, которые…

– Эта прекрасна. Не так, как ты, ясное дело, но прекрасна. На ней зеленый плащ, в руке зеленый зонт… духи с запахом сандалового дерева, а на левом виске недурно загримированный синяк, который я поставил ей вчера днем.

– Загримированный… вы нам ничего не говорили о том, что нападаете на девушек.

– Откуда мне помнить всякие «мелкие подробности»? Вы пойдете за ней. Когда доберетесь до места, куда она направляется, одна из вас останется, а другая ко мне. Нет, не сюда, сюда нельзя, сами знаете. Я буду «Под старым кленом», на втором углу Рембрандтплейн.

– Что вы там. будете делать?

– Это бар. Как ты думаешь, что я там буду делать?

Когда я вернулся, девушка в зеленом плаще по-прежнему сидела за тем же столиком. Сперва я подошел к администратору, и попросил несколько листов бумаги, а потом устроился за столиком, где оставил свою выпивку. Девушка в зеленом плаще была не дальше, чем в шести футах, так что хорошо видела, что я делаю, оставаясь в то же время относительно свободной от наблюдения.

Вытащив из кармана счет за ужин, съеденный прошлым вечером, я разгладил его перед собой и стал что-то чертить на клочке бумаги. Через минуту с неудовольствием отложил перо, скомкал лист и швырнул в стоящую рядом корзину. Затем начал писать на другом клочке – и изобразил тот же неудовлетворительный итог. Повторил номер еще несколько раз, после чего прикрыл глаза, опер голову на ладони и оставался так почти пять минут, словно человек, погруженный в глубочайшие размышления. Спешить мне было некуда, это точно. Белинде было дано десять минут, но если бы она сумела за это время выйти из ванной, одеться и приехать сюда с Мэгги, это означало бы, что я знаю о женщинах еще меньше, чем мне казалось.

Потом я снова писал, комкал бумагу и кидал в корзину, пока не прошло двадцать минут. К этому времени я одолел свою выпивку, так что пожелал бармену доброй ночи и вышел, но за красными плюшевыми портьерами, отделяющими бар от холла, остановился, немного подождал и осторожно выглянул. Девушка в зеленом плаще встала, заказала еще выпить и присела спиной ко мне на кресло, которое я недавно освободил. Незаметно оглядевшись, чтобы убедиться, что за ней не следят, она как бы ненароком потянулась к корзине для бумаг, вынула лежащий сверху смятый клочок бумаги и разгладила его перед собой. Тем временем я бесшумно придвинулся к ее креслу. Теперь лицо ее было видно в профиль, и это лицо внезапно застыло. С такого расстояния можно было даже прочитать слова, написанные на разглаженной бумаге. Звучали они так: «Только очень любопытные девчонки заглядывают в корзинки для мусора».

– Все остальные бумажки содержат то же самое таинственное послание, – сообщил я. – Добрый вечер, мисс Лимэй.

Она резко повернулась и уставилась на меня. Косметика была использована довольно умело, так что натуральный оливковый цвет кожи почти удалось скрыть, но вся помада и пудра на свете не смогли бы спрятать румянца, залившего ее лицо от шеи до лба.

– Клянусь, – продолжал я, – этот розовый цвет вам очень к лицу…

– Извините, я не говорю по-английски.

– Понимаю. Потеря памяти в результате потрясения, – я осторожно коснулся ее синяка. – Это пройдет. Как ваша голова, мисс Лимэй?

– Извините, я…

– Не говорите по-английски. Вы это уже говорили. Но ведь понимаете совсем неплохо, а? Особенно то, что написано. Признаться, – для такого, как я, стареющего мужчины, большое утешение видеть, что современные девушки так хорошо умеют краснеть. Вы очень хорошо краснеете.

Она в замешательстве поднялась, машинально вертя в руках бумагу. Вероятно, она была на стороне преступников – только тот, кто на их стороне, мог, как это сделала она, попытаться заступить мне дорогу во время погони на аэродроме. И все же я не мог удержаться от сочувствия. В ней было что-то печальное и беззащитное. Притворяться так сумела бы лишь прекрасная актриса но прекрасные актрисы обычно ищут успеха на сцене или на экране. Вдруг, неизвестно почему, мне на ум пришла Белинда. Две в один день – это, пожалуй, многовато. Видимо, я начал глупеть. Кивок в сторону бумаг получился резким и злым:

– Вы можете оставить их себе, если хотите.

– Оставить… – она глянула на бумаги. – Я вовсе не хочу…

– Ага! Потеря памяти начинает проходить.

– Извините, я…

– Ваш парик перекосился.

Машинально она подняла руки к волосам, потом медленно опустила их и прикусила губу. В ее темных глазах было что-то близкое к отчаянию. И снова во мне возникло неприятное чувство, что я слишком доволен собой.

– Оставьте меня! – И я отодвинулся, чтобы ее пропустить. Несколько мгновений она смотрела на меня, и, готов присягнуть, в глазах ее появилось умоляющее выражение, а лицо чуть сморщилось, словно она вот-вот расплачется. Потом покачала головой и быстро вышла. Не торопясь, я двинулся за ней и видел, как она, сбежала по ступенькам и свернула в сторону канала. Двадцатью секундами позже Мэгги и Белинда стартовали в том же направлении. Они держали раскрытые зонты, но несмотря на это казались сильно промокшими и измученными. Возможно, впрочем, они и впрямь добрались сюда за десять минут.

Когда я вернулся в бар, откуда, кстати, вовсе не собирался уходить, только должен был убедить в этом девушку, бармен просиял:

– Приветствую вас еще раз. Я уж думал, вы пошли спать.

– Собирался. Но мои вкусовые сосочки сказали мне: нет, не раньше, чем через еще одно виски!..

– Их всегда надо слушаться, – серьезно ответил бармен и подал мне виски. – На здоровье!

Я поднес стаканчик к губам и возвратился к своим раздумьям. К раздумьям о наивности и о том, как неприятно, когда тебя вводят в заблуждение, и еще о том, умеют ли молодые девушки краснеть по первому требованию. Кажется, мне доводилось слышать о некоторых актрисах, которым такое удается, но трудно поручиться. Так что пришлось заказать еще порцию виски, чтобы освежить память. Следующая посудина, какую поднес я к губам, была совсем иного рода, намного тяжелее, да и напиток в ней куда темнее. Кружка такого напитка могла показаться – и справедливо – довольно необычной на континенте, но только не тут, «Под старым колоколом», в этой увешанной латунными штуковинами пивной – более английской, чем большинство английских пивных, – специализирующейся на сортах английского пива, а также, как свидетельствовала моя кружка, на ирландском портере. Заведение было переполнено, однако мне удалось найти столик напротив входа не потому, что подобно людям Дикого Запада, не люблю сидеть спиной к двери, а чтобы сразу же заметить Мэгги или Белинду. Явилась Мэгги. Она подошла к моему столику и села. Ни зонт, ни платок не помешали дождю промочить ее до нитки, вьющиеся ее волосы прилипли к щекам.

– Все в порядке? – спросил я заботливо.

– Если можно назвать порядком, когда промокаешь насквозь, то да.

Подобное едкое замечание вовсе не было свойственно моей Мэгги. Видимо, дождь и впрямь доконал ее.

– А Белинда?

– Тоже придет. Думаю, она слишком беспокоится за вас, – она демонстративно выждала, пока я сделаю долгий и вкусный глоток портера. – Боится, что вы слишком рискуете.

– Белинда – заботливая девочка.

– Она еще молода.

– Да, Мэгги.

– И впечатлительна.

– Да, Мэгги.

– Я не хочу, чтобы ей было плохо, Поль…

Услышав такое, я подскочил, по крайней мере внутренне. Она никогда не говорила мне «Поль», разве что наедине, да и тогда только глубокая задумчивость или сильное волнение могли заставить ее забыть о том, что она сама считала нормой поведения. Фраза эта прозвучала так неожиданно, что стоило задуматься: о чем, черт побери, они могли разговаривать между собой? Я уже начинал жалеть, что не оставил их обеих дома и не взял вместо них двух доберманов. Доберман, во всяком случае, коротко и ясно управился бы с нашим спрятавшимся приятелем у Моргенштерна и Муггенталера.

– Я сказала… – начала Мэгги.

– Слышал, – я отхлебнул портера. – У тебя очень доброе сердце, Мэгги.

Она кивнула – не в подтверждение моих слов, а просто чтобы показать, что удовлетворена таким ответом, и поднесла к губам заказанный для нее шерри. Пора было приступать к делу.

– Где наша общая знакомая?

– В церкви.

– Что?! – я поперхнулся.

– Поет гимны.

– Боже мой! А Белинда?

– Там же.

– И тоже поет гимны?

– Не знаю. Я туда не входила.

– Возможно, Белинде тоже не следовало входить…

– Разве есть место безопаснее церкви?

– Это правда. Да, ты права. – Я силился сбросить напряжение, но мне было не по себе.

– Одна из нас должна была остаться.

– Конечно.

– Белинда говорила, что вы, возможно, захотите узнать название этой церкви.

– С какой стати… – фраза осталась неоконченной. – Первая Реформатская церковь Американского Общества протестантов?

Мэгги кивнула. Я отодвинул кресло и встал.

– Теперь все понятно Пошли!

– Что? И вы оставите этот прекрасный портер, который вам так полезен?

– Я думаю о здоровье Белинды, а не о своем.

Мы вышли. И только теперь мне пришло в голову, что название церкви ничего не говорит Мэгги. Вернувшись в отель, Белинда ничего ей не рассказала, не могла рассказать, потому что Мэгги спала. А я-то гадал, о чем они могли разговаривать! Ни о чем. Либо Мэгги попросту проговорилась о чем-то очень личном, либо я не слишком сообразителен. Вероятно, и то, и другое.

Дождь нисколько не утих, и, когда мы шли через Рембрандтпленн мимо отеля «Шиллер», Мэгги начал бить озноб.

– Глядите, – сказала она, – такси. Множество такси.

– Не могу сказать, что в Амстердаме нет ни одного такси, не находящегося на содержании преступников, – ответил я с чувством, – но в то же время не поставил бы на это даже пенса. Впрочем, тут недалеко.

Это соответствовало действительности – но только на такси. Пешком же расстояние было довольно значительное. Но я и не собирался идти пешком. Пройдя Торбекплейн, мы свернули влево, потом вправо и снова влево, пока не вышли на Амстель.

– Вы, как видно, неплохо знаете дорогу, майор?

– Уже бывал тут.

– Когда?

– Не помню. Кажется, в прошлом году.

– Как это – в прошлом году? – Мэгги знала, либо ей так казалось, о каждом моем шаге за последние пять лет. И, как всякий нормальный человек, не любила, когда ее обманывают.

– Пожалуй, весной.

– Два месяца?

– Примерно.

– Прошлой весной вы два месяца провели в Майами, – произнесла она прокурорским тоном. – Так сказано в отчетах.

– Ну, ты же знаешь, я путаюсь в датах.

– Не знаю, – прервала она меня. – А может, вы никогда до сих пор не видели полковника де Графа и ван Гельдера?

– Не видел.

– Но…

– Мне не хотелось их беспокоить… – Я остановился перед телефонной будкой. – Надо позвонить в несколько мест. Подожди тут.

– Нет! – Видно, атмосфера Амстердама могла деморализовать кого угодно.

Мэгги становилась такой же несносной, как Белинда. Но в одном была права: дождь рушился теперь целыми потоками. Я открыл дверь и впустил ее перед собой в будку. Прежде всего я позвонил в ближайшую фирму по найму такси, телефон которой заранее разузнал. Затем стал набирать другой номер.

– Не знала, что вы говорите по-голландски… – Мэгги не скрывала удивления.

– Наши друзья тоже не знают. Поэтому мы можем получить «чистого» таксиста.

– Вы действительно никому не доверяете, – удивление сменилось горечью.

– Тебе, Мэгги, доверяю.

– Нет, мне вы тоже не доверяете. Просто не хотите забивать мне голову лишними проблемами.

– Ты преувеличиваешь, – скривился я. Но тут в трубке отозвался де Граф. После обычного обмена любезностями я спросил:

– Ну, как там мои бумажки? Еще не удалось? Спасибо, полковник. Я позвоню позже, – и повесил трубку.

– Какие бумажки? – спросила Мэгги.

– Те, которые я ему дал.

– А откуда вы их взяли?.

– Один тип дал мне их вчера.

Мэгги взглянула на меня с обычной своей покорностью и ничего не сказала. Через несколько минут появилось такси. Я дал водителю адрес в старом городе и, когда мы добрались, пошел с Мэгги узкой улочкой до одного из каналов портового квартала и остановился на углу.

– Это?

– Да.

«Это» было маленькой серой церковью над каналом, в каких-нибудь пятидесяти ярдах от нас. На мой непрофессиональный взгляд, этому старому, рассыпающемуся строению грозила опасность рухнуть в канал, и если оно все же удерживалось в вертикальном положении, то разве что верой. Квадратная каменная башня церкви отклонилась от вертикали как минимум на пять футов, а маленькая башенка на ее верхушке рискованно покосилась в противоположном направлении. Первой Реформатской церкви Американского Общества протестантов было самое время приступить к сбору пожертвований.

Пожалуй, некоторым прилегающим домам опасность рухнуть грозила еще больше – доказательством служило то, что по эту же сторону канала, за церковью, на большом пространстве велась их разборка и огромный башенный кран с самой большой стрелой, какую я когда-либо видел, почти исчезающей высоко в темном небе, стоял посреди расчищенной площади, где уже шла работа.

Мы медленно пошли над каналом в сторону церкви. Уже были ясно слышны орган и громкое пение, звучавшие очень приятно, спокойно и грустно; музыка плыла над потемневшими водами канала.

– Служба, верно, еще не закончилась, – сказал я. – Войди туда…

Я запнулся, наткнувшись взглядом на молодую блондинку в белом плаще с пояском, как раз проходившую мимо.

– Эй! – Мой оклик прозвучал не слишком уверенно. Девушка хорошо знала, что делать, когда к ней пристает незнакомый мужчина на улице. Едва взглянув на меня, она бросилась бежать. Но далеко не убежала – поскользнулась на мокрых камнях, с трудом удержав равновесие, и уже через несколько шагов я ее догнал. Она было попыталась вырваться, но тут же сдалась и закинула мне руки на шею. Мэгги подошла к нам с самым пуританским видом, на какой только была способна.

– Старая знакомая, господин майор?

– С нынешнего утра. Это Труди. Труди ван Гельдер.

– А! – Мэгги успокаивающе положила руку на ее плечо, но Труди не обратила на нее внимание, только еще крепче обняла меня и восторженно поглядела в лицо с расстояния дюйма в четыре.

– Я люблю вас, – сообщила она. – Вы такой милый.

– Да, я знаю, ты мне уже говорила…

– Что делать? – спросила Мэггн.

– Что делать? Надо доставить ее домой. И я сам должен отвезти ее туда: если посадить в такси одну, выскочит у первого же светофора. Сто к одному, что старая карга, которая должна за ней смотреть, задремала, а отец, верно, сейчас перетряхивает весь город. Ему было бы дешевле купить цепь и ядро.

Не без труда я расплел руки Труди и подтянул ее левый рукав. Осмотрел – и взглянул на Мэгги, которая вытаращила глаза, а потом прикусила губу при виде безобразных следов, оставленных шприцем. Опустив рукав, – Труди вместо того, чтобы взорваться плачем, как это было в последний раз, стояла и хихикала, словно все это было ужасно забавно, – и осмотрел другую руку. Потом опустил и второй рукав.

– Ничего свежего.

– То есть вы не видите ничего свежего, – поправила Мэгги.

– А что делать? Приказать ей под ледяным дождем, исполнить стриптиз на берегу канала в такт органной музыке? Подожди минутку…

– Зачем?

– Хочу поразмыслить.

Пока я размышлял, Мэгги стояла с выражением послушного ожидания, а Труди, вцепившись в мою руку, влюбленно вглядывалась в меня. Наконец, я спросил:

– Никто тебя там не видел?

– Насколько могу судить, нет.

– А Белинду?

– Разумеется видели. Но не так, чтобы потом ее узнать. Там, внутри, головы у всех покрыты. У Белинды на голове платок и капюшон плаща, да и сидит она в тени. – Вытаскивай ее оттуда. Дождись, пока кончится служба, а потом иди за Астрид Лимэй. И постарайся запомнить как можно больше людей, бывших на богослужении.

Мэгги посмотрела на меня с сомнением:

– Боюсь, это будет трудно.

– Почему?

– Они все похожи друг на друга.

– То есть? Они что китаянки?

– Большинство – монахини, с Библиями и четками у пояса. Волос их не видно – из-за длинных черных и белых накидок…

– Мэгги… – я с трудом притормозил. – Я знаю, как выглядят монахини.

– Да, но есть еще что-то. Почти все они молоды и красивы… Некоторые очень красивы…

– Ну, для того, чтобы стать монахиней, необязательно иметь лицо словно после автомобильной катастрофы. Позвони в отель и дай номер, по которому тебя можно будет поймать. Пошли, Труди. Домой.

Она потащилась за мной весьма покорно, сперва пешком, а потом на такси, где все время держала меня за руку и оживленно плела разные веселые глупости, словно малый ребенок, неожиданно получивший целую кучу забавных развлечений. Перед домом ван Гельдера я велел таксисту подождать.

И ван Гельдер и Герта, естественно, отругали Труди – с резкостью и суровостью, которые обычно маскируют глубокое облегчение. После этого ее выпроводили из комнаты, вероятно, в кровать. Ван Гельдер наполнил два стакана с поспешностью человека, чувствующего неодолимую потребность выпить, и предложил мне сесть. Я отказался.

– Меня ждет такси. Где в эту пору можно найти полковника де Графа? Хотелось бы получить у него машину, лучше всего – быстроходную.

Ван Гельдер улыбнулся:

– Все вопросы к вам оставляю при себе. Полковника вы найдете в его бюро. Он сегодня трудится допоздна. – Он поднял свой стакан. – Тысячу раз спасибо. Я очень, очень беспокоился. – Вы подняли полицию на ее розыски?

– Неофициально – он снова улыбнулся, но криво. – Вы знаете, почему. У меня есть несколько доверенных друзей. Но Амстердам – девятисоттысячный город.

– Вы не представляете, почему она очутилась так далеко от дома?

– Тут-то, по крайней мере, нет никакой тайны. Герта часто водит ее туда… то есть в эту церковь… Все в Амстердаме, кто родом с Хейлера, ходят туда. Это протестантская церковь, на Хейлере есть такая же. Ну, может, не столько церковь, а скорее торговое помещение, в котором по воскресеньям идет служба. Герта возит ее и туда. Они часто ездят на остров вдвоем. Эти церкви и еще парк Вондел – единственные прогулки моей девочки.

В комнате появилась Герта, и ван Гельдер вопросительно взглянул на нее. С миной, которая могла сойти за удовлетворение на ее оцепенелом лице, Герта покачала головой и выкатилась обратно.

– Ну, слава богу, – ван Гельдер допил виски. – Никаких уколов.

– На этот раз нет. – Я тоже опустошил стакан, попрощался и вышел.

На Марниксстраат я расплатился с таксистом. Ван Гельдер предупредил де Графа о моем приезде, так что полковник ждал меня. Если он и был только что занят, ничто на это не указывало. Как обычно, он едва помещался в кресле, где сидел, стол перед ним был пуст, подбородок его удобно покоился на сплетенных пальцах. Услышав, что открылась дверь, он оторвал взор от неторопливого исследования бесконечности.

– Надо полагать, у вас началась полоса успехов? – приветствовал он меня.

– Совершенно ошибочное предположение.

– Как? Никакого намека на широкую дорогу, ведущую к последней развязке?

– Одни слепые тупики.

– Я слышал от инспектора, что речь идет о машине.

– Очень был бы вам признателен.

– А нельзя ли полюбопытствовать, для чего она вам понадобилась?

– Для въезда в тупики. Но, в сущности, хочу вас попросить не об этом.

– Я так и думал.

– Хотелось бы получить ордер на обыск.

– Зачем?

– Чтобы произвести обыск, – терпеливо объяснил я. – Разумеется, в присутствии вашего человека или ваших людей, чтобы все было честь по чести.

– У кого? Где?

– У Моргенштерна и Муггенталера. Магазин сувениров. Неподалеку от доков… не знаю адреса.

– Слышал о них, – кивнул де Граф. – Но не знаю ничего, что ставило бы их под подозрение. А вы?

– Тоже нет.

– Так почему же они вас так заинтересовали?

– Не имею понятия. Как раз и хочу узнать, почему они меня так интересуют. Нынче вечером я был у них, – сказал я и звякнул связкой отмычек.

– Вероятно, вам известно, что использование таких орудий незаконно, – изрек де Граф сурово. Я спрятал отмычки в карман.

– Каких орудий?

– Минутная галлюцинация, – любезно откликнулся де Граф.

– Любопытно, зачем у них замок с часовым механизмом в стальных дверях, ведущих в контору. И огромные запасы Библии. – Я не упомянул ни о запахе гашиша, ни о человеке, прятавшемся за куклами. – Но больше всего меня интересуют списки их поставщиков.

– Ордер можно устроить. Был бы предлог, – подытожил де Граф. – Я сам составлю вам компанию. Не сомневаюсь, что завтра утром вы удовлетворите свое любопытство во всех потребностях. А теперь о машине. У ван Гельдера отличное предложение. Через пару минут здесь будет полицейская машина с форсированным мотором, снабженная всем, от рации до наручников, но с виду – такси. Вы понимаете, что вождение такси связано с некоторыми проблемами?

– Постараюсь не зарабатывать слишком много на стороне. Еще что-нибудь для меня есть?

– Тоже через пару минут. Ваша машина доставит заодно некую информацию и в бюро регистрации.

Действительно, очень скоро на столе де Графа появилась папка. Он перелистал какие-то бумаги.

– Астрид Лимэй. Имя подлинное, что, возможно, всего удивительнее. Отец голландец, мать гречанка. Он был вице-консулом в Афинах, умер несколько лет назад. Место жительства матери не известно. Двадцать четыре года. Ничего отрицательного о ней не известно, да и положительного немного. Надо сказать, ее положение не совсем ясно. Работает в ночном ресторане «Новый Бали» живет в квартирке поблизости. Единственный известный нам родственник-брат Георг. Двадцать лет. А! Это должно вас заинтересовать. Георг провел шесть месяцев в качестве гостя Ее Королевского Величества.

– Наркотики?

– Нападение и попытка грабежа. Похоже, совсем дилетантская работа. Допустил одну ошибку – напал на детектива в штатском. Подозревается в наркомании – весьма правдоподобно, что пытался добыть на это деньги. Больше ничего у нас нет, – он взял другую бумагу. – Номер, который вы мне дали МОО 144, – это радиопозывные бельгийского каботажного парохода «Марианна» он должен завтра прийти из Бордо. У меня достаточно толковый персонал, не правда ли?

– Да. Когда приходит пароход?

– В полдень. Обыщем?

– Ничего не найдем. Большая просьба: не приближайтесь нему. А о двух других номерах есть какие-нибудь данные?

– Ничего – ни о 910020, ни о 2797, – он помолчал в задумчивости. – А это не может быть два раза 797? Вот так: 797797.

– Вы же сами приказали нам идти за Астрид Лимэй. Мы не могли ждать.

– А вам не приходило в голову, что некоторые могли остаться на исповедь? Или что вы не в ладах с арифметикой?

Белинда гневно стиснула губы, но Мэгги положила ладонь ей руку.

– Это не повод для шуток, господин майор. – И это говорила Мэгги! – Мы можем допустить ошибку, но это не повод для шуток.

Когда Мэгги говорила таким образом, я всегда прислушивался.

– Извини, Мэгги. И ты, Белинда. Когда такие трусы, как я, впадают в панику, они отыгрываются на людях, которые не могут ответить им тем же.

Обе немедленно одарили меня той сладкой, сочувственной улыбкой, которая в обычных обстоятельствах довела бы меня до бешенства, но в эту минуту показалась мне странно трогательной. Вероятно, этот проклятый грим что-то сделал с моей нервной системой.

– Одному богу известно, что я совершаю больше ошибок, чем вы обе, – сказал я. Это было действительно так, и как раз в этот миг я совершал одну из самых больших – потому что мне следовало внимательно слушать их, а не болтать самому.

– Что теперь? – спросила Белинда.

– Да, что теперь делать? – добавила Мэгги. Очевидно, мне было даровано прощение.

– Покрутитесь по ночным ресторанам в округе. Бог свидетель, недостатка в них нет. Присмотритесь, не похож ли кто-нибудь из выступающих танцовщиц, из персонала, может, даже из публики на кого-нибудь из виденных вами сегодня монашек.

Белинда поглядела на меня с недоверием:

– Монахини в ночном ресторане?

– А почему бы и нет? Епископы ведь ходят в…

– Это не одно и то же…

– Развлечение есть развлечение… – Сентенция не блистала остроумием. – Особенно обратите внимание на тех, у кого платья с длинным рукавом или перчатки по локти.

– Почему? – спросила Белйнда.

– Поработай головой. Где бы вы таких ни обнаружили, постарайтесь дознаться, где живут. И будьте у себя в отеле к часу. Я к вам приду.

– А вы что будете делать? – спросила Мэгги.

Я медленно оглядел зал.

– Тут есть еще несколько вещей, достойных изучения.

– Могу себе представить, – бросила Белинда. Мэгги уже открыла рот, чтобы что-то сказать, однако это неизбежное для Белинды поучение пришлось отложить – из-за полных неудержимого восхищения «ахов» и «охов», раздавшихся внезапно в ресторане. Зрители едва не сорвались с мест. Измученная артистка разрешила свою дилемму простым, однако изобретательным, а также высокоэффективным способом: перевернула жестяную ванну и, пользуясь ею, словно черепаха панцирем, чтобы заслонить свой девический румянец, преодолела небольшое расстояние, отделяющее ее от спасительного полотенца. Завернувшись в него, она выпрямилась, как Афродита, выходящая из пены морской, и поклонилась зрителям с поистине королевской грацией.

Восторженная публика, а более всего – старшая ее часть, начала свистеть и требовать большего, но тщетно: исчерпав свой репертуар, артистка благодарно потрясла головой и мелким шажком ушла со сцены, таща за собой облако мыльных пузырей.

– Черт меня побери! – воскликнул я удивленно. – Держу пари, что ни одной из вас такое не пришло бы в голову.

– Пойдем, Белинда, – сказала Мэгги. – Тут не место для нас.

Они встали и вышли. Минуя меня, Белинда дернула бровями, что было подозрительно похоже на подмигивание, сладко улыбнулась, произнесла: «Я очень рада, что вам это нравится», – и пошла дальше, я же тем временем недоверчиво задумался над смыслом ее слов. А заодно проводил их взглядом, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь за ними. Так и оказалось: сперва двинулся какой-то очень толстый, массивно сложенный тип с обвисшими щеками и добродушной миной, – но это не имело значения, потому что следом за ним поднялись десятки других. Главное событие вечера закончилось, такие великие минуты выпадали редко, всего три раза за вечер – семь вечеров в неделю, – так что эти люди отправились на более сочные пастбища, где можно было набраться водки за четверть здешней цены.

Ресторан наполовину опустел, клубы дыма рассеивались, а видимость соответственно улучшилась. Я огляделся, но не заметил ничего интересного. Кельнеры кружили по залу. В выпивке, которую мне подали, только химический анализ мог бы выявить микроскопические следы виски. Какой-то старик вытирал танцевальный круг неторопливыми, ритуальными движениями капеллана, исполняющего святой обряд. Оркестр, слава богу, молчал, энергично поглощая пиво, пожертвованное ему каким-то начисто лишенным музыкального слуха клиентом. А потом я увидел ту, ради которой сюда пришел, хотя полагал, что этим вечером уже не увижу ее.

Астрид Лимэй стояла во внутренних дверях по другую сторону зала, укутав плечи шалью, и какая-то девушка что-то шептала ей на ухо. Из напряженного выражения их лиц и нервных, торопливых жестов следовало, что известие довольно срочное. Астрид несколько раз кивнула, потом пробежала через танцевальный круг и вышла парадной дверью. С отсутствующим видом и не спеша я двинулся за ней. Мне без особого труда удалось догнать ее и оказаться в нескольких шагах позади, когда она свернула на Рембрандтплейн. И остановилась. Я тоже остановился, глядя туда, куда глядела она, и слушая то, что она слушала.

Шарманщик расположился на улице перед открытым кафе. Даже в эту ночную пору кафе было почти полно, и по страдальческим лицам клиентов легко читалось, что они выложили бы любую сумму, лишь бы он убрался отсюда. Этот балаганчик, видимо, был точной копией того, перед «Рембрандтом», с такими же яркими красками, многоцветным балдахином и так же одетыми куклами, танцующими на своих эластичных нитках. Разве что исполнение было похуже с точки зрения как механизма, так и музыки. У этого шарманщика, тоже старика, была длинная, развевающаяся седая борода, очевидно, не мытая и не чесанная с тех пор, как он отпустил ее, а также лоснящаяся шляпа и английский военный плащ по самые щиколотки. Мне почудилось, что среди тявканья, стонов и сопения шарманки удается разобрать фрагмент «Цыганерии», хотя, бог свидетель, Пуччини никогда не приказывал умирающей Мими страдать так, как она страдала бы, очутись в этот вечер на Рембрандтплейн.

Впрочем, у старика обнаружилась и сосредоточенная и, видимо, серьезная публика, состоящая из одного человека. В нем можно узнать одного из той группы, что я видел у шарманки перед «Рембрандтом». Одежда его была потерта, но опрятна, черные волосы сосульками падали на страшно худые плечи, торчащие под пиджаком, как палки. Даже с расстояния в двадцать шагов было видно, что пагубный процесс в нем зашел уже слишком далеко: щеки трупно ввалились, а кожа приобрела цвет старого пергамента.

Человек стоял, опершись на балаганчик, но, во всяком случае, не из любви к бедной Мими, а просто для того, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Очевидно, молодой человек очень плохо себя чувствовал и ему хватило бы одного неосмотрительного движения, чтобы рухнуть наземь. Время от времени все его тело сотрясали неудержимые судороги, а из гортани вырывались всхлипы или хрипение. Старик в плаще, видимо, считал его не особенно выгодным клиентом, потому что нерешительно крутился рядом, осуждающе причмокивая и беспомощно разводя руками, весьма похоже на слегка свихнувшуюся квочку. Кроме того, он то и дело беспокойно озирал площадь, словно опасаясь чего-то или кого-то.

Астрид быстро подошла к балаганчику, я за ней. Она виновато улыбнулась старику, обняла рукой юношу и потянула его за собой. Какое-то время он силился выпрямиться, и тогда стало заметно, что он довольно высок, по крайней мере на шесть дюймов выше девушки, но рост только подчеркивал его скелетообразное сложение. Глаза неподвижные и остекленелые, лицо человека, погибающего от голода, щеки запали так неправдоподобно, что, казалось, зубов за ними нет. Астрид пыталась полувести-полунести его, но хотя истощение достигло такой степени, что он никак не мог быть намного тяжелее ее, его, а вместе с ним и Астрид, мотало из стороны в сторону.

Я без слов подошел к ним, обхватил его левой рукой – впечатление было таково, будто обнял скелет, – и принял от Астрид этот груз. Она взглянула на меня, ее темные глаза наполнились смятением и страхом. Не думаю, чтобы моя кожа цвета сепии располагала ее к доверию.

– Оставьте меня, – умоляюще проговорила она. – Я сама справлюсь.

– Не справитесь. Он очень плохо себя чувствует, мисс Лимэй.

Она вгляделась.

– Мистер Шерман!

– Признаться, мне это не нравится, – сказал я задумчиво. – Еще несколько часов назад вы никогда меня не видели, даже не знали моей фамилии, а теперь, когда я так загорел и похорошел… оп-ля!

Георг, резиновые ноги которого вдруг превратились в желе, едва не выскользнул из моих рук. Не подлежало сомнению, что мы оба недалеко уйдем, вытанцовывая такой вальс по Рембрандтплейн, так что пришлось нагнуться, чтобы перекинуть его через плечо, как это делают пожарники. Она в ужасе схватила меня за руку:

– Нет! Не делайте этого! Не делайте этого!

– Но почему? – спокойно возразил я. – Ведь это самый легкий способ.

– Нет-нет! Как только вас увидит полиция, она его заберет!

Я выпрямился, снова обнял его и постарался удерживать как можно ближе к вертикальному положению.

– Преследуемый и преследователь, – сказал я и добавил: – Вы и ван Гельдер.

– Что вы сказали?

– О, конечно, ваш брат Георг…

– Откуда вы знаете, как его зовут? – прошептала она.

– Моя работа – знать самые разные вещи, – ответил я высокомерно. – Как уже было сказано, братик Георг находится в исключительно невыгодном положении, ибо достаточно знаком полиции. Бывший заключенный в качестве брата – это, с точки зрения общества, минус.

Она не ответила. Сомневаюсь, приходилось ли мне видеть кого-нибудь, кто бы выглядел таким угнетенным и проигравшим по всем статьям.

– Где он живет?

– Ясное дело, вместе со мной, – вопрос, очевидно, удивил ее. – Недалеко отсюда.

Действительно, это было недалеко, не больше пятидесяти ярдов боковой улицей, если можно назвать улицей тесный и мрачный проход за «Новым Бали». Ступеньки, ведущие в жилище Астрид, высотой и крутизной превосходили все, что я прежде видел, а с перевешенным через плечо Георгом взбираться по ним было особенно трудно. Астрид отворила ключом дверь своей квартиры, которая оказалась немного больше клетки для кроликов и состояла, насколько могу судить, из крохотной гостиной и прилегающей к ней столь же мизерной спальни. Я прошел в спальню, уложил Георга на кровать, выпрямился и отер лоб.

– Мне доводилось в жизни взбираться на лестницы и полегче, чем эти ваши проклятые ступеньки, – произнес я с чувством.

– Мне очень жаль. Студенческий отель дешевле, но с Георгом… «Новый Бали» не особенно щедр.

Судя по этим двум комнатам, аккуратным, но нищенским, как и одежда Георга, платили там действительно мало, но для сочувствия время было неподходящим.

– Люди в таком положении, как ваше, должны быть счастливы, если вообще получают хоть что-нибудь.

– Как вы сказали?

– Ну, хватит. Вы прекрасно знаете, о чем речь. Правда, мисс Лимэй… или мне можно называть вас Астрид?

– Откуда вы знаете мое имя? – Не могу припомнить, видел ли я когда-нибудь девушку, заламывающую руки, но именно этим юна сейчас и занималась. – Откуда… откуда вы знаете всякие вещи про меня?

– Оставь это, – резко одернул я ее. – Должна же ты признавать некоторые заслуги за своим парнем.

– За моим парнем? У меня нет парня.

– Ну, экс-парнем. А может, тебе больше нравится «умершим парнем»?

– Джимми? – шепнула она.

– Джимми Дуклос, – подтвердил я. – Он мог потерять из-за тебя голову, с роковым для себя результатом, но успел мне кое-что о тебе рассказать. У меня даже есть твоя фотография.

Она явно растерялась:

– Но… но там, в аэропорту…

– А ты чего ожидала? Что заключу тебя в объятья? Джимми убили в аэропорту, потому что он собирался что-то сделать. Что?

– Мне очень жаль, но ничем не могу вам помочь.

– Не можешь? Или не хочешь? Ответа не последовало.

– Ты любила Джимми, Астрид?

Она поглядела на меня молча, глаза ее блестели. И медленно кивнула.

– И не скажешь мне? – Молчание. Я вздохнул и зашел с другой стороны: – Джимми сказал тебе, кем он был?

Покачала головой.

– Но ты догадалась?

Кивок.

– И рассказала кому-то о своей догадке?

Это ее сломило:

– Нет! Никому не говорила! Богом клянусь, никому!

Видимо, она любила его и в этот миг не лгала.

– Он когда-нибудь упоминал обо мне?

– Нет.

– Но ты знаешь, кто я?

Она смотрела на меня, и две большие слезы медленно сползли по ее щекам.

– Ты отлично знаешь, что я возглавляю бюро по наркотикам Интерпола в Лондоне.

Снова молчание. Я схватил ее за плечи и гневно тряхнул:

– Правда, знаешь?

Кивок. Крупная специалистка по молчанию.

– Итак, если Джимми тебе этого не говорил, то кто?

– Ох, боже мой! Умоляю вас, оставьте меня в покое!

Слезы лились теперь по ее щекам одна за другой. Это был день ее плача и моих вздохов. Я вздохнул, снова сменил тактику и взглянул на парня, лежащего на кровати.

– На мой взгляд, Георг не похож на кормильца семьи.

– Георг не может работать. – Она произнесла это так, словно формулировала естественный закон. – И не работает. С прошлого года. Но что у него со всем этим общего?

– Все, – я наклонился, внимательно пригляделся, поднял и опустил ему веки. – Что ты с ним делаешь, когда он в таком состоянии?

– Ничего нельзя сделать.

Рукав легко скользнул вверх по тощей руке Георга.

Исколотая, покрытая пятнами и посиневшая от бесчисленных уколов, она являла собой ужасный вид. Рука Труди была ничем в сравнении с ней. Я опустил рукав:

– Никто уже и никогда не сможет ничего для него сделать. Ты знаешь об этом, правда?

– Знаю, – она поймала мой испытующий взгляд, перестала вытирать глаза платочком размером примерно с почтовую марку и горько улыбнулась. – Хотите посмотреть мою руку?

– Я не оскорбляю таких милых девушек. Хочу только задать тебе несколько прямых вопросов, на которые у тебя есть ответы. Как давно это с Георгом?

– Около трех лет.

– Как долго ты в «Новом Бали»?

– Три года.

– Нравится тебе там?

– Нравится? – Эта девушка выдавала себя всякий раз, едва открывала рот. – Знаете ли вы, что значит работать в ночном ресторане… таком ночном ресторане? Отвратительные, ужасные старики пялят глаза на женщин…

– Джимми Дуклос не был ни отвратительным, ни ужасным, ни старым…

Это застигло ее врасплох:

– Нет… ясное дело, нет… Джимми…

– Джимми Дуклос мертв, Астрид. Джимми мертв, потому что влюбился в девушку из ночного ресторана, которую шантажируют.

– Никто меня не шантажирует.

– Нет? А тот, кто давит на тебя, чтобы молчала, чтобы выполняла работу, которая тебе отвратительна? И откуда такой нажим? Из-за Георга? Что он сделал, или как тебе говорят, что сделал? Что он сидел в тюрьме – это известно, поэтому здесь что-то другое. Почему ты обязана за мной следить, Астрид? Что ты знаешь о смерти Джимми Дуклоса? Я видел, как он погиб. Но кто его убил и почему?

– Я не знала, что его убьют, – она села на тахту и закрыла лицо руками. – Не знала, что его убивают!

– Ну, хорошо, Астрид. – Она и вправду любила Джимми, он умер только вчера, и рана еще кровоточила. – Я встречал слишком много людей, живущих в страхе перед смертью, чтобы пытаться заставить тебя говорить. Но подумай об этом, Астрид, ради бога и ради себя самой, подумай об этом. Это твоя жизнь, и сейчас ты должна заботиться только о ней. Георг уже не жилец.

– Ничего не могу сделать, ничего не могу сказать. – Лицо ее по-прежнему было укрыто в ладонях. – Очень вас прошу, уйдите наконец.

Я тоже не считал, что могу еще что-то сделать или сказать, поэтому исполнил ее просьбу и ушел.

Оставшись только в брюках и трикотажной сорочке, я оглядел себя в зеркальце маленькой ванной. Все следы грима уже были стерты с моего лица, шеи и рук, чего нельзя было сказать о большом и некогда белом полотенце. Оно стало мокрым, с несмываемыми темно-шоколадными пятнами.

В спальне едва помещались кровать и небольшая лежанка, и на них, напряженно выпрямившись, сидели Мэгги и Белинда, весьма привлекательные в своих эффектных ночных сорочках, состоявших на мой взгляд, главным образом из вырезов. Правда, сейчас голова моя пухла от более важных проблем, чем то, как иные творцы ночной одежды экономят на материале.

– Вот и погибло наше полотенце, – с упреком сказала Белинда.

– Скажите, что машинально стерли им свою косметику, – я потянулся за своей сорочкой, ворот которой был внутри темно-шоколадным, но с этим уже ничего не поделать. – Стало быть, большинство девушек из ночных ресторанов живет в этом отеле «Париж»?

Мэгги кивнула:

– Так сказала Мари.

– Мари?

– Милая молодая англичанка, она работает в «Трианоне».

– В «Трианоне» нет никаких милых молодых англичанок – одни только распутные молодые англичанки. Одна из тех, что были в церкви? – Мэгги замотала головой. – Ну что ж, это, по крайней мере, подтверждает слова Астрид.

– Астрид? – удивилась Белинда. – Вы с ней разговаривали?

– Провел с ней уйму времени. Боюсь, с небольшой выгодой. Она не очень-то общительна, – я подтвердил это утверждение несколькими примерами и продолжал: – Пора бы уже нам взяться хоть за какое-нибудь дело вместо того, чтобы таскаться по злачным местам. – Они переглянулись, а потом холодно взглянули на меня. – Ты, Мэгги, прогуляйся завтра по парку Вондел, посмотри, будет ли там Труди, ты ее знаешь. Проверь, что будет делать, может быть, с кем-то встретится. Это большой парк, но ты должна без труда найти ее, если она придет. У нее приметная спутница – премилая пожилая дама, метра полтора в талии. А ты, Белинда, завтра вечером глаз не спускай с этого отельчика. Если узнаешь какую-нибудь девушку, бывшую в церкви, иди за ней и смотри, чем займется, – и я натянул изрядно промокший пиджак. – Ну, доброй ночи!

– Вы уже уходите? – казалось, Мэгги поражена.

– Куда вы так торопитесь? – постаралась не отстать Белинда.

– Завтра вечером я уложу вас спать и расскажу про волка и Красную Шапочку, – твердо пообещал я. – А сегодня у меня еще есть кое-какая работа.

Глава 7

Оставив полицейскую машину посреди намалеванной на мостовой надписи «Стоянка запрещена!», последние сто ярдов до отеля я прошел пешком. Шарманщик отправился туда, куда уходят на ночь шарманщики, а в холле не было никого, кроме ночного дежурного, дремавшего в кресле за конторкой. Я протянул руку, тихо снял ключ, поднялся на второй этаж и только там сел в лифт.

Стащил с себя промокшую одежду, то есть все, что на мне было, влез под душ, оделся в сухое, спустился лифтом и со звоном опустил ключ на конторку. Дежурный дернулся, заморгал и перевел взгляд с меня на свои часы, потом – на ключ.

– Мистер Шерман… Я не слышал, как вы пришли…

– Это было давно. Вы спали. С такой, знаете, детской невинностью…

Он меня не слушал, а снова вперил мутный взор в свои часы.

– Что вы собираетесь делать?

– Прогуляться перед сном.

– Но ведь половина третьего утра.

– Какой же смысл гулять перед сном среди дня? – ответил я рассудительно и глянул через холл на улицу. – Как это могло случиться? Ни портье, ни швейцара, ни шарманщика, словом, ни одного шпика в пределах видимости. Разболтанность. Недосмотр. Вам придется отвечать за это упущение.

– Как вы сказали?

– Постоянная бдительность – цена власти.

– Не понимаю.

– Я тоже не уверен, что понимаю. В этот час открыты какие-нибудь парикмахерские?

– Какие-нибудь… вы спрашиваете…

– Ну да ладно. Попробую сам найти.

В двадцати шагах от отеля я свернул в ворота, готовый с удовольствием отделать любого, кто возымел бы намерение идти за мной, но довольно скоро стало ясно, что таковых нет. Тогда на своей машине я добрался до портового квартала, оставил ее в двух улицах от Первой Реформатской церкви Американского Общества протестантов и двинулся пешком в сторону канала. Канал, как и везде в Амстердаме, обсаженный вязами и липами, – был темным и неподвижным и не отражал фонарей вдоль скупо освещенных улочек по обеим сторонам. Ни в одном из домов над каналом не было света. Церковь казалась еще более обшарпанной и неуютной, чем несколько часов назад, и было в ней что-то странно молчаливое, чужое и чуткое, как в большинстве церквей по ночам. Гигантский подъемный кран со своей бесконечной стрелой грозно вырисовывался на фоне ночного неба. И не было здесь абсолютно никаких признаков жизни. Разве что недоставало кладбища.

Я пересек улицу, поднялся на церковное крыльцо и нажал на дверную ручку. Не было никакой причины запирать дверь, однако меня как-то смутно удивило, что этого не сделали. Петли были видимо, отменно смазаны, потому что дверь открылась и закрылась совершенно бесшумно.

Луч моего фонаря резко описал полный оборот – я был один. Можно проводить более методичную проверку. Внутри церковь была невелика, даже меньше, чем ожидалось при взгляде снаружи. Почерневшая и старая, такая старая, что дубовые лавки были когда-то вытесаны еще топорами. Луч фонаря скользнул вверх, но там не было никакой галереи, только маленькие запыленные витражные окна, которые даже в солнечный день, вероятно, пропускают минимум света. Дверь, впустившая меня, была единственным входом извне. Вторая дверь находилась в противоположном углу, между амвоном и старым органом, приводимым в действие мехами.

Подойдя к этой двери, я положил ладонь на ручку и погасил фонарик. Она скрипнула, но негромко. Я осторожно двинулся вперед – и поступил предусмотрительно, потому что, как оказалось ступил не на пол другого помещения, а на первую ступеньку ведущей вниз лестницы. Насчитал восемнадцать ступенек, совершающих полный круг, и пошел дальше все так же осторожно, с вытянутой рукой, чтобы, нащупать дверь, которая, как резонно было предположить, должна быть передо мной. Но никакой двери не было. Пришлось зажечь фонарик.

Помещение, где я очутился, было приблизительно вполовину меньше церкви.

Тут не было окон, только две голые лампочки у потолка. Я отыскал выключатель и повернул его. Зальца выглядела еще более почерневшей, чем сама церковь. Грубый деревянный пол покрыт грязью, втоптанной с незапамятных времен. Посредине несколько столиков и кресел, а вдоль обеих боковых стен – перегородки, очень узкие и очень высокие. Словом, что-то вроде средневекового кафе.

Ноздри мои непроизвольно дрогнули от хорошо знакомого и неприятного запаха. Он мог исходить откуда угодно, но мне казалось, что долетает он из ряда импровизированных будок по правую руку. Я спрятал фонарик, вынул из фетровой подмышечной кобуры пистолет, достал из кармана глушитель и прикрутил его. Затем начал по-кошачьи красться вдоль правой стены, и нос сообщил мне, что направление выбрано верно. Первая будка была пуста. Вторая тоже. И тут я услышал дыхание. Миллиметр за миллиметром приблизился я к третьей перегородке, и мой левый глаз и – дуло пистолета выглянули из-за нее одновременно. Впрочем, осторожность была излишней. Ни малейшей опасности. На узком сосновом столе находились два предмета: пепельница с выкуренной до конца сигаретой и плечи, а также голова мужчины, который сидел, опершись о стол, и крепко спал, отворотив от меня лицо. Но мне и не надо было видеть его лица: тощее тело и потертую одежду Георга узнать не составляло труда. Когда я видел его в последний раз, то готов был поклясться, что он не в состоянии двинуться с кровати в ближайшие двадцать четыре часа. Однако наркоманы в последней стадии болезни способны к удивительным, хотя и кратким приливам сил. Я оставил его там, где он сидел. Пока с ним не было связано никаких хлопот.

В конце комнаты, меж двух рядов открытых кабин, была еще одна дверь. Ее я открыл с несколько меньшими предосторожностями, чем предыдущую, вошел, отыскал выключатель и повернул его.

Это помещение тянулось во всю длину церкви, но было очень узким, не шире трех метров. По обе стороны – полки, сплошь заставленные Библиями. Меня ничуть не удивило, что они точно такие же, какие были в магазине Моргенштерна и Муггенталера и какие Первая Реформатская церковь так щедро раздаривала амстердамским отелям. Вряд ли можно было что-либо отыскать, осматривая их еще раз, но я все же сунул пистолет за пояс и подошел к полкам, вынул несколько штук из первого ряда И бегло перелистал; они были так безобидны, как могут быть безобидны только Библии, то есть безобиднее всего на свете. Беглый осмотр экземпляров из второго ряда дал такой же результат. Я вытащил том из третьего ряда. Этот экземпляр был с ущербом: аккуратно выдолбленная выемка занимала почти всю толщину книги и была размеров и очертаний большого финика. Я достал еще несколько томов из этого же ряда и убедился, что подобные углубления, видимо, сделанные машинным способом, есть во всех. Поставив все книги, кроме одной, на место, я направился к двери в противоположном конце комнаты, открыл ее и зажег свет.

Должен признать, Первая Реформатская церковь с исключительной предусмотрительностью предприняла все, что могла, чтобы соответствовать утверждениям современного авангардистского духовенства, будто обязанность церкви – быть на уровне технологической эпохи, в которую мы живем. Этот зал, занимающий добрую половину церковного подвала, был, в сущности, прекрасно оборудованной механической мастерской.

На мой непрофессиональный взгляд, тут было абсолютно все – токарные и фрезерные станки, тигли, формы, печь, штаммы, а также столы, к которым были прикреплены значительно меньшие машины, предназначение которых осталось для меня тайной. В одном конце пол покрывали туго скрученные кольца латунной и медной стружки. В углу – ящик с беспорядочной грудой оловянных труб, видимо, старых, тут же – несколько рулонов кровельной жести. Все это вместе взятое свидетельствовало о сугубо специализированном производстве, однако трудно было представить себе выпускаемую продукцию, ничего сколь-нибудь похожего на нее на глаза не попадалось.

Медленно ступая, я дошел почти до середины комнаты, когда не то вообразил, не то услышал едва уловимый звук из-за двери, в которую только что вошел, и снова ощутил эти неприятные мурашки на затылке: кто-то смотрел на меня с расстояния всего несколько шагов и наверняка – не с дружескими намерениями. Походка моя оставалась спокойной, что не так-то легко, когда существует реальный шанс, что следующий шаг может быть прерван пулей тридцать восьмого калибра либо чем-нибудь столь же пагубным для затылка. Тем не менее я шел дальше, потому что обернуться, будучи вооруженным лишь зажатой в левой руке выпотрошенной Библией – пистолет по-прежнему был за поясом, – казалось верным способом поторопить чей-то нервный палец, напрягшийся на спусковом крючке. Вольно же было мне вести себя так по-кретински! Ведь сам же отчитал бы за это любого из подчиненных! Судя по всему, теперь предстояло заплатить цену, установленную для кретинов. Ни одной запертой двери, свободный вход для всякого желающего заглянуть внутрь – причина могла быть одной-единственной: присутствие молчаливого вооруженного человека, в задачу которого входило не препятствовать входу, но воспрепятствовать выходу, причем наиболее надежным способом. Где он укрывался? Возможно, на амвоне либо за какой-нибудь боковой дверью, ведущей с лестницы, чего я, по небрежности, не проверил.

Добравшись до конца комнаты, я глянул влево, за последний токарный станок, и, издав негромкий возглас, словно бы чему-то удивившись, низко наклонился за ним. Однако оставался в таком положении не дольше двух секунд бессмысленно оттягивать то, что по всем приметам было неотвратимо. Когда я быстро выглянул из-за станка, ствол пистолета с глушителем был уже на высоте моего правого глаза. Он был футах в пятнадцати и бесшумно ступал в туфлях на резиновой подошве – иссохший мужчина с белым, как бумага, лицом грызуна и блестящими, как уголь, глазами. В сторону защищающего меня станка было нацелено нечто куда более грозное, чем пистолет тридцать восьмого калибра: это был обрез двенадцатого калибра, пожалуй, самое чудовищное оружие ближнего боя из всего когда-либо выдуманного.

Я увидел его и выстрелил в тот же миг, потому что если что-нибудь можно было сказать наверняка, так только то, что следующего мига мне уже не будет дано. Посредине лба моего преследователя расцвела красная роза. Он сделал еще шаг, что было рефлексом человека уже мертвого, и свалился на пол почти так же беззвучно, как шел ко мне, с обрезом, все еще стиснутым в руке. Мой взгляд тут же скользнул к двери, но если какие-то подкрепления и были, то они расторопно спрятались. Я выпрямился и быстро прошел туда, где хранились Библии, но никого не было ни там, ни в соседней комнате, только Георг по-прежнему сидел навалившись на стол. Не слишком деликатно стащив его с кресла, я перебросил этот полускелет через плечо, втащил наверх, в церковь, и без церемоний бросил на амвон, где он был бы невидим для кого-либо, кто мог случайно заглянуть сюда с улицы, хотя трудно было себе представить, с какой стати кому бы то ни было придет в голову заглядывать сюда в эту пору ночи. Потом отворил парадную дверь и выглянул наружу. Улица над каналом была совершенно пуста.

Тремя минутами позже я подогнал свое такси к самой церкви. Вошел, забрал Георга, протащил его по лестнице и через тротуар и впихнул на заднее сиденье. Он сразу свалился на пол, но, поскольку был там в полной безопасности, я оставил его так, быстро проверил, не интересуется ли кто происходящим, и вернулся в церковь. В карманах убитого не было ничего, кроме нескольких набитых вручную сигарет, это довольно складно соотносилось с фактом, что он был под завязку заправлен наркотиками, когда шел за мной с обрезом. Взяв это оружие в левую руку, правой я схватил убитого за ворот пиджака – при любом другом способе моя одежда оказалась бы заляпанной кровью, а переодеться было уже не во что – и поволок через подвал на лестницу, гася за собой свет и закрывая двери.

Снова осторожная разведка из парадной двери церкви – и та же пустая улица. Под прикрытием такси я спустил его в канал так же бесшумно, как он наверняка спустил бы меня, если б чуть более ловко воспользовался обрезом, который в свою очередь отправился за своим хозяином. Я вернулся к такси и уже собирался сесть за руль, когда широко распахнулась дверь соседнего с церковью дома и показался человек, который, неуверенно озираясь, направился ко мне.

Это был массивный, полный мужчина в купальном халате, наброшенном на что-то, напоминающее широкую ночную сорочку.

Довольно импозантная голова с прекрасной гривой седых волос. седые усы, румяные щеки – добродушие во всем облике, в этот момент, впрочем, слегка искаженное тревогой.

– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? – Глубокий, богато модулированный голос человека, привыкшего говорить перед аудиторией. – Что случилось?

– А что могло случиться?

– Мне показалось, что слышу какой-то шум из церкви.

– Из церкви? – Теперь я в свою очередь сделал удивленную мину.

– Да. Из моей церкви. Оттуда, – он вытянул руку на случай, если бы я не знал, как выглядит церковь. – Я священник. Моя фамилия Гудбоди. Доктор Таддеуш Гудбоди. Мне подумалось, может, забрался какой-нибудь незваный гость…

– Во всяком случае – не я, святой отец. Я уже много лет не был в церкви.

Он кивнул с таким видом, словно его это нисколько не удивило:

– Мы живем в безбожные времена. Однако не странно ли находиться здесь в такой час, молодой человек?

– Но не таксисту ночной смены.

Он глянул на меня ничуть не успокоенный и нагнулся к такси.

– Боже милосердный! Тут на полу труп!

– На полу нет никакого трупа. Это полупьяный матрос, которого я везу на пароход. Слетел на пол несколько секунд назад, вот и пришлось остановиться, чтобы вернуть его на сиденье; Мне показалось, что это будет христианский поступок, – добавил я скромно.

Эта апелляция к его профессии ничего не дала. Тоном, которым, верно, обращался к своим заблудшим овечкам, он произнес:

– Я хочу сам это проверить.

Мое возражение остановило его:

– Очень вас прошу не доводить меня до потери водительских прав!

– Я знал! Знал! Здесь что-то подозрительное. Значит, вы можете из-за меня потерять права?

– Да. Если кину священника в канал, то потеряю их. Если, конечно, – добавил я, подумав, – вам удастся выбраться.

– Что? В канал? Меня? Божьего человека? Вы угрожаете мне применением силы?

– Да.

Доктор Гудбоди быстро отступил на несколько шагов.

– У меня есть номер вашей машины. Я буду жаловаться на вас…

Ночь близилась к концу, а следовало хоть немного поспать перед трудным утром, так что я сел в машину и отъехал. Священник погрозил мне кулаком, что не очень соответствовало заповеди о любви к ближнему, и пытался вымолвить какое-то громкое нравоучение, но за ворчанием мотора его не было слышно. Я задумался, действительно ли он пожалуется в полицию, и пришел к выводу, что вероятность этого невелика.

Транспортировка Георга по лестницам, признаться, уже начинала мне надоедать. Хотя он почти ничего не весил, надо принять во внимание отсутствие сна, а также ужина, что, разумеется, сказалось на моей форме, а кроме того, я уже по горло был сыт наркоманами. Дверь в маленькую квартирку Астрид оказалось гостеприимно распахнутой, чего следовало ожидать, если Георг был последним, кто отсюда выходил. Я вошел, зажег свет, миновал спящую Астрид и не особенно деликатно уложил Георга на его кровать. Полагаю, девушку разбудил скрип матраса, а не яркий свет под потолком, во всяком случае, когда я вернулся в ее комнату, она сидела на лежанке и протирала глаза, еще затуманенные сном.

– Он спал… а потом я тоже заснула, – произнесла она оправдывающимся тоном. – Видимо, встал и снова вышел. – И поскольку я принял этот шедевр дедукции молча, как он того и заслуживает, добавила почти с отчаянием: – Я не слышала. Ничего не слышала. Где вы его нашли?

Как уже было однажды в этот вечер, она закрыла лицо ладонями, но на сей раз не плакала, хотя мне подумалось мрачно, что это лишь вопрос времени.

– Что же в этом тревожного? – Ответа не последовало. – Он очень интересуется шарманками, а? Вот я и думаю: почему? Это любопытно. Может, он музыкален?

– Нет. То есть да… С детства…

– Э, не морочь голову! Будь он музыкален, предпочел бы слушать пневматический отбойный молоток. У его увлечения шарманками очень простая причина. Совсем простая – и мы оба ее знаем.

Она взглянула на меня, глаза ее были расширены от страха. Я присел на край лежанки и взял обе ее руки в свои.

– Астрид…

– Да?

– Ты почти такая же законченная лгунья, как я. Не пошла искать Георга, потому что точно знала, где он, и точно знаешь где я его нашел: в месте, где он был цел и невредим, в месте, где полиция никогда бы его не нашла, – ей не пришло бы в голову искать там кого бы то ни было, – и я вздохнул. – Дым – это не укол, но все же лучше, чем ничего.

Она снова спрятала лицо в ладонях. Как и предвиделось, плечи ее начали вздрагивать. Не имею понятия, какие побуждения мною управляли, но я просто не мог не протянуть руки, а когда сделал это, она подняла на меня полные слез глаза, обняла и горько разрыдалась на моем плече. Вероятно, пора было уже привыкнуть к такому поведению девушек в Амстердаме, но смириться с ним почему-то оказалось нелегко, так что я попытался разомкнуть ее руки, но она только сильнее стиснула их. Это не имело ничего общего со мной, просто в этот момент ей надо было к кому-то прислониться, а я как раз оказался под рукой. Понемногу рыдания утихли, и она вытянулась на лежанке с мокрым от слез лицом, беспомощная и беззащитная в своем отчаянии.

– Еще не поздно, Астрид, – сказал я.

– Это неправда. Вы знаете так же точно, как я, что было поздно с самого начала.

– Для Георга – да. Но разве ты не понимаешь, что я пытаюсь помочь тебе?

– Как вы можете мне помочь?

– Уничтожить людей, которые уничтожили твоего брата. Уничтожить людей, которые уничтожают тебя. Но мне нужна помощь. В конце концов всем нужна помощь – тебе, мне, каждому. Помоги мне, а я помогу тебе. Обещаю тебе, Астрид!

Не сказал бы, что отчаяние на ее лице уступило место другому чувству, но по крайней мере оно показалось мне чуть менее бездонным. Астрид несколько раз кивнула, улыбнулась сквозь слезы и произнесла:

– Вы, видимо, очень умелы в уничтожении людей.

– Возможно, и ты будешь вынуждена стать такой, – отпарировал я и вручил ей револьверчик «лилипут», эффективность которого разительна в сравнении с его малым калибром.

Выйдя через десять минут на улицу, я сразу заметил сидящих на крыльце дома напротив и запальчиво, но не слишком громко спорящих двух оборванцев. Тогда я переложил пистолет в карман и направился прямо к ним, однако, не дойдя несколько шагов, свернул в сторону: висящий в воздухе запах рома был так резок, словно они не пили, а только что вылезли из бочки, содержащей лучший сорт этого напитка. Чудовища начинали мерещиться мне в любой промелькнувшей тени. Спасение тут только одно – сон. Так что я сел в мое такси, вернулся в отель и лег спать.

Глава 8

Непривычно ярко сияло солнце, когда мой будильник зазвонил на следующее утро, – вернее – в то же самое утро. Я принял душ, побрился, оделся, спустился в ресторан и подкрепился завтраком, после чего уже был в состоянии улыбнуться и пожелать по очереди доброго дня управляющему, портье и, наконец, шарманщику. Потом постоял некоторое время перед отелем, озираясь по сторонам и всем видом изображая, что жду появления того, кому на сей раз положено за мной следить, но, видимо, мои почитатели уже разочаровались в том занятии, так что никто не стремился составить мне компанию до места, где осталось минувшей ночью полицейское такси. Убедившись, что никто ночью не разместил под капотом смертоносных порций взрывчатки, я сел за руль и прибыл в полицейский комиссариат точно в десять, как и обещал.

Полковник де Граф ждал меня на улице с готовым ордером на обыск. Рядом – инспектор ван Гельдер. Они приветствовали меня с вежливой сдержанностью людей, которые считают, что зря тратят время, но слишком хорошо воспитаны, чтобы говорить об этом, и проводили меня к полицейской машине, намного комфортабельней, чем та, какую выделили мне.

– Вы по-прежнему уверены, что наш визит к Моргенштерну и Муггенталеру желателен? – спросил де Граф. – И необходим?

– Более, чем когда бы то ни было.

– Что-то произошло?

– Ничего, – соврал я и коснулся головы, – просто иногда меня словно подталкивает…

Де Граф и ван Гельдер коротко переглянулись.

– Подталкивает? – осторожно переспросил полковник.

– Ну да. Предчувствие…

Последовал еще один быстрый обмен взглядами, выражающий их мнение о работниках полиции, действующих на такой научной основе, потом де Граф почел за лучшее сменить тему:

– У нас восемь человек в штатском, они ждут нас в грузовике – на месте. Но вы говорили что, в сущности, не хотите производить обыск?

– Почему же? Хочу. Вернее – хочу создать видимость обыска. На самом же деле меня интересуют списки всех поставщиков этого магазина.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – серьезным тоном произнес ван Гельдер.

– Вы надеетесь? – Я чуть подчеркнул это «вы». – А что я, по-вашему чувствую?

Ни один из них не ответил мне. Не желая обострять и без того принявший нежелательное направление разговор, мы хранили молчание до самого прибытия на место. Наша машина остановилась у невзрачного серого грузовика, и тут же из его кабины выскочил мужчина в темном костюме и подошел к нам. Его гражданская одежда была отнюдь не лучшим маскарадом – я распознал бы в нем полицейского за милю.

– Мы готовы, господин полковник, – обратился он к де Графу.

– Собирайте своих людей.

– Есть! – полицейский указал вверх. – Что бы это могло значить, господин полковник?

Мы проследили за его вытянутой рукой. В это утро дул ветер не особенно сильный, но достаточный, чтобы медленно, неравномерно раскачивать весело раскрашенный предмет, подвешенный у подъемной балки на торце магазина. Предмет этот описывал небольшой полукруг и был, пожалуй, одной из самых мрачных вещей, какие я видел.

Кукла. Очень большая кукла, почти метрового роста, конечно, одетая в знакомый, прекрасно сшитый традиционный голландский наряд, с длинной полосатой юбкой, кокетливо волнующейся на ветру. Обычно через подъемный блок переброшена веревка или проволока, но в этом случае кто-то решил воспользоваться цепью, а куклу прикрепили к ней с помощью чего-то, в чем даже на такой высоте можно было распознать грозно выглядящий крюк, немного выгнутый, чтобы обхватить шею своей неодушевленной жертвы, причем его, видимо, вбили силой, потому что шея была сломана И голова свисала под углом, почти касаясь правого плеча. Всего-навсего покалеченная кукла, но эффект ужасающий. И, по-видимому, не я один испытывал это чувство.

– Что за чудовищный вид! – Де Граф явно был потрясен. – Что бы это могло значить, боже мой? Какова… цель этого? Что за этим кроется? Какое больное воображение могло создать такую… такую мерзость?

Ван Гельдер покачал головой:

– Болезненного воображения всюду хватает, и в Амстердаме его предостаточно. Брошенная любовница… Ненавистная теща…

– Да-да, конечно. Но это… это так ненормально, почти безумно… Выражать свои чувства таким ужасным способом… – Де Граф взглянул на меня удивленно, как если бы изменил мнение о целесообразности нашего визита. – Господин майор, вам не кажется, что это очень странно?

– Вполне разделяю ваше впечатление. У того, кто это сделал, есть все основания получить первое же свободное место в клинике для душевнобольных. Но я сюда приехал не за этим.

– Конечно, конечно, – де Граф бросил еще один долгий взгляд на болтающуюся куклу, словно не мог заставить себя отвести от нее глаз, потом решительно тряхнул головой, подал знак и первым поднялся на крыльцо магазина. Привратник проводил нас на второй этаж, а затем в угловую комнату, двери которой с часовым замком – не так, как в последний раз, когда я их видел, – были гостеприимно распахнуты.

Комната эта являла резкий контраст с самим магазином. Она была просторной, современной и комфортабельной: прекрасный ковер и драпировки различных оттенков янтаря, дорогая новейшая скандинавская мебель, более подходящая модному салону, чем деловому бюро в портовом квартале. Двое мужчин, сидевшие в глубоких креслах за большими обитыми кожей столами, вежливо поднялись и указали де Графу, ван Гельдеру и мне другие, столь же удобные кресла, а сами остались стоять перед нами. Я был рад этому, потому что теперь мог лучше к ним присмотреться, а оба были на свой лад очень похожи друг на друга, так что стоили внимания. Однако наслаждение теплым приемом длилось всего несколько секунд, я сам прервал его, обратившись к де Графу:

– Совсем забыл об одной очень важной веши. Мне надо срочно увидеться с одним моим знакомым…

Это было правдой. Нечасто, возникает у меня такое знобкое-свинцовое ощущение в желудке, но когда это происходит, следует без малейшего промедления принимать профилактические меры.

– И такое важное дело могло вылететь у вас из головы? – де Граф сделал удивленную мину.

– У меня полно других забот и дел. А это припомнилось мне как раз сейчас. – Это тоже было правдой.

– Может, вы позвоните…

– Нет-нет. Я должен сделать это лично.

– А не могли вы мне объяснить…

– Господин полковник!

Он тут же кивнул, соглашаясь, что не стоит открывать государственные тайны в присутствии хозяев магазина, вызывающего у нас серьезные подозрения.

– Если бы я мог взять вашу машину и шофера…

– Разумеется, – откликнулся он с готовностью, но без энтузиазма.

– И если бы вы подождали, пока я вернусь…

– Вы многого требуете, майор.

– Знаю. Но это займет всего несколько минут.

Так и вышло. Я приказал шоферу остановиться у первого же попавшегося нам кафе, вошел туда и позвонил по городскому автомату. Услышал сигнал и, когда после соединения через коммутатор отеля почти тут же сняли трубку, почувствовал, что плечи мои расправляются от облегчения.

– Мэгги?

– Добрый день, господин майор! – Мэгги всегда вежлива, почти всегда чуть подчеркнуто деловита, пожалуй, никогда еще это не доставляло мне такого удовольствия.

– Рад, что тебя застал. Боялся, что, может, вы уже вышли с Белиндой, она тоже еще дома, а? – Значительно больше я боялся некоторых других вещей, но не время было ей об этом говорить.

– Она здесь, – голос Мэгги оставался спокойным.

– Вы обе должны немедленно покинуть отель. Когда говорю «немедленно», имею в виду десять минут. Если возможно – пять.

– Покинуть? Это значит…

– Это значит упаковаться, расплатиться и больше вблизи него не показываться. Перебирайтесь в другой отель. В какой угодно… Нет, ты совсем с ума сошла, не в мой! В соответствующий вам отель. Берите столько такси, сколько понадобится, пока не убедитесь, что никто за вами не едет. Сообщите свой номер телефона в бюро полковника де Графа на Марниксстраат. Продиктуешь номер задом наперед.

– Задом наперед? – Мэгги была ошарашена. – Значит, вы не доверяете даже и полиции?

– Не знаю, что ты понимаешь под «даже», но я не доверяю – никому, крошка. Когда зарегистрируетесь в отеле, отправляйтесь разыскивать Астрид Лимэй. Она у себя – адрес знаете – или в «Новом Бали». Скажите ей, что она должна поселиться в вашем отеле, пока не дам ей знать, что она может вернуться.

– Но ее брат…

– Георг может остаться на месте. Ему ничто не грозит, – позже я не мог вспомнить, было это заявление шестой или седьмой грубой ошибкой, которую я допустил в Амстердаме. – А она в опасности. Если начнет упираться, скажите, что по моему поручению немедленно идете в полицию по делу Георга.

– Но с какой стати нам идти в полицию?

– Ни с какой. Но ей незачем об этом знать. Она так напугана, что само слово «полиция»…

– Это попросту жестоко, – прервала меня Мэгги сурово.

– Вздор! – крикнул я и с треском швырнул трубку. Минутой позже я снова был в магазине и теперь у меня было время приглядеться к его хозяевам и поближе, и подольше. Оба они выглядели карикатурами на типичного амстердамца в представлении иностранца. Очень массивные, очень толстые, румяные, с обвислыми щеками, но если во время нашей первой короткой встречи их лица со складками и выражали доброжелательность и добродушие, то их сейчас им решительно недоставало. Видимо, нетерпеливый де Граф во время моего столь краткого отсутствия начал действовать. Я не упрекнул его по этому поводу, а у него хватило такта не спросить у меня, как все прошло. Муггенталер и Моргенштерн стояли почти в тех же позах, в каких я их оставил, переглядываясь с растерянностью, испугом, а также с совершенным отсутствием понимания происходящего. Муггенталер держал в руке какую-то бумагу, потом опустил ее жестом человека, не верящего собственным глазам.

– Ордер на обыск!.. – Его пафос, отчаяние и трагизм исторгли бы слезы даже у статуи, если бы этот человек был вполовину тоньше и больше походил на Гамлета. – Ордер на обыск в фирме Моргенштерна и Муггенталера! Сто пятьдесят лет обе наши семьи были в числе самых уважаемых, да что там, в числе самых почтенных купцов Амстердама. А теперь – такой позор! – Он провел рукой за собой и откинулся на кресло, словно потеряв силы держаться на ногах, бумага выпала из его руки. – Ордер на обыск!

– Ордер на обыск! – подхватил и Моргенштерн; ему тоже пришлось присесть в кресло. – Ордер на обыск, Эрнст. Черный день нашей фирмы! Боже мой! Что за стыд! Что за позор! Ордер на обыск!

Мугтенталер сделал отчаянный и в то же время безразличный жест:

– Пожалуйста, обыскивайте, господа, все, что хотите.

– И вы не хотите знать, что мы ищем? – любезно спросил де Граф.

– С чего бы я вдруг захотел это знать? – Муггенталер попробовал на миг возбудить в себе негодование, по был слишком для этого сокрушен. – Вот уже сто пятьдесят лет…

– Но, господа, – успокоительным тоном заговорил де Граф, – не принимайте этого так трагически. Я понимаю потрясение, которое вы должны испытывать, и лично я допускаю, что мы ищем что-то, чего не существует. Но к нам в этом деле обратились официально, и мы обязаны выполнить формальности. У нас есть информация, что вы владеете бриллиантами, полученными незаконным образом…

– Бриллианты! – Муггенталер с недоверием взглянул на компаньона. – Слышишь, Ян?! Бриллианты! – Он потряс головой и сказал, обращаясь к де Графу: – Если вы их найдете, дайте мне несколько штук, хорошо?

Де Граф не принял этого угрюмого сарказма:

–…и, что много важнее, станком для шлифовки алмазов.

– Да, у нас все от пола до потолка заставлено станками для шлифовки алмазов, – тяжело вздохнул Моргенштерн. – Можете сами убедиться.

– А где книги поступлений товара?

– Что хотите, все, что хотите, тоскливо откликнулся Муггенталер.

– Благодарю вас за готовность к содействию, – де Граф кивнул ван Гельдеру, который тут же встал и вышел из комнаты; полковник же доверительно продолжал: – Заранее извиняюсь за вторжение, которое почти наверняка окажется пустой тратой времени. Откровенно говоря, меня больше занимает этот кошмар, болтающийся на цепи у вашего подъемника. Кукла.

– Что? – Муггенталер, казалось, проверял, не ослышался ли.

– Кукла. Большая кукла.

– Кукла на цепи? – Выражение лица Муггенталера было одновременно туповатым и ошеломленным, чего, по себе знаю, добиться нелегко. – На нашем магазине? Ян!

Было бы не совсем точно сказать, что мы помчались по лестнице наверх, потому что этому не соответствовало сложение Моргенштерна и Муггенталера. Этажом выше мы застали ван Гельдера и его людей за работой. По предложению де Графа ван Гельдер к нам присоединился. Меня утешало, что его люди не надорвутся от поисков, потому что найти они все равно ничего не могли. Ведь я не уловил даже запаха гашиша, который был таким густым на этом этаже прошлой ночью. Впрочем, на мой взгляд, тошнотворно-сладкий аромат какого-то цветочного препарата, пришедший ему на смену, нельзя признать более приятным. Однако было не время упоминать об этом кому бы то ни было.

Кукла по-прежнему неровно колыхалась на ветру, спиной к нам, с головой, свисающей на правое плечо. Муггенталер, поддерживаемый Моргенштерном и, видимо, не в восторге от своей опасной позиции, осторожно протянул руку, перехватил цепь тут же над крюком и притянул ее настолько, чтобы не без значительных трудностей отцепить куклу. Добрую минуту он держал ее в руках, всматриваясь, потом тряхнул головой и взглянул на Моргенштерна.

– Ян, тот, кто сделал эту паскудную вещь, кто сыграл эту отвратительную шутку… будет выкинут из нашей фирмы еще сегодня!

– В течение часа, – поправил его Моргештерн. Лицо его скривилось, не от вида куклы, а от того, что с ней сделали. – И такая прекрасная кукла!..

Моргенштерн не преувеличивал. Кукла и впрямь была прекрасна – и не только, и даже не столько из-за отлично сшитых и замечательно гармонирующих лифа и юбки. Хотя шея была сломана я ужасно разодрана крюком, лицо осталось нетронутым – удивительное лицо, истинное художественное произведение, в котором тонко сочетались цвета темных волос, глаз и кожи, а при взгляде на тонкие черты, трудно было поверить, что это лицо куклы, а не человека с собственной жизнью и выразительной индивидуальностью. И не я один так считал.

Де Граф взял куклу из рук Муггенталера и присмотрелся к ней.

– Прекрасна, – шепнул он. – Как она прекрасна! Как живая! Ведь она живет, – он повернулся к Муггенталеру. – Вы не догадываетесь, кто сделал эту куклу?

– Никогда такой не видел. Наверно, она не из наших, но надо бы спросить мастера… Да нет, наверняка не из наших…

– И этот точный колорит, – продолжал де Граф задумчиво. – Так хорошо, так безошибочно подобранные цвета. Никто не мог бы сделать такого по памяти. Он должен был иметь живую модель, кого-то, кого видел и знал. Как вы думаете, инспектор?

– Иначе это сделать невозможно, – коротко ответил ван Гельдер.

– Мне кажется, что я уже где-то видел это лицо, – добавил де Граф. – Кто-нибудь из вас видел подобную девушку?

Все медленно покачали головами, и никто не сделал этого медленнее, чем я. Свинцовое чувство в желудке снова вернулось, но на этот раз свинец был покрыт толстым слоем льда.

Кукла, впрочем, не просто отличалась поразительным сходством с Астрид Лимэй: она давала такой верный портрет, что, в сущности, это была Астрид Лимэй.

Через четверть часа, когда основательный обыск дал, как и можно было предвидеть, нулевой результат, де Граф попрощался с Моргенштерном и Муггенталером на крыльце магазина в присутствии нас с ван Гельдером. Муггенталер снова сиял, а Моргенштерн стоял рядом с ним, улыбаясь со снисходительным удовлетворением. Полковник по очереди сердечно пожал им руки.

– Тысячу раз извиняюсь, – де Граф говорил почти искренне. – Наша информация оказалась примерно столь же точна, как всегда. Все записи, карающиеся этого визита, будут изъяты из дела, – он широко улыбнулся. – Списки мы вам вернем, как только некоторые заинтересованные лица убедятся, что, вопреки ожиданиям, не сумели там найти никаких нелегальных поставщиков алмазов. До свиданья, господа.

Вслед за ван Гельдером попрощался и я, особенно сердечно сжав ладонь Моргенштерну и подумав про себя: как хорошо, что ему очевидно недостает умения читать мысли и что несомненно он явился на белый свет без моей врожденной способности чувствовать, когда смерть или опасность вблизи, – ведь это именно Моргенштерн был прошлой ночью в «Новом Бали» и первым покинул ресторан, когда Мэгги и Белинда вышли на улицу. Обратную дорогу до Марниксстраат мы провели в частичном молчании, это значит, де Граф и ван Гельдер вели непринужденную беседу, в которой я не участвовал. Казалось, их куда более заинтересовал инцидент с покалеченной куклой, чем предположительная причина нашего визита в магазин, что, вероятно, и выражало их мнение об этой причине, а у меня не было охоты подтверждать их правоту.

По возвращении в бюро де Граф снова стал любезным хозяином:

– Может, кофе? Тут есть девушка, которая готовит лучший кофе в Амстердаме.

– Это удовольствие мне придется отложить до другого раза.

– У вас возникли какие-то планы? Или наметилась линия действий?

– Примерно. Хочу лечь в постель и подумать.

– В таком случае, зачем…

– Зачем я сюда приехал? Две маленькие просьбы. Узнайте, пожалуйста, не звонили ли мне?

– Звонили?

– Человек, с которым я должен был увидеться, когда мы были в магазине… – я уже начинал путаться, когда говорю правду, я когда лгу.

Де Граф кивнул, снял трубку, коротко поговорил, выписал длинный список букв и цифр и вручил листок мне. Буквы не имели значения, цифры же – в условленной с Мэгги очередности – были новым номером телефона обеих девушек. Я сунул листок в карман.

– Спасибо. Должен это расшифровать.

– А другая маленькая, – он чуть растянул это слово, – просьба?

– Не могли бы вы одолжить мне бинокль?

– Бинокль?

– Хочу поразвлечься наблюдением птиц, – пояснил я.

– Конечно, – со вздохом согласился ван Гельдер. – Вы, верно, помните, что мы должны тесно сотрудничать?

– Ну и что?

– Вы не слишком, если можно так сказать, коммуникабельны.

– Я свяжусь с вами, когда буду иметь что-нибудь стоящее. Не забывайте, что вы работаете над этим с прошлого года, я же здесь неполных два дня. А теперь я должен идти – лечь и подумать.

Но ни лечь, ни подумать не пришлось. Доехав до телефонной будки, находящейся, на мой взгляд, на разумном расстоянии от комиссариата, я набрал номер, данный мне де Графом.

– Отель «Тауринг», – отозвался голос в трубке. Я знал этот отель, но никогда не бывал в нем. Не такого класса, чтобы соответствовать моим командировочным, однако я сам выбрал бы для обеих девушек что-нибудь именно в этом роде.

– Моя фамилия Шерман. Поль Шерман. Кажется, сегодня утром у вас остановились две молодые девушки. Не мог бы я с ними переговорить?

– Очень сожалею, но их сейчас нет.

Это меня не встревожило: если они не заняты поисками Астрид Лимэй, то, вероятно, выполняют мои утренние поручения. Голос в трубке предупредил мой следующий вопрос:

– Они просили вам передать, что отыскать вашу общую знакомую не удалось и что теперь они ищут других знакомых. Боюсь, что это звучит немного неясно, но повторяю почти слово в слово.

Мне ничего не оставалось, только поблагодарить и положить трубку. «Помоги мне, – сказал я Астрид, – а я помогу тебе». Похоже, я действительно ей помог – помог добраться до ближайшего канала или могилы. Наверно, за время недолгой езды до скромного квартала по соседству с Рембрандтплейн мне удалось нажить кучу врагов.

Дверь квартиры Астрид была заперта, но снова выручил мой пояс с незаконными скобяными изделиями. Жилище выглядело так же, как тогда, когда я увидел его впервые: опрятно, чисто и убого. Никаких признаков насилия или внезапного спешного ухода. Правда, в шкафу было маловато одежды. Но вряд ли это имело значение: ведь Астрид упоминала, что оба они не больно-то богаты. Перетряхивание всей квартирки в поисках места, где могла быть оставлена весточка для меня, тоже ничего не дало, да и занимался я этим скорее из добросовестности, чем в надежде что-либо найти. Наконец, заперев дверь, я отправился в «Новый Бали». Для ночного ресторана это был, разумеется, слишком ранний час, так что, как и следовало ожидать, двери оказались запертыми. Двери эти были достаточно массивны, но, к счастью, мне все же удалось достучаться; в замке повернулся ключ и одна створка чуть приотворилась. Я всунул ногу в эту щелку и слегка расширил ее – настолько, чтобы заметить голову и плечи выцветшей блондинки, целомудренно придерживающей халат высоко под шеей. Учитывая, что в последний раз я видел ее одетой единственно в тоненький слой прозрачных мыльных пузырей, это можно было признать немного неестественным.

– Я хотел бы повидаться с управляющим.

– Мы открываем только в шесть.

– Не собираюсь заказывать столик. И не ищу работы. Мне надо увидеться с управляющим. И сейчас же.

– Его нет.

– Ах так… Надеюсь, следующее место вашей службы будет таким же прибыльным, как это.

– Не понимаю… – Ничего удивительного, что вчерашней ночью освещение в ресторане было таким приглушенным – при ярком свете это покрасневшее лицо выгнало бы людей из заведения так же успешно, как известие, что у одного из клиентов чума. – Что вы хотите этим сказать?

Я понизил голос, что полагается делать, когда говоришь с доверительной весомостью:

– Попросту то, что вы потеряете место, если управляющий узнает, что я приходил по крайне срочному делу, а вы меня к нему не допустили.

Она посмотрела на меня неуверенно, потом решилась:

– Подождите, – и попыталась закрыть дверь, но я оказался значительно сильнее, так что она вскоре сдалась и ушла, чтобы через полминуты вернуться в сопровождении мужчины, еще не успевшего сменить вечерний костюм на что-нибудь более подходящее для бела дня.

Не могу сказать, что он пришелся мне по вкусу. Подобно большинству людей, я недолюбливаю ужей, а именно ужа он мне навязчиво напоминал. Очень высокий и очень худой, он двигался со змеиной грацией. Изнеженно элегантный и мускулистый, он отличался нездоровой бледностью, свойственной любителям ночной жизни. Алебастровое лицо, гладкие черты, почти неразличимые губы, расчесанные на пробор и плоско приклеенные к голове волосы. Смокинг его был скроен недурно, однако с портным ему повезло меньше, чем мне: выпуклость слева под мышкой была явственно заметна. В худой, белой холеной руке – нефритовый мундштук. На лице застыло пренебрежительное и немного брезгливое выражение, вероятно, постоянное. Одно это было, на мой взгляд, достаточным поводом, чтобы дать ему в зубы. Он выпустил тонкую струю сигаретного дыма.

– В чем дело, мой дорогой? – Выглядел он французом или итальянцем, но, судя по произношению, был англичанином. – Наш ресторан еще закрыт.

– Сейчас уже открыт, – возразил я. – Вы управляющий?

– Я его представитель. Если вы сочтете возможным прийти попозже, – и он выпустил еще немного этого отвратительного дыма, – значительно позже, то…

– Я адвокат из Англии, и у меня срочное дело, – моя визитная карточка подтвердила, что я адвокат из Англии. – Есть вещи не терпящие промедления. Дело идет о больших деньгах.

Если такое выражение лица, как у него, может смягчиться, то именно это и произошло, хотя надо было иметь наметанный глаз, чтобы это заметить.

– Ничего не обещаю, мистер Харрисон, – эта фамилия значилась на визитной карточке. – Возможно, мистер Даррел даст себя склонить ко встрече с вами.

Он ушел походкой балетного танцора и через минуту вернулся, кивнул мне и чуть отодвинулся, пропуская меня впереди себя в широкий, слабо освещенный коридор; этот профессиональный жест мне не понравился, но пришлось примириться. Коридор кончался дверью, ведущей в ярко освещенную комнату. Поскольку очевидно, предполагалось, что я войду без стука, я так и поступил. И при этом успел заметить, что подобную дверь директор сокровищницы Английского Банка – если такой существует – отверг бы, как превосходящую его требования. Внутри комната тоже сильно напоминала сокровищницу. В одной из стен – два шкафа, достаточно большие, чтобы вместить человека. Вторая стена была предназначена для ряда металлических шкафчиков – вроде автоматической камеры хранения на вокзале. Остальные две стены, видимо, тоже не имели окон, но поручиться за это было трудно – их целиком закрывали ярко-красные и фиолетовые драпировки.

Впрочем, сидящий за столом мужчина вовсе не выглядел директором банка, во всяком случае, английским банкиром, который обыкновенно имеет здоровый вид человека, много времени проводящего на свежем воздухе, – благодаря любви к гольфу и коротким часам, отсиживаемым за рабочим столом. Передо мною же был бледный обладатель восьмидесяти фунтов лишнего веса, жирных черных волос и прищуренных желтоватых глаз. Темно-синий костюм едва сходился на нем, руки, казалось, придавлены к столу тяжестью многочисленных перстней, а лицо кривилось в явно для него непривычной приветливой улыбке.

– Мистер Харрисон? – он даже не попытался подняться, рассудив, что мое посещение не стоит таких усилий. – Приятно познакомиться. Я – Даррел.

Возможно, теперь он так и именовался, но родился наверняка под другой фамилией. Несмотря на это, я поздоровался с ним так любезно, как если бы он и вправду был Даррелом.

– Вы хотите обсудить со мной какое-то дело? – Он не был лишен сообразительности и знал, что адвокаты не приезжают из самой Англии без солидного повода, причем как правило – финансового свойства.

– Собственно, не с вами. С одной из ваших служащих.

Приветливая улыбка отправилась в холодильник – до следующего раза:

– Служащих?

– Да.

– Почему же вы обращаетесь ко мне?

– Потому что не застал ее по домашнему адресу. А работает она как будто здесь.

– Кто же это?

– Ее зовут Астрид Лимэй.

– Сейчас, сейчас, – он внезапно расплылся в готовности помочь мне. – Астрид Лимэй? Вы уверены, что она работает именно здесь? – Он наморщил лоб. – Разумеется, у нас служит много девушек. Но это имя я слышу впервые.

– Мне говорили об этом ее знакомые, – возразил я.

– Это какая-то ошибка. Марсель?

Человек-уж снисходительно усмехнулся:

– У нас нет никого с такой фамилией.

– И никогда не было?

Марсель пожал плечами, подошел к одному из шкафов, вынул папку, положил ее на стол и кивнул мне:

– Тут все девушки, которые у нас работают либо работали в прошлом году. Проверьте сами.

Я не дал себе такого труда.

– Значит, меня плохо проинформировали. Извините, что напрасно вас побеспокоил.

– Может, вы поискали бы ее в каком-нибудь другом ночном ресторане, – Даррел, по обыкновению деловых людей, уже писал что-то на листке, давая понять, что разговор окончен. – До свиданья.

Марсель уже подошел к двери. Я двинулся за ним, но на пороге обернулся и смущенно улыбнулся:

– Мне очень жаль…

– До свиданья.

Он даже не потрудился поднять головы. Я снова неуверенно улыбнулся и аккуратно прикрыл за собой дверь. Она выглядела звуконепроницаемой. Марсель, стоя в коридоре, одарил меня своей теплой улыбкой и даже не пытаясь заговорить, дал небрежный знак – идти перед ним по коридору. Я кивнул и, проходя, сильно и с удовлетворением ударил его в живот и, хотя этого было вполне достаточно, добавил – рубанул ребром ладони по шее. Потом достал пистолет, привертел глушитель, схватил лежащего Марселя за ворот пиджака, подтащил к двери кабинета и открыл ее рукой, в которой держал пистолет.

Даррел поднял голову. Глаза его расширились, как только могут расшириться глаза, когда они почти погребены в складках жира. И тут же лицо окаменело, как каменеет лицо, хозяин которого хочет скрыть свои мысли или намерения.

– Не делай этого, – посоветовал я. – Не делай ни одной из своих пакостей. Не нажимай никаких кнопок или выключателей в полу и не будь так наивен, чтобы дергаться за оружием, которое, наверно, в правом верхнем ящике, ведь ты правша.

Он проявил безупречное послушание.

– Отодвинь кресло назад, на два шага.

Он отодвинул кресло на два шага. Я опустил Марселя на пол, пошарил за спиной, закрыл дверь, повернул в замке замысловатого вида ключ, спрятал его в карман и скомандовал:

– Встань!

Даррел встал. В нем было не больше пяти футов росту, а сложением он очень напоминал жабу. Я кивнул на ближайший из двух больших сейфов:

– Открой!

– Так вот в чем дело! – Он неплохо владел своим лицом, лучше, чем голосом, в котором проскользнула нотка облегчения. – Грабеж, мистер Хариссон?

– Иди сюда! – Он подошел. – Ты знаешь, кто я?

– Кто вы? – Удивлению его не было границ. – Минуту назад вы говорили…

– Что меня зовут Харрисон. Кто я?

– Не понимаю…

Он взвыл, от боли и схватился рукой за сразу окрасившееся кровью пятно, оставленное глушителем моего пистолета.

– Кто я?

– Шерман, – ненависть в глазах и хриплом голосе. – Интерпол.

– Открывай этот сейф.

– Невозможно. У меня только половина комбинации. У Марселя…

Следующий вопль был громче, а ссадина на другой щеке – больше.

– Открывай.

Он набрал цифры и открыл дверь. Внутри сейфа было достаточно места, чтобы разместить очень много гульденов, но если слухи об этом ресторане – насчет игорных столов и значительно более интересных представлений в подвале, а также о богатом ассортименте товаров, которых обычно не бывает в магазинах, – были хоть отчасти верны, – то размеры эти вряд ли можно считать удовлетворительными.

Я кивнул на Марселя:

– Ну-ка засунь его внутрь!

– Внутрь? – Это почему-то его поразило.

– Не хочу, чтобы он пришел в себя и прервал нашу дискуссию.

– Дискуссию?..

– Ну?!

– Он задохнется. Тут воздуха всего минут на десять…

– Если мне придется попросить еще раз, то перед этим всажу тебе пулю в колено, так что ты никогда больше не сможешь ходить без палки. Ты мне веришь?

Он мне верил. Не будучи полным идиотом, а Даррел им не был, всегда можно понять, когда кто-то говорит серьезно. Он засунул Марселя в сейф, что было, вероятно, самой тяжелой работой, какую ему довелось выполнять за последние годы: пришлось попыхтеть, чтобы так уместить Марселя, что он не мешал двери закрыться. Наконец, это удалось.

Я обыскал Даррела. Никакого оружия при нем не оказалось. Зато, как и можно было предвидеть, в правом ящике стола лежал большой автоматический пистолет неизвестной мне марки, что, впрочем, неудивительно, потому что всю жизнь изучение оружия сводилось у меня лишь к тому, чтобы целиться и стрелять из него.

– Астрид Лимэй, – напомнил я. – Она тут работает?

– Да.

– Где она сейчас?

– Не знаю. Бог свидетель, не знаю!.. – Голос его сорвался на крик, потому что я снова поднял пистолет.

– Можешь узнать?

– Каким образом?

– Неведение и неразговорчивость это, конечно, защита, – согласился я. – Но за ними – только страх. Страх перед кем-то и чем-то. Думаю, ты станешь более осведомленным и учтивым, когда научишься бояться чего-то другого больше, чем теперь. Открой сейф.

Он открыл. Марсель все еще был без сознания.

– Полезай!

– Нет! – Вместо крика получился хрип. – Говорю вам, там нет воздуха, он закрывается герметически. Мы двое… умрем через несколько минут…

– В таком случае тебе придется умереть намного быстрее.

Он влез в сейф, дрожа всем телом. Кем бы он ни был, я уже понимал, что это не крупная рыба. Руководитель торговлей наркотиками, как правило, отличается абсолютной твердостью и жестокостью, а этот не обладал ни тем, ни другим.

Следующие пять минут я провел в бесплодном осмотре всех доступных ящиков и бумаг. Все обнаруженное было так или иначе связано со вполне законными делами, что, впрочем, само собой разумелось – Даррел не производил впечатления человека, оставляющего компрометирующие документы в местах, где они могли бы попасть в руки, скажем, уборщицы. Через пять минут я открыл сейф.

Даррел ошибся относительно количества воздуха внутри. Переоценил его. Он полулежал, опершись коленями о спину Марселя, который, к своему счастью, по-прежнему был без сознания. Во всяком случае, так мне показалось. И я не дал себе труда проверить, а схватил Даррела за плечо и вытащил. Это было похоже на вытаскивание лося из болота, но в конце концов он позволил себя сдвинуть и тяжело вывалился на пол. Некоторое время полежал, потом неуверенно поднялся на колени. Я терпеливо ждал, пока хрипение перешло в сравнительно нормальное сопение, а цвет лица – из сине-фиолетового во что-то, что можно было бы признать здоровою розовостью, если бы я не знал, что обычный оттенок его кожи сравним разве что со старой газетой. Поддерживая его, я помог ему встать, что удалось далеко не с первой попытки.

– Астрид Лимэй, – повторил, я.

– Она была здесь сегодня утром… – Мне пришлось наклониться, чтобы разобрать его шепот. – Говорила, что возникли какие-то очень важные семейные дела. И должна срочно уехать из Голландии.

– Одна?

– Нет, с братом.

– Он тоже был тут?

– Нет.

– Она не сказала, куда едет?

– В Афины. Она оттуда.

– И она что, пришла сюда только затем, чтобы сообщить вам это?

– Должна была получить жалованье за два месяца. Не было денег на билеты.

Я приказал ему влезть обратно в сейф. Это стоило некоторых хлопот, пока он не пришел к выводу, что это все же лучше, чем пуля. У меня и в мыслях не было его мучить, просто не хотелось, чтобы он слышал мой разговор.

Пришлось подождать, пока на аэродроме Схипхол меня соединили с тем, с кем надо было переговорить.

– Это инспектор ван Гельдер из комиссариата полиции, – отрекомендовался я. – Меня интересует сегодняшний утренний рейс на Афины. Вероятно, КЛМ. Проверьте, были ли на борту двое – Астрид Лимэй и Георг Лимэй. Их приметы таковы… да?

Голос в трубке поведал мне, что они были на борту. Вроде бы возникли некоторые трудности с Георгом – и медицинская, и полицейская службы аэродрома сомневались, разумно ли пускать его в таком состоянии в самолет, но мольбы девушки перевесили. Я поблагодарил и повесил трубку.

На сей раз дверь сейфа была закрыта всего пару минут, которые, разумеется, не могли сильно повредить узникам. Так и оказалось. У Даррела только зарумянились щеки, а Марсель не только пришел в себя, но зашел так далеко, что силился достать пистолет, который я по небрежности забыл забрать. Когда же я отобрал оружие – единственно, чтобы он не причинил себе вреда, – то подумал, что живучесть Марселя поразительна. И вынужден был с горьким сожалением вернуться к этой мысли несколько позже – в обстоятельствах, куда менее для меня благоприятных.

Я оставил их обоих сидящими на полу. И поскольку все сколько-нибудь существенное уже было сказано, ни один из них не подал голоса. Не прощаясь, я открыл дверь, запер ее за собой на ключ, мило улыбнулся выцветшей блондинке и, очутившись на улице перед рестораном, опустил ключ в канализационную решетку. Даже если у них не было запасного ключа, телефон и сигнал тревоги остались в их распоряжении, а с помощью ацетиленовой горелки открыть такую дверь можно за каких-нибудь два-три часа. На такое время воздуха должно хватить. Впрочем, это меня не особенно заботило.

Вернувшись в дом, где жила Астрид, я сделал то, что должен был сделать сразу: расспросил соседей, не видели ли они ее утром. Двое видели – и их показания совпадали: Астрид и Георг с несколькими чемоданами уехали на такси часа два тому назад.

Астрид ускользнула. И я чувствовал себя совершенно опустошенным – не потому, что она обещала помочь мне и не помогла, а потому, что этим поступком лишила себя единственного пути к спасению.

Не убили ее по двум причинам. Во-первых, знали, что я свяжу их с ее смертью, а это уже было чересчур рискованно. И во-вторых, она уехала – и перестала представлять для них непосредственную опасность. Страх, если он достаточно велик, может замкнуть уста не менее надежно, чем смерть. Я сочувствовал ей и охотно увидел бы ее снова счастливой. Осуждать ее не имело ни малейшего смысла. Тем более, что теперь перед ней не осталось ни одной открытой двери.

Глава 9

Вид с высоты стрельчатого Хавенгебоу, портового небоскреба, несомненно, лучший в Амстердаме. Однако в это утро я интересовался не столько видом, сколько возможностями, какие давал этот наблюдательный пункт. Сияло солнце, но на такой высоте было ветрено и холодно. Да и на уровне моря ветер морщил серо-голубые волны неровными пенистыми гребешками. Наблюдательная площадка была забита туристами, в руках у большинства – бинокли и фотоаппараты, но и без фотоаппарата я, пожалуй, не отличался от них. Разве что – целью моего пребывания там.

Я облокотился на перила и поглядел на море. Этим биноклем де Граф оказал мне поистине неоценимую услугу: при идеальной в этот день видимости мощность бинокля не оставляла желать ничего лучшего.

Наконец, в поле моего зрения оказался каботажный пароход водоизмещением примерно в тысячу тонн, который как раз сворачивал к порту. И почти тут же я разглядел большое ржавое пятно на корпусе – и то, что идет он под бельгийским флагом. Время – перед полуднем – тоже совпадало. Мне показались, что он описывает более широкий круг, чем несколько пароходов до него, и проходит, пожалуй, слишком близко от бакенов, обозначающих фарватер, но, возможно, именно там было глубже всего.

Когда, наконец, он вошел в порт, я смог прочитать немного стертое название на заржавелом носу: «Марианна». Коли говорить о пунктуальности, капитана следовало признать педантом. Оставался ли он педантом по отношению к законам, – это уже другой вопрос.

Я спустился в «Xавен-ресторан» и пообедал. Не потому, что был голоден, просто с момента прибытия в Амстердам успел убедиться, что время, чтобы поесть, тут выпадает нечасто и нерегулярно. Кухня «Хавен-ресторана» пользуется хорошей репутацией и вероятно, вполне заслуженно, но не могу припомнить, что у меня было в тот день на обед.

В отель «Тауринг» я прибыл в половине второго. Признаться, я не ожидал, что Мэгги и Белинда уже вернулись. И был прав. Администратору я сказал, что подожду в холле, но не очень-то люблю холлы, особенно тогда, когда необходимо проштудировать такие документы, как те, что находились в папке, взятой нами в фирме Моргенштерна и Муггенталера, так что я подождал, пока администратор на минутку отлучился, поднялся лифтом на третий этаж и забрался в номер обеих девушек. Он был чуть получше прежнего, а тахта, которую я немедленно опробовал, чуть пошире, но этого могло не хватить, чтобы Мэгги и Белинда прыгали козочками от радости.

Я провалялся на той тахте добрый час, просматривая записи магазина, которые оказались неинтересными и вполне безобидными. Однако среди прочих названий одно повторялось с поразительной частотой, а поскольку происходящие оттуда изделия совпадали с направлением моих растущих подозрений, пришлось это название запомнить.

В замке повернулся ключ, и вошли Мэгги и Белинда. При виде меня их первой реакцией было облегчение, которое, впрочем, тут же сменилось явным раздражением. Я невозмутимо поинтересовался:

– Что-то случилось?

– Мы беспокоились за вас, – холодно ответила Мэгги. – Администратор сказал, что вы ждете в холле, а вас там не оказалось.

– Мы ждали полчаса, – добавила Белинда чуть ли не с упреком. – И решили, что вы ушли.

– Я очень устал. И должен был прилечь. А теперь, когда все объяснилось, не расскажете ли, как вы провели сегодняшнее утро?

– Ну что ж. – Мэгги не особенно смягчилась. – С Астрид нам не повезло.

– Знаю. Администратор мне передал. Можно оставить Астрид в покое. Она уехала.

– Уехала?

– За границу.

– За границу?

– В Афины.

– В Афины?

– Послушайте, – не выдержал я, – давайте отложим этот скетч на потом. Она с Гордом уехала сегодня утром.

– Почему? – спросила Белинда.

– Испугалась. Злые люди нажимали на нее с одной стороны, а добрый человек, то бишь я, – с другой. Так что предпочла исчезнуть.

– Откуда вы знаете, что она уехала? – поинтересовалась Мэгги.

– От одного человека из «Нового Бали», я не стал распространяться на эту тему: если у них еще сохранились какие-нибудь заблуждения насчет своего шефа, не стоит разрушать их своими руками. – И проверил на аэродроме.

– Гм… – Мои утренние достижения не произвели большого впечатления на Мэгги, она склонна была винить меня в том, что Астрид сбежала, и, как обычно, была права. Ну, так кто первым: Белинда или я?

– Сначала это, – я подал ей листок с цифрами 910020. – Что эти значит?

Мэгги осмотрела листок, перевернула его и глянула на другую сторону.

– Ничего…

– Покажите-ка мне, – живо вмешалась Белинда. – Люблю анаграммы и кроссворды. И неплохо их решаю.

И она тут же убедила меня, что не хвастается:

– Это надо перевернуть. 02.00.19. Два часа утра девятнадцатого, то есть завтра.

– Совсем недурно, – похвалил я. Мне самому понадобилось полчаса, чтобы до этого дойти.

– И что должно тогда произойти? – подозрительно спросила Мэгги.

– Тот, кто дал мне эти цифры, забыл объяснить, – ответил я уклончиво, потому что уже по горло был сыт собственным враньем. – Ну, теперь ты, Мэгги. Она села и разгладила свое зеленое хлопчатобумажное платьице, которое выглядело как бы сильно отжатым после тщательной стирки.

– Я надела в парк это новое платье. Труди его еще не видела, и платок, потому что дул ветер, и…

– И темные очки.

– Именно, – сбить ее с толку было нелегко. Прогуливалась с полчаса, уступая дорогу пенсионерам и детским коляскам. А потом ее увидела… верней эту огромную, толстую, старую… старую…

– Ведьму?

– Ведьму. Она была одета так, как вы говорили. А потом заметила Труди – в белом платье с длинными рукавами. Она никак не могла устоять на месте, скакала, как овечка, – Мэгги помолчала и добавила задумчиво, – она и вправду славная.

– У тебя очень добрая душа, Мэгги.

Она уловила колкость и продолжала деловым тоном:

– Время от времени они присаживались на лавку. Я сидела на другой, шагах в тридцати, и глядела из-за журнала. Голландского.

– Хороший вкус, – похвалил я.

– Потом Труди начала заплетать косичку этой кукле…

– Какой кукле?

– Той, которую держала в руках, – терпеливо объяснила Мэгги. – Если вы будете все время перебивать, мне не припомнить всех подробностей. Итак, когда она это делала, подошел мужчина и сел рядом с ними. Высокий, в темной одежде со стоячим воротником, с седыми усами и волосами. Он выглядел очень мило…

– Не сомневаюсь, – вставил я машинально, легко представив себе преподобного Таддеуша Гудбоди, человека очаровательного, может быть, за исключением половины четвертою утра.

– Труди он явно очень нравится. Через несколько минут она обняла его за шею и что-то шепнула на ухо. Он сделал вид, что огорчен, но не всерьез, полез в карман и что-то сунул ей в руку. Наверно, деньги. – Я уже хотел спросить, уверена ли она, что не шприц, но не стал ее смущать. – Потом Труди встала, прижимая к себе куклу, и побежала к тележке мороженщика. Купила рожок и направилась прямо ко мне.

– И ты ушла?

– Заслонилась журналом, – с достоинством ответила Мэгги. – Но это была излишняя предосторожность. Она прошла совсем рядом со мной к другому открытому лотку, который стоял в двадцати шагах.

– Чтобы поглазеть на кукол?

– Откуда вы знаете? – Мэгги и не пыталась скрыть разочарование.

– С каждого второго лотка в Амстердаме продаются куклы.

– Она не только смотрела – трогала их, гладила. Старик-лоточник пытался изображать, что сердится, но разве можно сердиться на такую девушку? Она обошла вокруг лотка и вернулась на лавку. И все время потчевала куклу мороженым.

– И ничуть не огорчалась, что кукла его не хочет. А что тем временем поделывали старуха и священник?

– Беседовали. Видимо, им было, о чем поговорить. Когда Труди вернулась, они еще немного поболтали, пастор похлопал Труди по плечу, потом поднялись, он снял шляпу, поклонился старухе, как вы ее называете, и все трое ушли.

– Идиллическая картинка. Ушли вместе?

– Нет. Он пошел в другую сторону.

– Ты не пыталась идти за кем-нибудь из них?

– Нет.

– Послушная девочка. А за тобой не следили?

– Не думаю.

– Не думаешь?

– Вместе со мной уходила целая куча людей. Человек пятьдесят-шестьдесят. Было бы глупо утверждать, что никто меня не видел. Но сюда никто за мной не шел.

– А ты, Белинда?

– Почти напротив этого маленького отеля «Париж» есть кафе. В отель входило и выходило из него множество девушек. Но только за четвертой чашкой кофе я распознала одну из тех, что были вчера вечером в церкви. Такая высокая, с каштановыми волосами, сногсшибательная, как выразились бы вы.

– Откуда ты знаешь, как бы я выразился? Вчера она была одета монахиней?

– Да.

– Как же ты могла увидеть, что у нее каштановые волосы?

– У нее родинка высоко на левой щеке.

– И черные брови? – вставила Мэгги.

– Точно, она, – откликнулась Белинда.

Я сдался. Нельзя было не верить им. Когда одна красивая девушка приглядывается к другой красивой девушке, ее глаза превращаются в мощнейшие телескопы.

– Я шла за ней до Калверстраат, – продолжала Белинда. – Тут она вошла в большой магазин. И, казалось, кружит по залу без всякой определенной цели, но это была только видимость, потому что довольно скоро она остановилась у прилавка с надписью «Сувениры – только на экспорт». Как бы нехотя оглядела полки, но я видела, что интересуется она одними куклами.

– Ну-ну, – прервал я ее. – Снова куклы. С чего ты взяла, что она интересуется именно ими?

– Просто видела, – ответила Белинда тоном человека, силящегося описать разнообразные цвета слепому от рождения. – А чуть позже стала очень внимательно разглядывать одну группу кукол, некоторое время словно сомневаясь, какую выбрать, но я знала, что никаких сомнений у нее нет… – Я благоразумно молчал. – Что-то сказала продавщице, и та записала это на листке.

– Это длилось столько времени, сколько надо для…

– Для того, чтобы записать обычный адрес. – Белинда как будто не слышала. – Потом эта девушка заплатила и ушла.

– И ты пошла за ней?

– Нет. Я тоже послушная девочка?

– Да.

– И никто за мной не шел.

– Не следил? А в магазине? Например, какой-нибудь полный мужчина средних лет?

Белинда расхохоталась:

– Целая толпа толстых…

– Ну, хорошо, хорошо. Толпа толстых мужчин средних лет проводит кучу времени, наблюдая за тобой. А заодно – масса молодых и худых. Меня это вовсе не удивляет, – я помолчал. – Дорогие мои двойняшки, я очень люблю вас обеих.

Они переглянулись.

– Очень мило, – пробормотала Белинда.

– Только профессионально, мои дорогие, только профессионально. Должен сказать, что оба ваших доклада превосходны. Белинда, ты видела куклу, которую выбрала девушка?

– Мне платят как раз за то, что я кое-что вижу, – скромно заметила она.

Я пристально взглянул на нее, но пропустил иронию мимо ушей.

– Отлично. Это была кукла в костюме с Хейлера. Такая, как те, что мы с тобой видели в магазине.

– Откуда вы знаете?

– Мог бы ответить, что я ясновидящий. Мог бы сказать, что гений. В действительности же у меня есть доступ к некоторой информации, которого у вас нет.

– Ну так поделитесь с нами! – Это, конечно, предложила Белинда.

– Нет.

– Почему?

– Потому что в Амстердаме есть люди, которые могли бы вас схватить, запереть в укромной темной комнате и заставить говорить.

Наступила долгая пауза. Потом Белинда спросила:

– А вы бы не заговорили?

– Возможно, и заговорил бы, – признался я. – Но прежде всего им было бы нелегко упрятать меня в эту укромную комнату. – Я показал им приходную книгу. – Кто-нибудь из вас когда – либо слышал о Кастель Линден? Нет? Я тоже. Однако оказывается, что оттуда нашим приятелям Моргенштерну и Муггенталеру поставляют большую часть часов с маятниками.

– Ну и что? – спросила Мэгги.

– Понятия не имею, – солгал я. – Но может, тут есть какая-то ниточка. Попросил было Астрид, чтобы проследила происхождение некоего типа часов. Вы же знаете, что у нее была масса разнообразных знакомств, каких она вовсе не хотела. Но теперь ее нет. Так что займусь этим завтра сам.

– Мы это сделаем сегодня – возразила Белинда. – Можем поехать в этот Кастель и…

– Если вы это сделаете, то очутитесь в первом же самолете, отлетающем в Англию. У меня нет ни малейшего желания тратить время – и вытаскивать вас со дна рва, окружающего этот замок. Ясно?

– Да, – послушно ответили обе. И меня встревожило, что они вовсе не считают меня таким грозным, как должны бы.

Я собрал бумаги и встал.

– Остаток дня у вас свободен. Увидимся завтра утром.

Странное дело, их не особенно обрадовало, что столько времени – в полном их распоряжении. Мэгги поинтересовалась:

– А вы?

– Прокачусь автомобилем в деревню. Чтобы прояснилось в голове. Потом сосну. А вечером, возможно, прогуляюсь на пароходе.

– Этакое романтическое ночное плавание по каналам, – Белинда старалась говорить беззаботно, но у нее не получалось. – Вам ведь понадобится кто-то, кто бы вас охранял, а? Я тоже поеду.

– В другой раз. А вы не выбирайтесь на каналы. Даже не приближайтесь к каналам. И держитесь подальше от ночных ресторанов. А более всего сторонитесь порта и того магазина.

– Вы тоже никуда не выбирайтесь нынче вечером!

Я взглянул на Мэгги. За пять лет она никогда не обращалась ко мне так резко и отчаянно и тем более никогда не указывали, мне, что я должен делать. Она схватила меня за руку, что тоже было неслыханно:

– Ну пожалуйста!..

– Мэгги!

– Вы обязательно должны сегодня плыть этим пароходом?

– Но, Мэгги…

– В два часа ночи?

– Что происходит, Мэгги? Это на тебя не похоже…

– Не знаю. Впрочем, знаю. У меня мурашки по спине ходят.

– Призови их к порядку.

Белинда сделала шаг ко мне.

– Мэгги права. Вы не должны сегодня ехать. – Губы ее дрожали.

– И ты туда же, Белинда?

– Пожалуйста!

В комнате воцарилось странное напряжение, которого я никак не мог понять. На лицах у обеих застыло умоляющее выражение, в глазах – чуть ли не отчаяние, словно я сообщил, что намереваюсь прыгнуть со скалы.

– Мэгги, хочет, чтобы вы с нами не расставались, – сказала Белинда. Мэгги кивнула:

– Не уходите сегодня вечером. Останьтесь с нами.

– Черт побери! – наконец-то вырвалось у меня. – Когда в следующий раз мне будет нужна помощь за границей, привезу с собой девушек потверже. – Я хотел обойти их, идя к двери, но Мэгги загородила дорогу, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Секундой позже Белинда сделала то же самое.

– Очень нехорошо для дисциплины, – выдавил я, сбитый с толку. Правда, очень плохо…

Открыв дверь, я обернулся проверить, согласны ли они со мной. Однако они ничего не сказали, только стояли с невыразимо печальными лицами. Я раздраженно тряхнул головой и вышел. Возвращаясь в «Рембрандт», я купил упаковочную бумагу и шнур. У себя в номере завернул костюм, уже более или менее обретший форму после непредвиденной «стирки» прошлой ночью, написал на свертке фиктивную фамилию и адрес и отнес в гостиничную контору. Управляющий был на своем посту.

– Где ближайшее почтовое отделение? – спросил я.

– Мое почтение, господин, – изысканное дружеское приветствие было автоматическим, управляющий уже не улыбался. – Мы можем это устроить.

– Благодарю, но хочу отправить лично.

– А, понимаю! – Ничего он не понимал, в особенности того, – что я не хотел давать повода ни для вскидывания бровей, ни для морщин на лбу при виде господина Шермана, выходящего с большим свертком под мышкой. Он дал мне адрес, который вовсе не был нужен.

Я сунул сверток в багажник полицейской машины и двинулся через город и предместье, пока наконец не оказался в сельских окрестностях. Я ехал вдоль Зейдер-Зее, но не мог его увидеть из-за дамбы, тянущейся по правой стороне дороги. Слева тоже для осмотра было немногое: голландский пейзаж сотворен не для того, чтобы ввергать туриста в экстаз.

Наконец я добрался до указателя «Хейлер – 5 км», несколькими сотнями ярдов дальше свернул с шоссе влево и вскоре остановился на маленькой деревенской площади, словно сошедшей с открытки. На площади была почта, а перед почтой – телефонная будка. Я запер на ключ багажник и автомобиль и оставил его там. Потом вернулся на главное шоссе, перешел его и вскарабкался на покатую, поросшую травой дамбу, с которой мог взглянуть на Зейдер-Зее. Бодрящий бриз голубил и белил воды в позднем послеполуденном солнце, вот, пожалуй и все, что можно было сказать об открывшемся виде, где выделялся один-единственный элемент – остров, лежащий к северо-востоку, примерно в миле от берега.

Это и был остров Хейлер. Собственно, даже не остров. Было им некогда, но какие-то инженеры выстроили дамбу, связавшую его с берегом, – вероятно, для того, чтобы полнее удовлетворить островитян благами цивилизации и притоком туристов. И по верху той дамбы проложили дорогу.

Сам остров тоже ничем особенным не выделялся. Он был таким низким и плоским, что казалось – первая же большая волна может его затопить. В эту плоскость вносили разнообразие разбросанные тут и там хозяйственные строения, несколько больших овинов, а на западном берегу, почти напротив места, где я стоял, городок, припавший к маленькому порту.

И, разумеется, на острове были свои каналы. Вот и все, что удалось разглядеть. Я вернулся на шоссе, дошел до остановки и первым же автобусом вернулся в Амстердам.

Следовало пораньше отправиться ужинать, позже в этот вечер такая возможность вряд ли представится, а кроме того, лучше было не выходить с пустым желудком навстречу тому, что уготовила мне нынче судьба. Потом я улегся в постель, потому что шанса выспаться позже тоже не предполагалось.

Дорожный будильник вырвал меня из сна в половине первого ночи. Я натянул темные брюки, темный матросский свитер под горло, темные парусиновые туфли на резиновой подошве и темную брезентовую штормовку. Застегнул на молнию непромокаемый футляр револьвера и сунул его в подмышечную кобуру. Два запасных магазина в подобном же футляре положил в карман и задернул молнию. Тоскливо глянул на столик, где стояла бутылка виски, не без колебания решил все же к ней не прикасаться и вышел.

Вышел, как обычно, по пожарной лестнице. Улица внизу была пуста, и я знал, что никто не потянется за мной, когда буду удаляться от отеля. Никому не было нужды в том, чтобы идти за мной. Те, кто желали мне зла, знали, куда я направляюсь и где они могут меня найти. А я в свою очередь знал, что они это знают. И надеялся только на то, что никто не знает, что я это знаю.

Машины у меня теперь не было, а к амстердамским такси я с некоторых пор стал относиться подозрительно, так что отправился пешком. Улицы были пусты – по крайней мере те, какие я выбирал. Город казался очень тихим и спокойным. Дойдя до портового квартала, сориентировался, где нахожусь, и двинулся дальше, пока не очутился в тени складского навеса. Светящийся циферблат моих часов показывал двадцать минут второго. Ветер усилился, и заметно похолодало, но дождя не было, хотя он как будто и висел в воздухе. Его дыхание чувствовалось сквозь сильный специфический запах моря, смолы, пеньки и всех тех вещей, благодаря которым портовые кварталы пахнут одинаково во всех концах земли. Потрепанные темные тучи мчались по чуть менее темному небу, время от времени открывая на миг бледный высокий полумесяц.

Я пытался разглядеть порт, который тянулся сперва в полумрак, а потом в никуда. Сотни барж собрались в этом порту, одном из самых больших транспортных портов мира, – баржи размерами от малых, шестиметровых, и до огромных, бороздящих. Рейн, сгрудились тут в беспорядке. Однако я знал, что беспорядок этот скорее кажущийся, чем действительный. Баржи стояли очень тесно, но – хотя это и требовало чрезвычайно искусного маневрирования – каждая имела свой доступ к узкому фарватеру, который сходился с несколькими гораздо более широкими путями перед выходом в открытые поды. Баржи были связаны с берегом рядом длинных широких мостков-пирсов, к которым, в свою очередь, сходились другие, поуже.

Месяц скрылся за тучей. Я вышел из тени и ступил на один из главных пирсов. В резиновых туфлях шаги мои по мокрым доскам были бесшумны, но если бы даже я топал в подкованных башмаках, вряд ли кто-нибудь, кроме тех, кто имел злые намерения, обратил на это внимание: хотя на всех баржах почти наверняка жили команды, а во многих случаях и их семьи, на сотни рубок можно было насчитать лишь четыре-пять огней. Тут царила абсолютная тишина, едва нарушаемая сдавленным гудением ветра да тихим скрипом и шорохом, когда подталкиваемые ветром баржи терлись о пирс. Этот набитый баржами порт был городом в себе, и этот город спал.

Я прошел примерно треть длины пирса, когда месяц вынырнул из-за туч, давая мне возможность приостановиться и оглядеться. Два человека тихо и решительно шли за мной, отставая пока еще шагов на пятьдесят. Они были всего лишь тенями, силуэтами, но очертания правых рук этих теней были длиннее, чем левых. Они что-то держали в правых руках. Не скажу, что меня поразил вид этих предметов, как не поразил и вид самих этих людей.

Я поглядел направо. Двое других мужчин неторопливо удалялись от берега по соседнему, параллельному пирсу. Они шли вровень с теми двумя, которые были на моем.

Слева-то же самое. Два движущихся темных силуэта. Можно только подивиться такой согласованности.

Я повернулся и пошел дальше. На ходу вытащил оружие из кобуры, снял непромокаемый футляр, задернул молнию и спрятал футляр в карман. Месяц скрылся за тучей. И я побежал, оглядываясь через плечо. Три пары мужчин тоже припустились бегом. Когда через несколько ярдов я снова оглянулся, то увидел, что мужчины на моем пирсе остановились и целятся в меня из пистолетов, или мне так показалось – трудно разглядеть что-либо при свете звезд. Однако мгновением позже я убедился, что не ошибся: в мраке вспыхнули узкие красные огоньки, – хотя выстрелов не было слышно, что вполне понятно, поскольку ни один человек, будучи в здравом рассудке, не захотел бы поднять на ноги сотни крепких голландских, немецких и бельгийских матросов с барж. Зато они, видимо, ничуть не опасались потревожить меня. Месяц показался снова, и я опять побежал.

Настигшая меня пуля причинила больше вреда одежде, чем мне самому, хотя резкая, обжигающая боль на внешней стороне правого плеча заставила непроизвольно схватиться за него другой рукой. Это уж было чересчур. Я свернул с главного пирса, спрыгнул на нос баржи, пришвартованной к меньшему, отходящему под прямым углом, и бесшумно пробежал через палубу к рулевой рубке на корме. Укрывшись в ее тени, осторожно выглянул из-за угла.

Двое на главном пирсе приостановились и знаками показывали своим коллегам справа, что следует зайти в тыл и, если удастся, выстрелить мне в спину. Мне подумалось, что у них довольно оригинальное представление о джентльменском спортивном поединке, но их профессионализм не подлежал сомнению. Было совершенно ясно, что если до меня доберутся – а шансов на это у них было предостаточно, – то сделают это именно так, обходя с флангов и окружая, так что единственный для меня выход – постараться как можно скорее лишить их охоты к этому маневру. Поэтому временно можно было оставить без внимания двоих на главном пирсе – им предстояло ждать, пока обходящие застигнут меня врасплох. Следовало срочно заняться тем, что происходило слева.

Они появились через несколько секунд – не бежали, а осторожно и с виду неторопливо шли, заглядывая в тень, отброшенную рубками и палубными надстройками барж. Это было легкомысленно, если не сказать – глупо, потому что я стоял в глубочайшей тени, какую только мог найти, в то время как их довольно резко освещал снова выплывший месяц, и это позволило мне заметить их задолго до того, как они увидели меня. Впрочем, сомневаюсь, что они вообще меня видели. Один из них наверняка не видел, он наверняка умер еще прежде, чем рухнул на помост и без особого шума, с тихим плеском сполз в воду. Следующий выстрел не состоялся, потому что второй среагировал мгновенно и бросился назад, оказавшись вне досягаемости взгляда раньше, чем я успел нажать на спуск. Мне почему-то подумалось, что моя спортивная форма хуже, чем у них, однако в ту ночь умение пользоваться обстоятельствами до некоторой степени уравнивало шансы.

Пора было возвращаться к покинутой мною паре. Как выяснилось, эти двое так и не двинулись с места. Возможно, просто не знали, что произошло. Для прицельного ночного выстрела из пистолета они были далековато, но я целился долго и тщательно и несмотря ни на что попробовал. Все же цель и впрямь была слишком далека. Правда, один из них вскрикнул и схватился за ногу, но, судя по проворству, с каким он припустил за своим товарищем и соскочил с пирса, прячась на одной из барж, рана не могла быть серьезной. Месяц, снова спрятался за тучу, маленькую, но единственную на ближайшие несколько минут, а они теперь точно знали, где я. Так что пришлось взбираться на главный пирс и сломя голову мчаться вперед. Но не удалось преодолеть и двадцати ярдов, как этот проклятый месяц опять появился. Я бросился плашмя на доски, лицом к берегу. Левый причал был пуст, чему не приходилось удивляться, потому что тот, кто лишь случайно остался в живых, на какое-то время теряет уверенность в себе. А двое на правом были значительно ближе, чем те, которые только что расторопно очистили главный пирс, и, судя по тому, как уверенно и решительно продолжали путь, они еще не знали, что один из их группы уже на дне. Однако и они мигом поняли преимущества быстроты – и тут же пропали с помоста, едва я дал по ним два беглых выстрела оба явно мимо. Преследователи, укрывшиеся на барже, теперь осторожно пытались вернуться на центральный пирс, но были слишком далеко, чтобы побеспокоить меня, а я – их. Минут пять еще длилась эта смертельная игра в прятки – перебежка, укрытие, выстрел, снова перебежка – и все это время они неумолимо приближались ко мне. Теперь они были очень осмотрительны, допуская минимум риска и умело пользуясь своим численным превосходством: один или двое отвлекали мое внимание, а остальные тем временем крадучись, с баржи на баржу, продвигались вперед. Я был спокойно и твердо уверен, что, если не предприму какого-то решительного шага, резко изменив ситуацию, игра эта может иметь только один конец и конец этот наступит скоро.

Трудно было выбрать менее подходящий момент, и все-таки в несколько коротких минут, прячась за каютами и рубками, я успел подумать о Белинде и Мэгги. Почему они вели себя так странно во время нашей последней встречи? Догадывались или женская интуиция предсказывала им, что произойдет нечто подобное, и боялись сказать мне об этом? Я порадовался, что они меня сейчас не видят. Потому что не только убедились бы, что были правы, но и оказалась бы прискорбно подорванной их вера в непогрешимость шефа. Я был в отчаянии и, вероятно, выглядел соответственно: ведь ожидал наткнуться на затаившегося человека ловко обращающегося с револьвером или – еще ловчее – с ножом, и, наверно, сумел бы справиться с ним, а при некотором везении – и с двумя, – но такого предвидеть не мог. Все профессиональные премудрости, которыми я не без самодовольства одаривал недавно своих помощниц, оказались сейчас ни к чему. Бежать, было некуда – до конца главного пирса оставалось не больше двадцати шагов. Омерзительно было чувствовать себя загнанным насмерть диким зверем или бешеным псом, в то время как сотни людей спокойно спали в ста ярдах от меня и чтобы спастись, довольно было отвернуть глушитель и выстрелить пару раз в воздух – весь порт тут же бросился бы мне на помощь. Но пойти на это я не мог: то, что было задумано, надлежало сделать в эту ночь. Я знал, что представившийся шанс – последний. Завтра моя жизнь в Амстердаме не будет стоить ломаного шиллинга. Я не мог на это пойти, пока имел хотя бы шанс. Собственно, шанса уже не было, во всяком случае такого, какой принял бы во внимание человек в здравом уме. Впрочем, ни о каком здравом уме уже не могло быть и речи…

Часы показывали без шести два. Стало быть, и с другой точки зрения времени у меня почти не оставалось. Я поглядел на небо, словно теперь все зависело только от него, да, в сущности, так оно и было. Маленькая тучка подползала к луне. Именно этот момент преследователи выберут для следующей и почти наверняка последней атаки. И только этим моментом я могу воспользоваться для моей следующей и почти наверняка последней попытки бегства. Приютившая меня напоследок баржа – была гружена металлоломом. Я выбрал железку и снова проверил направление спасительной тучки, которая вроде стала еще меньше. Потом быстро засунул пистолет в непромокаемый футляр, задернул молнию и на всякий случай сунул его не в кобуру, а в застегивающийся на молнию карман штормовки, пробежал несколько шагов по палубе и прыгнул на главный пирс. Едва не сорвался в воду – и в этот момент заметил, что проклятая туча вообще не двигалась.

Внезапно я почувствовал себя совершенно спокойным – выхода уже не было. Ничего другого не оставалось – только бежать, петляя, как безумный, чтобы затруднить прицел своим убийцам. Они были уже совсем близко: за неполные три секунды я услышал с полдюжины приглушенных ударов и дважды почувствовал, как невидимые руки упорно хватают меня за одежду. У самого края помоста я резко откинул голову назад, высоко выбросил обе руки, швырнул в воду кусок металла и – еще прежде чем услышал плеск – тяжело свалился на доски. Потом, как пьяный, вскинулся на ноги, схватился руками за горло и навзничь упал в воду. Набрал в грудь побольше воздуха и задержал дыхание перед ударом о воду.

Вода была холодной, но не ледяной, мутной и не слишком глубокой. Коснувшись ногами дна и оставаясь в таком положении, я начал очень осторожно, очень медленно выдыхать воздух, по-хозяйски расходуя его запас, который, вероятно, был не слишком велик – ведь мне нечасто доводилось исполнять подобные трюки. Если я не переоценил запала моих преследователей, а переоценить его было невозможно, то двое на главном пирсе и эти мгновения должны были с надеждой вглядываться в то место, где я пропал с их глаз. И оставалось верить, что они сделают все необходимые ошибочные выводы из медленного строения всплывающих пузырьков, а заодно уповать, что выводы эти они сделают быстро, потому что времени, как и воздуха, у меня было в обрез.

Через минуту, которая длилась, как мне показалось, минут пять, а вернее всего была не дольше тридцати секунд, я перестал выдыхать воздух и высылать ею пузырьки на поверхность – по той простой причине, что в моих легких его уже не осталось. Легкие начинали болеть, и я почти слышал – и несомненно чувствовал – сердце, бьющееся у меня в пустой груди, к тому же разболелись уши. Оттолкнувшись от дна, я поплыл вправо, уповая на бога, что двигаюсь в правильном направлении. По счастью, так и было. Рука – моя наткнулась на киль баржи, пользуясь этим упором, я пролез под килем и вынырнул на поверхность.

Пожалуй, мне не хватило всего несколько секунд, чтобы захлебнуться. Когда же вынырнул, понадобилось все мое самообладание, чтобы не набрать воздуха глубоко в легкие с хрипом, который был бы слышен чуть ли не на весь порт, но в некоторых обстоятельствах, например, когда от этого зависит жизнь, человек обнаруживает поистине неисчерпаемую силу воли. Так что я удовольствовался несколькими большими, но бесшумными глотками воздуха.

Поначалу ничего не было видно – из-за разлитого на поверхности воды слоя масла, которое на миг залепило мне веки. Я стер его, но по-прежнему немногое мог разглядеть: темный корпус баржи, за которой укрылся, кусок главного пирса да еще другую баржу, стоящую параллельно в каких-нибудь десяти футах. Потом послышались голоса, вернее приглушенный шепот. Я тихо доплыл до кормы, ухватился за руль и осторожно выглянул. Двое мужчин, один из них с фонарем, стояли на краю помоста, вглядываясь в то место, где я недавно исчез, и с удовлетворением убеждались, что вода там темна и неподвижна. Наконец, они выпрямились. Один из них пожал плечами и сделал выразительный жест поднятыми руками, другой кивнул и осторожно растер ногу. Тогда первый вскинул руки над головой и дважды скрестил их – сначала влево, потом вправо. И в этот же самый миг послышалось рваное пыхтение и кашель где-то очень близко заводимого дизеля. Видимо, эти новые звуки не вызвали радости, потому что тот, кто дал сигнал, тут же схватил другого за руку и повел его, тяжело ковыляющего, так быстро, как только мог. Кажется, чего уж сложного в том, чтобы взобраться на баржу, но когда край борта высится в четырех футах над водой, это простое дело может оказаться почти нереальным и оказалось бы таким для меня, но выручил кормовой линь – с его помощью удалось перевалиться через фальшборт. На большее сил не осталось.

И с полминуты я пролежал, дыша, как вытащенный на берег кит, пока новый прилив энергии, вызванный тем, что надо торопиться, не поднял меня на ноги и не направил к носу баржи, то бишь – к главному пирсу.

Двое, которые так недавно силились меня уничтожить, а сейчас несомненно наслаждались той оправданной радостью, какую приносит хорошо выполненное важное задание, были теперь только туманными тенями, исчезающими в еще более глубокой тени береговых строений. Взобравшись на помост, я приостановился, чтобы определить, откуда доносится рокот дизеля, после чего, пригибаясь, бросился к месту, где та баржа была пришвартована к боковому причалу. А там сперва опустился на четвереньки, потом пополз – и выглянул на край помоста.

Баржа выглядела ординарно и была примерно семидесяти футов длины и соответствующей ширины. Три четверти ее палубы целиком предназначались под груз, а дальше высилась рулевая рубка, к которой, со стороны кормы, прилегала надстройка для команды, окна которой светились желтыми огнями. Выглядывавший из окна рубки массивный мужчина в фуражке давал указания матросу, который как раз взбирался на боковой причал, чтобы отшвартоваться.

Корма баржи почти прижималась к главному пирсу – там, где я лежал. И дождавшись, пока матрос взберется на помост и отойдет, чтобы отдать конец на носу, я бесшумно соскользнул на корму и скорчился за надстройкой, слушая шуршание брошенных на борт линей и глухой удар по доскам, когда матрос спрыгнул обратно на палубу. Потом я тихонько двинулся к носу, добрался до железной лесенки, приваренной к передней части кубрика, взобрался по ней и растянулся на крыше рубки. Едва я успел это сделать, как зажглись навигационные огни, но теперь они уже не могли мне помешать, даже более того – закрепленные по обе стороны рубки, они создавали еще более глубокую тень там, где я расположился.

Рокот двигателя усилился, и причал начал медленно отдаляться от кормы. И мне мрачно подумалось, не угодил ли я из огня да в полымя.

Глава 10

У меня почти не было сомнений, что этой ночью я все-таки выйду в море. Принимая во внимание условия, при которых это могло произойти и которые нетрудно было предвидеть, не стоило забывать о возможности промокнуть перед этим до нитки. Любой нормальный человек, не чуждый предусмотрительности, выбрался бы на подобную прогулку в непромокаемом гидрокостюме, но мысль об этом так и не пришла мне в голову. И теперь выбора не было – оставалось лежать там, где лежал, и расплачиваться за свое легкомыслие.

Самочувствие подсказывало, что мне предстоит замерзнуть насмерть и ждать этого, недолго. Ночной ветер с Зейдер-Зее был достаточно пронзительным, чтобы пробрать до костей даже тепло одетого человека, если тот вынужден лежать без движения, а я был одет отнюдь не тепло. После купания в морской воде этот морозный ветер, казалось, превратил меня в глыбу льда, с той лишь разницей, что глыба неподвижна, а я трясся, словно в приступе малярии. Несколько утешало разве лишь то, что совершенно безразлично – пойдет дождь или нет, промокнуть сильнее я все равно уже не мог. Одеревеневшими пальцами я с нескольких попыток расстегнул молнии обоих карманов штормовки, вытащил пистолет и, запасной магазин из водонепроницаемых футляров, зарядил оружие и сунул его за пазуху. Мелькнула беспомощная мысль, что палец может и не послушаться, когда придется нажимать на спуск, и я спрятал было руку под промокший брезент куртки, но там ей стало еще холоднее, и пришлось отказаться от безнадежной попытки ее согреть.

Мы уже вошли в воды Зейдер-Зее, и огни Амстердама остались далеко позади. Я обратил внимание, что баржа движется по тому же самому широкому полукругу, что и «Марианна», когда входила в порт вчерашним полднем. Мы прошли совсем близко от двух буев, и когда я глянул вперед, показалось, что баржа явно намеревается столкнуться с третьим буем, находившимся примерно в четырехстах ярдах прямо перед нами. Однако шкипер, конечно, знал, что делает, и сомневаться в этом не приходилось.

Обороты двигателя уменьшились, ворчание его притихло, и из кабины на палубу вышли двое – первые члены команды, какие показались с тех пор, как мы покинули порт. Я попытался буквально втиснуться в крышу рубки, но они спокойно прошли мимо – на корму. Я повернулся головой к корме, чтобы удобнее было наблюдать за ними.

Один из них нес металлический брус с веревками-линьками на концах. Оба, встав по углам кормы, потихоньку стравливали эти линьки, так что брус должен был опуститься совсем близко к уровню воды. Я посмотрел в сторону носа. Баржа двигалась теперь очень медленно и находилась ярдах в двадцати от блестящего буя, продолжая идти по курсу, который должен был провести ее на расстояние двадцати футов от него. – Из рубки послышались резкие слова команды, и мужчины на корме начали пропускать линьки между пальцев, причем один из них что-то отсчитывал. На линьках очевидно были равномерно завязанные узелки, чтобы матросы могли удерживать брус перпендикулярно курсу баржи. Когда тот оказался точно на уровне буя, один из двоих что-то сказал, и они начали медленно и равномерно втягивать линьки на палубу. Я уже знал, что сейчас произойдет, однако продолжал смотреть, не отрываясь. В то время как оба тянули и тянули линьки, из воды выскочил цилиндрический буй длиною в два фута. Потом показался небольшой якорь с четырьмя лапами, одна из которых была зацеплена за металлический брус. От этого якорька тянулась вниз веревка. Буй, якорек и брус втащили на борт, затем оба матроса начали выбирать якорную веревку, пока наконец из воды не вынырнул какой-то предмет, который они тоже положили на палубу. Это была серая, обитая металлическими полосами железная коробка длиною около восемнадцати дюймов и высотою примерно в двенадцать. Ее немедленно унесли, но еще прежде, чем это сделали, баржа снова двинулась на всех парах, буй начал стремительно уходить назад. Вся операция была выполнена с легкостью и точностью, которые свидетельствовали о длительном знакомстве с использованной только что техникой. Время шло, и это было время пронизывающего холода, дрожи, и мучений. Мне думалось, что холоднее уже быть не может, но я заблуждался, потому что около четырех утра небо потемнело и хлынул дождь. Никогда еще дождь не казался мне таким холодным. Капля тепла, еще остававшаяся в моем теле, успела в какой-то степени высушить нательную одежду, но только до пояса, под защитой штормовки. Оставалось только надеяться, что, когда придет пора двинуться с места и снова прыгнуть в воду, не обнаружится, что паралич достиг той стадии, на которой мои способности сводятся единственно к тому, чтобы утонуть как можно быстрей и безболезненней.

Наконец на небе показался первый отблеск призрачного рассвета и стали более или менее различимы смазанные контуры берега на юге и востоке. Потом снова сделалось темно и какое-то время ничего не было видно, пока не начал бледно разливаться с востока настоящий свет, и я снова увидел берег и пришел к выводу, что мы довольно близко от северной оконечности острова Хейлер и начинаем поворачивать на юго-восток, а затем на юг, направляясь к маленькому порту. Никогда до сих пор я не представлял себе, что эти проклятые баржи движутся так медленно. При взгляде на берега Хейлера возникало впечатление, что баржа стоит на месте. Из всех моих желаний самым последним было подплыть к острову Хейлер в ясном дневном свете и дать неизбежным портовым зевакам богатую пищу для комментариев на тему, что одни из членов команды столь эксцентричен, что предпочитает ледяную крышу рубки ее теплому утру. Я подумал о тепле, но поспешно отогнал эту мысль.

Над далеким побережьем Зейдер-Зее показалось солнце, но мне оно мало помогло. Было это одно из тех особенных солнц, которые не осушают одежд. А через мгновенье я не без удовлетворения заметил, что это также одно из раннеутренних голиц, которые, как говорится, только отмечаются на службе: его тут же заслонил покров темных туч, после, чего ледяной дождь снова бодро взялся за дело, парализуя тот остаток кровообращения, что у меня еще сохранился. Но меня все это радовало: благодаря тучам снова потемнело, а дождь вполне мог склонить портовых зевак остаться дома.

Мы приближались к концу путешествия. Дождь разошелся вовсю, он больно барабанил по моему открытому лицу и рукам и вспенивал море. Видимость ограничилась несколькими сотнями ярдов, была видна лишь полоска навигационных знаков, к которым свернула баржа, но порт скрывался за плотной завесой. Вложив пистолет в футляр, я сунул его в кобуру. Вероятно, надежней было бы поместить его в карман штормовки, как при первом купании, но я не собирался брать ее с собой. Во всяком случае – на берег: так ослаб от переживаний этой долгой ночи, что липнущая к телу тяжеленная куртка попросту не дала бы мне выбраться из воды. Вместо нее сейчас пригодился бы надувной спасательный жилет, но, как уже было сказано, моя осмотрительность не простиралась так далеко.

Стянув куртку, я свернул ее и зажал подмышкой. Ветер вдруг показался мне куда более леденящим, чем когда бы то ни было, но уже не было времени обращать на это внимание. Я добрался до края крыши, тихонько соскользнул по лесенке, прокрался, пригнувшись, под открытыми теперь окнами надстройки, мельком глянул на нос, что было излишней предосторожностью, потому что ни один нормальный человек не высунулся бы в такую погоду, на палубу без крайней необходимости, швырнул брезентовый сверток за борт, потом свесился с кормы на всю длину рук, еще раз проверил, нет ли поблизости кого из команды, и разжал пальцы. В море было теплей, чем на крыше рубки, и это немного приободрило меня. По намеченному плану мне следовало оставаться в воде, пока баржа не войдет в порт либо по крайней мере не скроется в завесе дождя, но сейчас было не до умозрительных выкладок. Главная и единственная в эту минуту забота заключалась в том, чтобы остаться в живых. И я поплыл за удаляющейся кормой баржи так быстро, как только мог. Этот спортивный подвиг длился не более десяти минут и был вполне под силу прилично подготовленному шестилетнему ребенку. Не стану утверждать, что совершил невероятное, но повторить это плавание я не взялся бы ни за что на свете. Когда каменные очертания порта стали явственно различимы, я свернул, оставляя навигационные знаки по правую руку, и наконец выбрался на берег. И как по заказу: стоило мне, хлюпая набравшими воды туфлями пересечь пляж, дождь перестал. Я осторожно взобрался на небольшую возвышенность, верхушка которой находилась на одном уровне с краем портовой стены, растянулся на мокрой земле и тихонько приподнял голову.

Порт Хейлер состоял из двух маленьких прямоугольных бухточек, вроде плавательных бассейнов, соединенных узким проливом, а к внутренней бухточке сбегал словно сошедший с открытки городок Хейлер: одна длинная улица вглубь острова, две коротких – параллельно берегу, остальное – красивый лабиринт крутых закоулков с хаотичным нагромождением домов, выкрашенных главным образом в зеленое и белое и установленных на высоких фундаментах – на случаи наводнения. На первый этаж каждого дома вела с улицы деревянная лестница.

Я вернулся взглядом к порту. Баржа стояла у пристани, разгрузка шла полным ходом. Два маленьких портальных крана вытаскивали из грузового трюма ящики и мешки, вполне легальный, разумеется, груз, который ничуть меня не интересовал. Что же до металлического ящичка, поднятого с морского дна, я был твердо уверен, что это – самый нелегальный груз, какой только можно себе представить. Так что следовало все внимание сосредоточить на рубке и уповать на бога, что не опоздал, хотя и трудно было представить – как это могло произойти.

И действительно, я поспел вовремя, в самый последний момент, наблюдение за рубкой продолжалось неполных тридцать секунд, когда показались двое, один из которых нес перекинутый через плечо мешок. Содержимое мешка обозначалось выступами, и это не оставляло сомнений, что его-то я и ждал. Оба мужчины сошли на берег. Некоторое время я наблюдал за ними, чтобы составить общее представление о направлении их движения, затем сполз по грязному склону – очередной пункт в графе моих расходов, потому что одежда моя понесла этой ночью непоправимый урон, – и двинулся следом.

Следить за ними было легко. Не только потому, что у них, очевидно, не было ни малейших подозрений на этот счет. Хейлер был раем для слежки, благодаря всем этим своим узким и крутым улочкам. Наконец мои подопечные остановились перед приземистым продолговатым строением на северной окраине городка. Первый этаж – вернее подвал – был сооружен из бетона. А на следующем, куда надо было подниматься по деревянной лестнице, подобной той, за которой я укрылся на безопасном расстоянии ярдов в сорок, все окна были забраны такими густыми решетками, куда и кошка протиснулась бы не без труда. Две пары металлических скоб на дверях были заложены деревянными брусьями.

Мужчины поднялись по лестнице, тот, что шел налегке, снял засовы, толкнул двери, и оба исчезли внутри. Почти сразу же они показались снова, заперли за собой двери и ушли. Груза при них теперь не было.

Импульсивно я пожалел, что вес моего пояса с орудиями взлома вынудил оставить его этой ночью в отеле, по хотел бы я посмотреть на того, кто отправляется вплавь, опоясавшись изрядным грузом металла. Впрочем сожаление тут же прошло. Не говоря – уже о том, что на двери этого богатого решетками дома выходило с полсотни окон и любой обитатель Хейлера тут же обнаружил бы чужака. Еще не пришла пора открывать карты. Для кого-нибудь, может, и плотва – недурная пожива, но я охотился на акул, и железная коробка должна была послужить отличной приманкой.

Чтобы выбраться из городка, его плана не требовалось. Порт лежал на западе, так что конец дороги через дамбу должен быть в восточной стороне острова. Я миновал несколько похожих друг на друга тесных улочек, вовсе не будучи в настроении отдавать должное их удивительному старомодному очарованию, которое из года в год притягивало десятки тысяч туристов, и добрел до моста, дугой переброшенного через узкий канал. Тут мне впервые за все время повстречались местные жители – три матроны, одетые в свои традиционные богатые наряды. Они глянули на меня без малейшего любопытства и так же безразлично отвели глаза, словно это естественнейшая вещь на свете – наткнуться спозаранок на улицах Хейлера на человека, – который, очевидно, только что одетым искупался в море.

В нескольких ярдах за каналом неожиданно широко раскинулась автомобильная стоянка, правда, в этот час на ней отдыхало всего несколько машин да с полдюжины велосипедов, хозяева которых совершенно не опасались кражи и не тратились на колодки, цепи и тому подобные страховочные приспособления. Видимо, воровство не числилось среди социальных проблем острова Хейлер, что ничуть меня не удивило: когда почтенные местные жители – брались за преступления, они делали это на куда более высоком уровне. На стоянке не было живой души – слишком ранний час даже для обслуживающего персонала. Чувствуя себя более виноватым, чем за все вместе взятые действия, совершенные с момента посадки в аэропорту Схипхол, я выбрал самый с виду надежный велосипед, подвел его к запертой калитке, перекинул через нее, потом перелез сам и налег на педали. При этом не услышал за спиной ни возгласов «Держи вора!», ни чего-нибудь в этом роде.

Уже много лет не доводилось мне сидеть на велосипеде, а кроме того я был не в лучшей спортивной форме, чтобы снова ощутить, как некогда, прекрасное, беззаботное упоение. Тем не менее старые навыки восстановились довольно быстро. Хотя езда и не доставляла наслаждения, она была все же лучше, пешего марша, к тому же приводила в движение некоторое количество моих красных кровяных телец.

Я оставил велосипед на маленькой деревенской площади, где по-прежнему стояло полицейское такси, поглядел в раздумье на телефонную будку, а потом на часы, сделал вывод, что звонить еще рано, сел в машину и отправился в путь.

В полумиле на пути от деревни к Амстердаму показался старый овин, стоящий поодаль от хозяйского дома. Поставив машину так, чтобы овин оказался между ней и тем, кто мог ненароком выглянуть из дома, я открыл багажник, достал серый бумажный сверток, забрался в овин, который, естественно, не запирался, и переоделся в сухое. Это не преобразило меня, да и озноб никак не проходил, но все же без сковывающей движения ледяной оболочки сразу стало легче. Еще через полмили я наткнулся на придорожное строение, вроде маленького бунгало, вывеска которого зазывающе гласила, что это – мотель. Мотель или не мотель, он был по крайней мере открыт, а ничего другого мне и не требовалось. Пухлая хозяйка предложила позавтракать, но я дал ей понять, что нуждаюсь совсем в другом. В Голландии есть прелестный обычай – наполнять стаканчик виски по самые края.

Правда, хозяйка с удивлением и явной тревогой наблюдала, как мои дрожащие пальцы пытались поднести напиток к губам. На стойку пролилось не больше половины, сущий пустяк, тем не менее женщина, судя по выражению лица, раздумывала, не вызвать ли полицию или скорую помощь, чтобы кто-нибудь из специалистов занялся тяжелым алкоголиком в разгаре запоя либо – возможно – наркоманом, потерявшим свой шприц. Однако у нее хватило благородства принести мне вторую порцию виски, из которой я расплескал всего четверть, а из третьей – ни капли, зато отчетливо почувствовал, как уцелевшие кровяные тельца приходят в себя и энергично берутся за дело.

Я воспользовался электробритвой, а потом проглотил гигантский завтрак, состоявший из яиц, мяса, ветчины, сыров, четырех сортов хлеба и примерно галлона кофе. Еда была отменной. Вероятно, этот мотель совсем недавно родился, но у него было будущее. Затем я получил доступ к телефону.

До отеля «Тауринг» удалось дозвониться за несколько секунд, зато куда больше времени пришлось ждать отклика из номера Мэгги и Белинды. Наконец, отозвался заспанный голос Мэгги.

– Алло! Кто говорит?

Воображение легко нарисовало ее – сонную и позевывающую.

– Нагулялись вчера вечером? – спросил я сурово.

– Что? – она еще не пришла в себя.

– Не слишком ли вы крепко спите до полудня? – Стрелка часов только-только подбиралась к восьми. – Ни дать, ни взять, пара ленивиц в мини-юбках.

– Это… это вы?

– А кто же еще, как не хозяин и повелитель? – Несколько порции виски подействовали, хотя и с опозданием.

– Белинда! Он вернулся!

– Я так рада! – голос Белинды. – Я так рада! Ведь мы…

– Твоя радость – мелочь в сравнении с моей. Можешь возвращаться обратно в постель. А завтра утром постарайся встать до прихода молочника.

– Мы не выходили из номера, – она ужасно смутилась. – Разговаривали, почти не сомкнули глаз и думали…

– Извини, что перебиваю. Мэгги, оденься. Не трать времени на ванну и завтрак…

– Без завтрака? Держу пари, что вы завтракали! – Нет, все-таки Белинда дурно влияла на эту девушку.

– Да.

– И провели ночь в роскошном отеле?

– Таковы привилегии начальства. Возьми такси, оставь его на окраине города, вызови по телефону другое и поезжай в сторону Хейлера.

– Туда, где делают эти куклы?

– Именно. Встретишь меня, я еду тебе навстречу в желто-красном такси, – я назвал номер. – Вели шоферу остановиться. И ради бога, поспеши.

Я положил трубку, расплатился и тронулся в путь. Я радовался, что жив. Да, радовался. Минувшая ночь была из тех, которые не сулят утра. Но я был жив и радовался этому. И девушки тоже радовались. Мне было сухо и тепло. Еда вернула силы. Виски разгоняло мою кровь. Цветные нити сплетались в прекрасный узор, и к концу дня все уже должно быть позади. Еще никогда я не чувствовал себя так хорошо.

И уже никогда не суждено мне было чувствовать себя так хорошо.

Неподалеку от предместья из какого-то желтого такси мне дали знак остановиться. Я перешел на другую сторону шоссе в тот момент, когда Мэгги выходила из машины. На ней был темно-синий костюм и белая блузка. Если она и провела бессонную ночь, по ней этого не скажешь. Выглядела она прекрасно, впрочем, она так выглядела всегда, но в это утро было в ней что-то особенное.

– Ну и ну, – сказала она, – что это за призрак! Он выглядит совершенно здоровым. Можно вас поцеловать?

– Разумеется нет, – заважничал я, – Отношения между начальником и подчиненной…

– Перестань, Поль, – она поцеловала меня без разрешения. – Что я должна делать?

– Поехать на Хейлер. Близ порта есть множество кафе, где сможешь позавтракать. Есть также некое место, за которым ты должна наблюдать прилежно, но с перерывами, иначе это бросится в глаза. – Я описал ей заинтересовавшее меня строение и его расположение. – Постарайся разобраться, кто входит в этот дом и выходит оттуда и что там происходит. – И не забывай: ты – туристка. Все время держись других людей, как можно ближе к ним. Белинда еще у себя?

– Да, – улыбнулась Мэгги. – Ей звонили, когда я одевалась. Кажется, добрая весть.

– Кого же это Белинда знает в Амстердаме? – спросил я резко. – Кто звонил?

– Астрид Лимэй.

– Что ты бормочешь, черт побери! Астрид сбежала за границу. У меня есть доказательства.

– Ясное дело, сбежала, – Мэгги явно забавлялась. – Сбежала, потому что ты дал ей очень важное задание, а она не могла его выполнить: за каждым ее шагом следили. Вот она и вырвалась, вышла в Париже, получила деньги за свой билет до Афин и прилетела обратно. Теперь живет с Георгом под Амстердамом у друзей, которым можно доверять. Велела тебе передать, что последовала твоим указаниям, что была в Кастель Линден и…

– О боже! – выкрикнул я – Боже!..

Она стояла передо мной с улыбкой, медленно угасающей на губах, и в какой-то миг мне захотелось яростно броситься на нее – за легкомыслие, за глупость, за это улыбающееся лицо, за пустую болтовню о доброй вести, но я тут же устыдился этого припадка ярости, ведь вина-то была не ее, а моя. Я обнял ее за плечи и сказал:

– Мэгги, я должен сейчас же, немедленно тебя покинуть.

Она снова улыбнулась, на этот раз слабо и неуверенно.

– Извини, я не понимаю…

– Мэгги…

– Да, Поль?

– Как ты думаешь, откуда Астрид Лимэй узнала телефонный номер вашего нового отеля?

– Боже мой! – Теперь и она поняла.

Я бросился к своей машине, не оглядываясь, и с места выжал полный газ, как сумасшедший, которым, пожалуй, и впрямь стал в эти минуты. Включил полицейскую мигалку, а заодно и сирену, потом натянул наушники и начал отчаянно манипулировать кнопки рации. Никто не показал мне, как ими пользоваться, а сейчас не было времени учиться. Машину наполнил пронзительный рык надрывающегося двигателя, вой сирены, треск и помехи в наушниках и наконец то, что казалось мне самым громким – мои хриплые, бешеные и бесплодные проклятья, сопровождающие попытки запустить это чертово радио. Внезапно в наушниках стихло, и секундой позже я услышал чей-то спокойный, твердый голос.

– Комиссариат полиции? – крикнул я. – Дайте мне полковника де Графа! Неважно, кто я! Быстрее, слышите, быстрее! Наступила долгая, доводящая до бешенства тишина, во время которой я успел буквально продраться через утреннюю пробку на перекрестке, затем голос в наушниках произнес:

– Полковника де Графа еще нет на месте.

– Так разыщите его дома!

Наконец, его нашли дома.

– Полковник де Граф? Да, да, да. Не будем об этом. Та кукла, которую мы видели вчера. Я уже раньше видел такую девушку. Астрид Лимэй… – Из де Графа так и посыпались вопросы, на я прервал его: – Бога ради, все это неважно. Магазин… думаю, она в смертельной опасности. Мы имеем дело с убийцей-маньяком. Поспешите, ради бога!

Я сбросил наушники и сосредоточился на дороге и проклятиях, которыми теперь осыпал себя. Если кто-нибудь ищет человека, которого легче всего оставить в дураках, думал я в бешенстве, то Шерман как раз тот, кто ему нужен. И в то же время я отдавал себе отчет, что я несправедлив к себе. Я имел дело с превосходно налаженной преступной организацией, но с организацией, в которой был невычислимый психопатический элемент, делавший нормальное предвидение почти невозможным. Ясно, Астрид выдала Джимми Дуклоса, ей пришлось выбирать между ним и Георгом. Георг был ее братом. Потом ее послали следить за мной, ведь самой ей неоткуда было знать, что я остановлюсь в отеле «Рембрандт», а она вместо того, чтобы обеспечить себе мою помощь и сочувствие, в последнюю минуту струсила. Тем временем я приказал за ней следить – и именно тогда начались сложности, когда из приманки она превратилась в обузу. Начала встречаться со мной – либо я с ней – без ведома тех, кто желал знать о каждом ее шаге. Возможно, за мной следили, когда я тащил Георга от этой паршивой шарманки на Рембрандтплейн либо из церкви, вероятно, меня дожидались и те двое пьяниц перед ее жилищем, которые вовсе не были пьяницами…

В конце концов те пришли к выводу, что лучше ее убрать, но, так, чтобы я не подумал, что с ней произошло что-то плохое. Они полагали – и вполне справедливо, что если я допущу, будто она увезена насильно и находится в опасности, – брошу все надежды достигнуть моей конечной цели и сделаю то, что – как они теперь знали – было последним из всего, что мне хотелось бы сделать: пойду в полицию и открою все, что знаю, а у них были основания подозревать, что знаю я очень много. Как ни забавно, тут наши желания совпадали – для них это тоже было последним среди желаний: хотя, раскрываясь полиции, я отказался бы от главной задачи, я мог так серьезно повредить их организации, что понадобились бы месяцы, а то и годы, чтобы ее восстановить. Поэтому Даррел и Марсель, рискуя головой, точно сыграли свои роли вчера утром в «Новом Бали», в то время как я явно переиграл свою, и убедили меня, что Астрид и Георг улетели в Афины. И они действительно улетели, но в Париже их заставили покинуть самолет и вернуться в Амстердам. Когда Астрид разговаривала с Белиндой, к ее виску был приставлен пистолет.

А теперь, конечно, она уже стала для них бесполезна. Она перешла на сторону врага, а такие заслуживают только одного. Ну и, естественно, нечего было опасаться какой-либо реакции с моей стороны – ведь я утонул в два часа ночи в транспортном порту. Сейчас у меня был ключ ко всему происходящему, я знал, почему они выжидали. Но знал также, что ключ этот нашел слишком поздно, чтобы спасти Астрид.

Я ни во что не врезался и никого не задавил в этой гонке через Амстердам, но лишь потому, что у его жителей прекрасная реакция. Углубившись в старый квартал и не снижая скорости, я приближался к магазину ведущей туда узкой улочкой, как вдруг увидел полицейский заслон, полицейскую машину, перегородившую дорогу, и вооруженных полицейских по обе ее стороны. Тормоза еще визжали, когда я выскочил из машины. Рядом тут же возник полицейский.

– Полиция, – сообщил он на случай, если бы его приняли за страхового агента или кого-нибудь в том же роде.

– Не узнаете собственной машины? – гаркнул я. – Прочь с дороги!

– Проезд запрещен. Прошу вернуться.

– Все в порядке. – Из-за угла появился де Граф, и если полицейской машины было недостаточно, выражение его лица не оставляло сомнений. – Там не очень-то приятное зрелище, господин майор.

Не говоря ни слова, я миновал его, свернул за угол и глянул вверх. С такого расстояния похожая на куклу фигура, медленно раскачивающаяся у конца подъемной балки на фасаде магазина Моргенштерна и Муггенталера, казалась немногим больше куклы, которую я видел вчера утром, но ту я разглядывал вблизи, так что эта была больше, намного больше. Точно такая же традиционная одежда, что и на кукле, которая качалась там еще так недавно, и не надо было подходить ближе, чтобы понять, что лицо вчерашней куклы было точной копией этого лица… Я вернулся за угол, де Граф за мной.

– Почему вы ее не снимете? – Собственный голос слышался мне как бы издалека, холодный, спокойный и совершенно бесцветный.

– Наш врач только что приехал. Он пошел наверх.

– Конечно, – кивнул я невпопад и добавил: – Она, пожалуй, не может быть там давно. Жила еще неполный час тому назад. Наверно, магазин был открыт задолго до…

– Сегодня суббота. По субботам он не работает.

– Конечно, – повторил я машинально. Другая мысль пришла мне в голову, мысль, – пронзившая меня еще большим страхом и холодом. Астрид, с пистолетом, приставленным к голове, позвонила в отель «Тауринг». Но позвонила, чтобы передать мне известие, которое не имело значения, не могло, не должно было иметь значения – ведь я-то лежал на дне порта. Оно имело бы смысл, если б мне его передали. То есть в том единственном случае, если бы те, кто приставлял пистолет к голове Астрид, знали, что я по-прежнему жив. А откуда они могли знать, что я жив? Кто мог им это сообщить? Меня никто не видел, за исключением трех матрон на острове Хейлер. А с чего бы они стали заниматься чем-нибудь подобным?

Но было и еще кое-что. Почему Астрид приказали позвонить, а потом подвергали риску самих себя и свои планы, убивая ее, если совсем недавно так усиленно старались убедить меня, что она жива, здорова и невредима? Внезапно мне явился точный ответ. Они о чем-то забыли. Я – тоже. Они забыли о том, о чем забыла Мэгги: что Астрид не знала номера телефона нового отеля девушек. А я забыл, что ни Мэгги, ни Белинда никогда не разговаривали с Астрид и не слышали ее голоса. Я вернулся в переулок. Цепь и крюк под крышей магазина по-прежнему раскачивались, но уже избавленные от груза.

– Позовите доктора, – попросил я де Графа. Тот явился через несколько минут, молодой, наверно, только что получивший диплом, и, полагаю, бледнее, чем обычно. Я резко спросил:

– Она мертва уже несколько часов, не правда ли?

Он кивнул:

– Четыре-пять часов, более точно я смогу сказать позже.

– Благодарю, – я отошел в обществе де Графа. На его лице читалось множество вопросов, но у меня не было охоты на них отвечать.

– Это я ее убил, – сказал я. – Думаю, что, возможно, убил еще кое-кого.

– Не понимаю, – де Граф и впрямь выглядел растерянным.

– Видимо, я послал Мэгги на смерть.

– Мэгги?

– Извините, я вам не говорил. У меня были с собой две девушки, обе из Интерпола. Одна из них – Мэгги. Вторая сейчас в отеле «Тауринг», – я дал ему фамилию и номер телефона Белинды. – Свяжитесь с ней от моего имени, хорошо? Скажите ей, чтобы заперлась в номере на ключ и никуда не выходила, пока я ей не скажу, и чтобы не реагировала ни на какие звонки и письменные вести, которые не будут содержать слова «Бирмингем». Сделаете это лично?

– Разумеется.

Я кивнул на его машину:

– Вы можете связаться по радиотелефону с Хейлером?

Он покачал головой:

– Только с полицейским управлением.

Пока де Граф давал водителю указания, из-за угла показался мрачный ван Гельдер. В руке была дамская сумочка.

– Это сумка Астрид Лимэй? – спросил я, он кивнул. – Дайте ее мне.

– Не могу. В случае убийства…

– Отдайте ее майору, – распорядился де Граф.

– Спасибо, – поблагодарил я его и начал диктовать: – Рост пять футов четыре дюйма, длинные черные волосы, голубые глаза, очень красива, синий костюм, белая блузка и белая сумка. Должна быть в окрестностях…

– Минуточку! – Де Граф наклонился к водителю и почти сразу же выпрямился: – Связь с Хейлером мертва. Положительно, смерть ходит за вами по пятам майор.

– Позвоню вам позже! – и я бросился к своей машине.

– Я поеду с вами, – быстро вставил ван Гельдер.

– У вас и тут полно работы. Там, куда я еду, не понадобятся никакие полицейские.

Ван Гельдер кивнул:

– Это означает, что вы выходите за рамки закона.

– Какие тут рамки! Астрид Лимэй мертва. Джимми Дуклос мертв. Мэгги, возможно, тоже. Я хочу побеседовать с людьми, которые отнимают жизнь у других.

– Думаю, вы должны отдать нам оружие, – спокойно сказал ван Гельдер.

– А что, по-вашему, у меня должно быть в руке, когда я буду с ними разговаривать? Библия? Чтобы помолиться за их души? Можете забрать у меня оружие, но сперва вам придется меня убить.

– У вас есть какая-то информация и вы скрываете ее от нас? – спросил де Граф.

– Да.

– Это и невежливо, и неумно, и незаконно.

– Что до ума, то его вы оцените позже. А вежливость и законность меня не касаются.

Я запустил мотор, и в этот момент ван Гельдер двинулся ко мне, но послышался голос де Графа:

– Оставьте его, инспектор! Оставьте его…

Глава 11

Надо сказать, что по пути в Хейлер друзей у меня не прибавилось, а впрочем, я к этому и не стремился. В обычных условиях такое безумное и совершенно безответственное вождение вызвало бы, по меньшей мере, с полдюжины катастроф, причем тяжелых, но полицейские мигалка и сирена обладали магической силой расчищать дорогу. И встречные, и попутные машины тормозили еще за полмили до моего приближения и прижимались к обочинам. Правда, некоторое время за мной гналась какая-то полицейская машина, у водителя которой было больше осмотрительности, но значительно меньше причин для спешки, чем у меня, так что, в конце концов, он рассудил, что нет никакого смысла погибать, если в лучшем случае он может заработать на этих гонках недельное жалование, – и отстал. Я не сомневался, что он немедленно поднял тревогу по радио, но ни заграждения, ни прочие подобные неприятности мне не грозили: едва в комиссариате узнают номер машины, меня оставят в покое.

Конечно, я предпочел бы проделать этот путь на другой машине или на автобусе. Желто-красному такси не хватало одного качества, а именно – неприметности, но скорость теперь была важнее, чем тайна. В виде компромисса я проехал последний отрезок шоссе по дамбе с относительно умеренной скоростью, потому что вид желто-красного такси, приближающегося к городку со скоростью сто миль в час, дал бы повод к некоторым догадкам даже отменно нелюбопытным голландцам.

Я запарковал машину на быстро заполняющейся стоянке, снял пиджак, подмышечную кобуру и галстук, закатал рукава и вышел из машины, неся пиджак небрежно переброшенным через левую руку и держа под ним пистолет с навинченным глушителем.

Щедрая на капризы голландская погода заметно изменилась к лучшему. Еще когда я выезжал из Амстердама, начало проясняться, и сейчас редкие пухлые облака лениво проползали по безмятежному небу, а в жарком солнце слегка дымились дома и прилегающие к городку поля. Неторопливо, но и не слишком медленно я направился, к зданию, наблюдение за которым поручил Мэгги. Двери его были распахнуты, и можно было видеть движущихся, внутри людей – одни женщины все в тех же традиционных костюмах. Время от времени одна из них выходила и направлялась в город, а изредка выныривал какой-нибудь мужчина с большой картонной коробкой и, поставив ее на тележку, двигался в том же направлении. Вероятно, тут располагался какой-то крестьянский промысел, но извне трудно было определить какой. Впрочем, наверняка совершенно безобидный: проходящих мимо туристов иногда с улыбкой приглашали внутрь – посмотреть. Кто входил, неизменно выходил оттуда, так что зловещим это место не назовешь.

К северу от дома раскинулось широкое пространство лугов, и в отдалении группка все так же одетых женщин ворошила сено, чтобы высушить его под утренним солнцем. Мне подумалось, что мужчины Хейлера сумели, видимо, недурно устроиться: судя по всему, ни один из них вообще не работал. Нигде не было ни следа Мэгги. Я отправился в сторону порта и по дороге купил дымчатые очки, такие темные, что вместо того, чтобы способствовать маскировке, они скорее обращали на себя внимание, в чем, верно, и заключается секрет их популярности, а также соломенную шляпу с обвислыми полями, в которой даже будучи мертвым я не рискнул бы показаться нигде, кроме Хейлера. Это нельзя было назвать совершенным преображением, ничто, кроме грима, не могло скрыть белых шрамов на моем лице, но все же некоторой анонимности я как будто достиг и питал надежду, что не так уж сильно отличаюсь от десятков других туристов, фланирующих по городку.

Хейлер очень маленький город. Но когда ищешь взглядом кого-нибудь, не имея понятия, где он находится, да еще когда этот кто-нибудь прогуливается туда-сюда одновременно с тобой, тогда даже самый маленький городок становится удивительно пространным. Так быстро, как только мог, не рискуя привлечь к себе внимания, я промерил шагами все улицы Хейлера и нигде не нашел Мэгги. Было от чего прийти в отчаяние, тем более что внутренний голос настойчиво и уверенно бубнил, что я явился слишком поздно. К тому же поиски приходилось вести, ничем не выдавая их поспешности. Я начал по очереди обходить все магазины и кафе, хотя, если иметь в виду задание, которое я ей дал, и если Мэгги еще была жива и невредима, этот обход едва ли мог принести плоды. Но я боялся упустить хотя бы минимальную возможность.

Как и следовало ожидать, магазины и кафе близ порта ничего мне не дали. Тогда я стал очерчивать все более широкие концентрические круги, если можно приложить такой геометрический термин к хаотическому лабиринту улочек, каким был Хейлер. И вот на последнем из этих виражей обнаружил Мэгги-живую и здоровую.

Испытанное в тот миг облегчение можно сравнить разве что с пришедшим чуть позже сознанием собственной глупости: я нашел ее именно там, где должен был искать с самого начала, если бы поработал головой так, как это сделала она. Ей было приказано держать под наблюдением дом, но в то же время держаться других людей, что она и делала. В большом и людном магазине сувениров она стояла у прилавка, изредка брала в руки разные выставленные на продажу безделушки, но почти не глядела на них, зато упорно всматривалась в здание, расположенное ярдах в тридцати отсюда так упорно, что даже не заметила меня. Я шагнул внутрь, чтобы с ней заговорить, но тут увидел нечто, заставившее меня остановиться как вкопанного и заглядеться почти так же неотрывно, как Мэгги, хотя и в другом направлении.

По улице приближались Труди и Герта. Труди в розовом платьице без рукавов и длинных белых перчатках шла по-детски вприпрыжку, с развевающимися светлыми волосами и безмятежной улыбкой на лице. Герта в своем обычном причудливом одеянии важно семенила рядом с большой кожаной сумкой в руках.

Все это я разглядел почти мгновенно, – затем быстро вошел в магазин, однако направился не к Мэгги – что бы ни произошло, я не хотел, чтобы те двое видели, что разговариваю с ней, – а занял стратегически удобную позицию за высокой вертушкой с открытками – в ожидании, пока они пройдут.

И не дождался. Парадные двери они миновали, но дальше не двинулись, потому что Труди вдруг остановилась, глянула в витрину, за которой стояла Мэгги, и схватила Герту за руку. Потом она потащила явно упирающуюся Герту в магазин и, оставив ее на месте, грозную, как вулкан накануне извержения, подбежала к Мэгги и взяла ее под руку.

– Я тебя знаю! – сказала она радостно. – Знаю тебя!

Мэгги обернулась и улыбнулась:

– Я тоже тебя знаю. Добрый день, Труди.

– А это Герта, – Труди повернулась к Герте, которая очевидно не одобряла происходящего. – Герта, это моя подружка Мэгги.

Герта приняла это к сведению, ничем не выразив своих чувств. А Труди продолжала:

– Майор Шерман – мой друг.

– Я знаю, – улыбнулась Мэгги.

– А ты моя подружка, Мэгги?

– Конечно, Труди.

– У меня очень много подружек, – Труди была в восторге. – Хочешь их увидеть? – она чуть ли не потащила Мэгги к выходу и показала рукой. Показывала на север, так что речь могла идти только о женщинах, работавших на другом конце поля. – Смотри. Вот они.

– Наверно, они очень милые, – любезно заметила Мэгги. Какой-то любитель открыток придвинулся ко мне, давая понять, что не мешало бы уступить ему место у вертушки. Не знаю, какой взгляд я ему послал, наверняка достаточно решительный, потому что удалился он весьма поспешно.

– Да, они очень, очень милые, – прощебетала Труди и кивнула на Герту и ее сумку. – Когда мы с Гертой приезжаем сюда утром, всегда привозим им кофе и еду, – и вдруг предложила: – Пойдем я вас познакомлю, – и, видя, что Мэгги колеблется, тревожно спросила: – Ведь ты моя подружка, правда?

– Конечно, но…

– Они такие хорошие, – тон Труди стал умоляющим. – Такие веселые. И так хорошо играют. Если мы им понравимся, может, они станцуют для нас танец сена.

– Танец сена?

– Да, Мэгги. Танец сена. Я тебя очень прошу. Вы все мои подружки. Пойдем со мной. Ты ведь сделаешь это для меня, а, Мэгги?

– Ну, хорошо, – Мэгги произнесла это с улыбкой, но без энтузиазма. – Только для тебя. Но я не смогу оставаться долго.

– Я тебя люблю, Мэгги! – Труди сжала ей руку. – Я тебя очень люблю!

Они ушли. Некоторое время я выжидал, потом выглянул из магазина. Они уже миновали здание, за которым Мэгги должна была, по моей просьбе, наблюдать, и шли через луг. От работавших женщин их отделяло по меньшей мере шестьсот ярдов, а те укладывали первую копну сена близ чего-то, в чем даже с такого расстояния можно было признать старую и ветхую ригу. До меня, доносился щебет, который могла издавать только Труди, она снова, по обыкновению, проказничала, как овечка весной.

Труди, наверно, не умела ходить спокойно, только вприпрыжку.

Я последовал за ними, но без всяких прыжков. По краю поля тянулась живая изгородь, прячась за которой можно было держаться в тридцати-сорока ярдах от них. Думаю, мой способ передвижения выглядел не менее странным, чем тот, каким пользовалась Труди: высота изгороди не достигала и пяти футов, так что большую часть тех шестисот ярдов я ковылял скрючившись, совсем как семидесятилетний старец, мучающийся прострелом. Неторопливо достигли они старой риги и устроились под западной ее стеной, прячась в тени от все более распалявшегося солнца. Когда рига оказалась между мной и ними, а также убиравшими сено женщинами, я бегом пересек оставшееся пространство и через боковую дверку проник внутрь.

Первое впечатление не обмануло. Это строение насчитывало самое меньшее – сто лет и было ужасно дряхлым. Пол кое-где провалился, деревянные стены выщерблены чуть ли не всюду, где только возможно, доски, разделенные щелями для воздуха, перекосились, и щели превратились и дыры, сквозь которые можно было просунуть голову.

Почти под крышей риги был деревянный ярус, настил которого грозил рухнуть в любую секунду – настолько он прогнил, растрескался и был источен короедом. Вообще-то даже английскому посреднику в торговле недвижимостью нелегко было бы сбыть это строение, ссылаясь на его античность. Сомнительно, чтобы настил мог выдержать тяжесть мыши средней величины, не то что мою, но, во-первых, нынешний мой наблюдательный пункт мало соответствовал даже минимальным требованиям, а во-вторых, мне вовсе не улыбалось выглядывать через одну из щелей затем, чтобы убедиться, что в двух дюймах от меня кто-то заглядывает внутрь через соседнюю. Так что я ступил, пусть и неохотно, на ведшие наверх расшатанные деревянные ступеньки.

Восточная часть этой, с позволения сказать, антресоли была до половины заполнена прошлогодним сеном, а пол ее оказался именно таким опасным, каким выглядел, но я ступал осторожно и без приключений добрался до западной стены, которая предлагала еще больший выбор щелей, чем внизу. Одна из них – шестифутовой ширины – обеспечивала идеальную видимость и вполне меня устроила. Прямо подо мной виднелись головы Мэгги, Труди и Герты, а чуть поодаль – несколько женщин быстро и ловко укладывали копну, сверкая на солнце длинными трезубцами своих вил, видна была даже часть городка, включая почти всю автомобильную стоянку. Я испытывал тревогу и не мог понять ее причины. Сцена уборки сена, разыгравшаяся на лугу, была так идиллична, что даже наиболее буколически настроенный зритель не пожелал бы лучшей. Думается, это странное чувство тревоги происходило из самого неожиданного источника, а именно – из самих этих женщин, работавших на лугу: здесь, в естественном окружении, эти стелющиеся по земле полосатые юбки, эти пышно вышитые блузки и снежно-белые чепцы казались, как бы это сказать, слегка бутафорскими. Да, во всем этом было нечто театральное, какая-то атмосфера нереальности. И возникало ощущение, что я созерцаю представление, специально для меня предназначенное, а вовсе не подглядываю за ничего не подозревающими людьми.

Прошло с полчаса. Женщины работали непрерывно, а троица, сидящая подо мной, лишь изредка обменивалась репликами – в такой теплый и тихий день всякий разговор кажется излишним. Блаженную тишину почти не нарушали ни шелест сена, ни отдаленное жужжание… Поколебавшись, я решился на сигарету: достал из кармана пачку и спички, положил пиджак на пол, сверху – пистолет с глушителем и закурил, следя, чтобы дым не выползал в щели между досками.

Некоторое время спустя Герта взглянула на свои наручные часы размером примерно с кухонный будильник и что-то сказала Труди, та встала и дала Мэгги руку, чтобы помочь подняться. Вдвоем они направились к работавшим женщинам, вероятно, чтобы уговорить их сделать перерыв на завтрак. Герта тем временем расстелила на земле яркую салфетку, достала чашки и развернула еду.

Голос за моей спиной произнес:

– Не пытайтесь хвататься за пистолет. Вы умрете прежде, чем его коснетесь.

Я верил этому голосу. И не пытался даже взглянуть на пистолет.

– Повернитесь. Только помедленней.

Я повернулся так медленно, как только мог. Уж такой это был голос.

– Три шага от пистолета. Влево.

Никого не было видно, но слышно прекрасно. Я сделал три шага. Влево.

Сено у противоположной стены зашевелилось и из него вынырнули две фигуры: преподобный Таддеуш Гудбоди и Марсель, тот самый, уже подобный денди, которого я вчера избил и засадил в сейф в «Новом Бали». В руках у Гудбоди не было оружия, впрочем, оно ему и не требовалось – пушка, которую сжимал Марсель, была размерами в два обычных пистолета, и, судя по блеску в его узких черных немигающих глазах, он настойчиво искал хотя бы тени ослушания, чтобы ею воспользоваться. Не добавило мне оптимизма и то, что на ствол этого огнестрельного чудовища навинчен глушитель, делавший для них безразличным, сколько раз в меня стрелять, все равно никто ничего не услышит.

– Тут дьявольски душно, – пожаловался Гудбоди. – И щекотно, – он улыбнулся улыбкой, из-за которой малые дети, верно, потянулись бы к нему ручонками. – Надо сказать, дорогой майор, профессия приводит вас в самые неожиданные места.

– Профессия?

– Если мне не изменяет память, когда мы виделись в последний раз, вы выдавали себя за шофера такси.

– Ах, это… Держу пари, что несмотря на все вы не заявили на меня в полицию.

– Раздумал, – великодушно признал Гудбоди. Он подошел к месту, где лежал мой пистолет, поднял его и с отвращением сунул в сено. – Примитивное, неприятное оружие.

– В сущности, да, – согласился я. – В свои убийства вы предпочитаете вносить элемент утонченности.

– Что я и намерен вскоре продемонстрировать.

Гудбоди даже не давал себе труда понизить голос, в чем, правда, и не было нужды, потому что женщины из Хейлера как раз уселись за свой утренний кофе и даже с набитыми ртами ухитрялись говорить все разом. Гудбоди вытащил из сена брезентовый мешок и достал из него веревку.

– Будь внимателен, мой дорогой Марсель. Если господни Шерман сделает малейшее движение, хотя бы с виду безобидное, стреляй. Но не так, чтобы убить. В бедро.

Марсель провел кончиком языка по губам. Я от души надеялся, что вызванное учащенным сердцебиением колыхание моей рубашки он не сочтет чем-то таким, к чему надо отнестись подозрительно. Гудбоди легко подошел ко мне сзади, ловко затянул веревку на моем правом запястье, перебросил ее через потолочную балку, потом невероятно долго что-то там приспосабливал и наконец завязал узел на левом запястье. Мои ладони теперь были на уровне ушей. Затем он взял в руки второй кусок веревки.

– От присутствующего здесь моего приятеля Марселя, – произнес он доверительно, – я узнал, что вы довольно ловко пользуетесь руками. И, представляете, мне пришло в голову, что, возможно, вы не менее талантливы, если говорить о ногах, – он наклонился и связал мне щиколотки со старательностью, которая плохо отразилась на кровообращении в моих ступнях. – Кроме того, мне подумалось, что вы захотите вслух прокомментировать сцену, свидетелем которой вскоре станете. Мы бы предпочли обойтись без этих комментариев, – он затолкал мне в рот далекий от стерильности платок и обвязал его вторым, – Марсель, ты как считаешь, этого достаточно?

Глаза Марселя блеснули:

– У меня поручение к господину Шерману от господина Даррела.

– Ну-ну, мой дорогой, к чему такая спешка? Успеется. Пока мне бы хотелось, чтобы наш приятель обладал всем необходимым для восприятия – незамутненным взором, неослабленным слухом и острой мыслью, иначе ему трудно будет оценить все эстетические нюансы зрелища, которое мы для него приготовили.

– Разумеется, – послушно согласился Марсель и снова облизнул губы. – Но потом…

– Потом, – великодушно пообещал Гудбоди, – можешь передать ему столько поручений, сколько тебе понравится. Но помни: я хочу, чтобы он был еще жив, когда сегодня вечером рига заполыхает. Жаль, что мы не сможем наблюдать этого вблизи, – он и впрямь казался огорченным. – Вы и эта очаровательная молодая дама – вон там… Когда люди обнаружат на пожарище ваши обугленные останки, они легко сделают некоторые выводы насчет легкомысленных любовных утех. Курить в риге, как вы это только что делали, в высшей степени неосторожно. В высшей степени. Ну, я прощаюсь с вами и не говорю до свиданья. Хочу подойти поближе, чтобы лучше видеть танец сена. Это такой – красивый старинный обычай, надеюсь, вы со мной согласитесь.

Он ушел, оставив облизывающего губы Марселя. Не скажу, что мне было приятно оставаться с ним с глазу на глаз, но в данный момент это не имело значения. Я повернул голову и выглянул в щель между досок.

Женщины закончили трапезу и одна за другой поднимались на ноги. Труди и Мэгги находились прямо подо мной.

– Правда, пирожные были вкусные, Мэгги? – спросила Труди. – И кофе тоже.

– Все хорошо, Труди, просто прекрасно. Но я уже слишком долго тут сижу. У меня дела. Мне пора, – Мэгги вдруг замолкла и подняла глаза: – Что это?

Откуда-то тихо и спокойно зазвучали два аккордеона. Я не видел музыкантов. Похоже, звуки доносились из-за копны, которую женщины закончили укладывать перед завтраком.

Труди возбужденно вскочила и потянула за собой Мэгги.

– Танец сена! – выкрикнула она, как ребенок, получивший подарок в день рожденья. – Танец сена! Они будут его танцевать! Они делают это для тебя. Теперь ты – их подружка.

Женщины, все средних лет или старше, с лицами, пугающе лишенными всякого выражения, начали двигаться с какой-то медлительной точностью. Закинув вилы на плечи, как винтовки, они выстроились прямой шеренгой и, тяжело притопывая, начали раскачиваться то в одну, то в другую сторону, а их перевязанные лентами косы колыхались, в то время как музыка набирала силу. Они с серьезным видом выполнили пируэт, после чего вернулись к ритмичному раскачиванию туда и обратно. Я заметил, что шеренга постепенно изгибается, принимая форму полумесяца.

– Никогда в жизни не видел такого танца, – в голосе Марселя звучало удивление. Я тоже никогда такого не видел и с леденящей уверенностью знал, что никогда не захочу увидеть. Правда, все указывало на то, что у меня больше не будет возможности выражать какие бы то ни было желания.

Слова Труди зазвучали как эхо моих мыслей, но их зловещий смысл не дошел до Мэгги:

– Ты больше никогда не увидишь такого танца, Мэгги, – сказала она. – Он только начинается. Ах, смотри, ты им очень понравилась, они тебя приглашают!

– Меня?

– Да. Ты им нравишься. Иногда они приглашают меня. А сегодня – тебя.

– Мне уже пора.

– Ну я тебя очень прошу, Мэгги! Только на минутку. Тебе не придется ничего делать. Попросту постоишь напротив них. Ну, пожалуйста. Если ты откажешься, они обидятся.

Мэгги покорно рассмеялась:

– Ну ладно…

Несколькими мгновениями позже, тревожно озираясь, она уже стояла в центре полукруга, а образующие его женщины то приближались, то отдалялись от нее. Постепенно рисунок и темп танца изменялись и ускорялись, а танцующие образовали в конце концов замкнутый круг с Мэгги посредине. Круг этот сжимался и расширялся, сжимался и расширялся, женщины бесстрастно наклонялись, когда были всего ближе к Мэгги, и откидывали назад головы и косы, когда отодвигались от нее. В поле моего зрения появился Гудбоди, весело улыбающийся и словно бы косвенно участвующий в этом красивом старом танце. Он остановился рядом с Труди и положил ей руку на плечо, а она восторженно ему улыбнулась.

Я почувствовал прилив дурноты и хотел отвести взгляд, но тогда оставил бы Мэгги совсем одну. Не мог я ее оставить, хотя, бог свидетель, был не в состоянии хоть чем-нибудь ей помочь. На лице ее застыла смесь удивления и тревоги. Она неуверенно взглянула на Труди в просвет между двумя женщинами, а Труди широко улыбнулась и ободряюще помахала рукой.

Вдруг музыка стала иной. До сих пор это была мягкая, напевная танцевальная мелодия, может быть, чуть смахивающая на марш, а теперь быстро переходила в нечто совершенно иное, нарушающее маршевый ритм, – резкое, примитивное, дикое и оглушительное. Женщины, до предела расширив круг, начали снова его сжимать. Сверху я все еще мог видеть Мэгги: глаза ее широко раскрылись, в них появился страх, она качнулась вбок, чтобы найти взглядом Труди. Но в Труди не было спасения. Улыбка исчезла с ее лица, она с силой сцепила руки в белых перчатках и медленно облизывала губы. Я глянул на Марселя, который делал то же самое, но оружие было по-прежнему нацелено в меня, и следил он за мной по-прежнему внимательно, так же, как я за разыгравшейся снаружи сценой. Ничего нельзя было сделать. Теперь женщины стягивались к центру. Их луноподобные лица утратили бесстрастность и стали безжалостны и неумолимы, а лицо Мэгги исказилось ужасом, в то время как музыка звучала все громче, все дисгармоничней. Потом внезапно с военной точностью вилы, лежавшие на плечах, опустились, нацеливаясь прямо на Мэгги. Она кричала и кричала, но эти крики едва можно было расслышать в безумном крещендо аккордеонов. А потом она упала, и, к счастью, я уже видел только спины женщин, когда их вилы раз за разом высоко поднимались и вонзались во что-то, что неподвижно лежало на земле. Я не мог дольше смотреть, отвел взгляд и увидел Труди, руки которой сжимались и разжимались, и загипнотизированный, завороженный взгляд, казалось, принадлежал какому-то мерзкому зверю. Рядом с ней стоял преподобный Гудбоди, как всегда с добродушным и кротким выражением лица, которое никак не соответствовало его жадно всматривающимся глазам. Я снова заставил себя смотреть, когда музыка начала медленно стихать, утрачивая свою первобытную дикость. Движение среди женщин тоже затихало, удары прекратились, и вдруг одна из них отошла в сторону и набрала на вилы сена. Какое-то мгновенье я видел скорчившуюся на земле фигуру в белой блузке, которая уже не была белой, а потом ворох сена скрыл ее от моего взгляда. За ним последовал еще один, и еще, а два аккордеона приглушенно и ностальгически говорили о старой Вене, и женщины под этот рассказ укладывали на Мэгги копну сена. Доктор Гудбоди и Труди, снова весело улыбающаяся и щебечущая, держась за руки ушли в городок. Марсель отвернулся от щели в стене и вздохнул.

– Доктор Гудбоди так славно организует подобные вещи, не правда ли? Удивительное чутье на выбор времени, места, эта атмосфера… замечательное зрелище!

Прекрасно модулированный оксфордский акцент, исходящий, из этой змеиной головы, был не менее чудовищен, чем слова, которые произносились. Этот человек был так же безумен, как все остальные.

Он осторожно подошел ко мне, стянул платок, которым была обвязана моя голова и вытащил грязный кляп изо рта. Я не допускал мысли, что он руководствуется гуманистическими побуждениями, и оказался прав. Потому что услышал лениво, врастяжку произнесенную фразу:

– Я хочу слышать, как вы будете кричать. Сомневаюсь, что эти дамы на улице обратят на ваши крики внимание.

Я сомневался в этом даже больше, чем он.

– Странно, что доктор Гудбоди оказался способным оторваться от всего этого, – собственный голос показался мне совершенно чужим: он был хриплым и глухим, а слова я выговаривал с таким трудом, словно гортань не желала слушаться.

Марсель улыбнулся.

– У доктора Гудбоди срочные дела в Амстердаме. Очень важные дела.

– И ценный груз для перевозки отсюда – в Амстердам.

– Несомненно, – он снова улыбнулся. – Мой дорогой майор, когда кто-нибудь оказывается в нашем положении, когда этот кто-нибудь проиграл и должен умереть, то в принципе принято, чтобы выигравший, то есть я, до мельчайших подробностей объяснил, где жертва допустила ошибку. Но кроме того, что список ваших ошибок так длинен, что было бы слишком скучно и утомительно их перечислять, у меня попросту нет на это времени. Так что давайте покончим с этим, ладно?

– С чем мы должны покончить? – Сейчас это начнется, подумал я, но не почувствовал волнения, что-то произошло во мне, отчего отпущенный ничтожный отрезок будущего стал несущественным.

– С поручением господина Даррела, ясное дело.

Боль рассекла мне голову и левую сторону лица, когда Марсель треснул меня дулом. Насчет перелома скулы я не был уверен, зато мог установить кончиком языка, что безвозвратно утрачены минимум два зуба.

– Господин Даррел, – с удовольствием продолжал Марсель, – просил передать вам, что не любит, когда его бьют пистолетом.

На этот раз улар пришелся в правую сторону лица, и хотя я был готов к нему и попытался откинуть голову, избежать удара не удалось. Получилось не так болезненно, но белая вспышка перед глазами, а вслед за ней несколько секунд слепоты были нехорошим симптомом. Лицо горело, голова раскалывалась, но рассудок оставался странно ясным. Я знал, что еще немного такого систематического избиения – и даже лучший в мире хирург-косметолог с бессильным сожалением разведет руками, но куда важнее другое: если я и дальше буду с той же регулярностью получать по голове, то скоро потеряю сознание и, возможно, на много часов. Так то оставалась единственная возможность добиться, чтобы избиение перестало быть систематическим.

Я выплюнул зуб и выдавил из себя:

– Подонок…

Почему-то это его вконец разъярило. Оболочка цивилизованного воспитания была у него не толще луковой шелухи, она не осыпалась, а попросту исчезла в мгновение ока, остался только не знающий удержку, обезумевший дикарь, который набросился на меня с неистовой яростью душевнобольного, каким почти наверняка и был. Удары градом сыпались на мои голову и плечи со всех сторон, он бил пистолетом, потом кулаками, когда же я попытался заслониться, как мог, руками, он перенес свою сумасшедшую атаку на мое тело. Глаза мои полезли на лоб, ноги стали ватными, и я, верно, упал бы, но только безвольно повис на веревках, удерживающих меня за запястья.

Прошло еще несколько полных муки секунд, прежде чем он пришел в себя настолько, чтобы прекратить пустую трату времени: с его точки зрения не было большого смысла причинять страдания человеку, который уже не может их испытывать. Из горла его вырвался странный звук, который, насколько я понял, знаменовал разочарование, потом единственным доносящимся до меня звуком стало тяжелое дыхание Марселя. Я не смел открыть глаза и понятия не имел, что он теперь намерен предпринять. Судя по звуку, он немного отодвинулся, и я решился на быстрый взгляд краем глаза. Марсель тоже переживал минутное облегчение и использовал эту передышку, так сказать, в корыстных целях. Он поднял мой пиджак и стал обшаривать его с надеждой, но без успеха. Дело в том, что бумажник всегда выпадает из внутреннего кармана, если перекинуть пиджак через руку, так что я предусмотрительно переложил мой бумажник с деньгами, паспортом и водительскими правами в задний карман брюк. Впрочем, Марсель быстро пришел к правильному выводу – почти сразу же я услышал его шаги и почувствовал как он вытаскивает бумажник у меня из заднего кармана.

Теперь он стоял рядом со мной. Я не видел, но чувствовал это. И, негромко застонал, безвольно колыхаясь на веревке, переброшенной через балку. Полусогнутые мои ноги касались пола носками ботинок. Я чуть приоткрыл глаза. И увидел его ноги не дальше, чем в ярде от себя. Быстро глянул вверх. Марсель сосредоточенно и с выражением приятного удивления перекладывал в свой карман довольно серьезную сумму, которую я носил в бумажнике. Он держал бумажник в левой руке, на согнутом среднем пальце которой висел пистолет, зацепленный за дужку спусковой скобы. И был так поглощен своих доходным занятием, что не заметил, как я подтягиваюсь на руках, чтобы обрести более надежную опору на придерживающих меня веревках.

Затем я сжался и отчаянно резко бросил свое тело вперед и вверх, со всей ненавистью, яростью и болью, которые скопились во мне. И думаю, что Марсель даже не успел увидеть моих ног, ударивших в него подобно тарану. Он не издал ни малейшего звука, только сложился, как перочинный ножик, повалился на меня и медленно сполз на пол. Голова его моталась из стороны в сторону. Возможно, это была бессознательная реакция тела, пораженного пароксизмом боли, но я не был склонен рисковать, доверяясь этой бессознательности: отодвинулся так далеко, как только позволяла веревка, и бросился на него снова. Признаться, меня немного удивило, что его голова все еще держится на шее. Это было нехорошо, но, с другой стороны, и людей, с которыми я имел дело, трудно назвать хорошими. Пистолет по-прежнему держался на среднем пальце его левой руки. Я столкнул его носком ботинка и попытался ухватить ногами, но трение металла о кожу было слишком слабым и оружие то и дело выскальзывало. Тогда я стащил ботинки, опираясь каблуками об пол, а затем – таким же способом – и носки, что потребовало значительно большего времени. При этом я ободрал кожу и, конечно, набрал заноз, однако не почувствовал боли – лицо болело так, что любые меньшие повреждения не и силах были обратить на себя мое внимание.

Теперь дело пошло легче. Крепко стиснув пистолет босыми ступнями; я собрал вместе оба конца веревки и поднялся на них, пока не достиг балки. Это дало мне четыре фута свободной веревки, вполне достаточно. Я повис на левой руке, а правой потянулся вниз, одновременно подгибая ноги. Пистолет оказался в руке. Опустившись на пол, я натянул веревку, держащую левое запястье, и приложил к ней дуло. Первый же выстрел рассек ее чисто, словно нож. Я расплел все свои путы, оторвал клок снежно-белой сорочки Марселя, чтобы обтереть себе лицо и губы, обулся, забрал свой бумажник и деньги и вышел. Жив Марсель или уже нет, я не знал, он казался мертвым, а впрочем, это не настолько меня интересовало, чтобы заниматься исследованиями.

Глава 12

День клонился к вечеру, когда я добрался до Амстердама. Солнце, наблюдавшее утром гибель Мэгги, скрылось, словно не решаясь противоречить моему настроению. Тяжкие темные тучи тянулись с Зейдер-Зее. В Амстердам я мог попасть и раньше, но в амбулатории загородного госпиталя, куда я заехал, чтобы осмотрели мое лицо, врач засыпал меня вопросами и остался недоволен, когда я заявил, что на первый раз понадобится только пластырь, – конечно, в изрядном количестве – и что швы, а также стерильные бинты могут подождать. Надо полагать, с этим пластырем, соответствующим числу синяков, и полуприкрытым левым глазом я выглядел единственным пассажиром, уцелевшим при крушении железнодорожного экспресса, но все-таки не так плохо, чтобы при виде меня дети с криком цеплялись за подолы матерей. Полицейское такси я запарковал неподалеку от гаража проката и не без труда убедил хозяина дать мне ординарный черный «Опель». Это не привело его в восторг, – видимо, мое лицо наводило на сомнения относительно моих прежних автомобильных достижений, но в конце концов он согласился. Первые капли дождя упали на ветровое стекло, когда я отъехал от гаража, остановился у полицейской машины, забрал сумку Астрид и на всякий случай пару наручников и двинулся дальше.

В боковой улочке, ставшей для меня уже чуть ли не домашней, я остановил машину и направился в сторону канала пешком. Высунул голову из-за угла и тут же ее убрал, чтобы в следующий раз глянуть только одним глазом.

У входа в церковь Американского общества протестантов стоял черный «Мерседес». Его вместительный багажник был распахнут, и двое мужчин укладывали в него очень тяжелый на вид ящик. Несколько подобных ящиков уже находились внутри. В одном из мужчин я сразу распознал преподобного Гудбоди, другого – среднего роста, в темном костюме, с темными волосами и смуглым лицом – я тоже узнал мгновенно: это был тот человек, который застрелил Джимми Дуклоса на аэродроме Схипхол. Не могу сказать, что вид этого человека меня обрадовал, но и нисколько не удручил, ведь он и так почти не покидал моих мыслей.

Круг замыкался.

Они вышли из церкви, пошатываясь под тяжестью еще одного ящика, аккуратно уложили его и захлопнули багажник. Я вернулся к своему «Опелю», а когда доехал до канала, «Мерседес» с Гудбоди и смуглым мужчиной был уже в ста ярдах от крыльца. Держась на безопасном расстоянии, я направился следом за ними. Дождь усилился. Черный «Мерседес» пересекал город в юго-западном направлении. Был еще день, но небо так затянулось тучами, как если бы уже пали сумерки, до которых оставалось еще несколько часов. Это меня не огорчало, потому что очень облегчало слежку. В Голландии дорожные правила требуют во время густого дождя зажигать фары – и тогда любая машина выглядит темной, бесформенной массой.

Мы миновали предместья. И по-прежнему в нашей езде не было никакого элемента погони. Гудбоди, хотя и вел мощную машину, ехал с весьма умеренной скоростью, что впрочем, неудивительно, если принять во внимание груз в багажнике. Я внимательно следил за дорожными указателями и вскоре уже не имел сомнений относительно того, куда мы направляемся. Впрочем, их у меня не было и с самого начала.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что имеет смысл прибыть к нашему общему месту назначения раньше Гудбоди и его смуглого спутника, прибавил газу и оказался в неполных двадцати ярдах от «Мерседеса». Можно было не опасаться, что Гудбоди узнает меня в зеркале заднего обзора: сквозь густую завесу водяной пыли он мог видеть за собой разве что две забрызганные фары. Дождавшись прямого отрезка дороги, я обошел «Мерседес». Когда мы поравнялись, Гудбоди мимолетно и без любопытства взглянул на обгонявшую его машину и так же безразлично отвел взгляд. Его лицо выглядело смазанным светлым пятном. И точно так же дождь и брызги, избиваемые обоими автомобилями, мешали ему распознать меня. Я продвинулся вперед и, не снижая скорости, вернулся на правую сторону шоссе.

Тремя километрами дальше вправо от шоссе вела частная дорога с указателем «Кастель Линден – 1 км». По ней минуту спустя я проехал внушительные полукруглые ворота, над которыми золотыми буквами было выведено «Кастель Линден», а ярдов через двести свернул и остановил «Опель» в плотных зарослях. Мне снова предстояло вымокнуть до нитки, но выбирать не приходилось. Выбравшись из машины, я бегом пересек открытое место, направляясь к тесному ряду сосен, который, по-видимому служил чем-то вроде заслона от ветра, и, осторожно протиснувшись между ними, увидел то, что они заслоняли – замок Кастель Линден. Не обращая внимания на дождь, барабанивший по моей открытой спине, я улегся, укрывшись в высокой траве и кустах, и пригляделся.

Прямо передо мной описывала полукруг покрытая гравием дорога, ведущая вправо, к тем полукруглым воротам. За ней возвышался Кастель Линден – четырехугольное четырехэтажное строение, с окнами на двух первых этажах, бойницами – повыше и с башенками на самом верху, в соответствии с лучшими средневековыми образцами. Со всех сторон замок был окружен рвом пятнадцати футов ширины и, судя но путеводителю, почти такой же глубины. Недоставало только подъемного моста, тем более что слева виднелись блоки от одной из цепей, по-прежнему вмурованные в толстые стены, но вместо моста через ров была переброшена лестница в два десятка широких каменных ступеней, ведущая к массивным запертым воротам, сделанным, на первый взгляд, из дуба. Поодаль, в каких-нибудь тридцати ярдах от замка стоял одноэтажный бетонный дом, видимо, возведенный сравнительно недавно.

Черный «Мерседес» показался в воротах, с хрустом проехал по гравию и остановился прямо перед лестницей. Гудбоди остался в машине, в то время как его смуглый спутник вылез и обошел замок вокруг: Гудбоди никогда не производил на меня впечатление человека, любящего рисковать. Потом они вдвоем внесли содержимое багажника в замок. Двери были заперты, но Гудбоди, видимо, имел подходящий к ним ключ, во всяком случае не отмычку. Когда последний ящик исчез внутри, двери захлопнулись. Пригибаясь за кустами, я добрался почти до самого здания.

Так же осторожно приблизился к «Мерседесу» и заглянул в него, однако не обнаружил ничего достойного внимания, во всяком случае моего внимания. Затем еще осторожней, на цыпочках подошел к боковому окну и стал наблюдать за происходящим. Это было, по-видимому, нечто вроде мастерской, склада и выставочного зала одновременно. Стены были сплошь завешаны старинными часами с маятниками – либо их копиями всех возможных видов, конструкций и размеров. Некоторые часы, а также детали ним лежали на четырех больших верстаках, будучи, вероятно, в стадии, изготовления, сборки или ремонта. В глубине зала стояло несколько деревянных ящиков, похожих на те, которые только что принес Гудбоди со своим товарищем. Ящики эти были постланы соломой. Над ними – на полках – также находились часы, при каждых из которых лежали маятник, цепь и гирьки.

Гудбоди и смуглый мужчина, что-то делали у этих полок. Потом полезли в один из открытых ящиков и начали доставать оттуда гирьки для часов. Но вскоре Гудбоди прервал работу, вынул из кармана какую-то бумагу и погрузился в ее изучение. Наконец показал – какую-то запись и что-то сказал смуглому мужчине, который кивнул и вернулся к прежнему занятию. А Гудбоди, держа листок в руке, направился к боковой двери и пропал с глаз. Тем временем его напарник взял другой лист бумаги и, заглядывая в него, начал укладывать в ряд пары одинаковых гирек. Я как раз задумался, куда это подевался Гудбоди, когда он объявился. Его голос, послышался за моей спиной:

– Я рад, что вы не обманули моих ожиданий, майор Шерман.

Медленно обернувшись, я увидел, что и он не обманул моих – он улыбался самой благочестивой из своих улыбок и держал в руке большой пистолет.

– Конечно, никто не бессмертен, – сиял он, – но должен признать, что вы обладаете запасом живучести. Вообще-то трудно недооценить полицейского, но в вашем случае я, видимо, оказался несколько легкомысленным. С прошлой ночи мне уже дважды представлялось, что я избавился от вашего присутствия, которое откровенно говоря, начинает меня немного тяготить. Однако, надеюсь, третья попытка будет для меня более удачной. Знаете, между нами говоря, вы должны были убить Марселя.

– Неужели не убил?

– Ну-ну, пора бы уже, при вашем-то опыте, научиться скрывать свои чувства и не показывать разочарования. Марсель пришел в себя, правда, совсем ненадолго, но все же успел обратить на себя внимание тех достойных женщин на лугу. Боюсь, у него проломлен череп и кровоизлияние в мозг. Вряд ли выживет. – Он поглядел на меня задумчиво. – Однако, у меня такое впечатление, что он неплохо себя зарекомендовал.

– Борьба не на жизнь, а на смерть, – признал я. – А нам обязательно стоять тут, под дождем?

– Конечно, нет, – он под пистолетом ввел меня в помещение.

Смуглый мужчина обернулся к нам без особого удивления. Я задумался, сколько же времени прошло с тех пор, как они получили предостережение с Хейлера?

– Познакомься, Жак, – представил меня Гудбоди. – Это господин Шерман. Майор Шерман. Похоже, он связан с Интерполом или с какой-то другой такой же ублюдочной организацией.

– Мы уже встречались, – осклабился Жак.

– Ах да! Как же я мог забыть? – Гудбоди направил на меня пистолет, а Жак отобрал у меня мой.

– У него только один, – удостоверил он. И провел по моей щеке мушкой оружия, частично отдирая пластырь. – Держу пари, больно, а? – Он снова оскалился.

– Посдержанней, Жак, посдержанней, – осадил его Гудбоди. Было все же в его натуре некоторое добросердечие. Например, если бы он был людоедом, верно, оглушал бы человека, прежде чем приготовить его на обед. – Держи его на мушке, хорошо? – Он сунул пистолет в карман. – Признаться, никогда не жаловал это оружие. Примитивное, шумное, лишенное какой бы то ни было изысканности…

– Такой, как насаживание девушки на крюк? – поинтересовался я. – Или закапывание вилами?

– Ну-ну, не стоит нервничать, – он вздохнул. – Знаете, даже лучшие из вас неуклюжи, так бросаются в глаза… Сказать по правде, ожидал от вас большего… Мой дорогой майор, у вас репутация, которую вы совершенно не оправдываете и не заслуживаете. Слишком много ошибок, слишком много беспокойства людям, самодовольной уверенности, что вызываете их на ответные действия. Появляетесь буквально везде, где появляться не стоит. Дважды заходите в жилище мисс Лимэй, не принимая никаких мер предосторожности. Вытаскиваете из чужих карманов клочки бумаги, помещенные там как раз для того, чтобы вы их нашли, а кроме того, – добавил он с укором, – не было никакой нужды убивать этого парня. Средь бела дня гуляете по Хейлеру, не ведая по простоте душевной, что все население Хейлера – моя паства. Мало этого, позавчера вы даже оставили свою визитную карточку в подвале моей церкви – кровь. Ну, правда, за это я на вас не в обиде, – в сущности, я и сам подумывал уже избавиться от Генри, он стал для меня обузой, а вы освободили меня от необходимости этим заниматься. – Он сменил тему. – Ну а что вы думаете об этой нашей уникальной коллекции? Это все копии на продажу…

– Боже мой, – я покачал головой. – Ничего удивительного, что церкви пусты.

– Нет-нет, вы неправы, надо уметь ценить такие ситуации. Вот, скажем, гирьки. Измеряем их, взвешиваем и в соответствующий момент заменяем другими, теми, которые привезли сегодня. И все. Разве что у наших гирек есть – кое-что внутри. Потом укладываем все это в ящики и сдаем на таможенный досмотр, запечатываем и с официального согласия властей высылаем неким… друзьям за границу. Всегда говорил, что это одна из лучших моих идей…

Жак почтительно кашлянул:

– Вы говорили, что надо спешить.

– Ты прагматик, Жак. Но, разумеется, прав. Сперва займемся нашим… э-э… асом сыска, а потом за работу. Проверь, тихо ли вокруг.

Гудбоди с явным неудовольствием снова достал пистолет, а Жак бесшумно выскользнул за дверь. Очень скоро он вернулся и кивнул. Они приказали мне идти вперед. Мы поднялись по лестнице и, пройдя длинный коридор, остановились у каких-то дверей.

Это была огромная комната, почти полностью завешенная сотнями часов. Никогда не видел столько часов разом, тем более – такую ценную коллекцию. Все без исключения были с маятниками, очень старые, а некоторые просто огромные. Заведены были далеко не все, но и так едва не сливающееся судорожное тиканье производило оглушительный эффект. Работать в такой комнате я не смог бы и десять минут.

– Одна из прекраснейших коллекций в мире, – произнес Гудбоди с такой гордостью, словно она принадлежала ему, – если не самая прекрасная. И сами видите, вернее слышите, что все отлично действуют.

Слух машинально зафиксировал эти слова, но до сознания они не дошли. Я всматривался в лежащего на полу человека с длинными черными волосами, падающими на шею, в острые лопатки, торчащие под потертой курткой. Рядом с ним валялись куски кабеля в резиновой оплетке, а около головы – наушники с резиновыми предохранителями. Не требовалось медицинского образования, чтобы понять, что Георг Лимэй мертв. – Вы убили его, – сказал я.

– Формально, в некотором смысле, да.

– Зачем?

– Дело, видите ли, в том, что его напичканная благородными принципами сестра, которая несколько лет ошибочно полагала, что у нас есть доказательства участия ее брата в убийстве, в конце концов убедила его явиться в полицию с повинной. Так что мы были вынуждены временно убрать их из Амстердама, но, конечно, деликатно, чтобы не потревожить вас. Боюсь, майор, вы должны взять на себя часть вины за смерть этого бедного паренька. И его сестры. И этой вашей красивой помощницы, ее, кажется, знали Мэгги, – он поспешно отступил, одновременно вытянув руку с пистолетом. – Не надо на меня бросаться, ведь вы безоружны. Но мне сдается, что вам не понравилась утренняя забава? Наверно, Мэгги тоже. И, опасаюсь, не придется по вкусу и другой нашей доброй знакомой, Белинде, которая должна умереть нынче вечером. Ах, и вижу, вас это глубоко ранит. Вы бы очень хотели меня убить, господин майор. Он по-прежнему улыбался, но как-то мутно, – а взгляд застыл и глаза стали совершенно безумными.

– Мы послали ей маленькую записку, – Гудбоди был ужасно доволен. – Если я не ошибаюсь, пароль «Бирмингем»… Она должна встретиться с вами у наших дорогих друзей, Моргенштерна и Муггенталера, которые теперь уже навсегда будут вне всяких подозрений. Посудите сами: кто, кроме сумасшедшего, допустит мысль о совершении двух таких мерзких преступлений в помещении собственной фирмы?.. Еще одна кукла на цепи, как тысячи других кукол во всем мире. Насаженная на крюк и пляшущая под нашу дудку.

– Вы сумасшедший и, конечно, знаете это? – спросил я.

– Свяжи его, – резко бросил Гудбоди Жаку. Его любезность, наконец, испарилась. Видимо, таково было действие правды.

Жак связал мои запястья толстым резиновым кабелем. Так же обошелся с моими щиколотками. Потом подтолкнул меня к стене и третьим куском кабеля прикрутил руки к вмурованному кольцу.

– Пусти часы! – приказал Гудбоди. Жак послушно пошел вдоль стен, запуская маятники больших часов, с меньшими он не стал возиться.

– Все ходят, все куранты отзванивают, некоторые очень громко, – сообщил Гудбоди с видимым удовольствием. Он уже обрел равновесие и стал добродушен и любезен, как всегда. – Эти наушники усиливают звук примерно в десять раз. Да-да, вон там – усилитель, а также микрофон, до которых вам, как видите, не дотянуться. Наушники, разумеется, небьющиеся. Через пятнадцать минут вы помешаетесь, через тридцать – потеряете сознание. Подобное бессознательное состояние длится от восьми до десяти часов. Очнулись бы вы по-прежнему в безумии. Только вы не очнетесь. Они уже начинают тикать и звенеть совсем громко, а?

– Именно так, конечно, умер Георг, – сказал я. – А вы будете за всем этим наблюдать. Надо думать, через эту щель в дверях. Оттуда, где не так слышен грохот.

– Несомненно, но только не за всем. У нас с Жаком есть кое-какие дела. Но мы вернемся в самый интересный момент, правда, Жак?

– Да, – бросил Жак, продолжавший торопливо запускать часы.

– Если я исчезну…

– О нет, не исчезнете. Мне хотелось, чтобы вы исчезли вчера в порту, но готов признать, что этому элементарному, так сказать, первому желанию недоставало бы отпечатка моего профессионализма. Теперь мне пришла в голову куда лучшая мысль, правда, Жак?

– Истинная правда, – чтобы быть услышанным, Жаку теперь приходились почти кричать.

– Дело в том, что вы вовсе не исчезнете, мой дорогой. С какой стати! Вас найдут всего через несколько минут после того, как вы утонете.

– Утону?

– Вот именно. Ну да, вы, конечно, думаете, что тогда власти сразу начнут подозревать какое-то преступление. Сделают вскрытие. Но еще раньше увидят знаете что? Предплечья с бесчисленными следами уколов. У меня есть некая система, благодаря которой уколы через два часа могут выглядеть как сделанные два месяца назад. Ну а вскрытие покажет, что вы буквально начинены наркотиками – и так, в сущности, будет на самом деле. Мы их вам, поверьте, майор, введем, не скупясь, когда будете без сознания, за какие-нибудь два часа до того, как столкнуть вас вместе с машиной в канал, а потом сообщим в полицию. Этому не поверят: возможно ли? Шерман, бесстрашный охотник за наркотиками из Интерпола? Тогда обыщут ваш багаж. Шприцы, иглы, героин, в карманах – следы гашиша. Грустно это. Очень грустно. Кто бы мог подумать? Еще один из тех, кто связан с гончими, а убегает с зайцем.

– Одно должен признать, – кивнул я. – Вы смышленый сумасшедший…

Он усмехнулся, из чего можно было заключить, что он меня расслышал сквозь нарастающий грохот часов. Потом насадил мне на голову наушники и закрепил их буквально целыми ярдами клейкой ленты. На миг в комнате стало почти тихо: наушники временно действовали как изоляторы. Гудбоди подошел к усилителю, снова улыбнулся мне и повернул выключатель.

Я почувствовал себя так, словно получил резкий удар током. Тело мое выгнулось и начало конвульсивно корчиться, и я знал, что часть лица, видимая из-под пластыря и клейкой ленты, должна была выражать страдание, которое я действительно испытывал, – в десять раз пронзительней и нестерпимей, чем те, которые причиняли мне наилучшие – или наихудшие – подвиги Марселя. Уши и всю голову переполняла эта сводящая с ума, рычащая, чудовищная какофония. Она прошивала череп добела раскаленными остриями и, казалось, раздирала мозг. Удивительно, как не лопаются сразу перепонки. Ведь я не раз слышал и не сомневался, что достаточно громкий звуковой взрыв, произошедший близко от ушей, способен немедленно оглушить человека на всю жизнь. Но в моем случае этого не было. Как, видимо, и в случае с Георгом.

И где-то на задворках отуманенного болью сознания мелькнуло, что Гудбоди приписал смерть Георга его слабым физическим данным.

Я перекатывался с боку на бок в инстинктивной, звериной реакции бежать от того, что причиняет боль, но не мог укатиться далеко, потому что Жак привязал меня к кольцу в стене довольно коротким куском кабеля, позволяющим мне передвигаться в ту или иную сторону всего лишь на несколько футов. В один из моментов я сумел сконцентрировать взгляд настолько, что увидел Гудбоди и Жака, которые, выйдя из комнаты, с любопытством наблюдали за мной через застекленное окошко в двери. Несколько секунд спустя Жак поднял левую руку и постучал пальцем по часам. Гудбоди неохотно кивнул, и оба быстро ушли. Ослепленный болью я подумал, что если они хотят созерцать великий финал, должны поспешить.

Через пятнадцать минут я сойду с ума, сказал Гудбоди. Я не верил ему: никто не мог бы этого вынести дольше, чем минут пять-шесть, и не сломаться – и умственно, и физически. Резко дергаясь с боку на бок, я силился разбить об пол наушники, либо содрать их с головы. Но Гудбоди не обманул: наушники не бились. А попытки стащить с головы плотно и тщательно наложенную клейкую ленту только пробудили боль в израненном лице.

Маятники качались, часы тикали, куранты вызванивали почти непрерывно. Никакого облегчения, никакой поблажки, ни хотя бы минутной передышки от этого убийственного натиска на нервную систему, полностью парализующего волю, от этих эпилептических конвульсии. Это был неутихающий шок почти смертельной силы. Теперь у меня не было сомнений в правдивости слышанных когда-то рассказов о том, что у пациентов, скончавшихся на операционном столе от электрошока, руки и ноги были сломаны в результате не зависящих от воли сокращений мышц. Я чувствовал, что теряю сознание. И какое-то время силился помочь этому. Беспамятство – все за беспамятство! Крах, крах по всем статьям, все, к чему я прикасался, стремительно шло к исчезновению и смерти, Мэгги умерла. Дуклос умер. Астрид и ее брат Георг умерли. Осталась только Белинда, но и она должна умереть в эту ночь. Большой шлем…

А потом я уже точно понял одну вещь. Понял, что не позволю Белинде умереть. И это меня спасло. Уже были не важны и гордость, и мое поражение, и полная победа Гудбоди и его компаньонов. Что до меня, они могли затопить весь мир этими своими проклятыми наркотиками. Но я не мог позволить, чтобы Белинда умерла.

Кое-как подтянувшись, я оперся спиной о стену. Кроме конвульсий, еще и дрожал всем телом – не трясся, как в лихорадке, это можно было бы довольно легко сдержать, а дрожал, как человек, привязанный к отбойному молотку. Взгляд удалось сконцентрировать не дольше, чем на несколько секунд, но я все же сумел оглядеться – полубессознательно, отчаянно, – нет ли чего-нибудь, что давало бы хоть какую-то надежду уцелеть. Ничего. А потом, без предупреждения, грохот в голове усилился до предельного крещендо, – наверно, какие-то большие часы вблизи микрофона отбивали время, и я перевернулся набок, словно от удара в висок. Голова моя, с размаху опускаясь на пол, ударилась о какой-то выступ на плинтусе. Зрение уже почти совсем вышло из-под контроля, туманно распознавая лишь предметы, находящиеся не дальше, чем в нескольких дюймах, а этот был максимум в трех. В состоянии прогрессирующего паралича чувств мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы разобраться, что это за предмет. Но как только это произошло, я вернулся в сидячее положение. Это была розетка электропроводки.

Невероятно много времени ушло на то, чтобы связанными за спиной руками ухватить два свободных конца кабеля, которым Жак привязал меня к кольцу. Я коснулся их кончиками пальцев, в обоих концах кабеля жилка выходила на поверхность, чуть выступая. Попробовал воткнуть их в отверстия розетки – мне даже не пришло в голову, что она могла быть прикрыта крышкой, хотя подобные новшества в таком старом доме маловероятны, – но руки так тряслись, что я не мог найти этих самых отверстий. Измочалил контакты, все время чувствовал под пальцами розетку, но никак не мог попасть в нее концами кабеля. Я уже ничего не видел, пальцы переставали слушаться, сносить боль стало выше человеческих возможностей, когда внезапно полыхнула яркая бело-голубая вспышка. И я рухнул на пол.

Не могу сказать, как долго пролежал без сознания, но, по меньшей мере, несколько минут. И первым, что до меня дошло, была неправдоподобная, чудесная тишина. Правда, я по-прежнему слышал звон часов, но приглушенный, словно издалека: очевидно именно усилитель вышел из строя и наушники снова действовали как изоляторы. Приняв полусидячее положение, я прислушался к постепенно возвращающимся чувствам: по подбородку стекала кровь, позже выяснилось, что из прокушенной губы, лицо было залито потом, все тело болело, словно после пытки колесом. Но это все было неважно. Одна только вещь имела значение: невыразимая благодать тишины. Мне впервые подумалось, что эти типы из Общества борьбы с шумом знают, что делают.

Последствия этой чудовищной пытки минули быстрее, чем можно было ожидать, хотя и не все: головная боль и резь в ушах, казалось, ухом отзывавшиеся во всем теле, могли продержаться еще довольно долго, я отдавал себе отчет в этом и почти перестал обращать на них внимание. Зато умственные способности восстановились чуть ли не сразу, но всяком случае понадобилось не больше минуты, чтобы сообразить, что, если бы Гудбоди и Жак сейчас вернулись и застали меня сидящим под стеной с идиотски беспечным блаженством на лице, – они уже не стали бы забавляться никакими полумерами. Я тут же глянул на окошко в дверях, но, к счастью, за, ним еще не было удивленных глаз и недоуменно вскинутых бровей.

Вытянуться на полу и снова начать перекатываться с боку на бок было делом каких-нибудь пяти секунд, и, как оказалось, всего секунд десять отделяли меня от безнадежного опоздания: очутившись лицом к двери в третий или в четвертый раз, я заметил за окошком головы Гудбоди и Жака. Движения мои постепенно становились все резче и судорожней, тело то выгибалось дугой, то бессильно ударялось об пол, и страдал я при этом почти так же, как во время пытки, показывая им при каждом перевороте в сторону двери перекошенное лицо, залитое потом и кровью из прокушенной губы и нескольких, оставленных Марселем ссадин. Оно, вероятно, являло собой впечатляющее зрелище, потому что Гудбоди и Жак широко улыбались, и улыбка делала их странно похожими друг на друга.

Один раз я вскинулся особенно эффектно, так что все тело оторвалось от пола, но при этом, падая, чуть не вывихнул плечо и пришел к выводу, что хорошего понемножку, вряд ли даже Гудбоди точно знает, сколько надо ждать. Мои корчи и конвульсии постепенно становились все слабее и наконец затихли вовсе. Почти тут же оба вошли в комнату. Гудбоди направился к усилителю и выключил его, но, словно спохватившись, включил снова, – видимо, вспомнил, что намеревался лишить меня не только сознания, но и рассудка. Однако Жак что-то ему сказал, и он нехотя кивнул и опять повернул выключатель. Разумеется, Жаком руководило не сочувствие, а простая мысль о трудностях, которые у них возникнут, если я умру прежде, чем мне введут наркотики. Сам же он принялся останавливать маятники самых больших часов. Потом оба подошли полюбоваться плодами своей изобретательности. Жак – для пробы – ударил меня ногой в ребра, но, по сравнению со всем пройденным, это был такой пустяк, который не вызвал у меня ровным счетом никакой реакции.

– Ну-ну, мой дорогой, – послышался как бы издалека полный упрека голос Гудбоди, – твои чувства похвальны, но никаких следов, никаких следов. Полиции это не понравится.

– Но ведь она все равно увидит его лицо, – запротестовал Жак.

– Действительно, – согласился Гудбоди. – Однако растяни-ка узлы на запястьях. Не дай бог, там обнаружатся синяки, когда спасатели выловят его из канала. А заодно сними наушники и спрячь их. Жак сделал то и другое молниеносно. Когда он снимал наушники, мне почудилось будто вместе с ними он стягивает мое лицо, – с клейкой лентой он обращался без малейшей бережливости, видимо, у них был неограниченный запас. – Что же до этого, – Гудбоди кивнул на Георга Лимэй, – то его убери. Знаешь как. Я пришлю Манера, чтобы помог тебе вынести Шермана.

Пауза. Я чувствовал, что Гудбоди смотрит на меня. Потом он вздохнул:

– Ах, боже, жизнь – только блуждающая тень…

Он вышел, что-то мурлыча под нос, и если можно мурлыкать одухотворенно, то его исполнение псалма «Не оставь меня, Господи!» было самым одухотворенным, какое я когда-либо слышал. Преподобный Гудбоди не выпадал из им же создаваемых ситуаций…

Жак подошел к ящику в углу, достал оттуда несколько гирек для больших часов, пропустил резиновый кабель через их ушки и обвязал Георга в талии, не оставляя сомнений в своих намерениях. Затем он выволок Георга из комнаты и с грохотом потащил, по коридору. Я встал, несколько раз согнул и разогнул руки, разгоняя кровь, и пошел за ним. Приблизившись к двери, я услышал шум трогающегося с места «Мерседеса» и осторожно выглянул из-за косяка. Жак, рядом с которым на полу лежал Георг, стоял у открытого окна и махал рукой, видимо, отъезжающему Гудбоди.

Наконец он отвернулся от окна, чтобы отдать Георгу последние почести. И замер как вкопанный, с лицом, окаменевшим от шока. Я был не более чем в пяти футах от него и, видя это начисто лишенное выражения лицо, почувствовал, что, узрев мое явление, Жак достиг конца своего жизненного пути профессионального убийцы.

Он отчаянно дернулся за пистолетом, покоившимся в подмышечной кобуре, но вероятно, в первый и наверняка в последний раз в жизни оказался слишком медлительным: мгновение, когда он не поверил собственным глазам, стало его гибелью. Я ударил его ногой в живот. Почти переломившись пополам, он все же по инерции достал пистолет, вырвать который из почти не сопротивлявшейся руки не составляло труда, затем, вложив в это движение всю накопившуюся во мне ненависть, я рубанул его рукоятью в висок. Уже без сознания, непроизвольно Жак отступил на шаг, споткнулся о низкий подоконник и, как в замедленной киносъемке, начал опрокидываться навзничь. Я стоял и смотрел, как он выпадал из окна. И только услышав всплеск, подошел и выглянул.

Мутная вода во рву расходилась кругами, ударяя в берег и стены замка, а в центре этих концентрических кругов светлела тянущаяся со дна струйка воздушных пузырьков. Переведя взгляд влево, я успел заметить «Мерседес» Гудбоди, выезжающий из ворот замка, и подумал мельком, что водитель, вероятно, достиг уже четвертого стиха «Не оставь меня, Господи!». Выходя, я оставил двери открытыми. На лестнице, переброшенной через ров, приостановился и посмотрел вниз: пузырьки, идущие со дна, становились все реже и мельче, пока, наконец, не пропали совсем.

Глава 13

Я сидел в «Опеле», держа в руке собственный пистолет, отобранный у Жака, и размышлял. За последнее время в этом пистолете обнаружилась одна странная особенность: его удавалось отнимать у меня всем желающим и столько раз, сколько они считали нужным. Это соображение отрезвляло и одновременно наталкивало на единственный вывод: мне необходимо другое оружие, второе оружие. Вытащив из – под сиденья сумочку Астрид, я достал револьверчик, который подарил ей. Потом немного приподнял левую штанину, заткнул «лилипут» дулом вниз за резинку носка и опустил штанину. Уже собирался закрыть сумочку, когда заметил две пары наручников, захваченных из полицейского такси. Признаться, на миг мною овладели сомнения: ведь если судить по тому, что происходило до сих пор, представлялось наиболее правдоподобным, что, взяв их с собой, кончу тем, что увижу их защелкнувшимися на моих же запястьях. Однако поздно уже было отказываться от риска, на который пошел, а вернее сказать – полез с момента прибытия в Амстердам. Так что обе пары, в конце концов, устроились в левом кармане моего пиджака, а ключики – в правом.

Когда я добрался до нужного мне старого квартала Амстердама, оставляя за спиной ставший уже привычным шлейф из грозящих кулаками и звонящих в полицию шоферов, улицы уже начинали окутываться сумерками. Дождь почти стих, но по-прежнему морщил и мутил воду каналов. Улочка была, можно сказать, традиционно пуста – ни автомобилей, ни пешеходов. Исключение составляли окна, вернее одно из них: на третьем этаже дома Моргенштерна и Муггенталера какой-то массивный тип без пиджака выглядывал на улицу, опершись локтями о подоконник, медленно вертя головой то вправо, то влево, из чего следовало, что наслаждение вечерним амстердамским воздухом – отнюдь не главная его цель. Миновав магазин и доехав почти до Дам, я позвонил де Графу из уличного автомата.

– Куда вы подевались? – спросил он вместо приветствия. – Что вы делали?

– Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. – Пожалуй, менее правдоподобного ответа мне при всем желании не удалось бы придумать. – Нам надо поговорить.

– Прошу.

– Нет, не сейчас. И не по телефону. Не можете ли вы с ван Гельдером приехать в магазин Моргенштерна и Муггенталера?

– И там все расскажете?

– Клянусь.

– Мы выезжаем. – Особой радости в его голосе не было.

– Минуточку. Вы приедете обычной машиной и оставите ее подальше от дома. У них в окне охранник.

– У них?

– Именно об этом мне и хотелось поговорить.

– А охранник?

– Попробую отвлечь его внимание. В общем, что-нибудь придумаю…

– Понимаю. – Де Граф помолчал и добавил мрачно: – Учитывая ваши предыдущие подвиги, меня бросает в дрожь мысль о том, что вы можете придумать, – и он положил трубку.

Я зашел в ближайший хозяйственный магазин и купил моток шнура и самый большой гаечный ключ, какой у них нашелся. А пару минут спустя остановил машину в неполных ста ярдах от магазина, но на параллельной улице. Переулок, соединявший эти две улицы, был очень узок и почти не освещен. С крыши первого же дома по левую руку спускалась разболтанная деревянная пожарная лестница, которая в случае пожара несомненно сгорела бы в первую очередь, но ничего лучшего в моем распоряжении не оказалось, хотя исследовал я все здания, крыши которых могли бы привести меня к цели. Отсутствие аварийных лестниц свидетельствовало о том, что в этом квартале Амстердама связанные узлами простыни должны быть в большой цене. Пришлось вернуться к этой единственной пожарной лестнице и карабкаться по ней на крышу. Эта крыша вызвала во мне резкую неприязнь, впрочем, как и все остальные, которые предстояло миновать, чтобы добраться до той, которая меня интересовала. Все скаты были почти вертикальны и предательски скользки от дождя, к тому же архитекторы былых времен, руководимые желанием разнообразить силуэты домов, что опрометчиво считали похвальным, додумались сделать так, чтобы все крыши были разной высоты и формы. Поначалу я продвигался осторожно, но осторожность ничего не давала, так что вскоре пришлось удовольствоваться единственным практичным способом преодоления расстояния от одного гребня до другого: сбегать по крутому скату и взбираться с разгона как можно выше на следующий, чтобы там принять горизонтальное положение и последние несколько футов карабкаться на четвереньках. Наконец, я достиг крыши, которая, как мне представлялось, была нужна, подполз к краю, обрывающемуся в улицу, перегнулся через карниз и глянул вниз.

Впервые я не ошибся, и это показалось добрым предзнаменованием. Примерно в двадцати футах прямо подо мной знакомый охранник в рубашке по-прежнему нес свою вахту. Я продернул конец шнура через отверстие в рукояти гаечного ключа, крепко затянул узел, лег на живот – так, чтобы рука со шнуром доставала до подъемной балки, опустил ключ футов на пятнадцать и осторожно начал описывать им дугу маятника, которая увеличивалась с каждым движением руки. Делать это приходилось не без опаски, потому что в нескольких футах подо мной сквозь щель в двухстворчатом грузовом люке верхнего этажа пробивался яркий свет и невозможно было предсказать, как долго эти двери останутся закрытыми.

Тяжелый ключ, весивший, вероятно, около четырех фунтов, описывал теперь дугу радиусом почти в девятнадцать футов. Я опустил его еще ниже, гадая, скоро ли привлечет внимание часового тихий свист, с каким ключ рассекает воздух, но, к счастью, в этот момент внимание часового сосредоточилось на чем-то ином. На улице появился голубой пикап, прибытие которого помогло мне вдвойне: наблюдатель наклонился, сильнее высунувшись из окна, чтобы присмотреться к машине, а шум мотора заглушил все звуки, способные предупредить его об опасности со стороны раскачивающегося над ним ключа.

Пикап остановился в тридцати ярдах от дома и мотор заглох. Ключ был как раз в верхней точке своей дуги. Когда он пошел вниз, я выпустил между пальцами еще два фута шнура. Охранник, с безнадежным опозданием спохватившийся было, что не все в порядке, повернул голову, аккурат в самый миг, чтобы получить всей тяжестью ключа в лоб. Он рухнул, словно на него обвалился, железнодорожный мост, медленно сполз назад и пропал из виду.

Дверца пикапа отворилась, из него вылез де Граф и помахал мне рукой. Я ответил приветственным жестом, проверил, по-прежнему ли прочно маленький револьверчик сидит в моем носке, держась за карниз, опустился животом на подъемную балку, потом изменил позицию, перенес вес на левую руку, и правой достал пистолет из подмышечной кобуры, взял его в зубы, повис, вцепившись и балку, откачнулся всем телом назад, потом вперед, левой ногой дотянулся до парапета, а правой резко ударил в грузовые двери, одновременно спрыгивая с балки и хватаясь руками за створки. И едва коснувшись ногами пола, уже сжимал пистолет в правой руке.

Внутри было четверо: Белинда, Гудбоди и оба компаньона. Белинда, белая, как стена, беззвучно сопротивлялась, но уже была обряжена в длинную юбку с Хейлера и вышитый лиф, а за руки ее держали румяные, жизнерадостные, добродушные Моргенштерн и Муггенталер, ясные, отеческие улыбки которых тут же застыли, словно в стоп-кадре. Гудбоди, стоявший ко мне спиной, как раз поправлял, приводя в соответствие со своими эстетическими требованиями, чепец на голове Белинды. Он медленно обернулся. Щеки его обвисли, глаза расширились, а кровь отхлынула от лица, которое почти сравнялось по цвету с его снежными волосами.

Сделав два шага, я протянул Белинде руку. Несколько секунд она смотрела на меня, не веря собственным глазам, потом стряхнула с себя обессилевшие вдруг руки Моргенштерна и Муггенталера и подбежала ко мне. Сердце ее стучало, как у пойманной птицы, но только это и выдавало, что она здесь испытала.

Улыбнувшись троим мужчинам так широко, как только позволяла боль в лице, я поинтересовался:

– Теперь вы знаете, как выглядит смерть?

Они знали. И с помертвевшими лицами вытянули руки вверх.

Так мы все и стояли, не обменявшись ни словом, пока де Граф и ван Гельдер не взбежали с топотом по лестнице. Ровным счетом ничего не происходило. Готов присягнуть, что ни один из них даже не моргнул. Белинду начала бить неудержимая крупная дрожь – естественная реакция, но все же она сумела бледно улыбнуться мне, и я знал, что более тяжелых последствий не будет: парижский Интерпол недаром выбрал именно ее.

Некоторое время де Граф и ван Гельдер, оба с револьверами в руках, молча разглядывали эту сцену. Наконец де Граф спросил:

– Что вы делаете, ради всего святого? Почему эти три господина…

– Объяснить?

– Действительно, необходимо какое-то объяснение, – серьезно откликнулся ван Гельдер. – Трое известных и уважаемых граждан Амстердама…

– Не смешите, – прервал я его, – у меня от этого лицо болит.

– А собственно, – вмешался де Граф, – где вас так угораздило?

– Порезался при бритье. – Насколько я помню, это было высказывание Астрид, услышанное мной на аэродроме, но развивать тему у меня не было ни малейшего желания. – Ну что, можно рассказывать?

Де Граф вздохнул и кивнул головой.

– Так, как я считаю нужным?

Снова кивок. Я перевел взгляд на Белинду:

– Ты знаешь, что Мэгги умерла?

– Знаю, – она отвечала дрожащим шепотом, еще не успев, как мне показалось, прийти в себя. – Он мне об этом рассказал. Говорил и улыбался.

– Проблеск христианского милосердия, не может этому противиться… Итак, господа, – я повернулся к полицейским, – присмотритесь хорошенько к этому Гудбоди. Наиболее садистский и психоптатичный убийца, какого я встречал и даже о каком когда-либо слышал. Человек, который повесил Астрид Лимэй на крюке. Человек, который приказал заколоть Мэгги вилами на лугу в Хейлере. Человек, который…

– Вы сказали: заколоть вилами? – спросил де Граф. Было видно, что это – не умещается у него в голове.

– Минуточку. Человек, который довел Георга Лимэй до безумия, оказавшегося смертельным. Человек, который пытался и меня убить тем же способом, человек, который сегодня трижды пытался меня убить. Человек, который сует бутылку джина в руку полубеспамятного наркомана, отлично зная, что это – смерть. Который после бог знает каких истязаний и пыток бросает в канал людей, обмотанных оловянными трубами. Который принес деградацию, безумие и смерть тысячам одурманенных людей во всем мире. Он сам назвал себя главным кукловодом, который приводит в движение тысячи насаженных на крюки кукол на цепях и заставляет всех их танцевать то, что он им сыграет. Танец смерти.

– Это невозможно, – отозвался ван Гельдер. Он выглядел ошеломленным. – Этого не может быть. Доктор Гудбоди? Священник…

– Его зовут Игнатиуш Катанелли, и он фигурирует в наших досье. Бывший член «Коза ностра» с Восточного побережья. Но даже мафиози не могли его переварить. Как известно, они никогда не убивают без цели, но только из принципиальных коммерческих, так сказать, соображений. А Катанелли убивал, потому что влюблен в смерть. Вероятно, когда был мальчиком, обрывал мухам крылышки. Когда же вырос, мухи перестали его удовлетворять. Ему пришлось покинуть Соединенные Штаты – мафия вынудила его.

– Это… это бред… – Бред или нет, но румянец так и не возвращался на щеки Гудбоди. – Это возмутительно. Это…

– Тихо, – остановил я его. – У нас есть ваши отпечатки пальцев и антропометрическая карта. Должен сказать, что шло у него тут все как по маслу. Заходящие в порт пароходы оставляют героин в герметически закупоренном и снабженном грузилом контейнере у одного из буев при входе в порт. Потом героин забирает баржа и перевозит на Хейлер, где передает в тамошнюю кустарную мастерскую, выпускающую кукол, которые затем попадают сюда, в этот оптовый магазин. Вполне безобидно, не правда ли? Только вот одна из многих, специально помеченная кукла начинена героином.

– Это нелепо, нелепо, – выдавил Гудбоди. – Вы же ничего не можете доказать.

– Я и не собираюсь ничего доказывать, потому что намерен убить вас через несколько минут. У него целая организация, у этого нашего приятеля Катанелли. На него работали все, от шарманщика до исполнительницы стриптиза. Шантаж, деньги, наркотики, наконец, угроза смерти – и любой был нем, как могила.

– Работали на него? – Де Граф все еще не поспевал за мной. – Но каким образом?

– Продавая и распространяя. Часть героина, сравнительно небольшую, оставляли тут, в куклах. Другие куклы шли в розничную продажу – в магазины или на лоток, с которого они продаются в парке Вондел, а также, вероятно, на другие лотки. Девушки Гудбоди закупали эти особо помеченные куклы в совершенно легальных магазинах и посылали их за границу мелким распространителям героина либо наркоманам. В парке Вондел куклы задешево сбывали шарманщикам, которые были связующим звеном с кончеными наркоманами, достигшими такой безнадежной стадии, что нельзя им позволить появляться в приличных ресторанах, если, конечно, такие паршивые притоны, как «Новый Бали», можно назвать приличным рестораном.

– В таком случае, как же это могло произойти, что мы до сих пор ничего об этом даже не слышали? – спросил де Граф.

– Отвечу и на это, но чуть позже. А пока – еще о распространении. Значительно большая часть упомянутого товара выходила отсюда в ящиках с Библиями, теми самыми, которые присутствующий здесь святой отец так щедро раздаривал по всему Амстердаму. Некоторые из этих Библий были внутри выдолблены. Эти молодые души, которых Гудбоди в невыразимой доброте своего христианского сердца пытался исправить и спасти от судьбы худшей, чем сама смерть, приходили на его проповедь с Библиями в своих маленьких, белых ручках – некоторые, прости господи, ловко обряженные в монахинь. А потом они уходили, держа другие Библии в своих маленьких белых ручках, и торговали этой пакостью в ночных ресторанах. Остальной же товар, главная его часть, шел в Кастель Линден. Я что-нибудь упустил, а, Гудбоди?

Судя по выражению его лица, я не упустил ничего, достойного внимания, но он мне не ответил. Я приподнял пистолет:

– Ну, Гудбоди, думаю, что пора.

– Никому тут не дано права самовольно вершить суд, – резко произнес де Граф.

– Но ведь вы сами видите, что он пытается сбежать, – спокойно откликнулся я. Гудбоди стоял не шевелясь, а руки не мог бы поднять выше ни на миллиметр. И тогда, во второй раз за этот день, раздался за моей спиной чей-то голос:

– Бросьте оружие, господин майор!

Я медленно повернулся – и отбросил пистолет. Поистине кто угодно мог его у меня отобрать. На сей раз это была Труди, вынырнувшая из тени шагах в пяти от меня, с люгером, весьма решительно зажатым в правой руке.

– Труди! – Ошеломленный де Граф с ужасом вглядывался в радостно улыбающуюся золотоволосую девушку. – Ты что, ради бога… – Он вскрикнул, когда дуло пистолета ван Гельдера рубануло его по запястью. Пистолет де Графа с грохотом упал на пол, а когда полковник повернулся, чтобы посмотреть, кто его ударил, в глазах его отражалось только растерянное изумление. Гудбоди, Моргенштерн и Муггенталер опустили руки и достали из-под пиджаков револьверы. Количество материала, использованного для прикрытия их грузных тел, было так обильно, что, в противоположность мне, им не требовалась изобретательность специальных портных, чтобы скрыть очертания оружия. Гудбоди вынул платок и отер лоб, который очень в этом нуждался, после чего брюзгливо обратился к Труди:

– Ты не слишком спешила, а?

– Ах, это меня так забавляло, – заявила она радостно и беззаботно, со смешком, от которого застыла бы кровь в жилах даже у камбалы. – Я замечательно развлекалась почти целый час.

– Трогательная пара, не правда ли? – обратился я к ван Гельдеру. – Она и этот ее преподобный приятель. Такая доверчивая, детская невинность.

– Заткнись! – холодно оборвал меня ван Гельдер. Он подошел, ощупал меня, ища оружие, но не нашел. – Садись на пол и держи руки так, чтобы я их видел. Вы тоже, де Граф.

Мы сделали то, что нам приказали. Я уселся по-турецки, с локтями, опертыми о бедра и с кистями рук, свисающими у щиколоток. Де Граф вглядывался в меня, явно ничего не понимая.

– Именно к этому я и подходил, – в моих устах это звучало как оправдание. – Как раз собирался сказать, почему вы добивались столь ничтожных результатов в поисках источника этих наркотиков. Ваш доверенный заместитель, инспектор ван Гельдер, тщательно следил, чтобы вы не продвигались вперед.

– Ван Гельдер? – Де Граф, даже имея наглядные доказательства, все-таки не мог объять мыслью измену высшего офицера полиции. – Этого не может быть!

– Но ведь он сейчас целит в вас отнюдь не из пугача, – спокойно возразил я. – Ван Гельдер – это шеф. Ван Гельдер – это мозг. Он и есть истинный, Франкенштейн. Гудбоди – только чудовище, вырвавшееся из-под контроля. Правда, ван Гельдер?

– Правда! – Зловещий взгляд, которым ван Гельдер окинул Гудбоди, не сулил ничего хорошего, если говорить о будущем священника, впрочем, трудно было допустить, что у него вообще было какое-либо будущее. Я без малейшей симпатии взглянул на Труди.

– Что же касается нашей Красной Шапочки, господин ван Гельдер, этой вашей сладкой маленькой любовницы…

– Любовницы? – Де Граф был так выбит из равновесия, что даже, похоже, не особенно удивился.

– Вы правильно расслышали. Но у меня создалось впечатление, что ван Гельдер уже ее, пожалуй, отлюбил, а? Слишком она стала, так сказать, психопатичной духовной подругой присутствующего здесь святого отца. – Я повернулся к де Графу. – Этот наш розовый бутон – вовсе не наркоманка. Гудбоди умеет придавать этим следам на ее руках вид подлинных. Он сам мне говорил. Ее умственное развитие – отнюдь не на уровне восьмилетнего ребенка, она старше самого греха. И в два раза злее.

– Не понимаю, – измученным голосом произнес де Граф, – ничего не понимаю.

– Она служила трем полезным целям, – продолжал я. – Кто же мог усомниться, что ван Гельдер, имея такую дочку, является нешуточным врагом наркотиков и всех тех злых людей, которые на них зарабатывают? Во-вторых, она была идеальной посредницей между ван Гельдером и Гудбоди. Ведь они никогда не вступали в прямой контакт, даже по телефону. А что самое существенное – была важным звеном в системе доставки наркотиков. Она возила свою куклу в Хейлер, заменяла ее, на другую, наполненную героином, доставляла на лоток с куклами в парк Вондел и там снова ее заменяла. Аналогичная кукла уже, разумеется, лежала на лотке, когда он прибывал за новой порцией. Это очень красивое дитя, наша Труди. Только ей не следовало прибегать к белладонне, чтобы придать своим глазам стеклянное, наркоманское выражение. Я не сразу разобрался, но как только мне дали немного времени, чтобы навести в голове порядок, все стало ясно, Труди перестаралась. Мне доводилось видеть слишком много тяжелых наркоманов, чтобы определить разницу между подлинником и подделкой. И тогда я уже знал многое.

Труди снова хихикнула и облизала губы.

– Можно мне теперь в него выстрелить? В ногу. Или повыше?

– Ты прекрасное созданье, – сказал я, – но должна помнить, кому принадлежит первенство в таком деле. Ты бы огляделась, а?

Она огляделась. И все сделали то же самое. Кроме меня. Я смотрел прямо на Белинду, а потом почти неуловимым движением головы указал на Труди, которая стояла между ней и распахнутыми грузовыми дверьми. Белинда в свою очередь взглянула на Труди. Я не сомневался, что она все поняла.

– Вы глупцы! – бросил я презрительно. – Как вы думаете, откуда у меня вся эта информация? Мне ее дали! Два человека которые смертельно испугались и продали вас за обещание смягчить кару. Моргенштерн и Муггенталер.

Несомненно среди присутствующих были начисто лишенные нормальных человеческих чувств, но и они непроизвольно следовали естественной человеческой реакции на неожиданность. Они сосредоточенно всматривались в Моргенштерна и Муггенталера, которые застыли с недоверием в глазах и умирали с разинутыми ртами: у обоих было оружие, а револьвер, который я теперь держал в руке был очень мал, и нельзя было себе позволить только ранить их. В тот же миг Белинда толкнула плечом остолбеневшую от удивленья Труди, и та отлетела назад, закачалась, пытаясь удержать равновесие, на пороге грузовых дверей и вывалилась наружу.

Ее тонкий, пронзительный крик еще не утих, когда де Граф отчаянно попытался схватить ван Гельдера за руку с пистолетом, но у меня не было времени проверять, удалось ли ему это. Я приподнялся и бросился на Гудбоди, который пару минут назад опрометчиво сунул пистолет под мышку и теперь силился его извлечь. Гудбоди повалился навзничь с грохотом, наглядно подтвердившим солидность оставшегося невредимым пола, а мгновением позже я приподнял его, обхватив сзади и стиснув горло сгибом локтя так, что оттуда сразу же послышалось прерывистое хрипение.

Де Граф лежал на полу, кровь стекала из ссадины на его лбу. Он тихо стонал. Ван Гельдер держал перед собой вырывающуюся Белинду, используя ее в качестве щита, подобно тому, как я – Гудбоди.

– Я знаю Шерманов этого мира. – Тон ван Гельдера был спокойным, чуть ли не доверительным. – Они никогда не рискнут причинить зло невинному, особенно такой красивой девушке. Что же до Гудбоди, то но мне его можно прекратить в решето, и поделом. Я ясно говорю?

– Вы ясно говорите, – сказал я.

– И так же ясно добавляю еще одно, – продолжал ван Гельдер. – У вас эта маленькая игрушка, а у меня полицейский кольт, – я кивнул. – Это моя охранная грамота, – он двинулся к лестнице, держа Белинду между нами. – На улице стоит голубой полицейский пикап. Мой пикап. Я его забираю. Спускаясь, я разобью все телефоны в доме. Если, дойдя до машины, я не увижу вас в грузовых дверях, эта девушка уже не будет мне нужна. Вы меня поняли?

– Понял. А если вы ее убьете, то уже больше никогда не сомкнете глаз. Это вы знаете.

– Знаю, – ответил он и исчез, спускаясь задом по лестнице и таща за собой Белинду. Но мне уже было не до него. Де Граф до сих пор лежавший на полу, задвигался и приложил платок к кровоточащему лбу, из чего следовало, что он способен прийти в себя без посторонней помощи. Я ослабил удушающую хватку на шее Гудбоди, забрал у него пистолет, вынул, по-прежнему сидя за его спиной, обе пары наручников и пристегнул одну его руку к запястью мертвого Моргенштерна, а другую – к запястью мертвого Муггенталера. Потом встал, перешагнул через Гудбоди и помог де Графу сесть в кресло. Гудбоди, не отрываясь, смотрел на меня с гримасой ужаса, а когда заговорил, его низкий проповеднический голос готов был сорваться на крик:

– Вы меня так не оставите!

Я пригляделся к двум массивным купцам, к которым он был прикован.

– Вы можете взять их под мышки и сбежать.

– Ради бога, майор…

– Вы насадили Астрид на крюк. Я обещал ей помочь, а вы насадили ее на крюк. И приказали заколоть Мэгги. Мою Мэгги. Вы хотели повесить и Белинду. Мою Белинду. Вы – человек, влюбленный в смерть. Для разнообразия познакомьтесь с ней поближе, – я подошел к грузовым дверям и высунулся, все еще глядя на него. – И если я не найду Белинду живой, то не вернусь сюда.

Гудбоди взвыл, как раненый зверь и впился взглядом, вздрагивая от ужаса и отвращения, в двух убитых, которые держали его в плену. Я глянул вниз, на улицу.

Труди лежала, распластавшись на тротуаре. Я лишь скользнул по ней глазами. На другой стороне улицы ван Гельдер вел Белинду к полицейскому пикапу. Дойдя до него, он обернулся, посмотрел вверх, увидел меня, кивнул и открыл дверцу машины.

Я отвернулся, подошел ко все еще отуманенному де Графу, помог ему встать и повел к лестнице. И оглянувшись на Гудбоди увидел вытаращенные глаза на обезумевшем от ужаса лице и услышал вырывающийся из глубины горла странный хриплый звук. Он выглядел человеком, которого преследуют демоны и который знает, что никогда не сумеет вырваться.

Глава 14

Сумрак уже почти поглотил улицы Амстердама. Дождь едва сочился, но был пронизывающе холодным, а резкие порывы сильного ветра делали бессмысленными попытки защититься от всепроникающей влаги. В разрывах между стремительно проносящимися тучами бледно мигали первые звезды. Луна еще не взошла.

Я ждал, сидя за рулем «Опеля», тихо урчащего мотором близ уличной телефонной будки. Через некоторое время дверца ее открылась, де Граф, отирая платком кровь, все еще выступающую из раны на лбу, вышел и сел в машину. Я взглянул на него вопросительно.

– Вся территория через десять минут будет блокирована. А когда я говорю: блокирована – значит, никто не прошмыгнет. С гарантией, – он снова отер кровь. – Но откуда у вас уверенность, что…

– Он там будет, – я тронул машину с места. – Во-первых, ван Гельдер сочтет, что это – последнее место в Амстердаме, где нам придет в голову его искать. Во-вторых, Гудбоди сегодня утром забрал с Хейлера последнюю порцию героина. Вероятно, в одной из этих больших кукол. Куклы не было в машине перед замком, так что он мог оставить ее только в церкви: ни на что другое у него попросту не было времени. Кроме того, в церкви наверняка еще немало этого товара. Ван Гельдер не таков, как Гудбоди и Труди, ему все это не доставляет удовольствия. Он занялся наркотиками исключительно ради денег и не захочет отказаться от такого жирного куска.

– То есть?

– В этой партии товара – миллионы долларов.

– Ван Гельдер! – Де Граф медленно покачал головой. – Не могу в это поверить. Такой человек! С таким безупречным прошлым в полиции!

– Оставьте свое сочувствие для его жертв, – ответил я резко. Наверно, не стоило так говорить с выбитым из колеи человеком, но и моя голова была в ничуть не лучшем состоянии, чем его, – Ван Гельдер хуже их всех. В защиту Гудбоди и Труди можно, по крайней мере, сказать, что их психика так больна и извращена, что они уже не отвечают за свои поступки. Но ван Гельдер не болен. Он делает все это хладнокровно – ради денег. И во всем отдает себе отчет. Знал, что происходило, как поступал его душевнобольной приятель Гудбоди. И покрывал. – Я бросил на де Графа изучающий взгляд. – Вы знаете, что его брат и жена погибли в автомобильной катастрофе на Кюрасао?

Де Граф помолчал. Потом повернул голову:

– Это не был несчастный случай?

– Нет. Этого мы никогда не докажем, но я поставил бы свою пенсию на то, что у «несчастного случая» были две взаимосвязанных причины: во-первых, его брат, опытный сотрудник службы безопасности, узнал о нем слишком многое, а во-вторых, ван Гельдер хотел избавиться от жены, которая стояла между ним и любовницей, еще до того, как наиболее симпатичные черты Труди выплыли наружу. Этот человек холоден, как лед. Это – калькулятор, совершенно беспощадный и полностью лишенный того, что мы могли бы назвать нормальными человеческими чувствами.

– Вы не доживете до пенсии, – мрачно заметил де Граф.

– Возможно. Но именно так и обстояло дело.

Мы свернули в улицу над каналом, где стояла церковь Гудбоди. И увидели прямо перед собой голубой полицейский пикап, миновали его, не останавливаясь, затормозили у входа в церковь вышли. Сержант в мундире спустился с крыльца, чтобы нас поприветствовать, и если вид двух калек, которых он узрел перед собой произвел на него какое-то впечатление, то он хорошо это скрыл.

– Пусто, господин полковник, – сообщил он. – Мы были даже на колокольне.

Де Граф отвернулся и взглянул на голубой пикап.

– Если сержант Гропиус говорит, что там никого нет, значит, там никого нет. – Он помолчал, потом медленно продолжал, – ван Гельдер хитер. Это мы теперь знаем. Его нет в доме Гудбоди. Мои люди блокировали обе стороны канала и улицу. Стало быть, его здесь нет. Он где-то в другом месте.

– Да, в другом месте, но все же он здесь, – возразил я. – Если мы его не найдем, как долго вы оставите оцепление?

– Пока не перетряхнем и не проверим каждый дом на этой улице. Два часа. Может быть три.

– А потом он мог бы уйти?

– Да. Если бы, конечно, он тут был.

– Он здесь, – уверенно сказал я. – Сегодня суббота. Строители в воскресенье сюда приходят?

– Нет.

– Это даст ему тридцать шесть часов. Сегодня ночью, а возможно, даже завтра вечером он спустится вниз и исчезнет.

– Моя голова, – де Граф снова приложил платок к ране, – у пистолета ван Гельдера очень твердая рукоятка. Боюсь, что…

– Тут, внизу, его действительно нет, – пояснил я терпеливо. – Обыски в домах – пустая трата времени. И я совершенно уверен, что он не сидит на дне канала, сдерживая дыхание. Итак, где он может быть?

Я изучающе посмотрел на темное, в изодранных тучах, небо. Глаза де Графа последовали за моим взглядом. Черный силуэт огромного подъемного крана казался почти достигающим облаков, конец его массивной горизонтальной стрелы терялся и темноте. Этот кран всегда представлялся мне странно грозным, а нынешним вечером, принимая во внимание то, что пришло на ум, он выглядел особенно мрачно и зловеще.

– Конечно, – прошептал де Граф. – Конечно.

– В таком случае я иду туда!

– Это безумие! Чистое безумие! Поглядите на себя, на свое лицо. Вы недостаточно хорошо себя чувствуете для подобных упражнений!

– Я чувствую себя прекрасно.

– Тогда я иду с вами, – решительно заявил де Граф.

– Нет.

– У меня есть молодые, ловкие сотрудники…

– Вы не имеете морального права требовать этого от кого бы то ни было из своих людей, а молодость и ловкость тут ни причем. И не настаивайте – бессмысленно. Кроме того, ситуация не годится для прямой атаки. Это надо сделать тихо, украдкой, либо вообще не делать.

– Он вас увидит, – де Граф, сознательно или нет, но принял мою точку зрения.

– Вовсе нет. С той высоты, где он сейчас, все внизу тонет в темноте.

– Мы можем подождать, – настаивал он. – Ведь до утра понедельника ему придется спуститься.

– Ван Гельдер не наслаждается зрелищем смерти. Это нам известно. Но смерть ему совершенно безразлична. Это нам тоже известно. Жизнь – жизнь других людей – ничего для него не значит.

– Ну и что?

– Его нет тут, внизу. Белинды тоже. Стало быть, она с ним там, наверху. А когда он будет спускаться, возьмет ее с собой – в виде живого щита. И ей не уцелеть…

Де Граф больше не пытался меня удерживать. Я оставил его у дверей церкви, направился на стройплощадку, подошел к крану и начал взбираться по нескончаемым ступенькам, косо помещенным внутри его каркаса. Это было долгое восхождение, и в своей нынешней форме я охотно бы от него отказался – при других обстоятельствах, хотя ничего особенно утомительного или опасного в нем не было. Одолев примерно три четверти пути, я остановился перевести дух и глянул вниз.

Никакого такого головокружения от высоты я не почувствовал. Все тонуло во тьме, слабые уличные фонари вдоль канала виднелись точками света, а сам канал – слабо светящейся ленточкой, такой далекой, почти нематериальной. Невозможно было разобрать очертаний ни одного из домов, разве что – петушка на кончике церковного шпиля, но и он находился в ста футах подо мной.

Перевел взгляд вверх – до кабины крана оставалось еще футов пятьдесят: темное четырехугольное пятно на фоне почти такого же темного неба. Я продолжал взбираться.

Всего десять футов отделяли меня от входного люка в полу кабины, когда между туч образовался просвет и выглянула луна, правда, только что народившаяся, но и этот свет показался ослепительно ярким, залил выкрашенный желтой краской кран, обнаружил каждую горизонтальную и вертикальную черточку его конструкции. Он осветил и меня, вследствие чего я узнал то особенное чувство, какое бывает у пилота, пойманного в луч прожектора: что я пригвожден к стене. Теперь стала видна чуть ли не каждая царапина на люке, и мне пришло в голову, что, коль скоро я так хорошо вижу все над собой, то кто-то в кабине может так же хорошо видеть то, что под ним, и чем дольше я остаюсь на месте, тем больше шансов меня обнаружить. Вынув пистолет из кобуры, я бесшумно преодолел несколько оставшихся ступенек, но тут люк легко приподнялся и в щель выглянул длинный и отвратительный на вид ствол оружия.

Вероятно, мне следовало почувствовать горечь разочарования, которая считается обязательной спутницей сознания окончательного поражения, но в тот день на мою долю выпало слишком много испытаний, все естественные чувства были уже израсходованы, и я принял неизбежное с фатализмом, который удивил даже меня самого. Это не назовешь добровольной капитуляцией. Если бы у меня была хоть тень шанса, я затеял бы стрельбу. Но шансов не было, и я примирился с этим.

– Это полицейский автомат, заряженный картечью. – Голос ван Гельдера имел металлический, глухой, я бы сказал, могильный оттенок, который вовсе не показался мне утешительным. – Вы знаете, что это значит.

– Знаю.

– Отдайте мне оружие. Рукояткой вперед.

Я с готовностью сделал это, благо опыта вручения своего оружия кому попало у меня накопилось предостаточно.

– А теперь – револьверчик из вашего носка.

Отдал ему и револьверчик. Люк распахнулся, и я увидел ван Гельдера в лучах луны, падающих сквозь окна кабины.

– Входите, – пригласил он. – Места хватит.

Места и впрямь было вполне достаточно, при надобности в кабине поместилось бы с дюжину людей. Ван Гельдер, как всегда спокойный и невозмутимый, повесил автомат на плечо. Белинда, бледная и обессилевшая, сидела и уголке на полу, а рядом с ней лежала большая кукла с Хейлера. Белинда попробовала улыбнуться мне, но это у нее не очень получилось. Было в ней что-то такое беззащитное и угнетенное, что я едва не бросился, чтобы вцепиться ван Гельдеру в горло, не обращая внимания на его оружие, но здравый смысл и мгновенная оценка расстояния привели лишь к тому, что я осторожно опустил люк, так же осторожно выпрямился и кивнул на автомат:

– Догадываюсь, что вы взяли эту штуку из полицейского пикапа, а?

– Верно догадываетесь.

– Должен был проверить.

– Должны были, – вздохнул ван Гельдер. – Я знал, что придете, но вы напрасно беспокоились. Отвернитесь.

Я отвернулся. В ударе по затылку не было ни удовольствия, ни гордости от собственной ловкости, какие прежде выказал Марсель, но его как раз хватило на то, чтобы на мгновенье оглушить меня и свалить на колени. Я смутно чувствовал, как что-то холодное и металлическое охватывает мне левое запястье, а когда снова начал активно интересоваться происходящим вокруг, убедился что сижу плечом к плечу с Белиндой, прикованный наручниками к ее правой руке, а цепочка пропущена через кольцо, приваренное к крышке люка. Я осторожно потрогал затылок: благодаря объединенным усилиям Марселя, Гудбоди, а теперь и ван Гельдера, голова отвратительно болела во всех местах, в каких только может болеть.

– Жаль мне вашей головы, – сказал ван Гельдер, – но с таким же успехом я мог бы надевать наручники тигру в полном сознании. Ну вот, месяц уже почти скрылся. Еще минута – и пойду себе. А еще минуты через три буду за пределами оцепления.

Я посмотрел на него недоверчиво:

– Вы спускаетесь?

– А что мне остается делать? Но не так, как вы это себе представляете. Полковник неплохо расставил кордон. Только почему-то никто не обратил внимания, что конец стрелы тянется за канал по меньшей мере на шестьдесят футов за оцепление. Я уже опустил крюк до самой земли.

Голова у меня слишком болела, чтобы найти какой-то подходящий ответ, да, скорей всего, в таких обстоятельствах еще вообще не было. Ван Гельдер проверил, хорошо ли держится автомат на плече, а к другому приторочил шнуром куклу. Потом он тихо произнес:

– Ну, месяца уже нет.

Так и было. Только смутной тенью маячил ван Гельдер, когда подходил к двери в передней части кабины, возле пульта управления, открыл ее и высунулся наружу.

– До свиданья, ван Гельдер, – сказал я. Он не ответил. Дверь закрылась, и мы остались одни.

Белинда схватила меня за скованную руку:

– Я знала, что ты придешь, – шепнула она. А потом, с проблеском прежней Белинды, добавила: – Но ты не слишком спешил, а?

– Я ведь уже говорил тебе, что у начальства всегда находится множество неотложных дел…

– А ты обязательно должен был говорить «до свиданья» такому человеку?

– Думаю, что да… Никогда больше его не увижу. По крайней мере живым, – я пошарил в правом кармане пиджака. – Кто бы мог подумать? Ван Гельдер сам себя погубил.

– О чем ты?

– Это была его идея дать мне полицейское такси – чтобы легче распознавать и следить, куда я направлюсь. У меня были наручники. Воспользовался ими, чтобы заковать Гудбоди. И ключи от них. Вот эти.

Разомкнув наручники, я встал и прошел в переднюю часть кабины. Месяц действительно скрылся за тучей, но ван Гельдер переоценил ее густоту, правда на небе был только бледный отсвет, но его хватало, чтобы заметить ван Гельдера, находящегося примерно сорока футами ниже, с развевающимися на резком ветру полами пиджака, а также юбочной куклы, он полз, как гигантский краб по решетке стрелы.

Мой карандаш фонарик был одной из немногих вещей, которые не отобрали у меня в тот день. Я воспользовался им, чтобы отыскать размещенный верху рубильник, и опустил ручку. На пульте управления затеплились лампочки, я быстро его осмотрел. Белинда уже стояла рядом со мной.

– Что ты собираешься делать? – она по-прежнему говорила шепотом.

– Объяснить?

– Нет! Нет! Не делай этого!

Не думаю, чтобы она точно знала, что я намереваюсь предпринять, но, видимо, услышав нечто неумолимое в моем голосе, догадалась, что результат этих действий будет однозначным. Я снова посмотрел на ван Гельдера, который одолел уже три четверти пути по стреле, потом повернулся к Белинде и положил ей руку на плечо.

– Послушай! Разве ты не знаешь, что мы никогда ничего не сможем доказать насчет ван Гельдера? Разве не знаешь, что он уничтожил тысячи людей? И что у него с собой довольно героина, чтобы уничтожить еще многих и многих?

– Ты можешь перевести стрелу. Так, чтобы он оказался внутри полицейского кордона!

– Его ни за что не возьмут живым. Я это знаю, ты это знаешь, мы все это знаем. И у него автомат. Сколько порядочных людей ты хотела бы отправить на тот свет, Белинда?

Она ничего не ответила и отвернулась. Я снова выглянул. Ван Гельдер добрался до конца стрелы и не стал терять времени – тут же свесился, оплел руками и ногами трос и начал сползать по нему с необычайной поспешностью, которая была вполне оправданна: полоса туч быстро редела и сила света на небе росла с каждым мгновением.

Я посмотрел вниз и впервые увидел Амстердам, но это уже не был Амстердам, только город-игрушка, с маленькими улицами, каналами и домишками, очень похожими на те модели железных дорог, что выставляют перед Рождеством в витринах больших магазинов. Белинда сидела на полу, спрятав лицо в ладонях, словно хотела двойной уверенности, что не увидит происходящего. Я снова взглянул на трос и на сей раз без труда увидел ван Гельдера, потому что месяц как раз вынырнул из-за тучи. Ван Гельдер спустился уже почти до половины, и сильный ветер начал раскачивать его из стороны в сторону, с каждой минутой увеличивая дугу этого живого маятника. Я потянулся к штурвалу и повернул его влево.

Кабель пополз вверх, и ван Гельдер вместе с ним. На миг ошеломление буквально приварило его к кабелю. Потом он, видимо, понял, что происходит, и заскользил вниз с резко возросшей скоростью, примерно втрое большей, чем та, с какой поднимался кабель.

Теперь я заметил огромный крюк – футах в сорока ниже ван Гельдера. Резко вернул штурвал в среднее положение, и ван Гельдер снова прилип к кабелю. Я знал, что обязан сделать то, что делаю, но хотел покончить с этим так быстро, как только возможно. Повернул штурвал вправо – трос начал опускаться с предельной скоростью, – и снова резко его застопорил, почувствовав сильный толчок, когда трос резко остановился. Он вырвался из рук ван Гельдера, и тут я на миг закрыл глаза. Потом открыл их, ожидая увидеть пустой трос, но ван Гельдер был там, только не держался уже за кабель, а свисал вниз головой, насаженный на огромный крюк, раскачиваясь туда и обратно тяжелым полукругом, в пятидесяти футах над домами Амстердама. Я отвернулся и подошел к Белинде, опустился рядом с ней на колени и отнял ее ладони от глаз. Она посмотрела на меня: я ожидал увидеть на ее лице отвращение, но нет – только печаль, усталость и опять то странное выражение, как у маленькой, растерянной девочки:

– Уже все? – шепнула она.

– Все.

– А Мэгги умерла. – Я ничего не ответил. – Почему умерла она, а не я?

– Не знаю, Белинда.

– Мэгги хорошо работала, правда?

– Хорошо.

– А я? – Пауза. – Ты не должен мне говорить, – сказала она глухо. – Я должна была столкнуть ван Гельдера со ступенек в магазине, или рвануть руль его машины, когда ехали вдоль канала, или сбросить его со ступенек этого крана, или… или… – она запнулась и добавила. – Ведь он ни разу не держал меня под дулом.

– В этом не было нужды, Белинда.

– Ты знал?

– Да.

– Оперативный работник первой категории, – произнесла она с горечью. – Первое задание по наркотикам.

– Последнее задание по наркотикам.

– Знаю, – она бледно улыбнулась. – Я уволена.

– Очень воспитанная девочка! – одобрительно откликнулся я и поднял ее на ноги. – Во всяком случае, ты знаешь правила, ну, хотя бы одно, которое касается именно тебя. – Долгое мгновенье она вглядывалась в меня, а потом, впервые за эту ночь, настоящая ее улыбка появилась на лице. – Именно об этом я и говорю, – подтвердил я. – Замужним женщинам не разрешается оставаться на службе. – Она уткнулась лицом мне в плечо, что по крайней мере избавило ее от печальной необходимости смотреть на мое изувеченное лицо.

Я поглядел поверх золотоволосой головы перед собой и вниз. Огромный крюк со своим страшным грузом качался теперь размашисто, автомат и кукла сползли с плеч ван Гельдера и полетели вниз. Они упали на камни по другую сторону канала, а над этим автоматом и прекрасной куклой с Хейлера тень крюка и его груза, словно гигантский маятник гигантских часов, описывала все более широкие дуги на фоне ночного неба Амстердама.

Алистер Маклин

Ночи нет конца. Остров Медвежий

Ночи нет конца

Бэнти посвящается

Глава 1

Понедельник

Полночь

Как всегда, первым сообщил новость Джек Соломинка, он же Джекстроу. Наш эскимос отличался не только феноменальным зрением, но и превосходным слухом.

Руки у меня озябли (я попеременно держал в них книгу), поэтому, застегнув спальник до подбородка, я стал наблюдать за приятелем. Джекстроу был занят тем, что вырезал какие–то фигурки из бивня нарвала. Неожиданно он застыл как изваяние. Неторопливо опустил кусок бивня в стоявший на камельке кофейник (любители экзотики платили бешеные деньги за такого рода поделки, изготовленные, по их убеждению, из бивня мамонта). Поднявшись, приложил ухо к вентиляционному отверстию.

— Самолет, — определил он почти мгновенно.

— Какой еще там к черту самолет, — я пристально взглянул на говорившего. — Джек Соломинка, опять ты метилового спирта нализался!

— Да что вы, доктор Мейсон. — Голубые глаза, так мало сочетавшиеся со смуглой кожей и широкими скулами эскимоса, прищурились в улыбке. Ничего крепче кофе Джекстроу не употреблял, о чем было известно нам обоим. — Слышу отчетливо. Подойдите, убедитесь сами.

— Ну уж нет. — Чтобы растопить иней в спальнике, мне понадобилось целых пятнадцать минут, и я только–только начал согреваться. Да и появление самолета над Богом забытым ледовым плато казалось мне невероятным. За четыре месяца существования нашей станции, созданной в рамках программы Международного геофизического года, это был первый, к тому же косвенный, контакт с внешним миром и оказавшейся за тридевять земель от нас цивилизацией. Какой будет прок экипажу самолета или мне самому, если я снова поморожу ноги? Откинувшись на спину, я взглянул на матовые окна, как всегда покрытые инеем и слоем снега, и посмотрел на Джосса, лондонского пролетария, выполнявшего у нас обязанности радиста. Он тревожно ворочался во сне. Затем вновь перевел взгляд на Джекстроу.

— Гудит?

— Гул усиливается, доктор Мейсон. Усиливается и приближается.

«Откуда взялся этот самолет?» — подумал я с досадой: не хотелось, чтобы кто–то вторгался в наш тесный, сплоченный мирок. Наверное, самолет службы погоды из Туле. Хотя вряд ли. До Туле целых шестьсот миль, мы сами трижды в сутки посылаем туда метеосводки. Возможно, это бомбардировщик стратегической авиации, совершающий полет с целью проверки американской системы дальнего радиолокационного обнаружения. Или авиалайнер, прокладывающий новый трансполярный маршрут. А может, даже самолет с базы в Годхавн…

— Доктор Мейсон! — В голосе Джекстроу прозвучала озабоченность. По–моему, с ним что–то случилось. Он кружится над нами и постепенно снижается. Это большой самолет, многомоторный. Точно!

— Проклятие! — рассердился я. Протянув руку, я надел шелковые перчатки, висевшие у изголовья. Расстегнул молнию на спальнике и выругался, когда мое тело обдало морозным воздухом.

Я разделся всего полчаса назад, но одежда уже стала жесткой, негнущейся и страшно холодной. В тот день — редкий случай — температура в нашем жилище поднялась чуть выше точки замерзания. Но я все–таки натянул на себя теплое белье, шерстяную рубаху, брюки, шерстяную пару на шелковой подкладке, две пары носков и фетровые боты. На это ушло всего полминуты. Находясь на широте 72°40 на ледяном плато Гренландии, поднявшемся на восемь тысяч футов над уровнем моря, невольно научишься поторапливаться. Я направился в тот угол нашей берлоги, где спал радист. Из приоткрытого спальника торчал только его нос.

— Просыпайся, Джосс. — Я тряс спящего до тех пор, пока из спального мешка не появилась рука. Капюшон откинулся, показалась темноволосая всклокоченная голова. — Вставай, приятель. Можешь нам понадобиться.

— Что… что стряслось? — произнес он, протирая заспанные глаза, и посмотрел на хронометр, висевший у него над головой. — Двенадцать часов!

Всего тридцать минут спал.

— Знаю. Ты уж извини. Только шевелись. Обойдя передатчик фирмы RCA и печку, я остановился у стола с приборами. Судя по их показаниям, ветер дул с ост–норд–оста со скоростью пятнадцать узлов, что составляет почти семнадцать миль в час. В ту ночь, когда кристаллы льда и поземка, несшаяся с ледяного щита, замедляли вращение чашек анемометра, истинная скорость ветра была, пожалуй, раза в полтора выше. Перо самописца вычерчивало ровную. линию, держась у отметки 40° ниже нуля — 72° мороза по Фаренгейту. Я представил себе эту адскую комбинацию — лютая стужа и вдобавок сильный ветер, — и по спине у меня побежали мурашки.

Джекстроу молча облачался в меховую одежду. По его примеру я надел штаны из меха карибу и парку с капюшоном, отороченным мехом северного оленя.

Наряд этот был изготовлен умелыми руками жены Джекстроу. Потом натянул сапоги из тюленьей шкуры, шерстяные перчатки и рукавицы из оленьего меха.

Теперь и я, как, похоже, и Джосс, явственно слышал гул моторов. Ровный гул авиационных двигателей заглушал даже бешеный треск чашек анемометра.

— Да это… да это же самолет! — удивленно проговорил Джосс.

— А ты думал, столь любезный твоему сердцу лондонский двухъярусный автобус? — Надев на шею снежную маску и защитные очки, я достал из–за печки фонарь: там мы хранили его для того, чтобы не заморозить сухие элементы. Кружит над нами уже две или три минуты. Джекстроу считает, что он терпит бедствие. Я тоже так думаю.

Джосс прислушался.

— По–моему, моторы у него в исправности.

— И по–моему. Но, помимо неисправности двигателя, может существовать десяток других причин для аварии.

— Но что ему тут нужно?

— А бес его знает. Может, наши огни заметил. Других, насколько мне известно, на участке площадью пятьдесят тысяч квадратных миль не предвидится. И если командиру самолета, не дай Бог, придется сделать вынужденную посадку, единственный его шанс на спасение — оказаться поблизости от жилья.

— Помогай им Бог, — озабоченно проговорил Джосс. Он сказал что–то еще, но я уже торопился выбраться наружу.

Выйти из нашего жилища можно через особый лаз. Сборный дом, доставленный на тракторных санях от побережья еще в июле, был опущен в углубление, вырубленное в леднике, так что над поверхностью возвышалось всего несколько дюймов плоской крыши. Чтобы добраться до лаза и крышки, которая открывалась как внутрь, так и наружу, следовало подняться по крутой лесенке.

Поднявшись на первые две ступеньки, я снял со стены деревянный молоток и принялся колотить по краям прихваченной льдом крышки, закрывавшей лаз.

Такая процедура повторялась всякий раз после того, как люк открывался хотя бы на самое непродолжительное время. Теплый воздух, скопившийся наверху, просачивался наружу и растапливал снег, который тотчас превращался в лед, едва люк закрывался.

На этот раз лед удалось отбить без труда. Упершись снизу плечом, я поднял крышку, покрытую слоем снега, и вылез наружу.

Граничащее с отчаянием чувство, которое испытываешь, когда задыхаешься, ощущая, как вырывается из груди теплый воздух, отсасываемый мертвящей стужей, словно насосом, было мне знакомо. Но на сей раз все обстояло гораздо хуже. Я даже не представлял себе, насколько велика скорость ветра.

Согнувшись пополам и отчаянно кашляя, я делал неглубокие вдохи, чтобы не поморозить легкие. Стоя спиной к ветру, я согрел дыханием оленьи рукавицы, надел снежную маску и защитные очки и выпрямился. Джекстроу оказался рядом со мною.

Ветер, дувший над ледяным щитом Гренландии, никогда не выл и не взвизгивал. Издаваемый им звук походил на стон, жалобные причитания, реквием по душе, испытывающей адские мучения. От такого стона люди сходят с ума. Два месяца назад мне пришлось отправить на базу в Уплавник нашего тракториста.

Мальчишка сломался и утратил всякую связь с действительностью. Ветер сделал свое дело.

В ту ночь стенания его периодически то усиливались, то ослабевали.

Такой перепад тональности бывал очень редко. К стонам ветра прибавлялся дикий свист его в оттяжках радиоантенны и укрытиях для метеоаппаратуры. Но у меня не было желания внимать этой погребальной музыке, да и не она громче всего слышалась в ту ночь.

Пульсирующий гул мощных авиационных двигателей, становившийся то громче, то тише, словно волны прибоя, звучал совсем рядом. Машина находилась с наветренной стороны от нас. Мы повернулись в ее сторону, но ничего не увидели. Хотя небо было затянуто облаками, снег не шел. Странное дело, но сильных снегопадов в Гренландии почти не бывает.

Из кромешной тьмы неслись, подхваченные ветром, мириады ледяных иголок.

Они прилипали к защитным очкам, впивались в открытые участки лица, словно рой разъяренных ос. Острая боль тут же стихала под новыми уколами, действовавшими, как анестезирующее средство.

Я по себе знал, что это не предвещает ничего хорошего. Повернувшись спиной к ветру, я принялся растирать рукавицами онемевшую кожу до тех пор, пока не восстановилось кровообращение. Потом подтянул снежную маску повыше.

Самолет кружился против часовой стрелки. Похоже, он описывал эллипс: когда машина поворачивала на юг и на запад, гул моторов становился несколько тише. Но спустя тридцать секунд самолет снова приближался с оглушительным ревом и поворачивал на юго–запад. Тогда он оказывался с подветренной от нас стороны. Судя по восклицанию, Джекстроу увидел самолет в то же самое время, что и я.

Машина находилась ближе чем в миле от нас, на высоте не более пятисот футов над поверхностью ледяного плато. Хотя в поле зрения она была всего пять секунд, у меня пересохло во рту, а сердце бешено заколотилось.

Нет, это был не бомбардировщик дальнего действия и не самолет метеослужбы с базы в Туле, экипажи которых обучены для тяжелой работы в суровых условиях Арктики. Судя по множеству ярко освещенных иллюминаторов, это был авиалайнер, совершающий трансатлантический или трансполярный рейс.

— Видели, доктор Мейсон? — приблизив лицо к моему уху, прокричал Джекстроу.

— Видел, — проронил я, не найдясь, что сказать. Я представил себе, что творится в салоне самолета, где находятся пассажиры. Господи, сколько их, пятьдесят, семьдесят? Вот они сидят в своих удобных креслах, в тепле и уюте.

И вдруг удар, жуткий скрежет и скрип. Тонкая оболочка авиалайнера вспорота во всю длину, и в салон, словно приливная волна, устремилась масса ледяного воздуха. Возник перепад температур в 110° по Фаренгейту, а ошеломленные, искалеченные, потерявшие сознание и умирающие люди в изуродованных креслах в одних лишь костюмах и платьях.

Описав круг, самолет летел в нашу сторону. На этот раз он еще больше приблизился к нам, снизившись по крайней мере футов на сто, и, похоже, потерял скорость. Она составляла сто двадцать — сто тридцать миль час. Я не специалист в этой области, но мне показалось, что огромная машина летит с опасно малой скоростью. «Достаточно ли надежно работают у него стеклоочистители, удаляющие иголки, залепляющие ветровое стекло?» — невольно подумал я.

Но тут же позабыл обо всем, кроме одного: самолету нужно увеличить скорость. Прежде чем он снова повернул на восток и мы потеряли его из поля зрения, нам показалось, будто авиалайнер клюнул носом. В то же мгновение в темноту уперлись два ярких снопа света. Один из них, узкий луч, направленный вперед, выхватил из мрака миллионы сверкающих как алмазы крохотных льдинок.

Другой — в виде веера — был направлен вниз по курсу воздушного корабля и походил на блуждающий огонек, освещающий покрытую снегом поверхность ледяного плато. Схватив Джекстроу за руку, я крикнул ему на ухо:

— Он сейчас приземлится! Площадку высматривает. Выводи собак, готовь нарты. — У нас был трактор, но в такую стужу Бог знает сколько пришлось бы повозиться, чтобы запустить его. — Постараюсь помочь тебе.

Кивнув головой, Джекстроу повернулся и мгновенно растворился во мраке.

Я тоже повернулся, собираясь последовать его примеру, как вдруг ударился лицом о метеобудку. Выругавшись, бросился к люку. Едва касаясь ступенек, спустился вниз. Джосс уже облачился в меха, лишь капюшон парки был откинут на плечи. Нагрузившись снаряжением, он шел с той стороны нашего барака, где хранились продовольствие и топливо.

— Захвати с собой как можно больше теплой одежды, Джосс, — торопливо проговорил я, лихорадочно вспоминая, не забыл ли чего. Но в стужу, от которой коченело не только тело, но и мозг, сделать это было непросто. Спальники, одеяла, куртки, рубахи. Все равно чьи. Запихай их в пару джутовых мешков.

— Думаете, они приземлятся, сэр? — На худощавом умном лице отразились любопытство, тревога, страх. — Неужели правда?

— Во всяком случае, попытаются. Что у тебя там?

— Осветительные ракеты, две штуки. — Он положил свою ношу у печки. Надеюсь, они в исправности.

— Молодчина. Прихвати с собой еще парочку тракторных огнетушителей.

Типа «Ню–Суифт–Дж–1000». — Хотя вряд ли будет какой–то прок от этих игрушек, если вспыхнет несколько тысяч галлонов бензина, на ходу соображал я. Возьми пожарные топоры, ломы, вехи, катушку с тросом и аккумулятор для фары–искателя. Да укутай его как следует.

— Бинты взять?

— Ни к чему. При семидесятиградусном морозе кровь тотчас замерзает, так что бинты не потребуются. Но морфий и шприцы захвати. Вода в этих ведрах есть?

— Оба ведра полные. Только льда в них больше, чем воды.

— Поставь их на печку. Да не забудь погасить ее и выключить свет, когда будешь уходить. — Странное дело, хотя именно огонь позволял нам выжить в Арктике, его–то мы и боялись пуще всего на свете. — Остальные вещи сложи у метеобудки.

При тусклом свете карманного фонаря я увидел Джекстроу возле укрытия для ездовых собак, сооруженного нами из пустых ящиков, закрытых старым брезентом. Эскимос вел, на первый взгляд безнадежную, борьбу со сворой рычащих, огрызающихся псов. Но на самом деле отлично справлялся с ними и, отвязав четверых из них с привязи, успел поставить в упряжку.

— Как дела? — крикнул я.

— Все в порядке. — Я представил его улыбку под снежной маской. Большинство собак запряг сонными. Очень помог мне Балто. Он страшно злой, когда его будят среди ночи.

Балто, вожак упряжки, огромный, весом в девяносто фунтов пес, помесь волка с сибирской лайкой, был прямым потомком своего знаменитого тезки, принадлежавшего Амундсену. Жуткой зимой 1925 года, когда бежавший за санями каюр ослеп, умный пес, несмотря на пургу и лютый мороз, привел упряжку в Ном, что на Аляске, с грузом вакцины. И жители города, в котором бушевала эпидемия дифтерита, были спасены. Балто нашего Джекстроу ни в чем не уступал своему прославленному родичу. Это был сильный, умный, преданный хозяину зверь, который время от времени показывал погонщику свои волчьи зубы. Как и подобает хорошему вожаку, он следил за дисциплиной и жестоко наказывал провинившихся. Именно так он и вел себя в ту минуту: скалил клыки, подталкивал и кусал неповоротливых и упрямых собак, в корне пресекая непослушание.

— Ну, занимайся своим делом. А я схожу за фонарем. — С этими словами я направился к высокому сугробу, находившемуся к западу от нашего жилища.

Остановившись, прислушался. Слышны были лишь стенания ветра, несшегося над поверхностью ледника, да беспрестанный треск анемометра. Я повернулся к Джекстроу, пряча лицо от колючего ветра.

— Самолет… Ты слышишь самолет, Джекстроу? Сам я ничего не слышу.

Стащив с головы капюшон, Джекстроу выпрямился и приложил ладони к ушам.

Мотнув головой, надел капюшон.

— Боже мой! — воскликнул я, поглядев на каюра. — Неужели они разбились?

Вместо ответа Джекстроу покачал головой.

— Почему же нет? — требовательно спросил я. — В такую ночь, да еще когда самолет находится с надветренной стороны, грохота и за полмили не услышишь, если он разобьется.

— Я бы почувствовал удар, доктор Мейсон. Согласно кивнув, я промолчал.

Конечно, Джекстроу прав. Твердая, как скала, поверхность ледника передает звуковые колебания, словно камертон. В июле прошлого года мы явственно ощутили сотрясения, возникшие в семидесяти милях от нас, когда от глетчера оторвался айсберг и рухнул в воды фьорда. Не то пилот потерял ориентировку, не то, пытаясь вновь отыскать огни нашего лагеря, стал описывать круги большего диаметра… Во всяком случае, еще была надежда, что самолет цел и невредим.

Я поспешно направился к тому месту, где под прикрытием высокой снежной стены стоял зачехленный трактор. Удалив с одного края брезента снег, на что у меня ушло не больше двух минут, я юркнул под чехол. О том, чтобы поднять его, не было и речи: пропитанная маслом ткань промерзла и при малейшем усилии порвалась бы.

Фара–искатель, укрепленная на шпильках, приваренных к капоту трактора, удерживалась двумя барашками. Но в здешних широтах отвинтить их было не так–то просто: стоило начать откручивать их, как они тотчас ломались.

Поэтому приходилось снимать рукавицы и, оставшись в одних перчатках, согревать гайки теплом своих ладоней. В ту ночь у меня на это не было времени. Достав из ящика с инструментами разводной ключ, я ударил по шпилькам, ставшим от холода хрупкими как чугун, и они мгновенно сломались.

Я выполз из–под брезента, держа под мышкой фару–искатель, и тотчас услышал быстро приближающийся рев авиационных двигателей. Судя по звуку, самолет находился совсем рядом, но я не стал терять времени на его поиски, а, нагнув голову, чтобы уберечь лицо от острых ледяных иголок, чуть ли не на ощупь добрался до нашего жилища. Джекстроу протянул мне руку. Они с Джоссом, погрузив кладь, уже привязывали ее к нартам. Когда я наклонился, чтобы помочь, над головой у меня с шипением взвилась ракета, осветившая ярким пламенем белый снег, на фоне которого возникли черные тени. Совсем забыв, что, потушив свет в нашем укрытии, мы лишили пилота ориентира, я зажег фальш–фейер и укрепил его на метеобудке.

Мы разом повернулись к югу и снова увидели самолет. Нам тотчас стала ясна причина, по которой мы его столько времени не могли обнаружить.

Командир самолета, по–видимому, описал восьмерку, и теперь самолет летел с востока на запад. Хотя машина находилась на высоте менее 200 футов, шасси не было по–прежнему выпущено. Похожая на огромную птицу, она пронеслась в каких–то двухстах ярдах от нас. Обе посадочные фары были направлены вниз. В свете их лучей, точно в калейдоскопе, мельтешили наполнявшие мрак ледяные иголки. Яркие пятна мчались одно за другим по заснеженной поверхности льда.

Затем эти пятна, увеличившиеся в размерах, но потускневшие, повернули куда–то налево в ту самую минуту, как самолет, круто накренясь направо, полетел против часовой стрелки на север. Поняв намерения пилота, я стиснул кулаки, не в силах ничем помочь.

— Антенна! — крикнул я. — Поезжай вдоль антенны. — Я наклонился и подтолкнул нарты в ту самую секунду, когда Джекстроу прикрикнул на вожака упряжки. Подойдя вплотную ко мне, Джосс спросил:

— В чем дело? Почему мы…

— Он приземляется. Я уверен. К северу от нас.

— К северу? — Несмотря на снежную маску, в голосе его прозвучал ужас. Он же погибнет. И всех пассажиров погубит. Там торосы…

— Знаю. — Поверхность ледника в северо–восточном направлении была неровной, изрезанной. Под воздействием неведомых сил она покрылась множеством торосов высотой десять–двадцать футов. Такой участок был единственным на расстоянии ста миль. — Пилот все–таки решил садиться. На брюхо, с убранным шасси. Вот почему он изменил направление движения. Он намерен приземляться против ветра, чтобы максимально уменьшить скорость посадки.

— Мог бы приземлиться и южнее. Ведь там поверхность ровная как бильярдный стол. — В голосе Джосса слышались нотки отчаяния.

— Мог, но не захотел, — прокричал я на ухо радисту. — Его на мякине не проведешь. Соображает, что, если посадит машину с подветренной стороны от нашего лагеря, даже в сотне ярдов, в такую погоду у него не останется практически никаких шансов обнаружить наши огни, наше жилье. Ему приходится садиться против ветра. У него нет иного выбора.

Мы долгое время молчали, с трудом преодолевая сопротивление ветра, полного колючих ледяных игл. Джосс снова придвинулся ко мне.

— Может, он успеет заметить торосы. Может, сумеет…

— Ничего он не успеет, — грубо оборвал я товарища. — Видимость у него не более сотни ярдов.

Покрытая инеем и ставшая раз в пятьдесят толще обыкновенного радиоантенна, протянувшаяся на двести пятьдесят футов к северу, сильно провисла и теперь раскачивалась, словно маятник, на столбах высотой четырнадцать футов, установленных попарно. Мы двигались вдоль антенны почти на ощупь. Немного не дойдя до крайней пары столбов, мы услышали, как прежде приглушенный ветром гул моторов вдруг превратился в оглушительный рев. Едва успев предупредить своих спутников, я ничком упал на наст. Огромный силуэт авиалайнера, мне показалось, пронесся у нас над самой головой, хотя впоследствии выяснилось, что мачты, на которых была укреплена антенна, остались целы.

Не соображая, что делаю, я тут же вскочил на ноги, чтобы определить, куда умчался самолет, но в то же мгновение полетел вверх тормашками по насту. Подхваченный мощным вихрем четырех воздушных винтов, я очутился футах в двадцати от места, на котором только что находился. Весь в ушибах, бранясь на чем свет стоит, я снова вскочил на ноги и, не успев прийти в себя, двинулся в ту сторону, откуда доносился встревоженный и перепуганный лай собак. Внезапно рев моторов стих: самолет садился.

Всем телом я ощутил мощный толчок и понял, что посадка оказалась неудачной. Похоже, что пилот переоценил высоту. От такого удара может сжать в гармошку фюзеляж и от машины останутся одни обломки.

Но случилось иное. Я снова прижался к поверхности ледника и не то услышал, не то почувствовал вибрацию и какое–то шипение. Оно продолжалось шесть–восемь секунд. Видно, это изувеченный фюзеляж бороздил ледяную поверхность. Затем до меня донесся другой, еще более громкий звук, заглушивший свист ветра. Это был скрежет деформирующегося металла. Потом наступила тишина — глубокая и зловещая, которую не в силах был нарушить вой пурги.

Я с трудом встал на ноги. И тотчас заметил, что потерял снежную маску.

Очевидно, ее сорвало с меня, когда я летел кубарем, подхваченный воздушной струей. Вытащив фонарь из–под парки — я держал его там, чтобы не разрядить батарейку, — я посветил кругом. Однако маску не обнаружил: ветром ее могло унести и за сотню футов. Худо дело, но ничего не попишешь. Не хотелось думать о том, во что превратится моя физиономия, когда я вернусь в нашу берлогу.

Джосс и Джекстроу все еще пытались утихомирить собак.

— С вами все в порядке, сэр? — спросил Джосс, когда я подошел к ним, и тут же воскликнул:

— Господи, да вы без маски!

— Я знаю. Пустяки. — Но это были не пустяки: при каждом вдохе я чувствовал жжение в горле и легких. — Ты заметил, где сел самолет?

— Приблизительно. Пожалуй, к востоку от нас.

— Джекстроу?

— По–моему, чуть севернее. — Вытянув руку, он показал в ту сторону, откуда дул ветер.

— Пойдем точно на восток. — Ведь кому–то надо было принимать решение, пусть даже ошибочное. Вполне вероятно, что ошибку совершу я. — Пойдем на восток. Джосс, какая длина троса на этой катушке?

— Ярдов четыреста.

— Хорошо. Пройдем четыреста ярдов, затем повернем точно на север.

Наверняка на снегу остались следы. Если нам повезет, то мы их обнаружим.

Дай–то Бог, чтобы самолет приземлился не дальше четырехсот ярдов отсюда. Подойдя к ближайшей мачте, я удалил с нее похожие на длинные перья кристаллы инея и привязал к ней конец троса. Привязал прочно. Ведь от этого троса зависела наша жизнь: без него в такую темную, штормовую ночь мы не смогли бы вернуться назад. Отыскать свои собственные следы нам бы не удалось: поверхность ледника настолько тверда, что даже пятитонный трактор оставил на ней лишь едва заметные вмятины.

Мы двинулись в путь. Ветер дул нам почти прямо в лицо. Первым шел я, за мной — Джекстроу с собачьей упряжкой; замыкающим был Джосс. Преодолевая сопротивление возвратной пружины, он разматывал катушку с тросом. Оставшись без снежной маски, я задыхался. Горло жгло огнем, лицо мерзло от ледяного ветра, и разум отказывался повиноваться. Хотя я и пытался защитить рукой рот и нос и делал неглубокие вдохи, легкие мои разрывал мучительный кашель.

Хуже всего было то, что я задыхался. Мы бежали изо всех сил по гладкой поверхности льда в громоздкой полярной одежде, отдавая себе отчет в том, что от нашей скорости зависят жизнь и смерть полураздетых людей, очутившихся на морозе. Возможно, самолет развалился на части и оставшихся в живых пассажиров выбросило на лед. Только вряд ли кто–нибудь из них уцелел. У человека, испытавшего перепад температур свыше 100° по Фаренгейту, или не выдерживает сердце, или же пять минут спустя он умирает от переохлаждения.

Возможно, все, кто находился в самолете, очутились в ловушке и, не в силах оттуда выбраться, замерзают с каждой минутой. Как до них добраться? Как доставить их к нам в лагерь? Ведь только у тех нескольких человек, которых мы эвакуируем первыми, есть хоть какая–то надежда на спасение. Даже если мы перевезем всех к себе на станцию, чем их кормить? Съестных припасов у нас до жути мало. Да и где разместить всю эту уйму народа?

Резкий крик Джекстроу застал меня врасплох, и я едва не упал. Я оглянулся: ко мне бежал Джосс.

— Трос кончился? — спросил я. Он кивнул и, направив луч фонаря мне в глаза, прокричал:

— У вас нос и щека обморожены!

Сняв рукавицы, я остался в перчатках и начал растирать лицо до тех пор, пока не почувствовал, что кровообращение восстановилось. Потом из рук Джекстроу взял старую шерстяную фуфайку и обмотал ею лицо — какая–никакая, а защита.

Мы повернули на север. Теперь ветер дул нам в правую щеку. Пришлось пойти на риск: ведь мы не знали наверняка, что направление ветра осталось неизменным. Освещая фонарями дорогу, через каждые пятнадцать — двадцать футов мы останавливались и втыкали в звенящий лед заостренный бамбуковый шест. Мы прошли с полсотни ярдов, но ничего не обнаружили. Я уже начал подозревать, что мы проскочили западнее места приземления самолета, и стал ломать голову над тем, что делать дальше. Но в эту минуту мы угодили в выбоину глубиной восемнадцать дюймов и шириной десять футов. Эту выбоину, оставленную приземлившимся или разбившимся самолетом, мы обнаружили по чистой случайности. Западнее на поверхности почвы не было ни единого следа.

Пройди мы в десяти футах левее, мы бы ее не заметили. Восточнее же углубление плавно уменьшалось, а справа и слева от него возникли глубокие борозды, похожие на следы гигантских плугов. Очевидно, при ударе порвалась обшивка нижней части фюзеляжа. Было бы странно, если бы этого не произошло.

Чуть подалее к востоку, вправо от основной борозды, мы заметили еще два параллельных углубления в снежном покрове ледника. Вмятины, ясное дело, были проделаны все еще вращавшимися винтами. Похоже, после соприкосновения с поверхностью самолет накренился вправо.

Я успел понять, что все произошло именно таким образом, обведя лучом фонаря полукруг. Я велел Джоссу принести еще одну охапку бамбуковых палок и прикрепить к ним трос, привязанный одним концом к мачте радиоантенны, а потом вернуться к нам. Иначе веревку замело бы через какие–то десять минут.

Затем бросился за Джекстроу, мчавшимся со своей упряжкой по следу, оставленному потерпевшим аварию самолетом.

Ветер, который нес с собой тучи снежных частиц, усилился. Мы едва передвигались, наклоняясь вперед, чтобы устоять на ногах. Так мы прошли двести, затем триста ярдов и вдруг почти в четверти мили от того места, где авиалайнер коснулся земли, наткнулись на него. Машина остановилась поперек импровизированной посадочной полосы, но сохранила горизонтальное положение.

Хотя самолет сел на брюхо, не выпустив шасси, при тусклом свете фонаря он показался невероятно высоким и широким. И все же, несмотря на внушительные размеры, у авиалайнера был жалкий, пришибленный вид.

Разумеется, впечатление было субъективным. Просто я понял, что этому искалеченному гиганту взлететь больше не суждено.

Не было слышно ни звука, не видно ни души. Лишь высоко над головой я заметил в иллюминаторе бледно–голубой огонек. Иных признаков жизни не было.

Глава 2

Понедельник

С часа до двух ночи

То, чего я больше всего боялся, не произошло: не видно было признаков пожара, не слышно зловещего потрескивания. Хотя возможно, что где–то внутри фюзеляжа или в крыльях язычок пламени лижет поверхность металла в поисках горючего или масла, чтобы превратиться во всепожирающее пламя. При таком ветре машина сгорела бы дотла. Однако опасения оказались напрасными: пилот, сохранивший присутствие духа и своевременно выключивший систему зажигания, перекрыл и топливные магистрали.

Подключив фару–искатель к аккумулятору, Джекстроу протянул мне лампу. Я нажал на выключатель. Тотчас вспыхнул узкий, но мощный луч, способный в нормальных условиях светить на шестьсот ярдов. Я направил луч направо, потом перед собой.

Какой краской покрашен самолет, определить было невозможно. Весь фюзеляж покрылся слоем льда, который в лучах прожектора сверкал словно зеркало. Хвостовое оперение оказалось цело.

Зато обшивка фюзеляжа была повреждена на половину длины. Как раз напротив нас топорщились оторванные листы. Левое крыло приподнято градусов на пятьдесят, что я не сразу заметил. Из–за него мне не видно было переднюю часть машины, зато над ним и чуть ближе к хвосту я увидел нечто такое, что заставило меня забыть о людях, находившихся внутри.

Луч прожектора словно прилип, освещая отчетливые даже под слоем льда крупные буквы: ВОАС. ВОАС?.[1] Каким образом мог очутиться британский авиалайнер в здешних краях, было непостижимо. Я знал, что самолеты авиакомпаний ВОАС и KLM совершают трансарктические рейсы из Копенгагена и Амстердама в Виннипег, Лос–Анджелес и Ванкувер с посадкой в Сон–ре Стремфьорде, который находится в полутора часах лету к юго–западу от нас, на западном побережье Гренландии, на самом Полярном круге. Мне хорошо было известно, что на том же маршруте работают самолеты компаний «Пан–Америкэн» и «Транс–Уорлд». Едва ли можно предположить, что из–за неблагоприятных условий один из самолетов этих компаний настолько удалился от привычной трассы. Если же это действительно авиалайнер компании ВОАС, то совершенно непонятно…

— Я нашел дверь, доктор Мейсон. — Дернув за руку, Джекстроу вывел меня из оцепенения. Ткнув пальцем в сторону большой овальной двери, нижний край которой находился на уровне наших глаз, он продолжал:

— Может, попробуем?

Услышав звон двух ломов, которые погонщик поднял с саней, я кивнул головой. Попытка не пытка. Укрепив прожектор на подставке, я направил его на дверь, взял лом и засунул его в щель между нижним краем и фюзеляжем.

Джекстроу последовал моему примеру. Мы дружно навалились на ломы, но безрезультатно. Повторили попытку еще и еще, повиснув в воздухе, однако дверь не поддавалась. Чтобы увеличить усилие, ухватились вдвоем за один лом.

На сей раз дело пошло. Но, оказывается, не дверь стала поддаваться, а начал гнуться лом. В шести дюймах от конца он сломался с громким, как пистолетный выстрел, треском, и мы оба повалились на спину.

Время поджимало нас, и моя неосведомленность относительно устройства самолета не оправдывала меня. Я выругал себя за то, что потерял драгоценные минуты, пытаясь взломать массивную дверь, закрытую изнутри на прочные задрайки и способную выдержать нагрузку в тысячи фунтов на квадратный дюйм.

Схватив фару–искатель и аккумулятор, я подлез под вздыбившуюся хвостовую часть и, преодолевая сопротивление ветра, начиненного снеговыми зарядами, двинулся к правому крылу. Конец его зарылся глубоко в наст, лопасти винтов отогнулись под прямым углом назад. Я было решил вскарабкаться наверх по крылу и разбить один из иллюминаторов, но спустя несколько секунд оставил попытку подняться по обледенелому металлу, да еще в такую пургу. Устоять на крыле было невозможно, да и сомнительно, чтобы мне удалось разбить один из иллюминаторов. Как и двери, они достаточно прочны.

Спотыкаясь и падая, мы обогнули утонувший в насте конец крыла и увидели торос. На него–то и наткнулся самолет. Высотой футов пятнадцать и шириной футов двадцать, он находился в прямоугольном треугольнике, образованном носовой частью фюзеляжа и передней кромкой крыла. Однако сила удара пришлась не на коренную часть крыла. Достаточно было взглянуть на нос корабля, чтобы убедиться в этом. Должно быть, самолет ударился о торос правой стороной кабины пилотов: «фонарь» был разбит вдребезги, обшивка повреждена и вдавлена футов на шесть или семь. Что произошло с летчиком, сидевшим с этой стороны, нетрудно догадаться. Но мы, по крайней мере, сумеем проникнуть внутрь самолета.

Направив луч фары так, чтобы он освещал кабину пилотов, я прикинул расстояние до нижней кромки «фонаря» — оно составляло целых девять футов — и прыгнул, чтобы ухватиться за край ветрового стекла. Однако руки у меня начали скользить. Я уцепился за одну из стоек «фонаря», и тотчас в пальцы врезались обломки стекла. Если бы не Джекстроу, подхвативший меня, я бы сорвался. Опершись коленями о его плечи и держа в руке пожарный топор, минуты через две я удалил осколки стекла, оставшиеся у стоек и верхнего и нижнего края рамки. Я даже не ожидал, что авиационное стекло настолько прочно, и не предполагал, пролезая в своей громоздкой одежде через ветровое стекло, что оно такое узкое.

Я упал на человека. Хотя было темно, я понял, что он мертв. Сунув руку за пазуху, я достал фонарь, включил его на пару секунд и тотчас выключил.

Это был второй пилот. Его расплющило между сиденьем и изуродованными рычагами, ручками управления и приборной доской. После того как однажды очутился на месте дорожного происшествия (гоночный мотоцикл врезался в тяжелый грузовик), таких травм мне еще не доводилось видеть. Если кто–то из раненых, не успевших прийти в себя пассажиров уцелел, они не должны быть свидетелями столь жуткого зрелища.

Отвернувшись, я выглянул из окна кабины вниз, защищая ладонью глаза от острых ледяных колючек. Джекстроу смотрел на меня.

— Принеси одеяло, — крикнул я ему. — А еще лучше — тащи весь мешок.

Медицинскую сумку с морфием захвати. Потом поднимайся ко мне.

Через двадцать секунд он вернулся. Поймав мешок и коробку с морфием, я положил их на изуродованный пол рядом с собой и протянул руку Джекстроу.

Однако, в отличие от низкорослых и грузных гренландцев, мой приятель был самым ловким и подвижным человеком из всех, кого я знал. Подпрыгнув, он ухватился одной рукой за нижнюю кромку окна, а другой — за центральную стойку и с легкостью перебросил ноги и тело внутрь кабины.

Сунув ему в руки фонарь, я принялся рыться в мешке. Достав одеяло, закрыл им убитого, подоткнув края таким образом, чтобы ледяным ветром, гулявшим по изуродованной кабине, его не сорвало.

— Одеялу каюк, — проворчал я, — но зрелище не из приятных.

— Зрелище не из приятных, — согласился Джекстроу. Голос его прозвучал уныло. — А что скажете об этом?

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал. В левой, почти не пострадавшей части кабины я увидел командира самолета. Все еще пристегнутый ремнями к креслу, летчик сидел, на первый взгляд, целый и невредимый, уткнувшись лбом в боковое стекло. Сняв меховую рукавицу, варежку и шелковую перчатку, я потрогал его лоб. Вот уже целых пятнадцать минут мы находились на этом лютом холоде, и я готов был поклясться, что холоднее, чем у меня, человеческая плоть не бывает. Но я ошибался. Я надел перчатку и рукавицу и отвернулся от мертвеца. В тот вечер было не до вскрытия.

В нескольких футах от кабины пилота мы обнаружили радиста. Он полусидел–полулежал, видно ударившись о переднюю стенку своего закутка в момент аварии. Правой рукой он по–прежнему сжимал вырванную «с мясом» ручку передней панели рации, похоже навсегда вышедшей из строя.

При свете фонаря я обнаружил на переборке следы крови. Склонившись над потерявшим сознание оператором — он еще дышал, — я снова снял перчатки и осторожно пощупал его затылок. Затем столь же осторожно убрал их. Меня охватили отчаяние и ярость. Разве я смогу оперировать пациента, у которого сломан шейный позвонок, да еще в таком состоянии? Даже если бы мне предоставили лучшую операционную в Лондоне, я не смог бы поручиться за его жизнь. В лучшем случае, он бы уцелел, но остался слепым: зрительный центр наверняка поврежден. Пульс был учащенный, слабый и не слишком ровный. Мне пришла в голову подленькая мысль, которой я тотчас устыдился: этого бедо–лагу мне вряд ли придется оперировать. Если после неизбежной встряски, которая ему предстоит, когда мы станем вытаскивать его из самолета и по жуткому холоду повезем к себе в барак, он останется жив, то произойдет чудо.

Вряд ли несчастный когда–нибудь придет в себя. Но на всякий случай я ввел ему дозу морфия. Потом, поудобнее положив больного, мы закрыли его одеялом и двинулись дальше.

Сразу за радиорубкой находилось узкое помещение, занимавшее целых две трети ширины авиалайнера. Два кресла, убирающаяся кровать. Очевидно, каюта для отдыха членов экипажа. В момент удара о торос в ней кто–то находился.

Человека, лежавшего на полу в одной рубашке, без куртки, авария, похоже, застала врасплох. Он не успел даже сообразить, что произошло.

В кухне–буфете мы нашли стюардессу. Растрепанные черные волосы падали ей на лицо. Она лежала на левом боку и негромко стонала, больше от испуга, чем от боли. Пульс у нее был ровный, но учащенный. Подойдя поближе, Джекстроу наклонился к ней.

— Поднять ее, доктор Мейсон?

— Нет, — покачал я головой. — По–моему, она приходит в себя. Где произошли какие повреждения, она нам скажет сама. Прикроем ее одеялом и оставим в покое. Наверняка есть люди, которым наша помощь нужнее.

Дверь в главный пассажирский салон была заперта. Во всяком случае, так показалось. Но я знал, что в обычных условиях она не должна запираться.

Очевидно, при посадке ее заклинило. Нельзя было терять времени, и мы с Джекстроу, сделав шаг назад, со всей силы навалились на дверь. Она поддалась, приоткрывшись на три–четыре дюйма. Одновременно послышался крик боли.

— Осторожней! — воскликнул я, но Джекстроу уже ослабил напор. Повысив голос, я произнес:

— Попрошу вас отойти в сторону. Мы хотим проникнуть в салон.

Из–за двери послышалось невнятное бормотание, тихий стон и шарканье ног. Дверь отворилась, и мы вошли.

В лицо мне ударила струя теплого воздуха. Разевая рот, как рыба, я пошатнулся, с трудом устояв на ногах. Затем спохватился и захлопнул за собой дверь. Двигатели не работали, за тонким фюзеляжем арктический холод.

Поэтому, несмотря на надежную изоляцию салона, тепло, которое жизненно необходимо тем, кто уцелел, может быстро улетучиться. Не обращая внимания на человека, стоявшего, пошатываясь, передо мной, который держался одной рукой за спинку кресла, а другой потирал разбитый в кровь лоб, я повернулся к Джекстроу.

— Тащи сюда стюардессу. Используем шанс, хотя он и невелик. Уж лучше лежать со сломанной ногой в теплом салоне, чем с шишкой на голове в холодном буфете. Кинь одеяло на бортрадиста, но не вздумай его трогать.

Кивнув, Джекстроу вышел из салона и мигом закрыл за собой дверь. Я повернулся к мужчине, стоявшему в тамбуре. Он все еще прижимал большую смуглую руку, обросшую черной шерстью, к кровоточащему лбу. Задержав на мне на какое–то мгновение взгляд, он стал растерянно смотреть, как капает кровь на его красный галстук и голубую сорочку, которые так не сочетались со светло–серым габардиновым костюмом. Мужчина зажмурил глаза и встряхнул головой, словно прогоняя наваждение.

— Прошу прощения за неуместный вопрос, — произнес он спокойным, низким голосом. — Но… что случилось?

— Произошла авиакатастрофа, — односложно ответил я. — Что вы помните?

— Ничего. Вернее, помню удар, потом громкий скрежет рвущегося металла…

— А потом вы ударились о дверь. — Я показал на пятна крови позади себя.

— Присядьте. С вами будет все в порядке. — Утратив интерес к этому пассажиру, я оглядел салон. Я ожидал увидеть сорванные со своих оснований сиденья, но оказалось, что все они целы — по три кресла слева от меня, по два — справа. Сиденья в передней части салона были обращены назад, в задней части — вперед. Более того, я предполагал, что глазам моим предстанут изувеченные, раненые, стонущие люди, валяющиеся в проходах, тамбурах. Но просторный пассажирский салон был почти пуст, не слышно было ни звука.

Однако, кроме человека, находившегося рядом, я обнаружил в салоне еще девятерых. Двое лежали в передней части прохода. Приподнявшись на локте, растерянно озирался крупный, плечистый мужчина с кудрявыми темными волосами.

Рядом лежал пожилой человечек, видны были лишь пряди черных волос, прилипших к лысине. На нем был не по росту большой клетчатый пиджак и безвкусный галстук в клетку. Создавалось впечатление, что оба сидели в креслах слева, прежде чем ударом их сбросило на пол.

Сзади, тоже в левой части салона, сидел еще один пассажир. Сначала я удивился тому, что человек этот не упал, но потом увидел: он в полном сознании. Сидел он в напряженной позе, упершись спиной в иллюминатор, ногами — в пол и крепко — так, что надулись жилы и побелели костяшки пальцев на худых руках, — держась за подлокотники. Направив луч фонаря выше, на его лицо, я разглядел белый стоячий воротничок.

— Расслабьтесь, ваше преподобие, — обратился я к священнику. — Под ногами у вас terra firma,[2] прилетели.

Священник ничего не ответил, лишь посмотрел на меня через стекла очков без оправы. Поняв, что он цел и невредим, я двинулся дальше.

В правой передней части салона, каждый у иллюминатора, сидели еще четверо — две женщины и двое мужчин. Одна из дам была довольно пожилая, но такая накрашенная и с такой немыслимой прической, что, вздумай я определить ее возраст, я бы ошибся лет на десять. Правда, лицо ее мне показалось знакомым. Она была в сознании, только растерянно оглядывалась. То же можно было сказать и об ее соседке, судя по внешности, даме еще более состоятельной: на плечах накидка из норки, из–под нее выглядывает простого покроя зеленое шерстяное платье, которое, похоже, стоит целое состояние. Ей было лет двадцать пять. Эту белокурую, сероглазую женщину с классическими чертами лица можно было бы назвать писаной красавицей, если бы не чересчур полные, капризные губы. Возможно, когда она очнется, подумал я неприязненно, то с помощью помады наведет марафет. Однако в тот момент она, как и остальные, не успев прийти в себя окончательно, еще только стремилась вырваться из глубин оглушившей их дремы.

Двое пассажиров, сидевшие впереди, также не успели оклематься. Одному из них, крупному, тучному, краснолицему господину с густыми белыми волосами и такими же усами, смахивающему на полковника армии конфедератов, было лет пятьдесят пять. Второй — худой мужчина с изборожденным морщинами лицом смахивал на еврея.

Пока все обстоит благополучно, подумал я с облегчением. Лишь у одного из восьми кровоподтек на лбу. Чем не аргумент в пользу размещения кресел спиной к передней части самолета? Несомненно, все люди обязаны если не жизнью, то по крайней мере отсутствием травм тому обстоятельству, что кресла с высокими спинками почти полностью самортизировали удар.

Две пассажирки в задний части салона наглядно… подтверждали необходимость располагать кресла таким образом, чтобы пассажиры не сидели лицом по направлению полета. Девушка с каштановыми волосами, в плаще с поясом, на вид лет восемнадцати–девятнадцати лежала на полу между двумя креслами. Она шевельнулась, но, когда я схватил ее под мышки, чтобы помочь подняться на ноги, вскрикнула от боли. Тогда я бережно посадил ее в кресло.

— Плечо, — произнесла она сдавленным голосом. — Очень болит плечо.

— Чему тут удивляться? — отогнув ворот ее блузки, я снова поправил его.

— У вас ключица сломана. Сидите смирно и поддерживайте правой рукой левую…

Ага, вот так. Я наложу вам повязку позднее. Ничего не почувствуете, обещаю.

Девушка робко и благодарно улыбнулась, но ничего не сказала. Оставив ее, я направился в хвостовую часть салона. Наклонился над пассажиром, сидевшим в кресле, но тотчас же выпрямился: голова его была неестественно вывернута, так что осмотр оказался излишним.

Пассажиры, находившиеся в передней части салона, успели прийти в себя.

Одни из них продолжали сидеть в креслах, другие с растерянным видом поднимались, недоуменно оглядываясь. Мне было не до них. Я вопросительно посмотрел на Джекстроу, вошедшего в салон в сопровождении Джосса.

— Не хочет идти, — ткнул большим пальцем назад Джекстроу. — Очнулась, но не желает покидать радиста.

— С ней все в порядке?

— По–моему, у нее на спине ушибы. Однако молчит, признаваться не хочет.

Ничего не ответив, я пошел к главному входу, который мы не сумели открыть снаружи. Я решил, что это дело стюардессы, чем ей заниматься членом экипажа или же находящимися под ее опекой пассажирами. И все–таки обстоятельство это мне показалось чрезвычайно странным. Почти столь же странным, как и то, что, хотя минут за пятнадцать до катастрофы неизбежность ее была очевидной, ни один из десяти пассажиров, находящихся в салоне, не пристегнулся ремнями. Что же касается стюардессы, бортрадиста и члена экипажа в помещении для отдыха, то событие это, по–видимому, застигло врасплох и их.

Ручку двери повернуть было невозможно. Я позвал Джекстроу, но и вдвоем нам не удалось сдвинуть ее даже самую малость. По–видимому, при ударе о торос произошла деформация всего фюзеляжа самолета. Если дверь, находившаяся сзади кабины управления, перекошена в такой же степени — а подобное непременно должно было произойти, поскольку она расположена ближе к месту удара, — то всех этих людей придется извлекать через окна кабины летчиков.

Вспомнив о страшной ране на голове бортрадиста, я подумал, что вряд ли имеет смысл тревожить его.

Когда я отвернулся от двери, дорогу мне преградила какая–то фигура. Это был седовласый, с сивыми усами «полковник–южанин». На багровом лице выделялись выпученные голубые глаза. Разозли такого хорошенько, мигом в святцы угодишь. Именно в подобного рода состоянии господин этот и находился.

— Что случилось? Какого черта? — гремел он голосом, который как нельзя больше подходил к его полковничьей внешности. — На кой ляд мы приземлились?

Что мы тут забыли? Что это за шум снаружи? И кто вы такие, черт бы вас побрал?

«Похоже, большая шишка», — подумал я. Денег и влияния ему не занимать, так что можно без стеснения дать волю справедливому гневу. Зато, если возникнут неприятности, нетрудно догадаться, с какой стороны их следует ожидать. Правда, его возмущение было в какой–то мере оправдано. Каково бы почувствовал я сам себя, если бы, задремав на борту трансатлантического авиалайнера, проснулся среди стылой ледяной пустыни и увидел, как по самолету расхаживают три типа в меховой одежде, да еще в защитных очках и снежных масках!

— Вы совершили аварийную посадку, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Почему, не знаю. Откуда мне знать, черт побери. Шум, который доносится снаружи, — это стук ледяных иголок, ударяющихся об обшивку самолета. Что касается нас, то мы ученые, обслуживающие станцию, созданную согласно программе Международного геофизического года. Она в полумиле отсюда. Мы увидели и услышали ваш самолет незадолго до аварии.

Я хотел было пройти мимо, но старик преградил мне путь.

— Извольте подождать, — повелительно произнес он, уперев мне в грудь мускулистую руку. — Полагаю, мы вправе узнать…

— Потом, — оборвал я его и отстранил от себя его руку, а Джекстроу завершил начатое дело, толкнув «полковника» так, что тот плюхнулся в кресло.

— Не мешайте, черт бы вас побрал. Тут имеется тяжелораненый, которому следует оказать экстренную помощь. Мы отправим его в безопасное место, а потом вернемся за вами. Пусть двери будут плотно закрыты, — обратился я ко всем присутствующим, но разгневанный седовласый господин снова привлек к себе мое внимание. — Если вы не заткнетесь и будете рыпаться, можете оставаться здесь. Если бы не мы, часа через два вы окоченели бы от холода.

Возможно, все еще у вас впереди.

Я двинулся по проходу, сопровождаемый Джекстроу. Молодой человек, лежавший до того на полу, уже сел в кресло. Когда я проходил мимо, он улыбнулся.

— Вот как надо приобретать друзей и оказывать на людей влияние. — Речь его была грамотной, слоги несколько растянутыми. — Боюсь, вы обидели нашего досточтимого друга.

— Я тоже этого боюсь, — улыбнулся я в ответ и, вовремя догадавшись, остановился. Эти широкие плечи и большие ловкие руки как нельзя кстати. Как себя чувствуете?

— В темпе прихожу в себя.

— И то верно. Еще минуту назад выглядели вы гораздо хуже, чем сейчас.

— Веду чикагский счет после нокаута, — охотно ответил молодой человек.

— Не могу ли быть чем–то полезен?

— Потому–то я вас и спрашиваю, — кивнул я.

— Рад услужить. — С этими словами молодой человек поднялся. Оказалось, что он на несколько дюймов выше меня. Человечек в кричащем галстуке и клетчатом пиджаке обиженно заворчал (так тявкает щенок, которому причинили боль):

— Будь осмотрителен, Джонни! — Громкий, гнусавый голос выдавал в говорившем обитателя нью–йоркских трущоб. — На нас лежит ответственность, мой мальчик. Не растянуть бы нам связки.

— Не переживай, Солли. — Джонни покровительственно потрепал того по лысине. — Я только проветрюсь.

— Но сначала наденьте эту парку и штаны. — Мне некогда было думать о том, что заботит маленьких человечков в пестрых пиджаках и еще более пестрых галстуках. — Они вам пригодятся.

— Холод мне не страшен, приятель.

— Такой холод страшен. Температура наружного воздуха на сто десять градусов по Фаренгейту ниже той; что в салоне.

Послышались удивленные восклицания кого–то из пассажиров, и молодой человек, сразу посерьезнев, взял у Джекстроу одежду. Не став дожидаться, когда он оденется, вместе с Джоссом я вышел из салона.

Стюардесса склонилась к раненому бортрадисту. Осторожным движением я поставил ее на ноги. Она не стала сопротивляться, лишь молча взглянула на меня. В больших карих глазах, выделявшихся на белом как мел лице, стоял ужас. Ее бил озноб, руки были холодны как лед.

— Хотите замерзнуть насмерть, мисс? — Подыскивать слова сочувствия мне было некогда, к тому же я знал, что этих девушек учат, как вести себя в чрезвычайных обстоятельствах. — Разве у вас нет шапки, пальто, сапог или чего там еще?

— Есть, — произнесла стюардесса глухим, почти безжизненным голосом. Она стояла у двери. Слышно было, как выбивает по ней дробь ее локоть. — Схожу оденусь.

Выбравшись из разбитого окна, Джосс пошел за носилками. Пока мы ждали его, я приблизился к аварийной двери, расположенной сзади летной палубы, и ударами пожарного топора попытался открыть ее. Но дверь не поддавалась.

Подняв носилки, мы принялись привязывать к ним бортрадиста, стараясь, несмотря на тесноту, не причинить ему боли. В эту минуту вернулась стюардесса. На ней было теплое форменное пальто и сапоги. Я бросил ей брюки из меха карибу.

— Так–то лучше, но не вполне. Наденьте вот эти штаны. — Она заколебалась, и я грубо добавил:

— Мы отвернемся.

— Я… мне нужно проведать пассажиров.

— С ними все в порядке. Поздненько вы о них вспомнили, а?

— Знаю. Прошу прощенья. Но я не могла оставить его одного. — Стюардесса взглянула на молодого человека, лежавшего у ее ног. — Как вы думаете… я хочу сказать… — Она замолчала на полуслове, и вдруг у нее вырвалось:

— Он умрет?

— Вероятно. — При этих словах девушка вздрогнула, словно получив пощечину. Я не хотел причинить ей боль, а лишь констатировал факт. — Сделаем все, что в наших силах. Но, боюсь; этого окажется недостаточно.

Наконец мы надежно привязали раненого к носилкам, обложив его голову мягкими вещами. Когда я поднялся на ноги, стюардесса поправляла полы пальто, из–под которого выглядывали меховые штаны.

— Отвезем его к себе в барак, — объяснил я. — Внизу стоят нарты. Места хватит и вам. Можете поддерживать ему голову. Хотите поехать?

— Но пассажиры… — нерешительно проронила она.

— О них не беспокойтесь.

Плотно затворив за собой дверь, я вернулся в пассажирский салон и протянул свой фонарь мужчине с рассеченной бровью: в салоне горели лишь два крохотных огонька — не то ночного, не то аварийного освещения. Проку от них не было никакого, лишь тоску наводили.

— Мы увозим с собой бортрадиста и стюардессу, — объяснил я. — Через двадцать минут вернемся. Если хотите жить, держите дверь плотно закрытой.

— Удивительно бесцеремонный молодой человек, — проворчала пожилая дама.

Голос у нее оказался низкий, звучный, и в нем была необычайная энергия.

— Лишь в силу необходимости, мадам, — заметил я сухо. — Или вы предпочли бы, чтобы я произносил длинные цветистые речи, а вы тем временем превращались в сосульку?

— Пожалуй, нет, — ответила дама отчасти шутливо, отчасти серьезно.

Когда я стал закрывать за собой дверь, мне показалось, что дама фыркнула.

Иного определения не подобрать.

Пробравшись через тесную, изуродованную кабину пилотов почти в полной темноте, под свист ураганного ледяного ветра мы с невероятным трудом опустили раненого на сани. Если бы не рослый незнакомец, нам бы ни за что не справиться с этой задачей. Сначала мы с ним подали носилки, их подхватили снизу Джекстроу и Джосс, привязали к саням. Затем помогли спуститься стюардессе. Когда она повисла у нас на руках, мне послышался крик. Я вспомнил слова Джекстроу о том, что у нее повреждена спина, но деликатничать было некогда.

Я спрыгнул вниз, следом за мной — наш новый знакомый. Я не собирался приглашать его с собой, но раз уж ему хочется прогуляться, пусть подышит свежим воздухом, только пешком, а не на собачьей упряжке.

Ветер чуть поутих, зато стужа стала еще злее. Даже собаки искали укрытия с подветренной стороны самолета. Время от времени то одна, то другая вытягивала шею и издавала протяжный жуткий, похожий на волчий, вой. Тем лучше, считает Джекстроу: побегут резвее.

Так оно и вышло. К тому же упряжку подгоняли пурга и ветер. Сначала я бежал впереди, освещая дорогу фонарем. Но вожак упряжки, Балто, оттолкнул меня в сторону и исчез во мраке. У меня хватило здравого смысла не мешать ему. Пес бежал по борозде, проведенной фюзеляжем самолета, мимо бамбуковых шестов, вдоль веревки и радиоантенны быстро и уверенно, словно средь бела дня. Слышен был лишь свист отполированных стальных полозьев, скользящих по насту, твердому и гладкому, словно лед на реке. Ни одна карета скорой помощи не смогла бы доставить второго офицера в лагерь с таким комфортом, как собачья упряжка.

До барака добрались за какие–то пять минут, а три минуты спустя уже возвращались. Но это были напряженные три минуты. Джекстроу затопил камелек, зажег керосиновую лампу и фонарь Кольмана. Мы с Джоссом поместили офицера на раскладушку возле камелька, предварительно засунув раненого в мой спальник и положив туда с полдюжины химических таблеток, которые при соприкосновении с водой выделяют тепло, я скатал одеяло, подложил его под голову раненого и застегнул спальный мешок. У меня был необходимый инструмент для операции, но спешить с ней не следовало. И не столько потому, что надлежало срочно спасать остальных пассажиров, сколько по той причине, что малейшее прикосновение к лежавшему у наших ног человеку с посеревшим от боли обмороженным лицом означало бы гибель. Удивительно, что он был все еще жив.

Велев стюардессе сварить кофе, я дал ей необходимые инструкции, после чего мы оставили ее в компании рослого молодого человека. Стюардесса принялась кипятить воду на сухом спирту, а ее спутник, недоверчиво разглядывая себя в зеркале, стал одной рукой растирать обмороженную щеку, а второй прикладывать компресс к распухшему уху. Мы забрали у них теплую одежду, захватили бинты и отправились в обратный путь.

Через десять минут мы снова были на борту самолета. Несмотря на теплоизоляцию фюзеляжа, температура в пассажирском салоне снизилась по крайней мере на 30° F. Почти все дрожали от холода, кое–кто похлопывал себя по бокам, чтобы согреться. Даже седовласый «полковник» присмирел. Пожилая дама, кутаясь в меховую шубу, с улыбкой взглянула на часы.

— Прошло ровно двадцать минут. Вы весьма пунктуальны, молодой человек.

— Стараемся. — Я вывалил привезенную с собой груду одежды на кресло, туда же высыпали содержимое своего мешка Джекстроу и Джосс. Кивнув на груду, я произнес:

— Распределите между собой эти вещи, только поживее. Хочу, чтобы вы обе отправились с двумя моими друзьями. Возможно, одна из вас будет настолько любезна, что останется. — Посмотрев на кресло, в котором сидела, поддерживая правой рукой левое предплечье, молоденькая девушка, я прибавил:

— Мне понадобится ассистент, чтобы оказать помощь этой юной леди.

— Помощь? — впервые за все время открыла рот роскошная молодая особа в мехах. Услышав ее не менее роскошный голос, я тотчас захотел причесаться, чтобы выглядеть поприличнее. — А в чем дело? Что с ней, скажите ради Бога?

— Сломана ключица, — ответил я лаконично.

— Сломана ключица? — вскочила на ноги пожилая дама с выражением озабоченности и возмущения на лице. — И все это время она сидела одна.

Почему вы ничего не сказали нам, глупый вы человек?

— Забыл, — честно ответил я. — Кроме того, что бы это изменило? — Я посмотрел на молодую женщину в норковой шубке. — По правде сказать, мне не очень хотелось бы обращаться с какой–то просьбой к вам, но девушка показалась мне болезненно застенчивой. Она наверняка предпочла бы, чтобы рядом с ней находилась представительница слабого пола. Не смогли бы вы мне помочь?

Особа в норковом манто уставилась на меня с таким видом, словно я обратился к ней с каким–то непристойным предложением. Однако, прежде чем она успела ответить, вмешалась пожилая дама.

— Я останусь. Мне хотелось бы оказать вам эту услугу.

— Видите ли, — начал я нерешительно, но дама тотчас же оборвала меня:

— Я–то вижу. В чем проблема? Думаете, я слишком стара, верно?

— Ну что вы, — запротестовал я тут же.

— Лжец, но джентльмен, — улыбнулась она. — Давайте не будем терять напрасно столь драгоценное для вас время.

Мы посадили девушку на первое из задних кресел, где было посвободнее.

Но едва мы сняли с нее пальто, как ко мне обратился Джосс:

— Отправляемся, шеф. Через двадцать минут вернемся.

Как только дверь за ним закрылась, я разорвал индивидуальный пакет, и дама с любопытством посмотрела на меня.

— Вы хоть сами–то знаете, что надо делать?

— Более или менее. Я же врач.

— Да неужели? — Она разглядывала меня с нескрываемым недоверием. Ничего удивительного: в громоздкой, испачканной, провонявшей керосином меховой одежде, с небритым лицом я действительно мог вызвать подозрение. — Вы в этом уверены?

— Конечно, уверен, — грубовато ответил я. — Хотите, чтобы я достал из–за пазухи диплом или повесил на шею бронзовую табличку, на которой указаны часы приема?

— Мы с вами найдем общий язык, — фыркнула пожилая дама. — Как вас зовут, милочка?

— Елена, — едва слышно произнесла вконец смутившаяся девушка.

— Елена? Какое славное имя. — И действительно, у нее это славно получилось. — Ведь вы не англичанка? И не американка?

— Я из Германии, госпожа.

— Не называйте меня госпожой. А знаете, вы прекрасно говорите по–английски. Вот как, из Германии? Уж не из Баварии ли?

— Да. — Улыбка преобразила довольно некрасивое лицо немки, и я мысленно поздравил пожилую даму. Ей ничего не стоило заставить раненую забыть о боли.

— Из Мюнхена. Может, знаете этот город?

— Как свои пять пальцев, — с благодушным видом ответила ее собеседница.

— И не только Хофбраухауз. Вы ведь еще совсем молоденькая?

— Мне семнадцать.

— Семнадцать, — грустно вздохнула дама. — Вспоминаю свои семнадцать лет, моя милая. То был совсем другой мир. Трансатлантических авиалайнеров в то время не было и в помине.

— По правде говоря, — пробурчал я, — и братья Райт не успели тогда еще как следует взлететь. — Лицо пожилой дамы показалось мне очень знакомым, и я досадовал, что не могу вспомнить кто она. Наверняка оттого, что привычное ее окружение ничуть не походило на мрачную стылую пустыню.

— Хотите меня обидеть, молодой человек? — полюбопытствовала она, но на лице ее я не обнаружил следов возмущения.

— Разве кто–нибудь посмеет вас обидеть? Весь мир лежал у ваших ног еще при короле Эдуарде, мисс Легард.

— Так вы узнали меня, — обрадовалась дама.

— Кто не знает имени Марии Легард. — Кивнув в сторону молодой немки, я добавил:

— Вот и Елена вас узнала. — По благоговейному выражению лица девушки было понятно, что для нее это имя значит столько же, сколько и для меня. В течение двадцати лет Мария Легард была звездой мюзик–холла и тридцать лет королевой оперетты. Она прославилась не столько своим талантом, сколько природной добротой и щедростью, которые, кстати, сама ядовито высмеивала, а также тем, что основала с полдюжины сиротских приютов в Великобритании и Европе… Имя Марии Легард было одним из немногих имен в мире эстрады, пользовавшихся поистине международной известностью.

— Да, да. Вижу, вам знакомо мое имя, — улыбнулась мне Мария Легард. Но как вы меня узнали?

— Естественно, по фотографии. На прошлой неделе я видел ее в журнале «Лайф», мисс Легард.

— Друзья зовут меня Марией.

— Но мы с вами не знакомы, — возразил я.

— Я потратила целое состояние на то, чтобы фотографию отретушировали и сделали более–менее приличной, — ответила дама, задумавшись о своем. Фотография получилась превосходная. Самое ценное в ней то, что она имеет сходство с моим нынешним обликом. Всякий, кто узнает меня по ней, становится моим другом на всю жизнь. Кроме того, — добавила она с улыбкой, — к людям, спасающим мне жизнь, я не испытываю иных чувств, кроме дружеских.

Я ничего не ответил: надо было как можно скорее закончить перевязку руки и плеч Елены. Та уже посинела от холода и не могла сдержать дрожи.

Мария Легард одобрительно посмотрела на мою работу.

— Вижу; вы действительно кое–чего поднахватались, доктор… э…

— Мейсон. Питер Мейсон. Друзья зовут меня Питером. — Питер так Питер. А ну, Елена, живо облачайтесь. Пятнадцать минут спустя мы были уже в лагере. Джекстроу пошел распрягать и привязывать собак.

Мы с Джессом помогли обеим женщинам спуститься по крутой лестнице в нашу берлогу. Но, оказавшись внизу, я тотчас же позабыл и о Марии Легард, и о Елене, пораженный представшей мне картиной. Гнев и тревога на лице Джосса, стоявшего рядом, сменились выражением ужаса. То, что он увидел, касалось каждого из нас, но Джосса в особенности.

Раненый летчик лежал там же, где мы его оставили. Остальные стояли полукругом у камелька. У их ног валялся большой металлический ящик. Это была рация, наше единственное средство связи с внешним миром. Я плохо разбираюсь в радиоаппаратуре, но даже я, как и остальные, понял — и мысль эта обожгла меня кипятком, — рация безнадежно испорчена.

Глава 3

Понедельник

С двух до трех ночи

Воцарилась гробовая тишина. Лишь полминуты спустя я сумел заговорить. А когда заговорил, голос мой звучал неестественно тихо в неестественной тишине, нарушаемой лишь стуком анемометра.

— Великолепно. Действительно великолепно. — Медленно обведя взглядом присутствующих, я ткнул пальцем в изувеченную рацию. — Что за идиот сделал это? Кому пришла в голову такая гениальная мысль?

— Да как вы смеете, сэр! — Побагровев от гнева, седовласый «полковник» шагнул ко мне. — Попридержите свой язык. Мы не дети, чтобы с нами…

— Заткнись! — произнес я спокойно, но, по–видимому, в моем голосе было нечто такое, от чего он, стиснув кулаки, умолк. — Ну, так кто мне ответит?

— Пожалуй… пожалуй, виновата я, — выдавила стюардесса. Ее лицо, на котором неестественно ярко выделялись широкие брови, было таким же бледным и напряженным, как и. тогда, когда я впервые увидел ее. — Я во всем виновата!

— Вы? Единственный человек, который должен знать, как важна для нас рация? Ни за что не поверю!

— Боюсь, вам придется поверить, — уверенным негромким голосом сказал мужчина с рассеченной бровью. — Возле передатчика никого кроме нее не было.

— Что с вами случилось? — поинтересовался я, увидев, что рука у него в крови и ссадинах.

— Заметив, что рация падает, я попытался подхватить ее. — Криво усмехнувшись, мужчина добавил:

— Зря старался. Увесистая штуковина, черт бы ее побрал.

— Вот именно. Но все равно спасибо. Руку перевяжу вам попозже. — Я снова повернулся к стюардессе. Но даже ее бледное исхудалое лицо и виноватое выражение глаз не смогли утишить моего гнева и, по правде говоря, страха. По–видимому, рация рассыпалась у вас прямо в руках?

— Я уже сказала, я виновата. Только я опустилась на колени рядом с Джимми…

— Каким еще Джимми?

— Джимми Уотерман — помощник командира самолета. Я…

— Помощник командира? — прервал я ее. — Выходит, радиооператор помощник командира?

— Да нет же. Джимми пилот. У нас три пилота. Бортрадиста в экипаже нет.

— Нет? — начал было я, но задал другой вопрос:

— А кто же тот человек, который остался в помещении для отдыха? Штурман?

— В составе экипажа нет и штурмана. Гарри Уильямсон бортинженер.

Вернее, был бортинженером.

Ни бортрадиста, ни штурмана… Многое изменилось за эти несколько лет, после того как я совершил трансатлантический перелет на борту «Стрейтокрузера». Не интересуясь больше составом экипажа, я кивнул в сторону разбитой рации:

— Как это произошло?

— Вставая, я задела стол, ну и… рация и упала, — неуверенно закончила она.

— Ах вот как, упала, — недоверчиво повторил я. — Передатчик весит полтораста фунтов, а вы его запросто смахнули со стола?

— Я его не роняла. Ножки у стола подвернулись.

— У него нет никаких ножек, — оборвал я ее. — Только кронштейны.

— Значит, кронштейны сорвались. Я взглянул на Джосса, который прикреплял стол и устанавливал рацию.

— Могло такое случиться?

— Нет, — категорически возразил он.

Снова в жилом блоке воцарилась тишина. Напряжение, от которого все чувствовали лишь неловкость, стало почти невыносимым. Но я понял, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, а только повредят. Рация разбита. Это конец.

Ни слова не говоря, я отвернулся, повесил на гвозди меховую одежду, снял защитные очки и рукавицы.

— Давайте взглянем на вашу голову и руку, — обратился я к мужчине с рассеченной бровью. — На лбу у вас довольно неприятный порез. Оставь пока рацию в покое, Джосс. Свари сперва кофе, да побольше. — В эту минуту я увидел только что спустившегося по трапу Джекстроу, который тоже с изумлением воззрился на разбитый передатчик. — Знаю, Джекстроу, знаю. Потом тебе объясню, хотя и сам толком не понимаю, как это случилось, Будь добр, принеси несколько пустых ящиков из склада продуктов, чтобы было на чем сидеть. И бутылку бренди прихвати. Нам всем он окажется как нельзя кстати.

Едва я начал обрабатывать рану, как к нам подошел тот самый любезный молодой человек, который помогал мне спустить вниз раненого помощника командира. Посмотрев на него, я понял, что, возможно, он не настолько уж и приветлив, каким показался мне вначале. Я бы не сказал, что у него было враждебное выражение лица, но холодный оценивающий взгляд глаз выдавал в нем человека, знающего по опыту, что сумеет справиться с любой ситуацией — как благоприятной, так и нет.

— Послушайте, — начал он без лишних слов, — не знаю, кто вы и как вас зовут, но мы благодарны вам за все, что вы для нас сделали. Весьма вероятно, мы вам обязаны жизнью. И признаем это. Нам также известно, что вы исследователь и приборы вам чрезвычайно необходимы. Так ведь?

— Так. — С этими словами я плеснул на рану йоду. Но пострадавший обладал выдержкой и даже глазом не моргнул. Затем посмотрел на говорившего.

Такого не следует сбрасывать со счета. За этим умным лицом скрывались жесткость и упорство. Подобные качества не прививаются в привилегированном колледже, который наверняка окончил этот молодой человек. — Хотите еще что–нибудь прибавить?

— Да. Мы полагаем… Виноват, я полагаю, что вы слишком грубы с нашей стюардессой. Вы же видите, в каком состоянии бедная девушка. Согласен, вашей рации каюк, и вы вне себя от злости. Но к чему срывать на ней свою злость? Все это время мой собеседник говорил спокойно, не повышая голоса. Радиопередатчик — вещь заменимая. И этот будет заменен, обещаю вам. Через неделю, самое большее через десять дней, получите новую рацию.

— Вы очень любезны, — сухо заметил я. Закончив перевязку, я выпрямился.

— Мы благодарны за ваше предложение. Однако вы не учли одного. За эти десять дней все мы можем погибнуть. Погибнуть все до единого.

— Можем погибнуть… — Оборвав себя на полуслове, молодой человек сурово взглянул на меня. — Что вы хотите этим сказать?

— А то, что без рации, о которой вы говорите, как о чем–то пустяковом, ваши шансы… наши шансы уцелеть не так уже велики. По правде говоря, их вовсе нет. Саму по себе рацию мне совсем не жаль. — Я с любопытством посмотрел на говорившего, и в голову мне пришла абсурдная мысль. Вернее, поначалу она показалась таковой, но затем печальная истина открылась мне. Кто–нибудь из вас имеет хоть малейшее представление, где вы сейчас находитесь?

— Разумеется, — слегка пожал плечами молодой человек. — Не скажу точно, далеко ли до ближайшей аптеки или кабака…

— Я им сообщила, — вмешалась стюардесса. — Перед тем как вы появились, мне уже задавали этот вопрос. Я решила, что Джонсон, командир самолета, из–за пурги пролетел мимо аэропорта Рейкьявика. Это Лангьекуль, правда ведь?

— Увидев выражение моего лица, стюардесса торопливо продолжала:

— А может, Хофсьекуль? Дело в том, что из Гандера мы летели примерно на северо–восток, а это два единственных пригодных для посадки ледовых поля, или как они тут у вас в Исландии называются…

— В Исландии? — произнес я с удивлением. — Вы сказали «в Исландии»?

Девушка растерянно кивнула. Все посмотрели на нее, но, видя, что она молчит, словно по мановению жезла, направили взгляды на меня.

— Исландия, — повторил я. — Милая моя, в данный момент вы находитесь на высоте 8500 футов над уровнем моря посередине ледяного щита Гренландии.

Слова мои подействовали на присутствующих, как разорвавшаяся бомба.

Сомневаюсь, что даже Мария Легард когда–либо волновала так свою аудиторию.

Мало сказать, что слушатели были ошеломлены. Они оцепенели, узнав подобную новость. Когда же способность мыслить и речь вернулись к нашим постояльцам, я ничуть не удивился тому недоверию, с каким они восприняли мое заявление.

Все разом заговорили, а стюардесса, чтобы привлечь мое внимание, шагнув ко мне, взяла меня за лацканы. На руке ее сверкнуло кольцо с бриллиантом, и я подумал о том, что это является нарушением устава гражданской авиации.

— Это еще что за шутки? Такого быть не может! Гренландия… Откуда ей тут взяться? — Поняв по выражению моего лица, что я не склонен шутить, девушка еще крепче потянула меня за лацканы. Мне же пришли в голову две противоречивые мысли. Во–первых, я подумал о том, что, хотя в них застыли страх и отчаяние, таких удивительно красивых глаз мне еще не приходилось видеть. Затем подумал, что авиакомпания ВОАС на этот раз изменила своему правилу — подбирать на должность стюардесс девушек, спокойствие которых в экстремальных условиях не уступает их внешности. И тут она словно с цепи сорвалась:

— Как это могло случиться? Мы совершали перелет по маршруту Гандер Рейкьявик. Ни о какой Гренландии не может быть и речи. Кроме того, существует автопилот, радиолуч и потом… потом каждые полчаса наши координаты уточнялись диспетчером. Это невозможно, невозможно! Зачем говорить такое! — Стюардесса даже дрожала не то от нервного волнения, не то от холода. Молодой человек с изысканным произношением неловко обнял ее за плечи, и она вздрогнула очень сильно. У нее действительно была какая–то травма, но с этим можно было подождать.

— Джосс! — попросил я. Он стоял у камелька и разливал в кружки кофе. Сообщи нашим друзьям координаты станции.

— Широта 74° 40 северная, долгота 40° 10 к востоку от Гринвича, бесстрастным тоном произнес радист.

Послышался недоверчивый гул. — До ближайшего жилья триста миль.

Четыреста миль севернее Полярного круга. Без малого восемьсот миль от Рейкьявика, тысяча миль от мыса Фэрвель, южной оконечности Гренландии и немногим дальше от Северного полюса. Если кто–то не верит нам, сэр, пусть прогуляется в любом направлении и убедится, кто из нас прав.

Спокойное, деловое заявление, сделанное Джоссом, стоило больше, чем пространные объяснения. И мгновенно все ему поверили. Однако проблем возникло больше, чем следовало. Я шутливо поднял руки, пытаясь защищаться от града вопросов, обрушившегося на меня.

— Прошу вас, дайте мне время, хотя, по правде говоря, я знаю не больше, чем вы. Возможно, за исключением одной детали. Но прежде всего каждый получит кофе и коньяк.

— Коньяк? — Я заметил, что шикарная дамочка успела первой завладеть пустым ящиком — одним из тех, которые принес вместо мебели Джекстроу. Подняв изумительной формы брови, она спросила:

— Вы полагаете, что это разумно? По интонации голоса было понятно, что она иного мнения.

— Разумеется, — ответил я, заставляя себя быть учтивым: перебранка среди участников столь тесной группы, какую нам придется некоторое время составлять, может перейти все границы. — Почему же нет?

— Алкоголь открывает поры, милейший, — произнесла дама с деланной любезностью. — Я думала, каждому известно, что это опасно, когда попадаете на холод. Или вы забыли? Наш багаж, наша одежда… Кто–то должен привезти все это.

— Бросьте нести чепуху, — не выдержал я. — Никто из помещения сегодня не выйдет. Спите так, кто во что одет. Тут вам не фешенебельный отель. Если пурга стихнет, завтра утром попытаемся привезти ваш багаж.

— Однако…

— Если же вам приспичило, можете сами сходить за своим барахлом. Угодно попробовать? — Вел я себя хамовато, но дамочка сама напросилась на грубость.

Отвернувшись, я увидел, что проповедник поднял руку, отказываясь от предложенного ему коньяка.

— Давайте пейте, — нетерпеливо проговорил я.

— Не уверен, что мне следует это делать. — Голос у проповедника был высокий, но с четкой дикцией. То обстоятельство, что он соответствовал его внешности, вызвало во мне смутное раздражение. Проповедник нервно засмеялся.

— Видите ли, мои прихожане…

Усталый, расстроенный, я хотел было сказать, чтобы его прихожане катились куда подальше, но вовремя спохватился: кто–кто, а уж он–то был ни в чем не виноват.

— В Библии вы найдете немало прецедентов, ваше преподобие. Вы это лучше меня знаете. Коньяк вам, право, не повредит.

— Ну хорошо, если вы так полагаете. — Он с опаской, словно из рук самого Вельзевула, взял стакан, однако, как я заметил, опорожнил его привычным, уверенным жестом. После этого лицо служителя церкви приняло самое блаженное выражение. Заметив лукавый блеск в глазах Марии Легард, я улыбнулся.

Преподобный оказался не единственным, кому кофе и коньяк пришлись по душе. За исключением стюардессы, с растерянным видом пригубившей свой бренди, все остальные успели опорожнить стаканы, и я решил, что самая пора распечатать еще одну бутылку «мартеля». Улучив минуту, я склонился над раненым, лежавшим на полу. Пульс его был не столь частым, более устойчивым, дыхание более глубоким. Положив внутрь спальника еще несколько теплотворных таблеток, я застегнул «молнию».

— Как вы полагаете, ему стало немного лучше? — Стюардесса стояла так близко, что, выпрямляясь, я едва не задел ее. — Он… мне кажется, ему стало лучше, не правда ли?

— Немного лучше. Но шок вследствие травмы и переохлаждения все еще дает себя знать. — Внимательно посмотрев на девушку, я внезапно почувствовал чуть ли не жалость. Однако мне стало не по себе от мыслей, пришедших в голову. Ведь вы давно летаете вместе, правда?

— Да, — ответила она односложно. — Голова… как вы думаете…

— Потом. Позвольте мне взглянуть на вашу спину.

— На что?

— На спину, — терпеливо повторил я. — Ваши плечи;

По–моему, они у вас болят. Я поставлю ширму.

— Нет, нет. Со мной все в порядке. — Она отодвинулась от меня.

— Не упрямьтесь, милая. — Я удивился тому, насколько убедительно и четко прозвучали эти слова в устах Марии Легард. — Вы же знаете, он доктор.

— Нет!

Пожав плечами, я взял свой стакан с коньяком. Тех, кто приносит дурные вести, испокон веков не жалуют. Думаю, мои слушатели готовы были, по примеру древнего деспота, пустить в ход кинжалы. Может, дело обойдется лишь тумаками, подумал я, с интересом посматривая на собравшихся.

Это была забавная компания, мягко выражаясь. Да и то сказать, люди, одетые в вечерние костюмы и платья, в мягких шляпах и нейлоновых чулках, всегда будут выглядеть нелепо в грубой, лишенной элементарного комфорта обстановке жилого блока, где все сводится к единой цели — выжить.

Ни кресел, ни даже стульев у нас не было, как не было ковров, обоев, книжных полок, кроватей, портьер и самих окон. Унылая, похожая на хозяйственное помещение, комната размером восемнадцать футов на четырнадцать. Пол из желтых сосновых досок, стены обшиты листами бакелита с капковой теплоизоляцией, внизу — выкрашенные зеленой краской листы асбеста, верхняя часть стен и потолок обшиты сверкающим алюминием для отражения тепловых и световых лучей. Почти до половины стены покрыты тонким слоем льда, который на углах едва не дорос до потолка: в этих местах, наиболее удаленных от камелька, было холоднее всего.

В обеих стенах длиной в 14 футов — двери. Одна вела к наружной лестнице, вторая выходила в сложенный изо льда и снега туннель, где мы хранили продовольствие, бензин, соляр, батареи и динамо–машины для питания рации, взрывчатку для сейсмических и гляциологических исследований и сотню других предметов. Примерно в центре от него под прямым углом ответвлялся еще один туннель, который постоянно удлинялся: мы выпиливали в нем снежные блоки. Растопив снег, мы добывали таким способом себе воду. В дальнем конце главного туннеля находился примитивный туалет.

Вдоль длинной стены и до половины той, у которой крепился трап, ведущий наверх, были установлены двухъярусные койки. Всего их было восемь. У противоположной восемнадцатифутовой стены находились камелек, верстак, стол для приемника и ниши для метеоприборов. — Вдоль стены возле туннеля выстроились ряды банок, ящиков с провизией, принесенных в свое время для того, чтобы их содержимое успело оттаять.

Медленным взглядом я обвел помещение и собравшихся в нем. И не поверил своим глазам.

Однако все это происходило на самом деле. Угораздило же меня очутиться в этой компании. Усевшись тесным полукругом вокруг камелька, пассажиры перестали разговаривать и выжидательно смотрели на меня. Стояла мертвая тишина, которую нарушали лишь стук вращающихся чашек анемометра, доносившийся из вентиляционной трубы, приглушенный вой ветра, проносящегося над ледовым щитом Гренландии, да шипение фонаря Кольмана. Подавив вздох, я поставил стакан.

— По–видимому, какое–то время вам придется гостить у нас, поэтому неплохо бы познакомиться. Сначала представимся мы. — Кивнув в ту сторону, где Джосс и Джекстроу, он же Джек Соломинка, возились с разбитой рацией, вновь водруженной на стол, я произнес:

— Слева Джозеф Лондон, уроженец Лондона, наш радист.

— Оставшийся без работы, — добавил ворчливо Джосс.

— Справа Ниле Нильсен. Повнимательнее взгляните на него, дамы и господа. В данный момент ангелы–хранители ваших страховых компаний, вероятно, возносят к небесам свои молитвы за то, чтобы он продолжал оставаться живым и здоровым. Если вам суждено вернуться домой, вы скорее всего будете этим обязаны ему. — Впоследствии я не раз вспомню свои слова. О том, как уцелеть в условиях Гренландии, он, пожалуй, знает лучше всех на свете.

— Мне показалось, вы называли его Джекстроу, Джек Соломинка, проронила Мария Легард.

— Это мое эскимосское имя. — Сняв с головы капюшон, Джекстроу улыбнулся пожилой даме. Я заметил ее сдержанное удивление при виде белокурых волос и голубых глаз. Словно прочитав ее мысли, каюр продолжал:

— Мои бабушка и дедушка были датчанами. У большинства жителей Гренландии в жилах столько же датской, сколько и эскимосской крови. — Я удивился, услышав его слова. Это было знаком уважения к личности Марии Легард. Гордость эскимосским происхождением была в Джекстроу столь же велика, как и щекотливость темы.

— Как это интересно, — произнесла роскошная леди, поддерживавшая соединенными в замок руками колено, обтянутое роскошным нейлоновьм чулком.

Лицо ее изображало благородное снисхождение. — Первый раз вижу настоящего эскимоса.

— Не бойтесь, леди. — Улыбка на лице Джекстроу стала еще шире, но мне стало не по себе: я знал, что за внешней жизнерадостностью и доброжелательностью у нашего эскимоса скрывался вспыльчивый нрав, очевидно, унаследованный от какого–то предка–викинга. — Это не заразно.

Наступило неловкое молчание, и я поспешил продолжить:

— Меня зовут Мейсон. Питер Мейсон. Руководитель этой научной станции.

Вам приблизительно известно, чем мы занимаемся, забравшись в ледяную пустыню. Это метеорологические, гляциологические наблюдения, исследование земного магнетизма, полярного сияния. Свечение воздуха, ионосфера, космические лучи, магнитные бури и десяток других предметов — все это темы, которые, я полагаю, также не представляют для вас интереса. — Взмахнув рукой, я продолжал:

— Как вы успели заметить, мы обычно одни не остаемся.

Пять наших товарищей отправились в полевую экспедицию на север. Недели через три они должны вернуться. Затем мы соберем свои вещи и, прежде чем наступит зима и паковый лед у побережья замерзнет, уедем отсюда.

— Прежде чем наступит зима? — выпучил глаза человечек в клетчатой куртке. — Вы хотите сказать, что здесь бывает еще холоднее, чем теперь?

— Конечно, бывает. Один исследователь по имени Альфред Вегенер зимовал милях в пятидесяти отсюда в 1930–1931 годах, тогда температура опустилась до 85° ниже нуля, что составляет 117° мороза по Фаренгейту. И это была еще не самая холодная зима, насколько нам известно.

Подождав, пока это радостное известие дойдет до сознания моих слушателей, я перешел к процедуре знакомства с гостями.

— Это что касается нас. Мисс Легард, Мария Легард не нуждается в представлении. — Шепот удивления, несколько голов повернулись в сторону актрисы. Оказалось, я был не вполне прав. — Но вот, пожалуй, и все, что я знаю о вас.

— Корадзини, — представился мужчина с рассеченным лбом. Белая повязка, запачканная кровью, выделялась ярким пятном на фоне его редеющих темных волос. — Ник Корадзини. Держу курс в милую моему сердцу Шотландию, как пишут в туристских проспектах.

— В отпуск?

— Увы, — усмехнулся Корадзини. — Еду управлять филиалом «Глобал»

Международной тракторной компании, что в пригороде Глазго. Слышали о ней?

— Слышал. Так, говорите, тракторная компания, мистер Корадзини? Вы для нас на вес золота. У нас есть допотопный трактор, который обычно заводится лишь при помощи кувалды и какой–то матери.

— Вот как, — опешил, как мне показалось, Корадзини. — Конечно, я могу попробовать…

— А по–моему, вы уже много лет не имели дела с тракторами, — заметила проницательная Мария Легард. — Так ведь, мистер Корадзини?

— Боюсь, что так, — грустно признался тракторозаводчик. — Но в ситуации наподобие этой я охотно применю другие свои способности.

— У вас будет такая возможность, — заверил я его. И перевел взгляд на стоявшего рядом проповедника, беспрестанно потиравшего руки.

— Смоллвуд, — представился он. — Преподобный Джозеф Смоллвуд. Делегат от штата Вермонт на международную ассамблею унитарных и свободных объединенных церквей, состоящуюся в Лондоне. Возможно, вы слышали о ней? Это первое наше крупномасштабное совещание за многие годы.

— Прощу прощения, — покачал я головой. — Но пусть это вас не беспокоит.

К нам довольно редко забегает почтальон. А кто вы, сэр?

— Солли Левин. Житель Нью–Йорка, — зачем–то прибавил человечек в клетчатой куртке. Он покровительственно обнял за широкие плечи молодого человека, сидевшего рядом. — А это мой мальчик Джонни.

— Ваш мальчик? Сын? — Мне показалось, что оба они похожи.

— Выбросьте это из головы, — растягивая слоги, произнес молодой человек. — Меня зовут Джонни Зейгеро. Солли мой менеджер. Извините, что затесался в столь приличное общество. — Окинув взором собравшихся, он задержал взгляд на роскошной молодой даме, сидевшей возле него. — Я что–то вроде кулачного бойца. Это означает «боксер», Солли.

— И вы ему поверили? — патетически воскликнул Солли Левин, воздев сжатые в кулаки руки. — Вы ему поверили? Он еще извиняется. Джонни Зейгеро, будущий чемпион в тяжелом весе, извиняется за то, что он боксер. Это же надежда белого мира, вот кто он такой. Соперник номер три нынешнего чемпиона. Друзья зовут его…

— Спроси доктора Мейсона, слышал ли он когда–нибудь обо мне, — осадил его Зейгеро.

— Это еще ни о чем не говорит, — улыбнулся я. — Но внешность у вас не боксерская, мистер Зейгеро. Да и речь тоже. Я не знал, что бокс — один из предметов, которые изучают в Гарвардском университете. Или вы окончили Йельский?

— Принстонский, — осклабился Джонни. — А что тут удивительного?

Вспомните Ганни, специалиста по Шекспиру. Роланд Ля Старза был студентом колледжа, когда выступал за звание чемпиона мира. Почему же я не могу быть боксером?

— Вот именно, — попытался поддержать своего протеже Солли Левин. Но голос его прозвучал неубедительно. — Почему бы нет? Когда мы победим вашего хваленого британца, эту старую перечницу, которую вследствие, самой чудовищной несправедливости в долгой и славной истории бокса назвали претендентом номер два… Когда мы уделаем этого старого обормота, из которого песок сыплется, то мы…

— Успокойся, Солли, — прервал его Зейгеро. — Сделай паузу. На тысячу миль отсюда ты не найдешь ни одного журналиста. Побереги свои драгоценные силы для них.

— Просто не хочу терять форму, малыш. Слова шли по пенсу за десяток. А у меня их в запасе тысячи…

— Надо говорить: «тыщи», Солли, тыщи. Держи марку. А теперь заткнись.

Солли так и сделал, и я обратился к особе, сидевшей возле Зейгеро:

— Слушаю вас, мисс.

— Миссис. Миссис Дансби–Грегг. Возможно, вам знакомо мое имя?

— Нет, — ответил я, морща лоб. — Не припомню. Конечно, имя это было мне знакомо, как и ее фотография, которую я раз десять видел на страницах самых популярных ежедневных газет. О ней, как и о многих других светских бездельниках, сплетничали досужие репортеры, излюбленными персонажами которых были представители так называемого светского общества, развивающие бурную и совершенно никчемную деятельность — источник неиссякаемого интереса для миллионов читателей. Насколько я помню, миссис Дансби–Грегг особенно отличалась в области благотворительности, хотя не слитком распространялась о своих доходах.

— В конце концов, это и неудивительно, — приторно улыбнулась она. — Вам так редко доводится бывать в приличном обществе, не так ли? — Посмотрев ни девушку со сломанной ключицей, светская львица произнесла:

— А это Флеминг.

— Флеминг? — Удивление, написанное на моем лице, на сей раз было подлинным. — Вы имеете в виду Елену?

— Флеминг. Моя собственная горничная.

— Ваша собственная горничная… — раздельно произнес я, чувствуя, как во мне вскипает негодование. — И вы не захотели помочь, когда я делал ей перевязку?

— Мисс Легард первой вызвалась ассистировать вам, — холодно заметила аристократка. — Зачем же было мне вмешиваться?

— Совершенно верно, миссис Дансби–Грегг, — одобрительно произнес Джонни Зейгеро. И, посмотрев на нее внимательно, добавил:

— А то могли бы и руки испачкать.

На изысканном, тщательно размалеванном фасаде впервые появилась трещина. Покраснев, миссис Дансби–Грегг не нашлась, что ответить. Люди наподобие Джонни Зейгеро и на пушечный выстрел не приближались к кругу состоятельных лиц, в котором вращалась леди. Поэтому она не знала, как с ними разговаривать.

— Выходит, осталось еще два человека, — поспешил я вмешаться. Рослый «полковник» с багровым лицом и белой шевелюрой сидел около худенького взъерошенного еврейчика, выглядевшего нелепо рядом с грузным соседом.

— Теодор Малер, — негромко проговорил еврейчик. Я подождал, но он ничего не прибавил. Весьма общительная личность, нечего сказать.

— Брустер, — объявил толстяк. Потом сделал многозначительную паузу. Сенатор Хофман Врустер. Рад, если смогу быть как–то полезен, доктор Мейсон.

— Благодарю вас, сенатор. Во всяком случае, вас–то я знаю. — И действительно, благодаря его удивительному умению рекламировать себя половина населения западного мира знала этого не стеснявшегося в выражениях сенатора, уроженца юго–запада, отличавшегося антикоммунистическими и чуть ли не изоляционистскими взглядами. — Совершаете поездку по европейским странам?

— Можно сказать и так. — Сенатор обладал способностью придавать даже пустяковым замечаниям государственный смысл. — В качестве председателя одной из финансовых комиссий осуществляю, так сказать, сбор необходимой информации.

— Насколько я могу понять, супруга и секретариат отправились раньше вас, как и подобает простым смертным, на пароходе, — с кротким видом заметил Зейгеро и, покачав головой, добавил:

— Ну и шум подняли парни из комиссии конгресса по поводу средств, расходуемых американскими сенаторами на зарубежные поездки.

— Ваши замечания совершенно неуместны, молодой человек, — холодно проговорил Брустер. — И оскорбительны.

— Наверно, вы правы, — извиняющимся тоном сказал Зейгеро. — Не хотел вас обидеть. Прошу прощения, сенатор, — искренне произнес он.

«Ну и компания подобралась!» — подумал я в отчаянии. Только их мне и недоставало здесь, в самом центре Гренландского плоскогорья. Управляющий тракторной компанией; звезда эстрады; проповедник; острый на язык, хотя и образованный, боксер со своим чудаковатым менеджером; светская львица с немецкой горничной; сенатор; неразговорчивый еврей; смахивающая на истеричку стюардесса. И, вдобавок, тяжелораненый пилот, который в любую минуту может отдать концы. Но ничего не поделаешь. Раз уж они навязались на мою голову, буду лезть из кожи вон, лишь бы доставить этих людей в безопасное место.

Однако сложность задачи ужаснула меня. С чего начинать? У пассажиров нет арктической одежды, способной защитить их от пронизывающего насквозь ветра и лютого холода. Нет ни опыта, ни навыков передвижения в условиях Арктики.

Никто из них, за исключением двух–трех человек, не обладает достаточной выносливостью и силой, необходимыми для того, чтобы выжить в условиях Гренландского ледового щита. У меня голова шла кругом от всех этих мыслей.

Зато словоохотливости наших гостей можно было позавидовать. Помимо того, что коньяк согревает, он, увы, обладает еще и побочным эффектом: развязывает языки. К глубокому моему сожалению, меня засыпали вопросами, полагая, будто я в состоянии на них ответить.

Точнее сказать, вопросов было всего с полдюжины, но задавались они в сотне вариаций. Как могло произойти, чтобы пилот отклонился на столько сотен миль от курса? Уж не вышли ли из строя компасы? А может, командир корабля умом тронулся? Но ведь в таком случае его заместитель и второй пилот наверняка бы заметили, что дело нечисто? Возможно, рация была повреждена? В тот день, когда они вылетели из Гандера, стоял собачий холод. Не прихватило ли морозом закрылки или рулевые тяги, отчего авиалайнер и сбился с пути? Но если так, то почему никто не предупредил их заранее о возможной катастрофе?

Я постарался ответить на все вопросы, но суть моих ответов сводилась к тому, что я знаю не больше их самих.

— Но ведь вы утверждали, будто кое–что известно вам лучше, чем нам, заявил Корадзини, впившись в меня взглядом. — Что вы имели в виду, доктор Мейсон?

— Что? Ах да, вспомнил. — В действительности я ничего и не забывал, просто, поразмыслив, решил не делиться своими соображениями. — Вряд ли был смысл говорить вам, будто я что–то знаю, мистер Корадзини. Да и откуда мне могло быть что–то известно, меня же в самолете не было. Просто хочу высказать кое–какие свои предположения. Они основаны на научных исследованиях, проведенных здесь и на других станциях, установленных в Гренландии в соответствии с программой Международного геофизического года.

Некоторые из таких наблюдений проводятся более полутора лет. Вот уже свыше года мы являемся свидетелями особенно интенсивной солнечной активности, изучение которой является одной из главных задач Международного геофизического года. Величина ее максимальная за все. столетие. Вы, возможно, знаете, что именно пятна на Солнце, вернее излучение этими пятнами частиц, обуславливает полярные сияния и магнитные бури. Ведь оба эти явления связаны с нарушениями, возникающими в слоях ионосферы. Эти нарушения могут вызывать и почти всегда вызывают помехи при передаче и приеме радиосигналов.

Когда же помехи велики, они могут полностью нарушить радиосвязь. Кроме того, могут вызывать временные искажения магнитного поля Земли, в результате чего магнитные компасы оказываются совершенно бесполезными. — То, что я говорил, было сущей правдой. — Разумеется, такое могло произойти лишь в чрезвычайных условиях. Однако я уверен, что именно они повинны в том, что случилось с вашим самолетом. Тогда, когда невозможно определиться по звездам, — а ведь ночь была беззвездной, — приходится рассчитывать лишь на радио и магнитный компас. Ну, а если оба прибора выходят из строя, жди беды.

И вновь начались пересуды. Хотя было видно: большинство имеют весьма смутные представления о том, о чем я толкую, мое объяснение всех удовлетворило. Да и фактам, по общему мнению, соответствовало. Поймав на себе недоуменный взгляд Джосса, я пристально посмотрел на товарища и отвернулся. Будучи радистом, Джосс лучше меня знал, что активность солнечных пятен, правда все еще заметная, была максимальной в минувшем году. В прошлом бортрадист, он также знал, что на авиалайнерах применяются гирокомпасы, на которые солнечные пятна и магнитные бури не оказывают никакого воздействия.

— А теперь нам нужно подкрепиться; — произнес я громким голосом. — Есть желающие помочь Джекстроу?

— Конечно. — Как и следовало ожидать, первой поднялась Мария Легард. Правда, стряпуха я не ахти какая. Покажите мне, что я должна делать, мистер Нильсен.

— Спасибо. Джосс, помоги мне поставить ширму. — Кивнув в сторону раненого, я добавил:

— Надо бы как–то помочь этому парню. — Хотя я и не просил ее об этом, подошла стюардесса. Я хотел было возразить, но потом передумал, только пожал плечами и разрешил ей остаться.

Через полчаса я приступил к операции. Я делал все, что было в моих силах. Операция была не из легких, однако и пациент, и ассистировавшая мне стюардесса перенесли ее гораздо лучше, чем я ожидал. Чтобы зашить затылок, я надел на больного прочный кожаный шлем, а Джосс привязал раненого, которого мы поместили в спальный мешок, к носилкам: иначе летчик стал бы метаться и разбередил рану.

— Что вы теперь думаете, доктор Мейсон? — коснувшись моей руки, спросила стюардесса.

— Пока трудно сказать наверняка. Я не знаток по части черепно–мозговых травм, но даже специалист не смог бы сказать ничего определенного. Возможно, рана гораздо опаснее, чем это кажется. Может произойти кровоизлияние. В подобных случаях оно зачастую запаздывает.

— Но если кровоизлияния не случится? — допытывалась девушка! — Если рана не более опасна, чем это кажется на первый взгляд?

— Тогда его шансы пятьдесят на пятьдесят. Еще два часа назад я бы не сказал этого. Но у парня поразительно сильный организм. Более того, если бы можно было его поместить в теплую палату, обеспечить ему хорошее питание, квалифицированный уход в первоклассной больнице… Ну, а пока… Словом, будем надеяться.

— Да, — проронила девушка. — Благодарю вас. Посмотрев на нее, я разглядел осунувшееся лицо, синие круги под глазами и ощутил подобие жалости. Только подобие. Девушка была измучена и дрожала от холода.

— В постель, — произнес я. — Вам нужен сон и тепло, мисс… Прошу прощения, забыл спросить ваше имя.

— Росс. Маргарита Росс.

— Шотландка?

— Ирландка. Уроженка Южной Ирландии.

— Тоже хорошо, — улыбнулся я. Но ответной улыбки не увидел. — Скажите, мисс Росс, почему самолет был почти пустой?

— Это был дополнительный рейс. Ожидался большой приток пассажиров из Лондона. Происходило это позавчера. Мы остались ночевать в Айдлуайлде и утром должны были вернуться в аэропорт. Представитель авиакомпании позвонил пассажирам, имевшим билеты на вечерний рейс, и предложил полететь более ранним рейсом. Десять человек согласились.

— Понятно. Но не странно ли то, что на борту самолета, совершающего трансатлантический перелет, была всего одна стюардесса?

— Я вас понимаю. Обычно мы летаем втроем: буфетчик и две стюардессы.

Или два буфетчика и одна стюардесса. Но не тогда, когда на борту всего десять человек.

— Разумеется. Хотите сказать, что обслуживать их и вовсе ни к чему.

Наверное, — продолжал я, — во время таких ночных полетов и вздремнуть можно.

— Вы несправедливы! — Подобной реакции от нее я не ожидал. Бледные щеки девушки вспыхнули. — Такого со мной никогда прежде не случалось. Никогда!

— Прошу прощения, мисс Росс. Я вовсе не хотел вас обидеть. Мое замечание ничего не значит.

— Нет, значит! — Чудные карие глаза девушки наполнились слезами. — Если бы я не уснула, то знала бы о неизбежности катастрофы. Смогла бы предупредить пассажиров. Пересадила бы полковника Гаррисона на переднее сиденье, обращенное к хвостовой части самолета…

— Полковник Гаррисон? — оборвал я ее.

— Да, тот, что в заднем кресле. Он мертв.

— Но ведь на нем не было формы, когда он…

— Какое это имеет значение? В списке пассажиров он значился под таким именем… Знай я, что произойдет, он бы остался жив, и у мисс Флеминг не было бы перелома ключицы.

Так вот что ее беспокоило. Этим–то и объяснялось ее странное поведение, догадался я. Но мгновение спустя осознал, что ошибаюсь: она вела себя подобным же образом и до аварии. Возникшее во мне подозрение крепло с каждой минутой: за этой особой нужен глаз да глаз.

— Вам не в чем упрекать себя, мисс Росс. Командир корабля, очевидно, потерял ориентировку в отсутствие видимости. А лагерь наш находится на высоте восемь тысяч футов над уровнем моря. Вероятно, до самого последнего момента он не знал, что случится несчастье.

Я мысленно представил обреченный авиалайнер, круживший над нашим лагерем по крайней мере минут десять. Однако если перед глазами мисс Росс и стояла подобная же картина, то она и виду не подала, что это так. Она или не знала, что происходило в те роковые минуты, или же была превосходной актрисой.

— Возможно, — убитым голосом произнесла она. — Не знаю.

Поели мы плотно: горячий суп, картофель с мясом и овощами. Разумеется, обед был приготовлен из консервированных продуктов, но вполне съедобен. Это была последняя плотная трапеза, на которую наши гости, да и мы сами, могли рассчитывать в ближайшее время. Однако я счел неуместным сообщать людям подобную новость. Успеется. Скажу им об этом завтра, вернее сегодня попозднее, поскольку шел уже четвертый час утра.

Я предложил четырем женщинам занять верхние койки не потому, что деликатничал. Просто там было градусов на двадцать пять теплее, чем на нижнем ярусе. И разница температур увеличивалась после того, как гасился камелек. Когда гости узнали, что я намерен выключить печку, послышались робкие голоса протеста. Однако я не стал вступать ни в какие обсуждения. Как и все, кто хоть какое–то время прожил в Арктике, я патологически боялся пожара.

Маргарита Росс отказалась занять место на койке, заявив, что будет спать рядом с раненым пилотом, чтобы оказать ему помощь в случае, если он проснется. Я сам собирался дежурить около больного, но, увидев, что намерения ее непреклонны, возражать не стал, хотя и испытывал неловкость.

В распоряжении шести мужчин было пять коек. Джекстроу, Джосс и я могли с успехом спать, не снимая меховой одежды, на полу. Естественно, возник спор относительно дележа коек, но Корадзини предложил метнуть монету. Сам он оказался в проигрыше, однако перспективу провести ночь на холодном полу встретил с добродушной улыбкой.

После того как все устроились на ночлег, я взял фонарь, журнал для записи метеоданных и, взглянув на Джосса, направился к люку. Повернувшись на бок, Зейгеро, лежавший на нарах, с удивлением посмотрел на меня.

— Что за дела, доктор Мейсон? Тем более в такую рань?

— Сводка погоды, мистер Зейгеро. Забыли, зачем мы находимся здесь? А я и так опоздал на три часа.

— Даже сегодня?

— Даже сегодня. Самое главное в метеорологических наблюдениях — это их непрерывность.

— Чур меня, — передернувшись от холода, произнес Зейгеро. — Даже если на дворе лишь наполовину холоднее, чем здесь.

С этими словами он отвернулся. Джосс поднялся вместе со мной, верно истолковав мой взгляд. Я догадывался, что он сгорает от любопытства.

— Я с вами, сэр. Взгляну на собак. Не став смотреть ни на собак, ни на метеоприборы, мы прямиком направились к трактору и укрылись под брезентом, чтобы обрести хоть какую–то защиту от стужи. Ветер, правда, заметно поутих, но стало еще холоднее: на ледовый щит надвигалась долгая полярная ночь.

— Дело нечисто, — без обиняков заявил Джосс. — Дурно пахнет.

— Дышать невозможно, — согласился я. — Вся трудность в том, чтобы определить, где собака зарыта.

— Что это за байка насчет магнитных бурь, компасов и рации? — продолжал мой напарник. — Зачем?

— Я еще раньше сказал им, что мне известно нечто такое, чего они не знают. Так оно и было. Но потом сообразил, что лучше помалкивать об этом. Ты знаешь, как эта окаянная стужа действует на мозги. Давно следовало понять.

— Что именно?

— Что лучше держать язык за зубами.

— О чем вы, скажите ради Бога?

— Прости, Джосс. Не стану тебя больше мучить. Никто из пассажиров не догадывался, что им предстоит аварийная посадка, потому что все находились под воздействием снотворного или наркотика.

Несмотря на темноту, я представил себе, как Джосс вытаращил на меня глаза. Помолчав, он негромко произнес:

— Вы не стали бы говорить таких вещей, не будь в них уверены.

— Конечно, уверен. Реакция пассажиров, то, с каким трудом они возвращались к действительности, и главное, их зрачки — все это подтверждает мои предположения. Сомнений нет. Это какой–то быстродействующий состав.

По–моему, в аптеках он называется «Микки Финне».

— Однако… — Джосс умолк на полуслове, пытаясь осознать услышанное. Однако, оклемавшись, люди должны были сообразить, что им дали снотворного.

— При обычных обстоятельствах — да. Однако люди эти приходили в себя при, я бы сказал, весьма необычных обстоятельствах. Не хочу сказать, что они испытывали слабости, головокружения, вялости. Конечно, все это было. Но они, вполне естественно, приписали свое состояние последствиям катастрофы. Еще более естественно то, что они скрывали эти–симптомы друг от друга и не подавали виду, будто с ними что–то стряслось. Им было бы стыдно признаться в собственной слабости. Так уж заведено: в экстремальных условиях хочется показать себя героем в глазах соседа.

Джосс ответил не сразу. Мне и самому не сразу удалось переварить то, что я узнал. Поэтому я дал ему время поразмышлять, слушая заунывный вой ветра и шорох миллионов ледяных иголок, скользящих по насту. Мысли мои были под стать холодной тревожной ночи.

— Не может быть, — наконец выдавил Джосс, стуча зубами от холода. Неужели вы думаете, что какой–то безумец бегал по самолету со шприцем в руках или бросал снотворные таблетки в стаканы с джином и прохладительными напитками. Вы полагаете, все пассажиры были усыплены?

— Почти все.

— Но каким образом это ему удалось?

— Погоди, Джосс, — перебил я его. — Что случилось с рацией?

— Что? — Мой вопрос застал Джосса врасплох. — Что с нею случилось?

Иначе говоря, каким образом передатчик мог упасть? Даже не представляю себе, сэр. Знаю только одно: сами по себе кронштейны не могли подвернуться. Ведь передатчик и аппаратура весят без малого сто восемьдесят фунтов. Кто–то это сделал специально.

— Рядом с рацией никого кроме стюардессы Маргариты Росс в это время не было. Все это отмечают.

— Да, но скажите, ради Бога, зачем ей понадобилось делать подобную глупость?

— Не знаю, — ответил я устало. — Я очень многого не знаю. Знаю одно: именно она сделала это… Кому, кроме нее, проще всего было подсыпать зелье в напитки пассажиров?

— Господи! — тяжело вздохнул Джосс. — И то верно. В напитки, а может, в леденцы, которые дают пассажирам при взлете.

— Нет, — решительно мотнул я головой. — Ячменный сахар не может отбить вкус зелья. Скорее всего, она положила его в кофе.

— Должно быть, она, — согласился радист. — Однако… Однако она вела себя так же странно, как и все остальные. Пожалуй, даже более странно.

— Наверно, было отчего, — угрюмо проронил я. — Ладно, давай возвращаться, пока не окоченели. Когда останешься с глазу на глаз с Джекстроу, расскажи ему обо всем.

Спустившись в нашу берлогу, я на несколько дюймов приоткрыл крышку люка: когда в тесном помещении собралось четырнадцать человек, немудрено и задохнуться. Потом взглянул на термограф. Он показывал 48 ° ниже нуля, то есть 80 ° мороза по Фаренгейту.

Улегшись на полу, я завязал капюшон, чтобы не обморозить уши, и спустя мгновение уснул.

Глава 4

Понедельник

С шести утра до четырех пополудни

Впервые за четыре месяца забыв перед сном завести будильник, проснулся я поздно. Тело онемело, от неровного деревянного пола болели бока, меня бил озноб. Было темно, как в полночь. С тех пор как край солнца в последний раз в году появился над горизонтом, прошло уже две или три недели. Небо освещалось тусклым светом сулишь в течение двух–трех часов до после полудня.

Стрелки на светящемся циферблате часов показывали половину десятого.

Я извлек из кармана фонарь. Отыскав керосиновую лампу, зажег ее. При тусклом ее свете, не достигавшем углов помещения, можно было разглядеть похожие на мумии фигуры, скрючившиеся на койках или раскинувшиеся в самых нелепых позах на полу. Изо ртов вырывались клубы пара, конденсировавшегося на обледенелых стенках жилища. Местами языки льда достигали световых люков.

Это объяснялось тем, что тяжелый холодный воздух проникал ночью через входной люк внутрь помещения. Судя по показаниям термографа, температура наружного воздуха была 54 ° ниже нуля.

Некоторые бодрствовали. Как я и предполагал, большинству холод помешал как следует выспаться. Однако в койках людям было все же теплее, поэтому никому не хотелось вылезать из них. Надо чуть нагреть помещение, тогда настроение у всех поднимется.

Камелек я разжег не сразу: топливо, подававшееся самотеком из бака, загустело от холода. Но когда горелки зажглись, тотчас загудело пламя.

Открыв обе горелки до предела, я поставил на конфорку ведро с водой, успевшее за ночь почти полностью превратиться в глыбу льда. Надел снежную маску и защитные очки и полез наверх, чтобы посмотреть, какая погода.

Ветер почти стих, об этом можно было судить по ленивому постукиванию чашек анемометра. А вместо туч ледяных иголок, порой взмывавших ввысь на несколько сотен футов, лишь облачка ледяной пыли нехотя скользили по сверкающей поверхности ледника при тусклом свете моего фонаря. Ветер по–прежнему дул с востока. Было холодно, но все же не так, как прошлой ночью. Если говорить о воздействии холода на человеческий организм в условиях Арктики, то надо иметь в виду, что температура не является здесь единственным решающим фактором. Ветер имеет не меньшее значение. Усиление ветра на один узел соответствует понижению температуры на один градус. А влажность еще важнее. При высокой относительной влажности температура даже в несколько градусов ниже нуля может оказаться невыносимой. Но нынче ветер был несильный, а воздух сухой. Я счел это доброй приметой… Но это было последнее утро, когда я еще верил в приметы.

Спустившись вниз, я увидел прежде остальных Джекстроу, возившегося с кофейником. Юноша улыбнулся мне. Лицо у него было свежее, отдохнувшее, словно он проспал целых девять часов на пуховой перине. Правда, я еще ни при каких обстоятельствах не видал его усталым или расстроенным. Способности Джекстроу подолгу обходиться без сна и трудиться до упаду можно было только удивляться.

Он один был на ногах. Проснулись и другие, но с коек не слезали. Спал лишь сенатор Брустер. Остальные смотрели на середину помещения, кое–кто подпер рукой подбородок. Все дрожали от холода, лица посинели, осунулись.

Одни смотрели на Джекстроу, морща нос в предвкушении кофе, аромат которого успел наполнить помещение; другие в изумлении наблюдали за тем, как с повышением температуры тает на потолке лед, как в разных местах пола от капель на глазах образуются крошечные сталагмиты: на полу температура была градусов на сорок ниже, чем наверху.

— Доброе утро, доктор Мейсон. — Мария Легард попыталась улыбнуться, но улыбка у нее получилась вымученной. Бывшая звезда эстрады за ночь постарела лет на десять. Хотя она принадлежала к немногим счастливцам, которые получили спальник, актриса, должно быть, провела шесть мучительных часов.

Ничто так не изнуряет человека, как озноб, да еще течение целой ночи. Это как заколдованный круг. Чем больше человек дрожит, тем большую испытывает усталость; чем больше устает, тем меньше становится его сопротивляемость холоду. Его знобит еще сильнее. Я только сейчас понял, что Мария Легард очень пожилая женщина.

— Доброе утро! — улыбнулся я в ответ. — Как провели первую ночь в своем новом жилище?

— Первую ночь! — Хотя актриса и не вылезала из спальника, я догадался, что она сцепила пальцы и втянула голову в плечи. — Дай–то Бог, чтобы это была последняя ночь. У вас очень холодное заведение, доктор Мейсон.

— Прошу прощения. В следующий раз мы организуем дежурство и станем топить печь всю ночь. — Показав на воду, образовавшуюся на полу, я добавил:

— Помещение уже нагревается. Выпьете кофе — вам сразу станет лучше.

— Какое там лучше! — энергично запротестовала Мария, однако в глазах ее вновь появился блеск. Повернувшись к молоденькой немке, лежавшей на соседней койке, она спросила:

— А вы как себя нынче чувствуете, моя милая?

— Лучше. Спасибо, мисс Легард. — Девушка была до нелепости благодарна за то, что кто–то поинтересовался ее самочувствием. — Меня ничего не беспокоит.

— Это еще ничего не значит, — жизнерадостно заверила ее старая актриса.

— Меня, кстати, тоже. Но это же оттого что мы обе с вами закоченели… А вы как пережили эту ночь, миссис Дансби–Грегг?

— Вот именно, пережила, — слабо улыбнулась леди. — Как заметил вчера вечером доктор Мейсон, здесь не отель «Ритц»… А кофе пахнет восхитительно.

Принесите мне чашку кофе, Флеминг, прошу вас.

Взяв одну чашек, налитых Джекстроу, я отнес ее молоденькой немке, пытавшейся здоровой рукой расстегнуть «молнию» на спальнике. И хоть видел, что она испытывает страшную неловкость, все–таки решил поставить светскую львицу на место, пока она не распустилась окончательно.

— Оставайтесь на месте, милая, и выпейте вот это. — После некоторого колебания она взяла чашку, и я отвернулся. — Вы, очевидно, забыли, миссис Дансби–Грегг, что у Елены сломана ключица?

Судя по выражению ее лица, она ничего не забыла. Однако мигом сообразила, что если светские хроникеры узнают о ее поведении, то смешают потом ее имя с грязью. В том кругу, где она вращалась, правило заключалось в том, чтобы соблюдать внешние приличия, даже если это и бессмысленно. Вполне допускалось сунуть ближнему нож под ребра, лишь бы благопристойно улыбнуться при этом.

— Прошу прощения, — любезно проговорила она. — Ну, конечно, я совсем упустила это из виду. — Взгляд ее глаз стал холодным и жестким, и я понял, что приобрел врага. Это меня не смутило, но вызвало досаду. Предстоит обсудить столько важных проблем, а мы занимаемся пустяками. Однако полминуты спустя все, включая и миссис Дансби–Грегг, забыли о случившемся.

Я протягивал мисс Легард чашку кофе, когда раздался крик. Он был, наверное, не слишком и громок, но в тесном помещении прозвучал пронзительно и жутко. Мария Легард от неожиданности вздрогнула, и содержимое ее чашки, горячее как огонь, ошпарило мне руку.

Боли я почти не почувствовал. Кричала стюардесса Маргарита Росс.

Наполовину выбравшись из спального мешка, она стояла на коленях, растопырив пальцы вытянутой перед собой руки. Вторую руку она прижимала ко рту, впившись взглядом в распростертую рядом с нею фигуру. Я оттолкнул девушку в сторону и сам опустился на колени.

В такую лютую стужу трудно определить точно, но я был убежден, что молодой пилот мертв уже несколько часов. Я долго стоял на коленях, не спуская с него глаз, а когда наконец встал, то почувствовал себя вконец разбитым стариком. Я ощутил в груди холод. Почти такой же, какой сковал лежащего передо мною пилота. Все успели проснуться и смотрели на меня во все глаза, В них отражался суеверный страх. Молчание нарушил Джонни Зейгеро.

— Он мертв, доктор Мейсон, да? — произнес он хрипловатым голосом. — Эта черепно–мозговая травма… — Не закончив фразы, боксер умолк.

— Кровоизлияние в мозг, насколько могу судить, — спокойно ответил я.

Я солгал. У меня не было и тени сомнения относительно причин смерти пилота. Произошло убийство. Убийца действовал беспощадно и хладнокровно: пока тяжелораненый лежал без чувств, беспомощный, как младенец, негодяй без труда задушил его.

Мы решили похоронить пилота не далее чем в пятидесяти ярдах от места его гибели. Извлечь окоченевшее тело через люк оказалось чрезвычайно сложным делом, однако мы справились с этой жуткой задачей и положили его на наст, пока при свете фонаря выпиливали неглубокую могилу. Копать глубже было невозможно. Ударяясь о поверхность льда, твердую, словно железо, лопаты тупились. Даже на глубине восемнадцати дюймов поверхность ледника, состоящая из утрамбованного снега и льда, с трудом поддавалась специально сконструированным пилам для резки снега. Однако большей глубины и не требовалось. Уже спустя несколько часов снег, подхваченный поземкой, заметет, накроет словно саваном могилу, и мы никогда не сможем отыскать ее вновь. Преподобный Джозеф Смоллвуд отслужил что–то вроде панихиды, однако зубы его так громко стучали от холода, а голос звучал так тихо и неразборчиво, что я почти ничего не расслышал. Я понадеялся в душе, что Провидение простит преподобного за спешку: судя по всему, на таком холоде Смоллвуду еще никогда не доводилось читать отходную молитву.

Вернувшись в помещение станции, мы позавтракали без всякого аппетита и почти в полном молчании. Несмотря на повысившуюся температуру, потолком, с которого капала вода, словно полог, повисли тоска и уныние. Почти не разговаривали, ели мало. Маргарита Росс и куска не проглотила. Потом поставила на стол чашку, почти не притронувшись к кофе.

«Перебарщиваешь, голубушка, — мысленно произнес я. — Чересчур уж у тебя убитый вид. Не перестарайся, не то и остальные заметят, что дело нечисто. А ведь до сих пор они ничего и не подозревали, душегубка ты окаянная».

У меня самого в отношении стюардессы подозрений не было. Одна лишь уверенность. Я ничуть не сомневался, что именно эта девица задушила подушкой молодого пилота. Правда, строения она хрупкого, но ведь тут особой силы и не требовалось. Поскольку раненый был привязан к носилкам, он не смог бы даже ударить каблуками по полу перед тем, как умереть. При мысли об этом дрожь пробежала у меня по телу.

Она убила парня, она же сломала рацию и усыпила пассажиров. Убила, очевидно, для того, чтобы он не заговорил. О чем именно, я не имел ни малейшего представления, как и о том, зачем понадобилось преступнице калечить передатчик. Ясно было одно: она не хотела, чтобы мы связались с внешним миром и сообщили о катастрофе. Но разве она не понимает, что без радиосвязи у нас нет надежды и спасение? Но ей могло прийти в голову, что у нас есть быстроходные трактора, на которых мы сможем ЗА пару дней доставить их к побережью. Стюардесса могла не знать, где она находится в действительности. Неужели она в самом деле решила, что очутилась в Исландии?

Или я не прав?

У меня голова шла кругом. Я сознавал, что, не располагая дополнительной информацией, не смогу прийти к какому–то выводу. Только запутаюсь окончательно. Я перестал ломать себе голову, решив отныне не спускать глаз со стюардессы. Я исподтишка посмотрел на преступницу: она сидела, безучастно уставившись на янтарные огоньки в камельке. Видно, обдумывает следующий ход, решил я. Так же обстоятельно, как и предыдущий. Она поступила достаточно умно, задав мне накануне вопрос, каковы шансы пилота выжить, несомненно, для того, чтобы определить, стоит ли его убивать или же он и сам умрет. А решение лечь рядом со своей будущей жертвой было просто гениальным. Ведь именно по этой причине никто бы ее не заподозрил, если бы даже остальные узнали, что это убийство. Но никто ничего не узнает: я ни с кем не собирался делиться своим открытием. А может, преступница догадывалась, что я подозреваю ее? Как знать! Мне было понятно одно: ставка в ее игре невероятно высока. В противном случае это маньячка.

Шел двенадцатый час: Забравшись в угол, Джосс и Джекстроу разбирали изувеченный передатчик. Остальные с бледными осунувшимися лицами сидели вокруг камелька. Никто не произносил ни слова. Вид у наших гостей был болезненный оттого, что сквозь заиндевелые световые люки начал пробиваться к нам серый полусвет, при котором и румяное лицо кажется нездоровым. А сидели молча они оттого, что я только что подробно объяснил их положение. То, что они услышали, привело пассажиров в уныние. Впрочем, и я чувствовал себя не лучше.

— Будем откровенны, доктор Мейсон, — подавшись вперед, произнес Корадзини. Его худощавое загорелое лицо было напряженным и серьезным. Он был встревожен, но не испуган. По–видимому, Корадзини был не из робкого десятка.

Неплохо, когда такой человек рядом. — Ваши товарищи три недели назад отправились в экспедицию на большом, новейшей модели, снегоходе. И вернутся не раньше, чем через три недели. По вашим словам, ваше пребывание здесь подзатянулось, и вы вынуждены ограничивать себя во всем. Начали экономить продукты, чтобы их хватило до возвращения ваших спутников. Теперь нас тринадцать человек, так что продовольствия и на пять суток не хватит.

Выходит, недели на две нам придется положить зубы на полку. — Он невесело улыбнулся. — Я правильно рассуждаю, доктор Мейсон?

— Да, к сожалению.

— А за какое время можно добраться до побережья на вашем тракторе?

— Нет никакой гарантии, что, мы на нем вообще туда доберемся. Я уже говорил, это старая рухлядь. Сами убедитесь. Может, за неделю, если условия будут благоприятные. А при неблагоприятных он просто застрянет.

— Все вы, доктора, одним миром мазаны, — растягивая слоги, произнес Зейгеро. — Умеете создать обстановку радости и веселья. А почему бы нам не дождаться возвращения второй машины?

— Да неужели? — внушительно проговорил сенатор Брустер. — А чем вы собираетесь питаться, мистер Зейгеро?

— Человек может обходиться без пищи свыше двух недель, сенатор, жизнерадостно заметил Зейгеро. — Представьте себе, какая у вас будет стройная фигура. Фи, сенатор, вы меня удивляете. Все–то у вас выглядит в мрачном свете.

— Но не в данном случае, — оборвал я его. — Сенатор прав. Конечно, в нормальных условиях можно прожить долго. Даже здесь. Но если у человека есть теплая одежда и постель. Ни тем, ни другим вы не располагаете… Многие ли из вас перестали дрожать от холода, попав сюда? Холод поглощает вашу энергию и истощает ресурсы с фантастической быстротой. Хотите, перечислю всех исследователей Арктики и Антарктики, а также альпинистов, совершавших восхождение на Гималаи, которые погибли через двое суток после того, как у них кончилась провизия? Не обольщайтесь насчет живительного тепла, которое появится в этом помещении. Температура на полу — около нуля. И выше она никогда не поднимается.

— Вы сказали, что старый трактор оснащен рацией, — оборвал меня Корадзини. — Каков радиус ее действия? Нельзя ли с ее помощью связаться с вашими друзьями или базой в Уплавнике? — Спросите его, — кивнул я в сторону Джосса.

— Не глухой, — заметил без всякого воодушевления радист. — Неужели вы полагаете, что я стал бы возиться с этой грудой металлолома, мистер Корадзини, если бы не было иного выхода? На тракторе восьмиваттный передатчик, питаемый от ручной динамки, с приемником на батарейках. Агрегат допотопный. Кроме того, он предназначался для переговоров в пределах видимости.

— Но какой у него радиус действия? — упорствовал Корадзини.

— Трудно сказать, — пожал плечами Джосс. — Сами знаете, как оно бывает, когда речь идет о передаче и приеме сигналов. Иной раз и Би–би–си, расположенную в сотне миль, не услышишь, а то так и переговоры шофера такси с диспетчером на расстоянии вдвое большем принимаешь. Если приемник подходящий. Все зависит от условий. Эта рация? Радиус ее сто, может полтораста, миль. В идеальных условиях. В нынешних же условиях проще мегафоном обойтись. Впрочем, после обеда попытаю счастья. Все равно делать нечего. — С этими словами Джосс отвернулся, дав понять, что разговор окончен.

— А что если ваши друзья окажутся в радиусе действия рации? предположил Корадзини. — Вы же сами говорили, они в каких–то двухстах милях отсюда.

— Я сказал, что они задержатся. Они установили приборы, наладили аппаратуру, и пока не кончат работу, с места не сдвинутся. Иначе у них горючего не хватит.

— Но здесь–то они могут заправиться?

— С этим проблем нет. — Ткнув пальцем в сторону снежного туннеля, я добавил:

— Там восемьсот галлонов.

— Понятно. — Задумавшись на мгновение, Корадзини продолжал:

— Простите меня за настырность. Я только хочу выяснить ваши возможности. Очевидно, у вас есть, вернее была, договоренность насчет сеансов связи. Разве ваши товарищи не станут беспокоиться, не получив от вас весточки?

— Хиллкрест — он начальник партии — никогда и ни о чем не беспокоится.

К сожалению, их собственная рация — у нее большой радиус действия барахлит. Дня два назад наши друзья жаловались на то, что подгорели щетки генератора. А запасные — здесь. Раз им не удалось связаться с нами, они решат, что это произошло из–за неполадок в их собственной аппаратуре. К тому же они уверены, что мы словно у Христа за пазухой. Чего им о нас тревожиться?

— Что же нам остается? — сварливо произнес Солли Левин. — Подыхать с голоду или на своих двоих топать?

— Сказано ясно и четко, — прогудел сенатор Брустер. — Короче не скажешь. Предлагаю создать комитет по изучению возможностей…

— Тут вам не Вашингтон, сенатор, — кротко возразил я. — Кроме того, комитет уже создан. В него входят мистер Лондон, мистер Нильсен и я.

— Да неужели? — Похоже, это была излюбленная фраза сенатора, которая превосходно сочеталась с высоко поднятыми бровями. — Возможно, вы помните, что проблема волнует и нас лично.

— Еще бы не помнить, — сухо ответил я. — Послушайте, сенатор, если бы вы попали на море в ураган, и вас подобрал какой–то корабль, вы осмелились бы давать указания капитану и его помощникам, как им следует управлять судном?

— То совсем другое дело, — надулся сенатор, — Мы не на судне…

— Молчать! — прозвучал спокойный и твердый голос Корадзини. Я сразу понял, почему ему удалось добиться таких успехов в сложной области предпринимательства, где столько соперников. — Доктор Мейсон абсолютно прав.

Он здесь хозяин, и доверить собственную жизнь мы должны знатокам своего дела. Насколько я понял, вы уже приняли какое–то решение, доктор Мейсон?

— Еще вчера вечером. Джосс… то есть мистер Лондон, останется здесь, будет дожидаться возвращения наших коллег. Провизии мы оставим ему на три недели.

Остальное заберем с собой. Завтра же отправляемся в дорогу.

—. Почему не сегодня?

— Потому что трактор неподготовлен для перехода в зимних условиях. Тем более с десятью пассажирами. У него брезентовый верх. Мы возили на нем грузы с побережья. Чтобы подготовить машину к условиям Арктики, нужно установить на нее деревянный кузов, не говоря о нарах и камельке. А на это уйдет несколько часов.

— Сейчас займемся этой работой?

— Скоро. Но сначала доставим ваш багаж; Сию же минуту едем за ним к самолету.

— Слава Богу, — холодно заметила миссис Дансби–Грегг. — А то я уже решила, что никогда больше не увижу своих вещей.

— Увидите, — возразил я. — И очень скоро.

— Что вы хотите этим сказать? — подозрительно посмотрела на меня светская львица.

— Хочу сказать, что вы наденете на себя все, что только возможно, и захватите чемоданчик, куда сложите свои драгоценности, если они у вас есть.

Остальное придется оставить. Тут вам не агентство Кука. На тракторе не будет места.

— Но мой гардероб стоит сотни фунтов стерлингов, — рассердилась она. Какие сотни — тысячи! Одно платье от Баленсьяга обошлось мне в пятьсот фунтов, не говоря уже…

— А в какую сумму вы оцениваете собственную жизнь? — усмехнулся Зейгеро. — Может, захватим ваше платье от Баленсьяга, а вас оставим? Лучше наденьте его поверх всего. Пусть все увидят, как нужно одеваться для путешествия по ледовому плато.

— Страшно остроумно, — англичанка холодно взглянула на боксера.

— Я и сам так считаю, — согласился Зейгеро. — Вам помочь, док?

— Оставайся здесь, Джонни, — вскочил Солли Левин. — Поскользнешься, что тогда?..

— Успокойся, успокойся, — похлопал его по плечу Зейгеро. — Буду изображать из себя начальника, только и всего, Солли. Ну, так как, док?

— Спасибо. Намереваетесь пойти со мной, мистер Корадзини? — спросил я, увидев, что тот уже облачается в парку.

— Хотелось бы. Не сидеть же весь день сложа руки.

— Но ведь у вас еще не зажили раны на голове и на руках. На холоде они будут причинять адскую боль.

— Надо привыкать, правда? Показывайте дорогу.

Похожий на огромную раненую птицу, севшую в снег, авиалайнер был едва различим в сумеречном свете полярного дня. Он находился к северо–востоку в семистах–восьмистах ярдах от нас. Левое задравшееся крыло было обращено к нам. Сколько ходок надо сделать к самолету, одному Богу известно. Через час или около того и вовсе стемнеет. Я решил, что нет смысла двигаться в темноте извилистым маршрутом, каким пришлось следовать накануне, и с помощью Зейгеро и Корадзини наметил прямую трассу, устанавливая через каждые пять ярдов бамбуковые палки. Несколько таких палок я взял из туннеля, а остальные были переставлены со старого места.

В самолете было холодно и темно, как в склепе. С одной стороны фюзеляж уже покрылся слоем льда, иллюминаторы, заиндевев, не пропускали света. При свете двух фонарей мы походили на призраков, окутанных клубами пара, почти неподвижно висевших у нас над головами. Тишину нарушали лишь шумное дыхание да хрип, который издает человек в сильную стужу, когда старается не делать глубоких вдохов.

— Господи, ну и жуткое местечко, — заметил Зейгеро, ежась не то от холода, не то от чего–то другого. Направив луч фонаря на мертвеца, сидевшего в заднем ряду кресел, он спросил:

— Мы… мы их там оставим, док?

— Оставим? — Я положил два «дипломата» на переднее кресло, где уже лежала груда вещей. — О чем это вы?

— Не знаю… Просто я подумал… утром мы похоронили второго пилота, ну и…

—. Вы о похоронах? Ледяная пустыня сама об этом позаботится. Через полгода пурга занесет самолет, и он исчезнет навсегда. Но я с вами согласен.

Надо отсюда убираться. От подобного зрелища мороз по коже пробирает.

Направившись к носовой части самолета, в руках Корадзини я увидел портативную рацию. Внутри нее со стуком перекатывались детали.

— Тоже разбит агрегат? — поинтересовался я.

— Боюсь, что да. — Он покрутил ручки управления, но безрезультатно. Может питаться от аккумулятора и от бортовой сети. Хана рации, док. Наверно, лампы полетели. Все равно захвачу с собой. Два дня назад за эту игрушку я заплатил двести долларов.

— Две сотни зелененьких? — присвистнул я. — За такие деньги можно было купить две. Может, у Джосса найдутся запасные лампы. У него их дюжины.

— Ничего не выйдет, — покачал головой Корадзини. — Новейшая модель. На транзисторах. Потому и цена бешеная.

— Все равно захватите, — посоветовал я. — Отремонтируете в Глазго, заплатив каких–то двести монет. Слышите? Это Джекстроу.

Услышав лай собак, мы не стали терять времени и спустили через ветровое окно вещи пассажиров. Джекстроу погрузил их на нарты. В носовом грузовом отсеке мы обнаружили штук двадцать пять чемоданов различных размеров. Чтобы увезти весь багаж, пришлось сделать две ездки. Во время второго рейса поднялся ветер. Он дул нам лицо, взметая поземку. Погода гренландского плато самая неустойчивая в мире. Ветер, дувший эти последние несколько часов, вдруг повернул к югу. Что означала эта неожиданная перемена, я не знал, но не ожидал ничего хорошего.

К тому времени, когда мы привезли багаж в нашу берлогу, мы успели промерзнуть до костей. Корадзини вопросительно посмотрел на меня. Он дрожал от холода, нос и щека у него побелели. Когда же он стащил перчатку, то выяснилось, что кисть висит как плеть, безжизненная и белая.

— Так вот что происходит после того, как побудешь полчаса на морозе, доктор Мейсон.

— Боюсь, что да.

— Ив таких условиях нам придется прожить семь дней и семь ночей!

Господи помилуй! Да нам ни в жизнь не выдержать, дружище. Не говоря уже о женщинах, мисс Легард, сенаторе Брустере и Малере. Да они же замерзнут, как цыплята в холодильнике… — При этих словах предприниматель поморщился, а такого человека, как он, насколько я понял, трудно заставить морщиться от боли. Корадзини принялся энергично растирать обмороженную руку. — Да это же сущее самоубийство.

— Нет, рискованное предприятие, не более, — возразил я. — Остаться здесь, чтобы умереть с голоду — вот настоящее самоубийство.

— Приятная альтернатива, — улыбнулся мой собеседник, но глаза его остались холодными и решительными. — Но, думаю, вы правы.

В тот день каждый получил на обед по миске супа с галетами. Трапеза и в обычных–то условиях была бы скудной, а для людей, которым предстояло в течение нескольких часов работать на морозе, — тем более. Но иного выхода не было. Для того чтобы добраться до побережья, понадобится неделя, не меньше.

Так что придется экономить провизию с первого же дня.

За какие–то два часа температура поднялась неимоверно быстро: столь резкие перепады температур в Гренландии — дело обычное. Когда мы вылезли из люка и направились к трактору, пошел снег. Однако повышение температуры лишь ввело нас в заблуждение: оно сопровождалось не только осадками, но и повышенной влажностью, из–за чего воздух стал невыносимо холодным.

После того как мы сорвали с трактора брезент, он затрещал и лопнул. Но я не обратил на это внимания. Взорам наших гостей впервые предстала машина, от которой зависела их жизнь. Неторопливым движением я обвел лучом фонаря силуэт трактора (на ледовое плато уже опустился темный полог ночи). Рядом со мной кто–то тяжело вздохнул.»

— Наверное, этот экспонат увели из музея, когда отвернулся смотритель, — бесстрастным тоном изрек Корадзини. — А может, он остался здесь с ледникового периода?

— Да, агрегат не первой молодости, — согласился я. — Довоенная модель.

Чем богаты, тем и рады. Британское правительство не слишком–то щедро финансирует исследования по программе Международного геофизического года. Не то что русские или ваши земляки. Узнаете? Это опытный образец, предок современных полярных снегоходов.

— Никогда еще такого не видел. А что это за модель?

— Трактор французского производства «Ситроен» 10–20. Слабосильный, с узкими гусеницами, как можете убедиться. Слишком короткий для своего веса.

На местности, иссеченной трещинами, смертельно опасен. Без особого труда перемещается по ледовому плато, но если выпадет хоть немного свежего снега, лучше пересесть на велосипед. Однако это все, чем мы располагаем.

Корадзини промолчал. Ему, управляющему завода, выпускающему, пожалуй, лучшие в мире трактора, трудно было подобрать подходящие слова. Однако, несмотря на разочарование, он решительно взялся за дело. Несколько часов подряд трудился как одержимый. А вместе с ним и Зейгеро.

Через каких–то пять минут после того, как мы принялись за работу, пришлось с трех сторон натянуть брезент, прикрепив его к алюминиевым трубам, принесенным из туннеля. Иначе работать было невозможно. В глаза хлестал снег, ветер продувал насквозь самую толстую одежду словно папиросную бумагу.

Внутри мы поставили переносную печку на жидком топливе. Чтрбы создать иллюзию тепла, укрепили два фонаря «летучая мышь» и паяльные лампы. Без них. невозможно было обойтись. Но, несмотря на наличие укрытия, практически каждый из нас время от времени спускался в жилище, чтобы растереть себе руки и лицо и похлопать по бокам, возвращая жизнь в коченеющее тело. Лишь мы с Джекстроу, одетые в оленьи меха, могли работать чуть ли не до бесконечности.

Всю вторую половину дня Джосс оставался внизу: потеряв битых два часа в попытке связаться с полевой партией при помощи paции, установленной на тракторе, он махнул рукой на это занятие и стал возиться со сломанным передатчиком.

Снимая брезентовый тент, мы получили некоторое представление о трудности предстоящей задачи. Тент был закреплен всего семью болтами с гайками, но за четыре месяца они успели покрыться льдом. Чтобы отвинтить их, понадобилось свыше часа. Каждый болт и каждую гайку приходилось отогревать паяльной лампой.

Взамен тента мы принялись устанавливать деревянный кузов. Кузов состоял из пятнадцати стандартных деталей: по три на пол, на каждую из сторон, крышу и передок. Сзади кузов затягивался брезентом. Каждую из трех деталей следовало вытащить из узкого люка. В такой собачий холод, да еще в полумраке оказалось адски трудной задачей отыскать и совместить отверстия под болты в деревянных панелях с отверстиями в стойках и раме. Лишь на то, чтобы установить и закрепить нижнюю секцию, нам потребовалось свыше часа. Мы уже решили, что провозимся с кузовом до полуночи, но тут Корадзини пришла в голову мысль, показавшаяся нам гениальной. Он предложил соединять детали секций в относительно теплом и светлом помещении станции, а затем, проделав отверстие в снежной кровле туннеля, которая посередине была всего фут толщиной, беспрепятственно вытаскивать собранные панели наверх.

После этого дело у нас пошло на лад. К пяти часам коробка кузова была готова. До окончания работы оставалось меньше двух часов, поэтому мы старались вовсю. Большинство наших помощников были неумехами, непривыкшими к физическому труду, тем более такому тяжелому и кропотливому. Однако с каждым часом они вырастали в моих глазах. Казалось, не знали устали Корадзини и Зейгеро, а Теодор Малер, молчаливый низенький еврей, словарь которого составляли всего несколько слов: «да», «нет», «пожалуйста» «спасибо» — был неутомим, самоотвержен и ни на что не жаловался, хотя при его хилой фигуре он выносил такие нагрузки, какие, я был уверен, ему под силу. Даже сенатор, преподобный Смоллвуд и Солли Левин. старались как могли, пытаясь не подавать виду, как им трудно и как они страдают. К этому времени каждого, даже Джекстроу и меня бил озноб: наши руки и локти, соприкасавшиеся с деревянными стенками кузова, отбивали барабанную дробь. На ладонях от постоянного контакта со стылым металлом живого места не осталось: они распухли, покрылись кровоподтеками и волдырями. В рукавицы то и дело попадали куски и осколки льда, да так и оставались там, не тая.

Укрепив четыре откидные койки, мы вставляли в круглое отверстие, проделанное в крыше, трубу камелька. В эту минуту меня позвали. Я спрыгнул вниз и едва не наткнулся на Марию Легард.

— Вам не следует покидать помещение, — пожурил я ее. — Здесь слишком холодно, мисс Легард.

— Не говорите глупостей, Питер. — Я так и не смог заставить себя называть ее Марией, хотя она не раз просила об этом. — Надо же привыкать к стуже. Вы не спуститесь на минутку вниз?

— Зачем? Я занят.

— Ничего, без вас обойдутся, — возразила она, — Хочу, чтобы вы взглянули на Маргариту.

— Маргариту? Ах да, стюардесса. Что ей нужно?

— Ничего. Это нужно мне. Почему вы так враждебно относитесь к ней? полюбопытствовала старая актриса. — На вас это совсем не похоже. Во всяком случае, так мне кажется. Она славная девочка.

— Что же эта славная девочка хочет?

— Что это на вас нашло? Хотя оставим… Не драться же мне с вами. У нее болит спина. Она очень страдает. Осмотрите ее, прошу вас.

— Я предлагал осмотреть ее вчера вечером. Если я ей понадобился, почему она сама не обратится ко мне?

— Потому что она вас боится, вот почему, — сердито ответила старая дама, топнув ногой. — Так пойдете вы или нет?

Я пошел. Спустившись вниз, снял рукавицы, вытряхнул из них кусочки льда, обработал покрытые волдырями, кровоточащие руки дезинфицирующим раствором. Увидев мои ладони, Мария Легард широко раскрыла глаза, но промолчала, очевидно догадавшись, что сейчас не время для слов соболезнования.

В углу помещения, в стороне от стола, где собрались женщины, разбиравшие оставшиеся продукты, я соорудил ширму и осмотрел спину стюардессы. Зрелище было ужасное. От позвоночника до левого плеча спина девушки представляла собой сплошной кровоподтек, под лопаткой я заметил глубокую рваную рану, похоже, нанесенную острым, треугольной формы, металлическим предметом. Он сумел прорвать насквозь тужурку и блузку.

— Почему вы не захотели показаться мне вчера? — холодно спросил я.

— Я… я не хотела вас беспокоить, — робко ответила Маргарита.

«Не хотела беспокоить», — мрачно повторил я про себя. Побоялась выдать себя. Я мысленно воспроизвел кухню–буфет, в котором мы ее обнаружили. Я был почти уверен, что смогу получить доказательство, которое мне было необходимо. Почти, но не вполне.

— Плохи мои дела? — повернулась она ко мне. В ее карих глазах стояли слезы: я обрабатывал рану, не слишком–то церемонясь.

— Ни к черту, — лаконично ответил я. — Как это вас угораздило?

— Представления не имею, — растерянно ответила девушка. — Я в самом деле не знаю, доктор Мейсон.

— Возможно, нам удастся это выяснить.

— Выяснить? Что вы хотите этим сказать? — Она устало мотнула головой.

— Я ничего не понимаю. Что я такого сделала, доктор Мейсон?

Должен признаться, сцена была разыграна мастерски. Я готов был ударить ее, но это было великолепно.

— Ничего, мисс Росс. Ровным счетом ничего. — Я облачился в парку, натянул рукавицы, защитные очки и маску. Маргарита, успевшая одеться, растерянно наблюдала за тем, как я поднимаюсь по трапу наверх.

Начался снегопад. При свете фонаря я видел, как кружат подхваченные ветром хлопья снега. Одни замерзали, едва коснувшись земли, другие, шурша, неслись поземкой по стылой поверхности почвы. Но ветер дул мне в спину. Я двигался по лучу, которым я постоянно освещал по меньшей мере две бамбуковые палки, выстроенные в прямую линию. Поэтому до потерпевшего аварию самолета добрался за какие–то шесть–семь минут.

Подпрыгнув, я уцепился за окантовку ветрового стекла, с некоторым усилием подтянулся и влез в кабину пилотов. Минуту спустя я был в кухне–буфете. При свете фонарика я огляделся.

К задней переборке помещения был привинчен объемистый холодильник, перед ним установлен откидной столик, а в дальнем конце, под иллюминатором, на шарнирах висел ящик, над которым был укреплен какой–то агрегат — не то раковина, не то водогрей, а может, то и другое. Что именно, меня не интересовало. Интересовала меня передняя переборка, и я стал тщательно осматривать ее. Вся стена была занята небольшими металлическими ящичками, вделанными заподлицо. Дверцы их были заперты. Очевидно, в них хранились продукты. Однако я не обнаружил там ни одного выступающего предмета, наличие которого могло бы объяснить появление раны на спине стюардессы. Очевидно, в момент падения самолета она находилась где–то в другом месте. Я с душевной болью вспомнил, что даже не удосужился проверить, была ли она в сознании в тот момент, когда мы ее нашли на полу.

Напротив, в радиорубке, я почти тотчас увидел предмет, который искал, потому что хорошо представлял себе, где его следует искать. Тонкая металлическая пластинка в верхнем левом углу футляра рации была отогнута почти на полдюйма. Не надо было ни микроскопа, ни эксперта судебной медицины, чтобы понять, что обозначало темное пятнышко и волокна темно–синей ткани, прилипшие к углу выведенной из строя рации. Я заглянул внутрь футляра, но даже за те считанные секунды, какими располагал, успел убедиться, что оторванная передняя панель была сущим пустяком по сравнению с тем, что собой представляло содержимое футляра. Кто–то очень постарался, чтобы радиостанция превратилась в груду лома.

Вот когда бы мне следовало пораскинуть мозгами. Однако, признаюсь, я этого не сделал. От стужи, царившей внутри мертвого самолета, разум мой словно оцепенел. Несмотря на это, я был уверен: теперь–то мне известно, что именно произошло. Я догадался, почему второй офицер не передал сигнала бедствия. Понял, почему он систематически докладывал диспетчеру о том, что самолет летит правильным курсом и согласно расписанию. Бедняга, у него не было выбора — рядом сидела стюардесса с пистолетом в руках. Наверняка у нее был пистолет. Что из того, что удар застиг ее врасплох!

Пистолет! Медленно, мучительно медленно в моем сознании стали вырисовываться элементы мозаики. Я сообразил, что пилот, сумевший так искусно посадить самолет в такую пургу, в отсутствие видимости, в момент приземления был жив. Выпрямившись, я вошел в кабину пилотов и направил луч фонаря на мертвого командира корабля. Как и в первый раз, я не обнаружил на нем ни единой царапины. Однако не то поразмыслив, не то безотчетно повинуясь интуиции, я приподнял полу жесткой от мороза тужурки и посередине позвоночника увидел черное, опаленное порохом пулевое отверстие. Хотя открытие это не было для меня неожиданностью, у меня от ужаса оборвалось сердце. Во рту пересохло, будто вот уже несколько дней меня томила жажда.

Я поправил тужурку и побрел в хвостовую часть самолета. Мужчина, которого стюардесса назвала полковником Гаррисоном, сидел, забившись в самый дальний угол. Сколько веков суждено ему тут коченеть?

Пиджак его был застегнут на одну пуговицу. Расстегнув его, я обнаружил узкий кожаный ремешок поперек груди мертвеца. Расстегнул пуговицу на сорочке, затем другую. И я увидел такое же, как у пилота, отверстие, опаленное порохом, запачкавшим белую ткань. Это свидетельствовало о том, что выстрел был произведен в упор. Но в данном случае большая часть следов пороха находилась в верхней периферии отверстия. Выходит, стреляли сверху.

Бессознательно, словно во сне, я наклонил убитого вперед. Однако, в отличие. от отверстия в груди, которое можно было принять за незначительный разрез и не обратить на него внимания, на спине убитого я явственно увидел выходное отверстие, а напротив него — такой же небольшой разрыв в обивке кресла.

Сразу я не придал увиденному значения. Видит Бог, в ту минуту я был не в состоянии что–либо анализировать. Я действовал словно робот, как бы повинуясь неведомой силе. В тот момент я ничего не ощущал, даже ужаса, при мысли, что убийца так хладнокровно мог сломать своей жертве шейный позвонок, чтобы скрыть истинную причину смерти.

Потянув за ремешок на груди убитого, я достал у него из–за пазухи обшитую снаружи фетром кобуру. Вынул оттуда тупоносый вороненый пистолет.

Нажав на защелку, извлек из рукоятки полный магазин с восьмью патронами.

Вновь вставил магазин в корпус и сунул оружие за пазуху.

В левом внутреннем кармане пиджака убитого я нашел запасной магазин в кожаном футляре и тоже положил его к себе. В правом кармане обнаружил лишь паспорт и бумажник. С фотографии в паспорте глядел его владелец, полковник Роберт Гаррисон. Ничего интересного в бумажнике я не увидел: два письма с маркой, изображающей Оксфорд, вероятно от жены, британские и американские банкноты и большую вырезку из верхней половины номера «Нью–Йорк Геральд Трибюн», опубликованного в середине сентября, чуть больше двух месяцев назад.

При свете карманного фонаря я мельком взглянул на нее. Статья сопровождалась крохотной фотографией. На ней с трудом можно было разглядеть результаты крушения поезда. Мост, на котором стояли железнодорожные вагоны, а под ним — суда, внезапно обрывался. Я понял, что это продолжение рассказа о потрясшей всех железнодорожной катастрофе, происшедшей в Элизабет, штат Нью–Джерси, когда набитый пассажирами пригородный поезд сорвался с моста через залив Ньюарк–Бей. Желания читать подробности этой истории у меня не было, но внутреннее чувство подсказывало, что заметка может мне еще пригодиться.

Аккуратно сложив вырезку, я отогнул полу своей парки и сунул листок во внутренний карман, туда же, где лежали пистолет и запасной магазин. В этот момент в темноте раздался резкий металлический звук. Он доносился из передней части самолета.

Глава 5

Понедельник

С шести до семи часов вечера

Я застыл, ничем не отличаясь в это мгновение от находившегося рядом со мной мертвеца, не успев даже вынуть руку из внутреннего кармана. В такой позе я находился секунд пять–десять. Вспоминая впоследствии эту минуту, я объяснял свое поведение воздействием стужи на мое сознание, а также тем потрясением, которое испытал, узнав о зверском убийстве людей (я и сам не ожидал, что это так меня взволнует), а также той атмосферой, которая царила в этом стылом металлическом склепе. Все это так подействовало на мой обычно невпечатлительный ум, что я сам себя не узнавал. Возможно, сочетание трех этих факторов пробудило во мне первобытные страхи, живущие в душе каждого из нас. В такие минуты с нас мигом слетает весь внешний лоск цивилизации. Я похолодел от ужаса. Мне померещилось, будто один из мертвецов поднялся со своего кресла и направляется ко мне. До сих пор помню дикую мысль: лишь бы это не был сидевший в правой части кабины второй пилот, изувеченный до неузнаваемости при ударе машины о торос.

Один Бог знает, сколько времени я еще стоял бы так, оцепенев от суеверного страха, если бы металлический звук не повторился. Звук, доносившийся из кабины пилотов, был царапающий. Казалось, кто–то ходит по палубе, усыпанной обломками приборов. Звук этот, словно щелчок выключателя, после которого в погруженной в кромешный мрак комнате становится светло как днем, мигом вывел меня из оцепенения. Заставил забыть суеверные страхи и пробудил чувство действительности и способность мыслить. Я мигом опустился на колени, прячась за спинкой кресла. Сердце все еще колотилось, волосы по–прежнему стояли дыбом, но, повинуясь инстинкту самосохранения, я начал лихорадочно размышлять.

А причин для этого было предостаточно. Ведь тому, кто отправил на тот свет троих ради достижения своих целей, ничего не стоит прикончить и четвертого. В том, кто это был, я не сомневался ни минуты. Ведь одна лишь стюардесса видела, куда я иду. Кроме того, она понимала, что, пока я жив, она не сможет чувствовать себя в безопасности. Я оказался настолько глуп, что выдал себя. Она была не только готова убить меня, но и располагала необходимыми для этого средствами. В том, что она вооружена и отлично владеет этим смертоносным оружием, я успел убедиться за последние несколько минут. Да и опасаться ей нечего: снежная пелена заглушает звуки, а южный ветер отнесет в сторону хлопок выстрела.

В моем сознании вдруг что–то сработало, меня охватило безумное желание сражаться за собственную жизнь. Возможно, оттого, что я подумал о четырех ее жертвах, вернее пяти, если учесть помощника командира. Возможно, в немалой степени решимость моя укрепилась и от того, что у меня был пистолет. Достав его из кармана, я переложил фонарь в левую руку и, нажав на кнопку выключателя, побежал по проходу.

Я был совершенным новичком в этой игре со смертью. Лишь очутившись у передней двери салона, я сообразил, что преступник, укрывшись за одним из кресел, может в упор застрелить меня. Но в салоне никого не оказалось.

Влетев в дверь, при тусклом свете фонаря я заметил чей–то темный силуэт.

Спрятав лицо, человек метнулся к разбитому ветровому стеклу.

Я выхватил пистолет и нажал на спусковой крючок. Мне даже не пришло в голову, что меня могут осудить за убийство не оказавшего мне сопротивления человека, пусть даже преступника. Но выстрела не последовало. Я снова нажал на спусковой крючок, но когда вспомнил, что он поставлен на предохранитель, в рамке ветрового стекла были видны лишь густые хлопья снега, кружившие в серой мгле. Послышался глухой удар каблуков о мерзлую землю.

Я проклинал себя за глупость и, опять упустив из виду, что являю собой превосходную мишень, высунувшись из окна кабины. Мне снова повезло: я заметил преступника. Обогнув концевую часть левого крыла, фигура скрылась в снежной круговерти.

Тремя секундами позже я и очутился на земле. Спрыгнув неловко, я тотчас вскочил и, обежав крыло, бросился что есть силы за незваной гостьей.

Она направлялась прямо к станции, ориентируясь по бамбуковым палкам. Я слышал топот ног, мчащихся по мерзлоте, видел, как прыгает луч фонаря, освещая то бегущие ноги, то бамбуковые палки. Бежала она гораздо быстрее, чем можно было от нее ожидать. И все же я быстро догнал ее. Неожиданно луч фонаря метнулся в сторону, и беглянка свернула куда–то влево под углом в 45°. Я кинулся за нею следом, ориентируясь по свету фонаря и топоту ног.

Пробежав тридцать, сорок, пятьдесят ярдов, я остановился как вкопанный: фонарь погас, звук шагов оборвался.

Во второй раз я проклинал свою несообразительность. Мне следовало поступить иначе: бежать к жилью и ждать, когда преступница вернется. В арктическую стужу, убивающую все живое, да еще оставшись без укрытия, долго не продержишься.

Но еще можно было исправить свой промах. Когда я бежал, ветер дул мне прямо в лицо. Теперь надо идти назад таким образом, чтобы он дул мне в левую щеку. Тогда, двигаясь перпендикулярно к линии, отмеченной бамбуковыми палками, я непременно отыщу дорогу. Освещая себе путь фонарем, я не могу пройти мимо палок. Повернувшись, я сделал шаг, другой и остановился.

Зачем она увела меня в сторону? Ведь ей все равно не скрыться. Пока мы оба живы, мы непременно вернемся в барак и встретимся там рано или поздно.

Пока мы оба живы! Господи, ну что я за болван! Самых элементарных правил игры не понимаю. Единственный способ скрыться от меня раз и навсегда состоит в том, чтобы меня убрать. Пристрелить на месте, и концы в воду.

Поскольку она остановилась раньше меня и выключила фонарик прежде, чем это сделал я, ей хорошо известно, где я нахожусь. Тем более что я, не сразу сообразив, пробежал еще несколько шагов. Как знать, может, она стоит всего в нескольких футах от меня и целится.

Включив фонарь, я посветил вокруг себя. Никого и ничего. Лишь холодные хлопья снега, рассекающие ночной мрак, летят в лицо, да жалобно стонет ветер, шурша частицами льда, несущимися по твердой, как железо, поверхности стылого плато. Я выключил фонарь и, неслышно ступая, сделал несколько быстрых шагов влево. Зачем я его зажигал? Ведь это лучший способ выдать себя. Свет фонаря в руках у идущего человека виден на расстоянии, в двадцать раз превышающем радиус действия ее собственного фонарика. Дай–то Бог, чтобы снежная пелена скрыла этот свет.

Откуда же произойдет нападение? С наветренной стороны?.Так я ничего не увижу в снежном вихре. Или же с подветренной? Тогда я ничего не услышу. Я решил, что с наветренной. Ведь, двигаясь по поверхности плато, производишь не больше шума, чем на асфальте. Чтобы лучше слышать, я отогнул капюшон, а чтобы лучше видеть — сдвинул на лоб очки. Прикрыв глаза ладонью, я напряженно вглядывался во мглу.

Прошло пять минут, но ничего не случилось, разве что у меня замерзли уши и лоб. Ни звука, ни силуэта. Нервы натянулись до предела, ожидание стало невыносимым. Медленно, крайне осторожно, я стал двигаться по кругу диаметром ярдов в двадцать. Однако ничего не увидел и не услышал. Зрение мое настолько привыкло к темноте, а слух — к заунывной симфонии полярных широт, что я, готов поклясться, сумел бы услышать и увидеть любого, если бы тот находился поблизости. Но было такое ощущение, будто кроме меня на ледовом щите нет ни одной живой души.

Я вдруг похолодел от ужаса: я понял, что и в самом деле остался один.

Но понял слишком поздно. Застрелить нежелательного свидетеля было бы непростительной глупостью. После того как рассветет и обнаружат пронизанное пулями тело, начнутся расспросы, возникнут подозрения. Пусть лучше на трупе не останется следов насилия. Ведь даже опытный полярник может заблудиться во время пурги.

А я действительно заблудился. Я это знал. Был убежден в этом еще до того, как, чувствуя левой щекой ветер, пошел по направлению к бамбуковым палкам. Палок я не обнаружил. Я описал окружность большого радиуса, но снова ничего не нашел. На расстоянии около двадцати ярдов от самолета и, очевидно, до самого барака бамбуковые палки были выдернуты из снега.

Границы между жизнью и смертью, отмеченной этими непрочными знаками, больше не существовало. Я был обречен.

Но я не мог позволить себе паниковать. Не только потому, что понимал: стоит запаниковать — и мне конец. Меня сжигала холодная злоба от сознания, что меня обвели вокруг пальца, оставили на погибель. Но я не погибну. Я не знал баснословной величины ставки в этой смертельной игре, которую вела эта неслыханно коварная и жестокая стюардесса с обманчиво нежным личиком, но поклялся, что не стану одной из тех пешек, которые собираются снести с шахматной доски. Я застыл на месте, оценивая обстановку.

Снегопад усиливался с каждой минутой. Видимость не превышала нескольких футов. Количество осадков на ледовом щите Гренландии не превышает семи–восьми дюймов в год. Но в ту ночь, на мою беду, началась пурга. Ветер дул с юга, но погода в здешних местах настолько капризна, что никогда не знаешь, куда он повернет через минуту. Батарейка фонаря «села», потому что я подолгу включал его, да еще на холоде. Желтый луч светил всего на несколько шагов, да и то в подветренную сторону. По моим расчетам, самолет находился не далее, чем в ста ярдах от меня, а наша берлога — в шестистах. Поскольку хижину занесло почти вровень с поверхностью ледника, у меня был всего один шанс из ста обнаружить ее. Отыскать же самолет или же оставленную им огромную борозду длиной четверть мили, что одно и то же, гораздо проще. Вряд ли поземка успела замести ее. Я повернулся таким образом, чтобы ветер дул мне в левое плечо, и пошагал.

Минуту спустя я наткнулся на глубокую выемку. Хотя двигался я в темноте, чтобы не разряжать батарейку фонаря, запнувшись о кромку и грохнувшись на лед, я понял, что отыскал след аэролайнера. Повернув направо, я через какие–то полминуты добрался до него. Наверное, можно было бы скоротать ночь в разбитом авиалайнере, но в ту минуту я испытывал лишь одно желание. Обойдя оконечность крыла, при блеклом свете фонаря я обнаружил бамбуковую палку и пошагал в сторону станции. Палок Оказалось всего пять.

Дальше — ни одной. Однако я знал, что первые пять указывают направление в сторону нашего логова. Все, что мне надо было делать, это ставить последнюю палку вперед в створе с остальными, освещая их фонарем. Так и доберусь до хижины, подумал я в первые секунды. Но потом сообразил, что для того, чтобы более–менее точно выравнивать палки, нужны два человека. Иначе я ошибусь, самое малое, на два или три градуса: батарейка «садилась» с каждой минутой, видимости почти никакой. На первый взгляд это пустяк, но расчет показал, что на таком расстоянии ошибка даже в один градус означает отклонение от курса без малого на сорок футов. В подобной темноте можно пройти в десятке ярдов от нашего жилья и не заметить его. Существуют и менее сложные способы самоубийства.

Захватив с собой все пять палок, я вернулся к самолету и пошел вдоль борозды до выемки, образованной машиной при аварийной посадке. Я что антенна длиной двести пятьдесят футов находится примерно в четырехстах ярдах где–то румбу вест–тень–зюйд. Иначе говоря, чуть влево, если встать спиной к самолету. Не колеблясь ни секунды, я погрузился в темноту. Шел я, считая шаги, стараясь двигаться так, чтобы ветер дул мне не прямо в лицо, а немного слева. Через четыреста шагов остановился и достал фонарь.

Батарейка окончательно «села»: нить лампочки едва рдела, не разглядеть было даже собственной рукавицы. Меня обступила кромешная тьма, какая бывает лишь в Гренландии. Чувствуя себя слепцом, попавшим в мир слепых, я мог рассчитывать лишь на осязание. Впервые меня обуял страх, и я едва не поддался необоримому желанию бежать куда глаза глядят. Но бежать было некуда. Выдернув из капюшона шнурок, с трудом повинующимися мне руками я связал две бамбуковые палки. Получился шест длиной восемь футов. Третью палку я воткнул в снег, затем лег ничком и, упершись в нее подошвой сапога, длинным шестом описал окружность. Но ничего не обнаружил. Вытянув руки, в которых держал шест, я воткнул в снег две последние палки. Одну с наветренной, другую с подветренной стороны. И вокруг каждой из них описал окружность. Однако снова ничего не нашел.

Я взял в охапку бамбуковые палки, сделал еще десять шагов и трижды повторил процедуру. И опять безрезультатно. Через пять минут, сделав еще семьдесят шагов, я понял, что трассу, проложенную вдоль антенны, мне уже не найти. Что я окончательно заблудился. Должно быть, ветер изменил направление, и я отклонился в сторону. Мороз пробежал у меня по коже.

Выходит, я не имею представления, где самолет, и мне теперь не удастся вернуться к нему. Если бы я даже знал, какой стороне находится, вряд ли сумею добраться до него. Не потому, что я выбился сил, а потому, что единственным ориентиром для было направление ветра. Лицо же у меня так замерзло, что я ничего не ощущал, слышал, но не ощущал его.

Сделаю еще десяток шагов, решил я, а затем вернусь. «Куда ж ты вернешься?» — тут же спросил я сам себя ехидно, но не стал обращать внимания на насмешки, а упрямо продолжал считать шаги, двигаясь на негнущихся ногах.

На седьмом я наткнулся на один из столбов, между которыми была натянута антенна. От удара я едва не потерял равновесие. Однако, придя в себя, обхватил столб как родного. В ту минуту я понял, что испытывает приговоренный к смерти, узнав о помиловании. Ощущение изумительное. Но уже минуту спустя восторг сменился гневом, холодной, всепожирающей злобой. Я даже не подозревал, что способен на подобное чувство.

Подняв шест, чтобы не потерять из виду покрытую инеем антенну, я бежал к нашему бараку. Я удивился, увидев освещенные фонарями фигуры, возившиеся возле защищенного от ветра трактора. Мне стоило большого труда осознать, что я отсутствовал каких–то полчаса. Пройдя мимо, я открыл люк и спустился в наше жилище.

Джосс по–прежнему занимался у себя в углу с рацией, четверо женщин жались к печке. Я заметил, что на стюардессе была надета парка Джосса.

Девушка потирала ладони, протянув их к огню.

— Озябли, мисс Росс? — участливо произнес я. Во всяком случае, мне хотелось изобразить участие. Однако даже мне самому голос показался хриплым и неестественным.

— Еще бы она не озябла, доктор Мейсон, — осадила меня Мария Легард. Я обратил внимание на то, что актриса назвала меня по фамилии. — Последние четверть часа она была вместе с мужчинами у трактора.

— И чем же вы занимались?

— Поила их кофе. — Впервые в голосе стюардессы прозвучал вызов. — А что тут такого?

— Ничего, — отрезал я. «Долгонько же ты разливаешь кофе», — мысленно произнес я. — До чего же вы добры.

Растирая обмороженное лицо, я направился в туннель, служивший нам складом продуктов, по пути незаметно кивнув Джоссу. Тот сразу последовал за мной.

— Кто–то попытался отделаться от меня, — начал я без всяких предисловий.

— Отделаться? — Джосс долго смотрел на меня сузившимися глазами. — Хотя теперь я всему поверю.

— Что ты хочешь сказать?

— Минуту назад я стал искать кое–какие запасные детали, однако некоторые не нашел. Но дело не в этом. Насколько вам известно, запасные детали хранятся рядом со взрывчаткой. Кто–то там шуровал.

— Взрывчатка? — Я явственно вообразил себе, как маньяк засовывает под трактор заряд гелигнита. — Пропало что–нибудь?

— Да ничего не пропало. Вот это–то и странно. Я проверял, вся взрывчатка цела. Но в каком она виде! Все раскидано, заряды валяются вместе с запалами и детонаторами.

— Кто сюда днем заходил?

— Кого тут только не было! — пожал плечами Джосс.

И действительно, всю вторую половину дня и вечер одни приходили, другие уходили. Мужчины заходили за деталями для кузова, женщины за продовольствием и иными припасами. Кроме того, в конце туннеля находился наш примитивный туалет.

— Что с вами произошло, сэр? — вполголоса произнес Джосс.

Я рассказал о том, что случилось. Смуглое лицо Джосса напряглось, рот превратился в узкую щель. Джосс понимал, что такое заблудиться на плоскогорье.

— Вот мерзавка, — проронил он. — Надо обезвредить ее, сэр. Непременно обезвредить. Иначе она натворит дел. Но ведь нужны какие–то доказательства, признания или что–то еще, верно? Нельзя же…

— Я позабочусь и о том, и о другом, — отозвался я, не в силах утишить гнев, бушевавший у меня в груди. — Сию же минуту.

Выйдя из туннеля, я подошел к стюардессе.

— Мисс Росс, мы упустили из виду одно обстоятельство, — резко произнес я. — Речь идет о продуктах, оставшихся в кухне–буфете авиалайнера. В ближайшем будущем они могут сыграть решающую роль. Ведь речь идет о жизни и смерти. Много ли там провизии?

— В кухне–буфете? К сожалению, не очень много. Кое–что на случай, если кто–то вдруг проголодается. Мы совершали ночной рейс, доктор Мейсон, пассажиры успели поужинать.

«После чего их угостили своеобразным сортом кофе», — подумал я угрюмо.

— Пусть немного, это неважно, — ответил я. — Пригодится и это немногое.

Я хочу, чтобы вы отправились со мной и показали, где лежит провизия.

— Неужели нельзя подождать? — возмутилась Мария Легард. — Неужели вы не видите, что бедняжка озябла до полусмерти?

— А вы не видите, что я и сам замерз не меньше? — отрезал я. Лишь мое состояние могло извинить тон, каким я разговаривал с Марией Легард. — Так вы пойдете со мной, мисс Росс, или нет?

Она пошла. На сей раз я рисковать не стал. Взял с собой фару–искатель с аккумулятором, еще один электрический фонарь и всучил стюардессе целую охапку бамбуковых палок. Когда мы поднялись на верхние ступеньки лестницы, стюардесса хотела пропустить меня вперед, но велел ей идти первой. Мне было надо видеть ее руки.

Снегопад поутих, ветер ослаб, и видимость несколько улучшилась.

Двигались мы вдоль антенны, затем повернули по пеленгу ост–тень–норд, время от времени устанавливая вешки. Через десять минут мы уже стояли у самолета.

— Вот и превосходно, — заметил я. — Вы первая, мисс Росс. Поднимайтесь.

— Подниматься? — Девушка повернулась ко мне, и, хотя при свете фары, лежавшей на снегу, разглядеть выражение ее лица было трудно, в голосе ее определенно прозвучало удивление. — Но как?

— А как в прошлый раз, — оборвал я ее, с трудом сдерживая гнев. Еще секунда, и я бы не выдержал. — Подпрыгните.

— Как в прошлый раз?.. — Не кончив фразу, она ничего не понимающими глазами уставилась на меня. — Что вы хотите этим сказать? — едва слышно прошептала она.

— Прыгайте, — произнес я, не поддаваясь чувству жалости. С усилием отвернувшись, девушка подпрыгнула. — Но зацепиться за раму ветрового стекла не сумела, не достав до нее дюймов шести. Она повторила попытку, но опять безуспешно. Тогда я подсадил ее. Зацепившись за раму, стюардесса повисла, подтянулась на несколько дюймов, но тотчас с воплем рухнула вниз. С трудом поднявшись на ноги, она с растерянным видом смотрела на меня. Великолепный спектакль — Не могу, — глухо проговорила она. — Вы же видите, мне не забраться.

Чего вы от меня хотите? В чем дело? — Я промолчал, и девушка заговорила запальчиво:

— Я… я здесь не останусь. Вернусь на станцию.

— Чуточку погодя. — Я грубо схватил ее за руку. — Стойте так, чтобы я мог видеть вас. — Подпрыгнув, я влез в кабину пилотов. Наклонившись вниз, подал руку и довольно бесцеремонно втащил девушку в самолет. Ни слова не говоря, мы вошли в кухню–буфет.

— Укромное местечко, — заметил я. — Тут и наркота водится. — Девушка сняла с себя маску, но я поднял руку, не дав ей возможности перебить меня. То есть наркотики, мисс Росс. Но вы, конечно, не понимаете, о чем это я?

Уставясь на меня немигающими глазами, она ничего не ответила.

— В момент аварии вы сидели здесь, — продолжал я. — Возможно, вот на этом самом табурете. Правильно? Она молча кивнула.

— И разумеется, при столкновении вы ударились о переднюю переборку.

Скажите, мисс Росс, где металлический выступ, нанесший вам колотую рану в спину?

Она взглянула на шкафчики, потом на меня.

— Вы… За этим вы и привели меня сюда?

— Где он? — повторил я.

— Не знаю. — Покачав головой, она шагнула назад. — Какое это имеет значение? Про какие наркотики вы говорите? Скажите, прошу вас.

Молча взяв ее за руку, я привел стюардессу в радиорубку. Направив луч фонаря на верхний угол корпуса рации, произнес:

— Кровь, мисс Росс. И волокна синей материи. Кровь из вашей раны…

Материя — та, из которой сшита ваша тужурка. Именно здесь вы сидели или стояли в момент аварии; жаль, что вы потеряли равновесие. Правда, пистолет из рук не выпустили. — Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня. Лицо ее походило на маску из белого папье–маше. — Что же вы не реагируете на подсказку, мисс Росс? Надо было спросить: «Какой еще пистолет?» Я бы вам ответил: «Тот самый, который вы наставили на помощника командира самолета».

Жаль, что вы не убили его с первого раза, верно? Правда, ошибку свою вы исправили. Задушить раненого оказалось куда проще.

— Задушить? — с усилием выдавила она.

— Молодцом, к слову сказано, — подхватил я ее. — Вы же задушили его прошлой ночью.

— Вы с ума сошли, — едва слышно произнесла стюардесса. Губы ее были неестественно яркими на посеревшем лице. В огромных глазах застыли ужас и отчаяние. — Вы с ума сошли, — повторила она, запинаясь.

— Я рехнулся, — согласился я. Снова схватив стюардессу за руку, я потащил ее в кабину управления и уперся лучом фонаря в спину командира авиалайнера. — И об этом вам ничего не известно? — Подавшись вперед, я отогнул полу тужурки, чтобы показать пулевое отверстие в спине убитого. В этот момент я обо что–то запнулся и едва не упал под тяжестью тела стюардессы. Издав стон, она рухнула на меня. Машинальным жестом я подхватил ее и опустил на пол, браня себя в душе за то, что поддался на уловку. Резким движением я ткнул два пальца под ложечку притворщице.

Никакой реакции не последовало. Девушка действительно была в обмороке.

Те несколько минут, которые я провел в ожидании, когда стюардесса очнется, были одними из самых мучительных в моей жизни. Я клял себя за глупость, непростительную слепоту, а больше всего за жестокость. Грубость и жестокость, которые я проявил в отношении этой бедняжки, лежавшей на полу без чувств. Особенно в течение нескольких последних минут. Возможно, у меня вначале были причины для подозрений, но последние мои действия были совершенно неоправданны. Если бы я не был так ослеплен гневом и настолько уверен в своей правоте, что не допускал и мысли о том, что могу ошибиться, если бы всячески не старался найти доказательства ее вины, то очень скоро понял бы, что она не могла быть тем человеком, который час назад выпрыгнул из кабины летчиков, когда я кинулся за ним следом. По одной лишь той причине, что она не смогла бы без посторонней помощи проникнуть в самолет.

Не только из–за раны, но и из–за хрупкого сложения. Доктор мог бы и сообразить. Она вовсе не притворялась, когда сорвалась и упала в снег. Но понял все это я лишь теперь.

Я продолжал осыпать себя бранными словами, когда стюардесса шевельнулась и вздохнула. Она медленно открыла глаза. Увидев меня, девушка отпрянула в сторону.

— Все в порядке, мисс Росс, — принялся я уговаривать ее. — Не бойтесь.

Я не сумасшедший, уверяю вас. Просто самый большой болван из всех, кого вам доводилось видеть. Я виноват, страшно виноват перед вами за все, что я вам наговорил. Что причинил вам. Сможете ли вы когда–нибудь простить меня?

Вряд ли она услышала хотя бы одно слово из сказанных мною. Может быть, ее успокоил их тон, каким они были сказаны. Не знаю. Вздрогнув всем телом, она с усилием повернула голову в сторону кабины пилотов.

— Убийство! — едва слышно прошептала она. Внезапно шепот перешел в крик. — Он убит! Кто… кто его убил?

— Успокойтесь, мисс Росс. — Господи, какие глупости я говорю. — Не знаю. Единственное, что мне известно, — это то, что вы ни при чем.

— Нет, — мотнула она головой. — Не верю, не могу поверить. Капитан Джонсон. Зачем кому–то понадобилось убивать его? Ведь у него не было врагов, доктор Мейсон!

— Возможно, у полковника Гаррисона тоже не было врагов, — кивнул я в сторону хвостовой части самолета. — Но его тоже убили.

Широко раскрытыми глазами стюардесса в ужасе посмотрела назад. Она беззвучно шевелила губами.

— Его убили, — повторил я. — Как и командира. Как и помощника командира самолета. Как и бортинженера.

— Кто же? — прошептала она. — Кто?

— Они. Знаю только одно — не вы.

— Нет, — выговорила девушка, содрогнувшись веем телом, и я крепко обнял ее. — Мне страшно, доктор Мейсон. Я боюсь.

— Вам незачем… — начал было я глупую фразу. Но вовремя понял ее бессмысленность. Раз среди нас появился беспощадный, никому неизвестный убийца, есть все основания бояться. Я и сам испугался, но признаваться в этом не стал: вряд ли это поднимет настроение бедной девушки. Поэтому начал говорить. Я поделился с нею всем, что нам стало известно, своими подозрениями, сообщил о том, что со мной произошло. Когда я закончил свой рассказ, она, глядя на меня непонимающими, напряженными глазами, тихо спросила:

— Но почему я очутилась в радиорубке? Ведь меня туда отнесли, правда?

— Наверно, — согласился я. — Почему? Очевидно, кто–то пригрозил вам пистолетом и намеревался убить вас обоих в том случае, если второй офицер вы его назвали Джимми Уотерманом — не станет подыгрывать преступникам.

Почему же еще?

— Почему же еще? — эхом отозвалась она. В ее широко раскрытых глазах стоял страх. — А кто же другой?

— Как это «кто другой»?

— Неужели не понятно? Если один из преступников целился в Джимми Уотермана, то кто–то еще стоял рядом с командиром самолета. Сами понимаете.

Ведь не мог один и тот же человек находиться одновременно в двух местах. Но капитан Джонсон, очевидно, выполнял приказания злоумышленника, как и Джонни.

Даже ребенку было понятно, что это так. Но я до этого не додумался.

Конечно, их было двое. Разве иначе они смогли бы заставить весь экипаж корабля плясать под их дудку? Господи, помилуй! Выходит, наше положение вдвое, нет, вдесятеро хуже, чем я предполагал. У нас в бараке девять мужчин и женщин. Двое из них убийцы. Убийцы, не ведающие жалости, готовые убивать ни за понюх табаку, если понадобится. А я не имею ни малейшего представления о том, кто они…

— Вы правы, мисс Росс, — выдавал я, силясь казаться спокойным. — Как же я раньше не сообразил? — Я вспомнил о пуле, прошившей насквозь человека и пробившей обивку кресла. — Вернее, все это я видел, но не сумел связать факты воедино. Полковник Гаррисон и капитан Джонсон были убиты разным оружием. Один был убит выстрелом из крупнокалиберного пистолета наподобие «люгера» или «кольта». Второй — из пистолета поменьше, с которым справится и женщина.

Я замолчал. Дамский пистолет! А может, именно дама и стреляла? Уж не та ли, что находится в моем обществе? Возможно, ее сообщник шел за мною нынче вечером. Тогда все встает на свое место… Нет, не может быть. Обморок имитировать невозможно. А что, если…

— Дамский пистолет? — произнесла стюардесса, словно угадав мои мысли. Возможно, именно я и стреляла. — Голос ее звучал неестественно спокойно. Ей–Богу, я не вправе осуждать вас. Будь на вашем месте я, тоже стала бы подозревать всех до единого.

Сняв с левой руки рукавицу и перчатку, она сняла с безымянного пальца кольцо и протянула мне. Рассеянно взглянув на него, я заметил гравировку и наклонился поближе: «Дж. У. — М. Р. 28 сент. 1958 г.». Я поднял глаза на стюардессу, на ее бледное, помертвевшее лицо. Она кивнула.

— Два месяца назад мы с Джимми обручились. В качестве стюардессы я летала в последний раз. В Рождество мы должны были пожениться. — Отобрав у меня кольцо, девушка вновь надела его, и, когда повернулась ко мне, в глазах ее я увидел слезы. — Теперь вы мне верите? — зарыдала она. — Верите?

Впервые за прошедшие сутки я повел себя разумным образом: закрыл рот и не открывал его. Даже не стал вспоминать странное ее поведение после аварии и позднее — на станции. Интуитивно я понимал, что иным оно и не могло быть.

Я сидел, ни слова не говоря, и наблюдал за стюардессой. Сжав пальцы в кулаки, отсутствующим взглядом она смотрела перед собой. По щекам ее текли слезы. Внезапно она закрыла лицо руками. Я привлек ее к себе. Девушка не стала сопротивляться. Лишь уткнулась ко мне лицом в меховую парку и горько рыдала.

Едва ли момент был подходящим для этого: ведь жених девушки умер несколько часов назад. Но именно в ту минуту я почувствовал, что влюбился в нее. Сердцу не прикажешь, его не заставишь повиноваться принятым нормам приличия. Я ощущал чувство, какого не испытывал с того ужасного события, которое произошло четыре года назад. Моя жена, с которой мы прожили в браке всего три месяца, погибла в автомобильной катастрофе. Я бросил медицину, вернулся к своему самому первому увлечению в жизни — геологии, поступил в аспирантуру, которую мне пришлось оставить из–за того, что началась вторая мировая война. После этого я начал странствовать в надежде, что новая работа, иные условия помогут мне забыть прошлое. Не знаю отчего, но при виде темной головки, зарывшейся в мех моей парки, сердце у меня сжалось. Хотя у Маргариты были чудесные карие глаза, красотой она не блистала. Возможно, то было естественной реакцией на мою прежнюю антипатию к ней; возможно, сочувствием к постигшей девушку утрате, чувством вины за то зло, которое я ей причинил, за то, что я подвергал ее опасности: тот, кто знал, что я подозреваю ее, наверняка мог сообщить об этом девушке. Возможно, произошло это попросту потому, что в просторной, не по росту парке Джосса она выглядела такой маленькой, смешной и беспомощной. Наконец я перестал анализировать причины внезапно пробудившегося во мне чувства к девушке. Хотя я и был недостаточно долго женат, однако знал, что у чувств свои законы, понять которые не под силу даже самому проницательному уму.

Постепенно рыдания стихли. Девушка выпрямилась, пряча от меня заплаканное лицо.

— Простите, — проронила она. — И большое вам спасибо.

— Друзья плачут на этом плече, — похлопал я себя правой рукой. — Другое — для пациентов.

— И за это тоже. Но я имела в виду иное. Спасибо за то, что не утешали, не говорили, как вам жаль меня, не гладили по голове, приговаривая: «Ну не надо» или что–то вроде этого. Я бы тогда не выдержала. — Вытерев лицо, она поглядела на меня по–прежнему полными слез глазами, и у меня снова екнуло сердце.

— Что нам теперь делать, доктор Мейсон?

— Возвращаться в барак.

— Я о другом.

— Понимаю. Что я могу сказать? Я в полной растерянности. Возникают сотни вопросов, и ни на один из них нет ответа.

— А я даже не знаю всех вопросов, — с горечью проговорила стюардесса. Всего пять минут назад выяснилось, что это не был несчастный случай. — Она недоверчиво покачала головой. — Слыханное ли дело, чтобы под угрозой оружия сажали гражданский самолет?

— Я слышал о подобной истории. По радио. Месяц с небольшим назад. Дело было на Кубе. Несколько сторонников Фиделя Кастро вынудили приземлиться экипаж «Вискаунта». Только те выбрали местечко почище этого. По–моему, уцелел всего лишь один или два человека. Возможно, наши приятели, оставшиеся в бараке, и позаимствовали у них эту идею.

— Но почему… почему они убили полковника Гаррисона?

— Может, на него не подействовало снотворное, — пожал я плечами. Может, он слишком много видел или знал. Может, и то и другое.

— Но ведь… Ведь теперь им известно, что и вы видели и знаете слишком много. — Она глядела на меня такими глазами, перед которыми не устоял бы даже преподобный Смоллвуд, если бы вздумал громогласно бичевать порок.

Правда, мне было трудно представить этого проповедника громогласно бичующим порок.

— Неутешительная мысль, — согласился я. — Она не раз приходила мне в голову за последние полчаса. Пожалуй, раз пятьсот.

— Перестаньте! Вижу, вы перепуганы не меньше моего. — Ее передернуло. Давайте уйдем отсюда, прошу вас. Здесь так жутко и страшно. Что… что это?

— Голос ее сорвался на высокой ноте.

— Что вы имеете в виду? — Я попытался задать вопрос спокойным голосом, но нервно оглянулся. Пожалуй, и впрямь я перепугался не меньше, чем девушка.

— Снаружи донесся какой–то звук, — едва слышно произнесла она, впившись пальцами в мех моей парки. — Словно кто–то постучал по крылу или фюзеляжу.

— Ерунда, — оборвал я ее, но нервы у меня были натянуты как струна. Вы начинаете…

Я не докончил фразу. На сей раз я действительно услышал посторонний звук. Маргарита тоже. Она оглянулась в направлении звука, потом повернулась ко мне. Лицо напряжено, глаза расширены от ужаса.

Оттолкнув от себя ее руки, я схватил пистолет и фонарь и бросился бежать. В кабине пилотов я остановился как вкопанный. Ну какой же я дурак!

Оставил включенной фару–искатель в таком положении, что она слепила меня. Я представлял собой идеальную мишень для любого злоумышленника, прятавшегося в темноте с пистолетом в руке. Но колебания продолжались какое–то мгновение.

Надо действовать, иначе останешься в западне на всю ночь или до тех пор, пока не разрядится аккумулятор. Я нырнул вниз головой через разбитое ветровое стекло и, задев в последний момент стойку, упал на землю, не успев сразу сообразить, что жив и невредим.

Подождал пять секунд, весь превратившись во внимание, но ничего, кроме завывания ветра да шороха льдинок, несущихся по насту, не услышал. Правда, никогда прежде шорох этот не был столь отчетлив (ведь я никогда раньше не лежал на мерзлой земле с откинутым капюшоном), а стук сердца столь громок.

Затем вскочил на ноги, размахивая фонариком, который точно косой рассекал темноту, и побежал, скользя и спотыкаясь, вокруг самолета. Дважды обежав вокруг машины, каждый раз в противоположном направлении, я никого не обнаружил.

Остановившись у носа авиалайнера, я негромко позвал Маргариту Росс.

Когда она появилась в окне, я заверил ее:

— Все в порядке, никого тут нет. Нам с вами это только померещилось.

Спускайтесь вниз. — Вытянув руки, я поймал девушку и осторожно поставил наземь.

— Зачем вы бросили меня одну, зачем вы меня бросили? — волнуясь, повторяла она. — Это… это было ужасно! Мертвецы… Зачем вы' меня оста… бросили?

— Виноват. — Рассуждать о несправедливости женщин, отсутствии у них здравого смысла и логики было не время и не место. Тем более что на долю бедняжки с лихвой досталось бед, испытаний и грубости.

— Виноват, — повторил я. — Мне не следовало этого делать. Я просто не подумал.

Девушка дрожала всем телом. Я обнял ее, прижал к груди и держал в таком положении до тех пор, пока она не успокоилась. Затем взял в одну руку аккумулятор и фару–искатель, а в другую — ее руку, и мы оба двинулись в сторону станции.

Глава 6

Понедельник

С семи вечера до семи утра вторника

К тому времени, как мы вернулись в барак, Джекстроу со своими помощниками успели собрать и установить кузов. Кое–кто уже спускался вниз, в нашу берлогу. Проверять качество сборки я не стал: если Джекстроу за что–то берется, делает он это добросовестно.

Он, должно быть, искал меня, но расспрашивать при посторонних, где я пропадал целый час, не стал. Дождавшись, когда все остальные уйдут, я взял его под руку и отвел в сторону, где нас никто не смог бы подслушать. Однако далеко мы не удалялись, чтобы не терять из виду желтоватый огонек в световом люке: заблудиться еще раз не хотелось.

Молча выслушав меня, Джекстроу спросил:

— Что будем делать, доктор Мейсон?

— Смотря по обстоятельствам. Разговаривал с Джоссом?

— Пятнадцать минут назад. В туннеле.

— Что с передатчиком?

— Боюсь, ничего не выйдет. Не хватает нескольких конденсаторов и ламп.

Он искал их повсюду. Считает, что запасные детали у него похитили.

— Может, еще найдутся? — предположил я, сам не веря тому, что говорю.

— Две лампы уже нашлись. В глубине туннеля. От них осталась кучка битого стекла.

— Наши «друзья» ничего не упускают из виду! — вполголоса выругался я. Выходит, иного выбора у нас нет. Ждать больше нельзя. Отправляемся как можно раньше. Но прежде всего нужно как следует выспаться.

— Двинемся в Уплавник? — Там, близ устья глетчера Стрейзунд, находилась база нашей экспедиции. — Думаете, мы туда доберемся?

Так же, как и я, Джекстроу думал не о тяготах и опасностях зимнего похода в условиях Арктики, хотя они и представляли собой серьезную проблему для нас, оснащенных допотопным «Ситроеном», а о том обществе, в котором нам придется находиться. Было совершенно очевидно, что неизвестные преступники смогут избежать правосудия или, по крайней мере, ареста и допроса лишь в том случае, если из всей компании уцелеют одни они.

— Шансы у нас невелики, — заметил я сухо. — Но их будет еще меньше, если останемся здесь. Тогда голодная смерть нам обеспечена.

— Это верно. — Помолчав, он заговорил о другом. — По вашим словам, нынче вечером вас пытались убить. Не кажется ли вам это странным? А я–то решил, что нам с вами нечего опасаться. По крайней мере, несколько дней.

Я понял, что он имел в виду. Кроме нас с Джекстроу вряд ли можно было найти кого–то во всей Гренландии, кто сумел бы завести трактор, тем более работать на нем. Лишь Джекстроу мог управляться с собачьей упряжкой. Что же касается ориентировки по звездам или магнитному компасу, что весьма сложно в высоких широтах, то вряд ли кто–то из пассажиров был в ладах с этим искусством. То, что мы были знатоками своего дела, гарантировало нам жизнь хотя бы на ближайшее время.

— Ты прав, — согласился я. — Но, по–моему, они об этом не думали, поскольку не придавали значения обстоятельствам. Надо заставить их осознать всю серьезность обстановки. Тогда мы оба обезопасим себя. Пока мы. не отправились в поход, надо все поставить на свое место. Вряд ли это придется по нраву нашим новым знакомым, но ничего не попишешь. — Я объяснил свой план Джекстроу, и тот, подумав, кивнул головой.

Через две–три минуты после того, как мой товарищ спустился в барак, я последовал его примеру. Все девять пассажиров сидели внизу. Точнее, восемь; девятая, Мария Легард, исполняла обязанности шеф–повара. Я обвел сидящих внимательным взглядом. Впервые в жизни я смотрел на людей, пытаясь определить, кто из них убийцы. Ощущение было не из приятных.

Поначалу мне показалось, будто любой — или любая — мог быть потенциальным или фактическим преступником. Правда, даже допуская подобную мысль, я отдавал себе отчет в том, как она могла появиться. Ведь в моем сознании убийство ассоциировалось с отклонением от нормы. При теперешних же совершенно немыслимых обстоятельствах пассажиры в своих громоздких, нелепых костюмах, все как один, казались далеко не нормальными. Но потом, приглядевшись повнимательней, перестав обращать внимание на неестественность обстановки и нелепость одежды, я увидел перед собой лишь горстку дрожащих от холода, топающих ногами, чтобы согреться, несчастных и вполне обыкновенных людей.

Но так ли уж они обыкновенны? Можно ли сказать это о Зейгеро? Х)н обладал телосложением, силой, быстротой реакции и темпераментом первоклассного боксера тяжеловеса. Однако на боксера был совсем не похож. Не потому, что он, очевидно, образованный и культурный молодой человек. Такие боксеры не редкость. Дело было в другом: на лице его я не обнаружил ни единой отметины. Даже шрамов на бровях. Кроме того, я ни разу не встречал его фамилии на афишах. Правда, подобный факт еще мало о чем говорит. Будучи медиком, я не выношу зрелищ, в которых один homo sapiens старается нанести увечье другому, поэтому спортом мало интересуюсь.

Возьмем того же Солли Левина, его импресарио или, скажем, преподобного Джозефа Смоллвуда. Солли совершенно не похож на импресарио боксера–профессионала из Нью–Йорка. Скорее, его можно было назвать карикатурой подобного типажа, насколько я мог судить. Преподобный Смоллвуд кроткий, мягкий, чуточку нервный, чуточку анемичный человек, какими нам часто изображают служителей культа и какими они почти никогда не бывают в действительности, — настолько соответствовал стереотипу, что все его поступки, реакцию, замечания можно было заранее предсказать и не ошибиться ни на йоту. Однако я знал, что убийцы настолько умны и рассудительны, что стараются не походить на расхожий персонаж, чтобы не выдать себя. Правда, они могут оказаться настолько хитры, чтобы поступать как раз наоборот.

Личность Корадзини тоже оставалась загадкой. Проницательные, умные, крутые бизнесмены и предприниматели — типичный продукт американского образа жизни. Именно таким продуктом и являлся Корадзини. Однако, в отличие от рядового бизнесмена, обладающего лишь крутым характером, Корадзини, кроме того, был крут и физически. Эту крутость, даже жестокость, я это понял, он без колебаний проявит в любом деле, даже в том, которое не имеет прямого отношения к бизнесу. Я был готов подозревать Корадзини, но по причинам, совершенно противоположным тем, по которым подозревал Левина и преподобного Смоллвуда. Корадзини не укладывался ни в какие рамки, он совершенно не был похож на типичного американского предпринимателя.

Что же касается двух оставшихся мужчин, Теодора Малера, низенького еврея, и сенатора Брустера, то первый был в моих глазах более подозрителен.

Но когда я попытался выяснить почему, то не смог привести никаких иных причин кроме того, что он худ, смугл, озлоблен и скрытен. Чем это можно было объяснить, кроме того, что у меня сложилось о нем предвзятое мнение, я не мог сказать. Что касается сенатора Брустера, то он был вне подозрений.

Правда, в следующую минуту в голову мне пришла мысль, поразившая меня. Если кто–то хочет оказаться вне подозрений, он должен надеть на себя личину человека, который действительно вне подозрений. Откуда мне знать, что он сенатор Брустер? Достань пару липовых документов, обзаведись белыми усами и седой шевелюрой вдобавок к цветущей физиономии — и вот тебе сенатор Брустер.

Правда, играть такую роль неопределенно долго невозможно. Но ведь это и не требуется.

Положение мое было тупиковое, я это понимал. Я лишь все больше запутывался, чувствовал себя все менее уверенно и все больше подозревал всех. Даже женщин. Возьмем молодую немку, Елену, уроженку Мюнхена, расположенного в Центральной Европе. Атмосфера лжи и обмана, царившая вблизи железного занавеса, допускала все, что угодно. Однако мысль о том, что семнадцатилетняя девушка может оказаться закоренелой преступницей (вряд ли речь идет о новичках), была нелепой. Да и перелом ключицы — подтверждение того, что авария была для нее неожиданностью, — служит сильным аргументом в пользу невиновности девушки. Миссис Дансби–Грегг? Та принадлежала к обществу, которое я знал лишь понаслышке, по рассказам своих коллег, врачей–психиатров, которые ловили крупную рыбу в мутной воде жизни молодых лондонских аристократок. Однако шаткость их положения, неврозы, не говоря об их частых финансовых затруднениях, не носили криминального характера. Кроме того, представителям этого общества недоставало тех качеств, какими в полной мере обладали Зейгеро и Корадзини, — физической силы и решительности, необходимых в таком деле. Однако как обобщать, так и вдаваться в детали одинаково опасно; что собой представляет миссис Дансби–Грегг как личность, мне было абсолютно неизвестно.

Единственной моей опорой, островком безопасности в море неуверенности была Мария Легард. Если я ошибся в ней, то был не одинок. Выходит, миллионы других людей тоже ошиблись в ней, а этого не может быть. Есть вещи, которые просто нельзя себе представить. Это был именно тот самый случай. Мария Легард была вне подозрений.

Во внезапно наступившей тишине я услышал глухой стук лениво вращавшихся чашек анемометра и шипение лампы Кольмана. Собравшиеся уставились на меня со смешанным чувством удивления и любопытства. Внешне бесстрастный и небрежно рассеянный, я тем не менее дал ясно понять присутствующим, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Об этом все догадались, все девять пассажиров авиалайнера. То обстоятельство, что я оказался в центре всеобщего внимания, было мне на руку. Появление Джекстроу с магазинным винчестером под мышкой осталось никем не замеченным. Палец он держал на спусковом крючке.

— Прошу прощения, — произнес я. — Знаю, таращить глаза невежливо.

Правда, теперь ваша очередь это делать. — Я кивнул в сторону Джекстроу. — В каждой экспедиции имеется одна–две винтовки. Чтобы защищаться от медведей и волков и добывать тюленину для собак, если члены экспедиции находятся вблизи побережья. Никогда не думал, что оружие пригодится на вершине ледника. Чтобы защищаться от еще более опасных хищников, чем белые медведи или волки.

Мистер Нильсен удивительно меткий стрелок. Не вздумайте шутить. Руки за голову! Это касается каждого из вас.

Словно по мановению волшебного жезла, глаза присутствующих обратились ко мне. Я успел вытащить «беретту» калибра 9 миллиметров, которую извлек из кобуры полковника Гаррисона. На сей раз я не забыл снять пистолет с предохранителя. В стылой тишине барака щелчок прозвучал неестественно громко.

— Что еще за произвол, черт бы вас побрал? — побагровев, закричал сенатор Брустер, вскочивший на ноги. Он было кинулся на меня, но тотчас остановился как вкопанный. В тесном помещении выстрел из винчестера прозвучал оглушительно. Когда же эхо выстрела стихло и дым рассеялся, все увидели, что сенатор с побелевшим лицом разглядывает отверстие в досках пола. Должно быть, Джекстроу не рассчитал, и пулей пробило рант на обуви сенатора Брустера. Однако эффект превзошел все ожидания. Сенатор, пятясь, с трудом сел на койку. Он настолько перепугался, что забыл положить руки на затылок. Но я не придал этому значения: теперь государственный муж будет смирным.

— 0'кей, вижу, вы не шутите. Мы в этом убедились, — растягивая слоги, произнес Зейгеро, однако руки на затылок положил. — Мы знаем, вы не станете бросать слов на ветер, док. Стряслось что–нибудь?

— Стряслось, — жестко ответил я. — Двое из вас убийцы. У обоих пистолеты. Сдайте ваше оружие.

— Коротко и ясно, милый юноша, — проговорила Мария Легард. — Короче не скажешь. Вы что, рехнулись?

— Опустите руки, мисс Легард. В число подозреваемых вы не входите. Нет, я не рехнулся. Как и вы, я в здравом уме и твердой памяти. Если же вам нужны доказательства, вы их найдете на борту самолета или в вырубленной во льду могиле. У командира самолета пулей пробит позвоночник, у пассажира на заднем кресле прострелено сердце, второй пилот был задушен. Да, задушен. Смерть наступила от удушья, а не от кровоизлияния в мозг, как вам сообщили. Задушен во сне. Вы мне верите, мисс Легард? Или желаете прогуляться к самолету, чтобы убедиться в истинности моих слов?

Она не сразу ответила. Никто не произнес ни слова. Все были ошеломлены и не успели прийти в себя от услышанного. Все, кроме двух преступников. Но, как ни старался, я не смог заметить в лицах присутствующих ничего, что могло бы обнаружить среди них убийц — ни единого ложного жеста, ни малейших признаков вины. В глубине души я надеялся, что преступники обменяются взглядами. Но надежда не оправдалась. Убийцы умели владеть собой. Я испытывал горечь поражения.

— Приходится верить вам, — так же медленно произнесла Мария Легард.

Правда, в голосе ее звучала неуверенность, а в лице не было ни кровинки.

Взглянув на стюардессу, старая актриса спросила:

— Вы знали об этом, милая?

— Узнала всего полчаса назад. Доктор Мейсон подозревал меня.

— Боже мой! Какой… какой кошмар! Какой ужас! Двое из нас убийцы! Сидя у камелька, Мария Легард оглядела остальных восемь человек, потом поспешно отвела взор. — Может быть… Может быть, вы нам все расскажете, доктор Мейсон?

Я так и сделал. Возвращаясь из похода к самолету, я размышлял, следует ли сохранять свое открытие в тайне. И решил, что не следует. Если бы я промолчал, то все равно не сумел бы обмануть убийц, ведь они уже знали, что мне известно об их существовании. Теперь же пассажиры глаз друг с друга не будут сводить. Мне это будет на руку, а убийцам станет труднее заниматься своими черными делами.

— Вставайте по очереди, — добавил я, закончив свой рассказ. — Мистер Лондон обыщет каждого из вас. Прошу не забывать: я знаю, с кем имею дело. И церемониться не стану. Когда подойдет ваша очередь, стойте спокойно, не делайте резких движений. Стрелок я аховый, поэтому целиться буду в туловище.

— Я так и подумал, — заметил Корадзини.

— Что вы подумали, неважно, — отрезал я. — Но испытывать судьбу не советую.

Джосс начал с Зейгеро. Обыскивал он его старательно. На лице боксера появилось злое выражение; он не спускал глаз с моего пистолета. Не найдя ничего, Джосс занялся Солли Левином.

— Нельзя ли узнать, почему я оказалась вне подозрений? — внезапно спросила Мария Легард.

— Вы? — отозвался я, не сводя глаз с Солли. — Мария Легард? Бросьте ерунду нести!

— Ваш лексикон и тон оставляют желать много лучшего. — Старая актриса была, видимо, тронута, но голос ее все еще дрожал. — Однако лучшего комплимента мне не доводилось слышать. И все же я настаиваю на том, чтобы обыскали и меня. Не желаю, чтобы на меня пала хоть тень подозрения, если оружие не будет найдено.

Оружие действительно не удалось найти. Джосс обыскал мужчин, Маргарита Росс — женщин, причем высокомерная миссис Дансби–Грегг возмутилась. Но ни тот, ни другая ничего не обнаружили. Джосс невозмутимо посмотрел на меня.

— Принеси их багаж, — приказал я. — Чемоданчики, которые они с собой приготовили.

— Вы только зря тратите время, доктор Мейсон, — заметил Ник Корадзини.

— Даже малому ребенку, а не то что преступнику, было бы понятно, что вы станете нас обыскивать. Пистолеты, о которых вы толкуете, можно было спрятать в кузове трактора, в нартах или под тонким слоем снега, чтобы можно было в любой момент достать их. Какой дурак станет держать оружие при себе?

Ставлю тысячу против одного, что вы ничего не найдете.

— Может, вы и правы, — медленно проговорил я. — Но, если в я был одним из убийц и спрятал оружие в чемодан, то заговорил бы так же, как вы.

— Говоря вашими же словами, бросьте ерунду нести! — воскликнул он, вскочив на йоги. Под нашими с Джекстроу внимательными взглядами он направился в угол, сгреб в охапку груду «дипломатов» и сумок и швырнул их мне под ноги. — С какого начнете? Вот это мой чемодан, вот саквояж его преподобия. Это… — Он посмотрел на бирку. — Это портфель сенатора. Чей последний чемодан, не знаю.

— Мой… — холодно заметила миссис Дансби–Грегг.

— Ах, наряды от Баленсьяги, — усмехнулся Корадзини. — Ну, так кто же, док… — Замолчав, он выпрямился и посмотрел на световой люк. — Что за чертовщина? Что там происходит?

— Номер не пройдет, Корадзини, — поспешил предупредить я. — Винтовка Джекстроу…

— Плевать мне на его винтовку! — отрезал он. — Сами посмотрите.

Знаком велев ему посторониться, я взглянул наверх. Спустя две секунды я кинул пистолет Джоссу, поймавшему его на лету, и устремился к выходу.

Во мраке ночи самолет походил на горящий факел. Несмотря на то что до него было полмили и ветер дул в сторону авиалайнера, отчетливо слышался рев и треск пламени. Огонь, охвативший крылья и центральную часть фюзеляжа, поднимался столбом на высоту двухсот футов, освещая ночное небо и заливая кроваво–красным заревом снежную пустыню на сотни ярдов вокруг. Покрытый ледяным панцирем фюзеляж, не успевший загореться, сверкал мириадами переливавшихся белых, алых, синих и зеленых искр, словно невиданной красоты бриллиант. Это было фантастическое зрелище. Не прошло и десяти секунд, как радужные краски слились воедино, образуя язык белого огня вдвое, втрое выше прежнего. Спустя две или три секунды до меня донесся рев, пронесшийся над белым безмолвием снежной пустыни. Это взорвались баки с горючим.

Почти в то же мгновение пламя почти погасло, алое зарево превратилось чуть ли не в точку. Не теряя больше времени я нырнул в барак. Захлопнув за собой люк, первым делом обратился к Джекстроу:

— Можно ли установить, кто из наших новых знакомых находился в помещении в течение последних тридцати минут?

— Едва ли, доктор Мейсон. Все суетились, одни заканчивали монтаж кузова, другие грузили продовольствие или горючее, привязывали их к саням. Заглянув в световой люк, Джекстроу поинтересовался:

— Это был самолет, да?

— Вот именно: был. — Посмотрев на стюардессу, я сказал:

— Примите мои извинения, мисс Росс. Вы были правы, вы не ослышались.

— Хотите сказать… Хотите сказать, что это не было несчастным случаем?

— поинтересовался Зейгеро.

«Какой к черту несчастный случай, и тебе, Очевидно, это известно не хуже меня», — злобно подумал я, но вслух произнес:

— Нет, это не несчастный случай.

— Выходит, и улик не осталось, а? — спросил Корадзини. — Я имею в виду трупы пилота и полковника Гаррисона.

— Ничего подобного, — возразил я. — Нос и хвостовая часть авиалайнера уцелели. Не знаю, какова причина пожара, но, уверен, она существует, и весьма убедительная. Можете убрать эти вещи, мистер Корадзини. Вы правильно отметили: тут действуют не новички.

В наступившей тишине Корадзини отнес личные вещи пассажиров в угол.

Джосс вскинул на меня глаза.

— Во всяком случае, одно обстоятельство стало ясным.

— Ты имеешь в виду взрывчатку? — спросил я, досадуя на себя за то, что не обратил должного внимания на громкое шипение возле корпуса авиалайнера.

Какой–то умник установил взрывное устройство близ топливной магистрали, баков с горючим или карбюраторов. — Совершенно верно.

— О какой это взрывчатке вы толкуете? — вмешался сенатор Брустер. Он до сих пор не успел прийти в себя: так его напугал Джекстроу.

— Кто–то похитил детонаторы, чтобы сжечь самолет. Кто именно, не известно. Может, даже вы. — Видя, что государственный муж готов шумно возмутиться, я предостерегающе поднял руку. — Возможно, любой из остальных семерых. Не знаю. Я знаю одно: лицо или лица, совершившие убийства, совершили и кражу. Они же разбили радиолампы, украли конденсаторы.

— И сахар сперли, — добавил Джосс. — Только на кой бес он им понадобился?

— Сахар! — воскликнул я. Слова застряли у меня в горле. Я посмотрел на низенького еврея, Теодора Малера, и заметил, как тот вздрогнул, бросив нервный взгляд на Джосса. Ошибиться я не мог. Прежде чем он увидел выражение моего лица, я отвел глаза в сторону.

— Последний мешок, — посетовал Джосс. — В нем фунтов тридцать было.

Было да сплыло. На полу туннеля я обнаружил лишь горсть сахару, да и тот смешан с битым стеклом от ламп.

Я покачал головой, но промолчал. Зачем кому–то понадобился сахар, этого я не мог понять.

Ужин в тот вечер был скудным: суп, кофе и пара бисквитов. Суп жидкий, бисквиты на один укус, а кофе без сахара, по крайней мере, я пил через силу.

Трапеза прошла почти в полном молчании. Время от времени то один, то другой пассажир поворачивался к соседу, чтобы что–то сказать, но мгновение спустя закрывал открытый рот, так и не произнеся ни звука. Каждый думал о том, что его сосед или соседка может оказаться убийцей, или, что ничуть не лучше, считает тебя убийцей. Царившая за столом атмосфера была просто невыносимой. Особенно в начале ужина. Потом меня стали заботить более серьезные проблемы, чем умение вести себя за столом.

Поужинав, я поднялся из–за стола. Надел парку и рукавицы, захватил фару–искатель. Велев Джекстроу и Джоссу следовать за мной, двинулся к выходному люку.

— Куда направляетесь, док? — раздался голос Зейгеро.

— Не ваше дело. Вы что–то хотите сказать, миссис Дансби–Грегг?

— А разве… вы не возьмете с собой винтовку?

— Не беспокойтесь, — усмехнулся я. — Все будут следить друг за другом, как наседка за цыплятами. Так что винтовку никто не тронет.

— Но ведь… А вдруг кто–нибудь схватит ее? — занервничала леди. Будете спускаться по лестнице, вас и застрелят…

— Вряд ли кому–то придет в голову застрелить нас с мистером Нильсеном.

Без нас никому и мили не пройти. Наиболее вероятной мишенью станет кто–то из вас. Для убийц вы не представляете никакого интереса. Вы для них — лишние рты.

Подкинув своим гостям столь утешительную мысль, я оставил их. Пусть исподтишка наблюдают друг за другом.

Ветер стих, и чашки анемометра почти не вращались. На северо–востоке виднелись догорающие останки самолета, похожие на груду тлеющих углей.

Снегопад прекратился, сквозь редеющие облака проглядывали первые звезды.

Такова Гренландия. Погода здесь меняется в одночасье. Утром или уже ночью термометр начнет падать. А часов через двенадцать похолодает не на шутку.

При свете фары–искателя и фонарей сверху и снизу мы осмотрели каждый дюйм трактора, волокуш. Будь там спрятана даже булавка, мы бы ее непременно нашли. А уж пару пистолетов и подавно. Поиски оказались безрезультатными.

Выпрямившись, я повернулся в сторону зарева, осветившего восточную часть неба. Моему примеру последовали Джосс и Джекстроу. Над далеким горизонтом поднималась огромная луна в третьей четверти, заливая плоскогорье мертвенно–бледным светом. К нашим ногам легла прямая как стрела, выложенная тусклым серебром дорожка. Не произнося ни слова, целую минуту мы наблюдали это зрелище, затем Джекстроу сделал нетерпеливое движение. Не успел он и рта открыть, как я понял, что он хочет сказать.

— Уплавник, — произнес он. — Завтра отправляемся в Уплавник. Но сначала, как вы сказали, надо хорошенько выспаться.

— Вот именно, — отозвался я. — При луне и ехать веселей.

— Веселей, — согласился Джекстроу.

Конечно, он был прав. В арктических широтах во время зимних походов поводырем служит не солнце, а луна. В такую лунную ночь, какая выдалась сегодня, путешествовать одно удовольствие: чистое небо, ветер стих, снегопад прекратился. Повернувшись к Джоссу, я его спросил:

— Не возражаешь, если мы тебя одного оставим?

— Нет проблем, — ответил он хладнокровно. — А может, с собой возьмете?

— Лучше оставайся здесь и не болей, — возразил я. — Спасибо, Джосс.

Ведь надо же кому–то присмотреть за станцией. Буду выходить на связь по расписанию. Возможно, ты наладишь рацию. Бывают же чудеса.

— На сей раз чуда не будет. — Круто повернувшись, Джосс стал спускаться в нашу берлогу. Джекстроу направился к трактору: мы понимали друг друга без слов. Я последовал за Джоссом. Насколько я мог судить, никто из гостей не сдвинулся с места ни на дюйм, но при моем появлении все подняли глаза.

— Вот и прекрасно, — резко проговорил я. — Забирайте свои вещи, наденьте на себя все, что сможете надеть. Мы сейчас отправляемся.

Мы тронулись в путь лишь через час с лишним. Больше недели трактор стоял без движения, завести его оказалось чертовски трудным делом. Но в конце концов завести «Ситроен» удалось. Раздался оглушительный треск и грохот. Все даже вздрогнули, будто подпрыгнули, и переглянулись с убитым видом. Я легко угадал мысли своих пассажиров: неизвестно сколько дней им придется слушать эту адскую музыку. Однако сочувствовать им не стал: сами–то они укроются в кузове, а я окажусь без всякой защиты.

Мы попрощались с Джоссом. Он протянул руку нам с Джекстроу, Маргарите Росс и Марии Легард. И больше никому. Причем демонстративно. Он стоял возле люка. На фоне освещенного бледным светом восходящей луны неба еще долго вырисовывался его одинокий силуэт. Мы двинулись курсом вест–тень–зюйд.

Пунктом назначения был Уплавник. Нам предстояло пройти триста долгих стылых миль пути. Доведется ли нам увидеться с Джоссом? О том же наверняка думал и наш товарищ.

Я задал себе вопрос: вправе ли я подвергать Джекстроу опасностям похода? Он сидел рядом со мной на сиденье. Искоса поглядывая на своего спутника, я поймал себя на мысли, что, несмотря на широкие скулы, он с его худощавым волевым лицом походит больше на средневекового викинга, и опасаюсь я за него напрасно. Официально Джекстроу был моим подчиненным, датское правительство любезно откомандировало его в числе других гренландцев для участия в работе станций, выполняющих программу МГГ, в качестве научного сотрудника. Он окончил геологический факультет Копенгагенского университета и давно забыл то, что мне когда–либо удастся узнать об условиях жизни на ледовом плато. Однако в экстремальных условиях, особенно когда будет затронуто его самолюбие (а он чрезвычайно самолюбив), Джекстроу поступит так, как сочтет нужным, вопреки моему мнению или словам. Если бы я даже велел ему остаться на станции, он бы меня не послушался. Признаюсь, в душе я был рад, что он таков, что он рядом — друг, союзник, готовый подстраховать невнимательного или неопытного товарища, которого на каждом шагу подстерегают ловушки. Однако хотя я всячески пытался успокоить свою совесть, из памяти у меня не выходила его молоденькая жена–учительница, смуглая, живая; их дочурка, сложенный из красного и белого кирпича дом, в котором я две недели гостил у них летом. О чем думал сам Джекстроу, не знаю. Лицо его было неподвижно, словно изваяно из камня. Жили лишь глаза. Они не упускали из виду ничего. Мой спутник замечал и неожиданные уклоны, и внезапные изменения в снежном покрове — словом, все, что может сулить беду. Действовал он как автомат, повинуясь интуиции, и не случайно — иссеченная трещинами поверхность ледового щита тянулась на добрых две с половиной сотни миль. А там ледник круто сбегал к морю. Правда, Джекстроу утверждал, будто Балто, вожак упряжки, чутьем угадывает, где проходит трещина. Куда до него человеку.

Температура, достигнув минус тридцать, опускалась еще ниже. Зато ночь выдалась превосходная — лунная, безветренная; небо чистое, усыпанное звездами. Условия для перехода были идеальными. Видимость феноменальная, поверхность ледового плато гладкая как зеркало. Мотор стучал ровно, без перебоев. Если бы не стужа, беспрестанный рев и вибрация двигателя, от которой немело тело, то путешествие можно было бы назвать увеселительной прогулкой.

Деревянный кузов, установленный на шасси трактора, мешал мне наблюдать за тем, что происходит сзади. Правда, каждые десять минут Джекстроу спрыгивал на наст и бежал рядом с прицепом. За трактором, в кузове которого сидели дрожащие от холода пассажиры (внизу находился топливный бак, а сзади — бочки с горючим, поэтому камелек так и не разожгли), двигались сани, на которых мы везли свое имущество: 120 галлонов горючего, продовольствие, постельные принадлежности и спальные мешки, палатки, связки веревок, топоры, лопаты, фляжки, кухонную утварь, тюленину для собак, четыре дощатых щита, куски брезента, паяльные лампы, фонари, медицинское оборудование, шары–пилоты, фальшфейеры и кучу других предметов.

Сначала я не решался брать с собой шары–пилоты: баллоны с водородом весьма тяжелы. Однако они были упакованы вместе с палатками, веревками, топорами и лопатами и, самое главное, про них было известно, что, по крайней мере однажды, они спасли людей, заблудившихся во время вылазки из–за неисправности компаса. Несколько шаров–пилотов, запущенные в краткий промежуток времени, когда светло, дали возможность персоналу базы обнаружить пропавших и сообщить по радио их точный пеленг.

К груженым саням были прицеплены порожние нарты, за которыми на привязи бежали собаки. Один лишь Балто был, как всегда, без поводка. Всю ночь напролет он носился взад и вперед, то обгоняя поезд, то мчась сбоку, то отставая. Так эсминец охраняет растянувшийся в темноте конвой, курсируя вокруг своих подопечных. После того как последняя из собак, пробегала мимо него, Джекстроу бежал вперед, догонял трактор и вновь усаживался рядом со мной. Подобно Балто, он был неутомим и не знал усталости.

Первые двадцать миль прошли легко. Четыре месяца назад, двигаясь вверх со стороны побережья, через каждые полмили мы укрепили вехи с флажками. В лунную ночь нам не составило никакого труда обнаружить эти вехи. Выкрашенные в ярко–оранжевый цвет флаги, привязанные к алюминиевым шестам, воткнутым в снег, были видны издалека. Одновременно можно было разглядеть два, а то и три таких знака, на которых образовалась сверкающая инеем бахрома, иногда вдвое превышающая длину самих флагов. Всего мы насчитали двадцать восемь флагов. С дюжину флагов отсутствовало. Затем начался крутой спуск, и мы не обнаружили ни одной вехи; не то их вырвало ветром, не то занесло снегом.

— Начинаются неприятности, Джекстроу, — уныло произнес я. — Вот когда одному из нас придется дрогнуть, и здорово.

— Не привыкать, доктор Мейсон. Начнем с меня. — Сняв с кронштейна магнитный компас, он принялся разматывать накрученный на катушку кабель, спрятанный под приборной доской. Затем спрыгнул с трактора, продолжая с моей помощью разматывать кабель. Хотя магнитный полюс никогда не совпадает с географическим (в то время он располагался в тысяче миль к югу от истинного и по отношению к нам находился скорее западнее, чем севернее нас), если учесть соответствующую поправку на склонение, то магнитный компас можно с успехом применять и в высоких широтах. Однако из–за наличия магнитных полей, наводимых массой металла, на самом тракторе он бесполезен. Наш план состоял в следующем. Один из нас должен был лечь на нарты в пятидесяти футах от трактора и с помощью тумблера, включающего то красную, то зеленую лампочку, установленную на приборной доске, указывать водителю, в какую сторону поворачивать — налево или направо. Способ этот был изобретен не нами и давно: впервые его использовали в Антарктиде четверть века назад. Однако, насколько мне известно, с тех пор его так и не усовершенствовали.

После того как мой напарник расположился на нартах, я вернулся к трактору и отогнул брезент в задней части кузова. При тусклом свете плафона я увидел осунувшиеся, мертвенно–бледные лица иззябших пассажиров, зубы их стучали от холода. Изо ртов шел пар, оседавший инеем на потолке кузова.

Однако вид несчастных, страдающих людей ничуть не тронул меня.

— Прошу прощения за остановку, — сказал я. — Мы сию же секунду трогаемся. Но мне нужен впередсмотрящий.

Зейгеро и Корадзини вызвались почти одновременно. Но я покачал головой.

— Вам обоим нужно выспаться. Вы мне понадобитесь позднее. Может, вы, мистер Малер?

Несмотря на бледность и нездоровый вид, тот молча кивнул.

— Мы с Корадзини возглавляем список подозреваемых? — спокойно прокомментировал Зейгеро.

— Но и не завершаете его, — отрезал я. Подождав, когда Малер сойдет вниз, я опустил брезентовый полог и направился к трактору.

Странное дело, но Теодора Малера, этого молчуна, словно прорвало. Это так меня поразило, что я опешил. Я решил, что причиной подобной словоохотливости является одиночество, желание забыться или рассеять мои подозрения. Лишь позднее выяснилось, насколько я ошибался.

— Похоже на то, мистер Малер, что в маршрут вашего путешествия в Европу будут внесены некоторые изменения, — прокричал я, чтобы заглушить рев двигателя.

— Я еду не в Европу, доктор Мейсон, — ответил мой собеседник, стуча зубами. — В Израиль.

— Живете там?

— Еще ни разу там не был. — Наступила пауза. Снова послышался его голос, едва различимый сквозь грохот трактора. Единственно, что я смог разобрать, так это: «мой дом».

— Хотите начать новую жизнь, мистер Малер?

— Завтра мне исполнится шестьдесят девять, — уклончиво ответил он. Начать новую жизнь? Нет, скорее окончить прежнюю.

— Хотите там обосноваться, прожив шестьдесят девять лет в другой стране?

— За последние десять лет это произошло с миллионами евреев. Да и не всю свою жизнь я жил в Америке…

И он поведал мне свою историю. Одну из историй беженцев, которые я слышал в сотне разных вариантов. По его словам, он был выходцем из России, где жило несколько миллионов евреев — это самая крупная еврейская община в мире, в течение ста с лишним лет она вынуждена была жить за пресловутой «чертой оседлости». Бросив на произвол судьбы мать и двоих братьев, в 1905 году он бежал, спасаясь от погромов, чинимых «черносотенцами» при попустительстве царских властей. Впоследствии он узнал, что мать пропала без вести, а два уцелевших брата погибли много лет спустя. Один — во время восстания в белостокском гетто, другой — в газовой камере Треблинки. Сам он устроился на швейную фабрику в Нью–Йорке, учился в вечерней школе, затем работал в нефтедобывающей промышленности, женился. После смерти жены весной нынешнего года решил исполнить вековую мечту каждого еврея — вернуться на родину предков.

Это была трогательная история, душещипательная и печальная. Но я не поверил ни одному его слову.

Каждые двадцать минут мы с Джекстроу менялись местами. Так продолжалось всю долгую ночь, которой, казалось, не будет конца. Мороз усиливался. По черному небосклону двигались луна и звезды. Когда луна зашла и на ледовое плато наконец–то опустился черный покров ночи, я выключил двигатель. Его оглушительный грохот и лязг гусениц сменились благодатной тишиной.

Выпив вместе со всеми несладкого черного кофе с галетами, я сообщил пассажирам, что остановка будет недолгой, всего на три часа. Так что пусть каждый постарается уснуть: большинство путешественников, как и я сам, валились с ног от усталости. Три часа, не более. Столь благоприятная для путешествия погода в Гренландии выдается не так–то часто.

Теодор Малер сидел рядом со мной. Он почему–то нервничал, взгляд его блуждал, и я без труда узнал то, что хотел узнать.

Выпив свой кофе, я шепнул ему на ухо, что намерен обсудить с ним с глазу на глаз один вопрос. Удивленно взглянув на меня, Малер после некоторого колебания кивнул и последовал за мной.

Ярдах в ста от вездехода я остановился и включил фонарь. Направив его луч на своего спутника, я достал свою «беретту». При виде пистолета у Малера перехватило дыхание, а в глазах появился ужас.

— Я не судья, и нечего ломать комедию, Малер, — хмуро проговорил я. Театром не интересуюсь. Мне нужен ваш пистолет, больше ничего.

Глава 7

Вторник

С семи часов утра до полуночи

— Пистолет? — дрожащим голосом произнес Малер, подняв руки. — Я… я не понимаю, доктор Мейсон. Нет у меня пистолета.

— Ну конечно. — Чтобы придать вес своим словам, я вскинул «беретту». Повернитесь.

— Что вы хотите делать? Вы совершаете…

— Кругом!

Он повернулся. Сделав два шага вперед, я ткнул дулом пистолета в поясницу старика и принялся обыскивать его.

Малер напялил на себя два пальто, пиджак, несколько свитеров и шарфов, две пары штанов и несколько пар нижнего белья, так что обыскать его оказалось делом непростым. Я не сразу убедился, что никакого оружия при нем нет. Я отступил, и Малер повернулся ко мне лицом.

— Надеюсь, вы теперь довольны, доктор Мейсон?

— Посмотрим, что у вас в чемодане. А в остальном я доволен. Располагаю нужными доказательствами. — Луч фонаря скользнул по пригоршне сахара, извлеченного мной из кармана внутреннего пальто: в каждом из них было больше фунта. — Не угодно ли объяснить, откуда это у вас, мистер Малер?

— Неужели не понятно, доктор Мейсон? — едва слышно проговорил старик. Украл.

— В том–то и дело! Зачем было мелочиться человеку с таким размахом? На вашу беду, Малер, когда в бараке стало известно о краже сахара, я смотрел на вас. Не повезло вам и еще по одной причине. Когда мы пили кофе несколько минут назад, я украдкой отхлебнул из вашей чашки. Вы туда бухнули столько сахара, что я проглотить не смог эту гадость. Надо же такому случиться, Малер, не правда ли? Погореть из–за какого–то пустяка! Но так уж повелось: матерому преступнику нечего опасаться крупных промахов. Он их никогда не совершает. Если в вы не трогали сахар, когда били радиолампы, я бы ни за что вас не заподозрил. Кстати, а где остальной сахар? Припрятали? Или выбросили?

— Вы совершаете серьезную ошибку, доктор Мейсон, — на сей раз твердо, без единой нотки вины или тревоги, произнес Малер. Но меня ему было не провести. — К лампам я даже не притрагивался. Из мешка я взял лишь несколько пригоршней сахара.

— Ну разумеется. — Я помахал «береттой». — Назад, к вездеходу, приятель. Заглянем в ваш чемодан.

— Нет!

— Не валяйте дурака! — оборвал я его. — У меня в руках пистолет. И я не колеблясь пущу его в ход, уж вы мне поверьте.

— Верю. Думаю, вы способны на крутые меры, если нужно. Я не сомневаюсь, вы человек решительный, доктор. Но в то же время упрямый, импульсивный и плохо разбирающийся в людях. Однако я уважаю вас за умелые, инициативные действия в обстановке, которая сложилась отнюдь не по вашей вине. И потому не желаю, чтобы вы выставляли себя на посмешище. — Он хотел было взять меня за лацкан. — Позвольте кое–что показать вам.

Я выставил вперед «беретту», но напрасно. Малер неторопливо достал откуда–то из внутреннего кармана книжечку в кожаной обложке. Отступив на несколько шагов, я открыл удостоверение.

Одного взгляда было бы достаточно. Раз десять я видел такие документы, и все же смотрел на книжечку, словно видел ее впервые. Опешив, я не сразу пришел в себя, чтобы осознать смысл открытия, чтобы утишить страх, возникший следом за ним. Я медленно закрыл удостоверение, опустил снежную маску и, подойдя к Малеру, стянул маску с него. Луч фонаря высветил бледное, посиневшее лицо старика с напрягшимися желваками: у него зуб на зуб не попадал от холода.

— Дохните, — велел я.

Он послушно дохнул. Ошибки быть не могло: я слышал характерный сладковатый запах ацетона. Ни слова не говоря я вернул старику удостоверение и сунул пистолет в карман парки.

— Давно болеете диабетом, мистер Малер? — после долгой паузы произнес я.

— Тридцать лет.

— У вас довольно тяжелая форма болезни, — заметил я, не считая нужным, в отличие от многих своих коллег, скрывать правду от пациента. Ко всему, если диабетик дожил до столь преклонного возраста, то лишь оттого, что соблюдал диету и разбирался в методах лечения недуга, поэтому знал, как правило, о нем все.

— Того же мнения и мой доктор, — произнес Малер с невеселой усмешкой, поднимая маску. — Как и я сам.

— Две инъекции ежедневно?

— Две, — кивнул старик. — Перед завтраком и вечером.

— Но разве у вас нет с собой шприца?

— Обычно я беру его с собой. А в этот раз не захватил. Доктор сделал мне укол в Гандере. Я безболезненно могу пропустить очередную инъекцию, поэтому был уверен, что до прилета в Лондон со мной ничего не случится. Похлопав по нагрудному карману, Малер прибавил:

— С такой книжечкой нигде не пропадешь.

— Кроме Гренландии, — возразил я. — Но вы вряд ли рассчитывали застрять здесь. Какая вам предписана диета?

— Блюда с высоким содержанием белков и крахмала.

— Оттого–то вам и потребовался сахар? — Я посмотрел на куски рафинада, зажатые у меня в левой руке.

— Да нет, — пожал плечами Малер. — Но я знаю, что с помощью сахара выводят из коматозного состояния. Я полагал, что, если как следует наемся сахара… В общем, вам теперь известно, как я стал преступником.

— Теперь да. Прошу прощения, что угрожал вам оружием, мистер Малер, но вы должны признать, что у меня были все основания подозревать вас. Какого черта вы меня не предупредили заранее? Я все–таки доктор.

— Наверно, рано или поздно мне пришлось бы к вам обратиться. Но сейчас у вас и без меня хлопот полон рот. Кроме того, я не рассчитывал на то, что в вашей аптечке окажется инсулин.

— Так оно и есть. Он нам ни к чему. Прежде чем попасть в экспедицию, каждый проходит придирчивую медицинскую комиссию. Что касается диабета, то вряд ли этим недугом можно заболеть в одночасье. Должен сказать, мистер Малер, вы довольно спокойно относитесь ко всему этому. Давайте–ка вернемся к трактору.

Через минуту мы добрались до вездехода. Не успел я отогнуть полог, как из кузова вырвалось плотное белое облако. Помахав рукой, чтобы рассеять его, я заглянул в кузов. Пассажиры все еще пили кофе — он у нас был в избытке.

Даже не верилось, что мы отсутствовали всего несколько минут.

— Давайте–ка закругляйтесь, — скомандовал я. — Через пять минут трогаемся в путь. Джекстроу, будьте добры, заведите двигатель, пока он не остыл окончательно.

— В путь! — послышался возмущенный голос миссис Дансби–Грегг.

— Милейший, мы и передохнуть даже не успели. Всего несколько минут назад вы обещали нам три часа сна.

— Это было несколько минут назад. Теперь все изменилось. Я узнал кое–что о мистере Малере. — Я вкратце рассказал своим спутникам то, что, по моему мнению, им следовало знать. — Жестоко говорить об этом в присутствии мистера Малера, но сами факты жестоки. Тот, кто разбил самолет и похитил сахар, подверг жизнь мистера Малера величайшей опасности. Лишь два средства смогли бы спасти ему жизнь. Во–первых, надлежащая высококалорийная диета в качестве временной меры и, во–вторых, — инсулин. Ни того, ни другого у нас нет. Единственное, чем мы можем помочь мистеру Малеру — как можно быстрее попасть туда, где все это имеется. Двигаемся в сторону побережья. Двигатель не будем выключать до тех пор, пока его не запорем, попадем в пургу или пока последний водитель не выбьется из сил. У кого есть возражения?

Вопрос можно было бы и не задавать, но я не мог сдержать себя.

Очевидно, мне хотелось спровоцировать протест, чтобы сорвать свою злость на первом, кто подвернется под руку. Я злился на тех, кто причинил старику новые страдания, потому что был почти уверен: все наши усилия будут сведены на нет, ведь преступники наверняка раскроют свои карты. У меня даже возникло желание связать всю эту компанию, чтобы никто и шевельнуться не смог. Будь условия подходящими, я бы так и поступил. Однако в нынешних условиях это было невыполнимо: в такую жестокую стужу связанный человек и пару часов не продержится.

Но возражений не было. Скорее всего потому, что люди слишком озябли, устали, изголодались и испытывали жажду: в сухой, холодной атмосфере происходит значительное влагоотделение. Люди, не привыкшие к арктическим условиям, должно быть, сочли, что достигли предела мучений, что хуже ничего уже не может произойти. Я надеялся, что мои незваные гости не скоро убедятся, насколько они заблуждаются.

Возражений не было, но были два предложения. Оба они исходили от Ника Корадзини.

— Послушайте, док. Я насчет диеты для мистера Малера. Может, она и не получится такой, как надо. Но мы, во всяком случае, постараемся, чтобы больной получил нужное количество калорий. Правда, я не знаю, как вы их подсчитываете, будь они неладны. А что, если удвоить его рацион? Хотя нет, при такой кормежке и воробей ноги протянет. Пусть каждый из нас отдаст ему четверть своей порции. Тогда мистер Малер получит в четыре раза больше обычной своей нормы…

— Ни в коем случае, — запротестовал старик. — Благодарю вас, мистер Корадзини, но я не могу допустить…

— Блестящая мысль, — вмешался я. — Я сам об этом подумал.

— Вот и отлично, — довольно улыбнулся Корадзини. — Принято единогласно.

У меня есть еще одно предложение. Мы с мистером Зейгеро подменим вас. Тогда продвинемся дальше и быстрее. — Предвидя возражения, он поднял руку. — Любой из нас может оказаться тем, кого вы ищете. Более того, мы оба можем оказаться злоумышленниками, раз уж речь идет о мужчинах. Но если я один из убийц и ничего не знаю об Арктике, навигации, не соображаю, как управляться с этим окаянным «Ситроеном», и не сумею вовремя обнаружить трещину, то, ясное дело, я никуда не денусь, пока не доберусь до побережья. Вы согласны?

— Согласен, — ответил я. В этот момент раздался кашель, за ним рев это Джекстроу запустил не успевший остыть двигатель. Я взглянул на Корадзини. — Хорошо, — сказал я. — Спускайтесь. Получайте свой первый урок водительского мастерства.

Мы отправились в путь в половине, восьмого утра. Погода была почти идеальной. Ни единого дуновения ветра, на темно–синем небосклоне ни облачка.

Сквозь серебристую паутину ледяных иголок, наполнявших воздух, мерцали бесконечно далекие звезды. Несмотря на это, лучшей видимости нельзя было и желать: мощные фары «Ситроена», в свете которых бриллиантами сверкали мириады частиц льда, отбрасывали лучи на триста ярдов вперед. По обеим их сторонам смыкалась завеса темноты. Стужа была лютой, с каждым часом температура опускалась все ниже, но наш «Ситроен», казалось, только и ждал такой погоды.

Нам везло почти с самого начала. Пятнадцать минут спустя оставленный, как всегда, без привязи Балто вынырнул из мрака со стороны юго–запада и подбежал к нартам, чтобы привлечь внимание Джекстроу. Мигая красной и зеленой лампочками на приборной доске, тот сделал знак остановиться.

Появившись из темноты через две–три минуты, он, улыбаясь, сообщил, что Балто обнаружил веху с флагом. Само по себе хорошее известие, это обстоятельство свидетельствовало о том, что ночью мы почти не сбились с пути. Более того, если и дальнейший маршрут обозначен вехами, то нет нужды в штурмане, поэтому мы с Джекстроу можем соснуть, если только это возможно в такой холод и при такой тряске. Веха действительно оказалась первой в почти беспрерывной цепочке знаков, отмечавших наш маршрут в течение того нескончаемого дня.

Начиная с восьми часов мы с Джекстроу, Зейгеро и Корадзини поочередно управляли трактором. Впередсмотрящими были сенатор, преподобный Смоллвуд или Солли Левин. У этих троих была самая трудная обязанность. Но ни один из них даже не пикнул, хотя, окоченев после часового дежурства, каждый испытывал адскую боль, когда замерзшие конечности начинали отогреваться.

Положившись на умение Корадзини, в начале девятого я забрался в кузов и попросил сенатора Брустера отправиться вперед в качестве впередсмотрящего. И тут же нарушил самое строгое правило, которое категорически запрещает разводить в кузове огонь во время движения. Но ведь, когда приспичит, приходится преступать даже самые суровые запреты. Это был именно тот самый случай. Я заботился не об удобствах пассажиров, даже не о том, чтобы приготовить еду — ее у нас было немного — хотя кипяток был бы кстати, чтобы избежать обморожения. Старался я ради Теодора Малера.

Хотя мы и последовали совету Корадзини, все равно рацион больного старика оказался недостаточным. Единственная, хотя и слабая надежда сохранить ему жизнь состояла в том, чтобы, по мере наших возможностей, беречь его силы. Работа, даже самая легкая, была исключена; ему следовало двигаться как можно меньше. Вот почему, едва войдя в кузов, я заставил его забраться в спальник и уложил на койку, закутав парой одеял. Однако, оставаясь без движения, он не мог бороться со стужей и лишь дрожал бы, теряя последние силы. Поэтому больному нужно было тепло: теплая печка, теплое питье, которое Маргарита Росс, следуя моим указаниям, должна была давать ему каждые два часа. Малер протестовал, не желая доставлять нам столько забот.

Однако он понимал, что иного способа остаться в живых у него нет. Больной уступил настояниям общества.

Столь трогательной заботы о здоровье старика со стороны пассажиров поначалу я не мог понять. Но потом сообразил в чем дело. Подоплекой подобного великодушия была не самоотверженность, хотя и ее не следовало исключать полностью, а эгоизм. Мои спутники видели в Малере не столько страдальца, сколько предмет, заставлявший их забыть о собственных тревогах, подозрениях и тяжких раздумьях, угнетавших их все эти последние двенадцать часов.

Напряжение и неловкость, которые испытывали наши пассажиры, послужили причиной того, что честная компания разделилась на обособленные группки, которые почти перестали общаться между собой.

Мария Легард и Маргарита Росс, знавшие, что обе вне подозрений, держались особняком и ни с кем больше не разговаривали. То же произошло и с Зейгеро и Солли Левином, а также (хотя еще сутки назад никто бы этому не поверил) с миссис Даисби–Грегг и ее служанкой Еленой. Да и могло ли быть иначе: ведь они могли доверять лишь друг другу. Правда, они, как и все остальные, вправе были положиться на Марию Легард и Маргариту Росс. Но одна мысль о том, что обе эти женщины могут относиться к ним настороженно, убивала всякое, желание наладить с ними более тесный контакт. Что же касается Корадзини, преподобного Смоллвуда, сенатора и Малера, те образовали свой собственный тесный кружок.

Вот почему появление предмета, который объединял пассажиров, заставляя забыть о подозрениях, и примирял всех, так обрадовало путников. Теперь я был уверен: за Теодором Малером есть кому присмотреть.

Едва я успел разжечь камелек, как меня позвал Зейгеро, сидевший у заднего борта, завешенного пологом.

— Там творится что–то странное, док. Сами убедитесь.

Я выглянул наружу. Справа от нас, то есть на северо–западе, над горизонтом возникло гигантское светящееся облако, охватившее четверть темного небосвода. Оно как бы пульсировало, становилось все ярче, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. Поначалу бесформенное, оно начало приобретать очертания и переливаться всеми цветами радуги.

— Это северное сияние, мистер Зейгеро, — заметил я. — Никогда его прежде не видели?

— Да, — кивнул он. — Удивительная картина, верно?

— Это еще что. Представление только начинается. Небо закроется как бы занавесом. Бывают разные виды северного сияния. В виде лучей, полос, корон, арок, но из этого возникнет занавес. Вам предстоит увидеть самое великолепное зрелище.

— И часто это здесь происходит, док?

— В ясную, морозную и безветренную погоду, какая выдалась нынче, каждый день. Хотите верьте, хотите нет, но к этому явлению привыкаешь настолько, что не обращаешь на него никакого внимания.

— Не может быть! Удивительная картина! — в восхищении повторил молодой человек. — По вашим словам, она надоедает… А я так готов глядеть на нее хоть каждый день, — усмехнулся он. — Не желаете смотреть, так и не смотрите, док.

— Наблюдать подобное зрелище пореже в ваших же интересах, — хмуро процедил я.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что во время северного сияния нарушается радиосвязь.

— Радиосвязь? — Он наморщил лоб. — Ну и что из этого? Все равно рация на станции разбита вдребезги, а ваши друзья из поисковой партии удаляются от нас с каждой минутой. Вам и так бы не удалось связаться с ними.

— Это правда. Но мы смогли бы связаться со своей базой в Уплавнике, когда достаточно приблизились бы к побережью, — возразил я, но в следующую минуту понял, что проговорился. Разумеется, я едва ли мог рассчитывать на то, что сумею выйти на связь с базой в условленное время и на условленной частоте. Однако хоть какой–то шанс у нас был. Мы смогли бы оповестить базу о случившемся, позвать на помощь гораздо раньше, чем убийцам вздумается скрыться. Если же Зейгеро один из убийц, то он постарается разбить рацию, установленную на вездеходе задолго до того, как мы окажемся в радиусе действия базы в Уплавнике.

Молча браня себя последними словами, я украдкой взглянул на Зейгеро.

Освещенное северным сиянием, лицо его было спокойным и бесстрастным. Он изображал равнодушие, но вряд ли ему следовало переигрывать. Поэтому он медленно кивнул, сжал губы, задумчиво поднял брови. Превосходный актер!

Профессионалу не уступит. Но тут мне пришло в голову, что среди пассажиров может оказаться парочка не менее талантливых актеров. Если бы Зейгеро никак не отреагировал на мои слова или отреагировал на них чересчур бурно, то у меня бы возникло подозрение. Или я не прав? Будь Джонни Зейгеро одним из убийц, он бы постарался не возбуждать во мне подозрения. Я перестал ломать голову и отвернулся. Однако смутное чувство недоверия к моему собеседнику продолжало усиливаться. Правда, я вспомнил о прежних своих подозрениях, граничивших с уверенностью, и решил, что боксер скорее всего чист.

Повернувшись к стюардессе, я коснулся ее плеча.

— Если не боитесь озябнуть, мисс Росс, я хотел бы сказать вам пару слов.

Девушка удивленно посмотрела на меня и после некоторого колебания кивнула головой. Спрыгнув вниз, я подал ей руку, затем посадил на большие сани. Забравшись на бочку с горючим, мы разглядывали северное сияние. Я не знал, с чего начать, почти не замечая этих светящихся складок желтовато–зеленого цвета, отороченных снизу алым и чуть ли не касавшихся поверхности плато. Но даже там, где светящийся полог был наиболее ярким, сквозь него тускло мерцали звезды. Написанная пастелью поэма эфемерности, картина эта вызывала в вашем воображении сказочную страну. Словно погруженная в волшебный сон, Маргарита Росс глядела на это зрелище. Как знать, может, как и я, она смотрела на это, но ничего не видела, а только думала о близком ей человеке, оставшемся позади, среди ледяной пустыни.

Когда она повернулась ко мне при звуках моего голоса и я заглянул в ее карие глаза, в которых отражались огни северного сияния, я увидел в них тоску и понял: я не ошибся.

— Мисс Росс, что вы скажете о последнем событии?

— Вы о мистере Малере? — Она сдвинула наверх снежную маску — марлевую повязку с ватным тампоном, в котором было прорезано отверстие. Чтобы расслышать ее голос, я наклонился к ней. — Что я могу сказать? Это так ужасно… Есть ли у бедняги шанс выжить, доктор Мейсон?

— Честно говоря, не знаю. Есть много факторов, которые трудно предсказать… Известно ли вам, что после того, как я вычеркнул вас из списка подозреваемых, во главе его я поставил Малера?

— Не может быть!

— Увы, это так. Плохая из меня ищейка, мисс Росс. Метод проб и ошибок, который я использовал, имел то преимущество, что количество подозреваемых сводилось к двум. Однако с дедуктивным методом я не в ладах. — Я поведал ей о разговоре, который у нас состоялся с Малером.

— И теперь вы в полной растерянности, — заключила девушка после того, как я закончил свой рассказ. — По–моему, единственное, что нам остается, это ждать развития событий.

— Иначе говоря, ждать, когда над нашими головами занесут топор, мрачно заметил я. — Вряд ли стоит так рисковать. Я не очень–то надеюсь на дедуктивный способ, но прибегну к нему для разнообразия. Прежде чем делать какие–то выводы, нам нужны факты. А с ними у нас туго. Потому–то я вас и позвал сюда. Хочу просить вас о помощи.

— Я сделаю все, что в моих силах, вам это известно. — Девушка подняла голову, наблюдая за тем, как разгорается на небе зарево северного сияния.

Когда в мириадах кристалликов льда, повисших в небе, вспыхнули алые, зеленые, желтые и золотистые искры, Маргарита даже вздрогнула, потрясенная этой неземной красотой. — Не знаю почему, но от этого зрелища меня дрожь пробирает… Мне кажется, я сообщила вам все, что запомнила, мистер Мейсон.

— Не сомневаюсь. Но вы могли упустить из виду какие–то детали, сочтя их маловажными. Насколько я могу судить, нам надо найти ответ на три главных вопроса. Прежде всего, какова причина аварии? Каким образом в кофе попал наркотик? Как разбилась рация? Если нам удастся ухватиться за ниточку, ведущую к разрешению хотя бы одного из вопросов, то мы, в конечном счете, узнаем то, что хотим знать.

Успев продрогнуть за долгие десять минут, мы так ничего и не выяснили.

Я заставил Маргариту Росс вспомнить шаг за шагом все, что произошло с ней после того, как она попала в таможню, где встретила своих пассажиров. Как привела их к самолету и рассадила по местам. Как летела вместе с ними в Гандер, наблюдала за тем, как их досматривают. Как вылетела из этого аэропорта вместе с подопечными. Как подавала им ужин. И все–таки я ничего не узнал, не заметил ничего подозрительного, странного или ненормального, что могло хотя бы в какой–то степени объяснить причины катастрофы.

Когда стюардесса рассказывала о том, как она разносила еду, она вдруг остановилась на полуслове и повернулась ко мне.

— В чем дело, мисс Росс?

— Ну конечно, — негромко проговорила она. — Как же иначе! Какая же я дура! Теперь мне понятно…

— Что вам понятно? — оборвал я ее.

— Я о кофе… каким образом в него подмешали наркотик или снотворное.

Едва я успела обслужить полковника Гаррисона — он сидел в заднем ряду, поэтому к нему я подошла в последнюю очередь, — как тот сморщил нос и спросил, не кажется ли мне, что где–то горит. Я ничего не почувствовала, поэтому ответила шуткой: дескать, на плите что–то подгорело. А когда вошла в кухню–буфет, полковник позвал меня. Я оглянулась. Он открыл дверь туалета правого борта, откуда шел дым. Вернее, дымок. Я известила об этом командира самолета. Он поспешил в хвостовую часть машины, но ничего особенного не обнаружил. Горели какие–то бумажки. Наверное, кто–то бросил непогашенную сигарету.

— Тут все поднялись с кресел, чтобы посмотреть, в чем дело? — с угрюмым видом спросил я.

— Да. Командир, Джонсон, приказал всем занять свои места, чтобы не нарушать правильную загрузку воздушного корабля.

— И вы не сочли нужным сообщить мне об этом? — внушительно произнес я.

— На ваш взгляд, это не существенно?

— Прошу прощения. Тогда это обстоятельство показалось мне действительно несущественным. Ни с чем не связанным. Ведь все произошло за несколько часов до аварии, поэтому…

— Неважно. Кто мог зайти в это время в кухню–буфет? Наверное, кто–нибудь из сидевших в передних креслах?

— Да. Мне показалось, что они все устремились к центральной части самолета.

— Они? А кто эти «они»?

— Не помню. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

— Зная, кто находился в центральной части, мы можем установить, кто отсутствовал.

— Прошу прощения, — беспомощно произнесла девушка. — Я немного растерялась. Командир корабля оказался впереди меня, стал требовать, чтобы пассажиры вернулись на свои места. Из–за него я почти ничего не видела.

— Допустим, — согласился я. — Насколько я понимаю, туалет был мужской?

— Да. Женский на левом борту.

— Вы не помните, кто туда заходил? За час до происшествия или меньше того.

— За час? Но ведь окурок…

— Как вы считаете, пожар был устроен преднамеренно? — спросил я.

— Разумеется, — ответила Маргарита, широко открыв глаза.

— Ясно. Выходит, мы имеем дело с опытными, закоренелыми преступниками.

План их состоял в том, чтобы создать панику. Неужели вы допускаете хотя бы на минуту, что злоумышленники полагались на случайность, на то, что от брошенного окурка загорятся бумаги, причем в нужный момент?

— Но как?..

— Очень просто. Вы запасаетесь пластмассовой трубочкой с перегородкой, разделяющей ее на две части. Одна из них наполнена кислотой, в другой находится ампула с кислотой иного состава. Остается сжать в руках трубочку, чтобы раздавить пробирку, бросить ее туда, куда нужно, и отойти в сторону.

Разъев через определенное время перегородку, оба состава соединятся и вспыхнут. Такое устройство не раз использовалось диверсантами, особенно во время войны. Сущая находка для поджигателя, желающего заручиться железным алиби: когда начнется пожар, он окажется за пять миль от места происшествия.

— Я действительно почувствовала какой–то странный запах… — начала неуверенно Маргарита Росс.

— Еще бы. Не вспомнили — кто туда заходил?

— Бесполезно. — Она покачала головой. — Почти все время я находилась в кухне–буфете, готовила еду.

— Кто сидел в двух передних креслах, тех, что ближе всего к буфету?

— Мисс Легард и мистер Корадзини. Вряд ли вам это поможет. Мисс Легард вне подозрений. А что касается мистера Корадзини, то он был единственным, кто не вставал с кресла до ужина. Это точно. Сразу после взлета он выпил джин, выключил настенную лампу и, закрывшись газетой, уснул.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно уверена. Я несколько раз выглядывала из кухни–буфета.

— Выходит, его следует исключить, — произнес я в раздумье. — Таким образом, число подозреваемых сужается. Хотя он мог оказаться одним из тех, кто бросил в урну зажигательное устройство. — Внезапно меня осенило. Скажите, мисс Росс, кто–нибудь спрашивал у вас, когда будет ужин?

Прежде чем ответить, девушка посмотрела на меня долгим взглядом.

Несмотря на скудное освещение, я заметил, что лицо ее оживилось.

— Миссис Дансби–Грегг. Это точно.

— Такая всюду сунет свой нос. Кто еще?

— Сейчас вспомню, — деловито проговорила стюардесса. — Полковник Гаррисон, но он не в счет. И мистер Зейгеро.

— Зейгеро? — взволнованно спросил я, наклонившись так, что едва не касался лица девушки. — Вы уверены?

— Уверена. Помню, я еще заметила ему: «Проголодались, сэр?» А он ответил: «Милая девушка, я всегда голоден».

— Так, так. Весьма любопытно.

— Вы думаете, мистер Зейгеро…

— Не знаю, что и подумать. Я столько раз попадал впросак. И все–таки это уже зацепка. Такая зацепка дорогого стоит… Когда упала рация, он находился поблизости? Скажем, сзади вас, когда вы, поднимаясь, задели стол с приемником?

— Нет, он стоял возле выходного люка, это точно. А может…

— Нет, все было иначе. Мы с Джоссом прикинули. Кто–то успел подогнуть одну ножку стола, а вторая оказалась в состоянии неустойчивого равновесия.

Когда вы встали, он толкнул эту самую вторую ножку. Находясь в отдалении.

Там валялась швабра с длинной ручкой, но в тот момент мы не придали этому значения… Услышав грохот, вы обернулись. Так ведь? — Девушка молча кивнула. — Что же вы увидели?

— Мистер Корадзини…

— Знаю. Он кинулся, чтобы подхватить рацию, — произнес я нетерпеливо. Но кто–нибудь стоял тогда у стены?

— Действительно, там кто–то стоял, — едва слышно проговорила Маргарита.

— Нет, нет. Этого не может быть. Он сидел на полу и дремал. Когда раздался грохот, вскочил и до смерти перепугался.

— Ради Бога! — оборвал я ее. — Кто это был?

— Солли Левин.

Взошла, затем исчезла луна, температура неуклонно понижалась. Было такое впечатление, словно мы находимся на борту этой раскачивающейся из стороны в сторону, грохочущей машины всю свою жизнь.

В продолжение бесконечного дня мы разрешили себе всего две остановки в четыре часа пополудни и в восемь вечера. Сделал я это Преднамеренно. Мы с Джоссом условились, что я попытаюсь выйти на связь с ним в часы, кратные четырем. Мы вынесли рацию из кузова наружу, пока Джекстроу заправлял топливный бак горючим. Десять минут кряду Корадзини крутил педали динамо–машины, а я выстукивал ключом позывные, но даже намека на ответ не последовало. Иного я и не ожидал. Если бы даже Джосс каким–то чудом сумел отремонтировать рацию, из–за помех в ионосфере, обусловленных северным сиянием, нам не удалось бы услышать друг друга. Но я обещал Джоссу наладить связь и поэтому должен был сдержать слово.

Когда я предпринял повторную попытку выйти на связь, у всех, даже у нас с Джекстроу, зуб на зуб не попадал из–за лютого холода. В нормальных условиях мы не должны были ощущать его: при низких температурах мы надевали два меховых костюма — нижний мехом внутрь и верхний мехом наружу. Но мы отдали запасные комплекты меховой одежды Корадзини и Зейгеро. Без них в кабине трактора, где холодно, как в морозильной камере, не обойтись. Поэтому теперь мы страдали от стужи в такой же степени, как и все остальные.

Время от времени то один, то другой из пассажиров спрыгивал с трактора и бежал, чтобы согреться. Но все были так измучены бессонницей, голодом, холодом, непрестанной тряской, что спустя считанные минуты вновь забирались в кузов. Когда же несчастные путешественники оказывались на борту вездехода, то пот, образовавшийся на разгоряченном теле, мгновенно превращался в ледяную влагу, отчего люди еще больше мерзли. Поэтому мне пришлось категорически запретить подобные вылазки.

Решение, которое предстояло принять, далось мне с трудом, но иного выхода не было. У нас не осталось сил бороться с усталостью, стужей и бессонницей, и я приказал сделать привал.

Часы показывали десять минут первого ночи. Мы находились в пути, если не считать кратких остановок для дозаправки горючим и сеансов связи, в течение уже двадцати семи часов.

Глава 8

Среда

С четырех утра до восьми вечера

Несмотря на то что у всех слипались веки от усталости и непреодолимого желания уснуть, не думаю, чтобы в ту ночь кто–то сомкнул глаза. Каждый понимал: сон в лютый мороз — это смерть.

Такого холода мне еще никогда не приходилось испытывать. Хотя в тесный кузов, рассчитанный самое большее на пятерых, нас набилась добрая дюжина, а в камельке всю ночь пылал огонь, даже выпив по две чашки обжигающего кофе, в ту долгую темную ночь мы испытывали адские муки. Зубы клацали, как у эпилептиков; о тонкие деревянные борта стучали коленки и локти. То один из нас, то другой растирал обмороженное лицо, руку или ногу, чтобы восстановить кровообращение. Так продолжалось всю ночь. Диву даюсь, как немолодой Марии Легард или больному старику Малеру удалось тогда остаться в живых. Не знаю, как мы пережили ту ночь. Я взглянул на светящийся циферблат часов. Было уже около четырех утра. Я решил, что дальше бездействовать ни к чему. Включив плафон, при тусклом его свете я убедился, что у Марии Легард и Теодора Малера сна ни в одном глазу. И прежде не очень яркая лампочка едва мерцала.

Это был дурной признак. Это означало, что аккумуляторы почти «сели» от мороза. Однако и при слабом желтом свете можно было разглядеть следы обморожения на посиневших лицах моих спутников; клубы пара, вырывавшиеся у них изо рта; слой льда, образовавшийся на стенках кузова и потолке. Лишь небольшой участок вокруг трубы камелька оставался свободным ото льда. Видеть этих страдающих, несчастных людей было невыносимо.

— Не спится, док? — стуча зубами, спросил Корадзини. — Или забыли воткнуть в розетку плед с электроподогревом?

— Просто не привык подолгу нежиться в постели, мистер Корадзини! — как можно бодрее ответил я. — Ну что, поспал хоть кто–нибудь?

В ответ все молча замотали головами.

— Кто–то еще надеется уснуть?

И вновь качнулись из стороны в сторону головы.

— Тем лучше. — Я с трудом поднялся на ноги. — Сейчас только четыре часа. Но если нам суждено замерзнуть, то пусть уж это случится в пути. Кроме того, стоит нам замешкаться на час–другой, двигатель прихватит, и нам никогда не удастся завести его. Каково ваше мнение, Джекстроу?

— Схожу за паяльными лампами, — произнес он вместо ответа и, отодвинув полог, полез наружу. И тотчас зашелся в сухом мучительном кашле: морозный воздух обжег ему легкие.

Следом за Джекстроу выбрались из кузова мы с Корадзини. И сразу словно очутились в ледниковом периоде. Холод, перехватив дыхание, полоснул по легким. Чтобы спрятать лицо от стужи, мы надели очки и снежные маски.

Поравнявшись с кабиной водителя, я направил луч фонаря на спиртовой термометр (ртуть замерзает при–38°). Не веря своим глазам, посмотрел на него еще раз. Красный столбик, опустившись на дюйм ниже колбы, застыл на отметке–68°, обозначавшей ровно 100° мороза. Конечно, это не температура–85°, о которой сообщал Вегенер, и уж тем более не–125°, отмеченные русскими на станции «Восток» в Антарктиде. Тем не менее более низкой температуры мне в жизни своей не приходилось испытывать. Надо же было такому случиться именно теперь, за две сотни миль от ближайшего жилья! Мы с Джекстроу оказались в обществе двух убийц, старика, одной ногой стоящего в могиле, и семерых других спутников, теряющих с каждой минутой силы от холода, усталости и недоедания. Да еще в довершение всего на борту допотопного трактора, готового остановиться в любую минуту.

Час спустя именно это и произошло. Я уже давно догадывался, что нам еще предстоят неприятности. И в самом деле, после того как я включил зажигание и нажал на кнопку звукового сигнала, послышался только жалкий писк.

Аккумуляторы настолько «сели» на холоде, что с их помощью нельзя было бы завести и теплый двигатель. А уж о холодном и говорить нечего: в картере, коробке передач и дифференциале смазка утратила свои свойства, превратившись в густую, вязкую, как животный клей, массу. Вдвоем с Джекстроу мы попытались завести мотор вручную, но не сумели провернуть коленвал и один раз.

Мы решили пустить в ход паяльные лампы, но выяснилось, что керосин, замерзающий при–50° и загустевающий уже при–40°, превратился в лед.

Пришлось прибегнуть к бензиновым паяльным лампам. Поставив их на деревянные ящики и закрыв двигатель брезентом, мы расположили две лампы под картером, две под коробкой передач и одну под дифференциалом. Примерно через час коленвал можно было провернуть без особого труда. Установив на место аккумулятор, отогретый у камелька, мы снова попытались завести двигатель. Но все было тщетно.

Никто из нас, в том числе и Корадзини, чья компания изготавливала дизельные трактора, не был специалистом по обслуживанию бензиновых двигателей. Отчаяние готово было овладеть нами. Однако мы понимали, что поддаваться ему нельзя ни в коем случае. Не выключая паяльных ламп, мы снова притащили аккумулятор к камельку, вывернули и зачистили свечи зажигания, отогрели щетки генератора, сняли, прогрели и продули бензопроводы, удалили лед из приемного патрубка карбюратора. Затем все поставили на место. Работа была тонкой, поэтому пришлось снять перчатки. При соприкосновении с металлом слезала кожа, на пальцах образовывались волдыри, из–под ногтей сочилась кровь, свертывавшаяся на морозе. Губы, соприкасавшиеся с холодным металлом бензопровода, распухли. Мы выносили поистине адские муки. Хотя мы то и дело грелись у камелька, у нас постоянно мерзли руки, ноги и лица. И все же наши старания были не напрасны. В шесть пятнадцать, два с лишним часа спустя, двигатель зачихал, закашлял, ожил. Снова заглох, закашлял опять и застучал ровно и уверенно. С усилием раздвинув в улыбке губы, я хлопнул по спине Джекстроу и Корадзини, на мгновение позабыв о том, что тот вполне может оказаться одним из преступников, а потом повернулся и пошел завтракать. Если только можно было назвать завтраком нашу скудную трапезу: кофе, галеты да пара банок мясных консервов на всю компанию. Причем львиную долю получил Теодор Малер. После этого у нас осталось всего четыре банки корнбифа, столько же банок овощных консервов, фунтов десять сухофруктов, немного мороженой рыбы, коробка галет, три пачки овсянки и более двадцати банок сгущенного молока без сахара «Несл». Этого продукта, как и кофе, у нас было в избытке. Разумеется, была у нас и тюленина для собак: пока мы завтракали, Джекстроу положил несколько кусков на камелек, чтобы мясо оттаяло. Мясо молодого тюленя в жареном виде вполне съедобно, но главное, чтобы собаки были сыты. Выйди двигатель из строя, единственная наша надежда — это собачья упряжка.

Позавтракав и накормив собак, перед самым заходом луны мы тронулись в путь. Трактором управлял Корадзини. При тусклом свете луны было видно, как поднимается ввысь плотное облачко выхлопных газов. Мы договорились, что водители будут меняться каждые четверть часа: находиться в неотапливаемой, продуваемой насквозь кабине дольше невозможно. Рассказывали, что в Антарктике произошел такой случай. Водитель, которому пришлось долго сидеть в открытой кабине, так отморозил пальцы, что для того, чтобы разжать их и отогреть в теплом помещении руки, пришлось отсоединять баранку от рулевой колонки. Я не хотел, чтобы такое же случилось и с нами.

Как только вездеход тронулся, я взглянул на Малера. Внешний вид старика оставлял желать много лучшего. Хотя он лежал в спальнике из гагачьего пуха, застегнутом до самого подбородка, да еще под несколькими одеялами, осунувшееся лицо старика посинело от холода. Чтобы не стучать зубами, он сунул в рот носовой платок. Я пощупал запястье больного. Пульс был учащенный, но достаточно наполненный. Правда, за последние два–три часа я так сильно, поморозил себе пальцы, что мог утратить их чувствительность.

Изобразив на лице бодрую улыбку, я спросил:

— Как себя чувствуете, мистер Малер?

— Уверен, доктор Мейсон, не хуже любого из вас.

— Ну, это еще не предел. Сыты?

— Сыт ли я! — воскликнул больной. — Благодаря этим щедрым людям я сыт по горло.

Иного ответа и нельзя было ожидать от деликатного старика. Хотя порция, которую получил диабетик, была солидной, он проглотил ее в мгновение ока.

Конечно же он был голоден: при отсутствии инсулина, регулирующего содержание сахара в крови, его организм постоянно требовал пищи.

— Хотите пить?

Он кивнул. Старик, видно, не подозревал, что это еще один симптом обострения болезни. Значит, Малер начал слабеть. Скоро он начнет терять в весе. За прошедшие полтора суток он спал с лица, скулы у него обострились.

Правда, то же произошло и с остальными, в особенности с Марией Легард.

Несмотря на ее стойкость и мужество, решимость и жизнерадостность, бедная женщина старела на глазах. Выглядела она больной и измученной. Но я ничем не мог ей помочь.

— Как ваши ноги? — спросил я у Малера.

— Вы думаете, они у меня имеются? — улыбнулся старый еврей.

— Позвольте взглянуть, — решительно произнес я и, несмотря на протесты, осмотрел больного. Одного взгляда на мертвенно–бледную, холодную как лед плоть было достаточно.

— Мисс Росс, — обратился я к стюардессе, — отныне вы сиделка мистера Малера. На санях у нас есть две грелки. Как только вода нагреется, наполняйте их по очереди. К сожалению, растопить этот окаянный снег удастся не скоро. Прикладывайте их к ногам мистера Малера.

Старик снова запротестовал. Заявил, что не желает, чтобы с ним нянчились. Но я не стал обращать внимание на его слова. Я не решался сообщить ему, что обмороженные ноги означают для диабетика гангрену или, в лучшем случае, ампутацию. Обведя медленным взглядом людей, находящихся в кузове, я поймал себя на мысли, что знай я, кто виновник всех этих несчастий, то убил бы подлеца на месте.

В этот момент появился Корадзини, которого сменил Джекстроу. Хотя за рулем он просидел всего пятнадцать минут, вид у него был ужасный. На синеватом лице появились желтые пятна — признаки обморожения, губы потрескались, ногти побледнели, руки покрылись волдырями. Мы с Джекстроу и Зейгеро выглядели не лучше, но именно Корадзини пришлось управлять трактором в самую сильную стужу. Будто больного малярией, его била страшная дрожь.

Бедняга едва переставлял ноги, так что нетрудно было догадаться, что они у него обморожены. Я посадил его возле камелька.

— Ноги ниже колен чувствуете? — поспешил я спросить у Корадзини.

— Ни черта не чувствую. — Он попытался улыбнуться, но на потрескавшихся губах выступила кровь. — Холод собачий, док. Пожалуй, надо растереть свои ходули снегом, верно? — Наклонившись, он принялся было развязывать шнурки окоченевшими кровоточащими пальцами. Но Маргарита Росс, опустившись на колени, своими нежными руками уже снимала с него башмаки. Глядя на закутанную в громоздкую одежду хрупкую фигурку девушки, я в сотый раз обругал себя за мои нелепые подозрения в отношении нее.

— Выражаясь вашим языком, мистер Корадзини, пусть дурные снегом растираются, — возразил я. — Это все равно что пустить в ход наждачную бумагу. — Дело в том, что при температуре ниже 70° снег приобретает жесткую кристаллическую, как у песчаника, структуру. Если его потереть, он рассыпается, превращается как бы в белый песок. — Кивнув на одно из ведер, стоявших на камельке, я продолжал:

— Когда температура воды достигнет восьмидесяти пяти градусов, суньте туда ноги. Подождите, пока кожа не покраснеет. Ощущение будет не из приятных, но делу поможет. Если появятся волдыри, завтра я их проткну и продезинфицирую.

— И так будет продолжаться все время, док? — удивился Корадзини.

— Боюсь, что да.

Я оказался прав. Во всяком случае, так продолжалось часов десять.

Температура опускалась. Затем, достигнув без малого 80°, столбик термометра замер и начал мало–помалу подниматься. Все это время на плите стояли ведра со снегом, а миссис Дансби–Грегг, ее горничная Елена, а затем и Солли Левин горящими паяльными лампами помогали поскорее растапливать лед. И все это время водители испытывали адскую боль, когда отогревали окоченевшие руки и ноги. За эти десять часов у нас появилась почти патологическая боязнь минуты, когда нужно будет опускать обмороженные ноги в горячую воду.

Малер с каждой минутой слабел, а Мария Легард, впервые замолчавшая, легла в уголок, закрыв глаза, словно мертвая. Прошло десять часов. Десять долгих, как вечность, часов, в течение которых мы претерпевали адские муки.

Но задолго до того, как эти десять часов кончились, обстановка коренным образом изменилась.

В полдень мы остановили вездеход. Пока женщины разогревали суп и с помощью паяльных ламп растапливали две банки с фруктами, мы с Джекстроу наладили передатчик, натянули антенну и принялись выстукивать свои позывные GFK. Обычно такие 8–ваттные рации, получающие питание от приводимой в движение ручной динамки, снабжены ключом для работы с азбукой Морзе.

Ответные же сигналы принимались с помощью наушников. Зная, однако, что все участники экспедиции, кроме него самого, не в ладах с морзянкой, Джосс усовершенствовал рацию таким образом, что «морзить», нужно было лишь при вызове. После того как связь устанавливалась, подсоединив микрофон к антенне, вы превращали его в небольшой, но достаточно надежный динамик.

Вызывал Джосса я лишь потому, что обещал выходить с ним на связь регулярно. Только и всего. По моим расчетам, мы находились в 120 милях от станции, это был предельный радиус действия нашей рации. Я не знал, как повлияет чрезвычайно низкая температура на качество передачи, но почти не надеялся, что у нас что–нибудь выйдет. Хотя северного сияния утром не было, нарушения, возникшие в ионосфере, по–видимому, все еще давали себя знать.

Кроме того, Джосс сам утверждал, что починить стационарную рацию невозможно.

Целых десять минут Джекстроу старательно крутил рукоятку динамо–машины, а я выстукивал свои позывные. Трижды повторив сигнал вызова, я переключал тумблер на прием и, подождав секунд десять ответа, вновь продолжал вызывать станцию. В последний раз послав позывные, я включил «прием», немного подождал и с подавленным видом дал отбой Джекстроу. Но микрофон, который я сжимал в руке, внезапно ожил:

— GFX вызывает GFK, GFX вызывает GFK. Мы вас слышим. Сигнал слабый, но отчетливый. Повторяю, мы вас слышим. Прием.

От волнения я едва не уронил микрофон.

— GFK вызывает GFX. GFK вызывает GFX! — завопил я. — Заметив, как Джекстроу показывает мне на тумблер, я обругал себя за недогадливость и, переключив его в положение «передача», принялся повторять позывные. Затем, нарушая общепринятые правила, выпалил:

— Говорит доктор Мейсон. Говорит доктор Мейсон. Слышу тебя хорошо. Это ты, Джосс? — С этими словами я переключил тумблер.

— Да, сэр. Рад слышать вас. — Из–за помех голос Джосса казался механическим, лишенным человеческого тепла. — Как себя чувствуете? Как с погодой, где находитесь?

— Дела идут! — ответил я. — Холод лютый, минус семьдесят. Удалились от тебя примерно на сто двадцать миль. Джосс, это же чудо! Как тебе удалось починить рацию?

— Я ее не чинил, — ответил он бесстрастно. После некоторой паузы радист продолжал:

— С вами желает поговорить капитан Хиллкрест, сэр.

— Капитан Хиллкрест! Какой еще к черту капитан Хиллкрест?.. — Я умолк на полуслове. Но не от удивления, хотя и был поражен тем, что Хиллкрест, который, по моим расчетам, должен был находиться почти в двухстах пятидесяти милях севернее станции, сейчас сидит рядом с Джоссом, а оттого, что перехватил взгляд Джекстроу. В следующее мгновение я и сам сообразил, что в нашей ситуации не следует открывать всех карт. — Не теряй со мной связи, торопливо проговорил я. — Через две–три минуты снова свяжусь с тобой.

Рация была установлена позади трактора, поэтому те, кто находился в кузове, слышали каждое наше слово. В эту минуту полог раздвинулся, из вездехода выглянули Корадзини и Зейгеро. Не обращая на них внимания и не заботясь о том, чтобы пощадить чью–то гордость, я взял рацию и генератор и вместе с Джекстроу, отвязавшим антенну, пошагал прочь. Ярдах в двухстах мы остановились. При свете луны путешественники видели нас, но слышать не слышали.

Мы снова установили рацию, и я принялся выстукивать позывные. Но на сей раз у меня ничего не вышло: окоченевшие от холода пальцы отказывались повиноваться. К счастью, мои друзья догадались, в чем дело. Едва я нажал на выключатель, послышался спокойный, уверенный, обнадеживающий голос Хиллкреста:

— Вот это сюрприз! Рад слышать вас, доктор Мейсон. Судя по тому, что сообщил мне Джосс, и по этой задержке, вы в достаточной мере удалились от трактора. При температуре минус семьдесят вам не очень–то улыбается торчать на холоде. Говорить буду сам. Долго не задержу. Вы меня слышите?

— Слышу отчетливо. Какого дьявола… Прошу прощения, продолжайте.

— Спасибо. В понедельник пополудни из передач британского и американского радио мы узнали об исчезновении авиалайнера. Во вторник утром, то есть вчера, у нас был сеанс связи с базой в Уплавнике. По их словам, хотя официально об этом не сообщалось, правительства США и Великобритании убеждены, что самолет не утонул, а приземлился. Где–нибудь в Гренландии или на Баффиновой Земле. Почему они в этом убеждены, не имею представления. Во всяком случае, предпринята крупнейшая со времен войны спасательная операция.

В ней участвуют корабли и авиация. Привлечены к участию в поисках иностранные торговые суда. К побережью Гренландии, главным образом западному, направляются американские, британские, французские и канадские траулеры. Подходы к восточному побережью скованы льдом. Дюжина американских бомбардировщиков, базирующихся на Туле и в Сенре Стремфьорде, уже совершают разведывательные полеты. За дело взялись корабли американской береговой охраны. Отряд канадских эсминцев, действовавший в центральной части Атлантики, на всех парах мчится к южному входу в пролив Дезиса. Правда, попадут они туда не раньше чем через полтора суток. Кроме того, британский авианосец в сопровождении двух эскадренных миноносцев успел обогнуть мыс Фэрвель. Не знаю, удастся ли им пробиться на север. Ведь море Баффина замерзло. Но пролив Девиса свободен ото льда до острова Диско, а может, и до Свартенхука. В поисках авиалайнера приказано включиться персоналу всех геофизических станций, действующих в Гренландии. Потому мы и вернулись в лагерь, чтобы запастись горючим.

Не выдержав этой болтовни, я переключил рацию на «передачу».

— Из–за чего сыр–бор разгорелся? Можно подумать, что на борту самолета находился американский президент и половина членов королевской семьи Великобритании. Почему нет вестей из Уплавника?

Короткая пауза, затем вновь послышался голос Хиллкреста:

— В течение последних суток мы не могли наладить связь с базой. Сию же минуту свяжемся с ними, сообщим, что пропавший самолет обнаружен и что вы направляетесь к побережью. Есть какие–нибудь новости?

— Никаких. Хотя нет. Оказалось, что у одного из пассажиров — его фамилия Малер — запущенная форма сахарного диабета. Состояние его тяжелое.

Радируйте в Уплавник, пусть достанут инсулин. В Готхаабе он наверняка имеется.

— Понял, — затрещало в микрофоне. Затем возникла долгая пауза, слышны были обрывки слов. Наконец капитан заговорил вновь:

— Предлагаю двигаться нам навстречу. У нас достаточный запас горючего, много продуктов. Если нас будет восемь вместо двоих, то опасаться преступников нечего. Мы уже прошли сорок миль… — Взглянув на Джекстроу, я заметил в углах его глаз «гусиные лапки» — верный признак удивления и радости. Те же самые чувства охватили и меня самого. — Мы от вас на расстоянии каких–то восьмидесяти миль. Часов через пять–шесть могли бы встретиться.

Словно камень свалился у меня с души. Я воспрянул духом. Лучшей новости и желать было нельзя. Наконец–то все наши беды позади… Но в следующую минуту чувство облегчения и душевный подъем сменились унынием. Меня словно обдало ледяной водой: Джекстроу отрицательно помотал головой. Напрасно я решил, что бедам нашим настал конец.

— Ничего не выйдет, — ответил я Хиллкресту. — Это было бы роковой ошибкой. Как только мы повернем назад, преступники снова примутся за свои черные дела. Даже если мы этого не сделаем, то, зная, что у нас с вами был сеанс связи, они пойдут ва–банк. Нам нужно продолжать путь. Догоняйте нас как можно быстрее. — После короткой паузы я продолжал:

— Объясните руководству базы, что нам чрезвычайно важно знать, почему проявляется такой интерес к разбившемуся самолету. Речь идет о жизни и смерти людей. Пусть найдут список пассажиров и выяснят, не фальшивый ли он. Это категорическое требование, капитан Хиллкрест. Не принимайте никаких отговорок. Мы должны знать.

Сеанс связи продолжался еще с минуту, хотя все было уже сказано. Кроме того, даже в те непродолжительные отрезки времени, в течение которых лицо мое оставалось незащищенным снежной маской, шевелить на лютом морозе потрескавшимися, кровоточащими губами было сущей мукой. Я не говорил, мямлил. Поэтому, условившись, что следующий сеанс связи состоится в восемь вечера, и сверив часы, я закончил передачу.

Обитатели вездехода сгорали от любопытства. Но прошло целых три минуты (за это время кровообращение в наших озябших руках и ногах восстановилось, судя по пронзительной боли в конечностях), прежде чем кто–либо осмелился открыть рот. Само собой, первым вопрос задал сенатор. Куда подевались его апломб и румянец! Бледные щеки, заросшие седой щетиной, еще больше обвисли.

Поскольку он заговорил первым, я решил: Брустер уверен, что его не относят к числу явно подозреваемых. В конечном счете он был прав.

— Ну так как, связались со своими друзьями, доктор Мейсон? То есть с полевой партией? — неуверенным голосом спросил сенатор Брустер.

— Да, — кивнул я. — Джоссу, то есть мистеру Лондону, после тридцати часов работы удалось–таки отремонтировать рацию. Он сумел связаться с капитаном Хиллкрестом, начальником полевой партии, и наладил релейную связь с нами. — Что такое «релейная связь» я и сам не знал, но термин показался мне вполне наукообразным. — Как только он соберет все, что надо для похода, капитан двинет вдогонку за нами.

— А это верное решение? — с надеждой в голосе произнес сенатор. — Хочу сказать, сколько времени…

— Красивый жест, не более, — оборвал я его. — Он находится, самое малое, в двухстах пятидесяти восьми милях от нас. Скорость его трактора немногим больше нашей. — В действительности он был в три раза быстроходней нашего «Ситроена». — Догонит нас не раньше, чем через пять–шесть суток.

Угрюмо кивнув головой, Брустер не произнес больше ни слова. Вид у государственного мужа был подавленный, но, похоже, он мне поверил. Кто же из пассажиров не поверил мне, кто из них понимал, что я лгу? Ведь все запасные конденсаторы и лампы разбиты вдребезги, и починить рацию конечно же невозможно.

Весь день мы страдали от лютой стужи, адского грохота и действующей на нервы вибрации огромного двигателя. Казалось, этому не будет конца. Примерно в половине третьего, когда дневной свет померк и на мерзлом, ясном небосводе высыпали звезды, температура опустилась настолько, что мне стало не по себе.

Столбик термометра достиг отметки 73° ниже нуля. Происходило невероятное.

Если вы доставали из–за пазухи фонарик, то уже через минуту он гас. Резина становилась твердой, трескалась и раскалывалась, как дерево. Всякий, кто осмеливался высунуть нос из кузова, окутывался белым облаком, вырывавшимся у него изо рта. Поверхность ледового плато стала настолько твердой, что траки скользили, оставляя на ней едва заметные следы. Собаки, не боявшиеся самой жестокой пурги, способной погубить любого человека, жалобно выли, страдая от мороза. Порой откуда–то издалека доносился глухой гул, предвещавший, казалось, конец света. Под гусеницами вездеходов содрогалась мерзлота, огромные ее площади, покрытые снегом и льдом, сжимались под действием жуткого, как в ледниковый период, холода.

Тогда–то и начались неприятности с двигателем. Удивительно, как он раньше не вышел из строя. Больше всего я опасался поломки какого–нибудь подвижного элемента. Ведь на морозе металл становится хрупким. Стоит сломаться стержню клапана, толкателю, любой детали сложного распределительного механизма, даже крохотной шпильке на коленвале, и мы пропали.

Таких крупных поломок мы избежали, но и то, что происходило, доставляло нам массу неприятностей. То и дело приходилось удалять лед из диффузора карбюратора. Замерзало масло в картере рулевого механизма, часто приходилось пускать в ход паяльные лампы. Заедало щетки генератора, которые постоянно ломались. К счастью, запасных щеток было достаточно. Но больше всего хлопот доставлял нам радиатора Хотя мы защитили его фартуком, холод проникал через войлок, словно сквозь папиросную бумагу. Произошла, видно, деформация трубок, и радиатор дал течь. К трем часам выяснилось, что уровень охлаждающей жидкости опускается с устрашающей быстротой. Пришлось воспользоваться скудными запасами теплотворных подушек, которыми мы грели ноги больному старику. Я распорядился, чтобы воду из ведер, стоявших на камельке, применяли лишь для радиатора. Даже с помощью паяльных ламп не удавалось ускорить таяние переохлажденного снега. Вскоре вместо воды в горловину радиатора мы вынуждены были заливать снежное месиво, а потом просто запихивать туда снег. Ничего хорошего в этом не было. Но самое опасное было в другом. Антифриз становился все более разбавленным. Хотя у нас с собой была небольшая канистра с этиленгликолем, при каждой остановке содержимое ее заметно уменьшалось.

Уже несколько часов мы обходились без впередсмотрящего, и его обязанности приходилось поочередно выполнять нам с Джекстроу, Зейгером и Корадзини. Из нас четверых лишь Джекстроу умудрился защитить свое лицо от обморожения. Была надежда, что в отличие от остальных на нем не останется ни шрамов, ни иных отметин. Зейгеро, который прежде, не в пример коллегам, не имел внешних признаков травм, характерных для боксера, на сей раз, похоже, серьезно пострадал. Мы не успели вовремя наложить ему на правое ухо компресс, и молодому человеку наверняка в будущем не избежать пластической операции. Большие пальцы на ногах Корадзини мы слишком долго не лечили. Я понял, что и его ожидает хирургическая палата. Поскольку я чаще других возился с двигателем, то кончики пальцев на руках у меня превратились в сплошные раны. Ногти начали чернеть и отваливаться.

Но и тем, кто находился в кузове, было тоже не легче. Начало сказываться физиологическое воздействие холода на организм. Причем весьма ощутимое… Появилась сонливость, безразличие ко всему. На смену им придут бессонница, анемия, расстройство пищеварительного тракта, нервозность, от которой один шаг до сумасшествия. Если стужа продержится долго, такое непременно случится с этими закутанными во что попало несчастными людьми. Я видел это с болью и тревогой всякий раз, как забирался в кузов, отсидев положенное время за рулем.

Сенатор сидел, забившись в угол. Если бы не дрожь, время от времени сотрясавшая его тело, его вполне можно было бы принять за мертвеца. Малер вроде бы спал. Миссис Дансби–Грегг и Елена сидели обнявшись — зрелище невероятное. Но ведь Арктика, как и смерть, уравнивает всех. Ни гонору, ни потугам на исключительность тут нет места. Я не очень–то верю в то, что человек может изменить свою натуру. Наверняка, стоит миссис Дансби–Грегг очутиться в цивилизованном обществе, как она снова станет прежней. И минуты, когда эта леди видела в своей служанке такого же человека, как и она сама, навсегда канут для нее в вечность. Однако при всей моей неприязни к этой светской даме я начал испытывать к ней нечто вроде восхищения. Заносчивость, приводящая вас в бешенство, небрежная уверенность в собственном превосходстве по–прежнему раздражали меня, но за этим неприятным внешним фасадом я разглядел и иные черты. Увидел ее самоотверженность — признак подлинной аристократки. Хотя дама то и дело жаловалась по мелочам, она ни словом не обмолвилась о том, что доставляло ей подлинные страдания. В ней появилась готовность помочь ближнему, которой, правда, она стеснялась. Она выказывала известное внимание к своей служанке, напоминавшее чем–то заботу феодала о своих крепостных, но граничившее с нежностью. Меня тронула сцена, невольно подсмотренная мною: дама достала однажды из сумочки зеркальце, взглянула па свое миловидное лицо со следами обморожения и равнодушным жестом опустила зеркальце в ридикюль. Словом, миссис Дансби–Грегг преподнесла мне хороший урок. Я понял, как опасно оценивать людей по готовым меркам.

Мария Легард, славная, неустрашимая Мария Легард, превратившаяся в больную, старую женщину, слабела с каждой минутой. Она почти все время спала. В краткие периоды бодрствования старая актриса еще пыталась изобразить жизнерадостность, но эти попытки ей явно не удавались. Я ничем не мог ей помочь. Она походила на старые часы, в которых с минуты на минуту сломается пружина.

С паяльными лампами, с помощью которых растапливался снег, возился Солли Левин. Закутавшийся так, что видны были одни глаза, импресарио являл собой жалкое зрелище. Но мне было не до жалости к Солли. У камелька дремала Маргарита Росс. Я тотчас отвел глаза: увидев ее побелевшее лицо, я испытал почти физическую боль.

Больше всех поразил меня мистер Смоллвуд. «Как же можно ошибиться в человеке!» — думал я. Я был уверен, что проповедник сломается одним из первых, но он и не думал сдаваться. Три часа назад, когда я находился в кабине, я заметил, что служитель культа взял свой чемодан, лежавший на санях. Он открыл его: в нем была черная ряса и красно–лиловый капюшон, применяемый в богослужении. Достав Библию, проповедник надел очки без оправы и вот уже несколько часов читал, несмотря на скудное освещение. У него был вид спокойного, раскованного, но не расслабленного человека, которому нипочем любая стужа. Будучи врачом и ученым, я не стал вдаваться в дебри богословия, но мог лишь догадываться, что придает ему силы, которых не осталось у остальных. Честно признаюсь, я ему завидовал.

В течение одного вечера на нас обрушились сразу два удара. Причем первый из них — не в переносном, а в буквальном смысле. Подтверждением тому служит оставшийся у меня на лбу шрам.

Мы сделали остановку около восьми вечера. Я преследовал при этом две цели. Во–первых, нужно было выйти на связь с Хиллкрестом. Во–вторых, дать ему возможность поскорее догнать нас. Я хотел задержаться подольше под тем предлогом, что двигатель сильно перегревается. И в самом деле, со второй половины дня температура наружного воздуха стала неуклонно повышаться. Хотя она поднялась почти на 24°, было все еще жутко холодно. Дело усугублялось недоеданием и физической усталостью. Далеко на юго–западе видны стали пилообразные нунатаки[3] Виндеби. Эту гряду холмов длиной в сотню миль нам предстояло преодолеть. При свете луны, поднимавшейся над восточной частью горизонта, их грозные вершины сверкали точно хрусталь.

Выключив двигатель, я обошел кузов сзади и сообщил его обитателям, что мы делаем остановку. По моей просьбе Маргарита Росс подогрела на печке еду: суп, сушеные фрукты, одну из четырех оставшихся банок мясных консервов.

Поручив Джекстроу натянуть антенну, я вернулся к трактору и, отвинтив сливную пробку радиатора, слил в ведерко охлаждающую жидкость. В течение дня она настолько разбавилась водой, что на таком холоде за какие–то полчаса водяную рубашку двигателя могло разорвать.

Видно, из–за бульканья жидкости я лишь в последнюю минуту услышал позади себя какой–то шум. Да и то не придал ему особого значения. Привстав, я обернулся. Но сделал это слишком поздно. Мелькнула тень, и из глаз у меня посыпались искры. Я получил удар по правой части лба, чуть повыше очков, и тут же рухнул на снег без сознания.

Мне наверняка был бы конец. Лежа на льду при температуре около 80° мороза, я никогда бы не очнулся. Но кто–то заметил меня, стал трясти за плечи. Испытывая боль, я с трудом пришел в себя.

— Доктор Мейсон! Доктор Мейсон! — откуда–то издалека слышался голос Джекстроу, поддерживавшего меня за плечи. Говорил он негромко, но настойчиво. — Очнитесь, доктор Мейсон. Ну вот и хорошо. Осторожней, доктор Мейсон.

Опираясь на сильную руку Джекстроу, я с трудом приподнялся и сел. Боль скальпелем пронзила мозг, перед глазами вновь все поплыло; я осторожно встряхнул головой, отгоняя окружавшие меня тени, и в изумлении посмотрел на эскимоса. Видел я его неотчетливо. Я испугался, решив было, что поврежден зрительный нерв от удара затылком о твердую как железо землю. Но вскоре убедился, что веки мои залеплены кровью, сочившейся из раны над глазом.

— Кто это вас? — Джекстроу не принадлежал к числу тех, кто задает дурацкие вопросы вроде: «Что случилось?»

— Представления не имею. — С трудом поднявшись на ноги, я в свою очередь спросил:

— А ты?

— Гиблое дело. — Я не столько увидел, сколько догадался, что он пожал плечами. — Как только вы остановились, из кузова вышло три или четыре человека. Не знаю, куда они направились. Сам я находился южнее, антенну устанавливал.

— Рация, Джекстроу! — Я, кажется, вновь начинал соображать.

— Не беспокойтесь, доктор Мейсон. Она со мной, — серьезным тоном ответил мой друг. — Вот она… Не знаете, почему на вас напали?

— Нет… Хотя догадываюсь. — Сунув руку за пазуху, я, пораженный открытием, взглянул на Джекстроу. — Пистолет… он на месте!

— Больше ничего не пропало?

— Ничего. Запасная обойма… минутку, — произнес я раздельно и принялся шарить по карманам парки. — Вырезка… Газетная вырезка… Я вынул ее из кармана полковника Гаррисона… Она исчезла!

— Вырезка? А о чем в ней сообщалось?

— Перед тобой набитый дурак, Джекстроу. — Досадуя на себя, я покачал головой и вновь поморщился от острой боли. — Я даже не прочитал проклятую статейку.

— А если в прочитали, то поняли, зачем ее у вас похитили, — вслух рассуждал Джекстроу.

— Но зачем… какой смысл? — удивился я. — Откуда им было знать? Я мог прочитать ее уже раз десять.

— По–моему, им было известно, что вы ни разу в нее не заглянули, веско произнес Джекстроу. — Иначе бы они догадались об этом. По вашим словам или действиям, которых они от вас ожидали. Но поскольку вы ничего не предприняли, преступники сообразили, что они в безопасности. Должно быть, им позарез нужно было заполучить эту вырезку, и они пошли на риск. Очень жаль.

Вряд ли вы увидите эту статью вновь.

Пять минут спустя я обработал и забинтовал рану на лбу. В ответ на вопрос Зейгеро я со злостью ответил, что стукнулся о фонарный столб. При свете восходящей луны мы с Джекстроу пошли прочь от трактора. Сеанс связи начали с опозданием. Однако едва я подключил приемник к антенне, как послышались позывные Джосса.

Выдав «квитанцию», я без околичностей спросил:

— Есть какие–нибудь известия из Уплавника?

— Целых два, доктор Мейсон, — ответил Хиллкрест каким–то странным голосом. И вовсе не из–за искажения динамиком. Казалось, он говорит нарочито бесстрастно, чтобы не дать волю гневу. — Уплавник связался с авианосцем «Трайтон». Тот движется проливом Девиса. Корабль поддерживает постоянный контакт с адмиралтейством и правительством. Во всяком случае, я так предполагаю. Получены ответы на ваши вопросы. Во–первых, список пассажиров, представленных американским филиалом компании ВОАС, еще не изучен. Однако из газетных сообщений известно, что на борту самолета находились Мария Легард, звезда музкомедии, американским сенатор Хоффман Брустер и некая миссис Филлис Дансби–Грегг, по–видимому хорошо известная в светских кругах Лондона, Тому, что я узнал, я не особенно обрадовался. Мария Легард никогда не была в числе подозреваемых. Что касается миссис Дансби–Грегг и ее служанки, то, если в отношении их у меня и были какие–то сомнения, значения им я не придавал. Ну а о том, чтобы сенатор Брустер, или лицо, выдавшее себя за него, являлся одним из убийц, и речи быть не могло.

— Во–вторых, следующее. Адмиралтейство не может или не желает сообщить, почему преступники заставили экипаж самолета совершить вынужденную посадку.

Однако, насколько я могу понять, у них были на то веские причины. Уплавник предполагает, не знаю, правда, на каком основании (может, какие–то сведения просочились из официальных источников), что один из пассажиров самолета, должно быть, располагал какими–то важными сведениями. Настолько важными, что их следовало сохранить в тайне. Что это были за сведения, не знаю. Может, микрофильм, может, какая–то формула или иные данные, которые надлежало хранить в памяти. Все это звучит фантастично, но, похоже, так оно и было.

По–видимому, сведениями этими располагал полковник Гаррисон.

Мы с Джекстроу переглянулись. Тип, который недавно оглушил меня, человек отчаянный. Я осознал окончательно то, о чем и прежде догадывался. Я действую вслепую, пытаясь обнаружить преступника — или преступников, которые гораздо умнее меня. Они знали, что Джосс не мог починить рацию.

Следовательно, они поняли, что с Хиллкрестом у меня прямая связь. Из моих слов им было известно, что портативная рация, которую мы везли с собой, имеет радиус действия, не превышающий в обычных условиях 150 миль.

Следовательно, на связь он выходил с какой–то точки, близкой к нам. Кроме того, я сам сообщил преступникам, что Хиллкрест со своей партией вернется не раньше, чем через две–три недели. Выходит, его неожиданное возвращение было связано с какими–то чрезвычайными и непредвиденными обстоятельствами. Что это за обстоятельства, нетрудно догадаться. Отсюда неизбежный вывод: я захочу выяснить у Хиллкреста причины аварии самолета. Однако преступники сделали и другой, не столько очевидный для меня, вывод, свидетельствовавший об их проницательности. Они предположили, что лица, знавшие причину катастрофы, пока не станут вдаваться в подробности. Вот почему преступники похитили у меня вырезку, служившую единственной ниточкой, которая помогла бы мне выяснить эти подробности, а следовательно, и установить личности убийц.

Но исправить ошибку было теперь невозможно.

Я нажал на кнопку «передача».

— Благодарю. Прошу вновь связаться с Уплавником и сообщить, что нам крайне необходимо знать причины авиакатастрофы… На каком примерно расстоянии от нас находитесь? После полудня мы прошли всего двадцать миль.

Крайне низкая температура, радиатор дал сильную течь. Прием.

— Мы за это время прошли лишь восемь миль. Похоже на то…

Я переключил рацию на «прием».

— Восемь миль? — поразился я. — Я вас верно понял?

— Куда вернее, — грубо ответил Хиллкрест. — Поняли, куда по девался ваш сахар? Ваши милые друзья утопили его в горючем. Мы не в состоянии двигаться дальше.

Глава 9

Среда

С восьми вечера до четырех пополудни четверга

Мы продолжили свой поход в самом начале девятого. Я сначала хотел задержаться на несколько часов. С этой целью я придумал уйму всевозможных причин. Если нужно, был даже готов вывести из строя двигатель. Я решил спровоцировать убийц. Догадавшись, что я намеренно тяну время, они бы предприняли какие–то действия. Во всяком случае, попытались бы это сделать.

Именно это и входило в мои планы. Час или два спустя Джекстроу должен был вооружиться винтовкой, висевшей у него за плечами, а я — пистолетом.

Наставив дула на злоумышленников, мы держали бы их под прицелом до тех пор, пока не подоспел бы Хиллкрест. При благоприятных обстоятельствах он должен был догнать нас не позднее полуночи. И тогда наши беды остались бы позади.

Но обстоятельства оказались отнюдь не благоприятными. Беды продолжали нас преследовать. Вездеход Хиллкреста безнадежно застрял. Видя ухудшившееся состояние старого Малера, наблюдая, как от часа к часу слабеет Мария Легард, я решил не терять ни минуты. Будь я из другого теста или не будь я хотя бы доктором, то, возможно, и сумел бы убедить себя в необходимости пожертвовать Марией Легард и Теодором Малером. Ведь ставки в игре, которую вели преступники — я был совершенно уверен в этом, — были много выше, чем жизнь одного или двух человек. Я мог бы держать на мушке всех или, по крайней мере, главных подозреваемых целые сутки. До тех пор, пока не появилась бы группа Хиллкреста. Но я никогда бы не смог убедить себя в том, что больные пассажиры — это пешки, которых можно сбросить со счетов. Несомненно, я проявил слабость, но этим своим недостатком я даже гордился, и Джекстроу полностью разделял мое мнение.

В том, что Хиллкрест все–таки догонит нас, я был совершенно уверен. Я кусал губы от досады. Ведь именно я подсказал преступникам мысль высыпать сахар в бензин, сообщив, что у Хиллкреста на исходе горючее. Это был блестящий ход с их стороны. Но не более. Как ни старались убийцы застраховать себя от любых случайностей. Хотя Хиллкрест и был взбешен задержкой, он был вполне уверен, что найдет выход из положения. В просторяой кабине вездехода целая мастерская, с помощью нее можно устранить любую неисправность. Механик–водитель, которому я не завидовал, хотя он и работал в тепле, под тентом, успел разобрать двигатель и очищал поршни, стенки цилиндров и клапана от несгоревших частиц сахара, выведших из строя огромный механизм. Двое его товарищей соорудили импровизированную дистилляционную установку. Она состояла из почти полной бочки с бензином, в верхнюю часть которой был вставлен тонкий змеевик, обложенный льдом и соединявшийся с пустой бочкой. Как мне объяснил Хиллкрест, у бензина более низкая температура кипения, чем у сахара. Поэтому образующиеся при нагреве бочки пары бензина, проходя по охлаждаемой льдом трубке, превращаются в чистый, без примеси бензин.

Так обстояло дело, во всяком случае теоретически. Но Хиллкрест, похоже, не был в нем уверен полностью. Он спрашивал у нас совета, выяснял, не можек? ли мы ему как–то помочь, но я ответил отрицательно. Это было, как я понял позднее, трагической, непростительной ошибкой с моей стороны. Я мог ему помочь, поскольку мне было известно нечто такое, о чем никто не знал. Но в ту минуту я напрочь забыл об этом. И поскольку так случилось, то ничто на свете не могло теперь предотвратить трагедию или спасти жизнь тем, кому суждено погибнуть.

Я слушал рев трактора, который наклонялся то в одну, то в другую сторону и, лязгая гусеницами, двигался курсом зюйд–вест–тень–вест, и меня одолевали невеселые мысли. Еще недавно ясное небо стало темнеть и затягиваться тучами. Я ощущал, как вскипает во мне ярость, как душу наполняют мрачные предчувствия. Мне казалось, что вот–вот должно произойти какое–то новое несчастье. Хотя, будучи доктором, я понимал, что почти наверняка это психологическая реакция организма на переохлаждение, усталость, бессонницу и голод, а также физическая реакция на удар по голове, я не мог отделаться от мысли: я злюсь оттого, что беспомощен.

Я был беспомощен и не мог защитить ни в чем неповинных людей, оказавшихся рядом со мной. Людей, доверивших мне свои жизни. В их числе находились больной старик Малер и Мария Легард, робкая немецкая девушка и посерьезневшая Маргарита Росс. Должен признаться, больше всех других меня заботила именно она. Я был беспомощен, не зная, как предотвратить очередной удар, который преступники могут нанести в любую минуту. В уверенности, что Хиллкрест успел сообщить мне все, что меня интересовало, они решат, будто я жду подходящей минуты, чтобы застать их врасплох. Но в то же время они мешкали, не зная наверняка, многое ли мне известно. Пока трактор двигался туда, куда им было нужно, они продолжали вести рискованную игру, готовясь в подходящий момент покончить с нами раз и навсегда. И самое главное, я был беспомощным, потому что не знал определенно, кто они — эти преступники.

В сотый раз я мысленно перебирал все детали, события, произнесенные слова, пытаясь извлечь из глубин памяти один–единственный факт, одно слово, которое смогло бы указать мне единственно верное решение. Но сделать этого не сумел.

Шестеро из десяти наших пассажиров, по существу, не вызывали во мне особых подозрений. Маргарита Росс и Мария Легард, несомненно, принадлежали к ним в первую очередь. Единственная претензия к миссис Дансби–Грегг и Елене состояла в том, что я не располагал бесспорными доказательствами их невиновности, хотя был уверен, что они и не нужны. Как, к сожалению, показали состоявшиеся недавно судебные разбирательства, связанные с коррупцией среди американских сенаторов, этим государственным мужам свойственны те же человеческие слабости, в особенности жажда наживы, как и простым смертным. Однако я не допускал и мысли, чтобы сенатор мог быть замешан в убийствах и преступной деятельности такого масштаба.

Что касается Малера, то я уверен: диабет это еще не гарантия того, что больной не преступник. Он мог вынудить летчиков приземлиться поблизости от того места, где имеется достаточное количество инсулина. Но рассуждения эти были слишком заумными. Во всяком случае, Малера я сбросил со счетов. Мне необходимо было обнаружить убийц, готовых в любую минуту нанести очередной удар. Малер же одной ногой стоял в могиле.

Преступников следовало искать среди четверых — Зейгеро, Солли Левина, Корадзини и преподобного Смоллвуда. Проповедник же был настолько набожен, что подозревать его в чем–то было просто грешно. Все эти дни он не выпускал из рук Библию. Конечно, каждый обманщик лезет из кожи вон, чтобы ввести своих ближних в заблуждение. Но ведь есть какие–то границы, которые нельзя преступить, не рискуя показаться смешным.

Подозревать Корадзини были все основания. Он немного разбирался в тракторах. Правда, наш «Ситроен» и машины, выпускаемые его компанией, отличались друг от друга как небо и земля — и по возрасту, и по конструкции.

Но он оказался единственным, кто был на ногах, когда я проник в пассажирский салон авиалайнера. Именно он, попав к нам на станцию, так дотошно расспрашивал о партии, руководимой Хиллкрестом. Как потом выяснилось, он вместе с Джекстроу и Зейгеро доставал из туннеля бензин и имел возможность высыпать сахар в оставшееся горючее. Однако существовало важное свидетельство в его пользу — повязка на его руке, которую он повредил, кинувшись спасать рацию.

Гораздо больше оснований было подозревать Зейгеро, а заодно с ним и Солли Левина. Именно боксер спрашивал у стюардессы, когда будет ужин, улика убийственная. Когда приемопередатчик упал, Солли Левин находился рядом и вполне мог толкнуть его — еще одна веская улика. Зейгеро тоже занимался транспортировкой горючего. Хуже того, на боксера он походил не больше, чем Солли Левин на импресарио. Против Зейгеро свидетельствовал и тот факт, что, по словам Маргариты Росс, Корадзини не вставал в самолете с кресла.

Разумеется, это не значило, что Корадзини не мог иметь сообщника. Но кто этот сообщник?

Я похолодел от осенившей меня внезапно мысли: поскольку в ход были пущены два пистолета, все это время я считал, что преступников только двое.

А почему не трое? А если Корадзини, Зейгеро и Левин заодно? Несколько минут я переваривал пришедшую мне в голову мысль и в конце концов почувствовал себя еще более беспомощным. Ощущение неминуемой беды превратилось в убеждение, Я с трудом успокоил себя тем, что тройка эта не обязательно связана между собой. Однако отныне следовало учитывать и такую возможность.

Примерно в три часа утра, продолжая двигаться вдоль обвехованной трассы, которой, казалось, не будет конца, мы почувствовали, что трактор сбавил ход. Джекстроу, сидевший за рулем, включил пониженную передачу: мы начали подниматься по пологому склону, ведущему к подножию холмов. Впереди нас ждал перевал — извилистая дорога, рассекавшая Нунатаки Виндеби почти пополам. Можно было бы, сделав крюк, обогнуть эту горную гряду. Но тогда мы потеряли бы сутки, а то и двое. А так нам надо было пройти всего десять миль, да еще по четко обозначенной трассе.

Через два часа склон стал заметно круче, и гусеницы начали пробуксовывать. Однако мы нашли выход и из этого положения: погрузили в кузов вездехода почти весь бензин и снаряжение, до этого находившиеся на санях. Таким образом вес вездехода увеличился, а с ним и сцепление с поверхностью. Правда, продвижение было медленным и трудным. Пришлось идти зигзагом, так что милю, отделявшую нас от перевала, преодолели за час с лишним. Подойдя к нему в начале восьмого утра, мы сделали остановку. С одной стороны дороги, на всем ее протяжении, шла глубокая трещина в покровном леднике. Хотя особых неожиданностей нам не предстояло, путь тем не менее был очень труден и опасен. Поэтому я решил подождать, пока не станет достаточно светло.

В ожидании завтрака я осмотрел Малера и Марию Легард. Несмотря на то что температура наружного воздуха неуклонно повышалась — было меньше–30°F, — больные не поправлялись. У старой актрисы был такой вид, словно она несколько дней не ела. Лицо ее покрылось пятнами и волдырями — это были следы обморожения. Щеки ввалились. Налитые кровью, с опухшими, красными веками глаза потускнели. За десять часов она не проронила и слова. Все реже и реже просыпаясь, Мария лишь дрожала и невидящим взором смотрела в одну точку. Вид у диабетика был получше, но я понимал, что, как только организм старика ослабнет, наступит конец. Несмотря на все наши усилия, вернее усилия Маргариты Росс, ноги у него окоченели, появился сильный насморк — явление редкое для Арктики. Должно быть, больной успел простудиться еще до того, как вылетел из Нью–Йорка. К недугу, бороться с которым у него не оставалось сил, прибавились чирьи. Дышал он тяжело, распространяя характерный запах ацетона.

Малер бодрствовал и не утратил способности мыслить. На первый взгляд, он выгодно отличался от Марии Легард, но я знал, что в любой момент может произойти коллапс, предвестник истинной диабетической комы.

В восемь часов мы с Джекстроу поднялись на склон и вновь связались с Хиллкрестом. Узнав, что за минувшие двенадцать часов они не прошли и двух миль, я пал духом. Там, где находилась их партия, температура на целых тридцать градусов была ниже, чем у нас. Нагреть в такую лютую стужу до кипения восьмигаллоновую бочку бензина, даже пустив в ход печки, паяльные лампы и иные подручные средства, было страшно трудной задачей. Вездеход за минуту пожирал столько бензина, сколько получалось путем перегонки за полчаса. Иных вестей не было: с базы в Уплавнике, связь с которой состоялась у наших друзей час назад, ничего нового не сообщили. Мы с Джекстроу молча упаковали радиоаппаратуру и пошли назад к кабине трактора. Свойственная Джекстроу жизнерадостность начала изменять ему… Он теперь редко разговаривал и еще реже улыбался. Я понял, что надеяться нам больше не на что.

В одиннадцать часов мы завели трактор и двинулись в сторону перевала.

На этот раз за руль сел я. Кроме меня на тракторе — ни в кабине, ни в кузове — не было ни души. Малер и Мария Легард, укрытые грудой одежды, ехали на нартах, остальные шли пешком. Дорога оказалась узкой, иногда с уклоном, соскользни машина в пропасть, никто бы из сидевших в кузове не спасся.

Сначала ехать было трудно. Подчас дорога сужалась до восьми–девяти футов, но нередко попадались довольно широкие, как дно долины, участки.

Тогда наша скорость резко увеличивалась. Я предупредил Хиллкреста, что в полдень мы пропустим очередной сеанс связи, потому что окажемся в глубине перевала. Успев преодолеть большую его часть, мы только что проникли в самую узкую и наиболее опасную часть ущелья. Неожиданно я увидел бегущего рядом с трактором Корадзини. Махая руками, он подавал знаки остановиться. Он, должно быть, кричал мне, но из–за рева двигателя я ничего не слышал. Да и не видел, поскольку пешеходы отстали, а в зеркало заднего вида я не мог ничего разглядеть.

— Беда, док, — торопливо произнес он, едва стих грохот мотора. Человек сорвался в пропасть. Пойдемте! Быстро!

— Кто именно? — Забыв о пистолете, который хранился в кабине у меня на случай защиты от нападения, я спрыгнул с сиденья. — Как это случилось?

— Немочка, — ответил он, продолжая бежать рядом со мной к кучке людей, сгрудившихся на краю пропасти, ярдах в сорока от нас. — Поскользнулась, наверное. Кто знает? Там же оказался и ваш приятель.

— Мой приятель! — воскликнул я, зная, что трещина бездонна. — Господи помилуй!

Отпихнув в сторону Брустера и Левина, я перегнулся через край, жадно вглядываясь в сине–зеленую бездну. Дыхание у меня перехватило. Справа сверкали белые, словно сосульки, стены трещины. На расстоянии семи или восьми футов от нее в черную тьму уходила противоположная стена, образуя похожую на пропасть пещеру, размеры которой превосходили всякое воображение.

Слева, на глубине футов шести, между обеими стенами я увидел перемычку из снега и льда длиной около двадцати футов. Такие перемычки попадались вдоль всей трещины. Прижимаясь к стене, на ней стоял Джекстроу, поддерживавший правой рукой насмерть перепуганную девушку.

Как он туда попал, догадаться было нетрудно. Друг наш не из тех, кто приблизится к пропасти, не запасшись веревкой. Он был слишком опытен, чтобы не знать о непрочности снежного моста. Однако он видел, что Елена поскользнулась и упала, пытаясь защитить сломанную ключицу. Не успев прийти в себя от испуга, девушка вскочила на ноги, и Джекстроу, рискуя жизнью, спрыгнул вниз, чтобы не дать ей сорваться в пропасть.

Хватило бы у меня самого смелости сделать то же самое? Едва ли.

— С вами все в порядке? — крикнул я.

— По–моему, я левую руку сломал, — спокойно произнес эскимос. — Прошу вас поторопиться, доктор Мейсон. Перемычка непрочная, того и гляди рухнет.

Сломана рука, а перемычка вот–вот рухнет… Действительно, от ее нижней части отрывались куски льда и смерзшегося снега. Деловитая интонация голоса моего товарища оказалась убедительнее самого отчаянного крика о помощи. Но я растерялся и сначала не мог придумать ничего толкового. Сбросить веревки? Но Джекстроу не сумеет обвязаться сам, девушка тем более. Надо спуститься и помочь им. И как можно скорее. Пока я глядел вниз, не в силах преодолеть смятение, от края перемычки оторвался кусок фирна и словно нехотя устремился в бездну. Пролетев футов двести, он достиг дна расселины: послышался глухой удар.

Я бросился к тракторным саням. Как подстраховать человека, спускающегося вниз? На узкой, всего восемь или девять футов дороге, между краем трещины и скалой уместится не больше трех человек. Сумеют ли они, стоя на скользкой поверхности, удержать, не то что поднять, двоих? Как бы им самим не сорваться. Надо забить альпинистский крюк и привязать к нему веревку. Но сколько времени уйдет на это! И какая гарантия, что лед при этом не расколется? Снежный мост разрушается, а люди надеются на меня. Трактор, вот что нас выручит! Он выдержит любой вес. Но пока станем отцеплять сани, чтобы, сбросив их вниз, можно было подать трактор назад, да еще по этой предательски скользкой дороге, пройдет слишком много времени и может оказаться поздно.

На глаза мне попались четыре больших деревянных бруса, лежавшие на санях. Господи, я совсем очумел. Как я сразу не сообразил! Схватив моток нейлонового троса, я потянул за брус. Очутившийся рядом Зейгеро взялся за другой. Трехдюймовый, длиной одиннадцать футов брус весил, должно быть, больше сотни фунтов, но я без труда, словно тонкую дощечку, — откуда и силы взялись, — перекинул его через трещину как раз над тем местом, где стояли Джекстроу и Елена. Несколько мгновений спустя рядом с моим лег брус, принесенный боксером. Сняв меховые рукавицы и перчатки, я завязал на конце троса двойной беседочный узел, сунул обе ноги в петли, обвязал себя вокруг талии полуштыком и крикнул, чтобы принесли еще один трос. Привязав свой трос посредине брусьев, я оставил у себя в руках футов двадцать слабины. Затем спустился на перемычку и очутился рядом с Джекстроу и Еленой.

Под ногами дрогнул снежный мост, но раздумывать было некогда. Извиваясь змеей, вниз спустился еще один трос. Не теряя ни секунды я обвязал его вокруг талии девушки. Да так туго, что она даже застонала от боли, однако рисковать я не хотел. Те, кто находились наверху, не теряли времени: едва я кончил вязать узел, как трос натянулся.

Впоследствии я узнал, что своей жизнью Елена обязана находчивости Малера. Нарты, на которых находились они с Марией Легард, остановились как раз над тем местом, откуда упала Елена. Крикнув сенатору и Маргарите Росс, чтобы те сели на нарты, он пропустил трос через планки в верхней их части.

Шаг был рискованный, но риск оправдался. Хотя и было скользко, но веса нескольких человек оказалось достаточно, чтобы удержать худенькую девушку.

А вот я совершил ошибку. Вторую ошибку за один день, хотя в тот момент я еще не осознал этого. Желая помочь людям, находившимся наверху, я наклонился, чтобы подтолкнуть девушку снизу. А когда резко выпрямился, непрочный мост не выдержал резкого увеличения нагрузки. Услышав зловещий треск, я отпустил Елену, которая, впрочем, уже находилась вне опасности, и, схватив Джекстроу за руку, прыгнул на противоположный край снежного моста. В следующее мгновение часть перемычки, на которой мы только что стояли с гулом рухнула в черную бездну. До предела натянув веревку, я ударился о ледяную стену и обеими руками обхватил эскимоса. Послышался приглушенный стон. Я совсем забыл о сломанной руке друга… «Сколько времени я смогу удерживать его, если обрушится и этот край моста?» — лихорадочно прикинул я. Но каким–то чудом наша часть перемычки была все еще цела.

Мы с Джекстроу изо всех сил прижимались к стене расселины, боясь не то что пошевелиться, а даже вздохнуть. Вдруг послышался крик боли. Кричала Елена, должно быть ударившись о край пропасти больным плечом. Но взгляд мой был прикован не к Елене, я не сводил глаз с Корадзини. Он стоял у самого края. В руках у него был мой пистолет.

Никогда еще не приходилось мне испытывать такой досады, отчаяния и, признаюсь, страха. Наступил момент, которого я все это время ждал и опасался. Мы с Джекстроу оказались во власти преступников, И все же, несмотря на страх, больше всего я испытывал ненависть. Ненависть к негодяю, который так ловко заманил нас в ловушку. Ненависть к самому себе за то, что так легко позволил себя провести.

Даже ребенку было понятно, что произошло. То обстоятельство, что в трещине во многих местах образовались снежные перемычки, навело Корадзини на эту мысль. Стоило слегка подтолкнуть в подходящем месте Елену (то, что это отнюдь не случайность, было ясно как день), и цель достигнута. Джекстроу или я непременно полезем вниз, чтобы обвязать веревкой травмированную девушку.

Наверняка Корадзини допускал возможность, что своим весом она пробьет снежный мост. Однако человека, на счету которого столько убийств, вряд ли бы подобная мелочь расстроила. А если бы один из нас спустился вниз, а второй лишь давал указания сверху, то легкий толчок решил бы все проблемы Корадзини. Он и сам не ожидал, что я сделаю именно то, что ему нужно.

Во рту у меня пересохло, ладони вспотели, сердце стучало, словно отбойный молоток. «Когда же он прикончит меня?» — думал я в отчаянии. В эту минуту, протягивая руки, к Корадзини приблизился преподобный Смоллвуд. Он что–то говорил ему. Проповедник вел себя молодцом, но смелый поступок его был напрасен. Переложив пистолет в другую руку, Корадзини наотмашь ударил Смоллвуда по лицу. Послышался глухой стук упавшего тела. Угрожая пистолетом, Корадзини приказал всем отойти в сторону и направился к брусьям, переброшенным через трещину. Мне стало жутко: я понял, каким образом он покончит с нами. Зачем расходовать целых две пули, если ударом ноги можно сбросить брусья вниз? А ударят ли эти тяжелые куски дерева нам по голове или же разрушат оставшуюся часть снежной перемычки, не имеет значения.

Привязанный к брусу прочным нейлоновым тросом, я камнем упаду в пропасть, увлекая за собой и товарища.

Отчаявшись, я хотел было сорвать с плеч Джекстроу винтовку, но вовремя опомнился. На это уйдет несколько секунд. За это время Корадзини успеет причинить мне массу неприятностей. Оставалось одно: рывком подтянуться на тросе и помешать Корадзини спихнуть брусья вниз. А пока я буду карабкаться, кто–нибудь, скажем Зейгеро, сможет напасть на преступника сзади. Тогда и у Джекстроу появился бы хоть какой–то шанс. Я откинул назад руки, согнул колени… и замер в этой нелепой позе. Сброшенной сверху веревкой ударило меня по плечу. Я поднял глаза.

— Ну, так как, ребята! Весь день тут собираетесь торчать? А ну, живо поднимайтесь!

Нечего и пытаться описать чувства, охватившие меня в те полторы минуты, которые нам с Джекстроу понадобились, чтобы очутиться наверху. Нам даже не верилось, что мы спасены. Я испытал целую гамму чувств, начиная от надежды и растерянности и кончая облегчением, а затем и убежденностью в том, что Корадзини играет с нами в кошки–мышки. Даже очутившись в безопасности, я все еще не знал, как расценивать то, что произошло. Но радость и облегчение заглушали все остальные чувства. Меня била крупная дрожь, однако Корадзини не подал и виду, что заметил, в каком я состоянии. Шагнув ко мне, он протянул «беретту» рукояткой вперед.

— Не разбрасывайте повсюду свое оружие, док. Мне давно известно, куда вы его прячете. Но, думаю, ваша пушка оказалась весьма кстати.

— Что вы имеете в виду?

— Черт побери, в Глазго меня ждет превосходная работа и кресло вице–президента компании, — резко ответил он. — И мне не хочется упустить возможность снова занять это кресло. — С этими словами он отвернулся.

Хотел, видно, сказать, что мы обязаны ему жизнью. Как и я, Корадзини был уверен, что инцидент кем–то подстроен. Кем именно, догадаться нетрудно.

Из–за сломанной руки Джекстроу хлопот у меня прибавилось. Однако, сняв с него парку, я заметил, что рука просто неестественно вывернута.

Неудивительно, что мой друг решил, что это перелом. В действительности это был вывих локтевого сустава. Когда я вправлял ему локоть, он даже не поморщился. А улыбка, появившаяся в следующую минуту на лице Джекстроу, красноречивее слов говорила о его чувствах.

Я подошел к нартам, на которых сидела, дрожа от пережитого страха, Елена Флеминг. Миссис Дансби–Грегг и Маргарита Росс старались как могли утешить девушку. Мне пришла в голову недобрая мысль: очевидно, миссис Дансби–Грегг впервые в жизни утешает кого–то. Но в следующее же мгновение я этой мысли устыдился.

— Вы были на волосок от гибели, юная леди, — обратился я к Елене. — Но теперь все позади… Ничего больше не сломали? — Я попытался пошутить, но шутка вышла неуклюжей.

— Нет, доктор Мейсон, — судорожно вздохнула немка. — Не знаю, как и благодарить вас и мистера Нильсена…

— И не надо, — отозвался я. — Кто вас столкнул?

— Что? — испуганно уставилась она на меня.

— То, что слышали, Елена. Кто это сделал?

— Да, меня… меня толкнули, — произнесла она не очень уверенно. — Но это получилось случайно. Я убеждена.

— Кто? — продолжал я настаивать.

— Я, — вмешался Солли Левин, нервно ломая пальцы. — Мисс права, док. У меня это получилось случайно. По–моему, я споткнулся. Кто–то наступил мне на пятку.

— Да неужто! — недоверчиво воскликнул я. — И кому это вдруг понадобилось наступать вам на пятку? — добавил я и пошагал прочь, провожаемый удивленным взглядом импресарио. Зейгеро загородил было мне дорогу, но я грубо оттолкнул его, направляясь к трактору. Прижимая руку к разбитым губам, на санях сидел преподобный Смоллвуд. Рядом с ним стоял Корадзини.

— Прошу прощения, ваше преподобие, — говорил он. — Честное слово, я очень сожалею, что так получилось. Я и на мгновение не допускал мысли, что вы один из преступников, но тогда я не мог рисковать. Надеюсь, вы понимаете, мистер Смоллвуд.

Как истинный христианин, мистер Смоллвуд все понял и простил. Конца их диалога я не стал слушать. Надо было не теряя времени преодолеть перевал.

Лучше всего до наступления темноты. Я знал, что надо теперь делать. Причем как можно скорее. Но прежде всего следовало убраться подальше от этой проклятой пропасти.

Перевал мы преодолели без приключений. Очутившись на вершине Нунатака, где начинался длинный пологий склон, спускавшийся к голым скалам побережья, я остановил трактор. Дневной полусвет еще не успел смениться вечерними сумерками. Обменявшись несколькими словами с Джекстроу, я велел Маргарите Росс подогреть к позднему обеду мясные консервы. И едва я уложил в кузов полуживого Малера и Марию Легард, как она подошла ко мне.

В ее карих глазах я увидел тревогу.

— А где банки с консервами, доктор Мейсон? Я не нашла их.

— Невероятно! Никуда они не могли запропаститься, Маргарита. — Я впервые назвал ее по имени. Хотя мысли мои были заняты другим, я заметил на губах девушки улыбку, отчего ее измученное лицо тотчас похорошело. Пойдемте посмотрим.

Мы проверили еще раз, но консервов не нашли. Банки с тушенкой действительно исчезли. Отчасти нам это было даже на руку. Появилась возможность, которой я так долго ждал. Стоявший рядом Джекстроу вопросительно взглянул на меня. Я кивнул.

— Следуй за ним, — проронил я.

Приблизившись к пассажирам, сгрудившимся у задней стенки трактора, я встал так, чтобы можно было видеть всех сразу, в особенности Зейгеро и Левина.

— Вы слышали? — произнес я. — Исчезли последние банки с консервами. И не просто исчезли. Их украли. Пусть тот, кто это сделал, вернет их. Все равно я узнаю правду.

Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом поводков, которыми были привязаны ездовые собаки. Никто не произносил ни слова, опасаясь даже взглянуть на соседа. Молчание становилось тягостным. Щелкнул затвор, все разом обернулись в сторону Джекстроу. Ствол его винтовки был направлен на голову Зейгеро.

— Это не случайное совпадение, Зейгеро, — мрачно проговорил я, доставая из кармана пистолет. — Винтовка направлена куда следует. Принесите свой саквояж.

Он пристально взглянул на меня и выругался.

— Принесите, — повторил я, тоже направляя на него «беретту». — Иначе я вас пристрелю, уж поверьте.

Он поверил. Принес саквояж и швырнул его к моим ногам.

— Откройте, — приказал я.

— Но он заперт.

— Отоприте.

Тупо посмотрев на меня, боксер принялся шарить по карманам.

— Не моту найти ключи.

— Я так и полагал. Джекстроу… — начал было я, но тотчас передумал: имея дело с таким матерым преступником, одного ствола, пожалуй, будет недостаточно. Оглядев собравшихся, я принял другое решение:

— Мистер Смоллвуд, может, сделаете одолжение…

— Нет, нет, — поспешно ответил тот, все еще прижимая к губам платок.

Затем, криво усмехнувшись, добавил извиняющимся тоном:

— Я прежде и не подозревал, насколько я мирный человек. Возможно, мистер Корадзини…

Я посмотрел на предпринимателя, тот равнодушно пожал плечами. Я понял, почему он не проявляет особого рвения. Он, видно, знал, что до недавнего времени я более остальных подозревал его, и из деликатности не желал теперь выслуживаться. Но деликатничать было не время. Я мотнул головой, и он направился к Зейгеро.

Он тщательно обыскал подозреваемого, но ничего не обнаружил. Минуту спустя отступил и, посмотрев на меня, перевел взгляд на Солли Левина. Я согласно кивнул, и Корадзини тотчас начал обыск. Через несколько секунд в руках его оказалась связка ключей.

— Все это подстроено! — взвизгнул Левин. — Мне их подсунули. Сам же Корадзини и подсунул!.. Не было у меня ключей!..

— Молчать! — презрительно оборвал я его. — Ключи ваши, Зейгеро?

Тот едва кивнул, но не проронил ни слова.

— Превосходно, Корадзини, — произнес я. — Посмотрим, что там у нас.

Второй же ключ подошел к замку кожаного саквояжа. Сунув руку под одежду, лежавшую сверху, Корадзини достал со дна три банки с мясной тушенкой.

— Благодарю, — сказал я. — Неприкосновенный запас нашего друга, готового удрать. Вот где наш обед, мисс Росс. Признайтесь, Зейгеро, разве я не вправе пристрелить вас на месте?

— С тех пор как мы с вами познакомились, вы совершаете одну ошибку за другой. Но эта ошибка, приятель, будет самой большой. Неужели я похож на дурака, способного так подставить себя? Неужели бы я так бездарно выдал себя?

— Очевидно, вы рассчитывали, что я стану рассуждать именно так, устало проговорил я. — Но я кое–чему научился. Сделайте еще одно одолжение, Корадзини. Свяжите им ноги.

— Что это вы собираетесь делать? — сердито спросил боксер.

— Не волнуйтесь. Хлеб у палача я отбирать не стану. Вы с Левином поедете на санях. Со связанными ногами и под конвоем… В чем дело, мисс Легард?

— Вы уверены в своей правоте, Питер? — произнесла она впервые за несколько часов. Видно было, что даже эти несколько слов утомили ее. — Он совсем не похож на убийцу. — Судя по голосу, старая дама испытывала те же чувства, что и полдюжины оцепеневших пассажиров, недоброжелательно смотревших на меня: Зейгеро успел всех расположить к себе.

— Ну а кто из присутствующих похож на убийцу? — спросил я. — Да матерого преступника ни за что не узнаешь по внешнему виду. — И я выложил старой актрисе и остальным своим спутникам все, что знал и о чем догадывался. Все были потрясены услышанным. Особенно тем, что в бензин подсыпан сахар и что Хиллкрест одно время был совсем рядом. Когда же я закончил свой рассказ, то понял, что присутствующие так же убеждены в виновности Зейгеро, как и я.

Через два часа, спустившись вниз по склону, я остановил трактор и достал радиоаппаратуру. Полагая, что мы находимся менее чем в сотне миль от побережья, я целых полчаса пытался связаться с базой в Уплавнике. Но тщетно.

Да я и не рассчитывал на успех: на базе был всего один радист. Не мог же он дежурить круглосуточно. Да и звуковой сигнал был настроен на другую частоту.

Ровно в четыре я вышел на связь с Хиллкрестом. На этот раз я даже не позаботился о том, чтобы унести рацию в сторону. Переговоры с Хиллкрестом вел, прислонясь к кузову трактора, так что каждое слово — мое и собеседника — слышали все. Но теперь это не имело никакого значения.

Разумеется, первым делом я сообщил ему о том, что обнаружил преступников. Но говорил я об этом скорее уныло, чем радостно. А все потому, что за последние несколько дней я страшно измотался и к тому же сознавал, что еще не все позади. Но более всего меня заботили жизнь и здоровье Марии Легард и Малера. Странное дело, я не радовался успеху и потому, что привязался к Зейгеро. Поэтому, поняв истинную сущность преступника, был потрясен в большей степени, чем мог себе в этом признаться.

Правда, Хиллкрест отреагировал на мое сообщение так, как и следовало ожидать. Когда же я поинтересовался их успехами, приятель мой сник. Они почти не продвинулись. Ни списка пассажиров, ни сведений о грузе авиалайнера — самого главного — они тоже не получили. На борту авианосца «Трайтон» инсулин имеется, его по воздуху доставят в Уплавник. По полынье, образовавшейся во льдах, держа курс на Уплавник, движется десантный корабль, который должен завтра прибыть на базу. На борту его вездеход. Сразу после выгрузки он направится навстречу нам. Нас искали два самолета, оснащенные лыжами, и два разведчика. Но обнаружить не смогли. Очевидно, в это время мы шли через перевал… Хиллкрест продолжал рассказывать, но я его уже не слушал. В сознании моем всплыл факт, который мне давно бы следовало вспомнить.

— Подожди минуту, — оборвал я приятеля. — Я вспомнил кое–что.

Забравшись в кузов вездехода, я потряс Малера за плечо. К счастью, он просто дремал. Еще часа два назад я решил, что ему вот–вот конец.

— Мистер Малер, — торопливо начал я; — Вы говорили, что работали в нефтяной компании?

— Совершенно верно, — удивленно произнес старик. — Компания «Сокони Мобил Ойл» в штате Ныо–Джерси.

— В качестве кого? — Существует уйма должностей, до которых сейчас мне не было никакого дела.

— В качестве химика–исследователя. А что произошло?

Облегченно вздохнув, я объяснил. Рассказав о бедах Хиллкреста и о том, как он пытается выйти из положения, я спросил у старика, что он думает по этому поводу.

— То, чем он занимается, похоже на самоубийство, — угрюмо проговорил Малер. — Он что, хочет взлететь на воздух? А это случится, стоит появиться хоть ничтожной течи в бочке, которую он пытается нагреть. Кроме того, температура испарения бензина имеет широкий диапазон. От 30° по Цельсию до температуры, вдвое превышающей температуру кипения воды. Он может стараться целый день и выпарит бензину на одну зажигалку.

— В том–то и беда, — согласился я. — А какой же выход?

— Выход один — промывка. Какая емкость ваших бочек?

— Десять галлонов.

— Пусть он отольет пару галлонов и нальет в бочку столько же галлонов воды. Ее надо хорошенько перемешать. Оставить на десять минут, а затем верхние семь литров слить. Он получит практически чистый бензин.

— Как просто! — поразился я, вспомнив о мучениях Хиллкреста, добывавшего бензин в час по чайной ложке. — Вы уверены, что у них что–то получится, мистер Малер?

— Должно получиться, — заверил меня старик. Даже столь краткий диалог совершенно обессилил больного, голос его превратился в хриплый шепот. Сахар растворяется не в бензине, а в том небольшом количестве воды, которое всегда в нем находится. При этом образуется взвесь. Если воды много, она опустится на дно вместе с сахаром.

— Будь моя воля, я бы присудил вам Нобелевскую премию, мистер Малер, произнес я, вставая. — Если у вас появятся еще какие–нибудь идеи, дайте знать.

— Могу дать еще один совет, — старик с трудом улыбнулся и, ловя ртом воздух, добавил:

— На то, чтобы получить нужное количество бензина, вашему другу понадобится много времени. — Кивнув в сторону тракторных саней, он проговорил:

— У нас много лишнего бензина. Почему бы вам не оставить несколько бочек для капитана Хиллкреста? Кстати, почему вы не сделали это вчера вечером, когда узнали о том, что с ним случилось?

Я долго смотрел на старика, потом с усилием повернулся к двери.

— Сейчас я вам отвечу, мистер Малер, — раздельно произнес я. — Потому что таких дураков, как я, свет не видывал.

Выбравшись из кузова, я сообщил Хиллкресту, какой я болван.

Глава 10

Четверг

С четырех часов пополудни до шести часов вечера пятницы

Мы двигались весь вечер и ночь. За рулем «Ситроена» мы с Джекстроу и Корадзини сидели по очереди. В работе двигателя появились сбои, звук выхлопа становился все более странным, с каждым разом все труднее включалась вторая передача. Но я не мог, не смел останавливаться. От скорости зависела жизнь человека.

В начале десятого вечера Малер впал в коллапс, который стал переходить в коматозное состояние. Видит Бог, я сделал все, что в моих силах, но этого было недостаточно. Ему нужна была теплая постель, обильное питье, средства, стимулирующие жизнедеятельность, глюкоза орально или внутривенно. Ни стимулирующих средств, ни теплой постели не было, а узкая, жесткая кровать не могла заменить ее. Все труднее было получить воду, чтобы утолить жажду, мучившую Малера; возможности сделать ему внутривенную инъекцию я не имел. На старика жалко было смотреть, мучительно слушать его затрудненное, хриплое дыхание — предвестник диабетической комы. Если не достанем своевременно инсулин, то самое позднее через три дня больной умрет.

Мария Легард тоже таяла на глазах. Старая актриса теряла силы с каждым часом. Почти все время она спала тревожным, беспокойным сном. Мне, видевшему артистку на сцене и восхищавшемуся ее удивительным жизнелюбием, не хотелось верить, что она сдастся так легко… Но жизнелюбие это было попросту проявлением ее нервной энергии. Физических же сил, необходимых для того, чтобы справиться с нынешней ситуацией, у нее почти не осталось. Приходилось то и дело напоминать себе, что передо мною женщина далеко не молодая. В этом я убеждался, видя ее измученное, изрезанное морщинами лицо.

Если меня заботили пациенты, то моего друга Джекстроу беспокоила погода. Вот уже несколько часов столбик термометра поднимался. С каждым часом усиливаясь, завывал ветер, совсем было стихший за последние два дня.

Небо обложило темными тучами, из которых шел обильный снег. Сразу после полуночи скорость ветра превышала пятнадцать узлов, вихрь взметал секущую поземку.

Я знал, чего опасается Джекстроу, хотя самому подобное явление мне наблюдать не приходилось. О катабатических ветрах Гренландии, которые сродни грозным «вилливау», возникающим на Аляске, мне известно было лишь понаслышке. Когда скопившиеся в центре плато большие массы воздуха охлаждаются под воздействием чрезвычайно низких температур, как это происходило в продолжение двух последних суток, то возникает градиентный ветер. Увлекаемые им воздушные массы, словно гигантский водопад — иного определения не подобрать, — устремляются вниз по склону. Развивая вследствие их большого веса значительную скорость, эти воздушные массы постепенно нагреваются за счет сил трения и сжатия. Скорость такого гравитационного ветра может стать ураганной. На пути его не способна уцелеть ни одна живая душа.

Судя по всем признакам, условия для возникновения гравитационной бури были налицо. Недавние сильные холода, усилившийся ветер, повышение температуры, изменившееся направление движения воздушных масс, плотная облачность — все, по словам Джекстроу, свидетельствовало об этом. Не было случая, чтобы он ошибался, когда речь шла о прогнозе погоды, поэтому у меня были все основания полагать, что он не ошибется и на этот раз. Если же Джекстроу нервничал, то даже самому большому оптимисту следовало встревожиться в наших обстоятельствах. Ну, а обо мне и говорить нечего.

Двигались мы на полной скорости, да еще и под уклон. Мы успели повернуть и шли точно на зюйд–вест в сторону Уплавиика. К четырем утра, по моим расчетам, мы были всего в шестидесяти милях от базы. Но тут нас поджидали заструги.

Заструги — наметенные ветром снежные гряды — сущий бич для тракторов, в особенности старой конструкции, вроде нашего «Ситроена». Эти снежные наносы похожи на волны, какими их изображают на гравюрах восемнадцатого века.

Верхушки их твердые, а подошвы мягкие. Чтобы преодолеть их, приходилось двигаться по–черепашьи медленно. И все равно трактор и прицепленные сзади сани раскачивались, словно суда в штормовую погоду. Лучи, отбрасываемые фарами, то светили в темнеющее небо, то упирались в передние заструги. Порой перед нами расстилались ровные участки. Но впечатление было обманчиво.

Двигаться по свежевыпавшему или принесенному ветром с плато снегу было неимоверно трудно.

В самом начале девятого часа утра Джекстроу остановил машину.

Непрестанный рев огромного двигателя умолк, но его тотчас сменил жуткий вой и стон ветра. На нас надвигалась стена льда и снега. Джекстроу подставил ей борт вездехода. Выпрыгнув из кузова, я принялся сооружать нехитрое укрытие.

Это был треугольный кусок плотного брезента, вертикальный край которого был прикреплен к крыше кабины и треку. Натянув брезент, вершину треугольника я привязал к крюку, вбитому в ледник. Во время еды внутри кузова всем было не разместиться. Кроме того, необходимо было где–то укрываться с радиоаппаратурой: в восемь утра предстоял сеанс связи с Хиллкрестом. Но главное, хотелось как–то облегчить участь Зейгеро и Левина. Всю ночь они ехали на тракторных санях, охраняемые Джекстроу или мною, и хотя температура составляла всего несколько градусов ниже нуля, да и закутаны оба были тепло, арестованным, похоже, крепко досталось.

Нас уже ждал скудный завтрак, но мне было не до еды. Почти трое суток я не смыкал глаз и, кажется, уже начинал забывать, что такое сон. Измученный физически и душевно, я находился на грани срыва и был не в силах по–настоящему ни на чем сосредоточиться. А задуматься было над чем. Но уже не раз я ловил себя на том, что, держа в руках кружку с кофе, клюю носом.

Лишь усилием воли я заставил себя подняться и начать сеанс радиосвязи. Я намеревался переговорить сначала с Хиллкрестом, а затем с базой (накануне капитан сообщил мне частоты, на которых она работает).

С полевой партией мы связались без труда. Правда, по словам Хиллкреста, он едва слышал меня. Я подумал, что барахлит динамик, поскольку приемник получал питание от аккумулятора емкостью в сто ампер–часов, Хиллкреста я слышал превосходно.

Все мужчины, кроме Малера, сгрудились у рации. Казалось, посторонний голос — пусть далекий и лишенный человеческого тепла — вселяет в нас уверенность. Даже Зейгеро и Левин, находившиеся со связанными ногами в передней части саней, оказались в каких–то семи–восьми футах от нас. Я уселся на складной парусиновый стул спиной к брезентовому тенту. Корадзини и Брустер устроились на откидном борту, задернув полог. Так из кузова не улетучивалось тепло. Расположившись позади меня, преподобный Смоллвуд крутил ручку генератора. В нескольких футах от нас, держа в руках винтовку, наблюдал за происходящим бдительный Джекстроу.

— Слышу вас ясно и отчетливо, — сообщил я Хиллкресту, держа ладонь у микрофона рупором, иначе голос мой заглушался ветром. — Как дела? — Я переключился на «прием».

— Как по маслу. — В голосе Хиллкреста слышалось радостное возбуждение.

— Передай поздравления твоему ученому другу. Его система работает как часы.

Несемся пулей. Приближаемся к Нунатакам Виндеби. Во второй половине дня рассчитываем пройти перевал.

Это было радостное известие. Если повезет, то к вечеру Хиллкрест догонит нас. Его группа окажет нам поддержку. Самое главное, в нашем распоряжении будет современный вездеход со всеми его техническими возможностями. А мы с Джекстроу сможем наконец–то поспать… До моего сознания дошли взволнованные слова Хиллкреста:

— Адмиралтейство, правительство, или кто там еще, бес их знает, наконец–то развязали языки! Вот что я тебе скажу, дружище. Сам того не подозревая, ты сидишь на бочке с порохом. За устройство, которое спрятано у вас на тракторе, можно хоть завтра получить миллион фунтов. Надо только знать, к кому обратиться. Не удивительно, что правительство темнило. Власти догадывались, что дело пахнет керосином, оттого и предприняли такие широкомасштабные поиски. Авианосец «Трайтон» заберет этот агрегат.

Я переключился на «прием».

— Скажи мне, ради Бога! — завопил я взволнованно. Волнение это, похоже, передалось и пассажирам, вслушивавшимся в голос моего собеседника. — О чем ты там толкуешь? Что именно находилось на борту самолета? Прием.

— Извини. Это прибор, устанавливаемый на управляемых ракетах.

Конструкция его настолько секретна, что, похоже, известна лишь единицам американских ученых. Это единственный образец. Его везли в Великобританию в соответствии с договоренностью между нашими странами относительно взаимной информации, касающейся атомного оружия и управляемых ракет. — Теперь голос Хиллкреста звучал спокойно и уверенно. Капитан говорил с расстановкой, взвешивая каждое слово. — Полагаю, что правительства обоих государств готовы пойти на все, лишь бы получить данное устройство и помешать тому, чтобы оно попало в чужие руки.

Последовала еще одна, более длительная пауза. Очевидно, Хиллкрест предоставлял мне возможность каким–то образом отреагировать на его слова. Но я не нашелся что сказать. Я был настолько потрясен услышанным, что окончательно потерял способность мыслить и говорить… Вновь послышался голос моего собеседника:

— Сообщаю сведения, которые помогут вам обнаружить прибор, доктор Мейсон. Выполнен он из эбонита и металла в виде портативного приемника довольно больших размеров. Носят его на плетеном ремне. Отыщи этот приемник, доктор Мейсон, и ты…

Конца фразы я так и не дождался. Слова «портативный приемник» что–то пробудили в моем затуманенном сознании. Но в это мгновение Зейгеро молнией взвился с места, на котором сидел, и, сбив с ног Джекстроу, несмотря на связанные ноги, всем телом упал на Корадзини. С искаженным злобой лицом тот, опершись одной рукой об откидной борт, другой судорожно шарил за пазухой.

Поняв, что не успеет достать нужный ему предмет, «предприниматель» кинулся в сторону. Но хотя Зейгеро и был связан, он словно кошка вскочил на ноги. Я тотчас убедился, что Зейгеро действительно боксер мирового класса. Мало того что он обладал мгновенной реакцией. Удар его правой был молниеносен. Довод превосходства Джонни над противником оказался убийственно веским. Корадзини был очень высок, ростом шесть футов два дюйма, весил по меньшей мере двести фунтов и был очень тепло одет. Однако от мощного удара, нанесенного в область сердца, он стукнулся спиной о борт кузова и, тяжело осев, потерял сознание. На лицо его падали хлопья снега. В жизни не видел я столь мощного удара и, дай Бог, не увижу.

Несколько секунд все молчали словно завороженные. Наступившую тишину нарушал лишь заунывный вой ветра. Я первым прервал молчание.

— Корадзини! — сказал я, не вставая с парусинового стула. — Так это Корадзини! — Я говорил едва слышно, но Зейгеро меня услышал.

— Конечно Корадзини, — спокойно отозвался он. — А как же иначе? Нагнувшись над «предпринимателем», боксер сунул ему руку за пазуху и достал оттуда пистолет. — Возьмите–ка его себе, док. Не только потому, что опасно доверять нашему общему другу подобные игрушки, но еще по одной причине.

Пусть государственный обвинитель, окружной прокурор, или как он там у вас в Великобритании называется, убедится, что нарезка ствола совпадает со следами, оставшимися на пулях.

Зейгеро кинул мне оружие, и я поймал его на лету. Это был пистолет, но не автоматический. С каким–то странным цилиндром, навинченным на дуло. Хотя я видел его впервые, я догадался, что это глушитель. Да и пистолета подобного типа прежде не видел. Весьма неприятного вида штучка.

Все же, когда Корадзини оклемается, лучше держать оружие наготове.

Джекстроу уже навел на него винтовку. Положив пистолет с глушителем рядом с собой, я достал свою «беретту».

— Вы были начеку, — проронил я, пытаясь привести мысли в порядок. — И ждали, когда он начнет действовать. Но каким образом…

— Вам что, схему начертить, док? — скорее устало, чем дерзко ответил Зейгеро. — Я же знал, что я не преступник. Как и Солли. Оставался только Корадзини.

— Понимаю. Оставался только Корадзини, — повторил я машинально. Мысли в моей голове мешались. То же самое, видно, происходило и с Корадзини, пытавшимся сесть. И все же я слышал некий тревожный сигнал в глубине души.

Он звучал настойчивее и громче, чем когда–либо. Повинуясь ему, я начал подниматься. — Но ведь их было двое, двое! У Корадзини есть сообщник… — Я не закончил фразу: каким–то металлическим предметом мне по руке был нанесен такой сильный удар, что «беретта» отлетела далеко в сторону, а в затылок мне уперся небольшой твердый предмет.

— Ни с места, доктор Мейсон. — В спокойном бесстрастном голосе звучали сила и уверенность. Кто бы мог подумать, что он принадлежит преподобному Смоллвуду! — Всем сидеть! Нильсен, бросьте винтовку. Сию же минуту! Одно неосторожное движение, и я размозжу доктору голову.

Я стоял ни жив ни мертв. Человек, у которого такой голос, не бросает слов на ветер. Сомневаться в этом я не стал. Холодная решимость, прозвучавшая в нем, укрепила во мне уверенность: священный дар человеческой жизни для этого типа лишь пустой звук.

— Все в порядке, Корадзини? — Смоллвуд не испытывал никакого сочувствия к своему сообщнику. Ему нужно было, чтобы тот продолжал общую с ним игру.

— В порядке, — проронил Корадзини, успевший подняться и прийти в себя, судя по той ловкости, с какой он поймал брошенный ему мнимым проповедником пистолет. — Вот уж не думал, что человек со связанными ногами может так быстро двигаться. Но во второй раз ему меня не подловить. Всех вон, да?

— Всех вон, — кивнул Смоллвуд. Несомненно, главным был этот человек, еще минуту назад столь неприметный. Теперь это оказалось не только вероятным, но и само собой разумеющимся.

— Всем вниз! Я сказал: всем. — Держа в одной руке пистолет, другой Корадзини отодвинул брезентовый полог. — Живей.

— Малеру не выбраться, — запротестовал я. — Он не может двигаться: он в коматозном состоянии. Больной…

— Молчать! — оборвал меня Корадзини. — Зейгеро, полезайте в кузов, вынесите его.

— Его нельзя трогать! — закричал я вне себя от ярости. — Вы его убиваете… — Я охнул от боли: Смоллвуд ударил меня пистолетом по голове.

Упав на четвереньки в снег, я помотал головой, пытаясь прийти в себя.

— Корадзини велел молчать. Пора научиться выполнять приказания, ледяным, как у робота, голосом произнес Смоллвуд. Спокойно подождав, пока пассажиры выберутся из кузова, он жестом приказал всем выстроиться в шеренгу. Оба злоумышленника стояли спиной к брезентовому укрытию. Глаза нам слепил усилившийся снегопад, зато преступники видели нас превосходно. Я начал догадываться о их намерениях. Скупость движений и уверенность действий выдавала в них профессионалов, умеющих найти выход из любого положения.

Смоллвуд жестом подозвал меня.

— Вы не закончили свой сеанс связи, доктор Мейсон. Заканчивайте. Ваш приятель Хиллкрест, должно быть, удивлен задержкой, — произнес он, на долю дюйма придвинув ко мне ствол пистолета. — В ваших интересах не вызывать никаких подозрений с его стороны. Не пытайтесь хитрить. И не тяните резину.

Я так и сделал. Извинился, объяснив паузу тем, что Малеру стало хуже (так оно, думаю, и было в самом деле), заявил, что разобьюсь в лепешку, а устройство найду. Сказал, что, к сожалению, сеанс придется прервать, чтобы поскорее привезти больного в Уплавник.

— Закругляйтесь, — шепотом потребовал Смоллвуд. Я кивнул.

— Тогда все, капитан Хиллкрест. Следующий сеанс в полдень. Даю отбой:

Мейдей, Мейдей, Мейдей.

Выключив рацию, с деланно–равнодушным видом я отвернулся. Но не успел сделать и шага в сторону, как Смоллвуд схватил меня за плечо. Несмотря на тщедушную фигуру, мнимый проповедник оказался поразительно силен. Он так ткнул меня в бок дулом пистолета, что я невольно охнул.

— «Мейдей», доктор Мейсон? — вкрадчиво спросил он. — Что еще за «Мейдей»?

— Сигнал окончания передачи, что же еще? — раздраженно отозвался я.

— Ваши позывные GFK.

— Наши позывные GFK. А сигнал отбоя — «Мейдей».

— Вы лжете. — Как мог я находить его лицо кротким и бесцветным? Рот лжепастора превратился в прямую жесткую линию, верхние веки едва прикрывали немигающие глаза — бесцветные твердые глаза, похожие на шары из бледно–голубого мрамора. Глаза убийцы. — Лжете, — повторил Смоллвуд.

— Не лгу, — сердито отрезал я.

— Считаю до пяти. Потом стреляю, — проговорил преступник, не спуская с меня глаз. Ствол его пистолета еще сильнее упирался в мой живот. Раз…

Два–Три…

— Я скажу, что это значит! — воскликнула Маргарита Росс. — «Мейдей» это международный сигнал бедствия. То же, что и «S0S»… Я вынуждена была сказать ему об этом, доктор Мейсон, вынуждена! — сквозь рыдания проговорила девушка. — Иначе он бы вас убил.

— Непременно, — подтвердил ее слова Смоллвуд. В голосе его не было ни гнева, ни сочувствия. — Надо бы сделать это сейчас. Из–за вас мы пропустили сеанс связи. Но дело в том, что мужество — это одно из немногих достоинств, которыми я восхищаюсь… Вы весьма мужественный человек, доктор Мейсон. Ваше мужество под стать вашей… э… близорукости, скажем так.

— Вам не удастся покинуть плоскогорье, Смоллвуд, — заявил я твердо в ответ. — Десятки судов и самолетов, тысячи людей разыскивают вас. Они вас найдут и повесят за смерть пяти человек.

— Это мы еще посмотрим, — холодно усмехнулся лжепастор, снимая очки без оправы. Но улыбка не коснулась его глаз, холодных и безжизненных, как кусочки витража, не освещенные солнцем. — Итак, Корадзини, доставай ящик.

Доктор Мейсон, принесите какую–нибудь карту из тех, что лежат на сиденье водителя.

— Минутку. Может, потрудитесь объяснить…

— Тут не детский сад и мне не до объяснений. — Голос Смоллвуда звучал ровно, в нем не было и следа эмоций. — Я тороплюсь, доктор Мейсон. Несите карту.

Когда я вернулся с картой, Корадзини сидел в передней части прицепа, держа в руках чемодан. Но это был не приемник в кожаном футляре, а саквояж, в котором хранилась одежда лжепастора.

Щелкнув замками, Корадзини достал Библию, сутану и головной убор священника, небрежно отшвырнул их в сторону. Затем осторожно извлек металлический ящик, как две капли воды похожий на магнитофон. И действительно, когда он осветил его, я прочитал надпись «Грундиг». Но вскоре убедился, что такого прибора мне еще не доводилось видеть.

Сорвав обе катушки, он тоже бросил их в снег. Они исчезли во мраке, оставляя за собой кольца пленки. Наверняка, в соответствии с недавними вкусами мнимого священнослужителя, на ней была записана музыка Баха.

Ни слова не произнося, мы наблюдали за действиями Корадзини. Сняв верхнюю панель магнитофона, он отшвырнул и ее. Я успел заметить на нижней ее стороне подпружиненные гнезда — чем не тайники для двух пистолетов. Мы увидели ручки управления и градуированные шкалы. Такими деталями магнитофоны не оснащаются. Выпрямившись, Корадзини выдвинул шарнирную телескопическую антенну и надел головные телефоны. Щелкнув двумя тумблерами, начал крутить ручку, одновременно наблюдая за оптическим индикатором, какие устанавливаются на магнитофонах и радиоприемниках. Послышался негромкий, но отчетливый воющий звук, менявшийся по тональности и силе при вращении маховичка. Добившись максимального уровня звукового сигнала, Корадзини занялся встроенным спиртовым компасом диаметром около трех дюймов. Несколько секунд спустя, сняв наушники, он с довольным видом повернулся к Смоллвуду.

— Сигнал очень мощный, очень отчетливый, — сообщил он. — Но благодаря воздействию на компас большой массы металла налицо значительная девиация.

Через минуту вернусь. Ваш фонарь, доктор. Мейсон.

Захватив с собой прибор, он отошел от трактора на полсотни ярдов. А я с мучительным стыдом сознавал, что все то, что мне когда–либо станет известно о навигации, для Корадзини было давно пройденным этапом. Мнимый делец вскоре вернулся и, взглянув на небольшую карту явно для того, чтобы определить величину магнитного склонения, с улыбкой посмотрел на своего шефа.

— Определенно, это они. Сигнал отчетливый. Пеленг 268.

— Отлично. — По худому неподвижному лицу Смоллвуда нельзя было сказать, насколько он удовлетворен этим известием. Спокойная уверенность, предусмотрительность и четкое распределение обязанностей между преступниками производили гнетущее, прямо–таки устрашающее впечатление. Теперь я убедился вполне, что это за порода людей. Очутившись среди этих просторов, в лишенной характерных черт местности, такие, как они, наверняка пользовались каким–то способом ориентировки. Прибор, который мы только что видели, скорее всего представлял собой батарейный радиопеленгатор. Даже мне, не особо искушенному в технике, было понятно: Корадзини, вероятно, взял пеленг на какой–то радиомаяк направленного действия. Маяк этот мог находиться на одном или нескольких кораблях — траулерах или каких–то иных малотоннажных рыболовных судах… Я готов был разбиться в лепешку, лишь бы посеять в них чувство неуверенности.

— Вы даже не догадываетесь, какое осиное гнездо потревожили. Пролив Девиса, прибрежные воды Гренландии кишмя кишат надводными и воздушными кораблями. Разведывательные самолеты, базирующиеся на авианосце «Трайтон», обнаружат любое суденышко размером больше шлюпки. Траулерам не удастся скрыться. Не пройдут они и пяти миль, как их засекут.

— А зачем им скрываться? — Судя по реплике Корадзини, я оказался прав, предполагая участие траулеров в их операции. — Существуют и подводные лодки.

Вернее одна, которая находится поблизости.

— И все равно вы не сможете…

— А ну, тихо! — оборвал меня Смоллвуд. Повернувшись к Корадзини, он заговорил по–прежнему спокойно и уверенно:

— Пеленг двести шестьдесят восемь градусов, то есть почти чистый вест. Дистанция?

Корадзини лишь пожал плечами. Тогда Смоллвуд подозвал меня к себе.

— Сейчас выясним, — сказал он. — Покажите на карте, где наше точное место, доктор Мейсон.

— Идите к черту, — отозвался я.

— Ничего другого я от вас и не ожидал. Но я не слеп, и ваши неуклюжие попытки скрыть одно обстоятельство бросаются в глаза. Взаимная симпатия, возникшая между вами и юной дамой, ни для кого не секрет. — Я поднял глаза на Маргариту. Бледные щеки ее порозовели, она поспешно отвернулась в сторону. — Я выстрелю в мисс Росс.

Ни секунды не сомневаясь, что он так и сделает, я сообщил ему наши координаты. Он потребовал еще одну карту, попросил Джекстроу нанести на нее место, где мы находимся, и сличил обе карты.

— Совпадают, на ваше счастье, — кивнул он и после непродолжительного изучения карты взглянул на сообщника, — Несомненно, это Кангалак–фьорд.

Находится у подошвы глетчера Кангалак. Приблизительно…

— Кангалак–фьорд, — оборвал я его сердито. — Почему же вы, черт бы вас побрал, не сели там и не избавили нас от лишних забот?

— Командир самолета получил свое, — ушел от прямого ответа Смоллвуд. И с ледяной усмешкой продолжал:

— Я велел ему приземлиться чуть севернее фьорда. Там, где наши… э… друзья успели обследовать участок плоскогорья длиной в три мили. Ровный, как стол, не хуже любой посадочной полосы где–нибудь в Европе или Америке. Лишь заметив показания высотомера, я понял, что он обманул меня. — Сделав нетерпеливый жест, Смоллвуд повернулся к сообщнику:

— Мы напрасно тратим время. Расстояние миль шестьдесят, как полагаешь?

Взглянув на карту, Корадзини согласился:

— Да, около того.

— Ну, тогда в путь.

— Оставите нас умирать от голода и холода, насколько я понимаю, — с горечью произнес я.

— Что с вами произойдет, меня не заботит, — равнодушно ответил Смоллвуд. Куда подевался тот кроткий, незаметный проповедник, каким мы его знали еще несколько минут назад. — Однако вполне вероятно, что, воспользовавшись снегопадом и темнотой, вы вздумаете броситься за нами вдогонку. Возможно, вам удастся даже догнать и задержать нас, хотя вы и не вооружены. Поэтому мы вынуждены лишить вас возможности двигаться. На какое–то время.

— А лучше навсегда, — проронил Зейгеро.

— Одни глупцы убивают кого попало и безо всякой надобности. Ваше счастье, что в мои планы не входит ваша смерть. Корадзини, принеси веревки.

На санях их достаточно. Свяжи им ноги. Руки у них окоченели, освободятся от пут не раньше, чем через час. К тому времени мы окажемся среди своих. Поигрывая пистолетом, преступник приказал:

— Всем сесть на снег.

Нам не оставалось ничего иного, как повиноваться. Корадзини принес веревку. Они переглянулись со Смоллвудом, и тот, кивнув в мою сторону, произнес:

— Начинай с доктора Мейсона.

Корадзини передал ему свой пистолет. Поистине они ничего не упускали из виду. Исключалась малейшая возможность того, что кто–то из нас попытается завладеть оружием. Едва Корадзини успел дважды обмотать веревку вокруг моих ног, как я понял истинные их намерения. Меня словно ударило током. Отшвырнув от себя «управляющего», я вскочил.

— Ну уж нет! — завопил я диким голосом. — Черта с два ты меня свяжешь, Смоллвуд!

— Сядьте, Мейсон! — Приказ прозвучал, как удар бича. Света, выбивавшегося из кузова, было достаточно, чтобы видеть, что дуло пистолета нацелено мне прямо между глаз. Но, не обращая на это внимания, я кричал свое:

— Джекстроу! Зейгеро, Левин, Брустер! Мигом на ноги, если жизнь дорога!

У него всего один пистолет! Как только он выстрелит в кого–то из нас, пусть остальные сразу бросаются на него! Со всеми ему не справиться! Маргарита, Елена, миссис Дансби–Грегг, едва начнется пальба, разбегайтесь по сторонам, туда, где темно!

— У вас что, крыша поехала, док? — произнес изумленно Зейгеро. Однако в моем голосе звучала такая настойчивость, что он и сам вскочил на ноги, словно большая кошка, готовая наброситься на Смоллвуда. — Хотите, чтобы нас всех перебили?

— Этого–то я и не хочу. — По спине у меня пробежал холодок, ноги дрожали. — Думаете, он и вправду свяжет нас и оставит здесь? Черта с два!

Как вы полагаете, почему он рассказал нам о траулере; его местонахождении, о субмарине и всем остальном? Я вам отвечу. Да потому, что он решил покончить с нами. Тогда ни одна живая душа об этом не узнает. — Слова вылетали из меня со скоростью пулеметной очереди. Спеша убедить своих товарищей действовать, пока не поздно, я не сводил глаз с направленного на меня пистолета.

— Но ведь…

— Никаких «но», — грубо оборвал я возражавшего. — Смоллвуд знает, что к вечеру здесь будет Хиллкрест. Если тот застанет нас живыми, мы первым делом сообщим ему курс, скорость, приблизительное местонахождение и пункт назначения Смоллвуда. Не пройдет и часа, как глетчер Кангалак будет блокирован, и бомбардировщики, базирующиеся на «Трайтоне», сотрут преступников в порошок. Они нас свяжут?.. Разумеется! А потом вдвоем с Корадзини перестреляют как раненых куропаток.

Ни у кого больше не оставалось сомнения в моей правоте. Я не видел лиц всех моих спутников, но по тому, как в руке Смоллвуда дрогнул пистолет, понял, что выиграл.

— Недооценил я вас, доктор Мейсон, — проговорил он вполголоса. На лице его не было и тени гнева. — Но вы были на волоске от смерти.

— Какая разница, когда умереть — пятью минутами раньше или позже? произнес я, и Смоллвуд рассеянно кивнул головой, обдумывая что–то свое.

— Вы чудовище, а не человек! — воскликнул сенатор Брустер голосом, дрожавшим не то от страха, не то от гнева. — Хотели связать нас и перебить как… как… — Не в силах подыскать нужные слова, он прошептал:

— Вы, наверное, сошли с ума, Смоллвуд. Совсем спятили.

— Ничуть, — спокойно возразил Зейгеро. — Он не чокнутый, он просто мерзавец. Бывает, одного от другого и не отличишь. Ну что, Смоллвуд, придумал очередную пакость?

— Да. Доктор Мейсон прав. В считанные секунды нам с вами не справиться.

За это время кто–нибудь из вас успеет скрыться в темноте. — Кивнув в сторону саней и подняв воротник, пряча лицо от снега и пронзительного ветра, лжепроповедник продолжал:

— Думаю, есть смысл подвезти вас еще немного.

Это была поездка, продолжавшаяся девять бесконечных часов, в течение которой мы преодолели тридцать самых долгих в моей жизни миль. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы проехали это сравнительно небольшое расстояние. Отчасти из–за заструг, отчасти из–за значительных участков, покрытых свежевыпавшим снегом. Главной же причиной столь медленного продвижения была погода. Она ухудшалась час от часу. Скорость ветра превысила 30 узлов. Поземка несла целые тучи колючего снега. Хотя ветер был попутный, водителю приходилось туго. Всем нам, за исключением Смоллвуда, ехать было сущей мукой. Если бы температура оставалась такой, какой была сутки назад, то ни один из нас, я уверен, не уцелел бы.

Я было решил, что, поскольку один из преступников сидел за рулем, а второй, устроившись на нартах, будет выполнять обязанности штурмана, у нас есть надежда, хотя и слабая, обезвредить их или хотя бы попытаться бежать.

Но Смоллвуд начисто лишил нас этой надежды. За рулем, не снимая наушников, бессменно находился Корадзини. Смоллвуд сидел в задней части кузова, не сводя с нас пистолета. Мы же сгрудились на тракторных санях, футах в десяти от него. Когда снегопад усилился, он остановил трактор. Сняв фару–искатель, лжепастор укрепил ее, в задней части кузова. Тем самым негодяй убил двух зайцев. Во–первых, он мог наблюдать за нами, несмотря на пургу. Во–вторых, ослепленные ярким светом фары, мы не видели того, что делает он. Это бесило.

Чтобы окончательно исключить попытку бегства, он усадил Маргариту и Елену в кузов и связал им руки. Обе женщины были залогом нашего послушания.

На санях нас оставалось восемь человек. Теодор Малер и Мария Легард лежали посередине, по три человека сидели с боков. Едва мы тронулись в путь и натянули на себя два куска брезента, чтобы хоть немного защититься от ветра, Джекстроу похлопал меня по плечу и протянул какой–то предмет.

— Бумажник Корадзини, — негромко произнес эскимос, хотя мог бы кричать во все горло: из–за рева мотора и воя пурги ни Корадзини, ни Смоллвуд его бы не услышали. — Выпал из кармана, когда Зейгеро сбил его с ног. Сам он этого не заметил, а я сразу приземлился на бумажник, когда Смоллвуд велел нам сесть на снег.

Сняв рукавицы, при свете фонарика, который дал мне Джекстроу, я принялся изучать содержимое бумажника, постаравшись укрыть луч фонаря от взгляда Смолл–вуда, еще не успевшего направить на нас фару–искатель.

Теперь мы смогли убедиться, насколько тщательно готовились преступники к операции. Мне было известно, что имя Корадзини вымышленное. Но если бы я этого не знал, то инициалы «Н. К.» на сафьяне бумажника, надпись «Никлз Корадзини» на визитных карточках, на которых были указаны название и адрес центральной конторы фирмы в штате Индиана, чековая книжка в кожаном футляре с факсимиле подписи «Н. Р. Корадзини» послужили бы убедительным подтверждением личности самозванца.

Кроме того, в бумажнике мы обнаружили нечто такое, что, хотя и поздно, открывало нам глаза на многое. Стали понятными как цель аварийной посадки, так и причина нападения на меня минувшей ночью. В одном из отделений бумажника лежала газетная вырезка, которую я нашел в кармане убитого полковника Гаррисона. Я читал ее громко и медленно, испытывая нестерпимую досаду.

Еще в самолете, взглянув на вырезку, я узнал, что в ней речь идет о кошмарной железнодорожной катастрофе в Элизабет, штат Нью–Джерси, в результате которой погибли десятки людей. Не став вдаваться в жуткие подробности аварии, автор репортажа сосредоточил внимание совсем на другом.

По его словам, «из надежных источников» стало известно, что в числе сорока погибших пассажиров поезда, сорвавшегося с моста в реку, был армейский курьер, который вез с собой «сверхсекретный прибор, предназначенный для работы с управляемыми ракетами».

Кратких этих сведений было достаточно, даже более чем достаточно. В заметке не сообщалось, что произошло с прибором, и даже не усматривалось связи между гибелью курьера и крушением поезда. Этого и незачем было делать, поскольку читатель и сам неизбежно приходил к такому выводу. Судя по молчанию, воцарившемуся после того, как я прочел заметку, мои спутники были потрясены не меньше моего. Молчание нарушил Джекстроу.

— Теперь понятно, почему вас оглушили, — произнес он деловитым тоном.

— Как оглушили? — поразился Зейгеро. — Что ты мелешь?

— Это произошло позавчера вечером, — вмешался я. — Я тогда сказал вам, что наткнулся на фонарный столб. — И я поведал своим спутникам, при каких обстоятельствах нашел вырезку и как ее у меня похитили.

— Какая разница, прочитали бы вы статью раньше или нет, — заметил боксер. — Хочу сказать…

— Огромная разница! — резким, чуть ли не сердитым голосом перебил я его. Но гнев этот был направлен против меня самого, против собственной моей глупости. — Статья об аварии, которая произошла при загадочных обстоятельствах, найденная в кармане человека, погибшего при не менее загадочных обстоятельствах, конечно бы насторожила даже меня. Узнав от Хиллкреста о том, что на борту авиалайнера находится какое–то сверхсекретное устройство, я сумел бы провести параллель между двумя этими событиями. Тем более что человек, у которого я нашел заметку, был военным. Почти наверняка он–то и был курьером, перевозившим прибор. Осмотрев багаж пассажиров, я без труда отыскал бы предмет, похожий на магнитофон или радиоприемник. Смоллвуд это понимал. Но он не знал, что именно написано в статье, однако ему — или Корадзини — было известно, что статья у меня. И они не стали рисковать.

— Откуда вам было знать, — попытался успокоить меня Солли. — Вы же не виноваты…

— Ну конечно виноват, — неохотно проговорил я. — Виноват во всем. Даже не знаю, сумеете ли вы меня простить. Прежде всего вы, Зейгеро, и вы, Солли Левин. За то, что связал вас.

— Забудем об этом, — лаконично, но дружелюбно произнес Зейгеро. — Мы тоже хороши. Я имею в виду каждого из нас. Все значащие факты были известны и нам, но мы распорядились ими не лучше, чем вы. Если не хуже. — Он сокрушенно покачал головой. — Господи, что мы за народ. Умны задним числом.

А ведь было нетрудно понять, почему мы оказались у черта на куличках. Должно быть, командир самолета был в курсе. Видно, знал, что прибор на борту самолета. Оттого–то, не считаясь с тем, что пассажиры могут погибнуть, совершил аварийную посадку в глубине ледового плоскогорья. Он был уверен, что оттуда Смоллвуду до побережья не добраться.

— Откуда ему было знать, что я готов услужить преступнику, — с горечью произнес я. И тоже покачал головой. — Теперь все понятно. Понятно, каким образом он повредил себе руку у нас в бараке. Он вовсе не пытался подхватить рацию. Травму он получил, когда подвернул шарнирные кронштейны. Понятно, почему по жребию преступнику выпало спать на полу. Тем самым у него появилась возможность задушить раненого.

— Тот самый случай, когда проигравший выигрывает, — мрачно заметил Зейгеро и, хохотнув некстати, продолжал:

— Помните, как мы хоронили летчика?

Интересно, что бы за чушь мы услышали вместо заупокойной молитвы, если бы стояли рядом с мнимым проповедником?

— Я упустил это из виду, — отозвался я. — Не обратил внимания на то, что вы предложили похоронить убитых. Будь вы преступником, вы бы даже не заикнулись об этом. Ведь тогда почти наверняка стала бы известна причина их смерти.

— Да что вы, — с досадой проговорил Зейгеро. — Мне такая мысль даже в голову не пришла. На себя смотреть противно, — фыркнул он. — Единственное, что я понял, в отличие от вас, так это следующее. Там, на перевале, Корадзини врезал нашему приятелю Смоллвуду для того, чтобы подозрение пало на меня. Он понимал, что разубедить вас в этом мне не удастся.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора да воем пурги. Потом заговорил Солли Левин.

— А как случилось, что самолет загорелся?

— В баках авиалайнера оставалось еще столько бензина, что вездеходу Хиллкреста хватило бы на тысячу миль, — объяснил я. — Если бы, вернувшись с пустыми баками на базу, Хиллкрест тотчас обнаружил, что в горючее, оставшееся в тоннеле, подмешана какая–то дрянь, он смог бы взять горючее из баков самолета. Поэтому–то машину и сожгли.

Наступила еще более продолжительная пауза. Зейгеро прокашлялся, видимо не зная, с чего начать.

— Сделано столько открытий. Пора открыться и нам. — К моему удивлению, Зейгеро несколько смутился. — Я имею в виду странное поведение того самого странного типа, который сидит слева от вас, док. Я имею в виду некоего Солли Левина. Прошлой ночью у нас было много времени, чтобы пораскинуть мозгами.

— Давайте ближе к делу, — осек я боксера.

— Прошу прощения. — Нагнувшись к Солли, он произнес:

— Не возражаешь, если я представлю тебя официально, папа?

— Я не ослышался? — вытаращил я глаза.

— Конечно, нет, док, — с довольным смешком сказал Зейгеро. — Папа.

Старик. Отец. Так указано в моем метрическом свидетельстве и прочих документах, — искренне радовался он. — Подтверждение справа от меня.

— Это сущая правда, доктор Мейсон, — улыбнулся Солли Левин. Куда подевался вульгарный акцент обитателя нью–йоркских трущоб? Теперь речь его представляла собой более четкий вариант грамотной речи Зейгеро, чуть растягивавшего слоги. — Буду краток. Я владелец и управляющий фабрики по производству пластмассовых изделий. Вернее, был таковым. Год назад ушел в отставку. Фабрика находится в Трентоне, штат Нью–Джерси. Это недалеко от Принстона, где Джонни сумел выработать отличное произношение, но и только.

Должен заметить, отнюдь не по вине профессоров университета. Дело в том, что почти все свое время Джонни отдавал спорту, снедаемый честолюбивым желанием стать знаменитым боксером. Это меня весьма огорчало, поскольку я надеялся, что сын станет моим преемником.

— Увы, — вмешался Джонни, — я был почти так же упрям, как и мой родитель.

— Ты меня перещеголял, — заметил ему отец. — И мы остановились вот на чем. Я даю ему два года. Этого, — по моему мнению, достаточно, чтобы показать, на что каждый способен. Ведь Джонни уже был чемпионом в тяжелом весе среди любителей. Если же за этот срок он не добьется признания среди профессионалов, то устроится на фабрику. Первый его импресарио был, как часто случается, продажным типом. Через год он с треском вылетел на улицу.

Обязанности импресарио я взял на себя. Я только что вышел в отставку, имел уйму свободного времени. Я был заинтересован в успехах Джонни, ведь он, ко всему прочему, еще и мой сын. Кроме того, признаюсь откровенно, я понял, что перед ним действительно блестящее будущее.

Воспользовавшись возникшей паузой, я спросил:

— Какая фамилия настоящая? Зейгеро или Левин?

— Зейгеро, — ответил бывший фабрикант.

— А почему вы назвались Левином?

— Видите ли, некоторые национальные и штатные комиссии запрещают близким родственникам спортсменов выступать в качестве их импресарио или секундантов. Особенно в качестве секундантов. Потому–то я и взял себе псевдоним. Практика распространенная. Официальные органы смотрят сквозь пальцы на этот безобидный обман.

— Не такой уж он безобидный, — мрачно заметил я. — Вы так отвратительно сыграли свою роль, что я начал подозревать вашего сына. В результате Корад–зини и Смоллвуд обвели нас вокруг пальца. Открой вы свои карты раньше, я бы понял, даже при отсутствии прямых улик, что преступники они. Но, чувствуя, что Солли Левин совсем не тот, за кого он выдает себя, я никак не мог исключить вас из числа подозреваемых.

— Очевидно, я взял не тот образец для подражания, какой бы следовало, грустно усмехнулся Солли. — Джонни все время твердил мне об этом. Искренне сожалею, что мы доставили вам столько хлопот, доктор Мейсон. Честное слово, я даже не задумывался над тем, как вы нас воспринимаете. И уж, конечно, не сознавал, какую опасность может таить в себе мое, так сказать, скоморошество.

— Незачем вам извиняться, — с горечью отозвался я. — Ставлю сто против одного, что я все равно попал бы впросак.

В начале шестого вечера Корадзини остановил трактор. Но двигатель выключать не стал. Спрыгнув на снег, он подошел к задней части кузова, повернув при этом фару–искатель. Чтобы заглушить рев мотора и вой пурги, ему пришлось кричать.

— Мы на полпути, шеф. Прошли тридцать две мили, судя по счетчику.

— Спасибо. — Лица Смоллвуда было не разглядеть. При свете фары видно было лишь зловещее дуло пистолета. — Приехали, доктор Мейсон. Попрошу вас и ваших друзей слезть с саней.

Ничего другого нам не оставалось. С трудом шевеля затекшими ногами, я слез и сделал пару шагов по направлению к главарю. Увидев, что пистолет направлен мне в грудь, остановился.

— Через несколько часов вы окажетесь среди своих друзей, — проговорил я. — Могли бы оставить нам немного продовольствия, камелек и тент. Неужели это так уж много?

— Много.

— Ничего не дадите? Совсем ничего?

— Напрасно теряете время, доктор Мейсон. Не ожидал, что вы станете клянчить.

— Тогда хоть нарты оставьте. Нам даже собаки не нужны. Ни Малер, ни мисс Легард не в состоянии идти пешком.

— Зря теряете время. — И, не обращая больше на меня внимания, Смоллвуд крикнул тем, кто находился в санях:

— Слезайте, кому говорят! Вы слышали меня, Левин? А ну, живо!

— У меня что–то с ногами. — При ярком свете фары мы увидели гримасу боли на его лице. Надо же, и столько времени молчал. — Наверно, обморожены.

А может, затекли…

— Вниз, живо! — резким голосом скомандовал Смоллвуд.

— Сию минуту. — Перекинув ногу через край саней, Левин оскалил зубы от боли. — Похоже, не смогу…

— Может, пулю влепить? Сразу зашевелишься, — бесстрастно выговорил мнимый проповедник.

Выполнил бы он свою угрозу или нет, не могу сказать. Скорее всего, нет.

Безотчетная жестокость, как я успел заметить, была не свойственна этому человеку. Не думаю, чтобы он был способен убить или ранить кого–то без повода.

Но Джонни был иного мнения. Подойдя к злоумышленнику на несколько шагов, он угрожающим голосом произнес:

— Не смей трогать его, Смоллвуд.

— Да неужели? — принимая вызов, отозвался тот. — Прихлопнуть вас обоих, как мух.

— Как бы не так! — зловещим шепотом проговорил боксер. Во внезапно возникшей тишине слова его прозвучали отчетливо. — Только тронь моего старика, и я тебе шею сверну, как гнилую морковку. Можешь хоть всю обойму в меня всадить. — Он присел, похожий на большую кошку, изготовившуюся к прыжку. Носки ботинок уперлись в наст, сжатые кулаки выставлены чуть вперед.

Я был уверен, что юноша выполнит свою угрозу, в долю секунды преодолев ничтожное расстояние, отделявшее его от лжепроповедника. Очевидно, понял это и Смоллвуд.

— Твой старик? — переспросил он. — Отец, что ли? Зейгеро кивнул.

— Хорошо, — ничуть не удивился преступник. — Полезай вместе с ним в кузов, Зейгеро. Обменяем его на немку. Кому она нужна!

Ход его мыслей был понятен. Хотя мы не представляли для Смоллвуда и Корадзини никакой опасности, ни тот, ни другой рисковать не хотели. Левин был более надежной гарантией надлежащего поведения Джонни, чем Елена.

При поддержке сына Солли доковылял до кузова. Поскольку оба преступника были вооружены, сопротивляться было бесполезно. Смоллвуд разгадал наши намерения. Он понимал: нам терять нечего, и в критический момент мы накинемся на него, невзирая на то, что он вооружен.

Однако он понимал и другое: мы не настолько безрассудны, чтобы пойти на самоубийство, если нам ничто не будет угрожать.

Когда Левин забрался в кузов, Смоллвуд обратился к сидевшей напротив него девушке:

— Вон отсюда!

Все произошло поразительно быстро, как это бывает, когда случается неизбежное. Я подумал, что Елена Флеминг действовала по заранее разработанному плану, пытаясь отчаянным поступком спасти нас. Но впоследствии понял, что случившееся было результатом тех мучений, которые столько часов испытывала девушка, сидя со связанными руками в тряском, холодном кузове. Ведь у нее была сломана ключица.

Проходя мимо Смоллвуда, она споткнулась. Лжепастор поднял руку — не то для того, чтобы помочь ей, не то, чтобы оттолкнуть. Не успел он сообразить, что происходит — от кого другого, а от Елены он этого не ожидал, — как девушка пинком выбила из рук у него пистолет. Тот упал на снег. Бандит прыгнул следом. Спешка оказалась излишней. Услышав грозное рычание Корадзини, мы отказались от мысли воспользоваться удобным случаем и напасть на преступников. Схватив пистолет, Смоллвуд рывком повернулся к Елене, глаза его превратились в злобные щелки, зубы обнажились, как у хищника.

Я снова ошибся в отношении мнимого пастора. Такой способен убить и безо всякой причины.

— Елена! — громко вскрикнула миссис Дансби–Грегг, находившаяся ближе всех к служанке. — Берегись! — Она кинулась к девушке, чтобы оттолкнуть ее в сторону, но Смоллвуд, похоже, даже не видел ее. Он был вне себя от ярости, и никакая на свете сила не помешала бы ему нажать на спусковой крючок.

Пуля попала прямо в спину молодой аристократки, и несчастная женщина упала ничком в покрытый ледяной коркой снег.

Смоллвуд сразу же сумел взять себя в руки, словно и не было только что вспышки бешеного гнева. Не произнеся ни слова, он кивнул сообщнику и вскочил обратно в кузов. Затем направил на нас прожектор и пистолет. Корадзини увеличил обороты двигателя и включил передачу. Держа курс на запад, трактор уходил в темноту.

Сбившись в кучку, одинокие и брошенные, мы смотрели, как движется мимо нас вездеход, таща за собой сани и нарты, за которыми бежали на свободных поводках наши ездовые собаки.

Услышав голос молодой немки, я поспешно нагнулся к ней.

— «Елена». Она назвала меня «Еленой», — каким–то странным, словно удивленным голосом повторяла девушка. Я уставился на нее как на полоумную, затем перевел взгляд на убитую, лежавшую у моих ног миссис Дансби–Грегг.

Удалявшиеся габаритные огни «Ситроена» исчезли совсем, шум мотора затих. Нас окружали вьюга и кромешная тьма.

Глава 11

Пятница

С 6 вечера до 12.15 дня субботы

Воспоминания о той жуткой белой мгле, о мучениях, которые пришлось нам претерпеть в ту долгую, как вечность, ночь, никогда не изгладятся из моей памяти.

Сколько же часов брели мы по следам трактора, шатаясь точно пьяные или умирающие? Шесть, восемь, десять? Мы этого не знали и никогда не узнаем.

Время как самостоятельная система измерения перестало для нас существовать.

Каждая секунда представляла собой мерило бесконечных мучений. Мы брели, выбиваясь из сил; каждая минута воспринималась нами как целый эон,[4] наполненный страданиями; каждый час — вечностью. Мышцы ног жгло как огнем, руки, ступни и лицо мерзли от холода, в голове стоял туман. Никто из нас, я уверен, не надеялся пережить эту жуткую ночь.

Мне так и не удалось вспомнить, какие же мысли и чувства владели нами в эти часы. Помню лишь отчаяние, какого никогда еще не испытывал. Мучительное унижение и досаду на самого себя оттого, что позволил обмануть себя как ребенка, что был бессилен противопоставить что–либо изобретательности и находчивости этого гениального гада. Я думал о миссис Дансби–Грегг, о перепуганной и связанной Маргарите, взятой в заложники. Представлял себе, как она сидит в раскачивающемся из стороны в сторону кузове трактора, поглядывая на Смоллвуда, стиснувшего в руке пистолет. На смену досаде внезапно пришла всепоглощающая злоба. Но лишь на непродолжительное время. И еще я испытывал чувство прежде неведомого страха. Страха, сковавшего мое сознание.

То же самое, думаю, происходило и с Джонни Зейгеро. После гибели миссис Дансби–Грегг он не проронил ни слова. Он трудился не щадя себя. Наклонив голову, он шел, словно заведенный. Не раз, думаю, юноша досадовал на свою оплошность, которую допустил, признавшись, что Солли Левин его отец.

Джекстроу был столь же немногословен, как и все остальные. Не желая делиться своими мыслями, он говорил лишь в крайних случаях. Винил ли он меня за то, что случилось, не знаю. Полагаю, что нет. Не таков у него характер. О чем он думал, я догадывался, потому что знал его буйный темперамент.

Попадись нам Смоллвуд и Корадзини безоружными, мы, не колеблясь, задушили бы их голыми руками.

Мы все трое измучились, обморозились. Потрескавшиеся губы кровоточили, от жажды и голода мы слабели с каждым часом. Однако я не уверен, что это доходило до нашего сознания в ту ночь. Мы словно бы не принадлежали самим себе. Тела наши походили на механизмы, управляемые разумом, а разум был весь во власти тревоги и гнева и ничего иного не воспринимал.

Мы двигались в ту сторону, куда ушел трактор. Наверное, можно было бы повернуть назад в надежде наткнуться на партию, руководимую Хиллкрестом. Я достаточно изучил Хиллкреста и знал, что он поймет: лица, очевидно, захватившие трактор, не посмеют появиться в Уплавнике, а направятся к побережью. Вероятнее всего, Хиллкрест тоже двинется в сторону Кангалак–фьорда. Этот фьорд да крохотная бухточка поблизости от него представляли собой единственное удобное место для рандеву на стомильном участке скалистого побережья. Поэтому капитан мог проложить курс прямо к фьорду. На борту его «Сноукэта» был установлен опытный образец нового компактного гироскопа «Арма». Этот прибор, еще не пущенный в серийное производство, предназначался для использования на суше и зарекомендовал себя наилучшим образом. Так что ориентироваться на ледовом плато не представляло для Хиллкреста никакой проблемы.

Но даже если бы его группа направлялась в сторону побережья, у нас не было никаких шансов обнаружить ее в такую пургу. Разминувшись с партией Хиллкреста, мы бы заблудились и погибли. Гораздо лучше идти не навстречу им, а к морю, где нас может подобрать какое–нибудь патрульное судно или самолет.

Если только доберемся. Ко всему, я знал, что Джекстроу и Зейгеро были того же мнения и готовы преследовать Смоллвуда и Корадзини, пока не свалятся с ног.

По правде говоря, ничего иного нам и не оставалось, если бы мы даже захотели. Когда злоумышленники ссадили нас с саней, мы находились в глубокой выемке, рассекавшей поверхность плато. Извиваясь как змея, она спускалась к самому Кангалак–фьорду, являя собой идеальный канал для катабатического ветра, мчащегося, словно поток, по склону плоскогорья. Хотя ветер был достаточно крепок и в ту минуту, когда мы остались одни, теперь он усилился до штормового. Никогда еще не приходилось мне слышать на Гренландском ледовом плато (мы находились на высоте около 1500 футов) таких звуков. Ветер не стонал, как обычно, а завывал и пронзительно визжал. Так бывает во время урагана, когда ветер свистит в верхних надстройках и такелаже корабля. Он нес с собой плотную, как стена, тучу снега и льдинок, от которых немели руки и лицо. Идти против ветра было невозможно. Подгоняемые штормом, больно хлеставшим нас в согбенные спины, мы двигались в единственно возможном направлении.

Досталось нам здорово. Лишь трое из нас — Зейгеро, Джекстроу и я сам могли нести добавочный груз, помимо груза собственного тела. А ведь с нами было трое людей, совершенно неспособных передвигаться самостоятельно. Малер не приходил в себя, жить ему оставалось недолго. Час за часом, долгие, как вечность, Зейгеро тащил старика сквозь белый кошмар. Самоотверженность юноши стоила ему дорого. Несколько часов спустя, осмотрев окоченевшие, ни на что не пригодные колотушки, которые некогда были его руками, я понял, что Джонни Зейгеро не суждено больше перелезть через канаты ринга. Мария Легард тоже была без сознания. Я с трудом нес ее, понимая, что это напрасный труд. Если оченв скоро старая актриса не окажется в укрытии, эта ночь будет последней в ее жизни. Через час после ухода трактора рухнула на снег и Елена, не отличавшаяся крепким здоровьем. Закинув девушку на спину, ее понес Джекстроу. До сих пор не могу понять, как трое измученных, голодных, полузамерзших людей могли, хотя и с частыми остановками, столько времени нести троих других. Правда, Зейгеро обладал недюжинной силой, Джекстроу был невероятно вынослив. Мною же двигало чувство долга, поддерживавшее меня в течение долгих часов, после того как отказались повиноваться мне руки и ноги.

Следом за нами брел сенатор Брустер. Он то и дело спотыкался, подчас падал, но всякий раз заставлял себя подняться и упорно двигался дальше. В эти ночные часы Хоффман Брустер перестал существовать для меня как сенатор, вновь превратившись в полковника–конфедерата. Но теперь это был не заносчивый, властный аристократ–южанин, он стал живым олицетворением эпохи рыцарства с ее учтивостью и доблестью, проявляемыми в минуту тяжких испытаний настоящими мужчинами. Не раз в продолжение бесконечной ночи сенатор настаивал на том, чтобы подменить кого–нибудь из нас. И он брал на себя ношу и шел с нею до тех пор, пока у него не подкашивались ноги.

Несмотря на возраст, сенатор был сильным человеком. Он обладал мощной мускулатурой, но сердце и легкие у него были изношены. С каждым часом Брустер слабел, на него жалко было смотреть. Налитые кровью глаза почти закрывались от усталости, на посеревшем лице, словно высеченные резцом, появились страдальческие складки. Дышал он с трудом, с присвистом, слышным, несмотря на пронзительный вой ветра.

Смоллвуд и Корадзини были уверены, что бросили нас на верную смерть. Но они просчитались, забыв про Балто. Вожак упряжки был спущен нами с поводка.

Преступники не то не заметили его, не то упустили из виду. Однако Балто не забыл про нас. Должно быть, пес давно понял, что стряслась беда. В продолжение всего времени, пока нас везли в качестве пленников, Балто ни разу не приблизился к трактору. Но едва мы остались одни, откуда ни возьмись из снежной пелены появился Балто. Он повел нас вниз по склону глетчера. Во всяком случае, мы надеялись, что это так. По словам Джекстроу, умный пес шел, руководствуясь отметинами от гусениц «Ситроена», погребенными под слоем снега. Зейгеро не очень–то верил этому. Юноша не раз бурчал себе под нос:

«Хотел бы я знать, куда ведет нас эта псина».

Но Балто свое дело знал. Неожиданно — это произошло в промежутке между полуночью и тремя часами — вожак остановился и, вытянув шею, жутко завыл.

Подождал ответа, которого мы не сумели услышать. Внезапно пес изменил направление, повернув налево, навстречу пурге. По знаку Джекстроу мы последовали его примеру.

Через три минуты мы наткнулись на нарты. Рядом с ними, свернувшись клубком, лежали две собаки. Несмотря на пургу, чувствовали они себя в полном комфорте. Дело в том, что толстый мех лайки представляет собой столь надежный теплоизоляционный слой, что при температуре 40° ниже нуля снег не будет таять на ней неопределенно долгое время. Но собаки предпочли комфорту свободу: не успели мы подойти к ним, как они исчезли в снежной круговерти. В наследство от них нам достались нарты.

Очевидно, решив, что далеко нам не уйти, Смоллвуд обрезал постромки и отцепил нарты, чтобы избавиться от лишней обузы. К моему огорчению, ни одеял, ни магнитного компаса на нартах не оказалось. Преступник ничего не упустил из виду. На долю секунды на смену ненависти, которая была сильнее даже крепнущей привязанности к Маргарите Росс и стала на время единственным смыслом моего существования, пришло чувство восхищения его умом и предусмотрительностью.

Несколько минут спустя мы соединили обрывки постромок, привязали их спереди и, посадив на жесткие нарты Марию Легард, Малера и Елену, двинулись в путь. Тащить нарты пришлось, разумеется, самим. Но это были сущие пустяки.

Не то, что прежде. Однако так продолжалось недолго.

Двигаться по гладкому ровному льду глетчера Кангалак было бы легко, если бы не усилившийся ветер. Снежный вихрь летел вдоль поверхности ледника, ледяные заряды его слепили нас. Приходилось останавливаться и держаться всем за руки, чтобы не унесло кого ветром неведомо куда. Теодор Малер, метавшийся в бреду, не раз скатывался с нарт. Я велел Брустеру сесть на задок и следить за тем, чтобы больной не упал. Сенатор было запротестовал, но потом подчинился и, по–видимому, испытывал удовлетворение от своей новой роли.

Я плохо помню, что произошло потом. Мне кажется, что я был в каком–то забытьи. С закрытыми глазами я продолжал брести, с трудом передвигая словно налитые свинцом окоченевшие ноги. После того как мы усадили Брустера на задок саней, помню только одно: что есть силы меня трясут за плечо.

Очнувшись, я увидел Джекстроу.

— Ни шагу дальше! — кричал он мне в самое ухо. — Сделаем передышку, доктор Мейсон. Подождем, когда пурга поутихнет. Не то нам всем конец.

Я пробормотал что–то нечленораздельное. Решив, что я согласен с ним, Джекстроу стал подтаскивать нарты к подветренной стороне сугроба, наметенного у гребня склона. Хотя укрытие было не очень–то надежным, оно все же защищало от ветра и метели. Мы сняли с саней больных и спрятали их за сугробом. Готовый опуститься рядом, я вдруг заметил, что кого–то недостает.

Измученный и озябший, я не сразу сообразил, что нет Брустера.

— Господи помилуй! Сенатор… Мы его потеряли! — прокричал я на ухо Джекстроу. — Схожу поищу его. Сию же минуту вернусь.

— Оставайтесь здесь, — крепко схватил меня за руку эскимос. — Вам не отыскать дороги назад. Балто! Бал–то! — Он произнес несколько неизвестных мне эскимосских слов. Умный пес, по–видимому, понял каюра. Мгновение спустя он уже мчался в ту сторону, куда показал рукой Джекстроу. Через две минуты Балто вернулся.

— Нашел? — спросил я товарища. Тот молча кивнул.

— Сходим принесем его.

Балто привел нас туда, где лежал, уткнувшись лицом в снег, мертвый сенатор. Пурга уже заметала его, покрывая белым саваном. Через час здесь останется лишь едва заметный белый холмик, заброшенный среди однообразной белой пустыни. Руки мне не повиновались, и я не смог осмотреть умершего. Да в осмотре и не было нужды: пятьдесят лет гастрономических излишеств, злоупотребления спиртным и вспыльчивость натуры — все это я прочел на лице сенатора еще при первой встрече — дали себя знать. Какова была причина смерти — паралич сердца или тромбоз сосудов мозга — не имело значения. Но Брустер умер как настоящий мужчина.

Сколько времени пролежали мы в забытьи, пережидая пургу, прижавшись вшестером друг к другу вместе с Балто под дикий вой непогоды, не представляю. Может, полчаса. Может, и того меньше. Проснувшись от холода, я протянул руку, чтобы взять у Джекстроу карманный фонарь. Было ровно четыре утра.

Я оглядел своих спутников. Сна у Джекстроу не было ни в одном глазу.

Наверняка он не спал ни минуты, боясь, чтобы кто–то из нас не уснул навеки.

Зейгеро ворочался во сне. Сомнений в том, что мы трое останемся в живых, у меня не было. За судьбу Елены я не был уверен. Семнадцатилетние девушки, даже не привыкшие к тяготам, обычно обладают способностью быстро восстанавливать свои силы. Но в Елене, я видел, что–то сломалось. После гибели ее хозяйки девушка стала замкнутой, диковатой. Очевидно, смерть миссис Дансби–Грегг повлияла на нее гораздо сильнее, чем можно было предположить. За исключением последних двух суток, аристократка, очевидно, не очень баловала свою служанку вниманием и заботой. Но девушка была совсем юной, к тому же она лучше остальных знала миссис Дансби–Грегг. Оказавшись одна среди чужих людей, молодая немка смотрела на свою госпожу как на спасительный якорь… Я попросил Джекстроу растереть ей руки, а сам занялся осмотром Малера и Марии Легард, — Выглядят они неважно, — заметил Зейгеро, тоже наблюдавший за ними. Есть ли у них шанс выжить?

— Не знаю, — неохотно ответил я. — Ничего не могу сказать.

— Не принимайте близко к сердцу, док. Вы тут ни при чем. — Юноша махнул в сторону белой пустыни. — Уж очень плохо оборудован ваш лазарет.

— Что верно, то верно, — печально улыбнулся я и указал головой в сторону больного. — Наклонитесь, послушайте, как он дышит. Скоро ему конец.

Окажись на его месте кто–то другой, я бы сказал, что часа через два. Но с Малером обстоит иначе. У него есть воля к жизни, он мужествен, словом, это человек… Но через двенадцать часов он умрет.

— А много ли осталось жить мне, доктор Мейсон? Я повернулся и удивленно посмотрел на Марию Легард. Голос ее превратился в едва слышный, хриплый шепот. Старая актриса попыталась улыбнуться, но вместо улыбки у нее получилась жалкая гримаса. Было видно, что ей совсем не весело.

— Господи, вы пришли в себя! — Сняв с нее перчатки, я принялся растирать ее ледяные, исхудавшие руки. — Вот и чудно. Как себя чувствуете, мисс Легард?

— А как я должна чувствовать себя? — произнесла она с вымученным задором. — Не надо мне зубы заговаривать, Питер. Так сколько?

— Вам предстоит еще тысяча спектаклей в старом «Аделфи». — Освещенный фонарем, воткнутым в снег, я подался вперед, чтобы старая актриса не увидела выражения моего лица. — Если серьезно, то, поскольку вы пришли в себя, это добрый признак.

— Однажды я исполняла роль королевы, которая пришла в себя, чтобы произнести перед смертью несколько драматических слов. А вот мне сейчас никакие драматические слова на ум почему–то не приходят. — Я напрягал слух, чтобы услышать, что она шепчет. — Вы ужасный врун, Питер. Есть ли у нас хоть какая–то надежда?

— Разумеется, — солгал я, лишь бы не касаться опасной темы. — Доберемся до побережья, там нас заметят с самолета или судна. А это произойдет во второй половине дня завтра. Вернее, сегодня. Осталось идти каких–то двадцать миль!

— Двадцать миль! — вырвалось у Зейгеро. — Что, ветродуй уже кончился? спросил он и, дурачась, приложил сложенную лодочкой ладонь к уху, словно не слыша завывания пурги.

— Скоро кончится, мистер Зейгеро, — заверил его Джекстроу. — Эти «уиллиуау» быстро выдыхаются. На сей раз пурга продолжается дольше обыкновенного, но уже заметно поутихла. А завтра наступит ясная морозная погода.

— Морозец не помешает, — одобрительно произнес юноша. И, повернувшись в мою сторону, добавил:

— Старая дама снова отключилась, док.

— Да. — Я перестал растирать Марии Легард руки и надел на них рукавицы.

— Давайте взглянем на ваши лапки, мистер Зейгеро, не возражаете?

— Для вас я Джонни, док. Теперь я чист, не забыли? — Он протянул мне свои ручищи. — Хорош видок, а?

Видок был отнюдь не хорош. Насмотрелся я на обмороженные руки, побывав в Корее и других горячих точках, но такое зрелище видел впервые. Руки юноши были в белых и желтых пятнах, словно неживые. Вместо кожного покрова — одни волдыри. Во многих местах ткань омертвела.

— Куда–то подевал свои рукавицы, — стал оправдываться Зейгеро. Вернее, потерял еще миль пять назад. Сразу и не почувствовал. Наверное, оттого, что руки окоченели.

— А сейчас что–то чувствуете? Вот здесь и вот здесь. — Я прикоснулся к участкам, где еще не было нарушено кровообращение, и он кивнул.

— Без рук останусь, док? Их ампутируют?

— Нет. — Я решительно мотнул головой, решив не сообщать бедняге, что часть пальцев у него омертвела.

— А я смогу когда–нибудь выйти на ринг? — И снова небрежный, полунасмешливый тон.

— Трудно сказать. Никогда не знаешь наперед…

— Так смогу я выйти на ринг?

— Нет, не сможете.

После продолжительного молчания юноша спокойно спросил:

— Вы уверены, док? Абсолютно уверены?

— Абсолютно уверен, Джонни. Ни один член врачебной комиссии не допустит тебя к состязаниям по боксу. Иначе он попадет в черный список.

— Ну, тогда все ясно. Фабрика пластмассовых изделий в Трентоне, что в штате Нью–Джерси, приобрела себе нового работника. Да и то сказать, занятия боксом слишком много отнимают сил. — Ни сожаления, ни безысходности не прозвучало в голосе юноши. У него, как и у меня, были другие, более неотложные проблемы. Он стал вглядываться во мрак, потом повернулся к нам с Джекстроу. — А что это творится с вашей ищейкой, Джекстроу?

— Не знаю. Надо будет выяснить, в чем дело. — Во время нашего разговора Балто уже дважды оставлял нас, исчезая в снежной мгле, но через несколько минут возвращался. Видно, что–то его тревожило. — Скоро вернусь.

Джекстроу поднялся и следом за лайкой скрылся за белой пеленой. Вскоре он появился вновь.

— Пойдемте посмотрим, что я увидел, доктор Мей–сон.

В сотне ярдов от нас, недалеко от края ледниковой долины, при свете фонаря, включенного эскимосом, я заметил черное пятно, а в нескольких футах от него — пятно поменьше и почти бесцветное.

— Масло из коробки передач или фильтра, предположил Джекстроу и, направив луч фонаря в сторону, прибавил:

— А там видны следы от гусениц.

— Следы свежие? — поинтересовался я. Это можно было предположить по тому, что их не успела замести поземка.

— Пожалуй. Остановка была длительной, доктор Мейсон. Посмотрите на величину пятна.

— Произошла поломка? — спросил я, хотя сам так не думал.

— Пургу пережидали. Корадзини, должно быть, не видел дороги. — Если бы у этой парочки сломался двигатель, им бы ни за что не удалось завести его вновь.

Я знал, что Джекстроу прав. Ни Смоллвуд, ни Корадзини не произвели на меня впечатления хороших механиков. Это было действительно так, они не притворялись.

— Может, они все еще находились здесь, когда мы сделали остановку? Черт побери, надо было нам пройти еще сотню ярдов.

— Потерянного не вернешь, доктор Мейсон. Я уверен, тогда они были еще здесь.

— Почему же мы не услышали шум двигателя?

— В такую–то пургу!

— Джекстроу! — позвал я, надеясь на чудо. — Джекстроу, ты спал там, в укрытии?

— Нет.

— Долго продолжался привал?

— Полчаса, а то и меньше.

— Выходит, они недавно находились здесь. Господи, да они не далее, чем в миле от нас. Пурга стихает, температура падает. Мы окоченеем, если будем прохлаждаться. Возможно, трещины задержат вездеход…

Не закончив фразы, я бросился назад, скользя и падая. Рядом со мной, следом за Балто, бежал Джекстроу. Зейгеро успел подняться и ждал, когда мы вернемся. Елена тоже была на ногах. Схватив ее за руки, я воскликнул:

— Елена! С вами все в порядке! Как себя чувствуете?

— Лучше, гораздо лучше. — Судя по голосу, чувствовала она себя неважно.

— Простите меня, я вела себя как дура, доктор Мейсон. Даже не знаю…

— Это не имеет никакого значения, — оборвал я ее. — Идти сможете? Вот и отлично. — Охваченный радостным волнением, я в двух словах рассказал Зейгеро, в чем дело. Минуту спустя, посадив Малера и Марию Легард на нарты, мы продолжали путь.

Однако радость оказалась непродолжительной. Шли мы быстро, порой переходя на бег рысцой. Но двигаться с нартами по неровной поверхности глетчера было не так–то просто. Один раз нарты перевернулись и старики со всего маху грохнулись на лед. Пришлось поубавить прыти. Еще одно такое падение, даже сильная тряска, и сани превратятся в катафалк. Время от времени Джекстроу направлял неяркий луч фонаря на следы гусениц. Хотя следопыт я аховый, но заметил, что они становятся все менее отчетливыми.

Наконец я понял: пора прекратить гонку и признать свое поражение: мы отстали на три, а то и все четыре мили. Вездеход нам уже не догнать, только из сил выбьемся.

Джекстроу и Зейгеро согласились со мной. Мы посадили Елену на нарты (пусть поддерживает больных), перекинули постромки через плечо и пошагали, понурясь, погруженные в невеселые мысли.

Джекстроу оказался прав. Пурга стихла, словно ее не бывало. Над глетчером нависла тишина. Снегопад прекратился, тучи рассеялись, на темный стылый небосвод высыпали яркие звезды. Столбик термометра опустился много ниже нуля, но к стуже нам было не привыкать. К восьми утра, три часа спустя после привала, прошли мы шесть миль. Условия для похода были идеальными.

Правда, поверхность ледника была отнюдь не идеальной, а порой и отвратительной. Глетчер редко движется плавно, как река. Чаще всего он представляет собой как бы потоки рассеченной трещинами и расселинами лавы, застывшей в виде уступов и ступеней гигантской лестницы. Глетчер Кангалак исключением не был. То тут, то там попадались ровные участки, но, как правило, приходилось двигаться по краям, где скорость ледяного потока была меньшей, а поверхность более гладкой. Мы спускались по левой стороне, но и там это стоило немалого труда. То и дело дорогу преграждали гряды морен или глубокие сугробы, которые намело ночной пургой. Единственным нашим утешением была мысль, что злоумышленникам достается еще больше. Об этом свидетельствовали извилистые, петляющие следы гусениц.

Я ломал голову, далеко ли от нас снегоход Хиллкреста. Преодолев перевал, его партия могла взять курс на запад. Тогда она давно бы добралась до побережья: даже пурга, разгулявшаяся ночью, не смогла бы помешать движению «Сноукэта»: двигатель машины надежно защищен, а гигантские гусеницы без труда преодолеют рыхлый снег. Но даже если бы Хиллкрест заподозрил неладное и двигался к побережью, он мог оказаться миль на двадцать севернее или южнее нас. Мог даже находиться в полутора десятках миль впереди. Хотя мы остались без карт, я был уверен, что от берега нас отделяет именно такое расстояние. А что, если Хиллкрест, человек осмотрительный и умный, решил действовать хитрее и не прорываться прямиком к морю? Преодолев гряду Виндеби, он мог двигаться к побережью зигзагом, как при поисковых операциях.

В таком случае их «Сноукэт» отстал от нас миль на тридцать. Какая досада, что друзья наши в каких–то двух–трех часах хода, но связаться с ними нет никакой возможности. А без рации или иного средства связи встретиться в этих бескрайних однообразных просторах все равно, что отыскать иголку в стоге сена.

В начале девятого мы сделали остановку. Повинуясь чувству врачебного долга, я решил взглянуть на больных, хотя помочь им ничем не мог, ограничившись одним лишь массажем. Затрудненное дыхание Малера воспринималось нами как знак близкой смерти. Эти усилия гасили последние угли еще теплившейся в старике жизни. Часа через три, самое позднее к полудню, больному наступит конец. Теперь ничто не спасет его. Тащить его на нартах было бессмысленно. Все равно он ничего не понимает и не чувствует.

Зачем его мучить? Надо оставить его здесь, на глетчере. Пусть мирно отойдет в мир иной. Но я тотчас отогнал от себя эту подлую мысль. Ведь Малер стал для нас символом. Да, мы оставим его, когда он испустит дух. Но ни секундой раньше.

Умирала и старая актриса. Но тихо, без суеты. Так гаснет, помигав, пламя свечи. Кто будет из них первым? Одно ясно: обоим сегодня придет конец.

Двигаться становилось все труднее. И не столько из–за крутого уклона (все чаще и чаще нарты обгоняли нас). Батареи фонаря Джекстроу почти сели, а щели и трещины, до этого лишь досаждавшие нам, теперь стали представлять для нас смертельную опасность. Вот когда особенно пригодилось нам чутье Балто, умевшего обнаруживать трещины даже под слоем снега в любое время дня и ночи.

В то утро умный пес ни разу не подвел нас. Он постоянно бежал впереди, а когда необходимо было предупредить нас об опасности, возвращался назад.

Однако, несмотря на все наши старания, двигались мы как черепахи.

Примерно в половине девятого мы наткнулись на тракторные сани, уткнувшиеся в моренную гряду. Несмотря на темноту, мы поняли, что произошло.

На крутом спуске, да еще с крутыми обочинами справа и слева, сани стали для преступников обузой. Судя по следам, их мотало из стороны в сторону.

Прицепленные дышлом к трактору, без тормозов, сани, видно, норовили занести задок вездехода. Опасаясь не без причины, что трактор может опрокинуться на бок или, того хуже, сползти в расселину, Смоллвуд и Корадзини решили бросить их.

Удивительно, как преступники не догадались сделать это раньше, ведь продовольствие и топливо можно было погрузить в кузов. Насколько я мог судить, остальной груз остался на санях. Преступники захватили с собой только рацию. Взяв одеяла, которыми мы недавно прикрывали мнимых преступников Зейгеро и Левина, на сей раз мы укутали ими потеплее Малера и Марию Легард.

Через три сотни ярдов я застыл на месте. Нарты ударили меня по ногам, я поскользнулся и упал. А поднявшись со льда, негромко засмеялся. Впервые за несколько дней. Подошедший ко мне Зейгеро заглянул мне в лицо.

— Что стряслось, док?

Я снова засмеялся, но тут же получил от него оплеуху.

— Кончай придуривать, док, — грубо проговорил он. — Нечему радоваться.

— Как раз наоборот. Есть причины радоваться, — возразил я, потирая щеку и вовсе не обижаясь на юношу. — И как я сразу не сообразил, черт возьми!

— Чего не сообразил? — недоумевал боксер, решив, что у меня продолжается истерика.

— Вернемся к саням, тогда поймешь. Смоллвуд решил, что все предусмотрел, но, как говорится, и на, старуху бывает проруха. У него вышла промашка. И какая! Ко всему и погода подходящая. — Я повернулся и буквально побежал назад.

Станции и полевые партии, работающие в рамках программы Международного геофизического года, оснащены стандартными комплектами. В комплект входит много всякой всячины, и непременной его принадлежностью являются сигнальные ракеты, которые нашли широкое применение четверть века назад. Впервые их использовали в Антарктиде. Ракеты эти незаменимы как средство визуальной сигнализации в условиях полярной ночи. Кроме них, используются радиозонды.

Чего–чего, а уж этого добра у нас хватало. Ведь сбор информации о плотности, давлении, влажности воздуха и направлении ветра в верхних слоях атмосферы основная задача нашей экспедиции — невозможен без этих приборов. Зонды, упакованные в ящики вместе с палатками, веревками, топорами и лопатами, которые нам так и не довелось использовать во время похода, представляют собой аэростаты, оснащенные радиопередатчиками, автоматически передающими на землю сведения о погоде. Запускают их на высоту от ста тысяч до ста пятидесяти тысяч футов. Кроме того, у нас были радиоракеты, выстреливаемые с аэростатов после того, как те поднимаются выше плотных слоев атмосферы. Но в тот момент радиоракеты меня не интересовали. Как, впрочем, и аэростаты, запускаемые на значительную высоту. Нас вполне устроила бы и высота пять тысяч футов.

При тусклом свете фонаря Джекстроу мы отлично справились с работой, поскольку не раз проделывали такие операции: присоединить к шару баллон с водородом, отвязать радиопередатчик, а на его место установить связку магниевых ракет с патроном циклонита. Мы подожгли огнепроводный шнур и разрезали веревку. Прежде чем первый аэростат достиг высоты пятисот футов, мы наполнили водородом второй шар. Едва присоединили к баллону с водородом третий шар и начали отвязывать передатчик, как над аэростатом, поднявшимся на четыре тысячи футов, рассыпалась огнями первая ракета.

Я даже не ожидал такого успеха. Разделяя мою радость, Зейгеро хлопнул меня по спине.

— Доктор Мейсон, — важно проговорил он, — беру свои слова назад. Вы просто молодчина.

— А как же иначе, — согласился я. Действительно, при такой видимости только незрячий не заметил бы эту ослепительную вспышку. Конечно, если бы он смотрел в нашу сторону. Но я был уверен, что Хиллкрест и пятеро его спутников, разыскивающие нас, непременно увидят ракету.

После того как погасла первая ракета, много выше ее вспыхнула вторая.

Если вдоль побережья патрулируют суда, их экипажи тоже увидят сигнальные ракеты и запеленгуют нас. Я посмотрел на Джекстроу и Зейгеро и, даже не разглядев как следует их лица, понял, о чем они думают. Мне стало не по себе. Вполне вероятно, преступники, находящиеся всего в нескольких милях от нас, тоже увидели вспышки. И сообразили, что это первая ячейка сети, которую могут набросить на них. Беспощадные убийцы, испугавшись, станут еще опаснее.

А ведь у них в руках Маргарита и отец Джонни Зейгеро. Но выбора у меня не было. Чтобы не думать о заложниках, я взглянул на небо и на миг зажмурился.

По недосмотру или из–за того, что мы не рассчитали длину огнепроводного шнура, третья ракета вспыхнула на высоте пятисот с небольшим футов.

Бело–голубое пламя почти сразу же слилось с ярко–оранжевым. Загорелась оболочка шара. Охваченный огнем, он медленно опускался вниз.

Не в силах оторваться от этого зрелища, я упустил из виду другое, гораздо более важное для нас обстоятельство. О Джекстроу этого не скажешь.

Он никогда ничего не упускает из виду. Почувствовав, как он сжал мою руку, я оглянулся и увидел его белоснежную улыбку. Затем повернулся туда, куда он указывал. На юго–востоке, невысоко над горизонтом, в каких–то пяти милях от нас, описав дугу, опускалась красная с белым сигнальная ракета.

Чувства, которые охватили нас, во всяком случае меня, не поддаются описанию. Более великолепной картины я в жизни не видел. Такой радости я не испытал даже когда двадцать минут спустя заметил, как подпрыгивают, приближаясь к нам, два мощных снопа света. Перевалив через бугор, к тому месту, где мы стояли на краю ледника, неистово размахивая длинным металлическим шестом с укрепленным на его конце последним фальшфейером, двигалась машина. Прошло минут десять, которые показались мне вечностью, и огромный снегоход, выкрашенный в красный и желтый цвета, остановился около нас. Подхваченные руками друзей, мы оказались в кузове великолепно оснащенной, с надежной теплоизоляцией машины. Даже не верилось, что мы в тепле и уюте.

Хиллкрест был рослый, краснолицый, чернобородый мужчина с веселым, открытым, жизнелюбивым характером. За его обманчиво простодушной внешностью не сразу удавалось разглядеть человека проницательного ума и большой энергии. Сейчас один вид его доставлял мне удовольствие. Я сидел, развалясь на стуле, со стаканом бренди в руке. Впервые за пять дней, хотя и ненадолго, я расслабился. Уверен, наша внешность внушала ему иные чувства. При ярком свете плафона я увидел пожелтевшие, покрытые волдырями и струпьями осунувшиеся лица, кровоточащие, с почерневшими ногтями, неповинующиеся нам руки, и ужаснулся. Однако Хиллкрест не подал и виду, что потрясен. Прежде чем задать хотя бы один вопрос, он напоил нас горячим, уложил Малера и Марию Легард на койки с высоким ограждением, положив в постель теплотворные таблетки; отдал какие–то указания повару, успевшему разогреть ужин.

— Ну а теперь перейдем к главному, деловито произнес капитан. — Где «Ситроен»? Насколько я понимаю, прибор все еще в руках у преступников.

Скольким людям эта штука стоила здоровья, дружище, ты даже представить себе не можешь.

— Главное совсем не это, — спокойно возразил я. Кивнув в сторону Малера, который шумно, с усилием дышал, я продолжал:

— Человек умирает.

— Ситуация под контролем, — произнес Хиллкрест и ткнул большим пальцем в сторону Джосса. Радостно поздоровавшись с нами, оператор вновь забрался в угол, где была установлена рация. — Парень вторые сутки не отходит от приемопередатчика. С того самого момента, когда ты передал сигнал «Мейдей».

— Внимательно посмотрев на меня, Хиллкрест добавил:

— Рисковый малый. Мог пулю схлопотать.

— Едва не дошло до этого… Но речь не обо мне, а о Малере.

— Конечно. Мы постоянно поддерживаем связь с двумя кораблями. Это эсминец «Уайкенхем» и авианосец «Трайтон». Как я и предполагал, твои друзья движутся в этом направлении. Утром к побережью подойдет «Уайкенхем». Но для авианосца каналы во льду слишком узки. Он не сможет маневрировать, чтобы самолеты смогли подняться в воздух. Корабль в восьмидесяти милях южнее. Там море свободно ото льда.

— В восьмидесяти милях! — Я даже не пытался скрыть свое разочарование… — А я–то надеялся, что несчастного старика еще можно спасти. В восьмидесяти милях!

— Хочу сообщить тебе хорошую новость, доктор, — добродушно заметил Хиллкрест. — Наступил век авиации. — С этими словами капитан вопросительно посмотрел на Джосса.

— Реактивный истребитель «Симитар» готовится к взлету, — бесстрастным голосом произнес радист и тотчас радостно прибавил:

— Он уже в воздухе.

Контрольное время 09.33. Мы должны выпустить ракету в 09.46. Ровно через тринадцать минут. Затем еще две с интервалом в тридцать секунд. В 09.48 нам нужно зажечь фальшфейер на том месте, куда следует сбросить груз, но не ближе двухсот ярдов от трактора. — Выслушав пилота, Джосс с улыбкой продолжал:

— После того как зажжем фальшфейер, надо убираться к чертовой бабушке. Иначе голова заболит.

Я растерялся, не зная, что и отвечать. Не часто бывают такие минуты. Я медленно осознавал, как много для меня значило спасти жизнь смертельно больного. Должно быть, догадавшись о том, что я испытал, Хиллкрест деловито проговорил:

— Послушай, старина. Мы не могли организовать доставку лекарства раньше. Дело в том, что командир авианосца не хотел рисковать дорогостоящим самолетом и еще более дорогостоящим пилотом, пока не станет определенно известно, что Малер еще жив.

— Они сделали все, что в их силах, — отозвался я. Неожиданно меня осенило:

— Но ведь в мирное время эти самолеты не имеют на борту боекомплекта?

— Не волнуйся, — мрачно ответил Хиллкрест, раскладывая по тарелкам дымящееся жаркое. — Парни не в игрушки играть собрались. С полуночи на боевом дежурстве звено «Симитаров». На борту каждой машины полный боекомплект… А теперь твоя очередь, доктор. Выкладывай, В нескольких словах я рассказал, что с нами произошло. Хлопнув в ладоши, капитан воскликнул:

— Выходит, они милях в пяти от нас? Тогда в погоню! — Потирая руки от радостного возбуждения, Хиллкрест продолжал:

— Наша машина втрое быстрее, да и винтовок у нас втрое больше. Вот как надо снаряжать мало–мальски приличную экспедицию!

Мне было не до смеха, но при виде его азарта даже я усмехнулся. Хотя с плеч у меня свалилась одна забота: Малер и Мария Легард были в тепле, получили горячую пищу, другая тревожила теперь меня судьба — Маргариты Росс.

— Никакой погони не будет, капитан Хиллкрест. Во–первых, поверхность глетчера неровная и опасная, так что особенно не разгонишься. Во–вторых, если бандиты заметят, что их преследуют, они в два счета прикончат Маргариту Росс и мистера Левина. Кстати, он отец мистера Зейгеро.

— Что? — одновременно воскликнули оба полярника.

— То, что слышали. Но об этом потом. Карта у вас есть?

— Как не быть. — Хиллкрест протянул мне планшет. Как и на большинстве карт Гренландии, на этой топография местности была отображена лишь на участке побережья шириной всего двадцать миль. Но для меня этого было вполне достаточно. Судя по карте, глетчер Кангалак спускался в Кангалак–фьорд.

Береговая черта по другую сторону южного окончания фьорда уходила в глубь побережья, образуя глубокую бухту. Северный мыс фьорда плавно соединялся с пологой кривой, тянущейся на много миль к норду.

— Где, ты говоришь, находится эсминец? — поинтересовался я.

— «Уайкенхем»? Точно не знаю.

— Может, блокирует выход из Кангалак–фьорда? — предположил я, ткнув пальцем в карту.

— Нет, я знаю определенно, — сокрушенно покачал головой Хиллкрест. Командир говорит, паковый лед слишком крепок. Он не может рисковать кораблем: вдруг полынья сомкнется. — Хиллкрест презрительно сморщился. Можно подумать, что борта его корабля картонные.

— И он прав. Сам плавал на эсминцах. Так что командира не осуждаю. Могу поклясться, что траулер, который он караулит, — скорее всего это судно с усиленной ледовой обшивкой — давно успел пробраться в глубь фьорда. А где–нибудь рядышком сшивается субмарина. Взгляни, что мы можем сделать. — Я провел пальцем по карте. — Мы должны двигаться параллельно глетчеру, держась на расстоянии около мили. Мы окажемся под прикрытием склона, и Смоллвуд нас не заметит. А рев «Ситроена» помешает ему услышать шум нашего двигателя. А вот тут…

— А что, если ему вздумается выключить мотор и прислушаться? — спросил Хиллкрест.

— В моторах Смоллвуд и Корадзини разбираются как свинья в апельсинах.

Им и в голову не придет выключить двигатель из опасения, что им его не удастся завести… Вот здесь, у основания мыса, отделяющего фьорд от бухты, расположенной южнее него, примерно в миле от устья глетчера, края его полого переходят в плато. Но там непременно должна быть моренная гряда или иное препятствие. Тут–то мы и устроим засаду.

— Засаду? — нахмурился Хиллкрест. — Чем засада лучше преследования? Все равно дело дойдет до стычки. Угрожая убить Левина и стюардессу, преступники начнут диктовать свои условия.

— Никакой стычки не будет, — заверил я товарища. — Трактор движется по левой стороне глетчера. Вряд ли бандиты станут перебираться на противоположную его сторону. У нас в поле зрения они окажутся примерно в полустах ярдах от укрытия. Двигаться дальше на тракторе по глетчеру опасно.

— Мотнув головой в сторону снайперской винтовки триста третьего калибра, стоявшей в углу, я прибавил:

— Из этого ружья со ста ярдов Джекстроу попадет в мишень диаметром три дюйма. На расстоянии пятьдесят ярдов человеческая голова в шесть раз больше мишени. Сначала он снимет Корадзини, который, очевидно, сидит за рулем. А когда высунет голову Смоллвуд, срежет и его. Вот и все дела.

— Господи, ты не посмеешь сделать этого! — ужаснулся Хиллкрест. Стрелять без предупреждения? Ведь это убийство! Чистой воды убийство!

— Хочешь, я назову тебе количество людей, которых убили эти подлецы? Покачав головой, я сказал:

— Ты даже представления не имеешь, что это за подонки, Хиллкрест.

— Однако… — Не закончив фразы, капитан повернулся к Джекстроу. — Ведь он тебя заставляет делать это. Как ты сам на это смотришь?

— Шлепну их за милую душу, — жестко произнес каюр.

Хиллкрест растерянно смотрел на нас обоих, словно видел впервые. Но он не испытал того, что нам пришлось пережить, и убедить его было невозможно.

Воцарилась напряженная тишина. Но тут, на наше счастье, радист произнес:

— Ноль девять сорок три, капитан Хиллкрест. Осталось три минуты.

— Добро, — проронил начальник партии. Он, как и я, был рад тому, что нас прервали. — Барклай, приготовь три ракеты и жди, — обратился он к повару.

Остальные три участника партии успели перебраться в просторную кабину водителя. — Сначала я пущу одну, потом еще пару для страховки. Джосс, дай звуковой сигнал, когда нужно будет выстрелить.

Я проводил Хиллкреста. Все шло как по маслу. Через считанные секунды после того, как взвившаяся ввысь ракета рассыпалась яркими брызгами, мы услышали пронзительный вой мотора, приближавшийся с юго–запада. На высоте около пятисот футов возник темный силуэт машины, летевшей без аэронавигационных огней. Сделав разворот, самолет приблизился к нам.

Значительно уменьшив скорость, снова развернулся. Дико взревел реактивный двигатель, и истребитель удалился в юго–восточном направлении. Летчик даже не удосужился проверить, там ли он сбросил груз. Да и то сказать, для пилота, который ухитряется сесть в полной темноте на палубу авианосца размером с носовой платок, такая операция — детская забава.

Вместо одного пакета мы нашли два. Они были сброшены не на парашютах, а на своего рода тормозных устройствах. Упали они ярдах в сорока от того места, где были зажжены фальшфейеры, ударившись о поверхность с такой силой, что я решил: содержимое пакетов разбито вдребезги. Но я недооценил опыт летчиков морской авиации, поднаторевших в такого рода операциях. Посылка была так надежно упакована, что все оказалось в целости и сохранности.

Содержимое посылок было продублировано. В каждой содержалось по две ампулы инсулина и шприц для внутривенных инъекций. Тот, кто собирал посылки, рисковать не хотел. Но в ту минуту мне было не до благодарности. Сунув коробки под мышку, я во всю прыть бросился к трактору.

«Сноукэт» мчался полным ходом без малого два часа. Обычно чрезвычайно устойчивый благодаря четырем широченным гусеницам, снегоход так мотало из стороны в сторону, что становилось страшно. Местность была иссечена трещинами, поэтому пришлось сделать большой крюк. В результате мы более чем на три мили удалились от глетчера. И снова Балто доказал свою незаменимость: словно заведенный, он бежал впереди, не раз уводя снегоход от опасности.

Правда, маршрут «Сноукэта» оказался извилистым. С восходом луны, заливавшей поверхность плато бледным светом, двигаться стало гораздо легче.

Напряжение росло с каждым часом, достигнув крайних пределов. Примерно с полчаса, достав из аптечки нужные препараты, я лечил как мог Малера.

Состояние его заметно улучшилось. Я оказывал помощь Марии Легард, Елене, Джекстроу, обработал и перевязал изуродованные руки Зейгеро. Затем отдал себя в руки Хиллкреста, который наскоро оказал первую помощь мне самому.

После этого мне, как и остальным, оставалось только одно: стараться отогнать от себя мысль о том, что произойдет, если «Ситроен» раньше нас доберется до языка глетчера.

Ровно в полдень снегоход замер как вкопанный. Мы выпрыгнули из кузова посмотреть, в чем дело. Выяснилось, что водитель ждет распоряжений: мы обогнули горб последней ледяной гряды, отделявшей нас от глетчера.

При тусклом свете полярного дня перед нами открылась величественная панорама, при виде которой у нас перехватило дыхание. Ледяной покров на севере тянулся до самого побережья, образуя отвесные, а местами и нависающие над морем стены, похожие на форты Китайской стены. Ни один человек, ни одно судно не смогли бы высадиться там на берег.

К югу от нас мы увидели широкую бухту, отделенную от фьорда хребтом, выступающим в море на целую милю. Скалистый невысокий берег бухты лишь в отдельных местах был покрыт сугробами снега, сметенными с материкового льда.

Если нам и удастся когда–нибудь сесть на судно, то именно там.

Заключенный между приземистыми скалами фьорда язык ледника, ярдов триста шириной, делал поворот градусов в тридцать вправо. Затем спускался к морю, усеянному глыбами пакового льда, рухнувшими с высоты ста или полутораста футов. Первая половина языка имела довольно крутой уклон влево, к нунатакам. Серповидный берег ледникового русла был усеян каменными обломками, выбивавшимися из–под ледяного покрова в дальнем углу излучины.

Вся поверхность ледника была иссечена продольными и поперечными трещинами.

Иные из них достигали сотен двух футов в глубину. Со дна широких расселин устремлялись ввысь сераки — не правильной, зачастую остроконечной формы ледяные зубцы.

Неужели Смоллвуд потеряет голову и решит вести «Ситроен» по леднику и дальше? Мало того что поверхность его испещрена расселинами, уклон здесь настолько велик, что машину не удастся затормозить. А внизу — усеянный островами, забитый льдом Баффинов залив. Придет весна, и лед этот примет самые фантастические формы, будет изрезан во всех направлениях постоянно меняющими свою конфигурацию каналами, усеянными небольшими айсбергами, возможно оторвавшимися от восточного побережья. Обогнув мыс Фэрвель, увлекаемые ветром и течением ледяные горы приплыли на север, успев за это время наполовину разрушиться. В белом тумане, нависшем над морем, сейчас различимы были причудливые фантастические очертания ледяных глыб, словно высеченных безумным ваятелем.

Но в очертаниях двух судов не было ничего фантастического. Одно из них находилось к юго–западу от нас. Несмотря на расплывчатые его очертания, как было не узнать поджарый силуэт эсминца. Ну конечно, это был «Уайкенхем».

Корабль осторожно пробирался между льдинами, направляясь к левому берегу бухты. Зрелище наполнило нас радостной надеждой. Но тут мое внимание привлекло второе судно.

Значительную часть его корпуса закрывал нависший над фьордом язык ледника. Однако на фоне гладкой как зеркало поверхности воды четко выделялись приземистый мостик, округлые скулы и кранцы, спущенные с левого борта, упиравшиеся в скалистый берег. Флага было не видно. Несомненно, это был траулер. Причем особой конструкции: проделанный его корпусом канал в забитой шугой воде еще не успел затянуться льдом.

Еще раз взглянув на траулер, я едва не вырвал бинокль из рук Хиллкреста. Даже в полумраке фьорда, который не смог рассеять тусклый свет полярного дня, я увидел больше, чем мне бы хотелось. Я замер на мгновение, ожидая услышать шум двигателя «Ситроена».

В следующую минуту я был уже возле рации.

— Поддерживаешь связь с «Трайтоном», Джосс? — Тот кивнул, и я торопливо продолжал:

— Сообщи им, что с траулера, находящегося в Кангалак–фьорде, на берег высаживается десант. Десять–двенадцать человек, точно не знаю.

Вооружены они или нет, не известно. Но едва ли они безоружны, черт бы их побрал! Сообщи, что они наверняка направляются к леднику.

— Сейчас?

— Ну а когда же еще? — рявкнул я. — Сию же минуту сообщи! И потом…

— Я не об этом. Они сейчас направляются к леднику?

— Будут там минут через десять–пятнадцать. Прибрежные скалы довольно круты, вскарабкаются не сразу… Потом попроси «Уайкенхем» высадить на берег отряд. Хорошо вооруженный. И, ради Бога, поживей.

— А успеют они, док? — спросил стоявший сзади меня Зейгеро. — Пока спустят шлюпку, пока подгребут к берегу и пересекут мыс. А тут ни много ни мало с полмили будет. Не меньше четверти часа уйдет, а то и больше.

— Знаю, — раздраженно проговорил я, стараясь не повышать голос: Джосс уже вышел в эфир. Сообщение он передавал по–деловому быстро, отрывисто, без спешки. — Если придумал что–нибудь поумней…

— Появились! — В дверь кабины заглянуло возбужденное лицо Хиллкреста. Пошли! Слышен шум двигателя.

Так оно и оказалось. Басовитый рев «Ситроена» не спутаешь ни с чем.

Захватив с собой винтовки, мы поспешно удалились от окруженной моренной грядой выемки, куда мы спрятали снегоход. Оказавшись ярдах в ста от него, мы с Джекстроу и Хиллкрестом укрылись за небольшим пригорком у края ледника. Из укрытия ледник просматривался до самой его излучины.

Торопились мы напрасно. «Ситроен» находился далеко. Гул мотора слышался так отчетливо оттого, что отражался от склонов ледниковой долины, словно от стенок рупора. Я удовлетворенно огляделся кругом. Я рассчитывал, что «Ситроен» будет двигаться по одной стороне глетчера. Так, судя по всему, и должно было случиться. Центральная часть ледника представляла собой лабиринт из трещин и расселин, начиная от едва различимых и кончая ущельями шириной свыше двадцати футов. Буквально исполосовав поверхность глетчера во всех направлениях, они упирались в противоположный склон. На нашей же, левой стороне, вдоль моренной гряды, лед был довольно ровный. Здесь трещины рассекали ледник с интервалами самое малое тридцать ярдов. Тридцать ярдов!

Уж с такого расстояния Джекстроу не промахнется. Даже если мишень движется.

Я украдкой посмотрел на него, лицо его было непроницаемо. Хиллкрест, наоборот, места себе не находил, чувствуя себя глубоко несчастным. Ему не хотелось участвовать в убийстве. Но это не было убийством. Это была заслуженная преступниками казнь. Мы не отнимали жизнь. Мы ее спасали. Жизнь Маргариты и Солли Левина…

Внезапно послышался лязг затвора, заглушивший даже рев трактора.

Растянувшись во весь рост на снегу, Джекстроу упер приклад карабина в плечо.

В это мгновение впереди появился «Ситроен». Эскимос осторожно опустил карабин на землю. Я проиграл. Трактор двигался по противоположному краю ледника, почти задевая правый берег. Расстояние до него, самое малое, составляло ярдов триста.

Глава 12

Суббота

12.15–12.30 пополудни

«Ситроен» двигался совершенно нелепым образом. То замедлял ход, едва не останавливаясь, то рывком устремлялся вперед, проходя при этом ярдов двадцать, а то и тридцать. Хотя мы не видели поверхности ледника, но догадывались, что водитель огибает неровности и на полном газу мчится вдоль расселин. Но средняя скорость машины была невелика. Пройдет минут пять, не меньше, прежде чем трактор достигнет точки напротив нас, где ледник круто поворачивает влево, спускаясь к фьорду. Видя все это, я думал лишь об одном.

О том, что Смоллвуд и Корадзини снова оставили нас в дураках. Лишь теперь до меня дошло, как было дело. Вероятно, преступники заметили ракеты, выпущенные Хиллкрестом для того, чтобы указать наше местонахождение пилоту «Симитара», и решили держаться подальше от нас. Причина, по которой они это сделали, не имела значения. Главное, Корадзини и Смоллвуда нам не удастся остановить. Во всяком случае, таким образом, как мы рассчитывали. Вернее, остановить их можно, но ценой жизни двух заложников. На этот счет можно не заблуждаться.

Я ломал голову в поисках выхода. Вряд ли нам удастся приблизиться к трактору незамеченными. Не успеем мы пройти и десятка ярдов, как нас обнаружат. Приставят пистолет к виску Маргариты и Солли — мы и шагу дальше не сделаем. Но если ничего не предпринимать и позволить преступникам скрыться, едва ли это поможет заложникам. Ведь у траулера есть название или опознавательный номер. Трудно себе представить, чтобы Смоллвуд оставил в живых наших друзей после того, как те увидят судно. Тогда о нем станет известно кораблям и самолетам, патрулирующим район Девисова пролива и моря Баффина. Зачем идти на риск, если можно без труда пристрелить преступников?

Еще проще — сбросить их в пропасть или спихнуть с высоты полутораста футов в ледяную воду фьорда… Через какие–то три минуты «Ситроен» достигнет ближайшей к нам точки.

— Похоже на то, что они удерут от нас, — прошептал Хиллкрест, словно боясь, что Смоллвуд и Корадзини могут его услышать. В действительности ни тот, ни другой не услышали бы его, вздумай даже капитан закричать во всю глотку.

— Но ведь именно этого ты и хотел, — с досадой заметил я.

— О чем ты говоришь, старик? Ведь у них секретный прибор…

— Плевать я хотел на этот прибор, — процедил я. — Не пройдет и полугода, как ученые придумают новый. Вдвое лучше этого и в десять раз секретнее. Пусть себе удирают на здоровье.

Хиллкрест был поражен услышанным, но промолчал. Оказалось, однако, что не я один придерживаюсь такого мнения.

— Правильно рассуждаете, — поддержал меня подошедший Зейгеро. На руки его, обмотанные бинтами, казалось, были надеты боксерские перчатки. Тон, которым он произнес эти слова, был легкомысленным, но лицо у юноши выглядело мрачным. Он с тоской смотрел на противоположную сторону ледника. — Вы словно читаете мои мысли, док. К черту военные игры. В той точке мой старик. И ваша девушка, док.

— Какая еще девушка? — в недоумении оглянулся на меня Хиллкрест. А потом помолчал, наморщив лоб, и сказал после долгой паузы:

— Извини, старина. Не сразу сообразил.

Ничего не ответив, я повернул голову в сторону подошедшего Джосса. От волнения он забыл надеть головной убор и рукавицы.

— «Уайкенхем» встал на якорь, сэр, — проговорил он, запыхавшись. Его…

— Да сядь ты! А то заметят.

— Виноват, — опустился он на четвереньки. — Катер уже подходит к берегу. И четыре истребителя в воздухе. Они на полпути. Через пару минут взлетят четыре или пять бомбардировщиков. На борту у них фугасные и зажигательные бомбы. Они не так быстроходны, зато…

— Бомбардировщики? — оборвал я радиста. — На кой черт они сдались? Что здесь — открытие второго фронта, что ли?

— Никак нет, сэр. Если Смоллвуд попытается скрыться с трофеем, они раздолбают траулер в пух и прах. Коробке и на сто метров не удастся отойти.

— К черту их трофей! А человеческая жизнь ничего не стоит, что ли? В чем дело, Джекстроу?

— Вспышки, доктор Мейсон. — Он показал в сторону берега, по которому карабкались десантники с траулера. Они успели покрыть две трети расстояния, отделявшего их от ледника. — Похоже, сигналят.

Я сразу увидел вспышки небольшого, но мощного фонаря. Через несколько секунд раздался голос Джосса:

— Это морзянка. Но «морзят» не по–нашему, сэр.

— А ты думал, они будут для нас стараться? — заметил я сухо, пытаясь скрыть охватившее меня отчаяние. Потом деловито добавил:

— Предупреждают наших старых знакомых. Если мы видим людей с траулера, то, ясное дело, и они нас заметили. Вопрос в следующем: понимают ли их Смоллвуд и Корадзини?

Ответом на мой вопрос был рев мотора, донесшийся с противоположного края ледника. Я вскинул к глазам бинокль Хиллкреста. Сидевший за рулем Корадзини понял опасность обстановки. Забыв о всякой осторожности, он гнал «Ситроен» на предельной скорости. Должно быть, он вконец обезумел. Ни один человек в трезвом уме не стал бы так рисковать. Трактор мчался по иссеченной трещинами поверхности ледника, шедшей под уклон. Сцепления между гусеницами и льдом почти не было. Неужели водитель не понимал гибельности своего поведения?

Несколько секунд спустя выяснилось, что это так. Во–первых, я не мог себе представить, чтобы Корадзини или Смоллвуд запаниковали. Даже если положение безысходное. Во–вторых, положение их было не таким уж гибельным.

Ведь у них была вполне реальная возможность — сбежать, прихватив прибор с собой. Стоит лишь остановить трактор и осторожно спуститься по леднику пешком, подталкивая стволом пистолета своих заложников. А может, они думают иначе?

Я силился проследить ход мыслей преступников. Неужели они считают, что самое главное для нас — это прибор? Что жизнь человека не представляет никакой ценности и ее можно сбросить со счетов? Неужели, зная о меткости Джекстроу, они решат, что, стоит им остановиться, их подстрелят, не заботясь о судьбе заложников? А может, убийцы все же допускают, что существуют нормальные люди, думающие иначе, чем они?

Нечего ломать голову. Надо действовать. Если мы позволим негодяям продолжать движение, то они или сорвутся в пропасть, или, если чудом доберутся до побережья, убьют заложников. Если же задержать их немедленно, то у Маргариты и Солли Левина останется шанс на спасение. Хотя бы всего–навсего один из ста. Ведь они — единственные козырные карты в руках Смоллвуда и Корадзини. Их будут беречь для собственного блага. Иного выбора нет. Игра рискованная. Придется рассчитывать, что преступники не станут пока расправляться с заложниками. Ведь до фьорда еще целая миля. Но однажды я уже пошел на риск и проиграл.

— Трактор подбить сумеешь? — спросил я деревянным голосом.

Джекстроу кивнул, посмотрев на меня.

— Вы не посмеете! — запротестовал Зейгеро, впервые перестав растягивать слоги. — Они же их убьют, убьют! Господи! Если вам по–настоящему дорога эта малышка, Мейсон, вы ни за что…

— Молчать! — рявкнул я. Схватив моток веревки, я поднял карабин. Неужели ты думаешь, они оставят твоего отца в живых? Не сходи с ума!

В следующее мгновение я уже бежал по открытому участку дайной ярдов в тридцать, отделявшему нас от первого ущелья. Я невольно присел: в футе от меня провизжала выпущенная Джекстроу пуля. Пробив капот, она ударилась о двигатель. Раздайся звон, словно гигантским молотом ударило по наковальне.

Но «Ситроен» продолжал идти как ни в чем не бывало.

Перепрыгнув через расселину, я расставил руки, чтобы не потерять равновесие, и оглянулся. Хиллкрест, Джосс, Зейгеро и еще двое следовали за мной. Я бросился вперед, огибая препятствия. «Зачем увязался за нами Зейгеро?» — подумал я сердито. Безоружный, руки забинтованы. Одна обуза от калеки. Но я еще не знал, на что способен калека…

Мы бежали по самому узкому участку глетчера. Туда, где появится трактор, если эскимосу не удастся подбить его. Хотя пули летели гораздо выше, мы отчетливо слышали вой каждой из них. Затем — металлический звон.

Джекстроу не промахнулся ни разу. Но мотор оказался невероятно живучим.

Не успели мы преодолеть и половины участка, как послышался скрежет в коробке передач «Ситроена». Взвыл мотор. Я видел водителя и без бинокля.

Гусеницы, видно, скользили по крутому склону, и водитель пытался тормозить двигателем. До трактора оставалось меньше сотни ярдов. Пули перестали жужжать: должно быть, Джекстроу менял магазин. Но тут в изрешеченный капот угодила шестая пуля. Мотор умолк. Словно замок зажигания выключили.

Трактор замер. Удивительное дело — на таком–то крутом склоне. Я даже не ожидал. Нет никакого сомнения, судя по визгу изношенных тормозных колодок, остановили его намеренно.

Лишь теперь я понял причину остановки. В кабине водителя что–то происходило. Но что именно, мы не знали. Приходилось перепрыгивать и обходить десятки трещин. Приблизившись ярдов на тридцать, мы увидели, что между Солли Левином и Корадзини идет отчаянная борьба. Как ни странно, Солли Левин одолевал соперника. Навалившись на Корадзини, сидевшего за рулем, он что есть силы бил его лысой головой по лицу. Зажатый в угол, более мощный Корадзини не мог использовать свое преимущество в силе.

Дверца кабины неожиданно распахнулась, оба вывалились из нее. Они что есть мочи колотили друг друга. Понятно, почему Солли бил противника головой: руки его были связаны за спиной. Надо обладать отчаянной храбростью, чтобы решиться напасть на Корадзини. Но Солли не суждено было воспользоваться плодами своего мужества. Выхватив наконец пистолет, преступник в упор выстрелил в старика. Я опоздал всего на долю секунды.

Кинувшись на Корадзини, я выбил у него из рук пистолет. Но помочь Солли было уже нельзя. Обливаясь кровью, он лежал, скрючившись, на льду. В эту минуту меня отшвырнули в сторону. Джонни Зейгеро смотрел на бездыханное тело, распростертое у его ног. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Джонни повернулся к Корадзини. Лицо юноши было бесстрастно.

Но в глазах преступника я увидел страх. Видно, поняв, что ему пришел конец, Корадзини пустился наутек. Он бежал, ища укрытия среди моренной гряды, расположенной в десятке ярдов от нас. Однако не успел он сделать и нескольких шагов, как Джонни настиг его. Оба упали на лед. В ход пошли кулаки, ноги. Борьба происходила в зловещем молчании. Каждый из соперников знал, что дерется за собственную жизнь.

— Брось карабин! — Услышав голос, я обернулся. Сначала я увидел лишь бледное, без кровинки, лицо Маргариты. В карих глазах ее застыли мука и страх; я машинально вскинул карабин.

— Брось! — повторил Смоллвуд спокойным голосом. Убийца выглядывал из–за спины девушки, прикрываясь ею, как щитом. Руководствуясь холодным расчетом, преступник дождался минуты, когда мы отвлечемся. — Твой приятель тоже. А ну, живо!

Помедлив, я посмотрел на Хиллкреста, державшего в руках оружие. В эту минуту раздался хлопок. Вскрикнув от боли, Маргарита схватилась за предплечье.

— Я сказал: живо! Следующую пулю всажу ей в плечо. — В тихом голосе прозвучала угроза. Лицо преступника было бесстрастно. Я ни секунды не сомневался: этот слов на ветер не бросает. На лед с грохотом упали два карабина — мой и капитана Хиллкреста.

— А теперь столкните их вниз.

Мы повиновались, не в силах что–либо предпринять, просто стояли, наблюдая за ожесточенной схваткой, происходившей на леднике. Ни одному из бойцов не удавалось подняться на ноги: было слишком скользко. Наверху оказывался то один, то другой. Ни один не уступал другому в силе. Зейгеро был измучен долгим ночным походом, а обмотанные бинтами руки не позволяли ему ни схватить соперника, ни нанести решающий удар. И все же перевес был на его стороне. Вопреки моему утверждению, что Джонни никогда не доведется выйти на ринг, юноша наносил Корадзини один удар за другим. Вспомнив, как он сбил с ног Корадзини, я испытал нечто похожее на жалость к мнимому дельцу.

Но тут же спохватился: нашел кому сочувствовать — Корадзини. А чем он лучше Смоллвуда, который намерен убить Маргариту. Ему это не труднее, чем прихлопнуть муху. Я взглянул на скрючившуюся на льду фигурку, и жалости к Корадзини как не бывало.

Лжепастор немигающим взором наблюдал за соперниками, готовый в любой момент пустить в ход пистолет. Но Зейгеро почти все время находился внизу.

Зажав голову Корадзини одной рукой, другой он что есть силы молотил его.

«Промышленник» только стонал от боли. В конце концов, охваченный страхом, он вырвался из рук соперника и побежал. Но вместо того чтобы искать защиты у Смоллвуда, бросился к груде камней. Вскочив, боксер кинулся следом. Да так стремительно, что Смоллвуд промахнулся.

— Позовите своего приятеля Нильсена. — По–видимому, поняв, что происходит за моренной грядой, Смоллвуд заговорил решительным тоном, даже не удосужившись посмотреть на Джекстроу, бежавшего к нам в сопровождении зимовщика из партии Хиллкреста. До него оставалось не больше пятидесяти ярдов. — Пусть и он бросит карабин. В ущелье! Быстро!

— Джекстроу! — крикнул я хриплым голосом. — Брось ружье! Он целится в мисс Росс. Он собирается застрелить ее. — Каюр остановился, едва не упав на льду, и замер на мгновение. Услышав мою просьбу, он неторопливым движением бросил карабин в ближайшую расселину и неспешно подошел к нам.

— Он шевелится, Мейсон! — схватил меня за руку Хиллкрест. — Он жив! Капитан указывал на Левина. Тот и в самом деле едва заметно шевельнулся. Я ведь не осматривал его. Мыслимое ли дело, чтобы профессионал вроде Корадзини, стреляя в упор, мог промахнуться? Не обращая внимания на Смоллвуда, я опустился на колени и пристально посмотрел на Солли. Хиллкрест не ошибся. Старик дышал. От виска к затылку шла глубокая царапина.

— Кожа содрана. Возможно, контужен. Только и всего, — заключил я, поднимаясь со льда. Я невольно оглянулся в сторону груды камней. — Но Корадзини все равно конец.

Я догадывался, что там происходит. Не слышно было ни диких воплей, ни брани. Но от этого становилось еще страшнее. В тот момент, когда Смоллвуд, по–прежнему прикрываясь девушкой как щитом, спрыгнул с трактора и торопливо зашагал к каменной россыпи, оттуда раздался душераздирающий вопль. У меня волосы встали дыбом от этого крика. Даже Смоллвуд остановился как вкопанный.

Послышался мучительный стон, и все стихло. Не было ни шума, ни криков, ни шарканья ног, ни придыхов, сопровождающих удары. Тишина.

Придя в себя, Смоллвуд подошел к самым валунам и лицом к лицу столкнулся с Джонни. Не выпуская из рук пистолета, лжепастор отступил в сторону. Зейгеро неторопливо направлялся к нам. Лицо его было в ранах и кровоподтеках, окровавленные руки висели как плети. Сзади волочились два испачканных кровью бинта.

— Кончено? — спросил я.

— Кончено.

— Вот и отлично, — говоря это, я не кривил душой. Внезапно лицо юноши преобразилось. Вначале недоверчивое, теперь оно радостно сияло. Зейгеро опустился на колени рядом с отцом. А Смоллвуд прицелился юноше в спину.

— Не делайте этого, Смоллвуд! — закричал я. — У вас останется всего четыре патрона.

Глаза лжепастора скользнули по моему лицу. Глаза убийцы. Смысл моих слов дошел до его сознания, и он одобрительно кивнул. Обратившись к Джекстроу, стоявшему ближе всех, произнес:

— Принесите мой приемник. Каюр направился к трактору. В это время Зейгеро с усилием поднялся на ноги.

— Похоже, я малость поторопился, — проронил он, взглянув в сторону моренной гряды. Я не заметил на лице его сожаления. Одно безразличие. Полдюжины свидетелей подтвердят, что он покончил с собой… Очередь за тобой, Смоллвуд.

— Корадзини был глупец, — презрительно произнес Смоллвуд. Преступник обладал поразительным хладнокровием. — Я прекрасно обойдусь без него.

Оставьте рацию здесь, Нильсен, и идите к своим друзьям. А я пойду к своим. Он кивнул в сторону фьорда. — Или вы ничего не заметили?

Действительно, мы только сейчас увидели первого десантника из тех, что высадились с траулера. Он поднимался по отвесной стене ледника. В считанные секунды вслед за ним появилось еще с полдюжины человек.

Спотыкаясь и скользя, они вновь поднимались и бежали что есть силы.

— Спешат на торжественную церемонию. — Улыбка едва тронула губы лжепастора. — Останетесь здесь, пока мы с мисс Росс пойдем им навстречу. Не вздумайте сдвинуться с места. Девчонка у меня в руках. — Он чувствовал себя победителем, хотя выражение лица и интонация оставались равнодушными.

Наклонившись, Смоллвуд подхватил переносной приемник. Затем поднял голову в небо.

Я тоже услышал этот звук, но, в отличие от Смоллвуда, знал, что это такое. Такого оборота дела преступник не ожидал. Объяснять, что обозначает пронзительный свист, оказалось излишним. Над нами на высоте меньше четырехсот футов в тесном строю пронеслись четыре смертоносные сигары. Это были реактивные истребители «Симитар». Сделав разворот, они рассыпались и, снижая скорость, принялись кружить над языком фьорда. Я не люблю самолеты, мне не по душе рев реактивных двигателей, но в ту минуту для меня не было ничего радостнее, чем зрелище боевых машин и рев их двигателей.

— Истребители, Смоллвуд! — восторженно завопил я. — Взлетели с авианосца. Это мы вызвали их по радио. — Мнимый проповедник, по–волчьи скаля зубы, смотрел на барражирующие самолеты. Понизив голос, я продолжал:

— Им приказано стрелять в любого, кто спускается с ледника. Повторяю, любого, в особенности, несущего в руках чемодан или приемник. — Это была ложь, но Смоллвуд об этом не знал. Увидев самолеты, он поверил мне.

— Они не посмеют, — проговорил он. — Ведь они убьют и девушку.

— Глупец! — воскликнул я презрительно. — Что стоит жизнь человека по сравнению с этим прибором! Уж вам–то это хорошо известно, Смоллвуд. Кроме того, экипажам самолетов приказано, если они обнаружат двух человек, не дать им уйти живыми. В полярной одежде мисс Росс всякий примет за мужчину. Тем более сверху. Летчики сочтут, что это вы и Корадзини, и сотрут вас в порошок.

Я знал, что Смоллвуд поверил моим словам. Потому что сам он поступил бы именно так. Ведь для таких, как он, человеческая жизнь гроша ломаного не стоит. Но в храбрости ему нельзя было отказать. Как и в уме.

— Я не тороплюсь, — успев прийти в себя, произнес он спокойно. — Пусть себе кружатся сколько угодно. Пусть их сменяют другие самолеты. Дела это не меняет. Пока я в вашем обществе, никто не посмеет меня тронуть. А через час или около того стемнеет, и я смогу покинуть вас. Ну–ка, подойдите поближе, джентльмены. Уж вы–то не станете рисковать жизнью мисс Росс.

— Не слушайте его! — закричала Маргарита, едва не рыдая. Лицо ее исказило страдание. — Уходите, прошу вас! Все уходите! Он все равно убьет меня, я это знаю! Так пусть уж теперь убивает! — Девушка закрыла лицо руками. — Теперь мне все равно!

— Зато мне не все равно! — оборвал я ее сердито. Слова сочувствия были неуместны. — Нам всем не все равно. Не будьте дурой. Все обойдется, вот увидите.

— Умные речи и слышать приятно, — одобрительно отозвался Смоллвуд. Только, дорогуша, не стоит обращать внимание на заключительную часть выступления.

— Почему бы вам не сдаться, Смоллвуд? — спокойно спросил я лжепастора.

Я вовсе не надеялся при этом переубедить фанатика, я лишь пытался выиграть время. Я заметил нечто такое, от чего у меня радостно забилось сердце: оттуда, где мы устроили засаду, по правому краю ледника, один за другим выходили человек двенадцать. — С авианосца подняты в воздух бомбардировщики.

Можете мне поверить, на борту у них бомбы. Фугасные и зажигательные. И знаете почему, Смоллвуд?

Парни с «Уайкенхема» были одеты в защитную, а не в морскую форму.

Наверняка это морская пехота. Хотя на борту эсминца могли оказаться и солдаты, участвующие в какой–нибудь совместной операции. Они были до зубов вооружены и, судя по внешнему виду, дело свое знали. Я заметил, что командир десантников не стал валять дурака, в отличие от морских офицеров. Вместо пистолета под мышкой он нес ручной пулемет. Ствол его он поддерживал левой рукой. Три других десантника были вооружены аналогичным образом, остальные карабинами.

— Им предписано не дать вам уйти живыми, Смоллвуд, — продолжал я. Даже если вы спуститесь с ледника, из фьорда вам не выбраться. Ни вам, ни вашим приятелям, которые спешат вам навстречу. Ни тем, кто поджидает вас на траулере.

Господи, до чего же медленно тащатся эти десантники! Почему бы одному из стрелков не прикончить Смоллвуда уже сейчас? Мне даже не пришло в голову, что пуля прошьет не только убийцу, но и девушку, которую он прижимает к себе. Если я смогу отвлечь внимание мерзавца еще на полминуты, если никто из стоящих рядом со мной не подаст виду…

— Они потопят этот траулер, Смоллвуд, — продолжал я, не давая ему возможности оглядеться. Люди с траулера отчаянно размахивали руками, пытаясь предупредить Смоллвуда об опасности. Хотя до них было три четверти мили, голоса их были слышны отчетливо. Я пытался заглушить их, стараясь изо всех сил приковать к себе внимание лжепастора. — Они разбомбят судно вместе с вами и этим проклятым устройством.

Но было поздно. Услышав голоса, Смоллвуд посмотрел в сторону долины, затем туда, куда указывали десантники с траулера. Бросив взгляд через плечо, он так и впился в меня горящим ненавистью взором, оскалившись как хищник.

Куда подевались его невозмутимость и спокойствие!

— Кто они такие? — злобно воскликнул он. — Что им надо? Живо отвечайте, не то девчонка получит пулю!

— Это десант с эсминца, находящегося в соседней бухте, — твердо ответил я. — Это конец, Смоллвуд. Может, вас еще будут судить.

— Я убью девчонку! — прошептал он свирепо.

— А они убьют вас. Им приказано заполучить этот прибор во что бы то ни стало. Конец игре, Смоллвуд. Бросайте оружие.

В ответ лжепастор разразился страшной бранью и вдруг бросился к водительской кабине, подталкивая впереди себя девушку. В другой руке он держал пистолет, нацеленный на нас. Разгадав его самоубийственное намерение, я тоже кинулся к двери кабины.

— Ты с ума сошел! — взвизгнул я. — Ты убьешь и себя, и ее!..

Раздался негромкий хлопок. Предплечье моей правой руки обожгло словно раскаленным железом, и я с размаху упал на лед. В это мгновение Смоллвуд снял «Ситроен» с тормозов. Если бы не Джекстроу, успевший оттащить меня, я наверняка оказался бы под гусеницами. Мигом вскочив, я кинулся вслед за трактором. Джекстроу — за мной. Боли от раны я, признаться, в ту минуту не ощущал совершенно.

Между гусеницами и поверхностью ледникового склона сцепления почти не было. Расстояние между трактором и нами увеличивалось с пугающей быстротой.

Какое–то время Смодлвуд пытался управлять вездеходом. Но вскоре стало очевидно, что все старания его напрасны: стальная махина была неуправляема, «Ситроен» заносило то в одну, то в другую сторону. Наконец, развернувшись на 180 градусов, он начал все быстрее и быстрее скользить вниз, назад по склону от того места на правой стороне ледника, где мы стояли. Там в левом углу излучины из–подо льда торчали каменные столбы нунатаков.

Каким образом трактор не упал в расщелину, не наткнулся на ледяные глыбы, ума не приложу. С ходу преодолевая узкие трещины, «Ситроен» с каждой секундой набирал скорость, скрежеща гусеницами и мчась по неровной поверхности ледника. Следом за ним изо всех сил мчались мы с Джекстроу, перепрыгивая через расщелины, чего не сумели бы сделать в любое другое время.

Мы отставали от трактора ярдов на триста. До излучины глетчера было меньше полусотни ярдов, когда «Ситроен» с маху налетел на ледяную глыбу.

Повернувшись несколько раз, он со страшной силой ударился задней частью о самый большой нунатак — каменную скалу высотой футов в пятьдесят, оказавшуюся в самом углу излучины. Не добежав ста с лишком ярдов до трактора, мы видели, как из кабины вывалился оглушенный Смоллвуд. В одной руке он держал шляпную картонку. Следом за ним появилась стюардесса. Не то она сама бросилась на преступника, не то споткнулась о него — разобрать было невозможно. Как бы то ни было, оба упали и мгновение спустя исчезли у подножия нунатака.

Мы с Джекстроу находились в полустах ярдах от нунатака, когда чуть не над самыми нашими головами раздался стук авиационных пушек. Я упал на лед.

Но не за тем, чтобы спастись от снарядов. Я это сделал для того, чтобы не соскользнуть в расселину вслед за Маргаритой и Смоллвудом. А над глетчером на бреющем полете уже неслись два истребителя. Из их пушечных стволов вырывалось алое пламя. Несколько раз перекувырнувшись, я взглянул на язык ледника, над которым встала стена разрывов. Ярдах в шестидесяти или семидесяти ниже нас на льду, не поднимая голов, лежали люди с траулера. Я успел заметить третий истребитель. Ревя моторами, он летел с севера. Этот «Симитар» прошел тем же маршрутом, что и первые два. Очевидно, летчикам было приказано вести огонь на поражение лишь в случае крайней нужды. А такой нужды уже не было. Десант с траулера вряд ли мог доставить нам какие–либо неприятности. И десантники, и траулер могли убираться не солоно хлебавши.

Без прибора они не представляли для нас никакого интереса.

Опередив на десяток ярдов Джекстроу, я добрался до нунатака. Сердце сжималось от тревоги. Трещина между каменной глыбой и ледником была всего три фута шириной. Я заглянул вниз и едва не обезумел от радости. Расселина, сужавшаяся до двух футов, на глубине пятнадцать футов упиралась в каменный выступ, высеченный за тысячелетия резцом ледника.

Маргарита и Смоллвуд, судя по всему, перепугались, но были живы и невредимы. Расселина была неглубока, к тому же они могли замедлить скорость падения, упираясь в ее стенки. Оскалив зубы, Смоллвуд смотрел на меня. Дуло его пистолета было приставлено к виску девушки.

— Веревку, Мейсон, — проговорил он вполголоса. — Бросьте мне веревку.

Расселина сжимается. Ледник в движении.

Так оно и было. Все глетчеры находятся в движении. Скорость движения некоторых из них, расположенных на западном побережье Гренландии, невероятно велика. Например, глетчер Упернавик, который находится севернее, за час перемещается на целых четыре фута. Словно в подтверждение слов Смоллвуда, лед под моими ногами дрогнул и, скрежетнув, сдвинулся дюйма на два.

— Торопитесь! — Железное самообладание не покидало лжепастора до последней минуты. Лицо его оставалось бесстрастным, только губы сжались, да в голосе звучала настойчивость. — Торопитесь, не то я убью ее!

Что–что, а это я знал: рука у него не дрогнет.

— Хорошо, — хладнокровно ответил я. Мозг мой работал поразительно четко. Хотя я и сознавал, что Маргарите грозит смертельная опасность, никогда еще я не чувствовал себя таким спокойным и уверенным. Сняв с плеча веревку, я произнес:

— Ловите.

Смоллвуд поднял обе руки, чтобы поймать веревку. Сделав шаг вперед, я выпрямил ноги и, плотно прижав руки к бокам, камнем упал на преступника. Он видел, что я падаю, но, запутавшись в веревке, да еще в такой тесноте, не успел отскочить. Удар ногами пришелся ему в плечо и вытянутую руку. Мы оба рухнули на каменный уступ.

Повторюсь, что, несмотря на небольшой рост, Смоллвуд был невероятно силен. Но на этот раз он проиграл. Может быть, потому что он не успел прийти в себя от нанесенного мною удара, что, правда, вполне компенсировалось моим истощением и потерей крови от раны в плечо. И все–таки преступник оказался в безвыходном положении. Не обращая внимания на пинки, тычки в глаза, град ударов по неприкрытой голове, я сжимал его жилистое горло и колотил затылком о лед расселины до тех пор, пока не почувствовал, что тело лжепастора обмякло. Теперь я понял, что пора убираться. Расстояние между ледяной стеной и гладкой поверхностью нунатака сократилось до восемнадцати дюймов. На сужающейся каменной полоске мы со Смоллвудом остались одни. Джекстроу, которого спустили в расселину Хиллкрест и его люди, успел обвязать Маргариту веревкой вокруг пояса. И вслед за девушкой наверх подняли и его самого. Я готов был поклясться, что наша стычка с лжепастором продолжалась секунд десять, не больше. На самом же деле, как мне рассказали позднее, мы дрались три или четыре минуты. Вполне возможно. Я был настолько хладнокровен и отрешен от всего, словно все это происходило не со мной.

Хорошо помню, как меня окликнул Джекстроу. В голосе его звучала тревога.

— Живей, доктор Мейсон! В любой момент трещина сомкнется.

— Сейчас. Сбрось еще одну веревку. — Я показал на радио, лежавшее у моих ног. — Слишком дорогой ценой досталась нам эта игрушка, чтобы бросить ее.

Спустя двадцать секунд я был наверху. В это мгновение стена льда со скрежетом придвинулась к нунатаку еще на дюйм или два. И тут до нас донесся голос Смоллвуда. Встав на четвереньки, он тупо, словно не веря своим глазам, смотрел, как смыкаются над стены.

— Бросьте мне веревку. — Даже ощущая дыхание смерти, Смоллвуд по–прежнему владел собой. Лицо его было непроницаемо как маска. — Ради Бога, бросьте веревку.

Я вспомнил о том, какой кровавый след оставил за собой преступник.

Вспомнил об убитом командире авиалайнера, о трех летчиках, полковнике Гаррисоне, сенаторе Брустере, миссис Дансби–Грегг. О том, что из–за него на краю могилы оказались Мария Легард и старый Малер. Вспомнил, сколько раз он грозился убить ставшую мне дорогой девушку, до сих пор трепетавшую от ужаса.

Затем посмотрел на Джекстроу, державшего в руке моток веревки, и прочел в его глазах те же чувства, которые испытывал я сам. Приблизившись к краю расселины, он поднял над головой туго смотанную веревку и с размаху швырнул ее вниз, угодив прямо в голову Смоллвуда. Затем, ни слова не говоря, шагнул назад.

Поддерживая с обеих сторон Маргариту Росс, мы побрели навстречу офицеру, командовавшему десантом. В этот момент глетчер содрогнулся.

Миллионы тонн льда сползали к Кангалак–фьорду.

Остров Медвежий

Глава 1

И кому это вздумалось назвать видавшую виды посудину «Морнинг роуз» «Утренняя роза»? Нелепость такого названия бросалась в глаза каждому…

Траулер построили для лова рыбы в арктических широтах. Пятьсот шестьдесят тонн водоизмещения, пятьдесят три метра длины, девять метров ширины на миделе, и без груза, с полным запасом воды и топлива, посудина сидела в воде на четыре с лишним метра. Строила траулер верфь в Ярроу аж в 1926 году.

Посудина была скрипучая, тихоходная и валкая и трещала по всем швам. И давно пора бы пустить ее на металлолом…

Сродни траулеру были и капитан его — мистер Имри, и старший механик мистер Стокс.

Судно обладало отменным аппетитом и пожирало уйму угля. И то же самое можно было сказать об остальных двоих — капитане, который поглощал виски в дозах весьма неумеренных, и стармехе — большом знатоке ямайского рома.

В момент, когда мы встретились, эта троица и предавалась любимому занятию, не меняя своих многолетних привычек.

Насколько я мог заметить, никто из немногочисленных моих сотрапезников, сидевших за двумя длинными столами, особой наклонности к чревоугодию не проявлял. Разумеется, на это была веская причина. Дело было вовсе не, в качестве блюд. И не в претензиях к художественному уровню интерьера кают–компании, отделанной малиновыми коврами и портьерами, каковые странно смотрелись на борту допотопного траулера. Дело в том, что в 1956 году по капризу одного миллионера, владельца судоходной компании, в ком любовь к морю уживалась с полным невежеством в мореходстве, траулер был оснащен новой машиной и переоборудован в яхту для увеселительных прогулок.

Плохой аппетит моих сотрапезников объяснялся концом октября. Это пора крепких штормов. Моксен и Скотт, судовые стюарды, благоразумно задернули портьеры на окнах кают–компании, лишив нас зрелища осенней непогоды.

Наблюдать, что происходит снаружи, не было необходимости. Всякий слышал и ощущал шторм всем своим существом. Заупокойно выл ветер в снастях пронзительный, тоскливый свист, похожий на жалобные причитания ведьмы. Через равные промежутки времени раздавались гулкие, как взрывы, удары бивших в скулу траулера волн, гонимых к осту ледяным ветром, рожденным в бескрайних просторах Гренландского ледового щита, за целых семьсот миль отсюда. Тоны судовой машины менялись по мере того, как корма то вздымалась вверх, едва не обнажая винт, то вновь погружалась в воду. Иногда возникало такое чувство, будто тебя завинчивают как штопор, что вызывало особенно неприятное ощущение, и кажется, не у меня одного.

Проплавав последние восемь лет на морских судах, сам я не страдал от качки. Но и без медицинского образования — а по документам я врач — нетрудно было обнаружить у моих спутников симптомы морской болезни. Жалкая улыбка, отвращение к пище, самососредоточенность — все эти признаки были налицо.

Забавное зрелище — наблюдать, как развивается морская болезнь, если страдает кто–то иной, а не вы сами. Любой желающий мог до посинения, вернее пожелтения, глотать драмамин, но арктические шторма это средство от качки не признают. Это все равно что глотать аспирин при холере.

Я огляделся. Кто–то сдаст первым. По–видимому, Антонио — высокий, худощавый, манерный, но чрезвычайно симпатичный уроженец Рима с шапкой белокурых вьющихся волос. Обычно, когда подступает тошнота, лицо приобретает зеленоватый оттенок. Что же касается Антонио, то лицо его цветом напоминало ликер «шартрез», вероятно от природной бледности итальянца. После того как судно особенно резко накренилось, Антонио вскочил и молча выбежал из салона.

Сила примера столь велика, что спустя несколько секунд из–за стола поспешно вышли еще трое: двое мужчин и девушка. Через пару минут, кроме капитана Имри, Стокса и меня, за столом остались только мистер Джерран и мистер Хейсман.

При виде поспешного бегства сотрапезников капитан и стармех обменялись удивленными взглядами и, качая головой, принялись дозаправляться горючим.

Капитан Имри, рослый моряк с пронзительным взглядом голубых близоруких глаз, копной седых волос и длинной, как у пророка, бородой, был облачен в двубортную тужурку с золочеными пуговицами и широкой нашивкой коммодора королевского военно–морского флота, которую носил незаконно, и орденскими планками в четыре ряда, которые носил по праву. Достав из привинченного к палубе контейнера бутылку виски, он налил стакан чуть не до краев, добавив туда немного воды. В эту минуту судно подбросило и накренило, но капитан Имри не пролил ни капли. Опустошив одним залпом содержимое стакана, он потянулся к трубке. Капитан Имри давно усвоил хорошие манеры.

О мистере Джерране этого я бы не сказал. Он хмуро разглядывал телячьи котлеты, брюссельскую капусту, картофель и пиво, очутившиеся у него на брюках. Но стюард был тут как тут — со свежей салфеткой и пластмассовым ведерком.

Несмотря на странно заостренный череп и широкое одутловатое лицо, Отто Джерран с первого взгляда казался человеком нормального телосложения. Но когда он вставал, выяснялось, что впечатление обманчиво: при росте менее ста шестидесяти сантиметров весил он около ста десяти килограммов. Он носил туфли на высоких каблуках и дурно сшитый костюм; шея у него отсутствовала, длинные кисти рук — нервные, ноги — необычайно маленькие. Багровый цвет лица объяснялся коронарной недостаточностью, а не вспыльчивым характером. Джерран поднял глаза на капитана Имри.

— Что за глупое упрямство, капитан! — воскликнул Джерран неестественно высоким для столь грузного мужчины голосом. — Зачем же идти навстречу этому ужасному шторму?

— Какому шторму? — искренне удивился капитан, ставя стакан на стол. Этот безобидный ветерок вы называете штормом? — Имри повернулся к мистеру Стоксу, сидевшему рядом со мной. — Баллов семь, верно, мистер Стокс? От силы — восемь, но не больше.

Налив себе рому. Стокс откинулся на спинку стула. В отличие от капитана и лицо, и череп Стокса были абсолютно голы. Сияющая лысина, худое смуглое морщинистое лицо и длинная жилистая шея делали его похожим на неопределенного возраста черепаху. Да и двигался он со скоростью черепахи.

Мистер Стокс и капитан Имри служили на тральщиках еще во время мировой войны и, уйдя десять лет назад в отставку, остались неразлучны. Иначе как «капитан Имри» и «мистер Стокс» ни один, ни другой друг к другу не обращались.

После приличествующей паузы мистер Стокс выразил свое компетентное мнение:

— Семь.

— Конечно семь, — безоговорочно согласился капитан, снова наполняя стакан. Слава Богу, что ходовую вахту на мостике несет штурман Смит, подумал я.

— Ну вот видите, мистер Джерран? Сущие пустяки, а не шторм.

Уцепившись за стол, наклонившийся под углом тридцать градусов, собеседник капитана промолчал.

— Разве это шторм? Помню, как мы с мистером Стоксом отправились рыбачить на банки близ острова Медвежий. Мы добрались туда первыми и вернулись в порт с полными трюмами. Случилось это, кажется, в двадцать восьмом году.

— В двадцать девятом, — поправил его Стокс.

— В двадцать девятом, — согласился капитан, устремив взгляд голубых глаз на Джеррана и Иоганна Хейсмана — тщедушного, бледного человечка с вечно настороженным выражением лица и не знающими ни минуты покоя руками. — Вот это был шторм! Мы вышли из Абердина на траулере, забыл его название…

— «Сильвер Харвест», — отозвался мистер Стокс.

— На «Сильвере Харвесте». Во время десятибалльного шторма поломалась машина. Два часа судно дрейфовало лагом к волне, два часа невозможно было завести на шлюпку перлинь. Командовал траулером…

— Мак–Эндрю, Джон Мак–Эндрю, — подсказал старый механик.

— Благодарю вас, мистер Стокс. У капитана был перелом шейных позвонков.

Тридцать часов он греб, удерживая судно против волн. Это с гипсовой–то повязкой на шее. Шторм был силой десять баллов, а в течение четырех часов даже одиннадцать. Видели бы вы эти волны! Горы, настоящие горы! Нос взлетал на десять метров, потом опускался, судно кидало с борта на борт. И так много часов подряд. Кроме мистера Стокса и меня, укачало всех… — Увидев, что Хейсман вскочил и бросился бегом из салона, капитан Имри замолчал на полуслове. — Ваш друг нездоров, мистер Джерран?

— Нельзя ли выпустить плавучий якорь, или как у вас это называется? умоляюще произнес Джерран. — А может, надо искать укрытие?

— Укрытие? От чего? А вот еще помню…

— Мистер Джерран и его спутники не плавали всю свою жизнь, — заметил я капитану.

— И то правда. Выпустить плавучий якорь? Гм, волнение от этого не уменьшится. Ближайшее укрытие — остров Ян Майен. Идти до него триста миль в вестовом направлении, навстречу шторму.

— А если уходить от шторма? Разве это не поможет?

— Конечно поможет. Тогда качка уменьшится. Если вы настаиваете, мистер Джерран. Вам известны условия нашего контракта. Капитан обязан выполнять все распоряжения фрахтователя, если при этом судно не подвергается опасности.

— Хорошо, хорошо. Делайте что надо.

— Вы, разумеется, понимаете, мистер Джерран, что подобная погода продержится еще сутки, а то и больше?

Самочувствие Джеррана несколько улучшилось, и со слабой улыбкой он произнес:

— Мы все во власти матери–природы, капитан.

— Тогда нам придется идти почти на ост.

— Всецело полагаюсь на вас, капитан.

— Вижу, вы не отдаете себе отчета в том, что это значит. Мы потеряем двое, а то и трое суток. Если пойдем курсом девяносто, то севернее мыса Нордкап нас встретит шторм почище этого. Возможно, в Гаммерфесте придется искать укрытия. Потеряем неделю или даже больше того. Не знаю, во сколько сотен фунтов обходится вам в сутки фрахт и оплата съемочной группы… Я слышал, что некоторые из так называемых звезд могут в считанное время сколотить себе целое состояние… — Не кончив фразы, старый моряк встал и отодвинул стул. — Хотя о чем говорить. Для такого человека, как вы, деньги ничего не стоят. Прошу прощения, свяжусь с ходовой рубкой.

— Подождите, — испуганно проговорил Джерран, о скупости которого ходили легенды: капитан Имри невольно коснулся самого больного его места. — Неделю потеряем, говорите?

— Если повезет. — Капитан подвинулся к столу и потянулся к бутылке.

— И так трое суток пропало, — сказал Отто. — Скалы у Оркнейских островов, море да «Морнинг роуз»… У нас ни фута пленки натурных съемок не снято.

— А ваш режиссер и операторы четверо суток на койках валяются, посочувствовал капитан Имри. — Капризы матери–природы, мистер Джерран.

— Трое суток коту под хвост, — повторил Джерран. — Возможно, еще неделю потеряем. А на все тридцать три дня отведено, — прибавил он со страдальческим лицом. — Далеко ли до острова Медвежий, капитан?

— Триста миль или около того. Двадцать восемь часов ходу, если идти на полных оборотах.

— А это возможно — идти на полных оборотах?

— Судно–то выдержит. Выдержат ли ваши люди? По–моему, прогулка на водном велосипеде по пруду им была бы больше по душе.

— Конечно, вы правы, согласился Джерран, находя свою выгоду в подобном повороте дела. — Доктор Марлоу, за время службы в военном флоте вам не раз приходилось врачевать страдающих морской болезнью? — Не услышав возражений, Джерран продолжал:

— Много ли нужно времени, чтобы оправиться после такого недомогания?

— Все зависит от степени. — Я никогда не задумывался над этим, но ответ показался мне разумным. — После плавания через Ла–Манш, продолжающегося полтора часа, чтобы прийти в себя, достаточно и десяти минут. А после четырехдневного атлантического шторма потребуется несколько суток, чтобы оклематься.

— Но ведь от морской болезни не умирают, верно?

— Никогда не слышал ни о чем подобном. Мне стало ясно, что при всей его нерешительности и суетливости, над которой (разумеется, за глаза) все посмеивались, Джерран способен на решительные, граничащие с жестокостью действия. Каким–то образом все это связано с деньгами, подумал я и продолжал:

— Сама по себе морская болезнь к подобному исходу привести не может. Но если у больного слабое сердце, тяжелая форма астмы, бронхит или язва желудка…

Немного помолчав и что–то прикинув в уме, Джерран сказал:

— Должен признаться, меня беспокоит здоровье членов нашей съемочной группы. Не смогли бы вы на них взглянуть? Здоровье наших людей для меня дороже любых денег, заработанных от продажи фильма. Вы как доктор согласитесь со мной, я в этом уверен.

— Безоговорочно, — отозвался я.

И тотчас понял, что Отто обвел меня вокруг пальца: располагая ограниченными возможностями для медицинского обследования, я не смог бы установить наличие каких–то серьезных заболеваний у членов съемочной группы и экипажа и подписал бы чистое медицинское свидетельство. В таком случае Отто смог бы потребовать скорейшей доставки группы на остров Медвежий, несмотря на страдания «наших людей», о которых он столь лицемерно беспокоился, тем самым значительно сэкономив деньги и время. В крайнем случае, если с кем–то и случится несчастье, ответственность ляжет на меня.

Осушив рюмку дешевого бренди, которое в ничтожных количествах выдавал нам Отто, я поднялся из–за стола.

— Вы останетесь здесь? — спросил я.

— Да. Спасибо за помощь, доктор. Большое спасибо.

— Пока не за что.

Сначала я поднялся к Смиту в рубку. Смит начинал мне нравиться, хотя я почти ничего о нем не знал. То, что придется однажды сблизиться с ним на почве общих интересов, — нет, никогда не пришла бы мне в голову такая мысль: верзила ростом сто восемьдесят сантиметров и девяносто кило весом, Смит не был похож на возможного моего пациента.

— Откройте вон ту аптечку, — кивнул Смит в сторону буфета, стоявшего в углу тускло освещенной рубки. — Личные запасы капитана Имри. Использовать лишь в чрезвычайных обстоятельствах.

Достав из гнезда одну из полдюжины бутылок, я принялся изучать ее при свете лампы над столом для прокладки и сразу проникся к Смиту еще большим почтением. Находясь на широте семьдесят градусов на борту допотопного, хотя и модернизированного траулера, на дорогие сорта виски не рассчитываешь.

— А что вы называете чрезвычайными обстоятельствами? — поинтересовался я.

— Желание утолить жажду.

Плеснув из бутылки с этикеткой «Отар–Дюпюи» виски в стакан, я протянул его Смиту. Тот покачал головой и стал наблюдать за мной. Пригубив содержимое, я уважительно опустил стакан.

— Расходовать такое добро на утоление жажды — преступление. Не думаю, что капитан будет в восторге, увидев, как я расправляюсь с его личными запасами.

— Капитан Имри — человек твердых правил. Одно из них состоит в том, что от двадцати ноль–ноль до восьми утра он никогда не появляется на мостике.

Ходовую вахту в этот промежуток мы несем поочередно с Окли, судовым боцманом. Поверьте, так лучше для общей безопасности. Что привело вас на мостик помимо тяги к спиртному, мистер Марлоу?

— Служебный долг. Выясняю погодные условия, прежде чем приступить к медицинскому осмотру крепостных мистера Джеррана. Он опасается, что, если будем следовать прежним курсом, его невольники отбросят копыта.

Погодные условия, как я заметил, значительно ухудшились. Хотя на мостике качка ощущается сильнее, чем внизу.

— Что касается погоды, синоптики не обещают ничего радостного. Там, куда мы направляемся, — зачем–то прибавил Смит, — метеостанций не так уж много.

— А вы сами как думаете?

— Улучшения погоды не предвидится. — Тема, видно, не очень интересовала штурмана, и он с улыбкой прибавил:

— Светский разговор поддерживать я не умею, да и зачем это нужно, если под рукой виски столь отменного качества.

Отдохните часок, а потом доложите мистеру Джеррану, что все его крепостные, как вы их называете, отплясывают на корме кадриль.

— Подозреваю, что мистер Джерран — человек очень недоверчивый. Однако если позволите…

— Угощайтесь.

Снова наполнив стакан, я убрал бутылку.

— Вы флотский врач, док? — поинтересовался мой собеседник.

— Бывший.

— А теперь сюда загремели?

— Позорнейшая страница моей биографии. Вы не находите?

— Попали в точку. — Он сверкнул белизной зубов. — По профессиональной непригодности списали? Или напились на дежурстве?

— Причина гораздо прозаичнее. Неподчинение начальству.

— У меня такая же история. — Помолчав, Смит поинтересовался:

— Этот ваш мистер Джерран, у него все дома?

— Так утверждают врачи, нанятые страховой компанией.

— Я не об этом.

— Неужели вы рассчитываете, что я стану дурно отзываться о своем работодателе? Снова белозубая улыбка.

— Можно ответить и так. Но вы не находите, что у этого олуха сдвиг по фазе? Или это обидное определение?

— Только по мнению психиатров. Я не с ними беседую. «Сдвиг по фазе» для меня вполне приемлемый термин. Однако хочу напомнить, что у мистера Джеррана превосходная репутация.

— Как у сдвинутого по фазе?

— Ив этом плане тоже. А еще как у постановщика и кинорежиссера.

— Какой же нормальный постановщик повез бы съемочную группу на остров Медвежий в преддверии зимы?

— Мистеру Джеррану нужна подлинность.

— Мистеру Джеррану нужна консультация у психиатра. Неужели он не представляет, каково там в такое время года?

— Ко всему он мечтатель.

— В Баренцевом море мечтателям делать нечего.

И как только американцам удалось высадить человека на Луну?

— Наш друг Отто не американец. Он выходец из Центральной Европы. Если вам потребуются мечтатели, ищите их в верховьях Дуная.

— Далеконько он забрался от берегов голубого Дуная!

— Отто пришлось уезжать в большой спешке. В то время, за год до начала войны, многим приходилось уезжать подобным же образом. Попал в Америку куда же еще, потом пробился в Голливуд. Говорите про Отто все что угодно, но нужно отдать ему должное: он оставил в Вене процветающую киностудию, а в Калифорнию приехал только в том, что было на нем.

— А это немало.

— Тогда он был иным. Я видел фотографии. Конечно, не стройный, как березка, но килограммов на сорок меньше. Во всяком случае, всего за несколько лет, переключившись своевременно с антинацизма на антикоммунизм, Отто добился огромных успехов в создании ура–патриотических фильмов. Критики были в отчаянии, а зрители вне себя от восторга. В середине пятидесятых годов, когда он почуял, что его голливудской карьере грозит крах, преданность новой родине вместе с банковскими вкладами испарилась и Отто перебрался в Лондон. Там он создал несколько авангардистских картин, приведших критиков в состояние экстаза, зрителей в уныние, а самого Отто в число банкротов.

— Похоже, вы хорошо изучили своего шефа, — отозвался Смит.

— Любой, кто прочитал первые пять страниц проспекта к последней его картине, раскусил бы Отто. Я дам вам экземпляр. Нигде не упоминается слово «фильм». Выброшены, разумеется, слова «тошнотворный» и «отчаяние», многое приходится читать между строк. Но Отто весь как на ладони.

— Хотел бы я взглянуть на этот проспект, — произнес Смит. Подумав, добавил:

— Если Отто прогорел, откуда у него взялись деньги? Для съемки фильма, я имею в виду.

— Наивная вы душа. Продюсер зарабатывает больше всего тогда, когда у ворот его студии появляются судебные исполнители. Разумеется, студии, взятой в аренду. Когда банки арестовывают его счета, а страховые компании предъявляют ультиматум, кто закатывает банкет в «Савойе»? Наш приятель, известный продюсер. Таков, можно сказать, закон природы. Занимались бы вы лучше морским делом, господин штурман, — прибавил я дружелюбно.

— Мистер Смит, — поправил он рассеянно. — Так кто же финансирует вашего друга?

— Мой наниматель. Кто именно не знаю. В денежных делах Отто очень скрытен.

— Но на кого–то он все–таки опирается?

— Конечно. — Поставив стакан на стол, я поднялся. — Спасибо за гостеприимство.

— Даже после того, как он снял несколько картин, не принесших барыша?

Глупо, во всяком случае подозрительно все это.

— В киноиндустрии, мистер Смит, глупых и подозрительных людей пруд пруди.

В действительности я не знал, так это или нет, но, судя по компании, подобравшейся на борту судна, подобный вывод напрашивался сам собой.

— А может быть, он нашел такой вариант, который разом решит его проблемы?

— Вы имеете в виду сценарий? В ваших словах есть смысл. Но только сам мистер Джерран сможет рассеять ваши сомнения. Кроме Хейсмана, автора сценария, один Джерран читал его.

Дело было совсем не в том, что мостик расположен выше палубы. Спускаясь по трапу по правому, подветренному, борту, я убедился, что шторм действительно разыгрался не на шутку. На себе ощутив, насколько крепок и студен ветер, я обеими руками держался за поручни. Амплитуда качки составляла градусов пятьдесят — ощущение не из приятных; правда, однажды мне довелось попасть в шторм на борту крейсера, мачты которого описывали дугу в сто градусов, и все же корабль уцелел.

В самую непроглядную ночь на море не бывает абсолютно темно; даже если линию, разделяющую море и небо, нельзя четко провести, вы все–таки знаете: море более темное. В ту ночь видимость была не больше двух миль из–за нависшего над морем морозного тумана — явление обыкновенное для Норвегии, где воздух, спускающийся с ледников, соприкасается с теплыми водами фьордов, или, как было на сей раз, когда теплый ветер, дующий с Атлантики, поступает в полярные области. Единственное, что я смог разглядеть, — это белые гребни, срываемые ветром, и волны, которые перехлестывали через бак траулера и с шипением срывались в море. В такую ночь хорошо сидеть, надев шлепанцы, у камина.

Повернувшись к двери, я наткнулся на какую–то фигуру, стоявшую под трапом и державшуюся за ступеньки, чтобы не упасть. Лица не было видно, но по соломенным волосам я узнал Мэри. Это была Мэри Стюарт, или дорогая Мэри.

Я назвал ее так, чтобы не путать с другой Мэри, служившей помрежем у Джеррана, которую окрестили «маленькая», Мэри Дарлинг. Хотя первую Мэри звали Мэри Стюарт, настоящее ее имя было Илона Вишневецкая. Рассудив, что с таким именем известности в мире кино не добиться, она почему–то выбрала себе шотландскую фамилию.

— Дорогая Мэри, — произнес я, коснувшись ее щеки (нам, докторам, позволено). — Что вы тут делаете в столь поздний час и в такую стужу?

Щека у нее была холодна как лед.

— Ваше пристрастие к свежему воздуху переходит границы разумного.

Войдите в помещение, — продолжал я, взяв ее за руку, и ничуть не удивился тому, что она дрожит как осиновый лист.

Дверь вела в пассажирский салон — довольно узкое помещение во всю ширину судна. В дальнем его конце был расположен встроенный бар, где за металлическими застекленными дверцами хранились запасы спиртного. Дверцы были неизменно заперты, а ключ лежал в кармане у Отто Джеррана.

— Не надо тащить меня, доктор, — спокойно произнесла своим высоким голосом Мэри Стюарт. — Я и сама умею ходить.

— Почему вы вышли на палубу? Это опасно.

— Неужели врачу так трудно поставить диагноз? — отозвалась она, потрогав пуговицу черного кожаного пальто. Я понял, что дикие прыжки «Морнинг роуз» не прошли для Мэри даром.

Мэри откинула назад спутанные ветром волосы. Лицо ее было бледно, под карими глазами появились синяки. Скуластые, характерные для славян щеки придавали девушке особую прелесть. Она была латышка, и в ее внешности было много славянского. Внешность, ядовито замечали некоторые из коллег Мэри Стюарт, была единственным ее достоинством. Две последние (и единственные) картины с ее участием, по слухам, провалились с треском. Она была молчалива, холодна и высокомерна, за что я один из всех любил ее.

— Врач не застрахован от ошибок. Во всяком случае, здешний, — ответил я, силясь придать своему лицу «докторское» выражение. — Зачем понадобилось вам забираться на этой развалине в столь гиблые места?

— У меня личные проблемы, — проронила она, помолчав.

— Профессия врача связана с разрешением личных проблем. Как ваша мигрень? Как ваша язва? Как ваш бурсит?

— Мне нужны деньги.

— Всем нужны деньги, — улыбнулся я. Не встретив ответной улыбки, я оставил Мэри одну и направился на главную палубу.

По обе стороны коридора располагались пассажирские каюты. До переоборудования траулера в этой части корпуса находились трюмы. Хотя корпус был обработан горячим паром, подвергнут фумигации и дезинфекции, тут стоял неистребимый запах ворвани. И в обычных–то обстоятельствах атмосфера была в достаточной степени тошнотворной, при подобной же качке на скорое исцеление от морской болезни нечего было и рассчитывать. Постучавшись в дверь первой каюты по правому борту, я вошел.

Лежавший на койке Иоганн Хейсман являл собой подобие утомленного воина или даже средневекового епископа, позирующего перед ваятелем, высекающим из камня статую, которая в свое время украсит епископский саркофаг. Но, несмотря на острый восковой нос и почти прозрачные веки, господин этот был полон жизни: не затем отсидел он двадцать лет в восточносибирском лагере, чтобы загнуться от морской болезни.

— Как вы себя чувствуете, мистер Хейсман?

— О Господи! — Он открыл глаза, не глядя на меня, затем закрыл их снова. — Как еще должен я себя чувствовать!

— Прошу прощения. Но мистер Джерран беспокоится…

— Отто Джерран сумасшедший! — Я не воспринял это восклицание как признак внезапного улучшения самочувствия Хейсмана, но в голосе его появилась новая энергия. — Придурок! Лунатик!

Втайне признавая, что он недалек от истины, я воздержался от комментариев. Отто Джерран и Иоганн Хейсман слишком долго дружили, чтобы кто–то мог вмешиваться в их отношения. Как мне удалось установить, лет сорок назад они вместе учились в гимназии в каком–то придунайском городке и в период аншлюса в 1938 году были совладельцами процветающей киностудии в Вене. Именно в тот период оба неожиданно расстались. Пути их разошлись.

Чутье привело Джеррана в Голливуд. Что касается Хейсмана, тот поехал в противоположном направлении и, к изумлению знакомых, в течение четверти века полагавших, что его нет в живых, — вернулся. Дружба их с Джерраном возобновилась. По общему мнению, Джеррану были известны причины столь длительного отсутствия Хейсмана, сам же Хейсман о своем прошлом не распространялся. Всем было известно, что еще до войны Хейсман написал шесть сценариев, что именно ему принадлежит идея отправиться в Арктику и что Джерран сделал его полноправным членом правления кинокомпании «Олимпиус продакшнз». Этим–то и объяснялась моя осторожность.

— Не требуется ли вам чего–нибудь, мистер Хейсман?

— Мне ничего не требуется. — Подняв веки, он взглянул, вернее сверкнул, на меня налитыми кровью выцветшими серыми глазами. — Приберегите свое лечение для этого кретина Джеррана.

— Какое именно лечение?

— Операцию на мозге, — ответил он устало, вновь приняв позу средневекового епископа.

В соседней каюте находились двое. Один тяжко страдал, второй столь же очевидно не испытывал ни малейшего недомогания. Положение Нила Дивайна, режиссера группы, напомнило мне излюбленную позу Хейсмана, и хотя нельзя было сказать, что он одной ногой стоит в могиле, укачало его здорово. Слабо улыбнувшись, он тотчас отвернулся. Во мне пробудилась жалость. Мне стало жаль его еще тогда, когда Нил впервые появился на борту «Морнинг роуз».

Преданный своему делу, худой, со впалыми щеками, нервный, он словно бы ходил по острию ножа, неслышно ступая и тихо разговаривая. С первого взгляда могло показаться, что он ломается, но я думал иначе. Без сомнения, он боялся Джеррана, который не скрывал своего к нему презрения, хотя и восхищался его талантом. Не понимаю, как мог вести себя подобным образом Джерран, человек отнюдь не глупый. Возможно, он настолько враждебно настроен к роду людскому, что не упускает случая излить свою злобу на тех, кто послабей или не в состоянии ответить. Вероятно, между ними были какие–то счеты, не мне судить.

— А вот и наш добрый лекарь, — раздался сзади меня хриплый голос. Он принадлежал облаченному в пижаму господину, который одной рукой уцепился за скобу, другой держал горлышко на две трети пустой бутылки виски. — Ковчег то вздымается ввысь, то низвергается в бездну, но никакая сила не может помешать доброму пастырю излить милосердие на страждущую паству. Не составите ли мне компанию, любезнейший?

— Потом, Лонни, потом. Вы не пришли ужинать, и я решил…

— Ужинать! — фыркнул мой собеседник. — Ужинать! Меня возмущает даже не сама еда, а время, когда ее подают. Что за варварство! Даже Аттила…

— Хотите сказать, стоит вам наполнить свой стакан аперитивом, как звонят к столу?

— Вот именно! Чем же еще заняться мужчине? Вопрос был риторическим.

Хотя голубые глаза его оставались ясными, как у младенца, а дикция была четкой и выразительной, Лонни, руководитель съемочной группы, с тех пор как ступил на палубу «Морнинг роуз», не просыхал. Многие утверждали, будто он пребывает в подобном состоянии уже несколько лет. Но никого это обстоятельство не заботило, а менее всех — Лонни. Но это не означало, что он был всем безразличен. Почти все любили его — в той или иной степени.

Стареющий, отдавший всю жизнь кинематографу, Лонни обладал редким талантом, которому не суждено было в полную меру раскрыться, поскольку, к несчастью, а может к счастью, в нем отсутствовали та напористость и бесцеремонность, которые необходимы, чтобы подняться наверх. Люди же, по разным причинам, любят неудачников; ко всему все в один голос заявляли, что Лонни ни о ком не отзывается дурно. Это усиливало общую симпатию к старику.

— Мне бы ваши заботы! — отозвался я. — Как вы себя чувствуете?

— Я? — Запрокинув голову, он прильнул к бутылке, потом опустил ее и вытер седую бороду. — Я ни разу в жизни не болел. Разве маринованный огурец может прокиснуть? — наклонил он голову. — Что это? — спросил он, прислушиваясь.

Сам я слышал лишь удары волн в скулы траулера да металлическую дрожь корпуса.

— «Звучат вдали фанфары гномов, — продекламировал Лонни. — Чу, слышен уж герольда зов!»

Я напряг слух и на сей раз услышал звук, похожий на скрежет гвоздя по стеклу. Нельзя сказать, что молодым ассистентам звукооператора медведь наступил на ухо, однако, не получив должного музыкального образования, они не знали ни одной ноты. Все трое — Джон, Люк и Марк — вполне соответствовали облику современного молодого человека — волосы до плеч, одежда смахивает на одеяние индуса. Все свободное время троица возилась со звукозаписывающей аппаратурой, гитарой, ударными и ксилофоном, устроившись в носовой кают–компании. Они репетировали денно и нощно, в предвкушении дня, когда в мире поп–музыки станут известны как группа «Три апостола».

— Дали бы отдохнуть пассажирам в такую–то ночь, — заметил я.

— Дорогой мой, вы недооцениваете это бессмертное трио. Ребята лишены слуха, но в груди у каждого из них золотое сердце. Они пригласили на свой концерт пассажиров, дабы облегчить их страдания.

Когда до нас донесся рев, заглушаемый визгом, похожим на поросячий, Лонни закрыл глаза.

— Похоже, концерт начался.

— А они тонкие психологи. При звуках этой музыки и арктический шторм покажется таким же благом, как летний вечер на берегу Темзы, — заметил я.

— Вы к ним несправедливы, — отозвался Лонни, понизив уровень содержимого в бутылке еще на дюйм, затем опустился на койку, давая понять, что аудиенция окончена. — Сходите и убедитесь.

Я пошел и убедился, что был несправедлив. Опутанные паутиной проводов, среди микрофонов, усилителей, динамиков и мудреных электронных устройств, без которых нынешние трубадуры не в силах обойтись, «Три апостола», забравшись на невысокий помост в углу салона, извивались и дергались в такт качке. Это было такой же неотъемлемой частью их исполнительского искусства, как и электронная аппаратура. Облаченные в джинсы и кителя, припав к микрофонам, певцы вопили что есть мочи и, судя по выражению лиц, иногда выглядывавших из–под гривастых волос, были уверены, что находятся на вершине блаженства. Представив на минуту, как ангелы небесные затыкают свои нежные уши, я переключил внимание на слушателей.

Их было пятнадцать — десять из съемочной группы и пятеро актеров.

Человек двенадцать из–за качки выглядели хуже обычного, но переносили страдания легче, в восторге внимая «Трем апостолам», которые орали все громче, сопровождая пение современной разновидностью пляски святого Витта.

На плечо мне легла чья–то рука. Скосив глаза, я увидел Чарльза Конрада.

Тридцатилетнему Чарльзу Конраду предстояло исполнить главную мужскую роль в картине. Не став еще звездой первой величины, он уже приобрел мировую известность. Жизнерадостный, с приятной мужественной внешностью: густые каштановые волосы ниспадают на ярко–голубые глаза, белозубая улыбка, способная привести дантиста в восторг или отчаяние, в зависимости от характера. Неизменно дружелюбный и учтивый — не то по натуре, не то по расчету. Сложив лодочкой ладонь, он склонился к моему уху и кивнул в сторону музыкантов:

— Вашим контрактом предусмотрено выносить подобные муки?

— Вроде нет. А вашим?

— Рабочая солидарность, — улыбнулся Чарльз и с любопытством посмотрел на меня. — Не хотите обидеть этих шутов?

— Это у них пройдет. Я всегда говорю своим пациентам, что смена обстановки так же полезна, как и отдых. — Внезапно музыка прекратилась, пришлось понизить голос на полсотни децибел. — Но налицо перебор. В сущности, я здесь по долгу службы. Мистера Джеррана волнует ваше самочувствие.

— Хочет, чтобы стадо было доставлено на скотный рынок в надлежащем виде?

— Думаю, он в вас вложил немало средств.

— Средств? Ха–ха! А известно ли вам, что этот пивной бочонок не только нанял нас по дешевке, но и заявил, что расплатится лишь по окончании съемок?

— Нет, не известно. — Помолчав, я добавил:

— Мы живем в демократической стране, мистер Конрад, где все свободны. Никто не заставлял вас продавать себя на невольничьем рынке.

— Да неужели! А что вы знаете о киноиндустрии?

— Ничего.

— Оно и видно. Мы находимся в тяжелейшем за всю историю кинематографа кризисе. Восемьдесят процентов техников и актеров без работы. Лучше работать за гроши, чем помирать с голоду, — криво усмехнулся Конрад, но затем природное добродушие взяло в нем верх. — Передайте Отто, что его надежда и опора, этот неустрашимый герой Чарльз Конрад, в полном порядке. Не счастлив, имейте в виду, а просто в полном порядке. Для окончательного счастья нужно, чтоб он очутился за бортом.

— Так ему и передам, — ответил я, оглядывая салон. Дав слушателям передышку, «Три апостола» утоляли жажду имбирным пивом. Их примеру следовали большинство слушателей.

— Эта партия до рынка доберется. Кого недостает?

— Сейчас выясним. — Конрад окинул взглядом кают–компанию. — Хейсмана нет…

— Я его видел. И Нила Дивайна нет. И Лонни. И Мэри Стюарт. Правда, я и не рассчитывал увидеть ее здесь.

— Нашу прекрасную, но заносчивую славянку?

— Я бы остановился где–то посередине. Стремление уединиться не означает быть заносчивым.

— Она мне тоже нравится.

Я взглянул на Конрада. Разговаривали мы с ним раза два, да и то недолго, но я понял, что он прямодушен.

— Я предпочел бы работать в паре с ней, а не с нашей доморощенной Мата Хари, — вздохнул Чарльз.

— Неужели вы такого мнения о нашей восхитительной мисс Хейнс?

— Именно, — ответил он угрюмо. — Femmes fatales <Роковые женщины (франц.).> выводят меня из себя. Обратили внимание на то, что ее здесь нет? Бьюсь об заклад, она валяется в постели, насквозь пропахшая нюхательной солью, в обществе двух своих вислоухих шавок.

— Кого еще нет?

— Антонио, — улыбнулся Чарльз Конрад. — По словам Графа, занимающего одну с ним комнату, Антонио находится in extremis <В тяжелом состоянии (лат.).> и вряд ли дотянет до утра.

— Он действительно вышел из столовой весьма поспешно, — ответил я и, оставив Конрада, сел за стол Графа. Худощавое лицо с орлиным носом, черная полоска усов, густые черные брови, зачесанные назад седеющие волосы. Внешне Граф выглядел вполне здоровым. В руке сжимал объемистый стакан, наверняка наполненный отменным коньяком, ведь Граф слыл знатоком по части чего угодно, начиная от блондинок и кончая черной икрой. Благодаря своему безупречному вкусу он стал лучшим оператором в стране, возможно и во всей Европе. Не было сомнений и относительно происхождения коньяка: поговаривали, что Граф достаточно знаком с Отто Джерраном и будто бы, отправляясь с ним в экспедицию, он всегда везет с собой личные запасы спиртного. Граф Тадеуш Лещинский — правда, так его никто не называл — хлебнул лиха, в середине сентября 1939 года разом и навсегда лишившись своих огромных поместий.

— Добрый вечер, Граф, — начал я. — По крайней мере внешне вы вполне здоровы.

— Друзья зовут меня Тадеуш. Рад заявить, что я в добром здравии.

Принимаю надлежащие меры профилактики. — Он прикоснулся к слегка оттопыренному карману пиджака. — Не составите компанию? Ваши таблетки годятся лишь для легковерных простаков.

— Я делаю обход, — помотал я головой. — Мистер Джерран желает знать, в какой мере состояние погоды отражается на здоровье съемочной группы.

— Ax вот что! А наш Отто здоров?

— Более–менее.

— Нельзя же обладать всем одновременно.

— По словам Конрада, вашему соседу Антонио нужна врачебная помощь?

— Антонио нужен кляп, смирительная рубашка и сиделка. Катается по палубе, весь пол облеван, стонет, точно преступник на дыбе, — брезгливо поморщился Граф. — Весьма непривлекательное зрелище, весьма.

— Могу представить.

— Особенно для чувствительной натуры.

— Разумеется.

— Я вынужден был уйти из каюты.

— Конечно. Мне надо взглянуть на него. Едва я отодвинул стул, как рядом сел Майкл Страйкер. Полноправный член правления компании «Олимпиус продакшнз», Страйкер совмещал две должности — дизайнера и архитектора по декорациям: Джерран экономил везде, где только можно. Высокого роста, темноволосый красивый мужчина с коротко подстриженными усами, он сошел бы за киноидола 30–х годов, если бы не отпущенные по моде длинные спутанные волосы, ниспадавшие на шелковую водолазку. Решительный, циничный и, насколько я понял, аморальный тип. В довершение всего он удостоился сомнительной чести быть зятем Джеррана.

— Не часто увидишь вас в столь позднее время, доктор, — произнес он, тщательно, словно механик, регулирующий зазоры клапанов в моторе «ролле ройса», ввинчивая в ониксовый мундштук длинную сигарету. — Любезно с вашей стороны приобщиться к массам, тем самым выражая esprit de corps <Чувство солидарности (франц.).>, или как там это называется. — Он закурил и, пуская клубы ядовитого дыма, изучающе посмотрел на меня. — Хотя нет, вы не из тех, кому свойственно чувство солидарности. Мы объединены им поневоле. Вы — нет. Вы слишком холодны по натуре, обособленны, созерцательны и еще — одиноки. Я прав?

— Довольно точное описание врача.

— Выполняете служебный долг?

— Пожалуй что так.

— Бьюсь об заклад, вас прислал старый козел.

— Меня направил мистер Джерран. Мне стало ясно: соратники Отто Джеррана не слишком высокого мнения о личных качествах своего шефа.

— Его–то я и назвал старым козлом. — Майкл Страйкер пристально посмотрел на Графа. — Странная и непонятная заботливость со стороны нашего Отто, Тадеуш. Любопытно, чем это объяснить?

Достав серебряную фляжку. Граф налил себе очередную порцию коньяка и, улыбнувшись, промолчал. Я тоже ничего не сказал, решив, что ответ мне известен. Даже позднее я не мог упрекнуть себя в отсутствии проницательности.

— Мисс Хейнс нет в салоне. Она здорова?

— Пожалуй, нет. Моряк из нее плохой. Ее укачало, но что поделаешь? Она умоляет дать ей успокоительного или снотворного и просит позвать доктора, но я, разумеется, вынужден был ответить отказом.

— Почему?

— Дружище, она пичкает себя таблетками с той минуты, как ступила на борт этой мерзкой посудины. Глотает то свои таблетки, то лекарства, прописанные вами, в перерывах — пепсин, на десерт — барбитурат.

Представляете, что может произойти, если ей добавочно прописать успокоительное или еще хоть что–нибудь?

— Занимайтесь своим кино, — вздохнул я, — а медициной предоставьте заниматься мне. Где ее каюта?

— Первая направо по коридору.

— А ваша? — спросил я у Графа.

— Первая налево.

Кивнув головой, я поднялся и покинул салон. Вначале я постучался в каюту направо и, услышав слабый голос, вошел. Как и предполагал Конрад, Джудит Хейнс полулежала в постели в обществе двух симпатичных коккер–спаниелей. Моргая ресницами, Джудит посмотрела на меня прекрасными зелеными глазами, улыбнулась жалко и одновременно отважно. У меня сжалось сердце.

— Мило, что вы пришли, доктор. — У нее был низкий грудной голос, волновавший как при личном общении, так и в кинозале, где выключен свет. На ней была стеганая шелковая пижама розового цвета, который не сочетался с оттенком волос, и зеленый шейный платок, который подходил к ее шевелюре.

Лицо молодой женщины было бело как мел. — Майкл сказал, что вы ничем не сможете мне помочь.

— Мистер Страйкер чересчур осторожен, — ответил я, садясь на край матраса, и взял ее запястье. Коккер–спаниель, лежавший с краю, глухо зарычал и оскалил зубы. — Если этот пес укусит меня, я его зашибу.

— Руфус и мухи не обидит, верно, милый? У вас аллергия на собак, доктор Марлоу? — невесело улыбнулась Джудит.

— У меня аллергия на собачьи зубы. Улыбка погасла, лицо погрустнело.

Сведения о Джудит Хейнс я получил от ее коллег, то есть на девяносто процентов это была ложь; относительно мира кинематографа мне было известно одно: грызня, лицемерие, двурушничество, наушничанье, скверность характера настолько вошли в плоть и кровь жрецов этой музы, что было непонятно, где кончается правда и начинается ложь. Как я установил, правда кончалась там же, где и начиналась.

Утверждали, что возраст мисс Хейнс (по ее словам, ей двадцать четыре года) не увеличивается вот уже четырнадцать лет. Этим–то и объясняется, дескать, ее пристрастие к косынкам из газа, скрывающим приметы времени.

Столь же безапелляционно утверждали, что она форменная стерва, единственное положительное качество которой — любовь к ее коккер–спаниелям. Ей, дескать, нужен какой–то предмет обожания. Раньше таким предметом были кошки, но взаимной привязанности от них она не добилась. Бесспорным было одно.

Высокая, стройная, с роскошными каштановыми волосами и красивым, как у греческой богини, лицом, мисс Хейнс была не подарок. Однако фильмы с ее участием пользовались успехом: этому способствовало сочетание царственной красоты и скандальной репутации. Не слишком мешало ее карьере и то обстоятельство, что она приходилась дочерью Отто Джеррану, которого она, поговаривали, презирала, и женой Майклу Страйкеру, которого, по слухам, ненавидела, а также тот факт, что она была полноправным членом правления компании.

Насколько я мог судить, физическое состояние Джудит было сносным. Я спросил, сколько и какие таблетки она приняла в течение суток. Изящным пальчиком правой руки она принялась загибать столь же изящные пальчики левой — утверждали, будто мисс Хейнс умеет складывать фунты и доллары со скоростью компьютера — и сообщила мне приблизительные цифры. Я дал ей несколько таблеток, объяснив, сколько и когда их принимать, и вышел.

Каюта, которую занимали Граф и Антонио, находилась напротив. Я дважды постучал, но не получил ответа. Войдя внутрь, я понял почему. Антонио находился в каюте, но, если бы я даже стучался до второго пришествия, он все равно бы не услышал.

Подумать только, оставить Виа Венето лишь затем, чтобы так бесславно околеть среди Баренцева моря. То, что этот влюбленный в жизнь кумир европейских салонов окончил свои дни в столь мрачной и жалкой обстановке, было столь нелепо, что разум отказывался верить. Но факт оставался фактом: у моих ног лежал мертвый Антонио.

В каюте стоял кисловатый запах рвоты, следы ее были повсюду. Антонио лежал не на койке, а на ковре рядом с нею, голова его была запрокинута под прямым углом к туловищу. Рот и пол рядом были в крови, не успевшей еще свернуться. Руки и ноги судорожно вывернуты, побелевшие кисти сжаты в кулаки. По словам Графа, Антонио катался и стонал, и он был недалек от истины: Антонио умер в муках. Наверняка бедняга надрывно кричал, звал на помощь, но из–за бедлама, устроенного «Тремя апостолами», криков его никто не услышал. Тут я вспомнил вопль, донесшийся до меня в ту минуту, когда я беседовал с Лонни Гилбертом у него в каюте, и похолодел: как же я не сумел отличить поросячий визг рок–певца от вопля человека, умирающего в мучениях!

Опустившись на колени, я осмотрел мертвеца, но не обнаружил ничего такого, чего бы не заметил любой. Я закрыл ему веки и, помня о неизбежном rigor mortis <Трупное окоченение (лат.).>, без труда расправил его скрюченные конечности. Затем вышел из каюты и, заперев дверь, после недолгого колебания опустил ключ в карман: если у Графа столь тонкая натура, как он утверждает, он будет мне за это только благодарен.

Глава 2

— Умер? — Багровое лицо Отто Джеррана приобрело лиловый оттенок. Умер, вы сказали?

— Именно это я и сказал.

Мы с Отто были в кают–компании одни. Часы показывали ровно десять. В половине десятого капитан Имри и мистер Стокс разошлись по каютам, где в продолжение следующих десяти часов они будут пребывать в состоянии полной некоммуникабельности. Взяв со стола бутылку бурды, на которую чья–то •рука без зазрения совести наклеила этикетку «бренди», я отнес ее в буфетную и, прихватив взамен бутылку «Хайна», вновь уселся.

Отто, похоже, был потрясен известием: он не заметил моего непродолжительного отсутствия и смотрел на меня невидящим взглядом. Я плеснул себе в стакан, но Джерран никак на это не отреагировал. Обуздать скаредную его натуру могло лишь чрезвычайное обстоятельство. Разумеется, потрясти может смерть любого человека, которого ты знал, но столь явное потрясение могло быть вызвано лишь кончиной кого–то очень близкого, каковым Антонио для Отто Джеррана вряд ли являлся. Возможно, подобно многим, Отто испытывал и суеверный страх; узнав о смерти на борту судна, он, естественно, опасался, как бы трагическое это событие не повлияло на деятельность съемочной группы и членов экипажа. Вероятно также, что Отто Джерран ломал голову, не зная, где среди просторов Баренцева моря найти гримера, парикмахера и костюмера вместе взятых, поскольку все эти обязанности, в целях экономии опять же, выполнял покойный Антонио. С видимым усилием оторвав свой взор от бутылки «Хайна», Отто впился в меня взглядом.

— Откуда вы знаете, что он… умер?

— Остановилось сердце. Дыхание прекратилось. Вот откуда.

Взяв бутылку, Отто плеснул себе в бокал. Не налил, а именно плеснул. По белой скатерти расплылось пятно. Дрожащей рукой он поднял бокал и залпом выпил, пролив немалую толику виски на сорочку.

— Как он умер? — Голос Отто звучал твердо, хотя и негромко: бренди сделало свое дело.

— В муках. Если хотите спросить, от чего он умер, то я этого не знаю.

— Не знаете? А еще доктор.

Отто стоило огромного труда не упасть со стула: одной рукой он сжимал бокал, другой опирался о стол. Я ничего не ответил, поэтому Джерран продолжал:

— А не могла ли послужить причиной смерти морская болезнь?

— У него действительно были симптомы морской болезни.

— Но вы говорили, что от этого не умирают.

— Он умер от иной причины.

— Вы сказали, что такое может произойти при язве желудка, больном сердце или астме.

— Он был отравлен.

Отто уставился на меня в недоумении. Затем, поставив бокал на стол, вскочил на ноги. Судно отчаянно швыряло из стороны в сторону. Быстро подавшись вперед, я подхватил бокал, прежде чем тот успел упасть. В то же самое мгновение, покачнувшись, Отто кинулся к правому борту, с размаху открыв телом дверь. Несмотря на вой ветра и удары волн, было слышно, как его выворачивает наизнанку. Вернувшись с посеревшим лицом, Отто закрыл за собой дверь и плюхнулся на стул. Взял протянутый мною бокал, опорожнил его и наполнил вновь. Отхлебнув, вперился в меня взглядом.

— А каким ядом?

— Думаю, стрихнином. Все признаки налицо…

— Стрихнином? Господи Боже! Вам следует… вы должны произвести вскрытие.

— Не мелите чепуху. Делать этого я не собираюсь. Вы не представляете, какая это сложная процедура. У меня нет надлежащего инструментария. Я не патологоанатом. Ко всему, необходимо согласие родственников, а как его получишь посреди Баренцева моря? Нужно постановление коронера, а где его взять? Кроме всего прочего, такого рода распоряжения отдают в том случае, если есть подозрение на убийство. Подозрений таких нет.

— Нет подозрений? Но вы же сами сказали…

— Я сказал, что похоже на стрихнин. Я не говорил, что это именно стрихнин. Правда, налицо все классические признаки отравления стрихнином: тело изогнулось, точно натянутый лук, в глазах застыл ужас. Но когда я стал распрямлять его конечности, то симптомов столбняка не обнаружил. Кроме того, время действия яда иное. Обычно отравление стрихнином дает о себе знать спустя десять минут, и через полчаса после того, как вы приняли его, ваша песенка спета. Между тем Антонио сидел вместе с нами за ужином не менее двадцати минут, но ничего, кроме симптомов морской болезни, я у него не заметил. Умер он всего несколько минут назад. В довершение всего, кому мог помешать такой безобидный паренек, как Антонио? А может, в вашей группе есть отъявленный негодяй, который убивает от нечего делать? Видите ли вы тут какую–то логику?

— Нет, не вижу. Но… но яд. Вы же сами заявили…

— Пищевое отравление.

— Пищевое отравление! Но от пищевого отравления не умирают. Вы имеете в виду отравление птомаином?

— Ничего такого я не имел в виду. Подобного отравления не существует.

Вы можете съесть птомаина сколько угодно безо всякого для себя вреда.

Пищевое отравление иного рода, это наличие химических веществ, в их числе ртуть. В рыбе, например, в грибах, устрицах. Но самый опасный враг сальмонелла. Это убийца, поверьте мне. В самом конце войны одна из ее разновидностей — Salmonella enteritidis — свалила около трех десятков жителей Стока–на–Тренте. Шестеро скончались. А существует еще более опасная бактерия — Chlostridium botulinum — так сказать, двоюродная сестра ботулина, восхитительного вещества, которое, по данным министерства здравоохранения, способно с полной гарантией за одну ночь уничтожить население целого города.

Клостридиум вырабатывает эксотоксин, яд, смертоноснее которого не бывает.

Перед войной группа туристов, приехавших на расположенное в Шотландии озеро Лох–Маре, решила перекусить. На завтрак у них были сандвичи с консервированным паштетом из дичи. У восьми в паштет проник этот яд. Все восемь скончались. В ту пору противоядия от этой отравы не было, нет его и теперь. Видно, Антонио отравился чем–то похожим.

— Понятно, понятно, — отозвался Джерран. Отхлебнув из бокала, он посмотрел на меня круглыми глазами. — Господи Боже! Неужели вы не понимаете, что это значит? Выходит, мы все в опасности. Этот клостридиум, или как бишь его, может распространиться со скоростью чумы.

— Успокойтесь. Это не инфекция.

— Но камбуз…

— Полагаете, я об этом не подумал? Источник отравления не на камбузе.

Иначе мы все погибли бы… Ведь пока Антонио не утратил аппетита, он ел то же, что и остальные. Не знаю точно, но можно выяснить у его соседей.

По–моему, это были Граф и Сесил.

— Сесил?

— Сесил Голайтли, ассистент оператора, или кем он там у вас числится.

— Ах, Герцог!

Низенького, себе на уме, веселого, похожего на воробья кокни все звали Герцогом, верно, потому, что титул этот никак не сочетался с его заурядной внешностью.

— Разве этот поросенок что–нибудь увидит! Он и глаз–то от тарелки не отрывает. Совсем другое дело Тадеуш, тот ничего не упустит.

— Я выясню. Проверю также камбуз, кладовую и холодильник. Вряд ли мы найдем там что–то подозрительное. Думаю, у Антонио был собственный запас консервированных деликатесов, но все–таки проверю. Следует уведомить капитана.

— Капитана Имри?

— О случившемся нужно известить капитана судна, — терпеливо объяснял я.

— Факт смерти полагается зарегистрировать в вахтенном журнале. Необходимо составить свидетельство о смерти. Обычно это делает капитан, но если на борту есть врач, то капитан передает ему такие полномочия. Кроме того, капитан должен распорядиться о подготовке к погребению. В море, по морскому обычаю. Думаю, похороны состоятся завтра утром.

— Да, пожалуйста, — вздрогнул Джерран. — Окажите любезность. Конечно, конечно, по морскому обычаю. Пойду к Джону, сообщу ему об этом ужасном происшествии.

Под Джоном Отто, очевидно, подразумевал Джона Каммингса Гуэна, казначея и экономиста компании, старшего компаньона фирмы, которого большинство считали ревизором и во многих отношениях фактическим хозяином киностудии.

— А потом лягу спать. Да, да, спать. Звучит кощунственно, понимаю: бедный Антонио умер, а я хочу спать. Но я ужасно расстроен, действительно расстроен.

— Могу принести вам в каюту успокоительного.

— Нет, нет. Со мной все в порядке. — Он машинально сунул бутылку «Хайна» в один из бездонных карманов просторного пиджака и нетвердой походкой вышел из столовой. Похоже, Отто предпочитал традиционные средства от бессонницы.

Открыв дверь, я выглянул наружу. Волнение действительно усилилось.

Температура воздуха понизилась, почти параллельно поверхности моря неслись редкие хлопья снега. Волны походили на водяные горы. Судно проваливалось в ложбины между волнами, гребни которых оказывались вровень с мостиком, ударяясь о них с гулом, похожим на пушечный выстрел, затем выпрямлялось и валилось на бок. Мне показалось, что ветер поворачивал к норд–осту; что это предвещало, я не знал. Скорее всего, ничего хорошего в этих широтах. С некоторым усилием я закрыл наружную дверь, мысленно благодаря Всевышнего за то, что в ходовой рубке находился Смит.

Почему же я не сказал Отто всю правду? По–видимому, он не внушал мне особого доверия, тем более что много выпил.

Антонио был отравлен не стрихнином. В этом я был твердо уверен, как и в том, что не ботулизм явился причиной его смерти. Действительно, эксоток–син — яд смертельный, но, к счастью, Отто не знал, что действует он не раньше, чем через четыре часа. Известны случаи, когда инкубационный период составлял целых двое суток. Возможно, Антонио днем поел консервированных трюфелей или чего–то другого, привезенного им из Италии. Но в таком случае симптомы проявились бы за ужином; однако, кроме странного зеленоватого оттенка лица, ничего особенного я в нем не заметил. Вероятно, это была какая–то разновидность системного яда, но я не слишком большой специалист по этой части. Трудно было также предположить чью–то злую волю.

Открылась дверь, и в салон ввалились два человека с растрепанными волосами, закрывавшими их лица. Увидев меня, они переглянулись и хотели было уйти, но я позвал их жестом. Подойдя к моему столу, оба сели. Когда вошедшие откинули со лба волосы, я узнал в них маленькую Мэри, помощника режиссера, и Аллена, который был у всех на подхвате. Очень серьезный юноша, незадолго до того оставивший университет. Он был умен, но недальновиден, — он считал, что крутить кино — это самое замечательное на свете ремесло.

— Простите за вторжение, доктор Марлоу, — весьма учтиво произнес Аллен.

— Мы просто не знали, где бы нам приткнуться. Везде занято.

— Вот вам и место. Я ухожу. Отведайте великолепного виски из запасов мистера Джеррана. Похоже, вам это ничуть не повредит.

— Спасибо, доктор Марлоу. Мы не пьем, — ответила маленькая Мэри своим звучным голосом. У нее были распущенные по плечам длинные платиновые волосы, которых годами не касалась рука парикмахера. Должно быть, по ней–то и сох Антонио. Несмотря на серьезное выражение лица, огромные очки в роговой оправе, отсутствие макияжа, деловой и независимый вид, в девушке сквозила какая–то незащищенность.

— В гостинице не оказалось номера? — спросил я.

— Видите ли, — проговорила Мэри, — в салоне не очень–то поговоришь по душам. Кроме того, эта троица…

— А что, «Три апостола» стараются вовсю, — кротко отозвался я. — Но гостиная–то была пуста?

— Вовсе нет, — осуждающим тоном сказал Аллен, но глаза его смеялись. Там сидел мужчина. В одной пижаме. Мистер Гилберт.

— В руках у него была связка ключей. — Мэри поджала губы. Помолчав, продолжала:

— Он пытался открыть дверцы шкафа, где мистер Джерран хранит свой запас спиртного.

— Действительно, это похоже на Лонни, — согласился я. — Что поделать, если мир кажется Лонни таким печальным и неустроенным. А почему бы не воспользоваться вашей каютой? — спросил я у Мэри Дарлинг, — Что вы! Ни в коем случае!

— Ну разумеется, — отозвался я, пытаясь понять причину.

Попрощавшись, я прошел через буфетную и очутился на камбузе. Камбуз был тесен, но опрятен. Не камбуз, а симфония из нержавеющей стали и белого кафеля. Я рассчитывал, что в столь поздний час здесь никого нет. Но ошибся.

В поварском колпаке на коротко остриженных седеющих волосах над кастрюлями склонился старший кок Хэггерти. Оглянувшись, он с удивлением посмотрел на меня.

— Добрый вечер, доктор Марлоу, — улыбнулся кок. — Хотите проверить, все ли в порядке?

— Да, с вашего разрешения.

— Я вас не понимаю, сэр, — сухо ответил Хэггерти. Улыбки как не бывало.

Четверть века службы на военно–морском флоте оставляют свой отпечаток.

— Прошу прощения. Простая формальность. Похоже, налицо случай пищевого отравления. Хочу выяснить, в чем дело.

— Пищевое отравление? Ну, мой камбуз тут ни при чем, могу вас заверить.

За всю жизнь у меня такого не случалось! — возмутился Хэггерти, даже не удосужившись поинтересоваться, кто жертва и насколько тяжело отравление. — Я двадцать семь лет прослужил коком в военном флоте, доктор Марлоу. Последние из них старшим коком на авианосце. А вы мне толкуете о недостаточной чистоте на камбузе…

— Никто об этом не говорит, — возразил я в тон ему. — Всякому видно, чистота идеальная. Если источник отравления камбуз, то вашей вины тут нет.

— Никакой он не источник, мой камбуз. — Красное лицо Хэггерти еще больше побагровело, а голубые, как незабудки, глаза глядели враждебно. Извините, мне работать надо.

Повернувшись ко мне спиной, он принялся стучать кастрюлями. Я не люблю, когда во время разговора ко мне поворачиваются спиной, и естественной моей реакцией было желание схватить Хэггерти за плечо. Но я решил действовать словом.

— А что так поздно задержались, мистер Хэггерти?

— Ужин для ходового мостика готовлю, сухо ответил он. — Для мистера Смита и боцмана. В одиннадцать смена вахты, они в это время вместе трапезничают.

— Будем надеяться, что до двенадцати с ними ничего не произойдет.

— Что вы хотите этим сказать? — медленно повернувшись ко мне, спросил кок.

— Хочу сказать следующее. То, что случилось однажды, может случиться снова. Вы даже не поинтересовались личностью пострадавшего и насколько тяжело его состояние.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Очень странно. В особенности если учесть, что от пищи, приготовленной на этом камбузе, человеку стало плохо.

— Я подчиняюсь капитану Имри, а не пассажирам, — сказал уклончиво кок.

— Вам известно, что капитан спит у себя в каюте. Его и пушками не разбудишь. Не угодно ли пойти со мной и посмотреть на дело своих рук. На человека, которого отравили.

Это было не очень–то вежливо с моей стороны, но иного выхода я не находил.

— На дело моих рук? — Хэггерти отвернулся, сдвинул кастрюли в сторону и снял поварской колпак. — Ничего плохого я сделать не мог, доктор.

Подойдя к двери каюты, где находился Антонио, я отпер ее. Запах стоял отвратительный. Антонио лежал в той же позе, в какой я оставил его. Но в лице не осталось ни кровинки, руки были почти прозрачны.

— Как вам нравится это зрелище? — повернулся я к Хэггерти.

Лицо у кока не побелело, а приобрело молочно–розовый оттенок. Секунд десять смотрел он на мертвеца, потом отвернулся и торопливо зашагал по проходу. Заперев дверь, я последовал за ним, шатаясь из стороны в сторону: траулер отчаянно качало. Добравшись до столовой, я извлек из гнезда бутылку «Черной наклейки» и, приветливо улыбнувшись маленькой Мэри и Аллену, направился на камбуз. Полминуты спустя туда же вернулся и Хэггерти. Вид у него был — не позавидуешь. Несомненно, за долгую службу на флоте он повидал немало, но в зрелище человека, умершего от отравления, есть что–то особенно жуткое. Я налил полстакана виски, кок залпом выпил и закашлялся. Лицо его приобрело почти нормальный цвет.

— Что это? — хрипло спросил он. — Что же это за яд? Господи, в жизни не видел такого кошмара.

— Не знаю. Но пытаюсь выяснить. Так можно мне осмотреть камбуз?

— Ну конечно. Не сердитесь, доктор. Я не знал. Что вы хотите осмотреть в первую очередь?

— Уже десять минут двенадцатого, — заметил я.

— Десять двенадцатого? Господи, совсем забыл про вахтенных! воскликнул Хэггерти и с невероятной поспешностью начал собирать ужин. Две банки апельсинового сока, консервный нож, термос с супом и второе в плотно закрытых металлических судках — все это он сложил в плетеную корзину вместе с вилками, ложками и двумя бутылками пива. На все ушло немногим больше минуты.

Пока кока не было — отсутствовал он минуты две, — я осмотрел продукты на полках и в объемистом холодильнике. Если бы даже я и умел проводить анализ, у меня не было нужной аппаратуры, поэтому я полагался на зрение, вкус и обоняние. Ничего необычного я не обнаружил. Действительно, чистота на камбузе была безупречная.

— Напомните мне меню ужина, — обратился я к Хэггерти, когда тот пришел.

— Апельсиновый или ананасовый сок, говяжье рагу…

— Консервированное? — спросил я, на что тот кивнул. — Давайте посмотрим. — Открыв по две банки всего, что перечислил кок, под его пристальным взглядом я снял пробу. По своему вкусу ни соки, ни рагу не отличались от обычных консервированных продуктов.

— А что было на второе? — продолжал я. — Бараньи котлеты, брюссельская капуста, хрен и вареный картофель?

— Совершенно верно. Но эти продукты хранятся не здесь.

Кок провел меня в прохладное помещение, где хранились продукты и овощи, затем в освещенную ярким светом холодную кладовую, где с крюков свешивались огромные куски говядины, свинины и баранины.

Как я и предполагал, ничего подозрительного я не обнаружил и заверил Хэггерти: в том, что произошло, нет его вины. Затем поднялся на верхнюю палубу и, пройдя по коридору, добрался до капитанской каюты. Повернув ручку и убедившись, что дверь заперта, я принялся стучать. Затем начал бить по двери каблуками. Безрезультатно: раньше, чем через девять часов, капитан не придет в себя. Хорошо, что штурман знает свое дело.

Я вернулся на камбуз (Хэггерти там уже не было) и, пройдя через кладовку, проник в кают–компанию. Мэри Дарлинг и Аллен сидели на диване и, сплетя руки, глядели друг другу в глаза. Я знал, на судне романы возникают чаще, чем на берегу, но полагал, что случается это где–то у Багамских островов, а не здесь, в стылых просторах Арктики, вряд ли способных настроить кого–то на лирический лад. Заняв капитанский стул, я плеснул себе на дно стакана виски и произнес: «Ваше здоровье!». Оба подпрыгнули, словно их ударило током. Мэри укоризненно произнесла:

— Ну и напугали вы нас, доктор Марлоу!

— Прошу прощения.

— Мы все равно собирались уходить.

— Еще раз прошу прощения. — Посмотрев на Аллена, я усмехнулся. — Тут не то что в университете, верно?

— Действительно, есть разница, — слабо улыбнулся он.

— А что изучали?

— Химию.

— И долго?

— Три года. Вернее, почти три года. — Снова слабая улыбка. — Вот сколько времени понадобилось, чтобы убедиться: с этим предметом я не в ладах.

— А сколько лет вам теперь?

— Двадцать один год.

— Все еще впереди. Когда я начал учиться на врача, мне стукнуло тридцать три.

Хотя Аллен ничего не сказал, по выражению его лица я понял, каким стариком он меня считает.

— А что же до этого делали?

— Ничего особенного. Скажите, во время ужина вы сидели за капитанским столиком? — Оба кивнули. — Примерно напротив Антонио?

— Пожалуй что так, — отозвался Аллен. Это было хорошим началом.

— Антонио нездоров. Я пытаюсь выяснить, не съел ли он чего–нибудь такого, что могло отрицательно повлиять на него. Не заметили, что он ел?

Оба растерянно переглянулись.

— Цыпленка? — подсказал я. — А может, сардины?

— Простите, доктор Марлоу, — проронила Мэри. — Мы не очень–то наблюдательны.

Я понял, что помощи отсюда ждать нечего: оба слишком заняты друг другом. Может быть, они и сами–то ничего не ели. Я тоже был не очень наблюдателен. Но ведь я не знал; что готовится убийство.

Держась друг за друга, чтобы не упасть, молодые люди встали с дивана.

— Если вы идете вниз, попросите Тадеуша зайти. Он в салоне.

— А что, если он в постели? — сказал Аллен. — И спит?

— Где–где, но только не в постели, — убежденно ответил я.

Минуту спустя появился Граф. От него разило бренди. Породистое лицо его выражало раздражение.

— Какая досада! — начал он без всякого вступления. — Какая досада, черт подери! Не знаете, где можно найти отмычку? Этот идиот Антонио заперся изнутри и дрыхнет, наевшись успокоительных таблеток. Никак не разбудить этого кретина!

— Он не запирался изнутри, — произнес я, извлекая из кармана ключ. — Я запер его снаружи.

Растерянно посмотрев на меня, в следующую минуту Граф машинально полез за фляжкой, видно догадавшись, что произошло. Особого потрясения он, похоже, не испытывал, но растерянность его была неподдельной. Он наклонил фляжку, из которой в стакан упало две–три капли. Протянув руку к бутылке «Черной наклейки», щедро налил в стакан и сделал большой глоток.

— Он не мог меня услышать? Он… уже никогда никого не услышит?

— К сожалению. Пищевое отравление, не иначе. Это был какой–то очень сильный, быстродействующий и смертельный яд.

— Он мертв?

— Мертв, — кивнул я.

— Мертв, — повторил Граф. — А я–то… Я ему сказал, чтобы он прекратил свою итальянскую оперу, и оставил его умирать. — Отхлебнув из стакана, Тадеуш скривился, но не из отвращения к содержимому. — А еще католиком себя считал.

— Ерунда. Надевать на себя рубище и посыпать голову пеплом вам не стоит. Вы не заметили ничего особенного? Я видел Антонио за столом, но оказался не более наблюдательным, чем вы, хотя я как–никак и врач. Кроме того, когда вы уходили из каюты, помочь ему было уже невозможно. — Плеснув в стакан Графа виски, себе наливать я не стал: должен же хоть кто–то сохранить трезвую голову. — Вы сидели рядом с ним за ужином. Не помните, что вы ели?

— Что и все. — При всей изысканности своих манер Граф не мог скрыть, что потрясен. — Вернее, Антонио ел не то, что ели все.

— Не надо говорить загадками, Тадеуш.

— Грейпфруты да подсолнечное семя. Он практически только этим и питался. Вегетарианец придурочный.

— Полегче на поворотах, Тадеуш. Вегетарианцы могут стать вашими гробовщиками.

— Весьма неуместное замечание, — снова поморщился Граф. — Антонио никогда не ел мяса. И картофель не жаловал. На ужин он съел брюссельскую капусту и хрен. Я это хорошо помню, потому что мы с Сесилом отдали ему свои порции хрена, к которому он был особенно неравнодушен, — передернул плечами Граф. — Варварская пища, отвечающая низменным вкусам англосаксов. Даже молодой Сесил не стал эту дрянь есть.

Я обратил внимание на то, что Граф был единственным участником съемочной группы, который не называл Сесила Голайтли Герцогом. Может, потому, что считал его недостойным столь высокого титула, но скорее всего аристократ до мозга костей полагал, что такими вещами не шутят.

— А фруктовый сок он пил?

— У Антонио был запас ячменного напитка домашнего изготовления, усмехнулся Граф. — Он был убежден, что в консервированные напитки намешано чего угодно. В этом отношении Антонио был очень щепетилен.

— Суп или что–то вроде того он ел?

— Суп был мясной.

— Ну, разумеется. А еще что?

— Он и второе–то не доел, ну, эту свою капусту с хреном. Возможно, вы помните, как он выскочил из–за стола.

— Помню. Он страдал морской болезнью?

— Не знаю. Я был знаком с ним не больше чем вы. Последние двое суток он был очень бледен. Но и все мы бледны.

Я раздумывал, какой бы каверзный вопрос задать еще, но в эту минуту вошел Джон Камминг Гуэн. Необычную свою фамилию он унаследовал от деда–француза, выходца из Верхней Савойи. Естественно, вся съемочная группа называла его за глаза Гуно, о чем Гуэн, вероятно, не догадывался: он не из тех, кто спускает обидчику.

У всех, кто входил в кают–компанию с палубы, волосы были растрепаны.

Гуэн был не таков. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что вместо помады волосы у него смазаны столярным клеем, так они были прилизаны. Среднего роста, полный, но не толстый, гладкое, лишенное морщин лицо. На носу пенсне, которое очень шло его облику цивилизованного и светского человека.

Взяв с подставки стакан, Гуэн выждал, когда судно займет надлежащее положение, быстрым, уверенным шагом подошел к столу и сел справа от меня.

— Вы позволите? — спросил он, взяв бутылку виски.

— Чужого не жаль, — отозвался я. — Я только что стащил ее из шкафа мистера Джеррана.

— Повинную голову меч не сечет. — Гуэн наполнил свой стакан. — Теперь и я стал сообщником. Ваше здоровье.

— Полагаю, вы от мистера Джеррана?

— Да. Он чрезвычайно расстроен. Очень, очень жалеет бедного юношу.

Какое несчастье. — В характере Гуэна я обнаружил новую черту: обычно его заботили лишь собственные выгоды. Являясь экономистом кинокомпании, он прежде всего должен был думать о том, как скажется на интересах компании смерть одного из участников съемочной группы. Но Гуэна, оказывается, волновала человеческая сторона дела, и я понял, что был несправедлив к нему.

— Насколько я понимаю, — продолжал он, — причину смерти вам пока не удалось установить.

Дипломатия была второй натурой Гуэна. Проще было сказать, что я не нашел ключа к разгадке.

— Я не нашел ключа к разгадке, сказал я вместо него.

— Если будете так откровенничать, карьеры вам не сделать.

— Ясно одно: причина смерти — яд. Я захватил с собой несколько справочников, но проку от них мало. Чтобы яд определить, необходимо или выполнить лабораторный анализ, или наблюдать действие яда. Большинство ядов имеют характерные симптомы. Но Антонио умер прежде, чем я вошел в его каюту.

Инструментарием же для вскрытия я не располагаю. Ко всему я не патологоанатом.

— Вы убиваете во мне доверие к профессии врача. Цианид?

— Исключено. Антонио умер не сразу. Достаточно двух капель цианисто–водородной кислоты, даже небольшого количества кислоты, применяемой в фармакологии, — а это двухпроцентный раствор безводной синильной кислоты, — и не успеет ваш стакан упасть на пол, как вы мертвы. Цианид — это всегда преднамеренное убийство. Случайно им отравиться невозможно. А я уверен, что смерть Антонио — случайность.

— Почему вы думаете, что это случайность? — спросил Гуэн, налив себе еще виски.

— Почему я уверен? — повторил я. Ответить на этот вопрос мне было трудно, тем более что я был уверен, что это отнюдь не случайность. Во–первых, ни у кого не было возможности подсыпать Антонио яд. Известно, что до самого ужина Антонио находился в каюте один. — Взглянув на Графа, я поинтересовался:

— У Антонио в каюте были собственные съестные припасы?

— А как вы догадались? — удивился Граф.

— Я не гадаю. Я действую методом исключения. Так были?

— Две корзины, набитые стеклянными банками. Я, кажется, говорил, что из жестянок он не ел. В банках были какие–то овощи и всевозможные детские пюре.

Очень привередлив был по части еды бедный Антонио.

— Тогда я начинаю понимать. Я попрошу капитана Имри изъять эти продукты, чтобы отдать их по возвращении на анализ. Однако вернемся к возможности преднамеренного отравления. Придя в столовую, Антонио ел то же, что и все…

— Кроме фруктовых соков, супа, бараньих котлет и картофеля, — возразил Граф.

— Да, кроме. Но что он съел, ели и мы. Выйдя из столовой, он сразу направился в каюту. Во–вторых, кому бы пришло в голову убить такого безобидного мальчика, как Антонио? Тем более что никто с ним прежде не был знаком. Только маньяк стал бы травить кого–то, находясь среди столь ограниченного числа людей и зная, что шансов скрыться у него нет: в Уике нас будут ждать детективы из Скотланд–Ярда.

— Может быть, маньяк решил, что именно так станет рассуждать человек со здравым умом? — предположил Гуэн.

— А какой это английский король умер от того, что объелся миногами? спросил Граф. — Лично я уверен, что злополучный Антонио умер, объевшись хреном.

— Вполне возможно, — отозвался я, отодвигая стул, чтобы встать из–за стола. Но встал не сразу. Слова Графа запали мне в память. В отдалении я услышал как бы звон колокольчика, напомнившего мне, что где–то неподалеку стоит костлявая с косой, быть может, готовясь нанести очередной удар. Зная, что оба наблюдают за мной, я вздохнул. — Но это одни лишь предположения.

Надо позаботиться о бедняге Антонио.

— Зашить в парусину? — спросил Гуэн.

— В парусину. Каюта Графа убрана. Следует зарегистрировать факт смерти.

Выписать свидетельство о смерти. Попросить мистера Смита, чтобы распорядился насчет похорон.

— Мистера Смита? — удивился Граф. — А почему не нашего достойного капитана?

— Капитан Имри в объятиях Морфея, — отозвался я. — Я уже убедился в этом.

— Плохо вы разбираетесь в языческих богах, — заметил Гуэн. — Он в объятиях Вакха.

— Пожалуй, что так. Прошу прощения, господа. — С этими словами я направился к себе в каюту. Но не затем, чтобы составить свидетельство о смерти. Как я уже сообщил Гуэну, я захватил с собой медицинскую библиотечку.

Причем вполне приличную. Отобрал несколько книг, в их числе была «Судебная юриспруденция и токсикология» Глейстерса (9–е издание, Эдинбург, 1950), «Справочник по судебной фармакологии» Дюара (Лондон, 1946) и «Судебная медицина и токсикология» Гонзалеса, Ванса и Хелперна, по–моему, изданная до войны. Я стал просматривать указатели и минут через пять обнаружил то, что искал.

Под рубрикой «Системные яды» я нашел следующую запись: «Аконит: Бот.

Ядовитое растение из семейства лютиковых. Известен также под названием «борец сборный» и «борец крючковатый». Фарм. Aconitum napellus. Это растение, как и аконитин, представляющий собой алкалоид, добываемый из цветов, листьев и корней А., считается самым смертельным ядом из всех известных ядов: доза не свыше 0,004 г смертельна для человека. Аконит и его алкалоид вызывают жжение, имеют раздражающее и анестезирующее действие.

Затем, особенно при увеличении дозы, вызывают сильную рвоту, сопровождаемую параличом двигательного аппарата, поражением нервной системы, резким снижением артериального давления, ослаблением сердечной деятельности, после чего наступает летальный исход.

Лечение. Для получения успешных результатов помощь должна быть возможно более быстрой. Для промывания желудка взять 12 г танина, развести в 9 литрах теплой воды, затем, взяв 1,2 г танина, развести в 180 мл тепловатой воды.

После этого промыть желудок водой со взвесью угля. Применять средства, стимулирующие сердечную и двигательную деятельность, искусственное дыхание и кислородную терапию.

Глава 3

Я все еще машинально разглядывал статью об аконите, но мысли мои были заняты иным: до меня вдруг дошло, что с «Морнинг роуз» творится неладное.

Судно по–прежнему имело ход, допотопные машины его работали все так же надежно, но характер качки изменился, размах сильно увеличился.

Вложив закладку, я закрыл книгу и выскочил из каюты. Пробежал коридор, поднялся по трапу и, миновав салон, очутился на верхней палубе. Было темно, но по силе штормового ветра и клочьям пены, срываемой с гребней, я понял, что волнение достигло исключительной силы. Я отпрянул, вовремя ухватился за поручни при виде черной и жуткой стены воды, взвившейся метра на три над моей головой. Пришла она с левого борта. Я был уверен, что на переднюю палубу рухнут сотни тонн воды. Но этого не произошло: траулер повалился на правый борт под углом без малого сорок градусов, и сила удара пришлась на оголившийся бакборт. Послышался оглушительный грохот, траулер задрожал всем корпусом, кипящая вода забурлила в шпигатах, выливаясь назад в море. Судно повалилось на противоположный борт. Ничего в этом страшного не было: арктические траулеры достаточно надежны. Но причина для беспокойства, вернее отчаянной тревоги, была; та гигантская волна сбила судно с курса градусов на двадцать, однако никто даже не пытался вернуть корабль на нужный румб.

Другая волна, поменьше, сбила траулер еще градусов на пять к востоку. Я кинулся к трапу на мостик.

На том самом месте, где час назад я столкнулся с Мэри Стюарт, я на кого–то налетел. На сей раз мы сшиблись сильнее. По восклицанию и каким–то иным признакам я понял, что и на этот раз передо мной то же лицо.

Я буркнул что–то в виде извинения и, отпрянув в сторону, поставил ногу на ступеньку трапа, но в эту минуту Мэри Стюарт схватила меня обеими руками за предплечье.

— Что–то случилось? Да? Что именно? — голос ее звучал спокойно и лишь настолько громче, чтобы заглушить пронзительный вой ветра в такелаже.

Разумеется, девушка поняла: что–то произошло, недаром доктор носится по судну как угорелый.

— Судно не управляется. В ходовой рубке, видимо, никого нет. Никто не пытается удержать судно на курсе.

— Не могу ли я чем–нибудь помочь? — Она была на высоте.

— Можете. На камбузе над плитой есть электрическая колонка. Принесите кувшин горячей воды, чтобы можно было пить не обжигаясь, кружку и соль.

Очень много соли.

Я не столько увидел, сколько представил, что она кивнула. Четыре секунды спустя я оказался в рулевой рубке. При тусклом свете с трудом разглядел силуэт человека, упавшего грудью на стол для прокладки. Второй сидел выпрямившись у штурвала. Мне понадобилось целых пятнадцать секунд, чтобы найти панель приборов, и всего две, чтобы отыскать реостат и повернуть ручку до отказа. Вспыхнувший яркий свет заставил меня зажмуриться.

Смита я увидел у штурманского стола, Окли у штурвала, — первый лежал на боку, второй сидел. Оба опустили головы, обхватив колени сцепленными руками.

Ни тот, ни другой не издавали ни звука, возможно, они не испытывали боли, возможно также, что у них были парализованы голосовые связки.

Сначала я осмотрел Смита. Понимая, что жизнь одного человека столь же ценна, как и жизнь другого, я все–таки отдавал себе отчет в том, что необходимо думать об общем благе: если судну предстоит трепка, то без Смита нам не обойтись.

Глаза у него были открыты и взгляд осмысленный. В статье об аконите указывалось, что умственные способности отравившегося сохраняются до конца.

Неужели это конец? Яд вызывает паралич двигательного аппарата, отмечалось в статье, а паралич был налицо. Второй признак — паралич органов чувств, потому–то ни один из больных не кричал от боли; должно быть, оба давно перестали звать на помощь, ничего уже не ощущая. Я заметил два почти пустых металлических судка, валявшихся на полу. Можно было предположить, что оба агонизируют, если бы не одно обстоятельство: следов рвоты, о которой указывалось в статье, не было. Как я жалел, что не изучал в свое время отравления — их причины, следствия, действия ядов, симптомы, характерные и нехарактерные.

Вошла Мэри Стюарт — мокрая насквозь, с растрепанными волосами. Кроме всего того, что я просил, она принесла еще и ложку.

— Кружку горячей воды, шесть ложек соли. Живей. Хорошенько перемешайте.

Прежде всего промывание желудка. Ну а что касается дубильной кислоты и активированного угля, с этим дело обстоит хуже. Единственная надежда на быстродействующее и эффективное средство. Старик профессор в медицинском колледже предпочитал квасцы и сульфат цинка, по моему же убеждению, нет ничего лучше хлористого натрия — обыкновенной поваренной соли. Очень хотелось верить, что аконитин не успел в достаточной степени проникнуть в кровь. Я приподнял Смита, чтобы он занял сидячее положение, но тут в рулевую рубку ворвался темноволосый моряк. Несмотря на стужу, он был в одной лишь вязаной фуфайке и джинсах. Это был Аллисон, старший рулевой, телосложением похожий на Смита.

— Что произошло, доктор? — спросил он, посмотрев на обоих моряков.

— Пищевое отравление.

— Я спал, но меня будто толкнули. Думаю: что–то стряслось, судно не управляется…

Я поверил Аллисону: у опытных моряков развито чувство опасности. Оно не покидает их даже во сне. Торопливо подойдя к штурманскому столу, рулевой посмотрел на картушку компаса.

— Судно на пятьдесят градусов отклонилось от курса.

— Ничего, в Баренцевом море места много, — отозвался я. — Лучше помогите.

Взяв штурмана за руки, мы потащили его к двери левого борта. Перестав размешивать содержимое жестяной кружки, Мэри с недоумением посмотрела на нас.

— Куда вы тащите мистера Смита? — спросила она, решив, видно, что мы бросим его за борт.

— На крыло мостика. На свежий воздух. Весьма надежное средство.

— Но ведь идет снег! И очень холодно.

— Кроме того, я надеюсь, что его будет рвать. Пусть уж рвет на мостике, а не в рубке. Как на вкус ваше лекарство?

Отхлебнув из ложки, девушка поморщилась:

— Какая гадость!

— Глотать можно?

— С трудом, — произнесла она, передернув плечами.

— Еще три ложки, — распорядился я. Вытащив Смита на крыло, мы прислонили его к ограждению. Парусиновый обвес плохо защищал от ветра. Глаза у штурмана были открыты. Похоже, он соображал, что вокруг него происходит. Я поднес кружку к его губам, но соленый раствор потек по подбородку. Откинув голову Смита назад, я влил ему в рот соленую воду. Очевидно, чувства у него еще не атрофировались окончательно: он скорчил гримасу. Адамово яблоко начало двигаться. Я наклонил кружку еще больше, на этот раз он выпил все содержимое. Спустя каких–нибудь десять секунд его начало рвать. Несмотря на протесты Мэри и неодобрительные взгляды Аллисона, я продолжал вливать в рот штурману соленую воду до тех пор, пока его не стало рвать кровью. Затем переключился на Окли.

В течение каких–то пятнадцати минут на руках у нас оказалось двое пациентов, которые испытывали нестерпимые боли в животе и вконец ослабели, однако избежали участи несчастного Антонио. Аллисон встал на руль, переведя судно на нужный курс. Присев на корточки, запорошенная снегом Мэри Стюарт ухаживала за Окли. Смит, несколько придя в себя, сидел, прислонясь к рулевой рубке. Понемногу к нему стал возвращаться голос.

— Бренди, — проквакал он.

— Противопоказано, — покачал я головой. — Так написано в учебниках.

— «Отар–Дюпюи», — настойчиво повторил он, окончательно оправившись.

Подумав, я принес бутылку из личных запасов капитана Имри: после того, что пришлось испытать желудку Смита, ему могла повредить лишь карболовая кислота. Поднеся бутылку ко рту, штурман сделал глоток, и его снова вырвало.

— Наверное, следовало начать с коньяка, — заметил я. — Правда, соленая вода обходится дешевле.

С видимым усилием Смит улыбнулся, затем снова припал к горлышку. На этот раз коньяк попал по назначению. Видно, желудок у штурмана выложен сталью или асбестом, решил я. Отобрав у него бутылку, я протянул виски Окли, но тот отрицательно мотнул головой.

— Кто на руле? — хриплым голосом спросил Смит.

— Аллисон.

Штурман удовлетворенно кивнул.

— Проклятая посудина, — выдавил он. — Проклятое море. Надо же, укачало.

Меня — укачало!

— Вас действительно укачало. Но море тут ни при чем. Пищевое отравление. Ваше счастье, что я подоспел вовремя.

Смит кивнул, но не проронил ни слова. Очевидно, говорить ему было трудно.

— У мистера Окли замерзли руки и лицо. Он весь дрожит от холода. Как, впрочем, и я, — заметила Мэри.

Мне тоже было холодно. Усадив Смита на привинченный к палубе стул, я решил помочь Мэри, пытавшейся поднять Окли, у которого подкашивались ноги.

Сделать это было нелегко. Но в эту минуту на мостике появились Гуэн и Граф.

— Слава Богу, наконец–то! — чуть запыхавшись, произнес Гуэн. — Где мы вас только не искали… В чем дело? Он пьян?

— Он болен. Той же болезнью, что поразила Антонио. Только этому повезло. А что стряслось?

— Такая же болезнь. Вы должны тотчас пойти с нами, доктор Марлоу. Черт побери, похоже на эпидемию.

— Одну минуту. — Втащив Окли в рулевую рубку, я посадил его поудобнее на спасательные жилеты. — Насколько я понимаю, на борту еще одна жертва?

— Да. Отто Джерран. — Услышав эти слова, я не очень удивился: всякий, кто даже понюхал этот проклятый аконитин, подумал я, может в любой момент отдать концы. — Десять минут назад я постучал в дверь его комнаты. Не услышав ответа, я вошел. Вижу, он по полу катается…

Мне в голову пришла забавная мысль: похожему на шар Отто Джеррану кататься по полу не составляло труда: правда, самому ему не до смеха.

— Кто–нибудь может вам помочь? — спросил я у Аллисона.

— Нет проблем, — кивнул в сторону коммутатора рулевой. — Стоит только позвонить в кубрик.

— Ни к чему, — вмешался Граф. — Я останусь.

— Вот и отлично. — Я мотнул подбородком в сторону Смита и Окли. — Они пока не в состоянии спуститься в каюту. Если попытаются, то окажутся за бортом. Не смогли бы вы принести им одеяла?

— Разумеется, — ответил Тадеуш, потом, поколебавшись, прибавил:

— Но моя каюта…

— Заперта, знаю. А моя нет. У меня на постели лежат одеяла и, кроме того, — в рундуке. — Когда Граф ушел, я обратился к Аллисону:

— Дверь капитанской каюты впору динамитом рвать. Крепко же спит мистер Имри…

Рулевой усмехнулся, снова указав на телефон.

— Аппарат связи с мостиком висит у него над головой. Регулируя сопротивление в цепи, можно усилить звуковой сигнал так, что и мертвый проснется.

— Скажите, чтобы он отправлялся в каюту мистера Джеррана, сообщите, что дело срочное.

— Видите ли, — неуверенно произнес Аллисон. — Капитан не любит, когда его будят среди ночи. Ведь со штурманом и боцманом все в порядке.

— Сообщите, что скончался Антонио.

Глава 4

Оказалось, что Отто Джерран жив. Несмотря на вой ветра, гулкие удары волн и скрип переборок обветшалого судна, голос Отто был слышен отчетливо.

Правда, что именно он говорил, разобрать было невозможно: слова перемежались воплями и стонами.

Открыв дверь, мы увидели, чти, хотя Отто Джерран и не при последнем издыхании, дело идет к развязке. Схватившись руками за горло, Отто катался по полу. Пунцовое лицо его побагровело, глаза налились кровью, на фиолетовых, как при синюхе, губах выступила пена. Ни одного из симптомов, сходных с теми, что я наблюдал у Смита и Окли, я не обнаружил. Вот и верь ученым трактатам.

— Давайте поднимем его и отведем в ванную, — сказал я, обращаясь к Гуэну.

Легко сказать: поднять рыхлую, как у медузы, глыбу весом в сто с лишним килограммов… Я уже решил было отказаться от своего намерения и собирался оказать больному посильную помощь на месте, но тут в каюту вошли капитан Имри и мистер Стокс. Я удивился тому, как скоро оба явились, да еще и по форме одетые. Лишь увидев поперечные складки на брюках, я сообразил, что они спали не раздеваясь. Я мысленно возблагодарил Всевышнего за то, что так быстро пришел в себя штурман.

— Черт побери, что тут происходит? — совершенно трезвым голосом гневно заговорил капитан Имри. — По словам Аллисона, этот итальянец мертв… Заметив распростертого на полу Джеррана, капитан осекся. — Господи помилуй!

— А подойдя поближе, воскликнул:

— Этого еще недоставало! У него что, припадок эпилепсии?

— Отравление. Тем же ядом, который погубил Антонио и чуть не убил штурмана и Окли. Помогите–ка нам отнести его в ванную.

— Отравление! — повторил капитан и посмотрел на мистера Стокса, словно ожидая от того подтверждения. — У меня на судне? Откуда взялся яд? Кто им его дал? Почему…

— Я врач, а не сыщик. Кто, где, когда, почему и что — мне неизвестно.

Известно лишь одно: пока мы языки чешем, умирает человек.

Через полминуты мы вчетвером отнесли Отто Джеррана в ванную. При этом ему досталось. Но, думаю, Джерран предпочел бы оказаться в синяках, но живым, чем без единой царапины, но мертвым. Рвотное средство оказалось столь же эффективным, как и при лечении Смита и боцмана. Спустя три минуты Отто лежал на койке, укрытый грудой одеял. Он все еще стонал и дрожал, клацая зубами, но щеки у него уже начали принимать обычную свою окраску, на губах высохла пена.

— Думаю, с ним теперь все в порядке, но вы за ним присматривайте, ладно? — обратился я к Гуэну. — Через пять минут я вернусь.

Возле двери Имри остановил меня.

— Мне надо бы поговорить с вами, доктор Марлоу.

— Потом.

— Нет, сейчас. Как капитан судна я… Я положил ему на плечо руку, и капитан Имри осекся. Я хотел было сказать, что в то время, как люди мрут как мухи, капитан, надравшись в стельку, храпит у себя в каюте. Но это было бы не вполне справедливо. Я злился оттого лишь, что на судне творились недобрые дела, а кто в этом повинен, я не знал.

— Отто Джерран будет жить, — произнес я. — Счастье, что мистер Гуэн остановился у дверей его каюты. А сколько еще людей, возможно, лежит на полу, не в силах добраться до двери и позвать на помощь? Налицо четыре жертвы. Кто даст гарантию, что число их не достигнет десятка?

— Десятка? Ну конечно, конечно, — с подавленным видом проговорил капитан Имри. — Мы пойдем с вами.

Мы направились прямо в кают–компанию. Там сидело человек десять — одни мужчины — по большей части молчаливые и хмурые. Разве будешь разговорчив и жизнерадостен, если одной рукой держишься за стул, а в другой сжимаешь стакан. Отложив в сторону инструменты, «Три апостола» пили со своим руководителем Джошем Хендриксом, наполовину англичанином, наполовину голландцем. Это был невысокого роста, худой, серьезный пожилой мужчина с вечно озабоченным лицом. Даже в свободное от работы время он был увешан электронной и звукозаписывающей аппаратурой. Поговаривали, будто он и спал в этой сбруе. Страйкер, похоже вовсе не удрученный болезненным состоянием супруги, забравшись в угол, беседовал с Конрадом и двумя другими актерами Понтером Юнгбеком и Ионом Хейтером. За третьим столиком устроились Джон Холлидей, фотограф, и Сэнди, заведовавший реквизитом. Насколько я мог судить, никто из них не страдал больше, чем следовало ожидать при такой болтанке. На нас с долей изумления посмотрели одна или две пары глаз, но, не желая терять времени на объяснения, я промолчал.

В салоне, кроме Аллена и маленькой Мэри, никого не было. С позеленевшими лицами, сцепившись пальцами, они смотрели друг на друга с выражением людей, у которых нет завтрашнего дня. Впервые я увидел Мэри без очков; очевидно, от дыхания Аллена они запотели, и она их сняла. Оказалось, что это весьма симпатичная девушка, лишенная той беззащитности, которая характерна для женщин, носящих очки. Что же до Аллена, то у него никаких дефектов зрения не наблюдалось.

Я взглянул на буфет, стоявший в углу. Застекленные дверцы его были не повреждены, из чего я заключил, что ключи Лонни Гилберта подходят к любому замку: следов ни пожарного топора, ни стамески я на них не обнаружил.

Хейсман спал у себя в каюте беспокойным, тревожным сном, но, судя по всему, был вполне здоров. Нил Дивайн, находившийся в соседнем помещении, больше обыкновенного походил на средневекового епископа. Лонни сидел на койке, спрятав одну руку, в которой он, судя по блаженной улыбке, сжимал похищенную бутылку виски.

Пройдя мимо каюты Джудит Хейнс — она не ужинала, — я вошел в последнее, насколько мне известно, обитаемое помещение. Старший электрик группы крупный, полный, розовощекий Фредерик Криспин Харботтл, подперши подбородок, с задумчивым и почему–то грустным видом жевал яблоко. По неизвестной мне причине все его звали Эдди: ходили слухи, что о себе он говорил в том же ключе, что и о другом знатоке электричества, Томасе Эдисоне.

— Прошу прощения, — произнес я. — На судне произошло несколько случаев пищевого отравления.

С вами, по–видимому, ничего не произошло. А как обстоит с Герцогом? кивнул я в сторону соседа, лежавшего к нам спиной.

— Живой, — с философским равнодушием произнес Эдди. — Стонал и охал, пока не свалился. Но он каждую ночь стонет и охает. Сами знаете, какая у Герцога ненасытная утроба.

Это было известно всем. Если человек может прославиться за какие–то четверо суток, то именно это произошло с Сесилом Голайтли из–за его невероятной прожорливости. Но при всем своем зверском аппетите Герцог походил на недавнего узника концлагеря.

Скорее по привычке, чем в силу каких–то иных причин, я наклонился к Герцогу и тотчас увидел широко открытые, наполненные болью глаза, вращавшиеся из стороны в сторону, беззвучно шевелившиеся серые губы на пепельном лице и скрюченные пальцы, прижатые к животу. Оставшийся без помощи много дольше, чем Смит, Окли или Джерран, Герцог находился гораздо ближе к роковой черте. Была минута, когда у меня опустились руки, но Герцог оказался гораздо упорней меня; несмотря на хилый вид, здоровье у него было железное.

И все же, если бы не искусственное дыхание и стимулирующие сердечную деятельность инъекции, он бы наверняка умер.

— Будет ли этому конец? — слабым и сварливым голосом спросил Отто Джерран. Отто действительно был слаб. Лицо его осунулось и не успело обрести обычный свой цвет. И было отчего: отравление завершило целую серию неудач.

Из–за штормовой погоды не удалось отснять и фута пленки с натурой.

— Думаю, что да, — ответил я. При наличии на борту судна злоумышленника, у которого под рукой целый арсенал ядов, такое утверждение было слишком оптимистичным. И прибавил:

— Если бы появились новые жертвы, симптомы были бы налицо. Я осмотрел всех.

— Неужели? — усомнился капитан. — И членов экипажа? Они ели то же самое, что и вы.

— Об этом я не подумал.

Так оно и было. Без всяких на то оснований я решил, что признаки отравления могут быть лишь у членов съемочной группы. Капитан же подумал, что я считаю моряков людьми второго сорта, о которых не стоит и беспокоиться.

— Я не знал, что они ели то же самое. Хотя иначе и быть не могло.

Пожалуйста, проводите меня…

Сопровождаемый мрачным мистером Стоксом, капитан показал мне жилые помещения членов экипажа, располагавшихся в пяти каютах. В двух размещалась палубная команда, в одной — мотористы, еще в одной — оба кока, и в последней — два стюарда. С нее–то мы и начали обход. Открыв дверь, мы остановились как вкопанные, утратив дар речи. Я первым очнулся.

В нос ударил такой тошнотворный запах, что меня едва не вырвало. В каюте царил невообразимый хаос: стулья опрокинуты, повсюду разбросана одежда, разорванные простыни и одеяла свалены в кучу, словно после побоища.

Однако на удивительно спокойных лицах Моксена и Скотта не было ни ссадин, ни синяков.

— А я говорю: поворачиваем назад! — решительно проговорил капитан Имри, усевшись в кресло. — Имейте в виду, господа, командую судном я. Я отвечаю за безопасность пассажиров и экипажа. — Вынув из подставки свою бутылку, он щедрой рукой налил себе в стакан. — Если бы на судне были обнаружены тиф или холера, я направился бы в ближайший порт, чтобы получить медицинскую помощь.

Трое мертвецов и четверо тяжелобольных на борту — это похуже любой холеры и тифа. Чей теперь черед? — произнес капитан, с укором глядя на меня.

— Доктор Марлоу признается, что не понимает причин этой… смертельной болезни. Видит Бог, причины для возвращения достаточно веские.

— До Уика слишком далеко, — заметил штурман. Как и Гуэн, сидевший рядом, Смит натянул на себя два одеяла. И он и Отто выглядели все еще неважно. — За это время может случиться всякое.

— Уик, мистер Смит? Зачем нам идти в Уик? До Гаммерфеста всего сутки ходу.

— Меньше, — отозвался мистер Стокс. Пригубив стакан рому, он рассудительно добавил:

— При попутном ветре и волнении за двадцать часов дойдем. — Проверив свои расчеты, он повторил:

— Да, за двадцать часов.

— Ну вот, видите, — обратив к Отто сверлящий взор, сказал капитан Имри.

— Двадцать часов.

После того как мы убедились, что среди членов экипажа потерь больше нет, капитан тоном приказа позвал Джеррана в кают–компанию. Отто в свою очередь вызвал трех остальных членов совета директоров — Гуэна, Хейсмана и Страйкера. Четвертый представитель администрации — мисс Хейнс, по словам Страйкера, крепко спала. Граф явился без приглашения, но его присутствие, похоже, никого не удивило.

Было бы преувеличением сказать, что в кают–компании царила атмосфера страха. Скорее, это можно было назвать чувством опасности, озабоченности и неуверенности. Пожалуй, Отто Джерран был расстроен больше остальных, и это вполне понятно: ему было что терять.

— Я понимаю причины вашего беспокойства, капитан, — произнес он. — Ваша забота о нас делает вам честь. Но, по моему мнению, вы напрасно осторожничаете. Доктор Марлоу определенно заявляет, что эта… эпидемия кончилась. Мы будем выглядеть очень глупо, если вернемся назад, а ничего страшного более не случится.

— Я слишком стар, мистер Джерран, чтобы заботиться о том, как я буду выглядеть, — возразил капитан Имри. — Если выбирать одно из двух — иметь на судне еще одного мертвеца или выглядеть смешным, я предпочту последнее.

— Я согласен с мистером Джерраном, произнес слабым голосом Хейсман, не успевший прийти в себя. — Отказаться от всего, когда до Медвежьего немногим более суток хода! Высадите нас на острове, а сами плывите в Гаммерфест, как и было предусмотрено. Вы попадете в Гаммерфест часов через шестьдесят вместо двадцати четырех. Что же может произойти в течение этих лишних тридцати шести часов? Неужто все должно пойти насмарку лишь из–за «того, что вы до смерти перепугались?

— Я не перепугался, — со спокойным достоинством ответил Имри. — Моя первая обязанность…

— Я не имел в виду вас лично, — возразил Хейсман.

— Моя первая обязанность — заботиться о людях. Они доверены мне. Я за них отвечаю. Я и должен принимать решения.

— Само собой, капитан, — невозмутимо произнес Гуэн. — Но должны же мы подвести баланс, как вы думаете? По мнению доктора Марлоу, вероятность новой эпидемии ничтожно мала. Если же мы направимся в Гаммерфест, судно продержат на карантине неделю, а то и две. Тогда вообще придется отказаться от съемок и возвращаться не солоно хлебавши.

Меньше двух часов назад Хейсман делал критические замечания по поводу умственных способностей Отто, а теперь вместе с Гуэном горячо поддерживал его, зная, где жареным пахнет.

— Студия понесет огромные убытки, — прибавил он.

— Не надо рассказывать сказки, мистер Гуэн, — отозвался Имри. — Вы хотите сказать: страховая компания понесет убытки.

— Не правда, — вмешался Страйкер. По его тону было понятно: среди членов правления царит полное единомыслие. — Каждый из членов экипажа и съемочной группы застрахован. Что касается фильма и гарантии его успешного создания, застраховать его было невозможно из–за высоких премий, которые потребовало страховое общество. Убытки придется покрывать из собственного кармана. Что же касается мистера Джеррана, держателя контрольного пакета акций, то для него это означает разорение.

— Очень сожалею, — с видимым сочувствием сказал капитан Имри, не склонный, однако, менять свое решение. — Но это ваша забота. Хочу напомнить, мистер Джерран, ваши же собственные слова: «Здоровье наших людей гораздо дороже любых денег, полученных от продажи фильма». Разве сейчас не тот самый случай?

— Что за глупость, — рассудительно произнес Гуэн. У него был редкий дар говорить обидные вещи таким тоном, что на него никто не обижался. Разумеется, мистер Джерран готов поступиться своими интересами, если бы возникла нужда. Он это делал не раз. Речь идет не об утраченной выгоде, а о полном и непоправимом крахе компании. Убытки составят шестизначные цифры.

Все наши надежды на это предприятие, капитан Имри, а вы так спокойно говорите о ликвидации нашей компании. Ее крах обречет на голодное существование десятки техников и их семей и повредит карьере ряда многообещающих актеров и актрис. Вы задумывались, куда вы нас толкаете, капитан?

Но капитан молчал. По его виду нельзя было сказать, что он о чем–то задумался.

— Мистер Гуэн очень точно обрисовал положение, — заметил Отто. — Вы упустили из виду одно важное обстоятельство, капитан Имри. Вы напомнили мне мои слова. Позвольте напомнить ваши.

— Разрешите прервать вас, мистер Джерран, — вмешался я, не давая Отто возможности сказать то, что он намеревался произнести. — Прошу вас. Я предлагаю компромисс. Вы за то, чтобы следовать к месту назначения. Такого же мнения мистер Гуэн и мистер Хейсман. Я тоже, поскольку от этого зависит моя репутация как доктора. А вы, Тадеуш?

— Какой может быть вопрос, — отозвался Граф. — Идем на остров Медвежий.

— Разумеется, было бы несправедливо не спросить мнение мистера Смита или мистера Стокса. Поэтому я предлагаю…

— Тут вам не парламент, доктор Марлоу, — оборвал меня капитан. — И даже не муниципальный совет. На борту судна, совершающего плавание, решения не принимаются голосованием.

— О голосовании нет и речи. Рекомендую составить документ. Предлагаю отметить в нем намерения капитана и мнения остальных лиц. Если произойдет еще один случай отравления, немедленно пойдем в Гаммерфест, даже если окажемся в часе плавания от острова Медвежий. Следует отметить все это в документе, чтобы снять с капитана ответственность за здоровье экипажа и пассажиров. Я же представлю письменное свидетельство о том, что опасности отравления не существует. Единственное, что может беспокоить капитана, это опасность для судна, но такой опасности нет. Мы укажем, что капитан освобождается от ответственности за возможные последствия нашего решения.

Разумеется, управление судном и безопасность плавания останутся в компетенции капитана. Мы все пятеро подпишем документ. Ну как, капитан?

— Согласен, — не колеблясь ответил Имри. Компромиссное решение было не самым удачным, но оно его устраивало. — А сейчас прошу извинить меня, господа. Скоро, а точнее в четыре ноль–ноль, мне на вахту.

Думаю, последний раз капитан вставал в такую рань лишь в пору своей молодости, но болезнь штурмана и боцмана внесли свои коррективы.

— Я получу этот документ к завтраку? — взглянул он на меня.

— Да, к завтраку, — отозвался я. — Будьте любезны, когда пойдете к себе в каюту, пришлите ко мне Хэггерти. Я мог бы сам сходить за ним, но к штатским он не очень–то расположен.

— Флотские навыки не скоро забываются. Прислать сейчас?

— Минут через десять. Пусть придет на камбуз, хорошо?

— Продолжаете свое расследование? Вы же не виноваты, доктор Марлоу.

Если я не виноват, зачем же внушать мне чувство вины, подумал я. Но вместо этого поблагодарил капитана, пожелав ему спокойной ночи. Капитан попрощался и в сопровождении Смита и мистера Стокса ушел. Посмотрев на меня начальственным взглядом, Отто произнес:

— Весьма признательны вам, доктор Марлоу. Вы предложили отличный выход из положения. — Он улыбнулся. — Я не привык, чтобы кто–то меня прерывал, но на сей раз вмешательство было оправданным.

— Не вмешайся я, мы бы сейчас на всех парах мчались в Гаммерфест. Вы хотели напомнить капитану пункт договора о фрахтовании, согласно которому он обязан выполнять все ваши указания, кроме тех, что противоречат безопасности судна. Вы хотели указать ему на то, что, поскольку опасности для судна не существует, формально капитан нарушает договор и обязан возместить все расходы, что наверняка разорило бы его. Но для такого человека, как Имри, честь дороже денег. Он послал бы вас ко всем чертям и взял бы курс на Гаммерфест.

— Хочу подтвердить, что наш достойный лекарь прав на все сто процентов, — заметил Граф, успевший наполнить свой стакан бренди. — Вы едва не сели в лужу, милый мой Отто.

— Согласен, — отозвался Джерран, сделавший вид, что не заметил фамильярности оператора. — Мы в долгу перед вами, доктор Марлоу.

— За вами бесплатный билет на премьеру, — ответил я, — и уплата моих долгов.

Предоставив членам правления решать свои проблемы, я направился в пассажирское помещение. Аллен и Мэри Дарлинг сидели в салоне. Положив голову ему на плечо, девушка, похоже, спала. В ответ на мой приветственный взмах рукой Аллен сделал тот же жест.

В каюту Герцога я вошел без стука: вдруг кто–то спит. Так и оказалось.

Нимало не обеспокоенный близким соседством Косой, недавно заглянувшей к ним, храпел Эдди, электрик. Сесил Голайтли не спал. Он был очень бледен и изможден, но, похоже, чувствовал себя вполне сносно. Главным образом потому, что рядом сидела Мэри Стюарт и держала его за руку.

— Господи Боже! — воскликнул я. — Вы все еще здесь?

— А как же иначе? Вы же сами велели остаться и присматривать за больным.

— Вы очень добры. Лучше себя чувствуете? — спросил я Герцога.

— Гораздо лучше, доктор, — прошептал он едва слышно.

— Хотелось бы расспросить вас кое о чем, — продолжал я. — Несколько минут мне уделите?

Больной кивнул. Мэри проронила: «Тогда я вас покидаю», — но я положил ей руку на плечо.

— Ни к чему. У нас с Герцогом от вас секретов нет, — произнес я, внимательно посмотрев на Сесила. — Но, может быть. Герцог что–то от меня скрывает?

— Я? — искренне удивился Сесил.

— Скажите, когда вы начали испытывать боли?

— Боли? Примерно в половине десятого — десять. Точно не помню.

Куда подевался его живой ум и веселый нрав? В эту минуту Герцог и в самом деле походил на встрепанного воробья из предместья Лондона.

— Когда со мной это стряслось, не до часов было.

— Еще бы, — сочувственно сказал я. — После ужина вы ничего не ели?

— Ничего, — уверенно заявил Сесил.

— Может, съели… ну, какой–нибудь пустяк? Видите, Сесил, я удивлен.

Мисс Стюарт вам сообщила, что заболели не вы один? — Герцог кивнул. — Вот что странно. Остальные почувствовали недомогание тотчас после приема пищи. С вами же это произошло час спустя. Именно это меня и удивляет. Вы больше ничего не ели? Точно?

— Доктор! — обидчиво произнес Герцог. — Вы же меня знаете.

— Потому и спрашиваю. — Мэри укоризненно взглянула на меня. — Видите ли, мне известно, что у тех, кто испытывал боли в желудке, было пищевое отравление, и я знаю, как их лечить. Ваша же болезнь, видно, иного рода.

Какова ее причина, мне неведомо. Чтобы не рисковать, сначала необходимо поставить диагноз. Завтра утром и позднее вы будете испытывать сильный голод, но я должен предупредить вас, чтобы вы ничего не ели. Иначе это вызовет такую реакцию, что на сей раз спасти вас не удастся. Надо дать вашему организму передышку.

— Не понимаю, доктор.

— Ближайшие три дня только чай и сухари. Герцог с убитым видом посмотрел на меня.

— Чай и сухари? — заныл он. — Целых три дня?

— Для вашего же блага, Сесил, — похлопал я его сочувственно по плечу и выпрямился, готовясь уйти. — Хочу, чтобы вы поскорей поправились.

— Мне жуть как захотелось есть, — вдруг с жаром произнес Герцог.

— Когда?

— Около девяти.

— Около девяти, то есть через полчаса после ужина?

— Да. Я зашел на камбуз. На плите стояла сковорода. Я успел съесть всего одну ложку, когда послышались шаги двух человек, и я спрятался в кладовку.

— И стали ждать?

— Пришлось, — словно совершив акт гражданского мужества, произнес Герцог. — Если бы я приоткрыл дверь, меня бы заметили.

— Итак, эти двое вас не заметили и ушли. Что было потом?

— Оказалось, они очистили всю сковороду, — с огорчением отозвался Сесил.

— Ваше счастье.

— Счастье?

— Это были Моксен и Скотт, стюарды. Не так ли?

— Как вы догадались?

— Они спасли вам жизнь, Герцог.

— Как это?

— Съев вместо вас жаркое. И вот результат: вы живы, они оба мертвы.

Аллену и маленькой Мэри, видно, надоело бодрствовать; салон был пуст.

До встречи с Хэггерти у меня оставалось пять минут. Надо успеть собраться с мыслями. Но тут я понял, что у меня нет и пяти минут: я услышал, как кто–то спускается по трапу. Делая неимоверные усилия, чтобы не упасть, Мэри Стюарт села, вернее, плюхнулась в кресло напротив меня. Миловидное лицо ее было изможденным, серого оттенка. У меня не было досады на нее за то, что своим появлением она нарушила ход моих мыслей: по отношению к этой латышской девушке я не мог испытывать даже отдаленно враждебного чувства. Кроме того, она наверняка хотела поговорить со мной; она пришла за помощью, поддержкой, пониманием — шаг непростой для такой гордой, независимой особы.

— Нездоровится? — спросил я невпопад, но докторам невоспитанность сходит с рук. Мэри кивнула, сжав кулаки так, что побелели суставы. — А я думал, вы хорошо переносите качку, — произнес я, слегка коснувшись ее рукава.

— Дело не в качке.

— Мэри, почему бы вам не прилечь и не попытаться уснуть?

— Вот как! Отравлены еще два человека, а вы предлагаете идти спать и видеть приятные сны? — Я ничего не ответил, и девушка продолжила довольно неприязненным тоном:

— Ведь вы не из тех, кто умеет сообщать дурные вести как подобает.

— Профессиональная черствость. Но вы пришли не за тем, чтобы упрекнуть меня в бесцеремонности. Что случилось, дорогая Мэри?

— Почему вы называете меня «дорогая»?

— Вас это обижает?

— Вовсе нет. Когда это произносите вы. — В устах любой другой женщины слова эти прозвучали бы кокетством, тут же была констатация факта, не больше.

— Так в чем же дело? — спросил я с умным видом. — Рассказывайте.

— Мне страшно, — призналась она.

Ей и в самом деле было страшно. Девушка была измучена, издергана: ей довелось ухаживать за четырьмя почти безнадежными больными, и еще трое из тех, кого она знала, погибли. В довершение всего — этот арктический шторм.

Тут и самое бесстрашное сердце дрогнет.

— На судне творится что–то неладное и очень жуткое, доктор Марлоу.

— Неладное и жуткое? — отозвался я, делая вид, что не понимаю ее.

— Не надо считать меня такой наивной, доктор, — произнесла она озабоченно. — Зачем смеяться над глупой женщиной?

— Я не хотел вас обидеть, — сказал я дипломатично. — Я слишком вас люблю.

— Неужели? — слабо улыбнулась она не то иронично, не то польщенная комплиментом. — Разве вы не находите странной атмосферу, которая нас окружает?

Понимая, что ничем не рискую, я признался:

— Лучше родиться глухим и слепым, лишь бы не видеть всего этого…

Мелкая зависть, ложь под маской искренности, улыбки с ножом за пазухой… И эта очаровательная грызня между людьми первой и второй категории…

Разумеется, все это я разглядел. Надо быть бесчувственным истуканом, чтобы не видеть происходящего. Но на девяносто процентов я объясняю это сволочными отношениями, существующими в мире кино. Кого тут только нет — пустозвоны, мошенники, лгуны, шарлатаны, подхалимы и лицемеры, съехавшиеся со всего света. Мир кино напоминает мне лупу, под которой увеличиваются все нежелательные свойства и уменьшаются положительные черты людей, каковыми, полагаю, они все же обладают.

— Вы о нас не слишком высокого мнения. Неужели мы все такие уж плохие?

— произнесла Мэри, нимало не обидевшись на мои слова.

— Не все. Вы — нет. То же самое скажу о маленькой Мэри и Аллене. Но, возможно, только потому, что вы слишком молоды и новички в кинематографе, вы не успели воспринять его традиции. Я уверен, что Чарльз Конрад тоже относится к числу положительных героев.

— Хотите сказать, он разделяет вашу точку зрения? — едва заметно улыбнулась Мэри.

— Да. Вы с ним знакомы?

— Мы здороваемся.

— Вам следовало бы узнать его покороче. Он хочет с вами поближе познакомиться. Вы ему нравитесь, он так и сказал. Нет–нет, мы вам косточки не перемывали. Просто в числе прочих я упомянул и ваше имя.

— Льстец, — произнесла она нейтральным тоном. Я так и не понял, к кому относилось это замечание — к Конраду или ко мне. — Так вы согласны со мной?

Очень странная у нас атмосфера.

— Да, если судить по нормальным меркам.

— По любым меркам, — с убежденностью сказала Мэри. — Недоверие, подозрительность, зависть… Нигде это не заметно в такой степени, как здесь. Уж я–то в этом разбираюсь. Родилась и воспитывалась в коммунистической стране. Вы понимаете?

— Да. Когда вы оттуда уехали?

— Всего два года назад.

— Каким образом?

— Не надо спрашивать, а то и другие желающие захотят воспользоваться этим способом.

— Ясно. Я не платный агент Кремля. Как хотите.

— Вы обиделись? — В ответ я покачал головой. — Недоверие, подозрительность, зависть, доктор Марлоу. Но здесь обстановка много хуже.

Тут царят ненависть и страх. Я их чувствую кожей. Если люди ненавидят и боятся друг друга, может произойти нечто ужасное. — Мысль была не нова, и я промолчал, поэтому Мэри продолжала:

— По–вашему, эти отравления… произошли случайно? Доктор Марлоу?

— Полагаете, что налицо чья–то злая воля? — спросил я, пытаясь внушить Мэри, будто мысль эта впервые пришла мне в голову.

— Именно так.

— И кто же преступник?

— Кто? — с искренним изумлением посмотрела на меня Мэри. — Откуда я знаю? Да кто угодно.

— В качестве обвинителя вы были бы находкой. Если не можете ответить кто, скажите, почему он это делает. Помолчав, Мэри отвернулась.

— Почему, я не знаю.

— Изучите факты и убедитесь, насколько смехотворна ваша гипотеза.

Отравились семь человек, не имеющих между собой ничего общего. Объясните мне причину, по которой стали жертвами режиссер, гример, ассистент кинооператора, штурман, боцман и два стюарда. Почему одни остались живы, а другие погибли? Почему двое получили отравления во время ужина в столовой, двое — съев пищу, оставленную на камбузе, а один, Герцог, мог получить пищевое отравление не то в столовой, не то на камбузе? Вы можете это объяснить, Мэри?

Девушка покачала головой, и соломенные волосы упали ей на глаза. Но она не стала их убирать, по–видимому не желая, чтобы я видел ее лицо.

— Сегодня мне стало ясно, — продолжал я, — клянусь своей пошатнувшейся репутацией или чем угодно, — эти отравления абсолютно случайны, никто из находившихся на борту судна не имел намерений отравить этих семерых. — Мысль была понятна: это не означает, что никто не несет ответственности за случившееся. — Если только на судне не появился маньяк. Однако, что бы мы ни говорили о крайнем эгоизме наших попутчиков, ни одного неуравновешенного среди них нет. Вернее, преступно неуравновешенного.

Во время этой тирады Мэри ни разу не посмотрела на меня. Я встал и, подойдя к креслу, в котором она сидела, пальцем приподнял ее подбородок.

Девушка выпрямилась, откинула назад волосы, и я увидел, что в ее карих глазах застыл страх. Я улыбнулся. Мэри улыбнулась в ответ, но глаза ее не смеялись. Повернувшись, я вышел из салона.

На встречу с Хэггерти я опоздал на целых десять минут и, поскольку тот недвусмысленно дал понять, насколько он пунктуален, был готов к любой реакции с его стороны. Однако выяснилось, что кок занят более насущными проблемами. Он очень громко и сердито с кем–то ругался. Вернее сказать, это был монолог. С багровым лицом, выпучив голубые глаза, кок распекал нашего заведующего реквизитом Сэнди, схватив его за лацканы. Поскольку Сэнди был вдвое меньше кока, он и не думал сопротивляться.

— Вы задушите этого человека, — вежливо проговорил я, похлопывая Хэггерти по плечу. Кок едва взглянул на меня, продолжая сдавливать горло бедняги. Все так же спокойно я продолжал:

— Здесь не военный корабль, я не старшина корабельной полиции и не вправе вам что–то приказывать. Однако на суде я выступлю в качестве свидетеля–эксперта, когда вас станут судить за нападение и побои, и мои показания будут иметь особый вес. Это может стоить всех ваших сбережений.

Хэггерти снова посмотрел на меня, но на этот раз взгляда не отвел.

Пересилив себя, он отпустил воротник несчастного Сэнди и, сверкая глазами, лишь тяжело дышал.

О Сэнди этого сказать было нельзя. Потирая горло и убедившись, что голосовые связки не повреждены, он обрушил на Хэггерти град непечатных ругательств,а потом воскликнул:

— Слышал? Понял, образина ты этакая? Тебя притянут к ответу. Судить будут за нападение и побои, корешок. Это тебе даром не пройдет…

— Заткнись, — вяло произнес я. — Я ничего не видел, а он тебя и пальцем не тронул. Скажи спасибо, что еще дышишь.

Я изучающе взглянул на Сэнди. Почти ничего не зная о нем, я даже не мог определить, нравится он мне или нет. Если у Сэнди и была фамилия, то ее никто не знал. Сэнди утверждал, будто он шотландец, хотя говорил с заметным ливерпульским акцентом. Низкорослый, со сморщенным смуглым лицом и лысиной, окаймленной седыми волосами, спадающими на тощие плечи, он напоминал гнома.

Живые, как у ласки, глаза увеличены стеклами очков без оправы. Во время частых возлияний он заявлял, будто не знает не только дня, но даже года своего рождения.

Лишь сейчас я заметил на палубе стопку из нескольких банок сардин и банку побольше — мясных консервов.

— Ага! — произнес я. — Еще один ночной тать пойман с поличным!

— Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил Хэггерти.

— У нашего приятеля недурной аппетит, — заметил я.

— Я не для себя, — пропищал Сэнди. — Клянусь. Понимаете…

— За борт надо этого недомерка выбросить. Вора этого. Стоит отвернуться, он тут как тут. А кому отвечать, а, скажи ты мне? Кому перед капитаном отчитываться? Кому платить из своего кармана за пропажу? Что же мне, камбуз запирать? — кипятился Хэггерти. — Подумать только, — произнес он с горечью, — я–то всегда доверял ближнему. Свернуть этому гаду шею, и все дела.

Я спросил:

— Где он был и что делал, когда вы вошли?

— Лез вон в тот большой холодильник, вот что он делал. Я его с поличным поймал.

Я открыл дверцу холодильника. Ассортимент продуктов был довольно однообразен: масло, сыр, консервированное молоко, ветчина и мясные консервы.

И только.

— Подойди–ка сюда, — сказал я Сэнди. — Хочу осмотреть твою одежду.

— Ты хочешь обыскать меня? — возмутился Сэнди, поняв, что физическая расправа ему больше не грозит. — А кто ты такой? Легавый? Или сыскарь?

— Я всего лишь врач. Врач, который желает выяснить, почему сегодня вечером погибли три человека. — Сэнди уставился на меня сквозь линзы очков.

Нижняя челюсть у него отвисла. — Разве ты не знал, что оба стюарда, Моксен и Скотт, мертвы?

— Да нет, слышал, — облизнул сухие губы Сэнди. — Но я–то тут при чем?

— А мы это выясним.

— Ну, вы мне убийство не пришьете. — Сэнди утратил всю свою воинственность. — Я не имею к этому никакого отношения.

— Три человека умерло, а еще четыре едва не погибли. И все это вследствие пищевого отравления. Продукты поступают с камбуза. Меня интересуют лица, которые, не имея на то права, проникают на камбуз. Посмотрев на Хэггерти, я добавил:

— Пожалуй, все–таки надо доложить капитану.

— Нет, ради Бога, не надо! — взмолился Сэнди. — Мистер Джерран убьет меня…

— Подойди–ка сюда. — Старик покорно приблизился. Я осмотрел его карманы, но не нашел никаких следов инструмента, с помощью которого он мог внести инфекцию в продукты, хранящиеся в холодильнике, то есть шприца. — Что вы собирались делать с этими банками?

— Я же вам говорил, я не для себя старался. Зачем мне столько? Я и ем–то меньше мыши. Спросите кого угодно.

Мне незачем было кого–то спрашивать. Как и Лонни Гилберт, Сэнди получал свои калории почти исключительно в виде продукции винокуренных заводов.

— Так для кого же предназначались консервы?

— Для Герцога, Сесила. Я только что от него. Он сказал, что голоден.

Вернее, не так. Сказал, будто ему придется голодать, потому что вы на трое суток посадили его на чай и сухари.

Я вспомнил свой разговор с Герцогом. Пригрозил посадить его на диету я лишь затем, чтобы вытянуть из него нужные сведения, но забыл сказать, что поститься ему не обязательно. Выходит, Сэнди не лгал.

— Герцог просил вас принести ему снеди?

— Да нет же. Хотел сюрприз ему приготовить. Хотел увидеть его физиономию, когда жратву ему притащу.

Ничего не поделаешь. Вполне возможно, Сэнди говорил правду. Но не исключено, что история эта послужила ему как прикрытие для иной, гораздо более зловещей роли.

— Ступайте к своему Герцогу и скажите, что с завтрака диета отменяется.

— Хотите сказать, что я могу идти?

— Если мистер Хэггерти не предъявит вам иск.

— Буду я пачкаться, — произнес кок, схватив Сэнди за шею так, что тот запищал от боли. — Если хоть раз появишься у камбуза, я тебе шею сверну к чертовой бабушке. — Хэггерти подтащил Сэнди к двери и вышвырнул вон.

— Дешево отделался, я считаю, — произнес кок, возвращаясь.

— Он не стоит того, чтобы из–за него так расстраиваться, мистер Хэггерти. Возможно, старикашка не лжет, хотя это и не оправдание для воровства. Скажите, Моксен и Скотт сегодня ели после того, как поужинали пассажиры?

— Они каждый вечер ужинали на камбузе. Обычно буфетчики едят прежде, чем обслужить клиентов. Наши стюарды поступали наоборот.

После того как Сэнди ушел, я заметил, как озабочен Хэггерти. Смерть обоих стюардов, похоже, потрясла его. Этим–то и объяснялся тот гнев, с каким он обрушился на злополучного грабителя.

— Мне кажется, я установил источник отравления. Полагаю, что хрен инфицирован очень неприятным микроорганизмом под названием Aconitum napellus, который чаще всего обнаруживают в садовой почве. — Сам я о подобном виде инфекции никогда не слышал, однако такое объяснение звучало вполне убедительно. — Вас никто ни в чем не упрекнет. Факт инфицирования невозможно установить ни до, ни во время, ни после приготовления блюда. Были ли сегодня вечером остатки от ужина?

— Немного. Я приготовил кастрюлю для Моксена и Скотта, а остальное убрал.

— Убрали?

— Чтобы выбросить за борт. Остатков было мало.

— Итак, они за бортом? — Еще одна возможность упущена.

— В такой–то темноте выбрасывать? Объедки запаиваются в полиэтилено–вые мешки, потом мешки прокаливаются. А утром я их выбрасываю.

— Хотите сказать, объедки еще здесь? — спросил я, обрадовавшись, что ниточка не оборвана.

— Конечно. — Хэггерти кивнул в сторону квадратного пластмассового ведра, прикрепленного к переборке. — Вот они.

Подойдя к ведру, я поднял крышку. Хэггерти спросил:

— Собираетесь взять на анализ?

— Собирался. — Я опустил крышку. — Но теперь это невозможно. Ведро пусто.

— Пусто? Кто же это стал выбрасывать объедки в такую погоду? — с недоверием в голосе отозвался кок и зачем–то заглянул в ведро. — Странная история, черт побери. Нарушение инструкции.

— Может, ваш помощник…

— Чарли? Этот лентяй? Он не таковский. К тому же он сегодня не дежурил.

— Хэггерти поскреб седую щетину на голове. — Бог знает, зачем они это сделали, но, должно быть, выбросил мешок Моксен или Скотт.

— Да, — отозвался я. — Должно быть.

Я так устал, что ни о чем другом, кроме того, как добраться до своей каюты и упасть на койку, не думал. Устал настолько, что, лишь придя к себе и увидев койку, вспомнил, что все мои одеяла у Смита и боцмана. Случайно бросил взгляд на столик, на котором оставил справочники по токсикологии, и усталость мою как рукой сняло. «Медицинская юриспруденция», из которой я почерпнул сведения об аконитине, очевидно съехав во время качки, лежала у дальней подставки. Шелковая ниточка, подклеенная к обрезу книги, была вынута — событие само по себе ничем не примечательное, если бы не одно обстоятельство. Я точно помнил: страницу, которую я читал, я отметил закладкой.

Любопытно, кому же стало известно, что я изучал статью об аконитине?

Глава 5

Оставаться в своей каюте на ночь одному мне вдруг расхотелось.

Эксцентричный миллионер, переоборудовавший «Морнинг роуз», терпеть не мог запоров на дверях жилых помещений. Возможно, то было своего рода фобией, а может быть, он полагал (кстати, небезосновательно), что многие часто погибают из–за того, что им не удается выбраться из закрытой на замок каюты.

Как бы там ни было, запереться изнутри невозможно, на двери не имелось даже щеколды.

И я решил отправиться в кают–компанию, вспомнив, что там в углу стоит очень уютная кушетка. На ней можно устроиться на ночь и, главное, защититься от нападения со спины. В ящиках под кушеткой хранилась целая кипа мохнатых пледов — наследство от прежнего владельца, как и двери без замков. Но самое замечательное: помещение ярко освещено, сюда будут приходить люди даже в столь поздний час, тут уж вас никто врасплох не застанет. Правда, это не помешало бы выстрелить в меня через широкое окно кают–компании. Утешением, хотя и слабым, был тот факт, что злоумышленник или злоумышленники до сих пор не прибегали к актам явного насилия; правда, гарантии в том, что они не станут действовать напропалую, никто не мог дать.

И тут я вспомнил, что пленарная сессия правления кинокомпании «Олимпиус продакшнз» должна состояться в кают–компании. Когда же она началась? Минут двадцать назад, не больше. Еще столько же, и помещение освободится. Не то чтобы я сомневался в ком–то из четырех членов правления. Просто они могли бы удивиться тому, что я, имея комфортабельную каюту, решил обосноваться на ночь в кают–компании.

Отчасти из соображений долга, отчасти для того, чтобы убить время, я решил навестить Герцога, успокоить его относительно диеты и выяснить, правду ли говорил Сэнди. Дверь в его каюту была третья слева. Вторая справа была открыта настежь. Каюта принадлежала Мэри Стюарт. Она сидела на стуле между столом и койкой, широко открыв глаза и уперев локти в колени.

— Что же это такое? — спросил я. — Всенощное бдение?

— Спать не хочется.

— И дверь настежь. Кто–нибудь должен прийти?

— Надеюсь, что нет. Дверь невозможно закрыть.

— Да, двери здесь не запираются.

— Раньше это не имело значения. Теперь имеет.

— Уж не думаете ли вы, что кто–то проникнет в каюту и прикончит вас во сне? — произнес я таким тоном, словно исключал подобную возможность.

— Не знаю, что и подумать. Но со мной все в порядке.

— Все еще трусите? — покачал я головой. — Как не стыдно! А вот ваша тезка, маленькая Мэри, не боится спать одна.

— Она и не спит одна.

— Неужели? Ах да, я забыл, в какое время мы живем.

— Она с Алленом. В салоне.

— Вот оно что! Почему бы вам не пойти к ним? Если вы ищете безопасности, то безопасно там, где больше народу.

— Не хочу… как это называется… быть третьим лишним.

— Что за чушь! — воскликнул я и пошагал к каюте Герцога.

На щеках его играл румянец, правда чуть заметный, но дело, похоже, шло на поправку. Я спросил, как он сейчас себя чувствует.

— Отвратительно, — отозвался Герцог, потирая желудок.

— Все еще болит?

— Голодный спазм, — ответил он.

— Ночью ничего не ешьте, а завтра — что угодно. Чай и сухари отменяются. Кстати, напрасно вы послали Сэнди грабить кладовку. Хэггерти поймал его на месте преступления.

— Сэнди? В кладовку? — искренне удивился Герцог. — Никуда я его не посылал.

— Но ведь он сказал, что идет на камбуз?

— Ни словом насчет камбуза не обмолвился. Послушайте, док, не надо валить на меня…

— Выходит, я не правильно его понял. Возможно, он хотел сделать вам сюрприз.

— Действительно, я сказал ему, что голоден. Но…

— Да ладно. Все в порядке. Спокойной ночи.

Направляясь к себе, я заметил, что дверь в каюту Мэри Стюарт все еще открыта. При виде меня девушка ничего не сказала. Я тоже промолчал. Придя в каюту, взглянул на часы. Всего пять минут прошло. Оставалось пятнадцать. Как же, буду я ждать столько времени: от усталости у меня подкашивались ноги. Но нельзя же идти в кают–компанию без всякого предлога. Я напряг свой утомленный мозг, и спустя несколько мгновений ответ был готов. Открыв саквояж, я извлек оттуда три самых важных документа — свидетельства о смерти. Повинуясь безотчетному желанию, я посмотрел, сколько еще осталось бланков. Десять. Итого тринадцать. Слава Богу, я не суеверен. Свидетельства и несколько листов гербовой бумаги с роскошной шапкой — прежний владелец ничего не делал наполовину — я положил в портфель.

Открыл дверь пошире и, убедившись, что коридор пуст, вывинтил укрепленную на подволоке лампу. Встряхнув ее, ввинтил снова в патрон, взял портфель, закрыл дверь и направился на мостик.

Проходя по верхней палубе и поднимаясь по трапу, я убедился, что погода не улучшилась. Снег, гонимый ветром почти параллельно поверхности моря, валил так густо, что огонь на топовой мачте мерцал не ярче светлячка. На руле стоял Аллисон. Он чаще поглядывал на экран радара, чем на картушку компаса, что было вполне понятно при такой плохой видимости.

— Не знаете, где капитан хранит судовую роль <Судовая роль — список членов экипажа.>? У себя в каюте? спросил я.

— Нет, — ответил рулевой, посмотрев через плечо. — В штурманской рубке.

— Помолчав, он поинтересовался:

— А зачем вам она, доктор Марлоу?, Вынув из портфеля бланк свидетельства о смерти, я поднес его к лампочке нактоуза. Аллисон сжал губы.

— Верхний ящик слева.

Достав судовую роль, я вписал куда положено фамилию, адрес, возраст, место рождения, вероисповедание, имена близких родственников каждого из трех покойников, положил книгу на место и направился в кают–компанию. Джерран, три других члена правления и Граф, которых я покинул полчаса назад, все еще сидели за круглым столом, разглядывая содержимое карточных скоросшивателей, лежавших перед ними. Кипа папок лежала на столе, несколько валялись на палубе, упав при качке. Посмотрев на меня поверх стакана, Граф произнес:

— Все еще не спите, дружище? Стараетесь для нас? Скоро я потребую вашей кооптации в состав правления.

— Пусть уж сапоги тачает сапожник, — отозвался я, поглядев на Отто Джеррана. — Извините за вторжение, но мне нужно оформить ряд документов.

Простите, что помешал вашей беседе…

— У нас нет от вас секретов, — ответил Гуэн. — Мы просто изучаем рабочий сценарий. Все участники съемочной группы и члены экипажа получат завтра по экземпляру. Вам дать один?

— Спасибо. Потом. У меня в каюте вышло из строя освещение, а при спичках писать как–то несподручно.

— Сейчас уходим. — Лицо Отто не утратило землистого оттенка, но разум был способен управлять телом. — Полагаю, нам всем надо как следует выспаться.

— Именно это я и порекомендовал бы вам. Могли бы вы задержаться минут на пять?

— Конечно, если это необходимо.

— Мы обещали представить капитану Имри письменную гарантию, снимающую с него вину в случае новых жертв этой таинственной болезни. Он хочет получить подписанный документ к завтраку. Поскольку вахта капитана в четыре ноль–ноль, то и завтрак его будет ранним. Предлагаю сейчас же и подписать эту бумагу.

Все кивнули в знак согласия. Я сел за ближайший стол и, старательно выводя буквы (а почерк у меня отвратительный) и пытаясь использовать юридические обороты (они у меня получались кошмарными), составил документ, который соответствовал обстоятельствам. Остальные — не то действительно разделяли мое мнение, не то просто устали, чтобы во что–то вникать, во всяком случае, едва взглянув на бумагу, подписались под ней. Среди подписавшихся был и Граф; я не подал и виду, что удивлен этим. Хотя мне и в голову не приходило, что и Граф принадлежит к руководящим кругам. Я считал, что известные кинооператоры (а Тадеуш, несомненно, относился к таковым) всегда независимы и поэтому не могут входить в состав директората. Во всяком случае, открытие это объяснило мне отсутствие должного почтения к Отто со стороны Тадеуша.

— А теперь на покой, отодвинул свое кресло Гуэн. — Вы тоже идете спать, доктор?

— После того как заполню свидетельства о смерти.

— Обязанность не из приятных. — Гуэн протянул мне папку. — Может быть, это вас развлечет.

Я взял сценарий. Джерран, с видимым усилием поднявшись из–за стола, произнес:

— Я по поводу похорон, доктор Марлоу. По морскому обычаю. Когда они состоятся?

— Этот обряд принято совершать на рассвете. — Отто болезненно поморщился, поэтому я прибавил:

— После того, что вам довелось испытать, мистер Джерран, советую пропустить церемонию. Отдыхайте как можно дольше.

— Вы действительно так считаете? — Я кивнул, страдальческая маска исчезла с лица Джеррана. — Сходите за меня, Джон, хорошо?

— Разумеется, — отозвался Гуэн. — Спокойной ночи, доктор. Спасибо за помощь.

— Да, да, большущее спасибо, — отозвался Отто. Неуверенной походкой все направились к выходу. Я извлек бланки свидетельств и принялся заполнять их.

Затем запечатал их в один конверт и документ, предназначенный для капитана, — в другой, едва не забыв поставить под ним собственную подпись, и понес их в ходовую рубку Аллисону, чтобы тот при смене вахты передал пакеты капитану Имри. Аллисона в рубке не оказалось. Тепло одетый, закутанный почти по самые брови штурман восседал на табурете перед штурвалом, не прикасаясь к нему.

Время от времени штурвал вращался сам по себе — то по часовой, то против часовой стрелки. Реостат освещения был отрегулирован на максимальную мощность. Штурман был бледен, под глазами очерчены темные круги, но на больного похож он не был. Поразительная способность восстанавливать силы.

— Гидрорулевой включен, — объяснил он почти веселым голосом. — И свет как дома в гостиной. К чему ночное зрение при нулевой видимости?

— Вам следует соблюдать постельный режим, — заметил я сухо.

— Я только что из–под одеяла и снова нырну туда. Штурман Смит еще не поправился окончательно и знает это. Пришел сюда лишь затем, чтобы уточнить наши координаты и подменить Аллисона, пока тот чашку кофе выпьет. Ко всему рассчитывал встретить вас здесь. В каюте я вас не нашел.

— А зачем я вам понадобился?

— «Отар–Дюпюи», — произнес штурман. — Как вам нравится это название?

— Название отличное. — Смит слез с табурета и направился к буфету, где капитан хранил собственные запасы горячительного. — Но не затем же вы искали меня по всему судну, чтобы угостить бренди.

— Нет. По правде говоря, я размышлял. Правда, мыслитель я оказался аховый, судя по тому, в какой переплет попал. Рассчитывал, вы мне поможете разобраться, — произнес он, протягивая стакан.

— У нас с вами может получиться отличная сыскная бригада, — сказал я.

Смит улыбнулся, но улыбка его тотчас погасла.

— Три мертвеца и четыре полумертвых. Пищевое отравление. Что за отравление?

Как сделал это с Хэггерти, я принялся вешать ему лапшу на уши насчет анаэробов. Но оказалось, Смит — не Хэггерти.

— Чрезвычайно разборчивый яд. Поражает А и убивает его; пропускает Б; поражает, но не убивает В, оставляет в покое Г и так далее. А все ели одно и то же.

— Действие яда непредсказуемо. Во время пикника шесть человек могут съесть один и тот же инфицированный продукт, после чего трое попадут в больницу, а остальные и рези в желудке не почувствуют.

— Понятно, у одних болят животики, у других нет. Но тут совсем другое дело. Речь идет о сильнодействующем яде, вызывающем мучительную и скорую смерть одних и совершенно не действующем на других.

— Я сам нахожу это странным. У вас есть на этот счет какие–то соображения?

— Да. Отравление было преднамеренным.

— Преднамеренным? — Я отхлебнул бренди, соображая, насколько откровенным можно быть со штурманом. Не слишком. Пока, во всяком случае, решил я. — Разумеется, преднамеренным. А как просто это делается. У отравителя есть маленький такой мешочек с ядом. И еще — волшебная палочка.

Стоит ею взмахнуть, и он превращается в невидимку, а потом начинает носиться между столами. Щепотку Отто, мне ничего, щепотку вам и Окли, ни одной щепотки Хейсману и Страйкеру, двойная доза Антонио, ни одной для девушек, щепотка Герцогу, по две Моксену, и Скотту и так далее. Своевольный и капризный тип, этот ваш приятель–невидимка. Или вы назовете его разборчивым?

— Не знаю, как я назову его, — серьезно ответил Смит, — зато знаю, как назову вас: неискренним, заметающим следы, уводящим в сторону, не в обиду будь сказано.

— Разумеется.

— Вы не так уж просты. Не станете же вы уверять, будто у вас нет определенного мнения по этому поводу.

— Такое мнение у меня было. Но поскольку я размышлял о случившемся гораздо дольше, чем вы, эти сомнения я отбросил. Ни мотива, ни обстоятельств, ни способа отравления — ничего этого установить невозможно.

Разве вы не знаете: когда доктору становится известно о случайном отравлении, он прежде всего подозревает, что отравление это отнюдь не случайно.

— Итак, вы во всем разобрались?

— Насколько это возможно.

— Понятно. — Штурман помолчал, потом прибавил:

— Вам известно, что в радиорубке у нас имеется приемопередатчик, с помощью которого можно связаться практически с любым пунктом в северном полушарии? У меня такое предчувствие, что скоро нам придется его использовать.

— За каким бесом?

— Просить о помощи.

— О помощи?

— Именно. Сами знаете, что это такое. Это то, в чем вы нуждаетесь, попав в беду. Думаю, помощь сейчас нам нужна. А если случатся новые такие же непредвиденные неприятности, без помощи нам каюк.

— Прошу прощения, — ответил я, — но я вас не понимаю. Кроме того, Великобритания довольно далеко от нас.

— Зато атлантические силы НАТО недалеко. Они проводят совместные учения где–то возле мыса Нордкап.

— Вы хорошо информированы, — заметил я.

— А это полезно, когда имеешь дело с лицом, которое, по его словам, вполне устраивает, что три человека на борту судна умерли загадочной смертью. Я уверен, до тех пор, пока не выяснится причина их смерти, нельзя успокаиваться. Признаюсь, я не отличаюсь особой проницательностью, однако не намерен недооценивать те умственные способности, которыми я располагаю.

— Я тоже не намерен. Однако не надо недооценивать и мои способности.

Спасибо за угощение, — ответил я и направился к правой двери. Судно раскачивалось вдоль и поперек, содрогаясь всем корпусом, но по–прежнему двигаясь в нордовом направлении, рассекая огромные валы. Только теперь сквозь снежную круговерть нельзя было рассмотреть не то что гребни волн, а даже то, что творится на расстоянии вытянутой руки. Мой взгляд упал на заснеженную палубу крыла мостика, и при тусклом свете, пробивавшемся из рулевой рубки, я заметил чьи–то следы. По тому, насколько они отчетливы, я решил, что всего несколько секунд назад кто–то стоял на крыле мостика и подслушивал наш разговор со штурманом. Но в следующую минуту сообразил, что следы эти оставлены мной самим, а снег не успел их запорошить потому, что их защищал брезентовый обвес. Спать, скорее спать: из–за недосыпания, нервного напряжения последних часов, штормовой погоды и мрачных предчувствий, которыми поделился со мной Смит, у меня начинались галлюцинации. Тут я заметил, что рядом со мной стоит штурман.

— Вижу, вы от меня не отстаете, доктор Марлоу, — проронил он.

— А как же иначе. Может быть, вы считаете меня тем самым невидимым Борджиа, который как тень появляется то здесь, то там со своим ядом?

— Нет, не считаю. Не считаю также, что вы придерживаетесь моего мнения, — прибавил он мрачно. — Но, возможно, когда–нибудь вы об этом пожалеете.

Впоследствии выяснится, что он был прав. Знай я, как сложатся обстоятельства, мне не пришлось бы оставлять Смита на острове Медвежий…

Вернувшись в салон, я устроился на угловом диване и, закинув ноги на соседний стул, без особого интереса принялся читать сценарий, который всучил мне Гуэн. В эту минуту дверь с подветренного борта открылась и вошла Мэри Стюарт. Соломенные волосы ее были запорошены снегом, на плечи накинуто теплое пальто.

— Вот вы куда забрались, произнесла она, с грохотом захлопнув дверь.

— Именно, — подтвердил я. — Сюда–то я и забрался.

— В каюте вас не оказалось. У вас там света нет. Вы об этом знаете?

— Знаю. Мне нужно было составить кое–какие бумаги, и потому я пришел сюда. Что–нибудь случилось?

Стараясь не упасть на шаткой палубе, девушка подошла к дивану и села напротив.

— Что же может случиться хуже того, что уже случилось? — ответила она.

Они со Смитом составили бы подходящую пару. — Не возражаете, если я останусь здесь?

Я лишь улыбнулся.

— Я почувствовал бы себя оскорбленным, если бы вы ушли.

Улыбнувшись в ответ, Мэри устроилась поудобнее, плотно закутавшись в пальто, и закрыла глаза. Длинные темные ресницы оттеняли бледность ее щек с высокими скулами.

Наблюдать за Мэри было отнюдь не обременительно, но отчего–то я стал испытывать неловкость. Смущала меня не ее показная потребность в чьем–то обществе, а то, насколько неудобно ей было сидеть. В довершение всего девушка начала дрожать.

— Садитесь на мое место, — предложил я. — Можете закрыться одеялом.

— Нет, спасибо. — Она открыла глаза.

— Тут их много, — настаивал я. Ничто так не действует на меня, как страдание с улыбкой на устах. Взяв плед, я подошел к Мэри и укутал ее. Она внимательно взглянула на меня, но не произнесла ни слова.

Забравшись в свой угол, я взял сценарий, но, вместо того чтобы читать его, стал думать о том, кто может побывать в моей каюте, пока я отсутствую.

В ней успела побывать Мэри Стюарт, но об этом она сообщила мне сама, а ее приход в кают–компанию объяснял причину ее посещения. Во всяком случае, так казалось. По ее словам, ей страшно, и поэтому нужно чье–то общество. Но почему именно мое? А не, скажем, Чарльза Конрада, который гораздо моложе и симпатичней меня. Или, если уж на то пошло, не общество его коллег Гюнтера Юнгбека и Иона Хейтера, весьма видных мужчин? Может быть, я нужен ей совсем по иным причинам? Может быть, она наблюдает за мной, даже стережет, а может, дает кому–то возможность заглянуть ко мне в каюту? Тут я вспомнил, что в каюте есть предметы, которые не должны попасться на глаза постороннему.

Положив сценарий, я направился к двери. Девушка подняла голову.

— Куда вы?

— На палубу.

— Простите… но вы еще вернетесь?

— Вы тоже меня простите. Не хочу вас обидеть, — солгал я, — просто я очень устал. Спущусь вниз. Через минуту вернусь.

Кивнув, Мэри проводила меня взглядом. Я постоял у двери секунд двадцать, не обращая внимания на хлопья снега, проникавшие даже сюда, и делая вид, будто поднимаю воротник и заворачиваю низ брюк. Потом торопливым шагом подошел к окну. Девушка сидела в прежнем положении, подперев руками подбородок и медленно качая головой. Лет десять назад я бы тотчас вернулся, обнял бы ее и сказал, что все беды теперь позади. Но так произошло бы лет десять назад. А сейчас я лишь взглянул на нее и пошел вниз, в сторону пассажирских кают.

Дело было далеко за полночь, но бар был еще открыт. Не опасаясь, что Джерран застанет его врасплох, Лонни Гилберт открыл дверцы буфета и устроился за стойкой с бутылкой виски в одной руке и сифоном с содовой в другой. Старик покровительственно улыбнулся мне. Я хотел было объяснить ему, что добавлять содовую в хорошее виски — только добро переводить, но вместо этого кивнул и стал спускаться по трапу.

Если кто–то и побывал у меня в каюте и осмотрел вещи, то сделал это, не оставив следов. Похоже, все предметы находились на своем месте, но ведь опытный преступник редко оставляет следы… На внутренней стороне крышки обоих моих чемоданов были карманы с резинками. Удерживая крышки горизонтально, я положил в верхнюю часть карманов по мелкой монете, после чего запер замки. Если бы кто–то открыл чемодан и поднял крышку, то монета упала бы на дно кармана. Затем запер чемоданчик с инструментами и выставил его в коридор. Вставив спичку между нижней частью полотна двери и комингсом, я закрыл дверь. Стоит кому–нибудь хоть на палец открыть ее, как спичка упадет.

Когда я вошел в салон, Лонни находился в прежней позе.

— Ага! — произнес он, удивленно посмотрев на пустой стакан, и твердой рукой наполнил его снова. — Наш добрый лекарь со своей сумкой, полной чудес.

Спешим на помощь страждущему человечеству? Эпидемия косит наши ряды? Старый дядя Лонни гордится тобой, мой мальчик. Жив еще дух Гиппократа… Кстати, что вы скажете на то, чтобы принять по наперсточку этого эликсира?

— Спасибо, Лонни, не сейчас. Почему не ложитесь? Ведь завтра вы не встанете.

— В том–то и дело, дорогой, что я не хочу завтра вставать. Послезавтра?

Хорошо, если нужно, то послезавтра я встану. Видите ли, все завтра, как я заметил, до унылости похожи на сегодня. Единственно, что хорошо в сегодняшнем дне, это то, что в каждый данный момент частица его безвозвратно уходит в прошлое. Иные пьют, чтобы забыть прошлое. Я пью, чтобы забыть будущее.

— Лонни, послушайтесь совета врача, убирайтесь отсюда ко всем чертям.

Если Отто вас увидит, он вас вздернет на дыбу, а потом четвертует.

— Отто? А знаете, что я вам скажу? — доверительно наклонился Лонни. Отто очень добрый человек. Я люблю его. Он всегда был добр ко мне…

Увидев, что я убрал бутылку в буфет, запер дверцы и, положив ключи в карман его пижамы, взял его под руку, Лонни на полуслове замолчал.

— Не хочу лишать вас радостей жизни, — объяснил я. — Не намерен и мораль вам читать. Но у меня чувствительная натура, и мне не хотелось бы оказаться рядом. Когда вы убедитесь, что характеристика, которую вы дали Джеррану, абсолютно не соответствует действительности.

Лонни безропотно пошел со мной. Наверное, в каюте у него была припрятана заначка. Спускаясь неверными ногами по трапу, он спросил меня:

— Вы, видно, полагаете, что я на полной скорости несусь в мир иной, так ведь?

— Как и куда вы едете, Лонни, меня не касается, лишь бы никого не сбили.

Непослушным шагом старик вошел в каюту и грузно опустился на койку.

Однако в то же мгновение вскочил и передвинулся на другое место, видно сев на бутылку. Пристально посмотрев на меня, Гилберт спросил:

— Скажи мне, мой мальчик, на небе есть кабаки?

— Я такой информацией не располагаю, Лонни.

— Понятно. Какое это утешение — в кои–то веки встретить доктора, который не знает ответа на все вопросы. А теперь можете покинуть меня, мой добрый друг.

Взглянув на мирно спящего Нила Дивайна, затем на Лонни, с нетерпением ждущего, когда я уйду, я оставил их.

Мэри Стюарт сидела на том же месте, опершись руками, чтобы не упасть: килевая качка заметно усилилась, а бортовая ослабла. Оттого я заключил, что ветер поворачивает к норду. Девушка поглядела на меня огромными глазами, затем отвернулась.

— Прошу прощения, — зачем–то извинился я. — С нашим постановщиком мы обсуждали вопросы классической литературы и теологии. — Я направился в свой угол и с удовольствием сел.

Мэри улыбнулась и закрыла глаза. Разговор был окончен. Достав из выдвижного ящика еще один плед, я накрылся им (температура в кают–компании заметно понизилась) и взял папку, которую дал мне Гуэн. На первой странице, где стояло лишь название «Остров Медвежий», без всякого вступления начинался текст. Гласил он следующее:

«Многие утверждают, что киностудия «Олимпиус продакшнз“ приступает к созданию последней картины в условиях чуть ли не полной секретности. Такого рода заявления неоднократно появлялись в массовых и специальных изданиях, и вследствие того, что руководство студии не помещало опровержений на этот счет, таким утверждениям зрители и критики стали придавать определенный вес». Я еще раз перечитал эту галиматью, написанную каким–то наукообразным языком, и тут понял, в чем дело: руководство студии собирается снимать фильм втайне, и его не заботит, как к этому относятся остальные. Ко всему, обстановка секретности создавала будущей картине рекламу, подумал я. Далее в тексте стояло следующее:

«Иные объекты кинопроизводства (очевидно, автор этого бреда подразумевал кинофильмы) задумывались, а иногда и осуществлялись в условиях столь же секретных. Однако сведения об этих иных и часто мнимых шедеврах распространялись с расчетом получить как можно более широкую и бесплатную рекламу. Мы не без гордости заявляем: не это является целью киностудии «Олимпиус продакшнз».

Ах вы, мои умненькие, добренькие кинодеятели из «Олимпиус», подумал я, им и бесплатная реклама уже ни к чему. Эдак, глядишь, и Английский национальный банк будет нос в сторону воротить, заслышав слово «деньги».

«Наше поистине заговорщическое отношение к этой работе, вызвавшей столько интриг и ложных предположений, по существу обусловлено чрезвычайно важными соображениями: из–за того, что сведения о фильме, попав в недобрые руки, могут привести к международным осложнениям, необходимы крайняя деликатность и утонченность — неотъемлемые качества создателей эпического полотна, которое, мы уверены, будет названо эпохальным. И все же огромный ущерб неминуем — в результате мирового скандала, который неизбежно произойдет, если сюжет фильма, который мы намерены снимать, станет известен третьим лицам.

Поэтому–то мы и потребовали от каждого участника съемочной группы заверенного нотариусом обязательства хранить молчание относительно данной картины…»

Мэри Стюарт чихнула, и я дважды пожелал ей здравствовать — во–первых, потому что она простудилась, во–вторых, потому что она заставила меня прекратить чтение этой высокопарной чуши. Чихнула опять, и я взглянул на нее. Девушка сидела съежившись, плотно сцепив пальцы, с бледным» осунувшимся лицом. Отложив папку, я скинул с себя одеяло, шатаясь из стороны в сторону, подошел к Мэри и сел рядом, взяв ее руки в свои. Они у нее были холодны, как лед.

— Вы же замерзнете, заметил я.

— Со мной все в порядке. Просто устала немного.

— Почему бы вам не спуститься в свою каюту? Там температура градусов на двадцать выше, чем здесь. Тут вы не уснете, вам все время приходится предпринимать усилия, чтобы не упасть.

— В каюте мне тоже не уснуть. Я почти не спала с тех пор, как… — Она замолчала на полуслове. — К тому же здесь меня почти… почти не мутит.

Оставьте меня в покое.

— Тогда сядьте, по крайней мере, на мое место, в угол, — продолжал настаивать я. — Там вам будет гораздо удобнее.

— Прошу вас. — Мэри убрала свои руки. — Оставьте меня в покое.

Я ей уступил. Сделав несколько шагов, я остановился, затем вернулся и не слишком деликатно поставил ее на ноги. Девушка лишь изумленно взглянула и молча последовала за мной. Посадив Мэри в угол, я укрыл ее двумя пледами, опустил ее ноги на диван и сел рядом. Несколько секунд она смотрела на меня, затем сунула ледяную руку мне под пиджак, ни слова при этом не говоря. Мне бы следовало умилиться такой доверчивостью со стороны девушки, но мелькнула мысль: если она сама или кто–то иной хотел постоянно держать меня в поле зрения, то более удобного случая, чем этот, не могло представиться. С другой стороны, если совесть ее чиста, как этот снег, залепивший окно над моей головой, то злоумышленник вряд ли решится предпринять направленные против меня враждебные действия, ведь Мэри фактически сидела у меня на коленях. Во всяком случае, такой поворот дела скорее на руку, решил я, взглянув на спрятавшееся у меня на груди миловидное лицо.

Протянув руку к своему пледу, я обмотал его вокруг плеч, словно индеец племени навахо, и, взяв объяснительную записку, принялся читать дальше. Две последующие страницы по существу представляли собой вариации на уже упомянутые темы, успевшие навязнуть в зубах, — чрезвычайная художественная ценность работы и необходимость строжайшей секретности. После этого самовосхваления автор — очевидно Хейсман — перешел к изложению фактов.

«После длительных размышлений и тщательного анализа целого ряда альтернативных решений мы пришли к выводу, что местом съемок будет остров Медвежий. Нам известно, что все вы, включая экипаж, начиная с капитана Имри и кончая кочегаром, были уверены: мы направляемся к Лофотенским островам, расположенным у северного побережья Норвегии, и не случайно слухи эти стали усиленно муссироваться в некоторых кругах лондонского общества перед самым нашим отплытием. Мы не станем просить извинения за этот, как может кому–то показаться, невольный обман, поскольку такого рода уловка была в интересах дела и вящего соблюдения секретности.

Приводимым ниже кратким описанием острова Медвежий мы обязаны Норвежскому Королевскому Географическому обществу, которое снабдило нас также его переводом».

Какое облегчение услышать это, подумал я.

«Эта информация была получена нами благодаря доброй воле третьего лица, никоим образом не связанного с нашей студией, знаменитого орнитолога, который пожелал остаться неизвестным. Кстати, следует отметить, что норвежское правительство разрешило производить съемки на острове. Насколько мы можем понять, оно полагает, что мы намерены снимать документальный фильм о фауне острова. Однако такого рода сведений, не говоря уже об обязательствах, мы ему не предоставляли».

Особенно поразила меня последняя фраза — не столько лукавством, характерным для Хейсмана, сколько тем, что автор отмечает это обстоятельство.

«Остров Медвежий — так начиналась справка, — относится к архипелагу Свальбарг, крупнейшим из островов которого является Шпицберген. Архипелаг этот оставался нейтральным, и на него никто не притязал до начала двадцатого столетия, когда в силу значительных капиталовложений, сделанных в процессе эксплуатации полезных ископаемых и организации китобойного промысла, Норвегия потребовала признания за нею прав на данную территорию. Однако всякий раз в связи с протестом со стороны России притязания Норвегии не были признаны законными. Наконец в 1919 году Верховный совет Антанты признал за Норвегией права на данные территории. Официальное решение вступило в силу 14 августа 1925 года».

После чего в статье указывалось: «Остров (Медвежий) расположен на параллели 74° 28' северной широты и 19° 13' восточной долготы. Он находится приблизительно в двухстах шестидесяти милях к норд–весту от мыса Нордкап, в ста сорока милях от Шпицбергена. Его можно считать точкой, в которой сходятся границы Норвежского, Гренландского и Баренцева морей. Этот остров значительнее всех удален от остальных островов этой группы».

Далее следовало длинное и скучное описание истории острова, которая, похоже, сплошь состояла из нескончаемых стычек между норвежцами, немцами и русскими по поводу прав на китобойный промысел и добычу полезных ископаемых.

Правда, я с некоторым изумлением узнал, что еще в 1920–х годах на угольных шахтах в Тунгейме, расположенном на северо–востоке острова, работало сто восемнадцать норвежских горняков. А ведь я был уверен, что остров населяют лишь белые медведи. Но в результате геологических исследований выяснилось, что угольные пласты слишком тонки и имеют много примесей, поэтому шахты были закрыты. Однако нельзя сказать, что остров совершенно необитаем: в Тунгейме имеется норвежская метео–и радиостанция.

Далее в справке приводились сведения о природных ресурсах, флоре и фауне, которые я пропустил. Зато описание климатических условий, по–видимому касавшихся нас всех, я нашел гораздо более интересным и удручающим.

«Сталкивающиеся между собой Гольфстрим и полярное противотечение обусловливают крайне неблагоприятные погодные условия, обилие дождей и плотные туманы. Средняя летняя температура не поднимается выше пяти градусов от точки замерзания. Лишь в середине июля освобождаются ото льда озера и стаивает снег. Солнце не опускается за горизонт в течение ста суток, с 30 апреля по 13 августа. Полярная ночь продолжается с 7 ноября по 4 февраля».

Последнее обстоятельство делало наше появление в здешних широтах в столь позднее время года чрезвычайно странным. Ведь сейчас светлое время суток весьма непродолжительно, но, возможно, согласно сценарию действие фильма должно происходить в темноте.

«С физической и геологической точки зрения, — говорилось дальше, остров Медвежий представляет собой треугольник, вершина которого находится в южной его части. Протяженность острова с севера на юг около двенадцати миль, ширина колеблется до десяти миль в северной части и до двух миль в южной, где берет начало самый крайний к югу полуостров. Вообще говоря, северная и западная части острова представляют собой довольно ровное плато, расположенное на высоте тридцати метров над уровнем моря. Южный и восточный районы острова гористы.

Ледники отсутствуют. Вся территория острова покрыта сетью мелких озер глубиной всего несколько метров, занимающих около одной десятой общей площади, остальную часть внутренних районов острова составляют главным образом ледяные болота и щебенистые осыпи, вследствие чего передвижение по острову крайне затруднено.

Береговая линия Медвежьего по праву считается весьма негостеприимной и унылой на вид, особенно в южной части острова, где с отвесных скал в виде водопадов низвергаются в море ручьи. Особенностью данного участка является наличие отдельных каменных столбов неподалеку от побережья. Они сохранились с того отдаленного времени, когда остров занимал гораздо более значительную площадь, чем теперь. Благодаря таянию льда и снега в период с июня по июль, сильным приливным течениям и активным процессам выветривания, разрушающим прибрежные участки, в море постоянно обрушиваются огромные глыбы горных пород. Высота доломитовых скал Хамбергфьеля составляет свыше четырехсот тридцати метров; у их подножия торчат острые как иглы рифы высотой до семидесяти пяти метров, в то время как скалы Фуглефьеля достигают почти такой же высоты, а близ южной оконечности острова окаймлены рядом причудливых столбов, башен и арок. К востоку от этого мыса, между Капп Булл и Капп Кольтхофф, находится бухта, с трех сторон окруженная крутыми утесами высотой триста метров и более. На этих скалах самые большие птичьи базары во всем северном полушарии и наиболее благоприятные условия для размножения диких птиц».

Тем лучше для птиц, заключил я. На этом справка, представленная Географическим обществом, заканчивалась. Во всяком случае, автор объяснительной записки счел нужным включить именно эти сведения. Я уже внутренне подготовился к тому, чтобы вернуться к нудной прозе Хейсмана, как дверь открылась и в кают–компанию нетвердой походкой вошел Джон Холлидей.

Лучший в студии специалист–фотограф, американец Холлидей был смугл, молчалив и неулыбчив. Но в эту минуту он был мрачнее обыкновенного. Увидев нас с Мэри, он остановился в растерянности.

— Прошу прощения, — сказал он, видно намереваясь уйти. — Я не знал…

— Входите, входите, — произнес я в ответ. — Все обстоит иначе, чем вы себе представляете. У нас отношения, какие возникают между доктором и пациентом, не более того.

Закрыв дверь, Холлидей с мрачным видом сел на кушетку, на которой недавно сидела Мэри Стюарт.

— Бессонница? — поинтересовался я. — Или морская болезнь донимает?

— Бессонница, — ответил Холлидей, жуя черный табак, с которым, видно, никогда не расставался. — Это Сэнди страдает морской болезнью.

Сэнди, я это знал, был его соседом по каюте. Действительно, когда я видел старика в последний раз, вид у Сэнди был аховый, но я приписывал это намерению Хэггерти разделать его как бог черепаху. По крайней мере, сей факт объяснял нежелание Сэнди навестить Герцога после своего бегства с камбуза.

— Его укачало, да?

— Укачало, и еще как. Позеленел, весь ковер испачкал, — поморщился Холлидей. — А запах…

— Мэри, — легонько потряс я девушку, она открыла заспанные глаза. Прошу прощения, я должен оставить вас на минуту. — Ничего не ответив, она лишь посмотрела с любопытством на Холлидея и снова опустила веки.

— Не думаю, что он так уж плох, — отозвался Холлидей. — Это не отравление или что–нибудь в этом роде. Я уверен.

— Все равно взглянуть не помешает, — возразил я. Очевидно, Холлидей был прав. С другой стороны, зная вороватую натуру Сэнди, можно предположить, что он успел похозяйничать на камбузе до того, как его застукал кок, и что аппетит у него не такой уж птичий. Захватив свой чемоданчик, я покинул кают–компанию.

Холлидей оказался прав; лицо у Сэнди имело неестественно зеленый оттенок: его, по–видимому, сильно рвало. Сидя на койке, он держался обеими руками за живот и, когда я вошел, злобно поглядел на меня.

— Помираю, черт меня побери, — прохрипел он и начал браниться на чем свет стоит, проклиная жизнь вообще и Отто Джеррана в частности. — И зачем этот придурок затащил нас на эту вонючую посудину?

Дав ему снотворного, я ушел. Сэнди вызывал у меня все большую неприязнь. Ко всему, решил я, человек, отравившийся аконитином, не станет браниться, да еще так свирепо, как Сэнди.

Мэри Стюарт по–прежнему сидела с закрытыми глазами, раскачиваясь из стороны в сторону. Продолжая жевать свой табак, Холлидей рассеянно взглянул на меня.

— Вы правы. Его просто укачало, — сказал я, сев недалеко от Мэри Стюарт. При моем появлении у нее лишь дрогнули закрытые веки. Невольно передернув плечами, я натянул на себя одеяло. — Здесь становится прохладно.

Взяли бы плед да прилегли.

— Нет, спасибо. Не думал, что тут такая холодрыга. Лучше захвачу свои одеяла и подушку да устроюсь в салоне. Только бы Лонни не затоптал меня своими коваными башмаками, когда отправится за добычей, — усмехнулся Холлидей. Ни для кого не было секретом, что запасы спиртного, хранившиеся в салоне, притягивали Лонни как магнит. Пожевав табак, Холлидей кивнул в сторону бутылки, торчавшей из гнезда. — Вы же любитель виски, доктор.

Выпейте и согрейтесь.

— Это дело. Только я очень привередлив. Что там за пойло?

— «Черная наклейка», — присмотревшись, ответил Холлидей.

— Отличный сорт. Но я предпочитаю солодовые напитки. Вы же озябли, выпейте сами. Оплачено фирмой. Я стащил бутылку у Отто.

— Я тоже не охотник до шотландского виски. Пшеничное — другое дело.

— Оно разрушает пищевод. Говорю вам как врач. Отведайте этот сорт, и вы навсегда откажетесь от своего американского зелья. Только попробуйте.

Холлидей посмотрел на бутылку с какой–то опаской.

— А что же вы? — обратился я к Мэри. — Наперсточек? Вы даже не представляете, как это согревает сердце.

— Нет, спасибо. Я почти не пью. — Безразличным взглядом посмотрела на меня девушка и снова закрыла глаза.

— Бриллиант с изъяном нам еще дороже, — пробормотал я, занятый совсем иным. Холлидей не захотел пить из этой бутылки. Мэри тоже. Но Холлидею, похоже, хотелось, чтобы я выпил. Любопытно, они оставались на своих местах или трудились как пчелки в мое отсутствие, подмешивая в виски вещества, которые ему противопоказаны? Зачем же иначе появился в кают–компании Холлидей? Почему не отправился со своими одеялами прямо в салон, вместо того чтобы сшиваться здесь? Разве он не знал, что тут гораздо холоднее, чем в жилых помещениях? Возможно, прежде чем Мэри Стюарт вошла в кают–компанию, она увидела меня в окно и сообщила Холлидею, что возникли некоторые затруднения, которые можно устранить лишь выманив меня. А тут по счастливой случайности и Сэнди заболел. Если только это действительно случайность. Тут мне в голову пришла мысль: если Холлидей отравитель или заодно с ним, то, добавив немного рвотного порошка в питье Сэнди, он без труда достиг бы желаемого результата. Картина становилась понятной.

С трудом держась на ногах, Холлидей приближался ко мне с бутылкой в одной руке и стаканом в другой. В бутылке оставалось около трети.

Покачнувшись, он остановился и, щедра плеснув в стакан, с поклоном протянул его мне.

— Пожалуй, мы оба заскорузли в своих консервативных привычках, доктор, — улыбнулся Джон. — Как поется в песне, «я выпью, если выпьешь ты».

— Ваша склонность к экспериментам делает вам честь, — улыбнулся я в ответ. — Я же вам сказал, мне этот сорт не нравится. Я уже отведал его. А вы?

— Нет, но я…

— Так как же вы можете рекомендовать зелье другим?

— Не думаю, что…

— Вы хотели попробовать. Вот и пробуйте.

— Вы всегда заставляете людей пить против их воли? — открыла глаза Мэри Стюарт. — Пристало ли врачу навязывать спиртное?

Я хотел было сказать, чтобы она заткнулась, но вместо этого с любезной улыбкой произнес:

— Голоса трезвенников в счет не идут.

— Что ж, вреда от этого не будет, — ответил Холлидей, поднося стакан к губам. Я уставился на него, но тут же опомнился и стал улыбаться Мэри, неодобрительно поджавшей губы, потом перевел взгляд на Холлидея, ставившего на стол наполовину опустошенный стакан.

— Недурно, — отозвался он. — Весьма недурно. Правда, привкус немного странный.

— За такие речи в Шотландии вам бы не миновать тюрьмы, — отозвался я рассеянно. Выходит, преступник как ни в чем не бывало выпил отраву, а его сообщница спокойно смотрела? Я почувствовал себя полным идиотом и готов был просить у обоих прощения. Правда, они не поняли бы за что.

— Пожалуй, вы правы, док. К такому сорту виски можно и пристраститься.

— Наклонив стакан, Холлидей отхлебнул снова, затем поставил бутылку в гнездо и сел на прежнее место. Не говоря ни слова, в два глотка допил виски и поднялся. — С таким горючим в баке я смогу вытерпеть и кованые башмаки Лонни. Спокойной ночи.

И торопливо вышел.

Я посмотрел на дверь, не понимая, зачем он приходил и почему так поспешно ретировался. Взглянув на Мэри Стюарт, я почувствовал себя виноватым: убийцы бывают всяких видов и мастей, но если они выступают в обличье такой девушки, как эта, то, выходит, я совершенно не разбираюсь в людях. Как я мог в чем–то ее подозревать?

Словно ощутив на себе мой взгляд, Мэри открыла глаза. Все так же молча, с тем же выражением лица девушка плотнее закуталась в плед и придвинулась ко мне. Я обнял ее за плечи, но она неспешным жестом убрала мою руку. Ничуть не обидясь, я улыбнулся.

Мэри улыбнулась в ответ, но глаза ее были полны слез. Положив ноги на диван, девушка повернулась ко мне и обняла меня обеими руками. Если Мэри намеревалась надеть мне наручники, она добилась своей цели. Хотя девушка, похоже, не собиралась убивать меня, я был уверен, что она решила не спускать с меня глаз; правда, я не понимал, зачем ей это нужно.

Прошло еще минут пять. Взяв папку, я принялся за чтение этой чепухи, где говорилось о том, что единственный экземпляр сценария хранится в сейфе Лондонского банка, потом отложил ее. По ровному дыханию Мэри я догадался, что она спит. Я попробовал приподняться, но ее руки сжались еще крепче. Что это — я так и не понял. Меньше чем через две минуты я тоже уснул.

Комплекцией грузчика Мэри Стюарт не отличалась, но, когда я проснулся, левая рука у меня онемела. В этом я убедился, приподняв ее правой рукой к глазам. Светящиеся стрелки часов показывали четверть пятого.

Но почему в кают–компании темно? Ведь до того, как я уснул, горели все лампы. Что меня разбудило? Наверняка какой–то звук или прикосновение. И тот, кто меня разбудил, находится в салоне, не успел уйти.

Я осторожно высвободился из рук Мэри, осторожно опустил ее на диван и направился к центру кают–компании. Остановившись, прислушался. Выключатели находились у двери на подветренном борту. Сделав шаг в нужном направлении, я застыл. Знает ли злоумышленник, что я проснулся? Успело ли его зрение приспособиться к темноте лучше моего? Догадается ли он, куда я двинусь прежде всего, и попытается ли преградить мне дорогу? Если да, то каким образом? Вооружен ли он и чем?

Услышав щелчок дверной ручки и ощутив порыв ледяного ветра, я решил, что злоумышленник вышел. В четыре прыжка я добрался до двери. Очутившись на палубе, ослепленный ярким светом, я выставил вперед правую руку. А следовало — левую. Каким–то твердым и тяжелым предметом меня ударили слева по шее.

Чтобы не упасть, я уцепился за дверь, но сил у меня не хватило, и я опустился на палубу. Когда же пришел в себя, рядом никого уже не было. Куда исчез нападавший, я не имел представления, да и гнаться за ним не было смысла.

Шатаясь, я вернулся в кают–компанию, на ощупь нашел выключатель и закрыл дверь. Подпершись одной рукой, другой Мэри терла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. Я подошел к капитанскому столу и тяжело сел.

Вынув из подставки наполовину опустошенную бутылку «Черной наклейки», поискал взглядом стакан, из которого пил Холлидей. Стакана нигде не было, он, верно, куда–то закатился. Достав из гнезда другой стакан, плеснул немного на дно, выпил и вернулся на прежнее место. Шея болела нестерпимо.

— В чем дело? Что случилось? — вполголоса спросила Мэри.

— Дверь ветром открыло. Пришлось закрыть, вот и все.

— А почему свет был выключен?

— Это я его выключил. После того как вы уснули. Вытащив из–под одеяла руку, Мэри осторожно прикоснулась к ушибленному месту.

— Уже покраснело, — прошептала она. — Будет безобразный синяк. И кровь идет.

Прижав к шее платок, я убедился, что она права. Засунул платок за воротник, там его и оставил.

— Как это случилось? — спросила она тихо.

— Не повезло. Поскользнулся и ударился о комингс. Признаться, побаливает.

Ничего не ответив, девушка взяла меня за лацканы и, жалобно посмотрев, уткнула голову мне в плечо. Воротник мой тотчас промок от ее слез. Если ей поручено было сторожить меня, то делала она это очаровательно. Дама расстроена, доктор Марлоу, сказал я мысленно, разве вы не живой человек?

Стараясь забыть о своих подозрениях, я погладил ее растрепанные соломенные волосы, решив, что это лучший способ успокоить женщину. Но в следующую минуту понял свою ошибку.

— Не надо, — сказала Мэри, дважды ударив меня кулаком по плечу. — Не надо этого делать.

— Хорошо, — согласился я. — Больше не буду. Простите.

— Нет, нет! Вы меня простите. Не знаю, что это со мной…

Девушка умолкла, она глядела на меня глазами, полными слез, лицо подурнело, приобретя выражение беззащитности и отчаяния. Мне стало не по себе. В довершение всего она обхватила меня за шею, едва не задушив. Плечи ее содрогались от рыданий.

Исполнено великолепно, подумал я с одобрением, хотя и не понимал, для чего это ей понадобилось. — Но уже в следующую минуту презирал себя за свой цинизм. Я знал, что актриса она неважная, к тому же что–то мне подсказывало: отчаяние Мэри неподдельно. Да и какой ей прок показывать свою слабость? Что же вызвало слезы? Я тут ни при чем, это точно. Я ее почти не знал, она меня тоже. Я, видно, играл роль жилетки, в которую хочется поплакать. Странные у людей представления о врачах: они полагают, будто доктор сумеет лучше успокоить и утешить, чем кто–то другой; да и слезы эти, похоже, скоро высохнут.

Я не мог оторвать глаз от бутылки, стоявшей у капитанского стола. Когда Холлидей, по моему настоянию, выпил свою порцию виски, в ней оставалось, я был уверен, с четверть. Теперь же в бутылке была половина ее уровня!

Хладнокровный и беспощадный преступник, выключивший свет, заменил бутылку и, чтобы замести следы, унес и стакан Холлидея.

Мэри произнесла какую–то фразу. Что именно, я не смог разобрать и переспросил:

— Что вы сказали?

— Извините меня. Я вела себя глупо, — проговорила она, пряча лицо. Сможете ли вы меня простить? Занятый своими мыслями, я лишь пожал ей плечо.

Глава 6

В это время года в здешних широтах рассветает лишь в половине одиннадцатого. Именно тогда и состоялось погребение Антонио, Моксена и Скотта. Да простят нас за спешку тени убиенных: мела пурга, ветер проникал сквозь самую плотную одежду, колол лицо, пронизывал до костей. В руках, затянутых в перчатки, капитан Имри держал тяжелую, с медными застежками Библию. По–моему, он читал Нагорную проповедь. Все фразы разобрать было невозможно: ветер вырывал слова из уст и швырял их в свинцовую мглу.

Осеняемые британским флагом,. три тела, зашитые в парусину, одно за другим соскользнули в пучину. Плеска не было слышно, его заглушил погребальный вой ветра.

Обычно провожающие не сразу отходят от могильного холма. Тут холма не было, а лютая стужа заставила людей думать лишь о том, как бы поскорей очутиться в тепле. Кроме того, заявил капитан, по рыбацкому обычаю полагается помянуть усопших. Похоже, обычай этот ввел сам капитан Имри, да и покойные не были рыбаками. Во всяком случае, очень скоро на палубе не было никого.

Я остался стоять там, где стоял. Не хотелось подражать остальным. Кроме того, поскольку накануне я спал всего три часа, я устал, голова шла кругом, и я надеялся, что арктическая стужа взбодрит меня. Цепляясь за леер, я кое–как добрался до какого–то предмета, который был установлен на палубе, и спрятался за ним, рассчитывая, что на ветру мозги мои очистятся от тумана.

Холлидей был мертв. Трупа его я нигде не нашел, хотя как бы невзначай осмотрел все возможные и почти все невозможные места, где его могли спрятать. Я понял, что тело его покоится в глубинах Баренцева моря. Как он туда попал, я не имел представления. Возможно, ему в этом кто–то помог, но скорее всего обошлось без посторонней помощи. А из кают–компании он ушел так быстро потому, что действие выпитого им — предназначенного мне виски — было столь же скоро, сколь и смертельно. Почувствовав тошноту, он, видимо, подошел к борту и поскользнулся… А может, судно сильно качнуло, и он не смог удержаться на ногах. Единственным утешением, если тут уместно такое слово, было то, что, прежде чем захлебнуться, он умер от яда. Не думаю, что утонуть — это сравнительно легкая и безболезненная смерть, как считают многие.

Я был уверен, что отсутствия Холлидея не заметил никто, кроме меня и лица, повинного в его смерти. Но и относительно этого уверенности у меня не было: возможно, злоумышленник не знал о последнем посещении Холлидеем кают–компании. Правда, Холлидея за завтраком не было, но и. другие появлялись в кают–компании не сразу, приходя поодиночке в течение двух часов. Сэнди, его соседа по каюте, укачало настолько, что до Холлидея ему не было никакого дела. Холлидей был человеком замкнутым, поэтому вряд ли кто–то мог поинтересоваться, куда он пропал. Я надеялся, что его отсутствие долгое время останется незамеченным: хотя в документе, выданном капитану накануне утром, не предусматривались меры, какие необходимо принять в случае исчезновения кого–либо из пассажиров, капитан мог воспользоваться этим обстоятельством как предлогом для того, чтобы изменить курс и пойти полным ходом в Гаммерфест.

Вернувшись утром к себе в каюту, я обнаружил, что спичка, которую я положил между дверью и комингсом, исчезла. Монеты, засунутые во внутренние карманы чемодана, переместились: кто–то открывал его в мое отсутствие. Можно понять, каково было мое состояние, если скажу, что открытие это не слишком меня поразило. Некий господин знал, что добрый лекарь изучает действие аконитина и поэтому небезосновательно считает, что отравление не было случайным,. но само по себе это обстоятельство вряд ли было поводом для осмотра ручной клади доктора. Я понял: отныне мне следует опасаться нападения сзади.

Услышав позади себя шум, я хотел было сделать несколько шагов вперед, а затем круто повернуться, но тут же сообразил: вряд ли кто–то решится прикончить меня среди бела дня. Я спокойно оглянулся и увидел Чарльза Конрада, направлявшегося ко мне, чтобы укрыться от ветра.

— Что это вы тут делаете? — произнес я. — Утренний моцион в любую погоду? Или вам не по вкусу капитанское виски?

— Ни то ни другое, — ответил Конрад. — Пришел из любопытства. — Он похлопал по громоздкому предмету, закрытому брезентом, — метра три высотой, полуцилиндрическому, с плоским основанием, — и принайтованному к палубе десятком стальных тросов. — Знаете, что это за штука?

— Вопрос на засыпку?

— Да.

— Разборные арктические дома. Во всяком случае, об этом шел разговор в порту отправления. Шесть штук, вставлены один в другой для экономии места.

— Вот именно. Бакелитовая фанера, капковая изоляция, асбест и алюминий.

— Он ткнул пальцем в громоздкий продолговатый предмет высотой около двух метров, укрепленный впереди нас. — А это что?

— Тоже вопрос на засыпку?

— Разумеется.

— И я снова отвечу не правильно?

— Да, если все еще верите тому, что вам наболтали в Уике. Это вовсе не арктические жилища, они нам не понадобятся. Мы направляемся в бухту под названием Сор–Хамна, то есть Южная гавань, где уже есть жилища, причем вполне пригодные для обитания. Лет семьдесят назад на остров в поисках угля приехал некто Лернер. Этот чудило раскрашивал прибрежные скалы в цвета немецкого флага, чтобы застолбить территорию. Построил бараки, даже подвел дорогу к заливчику под названием Квальрос–Букта, то бишь бухта Моржовая. На смену ему пришло рыболовецкое товарищество, эти тоже строили бараки. Девять месяцев тут находилась норвежская научная экспедиция, работавшая по программе Международного Географического года. Она тоже строила дома. Так что с жильем в Сор–Хамна все в порядке.

— Вы очень осведомлены.

— Просто не успел забыть то, что прочитал полчаса назад. Мсье Гуно утром раздавал проспекты с рекламой фильма века. Вы разве не получили?

— Получил. Правда, он забыл дать мне еще и толковый словарь.

— Верно. Словарь был бы кстати. — Похлопав по брезенту, Конрад прибавил:

— Это модель центральной секции субмарины. Одна оболочка, внутри пустота. Если муляж, то это не значит, что он картонный. Корпус стальной, весит десять тонн, из них четыре тонны приходится на чугунный балласт. А вон та штуковина — это рубка. Привинчивается к секции, когда ту спускают на воду.

— Вот как! — воскликнул я, не найдя другого ответа. — А муляжи тракторов и бочки с горючим — в действительности танки и зенитные установки?

— Это в самом деле трактора и бочки. Вам известно, что существует всего один экземпляр сценария, и он хранится в сейфах Английского банка или что–то вроде того?

— Как раз на этом месте я и уснул.

— Нет даже рабочего сценария для съемок на острове. Просто серия разрозненных эпизодов. Выглядят они как обыкновенная белиберда. Наверняка необходимы связующие моменты, чтобы получилась целая картина. Только, видите ли, все это в сейфах на Как–Бишь–Ее стрит. Концы с концами не сходятся.

— А может, так и задумано? — предположил я, чувствуя, как у меня коченеют ноги. — Может, на этой стадии смысла и не требуется? Видно, есть причины скрытничать. Кроме того, некоторым продюсерам нравится, когда режиссер импровизирует по ходу развития событий.

— Нил Дивайн не из таких. Он ни разу в жизни не импровизировал, ответил Конрад, выглядывая из–под шапки залепленных снегом волос. — Если в рабочем сценарии Нила указано, что там–то вам следует надеть котелок, а в эпизоде номер двести восемьдесят девять сплясать канкан, так оно и случится.

Что же касается Отто, то пока не будет учтено все до последней спички, до последнего пенни, он и пальцем не пошевелит.

— Он слывет чересчур осторожным.

— Осторожным? — Конрада передернуло. — А не кажется ли вам, что вся эта компания с большим приветом?

— Все киношники с большим приветом, — признался я. — Однако, впервые попав в их среду, мне трудно определить, насколько они отклоняются от нормы.

Что думают на этот счет ваши коллеги?

— Какие еще коллеги? — мрачно спросил Конрад. — Джудит Хейнс со своими моськами валяется в постели. Мэри Стюарт, по ее словам, у себя в каюте пишет письма. А на самом деле — завещание. Если Гюнтер Юнгбек и Ион Хейтер и имеют собственное мнение, то они его тщательно скрывают. Во всяком случае, они и сами тронутые.

— Даже для актеров?

— Сдаюсь, — невесело улыбнулся Конрад. — После похорон у меня мрачное настроение. Просто эти господа ничего не смыслят в вопросах кинематографии.

Во всяком случае, британской. Это и неудивительно, ведь Хейтер работал лишь на американских студиях, Юнгбек в Германии. Да не такие уж они и тронутые, просто у меня нет с ними точек соприкосновения.

— Но вы же обязаны общаться.

— Не обязательно. Я люблю ремесло актера, но работа с фильмом навевает на меня тоску, с коллегами я не общаюсь. Так что я и сам тронутый. Однако Отто за них горой, и этого мне достаточно. Будь их воля, оба давно бы меня вытолкали из съемочной группы. — Он снова зябко повел плечами. — Любопытство Конрада не удовлетворено, но с Конрада достаточно. Разве вы как доктор не посоветуете мне воспользоваться щедростью капитана и выпить за упокой душ усопших?

Капитан разливал виски так бережно, что было ясно: оно из его собственных запасов, а не Отто Джеррана. Закутавшись в пестрый плед, Отто молча сидел в своем кресле. В кают–компании собралось человек двадцать члены экипажа и пассажиры. У всех был мрачный вид. Я удивился, увидев Джудит Хейнс рядом с ее мужем, Майклом Страйкером, предупредительно склонившимся к ней. Удивился присутствию маленькой Мэри. Чувство долга, видно, пересилило в ней отвращение к спиртному. И еще больше поразился тому, что в ней не было обычной заносчивости. Но ни отсутствию Мэри Стюарт, ни Хейсмана и Сэнди не удивился. Юнгбек и Хейтер, с которыми, по его словам, у Конрада было мало общего, сидели рядом. Они действительно походили на киноактеров, какими я их себе представлял. Хейтер высок, белокур, красив, молод, правильные черты живого, выразительного лица. Юнгбек лет на пятнадцать старше, крепко сбитый, плечистый. В темных волосах едва заметная седина; обаятельная, чуть грустная улыбка. Я знал, что в картине ему отведена роль главного злодея, однако на злодея он не был похож.

Тишина в кают–компании объяснялась не только значимостью события. Своим приходом мы, должно быть, прервали капитана на полуслове. Он налил нам виски, я отказался. Затем капитан Имри продолжил свою речь.

— Да, произнес он внушительно, таков обычай, таков обычай. Они ушли от нас, погибли трагически, три сына Британии.

Хорошо, что Антонио не слышит этого заявления, подумал я.

— Что для вас значит остров Медвежий? — вопрошал капитан. — Думаю, ничего. Просто точка на карте. Как остров Уайт в Англии или Кони–Айленд в Америке. Географическое название. Но для таких, как мистер Стокс и я, это нечто большее. Остров Медвежий… Тут за одну ночь мальчишки взрослели, а люди пожилые, вроде меня, дряхлели.

Капитана Имри словно подменили. В словах старого моряка звучала грусть, но не было горечи. Настроение его передалось слушателям, и они перестали поглядывать на двери.

— Мы называли его воротами, — продолжал капитан. — Воротами в Баренцево и Белое море, воротами в русские порты, куда мы водили конвои в те долгие годы войны, с окончания которой минуло уже столько лет. Если ты проходил ворота и возвращался назад, тебе везло; совершив этот путь раз пять или шесть, ты расходовал везенье на всю оставшуюся жизнь. Сколько раз мы проходили ворота, мистер Стокс?

— Двадцать два. — Впервые мистер Стокс ответил сразу, не важничая.

— Двадцать два раза. Я рассказываю об этом не потому, что сам участвовал в тех конвоях, а потому, что на долю моряков, ходивших в Мурманск, досталось гораздо больше страданий, чем кому–либо еще. И именно там, у этих ворот, им приходилось особенно трудно, поскольку денно и нощно поджидал нас там противник и наносил удар за ударом. Отличные корабли и отличные парни — наши и немцы — покоятся в этих водах. Здесь самое большое в мире кладбище кораблей. Теперь кровь смыта и вода чиста. Но она, эта кровь, не смыта с нашей памяти. Прошло тридцать лет, но я не могу без волнения слышать это слово — Медвежий.

Капитан зябко передернул плечами и едва заметно улыбнулся:

— Разболтался, старый пустомеля. Теперь вы понимаете, какой это кошмар, когда перед вами стоит и чешет языком старый болтун. А хотел я сказать вот что. Товарищи наши попали в хорошее общество. — Подняв стакан, Имри прибавил:

— Вечная им память.

Вечная память. Нутром я ощущал, что слова эти произносятся не в последний раз.

Тут я увидел какую–то фигуру, мелькнувшую за окном. Я был почти уверен, что это Хейсман. Если это так, возникают три вопроса, требующие немедленного ответа: почему, идя в сторону кормы, он выбрал наветренную, а не подветренную сторону надстройки? Уж не затем ли, чтобы его не разглядели в залепленные снегом окна кают–компании? И наконец, что он делает на верхней палубе в такую стужу, которой он якобы патологически боится?

Я не спеша вышел за дверь с подветренного борта. Подождал, не пойдет ли кто за мной. Почти сразу следом за мной вышел Гюнтер Юнгбек. Спокойно улыбнулся мне и направился в сторону пассажирских кают. Я подождал еще немного, затем по скоб–трапу поднялся на шлюпочную палубу, очутившись позади ходовой и радиорубки. Обошел вокруг трубы и втяжных вентиляторов, но никого там не обнаружил. И то сказать: без крайней необходимости на ботдек, где не было никакой защиты от ледяного ветра, не пришел бы и белый медведь. Пройдя к корме моторного баркаса, я спрятался за вентилятор и начал наблюдать.

Сначала я не увидел ничего любопытного, кроме множества покрытых снегом предметов, укрепленных на кормовой палубе, уставленной бочками с горючим.

Там же на кильблоках стояла пятиметровая рабочая шлюпка. Внезапно кто–то отделился от большого квадратного ящика — кабины вездехода. Человек из–под руки стал вглядываться в мою сторону. Заметив прядь соломенных волос, я тотчас догадался кто это. Почти сразу к девушке подошел какой–то мужчина.

Даже не успев разглядеть его худое аскетическое лицо, я понял, что это Хейсман.

Взяв Мэри за руку, он стал ей что–то внушать. Я опустился на колени, чтобы меня не заметили, и попытался вслушаться в разговор. Но тщетно: ветер дул в другую сторону, да и беседовали оба тихо, как и подобает заговорщикам.

Я подполз к самому краю шлюпочной палубы, чтобы уловить хотя бы обрывки фраз, но напрасно.

Хейсман обнял Мэри Стюарт. Та, обвив его шею руками, положила голову ему на плечо. В такой трогательной позе они стояли минуты две, потом двинулись в сторону пассажирских кают. Я даже не предпринял попытки пойти за ними.

— Йога в море Баренца, — произнес рядом чей–то голос. — Такая поза вам очень к лицу.

— Фанатики все доводят до крайности, — отозвался я, неуклюже, но неторопливо поднимаясь с колен. Я знал: Смита мне нечего опасаться. Взглянув на него, я отметил, что выглядит он гораздо лучше, чем накануне вечером.

Штурман смотрел на меня с удивлением.

— Упражнения должны быть систематическими, — объяснил я.

— Разумеется. — Пройдя мимо, он перегнулся через поручни и увидел на снегу следы. — Наблюдали за птицами?

— Да, обнаружил гнездовье лысух и крачек.

— Понятно. Только очень уж странная пара подобралась.

— Это же киношники, Смит. Там и не такие пары встречаются.

— Странные птицы, уж это точно. — Кивнув в сторону рубки, штурман продолжал:

— Там тепло и весело, док. Удобное место для орнитологических наблюдений.

Но особого тепла мы не ощутили: заметив меня в окно, Смит вышел, оставив дверь рубки открытой. Правда, с весельем было проще. Достав из шкафчика бутылку, штурман спросил:

— Ну что, пошлем за королевским кравчим? Изучив свинцовую фольгу на горлышке бутылки, я заключил:

— Пошлем, если кто–то установил на борту судна упаковочный автомат.

— Я проверил. — Смит распечатал бутылку. — Прошлой ночью у нас с вами состоялся разговор. Больше говорил я. Слушали вы меня или нет, не знаю. Я был встревожен. Думал, что вы не придаете значения моим подозрениям. А теперь перепуган до смерти. Потому что вы все так же беспечны.

— Оттого, что интересуюсь орнитологией? — кротко спросил я.

— В том числе и по этой причине. Я имею в виду это повальное отравление. У меня было время подумать, и я пораскинул мозгами. Конечно, откуда вам было знать, кто отравитель. Трудно предположить, чтобы вы, зная типа, убившего этого итальянского парня, позволили ему отравить еще шестерых и двух из них отправить на тот свет.

— Премного вам благодарен, — произнес я.

— Это произошло вчера вечером, — продолжал штурман, не слушая меня. Тогда вы, возможно, не могли сделать никаких выводов. А сегодня можете.

Произошло кое–что еще, не так ли?

— Что именно? — Смит сразу вырос в моих глазах. Штурман убежден, что готовится очередное преступление, но почему? Может быть, он догадался, кто может баловаться аконитином, хотя и не знал, что это аконитин; ломал голову, где злоумышленник достал его и где хранит, где научился так незаметно подмешивать яд в пищу? И не только кто отравитель, но и почему действует таким именно образом? А также чем объяснить выбор его жертв? Возможно, Смит строил свои догадки, заметив мое странное поведение?

— Многое. И не только то, что произошло совсем недавно. В свете последних событий странными кажутся и другие факты. Например, почему для экспедиции выбраны капитан Имри и мистер Стокс, а не два молодых толковых офицера — яхтенный капитан и механик, которые в это время года как правило не имеют работы? Да потому, что оба стары и сутками не просыхают. Не видят, что вокруг происходит, а если и видят, то не. придают значения.

Я не стал ставить на стол стакан, пристально смотреть на Смита или каким–то иным образом показывать, что слушаю его с неослабевающим интересом.

Но на самом деле я его слушал. Подобная мысль мне даже в голову не приходила.

— Вчера вечером я заявил, что присутствие мистера Джеррана и всей его компании в это время года в здешних широтах весьма странно. Теперь я этого не думаю. Я полагаю, за всем этим скрыта определенная причина, объяснить которую может ваш друг Отто, хотя вряд ли это сделает.

— Он мне вовсе не друг, — возразил я.

— И вот это. — Смит вытащил экземпляр проспекта. — Этот бред, который сует всем старый хитрован Гуэн. Получили?

— Гуэн — хитрован?

— Вероломный, продажный, корыстолюбивый хитрован. Я сказал бы это о нем даже в том случае, если бы он не был профессиональным бухгалтером.

— Его тоже не следует причислять к моим друзьям, — заметил я.

— И вся эта таинственность, якобы ради сохранения в тайне замысла сценария, будь он неладен. Ставлю сто против одного, что под этим скрывается кое–что поважнее сценария. И еще сотню, что в банковском сейфе сценария нет, потому что никакого сценария вообще не существует. Потом, эти съемки на острове Медвежий. Вы читали? Даже не смешно. Какие–то разрозненные эпизоды: пещера, таинственные моторные лодки, субмарины, кадры с изображением альпинистов, карабкающихся по утесам и падающих в море, смерть героя в снегах Арктики. Все это на уровне пятилетнего ребенка.

— Вы очень недоверчивы, Смит, — сказал я.

— Разве я не прав? И эта молодая польская актриса, блондинка…

— Мэри Стюарт — латышка. Что имеете против нее?

— Странная особа. Заносчивая и нелюдимая. Но едва кто–то заболевает на мостике ли, в каюте Отто или в каюте паренька по прозвищу Герцог, она тут как тут.

— У нее натура доброй самаритянки. Разве вы стали бы мозолить всем глаза, если в решили не привлекать к себе внимания?

— Возможно, это лучший способ добиться желаемого результата. А если я не прав, то какого черта прятаться с Хейсманом на кормовой палубе?

Лучше иметь Смита в числе друзей, чем в числе врагов, подумал я.

— Может быть, любовное свидание?

— С кем? С Хейсманом?

— Вы же не девушка, Смит.

— Нет, — усмехнулся он, — но я их хорошо изучил. Почему все члены совета директоров так лебезят перед Отто и поливают его грязью за глаза?

Почему в состав правления входит мастер по свету? Почему…

— А как вы догадались?

— Вот оно что. Выходит, вы тоже поняли, что дело нечисто. Капитан Имри показал мне гарантийное письмо, которое вы подписали вместе с членами правления. Среди прочих была и подпись Графа. Почему же член правления, этот самый Дивайн, который, по общему мнению, отлично знает свое дело, так боится Джеррана, в то время как Лонни, этот пьяный бездельник, который безнаказанно ворует у Отто спиртное, и в грош его не ставит?

— Скажите, Смит, много ли времени вы уделяете своим штурманским обязанностям? — поинтересовался я.

— Трудно сказать. Примерно столько же, сколько вы своим докторским.

Я не сказал «очко в вашу пользу» или что–то вроде. Лишь позволил штурману налить в мой стакан неотравленного виски. Глядя в окно, я подумал, что перечень вопросов можно продолжить. Почему Мэри секретничает с Хейсманом, которому еще накануне, судя по его внешнему виду, было не до козней, хотя не исключено, что Хейсман — один из тех, кто так дешево ценит человеческую жизнь, или их сообщник. Почему Отто, сам жертва отравления, так бурно отреагировал на смерть Антонио? Так ли уж безобидны были намерения Сесила, забравшегося в кладовку? Да и намерения Сэнди? Кто читал статью об аконите? Кто выбросил объедки из камбуза? Кто побывал ночью у меня в каюте и шарил в моем чемодане? Зачем ему это понадобилось? Уж не тот ли это мерзавец, который подменил виски, сбил меня с ног и был повинен в смерти Холлидея? Сколько их? И если Холлидей погиб случайно, в чем я был уверен, то зачем он приходил в кают–компанию?

Голова моя была до предела напичкана всякими «если» и «почему».

— Так вы признаете, что дело тут нечисто? — спросил Смит.

— Разумеется.

— И рассказали мне лишь о том, что вам уже конкретно известно, а не о том, что вы думаете?

— Разумеется.

— Вы разрушаете иллюзии, — сказал Смит. — О врачах я был иного мнения.

— Засунув руку в капюшон моей канадки, он потянул вниз шарф и уставился на огромный рубец, покрытый коркой запекшейся крови. — Господи! Что это с вами?

— Упал.

— Такие, как вы, не падают. Их роняют. И где же вы упали? — спросил он, выделяя последнее слово.

— На верхней палубе. Ударился о комингс двери кают–компании, — ответил я.

— Неужели? Криминалисты определили бы это как удар твердым предметом.

Очень твердым предметом шириной с полдюйма и с острым краем. Ширина комингса три дюйма, и он обит пористой резиной. Такие комингсы у всех наружных дверей на судне. Или вы не заметили? Так же, как не заметили и исчезновения Джона Холлидея?

— Откуда вам об этом известно? — изумленно спросил я штурмана.

— Так вы не отрицаете факта?

— Я ничего не могу сказать. Но как вы узнали?

— Я спустился вниз, чтобы увидеть завреквизитом, типа по имени Сэнди.

Мне стало известно, что он болен…

— А почему, вы пошли?

— Если это имеет значение, объясню. Он не из тех, кого обычно балуют вниманием. Остаться больному наедине с самим собой — удовольствие небольшое.

Я кивнул, поняв, что иначе Смит не мог поступить. Штурман продолжал:

— Я спросил у него, где Холлидей, поскольку не видел его за столом.

Сэнди ответил: тот пошел завтракать. Я промолчал, но, заподозрив неладное, отправился в салон. Там его тоже не оказалось. Подозрения мои усилились, я дважды обшарил судно с носа до кормы. Заглянул во все уголки. Холлидея нет на судне, можете мне поверить.

— Вы доложили капитану?

— За кого вы меня принимаете? Конечно не доложил.

— По какой причине?

— По такой же, что и вы. Насколько я знаю капитана Имри, он бы заявил, что в соглашении, которое вы подписали, на этот счет ничего не говорится, и тотчас повернул бы «Морнинг роуз» курсом на Гаммерфест. — Смит в упор взглянул на меня. — Очень хочется узнать, что произойдет, когда доберемся до Медвежьего.

— Возможно, произойдет кое–что любопытное.

— Вас ничем не прошибешь. Что бы такое сообщить доктору Марлоу, чтобы вызвать хоть какую–то реакцию? Попробую это сделать. Помните, утром я сказал, что в случае необходимости мы сумеем связаться по радио почти с любой точкой, расположенной в северном полушарии?

— Помню.

— Так вот теперь мы можем звать на помощь хоть до посинения. С помощью нашего передатчика невозможно установить связь даже с камбузом. — Помрачнев, Смит извлек из кармана отвертку и повернулся к приемопередатчику, укрепленному на переборке.

— Вы всегда носите с собой отвертку? — спросил я невпопад.

— Лишь когда вызываю Тунгейм и не получаю ответа. А ведь это не просто радиостанция на севере острова Медвежий, а официально зарегистрированная база норвежского правительства. — Смит принялся отвинчивать лицевую панель.

— Час назад я снимал эту хреновину. Через минуту поймете, почему я привинтил ее вновь.

Пока штурман орудовал отверткой, я вспомнил наш разговор и упоминание об относительной близости кораблей НАТО. Вспомнил, что я увидел на снегу отпечатки ног. Сначала я решил, что кто–то подслушивал наш разговор, но затем отверг это предположение, убедившись, что следы принадлежат мне.

Почему–то мне не пришло в голову, что тип, совершивший серию убийств, догадается использовать мои следы. Действительно, следы были свежими, наш вездесущий приятель снова принялся за свое.

Вывернув последний винт, Смит без труда снял переднюю панель. Заглянув внутрь, я произнес:

— Теперь понятно, зачем вы поставили панель на место. Кто–то тут кувалдой поработал.

— Действительно, именно такое складывается впечатление. Вандал сделал все, чтобы рацию было невозможно восстановить. Убедились?

— Пожалуй.

Смит начал привинчивать панель. Я поинтересовался:

— А в спасательных шлюпках рации имеются?

— Да. Питание от динамок. Радиус действия немногим дальше камбуза, но проку не больше, чем от мегафона.

— Придется доложить капитану о случившемся?

— Разумеется.

— Итак, курс на Гаммерфест?

— Через сутки можно прокладывать курс хоть на Таити, — заметил Смит, затягивая последний винт. — Именно тогда я и доложу капитану, что произошло.

Через сутки.

— Это крайний срок прибытия на рейд Сор–Хамна?

— В общем, да.

— Скрытный вы человек, Смит.

— В такое общество пришлось попасть, жизнь заставляет.

— Вам не в чем себя упрекнуть, Смит, — наставительно произнес я. — Мы переживаем трудный период.

Глава 7

Остров Медвежий был мрачен, как вдовий траур. Зрелище потрясало, если не пугало наблюдателя. Здесь, в краю вечных снегов и льдов, где зимой воды Баренцева моря покрываются молочно–белым покровом, при виде черных как смоль, высотой в четыреста с лишним метров утесов, подпирающих свинцовое небо, вы испытываете то же, только во сто крат сильнее, впечатление, какое производит на новичка зрелище черного северного склона горы Эйгер, выделяющегося на фоне белоснежных Бернских Альп. Инстинкт заставлял поверить увиденному, разум же отказывался признать реальность его существования.

Находясь к зюйд–весту от южной оконечности Медвежьего, мы шли точно на ост, рассекая сравнительно спокойную гладь моря. Правда, чтобы не упасть, все еще приходилось держаться за поручни или иные предметы. Волнение уменьшилось лишь оттого, что ветер дул с севера и мы оказались в известной мере защищены скалами Медвежьего. Мы подходили к острову с юга по настоянию Отто Джеррана, желавшего получить натурные кадры, которыми съемочная группа до сих пор еще не располагала. Мрачные утесы и ущелья действительно стоили того, чтобы их запечатлеть, но вести съемку мешали снежные заряды.

К северу от нас возвышались доломитовые скалы Хамбергфьель. Высотой около семидесяти пяти метров, они походили на крепостные башни. На северо–востоке менее чем в миле от них громоздились столбы и арки Птичьих скал, словно высеченные резцом безумного скульптора.

Зрелище это я мог наблюдать лишь благодаря тому, что находился в ходовой рубке: там напротив рулевой колонки (на руле стоял штурман) был вмонтирован диск Кента — вращающееся смотровое стекло, а по бокам — большие стеклоочистители, от которых было мало проку.

Вместе с Конрадом, Лонни и Мэри Стюарт я стоял у левого борта. Конрад, который на самом деле не был тем разбитным малым, образ которого он создал на экране, похоже, подружился с Мэри Стюарт. Теперь ей было с кем перемолвиться словом. Последние сутки она не то чтобы избегала моего общества, а просто не очень–то стремилась попадаться мне на глаза. Возможно, ее мучила совесть. Признаться, я и сам не жаждал с нею встречи, и на это были причины.

У меня к Мэри было двойственное отношение. С одной стороны, я был благодарен Мэри за то, что она, хоть и невольно, спасла мне жизнь, помешав выпить мою последнюю на этом свете порцию виски. С другой стороны, Мэри лишила меня возможности побродить по судну и — как знать — наткнуться на того негодяя, который разгуливал среди ночи с черными намерениями в душе и молотком в руках. В том же, что она и тип, на кого она работала, знали, что я могу некстати попасться им на глаза, сомнений у меня не было. И еще одно лицо занимало мои мысли — это Хейсман. Врачи в силу особенностей их профессии ошибаются чаще, чем иные люди. Вполне возможно, что, увидев его больным, я напрасно решил, что Иоганн не в состоянии передвигаться по судну.

За исключением Гуэна, он один занимал одноместную каюту и мог никем не замеченным совершать свои вылазки. Кроме того, очень подозрительной казалась мне байка о его сибирской ссылке. Однако я не располагал ни одним существенным фактом, включая и тайную встречу с Мэри Стюарт, который позволил бы мне выдвинуть какое–то обвинение против Хейсмана.

Ощутив прикосновение Лонни, которого сразу можно было узнать по запаху, я обернулся.

— Помните наш разговор третьего дня? — спросил он.

— Мы с вами много о чем говорили.

— Говорили о кабаках.

— О кабаках? О каких еще кабаках?

— О тех, что будут на том свете, — торжественно произнес Лонни. Думаете, они там существуют? На небесах, я имею в виду. Какие же это небеса, если там нет кабаков? Разве это милосердно — старика вроде меня отправить в рай, где действует сухой закон?

— Не знаю, Лонни. Судя по сведениям, приводимым в священном писании, там есть вино, молоко и мед. — Увидев расстроенное лицо Лонни, я спросил: А почему вас так волнует эта проблема?

— Вопрос чисто теоретического свойства, — с достоинством ответил старик. — Отправлять меня туда было бы не по–христиански. Меня же всегда мучит жажда. Вот именно не по–христиански. Ведь наивысшая из христианских добродетелей — это милосердие. — Покачав головой, он прибавил:

— Самое немилосердное — это лишить меня эликсира доброты.

В боковой иллюминатор Гилберту видны были причудливой формы островки, разбросанные менее чем в полумиле слева по борту. На лице Лонни застыло выражение невозмутимой жертвенности. Он был вдрызг пьян.

— Так вы верите в доброту, Лонни? — спросил я с любопытством. Я не мог себе представить, чтобы человек, проживший целую жизнь среди киношников, способен был еще верить во что–то.

— А как же иначе, дружок?

— Даже по отношению к тем, кто ее не заслуживает?

— Видишь ли, таким она нужна больше, чем другим.

— Даже по отношению к Джудит Хейнс? Лонни взглянул на меня так, словно я его ударил.

Я протянул старику руку, чтобы помириться, но тот отвернулся и ушел с мостика.

— Оказывается, и невозможное становится возможным, — произнес Конрад.

На его лице не было улыбки, но я не заметил и осуждения. — Вам удалось нанести оскорбление Лонни Гилберту.

— Это было не так–то просто, — отозвался я. — Я перешагнул границу приличий. Лонни считает меня недобрым.

— Недобрым? — спросила Мэри Стюарт, положив руку на мою. Круги у нее под глазами стали еще темнее, глаза покраснели. Замолчав, она посмотрела через мое плечо. Я оглянулся.

В рубку входил капитан Имри. Лицо у него было расстроенное, даже взволнованное. Подойдя к Смиту, он что–то негромко сказал ему. Штурман удивленно взглянул на капитана и покачал головой. Старый морян произнес еще одну фразу, в ответ Смит пожал плечами. Затем оба посмотрели на меня, и я понял: что–то стряслось. Сверля меня глазами, капитан мотнул головой в сторону штурманской рубки и направился туда сам. Извинившись перед Мэри и Конрадом, я последовал за ним.

— Опять неприятность, мистер, — произнес Имри, закрыв за мной дверь. На «мистера» обижаться я не стал. — Пропал один из участников съемочной группы, Джон Холлидей.

— Куда пропал? — невпопад спросил я.

— Я тоже хотел бы это знать, — взглянул он на меня неприязненно.

— Он не мог исчезнуть бесследно. Вы его искали?

— Как же иначе? — озабоченно ответил капитан. — Везде искали, начиная от канатного ящика и кончая ахтерпиком. На борту его нет.

— Господи Боже, какой ужас, — ответил я, изобразив изумление. — Но я–то тут при чем? — Я думал, вы сможете нам помочь.

— Рад помочь, но каким образом? Полагаю, вы обратились ко мне как к представителю медицинской профессии, но в регистрационной карточке Холлидея нет ничего такого, что могло бы пролить свет на случившееся.

— Я обращаюсь к вам вовсе не как к представителю медицинской профессии, будь она неладна! — тяжело задышал капитан. — Думал, вы поможете мне как человек. Чертовски странно, мистер, что вы всякий раз оказываетесь в самой гуще событий.

Я ничего не ответил, потому что и сам подумал о том же.

— Почему вы первым узнали о смерти Антонио? Почему вы оказались на мостике, когда заболели Смит и Окли? Как получилось, что вы направились прямо в каюту стюардов? Вслед за тем вы наверняка бы пошли в каюту к мистеру Джеррану и нашли бы его мертвым, не подоспей мистер Гуэн. И не странно ли, мистер, черт бы вас побрал, что вместо того чтобы помочь больным, вы, доктор, делаете все, чтобы они заболели?

Без сомнения, капитан был по–своему прав, излагая собственную версию.

Меня поразило, что он в состоянии еще что–то излагать. Поистине я его недооценивал и вскоре убедился, в какой степени.

— А почему вы так долго оставались на камбузе позавчера вечером, когда я уже лег спать, будь вы неладны? Там, откуда пошла вся зараза? Хэггерти мне доложил. Доложил и о том, что вы везде совали свой нос и даже удалили кока на некоторое время. Того, что искали, вы не нашли. Но спустя какое–то время вернулись, так ведь? Хотели выяснить, куда подевались остатки от ужина, было дело? И сделали вид, будто удивлены, что они исчезли. Что–то вы на суде запоете?

— Да как вы смеете, вы, старый осел!..

— И прошлой ночью где только вас не видели. Да, да, я наводил справки.

В кают–компании, мне сообщил об этом мистер Гуэн. На мостике, как доложил мне Окли. В салоне, о чем доложил мне Гилберт. И еще… — Капитан сделал многозначительную паузу. — В каюте Холлидея. Об этом мне сообщил его сосед.

А главное, кто отговорил меня идти в Гаммерфест и убедил всех подписать эту шпаргалку, которая будто бы снимает с меня всякую ответственность? Вы можете мне ответить, мистер?

Выложив свою козырную карту, капитан Имри готов был сделать соответствующий вывод. Следовало одернуть старика, того и гляди, в кандалы меня закует. Мне же не хотелось говорить старику то, что предстояло сказать, но иного мне не оставалось.

— Я доктор, а не мистер, — произнес я и холодным изучающим взглядом посмотрел на капитана. — Я не ваш помощник, черт бы вас побрал.

— Что? Что вы сказали?

Открыв дверь в рулевую рубку, я предложил капитану пройти первым.

— Вы тут толковали насчет суда. Зайдите в рубку и повторите свои клеветнические измышления в присутствии свидетелей. Вы даже не представляете, чем это может для вас обернуться.

Судя по выражению его лица и несколько сгорбленной фигуре, капитан представлял, к чему это может привести. Я нисколько не гордился своей прямотой. Передо мной стоял придавленный старик, честно заявивший о том, что он обо мне думает. Но выбора у меня не оставалось. Закрыв дверь, я молчал, не зная, с чего начать…

В дверь постучали, и в рубку с встревоженным видом вошел Окли.

— Вам следует спуститься в кают–компанию, сэр, — произнес он. И, повернувшись ко мне, прибавил:

— Да и вам, пожалуй, тоже, доктор Марлоу.

Произошла драка, и нешуточная.

— Еще не легче! — воскликнул в отчаянии капитан и с необычным для своего возраста и комплекции проворством вышел. Я — следом за ним, но не столь поспешно.

Окли не солгал. В кают–компании находилось человек шесть: один или два члена группы, укачавшись, все еще лежали у себя в каюте пластом. «Три апостола», забравшись в салон для отдыха, как обычно самозабвенно предавались своим какофоническим упражнениям. Трое из шести стояли, один сидел, еще один опустился на колени, а последний лежал на палубе. С беспомощным выражением на лицах стояли Лонни, Эдди и Хендрикс. Прижимая окровавленный платок к правой скуле, за капитанским столом сидел Майкл Страйкер. На костяшках пальцев, держащих платок, были заметны ссадины. Мэри Дарлинг стояла на коленях. Я видел ее со спины. Белокурые косы ее касались палубы; очки в роговой оправе валялись в полуметре от девушки. Она беззвучно плакала.

Опустившись рядом, я помог ей подняться. Мэри недоуменно, посмотрела на меня: без очков она была совершенно беспомощна.

— Все в порядке, Мэри, — произнес я. — Это я, доктор Марлоу. — В лежащем я с трудом узнал Аллена. — Будьте умницей. А я посмотрю, что с ним.

— Он страшно искалечен, доктор Марлоу, просто страшно! — с трудом выдавила она. — Взгляните на него. — И тут она заплакала навзрыд. Подняв глаза, я проговорил:

— Мистер Хендрикс, сходите, пожалуйста, на камбуз, попросите у Хэггерти бренди. Скажите, что я вас послал. Если его нет на камбузе, возьмите сами.

Хендрикс кивнул и быстро исчез. Обращаясь к капитану Имри, я сказал:

— Простите, что не спросил разрешения.

— Ничего, доктор, — ответил он машинально; все внимание его было сосредоточено на Майкле Страйкере. Я снова повернулся к Мэри:

— Сядьте на кушетку, вон туда. Выпейте бренди. Вы меня слышите?

— Нет, нет! Я…

— Приказываю вам как врач. — Я посмотрел на Эдди и Лонни. Поддерживая девушку под руки, они усадили ее на соседнюю кушетку. Я не стал проверять, выполняет ли она мои указания, переключив внимание на Аллена.

Страйкер постарался: на лбу у юноши была рана, на щеке ссадина, глаз заплыл, из носа текла кровь, губа рассечена, один зуб выбит, второй качался.

— Это вы его так отделали? — спросил я у Страйкера.

— А разве не понятно?

— Зачем так зверствовать. Он же еще мальчик. В следующий раз выбирайте партнера своей весовой категории.

— Вроде вас, что ли?

— Ах, Боже ты мой! — отозвался я устало. Под внешним лоском Майкл Страйкер скрывал натуру животного. Не глядя больше на Страйкера, я попросил Лонни принести с камбуза воды и как мог привел юношу в порядок, обмыв ему лицо, залепив рану на лбу лейкопластырем, вставив тампоны в нос и наложив пару швов на губу.

— Что произошло, мистер Страйкер? — набросился на него капитан Имри.

— Произошла ссора.

— Да неужели? — с сарказмом спросил капитан. — И что же послужило ее причиной?

— Оскорбление. Нанесенное вот им.

— Этим пацаном? — возмутился старый моряк. — Что же это за оскорбление, чтобы можно было так изувечить мальчишку?

— Оскорбление личности. — Страйкер потрогал порез на щеке. Забыв о клятве Гиппократа, я пожалел, что рана недостаточно опасна. — Он получил то, что получает всякий, кто меня оскорбляет, не более.

— Не хочу болтать попусту, — сухо заметил Имри, — но как капитан судна…

— Я не член вашего экипажа, будь он неладен. И раз этот придурок не предъявляет ко мне никаких претензий, премного меня обяжете, если не станете соваться куда не просят. — С этими словами Страйкер вышел из кают–компании.

Капитан хотел было пойти следом, но передумал. Сев на свое место, достал из гнезда бутылку. Обратившись к мужчинам, сгрудившимся вокруг Мэри, спросил:

— Кто–нибудь знает, что тут произошло?

— Нет, сэр, — ответил Хендрикс. — Мистер Страйкер стоял возле иллюминатора. К нему подошел Аллен и что–то сказал. Что именно, не знаю, но минуту спустя оба катались по полу. Все случилось в считанные секунды.

Устало кивнув, капитан налил себе изрядную порцию виски. Очевидно (и вполне справедливо), он рассчитывал, что на якорь судно будет ставить штурман. Я же поднял Аллена на ноги и повел к дверям.

— Отведете его вниз? — спросил капитан. Я кивнул. Капитан усмехнулся, занятый своим стаканом. Мэри отхлебывала виски и при каждом глотке содрогалась всем телом.

Положив Аллена на койку, я укрыл его пледом. Щеки юноши порозовели, но он не проронил ни слова.

— Что там у вас произошло? — поинтересовался я.

— Прошу прощения, но мне не хотелось бы об этом говорить, — произнес он после некоторого колебания.

— Почему же?

— Вы меня извините, но на то есть причины.

— Это может кому–то повредить?

— Да, я… — Он осекся.

— Чего же тут смущаться? Должно быть, она вам очень нравится. Помолчав, Аллен кивнул. Я продолжал:

— Привести ее сюда?

— Что вы, доктор, что вы! Я не хочу. Я в таком виде… Нет, нет!

— Пять минут назад вид у вас был гораздо хуже, однако даже тогда девушка рвалась к вам всем сердцем.

— Неужели? — Он попытался улыбнуться и сморщился от боли. — Ну хорошо.

Оставив его, я направился к каюте Страйкера. Он открыл на мой стук, но смотрел волком. Я взглянул на все еще кровоточащую рану.

— Позволите осмотреть рану? — спросил я у Джудит Хейнс, которая сидела на единственном стуле, держа на коленях своих коккер–спаниелей. В брюках и малице она походила на рыжую эскимоску.

— Нет, — ответила она с ослепительной улыбкой, на минуту потеряв обычную свою агрессивность.

— Может образоваться рубец, — возразил я, хотя меня совершенно не трогало, образуется он или нет.

— Вот как! — Нетрудно догадаться, что Страйкер очень заботился о своей наружности. Закрыв дверь, я обработал рану, наложил на нее вяжущий состав и наклеил пластырь.

— Послушайте, я вам не капитан Имри. За что вы так отделали мальчишку?

Так и убить недолго.

— Вы же слышали, на то были личные причины. Ни то, что я оказал ему помощь, ни скрытая лесть не смягчили этого грубияна.

— Ваш докторский диплом не дает вам права задавать лишние вопросы.

— Этот сопляк получил то, что заработал, — произнесла Джудит Хейнс не более дружелюбно, чем ее муж. То, что она сказала, мне было интересно услышать по двум причинам. Во–первых, всем было известно, что супруга своего она не переносит, чего в данном случае не наблюдалось. Во–вторых, свойственная ей, в отличие от Страйкера, откровенность могла простить многое.

— Откуда вам это известно, мисс Хейнс? Вас в кают–компании не было.

— А что я там забыла? Я…

— Дорогая! — предостерегающе произнес Страйкер.

— Не доверяете собственной жене? Опасаетесь, как бы она не проговорилась? — сказал я и, не обращая внимания на его сжатые кулаки, обратился к Джудит Хейнс:

— А известно ли вам, что в кают–компании сидит молоденькая девочка и заливается слезами, жалея мальчишку, избитого вот этим громилой? Или вас это не трогает?

— Если вы имеете в виду эту сучку, так ей и надо.

— Дорогая! — настойчиво повторил Страйкер. В изумлении взглянув на Джудит, я понял, что она не шутила. Губы ее скривились, превратившись в одну сплошную линию, зеленые глаза налились ядом. Я убедился, что слухи о гнусности этой женщины отнюдь не беспочвенны.

— Эту безобидную девочку вы называете сучкой? — произнес я, паузами выделяя каждое слово.

— Потаскушка! Сука! Дрянь подзаборная…

— Прекрати! — вскричал Страйкер, в голосе его слышалась тревога. Я понял: лишь отчаяние могло заставить этого человека повысить на жену голос.

— Вот именно, прекратите! — поддержал я Страйкера. — Не знаю, почему вы так говорите, черт возьми, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю одно: вы больны.

Я повернулся, чтобы уйти, но Майкл загородил мне дорогу. Лицо его побледнело.

— Никто не смеет разговаривать с моей женой таким тоном, — произнес он, почти не разжимая губ.

— Я оскорбил вашу жену? — спросил я, почувствовав внезапное отвращение к этой чете.

— Непростительно.

— Следовательно, оскорбил и вас?

— Вы уловили суть дела, Марлоу.

— И всякий, кто оскорбляет вас, получает то, что заслужил. Так вы сказали капитану Имри?

— Именно так я и сказал.

— Понятно.

— Я был уверен, что вы поймете. — Он все еще загораживал мне дорогу.

— А если я попрошу прощения?

— Прощения? — холодно усмехнулся Страйкер. — Ну–ка попробуйте.

Повернувшись к Джудит Хейнс, я произнес:

— Не знаю, почему вы так говорите, черт возьми, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю одно: вы больны.

Лицо Джудит вытянулось, став похожим на лицо мертвеца. Я повернулся к ее мужу. Красивое лицо его исказилось, челюсть отвисла, кровь отхлынула от щек. Отпихнув его в сторону, я подошел к двери и остановился.

— Не беспокойтесь, бедняжка. Никому этого не скажу, проговорил я. Врачи умеют хранить тайны.

Я вышел на верхнюю палубу, не успев отделаться от ощущения, что прикоснулся, к чему–то гадкому. Снег валил не так густо; перегнувшись через левый, наветренный, борт, я увидел, что один мыс примерно в полумиле от нас, а другой появился по левому борту. Капп Кольтхофф и Капп Мальмгрен. Я помнил: залив Эвьебукта придется пройти в северо–восточном направлении.

Скалы здесь не столь высоки, но под их прикрытием волнение ослабло. До места назначения оставалось меньше трех миль.

Я поднял глаза. На обоих крыльях мостика собралось множество народа.

Рядом я заметил фигурку, забившуюся в угол мостика. Это была Мэри Дарлинг.

Подойдя к девушке, я обнял ее за плечи и увидел красные глаза, залитые слезами щеки, наполовину скрытые под огромными очками.

— Милая Мэри, что вы тут делаете? — спросил я. — Тут такой холод.

Войдите в рубку или спуститесь в каюту.

— Мне хотелось остаться одной, — с жалкой улыбкой и рыданием в голосе ответила девушка. — А мистер Гилберт все пытался напоить меня… и я… — ее передернуло от отвращения.

— Один молодой человек желает вас видеть, и немедленно, — объявил я.

— Ему… — улыбка исчезла с ее лица, — ему придется лечь в больницу?

— После обеда он поднимется с постели. А сейчас, мне кажется, он хочет подержать вашу руку в своей.

— Ах, доктор Марлоу! Хороший вы человек, правда, хороший.

— Ну, исчезайте!

Теперь девушка улыбнулась почти счастливой улыбкой и исчезла. Я и сам отчасти был такого же мнения о себе. Тем лучше. Тем меньше будет на борту убитых, больных и искалеченных. Я был рад тому, что не пришлось задавать маленькой Мэри обидных вопросов. Если она хоть в какой–то мере способна на то, в чем ее обвиняла Джудит Хейнс, то место ей не среди помрежей, а среди самых известных и богатых киноактрис современности. Хорошо, что я не стал выяснять, что произошло между нею и Алленом с одной стороны и четой Страйкеров — с другой.

Я задержался на мостике еще несколько минут, наблюдая, как матросы снимают найтовы, крепящие палубный груз, скатывают брезент и закрепляют стропы. Двое моряков готовили переднюю грузовую стрелу и прогревали лебедку.

По–видимому, капитан Имри решил не терять времени даром, с тем чтобы после разгрузки поскорее убраться восвояси. Я направился в кают–компанию.

Единственным пассажиром в ней был Лонни. Однако одиноким он себя не чувствовал, сжимая в руке бутылку «Хайна». Когда я сел рядом, он поставил ее на стол.

— Утешали страждущих? Уж очень у вас вид озабоченный, дорогой мой. Постучав по бутылке, прибавил:

— Забудем тяготы земной юдоли…

— Это бутылка из буфетной, Лонни.

— Дары природы принадлежат всему человечеству. Наперсточек?

— Разве только за то, чтобы вы перестали пить. Хочу перед вами извиниться, Лонни. Я по поводу нашей очаровательной кинозвезды. Думаю, всей доброты, какая есть на свете, не хватит, чтобы смягчить. ее черствое сердце.

— Семя падет на бесплодную почву?

— Пожалуй, да.

— Покаяние и спасение чужды нашей прекрасной Джудит?

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Знаю лишь одно: глядя на нее, думаешь, сколько повсюду зла.

— Аминь, — отозвался Лонни, сделав добрый глоток. — Но не следует забывать притчу о заблудшей овце и блудном сыне. Окончательно пропащих людей не бывает.

— Надеюсь. Желаю вам удачи в наставлении ее на путь праведный. Не думаю, что у вас будет много соперников. Чем же объяснить, что одна женщина так не похожа на двух остальных?

— Вы имеете в виду Мэри Стюарт и маленькую Мэри? Славные, славные девочки. Даже я, старый маразматик, люблю их. Такие милые дети.

— И они не способны причинить зло?

— Никогда.

— Легко сказать. А если бы они находились в состоянии алкогольного опьянения?

— Что? — искренне возмутился Лонни. — О чем вы говорите? Такое просто немыслимо.

— А если в это был двойной джин?

— Бросьте чепуху молоть.

— И по–вашему, не было бы никакого вреда, если бы одна из них попросила глоточек?

— Конечно, — искренне удивился Лонни. — К чему это вы клоните, дружище?

— А к тому. Интересно знать, почему вы, накачиваясь целый день, набросились на Мэри Стюарт, когда та попросила глоточек бренди?

Словно при замедленной съемке, поставив на стол бутылку и стакан, Лонни с трудом поднялся. Вид у старика был усталый и жалкий.

— Когда вы вошли, я сразу смекнул что к чему, — с тоскою в голосе произнес он. — С самого начала вы хотели задать мне этот вопрос. — Не глядя на меня, он покачал головой и добавил вполголоса:

— А я думал, вы мой друг.

И с этими словами нетвердой походкой вышел.

Глава 8

Северо–западная часть бухты Сор–Хамна, где стал на якорь траулер, находится менее чем в трех милях к северо–востоку от южной оконечности Медвежьего. Сама бухта, вытянутая в виде буквы V, шириною в километр и длиною в милю по направлению меридиана, с юга имеет выход. Восточный рукав бухты начинается от небольшого полуострова длиной метров триста, за которым простирается двухсотметровый участок воды с разбросанным по нему множеством мелких островов, за коими тянется остров побольше, узкий и длинный, на полмили в сторону южного мыса. Суша, к северу и югу низменная, к западу довольно круто поднимается вверх, нигде не достигая высоты более тысячи двухсот метров. Тут не увидишь горделивых утесов Хамбергфьеля или Птичьего хребта, расположенных южнее. Здесь суша была покрыта снегом, особенно глубоким на северных склонах холмов, где его не успевало расплавить катившееся низко над горизонтом солнце.

Сор–Хамна не только лучшее, но, по существу, и единственное на Медвежьем острове место, пригодное для якорной стоянки. Когда с веста дует ветер, суда надежно защищены. Немногим хуже защищены они от северного ветра.

При остовых ветрах корабли также находятся в сравнительной безопасности, очутившись между мысом Капп Хеер и островом Макель. Едва же погода ухудшится, всегда можно подойти к острову поближе. и там укрыться. Зато при южном ветре судно оказывалось во власти бури.

Вот почему разгрузка шла с такой лихорадочной поспешностью. Уже при нашем приближении ветер, поворачивающий в течение последних полутора суток по часовой стрелке, стал увеличивать свое круговое перемещение и скорость и дул с оста. Теперь его направление изменилось на ост–зюйд–остовое, и судно начало потряхивать.

Стоя на якоре, «Морнинг роуз» смогла бы с успехом переждать шторм, но беда в том, что судно не стояло на якоре, а было пришвартовано к полуразрушенному пирсу, сложенному из известняка: ни металлические, ни деревянные конструкции не выдержали бы ударов волн. Пирс был построен еще в начале века. Когда–то он имел форму Т, но левая часть горизонтали почти исчезла, а южная сторона вертикали была значительно повреждена. Именно об эту полуразрушенную часть пирса и начало бить наш траулер. Не помогали ни кранцы из кусков мягкой древесины, ни автомобильные покрышки. Особого вреда судну это не причиняло (траулеры славятся своей прочностью), зато разрушало причал. Через определенные промежутки времени от пирса отваливались каменные глыбы и падали в воду, и, поскольку на причале находилось почти все наше горючее, продовольствие и оснащение, подобное зрелище не очень–то нас радовало.

Вначале, когда судно ошвартовалось, незадолго до полудня, разгрузка шла весьма быстро. Только с шавками мисс Хейнс пришлось повозиться: огрызались, того и гляди укусят. Не успел тральщик подойти к причалу, как на воду была спущена пятиметровая рабочая шлюпка, а следом за ней — четырехметровый катерок с подвесным мотором. Они предназначались для нас. За какие–то десять минут с помощью специально усиленной носовой стрелы с палубы подняли модель центральной секции субмарины и опустили в воду, где это сооружение, очевидно благодаря наличию четырех тонн балласта, держалось весьма устойчиво. Но когда на верхнюю часть секции опустили рубку и стали ее привинчивать болтами, возникли затруднения.

Оказалось, что болты не попадают в гнезда. Гуэн, Хейсман и Страйкер, которые наблюдали за заводскими испытаниями, заявили, что тогда все шло как по маслу. Сейчас же этого не происходило: овального сечения рубка не ложилась на четырехдюймовой ширины фланец. Очевидно, во время шторма рубку деформировало.

Дело можно было бы поправить в считанные минуты, если бы мы располагали квалифицированными рабочими и необходимым оборудованием. Но минуты растягивались в часы. Раз десять с помощью передней стрелы рубку опускали, столько же раз пришлось ее поднимать и выправлять ударами кувалды. Едва деформация исправлялась в одном месте, как возникала в другом. Хотя модель секции подлодки была в достаточной мере защищена пирсом и корпусом судна, дело осложнилось появлением волн.

Капитана Имри все это не тревожило, что вполне соответствовало его натуре. Но, странное дело, с момента прибытия судна в Сор–Хамна ничего крепче кофе он не пил. Помимо порядка на судне — до пассажиров ему не было никакого дела, — главная его забота заключалась в том, чтобы как можно скорее освободить ордек от палубного груза, хотя, по словам Джеррана, согласно договору о фрахте, прежде чем взять курс на Гаммерфест, капитан обязан был доставить на берег и груз, и пассажиров. И еще одно тревожило старого моряка: надвигалась темнота, погода ухудшалась, а передняя стрела была все еще поднята, так как боевая рубка не встала на место.

В этом был и свой плюс: капитану некогда было ломать голову по поводу исчезновения Холлидея. Хотя событие это чрезвычайно его тревожило: капитан заявил, что, придя в Гаммерфест, он первым делом отправится к прокурору. В тот момент мне ясны были. два обстоятельства. Во–первых, я был уверен, что капитану до Гаммерфеста не добраться, хотя я и не собирался объяснять ему, почему так думаю. Во–вторых, вряд ли Имри спокойно выслушал бы подобное.

Правда, после ухода судна с рейда острова Медвежий, я надеялся, настроение капитана улучшится.

Спустившись по скрипучему металлическому трапу, я прогуливался по наполовину разрушенному причалу. Там уже стояли небольшой трактор и вездеход с прицепленными к ним санями. Все, начиная с Хейсмана и кончая последним техником, помогали грузить на них оборудование. Снаряжение предстояло доставить к блокам, расположенным на небольшом возвышении метрах в двадцати от конца причала. Работали все, причем с огоньком. Да и как иначе: температура была около десяти градусов мороза. Сопровождая очередную партию груза, я добрался до хозяйственных блоков.

В отличие от причала строения выглядели вполне прилично. Блоки были изготовлены из сборных дета лей и напоминали шале, какие нередко встретишь в высокогорных районах Европы. Такие сооружения выстоят и сотню лет, если их защитить от воздействия сильных ветров и перепада температур.

Все пять блоков были удалены друг от друга на значительное расстояние.

Хотя я и не большой специалист по проблемам Арктики, я понял, чем это объяснялось: наизлейшим врагом в здешних широтах является огонь. Однажды возникнув, пожар не прекратится до тех пор, пока не поглотит все, что может гореть, если под рукой нет химических средств пожаротушения: глыбы льда не в счет. Четыре небольших блока находились по углам довольно внушительного здания. Согласно весьма искусно выполненной Хейсманом схеме, которая была приведена в проспекте, блоки эти предназначались соответственно для хранения транспортных средств, горючего, продовольствия и оборудования. Правда, мне было не понятно, что подразумевалось под словом «оборудование». Сооружения напоминали кубы без окон. Центральное здание по форме походило на звезду: посередине пятигранник с пятью треугольными пристройками. Столь странную форму объяснить было нельзя, поскольку она лишь способствовала теплоотдаче.

В пятиграннике размещались жилые помещения, столовая и кухня. В каждом из щупалец звезды были устроены две крохотные спальни. К стенам привинчены масляные радиаторы, но пока не запустили дизель–генератор, пришлось довольствоваться обыкновенными печками. Для освещения использовались патентованные керосиновые лампы Кольмана. Консервы предстояло разогревать самим на керосинке: ведь повар стоит денег, и Отто, естественно, не взял его с собой.

Кроме Джудит Хейнс, все, даже не совсем поправившийся Аллен, работали споро и дружно, правда молча. Хотя никто не был особенно близок с Холлидеем, известие о его исчезновении еще больше омрачило настроение участников съемочной группы, словно бы преследуемой злым роком. Страйкер и Лонни, как обычно не разговаривавшие друг с другом, проверяли, доставлены ли на место припасы, топливо, масло, продовольствие и одежда. Сэнди. почувствовавший себя гораздо лучше на суше, проверял реквизит, Хендрикс — звуковую аппаратуру, Граф — кинокамеры, Эдди — электрооборудование, я — свой скудный инструментарий. К трем часам, когда начало смеркаться, мы убрали в хранилища все свое имущество, распределили между собой комнаты и снесли туда раскладушки и спальные мешки, не оставив ничего из своих вещей на причале.

Зажгли керосинки, предоставив Эдди и «Трем апостолам» возиться с дизель–генератором, затем вернулись на судно: я — потому что мне надо было поговорить со Смитом, остальные — потому что в бараке было темно и холодно, так что даже злополучная «Морнинг роуз» представлялась нам раем, где тепло и уютно. Почти сразу после нашего возвращения произошла целая серия неприятных инцидентов.

В три десять совершенно неожиданно боевая рубка легла на фланец. Чтобы зафиксировать ее в нужном положении, завинтили шесть болтов из двадцати четырех и с помощью рабочей шлюпки стали буксировать это неуклюжее сооружение на участок, где под прямым углом пересекались основной причал и его крыло, ориентированное на север.

В три пятнадцать под управлением штурмана стали спешно убирать с фордека палубный груз. Не желая мешать Смиту и не имея возможности поговорить с ним наедине, я спустился к себе в каюту, извлек из медицинской сумки прямоугольный пакет, обшитый тканью, переложил его в саквояж из шерстяной байки и поднялся наверх.

Это произошло в три двадцать. Еще и четверть палубного груза не была снята на причал, как Смит исчез. Он словно ждал минуты, когда я спущусь вниз, чтобы сбежать. Я попытался выяснить у лебедчика, куда запропастился штурман, но тот был занят и ничего мне толком не сказал. Я заглянул в каюту, на мостик, в штурманскую рубку, в кают–компанию и другие помещения, где мог находиться Смит. Расспросил пассажиров, членов экипажа. Штурмана не было нигде. Никто не знал, ушел ли он на берег или остался на судне: яркий свет палубной люстры, при котором шла разгрузка, оставлял трап в тени.

Исчез и капитан Имри. По правде говоря, я его и не искал, но полагал, что ему следовало бы заняться своими капитанскими обязанностями. Ветер перешел на зюйд–зюйд–вест и при этом крепчал. Судно начало бить о пирс, корпус скрежетал, и звук этот должен был бы привлечь капитана, жаждущего поскорее избавиться от пассажиров и их снаряжения и выйти в открытое море, подальше от беды. Но старик словно сквозь землю провалился.

В три тридцать я сошел на берег и направился к хозяйственным блокам.

Кроме Эдди, который, бранясь на чем свет стоит, пытался завести дизель, и «Трех апостолов», там никого не было. Заметив меня, Эдди вскинул глаза.

— По натуре я не нытик, доктор Марлоу, но этот стервец никак не заводится…

— Вы Смита не видели? Штурмана?

— Минут десять назад видел. Он заглянул, чтобы узнать, как идут дела.

Что–нибудь случилось?

— Он с вами разговаривал? Не сказал, куда идет? Что намерен делать?

— Нет, не сказал. — Эдди взглянул на озябшие лица «Трех апостолов», но те молчали. — Постоял несколько минут, держа руки в карманах, посмотрел, чем мы тут занимаемся, задал пару вопросов и был таков.

— Не заметили, куда он направился?

— Нет, — ответил Эдди. «Три апостола» отрицательно мотнули головами. Что–то стряслось?

— Ничего особенного. Судно должно вот–вот отойти, капитан ищет помощника.

Я покривил душой, поскольку был уверен, что с минуты на минуту должно что–то произойти. Я перестал искать Смита; уж если он не наблюдает за разгрузкой, у него есть на то причины.

В три тридцать пять я вернулся на траулер. На этот раз Имри был на месте. До сих пор я думал, что капитану на все наплевать, но, увидев его при свете палубной люстры, понял, что мог и ошибиться. Он стоял, сжав кулаки, с багровым лицом в белых пятнах и метал огненные взгляды. С похвальным, хотя и грубоватым лаконизмом он повторил то, что успел сообщить уже десятку человек. Сказал, что, дескать, обеспокоен ухудшением погоды — выбор слов был, правда, иным, — что поручил Аллисону запросить у службы погоды в Тунгейме прогноз. Сделать этого Аллисон не сумел: выяснилось, что приемопередатчик разбит вдребезги. Еще час назад, по словам Смита, рация была исправна, поскольку в вахтенном журнале записана последняя метеосводка.

А теперь и Смита не видно. Куда он к черту подевался?

— Он на берегу, — ответил я.

— На берегу? А вам откуда это известно, черт бы вас побрал? — не очень дружелюбно поинтересовался капитан.

— Я только что из лагеря. Мистер Харботтл, электрик, сообщил, что штурман недавно заходил к нему.

— К нему? Смит должен наблюдать за разгрузкой. Какого черта он там болтается?

— Сам я мистера Смита не видел, — объяснил я терпеливо, следовательно, не смог этого выяснить.

— А вы какого дьявола туда заходили?

— Вы забываетесь, капитан Имри. Я не обязан перед вами отчитываться. Я просто хотел поговорить с ним, — пока судно не отчалило. Мы с ним подружились, да будет вам известно.

— Ах вот как, подружились! — многозначительно произнес капитан.

Никакого особого значения в его словах не было, просто Имри был не в духе. Аллисон!

— Слушаю, сэр.

— Найдите боцмана. Поисковую партию на берег. Живо. Я сам вас поведу. Если раньше можно было сомневаться в том, что капитан озабочен, то сейчас эти сомнения исчезли. Он повернулся ко мне, но, поскольку рядом со мной стояли Отто, Джерран и Гуэн, я не был уверен, что слова Имри относятся ко мне. — Через полчаса отплываем, независимо от того, найдем мы штурмана или нет.

— Разве так можно, капитан? — укоризненно произнес Отто. — А что если он пошел прогуляться и заблудился, видите, какая темнотища.

— А вам не кажется странным, что мистер Смит исчез именно в ту минуту, когда я обнаружил, что приемопередатчик разбит вдребезги, хотя, по его словам, недавно работал?

Отто замолчал, его сменил прирожденный дипломат мистер Гуэн.

— Думаю, мистер Джерран прав, капитан. Вы не вполне справедливы. Я согласен, уничтожение рации — серьезный и тревожный факт, особенно в свете последних таинственных событий. Но вы, полагаю, напрасно считаете, что мистер Смит имеет к этому какое–то отношение. Во–первых, он производит впечатление достаточно умного человека, чтобы столь явным образом компрометировать себя. Во–вторых, зачем ему, штурману, который понимает, сколь важна роль судовой радиостанции, делать такую глупость? В–третьих, если бы он попытался избежать последствий своих действий, как бы удалось ему скрыться на острове Медвежий? Я не хочу упрощать ситуацию, объясняя происшедшее случайностью или внезапной потерей памяти. Я допускаю, что он мог заблудиться. Вы могли бы подождать хотя бы до утра.

Я заметил, как кулаки у капитана разжались, и понял, что если он и не колеблется, то, во всяком случае, задумывается над тем, что сказал ему Гуэн.

Однако Отто свел на нет все то, чего почти достиг Гуэн.

— Разумеется, — произнес он. — Он только пошел прогуляться по острову.

— Что? В такой–то темноте, черт бы ее побрал?

Капитан преувеличивал, но это было простительно. — Аллисон! Окли! Все остальные! Пошли. — Понизив голос на несколько децибел, Имри объявил, обращаясь к нам:

— Через полчаса я отплываю, вернется Смит или нет. Курс на Гаммерфест, джентльмены. Гаммерфест и правосудие.

Капитан торопливо спускался по трапу, сопровождаемый полдесятком членов команды. Вздохнув, Гуэн произнес:

— Пожалуй, и нам следовало бы помочь. — И с этими словами ушел. За ним после некоторого колебания последовал и Отто.

Я не стал участвовать в поисках Смита, раз уж тот не хотел, чтобы его нашли. Направившись к себе в каюту, я написал записку, захватил с собой сумку и пошел на поиски Хэггерти. Мне нужен был такой человек, которому я мог бы довериться, и, поскольку Смит исчез, следовало рассчитывать лишь на кока. После допроса, учиненного капитаном, он относился ко мне с еще большей подозрительностью. Но Хэггерти неглуп, честен, дисциплинирован и, главное, все тридцать семь лет службы выполнял приказы.

Минут пятнадцать я морочил коку голову, и он в конце концов согласился сделать то, что я ему велел.

— А вы не дурачите меня, доктор Марлоу? — спросил Хэггерти.

— Неужели я способен на такое? Что я от этого выиграю?

— И то правда, — произнес он, неохотно взяв мою сумку. — Как только удалимся на безопасное расстояние от острова…

— Не раньше. И, кроме того, письмо. Для капитана.

— В рискованное дело ввязываетесь, доктор Марлоу, — заметил кок, не подозревая, насколько он прав. — Объясните, что происходит?

— Если бы я это знал, Хэггерти, неужели бы я остался на этом Богом забытом острове, как вы думаете?

— Я этого не думаю, сэр. — Впервые за все время я увидел на его лице улыбку.

Капитан Имри и его поисковая партия вернулись спустя одну–две минуты после того, как я поднялся на верхнюю палубу. Смита с ними не было. Ни то, что моряки не нашли Смита, ни непродолжительность поисков меня не удивили: прошло всего минут двадцать, не больше. Если взглянуть на карту, то остров Медвежий может показаться крохотным клочком земли. На самом же деле он занимает семьдесят три квадратные мили, и исследовать даже долю процента. этой площади обледенелого, гористого острова в такой темноте было бы безумием. Это капитан быстро смекнул. То обстоятельство, что Смита не удалось найти, лишь укрепило решимость Имри как можно скорее отдать швартовы. Убедившись, что весь палубный груз, все снаряжение и личные вещи участников съемочной группы переправлены на причал, капитан и мистер Стокс поспешно попрощались с нами и живо сплавили нас на берег. Грузовые стрелы были уже закреплены по–походному, двойные швартовы заменены на одиночные.

Последним сошел на берег Отто. Став на трап, он нарочито громко переспросил:

— Так договорились, капитан? Через двадцать два дня вы вернетесь?

— Не бойтесь, мистер Джерран, зимовать вам здесь не придется. Довольный тем, что покидает так нелюбимый им остров, капитан Имри позволил себе расслабиться:

— Если нужно, я и за трое суток могу обернуться.

Счастливо, всем удачи.

С этими словами капитан приказал поднять трап и взошел на мостик, не объяснив, что означает эта таинственная фраза насчет трех суток. Скорее всего, судя по настроению, он был готов хоть сию минуту доставить на остров вооруженный до зубов отряд норвежских полицейских. Меня это не волновало: зная характер Имри, я предполагал, что до утра старик успеет изменить свое решение.

Включив ходовые огни, «Морнинг роуз» медленно отошла от причала, двигаясь в северном направлении, затем, повернув на сто восемьдесят градусов, пошла по бухте Сор–Хамна на юг, постепенно увеличивая скорость.

Очутившись против причала, капитан дал два гудка, которые тотчас поглотила снежная пелена, и в считанные секунды судно исчезло из поля зрения.

Мы неподвижно стояли, съежившись от холода, еще не веря, что уже невозможно вернуть траулер с его ходовыми огнями и стуком дизеля, и ощущая себя не путешественниками, наконец–то прибывшими на землю обетованную, а ссыльными, высаженными на пустынный арктический остров.

Когда мы попали в жилой блок, настроение наше не слишком улучшилось.

Эдди запустил генератор, и масляные радиаторы медленно нагревали помещения, не отапливаемые уже с десяток лет. Никто не пошел в выделенную ему спальню, где было гораздо холоднее, чем в кают–компании. Никому не хотелось разговаривать. Хейсман начал читать скучную лекцию о том, как выжить в условиях Арктики, — тема, хорошо ему знакомая, если учесть его длительное и близкое знакомство с Сибирью. Однако слушали его невнимательно, да вряд ли и сам докладчик прислушивался к тому, что говорил. Затем Хейсман, Отто и Нил Дивайн, перебивая друг друга, начали обсуждать план съемок, естественно если позволит погода, на следующий день. Кончилось тем, что Конрад заметил: нецелесообразно начинать работу, пока люди не оправились от морской болезни.

Этого мнения придерживались все, за исключением, пожалуй, меня одного.

— Зимой в Арктике нужно иметь фонари, так ведь? — спросил Конрад, обращаясь к Хейсману.

— Так.

— А они у нас есть?

— Сколько угодно. А что?

— Мне нужен фонарь. Я хочу отправиться на поиски. Мы целых двадцать минут, если не больше, сидим здесь, а в это время где–то в темноте плутает человек. Может, он болен, ранен или обморожен. Возможно также, что он упал и сломал себе ногу.

— Чересчур уж вы строги к нам, Чарльз, — отозвался Отто. — Мистер Смит всегда производил впечатление человека, который сумеет позаботиться о себе.

Джерран сказал бы то же самое, даже увидев, как штурмана треплет белый медведь. По своей натуре и воспитанию Отто был не из тех, кто печется о ближнем.

— Если вам наплевать на то, что с ним случилось, то так и скажите.

Конрад предстал передо мной в новом свете. Теперь он принялся за меня:

— Я полагал, что вы первым предложите начать поиск, доктор Марлоу.

Пожалуй, я так бы и сделал, если бы меньше знал о штурмане.

— Меня вполне устраивает быть вторым, — ответил я миролюбиво.

Кончилось тем, что на поиск отправились все, кроме Отто, пожаловавшегося на недомогание, и Джудит Хейнс, которая заявила, что это глупая затея и что мистер Смит вернется, когда сочтет нужным. Я был того же мнения, но по иной причине. Всем нам раздали фонари, и мы решили, что будем держаться вместе, а если потеряем друг друга из виду, вернемся не позже чем через полчаса.

Партия двинулась веером вверх по склону горы, с севера нависшей над бухтой Сор–Хамна. Во всяком случае, в ту сторону направились остальные. Я же пошел к блоку, где стучал дизель, — самый удобный и теплый уголок, где можно спокойно отсидеться человеку, не желающему, чтобы его нашли. Выключив фонарь, я неслышно открыл дверь и проник внутрь. Не успел я сделать и шага, как невольно выругался, споткнувшись обо что–то мягкое и едва не растянувшись во весь рост. Я тут же снова включил фонарь.

И ничуть не удивился, узнав в распростертой на полу фигуре штурмана. Он привстал, что–то промычав, поднял руку, защищая глаза от яркого света, и снова опустился на пол, прикрыв веки. Левая щека у него была в крови.

Покачиваясь из стороны в сторону, он застонал, казалось теряя сознание.

— Очень больно, Смит? — поинтересовался я. Он снова застонал.

— Вот что получается, если провести по физиономии горстью смерзшегося снега, — упрекнул я его. Штурман перестал качаться и стонать.

— Комедия предусмотрена программой на более позднее время, — холодно заметил я. — А пока изволь объяснить, почему ты вел себя как последний дурак.

Я положил фонарь на кожух генератора так, чтобы луч был направлен в потолок. При тусклом свете я увидел, как с деланно непроницаемым лицом Смит поднимается на ноги.

— Что вы имеете в виду?

— Пи–Кью–Эс 18213, Джеймс Р. Хантингдон, служащий судоходной компании «Голдер Гринз и Бейрут», скрывающийся под псевдонимом Джозеф Рэнк Смит, вот кого я имею в виду.

— Очевидно, последний дурак тоже относится ко мне, — ответил Смит. Неплохо бы и вам представиться.

— Доктор Марлоу, — сказал я. Лицо Смита было все так же непроницаемо. Четыре года и четыре месяца назад, когда мы заставили тебя докинуть насиженное местечко старпома этого допотопного танкера, мы предполагали, что ты сделаешь у нас карьеру. Причем блестящую. Еще четыре месяца назад мы придерживались того же мнения. Но теперь я далеко не уверен в этом.

— На Медвежьем не очень–то сподручно меня увольнять, — невесело улыбнулся штурман.

— Если сочту нужным, уволю хоть в Тимбукту, — ответил я назидательным тоном. — Перейдем к делу.

— Могли бы дать о себе знать, — заметил он огорченно.

На его месте и я бы не веселился.

— Я только начал догадываться. Но точно не знал, что на борту есть кто–то еще, кроме меня.

— А тебе и не следовало знать. И догадываться не следовало. Надо было выполнять приказания. И только. Помнишь последнюю строчку в инструкции?

Цитата из Мильтона. Она была подчеркнута. Это я ее подчеркнул.

— «Кто лишь стоит и ждет, он тоже верно служит», — произнес Смит.

— Вопрос в том, стоял ли ты и ждал. Черта с два. Данные тебе указания были простыми и четкими. Находиться на борту «Морнинг роуз» до тех пор, пока с тобой не свяжутся. Не предпринимать, повторяю, не предпринимать никаких самостоятельных шагов, не пытаться ничего выяснять, неизменно вести себя как подобает заурядному офицеру торгового флота. Этого ты не сделал. Мне было нужно, чтобы ты оставался на судне, Смит. А ты зачем–то спрятался в этом Богом забытом сарае на острове Медвежий. Какого черта ты не выполнил мои указания?

— Виноват. Но я думал, что на судне я один. Обстоятельства диктовали новую тактику. Четыре человека умерли таинственной смертью, еще четыре едва не последовали за ними… Что же, черт побери, было мне делать? Сидеть сложа руки? Не проявлять инициативы, не думать своей головой хотя бы раз в жизни?

— Да, надо было ждать указаний. А теперь ты что наделал? У меня словно одна рука осталась. Второй был траулер, и по твоей вине я его лишен. Я рассчитывал, что можно будет распоряжаться им в любое время дня и ночи. А теперь такой возможности нет. Кто сумеет удержать судно неподалеку от берега ночью или привести его в бухту в пургу? Тебе, черт побери, хорошо известно, что этого не сможет никто. Капитану Имри и по спокойной реке среди бела дня траулер не провести.

— Выходит, у тебя есть рация? Чтобы связаться с судном?

— Разумеется. Вмонтирована в медицинский саквояж. Размером не больше полицейской рации, но радиус действия у нее приличный.

— Связаться с «Морнинг роуз» будет довольно сложно: ведь судовой приемопередатчик выведен из строя.

— Глубокая мысль, — заметил я. — А кто виноват?

Зачем было в рулевой рубке во всеуслышание заявлять о том, как просто будет вступить в контакт с кораблями НАТО и позвать их на помощь? Умник, все это время стоявший на крыле мостика, ловил каждое твое слово. Да–да, на снегу были мои следы. Ими–то он и воспользовался и быстренько сбегал за молотком.

— Пожалуй, мне следовало быть поосмотрительней. Могу принести свои извинения.

— Я и сам–то оказался не на высоте, так что с извинениями подождем. Раз ты здесь, то мне теперь можно меньше опасаться удара в спину.

— Так они за тобой охотятся?

— Без сомнения. — Я рассказал Смиту вкратце все, что сам знал, не делясь подозрениями, чтобы не морочить ему голову зря. — Чтобы работать согласованно, договоримся, что инициатором действий, которые я, вернее мы, сочтем необходимыми, буду я. Естественно, ты можешь действовать по обстоятельствам и самостоятельно, если окажешься в опасности. Заранее разрешаю тебе разделаться с любым.

— Приятно слышать. — Лицо штурмана впервые осветилось улыбкой. — Еще приятнее было бы знать, зачем мы — ты, как я понял, крупный чиновник британского казначейства, и я, мелкая сошка в той же конторе, — забрались на этот гнусный остров.

— У казначейства лишь одна забота — деньги и только деньги, в том или ином виде. Не наши собственные деньги, не деньги, принадлежащие британскому правительству, а так называемые грязные деньги. В таких делах мы сотрудничаем в тесном контакте с национальными банками других государств.

— Для таких бедняков, как я, понятия «грязные деньги» не существует.

— Даже ты с твоим грошовым жалованьем не захочешь к ним прикасаться.

Это незаконные трофеи второй мировой войны. Деньги, добытые кровью, вернее ничтожная их часть. Еще весной 1945 года Германия обладала несметными богатствами, но к лету того же года сейфы ее опустели. И победители, и побежденные нагрели руки, таща все, что попадается на глаза, — золото, драгоценные камни, картины старых мастеров, ценные бумаги (облигации немецких банков, выпущенные сорок лет назад, в цене до сих пор), — и растащили их кто куда. Вряд ли нужно говорить, что никто из участников этой акции не уведомил надлежащие учреждения об источниках их доходов. — Взглянув на наручные часы, я сказал:

— Наши друзья, обеспокоенные твоим исчезновением, прочесывают в эту минуту остров Медвежий, вернее незначительную его часть. На поиски отведено полчаса. Минут через пятнадцать мне придется притащить тебя в бессознательном состоянии.

— Скучная задача, — вздохнул Смит. — Я имею в виду эти сокровища. А много ли их было всего?

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «много».

Предполагается, что союзникам, то есть Великобритании, американцам и русским, которых мы привыкли обвинять во всех смертных грехах, удалось завладеть примерно двумя третями этих богатств. Выходит, в распоряжении нацистов и их сторонников остается около трети, что, по скромным подсчетам, повторяю, по самым скромным подсчетам, составляет около трехсот пятидесяти миллионов. Естественно, фунтов стерлингов.

— В общей сложности миллиард!

— Плюс–минус сто миллионов.

— Детское замечание насчет скучной задачи беру назад. Забудь о нем.

— Договорились. Сокровища эти оказались в самых неожиданных местах.

Естественно, часть из них лежит на тайных счетах в банках. Часть, несомненно в виде золотых монет, покоится на дне высокогорных озер. Все попытки поднять их на поверхность не дали результатов. Мне известно, что два полотна кисти Рафаэля находятся в подземной галерее одного миллионера в Буэнос–Айресе, картина Микеланджело — в Рио, несколько Халсов и Рубенсов хранятся в нелегальной коллекции в Нью–Йорке, один Рембрандт — в Лондоне. Владельцы их — это лица, находящиеся или находившиеся в составе правительства или верховного командования армий тех стран, о которых шла речь, или же связаны с упомянутыми учреждениями. Сами же правительства ничего с ними сделать не могут, да, похоже, и не хотят. Вполне возможно, что они извлекают из этого известную выгоду. В конце 1970 года один международный каратель решил продать немецкие ценные бумаги, выпущенные еще в 1930–х годах, общей стоимостью в тридцать миллионов и обратился поочередно к финансовым кругам Лондона, Нью–Йорка и Цюриха. Однако федеральный банк Западной Германии заявил, что оплатит их в том лишь случае, если будет установлен подлинный владелец этих бумаг. Дело в том, что эти ценные бумаги в 1945 году были изъяты из сейфов Рейхсбанка специальным подразделением советских войск.

Но это, так сказать, лишь верхушка айсберга. Наибольшая часть сокровищ спрятана, а незаконные их владельцы все еще боятся превратить их в наличные.

В Италии создана специальная правительственная комиссия, руководитель которой профессор Сивьеро утверждает, что местонахождение самое малое семисот картин старых мастеров — многие из них поистине бесценны — до сих пор неизвестно. Другой эксперт, Симон Визенталь, его австрийский коллега, по существу, повторяет его слова. Он, кстати, заявляет, что бессчетное количество военных преступников, к примеру высших чинов СС, живут припеваючи, пользуясь зашифрованными вкладами, размещенными в банках, разбросанных по всей Европе.

Сивьеро и Визенталь — признанные авторитеты по вопросу о возвращении национальных сокровищ. К сожалению, существует горстка экспертов — их три–четыре человека, которые знают дело не хуже, если не лучше, но, к несчастью, не придерживаются высоких принципов морали в отличие от первых, которые чтят закон. Имена их известны, но люди эти неприкасаемы, поскольку не совершили явных преступлений. Даже после того как они были замешаны в аферу с акциями, выяснилось, что акции подлинные. И все–таки это преступники международного масштаба. Самый ловкий и преуспевающий из этой группы находится среди нас на острове Медвежий. Это Иоганн Хейсман.

— Хейсман?

— Он самый. Весьма одаренный юноша.

— Но как это возможно? Хейсман? Зачем ему это понадобилось? Ведь он всего два года назад вернулся…

— Знаю. Всего два года назад он совершил невероятно дерзкий побег из сибирской ссылки и приехал в Лондон. Шум толпы, телеоператоры, метровые статьи в газетах… А красный ковер, который ему постлали под ноги, растянулся бы от Тилбери до Томска. Как может Хейсман быть мошенником, если все это время он был занят своей старой любовью — кинематографом? И все же это так. Мы установили, что перед войной они с Отто были компаньонами, владельцами киностудии. Выяснилось, что они даже учились в одной гимназии.

Известно и то, что во время аншлюса Хейсман сбежал не туда, куда следует, а Отто — куда следует. Известно также, что Хейсман, в то время питавший симпатии к коммунистам, был бы «желанным» гостем третьего рейха. А потом началась запутанная история, одна из многих, какие случались в Центральной Европе во время войны, когда работали двойные и тройные агенты. По–видимому, Хейсману, с его просоветскими взглядами, разрешили приехать в Россию, а оттуда его отослали назад в Германию. Здесь ему приказали сообщить русским ложные сведения, на первый взгляд казавшиеся правдивой информацией.

— И почему он на это согласился?

— Потому что жена его и двое детей были арестованы. Причина вполне убедительная, не так ли? — Смит кивнул. — Когда война кончилась, русские, войдя в Берлин, захватили архивы гестапо и, выяснив, какую информацию поставлял им Хейсман, сослали его в Сибирь.

— На их месте я бы тут же расстрелял его.

— Они так бы и поступили, если бы не одно обстоятельство. Я тебе уже говорил, что Хейсмана голыми руками не возьмешь. В конечном счете оказалось, что он, ведя тройную игру, всю войну работал на русских. Четыре года он добровольно работал на гитлеровцев и с помощью сотрудников абвера шифровал ложную информацию. Однако немецкие разведчики так и не догадались, что Хейсман использовал личный шифр. После войны русские вывезли его из Германии под видом ссылки в Сибирь для его же блага. По нашим сведениям, ни в какую ссылку его не отправляли, а его жена и две замужние дочери безбедно живут в Москве и поныне.

— Так он все это время работал на русских? — растерянно спросил Смит. Я ему посочувствовал: такую тонкую игру, какую вел Хейсман, не каждому под силу понять.

— Уже в новом качестве. В течение последних восьми лет мнимой ссылки Хейсмана под разной личиной видели в Северной и Южной Америке, в Южной Африке, Израиле и, хочешь верь, хочешь не верь, в лондонском отеле «Савой».

Мы знаем, но не можем доказать, что все эти поездки были каким–то образом связаны с усилиями русских отыскать нацистские ценности. Не забывай, что у Хейсмана былипокровителииз числа крупныхфункционеров национал–социалистской партии, высших чинов СС и абвера. Он как никто другой подходил для выполнения заданий подобного рода. После «побега» из Сибири он снял в Европе два фильма, один из них в Пьемонте. Некая старушка жаловалась, что у нее с чердака как раз в это время пропали картины. Второй фильм он снимал в Провансе. Один старый деревенский адвокат вызвал полицию, заявив, что у него из конторы исчезло несколько ящиков с облигациями. Представляли ли полотна и облигации какую–то ценность, мы не знаем; еще меньше известно о том, имеет ли Хейсман какое–то отношение к этим пропажам.

— Ты мне столько наговорил, что не сразу переваришь, — пожаловался Смит.

— И то правда.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Даю пять минут! А потом потащу тебя за ноги.

— Лучше за руки, если тебе все равно. — Смит зажег сигарету и задумался. — Выходит, нам надо выяснить, что нужно Хейсману на острове Медвежий?

— Затем мы здесь и находимся.

— У тебя есть какие–нибудь соображения?

— Никаких. Но, думаю, поездка его как–то связана с деньгами. Хотя какие тут можно найти деньги? И все же такое не исключено. Возможно, это маневр, позволяющий ему подобраться к деньгам. Как ты уже успел понять, Иоганн очень замысловатый господин.

— А есть ли тут какая–то связь с киностудией? С его старым другом Джерраном? Или же он использует их как прикрытие?

— Не имею ни малейшего представления.

— А Мэри Стюарт? Девушка, которая тайно встречается с ним? Какое отношение она имеет ко всему этому?

— Ответ тот же. Мы о ней знаем очень мало. Знаем ее подлинное имя, она его не скрывала, как не скрывала ни возраста, ни места рождения, ни национальности. Нам также известно, правда не от нее самой, что мать ее латышка, а отец немец.

— Вот как! Наверное, служил в вермахте, абвере или СС?

— Вполне возможно. Мы этого не знаем. В иммиграционных анкетах она указывает, что родители ее умерли.

— Выходит, наша контора ею тоже интересуется?

— У нас есть информация о всех лицах, связанных с киностудией «Олимпиус продакшнз». Так что проводить самостоятельное расследование тут ни к чему.

— Итак, фактов никаких. Но, может быть, у тебя есть какие–то догадки, предположения?

— Догадки дешево стоят.

— Да я и не рассчитывал, что от них будет какой–то прок, — пожевал сигарету Смит. — Прежде чем мы уйдем отсюда, хочу высказать два соображения.

Во–первых, Иоганн Хейсман — всемирно известный и весьма преуспевающий профессионал. Так?

— Он всемирно известный преступник.

— «Что в имени? Ведь роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». Дело в том, что люди такого сорта стараются избежать насилия, разве не так?

— Совершенно верно. Они считают это ниже своего достоинства.

— Ты когда–нибудь слышал, чтобы кто–то упоминал имя Хейсмана в связи с насилием?

— Такого случая не припомню.

— Но за последние двое суток произошло несколько событий, так или иначе связанных с насилием. И если не Хейсман, то кто другой организатор этих преступлений?

— Я не говорю, что это не Хейсман. Леопард может сменить шкуру.

Возможно, он оказался в таком положении, что иного выхода не было. Может быть, у него есть сообщники, которые готовы прибегнуть к насилию и не разделяют его принципов. Возможно, преступник вовсе не связан с Хейсманом.

— Вот это мне по душе, — заметил Смит. — Простые, без выкрутасов, ответы. И еще одно обстоятельство, которое ты, возможно, упустил из виду.

Если наши «друзья» охотятся на тебя, то есть все основания полагать, что они идут и по моему следу. Вспомним любителя подслушивать чужие разговоры, поднявшегося на мостик.

— Я вовсе не упускал этого из виду. И не только в связи с его появлением на мостике, хотя этот факт дал пищу для размышлений, но в связи с твоим «исчезновением». Неважно, какого мнения придерживается на этот счет большинство, но кто–то один, может, несколько человек убеждены, что ты сбежал с судна преднамеренно. Теперь ты меченый, Смит.

— Выходит, когда ты притащишь меня в барак, не все будут жалеть от души бедного старого Смита? Кто–то может усомниться в подлинности моих ран?

— Сомневаться никто не станет. Всем и так понятно, в чем дело. Но мы должны сделать вид, будто не замечаем этого. — С этими словами я подхватил Смита под мышки и поволок. Голова у него болталась из стороны в сторону, руки и ноги волочились по снегу. Метрах в пяти от двери в основной блок вспыхнули два фонаря, выхватив нас из темноты.

— Так вы нашли его? — спросил Гуэн, рядом с которым стоял Харботтл. Молодчина! — Мне показалось, что Гуэн был искренен.

— Да. Метров четыреста отсюда, — произнес я, часто дыша, чтобы дать им понять, что такое тащить по неровной, заснеженной местности детину весом в девяносто килограммов. — Нашел его на дне лощины. Помогите, пожалуйста.

Гуэн и Харботтл помогли мне внести Смита в жилой блок и положить его на раскладушку.

— Господи! Господи! — ломал руки Отто с мукой на лице: еще один человек сел на шею. — Что же с ним, беднягой, случилось?

Кроме Джеррана в помещении находилась одна Джудит Хейнс. Она и не подумала отодвинуться от печки, которую монополизировала. Очевидно, зрелище потерявших сознание мужчин было ей не в новинку: при появлении Смита она и бровью не повела.

— Не знаю, — произнес я, переводя дыхание. — По–моему, упал с высоты и головой ударился о валун.

— Сотрясение мозга?

— Возможно. — Проведя пятерней по волосам штурмана и не обнаружив на поверхности черепа никаких повреждений, воскликнул:

— Ну конечно!

Все выжидающе посмотрели на меня.

— Бренди, — сказал я, обращаясь к Отто. Достав стетоскоп, сделал вид, что прослушал больного, затем заставил штурмана выпить глоток–другой коньяка. Штурман закашлялся и застонал. Для человека, не привыкшего к подмосткам, Смит сыграл свою роль превосходно и закончил представление тем, что изрыгнул поток ругательств и изобразил на своем лице ужас, когда я сообщил, что судно ушло без него.

Пока разворачивалось это представление, в комнату сходились остальные участники поисковой группы, Исподтишка я наблюдал за ними, но все мои труды оказались напрасными: если кто–то и испытал при виде Смита чувство, отличное от чувств изумления или облегчения, то не подал и виду. Да и могло ли быть иначе.

Минут десять спустя внимание всех присутствующих, потерявших интерес к Смиту, привлек тот факт, что ни Аллена, ни Страйкера нет среди пришедших.

Вначале я объяснил отсутствие именно этих двоих случайностью, через пятнадцать минут нашел его странным, а когда прошло двадцать минут заподозрил неладное. Такое чувство, я заметил, было у всех. Забыв про монополию на печку, Джудит Хейнс нервно расхаживала по комнате, ломая руки.

Остановившись передо мной, она наконец воскликнула:

— Мне это не нравится! — В голосе ее звучала тревога. — Что с ним?

Почему его так долго нет? Он там вместе с этим Алленом. Что–то случилось. Я знаю, знаю. — Видя, что я не отвечаю, Джудит спросила:

— Разве вы не отправитесь на поиски моего мужа?

— А разве вы искали мистера Смита? — огрызнулся я. В отличие от Лонни я не всегда расположен ко всем одинаково. — Когда ваш муж захочет вернуться, тогда и вернется.

Джудит посмотрела на меня без особой враждебности, беззвучно шевеля губами. Я понял: никакой ненависти к мужу она не испытывает, все это одни лишь сплетни, в глубине души она за него волнуется. Мисс Хейнс отвернулась, я протянул руку к карманному фонарю.

— Придется снова идти на поиски, произнес я. — Кто понесет носилки?

Сопровождать меня вызвались Конрад, Юнгбек, Хейтер и Хендрикс.

Добровольцев нашлось много. Да и кто–то еще может потеряться. Выйдя из барака каждый из пяти пошел на поиски, держась на расстоянии четырех метров друг от друга. Мы двинулись на север.

Полминуты спустя мы нашли Аллена. Вернее, он нас нашел. Увидев свет фонарей (свой фонарь он потерял), спотыкаясь и качаясь, будто пьяный, дрожа как в лихорадке, он кинулся к нам. Нам казалось не только бесполезным, но и жестоким расспрашивать юношу в таком состоянии, и мы внесли его в дом.

Посадив Аллена на табурет у печки, я осмотрел раненого. Положительно, день для него сложился неудачно, на этот раз ему досталось не меньше, чем утром. Над глазом две безобразные раны, правая щека в синяках и ссадинах, изо рта и носа течет кровь. Но самое неприятное — глубокая, до кости, рана на затылке. Кто–то здорово отделал беднягу.

— Что с вами случилось теперь? — спросил я. Юноша скривился: я начал обрабатывать ему лицо. — Вернее, вы знаете, что с вами произошло?

— Не знаю, произнесен хриплым голосом. На лице его появилась гримаса боли. — Не знаю. Не помню ничего.

— Ты попал в переделку, дружок, — сказал я. — Во второй раз. Кто–то нанес тебе травму, и нешуточную.

— Знаю. Но ничего не помню. Честное слово. Просто не представляю, что со мной произошло.

— Но вы должны были видеть нападавшего, — рассудительно заметил Гуэн. Вы должны были столкнуться с ним лицом к лицу. Господи Боже, у вас вся рубашка изорвана и нескольких пуговиц на куртке не хватает. Вы должны были хоть мельком увидеть лицо.

— Темно было, — промямлил Аллен. — Я ничего не увидел и не почувствовал. Помню только, как очнулся. Лежу на снегу, голова идет кругом, точно с похмелья. Затылок болит. Я понял, что у меня течет кровь. Прошу вас, не расспрашивайте. Что произошло, я не знаю.

— Нет, знаешь, знаешь! — расталкивая всех, закричала Джудит. Я был потрясен переменой в ее лице. Зубы оскалены, зеленые глаза превратились в щелки, лицо напоминало череп. — Лгун проклятый! — визжала она. — Решил отплатить ему? Подлый недоносок, что ты сделал с моим мужем? Отвечай!

Слышишь? Что ты с ним сделал? Где он? Где ты его бросил?

— Простите, мисс Хейнс, я не знаю… — испуганно, изумленно посмотрел на нее Аллен.

Выпустив когти, Джудит кинулась на юношу. Но я был готов к этому. Гуэн и Конрад тоже. Она вырывалась, словно дикая кошка, осыпая Аллена площадной бранью, затем обмякла. Мисс Хейнс часто дышала, готовая разрыдаться.

— Ну, успокойся, девочка, успокойся, — говорил Отто. — К чему…

— Не успокаивай меня, старый подонок! — визжала Джудит. Привыкший к поношениям со стороны дочери, Отто Джерран и это оскорбление воспринял как должное. — Ты лучше узнай, что сделал этот гад с моим мужем. Почему ты этого не делаешь?

Понемногу Джудит успокаивалась, и, видя, что она не намерена ни на кого нападать, мы ее отпустили. Но, схватив фонарь, она тут же кинулась к двери.

— Задержите ее, — произнес я. Хейтер и Юнгбек преградили ей путь.

— Пустите меня, пустите! — кричала бедная женщина. Но ни Хейтер, ни Юнгбек не сдвинулись ни на шаг, и Джудит повернулась ко мне. — Какого черта ты тут распоряжаешься? Я хочу найти Майкла!

— Простите, мисс Хейнс, — ответил я. — Вы в таком состоянии, что никого не сможете найти. Вы побежите куда глаза глядят и через пять минут заблудитесь. Мы сами отправимся на его поиски.

Со сжатыми кулаками и оскаленными зубами Джудит шагнула к отцу.

— И ты позволяешь ему так обращаться! Со мной! — она сверкнула глазами в мою сторону. — Слизняк! Вот ты кто! Тряпка! Всякий, кому не лень, об тебя ноги вытирает. — Отто нервно заморгал, но ничего не ответил. — Разве я не твоя дочь? Разве не ты тут хозяин, будь ты неладен? Кто тут распоряжается?

Ты или доктор Марлоу?

— Ваш отец, — сказал Гуэн. — Естественно. Но, не в обиду доктору будь сказано, мы его нанимали не для мебели. Было бы глупо с нашей стороны мешать доктору Марлоу заниматься своим делом.

— Хотите сказать, что я больная? — Кровь отхлынула от ее щек, она еще больше подурнела. — Это вы хотите сказать? Может быть, душевнобольная!

Я не стал бы осуждать Гуэна, если бы он напрямик ей ответил: «Да», но Гуэн был слишком уравновешен и воспитан, чтобы допустить такую бестактность.

Кроме того, он, думаю, не раз видел Джудит в таком состоянии. Спокойно, но не снисходительно он произнес:

— Ничего подобного я не имел в виду. Разумеется, вы расстроены и издерганы. Ведь это ваш муж потерялся. И все же я согласен с доктором Марлоу, вам не следует отправляться на поиски Майкла. Мы скорее найдем его, если вы не станете нам мешать, Джудит.

Она заколебалась, готовая устроить истерику или скандал. Наложив пластырь на рану на голове у Аллена, я заметил:

— Пока достаточно. Когда вернемся, придется выстричь этот участок и наложить несколько швов. И уже у самой двери я негромко сказал Гуэну:

— Не разрешайте ей нападать на Аллена, хорошо? — Гуэн кивнул. Заклинаю вас, уберегите от нее и маленькую Мэри.

Гуэн удивленно взглянул на меня:

— Эту девочку?

— Эту девочку. После Аллена на очереди она. Я вышел из барака в сопровождении той же четверки. Закрыв дверь последним, Конрад не удержался от восклицания:

— Вот тебе и кинозвезда. Ну и ведьма!

— Она немного расстроена, — кротко заметил я.

— Немного расстроена! Я за тридевять земель убегу, если она расстроится по–настоящему. Как вы думаете, что случилось со Страйкером?

— Не имею представления, — ответил я. Поскольку было темно, придавать лицу выражение искренности не понадобилось. Придвинувшись поближе к Конраду, тихо, чтобы никто не услышал, я сказал:

— Поскольку кругом одни чокнутые, думаю, вас не удивит странная просьба еще одного чокнутого.

— Я разочаровался в вас, доктор. А я–то думал, что мы с вами принадлежим к числу немногих почти нормальных людей.

— Если судить по нынешним меркам, то всякий умеренно чокнутый может считаться нормальным.

Вам что–нибудь известно о прошлом Лонни? Помолчав, Конрад спросил:

— А разве у него есть прошлое?

— Прошлое есть у всех. Если вы имеете в виду преступное прошлое, то его у Лонни нет. Мне необходимо выяснить, был ли он женат и имел ли семью.

Только и всего.

— Почему бы вам не узнать у него самого?

— Если бы я был с ним на короткой ноге, то не стал бы к вам обращаться.

Снова молчание.

— Марлоу ваша настоящая фамилия, док?

— Фамилию не менял. Кристофер Марлоу. Так указано в паспорте, метрическом свидетельстве, водительском удостоверении.

— Кристофер Марлоу. Совсем как у одного драматурга.

— Мои родители увлекались литературой.

— А–а. — Конрад еще помолчал, а потом сказал:

— Помните, что произошло с вашим тезкой? Ударом ножа в спину его убил приятель. Ему и тридцати не было.

— Не беспокойтесь. Мое тридцатилетие скрылось в дымке времени.

— Вы действительно доктор?

— Да.

— И кое–что еще, правда?

— Правда.

— Лонни. Семейное положение. Имеет детей или бездетен. Можете положиться на меня, не разболтаю.

— Спасибо, — сказал я, и мы разошлись. Мы шли на север по двум причинам: ветер, а значит и снег, били нам в спину, тем самым ускоряя наше продвижение. Кроме того, Аллен появился именно с той стороны. Несмотря на уверения Аллена, что он ничего не помнит, я был убежден, что мы должны найти Страйке–ра где–то поблизости. Так оно и оказалось.

— Сюда! Сюда! — Хотя снежная пелена заглушала звуки, высокий голос Хендрикса был слышен отчетливо. — Я нашел его!

Он действительно нашел Страйкера. Раскинув руки и ноги, тот — лежал на снегу вниз лицом. У левого плеча валялся гладкий яйцевидный камень.

Наклонись, я осветил его фонарем и разглядел несколько волосков, прилипших к темному пятну. Без сомнения, этот камень и явился орудием убийства. Смерть, по–видимому, наступила мгновенно.

— Он мертв! — с изумлением воскликнул Юнгбек.

— Совершенно верно, — отозвался я.

— Убит!

— И это верно. — Я попытался перевернуть Майкла Страйкера на спину, но это удалось сделать лишь с помощью Конрада и Юнгбека. Верхняя губа убитого была рассечена от самой ноздри, один зуб выбит, на левом виске кровавое пятно.

— Клянусь, драка была отчаянная, — проговорил Юнгбек. — Не думаю, что убил его этот мальчишка Аллен.

— Я тоже этого не думаю, — сказал я.

— Аллен? — изумился Конрад. — Готов поклясться, он сказал правду. Как вы считаете, могло это произойти при временной потере памяти?

— С шишкой на голове можно наделать чего угодно, — ответил я. Возле убитого было много следов, уже засыпанных снегом. Кому они принадлежат, установить было невозможно. — Давайте отнесем его в барак, — предложил я.

Из–за того, что конечности убитого не гнулись — не вследствие трупного окоченения, а из–за мороза, — нести его оказалось несложно. После того как труп положили на снег возле барака, обратившись к Хендриксу, я сказал:

— .Зайдите в барак, попросите у Гуэна бутылку бренди. Скажите, что я заставил вас вернуться с дороги и захватить горячительного. И пусть Гуэн выйдет к нам.

Поняв, что случилась беда, Гуэн с опаской вышел из барака, осторожно закрыл дверь. При виде белого как мрамор изуродованного лица Страйкера он побледнел и сам.

— Господи Иисусе! — прошептал он. — Мертв?

Я ничего не ответил, лишь перевернул убитого на спину — и на сей раз с помощью Конрада и Юнгбека. Теперь это было сложнее. Издав гортанный звук, Гуэн лишь смотрел, как поземка заносит капюшон канадки Страйкера, пряча страшную рану на голове. Ветер, поворачивавший к югу, усилился, температура была около минус двадцати градусов по Цельсию. Лишь теперь я заметил, что весь дрожу от холода. Остальные чувствовали себя не лучше.

— Несчастный случай? — хриплым голосом спросил Гуэн.

— Нет, — ответил я. — Я видел камень, каким его убили.

У Гуэна снова вырвался нечленораздельный звук. Я продолжал:

— Оставить его здесь мы не можем, но и тащить труп в барак тоже нельзя.

Предлагаю отнести его в гараж.

— Да–да, в гараж, — машинально отозвался Гуэн.

— А кто сообщит обо всем мисс Хейнс? — спросил я. Делать это самому мне не очень хотелось.

— Что?.. — В голосе Гуэна прозвучало недоумение. — Что вы сказали?

— О случившемся необходимо уведомить жену. — Я врач, и выполнить эту миссию следовало мне, но получилось иначе. Дверь дома распахнулась, и на .пороге в обществе своих коккер–спаниелей появилась Джудит Хейнс. За ней маячили силуэты Отто и Графа. Молча постояв в проеме, она, словно во сне, приблизилась к телу мужа и склонилась над ним. Несколько мгновений спустя выпрямилась, растерянно оглянувшись вокруг, один миг смотрела на меня и, прежде чем кто–либо из нас успел кинуться к ней на помощь, словно подкошенная упала.

Сопровождаемые Отто, мы с Конрадом внесли ее в дом и положили на раскладушку, на которой недавно лежал Смит. Собак, с яростным лаем рвавшихся к хозяйке, пришлось привязать. Джудит побледнела как мел, дышала прерывисто.

Я приподнял ей веко правого глаза, не ощутив сопротивления. Широко открыв глаза и разинув рот, со сжатыми кулаками рядом стоял Отто.

— С ней все в порядке? — хрипло проговорил он. — Она…

— Она придет в себя, — ответил я.

— Может, дать ей нюхательной соли? — спросил он.

— Не надо. Нюхательная соль лишь поможет бедной женщине очнуться и осознать несчастье.

— А Майкл? Мой зять? Он… то есть…

— Вы же видели, почти сердито ответил я. — Мертв, конечно мертв.

— Но как, как это произошло?

— Его убили.

Последовали восклицания, вздохи, затем наступило молчание, подчеркиваемое шипением ламп Кольмана. Я не стал наблюдать реакцию со стороны присутствующих, поняв, что все равно ничего не узнаю, и лишь растерянно смотрел на лежащую без чувств Джудит. Решительный, обходительный, циничный Страйкер испытывал страх перед этой женщиной. Чем это объяснялось?

Тем, что она, будучи дочерью Джеррана, обладала властью и благополучие его целиком зависело от своенравной Джудит? Его патологической ревностью или дрянной натурой, способной на все что угодно? Или же она шантажировала, грозя в случае неповиновения обрушить на его голову все беды? А может, он по–своему любил жену и в надежде когда–нибудь добиться взаимности готов был терпеть все унижения и обиды? Этого я никогда не узнаю. В сущности, не сам Страйкер интересовал меня, а те обстоятельства, которые помогли бы объяснить столь неожиданную реакцию Джудит на смерть мужа. Ведь она презирала его. За то, что он от нее зависел, за его слабость, готовность сносить оскорбления, за трусость, пустоту и суетность, скрывавшиеся под столь мужественной личиной. Но, может быть, Джудит все же любила мужа за то, кем он был когда–то? Или кем мог стать? Или ее расстроила потеря мальчика для битья единственного в мире человека, на ком она могла безнаказанно точить свои когти? Она могла даже не отдавать себе отчета в том, что Майкл стал неотъемлемой частью ее существования. Самый невзрачный материал может стать краеугольным камнем. Убери его — и строение рухнет. Как ни парадоксально, но столь болезненная реакция на смерть мужа могла свидетельствовать о крайнем и неисправимом эгоизме. Джудит еще не до конца осознала, сколь жалка отныне ее участь: она осталась одна на целом свете.

Мисс Хейнс шевельнулась, поморгала ресницами и открыла глаза. Вспомнив, что случилось, всем телом вздрогнула. Я помог ей приподняться, и она огляделась.

— Где он? — едва слышно спросила она.

— Не беспокойтесь, мисс Хейнс, — отозвался я и зачем–то прибавил:

— Мы о нем позаботимся.

— Где он? — простонала бедная женщина. — Он мой муж, муж. Я хочу видеть его.

— Не надо, мисс Хейнс, — неожиданно ласково произнес Гуэн. — Доктор Марлоу прав, мы обо всем позаботимся. Мы его видели, вы лишь расстроите себя…

— Принесите его. Принесите его, — безжизненным, но твердым голосом приказала она. — Я должна снова увидеть его.

Я встал и направился к двери. Граф преградил мне путь. На породистом лице его были написаны отвращение и ужас.

— Вы не посмеете этого сделать. Зрелище кошмарное, отвратительное…

— А вы что думали? — Во мне кипела злость, но голос прозвучал устало. Если я этого не сделаю, она уйдет из дома. А ночь нынче не для прогулок.

Втроем — Юнгбек, Конрад и я — мы, внесли Страйкера в помещение и положили так, чтобы нельзя было видеть размозженный затылок. Поднявшись с раскладушки, Джудит Хейнс медленно, словно лунатик, подошла к мертвому и опустилась на колени. С минуту молча смотрела на него, затем протянула руку и нежно провела по изувеченному лицу. Никто не произнес ни слова, никто не пошевелился. Не без труда Джудит подняла правую руку мужа, хотела было сделать то же самое с левой, но, заметив, что рука стиснута в кулак, она осторожно разжала пальцы. На ладони убитого лежал коричневый круглый предмет. По–прежнему стоя на коленях, она взяла его и показала находившимся в комнате. Потом протянула Аллену. Все, словно сговорясь, посмотрели на юношу.

Обшитая коричневой кожей пуговица как две капли воды походила на те, что остались целыми на куртке Аллена.

Глава 9

Долго ли продолжалась тишина, лишь подчеркиваемая шипением ламп и воем ветра, я не знаю. Пожалуй, не больше десяти секунд. Но они показались вечностью. Глаза Аллена были прикованы к пуговице в руках Джудит Хейнс, взоры присутствующих устремлены на него самого. Эта маленькая обтянутая кожей пуговица точно заворожила нас.

Первой вышла из оцепенения Джудит Хейнс. Медленно, с усилием она поднялась и остановилась в нерешительности. Приняв это за чистую монету, я смотрел не на женщину, а на Конрада и Смита. Конрад опустил веки, дав понять, что знает, как надо действовать. Смит перевел взгляд в сторону Джудит Хейнс, и в тот момент, как она двинулась прочь от тела своего мужа, оба придвинулись друг к другу, преградив ей путь. Джудит Хейнс остановилась и, взглянув на мужчин, улыбнулась.

— В этом нет никакой необходимости, — произнесла она и швырнула пуговицу Аллену. Тот машинально поймал ее и растерянно поднял глаза на женщину. — Она ведь тебе еще пригодится, не так ли? — снова улыбнулась она и направилась в сторону своей комнаты.

Я облегченно вздохнул, впрочем, как и те, кто стоял поблизости.

Отвернувшись от Джудит Хейнс, я посмотрел на Аллена.

И снова реакция моя была ошибочной. Я инстинктивно чувствовал, что такое спокойствие и кротость не вяжутся с характером этой волчицы, но приписал их потрясению.

— Это ты его убил, ты! — вдруг завизжала она как бешеная. Однако еще больше ярости она проявила, набросившись на маленькую Мэри, так что та упала на спину. Джудит накинулась на нее, выставив острые ногти.

— Ах ты, сука, потаскуха, грязная тварь, убийца! Это ты убила его! Ты убила моего мужа! Ты! Ты! — рыдая, оскорбляла она перепуганную девушку.

Схватив одной рукой ее за волосы, другой Джудит норовила впиться ей в глаза, но тут подоспели Смит и Конрад. Оба рослые, сильные мужчины, но обезумевшая женщина дралась с таким остервенением, что понадобилось время, чтобы оторвать ее от жертвы. Но и теперь мисс Хейнс все еще не выпускала из пальцев волосы Мэри. Лишь после того как Смит бесцеремонно вывернул ей руку, Джудит вскрикнула от боли и отпустила волосы бедной девушки. Джудит поставили на ноги, но она продолжала кричать. Она дико выла, как воет перед смертью животное. Внезапно вой оборвался, ноги у мисс Хейнс подкосились, и Смит с Конрадом опустили ее на пол.

— Действие второе? — взглянул на меня, тяжело дыша, побледневший Конрад.

— Нет, это не было просто игрой. Не проводите ли Мэри в ее комнату? — Я посмотрел на потрясенную, всю в слезах девушку, но помочь не успел. Забыв о собственных ранах, Аллен опустился перед ней на колени и помог сесть. С помощью платка не первой свежести он принялся промокать три безобразные глубокие царапины на левой щеке Мэри. Оставив их вдвоем, я зашел к себе в комнату, взял шприц для внутривенных инъекций и направился к Джудит Хейнс.

Смит и Конрад стояли рядом, к ним присоединились Отто, Граф и Гуэн. При виде шприца Отто схватил меня за руку.

— Вы хотите сделать укол моей дочери? Ведь все кончилось. Вы видите, она без сознания.

— Хочу, чтобы она и впредь оставалась в таком состоянии, черт побери, ответил я. — В течение многих часов. Так будет лучше для нее и для всех нас.

Признаться, мне жаль вашу дочь, для нее это был такой удар. Но в данном случае я должен принять во внимание ее положение. Откровенно говоря, она сейчас невменяема и крайне опасна. Хотите еще раз взглянуть на то, что она сделала с Мэри?

Джерран не знал, что ответить, но Гуэн, как всегда спокойный и рассудительный, пришел мне на помощь:

— Доктор Марлоу абсолютно прав, Отто. Он старается ради блага Джудит.

Прийти в себя после подобного потрясения ей поможет лишь продолжительный отдых. Это для нее самое лучшее.

Я придерживался иного мнения. Самым лучшим средством была бы смирительная рубашка, однако я поблагодарил Гуэна кивком, сделал Джудит инъекцию, помог поместить больную в спальный мешок с «молнией» на боку и, проследив за тем, чтобы ее укрыли одеялами, вышел. Коккер–спаниелей я отвел к себе в комнату.

Посадив маленькую Мэри на скамью, Аллен продолжал вытирать кровь с ее щеки. Девушка перестала плакать и лишь изредка всхлипывала. Стоявший неподалеку Лонни с сочувствием смотрел на нее, качая головой.

— Бедная девочка, — произнес он вполголоса.

— Все будет в порядке, — сказал я в ответ. — Если чуть постараться, то рубцов не останется.

Я взглянул на тело Страйкера. Ясно было, что его нужно как можно скорее отнести в гараж: кроме Лонни и Аллена, все неотрывно смотрели на труп, он притягивал взгляды.

— Я не маленькую Мэри имел в виду, — отозвался Лонни, — я говорил о Джудит Хейнс. Бедная одинокая девочка.

Я пристально вгляделся в Гилберта, но ни следа иронии на его лице не было, Лонни действительно жалел Джудит.

— Лонни, вы не перестаете удивлять меня, — признался я.

Затопив печку, я поставил греться воду, затем повернулся к Страйкеру.

Смит и Конрад поняли меня без слов. Лонни настоял на том, чтобы пойти с нами. Оставив Страйкера в гараже, мы направились в барак. Смит и Конрад вошли внутрь, Лонни остался снаружи. Он стоял задумавшись и, казалось, не замечал ни ветра, ни пурги, ни лютого холода.

— Постою здесь немного, — проговорил он. — На свежем воздухе и голова лучше работает.

— Ни в коем случае, — возразил я. Забрав у него из рук фонарь, я направил луч в сторону соседнего хозяйственного блока. — Заходите. Прямо и налево.

Если охрана порядка на студии «Олимпиус продакшнз» была поставлена из рук вон плохо, то о запасах спиртного тут позаботились.

— Дорогой мой, — произнес Лонни, отбирая у меня фонарь. — Я сам проследил за разгрузкой.

— И за тем, чтобы не было замка, — добавил я.

— Даже если в замок и был, Отто все равно дал бы мне ключ.

— Дал бы ключ? — недоверчиво спросил я.

— Конечно. А вы решили, что я профессиональный взломщик? Как вы думаете, кто дал мне ключи от буфета на «Морнинг роуз»?

— Отто? — догадался я.

— Кто же еще?

— Чем вы его шантажируете, Лонни?

— Отто — очень добрый человек, — вполне серьезно ответил Гилберт. Разве я вам не говорил?

— Не помню, — ответил я, наблюдая за тем, как старик целеустремленно двигался по глубокому снегу к складу продуктов. Наконец я вошел в жилой барак.

Поскольку Страйкера унесли, внимание большинства обитателей барака было обращено на Аллена. Заметив это, тот убрал руку с плеча Мэри, хотя все еще продолжал вытирать кровь с ее щеки. Конрад, которому Мэри Стюарт нравилась все больше и который постоянно искал ее общества последние два дня, сидел рядом с латышкой, растирая ее руки (та, видно, пожаловалась, что озябла).В бараке действительно было все еще холодно. Мэри Стюарт смущенно улыбалась, но не противилась. Отто, Гуэн, Граф и Нил Дивайн, сидевшие возле печки, негромко переговаривались. Дивайн выступал в качестве не столько участника дискуссии, сколько бармена, расставляя стаканы и бутылки. Жестом Отто подозвал меня.

— После всего того, что нам пришлось вытерпеть, — произнес он, — думаю, необходимо восстановить силы. — Неслыханная щедрость Отто служила безусловным подтверждением того, насколько потрясен он случившимся. — Кроме того, нужно решить, что с ним делать.

— С кем?

— Разумеется, с Алленом.

— Ах, вот что. Прошу прощения, господа, но не рассчитывайте, что я стану участником попойки и обсуждения. — Я кивнул Аллену и маленькой Мэри, которые с некоторой опаской наблюдали за нами. — Простите, мне нужно заняться своими прямыми обязанностями.

Сняв с печки воду, успевшую нагреться, я принес ее к себе в комнату, накрыл белой тканью шаткий стол, поставил на него тазик, инструменты и нужные медицинские препараты. Войдя в общую комнату, подошел к углу, где сидели Конрад и Мэри Стюарт. Как и все остальные, они переговаривались почти шепотом — не то для того, чтобы их не слышали, не то под впечатлением смерти Страйкера. Теперь Конрад старательно массировал другую руку девушки.

— Извините, что помешал вам оказывать потерпевшей первую помощь, но. я хочу подлатать Аллена. Дорогая Мэри, не могли бы вы присмотреть за маленькой Мэри?

— Дорогая Мэри? — изумленно поднял он бровь.

— Я называю ее так, чтобы отличить ее от маленькой Мэри, — объяснил я.

— Кроме того, я обращаюсь к ней таким образом, когда мы вдвоем коротаем ночи.

При этих словах Мэри Стюарт слабо улыбнулась.

— Дорогая Мэри, — повторил Конрад одобрительно. — Мне нравится это.

Можно, я буду вас так называть?

— Не знаю, — ответила девушка полушутя–полусерьезно. — Не будет ли это нарушением авторских прав?

— Он может получить лицензию на временное их использование, — отозвался я. — В любой момент могу ее аннулировать. О чем это вы секретничали?

— Хотим узнать ваше мнение, док, — ответил Конрад. — Тот камень, которым ударили Страйкера, весит, думаю, килограммов тридцать. А вы как полагаете?

— Так и полагаю.

— Я спросил Мэри, смогла бы она поднять такой валун над головой. Она сказала: «Не смеши меня».

— Если она не переодетая олимпийская чемпионка, то вы действительно смешны. Конечно, поднять такой валун ей не под силу. А в чем дело?

— Взгляните на нее, — кивнул Конрад в сторону маленькой Мэри. — Кожа да кости. Представляете себе…

— Я бы хотел, чтобы Аллен слышал ваши слова.

— Вы знаете, что я хочу сказать. Под силу ли ей поднять такую глыбу?

Джудит Хейнс назвала ее убийцей. Правда, Мэри тоже участвовала в поиске, но каким образом…

— Думаю, мисс Хейнс имела в виду другое, — сказал я и отошел. Подозвав жестом Аллена, я обратился к Смиту, сидевшему поблизости:

— Мне нужен ассистент для операции. Нет ли у вас желания помочь?

— Есть, — ответил штурман, поднимаясь. — Готов заняться чем угодно, лишь бы не думать о том, какой рапорт составляет на меня капитан Имри.

Полагая, что природа с задачей справится лучше меня, я не стал возиться с лицом юноши и вместо этого занялся раной на затылке. Сделав заморозку, я выбрил кожу вокруг раны и кивком показал на нее Смиту. Тот широко открыл глаза, но не сказал ни слова. Я наложил восемь швов и заклеил рану лейкопластырем. Во время всей операции не было произнесено ни слова.

— Вы ничего не хотите сказать, доктор Марлоу? — не выдержал Аллен.

— Хороший лекарь за работой не болтает.

— Думаете так же, как и остальные, верно?

— Не знаю. Не знаю, что думают остальные. Ну, вот и готово. Зачешите волосы назад, и никто не догадается, что вы рано облысели.

— Хорошо. Спасибо вам. — Обернувшись, Аллен помолчал, затем горько спросил:

— Каким же негодяем я всем кажусь, верно?

— Только не доктору.

— Значит… Вы не думаете, что это сделал я?

— Нет, не думаю. День у вас тяжелый, вы потрясены больше, чем представляете себе. Когда новокаин перестанет действовать, вам будет больно.

Ведь ваша комната рядом с моей?

— Да, но…

— Когда я закончу с маленькой Мэри, я пришлю ее к вам.

Юноша хотел что–то сказать, но лишь устало кивнул и вышел.

— Какой кошмар, — произнес Смит. — Я насчет раны. Удар, видно, был страшный.

— Его счастье, что череп не проломлен. И вдвойне счастье, что сотрясение мозга небольшое.

— Ага. — Помолчав, Смит прибавил:

— Я не доктор и не мастер по части слов, но не кажется ли вам, что все теперь предстает в ином свете?

— А я доктор, и мне тоже так кажется. Поразмыслив, Смит добавил:

— Особенно если повнимательней посмотреть на Страйкера?

— Вот именно.

Я привел маленькую Мэри. Она была очень бледна, боязливо оглядывалась, но в целом держала себя в руках. Взглянув на Смита, она хотела что–то сказать, но передумала, позволив мне заняться ее лицом. Я продезинфицировал царапины и наложил на них лейкопластырь со словами:

— Некоторое время будете испытывать страшный зуд, но если потерпите и не сдерете пластырь, шрамов не останется.

— Спасибо, доктор. Постараюсь, — ответила девушка слабым голосом. Можно с вами поговорить?

— Разумеется. — Заметив, что она смотрит на Смита, я прибавил:

— Можете не волноваться. То, что вы сообщите мне, за пределы этой комнаты не выйдет.

— Понимаю, однако…

— Мистер Джерран угощает виски всех желающих, — спохватился Смит, направляясь к двери. — Ни за что не прощу себе, если не воспользуюсь случаем.

Не успел штурман выйти из комнаты, как маленькая Мэри схватила меня за лацканы пиджака. В лице ее были отчаяние и тревога, в глазах — мольба.

— Аллен не делал этого, доктор Марлоу. Я знаю. Клянусь, не делал.

Понимаю, обстоятельства против него. Эта утренняя драка, и снова драка, пуговица в руке мистера Страйкера и все остальное. Но я знаю, он этого не совершал, он сказал мне. Аллен не станет лгать! Он человека обидеть не способен, а не то что убить. И я его не трогала! — говорила она, стиснув кулачки. По щекам девушки лились слезы. За всю свою недолгую жизнь ей еще не приходилось попадать в такой переплет. Мотая головой, она восклицала:

— И я этого не совершала, она меня назвала убийцей! При всех назвала! Я не способна на такое, доктор Марлоу… Я…

— Мэри! — Я закрыл ей рот ладонью. — Вы и мухи не обидите, я это знаю.

И Аллен таков. Разве если только муха особенно назойлива. Да и то не уверен, что это у вас получится.

Убрав мою руку, Мэри широко раскрыла глаза:

— Так вы хотите сказать, доктор Марлоу…

— Хочу сказать: глупые вы гусята. Я не только не верю, что вы имеете какое–то отношение к смерти Страйкера, я это знаю.

Шмыгнув носом, бедная девочка продолжила:

— Вы очень добрый человек, доктор Марлоу. Хотите нам помочь…

— Да перестаньте вы. Я это могу доказать.

— Доказать? — В измученных глазах ее затеплился огонек надежды. Не зная, верить мне или нет, девушка повторила оцепенело:

— А она говорит, это я… я убила.

— Мисс Хейнс сказала это в переносном смысле, — возразил я. — А это разные вещи. Но и тут она ошиблась. Она хотела сказать, что вы ускорили смерть ее мужа, однако это не так.

— Ускорила?

— Да. — Взяв ее за руки, чтобы она больше не мяла мне одежды, я посмотрел на девушку, стараясь придать своему лицу выражение этакого доброго дядюшки. — Скажите мне, милая Мэри, вы когда–нибудь вздыхали под луной в обществе Майкла Страйкера?

— Я? Вздыхала?

— Мэри!

— Да, — произнесла она с несчастным видом. — То есть нет, не было этого.

— Вы очень понятно выражаетесь, — ответил я. — Тогда поставим вопрос иначе. Вы когда–нибудь давали мисс Хейнс повод для подозрений?

— Да. — Она снова шмыгнула носом. — .Вернее, он дал повод. — Не выказывая своей досады, я сочувственно посмотрел на девушку. — В тот день, когда мы отплыли из Уика, он позвал меня к себе в каюту. Он был в каюте один. Сказал, что хочет поговорить о фильме.

— На этот раз не о гравюрах, — заметил я. Растерянно взглянув на меня, Мэри продолжала:

— Он и не собирался говорить о фильме. Вы должны верить мне, доктор Марлоу!

— Я вам верю.

— Он закрыл дверь, схватил меня и начал…

— Избавьте меня от кошмарных подробностей. Когда этот негодяй стал к вам приставать, в коридоре послышался стук женских каблучков. Подлец сделал вид, будто это вы сами ему навязываетесь. Дверь открылась, появилась его дражайшая половина, он стал отбиваться от распутной помощницы режиссера со словами: «Что вы, что вы, Нанетта! Возьмите себя в руки! Как так можно!» или что–то в этом роде.

— Примерно так оно и было. — Вид у Мэри стал еще более жалким. Потом, спохватившись, она проговорила:

— А как вы узнали?

— Таких Страйкеров хоть пруд пруди. Сцена, которая последовала, была кошмарной.

— Было две сцены, — бесцветным голосом проговорила девушка. — Нечто похожее произошло на следующий день вечером. Джудит пригрозила пожаловаться своему отцу, мистеру Джеррану. Страйкер, конечно в ее отсутствие, заявил, что, если я вздумаю скандалить, он меня уволит. Ведь он продюсер картины.

Позднее, когда я… подружилась с Алленом, он сказал, что если захочет, то выгонит нас обоих и позаботится о том, чтобы ни одна киностудия не приняла нас на работу. Аллен сказал, что он не прав, что мы ни в чем не виноваты.

— И тогда Страйкер избил его. Не беспокойтесь, с Алленом все будет в порядке. Раненый странствующий рыцарь будет рядом с вами. — Я улыбнулся и чуть коснулся ее распухшей руки. — Зрелище стоит того, чтобы его увидеть.

Юный возлюбленный, обклеенный лейкопластырем. Вы его любите, Мэри?

— Конечно, — произнесла девушка торжественно. — Доктор Марлоу…

— Замечательный я человек?

Почти счастливо улыбнувшись, девушка вышла. Вслед за нею появился Смит.

Я рассказал ему то, что услышал.

— Этого и следовало ожидать, — отозвался штурман. — Истина становится очевидной, когда тебе ее вешают на нос и вдобавок лупят по голове дубиной.

Что же делать?

— А делать нужно вот что. Во–первых, надо реабилитировать этих двух влюбленных в глазах всей группы. Это не имеет значения в данный момент, но, полагаю, им хотелось бы, чтобы их товарищи не видели в них преступников и разговаривали с ними как с равными. Во–вторых, я не намерен сидеть тут без дела ближайшие двадцать два дня. И два–то дня слишком много. Быть может, мне удастся раззадорить неизвестного или неизвестных преступников, чтобы они начали действовать.

— По–моему, действий было достаточно, — заметил Смит.

— Возможно, ты и прав. В–третьих, для нас обоих жизнь могла бы стать гораздо легче и безопаснее, если бы мы вынудили всех наблюдать друг за другом, чтобы помешать преступникам напасть на нас врасплох.

— Ты берешь быка за рога, заметил Смит. — Сразу приступаешь к осуществлению своего плана. Начнешь с общей беседы?

— Начну с общей беседы со всей честной компанией. Я посоветовал Аллену отдохнуть пару часов, но, думаю, им с Мэри тоже следует присутствовать.

Смит вышел, следом за ним и я, В общей комнате, по–прежнему держа в руках стаканы, восседали, негромко переговариваясь, Гуэн, Отто и Граф.

Примеру их последовали и почти все остальные. Отто Джерран жестом подозвал меня.

— Одну минуту, — ответил я, направляясь к выходу. Задыхаясь от ледяного ветра, проникавшего в легкие, мешавшего идти, я с трудом двигался к складу продовольствия. Сидя на ящике, при свете фонаря Лонни любовно разглядывал янтарную жидкость в стакане.

— Ха! — воскликнул он. — Наш вездесущий лекарь. Знаете, когда вино придется мне отведать…

— Вино?

— Фигурально выражаясь. Когда пьешь благородное шотландское виски, половину удовольствия получаешь от его созерцания. Вы когда–нибудь пробовали пить в темноте? Безвкусное, затхлое, никакого букета. На эту тему можно написать целую монографию, — указал он в сторону штабеля ящиков, сложенных у стены. — Возвращаясь к моим рассуждениям насчет потустороннего мира, хочу сказать, что если открыты бары на острове Медвежий, то наверняка…

— Лонни, — прервал я его, — вы много потеряли. Отто угощает всех благородным виски. Причем наливает в большие стаканы.

— Я как раз собирался уходить. — Запрокинув голову, он опустошил стакан. — При мысли, что меня могут принять за мизантропа, меня охватывает ужас.

Я отвел этого друга рода человеческого в кают–компанию и сосчитал присутствующих. Двадцать один человек, включая меня, как и должно быть.

Двадцать вторая — Джудит Хейнс — лежит у себя в каюте и проснется не скоро.

Отто снова подозвал меня. На сей раз я повиновался.

— У нас состоялся своего рода военный совет, — с важным видом произнес он. — Мы пришли к определенному выводу и хотели бы услышать ваше мнение.

— Почему именно мое? Я рядовой служащий, как и все остальные, разумеется, за исключением вас троих и мисс Хейнс.

— Считайте, что вы кооптированы в совет директоров, — великодушно сказал Граф. — Конечно, временно и без выплаты жалованья.

— Нам важно узнать ваше мнение, — без обиняков заявил Гуэн.

— Мнение о чем?

— О мерах, которые следует принять по отношению к Аллену, — ответил Отто. — Я знаю, по закону каждый считается невиновным, пока не будет доказано обратное. Мы отнюдь не намерены предпринимать какие–то радикальные меры. Но мы хотим оградить себя…

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, — сказал я. — Насчет того, чтобы оградить себя. С этой целью я обращаюсь к каждому из присутствующих.

— С какой целью? — грозно сдвинул брови Отто Джерран.

— Хочу сделать короткое объявление, — отозвался я. — Я не отниму у вас много времени.

— Я не могу вам этого позволить, — надменно произнес Отто. — Во всяком случае, пока вы не объясните нам суть вашего объявления. Лишь после этого мы можем дать или не дать свое согласие.

— Дадите вы свое согласие или нет, мне безразлично, — ответил я равнодушно. — Мне не потребуется ничье согласие, когда речь идет о жизни и смерти людей.

— Я запрещаю. Напоминаю вам о том, о чем вы сами мне напомнили. — Отто забыл, что следует говорить вполголоса, теперь все внимание присутствующих было приковано к нашему спору. — Вы мой служащий, сэр!

— Вот я и хочу в последний раз выполнить свой долг добросовестного служащего, — сказал я, плеснув в стакан виски из бутылки, из которой наливали себе Джерран и несколько других участников группы. — Общее здоровье! произнес я. — Я придаю этому тосту важное значение. Здоровье нам понадобится, чтобы покинуть этот остров живыми и невредимыми. Будем надеяться, что фортуна не отвернется ни от кого из нас. Что касается службы, Джерран, то можете считать, что с данной минуты я у вас больше не служу. Я не хочу работать на дураков. Более того, я не хочу работать на тех, кто, возможно, не только дурак, но и мошенник.

Отто посинел, не в силах ни вздохнуть, ни произнести хоть слово. На лице у Графа появилось задумчивое выражение. Гуэн оставался безучастен.

Оглядевшись, я продолжал:

— Излишне говорить о том, что очевидно. О том, что наша экспедиция оказалась удивительно неудачной, что ее преследовали несчастья одно за другим. Произошел ряд трагических и чрезвычайно странных событий. Умер Антонио. Это могло произойти в силу неблагоприятных обстоятельств; могло случиться и так, что он был убит по ошибке вместо кого–то другого. То же самое можно сказать и об обоих буфетчиках, Моксене и Скотте. Аналогичные покушения были, возможно, предприняты против мистера Джеррана, мистера Смита и молодого Сесила, присутствующих здесь. Могу с уверенностью заявить, что, не окажись я рядом, по крайней мере трех из них ждала бы участь Антонио.

Вам, возможно, покажется странным, почему столько внимания я уделяю случаям пищевого отравления, хотя и со смертельным исходом. Да потому, что у меня есть все основания считать, что смертельный яд, аконитин, содержащийся в корнях аконита, которые невозможно отличить по виду от хрена, был подмешан в пищу отдельным членам экипажа во время ужина, когда упомянутые лица отравились.

Мельком взглянув на присутствующих, я убедился: все были ошеломлены настолько, что даже не переглядывались и забыли о щедрости Отто. Глаза всех теперь были прикованы ко мне, все обратились в слух.

— Затем таинственно исчезает Холлидей. Не сомневаюсь, что причину смерти можно было бы установить при вскрытии, но я также не сомневаюсь и в том, что тело несчастного Холлидея лежит на дне Баренцева моря. Я думаю хотя это всего лишь предположение, — он погиб не в результате пищевого отравления, а потому, что выпил отравленное виски, предназначенное мне. — Я взглянул на Мэри Стюарт. Рот у нее открылся, глаза расширились в ужасе; кроме меня, этого не заметил никто.

Опустив ворот канадки, я показал собравшимся огромный синяк на левой стороне шеи.

— Такой синяк я мог получить сам, упав и ударившись обо что–то? Или возьмем случай с разбитой рацией. Могло ли это быть случайностью?

Пока это одни лишь предположения. Допускаю, в жизни случается так, что происходят еще более драматические, но никак между собой не связанные события. Но случайность, возведенная в энную степень, противоречит всем принципам теории вероятности. Думаю, вы согласитесь, что если нам удастся однозначно доказать, что налицо тщательно разработанное и тщательно осуществленное преступление, то новые трагические события следует считать не случайными, а преднамеренными убийствами для достижения цели, которая нам неизвестна, но которая имеет огромное значение для преступника.

Слушатели внешне никак не реагировали на мои слова. Исключение составлял один человек, возможно несколько.

— И это явное убийство совершено, — продолжал я. — Это неуклюжее убийство Майкла Страйкера было попыткой свалить вину за преступление, которого Аллен не совершал, на этого юношу. Не думаю, что убийца имел особо враждебные намерения относительно Аллена, просто он хотел отвести от себя подозрения. Полагаю, если бы вы хорошо взвесили обстоятельства, то пришли бы к такому же выводу.

При наличии доктора возложить вину на мальчишку никому не удастся.

Аллен заявляет, что не помнит ничего. Я целиком ему доверяю. Ему нанесен жестокий удар по затылку, рана до кости. Как ему не проломили череп, как он не получил сильного сотрясения мозга, уму непостижимо. Но он, должно быть, долгое время находился без сознания. Это свидетельствует о том, что нападавший, который, по его мнению, нанес юноше смертельный удар, находился в отличной физической форме. Неужели можно предположить, что Аллен, потеряв сознание, тотчас вскочил на ноги и сразил обидчика? Концы с концами не сходятся. Ответ однозначен: неизвестный подкрался к Аллену сзади и сбил его — нет, не руками, а каким–то тяжелым и твердым предметом, скорее всего камнем, их вокруг сколько угодно валяется. После того как юноша упал, он изранил ему лицо, разодрал куртку и оторвал пару пуговиц, чтобы создать впечатление, будто произошла стычка.

То же самое, но уже с летальным исходом произошло с Майклом Страйкером.

Убежден, не случайно Аллена ударили так, что он лишь потерял сознание, а Страйкера убили. Наш приятель, должно быть большой специалист в делах такого рода, знал, какое усилие необходимо в каждом случае. А это не так–то просто, как может показаться. Затем этот упырь имел глупость внушить нам, изувечив лицо Страйкеру, будто тот дрался с Алленом. Представьте себе всю гнусность натуры, способной преднамеренно изуродовать мертвеца…

На лицах слушателей было написано не отвращение, а ужас; разум отказывался признать, что такое может произойти. Никто не переглядывался, глаза всех присутствующих были прикованы ко мне.

— У Страйкера рассечена верхняя губа, выбит зуб, на виске большая ссадина, очевидно след от удара, нанесенного еще одним камнем. По–видимому, нападавший постарался, чтобы на руках и костяшках пальцев у него не осталось следов. Если бы рана была получена жертвой во время стычки, возникло бы обильное кровотечение и осталось бы много синяков. Ничего этого мы не наблюдаем, потому что Страйкер был мертв и кровообращение в его организме прекратилось до того, как ему были нанесены эти раны. Для вящего эффекта убийца вложил в руку Страйкера пуговицу, оторванную от куртки Аллена.

Кстати, на снегу нет следов, какие остаются при схватке; видны только следы двух человек, ведущие к тому месту, где лежал Страйкер. Затем следы одного из них уходят в сторону. Спокойно, без суеты он сделал свое дело, правда сделал его не очень чисто, и ушел.

Отхлебнув немного виски, которое, судя по превосходному качеству, было из собственных запасов Джеррана, я, чтобы произвести надлежащее впечатление, спросил:

— Вопросы есть?

Как и следовало ожидать, вопросов не было. Все были настолько заняты своими мыслями, что им было не до меня.

— Думаю, вы согласитесь, — продолжал я, — теперь у нас вряд ли есть основания полагать, что четыре человека, погибшие ранее, оказались жертвами роковой случайности. Лишь самые недалекие люди поверят, что между убийствами нет никакой связи и что они не являются делом рук одного и того же лица.

Итак, мы имеем дело с убийцей, который работает с размахом. Человек этот или безумец, или маньяк, злобное, жестокое чудовище, убивающее без разбору для достижения каких–то своих гнусных целей. Возможно также, что он и одно, и второе, и третье. Как бы то ни было, преступник находится здесь. Который же из вас?

Впервые слушатели мои отвели глаза, став исподтишка вглядываться друг в друга, словно надеясь, что им удастся разоблачить убийцу. Но никто за ними не наблюдал так внимательно, как я, посматривая поверх стакана. Однако убийца был слишком умен, чтобы попасться в столь нехитрую ловушку. Я терпеливо ждал, когда присутствующие перестанут озираться по сторонам, а затем произнес, чтобы вновь привлечь к себе внимание:

— Не знаю, кто из вас убийца, но могу с уверенностью определить, кто им не является. Вместе с отсутствующей мисс Хейнс нас двадцать два человека.

Девять из нас свободны от подозрений.

— Боже милостивый! — пробормотал Гуэн. — Боже милостивый! Это чудовищно, доктор Марлоу, уму непостижимо. Один из сидящих здесь, человек, которого мы знаем, убил пятерых? Этого не может быть!

— Сами знаете, что может, — возразил я. Гуэн промолчал. — Начнем с того, что я чист. Не потому, что мне это известно — всякий может так сказать о себе, — а потому, что были совершены попытки убить меня, причем последняя едва не завершилась успехом. Кроме того, в момент, когда Страйкер был убит, а Аллен ранен, я был занят тем, что тащил к лагерю мистера Смита.

Последнее было правдой, но не всей правдой до конца, и только убийца мог на это указать, но, поскольку теперь он охотился за мной, его мнение меня не интересовало, ведь он не мог его выразить.

— Вне подозрений и мистер Смит — не только потому, что в это время он был без сознания, но и потому, что едва не пал жертвой отравителя еще на судне.

— Тогда и я чист, доктор Марлоу! — послышался надтреснутый фальцет Герцога. — Я тоже не мог этим заниматься…

— Согласен, Сесил. Кроме того, что вас тоже пытались отравить, вам, не в обиду будь сказано, не под силу поднять тот камень, которым был убит Страйкер. Мистер Джерран также вне подозрений. Во–первых, он сам стал жертвой покушения, во–вторых, в момент убийства Страйкера он находился в жилом блоке. Разумеется, Аллен не имел никакого отношения к убийствам, как и мистер Гуэн, хотя тут вы должны поверить мне на слово.

— Что вы хотите этим сказать, доктор Марлоу? — спокойно спросил Гуэн.

— Когда вы впервые увидели убитого Страйкера, вы побледнели как полотно. Люди умеют владеть собой, но никто еще не научился краснеть и бледнеть когда ему вздумается. Если бы вы были подготовлены к подобному зрелищу, вы бы не побледнели. А вы изменились в лице, следовательно, для вас это явилось неожиданностью. Обеих Мэри придется исключить из числа подозреваемых, ни у одной из девушек не хватило бы сил бросить такой камень в Страйкера. То же самое касается и мисс Хейнс. Итак, по моим подсчетам, подозреваемых тринадцать. — Оглядев присутствующих, я всех пересчитал. Совершенно верно. Тринадцать. Будем надеяться, что число это для одного из вас окажется очень несчастливым.

— Доктор Марлоу, — произнес Гуэн, — полагаю, вам следует пересмотреть свое решение оставить службу у нас.

— Считайте, что я его пересмотрел. А то я начал уже ломать голову над тем, как заработать кусок хлеба. — Взглянув на свой пустой стакан, а затем на Отто, я продолжал:

— Поскольку я, так сказать, снова в штате, вы мне позволите?..

— Конечно, конечно. — Отто, с виду потрясенный услышанным, опустился на табурет и как–то разом обмяк, словно проколотый футбольный мяч, если такое сравнение применимо к груде сала. — Господи Боже! Один из сидящих здесь убийца. Один из нас загубил пять жизней! — Он содрогнулся всем телом, хотя в помещении стало значительно теплее. — Пять мертвецов! И негодяй, который отправил их на тот свет, среди нас!

Закурив сигарету, я пригубил виски и стал ждать новых замечаний. Ветер усилился, было слышно, как он стонет и воет, точно оплакивая погубленные жизни. Жутко было слышать этот реквием, но все превратились в слух, цепенея от леденящего ужаса.

Прошла целая минута, но никто не произнес ни слова, и я продолжал:

— Выводы напрашиваются сами собой. Во всяком случае, если подумаете хорошенько. Страйкер убит, как и четверо других наших товарищей. Кому нужна была их смерть? Зачем им было умирать? С какой целью их убили? Не маньяк ли их убил? И достиг ли он своей цели? Если нет или если убийца — психопат, то кто из нас на очереди? Кому предстоит умереть сегодня ночью? Можно ли спокойно разойтись по комнатам спать, зная, что в любую минуту к вам может войти убийца? Может, это сосед по комнате, который только и ждет, чтобы ударить ножом или задушить подушкой? Думаю, последнее наиболее вероятно.

Кому придет в голову, что преступник может действовать так безрассудно?

Разумеется, за исключением маньяка. Итак, нам предстоит бессонная ночь.

Возможно, мы сможем организовать бдение в течение одной ночи. Но сумеем ли мы продолжать такое дежурство двадцать две ночи? Может ли кто–либо из нас быть твердо уверен в том, что к возвращению «Морнинг роуз» он останется жив?

Судя по выражению лиц и гробовой тишине, такой уверенности не было ни у кого. Задумавшись над вопросом, который сам задал, я понял, что в гораздо большей мере он относится ко мне. Если преступник не маньяк, убивающий без разбору, а хладнокровен, расчетлив и поставил перед собой определенную цель, то следующая его жертва — это я. Не потому, что устранить меня входит в его планы, а потому, что я помеха их выполнению.

— Какова же должна быть наша тактика? — спросил я. — Разделимся на «чистых» и «нечистых» и перестанем общаться друг с другом? Возьмем, к примеру, завтрашнюю съемку. Мистер Джерран и Граф, насколько мне известно, отправляются к скалам — один «чистый», второй потенциально «нечистый». Может быть, мистеру Джеррану следует иметь при себе еще одного «чистого» для страховки? Хейсман на рабочей шлюпке намерен обследовать побережье вдоль бухты и, возможно, чуть южнее. Насколько мне известно, Юнгбек и Хейтер вызвались помочь ему. Невиновность всех троих, как вы заметили, не доказана.

Отправится невинная овечка вместе со злым волком или волками, а потом те вернутся и скажут, что бедняжка упала за борт и, несмотря на все их героические усилия, увы, погибла. Что уж говорить о, великолепных ущельях в южной части острова… Точно рассчитанный толчок локтем, умело подставленная подножка, а высота около пятисот метров… Костей не соберешь. Сложная проблема, не так ли, господа?

— Глупости, — громогласно заявил Отто. — Совершенные глупости.

— Неужели? — удивился я. — Тогда спросите у Страйкера, каково его мнение на этот счет. Или спросите Антонио, Холлидея, Моксена и Скотта. Когда ваша душа, мистер Джерран, будет созерцать с небес, как вас опускают в яму, вырубленную во льду, это вы тоже назовете глупостью?

Сразу сникнув, Отто потянулся к бутылке.

— Что же нам делать, скажите ради Бога?

— Не представляю, — произнес я. — Вы слышали, что я сказал мистеру Гуэну. Я вновь на службе у киностудии. В организацию экспедиции я лично не вложил ни гроша, но, как заявил мистер Гуэн капитану Имри, сами вы вложили в нее все свои средства. Думаю, решение следует принимать на уровне совета директоров — трех его членов, которые все еще в состоянии это сделать.

— Не соизволит ли наш служащий объяснить, что он имеет в виду? попытался улыбнуться Гуэн.

— Намерены вы продолжать съемки или не намерены, решать вам. Если по крайней мере человек шесть будут постоянно дежурить в жилом блоке, внимательно наблюдая и прислушиваясь к происходящему, то, вполне вероятно, мы сохраним свое здоровье в течение всех двадцати двух суток. Но это значит, что вы не сделаете ни одного кадра и понапрасну потратите вложенные средства. Не хотел бы я столкнуться с такой проблемой. У вас превосходное виски, мистер Джерран.

— Вижу, оно пришлось вам по вкусу, — отозвался Отто, попытавшись съязвить, но в голосе его прозвучала тревога.

— Не будьте — скаредным, — ответил я, наполняя стакан. — Настало время испытания душ.

Ответа Отто я не слушал, занятый собственными мыслями. Однажды, когда мы уже вышли из порта отправления, Граф что–то сказал по поводу хрена, и тут, точно фитиль, к которому поднесли спичку, в голове у меня вспыхнула догадка. То же самое произошло и сейчас.

Граф внимательно взглянул на меня.

— Снять с себя ответственность проще всего, но как бы вы сами поступили? — Улыбнувшись, он прибавил:

— Считайте, что я снова кооптировал вас в совет директоров.

— Предложил бы самое простое решение, — сказал я. — Я бы застраховал себя от нападения сзади и снимал бы этот окаянный фильм.

— Ах так, — кивнул Отто. Граф и Отто переглянулись, явно удовлетворенные предложенным выходом. — Но что бы вы посоветовали в данный момент?

— Когда у нас ужин?

— Ужин? — заморгал глазами Отто. — Около восьми.

— А сейчас пять часов. Соснуть на три часа, вот что бы я предложил.

Только не советую никому подходить ко мне ни под каким предлогом — попросить ли аспирина или пырнуть ножом. Нервы у меня на пределе, и я за себя не ручаюсь.

— А если я сейчас попрошу аспирина, вы меня не пришибете? откашлявшись, спросил Смит. — Или чего–нибудь посильней, чтоб уснуть. А то голова раскалывается.

— Уснете через десять минут. Только имейте в виду, проснувшись, будете чувствовать себя гораздо хуже.

— Хуже быть не может. Ведите меня к себе, давайте свое снотворное.

Войдя к себе в комнату, я повернул ручку окна с двойными стеклами и с трудом открыл его.

— А у вас открывается?

— Ты ничего не упускаешь из виду. Незваным гостям трудно будет проникнуть к тебе.

— Как же иначе? Неси сюда раскладушку. Можешь забрать ее из спальни мисс Хейнс.

— Хорошо. Там как раз есть лишняя.

Глава 10

Пять минут спустя, закутавшись так, что только глаза оставались не защищенными от летящего в лицо снега и ветра, уже не стонущего, а воющего по–волчьи над стылыми плоскогорьями острова, мы со штурманом стояли возле окна моей спальни, которое я закрыл, сунув сложенный вчетверо листок бумаги между рамой и косяком. Ручки снаружи не было, но я захватил с собой швейцарский армейский нож с множеством разных приспособлений — таким откроешь что угодно. Мы посмотрели на просторную общую комнату кают–компанию, из окна которой струился яркий белый свет, и на тускло освещенные спальни.

— В такую ночь честный человек и носа наружу не высунет, — шепнул мне на ухо штурман. — А если бесчестный попадется?

— Еще не время, — отозвался я. — Сейчас каждый начеку, опасно и прокашляться в неподходящий момент. Позднее он или они, возможно, и вылезут из своего логова. Только не сейчас.

Направившись прямо к складу продовольствия, мы закрылись и, поскольку окон в помещении не было, включили карманные фонари. Осмотрев мешки, ящики, картонки и коробки, ничего подозрительного не обнаружили.

— А что мы ищем? — поинтересовался Смит.

— Представления не имею. Ну, скажем, нечто такое, чего тут не должно быть.

— Пистолет? Большую бутылку черного стекла с надписью «Смертельно. Яд»?

— Нечто вроде этого. — С этими словами я извлек из ящика бутылку «Хейна» и сунул в карман малицы. — В медицинских целях, — объяснил я.

— Разумеется. — Смит в последний раз обвел лучом фонаря стены блока, задержав сноп света на трех лакированных ящиках на верхней полке стеллажа.

— Должно быть, какой–то особо качественный продукт, — решил Смит. Может, икра для Отто?

— Медицинские приборы. Главным образом, инструменты. Не яд. Даю гарантию, ответил я, направляясь к двери. — Пошли.

— И проверять не будем?

— Какой смысл? Вряд ли мы там обнаружим автомат.

Ящики были размером двадцать пять на двадцать сантиметров.

— Не возражаешь, если я все–таки проверю?

— Хорошо. — Я начал раздражаться. — Только поживей.

Открыв крышки первых двух ящиков, Смит мельком осмотрел их содержимое и закрыл вновь. Открыв третий ящик, он произнес:

— Кому–то понадобился медицинский инструментарий.

— Я к этим ящикам не прикасался.

— Значит, прикасался кто–то другой. — С этими словами штурман протянул мне ящик. Два гнезда в нем и в самом деле оказались пусты.

— Действительно, — признал я. — Взяты шприц и ампула с иглами.

Молча посмотрев на меня, штурман взял коробку, закрыл ее крышкой и поставил на место.

— Не скажу, что мне это нравится.

— Двадцать два дня могут показаться долгими как вечность, — сказал я. Вот если бы еще найти состав, которым хотят этот шприц наполнить…

— Если бы. А может, кто–то взял шприц для собственного употребления?

Какой–нибудь наркоман сломал свой собственный? К примеру, один из «Трех апостолов»? Биография подходящая — мир поп–музыки и кино, к тому же зеленые юнцы.

— Нет, не думаю.

Из склада мы направились в блок, где хранилось горючее. Чтобы убедиться в том, что там нет ничего такого, что бы представляло для нас интерес, нам хватило двух минут. То же можно сказать и о блоке, где хранилось оборудование. Правда, там я нашел два нужных мне предмета — отвертку и пакет с шурупами.

— Зачем это тебе? — поинтересовался Смит.

— Закрепить рамы, чтобы не открыли снаружи, — объяснил я. — В спальню можно попасть не только через дверь.

Задерживаться в гараже, где лежал мертвый Страйкер, глядевший неподвижным взором в потолок, особого желания мы не испытывали. Мы осмотрели ящики с инструментами, металлические барабаны и даже прозондировали топливные масляные баки и радиаторы, но ничего не обнаружили.

Затем направились к причалу. От основного блока до пирса было немногим больше двадцати метров, и через пять минут мы были на месте. Фонари включить мы не решились и двигались к головной части причала на ощупь, рискуя свалиться в ледяную воду. Отыскав рабочую шлюпку, закрепленную в защищенном от ветра углу причала, спустились в нее по трапу, проржавевшему настолько, что некоторые перекладины были толщиной не больше шести миллиметров.

Даже во время снегопада огонь карманного фонаря ночью виден далеко, однако, оказавшись ниже уровня причала, мы все же включили фонари, на всякий случай прикрывая их. Осмотр рабочей шлюпки ничего не дал. Никакого результата не дал и осмотр четырехметровой моторки, куда мы затем забрались.

Оттуда по скоб–трапу мы вскарабкались в боевую рубку модели подводной лодки.

На расстоянии метра с небольшим от верхнего среза рубки по ее окружности была приварена платформа. Приблизительно в полуметре от фланца, к которому привинчена рубка, находилась полукруглая площадка, на нее можно было попасть через рубочный люк. К площадке был прикреплен небольшой трап, по которому мы спустились внутрь. Включив фонари, огляделись.

— Совсем другое дело субмарина, — заметил Смит. — Тут уж тебя снегом не занесет. Но поселиться здесь надолго я бы не хотел.

И правда, очень уж мрачно и темно было внутри корпуса. Палуба представляла собой настил из досок, положенных с интервалом поперек лодки и привинченных с обоих концов крыльчатыми гайками. Под досками виднелись ряды выкрашенных в шаровой цвет прочно закрепленных чугунных чушек — четыре тонны балласта. По бортам корпуса располагались четыре квадратные балластные цистерны. Для придания секции отрицательной плавучести их можно было заполнить водой. В дальнем конце корпуса установлен небольшой дизель–мотор, выхлопная труба которого выпущена через верх боевой рубки. Дизель соединялся с компрессорной установкой, предназначенной для продувки балластных цистерн.

Таковы были конструктивные особенности модели подводной лодки. По слухам, модель обошлась в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, откуда можно было заключить, что любимым времяпрепровождением Отто, как и всех кинопродюсеров, было сочинительство.

Мы обнаружили в лодке несколько предметов иного рода. В шкафу, в кормовом конце секции, мы нашли четыре небольших грибовидных якоря с якорь–цепями в комплекте с небольшой портативной лебедкой. Наверху находился люк, через который можно подняться на верхнюю палубу. Якоря использовались для того, чтобы закрепить модель в любом положении, какое будет необходимо.

Напротив шкафа в переборке прочно привязана пластмассовая модель перископа, которая внешне ничем не отличалась от настоящего прибора. Рядом находились еще три пластмассовые модели: трехдюймовая пушка, которую предполагалось, очевидно, установить на верхней палубе, и два пулемета, предназначенных, похоже, для монтажа на боевой рубке. В носовой части секции располагались еще два шкафа: в одном хранились пробковые спасательные жилеты, в другом шесть банок краски и кисти. На банках стояло: «Моментальная шаровая».

— Что это значит? — поинтересовался Смит.

— Очевидно, какой–то тип быстросохнущей краски, — предположил я.

— Везде флотский порядок, — заметил штурман. — Недооценивал я Отто. Он зябко повел плечами. — Хотя снег тут и не идет, но мне, признаться, холодно. Словно в железном гробу.

— Да, не очень–то здесь уютно. Давай выбираться на берег.

— Поиски оказались бесплодными?

— Пожалуй. Да я и не рассчитывал на успех.

— Потому–то и уговорил их продолжать съемки? Сначала колебался, потом стал нажимать? Это не затем, чтобы в их отсутствие осмотреть комнаты и вещи?

— Как могла прийти тебе в голову такая подлая мысль, Смит?

— Вокруг тысяча сугробов, где хоть черта спрячешь.

— Вот и я так думаю.

Добраться до жилого блока оказалось гораздо более простой задачей, путь наш освещали неярко горевшие лампы Кольмана. Без особого труда забравшись в свою спальню, мы стряхнули снег с сапог и одежды и повесили ее сушиться.

После холода субмарины мы чувствовали себя как у Христа за пазухой. Достав отвертку и шурупы, я принялся закреплять раму. Смит, жалуясь на недомогание, раскупорил бутылку, которую я прихватил в складе продовольствия, и, вынув две мензурки из моего медицинского саквояжа, стал ждать, когда я закончу работу.

— Ну вот, — заключил он, — теперь можно не бояться, что кто–то влезет сюда ночью. А как быть с остальными?

— Я думаю, что большинству не грозит какая–то опасность, — сказал я, поскольку они не собираются нарушать планы нашего приятеля или приятелей.

— Большинству, говоришь?

— Пожалуй, окно в спальне Джудит Хейнс я бы тоже завинтил.

— Джудит Хейнс?

— Мне кажется, она в опасности. Насколько реальна эта опасность, я не знаю. Возможно, это у меня от нервов.

— Ничего удивительного, — неопределенно сказал Смит и отхлебнул из стакана. — Я тоже думал, но о другом. Как ты считаешь, скоро ли поймут члены правления компании, что необходимо вызвать сюда представителей правопорядка, позвать на помощь или хотя бы оповестить внешний мир о том, что служащие компании мрут как мухи, причем не своей смертью?

— А ты бы пришел к такому решению?

— Конечно, если бы не был преступником и не имел веских причин избегать встреч с представителями закона.

— Я не преступник, но у меня есть веские причины не встречаться здесь с представителями закона. Как только оные появятся на сцене, любая преступная мысль, намерение и действие уйдут в глубокое подполье, и тайна пяти погибших так и останется нераскрытой. Выход один — дать веревочке виться, чтобы у палача появилась работа.

— А что, если веревка окажется настолько длинной, что в петлю попадет кто–то из нас? Если произойдет еще одно убийство?

— В этом случае придется прибегнуть к помощи закона. Я нахожусь здесь для того, чтобы как можно лучше сделать свое дело, и не хочу, чтобы пострадали невинные.

— Ты снял у меня с души камень. Ну а если такая мысль все–таки придет им в голову?

— В этом случае надо будет попробовать связаться с Тунгеймом. Радиус действия тамошней радиостанции таков, что достанет хоть до Луны. До Тун–гейма меньше десяти миль, но при нынешних погодных условиях это все равно что добраться до Восточной Сибири. Если погода улучшится, появится возможность попасть туда. Ветер поворачивает к весту, если он не изменится, то, двигаясь вдоль .берега на моторке, можно, хоть и не без труда, доплыть до Тунгейма. Если ветер перейдет в норд–вестовую четверть, такой возможности не будет: открытую лодку захлестнет волной. Добраться до станции по суше вряд ли удастся. Во–первых, местность сильно пересеченная, гористая, на снегоходе туда не пройти. Если отправиться пешком, придется углубиться внутрь острова, двигаясь на запад, чтобы оставить в стороне комплекс Мизери Фьель, так как он заканчивается утесами, окаймляющими восточное побережье.

Там сотни небольших озер. Их ледяной покров, думаю, еще недостаточно прочен и не выдержит веса человека. А глубина больше тридцати метров. В сугробы можно провалиться по пояс. Что говорить об опасности утонуть, когда мы не оснащены для передвижения в зимних условиях. У нас нет даже палатки, чтобы заночевать: за один световой день до Тунгейма ты вряд ли доберешься, а если начнется снегопад, будешь плутать до тех пор, пока не свалишься от холода, голода или просто от усталости. Ведь у кинокомпании даже ручного компаса не найдется.

— Ты, вижу, все обо мне толкуешь, — проговорил Смит. — А почему бы тебе самому не отправиться в это путешествие? — усмехнулся он. — Конечно, я мог бы забраться в какую–нибудь уютную пещеру, переночевать в ней, а потом вернуться и заявить, что задание невыполнимо.

— Посмотрим, какие выпали карты. — Допив содержимое стакана, я взял отвертку и щурупы. — Пойдем узнаем, каково состояние мисс Хейнс.

Оказалось, что состояние ее сносно. Жара нет, пульс нормальный, дыхание глубокое и ровное; как она будет себя чувствовать, когда проснется, — это другой вопрос. Я закрепил шурупами ее окно, чтобы никто не забрался к ней.

Теперь в спальню Джудит можно было попасть, лишь разбив двойную раму и наделав при этом столько шуму, что половина блока проснется. Затем мы вошли в общую комнату — кают–компанию.

Удивительное дело — она почти опустела, хотя здесь должны были находиться человек десять. Я тут же смекнул, что тревожиться по этому поводу не стоит. Отто, Граф, Хейсман и Гуэн, очевидно, собрались в чьей–то спальне и обсуждают важные проблемы, о которых не следует знать всякой мелкой сошке.

Лонни наверняка отправился «подышать свежим воздухом». Лишь бы не заблудился на пятачке между жилым блоком и продовольственным складом. Аллен наверняка лег в постель, а маленькая Мэри, похоже преодолевшая прежние страхи, сидит рядом, держа раненого за руку. Куда исчезли «Три апостола», я не знал, да и не особенно тревожился по этому поводу: если они и могут причинить какой–то вред, то лишь нашим барабанным перепонкам.

Я подошел к плите, на которой стоял трехконфорочный керогаз, возле него хлопотал Конрад. В одной кастрюле тушилось жаркое, в другой бобы, в кофейнике кипела вода для кофе. Конрад, похоже, наслаждался своей ролью шеф–повара, тем более что ему помогала Мэри Стюарт. Будь это кто–то другой, я решил бы, что передо мной актер, на потребу галерке изображающий своего в доску парня. Но я успел достаточно изучить Конрада и знал, что он не таков, что в его натуре заложено стремление помочь ближнему, а желание как–то возвыситься над товарищем ему совершенно чуждо.

— Что же это такое? — проговорил я. — Ведь Отто назначил «Трех апостолов» дежурить по очереди на камбузе.

— «Трем апостолам» вздумалось совершенствовать свое исполнительское мастерство прямо в жилом бараке, — объяснил Конрад. — В целях самозащиты я заключил с ними сделку. Они репетируют в блоке, где установлен дизель–генератор, а я хозяйничаю здесь вместо них.

Я попытался представить себе адский шум, создаваемый лишенными слуха певцами, их инструментами с усилителями звука и грохотом дизеля в тесном помещении размером в два с половиной на два с половиной метра. Попытался — и не смог представить.

— Вы заслужили медаль, — изрек я. — И вы тоже, дорогая Мэри.

— Я? — улыбнулась девушка. — А я–то тут при чем?

— Помните, что я говорил насчет того, чтобы паиньки работали на пару с бяками? Рад, что вы присматриваете за одним из тех, на ком лежит подозрение.

Он ничего не всыпал в кастрюли, не заметили?

— Не нахожу тут ничего смешного, доктор Марлоу. — Мэри перестала улыбаться.

— Я тоже. Неуклюжая попытка разрядить атмосферу. — Взглянув на Конрада, я заговорил уже иным тоном:

— Нельзя ли шеф–повара на два слова?

Пристально взглянув на меня, Конрад кивнул головой и отвернулся. А Мэри Стюарт заметила:

— Вот это мило. А почему нельзя поговорить с ним в моем присутствии?

— Хочу рассказать ему пару забавных историй, а вам, насколько я понял, мой юмор не по вкусу.

Отойдя с ним на несколько шагов в сторону, я спросил Конрада:

— Не удалось вам потолковать с Лонни?

— Нет, не было возможности. А что, это спешно?

— Вполне может статься. Я его не видел, но думаю, он в продовольственном складе.

— Там, где Отто хранит свой эликсир жизни?

— Не в дизельном же блоке искать Лонни. Солярка и бензин не по его части. Сходили бы вы в склад, чтобы найти утешение от тягот сурового нашего мира, от острова Медвежий, от компании «Олимпиус продакшнз», словом, от чего угодно, и затеяли с ним разговор. Скажите, что скучаете по семье и еще что–нибудь. Заставьте его разговориться.

Помолчав, Конрад произнес:

— Мне Лонни нравится. Не по душе мне это задание.

— Мне не до ваших переживаний. Меня заботит безопасность и жизнь людей.

— Хорошо, — кивнул он, внимательно поглядев на меня. — А не боитесь обращаться за помощью к одному из подозреваемых?

— Я вас ни в чем не подозреваю, — ответил я. — И никогда не подозревал.

Он молча глядел на меня какое–то время, затем проговорил:

— Скажите то же самое Мэри, хорошо? — Он отвернулся и направился к двери. Я подошел к керогазу. Мэри Стюарт посмотрела на меня серьезно и спокойно.

— Конрад велел сообщить вам — вы меня слушаете? — что он не состоит в списке подозреваемых.

— Это хорошо, улыбнулась девушка, но не слишком весело.

— Мэри, — произнес я, — вы мною недовольны.

— Ну и что?

— Что — ну и что?

— Вы мне друг?

— Конечно.

— «Конечно, конечно…» — Она очень похоже передразнила меня. — Доктор Марлоу — друг всего человечества.

— Доктор Марлоу не обнимается всю ночь напролет со всем человечеством.

Снова улыбка. На этот раз повеселей.

— А Чарльзу Конраду? — спросила она.

— Он мне нравится, но я не знаю его мнения обо мне.

— И мне он нравится. Насколько мне известно, и я ему нравлюсь. Поэтому мы все друзья. — Я чуть было не сказал «конечно», но только кивнул. — Так почему бы нам троим не делиться секретами?

— Женщины — самые любопытные существа на свете, — ответил я. — Во всех смыслах этого слова.

— Не надо считать меня дурой, прошу вас.

— А вы сами–то делитесь секретами? — спросил я. Мэри нахмурилась как бы в недоумении, и я продолжал:

— Предлагаю детскую игру. Вы сообщите мне свой секрет, а я в ответ — свой.

— Что вы имеете в виду?

— Вашу тайную встречу вчера утром. Во время снегопада, на верхней палубе. Когда вы были так милы с Хейсманом.

Я ожидал немедленной реакции и очень удивился, когда на мои слова девушка никак не отреагировала. Она лишь взглянула на меня и проронила:

— Так вы за мной шпионили?

— Я случайно оказался поблизости.

— Что–то я вас поблизости не заметила, — закусив губу, сказала она, правда, не очень расстроенным голосом. — Очень жаль, что вы это видели.

— Почему же? — Я хотел произнести эту фразу с иронией, но удержался.

— Потому что не хочу, чтобы люди знали.

— Вполне очевидно, — терпеливо продолжал я. — Но почему?

— Потому что мне нечем гордиться. Мне нужно зарабатывать на жизнь, доктор Марлоу. Я приехала в Великобританию всего два года назад и ничего не умею. Актриса я никудышная, я это знаю. У меня ни крупицы таланта. Две последние картины с моим участием были сплошным кошмаром. Не удивительно, что все» на меня косятся и спрашивают друг друга вслух, с какой это стати я снимаюсь уже в третьем фильме киностудии «Олимпиус продакшнз». Теперь вы знаете причину. Мне покровительствует Иоганн Хейсман. — Мэри слабо улыбнулась. — Вы удивлены, доктор Марлоу? Может быть, шокированы?

— Нет.

Улыбка исчезла с ее губ. Лицо помертвело. Безжизненным голосом девушка произнесла:

— Выходит, вы легко поверили, что я такая?

— Нет. Наоборот. Я вам не верю.

Девушка посмотрела на меня растерянно и грустно.

— Не верите, что я такая?

— Не верю. Мэри Стюарт не может быть такой. Дорогая Мэри не может быть такой, какой она хочет себя выставить.

Лицо ее вновь ожило, и она проговорила в волнении:

— Для меня это самый лучший комплимент. — Девушка помолчала, разглядывая свои руки, потом, не поднимая глаз, произнесла:

— Иоганн Хейсман — мой дядя. Мамин брат.

— Ваш дядя? — Как ни готов я был ко всяческим неожиданностям, но подобный вариант мне никогда бы и в голову не пришел.

— Дядя Иоганн. — И снова мимолетная, едва заметная улыбка, в которой светилось лукавство. Как же хорошо она смеется от восторга и счастья, подумал я. — Можете мне не верить. Сами пойдите к нему и спросите. Только без свидетелей, пожалуйста.

Ужин в тот вечер прошел не слишком весело. Недоставало товарищеской, теплой атмосферы, какая обычно возникает, когда собирается компания друзей.

Большинство унесли еду к себе в спальни, остальные сидели за столом или стояли кучками, " рассеянно ковыряя в тарелках бобы с тушеным мясом.

Но главное, у всех было такое ощущение, будто мы присутствуем на некоем подобии последней вечери. И потому очень часто то один, то другой поднимал глаза от миски, окидывал быстрым взглядом соседей, рассчитывая по каким–то признакам разоблачить предателя. Конечно, таких явных признаков налицо не было; обстоятельство это усугублялось тем, что в большинстве своем присутствующие вели себя не вполне естественно. Таково уж свойство человеческой натуры: даже ни в чем не повинный человек, зная, что его подозревают, начинает подчеркнуто показывать свое равнодушие и невозмутимость, тем самым лишь усиливая общую подозрительность.

Естественно, Отто к числу такого рода людей не принадлежал. Оттого ли, что его считали совершенно невиновным, или оттого, что он был президентом компании и продюсером фильма, он смотрел на всех свысока и чувствовал себя хозяином положения. Как ни казалось это прежде невероятным, Отто, обычно вялый и нерешительный, похоже, был из тех, кто проявляет свои лучшие качества в кризисных ситуациях. Когда он поднялся, чтобы в конце трапезы обратиться к нам с речью, от нерешительности и вялости его не осталось и следа.

— Мы все помним, — произнес он энергичным голосом, — кошмарные события, происшедшие в течение последних двух суток. Полагаю, иного объяснения случившемуся, кроме предложенного доктором Марлоу, быть не может. Более того, боюсь, мы должны серьезно отнестись к его прогнозу на будущее. От реальности нам никуда не скрыться, поэтому прошу не считать, что я недооцениваю серьезность обстановки. Мы оказались отрезанными от внешнего мира и не вправе рассчитывать на чью–либо помощь. В то же самое время, памятуя о наших коллегах, которые умерли насильственной смертью, не следует упускать из виду, что это может повториться. — Отто спокойным взглядом обвел аудиторию, его примеру последовал и я. Заявление Отто произвело впечатление на многих. Он продолжал:

— Именно потому, что ситуация, в какой мы оказались, совершенно невероятна и неестественна, предлагаю вести себя наиболее разумно. Если поддаться панике, это делу не поможет и лишь усугубит наше положение.

Мы с моими коллегами решили продолжать, естественно соблюдая все меры безопасности, ту работу, для выполнения которой сюда прибыли. Уверен, и вы со мной согласитесь, что лучше занять наше время и внимание полезным и целеустремленным трудом, чем сидеть сложа руки и предаваться мрачным мыслям.

Я вовсе не предлагаю делать вид, будто ничего страшного не произошло. Я предлагаю действовать так, как мы действовали бы в обычных условиях. Тогда это принесет нам пользу. Если позволит погода, завтра три группы начнут натурные съемки…

Отто не советовался, он приказывал. Будь я на его месте, я бы действовал так же.

— Основная группа, возглавляемая мистером Дивайном, отправится на север по ведущей к соседней бухте дороге Лернера, построенной еще в начале нынешнего столетия. Правда, от нее, думаю, мало что сохранилось. Граф, Аллен и Сесил, естественно, будут его сопровождать. Я сам туда отправлюсь и хочу, чтобы вы пошли со мной, Чарльз, — добавил он, обращаясь к Конраду.

— А я вам не понадоблюсь? — спросила маленькая Мэри, подняв руку, точно школьница.

— Почти все это будет натура… — Отто на полуслове умолк, посмотрел на лицо Аллена, все в синяках и ссадинах, затем перевел взгляд на Мэри и плутовато улыбнулся. — Конечно, если желаете. Мистер Хендрикс вместе с Люком, Марком и Джоном постараются записать на пленку все звуки — вой ветра в ущельях, крики птиц на скалах, удары волн, разбивающихся о берег. Мистер Хейсман захватит с собой портативную камеру и на лодке обследует побережье в поисках подходящих для съемок участков. Мистер Юнгбек и мистер Хейтер любезно согласились сопровождать его. Такова программа на завтра. Но самое важное решение, которое я оставил напоследок, совсем не связано с нашей работой. Мы пришли к выводу, что следует обратиться с призывом о помощи. Под помощью я подразумеваю помощь представителей правосудия, правопорядка или иных компетентных органов. Пусть они проведут тщательное и квалифицированное расследование в самые сжатые сроки. Вызвать их не только наш долг, но и необходимая мера для собственной безопасности. Чтобы обратиться за помощью, необходимо радио, а ближайшая рация находится в Тунгейме, где расположена норвежская метеостанция.

Я едва удержался, чтобы переглянуться со Смитом.

— Мистер Смит, — продолжал Отто, — то, что вы отстали от судна, может обернуться для нас удачей. Вы единственный среди нас моряк–профессионал.

Скажите, есть ли возможность добраться до Тунгейма на лодке?

Помолчав несколько секунд для вящего эффекта, штурман произнес:

— Как ни отчаянно наше положение, при нынешних погодных условиях это невозможно, мистер Джерран. После недавних штормов море не скоро успокоится.

У рабочих шлюпок тот недостаток, что при сильной встречной волне повернуть назад никак нельзя. Корма у таких лодок открыта, лодку захлестнет, и она потонет. Прежде чем отправиться в путешествие, нужно дождаться, чтобы море успокоилось.

— Понятно. Пока это опасное предприятие. А когда волнение стихнет, мистер Смит?

— Все зависит от ветра. Сейчас он отходит к весту, и, если бы он дальше не менял своего направления, можно было бы попытать счастья. Если же ветер перейдет на норд–вест и будет перемещаться по часовой стрелке, ничего не получится, — улыбнулся Смит.

— А как вы считаете, пешком до Тунгейма можно добраться?

— Не знаю. По части арктических переходов я не специалист. Думаю, мистер Хейсман даст более квалифицированный ответ.

— Нет–нет, помотал головой Иоганн. — Лучше выслушаем ваше мнение, мистер Смит.

И штурман последовал его совету. По существу, это был почти буквальный пересказ моих размышлений по этому поводу у нас в комнате. Когда он закончился, Хейсман, знавший об арктических путешествиях не больше, чем я об обратной стороне Луны, с умным видом произнес:

— Сформулировано кратко и четко. Я полностью согласен с мистером Смитом.

Наступила тишина, которую первым нарушил штурман, сказав смущенно:

— Я тут человек лишний. Так что, едва погода улучшится, попробую добраться до базы.

— А теперь я с вами не согласен, дружище, — тотчас отозвался Хейсман. Это же самоубийство.

— Об этом сейчас и думать нечего, — заявил Отто. — Тут не обойтись без экспедиции.

— Вряд ли нужна экспедиция, — кротко возразил Смит. — Какой прок от слепых поводырей слепцов?

— Мистер Джерран, — вмешался Ион Хейтер. — Может, я смог бы помочь?

— Вы? — удивился Отто, затем лицо его просветлело. — Я же совсем забыл.

— И прибавил удовлетворенно:

— Ион участвовал в качестве каскадера в съемках фильма. «В горах Сьерра–Невады». Он дублировал актеров, которые боялись гор. Это первоклассный скалолаз, уверяю вас. Каково ваше мнение?

Вопреки моим ожиданиям Смит тотчас ответил:

— Вот такой состав экспедиции меня устраивает. Буду очень рад обществу мистера Хейтера. Особенно если он согласится большую часть пути тащить меня на себе.

— Тогда договорились, — заключил Отто. — Очень благодарен вам обоим. Но отправитесь вы, если погода улучшится.

— В таком случае все вопросы улажены.

— А вы — как вновь кооптированный член правления — согласны? — с улыбкой спросил меня Джерран.

— Пожалуй, да, — отозвался я. — За исключением вашего предложения разойтись до утра.

— Ах вот как! — сказал Отто.

— Вот именно! — ответил я. — Неужели вы действительно считаете, что мы все должны пойти спать? Для некоторых господ с известными намерениями самое удобное для их дел время — это раннее утро. Говоря о господах, я имею в виду не только присутствующих в этом помещении, а говоря о намерениях, подразумеваю преступные намерения.

— Мы с моими коллегами обсудили этот вопрос, — возразил Отто. Предлагаете организовать дежурство?

— Такая мера, возможно, поможет некоторым из нас прожить подольше, сказал я. Пройдя в центр помещения, я прибавил:

— Отсюда просматриваются все пять коридоров, так что ни один из тех, кто выходит из комнаты или входит в нее, не останется незамеченным.

— Понадобится какой–то особенный сторож, — вмешался Конрад. — Сторож, у которого шея на шарнирах.

— Никакого особенного сторожа не потребуется, если дежурить по двое, сказал я. — Не в обиду будь сказано, но эти двое будут наблюдать не только за коридорами, но и друг за другом. В пару будут входить подозреваемый и чистый от подозрений. Думаю, обеих Мэри из числа дежурных следует исключить.

Аллена тоже, ему надо хорошенько выспаться.

Остаются мистер Джерран, мистер Гуэн, мистер Смит, Сесил и я. Итак, пятеро, которые вполне справятся с двухчасовым дежурством, скажем с двадцати двух до восьми часов.

— Отличное предложение, — заметил Отто. — Значит, пять добровольцев у нас уже есть.

Все тринадцать предложили свои услуги. Договорились, что Гуэн и Хендрикс будут дежурить с двадцати двух до полуночи, Смит и Конрад с полуночи до двух, Отто и Юнгбек с четырех до шести, а Сесил и Эдди с шести до восьми. Некоторые из оставшихся, в частности Гpaф и Хейсман, запротестовали, заявив, что их, дескать, третируют. Но после уверения, что впереди еще двадцать одна ночь, голоса протеста умолкли.

По одному, по двое разошлись по комнатам почти все. Кроме Смита и меня, остался Конрад. Я понял, что он намерен потолковать со мной. Мельком посмотрев в мою сторону, штурман ушел в нашу спальню.

— А как вы узнали насчет Лонни и его семьи? — спросил Конрад.

— Догадался. Он с вами беседовал?

— Немного. Семья у него была.

— Была?

— Вот именно, была. Жена и две дочери. Взрослые девушки. Автомобильная катастрофа. Не то они налетели на чью–то машину, не то чужая машина врезалась в них. Кто вел машину, не знаю — Лонни замолчал, словно жалея, что развязал язык. Он даже не сказал, находился ли он сам в машине, кто еще в ней сидел и даже когда это случилось.

Большего Конраду не удалось выяснить. Некоторое время мы с ним поговорили о всякой всячине, и когда появились Гуэн и Хендрикс, я пошел к себе в комнату. Смита на раскладушке не было. Уже одетый, он вывинчивал последний шуруп. Фитиль керосиновой лампы был опущен, и в комнате царил полумрак.

— На прогулку? — спросил я.

— Там кто–то бродит. — Смит протянул руку к своей канадке, я последовал его примеру. — Я решил, что через дверь выходить не стоит.

— И кто там?

— Не имею представления. В окно заглянул какой–то тип, лица его я не сумел разглядеть. Он не знал, что я наблюдаю за ним. Я в этом уверен, поскольку, отойдя от нашего окна, он подошел к окну спальни Джудит и осветил ее фонарем. Этого он бы не сделал, если бы знал, что за ним следят. — Смит уже вылезал из окна. — Он выключил фонарь, но я успел заметить, куда он направляется. Он спустился к причалу, я в этом уверен.

Последовав примеру Смита, я закрыл окно, подложив сложенный листок бумаги между створкой и рамой. Погода ничуть не изменилась, все так же мела метель, крепчал мороз и дул пронизывающий до костей ветер, перешедший в зюйд–вестовую четверть. Подойдя к окну Джудит Хейнс, мы прикрыли фонари, направляя внутрь узкий пучок света. Нашли на снегу следы и решили было идти дальше, но тут мне пришло в голову выяснить, где эти следы начинаются.

Однако сделать это не удалось: их владелец обошел вокруг строения по крайней мере дважды, волоча ноги, поэтому нельзя было установить, из какого окна он выбрался. Досадно, что он так умело замел свои следы; факт, что подобная мысль пришла ему в голову, настораживал. Выходит, таких поздних вылазок следует ожидать и впредь.

Держась подальше от следов незнакомца, поспешно, но осторожно мы спустились к причалу. Возле пирса я рискнул включить на мгновение фонарь и увидел, что следы ведут дальше.

— Понятно, — едва слышно проговорил Смит. — Наш приятель направился к субмарине или шлюпкам. Если пойдем следом за ним, можем столкнуться с ним нос к носу. Если же дойдем до конца причала и лишь взглянем, где он, он заметит наши следы, когда будет возвращаться. Нужно ли, чтоб он знал о нашем присутствии?

— Нет, никто не может запретить человеку выйти на прогулку, даже в метель. И если мы себя выдадим, он наверняка будет столь осторожен, что впредь на Медвежьем не сделает ни одного ложного шага.

Мы укрылись среди прибрежных валунов, находившихся в нескольких метрах от причала, — излишняя предосторожность в условиях почти полной темени.

— Как думаешь, что он намерен предпринять? — спросил Смит.

— Что конкретно, не знаю. Но, вообще говоря, все, от подлости до преступления. Когда он уйдет, мы узнаем.

Минуты две спустя наш приятель уже возвращался. Пелена снега была столь плотной, что, если бы не колеблющийся свет фонаря в руке у незнакомца, мы бы его и не заметили. Выждав несколько секунд, мы вышли из своего убежища.

— Он нес что–нибудь? — спросил я.

— Я тоже об этом подумал, — ответил Смит. — Возможно, но ручаться не стану.

По следам незнакомца мы дошли до конца причала. Следы подвели нас к железному трапу. Без сомнения, человек этот побывал на модели субмарины: и корпус, и площадка внутри боевой рубки были испещрены его следами. Мы спустились внутрь.

Все было на месте: никаких изменений мы не заметили.

— Не нравится мне эта посудина, — сказал задумчиво Смит. — Прошлый раз я назвал ее железным гробом. Не хотел бы, чтобы он предназначался для нас.

— А существует такая опасность?

— Похоже, наш приятель ничего не унес. Но не зря же он приходил сюда.

Думаю, он что–то принес. Уж не взрывное ли устройство?

— Допустим, ты прав. Но он не мог подложить пластиковый заряд, который трудно обнаружить. Чтобы уничтожить такую махину, нужно большое количество взрывчатки и детонатор замедленного действия.

— С тем чтобы он мог спать как ни в чем не бывало, когда произойдет взрыв? От этого мне еще больше не по себе. Как думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы забраться к себе в постель?

— Сущие пустяки.

— Господи, так что же мы тут стоим и болтаем? — Смит обвел вокруг себя лучом фонаря. — Черт возьми, куда же он мог спрятать адскую машину?

— Думаю, возле переборки. Или на днище. — Мы обследовали палубу, но ничего не нашли. Затем стали осматривать детали корпуса, приподняли грибовидные якоря, якоря–цепи, заглянули под компрессор, лебедку, осмотрели пластмассовые модели перископа и пушек, однако ничего не обнаружили. Даже осмотрели крышки балластных цистерн, не отвинчивались ли они, но на головках болтов не было ни единой царапины. Будь устройство прикреплено у переборки, мы бы его тотчас заметили.

Смит озабоченно взглянул на меня, потом посмотрел в носовую часть корпуса:

— Не положил ли он устройство в какой–то из тех рундуков? Это удобно и быстро.

— Вряд ли, — отозвался я, но направил луч фонаря вдоль рундука, в котором хранилась краска. Задержав взгляд на настиле, я спросил штурмана: Видишь?

— Комок снега из–под сапога. — Протянув руку к крышке рундука, он произнес:

— Время не ждет. Надо заглянуть в рундук.

— Лучше не надо, — схватил я его за руку. — А вдруг тут мина–ловушка?

— И то правда. — Он отдернул руку. — Тогда и взрывателя не понадобится.

Но как же нам его открыть?

— Постепенно. Вряд ли он успел установить какую–нибудь электрическую систему. Скорее всего, если он что и установил, то простое натяжное устройство. В любом случае на пару дюймов приподнять крышку можно. Ведь ему нужно было вытащить собственную руку.

Мы осторожно приподняли крышку и изучили содержимое рундука. Внутри ничего постороннего не было, но исчезли две банки быстросохнущей краски и две кисти.

Посмотрев на меня, штурман покачал головой. Мы закрыли рундук, вылезли из рубки и снова поднялись на причал.

— Не думаю, чтобы он отнес краску к себе в комнату. Ведь в тесном помещении такие банки не так–то просто спрятать, тем более если ваши друзья нагрянут.

— Ему незачем прятать банки в комнате. Я уже говорил, кругом полно сугробов, в них можно укрыть все что угодно.

Если незнакомец и спрятал краску в каком–то из сугробов, то, судя по следам, не по пути от причала к жилым блокам. Мы подошли к жилому помещению и убедились, что следы затоптаны.

— Похоже, что кто–то еще обошел вокруг блока, — заключил Смит.

— Пожалуй, ты прав, — ответил я. Подойдя к окну нашей комнаты, я хотел было открыть его, но что–то меня остановило. Направив луч света на раму, я спросил Смита:

— Ничего не заметил?

— Заметил. — Сложенный листок бумаги упал. Наклонившись, Смит что–то поднял с земли. — Побывал гость, а может, и не один.

— Похоже на то, — согласился я. Мы забрались внутрь, и пока Смит завинчивал шурупы, я прибавил огня и принялся обследовать комнату. Прежде всего осмотрел медицинский инструментарий и понял, что произошло.

— Так–так, проговорил я. — Одним выстрелом он убил двух зайцев. Мы друг друга стоим.

— Мы?

— Тот малый, который заглядывал в окно. Минут пять маячил, пока не убедился, что его заметили. Затем, чтобы привлечь к себе внимание, он направил луч фонаря в окно комнаты Джудит. Этого достаточно, решил он, чтобы увести нас подальше от блока.

— И он не ошибся в расчетах, не так ли? — Посмотрев на мой раскрытый чемоданчик, штурман проговорил:

— Насколько я понял, кое–что исчезло?

— Правильно понял. — Я показал ему пустое гнездо. — Исчезла смертельная доза морфия.

Глава 11

— Четыре склянки пробило, живей вставай, чудило, — потряс меня за плечо Смит. И призыв, и жест были излишними: я был настолько издерган, что едва штурман повернул ручку, я проснулся. — Пора с докладом на мостик. Мы свежий кофе сварили.

Я пошел следом за ним в кают–компанию, поздоровался со склонившимся над кофейником Конрадом и вышел наружу. К моему удивлению, ветер, дувший теперь с веста, ослаб баллов до трех, снег почти перестал, и мне даже показалось, будто на юге, над бухтой Сор–Хамна, в просвете между тучами тускло сияют звезды. Зато морозило сильней, чем ночью. Поспешно затворив дверь, я повернулся к Смиту и сказал вполголоса:

— Неожиданная перемена погоды. Если так будет продолжаться, Отто напомнит тебе о твоем вчерашнем обещании добраться до Тунгейма и вызвать полицию.

— Я уже сам жалею, что пообещал, но ведь у меня не было другого выхода.

— Теперь тем более. Плыть никуда не следует. Посматривай за Хейтером, да повнимательней.

— Считаешь, что он опасен? — произнес Смит после продолжительного молчания.

— Он один из тринадцати потенциальных убийц, причем из тех, кто вызывает особое подозрение. Если исключить из чертовой дюжины Конрада, Лонни и «Трех апостолов», остается восемь. И один из восьми, может, двое или даже трое — это те, за кем нужен глаз да глаз.

— Уже теплее, — ответил Смит. — Но почему ты думаешь, что пятеро из них… — Штурман на полуслове умолк, заметив, что в кают–компанию, позевывая и потягиваясь, вошел Люк — худой, неуклюжий, долговязый юноша. Он был так лохмат, что хотелось позвать цирюльника или надеть ему на шевелюру повязку.

— Неужели ты думаешь, что он способен на убийство? — спросил я.

— Я мог бы засудить его за музыкальные безобразия, какие он вытворяет на своей гитаре. Но на большее он не способен, — согласился Смит. — То же можно сказать и об остальных четверых. — Наблюдая за Конрадом, который куда–то нес чашку кофе, штурман прибавил:

— За нашего героя поручусь головой.

— Куда же он так спешит?

— Поддержать силы дамы сердца. Ведь мисс Стюарт, по существу, дежурила вместе с нами.

Я хотел было заметить, что у этой дамы сердца странная привычка шататься по ночам, но передумал. Хотя прежнее ее поведение для меня оставалось загадкой, я ни на минуту не допускал, чтобы девушка могла иметь какое–то отношение к деятельности преступников.

— Это важно — добраться до Тунгейма? — спросил Смит.

— Доберешься ты туда или нет, не имеет особого значения. Все зависит от погоды и поведения Хейтера. Если придется вернуться, тем лучше, ты мне здесь пригодишься. Если доберешься до Тунгейма, там и оставайся.

— Как я там останусь? Я же отправлюсь за помощью, не так ли? И Хейтер потребует, чтобы я вернулся.

— Если скажешь, что устал и нуждаешься в отдыхе, тебя поймут, я уверен.

Если Хейтер начнет шуметь, потребуй, чтобы его арестовали. Я дам тебе письмо для начальника метеостанции.

— Ах вот как, письмо? А если господин начальник откажется выполнить твое распоряжение?

— Думаю, ты сумеешь найти людей, которые тебе охотно помогут.

— И это, конечно, твои друзья, — посмотрел на меня без особого восторга штурман.

— На станцию откомандирована группа британских метеорологов. Их пятеро.

Но они не метеорологи.

— Естественно, — холодно, почти враждебно отозвался Смит. — Вижу, вы не любите раскрывать свои карты, доктор Марлоу.

— Не сердись. Я не прошу, а приказываю. Такова стратегия. Если ты не подчиняешься приказам, то я подчиняюсь. Тайна, которую знают двое, известна всем. Если в ты заглянул в мои карты, то еще неизвестно, кто был бы следующим. Письмо это я дам тебе утром.

— Хорошо, — произнес Смит, с трудом сдерживая гнев, и с мрачным видом добавил:

— Нисколько не удивлюсь, если обнаружу в Тунгейме и «Морнинг роуз».

— Такая возможность отнюдь не исключена, — ответил я.

Кивнув, Смит отвернулся и направился к печке, у которой стоял Конрад, разливая кофе. Минут десять мы сидели, прихлебывая ароматный напиток и разговаривая о пустяках, затем Смит и Конрад ушли. В течение последующего часа не произошло ничего стоящего внимания, не считая того, что спустя пять минут после начала дежурства Люк внезапно заснул. Будить я его не стал. В отличие от Люка, мне было не до сна, голова разламывалась от дум.

Но вот в коридоре открылась дверь, вышел Лонни. Поскольку, по его словам, спал он обычно мало, факт этот меня не удивил. Войдя в кают–компанию, он тяжело опустился на стул рядом со мной. Выглядел он подряхлевшим и измученным и говорил без привычной шутливости.

— И снова перед нами добрый исцелитель, — произнес он. — И снова он врачует народ. Я пришел, дружище, разделить с вами полнощное бдение.

— Сейчас не полночь, а без двадцати пяти четыре, — ответил я.

— Это для красного словца, — вздохнул Лонни. — Я плохо спал. Вернее, не спал вовсе. Перед вами обремененный заботами старик, доктор.

— Очень жаль это слышать, Лонни.

— Не нужно слез. Как и большая часть человечества, я сам создаю себе проблемы. Быть стариком само по себе плохо. Быть одиноким стариком — а я много лет одинок — и того хуже. Но быть одиноким стариком, который не в ладах с совестью, — просто невыносимо. — Лонни снова вздохнул. — Нынче мне особенно жаль себя.

— Почему вы решили, что вы не в ладах с собственной совестью?

— А потому, что она–то и не дает мне спокойно спать. Ах, дружок, что может быть лучше, чем уснуть без мук. Чего же еще пожелать старику, когда настанет вечер и придет пора уйти?

— Чтобы попасть в кабак на том берегу?

— Не будет даже этого, — мрачно покачал он головой. — Таких, как я, в раю с распростертыми объятиями не ждут. Рылом мы не вышли, дружок, улыбнулся старик, но глаза его оставались печальными. — Пивной бар в. чистилище — на большее я не рассчитываю.

Старик умолк, закрыв глаза, и я решил, что он уснул. Но он прокашлялся и сказал невпопад:

— Всегда это приходит слишком поздно. Всегда.

— Что приходит, Лонни?

— Сострадание, понимание или прощение. Думается, Лонни Гилберт мог прожить жизнь более достойно. Но я понял это слишком поздно. Слишком поздно надумал сказать, что я тебя люблю, какой ты славный человек или что я тебя прощаю. Если бы да кабы… Трудно помириться с человеком, если ты смотришь на него, а он лежит мертвый. Боже мой, Боже мой! — С видимым усилием он поднялся. — Но ничтожная надежда еще осталась. Лонни Гилберт сейчас пойдет и сделает то, что должен был сделать много лет назад. Но сначала я должен вооружиться, влить огня в старые жилы, очистить разум, словом, подготовиться к тому испытанию, которое, со стыдом признаю, мне предстоит. Короче, дружище, где виски?

— Боюсь, Отто унес его с собой.

— Добряк Отто, добрей его не сыскать, только скуповат немного. Но ничего, до основного хранилища рукой подать.

Он направился к выходу, но я его остановил.

— Когда–нибудь вы пойдете в склад, сядете на ящик и замерзнете. Незачем вам туда идти. У меня в спальне есть бутылка. Из того же источника, уверяю.

Сейчас принесу, а вы тут присмотрите. — Присматривать ему не было нужды: секунд через двадцать я вернулся.

Лонни щедрой рукой наполнил стакан, опустошил его в несколько глотков, посмотрел влюбленно на бутылку и отставил ее в сторону.

— Выполнив свой долг, я вернусь и выпью не торопясь. А пока я подкрепился в достаточной мере.

— Куда же вы направляетесь? — спросил я, не представляя, что за дела могут быть у него среди ночи.

— Я в большом долгу перед мисс Хейнс. Я хочу…

— Перед Джудит Хейнс? — невольно удивился я. — А я–то думал, вы и смотреть в ее сторону не желаете.

— В огромном долгу, — твердо произнес старик. — Можно сказать, хочу снять с души грех. Понимаете?

— Нет. Я понимаю одно: сейчас только без четверти четыре. Если вопрос этот так важен, как вы заявляете, то раз уж вы откладывали его решение столько лет, подождите еще несколько часов. Кроме того, мисс Хейнс больна, она испытала тяжелейшее душевное потрясение и находится под действием транквилизаторов. Нравится ей это или нет, но я ее доктор, и я вам не разрешаю будить ее.

— Если вы доктор, дружище, то должны понять, насколько это срочное дело. Я дошел, что называется, до ручки. Еще несколько часов, и будет поздно: тот Лонни Гилберт, которого вы сейчас видите перед собой, наверняка превратится опять в старого, эгоистичного, малодушного Лонни, каким он был прежде. В того Лонни, каким вы все его знаете. И тогда ничего нельзя будет исправить. — Сделав паузу, он переключился на другое:

— Транквилизаторы, говорите? А долго ли они действуют?

— Это зависит от больного. Четыре, шесть, иногда восемь часов.

— Что и требовалось доказать. Бедная девочка, наверное, лежит не в силах уснуть уже несколько часов, страстно желая, чтобы хоть кто–то навестил ее. Правда, вряд ли она ждет общества Лонни Гилберта.

Или вы забыли, что с тех пор, как сделали ей укол, прошло около двенадцати часов?

Он был прав. Уже давно отношение Лонни Гилберта к Джудит Хейнс привлекало мое внимание. Решив, что будет полезно узнать, что за вина угнетает Лонни Гилберта и что именно намерен он сообщить бедной женщине, я произнес:

— Позвольте, я схожу и взгляну на нее. Если она не спит и в состоянии с вами беседовать, то пожалуйста.

Лонни кивнул. В спальню мисс. Хейнс я вошел без стука. Ярко горела керосиновая лампа. Джудит лежала с открытыми глазами, почти с головой закрывшись одеялами. Вид у нее был ужасный, а бронзовые волосы лишь подчеркивали худобу и бледность ее лица. Обычно пронзительные зеленые глаза были словно подернуты пеленой, на щеках следы слез. Безразлично взглянула она на меня, когда я подвинул к ее кровати табурет, затем со столь же безразличным видом отвернулась.

— Надеюсь, вы хорошо спали, мисс Хейнс, — сказал я. — Как вы себя чувствуете?

— Вы всегда посещаете своих пациентов глубокой ночью? — спросила она бесцветным голосом.

— Нет, не всегда. Мы начали дежурить по ночам. Сегодня мой черед дежурить. Вам нужно что–нибудь?

— Нет. Вы узнали, кто убил моего мужа? — Она произнесла эти слова настолько спокойным и твердым тоном, что у меня возникло опасение, уж не прелюдия ли это к новому приступу истерики.

— Не узнал. Следует ли понимать, мисс Хейнс, что вы более не считаете Аллена виновным?

— Не думаю, что это сделал он. Я лежу без сна уже много часов, обо всем размышляя, и пришла к такому выводу. — По ее безразличному голосу и лицу можно было определить, что она все еще находится под действием успокоительного препарата. — Вы поймаете его, верно? Того, кто убил Майкла?

Майкл был совсем не такой плохой, каким его считали, доктор Марлоу. Нет, совсем не такой. — Впервые на ее лице мелькнуло бледное отражение улыбки. Не хочу сказать, что он был добрым или образцовым человеком, вовсе нет. Но он был мне нужен.

— Я знаю, — ответил я, хотя только теперь начал это осознавать. Надеюсь, мы доберемся до преступника. Найдем его. У вас нет на этот счет никаких соображений?

— Мои собственные соображения мало чего стоят, доктор. У меня–в голове еще туман.

— С вами нельзя было бы поговорить, мисс Хейнс? Для вас это не будет утомительно?

— Я и так говорю.

— Не со мной. С Лонни Гилбертом. Он хочет сообщить вам что–то важное.

— Мне? — В усталом голосе ее прозвучало удивление, но не протест. — Что же такое Лонни Гилберт намерен мне сообщить?

— Не знаю. Похоже на то, что докторам Лонни не доверяет. Я понял только одно: он причинил вам большое зло и хочет перед вами покаяться. Так мне кажется.

— Лонни хочет передо мною покаяться? — с изумлением произнесла Джудит Хейнс. — Нет, этого не может быть. — Помолчав какое–то время, она проговорила:

— Что ж, мне бы очень хотелось увидеть его.

С трудом скрыв собственное изумление, я вернулся в кают–компанию и сообщил не менее удивленному Лонни, что мисс Хейнс охотно встретится с ним.

Посмотрев ему вслед, я взглянул на Люка. Юноша спал как убитый, на устах его блуждала счастливая улыбка. Ему, видно, снились золотые диски. Потом я неслышным шагом подошел к комнате Джудит: клятва Гиппократа не запрещает доктору стоять у закрытой двери.

Мне стало ясно, что придется напрячь слух: хотя дверь была из бакелитовой фанеры, собеседники говорили вполголоса. Опустившись на колени, я прижал ухо к замочной скважине. Слышимость значительно улучшилась.

— Вы! — воскликнула Джудит Хейнс удивленно. — Вы хотите просить у меня прощения?

— Я, дорогая моя, я. Столько лет, столько лет я хотел это сделать. Голос старика стал не слышен. Затем он произнес:

— Как это гадко! Жить, питая неприязнь, какое там, ненависть… — Лонни замолчал. Спустя некоторое время продолжил:

— Нет мне прощения. Я знаю, он не мог быть настолько дурным человеком и вообще дурным. Вы же любили его, а разве можно любить безнадежно дурного человека? Но даже если бы его душа была чернее ночи…

— Лонни? — резко оборвала его Джудит. — Я знаю, муж мой не был ангелом, но и дьяволом не был.

— Знаю, дорогая моя, знаю. Я только хотел сказать…

— Да выслушайте же меня! Лонни, в тот вечер Майкла не было в машине.

Его и рядом с ней не было.

Я напряг внимание, но ничего не услышал. Джудит Хейнс прибавила:

— Меня тоже в машине не было. Наступило продолжительное молчание. Потом Лонни сказал почти шепотом:

— А мне дело представили совсем иначе.

— Я в этом уверена, Лонни. Машина была моя. Но не я ее вела. И не Майкл.

— Но вы не станете отрицать, что мои дочери были… не в себе в тот вечер. И вы тоже. И что вы сделали их такими.

— Я не отрицаю ничего. Мы все тогда перепились. Вот почему с тех пор я капли в рот не беру. Не знаю, кто виновен в случившемся. Знаю лишь одно: ни Майкл, ни я не выходили из дому. Господи, неужели я стала бы лгать, когда Майкла нет в живых?

— Нет, конечно нет. Но кто… кто же вел вашу машину?

— Два посторонних человека. Двое мужчин.

— Двое мужчин? И все это время вы скрывали их имена?

— Скрывали? Я бы так не сказала. Если мы это делали, то невольно.

Главное заключалось в ином. Всем известно, что мы с Майклом… Словом, преступниками мы не были, но готовы были взять от жизни свое.

— Двое мужчин, — машинально повторил Лонни, не слушая ее. — Двое мужчин. Вы должны их знать. Снова молчание, затем Джудит вымолвила:

— Конечно.

И снова тишина, приводящая в бешенство. Я даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово. Но услышать, что было сказано дальше, мне не удалось.

Сзади раздался резкий и враждебный голос:

— Черт побери, чем это вы тут занимаетесь, сударь? Я с трудом сдержался, чтобы не ответить достаточно резко, и, повернувшись, увидел массивную груше–подобную фигуру Отто, возвышающуюся надо мной. Весь красный, он угрожающе сжимал кулаки.

— Вы, я вижу, расстроены, мистер Джерран, — ответил я. — Я подслушивал.

— Встав на ноги, я отряхнул пыль с колен. — Могу все объяснить.

— Жду ваших объяснений, — чуть побледнел Отто. — Это будет интересно.

— Я только сказал, что могу все объяснить. Это отнюдь не значит, что я намерен перед вами отчитываться. Если уж на то пошло, что вы сами тут делаете?

— Что я… что я?.. — Он не мог больше выговорить ни слова. Казалось, еще минута, и он лопнет от злости. — Что за наглость, черт побери! Я собираюсь на дежурство. Что вы делаете у двери в спальню моей дочери? Почему вы не подсматриваете, Марлоу, а подслушиваете?

— Мне незачем подсматривать, — назидательно произнес я. — Мисс Хейнс моя пациентка, а я врач. И если я захочу увидеть, я открою дверь и войду.

Что ж, раз вы приступили к дежурству, я пойду спать. А то я устал.

— Спать? Ей–Богу, Марлоу, — вы еще пожалеете, клянусь. Кто там у нее?

— Лонни Гилберт.

— Лонни Гилберт? Какого черта! Отойдите в сторону! Пустите!

Я преградил ему путь. Отто кинулся на меня точно танк, но сантиметрах в тридцати от двери все же остановился.

— На вашем месте я не стал бы врываться. У них очень важная беседа.

Оба, можно сказать, погружены в отнюдь не радостные воспоминания.

— Что вы там еще несете, черт вас побери? Что хотите этим сказать, вы, любитель чужих секретов?

— Ничего я вам не хочу сказать. Может быть, вы сами мне кое–что сообщите? Может быть, расскажете об автомобильной катастрофе, которая, насколько мне известно, произошла в Калифорнии много лет назад? Катастрофа, в которой погибли жена Лонни и две его дочери?

Лицо Отто было уже не серым и не багровым, как всегда. Краска исчезла с его щек, на них появились безобразные свинцовые пятна.

— Автомобильная катастрофа? — Голос его был спокоен. — Что еще за автомобильная катастрофа?

— Не знаю, потому–то вас и спрашиваю. Я слышал, как Лонни говорил об аварии, кончившейся для его семьи трагически. Поскольку ваша дочь знает о ней, я решил, что знаете и вы.

— Не имею представления, о чем она там толкует. — Оставив свои инквизиторские замашки, Отто круто повернулся и зашагал в кают–компанию. А я, пройдя мимо него, направился к выходу. Смит, судя по всему, собрался на прогулку. Хотя температура ничуть не повысилась, снег прекратился, дувший с веста ветер ослаб и напоминал свежий бриз. Это, видно, объяснялось тем, что мы оказались с подветренной стороны Антарктик–Фьеля. В многочисленных просветах туч виднелись звезды. Воздух был пронизан их сиянием. На юге, низко над горизонтом, я увидел луну, находившуюся в третьей четверти.

Войдя в помещение, я заметил Лонни, возвращавшегося к себе в спальню.

Шел он неуверенно, словно человек, потерявший очки. Когда он очутился рядом со мной, я заметил, что в глазах его стоят слезы. Дорого бы я дал, чтобы узнать их причину. Лонни был настолько расстроен, что даже не взглянул на едва начатую бутылку виски, стоявшую на столике перед Отто Джерраном. Он не посмотрел и на Отто, и, странное дело, Джерран тоже не обратил внимания на проходившего мимо Лонни. Судя по напору, с каким он на меня набросился возле комнаты дочери, следовало ожидать, что он начнет допрашивать старика.

Возможно, даже схватит руками за горло. Однако пыл Отто заметно поостыл.

Я направился к Люку, намереваясь разбудить нашего бдительного ночного стража, но в этот момент Отто поднялся со стула и двинулся по коридору к комнате дочери. Я не колеблясь последовал за ним — семь бед, один ответ — и остановился у приоткрытой двери. С Джудит Отто говорил строгим голосом, в котором не было и намека на отцовскую привязанность.

— О чем ты с ним толковала, чертовка? Что ты ему наплела? Об автомобильной катастрофе? Что ты там наболтала Гилберту, шантажистка, мерзавка?

— Вон отсюда! — решительно произнесла Джудит. — Оставь меня, чудовище!

Вон, вон отсюда!

Я еще ближе приник к щели между дверью и косяком: не каждый день приходится слушать столь трогательные семейные диалоги.

— Я не позволю, черт возьми, чтобы родная дочь мне перечила! забывшись, повысил голос Отто. — Хватит с меня, натерпелся я от тебя и от этого гнусного шантажиста. Что ты…

— Ты смеешь так отзываться о Майкле? — произнесла она спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине поползли мурашки. — Ты смеешь так говорить о нем, мертвом. Об убитом. О моем муже. Что ж, милый папочка, я тебе скажу то, чего ты не знаешь. Я знаю, чем он тебя шантажировал. Сказать, папочка?

Может, и Иоганну Хейсману сказать?

Наступила тишина. Затем у Отто вырвалось:

— Ах ты, гадина! — Казалось, еще мгновение, и Джерран задохнется.

— Гадина? — надтреснутым голосом повторила Джудит. — Вся в тебя. А теперь, папочка, вспомни тридцать восьмой год. Вспомнил? Даже я помню.

Бедный старый Иоганн. Все бежал и бежал. Бежал не туда, куда надо. Бедный дядя Иоганн. Ведь ты так учил меня называть его, милый папочка? Дядя Иоганн…

Я отошел от двери — не потому, что узнал все, что желал, а потому, что разговор вот–вот должен был окончиться. Мне не хотелось попадаться Джеррану на глаза второй раз. Кроме того, с минуты на минуту мог появиться Юнгбек, напарник Отто. Тот наверняка сообщит своему шефу, за каким занятием он меня застал. Я вернулся к Люку, но, решив не будить парня ради того лишь, чтобы отправить его снова в постель, плеснул себе на дно стакана виски, чтобы крепче спалось, и не успел я поднести стакан к губам, как раздался пронзительный женский крик:

— Вон отсюда, вон, вон!

Пулей вылетев из спальни дочери, Джерран поспешно закрыл дверь.

Проковыляв в кают–компанию и схватив у меня из–под носа бутылку, толстяк налил себе и залпом выпил полстакана. Рука у него дрожала, и часть виски он расплескал.

— Что ж это вы, мистер Джерран, — с укором произнес я. — Так расстроили дочь. Она очень больна, ей необходимы нежная привязанность, любовь и забота.

— Нежная привязанность! — Отто допивал стакан, проливая на рубашку. Любовь и забота! Как бы не так! — Он плеснул себе еще виски и немного успокоился. Когда же заговорил снова, никому бы и в голову не пришло, что всего несколько минут назад он готов был разорвать меня на части. Возможно, я был недостаточно внимателен к ней. Но это истеричка, настоящая истеричка. Как все актрисы. Боюсь, ваше успокоительное недостаточно эффективно, доктор Марлоу.

— На разных людей лекарство действует по–разному, мистер Джерран. И не всегда предсказуемо.

— Я вас не упрекаю, — раздраженно ответил он. — Забота и внимание.

Да–да. Но, по–моему, лучше ей отдохнуть как следует. Может быть, дать ей какое–то иное средство, на этот раз более эффективное? Ведь вреда от этого н6 будет?

— Нет. Никакого вреда не будет. Она действительно была, как бы вам сказать, несколько взвинчена.

Но мисс Хейнс — своенравная особа. Если она откажется…

— Ха! Еще бы не своенравная! Но все равно попробуйте. — Потеряв, по–видимому, к этому вопросу всякий интерес, Отто задумчиво уставился в пол.

При появлении заспанного Юнгбека он без всякого воодушевления поднял глаза и грубо растолкал Люка, схватив его за плечо.

— Вставай, приятель. — Юноша заворочался, протирая слипшиеся веки. Тот еще сторож. Дежурство окончено. Ложись в постель.

Что–то виновато пробормотав, Люк с трудом поднялся и пошел к себе в комнату.

— Напрасно вы его растолкали, — заметил я. — Все равно ему скоро вставать на работу.

— Времени уже много. Кроме того, — прибавил Отто непоследовательно, часа через два я их всех подниму. Видимость улучшилась, луна светит. Вполне можно добраться куда мы планировали и, как только достаточно рассветет, начать съемки. — И посмотрев в сторону комнаты своей дочери, переспросил:Так попытаемся?

Я кивнул и вышел из кают–компании. Прошло каких–то десять минут, но за это время лицо Джудит изменилось до неузнаваемости. Бедная женщина постарела лет на десять. В комнате стояла гнетущая тишина. Слезы текли по щекам Джудит. На суровом полотне подушки темнели мокрые пятна. Охваченный жалостью и состраданием, я произнес:

— Вам бы следовало уснуть.

— Зачем? — Она сжала кулаки, костяшки пальцев побелели. — Какое это имеет значение? Ведь все равно придется просыпаться.

— — Да, я знаю. — В такой ситуации любые слова прозвучали бы банально.

— Но сон принесет вам облегчение, мисс Хейнс.

— Ну хорошо, — сквозь слезы проговорила она. — Пусть это будет долгий сон.

Я был настолько глуп, что послушался ее. Хуже того, пошел в свою комнату и уснул сам.

Спал я больше четырех часов. А когда очнулся, то обнаружил, что в кают–компании почти никого нет. Отто сдержал свое слово и поднял всех ни свет ни заря. Вполне естественно, ни он, ни кто другой не сочли нужным разбудить меня.

Отто и Конрад сидели в кают–компании и пили кофе. Судя по тому, как тепло оба были одеты, я понял, что они собираются уходить. Конрад вежливо поздоровался со мной. Отто промолчал. Затем сообщил, что Граф, Нил Дивайн, Аллен, Сесил и маленькая Мэри, захватив киноаппараты, отправились на снегоходе по дороге Лернера и что они с Конрадом едут за ними следом.

Хендрикс и «Три апостола» работают поблизости со своей звукозаписывающей аппаратурой. Час назад Смит и Хейтер отправились в Тунгейм. Оттого что Смит не разбудил меня и ничего не сказал о предстоящем путешествии, я поначалу расстроился. Но по размышлении пришел к выводу, что расстраиваться нет оснований. Такое решение говорило об уверенности Смита в своих силах и, следовательно, о моей уверенности в его силах. Потому–то ему и не понадобилось никаких напутствий. Захватив портативную камеру, Хейсман вместе с Юнгбеком на рабочей шлюпке обследовали побережье. Гуэн предложил им свою помощь вместо отсутствующего Хейтера.

— Как моя дочь, доктор Марлоу? — поднялся, допив кофе, Джерран.

— С ней все будет в порядке, — ответил я, еще не зная, как жестоко я ошибаюсь.

— Мне хотелось бы поговорить с ней перед уходом. — О чем тут еще разговаривать, подумал я, но удержался от комментариев. — У вас нет возражений медицинского характера?

— Медицинского — нет. У меня есть соображения, диктуемые здравым смыслом. Она находится под действием сильного снотворного. Вам ее не разбудить.

— Но ведь…

— Надо подождать самое малое два–три часа. Если вы не хотите следовать моим советам, мистер Джерран, то зачем спрашивать.

— Справедливое замечание. Пусть отдыхает. — Направившись к двери, он остановился. — Какие у вас планы на сегодня, доктор Марлоу?

— Кто останется в бараке, кроме вашей дочери и меня?

Он посмотрел насупясь и произнес:

— Мэри Стюарт. Затем Лонни, Эдди и Сэнди. А что?

— Они спят?

— Насколько мне известно, да. А в чем дело?

— Нужно похоронить Страйкера.

— Да–да, конечно. Страйкер. Совсем забыл, знаете ли. Ну конечно. Может быть, вы сами?

— Хорошо.

— Премного вам обязан. Кошмарное, кошмарное занятие. Еще раз спасибо, доктор Марлоу. — Вразвалку, словно утка, он с решительным видом направился к выходу. — Чарльз, мы опаздываем.

Оба ушли. Я налил себе кофе, но есть ничего не стал, не до еды было.

Отправившись в хозяйственный блок, отыскал лопату. Фирн был не слишком глубок, не больше фута, но земля успела промерзнуть. Чтобы выкопать яму, пришлось провозиться битых полтора часа и как следует вспотеть, что весьма опасно в столь высоких широтах. Убрав лопату, я поспешил в барак, чтобы переодеться. Утро было морозное, и потому долго оставаться на дворе не следовало.

Пять минут спустя я повесил на шею бинокль и неслышно закрыл за собой дверь. Было уже около десяти, но ни Эдди, ни Сэнди, ни Лонни, ни Мэри Стюарт не вышли из своих комнат. С первыми тремя, испытывавшими отвращение к физическому труду, было ясно: своих услуг они предлагать не станут. Что касается Мэри Стюарт, та могла попросить, чтобы я захватил ее с собой, по разным причинам — из любопытства, страсти к исследованиям, потому что ей приказано следить за мной или потому, что в моем обществе она чувствовала себя в большей безопасности, чем у себя в спальне. Как бы там ни было, мне очень не хотелось, чтобы она следила за мной, поскольку я сам решил следить за Хейсманом.

Но для этого следовало прежде отыскать его. Хейсман же как сквозь землю провалился. Насколько мне было известно, в поисках натуры вместе с Юнгбеком и Гуэном он намеревался на лодке–моторке обследовать берег бухты Сор–Хамна.

С той точки, на которой я стоял, лодки было не видно. Предполагая, что моторка могла оказаться под прикрытием какого–либо из мелких островов, усеявших бухту, я направлял бинокль и в их сторону. И понял, что в бухте Хейсмана нет.

Вряд ли он мог взять курс на восток, в открытое море, северную оконечность острова Макель. С севера шли крутые волны с белыми барашками, а Хейсман отнюдь не был похож на бесстрашного морехода, к тому же он помнил слова Смита о том, сколь опасно выходить в море в открытой шлюпке. Скорее всего, решил я, Иоганн отправился в защищенный от ветра залив Эвьебукта.

Туда же последовал и я. Вначале я двигался в юго–западном направлении, держась подальше от высоких скал, окаймлявших побережье, — не потому, что опасался головокружения, а потому, что где–то внизу, у поверхности заливчика, Хендрикс и «Три апостола» записывали или рассчитывали записать на пленку крики гнездившихся здесь, по сведению орнитологов, чаек, кайр и глупышей.

У меня не было причин опасаться звукооператоров, просто я не хотел привлекать к себе чьи–то любопытные взоры.

Подниматься наискосок по ровному, на первый взгляд, склону оказалось не простым занятием. Альпинистских навыков тут не требовалось, да у меня их и не было; важно было другое — обладать способностью вовремя обнаруживать расщелины и ямы, которые на белом снегу не всегда удавалось различить.

Поэтому я довольно часто падал, иногда проваливаясь по самые плечи. Снег был рыхлым, и падения оказались безболезненными, но на то, чтобы выбраться из сугробов, уходило много сил. Если так трудно продвигаться по этой довольно ровной поверхности, подумал я, то каково же Смиту и Хейтеру,. ведь рельеф местности в северной части острова гораздо сложнее.

За полтора часа, прежде чем добраться до отметки полтораста метров, откуда открывался вид на соседний заливчик под названием Эвьебукта, я прошел .без малого милю. Имея V–образную форму, он тянется от мыса Капп Мальмгрен на северо–востоке до мыса Капп Кольтхофф на юго–западе. Длиною он чуть больше мили, шириной вдвое меньше. Вдоль всей береговой черты возвышаются отвесные утесы, которые смотрятся в свинцовые воды. Попади в шторм судно укрыться ему было бы негде.

Чтобы отдышаться, я растянулся на снегу. А когда пришел в себя, вскинул к глазам бинокль и принялся обследовать бухту. Однако никаких признаков жизни я не обнаружил. Над юго–восточной частью горизонта поднялось солнце, но, хотя лучи его били мне в глаза, видимость была отменная: разглядишь в бинокль и чайку, севшую на воду. В северной части залива несколько островов, прямо надо мной отвесные утесы, из–за них не видно, что происходит . внизу.

Если моторка по ту сторону островка или внизу под скалами, вряд ли Хейсман так долго оставался бы под их прикрытием.

Я посмотрел на юг, в сторону мыса Капп Кольтхофф, где простиралось открытое море. Одна за другой накатывали увенчанные белыми гребнями волны.

Вряд ли Хейсман осмелится выйти из–под защиты мыса, да и Гуэн слишком осторожен, чтобы рисковать жизнью.

Сколько времени я лежал в ожидании, когда из–за островка или со стороны скал появится моторка, уж и не помню. Я неожиданно заметил, что дрожу от холода и что руки и ноги у меня буквально окоченели. И в ту же минуту примерно в трехстах метрах к северо–западу от оконечности Капп Кольтхофф я обнаружил своеобразное углубление в скалах и понял, что это вход в небольшую бухточку. Там–то, скорее всего, и находилась моторка. Зачем Хейсману было там прятаться, я не мог взять в толк. Было ясно одно: обследовать тот участок по суше бессмысленно. Даже в том случае, если бы за два часа путешествия я не сломал себе шею, спуститься к воде оказалось бы невозможно: сложенные из известняка утесы круто обрывались к темному студеному морю.

С усилием распрямив ноги, я поднялся и отправился назад к жилому блоку.

Возвращаться оказалось гораздо легче, поскольку пришлось спускаться вниз.

Двигаясь по собственным следам, я смог избежать падений. И все равно к жилью я добрался лишь около часу дня. До барака осталось всего лишь несколько шагов, когда открылась дверь и появилась Мэри Стюарт. При виде ее у меня в недобром предчувствии сжалось сердце. Растрепанные волосы, побелевшее от ужаса лицо, расширившиеся от страха глаза свидетельствовали о том, что к нам снова пришла беда.

— Слава Богу! — воскликнула она, захлебываясь слезами. — Слава Богу, что вы пришли. Скорей! Случилось нечто ужасное…

Не теряя времени на расспросы, я кинулся следом за ней и через распахнутую настежь дверь вошел в комнату Джудит. Действительно, произошло несчастье, но торопиться было незачем. Наполовину прикрытая одеялом, которое она, по–видимому, стащила, падая с кровати, на полу лежала Джудит, а на постели — на три четверти пустой пузырек с таблетками барбитурата, несколько таблеток рассыпалось. Бедная женщина сжимала в руке горлышко на три четверти опорожненной бутылки джина. Наклонившись, я прикоснулся к мраморному лбу и понял, что Джудит мертва уже несколько часов. «Пусть это будет долгий сон», сказала она мне.

— Я не трогала ее. Я…

— Когда вы ее обнаружили в таком виде?

— Минуту или две назад. Я приготовила поесть, сварила кофе и пришла узнать…

— Где остальные? Лонни, Сэнди, Эдди?

— Где? Не знаю. Ушли недавно, сказали, что отправились прогуляться.

Так я им и поверил. Лишь одна причина могла заставить дойти хотя бы до двери блока по крайней мере двоих из этой троицы.

— Позовите их, — сказал я. — Они в складе продовольствия.

— В складе? Что им там делать?

— Там Отто хранит свои запасы спиртного. Мэри вышла из помещения. Убрав в сторону пузырек с таблетками и бутылку с джином, я поднял Джудит с холодного пола и положил на кровать. Осмотрев спальню, ничего необычного я не обнаружил. Окно закрыто, шурупы на месте. Распакованная одежда аккуратно сложена на табурете. Взгляд мой уперся в бутылку с джином. Судя по словам Страйкера, да и по собственному признанию Джудит, она много лет не брала в рот ни капли спиртного. Вряд ли трезвенник станет держать у себя спиртное на тот случай, если ему вздумается утолить жажду.

Распространяя запах винокурни, в комнату ввалились Лонни, Эдди и Сэнди.

Запах этот был единственным подтверждением их пребывания в складе: теперь они были трезвее трезвого. Все трое застыли в оцепенении, уставившись на мертвую женщину, и молчали. Да и что они могли сказать? Я произнес:

— Нужно известить мистера Джеррана о смерти его дочери. Он отправился на север к соседнему заливу. Если идти по следам снегохода, найти его будет нетрудно. Думаю, вам следует отправиться всем вместе.

— Господи помилуй! — с мукой в голосе произнес Лонни. — Бедная женщина.

Бедная, бедная девочка. Сначала муж… Теперь она. Когда все это кончится, доктор?

— Не знаю, Лонни. Жизнь не всегда добра к нам, не так ли? Думаю, вам не надо идти искать мистера Джеррана. Не хватало нам еще сердечного приступа.

— Бедная маленькая Джудит, — повторил Лонни. — А как мы объясним Отто причину ее смерти? Джин и барбитурат — смертельное сочетание, верно?

— Очень часто.

Все трое переглянулись в растерянности и ушли. А Мэри Стюарт спросила:

— Что я должна сделать?

— Оставаться на месте. — Резкость тона поразила меня самого. — Хочу поговорить с вами.

Отыскав полотенце и носовой платок, я завернул в них соответственно бутылку с джином и пузырек. Поймав на себе изумленно–испуганный взгляд Мэри, подошел к кровати и принялся осматривать мертвую женщину в поисках следов насилия. Много времени не понадобилось. Джудит была одета. На ней были подбитые мехом брюки и малица. Подозвав Мэри жестом, я откинул назад волосы Джудит и показал на крохотное отверстие на шее. Мэри провела языком по запекшимся губам и посмотрела на меня. В глазах ее застыла мука.

— Да, — произнес я, совершено убийство. Что вы думаете на этот счет, дорогая Мэри? Слова были ласковыми, а тон — нет.

— Убийство! — прошептала она. Посмотрев на завернутые в ткань бутылки, она снова провела языком по губам, открыла рот, чтобы что–то сказать, и не смогла.

— Возможно, в ее желудке есть джин, — согласился я. — Возможно, даже снотворное. Хотя сомневаюсь. Человека, находящегося без сознания, трудно заставить что–то проглотить. Возможно, посторонних отпечатков пальцев на бутылке и пузырьке и нет, они могут быть стерты. Но она держала бутылку указательным пальцем. Когда опустошаешь бутылку на три четверти, двумя пальцами ее не удержишь. — Мэри в ужасе смотрела на след от укола. Затем я поправил Джудит волосы. — Думаю, что ее убили, введя смертельную дозу морфия.

Что вы полагаете на этот счет, дорогая Мэри?

Девушка жалобно смотрела на меня, но расходовать жалость на живых мне не хотелось.

— Вы задаете мне этот вопрос уже второй раз. Зачем вы это делаете? спросила она.

— Потому что тут в известной мере есть и ваша вина. В том, что она убита, виноваты и вы. Возможно, даже в значительной мере. Убита. Причем как ловко все подстроено. Все становится понятным, только слишком поздно.

Подстроено так, словно это самоубийство. Однако я–то знаю, что она совсем не пила. Ну так как?

— Я не убивала ее! Господи! Я не убивала ее! Не убивала, не убивала!

— Дай Бог, чтобы не было вашей вины и в смерти Смита, — произнес я угрожающе. — Если он не вернется, вас обвинят в соучастии в убийстве.

— Мистер Смит! — с изумленным и несчастным видом воскликнула девушка.

Но растрогать меня ей не удалось. — Клянусь, я не знаю, о чем вы говорите! воскликнула она.

— Ну еще бы. Вы заявите то же самое, если я спрошу у вас об отношениях между Джерраном и Хейсманом. Вы же такой милый и невинный младенец. И не знаете, какие отношения у вас с вашим добрым дядюшкой Иоганном?

Тупо уставившись на меня, Мэри покачала головой. Я ударил ее по лицу.

Понимая, что больше сердит на себя, чем на нее, ударил снова. Девушка вскинула на меня глаза с удивлением и обидой. Я замахнулся вновь, но она закрыла глаза и отшатнулась. И тогда, вместо того чтобы ударить ее еще раз, я обнял девушку и прижал к себе. Мэри стояла неподвижно, даже не пытаясь вырваться. У нее не было сил.

— Бедная моя Мэри, — сказал я. — И бежать–то вам больше некуда. — Она молчала, все еще не открывая глаз. — Дядя Иоганн такой же вам дядя, как и я.

В ваших иммиграционных документах указано, что родители ваши умерли. Я уверен, что они. живы и что Хейсман приходится вашей матери братом не в большей мере, чем вам дядей. Уверен, что оба они у него в заложниках, чтобы гарантировать ваше послушание. Вы тоже у них в заложниках, чтобы гарантировать их послушание. Я не просто предполагаю, что у Хейсмана черные намерения, я это знаю. И я не просто предполагаю, что Хейсман — преступник международного масштаба, а уверен в этом. Я знаю, что вы не латышка, а чистокровная немка. Мне также известно, что ваш отец был видной фигурой в высших военных кругах рейха. — На самом деле ничего этого я не знал, а лишь предполагал, но оказалось, что попал в точку.

— Кроме того, мне известно, что речь идет о крупных суммах, не наличными, а в ценных бумагах. Ведь это правда?

Наступила тишина, затем девушка произнесла безжизненным голосом:

— Если вам столько известно, зачем же было притворяться? — Откинувшись назад, она посмотрела на меня взглядом побитой собаки. — Вы вовсе не доктор?

— Я доктор, но последние несколько лет не практикую. Теперь я состою на службе у британского правительства. Ничего возвышенного или романтического.

Я не сотрудник разведки или контрразведки, я служащий британского казначейства. А здесь я очутился потому, что наша контора давно интересуется махинациями Хейсмана. Правда, я не ожидал, что появится уйма других проблем.

— Что вы имеете в виду?

— Слишком долго объяснять.

— А мистер Смит? — спросила она и после некоторого колебания прибавила:

— Он тоже сотрудник казначейства? — Я кивнул, и Мэри сказала:

— Я так и подумала. — Помолчав, она продолжала:

— Во время войны мой отец командовал соединением подводных лодок. По–моему, он также занимал крупный, очень крупный пост в партийном руководстве. А потом исчез…

— Где находились порты, на которых базировались соединения под его началом?

— В последний год войны в Тромсе, Тронхейме, Нарвике, еще где–то.

Я вдруг понял, что иначе и быть не могло, и спросил:

— Он исчез? Был объявлен военным преступником? — Мэри кивнула. — А теперь он старик? — Снова кивок. — И вследствие преклонного возраста амнистирован?

— Да, года два назад. Потом он вернулся к нам. Мистер Хейсман каким–то образом свел нас всех вместе.

Я мог бы объяснить, как ловок в таких делах Хейсман, но мне было не до этого, и я сказал:

— Ваш отец не только военный преступник, он обвиняется и в гражданских преступлениях, очевидно в растрате значительных сумм. Все это вы делаете ради него?

— Ради мамы.

— Весьма сожалею.

— Я тоже. Сожалею, что доставила вам столько неприятностей. Как вы думаете, с мамой ничего не случится?

— Думаю, ничего, — ответил я, тут же вспомнив о собственных тщетных усилиях сохранить жизнь вверенных мне людей.

— Но что мы можем сделать? Что можно сделать, чтобы такие кошмары не повторились?

— Речь идет о том, что мы можем сделать. Я знаю, что надо делать. И сделать это предстоит вам.

— Я сделаю все что угодно. Все, что скажете. Обещаю.

— В таком случае ничего не предпринимайте. Ведите себя так же, как вели прежде. Особенно по отношению к дяде Иоганну. Ни слова о нашем разговоре. Ни ему, ни кому другому.

— И даже Чарльзу?

— Конраду? Ему тем более.

— Но мне казалось, что вы к нему больше расположены.

— Разумеется, расположен. Но гораздо меньше, чем он расположен к вам.

Узнав обо всем, он убьет Хейсмана на месте. До сих пор, — прибавил я с горечью, — мне не удалось проявить ни достаточной осмотрительности, ни проницательности. Предоставьте мне последнюю возможность. — Подумав, я присовокупил:

—Впрочем, одну услугу вы мне можете оказать. Дайте знать, если увидите, что кто–то возвращается. Хочу взглянуть на кое–что.

Замков у Отто было не меньше, чем у меня ключей. Как и подобает президенту кинокомпании, продюсеру фильма и фактическому руководителю экспедиции, он возил в багаже много всякой всячины. Значительную часть багажа составляла одежда. Отто не вошел бы в десятку первых щеголей королевства вследствие шарообразности фигуры, однако он любил приодеться и зачем–то притащил сюда, на край земли, целую дюжину костюмов. Гораздо интересней было другое. В два небольших коричневых саквояжа были вмонтированы металлические ящики для хранения ценных бумаг. Ящики были снабжены бронзовыми замками, которые в считанные секунды мог бы открыть самый неопытный вор. В первом сейфе не было ничего существенного, там лежали сотни газетных вырезок двадцатилетней давности, дружно восхвалявших кинематографический гений Отто. Во втором хранились финансовые документы, отчеты о сделках, доходы и расходы Отто за несколько лет, которые наверняка заинтересовали бы налогового инспектора или добросовестного экономиста, если бы таковые оказались поблизости. Гораздо большую ценность представляла для меня целая коллекция погашенных чековых книжек. Полагая, что здесь, за Полярным кругом, Джеррану они ни к чему, я сунул их в карман. Убедившись, что все осталось как было, я вышел из комнаты.

Гуэн, как главный экономист фирмы, также оказался любителем хранить свое имущество под замком, но, поскольку оно не составляло и четверти багажа Отто, на осмотр его ушло гораздо меньше времени. Естественно, основной интерес Гуэн проявлял к финансовым вопросам, и, так как в данный момент наши интересы совпадали, я изъял из его вещей три предмета, заслуживающие более тщательного изучения. Это были платежные ведомости киностудии, роскошная чековая книжка Гуэна и дневник в сафьяновом переплете, испещренный зашифрованными записями, несомненно финансового характера: Гуэн поленился разработать шифр для фунтов и пенсов. Ничего страшного в этом я не усмотрел: забота о сохранности тайны, в особенности чужой, — замечательная черта в характере бухгалтера.

За тридцать минут я осмотрел четыре помещения. В комнате Хейсмана я, как и предполагал, ничего не нашел. Человек с такой биографией и опытом давно усвоил, что самый надежный сейф для тайн — это собственная память.

Однако я обнаружил несколько предметов, несомненно использованных им при составлении аннотации к сценарию, которые представляли для меня интерес. Это были крупномасштабные карты острова Медвежий. Одну из них я прихватил с собой.

Среди частных бумаг Нила Дивайна я не нашел ничего, кроме множества неоплаченных счетов, долговых расписок и нескольких писем с угрозами.

Отправителями их были разные банкиры. Это вполне увязывалось с обликом Нила Дивайна — нервного, настороженного и придавленного жизнью. На дне старомодного кофра я обнаружил небольшой вороненый пистолет. Он был заряжен, но, поскольку в лежавшем рядом конверте находилось разрешение, выданное лондонской полицией, находка эта могла и не иметь особого значения. Число законопослушных граждан законопослушной Великобритании, которые по разным причинам считают, что благоразумней иметь при себе оружие, весьма значительно.

В помещении, где устроились Юнгбек и Хейтер, я не нашел ничего подозрительного. Правда, внимание мое привлек лежавший в чемодане Юнгбека плотный коричневый конверт.

Я вошел в кают–компанию, где от окна к окну — всего их было четыре ходила Мэри Стюарт, наблюдая за окружающей местностью.

— Ничего не видно? — спросил я. Девушка отрицательно мотнула головой. Поставьте, пожалуйста, чайник.

— Есть кофе. И еда готова.

— Я не хочу кофе. Нужна горячая вода. Плесните на дно, этого будет достаточно. — Я протянул конверт. — Распечатайте его над струей пара, хорошо?

— Распечатать? А что там?

— Если в я знал, то не стал бы просить об этой услуге.

Войдя в комнату Лонни, ничего, кроме воспоминаний, я в ней не обнаружил. Это был альбом с множеством выцветших фотографий. За немногим исключением, это были семейные, снимки.

Я хотел было войти в комнату Эдди, но меня. окликнула Мэри Стюарт. Она распечатала конверт и держала в руках его содержимое, обернув в белый носовой платок.

— Вот умница.

— Тут две тысячи фунтов, — с изумлением сказала девушка. — Новыми пятифунтовыми банкнотами.

— Приличная сумма. — Ассигнации были не только новые, но и пронумерованы по порядку. Я записал серию первой и последней ассигнаций.

Установить их происхождение будет совсем несложно. Владелец их был или очень глуп, или самоуверен. Это доказательство я не конфисковал, а убрал вновь под замок в кейс Юнгбека, предварительно заклеив. Когда держишь при себе такую уйму денег, испытываешь желание как можно чаще проверять их наличие.

Ни в комнате Эдди, ни у Хендрикса я ничего не нашел. При осмотре комнаты Сэнди выяснилось лишь, что он нечист на руку и ворует у Отто спиртное не умеренными дозами, как Лонни, а бутылками. Комнаты «Трех апостолов» я пропустил в уверенности, что осмотр их не даст ничего, а проверять комнату Конрада мне и в голову не пришло.

Когда я вернулся в кают–компанию, шел уже четвертый час. Начало смеркаться. Лонни и оба его спутника, должно быть, давно нагнали Отто. Пора бы им и вернуться, подумал я. Мэри, по ее словам успевшая перекусить, подала мне жаркое с картофелем, приготовленное из замороженных полуфабрикатов. На лице ее была тревога. Причин для беспокойства у нее хватало, но я знал, чем она озабочена в данную минуту.

— Куда же они запропастились? — проговорила девушка. — С ними что–то случилось.

— С ними все в порядке. Просто дорога оказалась длиннее, чем они рассчитывали, только и всего.

— Хорошо бы, а то темнеть начинает и снег повалил… — Замолчав, Мэри с осуждением посмотрела на меня. — Уж больно вы умный.

— Очень хочется быть умным, ей–Богу, — признался я, отодвинув тарелку, к которой почти не притронулся, и поднялся из–за стола. — Спасибо. Дело не в вашем кулинарном искусстве, просто есть не хочется. Я буду у себя в комнате.

— Смеркается, — опять сказала она невпопад.

— Я ненадолго.

Сев на койку, я осмотрел свою добычу. Долго разглядывать ее было некогда, да и незачем. Платежные ведомости были красноречивы, но еще красноречивее оказалась связь между записями в чековой книжке Отто и банковской книжкой Гуэна. Однако самым любопытным предметом, пожалуй, оказалась крупномасштабная врезка, изображающая залив Эвьебукта. Разглядывая карту, я стал размышлять обо всем, что связано с отцом Мэри Стюарт. И вот в эту минуту вошла сама Мэри.

— Там идут какие–то люди.

— Кто именно?

— Не знаю. Уже темно, и снег валит.

— И откуда?

— Оттуда. — Мэри ткнула в южном направлении.

— Это, должно быть, Хендрикс и «Три апостола». — Завернув бумаги в полотенце, я протянул их девушке. — Спрячьте это у себя. — А затем, перевернув вверх дном свой медицинский чемоданчик, я извлек из кармана шоферскую отвертку и начал отворачивать четыре винта, служившие в качестве подставки.

— Хорошо, хорошо. — Помолчав, Мэри спросила:

— А вы мне не объясните, в чем дело?

— Бывают такие бессовестные люди, которым ничего не стоит порыться в чужих вещах. Особенно моих. Разумеется, в мое отсутствие. — Я снял основание и стал вытаскивать плоский металлический ящик, который был вмонтирован в днище чемоданчика.

— Вы уходите, — произнесла Мэри монотонным голосом. — Куда?

— Не в кабак, можете быть уверены. — Вынув черный ящик, я протянул его девушке. — Осторожно. Он тяжелый. Спрячьте и это, да как следует.

— Но что же…

— Торопитесь. Я уже слышу голоса.

Она поспешно ушла к себе в спальню. Привинтив днище на прежнее место, я направился в кают–компанию, где уже находились Хендрикс и « Три апостола».

Судя по тому, как они хлопали в ладоши, чтобы восстановить кровообращение, прихлебывая при этом горячий кофе, который Мэри оставила на печке, все четверо были более чем счастливы, вернувшись в жилой блок. Но когда я сообщил им о смерти Джудит Хейнс, все сникли. Как и остальные члены съемочной группы, особо теплых чувств к покойной они не питали, но их потряс сам факт смерти знакомого им человека. Хотя это и было, по их мнению, самоубийство, оно произошло в момент, когда не изгладились еще недавние кошмарные события. Никто из четверых не успел опомниться, как двери распахнулись и в помещение, шатаясь, ввалился Отто. Словно задыхаясь, он ловил ртом воздух, готовый вот–вот свалиться от изнеможения. Я посмотрел на него с деланным участием.

— Не надо, мистер Джерран, не стоит принимать это так близко к сердцу, — сочувственно произнес я. — Я знаю, известие было для вас ужасным ударом…

— Где она? — хрипло проговорил он. — Где моя дочь? Каким образом, черт побери…

— Она у себя в комнате. — Отто хотел было пойти в спальню Джудит, но я преградил ему путь.

— Одну минуту, мистер Джерран. Я должен сначала взглянуть… Сами понимаете.

Он посмотрел на меня исподлобья, затем нетерпеливо кивнул в знак того, что он понимает, хотя я и сам не знал, что именно следует понимать, и проговорил:

— Только поживей.

— Несколько секунд, не больше. — Посмотрев на Мэри Стюарт, я произнес:Налейте мистеру Джеррану бренди.

На все, что мне нужно было сделать в комнате Джудит Хейнс, ушло не больше десяти секунд. Я не хотел, чтобы Отто заинтересовался, почему так заботливо завернуты в ткань бутылка и пузырек. Держа обе емкости за горлышко, я осторожно размотал полотенце, поставил бутылки на видное место и позвал Джеррана. Послонявшись по комнате с подобающим выражением скорби, издавая при этом жалобные звуки, он не стал протестовать, когда я взял его под руку и стал убеждать, что в этой комнате ему не стоит оставаться.

— Разумеется, самоубийство? — спросил он меня в коридоре.

— В этом нет никакого сомнения.

— Господи, как я казню себя… — вздохнул он.

— Вам не в чем себя упрекнуть, мистер Джерран. Вы же сами знаете, как она переживала, узнав о смерти мужа. Обыкновенная старомодная тоска.

— Хорошо иметь рядом такого человека, как вы, в столь трудные минуты, изрек Отто. Я скромно промолчал, подведя его к столу, где для него был приготовлен стакан бренди, и спросил:

— А где остальные?

— С минуты на минуту придут. Я бежал впереди.

— Почему Лонни и оба его спутника так долго вас искали?

— День для съемок был великолепный. Снимали натуру. Постоянно перемещались с места на место. Каждый новый кадр был лучше предыдущего.

Потом пришлось заняться этими спасательными работами. Господи, ну невезучая же наша экспедиция!..

— Спасательные работы? — спросил я удивленно, пытаясь скрыть холодную дрожь, пробежавшую по спине.

— Хейтер. Получил травму. — Отпив из стакана, Отто покачал головой, давая понять, сколь тяжело бремя забот, навалившееся ему на плечи. — Они со Смитом карабкались по склону, и тут Хейтер сорвался и упал. Не то растяжение, не то перелом лодыжки, точно не знаю. Они видели, как мы двигались по дороге Лернера примерно в том же направлении. Правда, оба они находились гораздо выше нас. Хейтер, похоже, уговорил Смита продолжать путь, сказал, что позовет нас на помощь. — Снова покачав головой, Отто допил свой стакан. — Вот дурак!

— Не понимаю, произнес я. Послышался шум мотора приближающегося снегохода.

— Вместо того чтобы лежать и ждать, когда мы к нему подойдем поближе, он попытался спуститься. Ясное дело, поврежденная щиколотка дала о себе знать, нога у него подвернулась, он упал в лощину и сильно расшибся.

Неизвестно, сколько времени он пролежал без сознания. Мы услышали его крики о помощи лишь после полудня. Чертовски тяжело было нести его по склону, просто чертовски. Это не снегоход там трещит?

Я кивнул. Отто поднялся из–за стола, и мы оба направились к двери.

— А Смита вы не видели?

— Смита? — с некоторым изумлением посмотрел на меня Отто. — Конечно нет. Я же сказал, он ушел вперед.

— Разумеется, — отозвался я. — Совсем забыл. Не успели мы подойти к двери, как она распахнулась. Вошли Конрад и Граф, поддерживая Хейтера, который прыгал на одной ноге. Он опустил голову, лицо бледное, на правой щеке и виске следы ушибов.

Мы посадили его на кушетку, я снял с его правой ноги сапог. Щиколотка распухла и посинела, кожный покров местами был поврежден и кровоточил. Пока Мэри Стюарт грела воду, я приподнял раненого, дал коньяку, улыбнулся ободряющей докторской улыбкой и посочувствовал его неудаче. Он был обречен.

Глава 12

Запасы спиртного Отто убывали катастрофически. Общеизвестно, что некоторые в состоянии стресса начинают много есть. В кинокомпании «Олимпиус продакшнз» таких не водилось. Пища спроса не находила, зато сильно возросла тяга к крепким напиткам. В кают–компании стоял такой дух, что хоть топор вешай, — точь–в–точь, как в кабаке в Глазго после сокрушительного разгрома шотландской футбольной команды игроками из исстари враждебной соседней страны, что расположена к югу от границы. За исключением раненого Хейтера, никто из шестнадцати человек, находившихся в кают–компании, не выказывал ни малейшего желания разойтись по спальням. Все почему–то полагали, что раз Джудит Хейнс умерла у себя в спальне, то это же может случиться с любым из них. Группками по двое, по трое присутствующие расселись где попало, молча пили или переговаривались вполголоса, время от времени озираясь вокруг.

Атмосфера становилась все более гнетущей; причиной тому служила скорее не смерть Джудит, а страх перед новой опасностью. Хотя было уже около семи и наступила темнота, а с севера надвигалась снежная пелена, Хейсман, Гуэн и Юнгбек все не возвращались.

Странное дело, Отто сидел обособленно от всех. Он жевал сигару, но не пил, производя впечатление человека, который гадает, какие новые грозные испытания готовит ему судьба. Я обменялся с ним несколькими фразами. Отто был непоколебимо убежден, что все трое утонули, поскольку, утверждал он, ни один из них не умел управлять моторкой. Даже если бы им и удалось удержаться на воде в течение нескольких минут, по мнению Отто, надежды на их спасение нет никакой: по гладким отвесным скалам на берег не подняться. Но случись невероятное — им все же удалось выкарабкаться на сушу — в мокрой одежде они тотчас бы замерзли. Если они не вернутся, заявил Джерран, а теперь ясно, что они уже не вернутся, он прекратит съемки и станет ждать, когда Смит приведет помощь. Если же штурман не вернется в ближайшее время, надо всей компанией искать спасения в Тунгейме.

Все присутствующие разом замолчали. Посмотрев на меня, стоявшего поодаль, Отто, напряженно улыбаясь, произнес, пытаясь разрядить обстановку:

— Подходите же, доктор Марлоу. Вижу, у вас нет стакана.

— Нет, — ответил я. — Думаю, это неразумно. Отто оглядел сидящих в кают–компании. Если он и был расстроен, что стадо его быстро уменьшается, то горе свое он скрывал умело.

— Похоже на то, что остальные не считают такое занятие неразумным.

— Остальным не придется выходить на мороз.

— Что? — уставился на меня Отто. — Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что, если Хейсман, Юнгбек и Гуэн не вернутся через несколько минут, я возьму моторку и отправлюсь на их поиски.

— Что? — воскликнул он совсем иным тоном, с трудом поднимаясь со стула, как делал это всегда, когда желал произвести впечатление. — Отправитесь на их поиски? Вы с ума сошли, сударь? Какие могут быть поиски? Темно хоть глаз коли. Ну уж нет, я и так потерял много людей. Категорически запрещаю вам уходить.

— А вам не пришло в голову, что у них попросту отказал мотор? Что их относит ветром и они могут замерзнуть, пока мы тут сидим и точим лясы?

— Я об этом подумал и считаю, что поломка лодочного двигателя исключена. Перед началом экспедиции все моторы были капитально отремонтированы, а Юнгбек, насколько мне известно, превосходный механик.

Такой вариант отпадает.

— Я все равно пойду их искать.

— Хочу напомнить вам, что моторная лодка принадлежит киностудии.

— А кто мне помешает ее взять?

— Вы отдаете себе отчет… — брызнул слюной Отто.

— Отдаю, — ответил я, устав от Джеррана. — Я уволен.

— Тогда и меня увольняйте, — произнес Конрад. Все повернулись к нему. Я отправляюсь с доктором Марлоу.

Иного я от Конрада и не ожидал. Ведь это он организовал поиски Смита сразу после нашей высадки на остров. Спорить с ним я не стал. Я видел, как Мэри Стюарт, положив руку на его локоть, с тревогой смотрела на молодого человека. Уж если ей не удалось его отговорить, зачем же мне стараться.

— Чарльз! — внушительно произнес Джерран. — Хочу напомнить вам, что вы подписали контракт…

— Плевал я на ваш контракт, — ответил Конрад. Не веря своим ушам, Отто уставился на взбунтовавшегося актера и вдруг, плотно сжав губы, круто развернулся и отправился к себе в комнату. После его ухода все разом заговорили. Я подошел к Графу, который в задумчивости потягивал свой коньяк.

Тот вскинул на меня глаза и безрадостно улыбнулся.

— Если вам нужен третий самоубийца, мой дорогой…

— Давно ли вы знакомы с Отто Джерраном?

— Что вы сказали? — Граф на мгновение растерялся, затем, отхлебнув из стакана, ответил:

— Лет тридцать с гаком. Это всем известно. Я познакомился с ним в Вене еще до войны. А почему вы об этом меня спрашиваете?

— Вы занимались тогда кинобизнесом?

— И да и нет. — Польский аристократ загадочно улыбнулся. — И об этом указано в анкетах. В те годы, мой дорогой, граф Тадеуш Лещинский, то есть ваш покорный слуга, был если не Крезом, то, во всяком случае, состоятельным человеком и главной финансовой опорой Отто. — Снова улыбка, на этот раз веселая. — Как вы считаете, почему я являюсь членом правления кинокомпании?

— Что вам известно об обстоятельствах внезапного исчезновения Хейсмана из Вены в 1938 году? Веселой улыбки как не бывало.

— Итак, этого в анкетах нет. — Я помолчал, ожидая ответа, и, не получив его, добавил:

— Берегите свою спину. Граф.

— Мою… что? Спину?

— Да, ту часть тела, которую так часто поражают острые предметы или летящие с большой скоростью тупые. Неужели вы не заметили, что члены правления компании «Олимпиус» мрут один за другим, словно от эпидемии? Один лежит в хозяйственном блоке, другой в своей спальне, еще двоим грозит опасность, если только они уже не погибли в волнах. Почему вы считаете себя удачливее остальных? Остерегайтесь пращи и стрелы, Тадеуш. Неплохо бы предупредить Нила Дивайна и Лонни Гилберта, чтобы опасались того же. Во всяком случае, в мое отсутствие. Особенно это касается Лонни. Буду рад, если вы проследите, чтобы он без меня не выходил из этого помещения. Очень уязвимое это место — спина.

Помолчав несколько секунд, с бесстрастным выражением лица Граф произнес:

— Честное слово, не понимаю, о чем вы толкуете.

— Ни минуты в этом не сомневался, — ответил я, похлопав по объемистому карману его малицы. — Он должен лежать здесь, а не валяться без пользы у вас в комнате.

— Что должно здесь лежать, скажите ради Бога?

— Ваш пистолет типа «беретта» калибром девять миллиметров. — Произнеся эту загадочную фразу, я подошел к Лонни, ковавшему железо, пока оно горячо.

Рука его, державшая стакан, тряслась мелкой дрожью, глаза остекленели, но речь была, как обычно, понятна и отчетлива:

— И снова наш рыцарствующий лекарь скачет кому–то на выручку, продекламировал Лонни. — Не нахожу слов, дорогой мой, чтобы описать, какой гордостью наполнено мое сердце…

— Оставайтесь в помещении, пока меня не будет, Лонни. Не выходите из этого помещения. Ни единожды. Пожалуйста. Обещаете? Ради меня.

— Боже милостивый! — воскликнул Лонни и громко икнул. — Можно подумать, мне грозит опасность.

— Так оно и есть. Поверьте, это сущая правда.

— Мне грозит опасность? — искренне изумился Гилберт. — Кто может желать зла бедному, старому, безвредному Лонни?

— Вы будете поражены, узнав, сколько человек желает зла бедному, старому, безвредному Лонни. Забудьте свои проповеди насчет врожденной доброты человека и обещайте, твердо обещайте нынче вечером никуда не выходить!

— Это для тебя так важно, мой мальчик?

— Да.

— Тогда ладно. Положив эту скрюченную руку на бочку с отменным ячменным виски…

Не дожидаясь, когда он закончит тираду, я направился к Конраду и Мэри Стюарт, которые вполголоса, но очень бурно обсуждали какую–то проблему.

Заметив меня, оба замолчали. Взяв меня за руку, Мэри умоляющим голосом произнесла:

— Прошу вас, доктор Марлоу, скажите Чарльзу, чтобы он не ездил с вами.

Вас он послушается. Я уверена. — Она повела плечами. — Я знаю, нынче ночью должно произойти нечто ужасное.

— Возможно, вы и правы, — согласился я. — Мистер Конрад, вы еще понадобитесь.

Произнеся эту фразу, я понял, что сформулировал свою мысль неудачно.

Вместо того чтобы глядеть на Конрада, девушка смотрела на меня, поняв значение моих слов раньше, чем я. Взяв меня обеими руками за плечо, она заглянула мне в лицо глазами, полными отчаяния, повернулась и пошла к себе.

— Пойдите к ней, — сказал я Конраду. — Велите ей…

— Ни к чему. Я пойду с вами. Она это знает.

— Идите к ней, пусть она откроет окно и положит на снег тот черный ящик, который я ей дал. Потом окно закроете.

Конрад внимательно посмотрел на меня, хотел было что–то ответить, затем ушел. Парень он был сообразительный и даже не кивнул в знак согласия.

Минуту спустя он вернулся. Мы оделись потеплей и захватили с собой четыре самых мощных фонаря. Когда мы подходили к двери, маленькая Мэри поднялась со стула, на котором сидела рядом с Алленом, и проговорила:

— Доктор Марлоу!

Приблизив губы к ее уху, я прошептал:

— Замечательный я человек?

Она торжественно кивнула, посмотрев на меня грустными глазами, и поцеловала. Не знаю, что подумали присутствующие, наблюдая эту трогательную сцену. Мне это было безразлично. Скорее всего, все решили, что то был прощальный поцелуй, запечатленный на щеке доброго лекаря перед тем, как ему быть исторгнуту во тьму внешнюю. Закрыв за собой дверь, Конрад посетовал:

— Могла бы и меня поцеловать.

— Думаю, свое вы получили сполна, — ответил я. У Конрада хватило такта промолчать. Не включая фонарей, мы подошли к складу продовольствия, постояли там, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Потом, обойдя жилой блок, подобрали черный ящик против окна Мэри Стюарт. Она стояла и, уверен, заметила нас, но не подала и виду.

Прямо по снегу мы спустились к причалу, спрятали черный ящик под слани, завели подвесной мотор мощностью всего в пять с половиной лошадиных сил, впрочем достаточной для четырехметровой лодки, и отчалили. Когда мы огибали северный конец причала, Конрад произнес:

— Господи, темно, как у негра за пазухой. На что же вы рассчитываете?

— В каком смысле?

— Как отыщете Хейсмана с его спутниками?

— Глаза бы мои их не видели, признался я откровенно. — Я их и не собираюсь искать. Наоборот, надо принять все меры к тому, чтобы избежать встречи.

Пока Конрад осмысливал сказанное мною, в целях предосторожности я убавил обороты двигателя и после того, как мы отошли на сотню метров, у северного берега залива Сор–Хамна заглушил мотор. Пройдя по инерции некоторое расстояние, моторка остановилась. Я перебрался на нос, опустил якорь и вытравил трос.

— Судя по карте, — заметил я, — глубина здесь три сажени. По мнению специалистов, для того чтобы нас не сносило, нужно вытравить метров пятнадцать троса. Столько мы и вытравили. А поскольку находимся у самого берега, то практически невидимы, и тому, кто приблизится с юга, разглядеть очертания лодки будет невозможно. Курить, разумеется, запрещено.

— Забавная история, — сказал Конрад. Помолчав, он осторожно спросил: А кто должен приблизиться с юга?

— Белоснежка и семь гномов.

— Ясно. Так вы считаете, что с ними все в порядке?

— Я считаю, что с ними отнюдь не все в порядке, но в другом смысле.

— Ах вот что! — Наступила пауза, которая была вполне естественной. Раз уж речь зашла о Белоснежке…

— То что?

— Как вы смотрите на то, чтобы рассказать мне волшебную сказку? Так и время скоротаем.

И я рассказал Конраду все, что знал или думал, что знаю. Он выслушал меня, ни разу не прервав. Я подождал комментариев и, не услышав их, прибавил:

— Дайте обещание, что не пришибете Хейсмана при первой же встрече.

— Даю, но с большой неохотой. — Конрад передернул плечами. — Господи Иисусе, ну и холод!

— Так и должно быть. Молчок!..

Вначале едва слышно, прорываясь сквозь снежную пелену и северный ветер, затем все громче застучал мотор. Последние две минуты звук выхлопа раздавался особенно отчетливо.

— Надо же! — произнес Конрад.

Лодка слегка покачивалась, удерживаемая якорем, нас обоих била дрожь: стужа усиливалась. Обогнув северный конец причала, Хейсман выключил двигатель. Вместо того чтобы пришвартоваться и сразу же выбраться на причал, Хейсман с Гуэном и Юнгбеком провозились у пирса минут десять. В темноте и из–за снегопада не было видно, чем они заняты. Однако несколько раз мелькнул луч фонаря, донесся глухой металлический стук. Раза два послышался всплеск, как при падении в воду тяжелого предмета. Наконец в сторону жилого блока по причалу двинулись три яркие точки.

— Очевидно, теперь мне полагается задавать умные вопросы, — сказал Конрад.

— А мне — давать умные ответы. Думаю, скоро мы их получим. Выберите–ка якорь.

Я снова завел мотор. На самых малых оборотах мы прошли в восточном направлении метров двести, затем повернули на юг. После того как мы удалились на достаточное расстояние от берега, оказавшись к тому же с наветренной стороны от жилого блока, я дал полный газ. Ориентироваться оказалось гораздо проще, чем я ожидал. С темнотой мы успели освоиться, и я без труда различал очертания берега справа по борту. Даже при худшей видимости трудно было бы не определить границы между черной полосой прибрежных скал и заснеженными холмами, уходящими вдаль. Волнение было незначительное, да и ветер дул в нужном направлении.

Справа приближался мыс Капп Мальмгрен. Я повернул моторку к зюйд–весту, чтобы попасть в залив Эвьебукта, и смотрел во все глаза, стараясь не налететь на камни. Хотя прибрежные скалы были видны отчетливо, на их черном фоне островки, которые, как я заметил утром, разбросаны тут и там в северной части бухты, различить оказалось невозможно.

Конрад с завидным терпением, характерным для него, заговорил — впервые с тех пор, как мы подняли якорь. Прокашлявшись, он спросил:

— Можно задать вопрос?

— Можно даже получить ответ. Помните те столбы и веретенообразные рифы вблизи скал, которые мы видели, огибая остров с юга на борту «Морнинг роуз»?

— Благословенной памяти… — отозвался Конрад с тоской в голосе..

— К чему напрасно убиваться? — подбодрил я его. — Сегодня вы ее увидите вновь.

— Что? Нашу «Морнинг роуз»?

— Ее самую. Я на это надеюсь. Эти столбы образовались в результате выветривания и под воздействием приливно–отливных течений, штормовых волн, перепадов температур. Остров постоянно разрушается, и глыбы камня то и дело падают в море. В результате в скалах образовались пещеры и кое–что еще. До сегодняшнего дня я и не подозревал, что такое явление существует. В двухстах–трехстах метрах от южной оконечности суши, заключающей в себе этот залив, точки, которая называется мыс Капп Кольтхофф, находится крохотная подковообразная гавань. Я разглядел ее в бинокль.

— Когда же вы это успели?

— Во время прогулки. Во внутренней части подковы имеется проход, вернее туннель, выходящий на противоположную сторону мыса Капп Кольтхофф. Его можно найти только на крупномасштабной карте острова Медвежий. Сегодня утром я раздобыл такую карту.

— Такой длинный туннель? Сквозной? Должно быть, это искусственный туннель?

— Какой чудак станет тратить целое состояние на то, чтобы пробить в скале туннель длиной двести метров от пункта А до пункта В, если до любого из этих пунктов можно добраться за пять минут по чистой воде? Я имею в виду остров Медвежий.

— Действительно, — согласился Конрад. — Вы полагаете, что Хейсман и его друзья могли там побывать?

— Где же еще? Я осмотрел каждый уголок залива Сор–Хамна, но так их и не обнаружил.

Конрад промолчал. Он нравился мне все больше. Ведь он мог бы задать десяток вопросов, ответа на которые он бы не получил. Мотор марки «Эвинруд» уверенно рокотал, и минут через десять в южной части залива Эвьебукта я заметил очертания приближающихся с каждой секундой скал. Слева была отчетливо видна оконечность мыса Капп Кольтхофф. Мне показалось, что за ним белеют гребни волн.

— Вряд ли нас кто–нибудь увидит, — сказал я. — Ночное зрение нам теперь ни к чему. Островов поблизости нет. Хорошее освещение было бы очень кстати.

Конрад прошел на нос и включил два мощных фонаря. Через две минуты меньше чем в сотне метров впереди возникли очертания отвесных скал. Я повернул лодку вправо и повел ее на норд–вест вдоль скал.

Минуту спустя мы обнаружили ориентированное на восток круглое отверстие. Я сбросил газ, и моторка по инерции подошла к входу в пещеру, который оказался совсем крохотным. Оглянувшись, Конрад произнес:

— У меня клаустрофобия <Клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.>.

— У меня тоже.

— А если застрянем?

— Их моторка больше нашей.

— Если только она была здесь. Ну что ж, рискнем. Я решил потом напомнить Конраду его слова и направил лодку в туннель. Выяснилось, что он больше, чем казалось вначале. Волны и течения так отполировали стены туннеля, что они стали гладкими, как алебастр. Хотя этот удивительный туннель был ориентирован строго на юг, судя по меняющейся его ширине и высоте, было ясно, что его не касалась рука человека. Но тут Конрад окликнул меня, показав куда–то вправо по курсу, и я понял, что поспешил с выводами.

Углубление в стенке туннеля было едва заметно и не отличалось от других двух, которые мы миновали. Ниша была не больше двух метров глубиной и шириной от шестидесяти сантиметров до полутора метров. Создавалось впечатление, что она вырублена руками человека. Наше внимание привлек штабель окрашенных шаровой краской аккуратно сложенных брусков.

Ни один из нас не произнес ни слова. Конрад включил еще два фонаря и, направив их вверх, положил в нишу. Затем мы с трудом забрались туда сами и накинули огон фалиня на один из брусков. Все так же молча я взял опорный крюк и измерил им глубину, которая оказалась меньше полутора метров. Грунт показался странным на ощупь. Пошарив под водой, я извлек на поверхность ржавую, но еще прочную цепь и стал ее выбирать. Оказалось, что другой ее конец болтом с проушиной соединен с бруском такой же формы, как и те, что были сложены в нише. Цепь и брусок я снова опустил на дно.

Достав из кармана нож, я царапнул им по поверхности бруска. На первый взгляд, он был из свинца, но это была лишь оболочка. Я счистил ножом верхний слой свинца. При свете фонаря сверкнуло что–то желтое.

— Ну и ну, — проговорил Конрад. — По–моему, это называется золотое дно.

— Вроде того, — отозвался я.

— Взгляните. — Протянув руку, Конрад достал из–за штабеля банку с краской. На ней было выведено:

«Моментальная шаровая».

— Качество отменное, — сказал я, потрогав один из брусков. — Уже высохла. Ловкий ход. Вы отпиливаете болт с проушиной, красите брусок, и что получается?

— Чушка такого же размера и окраски, как и бруски, уложенные на днище модели субмарины.

— Один к одному, — сказал я и приподнял один из брусков. — С брусками такого размера удобнее всего иметь дело. Вес двадцать килограммов.

— А вы почем знаете?

— Знаю по опыту работы в казначействе. Стоимость по нынешнему курсу около тридцати тысяч долларов. Как думаете, сколько в штабеле таких брусков?

— Сто. Может, больше.

— Это только малая толика, остальные почти наверняка в воде. А кисти там есть?

— Да. — Конрад протянул было руку, чтобы их достать, но я его остановил:

— Не надо. Пальчики нам еще пригодятся.

— Только сейчас до меня дошло, — медленно произнес Конрад. — Так здесь три миллиона долларов?

— Плюс–минус несколько процентов.

— Надо бежать, — сказал Конрад, — а то меня охватывает чувство алчности.

Мы покинули пещеру. Оказавшись в круглой бухточке, оглянулись на темное зловещее отверстие.

— А кто его обнаружил?

— Не имею представления.

Возвращаться оказалось гораздо сложнее, чем выходить в залив. Шло встречное волнение, ледяной ветер и снег били в лицо. Из–за снегопада видимость резко ухудшилась. Но через час мы все–таки добрались до причала и, дрожа от холода, пришвартовали моторку. Конрад вскарабкался на пирс, я передал ему черный ящик, затем обрезал метров девять троса и тоже вылез наверх. Обвязав ящик тросом, я выдвинул две защелки и снял с ящика часть верхней и нижней крышки. Тускло засветились шкала и переключатели. Более яркого освещения мне и не понадобилось: прибор был достаточно прост в обращении. Вытащив телескопическую антенну до отказа, повернул две ручки.

Вспыхнул тусклый .зеленый огонек, послышалось слабое гудение.

— Всегда испытываю чувство удовлетворения, когда наблюдаю, как действуют эти игрушки, — сказал Конрад. — Но снег прибору не повредит?

— Эта игрушка стоит больше тысячи фунтов стерлингов. Можно погрузить ее в кислоту, опустить в кипяток, уронить с пятого этажа. И все равно она будет работать. Существует разновидность этой игрушки, которой можно выстрелить из орудия. Так что снег ей не повредит.

— Пожалуй, — заметил Конрад, наблюдая за моими действиями. Я положил прибор на каменную кладку южной части причала, привязал к основанию кнехта и присыпал снегом. Конрад спросил:

— А каков у него радиус действия?

— Сорок миль. Но нынче вечером хватило бы и четвертой доли.

— Он сейчас работает?

— Работает.

К основной части пирса возвращались, заметая перчатками свои следы.

— Не думаю, чтобы кто–то слышал шум мотора, но лучше не рисковать.

Покараульте немного.

Я спустился в субмарину, а через каких–то две минуты был снова на причале.

— Все в порядке? — спросил Конрад.

— Да. Два типа краски не вполне совпадают, но если не приглядываться, не заметишь.

Нельзя сказать, чтобы нас встретили как героев. Не то чтобы спутники наши разочаровались в нас, просто они успели отдать свои симпатии Хейсману, Юнгбеку и Гуэну, которые, как и следовало ожидать, заявили, будто к вечеру у них вышел из строя мотор. Хейсман, как и полагается, поблагодарил нас, правда несколько снисходительно. Это должно было бы вызвать к нему враждебное отношение, но я и без того был достаточно враждебно настроен к этому господину. Поэтому мы с Конрадом сделали вид, будто испытываем облегчение от того, что с ними ничего не случилось. Особенно удачно сыграл свою роль Конрад, несомненно, актер с большим будущим.

Можно было ожидать, что благополучное возвращение пятерых их товарищей обрадует наших спутников, но вышло иначе: присутствие покойницы стало еще более ощутимым; Хейсман начал было рассказывать о великолепных пейзажах, которые ему удалось отснять, но, заметив, что его не слушают, замолчал. Да и то сказать, трудно было представить, каким образом удалось ему установить съемочные камеры и звукозаписывающую аппаратуру и тесном туннеле… Отто попытался было наладить со мной отношения и заставил выпить виски. Он даже пошутил насчет того, что вредно пить только тому, кто намерен совершить прогулку по морозу, будучи уверенным, что я сегодня никуда больше не пойду.

Разумеется, я не стал распространяться насчет того, что собираюсь совершить такую вылазку, правда лишь до причала, не дальше.

Я взглянул на часы. Минут через десять мы отправимся на прогулку: четыре члена совета директоров кинокомпании, Лонни и я. Вшестером. Четверо членов совета директоров налицо, Лонни нужно какое–то время, чтобы приспособиться к действительности. Намереваясь лишить старика общества Вакха, служившего единственным его утешением, я направился в комнату Гилберта.

В комнате стоял лютый холод: окно было открыто настежь. Подняв фонарь, валявшийся у кровати, я выглянул в окно. Хотя снег все еще шел, можно было разглядеть две пары следов: кто–то убедил Лонни в необходимости оставить свою комнату.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, я вышел из барака и направился в продовольственный склад. Дверь блока была открыта, но Лонни я там не обнаружил. Единственным признаком недавнего его пребывания была полупустая бутылка с отвинченной крышкой.

Следов у склада было много, и разобраться в них оказалось нелегким делом. Я вернулся в барак и убедился: охотников пойти на поиски Лонни хоть отбавляй. Спустя минуту Граф нашел старика за блоком, где был установлен генератор. Уже запорошенный снегом, Лонни лежал, уткнувшись лицом вниз. На нем были рубашка, пуловер, брюки и стоптанные ковровые туфли. Снег у его головы был желтого цвета, видно, там пролилось содержимое бутылки, которую бедняга сжимал в руке.

Мы перевернули его на спину. Лицо Лонни было как полотно, глаза остекленели, грудь не вздымалась и не опускалась. На всякий случай, вспомнив, что судьба оберегает детей и пьяниц, я приложил ухо к груди старика. Мне послышался какой–то слабый звук.

Внеся Лонни в барак, мы положили его на кровать. Каждый как мог старался проявить заботу о старике. В ход пошли грелки с горячей водой, масляные радиаторы, теплые одеяла. Достав стетоскоп, я убедился, что сердце у Лонни бьется, хотя и едва слышно. От каких бы то ни было средств стимулирования сердечной деятельности я решил отказаться, сосредоточив усилия на том, чтобы отогреть замерзшее тело старика как можно скорее. В это время, чтобы хоть отчасти ускорить кровообращение, четверо растирали ему ледяные руки и ноги. Через четверть часа появились первые признаки дыхания.

Лонни, похоже, достаточно согрелся. Поблагодарив своих помощников, я отпустил всех, кроме маленькой Мэри и Мэри Стюарт, попросив их поухаживать за больным. Сам я очень торопился: взглянув на часы, я убедился, что опаздывал на десять минут.

Веки у Лонни дрогнули. Спустя несколько мгновений он открыл глаза и мутным взглядом посмотрел на меня.

— Старый осел! — произнес я, хотя и понимал, что не следовало так разговаривать с человеком, еще стоящим одной ногой в могиле. — Зачем ты это сделал?

— Ага, — едва слышно прошептал он.

— Кто тебя выманил? Кто напоил тебя? — Я видел, как девушки переглянулись, но сейчас их мнение меня не интересовало.

Губы Лонни беззвучно шевельнулись. Глаза его лукаво блестели, послышался шепот:

— Один добрый человек. Очень добрый. Если бы я не боялся вытрясти из Лонни душу, я бы как следует тряхнул его. Сдерживая гнев, я спросил:

— Какой человек, Лонни?

— Добрый, — пробормотал он, — добрый. — Подняв худую руку, жестом поманил меня. Я наклонился. — Знаешь что? — выдавил Гилберт.

— Скажи мне, Лонни…

— Главное… — вздохнул он.

— Да, Лонни?

— Главное… — сказал он с усилием и замолчал. Я приложил ухо к его губам. — Самое главное — это милосердие, — произнес он и опустил восковые веки.

Я выругался и продолжал браниться до тех пор, пока не заметил, что обе девушки с ужасом смотрят на меня, решив, что брань моя относится к Лонни.

— Ступайте к Конраду, то есть к Чарльзу, — обратился я к Мэри Стюарт. Пусть он попросит Графа зайти в мою комнату. Сию же минуту. Конрад знает, как это сделать.

Ни слова не говоря, Мэри Стюарт вышла из комнаты. А маленькая Мэри спросила:

— Доктор Марлоу, Лонни будет жить?

— Не знаю, Мэри.

— Но ведь… ведь он совсем согрелся.

— Убьет его не холод.

Девушка испуганно вскинула на меня глаза.

— Вы хотите сказать, он может погибнуть от алкоголя?

— Вполне возможно.

— Вас это совершенно не волнует, доктор Марлоу? — вспыхнула девушка.

— Нет, не волнует. — Она в ужасе смотрела на меня. — Нет, Мэри, не волнует, потому что не волнует его. Лонни давно уже мертв.

Вернувшись к себе в комнату, я нашел в ней Графа.

— Вы поняли, что это было покушение на жизнь Лонни? — спросил я его без обиняков.

— Нет. Но событие это меня озадачило. — Обычного для Графа шутливого тона как не бывало.

— Известно ли вам, что и Джудит Хейнс была умерщвлена?

— Умерщвлена? — Граф не скрывал, что потрясен известием.

— Кто–то ввел ей смертельную дозу морфия. Причем и шприц, и морфий были похищены у меня. — Граф промолчал. — Так что ваши поиски золотого руна из невинного приключения превратились в нечто совершенно иное.

— Действительно.

— Понимаете ли вы, что связались с убийцами?

— Теперь понимаю.

— Теперь понимаете. Вы понимаете, как к этому отнесется закон?

— Понимаю и это.

— У вас есть пистолет? — Он кивнул. — Стрелять умеете?

— Я польский граф, сударь. — И снова появился на миг прежний Тадеуш.

— Любопытное зрелище будет представлять собой польский граф, когда его вызовут в качестве свидетеля, — заметил я. — Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что единственный ваш шанс — выступить в качестве свидетеля обвинения?

— Вполне, — ответил он.

Глава 13

— Мистер Джерран, — проговорил я. — Буду весьма признателен, если вы, мистер Хейс–ман, мистер Гуэн и Тадеуш выйдете со мной на минуту.

— Выйти с вами? — Отто взглянул на часы, затем на троих своих коллег, снова на часы, а потом на меня. — В такую–то стужу и в столь поздний час? А зачем?

— Прошу вас. — Я посмотрел на актеров, собравшихся в кают–компании. Буду также весьма признателен, если остальные останутся в помещении, пока я не вернусь. Надеюсь, задержу вас ненадолго. Вы не обязаны подчиняться моей просьбе, а я, разумеется, не вправе заставить вас сделать это. Хочу лишь отметить, что это в ваших же собственных интересах. Мне известно, кто из нас убийца. Но, думаю, будет справедливо, если прежде, чем назвать его имя, я побеседую с мистером Джерраном и остальными членами руководства кинокомпании.

Я ничуть не удивился тому, что краткое мое обращение было выслушано в полной тишине. Как и следовало ожидать, первым нарушил молчание Отто Джерран. Прокашлявшись, он изрек:

— Так вы утверждаете, будто вам известно, кто этот человек?

— Да.

— И можете это подтвердить?

— Хотите сказать, представить доказательства?

— Именно.

— Нет, не могу.

— Ну вот видите! — сказал Отто многозначительно. Оглядев присутствующих, он добавил:

— А не много ли вы на себя берете?

— В каком смысле?

— В том смысле, что вы все больше и больше проявляете диктаторские замашки. Старина, если вы нашли преступника, сообщите кто он и дело с концом. Здесь не место для представлений. Не подобает простому смертному изображать из себя этакого Господа Бога. Доктор Марлоу, хочу напомнить вам, что вы всего лишь один из сотрудников нашей киностудии.

— Я не сотрудник вашей киностудии, я сотрудник британского казначейства, которому поручено расследовать некоторые аспекты деятельности компании «Олимпиус продакшнз лимитед». Расследование это закончено.

При этих словах у Джеррана отвисла челюсть. На гладком лице Гуэна появилось не свойственное ему настороженное выражение. Хейсман удивленно воскликнул:

— Правительственный агент! Сотрудник секретной службы!

— Вы перепутали две страны. Правительственные агенты работают в министерстве финансов США, а не в британском казначействе. Я обыкновенный чиновник 'и за всю свою жизнь не только ни разу не выстрелил из пистолета, но даже никогда не носил его с собой. И прав у меня не больше, чем у почтальона или мелкого клерка с Уайтхолл. Вот почему я не требую, а прошу. Взглянув на Отто, я сказал:

— Именно поэтому я предлагаю вам нечто вроде предварительной консультации.

— Расследование? — спросил Отто, успевший прийти в себя. — Какое еще к черту расследование? И каким образом лицо, нанятое для выполнения обязанностей врача… — Отто выразительно замолчал, показывая, насколько поражен открытием.

— А вы не задумывались над тем, почему ни один из остальных кандидатов на должность врача экспедиции не явился к вам на собеседование? Особенно большого внимания хорошим манерам в медицинских колледжах не уделяют, но все же мы не настолько невоспитанны. Позволите продолжать?

— Я полагаю, Отто, — хладнокровно сказал Гуэн, — нам следует выслушать то, что он намерен нам сообщить.

— Мне тоже хотелось бы это услышать, — заметил Конрад, один из немногих находившихся в кают–компании, кто не смотрел на меня, словно на инопланетянина.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь. Боюсь, вам придется остаться в бараке. Однако, если не возражаете, хотелось бы с вами переговорить с глазу на глаз, — сказал я, направляясь к себе в комнату.

Отто преградил мне путь.

— Все, что вы собираетесь сообщить Конраду, можно сказать и остальным.

— Откуда вам это известно? — возразил я, грубо отстранив его, и закрыл дверь за Конрадом, когда мы оба вошли ко мне в спальню.

— Я не хочу, чтобы вы покидали блок, по двум причинам, — сказал я Конраду. — Если прибудут наши друзья, то, не найдя меня у причала, они направятся прямо в жилой блок. Тогда вы им сообщите, где меня найти. Кроме того, вы должны следить за Юнгбеком. Если он попытается выйти из помещения, попробуйте уговорить его остаться. Если вам это не удастся, не дайте ему уйти дальше чем на метр. Если в руках у вас случайно окажется бутылка виски, ударьте его посильней: Только не по голове, а, то убьете. Бейте по плечу поближе к шее. При этом вы, вероятно, сломаете ему ключицу, тем самым выведя его из строя.

Даже глазом не моргнув, Конрад произнес:

— Теперь мне понятно, почему вы предпочитаете обходиться без оружия.

— Бутылка виски, — согласился я, — уравнивает шансы.

Захватив с собой фонарь системы Кольмана, я повесил его на ступеньку железного трапа, по которому можно было спуститься в корпус модели субмарины. Его яркий свет лишь подчеркивал сходство секции с сырым и холодным железным склепом. Пока спутники мои, хранившие враждебное молчание, наблюдали за моими действиями, я отвинтил одну из досок палубного настила, вытащил чушку балласта и, положив ее на компрессор, поскреб ножом поверхность бруска.

— Вы сейчас убедитесь, — обратился я к Отто, — что я вовсе не намерен устраивать представлений. Не будем терять времени и приступим к делу. Закрыв нож, я посмотрел на свою работу. — Не все золото, что блестит. Но на сей раз поговорка эта неуместна.

Я оглядел всех четверых и убедился, что они разделяют мое мнение.

— Никакой реакции, ни малейшего удивления, — заключил я, убирая нож в карман, и улыбнулся при виде трех вытянувшихся лиц. — Ей–Богу, мы, государственные служащие, никогда не носим с собой пистолет. И то сказать, чему тут удивляться. Вы все четверо давно поняли, что я не тот, за кого вы меня вначале принимали. И появлению тут золота нечего удивляться. Оно и являлось основной причиной экспедиции на остров Медвежий.

Никто не произнес ни слова. Как ни странно, на меня никто не смотрел, все смотрели на брусок золота в уверенности, что оно гораздо важнее всего, что я скажу.

— Боже мой! — продолжал я. — Почему же вы не уверяете, что вы тут ни при чем, не бьете себя в грудь, не кричите исступленно: «Что за чушь вы несете?» Согласитесь, любой беспристрастный наблюдатель сочтет это отсутствие реакции столь же убедительным доказательством вашей вины, как письменное признание.

Я выжидающе посмотрел на всех четверых, но один лишь Хейсман провел кончиком языка по губам. Не дождавшись никакого ответа, я сказал:

— Даже ваш адвокат признает на суде, что план был гениален и продуман во всех деталях. Может быть, кто–то из вас снизойдет и расскажет, в чем заключается этот план?

— Полагаю, мистер Марлоу, — назидательно произнес Отто, что психическая нагрузка, которую вы испытывали последнее время, пошатнула ваше душевное здоровье.

— Неплохая реакция, — сказал я с одобрением. — К сожалению, с ней вы запоздали на две минуты. Есть еще желающие выступить? Мы страдаем от излишней скромности или не желаем помочь властям? Не угодно ли вам, мистер Гуэн, сказать несколько слов? Ведь вы передо мной в долгу. Если бы не эта стычка, вы не дожили бы до конца недели.

— Я считаю, что мистер Джерран прав, — произнес рассудительно Гуэн. Вы говорите, что надо мной нависла смертельная угроза? — Он покачал головой.

— Нагрузка оказалась вам не по плечу. Как врач вы должны признать, что в подобных обстоятельствах больное воображение…

— Воображение? Неужели двадцатикилограммовый брусок золота всего лишь плод моего воображения? — Я показал на дно субмарины. — Неужели остальные пятнадцать брусков также существуют лишь в моем воображении? Неужели в моем воображении существуют сто, если не больше, брусков золота, сложенных штабелем в нише туннеля? Разве отсутствие всякой реакции при упоминании туннеля не свидетельствует о том, что вам известно, что это такое, где это находится и что это значит?

Давайте не будем играть в эти детские игры, ведь ваша карта бита. Игра была интересна, пока она шла. Действительно, лучшего прикрытия для экспедиции за золотом, чем съемка фильма об Арктике, не придумаешь. Ведь киношников принято считать настолько эксцентричными, что самые немыслимые их поступки воспринимаются как нечто вполне естественное. Самое удобное время для изъятия сокровищ из тайника — когда световой день короток и основную часть операции можно осуществить в темное время суток, не так ли? А наилучший способ ввоза золота в Британию — под видом чугунного балласта под самым носом у таможенников, верно? — Бросив взгляд на балласт, я прибавил: Как указано в превосходной брошюре, составленной мистером Хейсманом, вес балласта четыре тонны, но по–моему, все пять. Стоимостью около десяти миллионов долларов. Ради такого куша не то что на остров Медвежий, на край света отправишься. Разве я не прав?

Никто не ответил мне.

— Потом, продолжал я, под каким–нибудь предлогом вы отбуксировали бы модель субмарины к туннелю, чтобы проще было заменить балласт золотом. А оттуда — курс на старую веселую Англию, где можно беспрепятственно пожинать плоды своих трудов. Или я ошибаюсь?

— Нет, — спокойно ответил Гуэн. — Вы правы!.. Но представить это предприятие как преступное деяние вам будет сложно. В чем нас могут обвинить? В краже? Смехотворно. Мы обыкновенные искатели сокровищ.

— Искатели сокровищ? Каких–то нескольких тонн золота? До чего же ничтожны ваши аппетиты, не так ли, Хейсман?

Все трое посмотрели на Хейсмана, прятавшего глаза.

— Как вы думаете, почему я здесь, недалекие вы люди? — спросил я. Почему вам не пришло в голову, что, несмотря на весь туман, который вы напустили, британское правительство знало не только то, что вы направляетесь на Медвежий, но и подлинную цель вашей экспедиции? Разве вам не известно, что по некоторым вопросам правительства европейских государств работают в тесном контакте друг с другом? Разве вы не знаете, что правительства многих этих стран внимательно следят за деятельностью мистера Хейсмана? А все потому, что им известно об этом господине гораздо больше, чем вам. Может быть, Хейсман, вы сами расскажете своим друзьям кое–что из своей биографии?

К примеру, о том, что свыше тридцати лет вы работаете на русских?

Отто выпучил глаза на Хейсмана, раздувая щеки. Холеное лицо Гуэна напряглось и потеряло свое благородство. Граф лишь кивнул, словно поняв разгадку давно мучившей его проблемы. У Хейсмана был несчастный вид.

— Поскольку непохожее–заметил я, — что Хейсман нам что–то сообщит, придется сделать это мне. Хейсман — специалист высшей пробы по весьма специфическим проблемам. Короче говоря, он подлинный искатель сокровищ, причем ни один из вас ему и в подметки не годится. Но нужны ему не те сокровища, которые, по его утверждению, он ищет. Боюсь, он вас тут обманывает, как обманывает вас и по другому поводу. Я имею в виду условие, по которому, чтобы получить свою долю добычи, вы должны были принять для работы на киностудии его племянницу Мэри Стюарт. По натуре своей люди подозрительные и подлые, вы тотчас решили, что она ему вовсе не племянница, и это правда, что она нужна ему для иных целей, что тоже правда. Но вовсе не для тех, какие вы предполагаете. Мисс Стюарт нужна Хейсма–ну для достижения совершенно иной цели, о которой он забыл вам сообщить. Нужно признать, господа, отец Мэри Стюарт был таким же беспринципным и беспардонным мошенником, как и любой из вас. Он занимал весьма ответственную должность в командовании немецким военно–морским флотом и важный пост в руководстве нацистской партии. Подобно другим бонзам, по примеру Германа Геринга поняв, что война будет проиграна, он решил подостлать себе соломки там, где придется упасть. Он оказался умнее Геринга и избежал процесса над военными преступниками. Хотя доказать это будет невозможно, наверняка золото изъято из подвалов норвежских банков.

Но причина, по которой здесь находится Стюарт, не одно лишь золото.

Соломка показалась папочке недостаточно мягкой. Лебяжий пух — вот на что претендовал папочка. Лебяжий пух наверняка обрел форму ценных бумаг или облигаций, которые он заполучил — не думаю, что купил, — в конце тридцатых годов. Эти бумаги можно превратить в наличные даже сегодня. Недавно была осуществлена попытка продать при посредничестве западных бирж ценные бумаги на тридцать миллионов стерлингов, но западногерманский федеральный банк отказался участвовать в операции, поскольку не было надежных данных о происхождении бумаг. Но теперь никаких проблем с установлением их происхождения не будет, не так ли, Хейсман?

Тот не ответил ни да ни нет.

— Так где же они? — спросил я и сам же ответил:

— В сейфе, замаскированном под чугунную болванку. — Поскольку Хейсман продолжал молчать, говорить пришлось мне. — Не беспокойтесь, мы их найдем. И вам не удастся получить подпись и отпечатки пальцев отца Мэри Стюарт на этих документах.

— Вы в этом уверены? — произнес Хейсман, успевший в достаточной мере обрести уверенность в себе.

— Хотите сказать, в мире, где все меняется, нельзя быть ни в чем уверенным? С такой оговоркой я согласен.

— Думаю, вы не учли одного обстоятельства.

— Какого же?

— Адмирал Ханнеман у нас в руках.

— Такова настоящая фамилия отца мисс Стюарт?

— Вы даже не знали этого?

— Нет, но это неважно. Однако я бы не сказал, что вовсе не учел это обстоятельство. Вскоре я займусь им. После того как закончу разбираться с вашими друзьями. Пожалуй, определение это неточно. Возможно, они вам больше не друзья. Хочу сказать, настроены они к вам не слишком дружелюбно, не так ли?

— Чудовищно! — воскликнул Отто. — Просто чудовищно. Какое дьявольское коварство! И это называется партнер! — исполненный гнева, Джерран умолк.

— Подлец, — хладнокровно отозвался Гуэн. — Презренный негодяй.

— Неужели? — обратился я к Гуэну. — Скажите, этот благородный гнев вызван предельным вероломством Хейсмана или тем, что он не взял вас в долю?

Не надо отвечать на этот сугубо риторический вопрос, поскольку вы такой же мошенник, как и Хейсман. Что я хочу сказать? А то, что большую часть времени и умственной энергии вы тратите на то, чтобы скрыть от остальных членов правления компании вашу собственную деятельность. Так что Хейсман не исключение.

Возьмем теперь Графа. По сравнению со всеми остальными он сущий ангел во плоти, но и он не брезговал ловить рыбу в мутной воде. В течение тридцати лет он состоит в совете директоров кинокомпании, обеспечив до конца дней своих безбедное существование. И все лишь потому, что он оказался в Вене во время аншлюса, когда Отто сбежал в Штаты, а Хейсмана увезли в другую сторону. О последнем позаботился Отто, чтобы получить возможность вывезти капитал компании из страны. Когда нужно утопить друга, у таких, как Отто, рука не дрогнет.

Отто не знал, а Граф намеренно не сообщил ему, что Хейсман уехал по собственной инициативе. Хейсман давно работал на немцев, и он понадобился фатерланду. Правда, в фатерланде не знали, что русские завербовали его еще раньше. Но Отто был уверен, что обменял друга на золото, и Граф об этом знал. К сожалению, выдвинуть против Графа какое–либо обвинение теперь будет сложно, тем более что человек он по натуре не алчный и ничего, кроме жалованья, взамен за свое молчание не требовал. Ко всему он согласился выступить в качестве свидетеля обвинения…

На сей раз Хейсман, как и Отто с Гуэном, одарил Графа таким же взглядом, какого недавно удостоился сам.

— Или возьмем Отто, — продолжал я. — В продолжение многих лет он присваивал крупные суммы денег, буквально обескровливая кинокомпанию. Теперь Хейсман и Граф изумленно взглянули на Отто. — Перейдем затем к Гуэну.

Обнаружив, что Отто растратчик, он в течение двух или трех лет занимается шантажом и грабит Джеррана самого. Словом, подобралась на зависть дружная компания беспринципных и аморальных типов. Но я еще не рассказал о всей низости вашего поведения. Вернее, поведения одного из вас. Мы еще не говорили о том, кто повинен в совершенных убийствах. Разумеется, это один из вас. Разумеется, он душевнобольной и окончит свои дни в Бродмурском желтом доме, хотя, следует признать, логичность его мыслей и поступков не характерны для умалишенного. Жаль, что у нас отменена смертная казнь, но тюремная лечебница ему гарантирована.

Правда, единственным утешением для вас, Отто, будет то, что, попав туда, вы долго не проживете. — Джерран ничего не ответил, лицо его оставалось непроницаемым, и я продолжал:

— Ваши наемные убийцы, каковыми, несомненно, являются Юнгбек и Хайтер, будут приговорены к пожизненному заключению в тюрьме с усиленным режимом.

В металлическом склепе стало еще холоднее, но, казалось, никто этого не замечал.

— Отто Джерран — злодей, — сказал я, — и чудовищность совершенных им преступлений не поддается анализу. Следует, однако, признать, что ему чрезвычайно «повезло» с его компаньонами, на которых отчасти лежит вина за ужасные события, свидетелями которых мы явились, поскольку своей беспримерной жадностью и себялюбием они загнали Отто в угол. И, чтобы вырваться из западни, он прибегнул к самым отчаянным средствам.

Мы уже установили, что трое из вас шантажировали Отто в течение многих лет. К вам присоединились еще двое ваших коллег — его собственная дочь и Страйкер. Однако их шантаж основывался на совершенно иных мотивах.

Определить, каковы они, я пока не могу, но факты, думаю, со временем удастся установить. Факты эти относятся к автомобильной катастрофе, которая произошла в Калифорнии два десятка лет тому назад. Столкнулись два автомобиля. Один принадлежал Лонни Гилберту, в нем находились его жена и две дочери, по–видимому в состоянии сильного алкогольного опьянения. Второй автомобиль принадлежал чете Страйкеров, но самих их в машине не было. Два человека, находившиеся в автомобиле, побывавшие на вечеринке в доме Страйкеров, были сильно пьяны. Ими были Отто и Нил Дивайн. Так ведь, Джерран?

— Все это бездоказательная болтовня.

— Пока бездоказательная. Вел машину Отто, но когда Дивайн пришел в сознание, его убедили, несомненно, при активной помощи Отто, что за рулем находился он. И уже много лет Дивайн считает, что его не судили за непреднамеренное убийство лишь благодаря молчанию Отто. Как видно из платежных ведомостей…

— Как они к вам попали?

— Я взял их у вас в комнате. Там же я нашел и вашу превосходную банковскую книжку. Как видно из платежных ведомостей, в течение нескольких лет Дивайн получал сущие гроши. До чего же великолепен наш Отто. Он не только внушает человеку, что тот повинен в гибели людей, которых сам же Отто и убил, но и низводит его до состояния раба и нищего. Шантажируемый и сам не прочь пошантажировать. Любопытная получается картина, верно?

Однако чете Страйкеров было известно, кто виновник аварии, поскольку, когда они выходили из дома, машиной управлял Отто. Они продали свое молчание, получив взамен должности в совете директоров кинокомпании и непомерно большие оклады. Отличная подобралась компания. Знаете ли вы, что это жирное чудовище нынче вечером попытался убить Лонни? Почему? А потому, что незадолго до своей смерти Джудит Хейнс рассказала ему правду об аварии.

Естественно, пока Лонни был жив, он представлял бы для Отто опасность.

Не знаю, кто предложил организовать эту экспедицию под видом съемки фильма. Скорее всего, Хейсман, хотя это несущественно. Существенно то, что Отто усмотрел в этом рейсе уникальную возможность разом решить все свои проблемы. Решение было простым: убрать всех своих пятерых партнеров, в том числе собственную дочь, которую ненавидел и которая платила ему той же монетой. Он находит себе двух наемных убийц, Хейтера и Юнгбека — о том, что они наймиты, свидетельствует сумма в две тысячи фунтов стерлингов пятифунтовыми банкнотами, которые я обнаружил сегодня днем в чемодане у Юнгбека, — двух мнимых актеров, о которых никто, кроме Отто, не слышал.

Словом, он бы сразу добился своей цели, убрав тех, кого ненавидел и кто ненавидел его. Тем самым он выиграл бы время, чтобы скрыть свои растраты.

Получив значительные страховые суммы, он смог бы с помощью продажных бухгалтеров подделать документы и прибрать к рукам все это золото. Самое главное, он освободился бы от шантажистов, многие годы превращавших его жизнь в кошмар и приведших его к черте безумия. — Я взглянул на Гуэна: Теперь вы понимаете, что я имел в виду, заявив, что, если бы не я, до конца недели вам бы не дожить?

— Да, пожалуй. Приходится верить вам, иного выбора у меня не остается.

— В изумлении Гуэн взглянул на Джеррана. — Но если он намеревался убрать одних лишь членов правления…

— …почему погибли другие? Вследствие случайности, неудачного планирования. Возможно, кто–то встал у него на пути. Первой жертвой должен был стать Граф, но тут вмешался случай. Вместо Графа погиб Антонио.

Порывшись в прошлом Джеррана, я обнаружил, что это многосторонне развитая личность. Кстати, он хорошо разбирается в вопросах химии и медицины и знает яды. Кроме того, подобно многим полным людям, он отличается необыкновенной ловкостью пальцев. В тот вечер, когда умер Антонио, еду подавали с маленького бокового столика, находящегося рядом с большим столом, за которым сидел Отто. В овощи на тарелке, предназначавшейся для Графа, Отто положил щепотку аконита. К несчастью для бедного Антонио, который был вегетарианцем.

Граф отдал ему свою порцию овощей. Так умер Антонио.

Одновременно Джерран попытался отравить и Хейсмана. Но Хейсман, почувствовав недомогание, поспешно вышел из–за стола, не притронувшись к еде. Вместо того чтобы выбросить еду в отходы, экономный Хэггерти положил ее в кастрюлю, из которой позднее ели Скотт и Окли и откуда стащил несколько ложек Герцог. Трое заболели, двое умерли.

— Но вы забываете, что Отто сам был отравлен, — заметил Граф.

— Разумеется. Собственной рукой. Чтобы отвести от себя возможные подозрения. Но он прибегнул не к акониту, а к сравнительно безвредному рвотному средству и актерскому мастерству. Кстати, вот почему Отто заставил меня сделать обход кают на «Морнинг роуз» под видом озабоченности здоровьем членов съемочной группы, а на самом деле затем, чтобы выяснить, кого он мог случайно отравить. Узнав о смерти Антонио, он отреагировал неестественно бурно, чему я тогда не придал значения.

В тот вечер в мое отсутствие ко мне в каюту заходили двое. Одним из них был Юнгбек или Хейтер, вторым — Холлидей. — Я взглянул на Хейсмана. — Это вы его послали?

Хейсман молча кивнул.

— Хейсман относился ко мне с подозрением. Желая убедиться в честности моих намерений, он проверил мой багаж, вернее заставил это сделать Холлидея.

Отто также заподозрил меня, кто–то из его наемников установил, что я читал статью об аконите. Одним убийством больше или меньше — для Отто это не имело значения. Поэтому он решил убрать меня, прибегнув к излюбленному средству яду. Добавил его в бутылку виски. К несчастью для Холлидея, который зашел в кают–компанию, чтобы попытаться выкрасть у меня саквояж, порцию, предназначенную для меня, он выпил сам.

Остальные убийства объяснить легко. Когда поисковая группа отправилась на выручку Смита, Юнгбек и Хейтер изувечили Аллена и убили Страйкера, неуклюже попытавшись свалить убийство на юношу. А ночью Отто организовал убийство собственной дочери. Он дежурил с Юнгбеком, именно тогда–то и произошло убийство.

Взглянув на Отто, я сказал:

— Следовало проверить окно в комнате вашей дочери. Я его закрепил шурупами, поэтому проникнуть в комнату снаружи невозможно. Я также установил, что у меня украден шприц и ампула морфия. Признаваться вам в этом не обязательно. Юнгбек и Хейтер расколются как пить дать.

— Я признаюсь во всем, — с полнейшим спокойствием произнес Отто. — Вы правы во всем до последней детали. Правда, никакого толку для вас от этого не будет. — Словно по мановению волшебного жезла, в руке у него появился небольшой пистолет довольно зловещего вида.

— Думаю, что и для вас от этого не будет проку, — ответил я. — Ведь вы же признались во всем, в чем я вас обвинял. — Я специально встал под люком в боевую рубку и видел то, чего не заметил Отто. — Как вы полагаете, где сейчас находится «Морнинг роуз»?

— О чем вы там еще толкуете? — спросил Отто, сжимая рукоятку пистолета.

— Дальше Тунгейма, где находятся люди, ждущие от меня известий, судно и не ходило. Правда, по рации связаться с ними не удалось, поскольку один из ваших помощников разбил ее вдребезги. Но прежде, чем «Морнинг роуз» отчалила, на ее борту я установил небольшой приемник, настроенный на волну наводящего устройства. Люди эти знают, что надо делать, как только сигнал наводящего устройства включит их собственный приемник. Устройство это работает вот уже полтора часа. На борту траулера находятся вооруженные британские и норвежские солдаты и полицейские. Вернее, находились. Теперь они на борту субмарины. Прошу поверить мне на слово, чтобы избежать напрасного кровопролития.

Однако Отто на слово мне не поверил. Он быстро шагнул вперед, вскинув пистолет. Раздался выстрел, ударивший по барабанным перепонкам, и почти мгновенно крик боли, за которым последовал глухой металлический стук пистолета, выпавшего из окровавленной руки Джеррана и ударившегося о брусок.

— Прошу прощения, — отозвался я. — Не успел предупредить, что у нас хорошие стрелки.

Внутрь уже спускались четыре человека — двое в штатском, двое в норвежской армейской форме. Один из штатских произнес:

— Доктор Марлоу? — Я кивнул, и он представился:

— Инспектор Мэтьюсон. А это инспектор Нильсен. Похоже, мы подоспели вовремя?

— Да, благодарю вас. Вы действительно быстро добрались.

— Мы здесь находимся уже некоторое время. Видели, как вы спускались. До берега мы добрались на надувной лодке со стороны острова Макель. Входить в залив в ночное время капитан Имри не рискнул. По–моему, у него со зрением не все в порядке.

— Зато у меня с ним в порядке, — послышался резкий голос из рубочного люка. — Брось пистолет! Брось, а то убью. — Голос Хейтера звучал вполне убедительно. По команде инспектора–норвежца солдат бросил пистолет на палубу. Хейтер спустился вниз, внимательно наблюдая за всеми и держа пистолет наготове.

— Молодчина, Хейтер, молодчина! — сквозь стон произнес Отто.

— Молодчина? — спросил я. — Хотите ответить еще за одно убийство?

Хотите, чтобы и Хейтера постигла участь остальных?

— Мне разговаривать некогда, — отозвался Отто. Лицо его посерело, из простреленной руки на золото капала кровь.

— Некогда? Глупец, я знал, что Хейтер в состоянии передвигаться. Вы забыли, что я врач, хотя и не ахти какой. Обутый в толстые кожаные башмаки, он сильно повредил щиколотку. Но перелома у него я не обнаружил. При растяжении лодыжки не происходит разрыва кожного покрова. Это означало, что рану себе нанес он сам. Как при убийстве Страйкера, так и при убийстве Смита он проявил полное отсутствие воображения. Вы убили его, не правда ли?

— Да. — Он направил пистолет на меня. — Я люблю убивать.

— Убери пистолет, не то ты покойник.

Хейтер злобно и презрительно выругался. Он все еще продолжал осыпать меня бранью, когда на лбу у него вспыхнула алая роза. Граф опустил свою «беретту», из которой еще поднималась струйка дыма, и виновато проговорил:

— Я действительно был польским графом. Но отсутствие практики дает себя знать.

— Я это заметил, — отозвался я. — Выстрел не очень–то точный, но он стоит королевской милости.

Когда мы поднялись на причал, полицейские инспекторы уже надели наручники на Гуэна, Хейсмана и даже раненого Отто. Я убедил их, что Граф не представляет никакой опасности, и даже уговорил разрешить мне побеседовать с Хейсманом, пока они идут к бараку. Оставшись наедине с Иоганном, я произнес:

— Температура воды в заливе ниже точки замерзания. В такой громоздкой одежде, в наручниках, надетых на соединенные сзади руки, через полминуты вы пойдете ко дну. Заявляю это вам как врач.

Взяв его под руку, я подвел его к краю причала.

— Вы преднамеренно убили Хейтера, да? — произнес он, не скрывая нервного волнения.

— Разумеется. Вы же знаете, в Англии смертная казнь отменена.

Приходится действовать окольными путями. Прощайте, Хейсман.

— Клянусь! — заверещал Хейсман. — Я сделаю все, чтобы родители Мэри Стюарт были освобождены и смогли воссоединиться. Я клянусь! Клянусь!

— Этим вы спасли себе жизнь, Хейсман.

— Я знаю, — нервно кивнул он.

Атмосфера, установившаяся в кают–компании, была удивительно мирной и спокойной. Причиной тому, думаю, было огромное облегчение, которое все испытывали, еще не веря до конца, что страшное позади. По–видимому, Мэтьюсон объяснил собравшимся, что произошло.

На полу, держась рукой за левое плечо и издавая мучительные стоны, лежал Юнгбек. Я посмотрел на Конрада, потом показал на куски стекла, валявшиеся рядом.

— Я сделал как вы велели, — произнес Чарльз. — Жаль, бутылка разбилась.

— Мне тоже жаль, — отозвался я. — Жаль ее содержимого.

Я взглянул на маленькую Мэри, которая горько рыдала. Мэри Стюарт пыталась ее утешить.

— Зачем же напрасно проливать слезы, милые девочки? — с укором проговорил я. — Ведь все позади.

— Лонни больше нет, — подняла на меня заплаканные глаза маленькая Мэри.

— Пять минут назад умер.

— Жаль, — сказал я. — Но не нужно слез. Это его собственные слова. «Кем надо быть, чтобы вздергивать опять его на дыбу жизни для мучений?»

Девушка растерянно посмотрела на меня.

— Это тоже его слова?

— Нет. Одного господина, которого звали Кент.

— Он что–то сказал, — вмешалась Мэри Стюарт. — Велел передать доброму лекарю, он вас имел в виду, чтобы тот пожелал ему попасть в какой–то бар. Я не поняла в какой.

— Не о чистилище ли шла речь?

— Чистилище? Не знаю. Фраза показалась мне бессмысленной.

— Я понял, что он имел в виду, — ответил я. — Так и сделаю. Пожелаем ему попасть в тот самый бар.

Алистер Маклин

Дрейфующая станция «Зет». Караван в Ваккарес

Дрейфующая станция «Зет»

Глава 1

На первый взгляд, коммандер Военно–морских сил США Джеймс Д. Свенсон показался мне всего лишь упитанным коротышкой, на всех парах приближающимся к сорокалетию. Смолисто–черные волосы над розовым личиком херувима, глубокие, неизгладимые морщинки–смешинки, огибающие рот и лучами расходящиеся из уголков глаз, – словом, великолепный образчик этакого бодрячка и краснобая, неунывающая душа общества, заводила в любой компании, оставляющей на время вечеринки свои мозги в прихожей, вместе с пальто и шляпами. Но, разумно рассудив, что в человеке, которому доверено командовать одной из самых новых и самых мощных атомных субмарин американского флота, могут таиться и другие достоинства, я взглянул на него второй раз, теперь уже повнимательнее, и заметил то, что мог бы обнаружить и раньше, если бы мне не мешали зимние сумерки и густой влажный туман, нависший над заливом Ферт–оф–Клайд. Его глаза. Что там ни говори, это не были глаза без умолку острящего и суматошно размахивающего руками жизнелюба. Эти серые глаза были самыми холодными и самыми чистыми из всех, какие мне когда–либо встречались, и служили они своему хозяину так же верно, как зеркальце дантисту, ланцет хирургу или электронный микроскоп ученому–физику. Оценивающие глаза. Они оценили вначале меня, а затем и бумагу, которую Свенсон держал в руке. При этом в них не появилось даже намека на то, какие выводы родились в результате этой оценки.

– Мне очень жаль, доктор Карпентер, – учтиво произнес коммандер, вкладывая в конверт и возвращая мне бумагу, – но я не могу принять эту телеграмму как подлежащее исполнению указание, а вас как своего пассажира.

Поверьте, это не прихоть, просто существуют уставы и инструкции.

– Не можете принять как указание? – Я снова вынул телеграмму из конверта и показал ему подпись. – А это, по–вашему, кто – главный мойщик окон в Адмиралтействе?

Шутка получилась неудачной, и, глядя на Свенсона, я подумал, что, кажется, переоценил глубину морщинок–смешинок у него на лице. Он уточнил: – Адмирал Хьюсон командует восточной группировкой НАТО. На маневрах Северо–Атлантического блока я перехожу в его подчинение. Все остальное время выполняю только приказы Вашингтона. Сейчас как раз такое время.

Прошу извинить. Должен указать и на то, доктор Карпентер, что такую телеграмму мог бы отправить из Лондона кто угодно, вам нетрудно было бы это устроить. Она даже не на специальном бланке Военно–морских сил.

Что ж, он не упустил даже такой мелочи. Я заметил:

– Вы можете связаться с ним, коммандер.

– Разумеется, могу, – согласился он. – Но это ничего не изменит. На борт этого корабля допускаются только граждане США, специально на то уполномоченные. И указание должно исходить прямо из Вашингтона.

– От командующего подводными силами в Атлантике или от начальника управления боевыми операциями подводного флота? – уточнил я. Немного поразмыслив, он медленно кивнул, а я продолжал: – Тогда свяжитесь, пожалуйста, с ними по радио и попросите их в свою очередь переговорить с адмиралом Хьюсоном. Времени у нас в обрез, коммандер.

Может быть, следовало ещё добавить, что пошел снег и я начинаю мерзнуть, но я от этого воздержался.

Он на минуту задумался, потом кивнул, повернулся и отошел на несколько шагов к переносному телефону, связанному временной воздушной линией с длинной темной громадиной, протянувшейся вдоль пирса. Коротко переговорив с кем–то вполголоса, он повесил трубку, но не успел даже вернуться ко мне, как по виднеющемуся поблизости трапу торопливо поднялись на берег три фигуры в теплых бушлатах. Подойдя к нам, они остановились. Чуть впереди других стоял самый высокий из этих трех великанов – долговязый мускулистый верзила с пшеничными волосами и ясным взглядом ковбоя, проводящего полжизни в седле.

Коммандер Свенсон махнул рукой в их сторону.

– Мой старший помощник Хансен. В мое отсутствие он о вас позаботится. Коммандер определенно умел выбирать подходящие выражения.

– Мне не нужна никакая забота, – мягко возразил я. – Я давно уже взрослый и к тому же предпочитаю одиночество.

– Постараюсь управиться побыстрее, доктор Карпентер, – ответил на это Свенсон.

Он стремительно сбежал по трапу, я проводил его задумчивым взглядом.

Да, командующий подводными силами США в Атлантике явно не брал в капитаны первого встречного из просиживающих штаны на скамейках Центрального парка. Я попытался проникнуть на борт подводной лодки, не имея соответствующих полномочий, и теперь Свенсон собирался задержать меня до тех пор, пока не установит, что за этим кроется. По–видимому, Хансен и его товарищи были самыми крепкими моряками на корабле.

Корабль. Я перевел взгляд на темную громадину, лежащую почти у самых наших ног. Раньше я никогда не видел подводных лодок с ядерным двигателем и понял, что «Дельфин» не похож на обычные субмарины. Он был почти такой же длины, как океанская подлодка дальнего действия времен второй мировой войны, но этим сходство и ограничивалось. По диаметру он почти вдвое превосходил обычную субмарину. По своим очертаниям предшественницы «Дельфина» все–таки напоминали надводный корабль, его же конструкция была совершенно цилиндрической, а нос напоминал не букву V, а правильную полусферу. Палубы у лодки практически не было, закругленные борта и оконечности плавно сходились в верхней части корпуса, образованная при этом дорожка, соединяющая нос и корму, была такой узкой, опасной и предательски скользкой, что на стоянке вдоль неё всегда протягивались специальные тросы–леера. Примерно в сотне футов от носа располагалась изящная и в то же время мощная боевая рубка, она возвышалась над палубой футов на двадцать и больше всего напоминала гигантский спинной плавник чудовищной акулы. По бокам у рубки, почти посредине, торчали косо срезанные вспомогательные рули глубины. Я попробовал разобрать, что там находится ближе к корме, но туман и мокрый снег, хлопья которого, кружась, все гуще летели с севера, от озера Лох–Лонг, помешали мне это сделать. Впрочем, мое любопытство постепенно гасло. Тоненький плащ не спасал от пронизывающего зимнего ветра, и я чувствовал, как спина у меня покрывается гусиной кожей.

– Нам ведь никто не приказывал околевать от мороза, – обратился я к Хансену. – Вон там ваша столовая. Ваши принципы позволяют принять угощение в виде чашечки кофе от широко известного шпиона доктора Карпентера?

Хансен ухмыльнулся и заявил:

– Что касается кофе, дружище, то все мои принципы помалкивают.

Особенно сегодня вечером. Почему никто не догадался нас предупредить насчет этих шотландских зим? – Оказывается, он не только выглядел, но и разговаривал, как настоящий ковбой. А уж в чем в чем, а в ковбоях я разбирался досконально: слишком часто выматывался так, что даже лень было встать и выключить телевизор. – Ролингс, сходи передай капитану, что мы прячемся от разбушевавшейся стихии.

Ролингс отправился к телефону, а Хансен повел нас к сияющей неоном столовой. Он пропустил меня в дверь первым и двинулся к стойке, в то же время другой моряк, краснолицый парень, повадками и габаритами напоминающий белого медведя, легонько подталкивая, оттеснил меня к столику в самом углу зала. Они явно старались исключить любые неожиданности. Подошедший вскоре Хансен сел сбоку от меня, а выполнивший приказание Ролингс – напротив. – Давно меня так ловко не загоняли в стойло, – одобрительно отметил я.

– Ну и подозрительный же вы народ!

– Зря вы так, – опечалился Хансен. – Мы просто три дружелюбных рубахи–парня, которые приучены выполнять приказы. Вот коммандер Свенсон тот и правда жутко подозрительный. Верно, Ролингс?

– Чистая правда, лейтенант, – без тени улыбки отозвался Ролингс. Наш капитан – он точно, очень бдительный.

Я попытался подъехать с другой стороны.

– Досадная помеха для вас, верно? На корабле ведь каждый человек на счету, особенно когда до отплытия остается меньше двух часов. Я не ошибаюсь? – спросил я.

– Вы говорите, говорите, док, – подбодрил меня Хансен. Однако в его холодных, голубоватых, точно арктический лед, глазах я не заметил ничего ободряющего. – Люблю послушать умные речи.

– Вы ведь отправляетесь в последний круиз. Ну и как? С охотой? доброжелательно поинтересовался я.

Они были настроены на одну волну, это уж точно. Даже не переглянувшись, абсолютно синхронно передвинулись на пару дюймов ближе ко мне, причем сделали это почти незаметно. Хансен, весело и простодушно улыбаясь, переждал, пока официантка выгрузит на стол четыре дымящиеся кружки кофе, потом произнес все тем же ободряющим тоном:

– Валяйте дальше, дружище. Нас хлебом не корми – дай послушать, как в столовых разбалтывают совершенно секретные сведения. Вам–то какой дьявол сообщил, куда мы отправляемся?

Я потянулся правой рукой за отворот пиджака, и в тот же миг Хансен мертвой хваткой сковал мое запястье.

– Мы не подозрительны, ей–богу, ничего подобного, – извиняющимся тоном пояснил он. – Просто нервишки у нас, у подводников, пошаливают: жизнь–то вон какая рисковая. И потом, у нас на «Дельфине» хорошая фильмотека, а в кино, сами знаете, если кто–то лезет за пазуху, то всегда по одной и той же причине. Во всяком случае, не для того, чтобы проверить, на месте ли бумажник.

Свободной рукой я тоже схватил его за запястье, оторвал его руку от своей и положил её на стол. Не скажу, что это было легко, в то же время на бифштексах для своих подводников, как видно, не экономят, но и кровеносные сосуды у меня при этом не лопнули. Вынув из внутреннего кармана пиджака свернутую газету, я положил её перед собой.

– Вы интересовались, какой дьявол сообщил мне, куда вы собираетесь плыть, – сказал я. – Да просто я умею читать, вот и все. Это вечерняя газета, полчаса назад я купил её в Глазго, в аэропорту Ренфру. Хансен задумчиво потер запястье, потом ухмыльнулся.

– Чем вы заработали свой диплом, док? Поднятием штанги?.. А насчет газеты – как это вы ухитрились купить её в Ренфру полчаса назад?

– А я сюда прилетел. На геликоптере.

– На вертушке? Правда? Да, я слышал, тарахтел тут один пару минут назад. Но это был из наших.

– Да, на нем буквами в четыре фута высотой было написано: «Военно–морские силы США», – подтвердил я. – Кроме того, пилот всю дорогу беспрерывно жевал резинку и во все горло расписывал, чем займется после возвращения в Калифорнию.

– Вы шкиперу про это сказали? – насел на меня Хансен.

– Да он мне слова не дал вымолвить!

– У него просто голова забита и хлопот полон рот, – сказал Хансен. Он развернул газету и бросил взгляд на первую полосу. Искать ему особо не пришлось: двухдюймовая шапка занимала целых семь колонок.

– Нет, вы только поглядите! – лейтенант даже не пытался скрыть раздражение и досаду. – Мы тут на цыпочках ходим в этой забытой Богом дыре, рты себе чуть ли не пластырем заклеиваем, чтобы не выболтать нашу великую тайну куда и зачем направляемся, а тут на тебе! Бери себе эту проклятую газетенку и получай во всех деталях самые страшные секреты прямо на первой странице.

– Вы смеетесь, лейтенант, – сказал человек с красным лицом, напоминающий белого медведя. Голос у него исходил, казалось, откуда–то из ботинок.

– Какие уж тут смешки, Забринский! – ледяным тоном отозвался Хансен. Можете сами прочесть, что тут написано. Вот смотрите: «Спасательная миссия атомной субмарины». И дальше: «Драматический рейд к Северному полюсу»… О Господи! К Северному полюсу! Еще и снимок нашего «Дельфина»… И нашего шкипера… Боже ты мой, да здесь и мой портрет тоже!

Ролингс протянул свою волосатую лапу и отогнул уголок газеты, чтобы получше рассмотреть плохонькую, нечеткую фотографию сидящего перед ним человека.

– Эта, что ли? Не очень удачная, правда, лейтенант? Но сходство это, ничего не скажешь, сходство заметное. Самую суть фотограф схватил!

– Много вы понимаете в фотоискусстве! – язвительно отреагировал Хансен.

– Лучше послушайте вот это:

«Данное совместное заявление предано гласности сегодня, за несколько минут до полудня /по Гринвичу/ одновременно в Лондоне и Вашингтоне:

«Учитывая критическое положение уцелевших сотрудников дрейфующей полярной станции «Зебра» и провал всех попыток спасти их или вступить с ними в контакт обычными средствами, командование Военно–морских сил США выразило согласие направить ядерную субмарину «Дельфин» со спасательной миссией в Арктику».

Сегодня на рассвете «Дельфин» возвратился на свою базу в Холи–Лох, Шотландия, из восточной Атлантики, где участвовал в продолжительных маневрах Военно–морских сил НАТО. Предполагается, что «Дельфин» (капитан коммандер Военно–морских сил США Джеймс Д. Свенсон) отправится в плавание сегодня, примерно в 7 часов вечера по Гринвичу. Это лаконичное коммюнике возвещает о начале наиболее опасной и наиболее отчаянной спасательной экспедиции за всю историю освоения Арктики. Только шестьдесят часов…»

– «Отчаянной» – кажется, так вы прочли, лейтенант? – Ролингс грозно насупился. – И как там ещё – «опасной»? Значит, капитан будет вызывать добровольцев?

– С какой стати? Я уже доложил капитану, что опросил всех восемьдесят восемь членов экипажа и все до единого оказались добровольцами.

– Что–то меня вы не спрашивали.

– Должно быть, пропустил ненароком… А теперь помолчите и дайте сказать слово своему старшему офицеру… «Только шестьдесят часов прошло с того момента, как весь мир был потрясен сообщением о бедствии, постигшем дрейфующую станцию «Зебра», единственную британскую метеостанцию в Арктике.

Знающий английский язык радиолюбитель из Бодо, Норвегия, поймал слабый сигнал SOS с вершины мира. Из последующего сообщения, полученного менее чем 24 часа назад британским траулером «Морнинг Стар» в Баренцевом море, стало ясно, что положение сотрудников, уцелевших после пожара, который возник на рассвете во вторник и уничтожил большую часть дрейфующей станции «Зебра», является исключительно тяжелым. С учетом того, что запасы горючего уничтожены полностью, а продовольствия уцелело незначительное количество, существуют сомнения относительно выживания уцелевших сотрудников станции, тем более что в ближайшее время в полярных областях ожидается понижение температуры до 50 градусов мороза.

Неизвестно, все ли домики, в которых жили и работали члены экспедиции, уничтожены.

Дрейфующая полярная станция «Зебра», основанная только летом этого года, по приблизительным расчетам, находится сейчас в точке с координатами 85 градусов 40 минут северной широты и 21 градус 30 минут восточной долготы, где–то в 300 милях от Северного полюса. Ее точное местоположение не может быть установлено из–за непрерывного дрейфа льдов. За последние тридцать часов сверхзвуковые бомбардировщики дальнего действия Военно–воздушных сил США, Великобритании и России вели непрерывные поиски станции «Зебра» в ледяных просторах Арктики Однако неопределенность положения дрейфующей станции, отсутствие в полярных широтах дневного света в данное время года и исключительно плохие погодные условия не позволили им установить точное местонахождение станции и вынудили вернуться на базу…» – Им и не надо было устанавливать точное местонахождение, возразил Ролингс. – Во всяком случае визуально. У этих нынешних бомбовозов такие приборы, что они даже птичку колибри засекли бы за сотню–другую миль.

Радисту на дрейфующей станции надо только непрерывно посылать сигнал, а они бы использовали это как маяк.

– А может, радист погиб, – угрюмо произнес Хансен – А может, у него рация накрылась. А может, горючего совсем нет, а без него и рация не работает… Какой там у него источник питания?

– Дизель–электрический генератор, – пояснил я. – А на худой конец, батареи из элементов типа «Найф». Возможно, он экономит батареи, используя их только в крайнем случае. Есть там ещё и ручной генератор, но у него ограниченные возможности.

– А вы–то откуда все это знаете? – тихо осведомился Хансен.

– Да где–то прочел, наверно.

– Где–то прочли… – он окинул меня лишенным всякого выражения взглядом и снова взялся за газету. «Согласно сообщениям из Москвы, самый мощный в мире ледокол с атомным двигателем «Двина» вышел из Мурманска около 20 часов назад и сейчас на большой скорости продвигается к району сплошного льда.

Однако специалисты не испытывают по этому поводу особых надежд, так как в это время года толщина ледяного покрова значительно возрастает, и он срастается в сплошной массив, сквозь который почти наверняка не сумеет пробиться ни одно судно, даже такое, как «Двина».

Использование субмарины «Дельфин» также не сулит больших надежд на спасение сотрудников станции «Зебра», которые, возможно, ещё остались в живых. Шансы на успех близки к нулю. Трудно ожидать, что «Дельфин» не только пройдет в подводном положении под толщей льда несколько сотен миль, но и сумеет отыскать терпящих бедствие, а также пробить сплошной массив льда в заданной точке. Но несомненно одно: если существует корабль, способный это совершить, то им является «Дельфин», гордость подводного флота США». Хансен умолк и несколько минут что–то читал про себя. Потом заключил:

– Ну, в общем–то это и все. Дальше там всякие подробности насчет устройства «Дельфина». И ещё смешная чепуховина про то, что экипаж «Дельфина» – это элита, лучшие из лучших в Военно–Морских силах Соединенных Штатов. Ролингс сделал вид, что уязвлен в самое сердце. Забринский, белый медведь с красным лицом, ухмыльнулся, выгреб из кармана пачку сигарет и пустил её по кругу. Потом согнал с лица улыбку и сказал:

– А интересно, что они вообще там делают, эти чокнутые, на крыше мира?

– Метеорологией занимаются, балда, – пояснил Ролингс. – Лейтенант же сказал об этом, ты что, не слышал? Слово длинноватое, конечно, тут я с тобой согласен, – снисходительно добавил он, – но справился он с ним неплохо. А чтоб тебе стало понятно, Забринский, – изучают погоду.

– И все равно они чокнутые, – проворчал Забринский. – За каким чертом они это делают, лейтенант?

– Это вы лучше спросите у доктора Карпентера, – сухо отозвался Хансен.

Мрачным, отрешенным взглядом он уставился сквозь зеркальные стекла окон на серые хлопья снега, летящие в загустевшей тьме, словно пытаясь разглядеть где–то там, вдалеке, жалкую кучку людей, обреченно дрейфующих к гибели в скованных морозом просторах полярных льдов. – По–моему, он знает обо всем этом гораздо больше меня.

– Кое–что знаю, – согласился я. – Но ничего зловещего или секретного. Метеорологи рассматривают сейчас Арктику и Антарктику как гигантские фабрики погоды, которые фактически формируют климат по всей планете. Ученым уже довольно хорошо известно, что происходит в Антарктике, а вот об Арктике они не знают почти ничего. Поэтому выбирают подходящую льдину, завозят туда домики, начиненные всякими разными приборами и специалистами, и пускают это все плыть вокруг полюса месяцев на шесть, а то и больше. Ваша страна уже два или три раза оборудовала такие станции. Русские имели их больше нас, если мне не изменяет память, главным образом, в Восточно–Сибирском море.

– А как эти станции устраивают, док? – полюбопытствовал Ролингс.

– По–разному. Ваши соотечественники предпочитают зимнее время, когда лед достаточно прочен, чтобы оборудовать аэродром. Сначала вылетают на разведку, обычно из Пойнт–Бэрроу на Аляске, подыскивают вблизи полюса подходящую льдину. Даже когда лед крепко смерзся и лежит сплошняком, эксперты научились определять, какие его куски останутся достаточными по размерам, когда наступит оттепель и появятся трещины. Потом по воздуху перебрасывают домики, оборудование, запасы и людей и постепенно там обустраиваются.

А русские предпочитают использовать морские суда в летнее время.

Обычно они рассчитывают на свой атомный ледокол «Двина». Он просто–напросто пробивается сквозь подтаявший лед, сваливает все в кучу на льдине и полным ходом убирается прочь, пока не начались сильные морозы. Вот таким же способом и мы забросили дрейфующую станцию «Зебра», нашу первую и пока единственную станцию. Русские одолжили нам «Ленин» – кстати, все страны охотно сотрудничают в метеорологических исследованиях, это всем приносит пользу – ну, и на нем мы доставили все, что нужно, далеко к северу от Земли Франца–Иосифа. Местоположение «Зебры» уже сильно изменилось: на полярные льды влияет вращение Земли, и они медленно двигаются к западу. Сейчас станция находится примерно в четырехстах милях к северу от Шпицбергена.

– И все равно они чокнутые, – заявил Забринский. Помолчав, он испытующе взглянул на меня. – А вы с туземного флота, что ли, док?

– Вы уж простите нашего Забринского, доктор Карпентер, холодно произнес Ролингс. – Уж мы учим его, учим, как вести себя в порядочном обществе, но пока без особого успеха. Ничего не попишешь, он ведь родился в Бронксе.

– А я и не собирался никого обижать, – невозмутимо откликнулся Забринский. – Я имел в виду Королевский военно–морской флот… Так вы оттуда, док?

– Ну, можно сказать, я туда прикомандирован.

– А, так вы человек вольный, как я понимаю, – Ролингс покачал головой.

– И чего это вам так приспичило прогуляться в Арктику, док? По–моему, там холодина зверская?

– Сотрудникам станции «Зебра» наверняка понадобится помощь врача.

Если, конечно, кто–то ещё остался в живых.

– Ну, у нас на борту и свой лекарь имеется, он тоже ловко обращается со стетоскопом. Так я, во всяком случае, слышал от тех, кто выжил после его лечения. Знахарь хоть куда!

– Ты, деревенщина! – одернул его Забринский. – Не знахарь, а доктор! – Да–да, именно так я и хотел выразиться, – язвительно уточнил Ролингс.. – Знаете, в последнее время слишком редко приходится общаться с интеллигентными людьми вроде меня, вот и проскакивают иногда оговорки. Но ясно одно: что касается медицины, наш «Дельфин» набит под завязку.

– В этом я не сомневаюсь, – улыбнулся я. – Но те, кто выжил, наверняка пострадали от пожара или обморожения, у них может развиться гангрена. А я как раз специалист в этих делах.

– Даже так? – Ролингс принялся внимательно изучать дно своей чашки. А вот интересно, как становятся специалистами в этих вопросах?

Хансен наконец пошевелился и отвел взгляд от черно–белой круговерти за окнами столовой.

– Доктор Карпентер у нас не на скамье подсудимых, – миролюбиво вмешался он. – Так что прокурорам я бы посоветовал заткнуться.

Они заткнулись. Эта небрежная, а порой и бесцеремонная фамильярность в отношениях офицера с подчиненными, эта атмосфера товарищества и терпимости в сочетании с грубоватыми шуточками и подковырками – с ними я уже встречался, правда, очень редко. Например, в славных экипажах фронтовых бомбардировщиков Королевских военно–воздушных сил. Подобные отношения складываются обычно в тесно связанной не только работой, но и бытом, группе высококвалифицированных специалистов, которые могут выполнять поставленные перед ними задачи только совместными усилиями. Такая фамильярность говорит вовсе не об отсутствии дисциплины, а как раз наоборот – о высочайшем уровне самодисциплины, о том, что каждый член такой группы ценит своего товарища не только как аса в своем деле, но и просто как человека. Несомненно, в этих содружествах существуют особые, неписаные правила поведения. Вот и здесь, на первый взгляд, Ролингс и Забринский вели себя с лейтенантом Хансеном развязно, малопочтительно, и тем не менее явственно ощущалась невидимая граница, которую ни один из них не переступал ни на шаг, Хансен же в свою очередь, даже одергивая подчиненных, ловко избегал командирских замашек, хотя периодически и не давал забыть, кто здесь является начальником. Ролингс и Забринский отстали от меня с вопросами и сцепились между собой, горячо обсуждая недостатки Шотландии вообще и Холи–Лох в частности как базы подводных лодок. В это время за окнами столовой проехал джип, под светом его фар закружился белый хоровод снежинок. Ролингс запнулся на полуслове и вскочил на ноги, потом задумчиво опустился на сиденье.

– Все ясно, – объяснил он. – Заговор расширяется.

– Вы заметили, кто это был? – спросил Хансен.

– Еще бы не заметил! Энди Бенди собственной персоной.

– Будем считать, что я этого не слышал, Ролингс, – ледяным тоном заметил Хансен.

– Это был вице–адмирал Военно–морских сил США Джон Гарви, сэр.

– Значит, Энди Бенди? – задумчиво произнес Хансен. И улыбнулся мне: – Адмирал Гарви – командующий Военно–морскими силами США в НАТО. Ну, доложу я вам, дело становится все увлекательнее. Хотел бы я знать, что он здесь делает.

– Не иначе как вот–вот начнется третья мировая война, провозгласил Ролингс. – И адмиралу самое время пропустить первый за день стаканчик до первого удара…

– Он случайно не с вами летел на вертушке из Ренфру сегодня? резко прервал его Хансен.

– Нет.

– А может, вы с ним знакомы?

– Даже имени его не слыхал раньше.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – пробормотал Хансен. В последующие несколько минут наш разговор стал пустым и бессмысленным: видимо, Хансен и его подчиненные доискивались про себя, с какой стати прилетел адмирал Гарви, а затем дверь столовой отворилась, и вместе с холодным ветром и снегом на пороге возник матрос в темно–синем бушлате. Он направился прямо к нашему столику.

– Вам привет от капитана, лейтенант. Будьте так добры, проводите доктора Карпентера к нему в каюту.

Хансен кивнул, встал и двинулся к выходу. На дворе уже лежал снег, тьма была хоть глаз выколи, а северный ветер прохватывал до костей. Хансен направился было к ближайшему трапу, но тут же остановился, увидев, как несколько матросов и портовых рабочих, чьи фигуры казались призрачными, расплывчатыми в бесконечном мельтешении слабо освещенного снега, осторожно вталкивают подвешенную торпеду в носовой люк. Повернувшись, он последовал к кормовому трапу. Мы спустились вниз, и здесь Хансен предупредил:

– Ступайте осторожнее, док, тут и поскользнуться недолго.

Это было верно, и одна только мысль о ледяной воде Холи–Лох, подстерегавшей мои неверный шаг, помогла мне действовать безошибочно. Мы поднырнули под брезентовый тент, прикрывающий кормовой люк, и по крутой металлической лесенке спустились вниз, в двигательный отсек, это было, сверкающее безукоризненной чистотой помещение, битком набитое выкрашенной в серый цвет аппаратурой и ярко освещенное не отбрасывающими тени флуоресцентными лампами.

– Может, глаза мне завяжете, лейтенант? – спросил я.

– Нет смысла, – ухмыльнулся Хансен. – Если у вас есть допуск, это лишнее. Если же нет допуска – тоже лишнее. Все равно вы не сможете, а точнее – вам не с кем будет поболтать о том, что вы здесь увидите, по крайней мере, несколько ближайших лет, пока вы будете разглядывать окружающий мир из–за тюремной решетки.

Что ж, он опять был прав. Мне оставалось только последовать за ним, и мы беззвучно зашагали по черному каучуковому покрытию палубы, минуя торчащие на пути огромные механизмы, которые я бы определил как турбогенераторы для выработки электроэнергии. Новое нагромождение приборов, дверь, за нею очень узкий проход длиною футов тридцать. Когда мы шли по нему, я почувствовал сильную дрожь под ногами. Где–то там, должно быть, размещался ядерный реактор «Дельфина». Наверняка он был именно здесь, прямо под нами. Я обратил внимание на круглые люки, расположенные на палубе вдоль всего прохода, скорее всего, они закрывали окна с защитными свинцовыми стеклами, служащие для осмотра и контроля и обеспечивающие максимально возможный доступ к ядерному оборудованию.

Конец прохода, ещё одна дверь с крепкими запорами – и мы, судя по всему, очутились в центральном посту «Дельфина». Слева размещалась отделенная переборкой радиорубка, справа – куча – мала приборов неизвестного мне назначения, а прямо впереди – большой штурманский стол. Дальше, за столом, виднелись массивные мачтовые опоры, а ещё дальше – двойной перископ с соответствующим оборудованием. Этот центральный пост по меньшей мере раза в два превышал те, что мне приходилось видеть на обычных подводных лодках, но все равно каждый квадратный дюйм его поверхности был занят аппаратурой, даже потолок нельзя было разглядеть: его покрывали хитроумно переплетенные кабели, фидеры и трубы всех диаметров и расцветок.

Передняя часть центрального поста была точной копией приборной доски современного многомоторного реактивного лайнера. Там располагались две отдельные штурвальные колонки авиационного типа, а за ними можно было разглядеть укрытые чехлами приборные доски. Перед колонками стояли два мягких кожаных кресла, они, насколько я смог заметить, были снабжены ремнями безопасности для фиксации штурвальных. Меня это немного удивило: на какие же кульбиты и взбрыки способен «Дельфин», если надо так привязываться.

На другом конце прохода, ведущего от центрального поста к носовой части корабля, виднелось ещё одно помещение, отделенное переборкой. Что там находилось, у меня не было времени разобраться. Хансен стремительно двинулся в проход, остановился у первой же двери слева и постучался. Дверь распахнулась, и перед нами возник коммандер Свенсон.

– Ага, вот и вы. Простите, что заставил ждать, доктор Карпентер. Мы отплываем в шесть тридцать, Джон… – это уже Хансену. – Успеете?

– Смотря как пойдет дело с загрузкой торпед, капитан. – Мы берем с собой только шесть.

Хансен поднял брови, но не стал возражать. Только спросил:

– Загружаем их прямо в аппараты?

– Нет, в стеллажи. Над ними ещё надо поработать.

– Запас не берем?

– Нет.

Хансен кивнул и удалился. Свенсон пригласил меня в каюту и закрыл за мной дверь. Если сравнивать с телефонной будкой, то каюта Свенсона выглядела все же попросторнее, но не настолько, чтобы впадать от этого в восторг. Откидная койка, складная ванна, крохотный письменный стол со стулом, легкое складное кресло, сейф, несколько контрольных приборов над койкой – вот и все, что здесь было. Если бы вам взбрело в голову станцевать твист, вам пришлось бы изгибаться самым немыслимым образом, не сдвигая ног с центра каюты.

– Доктор Карпентер, – сказал Свенсон, – позвольте представить вам адмирала Гарви, командующего Военно–морскими силами США в НАТО.

Адмирал Гарви поставил стакан, который держал в руке, встал со стула и протянул мне руку. Когда он стоял вот так, ноги вместе, я не мог не обратить внимание на изрядный просвет между его коленями и понял, наконец, смысл его прозвища Энди Бенди: адмирал родился если не ковбоем, как Хансен, то уж точно кавалеристом. Это был высокий мужчина со здоровым цветом лица, белыми волосами, белыми бровями и блестящими голубыми глазами. В его облике проглядывало что–то невыразимое словами, но присущее старшим морским офицерам всего мира; независимо от расы и государственной принадлежности. – Рад познакомиться, доктор Карпентер, – сказал он. – Извините за, гм, не слишком радушный прием, но коммандер Свенсон действовал строго по инструкции. Его люди позаботились о вас?

– Они позволили мне купить им по чашечке кофе в столовой.

– Все они неслухи, эти ядерщики… Боюсь, что известное всему миру американское гостеприимство оказалось под угрозой. Виски, доктор Карпентер?

– А я слышал, что на американских кораблях сухой закон, сэр.

– Вот именно, сынок, вот именно. Кроме небольшого запаса для медицинских целей, разумеется. Это из моего собственного резерва… он извлек карманную фляжку размером с солдатскую баклагу, потянулся за стаканчиком для чистки зубов. – Рискнув посетить заброшенные скалы в Шотландии, предусмотрительный человек принимает необходимые меры… Я обязан извиниться перед вами, доктор Карпентер. Я встречался вчера вечером с адмиралом Хьюсоном и собирался прилететь сюда ещё утром, чтобы убедить коммандера Свенсона взять вас на борт, но, увы, опоздал.

– Убедить, сэр?

– Да, убедить, – он вздохнул. – Капитаны наших ядерных субмарин, доктор Карпентер, люди тяжелые и обидчивые. Свои корабли они рассматривают как безраздельную собственность, порой можно подумать, что каждый из них главнейший держатель акций «Электрик Боут Компани» в Гротоне, где почти все эти лодки строились… – он поднял стакан. – Удачи коммандеру и вам!

Надеюсь, вы сумеете отыскать этих чертовых бедолаг–погорельцев. Но я бы оценил ваши шансы на успех как один из тысячи.

– И все же, думаю, сэр, мы их найдем. Вернее, коммандер Свенсон их отыщет.

– Откуда такая уверенность? – он помедлил. – Интуиция?

– Можно и так назвать. Он поставил стакан, глаза его потухли.

– Должен признаться, адмирал Хьюсон так ничего толком про вас и не сообщил. Так кто же вы, доктор Карпентер? Чем занимаетесь?

– Наверно, он все–таки сообщил вам это, адмирал. Я просто врач, прикомандированный к Военно–морским силам для выполнения…

– Морской врач?

– Ну, не совсем… Я…

– Вы штатский, что ли?

Я кивнул. Адмирал и Свенсон обменялись многозначительными взглядами, даже не потрудившись скрыть их от меня. Если у них вызвала бурную радость перспектива иметь на борту новейшей, секретной американской субмарины не просто иностранца, а вдобавок ко всему и штатского, то они скрыли эту радость весьма умело. Адмирал Гарви только сказал:

– Ну что ж, продолжайте.

– Да это, в общем–то, и все. По заказу флота я исследую влияние на здоровых людей окружающей обстановки. Скажем, как люди реагируют на экстремальные условия Арктики или тропиков, как они переносят невесомость во время имитации полетов в космосе или высокое давление, когда им приходится покидать затонувшую подлодку. В основном…

– Подлодку… – адмирал Гарви мигом вцепился в это слово. – Значит, вы ходили в море на подводных лодках, доктор Карпентер. Я имею в виду в настоящее плавание?

– Приходилось. Мы обнаружили, что никакая имитация не может заменить реальной эвакуации экипажа с глубины.

Лица у адмирала и Свенсона стали ещё более удрученными. Иностранец плохо. Штатский – ещё хуже. Но штатский иностранец, имеющий опыт работы на подводных лодках, – это вообще ни в какие ворота не лезет. Сообразить, что они думают, мне было нетрудно. Я бы на их месте тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

– А почему вас так интересует дрейфующая станция «Зебра», доктор Карпентер? – резко спросил адмирал.

– Приказ направиться туда я получил от Адмиралтейства, сэр.

– Это я знаю, это я знаю, – устало проговорил Гарви. – Адмирал Хьюсон мне все прекрасно объяснил. Но почему именно вы, Карпентер?

– Я немного знаком с Арктикой, сэр. И известен как специалист в области лечения людей, подвергшихся продолжительному воздействию арктической среды, обмороженных и заболевших гангреной. Вероятно, я смогу спасти руки, ноги, а то и жизнь тем людям, которым ваш бортовой врач не сумеет оказать нужной помощи.

– За пару часов я собрал бы здесь полдюжины таких специалистов, спокойно возразил Гарви. – В том числе и офицеров Военно–морских сил США.

Нет, этого недостаточно, Карпентер.

Дело осложнялось. Пришлось заехать с другой стороны. Я сказал:

– Мне хорошо известна дрейфующая станция «Зебра». Я помогал выбирать место её расположения. Я помогал оборудовать городок. Начальник станции майор Холлиуэлл – мой старый и очень близкий друг. Последняя фраза была правдивой только наполовину, но я чувствовал, что сейчас не время и не место что–то менять в моей версии.

– Ну, хорошо, хорошо, – задумчиво произнес Гарви. – Но вы по–прежнему стоите на том, что вы – самый обычный врач?

– Я выполняю разные задания, сэр.

– Разные задания? В этом я не сомневаюсь… И все–таки, Карпентер, если вы всего лишь заурядный лекарь, то как вы мне объясните вот это? – он взял со стола бланк радиограммы и протянул его мне. – Коммандер Свенсон сделал по радио запрос в Вашингтон относительно вас. Это мы получили в ответ.

Я взглянул на бланк. Там было написано: «Репутация доктора Карпентера не вызывает сомнений. Вы можете доверять ему полностью, повторяю – полностью. При необходимости ему должны быть предоставлены любые средства и любое содействие, за исключением тех, что ставят под угрозу безопасность вашей субмарины или жизнь членов вашего экипажа». Радиограмму подписал начальник управления военно–морских операций.

– Весьма порядочно со стороны начальника управления, должен вам заметить, – я вернул радиограмму адмиралу. – Получив такую рекомендацию, о чем вы ещё беспокоитесь? По–моему, это любого должно устроить.

– Меня это не устраивает, – угрюмо заметил Гарви. Именно на мне лежит исключительная ответственность за безопасность «Дельфина». Эта депеша дает вам в какой–то степени карт–бланш действовать так, как вы сочтете необходимым, вы даже можете потребовать от коммандера Свенсона, чтобы он действовал вразрез со своими планами. Этого я не могу допустить.

– А какое теперь имеет значение, можете вы или не можете это допустить? Вы получили приказ. Почему вы его не выполняете? – Он не врезал мне в челюсть.

Он даже глазом не моргнул. Похоже, его самолюбие даже не было уязвлено тем, что от него скрывали причину моего приезда сюда. Кажется, и в самом деле единственное, что его беспокоило, была безопасность подводной лодки. Он заявил:

– Если я решу, что для «Дельфина» важнее продолжать нести свою боевую вахту, чем мчаться сломя голову к черту на кулички, или если я посчитаю, что ваше пребывание на борту опасно для подводной лодки, я имею право отменить приказ НВМО. Я сам командующий и нахожусь здесь, на корабле. И меня все это не устраивает.

Ситуация все больше запутывалась. Адмирал меня не запугивал, он явно так и собирался поступить: как видно, он был из тех, кому наплевать на последствия, если они чувствуют свою правоту. Я взглянул на своих собеседников, взгляд этот был медленный, раздумчивый, я надеялся, что в нем отразились сомнения и колебания. На самом же деле я лихорадочно заготавливал подходящую сказочку, которая была бы убедительной для обоих моряков. После того как я вдоволь поколебался и поразмыслил, я понизил голос на несколько децибел и проговорил:

– Эта дверь не пропускает звуков?

– Более–менее, – ответил Свенсон. Подлаживаясь под меня, он тоже заговорил вполголоса.

– Я не хочу вас оскорблять и не потребую, чтобы вы поклялись сохранять тайну и все такое прочее, – ровным тоном произнес я. – Но хочу зафиксировать, что на меня было оказано сильное давление и я открываю вам некоторые вещи только из–за угрозы адмирала Гарви не допустить меня на борт, если я не удовлетворю ваши пожелания.

– На меня это не подействует, – заявил Гарви, – Как знать!.. Ну, ладно, джентльмены, факты таковы. Официально «Зебра» считается метеорологической станцией министерства авиации. Действительно, она принадлежит министерству авиации, но только пара сотрудников из всех является специалистами–метеорологами. Адмирал Гарви снова наполнил зубной стаканчик и молча передал его мне, лицо его при этом оставалось неподвижным.

Старикан определенно умел скрывать свои мысли.

– Зато, – продолжал я, – среди сотрудников вы можете найти лучших в мире специалистов в области радиотехники, радиолокации, вычислительной и измерительной техники, даже теплолокации, а собранная там аппаратура является вершиной научной мысли. Неважно как, но нам удалось установить последовательность сигналов, которые русские посылают в последнюю минуту перед запуском ракеты. На станции «Зебра» установлена огромная параболическая антенна, способная перехватывать и усиливать подобные сигналы сразу же после их передачи. Радиолокатор и инфракрасный радар дальнего действия мгновенно определяют пеленг цели, и уже через три минуты после запуска выдают высоту и направление полета ракеты с самыми незначительными погрешностями. Все это, как вы понимаете, делается с помощью компьютеров. Еще через минуту эту информацию получают все противоракетные станции между Аляской и Гренландией. Еще минута – и стартуют противоракеты на твердом топливе с инфракрасным наведением. Таким образом, ракеты противника будут перехвачены и уничтожены, не нанеся никакого ущерба, высоко над просторами Арктики. Если вы посмотрите на карту, то увидите, что в настоящее время дрейфующая станция «Зебра» находится практически всего лишь в двух шагах от стартовых позиций русских ракет. Она на многие десятки и даже сотни миль ближе к ним, чем объекты системы дальнего обнаружения ракет. Словом, это новый уровень нашей обороны.

– В этих вопросах я мелкая сошка, – спокойно заметил Гарви. – Я и знать не знал ни о чем подобном.

Меня это не удивило. Я и сам ни о чем подобном не слышал, я просто выдумал все это минуту назад. Интересно только, как поведет себя командир Свенсон, когда, а вернее – если попадет на станцию «Зебра». Ну, да ладно, когда гром грянет, тогда и будем креститься. А пока меня заботило только одно: попасть на станцию.

– Во всем мире, продолжал я, – едва ли найдется дюжина людей, помимо персонала самой станции, которым все это известно. Ну, а теперь и вы это знаете. И можете сами оценить, как жизненно важно для свободного мира, чтобы станция продолжала функционировать. А если что–то произошло, то необходимо как можно скорее установить, что именно произошло, и быстро вновь привести станцию в рабочее состояние.

– Я остаюсь при своем мнении: вы – не простой врач, – улыбнулся Гарви.

Коммандер Свенсон, сколько времени вам потребуется на подготовку?

– Загрузить торпеды, пополнить продовольственный НЗ, прихватить теплую одежду для Арктики – вот и все, сэр.

– И только–то? Вы же говорили, что собираетесь немного понырять возле базы, чтобы проверить маневренность лодки под водой. Сами знаете, недокомплект торпед смещает центр тяжести.

– Да, собирался – пока не услышал рассказ доктора Карпентера. Но теперь я так же, как и он, хочу как можно скорее попасть на станцию, сэр. Посмотрю, есть ли нужда в срочной проверке рулей, если нет, мы разберемся с этим уже в пути.

– Что ж, это ваш корабль, – согласился Гарви. – Кстати, где вы поселите доктора Карпентера?

– Можно втиснуть койку в каюту старшего помощника стармеха, Свенсон улыбнулся мне. – Я уже приказал отнести туда ваш чемодан.

– И как вам замок? Надежный, правда? – поинтересовался я. К его чести, он слегка покраснел.

– Впервые в жизни увидел на чемодане замок с шифром, – признался он.

– Именно это, как и то, что мы не сумели его открыть, сделало нас с адмиралом такими подозрительными. Мне понадобится кое–что обсудить с адмиралом Гарви, так что я прямо сейчас провожу вас в каюту. Обед сегодня в восемь вечера. – Спасибо, но я, пожалуй, обойдусь без обеда.

– Могу вас заверить, улыбнулся Свенсон, – что на «Дельфине» ещё никто не страдал от морской болезни.

– И все же я предпочитаю поспать. Я не смыкал глаз почти трое суток, а последние пятьдесят часов без перерыва провел в дороге. Я просто устал, вот и все.

– Дальняя у вас была дорога, – снова улыбнулся Свенсон. Улыбка вообще почти не сходила у него с лица, и, по всей видимости, находились лопухи, принимавшие её за чистую монету. – И где же вы были пятьдесят часов назад, доктор?

– В Антарктике.

Адмирал Гарви взглянул на меня с видом оскорбленного аристократа, но тем дело и ограничилось.

Глава 2

Я проснулся все ещё вялым и сонным, такое состояние обычно испытываешь, когда слишком много проспишь. Мои часы показывали девять тридцать, я решил, что это уже утро, значит, я отключился на пятнадцать часов. В каюте было темно. Я встал, пошарил в поисках выключателя, зажег свет и осмотрелся. Ни Хансена, ни старшего механика не было, они, очевидно, вернулись в каюту после того, как я уснул, а ушли, когда я ещё не проснулся.

Я прислушался. Вокруг, как мне показалось, царила полная тишина, я не смог уловить никаких признаков того, что мы движемся. Безмолвие и покой прямо как в спальне у меня дома. Так что же случилось? Что нас задержало? О Господи, что помешало нам отправиться в путь? Вчера вечером я мог бы поклясться, что коммандер Свенсон не меньше меня горит желанием поскорее добраться до цели.

Я на скорую руку ополоснулся в умывальнике пульмановского типа, закрыл глаза на необходимость побриться, надел рубашку, брюки, обулся и вышел из каюты. Неподалеку, по правому борту, виднелась дверь. Я прошел туда, заглянул внутрь. Вне всякого сомнения, это была офицерская кают–компания, а один из офицеров даже сидел ещё за завтраком. Он неторопливо подбирал с огромного блюда бифштекс, яйца, жареную картошку, лениво поглядывая на картинки в журнале, тщательно все это пережевывал и производил впечатление человека, который наслаждается жизнью во всей её полноте. Он был примерно моего возраста, крупный, склонный к полноте – как я потом установил, это было характерно для всех членов команды, питавшихся сытно и калорийно, а занимавшихся физическими упражнениями мало и редко. Темные, коротко остриженные волосы тронуты на висках сединой, лицо умное, жизнерадостное.

Заметив меня, он встал, протянул руку.

– Доктор Карпентер, если не ошибаюсь? Рад приветствовать вас в нашей кают–компании. Моя фамилия Бенсон. Присаживайтесь, присаживайтесь.

Я торопливо поздоровался и тут же спросил:

– В чем дело? Почему мы задерживаемся? Почему ещё не отплыли?

– В этом–то вся и беда, – печально заметил Бенсон. – В наши дни только и слышишь: скорее, скорее, скорее. И к чему это приводит? Я вам так скажу…

– Извините меня, мне надо встретиться с капитаном… – Я повернулся, чтобы уйти, но он положил мне руку на плечо.

– Не волнуйтесь, доктор Карпентер. Мы уже в море. Так что присаживайтесь.

– Уже в море? Плывем? Я ничего не ощущаю.

– Вы и не можете ничего ощутить на глубине трехсот футов. Или даже четырехсот. Что касается меня, – дружелюбно добавил он, – то я не интересуюсь такими мелочами. Пусть этим занимаются инженеры.

– Инженеры?

– Ну, капитан, стармех, другие специалисты, – он сделал неопределенный жест, показывая, как широк круг людей, которых он назвал «инженерами». – Вы, наверное, проголодались?

– А Клайд мы уже прошли?

– Если Клайд тянется не слишком далеко на север от Шотландии, то да, прошли.

– И вернулись обратно? Бенсон заулыбался:

– Ко времени последней ориентации мы уже порядком заплыли в Норвежское море и находились примерно на широте Бергена.

– А это все ещё утро вторника? Не знаю, какой у меня был вид, но чувствовал я себя дурак дураком.

– Это все ещё утро вторника, – засмеялся Бенсон. – И если вы сумеете прикинуть, с какой скоростью мы движемся последние пятнадцать часов, то мы вас очень просим хранить эти данные в секрете… – он откинулся на спинку стула и повысил голос: – Генри!

Откуда–то, видимо, из буфетной, появился стюард в белой куртке, долговязая, тощая личность со смуглой кожей и длинным мрачным лицом страдающего животом спаниеля. Он взглянул на Бенсона и многозначительно произнес:

– Еще одну порцию картошки, док?

– Вы прекрасно знаете, что я никогда не беру добавку этой углеводной жвачки, – с достоинством возразил Бенсон. – Во всяком случае, на завтрак.

Генри, это доктор Карпентер.

– Здрасте, – приветливо отозвался Генри.

– Завтрак, Генри, – потребовал Бенсон. – И запомните: доктор Карпентер – англичанин. Постарайтесь, чтобы у него не осталось неприятных воспоминаний о кормежке в Военно–морских силах США.

– Если кому–то у нас на корабле не нравится готовка, – помрачнел Генри, – то он здорово это скрывает… Завтрак. В комплекте. Один момент!

– Ради Бога, не надо в комплекте, – вмешался я. – Есть вещи, которых мы, выродившиеся британцы, не в состоянии вынести прямо с утра. Одна из таких вещей – жареная картошка. Стюард согласно кивнул и удалился. Я сказал:

– Итак, насколько я понял, вы – доктор Бенсон.

– Штатный медицинский офицер на борту «Дельфина» собственной персоной, кивнул он. – Кстати, приглашение ещё одного опытного специалиста ставит под сомнение мою профессиональную репутацию.

– Я здесь только пассажир. И не собираюсь ни с кем конкурировать.

– Знаю, знаю, – откликнулся он. Слишком торопливо.

Достаточно торопливо, чтобы я мог сообразить: к этому приложил руку Свенсон. Видимо, он попросил своих офицеров не докучать доктору Карпентеру излишним любопытством. Я снова подумал о том, как поведет себя Свенсон, если мы сумеем добраться до станции «Зебра» и суровая реальность разоблачит меня как весьма изобретательного лжеца.

Тем временем Бенсон, улыбаясь, продолжал:

– Здесь и одному–то врачу делать почти нечего, а уж двоим и подавно.

– Значит, перетруждаться не приходится? – Вопрос был явно излишним: уже то, как он лениво благодушествовал за завтраком, говорило само за себя.

– Перетруждаться! У меня каждый день установлены приемные часы так хоть бы кто–нибудь появился! Разве что когда мы прибываем в порт после длительного плавания – тут на следующее утро кое у кого побаливает головка.

Моя основная работа, на ней я специализируюсь, – это контроль за уровнем радиации и загрязнением воздуха. На старинных субмаринах уже через несколько часов плавания под водой нечем было дышать, а мы сейчас, если понадобится, можем прекрасно там жить месяцами, – он ухмыльнулся. – Словом, работенка у меня не бей лежачего. Каждый член экипажа снабжен дозиметром, и мы периодически контролируем получаемую дозу радиации. К слову, она куда меньше, чем вы наберете на пляже в не слишком пасмурный день. А с воздухом ещё меньше проблем. Углекислый газ и окись углерода – вот единственное, что нас заботит. У нас есть специальная очистная система, которая абсорбирует выдыхаемую углекислоту и выбрасывает её в море. Что касается окиси углерода, то её содержание в воздухе можно свести практически к нулю, если запретить курение, но нам вовсе не улыбается вызвать мятеж на глубине трехсот футов, поэтому мы просто сжигаем её в специальной печи, превращая в углекислоту, а затем она уже выбрасывается обычным путем в море. В общем это все меня не тревожит, у меня прекрасный техник, который содержит все эти механизмы в отличном состоянии… – он вздохнул. – У меня здесь такая операционная, доктор Карпентер, что вы позавидуете. Стол для хирургических операций, зубоврачебное кресло, множество аппаратуры самого различного назначения, а самой серьезной травмой, которую мне пришлось лечить за последнее время, ожег между пальцами от сигареты: наш кок заснул на лекции.

– На лекции?

– Надо же мне что–то делать, чтобы не свихнуться. Я каждый день пару часов провожу за изучением новейшей медицинской литературы, но что от этого толку, если не имеешь никакой практики? Вот и читаю лекции матросам. Собираю сведения о тех местах, куда мы направляемся, и это всем интересно. Читаю лекции о сохранении здоровья и правилах гигиены – с грехом пополам, но слушают. А ещё читаю лекции об опасности переедания и вреде малоподвижного образа жизни – и вот тут–то меня никто не желает слушать. Да и мне самому об этом тошно талдычить. Кстати, на одной из таких лекций кок и поджарился.

Из–за этих лекций наш стюард Генри так свысока относится к тем, кому приходится сдерживать себя в еде. Сам–то он лопает за двоих, а все равно остается тощим, как щепка: видимо, какое–то нарушение обмена веществ. Но сам он утверждает, что это благодаря диете.

– Я смотрю, жизнь у вас не такая суровая, как у обычного врача.

– Да, конечно, конечно, – глаза у него повеселели. – А ещё у меня есть одна левая работенка, точнее – хобби: ледовая машина. Тут я хоть и самоучка, но стал настоящим экспертом.

– А что об этом думает Генри?

– Что? Генри? – он расхохотался. – Моя машина совсем в другом роде.

Потом я вам её покажу.

Генри принес мне еду. По–моему, метрдотелям ресторанов в некоторых так называемых пятизвездочных отелях Лондона стоило бы посмотреть, каким должен быть настоящий завтрак. Когда я наелся и заметил доктору Бенсону, что теперь понимаю, почему его лекции о вреде переедания не пользуются успехом, он проговорил:

– Коммандер Свенсон сказал, что вы, возможно, захотите посмотреть корабль. Я в вашем полном распоряжении.

– Очень любезно с вашей стороны. Но сперва я бы хотел побриться, переодеться и перекинуться парой слов с капитаном.

– Брейтесь, если хотите. У нас это не обязательно. А одежда… рубашка и штаны – вот и все, что мы здесь носим. Что касается капитана, то он передал, что немедленно даст вам знать, если случится что–либо интересное для вас.

Что ж, я все–таки побрился, и Бенсон повел меня на экскурсию по этому подводному городу. Признаюсь, по сравнению с «Дельфином» даже лучшие британские субмарины показались мне реликтами доледниковой эры. Ошеломляли уже размеры корабля. Чтобы разместить мощный двигатель, потребовалось соорудить корпус, примерно соответствующий надводному кораблю водоизмещением в 3000 тонн, и три палубы вместо одной у обычных субмарин. Большой объем в сочетании с умело подобранной светло–голубой окраской приборных и рабочих отсеков и переходов создавал невероятное впечатление легкости, воздушности и, более того, простора.

Бенсон, разумеется, первым делом повел меня в медпункт. Мне ещё никогда не доводилось видеть такой крохотной и так превосходно оборудованной лечебницы, где можно было сделать все: от пломбирования зуба до сложнейшей полостной операции. При этом одну из свободных от оборудования переборок Бенсон использовал своеобразно: ничего медицинского, ничего утилитарного только множество увеличенных цветных кадров из мультфильмов, где были представлены все известные мне персонажи от Поупи до Пиноккио, а в центре красовался огромный, фута в два высотой, благообразный, при галстуке, медвежонок Йоги, старательно отпиливающий первое слово от таблички с надписью «Не кормите медведей». Фотографии занимали всю переборку, от пола до потолка.

– Обычно на кораблях предпочитают другие картинки, – заметил я.

– Да, у меня других тоже полно, – пояснил Бенсон. – Сами понимаете, какой у нас подбор фильмов. Но я решил обойтись без них, считаю, что они расшатывают дисциплину. А вот эти… Немного скрашивают больничную обстановку, верно? Ободряют болящих и страждущих, как хотелось бы надеяться.

Ну и… отвлекают их внимание, пока я торопливо разыскиваю нужную страницу в старом учебнике, чтобы освежить в памяти методы лечения.

Из медпункта мы прошли в кают–компанию, миновали офицерские каюты и спустились вниз, на палубу, где располагались кубрики для матросов. Бенсон показал мне сверкающие кафелем туалетные комнаты, аккуратную баталерку, а потом завел в столовую.

– Вот вам сердце корабля! – провозгласил он. – Именно это, а не ядерный реактор, как полагают некоторые штатские. Вы только поглядите вокруг. Радиоприемник, музыкальный автомат, проигрыватель, машины для приготовления кофе и мороженого, кинозальчик, библиотечка и наконец приют для наших картежников. Нет, ядерный реактор – чепуха по сравнению со всем этим. Если бы стародавние подводники могли все это увидеть, они бы в грозу перевернулись: по сравнению с пещерными условиями, в каких обитали они, мы выглядим изнеженными и развращенными. Что ж, может, это и так, а может, как раз наоборот: ведь нашим допотопным коллегам не приходилось сидеть под водой месяцами… Кстати, именно сюда я собираю народ поспать на моих лекциях об опасности переедания… – он повысил голос так, чтобы его услышали те семь или восемь человек, которые сидели здесь за столами, попивая кофе, покуривая и почитывая журнальчики. – Вот, доктор Карпентер, можете сами убедиться, каков эффект моих лекций о необходимости соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Вы когда–нибудь видели вместе сразу столько распустившихся толстопузых тюфяков?

Сидевшие за столами жизнерадостно заулыбались. Бенсон, разумеется, преувеличивал, и моряки это прекрасно понимали. Каждый из них, несомненно, выглядел, как человек, который умеет управляться с ложкой и вилкой, но это была только часть правды. Как ни странно, все они, и крупные, и помельче, были чем–то схожи между собой и все напомнили мне Ролингса и Забринского: та же невозмутимость, та же спокойная, с ленцой, уверенность в себе, то же ощущение собственной ценности и незаменимости.

Бенсон добросовестно познакомил меня с каждым из присутствующих, поясняя, какие обязанности они выполняют на корабле, и, в свою очередь, оповестил всех о том, что я – врач Королевских военно–морских сил и прохожу здесь дополнительную подготовку. Видимо, так ему посоветовал Свенсон, это было недалеко от истины и не давало пищи для распространения слухов и сплетен.

Из столовой Бенсон провел меня в соседнее маленькое помещение.

– Отсек для очистки воздуха. А это техник Харрисон. Как тут играет наша волшебная шкатулка, Харрисон?

– Прекрасно, док, просто прекрасно. Окись углерода постоянно держится на уровне тридцати частей на миллион. – Он занес какие–то цифры в вахтенный журнал. Бенсон поставил там свою подпись, они обменялись ещё парой реплик, и мы отправились дальше.

– Итак, половину дневных трудов я свалил с плеч одним росчерком пера, заметил Бенсон. – Полагаю, вас не особо интересует осмотр мешков с крупой, окороков, пакетов с картошкой и консервов самых разных наименований.

– Честно говоря, нет. А что?

– Там у нас, под ногами, вся носовая часть – фактически, наш трюм заполнена этими припасами. Страшное количество, я понимаю, но ведь на сотню человек и еды требуется страшное количество, если учесть, что в случае необходимости мы должны быть готовы сидеть под водой как минимум три месяца.

Стало быть, проверять наш НЗ мы не будем, а то для меня это сплошное расстройство. Отправимся лучше туда, где эту пищу готовят.

Мы заглянули в камбуз, маленькое квадратное помещение, сверкающее кафелем и нержавеющей сталью. Рослый, дородный кок в белой куртке встретил Бенсона улыбкой.

– Решили снять пробу сегодняшнего ленча, док?

– Ничего подобного, – холодно возразил Бенсон. – Доктор Карпентер, перед вами наш главный кок и мой злейший враг Сэм Макгуайер. Так в какой форме вы собираетесь пропихнуть эти вреднейшие калории в глотки наших парней?

– Пропихивать ничего не придется, док, – весело заверил Макгуайер. – В меню сегодня ни больше ни меньше как молочный суп, говяжье филе, жареная картошка и каждому по куску яблочного пирога – кто сколько осилит. Пища свежая и очень питательная.

Бенсона передернуло. Он ринулся было прочь из камбуза, но тут же остановился и ткнул в массивную медную трубу десяти дюймов диаметром, которая торчала над палубой фута на четыре. Трубу закрывала сверху откидная крышка, плотно затянутая болтами.

– Вот это может вас заинтересовать, доктор Карпентер. Что это, по–вашему?

– Герметичный котел для приготовления пищи под давлением?

– Похоже, не правда ли? Это наш мусоропровод. В давние времена, когда субмарина то и дело выныривала на поверхность, с отходами проблем не возникало: свалил за борт – и все дела. Но когда вы неделями сидите на глубине трехсот футов, тут уж на верхнюю палубу не прогуляешься, и отходы становятся проблемой. Эта труба уходит вниз до самого днища «Дельфина». Там находится прочный водонепроницаемый люк, связанный с этой крышкой, а специальное устройство исключает возможность того, что оба люка будут открыты одновременно. Если это, не дай Бог, случится, «Дельфину» крышка. Сэм или кто–то из его подчиненных собирает отходы в нейлоновый мешок или полиэтиленовый пакет, сует туда кирпичи для веса…

– Вы говорите – кирпичи?

– Да, именно кирпичи. Сэм, сколько у нас кирпичей на борту?

– Когда считали последний раз, было чуть больше тысячи, док.

– Прямо как на строительном складе, а? – ухмыльнулся Бенсон.

Кирпичи дают гарантию, что мешок с мусором пойдет ко дну и не всплывет на поверхность: даже сейчас, в мирное время, мы стараемся действовать скрытно.

В трубу помещается три или четыре мешка, крышка закрывается и стягивается болтами, а потом уже мешки выбрасываются под давлением. После этого нижний люк тоже закрывается. Просто, верно?

– Да–а…

Уж не знаю почему, но это хитроумное приспособление меня заинтересовало. Пройдет всего несколько дней, и мне припомнится этот необъяснимый интерес, и я даже подумаю, не стал ли я с годами ясновидящим. – Впрочем, эта ерунда не стоит особого внимания, жизнерадостно объявил Бенсон. – Подумаешь – та же канализация, только слегка усовершенствованная. Давайте двигаться дальше, а то путь впереди ещё долгий.

Но, скажу вам, по–прежнему интересный.

Прямо из камбуза мы направились к массивной стальной двери в поперечной переборке. Чтобы пройти в эту дверь, нам пришлось отвинтить, а затем завинтить за собой восемь зажимов. – Носовой торпедный склад. – Бенсон понизил голос, потому что из шестнадцати коек, прикрепленных к переборкам или подвешенных между стеллажами с торпедами, почти половина была занята спящими или просто отдыхающими людьми. – Как видите, мы прихватили с собой только шесть торпед.

А вообще–то у нас здесь обычно хранится двенадцать, да плюс шесть прямо в торпедных аппаратах. Но сейчас вот эти шесть – это все, что мы взяли. На учениях НАТО, которые только что закончились, с двумя или тремя торпедами пришлось повозиться, они у нас самоновейшие и что–то там не ладится в радиоуправлении. Вот адмирал Гарви и приказал после возвращения на базу в Холи–Лох выгрузить их все для проверки. На «Ханли», это наша плавучая база, есть специалисты по таким вещам. Однако они взялись за дело только вчера утром, а тут эта операция по спасению станции «Зебра». Ну коммандер Свенсон и приказал прихватить с собой хотя бы шесть штук… – Бенсон улыбнулся. Знаете эти подводные шкиперы терпеть не могут выходить в море без торпед.

Они считают, что тогда уж лучше сидеть дома и никуда не соваться.

– Так эти торпеды не готовы к запуску?

– Понятия не имею… Вот это наше спящее воинство трудится изо всех сил, чтобы привести их в божеский вид.

– А сейчас они почему не работают?

– Потому, что ещё до возвращения на базу шестьдесят часов подряд, без сна и отдыха, пытались найти причину неполадок, а заодно установить, исправны ли другие торпеды. Вот я и заявил шкиперу, что если ему охота подождать, пока они разнесут «Дельфин» в клочья, пусть тогда разрешит нашим славным торпедистам работать и дальше. А они, между прочим, уже гуляют вокруг, как зомби, так сами скажите, можно ли позволить, чтобы зомби ковырялись в начинке этих суперсовременных машинок. Словом, капитан разрешил им отдыхать.

Бенсон прошагал вдоль тускло поблескивавших торпед и остановился у следующей стальной двери в поперечной переборке. Он открыл её, но за ней, на расстоянии четырех футов, виднелась ещё одна массивная дверь в точно такой же переборке. Порожк и комингсы возвышались дюймов на восемнадцать над палубой.

– Вижу, строя такие корабли, вы на авось не надеетесь, – заметил я. Сюда забраться не проще, чем в Английский банк.

– Так ведь под водой что современная ядерная субмарина, что старинная дизельная – один черт. Риск одинаковый, – пояснил Бенсон. – Да, мы стараемся предусмотреть все. Ведь сколько кораблей было потеряно раньше из–за того, что при столкновении не выдерживали переборки. Корпус «Дельфина» устоит под страшным давлением, но сравнительно слабый удар острого предмета может вскрыть его, как нож консервную банку. А чаще всего удар приходится в носовую часть. Вот на случай такого столкновения и устанавливаются специальные аварийные переборки. Кстати, наша лодка первая, где их поставили. Конечно, это затрудняет движение по кораблю, зато вы и представить себе не можете, насколько громче мы храпим по ночам.

Он закрыл кормовую дверь, открыл носовую, и мы очутились в торпедном отсеке, узком и тесном помещении, где с трудом можно было развернуться, чтобы зарядить или разрядить торпедные аппараты. Сами аппараты, похожие на трубы с массивными задними крышками, стояли по три штуки на двух вертикальных стойках. Над ними виднелись направляющие с прочными такелажными цепями. Больше здесь ничего не было, в том числе и коек. И неудивительно: кому охота спать вне защиты аварийных переборок…

Мы стали продвигаться обратно к корме и уже добрались до столовой, когда нас перехватил матрос, пригласивший меня к капитану. Я последовал за ним по широкому главному трапу в центральный пост, а доктор Бенсон чуть приотстал, чтобы не показаться чересчур навязчивым. Коммандер Свенсон ждал меня у радиорубки.

– Доброе утро, доктор. Как спалось?

– Пятнадцать часов без просыпа. Как вам это нравится? А завтрак выше всяких похвал… Так что случилось, коммандер?

Что–то явно произошло: Свенсон не улыбался.

– Пришла депеша насчет станции «Зебра». Ее надо расшифровать, но это займет всего пару минут.

Не знаю, как насчет расшифровки, но мне показалось, что Свенсон и так прекрасно знает, о чем речь в этой депеше.

– А когда мы всплывали? – уточнил я. Радиоконтакт в подводном положении, как я знал, невозможен.

– С тех пор как прошли Клайд, ни разу. Сейчас мы держимся строго на глубине в триста футов.

– Но депеша получена по радио?

– А как же еще? Времена меняются. Чтобы вести передачу, нам пока что приходится всплывать, но принимать сообщения мы можем даже на максимальной глубине. Где–то в штате Коннектикут расположен самый мощный в мире радиопередатчик, использующий сверхнизкие частоты, для него связаться с субмариной в подводном положении проще, чем любой другой радиостанции с надводным кораблем… Пока мы ждем, познакомьтесь с моими людьми.

Он представил мне кое–кого из команды центрального поста, причем ему, как и Бенсону, казалось, было совершенно безразлично, офицер это или матрос.

Наконец он подвел меня к сидевшему у перископа юноше, которого трудно было отличить от студента.

– Уилл Рейберн, – произнес Свенсон. – Обычно мы почти не обращаем на него внимания, но после того, как поднырнем под лед, он станет самой важной персоной на корабле. Наш штурман. Ну, что, Уилл, мы ещё не потерялись?

– Мы сейчас вот здесь, капитан, – Рейберн ткнул пальцем в чуть заметную точку, высвеченную на табло, изображающем карту Норвежского моря. – Гиры и кинсы работают четко.

– Гиры – это, очевидно, гирокомпасы. А что такое кинсы?

– Не удивляйтесь, доктор Карпентер, – пояснил Свенсон. – Так лейтенант Рейберн именует аппаратуру КИНС – корабельной инерционной навигационной системы. Раньше она использовалась для наведения межконтинентальных ракет, а сейчас её приспособили и для подводных лодок, особенно атомных. Впрочем, мне незачем утруждаться, дайте только Уиллу зажать вас в угол, и он заговорит вас до смерти всякими деталями… – Он снова взглянул на точку на карте. Как вам наша скорость, док? Довольны?

– Мне все ещё трудно поверить, честно говоря, – сказал я.

– Мы вышли из Холи–Лох немного раньше, чем я рассчитывал, – ещё не было семи, – пояснил Свенсон. – Я собирался провести несколько коротких погружений, чтобы проверить рули, но этого не потребовалось. Хоть в носовой части и не хватает двенадцати торпед, корабль, вопреки моим опасениям, отлично слушается руля. Он настолько велик, что ему безразлично, если где–то убрать или добавить пару тонн. Поэтому мы сразу же и двинулись…

Он остановился, чтобы взять у подошедшего матроса депешу, внимательно прочел её, задумался. Потом дернул головой и отошел в дальний угол. Я последовал за ним. Он, по–прежнему без улыбки, глянул мне прямо в глаза.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Майор Холлиуэлл, начальник дрейфующей станции… Вчера вы сказали, что он ваш близкий друг?

Во рту у меня пересохло. Я кивнул и взял у него депешу. Там было написано: «В 09.45 по Гринвичу британский траулер «Морнинг Стар», уже ловивший передачи дрейфующей станции «Зебра», получил оттуда ещё одну радиограмму, отрывочную и трудную для расшифровки. В радиограмме сообщается, что майор Холлиуэлл, начальник станции, и ещё трое не названных сотрудников тяжело пострадали или погибли, кто и сколько из четверых погибли, не указано. Все остальные, количество также не сообщается, находятся в очень тяжелых условиях, страдая от ожогов и стихии. Часть передачи относительно запасов пищи и горючего из–за плохих атмосферных условий и слабости сигнала разобрать не удалось. По отрывочным данным можно догадаться, что все уцелевшие находятся в одном домике и не в состоянии передвигаться из–за погоды. Удалось разобрать слова «ледовый шторм». Однако точные данные о скорости ветра и температуре получить не удалось.

Немедленно после получения этой радиограммы «Морнинг Стар» несколько раз пытался установить связь со станцией «Зебра». Ответа не получено.

По приказу Британского Адмиралтейства «Морнинг Стар» покинул район лова рыбы и движется к ледовому барьеру, чтобы действовать как пост радиоперехвата. Конец депеши».

Я сложил бумагу и вернул её Свенсону. Он снова произнес:

– Мне очень жаль, Карпентер.

– Тяжело пострадали или погибли, – сказал я. – На сгоревшей станции, во льдах, зимой – какая тут разница? – Мой голос изменился до неузнаваемости, он звучал теперь сухо, плоско, безжизненно. – Джонни Холлиуэлл и трое его подчиненных… Джонни Холлиуэлл. Таких людей, как он, коммандер, встречаешь нечасто. Выдающийся человек. Ему было пятнадцать, когда погибли его родители, и он бросил школу, чтобы воспитать брата, который моложе него на восемь лет. Он надрывался, как каторжник, как раб на галерах, он пожертвовал своему младшему брату лучшие годы жизни, но заставил того шесть лет проучиться в университете. И только после этого подумал о себе, и только после этого наконец женился. Он оставил любимую жену и трех прекрасных малышей. Двух моих племянниц и шестимесячного племянника…

– Двух племянниц… Племянника… – Свенсон запнулся и уставился на меня. – О Господи, док! Это ваш брат? Брат?

В этот момент он даже не обратил внимание на разные фамилии. Я молча кивнул. Лейтенант Рейберн, с тревогой на лице, сунулся было к нам, но Свенсон только отмахнулся от него, даже не глянув. Он медленно покачал головой, а я отрывисто выпалил:

– Он твердый парень! Он должен выжить. Должен! Нам надо установить, где находится «Зебра». Мы обязаны это установить!

– Может быть, они и сами этого не знают, – проговорил Свенсон. Он с явным облегчением сменил тему. – Не забывайте, это дрейфующая станция. Кто знает, сколько дней погода мешала им определить свои координаты. А теперь, по всей видимости, все их секстанты, хронометры и радиопеленгаторы погибли в огне.

– Они должны знать свои координаты, пусть даже недельной давности.

Они должны иметь довольно точное представление о скорости и направлении дрейфа.

Так что они вполне могут хотя бы приблизительно определить свое нынешнее положение. Надо передать на «Морнинг Стар», чтобы оттуда постоянно вели передачу, запрашивая, где находится станция. Если вы сейчас всплывете, сумеете связаться с траулером?

– Навряд ли. Траулер находится на тысячи миль к северу от нас.

Его приемнику не хватит мощности, чтобы поймать наш сигнал… Если хотите, можно выразиться иначе: наш передатчик слабоват.

– У Би–Би–Си полным–полно мощнейших передатчиков. Установите связь с Адмиралтейством. Очень прошу, передайте им, пусть любым путем свяжутся с «Морнинг Стар» и попросят рыбаков непрерывно запрашивать «Зебру» о её положении.

– Они там могут и сами это сделать, без посредников.

– Разумеется, могут. Но они не могут услышать ответ. А «Морнинг Стар» может… Если, конечно, ответ будет. Кроме того, траулер продвигается все ближе к станции.

– Хорошо, мы всплывем прямо сейчас, – кивнул Свенсон. Он отошел от карты, у которой мы с ним разговаривали, и направился к пульту погружения.

Проходя мимо штурманского стола, спросил у штурмана: – Что вы хотели сказать, Уилл?

Лейтенант Рейберн повернулся ко мне спиной и снизил голос до шепота, однако я всегда отличался великолепным слухом. Он проговорил:

– Вы видели, какое у него было лицо, капитан? Я уж решил, что он сейчас развернется и врежет вам прямой справа.

– Я и сам так подумал, – вполголоса ответил Свенсон. – Но только на миг. По–моему, он в тот момент меня даже не видел.

Я твердым шагом двинулся к себе в каюту. Захлопнув дверь, тут же повалился на койку.

Глава 3

– Наконец–то! – сказал Свенсон. – Вот он, Барьер!

Огромный цилиндрический корпус «Дельфина» то полностью скрывался под водой, то вылетал на поверхность, направленный точно на север нос раз за разом вспарывал крутые высокие волны. Мы делали сейчас не больше трех узлов, наши мощные двигатели на ядерном топливе проворачивали гигантский восьмифутовый спаренный винт лишь настолько, чтобы корабль не потерял управляемости. Хотя в тридцати футах под мостиком, на котором мы стояли, неустанно прощупывал окружающее пространство лучший в мире сонар, Свенсон не хотел искушать судьбу и старался исключить даже малейшую вероятность столкновения с айсбергом. Даже сейчас, в полдень, арктический небосвод покрывали тяжелые, мрачные тучи, а видимость была – как в густые сумерки. Термометр на мостике показывал температуру морской волны 28 градусов по Фаренгейту, а воздуха минус 16. Штормовой северо–восточный ветер беспрестанно срывал верхушки нескончаемых серо–стальных волн и осыпал отвесные стенки рубки, которую подводники называют «парусом», замерзающими на лету брызгами, так что казалось, будто мы находимся под ураганным пулеметным обстрелом.

Мороз забирал за живое. Одетый в шерстяную куртку и клеенчатый дождевик, я все равно не мог удержаться от дрожи. Высунувшись из–за брезента, который создавал только видимость укрытия, я взглянул туда, куда показывал Свенсон. Громкий стук его зубов не могли заглушить ни пронзительно–тонкое завывание ветра, ни барабанный грохот ледовой шрапнели.

Не дальше чем в двух милях от нас во всю ширину горизонта протянулась тонкая, серовато–белая полоса, казавшаяся с такого расстояния довольно прямой и ровной. Я видел Барьер и раньше, да и смотреть там особенно не на что, и все равно это такое зрелище, к которому человек никогда не привыкнет: ведь эта скромная, малоприметная полоса представляет собой кромку той ледовой шапки, что покрывает верхушку нашей планеты, которая простирается от места, где мы стоим, до Аляски в Западном полушарии. А нам предстоит нырнуть под этот массив, нам предстоит пройти под ним многие сотни миль, чтобы отыскать терпящих бедствие людей, которые, может быть, находятся на краю гибели, или которые, может быть, уже мертвы. Мы не знаем, куда занесло этих умирающих или уже расставшихся с жизнью людей, но мы обязаны с помощью чутья и Господа Бога отыскать их в этих простирающихся перед нами бесконечных пустынных ледовых просторах.

Депеша, переданная нам сорок девять часов назад, была последней.

После этого в эфире воцарилась тишина. Все прошедшие два дня траулер «Морнинг Стар» не прекращал радиопередачи, стараясь поймать ответный сигнал со станции «Зебра», но уходящая к северу, тускло отсвечивающая льдом пустыня по–прежнему хранила молчание. Ни слова, ни звука, ни малейшего шороха не долетало из этого царства зимы.

Восемнадцать часов назад русский атомный ледокол «Двина» подошел к Барьеру и, напрягая все силы, сделал попытку пробиться к сердцу этой страны льда. Считалось, что сейчас, когда зима ещё только началась, лед не такой толстый и прочный, как в марте, а по расчетам оборудованная мощным корпусом и двигателями «Двина» могла пробить путь во льдах толщиной до восемнадцати футов. Специалисты полагали, что при хороших условиях «Двина» способна дойти даже до Северного полюса. Однако выяснилось, что толщина ледового поля значительно превышает норму, так что попытка «Двины» оказалась безуспешной.

Она, правда, сумела проложить себе путь на более чем сорок миль в глубину сплошных льдов, но там перед нею встала стена высотой около двадцати футов над уровнем моря, да к тому же уходящая в глубину ещё на добрую сотню футов. Сообщалось, что «Двина» получила серьезные повреждения и сейчас не оставляет попыток вырваться из ледового плена.

Нельзя сказать, что русские на этом успокоились. Они, как и американцы, несколько раз отправляли в полет над этим районом свои бомбардировщики дальнего действия. Несмотря на тяжелые облака и сильный ветер, несущий снег и мелкие льдинки, эти самолеты сотни раз пересекли вдоль и поперек те участки ледовых полей, где могла находиться станция, прощупывая подозрительные места своими фантастически точными радарами. Но все напрасно, радары не показывали ничего. В чем причина неудачи, понять не мог никто.

Особенно удивляла безрезультатность действий стратегических бомбардировщиков Б–52, снабженных радаром, который на контрастном фоне легко мог бы засечь небольшой домик в полной темноте с высоты в десять тысяч футов. Предположения высказывались самые разные: что даже острый глаз радара не сумеет отличить обледенелый домик от обычного тороса, каких тысячи в этом районе зимой, что домиков вообще больше не существует и, наконец, что поиски велись не там, где следует. Ближе к истине, скорее всего, были те, кто утверждал, что луч радара отражается от повисших в воздухе облаков ледяной пыли, искажая и размывая получаемую на экране картину. Как бы там ни было, дрейфующая станция «Зебра» продолжала молчать, словно её никогда не существовало.

– Что толку торчать здесь? Только замерзнем до смерти… – Коммандеру Свенсону приходилось надрывать глотку, чтобы я его расслышал. – Лучше уж нырнуть и двигаться дальше.

Он повернулся спиной к ветру и уставился на запад, где меньше чем в четверти мили от нас тяжело и лениво покачивался на волнах большой и широкий траулер. «Морнинг Стар», который провел последние два дня у самой кромки ледового поля в напрасной надежде поймать сигнал со станции «Зебра», собирался возвращаться в Гулль: запас горючего у него был на исходе.

– Передайте сообщение, сказал Свенсон ближнему из матросов. «Собираемся нырнуть и двигаться подо льдом. Не всплывем минимум четыре, максимум четырнадцать дней…» – он повернулся ко мне и произнес:

– Если мы за это время их не найдем… – и оставил фразу неоконченной.

Я кивнул, и он продолжил сообщение: – «Весьма благодарны за ценное сотрудничество. Удачи и благополучного возвращения домой». – Когда специальный прожектор замигал, передавая депешу, он удивленно добавил: Неужели эти рыбаки ловят рыбу в Арктике даже зимой?

– Да, ловят.

– Всю зиму! Пятнадцать минут – и я чуть не околел от мороза. Вот вам и изнеженные англичане!.. – На «Морнинг Стар» замигали световые сигналы, и коммандер спросил: – Что они отвечают?

– «Берегите головы подо льдом. Удачи и до свидания».

– Всем вниз! – приказал Свенсон.

Сигнальщик принялся свертывать прикрывавший нас от ветра брезент, а я спустился по трапу в небольшое помещение под рубкой, протиснулся через люк и по второму трапу добрался до прочного корпуса субмарины, одолел ещё один люк ещё один трап – и только тогда очутился на одной палубе с центральным постом. За мной следовали Свенсон и сигнальщик, а замыкал эту процессию Хансен, которому пришлось задраивать два тяжелых водонепроницаемых люка. Действия Свенсона при погружении могли бы разочаровать ярых любителей кинобоевиков. Никакой беготни, никаких парней со стальными глазами, лихорадочно манипулирующих непонятными приборами, никаких воплей и рева сирен. Свенсон просто наклонился к микрофону и спокойно произнес:

– Говорит капитан. Мы собираемся идти подо льдом. Начинаем погружение… – Он отключил микрофон и добавил: – Триста футов.

Главный техник по электронике неторопливо включил ряды индикаторов, контролирующих положение всех люков, отверстий и клапанов. Круглые указатели остались мертвы, щелевые ярко вспыхнули. Так же неторопливо техник пощелкал тумблерами для перепроверки, поднял глаза на Свенсона и доложил:

– Прямой доступ закрыт, сэр.

Свенсон кивнул.

Воздух, громко шипя, стал выходить из балластных цистерн – и это было все. Наше путешествие началось. Такое начало могло взволновать примерно так же, как вид человека, трогающегося с груженой тачкой. Странным образом, все это даже действовало успокаивающе.

Через десять минут Свенсон подошел ко мне. За прошедшие два дня я прекрасно узнал коммандера Свенсона, он завоевал мои симпатию и огромное уважение. Команда верила ему слепо и безоговорочно. Я тоже был готов присоединиться к ней. Мягкий, сердечный, он досконально разбирался во всем, что связано с подводными лодками, обладал острым, приметливым глазом, ещё более острым умом и сохранял невозмутимость и хладнокровие в любых, самых сложных обстоятельствах. Хансен, его старший помощник, не отличавшийся особым почтением к авторитетам, заявил мне прямо и без обиняков, что Свенсон – лучший офицер–подводник американского флота. Я надеялся, что так оно и есть, именно такой человек и требовался для выполнения стоящей перед нами задачи.

– Скоро мы поднырнем под лед, доктор Карпентер, – сказал капитан. – Как вы себя чувствуете?

– Я бы чувствовал себя куда лучше, если бы знал, куда нам плыть.

– Узнаем, заверил Свенсон. – У «Дельфина» лучшие в мире глаза. Его глаза смотрят одновременно вверх, вниз, прямо перед собой и по сторонам. Наш нижний глаз – это эхолот, или ультразвуковой локатор, он показывает, сколько воды у нас под килем. Конечно, сейчас, когда внизу пять тысяч футов до дна и нам вряд ли грозит опасность наткнуться на риф или отмель, мы включаем его просто для перестраховки. И все–таки ни один серьезный штурман и не подумает его выключить. Два наших сонара смотрят вперед и по сторонам, один прощупывает курс корабля, второй контролирует сектор в пятнадцать градусов по каждому борту. Все видит, все слышит. Кто–то уронит гаечный ключ на корабле в двадцати милях от нас – и мы уже знаем об этом. Точно! И снова это кажется перестраховкой. Сонар предостережет нас от ледовых наростов, придавленных сверху всей толщей ледового поля, но за пять плаваний подо льдом, из них два к самому полюсу, я ни разу не встретил ледяных преград глубже двухсот футов, а мы сейчас на трехстах. И все равно держим и этот сонар включенным.

– Боитесь врезаться в кита? – подкинул я вопрос.

– Боимся врезаться в другую подводную лодку, – без улыбки ответил Свенсон. – Тут уж нам крышка обоим. Учтите, и русские, и наши ядерные субмарины так и снуют подо льдами туда–сюда вокруг полюса в обоих полушариях. Здесь сейчас движение оживленнее, чем на лондонской Тайме Сквер.

– И все–таки шансов мало…

– А какие шансы столкнуться в воздухе у двух самолетов на пространстве в десять тысяч квадратных миль? Теоретически – никаких. А в этом году уже было три таких столкновения. Так что лучше пусть себе сонар попискивает…

Но наш основной глаз, когда мы подо льдом, это тот, что смотрит прямо вверх.

Давайте–ка сходим поглядим, что там и как.

Мы прошли в тот конец центрального поста, где справа по борту и ближе к корме у поблескивающей стеклами машины, состоящей из движущейся бумажной ленты шириной в семь дюймов и самописца, который чертил на ленте узкую прямую черную линию, корпели доктор Бенсон и ещё один моряк. Бенсон что–то там подкручивал и был полностью погружен в это занятие.

– Верхний эхолот, – пояснил Свенсон. – Обычно его называют ледовой машиной. Доктор Бенсон вообще–то не имеет к ней никакого отношения, у нас на борту два квалифицированных специалиста, но когда выяснилось, что оторвать его от этого занятия можно только с помощью военного трибунала, мы махнули рукой и оставили все, как есть… – Бенсон заулыбался, но даже глаз от бумажной ленты не отвел. – Работает ледовая машина на принципе отражения звука, как обычный сонар, но эхо приходит ото льда. Если он есть, конечно.

Тонкая черная линия означает чистую воду над головой. Когда мы идем подо льдом, перо совершает вертикальные движения и не только показывает наличие льда, но и дает его толщину.

– Остроумно, – заметил я.

– И очень серьезно! Подо льдом это может стать для «Дельфина» вопросом жизни и смерти. И уж точно это вопрос жизни и смерти для станции «Зебра».

Если мы сумеем засечь её положение, мы все равно не сможем добраться туда, не пробившись сквозь лед. А где он тоньше всего, нам подскажет именно эта машина.

– А как вы считаете, нам могут встретиться в это время года свободные ото льда места?

– Мы называем их полыньями. Скорее всего, нет. Обратите внимание, лед не стоит на месте даже зимой, так что на него действуют разные силы, и разрывы вполне возможны. Но чистая вода при таких температурах долго не продержится, сами можете это прикинуть. Тонкий ледок нарастает уже за пять минут, а дальше прибавляется по дюйму в час, по футу за два дня. Однако если мы встретим полынью с трехдневным, к примеру, льдом, то вполне можем пробиться сквозь неё наружу.

– Прямо рубкой?

– Именно. Нашим «парусом». У всех современных атомных субмарин рубка специально укреплена с единственной целью – пробиваться сквозь арктический лед. Конечно, действовать приходится очень аккуратно, потому что толчок передается всему корпусу.

Я немного поразмыслил над этим и спросил:

– А что случится с корпусом, если вы всплывете слишком резко – а так, если я правильно понял, может произойти при неожиданном изменении солености и температуры воды – и в последнюю минуту обнаружите, что вас отнесло в сторону и у вас над головой прочный массив в десять футов толщиной?

– В том–то и загвоздка, – ответил Свенсон. – Как вы правильно определили, это последняя минута. Лучше об этом даже не думать, не то что говорить: мне вовсе не улыбается видеть по ночам кошмарные сны…

Я взглянул на него испытующе, но он больше не улыбался. И продолжал, понизив голос:

– Честно говоря, сомневаюсь, что в команде «Дельфина» найдется хотя бы один человек, у которого душа не уходит в пятки, когда мы ныряем под лед. У меня–то уж точно. Я уверен, что наш корабль – лучший в мире, доктор Карпентер, но мало ли что может пойти наперекосяк. А если что–то случится с реактором, паровыми турбинами или электрогенераторами – что ж, понятно что мы уже в гробу и даже крышка заколочена. Эта крышка ледовое поле. В открытом море нас черта с два так просто возьмешь: в случае любой неполадки мы мигом всплывем на поверхность или хотя бы на перископную глубину и включим наши дизели. Но для дизелей нужен воздух – а подо льдом его нет. Стало быть, если что–нибудь случится, нам остается одно: искать полынью, пока ещё заряжены аккумуляторы, а это один шанс из десяти тысяч в эту пору, или же … В общем, дело ясное.

– Да, весьма бодрящий рассказ, – откликнулся я.

– А что? – он неопределенно улыбнулся. – Но такого никогда не случится!

Зря, что ли, наш драгоценный Бенсон так возится с этой игрушкой?

– Вот оно! – воскликнул Бенсон. Первая плавающая льдина… Еще одна…

И еще! Поглядите–ка сами, доктор.

Я поглядел. Перо, которое раньше, еле слышно поскрипывая, чертило сплошную горизонталь, теперь прыгало вверх и вниз по бумаге, вырисовывая очертания проплывающего над нами айсберга. Линия было выровнялась, но тут же перо снова задергалось: ещё одна льдина появилась и уплыла. Пока я смотрел, горизонтальные отрезки появлялись все реже и реже, становились все короче и короче – и наконец исчезли совсем.

– Вот и все, – кивнул Свенсон. – Теперь мы плывем глубоко, по–настоящему глубоко, и всплывать нам больше некуда.

Коммандер Свенсон обещал поторопиться. Сказано – сделано. На следующий день чья–то тяжелая рука легла мне на плечо ещё до рассвета. Я открыл глаза, заморгал от падающего с потолка света и увидел перед собой лейтенанта Хансена.

– Вы так сладко спали, док, что даже жаль было будить, – весело сказал он. – Но мы уже здесь.

– Где здесь? – недовольно пробурчал я.

– В точке с координатами 85 градусов 35 минут северной широты и 21 градус 20 минут восточной долготы. То есть там, где, по последним данным, находилась станция «Зебра». С учетом полярного дрейфа, разумеется.

– Уже? – Я недоверчиво взглянул на часы. – Нет, в самом деле?

– Мы дурака не валяем, со скромной гордостью заявил Хансен. Шкипер приглашает вас подняться и посмотреть, как мы работаем.

– Я мигом!..

Если «Дельфин» все же сумеет пробиться сквозь лед и сделает попытку связаться со станцией «Зебра», пусть даже вероятность удачи равна одному шансу из миллиона, я хотел бы при этом присутствовать.

Мы с Хансеном уже приближались к центральному посту, когда меня вдруг качнуло, потом тряхнуло и чуть не сбило с ног, я едва успел ухватиться за поручень, идущий вдоль коридора. Я почти повис на нем, пока «Дельфин» метался и вертелся, точно истребитель в воздушном бою. Ни одна известная мне субмарина не выдержала бы ничего подобного. Теперь я понял, для чего нужны ремни безопасности на сиденьях в центральном посту.

– Что тут, черт побери, происходит? – обратился я к Хансену. – Чуть с кем–то не столкнулись?

– Наверно, попалась полынья. Вернее, место, где лед потоньше. Когда мы такую штуку обнаруживаем, то уж стараемся её не упустить, вот и крутимся, как реактивный «ястребок», прикрывающий свой хвост. Команда от этого обычно в диком восторге, особенно когда пьет кофе или ест суп.

Мы зашли в центральный пост. Коммандер Свенсон вместе со штурманом и ещё одним моряком, низко пригнувшись, что–то внимательно изучал на штурманском столе. Дальше к корме матрос у верхнего эхолота ровным, спокойным голосом считывал цифры, определяющие толщину льда. Свенсон оторвал взгляд от карты.

– Доброе утро, доктор. Джон, по–моему, здесь что–то есть.

Хансен подошел к столу и пристально уставился на табло. По–моему, смотреть там было не на что: крохотная световая точка, пробивающаяся сквозь стекло, и квадратный лист карты, испещренный кривыми черными линиями, которые матрос наносил карандашом, отмечая движение этой точки. В глаза бросились три красных крестика, два из них совсем рядышком, а как раз когда Хансен изучал карту, моряк, обслуживающий ледовую машину, оказывается, доктор Бенсон был все же не настолько увлечен этой игрушкой, чтобы играть с нею посреди ночи, – громко выкрикнул:

– Отметка!

Черный карандаш тут же сменился красным, и на бумаге появился четвертый крестик.

– Похоже, вы правы, капитан, – сказал Хансен. – Только что–то уж сильно узкая, по–моему.

– По–моему, тоже, – согласился Свенсон. – Но это первая щелка в ледовом поле, которую мы встретили за этот час. А чем дальше к северу, тем меньше вероятность такой встречи. Давайте все же попробуем… Скорость?

– Один узел, – доложил Рейберн.

– Разворот на одну треть, – произнес Свенсон. Никакого крика, никакого пафоса, Свенсон бросил эту команду тихо и спокойно, словно обычную фразу, но один из сидящих в откидных креслах матросов тут же наклонился к телеграфу и передал в машинное отделение:

– Лево руля до отказа.

Свенсон пригнулся к табло, следя, как световая точка и не отрывающийся от неё карандаш двигаются назад, примерно к центру квадрата, образованного четырьмя красными крестиками.

– Стоп! – проговорил он. – Руль прямо… – и после паузы: – Вперед на одну треть. Так… Стоп!

– Скорость ноль, – доложил Рейберн.

– Сто двадцать футов, – приказал Свенсон офицеру у пульта погружения.

Только осторожнее, осторожнее.

До центрального поста докатился сильный продолжительный шум.

– Выбрасываете балласт? – спросил я у Хансена.

– Просто откачиваем его, – покачал он головой. – Так легче выдерживать нужную скорость подъема и удерживать лодку на ровном киле. Поднять субмарину на ровном киле, когда скорость нулевая, – это трюк не для новичков. Обычные субмарины даже не пытаются это делать.

Насосы замерли. Снова зашумела вода, теперь уже возвращаясь в цистерны: офицер по погружению замедлил скорость подъема. Наконец и этот звук умолк. – Поток постоянный, – доложил офицер. – Точно сто двадцать футов. – Поднять перископ, – приказал Свенсон стоящему рядом с ним матросу Тот взялся за рычаг над головой, и мы услышали, как в клапанах зашипела под высоким давлением жидкость, выдвигая перископ по правому борту. Преодолевая сопротивление забортной воды, тускло отсвечивающий цилиндр наконец освободился полностью. Свенсон откинул зажимы и прильнул к окулярам.

– Что он там собирается разглядеть на такой глубине да ещё и ночью? спросил я у Хансена.

– Кто знает. Вообще–то полной темноты никогда не бывает. То ли луна светит, то ли звезды. Но даже звездный свет все же пробивается сквозь лед, если, конечно, он достаточна тонок.

– И какой толщины лед над нами в этом прямоугольнике?

– Вопросик на все шестьдесят четыре тысячи долларов, отозвался Хансен. А ответ прост: мы не знаем. Чтобы довести ледовую машину до подходящего размера, пришлось пожертвовать точностью. Так что где–то от четырех до сорока дюймов. Если четыре мы проскочим, как сквозь крем на свадебном торте. Если сорок – набьем себе шишек на макушке, – он кивнул в сторону Свенсона. – Похоже, дело табак. Видите, он регулирует фокус и крутит ручки разворота объективов кверху? Значит, пока ничего не может разглядеть.

Свенсон выпрямился.

– Темнотища, как в преисподней, – пробормотал он. Потом приказал: Включить огни на корпусе и «парусе». Он снова прильнул к окулярам. Всего на пару секунд.

– Гороховый суп. Густой, желтый и наваристый. Ни хрена не понимаешь. Попробуем камеру, а?

Я взглянул на Хансена, а тот мотнул головой на переборку напротив, где как раз расчехляли белый экран.

– Все новейшие удобства, док. Собственное ТВ. Камера установлена на палубе и защищена толстым стеклом, дистанционное управление позволяет очень даже легко поворачивать её вверх и вокруг, да куда хочешь.

– Новейшая модель, наверно? На экране появилось что–то серое, размытое, неопределенное.

– Самая лучшая, какую можно купить, – ответил Хансен. – Это просто такая вода. При такой температуре и солености она становится совершенно непрозрачной. Как густой туман для зажженных фар.

– Выключить огни, – приказал Свенсон. Экран совсем потемнел. Включить огни… – Та же серая муть на экране. Свенсон вздохнул и повернулся к Хансену. – Ну что, Джон?

– Если бы мне платили за воображение, – тщательно подбирая слова, произнес Хансен, – я бы сумел вообразить, что вижу топ «паруса» вон там, в левом уголке. Слишком уж сумрачно там, капитан. Придется играть в жмурки, ничего другого не придумаешь.

– Я предпочитаю называть это русской рулеткой, – у Свенсона было безмятежное лицо человека, покуривающего воскресным днем на свежем воздухе.

– Мы удерживаем прежнюю позицию?

– Не знаю, – Рейберн оторвался от табло. – Трудно сказать что–то наверняка.

– Сандерс? – вопрос человеку у ледовой машины.

– Тонкий лед, сэр. По–прежнему тонкий лед.

– Продолжайте наблюдение. Опустить перископ… – Свенсон убрал рукоятки и повернулся к офицеру по погружению. – Давайте подъем, но считайте, что у нас на «парусе» корзина с яйцами, и надо сделать так, чтобы ни одно не разбилось.

Снова заработали насосы. Я обвел взглядом центральный пост. Все были спокойны, собранны и полны внутреннего напряжения. На лбу у Рейберна проступили капельки пота, а голос Сандерса, монотонно повторяющего «тонкий лед, тонкий лед», стал преувеличенно ровным и невозмутимым. Тревога сгустилась настолько, что, казалось, её можно пощупать пальцами. Я тихо обратился к Хансену:

– Что–то не вижу радости на лицах. А ведь ещё сотня футов над головой.

– Осталось всего сорок, – коротко ответил Хансен. – Измерение ведется от киля, а между килем и топом «паруса» как раз шестьдесят футов. Сорок футов минус толщина самого льда… А тут может подвернуться какой–нибудь выступ, острый, как бритва или игла. И запросто проткнет наш «Дельфин» посередке. Вы понимаете, что это значит?

– Стало быть, пора и мне начинать волноваться? Хансен усмехнулся, но улыбка получилась безрадостной. Мне тоже было не до смеха.

– Девяносто футов, – доложил офицер по погружению.

– Тонкий лед, тонкий лед… – пел свою арию Сандерс.

– Выключить палубные огни, огни на «парусе» оставить включенными, произнес Свенсон. – Камера пусть вращается. Сонар?

– Все чисто, – доложил оператор сонара. – Кругом все чисто… пауза, потом: – Нет, отставить, отставить! Преграда прямо по корме!

– Как близко? – быстро уточнил Свенсон.

– Трудно сказать. Слишком близко.

– Лодка скачет! – резко выкрикнул офицер по погружению. – Восемьдесят, семьдесят пять…

Видимо, «Дельфин» вошел в слой очень холодной или очень соленой воды. – Толстый лед, толстый лед! – тут же отозвался Сандерс.

– Срочное погружение! – приказал Свенсон – и теперь это уже звучало именно как приказ.

Я почувствовал скачок воздушного давления, когда офицер по погружению открутил нужный вентиль и тонны забортной воды ринулись в цистерну аварийного погружения. Но было уже поздно. Сопровождаемый оглушительным грохотом толчок чуть не свалил нас с ног: это «Дельфин» с размаху врезался в толщу льда. Зазвенели стекла, мигнув, выключились все огни, и субмарина камнем пошла ко дну.

Продуть цистерну! – скомандовал офицер по погружению.

Воздух под высоким давлением ринулся в балластную емкость – но при той скорости, с какой мы падали вниз, нам явно грозила опасность быть раздавленными давлением воды раньше, чем насосы сумеют откачать хотя бы часть принятого перед этим балласта. Двести футов, двести пятьдесят мы продолжали падать. Все будто в рот воды набрали, только стояли или сидели, как завороженные, и не сводили глаз с указателя глубины. Не нужна была телепатия, чтобы прочесть мысли всех, кто находился сейчас в центральном посту. Было очевидно, что «Дельфин» наткнулся кормой на что–то твердое как раз в тот момент, когда его «парус» напоролся на тяжелый лед. И если корма у «Дельфина» пробита, мы не остановимся в падении до тех пор, пока давление миллионов тонн воды не раздавит и не сплющит корпус лодки, в мгновение ока лишив жизни всех, кто там находится.

– Триста футов, громко читал офицер по погружению. Триста пятьдесят… Падение замедляется! Замедляется!..

«Дельфин» ещё раз, неторопливо минуя четырехсотфутовую отметку, когда в центральном посту появился Ролингс. В одной руке он держал инструментальную сумку, в другой – мешочек с различными лампочками.

– Все это против природы, – заявил он, обращаясь, кажется, к перегоревшей лампочке на табло, которую он тут же принялся заменять. – Я всегда доказывал, что мы встаем поперек законов природы. За каким дьяволом людям надо соваться в глубь океана? Помяните мое слово, все эти новомодные штучки до добра не доведут…

– Вас точно не доведут, если вы не умолкнете, – язвительно бросил ему Свенсон. Но в его голосе не было упрека; как и все мы, он по достоинству оценил целительное воздействие глотка свежего воздуха, внесенного Ролингсом в насыщенную тревогой атмосферу центрального поста.

– Держимся? – обратился капитан к офицеру по погружению.

Тот поднял кверху палец и улыбнулся. Свенсон кивнул и взял переносной микрофон.

– Говорит капитан, – спокойно произнес он. – Прошу прощения за встряску. Немедленно доложить о повреждениях.

На пульте перед ним загорелась зеленая лампочка Свенсон нажал на тумблер, и на потолке заговорил громкоговоритель.

– Докладывает отсек управления… – Этот отсек находился на корме, как раз над машинным отделением. – Удар был прямо над нами. Пришлось зажечь свечки, кое–какие приборы вышли из строя. Но крыша над головой ещё цела.

– Спасибо, лейтенант. Справитесь?

– Конечно!

Свенсон включил другой тумблер.

– Кормовой отсек?

– А мы разве не оторвались от корабля? – осторожно осведомился чей–то голос.

– Пока ещё нет, – заверил Свенсон. – Что можете доложить?

– Только то, что нам придется тащить обратно в Шотландию целую кучу грязного белья. Стиральную машину, кажется, хватила кондрашка.

Свенсон улыбнулся и отключился. Лицо у него оставалось безмятежным, а под рубашкой, наверно, работал какой–то потоуловитель, потому что лично мне не помешало бы и банное полотенце. Капитан обратился к Хансену:

– Нам просто не повезло. Вот такое совпадение: подводное течение, где его не должно быть, температурный перепад, где никто не мог его ожидать, и ледяной нарост, который тоже подвернулся не вовремя. Да ещё и тьма такая хоть глаз выколи. Но потребуется нам совсем немного: чуточку покрутимся вокруг, чтобы освоить эту полынью, как свои пять пальцев, прикинем скорость дрейфа льдов, ну и дадим побольше света, когда подойдем к девяностофутовой отметке.

– Так точно, сэр. Это все, что нам потребуется. Вопрос в другом: что мы все–таки собираемся делать?

– Именно это и собираемся. Немного поплаваем и попытаемся ещё раз. Не люблю ронять свое достоинство, поэтому удержался и не вытер пот со лба.

Значит, поплаваем и попытаемся ещё раз. Минут пятнадцать на глубине двести футов Свенсон манипулировал винтами и рулями, пока наконец не изучил очертания полыньи и не нанес их на табло со всей возможной точностью. Потом он придвинул «Дельфин» к одной из границ и приказал начать медленный подъем.

– Сто двадцать футов, – начал счет офицер по погружению. Сто десять…

– Толстый лед, – завел свою песню Сандерс. – Толстый лед…

«Дельфин» продолжал потихоньку всплывать. Я окончательно решил, что в следующий раз, когда направлюсь в центральный пост, прихвачу с собой махровое полотенце. – Если мы переоценили скорость дрейфа, – заметил Свенсон, – боюсь, мы треснемся ещё разок… – Он обернулся к Ролингсу, который все ещё возился с лампочками. – На вашем месте, я бы повременил с этим делом. Вдруг снова придется все менять – а ведь наши запасы не бесконечны.

– Сто футов, – доложил офицер по погружению. Его ровный голос абсолютно не соответствовал мрачному выражению лица.

– Видимость улучшается, – внезапно произнес Хансен. – Смотрите… Видимость действительно улучшалась, хотя и не слишком заметно.

На экране ТВ отчетливо обрисовался верхний уголок «паруса». А потом, совершенно неожиданно, мы увидели кое–что еще: громадную бесформенную ледяную скалу всего в дюжине футов над «парусом».

В балластные цистерны хлынула вода. Офицеру по погружению не требовалось никаких приказаний. Если бы мы продолжали, как в первый раз, всплывать со скоростью курьерского лифта, мы бы опять подпрыгнули вверх, между тем и одного такого удара с лихвой хватило бы для любой субмарины.

– Девяносто футов, доложил офицер по погружению. – Продолжаем подниматься… – шум воды, заполняющей цистерны, постепенно затих. Останавливаемся… Все ещё девяносто футов. – Держитесь этой глубины, – Свенсон бросил взгляд на экран. Мы заметно дрейфуем в сторону полыньи… Надеюсь…

– Я тоже, – отозвался Хансен. – Между топом «паруса» и этой проклятой штуковиной зазор не больше двух футов. – Маловато, – согласился Свенсон. – Сандерс?

– Минутку, сэр. Что–то тут непонятное на графике… Нет, все ясно, – в его голосе наконец–то прорвалось волнение. – Тонкий лед!

Я посмотрел на ТВ–экран. Он был прав. Наискось через весь экран медленно плыла вертикальная стена льда, ограничивающая чистую воду.

– Теперь потихоньку, потихоньку, – сказал Свенсон. – Держите камеру на этой ледяной стене, потом разворот вверх и по сторонам.

Насосы принялись снова откачивать воду. Ледяная стена ярдах в десяти от нас неторопливо проплыла вниз.

– Восемьдесят пять футов, – доложил офицер по погружению. Восемьдесят…

– Не гоните лошадей, – вмешался Свенсон. – Нас больше не сносит.

– Семьдесят пять футов… – Насосы замерли, вода перестала поступать в цистерны. – Семьдесят…

«Дельфин» почти замер, как парящая в воздухе пушинка. Камера подняла объектив кверху, и теперь мы отчетливо различали верхушку «паруса» и плывущую ему навстречу корку льда. Вновь забурлила вода, наполняя цистерны, верхушка «паруса» почти без толчка соприкоснулась со льдиной, и «Дельфин» застыл в неподвижности.

– Красиво сделано, – похвалил Свенсон офицера по погружению. Давайте теперь слегка тюкнем этот ледок. Нас не развернуло?

– Курс постоянный.

Свенсон кивнул. Заработали насосы, теперь они вытесняли воду из цистерн, облегчая корабль и придавая ему дополнительную плавучесть. Время шло, вода вытекала, но ничего не происходило. Я шепнул Хансену:

– А почему он не освободится от главного балласта? В мгновение ока у вас добавится несколько сотен тонн положительной плавучести, против такого напора, да ещё на малой площади, никакой лед, будь он даже в сорок дюймов толщиной, не устоит.

– «Дельфин» тоже, – угрюмо ответил Хансен. – Если мгновенно прибавить плавучесть, лодка, конечно, прошибет лед, но потом вылетит в воздух, как пробка от шампанского. Прочный корпус, может, и выдержит, не знаю, но рули нам покорежит, это уж точно. Или вы хотите провести весь крохотный остаток жизни, описывая под водой сужающиеся круги?

Мне не улыбалось провести даже самый маленький остаток жизни, описывая под водой сужающиеся круги, поэтому я умолк. Только проследил, как Свенсон подошел к пульту глубины и принялся изучать приборы. Я с опаской ожидал, что он предпримет дальше: такие парни, как Свенсон, так просто не складывают оружие, в этом я успел убедиться.

– Пожалуй, этого достаточно, – сказал капитан офицеру по погружению. Если мы прорвемся сейчас, под таким напором, то прыгнем очень высоко в небо. Выходит, лед здесь толще, чем мы рассчитывали. Постоянное давление на него не действует. Значит, нужен резкий толчок. Притопите лодку примерно до восьмидесяти футов, только аккуратненько, потом дуньте как следует в цистерны – и у нас все получится, как в пословице про барана и новые ворота.

Тот, кто установил на «Дельфине» 240–тонную махину кондиционера, ей–богу, заслуживал смертной казни: она, по моему мнению, просто–напросто перестала работать. Воздух, а вернее, то, что от него осталось, казался мне густым и горячим. Я осторожно повел глазами по сторонам и убедился, что и все другие заметно страдают от недостатка воздуха, – все, кроме Свенсона, у того, похоже, в организме прятался собственный кислородный баллон. Мне оставалось только надеяться, что Свенсон помнит, во что обошлось строительство «Дельфина»: что–то около 120 миллионов долларов. Хансен ощурил глаза, пряча отчетливую тревогу, даже непрошибаемый Ролингс застыл, потирая смахивающей формой и размерами на лопату ладонью свой выскобленный до синевы подбородок. В мертвой тишине, наступившей после слов Свенсона, раздался громкий скрежет, потом все перекрыл шум хлынувшей в цистерны воды.

Мы впились глазами в экран. Вода лилась в цистерны, и мы видели, как зазор между «парусом» и льдиной расширяется. Сдерживая скорость погружения, медленно заработали насосы. По мере того как мы опускались ниже, пятно света на льдине от палубного фонаря бледнело и расплывалось, потом оно застыло, не увеличиваясь и не уменьшаясь. Мы остановились.

– Пошли! – скомандовал Свенсон. – Пока нас снова не отнесло течением. Раздалось оглушительное шипение сжатого воздуха, вытесняющего из цистерн воду. «Дельфин» нерешительно двинулся вверх, на экране было видно, как световое пятно на льдине постепенно делается все меньше и ярче.

– Больше воздуха, – приказал Свенсон. Я напряг мышцы, одной рукой уцепился за табло, а другой – за вентиль над головой. Лед, видимый на экране, ринулся вниз, навстречу нам. Внезапно изображение запрыгало, заплясало, «Дельфин» вздрогнул, завибрировал всем корпусом, несколько лампочек перегорели, изображение на экране дернулось, пропало, появилось снова – «парус» все ещё находился подо льдом. Потом «Дельфин» судорожно взбрыкнул, накренился, палуба надавила нам на подошвы, как скоростной лифт при подъеме. «Парус» пропал, весь экран заволокла темно–серая муть. Голосом, в котором все ещё чувствовалось напряжение:

– Сорок футов! Сорок футов!.. Мы пробились–таки сквозь лед.

– Что и требовалось доказать, – негромко произнес Свенсон. Немного упрямства – и дело в шляпе, Я взглянул на этого пухленького коротышку с добродушным лицом и в сотый раз удивился тому, как редко в этом мире железные люди со стальными нервами выглядят соответствующим своему характеру образом.

Спрятав в карман самолюбие, я достал носовой платок, вытер лицо и обратился к капитану:

– И так у вас каждый раз?

– К счастью, нет, – улыбнулся он. И повернулся к офицеру по погружению.

– Мы собираемся побродить по льду. Давайте–ка убедимся, что держимся прочно.

Добавив ещё сжатого воздуха в цистерны, офицер по погружению заявил: – Теперь на все сто не потонем, капитан.

– Поднять перископ.

Длинная, отливающая серебром труба снова выдвинулась из колодца.

Свенсон даже не стал откидывать рукоятки, только бросил взгляд через окуляры и выпрямился.

– Опустить перископ.

– Как там наверху? Прохладно? Свенсон кивнул.

– Ничего не видно. Должно быть, вода на линзах тут же замерзла… он снова повернулся к офицеру по погружению. – На сорока прочно?

– Гарантия! Плавучесть что надо.

– Ну, что ж, прекрасно. – Свенсон взглянул на старшину рулевых, который принялся втискиваться в тяжелый тулуп из овчины. – Что, Эллис, немного свежего воздуха нам не помешает?

– Так точно, сэр, – Эллис застегнул тулуп и добавил: – Только может случиться задержка.

– Едва ли, – возразил Свенсон. – Вы думаете, мостик и люки будут забиты ледяной крошкой? Вряд ли. По–моему, лед слишком толстый, скорее всего, он развалился на крупные куски, которые попали с мостика в воду.

Вскоре люк был расстопорен, поднят и зафиксирован защелкой, у меня в ушах закололо от перепада давления. Щелкнул ещё один фиксатор, подальше, и мы услышали голос Эллиса в переговорной трубе:

– Наверху все чисто.

– Поднять антенну, – приказал Свенсон. – Джон, передайте радистам, пусть начинают работу и стучат до тех пор, пока у них пальцы не отвалятся…

Итак. мы на месте и останемся здесь, пока не подберем всех со станции «Зебра».

– Если есть, кого подбирать, – бросил я.

– То–то и оно, – согласился Свенсон, не решаясь взглянуть мне в глаза.

– В том–то и загвоздка.

Глава 4

Вот оно, подумалось мне, кошмарное воплощение кошмарных фантазий, леденивших души и сердца наших древних нордических предков, которые на склоне лет, чувствуя, как жизнь капля за каплей покидает слабеющее тело, в ужасе представляли себе этот слепящий, сверкающий ад, это загробное царство вечного, нескончаемого холода. Но для тех достопочтенных жителей это была всего лишь фантазия, а вот нам довелось испытать эту прелесть на собственной шкуре, и кому из нас было легче, у меня сомнений не возникало. Теперь бы мне больше пришлось по душе восточное представление о преисподней, там, по крайней мере, можно было бы погреться.

Одно я мог бы сказать наверняка: никому не удалось бы сохранить тепло, стоя на мостике «Дельфина», там, где мы с Ролингсом медленно промерзали до костей, неся свою получасовую вахту. Наши зубы стучали часто и бешено, как кастаньеты, и в этом была моя вина, и ничья другая. Через полчаса после того, как наши радисты начали передачу на волне станции «Зебра», не получая ни ответа, ни подтверждения о приеме, я заметил коммандеру Свенсону, что «Зебра», возможно, и слышит нас, но отозваться не способна из–за недостатка мощности, зато сумела бы дать о себе знать каким–либо другим способом. Я напомнил, что обычно на дрейфующих станциях имеются сигнальные ракеты, которые помогают заблудившимся полярникам вернуться домой при отсутствии радиосвязи, а также радиозонды со специальными радиоракетами. Зонды это снабженные рацией воздушные шары, которые поднимаются на высоту до двадцати миль для сбора метеорологической информации, а радиоракеты, запускаемые с этих шаров, достигают ещё большей высоты. Если запустить шар–зонд в такую лунную ночь, как сейчас, его можно заметить с расстояния по меньшей мере в двадцать миль, а если к нему прикрепить фонарь, то расстояние удвоится.

Свенсон мигом сообразил, к чему я клоню, и стал искать добровольцев на первую вахту, так что, ясное дело, выбора у меня не было. Сопровождать меня вызвался Ролингс.

Открывшийся перед нами пейзаж, если эту стылую, бесплодную, однообразную пустыню вообще можно назвать пейзажем, казался каким–то древним, чуждым нам миром, исполненным тайны и непонятной враждебности. На небесах ни облачка, но в то же время и ни единой звезды, трудно понять, как это возможно. На юге, низко над горизонтом, смутно виднелась серовато–молочная луна, чей загадочный свет лишь подчеркивал безжизненную тьму ледяного полярного поля. Никакой белизны, именно тьма царила вокруг. Казалось бы, озаряемые лунным светом льдины должны блестеть, сверкать, переливаться, точно мириады хрустальных светильников – но вокруг господствовал непроглядный мрак. Луна стояла в небе так низко, что длинные тени, отбрасываемые фантастическими нагромождениями торосов, заливали весь этот замороженный мир своей пугающей чернотой, а там, куда все же попадали прямые лучи, лед был настолько затерт, исцарапан то и дело налетающими ледовыми штормами, что даже не отражал света. Нагромождения льда обладали странной легкостью, изменчивостью, неуловимостью: вот они только что отчетливо рисовались, грубые, угловатые, колющие глаза резким контрастом черноты и белизны – и вот уже туманятся, словно призраки, сливаются и наконец исчезают расплывчатыми миражами, которые рождаются и умирают здесь, во владениях вечной зимы. Причем это вовсе не обман зрения, не иллюзия, это влияние тех ледовых бурь, которые рождаются и стихают под воздействием непрерывно дующих здесь сильных, а часто и тормовых, ветров и несут над самой поверхностью мириады острых, клубящихся секущей мглой кристалликов льда и снега. Мы стояли на мостике, в двадцати футах над уровнем льда, очертания «Дельфина» терялись в проносившейся под нами льдистой поземке, но временами, когда ветер усиливался, эта морозная круговерть поднималась выше и, беснуясь, набрасывалась на обледенелую стенку «паруса», а острые иголочки жалили незащищенные участки кожи, точно песчинки, с силой вылетающие из пескоструйного агрегата. Правда, боль под воздействием мороза быстро стихала и кожа просто теряла чувствительность. А потом ветер снова ослабевал, яростная атака на «парус» угасала, и в наступающей относительной тишине слышалось только зловещее шуршание, точно полчища крыс в слепом исступлении мчались у наших ног по этим ледовым просторам. Термометр на мостике показывал минус 21 по Фаренгейту, то есть 53 градуса мороза. Да, не хотел бы я провести здесь свой летний отпуск.

Беспрестанно дрожа, мы с Ролингсом топали ногами, размахивали руками, хлопая себя по бокам, то и дело протирали обмерзающие защитные очки, но ни на секунду не оставляли без внимания горизонт, прячась за брезентовым тентом лишь тогда, когда несомые ветром ледышки били по лицу уж особенно нестерпимо. Где–то там, в этих скованных морозом просторах, затерялась кучка гибнущих людей, чьи жизни зависели сейчас от такого пустячка, как не вовремя вспотевшие стекла очков. Мы до боли всматривались в эти ледовые дюны и барханы, но результат был один – резь и слезы в глазах. Мы не видели ничего, совершенно ничего. Только лед, лед, лед – и ни малейшего признака жизни. самое что ни на есть настоящее Царство смерти.

Когда подошла смена, мы с Ролингсом неуклюже скатились вниз, с трудом сгибая задубевшие от мороза конечности. Коммандера Свенсона я нашел сидящим на полотняном стульчике у радиорубки. Я стащил теплую одежду, защитную маску и очки, схватил возникшую неизвестно откуда кружку дымящегося кофе и напряжением воли постарался унять уже не дрожь, а судорогу, охватившую тело, когда кровь быстрее побежала по жилам.

– Где это вы так порезались? – встревоженно спросил Свенсон. – У вас весь лоб расцарапан до крови.

– Ничего страшного, ветер несет ледяную пыль, – я чувствовал себя изнуренным до крайности. – Мы зря тратим время на радиопередачу. Если у парней на станции «Зебра» нет никакого укрытия, не приходится удивляться, что их сигналы давно прекратились. В этих краях без еды и укрытия едва ли выдержишь и несколько часов. Мы с Ролингсом совсем не мимозы, но ещё пара минут – и отдали бы концы.

– Да как знать, – задумчиво проговорил Свенсон. – Вспомните Амундсена. Возьмите Скотта или Пири. Они ведь прошли пешком до самого полюса.

– Это особая порода, капитан. И кроме того, они шли днем, под солнцем.

Во всяком случае, я убедился, что полчаса – слишком большой срок для вахты.

Пятнадцать минут будет в самый раз.

– Пускай будет пятнадцать минут, – Свенсон вгляделся в мое лицо, старательно пряча свои чувства. – Значит, вы почти потеряли надежду?

– Если у них нет укрытия, надежды никакой.

– Вы говорили, что у них есть аварийный запас элементов «Найф» для питания передатчика, – раздумчиво произнес он. – И ещё вы говорили, что эти элементы не теряют годности, если потребуется, годами, независимо от погодных условий. Должно быть, они пользовались именно этими батареями, когда посылали нам SOS. Это было несколько дней назад. Не могли же их запасы так быстро кончиться.

Намек был так прозрачен, что я даже не стал отвечать. Кончилась моя жизнь.

– Я согласен с вами, – продолжал Свенсон. – Мы зря теряем время. Может, пора собираться домой? Если нам не удастся получить от них сигнал, мы никогда не сумеем их отыскать.

– Может, и так. Но вы забыли, что сказано в директиве из Вашингтона, коммандер.

– Что вы имеете в виду?

– Напомнить? Вы обязаны предоставить мне все средства и любое содействие, за исключением тех, что непосредственно угрожают безопасности субмарины и жизни экипажа. Пока что мы фактически ещё ничего не сделали.

Если мы не сумеем с ними связаться, я собираюсь пешком прочесать местность в радиусе двадцати миль, возможно, и наткнусь на станцию. Если из этого ничего не получится, надо искать новую полынью и снова вести поиск. Конечно, мы можем охватить только небольшой район и шансов у нас мало, но все–таки они есть. Чтобы найти станцию, я готов, в конечном счете, провести здесь хоть всю зиму.

– И вы считаете, что это не грозит жизни моих людей? Отправляться на поиски в ледяную пустыню в середине зимы…

– Я ничего не говорил о том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей.

– Тогда вы… Вы что, собираетесь идти в одиночку? – Свенсон опустил глаза и покачал головой. – Даже не знаю, что и думать. Одно из двух: либо вы сошли с ума, либо они там – уж не знаю, правда, кто эти «они» – не зря отправили с этим заданием именно вас, доктор Карпентер… – он тяжело вздохнул, затем задумчиво уставился на меня. – Сперва вы признались, что потеряли надежду, – и тут вы заявляете, что готовы провести в поисках всю зиму. Извините, доктор, но не вижу в этом никакой логики.

– Это просто ослиное упрямство, – сказал я. – Не люблю бросать дело, даже не начав его. И меня не интересует, как относится к этому военно–морской флот Соединенных Штатов. Свенсон ещё раз испытующе взглянул на меня, было заметно, что он принимает мои слова примерно так же, как муха – приглашение паука заночевать у него в паутине. Потом он улыбнулся и сказал:

– Американский военный флот не слишком обидчив, доктор Карпентер. Думаю, вам лучше поспать пару часов, пока есть такая возможность. Это особенно пригодится, если вы собираетесь отправиться на прогулку к Северному полюсу.

– А вы сами? Вы ведь совсем не спали сегодня ночью.

– Пока ещё погожу, – он кивнул в сторону радиорубки. – Вдруг все–таки поймаем что–нибудь.

– Что радисты передают? Просто вызов?

– Нет, ещё и просьбу сообщить свои координаты и пустить ракеты, если они имеются. Если что–нибудь получим, я сразу же подниму вас. Спокойной ночи, доктор Карпентер. Или, скорее, спокойного утра.

Я тяжело поднялся и отправился в каюту Хансена.

Атмосфера в кают–компании в восемь часов утра за завтраком была далеко не праздничной. За исключением дежурного на палубе и вахтенного механика, все офицеры «Дельфина» собрались здесь, одни только что покинули койки, другие собирались отдыхать, но все были молчаливы и замкнуты. Даже доктор Бенсон, всегда такой оживленный, выглядел сдержанным и рассеянным. Нечего было и спрашивать, установлен ли контакт со станцией «Зебра», и так было ясно, что нет. И это после пяти часов непрерывных радиозапросов. Уныние и безнадежность тяжело нависли над кают–компанией, все понимали, что с каждой секундой у сотрудников станции «Зебра» остается все меньше и меньше шансов сохранить свою жизнь.

Никто не торопился с едой, да и незачем было торопиться, но один за другим они поднимались и уходили: доктор Бенеон принимать больных, молодой торпедист лейтенант Миллс наблюдать за работой своих подчиненных, которые вот уже два дня по двенадцать часов без перерыва копались в торпедах, отыскивая неполадки, третий помощник подменить стоящего на вахте Хансена, а трое других – по койкам. Остались сидеть только Свенсон, Рейберн и я.

Свенсон, по–моему, так и не прилег за всю ночь, но взгляд у него был ясный и выглядел он так, будто безмятежно проспал не меньше восьми часов. Стюард Генри как раз принес ещё один кофейник, когда в коридоре вдруг послышался топот бегущего человека и в кают–компанию ворвался запыхавшийся старшина рулевых. Если он не сорвал дверь с петель, то лишь благодаря тому, что «Электрик Боут Компани» устанавливает дверные петли на субмаринах с солидным запасом прочности.

– Мы их поймали! – с ходу закричал он, а потом, спохватившись, что матросу полагается соблюдать субординацию, уже тише продолжал: – Мы их раскопали, капитан, мы их раскопали!

– Что? – никогда бы не подумал, что Свенсон, этот толстячок и увалень, сумеет так быстро вскочить с кресла.

– Мы установили радиоконтакт с дрейфующей станцией «Зебра», уже вполне официально доложил Эллис.

Резко сорвавшись с места и опередив нас с Рейберном, Свенсон ворвался в радиорубку. На вахте сидели два оператора, оба низко согнулись над рациями, один чуть не уткнулся лбом в шкалу настройки, другой склонил голову набок, словно это помогало отключиться от внешнего мира и сосредоточиться на малейшем шорохе, долетавшем из плотно прижатых наушников. Один из радистов что–то машинально чертил в журнале записи радиограмм. DSY, писал он, повторяя снова и снова: DSY, DSY. Позывной станции «Зебра». Уголком глаза он заметил Свенсона и прекратил писать.

– Мы поймали их, капитан, это точно. Сигнал очень слабый и с перебоями, но…

– Плевать, какой там сигнал! – Рейберн прервал радиста, даже не спросив разрешения у Свенсона. Он тщетно пытался скрыть волнение и более чем когда–либо напоминал отлынивающего от занятий студента.

– Пеленг! Вы взяли пеленг? Вот это главное! Второй оператор развернулся вместе с креслом, и я узнал своего давнишнего «телохранителя» Забринского.

Он понимающе уставился на Рейберна.

– Ну, конечно, мы взяли пеленг, лейтенант. Это уж первым делом. Как там ни крути, а получается ноль–сорок пять. Стало быть, северо–восток.

– Спасибо за разъяснение, Забринский, – сухо заметил Свенсон. Ноль–сорок пять – это северо–восток. Нам со штурманом полагается это знать… Координаты?

Забринский пожал плечами и повернулся к своему коллеге, краснолицему мужчине с чисто выбритым затылком и гладкой, блестящей плешью во все темя. – Что скажешь, Керли?

– Ничего. Практически ничего. – Керли поднял глаза на Свенсона. – Я двадцать раз запрашивал их координаты. Никакого толку. Их радист знай себе посылает позывной. Боюсь, он вообще нас не слышит, он даже не знает, что мы его слышим, он просто шлет и шлет свой позывной. Может, не знает, как переключиться на прием.

– Такого не может быть, – возразил Свенсон.

– С этим парнем все может быть, – сказал Забринский. – Сначала мы с Керли думали, что это сигнал такой слабый, потом решили, что радист слабый или больной, и наконец сообразили, что это просто какой–то самоучка.

– И как же вы это поняли? – спросил Свенсон.

– Это всегда можно понять. Это… – Забринский умолк на полуслове и насторожился положив руку на локоть напарника.

Керли кивнул.

– Я слышу, – сосредоточенно произнес он. – Он сообщает, что координаты неизвестны…

Итак, неизвестный радист не сказал практически ничего. Впрочем, не страшно, что он не может сообщить свои координаты, главное, мы вступили с ним в прямой контакт. Рейберн развернулся и выскочил из радиорубки. Вскоре я услышал, как он ведет по телефону торопливый разговора кем–то на мостике.

Свенсон повернулся ко мне.

– Вы говорили о зондах. Там, на «Зебре». Они свободные или привязные? – Можно запускать и так, и так.

– Как работает привязной?

– Свободная лебедка, нейлоновый трос, маркировка через каждые сто и тысячу футов. – Передадим, пусть запустят зонд на высоту в пять тысяч футов, решил Свенсон. – С освещением. Если они где–то в радиусе тридцати–сорока миль, мы заметим зонд, а зная его высоту и учтя скорость ветра, примерно определим расстояние… В чем дело, Браун? – обратился он к матросу, которого Забринский называл Керли.

– Они снова передают, – доложил тот. – Полно сбоев и ошибок.

«Ради Бога, скорее». Что–то вроде этого, дважды подряд. «Ради Бога, скорее…»

– Передайте вот это, – сказал Свенсон. И продиктовал насчет зонда. Только передавайте как можно медленнее.

Керли кивнул и начал передачу. Рейберн бегом вернулся в радиорубку.

– Луна ещё не скрылась, – торопливо сообщил он Свенсону. – Градус или два над горизонтом. Сейчас я прихвачу секстант, побегу на мостик и попробую определиться по луне. Передайте, пусть они сделают то же самое. Это даст нам разность координат по долготе. А раз они от нас в направлении ноль сорок пять, можно будет рассчитать их положение с точностью до мили.

– Стоит попробовать, – согласился Свенсон. И продиктовал ещё одну депешу Брауну. Тот передал её сразу же следом за первой. Мы стали ждать ответа. Прошло добрых десять минут. Я обратил внимание, что лица у всех собравшихся в радиорубке напряженные и отсутствующие, словно мысленно они находятся за много миль от этого места. Все они, и я вместе с ними, были сейчас на дрейфующей станции «Зебра», как бы далеко от нас её ни занесло. Браун снова сделал какую–то запись, очень короткую. Голос у него звучал по–прежнему деловито, но в нем проскользнули нотки разочарования. Он доложил:

– Все зонды сгорели. Луны не видно.

– Луны не видно… – Рейберн не сумел скрыть разочарования. Черт побери! Должно быть, там страшный туман. Или сильный шторм.

– Нет, – возразил я. – Погодные условия не могут быть такими разными на ледовом поле. Они примерно одинаковы по площади, по крайней мере, в 50 тысяч квадратных миль. Луна просто зашла. Для них луна уже зашла. Похоже, что в последний раз они оценили свое положение только приблизительно, и ошибка получилась очень большая. Должно быть, они гораздо дальше к северо–востоку, чем мы считали.

– Спросите, есть ли у них сигнальные ракеты, – обратился Свенсон к Брауну.

– Попробовать, конечно, можно, – сказал я, – но боюсь, это напрасная трата времени. Если они так далеко от нас, как я думаю, то мы не увидим их ракет над горизонтом. Даже если у них есть ракеты.

– Но ведь все–таки есть такой шанс, – возразил Свенсон.

– Теряем контакт, сэр, – доложил Браун. – Что–то насчет пищи, но тут же сигнал ушел.

– Передайте, если у них есть ракеты, пусть их запустят сейчас же, сказал Свенсон. – Да скорее, пока совсем их не потеряли.

Четыре раза Браун передавал сообщение, пока наконец не поймал ответ. – Ответ такой: «Две минуты», – доложил он. – То ли парень сам обессилел, то ли батареи сели. Вот и все. «Две минуты» – так он передал. Свенсон молча кивнул и вышел из радиорубки. Я последовал за ним.

Мы быстро оделись, прихватили бинокли и вскарабкались на мостик. После тепла и уюта центрального поста мороз казался ещё злее, а ледяная пыль жалила ещё безжалостнее. Свенсон расчехлил запасной гирокомпас, взял азимут ноль сорок пять и объяснил двум морякам, несущим вахту, где и что они могут увидеть. Прошла минута, вторая, пять минут. Я так вглядывался в ледяную мглу, что у меня заболели глаза, неприкрытые участки лица задубели, и я почувствовал, что оторву окуляры бинокля только вместе с лоскутьями кожи.

Зазвонил телефон. Свенсон опустил бинокль, вокруг глаз, на месте сорванной кожицы, проступила кровь, но он, кажется, даже не заметил этого: боль на таком морозе не чувствуется. Он взял трубку, немного послушал и снова повесил её.

– Это радиорубка, – пояснял он. – Давайте спускаться. Все.

Они запускали ракеты три минуты назад.

Мы отправились вниз. Свенсон заметил свое отражение на стеклянной шкале и покачал головой.

– У них должно быть какое–то укрытие, – тихо сказал он. – Обязательно.

Какой–то домик уцелел. Иначе они бы давно уже погибли … – Он зашел в радиорубку. – Контакт ещё есть?

– Ага, – ответил Забринский. – То есть – то нет. Забавная штука.

Обычно, если контакт пропадает, то уж насовсем. А этот парень каждый раз возвращается. Забавно.

– Наверно, у него вообще уже нет батарей, – сказал я. – Наверно, работает только ручной генератор. Наверно, у них там ни у кого уже не хватает сил крутить его постоянно.

– Может быть, – согласился Забринский. – Доложи капитану последнее сообщение, Керли.

– «Не могу стать дорогу», – произнес Браун. – Вот так он передал.

«Не могу стать дорогу»… По–моему, надо читать так: «Не могу ждать долго».

Ничего другого нельзя придумать…

Свенсон коротко взглянул на меня – и тут же отвел глаза. Кроме него, я никому не говорил, что начальник станции – мой брат, уверен, он тоже не проговорился. Он обратился к Брауну:

– Сверьте с ними часы. Передайте, пусть посылают свои позывные по пять минут в начале каждого часа. Сообщите, что свяжемся с ними снова максимум через шесть часов, может, даже через четыре. Забринский, с какой точностью вы взяли пеленг?

– Абсолютно точно, капитан. Я много раз проверил. Абсолютно уверен: строго ноль–сорок пять. Свенсон вышел в центральный пост.

– Со станции «Зебра» луны не видно. Если мы согласимся с доктором Карпентером, что погодные условия у нас должны быть примерно одинаковые, значит, луна у них зашла за горизонт. Зная положение луны здесь, у нас, и пеленг на станцию «Зебра», можно определить хотя бы минимальное расстояние между ними?

– Сотня миль, как сказал доктор Карпентер. – прикинув, сообщил Рейберн.

– Больше ничего не установишь.

– Ну, хорошо. Уходим отсюда курсом ноль–сорок. Чтобы не слишком отклониться от нужного направления, но получить хорошую базу для контрольного пеленга. Пройдем точно сто миль и поищем полынью. Передайте старшему помощнику – готовиться к погружению, – он улыбнулся мне. – Имея два пеленга и точно отмеренную базу, мы засечем их с точностью до сотни ярдов. – А как вы отмерите сто миль подо льдом? С большой точностью, я имею в виду.

– Это сделает наш инерционный компьютер. Он очень точен, вы даже не поверите, насколько он точен. Я могу нырнуть на «Дельфине» у восточного побережья Соединенных Штатов и всплыть в восточном Средиземноморье и окажусь в радиусе пятисот ярдов от расчетной точки. Ну, а на сто миль промашка будет ярдов на двадцать, не больше.

Радиоантенны были опущены, крышки люков задраены, и через пять минут «Дельфин» уже погрузился под лед и двинулся в путь. Двое рулевых у пульта глубины сидели, лениво покуривая: управление было подключено к инерционной навигационной системе, которая вела корабль с недоступными человеческим рукам точностью и аккуратностью. Впервые я почувствовал вибрацию, сотрясавшую корпус подводной лодки: «Не могу ждать долго», говорилось в радиограмме, и «Дельфин» выжимал из своих машин все, что можно.

В это утро я так ни разу и не покинул центральный пост. Почти все время заглядывал через плечо доктору Бенсону, который, как обычно, безрезультатно проторчав минут пять в медпункте в ожидании больных, поспешил занять любимое место у ледовой машины. Сейчас показания этой машины становились вопросом жизни и смерти для уцелевших полярников «Зебры». Нам надо было найти ещё одну полынью, чтобы всплыть и взять второй пеленг. Не сумеем этого сделать исчезнет последняя надежда. В сотый раз я прикидывал, сколько сотрудников станции могло уцелеть при пожаре. Судя по тихому отчаянию, сквозившему в пойманных Брауном и Забринским депешах, их оставалось не так уж много. Линия, которую вырисовывало на бумажной ленте поскрипывающее перо, не особенно вдохновляла. Она свидетельствовала, что лед над головой оставался не тоньше десяти футов. Несколько раз перо делало скачок, показывая толщину в тридцать и даже сорок футов, а однажды чуть не выпрыгнуло за пределы ленты, обозначив огромный подводный айсберг размером в 150 футов. Я попытался представить себе, какие фантастические усилия нужны, чтобы вдавить такую гору льда в глубину океана, но мне не хватило воображения.

Только дважды за первые восемьдесят миль плавания перо обозначило тонкий лед. Но первая полынья годилась разве что для гребной шлюпки, а вторая была лишь немногим больше.

Незадолго до полудня вибрация корпуса прекратилась: Свенсон приказал снизить скорость до минимальной. Он обратился к Бенсону:

– Ну, что там?

– Страшное дело. Все время тяжелый лед.

– Ну, что ж, как видно, по щучьему велению полынья перед нами не появится, – задумчиво проговорил Свенсон. – Мы уже почти на месте. Придется прочесывать весь район. Пять миль на восток, пять миль на запад, потом четверть мили к северу – и все сначала.

Поиск начался. Прошел час, второй, третий. Рейберн и его помощники не отрывали головы от штурманского стола, дотошно фиксируя каждый маневр «Дельфина».

К четырем часам дня в центральном посту наступила усталая тишина, всякие разговоры прекратились. Только Бенсон ещё время от времени повторял «толстый лед, все ещё толстый лед», но и его голос звучал все тише, все печальней и только усиливал впечатление от придавившей нас всех гнетущей тишины. Мне подумалось, что атмосфера как раз подходит для похорон, но я постарался отогнать подобные мысли.

Пять часов дня. Мы безмолвствуем и стараемся не глядеть друг на друга.

Тяжелый лед, все ещё тяжелый лед. Даже Свенсон перестал улыбаться. Не знаю, о чем думал он, а у меня перед глазами постоянно стояла картина: изможденный бородатый мужчина с жестоко обмороженным лицом, промерзший до костей, страдающий от боли, гибнущий человек, напрягая последние силы, крутит ручку генератора и негнущимися пальцами отстукивает позывной, а потом, склонившись над рацией, пытается в пронзительном вое ледового шторма поймать слабый голосок надежды. Надежды на помощь, которая никогда не придет. Впрочем, есть ли там ещё кому стучать позывные? Конечно, люди на станции «Зебра» подобрались недюжинные, но порой наступает такой момент, когда даже самому крепкому, смелому, выносливому человеку остается одно: проститься с надеждой, лечь и умереть. Может быть, последний из них как раз сейчас лег умирать. Тяжелый лед, все ещё тяжелый лед…

В половине шестого коммандер Свенсон подошел к ледовой машине и заглянул через плечо Бенсона. Потом спросил:

– Какова обычная толщина этой дряни наверху?

– От двенадцати до пятнадцати футов, – ответил Бенсон. Голос у него звучал тихо, устало. – Пожалуй, ближе к пятнадцати.

Свенсон взялся за телефон.

– Лейтенант Миллс? Это капитан. Как с торпедами, над которыми вы работаете?.. Четыре готовы к пуску?.. Ну, ладно. Готовьтесь заряжать аппараты. Ищем ещё тридцать минут, а потом наступает ваш черед.

Сделаем попытку пробить дыру в ледовом поле… Он повесил трубку. Хансен задумчиво произнес:

– Пятнадцать футов льда – это чертовски много. Учтем еще, что лед сработает как отражатель и почти девяносто процентов ударной волны уйдут вниз… Вы уверены, капитан, что мы сумеем пробить лед толщиной в пятнадцать футов?

– Понятия не имею, – признался Свенсон. – Как я могу сказать, если не пробовал?

– А кто–нибудь пробовал?

– Нет, никто. Во всяком случае, в американском флоте. Может, русские пробовали, не знаю. У них, – сухо добавил он, – нет обыкновения делиться такими подобными сведениями.

– И все–таки, сила взрыва может повредить «Дельфин»? – уточнил я.

Против самой идеи у меня возражений не было.

– Если это случится, мы отправим письмо с серьезными претензиями в адрес «Электрик Боут Компани». Мы взорвем боеголовку, когда торпеда пройдет тысячу ярдов. Кстати, предохранитель снимается, и боеголовка становится на боевой взвод вообще только после того, как торпеда пройдет восемьсот ярдов. Мы развернем лодку носом к направлению взрыва, а если учесть, на какое давление рассчитан корпус, то считаю, что ударная волна не причинит нам никакого вреда.

– Очень тяжелый лед, – проговорил Бенсон. – Тридцать футов. Сорок футов. Пятьдесят футов… Очень, очень тяжелый лед…

– Будет плохо, если торпеда врежется в глыбину вроде этой, – сказал я.

– Боюсь, она если и отколет, то самый краешек.

– Ну, насчет этого мы постараемся. Поищем местечко, где лед более–менее подходящей толщины, хотя бы такой, как был немного раньше, и тогда уже шарахнем. – Тонкий лед! – Бенсон даже не закричал, а поистине заревел. Тонкий лед!.. Да нет, о Господи, чистая вода! Чистая вода! Маленькая, хорошенькая чистенькая водичка!

У меня мелькнула мысль, что и у ледовой машины, и у Бенсона в голове одновременно сгорели предохранители. Но офицер у пульта глубины не колебался ни секунды: пришлось хвататься за что придется, чтобы удержаться на ногах, так как «Дельфин» забрал лево руля и, замедляя ход, круто развернулся назад, к точке, которую только что засек Бенсон. Свенсон взглянул на табло и отдал тихий приказ, огромные бронзовые винты завертелись в обратную сторону, тормозя и останавливая подводную лодку.

– Ну, что там видно, док? – громко спросил Свенсон.

– Чистая вода, чистая вода, – благоговейно выговорил Бенсон. – Я её превосходно вижу. Полынья довольно узкая, но мы протиснемся. Щель длинная, с резким изломом влево, поэтому мы и не потеряли её, когда разворачивались. – Сто пятьдесят футов, – приказал Свенсон. Зашумели насосы.

«Дельфин» мягко пошел кверху, точно аэростат, возносящийся в небеса. Вскоре вода снова хлынула в цистерны. «Дельфин» повис без движения.

– Поднять перископ, – дал команду Свенсон. Перископ с тихим шипением встал в боевое положение. Свенсон на миг прильнул к окулярам, потом махнул мне рукой.

– Посмотрите–ка, – широко улыбаясь, произнес он. – Такого вы ещё никогда не видели.

Я взглянул. Если бы даже сам Пикассо изобразил на холсте то, что я увидел, ему вряд ли удалось бы сбыть эту картину, и тем не менее я испытал те же чувства, что и капитан. Сплошные темные стены по сторонам и чуть более светлая, отливающая густой зеленью полоса точно по курсу лодки. Открытая щель в ледовом поле.

Через три минуты мы уже находились на поверхности Северного Ледовитого океана, в 350 милях от Северного полюса. Нагромождения ледяных блоков самых причудливых очертаний возвышались футов на двадцать над верхушкой «паруса» и подступали так близко, что, казалось, можно было потрогать их рукой. Три или четыре таких ледяных горы виднелись на западе, а дальше свет наших фонарей пробиться не мог, там стояла сплошная, беспросветная тьма.

На востоке вообще нельзя было ничего разглядеть, тут недолго было и ослепнуть. Даже защитные очки не спасали от нестерпимого блеска, глаза мигом туманились и начинали слезиться. Пригнув голову и сильно прищурясь, удавалось только на долю секунды не то что различить, а скорее, вообразить у самого борта «Дельфина» узкую полосу черной, уже подернутой ледком воды. Пронзительно воющий ветер сотрясал мостик и поднятые антенны, удерживая стрелку анемометра на отметке 60 миль в час. Теперь это был настоящий ледовый шторм: не просто густой, клубящийся туман, который окружал нас сегодня утром, а сплошная, грозящая смертью стена бешено мчащихся крохотных игл, перед которыми не устояла бы никакая фанера и вдребезги разлетелся бы даже стакан в вашей руке. На барабанные перепонки давило погребальное завывание ветра, но даже оно не могло заглушить беспрестанный скрежет, грохот, басовитый гул, производимый миллионами тонн садистски истязаемого льда, который под воздействием могущественной силы, чей центр располагался Бог весть где, за тысячи миль отсюда, трескался, сплющивался и передвигался с места на место, громоздя все новые и новые ледяные горы, хребты и ущелья и порой создавая новые щели, чернеющие чистотой воды и тут же, на глазах, затягивающиеся ледяной пленкой.

– Тут постоять – умом тронешься. Давайте–ка вниз! – сложив рупором ладони, прокричал мне Свенсон в самое ухо, но даже тут я не столько расслышал, сколько догадался: так сильна была эта северная какофония.

Мы спустились вниз, в центральный пост, который теперь показался нам оазисом тишины и покоя. Свенсон развязал капюшон своей парки, снял шарф и очки, почти полностью прикрывавшие лицо, посмотрел на меня и недоуменно покачал головой.

– А кто–то ещё толкует о «белом безмолвии» Арктики. Да по сравнению со всем этим даже цех, где клепают котлы, покажется читальным залом, – он снова покачал головой. – В прошлом году мы плавали подо льдом и тоже пару раз высовывали нос наружу. Но ничего подобного не видели. И даже не слыхали про такое. Даже зимой. Холодина? Да, конечно, зверский мороз, ветер – но это не слишком мешало нам прогуляться по льду. Я еще, помню, посмеивался над историями про исследователей, которых непогода заставляла долгие дни проводить в укрытиях. Но теперь… Теперь я понимаю, отчего погиб капитан Скотт.

– Да, погодка паршивая, – согласился я. – А как насчет нас, коммандер? Мы здесь в безопасности?

– Трудно сказать, – пожал плечами Свенсон. – Ветер прижимает нас к западной стенке полыньи, по правому борту остается примерно пятьдесят ярдов чистой воды. Пока нам ничего не угрожает. Но вы сами видели и слышали, что лед все время движется, и к тому же довольно быстро. Щель, в которой мы стоим, образовалась не больше часа назад. А вот надолго ли… Это зависит от состояния льда. Надо иметь в виду, что подобные полыньи могут порой чертовски быстро смыкаться. И хотя у «Дельфина» солидный запас прочности, его корпус не выдержит такого давления. Мы можем простоять здесь многие часы, а может, придется улепетывать через пару минут. Во всяком случае, как только восточный край подступит ближе чем на десять футов, придется нырять. Сами понимаете, что случится с кораблем, если его зажмет в ледовые тиски.

– Понимаю. Его сплющит, протащит через полюс, а потом, через пару лет, отпустит на дно океана. Правительству Соединенных Штатов это не понравится, коммандер.

– Да, карьера коммандера Свенсона окажется под угрозой, согласился капитан. – Я думаю…

– Эй! – донесся выкрик из радиорубки. – Скорее сюда!

– По–моему, я зачем–то понадобился Забринскому, – пробормотал Свенсон и припустил в радиорубку. Я последовал за ним. Забринский, сидя в кресле, развернулся на пол–оборота и, улыбаясь до ушей, протянул наушники Свенсону.

Тот взял их, немного послушал, потом кивнул.

– DSY, – тихо сказал он. – DSY, доктор Карпентер. Мы их поймали.

Взяли пеленг? Отлично! – повернулся к выходу, окликнул старшину рулевых. – Срочно передайте штурману, пусть придет как можно скорее.

– Все–таки мы засекли их, капитан, – бодро заключил Забринский. Но я заметил, что глаза у него не улыбались. – Должно быть, там подобрались крепкие ребятишки.

– Очень крепкие, Забринский, – рассеянно отозвался Свенсон. Взгляд у него стал отсутствующим, и я знал, что он слышит сейчас: металлический скрежет несущихся ледышек, треск и вой сотен тысяч крохотных пневматических молотов, не позволяющих там, на мостике субмарины, разговаривать нормальным голосом. – Очень и очень крепкие… Связь двухсторонняя?

Забринский покачал головой и отвернулся. Улыбка у него исчезла. В радиорубку заглянул Рейберн и, взяв листок бумаги, отправился к своему столу. Мы тоже. Минуты через две он поднял голову и сказал:

– Если вы мечтаете о воскресной прогулке, можете отправляться.

– Так близко? – спросил Свенсон.

– Буквально рукой подать! Пять миль точно на восток, плюс–минус полмили. Ну, что, неплохие из нас ищейки, а?

– Нам просто повезло – отрезал Свенсон. Он вернулся в радиорубку. – Ну, как там? Не поговорили?

– Мы их совсем потеряли.

– И поймать снова нельзя?

– Мы и так поймали к всего на минуту, капитан. Не больше. Потом сигнал угас. Правда, постепенно. Наверное, доктор Карпентер прав, они крутят ручной генератор… – Забринский помолчал, потом ни к селу ни к городу заметил – Моя шестилетняя дочка запросто может крутить такую машинку минут пять, а то и больше.

Свенсон взглянул на меня и молча отвернулся. Мы прошли к пульту глубины. Сквозь приоткрытый люк в центральный пост доносились вой шторма, скрежет льда и барабанный стук маленьких острых ледышек. Свенсон сказал:

– Забринский выразился очень точно… Интересно, как долго будет бушевать этот проклятый шторм?

– Слишком долго. У меня в каюте медицинская сумка, фляга с медицинским спиртом и специальная защитная одежда. Вас я попрошу собрать мне в рюкзак фунтов тридцать аварийных рационов, высококалорийных белковых концентратов. Бенсон знает, что надо.

– Я вас правильно понимаю? – медленно произнес Свенсон. – Или у меня уже котелок не варит?

– У кого тут котелок не варит? – В дверях появился Хансен, его улыбка свидетельствовала, что он услышал слова капитана, но не понял интонации и не увидел лица Свенсона. – Если котелок не варит, дело плохо. Придется мне посадить вас на цепь, капитан, и принять на себя командование. Так там, по–моему, говорится в уставе?

– Доктор Карпентер собирается закинуть за спину рюкзак с продовольствием и прогуляться на станцию «Зебра».

– Так вы их поймали снова? – Хансен забыл про меня. – Правда, поймали? И взяли второй пеленг?

– Да, только что. Отсюда до них рукой подать. Около пяти миль, как утверждает наш малыш Рейберн.

– О Господи! Пять миль! Всего лишь пять миль! – Однако радостное оживление у него на лице тут же пропало, словно сработал внутренний переключатель. – В такую погодку это все равно что пятьсот. Даже старику Амундсену удалось бы прошагать в этом месиве не больше десяти ярдов.

– А вот доктор Карпентер полагает, что способен превзойти Амундсена, – сухо сообщил Свенсон. – Он как раз сказал, что намеревается совершить туда прогулку.

Хансен взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом, потом снова повернулся к Свенсону.

– Я вот подумываю: если кого–то и заковывать в цепи, так скорее всего доктора Карпентера.

– Может, вы и правы, согласился Свенсон.

– Послушайте, – заговорил я. – Там ведь люди, на станции «Зебра».

Может их там осталось мало, но они есть. Пусть даже только один человек. Эти люди терпят бедствие. Они на краю гибели. На самой грани жизни и смерти.

Перешагнуть эту грань – мгновенное дело. Я же врач, я это знаю. Им может помочь сущий пустяк. Глоток спирта, немного еды, кружка горячей воды, какая–нибудь таблетка. И они останутся жить. А без такого пустяка они скорее всего умрут. Они имеют право рассчитывать хоть на какую–то помощь. Я не требую, чтобы кто–то шел туда вместе со мной, я только прошу, чтобы вы выполнили приказ Вашингтона и оказали мне любое возможное содействие, не подвергающее опасности «Дельфин» и его команду. Попытка удержать меня силой вряд ли похожа на содействие. Я же не прошу вас рискнуть своей субмариной или жизнью членов её экипажа.

Опустив голову, Свенсон уперся взглядом в пол. Хотел бы я знать, о чем он сейчас размышляет: о том, каким способом лучше всего меня удержать, о том, как выполнить приказ Вашингтона, или о том, что мой брат начальник станции «Зебра». Во всяком случае, он промолчал.

– Капитан, его надо остановить, – напористо заявил Хансен. Представьте, что кто–то приставил пистолет к виску или бритву к горлу ведь вы же остановили бы его. А это то же самое. Он просто сошел с ума, он хочет совершить самоубийство… – он стукнул кулаком по переборке. – О Господи, док! Как, по–вашему, почему операторы дежурят на сонаре даже сейчас, когда мы сидим в полынье? Да потому, что они предупредят нас, когда лед подступил слишком близко. А вахтенный на мостике не выдержит и полминуты, да он ничего и не разберет в той ледяной круговерти. Да вы сами поднимитесь на мостик, хотя бы секунд на двадцать, – уверен, вы тут же передумаете!

– Мы только что спустились с мостика, – пояснил Свенсон.

– И он все равно собирается идти? Ну, тогда все ясно: он спятил!

– Мы можем сейчас нырнуть, – сказал Свенсон. – Положение станции известно. Поищем полынью в радиусе мили от «Зебры». Вот тогда будет другое дело.

– Это все равно, что искать иголку в стоге сена, – возразил я. – Если даже нам повезет, это займет часов шесть, не меньше. И не говорите мне про торпеды, в этом районе толщина льда доходит до сотни футов. Это многовато даже для вас. Ваши торпеды для этих глыб – все равно что кольт двадцать второго калибра. Короче, пока мы снова пробьемся наверх, пройдут часы или даже дни. А я могу туда добраться за два–три часа.

– Да, если не замерзнете на первой же сотне футов, – заговорил Хансен. – Да, если не свалитесь с тороса и не сломаете себе ногу. Да, если не ослепнете в первые же секунды. Да, если не провалитесь в свежую полынью и не утонете или, если сумеете выбраться, не превратитесь в сосульку… Ну, ладно, даже если с вами всего этого не случится, будьте так добры, объясните мне, как вы собираетесь вслепую добраться до станции. Гирокомпас весом в полтонны на спине не потащишь, а обычный компас в этих широтах бесполезен. Магнитный полюс, как вам известно, сейчас южнее нас и далеко, к западу. Да если бы вы и сумели воспользоваться компасом, в такую пургу вы все равно можете не заметить стоянку или что там от неё осталось, пройдете в сотне ярдов и ничего не увидите. И, наконец, если каким–то чудом вы все–таки сумеете туда добраться, как, черт вас побери, вы собираетесь попасть обратно? Привяжете здесь ниточку и будете пять миль разматывать клубочек?.. Нет, это безумие, другого слова и не подберешь!

– Да, я могу сломать ногу, утонуть или замерзнуть, – согласился я. – И все же я сделаю попытку. Что касается поиска пути туда и обратно, то это как раз несложно. Вы запеленговали «Зебру» и знаете точно, где она находится.

Вам не трудно запеленговать и любой другой передатчик. Так что я могу прихватить с собой рацию и поддерживать с вами связь, а вы будете мне подсказывать, куда идти. Все очень просто.

– Может, и так, – отрезал Хансен. – Если бы не одна мелочь: у нас нет такой рации.

– У меня в чемодане лежит «уоки–токи» с радиусом действия двадцать миль, – сообщил я.

– Какое совпадение! – пробормотал Хансен. – Случайно прихватили с собой эту игрушку, верно?.. Держу пари, док, у вас в чемодане ещё много всяких забавных вещичек, а?

– Что везет в чемодане доктор Карпентер, разумеется, не наше дело, с легкой укоризной произнес Свенсон. Раньше он так не считал. – А вот то, что он собирается уйти в одиночку, это уже касается и нас. Доктор Карпентер, вы в самом деле полагаете, что мы согласимся с этим легкомысленным намерением?

– Я не прошу вас ни с чем соглашаться, – заявил я. – Ваше согласие мне ни к чему. Прошу вас об одном: не мешайте мне. Ну, и еще, если можно, дайте мне кое–что из продовольствия. Если нет, обойдусь и так.

С этими словами я отправился в свою каюту. Вернее, в каюту Хансена.

Впрочем, моя или чужая, мне было наплевать, притворив дверь, я тут же заперся на ключ.

Законно предполагая, что Хансен будет не слишком доволен, найдя дверь собственной каюты на замке, я не стал зря терять время. Набрав шифр, открыл чемодан. Почти три четверти его объема занимала защитная арктическая одежда, самая лучшая, какую только можно купить. Тем более что покупал я её не за собственные деньги.

Я сбросил с себя одежду, натянул просторное вязаное белье, шерстяную рубашку и вельветовые рейтузы, а поверх – толстую шерстяную парку с подкладкой из чистого шелка. Парка у меня была не совсем обычная, слева под мышкой был пришит кармашек странной формы на замшевой подкладке, ещё один такой же карман, но уже иной формы, виднелся и справа. С самого дна чемодана я достал три примечательные вещицы. Одну из них, девятимиллиметровый автоматический «манлихер–шенауэр», сунул в карман слева, и он пришелся как раз впору, а остальные две, запасные обоймы, свободно поместились в правом кармане.

Надеть на себя все остальное было уже просто. Две пары толстых вязаных носков, войлочные бурки и наконец меха – верхняя парка и брюки из оленьих шкур. Капюшон из волчьего меха, унты из котика и рукавицы из меха северного оленя поверх перчаток из шелка и варежек из шерстяной пряжи довершили мой наряд. Теперь, если я и уступал белому медведю в способности выжить в условиях арктической бури, то совсем немного.

Я повесил на шею защитные очки и маску, сунул во внутренний карман меховой парки водонепроницаемый фонарь в резиновом чехле, извлек «уоки–токи» и закрыл чемодан. И снова запер на шифр. Сейчас в этом не было необходимости, «манлихер–шенауэр» покоился у меня под мышкой, но пусть будет хоть какое–то занятие Свенсону на время моего отсутствия. Разместив в рюкзаке медицинскую сумку и стальную флягу со спиртом, я отпер дверь каюты.

Пока я собирался, Свенсон даже не сдвинулся с места. Хансен тоже. Но к ним добавились ещё двое: Ролингс и Забринский. Хансен, Ролингс и Забринский, трое самых крупных парней на корабле. В последний раз я их видел вместе в Холи–Лох, когда Свенсон вызвал их с «Дельфина», чтобы они присмотрели за мной и помешали мне сотворить что–нибудь нежелательное. Возможно, коммандеру Свенсону снова пришла в голову та же мысль. Хансен, Ролингс и Забринский.

Они показались мне сейчас просто великанами.

Я обратился к Свенсону:

– Ну, так что? Закуете меня в цепи?

– Небольшая формальность, – заявил Свенсон. Он и глазом не моргнул при виде меня, хотя явно мог бы решить, что к нему на подлодку ненароком забрел одинокий шатун–гризли. – Заявление для записи на пленку. Ваши намерения самоубийственны, у вас нет никаких шансов. Я не могу на это согласиться.

– Прекрасно, ваше заявление записано на пленку, к тому же в присутствии свидетелей. Теперь дело за цепями.

– Я не могу дать свое согласие из–за того, что только что обнаружена опасная поломка. Наш техник проводил обычную калибровку ледовой машины и обнаружил, что сгорел один из электромоторов. Запасных у нас нет, надо перематывать катушку. Вы сами понимаете, что это значит. Если нам придется нырнуть, мы не сможем найти дорогу обратно. Стало быть, все, кто останется на льду, будут для нас потеряны.

Я не винил капитана, но был немного разочарован: у него было время придумать что–то получше. Я сказал:

– Давайте свои цепи, коммандер. Дождусь я их или нет?

– Вы все равно собираетесь идти? Даже после того, что я вам сообщил?

– Да перестаньте вы, ради Бога! В конце концов, я могу пойти и без запаса продовольствия.

– Моему старшему помощнику, – голос Свенсона звучал теперь совсем четко, – торпедисту Ролингсу и радисту Забринскому все это очень не по душе.

– А мне плевать, по душе им это или нет.

– Они просто не могут позволить вам сделать это, – настойчиво продолжал капитан.

Это были не просто крупные парни, это были гиганты. Я против них был все равно что ягненок против голодных львов. Конечно, я прихватил пистолет, но чтобы достать его из–под верхней парки, мне пришлось бы почти раздеться, а Хансен доказал ещё тогда, в столовой, в Холи–Лох, как стремительно реагирует на любое подозрительное движение. Но даже если я достану пистолет – что из этого? Таких людей, как Хансен, Ролингс или Забринский, на испуг не возьмешь. Даже с пистолетом. А выстрелить в них я не смогу. Они ведь тоже всего–навсего выполняют свой долг. – Они и не позволят вам сделать это, – снова заговорил капитан. Если, конечно, вы не позволите им сопровождать вас. Они вызвались добровольно.

– Конечно, добровольно, – фыркнул Ролингс. – Особенно когда в тебя ткнули пальцем.

– Они мне не нужны, – заявил я.

– Вот и вызывайся после этого добровольцем, – как бы про себя проговорил Ролингс. – Могли бы хоть спасибо сказать, док.

– Вы подвергаете опасности жизнь своих подчиненных, коммандер Свенсон. А помните, что сказано в приказе?

– Помню. Но я помню и то, что в походе по Арктике, как и в горах или разведке, шансы на успех у группы по меньшей мере удваиваются. Я помню и то, что если мы позволим штатскому врачу в одиночку отправиться на станцию «Зебра», а сами будем отсиживаться, как зайцы, в тепле и уюте, то честь американского флота наверняка будет запятнана.

– Значит, вы рискуете жизнью своих людей ради доброго имени подводного флота Соединенных Штатов. А что думают по этому поводу ваши подчиненные?

– Вы слышали, что сказал капитан, – произнес Ролингс, – Мы вызвались добровольно. Да гляньте хоть на Забринского. Вылитый герой!

– Перестань, – потребовал Забринский. – Никакой я не герой!..

И я уступил. А что мне ещё оставалось делать? Да и потом, как и Забринский, никаким героем я не был и к тому же вовремя осознал, что с такими спутниками даже самая трудная дорога покажется легче и веселей.

Глава 5

Первым сдался лейтенант Хансен. Нет, слово «сдался» здесь не подходит, Хансен, похоже, даже не знал, что такое понятие существует, просто он первый из нас стал проявлять проблески здравого смысла. Схватив меня за локоть, он почти прижался губами к моему уху, стащил защитную маску и прокричал:

– Все, док! Пора остановиться!

– Еще один торос, – заорал я в ответ.

Хансен успел уже снова натянуть маску, прикрывая лицо от жгучего ледяного ветра, но, кажется, все же услышал эти слова, потому что отпустил мою руку и позволил двигаться дальше. Вот уже два с половиной часа Хансен, Ролингс и я по очереди выдвигались ярдов на десять вперед и прокладывали путь, держа в руке один конец длинной веревки – не столько для того, чтобы вести остальных, сколько чтобы подстраховаться от грозящих жизни ведущего опасностей. Хансена веревка уже однажды выручила, когда он поскользнулся, упал на четвереньки и, карабкаясь по крутому склону, вдруг свалился куда–то в бешено воющую тьму. Восемь футов пролетел он вниз, прежде чем, оглушенный встряской и болью во всем теле, повис в воздухе над дымящейся черной водой.

Досталось и нам с Ролингсом, мы едва устояли на ногах и минуты две из последних сил тащили Хансена из только что образовавшейся трещины. А надо сказать, что при минусовой температуре и штормовом ветре даже на миг окунуться в воду означает верную смерть. Одежда тут же покрывается прочным, негнущимся ледяным панцирем, избавиться от которого невозможно. Если даже сердце не остановится от шока, вызванного мгновенным перепадом температур в сотню градусов, то, скованный этим саваном, человек все равно быстро и неотвратимо погибает от холода.

Поэтому я двигался очень осторожно, очень осмотрительно, пробуя лед специальным щупом, который мы изготовили после случая с Хансеном из пятифутового куска веревки: мы окунули его в воду, а потом заморозили, и теперь он был тверже стали. Я то шагал, скользя и оступаясь, то вдруг терял равновесие от неожиданного резкого порыва ветра и продолжал путь на четвереньках, слепо и монотонно двигая ногами и руками. И внезапно почувствовал, что ветер потерял силу и острые ледышки больше не хлещут по щекам.

Вскоре я наткнулся на преграду: это была вертикальная ледяная стена. С чувством облегчения я устроился в укрытии и, подняв очки, вынул и включил фонарик, чтобы указать дорогу остальным.

И зря, наверное: они вряд ли могли увидеть свет. Все эти два с половиной часа мы двигались, как слепые, тараща глаза и вытянув вперед руки, а что касается защитных очков, то проще было бы надеть на голову дульный чехол с корабельной пушки: результат был бы тот же. Первым ко мне приблизился Хансен. Я окинул его взглядом: очки, защитная маска, капюшон, одежда – вся передняя часть его тела, от макушки до пят, была покрыта толстым блестящим слоем льда, лишь кое–где на сгибах чернели трещинки. За добрых пять футов я уже расслышал, как эта корка трещит и похрустывает при движении. На голове, плечах и локтях намерзли длинные ледяные перья, в таком виде ему бы только сниматься в фильмах ужасов в роли какого–нибудь жителя Плутона или другого инопланетного чудища. Боюсь, что и я выглядел нисколько не лучше.

Мы все сгрудились поплотнее под защитой стены. Всего в четырех футах над нашими головами стремительно неслась бурная, грязно–белая река ледового шторма. Сидевший слева от меня Ролингс поднял очки, поглядел на схваченный морозом мех и принялся сбивать кулаком ледяную корку. Я схватил его за руку.

– Не надо трогать, – сказал я.

– Не надо трогать? – Защитная маска приглушала его голос, однако не мешала мне слышать, как стучат у него зубы. – Эти стальные доспехи весят целую тонну. Я сейчас не в том настроении, док, чтобы таскать такие тяжести.

– Все равно не надо трогать. Если бы не этот лед, вы бы давно замерзли: он, как броня, защищает вас от ледяного ветра. А теперь покажите–ка мне лицо. И руки.

Я проверил его и остальных, чтобы не было обморожений, а потом Хансен осмотрел меня. Пока что нам везло. Мы посинели, покрылись царапинами, мы беспрестанно тряслись от холода, но пока что никто не обморозился. Меховая одежда моих спутников, разумеется, уступала мое собственной, но тем не менее справлялась со своей задачей неплохо. Что ж, атомным субмаринам всегда достается все самое лучшее, и полярная одежда не была здесь исключением.

Однако если они и не промерзли до костей, то из сил уже почти выбились, это чувствовалось по их лицам и особенно по тяжелому дыханию. Чтобы просто шагать навстречу штормовому ветру, и без того требуется масса энергии, ощущаешь себя, как муха, попавшая в смолу, а тут ещё приходилось раз за разом карабкаться на торосы, падая и скользя, катиться куда–то вниз, а то и обходить совсем уж неприступные ледяные горы, да все это с грузом в сорок фунтов за спиной, не считая добавочной тяжести ледяной коры, да все это в темноте, не различая дороги, то и дело рискуя свалиться в какую–нибудь предательскую трещину, – словом, настоящий кошмар.

– Отсюда уже нет смысла возвращаться, – сказал Хансен. Как и Ролинс, он дышал тяжело, с присвистом, словно задыхаясь. – Боюсь, док, мы совсем как загнанные лошади.

– Надо было слушать, что вам вдалбливал доктор Бенсон, укоризненно заметил я. – Уписывать за обе щеки яблочные пироги со сливками да бока себе отлеживать – тут любой потеряет форму.

– Да? – он уставили на меня. – Ну, а вы, док? Как вы себя чувствуете?

– Чуточку устал, признался я. – Но не настолько, чтобы обращать на это внимание.

Не настолько, чтобы обращать на это внимание. Да у меня просто ноги отваливались! Но зато и гордости я пока ещё не потерял Скинув рюкзак, я достал флягу со спиртом.

– Предлагаю передышку на пятнадцать минут. Больше нельзя: замерзнем. А пока пропустим по капельке этой жидкости, которая заставит наши кровяные тельца крутиться пошустрее.

– А я слышал, что медики не рекомендуют употреблять алкоголь в сильные морозы, – нерешительно произнес Хансен. – Вроде бы поры расширяются…

– Назовите мне любую вещь, – отозвался я, – все, что приходится человеку делать, – и я найду врачей, которые считают это вредным. Если всех слушать… Кроме того, это не просто алкоголь, это лучшее шотландское виски.

– Так бы сразу и сказали. Давайте–ка сюда. Ролингсу и Забринскому только чуть–чуть, они к такому виски не привыкли… Что там слышно, Забринский?

Забринский, сложив ладони рупором, как раз что–то говорил в микрофон, над головой у него торчала антенна «уоки–токи», а в одно ухо под капюшоном был воткнут наушник. Ему, как специалисту–радиотехнику, я отдал рацию ещё на «Дельфине». Кстати, именно поэтому мы и не заставляли его прокладывать дорогу по ледяному полю. Стоило ему упасть, а тем более окунуться в воду, как рация, висевшая у него за спиной, тут же вышла бы из строя. А это был бы конец: без радиосвязи мы бы не только потеряли всякую надежду найти станцию «Зебра» – у нас остался бы один шанс из тысячи вернуться назад, на «Дельфин». Забринский напоминал комплекцией средних размеров гориллу и обладал примерно таким же запасом прочности, но мы обращались с ним, как с вазой из дрезденского фарфора.

– Да что–то никак не разберу, – ответил Забринский Хансену. – С этим все нормально, но от этого шторма сплошной писк и треск… Нет, погодите–ка минуточку…

Он пригнулся пониже, снова сложил руки, прикрывая микрофон от ветра, и заговорил;

– Это Забринский… Это Забринский… Да, мы тут порядком выбились из сил, но док считает, что сумеем добраться… Погодите, сейчас спрошу, он повернулся ко мне. – Они хотят знать, как далеко мы ушли… Примерно, конечно.

– Примерно четыре мили, – пожал я плечами. – Три с половиной, четыре с половиной – выбирайте сами. Забринский снова произнес несколько слов в микрофон, вопросительно посмотрел на нас с Хансеном и, когда мы оба покачали головой, закончил сеанс. Потом сказал:

– Штурман предупреждает, что мы на четыре–пять градусов сбились к северу, так что нам надо взять южнее, а то промахнемся на пару сотен ярдов. Это было бы хуже всего. Прошло уже больше часа, как мы получили с «Дельфина» пеленг, а между сеансами радиосвязи мы могли ориентироваться только по силе и направлению ветра, бьющего нам в лицо. Надо учесть, что лица мы прятали под масками, а палец трудно назвать точным инструментом для определения направления ветра, кроме того, была опасность, что ветер может перемениться, а то и вообще повернуть в обратную сторону. Вот это уж точно было бы хуже всего.

Так я и сказал Хансену.

– Да, – мрачно согласился он. – Тогда мы пойдем по кругу и закружимся до смерти. Что может быть хуже этого? – Он отхлебнул ещё виски, закашлялся, сунул флягу мне в руку. – Ну, что ж, на душе стало немного веселее. Вы честно считаете, что мы сумеем туда добраться?

– Если хоть чуточку повезет. Может, наши рюкзаки слишком тяжелы? Что–то оставить здесь?

Меньше всего мне хотелось что–нибудь здесь бросать, ничего лишнего мы с собою не брали: восемьдесят фунтов продовольствия, печка, тридцать фунтов сухого горючего в брикетах, 100 унций алкоголя, палатка и медицинская сумка с достаточным запасом лекарств, инструментов и материалов. Но я хотел, чтобы решение приняли мои спутники, и был уверен, что слабости они не проявят.

– Ничего оставлять не будем, – заявил Хансен. Передышка или виски пошли ему на пользу, голос звучал увереннее, зубы почти не стучали.

– Давайте эту мыслишку похороним, – поддержал его Забринский. Когда я впервые увидел его в Шотландии, он напомнил мне белого медведя, здесь, в этих просторах, огромный и грузный в своей меховой одежде, он ещё больше походил на этого зверя. И не только телосложением: казалось, он совершенно не ощущал усталости и чувствовал себя во льдах, как рыба в воде. – Эта тяжесть у меня за спиной – как больная нога: с нею плохо, а без неё ещё хуже.

– А вы? – спросил я Ролингса.

– Я молчу: надо копить силы, – провозгласил тот. – Сами увидите: чуть погодя мне придется тащить ещё и Забринского.

Мы снова надели мутные, исцарапанные и почти бесполезные в этих условиях защитные очки, с трудом разогнувшись, поднялись на ноги и тронулись к югу, пытаясь обойти высокую ледяную гряду, преградившую нам путь. Такой длинной стены мы ещё не встречали, но это было даже к лучшему: нам все равно следовало скорректировать курс, а делать это было куда удобнее под прикрытием. Мы отшагали около четырехсот ярдов, когда ледяная стена неожиданно кончилась, и ледовый шторм набросился на нас с такой яростью, что сшиб меня с ног. Держась за веревку, я с помощью остальных кое–как поднялся, и мы продолжили путь, наклоняясь чуть ли не до земли, чтобы сохранить равновесие.

Следующую милю мы одолели меньше чем за полчаса. Идти стало легче, намного легче, хотя по–прежнему то и дело приходилось делать крюк, обходя торосы и трещины, к тому же все мы, кроме Забринского, шли на пределе сил и поэтому часто спотыкались и падали, у меня же вообще каждый шаг отдавался резкой болью в ногах, от щиколоток до бедер. И все–таки, полагаю, я выдержал бы дольше всех, даже дольше Забринского: у меня был мотив, была движущая сила, которая заставила бы меня шагать вперед даже после того, как налитые свинцом ноги отказались бы повиноваться. Майор Джон Холлиуэлл. Мой старший и единственный брат. Живой или мертвый. Был он жив или уже погиб, этот единственный в мире человек, которому я был обязан всем, чего успел достичь и добиться? Или же он умирал – умирал как раз сейчас, когда я думал о нем?

Его жена Мэри и трое его детишек, с которыми мне так весело было валять дурака, имели право знать, как все это произошло, и только я мог поведать им это. Жив он или мертв? Я уже не чувствовал ног, даже жгучая боль стала какой–то чужой, отдаленной. Я должен все узнать, я должен все узнать, и сколько бы миль ни оставалось до станции «Зебра», я проделаю этот путь на четвереньках. Я должен все узнать… И не только о судьбе брата. Была и ещё одна причина, которая всему миру показалась бы куда более важной, чем жизнь или смерть какого–то начальника станции. Даже более важной, чем жизнь или смерть всех сотрудников этого оторванного от цивилизации форпоста науки.

Так посчитал бы весь мир…

Давление ветра и беспрерывный обстрел ледяных частиц внезапно прекратились, я оказался под защитой ещё одного, даже более высокого ледяного хребта. Я подождал остальных, попросил Забринского связаться с «Дельфином» и уточнить нашу позицию и оделил всех ещё одной порцией алкоголя. Большей, чем в первый раз. Сейчас это нам было куда нужнее. И Хансену, и Ролингсу приходилось очень туго, они дышали жадно, с присвистом и всхлипами, точно марафонцы в последние, самые изнурительные минуты бега. Тут я обнаружил, что и сам дышу точно так же, мне с трудом удалось задержать дыхание, чтобы проглотить немного виски. Может, Хансен прав, и алкоголь только вредит нам? Нет. На вкус приятно, значит, помогает.

Сложив ладони, Забринский что–то проговорил в микрофон. Через минуту он вытащил наушники из–под капюшона и выключил «уоки–токи».

– Мы здорово стараемся или нам просто везет, – сказал он. – А может, и то, и другое. «Дельфин» сообщает, что мы сейчас точно на курсе… он принял у меня стакан и удовлетворенно вздохнул. – Это хорошая новость. Но есть и плохая. Края полыньи, где стоит «Дельфин», начинают смыкаться. И довольно быстро. Капитан прикинул, что часа через два оттуда придется уходить. Не больше чем через два часа… – Он помолчал, потом медленно закончил: – А ледовая машина все ещё в ремонте.

– Ледовая машина… – как дурак, повторил я. Вернее я чувствовал себя дурак дураком, а как это выражалось внешне, не знаю. – Значит…

– Конечно, браток, – сказал Забринский. Его голос звучал устало. – А вы, небось, не поверили шкиперу, а доктор Карпентер? Решили, что вас хотят одурачить?

– Вот так помощнички, – мрачно произнес Хансен – видите, как все великолепно складывается? «Дельфин» ныряет, лед смыкается, мы здесь «Дельфин» там, мы сверху – они снизу, а между нами эти проклятые льды. Им наверняка больше не удастся найти нас даже если они и починят ледовую машину. Так что придется выбирать: сразу ложиться и помирать или сперва походить кругами пару часов, а уж потом ложиться и помирать?

– Это трагедия, – печально заметил Ролингс. – Не для нас лично – я имею в виду военно–морские силы Соединенных Штатов, Мне кажется, лейтенант, я имею право сказать, что мы являемся, вернее, являлись многообещающими молодыми людьми. Во всяком случае, мы с вами. Забринский, пожалуй, уже достиг потолка своих возможностей. И довольно давно.

Ролингс произнес это, по–прежнему стуча зубами и жадно втягивая в легкие воздух. Я подумал, что именно такого человека, как Ролингс, хорошо иметь рядом, когда дела складываются не в вашу пользу. А наши дела, похоже, складывались далеко не в нашу пользу. Они с Забринским наверняка прослыли на «Дельфине» записными остряками, хотя юмор у них был, конечно, грубоват и тяжеловесен. Не знаю почему, но им нравилось прятать острый ум и немалые знания под маской шутов и балагуров.

– Значит, осталось ещё два часа, – протянул я. – Если возвращаться на лодку, ветер будет нам в спину, и за час мы вполне успеем. Нас туда донесет, как пушинку.

– А как же люди на «Зебре»? – спросил Забринский.

– Мы сделали все, что в наших силах. Или что–то в этом роде.

– Мы потрясены, доктор Карпентер, – сказал Ролингс. Шутливая интонация в его голосе звучала теперь не так явственно, как секундами раньше.

– И глубоко разочарованы, – добавил Забринский. Слова были вежливы, но тон оставался холодным – и вовсе не из–за ветра.

– А что меня разочаровывает, – довольно резко вмешался Хансен, так это умственное развитие некоторых наших морячков–простачков… – В его голосе я уловил обвинительную нотку. – Конечно, доктор Карпентер считает, что мы должны вернуться. Все, кроме него. Доктор Карпентер сейчас не вернется даже за все золото Форта Нокс… – Он стал неуклюже подниматься на ноги. – Осталось не больше полумили. Давайте скорее с этим кончать.

При свете фонаря я заметил, как Ролингс и Забринский переглянулись и одновременно пожали плечами. Потом тоже медленно встали, и мы продолжили путь.

После этого не прошло и трех минут, как Забринский сломал ногу.

Все произошло очень просто, но остается только удивляться, почему это не случилось гораздо раньше. Мы решили, что, обходя стену льда, рискуем снова сбиться с, курса, и стали карабкаться наверх. Хотя высота тороса достигала десяти футов, но, подсаживая и таща друг друга, мы добрались до его вершины довольно легко. Спускаясь, я тщательно обследовал дорогу с помощью щупа: в этой кромешной тьме от фонаря не было никакого толку, да и очки совсем потеряли прозрачность. Мы проползли по покатому склону футов двадцать, когда наконец достигли крутого обрыва, и я сунул вниз свой щуп. – Пять футов, – сообщил я спутникам, когда они приблизились к обрыву.

Всего пять футов. Я перевалился через край, спрыгнул и стал дожидаться остальных.

Первым за мной последовал Хансен, потом Ролингс. Оба приземлились благополучно. Что произошло с Забринским, трудно было понять: то ли он сам неверно оценил расстояние, то ли ветер внезапно стих и сбил его с толку. Как бы там ни было, прыгая, он что–то крикнул, но ветер унес его слова. Он приземлился рядом со мной на ноги, казалось бы, вполне удачно, но вдруг громко вскрикнул и тяжело опустился на лед.

Я повернулся спиной к ветру, снял бесполезные очки и вынул фонарик.

Забринский полусидел, полулежал на льду, опираясь на локоть, и без перерыва выкрикивал проклятия и ругательства, причем, насколько я мог расслышать сквозь защитную маску, ни разу не повторился. Правая пятка у него была зажата в трещине шириной в четыре дюйма, одной из тысяч трещин, провалов и расселин, покрывающих ледовое поле, а нога изогнулась под таким углом, какого никакая нормальная нога выдержать не в состоянии. Мне не требовалось медицинского диплома, чтобы с первого взгляда определить: лодыжка у него сломана. Впрочем, может быть, не лодыжка, а берцовая кость, потому что высокие ботинки со шнуровкой обычно хорошо защищают лодыжку, и основная нагрузка приходится на голень. Я надеялся, что перелом хотя бы закрытый и, наверно, напрасно: когда нога вывернута под таким острым углом, сломанная кость почти всегда протыкает кожу. Но, в общем–то, разницы особой не было, все равно я не собирался тут же обследовать ногу: несколько минут на открытом воздухе при такой температуре и Забринскому придется весь остаток жизни ковылять на одной ноге.

Мы с трудом приподняли его, освободили ни к чему не пригодную теперь ногу из трещины и осторожно усадили радиста на льду. Я снял медицинскую сумку, опустился на колени и спросил:

– Сильно болит?

– Нет, она онемела, я её почти не чувствую… – он выругался по–черному. – Вот чертова невезуха! Какая–то трещина – и все! Вот ведь влип…

– Хотите верьте, хотите нет – а ведь я это предсказывал, качая головой, язвительно заметил Ролингс. – Точно предсказывал! Я же сказал, что в конце концов мне придется тащить эту гориллу на спине.

Я наложил шины на поврежденную ногу поверх обуви и одежды и привязал их так прочно, как смог, стараясь прогнать мысль о том, в какую беду мы теперь влипли. Две раны от одного удара. Мы не только лишились самого сильного человека в нашей группе, но теперь на наши плечи ложились дополнительно ещё по крайней мере 220 фунтов, если не считать 40–фунтового рюкзака. Поистине смертельная тяжесть! Забринский угадал, что я думаю.

– Вам придется оставить меня здесь, лейтенант, – обратился он к Хансену. Зубы у него стучали от холода и шока. – Мы почти у цели.

Вы подберете меня на обратном пути.

– Перестаньте молоть чепуху! – резко возразил Хансен. – Вы же сами, черт бы вас побрал, должны соображать, что отыскать вас мы не сумеем.

– Точно! – подал голос и Ролингс. У него, как и у Забринского, зубы отчетливо выдавали пулеметные очереди. Он опустился на колено, поддерживая грузную тушу своего товарища. – Имей в виду: дуракам медалей не дают. Так сказано в корабельном уставе.

– Но так вы никогда не доберетесь до «Зебры», запротестовал Забринский. – Если вы потащите меня…

– Вы слышали, что я сказал, – прервал его Хансен. – Мы вас не бросим.

– Лейтенант прав на все сто, – согласился Ролингс. – Нет, Забринский, ты не подходишь на роль героя. Самое главное – рожей не вышел… Ну–ка, пригнись чуток, я сниму со спины у тебя этот груз.

Я покончил с шинами и торопливо натянул варежки и меховые рукавицы: руки успели замерзнуть в одних шелковых перчаточках. Мы распределили ношу Забринского между собой, снова надели защитные очки и маски, поставили радиста на здоровую ногу, повернулись лицом к ветру и двинулись в путь.

Точнее будет сказать – потащились.

Но зато теперь, наконец, в самый нужный момент, удача повернулась к нам лицом. Перед нами открылось гладкое пространство, напоминающее русло замерзшей реки. Ни торосов, ни завалов, ни расселин, ни даже узеньких трещин, вроде той, куда угодил Забринский. Только чистый, ровный, как биллиардный стол, лед, к тому же даже не скользкий: от ударов несомых ветром крохотных ледышек его поверхность стала шершавой и матовой.

Один из нас по очереди выдвигался вперед, остальные двое поддерживали с боков Забринского, который в полном молчании прыгал на одной ноге. Когда мы прошли по гладкому льду ярдов триста, Хансен, шедший как раз впереди, вдруг остановился так неожиданно, что мы чуть не налетели на него.

– Дошли! – прокричал он, перекрывая вой ветра. – Мы все–таки дошли! Вот она! Чуете?

– Что мы можем чуять?

– Гарью пахнет. Горелой резиной. Неужели не чуете? Я стащил защитную маску, приставил раскрытые ладони к лицу и осторожно втянул в ноздри воздух.

Этого было достаточно. Я снова надел маску, покрепче, ухватил лежащую у меня на плече руку Забринского и последовал за Хансеном.

А тут и гладкий лед кончился. Перед нами вырос высокий уступ, куда, израсходовав почти все оставшиеся силы, мы кое–как взгромоздили Забринского.

С каждым шагом запах гари становился все сильней и сильней. Теперь я шагал впереди. Обогнав остальных, я двигался спиной к ветру, сняв очки и водя по льду лучом фонаря. Запах теперь уже так шибал в нос, что в ноздрях щекотало.

Похоже, источник запаха был прямо перед нами. Я снова развернулся лицом к ветру, прикрывая рукой глаза, и тут мой фонарь ударился обо что–то прочное, твердое, металлическое. Я присмотрелся и сквозь плотную завесу ледовой пурги различил искореженные стальные конструкции, покрытые слоем льда с подветренной стороны и несущие явные следы огня с другой, – все, что осталось от полярного домика.

Мы все–таки нашли дрейфующую полярную станцию «Зебра»…

Я подождал своих спутников, провел их мимо угрюмого пожарища, потом велел им повернуться спиной к ветру и снять очки. Секунд десять мы осматривали руины при свете моего фонаря. Все молчали. Потом мы снова повернулись лицом к ветру.

Дрейфующая станция «Зебра» состояла из восьми отдельных домиков, по четыре в двух параллельных рядах, расстояние между рядами составляло тридцать, а между домиками в рядах – двенадцать футов, считалось, что это уменьшает опасность распространения пожара. Как видно, этого было недостаточно. Винить в этом кого–то было трудно. Такое могло присниться только в диких ночных кошмарах: взорвались цистерны с горючим, и тысячи галлонов пылающей жидкости понесло ветром по льду. Ирония судьбы, которой невозможно избежать, заключается в том, что огонь, без которого человек не может выжить в арктических льдах, представляет собой и самого опасного врага: ведь хотя здесь практически все и состоит из воды, но она заморожена и её нечем растопить, чтобы использовать для тушения пожара. Разве что тем же самым огнем… Интересно, подумал я, что случилось с большими химическими огнетушителями, которыми были оборудованы все домики.

Восемь домиков, по четыре в каждом ряду. Первые два с одной стороны были полностью уничтожены. Ни следа не осталось от стен, состоявших из двух слоев клееной фанеры с прокладкой из фибергласса и капки, даже крыши из листового алюминия словно испарились. В одном из домиков мы разглядели груду почерневших деталей генератора, они были так искорежены и оплавлены, что разобраться в их назначении было невозможно. Приходилось только удивляться, какой силы и ярости пламя над этим потрудилось.

Пятый домик, третий справа, ничем не отличался от первых четырех, разве что каркас пострадал от жара ещё сильнее. Мы как раз отошли от него, до глубины души пораженные увиденным и не в силах произнести ни слова, когда Ролингс выкрикнул что–то невразумительное. Я придвинулся к нему, откинув капюшон парки.

– Свет! – крикнул он. – Свет! Поглядите, док, вон там! И верно, там был свет длинный, узкий, необычно белый луч пробивался из домика, расположенного напротив того пепелища, у которого мы задержались.

Преодолевая порывы шторма, мы потащили Забринского туда. Наконец–то мой фонарь высветил не просто нагромождение стальных конструкции. Это был дом.

Почерневший, местами обугленный, перекошенный дом с единственным окном, наскоро заколоченным листом фанеры, – но тем не менее дом. Свет выходил из приоткрытой двери. Я протянул руку к этой двери, кажется, это была первая не тронутая огнем вещь на станции «Зебра». Петли заскрежетали, словно ржавые ворота на кладбище в полночь, и дверь уступила моему толчку. Мы, зашли внутрь.

Висящая на крюке в центре потолка лампа Колмана, шипя, бросала свой ослепительный, многократно усиленный зеркальной поверхностью алюминия свет, не оставляя в тени ни единого уголка, ни единой детали помещения размером восемнадцать на десять футов. Толстый, хотя и прозрачный слой льда покрывал не только весь собранный из алюминиевых листов потолок, за исключением трехфутового круга точно над лампой, но и фанерные стены до самой двери. На деревянном полу, также покрытом льдом, лежали тела людей. Возможно, лед был и под ними, этого я не знал.

Первое, что я подумал, вернее, ощутил, и что пронзило мне сердце горечью поражения, а душу обдало морозом почище любого шторма, было чувство вины за то, что мы опоздали. За свою жизнь я видел много мертвецов и то, как выглядят мертвые люди, и вот теперь передо мною лежали трупы. Глядя на эти безжизненные тела, бесформенной кучей громоздящиеся на грудах одеял, пледов, покрывал и мехов, я не поставил бы и цента на то, что сумею отыскать здесь хоть одно ещё бьющееся сердце. Расположенные тесным полукругом в дальнем от входа углу, они выглядели невозмутимо спокойными и неподвижными, словно став. частью этого царства вечного холода. И ни звука вокруг, только шипение лампы на потолке да металлическая трескотня льдинок, бьющих в покрытую слоем льда восточную стену дома. Мы посадили Забринского у стены.

Ролингс сбросил со спины свой багаж, вытащил печку и, сняв варежки, принялся доставать брикеты горючего. Хансен поплотнее притворил дверь, оттянул лямки своего рюкзака и устало уронил на пол запас консервированной пищи.

Не знаю, почему, но рев шторма снаружи и шипение лампы внутри только усиливали ощущение безмолвия, и грохот упавших банок заставил нас вздрогнуть. Он заставил вздрогнуть и одного из мертвецов. Человек, лежащий ближе других ко мне у левой стены, неожиданно пошевелился, потом перевернулся на другой бок и сел, обратив к нам изможденное, обмороженное, в пятнах ожогов лицо с неровными клочьями длинной темной щетины. Недоверчиво уставившись мутными, покрасневшими глазами, он долго, не мигая, рассматривал нас, потом, с непонятной мне гордостью отказавшись принять протянутую руку, с трудом, покачиваясь и явно страдая от боли, поднялся на ноги. Его запекшиеся, растрескавшиеся губы изогнулись в подобие улыбки.

– Чертовски долго вы сюда добирались. – Этот хриплый, слабый голос явно принадлежал настоящему лондонцу. – Меня зовут Киннерд, я радист.

– Хотите виски? – спросил я.

Он снова улыбнулся, попытался облизать покрытые коркой губы и кивнул.

Добрый глоток спиртного исчез у него в глотке, как тот парень в бочке, что пытался одолеть Ниагарский водопад: вот только что был – и уже пропал навсегда. Он перегнулся пополам, надрываясь от кашля, из глаз у него хлынули слезы, но когда он снова выпрямился, то буквально ожил: затуманенный взгляд просветлел, а на бледных, впалых щеках проступил чуть заметный румянец.

– Если вы всегда здороваетесь таким образом, дружище, – заметил он, то недостатка в приятелях у вас никогда не будет… – Он снова пригнулся и потряс за плечо лежащего на полу соседа. – Джолли, старина, подымайтесь, покажите свои хорошие манеры. У нас тут гости.

Старину Джолли пришлось как следует потрясти, пока он проснулся, но потом он мигом пришел в себя и резво вскочил на ноги. Это был круглолицый увалень с голубыми фарфоровыми глазами, который, несмотря на такую же, как у Киннерда, щетину, вовсе не казался изможденным, хотя веки у него покраснели, а на носу и губах виднелись следы обморожения. Глаза у него расширились от изумления и тут же засветились радостью. Старина Джолли, как я вскоре понял, умел быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам.

– Значит, гости? – В его густом голосе явственно звучал сильный ирландский акцент. – Что ж, чертовски рады вас видеть. Салютуй, Джефф.

– Мы не представились, – сказал я. – Я доктор Карпентер, а это…

– Вот как, старина? Очередное собрание членов Королевского медицинского общества будем считать открытым? – прервал меня Джолли. Как я убедился позднее, это свое «старина» он употреблял чуть ли не в каждой фразе, что странным образом гармонировало с его ирландским произношением.

– Вы – доктор Джолли?

– Совершенно верно. Штатный медицинский офицер, старина.

– Понятно. Это лейтенант Хансен с американской подводной лодки «Дельфин»…

– С подводной лодки? – Джолли и Киннерд переглянулись, потом снова уставились на нас. – Это верно, старина? Вы сказали – с подводной лодки? – Потом я вам все объясню… Это торпедист Ролингс, радист Забринский.

– Я взглянул на лежащих людей, кое–кто при звуке голосов заворочался и даже привстал на локтях. – Как дела у них?

– Двое или трое очень сильно обгорели, – ответил Джолли. – Двое или трое сильно обморозились и истощены, страдают от холода и недоедания. Но все что им нужно – это тепло и хорошее питание, тогда, как цветы после майского ливня, они за несколько дней придут в норму. Я собрал их вот так, в кучу, чтобы было теплей.

Я посчитал лежащих. Вместе с Джолли и Киннердом их оказалось двенадцать человек. Я спросил:

– А где остальные?

– Остальные? – в глазах у Киннерда мелькнуло недоумение, потом лицо его помрачнело. Он ткнул большим пальцем через плечо. – В соседнем доме, дружище.

– Почему?

– Почему? – тыльной стороной ладони он протер свои красные глаза. Потому что нам неохота было спать в обнимку с мертвецами, вот почему.

– Потому что вам неохота было… – Я умолк и снова взглянул на лежащих на полу людей. Семеро уже проснулись, из них трое приподнялись на локтях, все, правда, в разной степени, были возбуждены и ошарашены, лица оставшихся троих, которые продолжали спать или находились без сознания, были прикрыты одеялом. Я медленно проговорил: – Всего вас здесь было девятнадцать…

– Верно, девятнадцать, – невозмутимо отозвался Киннерд. – Остальные… Ну, им не повезло…

Я ничего не сказал. Внимательно вгляделся в лица проснувшихся, надеясь приметить среди них то, которое было мне так знакомо, и утешая себя тем, что, возможно, из–за обморожения, ожогов или истощения не сумею отыскать его сразу. Я глядел во все глаза, но уже отдавал себе отчет: никого из этих людей мне раньше видеть не приходилось.

Я нагнулся над одним из спящих и поднял прикрывающее лицо одеяло.

Снова незнакомец. Я опустил одеяло. Джолли удивленно спросил:

– Что случилось? Чего вы хотите?

Я не ответил. Осторожно пробравшись среди лежащих, которые все ещё тупо следили за мной, поднял одеяло с лица второго из спящих. И снова опустил одеяло, чувствуя, как сохнет во рту и свинцовой тяжестью наливается сердце.

Я подошел к третьему спящему и в нерешительности остановился над ним, зная, что надо доводить дело до конца, и страшась того, что сейчас обнаружу. Потом резко нагнулся и поднял одеяло. Передо мной лежал человек, чье лицо почти полностью закрывала повязка. Человек со сломанным носом и густой светлой бородой. Человек, которого я никогда в своей жизни не видел. Я осторожно прикрыл ему лицо одеялом и выпрямился.

Ролингс тем временем уже успел раскочегарить печку.

– Это поднимет температуру почти до точки таяния льда, – сообщил я доктору Джолли. – Горючего у нас полно. Мы принесли с собой также пищу, алкоголь и полный комплект медикаментов и материалов. Если вы с Киннердом готовы этим заняться, то я присоединюсь к вам через минуту… Лейтенант, это была полынья? Тот гладкий участок, который попался нам как раз перед станцией?

– Скорее всего, да, – Хансен как–то странно взглянул на меня. Похоже, эти парни не в состоянии пройти не то что пять миль, а пару сотен ярдов. Кроме того, шкипер сказал, что ему придется вскоре нырнуть… Значит, что свистнем «Дельфину», пусть подплывает прямо к черному ходу?

– Они смогут найти эту полынью? Без ледовой машины?

– Проще простого. Я беру у Забринского рацию, отмеряю точно двести ярдов на север, даю им пеленг, потом отмеряю двести ярдов на юг и снова даю пеленг. Они засекают нас с точностью до одного ярда. Потом отмеряют пару сотен ярдов отсюда и оказываются точно посреди полыньи.

– Но подо льдом. Мы не знаем, какой толщины там лед. К западу ещё недавно была чистая вода. Доктор Джолли, как давно это было? – С месяц назад. Может, пять недель, точнее сказать не могу.

– Ну, и какая толщина? – спросил я у Хансена.

– Пять футов. Ну, шесть… Вряд ли они сумеют пробиться. Но у капитана всегда чесались руки пустить торпеды… – Он повернулся к Забринскому. Ваша рация ещё работает?

Я не стал вмешиваться в их разговор. Тем более, что и так плохо соображал, что говорю и делаю. Я чувствовал себя старым, больным, разочарованным и опустошенным. И смертельно усталым к тому же. Теперь я получил ответ на свой вопрос. Я преодолел 12000 миль, чтобы найти этот ответ, но я одолел бы ещё миллион – только бы уйти от него подальше. Однако правде надо было смотреть в глаза, изменить её я был не в состоянии. Мэри, моя невестка, никогда не увидит своего мужа, трое моих чудесных племянников никогда не увидят отца. Мой брат был мертв, и больше никто и никогда не сумеет его увидеть. Кроме меня. Я собирался увидеть его сейчас.

Выйдя из домика, я плотно прикрыл дверь, завернул за угол и низко пригнул голову, преодолевая сопротивление ветра. Через десять секунд я уже стоял перед дверью последнего домика в этом ряду. Зажег фонарь, нашел ручку, повернул её, толкнул дверь и зашел в помещение.

Раньше здесь размещалась лаборатория, теперь это был склеп, прибежище мертвых. Лабораторное оборудование было кое–как сдвинуто к одной стене, а все очищенное пространство занимали мертвые тела. Я знал, что это мертвецы, но только потому, что об этом мне сообщил Киннерд: эти бесформенные, обгорелые, изуродованные тела легче всего было принять за кучи мусора, в лучшем случае – за неизвестные на земле формы жизни, но никак не за человеческие останки. Страшно воняло паленым мясом и выхлопными газами. Меня удивило, что у кого–то из уцелевших нашлось достаточно мужества и железной выдержки, чтобы перенести сюда, в этот домик, леденящие душу, омерзительные останки товарищей по станции. Крепкие же у них желудки!

Они, все до единого, должно быть, умерли быстро, очень быстро. Пламя не окружало их, не подбиралось к ним – они сразу вспыхнули и мигом сгорели дотла. Штормовой ветер обрушил на них море огня, пропитанные пылающим топливом, они превратились в ослепительно–жаркие факелы и умерли, крича и корчась в дикой, непредставимой умом агонии. Страшнее смерти и не придумаешь…

Одно из лежащих передо мною тел привлекло мое внимание. Я нагнулся и направил луч фонаря на то, что когда–то было правой рукой, а сейчас представляло собой почерневшую клешню с выпирающей наружу костью. Жар был так силен, что оно искривилось, но все же не расплавилось, это странной формы золотое кольцо на безымянном пальце. Я сразу же узнал это кольцо, его при мне покупала моя невестка.

Я не ощущал ни горя, ни боли, ни дурноты. Возможно, тупо подумал я, все это придет потом, когда первоначальный шок отхлынет. Да нет, вряд ли. Это был уже не тот человек, которого я так хорошо помнил, это был не мой брат, которому я был обязан и чьим должником останусь теперь навсегда. Передо мною грудой золы и пепла лежал чужой, совершенно незнакомый мне человек, и отупевший мозг в моем измученном теле отказывался признать в нем того, кто так отчетливо сохранился в моей памяти.

Так я стоял какое–то время, опустив голову, потом что–то необычное в положении тела привлекло мое профессиональное внимание. Я нагнулся пониже, совсем низко и замер в таком положении. Потом медленно, очень медленно выпрямился – и тут услышал, как позади отворилась дверь. Вздрогнув, я обернулся: это был лейтенант Хансен. Он опустил защитную маску, поднял очки и поглядел сперва на меня, а потом на лежащего у моих ног человека. Лицо у него помертвело. Он снова поднял глаза на меня.

– Значит, все было напрасно, док? – Сквозь рев шторма до меня едва долетел его хриплый голос. – О Господи, мне так жаль…

– Что вы хотите сказать?

– Это же ваш брат? – он повел головой в сторону трупа.

– Коммандер Свенсон все–таки рассказал вам?

– Да. Перед самым нашим уходом. Потому–то мы с вами сюда и отправились… – Посерев от ужаса и отвращения, он обвел взглядом все, что лежало на полу. – Извините, док, я на минутку…

Он повернулся и выскочил наружу.

Когда он возвратился, то выглядел чуть получше, но ненамного.

Он сказал:

– Коммандер Свенсон сообщил мне, что именно поэтому разрешил вам идти сюда.

– Кто ещё знает об этом?

– Шкипер и я. Больше никто.

– Пусть так и останется, ладно? Сделайте мне такое одолжение.

– Как скажете, док… – В его исполненном ужаса взгляде проступили удивление и любопытство. – О Господи, вы когда–нибудь видели хоть что–то похожее?

– Давайте возвращаться к остальным, – произнес я. – Здесь нам делать больше нечего.

Он молча кивнул. Мы вместе прошли в соседний домик. Кроме доктора Джолли и Киннерда, ещё трое оказались теперь на ногах: заместитель начальника станции капитан Фолсом, необыкновенно длинный и тощий, с сильно обгоревшими лицом и руками, затем молчаливый темноглазый Хьюсон, водитель трактора и механик, отвечавший за работу дизельных генераторов, и наконец энергичный йоркширец Нейсби, исполнявший на станции обязанности кока.

Джолли, который уже открыл мою медицинскую сумку и теперь менял повязки тем, кто ещё лежал, познакомил меня с ними и снова взялся за дело. В моей помощи, по крайней мере пока, он, по–видимому, не нуждался. Я слышал, как Хансен спрашивает у Забринского:

– С «Дельфином» связь есть?

– Что–то нету, – Забринский перестал посылать свой позывной и зашевелился, поудобнее пристраивая больную ногу. – Точно не знаю, в чем закавыка, лейтенант, но похоже, что сгорела какая–то схема.

– Ну и что дальше? – тяжело произнес Хансен. – Умнее ничего не придумаете? Хотите сказать, что не можете с ними связаться?

– Я их слышу, а они меня нет, – Забринский смущенно пожал плечами. Моя вина, ничего не скажешь. Выходит, когда я свалился, сломалась не только моя нога.

– Ну, ладно, а починить эту штуковину сможете?

– Вряд ли это получится, лейтенант.

– Черт побери, вы, кажется, числитесь у нас радиоспециалистом.

– Все верно, – рассудительно проговорил Забринский. – Но не волшебником же. Рация устаревшего типа, схемы нет, а все обозначения на японском языке, никаких инструментов и приборов, да ещё и пальцы задубели от холода – тут и сам Маркони поднял бы руки кверху.

– А вообще её можно отремонтировать? – напористо спросил Хансен.

– Это транзистор. Значит, лампы не могли разбиться. Думаю, что отремонтировать можно. Но это займет очень много времени. К тому же, лейтенант, мне придется поискать сперва какие–нибудь инструменты.

– Так ищите! Делайте все что угодно, только наладьте мне эту штуку! Забринский ничего не сказал, только протянул Хансену наушники.

Тот взглянул на Забринского, потом на наушники, молча взял их и приложил к уху.

Пожал плечами, вернул наушники радисту и сказал:

– Да, пожалуй ремонтировать рацию пока ни к чему.

– Да–а, – протянул Забринский. – Сели мы в лужу, лейтенант.

– Что значит – сели в лужу? – спросил я.

– Похоже, нас самих скоро придется спасать, угрюмо ответил Хансен. – С «Дельфина» почти без перерывов передают: «Лед быстро смыкается, немедленно возвращайтесь».

– Я с самого начала был против этого безумства, – вмешался в разговор лежащий на полу Ролингс. Он грустно помешивал вилкой начинающие таять куски консервированного супа. – Предприятие, конечно, отважное, но, скажу я вам, ребята, с самого начала обреченное на неудачу.

– Будьте так добры, не суйте свои грязные пальцы прямо в суп и помалкивайте в тряпочку, – ледяным тоном отозвался Хансен. Потом вдруг повернулся к Киннерду. – А что с вашей рацией? Ну, конечно же! У нас тут мается без дела крепкий парень, который охотно, просто с удовольствием покрутит ваш генератор…

– Прошу прощения. – Киннерд улыбнулся. Наверно, именно так улыбаются привидения. – Дело не в ручном генераторе, он сгорел. Наша рация работала на батареях. Батареи кончились. Весь запас кончился.

– Вы говорите, на батареях? – удивленно посмотрел на него Забринский. Тогда отчего затухал сигнал во время передачи?

– Нам приходилось время от времени менять никель–кадмиевые элементы, чтобы выжать из них весь ток до последней капли. У нас их осталось всего пятнадцать штук, остальные сгорели при пожаре. Вот поэтому и случались затухания. Но даже элементы «Найф» не могут служить вечно. Вот они и кончились. Того тока, что в них осталось, не хватит на самый маленький фонарик.

Забринский не сказал ничего. Никто не сказал ничего. Шторм продолжал обстреливать восточную стену домика ледяной картечью, лампа Колмана шипела под потолком, печка, негромко урча, пожирала брикет за брикетом, но все эти звуки только усиливали ощущение мертвой, непрошибаемой тишины, воцарившейся в помещении. Никто не смотрел на соседа, все уставились в пол тем застывшим, пристальным взглядом, который присущ разве что фанатику–энтомологу, выслеживающему дождевого червя. Если бы какая–нибудь газета поместила на своих страницах сделанную именно в этот момент фотографию, ей с трудом удалось бы убедить читателей, что полярники со станции «Зебра» всего десять минут назад встретили спасательную экспедицию, которая избавила их от верной смерти. Читатели обязательно придрались бы, что картина неправдоподобна: должно же быть на лицах, если не ликование, то хотя бы заметное облегчение.

И они были бы правы: атмосфера действительно установилась не очень–то радостная.

Наконец, прерывая затянувшееся молчание, я обратился к Хансену:

– Ну, что ж, дела обстоят так, а не иначе. Наша электроника не работает, а другой нам взять негде. Значит, кто–то должен вернуться на «Дельфин», причем немедленно. Предлагаю свою кандидатуру.

– Нет! – вспылил Хансен, но тут же взял себя в руки и продолжал: – Простите, дружище, но в приказах шкипера ни слова не говорилось о том, чтобы позволить кому–то наложить на себя руки. Вы остаетесь здесь.

– Ну, хорошо, я остаюсь здесь, – кивнул я. Сейчас не время было подчеркивать, что я не нуждаюсь в его разрешении. Не стоило пока что и размахивать «манлихером». – И все мы останемся здесь. И все здесь умрем.

Тихо, не сопротивляясь, без шума, мы просто ляжем и умрем… По–вашему, в газетах всего мира нас назовут героями? Особенно нашего командира…

Амундсен был бы в восторге от этого…

Это было несправедливо, но мне сейчас было не до справедливости.

– Никто никуда не пойдет, – сказал Хансен. – Конечно, это не мой брат погиб здесь, но будь я проклят, док, если позволю вам отправиться на верную гибель. Вы не в состоянии, никто из нас сейчас не в состоянии добраться до «Дельфина» – после того, что мы уже перенесли. Это первое. И еще: без рации, без связи с «Дельфином» нам не найти дорогу на корабль. И третье: скорее всего, смыкающийся лед заставит «Дельфин» нырнуть ещё тогда, когда вы будете на полдороге. И последнее: если вы не попадете на «Дельфин» – из–за того, что заблудитесь, или потому, что он раньше уйдет под воду, – вы никогда не осилите дорогу обратно на станцию. Сил не хватит, да и ориентиров никаких.

– Перспективы не слишком–то радужные, – согласился я. – А каковы перспективы на исправление ледовой машины?

Хансен покачал головой, но не сказал ни слова. Ролингс снова принялся размешивать суп, он, как и я, старался не поднимать головы, чтобы не видеть полных ужаса и отчаяния глаз на изможденных, обмороженных лицах. Но он все же поднял голову, когда капитан Фолсом с трудом оторвался от стены и сделал пару неверных шагов в нашем направлении. Мне было ясно без всякого стетоскопа, что состояние у него крайне тяжелое.

– Боюсь, мы не совсем понимаем… – сказал он. Речь получилась невнятная, неразборчивая: губы у него запеклись и распухли, да и двигать ими было больно из–за ожогов. Сколько месяцев Фолсому придется терпеть ещё эту боль, подумалось мне, сколько раз он ляжет под нож хирурга, прежде чем снова сможет без опаски показать людям свое лицо! И это в том случае, если мы сумеем доставить его в госпиталь. – Может, объясните?.. В чем дело?

– Все очень просто, – сказал я. – На «Дельфине» стоит ледовый эхолот, прибор, измеряющий толщину льда над головой. В нормальных условиях, если бы коммандер Свенсон, командир «Дельфина», потерял с нами связь, он все равно появился бы на пороге через пару часов. Положение станции «Зебра» они засекли достаточно точно. Ему оставалось бы только нырнуть, пройти сюда подо льдом, поискать с помощью эхолота, где лед потоньше, – и дело в шляпе. Они бы мигом нащупали то место, где недавно была чистая вода… Но это в нормальных условиях. А сейчас ледовая машина сломана, и, если её не починят, Свенсон никогда не сумеет найти тонкий лед. Вот почему я хочу вернуться на лодку. Прямо сейчас. До того, как смыкающийся лед заставит Свенсона уйти под воду.

– Не понимаю, старина, – вступил в разговор Джолли. – Вы–то чем можете помочь? Сумеете починить эту самую ледовую хреновину?

– Это не понадобится. Свенсон знает расстояние до станции с точностью до сотни ярдов. Мне только надо передать ему, чтобы он остановился в четверти мили отсюда и выпустил торпеду. И…

– Торпеду? – спросил Джолли. – Торпеду? Он пробьет лед торпедой?

– Совершенно верно. Правда, этого ещё никто никогда не делал. Но не вижу причин, почему бы это не сработало, если лед не слишком толстый. А лед на месте недавней трещины ещё наверняка не слишком окреп. Впрочем, не знаю…

– Послушайте, док, они наверняка пришлют самолеты, – тихо сказал Забринский. – Мы же передали сообщение сразу, как только добрались сюда, и теперь всем известно, что станция «Зебра» найдена… В конце концов, известно её точное положение. Эти здоровенные бомбовозы доберутся сюда за пару часов.

– Ну и что они тут будут делать? – спросил я. – Болтаться наверху безо всякой пользы? Даже если им известно наше точное положение, все равно они не сумеют разобрать в такой темноте да ещё в шторм, что осталось от станции. Ну пусть засекут нас радаром, хотя это маловероятно, – но даже если они это сделают, что дальше? Сбросить нужные нам припасы? Это возможно. Но сбросить их прямо на нас они побоятся: ещё убьет кого–нибудь. Значит, сбросят на каком–то расстоянии. А для нас даже четверть мили – слишком далеко, да ещё попробуйте найти груз в таких условиях. А приземлиться… Даже в прекрасную погоду большой самолет, которому нужен солидный разбег для взлета, на неподготовленную льдину не сядет. Вы это сами знаете.

– Вы случаем не пророк, док? – грустно спросил Ролингс.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – сказал я. – Старая мудрость, но никогда не подводит. Если мы заляжем в этой берлоге, даже не пытаясь что–то предпринять, а ледовую машину не удастся починить в самое ближайшее время, то мы здесь просто погибнем. Все шестнадцать. Если мне удастся добраться туда, мы все останемся живы. Даже если я не доберусь, есть шанс, что ледовую машину все–таки починят, тогда погибнет только один человек… – я стал надевать свои варежки. – А один – это не шестнадцать.

– С таким же успехом мы можем сделать это вдвоем, – Хансен вздохнул и тоже надел рукавицы.

Меня это не удивило: такие люди, как Хансен, выдержавшие строгий отбор, в критических ситуациях никогда не соглашаются загребать жар чужими руками.

Я не стал тратить время на споры. А тут и Ролингс поднялся на ноги.

– Есть ещё один доброволец, имеющий большой опыт в размешивании супа, заявил он. – Если я не буду держать вас обоих за ручки, вы и до дверей–то не дойдете. А кроме того, за это мне уж наверняка повесят медаль. Какую самую высокую награду дают в мирное время, а, лейтенант?

– За размешивание супа пока что не учредили награды, Ролингс, отрезал Хансен. – А этим вы и будете по–прежнему заниматься. Вы останетесь здесь.

– Ого–го, – Ролингс покачал головой. – Считайте, что я взбунтовался, лейтенант. И отправляюсь с вами. Не хочу упустить момент. Если мы доберемся до «Дельфина», то вы будете так счастливы, что просто забудете доложить обо мне, значит, потребуется справедливый человек, который вовремя подскажет начальству, что мы благополучно вернулись на корабль только благодаря торпедисту Ролингсу… – он ухмыльнулся. – А если мы не сумеем добраться ну, что ж, тогда вы все равно никому ничего не доложите, верно, лейтенант? Хансен подошел к нему поближе, И тихо сказал:

– Вы прекрасно знаете, что мы вряд ли попадем на «Дельфин».

Значит, здесь останутся двенадцать больных людей, не говоря уж о Забринском со сломанной ногой. А кто будет за ними ухаживать? Нужен хотя бы один здоровый парень, чтобы позаботиться о них. Нельзя же думать только о себе, а, Ролингс? Вы ведь присмотрите за ними? Верно? Ну, хотя бы из уважения ко мне…

Ролингс постоял несколько долгих секунд, пристально глядя на лейтенанта, потом вновь опустился на корточки и принялся размешивать суп. – Из уважения к вам, понятное дело, – горько произнес он. – Ну, ладно, я остаюсь. Из уважения к вам. Да и потом, вдруг тут без меня Забринский решит прогуляться – ведь обязательно сломает и вторую ногу… Он ел суп все быстрее и яростнее.

– Ну, так чего вы ждете? Шкипер может нырнуть в любую минуту…

В его словах был резон. Мы отмахнулись от капитана Фолсома и доктора Джолли, громко протестовавших и пытавшихся нас удержать, и через тридцать секунд были готовы к путешествию. Хансен вышел наружу первым. Я обернулся и окинул взглядом больных, изможденных и раненых сотрудников станции «Зебра».

Фолсом, Джолли, Киннерд, Хьюсон, Нейсби и ещё семеро. Всего двенадцать человек. Вряд ли они все были сообщниками, скорее всего, действовал один человек, может быть, двое. Хотел бы я знать, кто они, эти люди, которых я бы уничтожил безо всякой жалости. Люди, которые убили моего брата и ещё шестерых сотрудников полярной станции «Зебра». Никому и никогда я этого не смогу простить. И постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы найти его или их. Убийцам не скрыться от меня, как бы они ни старались. Скорее я погибну сам.

Я закрыл за собой дверь и нырнул вслед за Хансеном в кошмарную мглу ледяной полярной ночи.

Мы ощущали усталость, сильную усталость, ещё до того, как отправились в путь. Ноги у нас были налиты свинцом, все кости ныли, и до полного изнеможения оставалось рукой подать. И несмотря на это, мы почти летели сквозь воющую тьму этой ночи, словно два гигантских белых призрака в молочной белизне фантастического лунного пейзажа. Мы больше не гнулись под тяжестью рюкзаков, штормовой ветер дул нам прямо в спину, и если по дороге сюда каждый шаг давался нам ценой изнурительного труда, то теперь мы за то же время проходили пять шагов, да ещё с такой кажущейся легкостью, словно вообще не прилагали к этому никаких усилий. Нам не приходилось осторожничать, опасаясь свалиться в открытую трещину или налететь на неожиданное препятствие, мы сняли бесполезные сейчас очки и двигались резвой трусцой, а пляшущие лучи наших фонарей позволяли нам различать дорогу за пять, а то и за десять ярдов. Это была помощь, так сказать, физическая, но гораздо сильнее, заставляя забыть о боли в ногах, нас пришпоривал острый, растущий с каждой секундой страх, что коммандеру Свенсону как раз сейчас приходится уходить на глубину и что, всеми брошенные, мы останемся умирать в этой терзаемой штормом пустыне. Здесь, где нет ни укрытия, ни еды, старуха с острой косой не станет тянуть время. Подобные мысли никак не прибавляли нам хорошего настроения, скорее, заставляли сильнее собраться.

Словом, мы бежали, но всё–таки не сломя голову, всё–таки не так, будто старуха преследует нас по пятам. Ведь при таких низких температурах даже привычные ко всему эскимосы больше, чем чумы, боятся перенапряжения – в этих широтах оно убивает куда быстрее, чем любая чума. Когда сильно напрягаешься в такой тяжелой меховой одежде, обязательно потеешь, а потом, когда напряжение спадает, чего избежать нельзя, пот замерзает прямо на коже. Чтобы не обледенеть, остается одно: снова напрягаться, а от этого ещё больше потеть. Так и раскручивается спираль, у которой конец может быть только один. Так что мы не бежали, а продвигались трусцой, вернее, ускоренным шагом, стараясь не перегреться.

Через полчаса, может, чуть больше, я предложил немного передохнуть под прикрытием отвесной ледяной скалы. За последние две минуты Хансен дважды оступался и падал, хотя никакой видимой причины для этого не было. Да и у меня ноги подкашивались.

– Как себя чувствуете? – спросил я.

– Чертовски паршиво, док. – Это было заметно: дышал он часто, коротко и с присвистом. – Но погодите меня списывать. Сколько, по–вашему, мы прошли? – Мили три, что–то вроде этого… – Я провел рукой по ледяной стене.

По–моему, стоит не пожалеть пары минут и попробовать забраться наверх. Мне кажется, торос довольно высокий.

– Забраться наверх при таком шторме? – Когда я кивнул, он покачал головой. – Толку не будет, док. Пурга поднимает ледяную пыль футов на двадцать, так что даже если вы заберетесь выше, «Дельфин» будет не виден в этой круговерти. Его «парус» только чуть–чуть торчит надо льдом.

– И все же давайте раскинем мозгами, – предложил я. – Мы так увлеклись собственными передрягами, что совсем забыли про коммандера Свенсона. По–моему, мы берем грех на душу, недооценивая его.

– Похоже, что это так. Но сейчас все мои мысли и заботы только о лейтенанте Хансене. Ну, так что вы имеете в виду?

– А вот что. Я почти уверен, что Свенсон рассчитывает на наше возвращение. Больше того, он приказал нам вернуться, повторяя это неоднократно. И если он считает, что что–то случилось с нами или с рацией, он все равно надеется, что мы возвращаемся.

– Не обязательно. А может, мы все ещё на пути к станции?

– Ну нет! Ну, конечно же, нет. Он полагает, что у нас хватит ума сообразить, на что рассчитывает он сам. Он понимает, что если рация вышла из строя ещё до того, как мы нашли «Зебру», то было бы самоубийством искать её без корректировки по радио. Но вот попробовать вернуться на «Дельфин» совсем не самоубийство. Он наверняка верит, что у нас хватит мозгов догадаться, что он обязательно выставит лампу в окошке, чтобы заблудшие овечки могли найти дорогу домой.

– О Господи, док! Вы правы! Ну, конечно, он так и сделает, наверняка сделает! Боже мой, Боже мой, что случилось с моей головушкой!

Он встал и повернулся к торосу.

Таща и подсаживая друг друга, мы забрались на верхушку стены.

Торос оказался не таким уж высоким: он возвышался меньше чем на двадцать футов над уровнем ледового поля, так что мы не сумели выбраться на поверхность этой бурной, увлекаемой бешеным ветром ледовой реки. Пока мы там стояли, напор ветра вдруг ослаб на несколько секунд, и нам удалось увидеть над головой чистое небо – но совершенно случайно и всего на несколько секунд. Если там и было что–то еще, то мы этого не заметили.

– Здесь есть и другие торосы! – крикнул я на ухо Хансену. Повыше!..

Он молча кивнул. Я не знал, какое у него сейчас выражение лица, но это нетрудно было себе представить. Скорее всего, оба мы думали одно и то же: мы ничего не видели потому, что нечего было видеть. Компандер Свенсон не выставил лампу в окошке, да и само «окошко» нырнуло вглубь вместе с «Дельфином», чтобы не оказаться раздавленным сомкнувшимися льдами.

Пять раз за последующие двадцать минут мы карабкались на торосы и пять раз спускались вниз, с каждым разом у нас убывало надежды и прибавлялось горечи и отчаяния. К этому времени я почти выбился из сил, двигаясь, словно в горячечном бреду, Хансену было ещё хуже, он шатался и выписывал кренделя, точно в сильном подпитии. Как врач, я знал о скрытых, порою неожиданных резервах, которые могут прийти на помощь изможденному человеку в минуту крайней необходимости, но понимал, что эти резервы тоже не беспредельны и что мы слишком близко подошли к этому пределу. Когда же мы его переступим, нам останется только приткнуться к ледяной стене и дожидаться нашей старухи, а она, судя по всему, не замедлит к нам пожаловать.

Шестой торос чуть не вымотал нас окончательно. И карабкаться–то было вроде нетрудно, нам то и дело попадались удобные выступы и выбоины для рук и ног, но даже чисто физически подъем стоил нам непомерно больших усилий.

Вскоре я начал смутно соображать, что вам так тяжело из–за слишком большой высоты тороса. Такого нам до сих пор не попадалось. Похоже, огромное давление сосредоточилось именно в этой точке, вспучив и вздыбив, лед, пока он не поднялся футов на тридцать выше общего уровня. А уж подводная его часть уходила не меньше чем на двести футов вглубь, к черному дну океана. За восемь футов до вершины тороса наши головы вынырнули из пурги.

Стоя на самой вершине, мы могли, держась друг за друга, чтобы нас не снесло ураганом, смотреть на клубящийся под нашими ногами буран. Зрелище было фантастическое: то ли бескрайнее, бушующее, серовато–белое море, то ли безбрежная, стремительно несущаяся к горизонту река. Как и многое другое в верхних арктических широтах, весь этот вид дышал зловещей, потусторонней тайной; лишенная жизни и души пустыня казалась совершенно чуждой, заброшенной на землю с враждебной, давно уже мертвой планеты.

Мы прощупывали взглядами горизонт на западе, пока у нас не заболели глаза. Ничего. Совершенно ничего. Ничего, кроме бесконечной пустыни. Мы обшарили поверхность безбрежной реки от самого севера до самого юга, в пределах 180 градусов, – и ничего не заметили. Прошло три минуты. Все равно ничего. Я почувствовал, как мои кровяные тельца потихоньку смерзаются в ледышки.

В робкой надежде, что, может быть, мы уже миновали «Дельфин», обойдя его с севера или с юга, я повернулся и уставился на восток. Это было нелегко, от морозного штормового ветра на глаза мгновенно навернулись слезы, но все же терпимо: теперь не приходилось укрываться от острых ледяных иголок. Я медленно обвел глазами ещё один полукруг окоема, сделал паузу, потом обвел ещё раз и еще. И схватил Хансена за локоть.

– Взгляните–ка туда, – сказал я. – На северо–восток. Четверть мили, полмили – не больше. Что–нибудь видите?

Несколько секунд Хансен исподлобья вглядывался в указанном мною направлении, потом тряхнул головой.

– Ничего не вижу… А вы что, по–вашему, видите?

– Не знаю. Не уверен. Мне кажется, там, в этой ледяной вьюге, что–то светится. Чуть–чуть. Может, просто такое место – более светлое.

Добрых полминуты Хансен разглядывал поверхность ледяной реки, прикрывая глаза ладонями. Наконец заключил:

– Совсем плохо. Я ничего не вижу. Может, глаза у меня испортились за последние полчаса, но я даже представить не могу, что там что–то есть.

Я отвернулся, дал отдохнуть слезящимся от напряжения и ветра глазам, потом снова уставился вдаль.

– Черт бы его побрал! – сказал я. – Не уверен, что там что–то есть. Но не уверен, что там и нет ничего.

– Ну, а что именно вам кажется? – устало, без особой надежды спросил Хансен. – Свет?

– Вертикальный луч прожектора. Луч, который не в состоянии пробить эту ледяную мглу.

– Это просто самообман, док, – уже почти обреченно заметил Хансен. Вам просто очень хочется это увидеть. Кроме того, получается, что мы уже миновали «Дельфин». А это невозможно.

– Ну, почему же невозможно? Как только мы стали карабкаться на эти проклятые торосы, я потерял ощущение времени и пространства. Нет, это вполне возможно.

– Вы все ещё видите что–нибудь? – В голосе у лейтенанта звучали пустота, безразличие, он явно не верил мне и даже разговаривал нехотя.

– Может быть, у меня тоже испортилось зрение, – признался я. – Но, черт меня побери, все равно я не уверен, что ошибаюсь.

– Ну, ладно, док, давайте двигаться дальше.

– А куда двигаться?

– Откуда я знаю? – У него так стучали зубы от пронизывающего нас морозного ветра, что я едва мог разобрать слова. – По–моему, это уже не имеет особого значения…

У меня даже дыхание перехватило, когда именно там, где мне чудилось свечение, не больше чем в четырех сотнях ярдов от нас, бурную ледяную реку вдруг пробила ярко пылающая ракета, – оставляя позади искрящийся след, она унеслась высоко–высоко прямо в чистое небо. Она поднялась на пять или шесть сотен футов над нами и там взорвалась, рассыпавшись ослепительно яркими красными звездочками, ураганный ветер подхватил эти звездочки и понес на запад, и они, постепенно угасая, стали медленно опускаться на землю, оставляя небо гораздо более пустым и холодным.

– Ну? Что теперь скажете? Имеет значение, куда идти? – спросил я у Хансена. – Или, может, вы и этого не заметили?

– То, что я только что видел, – благоговейно произнес лейтенант, это самое прекрасное зрелище, которое сын моей дорогой матушки когда–нибудь видел… И когда–нибудь ещё увидит! – Он хлопнул меня по спине так, что я едва не свалился с тороса. – Мы сделали это, док! – заорал он во все горло.

– Мы это сделали! Ты смотри, откуда и силы взялись! О дом, наш дом, наш милый дом! К тебе идем, к тебе идем!..

Через десять минут мы были уже дома.

Глава 6

– О Господи, как здесь чудесно, – вздохнул Хансен в счастливом ошеломлении, переводя взгляд с капитана на меня, потом на стакан в своей руке, на капли воды, стекающие с меховой одежды, на потолок капитанской каюты и снова на капитана. – Тепло, светло, уютно – о дом, мой милый дом!.. А я уже думал, что никогда больше его не увижу. Когда поднялась эта ракета, шкипер, я как раз высматривал местечко поудобнее, чтобы приткнуться там и помереть. И это не хиханьки, это вполне серьезно.

– А доктор Карпентер? – улыбнулся Свенсон.

– А у него что–то не в порядке с головой, – заявил Хансен. – Он все никак не решался признать поражение. Ослиное упрямство, иначе не назовешь…

Хансен говорил так бессвязно, ни к селу ни к городу, не потому, что испытывал ошеломляющее облегчение и раскрепощенность, такие обычные для людей, только что переживших стресс и величайшее напряжение сил. Он был слишком крепок духом для этого. Это знали и я, и Свенсон. Тем более, что мы уже минут двадцать как вернулись на корабль, успели все рассказать, напряжение спало, спасательная операция близилась к счастливому завершению, и жизнь постепенно обретала свои привычные, будничные формы. Но когда опасность позади и все входит в нормальную колею, человеку свойственно возвращаться мыслями в пережитое. Я прекрасно знал, что стоит сейчас у Хансена перед глазами: обугленное, изуродованное, бесформенное тело того, кто когда–то был моим братом. Он не хотел, чтобы я говорил об этом, он не хотел, чтобы я даже думал об этом, хотя, разумеется, отлично понимал, что это выше моих сил. Люди с добрым сердцем очень часто бывают внешне именно такими – жесткими, суровыми, даже язвительными: добрые люди не любят щеголять своей добротой.

– Как бы там ни было, – снова улыбнулся Свенсон, – вы оба можете считать себя самыми везучими людьми на земле. Ракета, которую вы заметили, была у нас из третьей серии, последней перед погружением, мы и так их пускали около часа… Так вы уверены, что Ролингс, Забринский и уцелевшие полярники пока в безопасности?

– Дня два не о чем беспокоиться, – заверил Хансен. – Все будет в порядке. Конечно, там холодрыга, и многим из них желательно поскорее попасть в госпиталь, но их жизнь пока в безопасности.

– Прекрасно. Ну, что ж, пусть будет так. С полчаса назад начало смыкаться, но это уже не имеет особого значения, мы в любое время можем нырнуть или остаться на какое–то время здесь. Главное, мы нашли неисправность в ледовой машине. Работа чертовски сложная и кропотливая, но через несколько часов, думаю, все будет в порядке. По–моему, нам стоит подождать, пока закончат ремонт. Мне вовсе не улыбается вслепую отыскивать тонкий лед возле станции, а потом лупить наугад торпедой. Раз время нас не поджимает, лучше подождем, пока заработает наш эхолот, потом аккуратненько пощупаем ледяное поле и выпустим торпеду точно в центр полыньи. Если там лед не толще четырех или пяти футов, мы проделаем в нем дыру без особых хлопот.

– Так будет лучше, – согласился Хансен. Он допил медицинский спирт из своего стакана – а это получше любого бурбона, – неуклюже поднялся на ноги и потянулся. – Ну, что ж, впрягаемся снова в служебную лямку. Сколько у нас сейчас торпед в боевой готовности?

– По последним докладам, четыре.

– Пожалуй, пройдусь помогу малышу Миллсу с подготовкой к пуску. Если вы, конечно, не против, шкипер.

– Я, конечно, против, – мягко заметил Свенсон. – Почему – вы сами поймете, если глянете одним глазком в зеркало. У вас сейчас не хватит силенок поднять даже снаряд для зенитной пушки, что уж там говорить о торпеде. Тем более, в воскресенье вы тоже не сходили на берег. Так что спать, Джон, спать! Несколько часов поспите – а там посмотрим.

Хансен не стал спорить. Впрочем, с коммандером Свенсоном не очень–то и поспоришь. Лейтенант направился к двери.

– Вы идете, док?

– Да, сейчас. Приятных сновидений.

– Спасибо. – Он положил руку мне на плечо, и в его усталых, налитых кровью глазах появилась улыбка. – Спасибо за все. Всем спокойной ночи!

Когда он ушел, Свенсон сказал: – Паршиво было?

– Да уж, не воскресная прогулка для одиноких старушек.

– Похоже, лейтенант Хансен считает, что чем–то вам обязан, неожиданно поинтересовался Свенсон.

– Мало ли что он считает. Он действовал лучше некуда. Вам повезло со старшим помощником.

– Это я знаю… – Он поколебался, потом негромко проговорил: Обещаю, что больше не буду об этом вспоминать, но… В общем, мне чертовски жаль, доктор.

Я глянул на него и медленно кивнул. Я знал, о чем он говорит, знал, что он не мог этого не сказать, но в таких случаях трудно найти для него что–нибудь подходящее. Поэтому я просто заметил:

– Не он один – шесть человек погибли, коммандер. Он снова заколебался.

– А мы… Мы будем забирать мертвых с собой в Британию?

– Можно ещё капельку этого великолепного бурбона, коммандер? Боюсь, запасы медицинского спирта у вас за последнее время здорово уменьшились…

Я подождал, пока он наполнит стакан, потом продолжил: – Мы не будем забирать их с собой. Это ведь даже не трупы, это просто куски горелого мяса, их и узнать–то невозможно. Пусть остаются здесь…

У него словно камень упал с души, он понял, что я это заметил, и поторопился переменить тему:

– А это оборудование для обнаружения и слежения за русскими ракетами? Что с ним? Уничтожено?

– Не знаю, я не проверял…

Скоро он сам обнаружит, что там нет ничего похожего на это оборудование. Как он отнесется ко всему тому вранью, которое я наплел им с адмиралом Гарви в Холи–Лох, мне даже представлять не хотелось. Да мне сейчас было и не до этого. Это было несущественно, все вообще было несущественно после того, что случилось. Внезапно я почувствовал усталость, спать не хотелось, но силы покинули меня, поэтому я неловко встал, сказал «Спокойной ночи» и вышел из каюты.

Когда я вернулся к себе, Хансен уже лежал в койке, а его меховая одежда была разбросана как попало. Я проверил, спит ли он, освободился от своего теплого снаряжения и положил «манлихер–шенауэр» обратно в чемодан. Потом тоже растянулся на постели, но сна не было ни в одном глазу, хотя измотан я был до крайности.

Я был слишком встревожен и растерян, чтобы спать, сразу множество проблем ноющими занозами вонзились мне в мозг. Я встал; надел рубашку, холщовые брюки, отправился в центральный пост и провел там большую часть ночи, слоняясь из угла в угол, поглядывая, как два оператора ковыряются в перепутанных внутренностях ледовой машины, читая приходящие отовсюду телеграммы с поздравлениями, перекидываясь парой слов с вахтенным офицером и чашка за чашкой глотая невероятное количество кофе. К рассвету, как ни странно, я почувствовал себя свежим и полностью отдохнувшим.

За завтраком в кают–компании царило всеобщее оживление. Моряки были уверены, что дело сделано, весь мир считал, что свою задачу они выполнили превосходно, да они и сами думали точно так же. Никто, похоже, не верил, что Свенсон сумеет пробить во льду дыру в нужном месте. Если бы ещё на этом торжестве не присутствовал призрак, в роли которого оказался я, они бы чувствовали себя совсем безмятежно.

– Сегодня утром вам не помешает выпить по лишней чашечке кофе, джентльмены, – сказал Свенсон. – Полярная станция «Зебра» все ещё ждет нашей помощи, и хотя я уверен, что никто больше не погибнет, но все равно там чертовски холодно и неуютно. Ледовая машина на ходу почти час, так, по крайней мере, мы надеемся. Прямо сейчас мы погружаемся, проверяем, как она действует, а потом готовим торпеду к пуску – двух, по–моему, хватит и пробиваем себе дорогу к станции.

Через двадцать минут «Дельфин» снова был в своей стихии, на глубине 150 футов от поверхности моря – или, точнее, ледового поля. Минут десять, не забывая, конечно, отмечать на штурманской карте наше положение относительно станции «Зебра», мы крутились так и сяк, пока не убедились, что ледовая машина работает нормально, засекая ледяные хребты и ущелья со своей обычной фантастической точностью. Коммандер Свенсон удовлетворенно кивнул головой. – Вот теперь порядочек, – он обернулся к Хансену и командиру торпедистов Миллсу. – Можете приниматься за дело. Если хотите, сходите с ними, доктор Карпентер. Или зарядка торпедных аппаратов уже набила вам оскомину?

– Ни разу не видел, – ответил я чистую правду. – Спасибо, пожалуй, я так и сделаю.

Свенсон относился к людям так же заботливо, как и к своему любимому «Дельфину», поэтому все подчиненные были преданы ему безгранично. Он знал или подозревал, что я не только угнетен смертью брата, но и встревожен чем–то еще. Он, конечно, уже слышал, что я провел ночь, беспокойно и бесцельно слоняясь по центральному посту, хотя даже словом об этом не обмолвился, даже не поинтересовался, как мне спалось, и понимал, что я буду рад отвлечься, найти какое–нибудь занятие, помогающее хоть на время освободиться от забот и волнений. Вероятно, этот человек с необыкновенно острым умом ещё многое знал и о многом догадывался. Но думать сейчас об этом не имело смысла, поэтому я выбросил все из головы и отправился вслед за Хансеном и Миллсом. Миллс напомнил мне штурмана Рейберна, он тоже выглядел скорее свежеиспеченным выпускником колледжа, чем высококвалифицированным специалистом, но это, по–видимому, только лишний раз доказывало, что я медленно, но неотвратимо старею.

Хансен подошел к панели на стенде глубины и внимательно изучил группу лампочек. Ночной сон пошел лейтенанту на пользу: если не считать иссеченной ледышками кожи на лбу и скулах, он полностью вернулся в свое обычное состояние бесшабашно–циничного рубахи–парня, был свеж, бодр и готов к работе. Он показал рукой на панель.

– Контрольные лампочки торпедного отсека, доктор Карпентер. Каждая зеленая лампочка говорит о том, что торпедный люк закрыт. Шесть люков открываются прямо в море – мы их называем носовыми крышками, – а шесть служат для загрузки торпед в аппараты. Всего двенадцать лампочек, но мы изучаем их очень и очень внимательно. Чтобы убедиться, что горят только зеленые. Если загорается хоть одна красная – то есть одна из шести верхних, тех, что связаны с наружными крышками, – ну, тогда дело плохо, верно? – Он взглянул на Миллса. – Все зеленые?

– Все зеленые, – откликнулся Миллс.

Мы двинулись дальше, миновали кают–компанию, по широкому трапу спустились вниз, в матросскую столовую, а уже оттуда направились в носовой торпедный склад. Когда я заглядывал сюда в прошлый раз, сразу после выхода из Клайда, здесь спали в койках девять или десять человек. Сейчас койки пустовали. Нас уже ожидали пять человек: четверо матросов и старшина Боуэн, которого не склонный к официальности Хансен величал попросту Чарли.

– Сейчас вы увидите, – повернувшись ко мне, заметил Хансен, что офицеры вполне заслуженно получают денег больше, чем матросы и старшины.

Пока Чарли со своими доблестными морячками будет тут бить баклуши за двумя защитными переборками, нам придется идти и проверять аппараты. Строго по наставлению. Ну, что ж, холодная голова и стальные нервы – для наших подчиненных нам ничего не жалко.

Боуэн засмеялся и отдраил люк в первой защитной переборке. Мы перешагнули через восемнадцатидюймовый порожек, оставив пятерых моряков позади, подождали, пока люк будет снова задраен, потом отдраили люк в следующей переборке и, переступив ещё через один порожек, очутились в тесном торпедном отсеке. Дверь была оставлена открытой и даже закреплена специальным захватом.

– Все точно по инструкции, – сказал Хансен. – Оба люка открыты одновременно только во время зарядки торпедных аппаратов… – Он открутил несколько металлических рукояток на задней крышке аппарата, протянул руку, достал микрофон на стальной пружине и нажал кнопку. – Готовы к проверке аппарата. Все ручные рычаги закрыты. Лампочки зеленые?

– Все лампочки зеленые… – Голос из динамика над головой прозвучал металлически–гулко и как–то безлико.

– Вы же их только что проверяли, – тихо заметил я.

– А теперь проверяем ещё разок. Все та же заботливая инструкция, он улыбнулся. – Кроме того, мой дед умер в девяносто семь лет, и я не против побить этот рекорд. Семь раз отмерь – один раз отрежь… Какие там у нас должны быть, Джорж?

– Третий и четвертый.

На круглых задних крышках торпедных аппаратов виднелись медные таблички с цифрами: 2, 4 и 6 по правому борту и 1, 3 и 5 по левому. Лейтенант Миллс предлагал использовать средние аппараты на каждом борту. Сняв висящий на переборке фонарь в резиновом чехле, Миллс направился к номеру 3. Хансен проговорил:

– И снова никаких случайностей. Сперва Джордж открывает контрольный краник на крышке, уточняя, нет ли в аппарате воды. Вообще–то, её там быть не должно, но иногда немного просачивается через наружную крышку. Если краник сухой, Джордж открывает крышку и светит внутрь фонариком проверяет наружную крышку и смотрит, нет ли внутри аппарата посторонних предметов. Ну, как там, Джордж?

– Номер три порядок, – Миллс трижды открутил краник, но вода не появилась. – Открываю крышку.

Он нажал на большой рычаг, освободил его и потянул на себя тяжелую круглую дверцу. Посветил фонариком по всей длине аппарата, выпрямился.

– Чистый, как глотка, сухой, как кость.

– Боюсь, его не так учили докладывать, – сокрушенно отметил Хансен. Ох, уж эти молодые офицеры! Совсем испортились… Ладно, Джордж, номер четыре.

Миллс улыбнулся, закрыл крышку третьего аппарата и перешел к четвертому. Повернул ручку краника и сказал:

– Ого!

– Что там? – спросил Хансен.

– Вода, – коротко бросил Миллс.

– И много? Надо проверять?

– Да так, чуть капает.

– Дело плохо? – спросил я.

– Да нет, бывает, – коротко ответил Хансен. Он дернул ручку вверх и вниз, вытекло ещё немного воды. – Если в наружной крышке есть даже малейший дефект, то при погружении, когда давление возрастает, немного давления и её выгнет внутрь. Скорее всего, так и сейчас. Если бы крышка была открыта совсем, дружище, то на такой глубине вода вылетала бы из этой дырки, как пуля. И все–таки осторожность и ещё раз осторожность… – Он снова потянулся к микрофону. – Крышка номер четыре все ещё зеленая?

– Все ещё зеленая.

Хансен взглянул на Миллса.

– Сильно идет?

– Да нет, я бы не сказал, что сильно. Потихоньку.

– Центральный пост, – произнес Хансен в микрофон.

– Посмотрите запись о последней проверке, так, на всякий случай.

После небольшой паузы динамик включился вновь.

– Говорит капитан. Все аппараты пусты. Подписи лейтенанта Хансена и старшего инженера.

– Спасибо, сэр. – Хансен повесил микрофон и улыбнулся.

Подписи лейтенанта Хансена я доверяю всегда… Ну, что там?

– Течь прекратилась.

– Тогда открывайте…

Миллс потянул рычаг на себя. Тот сдвинулся на пару дюймов и застрял. – Что–то туго идет, – заметил Миллс.

– Вы, торпедисты, наверно, забыли, что рычаги тоже надо смазать, поторопил его Хансен. – Приложи–ка силенку, Джордж. Миллс нажал посильнее.

Рычаг сдвинулся ещё на пару дюймов. Миллс нахмурился, приподнялся на цыпочки и рванул изо всех сил. Одновременно раздался крик Хансена:

– Нет! Стой! Стой, ради Бога!..

Но было уже поздно. Хансен опоздал на целую жизнь. Рычаг громко лязгнул, крышку торпедного аппарата буквально вышибло, и в отсек с угрожающим шумом хлынула вода. Сотрясая все вокруг, она била мощным столбом, точно струя из гигантского брандспойта или из отводной трубы Боулдерской плотины. Она подхватила лейтенанта Миллса, и без того оглушенного сорвавшейся крышкой, протащила его через весь торпедный отсек и пригвоздила к аварийной переборке. Какую–то долю секунды он ещё держался на подгибающихся ногах под этим чудовищным напором, а потом бессильно соскользнул на палубу.

– Продуть главный балласт! – закричал в микрофон Хансен. Он уцепился за крышку торпедного аппарата, чтобы удержаться на ногах, но даже в этом грохоте его голос был слышен вполне отчетливо. – Авария! Продуть главный балласт! Аппарат номер четыре открыт в море. Продуть главный балласт!.. – Он отпустил крышку, и его чуть не сшибло с ног потоком воды, поднявшейся примерно до уровня одного фута. – Скорее отсюда! Ради Бога, скорее!..

Он мог бы и поберечь силы и дыхание. Я уже продвигался к выходу.

Подхватив Миллса под мышки, я попытался перетащить его безвольное тело через высокий порожек входного люка, но безуспешно. Удержать субмарину в горизонтальном положении и в обычное–то время дело тонкое, а сейчас, когда «Дельфин» за несколько секунд принял на борт столько воды, его нос резко ушел вниз. Тащить Миллса, сохраняя равновесие в бурлящей, доходящей уже до колен воде, оказалось выше моих сил. Но тут Хансен подхватил Миллса за ноги, я зашатался, запнулся о высокий порожек и опрокинулся навзничь в узкое пространство между двумя аварийными переборками. Миллс рухнул туда же следом за мной.

Хансен ещё оставался в торпедном отсеке. Я слышал, как он беспрерывно и однообразно ругается, стараясь освободить тяжелую дверь люка от удерживающей её защелки. Из–за крена на нос это требовало всех его сил. Стоя в бушующей воде на скользкой палубе, он мог провозиться с этим чертовски долго. Я оставил Миллса лежать на палубе, перепрыгнул через порожек и уперся плечом в неподдающуюся дверь. Громко щелкнув, она освободилась, резко развернулась и потащила нас за собой, швырнув прямо в ревущий поток, по–прежнему бьющий из аппарата номер четыре. Кашляя и отплевываясь, мы кое–как поднялись на ноги и, перешагнув через порожек, попробовали закрыть дверь.

Дважды мы пытались сделать это – и дважды у нас ничего не получалось.

Вода, пенясь, хлестала из аппарата, её уровень почти достигал высоты порожка.

С каждой секундой нос «Дельфина» опускался все ниже, и с каждым градусом наклона захлопнуть тяжелую дверь становилось все труднее. Вода начала переливаться через порожек. Хансен улыбнулся мне. Нет, это мне только показалось: зубы у него были крепко стиснуты, а глаза безрадостны.

Перекрывая рев воды, он крикнул:

– Сейчас или никогда!

Точно подмечено. Именно сейчас или никогда. Держась одной рукой за дверные ручки, а другой за переборку, мы по сигналу Хансена одновременно поднатужились и подняли дверь на четыре дюйма. Но она осталась открытой. Еще одна попытка. Снова те же четыре дюйма – и я понял, что на большее сил у нас не осталось.

– Сумеете удержать её на минутку? – крикнул я. Хансен кивнул. Я ухватился обеими руками за нижнюю скобу двери, лег спиной на палубу, уперся ногами в порожек и судорожно рванулся… Дверь с треском захлопнулась.

Хансен зафиксировал защелку, я сделал то же самое со своей – и опасность миновала. На какое–то время. Я оставил Хансена задраивать оставшиеся запоры, а сам принялся отпирать дверь в кормовой защитной переборке. Едва я справился с первым запором, как остальные начали освобождаться сами.

Находившимся по ту сторону двери старшине Боуэну и его подчиненным не надо было подсказывать, что мы стремимся поскорее отсюда вырваться. Дверь рывком распахнулась, в ушах у меня щелкнуло от перемены давления. Потом я услышал ровный несмолкающий рев: это сжатый воздух врывался в балластные цистерны. Я только приподнял Миллса за плечи, а сильные, умелые руки уже подхватили его и перенесли через порожек, спустя пару секунд мы с Хансеном последовали за ним.

– О Господи! – обращаясь к Хансену, воскликнул старшина Боуэн. Что там стряслось?

– Аппарат номер четыре открыт в море.

– О Боже мой!..

– Задрайте дверь, – приказал Хансен. – Да как следует…

И сломя голову помчался прочь по продолжающей уходить из–под ног палубе торпедного склада. Я бросил только короткий взгляд на лейтенанта Миллса большего и не требовалось – и последовал за Хансеном. Бежать я не стал.

Спешка была уже ни к чему.

По всему кораблю раздавался вой сжатого воздуха, балластные цистерны быстро пустели, но «Дельфин» продолжал стрелой уходить вниз, в темную глубь Северного Ледовитого океана: даже мощные компрессорные установки нашей субмарины не могли так скоро нейтрализовать воздействие десятков тонн забортной воды, все ещё поступающей в носовой торпедный отсек. Когда, крепко держась за леера, чтобы устоять на бешено кренящейся палубе, я проходил коридором мимо кают–компании, то вдруг почувствовал, как вся подводная лодка затряслась у меня под ногами. Сомневаться не приходилось: Свенсон приказал запустить главные турбины и дать полный назад, теперь гигантские бронзовые винты бешено месили воду, пытаясь остановить погружение лодки.

У страха есть запах. Вы можете не только увидеть, но и учуять его, как учуял я, когда вошел в то утро в центральный пост «Дельфина». Пока я проходил мимо сонаров, на меня никто даже не покосился. Им было не до меня.

Им вообще не было дела ни до чего постороннего: сжатые, напряженные, застывшие, они, точно сидящие в засаде охотники, не отрывали глаз от единственного, что их сейчас интересовало, – от падающей стрелки.

Стрелка уже миновала отметку «600 футов». Шестьсот футов. Ни одна обычная субмарина, на которых мне приходилось раньше бывать, не смогла бы действовать на такой глубине. Да что действовать – даже просто уцелеть.

Шестьсот пятьдесят. Я подумал о том фантастическом давлении, которое скрывалось за этой цифрой, и у меня мороз пробежал по коже. Мороз по коже бежал не только у меня, во и у молодого моряка, занимавшего внутреннее кресло у пульта глубины. Он сжал кулаки так, что побелели суставы, щека у него дергалась, а на шее судорожно пульсировала жилка, словом, выглядел он так, будто уже видел перед собой старуху–смерть, призывно манящую костлявым пальцем.

Семьсот футов. Семьсот пятьдесят. Восемьсот футов… Никогда не слыхал, чтобы субмарина нырнула на такую глубину и уцелела. Никогда не слыхал, очевидно, и коммандер Свенсон.

– Мы только что установили новый предел, ребята, – сказал он. Голос у него звучал спокойно, даже безмятежно, и хотя он был слишком умен, чтобы не осознавать смертельной опасности, в его поведении и интонациях не проскальзывало ни тени страха. – Насколько мне известно, это рекордное погружение… Скорость падения?

– Без изменений.

– Скоро она изменится. Торпедный отсек уже почти заполнен за исключением воздушной подушки… – Свенсон внимательно присмотрелся к шкале и задумчиво постучал по зубам ногтем большого пальца – похоже, он делал это тогда, когда впору было забиться в истерике. – Продуть цистерны с дизельным топливом! Продуть цистерны с пресной водой!

Все это было произнесено невозмутимо ровным голосом, но ясно свидетельствовало, что Свенсон, как никогда, близок к отчаянию: за тысячи миль от базы он решился отправить за борт топливо и питьевую воду, ставя тем самым корабль на грань жизни и смерти. Но сейчас, в этот момент, выбирать не приходилось: надо было любым способом облегчить подводную лодку.

– Цистерны главного балласта пусты, – доложил офицер по погружению.

Голос его прозвучал хрипло и напряженно.

Свенсон кивнул, но не сказал ничего. Уровень шума от сжатого воздуха снизился примерно на семьдесят пять процентов, наступившая относительная тишина казалась пугающей, зловещей и наводила на мысль о том, что «Дельфин» отказывается от дальнейшей борьбы.

Для сохранения жизни у нас оставались ещё небольшие запасы дизельного топлива и пресной воды, но «Дельфин» продолжал погружаться, и я уже сомневался, понадобятся ли нам эти запасы. Хансен стоял рядом со мной. Я заметил, что с левой руки у него на палубу капает кровь, и, присмотревшись повнимательнее, понял, что два пальца у него сломаны. Наверно, это случилось ещё в торпедном отсеке. В тот момент это не имело особого значения. Для Хансена это и сейчас не имело значения, он, казалось, даже не замечал этого.

Стрелка все падала и падала. Я уже не сомневался, что спасения «Дельфину» нет. Прозвенел звонок. Свенсон взял микрофон, нажал кнопку.

– Это машинное отделение, – прозвучал металлический голос. Придется уменьшить обороты. Главные подшипники уже дымятся, вот–вот загорятся.

– Не снижать оборотов! – Свенсон повесил микрофон. Юноша у пульта глубины, тот, у которого дергалась щека и пульсировала жилка на шее, забормотал: «Господи, помилуй. Господи, помилуй…», не останавливаясь ни на минуту, сначала тихо, потом все громче, почти впадая в исступление. Свенсон сделал два шага, коснулся его плеча.

– Не надо, малыш. Соображать мешаешь… Бормотание прекратилось, парень застыл, точно гранитное изваяние, только жилка на шее по–прежнему билась, как молоточек.

– Сколько примерно она может выдержать? – Я постарался произнести это легко и небрежно, но получилось что–то вроде кваканья придавленной жабы.

– Боюсь, мы продвигаемся в область неизведанного, – невозмутимо ответил Свенсон. – Тысяча футов, чуть больше. Если шкала не врет, то мы уже на пятьдесят футов глубже критической отметки, когда корпус должен уступить напору. В данный момент на лодку давит столб свыше миллиона тонн.

Безмятежность Свенсона, его ледяное спокойствие просто поражали, не иначе как пришлось обшарить всю Америку, чтобы найти такого человека. Нужный человек в нужное время и в нужном месте – именно так можно было сказать про Свенсона, находящегося в центральном посту терпящей бедствие субмарины, которая неумолимо погружалась на глубину, на сотни футов превосходящую ту, на которую рассчитаны подводные лодки любого класса.

– Она идет медленнее, – прошептал Хансен.

– Она идет медленнее, – кивнул Свенсон. А по–моему, она не слишком торопилась снизить скорость. Было странно, что прочный корпус ещё выдерживал такое огромное давление. На секунду я попытался представить себе, каким будет наш конец, но тут же отбросил эту мысль: проверить, как это будет на самом деле, я все равно не успею. Здесь, где давление достигает примерно двадцати тонн на квадратный фут, нас раздавит, точно камбалу, раньше, чем наши органы чувств сумеют на это отреагировать. Снова зазвенел звонок из машинного отделения. На этот раз голос звучал умоляюще.

– Нельзя держать такие обороты, капитан! Передающая шестерня раскалилась докрасна. Прямо на глазах.

– Подождите, пока раскалится добела, а потом уже жалуйтесь, – бросил в ответ Свенсон.

Если машинам суждено выйти из строя – пусть выходят из строя, но пока они на ходу, он собирается выжать из них все, чтобы спасти лодку и её экипаж.

Новый звонок.

– Центральный пост? – Голос был резкий, пронзительный. – Это матросская столовая. Сюда начинает поступать вода…

Пожалуй, в первый раз за все это время глаза всех присутствующих в центральном посту оторвались от пульта глубины и обратились в сторону динамика. Под сокрушительным весом воды, под этим чудовищным давлением корпус лодки, кажется, начал сдавать. Одна крохотная дырочка, одна трещинка не толще паутины – и все, этого достаточно, чтобы прочный корпус подводной лодки начал продавливаться, разваливаться и сплющиваться, точно детская игрушка под ударами парового молота. Я окинул взглядом собравшихся: все думали примерно одно и то же.

– Где? – напористо спросил Свенсон.

– Через переборку по правому борту.

– Сильно?

– Чуть течет по переборке. Но струя все усиливается. Все время усиливается… О Господи, капитан, что нам делать?

– Что вам делать? – переспросил Свенсон. – Вытирайте её, черт вас побери! Мы же не собираемся жить в грязи!.. – И повесил микрофон.

– Она остановилась! Она остановилась! Она остановилась!.. – Эти шесть слов прозвучали, точно молитва. Значит не все уставились на динамик одна пара глаз не отрывалась от шкалы глубины, пара глаз, принадлежавшая малышу с бьющейся на шее жилкой.

– Она остановилась, – подтвердил офицер по погружению. Голос его чуть заметно дрогнул.

Больше никто не произнес ни единого слова. Из поврежденной руки Хансена продолжала сочиться кровь. Мне показалось, что на лбу у Свенсона впервые за все это время появились меленькие капельки пота, но я мог и ошибиться.

Палуба у нас под ногами все так же содрогалась от работы гигантских машин, прилагающих все усилия, чтобы вырвать «Дельфин» из смертельной бездны, все так же шипел сжатый воздух, продувая цистерны с дизельным топливом и пресной водой. Я уже не видел шкалы глубины, офицер по погружению наклонился над нею так низко, что почти закрыл её от меня.

Прошло девяносто секунд, показавшихся нам длиннее високосного года, девяносто бесконечных секунд, пока мы ждали, что море вот–вот прорвется в корпус лодки и заберет нас к себе навсегда, – когда офицер по погружению произнес:

– Десять футов… Вверх.

– Вы уверены? – спросил Свенсон.

– Ставлю годовой оклад!

– Мы ещё не выкарабкались, – осторожно заметил Свенсон. – Корпус может вдруг уступить… Он, черт бы его забрал, давно уже должен был уступить. Еще бы сотню футов – и давление станет меньше на пару тонн на квадратный фут.

Вот тогда, думаю, у нас появится шанс выбраться. По крайней мере, половина на половину. А уж потом с каждым футом подъема шансы будут расти, и сжатый воздух вытеснит воду из торпедного отсека, облегчив тем самым корабль.

– Подъем продолжается, – доложил офицер по погружению. Подъем продолжается. Скорость подъема растет.

Свенсон подошел к пульту глубины и стал внимательно следить за медленным движением указателя.

– Сколько осталось пресной воды?

– Тридцать процентов. – Прекратить продувку цистерн с пресной водой. Машины – задний ход на две трети.

Рев сжатого воздуха прекратился, палуба тоже почти перестала дрожать: машины перешли с аварийного режима на две трети своей полной мощности.

– Скорость подъема не меняется, – сообщил офицер по погружению. Сто футов вверх.

– Прекратить продувку цистерн с топливом. Рев сжатого воздуха стих окончательно.

– Задний ход на одну треть.

– Подъем продолжается. Подъем продолжается… Свенсон достал из кармана шелковый платок и вытер лицо и шею.

– Я тут немного переволновался, – произнес он, ни к кому не обращаясь, – и мне плевать, заметил это кто–нибудь или нет.

Он взял микрофон, его голос разнесся по всему кораблю.

– Говорит капитан. Все в порядке, можете перевести дух. Все под контролем, мы продолжаем подниматься. Для любознательных сообщаю, что мы и сейчас ещё на триста футов глубже, чем когда – либо раньше опускалась подводная лодка.

Я чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через пресс. Мы все выглядели так, словно нас только что пропустили через мясорубку.

Кто–то произнес:

– Никогда в жизни не курил, но теперь начинаю. Кто даст мне сигарету?

– Когда мы вернемся обратно в Штаты, – заявил Хансен, – знаете, что я собираюсь сделать?

– Да, – сказал Свенсон. – Вы соберете все свои денежки до последнего цента, отправитесь в Гротон и устроите грандиозную пьянку для тех, кто построил этот корабль. Вы опоздали, лейтенант, я подумал об этом раньше вас… – Он внезапно умолк, потом резко спросил: – Что у вас с рукой? Хансен поднял левую руку и удивленно её осмотрел.

– А я и не знал, что поцарапался. Должно быть, об эту проклятую дверь в торпедном отсеке. Вон там аптечка, док. Пожалуйста, перевяжите меня.

– Черт побери, Джон, вы отлично это проделали, – тепло произнес Свенсон. – Я имею в виду с той дверью. Должно быть, это было нелегко.

– Нелегко. Но все лавры принадлежат не мне, а нашему другу, ответил Хансен. – Это он её закрыл, а не я. А если бы мы не сумели её закрыть…

– Или если бы я разрешил вам заряжать аппараты вчера вечером, когда вы только вернулись со станции «Зебра», – жестко проговорил Свенсон. – Когда мы ещё лежали на поверхности и все люки были открыты… Теперь мы бы уже были на глубине восьми тысяч футов и очень–очень мертвыми.

Хансен неожиданно отдернул руку.

– О Господи! – виновато произнес он. – Я совсем забыл. Черт с ней, с рукой. Джордж Миллс, командир торпедистов! Его же здорово стукнуло. Лучше посмотрите сперва его. Вы или доктор Бенсон.

Я снова взял его руку.

– Нам обоим незачем спешить. Займемся сперва вашими пальцами. Миллсу теперь уже все равно.

– О Господи Боже мой! – У Хансена на лице было написано, что он изумлен и потрясен моей бессердечностью. – Когда он придет в себя…

– Он никогда больше не придет в себя, – сказал я. – Лейтенант Миллс мертв. – Что! – Свенсон до боли сжал мои локоть. – Вы сказали – мертв?

– Столб воды из четвертого аппарата хлынул со скоростью курьерского поезда, – устало пояснил я. – Швырнул его спиной прямо на кормовую переборку и разбил ему затылок. Всю заднюю часть головы раздавило, как яичную скорлупу. Скорее всего, он умер мгновенно.

– Юный Джордж Миллс, – прошептал Свенсон. Лицо у него побелело. Ах, бедолага!.. А ведь он первый раз отправился на «Дельфине». И вот на тебе погиб…

– Убит, – уточнил я.

– Что? – Если бы коммандер Свенсон вовремя не опомнился, мой затылок превратился бы в сплошной синяк. – Что вы сказали?

– Убит, – повторил я. – Я сказал – убит.

Свенсон тяжело уставился на меня, на его лишенном выражения лице, казалось, жили только глаза испытующие, усталые и внезапно постаревшие. Он резко развернулся, подошел к офицеру по погружению, сказал ему несколько слов и вернулся.

– Пошли, – коротко произнес он. – Вы можете перевязать лейтенанту руку в моей каюте.

Глава 7

– Вы понимаете, насколько серьезно то, что вы сказали? – спросил Свенсон. – Вы бросаете суровое обвинение…

– Прекратите, – бесцеремонно перебил я. – Это не суд присяжных, и я никого не обвиняю, – Я только сказал, что совершено умышленное убийство. Тот, кто оставил крышку торпедного аппарата открытой, несет прямую ответственность за смерть лейтенанта Миллса.

– «Оставил крышку открытой» – что вы хотите этим сказать? Почему вы уверены, что кто–то оставил её открытой? Она могла по разным причинам открыться сама. И даже если, допустим, крышка была оставлена открытой, нельзя кого–то обвинять в преднамеренном убийстве только из–за того, что он проявил халатность, забывчивость или…

– Коммандер Свенсон, – снова не выдержал я. – Готов где угодно подтвердить, что вы, пожалуй, лучший морской офицер из всех, кого я встречал в своей жизни. Но это вовсе не значит, что вы лучший и во всем остальном. В вашем образовании есть заметные пробелы, коммандер, особенно это касается диверсий. Для этого нужен особый склад ума, нужны хитрость, жестокость, изворотливость – а вам этих качеств явно не хватает. Вы говорите крышка открылась сама, под воздействием каких–то естественных факторов. Каких факторов?

– Мы пару раз здорово врезались в лед, – медленно проговорил Свенсон. Крышка могла сдвинуться тогда. Или вчера ночью, когда мы пробивали полынью. Кусок льда, к примеру, мог…

– Крышки аппаратов находятся в углублениях, верно? Большой кусок льда странной формы погрузился в воду, изогнулся под хитрым углом и зацепил крышку… Сомнительно, не так ли? Но допустим, что так и случилось все равно он бы только прижал её и закрыл ещё плотнее.

– Каждый раз, когда мы приходим на базу, крышки проверяются, – негромко, но твердо заявил Свенсон. – К тому же они открываются в дни, когда мы проводим там проверку всех систем, в том числе и торпедные аппараты. А на любой верфи полно всяких обломков, обрезков, словом, мусора, который болтается на воде. Что–то могло попасть под крышку и застопорить её.

– Но ведь лампочки показывали, что крышка закрыта.

– Она могла быть закрыта не полностью, но щелочка была такая крохотная, что контроль не сработал.

– Крохотная щелочка! Как вы думаете, отчего погиб Миллс? Если вы когда–нибудь видели столб воды, который крутит турбину на гидроэлектростанции, тогда можете себе представить, что это было. Щелочка?

– О Господи!.. Как эти крышки управляются?

– Двумя способами. Есть дистанционное управление, гидравлическое, надо просто нажать кнопку, и ещё есть рычаги ручного управления, прямо там, в торпедном отсеке.

Я повернулся к Хансену. Он сидел на койке рядом со мной, пока я накладывал тугую повязку ему на пальцы, лицо у него побелело. Я проговорил:

– Насчет этих ручных рычагов. Они были в закрытом положении?

– Вы же слышали, что я там говорил. Конечно, они были закрыты. Мы всегда проверяем это первым делом.

– Кому–то вы очень не по душе, – сказал я Свенсону. – А может, не нравится ваш «Дельфин». А вернее всего, стало известно, что «Дельфин» отправляется на поиски станции «Зебра». Кому–то это пришлось не по вкусу.

Вот и устроили небольшую диверсию. Помните, как вы удивились, что не пришлось подстраивать рули глубины? Вы ведь сперва собирались провести небольшое погружение и проверить, как «Дельфин» будет маневрировать по вертикали, потому что взяли неполный боекомплект торпед в носовой склад. И вдруг неожиданность – все идет гладко.

– Я слушаю, слушаю, – тихо сказал Свенсон. Теперь он был на моей стороне. Он с самого начала был на моей стороне.

Вновь зашумела вода, заполняя балластные цистерны. Свенсон настороженно поднял брови, взглянув на указатель глубины, дублирующий показания основного прибора: 200 футов. Должно быть, он приказал офицеру по погружению держаться на этом уровне. Нос «Дельфина» все ещё был опущен вниз примерно на 25 градусов. – Корректировка управления не понадобилась потому, что некоторые торпедные аппараты были уже наполнены водой. Может быть, третий аппарат вообще единственный свободный от воды. Наш хитроумный приятель оставил крышки открытыми, пересоединил рычаги так, что они находились в положении, когда крышки оставались открытыми, а потом перекинул пару проводков в распределительной коробке, и теперь при открытой крышке горела зеленая лампочка, а при закрытой красная. Сделать все это – пара пустяков, особенно если в этом разбираешься. А если работать вдвоем вообще одно мгновение. Готов держать пари на что угодно, что когда вы проверите остальные аппараты, то обнаружите, что рычаги пересоединены, проводки перепутаны, а контрольные краники забиты воском, быстросохнущей краской или просто жевательной резинкой, так что при проверке вода из них не потечет и вы посчитаете, что аппараты пусты.

– Но из краника на четвертом аппарате все же вытекло немного воды, возразил Хансен.

– Плохая жвачка попалась.

– Вот сволочь! – не повышая голоса, произнес Свенсон. Эта сдержанность впечатляла гораздо больше, чем любые угрозы и вопли возмущения. – Он же мог всех нас убить! Только по милости Бога и мастеров Гротонской верфи он не сумел нас убить.

– Да он и не собирался, – возразил я. – Он никого не собирался убивать.

Вы же намечали провести ещё в Холи–Лох вечером, перед отплытием, небольшие испытания под водой. Вы сами мне об этом сказали. Вы сообщили об этом команде, дали письменное распоряжение или что–то в этом роде?

– И то, и другое.

– Вот так. Значит нашему приятелю это стало известно. Он знал и то, что такие испытания проводятся обычно в полупогруженном положении или на очень небольшой глубине. Стало быть, при проверке торпедных аппаратов вода хлынула бы в лодку и не позволила закрыть заднюю крышку, но давление было бы небольшое, и вы вполне успели бы закрыть дверь в передней аварийной переборке и спокойно убраться из отсека. А что дальше? Да ничего особенного.

В худшем случае, вы легли бы на дно и ждали там помощи. На малой глубине опасности для «Дельфина» не было бы никакой. Для старых подлодок, лет десять назад, дело могло бы кончиться плохо из–за ограниченного запаса воздуха. Но сейчас–то, с вашими системами очистки, вы спокойно просидели бы под водой многие месяцы. Просто выпустили бы сигнальный буй с телефоном, доложили о случившемся и попивали бы себе кофеек, пока не прибыл бы спасатель, не закрыл крышку и не откачал воду из торпедного отсека. А потом благополучно всплыли бы… Наш неведомый приятель – или приятели – никого не потопили. Он просто хотел вас задержать. И он бы наверняка вас задержал. Мы знаем теперь, что вы сумели бы сами всплыть на поверхность. Но даже тогда все равно вернулись бы в док денька на два, на три и хорошенько все проверили.

– А зачем кому–то понадобилось нас задерживать? – спросил Свенсон. Мне показалось, что во взгляде у него мелькнуло подозрение, но тут нетрудно было и ошибиться: лицо у коммандера Свенсона выражало всегда только то, что ему хотелось.

– О Господи, вы считаете, что я могу ответить на этот вопрос? – раздраженно произнес я.

– Нет… Нет, я так не думаю… – Он мог бы произнести это и поубедительнее. – Скажите, доктор Карпентер, вы подозреваете, что это мог сделать кто–то из команды «Дельфина»?

– Вы в самом деле хотите, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Да нет, конечно, – вздохнул он. – Пойти ко дну в Северном Ледовитом океане – не слишком приятный способ самоубийства, так что если бы кто–то из команды подстроил нам такую пакость, он бы тут же все привел в порядок, как только узнал, что мы не собираемся проводить испытания на мелководье.

Значит, остаются только работники верфи в Шотландии… Но все они проверены и перепроверены, все получили допуск к совершенно секретным работам.

– Да какое это имеет значение! В московских кутузках, как и в кутузках Англии и Америки, полно людей, имевших допуск к совершенно секретным работам… Что вы собираетесь делать теперь, коммандер? Я хочу сказать что собираетесь делать с «Дельфином»?

– Я как раз думаю об этом. В нормальной обстановке мы бы закрыли носовую крышку четвертого аппарата к откачали воду из торпедного отсека, а потом зашли туда и закрыли заднюю крышку. Но наружная крышка не закрывается.

Как только Джон понял, что четвертый аппарат открыт в море, офицер по погружению тут же нажал кнопку гидравлического управления, ту, что обычно закрывает крышку. Сами видели – ничего не произошло. Что–то не в порядке. – И ещё как не в порядке, – угрюмо заметил я. – Тут понадобится не кнопка, а кувалда.

– Я мог бы вернуться в ту полынью, которую мы только что покинули, всплыть и послать под лед водолаза, чтобы он проверил и посмотрел, что можно сделать. Но я не собираюсь требовать, чтобы кто–то рисковал жизнью ради этого. Я мог бы вернуться в открытое море, всплыть там и провести ремонт, но, сами понимаете, плыть придется долго и не слишком комфортабельно, да и к тому же пройдет много дней, пока мы сумеем вернуться. А кое–кто из уцелевших на станции «Зебра», кажется, дышит на ладан, так что мы можем опоздать.

– Ну, что ж, – вмешался я, – у вас есть под рукой нужный человек, коммандер. Еще при первой встрече я сообщил вам, что специализируюсь на изучении влияния экстремальных условий на здоровье человека, причем в первую очередь меня интересует воздействие высокого давления на организм подводников, покидающих лодку в аварийной ситуации. Сколько раз мне приходилось проделывать аварийный выход в лабораторных условиях, я уже и счет потерял. Так что, коммандер, я прекрасно знаю, что такое высокое давление и как к нему приспосабливаться, а главное – как на него реагирует мой организм.

– И как же он реагирует, доктор Карпентер?

– Проявляет исключительную выносливость. Высокое давление меня не беспокоит.

– Что у вас на уме?

– Черт возьми, вы прекрасно знаете, что у меня на уме, разгорячился я. – Надо просверлить дыру в кормовой защитной переборке, подать туда шланг высокого давления, открыть дверь, послать кого–то в узкий промежуток между переборками, подать сжатый воздух и ждать, пока давление между переборками сравняется с давлением в торпедном отсеке. В носовой защитной переборке запоры уже ослаблены, когда давление сравняется, дверь откроется от легкого толчка. Тогда вы заходите в торпедный отсек, закрываете заднюю крышку аппарата номер четыре и спокойно уходите. Примерно так вы планируете, верно?

– Более–менее так, – признался Свенсон. – С одним исключением: вас это не касается. Каждый член экипажа обучен умению выполнять аварийный выход.

Все они знают о воздействии высокого давления. И почти все намного моложе вас.

– Как вам угодно, – сказал я. – Только способность противостоять стрессам не зависит от возраста. Ну, вот хотя бы первый американский астронавт – разве он был зеленым юнцом? Что же касается тренировок в аварийном выходе из корабля, то это всего лишь свободный подъем в бассейне глубиной в сотню футов. А тут надо зайти в железный ящик, долго ждать, пока поднимется давление, потом выполнить работу при этом давлении, потом опять ждать, пока давление снизится. Большая разница! Я однажды видел, как один рослый, выносливый, хорошо обученный молодой парень в таких условиях буквально сломался и чуть не спятил, пытаясь вырваться наружу. Тут, знаете ли, воздействует очень сложное сочетание психологических и физиологических факторов.

– Пожалуй, – медленно проговорил Свенсон, я ещё не встречал человека, который умел бы, что называется, так держать удар, как вы. Но есть одна мелочь, которую вы не учли. Что скажет командующий подводными силами в Атлантике, когда узнает, что я позволил гражданскому человеку таскать из огня каштаны вместо нас?

– Вот если вы не позволите мне туда пойти, я знаю, что он скажет. Он скажет: «Придется разжаловать коммандера Свенсона в лейтенанты, потому что, имея на борту «Дельфина» известного специалиста по такого рода операциям, он из–за своего упрямства и ложно понимаемой гордости отказался использовать его, поставив тем самым под угрозу жизнь членов команды и безопасность корабля».

По губам Свенсона скользнуло подобие улыбки, но, учитывая, что нам только что удалось избежать гибели, что трудности далеко не кончились и что его торпедный офицер погиб ни за что ни про что, трудно было рассчитывать, что он расхохочется во все горло. Он взглянул на Хансена:

– А что вы скажете, Джон?

– Я немало встречал слабаков и неумех, доктор Карпентер к ним не относится, – проговорил тот. – Кроме того, его так же легко ошарашить и взять на испуг, как мешок портландского цемента.

– Вдобавок для обычного врача он слишком многому обучен, согласился Свенсон. – Ну, что ж, доктор, я с благодарностью принимаю ваше предложение. Но с вами пойдет один из членов экипажа. Таким путем мы примирим здравый смысл с честью мундира.

Приятного было мало. Но и страшного тоже. Все шло, как намечено.

Свенсон аккуратно поднял «Дельфин» так, что он чуть не касался кормой ледового поля, в результате давление в торпедном отсеке упало до минимума, хотя все равно крышки люков находились на глубине около ста футов. В двери задней защитной переборки было просверлено отверстие, куда ввинтили высокопрочный шланг. Надев костюмы из губчатой резины и акваланги, мы с юным торпедистом по фамилии Мерфи кое–как разместились в промежутке между двумя защитными переборками. Раздалось шипение сжатого воздуха.

Давление росло медленно: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят фунтов… Вскоре я почувствовал, как давит на уши и распирает легкие, появилась боль в глазницах, слегка закружилась голова: при таком давлении приходилось дышать чистым кислородом. Но для меня все это было не в новинку, я знал, что от этого не умру. А вот знал ли об этом юный Мерфи?

Подобная обстановка так сильно воздействует одновременно на душу и тело, что выдерживают здесь единицы, но если даже Мерфи и был напуган, растерян или страдал от боли, то скрывал он это очень хорошо. Наверняка Свенсон отправил со мной одного из лучших, а быть среди лучших в такой команде – что–то да значит.

Мы освободили запоры передней защитной переборки, подождали, пока давление окончательно уравняется, и осторожно толкнули дверь. Вода в торпедном отсеке стояла примерно на два фута выше порожка, и едва мы приоткрыли дверь, она, шипя и пенясь, хлынула в промежуток между переборками, а сжатый воздух со свистом устремился в торпедный отсек.

Секунд десять нам пришлось одновременно удерживать дверь и сохранять равновесие, пока вода и воздух сражались между собой, деля завоеванное пространство.

Потом мы распахнули дверь во всю ширь. Вода от защитной до носовой переборки установилась примерно на уровне тридцати дюймов. Мы перешагнули через порожек, включили водонепроницаемые фонари и окунулись с головой. Температура воды была около 28 градусов по Фаренгейту, то есть на четыре градуса ниже точки замерзания. Как раз для такой воды и предназначались наши костюмы из пористой резины, но все равно у меня мигом перехватило дыхание: надо учесть, что дышать чистым кислородом при высоком давлении и без того трудно. Но приходилось поторапливаться: чем дольше мы здесь провозимся, тем дольше нам придется потом проходить декомпрессию. Где вплавь, где пешком мы добрались до четвертого аппарата, нащупали крышку и плотно её задраили. Правда, сперва я все–таки ухитрился заглянуть внутрь контрольного краника. Сама крышка оказалась неповрежденной: весь удар приняло на себя тело бедолаги Миллса. Она плотно встала на место. Мы повернули рычаг в закрытое положение и отправились восвояси. Добравшись до задней переборки, мы, как было условлено, постучали в дверь. Почти сразу же послышался приглушенный рокот мотора, и в торпедном отсеке заработали мощные помпы, вытесняя воду в забортное пространство. Уровень воды медленно снижался, так же медленно падало и давление воздуха. Постепенно, градус за градусом, «Дельфин» начал выравниваться. Как только вода опустилась ниже порожка, мы снова постучали в дверь и тут же почувствовали, как стали откачивать избыток воздуха.

Когда через несколько минут я снимал резиновый костюм, Свенсон поинтересовался:

– Порядок?

– Полный! А ваш Мерфи – молодец!

– Лучший специалист!.. Большое вам спасибо, доктор, – он снизил голос.

– Вы, случайно, не заглянули…

– Черт возьми, вы прекрасно знаете, что заглянул, – ответил я. Там нет ни воска, ни жвачки, ни краски. А знаете, что там есть, коммандер? Клей!

Вот так они и закупорили контрольный кран. Самая удобная штука для такого дела.

– Понятно, – заключил Свенсон и зашагал прочь.

«Дельфин» содрогнулся всем корпусом, и торпеда отправилась в путь из третьего аппарата – единственного, на который Свенсон мог полностью положиться.

– Ведите отсчет, – обратился Свенсон к Хансену. – И предупредите меня, когда она должна взорваться и когда мы должны услышать взрыв. Хансен взглянул на секундомер, который он держал в перебинтованной руке, и молча кивнул. Секунды тянулись, как годы. Я видел, как у Хансена чуть шевелятся губы. Потом он сказал:

– Должен быть взрыв – вот! – И через две или три секунды: – Должен быть звук – вот!..

Тот, кто наводил торпеду, знал свое дело. Едва Хансен произнес второе «вот!», как весь корпус «Дельфина» содрогнулся и задребезжал – к нам вернулась ударная волна от взрыва боеголовки. Палуба резко ушла из–под ног, но все равно удар был не таким сильным, как я ожидал. Я с облегчением перевел дух. И без телепатии можно было догадаться, что все остальные сделали то же самое. Никогда ещё ни одна подводная лодка не находилась так близко от взрыва торпеды подо льдом, никто не мог предугадать, насколько усилится мощь и разрушительное действие ударной волны при отражении от ледового поля.

– Превосходно, – пробормотал Свенсон. – Нет, в самом деле, сделано превосходно. Оба двигателя вперед на одну треть. Надеюсь, эта хлопушка тряхнула лед посильнее, чем нашу лодку… – Он обратился к Бенсону, склонившемуся над ледовой машиной: – Скажите нам, когда мы подойдем, ладно?

Он двинулся к штурманскому столу. Рейберн поднял глаза и сказал:

– Пятьсот ярдов прошли, ещё пятьсот ярдов осталось.

– Всем стоп! – приказал Свенсон. Легкая дрожь от винтов прекратилась. Нам надо держать ушки на макушке. От этого взрыва могут нырнуть куски льда в несколько тонн весом. Если уж встретиться при подъеме с такой глыбой, так уж лучше не на ходу.

– Осталось триста ярдов, – произнес Рейберн.

– Все чисто. Вокруг все чисто, – доложили от сонара.

– Все ещё толстый лед, – нараспев сообщил Бенсон. – Ага! Вот оно! Мы под полыньей. Тонкий лед. Ну, примерно пять или шесть футов. – Двести ярдов, – сказал Рейберн. – Скорость уменьшается.

Мы двигались вперед по инерции. По приказу Свенсона винты крутанулись ещё пару раз и затем снова замерли.

– Пятьдесят ярдов, – отметил Рейберн. – Уже близко.

– Толщина льда?

– Без изменений. Около пяти футов. – Скорость?

– Один узел.

– Положение?

– Точно тысяча ярдов. Проходим прямо под целью.

– И ничего на ледовой машине… Совсем ничего?

– Ни проблеска… – Бенсон пожал плечами и поднял взгляд на Свенсона. Капитан пересек помещение и уставился на перо, чертившее на бумаге отчетливые вертикальные линии.

– Странно, если не сказать больше, – пробормотал Свенсон. – В этой штуковине было семьсот фунтов аматола высшего сорта… Должно быть, в этом районе исключительно толстый лед… Мягко говоря… Ладно, поднимемся до девяноста футов и прочешем пару раз окрестности. Включить огни и ТВ. Мы поднялись на глубину в девяносто футов и несколько раз прошлись туда–сюда, но ничего путного из этого не получилось. Bода была совершенно непрозрачной, огни и телекамера ничего не давали. Ледовая машина упрямо регистрировала от четырех до шести футов – точнее определить не могла. – Ну, ладно, похоже, тут ничего не отыщешь, сказал Хансен. – Так что?

Снова отойдем и пустим ещё одну торпеду?

– Право, не знаю, – задумчиво ответил Свенсон. – А что если попробовать пробить лед корпусом?

– Пробить лед корпусом? – Хансену идея не понравилась. Мне тоже. Это ж какую силищу надо иметь: все–таки пять футов льда!

– Ну, не знаю. Дело в том, что мы рассматриваем только один вариант, а это всегда опасно. Мы решили, что если торпеда не разнесет лед вдребезги, то хотя бы пробьет в нем дыру. А может, в этом случае получилось иначе. Может, сильный и резкий напор воды поднял лед и расколол его на довольно большие куски, которые после взрыва опустились обратно в воду на прежнее место и заполнили всю полынью. Короче, сплошного льда уже нет, есть отдельные куски. Но трещины очень узкие. Такие узкие, что ледовая машина не в состоянии их засечь даже на такой малой скорости… – Он повернулся к Рейберну. – Наше положение?

– По–прежнему в центре нужного района.

– Подъем до касания льда, – скомандовал Свенсон. Он даже не стал добавлять насчет осторожности. Офицер по погружению и сам поднял лодку бережно, как пушинку. Наконец мы ощутили легкий толчок.

– Держите так, – приказал Свенсон. Он пригнулся к экрану ТВ, но вода была такая мутная, что разобрать что–либо над «парусом» не удавалось.

Свенсон кивнул офицеру по погружению: – А ну–ка долбаните ее! Да посильнее…

Сжатый воздух с ревом устремился в балластные цистерны. Какое–то время ничего не менялось, потом «Дельфин» всем корпусом вздрогнул, наткнувшись на что–то тяжелое и очень прочное. Тишина, потом новый удар – и мы увидели на телеэкране, как мимо нас уходит вниз огромный кусок льда.

– Ну, что ж, теперь я уверен, что оказался прав, – заметил Свенсон. Похоже, мы стукнули как раз в середину трещины между двумя льдинами…

Глубина?

– Сорок пять.

– Значит, пятнадцать футов над поверхностью. Не думаю, что нам стоит поднимать сотни тонн льда, навалившихся на остальную часть корпуса. Запаса плавучести хватит?

– Сколько угодно!

– Тогда будем считать, что мы прибыли… Так, старшина, отправляйтесь–ка прямо сейчас наверх и доложите, какая там погода.

Я не стал дожидаться сообщения о погоде. Конечно, она меня интересовала, но гораздо больше я заботился о том, чтобы Хансен не заглянул в каюту как раз тогда, когда я прячу под меховую одежду «манлихер–шенауэр».

Правда, на этот раз я положил оружие не в специальную кобуру, а в наружный карман брюк из оленьего меха. Лучше, чтобы оно всегда было под рукой.

Ровно в полдень я перешагнул через край мостика и, держась за спущенный вниз трос, скатился с огромной, косо вздыбленной льдины, доходящей почти до верхушки «паруса». На избыток света жаловаться не приходилось: у нас в Англии так обычно бывает зимой, поздними вечерами, когда небо покрыто тяжелыми серыми тучами. Воздух все так же обжигал щеки, но погода заметно улучшилась. Ветер почти стих, повернул на юго–восток и только достиг скорости двадцать миль в час, поднимая ледяную пыль не выше чем на два–три фута над поверхностью льда. Хоть дорогу можно было различить – и на том спасибо.

Всего нас набралось одиннадцать человек: сам капитан, доктор Бенсон, восемь матросов и я. Четверо моряков прихватили носилки.

Даже семьсот фунтов высокосортной взрывчатки не сумели заметно разрушить ледовое поле. Взрыв раздробил лед примерно на площади в семьдесят квадратных ярдов, но огромные куски самой разнообразной формы снова легли на место так, что в трещину между ними не пролезла бы даже рука, и тут же начали снова смерзаться. Словом, урон от торпедной боеголовки оказался не слишком впечатляющим. Впрочем, не стоит забывать, что большая часть её ударной мощи ушла вниз, и все же она сумела вздыбить и расколоть массив льда не меньше 5000 тонн весом. В общем, не так–то и плохо она сработала. Может, даже нам ещё повезло, что хоть этого удалось добиться.

Мы направились к восточному краю ледяной равнины, вскарабкались на подходящий торос и огляделись, чтобы, ориентируясь по лучу прожектора, который, как белый палец, неподвижно упирался прямо в небосвод, определить, куда нам двигаться дальше. Заблудиться сейчас было бы трудновато. Когда ветер не гонит ледяную пыль, здесь легко разглядеть свет в окне на расстоянии в десять миль.

Нам даже не пришлось ничего искать. Стоило отойти на несколько шагов от ледяной равнины – и мы сразу же увидели её. Дрейфующую станцию «Зебра». Три домика, один из которых сильно обгорел, и пять почерневших остовов там, где когда–то стояли другие домики. И ни души.

– Значит, вот она какая, – прямо в ухо мне проговорил Свенсон. Вернее, то, что от неё осталось. «Я прошел долгий путь, чтобы увидеть все это…» – Процитировал он с пафосом какого–то классика.

– Да уж, ещё немного – и мы бы с вами обозревали совсем другие пейзажи, а этого никогда бы не увидели, – заметил я. – Если бы ушли на дно этого проклятого океана… Неплохо, да?

Свенсон медленно покачал головой и двинулся дальше. До станции было рукой подать, каких–то сто ярдов. Я подвел его к ближайшему уцелевшему домику, отворил дверь и зашел внутрь.

В помещении было градусов на тридцать теплее, чем раньше, но все равно чертовски холодно. Не слали только Забринский и Ролингс. В нос шибало гарью, лекарствами и специфическим ароматом булькающего в котелке противного на вид месива, которое Ролингс старательно продолжал размешивать.

– Ага, вот и вы. – охотно вступил в разговор Ролингс, словно увидел не человека, недавно ушедшего отсюда – почти на верную смерть, а соседа по улице, который пять минут назад звонил и просил одолжить газонокосилку. – Вы как раз вовремя, капитан: пора трубить к обеду. Небось, предвкушаете мерилендских цыплят?

– Да нет, чуть попозже, спасибо, – вежливо ответил Свенсон. Очень жаль, что вам не повезло с ногой, Забринский. Как она?

– Отлично, капитан, все отлично. В гипсовой повязке. – Он вытянул вперед негнущуюся ногу. – Здешний лекарь, доктор Джолли, сделал мне все чин–чином… А вам здорово досталось вчера вечером? – обратился он ко мне. – Доктору Карпентеру вчера вечером досталось очень здорово, сказал Свенсон. – А потом и нам всем тоже… Давайте сюда носилки. Вы первый, Забринский. А вы, Ролингс, не прикидывайтесь слабаком. До «Дельфина» всего–то пара сотен ярдов. Через полчаса мы вас всех заберем на борт.

Я услышал позади какую–то возню. Доктор Джолли уже встал на ноги и помогал подняться капитану Фолсому. Фолсом выглядел даже хуже, чем вчера, хотя лицо у него было почти все забинтовано.

– Капитан Фолсом, – представил я полярников. – Доктор Джолли. А это коммандер Свенсон, капитан «Дельфина». Доктор Бенсон.

– Доктор Бенсон? Вы сказали «доктор», старина? – Джолли поднял брови, – Похоже, конкуренция в сфере раздачи таблеток обостряется. И коммандер… Ей–богу, ребята, мы рады видеть вас здесь.

Сочетание ирландского акцента с английским жаргоном двадцатых годов как–то особенно резануло ухо. Джолли напомнил мне одного интеллигентного сингалезца, с которым когда–то свела меня судьба: тот примерно так же безалаберно смешивал чистый, правильный, даже дистиллированный язык Южной Англии с уличными словечками сорокалетней давности: «Железно, старина! Клево базаришь…»

– Могу себе представить, – улыбнулся Свенсон. Он посмотрел на сгрудившихся на полу людей, которых можно было принять за живых только благодаря легкому пару, выходящему изо рта при дыхании, и улыбка его исчезла. Он обратился к капитану Фолсому:

– Не найду слов, чтобы выразить соболезнование. Все это ужасно, просто ужасно.

Фолсом пошевелился и что–то произнес, но мы не разобрали, что именно.

Хотя ему только что наложили свежие повязки, это, кажется, не принесло облегчения: язык двигался нормально, а вот губы и щеки были так изуродованы, что в его речи не оставалось почти ничего человеческого. Левая сторона головы выглядела немного получше, но и она судорожно дергалась, а левый глаз был почти закрыт веком. И дело тут не в нервно–мышечной реакции на сильный ожог щеки. Просто он испытывал невероятные муки. Я спросил у Джолли:

– Морфия нет больше?

Мне казалось, что я оставил ему этого добра предостаточно.

– Абсолютно ничего, – устало ответил Джолли. – Я израсходовал все. Без остатка.

– Доктор Джолли трудился всю ночь напролет, – тихо заметил Забринский.

– Восемь часов подряд. Ролингс, он и Киннерд. Без передышки.

Бенсон мигом открыл свою медицинскую сумку. Увидев это, Джолли улыбнулся – из последних сил, но с видимым облегчением. Он тоже выглядел гораздо хуже, чем вчера вечером. В нем и так–то душа еле в теле держалась, а он ведь ещё и трудился. Целых восемь часов подряд. Даже наложил Забринскому гипс на лодыжку. Хороший врач. Внимательный, не забывающий клятву Гиппократа. Теперь он имеет право на отдых. Теперь, когда прибыли другие врачи, он может и передохнуть. А вот раньше – ни в коем случае.

Он стал усаживать Фолсома, я пришел ему на помощь. Потом он и сам опустился на пол, прислонившись к стене.

– Извините, и все такое прочее. Ну, сами понимаете, – проговорил он.

Его обросшее щетиной лицо скривилось в подобии улыбки. – Хозяева не очень–то гостеприимны.

– Теперь все, доктор Джолли, остальное мы сделаем сами, – тихо заметил Свенсон. – Всю необходимую помощь вы получите. Только один вопрос: эти люди – все они выдержат переноску?

– А вот этого я не знаю, – Джолли сильно потер рукой налитые кровью слезящиеся глаза. – Просто не знаю. Некоторым за последнюю ночь стало намного хуже. Из–за холода. Вот эти двое. По–моему, у них пневмония. В домашних условиях их бы подняли на ноги за пару деньков, но здесь это может кончиться печально. Из–за холода, – повторил он. – Девяносто с лишним процентов энергии уходит не на борьбу с увечьями и заразой, а на выработку тепла. Иначе организм дойдет до точки…

– Не расстраивайтесь, – сказал Свенсон. – Может, нам даже полчаса не потребуется, чтобы забрать вас всех на борт. Кого первого, доктор Бенсон? Ага, значит, доктор Бенсон, а не доктор Карпентер. Конечно, Бенсон корабельный врач, но все равно такое предпочтение показалось ему абсурдным. В его отношении ко мне вдруг стала заметна неприятная холодность – впрочем, чтобы угадать причину такой перемены, мне не надо было ломать голову.

– Забринский, доктор Джолли, капитан Фолсом и вот этот человек, мгновенно сообщил Бенсон.

– Киннерд, радиооператор, – представился тот. – Ну, приятели, мы уже и не надеялись, что вы вернетесь сюда. – это он обратился ко мне. Потом кое–как поднялся и встал перед нами, сильно пошатываясь. – Я сам могу идти.

– Не спорьте, – жестко бросил Свенсон. – Ролингс, перестаньте мешать эту бурду и вставайте. Пойдете с ними. Сколько времени вам понадобится, чтобы провести с лодки кабель, установить пару мощных электрообогревателей и освещение?

– Одному?

– Да вы что! Берите в помощь кого угодно!

– Пятнадцать минут. И еще, сэр. я могу протянуть сюда телефон.

– Да, это пригодится. Кто там с носилками – когда будете возвращаться, прихватите одеяла, простыни, горячую воду. Канистры с водой заверните в одеяла… Что еще, доктор Бенсон?

– Пока больше ничего, сэр.

– Тогда все. Отправляйтесь!

Ролингс вынул ложку из котелка, попробовал свое варево, одобрительно чмокнул и печально покачал головой.

– Стыд и позор, – горестно произнес он. – Настоящий стыд и позор. – И отправился следом за носильщиками. Из восьми людей, лежащих на полу, четверо были в сознании. Водитель трактора Хьюсон, кок Нейсби и двое других, которые представились как Харрингтоны. Близнецы. Они даже обгорели и обморозились почти одинаково. Остальные четверо спали, или находились в глубоком обмороке. Мы с Бенсоном принялись их осматривать, причем Бенсон действовал куда осторожнее, чем я. С помощью термометра и стетоскопа он искал признаки пневмонии. Не думаю, что искать было трудно. Коммандер Свенсон с немалым любопытством осматривал помещение, то и дело бросая странные взгляды в мою сторону. Временами он принимался махать и хлопать руками по бокам, чтобы разогреться. Оно и понятно: на нем не было такого отменного меха, как на мне, а температура здесь, несмотря на печку, держалась, как в холодильнике.

Первым я осмотрел человека, лежавшего на боку в правом углу помещения.

Глаза у него были полузакрыты, так что виднелись только нижние полукружья зрачков, виски ввалились, лоб приобрел мраморно–белый оттенок, а свободная от повязки часть лица казалась на ощупь такой же холодной, как мраморный склеп на морозе.

– Это кто? – спросил я.

– Грант. Джон Грант, – ответил темноволосый невозмутимый водитель трактора Хьюсон. – Радиооператор. Помощник Киннерда… Что с ним?

– Мертв. И умер уже довольно давно.

– Умер? – резко спросил Свенсон. – Вы уверены? – Я бросил на него снисходительный взгляд профессионала и промолчал. Тогда он обратился к Бенсону: – Есть такие, кого нельзя переносить?

– Я думаю, эти двое, – ответил Бенсон. Не обратив внимания на испытующие взгляды в мою сторону, он доверчиво вручил мне стетоскоп. Через минуту я выпрямился и кивнул.

– Ожоги третьей степени, – сообщил Бенсон капитану. – Это снаружи.

Кроме того, у обоих высокая температура, у обоих учащенный, слабый и неритмичный пульс, у обоих отек легких.

– На борту «Дельфина» им будет гораздо лучше, – заметил Свенсон.

– Переноска для них – верная смерть, – сказал я. – Даже если их как следует закутать, все равно придется нести их по морозу до корабля, втаскивать на борт, спускать по трапам. Они этого не выдержат.

– Мы не можем без конца торчать в этой полынье, – заявил Свенсон. – Я беру ответственность за их переноску на себя.

– Извините, капитан, – Бенсон твердо покачал головой. – Я полностью согласен с доктором Карпентером.

Свенсон пожал плечами и промолчал. Вскоре вернулись моряки с носилками, а следом появился и Ролингс с тремя другими матросами, которые несли кабели, обогреватели, осветительные лампы и телефон.

Через несколько минут заработало отопление, загорелся свет.

Ролингс покрутил ручку полевого телефона и что–то коротко бросил в микрофон. Моряки уложили на носилки Хьюсона, Нейсби и близнецов Харрингтонов. Когда они ушли, я снял с крюка лампу Колмана.

– Вам она теперь не нужна, – сказал я. – Я скоро вернусь.

– Вы куда? – ровным голосом спросил Свенсон.

– Я скоро вернусь, – повторил я. – Просто осмотрюсь вокруг. Он постоял в нерешительности, затем отошел в сторону. Я шагнул через порог, завернул за угол и остановился. В домике послышалось жужжание ручки, потом кто–то заговорил по телефону. Разобрать слова мне не удалось, но я ожидал чего–то в этом роде.

Штормовая лампа Колмана мигала и подрагивала на ветру, но не гасла.

Ледяная пыль хлестала по стеклу, но оно не трескалось, очевидно, это был особый, высокопрочный сорт, который выдерживает перепад температур в несколько сотен градусов. Я направился по диагонали к единственному домику, уцелевшему в южном ряду. На наружных стенах – никакого следа–огня, золы или даже копоти. Рядом, должно быть, находился топливный склад – в этом же ряду, западнее, прямо по ветру: его расположение можно было определить более или менее точно по степени разрушения других домиков, чьи уцелевшие каркасы были чудовищно вздыблены и покорежены. Именно здесь был эпицентр пожара.

К одной из стен оставшегося целым домика был пристроен капитальный сарай. Шесть футов высоты, шесть ширины, восемь футов в длину. Дверь не заперта. Деревянный пол, тускло поблескивающие алюминием стены и потолок, снаружи и внутри – большие черные обогреватели. От них отходили черные провода, и не требовалось смекалки Эйнштейна, чтобы догадаться: они идут вернее, шли – к разрушенному сейчас домику, где стояли генераторы. Стало быть, пристройка обогревалась круглые сутки. Занимавший почти все помещение небольшой приземистый трактор можно было завести в любое время одним нажатием кнопки. Но это раньше. А сейчас, чтобы только провернуть двигатель, понадобилось бы несколько сильных мужчин и три–четыре паяльные лампы. Я закрыл дверь и зашел в домик.

Здесь размещались металлические столы, стулья, механизмы и новейшие приборы для автоматической записи и обработки всех, даже самых незначительных сведений о погоде в условиях Арктики. Что это за приборы, я не знал, да и не особо интересовался. Я знал, что это метеостанция, этого мне было достаточно. Я торопливо, но тщательно осмотрел станцию, но не сумел обнаружить чего–либо странного или неподходящего. В одном углу, на пустом деревянном ящике, стоял переносной радиопередатчик с головными телефонами–наушниками. Рядом, в коробке из крашеной фанеры, лежали пятнадцать элементов «Найф», соединенных в батарею. С крюка на стене свисала двухвольтовая контрольная лампочка. Я коснулся щупами лампочки наружных контактов батареи. Если бы в ней сохранилось хоть немного энергии, лампочка загорелась бы, но сейчас она даже не мигнула. Я оторвал кусочек провода от стоящей рядом лампы и замкнул контакты. Ни искорки. Киннерд не лгал, говоря, что батареи иссякли полностью. Впрочем, я и не думал, что он попробует солгать.

Я направился в последний домик – домик, где лежали обгорелые останки семерых погибших во время пожара. Отвратительный запах горелого мяса и дизельного топлива стал ещё сильнее, ещё тошнотворнее. Я остановился в дверях, не испытывая никакого желания двигаться дальше. Снял меховые рукавицы и шерстяные варежки, поставил лампу на стол, вынул свой фонарик и опустился на колени над первым мертвецом.

Прошло десять минут, пока я извлек то, что мне требовалось. Есть вещи, которых врачи, даже весьма загрубевшие патологоанатомы, стараются избежать.

Это, во–первых, трупы, слишком долго находившиеся в море, во–вторых, трупы пострадавших от близкого подводного взрыва и, наконец, тела людей, которые буквально сгорели заживо. Скоро я ощутил дурноту – и все равно не собирался бросать это дело, пока не закончу.

Дверь со скрипом отворилась. Я обернулся и увидел коммандера Свенсона.

Он сильно припозднился, я ожидал его гораздо раньше. Следом появился и лейтенант Хансен с обернутой толстым сукном поврежденной рукой. Смысл телефонного разговора после моего ухода из жилого дома был ясен: коммандер вызывал подкрепление. Свенсон выключил свой фонарь, поднял защитные очки и опустил маску. Увиденное заставило его прищуриться, ноздри у него дрогнули от омерзительной вони, кровь мгновенно отхлынула от раскрасневшегося на морозе лица. Мы с Хансеном говорили ему, что зрелище тут малоприятное, но к такому он все–таки не был готов: очень редко реальность страшнее описания. Я уже было решил, что его вырвет, но тут скулы у него чуть заметно порозовели, и я понял, что он сумел взять себя в руки.

– Доктор Карпентер, – произнес он, и чуть заметная хрипотца только подчеркнула сугубую официальность обращения. – Предлагаю вам немедленно вернуться на корабль, где вы будете находиться под домашним арестом. Надеюсь, вы сделаете это добровольно, в сопровождении лейтенанта Хансена. Я стремлюсь избежать каких–либо осложнений. Уверен, что и вы тоже. В противном случае, мы доставим вас на корабль сами. За дверью ждут моих распоряжений Ролингс и Мерфи.

– Звучит вызывающе, коммандер, – заявил я в ответ. – Да нет прямо–таки враждебно. Ролингс и Мерфи могут там замерзнуть… – Я сунул руку в карман, где лежал пистолет, и внимательно посмотрел на Свенсона. – У вас что – умопомрачение?

Свенсон взглянул на Хансена и кивнул в сторону двери. Хансен начал было поворачиваться, но приостановился, услышав, как я сказал:

– Хотите продемонстрировать свою власть, так что ли? Даже не соизволите выслушать мои объяснения?

Вид у Хансена был сконфуженный. Ему не нравилась вся эта затея.

Подозреваю, что самому Свенсону тоже. Но он намеревался выполнить то, что считал своим долгом, спрятав чувства в карман.

– Если вы не дурак, – заговорил капитан, – а я считаю вас исключительно умным человеком, то прекрасно понимаете, как я могу принять ваши объяснения. Когда вы появились на борту «Дельфина» в Холи–Лох, мы с адмиралом Гарви отнеслись к вам в высшей степени подозрительно. Вы втерли нам очки своей басней о том, что вы – специалист по условиям выживания в Арктике и даже участвовали в создании этой станции. Когда это показалось нам недостаточным для того, чтобы взять вас с собой в плавание, вы рассказали довольно убедительную сказочку насчет передового поста обнаружения ракет. Нам показалось странным, что даже адмирал Гарви ничего об этом не слышал, но мы все–таки поверили вам. Огромная параболическая антенна, радары, компьютеры что с ними случилось, доктор Карпентер? Испарились? Так, что ли? Растаяли, как воздушные замки?

Я набрал было воздуха, но все же не стал его прерывать.

– Здесь никогда не было ничего подобного, ведь так? А сами вы по уши в дерьме, приятель. В чем именно дело, я не знаю, и пока что меня это мало интересует. Единственное, что меня заботит, это безопасность корабля, жизнь и здоровье команды и доставка уцелевших полярников обратно на родину. И тут уж полагаться на всякую липу я не собираюсь.

– Просьба Британского Адмиралтейства, приказы вашего собственного начальника подводных операций – все это для вас липа?

– У меня возникли очень сильные сомнения относительно того, как эти приказы получены, – угрюмо сказал Свенсон. – На мой вкус, доктор Карпентер, вы чересчур уж таинственны, да к тому же и лжете на каждом шагу!

– А вот это уже грубо, коммандер, довольно грубо.

– Что ж, не зря говорят, что правда глаза колет… Так вы согласны пойти на корабль добровольно?

– Извините, я ещё не закончил свое дело.

– Понятно… Джон, пожалуйста…

– Я вам все объясню. Вижу, что иного выхода нет. Вы собираетесь меня выслушать?

– Еще одну побасенку? – он резко мотнул головой. – Нет!

– А я ещё не готов уйти отсюда. Тупик… Свенсон взглянул на Хансена, тот повернулся к выходу. Я сказал:

– Ладно, если вы такой упрямый и не хотите даже выслушать меня, зовите своих бульдогов. К счастью, у нас сейчас целых три дипломированных врача. – А это ещё к чему?

– А вот к чему!..

Разные виды оружия выглядят по–разному. Одни кажутся относительно безвредными, другие – уродливыми, некоторые имеют чисто деловой вид, а иные так и бьют в глаза злобностью и свирепостью. «Манлихер–шенауэр» у меня в руке выглядел откровенно свирепым. В свете лампы Колмана вороненый металл отсвечивал зловеще и угрожающе. Чтобы пугать людей, лучше орудия не придумаешь.

– Вы не станете стрелять, – хладнокровно заявил Свенсон.

– Мне надоело болтать. Мне надоело просить, чтобы меня выслушали. Давайте, приятель, тащите своих подручных.

– Вы блефуете, мистер! – разъяренно воскликнул Хансен. – Вы не посмеете!

– Нет уж, слишком многое поставлено на карту. Но вы можете проверить. Не будьте трусами, не прячьтесь за спины своих матросов. Не посылайте их под пули…

– Я щелкнул предохранителем. – Попробуйте сами отобрать его у меня.

– Стойте на месте, Джон, – быстро кинул Свенсон. – Он не шутит.

Похоже, в этом своем чемоданчике с секретным замком вы прячете целый арсенал, горько добавил он.

– Совершенно верно. Пулемет, шестидюймовую морскую пушку и многое другое. Но для таких вот небольших операций годится и небольшой пистолет… Так вы собираетесь меня выслушать?

– Да, собираюсь.

– Отправьте назад Ролингса и Мерфи. Мне вовсе не улыбается, чтобы кто–то ещё об этом узнал. К слову, они, должно быть, промерзли до костей. Свенсон кивнул. Хансен подошел к двери, открыл её, что–то коротко произнес и тут же вернулся. Я положил пистолет на стол, поднял фонарик и сделал несколько шагов. – Подойдите сюда и посмотрите, – сказал я. Они подошли. Оба прошли мимо стола с пистолетом, но даже не взглянули на него. Я остановился над одним из лежащих на полу обгоревших трупов. Свенсон приблизился вплотную, вгляделся повнимательнее. Остатки крови отхлынули у него от лица, какой–то странный звук вырвался из горла.

– Это кольцо, это золотое кольцо… – произнес он – и умолк.

– Значит, про это я не соврал.

– Да, не соврали… Я… Я даже не знаю, что сказать. Мне чертовски…

– Да ладно, сейчас это уже не имеет значения, – грубо прервал я его. Посмотрите сюда. На спину. Извините, мне придется убрать немного угля.

– Шея, – прошептал Свенсон. – Она сломана.

– Вы так считаете?

– Наверно, что–то тяжелое, может, какая–то балка в домике…

Она, должно быть, свалилась…

– Вы видели один из этих домиков. Там нет никаких балок. Посмотрите, здесь не хватает полутора дюймов позвоночника. Если бы что–то очень тяжелое свалилось ему на хребет и сломало его, то этот отломанный кусок остался бы на месте. А его здесь нет. Он просто вырван… Он был застрелен спереди, пуля попала в горло и прошла через шею насквозь. Пуля с мягким концом, это видно по размеру выходного отверстия, из пистолета крупного калибра, скажем, из «кольта», «люгера» или «маузера». Я объясняю достаточно понятно?

– О Боже милосердный! – На этот раз Свенсон был действительно потрясен.

Он всмотрелся в лежащие на полу останки, потом перевел взгляд на меня. Убит… Вы считаете, он был убит?

– А кто это сделал? – яростно выкрикнул Хансен. – Кто, приятель, кто? И зачем, черт бы его побрал!

– Я не знаю, кто это сделал.

Свенсон продолжал глядеть на меня, глаза у него сузились.

– Вы обнаружили это только что?

– Я обнаружил это прошлой ночью.

– Вы обнаружили это прошлой ночью… – Свенсон произнес это медленно, с расстановкой. – И все это время, уже на борту лодки, вы ни словом не обмолвились… Вы ничем себя не выдали… О Господи, Карпентер, вы просто бессердечны!

– Да, конечно, – сказал я. – Видите пистолет вон там, на столе? Он бьет оглушительно, но когда я пристрелю того, кто это сделал, я даже глазом не моргну… Вы правы, я бессердечен.

– Это у меня сорвалось. Извините. – Заметно было, что Свенсону с трудом удается взять себя в руки. Он взглянул на «манлихер–шенауэр», потом на меня, потом снова на пистолет. – Око за око – это уже в прошлом, Карпентер. Никому не позволено вершить суд собственноручно.

– Перестаньте, а не то я расхохочусь. А в морге это неприлично. Кроме того, я указал вам ещё не все. Есть ещё кое–что. Я нашел это только что. Не прошлой ночью… – Я показал на другой труп на полу. – Хотите осмотреть этого человека?

– Пожалуй, нет, – ровным голосом ответил Свенсон. – Может, вы лучше сами нам все скажете?

– Да вам будет видно даже оттуда. Вот голова. Я приподнимаю её.

Видите?

Крохотная дырочка впереди на лице, чуть правее середины, и огромная дыра на затылке. То же оружие. В руке у того же человека.

Оба моряка не сказали ни слова. Оба были слишком потрясены.

– А траектория у пули очень необычная, – продолжал я. – Как будто стрелявший лежал или сидел, а погибший стоял прямо перед ним…

– Да… – Свенсон, казалось, не расслышал моих слов. – Убийство. Два убийства… Это работа для властей… Для полиции.

– Конечно, – сказал я. – Для полиции. Давайте позвоним в местное отделение и попросим сержанта заглянуть к нам на пару минут.

– Это не наша работа, – упрямо повторил Свенсон. – Как командир американского военного корабля, я несу полную ответственность за все происходящее и в первую очередь обязан сохранить корабль и доставить уцелевших полярников со станции «Зебра» обратно в Шотландию.

– Сохранить корабль? – переспросил я. – Значит, по–вашему, убийца на борту не подвергает корабль опасности?

– Есть ли он… Будет ли он на борту – нам неизвестно.

– Вы сами не верите тому, что говорите. Вам хорошо известно, что он будет на борту. Вы, как и я, прекрасно знаете, отчего возник этот пожар, вы чертовски хорошо знаете, что это вовсе не несчастный случай. Единственный элемент случайности в этом деле – это сила и площадь распространения огня. В этом убийца, скорее всего, просчитался. Но время и погодные условия были против него, а выбирать ему не приходилось. Как иначе он мог уничтожить следы преступления? Только устроив пожар достаточной силы. И он бы вышел сухим из воды, если бы сюда не прибыл я и если бы я не был убежден заранее, ещё до отплытия, что в этом деле что–то нечисто. Но, разумеется, убийца принял все меры, чтобы не погибнуть самому. Так что, нравится вам или нет, коммандер, а придется взять убийцу на борт корабля.

– Но ведь все эти люди обгорели, некоторые очень сильно…

– А чего вы ещё ожидали? Что этот проклятый мистер Икс предстанет перед нами целехоньким и здоровехоньким, без единой царапинки, и тут же расхвастается на весь мир, как он тут швырял направо и налево спички, а потом стоял и смотрел в сторонке, как все здорово полыхает? Нет, с волками жить – по–волчьи выть. Естественно, ему пришлось обгореть.

– Ничего естественного тут нет, – возразил Хансен. – Он же не мог заранее знать, что у кого–то возникнут подозрения и начнется расследование…

– Знаете, что я вам скажу? Вам и вашему капитану? Не суйте нос в работу детектива! – резко ответил я. – В этом деле замешаны птицы высокого полета с обширными и далеко идущими связями, а за ними прячется настоящий спрут, чьи щупальца тянутся даже в Холи–Лох. Вспомните диверсию на вашем судне…

Зачем они сделали это, я не знаю. Но такие мастера своего дела, как эти, никогда и ничего не оставляют на волю случая. Они всегда предусматривают, что следствие будет вестись. И принимают все меры предосторожности. Так что в самый разгар пожара… А мы ведь ещё не знаем, как это все происходило…

Так вот, убийца, скорее всего, бросался в самое пекло и вытаскивал из огня обгоревших. Я бы удивился, если бы он этого не делал. Вот так он и сам обгорел.

– О Господи! – У Свенсона уже зубы стучали от холода, но он даже не замечал этого. – Какой дьявольский замысел!

– Теперь понятно? Боюсь, в корабельном уставе ничего по этому поводу не написано.

– И что… Что нам теперь делать?

– Вызовем полицию. В моем лице.

– Что вы хотите сказать?

– То, что сказал. У меня сейчас больше власти, больше официальной поддержки, больше прав, больше силы и больше свободы действий, чем у любого полицейского. Вы должны мне доверять. То, что я вам сказал, – чистая правда.

– Я начинаю верить, что это правда, – задумчиво произнес Свенсон. – За эти последние двадцать четыре часа вы удивляете меня все больше и больше. Я старался убедить себя, что ошибаюсь, всего десять минут назад я ещё убеждал себя, что ошибаюсь… Вы полицейский? Детектив?

– Морской офицер. Секретная служба. Мои документы в чемодане, я имею право предъявить их только в чрезвычайном случае… – Сейчас не время было сообщать им, каким широким выбором документов я располагаю. – Этот случай чрезвычайный…

– Но вы… Вы же врач!

– Естественно. Кроме всего прочего, я ещё и морской врач.

Моя специальность – расследование диверсий в Вооруженных силах Соединенного королевства. Врач–исследователь это идеальное прикрытие. Обязанности у меня расплывчатые, я имею право совать нос во все дырки и закоулки, а как психологу мне позволительно беседовать с самыми разными людьми. Для обычного офицера это невозможно.

Наступила долгая пауза, потом Свенсон с горечью заметил:

– Вы могли бы рассказать все это и раньше.

– Может быть, ещё объявить об этом по корабельному радио? С какой стати, черт побери, я стал бы это делать? Не хватало только, чтобы всякие сыщики–любители путались у меня под ногами. Спросите у любого полицейского, чего он боится больше всего на свете. Самоуверенного Шерлока Холмса. Я не мог вам доверять – и прежде чем вы начнете рвать и метать по этому поводу, добавлю: я опасался не того, что вы специально ограничите мою свободу, а того, что вы можете помешать мне неумышленно, с самыми лучшими намерениями. А сейчас у меня нет выбора, приходится выложить вам то, что следует, несмотря на возможные последствия. Ну, почему бы вам просто не принять к исполнению директиву вашего начальника военно–морских операций и не действовать в соответствии с нею?

– Директиву? – Хансен бросил взгляд на Свенсона. – Какую директиву?

– Приказ Вашингтона предоставить доктору Карпентеру карт–бланш практически на любые действия, – ответил капитан. – Поймите меня, Карпентер. Я не люблю действовать в темноте, с завязанными глазами, и, разумеется, я отнесся к вам с подозрением. Вы прибыли на борт при очень сомнительных обстоятельствах. Вы чертовски много знали о подводных лодках. Вы были скользким, как сатана. Вы изложили какую–то туманную теорию насчет диверсии… Черт меня побери, приятель, естественно, у меня появились сомнения. А у вас, будь вы на моем месте, не появились бы?

– Пожалуй, да… Не знаю… Что касается меня, то я приказы выполняю.

– Гм… Ну, и какие у вас приказы на этот случай?

– Выложить вам всю правду, – вздохнул я. – Вот я вам все и выложил. Теперь сами понимаете, почему ваш начальник военно–морских операций так заботился о том, чтобы мне была предоставлена вся необходимая помощь.

– На этот раз вам можно поверить? – спросил Свенсон.

– На этот раз можете мне поверить. То, что я наплел вам в Холи–Лох, тоже не было сплошным враньем. Я просто чуть приукрасил, чтобы вы наверняка взяли меня с собой. У них здесь и в самом деле было установлено специальное оборудование – настоящее чудо электроники, которое использовалось для перехвата импульсов управления советскими ракетами и слежения за их траекторией. Оборудование было установлено в одном из уничтоженных домиков во втором с запада южном ряду. Круглые сутки на высоте тридцати тысяч футов висел шар–зонд – но без рации. Это была просто гигантская антенна. К слову, именно из–за этого горящее топливо разлетелось на таком обширном пространстве: от огня взорвались баллоны с водородом, которые применялись для радиозондов. Они тоже находились в складе горючего.

– Кто–нибудь на «Зебре» знал об этом оборудовании?

– Нет. Для всех остальных это была аппаратура для исследования космических лучей. Что это на самом деле, знали только четверо: мой брат и ещё трое, все они спали в том же домике, где стояло оборудование. Теперь этот домик полностью разрушен. Уничтожен самый передовой пост подслушивания в свободном мире. Теперь вас не удивляет, почему ваш начальник морских операций был так в этом заинтересован?

– Четверо? – Свенсон взглянул на меня, в глазах у него все ещё мелькала тень сомнения. – Кто эти четверо, доктор Карпентер?

– И вы ещё спрашиваете? Четверо из семи лежащих здесь, коммандер.

Он посмотрел на меня, но тут же отвел глаза в сторону. И проговорил: – Как вы сказали, ещё до отплытия сюда вы были убеждены, что здесь дело нечисто. Почему?

– У моего брата был совершенно секретный код. И мы обменивались радиограммами: он был радист высокого класса. Однажды он сообщил, что были сделаны две попытки уничтожить оборудование. Он не вдавался в детали. В следующей радиограмме сообщалось, что кто–то напал на него и оглушил во время ночной проверки. Он обнаружил тогда, что кто–то попытался выпустить водород из баллонов, а без поднятой в воздух антенны оборудование бесполезно. Ему повезло, он пришел в себя через несколько минут, ещё немного – и он замерз бы насмерть. Так вот, зная все это, мог ли я поверить, что пожар не связан с попытками уничтожить оборудование?

– Но откуда кто–то мог узнать, что это за оборудование? – возразил Хансен. – Кроме вашего брата и тех троих, разумеется… – Как и Свенсон, он взглянул на пол, как и Свенсон, тут же отвел глаза. – Готов биться об заклад, что это дело какого–то психа. Сумасшедшего. Даже преступник, если он в здравом уме, – да разве он пойдет на такое дикое преступление?

– Три часа назад – напомнил я, – вы лично, перед зарядкой торпедных аппаратов, проверили и рычаги, и контрольные лампочки. И что же? Рычаг пересоединен, а провода перепутаны. Это что, тоже работа сумасшедшего? Еще одного психа?

Хансен промолчал.

– Чем я могу вам помочь, доктор Карпентер? – спросил Свенсон.

– На что вы готовы, коммандер?

– Ну, передать вам командование «Дельфином» я не готов, – он даже улыбнулся, хотя улыбка получилась невеселая. – Короче говоря, я и весь экипаж «Дельфина» отныне в вашем полном распоряжении. Вы только скажите, доктор, что нам надо делать, вот и все.

– Значит, на этот раз вы поверили моим словам?

– Да, я поверил вам.

Я был полностью удовлетворен: я даже сам себе чуть не поверил.

Глава 8

Вернувшись в домик, где ютились уцелевшие полярники, мы обнаружили, что он почти опустел, остались только доктор Бенсон и двое самых тяжелых больных. Домик казался теперь гораздо просторнее, чем прежде, просторнее и холоднее, повсюду царил беспорядок, как после благотворительного базара, когда толпы домохозяек уже успели расхватать все более–менее стоящее.

Повсюду на полу валялись изодранные, грязные одеяла, простыни, одежда, рукавицы, тарелки, ножи, всякие мелочи, принадлежавшие полярникам. Эти люди так ослабели и вымотались, так стремились поскорее отправиться в путь, что махнули рукой на свои пожитки. Единственное, что их заботило, – это они сами. Винить их за это я не мог. Обожженные и обмороженные лица двоих тяжелобольных были обращены в нашу сторону. Они то ли спали, то ли находились в глубоком обмороке. И все–таки я не стал рисковать. Я вызвал Бенсона наружу, к западной стене домика, и он тут же присоединился ко мне.

Я рассказал Бенсону то же, что и коммандеру и лейтенанту Хансену.

Ему следовало это знать, учитывая, что именно он будет находиться в постоянном и тесном контакте с больными. Наверное, он был сильно удивлен и даже потрясен, но ничем не обнаружил этого. Лицо врача должно выражать только то, что следует, осматривая пациента, стоящего на пороге смерти, врач не станет рвать на себе волосы и рыдать во весь голос, отнимая у больного последние силы. Итак, теперь трое из команды «Дельфина» имели представление о случившемся – ну, скажем, наполовину. Этого было вполне достаточно. Я только надеялся, что они узнали не слишком много.

Потом заговорил Свенсон: все–таки Бенсон был его подчиненным.

Он спросил:

– Где вы собираетесь расположить больных?

– Там, где им будет удобнее. В офицерских каютах, в матросских кубриках, словом, распределим их повсюду. Так сказать, чтобы загрузка была равномерная… – Он помолчал. – Правда, придется учесть последние… гм… события. Это сильно меняет дело.

– Да, меняет. Половину – в кают–компанию, половину – в матросскую столовую… Нет, лучше в кубрик. У нас нет основании лишать их удобств. Если это их удивит, можете сказать, что так сделано, чтобы облегчить лечение и уход, и что они постоянно будут находиться под медицинским контролем, как, например, сердечники в реанимации. Возьмите в союзники доктора Джолли, он, кажется, вполне компанейский мужик. Не сомневаюсь, что он поддержит и другое ваше требование: чтобы все пациенты были раздеты, вымыты и переодеты в больничные пижамы. Если они не в состоянии двигаться, их вымоют прямо в постели. Доктор Карпентер проинформировал меня, что профилактика инфекции играет огромную роль при сильных ожогах.

– А что с одеждой?

– Вы соображаете быстрее, чем я, – признался Свенсон. – Всю одежду надо забрать и пометить. Все, что у них есть, тоже забрать и пометить. Им сообщить, что одежда будет выстирана и продезинфицирована.

– Будет лучше, если вы сообщите мне, что мы ищем, – высказал свое мнение Бенсон. Свенсон перевел взгляд на меня.

– А Бог его знает, – проговорил я. – Все, что угодно. Одно могу сказать точно: пистолет вы там не найдете. Особенно тщательно помечайте рукавицы: когда мы вернемся в Британию, эксперты попробуют найти следы пороха.

– Если на борт корабля попадет что–нибудь крупнее почтовой марки, я это найду, – заверил Бенсон.

– Вы уверены? – уточнил я. – А вдруг вы сами это пронесете на борт?

– Что? Я?.. Что вы хотите этим сказать, черт побери?

– Я хочу сказать, что стоит вам зазеваться, как вам могут подсунуть и в медицинскую сумку, и даже в карман все что угодно.

– Ах ты, Господи! – Бенсон принялся лихорадочно обшаривать карманы. Мне это и в голову не приходило.

– Да, такая уж у вас натура: вам явно не хватает хитрости и подозрительности… – сухо констатировал Свенсон. – А теперь отправляйтесь. Вы тоже, Джон.

Они ушли, а мы со Свенсоном зашли обратно в домик. Я проверил, действительно ли наши больные находятся без сознания, и мы приступили к работе. Прошло, должно быть, немало лет с тех пор, как Свенсон в последний раз драил палубу, подметал строевой плац или убирал кубрик, но действовал он, как заправский сыщик. Он был усерден, неутомим и не пропускал ни единой мелочи. Я тоже. Мы освободили один угол домика и постепенно переносили туда все, что лежало на полу или висело на ещё покрытых коркой льда стенах.

Абсолютно все. Каждую вещь мы трясли, переворачивали, открывали и очищали от содержимого. Через пятнадцать минут с этим было покончено. Если бы в помещении таилось что–то крупнее обгорелой спички, мы бы это обнаружили. Но мы не обнаружили ровным счетом ничего. Потом мы все разбросали обратно по полу, и вскоре домик выглядел примерно так же, как и до обыска. Мне бы не хотелось, чтобы кто–то из больных, находящихся в обмороке, придя в себя, догадался, что мы здесь что–то искали.

– Детективы из нас получились неважнецкие, – сказал Свенсон. Он был явно разочарован.

– Трудно найти то, чего нет. Плохо ещё то, что мы не знаем, что искать.

Давайте все же попробуем найти пистолет. Он может быть где угодно, даже валяться на торосах, хотя это и маловероятно. Убийца не любит расставаться с оружием, тем более что оно всегда может понадобиться снова. На станции не так много подходящих мест для тайника. Здесь, в этом домике, он вряд ли оставил бы его: все время народ. Значит, остаются только метеостанция и лаборатория, где лежат трупы.

– Он мог спрятать его в руинах сгоревших домов, – возразил Свенсон.

– Ни в коем случае. Наш приятель жил здесь несколько месяцев и прекрасно знает, как действуют ледовые ураганы. Ледяная пыль покрывает все, что лежит на её пути. Металлические каркасы сгоревших домов ещё торчат, а полы уже покрыты сплошным льдом толщиной в четыре–шесть дюймов. С таким же успехом он мог сунуть пистолет в быстро застывающий бетонный раствор.

Мы начали с метеостанции. Осмотрели все полки, все ящики, все шкафы и как раз принялись отвинчивать задние стенки металлических стендов с метеорологическим оборудованием, когда Свенсон неожиданно заявил:

– У меня появилась одна идея. Вернусь через пару минут.

Он вернулся даже быстрее, всего через минуту, держа в руках четыре предмета, тускло отсвечивающих в лучах фонаря и сильно пахнущих бензином.

Пистолет, автоматический «люгер», нож с отломанным лезвием и два свертка, оказавшиеся завернутыми в прорезиненную ткань запасными обоймами к «люгеру».

Свенсон заметил:

– Это, наверно, то, что вы ищете.

– Где вы это нашли?

– В тракторе. В бензобаке.

– А как это вам вдруг пришла в голову такая идея?

– Просто удача. Я все думал над вашим замечанием, что этому парню оружие может ещё понадобиться. А если пистолет спрятать на открытом воздухе, он может выйти из строя из–за снега и льда. В конце концов просто из–за сжатия металла от холода патроны могут не влезть в патронник или же смазка замерзнет в спусковом механизме. Только две вещи не замерзают при очень низких температурах: спирт и бензин. Ну, а раз спрятать пистолет в бутылке с джином затруднительно…

– Все равно он не будет действовать, – сказал я. – Все равно металл сожмется: бензин имеет такую же температуру, как и окружающая среда.

– Ну, может, наш приятель этого не знал. А если и знал, все равно решил, что это лучшее место для тайника – всегда под рукой… – Он остановился, проследил, как я вынимаю пустой магазин, потом резко спросил: – А может, не стоит его трогать, как, по–вашему?

– Отпечатки пальцев? Нет, он же лежал в бензине. Да и к тому же тот парень наверняка работал в перчатках.

– Тогда зачем он вам понадобился?

– Проверить номер. Может, удастся проследить, откуда он взялся.

Очень вероятно, что убийца имеет на него разрешение полиции. Так бывает, хотите верьте, хотите – нет. Кроме того, не забывайте: убийца уверен, что никто ничего не заподозрит, а уж тем более не станет вести поиски пистолета… А вот нож… Теперь ясно, почему убийца взялся за пистолет. Все–таки от него много шума, и, честно говоря, я удивлен, вернее, был удивлен, что он рискнул на это. Он мог разбудить всю станцию. Но ему пришлось пойти на такой риск, потому что эта штуковина его подвела. Лезвие очень тонкое, оно легко ломается, особенно на морозе. Скорее всего, он попал в ребро, а может, лезвие сломалось, когда он пытался его вытащить. Обычно нож входит в тело довольно легко, но там застревает, особенно если попадет на хрящ или кость.

– Так вы… Вы хотите сказать, что преступник убил и третьего человека? – осторожно поинтересовался Свенсон. – Этим ножом?

– Третьего человека, но первую жертву, – кивнул я. – Отломанный кусок лезвия, должно быть, сидит у кого–то в груди. Но я не собираюсь его искать: это, в общем–то, бесполезно, да и времени отняло бы много.

– Пожалуй, я готов согласиться с Хансеном, – медленно произнес Свенсон.

– Конечно, диверсию на лодке так не объяснишь – но, Господи, разве это не похоже на действия маньяка? Все эти… Все эти бессмысленные убийства…

– То, что это убийства, – верно, – согласился я. – А вот бессмысленные… С точки зрения убийцы – нет. Только не спрашивайте меня, я не знаю, что он думал… или думает. Я знаю – и вы знаете, – почему он стал стрелять, а вот зачем он убил всех этих людей, мы пока не знаем.

Свенсон покачал головой, потом сказал:

– Давайте вернемся в жилой домик. Я позвоню, чтобы установили дежурство у этих больных. И потом, не знаю, как вы, а я промерз до костей. К тому же вы, по–моему, совсем не спали в эту ночь.

– Я пока что покараулю больных, – сказал я. – Хотя бы часок. Мне надо подумать. Хорошенько подумать.

– Не слишком–то далеко вы продвинулись, верно?

– В том–то и вся закавыка…

Я согласился со Свенсоном, что не слишком далеко продвинулся, но следовало бы сказать, что я вообще не продвинулся ни на шаг. Именно поэтому я не стал терять время на раздумья. Вместо этого взял фонарь и снова отправился в лабораторию, где лежали обгоревшие трупы. Я замерз и устал, я был совершенно один, темнота становилась все гуще, и я сам толком не представлял, зачем туда направляюсь, тем более что любой человек в здравом уме и твердой памяти постарался бы держаться подальше от этого ужасающего пристанища смерти. Но именно поэтому я туда и пошел: не потому, что лишился рассудка, а потому, что как раз туда никто добровольно не пошел бы, для этого нужна была очень важная причина – скажем, желание взять какую–то необходимую вещь, которую он там припрятал в полной уверенности, что все остальные будут избегать этого места, как чумного барака. Все это звучит слишком сложно, даже для меня. И к тому же я очень устал. Поэтому я просто сделал в памяти зарубку: вернувшись на «Дельфин», разузнать, кто предложил собрать все трупы именно там, в одном месте.

На стенах лаборатории висело множество полок и шкафчиков с бутылочками и баночками, ретортами и колбами, где хранились различные химикалии, но меня все это не интересовало. Я направился в тот угол, где кучей лежали трупы, провел лучом фонаря вдоль стены и сразу обнаружил то, что искал: одна из половиц чуть возвышалась над остальными. Два куска обгорелого мяса, бывшие когда–то людьми, лежали как раз на этой половице. Делать нечего, пришлось скрепя сердце отодвинуть их в сторону, после чего доска свободно приподнялась.

Выглядело это так, будто кто–то собирался организовать здесь бакалейную лавку. Между полом и основанием домика оставался промежуток в шесть дюймов, и весь он был забит аккуратно уложенными консервными банками: супы, мясо, фрукты, овощи, словом, разнообразный рацион с достаточным набором белков и витаминов. Здесь хранился даже небольшой примус и пара галлонов керосина, чтобы можно было разогреть банки. И тут же тускло поблескивали уложенные двумя ровными рядами элементы «Найф» – штук сорок, не меньше.

Я приладил половицу на место, вышел из лаборатории и направился обратно в метеодомик. Больше часа я провозился здесь, отсоединяя задние стенки стендов и перебирая все их содержимое, но не сумел найти ровным счетом ничего. Вернее сказать, не нашел того, что хотел. Но кое–что весьма примечательное все–таки обнаружил: небольшую выкрашенную в зеленый цвет металлическую коробочку размером шесть на четыре и на два дюйма с круглой ручкой, являющейся одновременно выключателем и регулятором громкости, и двумя застекленными «глазками», не имевшими ни цифр, ни отметок. Сбоку на коробке виднелось отверстие для штеккера.

Я повернул выключатель, и один из «глазков» загорелся, там появились зеленые лепестки. Другой оставался темным. Я повертел регулятор громкости, но ничего не произошло. Чтобы оба «глазка» начали действовать, нужен был, очевидно, радиосигнал. Отверстие сбоку, по всей видимости, предназначалось для наушников. Мало кто догадался бы, что представляет собой это приспособление, но я уже однажды видел такую штуку: это был транзисторный радиопеленгатор, с помощью которого американцы отыскивают спускаемые капсулы своих упавших в море спутников. Для чего могли применяться такие приборы на полярной станции? Я рассказал Свенсону и Хансену, что здесь есть оборудование для перехвата сигналов управления русскими ракетами в Сибири, и это была чистая правда. Но это оборудование включало гигантскую антенну, поднятую высоко в небо. Такая же игрушка принять сигналы из Сибири никак не могла.

Я ещё раз осмотрел портативную рацию и использованные батареи элементов «Найф», которые её питали. На шкале настройки все ещё стояла волна, на которой «Дельфин» поймал сигналы бедствия. Ничего особенного там я не обнаружил. Я присмотрелся к никель–кадмиевым элементам и обратил внимание, что они соединены между собой и подключены к клеммам рации с помощью пружинных зубчатых захватов – «крокодильчиков»: такие захваты часто употребляются для обеспечения хорошего контакта. Я отсоединил два захвата, взял фонарь и вгляделся в контакты: на них отчетливо виднелись неглубокие щербинки, оставленные зубчиками.

Я снова вернулся в лабораторию, поднял половицу и осмотрел при свете фонаря лежащие там элементы «Найф». По крайней мере половина из них имела такие же характерные метки. Элементы казались совсем новыми, но метки на них уже были, а ведь наверняка, когда станция «Зебра» только создавалась, никаких отметин на них не было. Несколько элементов закатились так далеко под соседнюю половицу, что мне пришлось пошарить там рукой. Я достал ещё два элемента, а за ними различил что–то темное, металлическое, непонятное.

В темноте трудно было разобрать, что за предмет там, пришлось отодрать две соседние половицы. Это оказался цилиндр тридцати дюймов в длину и шести в диаметре с медным краником и указателем давления, стоявшим на отметке «полный». Тут же рядом лежал пакет площадью примерно восемнадцать квадратных дюймов и шириной около четырех, маркировка на нем гласила: «Шары–радиозонды». Водород, батареи, шары–зонды, тушенка и концентрированный суп. Достаточно широкий ассортимент по любым меркам. Но, как мне показалось, отнюдь не случайный.

Когда я возвратился в жилое помещение, больные ещё дышали. То же самое можно было сказать и обо мне: я весь трясся от холода, а зубы стучали безостановочно, хотя я и сжимал челюсти изо всех сил. Я подсел к мощному электрообогревателю и наполовину оттаял, после чего взял фонарик и снова отдался в руки ветра, мороза и темноты. На мою долю выпала роль мальчика для битья, это уж точно.

Следующие двадцать минут я потратил на то, чтобы набросать дюжину схем лагеря, передвигаясь с каждой новой схемой на несколько ярдов. При этом мне пришлось прошагать что–то около мили, и в конце концов мороз как следует прихватил мне скулы, не защищенные маской. Я почувствовал, что они уже почти омертвели, потеряли чувствительность, решил, что трачу время без всякой пользы, и направился обратно в лагерь.

Я уже миновал метеостанцию и лабораторию и поравнялся с восточным углом домика, когда вдруг краешком глаза приметил кое–что необычное. Я навел фонарик на восточную стену и вгляделся в наросший за время шторма слои льда.

Почти вся его поверхность была однородной, серовато–белой, очень гладкой, чуть ли не полированной, – почти вся, но не вся: часть её была испещрена странными пятнышками разной формы и размеров, но не больше одного квадратного дюйма. Я попробовал потрогать эти пятнышки, но они прятались в толще отсвечивающего льда. Я отправился к восточной стене метеостанции, но она была девственно чиста, никаких пятнышек не нашлось и на восточной стене лаборатории.

Я зашел в помещение метеостанции и отыскал там молоток и зубило.

Отколов кусок льда с пятнами, я отнес его в жилое помещение и положил на пол у одного из обогревателей. Через десять минут передо мною в лужице воды плавали клочки обгоревшей бумаги. Вот это уже было действительно странно.

Значит, подо льдом на восточной стене жилого дома скрыто ещё множество сюрпризов. Только там – и нигде больше. Разумеется, объяснение могло быть вполне невинное – ну, а вдруг нет?.. . Я снова поглядел на двух человек, лежавших без сознания. В помещении было сравнительно тепло и сравнительно уютно, но не более того. Однако вряд ли больные выдержали бы транспортировку на борт лодки в ближайшие двадцать четыре часа. Я позвонил на корабль, попросил прислать сопровождающего и, когда прибыли два матроса, отправился с ними на «Дельфин».

Атмосфера на корабле в это утро была необычная: тихая, мрачноватая, почти похоронная. И удивляться тут нечему. Еще недавно люди со станции «Зебра» казались далекими и чужими, не имели ни лиц, ни имен. Но теперь, когда эти обгоревшие, обмороженные, истощенные, потерявшие восьмерых товарищей полярники прибыли на корабль и, можно сказать, обрели плоть и кровь, теперь каждый член экипажа «Дельфина» вдруг в полной мере осознал весь ужас случившегося со станцией «Зебра». Кроме того, не прошло и семи часов, как их собственный товарищ, лейтенант Миллс, погиб неожиданно и страшно. Так что, хотя задача и была успешно выполнена, особых поводов радоваться не находилось. Радиола и музыкальный автомат в матросской столовой бездействовали. Корабль, по сути, напоминал гробницу.

Хансена я обнаружил в каюте. Не сняв даже меховых брюк, он сидел на откинутой койке, лицо у него было мрачное, бледное и отрешенное. Он молча смотрел, как я сбрасываю парку, снимаю с плеча и вешаю на крючок кобуру, а потом кладу в неё вынутый из кармана брюк пистолет. Внезапно он произнес: – Я бы не стал раздеваться, док. Если, конечно, вы хотите пойти с нами… – Он окинул взглядом собственную теплую одежду и горько скривил рот.

– Не самая подходящая форма для похорон, верно?

– Вы имеете в виду…

– Шкипер у себя в каюте. Зубрит похоронный ритуал. Джорж Миллс и помощник радиооператора – кажется, Грант, верно? – тот, что умер сегодня.

Двойные похороны. Снаружи, на льду. Там несколько матросов уже орудуют ломами и кувалдами, готовя место у самого основания тороса.

– Я никого не заметил.

– Они с левого борта. С западной стороны.

– А я считал, что Свенсон заберет Миллса с собой в Штаты. Или в Шотландию.

– Слишком далеко. У нас тут и так на борту подобралась такая шайка–лейка, что её не просто держать в узде. А если ещё тащить с собой… Вашингтон дал согласие… – Он запнулся, неуверенно посмотрел на меня и отвернулся. Я и без телепатии угадал, о чем он думает.

– Те семеро на «Зебре»? – Я покачал головой. – Нет, никаких похорон. К чему? Я выражу свои соболезнования другим путем. Глаза у него блеснули, он бросил взгляд на «манлихер–шенауэр», висевший в кобуре, и тут же отвел глаза. С холодной яростью в голосе произнес:

– Черт бы побрал эту черную душу убийцы! У нас на борту дьявол, Карпентер. Прямо здесь, на борту корабля… – Он стукнул сжатым кулаком по ладони. – Так и не додумались, док, в чем тут загвоздка? И кто за всем этим прячется?

– Если бы додумался, то не стоял бы здесь… Кстати, как там Бенсон справляется с больными и ранеными?

– Он все уже сделал. Я только что оттуда. Я кивнул, достал пистолет из кобуры и сунул в карман брюк из оленьего меха. Хансен тихо спросил:

– Даже здесь, на борту?

– Особенно на борту!..

Я вышел из каюты и отправился в операционную. Бенсон сидел за столом, прислонясь к стене, обклеенной кадрами из мультиков. Когда я открыл дверь, он поднял голову.

– Что–нибудь нашли? – спросил я.

– На мой взгляд, ничего примечательного. Сортировкой занимался Хансен.

Может, вы что–нибудь и найдете… – Он ткнул пальцем туда, где на полу лежала аккуратно сложенная груда снабженной ярлыками одежды, атташе–кейсов и полиэтиленовых сумок. Посмотрите сами… А что там с больными, оставшимися на «Зебре»?

– Пока держатся. Думаю, с ними все обойдется, но что–то конкретное говорить пока что рано.

Я присел на корточки и, перебирая уложенные на полу тряпки, принялся обшаривать карманы, но, как и следовало ожидать, не обнаружил ничего. Хансен был не из тех, кто мог пропустить что–либо подозрительное. Тогда я прощупал сантиметр за сантиметром все швы – и снова никакого результата. Наконец я взялся за кейсы и сумки, просматривая всякие мелочи вроде бритвенных приборов, писем, фотографии, двух или трех фотоаппаратов. Фотоаппараты я открыл, но они оказались пустыми. Я сказал Бенсону:

– Доктор Джолли взял свою медицинскую сумку на борт?

– Вы даже своему коллеге не доверяете?

– Не доверяю.

– Я тоже, – он улыбнулся одними губами. – С кем поведешься – от того и наберешься… Я проверил там все, до ниточки. Абсолютно ничего. Я даже измерил толщину дна сумки. Тоже ничего.

– Ну что ж, примем к сведению… А как пациенты?

– Их девять, – уточнил Бенсон. – Они теперь уверены в спасении, а психологическое воздействие сильнее любых лекарств, – он взглянул на лежащие перед ним записи. – Хуже всех обстоит дело у капитана Фолсома. Опасности для жизни, конечно, нет, но лицо обожжено страшно. Мы договорились, что в Глазго его тут же осмотрит специалист по пластической хирургии.

Близнецы Харрингтоны, метеорологи, обожжены меньше, но очень слабы, сильно пострадали от голода и холода. Тепло, уход и хорошее питание поставят их на ноги буквально за пару дней. Хассард, тоже метеоролог, и Джереми, лабораторный техник, у них умеренные ожоги, умеренные обморожения, чувствуют себя гораздо лучше, чем другие. Вот, кстати, странно: как разные люди по–разному переносят голод и холод… И остальные четверо: старший радиооператор Киннерд, доктор Джолли, кок Нейсби и, наконец, Хьюсон, водитель трактора и ответственный за генераторы, – с ними дела обстоят совсем благополучно. Все они страдают, естественно, от обморожения, особенно Киннерд, у всех есть небольшие ожоги и общая слабость, но силы восстанавливаются очень быстро.

Постельный режим нужен только капитану Фолсому и близнецам Харрингтонам, остальным пропишем различные процедуры. Пока что они все лежат, это понятно, но долго в постели не проваляются: люди они молодые, крепкие, выносливые.

Сосунков и старикашек на полярные станции не посылают.

Постучавшись, в медпункт заглянул Свенсон. Он бросил мне:

– Рад вас снова видеть, – и обратился к Бенсону: – Небольшая проблема с соблюдением режима, доктор, – он отступил в сторону, и мы увидели Нейсби, кока с «Зебры», который стоял за ним в униформе старшины американского флота. – Ваши пациенты услышали о похоронах, и те, кто способен подняться, хотят отдать последний долг своим коллегам. Я, разумеется, ценю и понимаю этот порыв, но их состояние…

– Я против этого, сэр, – заявил Бенсон. – Категорически!

– Против вы или за. – это ваше дело, приятель, – раздался голос из–за спины кока. Там стоял Киннерд, этот кокни тоже был одет в синюю морскую форму. – Не обижайтесь, я не хочу быть грубым или неблагодарным. Но я все равно пойду. Джимми Грант был моим другом.

– Я понимаю ваши чувства, – сказал Бенсон. – Но я знаю и ваше состояние.

Вам пока что следует делать только одно: лежать, лежать и лежать. Иначе мне трудно будет вас лечить.

– Я капитан этого корабля, мягко вмешался Свенсон. – Как вы понимаете, я могу просто запретить это. Могу сказать «Нет!» – и дело с концом.

– Вы поставите нас в затруднительное положение, сэр, – сказал Киннерд.

– Боюсь, это не будет способствовать укреплению англо–американской дружбы и сотрудничества, если мы уже сейчас начнем катить бочку на наших спасителей, – он невесело улыбнулся. – Кроме того. это не будет способствовать заживлению наших ран и ожогов. Свенсон поднял брови и взглянул на меня.

– А что скажете вы своим соотечественникам?

– Доктор Бенсон совершенно прав, – сказал я. – Но не стоит из–за этого начинать гражданскую войну. Если уж они сумели пережить пять или шесть дней в ледяной пустыне, не думаю, что какие–то несколько минут их прикончат.

– Ладно, пусть будет так, – твердо заключил Свенсон. – Если что случится, винить будем вас.

Если бы я даже сомневался, то десять минут на свежем воздухе убедили бы меня окончательно: Арктика – не место для погребальных церемоний. Вероятно, только распорядитель похорон, который старается поскорее отбарабанить положенный текст и закончить дело, нашел бы эту обстановку идеальной. После тепла и уюта на «Дельфине» мороз казался особенно сильным, через пять минут у всех у нас уже зуб на зуб не попадал. Тьма была такая непроглядная, какая бывает только во льдах Арктики, снова поднялся ветер, под ногами зазмеилась поземка. Свет единственного фонаря только усиливал нереальность происходящего: сгрудившуюся толпу людей со склоненными головами, два завернутых в брезент трупа, лежащих у основания тороса, коммандера Свенсона, пригнувшегося над книгой и монотонно бормочущего что–то мало разборчивое, тут же уносимое вдаль ледяными порывами ветра. Обошлось без салюта, без траурного оркестра, только тишина, молчаливые почести – и вот уже все кончено, и спотыкающиеся матросы торопливо забрасывают кусками льда яму с брезентовыми гробами. Пройдет всего двадцать четыре часа, и безостановочно несущиеся по просторам Арктики облака ледяной пыли и снега навсегда замуруют эти саркофаги, которые ныне и присно и во веки веков будут угрюмо кружиться вокруг Северного полюса, и может быть, только через сотни, а то и тысячи лет ледовое поле отпустит на дно океана не тронутые тлением останки… Кошмарные мысли приходят порой в голову… Отдав честь нагромождению снега и льда, мы заторопились на подводную лодку. От верхушки «паруса» нас отделяло всего несколько футов почти отвесной льдины, вздыбившейся, когда «Дельфин» пробивал себе путь на поверхность. На лед были спущены специальные леера, но все равно, чтобы вскарабкаться на борт, требовалось немало силы и ловкости.

Ледяной склон, скользкий, промерзший трос, кромешная тьма и колючий, слепящий ветер со льдом и снегом – самая подходящая обстановка для несчастного случая. И он не заставил себя ждать.

Я уже поднялся футов на шесть и как раз подавал руку Джереми, лабораторному технику со станции «Зебра», который сам не мог ухватиться за леер обмороженными руками, когда у меня над головой вдруг послышался приглушенный вскрик. Я поднял глаза кверху и с трудом различил в темноте, как кто–то машет руками на самой верхушке «паруса», пытаясь удержать равновесие. Я резко притянул Джереми к себе, чтобы его не сбили с ног, и тут же увидел, как потерявший опору человек тяжело падает на спину и мчится мимо нас вниз, на ледяное поле. Я вздрогнул от звука удара, вернее, от двух звуков: одного глухого, тяжелого – и немедленно вслед за этим более громкого и короткого. Сначала тело, потом голова. Мне показалось, что после второго удара послышался ещё один, третий, но твердой уверенности в этом у меня не было. Я передал Джереми первому, кто попался на глаза, и, держась за обледенелый трос, заскользил вниз, стараясь не смотреть на то, что меня там ожидало. Так упасть – это все равно что свалиться на бетонный пол с высоты в двадцать футов. Хансен подоспел раньше меня и направил луч фонаря не на одну распростертую на льду фигуру, как я ожидал, а сразу на две, Бенсон и Джолли, оба без сознания.

– Вы видели, что случилось? – спросил я Хансена.

– Нет. Слишком быстро все произошло. Знаю только одно: Бенсон падал, а Джолли пытался смягчить удар. Джолли был рядом со мной за пару секунд до падения.

– Если так, то Джолли, похоже, спас нашему доктору жизнь. Надо поскорее вызвать носилки и занести их на борт. Нельзя их оставлять здесь надолго.

– Носилки? Да, конечно, если вы так считаете. Но они могут прийти в себя в любую минуту.

– Один из них да. Но второй вышел из строя надолго. Вы слышали, как он треснулся головой об лед? Звук был такой, будто его хватили по темени оглоблей. И я пока не знаю, кто именно пострадал.

Хансен помчался за помощью. Я склонился над Бенсоном и стащил у него с головы шерстяной капюшон. Насчет оглобли я был прав. Вся правая сторона головы, на дюйм выше уха, представляла собой кровавую рану длиной около трех дюймов, вытекающая оттуда кровь быстро свертывалась и замерзала. Пара дюймов ближе к виску – и доктор был бы уже мертв, тонкая височная кость не выдержала бы такого удара. Оставалось только надеяться, что остальные кости на черепе у Бенсона достаточно прочные. Хотя все равно треснулся он здорово.

Бенсон дышал очень тихо, грудь почти не поднималась. Зато у Джолли дыхание было глубокое и ритмичное. Я снял капюшон его куртки и осторожно ощупал голову: на затылке, чуть левее макушки, обнаружилась небольшая припухлость. Вывод был очевиден. Я не ошибся: после того, как Бенсон звонко ударился головой об лед, был ещё один удар, более слабый. Должно быть, Джолли попался Бенсону на пути, но не смог задержать его падение, а только сам упал спиной на лед и расшиб себе при этом затылок.

Понадобилось десять минут, чтобы уложить пострадавших на носилки, занести их на борт и разместить на раскладушках в медпункте. Свенсон с надеждой смотрел, как я занимаюсь Бенсоном, но многого сделать я не мог, зато едва я принялся за Джолли, как тот заморгал, медленно приходя в сознание, негромко застонал и потянулся потрогать затылок. Потом он попробовал сесть, но я удержал его.

– О Господи, моя голова… – Джолли несколько раз крепко зажмурился, наконец широко открыл глаза и уставился на развешанные по переборке фотографии из мультфильмов. Затем с удивленным видом повернулся к нам. – Ну, я вам скажу, вот это треснулся!.. Кто это сделал, старина?

– Сделал это? – вмешался Свенсон.

– Врезал мне по дурацкому котелку? Кто? А?

– Значит, вы ничего не помните?

– Помню? – раздраженно отозвался Джолли. – Какого черта я могу помнить… – Он остановился, его взгляд наткнулся на лежащего в соседней постели Бенсона, у которого из–под груды одеял торчал только перебинтованный затылок. – Да, конечно, конечно. Да, так оно и было. Он свалился мне прямо на голову, верно?

– Именно так, – подтвердил я. – Вы хотели его поймать?

– Поймать? Нет, даже и не пытался. И увернуться не успел. Все произошло за долю секунды. Толком даже ничего не помню… – Он чуть слышно застонал и снова взглянул на Бенсона. – Здорово он кувыркнулся, да? Похоже на то…

– Да, видимо, так. Повреждения серьезные. Я как раз собираюсь просветить ему голову рентгеном. Но вам тоже досталось, Джолли.

– Ничего, переживем, – заметил он. Отведя мою руку, он все–таки сел. – Могу я чем–то вам помочь?

– Нет, незачем, – тихо вмешался Свенсон. – Поужинать и двенадцать часов спать без просыпа, а потом поесть и ещё восемь часов сна. Это, доктор, вам мое медицинское предписание. Ужин будет ждать вас в кают–компании.

– Так точно, сэр, – Джолли пытался изобразить улыбку и, пошатываясь, поднялся с постели. – Предписание звучит заманчиво.

Через пару минут он уже достаточно прочно стоял на ногах и вышел из медпункта. Свенсон спросил меня:

– И что теперь?

– Надо будет разузнать, кто был ближе всех к Бенсону, когда он подымался на мостик. Только потихоньку, без лишнего шума. И ещё не помешает, если вы между прочим намекнете, что Бенсон, скорее всего, просто ненадолго потерял сознание.

– А вы–то на что намекаете? – медленно спросил Свенсон.

– Он упал сам или его толкнули? Вот на что я намекаю.

– Он упал сам или… – коммандер остановился, потом устало произнес: А зачем кому–то понадобилось сталкивать доктора Бенсона?

– А зачем кому–то понадобилось убивать семерых… нет, теперь уже восьмерых на станции «Зебра»?

– Да, тут вы попали в точку, – согласился Свенсон и вышел из медпункта.

Я не слишком силен в рентгеноскопии, но, должно быть, слабовато разбирался в этом и доктор Бенсон, во всяком случае, он составил для себя подробную памятку, как делать рентгеновские снимки. И вот теперь ему пришлось испытать эту процедуру на себе. Сделанные мною два негатива едва ли вызвали бы восторг в Королевском фотографическом обществе, но меня они вполне удовлетворили.

А тут и коммандер Свенсон появился снова. Когда он плотно закрыл за собою дверь, я сказал:

– Десять против одного, что ничего не разузнали.

– В нищих вы не умрете, – кивнул он. – Именно что ничего. Так мне доложил старшина торпедистов Паттерсон, а вы сами знаете, что это за человек.

Да, это я знал. Паттерсон отвечал за дисциплину и распорядок дня личного состава, и Свенсон как–то обмолвился, что именно Паттерсона, а не себя самого, считает самым незаменимым человеком на лодке.

– Паттерсон влез наверх как раз перед Бенсоном, – сказал Свенсон. – Он говорит, что услышал, как Бенсон вскрикнул, тут же обернулся, но увидел только, как тот падает на спину. Он даже не знал, кто свалился: было слишком темно, и мела метель. Ему показалось, что перед тем, как упасть, он рукой и коленом уже был на мостике.

– Из такого положения упасть на спину? Очень странно! – заметил я. Центр тяжести тела уже, очевидно, был на борту корабля. И даже если он вдруг начал опрокидываться, у него было достаточно времени, чтобы уцепиться обеими руками за комингс на мостике.

– Может, он и в самом деле потерял сознание, – предположил Свенсон. – К тому же не забывайте, что комингс обледенелый и очень скользкий.

– Когда Бенсон свалился, Паттерсон, наверно, подбежал к борту, чтобы посмотреть, что с ним произошло, верно?

– Именно так, – устало ответил Свенсон. По его словам, в радиусе десяти футов от мостика в момент падения Бенсона не было ни души.

– А в десяти футах кто был?

– Он не может точно сказать. Не забывайте, какая темнотища там была, а потом Паттерсона ослепил яркий свет на мостике. И наконец, он не стал терять время на разглядывание, а помчался за носилками ещё до того, как вы или Хансен добрались до Бенсона. Паттерсон не из тех, кого надо водить за ручку.

– Значит, здесь тупик?

– Да, тупик.

Я кивнул, подошел к шкафчику, достал два ещё мокрых рентгеноснимка в металлических зажимах и поднес их к свету, чтобы Свенсон мог рассмотреть. – Бенсон? – спросил он и, когда я кивнул, внимательно в них всмотрелся.

Затем спросил: – Эта полоска вот здесь – трещина?

– Трещина. И куда толще волоса, сами видите. Ему, действительно, крепко досталось.

– Значит, очень плохо? Когда он выйдет из комы?.. Он ведь сейчас в коме?

– Совершенно верно. А когда выйдет?.. Если бы я только что окончил медицинский факультет, я назвал бы точное время. Если был бы светилом нейрохирургии, то ответил бы – в пределах от получаса до года, а то и двух: настоящие специалисты на собственном опыте убедились, что о человеческом мозге нам практически ничего неизвестно. Но я ни то и ни другое, поэтому скажу так: он придет в себя через два–три дня… Но могу и безнадежно ошибиться. Вдруг у него сильное церебральное кровотечение? Впрочем, не знаю, не думаю. Судя по кровяному давлению, дыханию и температуре, органических повреждений нет… Теперь вы знаете об этом столько же, сколько и я.

– Вашим коллегам это пришлось бы не по душе, – печально улыбнулся Свенсон. – Признавая свое невежество, вы развеиваете туман таинственности над вашей профессией… А как другие пациенты? Те двое, что остались на станции?

– Я посмотрю их после ужина. Может, они окрепнут настолько, что завтра можно будет перенести их сюда. Кстати, хотел бы попросить вас об одном одолжении. Можете вы передать в мое распоряжение торпедиста Ролингса? И еще: вы будете возражать, если я доверю ему наши секреты?

– Ролингса? Ну, не знаю… Почему именно Ролингса? Все офицеры и старшины на этом корабле – цвет американского флота. Вы можете взять любого из них. Кроме того, мне не нравится, что вы хотите раскрыть рядовому матросу секреты, неизвестные моим офицерам.

Эти секреты не имеют отношения к Военно–морскому флоту США. Так что вопросы субординации тут ни при чем. А Ролингс – это именно тот человек, что мне нужен. Сообразительный, с быстрой реакцией, а главное, по его лицу никогда не разберешь, что он там про себя думает. А это – очень ценное качество в нашей игре. И наконец, в случае – хотя, надеюсь, и маловероятном, – если преступник заподозрит, что мы напали на его след, он вряд ли будет опасаться рядового матроса, которому, по его мнению, не решатся доверить такие секреты.

– Для чего он вам нужен?

– Охранять по ночам Бенсона.

– Бенсона? – лицо Свенсона оставалось невозмутимым, только веки, как мне померещилось, чуть дрогнули. – Значит, вы все–таки считаете, что это был не просто несчастный случай?

– Честно говоря, не знаю. Но ведь вы сами перед тем как выйти в море, проводите сотни всяких разных испытаний, многие из которых совершенно ни к чему. Так и я – береженого и Бог бережет. Если это не был несчастный случай, значит наш приятель постарается довести дело до конца.

– Но чем ему опасен именно Бенсон? – возразил Свенсон. Готов поспорить на что угодно, Карпентер, что Бенсон не знает – или не знал ничего опасного для преступника, ничего, что могло бы выдать его. Если бы он что–то узнал, он тут же сказал бы мне. Это точно.

– Может быть, он увидел или услышал какой–то пустяк, что–то такое, чему не придал особого значения. А преступник боится, что, пораскинув мозгами, Бенсон сообразит, как важен этот пустяк. А может, все это просто плод моей воспаленной фантазии, может, он действительно упал случайно. И все–таки лучше подключить к этому Ролингса.

– Ладно, вы его получите, – Свенсон встал и улыбнулся. – Не хочу, чтобы вы мне снова тыкали в нос приказ из Вашингтона…

Ролингс прибыл через две минуты. На нем были светло–коричневая рубаха и комбинезон, очевидно, именно так, по его мнению, должны были одеваться настоящие подводники, и впервые за время нашего знакомства он не улыбнулся мне в знак приветствия. Он даже не взглянул на лежащего в постели Бенсона.

Лицо у него было строгое, каменное, лишенное всякого выражения.

– Вы меня вызывали, сэр? Не «док», а «сэр».

– Садитесь, Ролингс. – Когда он сел, я заметил, что один из больших, двенадцатидюймовых карманов его комбинезона довольно заметно оттопыривается.

Я кивнул и спросил: – Что у вас там? Не мешает?

Он и тут не улыбнулся. Только сказал:

– Я всегда ношу с собой кое–какие инструменты. Этот карман для того и предназначен.

– Ну, давайте посмотрим, что это у вас, – предложил я.

Он немного поколебался, потом пожал плечами и, не без труда, вытащил тяжелый разводной ключ. Я взял его, взвесил на ладони.

– Вы меня удивляете, Ролингс! Из чего, по–вашему, сделан череп обычного человека – из железобетона? Стоит даже легонько тюкнуть такой штуковиной и вас притянут к ответу за убийство или, по меньшей мере, за тяжкие телесные повреждения… – Я взял пакет бинта. – А стоит обмотать рабочий конец вот этим – десяти ярдов вполне хватит, и вас уже обвинят только в хулиганстве или нанесении легких телесных повреждений.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ровным голосом отозвался Ролингс. – Я говорю о том, что сегодня утром, когда мы с коммандером Свенсоном и лейтенантом Хансеном беседовали в лаборатории, вы с Мерфи, стоя снаружи, должно быть, не удержались и приложили ушко к двери. И услышали то, чего вам не следовало знать. Вы сообразили, что творятся какие–то темные дела, и хотя толком ничего не знаете, но решили так: гляди в оба – враг не дремлет. Верно?

– Верно. Боюсь, что все оно так и было.

– Мерфи что–нибудь знает?

– Нет.

– Я – офицер военно–морской разведки. В Вашингтоне все обо мне известно. Хотите, чтобы это подтвердил капитан?

– Нет, не надо… – Легкий проблеск улыбки. – Я слышал, как вы наставили пистолет на шкипера, но раз вас не посадили под арест, стало быть, с вами все чисто.

– Вы слышали, как я угрожал пистолетом капитану и лейтенанту Хансену. Потом вас отправили прочь. Больше вы ничего не слышали?

– Ничего.

– На станции «Зебра» убиты четыре человека. Трое из пистолета, один ножом. Их тела были сожжены, чтобы скрыть следы преступления. Еще трое погибли при пожаре. Убийца находится на борту корабля.

Ролингс не вымолвил ни слова, но явно был потрясен. Глаза у него полезли на лоб, лицо побледнело. Я рассказал ему все, что знали Свенсон и Хансен, и особо подчеркнул, чтобы он держал язык за зубами. Закончил я так:

– Доктор Бенсон пострадал довольно серьезно. Одному Богу известно, по какой причине, но на его жизнь, очевидно, кто–то покушался. Хотя мы в этом и не уверены. Но если это было все же покушение, то оно не удалось… Что дальше – понятно.

Ролингс уже успел взять себя в руки. Лицо снова было невозмутимым, а голос ровным. Он уточнил:

– Значит, наш приятель может попробовать снова?

– Обязательно. Никому из членов команды, кроме капитана, старшего офицера и меня, не позволяйте сюда заходить. Если же кто–то попытается… Ну, что ж, вы можете задать ему несколько вопросов, когда он наконец придет в сознание.

– Вы рекомендовали десять ярдов бинта, док?

– Этого вполне достаточно. И ради Бога, не переусердствуйте. Бейте не слишком сильно чуть сзади и выше уха. Вы можете устроиться вот здесь, за занавеской, чтобы вас никто не видел.

– Мне будет так одиноко сегодня ночью, – пробормотал Ролингс и принялся бинтовать головку ключа, поглядывая на кадры из мультиков на переборке. Даже старина Йоги–бэр, наш славный медвежонок, не составит мне компанию.

Надеюсь, хоть кто–то другой все–таки заявится…

Я оставил Ролингса в медпункте, испытывая даже некоторое сочувствие к тому, кто попытается сюда забраться, будь это убийца или кто–то другой. Мне показалось, что приняты все возможные меры предосторожности. Но, давая поручение Ролингсу стеречь Бенсона, я допустил одну небольшую ошибку. Всего одну. Я поручил ему охранять не того, кого надо.

Еще один несчастный случай произошел в тот день так стремительно, так просто и так неотвратимо, что мог действительно оказаться всего лишь случаем.

Вечером во время ужина я с разрешения Свенсона объявил, что завтра с девяти утра займусь лечением наших больных: ожоги без регулярной очистки и смены повязок могли серьезно загноиться. Кроме того, я решил, что пора наконец просветить рентгеном лодыжку Забринского. Медикаменты и прочие материалы в медпункте быстро убывали. Где Бенсон хранил свои запасы? Свенсон поручил стюарду Генри проводить меня туда.

Около десяти вечера, осмотрев двоих пациентов на станции «Зебра», я вернулся на «Дельфин», и Генри повел меня через пустой центральный пост к трапу, ведущему в отсек инерционных навигационных систем и примыкающий к нему приборный отсек. Мы спустились туда, Генри отдраил тяжелый люк в углу приборного отсека и с моей помощью – люк весил не меньше 150 фунтов откинул его назад и вверх, так что он прочно встал на фиксаторы.

На внутренней стороне люка нам открылись три скобы, а дальше вертикальный стальной трап, ведущий на нижнюю палубу. Светя фонариком, Генри стал спускаться первым, я последовал за ним. Небольшой по размерам медицинский склад был оборудован и укомплектован так же превосходно, как и все остальное на «Дельфине». Бенсон и здесь проявил себя большим аккуратистом, повсюду были прикреплены ярлыки и этикетки, так что уже через три минуты я нашел все, что требовалось. По трапу я поднялся первым, остановился, немного не дойдя до верха, протянув руку, забрал у Генри рюкзак с медикаментами, развернулся, чтобы поставить его наверх, на палубу приборного отсека, а потом ухватился за среднюю скобу на люке, собираясь подтянуться и выбраться туда и сам. Но подтянуться мне не удалось.

Вместо этого люк сдвинулся и стал закрываться. Фиксаторы неожиданно освободились, и все 150 фунтов стали со всего размаха опускаться мне на голову. Случилось это все так быстро, что я ничего не успел сообразить.

Все ещё держась за перекладину, я опрокинулся на спину и сильно ударился головой о порожек. Вероятно, сработал инстинкт: я опустил голову вниз и сунул в щель левую руку. С головой обошлось более или менее удачно: если бы её зажало между люком и порожком, мне просто раздавило бы череп, но я нырнул так стремительно, что удар пришелся вскользь, обеспечив мне всего лишь головную боль на ближайшие несколько часов. А вот с рукой получилось намного хуже. Я, правда, чуть не успел вытащить и её но чуть–чуть, увы, не считается. Если бы моя левая кисть была привязана к наковальне и какой–нибудь мерзавец изо всех сил хватил по ней кувалдой, эффект был бы примерно такой же. Какие–то мгновения я висел, точно в мышеловке, болтаясь на левой руке, потом под тяжестью тела кисть вырвалась из щели, и я рухнул на нижнюю палубу. Мне показалось, что тот же мерзавец ещё раз хватил меня кувалдой, теперь уже по голове, и я потерял сознание.

– Ну, что ж, старина, не стану нести ученую околесицу, – сказал Джолли. – Мы с вами оба костоправы, так что чего уж там темнить… Вместо запястья у вас настоящая каша, я выковырял оттуда массу винтиков и шестеренок от ваших часов. Средний палец и мизинец сломаны, причем средний в двух местах. Но больше всего досталось безымянному и мизинцу: порваны сухожилия.

– Что это значит? – спросил Свенсон.

– Это значит, что всю оставшуюся жизнь ему придется обходиться только тремя пальцами, включая большой, – напрямик отрезал Джолли.

Свенсон негромко выругался и повернулся к Генри.

– Ответьте мне, ради Бога, как вы могли действовать так небрежно? Опытный подводник – как же так? Ведь вы прекрасно знали, что обязаны делать визуальную проверку каждый раз, когда поднимаете люк. Почему же вы этого не сделали?

– Мне не нужно было этого делать, сэр, – Генри выглядел ещё более тощим и изнуренным, чем обычно.

– Я слышал щелчок, кроме этого, я потянул люк вниз. Он был зафиксирован, это точно. Клянусь, это было так, сэр.

– Не может быть, чтобы он был зафиксирован. Посмотрите на руку доктора Карпентера. Он только слегка потянул и от этого небольшого усилия… О Господи, когда же мы научимся соблюдать наставления!

Генри молча уставился на палубу. Джолли, который по вполне понятным причинам выглядел таким же измученным, как и я, собрал свои инструменты, посоветовал мне пару деньков передохнуть, всучил пригоршню разнообразных пилюль, устало попрощался и полез по трапу наверх из приборного отсека, где и возился с моей рукой. Свенсон сказал Генри:

– Можете идти, Бейкер. – Наверное, это был первый случай, когда к стюарду кто–то обратился по фамилии, – явный признак того, что Свенсон считал преступление Генри чудовищным. – Утром я решу, что с вами делать.

– Не знаю, стоит ли решать уже завтра утром, – сказал я после того, как Генри нас покинул. – Может, послезавтра утром. Или даже ещё попозже. Тогда вы сможете извиниться перед ним. Вы и я – мы оба. Люк был прочно зафиксирован. Я сам проверил это визуально, коммандер Свенсон.

В глазах у Свенсона мелькнула холодная ярость. Помолчав, он тихо спросил:

– Вы предполагаете именно то, о чем догадываюсь я?

– Кто–то пошел на риск, – сказал я. – Да, вообще–то, и не очень большой риск: почти все уже спали, даже в центральном посту, когда все это случилось, никого не было. Кто–то в кают–компании сегодня за ужином слышал, что вы дали мне разрешение спуститься вниз, в медицинский склад. Вскоре после этого почти все отправились по своим каютам. Но один человек не сделал этого, он караулил, пока я не вернулся со станции «Зебра». Потом последовал за нами вниз. Ему повезло: вахтенный лейтенант Симс как раз вышел на мостик, чтобы уточнить по звездам положение корабля, и центральный пост был пуст.

Потом он освободил фиксаторы, но оставил люк в верхнем положении. Конечно, тут он понадеялся на удачу, ведь необязательно первым стал бы подниматься именно я, но он рассчитывал на элементарную вежливость стюарда, который должен был пропустить меня вперед. Как бы там ни было, он выиграл, хотя и не до конца. Думаю, что тут его постигло разочарование: он надеялся, что мне достанется куда сильнее.

– Я немедленно организую расследование, – сказал Свенсон. – Кто–нибудь должен был видеть, кто это сделал. Кто–то должен был слышать, как он встал с койки…

– Не тратьте зря время, коммандер. Наш противник – человек умный и предусмотрительный, он не упустит из вида ни единой мелочи. Да и потом, о расследовании станет известно всем и вы просто спугнете преступника, он так затаится, что мне вовек его не засечь.

– Тогда я просто замкну всю эту компанию под замок до нашего прибытия в Шотландию, – угрюмо заметил Свенсон. – Только таким путем мы избавимся от дальнейших неприятностей.

– Таким путем мы никогда не установим, кто убил моего брата и ещё шестерых… нет, теперь уже семерых человек. Нет, кто бы ни был этот преступник, ему надо дать некоторую свободу действии.

– Послушайте, дружище, ведь не можем же мы просто сидеть сложа руки и позволять ему вытворять с нами черт–те что! – Нотка раздражения в голосе коммандера была вполне оправдана. – Что мы можем… Что вы можете предложить теперь? Что нам делать теперь?

– Начнем все сначала. Завтра утром устроим допрос всех уцелевших на станции. Выясним все детали пожара. Даже не допрос, а невинное разбирательство скажем, по поручению министерства снабжения. По–моему, мы сумеем узнать немало интересного.

– Вы так считаете? – Свенсон покачал головой. – А я в этом не уверен. Совсем не уверен. Посмотрите, что произошло с вами. Ведь ясно же, что кто–то знает или подозревает, что вы охотитесь за ним. И уж он–то позаботится, чтобы ничего не выплыло наружу.

– Вы считаете, именно поэтому меня так отделали сегодня?

– А почему же еще?

– А почему тогда пострадал Бенсон?

– Мы точно не знаем, что он был выведен из строя. Намеренно, я хочу сказать. Может, простое совпадение.

– Может, да, – согласился я. – А может, и нет. Но мое мнение, если оно чего–то стоит: оба происшествия никак не связаны с тем, что убийца пронюхал о нашем расследовании… Ну, да ладно, что, сейчас рассуждать: будет день будет пища.

В свою каюту я вернулся только к полуночи. Механик был на вахте, а Хансен спад, так что я не стал зажигать свет, чтобы не беспокоить его. Не раздеваясь, сняв только ботинки, я лег на койку и укрылся одеялом.

Я не спал. Я не мог уснуть. Страшно болела левая рука от самого локтя, ощущение было такое, будто она зажата медвежьим капканом. Дважды я доставал болеутоляющие и снотворные таблетки, которые вручил мне Джолли, и дважды убирал их обратно. Вместо этого устроился поудобнее и принялся размышлять. Первое и самое очевидное, что пришло мне в голову: кто–то на борту «Дельфина» очень уж невзлюбил медиков. Полчаса я промучился, подхлестывая свои усталые мозги и стараясь понять, что же плохого в этой профессии, потом потихоньку встал и на цыпочках отправился в медпункт.

Я зашел туда и тихо прикрыл за собой дверь. При тусклом свете горевшей в углу красной ночной лампы я едва мог различить фигуру лежащего на койке Бенсона. Я включил главное освещение, на секунду зажмурился от хлынувшего в глаза яркого света и повернулся к занавеске в другом углу медпункта. Там не замечалось никакого признака жизни. Я произнес:

– Ролингс, я знаю, что у вас руки чешутся, но все–таки спрячьте свою колотушку. Это я, Карпентер.

Занавеска дрогнула и отодвинулась, передо мною появился Ролингс, в руке он держал разводной ключ, аккуратно обмотанный бинтом. Лицо его выражало разочарование.

– А я ждал кого–то другого, – с сожалением в голосе произнес он. – Так надеялся… О Господи, док, что случилось с вашей рукой?

– Хороший вопрос, Ролингс. Наш приятель на этот раз решил заняться мною. По–моему, хотел убрать меня с дороги. Не знаю, насовсем или на время, но ещё немного – и ему бы это удалось… – Я рассказал, что случилось, потом спросил: – Кому из команды вы доверяете полностью?

Ответ я знал заранее.

– Забринскому, – без колебаний сказал Ролингс.

– Вы сумеете тихо, как кошка, пробраться туда, где он спит, и привести его сюда, никого не разбудив при этом?

Он не ответил на мой вопрос, только заметил:

– Он не может ходить, док, вы же сами знаете.

– Так притащите его. Силенок у вас не хватит, что ли?

Ролингс ухмыльнулся и вышел из медпункта. Через три минуты он уже вернулся вместе с Забринским. Через три четверти часа, отпустив Ролингса отдыхать, я не спеша вернулся в свою каюту.

Хансен все ещё спал. Он не проснулся даже тогда, когда я включил одну из лампочек на стене. Я медленно, неуклюже, покряхтывая от боли, надел свою теплую одежду, вынул из чемодана «люгер», две хорошо упакованные обоймы и сломанный нож, – все то, что коммандер Свенсон нашел в бензобаке трактора на станции «Зебра». Положив это все в карман, я отправился в путь. Проходя через центральный пост, сообщил вахтенному офицеру, что собираюсь ещё раз осмотреть находящихся на станции пациентов. На мою поврежденную руку была надета меховая рукавица, поэтому он даже глазом не моргнул: доктору лучше знать, что делать, а я для него был всего лишь лекарь, который проявляет профессиональную заботу о больных.

Я, действительно, тщательно обследовал пациентов, состояние которых постепенно улучшалось, и попрощался с двумя матросами, несущими здесь службу. Однако я не отправился прямиком на корабль. Сперва я завернул в сарай, где стоял трактор, и сунул пистолет, обоймы и нож обратно в бензобак.

А уж потом поспешил на «Дельфин».

Глава 9

– Вы уж простите, что я надоедаю вам своими вопросами, извиняющимся тоном произнес я. – Но сами знаете всех этих бюрократов из правительства.

Тысяча вопросов один чище другого, да ещё в четырех экземплярах. Но я вынужден подчиниться указаниям начальства, рапорт должен быть срочно передан по радио, так что очень надеюсь, что вы мне поможете собрать всю нужную информацию. Первым делом, кто может сказать почему вообще возник этот проклятый пожар?

Я надеялся, что хорошо играю роль чиновника министерства снабжения, собирающего материал для рапорта, – именно так я им представился. Чтобы избежать недоуменных переглядывании, я также пояснил, что для расследования несчастных случаев, связанных с гибелью людей, министерство всегда посылает врача. Может, это звучало не слишком убедительно, но тут уж я ничего не мог поделать.

– Ну, по–моему, я первым заметил огонь, – неуверенно произнес Нейсби, кок со станции «Зебра».

Его йоркширский акцент прозвучал как никогда отчетливо. Пока что его можно было назвать образцом силы и здоровья, но по сравнению со вчерашним днем он выглядел совсем другим человеком. Ему, как и всем остальным восьми спасенным, которые присутствовали этим утром в кают–компании, явно пошли на пользу тепло, долгий ночной сон и усиленное питание. Точнее будет сказать, как семи остальным. У капитана Фолсома лицо было так сильно обожжено и так плотно забинтовано, что трудно было разглядеть, как он себя чувствует, правда, я знал, что полчаса назад он съел обильный завтрак, состоящий почти исключительно из жидких блюд.

– Дело было примерно в два часа ночи, – продолжал Нейсби. – Да, около двух. Полыхало уже вовсю. Как факел. Я…

– А где именно? – прервал его я. – Где вы спали?

– В том домике, где был камбуз. Там же мы и обедали. Самый крайний домик с запада в северном ряду.

– Вы там спали один?

– Нет, там спал ещё Хьюсон, вот он, а ещё Фландерс и Брайс. Фландерс и Брайс – они… Они были лабораторными техниками. Мы с Хьюсоном спали в задней части домика, там по обе стороны стояли два больших кухонных ларя, где хранились запасы пищи, а Фландерс и Брайс спали в столовой, возле камбуза.

– Значит, почти у самых дверей?

– Точно. Я, стало быть, вскакиваю, кашляю и задыхаюсь от дыма, в голове мутится – и вдруг вижу пламя: вся восточная стена дома уже полыхает. Я тряхнул Хьюсона, а сам побежал за огнетушителем – он у нас хранился за дверью. Но он не сработал. Замерз, я так думаю. А в общем–то, не знаю. Я бегом обратно. А сам уже ничего не вижу, такой дымище – жуть! Я тряхнул Фландерса и Брайса, крикнул, чтоб они вставали, а потом наткнулся на Хьюсона и велел ему сбегать и разбудить капитана Фолсома. Я перевел взгляд на Хьюсона.

– Вы разбудили капитана Фолсома?

– Я побежал его будить. Но не сразу. Весь лагерь был в огне, пламя подымалось футов на двадцать и распространялось как раз между рядами домов. Ветром по воздуху несло горючее, оно тоже пылало. Мне пришлось сделать солидный крюк к северу, чтобы не попасть в огонь.

– Ветер дул с востока?

– Не совсем. В ту ночь нет. Скорее, с юго–востока. Нет, пожалуй, с востока–юго–востока, так будет точнее. Короче, я дал крюк вокруг генераторной, это рядом с камбузом в северном ряду, и добрался до жилого дома.

– А разбудили капитана Фолсома?

– Да он уже и сам встал. Как только я выскочил из столовой, начали взрываться топливные цистерны на складе горючего, это точно на юг от жилого дома. Ох, и грохоту наделали! Как самые здоровенные бомбы. Тут и мертвый проснулся бы. Короче, этот шум разбудил капитана Фолсома. Он и Джереми, он кивнул на человека, сидящего напротив него за столом, схватили огнетушители и побежали тушить дом, где поселился майор Холлиуэлл.

– Это прямо на запад от склада горючего?

– Точно. Там было настоящее пекло! У капитана Фолсома огнетушитель работал отлично, но он никак не мог подойти поближе к огню. По воздуху летело столько горящего топлива, что мне почудилось, будто даже пена из огнетушителя начала гореть.

– Погодите минутку, – остановил его я. – Давайте вернемся к моему первому вопросу. Как все–таки возник пожар?

– Мы сами толковали об этом сотни раз, – устало произнес доктор Джолли.

– И получается, старина, что толком мы ничего не знаем. Нам хорошо известно, где именно он возник: если посмотреть, какие дома уничтожены по направлению ветра, то это мог быть только склад горючего. А вот как… Трудно даже предположить. Да я и не думаю, чтобы сейчас это имело какое–то значение.

– Нет, я с вами не согласен. Это как раз имеет большое значение. Если мы выясним, как это произошло, мы можем предотвратить подобные трагедии в будущем. Вот почему я и прибыл сюда. Хьюсон, вы отвечали за склад горючего и генераторную станцию. Что вы думаете по этому поводу?

– Ничего. Скорее всего, виновата электрика, а вот как все это случилось, понятия не имею. Похоже, какая–то цистерна подтекала, и в воздухе накопилось много паров горючего. В помещении склада работали два обогревателя, они поддерживали температуру около нуля по Фаренгейту, чтобы топливо не загустело. Должно быть, там что–то замкнуло в термостатах, вот газы и вспыхнули. Но это все мои догадки, и только.

– А как насчет тлеющей тряпки или брошенного окурка? Лицо у Хьюсона побагровело.

– Послушайте, мистер, – я знаю свое дело. Тлеющая тряпка, брошенный окурок… Черт побери, я знаю, как надо вести себя на топливном складе!

– Поберегите нервы, – прервал я его. – Я не собираюсь никого обижать, я только делаю свое дело… – Я повернулся к Нейсби. – А после того, как вы отправили Хьюсона будить капитана Фолсома? Что потом?

– Я помчался на радиостанцию – это домик к югу от камбуза и к западу от дома майора Холлиуэлла…

– А эти двое техников – Фландерс и Брайс, так, кажется? Вы, наверно, посмотрели, встали они или нет, перед тем как выбежать из столовой?

– Прости меня, Господи, я этого не сделал. – Нейсби опустил глаза, нахохлился, лицо у него посерело. – Они погибли. И в этом виноват я. Но вы даже не представляете, что там творилось в столовой. Вся восточная стена полыхала, вокруг полно дыма и копоти, я не мог ничего разглядеть, я даже дышать не мог. Я тряхнул их обоих и крикнул, чтобы они вставали. Я тряхнул их очень крепко, да и крикнул во всю глотку.

– Я тоже виноват, – тихо сказал Хьюсон. – Я был тогда рядом с ними.

– Я не стал их ждать, – продолжал Нейсби. – Но я вовсе не заботился о собственной шкуре. Я просто посчитал, что с Фландерсом и Брайсом все в порядке и они выскочат из домика сразу же следом за мной. Я торопился предупредить остальных. Только через несколько минут я понял, что их ни слуху, ни духу. Но тогда… Тогда уже было слишком поздно…

– Вы помчались к радиостанции. А вы, Киннерд, спали там, верно?

– Да, я спал там, точно, – рот у радиста скривился. – Я и мой помощник Грант, тот парень, что умер вчера. Там же спал и доктор Джолли, за перегородкой в восточной части домика. Там он устроил себе медпункт и берлогу, где колдовал над кусками льда.

– Значит, загорелось сначала с вашей стороны? – спросил я у Джолли.

– Наверно, да, – согласился он. – Честно говоря, старик, я вспоминаю все это, как сон… Как кошмарный сон. Я чуть не задохнулся во сне. Первое, что я помню – это Грант, он наклонился надо мной, трясет меня и что–то кричит. Наверно, он кричал, что весь дом уже в огне. Не помню, что я сказал или сделал, наверно, ничего, потому что потом уже отчетливо помню, как меня шлепнули по обеим щекам, и не слишком–то деликатно, должен заметить. Но, слава Богу, это меня проняло! Я поднялся на ноги, и Грант помог мне выбраться в радиорубку. Так что я обязан жизнью именно Гранту. Я только успел чисто машинально схватить медицинскую сумку, которая у меня всегда под рукой.

– А кто разбудил Гранта?

– Да вот он, Нейсби, и разбудил, – сказал Киннерд. Он нас обоих разбудил, орал и барабанил в дверь, как бешеный. Если бы не он, и я, и доктор Джолли – мы оба погибли бы: воздух в домике уже был как ядовитый газ, и если бы Нейсби не поднял нас своим криком, мы бы оба не проснулись никогда. Я велел Гранту поднять доктора, а сам попытался открыть наружную дверь.

– Она была заперта?

– Эту проклятую дверь заело. Но тут нет ничего странного. Днем в домике обогреватели работали на полную мощь, чтобы поддерживать нормальную температуру, и лед на дверях подтаивал. А по ночам, когда мы залезали в спальные мешки, обогреватели работали на пониженной мощности, и двери примерзали к косяку. Так бывало не только у нас, почти каждый раз всем приходилось ломиться наружу. Но могу вас заверить, что в ту ночь мне не пришлось долго возиться с дверями.

– А потом?

– Я выбежал на улицу, – ответил Киннерд. – Из–за черного дыма и горящего топлива вокруг ничего нельзя было разобрать. Должно быть, я отбежал ярдов на двадцать к югу, чтобы сообразить, что происходит. Мне показалось, что весь наш лагерь в сплошном огне. Когда вас будят в два часа ночи и вы выскакиваете наружу полусонный и полуслепой, да к тому же отравленный газами, мозги работают туго. Но, слава Богу, у меня хватило ума догадаться, что спасти нам жизнь может только срочный сигнал SOS. Поэтому я полез обратно в радиорубку.

– Мы все обязаны жизнью Киннерду, – в первый раз заговорил Джереми, коренастый, рыжеволосый канадец, выполнявший на станции обязанности старшего техника. – А вот если бы я оказался чуток ловчее, мы бы сейчас были трупами.

– Слушай, дружище, заткнись ты, ради Бога, – проворчал Киннерд.

– И не подумаю, – с достоинством отозвался Джереми. Доктору Карпентеру нужен полный отчет о случившемся. Я выскочил из жилого дома сразу же следом за капитаном Фолсомом. Как уже говорил Хьюсон, мы попытались потушить огнетушителями дом майора Холлиуэлла. Надежды с самого начала не было никакой, но мы все равно старались как могли: мы ведь знали, что огонь захватил там четверых наших товарищей. Но все было напрасно. Капитан Фолсом крикнул, что он возвращается за новым огнетушителем, а мне велел посмотреть, что там с радиостанцией… А там было настоящее пекло. Я постарался подобраться как можно ближе к дверям с западной стороны и увидел там Нейсби, он наклонился над доктором Джолли, который как выскочил на свежий воздух, так сразу же и свалился. Нейсби крикнул, чтобы я помог ему оттащить доктора Джолли подальше от огня, я только взялся за дело – а тут вдруг летит Киннерд. Вижу – он лезет прямо в дверь радиорубки… – Джереми невесело улыбнулся. – Я решил, что у него крыша поехала. Бросился его задержать. Он заорал, чтобы я не мешал ему. Я сказал ему, чтобы он не сходил с ума, а он снова заорал на меня… Если хочешь, чтобы тебя услышали, когда так ревет пламя, приходится орать… Ну, в общем, он сказал, что надо вытащить переносную рацию, что все горючее сгорело и что генераторам и камбузу с запасом пищи тоже крышка. Потом он сшиб меня с ног, и я увидел, как он врывается в дом. Оттуда летели дым и пламя, даже не знаю, как он остался в живых…

– Это там вы так сильно обожгли лицо и руки? – тихо спросил коммандер Свенсон. Он сидел в дальнем уголке кают–компании, не принимая участия в разговоре, но ловя каждое слово очень внимательно. Я потому и попросил его присутствовать при беседе: от его внимания не ускользнуло бы ни единой мелочи.

– Я полагаю, да, сэр.

– Думаю, вы заслужили приглашение в Букингемский дворец, пробормотал Свенсон.

– Да черт с ним, с Букингемским дворцом! – гневно возразил Киннерд. – А что с моим помощником, а? Что с малышом Джимми Грантом? Его тоже пригласят в Букингемский дворец? Боюсь, этот разбойник не сумеет туда явиться… Вы хоть знаете, что он сделал? Когда я вернулся в радиорубку, он все ещё сидел там, у основного передатчика, и посылал SOS на нашей обычной частоте. У него вся одежда горела! Я стащил его со стула и крикнул, чтобы он прихватил элементы «Найф» и выскакивал наружу. А сам достал портативную рацию, попавшуюся под руку коробку с элементами «Найф» и выбежал наружу. Я думал, что Грант выскочит следом за мной, я ничего не слышал, я почти оглох от рева пламени и грохота взрывов. Такое не представишь, пока сам не увидишь. Я отбежал подальше, чтобы поставить рацию и элементы в безопасном месте. А потом вернулся. И спросил Нейсби, который все ещё приводил в чувство доктора Джолли, выходил ли Джимми Грант. Тот сказал, что нет. Тогда я снова бросился к дверям – это последнее, что я помню.

– Теперь уже я оглушил его, – с угрюмым удовлетворением заметил Джереми. – Сзади… Пришлось.

– Я бы тебя прикончил, если бы не потерял сознание, мрачно отозвался Киннерд. – Но, наверно, ты мне спас жизнь…

– Это уж точно, братишка, – скривился Джереми. – Главное, что я делал в ту ночь, – так это хватал и сшибал с ног людей. Вот хотя бы Нейсби. Он, когда доктор Джолли очнулся, вдруг стал кричать: «А где Фландерс и Брайс? Где Фландерс и Брайс?». Это те двое, что спали с ним и Хьюсоном в камбузе.

Пока подбежал ещё кто–то от жилого дома, пока то да се – наконец мы сообразили, что Фландерса и Брайса уже нет в живых. Так вот он, Нейсби, сломя голову ринулся обратно к камбузу. Сунулся было в дверь, а двери–то уже и не видно, сплошная стена пламени. Я бросился на него, когда он пробегал мимо меня, и сбил его с ног, он свалился и ударился головой об лед… Джереми взглянул на Нейсби. – Прости, Джонни, но ты был тогда не в себе. Нейсби потер бороду и устало улыбнулся.

– Я и сейчас ещё не в себе. Но, ей–богу, ты прав…

– Потом подбежал капитан Фолсом вместе с Диком Фостером, который тоже спал в жилом доме, – продолжал Джереми. – Капитан Фолсом сказал, что проверил все огнетушители на базе и все они замерзли. Ему сказали, что Грант не сумел выбраться из радиорубки, так они с Фостером схватили одеяла и как следует полили их водой. Я пытался их остановить, но капитан Фолсом приказал мне не вмешиваться… – Джереми изобразил что–то вроде улыбки. – А уж если капитан Фолсом приказывает человеку не лезть – ничего другого не остается…

Потом они с Фостером обмотали головы мокрыми одеялами и бросились внутрь.

Через пару секунд капитан Фолсом появился снова, таща Гранта. В жизни такого не видел: они горели, как факелы. Не знаю, что случилось с Фостером, но он уже оттуда не вернулся. А тут обвалились крыши дома, где жил майор Холлиуэлл, и у камбуза. Никто бы не смог остаться живым возле этих домов. Кроме того, к этому времени майор Холлиуэлл со своими парнями и Фландерс с Брайсом в столовой уже наверняка погибли. Доктор Джолли говорит, что они не очень страдали – скорее всего, задохнулись ещё до того, как до них дошел огонь.

– Ну, хорошо, – медленно проговорил я. – Пожалуй, я получил ясную картину этого страшного события. Значит, к дому майора Холлиуэлла нельзя было подобраться никак?

– Ближе чем на пятнадцать футов подойти бы никому не удалось, резко ответил Нейсби.

– А что произошло потом?

– А потом за дело взялся я, старина, – проговорил Джолли. Конечно, многого я не мог сделать, но все же постарался помочь пострадавшим. Мы подождали, пока пожар немного поутихнет, а когда стало ясно, что цистерны с горючим больше рваться не будут, пробрались в жилой дом, и там я сделал, что мог. Киннерд, несмотря на сильные ожоги, проявил себя как первоклассный помощник. Мы уложили самых тяжелых. Грант был в шоковом состоянии, боюсь, уже тогда он был безнадежен. И… Ну, пожалуй, это все, что мы можем вам рассказать.

– Запасов пищи у вас не было?

– Ничего не было, старина. Греться тоже было нечем, остались только лампы Колмана в трех домиках. Для питья мы ухитрились растопить немного льда. Я велел всем укутаться чем только можно и лечь, чтобы экономить тепло и силы.

– Значит, вам досталось больше всех, обратился я к Киннерду.

– Приходилось расходовать энергию на то, чтобы каждые пару часов передавать сигналы SOS.

– Не только мне, – ответил Киннерд. – Я тут не самый морозоустойчивый.

Доктор Джолли потребовал, чтобы все, кто в состоянии, по очереди передавали эти SOS. Это нетрудно. Позывные передавались автоматически, так что главное было надеть наушники и слушать. Если приходила какая–то депеша, я тут же молнией мчался на метеопост. Вот с оператором в Бодо связался Хьюсон, а с траулером в Баренцевом море – Джереми. Ну, конечно, я тоже этим занимался.

Дежурили ещё доктор Джолли и Нейсби, так что не так уж все было плохо.

Хассард тоже включился в дело чуть позднее: первое время после пожара он плохо видел.

– Вы все время были за старшего, доктор Джолли? – спросил я.

– О Господи, нет, конечно! Первые двадцать четыре часа, пока капитан Фолсом находился в шоковом состоянии. А потом он немного опомнился и принял командование на себя. Я же только лекарь, старина. А ходить в начальниках и вообще быть крутым парнем – нет, старина, честно говоря, на такое дело я не гожусь.

– Ну, что ж, могу сказать откровенно: вы действовали чертовски здорово, – я окинул взглядом собравшихся. – Многие из вас обязаны жизнью именно доктору Джолли, который сумел оказать вам быструю и квалифицированную помощь в самой неблагоприятной обстановке… Ну, ладно, это все.

Конечно, вспоминать все это было не слишком приятно. Боюсь, мы так и не сумели толком узнать, как начался пожар, чтобы с этим разобраться, нужна Божия милость, как говорят в таких случаях страховые компании. Что касается вас, Хьюсон, я уверен, что вас никак нельзя обвинить в небрежности и неосторожности и что ваша теория скорее всего верна. Да, цена страшно велика – и тем не менее мы получили урок: никогда не размещать склад горючего ближе чем в сотне ярдов от лагеря.

Беседа закончилась. Джолли заторопился в медпункт, не слишком скрывая радость от того, что ему единственному из медиков удалось остаться целым и невредимым. Впереди его ждала серьезная работа: поменять повязки, осмотреть Бенсона, сделать рентгеноснимок лодыжки Забринского и проверить состояние других больных.

Я отправился в свою каюту, открыл чемодан, достал небольшой бумажник, снова запер чемодан и двинулся в каюту Свенсона. Кстати, он улыбался сейчас куда реже, чем тогда, в Шотландии, когда мы с ним познакомились. Когда я, постучавшись, вошел, он взглянул на меня и сказал безо всяких предисловий: – Если тех двоих, что остались в лагере, можно как–то перенести на корабль, я бы хотел сделать это как можно скорее. Чем скорее мы окажемся в Шотландии, в пределах действия закона, тем легче у меня будет на душе. Я предупреждал, что ваше расследование ни к чему не приведет. Одному Богу известно, когда и на кого из нас будет совершено ещё одно нападение.

Господи, да вы сами подумайте, Карпентер: среди нас разгуливает убийца!

– У меня есть три возражения, заметил я. – Во–первых, никому больше нападение не грозит, это почти наверняка. Во–вторых, закону, как вы его назвали, этим делом заниматься не позволят. И в–третьих, сегодняшняя встреча кое–какую пользу все же принесла. Трех человек можно исключить из числа подозреваемых.

– Должно быть, я что–то упустил, а вы нет.

– Не в этом дело. Я просто знаю то, что неизвестно вам. знаю, что в лаборатории под половицей спрятано около сорока элементов «Найф», все они в отличном состоянии, но ими уже пользовались.

– Черт бы вас побрал, – негромко произнес Свенсон. – А мне даже словом не обмолвились. Из памяти выскочило?

– Знаете, в таких делах я никогда, никому и ничего не выбалтываю просто так – только если считаю, что мне это будет полезно. Нравится ли это кому–то или нет.

– Таким способом вы, должно быть, завоевали уйму друзей и произвели неизгладимое впечатление на множество людей, – сухо заметил Свенсон. – Вы меня смущаете… Но посмотрим, кто мог использовать элементы.

Только те, кто время от времени покидал жилой дом, чтобы отправить сигнал SOS. Значит, капитана Фолсома и близнецов Харрингтонов можно исключить: о том, чтобы они выходили из жилого дома, не может быть и речи. У них для этого просто не было сил. Итак, остаются Хьюсон, Нейсби, доктор Джолли, Джереми, Хассард и Киннерд. Выбирайте: один из них – убийца.

– А зачем им понадобились эти лишние элементы? – спросил Свенсон. – И потом, если у них были эти лишние элементы, на кой черт они рисковали жизнью, выжимая последние капли из оставшихся? В этом, по–вашему, есть какой–то смысл?

– Смысл есть во всем, – ответил я.

Чего–чего, а уверток у Карпентера предостаточно. Я вынул свой бумажник и раскрыл перед Свенсоном карты. Он взял документы, внимательно изучил и положил обратно в бумажник.

– Вот, значит, как, – невозмутимо обронил он. – Долгонько же вы собирались мне все это выложить, а? Я имею в виду правду. Офицер МИ6, контрразведка. Секретный агент, верно?.. Ну, что ж, Карпентер, плясать и хлопать в ладоши от радости по этому поводу я не собираюсь, тем более что ещё вчера практически догадался об этом. Да и кем бы вы ещё могли быть? он испытующе взглянул на меня. – Люди вашей профессии никогда не раскрывают карты без крайней необходимости… – Он не стал завершать фразу.

– Я открыл вам правду по трем причинам. В какой–то степени вы имеете право на мое доверие. Я хочу, чтобы вы были на моей стороне. А еще… Есть ещё одна причина, которую вы скоро узнаете. Слыхали когда–нибудь о спутниковой аппаратуре для засечки ракет типа «Перкин–Элмер Роти»?

– Краем уха, – пробормотал Свенсон. – В общем, нет.

– А о Самосе? О Самосе–III?

– Система наблюдения за спутниками и ракетами? – он кивнул. Да, слыхал, и какая же связь может быть между этой системой и безжалостным убийцей, который впал в бешенство на дрейфующей станции «Зебра»?

Я поведал ему, какая тут может быть связь. Не возможная, не предположительная, не теоретическая, а прямая и непосредственная. Свенсон выслушал меня внимательно, не прерывая, а под конец откинулся на спинку стула и кивнул.

– Вы совершенно правы, в этом нет никакого сомнения. Вопрос только в одном: кто? Я просто не могу дождаться, когда увижу этого подонка в кутузке под строгой охраной.

– Значит, вы бы его заперли прямо сейчас?

– О Господи! – он взглянул на меня пристально. – А вы нет?

– Не знаю. Вернее, знаю. Я бы оставил его ещё погулять. Я полагаю, что наш приятель – лишь одно звено в очень длинной цепи, и если мы оставим ему кое–какую свободу, он приведет нас и к другим звеньям. Кроме того, я не уверен, что убийца действовал в одиночку, до сих пор, коммандер, убийцы всегда старались иметь сообщников.

– Значит, двое? Вы считаете, что на борту моего корабля могут разгуливать двое убийц? – Он закусил губу и сжал рукой подбородок: так, видимо, проявлялось у него крайнее волнение. Потом он покачал головой.

– Нет, скорее всего, он один. Если это так и если я узнаю, кто он, я немедленно его арестую. Не забывайте, Карпентер, нам ещё предстоит пройти сотни миль подо льдом, прежде чем мы выйдем в открытое море. Мы не можем постоянно следить за всеми шестью подозреваемыми, а между тем у человека, хоть немного знакомого с подводными лодками, есть сто один способ поставить нас всех перед лицом смерти. В открытом море – ещё куда ни шло, но здесь, подо льдом, любая мелочь может стать крайне опасной.

– Не забывайте: если он поставит в опасное положение вас, то и сам разделит вашу участь.

– Знаете, я не совсем согласен с вами, что он психически нормален. Все убийцы вообще слегка тронутые. Неважно, по какой причине они совершают убийство, уже сам этот факт исключает их из числа нормальных людей. К ним нельзя подходить с обычными мерками.

Он был прав только наполовину, но, к сожалению, эта половина могла в нашей ситуации оказаться решающей. Большинство убийц совершают преступление в состоянии крайнего стресса, который случается раз в жизни, поэтому они и убивают только однажды. Но нашему приятелю, похоже, эмоциональные потрясения вообще не были знакомы, кроме того, он убивал, судя по всему, уже много раз.

– Ну, что ж, – с сомнением произнес я, – все может быть. Да, пожалуй, я соглашусь с вами… – Я не стал уточнять, в чем именно мы с ним сходимся во мнениях. – Ну, и кто ваш кандидат на высший пост, коммандер?

– Провалиться мне на этом месте – не знаю! Я ловил каждое слово, произнесенное сегодня утром. Я смотрел на лица тех людей, которые эти слова произносили, и на тех, которые их слушали. С тех пор я беспрерывно, раз за разом прокручивал все это в голове – и будь я проклят, если нашел ключ к этому делу!.. Как насчет Киннерда?

– Очень подозрителен, правда? Но только потому, что он опытный радиооператор. А между тем, я берусь любого человека за пару дней научить принимать и передавать азбуку Морзе. Медленно, с ошибками, понятия не имея о том, как устроена рация, но работать он сможет. Так что на рации вполне мог быть любой из них. А то, что Киннерд классный радиооператор, может, наоборот, говорить в его пользу.

– Элементы «Найф» были вынесены из радиорубки и спрятаны в лаборатории, – обратил мое внимание Свенсон. – Легче всего это было сделать Киннерду. Кроме доктора Джолли, который устроил медпункт и свою спальню в том же домике.

– Значит, это ставит под подозрение Киннерда или Джолли? Вы считаете именно так?

– А разве нет?

– Да, конечно. Тогда согласитесь, что консервы в тайнике под половицей ставят под подозрение Хьюсона и Нейсби, которые спали в камбузе, где хранились запасы продовольствия, а шар–зонды и баллоны с водородом бросают тень на Джереми и Хассарда, потому что именно метеорологу и технику проще всего взять их со склада.

– Ну–ну, запутывайте дело, запутывайте, – раздраженно бросил Свенсон. Как будто оно и без того не запутано до крайности!

– Я ничего не собираюсь запутывать. Я просто хочу подчеркнуть, что если уж вы допускаете одну возможность, то надо допускать и другую. Кроме того, у нас есть и свидетельства в пользу Киннерда. Он рисковал жизнью, вытаскивая из радиорубки переносную рацию. Он практически шел на верную смерть, когда лез в пекло второй раз, пытаясь спасти своего помощника Гранта. Если бы Джереми не оглушил его, он, скорее всего, там бы и погиб. Вспомните, что случилось с Фостером, который пошел туда, обмотавшись мокрыми одеялами: он так и не вернулся обратно. И потом, разве упомянул бы Киннерд элементы «Найф», если бы совесть у него была нечиста? А он упомянул. К слову, из–за этого помощник радиста и мог потерять сознание: Киннерд велел ему забрать элементы «Найф», а он никак не мог их отыскать, потому что их там уже не было. Вот он и обгорел так сильно, что умер несколько дней спустя. И ещё одна штука, наконец: Нейсби уверял, что дверь в радиорубку заклинило вроде бы из–за льда. Если бы Киннерд чуть раньше играл со спичками, дверь не успела бы примерзнуть.

– Если вы исключаете Киннерда, – медленно произнес Свенсон, – то вам придется исключить и доктора Джолли, – он улыбнулся. – Не представляю человека вашей профессии бегающим по лагерю и дырявящим людей. Ваше дело штопать дырки, а не делать их, верно, доктор Карпентер? Гиппократу это пришлось бы не по душе.

– Я вовсе не исключаю Киннерда, – сказал я. – Но и вешать на него всех собак тоже не собираюсь. А что касается представителей моей профессии…

Может, напомнить вам список лекарей, украшавших скамью подсудимых?..

Конечно, против Джолли у нас нет ровным счетом ничего, никаких улик. Похоже, он и делал–то всего–ничего: выбрался из радиорубки, свалился без чувств на лед да так и пролежал почти все время, пока пожар не кончился. Но, с другой стороны, мы ничего не знаем о том, какую роль он сыграл в событиях, предшествовавших пожару. С него снимает подозрения только заклиненная дверь, да ещё то, что Киннерд и Грант не могли не заметить, если бы он что–то сделал: койка Джолли находилась в глубине домика, и чтобы выбраться наружу, он не мог незаметно миновать их обоих. К тому же не забывайте: он должен был остановиться и взять элементы «Найф». И ещё один довод в его пользу, очень важный довод, я бы сказал. Я до сих пор уверен, что Бенсон упал не случайно, а если так, то не могу представить, как Джолли сумел бы это устроить, находясь у подножия «паруса», когда Бенсон был уже на его вершине. Да и потом, неужели, стоя у подножия «паруса», он дожидался, пока Бенсон свалится ему на голову?

– Вы отлично построили защиту Джолли и Киннерда, – пробормотал Свенсон.

– Вовсе нет. Я только догадываюсь, что может сказать адвокат.

– Хьюсон, медленно проговорил Свенсон. – Или Нейсби. Или Хьюсон и Нейсби. Не кажется ли вам чертовски странным, что эти двое – а спали они в задней части, у восточной стены камбуза, то есть там, где дом и загорелся, так вот, они все–таки успели выскочить, а другие двое – Фландерс и Брайс, так, кажется? – те, что спали посредине, задохнулись? Нейсби утверждает, что кричал и тряс их изо всей силы. Может, он мог бы трясти и кричать хоть всю ночь безо всякого результата. Может, они уже были без сознания… или мертвы. Может, они заметили, как Нейсби или Хьюсон, или оба сразу, выносили запасы продовольствия. и им заткнули рот. А может, им заткнули рот ещё до того, как начали все нужное выносить… Не забудьте ещё про пистолет. Он был спрятан в бензобаке трактора, чертовски странное место для тайника. Но если это придумал Хьюсон, тогда ничего странного нет, правда? Ведь он же водитель трактора. И потом, он заявил, что ему пришлось делать крюк, чтобы поднять капитана Фолсома. Он сказал, что огонь мешал туда пробиться. Но ведь он все же прошел к радиостанции! И ещё одна штука, очень, я бы сказал, примечательная: он утверждает, что когда бежал к жилому дому, как раз взорвались цистерны с горючим. Но если они только начали рваться, то как получилось, что дома – те пять, что были полностью уничтожены, уже вовсю полыхали?.. А полыхали они потому, что были залиты горящим топливом, так что первые взрывы произошли задолго до этого. Между прочим, получается, что Хьюсон практически ничего и не делал во время пожара, только оповестил капитана Фолсома, который и без того уже все знал.

– Да, коммандер, из вас получился бы неплохой прокурор. Но не кажется ли вам, что против Хьюсона уж слишком много улик? Разве умный человек допустил бы это? Не кажется ли вам, что он обязательно симулировал бы героический поступок или хотя бы активную деятельность во время пожара, чтобы отвлечь от себя внимание?

– Нет. Вы упустили из вида, что у него не было никаких оснований ждать расследования по поводу пожара. Он и не предполагал, что может возникнуть ситуация, когда ему – или кому–то другому, не имеет значения, придется объяснять свое поведение и оправдываться.

– Я уже говорил и повторю снова. Такие люди, как наш приятель, никогда не надеются на везение. Они всегда действуют с учетом того, что их будут выслеживать.

– С какой стати их стали бы выслеживать? – возразил Свенсон. Как вообще они могли предвидеть, что возникнут какие–то подозрения?

– Значит, вы считаете, что они не могут догадываться, что мы идем по их следу?

– Да, я так считаю.

– Вчера вечером, когда на меня свалился тот проклятый люк, вы говорили по–другому, – напомнил я. – Вы сказали тогда, что кто–то покушался на меня, что это, мол, совершенно очевидно.

– Слава тебе, Господи, что у меня такая простая, непыльная работенка командовать атомной подводной лодкой, – тяжело уронил Свенсон. – Честное слово, я теперь вообще не знаю, что и думать… А как насчет этого кока Нейсби?

– Вы считаете, они с Хьюсоном сообщники?

– Если мы согласимся, что те, кто спал в камбузе и не участвовал в преступлении, были убиты, а Нейсби остался жив, то так и получается, верно? Хотя… Черт побери, он же пытался спасти Фландерса и Брайса!

– Может, это был рассчитанный риск. Он видел, как Джереми оглушил Киннерда, когда тот пытался во второй раз сунуться в радиорубку, и догадался, что тот остановит и его, если он изобразит такую попытку.

– А может, Киннерд второй раз тоже только делал вид, что собирается лезть в огонь, – сказал Свенсон. – Ведь Джереми и в первый раз пытался его остановить.

– Все может быть, – согласился я. – Но вот насчет Нейсби… Если он тот, кто нам нужен, почему он сказал, что дверь в радиорубку не открывалась из–за льда? И что ему пришлось туда ломиться… Это отводит подозрения от Киннерда и Джолли, а убийца вряд ли что–нибудь сделал бы, чтобы очистить от подозрения других людей.

– Это безнадежно, – вздохнул Свенсон. – Говорю же вам: давайте запрем это проклятое сборище под замок!

– Да, это будет очень умно, – сказал я. – Да, давайте так и сделаем. Тогда уж точно нам никогда не узнать, кто убийца. Поймите, тут все запутано ещё хуже, чем вы думаете. Ведь вы ещё забыли про двух наиболее очевидных преступников – Джереми и Хассарда. Это крепкие, башковитые парни, если убийцы именно они, то у них хватит мозгов сообразить, что против них нет ни единой улики. Хотя, конечно, может быть и так, что Джереми не хотел, чтобы кто–нибудь вообще увидел Фландерса и Брайса, и поэтому остановил Нейсби, когда тот попытался забраться снова в камбуз. А может, и нет…

Свенсон откровенно пожирал меня глазами. А ведь когда субмарина потеряла управление и шла ко льду, пройдя тысячефутовую отметку, он только слегка поднял брови. Но здесь было все иначе. Он сказал:

– Ну, ладно, мы позволим убийце разгуливать на свободе, пусть делает с «Дельфином» что хочет. Вы завоевали мое полное доверие, доктор Карпентер. Я уверен, что вы не злоупотребите этим доверием. Но скажите мне ещё одну, последнюю вещь. Я убежден, что вы опытнейший сыщик. Но меня удивило одно упущение в вашем допросе. Вы не задали один ключевой вопрос, как мне кажется…

– Кто предложил перенести трупы в лабораторию, зная, что в этом случае его тайник будет в полной безопасности?

– Прошу прощения, – грустно улыбнулся Свенсон. – У вас, разумеется, были для этого причины.

– Да, разумеется. Вы не уверены, знает ли убийца, что мы идем по его следу. Я уверен. Я точно знаю, что он этого не знает. А вот если бы я задал этот вопрос, он сразу бы догадался, почему этот вопрос был задан, и тогда бы он точно знал, что я иду по его следу. Кроме того, я полагаю, что это был капитан Фолсом, хотя подбросил ему эту идею кто–то другой, причем так хитро, что теперь и сам Фолсом этого не припомнит…

Будь это несколькими месяцами раньше, в разгар арктического лета, когда по небу ещё разгуливало солнце, это был бы великолепный денек. Но даже сейчас, когда в этих широтах солнце и не думало показываться, о лучшей погоде трудно было и мечтать. За тридцать шесть часов, прошедших с того момента, как мы с Хансеном закончили свой безумный поход к «Дельфину», перемены произошли прямо–таки разительные. Кинжальный восточный ветер стих совершенно. От клубов ледяной пыли не осталось и следа. Температура поднялась градусов на двадцать, а видимость для зимней поры установилась просто потрясающая.

Свенсон, разделявший убеждения Бенсона насчет слишком тепличного образа жизни экипажа, решил воспользоваться прекрасной погодой и предложил всем свободным от вахты размять ноги на свежем воздухе. Авторитет Свенсона был так велик, что к одиннадцати часам утра на «Дельфине» практически не осталось ни души, а экипаж, так много слышавший о дрейфующей станции «Зебра», разумеется, не удержался от искушения посмотреть на лагерь полярников, вернее, на его останки, ради которых они и прибыли сюда, к вершине мира.

Я пристроился к небольшой очереди тех, кто ждал приема у доктора Джолли. Было уже около полудня, когда он наконец освободился и занялся собственными ожогами и обморожениями. Настроение у него было отличное, он уже освоился в медпункте так, будто хозяйничал там долгие годы.

– Ну, что, – обратился я к нему, – соперничество лекарей оказалось не таким уж и острым? Я чертовски рад, что здесь оказался третий врач. Как обстоят дела на медицинском фронте?

– Неплохо, старина, неплохо, жизнерадостно ответил Джолли. Бенсон чувствует себя все лучше, пульс, дыхание, кровяное давление почти в норме, обморок, я бы сказал, уже совсем неглубокий. У капитана Фолсома пока что сильные боли, но угрозы для жизни никакой. Остальные совсем окрепли, причем даже не благодаря нашему медицинскому содружеству: полноценное питание, теплая постель и сознание безопасности сделали то, чего мы с вами никогда бы не добились. И все–таки я очень доволен, ей–богу!

– Ну ещё бы! – согласился я. – Почти все ваши друзья, кроме Фолсома и близнецов Харрингтонов, отправились вместе с экипажем на прогулку по льду, а если бы им предложили это ещё пару дней назад, боюсь, пришлось бы надевать на них смирительную рубашку.

– Да, способность восстанавливать физические и духовные силы у хомо сапиенс необычайно велика, – благодушно отозвался Джолли. – Порою даже не верится, старина, ей–богу, не верится… А теперь давайте–ка проверим ваше сломанное крылышко.

И он взялся за дело, а поскольку я был его коллегой, он, видимо, считал, что я приучен к боли, и не слишком со мною церемонился. Однако, вцепившись в ручку кресла, я призвал на помощь всю свою профессиональную гордость и не брякнулся на пол, точно кисейная барышня. Закончив, он сказал:

– Ну, что ж, все нормально, меня беспокоят только Браунелл и Болтон, те парни, которые остались на льду.

– Я пойду с вами, – предложил я. – Коммандер Свенсон с нетерпением ждет нашего диагноза. Он мечтает убраться отсюда как можно скорее.

– Я тоже, – горячо откликнулся Джолли. – Но это понятно. А коммандер почему?

– Из–за льда. Никто не знает, когда он вдруг начнет смыкаться. А вам что, охота провести здесь ещё годик–другой?

Джолли улыбнулся, потом подумал пару секунд и перестал улыбаться. И с тревогой спросил:

– А сколько мы пробудем под этим проклятым льдом? Я хочу сказать, пока не выберемся в открытое море?

– Свенсон говорит: двадцать четыре часа. Да вы не расстраивайтесь так, Джолли. Поверьте, под ним – куда безопаснее, чем на поверхности. Недоверчиво взглянув на меня, Джолли собрал медицинскую сумку, и мы вышли из медпункта. Свенсон ждал нас в центральном посту. Мы протиснулись через люки, спустились по скользкому склону и зашагали к станции. Большинство экипажа уже возвращались обратно. Лица почти у всех встречавшихся были угрюмые, страдальческие, они проходили мимо, даже не глядя на нас. Я догадывался, отчего у них такой вид: они отворили ту дверь, которую следовало бы оставить закрытой.

Из–за резкого подъема температуры снаружи и круглосуточной работы обогревателей в жилом домике установилась относительная жара, наросты льда на стенах и потолке растаяли без следа. Один из больных, Браунелл, пришел в сознание и теперь, поддерживаемый одним из дежуривших здесь матросов, сидел и пил бульон.

– Ну вот! – обратился я к Свенсону. – Один готов к переноске.

– Никаких сомнений, – торопливо подтвердил Джолли. Потом наклонился над Болтоном, но через несколько секунд выпрямился и покачал головой. А этот очень плох, коммандер, очень плох. Я бы не взял на себя ответственность за его переноску.

– Что ж, придется мне самому взять на себя такую ответственность, жестко отозвался Свенсон. – Давайте послушаем мнение другого врача. Конечно, ему следовало высказаться мягче, дипломатичнее, но ведь на борту «Дельфина» скрывалось двое убийц, а Джолли вполне мог оказаться одним из них, и Свенсон не забывал об этом ни на секунду.

Я виновато взглянул на Джолли, пожал плечами и, склонясь над Болтоном, тщательно, насколько это позволила моя больная рука, осмотрел его. Потом выпрямился и сказал:

– Джолли прав. Он в очень плохом состоянии. Но все же я считаю, что, возможно, он выдержит переноску на корабль.

– Возможно? – заартачился Джолли. – При лечении, нормальном лечении никакие «возможно» недопустимы!

– Я беру ответственность на себя, – сказал Свенсон. – Доктор Джолли, буду вам признателен, если вы возьмете на себя руководство транспортировкой больных на борт. Я немедленно предоставляю в ваше распоряжение столько людей, сколько потребуется.

Джолли попытался было протестовать, но все–таки сдался.

Транспортировкой больных он руководил превосходно. Я задержался на станции «Зебра», наблюдая, как Ролингс с другими матросами убирают обогреватели и фонари и сворачивают кабели, а после того как последний из них отправился на «Дельфин» и я остался один, двинулся к сарайчику, где стоял трактор. Сломанный нож остался в бензобаке. Но пистолет и две обоймы исчезли.

Их мог взять любой, но только не доктор Джолли, которого я не выпускал из поля зрения ни на секунду с того момента, как он сошел с корабля, и до того, когда отправился обратно.

В три часа пополудни наша подводная лодка погрузилась под лед и взяла курс на юг, в открытое море.

Глава 10

День и вечер прошли незаметно и вполне благополучно. То, что мы задраили люки и покинули с таким – рудом найденную полынью, имело важное, можно даже сказать, символическое значение. Толстый слой льда стал для нашего сознания как бы щитом, отгородившим нас от многострадальной станции «Зебра», от этой гробницы, которая веками и тысячелетиями будет отныне кружиться вокруг полюса, а вместе с нею от того ужаса и растерянности, которые обрушились на экипаж за последние двадцать четыре часа. Дверь ледяного ада захлопнулась у нас за спиной. Дело было сделано, долг исполнен, мы возвращались домой, и у моряков все сильнее чувствовалось облегчение, все заметнее становилось радостное оживление и предвкушение заслуженного отдыха.

Общая атмосфера на корабле была веселой и даже слегка легкомысленной. Только у меня на душе не было ни радости, ни покоя: слишком многое я оставил там, позади. Не было покоя и в сердцах Свенсона и Хансена, Ролингса и Забринского: они знали, что вместе с нами на борту плывет убийца, хладнокровный убийца многих людей. Знал это и доктор Бенсон, но пока что Бенсона не приходилось брать в расчет: он все ещё не пришел в сознание, и я, совершенно непрофессионально, надеялся, что, хотя бы в ближайшее время, так и не придет. Выходя из комы, ища дорогу к реальности в медленно рассеивающемся тумане, человек начинает бормотать все, что придет в голову, и порой выбалтывает кое–что лишнее.

Спасенные полярники попросили разрешения осмотреть корабль, и Свенсон дал на это согласие. После того, что я рассказал ему утром, боюсь, он разрешил это с тяжелым сердцем, но на его улыбающемся лице не появилось даже тени сомнения. Отказ в этой естественной просьбе был бы воспринят как неоправданная обида, тем более что все тайны «Дельфина» были надежно упрятаны от постороннего взгляда. Свенсон согласился не потому, что был так изысканно воспитан: отказ мог бы вызвать кое у кого подозрение. Экскурсию сопровождал Хансен, увязался с ним и я: не столько из любознательности, сколько из желания проследить, как наши спасенные будут себя вести. Мы обошли весь корабль, пропустив только реакторный отсек, куда никто вообще не заходит, и отсек инерционных навигационных систем, куда доступ был запрещен даже мне. В ходе экскурсии я держал в поле зрения всех, но особенно внимательно и в то же время незаметно наблюдал за двумя полярниками.

Результат этого наблюдения был именно тот, какого я и ожидал: нулевой.

Впрочем, смешно было даже надеяться, что мне повезет что–то обнаружить: маска, которую носил наш вооруженный пистолетом приятель, давно приросла у него к лицу и выглядела вполне естественной. И все–таки я действовал правильно: попытка – не пытка, в этой азартной игре не стоило терять даже самый ничтожный шанс.

После ужина я, как сумел, помог Джолли при приеме больных. Как бы ни относиться к Джолли, но врач он был превосходный. Умело и ловко осмотрев и перевязав ходячих пациентов, он обследовал и обработал раны Бенсона и Фолсома и наконец пригласил меня на корму, в дозиметрическую лабораторию, которая была освобождена от приборов и оборудования для четверых лежачих больных: близнецов Харрингтонов, Браунелла и Болтана. Две койки, стоявшие в самом медпункте, занимали сейчас Бенсон и Фолсом.

Болтон, вопреки предостережениям Джолли, довольно легко перенес доставку на борт. Впрочем, во многом этому способствовало умелое и заботливое участие самого Джолли. Сейчас Болтон пришел в сознание и жаловался на сильную боль в обожженной правой руке. Джолли снял повязку, и я увидел, что рука и в самом деле сильно изуродована, на ней не осталось ни клочка кожи, а кроваво–красная поверхность мышцы местами уже загноилась.

Разные врачи по–разному лечат ожоги. Джолли предпочитал накрывать всю пораженную поверхность алюминиевой фольгой с целебной мазью, легонько затем её прибинтовывая. Проделав эту процедуру с Болтоном, он сделал ему обезболивающий укол и дал несколько таблеток снотворного, после чего приказным тоном потребовал у дежурившего здесь матроса, чтобы тот безотлагательно докладывал ему о любом изменении, а тем более ухудшении состояния больного. Без проволочек осмотрев других пациентов и сменив где надо повязки, Джолли свою работу на сегодня закончил.

Закончил работу и я. За прошедшие две ночи я практически глаз не сомкнул: даже в те немногие часы, что удалось выкроить сегодня, мне не дала отдохнуть сильная боль в руке. Когда я вернулся в каюту, Хансен уже спал, а механика, как всегда, не было.

В эту ночь я обошелся без снотворного.

Я проснулся в два часа. В голове клубился туман, и чувствовал я себя так, будто проспал не больше пяти минут. Но проснулся я мгновенно и тут же полностью пришел в себя.

Впрочем, тут разве что мертвый не проснулся бы, такую бучу поднял аварийный сигнал над койкой Хансена. Этот высокий, пронзительный, быстро вибрирующий свист ножом вонзился в мои панически дрогнувшие барабанные перепонки. По сравнению с этим сигналом даже вопли вестника баньши, разгулявшегося в старинном шотландском замке, показались бы детской забавой.

Хансен уже вскочил и теперь стремительно одевался. Я даже не предполагал, что этот неторопливый, немногословный техасец умеет так быстро действовать.

– Что это за чертов свист? – набросился я на него. Чтобы Хансен меня расслышал, мне пришлось кричать.

– Пожар! – лицо у него было угрюмое и тревожное. – На корабле пожар. Да ещё подо льдом, чтоб его черти забрали!

Еще застегивая рубашку, он перепрыгнул через мою койку, с треском распахнул дверь и исчез.

Пронзительный свист прекратился так же внезапно, как и возник, наступившая тишина, точно бревно, обрушилась мне на голову. Чуть погодя я осознал, что это не простая тишина: исчезла вибрация, корпус подлодки замер.

Главные машины были остановлены. И тут я почувствовал ещё кое–что: у меня по спине туда–сюда прошлись ледяные пальцы. Чем вызвана такая резкая остановка ядерных двигателей и что с ними случилось после такой остановки?.. О Господи, подумал я. а вдруг пожар возник в реакторном отсеке?.. Я заглядывал в атомное сердце корабля через толстое свинцовое стекло контрольного люка и видел то неземное, непостижимое для ума излучение, то беспорядочное кружение синего, зеленого и лилового, которое можно было назвать новым «ужасным светом» человечества. Что случится, если этот ужасный свет, обезумев, вырвется на свободу? Этого я не знал, но не сомневался, что поперек пути ему лучше не становиться.

Медленно, не торопясь, я оделся. Поврежденная рука затрудняла мои действия, но время я тянул не потому. Пусть корабль охвачен огнем, пусть ядерный котел вышел из строя, но если превосходно обученный и руководимый знающим командиром экипаж не в состоянии справиться с одним из вполне вероятных чрезвычайных происшествий, то этому уж никак не поможет моя беготня с криком: «Что горит?..»

Через три минуты после ухода Хансена я тоже вышел из каюты и направился в центральный пост: уж если где и знали, как обстоят дела, то несомненно именно здесь. В лицо мне ударили густая волна едкого дыма и резкий голос, кажется, Свенсона:

– Заходите и закрывайте дверь.

Я притворил дверь и огляделся. Во всяком случае, попытался оглядеться.

Это было нелегко. И не только потому, что из глаз тут же покатились слезы, будто мне в лицо швырнули горсть молотого перца. Все помещение было заполнено густым зловонным дымом, куда более плотным и удушливым, чем самый сильный лондонский смог. Я едва различал предметы в радиусе нескольких футов, но, похоже, все члены экипажа находились на своих местах. Одни задыхались, другие давились от кашля, кто–то вполголоса костерил судьбу, и все обливались слезами, но ни паники, ни растерянности я не заметил.

– Вам бы лучше оставаться снаружи, – сухо заметил Свенсон. Извините, что рявкнул на вас, доктор, но мы стараемся ограничить распространение дыма насколько это возможно.

– Где пожар?

– В машинном отделении. – Свенсон вел себя так. словно беседовал о погоде на веранде собственного дома. – Где именно, мы пока не знаем. Это очень плохо. Во всяком случае, дыма много. Мы не знаем, силен ли огонь, потому что не можем его обнаружить. Механик докладывает, что у них там даже собственную ладонь разглядеть трудно.

– Машины, произнес я. – Они остановлены. Что–то не так? Свенсон протер глаза носовым платком, перекинулся парой слов с матросом в тяжелом прорезиненном костюме и с защитной маской в руке и снова повернулся ко мне.

– Опасность испариться нам пока что не грозит, если вы это имеете в виду. – Ей–богу, он даже улыбнулся. – Ядерный реактор оборудован специальной системой безопасности. Если что–то случается непредвиденное, урановые стержни мгновенно, буквально за тысячные доли секунды, опускаются вниз, и ядерная реакция тут же останавливается. Но в этом случае мы остановили её сами. Команда контрольного поста не различает даже шкалы приборов и не может следить за положением стержней. Так что выхода не было, пришлось реактор заглушить. Команде машинного отделения приказано покинуть свои посты и укрыться в кормовом отсеке.

Ну, что ж, хоть что–то да выяснилось. Нам не грозила опасность быть разорванными на части или испариться во славу ядерного прогресса, нам предстояло умереть старым добрым способом – попросту задохнуться.

– И что нам теперь делать? – спросил я.

– Самое лучшее – это немедленно всплыть на поверхность. Но, имея над головой лед толщиной в четырнадцать футов, это не так–то просто. Извините, я сейчас…

Он заговорил с теперь уже полностью одетым в маску и защитный костюм матросом, державшим в руке небольшой приборчик с окошечком и шкалой. Мы направились мимо штурманского столика и ледовой машины к тяжелой двери, открывающейся в коридор, который вел в машинное отделение. Отдраив дверь, они с силой её толкнули, матрос в защитной одежде нырнул в прихлынувшую волну плотного черного дыма, и дверь за ним затворилась.

Свенсон задраил её, неуверенно, точно слепой, прошел обратно к своему месту и снял с крюка микрофон.

– Говорит капитан. – Его голос гулко прозвучал в центральном посту. Пожар возник в машинном отделении. Мы пока что не знаем, почему и что именно загорелось: электрика, химикалии или жидкое горючее. Место пожара тоже не установлено. Действуя по принципу «готовься к худшему», мы сейчас проверяем, нет ли утечки радиации… – Значит, понял я, у матроса в руках был счетчик Гейгера. – Если утечки радиации нет, мы проверим, как с утечкой пара, а если и эта проверка даст отрицательный результат, постараемся установить место пожара. Это нелегко: как мне доложили, видимость там почти нулевая. В машинном отделении уже отключены все электрические системы, включая освещение, чтобы предотвратить возможность взрыва, если ядерное горючее все же проникло в атмосферу. Мы перекрыли клапаны кислородной вентиляции и отключили машинное отделение от системы очистки воздуха, рассчитывая, что после выгорания всего кислорода пожар прекратится сам собой. Курение пока запрещено до особого распоряжения. Обогреватели, вентиляторы и другие электрические приборы и системы, кроме линий связи, должны быть немедленно выключены, это относится также к музыкальному центру и холодильнику. Все освещение, кроме абсолютно необходимого, также немедленно отключить. Все передвижения ограничить до минимума. Я буду вас информировать о дальнейшем развитии событий.

Я почувствовал, что рядом со мною кто–то стоит. Это был доктор Джолли.

Обычно такой жизнерадостный, сейчас он выглядел мрачным и удрученным, по щекам у него катились слезы. Он страдальческим тоном обратился ко мне:

– Трудновато дышать, а, старина? Сейчас я даже не слишком рад, что меня спасли. А все эти запрещения: не курить, не пользоваться электричеством, не передвигаться – что это? Неужели то, чего я опасаюсь?

– Боюсь, что так, – на вопрос Джолли ответил сам Свенсон. – Вот и стал реальностью кошмарный сон командира атомной субмарины: пожар подо льдом. В этом случае мы не просто уравниваемся с обычной подводной лодкой, а будем на две ступени ниже. Во–первых, обычная субмарина вообще не полезет под лед. А во–вторых, у обычных лодок были огромные батареи аккумуляторов, а значит, и вполне достаточный запас энергии, чтобы выбраться из–подо льда. А вот наши резервные аккумуляторы такие слабенькие, что их едва хватит на несколько миль.

– Да, да, – кивнул Джолли. – А все эти «не курить», «не передвигаться» и прочее …

– Я же сказал: слабенькие аккумуляторы. А сейчас, к сожалению, это единственный источник энергии для питания системы очистки воздуха, освещения, вентиляции, обогрева. Боюсь, у нас на «Дельфине» скоро станет довольно–таки прохладно. Не курить и поменьше двигаться чтобы в воздух поступало меньше углекислого газа. Главная причина, почему мы должны экономить энергию: она потребуется нам для обогревателей, насосов и двигателей, которые применяются при запуске ядерного реактора. Если мы израсходуем аккумуляторы до запуска … Думаю, остальное понятно.

– Звучит не слишком ободряюще, так ведь, коммандер? – уныло заметил Джолли.

– Да, конечно. Особых поводов для восторга у меня нет, – сухо отозвался Свенсон.

– Держу пари, – сказал я, – что вы отдали бы сейчас всю свою пенсию за чистую полынью.

– Я бы отдал за это пенсии всех старших офицеров американского флота, уточнил Свенсон. – Если бы нам сейчас подвернулась полынья, я бы тут же всплыл на поверхность, открыл люк машинного отделения, подождал, пока большая часть дыма выйдет наружу, запустил дизели – они у нас забирают воздух прямо из машинного отделения – и запросто откачал бы остатки дыма. А пока что мне от наших дизелей пользы – все равно что от фортепиано.

– А как насчет компасов?

– Интересный вопрос, – подтвердил Свенсон. – Если мощность аккумуляторов упадет ниже определенного уровня, наши гирокомпасы системы Сперри, а также Н–6А, то есть инерционная система управления, просто выйдут из строя. Тогда мы заблудимся. Элементарно потеряемся. В этих широтах магнитный компас совершенно бесполезен: стрелка просто бегает по кругу.

– Значит, мы тоже будем бегать по кругу, – задумчиво произнес Джолли. Будем крутить нескончаемые круги под старым добрым льдом. Так? О Господи, коммандер, я и в самом деле жалею, что мы не остались на «Зебре».

– Мы пока что не погибли, доктор… Да, Джон? – обратился он к Хансену.

– Насчет Сандерса, сэр, на ледовой машине. Можно дать ему респиратор? У него глаза просто заливает слезами.

– Дайте ему все что угодно, – сказал Свенсон. – Только пусть как следует наблюдает за льдом. Кстати, выделите ему кого–нибудь в помощь. Если встретится полынья хотя бы толщиной с волосок, я буду туда пробиваться. Если толщина льда снизится до, скажем, восьми–девяти футов, немедленно докладывайте.

– Торпедой? – спросил Хансен. – Вот уже три часа мы не встречаем достаточно тонкого льда. А на такой скорости нам не сыскать его и за три месяца. Я сам буду нести там вахту. Все равно я больше ни на что не гожусь с такой вот рукой.

– Спасибо. Но сначала передайте механику Харрисону, чтобы выключил системы поглощения углекислоты и сжигания окиси углерода. Надо экономить каждый ампер. К тому же нам, современным неженкам, совсем не вредно хлебнуть чуть–чуть лиха, как тем старинным подводникам, когда они засиживались на дне часов на двадцать.

– Не слишком ли суровое испытание для наших больных? – заметил я. Бенсон и Фолсом в медпункте, близнецы Харрингтоны, Браунелл и Болтон в дозиметрической лаборатории. Для их организма зараженный воздух – это лишняя нагрузка.

– Да, я понимаю, кивнул Свенсон. – Мне чертовски жаль. Позднее, когда и если – воздух совсем испортится, мы включим систему очистки воздуха, но только там, в медпункте и лаборатории…

Он умолк и повернулся к внезапно открывшейся кормовой двери, откуда хлынула новая волна ядовитого дыма. Из машинного отделения вернулся матрос в защитном костюме, и, несмотря на то, что глаза у меня в этой удушливой атмосфере щипало до слез, я мигом определил, что состояние у него препаршивое. К вошедшему тут же бросились Свенсон и несколько матросов, двое подхватили его и втащили в центральный пост, третий быстро захлопнул тяжелую дверь, отрезав доступ зловещему черному облаку.

Свенсон стащил с матроса защитную маску. Это был Мерфи, тот, с которым мы закрывали крышку торпедного аппарата. Подобная работенка, подумал я, всегда достается людям вроде Мерфи и Ролингса.

Лицо у матроса позеленело, глаза закатились, он судорожно хватал ртом воздух и определенно находился в полуобморочном состоянии. Но, очевидно, по сравнению с машинным отделением атмосфера в центральном посту могла показаться чистейшим горным воздухом, так что уже через полминуты дурнота у него из головы выветрилась, и, сидя в кресле, он даже сумел изобразить кривую улыбку.

– Прошу прощения, капитан, – отдуваясь, произнес он. – Этот респиратор не рассчитан на такой дымище, как в машинном отделении. Ну и картина там, скажу я вам: настоящий ад!.. – Он снова улыбнулся. – Но зато хорошие вести, капитан. Утечки радиации нет.

– А где счетчик Гейгера? – тихо спросил Свенсон.

– Простите, сэр, куда–то задевался. Я там тыкался, как слепой котенок, честно, сэр, там в трех дюймах ничего не разберешь. Ну, споткнулся и свалился в механический отсек. Счетчик выпустил. Искал, искал – нигде не видать… – Он открепил от плеча кассету с пленкой. – Но эта штука покажет, сэр.

– Пусть её проявят немедленно… Вы все сделали отлично, Мерфи, тепло произнес Свенсон. – А теперь проваливайте в столовую. Там воздух куда чище.

Через пару минут пленка была проявлена, и её тут же принесли в центральный пост. Свенсон внимательно посмотрел её, улыбнулся и облегченно свистнул.

– Мерфи прав, утечки радиации нет. Слава Богу, хоть тут повезло. Если бы была… Ну, ладно, чего теперь об этом вспоминать.

Открылась носовая дверь, и в центральный пост зашел ещё кто–то, дверь за ним быстро захлопнулась. Я не разглядел, а угадал, кто это.

– Старшина торпедистов Паттерсон разрешил мне обратиться к вам, сэр, произнес Ролингс сугубо официальным тоном. – Мы только что видели Мерфи, он совсем как пьяный, и мы со старшиной решили, что молокососов вроде него не стоит…

– Как я понимаю, Ролингс, вы вызываетесь следующим? – спросил Свенсон.

Груз напряжения и ответственности тяжелым бременем лежал у него на плечах, но я заметил, что он с большим трудом сохраняет серьезность.

– Ну, сэр, не то чтобы вызываюсь… В общем, кто там ещё на очереди?

– Наша команда торпедистов, – подколол Свенсон, – всегда была о себе чрезвычайно высокого мнения.

– Пусть попробует кислородный аппарат для работы под водой, предложил я. – Эти респираторы, похоже, не слишком–то эффективны.

– Утечка пара, капитан? – спросил Ролингс. – Вы хотите, чтобы я проверил это?

– Итак, вы сами себя выдвинули, сами проголосовали и сами избрали, заметил Свенсон. – Да, именно утечка пара.

– Мерфи вон тот костюмчик надевал? – Ролингс ткнул пальцем в лежащую на полу защитную одежду.

– Да. А что?

– Если бы там была утечка пара, сэр, то на костюме осели бы капли.

– Возможно. Но вполне может быть, что дым и копоть не дают пару конденсироваться. Или, может, там такая жара, что капли тут же снова испаряются. Да мало ли что может быть!.. Слишком долго там не задерживайтесь.

– Ровно столько, сэр, сколько потребуется, чтобы оценить обстановку, доверительно сообщил Ролингс. Он повернулся к Хансену и улыбнулся. – Тогда, на ледяном поле, лейтенант, вы меня приструнили, но уж теперь–то ясно, как божий день, что медаль я все–таки отхвачу. И принесу немеркнущую славу всему кораблю, это уж точно!

– Если торпедисту Ролингсу уже надоело валять дурака, капитан, вступил в разговор Хансен, – то у меня есть предложение. Я знаю, что снять маску там он не сможет. Поэтому пусть просто дает вызов по телефону или звонит по машинному телеграфу каждые четыре или пять минут. Тогда мы будем знать, что с ним все в порядке. Если же он не позвонит, кому–то придется идти на выручку.

Свенсон кивнул. Ролингс надел костюм, кислородный прибор и вышел. В третий раз за последнее время открывалась дверь, ведущая к машинному отделению, и третий раз в центральный пост добавлялась новая порция черного, режущего глаза дыма. Дышать становилось все труднее, кто–то уже надел защитные очки, а некоторые даже респираторы.

Зазвонил телефон. Хансен взял трубку, коротко с кем–то переговорил.

– Это Джек Картрайт, шкипер. – Лейтенант Картрайт следил за скоростью корабля, его пост обычно располагался в отсеке управления, но оттуда ему пришлось перебраться в кормовой отсек. – Похоже, из–за дыма ему не удалось пробиться, и он вернулся обратно в кормовой отсек. Он докладывает, что пока что все в порядке, и просит прислать респираторы или дыхательные аппараты для него и ещё одного матроса: поодиночке в двигательный отсек не попасть. Я дал согласие.

– У меня на душе было бы куда легче, если бы Джек Картрайт сумел там провести разведку лично, – признался Свенсон. – Отправьте туда матроса, ладно?

– Можно, я сам туда отправлюсь? У ледовой машины пусть подежурит кто–нибудь еще.

Свенсон бросил взгляд на поврежденную руку Хансена, заколебался, но продолжил.

– Ладно. Но не задерживайтесь в машинном отделении, сразу же обратно. Через минуту Хансен был уже в пути. Еще через пять минут он вернулся, снял дыхательную аппаратуру. Лицо у него побледнело и покрылось каплями пота.

– Горит в двигательном отсеке, это точно, – угрюмо заявил он. Там жарче, чем в аду. Ни искр, ни пламени, но это не имеет значения: там такой дымище, что в двух шагах доменную печь не разглядишь.

– Ролингса видели? – спросил Свенсон.

– Нет. А он ещё не звонил?

– Два раза звонил, но… – Его прервал звонок машинного телеграфа. Ага, значит, с ним пока все в порядке… Как насчет кормового отсека, Джон?

– Там чертовски плохая видимость, хуже, чем здесь. Больным очень худо, особенно Болтону. Похоже, там набралось порядком дыма ещё перед тем как задраили дверь.

– Передай Харрисону, пусть включит систему очистки. Но только в лаборатории. Остальные пока потерпят.

Прошло пятнадцать минут. Пятнадцать минут, в течение которых трижды звонил машинный телеграф, пятнадцать минут, в течение которых воздух становился все более зловонным и все менее пригодным для дыхания, пятнадцать минут, в течение которых в центральном посту собралась группа матросов, снаряженная для тушения пожара. И вот, наконец, ещё одно облако дыма возвестило о том, что кормовая дверь открылась.

Это был Ролингс. Он потерял столько сил, что ему пришлось помочь снять защитный костюм и аппаратуру для дыхания. По его бледному лицу струился пот, а волосы и одежда были такие мокрые, словно он только что вынырнул из воды.

Но он торжествующе улыбался.

– Утечки пара нет, капитан, это наверняка. – Чтобы произнести эту фразу, ему понадобилось трижды перевести дух. – А пожар – там, внизу, в механическом отсеке. Искры летят повсюду. Видно и пламя, но не сильное. Я засек, где оно находится, сэр. Турбина высокого давления по правому борту.

Горит обшивка.

– Вы получите свою медаль, Ролингс, – заявил Свенсон, – даже если мне придется взять за жабры все наше начальство… – Он повернулся к ожидавшей приказа пожарной группе. – Вы сами все слышали. Турбина по правому борту.

Четверо в одной смене. Максимум пятнадцать минут. Лейтенант Рейберн, отправляйтесь с первой сменой. Ножи, кувалды, плоскогубцы, ломы, углекислотные огнетушители. Обшивку сперва тушите, потом отдирайте. Будьте осторожнее, из–под обшивки может вырваться пламя. Ну, насчет паропроводов предупреждать не стану… Все. В дорогу! Смена отправилась выполнять задание. Я обратился к Свенсону:

– Я не совсем понял. Как долго это продлится? Десять минут, четверть часа? Он мрачно взглянул на меня.

– Как минимум, три, а то и четыре часа. Это если нам повезет. В механическом отсеке сам черт ногу сломит. Вентили, трубы, конденсоры, да ещё целые мили этих проклятых паропроводов, к ним только прикоснись – тут же ошпаришь руку. Там и в обычных–то условиях работать почти невозможно. Да ещё весь корпус турбины покрыт толстым слоем тепловой изоляции инженеры устанавливали его на веки вечные. Парням придется сперва сбить пламя углекислотными огнетушителями, да и то это не слишком–то поможет. Каждый раз, как они отдерут верхний обугленный кусок, туда поступит новая порция кислорода, и пропитанная горючим изоляция снова заполыхает.

– Пропитанная горючим?

– В том–то и загвоздка, – воскликнул Свенсон. – Движущиеся части любой машины требуют смазки. В механическом отсеке полным–полно всяких машин, а значит, полным–полно смазки. А эта тепловая изоляция впитывает масло, как губка. В любых условиях, даже когда атмосфера хорошо вентилируется, обшивка, притягивает капли машинного масла, как магнит железные опилки. И впитывает их, как промокашка.

– И все–таки, отчего произошел пожар?

– Самовозгорание. Такие случаи уже бывали. Корабль прошел уже свыше пятидесяти тысяч миль, так что обшивка очень сильно пропиталась маслом.

После ухода со станции «Зебра» мы почти все время идем полным ходом, турбины, черт бы их побрал, сильно греются, вот и… Джон, от Картрайта ещё ничего не слышно?

– Ничего.

– Он там уже добрые двадцать минут.

– Может быть… Но когда я уходил, он как раз начал надевать защитное снаряжение, он и Рингман. Так что они не сразу бросились в машинное отделение. Сейчас позвоню в кормовой отсек… – Он переговорил по телефону, нахмурился. – Из кормового отсека докладывают, что они отправились уже двадцать пять минут назад. Разрешите проверить, сэр?

– Оставайтесь здесь. Я не хочу…

Не успел он договорить, как кормовая дверь с треском распахнулась и оттуда, шатаясь, вывалились два человека. Дверь торопливо задраили, с людей стащили маски. Матроса я узнал: он уже приходил с Рейберном, а второй был Картрайт, старший офицер машинной команды.

– Лейтенант Рейберн отправил меня с лейтенантом, – доложил матрос. Кажется, с ним не все в порядке, капитан…

Диагноз был совершенно точен. С ним действительно было не все в порядке. Картрайт находился в полубессознательном состоянии, но упорно боролся с полным помрачением рассудка.

– Рингман, – выдавил он из себя. – Пять минут… Пять минут назад… Мы как раз шли обратно…

– Рингман, – тихо, но требовательно повторил Свенсон. – Что с Рингманом?

– Он упал… Там внизу, в механическом отсеке… Я вернулся… вернулся за ним, попытался втащить его наверх по трапу. Он застонал… О Господи, он вскрикнул… Я… Он… Картрайт едва не свалился со стула, его подхватили, посадили обратно. Я сказал:

– Рингман. Или перелом, или отравление.

– Черт его побери! – тихо выругался Свенсон. – Чтоб им всем ни дна, ни покрышки! Перелом. Там внизу… Джон, прикажите, пусть Картрайта перенесут в матросскую столовую… Перелом!…

– Пожалуйста, прикажите мне приготовить защитное снаряжение, торопливо вмешался доктор Джолли. – Я сейчас принесу из медпункта медицинскую сумку доктора Бенсона.

– Вы? – Свенсон покачал головой. – Очень благородно, Джолли. Очень вам признателен, но не могу…

– Послушайте, старина, ну хоть разок плюньте вы на ваши уставы, мягко проговорил Джолли. – Не забывайте, коммандер, я тоже с вами на борту этого корабля. Так что мы и потонем вместе, и спасемся тоже вместе. Короче шутки в сторону!

– Но вы не знаете, как обращаться с этим снаряжением…

– Не знаю – так научусь! Что тут сложного? – сурово бросил Джолли и, не дождавшись ответа, вышел.

Свенсон перевел взгляд на меня. На нем были защитные очки, но они не могли скрыть его озабоченности. В его голосе прозвучала необычная для него нерешительность.

– Как вы считаете…

– Ну, конечно, Джолли прав. У вас нет выбора. Если бы Бенсон был здоров, вы бы отправили его туда, не задумываясь. Кроме того, Джолли чертовски хороший врач.

– Вы не были там внизу, Карпентер. Это настоящие железные джунгли.

– Скорее всего, доктор Джолли и не будет там ничего перевязывать или фиксировать. Он просто сделает Рингману укол, тот отключится, и его можно будет спокойно перенести сюда.

Свенсон кивнул, поджал губы и отправился к ледовому эхолоту. Я спросил у Хансена:

– Ну, что, плохи наши дела?

– Да, дружище. Но я бы выразился иначе: дела хуже некуда. Вообще–то, воздуха нам хватило бы на шестнадцать часов. Но сейчас почти половина этого запаса отсюда до самой кормы практически непригодна для дыхания. Остатка нам хватит на несколько часов. Шкиперу приходится вести бой сразу на трех фронтах. Если он не включит систему воздухоочистки, то работающие в механическом отсеке люди ни черта не смогут сделать. Видимость почти нулевая, да ещё дыхательные аппараты – парни действуют практически вслепую, почти точно так же, как под водой. Но если он включит воздухоочиститель, то в машинное отделение пойдет кислород, и огонь вспыхнет с новой силой. Кроме того, уменьшится запас энергии, которая нужна для запуска реактора.

– Все это весьма утешительно, – откликнулся я. – А сколько времени вам потребуется, чтобы запустить реактор?

– Не меньше часа. Это после того, как пожар будет потушен и все будет досконально проверено. Не меньше часа.

– Свенсон сказал, что на тушение пожара уйдет три или даже четыре часа.

Ну, возьмем пять. Это очень много. Почему он не потратит немного энергии, чтобы поискать полынью?

– Слишком большой риск. Я согласен со шкипером. Не стоит искать лишних приключений на свою голову.

В центральный пост, кашляя и отплевываясь, вернулся Джолли с медицинской сумкой и стал надевать защитное снаряжение. Хансен показал ему, как управляться с дыхательным аппаратом. Джолли, кажется, все усвоил. В сопровождающие ему был выделен Браун, тот самый матрос, что привел в центральный пост лейтенанта Картрайта. Джолли даже не представлял себе, где находится трап, ведущий из верхнего этажа машинного отделения в механический отсек.

– Действуйте как можно быстрее, – предупредил Свенсон. – Не забывайте, Джолли, вы не имеете практики в таких делах. Жду вас обратно через десять минут.

Они возвратились ровно через четыре минуты. Но не принесли потерявшего сознание Рингмана. Без сознания оказался сам доктор Джолли, Браун приволок его обратно в центральный пост.

– Не могу толком сказать, что случилось, – отдуваясь, доложил Браун.

Его трясло от перенапряжения: Джолли весил больше него фунтов на тридцать. Мы только–только зашли в машинное отделение и закрыли дверь, я показывал дорогу. И тут вдруг доктор Джолли упал прямо на меня – я так думаю, он обо что–то споткнулся. Сшиб меня с ног. Когда я поднялся, он лежал на палубе и не двигался. Я направил на него луч фонарика – а он весь холодный. И маска порвана. Я его в охапку и сюда…

– Вот что я вам скажу, – задумчиво произнес Хансен – Для медиков на «Дельфине» наступили тяжелые времена… – Он угрюмо проследил, как безжизненное тело доктора Джолли тащат к кормовой двери, где воздух был относительно чище. – Теперь все три наших лекаря вышли из строя. Очень кстати, не так ли, шкипер?

Свенсон промолчал. Я обратился к нему:

– Этот укол Рингману – вы–то сами знаете, что давать, как и куда?

– Нет.

– А кто–нибудь из экипажа?

– Что толку об этом говорить, доктор Карпентер? Я открыл медицинскую сумку, принесенную Джолли, пошарил среди бутылочек и флакончиков, нашел, что надо, продезинфицировал шприц и сделал себе укол в левую руку, чуть выше повязки.

– Обезболивающее, пояснил я. – Рука болит, а мне сейчас понадобятся все пальцы… – Я бросил взгляд на Ролингса, который уже пришел в себя, насколько это было возможно в такой зараженной атмосфере. – Как вы себя чувствуете?

– Чуток передохнул. – Он встал и поднял свое дыхательное снаряжение. Не паникуйте, док. Имея рядышком торпедиста первого класса Ролингса…

– В кормовом отсеке у нас полно свежих людей, доктор Карпентер, возьмите их – остановил его Свенсон.

– Нет, Ролингс. Это для его же пользы. Может, он отхватит за нынешнюю работенку сразу две медали.

Ролингс ухмыльнулся и натянул на голову маску. Через две минуты мы уже находились в двигательном отсеке.

Здесь было невыносимо жарко, и видимость, даже с фонарем, не превышала восемнадцати дюймов, но в остальном дела обстояли не так уж и плохо.

Дыхательный аппарат действовал отлично, и я чувствовал себя вполне нормально. Разумеется пока.

Ролингс схватил меня за локоть и подвел к трапу, ведущему в механический отсек. Я услышал пронзительное шипение огнетушителей и огляделся, чтобы определить, откуда оно доносится. Как жаль, подумалось мне, что в средние века не существовало подводных лодок: открывшееся передо мною зрелище наверняка вдохновило бы Данте написать ещё одну главу своего «Ада».

Над огромной турбиной по правому борту покачивались два мощных прожектора, чьи лучи едва пробивались сквозь густой дым, испускаемый обугленной, но все ещё тлеющей теплоизоляцией. Вот кусок изоляции покрылся толстым слоем белой пены: подаваемая под давлением углекислота немедленно замораживает все, с чем соприкасается. Матрос с огнетушителем отступил назад, а трое других тут же заняли его место и принялись в клубящейся полутьме кромсать и отдирать испорченную обшивку. Но едва какой–то пласт отвалился, как нижний слой тут же вспыхнул, пламя поднялось выше роста человека, и одетые в защитное снаряжение фигуры отшатнулись прочь, как от сатаны, готового превратить их в пылающие факелы. И снова вперед выступил человек с огнетушителем, снова нажал на рычажок, снова ударила струя углекислоты, снова пламя дрогнуло, рассыпалось искрами и погасло, задушенное коричневато–белым пузырящимся покрывалом… Эта процедура повторялась опять и опять. Заученные движения её участников, клубы дыма, яркий свет прожекторов, сыплющиеся вокруг искры все это напоминало таинственные обряды давно сгинувших зловещих культур, где жрецы совершали кровавые жертвоприношения у огненного языческого алтаря. Мне стало ясно, что Свенсон прав: при такой изматывающей, но вынужденно неторопливой работе пожарников сбить огонь за четыре часа было бы великолепным достижением. Только вот какой воздух будет на «Дельфине» к тому времени?.. Я постарался отогнать от себя эту мысль.

Человек с огнетушителем, это был Рейберн, заметил нас, оторвался от дела и провел меня сквозь переплетение труб и конденсоров туда, где свалился Рингман. Он лежал на спине, не двигаясь, но был в сознании: под защитными очками я заметил, как мечутся его зрачки. Я наклонился к нему, прижался маской к его маске.

– Нога? – крикнул я. Он кивнул.

– Левая?

Он снова кивнул, потом осторожно потрогал больное место чуть выше колена. Я открыл медицинскую сумку, достал ножницы и вырезал ему дырку на рукаве. Теперь шприц – и через две минуты Рингман уже спал. С помощью Ролингса я наложил шины и кое–как перевязал больному ногу. Двое из них помогли нам поднять его по трапу, а там уже мы сами с Ролингсом потащили его по коридору над реакторным отсеком. Вот теперь я ощутил, что дышать мне нечем, ноги подкашиваются, а тело обливается потом.

Едва очутившись в центральном посту, я стащил защитную маску и принялся неудержимо кашлять и чихать, из глаз ручьем потекли слезы. За те несколько минут, что мы отсутствовали, воздух здесь страшно ухудшился.

Свенсон обратился ко мне:

– Спасибо, доктор. Как там дела?

– Очень плохо. Терпеть можно, но с трудом, Я думаю, десяти минут для смены пожарников больше чем достаточно.

– Пожарников у меня полно. Пусть будет десять минут.

Пара коренастых матросов отнесла Рингмана в медпункт. Ролингсу было приказано отправляться отдыхать в сравнительно чистой атмосфере матросской столовой в носовой части корабля, но он предпочел задержаться в медпункте.

Взглянув на мою перевязанную руку, заметил:

– Три руки лучше, чем одна, даже если две из них принадлежат Ролингсу.

Бенсон метался по койке, что–то временами бормотал, но по–прежнему находился без сознания. Капитан Фолсом спал, причем очень глубоко, это меня удивило, но Ролингс пояснил, что в медпункте нет аварийной сигнализации, а дверь звуконепроницаемая.

Мы устроили Рингмана на операционном столе, и Ролингс большими хирургическими ножницами разрезал ему левую штанину. Дело обстояло не так уж и плохо: треснула большая берцовая кость, ничего сложного. С помощью Ролингса мне удалось наложить фиксирующую повязку. Я даже не пытался поместить ногу больного в вытяжку, пусть это лучше сделает Джолли, когда придет в себя, у него обе руки в порядке.

Мы как раз закончили дело, когда зазвонил телефон. Ролингс быстро поднял трубку, чтобы не разбудить Фолсома, коротко переговорил.

– Центральный пост, – сообщил он. По его окаменевшему лицу я понял, что новость, которую он собирается мне сообщить, не принесет радости. – Это вам передали. Насчет Болтона, того больного в дозиметрической лаборатории, которого перенесли вчера со станции «Зебра». Так вот, он умер. Около двух минут назад… – Он сокрушенно покачал головой. – О Господи, ещё одна смерть!..

– Нет, – уточнил я. – Еще одно убийство.

Глава 11

«Дельфин» превратился в ледяную гробницу. В полседьмого утра, через четыре с половиной часа после начала пожара, на корабле был только один мертвец – Болтон. Но глядя воспаленными, затуманенными глазами на сидящих и лежащих по всему центральному посту людей – стоять уже никто не мог. Я понимал, что через час, самое большее через два у Болтона появятся последователи. Если условия не изменятся, то не позднее десяти часов «Дельфин» станет огромным могильником, не сохранившим даже искорки жизни. Как корабль, «Дельфин» был уже мертв. Ритмичный рокот мощных двигателей, низкое гудение воздухоочистки, характерный шорох сонаров, перестук в радиорубке, тихое шипение воздуха, веселые мелодии музыкального автомата, жужжание вентиляторов, лязг и стук посуды на камбузе, человеческие шаги и разговоры – все эти звуки живого корабля умерли, казалось бы, навсегда. Звуки умерли, сердце корабля умолкло, но на смену этому пришла не тишина, а то, что хуже тишины, то, что свидетельствовало не о жизни, а о медленном умирании: частое, хриплое, торопливое дыхание страдающих людей, жадно сражающихся за каждый глоток воздуха, за свою дальнейшую жизнь. Борьба за воздух. Вот ведь в чем ирония: в гигантских цистернах таился ещё огромный запас кислорода. На борту имелись и дыхательные аппараты, аналогичные нашим британским, которые подают азотно–кислородную смесь прямо из цистерн, но их оказалось слишком мало, и каждому члену экипажа разрешалось по очереди всласть подышать только две минуты. А все остальное время моряки пребывали в мучительной непрекращающейся агонии, которая могла закончиться лишь одним – смертью. Были ещё портативные дыхательные аппараты, но они предназначались только для пожарников. Кислород все же просачивался из цистерн в жилые отсеки, но это не улучшало положение: росло атмосферное давление, и дышать становилось все труднее и труднее. Весь кислород планеты не мог бы нам помочь, пока в воздухе повышался уровень судорожно выдыхаемой нами углекислоты. В обычных условиях воздух на «Дельфине» очищался и обновлялся через каждые две минуты, но гигантский двухсоттонный кондиционер пожирал слишком много электроэнергии, а по оценке электриков запас её в наших батареях и без того подошел к опасной черте. Поэтому концентрация углекислого газа постепенно приближалась к смертельной, и мы ничего не могли с этим поделать.

А ведь были ещё фреон и водород, которые выделялись холодильными агрегатами и аккумуляторами, их уровень в атмосфере тоже постоянно увеличивался. Хуже того, дым по всему кораблю настолько сгустился, что даже в носовых отсеках видимость упала до нескольких футов, и бороться с этим было нечем, потому что электростатические очистители воздуха тоже требовали энергии, а когда их все же порою включали, им не хватало мощности, чтобы справиться с таким количеством сажи и копоти. Каждый раз, когда дверь в машинное отделение открывалась – а это случалось все чаше и чаще, так как силы пожарников тоже были на пределе, – по всей субмарине прокатывались волны зловонного ядовитого дыма. Пожар в механическом отсеке уже два часа как удалось потушить, но остатки тлеющей обшивки испускали, казалось, даже больше смрада, чем прежде.

Но самую грозную опасность представлял растущий уровень содержания в воздухе окиси углерода, этого смертельного, всепроникающего газа, который не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха и убийственно воздействует на красные кровяные тельца. Нормальная концентрация окиси углерода на борту «Дельфина» составляла до тридцати долей на миллион, но сейчас она уже поднялась до четырех, а то и пяти сотен. Когда она вырастет до тысячи, ни одно живое существо не протянет больше минуты.

И наконец холод. Как мрачно напророчил коммандер Свенсон, температура «Дельфина», дрейфующего с остывшими паропроводами и выключенными обогревателями, опустилась до температуры окружающего нас океана, так что холод стоял собачий. В абсолютных величинах это было не так–то и страшно: всего каких–то два градуса ниже нуля по шкале Цельсия. Но на человеческий организм это действовало разрушительно. Надо учесть, что у большинства моряков теплой одежды не было совсем – в нормальных условиях температура на «Дельфине» поддерживалась в районе 22 градусов Цельсия, – и что им было запрещено, да и сил не хватало двигаться, чтобы хоть как–то бороться с холодом, а вся энергия, так стремительно утекавшая из их слабеющих тел, тратилась на то, чтобы заставить мышцы грудной клетки втягивать в легкие все больше и больше режущего горло воздуха, и на выработку биологического тепла её уже не оставалось. Было в самом буквальном смысле слова слышно, как люди дрожат, как судорожно трясутся у них конечности, заставляя вибрировать палубу и переборки, как стучат у матросов зубы, как некоторые из них, дойдя до крайности, тихо плачут без слез от бессилия и сырого, пронизывающего холода. Но все эти проявления человеческой жизни поглощал один доминирующий звук, от которого мурашки бежали по коже: негромкий, сиплый, свистящий стон, издаваемый людьми, которые с силой втягивали воздух в свои агонизирующие легкие.

В эту ночь каждому на «Дельфине», кроме больных да нас с Хансеном, ставших, хотя, как мы надеялись, и временно, калеками, довелось спуститься в механический отсек, чтобы сразиться с огненным демоном. Число пожарников в смене постепенно возросло с четырех до восьми, а время работы уменьшилось до трех–четырех минут, так что эффективность должна была бы увеличиться, но из–за мрака, ставшего поистине адским, из–за густеющего, мазутно–черного дыма, а главное, из–за тесноты и загроможденности отсека оборудованием дело шло до безумия медленно. А тут ещё и страшная слабость, которая одолевала всех нас: у молодых мужчин сил оставалось, как у малых детей, и они чуть не плакали, отчаянно, но без каких–либо видимых результатов вороша и отдирая дымящиеся куски теплоизоляции.

Я побывал в механическом отсеке только раз, в 5.30 утра, когда вытаскивал сломавшего ногу матроса, но знал, что никогда в жизни не забуду того, что там увидел: мрачные, призрачные фигуры в мрачном, призрачном, клубящемся мире, шатающиеся и спотыкающиеся, точно зомби в полузабытом ночном кошмаре, гнущиеся, оступающиеся и падающие на палубу, в какие–то провалы, заполненные сугробами пенящейся углекислоты и бесформенными дымящимися лохмотьями отодранной от корпуса турбины тепловой изоляции. Люди на пределе, люди в крайней стадии изнеможения. Одна вспышка пламени, одна вспышка такого древнейшего элемента, как Время, – и все блестящие технологические достижения двадцатого века сведены к нулю, и рамки выживания человека, так расширившиеся с появлением ядерного топлива, моментально сужены до предысторических масштабов. Каждый час ночи приближал человека к смерти, никто из экипажа «Дельфина» не сомневался сейчас в этом. Разве что доктор Джолли. Он на удивление быстро справился с последствиями своего неудачного похода в механический отсек и появился в центральном посту уже через несколько секунд после того, как я покончил со сломанной ногой Рингмана. Он тяжело воспринял известие о смерти Болтона, но ни словом, ни взглядом не дал понять нам со Свенсоном, что именно мы несем ответственность за гибель этого полярника. В благодарность за это Свенсон, по–моему, уже собирался покаяться, что не прислушался к предостережению доктора Джолли и заставил перенести на корабль человека, балансировавшего на грани жизни и смерти, но в этот момент из машинного отделения прибыл пожарник, доложивший, что ещё один из его смены поскользнулся и не то вывихнул, не то сломал ногу в щиколотке. Это был второй за сегодняшнюю ночь серьезный случай в механическом отсеке, если не считать ушибов, синяков и царапин. Джолли схватил один из лежащих под рукой дыхательных аппаратов и, прежде чем мы сумели его остановить, исчез за дверью.

Вскоре мы уже и счет потеряли его походам. Их было по меньшей мере пятнадцать, а скорее всего, много больше: к шести утра голова у меня совсем перестала варить. Недостатка в клиентах у него, разумеется, не было. И вот ведь какой парадокс – два диаметрально противоположных вида поражения наиболее часто встречались этой ночью: ожоги и обморожения. Ожоги от горящей обшивки, а потом, позднее, от паропроводов – и обморожения от углекислоты, попадавшей на лицо и руки. Джолли ни разу не отказался поспешить на помощь, даже после того как сам основательно треснулся головой о трубу или балку.

Время от времени он горько корил «старину–капитана» за то, что тот вытащил его из тишины и покоя станции «Зебра», бросал незамысловатые шуточки, надевал маску и отправлялся в новую вылазку. Дюжина самых пламенных речей в парламенте и конгрессе не сделала бы для укрепления англо–американской дружбы больше, чем сделал за одну эту ночь неутомимый доктор Джолли. Примерно в 6.45 утра в центральный пост заявился старшина торпедистов Паттерсон. Конечно же, он зашел через дверь, но оттуда, где между Свенсоном и Хансеном сидел на палубе я, разглядеть дверь было уже невозможно.

Паттерсон подполз к Свенсону на четвереньках, голова у него моталась из стороны в сторону, он то и дело заходился в кашле и дышал с частотой пятьдесят вдохов в минуту. На нем не было защитной маски, и он безостановочно дрожал всем телом.

– Надо что–то делать, капитан, хрипло проговорил он. Слова вылетали у него изо рта без всякого порядка, как при выдохе, так и при вдохе: когда дыхание затруднено, речь всегда запутывается. – Семь человек уже лежат между носовым торпедным отсеком и матросской столовой. Им очень худо, капитан.

– Спасибо, старшина, – Свенсон тоже был без маски и чувствовал себя не лучше Паттерсона, грудь его тяжело вздымалась, в горле хрипело, по серым щекам обильно стекали пот и слезы. – Как только сможем, обязательно что–нибудь сделаем.

– Надо добавить кислорода, – вмешался я. – Прикажите срочно добавить кислорода в атмосферу на корабле.

– Кислорода? Больше кислорода? – Свенсон покачал головой. – Давление и так слишком высокое.

– Давление их не убьет. – Я жестоко страдал от холода и режущей боли в груди и глазах, мой голос звучал так же странно, как и голоса моих собеседников. – Их убьет окись углерода. Она убивает их уже сейчас. Надо поддерживать соотношение кислорода и окиси углерода. Сейчас этой отравы слишком много. Она постепенно прикончит всех нас.

– Добавить кислорода, – приказал Свенсон. Даже это небольшое усилие далось ему нелегко. – Добавить кислорода…

Тут же были открыты клапаны, и кислород с шипением стал поступать в центральный пост и во все жилые отсеки. Давление резко подскочило, в ушах у меня щелкнуло – но больше ничего особенного я не ощутил. Дышать легче не стало, и это впечатление подтвердилось, когда через какое–то время снова приполз Паттерсон, выглядевший ещё слабее, чем в прошлый раз, и прохрипел, что уже дюжина матросов потеряла сознание.

Я отправился вместе с Паттерсоном, прихватив один из немногих ещё не израсходованных кислородных аппаратов, и дал всем находящимся в обмороке подышать пару минут, но все это помогало, как мертвому припарки: чистый кислород приводил их в чувство, но стоило снять маску, как они тут же снова впадали в беспамятство. Я вернулся в центральный пост, словно проведя несколько минут в мрачной темнице, битком набитой обессилевшими, теряющими сознание узниками. Я и сам уже с трудом держался на ногах. Интересно, мелькнуло у меня в голове, чувствуют ли и все остальные, как жаркий огонь из легких распространяется по всему телу, замечают ли они, как меняется цвет их лиц и рук, как проступают на коже пурпурные пятна, первые безошибочные признаки отравления окисью углерода. Я обратил внимание, что Джолли до сих пор не вернулся из машинного отделения, похоже, он изо всех сил старался помочь тем, кто, слабея и теряя способность к самоконтролю, мог причинить вред себе и своим товарищам.

Свенсона я нашел на прежнем месте, он сидел, прислонившись к штурманскому столику. Когда я пристроился между ним и Хансеном, он приветствовал меня бледной улыбкой. – Ну, как они, доктор? – прошептал он.

Но даже шепот у него казался непоколебимо–твердым. «Вот это уверенность, вот это спокойствие, вот это глыбища! – подумалось мне. – Ни единой трещинки.

Вам повезет, если за всю свою жизнь вы встретите хотя бы одного такого человека, как Свенсон.»

– Дело плохо, – ответил я ему. Для врачебного диагноза это звучало скуповато, но суть была ясна, да и энергию на болтовню транжирить не стоило.

– В течение этого часа первый человек умрет от отравления окисью углерода. – Так скоро? – И в голосе, и в покрасневших, опухших, слезящихся глазах появилось удивление. – Не может быть, доктор. Она ведь только начала действовать…

– Да, так скоро, – ответил я. – Окись углерода действует очень быстро.

В течение часа погибнут пятеро. За два следующих часа – пятьдесят. Как минимум пятьдесят.

– Вы лишаете меня выбора, – пробормотал Свенсон. – И все же спасибо…

Джон, где наш старший механик? Пробил его час.

– Сейчас вызову.

Хансен с трудом, точно умирающий старик со смертного одра, поднялся на ноги, но в этот момент дверь отворилась и в центральный пост, шатаясь, ввалились изнуренные, почерневшие моряки. Ожидавшие своей очереди матросы зашевелились. Свенсон обратился к одному из вошедших:

– Это вы, Уилл?

– Так точно, сэр.

Штурман лейтенант Рейберн стащил маску и надсадно закашлялся.

Свенсон переждал, пока этот приступ пройдет.

– Как там дела внизу, Уилл?

– Дыма больше нет, шкипер, – Рейберн вытер мокрое лицо, зашатался, словно у него закружилась голова, и вяло опустился на палубу. – Думаю, мы полностью затушили обшивку.

– А сколько времени уйдет, чтобы всю её выбросить?

– Бог его знает. В нормальных условиях – минут десять. А сейчас…

Может, час, может, больше.

– Спасибо… Ага! – Он скупо улыбнулся, приветствуя возникших из облака дыма Хансена и Картрайта. – Вот и наш старый механик. Мистер Картрайт, буду рад, если вы начнете разогревать свой котел. Какой там у вас рекорд для запуска реактора, подачи пара и раскрутки турбогенераторов?

– Ей–богу, не знаю, шкипер. – Черный от дыма, с воспаленными глазами, страдающий от кашля и мучительных болей во всем теле, Картрайт тем не менее расправил плечи и слабо улыбнулся. – Но могу вас заверить: мы его побьем! Когда он ушел, Свенсон тяжело поднялся на ноги. За исключением двух кратких инспекционных вылазок в машинное отделение, он за все эти бесконечные мучительные часы так ни разу и не надел дыхательного аппарата.

Он приказал подать питание на системы оповещения, снял с крюка микрофон и заговорил чистым, спокойным, уверенным голосом:

– Говорит капитан. Пожар в машинном отделении потушен. Мы запускаем силовые установки. Открыть все водонепроницаемые люки по всему кораблю.

Можете поверить: худшее уже позади. Спасибо вам за все, что вы сделали… Он повесил микрофон и повернулся к Хансену. – Худшее действительно позади, Джон… Если, конечно, нам хватит энергии для запуска реактора.

– Худшее наверняка ещё впереди, – заметил я. – Минут сорок пять, а то и час вам понадобится, чтобы раскрутить турбогенераторы и подготовить к включению систему очистки воздуха. А столько времени, по–вашему, понадобится воздухоочистителям, чтобы очистить эту отравленную атмосферу?

– Худо–бедно полчаса. Не меньше. А то и больше.

– Ну вот вы и попались. – Мозги у меня были одурманенные, словно бы ватные, я с трудом подыскивал слова и вообще сомневался, что мои мысли стоят того, чтобы выражать их вслух.

– Значит, всего как минимум полтора часа… – Я тряхнул головой, пытаясь припомнить, что ещё собирался сказать. Наконец вспомнил: Через полтора часа каждый четвертый из экипажа будет уже мертв. Свенсон улыбнулся. Я не поверил своим глазам: он улыбнулся!

Потом проговорил:

– Как однажды заметил Шерлок Холмс профессору Мориарти: вот тут вы ошибаетесь, доктор! От отравления окисью углерода не умрет никто. Через пятнадцать минут весь корабль будет дышать чистым воздухом.

Мы с Хансеном переглянулись. Значит, все–таки нагрузка оказалась слишком велика, у старика шарики зашли за ролики. Свенсон заметил наш безмолвный диалог и рассмеялся, но тут же поперхнулся, хватив слишком большую порцию ядовитого дыма, и зашелся в судорожном кашле. Какое–то время он боролся с приступом, потом наконец утих.

– Это мне только на пользу, – просипел он. – Ваши лица… Как вы думаете, доктор, зачем я приказал отдраить все водонепроницаемые люки?

– Понятия не имею.

– А вы, Джон?

Хансен покачал головой. Свенсон испытующе посмотрел на него, потом распорядился:

– Соединитесь с машинным отделением. Передайте, пусть включат дизель. – Есть, сэр… – напряженно ответил Хансен. Но с места не сдвинулся. – Лейтенант Хансен сейчас прикидывает, кого послать, – проговорил Свенсон. – Лейтенант Хансен досконально знает, что дизельный двигатель никогда – слышите – никогда! – не запускается в подводном положении, если не поднят шноркель, а подо льдом, как вы понимаете, это невозможно. Ведь дизель не только забирает воздух из машинного отделения, он к тому же глотает его так жадно, что за считанные минуты буквально высосет весь воздух из корабля… А что нам ещё требуется?

Мы пустим сжатый воздух под солидным давлением в носовую часть лодки.

Отличный, чистый сжатый воздух. И запустим дизель на корме. Сперва он будет чихать и глохнуть из–за низкого содержания кислорода в этой отравленной атмосфере – но все же заработает. И отсосет большую часть этого загрязненного воздуха, выбрасывая отработанные газы за борт. А в результате?

Атмосферное давление снизится, и чистый воздух потечет с носа по всему кораблю. До сих пор делать это было бы самоубийством: свежий воздух так раздул бы пламя, что пожар не удалось бы потушить. Но сейчас мы можем так поступить. Конечно, мы дадим дизелю поработать всего несколько минут, но этого вполне достаточно… Вы согласны, лейтенант Хансен?

Хансен, разумеется, был согласен, но промолчал. Он просто встал и ушел.

Прошло три минуты, и мы услышали, как над реакторным отсеком проснулся разбуженный дизель. Он заработал было, умолк, закашлялся, снова заработал.

Позднее мы узнали, что механикам пришлось разлить у воздухозаборника несколько бутылок эфира, чтобы машина наконец заработала. С минуту или две дизель ревел и срывался, а воздух оставался все таким же отравленным, потом, сперва чуть различимо, а там все живее и живее клубы дыма, освещаемые единственной включенной в центральном посту лампочкой, нехотя поползли к переходу над реакторным отсеком. Bскоре дизель уже вовсю сосал зараженный воздух, дым, редея, заклубился в углах центрального поста, а из кают–компании по переходу, постепенно светлея, повалили все новые и новые облака, вытесняемые поступающим из носового отсека чистым воздухом.

А ещё через несколько минут чудо стало явью. Дизель, получающий все больше и больше кислорода, заработал мощно и ровно, откачивая из центрального поста ядовитый дым, а на смену ему из носовой части корабля поступал реденький серый туман, который уже нельзя было назвать дымом. С этим туманом продолжал поступать и воздух, насыщенный углекислотой воздух, в котором концентрация углекислоты и окиси углерода приближалась к нулю. Так, по крайней мере, нам казалось. Как подействовал этот воздух на экипаж трудно было поверить. Казалось, маг и чародей прошествовал по кораблю и к каждому прикоснулся своей волшебной палочкой.

Люди, находившиеся в глубоком обмороке, люди, которым до смерти оставалось всего каких–то полтора часа, вдруг начали шевелиться, открывать глаза, больные, изможденные, замученные болью и тошнотой люди, только что в отчаянии лежавшие или сидевшие на палубе, распрямлялись, даже вставали, на их лицах появлялось выражение недоверия и комичного изумления, когда, хватая жадным ртом очередную порцию воздуха, они вдыхали не ядовитую для легких смесь, а свежий, вполне пригодный для дыхания воздух. Люди, уже готовившиеся к смерти, теперь недоумевали, как вообще им могли прийти в голову такие мрачные мысли. Наверняка, по всем экологическим нормам, ту смесь, которой мы сейчас взахлеб дышали, нельзя, было назвать пригодной для дыхания, но для нас это было чище и слаще зимнего горного ветерка.

Свенсон внимательно вгляделся в шкалу прибора, измеряющего давление воздуха на корабле. Стрелка медленно опустилась до пятнадцати фунтов, что считалось здесь нормой, но потом пошла ещё ниже. Коммандер приказал добавить сжатого воздуха, и когда стрелка опять вернулась к норме, дал распоряжение выключить дизель и воздушные компрессоры.

– Коммандер Свенсон, сказал я. – Когда будет рассматриваться вопрос о присвоении вам звания адмирала, готов по первой же просьбе дать вам наилучшие рекомендации.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Нам просто повезло.

Разумеется, нам повезло. Людям, которые плавают со Свенсоном, всегда будет сопутствовать удача. Вскоре мы услышали шум насосов и двигателей: Картрайт начал медленно возвращать к жизни ядерную установку. Все на корабле знали, что запустить реактор удастся только, если в аккумуляторах сохранилось достаточно электроэнергии, но вот что странно: никто, похоже, и не сомневался, что Картрайт с этим справится. Видимо, слишком многое нам пришлось пережить, чтобы хоть на миг усомниться в успехе.

Никаких сбоев и не произошло. Ровно в восемь утра Картраит доложил по телефону, что пар в турбины подан и «Дельфин» снова обрел способность к передвижению. Я был рад это слышать.

Три часа мы продвигались вперед на малой скорости, пока кондиционеры на полной мощности усердно трудились, до конца очищая воздух на лодке. Затем Свенсон постепенно разогнал корабль до половины нормальной крейсерской скорости, что, по расчетам старшего офицера реакторной группы, обеспечивало нам полную безопасность. Дело в том, что по техническим причинам должны были работать все имеющиеся на лодке турбины, а Картрайт опасался сильно раскручивать ту, которая осталась без теплоизоляции.

Приходилось задерживаться подо льдом, но капитан по системе оповещения разъяснил, что если граница ледового поля осталась там, где была, – а её положение вряд ли могло измениться больше, чем на пару миль, – мы выйдем в открытое море уже к четырем часам следующего утра.

К четырем часам пополудни работающим посменно членам экипажа удалось наконец очистить механический отсек от накопившегося там за прошлую ночь хлама и застывшей углекислотной пены. После этого Свенсон ограничил число вахтенных до минимума и позволил тем, без кого пока что можно было обойтись, спать сколько душе угодно. Теперь, когда воодушевление от одержанной победы схлынуло, когда, ушла неудержимая радость от того, что нам больше не надо, задыхаясь в агонии, ждать страшного конца в насквозь промерзшей железной гробнице, наступила неизбежная реакция, сокрушительная по силе и размаху.

Долгие бессонные ночи, оставшиеся позади, часы каторжного, на пределе сил, труда в металлических джунглях машинного отделения, беспрерывно терзавшая каждого из нас мысль, удастся ли ему остаться в живых, – все это привело к тому, что запасы нервной и физической энергии моряков были исчерпаны и они чувствовали себя, как никогда, усталыми и опустошенными.

Устраиваясь прикорнуть, они отключались мгновенно и спали, как убитые.

Я же не спал. Во всяком случае, в это время, в четыре часа. Я не мог уснуть. Слишком многое мне следовало обдумать. К примеру, не по моей ли вине, не из–за моей ли ошибки, просчета или тупоголовости «Дельфин» и его экипаж попали в такое отчаянное положение. Или что все–таки скажет коммандер Свенсон, когда обнаружит, как мало я ему сообщил и как много скрыл. Впрочем, если уж я водил его за нос так долго, наверно, не будет вреда, если повожу и ещё немного. Утром вполне хватит времени выложить ему все, что мне было известно. Возможно, он будет добиваться медали для Ролингса, но едва ли позаботится о медали для меня. Во всяком случае, после того как я ему все расскажу.

Ролингс. Вот кто мне был нужен сейчас. Я отправился навестить его, поделился с ним своими планами и спросил, не пожертвует ли он ради этого несколькими часами своего сна. Как и всегда, Ролингс был готов взяться за работу.

Позднее в тот же вечер я осмотрел одного или двух пациентов. Джолли, измученный геркулесовыми подвигами минувшей ночи, спал сейчас без задних ног, и Свенсон спросил, не могу ли я его заменить. Так я и сделал, правда, без особого старания. За единственным исключением, все больные крепко спалили срочной необходимости будить их я не нашел. А этим единственным исключением был доктор Бенсон, который к вечеру пришел в сознание. Он явно шел на поправку, хотя и жаловался, что голова у него, как пустая тыква, в которой к тому же кому–то срочно понадобилось поставить заклепки, так что я дал ему несколько таблеток и этим ограничился. Спросил только, что, по его мнению, могло послужить причиной его падения с верхушки «паруса», но он либо ещё не совсем оклемался, либо попросту не знал. Да это и не имело особого значения. Я и без того знал ответ на этот вопрос.

После этого я проспал девять часов подряд, что было весьма эгоистично с моей стороны, особенно если учесть, что Ролингсу по моей милости пришлось бодрствовать большую часть ночи. Но выбора у меня не было: Ролингс мог провернуть для меня одно очень важное дело, которое сам я сделать никак не мог. Этой ночью «Дельфин» вышел наконец из–подо льда в открытый простор Северного Ледовитого океана. Я встал около семи, умылся, побрился и оделся так тщательно, насколько позволила больная рука. По моему мнению, судья, намеревающийся вести судебное разбирательство, обязан предстать перед публикой в достойном виде. Плотно позавтракав в кают–компании, около девяти я отправился в центральный пост. На вахте стоял Хансен. Я подошел к нему и потихоньку, убедившись, что никто не может нас подслушать, спросил:

– Где коммандер Свенсон?

– У себя в каюте.

– Я хотел бы поговорить с вами обоими. Наедине. Хансен испытующе посмотрел на меня, кивнул, передал вахту штурману и последовал вместе со мной в каюту капитана. Мы постучались, зашли и плотно прикрыли за собой дверь. Я не стал тратить время на предисловия.

– Я знаю, кто убийца, – заявил я. – У меня нет доказательств, но я собираюсь их сейчас получить. Было бы лучше, если бы вы при этом присутствовали. Если, конечно, у вас найдется время.

Видимо, за прошедшие тридцать часов капитан и старший помощник исчерпали весь запас эмоций, поэтому не стали махать руками, наперебой задавать вопросы или как–то иначе выражать свое недоверие. Вместо этого Свенсон задумчиво посмотрел на Хансена, встал из–за стола, свернул карту, которую как раз изучал, и сухо произнес:

– Думаю, у нас найдется время, доктор Карпентер. Мне ещё никогда не приходилось встречаться с убийцей… – Говорил он ровным тоном, чуть небрежно, но его чистые серые глаза буквально поледенели. – Будет очень любопытно познакомиться с человеком, на чьей совести целых восемь жизней. – Скажите спасибо, что только восемь, – заметил я. – Вчера утром он чуть не довел свой счет до сотни.

На этот раз его все же задело за живое. Он внимательно взглянул мне в глаза, потом тихо спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Наш приятель носит при себе не только пистолет, но и спички, пояснил я. – Вчера рано утром он хорошо потрудился с ними в механическом отсеке.

– Кто–то преднамеренно пытался устроить на корабле пожар? Хансен недоверчиво уставился на меня. – Эта версия не проходит, док.

– У меня проходит, – отозвался Свенсон. – У меня проходит все, что утверждает доктор Карпентер. Мы имеем дело с сумасшедшим, доктор. Только умалишенный поставит на карту свою жизнь вместе с жизнями других людей.

– Он просто просчитался, – угрюмо пояснил я. – Ну, пошли…

Как и было условлено, в кают–компании нас ждали одиннадцать человек: Ролингс, Забринский, капитан Фолсом, доктор Джолли, близнецы Харрингтоны, которые уже достаточно окрепли, чтобы встать с постели, Нейсби, Хассард, Киннерд, Хьюсон и Джереми. Почти все они расположились вокруг обеденного стола, только Ролингс оставался у двери, а Забринский, чья нога все ещё была в гипсе, сидел в кресле в уголке, изучая свежий номер «Чудес «Дельфина», газеты, выпускаемой здесь же, на подводной лодке. Кое–кто начал было вставать, когда мы появились в дверях, но Свенсон махнул рукой, отменяя излишнюю официальность. Все молчали, кроме доктора Джолли, который бодро выкрикнул:

– Доброе утро, капитан! Ну, что ж, весьма любопытная компания.

Очень любопытная. По какому поводу решили собрать нас, капитан?

Я откашлялся.

– Прошу извинить за то, что ввел вас в заблуждение. На самом деле это я собрал вас, а не капитан.

– Вы? – Джолли прикусил губу и испытующе посмотрел на меня. – Что–то я никак не соображу, старина. Почему вы?

– Я виновен в ещё одном небольшом обмане. Я дал вам понять, что служу в министерстве снабжения. Так вот, это не так. Я агент Британского правительства. Офицер МИ–6, служба контрразведки.

Реакция была именно такой, какой я и ожидал. Они молча уставились на меня, раскрыв рты, точно вытащенные из воды рыбы. – Джолли, как всегда, опомнился первым:

– Контрразведка! О Господи Боже ты мой! Контрразведка!… Шпионы, плащи и кинжалы, красавицы–блондинки, шастающие по купе и каютам… Точнее сказать, по кают–компаниям… Но почему? Для чего вы здесь? Что вам нужно? Чего вы хотите добиться от нас, доктор Карпентер?

– Небольшое дело об убийстве, – сказал я.

– Об убийстве? – Капитан Фолсом заговорил в первый раз с того момента, как ступил на борт корабля, его голос, исходивший из узкой щели на изуродованном ожогами лице, напоминал сдавленное кваканье. – Об убийстве? – Три человека из тех, что лежат сейчас в лаборатории на станции «Зебра», погибли ещё до пожара. Двое были убиты выстрелом в голову. Третий погиб от удара ножом. Я называю это убийством. А вы?

Джолли схватился за край стола и пригнулся в кресле, точно от сильного удара. Остальные тоже выглядели ошеломленными.

– По–моему, излишне добавлять, – уточнил я, – что убийца находится в этой комнате.

Глядя на них, вы бы ни за что этого не подумали. На вид все они казались вполне добропорядочными гражданами, никогда и не помышлявшими об убийстве. Они были так же невинны, как новорожденные младенцы, так же белы и чисты, как свежевыпавший снег.

Глава 12

Мягко говоря, мне удалось заинтересовать собравшихся. Может быть, если бы я предстал перед ними двухголовым инопланетянином, или собрался огласить результаты розыгрыша многомиллионной лотереи, на которую они купили по билету, или, наконец, предложил бросить жребии, кому первому идти в атаку на пулеметное гнездо, – может быть, тогда мне удалось бы добиться ещё большего внимания с их стороны. Но сомневаюсь.

– Если вы запасетесь некоторым терпением, – начал я, – то прежде я собираюсь прочесть вам небольшую лекцию по устройству и использованию оптических камер… И не спрашивайте меня, какая тут связь с убийством, скоро вы сами все превосходно поймете…

При одинаковом качестве пленки и оптики четкость деталей на фотоснимке зависит от фокусного расстояния, то есть от расстояния между объективом и фотопленкой. Всего лишь пятнадцать лет назад максимальное фокусное расстояние любых камер, применяемых вне помещения, составляло около сорока дюймов. Такие камеры применялись на разведывательных самолетах в последний период второй мировой войны. На фотографии, сделанной такой камерой с высоты в десять миль, можно было различить небольшой чемоданчик, лежащий на земле, и это считалось в те дни прекрасным результатом.

Но для американской армии и военно–воздушных сил требовались гораздо лучшие фотокамеры, а это было достижимо лишь одним путем: увеличением фокусного расстояния. Но существовали определенные ограничения: американцы хотели применять такие камеры на самолетах или орбитальных спутниках. А, сами понимаете, при всем желании, никак не установить направленную вертикально вниз камеру с фокусным расстоянием в 250 дюймов, то есть имеющую длину не менее 25 футов, на самолете или спутнике. Но ученые изобрели принципиально новые оптические системы, так называемые складывающиеся объективы, где свет идет не прямо к фотопленке, а отражается многократно с помощью специальных зеркал. Это позволяет увеличить фокусное расстояние, не увеличивая размеры самой камеры. Если камеры времен второй мировой войны могли заметить чемоданчик с высоты в десять миль, то эти новые различали на таком расстоянии уже сигаретную коробку. А потом, ещё через десять лет, была создана штука, которую называют спутником для обнаружения ракет системы «Перкин–Элмер Роти». Фокусное расстояние у такого прибора составляет пятьсот дюймов. Соответствующая обычная камера должна иметь длину около сорока футов. Зато эта новейшая аппаратура с высоты в десять миль различает уже кусок сахара…

Я остановился и обвел взглядом собравшихся. Все слушали меня внимательно. Едва ли какому–то ещё лектору удавалось так захватить своим рассказом аудиторию.

– Через три года, – продолжал я, – ещё одна американская фирма сумела усовершенствовать и эту камеру так, что её можно было разместить даже на маленьком спутнике. Им понадобилось три года напряженного, чуть ли не круглосуточного труда – но зато и результаты были фантастические.

Нам неизвестно фокусное расстояние, оно держится в секрете, но мы знаем, что на фотоснимке, сделанном из космоса, с высоты 300 миль при нормальных погодных условиях, можно различить белое блюдечко на темном фоне. При этом сам негатив сравнительно невелик по размерам, но допускает возможность почти неограниченного увеличения. Дело в том, что ученые также разработали совершенно новую фотоэмульсию, которая является сверхсекретной, её чувствительность в сотни раз выше, чем у лучших пленок, имеющихся сегодня в продаже.

Это оборудование планировали установить на двухтонном спутнике, который американцы назвали «Самос–III», что означает «система слежения за спутниками и ракетами». Но вышло иначе. Эта фотокамера, единственная в своем роде во всем мире, исчезла. Она была украдена среди бела дня и, как мы позднее установили, разобрана на части и переправлена из Нью–Йорка в Гавану на польском авиалайнере, который с ходу проскочил Майами и таким образом избежал таможенного досмотра.

Четыре месяца назад эта камера была установлена на советском спутнике, запущенном на полярную орбиту и пересекающем Средний Запад Соединенных Штатов семь раз в день. Подобные спутники могут находиться на орбите неопределенно долгое время, но уже через три дня, при хороших погодных условиях, русские сфотографировали то, что хотели: американские ракетные пусковые установки к западу от Миссисипи. При этом каждый раз, когда большая камера производила снимок небольшого участка территории США, другая камера, поменьше, направленная вертикально вверх, синхронно делала снимок звездного неба. Теперь остается только уточнить координаты по карте, и русские могут спокойно нацелить свои межконтинентальные баллистические ракеты на все стартовые комплексы в Америке. Правда, сперва им надо заполучить эти фотографии. Передать изображение по радио затруднительно: слишком ухудшится качество, многие детали будут потеряны. К тому же негативы очень невелики по размерам. Значит, надо достать сами негативы. Сделать это можно двумя способами: либо приземлить сам спутник, либо доставить на землю капсулу с пленкой. Американцы отработали технику перехвата капсул в воздухе. Русские этого делать не умеют, хотя, по нашим сведениям, у них и отработан сброс капсулы при неожиданном разрушении спутника. Следовательно, им необходимо приземлить сам спутник. Они планировали сделать это в двухстах милях восточнее Каспийского моря, но что–то у них не сработало. Что именно, нам неизвестно, наши эксперты полагают, что не включились тормозные ракетные двигатели с одного борта спутника. Вы начинаете понимать, джентльмены?

– Мы действительно начинаем понимать, тихим голосом проговорил Джереми. – Спутник перешел на другую орбиту.

– Именно так. Тормозные двигатели, сработавшие только с одного борта, не снизили скорость сателлита, а только сбили его с курса. Он перешел на новую, совершенно непредвиденную орбиту, проходящую над Аляской к югу через Тихий океан, над Африкой, Западной Европой и, наконец, над Арктикой примерно в двух сотнях миль от Северного полюса.

Теперь русские могли получить пленку только одним способом: отделив капсулу. При отказе половины двигателей, даже затормозив спутник, трудно рассчитать, где именно он приземлится. Однако задачу русским чертовски затрудняло то обстоятельство, что на этой новой орбите спутник нигде не проходил над Советским Союзом или сферой его влияния. Хуже того, девяносто процентов орбиты оказалось над морем, так что после спуска капсула была бы для русских потеряна: она снабжена мощной алюминиевой и металлокерамической теплоизоляцией, предохраняющей её от сгорания при выходе в плотные слои атмосферы, и поэтому намного тяжелее воды. А, как я уже говорил, русским не удалось освоить американскую технику подхвата спускаемых капсул в воздухе.

И, естественно, они не могут обратиться к американцам за помощью.

И тогда они решили приземлить капсулу в единственном безопасном для них месте: во льдах. Либо вблизи Северного полюса, либо в Антарктиде. Помните, капитан, я сказал вам, что недавно побывал в Антарктиде? У русских там есть пара геофизических станций, и до самого последнего момента мы полагали, что вероятность приземления капсулы именно там составляет примерно пятьдесят процентов. Но мы ошибались. Их ближайшая станция в Антарктиде расположена в 30 милях от орбиты, но никаких экспедиций никуда они не отправляли.

– Значит, они решили спустить капсулу вблизи от дрейфующей станции «Зебра»? – тихо спросил Джолли. Он был так выбит из колеи, что даже обошелся без привычного «старины».

– Когда спутник сбился с курса, станции «Зебра» ещё не было, хотя подготовка к её заброске была уже закончена. Мы обратились к канадцам, чтобы они одолжили нам ледокол «Святой Лаврентий», но тут вдруг русские в приступе дружбы, доброй воли и интернациональной солидарности навязали нам свой атомный ледокол «Ленин», который считается сейчас лучшим в мире.

Они хотели быть уверены, что станция «Зебра» обязательно будет установлена, причем в нужном месте и в нужное время. Так и получилось. Но широтный дрейф льдов был в этом году необычно слаб так что прошло целых восемь недель, пока станция не очутилась точно под орбитой спутника.

– Вы знали, что задумали русские? – спросил Хансен.

– Да, мы это знали. Но русские об этом понятия не имели. Они не подозревали, что среди оборудования на станции «Зебра» был и прибор, который позволил бы майору Холлиуэллу определить, когда спутник получит радиосигнал сбросить капсулу… – Я медленно обвел взглядом уцелевших полярников. Готов держать пари, никто из вас об этом не знал. Знал только майор Холлиуэлл и ещё три человека, которые спали прямо в том домике, где размещалось это оборудование.

Чего мы не знали? Мы не знали, кто из членов экипажа станции является русским агентом. Мы были уверены, что кто–то обязательно есть, не вот кто именно… Все вы имели допуск к секретам по первому классу. Но кто–то работал на русских – и, вернувшись в Британию, этот кто–то стал бы очень богатым человеком. Вместе со своим агентом русские доставили на станцию «Зебра» портативный прибор для засечки определенных радиосигналов, которые капсула начинает передавать в момент отделения от спутника. Приземлиться она, эта капсула, должна была достаточно точно, примерно в миле от цели, но в темноте да ещё на ледовом поле, загроможденном торосами, не так–то легко её обнаружить, и такие радиосигналы были нашему приятелю как нельзя кстати.

Их передатчик был, видимо, рассчитан примерно на двадцать четыре часа после приземления. Наш приятель взял прибор и отправился на поиски капсулы. Он обнаружил её, извлек кассету с пленкой и принес её на станцию «Зебра»… Вы слушаете меня, джентльмены? Особенно один из джентльменов…

– Я думаю, мы все внимательно вас слушаем, доктор Карпентер, тихо заметил коммандер Свенсон. – Все до единого.

– Прекрасно… К сожалению для наших друзей, майор Холлиуэлл и его коллеги тоже узнали, что спутник сбросил капсулу: не забывайте, у них был специальный прибор для круглосуточного слежения за спутником. Они знали, что кто–то должен отправиться за пленкой, но кто именно, не знали. Как бы то ни было, майор Холлиуэлл оставил одного из своих людей дежурить. Ночь была кошмарная: страшный холод, штормовой ветер с ледяной пылью. Но дежурный был начеку. Он засек, когда наш приятель возвращался с кассетой, или, вернее всего, заметил свет в домике, проверил, что там происходит, и увидел, что наш приятель извлекает пленку. Вместо того, чтобы потихоньку доложить майору Холлиуэллу, дежурный, скорее всего, зашел в домик и напрямую обвинил русского агента в предательстве. Если это было так, то он совершил грубейшую ошибку, последнюю в своей жизни. Ответом ему был нож под ребро… – Я поочередно взглянул на каждого из собравшихся. – Интересно, кто из вас это сделал? Кто бы он ни был, он оказался неважным специалистом в этом деле. Нож сломался, лезвие осталось в теле убитого. Я обнаружил его там…

Я поглядел на Свенсона, но тот даже глазом не моргнул, хотя и знал, что это неправда: он сам нашел лезвие в бензобаке. Но об этом ещё будет время сказать поподробнее.

– Когда дежурный не вернулся, майор Холлиуэлл встревожился. Что конкретно он думал, я не знаю, да это и не имеет значения. Наш приятель со сломанным ножом теперь был настороже, он понял, что кто–то за ним охотится.

Для него это был сильный шок: он ведь полагал, что его никто ни в чем не подозревает. Но теперь, когда майор послал ещё одного человека, он не дал застать себя врасплох. Ему пришлось убить и второго, потому что в домике уже лежал один труп. Кроме ножа, у него нашелся и пистолет. Он воспользовался им.

Оба убитых пришли из домика, где жил Холлиуэлл. Наш приятель догадался, что их послал майор, а значит, сам майор с оставшимся помощником немедленно придут сюда, если второй посланный не вернется обратно. Он решил не ждать этого, все равно все мосты уже сожжены. Он взял пистолет, отправился в домик майора Холлиуэлла и застрелил и майора, и его помощника, которые в этот час лежали в постелях. Я это определил по расположению входных и выходных отверстий: убийца стоял в ногах у постелей и стрелял в лежащих. Думаю, сейчас самое время сообщить, что моя настоящая фамилия не Карпентер, а Холлиуэлл. Майор Холлиуэлл был мой старший брат…

– О Господи! – прошептал доктор Джолли. – О Боже всевышний!

– Убийца понимал, что ему срочно надо сделать одну вещь: замести следы. Для этого существовал только один способ: сжечь тела, чтобы ничего нельзя было узнать. Он принес пару ящиков горючего с топливного склада, облил стены домика, куда перед этим перетащил тела убитых, и поджег. Для верности он поджег и сам топливный склад. Как видите, наш приятель большой аккуратист, ничего не оставляет на волю случая… Сидевшие за обеденным столом люди были ошарашены, сбиты с толку, они плохо понимали, что происходит, и ничему уже не верили. Не верили потому, что преступление казалось им слишком чудовищным. Правда, так казалось не всем… – По складу ума я очень любопытен, – продолжал я. – Мне захотелось узнать, зачем больные, обожженные, обессиленные люди потратили время и остатки сил на переноску трупов в лабораторию. Видимо, потому, что кто–то высказал мнение, что это будет хороший, достойный поступок. На самом же деле, надо было просто отбить у кого бы то ни было охоту заходить в этот дом. Я пошарил там под половицами – и что же я нашел? Сорок элементов «Найф» в отличном состоянии, запасы пищи, шар–зонд с баллончиком водорода… Я предполагал, что обнаружу в тайнике элементы «Найф», сидящий здесь Киннерд заверил, что запас их был очень велик, а в огне они сгореть не могли. Ну, слегка подгорели бы, покоробились, но не больше. Все остальное было для меня неожиданностью, но зато теперь практически все прояснилось до конца. Убийце не повезло в двух вещах: его обнаружили, и испортилась погода. Именно погода поломала все его планы. Замысел был прост: как только погода улучшится, он отправит пленку в небеса на шар–зонде, а русский самолет этот зонд подберет.

Одно дело ловить падающую из космоса капсулу и совсем другое почти неподвижный шар–зонд. Использованные, но ещё пригодные элементы «Найф» наш приятель применял для поддержания связи со своими хозяевами: ему надо. было предупредить их, когда погода улучшится и он соберется запустить зонд. Радио сейчас слушают все кому не лень, поэтому он пользовался специальным кодом, а когда код стал ему не нужен, он уничтожил его все тем же единственно пригодным для Арктики способом – огнем. Клочки обгорелой бумаги вмерзли в стену одного из домов, куда ветер отнес их от метеопоста, после того как наш приятель развеял пепел. Там я их и обнаружил.

Убийца позаботился и о том, чтобы для передачи SOS и связи с «Дельфином» использовались дышащие на ладан элементы «Найф».

Он старался оттянуть наше прибытие на станцию до того дня, как погода улучшится и ему удастся запустить зонд. Вы сами могли слышать по радио, об этом сообщалось и во всех британских газетах; русские самолеты вместе с американскими и британскими прочесывали весь этот район сразу после пожара. Но если американцы и англичане искали саму станцию «Зебра», то русские искали шар–зонд. То же самое делал и ледокол «Двина», который пытался пробиться к нашей станции несколько дней назад. Но сейчас русские самолеты перестали летать: наш приятель передал своим хозяевам, что надежды на улучшение погоды нет, а «Дельфин» уже прибыл, и теперь ему придется забрать пленку на субмарину…

– Минуточку, доктор Карпентер. – озабоченно прервал меня Свенсон. – Вы утверждаете, что пленка находится сейчас на корабле?

– Меня бы очень удивило, коммандер, если бы её здесь не было… К слову, попытка задержать нас была предпринята ещё в самом начале нашего пути сюда. Когда стало известно, что именно «Дельфин» отправляется на поиски станции «Зебра», в Шотландию был передан приказ вывести корабль из строя.

Когда–то Клайдсайд называли красным. Сейчас он не краснее любого другого портового района Британии, но коммунисты всегда найдутся практически на любой верфи, и чаще всего их коллеги об этом не знают. Разумеется, никто не собирался устраивать катастрофу с гибелью людей, тот, кто оставил крышку торпедного аппарата открытой, вовсе не рассчитывал на это. Разведки всех стран в мирное время избегают прямого насилия. Кстати, именно поэтому наш здешний приятель вряд ли дождется похвалы от своих хозяев. Как наши, так и русские спецслужбы не постесняются использовать все законные и незаконные способы для достижения своих целей, но от убийств и они, и мы воздерживаемся. Убийства в планы советской разведки наверняка не входили.

– Кто это сделал, доктор Карпентер? – чуть слышно проговорил Джереми. Ради Бога, скажите, кто это? Здесь нас девять человек и… Вы знаете, кто он?

– Да, знаю. Но подозревать можно не девятерых, а только шестерых.

Тех, кто дежурил на рации после пожара. Капитан Фолсом и близнецы Харрингтоны были практически полностью выведены из строя. На этом сошлись все. Итак, Джереми, остаются, кроме вас, Киннерд, доктор Джолли, Хассард, Нейсби и Хьюсон. Умышленное убийство и измена. Приговор может быть только один. И он вряд ли продлится дольше одного дня. А через три недели все вообще будет кончено. Вы очень умный человек, более того, вы очень талантливый человек.

Но боюсь, ваша дорога на этом закончена, доктор Джолли…

Сперва до них не дошло. Шли секунды, а они по–прежнему ничего не понимали. Слишком они были потрясены, выбиты из колеи. Они услышали мои слова, но их значение сразу воспринять не сумели. Однако постепенно они начали осознавать, что произошло, и, точно марионетки, управляемые кукловодом, медленно повернули головы и уставились на доктора Джолли. Сам Джолли медленно поднялся и сделал два шага ко мне, глаза у него широко открылись, лицо исказилось, губы судорожно задергались.

– Я?.. – В его низком, хриплом голосе прозвучало изумление. – Я?.. Да вы что!.. Вы сошли с ума, доктор Карпентер? Ради Бога, старина…

И тут я его ударил. Сам не знаю, почему я это сделал, в глазах у меня поплыл красный туман, и, прежде чем я понял, что делаю, Джолли уже зашатался и упал на спину, зажав ладонями расшибленный нос и рот. Думаю, если бы мне под руку попался нож или пистолет, я бы убил его. Я бы убил его, как гадюку, как тарантула, как любое другое злобное, ядовитое существо, без колебаний, без сожаления и без раздумий… Но тут же красный туман в глазах рассеялся.

Никто из собравшихся в кают–компании даже не шелохнулся. Никто не сдвинулся с места. Джолли, болезненно кривясь, поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и, прижимая к лицу пропитанный кровью платок, тяжело упал в свое кресло. Воцарилась мертвая тишина.

– Вспомните о моем брате, Джолли, – сказал я. – О моем брате и остальных погибших на станции «Зебра»… Знаете, на что я надеюсь? я помолчал. – Я надеюсь, что палач сделает что–то не так с веревкой, и вы будете умирать долго–долго, медленно–медленно…

Джолли отвел платок ото рта.

– Вы сумасшедший, – с трудом проговорил он разбитыми, быстро опухающими губами. – Вы сами не понимаете, что говорите.

– Об этом будут судить присяжные. А пока, Джолли, я скажу только одно: вот уже шестьдесят часов я слежу за вами.

– Что вы сказали? – сурово спросил Свенсон. – Вы сказали шестьдесят часов?

– Я знал, что рано или поздно мне придется выдержать ваши гневные упреки, коммандер… – Внезапно у меня закололо сердце, я почувствовал себя очень слабым и очень усталым от всех этих передряг. – Но если бы вы узнали, кто он, вы бы тут же посадили его под замок. Вы же сами мне это сказали. А мне надо было выяснить, куда ведут следы в Британии, кто его сообщники и с кем он ещё связан. Я собирался уничтожить всю шпионскую сеть… Но боюсь, след ведет в никуда. Он кончается здесь, на месте. Пожалуйста, выслушайте меня!

Скажите, вам не кажется странным, что, выбравшись из охваченного огнем дома, Джолли потерял сознание и долго не приходил в себя? Он утверждает, что чуть не задохнулся от дыма. Но ведь он не задохнулся в самом домике, он сумел выбраться оттуда без чьей–либо помощи. А тут вдруг упал в обморок.

Очень странно. Свежий воздух обычно проясняет мозги. У всех – только не у Джолли. Он человек особой породы. Он хотел убедить своих коллег, что не причастен к пожару. А сколько раз он подчеркивал, что не принадлежит к людям действия… Уж если он не человек действия – то кто же!..

– Вряд ли это можно назвать доказательством вины, – прервал меня Свенсон.

– Я же не представляю суду улики, – устало произнес я. – Я просто обращаю ваше внимание на некоторые детали. Это была деталь номер один. А вот деталь номер два. Вы, Нейсби, мучились оттого, что не смогли добудиться ваших друзей, Фландерса и Брайса. Вы бы могли их трясти целый час – и все равно они бы не проснулись. Вот он, Джолли, использовал эфир или хлороформ, чтобы обезвредить их. Это уже после того, как он убил майора Холлиуэлла и трех его помощников, но перед тем, как занялся игрой со спичками. Он учел, что после пожара может пройти много времени, пока подоспеет помощь, и чертовски хорошо позаботился, чтобы не помереть с голоду. Вот если бы все вы умерли от истощения – что ж, вам просто не повезло. Но Фландерс и Брайс лежали в буквальном смысле слова между ним и запасами пищи. Вас не удивило, Нейсби, что вы и трясли их, и кричали, а они хоть бы хны? Причина могла быть только одна; они были одурманены. А доступ к лекарствам имел только один человек. И еще, вы сказали, что Хьюсон, и вы сами чувствовали себя точно пьяные. Ничего удивительного. Домик очень маленький, пары эфира или хлороформа подействовали и на вас. Вы бы и сами почувствовали запах, когда проснулись, – если бы вонь горящей солярки не перебила бы все остальные запахи. И снова, как я понимаю, это не улика…

Третья деталь. Я спросил сегодня утром капитана Фолсома, кто дал приказ перенести всех мертвецов в лабораторию. Он ответил, что сам отдал такой приказ. Но потом вспомнил, что именно Джолли предложил ему сделать это.

Привел какие–то чисто медицинские доводы: мол, надо убрать трупы, чтобы они не действовали гнетуще на живых.

Четвертая деталь. Джолли сказал, что неважно, как возник пожар.

Явная попытка сбить меня с толку. Джолли так же, как и я, знает, что этот вопрос решающий. Кстати, я полагаю, Джэлли, что перед тем, как зажечь огонь, вы специально испортили все огнетушители, до которых сумели добраться… Насчет пожара, коммандер. Вспомните, вы подозревали Хьюсона, потому что он сказал, что емкости с горючим взорвались только тогда, когда он уже бежал к жилому дому. Он говорил чистую правду. Джолли использовал не меньше четырех емкостей со склада, чтобы поджечь домики, а уж потом загорелся и сам склад… Ну, что скажете, доктор Джолли?

– Это просто кошмар какой–то! – тихо проговорил он. – Это кошмар! Богом клянусь, я не имею с этим ничего общего!..

– Деталь номер пять. По какой–то, пока не известной мне причине, Джолли постарался оттянуть возвращение «Дельфина». Он прикинул, что лучший способ сделать это заявить, что Болтон и Браунелл, которые сильно пострадали и оставались пока на станции «Зебра», не выдержат переноски на «Дельфин». Но вот загвоздка: на корабле есть ещё два врача, которые могут заявить, что больных можно транспортировать. Тогда он попытался, и довольно успешно, вывести нас из строя.

Сперва Бенсон. Вам не показалось странным, коммандер, что с просьбой разрешить уцелевшим полярникам присутствовать на похоронах Гранта и Миллса обратились сначала Нейсби, а потом Киннерд? Между тем, старшим из них по должности, после капитана Фолсома, который пока ещё слишком болен, является Джолли, и было бы естественно ожидать такой просьбы именно от него. Однако ему не хотелось привлекать к себе внимание. Уверен, что он вскользь бросил такое предложение и устроил, что кто–то другой обратился к капитану. Джолли учел, что борта «паруса» обросли льдом, стали гладкими и скользкими, и постарался при возвращении на борт пристроиться сразу же за Бенсоном. Вы должны помнить, как тогда было темно – но для Джолли вполне хватило фонаря на мостике, чтобы различить очертания головы Бенсона, когда тот достиг верхнего конца троса, за который мы все держались при подъеме. Быстрый рывок троса в сторону – и Бенсон потерял равновесие. Казалось бы. он должен свалиться на голову Джолли. Но нет! Через долю секунды после падения Бенсона я услышал громкий и резкий звук и решил, что это Бенсон ударился головой о лед. На самом же деле это Джолли изо вех сил лягнул его ногами по голове…

Вы себе пятки не отбили, Джолли?

– Вы сошли с ума, – как заведенный, повторил он. – Это все несусветная чушь!.. Но даже если бы это была правда, вы ничего не можете доказать!

– Посмотрим… Джолли утверждает, что Бенсон свалился прямо ему на голову. Он даже сам полетел вниз по склону и стукнулся головой, чтобы его история казалась правдоподобной. Наш приятель, как мы знаем, старается не допустить даже самой малой оплошности. Я нащупал у него на голове небольшую шишку. Но в обмороке он не был, он притворился. Слишком быстро и легко он пришел в себя, едва попал в медпункт. И вот тогда–то он совершил свою первую ошибку, ошибку, которая навела меня на его след и заставила остерегаться нападения. Вы при этом присутствовали, коммандер.

– Значит, я что–то упустил, – горько отметил Свенсон. – Вы хотите окончательно подорвать мою репутацию?

– Когда Джолли якобы пришел в себя, он увидел лежавшего тут же Бенсона.

Но он мог видеть только одеяло и забинтованный затылок. Джолли не мог знать, кто перед ним лежит: когда это все случилось, было темно. А что он сказал? Я помню его слова абсолютно точно. Он сказал: «Да, конечно, конечно. Да, так оно и было. Он свалился мне прямо на голову, верно?» Он даже и не подумал спросить, кто это, то есть не задал самый естественный вопрос. Однако ему ведь и не надо было спрашивать. Он и так это знал.

– Он это знал. Свенсон внимательно посмотрел на Джолли холодными, суровыми глазами, теперь он больше не сомневался в его вине. – Тут я с вами согласен, доктор Карпентер. Он знал.

– А потом ему надо было вывести из строя и меня. Разумеется, доказать этого я не могу. Но он присутствовал, когда я спросил вас, коммандер. где хранятся медицинские запасы, и, скорее всего, опередив нас с Генри, проскользнул вниз и ослабил фиксатор крышки люка. Правда, на этот раз все вышло не так удачно для него. И все равно он попытался убедить нас, что Болтон слишком слаб и болен. Однако вы, коммандер, взяли ответственность на себя.

– Я был прав относительно Болтона, – сказал Джолли. Он выглядел теперь на удивление спокойным. – Болтон умер.

– Да, он умер, – согласился я. – Он умер потому, что вы убили его, и уже одним этим вы заслужили, чтобы вас повесили. По неизвестной мне причине Джолли все ещё старался задержать корабль. Хоть как–то замедлить его возвращение. Думаю, ему требовались всего час или два. И он решил устроить небольшой пожар, не особенно опасный, но достаточный, чтобы припугнуть нас и заставить на время остановить ядерный реактор. Для пожара он выбрал механический отсек – единственное место на корабле, где он мог что–то ненароком уронить. Что–нибудь такое, что могло, никем не замеченное, лежать там часами в этом нагромождении труб и прочей машинерии. Он состряпал в медпункте какую–то химическую смесь, которая загоралась не сразу и давала больше дыма, чем огня: существуют десятки таких смесей, а наш приятель в этом деле собаку съел. Теперь Джолли требовался только повод прогуляться в машинное отделение, когда там тихо, спокойно и почти нет народу. Скажем, в полночь. Он учел и это. Он все учитывает, этот наш приятель. Он действительно очень умен и изобретателен, да к тому же не знает жалости. Поздно вечером, незадолго до пожара, наш костоправ отправился проведать своих больных. Я увязался с ним. Одним из его пациентов был Болтон, который лежал в дозиметрической лаборатории, а чтобы попасть туда, надо, естественно, пройти через машинное отделение. За больными присматривал матрос, которого Джолли предупредил, чтобы его вызвали в любое время, когда больному станет хуже. И его таки вызвали. Мы с командой машинного отделения после пожара все проверили досконально. Инженер был на вахте. ещё двое находились в посту управления, но один матрос, который проводил обычный осмотр и смазывал механизмы, видел, как Джолли проходил через двигательный отсек примерно в 1.30 ночи. По вызову матроса, дежурившего у больных.

Проходя мимо люка в механический отсек, он сумел уронить туда небольшой сверточек со своей адской смесью. Но кое–что не учел: его игрушка упала на пропитанную смазкой теплоизоляционную обшивку корпуса турбогенератора по правому борту, и от сильного огня эта обшивка загорелась.

Свенсон пронзил Джолли угрюмым взглядом, повернулся ко мне и покачал головой.

– Тут что–то не сходится, доктор Карпентер. Этот вызов к больному, это же случайность. А Джолли – не тот человек, чтобы полагаться на случай.

– Он и не полагался, – подтвердил я. – Ни в коем случае! В медпункте, в холодильнике, я припрятал прекрасную улику для суда. Кусочек алюминиевой фольги с прекрасными отпечатками пальцев доктора Джолли. На фольге осталось и немного мази. Эту фольгу Джолли наложил на обожженную руку Болтона, а потом сверху все забинтовал. Он сделал это ночью, когда ввел Болтону обезболивающее, потому что тот сильно мучился. Но перед тем как нанести мазь на фольгу, Джолли подсыпал туда кое–что еще: хлористый натрий, то есть самую обыкновенную соль. Джолли знал, что обезболивающее будет действовать три или четыре часа, он также знал, что к тому времени, как Болтон придет в себя, мазь под действием температуры тела растает, и соль попадет на обожженное место. Он знал, что, придя в себя, Болтон станет кричать от боли. Вы только представьте себе: почти вся рука обожжена, там и кожи–то почти не осталось и на живое мясо попадает соль!.. Когда вскоре после этого Болтон умер он умер от болевого шока. А наш лекарь… Какой он добрый, какой заботливый, правда?..

Вот и все, что касается Джолли. Кстати, неправда, что он героически вел себя во время пожара, он, как и все мы, просто старался спастись и выжить.

Но действовал похитрее. Когда он в первый раз попал в машинное отделение, там было слишком жарко и неуютно на его вкус, тогда он просто лег на палубу и позволил вытащить себя в носовые отсеки, где воздух был посвежее. А потом…

– Он оказался без маски, – возразил Хансен.

– Да он просто сбросил ее! Вы ведь сможете задержать дыхание на десять–пятнадцать секунд, а он что – хуже? А потом он начал демонстрировать свое геройство – когда в машинном отделении условия стали получше, а в других отсеках, наоборот, гораздо хуже.

Кроме того, отправляясь в машинное отделение, он мог получить кислородный прибор. Так что Джолли, в отличие от нас, почти всю ночь дышал чистым воздухом. Он не против обречь кого–то на страшную смерть, но сам не расположен страдать ни в малейшей степени. Он сделает все. чтобы избежать неудобств, не так ли, Джолли? На этот раз он промолчал.

– Где пленка, Джолли?

– Я не знаю, о чем вы говорите, – тихим и ровным голосом произнес он. Клянусь Богом, мои руки чисты.

– А как насчет отпечатков пальцев на фольге со следами соли?

– Любой врач может допустить оплошность.

– О Господи! Оплошность!.. Так где же она, Джолли? Где пленка?

– Ради Бога, оставьте меня в покое, – устало откликнулся он.

– Что ж, теперь ваша очередь действовать, – я повернулся к Свенсону. У вас найдется безопасное место, где можно запереть эту личность?

– Конечно, найдется, – угрюмо отозвался Свенсон. – Я сам его туда отведу…

– Никто никого никуда не отведет, – произнес Киннерд.

Он смотрел прямо на меня, но мне было наплевать, как именно он смотрел.

Мне было наплевать и на то, что он держал в руке очень неприятную штуку: грозно отсвечивающий «люгер». Он держал пистолет твердо, как привычное орудие производства, и дуло было нацелено точно мне между глаз.

Глава 13

– Ах, этот умненький–разумненький Карпентер! Ах, этот грозный охотник за шпионами! – с ироническим пафосом продекламировал Джолли. – Увы, фортуна бойца переменчива, так–то, старина. Но вам не стоит очень уж удивляться. Вы не раскопали ничего действительно стоящего, но наверняка сообразили, что и в подметки своему противнику не годитесь. Только, пожалуйста, без глупостей.

Киннерд один из лучших стрелков, каких мне когда–либо доводилось встречать.

Кроме того, вы можете оценить, как удачно он устроился в стратегическом плане: практически каждый в этой комнате у него на мушке.

Джолли осторожно погладил носовым платком все ещё кровоточащий рот, встал, подошел ко мне сзади и быстро ощупал руками мою одежду.

– Нет, вы только подумайте! – сказал он. – Даже не прихватил с собой пистолет! Вы действительно не готовы к настоящей борьбе, Карпентер.

Повернитесь–ка так, чтобы стоять спиной к Киннерду, хорошо?

Я повернулся кругом. Он благожелательно улыбнулся и дважды изо всей силы ударил меня по лицу: один раз правой, а второй раз левой рукой. Я пошатнулся, но не упал. Во рту появился солоноватый привкус крови.

– Не могу это назвать достойной сожаления вспышкой гнева, удовлетворенно отметил Джолли. – Я сделал это умышленно, с заранее обдуманным намерением. И с огромным удовольствием!

– Значит, убийца – это Киннерд, – медленно, с трудом произнес я. Значит, это он – человек с пистолетом?

– Я бы не хотел приписывать все заслуги себе, приятель, скромно отозвался Киннерд. – Скажем так: мы все делим пополам.

– Это вы ходили с пеленгатором на поиски капсулы, – кивнул я. Оттого–то и лицо у вас так сильно обморожено.

– Чуть не заплутал, – признался Киннерд. – Боялся уже, что никогда не отыщу эту проклятую станцию.

– Джолли и Киннерд, – удивленно произнес Джереми. – Джолли и Киннерд…

Своих товарищей! Вы двое подло прикончили…

– Ну–ка потише! – скомандовал Джолли. – Киннерд, не стоит больше отвечать на вопросы. Пока Карпентер здесь, я не собираюсь распространяться насчет своих методов работы и подробно объяснять, какой я умный и хитрый.

Как вы заметили, Карпентер, я человек действия… Коммандер Свенсон, вот телефон, позвоните в центральный пост и передайте приказ немедленно всплыть и направиться к северу.

– Слишком много на себя берете, Джолли, – невозмутимо ответил Свенсон.

– Вам не удастся похитить целую подводную лодку.

– Киннерд, – сказал Джолли, – прицелься в живот Хассарду. Когда я досчитаю до пяти, нажимай на спуск. Раз, два, три…

Свенсон приподнял руки, признавая поражение, подошел к телефону, висевшему на стене, отдал необходимые распоряжения, повесил трубку и встал рядом со мной. На его обращенном ко мне лице я не мог прочесть ни уважения, ни восторга. Я окинул взглядом всех собравшихся в кают–компании: Джолли, Хансен и Ролингс стояли, Забринский сидел в сторонке, номер газеты лежал теперь у него на коленях, все остальные сидели вокруг стола, Киннерд отдельно от всех, по–прежнему держа в руке пистолет. Причем держал он его твердо, уверенно. Похоже, никто не собирался совершать героические поступки.

Практически все были слишком удивлены и потрясены, чтобы решиться на какие–то серьезные действия.

– Похитить ядерную субмарину было бы очень интересно, коммандер Свенсон, да и наверняка очень выгодно, – заметил Джолли. – Но я хорошо знаю свой потолок. Нет, старина, мы просто расстанемся с вами. В нескольких милях отсюда дрейфует военный корабль с вертолетом на палубе. Через некоторое время, коммандер, вы отправите на определенной частоте радиограмму с указанием своего положения, и вертолет нас заберет. И даже если ваши поврежденные машины разовьют полную мощность, я бы не советовал вам преследовать тот корабль и пытаться торпедировать его или что–то в этом роде. Это было бы весьма романтично, но, наверно, все же не стоит брать на себя ответственность за начало третьей мировой войны. Да и потом, вы просто его не догоните. Вы его даже не увидите, коммандер, а если и увидите, это тоже не играет никакой роли: на нем нет опознавательных знаков о государственной принадлежности.

– Где пленка? – спросил я.

– Она уже на борту нашего корабля.

– Она что? – резко вмешался Свенсон. – Каким чертом она могла?

– Мои вам соболезнования и все такое прочее, старина. Я повторяю: пока Карпентер здесь, я ни словом об этом не обмолвлюсь. Профессионалы, мой дорогой капитан, никогда не раскрывают свои методы работы.

– Значит, вы от неё избавились, – с горечью констатировал я. Губы у меня распухли и с трудом шевелились.

– Не вижу, как вы сумеете задержать нас. Вам следует знать, что за преступлением далеко не всегда следует наказание.

– Восемь убитых, – сокрушенно произнес я. – Восемь человек! И вы можете стоять здесь перед нами и удовлетворенно признаваться, что вы виновны в гибели восьми человек!

– Удовлетворенно? задумчиво возразил Джолли. – Нет, вовсе не удовлетворенно. Я профессионал, а профессионалы никогда не убивают без особой необходимости. Но в этот раз такая необходимость была. Вот и все. – Уже второй раз вы употребляете слово «профессионал», медленно проговорил я. – Значит, в одном я ошибся. Вы не были завербованы после того, как попали в состав экипажа «Зебры». Вы в этом деле уже давно: слишком уж вы умело работаете.

– Пятнадцать лет, старина, спокойно ответил Джолли. – Киннерд и я мы были лучшей группой в Британии. К сожалению, в этой стране мы больше не сможем оставаться полезными. Но, надеюсь, наши, гм, исключительные дарования найдут применение где–нибудь в другом месте.

– Значит, вы признаетесь, что совершили все эти убийства? – спросил я.

Джолли взглянул на меня холодным, задумчивым взглядом.

– Чертовски забавный вопросец, Карпентер. Разумеется. Я же вам сказал. А что?

– А вы, Киннерд?

Тот взглянул на меня угрюмо и подозрительно.

– А почему вы спрашиваете?

– Ответьте на мой вопрос, и я отвечу на ваш. Краешком глаза я заметил, как Джолли внезапно прищурился. Он очень тонко чувствовал атмосферу и понимал, что действие развивается не так, как ему хотелось бы.

– Вы сами чертовски хорошо знаете, что я это сделал, приятель, хладнокровно ответил Киннерд.

– Теперь все ясно. В присутствии дюжины свидетелей вы оба признались в совершении убийств… Знаете вам бы не стоило этого делать. Вот ответ на ваш вопрос, Киннерд. Я хотел получить ваше признание, потому что кроме листка алюминиевой фольги и ещё кое–чего, о чем я ещё скажу, у нас не было никаких доказательств вашей вины. Но теперь у нас есть ваше признание. Bаши исключительные дарования не удастся использовать где–нибудь в другом месте.

Боюсь, вы никогда не увидите ни вертолета, ни военного корабля без опознавательных знаков. Вы оба умрете, дергаясь на конце веревки.

– Что за чушь вы несете? – высокомерно прервал меня Джолли. Но под высокомерием пряталась тревога. – Какой ещё блеф вы задумали в эту последнюю минуту, Карпентер?

Я даже не обратил внимания на этот вопрос. Я сказал:

– Шестьдесят часов назад, Джолли, я заподозрил не только вас, но и Киннерда. Однако пришлось сыграть в такую вот игру. Вы должны были почувствовать себя победителями, чтобы признаться в совершенных преступлениях. Что ж, теперь у нас есть ваше признание.

– Не тушуйтесь, старина, – обратился Джолли к Киннерду. – Это просто отчаянный блеф. Он и понятия не имел, что вы заодно со мной.

– Когда я понял, что один из убийц вы, – продолжал я, глядя на Джолли, – то сразу же сообразил, что вторым должен быть Киннерд. Он спал вместе с вами, и раз его не оглушили или не одурманили, значит, он с вами заодно.

Когда Нейсби рвался в радиорубку, чтобы предупредить вас, дверь вовсе не примерзла, это вы оба держали её изо всех сил, чтобы создать впечатление, будто она простояла закрытой уже много часов. По той же причине помощник радиста Грант должен был быть с вами в сговоре – или же умерить. Он не был с вами в сговоре – и вы его уничтожили.

После того как я заподозрил вас, я как следует присмотрелся к Гранту. Я отправился на прогулку и выкопал его из ледовой могилы. Мы с Ролингсом это сделали. У него на шее, у самого основания, я обнаружил огромный кровоподтек. Что–то его насторожило в вашем поведении, или же он проснулся, когда вы расправлялись с одним из людей майора Холлиуэлла, – и вы заткнули ему рот. Вы даже не стали его убивать, вы же собирались поджечь дом, и он просто сгорел бы, так что убийство вам было ни к чему. Но вы не могли предвидеть того, что капитан Фолсом, рискуя жизнью, вытащит Гранта… Живым!

Получилось чертовски неудобно для вас Джолли, верно? Правда, он находился без сознания, но вдруг бы он пришел в себя? Тогда бы он выложил всю правду о вас и испортил вам все дело. Но вам никак не удавалось выбрать момент и прикончить его, так ведь? В жилом доме все время был народ, почти все страдали так сильно, что не могли уснуть. А когда на станции появились мы, вы пришли в отчаяние. Вы заметили признаки того, что Грант приходит в себя, и воспользовались случаем… Впрочем, ничего случайного в этом не было. Помните, как я удивился, когда узнал, что вы использовали весь оставленный мною запас морфия? Тогда я действительно был удивлен. Но теперь нет. Теперь я знаю, куда он пошел. Вы сделали ему инъекцию морфия. И позаботились, черт бы вас побрал, чтобы доза была смертельная. Правильно?

– Вы умнее, чем я думал, – невозмутимо заметил Джолли. – Может быть, я немного недооценивал вас. Но особой разницы все равно нет, старина.

– Как сказать… Если я так давно все знаю о Киннерде, то почему, как вы думаете, я позволил вам якобы одержать верх?

– «Якобы» здесь неподходящее слово. А ответ на ваш вопрос очень прост.

Вы не знали, что у Киннерда есть пистолет.

– Вот как? – я взглянул на Киннерда. – Вы уверены, что эта штука исправна?

– Со мной такие номера не проходят, приятель! – презрительно кинул тот.

– Я просто поинтересовался, – кротко отозвался я. – Я подумал: что, если вся смазка растворилась в бензине, пока он лежал в тракторном баке? Джолли вплотную придвинулся ко мне, выражение лица у него стало холодным и безжалостным.

– Вы и это знали? Да что тут происходит, Карпентер?

– На самом деле, это вот он, коммандер Свенсон, нашел пистолет в бензобаке, – пояснил я. – Вы оставили его там, потому что знали, что на корабле вас ждет медосмотр и переодевание, так что пистолет неминуемо будет обнаружен. Но убийца, если он профессионал, Джолли, никогда сам, по доброй воле, не расстанется со своим оружием. Я знал, что при малейшей возможности вы вернетесь за ним. Поэтому я положил его обратно в бензобак.

– Черт бы вас побрал! – Таким разъяренным я Свенсона ещё не видел. – А сказать мне об этом, конечно, забыли?

– Так надо было… Помните, я прицепился к вам, как репей, Джолли? Я не был абсолютно уверен, что у вас есть сообщник, но знал, что если есть, то это Киннерд. Поэтому ночью я сунул пистолет обратно в бак и постарался не упускать вас из поля зрения, чтобы не позволить вам, Джолли, навестить ваш любимый трактор. Однако пистолет все–таки исчез на следующее утро, когда почти все отправились прогуляться и подышать свежим воздухом. Так что теперь я уже не сомневался, что у вас есть сообщник. Но положил я пистолет обратно главным образом потому, что без него вы бы не стали болтать о своих подвигах. А вот теперь вы нам все выложили, и дело закончено. Положите пистолет, Киннерд.

– Боюсь, меня вам провести не удастся, приятель. – Киннерд рассмеялся мне в лицо.

– Это ваш последний шанс, Киннерд. Внимательно послушайте, что я вам скажу. Положите пистолет, иначе через двадцать секунд вам придется обратиться к врачу.

Он непечатно выругался. Я сказал:

– Что ж, как хотите… Ролингс, вы знаете, что делать. Все повернулись к Ролингсу, который стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к переборке. Киннерд тоже перевел на него взгляд и дуло своего пистолета.

Раздался выстрел, резкий, сухой треск «манлихера–шенауэра», Киннерд вскрикнул, пистолет выпал из его простреленной руки. Забринский, держа в одной руке мой пистолет, а в другой газету с обгоревшей по краям дырочкой в самой середине, с удовольствием полюбовался своей работой и обратился ко мне:

– Все так, как вы хотели, док?

– Точно так, как я хотел, Забринский. Большое вам спасибо. Мастерская работа.

– Мастерская работа! – Ролингс сморщился. Он поднял с палубы «люгер» и направил его в сторону Джолли. – С четырех футов даже Забринскому не удастся промахнуться… – Он сунул руку в карман, вынул пакет бинта и кинул его Джолли. – Мы так и подумали, что вам эта штука пригодится, так что запаслись заранее. Доктор Карпентер предупредил, что вашему приятелю понадобится медицинская помощь. Так и вышло. Вы врач. Вот и займитесь своим делом.

– Сами этим занимайтесь, – рыкнул в ответ Джолли. И даже не добавил привычное «старина». Маска рубахи–парня исчезла без следа. Ролингс взглянул на Свенсона и ровным голосом произнес:

– Разрешите, сэр, ударить доктора Джолли по голове его же собственным пистолетом.

– Разрешаю, – жестко бросил Свенсон.

Но крутых мер не потребовалось. Джолли выругался и стал накладывать повязку.

Почти с минуту в кают–компании царила тишина, все следили, как Джолли небрежно, торопливо и без особых церемоний обрабатывает руку Киннерда. Потом Свенсон медленно произнес:

– И все–таки я не понимаю, черт возьми, как Джолли сумел избавиться от пленки…

– Это было легко, – пояснил я. – Стоит вам хорошенько подумать, и вы сами все поймете. Они подождали, пока мы вышли на чистую воду, взяли свою пленку, сунули её в водонепроницаемый футляр, подцепили к специальному буйку и выбросили через мусоропровод на камбузе. Вспомните, они побывали на экскурсии по кораблю и видели эту штуковину. Впрочем, скорее всего, им это посоветовал по радио какой–нибудь специалист. Я попросил Ролингса утречком подежурить, так вот он видел, как Киннерд около половины пятого забрался на камбуз. Может быть, конечно, ему приспичило отведать бутербродов с ветчиной, всякое бывает, но, по словам Ролингса, у него в руках были пакет и буек, а когда он выскользнул обратно, руки были пусты. Пакет всплыл на поверхность, а буек выпустил краску, и на воде расплылось желтое пятно в тысячи квадратных ярдов. Военный корабль вычислил наш кратчайший маршрут со станции «Зебра» и ждал нас в нескольких милях от края льдов. Он бы мог подобрать футляр и без геликоптера, но с вертушкой вообще пара пустяков. К слову, я был не совсем точен, когда сказал, что не знаю, по какой причине Джолли пытался нас задержать. Я это понял сразу же. Ему сообщили, что корабль не успеет подойти к месту нашего предполагаемого выхода из–подо льда до какого–то момента. Джолли даже имел наглость уточнить у меня, когда именно мы рассчитываем выйти в открытое море.

Джолли поднял глаза на меня, лицо его искривилось в злобной гримасе. – Вы победили, Карпентер. Ну, конечно же, вы победили. По всему фронту.

Но вы проиграли в единственном пункте, который на самом–то деле является главным. Мы успели передать пленку, ту пленку, которая фиксирует положение практически всех ракетных баз в Америке. Так что игра стоила свеч. Такую информацию не купишь и за десять миллионов фунтов. А мы её получили!.. Его зубы обнажились в хищной усмешке. Мы можем проиграть, Карпентер, но все равно мы профессионалы. Мы сделали свое дело!

– Да, пленку вы передали, что верно, то верно, – согласился я. – И я готов отдать свой годовой оклад, чтобы увидеть лица тех, кто её проявит.

Слушайте внимательно, Джолли. Вы хотели вывести из строя Бенсона и меня вовсе не для того, чтобы вам не помешали убить Болтона и задержать нас.

Главное, что вас интересовало, – чтобы только вы один могли пользоваться рентгеновской установкой. Чтобы никого, кроме вас, не было, когда вы просвечиваете лодыжку Забринского и снимаете повязку. От этого зависело буквально все! Вот почему вы рискнули подстроить покушение на меня: вы услышали, как я сказал, что собираюсь просветить рентгеном ногу Забринского на следующее утро. Тут вы и совершили единственный поступок, лишенный профессионального мастерства и показавший мне, что вы запаниковали. Но вам повезло…

Итак, пару дней назад вы все–таки сняли повязку у Забринского и вынули оттуда пленку, которую спрятали там, завернув в промасленную бумагу, ещё тогда, когда перевязывали ему ногу на станции «Зебра». Отличный тайник! Вы могли бы, разумеется, спрятать пленку и в повязке у кого–то другого, но это было бы более рискованно. Идея была блестящая.

К несчастью для вас и ваших хозяев, прошлой ночью я снял у Забринского повязку, вынул пленку и заменил её другой. Разумеется, это ещё одна улика против вас, я упоминал о ней. На кассете есть два отличных отпечатка пальцев – ваш и Киннерда. Вместе с алюминиевой фольгой и вашим собственным признанием, сделанным в присутствии многих свидетелей, этого вполне достаточно, чтобы вы оба через восемь часов уже болтались на веревке.

Поражение и виселица, Джолли. Так что вы даже не профессионал. Ваши хозяева никогда не увидят настоящую пленку…

Что–то беззвучно шепча разбитыми губами, не обращая внимания на пистолеты, Джолли в бешенстве бросился на меня. Он сделал два шага, всего только два. Потом Ролингс, не особо церемонясь, ударил его по темени пистолетом. Джолли свалился на пол так, словно на него обрушился Бруклинский мост. Ролингс хладнокровно присмотрелся к нему.

– Ничего приятнее я ещё сегодня не делал, – небрежно бросил он. Кроме, конечно, тех снимков, которые я нащелкал для доктора Карпентера фотоаппаратом доктора Бенсона. Это та пленка, которую мы завернули в промасленную бумажку.

– А что там за снимки? – с любопытством спросил Свенсон. Ролингс широко улыбнулся.

– Да все эти вырезки из журналов, те, что у доктора Бенсона в медпункте. Медвежонок Йоги, утенок Дональд, Плуто, Поупи, Белоснежка и семь гномов… В общем, вся эта братия. Настоящие произведения искусства! И цвет по системе «Техниколор»! – Он, счастливо улыбнулся. – Я, как и доктор Карпентер, отдал бы весь годовой оклад, чтобы увидеть их лица. когда они начнут проявлять негативы…

Караван в Ваккарес

Пролог

Они прошли долгий путь — цыгане, расположившиеся лагерем на покрытой бурой растительностью обочине извилистой горной дороги в провинции Прованс. Их путь пролегал через Трансильванию, Венгрию, Высокие Татры Чехословакии, Железные Ворота и даже через омываемые водами Черного моря лазурные берега Румынии. Долгий путь в жаркой, удушливой атмосфере по бесконечно однообразным, уже выгоревшим равнинам Центральной Европы, медленный и утомительный, а иногда и опасный — через высокие горные хребты. Казалось бы, изнурительный путь даже для превосходных путешественников.

Однако никаких признаков усталости не было заметно на лицах мужчин, женщин и детей, сидевших в традиционно нарядных одеждах вокруг двух ярко горевших жаровен и погруженных в милую сердцу цыганскую музыку венгерских степей, воскрешавшую воспоминания и навевавшую грустные думы.

Отсутствие явных признаков усталости объяснялось несколькими причинами. Большие современные кибитки, благоустроенные и богато убранные, свидетельствовали об определенном комфорте, с которым путешествовали эти цыгане, в отличие от своих предков, странствовавших по Европе в аляповато раскрашенных и чертовски неудобных крытых повозках, запряженных лошадьми. Этой ночью цыгане ожидали пополнения казны, к их великому сожалению, изрядно опустошенной за время длительного путешествия по Европе, и в предвкушении этого долгожданного события сменили запыленные одежды, в которых путешествовали; к тому же они знали, что всего три дня осталось до конца их странствования; возможно, они к тому же обладали необыкновенной способностью быстро восстанавливать силы.

Как бы там ни было, но эти люди не выглядели усталыми, и только тихая радость и сладостно–грустные воспоминания о былом отражались на их лицах.

Но среди них был человек с отсутствующим взглядом, который мог бы заметить даже самый невнимательный наблюдатель; выражение лица этого человека не соответствовало окружающей обстановке, а музыка явно вообще не воспринималась им. Этот человек по имени Кзерда сидел на ступеньках своей кибитки, которая стояла отдельно от остальных и была скрыта темнотой. Вожак цыган, родом из какой–то деревни с непроизносимым названием, расположенной в дельте Дуная, Кзерда был мужчиной среднего возраста, худощавым, высоким, крепкого телосложения, в нем странно сочетались флегматичность и способность мгновенно переходить к решительным действиям. Черноволосый, черноглазый, с черными усами на хищном лице, он и одет был во все черное. В руке, свободно лежащей на колене, Кзерда держал длинную тонкую сигару, дым от которой попадал ему в глаза, но цыган, казалось, не замечал этого или просто не обращал внимания.

Его беспокойный взгляд то бегло скользил по группе собратьев–цыган, то рассеянно обращался к горной гряде Альп, к суровым, мрачным известняковым скалам, спящим при ярком свете луны под усеянным звездами небом, но чаще всего устремлялся на кибитки, выстроившиеся в ряд по обе стороны от него. Внезапно взгляд Кзерды стал сосредоточенным, хотя выражение лица не изменилось. Он не спеша поднялся, спустился по ступенькам кибитки, бросил на землю сигару и бесшумно двинулся вдоль кибиток.

Человек, ожидавший его, был точной копией Кзерды, но моложе. Орлиные черты их смуглых лиц были настолько схожи, что не возникало сомнений в их близком родстве. Да, это был его сын, ростом и шириной плеч уступавший отцу. Кзерда, человек явно немногословный, вопросительно поднял бровь. Сын кивнул и повел его по узкой пыльной дороге, указывая путь резкими взмахами руки.

В пятидесяти ярдах от места, где они остановились, возвышался почти вертикальный массив белого известняка; ничего подобного не было в мире: его основание походило на соты, и эти огромные прямоугольные отверстия были, безусловно, сделаны руками человека — никакие силы природы не могли бы создать столь правильных геометрических форм. Одно из отверстий имело около шестидесяти футов в ширину и столько же в высоту.

Кзерда кивнул, повернулся и посмотрел направо вдоль дороги. Из темноты возникло неясное очертание человеческой фигуры с приветственно поднятой рукой. Кзерда таким же образом ответил на приветствие и указал в направлении известняковой скалы, после чего человек сразу же исчез, никак не обозначив себя, — видимо, в этом не было необходимости. Кзерда повернулся влево, разглядел в темноте еще одного человека, повторил такой же жест, затем, взяв фонарь, который передал ему сын, быстро и бесшумно направился к скале. А лунный свет зловеще отражался на очень тонких кривых ножах с длинными лезвиями, которые мужчины держали в руках… Входя в пещеру, они услышали, что скрипачи сменили мелодию и теперь играли веселый цыганский танец.

От входа пещера значительно расширялась и походила на собор или гигантскую древнюю усыпальницу. Кзерда и его сын включили фонари, но даже их мощные лучи не могли достичь отдаленных уголков этой внушающей страх рукотворной пещеры. А то, что она сделана руками человека, не вызывало сомнений: подтверждением тому были тысячи вертикальных и горизонтальных углублений в стенах, оставленных многими поколениями провансальцев, добывавших здесь известняк для строительных нужд.

Углубления выглядели огромными: в некоторых из них мог бы поместиться автомобиль, а в других, более широких и глубоких, даже дом. Кое–где попадались груды круглых известняковых камней, однако большая часть пещеры выглядела так, словно ее только что прибрали. Справа и слева от входа располагались два огромных отверстия, и темнота, простиравшаяся за ними, была полной и непроницаемой. Зловещее место, страшное в своей враждебности, предвещающее несчастья, угрожающее и дышащее смертью… Кзерда и его сын, казалось, не чувствовали всего этого: спокойно повернулись и направились к правому отверстию.

Глубоко внутри этого огромного известнякового лабиринта, едва различимая в бледном потоке лунного света, проникающего в пещеру через отверстие в своде, вырисовывалась стройная фигура молодого человека, прижавшегося спиной к стене и опирающегося ладонями о ее холодные влажные камни. Его поза свидетельствовала о том, что он находится в отчаянном, безвыходном положении загнанного зверя. Это был юноша не старше двадцати лет, одетый в черные брюки и белую рубашку. На его шее поблескивала тонкая цепочка с серебряным распятием. Крестик поднимался и опускался на его груди в такт учащенному дыханию: так дышит бегун, испытывающий недостаток кислорода. Его белозубый оскал можно было бы принять за улыбку, но дрожащие от страха губы свидетельствовали об обратном. Его ноздри раздувались, темные глаза были широко раскрыты, лицо блестело от пота, будто смазанное глицерином. Это было лицо чертовски испуганного, понимающего неизбежность своей гибели человека — человека, объятого безрассудным, паническим ужасом, на грани безумия.

Вдруг юноша замер, увидев два пляшущих пятна света на полу пещеры. Дрожащие лучи, постепенно увеличиваясь, приближались со стороны левого входа. Молодой цыган на мгновение застыл в оцепенении, но, хотя рассудок почти покинул его, инстинкт самосохранения сработал независимо от разума, и, громко всхлипнув, он оттолкнулся от стены и ринулся к правому входу в пещеру, бесшумно двигаясь б мягких туфлях по каменистому полу. Он обогнул угол и, резко замедлив движение, вытянув вперед руки, стал двигаться ощупью, пока его глаза не привыкли к глубокой темноте, после чего продолжил путь к следующей пещере, а его судорожное дыхание отдавалось гулким эхом от невидимых стен.

Кзерда и его сын продвигались, освещая себе путь и уверенно шагая по сводчатому проходу, ведущему к месту, где находился беглец. По знаку Кзерды они остановились и неторопливо осветили самые отдаленные уголки пещеры: там было пусто. Кзерда кивнул, словно удовлетворенный увиденным, и издал особый, низкий двухтональный свист.

В своем укрытии, которое на самом деле таковым не было, молодой цыган, казалось, вжался в стену. Его наполненные ужасом глаза уставились в направлении источника свиста. Почти сразу он услышал такой же свист, но из другой части подземного лабиринта. Автоматически его глаза обратились в сторону нового источника опасности, а затем он резко повернулся направо, так как в третий раз услышал точно такой же свист, как и предыдущие. Глаза юноши отчаянно пытались рассмотреть третий источник опасности, но вокруг не было ничего, кроме обволакивающей темноты, и ничто не нарушало тишины, за исключением звуков цыганских скрипок, напоминавших о другом — безопасном и спокойном — мире, что усиливало гнетущую тишину этого наводящего смертельный ужас места.

Некоторое время юноша стоял неподвижно, обезумев от страха. Затем в течение нескольких секунд снова трижды прозвучал тот же двойной свист, но на этот раз ближе, намного ближе… И когда юноша опять увидел слабые лучи света, исходящие от двух фонарей, те же самые, что он видел раньше, он повернулся и в панике побежал в противоположном направлении, которое, казалось, давало кратковременную передышку, нисколько не заботясь о том, что в любой момент может наскочить на известняковую стену. Разум должен был предупредить его об этом, но сейчас беглец был на грани безумия, и только вековой инстинкт подсказывал ему, что человек не умирает раньше, чем наступает смерть.

Он пробежал не более полудюжины шагов, когда мощный источник света вспыхнул впереди него на расстоянии меньше десяти ярдов. Беглец резко остановился, оступился, но сохранил равновесие и опустил руку, инстинктивно поднятую для защиты глаз от яркого света, и тут, прищурившись, впервые предпринял попытку определить степень и реальность возникшей перед ним новой угрозы. Но все, что он смог увидеть, — это едва различимую бесформенную фигуру человека позади фонаря. Затем медленно, очень медленно, рука этого человека появилась в свете фонаря, и в ней ярко сверкнул дьявольски изогнутый нож. Нож и луч света начали медленно приближаться…

Беглец повернул назад, сделал два шага и снова замер. Два других ярких пятна света, в которых также сверкали ножи, двигались ему навстречу и были ничуть не дальше человека за его спиной. Что было особенно страшным, действующим на нервы в этом размеренном продвижении всех троих, — это неторопливая, беспощадная уверенность в неизбежном.

— Подойди, Александре, — ласково сказал Кзерда. — Мы же все старые друзья, не так ли? Разве ты больше не хочешь нас видеть?

Александре зарыдал и бросился направо: там свет от трех фонарей высветил вход в еще одну пещеру. Задыхаясь, как загнанный зверь, спотыкаясь, бежал он по проходу. Ни один из трех преследователей не сделал попытки перехватить его или броситься следом. Они просто шли за ним, двигаясь с той же показной неторопливой уверенностью.

В третьей пещере Александре остановился, дико озираясь. На этот раз пещера была настолько мала, что позволяла увидеть беспощадно монолитные стены, которые не оставляли ни малейшей надежды на дальнейшее отступление. Единственный путь из нее был тот, по которому он попал сюда, а это означало конец.

Вдруг у юноши, несмотря на паническое состояние, появилось ощущение, что эта пещера необычная… Его преследователи с их фонарями еще не появились, так почему же он видит здесь так хорошо? Гораздо лучше, чем в той адски темной пещере, из которой он только что прибежал?

Рядом с ним возвышалась огромная груда камней и обломков скальной породы, явно свидетельствовавшая о сильном обвале. Инстинктивно Александре поднял глаза. Нагромождения скальной породы уходили вверх под углом сорок градусов; вершины горы не было видно. Взгляд юноши медленно скользил по каменной осыпи. Там, где она кончалась, на высоте примерно шестидесяти футов, зияло круглое отверстие, через которое был виден клочок неба, усеянного звездами. Именно из этого отверстия струился свет, и Александре понял, что здесь когда–то давно обвалился свод пещеры.

Какой–то первобытный внутренний импульс руководил теперь движениями обессилевшего юноши; его разум потерял контроль над телом. Не оглянувшись на преследователей, Александре бросился к обвалу и начал карабкаться вверх.

Казалось, вся груда камней пришла в движение, обломки лавиной сыпались из–под его ног; подниматься быстро было невозможно: едва ли не через каждые восемнадцать дюймов он сползал вниз на целый фут. Но безысходное отчаяние преодолевало законы гравитации и трения, и юноша продолжал карабкаться вверх по обвалившемуся склону, по которому не смог бы подняться ни один нормальный человек.

Когда Александре преодолел уже треть пути, ему вдруг показалось, что свет внизу стал ярче, и, на мгновение остановившись, он бросил туда взгляд. У подножия каменной осыпи стояли три человека с зажженными фонарями. Они пристально следили за ним, но не пытались преследовать. Беглецу должно было показаться странным, что свет своих фонарей преследователи направляли не на него, а себе под ноги. Но даже если бы юноша и был в состоянии отметить эту странность, времени на размышления у него все равно не оставалось: он чувствовал, что обломки под его руками и ногами неудержимо ползут вниз, и был вынужден продолжать свой безумный путь.

Его израненные колени страшно болели, ногти на руках были обломаны, а кожа на ладонях содрана до костей. Но Александре упрямо карабкался вверх.

Преодолев почти две трети пути, он снова был вынужден остановиться, но не по своей воле, просто его окровавленные конечности и изнуренные мускулы больше не повиновались ему. И снова он взглянул вниз и увидел, что три человека с фонарями по–прежнему неподвижно стоят у подножия и все трое пристально смотрят вверх. В их позах чувствовалось напряжение, словно они чего–то ждали. Смутно где–то в отдаленных уголках его затуманенного разума появилась мысль: «Почему?» Он поднял голову, взглянул на усеянное звездами небо и сразу все понял…

Человек, освещенный ярким светом луны, сидел на краю обвала. Половина его лица была в тени, но Александре без труда различил пышные усы и сверкающие белые зубы. Казалось, он улыбается. Может быть, он действительно улыбался. В левой руке он держал нож, а в правой — фонарь. Человек включил фонарь и начал спускаться вниз.

На лице Александре не отразилось никаких чувств, он лишился последних сил. Некоторое время юноша оставался неподвижным, а человек с усами приближался к нему, вызывая небольшие обвалы камней. Затем Александре в отчаянии попытался броситься в сторону, чтобы уклониться от града камней и избежать удара ножа своего преследователя, но в панике не рассчитал своих сил, потерял равновесие и полетел вниз, напрасно пытаясь за что–нибудь уцепиться. Внезапное падение юноши вынудило его преследователя, чтобы не свалиться вслед за жертвой, двигаться огромными прыжками, а поток летящих камней заставил ожидавших внизу цыган отскочить шагов на десять. И в эту минуту в пещере появился еще один цыган, а следом за ним к группе присоединился преследователь Александре, благополучно скатившийся вниз вслед за рухнувшим юношей.

Александре тяжело упал на пол и инстинктивно прикрыл руками голову, чтобы защитить ее от падающих камней; так он пролежал несколько секунд, пока камнепад не прекратился. Какое–то время юноша находился в оцепенении, затем медленно поднялся, сначала на четвереньки, потом во весь рост, взглянул на стоявших полукругом пятерых мужчин: каждый держал в руке нож, каждый нес ему смерть. Вдруг сознание Александре прояснилось. Теперь он не выглядел загнанным зверем; испытав в полной мере страх смерти, он преодолел его. Сейчас юноша спокойно смотрел в лицо смерти и больше не боялся ее. Он спокойно стоял и ждал конца.

Кзерда, согнувшись, положил последний камень на вершину холмика, который вырос у подножия обвала, выпрямился и посмотрел на дело своих рук, удовлетворенно кивнул и жестом показал сообщникам на выход из пещеры. Они пошли. Кзерда последний раз взглянул на продолговатый каменный холм, снова кивнул и пошел вслед за остальными.

Выйдя из пещеры под необыкновенно яркое сияние лунного света, заливавшего Альпы, Кзерда подозвал к себе сына. Тот замедлил шаг и позволил спутникам уйти вперед.

Кзерда тихо спросил:

— Как ты думаешь, Ференц, будут ли среди нас еще доносчики?

— Я не знаю. — Ференц пожал плечами. — Я не доверяю Джозефу и Паулу, но, возможно, зря.

— Ты будешь следить за ними, Ференц, не так ли? Как следил за бедным Александре. — Кзерда перекрестился: — Прости, Господи, его грешную душу.

— Я буду следить за ними, отец. — Ференц замолчал, так как все было ясно. — Мы будем в отеле через час. Как ты думаешь, мы получим много денег сегодня вечером?

— Кто знает, сколько монет ленивые и глупые богачи бросят нам. У нас нет казначея в этом чертовом отеле, хотя мы посещаем его почти сто лет и должны будем посещать и впредь, — тяжело вздохнул Кзерда. — Все складывается таким образом, сын мой Ференц, именно таким образом, и ты никогда не должен забывать этого.

— Да, отец, — сказал Ференц, исполненный чувства долга, и быстро убрал нож.

Тихо и незаметно пятеро цыган вернулись в свой лагерь и расположились отдельно друг от друга с внешней стороны круга, в котором сидели остальные цыгане, пребывавшие в состоянии тихой, счастливой грусти, навеянной цыганской музыкой, которая достигла крещендо. В жаровнях еще теплился огонь, и слабый отблеск растворялся в лунном свете. Достигнув апогея, музыка резко оборвалась, музыканты низко поклонились публике, вызвав бурные рукоплескания, и громче всех аплодировал Кзерда, словно на концерте Хейфеца в Карнеги–Холл. Но даже когда цыган хлопал, его взгляд беспокойно блуждал вокруг, пока не остановился на отвесной известняковой скале, одна из пещер которой совсем недавно стала могилой.

Глава 1

Отвесные стены Ле Боу, разорванные и расколотые трещинами, словно от ударов гигантского топора, и мрачные развалины древней крепости — самые уродливые и наводящие ужас руины в Европе. Во всяком случае, так гласит местный справочник. Далее там говорится: «…Столетия прошли после гибели Ле Боу. Он представляет собой открытые захоронения, грозный и наводящий ужас памятник средневековому городу, который жил насилием и исчез в агонии. Взглянуть на Ле Боу — значит взглянуть в лицо смерти, навечно запечатленной в камне…»

Возможно, такое описание не соответствует действительности, однако неискушенному читателю сложно разобраться в этом, если только не представится случай. Вне всякого сомнения, это была самая непривлекательная, бесплодная и отвратительная коллекция естественных разрушений и уродливых развалин в Западной Европе. Развалины появились в результате усилий подрывников XVII столетия, которым потребовался месяц времени и Бог знает сколько тонн пороха, чтобы полностью разрушить Ле Боу. Пожалуй, такой же эффект мог быть получен от взрыва ядерной бомбы. Но люди живут там, живут, работают и умирают.

С запада к основанию вертикальной стены Ле Боу примыкает бесплодная заброшенная местность, дополняющая мрачный ландшафт. Это место не зря названо Чертовой долиной: стены Ле Боу окружают его с востока, отроги Альп теснят с запада, и в летнее время под жаркими лучами солнца открытое с юга ущелье превращается в настоящий ад.

И только один уголок этого ущелья, расположенный в самой северной его части, являет поражающий воображение контраст с окружающей его унылой и пустынной землей. Зеленый, благоухающий и роскошный оазис, словно сошедший со страниц волшебной сказки.

Здесь размещался отель с экзотическими садами и сверкающим голубым бассейном. Архитектура отеля представляла собой нечто среднее между монастырем Трапистского ордена и испанской гасиендой: все присущие этим сооружениям характерные особенности были здесь налицо. Это был один из лучших и, по отзывам, наиболее фешенебельных отелей в Европе.

В отеле имелось патио, окруженное деревьями, и справа от него — лестница, соединяющая его с огромным передним двором. Этот двор, в свою очередь, зеленой аркой соединялся с автостоянкой под парусиновым навесом, защищавшим автомобили от палящих лучей солнца.

Патио было мягко освещено светильниками, скрытыми в кронах двух больших деревьев. Под деревьями располагались пятнадцать столиков, отделенных один от другого декоративными каменными перегородками, искусно украшенными богатой резьбой. Каждый столик был красиво убран и изысканно сервирован. Сверкали столовые приборы, матово поблескивала фаянсовая посуда, искрился хрусталь. Каждому было ясно, что здесь прекрасная кухня, блюда которой можно сравнить лишь с пищей богов, а царящую за столиками тишину — только с тишиной и спокойствием всех кафедральных соборов мира. Но даже в этом раю нашелся возмутитель спокойствия.

Им был мужчина весом около двухсот двадцати фунтов, говоривший без умолку независимо от того, был его рот наполнен едой или нет. Понятно, что он приводил в смятение всех гостей, обращаясь с ними как с людьми, недостойными его внимания. Говорил он очень громко, но не как представитель аристократии, желающий привлечь к себе внимание толпы. Все было гораздо проще: ему было наплевать, слушает его кто–нибудь или нет. Это был человек высокого роста, широкоплечий, крепкого телосложения. Пуговицы его костюма–двойки были пришиты прочными проволочными нитками. У него были черные волосы, черные усы, козлиная бородка и черный перламутровый монокль, сквозь который он рассматривал большое меню, держа его обеими руками. Рядом с ним за столом сидела девушка лет двадцати пяти, одетая в красивое голубое мини–платье экстравагантного покроя. Она с изумлением смотрела на своего бородатого поклонника, который властно хлопал в ладоши. В результате перед ними моментально возник метрдотель, одетый в черный смокинг, а вслед за ним старший официант с помощником — соответственно в белом и черном галстуках.

— Encore[1], — сказал человек с бородой. В данных условиях его манера вызова обслуживающего персонала казалась неуместной: официанты слышали, что происходит в зале, не выходя из кухни.

— Слушаю вас, — сказал метрдотель, сгибаясь в поклоне.

— Еще антрекот для Дюка де Кройтора, и немедленно.

Старший официант и его помощник поклонились в унисон и рысью удалились с интервалом примерно в двадцать футов. Блондинка озабоченно посмотрела на Дюка де Кройтора:

— Но, мсье ле Дюк…

— Для вас — Чарльз, — снисходительно перебил ее Дюк де Кройтор. — Титулы не имеют для меня значения, даже если окружающие называют меня ле Гран Дюк, вне всякого сомнения, из–за моих впечатляющих форм, моего аппетита и королевских манер в обращении с простолюдинами: но для вас я Чарльз, моя дорогая Лила.

Явно смущенная, девушка тихо произнесла что–то, чего он не расслышал, — впрочем, и не прислушивался.

— Говорите громче, пожалуйста! Вы же знаете, я немного туговат на ухо. Она повторила громче:

— Я сказала: вы только что съели огромный стейк.

— Никогда не знаешь, когда наступит голод, — мрачно произнес ле Гран Дюк. — Вспомните о Египте. А?

Торжественно прибывший старший официант поставил на стол огромный стейк, соблюдая все те импозантные формальности, которые присущи процедуре представления драгоценностей из королевской казны; и сам официант, и ле Гран Дюк скорее всего рассматривали стейк как единственную истинную драгоценность, не чета всем этим безделушкам. Помощник официанта водрузил на стол большое блюдо картофеля с подливкой и овощами, а официант почтительно установил на сервировочном столике ведерко для льда с двумя бутылками розового вина.

— Хлеб для мсье ле Дюка! — провозгласил метрдотель.

— Вы же прекрасно знаете, что я на диете, — сказал ле Дюк многозначительно. Затем, поразмыслив, повернулся к блондинке: — Может быть, для мадемуазель Делафонт?

— Наверное, не надо. — Как только официанты ушли, она восхищенно посмотрела на сервировку: — В течение двадцати секунд!

— Они знают мои маленькие капризы, — пробормотал он. Трудно отчетливо произносить слова, когда ешь стейк.

— А я их не знаю. — Лила Делафонт взглянула на него. — Например, мне непонятно, зачем вы меня пригласили.

— По четырем причинам. — Он одним глотком осушил почти полпинты вина, и его дикция улучшилась. — Как я люблю повторять, никто не знает, когда наступит голод. — Он выразительно посмотрел на девушку, чтобы она обратила внимание на его слова. — Я знаю, ваш отец — граф Делафонт; он и я занимаем высокое положение в обществе. Вы здесь самая красивая девушка. И вы одна. Никто не может отвергнуть то, что предлагает ле Гран Дюк. Герцог может прерывать любого, не извиняясь.

Лила, явно смущенная, понизила голос, но это не помогло. Посетители ресторана рассматривали ее поведение как явное потворствование Дюку де Кройтору, и наступившая тишина явно свидетельствовала об этом.

— Я не одна. И не самая красивая девушка в отеле. Ни то, ни другое. — Она застенчиво улыбнулась, словно боясь, что ее услышат, и кивнула в сторону ближайшего столика: — Пока здесь моя подруга Сессиль Дюбуа.

— Это девушка, с которой вы были в начале вечера?

— Да.

— Мои предки и я сам всегда предпочитали блондинок. — Его тон не оставлял сомнений в том, что брюнетки предназначены только для низшего сословия. Он неохотно положил нож и вилку и оглянулся. — Недурна, недурна, должен сказать. — Он понизил голос до заговорщицкого шепота, чтобы его не было слышно дальше двадцати футов. — Вы говорите: ваша подруга. Тогда кто же этот распутный бездельник рядом с ней?

Мужчина, сидевший за соседним столиком на расстоянии не больше десяти футов и потому в пределах четкой слышимости высказываний ле Гран Дкжа, снял роговые очки и сложил их с решительным видом. Это был высокий широкоплечий брюнет, одетый в дорогой серый габардиновый костюм старомодного покроя. Мужчину можно было бы назвать красивым, если бы не незначительная асимметричность его лица.

Девушка, сидевшая напротив него, высокая, темноволосая, улыбающаяся, с веселыми серыми глазами, взяла его за руку, стараясь успокоить:

— Пожалуйста, мистер Боуман. Не стоит. Боуман взглянул на ее смеющееся лицо и подчинился.

— Я очень рассержен, мисс Дюбуа, очень рассержен.

Он потянулся за вином, но его рука остановилась на полпути. Он услышал голос Лилы, неодобрительный, защищающийся:

— Он выглядит как боксер–тяжеловес.

Боуман улыбнулся Сессиль Дюбуа и поднял свой бокал.

— Да. — Ле Гран Дюк осушил еще полбокала розового вина. — Он был в расцвете сил лет двадцать назад.

Боуман опустил бокал на стол с такой силой, что из него выплеснулось вино и тонкий хрусталь едва не разлетелся вдребезги. Он резко встал, но Сессиль ко всем своим положительным качествам обладала еще и быстрой реакцией. Она моментально поднялась из–за стола и оказалась между Боуманом и столиком ле Гран Дюка. Мягко, но настойчиво она взяла Боумана за руку и увлекла его в сторону бассейна; для всех они выглядели как парочка, которая закончила трапезу и решила прогуляться. Боуман, хотя и с явной неохотой, подчинился. У него был вид человека, для которого ссора с ле Гран Дюком представляла удовольствие, но который устоял перед уличной дракой из–за присутствия молодых леди.

— Извините, — Сессиль сжала его руку, — но Лила моя подруга, и я не хочу, чтобы она оказалась в неловком положении.

— Ха! Вы не хотите, чтобы она оказалась в неловком положении. Я полагаю, для вас не имеет никакого значения, что меня оскорбили?

— О, перестаньте! Вы же понимаете, что ничего особенного не произошло. Вы не выглядите похожим на распутника.

Боуман подозрительно взглянул на спутницу, но в ее глазах не было ехидной усмешки. Она притворно, но по–доброму поджала губы:

— Понимаете, я не могу спокойно слышать, когда кого–нибудь называют бездельником. Кстати, чем вы занимаетесь? На всякий случай, если мне придется защищать вас перед герцогом.

— Черт с ним, с герцогом.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это очень хороший вопрос. — Боуман задумался, снял очки и протер их. — Дело в том, что я ничем не занимаюсь.

Они остановились у дальнего конца бассейна. Сессиль высвободила свою руку и взглянула на него неодобрительно:

— Вы хотите сказать, мистер Боуман…

— Называйте меня Нейл, так меня называют все друзья.

— Вы легко заводите друзей, не так ли? — спросила она.

— Да, — ответил Боуман просто. Она либо не слушала его, либо проигнорировала эти слова.

— Вы хотите сказать, что никогда не работали? Никогда ничего не делали?

— Никогда.

— У вас нет никакой профессии? Никакой специальности? Вы ничего не умеете делать?

— А зачем мне работать? — резонно возразил Боуман. — Мои предки сделали миллионы, и нет смысла увеличивать их. Каждое поколение, на мой взгляд, не должно усердствовать. Надо создать условия для проявления инициативы и выхода энергии последующих поколений, своего рода подзарядки семейной энергии. Кроме того, мне не нужна никакая профессия. У меня нет ни малейшего желания работать, — закончил он с достоинством, — и отбивать хлеб у бедного человека, который действительно в ней нуждается.

— Это все красивые слова. Но как можно так говорить о человеке?

— Люди всегда неправильно оценивают меня, — грустно сказал Боуман.

— Однако герцог оказался совершенно прав. — Она удивленно покачала головой, скорее с раздражением, чем с холодным осуждением. — Вы действительно бездельник, мистер Боуман.

— Нейл.

— О, вы неисправимы. — В голосе Сессиль впервые прозвучало раздражение.

— И завистлив. — Они подошли к патио, и Боуман взял ее за руку. Он не улыбнулся, и она не пыталась высвободить руку. — Завидую вам. Я имею в виду ваше самообладание и скромность. Две английские девушки живут здесь в течение года, получая зарплату машинисток двести фунтов в неделю…

— Лила Делафонт и я находимся здесь, чтобы собрать материал для книги. — Она попыталась быть официальной, но ей это не удалось.

— О чем? — спросил Боуман вежливо. — Местные кулинарные рецепты? Издатели не платят денег за сомнительные книги такого рода. Так кто же берет на себя расходы? ЮНЕСКО? Британский совет? — Боуман внимательно взглянул на девушку сквозь свои роговые очки, но та умела скрывать свои чувства. — Давайте лучше не будем ссориться, хорошо? Мир, моя дорогая. Здесь так чудесно. Удивительная ночь, прекрасный ужин, прелестная девушка. — Боуман поправил очки и оглядел патио. — Ваша подруга тоже хорошенькая. А кто этот презренный тип рядом с ней?

Она ничего не ответила, потому что была буквально загипнотизирована тем, как ле Гран Дюк, держа в одной руке огромный стеклянный графин с розовым вином, другой руководил официантом, переносившим содержимое десертного столика на тарелку, стоявшую перед герцогом. Лила Делафонт сидела слегка приоткрыв от удивления рот.

— Я не знаю, — опомнилась Сессиль. — Он говорит, что он друг ее отца. — Она оглянулась в замешательстве и, увидев проходящего метрдотеля, обратилась к нему: — А кто тот джентльмен, что сидит с моей подругой?

— Дюк де Кройтор, мадам. Очень известный винодел.

— Скорее очень известный любитель выпить. — Боуман проигнорировал неодобрительный взгляд Сессиль. — Часто он бывает здесь?

— Последние три года, и всегда в это же время.

— В это время особенно хорошо кормят?

— Пища, сэр, великолепная здесь в любое время. — Метрдотель был оскорблен. — Монсеньор ле Дюк приезжает на ежегодный цыганский фестиваль в Сен–Мари.

Боуман снова взглянул на Дюка де Кройтора, который уничтожал свой десерт с большим аппетитом.

— Теперь понятно, почему ему необходимо ведро для льда, — сказал он. — Чтобы охлаждать ножи. Разве вы не видите следов цыганской крови на них?

— Монсеньор ле Дюк является самым известным собирателем фольклора в Европе, — строго сказал метрдотель и добавил учтиво: — Исследование древних обычаев, мистер Боуман. В течение столетий сюда в конце мая приезжают цыгане со всей Европы поклониться мощам Святой Сары. Монсеньор ле Дюк пишет книгу об этом.

— Это место, — задумчиво произнес Боуман, — наводнено самыми невероятными писаками, которых вы когда–либо видели.

— Я не понимаю, сэр.

— Зато я очень хорошо понимаю, — сказал Боуман и для себя отметил: — Зеленые глаза могут быть и очень холодными. Нет необходимости… А это что такое?

Послышался слабый, но постепенно нарастающий звук множества двигателей, словно по дороге ползла танковая колонна. Они взглянули в сторону патио: первые кибитки цыган двигались по извилистой крутой дороге к отелю. Те, что уже въехали в передний дворик, располагались в нем строгими рядами, другие въезжали через зеленую арку на отгороженное место для парковки автомобилей. Смрадный грохот бензиновых двигателей, который с полным правом можно было назвать невыносимым, представлял такой разительный контраст с мирной роскошью отеля, так резко нарушал его тишину и порядок, что даже ле Гран Дюк прекратил жевать. Боуман взглянул на метрдотеля, который задумчиво взирал на звезды и, казалось, беседовал сам с собой.

— Это и есть живой материал для мсье Дюка? — спросил Боуман.

— Да, сэр.

— А что теперь? Развлечения? Цыганские скрипки? Уличная азартная игра? Тиры? Киоски для продажи сладостей? Гадания по руке?

— Боюсь, что да, сэр.

— О Боже!

— Сноб! — четко произнесла Сессиль.

— Извините, мадам, — сухо сказал метрдотель, — я тоже придерживаюсь мнения мистера Боумана, но это древний обычай, и у нас нет ни малейших намерений обижать ни цыган, ни местное население. — Он снова взглянул на патио и нахмурился: — Извините, пожалуйста.

Он быстро прошел через патио к месту, где возбужденная группа цыган, очевидно, спорила. Главными действующими лицами в этой ссоре оказались мощного телосложения цыган, лет примерно сорока пяти, с хищным выражением лица, и почти потерявшая рассудок, многословная, готовая разрыдаться цыганка того же возраста.

— Пошли? — обратился Боуман к Сессиль.

— Что, туда?

— Вы все еще возражаете?

— Но вы же сказали…

— Может быть, я и бездельник, но меня интересует человеческая натура.

— Вы хотите сказать, что любознательны?

— Да.

Боуман взял девушку за руку, сделал шаг и вежливо посторонился, давая возможность ле Гран Дюку промчаться мимо, если так можно сказать о человеке его комплекции. За ним неохотно следовала Лила. В руках у ле Гран Дюка была записная книжка, а в глазах — азарт заядлого фольклориста, и, даже находясь в стремительном порыве, он не забывал подкрепляться витаминами, на ходу кусая большое красное яблоко. Он производил впечатление человека, который всегда знает, что ему нужно.

Боуман с упирающейся Сессиль медленно последовал за ними. Когда они прошли половину пути, от головной кибитки отделился джип с тремя пассажирами и помчался вниз по дороге. Едва Боуман и девушка приблизились к группе, где цыган безуспешно пытался успокоить рыдающую женщину, как от этой группы отошел метрдотель и поспешил к лестнице.

Боуман преградил ему дорогу:

— Что случилось?

— Женщина говорит, что исчез ее сын. Они послали машину на его поиски, чтобы проверить дорогу, по которой пришли.

— Да? — Боуман снял очки. — Но ведь люди не исчезают просто так.

— И я так думаю, поэтому вызываю полицию. — И он быстро ушел.

Сессиль, которая неохотно следовала за Боуманом, спросила:

— Почему такой шум? Почему женщина плачет?

— Пропал ее сын.

— И что?

— И все.

— Вы хотите сказать, что с ним ничего не случилось?

— Этого никто не знает.

— На то могла быть дюжина причин. Во всяком случае, она не должна вести себя подобным образом.

— Цыгане, — Боуман пустился в объяснения, — очень эмоциональны и очень любят своих детей. У вас есть дети?

Сессиль с трудом сохранила внешнее спокойствие, однако даже при вечернем освещении было видно, как она покраснела.

— Это нечестно.

Боуман моргнул, посмотрел на нее и произнес:

— Простите меня. Я не то хотел сказать. Если бы у вас были дети и один из них пропал, как бы вы прореагировали?

— Не знаю.

— Сожалею, что спросил об этом.

— Я бы, конечно, волновалась. — Она не могла долго обижаться или сердиться. — Возможно, я бы здорово волновалась, но не впадала бы в истерику и не выглядела бы столь убитой горем, пока…

— Пока что?

— О, я не знаю! Я имею в виду, что если бы у меня была причина поверить, что… что…

— Что?

— Вы очень хорошо понимаете, что я имею в виду!

— Я никогда и не пойму, что женщины имеют в виду, — грустно произнес Боуман. — Но на этот раз догадываюсь.

Они пошли дальше и буквально столкнулись с ле Гран Дкжом и Лилой. Девушки заговорили, и Боуман понял, что, если следовать правилам хорошего тона, знакомство неизбежно. Ле Гран Дюк пожал его руку и сказал:

— Очарован, очарован!

Однако было видно, что он вовсе не рад, а просто как аристократ хорошо знает, как вести себя в подобной ситуации. У него оказались неожиданно крепкая рука и рукопожатие человека, сдерживающего свою силу.

— Очаровательные! — произнес он, обращаясь исключительно к девушкам. — Вы знаете, что все эти цыгане пришли из дальних стран, находящихся за «железным занавесом»? Большинство из них венгры и румыны. Их вожак по имени Кзерда проделал путь от берегов Черного моря. Я встречал его в прошлом году. Это как раз он так громко беседовал с той женщиной.

— А как им удалось преодолеть границы? — спросил Боуман. — Особенно между Востоком и Западом?

— Э? Что? А? — Ле Гран Дюк наконец обратил внимание на Боумана. — Цыгане путешествуют беспрепятственно, особенно когда известно, что они совершают ежегодное паломничество. Все боятся их, считая, что они имеют дурной глаз, могут напустить порчу, причинить зло и несчастья тем, кто им помешает; мне кажется, коммунисты верят этому так же, как и все. Конечно, это чепуха, сущий вздор. Но люди верят. Пойдем, Лила, пойдем. У меня такое предчувствие, что мы сами убедимся в этом сегодня вечером.

И они пошли. Сделав несколько шагов, герцог остановился, оглянулся, мельком взглянул на Сессиль, затем отвернулся и покачал головой.

— Какая жалость, — сказал он Лиле, как ему показалось, шепотом. — Я имею в виду цвет ее волос. — Они двинулись дальше.

— Не обращайте внимания, — мягко сказал Боуман. — Вы мне нравитесь такой, какая вы есть.

Девушка поджала губы, но не смогла сдержать улыбки. Обидчивость была не в характере Сессиль Дюбуа.

— Вы знаете, он прав. — Она взяла Боумана за руку, и только он хотел сказать ей, что убеждения герцога в превосходстве блондинок не согласуются с постулатом о божественной непогрешимости, она продолжила, сделав широкий жест: — Действительно, все прекрасно…

— Если вам нравится атмосфера цирков и балаганов, — подхватил Боуман язвительно. — А мне не очень–то по душе подобные развлечения, я всегда стараюсь избегать их. Однако это, видимо, в вашем вкусе; хотя я и восхищаюсь тем, как работают эти люди.

А то, что цыгане мастера своего дела, нельзя было не признать. Быстрота, сноровка и слаженность, с которыми они собрали свои палатки и киоски, вызывали восхищение. В считанные минуты были готовы столы для игры в рулетку, тир для стрельбы, четыре кабины для гадалок, палатки для продажи съестного и сладостей, две — для продажи ярких цыганских нарядов, большая клетка для каких–то птиц, обладающих явной способностью подражать человеческому голосу и используемых цыганами для предсказания судьбы. Группа из четырех цыган, устроившись на ступеньках кибитки, начала играть на скрипках задушевную среднеевропейскую мелодию. Передний дворик и автостоянка уже заполнились медленно прогуливающимися людьми, среди которых были постояльцы отеля и гости, обитатели Ле Боу и множество цыган. Пестрая толпа, состоявшая из самых разных людей — от ле Гран Дюка до представителей самых низших сословий, — слилась в единое целое, получая удовольствие от общения друг с другом, и только метрдотель ресторана стоял на лестнице, ведущей в передний дворик, и наблюдал с отчаянием и мученической покорностью, как пространство вокруг фешенебельного отеля превращается в ярмарку простолюдинов.

У входа в передний дворик появился полицейский. Это был потный здоровяк с красным лицом; езда на велосипеде по крутым дорогам в тихий теплый майский вечер явно не доставила ему удовольствия. Он прислонил велосипед к стене как раз в тот момент, когда рыдающая цыганка, закрыв лицо руками, повернулась и побежала к кибитке, окрашенной в зеленый и белый цвета.

Боуман подтолкнул Сессиль локтем:

— Давайте прогуляемся туда, согласны?

— Я не пойду. Это неприлично. Кроме того, цыгане не любят людей, сующих нос в чужие дела.

— Совать нос в чужие дела? С каких это пор забота о пропавшем человеке является чужим делом? Ну, поступайте как знаете.

Как только Боуман отошел, подъехал джип, резко затормозив на гравийном покрытии двора. Молодой цыган, сидевший за рулем, выскочил из машины и побежал к Кзерде и полицейскому. Боуман остановился неподалеку, стараясь держаться на некотором расстоянии от них.

— Не нашли, Ференц? — спросил Кзерда.

— Никаких следов, отец. Мы обыскали весь район. Полицейский вытащил черную записную книжку:

— Где его видели в последний раз?

— По словам матери, менее чем в двух километрах отсюда, — сказал Кзерда. — Мы останавливались на ужин недалеко от пещер.

Полицейский обратился к Ференцу:

— Вы искали в пещерах?

Ференц перекрестился и ничего не сказал. За него ответил Кзерда:

— Нечего задавать такие вопросы. Вы же знаете, ни один цыган не войдет в эти пещеры. Это дьявольское место. Александре — так зовут пропавшего юношу — никогда бы не пошел туда.

Полицейский убрал свою записную книжку:

— Я бы тоже туда не пошел, особенно ночью. Местные жители считают, что в них обитают злые духи. Я тоже родился здесь. Завтра, днем…

— Да он появится гораздо раньше, — сказал Кзерда уверенно. — Много шума из ничего.

— Женщина, которая только что ушла, — это его мать?..

— Да.

— А почему она так расстроена?

— Он единственный сын. А вы знаете, что это значит для матери. — Кзерда слегка пожал плечами. — Я полагаю, мне лучше пойти и поговорить с ней.

Он ушел. Ушел и полицейский, а следом Ференц. Боуман не колебался: он видел, куда направился Кзерда, догадывался, куда пошел полицейский — в ближайший кабачок. Ни тот, ни другой не интересовали его в данный момент. Его заинтересовал только Ференц: было что–то настораживающее в той стремительности и целенаправленности, с какими он прошел через арку к месту стоянки автомобилей. Что он собирался делать? Боуман неторопливо последовал за ним и остановился под аркой.

Справа от стоянки автомобилей находились четыре павильона предсказательниц судьбы, окрашенные в традиционно яркие цвета. Первый в этом ряду принадлежал некой мадам Мари–Антуанетт, которая, как гласила надпись, возвращала деньги, если клиент был не удовлетворен предсказанием своей судьбы. Боуман поспешно вошел туда, но не потому, что отдавал предпочтение членам королевской семьи, и не в целях экономии, а потому что Ференц, входя в самый дальний павильон, остановился на мгновение и бросил в эту сторону быстрый взгляд. На лице Ференца безошибочно читалась усиливающаяся подозрительность. Боуман вошел в павильон.

Мари–Антуанетт была седовласой старухой с глазами цвета полированного красного дерева и провалившимся беззубым ртом. Она внимательно смотрела на кристаллический мутный шар, прозрачность которого была утрачена, потому что его уже давно не чистили. Гадалка уверенно рассказала Боуману о продолжительности его жизни, судьбе, здоровье и счастье, взяла четыре франка и отключилась, что означало окончание сеанса. Он вышел. Возле павильона стояла Сессиль, помахивая сумкой, что можно было бы принять за откровенное кокетство. Она взглянула на Боумана с явно неуместным в данной ситуации наигранным весельем.

— Изучаете человеческую натуру? — спросила она ласково.

— Мне не следовало бы вообще туда ходить. — Боуман снял очки и огляделся вокруг, близоруко щурясь. Распорядитель тира, расположенного напротив, коренастый парень невысокого роста, с лицом боксера, чья карьера внезапно оборвалась, нагло рассматривал его. Боуман надел очки и взглянул на Сессиль.

— Ваша судьба? — спросила она озабоченно. — Что–то неприятное?

— Хуже. Мари–Антуанетт сказала, что я женюсь через два месяца. Она, наверное, ошибается.

— Да, вы не из тех, кто женится, — ответила Сессиль с симпатией и кивнула на следующий павильон. — Я думаю, вам следует узнать еще одно мнение о своей судьбе у мадам… как ее имя?

Боуман прочел зазывающую надпись: «Мадам Зеттерлинг», затем взглянул через стоянку автомобилей на тир. Распорядитель продолжал внимательно наблюдать за ним. Боуман последовал совету Сессиль и вошел в павильон. Мадам Зеттерлинг выглядела как старшая сестра Мари–Антуанетт. Гадальные принадлежности состояли из колоды засаленных игральных карт, которые она тасовала и раскладывала с такой скоростью, что ее не впустили бы ни в одно казино в Европе; но предсказание судьбы было таким же. Точно такой же была и цена.

Сессиль, все еще улыбаясь, ожидала его снаружи. Ференц находился под аркой; он явно получал какую–то информацию от распорядителя тира и внимательно слушал. Боуман снова протер свои очки.

— Да поможет нам Бог! — сказал он. — Ничего особенного, обычные выдумки гадалок. — Он надел очки. — И все же что–то в этом есть. Однако предсказания моей женитьбы не имеют ничего общего с Ференцем. Абсолютно ничего.

— Что такое?

— Ваше сходство, — серьезно ответил Боуман, — с женщиной, на которой, предположительно, я женюсь.

— Подумать только! — Она удовлетворенно рассмеялась. — У вас оригинальный ум, мистер Боуман.

— Нейл, — поправил он.

И, не дожидаясь следующего совета, вошел в третий павильон. Насколько позволяла ситуация, при входе в него Боуман быстро оглянулся и увидел, как Ференц пожал плечами и направился в передний дворик.

Третья предсказательница судьбы обладала чертами трех ведьм из «Макбета». Она разложила карты и сообщила, что ему предстоит морское путешествие, где он встретит брюнетку с волосами черными как вороново крыло. И когда Боуман возразил, что через месяц женится на блондинке, она грустно взглянула на него и взяла деньги.

На лице Сессиль, которая явно рассматривала его как охотника до легких развлечений, играла презрительная усмешка.

— Какие еще потрясающие тайны раскрыты?

Боуман снова снял очки и недоуменно потряс головой: насколько он мог судить, он уже не являлся объектом наблюдения.

— Я ничего не понимаю. Она сказала, что отец моей будущей избранницы был великим мореплавателем, так же как и ее дед и прадед. Но мне это ничего не говорит!

Однако это хорошо было понятно Сессиль. Настроение ее изменилось, на лице появилась улыбка. Она растерянно взглянула на Боумана.

— Мой отец — адмирал, — медленно сказала она. — Дедушка тоже был адмиралом, как и прадедушка. Вы… Вы могли узнать это и до гадания.

— Конечно, конечно! У меня есть полное досье на каждую девушку, с которой я собираюсь познакомиться. Приходите ко мне в номер, и я покажу вам свои файлы. Я вожу их с собой в фургоне. Подождите, у меня есть кое–что еще. Я цитирую: «У нее родинка в форме розы величиной с клубничку на таком месте, где ее никто не может увидеть…»

— Боже мой! Я не могла бы сказать об этом лучше, продолжайте, я слушаю. Может быть, вы скажете что–нибудь и почище!

Но Боуман без всяких извинений и не объясняя причин, — впрочем, в этом в тот момент не было необходимости, — направился к четвертому павильону, единственному, который представлял для него интерес. Сессиль была настолько потрясена услышанным, что странное поведение Боумана отошло на второй план.

Помещение было тускло освещено единственным светильником, висевшим в углу. От слабой лампочки падало бледное пятно света на зеленое сукно стола и лежавшие на нем руки со сцепленными пальцами.

Женщины, которой принадлежали эти руки, не было видно: она сидела в тени, низко опустив голову. И все же нетрудно было заметить, что она не похожа ни на колдунью из «Макбета», ни на других ведьм–гадалок. Это была юная девушка с золотисто–каштановыми волосами, которые ниспадали ниже плеч; черты ее лица были почти неразличимы. Однако руки были определенно красивы.

Боуман опустился на стул возле девушки, посмотрел на колоду карт с надписью: «Графиня Мари ле Обэно».

— Вы действительно графиня? — спросил Боуман вежливо.

— Вы хотите, чтобы вам погадали по руке? Голос у нее был низким, мягким, мелодичным. Это была даже не леди Макбет, это была Корделия.

— Конечно.

Она взяла его правую руку в ладони, наклонилась над ней, опустив голову так низко, что ее золотисто–каштановые волосы касались стола. Боуман сидел неподвижно, это было нелегко, но он не смел шелохнуться: две тяжелые слезы упали на его руку. Левой рукой он повернул висящий в углу светильник, и девушка подняла руку, закрываясь от света, но ему хватило времени рассмотреть, что лицо ее красиво, а большие карие глаза блестят от слез.

— Почему графиня Мари плачет?

— У вас длинная линия жизни.

— Почему вы плачете?

— Пожалуйста…

— Хорошо. Почему вы плачете, скажите, пожалуйста?

— Извините. Я расстроена.

— Вы хотите сказать, что у вас что–то случилось?

— Пропал мой брат.

— Ваш брат? Я знаю, что пропал какой–то Александре. Все говорят об этом. Это ваш брат? Его не нашли?

Она покачала головой. Ее золотисто–каштановые волосы касались стола.

— А это ваша мать находится в большой кибитке, окрашенной в зелено–белый цвет? Она кивнула, но не подняла глаз.

— Ну, зачем слезы? Ведь он не так долго отсутствует. Вот увидите, он скоро появится.

И опять девушка ничего не сказала. Она положила руки на стол, опустила на них голову и беззвучно, но так горько разрыдалась, что ее плечи неудержимо затряслись. Боуман, на лице которого появилось ожесточение, дотронулся до плеча молодой цыганки, поднялся и вышел.

Когда он появился с мрачным видом, Сессиль взглянула на него с некоторым беспокойством.

— Четверо детей, — сказал Боуман тихо. Он взял девушку за руку и повел через арку к переднему дворику.

Ле Гран Дюк в обществе блондинки разговаривал с цыганом крепкого телосложения и с обезображенным шрамами лицом. Он был одет в темные брюки и отороченную оборками не совсем свежую рубашку. Не обратив внимания на хмурый, неодобрительный взгляд Сессиль, Боуман остановился неподалеку.

— Тысяча благодарностей, мистер Коскис, тысяча благодарностей, — говорил ле Гран Дюк с выражением снисходительной любезности. — Очень интересно. Пойдем, Лила, моя дорогая. Хорошего понемножку. Я думаю, мы заработали право перекусить и немного выпить.

Боуман проследил, как они направились к ступенькам, ведущим в патио, затем повернулся и изучающе посмотрел на кибитку, окрашенную в зеленый и белый цвета.

Сессиль сказала:

— Нет.

Он удивленно посмотрел на нее:

— А что плохого в том, чтобы помочь скорбящей матери? Может быть, я смогу успокоить ее, помочь ей чем–то, возможно, даже принять участие в поисках ее пропавшего сына. Если бы больше людей помогали друг другу в трудную минуту и не боялись попасть в неудобное положение…

— Вы действительно святой человек, — сказала она с восхищением.

— Кроме того, имеется один метод решения такого рода проблем. Если ле Гран Дюк может их решить, то и я могу. Более того, ваши опасения…

Боуман оставил ее и, покусывая кончик большого пальца, что являлось у него признаком дурного предчувствия, поднялся по ступенькам в кибитку.

На первый взгляд казалось, что там никого нет. Затем его глаза привыкли к темноте, и он понял, что стоит в прихожей, ведущей в жилые комнаты, вход в которые можно было найти по полоске света под дверью и звукам женских голосов.

Боуман перешагнул через порог. Тень, отделившаяся от стены, двинулась ему навстречу. Удар в солнечное сплетение, от которого Боуман полетел на землю, пересчитав все ступеньки, можно было сравнить с ударом бетонной тумбой. Краешком глаза он успел заметить, как Сессиль моментально отскочила в сторону. Задыхаясь, Боуман упал на спину. Очки его отлетели в сторону, и, пока он лежал на земле, судорожно глотая воздух и пытаясь восстановить дыхание, тень, явно с твердым намерением продолжить, сошла вниз по ступенькам.

Это был невысокий, коренастый, злобный человек, которому очень хотелось произнести наставительную речь, и было видно, что он это намерение выполнит. Он наклонился, схватил Боумана за лацканы пиджака и поставил на ноги с легкостью, которую можно было счесть за дурное предзнаменование.

— Ты меня запомнишь, друг мой. — Его голос напоминал приятный звук сыплющегося в металлический бункер гравия. — Ты запомнишь, что Говал не любит тех, кто вмешивается в его дела. Ты запомнишь, что в следующий раз Говал не будет марать свои руки.

Из этого высказывания Боуман сделал вывод, что Говал снова намеревается пустить в ход кулаки, что тот не замедлил сделать. Только один кулак, но и этого было достаточно. Говал ударил его в то же самое место и, как Боуман мог судить по ощущениям, которые у него появились, приблизительно с такой же силой. Боуман отлетел на полдюжины шагов и опять рухнул на землю, но на этот раз в положении «сидя»: опираясь руками о землю позади себя. Говал презрительно отряхнул руки и вернулся в кибитку.

Сессиль осмотрелась вокруг, нашла очки Боумана и протянула руку, чтобы помочь ему встать. Он сконфуженно принял ее помощь.

— Я думаю, ле Гран Дюк использует другой метод, — сказала она серьезно.

— Сколько несправедливости в мире, — философски заметил Боуман, тяжело дыша.

— Именно. Вы пришли к такому выводу, изучая человеческую натуру в течение сегодняшнего вечера? Боуман кивнул: это было легче, чем говорить.

— Тогда, Бога ради, пойдемте отсюда. После всего этого мне хочется немного выпить.

— Вы думаете, я что–то требовал от них? — проворчал Боуман.

Сессиль с сожалением посмотрела на него:

— Честно говоря, я думаю, вам требуется помощь. — Она взяла его за руку и повела вверх по лестнице в патио.

Ле Гран Дюк в обществе большой вазы с фруктами и Лилы прекратил жевать банан и смотрел на Боумана с издевательской усмешкой.

— Это была впечатляющая драка, — сказал он.

— Он напал на меня в темноте, — объяснил Боуман.

— А! — произнес ле Гран Дюк ехидно, затем добавил шепотом, который был слышен на расстоянии не менее полудюжины футов, на которые Боуман со спутницей уже отошли: — Как я и говорил, пора его расцвета уже миновала.

Сессиль предостерегающе сжала руку Боумана, но в этом не было необходимости. Он улыбнулся ей грустной улыбкой человека, которому уже хорошо досталось, и повел к столику. Официант принес бокалы с вином.

Боуман подкрепился и сказал:

— Итак, где мы будем жить, в Англии или во Франции?

— Что?

— Вы слышали, что сказала гадалка?

— О Боже!

Боуман поднял свой бокал:

— За Дэвида!

— Дэвида?

— Нашего первенца. Я выбрал ему имя.

Зеленые глаза, изучающие Боумана в упор, не были ни удивленными, ни сердитыми, а лишь задумчивыми. Очевидно, Сессиль Дюбуа была не просто хорошенькой девушкой; она была чем–то большим.

Глава 2

Примерно через два часа никто не смог бы назвать лицо Боумана приятным. Можно было с уверенностью утверждать, что из–за переделок, в которые он попадал время от времени, оно и не могло быть таковым, а маска из черного чулка, натянутая до самых глаз, делала его просто ужасным.

Он сменил свой серый габардиновый костюм на темный, а белую рубашку — на пуловер цвета морской волны. Спрятал свои очки, которые носил лишь для маскировки, в чемоданчик, выключил верхний свет и вышел на открытую веранду.

Все спальные комнаты на этом этаже выходили на одну веранду. В двух комнатах горел свет. В одной из ft них занавески были опущены. Боуман подошел к двери этой комнаты и повернул ручку; замок слабо щелкнул. Он знал, что это комната Сессиль. «Доверчивая душа», — подумал он. Он двинулся к следующему окну. Оно было не зашторено, и Боуман незаметна заглянул внутрь. Излишняя, хотя и необходимая предосторожность! Даже если бы он исполнил боевой танец апачей, двое в комнате вряд ли заметили бы это, а если бы и заметили, то не придали этому значения. Ле Гран Дюк и Лила сидели рядом за узким столиком. Их головы почти соприкасались. Ле Гран Дюк учил Лилу основам шахмат, держа рядом блюдо с поджаренными ломтиками хлеба. Казалось, что такое расположение сидящих не способствует быстрому обучению; но ле Гран Дюк выглядел как человек, который подходит к решению всех вопросов со своими мерками. Боуман двинулся дальше.

Луна висела высоко, но тяжелая, вытянутая иерная туча наползала со стороны стен крепости Ле Бву. Боуман спустился к главной террасе около плавательного бассейна, но пересекать ее не стал; казалось, управляющие не гасили свет всю ночь, и любой, кто попытался бы пересечь патио и приблизиться к ступенькам, ведущим в переднюю часть двора, был обречен попасть в поле зрения любого не спящего к тому времени цыгана; а что таких цыган было предостаточно, в этом Боуман не сомневался ни минуты.

Он пошел по боковой тропинке, уводящей влево, обойдя гостиницу, достиг задней ее стены и, поднявшись вверх, подобрался ко двору с запада.

Боуман двигался медленно и бесшумно в башмаках на каучуковой подошве, держась все время в густой тени. Конечно, у цыган не было веских причин выставлять наблюдателей, но он чувствовал, что именно в этом месте они есть. Боуман подождал, пока облако закрыло луну, и вошел в передний дворик.

Все цыганские кибитки, кроме трех, были темными. Ближайшая большая освещенная кибитка принадлежала Кзерде. Яркий свет струился из полуоткрытой двери и закрытого, но незанавешенного окна. Боуман осторожно, словно кот, подкрадывающийся к птичке по залитой солнцем лужайке, подошел к окну и заглянул в него.

Вокруг стола сидели трое цыган; Боуман узнал их: это были Кзерда, его сын Ференц и Коскис — человек, которому ле Гран Дюк в тот день так шумно выражал свою признательность за полученную информацию. На столе перед ними лежала карта, по которой Кзерда водил карандашом, что–то объясняя. Карта была такого мелкого масштаба, что Боуман не мог понять, что на ней обозначено, а тем более, что именно Кзерда указывал. Кроме того, через закрытое окно он не мог расслышать, о чем говорил Кзерда. Единственное, что он знал точно: речь идет не о добрых делах. Боуман бесшумно отошел от окна.

Боковое окно второй освещенной кибитки было открыто, а занавески только слегка приспущены. Подойдя к окну, Боуман сначала никого не увидел внутри кибитки. Придвинувшись ближе и наклонившись вперед, он мельком глянул направо и увидел двух человек, сидевших за маленьким столиком у двери и игравших в карты. Один из них был неизвестен Боуману, однако второго он узнал сразу. Это был Говал, цыган, который так бесцеремонно выкинул его этим вечером из кибитки, окрашенной в зеленый и белый цвета. Боуман на мгновение задумался, почему Говал оказался здесь и что он делает? Боль, которую он продолжал чувствовать, могла бы послужить ясным ответом на последний вопрос. Но почему?

Боуман повернул голову налево и увидел небольшую комнату, расположенную при входе. Однако с того места, где он находился, он ничего не мог в ней рассмотреть. Он перешел к другому окну, занавески на котором были полностью опущены, но верхняя рама была приоткрыта, безусловно, для вентиляции. Боуман осторожно раздвинул занавески и заглянул внутрь. Там было почти темно, так как свет проникал только из другого конца кибитки. Но этого было вполне достаточно, чтобы разглядеть трехъярусную койку, на которой лежали трое мужчин, очевидно спавших. Двое из них лежали лицом к Боуману, но очертания лиц расплывались. Боуман сдвинул занавески и направился к кибитке, которая представляла для него особый интерес. Это была кибитка, окрашенная в зеленый и белый цвета.

Задняя дверь кибитки была открыта, но внутри было темно. Боуман уже знал, что темных тамбуров в кибитках следует опасаться, поэтому его больше заинтересовало полуоткрытое боковое окно с приспущенными занавесками. Это было то, что нужно.

Комната, в которой находились четыре женщины, была ярко освещена и со вкусом обставлена. Две женщины сидели на небольшом диване, а две другие — за столом. Боуман узнал золотоволосую графиню Мари и сидевшую рядом с ней седую женщину, которую он видел раньше, в тот момент, когда она ссорилась с Кзер–дой. Это была мать Мари и пропавшего Александре. Двух других женщин, сидевших за столом, Боуман видел впервые. Одной из них можно было дать лет тридцать, у нее тоже были золотисто–каштановые волосы; другая, почти подросток, была смуглая, с короткой, необычной для цыганок стрижкой. Несмотря на поздний час, они, похоже, не собирались ложиться спать. Все четверо выглядели грустными, их лица выражали отчаяние. Мать Мари и смуглая девушка, которая прятала лицо в ладонях, плакали.

— О Боже! — Девушка рыдала так горько, что трудно было разобрать слова. — Когда все это кончится? Где это все кончится?

— Мы не должны отчаиваться, Тина, — сказала Мари, однако ее голос звучал неуверенно и был лишен оптимизма. — Нам не остается ничего другого!

— Да нет же никакой надежды! — Темноволосая девушка в отчаянии покачала головой. — Вы же знаете, нет никакой надежды. О Боже, почему Александре пришлось сделать это? — Она повернулась к девушке с золотисто–каштановыми волосами: — О Сара, Сара, твой муж только сегодня предупреждал его…

— Да, да, — ответила женщина по имени Сара таким же грустным голосом. Она обняла Тину. — Мне так жаль, моя дорогая, так жаль! — Она помолчала. — Но Мари права: жить — значит надеяться.

В кибитке воцарилось молчание. Боуману очень хотелось, чтобы они заговорили снова, и как можно скорее. Ему нужна была информация, он пришел за ней, однако все, что он пока узнал, к своему удивлению, было то, что они говорили по–немецки, а не на своем родном языке. Но он хотел узнать гораздо больше, и побыстрее, поскольку пребывание около освещенного окна не сулило ничего хорошего — нависшая атмосфера трагедии внутри этой кибитки и угроза снаружи действовали на нервы.

— Нет никакой надежды, — с трудом произнесла седовласая женщина. Она вытерла слезы платком. — Мать–то чувствует.

Мари возразила:

— Но, мама…

— Нет надежды, потому что нет жизни, — продолжала женщина устало. — Мари, ты никогда не увидишь своего брата, а ты жениха, Тина. Я знаю, что мой сын мертв.

Снова воцарилось молчание, но на этот раз оно сослужило Боуману добрую службу: он услышал тихое по–хрустывание гравия — звук, который, возможно, спас ему жизнь.

Боуман повернулся. К сожалению, он оказался прав: угроза действительно существовала. Коскис и Говал застыли, словно звери перед броском, на расстоянии пяти футов от него. Оба злорадно улыбались, у каждого в руке поблескивал кривой нож.

Боуман понял, что они ждали его. Более того, они начали следить за ним, как только он вошел в передний дворик, а может быть, и задолго до этого. Они затеяли с ним игру в кошки–мышки, чтобы убедиться в своих подозрениях и, убедившись, ликвидировать его; их поведение яснее ясного свидетельствовало о неблагополучии в караване, следовавшем в Сен–Мари.

Боуман моментально оценил ситуацию. Казалось, у него не было выхода, и бандиты не сомневались в этом. Коскис и Говал, одержимые мыслью об убийстве, не скрывали своих жутких намерений и были полностью уверены в их неотвратимости, но эта уверенность и связанное с ней промедление сработали не на них. Поэтому, когда Боуман ринулся к Коскису, для того подобный поступок явился полнейшей неожиданностью и он инстинктивно отпрянул, высоко вскинув руку с ножом. Такие действия Боумана каждый нормальный человек расценил бы как попытку самоубийства. Однако Боуман все рассчитал точно и, резко свернув вправо, бросился через передний двор к ступенькам, ведущим в патио.

Позади он слышал тяжелые шаги Коскиса и Гова–ла, преследовавших его. Он слышал их ругательства, и, хотя они произносились по–цыгански, их смысл был ему хорошо понятен. Одним прыжком Боуман преодолел четыре ступеньки, резко остановился, с трудом удержав равновесие, и в стремительном развороте нанес удар ногой первому из преследователей. Жертвой оказался Коскис. Охнув от боли и выпустив нож, который отлетел далеко в сторону, он рухнул в передний двор спиной на гравий.

Говал подбежал к ступенькам как раз в тот момент, когда Коскис слетел с них. Держа нож в правой руке лезвием вверх, он принялся ожесточенно наносить им удары сбоку. Боуман почувствовал, как нож Говала задел ему левую руку, и нанес бандиту более мощный удар, чем получил от него при попытке посетить кибитку, окрашенную в зеленый и белый цвета. И это было вполне понятно, так как Говал расправлялся с Боуманом для собственного удовольствия, Боуман же защищал свою жизнь. Говал, как и Коскис, слетел со ступенек, однако оказался более удачливым, упав сверху на своего поверженного товарища.

Боуман разорвал левый рукав пуловера. Рана длиной около семи дюймов хотя и сильно кровоточила, но была лишь не очень глубоким и опасным порезом. Боуман надеялся, что она не причинит ему вреда. И тут же забыл о ней, завидев новую опасность.

Через передний двор к лестнице, ведущей в патио, бежал Ференц. Боуман повернулся и побежал к ступенькам, ведущим на верхнюю террасу. Там он на мгновение остановился и оглянулся. Ференц помог подняться Коскису и Говалу, и не было сомнений, что через несколько секунд все трое возобновят погоню.

Трое на одного. И все трое вооружены. У Боумана не было никакого оружия, и перспектива от этого становилась совсем уж непривлекательной: трое решительных мужчин, вооруженных ножами, всегда справятся с одним безоружным, особенно если применение этого оружия является для них делом естественным.

В комнате ле Гран Дюка все еще горел свет. Боуман снял свою черную маску и рванулся к двери, понимая, что у него нет времени постучать, чтобы соблюсти приличия. Ле Гран Дюк и Лила, вероятно, все еще играли в шахматы. Что ж, придется прервать партию.

— Бога ради, помогите мне! — Он считал, что затрудненное дыхание, хотя и несколько преувеличенное, в данном случае выглядело естественным. — Они гонятся за мной!

Ле Гран Дюк не выглядел взволнованным, а еще меньше — напуганным. Он лишь недовольно нахмурился и сделал ход шахматной фигурой.

— Вы что, не видите, что мы заняты? — Он повернулся к Лиле, которая смотрела на Боумана большими круглыми глазами, приоткрыв от удивления рот. — Осторожно, моя дорогая, осторожно. Твой слон под ударом. — Он бросил на Боумана беглый пренебрежительный взгляд: — Кто за вами гонится?

— Цыгане, вот кто! Посмотрите! — Боуман засучил левый рукав. — Меня ударили ножом.

Выражение пренебрежения на лице ле Гран Дюка усилилось.

— Очевидно, вы дали повод для этого.

— Да, я был там…

— Хватит! — Ле Гран Дюк сделал рукой повелительный жест. — Чересчур любопытный человек не вызывает у меня симпатий. Уходите отсюда сейчас же!

— Уходить? Но они расправятся со мной…

— Мое сокровище…

Боуман не отнес это обращение к себе и был прав. Ле Гран Дюк успокаивающе похлопал Лилу по колену:

— Извини меня, но мне надо сообщить об этом администрации отеля. Уверяю тебя, что нет оснований для беспокойства.

Боуман выбежал из комнаты, быстро огляделся, нет ли кого–нибудь на террасе.

Ле Гран Дюк крикнул ему вслед:

— Может быть, вы закроете за собой дверь?!

— Но Чарльз! — Это был голос Лилы.

— Шах и мат, — донесся жесткий ответ ле Гран Дюка. — В два хода.

Послышался топот ног людей, бегущих через патио к ступенькам террасы. Боуман быстро направился к ближайшему убежищу.

Сессиль тоже не спала. Она рассматривала журнал, сидя на кровати в очаровательном пеньюаре, и в более благоприятных условиях могла бы вызвать восхищение. Она открыла рот, то ли от удивления, то ли намереваясь позвать на помощь, затем закрыла его и начала с поразительным спокойствием слушать историю, которую Боуман рассказал ей, стоя спиной к запертой двери.

— Вы все это придумали, — сказала она наконец.

Боуман снова засучил левый рукав, что теперь было довольно болезненно, так как ткань, пропитанная кровью, присохла к ране.

— Включая это? — спросил он. Сессиль изменилась в лице:

— Это ужасно. Но почему они…

— Тсс! — Боуман услышал голоса, которые по мере приближения становились все громче. Затем расслышал ссору, не сомневаясь, что она касалась его. Он повернул ручку двери, приоткрыл ее и осторожно посмотрел в узкую щель.

Ле Гран Дюк, стоя в дверях с поднятыми руками, подобно регулировщику движения в часы пик, не дан вал Ференцу, Коскису и Говалу войти в комнату. Лила молча наблюдала эту сцену, стоя рядом с ле Гран Дюком. То, что Боуман не сразу узнал бандитов, явилось следствием использования ими грязных платков и еще каких–то тряпок в качестве примитивных, но достаточно эффективных масок. Вот почему Боуман получил короткую передышку.

— Это частная собственность, только для гостей, — говорил ле Гран Дюк строго.

— Отойди! — требовал Ференц.

— Отойти? Мне?! Я Дюк де Кройтор…

— Сейчас ты будешь мертвым. Дюк де…

— Как ты смеешь! — Ле Гран Дюк, сделав шаг вперед, ловко и профессионально провел хук справа, что было удивительно для человека его комплекции. Ференц, ошеломленный и совершенно не ожидавший удара, отлетел назад и упал бы, если бы не помощь его партнеров. Это вызвало кратковременное замешательство, затем все трое повернулись и побежали прочь, поддерживая Ференца, все еще не пришедшего в себя.

— Чарльз, — произнесла Лила, молитвенно сложив руки в классической манере всех женщин, выражающих восхищение. — Какой ты смелый!

— Пустяки! Аристократия против негодяев. Класс говорит сам за себя. — Он указал в направлении двери: — Пойдем, нужно закончить игру.

— Но… но… Как ты можешь быть так спокоен? Я имею в виду, ты не собираешься звонить администрации или в полицию?

— Зачем? Они же были в масках и теперь находятся далеко отсюда.

Они зашли в комнату и закрыли дверь. А Боуман закрыл свою.

— Ты слышала? Сессиль кивнула.

— Добрый старый герцог.

На какое–то время все успокоилось. Боуман взялся за ручку двери:

— Что ж, спасибо за приют.

— Куда ты направляешься? — Она была обеспокоена или разочарована, а возможно, то и другое вместе.

— Далеко отсюда.

— На своем автомобиле?

— У меня его нет.

— Ты можешь взять мой. Наш, я хотела сказать.

— Ты это серьезно?

— Конечно, глупо…

— Когда–нибудь ты сделаешь меня очень счастливым человеком. Что же касается автомобиля — как–нибудь в другой раз. Спокойной ночи.

Боуман закрыл дверь ее комнаты и почти уже подошел к своей, но вдруг остановился. Три фигуры появились из темноты.

— Сначала тебя, мой друг. — Ференц говорил почти шепотом, может быть, потому что перспектива иметь дело с герцогом казалась ему непривлекательной. — Затем мы займемся маленькой леди.

Боуман находился в трех шагах от своей двери и рванулся к ней вопреки уверенности Ференца, что его выслушают. Иногда люди ошибаются. Боуман оказался у своей двери прежде, чем бандиты успели пошевелиться. Очевидно, Коскис и Говал ждали команды от Ференца, считая его начальником. Ференц же, по всей видимости, еще полностью не пришел в себя после встречи с ле Гран Дюком. Так или иначе, но Боуман успел закрыть за собой дверь, когда Ференц ударил в нее плечом, а также повернуть ключ, прежде чем Ференц схватился за ручку.

У Боумана не было времени даже на то, чтобы смахнуть пот со лба, а тем более восторгаться своей ловкостью. Он пробежал в глубь своих апартаментов, открыл окно и выглянул наружу. Ветки довольно крепкого дерева находились от него на расстоянии меньше шести футов. Боуман втянул голову обратно и прислушался^ Кто–то пытался открыть дверь, с силой дергая ручку. Затем этот звук резко оборвался и сменился шумом удаляющихся шагов. Боуман больше не колебался: имея дело с этими людьми, он знал, что промедление чревато большими неприятностями.

Упражнения на деревянной трапеции мало походи^ ли на то, что ему предстояло сделать. Он встал на наружный подоконник, наклонился вперед, отчаянно вытянулся и ухватился за толстую ветку. Затем, с силой оттолкнувшись от подоконника, качнулся и достиг ствола дерева, по которому и спустился на землю. Он вскарабкался на крутую насыпь, ведущую к дороге, которая проходила позади отеля, как бы окружая его. Наверху он услышал тихий и возбужденный разговор и обернулся. Луна опять вышла из–за облаков, и в ее свете ясно были видны трое мужчин, взбиравшиеся по насыпи; очевидно, ножи, которые они держали в руках, нисколько не мешали их движению.

Перед Боуманом стояла дилемма: бежать вниз или вверх по склону. Внизу находилась открытая местность, вверху лежал Ле Боу с его извилистыми улочками, боковыми аллеями и лабиринтом руин. Боуман не колебался. Как сказал один боксер–тяжеловес о своих противниках после боя, «они могут бегать, но спрятаться им некуда». В Ле Боу Боуман имел бы возможность делать и то и другое. Он побежал вверх по склону.

Он бежал вверх по извилистой дороге по направлению к заброшенной деревне настолько быстро, насколько позволяли крутизна склона, состояние его легких и мускулов ног. Он уже в течение многих лет не занимался ничем подобным. Он оглянулся на бегу: трое цыган, очевидно, тоже были не в форме. Они не приблизились к нему, но, насколько Боуман мог судить, и не отстали. Возможно, они берегли свои силы, считая, что впереди еще долгий путь. «Если дело именно в этом, — подумал Боуман, — то, наверное, лучше сразу остановиться».

По обеим сторонам прямой дороги, ведущей к деревне, располагались автостоянки, однако ни одной машины на них не было, и, соответственно, спрятаться было негде. Боуман вбежал в деревню.

После еще ста ярдов изнурительного бега он подбежал к развилке дорог. Дорога, уходящая вправо, вела к деревне и наверняка заканчивалась тупиком. Дорога, ведущая влево, узкая, извилистая и очень крутая, уходила вверх по склону и терялась из виду, и, хотя Боуман испытывал ужас перед дальнейшим бегом вверх по склону, он выбрал именно этот путь, по его мнению, более безопасный. Он снова оглянулся и увидел, что его кратковременное замешательство привело к сокращению расстояния между ним и преследователями. Ножи в их руках ритмично поблескивали на бегу, и теперь они находились менее чем в тридцати ярдах от него.

Впервые за все время Боуман слышал позади себя тяжелое, хриплое дыхание цыган. Ясно, что они тоже дико устали. Но, бросив беглый взгляд через плечо, он понял: оснований радоваться нет. Он явственно слышал преследователей, потому что сейчас они были намного ближе, чем раньше. Они тяжело дышали, их лица были искажены от напряжения и покрыты потом, они иногда оступались на неровном булыжном покрытии, потому что ноги уже не слушались их. Но теперь они находились на расстоянии только пятнадцати ярдов, потому что Боуман часто замедлял бег в поисках возможного укрытия. Однако их приближение привело его к единственному неизбежному решению: у него больше нет времени и необходимости искать укрытия где бы то ни было, ведь он находится в пределах их видимости, и они, безусловно, увидят его маневр и последуют за ним. Единственное спасение он мог найти только в руинах древней крепости Ле Боу.

По–прежнему тяжело поднимаясь вверх по булыжному покрытию, Боуман подбежал к металлическому ограждению, очевидно полностью преграждавшему тропу, в которую постепенно превратилась дорога.

«Мне придется повернуться и драться, — подумал он. — Мне придется повернуться, и все будет кончено через пять секунд». Однако в этот момент он заметил узкий проход между металлическим ограждением и будкой в неглубокой нише, вероятно служившей кассой для взимания платы с туристов, желающих осмотреть развалины древней крепости. Увидев эту лазейку, Боу–ман почувствовал значительное облегчение, но даже в этот момент две мысли пришли ему в голову: первая, совсем не подходящая к ситуации, заключалась в том, что место для кассы выбрано неудачно, так как скупые люди могли бы воспользоваться лазейкой, чтобы не платить за вход; вторая — что это удобное место, чтобы принять бой, так как преследователи могли протиснуться в эту щель боком и по одному и будет нетрудно выбить ногой зажатый в руке нож. Но, к счастью, его осенила и другая мысль: пока он будет наносить удар одному из них, двое других будут иметь возможность точно метнуть в него свои ножи через ограду со стопроцентной вероятностью попадания, так как расстояние До него всего лишь два–три фута. Итак, Боуман продолжал бежать, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, с трудом переставляя ноги. Вряд ли вообще можно было назвать это бегом.

Небольшое кладбище тянулось справа от него. На мгновение он представил жуткую перспективу смертельной игры в кошки–мышки среди могил и тут же выбросил эту мысль из головы. Он пробежал еще пятьдесят ярдов, увидел перед собой открытое плато Ле Боу, где спрятаться было невозможно и единственным путем к спасению была возможность спрыгнуть с одной из отвесных скал, которые окружали это плато, в пропасть. Боуман резко повернул налево, пробежал вверх по узкой тропинке, идущей мимо разрушенной часовни, и вскоре оказался среди каменных развалин крепости Ле Боу. Он оглянулся и увидел, что расстояние между ним и преследователями увеличилось до сорока ярдов, что было неудивительно: ведь это он, а не они, боролся за свою жизнь. Он взглянул вверх, увидел высоко в чистом небе яркую луну и крепко выругался, вероятно страшно оскорбив этим всех поэтов, и живущих, и уже отошедших в мир иной. В безлунную ночь он мог бы довольно легко оторваться от своих преследователей среди нагромождения внушающих страх развалин.

А они бесспорно внушали страх. Находиться среди разрушенных каменных строений не доставляло Боуману никакого удовольствия. Но, когда он взбирался, падал, карабкался и оступался среди этих развалин и ему явно было не до восхищения окружающим ландшафтом, его все же не покидало ощущение величия и грандиозности этого места. Трудно было представить, что где–то еще могут существовать подобные развалины: запущенные, грубые, наводящие ужас своей дикой красотой. Насколько хватало глаз, были видны груды обломков, разрушенные строения высотой до пятидесяти футов; огромные, устремленные в ночное небо разрушенные опоры; столбы, возвышавшиеся на вертикальных отвесных скалах и казавшиеся их естественным продолжением, — в некоторых случаях это так и было; природного происхождения ступени в изуродованных трещинами скалах; печные трубы, торчащие из развалин бывших строений; сотни отверстий в горных образованиях — в некоторые из них с трудом мог бы протиснуться человек, а другие свободно могли бы вместить двухпалубное судно. Причудливые тропинки, проходящие по горам, одни — естественные, а другие — сделанные руками человека, вертикальные и горизонтальные, некоторые достаточно широкие, позволяющие проехать экипажу, запряженному четверкой лошадей, другие узкие, извилистые, по которым боятся ходить даже глупые горные козы. Кругом громоздились обломки, одни — с кулачок ребенка, иные — размером с загородный дом. И все здесь было белым, зловещим и мертвым. В чарующем лунном свете все выглядело жутким, чужим и внушающим страх, подобного места Боуман никогда раньше не видел и, конечно, никогда не выбрал бы добровольно для своего пристанища, но сегодня именно здесь он должен был или выжить, или погибнуть.

И они — Ференц, Коскис и Говал — должны были здесь выжить или умереть. Когда Боуман пришел к такому выводу, у него не осталось больше сомнений: он должен сделать выбор. Этот выбор был основан не только на инстинкте самосохранения, хотя Боуман и не отрицал его важности. Эти люди были существами, творящими зло, ими владела одна всепоглощающая страсть — убить Боумана, что для них не составляло труда с точки зрения морали. В этот момент и для самого Боумана не существовало ни морали, ни законности — одна голая логика. Если они сейчас убьют его, они и впредь будут — Боуман не сомневался в этом — совершать свои гнусные преступления. Если он убьет их, то предотвратит другие преступления. Все очень просто. Некоторые люди, совершившие тяжкое преступление, заслуживают смерти, однако закон не может их покарать до тех пор, пока не будут раскрыты эти преступления. И дело не в том, что закон несовершенен, а в том, что каждая демократическая конституция защищает права человека, и закон, пока преступление не совершено, не в состоянии наказать тех, чьи злобные намерения направлены на совершение тяжких преступлений. Это одна из тысячи историй о добре и зле. И по простой случайности, отметил про себя Боуман грустно, он оказался в роли того, над кем должно совершиться зло.

Его страх прошел. Ум работал четко и хладнокровно. Ему необходимо подняться выше. Если он поднимется на такую высоту, где они не смогут достать его, ситуация изменится: даже если они не оставят попыток добраться до него, опасность значительно уменьшится. Он взглянул на высокие, изрезанные трещинами скалы и руины, купающиеся в белом лунном свете, и начал взбираться наверх.

Боуман никогда не считал себя отличным альпинистом, но в эту ночь взбирался легко и быстро, словно за ним гнался сам черт, а так как позади их было целых три, он старался двигаться еще быстрее. Время от времени оглядываясь назад, он видел, что расстояние между ними медленно, но неуклонно увеличивается, хотя и не настолько, чтобы преследователи потеряли его из виду больше чем на пять секунд. Теперь каждого из них можно было узнать в лицо: они сняли свои самодельные маски. Бандиты, по всей вероятности, пришли к правильному заключению, что глубокой ночью маски ни к чему. Даже если бы кто–нибудь и увидел их при возвращении, это не имело бы никакого значения — ведь жертва преступления исчезнет навсегда и никакого обвинения не удастся выдвинуть против них, разве что в бесплатном проникновении на территорию крепости, стоимость посещения которой один франк с человека. Возможно, они были бы удовлетворены такой платой за хорошо выполненную этой ночью работу.

Боуман остановился. Он понял, что выбранный им путь завел его в тупик. Но в этом не было его вины — ведь он совсем не знал крепости. Конечно, он видел, что стены колодца, по которому он пробирался, становились все круче, но не придавал этому особого значения, так как уже дважды оказывался в подобной ситуации. Однако теперь, завернув за угол, натолкнулся на абсолютно вертикальную стену — это был тупик, выбраться из которого можно было только карабкаясь вверх, но эти отвесные стены были практически неприступны.

Глухая стена, перед которой остановился Боуман, была испещрена трещинами и щелями, однако даже беглого взгляда на некоторые из них было достаточно, чтобы понять: они не имеют сквозных проходов.

Боуман бегом вернулся обратно, понимая, что теряет драгоценное время. Так оно и было. Трое преследователей, вне всякого сомнения, успешно продвигались к тому месту, где он исчез, и приблизились на сорок ярдов. Они увидели Боумана, остановились на мгновение, затем вновь продолжили преследование, но теперь уже не особенно торопились. Сам факт, что Боуман вернулся посмотреть, где они находятся, говорил о том, что он попал в безвыходное положение.

Человек не умирает раньше, чем придет его час. Боуман снова вернулся к скале, в отчаянии окинул взглядом трещины и отверстия. Только два из них были достаточно большими, чтобы вместить человека. Если бы ему удалось протиснуться в отверстие и там повернуться! В этом случае темнота, по крайней мере, стала бы его союзником против человека с ножом, и, конечно, только один бандит смог бы подобраться к нему. Без всякого на то основания Боуман выбрал первое из двух отверстий, вскарабкался и практически вполз в него.

Известняковый туннель почти сразу начал сужаться. Но необходимо было продвигаться дальше, так как здесь бандиты могли обнаружить его. Когда же Боуман понял, что скрылся из виду, туннель был уже не более двух футов в ширину и едва ли столько же в высоту. Невозможно было здесь даже повернуться. Единственное, что ему оставалось, — это лежать и ожидать своей участи. Разрежут его на куски или просто завалят вход камнями и спокойно отправятся домой спать? Боуман прополз еще немного вперед.

Вдруг он заметил бледный лучик света. «Видно, померещилось», — подумал он. Он понимал, что у него может случиться и галлюцинация, но когда увидел поворот в туннеле, то понял, что это не игра воображения. Он дополз до поворота и с трудом протиснулся дальше. И увидел перед собой клочок усыпанного звездами неба.

Туннель внезапно перешел в пещеру. Это была крошечная пещера высотой в человеческий рост и шириной около шести футов, но все же пещера. Боуман подполз к краю и заглянул вниз. Лучше бы он этого не делал! Внизу, на расстоянии сотен футов, лежала равнина с рядами серовато–коричневых оливковых деревьев, которые казались игрушечными.

Боуман осторожно подался вперед еще на несколько дюймов и посмотрел вверх. Вершина скалы находилась над ним на высоте не более двадцати футов, двадцати абсолютно гладких вертикальных футов без единого выступа или расщелины, о которые можно было опереться или зацепиться.

Он взглянул направо и увидел то, что ему было нужно. Это была тропинка, по которой не рискнул бы пройти даже горный козел. Узкая, с обвалившимся краем, она спускалась с вершины не слишком круто и проходила ниже края пещеры. Если пройти по ней, можно попасть прямо на вершину скалы.

Но даже глупый горный козел, которым Боуман вовсе не считал себя, не рискнет пойти по этой смертельно опасной тропинке. И лишь обреченная жертва, каковой Боуман, без сомнения, был, могла отважиться на подобный шаг: ведь в данном случае не имело значения, каким образом наступит смерть.

Боуман не колебался, так как знал наверняка, что потеря времени приведет его к потере выбора: он будет вынужден остаться и сражаться в этой крошечной пещере. Поэтому он осторожно развернулся, спустил ;ноги через край и нащупал ногой выступ, по которому и начал медленно продвигаться вверх.

Лицом к скале, он ощупью переставлял ноги, широко раскинув руки в стороны и опираясь ладонями о твердую стену. Не потому, что он искал точку опоры, которой просто не было, а потому, что он не был скалолазом и, естественно, не имел никакого опыта. От высоты у него кружилась голова, и он знал: если посмотрит вниз, то неизбежно сорвется и кубарем полетит к оливковым рощам. Опытный альпинист, возможно, счел бы этот подъем воскресной прогулкой, но для Боумана это была самая трудная вершина в жизни. Дважды он оступался, дважды из–под его ног срывались и уносились в пропасть куски известняка, но в течение двух минут, показавшихся ему вечностью, он прошел по краю пропасти и оказался в безопасном месте, обливаясь потом, как в турецкой бане, и дрожа, как одинокий листок в осеннюю бурю. Он подумал, что ему нечего больше бояться, но ошибся; однако теперь он стоял на твердой поверхности и чувствовал себя значительно более уверенно.

Боуман рискнул бросить беглый взгляд через край пропасти. Никого не было видно. Он на мгновение задумался: что могло задержать его преследователей? Возможно, они подумали, что он прячется в темном тупике; возможно, выбрали другой путь — все возможно. У него не было времени для размышлений, ему надо было немедленно выяснить, как спуститься с вершины скалы, на которой он теперь находился. Ему необходимо было это выяснить по трем очень важным причинам. Если отсюда нет другого выхода (он чувствовал сердцем, что никакая сила в мире не заставит его вернуться к пещере), то ему придется торчать здесь до тех пор, пока канюки не обглодают его кости. Правда, он сомневался, что в это проклятое место залетают хоть какие–нибудь птицы. Если же имеется спасительная тропинка, ему необходимо сделать все возможное, чтобы цыгане не перекрыли этот путь. И наконец, если такой путь имеется и они считают его недоступным, то, возможно, его оставят здесь и отправятся вершить расправу над Сессиль Дюбуа, которую ошибочно считают его, сообщницей.

Боуман прошел не более десяти ярдов по ровной известняковой поверхности, лег на живот и посмотрел через край. Осторожность была излишней. Спасительная тропинка, очень крутая, покрытая обломками известняка, постепенно терялась в нагромождении обломков, которое, в свою очередь, выходило на плато Ле Боу. Непривлекательно, но доступно.

Боуман вернулся к краю пропасти и услышал голоса, сначала неясно, затем более отчетливо.

— Безумие! — это сказал Говал, и впервые Боуман был с ним согласен.

— Безумие для тебя, горца, жителя Высоких Татр? — Теперь это был голос Ференца. — Если он прошел этим путем, мы тоже сможем. Вы же знаете, если мы не убьем его, мы все потеряем.

Боуман взглянул вниз. Он ясно увидел Говала и головы Ференца и Коскиса.

Коскис, очевидно пытаясь оттянуть принятие решения, сказал:

— Мне не хотелось бы убивать, Ференц.

— Сейчас не время для сомнений, — отозвался тот. — Мой отец приказал не возвращаться до тех пор, пока мы его не убьем.

Говал нехотя кивнул, нагнулся и, ощупав край, начал медленно двигаться вперед. Боуман поднялся, огляделся вокруг, нашел известняковый обломок весом по крайней мере фунтов пятьдесят, поднял его на уровень груди и подошел к самому краю пропасти.

Говал, очевидно, имел опыт альпиниста, так как поднимался в два раза быстрее, чем это удавалось Бо–уману. Ференц и Коскис, головы и плечи которых были сейчас хорошо видны, озабоченно посматривали по сторонам, наблюдая за продвижением Говала и не проявляя особого желания последовать за ним. Боуман подождал, пока Говал оказался прямо под ним. Говал однажды уже пытался убить его и теперь собирается сделать это снова. Боуман, не испытывая угрызений совести, разжал руки. Булыжник, на удивление беззвучно, ударил по голове и плечам Говала: результатом была мертвая тишина. Говал не издал ни единого звука, падая вниз, — очевидно, смерть наступила мгновенно, — и сюда не донесся шум падения тела Говала и булыжника, которые пролетели далеко вниз, к оливковым рощам. И тело и камень просто беззвучно исчезли из виду, погрузившись в небытие.

Боуман взглянул на Ференца и Коскиса. В течение нескольких секунд они стояли съежившись, на их лицах было написано потрясение, и хотя впечатление от катастрофы редко отражается на лицах мгновенно, но лицо Ференца почти сразу стало свирепым. Он вытащил из кармана куртки пистолет, направил его вверх и выстрелил. Ференц знал, что Боуман наверху, но не имел ни малейшего представления о его точном местонахождении; он выстрелил в приступе слепой ярости. Тем не менее Боуман быстро отступил на два шага назад.

Наличие пистолета по–новому осветило положение Боумана. Ясно, что, отдавая предпочтение ножам, они хотели избавиться от Боумана тихо и не привлекая внимания, но Ференц, в этом Боуман был уверен, не стал бы носить с собой пистолет просто так, без намерения использовать его в качестве последнего средства: бандиты хотели избавиться от него любой ценой. Боуман отметил про себя: пистолет или нож — все равно это для него вопрос жизни и смерти; поэтому он повернулся и побежал. Ференц и Коскис должны были бы уже двинуться обратно по туннелю; в любом случае было бы неразумно для них оставаться там, где они были: это могло обернуться для них безвременной, — разумеется, с их точки зрения, — кончиной.

Боуман мчался вниз по крутой каменистой насыпи, делая огромные прыжки, с трудом сохраняя равновесие. Преодолев три четверти пути к находившейся внизу куче известняковых обломков, он потерял равновесие, упал и покатился вниз по склону, отчаянно и безуспешно пытаясь зацепиться за что–нибудь. Наконец он остановился, больно ударившись правым коленом о первый же встретившийся на его пути булыжник.

Боуман был уверен, что разбил коленную чашечку правой ноги, так как при попытке встать его правая нога подвернулась и он снова плюхнулся на землю. Он попытался еще раз — эта попытка была ненамного успешнее первой; с третьей попытки он понял, что коленная чашечка лишь на время онемела и что позднее она сильно распухнет и будет болеть. Он поковылял, хромая, по тонкой каменистой осыпи, двигаясь в два раза медленнее, чем раньше: из–за боли в колене нога плохо подчинялась ему.

Одновременно со звуком выстрела Боуман увидел впереди себя легкий дымок от удара пули о булыжник. Ференц все правильно рассчитал. Боуман решил не прятаться и не дать Ференцу возможности выстре лить в упор. Боуман изо всех сил, насколько это было возможно, бросился наутек, петляя между обломками и не давая Ференцу точно прицелиться; он даже не пытался выяснить, где находятся его преследователи, все равно это было бесполезно. Несколько пуль легли рядом, одна из них ударила в камень возле его правой ступни, подняв легкое облачко пыли. Однако сочетание петляющего бега Боумана с бегом самого Ференца, вынужденного лавировать между камней, сделало Боумана трудно поражаемой целью. Кроме того, общеизвестно, что меткая стрельба вниз по склону представляет большую сложность. Между выстрелами Боуман слышал топот ног и понимал, что бандиты настигают его, но ни разу не оглянулся: уж если ему суждено получить пулю в затылок, не стоит об этом беспокоиться заранее.

Теперь он находился на открытой местности и не разбирая дороги мчался прямо к огороженному входу в деревню. Ференц, который бежал следом, нагоняя его, получил свой шанс, но стрельба прекратилась, и Боуман мог только предполагать, что у того кончились патроны. Боуман допускал, что, возможно, у Ференца есть запасной магазин, но, даже если это так, было бы необычайно трудно перезарядить пистолет на бегу.

Колено у Боумана болело, но это не влияло в такой степени, как раньше, на его скорость. Он оглянулся. Расстояние между ним и его преследователями все же продолжало сокращаться. Однако теперь медленнее. Боуман миновал огражденный верхний вход в деревню и подбежал к развилке дорог, где на мгновение замешкался, размышляя, какую дорогу выбрать. Цыган еще не было видно, однако звук их быстрых шагов был слышен отчетливо. Они подумают, надеялся Боуман, что он выберет нижний вход в деревню, поэтому он выбрал левую дорогу, ведущую к городским развалинам. Дорога привела его на маленькую площадь, которая оканчивалась тупиком, однако Боумана это не беспокоило. Он, сам не понимая почему, отметил в сознании старинный кованый железный крест, стоявший в центре площади. Слева от него находилась такая же старинная церковь, обращенная в сторону низкой стены, позади которой, очевидно, находилась пропасть. Между церковью и стеной возвышалась вертикальная скала с углублениями, сделанными рукой человека непонятно для каких целей.

Боуман пробежал через площадь к низкой каменной стене и заглянул через нее. Там была пустота: стена отвесно обрывалась, внизу, у ее подножия, рос кустарник, расстояние до которого составляло почти двести футов.

Ференц оказался умнее, чем предполагал Боуман. Он все еще смотрел через стену, когда услышал звук шагов одного бегущего человека, который приближался к площади: бандиты разделились, чтобы перекрыть оба выхода из деревни. Боуман выпрямился, бесшумно пересек площадь и спрятался в одном из углублений в скале.

Появился Коскис. На площади он замедлил шаг, его хриплое дыхание было хорошо слышно в ночной тишине, прошел за железный крест и заглянул в открытую дверь церкви, затем, как будто повинуясь природному инстинкту, направился прямо к той нише, где, вжавшись в нее изо всех сил, прятался Боуман. Была странная обреченность в этом нерешительном приближении.

Бандит держал руку с ножом в своей излюбленной манере: на уровне пояса, крепко сжимая рукоятку и упираясь в ее конец большим пальцем.

Боуман выждал, пока цыган почти подошел к тому месту, откуда наверняка заметит его. Затем, выскочив из темной ниши, схватил Коскиса за запястье руки, в которой тот держал нож.

Боуман надеялся скорее на везение, чем на расчет. Оба тяжело упали на землю в схватке за обладание ножом. Боуман попытался вывернуть запястье правой руки Коскиса, но оказалось, что у того стальные канаты вместо мускулов. Боуман почувствовал, как Кос–кис медленно освобождает запястье от его захвата, и, когда тот почти освободил руку, внезапно отпустил ее и, упав, вскочил на ноги одновременно с бандитом. На мгновение они замерли, уставившись друг на друга, затем Боуман медленно попятился, пока его руки не дотронулись до низкой стены. Дальше отступать было некуда.

Коскис надвигался. На его безжалостном лице появилась злорадная ухмылка. Коскис, мастерски владевший ножом, наслаждался моментом.

Боуман ринулся вперед, затем резко вправо. Однако Коскису уже был знаком этот маневр. Он бросился наперерез, высоко подняв нож, но и Боуман знал (а бандит забыл об этом), что Коскис знаком с этим приемом. Боуман резко затормозил, припал на левое колено, почувствовав, как нож совсем близко прошел над головой, и ударил цыгана правым предплечьем ниже пояса. Затем, выпрямляясь, резко толкнул Коскиса, что в комбинации с атакующим движением цыгана придало тому дополнительную скорость; в результате цыгана подбросило высоко в воздух, и он беспомощно перелетел через низкую стену в темноту пропасти, все еще сжимая в руке уже бесполезный нож. Боуман, повернувшись, наблюдал за падением Коскиса: цыган кувырком летел !вниз, уменьшаясь, как в замедленной съемке; его падение сопровождалось затихающим в ночи криком. Крик оборвался, когда цыган исчез в пропасти.

Несколько секунд Боуман стоял в оцепенении, но только несколько секунд. Если Ференц внезапно не оглох, он должен был слышать этот дикий, полный ужаса вопль и немедленно попытаться выяснить, что случилось.

Боуман побежал к главной улице; на полпути юркнул в темную аллею, так как услышал шаги приближающегося Ференца и на мгновение увидел его, пробегающего в конце аллеи с пистолетом в одной руке и ножом в другой. Он не знал, успел ли Ференц перезарядить пистолет и применит ли его, находясь так близко от деревни. Но даже в этот момент наивысшего напряжения Ференц, обладавший необыкновенным инстинктом самосохранения, держался середины дороги, чтобы не попасть в засаду, устроенную безоружным человеком. Его губы были растянуты в злобном оскале, на лице отражались ярость, ненависть и страх; это было лицо безумца.

Глава 3

Не каждая женщина, разбуженная среди ночи, сядет на кровати, выпрямившись, и, закутанная по шею в простыню, с растрепанными волосами и слипающимися глазами, будет выглядеть так же привлекательно, словно она собралась на бал. Сессиль Дюбуа была одной из немногих. Она похлопала ресницами немного дольше, чем сделала бы, притворяясь, танцовщица, затем внимательно и оценивающе посмотрела на Боумана — возможно, потому, что в результате лазания среди руин и падения по каменистому склону его одежда потеряла свой первоначальный блеск. Фактически он впервые за ночь обратил внимание на свою одежду, которая превратилась в грязные, покрытые пятнами лохмотья. Он ожидал ее реакции — саркастической, возможно, циничной или просто раздраженной, но она оказалась непредсказуемой женщиной.

Она произнесла:

— Я думала, что ты уже в другом графстве.

— Я чуть не побывал на том свете. — Он убрал руку с выключателя и прикрыл дверь, оставив небольшую щель. — Но я вернулся. За автомобилем. И за тобой.

— За мной?

— Именно за тобой. Побыстрей вставай и одевайся. За твою жизнь я не дам и ломаного гроша, если ты останешься здесь.

— Моя жизнь? Но почему я…

— Вставай, одевайся и собирай свои вещи.

Боуман подошел к кровати, посмотрел на девушку; хотя выглядел он непривлекательно, но говорил достаточно убедительно, поэтому сначала Сессиль слегка поджала губы, затем кивнула. Боуман вернулся к двери и посмотрел через щель, которую специально оставил. «Мисс Дюбуа, хотя и темноволоса, но очень привлекательная женщина», — отметил он про себя. Однако это не означало, что она соответствует его идеалу красивой брюнетки; просто она быстро принимала решения, соглашалась с тем, что считала неизбежным, и стандартная в подобной ситуации фраза: «Если вы думаете, что я буду одеваться, пока вы находитесь здесь…» — очевидно, даже не приходила ей в голову. Не то чтобы Боуман всерьез возражал против всего этого — просто в данный момент все его мысли были прикованы к неизбежному возвращению Ференца.

Его интересовало, что могло задержать его. Он должен был помчаться со всех ног к отцу с сообщением, что они встретили неожиданные трудности при выполнении своего задания. Возможно, он уже направлялся туда, когда Боуман видел его крадущимся по переулкам Ле Боу с пистолетом в одной руке, ножом в другой и с жаждой убийства в сердце.

— Я готова, — сказала Сессиль.

Боуман обернулся в некотором изумлении. Она даже слегка причесалась, закрытый чемодан с ее вещами лежал на кровати.

— И упаковалась? — спросил Боуман.

— Вчера ночью. — Она замолчала в нерешительности. — Послушай, я не могу так просто уйти…

— Лила? Оставь ей записку. Напиши, что вы встретитесь на почте в Сен–Мари. Я вернусь через минуту. Мне нужно собрать свои вещи.

Он оставил ее, быстро прошел к своей комнате и на мгновение остановился перед дверью. Он слышал, как южный ветер пробегает по кронам деревьев, как струи фонтана падают на поверхность бассейна, и это было все, что он услышал. Он вошел в свою комнату, кое–как запихал вещи в чемодан и вернулся в комнату Сессиль ровно через минуту, как и обещал. Она все еще быстро и старательно писала.

— Почта, Сен–Мари — это все, что тебе нужно написать, — сказал Боуман язвительно. — Историю твоей жизни она, очевидно, знает.

Сессиль мельком взглянула на него без всякого выражения, как на надоедливое насекомое, и, не обращая внимания на его слова, продолжала писать. Она была в очках, что не особенно удивило его. Еще секунд через двадцать она подписала записку своим именем, что показалось Боуману вовсе излишним, учитывая сложность и срочность момента, спрятала очки в футляр и кивнула, показывая, что готова. Он взял ее чемодан, и они вышли, выключив свет и закрыв за собой дверь. Боуман прихватил свой чемодан, подождал, пока Сессиль подсунула сложенную записку под дверь Лилы, затем оба быстро и бесшумно прошли по террасе и по тропинке вышли на дорогу, которая огибала отель. Девушка молча шла рядом с Боуманом. Он начал уже в душе поздравлять себя, как быстро она усвоила его методы воспитания, когда она схватила его за левую руку и остановила. Боуман взглянул на Сессиль и нахмурился, но это не произвело на нее никакого впечатления. «Близорукая», — подумал он снисходительно.

— Мы здесь в безопасности? — спросила она.

— На какое–то время — да.

— Поставь чемоданы.

Боуман поставил чемоданы. Придется пересмотреть методы воспитания.

— Здесь и сейчас же, — сказала она сухо. — Я была послушной маленькой девочкой и делала все, о чем ты меня просил, так как считала, что имеется один шанс из ста, что ты не сумасшедший. А остальные девяносто девять требуют объяснения, и сейчас же.

«Ее матери тоже не удалось воспитать ее, — подумал Боуман. — По крайней мере, она не получила светского воспитания. Но в то же время у нее есть очень положительное качество: если она расстроена или напугана, то никоим образом не покажет этого».

— Ты попала в беду, — вслух сказал Боуман, — по моей вине, и сейчас мой долг спасти тебя.

— Я попала в беду?

— Мы оба. Трое цыган из этого каравана дали понять, что хотят расправиться со мной и с тобой. Но сначала со мной. Они гнались за мной до Ле Боу, а затем через деревню и руины.

Она взглянула на него недоверчиво. Не обеспокоенно и не озабоченно, как он ожидал.

— Но если они гнались за тобой…

— Я избавился от них. Сын вожака цыган, милый парнишка по имени Ференц, возможно, еще ищет меня там с пистолетом в одной руке и ножом в другой. Когда он не найдет меня, он вернется и расскажет обо всем своему отцу, и тогда несколько человек из этого табора ринутся в наши комнаты, твою и мою.

— Да что же я такого сделала?! — требовательно спросила она.

— Тебя видели со мной целый вечер, ты дала мне приют. Вот что ты сделала.

— Но… но это же смехотворно! Я имею в виду, удирать таким образом. — Она отрицательно покачала головой. — Я была не права в отношении одного процента, ты действительно сумасшедший.

— Возможно. Это справедливая точка зрения.

— Я хочу сказать, тебе только нужно позвонить по телефону.

— И?..

— Полиция, глупый.

— Никакой полиции, я как раз не глупый. Сессиль, меня бы арестовали за убийства.

Она взглянула на него и медленно покачала головой, не веря или не понимая его, или то и другое вместе.

— Было непросто избавиться от них сегодня вечером, — продолжал Боуман. — Это был несчастный случай. Два несчастных случая.

— Фантастика! — Она опять покачала головой и шепотом повторила: — Фантастика…

— Конечно. — Он взял ее за руку. — Пойдем, я покажу тебе их тела.

Боуман знал, что никогда бы не смог обнаружить тело Говала в этой темноте, но найти тело Коскиса не составляет никакого труда, а для доказательства будет достаточно и одного трупа. И после этого, он знал, ему уже не надо будет ничего доказывать. В ее лице, сейчас очень бледном, но совершенно спокойном, что–то изменилось — он не понял что, просто отметил изменение. Затем она приблизилась к нему, взяла его свободную руку в свои, не одобряя и не осуждая его, — просто подошла и нежно прильнула к нему.

— Куда ты собираешься ехать? — Ее голос был низким, но не дрожал. — Ривьера, Швейцария?

Боуману хотелось крепко обнять ее, но он решил подождать более подходящего момента. Он сказал:

— Сен–Мари.

— Сен–Мари?

— Да. Это то место, куда направляются цыгане. Именно туда я хочу поехать.

Наступило молчание. Затем Сессиль сказала безучастным голосом:

— Умереть в Сен–Мари?

— Жить в Сен–Мари, Сессиль, оправдать свою жизнь на этой земле, если тебе так больше нравится. Мы, бездельники, вынуждены делать это, ты же знаешь.

Она спокойно посмотрела на Боумана, но ничего не сказала. Казалось, он ожидал этого: она была человеком, который всегда знает, когда нужно промолчать. В бледном свете луны ее лицо выглядело печальным.

— Мне бы хотелось узнать, по какой причине пропал молодой цыган, — продолжал Боуман. — Я хочу знать, почему его мать и три девушки–цыганки живут в страхе. Я хочу знать, почему трое других цыган пытались, будь они прокляты, убить меня сегодня вечером. И я хочу узнать, почему они были готовы на все, чтобы убить тебя. А тебе не хотелось бы выяснить это, Сессиль?

Она кивнула и отпустила его руку. Боуман взял чемоданы, и они прошли мимо главного входа в отель. Вокруг не было ни души, не слышно было ни единого звука, шороха или крика — ничего, кроме спокойствия и мирной тишины Елисейских полей или, может быть, тишины смиренного кладбища или морга. Они прошли по извилистой крутой дороге до ее пересечения с другой дорогой, идущей через Чертову долину с севера на юг, и резко повернули на девяносто градусов. Еще через тридцать ярдов Боуман с облегчением поставил чемоданы на траву около дороги.

— Где ты припарковала машину? — спросил он.

— В конце стоянки с внутренней стороны.

— Это удобно. Я имею в виду, что придется выез жать через стоянку и передний дворик. Какая модель?

— «Пежо–504» голубого цвета. Он протянул руку:

— Ключи.

— Почему? Ты думаешь, я не способна вывести свою машину из…

— Не «из», моя дорогая, а «через», через любого, кто попытается встать на твоем пути. Потому что они сделают это.

— Но они же спят!

— Наивность! Наивность! Они сидят за столом и потягивают сливовицу, ожидая хороших вестей о моей смерти. Ключи!

Сессиль одарила его скептическим взглядом, в котором сочетались раздражение и неподдельный интерес, поискала в сумочке и вынула ключи. Боуман взял их и пошел. Она последовала за ним, он отрицательно покачал головой.

— В следующий раз, — сказал он.

— Я понимаю. — Она скорчила гримаску. — И я не думаю, что мы поладим друг с другом.

— Но для нас лучше ладить, — ответил Боуман. — Это в общих интересах. И было бы прекрасно, чтобы ты осталась жива и невредима. Стой здесь!

Через две минуты, скрываясь глубоко в тени, Боуман стоял у входа в передний дворик. В трех кибитках, которые он изучал ранее, все еще горел свет, однако только в одной из них, а именно Кзерды, были заметны признаки жизни. Его не удивило, что он абсолютно точно определил, чем занимались Кзерда и его присные все это время; увы, он не имел возможности узнать, какое вино они пьют в таких больших количествах, сливовицу или нет? Но определенно это было спиртное.

Два человека, сидящие на ступеньках рядом с Кзердой, были очень похожи на него: смуглые, худощавые, мощного телосложения, безусловно уроженцы Центральной Европы и, так же как и он, неприятной наружности. Боуман никогда не видел их раньше, и его не очень заботило, увидит ли он их когда–нибудь еще. Из отрывочного разговора он узнал, что их зовут Мака и Мазэн, но, как бы их ни звали, было ясно, что они отнюдь не ангелы.

Между цыганами и Боуманом стоял джип Кзерды, обращенный в сторону входа в передний дворик, — единственный автомобиль, расположенный таким образом: ясно, что в случае необходимости он сразу же первым сможет выехать, и Боуман посчитал разумным и необходимым принять кое–какие предупредительные меры. Низко пригибаясь к земле, он осторожно и бесшумно пересек передний дворик, стараясь все время находиться на одной линии с джипом и кибиткой Кзерды. Приблизившись к автомобилю, он осторожно подошел к ближайшему переднему колесу, открутил колпачок вентиля шины и спустил ее, заглушая свист выходящего воздуха скомканным носовым платком. Вскоре обод колеса уперся в землю. Боуман очень надеялся, что ночью Кзерда и его друзья не обратят внимания на тот факт, что одно переднее крыло на три дюйма ниже другого. Кзерда и его друзья, к счастью, были заняты другими проблемами.

— Что–то случилось, — уверенно сказал Кзерда. — Определенно что–то не так. Вы же знаете, я всегда чувствую это.

— Ференц, Коскис и Говал могут постоять за себя. «Это говорит человек по имени Мака, — подумал Боуман. — И говорит очень уверенно».

— Если Боуман ускользнул от них, то он может бежать очень долго.

— Нет. — Кзерда был уже на ногах. Боуман быстро взглянул на переднее колесо джипа. — Что–то очень долго, слишком долго. Пошли, мы должны поискать их.

Два других цыгана неохотно поднялись, но остались на своих местах и так же, как и Кзерда, насторожились и медленно повернули головы. Боуман одновременно с ними услышал со стороны патио звук шагов бегущего человека.

Ференц появился на верху лестницы, спустился, перепрыгивая через три ступеньки, пробежал через передний дворик, направляясь к кибитке отца. Это был спотыкающийся бег смертельно уставшего человека. И по дыханию, и по лицу, которое заливал пот, и по тому, что Ференц даже не пытался спрятать пистолет, было ясно, что он пребывает в состоянии сильнейшего возбуждения.

— Они мертвы, отец! — прохрипел Ференц, задыхаясь. — Коскис и Говал. Они мертвы.

— Боже, что ты говоришь?! — воскликнул Кзерда сердито.

— Мертвы! Мертвы, говорю я тебе. Я нашел Коскиса со сломанной шеей и думаю, что все его кости переломаны. И один только Бог знает, где Говал.

Кзерда схватил сына за лацканы куртки и яростно потряс.

— Говори толком: убиты? — Он почти кричал.

— Это Боуман. Он убил их.

— Он убил, он убил, а сам Боуман?

— Он скрылся.

— Скрылся? Скрылся? Ты, недоумок, если этот человек скроется, Гэюз Стром убьет нас всех. Быстро в комнату Боумана.

— И его женщина. — Ференц немного пришел в себя. — И его женщина.

— Женщина? — спросил Кзерда. — Брюнетка? Ференц злобно кивнул:

— Она спрятала его.

— И в комнату женщины, — согласился Кзерда раздраженно. — Быстрее.

Четверо мужчин побежали к лестнице, ведущей в патио. Боуман перешел ко второму переднему колесу и, поскольку на этот раз ему нечего было опасаться, просто открутил колпачок вентиля шины и отбросил его. Затем поднялся и, пригнувшись, пробежал через передний дворик и арку к месту стоянки автомобилей.

Однако здесь он столкнулся с неожиданными трудностями. «Пежо» голубого цвета легко можно было найти днем. Но сейчас стояла ночь, и, хотя ярко светила луна, плетеная крыша отбрасывала густую тень на запаркованные машины. Все кошки ночью серы, и все машины ночью выглядят одинаково. Конечно, легко, наверное, отличить «ролле» от «мини», но в наш век безумной ортодоксальности подавляющее большинство машин имеют почти одинаковую форму и размеры — такое открытие, к своему ужасу, сделал для себя Боу–ман в эту ночь. Он стал быстро переходить от одной машины к другой, тщательно рассматривая каждую и теряя при этом драгоценное время лишь на то, чтобы в очередной раз убедиться: это не та машина, которую он ищет.

Боуман услышал приглушенные сердитые голоса и быстро подошел к арке. Около кибитки Кзерды стояли четверо цыган. Поняв, что их птички улетели, они держали военный совет, возбужденно споря и жестикулируя. Очевидно, они спорили о том, что же делать дальше, черт его возьми, и Боуман не завидовал им, так как на их месте он и сам бы не имел об этом ни малейшего представления.

Внезапно что–то привлекло его внимание. Краем глаза он заметил нечто такое, что при бледном свете луны буквально приковало его к месту. Это ослепительное явление, появившееся на верхней террасе, состояло из полосатой пижамы, внутри которой находился не кто иной, как ле Гран Дюк, облокотившийся о балюстраду и почти безучастно смотревший вниз, на передний дворик. Большая часть его лица, которую было видно, состояла из двух жующих челюстей, методично работающих, в то время как другую его часть закрывало огромное красное яблоко. Однако было ясно, что он не обеспокоен.

Боуман оставил ле Гран Дюка дожевывать его яблоко и возобновил поиски. «В конце парковки, с внутренней стороны», — сказала она. Но этого проклятого «пежо» там не оказалось. Он проверил дважды. Он повернулся, осматривая западный ряд «тоян–ки, и сразу же нашел его. Он стоял четвертым от края. Или Боуман так решил, во всяком случае, автомобиль марки «пежо». Он сел в машину, вставил ключ в замок зажигания. «Женщины», — подумал Боуман раздраженно, но отогнал досадные мысли, так как на них просто не было времени.

Как можно тише Боуман закрыл дверцу, хотя маловероятно, чтобы этот слабый щелчок мог быть услышан, даже если бы цыгане не совещались так шумно. Он снял машину с ручного тормоза, включил первую скорость и, держа сцепление выключенным, включил зажигание и фары одновременно. Двигатель заработал, и в то же время включился свет фар. «Пежо», выбрасывая гравий из–под задних колес, рванулся вперед. Боуман, поворачивая руль влево, направил машину на выезд через арку. Почти сразу же он увидел, как четверо цыган отделились от задней стены кибитки Кзерды и побежали наперехват, точно рассчитав путь, по которому будет двигаться автомобиль. Кзерда, очевидно, что–то кричал, и, хотя его голос не был слышен из–за работы двигателя, отчаянная жестикуляция была понятна: он приказывал своим прихвостням остановить машину; но как он предполагал это сделать, Боуман не мог представить. Проскочив арку, в лучах фар он увидел Ференца, единственного, у кого было огнестрельное оружие, которое он нацелил прямо на Боумана, не оставив ему выбора: пришлось направить машину на него. Появившийся на лице Ференца внезапный панический ужас свидетельствовал о том, что Ференц, забыв о пистолете, теперь думает только о своем спасении. Он отчаянно бросился влево и почти избежал столкновения с автомобилем, но «почти» оказалось недостаточно. Автомобиль задел правым крылом бедро Ференца, и Боуман больше его не видел. Единственное, что оказалось в поле его зрения, — это отблеск пистолета, крутящегося в воздухе. Слева Кзерде и двум–цыганам удалось вовремя отскочить в сторону. Боуман, еще раз повернув руль, выскочил из переднего дворика и помчался вниз по дороге. «Интересно, какое впечатление произвело все случившееся на ле Гран Дюка, — пронеслось у него в голове. — Возможно, он даже не прекратил жевать».

Шины пронзительно завизжали, когда «пежо» сделал крутой поворот направо. Боуман подъехал к Сес–силь, остановил машину и выскочил из нее, оставив двигатель работающим. Она подбежала к нему и подтолкнула свой чемодан.

— Скорее, — почти зло сказала она, передав ему чемодан. — Разве ты не слышишь, они уже близко?

— Слышу, — сказал Боуман спокойно. — Я думаю, что у нас в запасе есть время.

Действительно, у них было еще немного времени.

Они услышали шум двигателя, работающего на первой передаче, — шум, ослабевающий в связи с тем, что машина резко затормозила перед поворотом. Внезапно она появилась; было видно, что она почти не поддается управлению на поворотах. Кзерда отчаянно крутил руль, но казалось, что передние колеса вертятся самостоятельно. Боуман с интересом наблюдал, как джип перелетел через обочину дороги, срубил молодое деревце и опрокинулся с впечатляющим грохотом.

— То–то! — сказал Боуман Сессиль. — Ты когда–нибудь видела такое безалаберное вождение?

Он пересек дорогу и оглянулся. Джип, колеса которого все еще вращались, лежал на боку, а трое цыган, явно расставшихся с автомобилем раньше, чем тот перевернулся, распластались на расстоянии пятнадцати футов от него. Боуман наблюдал, как они с трудом поднялись на ноги. Ференца, конечно, среди них не было. Боуман услышал, как к нему подошла Сессиль.

— Это твоя работа, — с осуждением сказала она. — Ты вывел из строя их джип.

— Я не сделал ничего особенного, — нехотя ответил он. — Только спустил шины.

— Но ты же рисковал жизнью этих людей! Джип мог бы упасть на них сверху и раздавить насмерть!

— Не всегда возможно организовать все так, как хотелось бы, — с сожалением ответил Боуман. Сессиль наградила его взглядом, достойным доктора Криппена, после того как его привели в суд, поэтому он сменил тон: — Ты не выглядишь слабоумной, Сессиль, и не заводи дурацких разговоров. Если ты думаешь, что наши три друга наслаждались здесь ночной прогулкой на свежем воздухе, то почему бы тебе не пойти и не поинтересоваться, как они себя чувствуют?

Она повернулась и, ни слова не говоря, пошла к машине. Он последовал за ней, и они поехали, сердитые друг на друга. Через минуту Боуман снизил скорость и припарковал машину на небольшом, лишенном растительности пятачке справа от дороги. Через лобовое стекло они видели отвесные известняковые скалы с бесчисленными квадратными отверстиями: они были сделаны рукой человека и наполнены непроницаемой мглой; в глубине их располагались невидимые пещеры.

— Ты что, собираешься остановиться здесь? — чужим голосом спросила Сессиль.

Боуман заглушил двигатель и поставил машину на ручной тормоз.

— Я уже остановился.

— Но они найдут нас! — В ее голосе звучало отчаяние. — Непременно найдут. В любую минуту.

— Нет. Если они вообще еще в состоянии соображать после того, как попали в небольшую аварию, то подумают, что мы уже на полпути к Авигнону. Кроме того, им необходимо некоторое время, чтобы прийти в себя и снова захотеть вести машину при лунном свете.

Они вышли из машины и взглянули на входы в пещеры. Дурное предчувствие охватило их: здесь было что–то зловещее, пугающее, ужас, который вселяло это место, не поддавался определению. Это было по–настоящему страшное место, и Боуман в душе согласился с той оценкой, что дал ему полицейский в отеле. Он ни на минуту не сомневался в том, что человек, родившийся в Ле Боу и выросший здесь под влиянием древних суеверий и предрассудков, не осмелится войти туда в ночное время. Ни один здравомыслящий человек не рискнул бы войти туда после захода солнца, у Боумана тоже не возникло желания идти туда. Но это был его долг.

Он вынул фонарик из своего чемодана и сказал Сессиль:

— Подожди меня здесь.

— Нет! Ты же не собираешься оставить меня здесь одну? — В ее голосе слышалось отчаяние.

— Возможно, внутри будет намного страшнее.

— Мне все равно.

— Ну как хочешь.

Они отправились вместе. Прошли через самое большое отверстие, в которое свободно можно было бы протащить трехэтажный дом, если поставить его на колеса. Боуман осветил фонариком стены, покрытые рисунками и надписями представителей многих поколений, и направился направо, к арке, за которой находилась пещера еще более внушительных размеров. Сессиль, отметил он, несмотря на сандалии на плоской подошве, спотыкалась гораздо чаще, чем на полу встречались неровности. Боуман был абсолютно уверен, что ее зрение гораздо хуже, чем он предполагал; скорее всего именно поэтому она так стремилась пойти с ним.

Следующая пещера не представляла для Боумана никакого интереса, так как ее своды были высокими, терялись в темноте, и только летучая мышь могла забраться туда. Еще одна арка смутно вырисовывалась во мраке.

— Какое жуткое место, — прошептала Сессиль.

— Да, мне не хотелось бы жить здесь постоянно. Через несколько шагов она сказала:

— Мистер Боуман…

— Нейл.

— Можно мне взять тебя за руку? «В наше время, — подумал он, — уже не задают таких вопросов».

— Возьми, пожалуйста, — вслух сказал он, соглашаясь. — Ты не единственный здесь человек, который нуждается в участии.

— Я не об этом, я не боюсь, просто ты постоянно мигаешь фонариком, освещая разные места, и мне трудно поспевать за тобой.

— А!

Она взяла его за руку и больше уже не спотыкалась, зато ее затрясло, словно в приступе малярии. Вскоре она сказала:

— Что ты ищешь?

— Ты хорошо знаешь, что я ищу.

— Возможно, они спрятали его.

— Они могли спрятать его. Они не могли похоронить его, если не захватили с собой несколько шашек динамита, но могли спрятать его. Под обломками известняка. Их достаточно много вокруг.

— Но мы прошли мимо множества куч известняка. Тебя они не волновали.

— Когда мы найдем свежий холмик, ты поймешь разницу, — сказал он сухо. Сессиль снова охватила сильная дрожь, и он продолжил: — Зачем ты пошла сюда, Сессиль? Ты действительно не боишься? Я же чувствую, тебя просто трясет от страха.

— Мне лучше трястись от страха здесь, с тобой, чем там, одной.

В любой момент от страха у нее могли застучать зубы.

— Возможно, ты и права, — признал он.

На этот раз они прошли чуть–чуть выше и через другую арку вошли в следующую пещеру огромных размеров. Сделав несколько шагов, Боуман внезапно остановился.

— Что с тобой? — прошептала Сессиль. — Что случилось?

— Не знаю. — Он помолчал. — Нет, пожалуй, знаю. Впервые и его охватил озноб.

— Тебя тоже трясет?

— Меня тоже. Но это совсем другое. Я дрожу как осиновый лист.

— Так в чем же дело?

— Здесь. Это то место. Когда ты будешь такой же старой и грешной, как я, ты сможешь определять это по запаху.

— Смерть? — Теперь ее голос дрожал. — Люди не могут чувствовать смерть.

— Я могу. — Он выключил фонарик.

— Включи его. — Ее голос звучал на самой высокой ноте, близко к истерике. — Бога ради, включи его! Пожалуйста!

Боуман отстранил руку Сессиль, обнял ее и прижал к себе. Еще немного — и их дрожь достигнет определенной степени синхронности, возможно, не такой, как у пары танцоров, выступающих по телевидению, но достаточной, чтобы успокоиться. Когда они действительно немного успокоились, Боуман сказал:

— Видишь, чем эта пещера отличается от остальных?

— Свет! Сюда откуда–то проникает свет!

— В самом деле.

Боуман и Сессиль медленно двинулись вперед и подошли к огромному нагромождению камней. Они скользили взглядом по куче обломков все выше и выше, до самого потолка, пока не увидели большой квадратный кусок звездного неба. По каменной осыпи, от вершины до самого основания, сбегала узкая дорожка растревоженных камней, дорожка, которая, очевидно, появилась недавно.

Боуман включил фонарик; у него не возникло никаких сомнений: дорожка действительно образовалась недавно. Он осветил фонариком подножие осыпи, и вдруг луч фонаря, словно по своей воле, замер, осветив холмик из известняковых обломков приблизительно восьми футов длиной и трех высотой.

— Этот холмик сделан недавно, — сказал Боуман. — Вот в чем разница.

— Вот в чем разница… — машинально повторила Сессиль.

— Пожалуйста, отойди немного.

— Нет. Наверное, это звучит странно, но сейчас я успокоилась.

Боуман верил ей, но не думал, что это странно. В человеке все еще живет первобытный инстинкт: больше всего на свете он боится неизвестного, а здесь сейчас все стало абсолютно ясно.

Боуман наклонился над холмиком и начал отбрасывать камни в сторону.

Цыгане даже не удосужились запрятать несчастного Александре достаточно глубоко, и Боуман почти сразу наткнулся на остатки когда–то белой рубашки, пропитанные кровью. Серебряный крестик на цепочке, тоже покрытый пятнами засохшей крови…

Боуман расстегнул цепочку и снял ее вместе с крестиком.

Боуман остановил машину на том же месте, где раньше подобрал Сессиль с чемоданами, и вышел из нее.

— Оставайся здесь, — сказал он Сессиль. — На этот раз я этого требую.

Она не кивнула в знак согласия, но и не возразила: возможно, его методы воспитания стали более эффективными. Джип, что не вызвало удивления, находился там же, где Боуман последний раз видел его: чтобы вытащить машину из кювета, требовался автокран.

Вход в передний дворик казался безлюдным, но у Боумана по отношению к Кзерде и его славным товарищам возникло такое же чувство, как к клубку кобр или скопищу черных ядовитых пауков, поэтому он вошел в передний дворик медленно и осторожно, скрываясь в темноте. Его нога наткнулась на какой–то твердый предмет, раздался слабый металлический звук. Боуман замер на месте, но не заметил ничего опасного. Он наклонился и поднял пистолет, который случайно задел ногой и который отлетел к бензоколонке. Вне всякого сомнения, это был пистолет Ференца. Случившееся с Ференцем при их последней встрече говорило за то, что вряд ли пистолет скоро понадобится ему, но он сможет воспользоваться им когда–нибудь. Боуман решил обязательно вернуть ему пистолет. Он знал, что ничто не помешает ему сделать это, так как в кибитке Кзерды все еще горел свет, струясь через окна и приоткрытую дверь. В других кибитках света не было. Боуман подошел ко входу в кибитку, бесшумно поднялся по ступенькам и заглянул в нее.

Кзерда с перевязанной левой рукой, ушибами и синяками на лице и большим куском пластыря на лбу выглядел неважно, но не так плохо, как Ференц, за которым он ухаживал, перебинтовывая его раны. Ференц лежал на койке в полуобморочном состоянии, время от времени вскрикивая от боли, пока отец снимал пропитанную кровью повязку с его головы. Когда повязка наконец была снята, он снова вскрикнул и почти сразу потерял сознание. Боуман увидел глубокую рваную рану на его лбу, страшные ушибы на лице; если у молодого цыгана были такие же ушибы и на теле, то он действительно в тяжелом состоянии. Но Боуман знал: если бы Ференцу удалось осуществить свои намерения в отношении его самого, то он находился бы сейчас в состоянии, в котором уже никогда и ничего бы не почувствовал. Ференц сел, покачиваясь, на кровати, в то время как его отец готовил свежую повязку, затем нагнулся вперед, оперся локтями о колени, закрыл лицо ладонями и застонал:

— Бога ради, что случилось? Моя голова…

— Все будет хорошо, — сказал Кзерда ласково. — Порез и синяк. Вот и все.

— Но что случилось? Почему моя голова…

— Автомобиль. Помнишь?..

— Автомобиль… Конечно. Этот дьявол Боуман! — простонал Ференц; Боуману очень понравилось, как его назвали. — Он… Он…

— Черт ему в душу, да! Он ускользнул и разбил наш джип. Видишь это? — Кзерда указал на свою руку и лоб. Ференц безразлично взглянул и отвернулся. Он думал о другом.

— Мой пистолет, отец! Где мой пистолет?

— Здесь, — сказал Боуман. Он направил пистолет на Ференца и вошел в кибитку. В левой руке он держал покрытые пятнами засохшей крови цепочку и крестик. Ференц в ужасе уставился на Боумана. Он смотрел на него, как смотрит на палача с занесенным топором человек, чья голова лежит на плахе. Кзерда, который стоял спиной к двери, повернулся и застыл в оцепенении так же, как и его сын.

Он, как и Ференц, был явно не рад появлению Боумана.

Боуман сделал два шага вперед и положил покрытый пятнами крови крестик на маленький столик.

— Возможно, его мать обрадуется этому, — сказал он. — Правда, мне следовало бы сначала вытереть кровь. — Он подождал реакции, но ее не последовало, и продолжал: — Я намереваюсь убить тебя, Кзерда. Я должен это сделать. Ведь никто не может доказать, что это ты убил молодого Александре? Но мне не нужно доказательств. Все, что мне нужно, — это абсолютная уверенность. Пока ее нет. Пока я не могу этого сделать. Но позже, позже я убью тебя. А затем я убью Гэюза Строма. Скажи ему об этом, хорошо?

— Что ты знаешь о Гэюзе Строме? — прошептал Кзерда.

— Достаточно, чтобы вздернуть его на виселицу. И тебя тоже.

Кзерда внезапно улыбнулся, но когда заговорил, то смог сделать это только шепотом:

— Ты сейчас сказал, что пока не можешь убить меня. — Он сделал шаг вперед.

Боуман ничего не ответил. Он повернул пистолет и прицелился точно между глаз Ференца. Второго шага Кзерда делать не стал. Боуман посмотрел на него и указал на стул возле маленького столика.

— Садись, — приказал он. — Лицом к сыну.

Кзерда выполнил приказание. Боуман сделал шаг вперед, и по реакции Ференца стало очевидно, что тот находится в очень плохом состоянии: ужас, отразившийся на том месте, которое когда–то было его лицом и которое еще могло выражать какие–либо чувства, а также открытый для предупреждения рот были слишком запоздалыми и не смогли вовремя предупредить Кзерду об опасности. Он рухнул на пол от удара по затылку пистолетом, который был в руке у Боумана.

Ференц оскалил зубы и грязно выругался. По крайней мере, так подумал Боуман, так как Ференц перешел на свой родной язык. Но он успел только начать свою злобную тираду, когда Боуман, ни слова не говоря, сделал шаг вперед и взмахнул пистолетом еще раз. Реакция Ференца была на этот раз еще медленней, чем ожидал Боуман: тот повалился головой вперед поперек тела своего отца и затих.

— В чем все–таки дело?.. — раздался голос позади Боумана.

Он метнулся в сторону, бросился на пол, одновременно развернувшись к двери, и направил на говорящего пистолет… Затем медленно поднялся. Сессиль стояла в дверях, ее зеленые глаза были широко раскрыты, на лице застыл ужас.

— Ты дура, — сказал Боуман в ярости. — Ты чуть не стала покойником. Ты что, не понимаешь?

Она кивнула, еще не оправившись от шока.

— Входи. Закрой за собой дверь. Ты идиотка. Почему, черт возьми, ты не сделала так, как я тебя просил, и не осталась там?

Почти в трансе Сессиль вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Она уставилась на двух лежащих мужчин, затем взглянула на Боумана:

— Ради всего святого, скажи, почему ты оглушил этих людей?

— Потому что сейчас еще не время убивать их, — ответил Боуман холодно.

Он повернулся к Сессиль спиной и начал обыскивать кибитку тщательно и методично. Когда подобным образом проводится обыск в каком–либо месте, будь то цыганская кибитка или дворец, приходится все ломать и крушить. Следуя этому правилу, Боуман приступил к планомерному и обстоятельному превращению кибитки Кзерды в руины. Он ломал кровати на куски, вспарывал матрасы ножом, позаимствованным у лежащего на полу Кзерды, выбрасывая их содержимое, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано, а также взламывал с помощью все того же ножа шкафы, закрытые на ключ. Он перешел в кухню, разбил всю посуду, в которую можно было что–то спрятать. Высыпал содержимое целой дюжины продуктовых банок в раковину; разбил все кувшины и винные бутылки незатейливым способом, ударяя их друг о друга, и закончил, высыпав содержимое ящиков для ножей и ложек на пол, чтобы убедиться, что ничего нет под подкладочной бумагой. Нигде ничего не было.

Сессиль, которая наблюдала за его работой будучи еще в шоке, вдруг спросила:

— Кто этот Гэюз Стром?

— Долго ты находилась здесь, подслушивая?

— Все время. Так кто такой Гэюз Стром?

— Я не знаю, — искренне сказал Боуман. — Никогда не слышал этого имени до сегодняшней ночи.

Он повернулся к бельевым ящикам и принялся за них. Поочередно вываливал их содержимое на пол и раскидывал его. Ничего, что заинтересовало бы его, не было, только тряпки.

— Чужое имущество ничего не значит для тебя, не так ли?

К этому моменту состояние шока, в котором находилась Сессиль, перешло в состояние человека, пытающегося взять себя в руки.

— У него все имущество застраховано, — сказал Боуман успокаивающе.

Он начал атаку на последние, еще не тронутые предметы обстановки — красиво инкрустированный дорогой письменный стол красного дерева, открывая запертые ящики с помощью ножа Кзерды, незаменимого в этом деле. Боуман вывалил содержимое двух ящиков на пол и хотел уже открыть третий, как вдруг что–то привлекло его внимание. Он нагнулся и вытащил пару тяжелых шерстяных носков, внутри которых, стянутые резинкой, находились новые хрустящие банкноты с последовательными серийными номерами. Боуману потребовалось не более тридцати секунд, чтобы сосчитать их.

— Восемьдесят тысяч швейцарских франков банкнотами по тысяче, — подытожил Боуман. — Мне очень интересно, где мой друг Кзерда взял восемьдесят тысяч франков банкнотами такого достоинства? Ну хорошо. — Он сложил пачку банкнотов, сунул их в задний карман брюк и возобновил поиски.

— Но… но это же грабеж!

Нельзя сказать, что Сессиль выглядела испуганной, но и восхищения не было в ее больших зеленых глазах; однако Боуман был слишком возбужден.

— Заткнись! — бросил он.

— Но ты же взял деньги!

— Может, это мой способ их добывать.

Он взломал еще один ящик, исследовал его содержимое носком ботинка, затем повернулся, услышав шум слева. Ференц, шатаясь, пытался встать на ноги. Боуман взял его за руку, помог подняться, сильно ударил в челюсть и снова опустил на пол. Потрясение опять отразилось на лице Сессиль, потрясение, переходящее в отвращение. Возможно, она была нежным созданием, воспитанным на опере, балете и театре, посещение которых считала идеальным вечерним развлечением. Боуман взялся за следующий ящик.

— Скажешь, бездельник ломает и рушит все кругом? Забавно, не правда ли?

— Нет. — Она поджала губы, как строгая, педантичная учительница старых времен.

— У меня нет времени. А!

— Что там такое? — Даже у пуритански воспитанных женщин антипатия уступает любопытству.

— Вот.

Он показал ей искусно сделанную шкатулку красного дерева, покрытую лаком, инкрустированную черным деревом и перламутром. Она была заперта и сработана так тщательно, что невозможно было вставить кончик отточенного как бритва ножа Кзерды между корпусом и крышкой. Казалось, Сессиль злорадствует над тем, что у Боумана возникла кратковременная проблема: она сделала выразительный жест, показав на невообразимые обломки, покрывающие практически каждый квадратный дюйм пола кибитки.

— Может, поискать ключик? — спросила она ехидно.

— Не надо.

Он положил шкатулку из красного дерева на пол и прыгнул на нее, с силой ударив каблуками. Она сплющилась, как спичечный коробок. Боуман вытащил из–под обломков запечатанный конверт, вскрыл его и извлек лист бумаги, на котором крупным шрифтом был напечатан беспорядочный и, как казалось, бессмысленный набор букв и цифр. На листке также было напечатано несколько странных слов, смысл которых был абсолютно непонятен. Сессиль заглянула через его плечо. Она прищурилась, и Боуман понял, что ей трудно разобрать написанное.

— Что это? — спросила она.

— Вероятно, код. Некоторые слова можно разобрать. Понедельник, дата — двадцать четвертое и название места — Гро–дю–Руа.

— Гро–дю–Руа?

— Рыбацкий порт и курорт на побережье.

— Но зачем цыганам понадобилось везти закодированное сообщение?

Боуман немного подумал над этим, но без успеха. Он смертельно устал, и, хотя еще держался на ногах, ум его работал уже плохо.

— Дурацкий вопрос. Пошли, пошли скорей.

— Что? Два красивых ящика оставишь неразбитыми?

Он взял Сессиль под руку, чтобы она меньше спотыкалась на пути к двери. Она вопросительно взглянула на него:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что умеешь раскалывать коды?

Боуман огляделся:

— Мебель — да. Посуду — да. Коды — нет. Пошли в отель.

Они вышли. Перед тем как закрыть дверь, Боуман в последний раз взглянул на двух избитых мужчин, все еще лежавших в бессознательном состоянии среди обломков мебели, когда–то создававшей недурной интерьер кибитки. Он почти почувствовал угрызения совести по отношению к этой кибитке.

Глава 4

Когда Боуман проснулся, пели птички, небо было безоблачным и прозрачно–голубым и лучи солнца струились в окно. Но не в окно комнаты в отеле, а сквозь стекла голубого «пежо», который перед рассветом он отвел с дороги под прикрытие группы больших деревьев: в темноте ему показалось, что они надежно укроют машину от любопытных взглядов. Но теперь, при свете дня, он понял, что это совсем не так, наоборот, каждый проезжавший по дороге, бросив случайный взгляд в их сторону, мог их заметить. А так как совсем недалеко от этого места находились те, объектом случайных взглядов которых Боуман не хотел бы стать, он решил, что пора ехать.

Ему не хотелось будить Сессиль. Она, казалось, провела относительно спокойную ночь, вернее, то, что осталось от ночи, положив свою темноволосую головку на его плечо, чем он был немного недоволен, потому что сам провел очень неспокойную ночь; он не хотел шевелиться, боясь потревожить Сессиль, кроме того, непривычные физические упражнения прошедшей ночи оставили болезненные ощущения во всех его мускулах, которые долгое время не подвергались такой нагрузке. Боуман опустил стекло со своей стороны, вдохнул свежий, холодный утренний воздух и зажег сигарету. Щелчка зажигалки было достаточно, чтобы заставить Сессиль пошевелиться, сесть прямо, затуманенным взором осмотреться вокруг и понять, где она находится. Она взглянула на Боумана и сказала:

— По сравнению с отелем здесь достаточно дешево.

— А что мне еще нравится, — подхватил Боуман, — так это ощущение первооткрывателей.

— Я похожа на первооткрывателя?

— Честно говоря, нет.

— Я хочу принять ванну.

— Ты ее примешь, и очень скоро. В лучшем отеле Арля. Как Бог свят.

— Ты оптимист. Все комнаты в отеле забронированы еще несколько недель назад в связи с проведением цыганского фестиваля.

— Да, это так. Включая и мою. Я забронировал ее два месяца назад.

— Понимаю.

Она подчеркнуто отодвинулась на свое сиденье, что Боуман про себя расценил как неблагодарность с ее стороны, принимая во внимание тот факт, что она не побрезговала использовать его плечо в качестве подушки большую часть ночи.

— Вы забронировали комнату два месяца назад, мистер Боуман?

— Нейл.

— Я была очень терпелива, не так ли, мистер Боуман? Я не задавала вопросов?

— Нет, не задавала. — Он восхищенно взглянул на нее. — Ты, по–видимому, будешь хорошей женой. Когда я поздно приду домой с работы…

— Пожалуйста, объясни, что все это значит? Кто ты?

— Бездельник в погоне.

— В погоне? За цыганами, которые…

— Я бездельник, который мстит.

— Я помогла тебе…

— Да.

— Я разрешила тебе пользоваться моей машиной. Ты подверг меня опасности…

— Я знаю. Я сожалею об этом, я не имел права этого делать. Я посажу тебя в такси до аэропорта Марти–ньян, и первый самолет доставит тебя в Англию. Там ты будешь в безопасности. Или возьми эту машину. Я подвезу тебя до Арля.

— Шантаж!

— Шантаж? Я не понимаю. Я тебе предлагаю безопасное место… Ты хочешь сказать, что намереваешься ехать со мной?

Сессиль кивнула. Он посмотрел на нее внимательно:

— Такое полное доверие к человеку, чьи руки по локоть в крови?

Она снова кивнула.

— Я все же не понимаю. — Он пристально посмотрел через лобовое стекло. — Не означает ли это, что праведная мисс Дюбуа влюбилась?

— Не волнуйся, — произнесла она спокойно. — У праведной мисс Дюбуа нет ничего подобного на уме.

— Зачем тогда ехать со мной? Кто знает, возможно, они сейчас придумывают различные злодеяния: засада в темной аллее, официант с отравленной чашей, человек с улыбкой на лице и кинжалом под полой — все это методы Кзерды и его приспешников. Так все же, почему?

— Честно говоря, не знаю. Он включил зажигание:

— Честно говоря, я тоже не знаю.

Однако они оба знали. Но она не догадывалась о том, что он знает о мотивах ее поступков. «Во всем этом, — подумал Боуман, — очень трудно разобраться в восемь часов утра».

Едва они выехали на главную дорогу, Сессиль сказала:

— Мистер Боуман, вы, очевидно, умнее, чем кажетесь.

— А почему ты так решила?

— Минуту или две назад я задала вам вопрос, от ответа на который вы уклонились по какой–то причине.

— Вопрос? Какой вопрос?

— Не обращайте внимания, — сказала она покорно. — Я сама забыла, какой вопрос.

Ле Гран Дюк, сидя в полосатой пижаме и повязав на шею салфетку, завтракал. Поднос, на котором принесли завтрак, был шириной с кровать и вмещал огромное количество еды. Он только что подцепил аппетитный кусочек рыбы, как открылась дверь и, не постучав, вошла Лила. Ее светлые волосы были растрепаны, одной рукой она придерживала плед, в который куталась, в другой держала листок бумаги, которым размахивала. Было видно, что она расстроена.

— Сессиль уехала! — Она энергично помахала листком бумаги. — Она оставила это.

— Уехала? — Ле Гран Дюк положил в рот кусочек рыбы и наслаждался его вкусом. — Боже, эта барабулька превосходна! Уехала? Куда?

— Я не знаю. Она взяла свои вещи.

— Дай мне подумать. — Он протянул руку и взял записку из рук Лилы. — «Увидимся на почте в Сен–Мари». Можно сказать, практически никакой информации. Этот бандит, который был с ней прошлой ночью…

— Боуман? Нейл Боуман?

— Именно этого бандита я имею в виду. Проверь, здесь ли он еще. И свою машину.

— Я не подумала об этом.

— Надо думать, — сказал ле Гран Дюк мягко.

Он снова взял нож и вилку, подождал, пока Лила быстрым шагом выйдет из комнаты, открыл ящик прикроватной тумбочки и вытащил оттуда записную книжку, которой Лила пользовалась прошедшей ночью, когда исполняла роль его бесплатной секретарши при интервьюировании цыган. Он сравнил почерк в записной книжке с почерком записки, которую Лила только что передала ему: вне всякого сомнения, почерк был один. и тот же. Ле Гран Дюк вздохнул, вернул на место записную книжку, небрежно уронив записку на пол, и возобновил свою атаку на барабульку.

Он уже закончил ее и с нетерпением поднимал крышку с блюда, на котором находились почки с беконом, когда вернулась Лила. Вместо пледа на ней было голубое короткое платьице, в котором она была вечером. Ее волосы были причесаны, но возбуждение не прошло.

— Он тоже уехал. И автомобиля нет. О Чарльз, я беспокоюсь.

— С ле Гран Дюком тебе нечего волноваться. Сен–Мари — это город?

— Я думаю, да. — Лила была задумчива, чувствовалось, что она не знает, что делать. — Но как я доберусь туда? Мой автомобиль… наш автомобиль…

— Ты поедешь со мной, дорогая. У ле Гран Дюка всегда найдется какой–нибудь транспорт. — Он сделал паузу и прислушался к внезапно послышавшемуся невнятному говору. — Тс… Эти цыгане бывают ужасно надоедливы. Убери поднос, дорогая.

Не без труда Лила убрала поднос. Ле Гран Дюк встал с кровати, надел яркий китайский халат и направился к двери. Было ясно, что громкий гул голосов доносится из переднего дворика, поэтому он подошел к балюстраде террасы и посмотрел вниз.

Возле задней стены кибитки Кзерды — только эту часть двора ле Гран Дюк мог видеть со своего места — собралась большая толпа цыган. Некоторые из них жестикулировали, другие что–то кричали, было видно, что все чем–то недовольны.

— А! — Ле Гран Дюк хлопнул в ладоши. — Это настоящая удача. Редко так случается, чтобы все были в сборе. Это как раз то, что нужно для фольклориста! Пойдем.

Он повернулся и решительно направился к ступенькам, ведущим вниз. Лила взяла его за руку:

— Но ты же не можешь идти туда в халате!

— Не смеши меня.

Ле Гран Дюк спустился в патио, проигнорировав или, скорее, просто не заметив взглядов ранних, уже завтракавших посетителей, и остановился при входе в передний дворик, чтобы рассмотреть всю сцену. Он увидел, что стоянка автомобилей позади изгороди пуста, две или три кибитки, находившиеся ранее в переднем дворике, уже убраны, а в остальных заканчивались последние приготовления к отъезду. Однако по крайней мере две дюжины цыган все еще находились возле кибитки Кзерды.

Словно крайне возбужденный Калигула, в сопровождении испуганной и ничего не понимающей Лилы, ле Гран Дюк с надменным видом спустился по ступенькам и прошел через толпу цыган, окруживших кибитку. Он остановился и посмотрел на то, что являлось предметом их шумного возбуждения. Избитые, в синяках и ссадинах, все забинтованные, Кзерда и его сын сидели на ступеньках своей кибитки, обхватив головы руками: их физическое и психическое состояние было явно на нуле. Позади них несколько цыганок выполняли тяжелую работу по уборке кибитки, которая сейчас выглядела еще ужаснее, чем при свете лампы. Любой анархист, специализирующийся на бомбометании, был бы горд такой работой.

Ле Гран Дюк покачал головой со смешанным чувством разочарования и отвращения:

— Семейная ссора. Ты же знаешь, некоторые цыганские семьи очень часто ссорятся. Для настоящего собирателя фольклора здесь нет ничего интересного. Пойдем, моя дорогая. Я вижу, что большинство цыган уже уезжают. Нам надлежит сделать то же самое. — Он повел ее вверх по ступенькам и подозвал проходящего швейцара: — Мой автомобиль, и побыстрее!

— Твой автомобиль не здесь? — спросила Лила.

— Конечно нет. Боже мой, не думаешь ли ты, девочка, что мои служащие спят в одном отеле со мной? Будь здесь через десять минут.

— Десять минут! Мне нужно принять ванну, позавтракать, собрать вещи, оплатить проживание в отеле.

— Десять минут.

Через десять минут Лила была готова. Ле Гран Дюк тоже. На нем был серый двубортный фланелевый костюм, темно–бордовая рубашка, панама с ленточкой того же цвета, однако внимание Лилы было приковано к другому. Она изумленно смотрела вниз, в передний дворик.

— У ле Гран Дюка, — повторила она машинально, — всегда найдется какой–нибудь транспорт.

Транспортом на этот раз был великолепный, огромный, сделанный по специальному заказу «роллс–ройс», сверкающий всеми оттенками зеленого цвета — от самого светлого до самого темного. Около него, открыв заднюю дверцу, стояла девушка–шофер, одетая в зеленую форменную одежду точно такого же тона, что и автомобиль, отделанную темно–зеленым кантом. Она была молода, изящна, с золотисто–каштановыми волосами и очень хорошенькая. Она с улыбкой помогла ле Гран Дюку расположиться на заднем сиденье, затем села за руль и абсолютно бесшумно тронулась с места.

Лила взглянула на ле Гран Дюка, прикуривавшего гаванскую сигару от зажигалки, которую достал из шкафчика на панели с кнопочным управлением, расположенной справа от него.

— Ты хотел сказать, — требовательно заговорила Лила, — что не позволил бы такому прекрасному созданию находиться с собой в одном отеле?

— Конечно нет. Не потому, что не забочусь о своих служащих. — Он выбрал кнопку на панели, и стеклянная перегородка, отделяющая их от шофера, бесшумно исчезла. — Где ты спала, Карита, моя дорогая?

— Ну, мсье ле Дюк, в отеле мест не было и…

— Где ты провела ночь?

— В машине.

— То–то! — Перегородка поднялась опять, и ле Гран Дюк повернулся к Лиле: — Но ты же видишь, это очень комфортабельная машина.

К тому времени, когда голубой «пежо» въехал в Арль, между Боуманом и Сессиль возникла некая отчужденность. Они обсуждали вопросы гардероба не глядя друг на друга. Боуман припарковал машину на относительно тихой боковой улочке напротив большого, не слишком процветающего магазина одежды, заглушил двигатель и взглянул на девушку. Она не повернула головы.

— Ну? — произнес он.

— Я сожалею. — Она устремила безучастный взгляд вдаль. — Мне это не нравится. Я думаю, что ты сумасшедший.

— Вполне возможно, — согласно кивнул Боуман.

Он поцеловал Сессиль в щеку, вылез из машины, забрал свой чемодан с заднего сиденья и пошел через тротуар к магазину, чтобы рассмотреть экзотические костюмы, выставленные в витрине. Он ясно видел в ней отражение машины и почти так же отчетливо — Сессиль. Она поджала губы и выглядела очень рассерженной. Какое–то время она колебалась, затем вышла из машины и подошла к нему.

— Я чувствую, что могла бы ударить тебя, — сказала она.

— Мне бы этого не хотелось, — ответил он. — Ты выглядишь слишком сильной.

— О, ради Бога, заткнись и положи чемодан обратно в машину.

Он ничего не сказал, положил чемодан обратно в машину, взял ее за руку и повел в магазин одежды.

Двадцать минут спустя Боуман взглянул на себя в большое зеркало и содрогнулся. Теперь он был одет в черный, очень тесный костюм с длинным рядом пуговиц, — благодаря которому получил полное представление о том, как должна себя чувствовать толстая, затянутая в корсет оперная певица, берущая высокую ноту, — болтающуюся белую рубашку, узкий черный галстук и широкополую шляпу того же цвета. Он вздохнул с облегчением, когда Сессиль появилась из примерочной кабины в сопровождении пухленькой приятной женщины средних лет, одетой во все черное, очевидно, хозяйки магазина. Но на нее он глянул только краем глаза, так как мужчина, который не смотрел бы во все глаза на Сессиль, или был бы психом, или обладал зрением филина.

Боуман никогда не считал Сессиль дурнушкой, но сейчас понял раз и навсегда, что она ошеломляюще красива. И вовсе не благодаря наряду, состоявшему из изящного, экзотического и явно дорогого цыганского костюма, в котором присутствовали почти все цвета радуги, белой накидки, ниспадающей пышными складками, и очень волнующей вуали. Боуман слышал, что красивые вещи, в которые одета женщина, дают ей особое ощущение, озаряют ее особенным светом, очевидным для окружающих. Он почувствовал, как у него пару раз замерло сердце; но когда появилась эта милая девушка со слегка смущенной улыбкой на лице, Боуман заставил себя успокоиться и принял свой обычный вид. Хозяйка магазина выразила его мысли словами.

— Мадам, — повторил Боуман, — прекрасна. — Затем вернулся к прежней манере разговора: — Сколько стоит? В швейцарских франках. Вы принимаете швейцарские франки?

— Конечно!

Хозяйка магазина позвала помощницу, которая начала подсчитывать сумму, в то время как она сама принялась упаковывать одежду Сессиль.

— Она упаковывает мою одежду, — произнесла Сессиль встревоженно. — Не могу же я выйти на улицу в этом наряде!

— Конечно можешь! — Боуман хотел произнести эти слова с чувством и убедительно, но получилось как–то казенно, и он даже не смог посмотреть ей в глаза. — Сейчас же праздник.

— Мсье абсолютно прав, — сказала хозяйка магазина. — Сотни молодых арлезианок одеваются в такие наряды в это время года. Всем это нравится.

— Да и для бизнеса это неплохо. — Боуман взглянул на счет, который ему вручили: — Две тысячи четыреста швейцарских франков. — Он извлек три банкнота достоинством в тысячу франков каждый из пачки денег Кзерды и передал хозяйке магазина. — Сдачи не надо.

— Мсье слишком добр!

По ее изумленному виду Боуман догадался, что жители Арля не очень щедры на чаевые.

— Как нажито, так и прожито, — сказал он философски и вывел Сессиль из магазина.

Сев в машину, они не проехали и двух минут, как Боуман снова остановился в почти безлюдном месте. Сессиль вопросительно взглянула на него.

— Моя косметичка, — объяснил он. Достал свой чемодан с заднего сиденья и вытащил маленький черный, закрывающийся на молнию кожаный футлярчик. — Никогда не путешествую без нее.

В ее взгляде появился особый интерес:

— Мужчины не пользуются косметикой.

— Я пользуюсь. Ты увидишь почему.

Двадцать минут спустя, когда они стояли возле портье самого большого отеля в Арле, она поняла причину. Боуман и Сессиль были одеты точно так же, как после посещения магазина готового платья, но выглядели иначе. Цвет лица Сессиль, а также шея и кисти рук стали намного темнее. Губы были ярко накрашены, ресницы и брови подведены тушью, а веки подведены голубыми тенями. Лицо Боумана приобрело темно–кирпичный цвет, как у хорошо загорелого местного жителя; только что приобретенные усы бросались в глаза.

Портье вернул ему паспорт.

— Ваш номер готов, мистер Паркер, — сказал он. — Это миссис Паркер?

— Не задавайте глупых вопросов, — ответил Боуман, взял Сессиль за ставшую вдруг каменной руку и пошел вслед за посыльным к лифту.

Когда они вошли в номер, Сессиль неодобрительно взглянула на Боумана:

— Тебе пришлось представить меня портье? Как свою жену?

— Посмотри на свои руки.

— А чем тебе не нравятся мои руки, за исключением того, что грим сделал их отвратительными?

— Нет обручальных колец.

— О!

— Возможно, для тебя «О!». Но опытный портье замечает такие вещи автоматически, вот почему он спросил. И его могут спросить о подозрительных парах, зарегистрировавшихся сегодня. С криминальной точки зрения мужчина с любовницей автоматически вне подозрений: предполагается, что у него совсем другие заботы.

— Не стоит говорить…

— Поговорим о птичках и пчелках попозже. Между прочим, было бы неплохо, если бы ты доверяла мне. Мне нужно ненадолго уйти. Прими ванну, но не смывай грим с рук, лица и шеи. У меня его осталось очень немного.

Сессиль взглянула в зеркало, подняла руки и внимательно осмотрела их:

— Но каким чудом я приму ванну, не…

— Я помогу тебе, если хочешь, — предложил Боуман.

Она зашла в ванную комнату и заперла за собой дверь. Боуман спустился вниз и потоптался немного возле телефонной будки в вестибюле, задумчиво потирая подбородок. Телефон был без диска, а это означало, что все исходящие звонки проходят через коммутатор. Он вышел на улицу, залитую ярким солнечным светом.

Даже в этот ранний час бульвар де Лио был многолюден. Ни любителей достопримечательностей, ни туристов — только местные торговцы, установившие буквально сотни лотков на широких тротуарах бульвара. Проезжая часть тоже была переполнена разнообразным транспортом, от тяжелых грузовиков до ручных тележек. И с тех и с других разгружали огромное количество всевозможных товаров: продукты, одежду, яркие сувениры, безделушки и бесконечные букеты цветов.

Боуман вошел в почтовое отделение, выбрал пустую телефонную будку, опустил деньги и назвал номер телефона Уайтхолла в Лондоне. Ожидая ответа, вытащил записку, найденную в кибитке Кзерды, и расправил ее перед собой.

По меньшей мере сотня цыган стояла на коленях на поросшей травой поляне, перед ними служил молебен одетый в черную рясу священник. Когда он опустил руку, отвернулся и направился к небольшой черной палатке, установленной поблизости, цыгане поднялись и стали медленно двигаться к своим кибиткам, оставленным у дороги в нескольких милях к северо–востоку от Арля. Позади кибиток смутно вырисовывались очертания древнего монастыря Монмажур.

Особенно привлекали внимание кибитка, окрашенная в зеленый и белый цвета, где жила мать Александре и три девушки–цыганки, кибитка Кзерды, которую теперь буксировал трак ярко–желтого цвета, и импозантный зеленый «ролле–ройс» ле Гран Дюка. Крыша кабриолета была опущена, так как утро стояло жаркое. Девушка–шофер без головного убора — явный признак того, что сейчас она не на службе, — стояла с Лилой около машины. Ле Гран Дюк, развалившись на заднем сиденье, освежался каким–то напитком из открытого бара и безучастно посматривал вокруг.

— Я никогда не считала цыган религиозными, — сказала Лила.

— Понятно, понятно, — милостиво кивнул ле Гран Дюк. — Ты, конечно, совсем не знаешь цыган, моя дорогая, в то время как я являюсь главным специалистом в Европе по этому вопросу. — Он помолчал, подумал и поправил себя: — Крупнейшим специалистом в Европе, если говорить о мировом уровне. Религиозность у них очень сильна, и их набожность особенно ярко проявляется во время путешествий: они специально отправляются в путь, чтобы поклониться мощам Святой Сары, покровительницы их храма. Всегда в последний день путешествия священник сопровождает их, чтобы поблагодарить Сару и… Но достаточно! Я не должен подавлять тебя своей эрудицией.

— Подавлять, Чарльз?! Это все очень интересно! Для чего же все–таки та черная палатка?

— Походная исповедальня. Боюсь только, что она редко используется. Цыгане имеют свои понятия о добре и зле. Боже мой! Это Кзерда входит в палатку. — Он посмотрел на часы: — Девять часов пятнадцать минут. Он, должно быть, выйдет оттуда перед завтраком.

— Тебе он не нравится? — спросила Лила с любопытством. — Ты думаешь, что он…

— Я ничего не знаю о нем, — ответил ле Гран Дюк. — Я бы просто отметил, что его лицо не облагорожено добрыми делами и благочестивыми мыслями.

Все вокруг было спокойно, когда Кзерда с тревожным, мрачным, побитым лицом опустил и закрепил входной полог палатки. Палатка была маленькая, круглая, не больше десяти футов в диаметре. Основным предметом обстановки была закрытая тканью кабина, которая служила исповедальней.

— Приветствую тебя, сын мой! — Голос, прозвучавший из будки, был глубоким, спокойным и уверенным.

— Откройся, Серл, — сказал Кзерда грубо.

Послышалось неуклюжее движение, темная ткань занавески раздвинулась, и показался священник в пенсне, с тонким аскетическим лицом. Весь его вид говорил, что его вера в Бога граничит с фанатизмом. Он мельком безразлично глянул на побитое лицо Кзерды.

— Люди могут услышать, — произнес священник холодно. — Называй меня «мсье ле Кюр» или «отец».

— Для меня ты Серл, и всегда будешь им, — ответил Кзерда презрительно. — Симон Серл, лишенный духовного сана, поп–расстрига. Звучит–то как!

— Я прибыл сюда не в бирюльки играть, — сказал Серл мрачно. — Я прибыл от Гэюза Строма.

Агрессивность медленно сползла с лица Кзерды, осталось только серьезное опасение, которое усилилось при взгляде на бесстрастное лицо священника.

— Я думаю, — продолжал Серл тихо, — что тебе необходимо дать объяснения. Твоя работа выглядит слишком непрофессиональной. Надеюсь, что это будут очень толковые объяснения.

— Я должна выйти на воздух. Я должна выйти отсюда! — Тина, девушка–цыганка с темными, коротко остриженными волосами, смотрела в окно кибитки на палатку–исповедальню, затем обернулась к трем другим цыганкам. Ее глаза были красны и опухли от слез, лицо — очень бледно. — Я хочу погулять. Мне нужно подышать свежим воздухом. Я… я не могу больше здесь оставаться.

Мари ле Обэно, ее мать и Сара посмотрели друг на друга. Никто из них не выглядел лучше Тины. Их лица были такими же печальными, как и в ту ночь, когда Боуман наблюдал за ними. Крушение надежд и отчаяние все еще витали в воздухе.

— Ты будешь осторожна, Тина? — спросила мать Мари озабоченно. — Твой отец… Ты должна думать о своем отце.

— Все будет хорошо, мама, — сказала Мари. — Тина знает. Теперь она знает. — Она кивнула темноволосой девушке, которая бросилась к двери, затем продолжила: — Она так любила Александре. Вы же знаете.

— Я знаю, — ответила ее мать печально. — Такая жалость, что Александре больше не может любить ее.

Тина вышла из кибитки через заднюю дверь. На ступеньках сидел цыган лет сорока по имени Пьер Лакаб–ро. Большинство цыган очень красивы, и многие из них имеют европейскую наружность. Этот же был маленьким и толстым, с широким, обезображенным шрамами лицом, тонким жестоким ртом и свинячьими глазками; особенно уродливый шрам, который, очевидно, не был зашит, шел от правой брови до подбородка. Он, безусловно, обладал большой физической силой. Когда Тина проходила мимо него, цыган взглянул на нее и криво усмехнулся:

— И куда же ты идешь, моя хорошая? — У него был скрипучий, низкий и очень неприятный голос.

— Погулять. — Она не сделала даже попытки скрыть свое отвращение. — Мне нужен свежий воздух.

— Мы выставили посты, Мака и Мазэн наблюдают за тобой. Ты знаешь об этом?

— Ты что, думаешь, я убегу?

Он скривился снова:

— Ты слишком напугана, чтобы убежать.

С гордым вызовом она произнесла:

— Я не боюсь Пьера Лакабро!

— С какой стати ты должна бояться меня? — Он поднял руки ладонями вверх. — Такая красивая молодая девушка… Я же тебе как отец.

Тина содрогнулась и сошла по ступенькам вниз.

Объяснения Кзерды не произвели на Симона Сер–ла должного впечатления. Он даже не пытался скрыть презрения и неудовлетворенности. Кзерда старался оправдаться.

— А что я? Я, — с вызовом сказал он, — пострадал больше всех! Я, а не ты и не Гэюз Стром. Я же говорю тебе, Боуман переломал все, что можно, в моей кибитке и украл восемьдесят тысяч франков.

— Которых ты еще не заработал. Это деньги Гэюза Строма, Кзерда. Он потребует их вернуть и, если не получит, возьмет взамен твою жизнь.

— Ради Бога! Боуман же исчез! Я не знаю…

— Ты найдешь его и воспользуешься вот этим. — Серл порылся в складках своей рясы и достал пистолет с глушителем. — Если тебе это не удастся, избавь нас от проблем и сам покончи с собой.

Кзерда долго смотрел на него.

— Кто этот Гэюз Стром?

— Я не знаю.

— Мы когда–то были друзьями, Симон Серл…

— Клянусь Богом, я никогда не видел его. Он передает инструкции по почте или по телефону, а иногда через посредника.

— Тогда ты, может, знаешь, кто этот человек? — Кзерда взял Серла за руку и почти подтащил к выходу из палатки, закрытому пологом, один угол которого был приподнят.

Прямо перед ними находился ле Гран Дюк, который, вероятно, снова наполнил свой стакан. Он смотрел прямо на них, и взгляд его был задумчив.

Кзерда быстро опустил полог.

— Ну?

— Этого человека я видел раньше, — сказал Серл. — Богатый аристократ, я думаю.

— Богатый аристократ по имени Гэюз Стром?

— Я не знаю. И не желаю знать.

— Этого человека я вижу на паломничестве в третий раз. И третий год я работаю на Гэюза Строма. Он задавал вопросы прошлой ночью. Сегодня утром он спустился из отеля посмотреть, что сделали с моей кибиткой. И сейчас он пристально смотрит прямо на нас. Я думаю…

— Подумай лучше о Боумане, — посоветовал Серл. — Мой тебе совет — помалкивать. Наш шеф желает оставаться инкогнито. Он не хочет, чтобы вмешивались в его жизнь. Понимаешь?

Кзерда неохотно кивнул, засунул пистолет под рубашку и ушел.

Ле Гран Дюк задумчиво посмотрел ему вслед через очки.

— Боже мой, — сказал он мягко. — Он уже исповедался.

Лила переспросила вежливо:

— Прошу прощения, Чарльз?

— Ничего, моя дорогая, ничего. — Он перевел взгляд и встретился глазами с Тиной, которая, очевидно бесцельно, бродила вокруг с мрачным видом. — Честное слово, очень симпатичная шустрая девчонка. Возможно, чем–то удрученная… да, определенно расстроенная. Но красивая.

Лила сказала:

— Чарльз, я начинаю думать, что ты любитель хорошеньких девушек.

— Аристократы всегда этим отличались. Карита, моя дорогая, в Арль, и как можно быстрее. Я неважно себя чувствую.

— Чарльз, — озабоченно отозвалась Лила, — ты нездоров? Солнце? Если мы поднимем верх…

— Я голоден, — сказал ле Гран Дюк просто.

Тина проводила взглядом лимузин, который отъехал, мягко шурша шинами, затем бегло осмотрелась вокруг. Лакабро на ступеньках кибитки не было. Не было также видно Мака и Мазэна. Как будто совершенно случайно она оказалась около палатки–исповедальни. Не смея оглянуться, чтобы окончательно убедиться, что за ней не следят, Тина откинула полог и вошла в палатку. Сделала пару неуверенных шагов к исповедальной кабине.

— Отец! Отец! — позвала она трепетным шепотом. — Я должна поговорить с вами.

Глубокий скорбный голос Серла донесся из кабины:

— Именно для этого я здесь, дитя мое.

— Нет, нет! — ответила девушка все еще шепотом. — Вы меня не понимаете. Я хочу рассказать вам что–то ужасное.

— Нет ничего ужасного, чего не может слышать служитель Бога. Твои секреты умрут вместе со мной, дитя мое.

— Но я не хочу, чтобы о них никто не узнал! Я хочу, чтобы вы пошли в полицию.

Занавеска отодвинулась, и появился Серл. Его худое аскетическое лицо выражало сострадание и озабоченность. Он обнял девушку за плечи:

— Что бы тебя ни мучило, дочь моя, твои горести уже позади. Как твое имя, дорогая?

— Тина, Тина Деймел.

— Доверься Богу, Тина, и расскажи мне все.

В кибитке, окрашенной в зеленый и белый цвета, Сара, Мари и ее мать сидели в глубоком молчании: время от времени мать Мари всхлипывала и вытирала глаза платком.

— Где же Тина? — спросила она, ни к кому не обращаясь. — Где же она может быть? Она отсутствует слишком долго.

— Не волнуйтесь, мадам Зигэр, — успокаивающе отозвалась Сара. — Тина разумная девушка. Она не наделает глупостей.

— Сара права, мама, — подхватила Мари. — После вчерашней ночи…

— Я знаю. Я знаю, что это глупо. Но Александре…

— Пожалуйста, не надо, мама.

Мадам Зигэр кивнула и замолчала.

Внезапно дверь распахнулась, и Тина тяжело рухнула на пол кибитки лицом вниз. В дверях стояли Лакабро и Кзерда, первый — ухмыляясь, второй — свирепый, с трудом сдерживая ярость. Тина лежала там, куда они ее бросили, неподвижно, явно без сознания. Ее платье на спине было изодрано в клочья, спина вся в крови и почти сплошь покрыта фиолетовыми рубцами: девушка была страшно, безжалостно избита плеткой.

— Для вас всех, — произнес Кзерда мягко, — это послужит хорошим уроком.

Дверь закрылась. Три женщины в ужасе уставились на жестоко избитую, изувеченную девушку, затем бросились на колени, чтобы помочь ей.

Глава 5

Боуман очень быстро переговорил по телефону с Лондоном и вернулся в отель через пятнадцать минут. Коридор, ведущий в его номер, был покрыт толстым ковром, который заглушал шаги. Он почти уже взялся за ручку двери своего номера, когда услышал голоса, доносящиеся из комнаты. Не голоса, понял он, а только один голос, и доносился он с перерывами. По тембру голоса можно было безошибочно определить, что он принадлежит Сессиль, однако слов разобрать было невозможно. Боуман уже собрался приложить ухо к двери, но из–за угла появилась горничная со стопкой простыней в руках. Он безразлично прошел мимо, а через пару минут снова вернулся. В комнате было тихо. Боуман постучал и вошел в комнату.

Сессиль стояла у окна. Она обернулась на стук закрываемой двери и улыбнулась ему. Ее блестящие темные волосы были как–то по–новому расчесаны… или уложены… или что–то в этом роде, словом, выглядела она еще очаровательнее, чем обычно.

— Восхитительно! — воскликнул Боуман. — Как ты сумела обойтись без меня? Если бы наши дети могли взглянуть!..

— Да, вот еще что, — прервала она его. Улыбка, как заметил Боуман, была холодной. — Почему при регистрации ты предъявил паспорт на имя мистера Паркера? Отвечайте, мистер Боуман!

— Мне его на время одолжил приятель.

— Конечно, как же иначе? Твой приятель очень важная персона?

— Почему?

— Чем ты занимаешься?

— Я уже говорил тебе.

— Разумеется. Я забыла. Профессиональный бездельник. — Она вздохнула. — А сейчас — завтрак?

— Сначала мне нужно побриться. Это, конечно, испортит мой цвет лица, но у меня есть грим, я смогу его восстановить. А затем — завтрак.

Боуман вынул из чемодана футляр с бритвой, прошел в ванную комнату, закрыл дверь, приготовился бриться и огляделся. Она была здесь, сняла все свои тряпки, осторожно, чтобы по возможности не смыть грим, приняла ванну, снова оделась, нанесла грим на руки — и все это в течение пятнадцати минут. Не говоря уже о прическе и прочем. Он не верил этому. Она выглядела так, словно за это время только почистила зубы. Он осмотрел ванну — та еще была мокрой, так что, по крайней мере, кран она открывала. Поднял полотенце — оно было сухим, как пески пустыни на Синайском полуострове. Она просто причесалась, и все. И еще кому–то позвонила.

Боуман побрился, восстановил грим и отвел Сессиль к столику, стоявшему в углу богато украшенного и заставленного скульптурами патио отеля. Несмотря на относительно ранний час, оно было заполнено людьми: одни завтракали, другие пили кофе. Большую часть посетителей составляли туристы, но были и зажиточные местные завсегдатаи в традиционных праздничных или цыганских костюмах.

Усаживаясь за столик, Боуман и Сессиль обратили внимание на припаркованный у тротуара огромный «роллс–ройс», в оригинальной окраске которого присутствовали все оттенки зеленого; рядом стояла женщина–шофер в форменной одежде такого же цвета. Сессиль смотрела на сверкающую машину с искренним восхищением.

— Великолепная, — сказала она. — Необыкновенно красивая.

— Да, в самом деле, — согласился Боуман. — И не подумаешь, что она может управлять таким большим автомобилем. — Он не обратил внимания на неодобрительный взгляд Сессиль и лениво оглядел патио. — Три предположения относительно владельца?

Сессиль проследила за его взглядом. Третий столик от них занимали ле Гран Дюк и Лила. Появился официант с очень тяжелым подносом и поставил его перед ле Гран Дюком, взявшим и осушившим стакан апельсинового сока раньше, чем официант успел разогнуться, — возможно, у него болела спина.

— Я думал, что этот парень никогда не придет, — сказал ле Гран Дюк громко и раздраженно.

— Чарльз, — покачала головой Лила. — Ты же недавно плотно позавтракал.

— А сейчас у меня второй завтрак! Время бежит, моя дорогая.

Сессиль положила ладонь на руку Боумана:

— Боже мой! Там, за столиком, Дюк и Лила.

— Что тут удивительного? — Боуман смотрел на ле Гран Дюка, который старательно накладывал себе джем, в то время как Лила наливала ему в чашку кофе. — Естественно, что он здесь. Где цыгане, там должен быть и собиратель цыганского фольклора. И, конечно же, в лучшем отеле. Кажется, у них завязывается настоящая дружба. Она умеет готовить?

— Может, это и забавно, но умеет. И очень здорово. Первоклассный повар.

— О Господи! Он украдет ее.

— Но почему она все еще с ним?

— Спокойно. Ты сообщила ей о Сен–Мари. Она хочет попасть туда. Но у нее нет автомобиля с тех пор, как мы позаимствовали его. Дюк определенно тоже хочет поехать туда. И у него есть автомобиль. Фунт против пенса — это его «ролле». И кажется, они с Лилой в очень хороших отношениях, хотя одному Богу известно, что она нашла в нашем большом друге. Посмотри на его руки — они работают как конвейер. Упаси Бог оказаться с ним в одной лодке, когда надо делить последний кусок хлеба.

— Мне кажется, он по–своему недурен.

— Как орангутанг.

— Он тебе не нравится? — Сессиль, казалось, была довольна. — Только потому, что он сказал…

— Я не верю ему. Он обманщик. Держу пари, никакой он не собиратель цыганского фольклора, он не написал об этом ни единой строчки и никогда не напишет. Если он такой известный и важный человек, почему никто из нас никогда не слышал о нем? И почему он приезжает сюда три года подряд изучать их обычаи? Даже для такого зеленого собирателя фольклора, как я, было бы достаточно одного года.

— А может быть, он любит цыган?

— Возможно. Но он любит их по другим причинам. Сессиль взглянула на него, помолчала и сказала тихим голосом:

— Ты думаешь, это Гэюз Стром?

— Я ничего подобного не говорил. И не произноси здесь этого имени. Ты еще хочешь жить, не так ли?

— Я не вижу…

— Откуда ты знаешь, что среди этих разодетых в нарядные цыганские одежды посетителей нет настоящих цыган?

— Извини. Это было глупо с моей стороны.

— Да.

Он смотрел на столик ле Гран Дюка. Лила что–то говорила стоя. Ле Гран Дюк барственно махнул рукой, и она направилась к выходу из отеля. Взгляд ее был задумчивым. Боуман проследил, как она прошла через патио, поднялась по ступенькам, пересекла фойе и исчезла.

— Она прелестна, правда? — прошептала Сессиль.

— Что? — Боуман взглянул на нее. — Да, да, конечно. К сожалению, я не могу жениться на вас обеих. Закон не допускает этого. — Он задумчиво посмотрел на ле Гран Дюка, а затем опять на Сессиль. — Иди поговори с нашим большим другом. Погадай ему по руке. Предскажи его судьбу.

— Что?

— Дюк там. Иди…

— Я не считаю, что это забавно.

— Я тоже. Не уверен, что твоя подруга, находясь там, за столиком, не узнала бы тебя, но Дюк не догадается, он почти не знаком с тобой. Тем более в таком виде. Во всяком случае, он не поднимет глаз от своей тарелки.

— Нет!

— Пожалуйста, Сессиль.

— Нет!

— Вспомни пещеры. У меня нет ключа к разгадке.

— О Боже, нет!

— Ну ладно.

— А что я должна делать?

— Ну, скажи, что видишь его важные планы на ближайшее будущее, и, если получится удачно, — остановись. Откажись гадать дальше и уйди. Создай впечатление, что у него нет будущего, посмотри на его реакцию.

— Так ты действительно его подозреваешь…

— Я ни в чем его не подозреваю.

Она неохотно отодвинула стул и встала из–за стола:

— Помолись Саре за меня.

— Саре?

— Эта святая — покровительница цыган, не так ли?

Боуман смотрел ей вслед. Она вежливо посторонилась, чтобы не столкнуться с другим, только что вошедшим посетителем с аскетическим лицом, похожим на священника, отрешенного от всего мирского. Симон Серл, а это был он, выглядел как бескорыстный и преданный служитель Бога, которому без колебаний можно доверить свою судьбу. Они пробормотали взаимные извинения, Сессиль прошла дальше и остановилась у столика ле Гран Дюка, который опустил свою чашечку кофе и раздраженно взглянул на нее:

— Ну, в чем дело?

— Доброе утро, сэр.

— Да, да, да, доброе утро. — Он опять взял чашку с кофе. — В чем дело?

— Погадать тебе, сэр?

— Ты что, не видишь, я занят? Убирайся.

— Всего десять франков, сэр.

— У меня нет десяти франков. — Он опять поставил чашку и впервые внимательно взглянул на нее. — Боже милостивый, если б ты была блондинкой…

Сессиль улыбнулась и, воспользовавшись моментом, взяла его левую руку.

— У тебя длинная линия жизни, — произнесла она.

— Я в добром здравии.

— В тебе течет благородная кровь.

— Любой дурак видит это.

— У тебя добрый характер.

— Только когда я не голоден. — Он убрал руку, взял булочку и поднял глаза, так как в это время к столику подошла Лила. — Прогони это вредное насекомое. Меня тошнит от нее.

— Со стороны этого не скажешь, Чарльз!

— Как ты можешь определить это?

Лила повернулась к Сессиль с полудружеской, полуизвиняющейся улыбкой, которая тут же исчезла, как только она поняла, кто перед ней. Однако Лила опять улыбнулась и сказала:

— Возможно, вы и мне погадаете?

В голосе ее звучали мягкие примирительные нотки; она как бы извинялась за грубость ле Гран Дюка. Ле Гран Дюк не обратил на это никакого внимания.

— Отойдите отсюда, пожалуйста, — сказал он твердо. — Отойдите.

Девушки отошли. Ле Гран Дюк наблюдал за ними с задумчивым выражением лица, насколько это вообще возможно для человека, челюсти которого методично двигаются. Он заметил, что Боуман смотрел прямо на него, но теперь уже отвернулся. Ле Гран Дюк попытался проследить за взглядом Боумана, и ему показалось, что тот не отрываясь смотрит на высокого худого священника. Ле Гран Дюк узнал того самого священника, что служил молебен и благословлял цыган около монастыря Монмажур. И было абсолютно ясно, кем интересовался Симон Серл: он проявлял чрезмерный интерес к самому ле Гран Дюку.

Боуман наблюдал, как разговаривали Лила и Сессиль: Сессиль держала Лилу за руку и, вероятно, в чем–то убеждала ее, а Лила смущенно улыбалась. Он увидел, как Лила вложила что–то в руку Сессиль, после чего сразу же потерял к ним интерес. Боковым зрением он заметил — или ему это показалось — кое–что более важное в данный момент.

Вне патио, на бульваре де Лис, можно было наблюдать веселое и шумное праздничное зрелище. Торговцы еще устанавливали последние ларьки, но сейчас их было уже гораздо меньше, чем любителей достопримечательностей и покупателей. Все вместе составляло красочную и экзотическую картину. Люди, одетые в строгие деловые костюмы, встречались крайне редко и резко выделялись среди пестрой толпы. Здесь можно было встретить десятки туристов, увешанных фотоаппаратами, в большинстве своем с беспечной развязностью одетых Бог знает во что; но даже они выглядели скучно по сравнению с тремя четко выделявшимися группами, которые составляли арлезиан–ские девушки, изящно одетые в национальные праздничные костюмы, сотни цыган из разных стран и пастухи Камарга.

Боуман подался вперед в своем кресле, напряженно высматривая кого–то в этой толпе. Он снова увидел то, что привлекло его внимание: яркий всплеск золотисто–каштановых волос. Он не ошибся, это была Мари ле Обэно, и она куда–то очень спешила. Боуман повернулся к Сессиль, которая в этот момент подошла и села за столик:

— Извини. Придется опять встать. Работа. Там, на улице…

— Ты что, не хочешь меня выслушать? А мой завтрак?..

— Это все подождет. Цыганская девушка с золотисто–каштановыми волосами в зелено–черном костюме. Пойди за ней, посмотри, куда она идет, а идет она явно в какое–то определенное место. Она очень спешит. Иди же!

— Хорошо, сэр. — Сессиль изучающе взглянула на него, встала из–за стола и ушла.

Он не посмотрел ей вслед, а безразлично оглядел патио. Первым, почти сразу же за нею, вышел Симон Серл, священник, оставив на столе несколько монет за выпитую чашечку кофе. Через несколько секунд Боуман поднялся со своего места и пошел за ним. Ле Гран Дюк, лицо которого почти полностью скрывала огромная чашка с кофе, наблюдал за уходом обоих.

На фоне красочно одетых людей черная ряса Серла четко выделялась, поэтому следить за ним не составляло большого труда. Выполнение этой задачи облегчало и то обстоятельство, что он ни разу не оглянулся, как и подобает служителю Божьему, у которого нет врагов среди его паствы.

Боуман сократил расстояние до десяти футов. Сейчас он отчетливо видел Сессиль, идущую впереди Сер–ла примерно на таком же расстоянии, и время от времени перед ним мелькали золотисто–каштановые волосы Мари ле Обэно. Боуман еще больше приблизился к Серлу и стал выжидать удобного случая.

И такой случай представился очень быстро. Вблизи рыбных прилавков полдюжины не внушающих доверие цыган пытались продать видавших виды лошадей. В тот момент, когда Боуман, находившийся от Серла на расстоянии не больше пяти футов, приблизился к лошадям, на него налетел темноволосый смуглый молодой человек с красивым лицом и тонкой ниточкой усов, в черном сомбреро и довольно безвкусной тесной темной одежде. Мужчины пробормотали взаимные извинения и, разминувшись, продолжили каждый свой путь. Однако темноволосый молодой человек прошел всего два шага, повернулся и посмотрел вслед Боуману, который уже почти затерялся в толпе, пробираясь между лошадьми.

Идущий впереди него Серл остановился, потому что норовистый конь, заржав и вскинув голову, преградил ему путь. Конь встал на дыбы. Серл предусмотрительно попятился, и в этот момент Боуман нанес ему удар ногой под коленку. Серл, вскрикнув от боли, упал на поврежденную ногу. Боуман, закрытый с двух сторон лошадьми, озабоченно наклонился над ним и ребром правой ладони нанес рубящий удар в основание шеи. Серл рухнул.

— Смотрите, что наделали эти проклятые кони, — заорал Боуман.

Сразу же несколько цыган утихомирили взбунтовавшихся норовистых коней и, разведя их в стороны, освободили место вокруг лежавшего священника.

— Что случилось? — спросил один из цыган. — Что случилось?

— Продаете эту злобную тварь! — выкрикнул Боуман. — Его следует убить! Он ударил священника прямо в живот. Да не стойте как истуканы! Позовите доктора.

Один из цыган убежал, остальные низко склонились над лежавшим ничком человеком, а Боуман, воспользовавшись этим, удалился. Однако назвать его уход незаметным было нельзя. Тот самый темноволосый молодой человек, с которым Боуман ранее столкнулся, очевидно, видел все: он стоял неподалеку, делая вид, что рассматривает свои ногти.

Боуман уже почти закончил свой завтрак, когда вернулась Сессиль.

— Я запарилась, — объявила она, и это было заметно по ее виду. — И я голодна.

Боуман подозвал проходившего официанта.

— Ну?

— Она вошла в аптеку. Купила бинты — несколько ярдов — и массу кремов и мазей, а затем вернулась к своей кибитке — на площади, недалеко отсюда.

— Зелено–белая кибитка?

— Да. В дверях ее ожидали две женщины, а затем они все вместе вошли внутрь.

— Две женщины?

— Одна средних лет, другая молоденькая и тоже с золотисто–каштановыми волосами.

— Мать Мари и Сара. Бедная Тина.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто гуляют. — Он посмотрел через двор. — Двое влюбленных птичек вон там.

Сессиль проследила за его взглядом и увидела ле Гран Дюка. Он сидел откинувшись, с видом человека, который чудом избежал голодной смерти, снисходительно улыбаясь Л иле, положившей свою руку на его и что–то оживленно говорившей.

Боуман спросил:

— Твоя подруга — простушка, что–то в этом роде? Сессиль холодно посмотрела на него:

— Не больше, чем я.

— Гм… Она, конечно, узнала тебя. Что ты сказала ей?

— Ничего, кроме того, что тебе нужно было срочно уехать.

— Она не удивилась, что ты тоже уехала?

— Я ей сказала, что мне так захотелось.

— Ты сказала, что я не доверяю Дюку?

— Ну…

— Не важно. У нее было что тебе сказать?

— Не много. Только то, что они остановились здесь, чтобы посмотреть молебен цыган сегодня утром.

— Молебен?

— Ну, эту… религиозную службу.

— В исполнении обычного священника?

— Так сказала Лила.

— Заканчивай завтрак. — Он отодвинул стул. — Я скоро вернусь.

— Но я думала… я думала, тебе будет интересно узнать, что сказал Дюк, его реакцию! В конце концов, для этого ты посылал меня.

— В самом деле? — Боуман казался рассеянным. — Позже.

Он встал и пошел в отель. Девушка озадаченно смотрела ему вслед.

— Высокий, говоришь, крепкого телосложения, очень ловкий?..

Кзерда потер свое избитое, забинтованное лицо, воскрешая в памяти болезненные ощущения, и посмотрел на четырех человек, сидевших у него в кибитке за столом. Это были Эль Брокадор, смуглый молодой человек, с которым Боуман столкнулся на улице, Ференц, Пьер Лакабро и все еще потрясенный и бледный Симон Серл, который пытался потереть болевшие от ударов Боумана места на шее и ноге одновременно.

— Его лицо смуглее твоего, — ответил Эль Брокадор. — И усы.

— Смуглые лица и усы продаются в магазинах. Он не может спрятать основную, характерную, присущую только ему черту — жестокость.

— Я надеюсь очень скоро повстречаться с этим человеком, — сказал Пьер Лакабро. По его тону можно было понять, что он действительно страстно этого хочет.

— Я бы не стал спешить, — сказал Кзерда сухо. — Ты его вообще не видел, Серл?

— Я ничего не видел. Я только почувствовал два удара сзади; нет, второго удара я уже не чувствовал.

— Господи, зачем тебя понесло в патио?

— Я хотел получше рассмотреть этого Дюка де Кройтора. Это ты, Кзерда, разбудил у меня интерес к нему. Мне захотелось услышать его голос. Узнать, с кем он говорит, встречается ли с кем–нибудь, кто…

— Он все время с этой английской девчонкой. Она безвредна.

— Умные люди обычно ведут себя именно так, — сказал Серл.

— Умные люди не действуют так, как ты, — ответил Кзерда мрачно. — Теперь Боуман знает, кто ты такой. Он теперь наверняка знает, что кто–то в кибитке мадам Зигэр очень сильно болен. И — если Дюк де Кройтор действительно является тем человеком, о котором ты думаешь, — он теперь понимает, что ты считаешь его Гэю–зом Стромом, а если это так, ему все это не понравится.

Выражение лица Серла говорило о том, что он придерживается того же мнения.

Кзерда продолжал:

— Боуман — наш единственный шанс. Он должен замолкнуть навеки. Сегодня. Но очень осторожно. Без шума. В результате несчастного случая. Кто знает, какие у него друзья.

— Я сказал тебе, как это можно сделать, — вмешался Эль Брокадор.

— И сегодня удобное время для того. В полдень мы двинемся отсюда. Лакабро, ты единственный из нас, кого Боуман не знает. Пойдешь в отель, где он остановился. Следи за ним. Следуй за ним по пятам. Мы больше не имеем права упустить его.

— С большим удовольствием.

— Никакого насилия, — предупредил Кзерда.

— Конечно нет! — Внезапно Лакабро помрачнел. — Но я не знаю, как он выглядит. Смуглый и крепкого телосложения — таких сотни.

— Если он тот же самый человек, которого описал Эль Брокадор и которого я видел в патио отеля, — сказал Серл, — он будет с девушкой, одетой как цыганка. Молодая, смуглая, хорошенькая, одета в основном в зеленое и золотое, с четырьмя золотыми браслетами на левом запястье.

Когда Боуман вернулся, Сессиль оторвала взгляд от остатков завтрака.

— Ты не торопился, — сказала она.

— Я не шатался без дела. Я делал покупки.

— Что–то я не видела, чтобы ты выходил из отеля.

— Здесь есть боковой выход.

— А сейчас?

— Сейчас у меня есть очень срочное дело.

— Вроде этого — просто сидеть здесь?

— Перед тем как заняться очень срочным делом, я должен в первую очередь заняться еще более срочным, которое как раз и предусматривает то, что я сейчас делаю. Тебе известно, что в городе Арле есть несколько весьма пронырливых китайцев?

— В чем же все–таки дело?

— Пара, сидящая вон там как Ромео и Джульетта. Не смотри туда. Мужчина слишком большой для китайца, лет сорока, хотя всегда очень трудно определить их возраст. Женщина, сидящая рядом с ним, моложе, красивая, евразийка. Оба в темных очках с зеркальными стеклами, чтобы скрыть глаза.

Сессиль подняла чашечку с кофе и безразлично оглядела патио.

— Я их вижу.

— Никогда не верь людям, которые носят такие очки. Кажется, его очень заинтересовал ле Гран Дюк.

— Он такой же большой.

— Вполне возможно. — Боуман задумчиво посмотрел на китайскую пару, затем на ле Гран Дюка и Лилу, и снова на китайцев. А потом сказал: — Теперь можно идти.

— А срочное дело, самое срочное дело, которому ты должен был уделить внимание? — заметила Сессиль.

— Уже уделил. Я подгоню автомобиль к центральному входу в отель.

Ле Гран Дюк проследил за их уходом и сказал Лиле:

— Примерно через час мы встретимся с нашими объектами.

— Объектами, Чарльз?

— Цыганами, моя дорогая. Но сначала я должен написать еще одну главу моей книги.

— Принести ручку и бумагу?

— Нет необходимости, моя дорогая.

— Ты хочешь сказать, что сделаешь все мысленно? Но это невозможно, Чарльз!

Он похлопал ее по руке и снисходительно улыбнулся:

— Все, что мне нужно, — это литр пива. Становится очень жарко. Позовешь официанта?

Лила покорно ушла, и ле Гран Дюк посмотрел ей вслед. Он снисходительно наблюдал, как Лила, улыбаясь, перекинулась несколькими словами с цыганкой, недавно гадавшей ему, так же безразлично разглядывал китайскую пару за соседним столом, еще более безразлично смотрел, как Сессиль села к Боуману в белый автомобиль, и абсолютно безразлично — как другой автомобиль спустя несколько секунд последовал за ними.

Сессиль в растерянности разглядывала интерьер «симки».

— Откуда это? — спросила она.

— Телефон, например, — объяснил Боуман, — я взял напрокат, пока ты завтракала. Фактически я взял напрокат две.

— Две чего?

— Две машины. Трудно предугадать, когда машина выйдет из строя.

— Но… за такое короткое время?

— Гараж находится недалеко, вниз по улице, оттуда прислали человека для проверки. — Он вытащил слегка уменьшившуюся пачку денег Кзерды, похрустел банкнотами и убрал. — Все зависит от того, сколько заплатишь.

— Ты действительно абсолютно аморальный тип! — Сессиль говорила почти с восхищением.

— В чем я виноват теперь?

— В том, что разбазариваешь чужие деньги.

— Жизнь — чтобы жить, деньги — чтобы тратить, — произнес Боуман назидательно. — В саване нет карманов.

— Ты безнадежен, — ответила она. — Абсолютно, абсолютно безнадежен. А зачем нам эта машина?

— А зачем этот наряд, что ты надела?

— Зачем? О, я поняла. Конечно, «пежо» все знают. Я не подумала. — Она взглянула на Боумана с любопытством, так как он повернул в направлении дорожного указателя с надписью «Ним». — Куда ты собираешься ехать?

— Еще точно не знаю. Я ищу место, где мы сможем спокойно поговорить. Все то же дурное предчувствие. Мне придется всю оставшуюся жизнь рассказывать тебе о своих намерениях. Когда мы были в патио, цыган уголовного вида сидел в видавшем виды «рено» и наблюдал за нами в течение десяти минут. Оба они — цыган и машина — примерно в ста ярдах позади нас. Я хочу поговорить с этим цыганом.

— О!

— Есть от чего воскликнуть «О!». Непонятно, как прихвостни Гэюза Строма так быстро вышли на нас. — Он искоса взглянул на Сессиль. — Ты смотришь на меня как–то странно, если можно так выразиться.

— Я думаю.

— Ну?

— Если они вычислили тебя, зачем надо было менять автомобиль?

Боуман терпеливо пояснил:

— Я брал напрокат «симку», еще не зная, что они уже следят за мной.

— А сейчас ты опять впутываешь меня в опасную ситуацию? Она ведь может оказаться опасной?

— Надеюсь, что нет. Но если так, я сожалею об этом. Если они вышли на меня, то следят также и за очаровательной цыганкой, сидящей рядом со мной. Не забывай, что именно за тобой шел этот священник, когда с ним произошел несчастный случай. Ты предпочла бы, чтобы я один попытался справиться с ними?

— Ты не оставляешь мне выбора, — пожаловалась Сессиль.

— У меня у самого его нет.

Боуман взглянул в зеркало заднего вида. Побитый «рено» был не менее чем в ста ярдах позади. Сессиль оглянулась через плечо:

— Почему бы тебе не остановить машину здесь и не поговорить с ним? Он не посмеет тронуть тебя здесь. Вокруг столько людей.

— Слишком много, — согласился Боуман. — Я не хочу, чтобы кто–нибудь находился ближе полумили от нас, когда я буду разговаривать с ним.

Сессиль взглянула на него, вздрогнула, но ничего не сказала. Боуман направил «симку» через Рону на Трэнкетай, повернул налево, на дорогу, ведущую в Альборон, затем еще раз налево, на юг по правому берегу реки. Здесь он снизил скорость и тихо остановил машину.

Водитель «рено», как он отметил, сделал то же самое на безопасном расстоянии. Боуман двинулся дальше, «рено» — следом.

Через милю, на совершенно гладкой равнине Ка–марга, Боуман снова сделал остановку. Остановился и «рено». Боуман вышел из машины, подошел к багажнику, мельком взглянул на «рено», остановившийся примерно в ста ярдах сзади, открыл багажник, вытащил баллонный ключ, засунул его под куртку, закрыл багажник и снова сел на водительское место. Баллонный ключ он положил на пол рядом с собой.

— Что это такое? — Лицо и голос Сессиль были встревоженными.

— Баллонный ключ.

— Что–то случилось с колесами?

— Баллонный ключ может выполнять и другие функции.

Они двинулись дальше. Через несколько минут дорога стала медленно подниматься в гору, затем внезапно повернула налево, и там так же внезапно, почти прямо под ними, на расстоянии меньше двадцати футов возникли темные воды Великой Роны. Боуман вдруг остановил машину и, выйдя из нее, быстро пошел назад. «Рено» делал поворот, и его застигнутый врасплох водитель резко затормозил в десяти ярдах от Боумана.

Боуман, держа одну руку за спиной, подскочил к машине и рывком открыл дверцу со стороны водителя. На него смотрел Пьер Лакабро, его широкое, покрытое шрамами лицо выражало гнев и готовность к действиям.

— Мне начинает казаться, что ты преследуешь меня, — сказал Боуман мягко.

Лакабро не ответил. Вместо этого, опираясь одной рукой на руль, а второй — на дверцу, он буквально вылетел из машины, что было удивительно для человека его комплекции. Боуман был готов к этому. Он быстро сделал шаг в сторону, и, когда Лакабро пролетал мимо, треснул его баллонным ключом по левой руке. Звук удара, удивительно громкий, хруст сломанной кости и вскрик Лакабро прозвучали почти одновременно.

— Кто тебя послал? — спросил Боуман.

Лакабро, корчившийся от боли на земле, сжимая свою поврежденную руку, прорычал что–то непонятное по–цыгански.

— Пожалуйста, послушай, — сказал Боуман. — Я знаю, что имею дело с убийцами. Что еще более важно, я знаю, как иметь с ними дело. Я сломал тебе только одну кость — полагаю, это предплечье. Я готов переломать тебе столько костей, сколько потребуется, при одном условии: ты не потеряешь сознания до тех пор, пока я не узнаю, почему те четыре женщины в зелено–белой кибитке запуганы до смерти. Если ты потеряешь сознание, я посижу, покурю, подожду, пока ты очнешься, и сломаю тебе еще несколько костей.

Сессиль вышла из машины и остановилась в нескольких футах от них. Она была очень бледна и смотрела на Боумана с ужасом.

— Мистер Боуман…

— Заткнись! — Он вновь обратился к Лакабро: — Давай, расскажи мне об этих леди.

Лакабро изрек, почти наверняка, еще одно ругательство, быстро повернулся, и, когда он приподнялся на правом локте, Сессиль вскрикнула. В руке у него был пистолет, но шок или боль, а может, все сразу, замедлили его реакцию. Он взвыл, и пистолет полетел в одну сторону, в то время как баллонный ключ врезался в его нос с другой. Бандит, не переставая кричать, закрыл лицо обеими руками, сквозь его пальцы струилась кровь.

— А теперь я сломал тебе нос, не так ли? — спросил Боуман. — Та темноволосая девушка, Тина, ее избили, да? Сильно ее избили? Кто это сделал?

Лакабро отнял руки от окровавленного лица. Его нос не был сломан, но выглядел ужасно и, вероятно, будет выглядеть так еще долгое время. Бандит выплюнул кровь и выбитый зуб, прорычал что–то по–цыгански и уставился на Боумана словно дикий зверь.

— Ты это сделал, — уверенно сказал Боуман. — Да, это сделал ты. Один из головорезов Кзерды, верно? Возможно, главный головорез? Я хочу знать, мой друг, я хочу знать: это ты убил Александре в пещерах?

Лакабро, у которого было лицо человека, потерявшего разум, тяжело поднялся на ноги и стоял так, качаясь, словно пьяный. Глаза его закатились, казалось, он сейчас потеряет сознание. Боуман подошел к Лакабро, и вдруг тот, превозмогая острую боль, — видимо, подобно коварному животному, он обладал способностью дикого зверя к восстановлению сил, — шагнул вперед и нанес кулаком правой руки страшнейший удар, который больше по воле случая, чем по расчету, пришелся Боуману прямо в подбородок. Боуман отшатнулся назад, потерял равновесие и тяжело упал на покрытую короткой травой землю буквально в нескольких футах от крутого обрыва в Рону. Но Лакабро не бросился к нему. Почти теряя сознание от боли, с помутившимся разумом, он не сделал ни единого движения к Боуману. У него на этот счет были свои соображения. Он повернулся и побежал к пистолету, который лежал в одном–двух футах от Сессиль. Ее лицо ясно говорило: эта девушка парализована страхом.

Боуман, еще не пришедший в себя от удара, оперся на руку. Он все воспринимал как в замедленной съемке: шатающийся Лакабро, стремящийся к пистолету, неподвижно застывшая девушка, пистолет у ее ног. «Возможно, она даже не смогла увидеть эту проклятую штуковину, — подумал он с отчаянием. — Но не такое же у нее плохое зрение, чтобы не увидеть пистолета, лежавшего в двух футах от нее. А если уж такое плохое, она не должна выходить на улицу без посоха». Но зрение Сессиль не было таким плохим. Внезапно она нагнулась, схватила пистолет и бросила его в Рону, затем с похвальной предусмотрительностью бросилась ничком на землю, так как Лакабро с окровавленным лицом и ненавистью в глазах явно намеревался ударить ее. Но даже в припадке бешенства от несбывшейся надежды завладеть пистолетом, в приливе желания избить, искалечить девушку, лишившую его оружия, Лакабро понимал, что для него важнее в этот момент. Он повернулся и, низко пригнувшись к земле, побежал к Боуману.

Сессиль помогла Боуману выиграть необходимое время. К моменту, когда Лакабро подбежал к нему, он был уже на ногах, хотя еще потрясенный и не совсем пришедший в себя, но тем не менее ясно воспринимавший действительность. Он уклонился от первого бычьего броска цыгана и, одновременно с поворотом, нанес сильный удар ногой проносящемуся мимо Лакабро. По счастливой случайности удар пришелся опять по левой руке бандита, который, вскрикнув от боли, в нечеловеческом усилии снова бросился на Бо–умана. На этот раз Боуман не стал уклоняться, а, наоборот, бросился на противника с такой же силой. Кулак его правой руки легко достал подбородок Лакабро, так как тот не мог защититься от удара слева. Лакабро пошатнулся, сделал несколько непроизвольных шагов назад, шатаясь на краю обрыва, попытался удержать равновесие — и свалился вниз. Всплеск от падения его тела в мутные воды Роны прозвучал необычайно громко.

Боуман осторожно заглянул вниз через осыпающийся край обрыва: Лакабро нигде не было видно. Если он лишился сознания от удара о воду, то пошел ко дну; в этом случае найти его в темной воде не было никакой возможности. Кроме того, Боуман не горел желанием спасать цыгана: если бы тот не потерял сознания, то сделал бы все возможное, чтобы утопить своего спасателя. Боуман не чувствовал в себе достаточного расположения к Лакабро, чтобы пойти на риск.

Он направился к «рено», обыскал его на скорую руку, нашел то, что и ожидал, — то есть ничего, завел двигатель, включил первую скорость, направил машину к обрыву и на ходу выскочил из нее. Маленькая машина подкатилась к обрыву, опрокинулась и с грохотом упала в реку, подняв волну высотой в тридцать футов.

Значительная часть этой волны добежала до берега и выплеснулась на Лакабро. Он полусидел–полулежал на узкой кромке песка и гравия, под нависающим над этим местом обрывом. Его одежда была насквозь мокрой, правой рукой он поддерживал левую. На его ошеломленном лице отражались боль, замешательство и удивление. Это было лицо смертельно уставшего, доведенного до отчаяния человека.

Сессиль еще сидела на земле, когда Боуман подошел к ней.

— Ты испортишь свой прекрасный цыганский костюм, сидя здесь, — сказал он.

— Да, я тоже так думаю. — Ее голос был почти спокойным. Она взяла протянутую им руку, поднялась с его помощью и огляделась: — Его нет?

— Скажем так: я не могу его найти. По этому поводу можно долго философствовать, моя любимая. Он имел возможность изрешетить меня пулями.

— Но… но умеет ли он плавать?

— Откуда я знаю, черт возьми!

Боуман подвел девушку к «симке» и после того, как они проехали целую милю в молчании, взглянул на нее с любопытством: ее руки дрожали, лицо было бледным, и заговорила она приглушенным шепотом. Ясно, что девушка еще не полностью оправилась от потрясения.

Она спросила:

— Кто ты?

— Не важно.

— Я сегодня спасла тебе жизнь.

— Да, спасибо. Но тебе следовало бы подстрелить его или взять на мушку.

Наступила долгая пауза, затем Сессиль громко шмыгнула носом и сказала почти плача:

— Я никогда в жизни не стреляла из пистолета. Я не переношу стрельбы.

— Я знаю. Я сожалею. Я сожалею обо всем, Сессиль. Но больше всего я сожалею, что втянул тебя в эту проклятую, безобразную историю. Господи, я должен был предвидеть это!

— Зачем винить себя? — Почти рыдания слышались в ее голосе. — Тебе нужно было укрыться где–нибудь прошлой ночью, и моя комната… — Она внезапно замолчала, уставилась на Боумана и прошептала: — Думай о чем–нибудь другом, ладно?

— Давай вернемся в Арль, — ответил он.

Она смотрела на него еще некоторое время, затем отвернулась, попыталась зажечь сигарету, но у нее сильно тряслись руки, и он помог ей. Ее руки еще дрожали, когда они вернулись в отель.

Глава 6

Боуман остановил автомобиль у отеля. Не далее пяти ярдов от них за столиком сразу у входа в патио в одиночестве сидела Лила. По ее виду трудно было сказать, сердита она или огорчена, но девушка определенно не выглядела счастливой.

— Друг бросил ее, — объявил Боуман. — Встретимся через пятнадцать минут. В коридоре бокового входа в отель. Не выходи, пока не увидишь голубой «ситро–ен». Я буду ждать в нем. И не задерживайся в патио. Фойе вполне безопасное место.

Сессиль кивнула:

— Могу я поговорить с ней?

— Конечно.

— Но если мы встретимся взглядами…

— Не имеет значения. Собираешься рассказать ей, какой я ужасный человек?

— Нет. — Смущенная улыбка.

— А… Тогда хочешь объявить о предстоящей свадьбе?

— И не это. — Опять смущенная улыбка.

— Так что, полагаешь, я должен принять за тебя решение?

Она положила свою руку на его:

— Мне кажется, ты очень добрый человек.

— Я сомневаюсь, что парень в «рено» разделяет твое мнение, — сказал Боуман тихо.

Улыбка исчезла с лица Сессиль, и она вышла из машины. Боуман отъехал, она смотрела вслед, слегка нахмурившись, пока машина не исчезла из виду, затем вернулась к патио. Взглянула на Лилу и кивком показала на фойе; разговаривая, обе девушки направились туда.

— Ты уверена? — спросила Сессиль. — Чарльз узнал Нейла Боумана? Лила кивнула.

— Каким образом? Почему?

— Не знаю. Понимаешь, он очень, очень проницательный человек.

— Ты хочешь сказать, что он представляет собой нечто большее, чем просто известный винодел или собиратель фольклора?

— Думаю, да.

— И он не верит Боуману? Тупик какой–то! Ты же знаешь, что Нейл думает о Люке. Боюсь, что правда на стороне Боумана, Лила. Он избавил нас сегодня еще от одного плохого человека.

— Что он сделал?

— Сбросил его в Рону. Я видела, как он это делал. Он говорит…

— Вот почему он выглядел словно привидение, когда я только увидела вас.

— Мое самочувствие тоже оставляет желать лучшего. Он говорит, что убил еще двоих. И я это тоже видела, как он уложил их. Местный колорит есть местный колорит, но было бы нелепо притворяться мертвецами. Он все же на стороне добрых сил, Лила. Хотя не могу сказать, что знаю ангелов, которым очень понравится это.

— Я не ангел, но и мне не нравится это, — нахмурилась Лила. — Это выше моего понимания, я вообще не знаю, как к этому относиться. Что мы теперь должны делать?

— Я сама в растерянности. Что, говоришь, делать? Делай то, что нам сказано, я так полагаю. Где Чарльз?

— Он уехал. — Лила помрачнела еще больше. — Он только что уехал с этой маленькой женщиной–шофером — так он ее называет — и велел ждать его здесь.

— Лила! — Сессиль уставилась на подругу. — Это невозможно! [

— Почему? Почему невозможно? Чем плох Чарльз?

— Ничем, конечно. Ничем, — повторила Сессиль, вставая. — Осталось две минуты до встречи. Наш мистер Боуман не любит ждать.

— Когда я думаю, что он с этой маленькой распутницей…

— Мне она кажется очаровательной.

— Я тоже так думала, — призналась Лила. — Но это было час назад.

Ле Гран Дюк на самом деле не был ни с этой «маленькой распутницей», ни где–либо поблизости от нее. На площади, где стояли кибитки румынских и венгерских цыган, не было видно ни Кариты, ни огромного зеленого «роллса» и вообще ничего, что могло бы привлечь чье–то внимание. Ле Гран Дюк, напротив, оказался на виду: недалеко от зелено–белой кибитки, с записной книжкой в руке, он с огромным воодушевлением беседовал с Симоном Серлом. Кзерда, как признанный лидер цыган и хороший знакомый ле Гран Дюка, находился поблизости, но не принимал никакого участия в разговоре; Серл, судя по выражению, иногда появлявшемуся на его аскетическом лице, тоже делал это неохотно.

— Премного благодарен, мсье ле Кюр, премного благодарен. — Ле Гран Дюк говорил с присущей ему снисходительностью. — Я не могу передать вам, какое впечатление произвела на меня ваша служба в окрестностях монастыря сегодня утром. Тронут, очень тронут. Ей–богу, каждая минута, проведенная там, казалась мне бесценной. — Он пристально взглянул на Серла: — Вы повредили ногу, дорогой друг?

— Небольшое растяжение, ничего особенного. — Явная напряженность не только отражалась на лице священника, но и ощущалась в его голосе.

— А! Но вы знаете, как внимательно должны относиться к таким растяжениям: возможны серьезные осложнения. Да, очень серьезные. — Ле Дюк снял свой монокль и, держа его за кончик толстого черного шнурка, начал раскачивать, словно маятник, внимательно разглядывая Серла. — Не мог ли я видеть вас где–нибудь раньше? Я не имею в виду монастырь. Да, да, конечно, около отеля, сегодня утром. Странно, но я что–то не припоминаю, чтобы вы хромали. Но тогда я… Боюсь, мое зрение… — Он водрузил монокль на место. — Благодарю вас еще раз. И следите за растяжением. Отнеситесь очень серьезно к этому, мсье ле Кюр. Ради собственного же блага.

Ле Гран Дюк спрятал записную книжку во внутренний карман и величественно удалился. Кзерда посмотрел на Серла: незабинтованная часть его лица не отразила никаких чувств. Серл, в свою очередь, облизнул пересохшие губы, не произнес ни слова и повернулся, чтобы уйти.

Даже очень наблюдательный человек, хорошо знающий Боумана, не смог бы опознать его в субъекте, который сидел за рулем сверкающего голубого «ситрое–на», припаркованного в проходе позади отеля. На нем были белая широкополая шляпа, темные очки, ядовито–голубая в белый горошек рубашка, украшенный вышивкой черный жилет без пуговиц, молескиновые брюки и высокие сапоги. Цвет лица Боумана стал еще смуглее, а усы больше. На заднем сиденье лежала его сумка.

С противоположной стороны открылась передняя дверца, и, растерянно моргая, на него уставилась Сессиль.

— Я не кусаюсь, — бросил Боуман с усмешкой.

— Боже мой! — Она юркнула на сиденье. — Что, что это за маскарад?

— Я пастух, один из многих. Я же сказал тебе, что ездил за покупками. Теперь очередь за тобой!

— А что в сумке?

— Мое пончо, конечно.

Она критически взглянула на него, что уже стало для нее привычным. И он повез ее в тот самый магазин готового платья, в котором они уже побывали раньше, этим утром. Спустя некоторое время хозяйка магазина снова хлопотала возле Сессиль, без умолку рассыпая комплименты и сопровождая их соответствующими жестами. Сессиль на этот раз была одета в праздничный костюм арлезианки, состоящий из длинного свободного темного, украшенного вышивкой платья с вырезом, отделанным белым рюшем, и шляпы с вуалью. Под шляпой был темно–рыжий парик.

— Мадам выглядит фантастически! — возбужденно ворковала хозяйка магазина.

— Мадам соответствует цене, — сказал Боуман смиренно.

Он отсчитал еще несколько банкнотов и повел Сессиль к «ситроену», в который она села, расправив свое дорогое платье, чтобы не измялось.

— Очень красиво, должна сказать. А тебе нравятся красиво одетые девушки?

— Только когда вокруг меня преступники. Но дело не в этом. Понимаешь, со мной вместе видели темноволосую цыганку. А теперь ни одна страховая компания в Европе не сможет найти ее.

— Понимаю! — Сессиль с трудом улыбнулась. — Все эти хлопоты ради твоей будущей жены?

— Конечно! Ради кого же еще? Дело в том, честно говоря, что непозволительно терять помощника в такой сложный момент.

— Мне это никогда не приходило в голову.

Боуман подогнал «ситроен» ближе к кибиткам румынских и венгерских цыган на площади, остановился, вышел из машины, распрямил затекшую спину и повернулся. Едва он это сделал, как столкнулся с огромным, не спеша прогуливающимся господином. Тот с недоумением посмотрел на Боумана через монокль в черной оправе: ле Гран Дюк не привык, чтобы его толкали.

— Прошу прощения, мсье, — извинился Боуман. Ле Гран Дюк наградил его неприязненным взглядом:

— Принимаю ваши извинения.

Боуман смущенно улыбнулся, взял Сессиль под руку, и они пошли дальше. Она сказала ему тихо, с упреком:

— Ты сделал это нарочно?

— Ну и что? Если даже он не узнал нас, то, скажи, кому это удастся? — Боуман сделал еще несколько шагов и остановился. — Ну, а что это такое?

Его внимание привлек мрачный, черный автофургон, выезжавший на площадь. Из него выскочил водитель, очевидно, что–то спросил у ближе всех стоявшего цыгана, который показал направление, куда–то через площадь, снова сел за руль и поехал обратно к кибитке Кзерды. Кзерда собственной персоной стоял у ступенек своей кибитки, разговаривая с Ференцем; по их внешнему виду можно было предположить, что до полного выздоровления обоим еще очень далеко.

Водитель и его помощник выскочили из автофургона, открыли задние двери и с большим трудом вытащили оттуда носилки, на которых лежал Пьер Ла–кабро. Лицо его было забинтовано, левая рука в повязке. Зловещий блеск правого глаза — левый был полностью закрыт — свидетельствовал, что он жив. Кзерда и Ференц, с выражением испуга на лицах, бросились помогать. Неудивительно, что ле Гран Дюк оказался около фургона одним из первых. Он склонился над неподвижным Лакабро, затем быстро выпрямился.

— Тц! Тц! Тц! — Он грустно покачал головой. — В наши дни со всяким может случиться беда на дорогах. — Он повернулся к Кзерде: — Это не мой ли бедный друг мистер Коскис?

— Нет! — Кзерда с трудом сдерживал себя.

— А! Рад слышать! Жаль, конечно, этого беднягу. Кстати, не были бы вы так добры передать мистеру Коскису, что мне хотелось бы поговорить с ним в следующий раз, когда он здесь будет? Конечно, в удобное для него время.

— Я передам это, если его увижу.

Кзерда помог поднять носилки по ступенькам своей кибитки. Ле Гран Дюк повернулся, почти столкнувшись с китайской парой, которую видел и раньше в патио отеля. Галантно извинившись, он снял шляпу перед дамой.

Боуман наблюдал эту сцену, не упустив ничего. И посмотрел сначала на Кзерду, лицо которого выражало гнев и опасение, потом на ле Гран Дюка, затем на китайскую пару, после чего повернулся к Сессиль.

— Это он!.. — прошептал Боуман. — Я знал, что он умеет плавать. Давай не будем проявлять интереса к тому, что происходит. — Он прошел вместе с девушкой несколько шагов. — Ты знаешь, что я хочу сделать? Это не опасно, обещаю тебе.

Боуман проследил, как Сессиль с безразличным видом обошла кибитку Кзерды и остановилась поправить туфлю около зелено–белого фургона. Боковое окно его было занавешено, но рама приоткрыта.

Довольный, Боуман прошел через площадь к тому месту, где к деревьям рядом с цыганскими кибитками были привязаны лошади. Он незаметно огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, увидел, как закрылась дверь в кибитку Кзерды после того, как в нее внесли носилки, покопался в сумке и достал оттуда горсть каких–то странных предметов, обернутых коричневой бумагой, причем каждый из них был с запалом: эти предметы при ближайшем рассмотрении оказались не чем иным, как обыкновенными шашками для фейерверка.

В кибитке Кзерды тем временем вокруг неподвижно лежавшего Пьера Лакабро сидели Кзерда, Ференц, Симон Серл и Эль Брокадор.

Лицо Лакабро, а скорее, та его часть, которая еще что–то выражала, было несчастным не только из–за физических страданий: у него был вид человека, который перенес сильное моральное унижение и который теперь менее всего нуждается в выражении сочувствия и проявлении заботы.

— Ты дурак, Лакабро! — почти закричал Кзерда. — Безмозглый идиот! Я же сказал — никакого насилия, никакого насилия!

— Ты бы лучше сказал это Боуману, — возразил Эль Брокадор. — Боуман знал, Боуман следил. Боуман ждал. Кто теперь обо всем расскажет Гэюзу Строму?

— Да кто же, кроме попа–расстриги! — грубо ответил Кзерда. — Я не завидую тебе, Серл!

По выражению лица Серла можно было судить, что и он сам себе не завидовал. Он грустно ответил:

— Наверное, в этом нет необходимости. Если Гэюз Стром именно тот человек, о котором мы все думаем, тогда он уже все знает.

— Знает? — с вызовом спросил Кзерда. — Что он может знать? Он не знает, что Лакабро один из моих людей, а значит, и его. Он не знает, что Лакабро не попадал в дорожную аварию. Он не знает, что это работа Бо–умана. Он не знает, что мы опять потеряли его след, в то время как Боуман скорее всего знает обо всех наших действиях. И если ты думаешь, что тебе ничего не придется объяснять, то ты сошел с ума, Серл! — Он повернулся к Ференцу: — Передай, чтобы готовились к отъезду. Немедленно. Мы отбываем через полчаса. Скажи всем, что сегодня вечером мы станем лагерем около Ваккареса… Что это?

На улице громко и отчетливо громыхнуло несколько взрывов. Мужчины кричали, лошади в страхе ржали, заливался свисток полицейского, а взрывы все продолжались и продолжались. Кзерда, а за ним трое остальных бросились к двери и распахнули ее.

Но оказалось, не они одни заволновались, стремясь обнаружить причину беспорядка. Вряд ли было преувеличением сказать, что не менее чем тридцать секунд внимание каждого, кто находился в этот момент на площади, было приковано к тому месту, где несколько цыган и пастухов — и Боуман самый активный среди них — пытались утихомирить вздыбившихся, кружащихся, ржущих и совершенно обезумевших лошадей.

Только одна пара глаз была устремлена в другом направлении, и это были глаза Сессиль. Она прижалась к стене зелено–белой кибитки и, поднявшись на цыпочки, смотрела в окно сквозь щель в занавеске.

В кибитке царил полумрак, однако глаза Сессиль быстро привыкли к темноте. Когда она стала различать предметы, у нее от ужаса перехватило дыхание. Там лицом вниз на кровати лежала девушка с темными, коротко остриженными волосами — очевидно, это было единственное положение, в котором она могла находиться. Ее обнаженная и, по–видимому, изувеченная спина была забинтована и кое–где, там, где было видно тело, покрыта какой–то мазью. По ее беспокойным движениям, а иногда и стонам, было ясно, что она не спит.

Сессиль опустила занавеску и отошла. Мадам Зигэр, Сара и Мари ле Обэно стояли на ступеньках кибитки и смотрели через площадь. Сессиль прошла мимо них с безразличным видом, что было совсем не просто, так как ноги дрожали и ее мутило. Она пересекла площадь и подошла к Боуману, которому только что удалось успокоить лошадь. Он отпустил животное, взял Сессиль за руку и повел к припаркованному «ситроену». Мельком взглянул на нее, и ему все стало ясно.

— Тебе не понравилось то, что ты увидела, не так ли? — спросил он.

— Научи меня стрелять из пистолета, и я буду стрелять. Несмотря на то, что плохо вижу. Но ничего, я подойду поближе!..

— А что, там очень плохо?

— Очень. Она почти ребенок, маленькое хрупкое создание, а они практически содрали кожу с ее спины. Это ужасно! Бедное дитя, должно быть, очень сильно страдает.

— Так ты не испытываешь жалости к тому человеку, которого я сбросил в Рону?

— Я убью его. Если у меня будет в руке пистолет и я встречу его.

— Никаких пистолетов. Я сам не ношу оружия, но запомню твои слова.

— Ты, кажется, воспринял мое сообщение чересчур спокойно.

— Я так же, как и ты, схожу от всего этого с ума, Сессиль. Только я в этом состоянии, в отличие от тебя, давно и не могу проявлять свои чувства все время. А что касается избитой девушки, они сделали с ней то же самое, что и с Александре. Бедный ребенок, отчаявшись, попытался передать сообщение, какую–то информацию, поэтому они преподали ей урок, который, по их мнению, она запомнит навсегда, да и другие женщины тоже… Возможно, так оно и будет.

— Какую информацию?

— Если бы я знал, то спрятал бы как можно скорее этих женщин в безопасное место.

— Если ты не хочешь говорить, не надо.

— Слушай, Сессиль…

— Все нормально. Не имеет значения. — Она помолчала. — Ты знаешь, я хотела убежать отсюда утром. Вернувшись с берега Роны.

— Я бы не удивился.

— Но сейчас — нет. Уже не хочу. Мы с тобой теперь связаны.

— Я не хотел бы быть связанным с кем–либо. Кроме тебя.

Она удивленно взглянула на него:

— Ты это всерьез?

— Да, всерьез, — ответил он.

Они подошли к «ситроену», обернулись, посмотрев в сторону площади. Цыгане суетились. Ференц — они это ясно видели — ходил от одной кибитки к другой, раздавая какие–то указания хозяевам, которые, едва он отходил, сразу начинали готовиться к отъезду, цепляя кибитки к джипам.

— Уезжают? — Сессиль удивленно посмотрела на Боумана. — Почему? Из–за нескольких шашек фейерверка?

— Из–за нашего друга, побывавшего в Роне. И из–за меня.

— Из–за тебя?

— Они понимают, что после того, как наш друг вернулся с купания, я слежу за ними. Они не знают, что именно мне о них известно. Они не имеют представления, как я выгляжу сейчас, но уверены, что выгляжу по–другому. Они понимают, что не смогут выследить меня здесь, в Арле, потому что не имеют ни малейшего представления, кто я и где остановился. Они понимают: чтобы я засветился, необходимо изолировать меня, а для этого надо заставить раскрыться. Сегодня вечером они разобьют лагерь в открытом поле, где–нибудь в глубине Камарга, и будут лелеять надежду, что поймают меня. Они знают: где бы они ни расположились, там буду и я.

— Ты мастер произносить речи, не так ли? — В глазах Сессиль не было насмешки.

— Просто тренировка.

— И ты, конечно, самого высокого мнения о себе, не так ли?

— Нет! — В его глазах застыл немой вопрос. — Ты полагаешь, они тоже так думают?

— Извини! — Она дотронулась до его руки в порыве искреннего раскаяния. — Я разговариваю так, когда испугана и волнуюсь.

— Я тоже. В большинстве случаев. Мы тронемся, как только ты заберешь из отеля вещи, и в лучших традициях Пинкертона будем следить за ними, двигаясь впереди них. Потому что, если мы поедем за ними, они выставят наблюдателей, чтобы проверять каждую машину, следующую за ними по пятам. А таких автомобилей, едущих на юг, будет немного — сегодня вечером большая праздничная ночь в Арле. И большинство людей не поедет в Сен–Мари в течение последующих двух суток.

— Они могли бы узнать нас? В такой одежде? Уверена — не смогут!

— Да, пока они не узнают нас. Возможно, еще не напали на наш след. Пока. И, я уверен, они не в состоянии это сделать. Они будут искать машину с парочкой в ней. И непременно с арлезианскими номерами, потому что это должен быть автомобиль, взятый напрокат. Они будут искать мужчину и женщину, загримированных и одетых в праздничные костюмы цыган или пастухов. Они будут искать людей с определенными, хорошо известными им приметами. Ты — стройная, широкоскулая, с зелеными глазами, в то время как у меня далеко не стройная фигура, на лице несколько шрамов, скрыть которые можно только при помощи грима. Как думаешь, сколько машин с людьми, имеющими такие характерные приметы, будут следовать в Ваккарес в полдень?

— Думаю, одна. — Сессиль вздрогнула. — Ты бы не пропустил такую, да?

— Они тоже не пропустят. Поэтому–то мы и поедем впереди них. Если они отстанут от нас, мы всегда можем повернуть назад и узнать, где они остановились. Они не будут обращать особого внимания на машины, идущие с юга. По крайней мере, молю Бога, чтобы этого не случилось. Но все время не снимай темных очков: твои зеленые глаза могут выдать нас.

Боуман подогнал машину к отелю и остановился в пятидесяти ярдах от патио, ближайшем свободном месте, которое обнаружил, и сказал Сессиль:

— Иди собери вещи. В твоем распоряжении пятнадцать минут. А я подойду к тебе в отеле минут через десять.

— У тебя, конечно, небольшое срочное дело?

— Да.

— Можешь сказать мне какое?

— Нет.

— Это смешно! Я думала, ты доверяешь мне.

— Естественно, как девушке, которая собирается выйти за меня замуж.

— Я не заслужила этого.

— Конечно я доверяю тебе, Сессиль. Полностью!

— Да. — Она кивнула, как будто удовлетворенная. — Я вижу, это действительно так. Чему ты не веришь — так это моей способности не говорить под давлением.

Боуман смотрел на нее некоторое время, потом сказал:

— Я намекал уже, что во время ночного бдения ты не… э–э–э… такая сообразительная, как обычно…

— Ты уже называл меня дурочкой несколько раз, если ты это имеешь в виду.

— Ты можешь простить меня за это?

— Попробую. — Она улыбнулась, вылезла из машины и направилась ко входу в отель.

Боуман подождал, пока она не свернула в патио, тоже выбрался из машины, дошел до почты, получил ожидавшую его там телеграмму «до востребования» и, вернувшись, вскрыл ее. Послание было на английском языке и не зашифровано:

«Смысл не ясен. Важно, чтобы сообщение было секретно доставлено в Эгю–Морте, затем в Гро–дю–Руа к понедельнику двадцать восьмого мая в подлиннике. Если доставка возможна только в один адрес, не доставляйте вообще. В случае доставки в оба адреса расходы не имеют значения».

Подписи не было.

Боуман перечитал телеграмму дважды и кивнул. «Понятно», — подумал он, достал спички и, разорвав телеграмму, кусочек за кусочком сжег ее в пепельнице и тщательно перемешал пепел. Затем быстро огляделся вокруг, чтобы лишний раз убедиться, не проявляет ли кто–нибудь повышенного интереса к его необычному занятию. В зеркало заднего вида он заметил, что «ролле» ле Гран Дюка остановился у светофора примерно в трехстах ярдах. «Даже «ролле“, — подумал он, — должен останавливаться на красный свет. Ле Гран Дюк, должно быть, считает подобные пустяки источником постоянного раздражения». Он посмотрел вперед и увидел китайца с его спутницей, неторопливо приближающихся к патио с западной стороны.

Боуман опустил боковое стекло, разорвал конверт, в котором ему вручили телеграмму, на мелкие кусочки и выбросил в канаву; он надеялся, что жители Арля простят ему этот незначительный мусор. Затем вышел из машины и направился в патио отеля, встретив на пути китайскую парочку. Они без всякого интереса посмотрели на Боумана через зеркальные очки, а Боуман не потрудился проследить за ними.

Ле Гран Дюк, остановившись у светофора, на самом деле не проявлял никаких признаков раздражения. Он был поглощен записями, которые заносил в свою записную книжку, но, как ни странно, не в ту, что обычно использовал, собирая цыганский фольклор. Очевидно довольный тем, что записал, он отложил книжку в сторону, зажег большую гаванскую сигару и нажал на кнопку управления разделительным стеклом. Карита вопросительно посмотрела в зеркало заднего вида.

— Мне нужно спросить тебя, дорогая, — сказал ле Гран Дюк, — выполнила ли ты мои указания?

— В точности, мсье ле Дюк.

— А ответ?

— Через девяносто минут, если повезет. Если нет — через два с половиной часа.

— Куда?

— Ответы «до востребования» в четыре адреса, мсье ле Дюк: в Арль, Сен–Мари, Эгю–Морте и Гро–дю–Руа. Достаточно, я надеюсь?

— В высшей степени. — Ле Гран Дюк удовлетворенно улыбнулся. — Бывают случаи, моя дорогая Карита, когда я сам себя спрашиваю: что бы я без тебя делал?

Перегородка снова бесшумно поднялась. «Ролле» рванулся вперед на зеленый свет, и ле Гран Дюк с сигарой в руке откинулся в кресле, обозревая окрестности с обычным снисходительным видом. Внезапно после довольно недоуменного взгляда через лобовое стекло он наклонился вперед на целых два дюйма — действие сие означало, что ле Гран Дюка что–то очень заинтересовало. Он нажал кнопку управления перегородкой.

— Около голубого «ситроена» есть свободное место. Поставь машину туда.

«Ролле» медленно остановился, и Дюк совершил невиданный ранее подвиг: самолично открыл дверцу и вышел из машины без посторонней помощи. Он неторопливо прошел вперед, задержался и посмотрел на лежавшие в канаве кусочки желтой бумаги от разорванного конверта, которые только что выбросил Боуман; затем на китайца, который тщательно расправлял в руках несколько кусочков этой бумаги.

— Кажется, вы что–то потеряли? — спросил ле Гран Дюк любезно. — Могу я помочь вам?

— Вы очень добры. — Английское произношение китайца было безукоризненным. — Ничего особенного. Моя жена потеряла одну сережку. Но я ее так и не нашел.

— Мне очень жаль.

Ле Гран Дюк не спеша прошел в патио мимо сидящей жены китайца, слегка кивнув ей. «Эта женщина, безусловно, евразийка, — отметил он про себя. — И очень красивая. Не блондинка, конечно, но очень красивая». В обоих ушах у нее были серьги. Ле Гран Дюк прошел через патио и присоединился к Лиле, которая одиноко сидела за столиком. Он внимательно посмотрел на девушку:

— Ты выглядишь такой печальной, моя дорогая.

— Нет, нет.

— Я же вижу. У меня особый нюх на это. Что ты расстраиваешься? У тебя же всегда есть возможность убедиться в добропорядочности Дюка де Кройтора. — Он взял ее руку. — Позвони хоть сейчас своему отцу, моему другу графу Делафонту. Он успокоит тебя, даю слово Дюка де Кройтора.

— Не надо, Чарльз, пожалуйста.

— Вот так–то лучше. Готовься срочно к отъезду. Это очень важно. Цыгане уезжают, по крайней мере те, в ком мы заинтересованы. И, куда бы они ни поехали, мы последуем за ними.

Лила хотела встать, но он жестом остановил ее:

— Срочно — это понятие относительное. Скажем, через час. А сейчас мы должны перекусить на скорую руку перед дорогой в негостеприимные пустынные просторы Камарга.

Глава 7

Человеку, впервые попавшему в эти места, Камарг кажется безлюдным и негостеприимным — огромные пустынные небеса и беспредельные горизонты. Камарг выглядит как плоское и безводное ничто, как земля, давно покинутая жизнью и оставленная сохнуть, медленно умирая, под безжалостными лучами солнца, висящего в вылинявшем бледно–голубом небе. Но если человек пробудет здесь достаточно долго, чтобы привыкнуть и освоиться, он поймет, что первое впечатление — как обычно и бывает — дает неправильное представление. Действительно, земля эта сурова и уныла, но назвать ее враждебной или мертвой никак нельзя: она не так однообразно безжизненна, как какая–нибудь жаркая пустыня или сибирская тундра. Здесь есть вода, а где есть вода, там земля не может быть мертвой. Здесь есть большие и маленькие озера, переходящие в болота: одни — по щиколотку лошади, другие — достаточно глубокие. Здесь есть своеобразный колорит: постоянно меняющиеся синие и серые тона встревоженной ветром воды, бледно–желтые границы болот, окантовывающие водную гладь озер, почти черный цвет гладких крон кипарисов, темно–зеленый — соснового бурелома, ярко–зеленый — пышных пастбищ, резко выделяющихся на фоне скудной сухой растительности и иссушенных солнцем соляных равнин, занимающих большую часть окрестной земной тверди. К тому же здесь есть жизнь: множество птиц, часто встречаются небольшие стада черных коров и редко — табуны белых лошадей. Здесь есть фермы и ранчо, но они расположены так далеко от дорог и так хорошо скрыты буреломом, что путешествующие по этим местам очень редко могут их видеть. И все же, бесспорно, на плоских равнинах Камарга нет ничего, что может броситься в глаза: они плоские и ровные, как успокоенное солнцем летнее море.

Сессиль, ехавшей теперь на юг где–то между Арлем и Сен–Мари в синем «ситроене», Камарг казался ничем не примечательной пустошью. Настроение ее порядком испортилось. Время от времени она смотрела на Боумана, но поддержки не находила. Он выглядел расслабленным, почти веселым, и, если принять во внимание то, что недавно пролитая кровь камнем должна лежать у него на душе, он скрывал свои чувства поразительно умело.

— Можно подумать, что жизнь для тебя — сплошной праздник.

— Для нас, — поправил он.

Сессиль подумала, что Боуман, наверное, совсем забыл об этом, и эта мысль еще больше повергла ее в уныние. Она посмотрела на выцветший ландшафт и повернулась к нему:

— И в этих местах живут люди?

— Они живут здесь, любят и умирают. Давай надеяться, что мы сегодня не умрем, во всяком случае — здесь.

— Пожалуйста, замолчи! А где же твои пастухи, которых, как я слышала, ты называешь гардианс?

— Думаю, они разбрелись по кабакам. Сегодня же праздничный день. — Он улыбнулся ей. — Хотелось бы, чтобы и для нас тоже сегодня был праздник.

— Хорошенькое дело! — Она изучающе посмотрела на него: — Можешь сказать мне без обиняков, когда у тебя в последний раз был праздник?

— Без обиняков не могу!

Сессиль кивнула и снова посмотрела вперед. Там, примерно в полумиле от них, с левой стороны дороги виднелась довольно большая группа домов. Некоторые были вполне внушительных размеров.

— Вот и разумная жизнь, — сказала она. — Что это?

— Поселок, ферма или скорее ранчо. Современное ранчо с жилыми домами, рестораном, школой верховой езды. Это место называют Мас–де–Ловэннель.

— Значит, ты здесь уже бывал?

— Все прошедшие праздники провел, — ответил Боуман извиняющимся тоном.

Она опять оглядела открывающийся перед ними вид и вдруг подалась всем телом вперед:

— Что это?..

Сразу за фермой начинался сосновый завал, а за ним открывалась картина, которая свидетельствовала, что в Камарге жизнь бьет ключом.

По крайней мере два десятка кибиток и около ста машин стояли в беспорядке на утрамбованной площадке справа от дороги. Слева, в поле, где больше пыли, чем травы, виднелись ряды ярко раскрашенных шатров. Некоторые из них являлись просто навесами, под которыми располагались специальные столы, выполнявшие роль либо баров с напитками, либо закусочных. Под другими, меньших размеров, продавали сувениры, одежду или сладости. Иные навесы представляли собой тиры, или под ними стояли столы для игры в рулетку и прочие азартные игры. Несколько сот людей слонялись около этих столов и старались в полной мере использовать возможность поразвлечься.

Когда Боуман притормозил, чтобы пропустить людей, переходивших дорогу, Сессиль повернулась к нему и снова задала вопрос:

— Что это такое?

— Разве непонятно? Провинциальная ярмарка. Арль — не единственное место в Камарге, где такие ярмарки проводятся. Некоторые местные жители даже не считают Арль частью провинции Камарг и соответственно ведут себя. В некоторых местечках провинции предпочитают организовывать свои собственные развлечения и забавы во время праздника. Мас–де–Ловэннель — одно из таких местечек.

— Я смотрю, ты хорошо информирован, не так ли? — Девушка опять посмотрела вперед и кивнула на круглую арену с бортами, сложенными из шин и соломы: — Это что? Загон?

— Это самая настоящая арена для боя быков, сделанная на старый манер, здесь состоится самое главное представление сегодняшнего вечера, — ответил Боуман.

Сессиль поморщилась:

— Проезжай!

Он проехал. И через пятнадцать минут, преодолев прямой участок пыльной дороги, съехал с нее, остановил машину и вылез. Сессиль вопросительно посмотрела на него.

— Две мили прямой дороги, — объяснил Боуман. — Цыганский табор движется со скоростью тридцать миль в час. Следовательно, у нас в запасе есть еще четыре минуты.

— И объятый паникой Боуман может рвануться в путь через пятнадцать секунд?

— Меньше, а если шампанское еще не кончилось, то больше. Но времени вполне достаточно. Пойдем перекусим.

По этой же дороге, на десять миль позади, длинный караван двигался на юг, поднимая огромное облако пыли. Табор, который и так не был обделен яркостью и разнообразием красок, сейчас, на фоне однообразного ландшафта местности, казался более чем когда–либо экзотичным и радующим глаз.

Первая машина колонны — желтый аварийный тягач — тащила кибитку Кзерды. Тягач, единственный из всего каравана, был чистым и незапыленным. За рулем сидел сам Кзерда. Рядом расположились Серл и Эль Брокадор. Кзерда смотрел на Эль Брокадора, и восхищение отражалось на его побитом и забинтованном лице.

— Ей–богу, Эль Брокадор, — сказал он, — я бы предпочел иметь на своей стороне одного тебя, чем дюжину некомпетентных священников, лишенных духовного сана.

— Я не человек действия! — запротестовал Серл. — Я сроду не выставлял себя напоказ.

— По идее, у тебя должны быть мозги, — ответил Кзерда презрительно. — Ты не знаешь, что с ними случилось?

— Нам не следует слишком винить Серла, — мягко заметил Эль Брокадор. — Мы все знаем, что у него сейчас стрессовое состояние. Да, он не человек действия, как он утверждает, и он не знает этого города. А я родился в Арле и знаю его как свои пять пальцев. Знаю каждый магазин, который торгует одеждой цыган, пастухов и праздничными костюмами. Их не так много, как вы думаете. Люди, которые мне помогают, все местные. Но мне еще повезло. Первый магазинчик, в который я зашел, оказался как раз тем, который выбрал Боуман. Старый магазин готового платья в переулке.

— Я надеюсь, Эль Брокадор, что ты не слишком церемонился там с ними, — игриво заметил Кзерда. Это было на него не похоже.

— Если ты имеешь в виду насилие, то нет. Это не мой метод, ты же знаешь. Кроме того, я слишком хорошо известен в Арле, чтобы позволить себе такое. Тем более что в этом не было необходимости. Я знаю мадам Бувией, и все ее знают. За десять франков она утопила бы в Роне свою мать. Я дал пятьдесят. — Эль Брокадор улыбнулся. — Она выдала всю необходимую информацию на одном дыхании. Синяя рубашка в горошек, белая шляпа и черный жилет с вышивкой.

Кзерда улыбнулся в предвкушении грядущего:

— Его будет нетрудно вычислить — легче, чем клоуна на похоронах.

— Верно. Но сначала мы должны найти нашего беглеца.

— Он будет здесь, — уверенно сказал Кзерда и показал пальцем в направлении кибиток. — Пока они будут здесь, он будет здесь тоже. Сейчас мы знаем это. Ты лучше беспокойся за то, что тебе поручено, Эль Брокадор.

— За это я спокоен. — Эль Брокадор был столь же самоуверен, как и Кзерда. — Все знают, что представляют собой сумасшедшие англичане. Просто еще один чокнутый идиот, который хотел покрасоваться перед толпой. У нас будет много свидетелей, как он станет рваться на арену, несмотря на все усилия, которые мы предпримем, чтобы остановить его.

— У быка будут заточены рога? Как мы договорились?

— Я лично проследил за этим! — Эль Брокадор посмотрел на часы. — Мы можем ехать быстрее? Ты же знаешь, у меня назначена встреча через двадцать минут.

— Не бойся, — ответил Кзерда, — мы будем на месте, в Мас–де–Ловэннель, через десять минут.

На расстоянии, позволяющем видеть все после того, как оседала пыль, поднятая цыганскими кибитками, бесшумно двигался зеленый «ролле». Съемный верх был опущен. Ле Гран Дюк сидел в тени небольшого зонтика, которым Лила прикрывала его от солнца.

— Ты хорошо спал? — спросила она озабоченно.

— Спал? Я никогда не сплю днем. Я просто отдыхал с закрытыми глазами. Мне приходится заниматься очень многими проблемами, а так лучше думается.

— А! Я не поняла. — Первое, чему Лила научилась в общении с ле Гран Дюком, — это дипломатии. И на сей раз она быстро сменила тему разговора: — Почему мы едем именно за этими цыганами? Ведь их так много в Арле.

— Я же говорил, что меня интересуют только эти.

— Но почему?

— Венгерские и румынские цыгане — мой конек. — Он явно не желал продолжать разговор на эту тему.

— А Сессиль? Я беспокоюсь о ней.

— Твоя подруга, мисс Дюбуа, уже давно уехала, или я сильно ошибаюсь. — По его тону можно было понять, что он очень недоволен. — Она едет по этой дороге, и, насколько я понимаю, впереди нас. Должен заметить, на ней вызывающий праздничный наряд арлезианки.

— Это цыганское платье, Чарльз?

— Арлезианское праздничное платье, — упрямо возразил ле Гран Дюк. — От меня ничто не ускользает. Может, она и была одета в цыганское платье, когда ты ее видела последний раз, но она была уже в костюме арлезианки, когда уезжала.

— Но почему она…

— Откуда я знаю?

— Ты видел, когда она уезжала?

— Нет.

— Тогда как же…

— От нашей Кариты тоже мало что ускользнет. Сессиль уехала, по–видимому, с какой–то темной личностью в костюме пастуха. А куда исчез этот головорез Боуман? У твоей подруги явно талант искателя приключений.

— И у меня? — Губы Лилы неожиданно плотно сжались.

— Не сердись, я не хотел обидеть твою подругу. — Он махнул рукой на что–то впереди. Это была полоска воды, поверхность которой сверкала под лучами утреннего солнца. — Что это, дорогая?

Лила мельком взглянула.

— Не знаю, — сказала она обиженным тоном. Но ле Гран Дюк никогда не приносил извинений дважды. — Может быть, море?

— Это конец путешествия, дорогая. Конец пути для всех цыган, которые прошли сотни и даже тысячи миль по всей Европе. Это озеро Ваккарес.

— Озеро?

— Озеро. Озеро Ваккарес. Самое известное заповедное место в Западной Европе.

— Ты так много знаешь, Чарльз!

— Да. Это правда, — согласился ле Гран Дюк.

Закончив завтрак, Боуман убрал в корзину остатки съестного, допил шампанское и опустил верх машины.

— Это было чудесно, — сказала Сессиль. — Как мило с твоей стороны.

— Скажи спасибо Кзерде, а не мне, это он заплатил за все. — Боуман посмотрел вперед на двухмильный участок прямой дороги, который простирался перед ним. Машин не было видно. — Ну что же, вернемся в Мас–де–Ловэннель. Табор, наверное, остановится на ярмарке. Да здравствует бой быков!

— Я не люблю боя быков.

— Этот тебе наверняка понравится.

Он развернул свой «ситроен» и вернулся в Мас–де–Ловэннель.

Казалось, людей стало меньше по сравнению с тем, когда они проезжали раньше через это место, хотя на самом деле число машин и цыганских кибиток почти удвоилось. Это странное несоответствие стало понятным, как только «ситроен» остановился и до них донеслись возбужденные крики и смех от расположенной поблизости арены для боя быков. Какое–то время Боуман не обращал внимания на арену. Оставаясь в машине, он внимательно осмотрелся вокруг. И ему не пришлось долго искать.

— Не удивительно, — произнес он, — что Кзерда и его головорезы уже прибыли. Во всяком случае, их табор здесь. А где табор, полагаю, там, очевидно, и цыгане. — Он постучал пальцем по рулю. — Никого это не удивляет, кроме меня. Интересно — почему?

— Что — почему? — спросила Сессиль.

— Почему они здесь?

— Что ты имеешь в виду? Ты же сам только что предполагал найти их здесь. Поэтому и вернулся, не так ли?

— Я вернулся, потому что мы в цейтноте. Дело в том, что, когда мы ехали сюда, цыгане нас не догнали, и я решил, что они где–то сделали остановку. А по моим расчетам они не должны останавливаться, пока не достигнут какого–нибудь уединенного озера на юге, где вся провинция Камарг была бы в их распоряжении. Но вместо этого они решили остановиться здесь.

Он замолчал, и Сессиль спросила:

— И что из этого следует?

— Помнишь, я объяснял тебе еще в Арле, почему, как мне казалось, цыгане снялись с места так быстро?

— Помню, но не все. Мне не все было понятно тогда.

— Мне и самому было не все ясно. Где–то обнаруживалась нестыковка в моих логических рассуждениях. Но где?

— Я не понимаю, извини.

— Не думаю, что преувеличиваю значение своей персоны, — медленно произнес Боуман. — По крайней мере в том, что касается их. Я убежден, что им нужно во что бы то ни стало как можно скорей покончить со мной. Когда выполняешь сверхсрочную работу, не останавливаешься и не проводишь тихий летний вечер, наблюдая за боем быков. А стараешься закончить свое дело как можно быстрее. Нужно заманить Боумана в тихое, безлюдное местечко… ведь он — единственный, не являющийся членом их банды. Тогда его легко выследить, схватить и разделаться с ним, как только представится удобный случай. И нечего задерживаться на провинциальной ярмарке, где он будет рядом с тысячами других людей, делая тем самым невозможной его изоляцию. — Боуман помолчал. — Хотя, если знаешь что–то, чего не знает другой, и если это что–то поможет изолировать его даже среди тысячи… Тебе понятна моя мысль?

— Да, на этот раз я все поняла. — Сессиль понизила голос почти до шепота. — Ты очень ясно все изложил. Если ты уверен на все сто, что они тебя здесь возьмут, у тебя есть только один выход.

— Только один, — согласился Боуман и потянулся к дверной ручке. — Я все должен выяснить сам.

— Нейл! — Она схватила его за руку с удивительной силой и ловкостью.

— Ну наконец–то. Ты не могла бы сделать одолжение и никогда не называть меня мистером Боуманом? Или ты настолько старомодна, что придерживаешься традиций викторианской эпохи, когда жены в присутствии детей обращались к своим мужьям подобным образом?

— Нейл! — В ее зеленых глазах стояла мольба, близкая к отчаянию, и ему неожиданно стало стыдно за свой легкомысленный тон. — Не ходи, пожалуйста! Прошу тебя, не ходи! Здесь произойдет что–то ужасное, я предчувствую! — Она облизнула внезапно пересохшие губы. — Уедем отсюда! Сейчас же, сию минуту. Пожалуйста!

— Извини. — Боуман заставил себя не смотреть в ее умоляющие глаза: Сессиль могла поколебать его решимость, а он не мог позволить себе такой роскоши. — Я должен, понимаешь, должен остаться здесь. Это необходимо для дела. Мне кажется, здесь у меня больше шансов выжить, чем на берегу безлюдного озера на юге.

— Ты сказал, что должен остаться?

— Да. — Он продолжал смотреть вперед. — У меня для этого есть четыре причины, и все они связаны с бело–зеленой кибиткой. — Сессиль ничего не ответила, и он продолжил: — Или просто с Тиной. Тина и ее спина с содранной кожей. Если бы кто–нибудь сделал подобное с тобой, я бы убил его. Я бы не стал раздумывать, а просто убил. Ты мне веришь?

— Да, — сказала Сессиль низким голосом. — Теперь я знаю, что ты это сделаешь.

— Ведь ею могла оказаться и ты! — мягко сказал Боуман. — Скажи, ты бы вышла замуж за человека, который убежал и оставил Тину без защиты перед этой бандой?

— Нет! — Искренность звенела в ее голосе.

— Да! — Он еще больше смягчил голос. — То есть я не убегу и не брошу Тину.

Боуман внезапно замолчал и взглянул на девушку. Она улыбалась, но ее глаза были грустными, она не знала: то ли ей плакать, то ли смеяться, и, когда заговорила, ее голос дрогнул, не то от слез, не то от смеха.

— Ты совершенно, совершенно безнадежен, — сказала она.

— Ты повторяешься. — Он открыл дверь. — Я скоро приду.

— Мы скоро придем, — поправила Сессиль, открывая дверь со своей стороны.

— Ты не…

— Наоборот. Защита слабых женщин — дело благородное, если не переступать границ. Что может случиться, если ты находишься среди тысяч людей? Кроме того, ты сам сказал, что они меня не узнают.

— Если они схватят и тебя вместе со мной…

— Они не смогут схватить нас вместе. Ведь тебя они могут схватить только тогда, когда ты будешь делать то, чего делать не должен, и, естественно, меня при этом не будет. Например, если ты попытаешься проникнуть в цыганскую кибитку.

— Средь бела дня? Я что, сумасшедший?

— Я еще до конца не решила. — Она крепко взяла его за руку. — Но абсолютно уверена в одном. Помнишь, я говорила тебе еще в Арле: мы с тобой крепко связаны.

— На всю жизнь?

— Посмотрим.

Боуман изумленно моргал глазами, глядя на нее.

— Ты сделала меня счастливым человеком, — наконец произнес он. — Когда я был маленьким и чего–то хотел, мать говорила: «Посмотрим», и я всегда знал, что получу желаемое. Женский ум работает, похоже, одинаково, не так ли?

Она безмятежно улыбнулась:

— Рискну повториться, Нейл Боуман: ты умнее, чем кажешься.

— Моя мать тоже это мне говорила.

Они заплатили за вход и поднялись по ступенькам на самый верхний ряд… Трибуны были заполнены людьми в ярких праздничных одеждах, и лишь отдельные люди выглядели неряшливо. Здесь сидели пастухи, цыгане, жители Арля, празднично одетые, но основными зрителями были туристы и местные поселенцы.

Между зрителями и ареной по всей окружности проходила полоса безопасности шириной четыре фута. Эта полоса была отделена от арены деревянным барьером такой же высоты: в это пространство, называемое cal–lejeon, когда дело принимало серьезный оборот, прыгал тореадор, спасаясь бегством.

В центре арены маленький, но очень агрессивный камаргский бык угрожал неминуемой гибелью человеку в белом, который прыгал, увертывался и легко избегал ударов все более и более свирепевшего быка. Толпа одобрительно хлопала и кричала.

— Здорово! — Сессиль, подавив страх и широко раскрыв глаза, наслаждалась зрелищем.

— О, это настоящий бой быков! Тебе больше хочется увидеть кровь человека, чем кровь быка?

— Конечно! Впрочем… я не знаю. У него же нет шпаги!

— Шпаги нужны на испанских корридах, где быка убивают. А это провинциальная разновидность корриды, где никого не лишают жизни, хотя время от времени очередному тореадору изрядно мнут бока. Видишь красную пуговицу, привязанную между рогами быка? Тореадор должен снять ее первой. Потом две ленточки, а потом две кисточки, привязанные к рогам.

— А это не опасно?

— Я бы не выбрал себе такой образ жизни, — признался Боуман.

Он поднял глаза от программки, которую держал в руке, и внимательно посмотрел на арену.

— Что–нибудь случилось?

Боуман ответил не сразу. Он все еще смотрел на арену, где одетый в белое тореадор двигался по кругу с завидной легкостью и грацией балетного танцора, ловко уходя от ударов быка. Он сделал невероятный выпад, сорвал пуговицу, прикрепленную между рогами животного, причем один рог почти коснулся его груди.

— Ну и ну! — пробормотал Боуман. — Так вот кто он такой, этот Эль Брокадор!

— Эль… кто?

— Брокадор, парень на арене.

— Ты его знаешь?

— Нас не знакомили. Хорош, правда?

Эль Брокадор был не просто хорош — неотразим. Рассчитывая свои движения с ледяным спокойствием и исполняя их с удивительной легкостью, он мастерски продолжал уходить от бешеных атак быка: за четыре нападения сорвал обе ленточки, которые держали пуговицу, и две белые кисточки, прикрепленные к кончикам рогов. Проделав все это, он словно забыл о существовании быка. Низко и медленно поклонившись, легко подбежал к барьеру, перемахнул через него и оказался в зоне безопасности, в то время как бык, находившийся всего в нескольких футах от него, со всего размаху налетел на барьер, вдребезги разбив верхнюю доску.

Зрители одобрительно захлопали, но не все. Четыре человека не только не хлопали, но даже не смотрели на арену. Боуман, который тоже очень невнимательно следил за происходящим на арене, обратил на них внимание через несколько минут после того, как пришел. Это были Кзерда, Ференц, Серл и Мазэн. Они не смотрели на арену, так как были заняты другим: внимательно разглядывали толпу. Боуман повернулся к Сессиль:

— Разочарована?

— Что?

— Бык не очень резвый.

— Отстань! А это кто такие?

Три клоуна, одетые в традиционные мешковатые яркие штаны, с разукрашенными лицами, с большими носами и в смешных колпаках появились в зоне безопасности. Один нес аккордеон, на котором вскоре и заиграл. Два его товарища, все время умудрявшиеся спотыкаться и падать плашмя, ударяясь лицом о землю, перелезли через барьер и оказались на арене. Они принялись играть на кларнетах и танцевать. Пока они выделывали разные па, ворота открылись и появился новый небольшой черный камаргский бык. Он уступал своему предшественнику в размерах, но с лихвой восполнял это свирепым нравом. Как только бык увидел двух танцующих клоунов, он низко нагнул голову и с ходу атаковал их. Он гонялся то за одним, то за другим, но они, не сбиваясь с шага и не теряя ритма, увертывались, словно это их не касалось. Они были тореадорами высшего класса и с большим опытом.

На время музыка прекратилась, а бык внезапно повернулся и бросился на клоуна, который побежал со всех ног, спасая жизнь и испуская вопли о помощи. В ответ толпа разразилась смехом. Клоун изобразил гнев: остановился и погрозил зрителям кулаком. Затем оглянулся и опять помчался к барьеру, издав душераздирающий вопль. Он прыгнул, но, не рассчитав, ударился о барьер. Бык находился от него на расстоянии всего нескольких футов. Казалось предрешенным, что клоуна либо проткнут рога, либо он будет раздавлен. Но не случилось ни одного, ни другого, однако уйти без потерь тоже не удалось: его штаны болтались на одном роге быка. Клоун продолжил свое выступление в коротких, до колен, белых подштанниках, взывая о помощи. Его преследовал ужасный разъяренный бык, за которым теперь волочились еще и штаны клоуна. Толпа буквально рыдала от смеха.

И только четыре цыгана не обращали никакого внимания на происходящее. Они начали медленно пробираться сквозь толпу. Цыгане двигались как бы по часовой стрелке, внимательно приглядываясь к лицам всех, мимо кого они проходили. Боуман следил за ними с не меньшим вниманием. А в зоне безопасности аккордеонист продолжал исполнять «Сказки венского леса». Два клоуна сошлись в центре арены и начали вальсировать. Как и следовало ожидать, бык атаковал танцующую пару и на этот раз. Он почти настиг ее, и тогда клоуны, все так же танцуя, разошлись. Каждый повернулся кругом, и они опять соединились, а бык пронесся мимо.

Публика взорвалась аплодисментами. Сессиль смеялась до слез. А на лице Боумана не мелькнуло и тени улыбки. Кзерда был от него уже на расстоянии двадцати футов, и ему было не до смеха.

— Правда, замечательно? — спросила Сессиль.

— Превосходно. Подожди здесь.

Ее лицо в мгновение стало серьезным, она спросила:

— Ты мне веришь?

— Верю… Я скоро вернусь. — И Боуман скрылся из виду.

Ему пришлось проскользнуть в нескольких футах от Кзерды, который по–прежнему внимательно изучал лица всех, кто проходил мимо него, так нахально и открыто, что у людей от его взгляда возникало неприятное ощущение. Пройдя дальше, почти уже около выхода, Боуман миновал китайскую парочку, которая вежливо аплодировала. Их он видел еще в Арле. Они были заметной и необычной парой. Так как невозможно было предположить, что они приехали сюда из самого Китая, то, должно быть, они являлись гражданами Европы. Боуман машинально подумал, чем может заниматься китаец в Европе, но тут же выкинул эти мысли из головы: у него были другие, более важные заботы. Он обогнул арену, прошел ярдов двести на юг вдоль дороги, перешел ее и повернул обратно, направившись с тыльной стороны к кибиткам каравана Кзерды, которые располагались двумя плотными рядами в стороне от дороги. Казалось, что в этот час лагерь был пуст.

Кибитка Кзерды не охранялась, не было охраны и около бело–зеленой кибитки, но в этот вечер не эти кибитки являлись объектом внимания Боумана. Та, которая его интересовала, как он и предполагал, охранялась: на площадке перед дверью сидел Мака с бутылкой пива в руке.

Боуман медленно приблизился к кибитке, Мака опустил бутылку с пивом и угрожающе взглянул на него. Боуман, не обращая на цыгана никакого внимания, подошел еще ближе и стал неторопливо разглядывать Мака и кибитку. Мака щелкнул пальцами, это, без сомнения, означало, что Боуману лучше уйти. Боуман не шевельнулся.

— Проходи, — грозно сказал Мака.

— Цыганская свинья! — с удовольствием произнес Боуман.

Мака, не веря своим ушам, на секунду замер. Затем бешенство переполнило его, и он, перехватив бутылку за горлышко, начал подниматься. Но реакция Боумана была молниеносной, он сильно ударил цыгана еще до того, как тот успел твердо встать на ноги. Удар Боумана в сочетании с собственным движением цыгана — он почти налетел на кулак — произвел поразительный эффект: глаза Мака едва не вылетели из орбит, он попятился как пьяный. Боуман ударил еще раз и с такой силой, что в тот же миг Мака потерял сознание и грохнулся бы на пол, если бы Боуман не подхватил его. Боуман подтащил Мака к кибитке и убрал с глаз долой от случайных прохожих.

Боуман быстро осмотрелся. Если кто–то и видел эту короткую схватку, то он должен сделать так, чтобы больше ни один человек не узнал об этом. Дважды Боуман обошел вокруг кибитки, но никого не нашел — никаких признаков опасности. Он поднялся по ее ступенькам и вошел внутрь. Эта часть кибитки была пуста. Дверь в следующую была завинчена двумя болтами. Боуман вывинтил их и проник туда.

Некоторое время он ничего не мог разобрать в сумраке. Окна были плотно завешены тяжелыми занавесками. Боуман раздвинул их. Близко к выходу стояла трехъярусная койка, которую он уже видел в прошлую ночь. Как и прежде, на ней лежали трое мужчин. Прошлой ночью это не имело особого значения: койки и предназначены для сна, и ни у кого не возникает подозрения, если они заняты ночью. Однако они были заняты и днем. Боуман был уверен, что именно так и будет.

Все трое не спали, они лежали, опершись на локти. Их глаза, которые привыкли к сумраку, мигали теперь от яркого света. Боуман подошел, нагнулся над человеком на нижней койке и взял его правую руку. Запястье было яриковано к стене кибитки. Боуман отпустил руку и проверил руки человека на средней койке — тоже прикован. Боуман не стал осматривать человека наверху. Он отступил на шаг и задумчиво оглядел всех троих. Затем произнес:

— Граф ле Обэно — муж Мари ле Обэно, мистер Танжевэк — муж Сары Танжевэк, а третьего я не знаю по имени. Как вас зовут? — Эти слова были обращены к человеку средних лет, с седеющими волосами и очень неординарной внешностью, лежавшему на нижней койке.

— Деймел.

— Вы отец Тины?

— Да. — Выражение его лица говорило о том, что он разговаривает со своим палачом, а не спасителем. — Ради Бога, скажите, кто вы?

— Боуман. Нейл Боуман. Я пришел, чтобы вывести вас отсюда.

— Мне нет никакого дела, кто вы! — вдруг заговорил человек на средней койке, который, похоже, тоже не был рад видеть Боумана. — Мне дела до этого нет. Уходите, ради Бога, иначе вы всех нас погубите!

— Вы граф ле Обэно?

Человек кивнул.

— Вы слышали о своем шурине? Александре? В глазах графа появился испуг.

— Что с ним?

— Он мертв. Его убил Кзерда.

— Что за чепуха! Александре мертв? Как же он может быть мертв? Кзерда обещал нам…

— И вы поверили ему?

— Конечно! Кзерде есть что терять…

— И вы оба поверили ему? Они одновременно кивнули.

— Человек, который поверил убийце, глупец. Вы все глупцы. Александре мертв. Я нашел его тело. Если вы считаете, что он жив, попросите Кзерду, чтобы он разрешил вам встретиться с ним. И вы, Деймел, почему бы вам не попросить Кзерду о встрече с вашей дочерью?

— Она, что… она?..

— Нет, она жива. Полужива, скажем так. Они содрали кожу с ее спины. Почему они это сделали? Почему они убили Александре? Потому, что оба они пытались кому–то что–то сообщить. Так что же они пытались сообщить, джентльмены?

— Умоляю вас, Боуман! — Испуг в глазах ле Обэно сменился ужасом. — Оставьте нас!

— Почему вы их так боитесь? Чем они так запугали вас? И не говорите мне, чтобы я ушел. Я не уйду, пока все не выясню.

— Ты никогда ничего не выяснишь, — сказал появившийся в дверях Кзерда.

Глава 8

Боуман медленно обернулся. Спешить теперь было некуда. На его лице не дрогнул ни один мускул, хотя в душе бушевали страсти. В дверях стояли Кзерда и Мазэн. Кзерда держал в руке пистолет с глушителем, а Мазэн поигрывал ножом. Оба и не пытались скрыть своих намерений. На их лицах играли широкие улыбки, но их никак нельзя было назвать доброжелательными. По знаку Кзерды Мазэн подошел и проверил наручники, которыми были прикованы лежащие на койках.

— Все в порядке, — сказал он.

— Наверное, он слишком увлекся, рассказывая о том, какой он умный. — Кзерда не пытался скрывать удовольствие, которое получал от всего происходящего. — Все предельно просто, Боуман. На самом деле ты глуп. Владельцы магазинов в Арле, которые получили по шестьсот швейцарских франков, вряд ли мгновенно забудут человека, который их заплатил. Должен признаться, мне с трудом удавалось сдерживать смех, когда я пробирался сквозь толпу и делал вид, что тебя не вижу. Но нам пришлось сыграть свои роли, чтобы выманить тебя наружу. Иначе ты бы здесь и не появился, не так ли? Глупец, мы опознали тебя еще до того, как ты появился на трибунах арены.

— Могли бы хоть Мака сказать, — пробормотал Боуман.

— Могли, но боюсь, что из Мака не вышло бы актера. — В голосе Кзерды прозвучало сожаление. — Он не смог бы подстроенную драку разыграть как настоящую, а если бы мы не выставили охрану, ты был бы осторожен вдвойне. — Он протянул левую руку: — Восемьдесят тысяч франков, Боуман!

— Я не ношу с собой таких денег.

— Где мои восемьдесят тысяч?

Боуман окинул бандита презрительным взглядом:

— Откуда у тебя могут быть такие деньги?

Кзерда улыбнулся, подошел и с силой дулом пистолета ткнул Боумана в солнечное сплетение. Боуман согнулся, хватая ртом воздух.

— С большим удовольствием я врезал бы тебе как следует в морду, как поступил со мной ты. — Улыбка исчезла с лица Кзерды. — Но в данный момент предпочитаю, чтобы ты не сверкал синяками. Деньги, Боуман, где деньги?

Боуман медленно выпрямился. Когда он заговорил, его голос был похож на грубое, скрипящее карканье.

— Я их потерял!

— Потерял?

— У меня дыра в кармане.

Лицо Кзерды перекосилось от гнева. Он уже занес руку с пистолетом для удара, но вдруг улыбнулся:

— Через минуту ты найдешь их, вот увидишь.

Зеленый «роллс–ройс» въехал в Мас–де–Ловэннель и остановился. Ле Гран Дюк, все еще сидя под зонтиком, внимательно оглядывался.

— Кибитки Кзерды, — заметил он. — Странно. Не ожидал, что Мас–де–Ловэннель окажется в центре его внимания. Но у такого типа людей на все есть свои причины. Хотя он, полагаю, несомненно сочтет для себя большой честью сообщить мне о них. Что случилось, дорогая?

— Посмотри! — Лила показывала на что–то. — Вон туда!

Ле Гран Дюк перевел взгляд в указанном направлении и увидел, как Эль Брокадор, весь в белом,, и Серл, во всем черном, вели Сессиль. Они поднялись по ступенькам кибитки и скрылись в ней.

Ле Гран Дюк опустил перегородку:

— Останови машину! — Затем повернулся к Лиле: — Ты думаешь, это была твоя подруга? Должен заметить, что на ней было то же самое платье. Хотя для меня все эти арлезианские праздничные туалеты выглядят совершенно одинаково. Особенно со спины.

— Это была Сессиль, — уверенно подтвердила Лила.

— И тореадор со священником… — задумчиво произнес ле Гран Дюк. — Ты должна признаться, у твоей подруги странная склонность заводить сомнительные знакомства. У тебя есть записная книжка?

— Что?

— Мы должны все выяснить.

— Ты собираешься выяснить…

— Пожалуйста. Не надо лишних вопросов. Для истинного любителя настоящего фольклора все представляет интерес.

— Но ты же не можешь просто ворваться туда и…

— Ерунда! Я — Дюк де Кройтор. К тому же я никогда не врываюсь. Я всегда вхожу.

Боль в груди была ничто по сравнению с той, которую Боуману предстояло вскоре испытать. Если, конечно, к тому моменту он еще сможет что–либо ощущать. В глазах Кзерды светился злой огонек, явно предвещавший беду, причем в самом ближайшем будущем.

Боуман оглядел кибитку. На лицах троих прикованных мужчин читалось немое отчаяние. На лицах Кзерды и Мазэна играла злорадная усмешка. Эль Брокадор был серьезен, задумчив и внимателен. В глазах Серла мелькало что–то безумное, и этот взгляд сейчас объяснял, почему он был лишен духовного сана. Сессиль же выглядела слегка озадаченной, испуганной, рассерженной, но далекой от истерики.

— Ну, ты понял, почему я сказал, что через несколько минут ты сообщишь мне, где деньги? — спросил Кзерда.

— Теперь да. Ты найдешь их…

— Какие деньги? Что хочет это чудовище?

— Свои восемьдесят тысяч франков. Минус некоторая сумма, которую я был вынужден потратить.

— Не говори ему ничего!

— Ты что, не понимаешь, с кем имеешь дело? Через несколько секунд они, может быть, так вывернут тебе руку, что сломают тебе плечо или порвут связки.

— Но… но я потеряю сознание!

— Пожалуйста! — Боуман посмотрел на Кзерду, избегая встречаться взглядом с Сессиль. — Деньги в Арле. В камере хранения на станции.

— Ключ?

— На связке. В машине. Я покажу.

— Замечательно, — сказал Кзерда. — Правда, Серл разочарован. Но мне не доставляет удовольствия причинять боль девушкам. Хотя я сделал бы это не задумываясь. Но это вы еще увидите.

— Не понимаю…

— Поймешь. Ты представляешь для нас опасность. Большую опасность, поэтому должен исчезнуть. Ты умрешь сегодня днем. В течение ближайшего часа. И умрешь так, что и тени подозрения не падет на нас.

Это был самый лаконичный смертный приговор, о котором Боуман когда–либо слышал. Было что–то зловещее в голосе и твердой уверенности бандита.

— Теперь ты понимаешь, почему я не изуродовал тебя, почему хотел, чтобы ты вышел на арену не избитым? — продолжал Кзерда.

— На арену?

— Да, на арену, мой друг!

— Ты сумасшедший. Ты не сможешь заставить меня выйти на арену.

Кзерда не ответил. Серл, которому с рвением помогал ухмыляющийся Мазэн, схватил Сессиль, уткнул лицом в нары, рванул за воротничок ее арлезианское платье и разорвал до пояса. Затем повернулся к Боуману, зловеще улыбнулся и извлек из складок своей рясы охотничью плеть. С кожаной узорчатой рукоятью в пятнадцать дюймов длиной и тремя длинными узкими ремнями. Боуман посмотрел на Кзерду. Казалось, что того совсем не интересовало происходящее: он внимательно наблюдал за Боуманом. Пистолет в его руке, направленный на Нейла, не шелохнулся. Кзерда сказал:

— Мне кажется, ты все–таки выйдешь на арену.

— Да, — кивнул Боуман.

Серл убрал плеть. Его лицо исказило выражение горького разочарования ребенка, которого лишили любимой игрушки. Мазэн отпустил Сессиль. Она медленно села и взглянула на Боумана. Ее лицо было бледно, в глазах появилось сумасшедшее выражение. И Боуман понял, что сейчас она сможет застрелить человека, если ее научить обращаться с пистолетом.

Вдруг с улицы послышался звук твердых, размеренных шагов, дверь открылась, и вошел ле Гран Дюк. За ним следовала Лила.

Ле Гран Дюк поправил монокль:

— Кзерда, это ты, старый приятель! — Он посмотрел на пистолет в руке Кзерды и жестко произнес: — Не наставляй эту чертову штуковину на меня! — Затем внимательно оглядел Боумана. — Лучше направь пушку на него. Разве ты не знаешь, что твой враг — он, а не я, дурак!

Кзерда неуверенно перевел пистолет на Боумана и так же неуверенно посмотрел на ле Гран Дюка.

— Что тебе надо? — Кзерда старался придать своему голосу властность. — Почему ты…

— Заткнись! — угрожающе бросил ле Гран Дюк. — Сейчас говорю я. Вы, орава безмозглых идиотов! Вы заставили меня нарушить главное правило моей жизни, выставили меня на всеобщее обозрение! Думаю, что даже тупые шимпанзе и те проявляют больше смекалки. Вы потратили мое время и доставили мне много неприятностей и тревог. Я серьезно задумываюсь над тем, чтобы избавиться от ваших услуг. А это значит — избавиться от вас вместе с вашими услугами… Что вы тут делаете?

— Что мы делаем? — Кзерда уставился на него. — Но… но… Серл сказал, что ты…

— С Серлом я разберусь позже.

Голос ле Гран Дюка был столь угрожающ, что у Серла в одну минуту стал вид несчастного человека, а Кзерда разволновался до такой степени, что его трудно было представить таким. Эль Брокадор был совсем сбит с толку, а Мазэн, судя по всему, вообще оставил всякие попытки понять происходящее. Лила выглядела как человек, которого только что ударили пыльным мешком по голове.

Ле Гран Дюк продолжал:

— Меня не интересует, что вы вообще делаете в Мас–де–Ловэннель! Я хочу знать, что происходит здесь, в этой кибитке?

— Боуман украл деньги, которые ты мне дал, — угрюмо сообщил Кзерда. — Мы…

— Что он сделал? — Лицо ле Гран Дюка исказилось от гнева.

— Он украл твои деньги, — повторил Кзерда все так же угрюмо. — Все деньги.

— Все?!

— Восемьдесят тысяч франков. Вот этим мы и занимались — выясняли, где они. Он только что собирался отдать мне ключ от места, где они лежат.

— Надеюсь, ради своего же собственного блага ты их найдешь. — Ле Гран Дюк сделал паузу и повернулся к Мака, который, пошатываясь, появился в кибитке. Руками он держался за лицо, искаженное от боли. — Он что, пьян? — спросил ле Гран Дюк. — Вы пьяны, сэр. Стойте прямо, когда разговариваете со мной!

— Это все он, — сказал Мака, обращаясь к Кзерде. Казалось, он не замечает ле Гран Дюка, его глаза впились в Боумана. — Он пришел…

— Молчать! — Голос ле Гран Дюка был похож на рык бенгальского тигра. — Боже мой, Кзерда, ты окружил себя шайкой самых бесполезных бездельников, с которыми мне когда–либо приходилось иметь дело. — Он оглядел кибитку, не обращая внимания на трех прикованных мужчин, подошел к тому месту, где сидела Сессиль, посмотрел на нее. — Ха! Сообщница Боумана. Почему она здесь? Кзерда пожал плечами:

— Боуман не хотел с нами сотрудничать.

— Заложница? Очень хорошо! А вот и еще одна. — Он поймал за руку Лилу и грубо толкнул ее к нарам. Она почти было упала на них, но удержалась и села рядом с Сессиль. Если за секунду до этого ее лицо было искажено ужасом, то теперь оно стало изумленным.

— Чарльз!

— Заткнись!

— Но Чарльз! Ты говорил, что мой отец…

— Ты — безмозглая молодая идиотка! — проговорил ле Гран Дюк с расстановкой. — Настоящий Дюк де Кройтор, на которого я, к счастью, очень похож, сейчас в верховьях Амазонки. Наверное, его уже едят дикари в Мату–Гросу. Я не Дюк де Кройтор.

— Мы знаем это, мистер Стром. — Симон Серл являл собой само послушание.

Еще раз демонстрируя свою неповторимую реакцию, ле Гран Дюк сделал шаг вперед и неожиданно сильно ударил Серла в лицо. Тот, вскрикнув от боли, отлетел к стене кибитки. На несколько минут воцарилась тишина.

— У меня нет имени, — мягко объяснил ле Гран Дюк. — Того, чье имя ты назвал, вообще не существует.

— Прошу прощения, сэр, — еле выговорил Серл, держась рукой за щеку. — Я…

— Молчать! — Ле Гран Дюк повернулся к Кзерде: — Боуман должен вам что–то показать? Что–то дать?

— Да, сэр. И есть еще одно небольшое дельце, которое я должен закончить.

— Да, да, да! Только побыстрее!

— Слушаюсь, сэр.

— Я подожду здесь. Нам нужно поговорить, когда ты вернешься, не так ли, Кзерда?

Кзерда обреченно кивнул, сказал Мазэну, чтобы тот следил за девушками, накрыл пистолет курткой и вышел в сопровождении Эль Брокадора и Серла. Мазэн с ножом в руке уселся поудобнее. Мака, потирая ушибленное лицо, пробормотал что–то и вышел, чтобы заняться своими ранами. Лила будто застыла со скорбным выражением и смотрела на ле Гран Дюка.

— Чарльз, как ты мог?..

— Дурочка!

Она смотрела на него потерянным взглядом. По ее щекам катились слезы. Сессиль обняла ее и посмотрела на ле Гран Дюка, но тот был непроницаем и глядел будто сквозь нее, оставаясь совершенно равнодушным ко всему.

— Стой! — приказал Кзерда.

Они остановились. Боуман впереди Кзерды, который приставил ствол пистолета ему к спине. Эль Брокадор и Серл встали по бокам. «Ситроен» стоял чуть впереди на расстоянии, может быть, десяти футов.

— Где ключ? — спросил Кзерда.

— Сейчас достану.

— И не думай. Ты вполне можешь подменить ключ или достать откуда–нибудь припрятанный пистолет. Где ключ?

— На связке. Она приклеена скотчем под сиденьем водителя, сзади слева.

— Серл, посмотри.

Серл кивнул. Кзерда недовольно пробурчал:

— Ты ведь сам никому не доверяешь, не так ли?

— Ты так думаешь?

— Номер камеры хранения?

— Шестьдесят пять.

Серл вернулся, держа в руках ключи.

— Это ключи зажигания.

— Вам нужен латунный, — сказал Боуман.

— Нам нужен латунный, — повторил Кзерда, взял связку ключей, снял латунный. — Шестьдесят пять. Ну, хоть раз правду сказал. Во что завернуты деньги?

— В полиэтилен и коричневую вощеную бумагу. На ней написано мое имя.

— Хорошо.

Он оглянулся: Мака сидел на верхней ступеньке кибитки. Кзерда поманил его, и Мака подошел, потирая щеку и зло глядя на Боумана. Кзерда спросил:

— У молодого Джозефа есть скутер, не так ли?

— Ты хочешь что–то передать ему? Я схожу за ним, он на арене.

— Не нужно. — Кзерда дал ему ключ. — Это от камеры хранения номер шестьдесят пять на арлезиан–ском вокзале. Скажи ему, чтобы он принес сверток, завернутый в коричневую бумагу. Передай, чтобы он обращался с ним как с собственной жизнью. Скажи, чтобы он возвращался как можно быстрее, а если меня не окажется в таборе, пусть ищет, пока не найдет. Ясно?

Мака кивнул и ушел. Кзерда продолжал:

— Мне кажется, что и нам пора отправляться на арену.

Они перешли дорогу, но направились не прямо к арене, а к одной из прилегающих построек, которая использовалась как раздевалка.

Та, в которую они вошли, была увешана форменной одеждой матадоров, тореадоров и несколькими клоунскими костюмами. Кзерда, кивнув Боуману, указал на один из них:

— Надевай!

— Этот? — Нейл разглядывал яркий цветастый наряд. — Зачем, черт возьми?

— Потому что так хочет мой друг. — Кзерда помахал пистолетом. — И лучше его не сердить.

Боуман сделал так, как было приказано. Когда он закончил, то был не очень удивлен, что Эль Брокадор переодевается в черный костюм, а Серл надевает длинную синюю блузу. Они очень хотели, чтобы их лица никто не видел, — обычное желание потенциальных убийц. Кзерда накинул красный платок на руку с пистолетом, и все направились к арене.

Когда они подошли к ней, Боумана удивило, что клоунада, которая началась еще в его присутствии, все продолжается. Столько всего случилось с тех пор, как он покинул представление, и трудно было поверить, что прошло всего несколько минут.

Один из клоунов, как это ни странно, делал стойлу на руках на спине быка, который стоял будто в замешательстве, разъяренно мотая головой из стороны в сторону. Зрители исступленно хлопали. «При других обстоятельствах, — подумал Боуман, — я, наверное, и сам бы аплодировал».

Завершая свое представление, клоуны снова стали вальсировать под аккомпанемент аккордеона, медленно приближаясь к краю арены. Они выстроились в ряд, повернулись к зрителям и низко поклонились, делая вид, будто забыли о том, что у них за спиной бык начал атаку. Толпа разразилась предупреждающими криками. И клоуны, не разгибаясь, в самый последний момент разбежались в разные стороны. Бык пронесся с дикой скоростью как раз по тому месту, где они только что раскланивались, и влетел в барьер с такой силой, что несколько секунд стоял неподвижно, оглушенный. Хотя клоуны уже перебрались в зону безопасности, зрители все еще свистели и хлопали. Боуман подумал, будет ли толпа все в таком же веселом настроении через несколько минут? Вряд ли…

Арена опустела. Нейл и три его спутника вошли в зону безопасности. Толпа с интересом разглядывала Боумана, который действительно того стоил. Он был одет слишком необычно. Его правая штанина была красной, левая — белой, а верх костюма состоял из белых и красных квадратов. Мягкие зеленые башмаки имели такие загнутые носы, что их пришлось привязать к щиколоткам. На голове красовался островерхий колпак Пьеро с красным помпоном, а для защиты в руках была лишь тонкая палка.

— У меня твоя девушка и пистолет, — мягко предупредил Кзерда. — Ты помнишь об этом?

— Помню.

— Если попытаешься сбежать, девушка умрет.

— А если я умру, то девушка тоже умрет.

— Нет. Без тебя девушка — ничто, а Кзерда не воюет с женщинами. Теперь я знаю, кто ты, или мне кажется, что знаю. Это одно и то же. Я узнал, что вы были незнакомы до вчерашней ночи, а если это так, невозможно представить себе, чтобы такой человек, как ты, сказал ей что–нибудь, представляющее интерес. Профессионалы никогда не говорят больше, чем нужно, не так ли, мистер Боуман? Молодых девушек можно заставить говорить. Она не доставит нам неприятностей. Когда мы закончим все, что задумали, а это будет через два дня, она будет свободна.

— Она знает, где похоронен Александре.

— Ну и что? Александре? А кто такой этот Александре?

— Ну конечно. Так ты ее и отпустишь?..

— Даю слово. А ты не будешь особенно сопротивляться.

Боуман согласно кивнул.

Трое бандитов тотчас схватили, а точнее, попытались схватить Боумана, и вся четверка шла не спеша по зоне безопасности. Пестрая толпа зрителей находилась в радостно–возбужденном состоянии. Все предчувствовали, что сейчас увидят нечто великолепное, и смешная возня, происходившая там, являлась прелюдией очередного веселого, комичного номера, потому что человек, который старался вырваться, был одет в смешной костюм Пьеро. Наконец под взрывы смеха, свиста и криков Боуман вырвался, немного пробежал вдоль барьера и перемахнул на арену. Кзерда последовал за ним и даже сымитировал попытку перелезть через барьер, но его схватили Серл и Эль Брокадор, который возбужденно показывал в сторону северной части арены. Кзерда посмотрел туда.

Посмотрели туда и все зрители. Вдруг неожиданно воцарилась полная тишина, смех прекратился, улыбки исчезли с лиц, на них появилось выражение замешательства, которое мгновенно сменилось страхом. Боуман проследил за взглядом толпы, но не мог сначала понять причины страха. Однако почти тотчас же понял, в чем дело.

Северные ворота были подняты, и на выходе стоял бык: не маленький черный камаргский бык, которых обычно использовали для бескровных боев. Это был огромный испанский боевой бык, андалузский монстр, каких используют для смертельных боев на великих корридах Испании. С широкой грудью, огромной головой и ужасающих размеров рогами. Голова животно–гГО была опущена к земле, он уже рыл землю копытом, оставляя глубокие борозды на темном песке арены.

Зрители в смятении переглядывались. Многие хорошо разбирались в корриде и, очевидно, понимали, что происходящее сейчас не имело отношения к честному бою человека с животным. Безоружный человек на арене, каким бы искусным он ни был, был обречен на верную смерть.

Боуман замер. Его губы сжались, зрачки сузились, сосредоточенным взглядом он впился в быка.

Когда двенадцать часов назад он карабкался по отвесной стене старого форта, его охватил страх. И теперь он снова оказался в его власти, прекрасно сознавая это. Это не плохо, подумал Боуман. Страх явится причиной того, что в кровь начнет поступать адреналин — катализатор молниеносной реакции на насильственные действия. Судя по тому, как складываются обстоятельства, ему понадобится весь адреналин, который его организм сможет выработать. Боуман отлично понимал, что, если сейчас он и не погибнет, — это все равно будет лишь отсрочкой. И даже весь адреналин, который выработает его организм, не спасет его.

Кзерда в волнении облизывал губы, стоя в зоне безопасности в предвкушении того, что должно произойти, но он сочувствовал человеку на арене, не сознавая этого. Неожиданно он замер, и одновременно с ним замолкли зрители. Гробовая тишина — предвестник смерти — повисла над ареной. Бык начал свою атаку.

С невероятной для такого крупного животного скоростью он надвигался на Боумана. Словно экспресс. Боуман не мигая следил за быком, его мозг, как электронно–вычислительная машина, высчитывал соотношение между скоростью быка и быстро сокращающимся расстоянием. Он стоял, парализованный беспредельным ужасом. Объятые страхом, зрители в панике смотрели на арену, уверенные, что от смерти этого сумасшедшего Пьеро отделяют лишь несколько секунд.

Боуман выждал, когда бык приблизился на расстояние в двадцать футов, — теперь только одна секунда отделяла его от смерти, — и резко бросил свое тело вправо. Но бык прекрасно понял тактику человека: с удивительным для такого огромного зверя проворством он повернул налево для перехвата. Но Боуман сделал всего лишь обманный финт. Он резко остановился и кинулся влево. Бык пронесся мимо. Его правый рог проскользнул мимо Боумана на расстоянии одного фута. Не веря своим глазам, зрители издали вздох облегчения. Но напряжение не ослабевало и висело в воздухе густым облаком пыли.

Андалузский бык мгновенно остановился, окутанный ею, развернулся и снова пошел в атаку на Боумана, не дав ему ни секунды передышки. И опять Боуман рассчитал все до доли секунды, повторил маневр, только в обратном порядке.

Бык опять промахнулся, но теперь уже всего на несколько дюймов. С трибун донесся вздох облегчения, который сопровождался робкими аплодисментами: напряжение начало медленно, но заметно спадать.

Бык опять развернулся, но на этот раз остановился и замер на месте в тридцати футах от человека; он следил за Боуманом так же, как и Боуман, стоя неподвижно, следил за быком. Боуман разглядывал его рога: сомнений быть не могло — их концы были заточены. Боуман отрешенно подумал, что никогда прежде еще не сталкивался с таким изощренным способом убийства. Не имело значения, были рога заточены или, наоборот, обрублены до диаметра центовой монеты. Удар с разбега такими рогами со всей силой громадного мускулистого тела пронзит насквозь. Удар же заостренным рогом — просто молниеносный способ убийства. Но это не важно, ведь конечный результат будет таким же.

Бык тупо уставился на Боумана. «Что у него на уме? — подумал Боуман. — Понимает ли он, что для человека это всего лишь игра в русскую рулетку, до данного момента пока удачная? Ожидает ли животное новой попытки повторить маневр, когда сможет достать меня, если я не успею бросить свое тело в другую сторону? Или надеется, что следующий маневр будет очень прост? Маневр и еще один маневр… В конце концов, — заключил Боуман, — бесполезно размышлять, здесь вступает в силу закон слепого везения, и рано или поздно, а скорее рано, чем поздно, один из этих рогов вырвет жизнь из моего тела».

Мысль о везении заставила Боумана взглянуть на барьер. Он был не менее чем в десяти футах. Боуман повернулся и побежал к нему, спиной почувствовав, что бык начал новую атаку.

…А в зоне безопасности Боумана ждал Кзерда с пистолетом под красным платком, перекинутым через руку. Кзерда знал, что Боуман не покинет арену…

Боуман развернулся спиной к барьеру, лицом — к быку. Когда животное было настолько близко, что попыталось ударить его рогами, Боуман отскочил в сторону, в результате чего бык не достиг цели, а только скользнул заостренным рогом по рукаву Боумана, не повредив ткани. Со страшной силой бык врезался в барьер, вдребезги разнеся две верхние планки. Еще какое–то время он пытался прорваться дальше, вперед, не понимая от ярости, что противник находится уже далеко позади.

Зрители зааплодировали. Улыбки вновь заиграли на лицах, и некоторые уже наслаждались зрелищем, которое поначалу, как им показалось, предвещало убийство.

С минуту бык стоял, оглушенный ударом о барьер, и мотал головой. На этот раз он решил изменить тактику: не стал атаковать с разбега, а начал медленно подбираться к Боуману. Бык продвигался вперед по мере того, как Боуман отступал назад, медленно настигая человека. А когда внезапно наклонил голову и начал атаку, то у Боумана на маневр уже не оставалось ни пространства, ни времени. И он сделал единственно возможное: когда бык попытался ударить его, он высоко подпрыгнул, упал на спину быка, а потом отлетел, кувыркаясь, в сторону, однако каким–то чудом устоял на ногах, не был ранен и лишь тяжело дышал, с трудом сохраняя равновесие.

Зрители в восхищении кричали и свистели. Они хлопали друг друга по спине. Под одеждой Пьеро скрывался великий тореадор сегодняшнего представления. Некоторым даже стало стыдно из–за того, что они поначалу усомнились в способностях такого мастера–профессионала.

Трое прикованных мужчин на нарах, две девушки и Мазэн с трепетом следили, как ле Гран Дюк нервно мерил шагами кибитку, раздраженно поглядывая на часы.

— Почему, черт возьми, Кзерда так задерживается? — Он повернулся к Мазэну: — Послушай, куда они повели Боумана?

— Я думал, ты знаешь. За ключами. И деньгами. Ты же слышал. А потом на арену.

— На арену? Зачем?

— Зачем? — Мазэн явно был сбит с толку этим вопросом. — Ты же хотел, чтобы мы… это сделали, не так ли?

— Чтобы вы сделали — что? — Ле Гран Дюк в этот момент едва сдерживал себя.

— Ну, Боумана… убрать ли…

Ле Гран Дюк схватил Мазэна за плечи и начал трясти его, что было сил, так как ярость его достигла предела.

— Почему на арену?!

— Чтобы биться с быком, конечно… С огромным испанским быком и… с пустыми руками. — Мазэн кивнул в сторону Сессиль. — А если бы он не согласился, мы бы убили ее. Как говорит Кзерда, и тени подозрения не упадет на нас. Сейчас Боуман, должно быть, уже мертв. — Мазэн в восхищении покачал головой. — Кзерда умен и хитер!

— Кзерда — чокнутый маньяк! — заорал, рассвирепев, ле Гран Дюк. — Убить Боумана? Сейчас? Пока мы не заставили его говорить? Пока я не узнал, как он вышел на нас! Не говоря уже о моих восьмидесяти тысячах франков, которые я еще не получил! Ты сейчас же пойдешь и остановишь Кзерду! Вытащи Боумана с арены, пока не поздно!

Мазэн упрямо покачал головой:

— У меня приказ Кзерды оставаться здесь и сторожить этих девушек.

— Ладно, с тобой я разберусь позже! — холодно пообещал ле Гран Дюк и повернулся к Сессиль: — Понимаете, я не могу себе позволить, чтобы меня еще раз видели вместе с Кзердой. Мисс Дюбуа, сейчас же бегите туда!

Сессиль вскочила. Ее платье арлезианки теперь уже не было так красиво, как еще недавно, но Лила сделала все возможное, чтобы оно выглядело хотя бы прилично. Сессиль пошла к выходу, но Мазэн преградил ей дорогу.

— Она никуда не пойдет, — объявил он. — Приказ, данный мне…

— Господи Боже! — прогремел ле Гран Дюк. — Ты что, не доверяешь мне?

Он грозно надвинулся на Мазэна. Цыган не успел даже сообразить, что сейчас произойдет, как ле Гран Дюк со всего размаха нанес ему удар пяткой по щиколотке, вложив в этот удар всю тяжесть своего тела. Мазэн взвыл от боли, хромая, отпрянул в сторону, хватаясь за ушибленную ногу. И в следующий момент ле Гран Дюк ударил его сцепленными руками по шее. Мазэн потерял сознание еще до того, как рухнул на пол.

— Ну, быстрее же, мисс Дюбуа, быстрее! — нетерпеливо торопил ле Гран Дюк. — Если ваш друг еще не погиб, то силы его могут быть уже на исходе.

Действительно, Боуман был на пределе. Он еще держался на ногах только благодаря огромной силе воли и необыкновенной жажде жизни. Его лицо, перепачканное песком и залитое кровью, было искажено от боли и изнеможения. Время от времени он подносил руку к левому боку, к которому страшно было притронуться. Его недавно еще броский наряд стал теперь грязным и рваным. Два длинных лоскута, болтающиеся в левой части балахона, свидетельствовали о двух удачных атаках быка, когда Боуман как никогда был близок к гибели. Он уже сбился со счета, сколько раз оказывался на песке арены, но отдавал себе отчет, что не всегда это случалось по его вине. Дважды его сбивали с ног гигантские плечи быка, а один раз он зацепил рогом его левую руку, когда Бо–уман совершал прыжок в сторону. Сейчас бык снова шел в атаку…

Боуман отскочил, но его реакция была уже не та. К счастью, бык всего лишь задел свою жертву левым плечом. Удар получился скользящим, если можно так сказать об ударе быка весом около тонны, несущегося со скоростью тридцать миль в час. Но и от этого скользящего прикосновения Боуман кубарем полетел на песок. Бык преследовал его, стараясь ударить рогами, но у Боумана еще хватало сил, катаясь по арене, избегать смертельных ударов.

Неожиданно зрители притихли: тореадор что надо, великолепный актер… но все это было слишком! Ведь никто не станет в демонстрации своего искусства заходить столь далеко, чтобы каждая минута грозила смертью. А Боуман находился в шаге от нее, а иногда и ближе. Дважды рога рвали его одежду на спине.

Оба раза он чувствовал, как они раздирают его тело, и это заставляло находить в себе силы продолжать смертельную схватку. Множество раз Боуман все увертывался и увертывался от ударов, и вот ему представился шанс, даже не шанс, а скорее полшанса, подняться на ноги. Он ничего больше не мог делать, только стоять, пьяно шатаясь. Опять зловещая тишина повисла над ареной. Приведенный в бешенство разъяренный бык несся прямо на Боумана, и казалось, на этот раз он покончит с упрямым противником. Но опять инстинктивный, неловкий, но, как оказалось, правильно рассчитанный рывок из последних сил спас человеку жизнь. Бык был настолько взбешен, что пробежал еще ярдов двадцать, прежде чем сообразил, что человека уже нет перед ним. И бык остановился.

Толпа взорвалась бурными аплодисментами. Повинуясь охватившему их чувству, люди кричали, хлопали в ладоши, утирали слезы радости, восхищения и безмерного преклонения перед этим тореадором–полубогом. Какой актер! Какой исполнитель! Как великолепен! Подобного представления еще не доводилось никогда и никому из них видеть.

Боуман прислонился к барьеру в полном изнеможении. Недалеко от него стоял Кзерда и улыбался. Боуман исполнил свою лебединую песню, и отчаяние на его лице более чем что–либо другое свидетельствовало об этом. У него иссякли не только физические силы, но и пропала воля к сопротивлению. Он просто не в состоянии был больше двигаться. Бык наклонил голову, готовясь к последней атаке. И опять на арене наступила жуткая тишина. Какое чудо покажет волшебник на этот раз?

Но у волшебника уже никаких чудес в запасе не осталось. Когда воцарилась тишина, Боуман вдруг услышал нечто, что заставило его резко обернуться и посмотреть на зрителей. Он не поверил своим ушам.

В последнем ряду трибун стояла Сессиль и неистово махала руками, не обращая внимания на то, что была центром внимания для сотен глаз.

— Нейл! — пронзительно крикнула она. — Нейл Боуман!

А бык уже начал свой разбег. Но появление Сессиль и мысль о том, что возможное спасение близко, придали Боуману новые силы. Он каким–то чудом оказался в зоне безопасности, и прошли еще две секунды, прежде чем бык врезался в барьер. Боуман сбросил шляпу Пьеро, которая болталась у него за спиной, и надел на один из рогов животного, что были так старательно заточены Кзердой.

Боуман помчался наверх со всей скоростью, на какую только были способны его словно свинцом налитые ноги, на ходу приветствуя зрителей, которые хотя и пребывали в замешательстве от странного поворота событий, но все же расступались перед ним, громко выражая восхищение. Происшедшее было настолько непредвиденным, что все посчитали его частью выступления. Боуман не знал, какие мысли и чувства владели этими людьми, да ему и не было до этого никакого дела, главное, что ряды зрителей расступались, пропуская его, и снова смыкались за его спиной. Это давало ему несколько жизненно важных секунд npeимущества перед его преследователями. Боуман добежал до последнего ряда и схватил Сессиль за руку.

— Ты пришла вовремя! — выдохнул он. Его голос, как и дыхание, был прерывистым и хриплым.

Боуман оглянулся: Кзерда следом пробивался сквозь толпу, за ним Эль Брокадор; Серла нигде не было видно. Выбравшись с арены, они помчались мимо раздевалок, стойл и загонов для быков. Боуман на бегу засунул руку в одну из многочисленных прорех в своем балахоне, нащупал ключи и вытащил их. Добежав до последней раздевалки, он сжал руку Сессиль и выглянул из–за угла. Секундой позже повернулся к ней, и на его лице отразилось горькое разочарование.

— Сегодня не наш день, Сессиль. Помнишь того цыгана, которому крепко досталось от меня? Мака? Он сидит на капоте «ситроена» и чистит ножом ногти.

Боуман открыл дверь раздевалки и втолкнул Сессиль внутрь. Это была та самая раздевалка, где ему пришлось переодеваться перед выступлением. Он протянул ей ключи от машины:

— Жди здесь, пока не начнут расходиться зрители. Смешайся с толпой. Возьми машину. Встретимся около церкви, с южной стороны, обращенной к морю. И ради Бога, не оставляй «ситроен» нигде поблизости! Отгони его в кемпинг, к югу от города, и оставь там.

— Хорошо. — Боуман подумал, что девушка что–то уж слишком спокойна. — А у тебя, конечно, дела?

— Как всегда. — Он выглянул в дверной проем. Снаружи никого не было, и он выскользнул за дверь, закрыв ее за собой.

Трое прикованных мужчин лежали на койках. Они лежали тихо, внешне безразличные ко всему происходящему. Лила беспрестанно шмыгала носом, а ле Гран Дюк сидел с хмурым видом. Вдруг по ступеням лестницы, ведущей в кибитку, взбежал Серл.

— Я надеюсь, — сказал ле Гран Дюк угрожающе, — что ты принес хорошие вести.

— Я видел девушку, — задыхаясь, выговорил Серл. — Как она…

— Боже мой, Серл! Ты и твой лопух Кзерда дорого заплатите мне за все это. Если Боуман мертв… — Ле Гран Дюк остановился на полуслове. Его взгляд был устремлен куда–то за спину Серла. — Черт возьми, кто это?

Серл обернулся и посмотрел туда, куда был направлен взгляд ле Гран Дюка.

Человек в бело–красном костюме Пьеро бежал, шатаясь и спотыкаясь, через импровизированную стоянку автомобилей. И было ясно, что он вот–вот упадет.

— Это он! — завопил Серл. — Это он!

В этот момент из–за кибитки, откуда ни возьмись, появилось трое цыган. Кзерда, а это, несомненно, был он, бежал первым, преследуя Боумана, причем расстояние между ними все сокращалось. Боуман бросил взгляд через плечо, затем резко свернул в сторону, надеясь спрятаться среди кибиток, и увидел, что наперехват выскочили Эль Брокадор и еще двое цыган. Он еще раз резко свернул направо и помчался в сторону лошадей на привязи.

Лошади были белые, с тяжелыми уздечками и высокими седлами, которые очень напоминали рифленые, обитые кожей кресла. Боуман подбежал к ближайшей, отвязал ее, вставил ногу в стремя и с явным усилием забрался в седло.

— Скорее! — приказал ле Гран Дюк Серлу. — Догони Кзерду, скажи ему, если Боуман уйдет, то ты и Боуман умрете! Боуман мне нужен живым. Если он погибнет, вы оба отправитесь следом! Доставите его в отель «Мирамар» в Сен–Мари! Я не могу позволить себе оставаться здесь ни секундой дольше. Да, и не забудьте поймать девчонку. Привезите ее вместе с Боуманом. Живее, парень, живее!

Серл не заставил себя просить дважды. Когда он перебегал дорогу, ему пришлось отскочить в сторону, чтобы не попасть под копыта лошади Боумана. Ле Гран Дюк видел, что Боуман неуверенно сидит на лошади, хотя и держит поводья, но цепляется за луку седла, чтобы не свалиться. Даже сквозь грим было видно, что лицо Боумана бледно, искажено болью и усталостью. Ле Гран Дюк почувствовал, что Лила стоит рядом и тоже не спускает глаз с Боумана.

— Я слышала о том, что они собираются делать, — тихо сказала девушка. Она не плакала больше, однако выглядела печальной и подавленной. — Теперь я и сама вижу это. Вот что значит затравить человека до смерти.

Ле Гран Дюк взял ее за руку:

— Уверяю, дорогая…

Она с силой вырвала руку, но ничего не ответила. Ей и не нужно было говорить. На ее лице отразилось такое презрение и отвращение, что все стало понятно и без слов. Он кивнул и посмотрел на удаляющегося Боумана, который через несколько секунд исчез за поворотом дороги.

Ле Гран Дюк был не единственным человеком, который с таким интересом наблюдал за Боуманом. Прижавшись лицом к маленькому окну раздевалки, Сессиль не отрывала взгляда от лошади и седока, пока они не исчезли за поворотом. Она точно знала, что последует за всем этим. Ей не пришлось долго ждать. Через считанные секунды мимо окна пронеслись пятеро всадников — Кзерда, Эль Брокадор, Ференц и Серл; пятого цыгана она не знала. Во рту у нее пересохло, сердце заныло, и она едва не расплакалась. Затем отвернулась от окна и начала что–то искать среди множества висевших костюмов.

И почти сразу же нашла то, что хотела: обыкновенный клоунский наряд, состоящий из красных, очень широких брюк на желтых подтяжках, футболки в красную и желтую полоску и темного пиджака огромного размера. Она натянула брюки прямо на платье, старательно расправив его (к счастью, брюки были громадными и хорошо скрывали платье), натянула через голову красно–желтую футболку и влезла в пиджак. Сняла свой рыжий парик и напялила на голову плоскую зеленую кепку. Зеркала в раздевалке не оказалось.

«Ну и хорошо, что его нет», — с грустью подумала Сессиль и подошла к окну.

* * *

Дневное представление закончилось, и люди по ступеням спускались вниз, переходили дорогу и шли к своим машинам. Сессиль направилась к дверям. Сменив свое платье на другой наряд, совсем не похожий на прежний, она совершенно изменила облик: стала неузнаваемой для преследователей Боумана, которых очень боялась, и, смешавшись с толпой, незаметно добралась до «ситроена».

Насколько можно было судить, никто не узнавал ее, когда она шла к машине, а если кто–то и догадался, то пока это никак не проявлялось. Когда Сессиль оказалась рядом с машиной, то огляделась, чтобы окончательно увериться, что никем не замечена, открыла дверцу и скользнула на сиденье. Вставив ключ в замок зажигания, она тотчас вскрикнула, больше от испуга, чем от боли, когда большая рука, подобно клещам, схватила ее за горло. Хватка ослабла, и Сессиль медленно повернулась назад. Мака стоял на коленях на заднем сиденье. На его губах играла злая усмешка, а в правой руке он держал нож.

Глава 9

Горячее полуденное солнце безжалостно посылало свои лучи на выжженную землю, на озера, болота, соляные равнины, на яркие пятна зеленой растительности. Мерцающая дымка — особенность Камарга — поднималась с соляных равнин и делала все вокруг призрачным. Четкие очертания местности создавали впечатление нереальности, усиливающееся тем, что вокруг не было вертикальных образований или каких–либо предметов, все было как бы прижато к земле. Все пустыни выглядят одинаково, но не так, как Ка–марг.

Шестеро всадников на взмыленных лошадях неслись диким галопом. С воздуха манера их передвижения могла показаться довольно странной и в величайшей степени загадочной, так как лошади не пробегали и двадцати ярдов по прямой, а постоянно сворачивали то в одну, то в другую сторону; но если смотреть, находясь на земле, то все становилось на свои места: просто местность была испещрена болотами. Некоторые по величине напоминали лужу, другие же достигали размеров футбольного поля. Именно это и делало продвижение по прямой практически невозможным.

Боуман прекрасно понимал, что находится в худшем положении, нежели его преследователи. Преимущество было на их стороне по трем причинам. Во–первых, он был окончательно измотан, о чем свидетельствовали его напряженное лицо, пятна крови и грязи; галоп держал его в постоянном напряжении, не давая возможности хоть немного расслабиться и восстановить силы; и мозг его был в таком же плачевном состоянии, что и тело. Во–вторых, преследователи знали местность гораздо лучше него. И в–третьих, он не мог и думать о соревновании в искусстве верховой езды со своими преследователями, так как сел на лошадь впервые, а они обучались этому искусству с колыбели.

Все время нахлестывая свою теряющую силы лошадь, он и не пытался управлять ею. Положившись на опыт и врожденный инстинкт животного, которое лучше знало, где земля твердая, а где нет, он полностью доверился ему. Правда, сначала он пробовал управлять лошадью, но она сопротивлялась и самостоятельно выбирала дорогу, а он только терял драгоценное время.

Боуман посмотрел через плечо. «Безнадежно!» — понимал он сердцем, но смириться не мог. Умчавшись из местечка Мас–де–Ловэннель, он имел преимущество в несколько сот ярдов; теперь же расстояние между ним и преследователями сократилось почти до пятидесяти ярдов.

Пятеро преследователей рассыпались веером. Эль Брокадор скакал в середине. Он был таким же превосходным наездником, как и тореадором. Было ясно, что местность он знал отлично, так как время от времени отдавал краткие команды и рукой указывал направление, в котором должен был двигаться каждый всадник. Слева от Эль Брокадора скакали Кзерда и забинтованный Ференц, а справа — Симон Серл, внешний вид которого не вписывался в данную ситуацию, и неизвестный Боуману цыган.

Боуман посмотрел вперед. Но не мог разглядеть и намека на возможную помощь. Не было видно ни дома, ни фермы, ни одинокого путника — ничего. К этому времени его загнали так далеко на запад, что машины, проходящие по трассе Арль — Сен–Мари, казались маленькими черными насекомыми, ползущими по линии горизонта.

Боуман снова бросил взгляд через плечо. Расстояние сократилось до тридцати ярдов, не более. Преследователи теперь двигались не веером, а цепью. Они обходили слева, заставляя его все больше и больше отклоняться вправо. Боуман понимал, что это делалось с определенной целью, но, как ни вглядывался вдаль, понять смысл маневра не мог. Местность впереди была такой же, как и та часть, что он уже пересек. Прямо перед ним пестрел яркой зеленью участок травяного покрова около ста ярдов в длину и тридцати в ширину. Но за исключением размера, он ничем не отличался от сотни других, мимо которых он только что проскакал.

Боуман вдруг понял, что его лошадь совсем загнана. Еще немного — и она упадет. Вся в мыле, она тяжело дышала и была измучена не меньше, чем он сам. До пятна зеленой травы оставалось ярдов двести, и у Боумана внезапно возникла сумасшедшая мысль: хорошо бы поваляться на этой зеленой траве, в тени, тихим летним днем. И еще он подумал, почему бы не сдаться? Ведь конец этого преследования неотвратим, как сама смерть. Он бы и сдался, да только не знал, как лучше это сделать.

Боуман оглянулся. Цепочка из пяти преследователей изогнулась в форме полумесяца. Всадники теперь были уже в десяти ярдах от него. Боуман взглянул вперед: зеленое пятно немногим дальше — в двадцати ярдах. До него вдруг дошло, что Кзерда приблизился к нему на расстояние выстрела, и в сознании сразу возникла картина возвращения в табор цыган, среди которых уже нет Кзерды.

Боуман снова оглянулся и увидел, что преследователи осаживали лошадей. Он догадался, что произошло что–то странное, но, прежде чем успел обдумать это, его лошадь стала так резко, что, приседая на задние ноги, по инерции буквально заскользила вперед и остановилась у самой кромки зеленого пятна. Лошадь стала, а Боуман не успел. Оглядываясь через плечо, он оказался совершенно неподготовленным к такому повороту событий и вылетел из седла через голову лошади, рухнув на зеленую траву.

Он должен был потерять сознание. В худшем случае — сломать шею, в лучшем — отбить все внутренности. Но ни того, ни другого не случилось. Пятно зеленого дерна оказалось трясиной. Боуман не ударился о землю, кувыркаясь, а приземлился с громким шлепком, подняв тучу брызг, на мягкую подушку, которая погасила силу удара, и стал медленно в нее погружаться.

Пятеро всадников подогнали лошадей, остановились, опершись о луки седел, и равнодушно смотрели на него. Боуман принял вертикальное положение с легким наклоном вперед. Его засосало в трясину по бедра. Спасительная же твердая суша была от него на расстоянии всего каких–нибудь четырех футов. В отчаянии он вытянул руки в попытке дотянуться до нее, но не достиг цели. Зрители все так же сидели без движения на своих лошадях. На их лицах играли злые усмешки.

Боумана затянуло уже по пояс и затягивало все глубже и глубже. Он попытался плыть, но понял, что подобными движениями скорее добьется обратного результата. Это немного затормозило погружение, но не остановило его. Трясина принимала его в свои объятия безжалостно и беспощадно.

Он взглянул на пятерку преследователей — каждый теперь выражал свои чувства по–своему. Кзерда улыбался той «приятной» улыбкой, которую, наверное, специально приберегал для таких случаев. Серл медленно облизывал обветренные губы. Их взгляды были устремлены на лицо жертвы. Даже если бы Боуман и стал просить помощи или молить о пощаде, это все равно никак не отразилось бы на его бесстрастном лице. Но он и не помышлял об том, познав страх в развалинах старой крепости и на арене в Мас–де–Ловэннель. Сейчас страха он не испытывал. Тогда был шанс выжить, хоть маленький — но был. Все зависело от его способностей, от точной координации мыслей и тела. Но здесь весь его опыт, все знания и ловкость были бесполезны. Трясина делала свое дело. Это был конец, и он смирился с ним.

Эль Брокадор смотрел на Боумана. Его засосало уже до подмышек. На поверхности оставались лишь плечи, голова и руки. Тореадор внимательно вгляделся в бесстрастное лицо Боумана и покачал головой; повернулся, осуждающе оглядел Кзерду и Серла. Снял веревку с седла.

— Нельзя так поступать с таким человеком, — сказал он. — Мне стыдно за всех нас. — И точным броском послал веревку Боуману. Она упала около его рук.

* * *

Даже самый пылкий поэт, воспевающий красоты Сен–Мари, если такой существует, был бы поставлен в затруднительное положение необходимостью с пафосом описать прелесть главной улицы городка, которая тянется с востока на запад вдоль побережья, защищенная высокой каменной стеной. Как и весь городок, она полностью лишена колорита и живописности. И только однажды вечером ее унылое однообразие было нарушено присутствием причудливо одетых туристов, цыган и пастухов, а также установленными здесь ярмарочными палатками, тирами, павильонами гадалок и сувенирными лавками, словом, всем тем, что предназначено для развлечений.

Можно было подумать, что это зрелище не способно доставить особого удовольствия аристократической душе ле Гран Дюка, сидевшего в забегаловке возле отеля «Мирамар», но он наблюдал за происходящим с видимым интересом. И, что еще более странно, разумеется, с консервативной точки зрения, присущей ле Гран Дюку, Карита сидела рядом с ним. Ле Гран Дюк поднял литровый графин красного вина, налил изрядную порцию в большой стакан, который стоял перед ним, плеснул немного в стакан Кариты и довольно улыбнулся, но не от радости лицезреть окружающее, а от того, что в руке он держал только что полученную телеграмму. Было ясно, что хорошее настроение ле Гран Дюка не имело никакого отношения к происходящему вокруг. Источник его радости лежал в телеграмме, которую он держал в руках.

— Замечательно, моя дорогая Карита, просто замечательно! Как раз то, что нам нужно. Черт возьми, как они быстро справились! — Он еще раз прочитал бумагу и вздохнул: — Самое большое удовлетворение получаешь, когда твое предположение сбывается.

— Ваши предположения всегда верны, мсье ле Дюк.

— А? Что ты сказала? Да, да, конечно. Наливай себе еще вина.

Ле Гран Дюк на время потерял интерес как к Кари–те, так и к телеграмме. Он задумчиво смотрел на черный «мерседес», который только что остановился недалеко от того места, где они сидели. Китайская пара, которую ле Гран Дюк видел в отеле в Арле, вышла из «мерседеса» и направилась в отель. Они прошли в нескольких футах от столика, за которым сидел ле Гран Дюк. Мужчина кивнул, его жена еле заметно улыбнулась, и ле Гран Дюк, чтобы не оставаться в долгу, бесстрастно поклонился. Он наблюдал за ними, пока они не вошли в отель, а затем повернулся к Карите:

— Скоро приедет Кзерда с Боуманом. Я думаю, что здесь слишком рискованно встречаться. Недалеко от города, приблизительно в двух милях к северу, есть тихое место. Задержи Кзерду там и скажи, чтобы ждал меня, а сама возвращайся за мной.

Она улыбнулась и встала, чтобы уйти, но ле Гран Дюк поднял руку:

— И еще: мне нужно позвонить по очень важному делу, и я хочу это сделать без посторонних взглядов. Скажи управляющему, что я хочу его видеть.

Ле Обэно, Танжевэк и Деймел все еще лежали на нарах, прикованные к стене кибитки. Боуман лежал связанный на полу. Он сменил свой костюм Пьеро, который так и не высох с момента купания, на одежду пастуха. Сессиль и Лила сидели на кровати под неусыпным присмотром Ференца и Мазэна. Кзерда, Эль Бро–кадор и Серл сидели за столом. Они молчали и выглядели подавленными. Их огорчение усиливалось по мере того, как по лестнице кибитки все яснее и яснее слышались ровные шаги поднимающегося человека. Как всегда, ле Гран Дюк вошел с надменным видом. Он холодно оглядел сидящих мужчин.

— Нам нужно поторопиться, — прозвучал его резкий, властный голос. Его звук был так же холоден, как и выражение лица. — У меня есть информация, что нами занялась полиция. Благодаря Кзерде и этой ошибке природы — Серлу. Кзерда, ты что, спятил?

— Не понимаю, сэр, о чем вы?

— Вот в этом–то все дело! Ты ничего не соображаешь. Ты хотел убить Боумана до того, как мы узнаем, как он проник к нам, кто его связные и где мои восемьдесят тысяч франков. И, что хуже всего, вы, как полные идиоты, собирались убить его публично. Что, не соображаете, какое внимание это привлекло бы к нам? Тайно и тихо — вот мой девиз.

— Мы знаем, где восемьдесят тысяч франков, сэр. — Кзерда пытался хоть как–то оправдаться.

— Мы знаем? Ах мы знаем? Я подозреваю, что тебя опять облапошили, Кзерда. Но это может подождать. Вы представляете, что с вами будет, если вы попадете в полицию? — Ответом было всеобщее молчание. — Вы осведомлены, как сурово наказывает французский суд похитителей людей? — В ответ снова молчание. — Каждый получит не меньше десяти лет тюрьмы. А если вам еще пришьют убийство Александре, то… — Ле Гран Дюк посмотрел на Эль Брокадора, потом на остальных. По выражению их лиц было вполне ясно: они понимают, что будет с ними, если это убийство раскроется. — Хорошо. Теперь ваше будущее и ваши жизни целиком зависят от того, как вы будете выполнять то, что я скажу. Я вполне могу избавить вас от нежелательных последствий вашей глупости. Ясно?

Все пятеро молча кивнули.

— Отлично. Освободите пленников и развяжите Боумана. Если полиция найдет их здесь в таком положении — все кончено. С этого момента будете охранять их не с помощью цепей, а ножами и пистолетами. Приведите сюда их подруг. Я хочу, чтобы все яйца лежали в одной корзине. Серл, расскажи о наших планах. Расскажи о них кратко и ясно, так, чтобы даже последний тюфяк, включая тебя, все понял. Принесите мне пива.

Серл прочистил горло. Он выглядел удрученным. Высокомерие и холодный профессионализм, о которых он толковал еще утром Кзерде, как рукой сняло.

— Нас ждут начиная со вчерашнего вечера и до вечера понедельника. Быстроходный катер ждет… Ле Гран Дюк в отчаянии поднял руку:

— Кратко и ясно, Серл! Ясно! Встреча — где, идиот? С кем?

— Прошу прощения, сэр. — Кадык на сухой и тонкой шее Серла ходил как поршень. Он часто и нервно глотал. — В проливе Эгю–Морте. Судно «Кантон».

— Место назначения?

— Кантон.

— Точно.

— Опознавательные знаки?..

— Это не надо. Катер?

— Около Эгю–Морте на канале Рона–Сет. Я собирался переправить его в Гро–дю–Руа завтра… Я не думал… Я…

— Так не получится, — устало сказал ле Гран Дюк. — Почему не привели этих женщин? И наручники все еще надеты? Быстрее! — В первый раз он расслабился и даже попытался улыбнуться: — Наш рисковый друг, Боуман, все еще не знает, кто эти три джентльмена? А, Серл?

— Я могу рассказать ему? — оживленно спросил Серл. Он стремился использовать любую возможность выбраться из неловкого положения и переключить внимание присутствующих на других.

— Как хочешь. — Ле Гран Дюк отпил полстакана пива. — Ты думаешь, это теперь важно?

— Конечно нет! — широко улыбнулся Серл. — Разрешите представить графа ле Обэно, Генри Танжевэка и Сержа Деймела, трех ведущих специалистов в области ракетного топлива по ту сторону «железного занавеса». Они нужны китайцам для создания ракеты–нот сителя для ядерных боеголовок. Эти люди могут им помочь. Но мы не могли использовать сухопутную границу между Китаем и Советским Союзом. Нет ни одной нейтральной страны, которая была бы в хороших отношениях как с той, так и с другой стороной и которая посмотрела бы сквозь пальцы на необычные события, которые могут произойти. Поэтому Кзерда вывез их на Запад. Никто и не подумает, что они могли выехать на Запад. На Западе есть свои ученые. А на границах никто не задает лишних вопросов цыганам. Конечно, если бы у этих трех джентльменов появились бы вдруг какие–то не совсем умные мысли, мы бы убили их жен. А если женщины повели бы себя подобным образом, мы бы убили их мужей.

— Во всяком случае, женщинам так было сказано, — вмешался ле Гран Дюк. — Мы очень не хотели бы причинить вред этим людям, но женщины… Они поверят во что угодно. — Он позволил себе легкую снисходительную улыбку. — Простота, если я могу так выразиться, простота настоящего гения. А вот и женщины! Надо ехать в Эгю–Морте, и как можно скорее. Кзерда, передай остальным, что ты встретишься с ними в Сен–Мари. Пойдем, Лила, дорогая.

— С тобой? — Девушка посмотрела на него с презрением. — Ты сошел с ума! Пойти с тобой?

— Наши появления в свете должны продолжаться, и даже чаше, чем раньше. Какое подозрение может вызвать мужчина с красивой молодой девушкой рядом? Кроме того, сейчас жарко, и мне нужен кто–нибудь, кто бы держал мой зонтик.

Спустя час, все еще возмущенная, закусив губы, Лила сложила зонтик, так как зеленый «роллс–ройс» подъехал к хмурым стенам Эгю–Морте. Из всех древних городов–крепостей Европы эти стены лучше других сохранили свой первозданный вид. Ле Гран Дюк вышел из машины и ждал, пока Кзерда остановит свой аварийный трак, который тащил кибитку.

— Жди здесь, — приказал ле Гран Дюк. — Я скоро вернусь. — Он кивнул в сторону «роллса»: — Следи повнимательней за мисс Делафонт. Кроме тебя, в кибитку никто не должен и носа показывать.

Он посмотрел на дорогу в Сен–Мари. Она была пуста. Ле Гран Дюк быстрым шагом направился в заповедный город и вошел в него через северные ворота. Он повернул направо, к стоянке машин, и подошел к шарманщику, одетому, несмотря на жару, в два пуловера и фетровую шляпу на голове. Шарманщик взглянул на ле Гран Дюка со своего стула, на котором дремал, и нахмурился. Ле Гран Дюк дал ему десять франков. Шарманщик перестал хмуриться и принялся крутить ручку шарманки. Раздалась странная мелодия, слегка напоминающая пародию на вальс. Ни один композитор, как живущий, так и отошедший в мир иной, ни за что не признал бы себя автором этого произведения. Ле Гран Дюк вздрогнул, но остался стоять.

Через две минуты в ворота въехал черный «мерседес», свернул вправо и остановился. Из него вышла китайская парочка и, не глядя по сторонам, пошла по главной улице, которая на самом деле являлась единственной улицей Эгю–Морте, к маленькой площади с большим количеством кафе, находившейся в центре городка. Ле Гран Дюк медленно последовал за ней.

Парочка вышла на площадь и остановилась в нерешительности на углу магазина сувениров, неподалеку от статуи Святого Луи. Тут же из магазина вышли четверо крепких мужчин и подошли к парочке. Один из них показал что–то китайцам. Они отчаянно жестикулировали, выражая свой яростный протест, но четверка отрицательно покачала головами и повела пару к стоящим невдалеке двум черным «ситроенам».

Ле Гран Дюк удовлетворенно кивнул и вернулся к машине и кибитке, где его ждали.

После минуты езды ле Гран Дюк и его спутники достигли небольшой пристани на канале Рона–Сет. Этот канал соединяет Рону со Средиземным морем в местечке Гро–дю–Руа и идет параллельно западной стене Эгю–Морте. В конце пристани на якоре стоял тридцатипятифутовый катер с большой застекленной каютой и с несколько меньшим по размеру кокпитом на корме. Судя по широкому носу, это судно было способно развивать очень большую скорость.

«Ролле» и кибитка съехали с дороги и остановились так, что задняя часть кибитки оказалась не дальше шести футов от причала. Пленников переправили из кибитки на катер, да так четко и тихо, что никаких подозрений не могло возникнуть даже у самых любопытных прохожих. На самом деле единственным свидетелем был старый рыбак, да и тот не обратил особого внимания на происходящее, так как был целиком поглощен рыбалкой.

Ференц и Серл с пистолетами стояли на причале около небольших сходен, а Кзерда и ле Гран Дюк, тоже с оружием, находились на корме и следили за тем, как трое ученых и их жены, Боуман, Лила и Сес–силь всходили на борт катера. Под дулами пистолетов пленников усадили на диваны, расположенные вдоль стен каюты. Ференц и Серл вошли в каюту, и Серл встал у руля. С минуту Мазэн и ле Гран Дюк внимательно осматривали окрестности в поисках тех, кто мог бы за ними наблюдать. Никого не обнаружив, ле Гран Дюк, сунув пистолет в карман, тоже вошел в каюту, довольно потирая руки.

— Замечательно, просто замечательно! — Он был доволен. — Как всегда, все в полном порядке. Серл, заводи! — Высунулся в дверной проем и крикнул: — Отчаливай, Мазэн!

Серл включил оба дизеля. Они издали глубокий, ровный, громоподобный звук, достаточно сильный, чтобы заглушить короткий резкий вскрик боли. Вскрикнул ле Гран Дюк, который все еще стоял, высунувшись в дверь.

— Твой собственный пистолет направлен на твою собственную почку, — предупредил Боуман. — Никто не должен двигаться, или ты умрешь. — Он оглядел Ференца, Кзерду, Серла и Эль Брокадора, по крайней мере трое были вооружены, и сказал: — Вели Серлу заглушить двигатели.

Серл выполнил приказание, не дожидаясь слов ле Гран Дюка.

— Скажи Мазэну, чтобы он шел сюда. Скажи ему, что я держу твой пистолет нацеленным на твою почку, — продолжал Боуман. Он оглядел каюту: никто не двинулся с места. — Скажи, чтобы он шел немедленно, или я нажму на спусковой крючок.

— Ты не посмеешь.

— С тобой все будет в порядке, — успокоил Боуман. — Большинство людей могут обойтись одной почкой.

Он снова ткнул пистолетом, ле Гран Дюк задохнулся от боли и тяжело проговорил:

— Мазэн, сейчас же иди сюда! Выложи свой пистолет. Я стою под дулом пистолета Боумана.

Через несколько секунд напряженной тишины в дверях показался Мазэн, пребывавший, очевидно, в замешательстве. Когда он увидел Ференца, Серла, Кзерду и Эль Брокадора, которые бездействовали и, по всей видимости, не знали, что предпринять в данной ситуации, то решил присоединиться к ним и вошел в каюту.

— Теперь мы подошли к деликатному вопросу равновесия сил, — сказал Боуман. Он по–прежнему был бледен и взволнован. Чувствовал неимоверную усталость, боль во всем теле, но одновременно ощущал душевный подъем и в данный момент очень отличался от того человека, каким был два часа назад. — Подведем баланс. Что я могу сделать с вами? Стоя здесь с пистолетом? Немного, очень немного.

Он рванул ле Гран Дюка за плечо, сделал шаг в сторону и проследил, как тот тяжело упал на диван. Это был хороший диван, он достойно выдержал испытание. Ле Гран Дюк уставился на Боумана, желая, казалось, уничтожить его взглядом. Боуман оставался невозмутимым.

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты самый умный из этой банды головорезов. Хотя для этого и не нужно особого ума. У меня есть пистолет, и я держу его в руке. Здесь, правда, еще четверо с пистолетами, которые могут быть мгновенно приведены в действие. Если начнется перестрелка, мне кажется очень сомнительным, что я успею перестрелять всех прежде, чем один из вас, а может быть, сразу двое всадят мне по пуле в лоб. Я же не дикий Билл Хи–кок. Более того, на судне восемь невинных людей, девять — если считать меня, а перестрелка в таком ограниченном пространстве приведет к тому, что кто–нибудь будет ранен, а может быть, даже убит. Я бы не хотел этого, как не хотел бы и сам получить пулю.

— Короче, — прорычал ле Гран Дюк.

— Вполне понятно, какие требования я должен вам предъявить, чтобы избежать перестрелки, в которой — я уверен — мы все не заинтересованы. Если я прикажу вам сдать оружие, то неужели вы тихо и мирно подчинитесь моему приказу, зная, что вас ждет тюрьма или даже обвинение в убийстве? Сомневаюсь. Если я вас отпущу, но заставлю выдать мне ученых и их жен, неужели вы спокойно уйдете? Сомневаюсь. У меня в руках остались бы шесть живых свидетелей ваших преступлений. В этом случае, если вы окажетесь где–нибудь в Западной Европе, то попадете в тюрьму, а если в Восточной — то в Сибирь. Коммунисты не особенно церемонятся с людьми, которые похищают у них лучших ученых–атомщиков. Короче говоря, вам не останется места в Европе и тогда придется уплыть на «Кантоне» в порт назначения и жить в Китае. А Китай — это совсем не то, что о нем рассказывают. Китайцы, конечно.

С другой стороны, я уверен, что вы не будете стоять насмерть, чтобы помешать уйти мне и обеим девушкам. Они всего лишь парочка романтичных и пустоголовых туристок, которые решили немного поразвлечься и, помимо своей воли, оказались в самой гуще грязных дел. — Боуман старался не смотреть на Лилу и Сессиль. — Правда, мне будет нетрудно организовать вам неприятности, но ничего серьезного у меня все равно не получится. Я могу выдвинуть против вас только словесное обвинение. У меня нет ни единого доказательства, а убийство в пещере вам не пришьешь. Единственное мое доказательство — это сами ученые и их жены, но к тому времени, как я успею что–либо предпринять, они уже будут на полпути в Китай, так?

— Я считаю, что твои рассуждения не лишены здравого смысла, — медленно произнес ле Гран Дюк. — Если ты попытаешься заставить нас драться и выдать ученых или их жен, ты не покинешь это судно живым. Ты и эти две дурочки, как ты сказал, совсем другое дело. Вы можете только возбудить подозрения против нас, но не более, а это лучше, чем жертвовать своими людьми.

— Среди жертв можешь оказаться и ты сам, — вставил Боуман.

— Такая вероятность существует.

— Ты для меня самый ценный заложник, — сказал Боуман.

— Я тоже так думаю. — Ле Гран Дюк тяжело поднялся на ноги.

— Мне это не нравится, — вмешался Кзерда. — А что, если?..

— Ты хочешь умереть первым? — спросил ле Гран Дюк усталым голосом. — Оставь мне решение проблем, Кзерда.

Кзерда замолчал. По знаку Боумана обе девушки покинули каюту и поднялись по сходням. Боуман шел следом, спиной к ним и лицом к цыганам. Его пистолет был приставлен к груди ле Гран Дюка. В конце сходней Боуман обратился к девушкам:

— Отойдите и скройтесь с глаз. — Он выждал секунд десять, а затем велел ле Гран Дюку: — Повернись!

Тот повернулся. Боуман сильно толкнул его вниз по сходням, и ле Гран Дюк, спотыкаясь, почти падая, влетел на судно. Сам Боуман в тот же миг бросился на землю: существовала реальная опасность, что кто–нибудь из его противников передумает. Выстрелов не последовало, и шагов не было слышно. Боуман осторожно поднял голову. Моторы снова взревели.

Катер отошел уже на расстояние двадцати ярдов и стремительно удалялся. Боуман быстро поднялся и вместе с Сессиль и Лилой побежал к «роллсу».

Карита удивленно уставилась на него.

— Вон! — рявкнул Боуман.

Карита раскрыла было рот, чтобы возразить, но Боуман не пожелал и слушать. Он рывком открыл дверь и буквально вынес девушку на дорогу, а сам сел за руль.

— Подожди, мы едем с тобой… — начала Сессиль.

— Не сейчас. — Боуман наклонился и взял ее сумочку. Сессиль смотрела на него раскрыв рот, но не сказала ни слова. — Идите в город. Позвони в полицию, в Сен–Мари, скажи, что в кибитке, в километре к северу от города, заболела девушка и что ей срочно нужна помощь. Ничего больше не говори, а просто положи трубку. — Он кивнул в сторону Лилы и Кариты: — Эти сойдут для начала.

— Для начала? — Сессиль была явно изумлена.

— В качестве свидетельниц со стороны невесты.

Дорога между Эгю–Морте и Гро–дю–Руа, длиной всего в несколько километров, почти все время идет параллельно каналу и на расстоянии нескольких футов от него. Единственной границей, если вообще подходит такое определение, между дорогой и каналом является узкая полоска тростника. Сквозь заросли этого тростника Боуман и увидел в первый раз катер менее чем в ста ярдах впереди. Он шел с огромной скоростью, и разбегающиеся от кормы волны с силой бились о берег.

Серл стоял у руля. Эль Брокадор и Ференц внимательно следили за пассажирами, а ле Гран Дюк и Кзер–да о чем–то разговаривали, сидя у входа в каюту. Кзер–да, выглядевший огорченным, глядя на ле Гран Дюка, сказал:

— Но почему ты думаешь, что он не причинит нам вреда?

— Я убежден. — К ле Гран Дюку вернулась былая самоуверенность.

— Но он, как пить дать, пойдет в полицию.

— Ну и что? Ты же слышал, что он сказал. И вообще, что он может один против нас всех, когда все его живые свидетели будут уже на полпути в Китай? В полиции подумают, что он сумасшедший. А если и нет, то все равно они ничего не докажут.

— Мне все равно не нравится, — продолжал Кзерда упрямо. — Я думаю…

— Предоставь это делать мне, — грубо оборвал его ле Гран Дюк. — Боже мой!

Раздался звук выстрела, звон разбитого стекла и глухой вскрик. Серл выпустил штурвал и схватился за левое плечо. Катер развернуло, и он пошел прямо на левый берег. Ситуацию спас Кзерда. Хотя он был самым старшим по возрасту и стоял дальше всех от штурвала, но отреагировал очень быстро и крутанул штурвал вправо. Ему удалось не посадить катер на мель, а возможно, даже спасти от крушения, но предотвратить удар левым бортом о берег он не смог. От удара все повалились на пол, за исключением самого Кзерды и тех, кто в этот момент сидел.

Внезапно Кзерда заметил Боумана, который мчался по дороге, сидя за рулем зеленого «роллс–ройса». В открытое окно он целился из пистолета в ле Гран Дюка.

— Ложись! — заорал Кзерда, и сам оказался первым, кто очутился на полу. — Всем лечь!

Опять прогремел выстрел, раздался звон разбитого стекла, но на этот раз никто не пострадал. Кзерда поднялся, передал штурвал Мазэну и присоединился к ле Гран Дюку и Ференцу, который на четвереньках пробрался на корму. Все трое пригнулись за планширом, затем снова выпрямились, пряча пистолеты за спину. «Ролле» отстал ярдов на тридцать: впереди него шел трактор, который тащил за собой огромный трейлер. Боуман не мог обогнать их из–за потока встречных машин, идущих с юга.

— Быстрее, — сказал Кзерда Мазэну. — Держи катер так, чтобы трактор прикрывал нас. Вот так! — Он увидел, что встречный поток машин кончился, и Боуман увеличил скорость. — Он пошел на обгон!

Появился длинный зеленый капот «роллса». Трое на катере прицелились. Тракторист, видя все это, резко затормозил и повернул руль. Все закончилось тем, что трактор остановился, когда его переднее колесо зависло над самой водой. «Ролле» появился в зоне видимости. Боуман с пистолетом в руке моментально оценил ситуацию, бросил пистолет и нырнул на пол машины. Он вздрогнул от резких ударов пуль в обшивку. Лобовое стекло неожиданно покрылось мелкими трещинами, и смотреть сквозь него стало совершенно невозможно. Боуман ударом кулака вышиб стекло, вдавил педаль акселератора в пол и стал быстро набирать скорость. Было ясно, что момент внезапности упущен, и теперь у него неважные шансы выстоять против трех вооруженных мужчин. Неожиданно он подумал о том, как отнесется ле Гран Дюк к тому, что его «ролле» вдруг резко упал в цене.

На большой скорости он проехал мимо арены, которая осталась слева от него, въехал в Гро–дю–Руа и, затормозив так резко, что машину занесло, остановился на подступах к навесному мосту над каналом, который соединял обе части городка. Взяв сумочку Сес–силь, Боуман открыл ее, извлек пачку денег, которую забрал из кибитки Кзерды, взял из нее несколько банкнотов, положил пачку обратно и спрятал сумочку. Он молил Бога, чтобы в Гро–дю–Руа оказались честные люди. Затем выскочил из машины и побежал вдоль пристани.

Боуман перешел на шаг, когда достиг судна, стоявшего на причале с левой стороны пристани, как раз под мостом. Это было широкое, мощное, еще крепкое рыбацкое судно, хотя было очевидно, что свои лучшие годы оно уже пережило. Боуман подошел к седому рыбаку средних лет, который сидел на швартовой тумбе и чинил сеть.

— У вас хорошее судно, — сказал Боуман, стараясь играть роль восхищенного туриста. — Можно его взять в аренду?

Рыбак был застигнут врасплох таким предложением. К подобным делам желающие обычно подходили более тонко и осторожно.

— Четырнадцать узлов, и сделано как танк, — гордо сказал владелец. — Лучшее судно на юге Франции, отделано деревом. Двойные дизеля фирмы «Перкинс», как молния! А какая мощь! Но только для грузовых перевозок, да и то когда нет лова.

— Жаль, жаль. — Боуман достал несколько швейцарских франков и покрутил в руках. — Даже на час? У меня на это есть веские основания, поверьте!

И они у него действительно были: вдалеке уже слышался шум двигателей катера ле Гран Дюка.

Рыбак закатил глаза, делая вид, будто задумался: трудно разглядеть количество и достоинство банкнотов на таком расстоянии. Но глаза у моряков острые, он хлопнул себя по колену.

— Я сделаю исключение, — объявил рыбак, а потом хитро добавил: — Но мне придется пойти вместе с вами, конечно.

— Конечно! Я и не думал иначе. — Боуман отдал две тысячи франков. Ловкое движение руки — и деньги исчезли с глаз.

— Когда мсье желает отчалить?

— Немедленно.

Боуман мог заполучить лодку и другим способом, но как средство убеждения предпочел хруст банкнотов Кзерды, а не дуло пистолета, хотя не сомневался, что ему еще придется им воспользоваться.

Отдали швартовы, поднялись на борт, рыбак завел двигатели, а Боуман встал на корме и прислушался. Звук двигателей катера ле Гран Дюка приближался. Боуман обернулся и стал следить за тем, как рыбак, управляя судном, переложил штурвал на правый борт. Судно все больше удалялось от причала.

— Это кажется не особенно сложным, — заметил Боуман и пояснил: — Управлять им.

— Со стороны — да. Но на самом деле требуется большое мастерство, чтобы управлять таким судном.

— Могу я попробовать?

— Нет, нет! Исключено! Может быть, когда мы выйдем в открытое море.

— Боюсь, что это произойдет сейчас. Пожалуйста!

— Через пять минут.

— Мне жаль, мне действительно очень жаль. — Боуман вытащил свой пистолет, указал им в угол рубки: — Пожалуйста, сядьте там.

Рыбак посмотрел на Боумана, отпустил штурвал, прошел в угол и тихо сел. Боуман встал к штурвалу.

— Я знал, что я дурак. Наверное, я слишком люблю деньги, — сказал рыбак.

— Мы все их любим. — Боуман посмотрел через плечо. Катер уже был на расстоянии ста ярдов от моста. Боуман пошарил в кармане, достал последние три тысячи франков и кинул их рыбаку: — Вот, это сделает тебя еще глупее.

Рыбак посмотрел на деньги, но не сделал и попытки поднять их. Он прошептал:

— Когда я буду убит, ты их заберешь. Пьер де Джар–дине не дурак.

— И когда же ты будешь убит?

— Когда ты убьешь меня из этого пистолета. — Рыбак грустно улыбнулся. — Хорошо иметь пистолет, так ведь?

— Да. — Боуман перехватил пистолет за дуло и кинул его рыбаку. — Теперь тебе лучше?

Рыбак поднял пистолет, наставил его на Боумана, опустил, поднял деньги, подошел к Боуману и сунул пистолет ему в карман.

— Боюсь, я не умею обращаться с этими штучками, мсье, — признался он.

— Я тоже. Оглянись. Видишь катер? Пьер посмотрел: катер отставал всего ярдов на сто. Он сказал:

— Я вижу его, я знаю его. Мой друг Жан…

— Извини. Позже о твоем друге. — Боуман указал на грузовое судно, которое курсировало по заливу: — Это грузовое судно «Кантон», коммунистический корабль, место назначения — Китай. Позади нас на катере — злые люди, которые хотят передать на это судно и отправить в Китай людей против их воли. Я хочу им помешать.

— Почему?

— Если ты будешь задавать слишком много вопросов, я достану пистолет и заставлю тебя сесть. — Боуман быстро обернулся: катер был уже на расстоянии пятидесяти ярдов.

— Ты англичанин, конечно?

— Да.

— Ты работаешь на правительство?

— Да.

— То, что вы называете секретной службой?

— Да.

— Мое правительство знает о тебе?

— Меня знают во Втором бюро. Их босс — мой босс.

— Босс? — Пьер кивнул: — Должно быть, это правда. И ты хочешь остановить тот катер? Боуман кивнул.

— Тогда отойди, это работа для профессионала.

Боуман снова кивнул, достал пистолет, подошел к стене рубки по правому борту и опустил окно. Катер находился на расстоянии менее десяти футов за кормой и не более двадцати футов на параллельном курсе. Кзерда стоял за штурвалом, ле Гран Дюк — около него. Боуман прицелился, но опустил пистолет, так как рыбацкое судно стремительно пошло на катер. Тремя секундами позже мощный дубовый нос судна тяжело врезался в корму катера.

— Вы это имели в виду, мсье? — спросил Пьер.

— Что–то в этом роде, — признался Боуман.

Оба судна разошлись и пошли параллельным курсом. Катер, благодаря своей быстроходности, вырвался вперед.

На капитанском мостике царило замешательство.

— Кто этот сумасшедший? — воскликнул ле Гран Дюк.

— Боуман! — уверенно ответил Кзерда.

— Достать оружие! — скомандовал ле Гран Дюк. — Достать оружие! Не дать ему уйти.

— Нет!

— Нет?! Ты смеешь идти против моего приказа?

— Я чувствую запах бензина. Один выстрел — и мы взлетим на воздух. Ференц, проверь кормовой бак! Ференц исчез и вернулся секунд через десять.

— Ну?

— Бак пробит в самом низу. Топливо почти все вытекло.

Пока он говорил, один из моторов зачихал и умолк. Кзерда и ле Гран Дюк молча переглянулись.

Оба судна вышли из залива в открытое море. Катер с одним действующим двигателем сравнялся в скорости с рыбацким судном, и они шли теперь почти рядом.

Боуман кивнул Пьеру, тот кивнул в ответ, крутанул штурвал, и его судно под большим углом устремилось к катеру. Они столкнулись, причем рыбацкий баркас еще раз ударил катер в то же самое место.

Через несколько секунд суда разошлись.

— Черт возьми! — Ле Гран Дюк был взбешен до предела и не скрывал этого. — Он продырявил нас! Ты что, не мог уклониться от тарана?

— Очень тяжело управлять катером с одним работающим мотором в сложившихся обстоятельствах.

Самообладание Кзерды было выше всяких похвал. Мертвый левый двигатель и пробитый левый борт делали управление катером просто невозможным. Кзер–да не был моряком, и, несмотря на все его усилия, катер мотало из стороны в сторону.

— Смотри! — вскричал ле Гран Дюк. — Что это?

Примерно в трех милях от них стоял большой сухогруз старого образца, он не двигался и подавал какие–то сигналы.

— Это «Кантон»! — возбужденно воскликнул Серл. Он настолько забылся, что даже перестал поглаживать забинтованное раненое плечо. — «Кантон»! Мы должны подать опознавательный сигнал. Три длинных, три коротких.

— Нет! — сказал ле Гран Дюк. — Ты что, с ума сошел? Мы не должны втягивать их в международный скандал…

— Берегись!

Рыбацкий баркас снова заходил на таран. Ле Гран Дюк и Ференц кинулись в рубку и несколько раз выстрелили. Стекло рубки баркаса пошло мелкими трещинами и рассыпалось, Боуману и Пьеру пришлось броситься на пол, чтобы уберечься от пуль. Ле Гран Дюк и Ференц оказались на полу почти одновременно с Боуманом, так как тяжелая дубовая корма баркаса ударила почти в то место, где они стояли.

В течение следующих двух минут пять раз рыбацкое судно повторяло атаку, и пять раз катер содрогался от мощных ударов. К этому времени по приказу ле Гран Дюка стрельба прекратилась: патроны были почти на исходе.

— Мы должны сохранить патроны. — Ле Гран Дюк стал очень спокойным. — В следующий раз…

— «Кантон» уходит! — закричал Серл. — Смотрите, он разворачивается!

«Кантон» действительно развернулся и стал набирать скорость, уходя от них.

— А что ты хотел? — спросил ле Гран Дюк. — Не бойся, мы обязательно встретим его снова.

— Что вы имеете в виду? — не понял Кзерда.

— Позже. Как я говорил…

— Мы тонем! — Вопль Серла был почти истеричным. — Мы тонем!

Он не преувеличивал: катер был полон воды. Она вливалась через пробоины, сделанные рыбацким баркасом.

— Да, я знаю, — сказал ле Гран Дюк. Он повернулся к Кзерде: — Они опять идут. Быстрее переложи руль вправо. Ференц, Серл и Эль Брокадор, следуйте за мной!

— Мое плечо! — простонал Серл.

— Забудь про него. Пошли.

Четверо мужчин стояли в дверном проеме каюты, когда суда столкнулись. Но на этот раз катеру, даже несмотря на то, что он был полон воды, удалось увернуться, и оба судна только поцарапали друг друга. Когда каюта катера поравнялась с рубкой рыбацкого баркаса, ле Гран Дюк и его сообщники кинулись в кокпит. Ле Гран Дюк выждал момент, а затем с проворством, удивительным для человека его комплекции, прыгнул на корму баркаса. Его люди последовали за ним.

Через десять секунд Боуман стремительно обернулся, услышав, что двери с левой стороны рубки резко распахнулись. В проеме стояли Ференц и Серл. Оба держали пистолеты.

— Нет! — Боуман снова повернулся на голоса, прозвучавшие с другой стороны. Ему не пришлось долго ждать: пистолеты ле Гран Дюка и Эль Брокадора находились на расстоянии менее фута от его лица.

Ле Гран Дюк спросил:

— С тебя хватит?

— С меня хватит, — ответил Боуман.

Глава 10

Пятнадцать минут спустя, когда на землю легли первые тени, рыбацкий баркас медленно поднимался вверх по течению канала Рона–Сет. У штурвала стоял Пьер де Джардине с абсолютно невозмутимым видом. Трое ученых и их спутницы, последние, кого подняли на борт за минуту до того, как катер затонул, сидели в носовой рубке под дулами старательно скрытых пистолетов цыган. Все выглядело так, словно обыкновенные туристы катаются по каналу и наслаждаются лучами заходящего летнего солнца. Остатки стекол были выбиты из простреленных окон, а следы от пуль в обивке наспех замаскированы Эль Брокадором и Мазэном, которые теперь стояли, небрежно облокотившись на правый борт. Пьер ушел к штурвалу, и единственными обитателями рубки были Боуман и ле Гран Дюк с пистолетом в руке.

Поднявшись на несколько километров вверх по течению, баркас прошел мимо трактора с трейлером, что так поспешно свернул с дороги, когда началась перестрелка. Трактор пребывал все в том же положении, в котором они его оставили: его переднее колесо по–прежнему нависало над каналом. Очевидно, водитель решил, что лучше дождаться помощи, чем рисковать трактором — ведь при попытке вытащить его своими силами он мог оказаться в канале. Как ни странно, сам водитель тоже находился здесь, суетясь около трактора с грозным выражением лица.

Кзерда присоединился к обитателям рубки.

— Не нравится мне все это, — сказал он. — Слишком тихо. По–моему, мы лезем в мышеловку. Должен же кто–нибудь…

— Ну что, полегчало? — Ле Гран Дюк кивнул в направлении Эгю–Морте. Две черные полицейские машины с орущими сиренами и включенными мигалками мчались по берегу. — Что–то подсказывает мне, что наш общий друг, тракторист, кому–то пожаловался.

Догадка ле Гран Дюка подтвердилась. Полицейские машины пронеслись мимо и разом затормозили, увидев тракториста, который стоял посреди дороги, бешено размахивая руками. Машины остановились, и двое мужчин в форме полицейских подскочили к трактористу, который неистово жестикулировал, взахлеб рассказывая о случившемся.

— Ну что ж, если полиция уже кем–то занята, она не сможет одновременно заниматься нами, — философски заметил ле Гран Дюк. — Что, Кзерда, ты доволен?

— Нет! — совершенно серьезно сказал Кзерда. — Во–первых, десятки, сотни людей видели все происходившее в заливе. Почему никто не остановил нас? Почему никто не позвонил в полицию?

— Честно говоря, я не знаю, — ответил ле Гран Дюк в задумчивости. — Но я догадываюсь. Такие вещи происходят довольно часто: когда большое количество людей становятся очевидцами каких–то событий, каждый надеется, что кто–то другой сообщит в полицию. Бывали случаи, когда человека забивали насмерть на глазах у прохожих, а они наблюдали и никто даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Человечество в целом почему–то равнодушно к таким вещам. Может быть, многие поступают согласно принципу: мое дело — сторона… Не могу сказать. Как бы там ни было, но мы прошли весь залив, и на нас не обратили особого внимания… Так какой следующий вопрос, у тебя их было два, не так ли?

— Да, — угрюмо кивнул Кзерда. — А что, во имя всего святого, мы будем теперь делать?

— Ну, это не проблема, — улыбнулся ле Гран Дюк. — Неужели я тебе не говорил, что мы снова встретимся с «Кантоном»?

— Да, но как?

— Сколько времени нам нужно, чтобы добраться до порта Ле Боу, Кзерда?

— Ле Боу? — Кзерда наморщил лоб. — Вместе с аварийным тягачом и табором?

— А как же иначе?

— Два с половиной часа. Во всяком случае не больше трех. Почему вы спрашиваете?

— Потому что «Кантон» получил инструкцию ждать, если у нас возникнут какие–нибудь проблемы, в Пала–васе. Он нас будет ждать до двенадцати часов завтрашнего дня, а мы будем там сегодня вечером. Я никогда не позволю загнать себя в нору с одним выходом, да даже и с большим количеством выходов. Сегодня вечером ученые, женщины и Боуман поднимутся на борт «Кантона». А чтобы свести риск к минимуму, туда же мы доставим и двух девушек и, как ни прискорбно, этого несчастного рыбака.

Пьер де Джардине посмотрел на ле Гран Дюка, удивленно поднял бровь и занялся своим делом. Это была самая покорная реакция, которую только можно было ожидать от человека, слышавшего то, что, по существу, являлось его смертным приговором.

— А затем ты и твои люди будете вольны, как ветер, потому что Боуман и три его спутника, достигнув Китая, просто исчезнут. Единственный свидетель исчезнет навсегда, и ни тени подозрения не падет на тебя или твоих ребят по обе стороны «железного занавеса».

— Если я когда–нибудь сомневался в вас раньше, прошу прощения. — Кзерда говорил медленно, почти подобострастно. — Это просто гениально! — Он был похож на человека, у которого сняли камень с души.

— Все просто, очень просто, — махнул рукой ле Гран Дюк. — Мы скоро увидим мол, и я не хочу травмировать слабую нервную систему девушек. Они могут испугаться и уехать вместе с аварийным тягачом и табором еще до того, как мы достигнем мола. Пусть все угомонятся, спускаются в трюм и сидят там тихо до моего сигнала. Мы с тобой останемся здесь, а к молу нас доставит Боуман. Понял?

— Понял. — Кзерда смотрел на ле Гран Дюка с обожанием. — Вы все предусмотрели.

— Пытаюсь, — скромно заметил тот. — Пытаюсь.

Три девушки и подросток сидели в моторной лодке у конца мола, в то время как Боуман вел баркас к цели. Казалось, он был один. Девушки подбежали, закрепили концы, которые он им кинул, и поднялись на борт. Сессиль и Лила кинулись расспрашивать Бо–умана о новостях. Карита стала в стороне с независимым видом.

— Ну, — требовала Сессиль, — ну говори же, что случилось?

— Мне очень жаль, — сказал Боуман, — но события развернулись не так, как я предполагал.

— Но не для нас, — бодро сказал ле Гран Дюк. Он появился с пистолетом в руке в сопровождении Кзерды, который тоже направил свой пистолет на девушек. — Рад тебя видеть, моя дорогая Карита. Тебе понравилось общество этих девушек?

— Нет, — коротко ответила Карита. — Они со мной не разговаривали.

— Несправедливость, какая несправедливость! — Ле Гран Дюк взглянул в дальний конец мола. — А кто тот юноша в моторной лодке?

— Это Джозеф! — Кзерда пришел в сильное возбуждение: — Тот самый парень, которого я послал за деньгами, украденными у меня… у нас Боуманом. — Он махнул рукой: — Джозеф! Джозеф!

Джозеф вылез из лодки, взобрался на мол и спрыгнул на палубу. Это был высокий худой мальчик с копной черных волос, большими глазами и очень умным выражением лица.

— Деньги? — спросил Кзерда. — Где деньги?

— Какие деньги?.

— Ах да, я же велел привезти сверток, завернутый в коричневую бумагу, — пояснил улыбаясь Кзерда. — Ключ подошел?

— Не знаю. — Мозги Джозефа, вероятно, не подозревали об умном выражении его лица.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не знаю, был это нужный ключ или нет, но на железнодорожной станции в Арле нет камеры хранения.

Повисло молчание, и на лицах присутствующих отразились самые разнообразные выражения. Но ни одно из них, похоже, не было вызвано приятными мыслями. Боуман откашлялся и сказал, как бы извиняясь:

— Боюсь, это моя вина. Это был ключ от моего чемодана.

Опять наступило молчание. Затем ле Гран Дюк сказал:

— Это был ключ от твоего чемодана? Ну что ж, ничего иного я и не ожидал. Так где же все–таки восемьдесят тысяч франков, мистер Боуман?

— Семьдесят тысяч, — уточнил тот. — Боюсь, мне пришлось кое–что потратить. Текущие расходы, знаете ли. — Он кивнул в сторону Сессиль: — Одно это платье стоило мне…

— Где они?! — заорал вне себя ле Гран Дюк. Его хорошее настроение моментально улетучилось. — Где семьдесят тысяч франков?

— Ах да! Ну… — Боуман тряхнул головой. — Так много всего случилось со вчерашнего дня.

— Кзерда! — Ле Гран Дюк наконец–то пришел в себя. — Быстро приставь пистолет к голове мисс Дюбуа, а я буду считать до трех.

— Не утруждай себя, я оставил их в пещере Ле Боу около Александре.

— Около Александре?

— Я что, идиот? — устало произнес Боуман. — Я знал, что полиция может появиться там сегодня утром. А когда она там появится, то может найти Александре. Деньги спрятаны рядом с ним.

Ле Гран Дюк кивнул, окинул Боумана долгим пронизывающим взглядом и обернулся к Кзерде:

— Большой крюк надо сделать, чтобы попасть в порт Ле Боу?

— Это займет двадцать минут, не больше. — Кзерда кивнул на Боумана: — Здесь канал глубок. Он нам нужен, сэр?

— Только до тех пор, пока мы не выясним, не врет ли он, — сказал ле Гран Дюк.

Когда Кзерда подъехал к стоянке, которая находилась в самом начале Чертова ушелья, уже наступила ночь. Вместе с Кзердой в кабине грузовика сидели ле Гран Дюк и Эль Брокадор. Ле Гран Дюк вылез из кабины, потянулся и сказал:

— Жен ученых мы оставим здесь. Мазэн тоже останется и будет охранять их. Все остальные пойдут с нами.

Кзерда посмотрел на него с удивлением:

— Неужели нам нужно столько народу?

— Так надо! — Ле Гран Дюк выглядел очень таинственным. — Неужели ты ставишь под сомнение мои решения?

— Теперь? Ни за что!

— Хорошо.

Через несколько секунд большая группа людей пробиралась сквозь ужасающую пустоту пещер, похожих на гигантские могилы. Их было одиннадцать человек: Кзерда, Ференц, Серл, Эль Брокадор и ле Гран Дюк, трое ученых, две девушки и Боуман. Отблески нескольких факелов причудливо играли на известняковых породах стен. Кзерда уверенно прокладывал дорогу впереди. Наконец добрались до пещеры, где вершина каменной осыпи упиралась в мутное пятно звездного неба. Кзерда подошел к подножию осыпи и остановился.

— Здесь, — сказал он.

Ле Гран Дюк направил луч своего фонарика на указанное место.

— Ты уверен?

— Вполне. — Кзерда факелом посветил на груду камней и щебня: — Невероятно, не так ли? Идиоты, которые называют себя полицейскими, до сих пор его не нашли.

Ле Гран Дюк кивнул на свежий холмик:

— Ты хочешь сказать…

— Александре… Мы похоронили его здесь.

— Александре меня больше не волнует. — Ле Гран Дюк повернулся к Боуману: — А теперь — деньги!

— Ах да! Деньги! — Боуман пожал плечами и улыбнулся: — Похоже, придется признаться. Денег нет.

— Что?! — Ле Гран Дюк подошел к нему и ткнул дулом под ребро. — Так, говоришь, денег нет?

— Нет, они, конечно, есть, но в банке, в Арле.

— Ты обманул нас? — недоверчиво взглянул на него Кзерда. — Ты заставил нас потратить столько времени!

— Да, я понимаю…

— Ты купил себе тем самым всего лишь два часа жизни?!

— Для человека, которому вынесли смертный приговор, два часа — это целая жизнь. — Боуман улыбнулся, посмотрел на Сессиль, а потом опять повернулся к Кзерде: — Но жизнь слишком коротка!

— Ты купил два часа жизни! — повторил Кзерда. Казалось, что это волновало его больше, чем потеря денег.

— Думай, как хочешь.

Кзерда поднял пистолет. Ле Гран Дюк шагнул к нему, схватил за руку. Голос его прозвучал низко, жестко и в то же время с оттенком горечи:

— Это мое право.

— Да, конечно.

Ле Гран Дюк направил пистолет на Боумана, а потом кивнул направо. На секунду Боуман замер в нерешительности, потом пожал плечами. Они пошли в ближайшую пещеру, ту, что справа. Пистолет упирался Боуману в спину. Несколько мгновений спустя раздался выстрел и в тишине послышался звук упавшего тела.

Ученые застыли в оцепенении, на их липах было написано отчаяние. Кзерда и трое его сообщников переглянулись с мрачным удовлетворением. Сессиль и Лила прижались друг к другу, их лица были бледны как мел и залиты слезами. Вдруг послышались шаги, и все уставились на вход в пещеру, в которой только что скрылись Боуман и ле Гран Дюк.

Оба появились одновременно, держа в руках пистолеты.

— Только без шума, — предупредил Боуман. Ле Гран Дюк кивнул:

— Как уже заметил мой друг, не надо делать лишних движений.

Но после некоторого замешательства Ференц с Сер–лом все же попытались их сделать. И в тот же миг раздались два выстрела, два вскрика и звук упавших пистолетов. Ференц и Серл корчились от боли, и оба зажимали руками раны в плече. Боуман заметил, что Сер–лу второй раз попадает в одно и то же плечо, но не почувствовал ни малейшего раскаяния или жалости, потому что знал: именно кнут Серла оставил те страшные следы на спине Тины. Он в раздумье сказал:

— Есть люди, которым необходимо слишком много времени, чтобы что–нибудь понять. Нет, пожалуй… Есть люди, которые никогда ничему не научатся.

Ле Гран Дюк посмотрел на Кзерду с отвращением:

— С юридической точки зрения у меня на вас ничего не было и нет: ни доказательств, ни улик. До тех пор, пока вы сами не привели нас к могиле Александре. Вы сами признали тот факт, что лично похоронили его. Теперь у меня есть свидетели. Теперь вы понимаете, почему мистер Боуман выкупил свою жизнь еще на два часа. — Он повернулся к Боуману: — Кстати, а где деньги?

— В сумочке Сессиль. Я положил их туда.

Обе девушки медленно и неуверенно приблизились к Боуману. На их лицах не осталось даже следов слез, но они были совершенно обескуражены, ничего не понимая. Боуман убрал пистолет, подошел и обнял обеих.

— Все хорошо, — сказал он. — Все кончено. — Он убрал руку с плеча Лилы, повернул ее лицо к себе.

Она смотрела на него с изумлением и застывшим вопросом в глазах.

Боуман улыбнулся:

— Все очень просто. Дюк де Кройтор и на самом деле Дюк де Кройтор. Я работаю на него уже много лет.

Эпилог

Луна сияла, ярко освещая веранду отеля, который находился под нависающими уступами Ле Боу. Боуман сидел в кресле и потягивал коктейль. Увидев Сессиль, идущую к нему, он поднял бровь, так как она споткнулась и чуть было не упала, зацепившись по дороге за телефонный шнур. Однако устояла на ногах и села рядом с ним.

— Двадцать четыре часа, — сказала она. — Только двадцать четыре часа! Просто не верится.

— Тебе нужны очки, — заметил Боуман.

— У меня уже есть очки, спасибо.

— Тогда тебе нужно их носить. — Боуман мягко накрыл ее руку своей. — В конце концов, у тебя уже есть мужчина.

— Замолчи! — Она не сделала попытки высвободить свою руку. — Как та девушка?

— Тина в больнице в Арле. Она через несколько дней будет в порядке. Ее отец и мадам Зигэр вместе с ней. Обэно и Танжевэк сейчас обедают. Конечно, у них не особенно праздничный обед, но все же… Думаю, они испытывают определенное облегчение. А Пьер де Джардине должен быть уже дома, в Гро–дю–Руа.

— Просто не верится.

Боуман посмотрел на девушку и понял, что она слушала его вполуха, он видел: мысли ее были заняты чем–то другим.

— Он твой шеф? — спросила Сессиль.

— Чарльз? Да. Никто не поверит, что он может заниматься такой работой, и тем более быть шефом. Раньше я служил в армейской разведке. Был военным атташе в Париже. Теперь у меня, как видишь, другая работа.

— Ну конечно! — кивнула Сессиль.

— Единственный человек, который знал все, это Пьер — шкипер рыбацкой посудины. Вот почему он так хорошо сохранял присутствие духа. Он поклялся молчать… Ты тоже.

— Мне это не нравится.

— Ты будешь делать то, что тебе скажут. Чарльз, уверяю тебя, более требователен к выполнению приказа, нежели я. Мы работаем вместе уже восемь лет. Два года цыгане, живущие за «железным занавесом», переправляли что–то из–за границы. Что именно, мы не знали. На этот раз нас обошли только русские, но даже они не добрались до сути.

— Но Гэюз Стром…

— …Наш китайский приятель в Арле. Временно его задержала французская полиция. Он слишком далеко зашел, и Чарльз устроил ему необходимую техническую задержку. Сейчас его отпустили. Дипломатическая неприкосновенность. Он все это устроил, он китайский военный атташе в Тиране.

— Тиране?..

— Это столица Албании.

Сессиль полезла к себе в сумочку, достала очки, посмотрела на Боумана:

— Но нас просили…

— Нас?

— …Лилу и меня — мы работаем секретарями в адмиралтействе — присмотреть за вами. Нам сказали, что один из вас под подозрением.

— Прости, но и это наша с Чарльзом работа. Вот такие мы и есть на самом деле: с одной стороны — хорошие, а с другой — не очень… Нас не должны были видеть вместе, но нам нужен был какой–то канал связи. Вот мы и увидели разговаривающих подружек. Подружки приходят домой, звонят по телефону и все нам рассказывают… Вот мы и нашли наш канал.

— Так вы все это подстроили? — Сессиль вырвала свою руку. — Вы знали…

— Прости, но это нужно было сделать.

— Ты хочешь сказать…

— Да.

— Родинка–клубничка…

— Прости еще раз. — Боуман восхищенно покачал головой. — Я должен отметить, что это было самое полное досье, которое мне приходилось когда–либо видеть.

— Я презираю тебя! Ненавижу! Ты самый презренный…

— Да, я знаю. Но это не страшно. А вот что меня действительно беспокоит — это то, что мы нашли только двух свидетелей невесты.

— Двух вполне достаточно! — твердо сказала Сессиль.

Боуман встал, улыбнулся, подал ей руку. Они подошли к балюстраде и посмотрели вниз.

Почти прямо под ними за накрытым столом сидели Дюк де Кройтор и Лила. Очевидно, Дюк был на подъеме, так как, несмотря на то что в руке он держал завернутую в салфетку ножку барашка, он ничего не брал в рот.

— Боже мой, Боже мой! — повторял он, глядя на свою светловолосую собеседницу с расстояния, равного примерно шести дюймам. — Я бледнею от одной только мысли, что мог потерять тебя навсегда! Я даже не предполагал…

— Чарльз!

— Ты хорошо готовишь?

— Да, Чарльз.

— А палочки из хвостов лангустов в сливочном масле ты можешь приготовить?

— Да, Чарльз.

— А курицу, тушенную в белом вине?

— Да, Чарльз.

— А филе морского гребешка?

— Конечно.

— А молодую цесарку с трюфелями?

— Это мой конек!

— Лила, я люблю тебя. Будь моей женой!

— О, Чарльз!

Они бросились друг другу в объятия на глазах у изумленной публики. Нога барашка упала на пол.

Все еще держась за руки, Боуман и Сессиль прошли в патио и сели за столик невдалеке от Лилы с Чарльзом. Боуман сказал:

— Не обращай внимания. Ему нет дела до французской кухни. Во всяком случае, не тогда, когда речь идет о твоей подруге.

— В большом лысом бароне все еще живет душа юноши?

Боуман кивнул:

— Предложение руки и сердца, уверяю, не его специальность.

— Может быть, твоя?

Боуман подвел Сессиль к столику и заказал коктейль.

— Я не совсем понимаю…

— Девушкам нравятся такие предложения, — лукаво улыбнулась Сессиль.

— А! Мадемуазель Сессиль Дюбуа, будьте моей женой!

— Так уж и быть!

— Touche[2]. — Боуман поднял свой бокал: — За тебя, Сессиль!

— Спасибо!

— Не за тебя, за нашего второго ребенка! Помнишь, за первого мы уже пили однажды?..

Они улыбнулись и посмотрели на парочку за соседним столиком. Те все еще глядели глаза в глаза, но к Дкжу де Кройтору уже вернулось его обычное хладнокровие. Он хлопнул в ладоши.

— Encore! — сказал он.

Алистер Маклин

Темный крестоносец

Пролог

Маленький пыльный человек, маленькая пыльная комната. Таким я его всегда и представлял. Маленький пыльный человек в маленькой пыльной комнате.

Ни одной уборщице не разрешалось заходить в этот кабинет, где грязные портьеры плотно занавесили выходящие на Бердкейдж Укк окна. И вообще никто не смел переступить порог кабинета в отсутствие его владельца — полковника Рэйна.

И ни одному человеку не пришло бы в голову обвинить полковника в нетерпимости к пыли.

Она была повсюду. На полоске дубового паркета вокруг потертого ковра. На книжных шкафах, полках с папками для бумаг, радиаторах батарей, ручках кресел и телефонах. Толстый серый слой ныли покрывал поверхность обшарпанного письменного стола. Прямоугольные темные островки виднелись только в тех местах, где до этого лежали бумаги. Тысячи пылинок деловито отплясывали в узком луче солнца, пробивающемся сквозь щель между занавесками в центре окна. Виновата тут игра света или нет, но не нужно было обладать особым воображением, чтобы увидеть слой пыли на жидких, гладко зачесанных седых волосах сидящего за столом человека, представить, как глубоко она въелась в темные складки морщин на впалых, серых щеках и высоком лысеющем лбу.

Но потом вы замечаете под тяжелыми, сморщенными веками глаза и напрочь забываете о пыли. Отливающие ледяным аквамарином гренландского айсберга, они казались еще холоднее.

Он поднялся, приветствуя меня, пока я подходил, протянул костлявую и холодную, похожую на грабли клешню, кивнул в сторону стула, стоящего напротив нелепой светлой фанеркой панели, зачем-то прилепленной к передней части письменного стола из красною дерева, а сам уселся в кресло. Спина подчеркнуто прямая, пальцы туго сцеплены, руки слегка касаются пыльной поверхности стола

— Добро пожаловать домой, Бентолл. — голосок вполне соответствовал взгляду: как будто с сухим треском где-то крушилась льдина.— Вы быстро управились. Хорошо съездили?

— Нет, сэр. Один текстильный магнат из глубинки, которого пришлось ссадить с самолета в Анкаре, чтобы освободить мне место, остался недоволен. Теперь жду вестей от его адвокатов. Кроме того, он грозился навсегда прикрыть авиакомпанию БЕА. Остальные пассажиры подчеркнуто воротили от меня нос, стюардесса проходила как мимо пустого места, да и летели так, что чуть душу наизнанку не вывернуло. А в остальном все было прекрасно.

— Бывает,— рассудил он. Еле заметное подергивание в левом уголке тонкого рта могло быть, с известной долей воображения, воспринято как улыбка. Но... Если двадцать пять лет совать нос в чужие дела на Ближнем и Дальнем Востоке, как эго делал полковник, не мудрено заработать атрофию лицевых мышц.

— Спали?

Я покачал головой:

— Ни секунды.

— Жаль.— По его лицу этого не было заметно. Он деликатно прокашлялся.— Боюсь, что вам придется снова отправляться в путешествие, Бентолл. Сегодня вечером. Одиннадцать ноль-ноль. Лондонский аэропорт.

Я выразительно подождал несколько секунд, пытаясь мысленно внушить ему то, что хотелось сказать ему в ответ, потом смиренно пожал плечами.

— Обратно в Иран?

— Если бы я собирался переводим, вас из Турции в Иран, то не стал бы вызывать па свою голову гнев столпов текстильной промышленности, заставляя прибыть в Лондон, чтобы узнать эту новость.

Снова легкое подергивание в уголке рта.

— Значительно дальше, Бентолл. Город Сидней, Австралия. Новые места для вас, верно?

— В Австралию?—я вскочил с мест раньше, чем понял это.— В Австралию! Послушайте, сэр, вы что, не получили мою телеграмму на прошлой педеле? Восемь месяцев работы, всё практически готово, оставалось только застегнуть последнюю пуговицу, мне хватило бы недели, от силы двух...

— Садитесь! — Опять голос под стать взгляду. Как будто ледяной водой из ведра окатили. Он внимательно посмотрел на меня, и его тон потеплел, до уровня чуть ниже точки замерзания.— Я ценю ваше усердие, но оно никому не нужно. Будем надеяться, ради вашего же блага, что вы не недооцениваете своих... ээ... противников. Так же, как тех, кто вами руководит... Вы отлично поработали, Бентолл. Я совершенно уверен, что в любом другом правительственном учреждении, более открытом, чем наше, вы бы наверняка были занесены в список на получение Ордена Британской Империи или чего-нибудь в этом роде, но ваша миссия исчерпана. Я не хочу, чтобы мои сотрудники, добывающие информацию, использовались и в качестве палачей.

— Простите, сэр,— робко сказал я.— Я не полностью информирован...

— Выражаясь вашим языком, осталось только застегнуть последнюю пуговицу.— Он продолжал, как будто не слыша моих слов.— Утечке информации из нашего Отдела по исследованию ракетного топлива в Хепуорте, чуть было не приведшей к печальным последствиям, вот-вот будет положен конец. Окончательный и бесповоротный.— Он поднял глаза на электронные часы на стене.— Часа через четыре, по моим оценкам. Можем считать, что это уже в прошлом. Кое-кто из кабинета министров будет спать спокойно сегодня ночью.— Рэйн замолчал, расцепил пальцы, оперся локтями на стол и посмотрел на меня поверх сложенных вместе ладоней.— Выражаясь точнее, они могли бы спать спокойно.— Он вздохнул, издав тихий сухой шелест.— Но в эти дни, когда надо всем царят соображения безопасности, причин для министерской бессонницы нет числа. Этим объясняется ваш вызов. Конечно, другие были под рукой, но, к несчастью, никто из них не обладал необходимой в этом случае конкретной квалификацией. У меня возникает подозрение, весьма смутное и неловкое, что это в какой-то степени связано с вашим предыдущим заданием.— Он потянулся рукой в сторону лежащей на столе розовой пластиковой папки и подтолкнул ее мне.— Взгляните, пожалуйста.

Я поборол желание отмахнуться от нахлынувшей на меня пыльной волны, раскрыл папку и вытащил оттуда полдюжины скрепленных листков бумаги.

Это были вырезки с предложением работы за границей из «Дейли телеграф». На каждой сверху красным карандашом была помечена даты. Самая ранняя — восьмимесячной давности. На каждом листке тем же красным цветом жирно обведено одно объявление. Кроме первого листка, где таких объявлений было три.

Все помеченные объявления принадлежали техническим, инженерным, химическим исследовательским фирмам в Австралии и Новой Зеландии. Люди, которым они были адресованы, должны были быть специалистами в самых передовых областях современной технологии. Мне доводилось и раньше видеть подобные объявления из самых разных стран мира. Эксперты по аэродинамике, электронике, сверхзвуковым летательным аппаратам, физике, радарам и топливной технологии в наши дни нарасхват. Но отличительной чертой этих объявлений, помимо того, что все они исходили из графически близких источников, было то, что приглашались специалисты на руководящие административные и директорские места, с соответствующими, на мой взгляд, астрономическими окладами. Я слегка присвистнул и взглянул на полковника Рэйна, но его холодные глаза сосредоточенно разглядывали что-то па потолке. Поэтому я еще раз пробежал мельком колонки объявлений, вложил их обратно в папку и подтолкнул к нему через стол. В отличие от осторожного полковника, я вызвал на пыльном пруду стола настоящую бурю.

— Восемь объявлений,— сухо, вполголоса проскрипел он.— В каждом более ста слов, но вы, если потребуется, сможете воспроизвести любое наизусть. Верно, Бентолл?

— Думаю, смогу, сэр.

— Необыкновенный дар,— прошептал он. Я вам завидую. Что можете сказать, Бентолл?

— Там есть одно довольно витиевато сформулированное объявление: специалиста по жидкому топливу приглашают для разработки аэродвигателей, предназначенных к эксплуатации с числом Маха более десяти. Откровенно говоря, таких аэро-двигателей не существует. Только ракетные двигатели, для которых проблемы с подбором металла уже решены. Им нужен знаток ракетного топлива, а кроме нескольких человек в ведущих аэрофирмах и парочке университетов все мало-мальски стоящие специалисты работают в Хепуорте.

— Именно здесь возможна привязка к вашей прежней работе,— кивнул он.— Это только догадка, и она может запросто оказаться ошибочной. Всего лишь соломинка из соседнего стога. — Он что-то рисовал на пыльной поверхности стола указательным пальцем.— Что еще?

— Все объявления происходят почти из одного и того же места,— продолжал я.— Новая Зеландия или восточное побережье Австралии. Везде специалисты требуются срочно. Всем предлагается бесплатное жилье, переходящее в собственность жильца в случае успешной работы, и зарплата по крайней мере в три раза больше той, которую могут предложить лучшему из них в этой стране. Очевидно, что идет охота за нашими лучшими головами. Все объявления подчеркивают, что претенденты должны быть женаты, но добавляют, что принять детей нет возможности.

— Вам это не кажется несколько необычным? — лениво спросил полковник Рэйн.

— Нет, сэр. Естественно, что иностранные фирмы предпочитают женатых. Люди зачастую поначалу чувствуют себя неуютно в незнакомой стране, а если у человека семья, то меньше шансов, что он вдруг соберет вещички и махнет домой на ближайшем пароходе. Эти работодатели выплачивают сразу только месячную зарплату. На те деньги, которые человек скопит за первые несколько месяцев, невозможно перевезти домой семью.

— Но речь идет не о семьях, а только о женах,— настаивал полковник.— Одних женах.

— Возможно, они опасаются, что топот детских ног отвлечет высокооплачиваемые умы от работы.— Я пожал плечами.— Или у них с жильем проблемы. А может, дети должны приехать позже. Там просто сказано: «Возможностью устройства детей не располагаем»...

— Ничто не кажется вам подозрительным?

— С общей точки зрения, нет. При всем уважении, не пойму, что вас может настораживать, сэр. Множество наших лучших умов за последние годы уплыло за границу. Но, конечно, если вы сообщите мне то, что наверняка не договариваете, я, вполне возможно, начну разделять ваше беспокойство.

Еще один еле заметный тик в левом уголке рта. Что-то он сегодня разошелся. Выудив из кармана небольшую темную трубку, Рэйн начал выскребать из неё остатки табака перочинным ножом. И, не поднимая глаз, произнес:

— Есть еще одно странное совпадение, о котором мне следовало бы упомянуть. Все ученые, откликнувшиеся на эти объявления, так же как и их жены, исчезли. Бесследно.

Вместе с последним словом он снизу вверх бросил на меня взгляд своих арктических глаз, проверяя, как я отреагирую. Не люблю, когда со мной играют в кошки-мышки, поэтому, в свою очередь, бесстрастно вперил в него глаза и спросил:

— Исчезли здесь, по дороге или после прибытия?

— Мне кажется, вы действительно подходите для этого дела, Бентолл,— ни с того, ни с сего ляпнул он.— Все они выехали из этой страны. Четверо, похоже, пропали по дороге в Австралию. По сведениям из иммиграционных служб Австралии и Новой Зеландии нам стало известно, что один человек прибыл в Веллингтон и трое в Сидней. Это все, что они знают. Больше властям этих стран неизвестно ничего. Люди прибыли, потом исчезли. Конец.

— Есть какие-нибудь зацепки?

— Ни одной. Возможно несколько вариантов. Но я никогда не трачу времени на гаданье, Бентолл. Все, что нам известно — и это объясняет большое беспокойство официальных кругов, — состоит в следующем: хотя все эти люди работали в промышленных исследовательских лабораториях, их уникальные знания могут быть легко использованы в военных целях.

— Насколько тщательно их искали, сэр?

— Можете сами представить. И мне кажется, что полиция в ... ээ... странах другого полушария ничуть не хуже, чем у нас. Но эта работенка вряд ли по плечу полицейским, верно?

Он откинулся на спинку кресла, выпустил сизые клубы вонючего дыма в и без того спертый воздух комнаты, выжидательно посмотрел на меня. Я почувствовал усталость, раздражение, мне не нравился тот оборот, который принимала беседа. Он ждал, что я проявлю сообразительность. Ничего не поделаешь, придется подчиниться.

— В качестве кого я туда отправлюсь? Специалиста по ядерной физике?

Он погладил ладонью ручку кресла.

— Я буду греть это кресло для тебя, мой мальчик. Придет день, когда оно станет твоим.— Вы можете себе представить веселый айсберг? Ему почти удалось его изобразить.— Никаких фокусов, Бентолл. Поедете в том самом качестве, в каком работали в Хепуорте, когда мы обнаружили ваши уникальные способности в другой, не совсем академической области. Вы поедете как специалист по ракетному топливу.— Он вытащил из другой папки листок и протянул мне.— Прочтите внимательно. Девятое объявление. Появилось в «Дейли телеграф» две недели назад.

Я не притронулся к этой бумаге. Даже не посмотрел в ее сторону.

— Повторное объявление о специалисте по топливу,— сказал я.— А кто откликнулся на первое? Я должен его знать.

— Разве это важно, Бентолл? — его тон похолодел на несколько градусов.

— Конечно, важно.— Я тоже в долгу не остался.— Возможно, они — кем бы «они» ни были — с ним прокололись. Он слишком мало знал. Но если это был кто-нибудь из ведущих специалистов, то все усложняется. Что-то произошло, и им потребовалась замена.

— Это был доктор Чарльз Фейрфилд.

— Фейрфилд? Мой бывший шеф? Второй человек в Хепуорте?

— А кто же еще?

Фейрфилда я хорошо знал. Блестящий ученый и одаренный археолог-любитель. Мне это дело нравилось все меньше и меньше, что должно было быть видно полковнику Рэйну по выражению моего лица. Но он изучал потолок с сосредоточенностью человека, ожидающего, что крыша рухнет с минуты на минуту.

— И вы просите, чтобы я...

— Вот именно,— перебил он. В его голосе вдруг прозвучала усталость. Просто невозможно было вдруг не проникнуться симпатией к человеку, на плечах которого такое тяжелое бремя.— Я не приказываю, мой мальчик, я прошу,— глаза его все еще буравили потолок.

Я пододвинул к себе листок и взглянул на обведенное красным карандашом объявление. Оно почти в точности повторяло то, что я читал за несколько минут до этого.

— Наши друзья просят срочно телеграфировать ответ,— медленно произнес я.— Видимо, их время поджимает. Вы отослали телеграмму?

— От вашего имени и с вашего домашнего адреса. Надеюсь, вы не обидитесь на меня за подобную беспардонность,—сухо проскрипел он.

— Инженерная компания «Аллисон и Холден», Сидней,— продолжал я.— Действительно существующая и уважаемая компания, разумеется?

— Конечно. Мы навели справки. Фамилия их управляющего по кадрам указана верно. Письмо, которое пришло четыре дня назад с подтверждением получения телеграммы, отпечатано на фирменном бланке компании. Подписано от лица управляющего. Только подпись не его.

— Что вам еще известно, сэр?

— Ничего. Прости. Совершенно ничего. Видит Бог, я бы хотел тебе помочь.

Возникла короткая пауза. Я подтолкнул к нему листок и сказал:

— Вы, по-моему, просмотрели одну вещь. В этом объявлении, как и в остальных, требуется человек женатый.

— Я не могу просмотреть то, что очевидно,— без выражения произнес он.

Я вылупил глаза.

— Да как вам...— и осекся. Через некоторое время пришел в себя. — Вы наверное уже побеспокоились об оглашении имен брачующихся, и невеста ждет в церкви?

— Я сделал лучше,— опять щека чуть дернулась. Он потянулся к ящику стола и вытащил пухлый конверт размером четыре на девять дюймов. Подтолкнул его по столу в мою сторону.— Берегите его, Бентолл. Это ваше брачное свидетельство. Выдано муниципалитетом Кэкстона два с половиной месяца назад. Можете проверить, если угодно, но думаю, что придраться не к чему.

— Все же придется посмотреть, — проворчал я.— Не хотелось бы мне вляпаться во что-нибудь противозаконное.

Он как будто меня не слышал.

— А теперь вам наверняка не терпится познакомиться с женой. — Он поднял телефонную трубку: — Пригласите ко мне миссис Бентолл, будьте любезны.

Трубка его догорела, и он возобновил прочистку с помощью все того же перочинного ножа и с той же тщательностью, время от времени исследуя состояние трубки. Мне исследовать было нечего, и посему я праздно водил глазами по комнате, пока мой взгляд вновь не наткнулся на фанерную панель письменного стола. Предысторию возникновения этой панели я знал. Не более девяти месяцев назад, сразу после гибели в авиа-катастрофе предшественника полковника Рэйна, в кресле, в котором устроился теперь я, сидел другой человек. Это был один из личных агентов Рэйна, но, к несчастью, полковник не знал, что агент этот — двойник и завербован еще и в Центральной Европе. Его первое задание — оно же оказалось и последним — поражало своей дерзостью: ни много ни мало — убийство самого Рэйна. В случае успешного завершения этой операции шеф секретной службы полковник Рэйн (никогда не знал его настоящего имени) унес бы с собой в могилу тысячи секретных данных. Невосполнимая потеря. Полковник ни на мгновение не предполагал опасности до тех пор, пока не увидел в руках агента направленный на него револьвер. Но и агенту было известно далеко не все. Впрочем, до того момента об этом не ведал никто: под рукой, в кресле, полковник Рэйн всегда держал наготове «люгер» с глушителем и со снятым предохранителем, прикрепленный с помощью пружины зажима. После этого случая ему и пришлось ремонтировать, а вернее просто менять переднюю панель стола.

Намеренно убивать полковник Рэйн никого не собирался. Но как только возникала необходимость розоружить или ранить противника, он его наверняка убивал. Он был самым безжалостным человеком, которого мне когда-либо приходилось встречать, и я не припомню случая, чтобы мне пришлось изменить свою точку зрения. Именно не жестоким, а безжалостным. В его понимании, цель всегда оправдывала средства, и если эта цель была, по его мнению, достаточно значительна, он не останавливался ни перед чем, чтобы ее достигнуть. Поэтому он и сидел так прочно в этом кресле. Но когда безжалостность превратилась в бесчеловечность, я решил, что наступил момент выразить протест.

— Вы серьезно намерены послать со мной туда женщину, сэр?

— Я не намерен,— спокойно сказал он, заглянув в который раз в недра своей трубки с видом геолога, обследующего кратер вулкана.— Таково решение.

Думаю, у меня на несколько единиц подскочило кровяное давление.

— Пусть так, но мне кажется, вы должны знать: что бы ни случилось с доктором Фейрфильдом, жена наверняка разделила его участь.

Он положил на стол трубку и нож и посмотрел на меня взглядом, который, видимо, считал удивленно-насмешливым. Мне же в тот момент показалось, что в меня летит не менее пары отточенных, как бритвы, стилетов.

— Вы сомневаетесь в правильности моего решения, Бентолл?

— Я сомневаюсь в гуманности и законности решения, вследствие которого женщина должна выполнять работу, предполагающую возможную гибель.— Я злился и не пытался это скрыть.— И сомневаюсь в необходимости посылать ее со мной. Вы знаете, полковник, я одиночка по натуре и вполне справлюсь, объяснив отсутствие жены болезнью. Не желаю, чтобы на шее у меня камнем повисла женщина.

— Повесить себе на шею такую женщину,—сухо сказал Рэйн,— многие мужчины посчитали бы за честь. Советую отказаться от ваших претензий. Более того, считаю необходимым ее присутствие там. Эта молодая леди добровольно вызвалась. Она умна, умела и чрезвычайно опытна. Кстати, Бентолл, гораздо опытнее вас. Может случиться так, что не вам придется ее опекать, а ей вас. Что касается заботы о себе, она справляется с этим превосходно. У нее есть оружие, с которым она никогда не расстается. Думаю, что вы...

Он замолчал, потому что в этот момент открылась боковая дверь и в комнату вошла девушка. Я сказал «вошла» потому, что не знаю другого слова, каким характеризуется перемещение человеческого существа на двух нижних конечностях. Но про нее надо было бы сказать «вплыла», «вскользнула» или еще что-нибудь вроде этого, пытаясь словом изобразить ту грациозную плавность, с которой двигалась эта женщина. На ней было светло-серое платье из шерстяного трикотажа, настолько плотно облегавшее фигуру, что как будто с восхищением облизывало ее; тонкая талия стянута узким темно-серым кожаным пояском, сочетавшимся по цвету с туфлями на низком каблуке и сумкой из крокодиловой кожи. Там, наверное, револьвер, подумал я, больше ей негде его спрятать, платье слишком облегающее. У нее были шелковые золотистые волосы, расчесанные на косой пробор так, что основная их масса падала на левую сторону лица; темные брови и ресницы, карие глаза и золотисто-смуглый оттенок кожи.

Я знал, откуда этот загар, и знал ту, которой он принадлежит. Она работала по тому же договору, что и я, но большую часть времени проводила в Греции. Пару раз я встречал ее в Афинах. Если быть точным, видел ее теперь в четвертый раз. Я знал ее, но ничего не знал о ней. Кроме того, что звали ее Мари Хоупман, что родилась она в Бельгии, но не была там с тех пор, как умер отец, инженер, который привез ее и мать-бельгийку с континента после падения Франции. Родители ее погибли в авиакатастрофе, и девочка, оставшись сиротой, воспитывалась в приюте на чужой земле. Заботиться о себе она наверняка научилась. Во всяком случае, я так решил.

Я встал. Полковник Рэйн сделал приглашающий жест и светским тоном провозгласил:

— Мистер и... э-э-э... миссис Бентолл. Вам ведь уже приходилось встречаться, не правда ли?

— Да, сэр.

Как будто ему это неизвестно! Мари Хоупман одарила меня холодным твердым пожатием руки и таким же взглядом. Может быть, работа со мной и была мечтой всей ее жизни, но внешне это, пожалуй, ничем не выражалось. Мне уже представился в Афинах случай почувствовать эту свойственную ей отчужденность и самоуверенность, и все же теперь это не помешало мне высказать то, что намеревался.

— Рад вас видеть, мисс Хоупман. Во всяком случае, должен быть рад. Но не здесь и не сейчас. Вам известно, на что вы идете.

Она широко распахнула свои карие глаза, насмешливо изогнула бровь и, слегка скривив в улыбке губы, отвернулась к полковнику.

— Неужели у мистера Бентолла имеются на мой счет рыцарские притязания, полковник? — Не говорит, а щебечет.

— Боюсь, что так оно и есть, в некоторой степени,— признался полковник.— Впрочем, в ней нет ничего предосудительного для молодой супружеской пары.— Он просунул ершик в мундштук своей трубки и, вытащив его наружу чернее сажи, удовлетворенно кивнул и произнес почти мечтательно:— Джон и Мари Бентолл. Неплохо звучит.

— Вы тоже так считаете? — Она обратила ко мне сияющий взор и обворожительнейшую из улыбок.— Я вам несказанно благодарна за участие. Вы так добры...— Немного помолчала и добавила: — Джон.

Я не ударил ее только потому, что такое поведение, по-моему, свойственно троглодитам. Я позволил себе ледяную загадочную улыбку и обратился к полковнику.

— Относительно одежды, сэр. Думаю, придется кое-что подкупить. Там теперь лето в самом разгаре.

— У себя дома, Бентолл, вы найдете два чемодана со всем необходимым.

— Билеты.

— Прошу.— Он протянул мне конверт.— Они были отправлены на ваше имя четыре дня назад. Оплачены по чеку человеком по имени Тобиас Смит. Никто о нем слыхом не слыхивал, но банковский счет его в полном порядке. Полетите не на восток, как, вероятно, предполагаете, а на запад, через Нью-Йорк, Сан-Франциско, Гавайи и Фиджи. Кто вас ужинает, молодой человек, тот вас и танцует, как говорится.

— Паспорта?

— Оба в чемоданах.— Знакомый тик прервал его.— Ваш, для разнообразия, выписан на настоящее имя. Пришлось. Все равно они будут вашу подноготную выяснять — образование, род занятий и так далее, и тому подобное. Мы сделали так, что ни одному любопытному и в голову не придет, что вы покинули Хепуорт год назад. В своем чемодане также обнаружите чековую книжку «Америкэн экспресс банк» на тысячу долларов.

— Надеюсь, мне будет на что их потратить. Кто поедет с нами, сэр?

Молчание в ответ, только две пары глаз, узкие зеленоватые льдинки и огромные, теплые, влажные, смотрят на меня не мигая. Мари Хоупман заговорила первой:

— Может быть, вы соблаговолите объяснить...

— Ха! Может быть, и соблаговолю, хотя и вас тоже из числа подозреваемых не исключаю. Шестнадцать человек вылетают отсюда в Австралию или Новую Зеландию. Восемь из них прибывают в никуда. Пятьдесят процентов. Значит, пятьдесят процентов за то, что мы прибудем туда же. Так вот, я предполагаю, что в самолете будет находиться представитель полковника Рэйна, который в случае необходимости будет знать, на каком месте воздвигнуть надгробие. А скорее всего, бросить поминальный венок на воды Тихого океана.

— Мысль о возможности непредвиденных обстоятельств во время перелета приходила мне в голову,— невозмутимо заявил полковник.— Так что сопровождающий будет, и не один и тот же на всем протяжении пути. Мне сдается, что вам лучше их не знать.— Он поднялся и обошел вокруг стола. Брифинг окончен.— Приношу искренние извинения, но другого выхода у меня нет. Посудите сами: приходится действовать как слепцу, в полной тьме. Будем надеяться на лучшее.— Он по очереди протянул нам руку и сокрушенно покачал головой.— Еще раз великодушно простите. И до свидания.— Он вернулся и сел за стол.

Я открыл дверь, пропустил вперед Мари и оглянулся— захотелось убедиться, насколько искренни его сожаления. Как и следовало ожидать, на лице ни намека на печаль: сосредоточенно занят самым важным — ковыряется в трубке. Я тихо прикрыл за собой дверь и оставил его одного — маленького и пыльного в маленькой пыльной комнате.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Вторник, 3.00 — 3.30

Пассажиры самолета, ветераны рейса Америка— Австралия, на все лады расхваливали отель «Гранд Пасифик» в Вити Леву, как самый лучший в западной части Тихого океана. И при первом же беглом знакомстве с ним я вынужден был признать, что они оказались правы. Старомодный, но величественный и сверкающий, как новенькая серебряная монетка, он любого служащего английских гостиниц поверг бы в панический ужас королевской безукоризненностью своего обслуживания. Спальни обставлены с роскошью, еда — превосходна (память об обеде из семи блюд, который нам подали в тот вечер, останется, вероятно, навеки), а великолепный вид, открывающийся с веранды на пологие вершины гор, ограждающие залитую лунным светом гавань, принадлежали, казалось, иному, неземному миру.

Но нет в мире совершенства — замки в дверях номеров отеля «Гранд Пасифик» никуда не годились.

Понял я это, когда посреди ночи проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Правда, вначале я подумал не о замке, а об этой назойливой нетактичной руке. Пальцы были невероятно сильными, пожалуй, мне с такими не приходилось встречаться — как будто отлиты из стали. Я с трудом открыл глаза, сопротивляющиеся яркому свету и усталости, и, наконец, усилием воли смог сосредоточить взгляд на своем левом плече. И тогда понял, что удивился крепости пальцев не зря, поскольку это были вовсе не пальцы, а дуло автоматического кольта 38-го калибра. Видимо, для того, чтобы исключить ошибку, если мне заблагорассудится выяснить, кто хозяин этого оружия, он поднял дуло на уровень моего правого глаза. Я решил, что ошибаться не стоит. Так, оружие в полном порядке, дальше волосатое запястье, чуть выше — белый рукав и, наконец, смуглое, не слишком доброжелательное лицо. В довершение всего — белая шапочка яхтсмена. Больше смотреть было не на что, поэтому я вернулся к изучению кольта.

— Ладно, приятель,— выдавил я, надеясь, что это восклицание прозвучит легко и небрежно, но мне не повезло — получился хриплый рык, приблизительно такой, наверное, издавали участники рыцарских турниров в замке Макбет.— Я уже понял — это револьвер. Ухоженный, вычищенный, смазанный. Но не лучше ли его слегка отодвинуть, во избежание неприятностей? Револьверы — опасная штука.

— Умный какой! — Вот ему-то как раз удалось изобразить то, что не получилось у меня, холодное спокойствие.— За спиной у женушки спрятался, герой. Но ведь тебе на самом деле совсем не хочется изображать героя, правда, Бентолл? И кашу заваривать ты не собираешься. А?

Вот как раз кашу заварить мне в этот момент очень хотелось. Просто руки чесались вырвать у него из рук эту пушку и садануть по башке. Я очень плохо себя чувствую, когда в меня дулом тычут — во рту сохнет, сердце начинает учащенно биться, адреналина сверх меры в крови накапливается. Только я начал представлять себе, что бы еще с ним сделал, как он кивнул на другую сторону кровати.

— А если собираешься, то сперва взгляни туда.

Я медленно и аккуратно повернул голову, чтобы не дай Бог никого не потревожить. У того, кого я там увидел, только глаза были желтые, все остальное черное: костюм, морская тельняшка, шляпа, а главное — лицо, чернее не видел; узкое, длинное, остроносое — лицо настоящего индийца. Он был узкоплечий и низкорослый, но рост и мускулы ему были ни к чему — то, что он держал в руках, вполне заменяло и то и другое. Обрез двуствольного дробовика двенадцатого калибра. От его первоначального размера осталась одна треть. Смотришь в него как будто в сдвоенный железнодорожный тоннель. Я все так же медленно повернул голову от черного человека к белому.

— Я вас понял. Можно сесть?

Он кивнул и отступил на пару шагов. Я опустил ноги с кровати и взглянул в другой конец комнаты, где на своей постели сидела Мари Хоупман, а рядом с ней стоял третий гость, тоже черный. На ней было голубое шелковое платье без рукавов, и именно потому, что оно было без рукавов, мне удалось увидеть пять темных отметин на ее руке. Видимо, тот, кто ее будил, был не слишком галантен с дамой.

Я был тоже почти полностью одет, не считая башмаков, галстука и пиджака. И все это несмотря на долгое мучительное путешествие, которое нам пришлось завершить всего лишь несколько часов назад. Путешествие вынужденное, вызванное отсутствием ночлега в аэропорту на другом конце острова.

Неожиданная оккупация отеля «Гранд Пасифик» несчастными авиапассажирами была настолько стихийна, что недоумения по поводу требования двух отдельных постелей для мистера и миссис Бентолл не последовало. Но то, что они посреди ночи были почти полностью одеты, не имело ничего общего с застенчивостью молодоженов, обманом или чем-то еще. Этого требовали соображения безопасности. Вторжение в гостиницу было вызвано незапланированной задержкой самолета на местном аэродроме. А вот причина этой задержки и являлась предметом моих постоянных размышлений. Официально задержка была вызвана воспламенением электрической проводки па нашем ДС-7 сразу же после того, как были отсоединены шланги, по которым заправляли горючее. И хотя пожар был потушен в мгновение ока, командир корабля отказался продолжать полет до тех пор, пока с Гавайев не прилетят механики для определения степени повреждения и его возможного устранения. Но мне было более всего интересно, что именно вызвало тот пожар.

Я глубоко верю в случайные совпадения, но вера отступает на пороге идиотизма. Четверо специалистов с женами уже исчезли по пути в Австралию. Вполне возможно, что пятую пару подстерегала та же участь и что остановка для дозаправки в Фиджи, на аэродроме Сува, была запланирована для осуществления планов по нашему исчезновению. И вот именно поэтому мы не стали раздеваться, заперлись на все замки и назначили дежурство: я был на вахте первым и просидел до трех ночи, безмолвно пялясь в темноту. Потом растормошил Мари Хоупмап, а сам завалился спать. Я заснул мгновенно, и, вероятно, точно так же поступила она, потому что, кинув взгляд па часы, я с недоумением установил, что было всего двадцать минут четвертого. Или я недостаточно ее растряс, или она еще не отошла от предыдущей бессонной ночи перелета Сан-Франциско — Гавайи. Временной пояс нам пришлось поменять так быстро, что даже привычные ко всему бортпроводники падали с ног. Но теперь выяснение причин уже помочь не могло.

Натянув башмаки, я взглянул на нее. Не было в ее лице ни страха, ни напряжения, ни отчужденности. Только усталость — бледная, голубые тени пролегли под глазами, короче, замученная путешественница, лишенная ночного сна. Она увидела, что я на нее смотрю, и заговорила.

— Я... боюсь, я...

— Молчи! — рявкнул я.

Она сморгнула, как будто получила пощечину, и, поджав губы, уставилась на свои босые ноги. Человек в белом рассмеялся тем приятным музыкальным смехом, который похож скорее на водоворот сточных вод в канализации.

— Не обращайте внимания, миссис Бентолл, он не хотел вас обидеть. Таких, как ваш муж, пруд пруди.

Снаружи вроде ничего, крепенький, а внутри один кисель. Как разнервничаются, так на других злость срывают. Душу отводят, но, конечно, только на тех, кто не может дать сдачи.— Он бросил на меня взгляд, в котором было все, кроме восхищения.— Разве я не прав, мистер Бентолл?

— Что вам нужно? Что значит это... это вторжение? Мне кажется, вы теряете время. У меня наличными денег очень мало, думаю, не больше сорока долларов. Есть чеки, но они вам не годятся. Драгоценности жены...

— Почему вы оба одеты? — перебил он меня.

Я нахмурился.

— Не вижу необходимости...— Что-то острое уперлось мне сзади в шею. Не знаю, кто обрезал стволы этого дробовика, но он явно не позаботился о том, чтобы края обработать шкуркой.— Мы с женой путешествуем по личным делам.— Очень трудно сохранить благородное негодование и при этом делать вид, что напуган до смерти.— У меня неотложное дело. Я уже сообщил об этом... администрации аэропорта. Мне дали понять, что внеочередные задержки в Суве иногда бывают при дозаправке, и пообещали посадить на ближайший самолет, вылетающий рейсом на запад. Администрация гостиницы тоже предупреждена, и поэтому мы с минуты на минуту ожидаем вызова.— Это, конечно, неправда, но дневная гостиничная смена уже ушла, так что быстро проверить мои объяснения было нелегко. Но я видел, что он мне поверил.

— Очень интересно. И главное, удобно,— пробормотал «белый».— Миссис Бентолл, подойдите к своему мужу и поддержите за руку. Он того и гляди в обморок свалится.— Мари подошла и села не менее чем в двух футах от меня, уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой. Тогда «белый» сказал: — Кришна!

— Да, капитан? — Ответ последовал от индийца, который был приставлен к Мари.

— Выйди на улицу и позвони в регистратуру гостиницы. Скажи, что звонишь из аэропорта и что для миссис и мистера Бентолл есть два места на самолете компании КЛМ, который через два-три часа заканчивает дозаправку. Скажи, мол, они должны поторопиться и выехать немедленно. Понял?

— Есть, капитан.— Индиец сверкнул белоснежными зубами и бросился исполнять приказ.

— Не туда, идиот! — «Белый» кивнул на другую дверь, выходящую на веранду.— Хочешь, чтобы на тебя все полюбовались? После того, как позвонишь, хватай такси своего приятеля, подъезжай к парадному входу и скажи, что тебе тоже позвонили из аэропорта. Просили забрать миссис и мистера Бентолл. Потом поднимайся сюда за чемоданами.

Индиец кивнул и испарился. «Белый» затянулся сигарой, выдохнул на нас облако черного вонючего дыма и осклабился:

— Здорово, правда?

— Что вы, собственно, намерены сделать?

— Отправлю вас в небольшое путешествие. Он снова ухмыльнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.— Никто вас и не хватится, все решат, что вылетели самолетом в Сидней. Разве не печально? — Он измывался над нами.— А теперь вставайте, руки за голову и лицом к стене.

Увидев направленные на меня три ствола, я решил, что самое лучшее — подчиниться. Тем более что один из стволов находился от моей драгоценной физиономии не далее, чем в восемнадцати дюймах. Он уже увидел, что я уже всласть насытился зрелищем сдвоенного железнодорожного тоннеля, и ткнул меня в спину. Я повернулся, и он опытной рукой, которая едва ли упустит коробок спичек, обшарил меня сверху донизу. Наконец, я почувствовал, как давление ствола на мой несчастный позвоночник ослабло.

— О’кей, Бентолл, садись. Даже странно, обычно такие слюнтяи, как ты, не могут удержаться от удовольствия потаскать в кармане пушку. Может, она у тебя в чемодане. Ладно, потом поглядим.— Он, хитро прищурившись, посмотрел на Мари Хоупман.— Ну, а вы, леди?

— Не смейте до меня дотрагиваться, вы... ужасный человек.— Она вскочила и стояла теперь, вытянувшись как вахтенный, во фрунт, руки по швам, кулаки сжаты, дышит глубоко. Не думаю, что без каблуков в ней было больше пяти футов четырех дюймов, но в гневе она казалась гораздо выше. Просто цирк.— За кого вы меня принимаете? Неужели думаете, что я могу носить оружие?!

Он медленно и задумчиво обвел взглядом ее фигуру, обтянутую довольно выразительно легким платьем, и вздохнул.

— Было бы просто чудо, если бы вы его носили. Разве только тоже в чемодане. Но вам не удастся их открыть до тех пор, пока не прибудем на место.— Он задумался.— Кстати, мадам, а сумочки у вас разве нет?

— Не смейте трогать мою сумку своими грязными лапами!—снова взорвалась Мари.

— Они вовсе даже не грязные.— Он для пущей убедительности сам их осмотрел.— По крайней мере, не очень. Сумку, миссис Бентолл.

— В тумбочке,— презрительно фыркнула Мари.

Он двинулся в другой угол комнаты, не спуская с нас глаз. Я подумал, что, видимо, он не слишком уверен в своем помощнике вместе с его дробовиком. Достав из тумбочки маленькую сумочку из крокодиловой кожи, он щелкнул замочком и высыпал содержимое на постель. Куча всякого барахла — деньги, носовой платок, расческа, косметичка, в которой тоже, в свою очередь, было много всякой женской белиберды, но только не оружие. Оружия не было, это определенно.

— Похоже, вы действительно не из тех.— У него в голосе даже виноватые нотки послышались.— Но знаете, леди... для того, чтобы дожить до пятидесяти, нужно научиться никому не верить, даже собственной матери... — Он вдруг замолчал, взвешивая на руке пустую сумку. Что-то она тяжеловата...

«Белый» заглянул внутрь, пошарил там рукой, потом ощупал дно снаружи... Послышался щелчок, и второе дно открылось, повиснув на петлях. Глухой стук, и некий предмет лежит на ковре. Что же это? Он нагибается и поднимает маленький коротконосый пистолетик.

— Наверное, одна из забавных игрушек-зажигалок. А может быть, духи или распылитель пудры? Чего только сейчас не придумают.

— Мой муж ученый и очень известный человек в своей области,— заявила Мари Хоупман, сохраняя каменное выражение лица.— На него уже дважды покушались. У меня есть разрешение полиции на это оружие.

— Я тоже дам вам разрешение, не беспокойтесь, леди. Все будет в ажуре.— Он не сводил с нас подозрительного взгляда, но тон оставался спокойным.— Ну ладно, Рабат,— это уже индийцу с дробовиком.— Выйди на веранду и посмотри, не балуется ли кто-нибудь около такси.

Да, у этого типа все продумано до мелочей. Даже если бы я захотел, все равно не мог ничего предпринять. Но я и не хотел, во всяком случае, сейчас. В расход он нас явно не собирался отправлять, а вопросы, которые меня мучали, бегством не решишь.

В дверь постучали, и он, быстро задвинув шторы на открытом окне, спрятался за ними. Вошел коридорный в сопровождении Кришны и подхватил три чемодана. На Кришне форменная фуражка таксиста, через руку перекинут плащ. Вполне естественно в дождливую погоду, но я мог поклясться, что рука его под плащом была не безоружна. Он почтительно выждал, пока мы вышли из номера, и, взяв четвертый чемодан, последовал за нами. Дойдя до конца коридора, я заметил, что из нашего номера вышел «белый» и пошел следом. На таком расстоянии его нельзя было заподозрить в причастности к нашей компании, но в случае, если бы мне взбрела в голову какая-нибудь фантазия, он успел бы подскочить. Меня все время мучила неотвязная идея, что он уже когда-то все это проделывал.

Ночной дежурный, худой, темнокожий, со свойственным такого рода служащим выражением утомленного всезнайства, уже держал наготове наш счет. «Белый», с сигарой в зубах, небрежной походкой подошел к дежурному и кивнул ему как старому знакомому.

— С добрым утром, капитан Флек,— почтительно приветствовал его дежурный.— Ну как, разыскали своего приятеля?

— Да, все в порядке. Надменная холодность на его лице сменилась беспечным дружелюбием.— Он сказал, что человек, который мне нужен, в аэропорту. До чего же не хочется посреди ночи тащиться в такую даль! Но ничего не поделаешь, придется. Ты не мог бы мне машину устроить?

— Конечно, сэр.— По всей видимости, этот Флек считался здесь крупной шишкой.— Вам срочно, капитан Флек?

— У меня несрочных дел не бывает.

— Конечно, конечно,— засуетился дежурный. Он явно побаивался Флека и изо всех сил старался услужить.— Дело в том, что мистер и миссис Бентолл тоже сейчас туда едут и их уже ждет такси...

— Рад познакомиться, мистер Бентолл,— расплылся в улыбке Флек и правой рукой стиснул мою стальным пожатием морского волка. При этом левая рука, почивавшая в кармане, привела его широкую бесформенную куртку в полный беспорядок, выставив дуло револьвера настолько далеко из кармана, что мне показалось: этот несчастный карман вот-вот с треском оторвется.— Меня зовут Флек. Мне очень срочно нужно попасть в аэропорт, и, если вы не возражаете... расходы пополам, конечно... я был бы вам несказанно благодарен.

Если у меня и оставались какие-либо сомнения относительно его профессионализма, они тут же уступили место твердой уверенности в его полной компетентности. Нас выпроводили из гостиницы и заткнули в такси с такой учтивой поспешностью, с какой метрдотель проводит вас к самому паршивому столику в переполненном зале ресторана. На заднем сиденье я оказался плотно сдавлен с одной стороны Флеком, с другой — Рабатом. Надежные тиски. Мало того, в бока мне туг же ткнули слева — двустволку, справа— револьвер прямо под нижние ребра. Двинуться я был просто не в состоянии и сидел ни жив ни мертв, моля Бога, чтобы старые изношенные рессоры нашего такси и неровная ухабистая дорога не помогли моим телохранителям невзначай нажать курки.

Мари Хоупман сидела впереди рядом с Кришной: спина прямая, плечи расправлены, короче, исполнена собственною достоинства. Я вспомнил, как она себя вела в кабинете полковника Рэйна два дня назад, и попытался предположить, смогла ли эта дива сохранить до сего дня свою самоуверенность и чувство юмора. Трудно сказать. Мы покрыли сообща расстояние в 10000 миль, а я до сих пор так ничего о ней и не узнал. По всей видимости, она за этим строго следила.

Ни малейшего представления я не имел о городе Сува, но даже если бы это было не так, все равно едва ли смог бы теперь определить, куда нас везут. Двое впереди, двое по бокам, а окна задернуты завесой дождя — как тут разглядишь. Вот мелькнули темные очертания кинотеатра, а вот это, наверное, банк, канал с тускло поблескивающим на поверхности мрачных вод отражением уличных фонарей; вот мы оставили позади несколько узких неосвещенных улочек, тряско перебрались через железнодорожные пути, на которых мне удалось заметить длинную кишку небольших вагонов со штампами КСР на влажных боках. Все это, в особенности товарный состав, совпадало с моими представлениями об острове, расположенном на юге Тихого океана. Обдумать свои впечатления мне не пришлось. Такси резко остановилось, и при этом мне показалось, что двустволка проткнула мой бок насквозь. Флек мгновенно выскочил и приказал последовать его примеру.

Я вылез из машины, не слишком при этом торопясь и, потирая измученные бока, стал оглядываться. Темно было, как в могиле, да при этом еще лило как из ведра. Так что я поначалу ничего разглядеть толком не мог, кроме, пожалуй, размытых контуров двух изогнутых конструкций, которые по виду напоминали строительные краны. Но должен заметить, что глаза мне в тот момент не слишком требовались, чтобы определить наше местонахождение, вполне хватало носа. Я вдыхал запах дыма, гари, горючего, дегтя, пеньковых канатов и других снастей, но прежде всего и превыше всего — пронзительный, ни с чем не сравнимый запах моря.

Нельзя сказать, что после бессонной ночи и всей той кутерьмы, которая обрушилась па меня за последние часы, я хорошо соображал, но, во всяком случае, вполне достаточно, чтобы понять: Флек привез нас в порт вовсе не для того, чтобы посадить на самолет, отлетающий в Австралию. Я хотел было открыть рот, чтобы выразить справедливый протест, но он тут же дал мне понять, чтобы я заткнулся, поднял из маслянистой радужной лужи два чемодана, которые Кришна успел туда аккуратно поместить, и приказал мне взять два других и следовать за ним. Ребра у меня назойливо ныли от длительного соседства с двустволкой Рабата, и сам я уже тоже порядком устал от его настойчивости. Видимо, Флек основательно напичкал своего приятеля однообразным содержимым американских гангстерских комиксов.

Флек, в отличие от меня, вероятно, видел в темноте, как кошка, а может быть, он хорошо представлял себе расположение всех этих бесконечных канатов, швартовых, кнехтов и тому подобной снасти на пристани, потому что ни разу не споткнулся. Я же свалился раз пять, пока мы не свернули направо и не стали спускаться по каменной лестнице. Тут даже он замедлил шаг и рискнул осветить путь фонарем. Но я бы не стал обвинять его в неосмотрительности: ступени поросли скользким зеленоватым мхом, а перилами тут не пахло. Желание опустить на его голову один из моих чемоданов возникло и исчезло почти одновременно, но не только потому, что в спину мне по-прежнему упирались старые железные знакомые. Дело в том, что глаза мои понемногу все-таки привыкли к темноте и теперь я уже разглядел некое судно, пришвартованное у подножья той самой лестницы, по которой мы спускались. От моего удара Флек получил бы незначительные синяки и несколько более значительный ущерб самолюбию. Думаю, настолько серьезный, что он смог бы и пренебречь соблюдением тишины и таинственности в пользу немедленного реванша. Никак он не походил на человека, который не воспользуется такой прекрасной возможностью, и посему я, глубоко вздохнув, покрепче вцепился в чемоданы и продолжил свой путь вниз по осклизлым, неверным ступеням с осторожностью пророка Даниила, прокладывающего путь в логове спящих львов. Пожалуй, мне было даже потрудней, поскольку мои хищники бодрствовали. Несколько секунд спустя я услышал за спиной шаги Мари Хоупман и двух индийцев.

Вода теперь была уже не более чем в восьми футах, но как я ни старался пристальнее разглядеть форму и размеры судна, мне не удавалось этого сделать — дождевые тучи, нависшие над головой, были чернее воды. Широкопалубное, футов семьдесят в длину (впрочем, я вполне мог ошибиться в ту или другую сторону на добрых двадцать футов), две-три мачты (за точность тоже ручаться не мог), объемная рубка, дверь в которой внезапно открылась, выплеснув яркий пучок света и разрушив таким образом мое с таким трудом наладившееся зрение. Некто длинный и худой, как мне показалось, выскользнул из образовавшегося светового прямоугольника, и дверь закрылась.

— Все в порядке, босс? — Никогда мне не приходилось бывать в Австралии, но австралийцев встречал, и немало, так что характерный выговор распознал сразу.

— Порядок. Забирай их. И смотри, со светом поосторожнее. Мы уже поднимаемся на борт.

Поднимаемся — легко сказано. Выполнить это было гораздо труднее. Верхний край борта находился на уровне пристани, где мы стояли. Надо было ступить на нею и прыгнуть вниз на палубу. Когда я почувствовал ее под ногами, то мысленно констатировал, что она была деревянная, а не стальная. Когда мы все благополучно спустились, капитан Флек сказал:

— Мы готовы к приему гостей, Генри? — Мне показалось, что он повеселел. Видимо, почувствовал облегчение, оказавшись там, куда стремился.

— Каюта готова, босс.— Голос у него был хриплый, а слова он растягивал как резину.— Проводить?

— Давай. Я буду у себя.— Он оглянулся на меня.— Все, Бентолл. Оставь чемоданы здесь. Увидимся позже.

Генри пошел по палубе в сопровождении двух индийцев. Между ними вклинились мы с Мари. Подойдя вплотную к надстройке, он повернул направо, включил фонарь и остановился у небольшого люка. Наклонился, откинул задвижку и поднял крышку. Потом отступил на шаг и указал фонарем вниз.

— Спускайтесь, оба.

Я пошел первым: десять влажных узких ступенек по стальной вертикальной лестнице. За мной спускалась Мари. Не успела ее голова сравняться с поверхностью палубы, как крышка люка захлопнулась и мы услышали, что замок тоже вернулся па свое место. Мари осилила последние две ступеньки, и мы огляделись.

Какая, к черту, каюта?! Камера, темная, как могила, тюремная камера. Нет, правда, не совсем темная. Крохотная лампочка в стеклянном плафоне, опутанном стальной сеткой. Только-только чтобы разглядеть, куда ступить. Но какая вонь! Как будто здесь прошлась бубонная чума, вильнув смердящим шлейфом смерти. Я никак не мог понять источника этой вони. Вот, пожалуй, и все, что я мог бы сказать о том трюме, куда нас спустили. Выход из него был единственный. Он же и вход. В кормовой части поперек судна шла деревянная переборка. Меж двух досок я заметил щель. Заглянув в нее, ничего не увидел, но почуял запах. Машинное масло, а следовательно, машинное отделение, сомнений никаких. В этой же переборке обнаружил небольшую дверь. Она была незаперта и вела в примитивного устройства туалет. Там же находилась и старая проржавевшая раковина. Из крана при небольшом усилии можно было выжать небольшую струйку бурой воды неморского происхождения. С обеих сторон переборки, ближе к углам, я обнаружил два отверстия в полу диаметром по шесть дюймов каждое. Туда тоже сунул нос, но, как и следовало ожидать, ничего интересного не нашел. Вероятно, вентиляционные ходы, изобретение века. Но в такую безветренную ночь и на стоянке они вообще бесполезны.

По всей длине переборки выстроились в четыре ряда перегородки из деревянных реек, по типу штакетника. Между двух рядов, ближних к правому и левому бортам, были сложены до самого верха деревянные ящики и открытые коробки. Свободными оставались только вентиляционные отверстия. Между внутренними и внешними рядами реек тоже были сложены ящики и еще мешки, но только до середины высоты переборки. Между двух внутренних рядов, идущих от того места, где предполагалось машинное отделение, и до двух небольших дверей в противоположном направлении был небольшой проход приблизительно фута в четыре шириной. Пол в этом месте, по всей видимости, мыли в последний раз во время вступления на престол короля.

Итак, я внимательно оглядывал наше безрадостное прибежище и, чувствуя, как сердце потихоньку пробирается в пятки, надеялся только на то, что в такой темноте Мари Хоупман сможет различить па моем лице выражение непоколебимого мужества, которое я все время пытался сохранить. В этот момент желтовато-грязный свет, исходящий от лампочки сверху, поменялся на густо-красный, со стороны кормы послышался пронзительный вой, секунду спустя затарахтел дизельный двигатель, судно нервно затряслось как в падучей, потом постепенно успокоилось, и я услышал над головой шлепанье ног по палубе. Небольшой крен на правый борт (отход от пристани дал нам дополнительное доказательство тому, что мы уже в пути).

Я отвернулся от переборки и тут же натолкнулся на Мари Хоупман, схватил ее за руку, чтобы поддержать, да и самому ненароком не свалиться. Кожа на руке у нее была влажная, «гусиная» и ледяная. Я чиркнул спичкой и взглянул на нее, но Мари от неожиданной вспышки света зажмурилась. Светлые волосы спутанной копной падали на лоб и щеку, тонкое шелковое платье настолько вымокло и облепило ее, что походило скорее на оболочку кокона. Мари тряслась, как в лихорадке. Тогда я вдруг почувствовал сам, что в этой крысиной дыре чертовски холодно и сыро. Я загасил спичку, стащил с ноги башмак и принялся колотить им по переборке. Никакого эффекта. Поднялся на несколько ступенек и заколотил в крышку люка.

— Что это вы такое вытворяете?! — возмутилась Мари Хоупман.

— Если нам немедленно не отдадут одежду, у меня на руках окажется больная двусторонней пневмонией.

— А не лучше ли поискать оружие? Вам не приходило в голову задаться вопросом: почему и зачем нас сюда притащили?

— В расход что ли пустить? Ерунда! — Я попытался небрежно рассмеяться, но у меня ничего не получилось. Вместо смеха послышалось настолько неубедительное кудахтанье, что самому неловко стало.— О том, чтобы пустить нас на корм рыбам, не может быть и речи. Во всяком случае, не теперь. Зачем надо было тащить меня сюда? Это можно было сделать и в Англии. А если так необходимо уничтожить меня, то зачем тогда вы здесь нужны? Это во-первых, и во-вторых. А в-третьих, к чему такие сложности с посадкой на корабль? Мы проезжали по дороге сюда канал — по булыжнику на шею и... бултых! Все шито-крыто. Есть еще и в-четвертых: капитан Флек похож на кого угодно — хулигана, мошенника, но только не на убийцу.— Так держать, Бентолл! Если будешь повторять это через каждые пять минут, может быть, и сам поверишь. Мари Хоупман притихла. Может быть, в моих философствованиях действительно есть разумное зерно?

Через пару минут я решил повторить попытку и снова заколотил в переборку. На этот раз меня, видимо, услышали, потому что не прошло и полминуты, как поднялась крышка люка и яркий луч фонаря скользнул вниз.

— Будьте так любезны, дорогие гости, перестаньте барабанить.— Голос у Генри был чрезвычайно недовольный.— Поспали бы лучше.

— Где наши чемоданы? Нам нужно переодеться в сухое. Моя жена промокла насквозь.

— Даю, даю,— проворчал он.— Идите сюда, оба.

Мы подошли. Он спустился вниз и, приняв сверху от кого-то, кого мы не видели, четыре чемодана, отошел в сторону, чтобы пропустить того, кто спускался следом. Это был капитан Флек: с револьвером, фонарем и окутанный парами виски. Этот запах принес приятное разнообразие в душную вонь трюма.

— Прошу прощения, что заставил ждать,— радостно провозгласил он.— Замки на ваших чемоданах очень хитрые. Итак, Бентолл, у вас нет оружия?

— Конечно, нет.— Было, но осталось под матрасом в отеле «Гранд Пасифик», — Что это за вонь здесь?

— Вонь? Неужели? Он принюхался с блаженством знатока, склонившегося над бокалом «Наполеона». Копра и плавники акулы. В основном копра. Говорят, очень полезно.

— Да уж, конечно,— буркнул я.— И сколько же нам придется торчать в этой дыре?

— Это вам не яхта...— возмутился было Флек, но вдруг осекся.— Не знаю, посмотрим. Может быть, еще несколько часов. Завтрак в восемь.— Он осветил фонарем все помещение и сказал уже несколько виноватым тоном: — Нам нечасто приходится принимать на борту женщин, мадам, во всяком случае, таких. Надо было, конечно, получше все прибрать. Не снимайте на ночь башмаки.

— Это еще почему?

— Тараканы.— Он сокрушенно покачал головой.—  Любят кусать за ноги, подлюки. — Он быстро направил луч фонаря на одну из стен, и мы тут же увидели парочку темно-коричневых усатых монстров не менее двух дюймов в длину, которые поспешно скрылись из виду.

— Какие... огромные!..— прошептала Мари Хоупман.

— Это из-за копры и машинного масла,— мрачно объяснил Генри.— Их излюбленная пища, не считая ДДТ. Мы им галлонами скармливаем все это. Те, что вы видели, детишки. Родители слишком умны, чтобы появляться на свету.

— Ну ладно, хватит,— оборвал столь увлекательный рассказ Флек и сунул мне в руку фонарь.— Возьмите, пригодится. До завтра.

Генри дождался, пока голова Флека исчезнет в люке, вытащил пару досок из тех, что ограничивали проход, и положил на чемоданы. Получилась платформа фута в четыре высотой.

— Спите здесь.— Он кивнул на сооружение. — Другого места нет. До завтра.— С этими словами он исчез, и крышка люка плотно закрылась.

Ну что ж поделаешь, если больше негде? Так мы и спали плечом к плечу на кровати из чемоданов и досок. Во всяком случае, Мари спала. А у меня было над чем поразмыслить.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Вторник, 8.30 — 19.00

Три часа кряду она спала как мертвая. Я едва слышал ее дыхание. Со временем движение судна становилось все менее плавным и, наконец после одного из наиболее сильных толчков, Мари проснулась, и я заметил в ее глазах смятение, может быть, даже страх. Через несколько минут она, видимо, вспомнила все, что произошло накануне, и села.

— Привет.

— С добрым утром. Ну как, лучше?

Корабль еще раз основательно тряхнуло, наверху заколотились друг о друга ящики, и Мари схватилась за доску на нашем ложе.

— Долго я не протяну, если будет так продолжаться. Ничего не могу с собой поделать. Не выношу качки. Который час? Половина девятого на твоих? Как поздно! Куда все-таки направляемся?

— То ли на север, то ли на юг. Качка бортовая, значит волна у нас на траверзе. Я мало что понимаю из географии, но хорошо знаю одно: в это время года пассаты дуют с востока на запад, гоня волну. Вот и остается только север или юг.

Я спустил ноги с нашей шикарной кровати и прошел по центральному проходу к тому месту, где были не загороженные ящиками вентиляционные отверстия. Подошел по очереди к каждому и потрогал потолок с левого и правого борта. Слева он был явно теплее. Значит мы все же двигаемся в южном направлении. Ближайшей землей должна быть в таком случае Новая Зеландия, приблизительно в тысяче миль отсюда. Удовлетворенный полученной информацией, я уже хотел было удалиться, но услышал голоса. Они доносились сверху — слабо, но все-таки слышно. Я вытащил из-за рейки ящик, встал на него и прижался ухом к вентиляционной трубе.

Она, вероятно, выходила из радиорубки и благодаря своей форме служила идеальным рупором для приема и усиления звуковых волн. Мне было слышно тарахтение морзянки, а внакладку — беседа двух людей. Настолько отчетливо, как будто они разговаривали в трех футах от меня. Но вот беда, разговаривали они на языке, который был мне незнаком. Понять я все равно ничего не мог и посему спрыгнул со своего постамента, водрузил ящик на место и вернулся к Мари.

— Что ты там так долго делал? — укоризненно спросила она. Бедняга, ей было совсем не по себе в этом мрачном смердящем склепе. Впрочем, и мне тоже.

— Прошу прощения. И все же ты должна оценить мои старания. Я окончательно убедился в том, что мы направляемся на юг, и к тому же обнаружил, что можно запросто подслушать, о чем говорят люди на верхней палубе.— Я рассказал ей о результатах своих исследований.

— Эго может пригодиться.

— Еще бы! Есть хочешь?

— Как тебе сказать...— Она скорчила гримасу и погладила живот.— Не могу утверждать, что из меня плохой моряк, но эта вонь...

— Да уж. А вентиляция ни к черту. Но мне кажется, чаю все же можно было бы выпить. — Я подошел к переборке и напомнил о своем существовании тем же способом, что и несколько часов назад. Минуты не прошло, как люк открылся.

Я зажмурился от яркого света, ворвавшегося в пашу могилу. Кто-то спускался. Узколицый, худой, скорбного вида человек. Имя его было Генри.

— Что за шум?

— Нам обещали завтрак,— напомнил я.

— Вы его получите через десять минут.— Сообщив эго, он ушел, закрыв за собой крышку люка.

Даже скорее, чем он обещал, люк снова открылся, и появился коренастый молодой человек с темными курчавыми волосами. Он аккуратно спустился с лестницы с деревянным подносом в руках, приветливо мне улыбнулся,прошел по проходу и водрузил поднос на один из ящиков рядом с Мари. Потом снял крышку с оловянного блюда с видом Искофера, сбрасывающею покрывало со своего последнего творения. Я недоверчиво взглянул на коричневую клейкую массу и с трудом различил там рис и нарезанные кусочками кокосы.

— Это что такое? Отходы недельной давности?

— Пудинг «дало». Очень вкусно, сэр.— Он показал на эмалированный кофейник.— А тут кофе. Тоже хороший.— Он поклонился Мари и удалился так же бесшумно и быстро, как появился. Само собой разумеется, крышку люка накрепко запер.

Объяснить, что представлял собой этот пудинг, очень трудно. Некий студень, по вкусу и виду напоминающий подгоревший казеиновый клей. Совершенно несъедобно, но восхитительно по сравнению с кофе — чуть теплой болотного цвета жижей, словно водой, процеженной через старый мешок из-под цемента.

— Тебе не кажется, что они хотят нас отравить? — спросила Мари.

— Невозможно. Все равно такую бурду есть никто не будет. Во всяком случае, европейцы. Но вполне возможно, что полинезийцы почитают ее наравне с черной икрой...— Я осекся и подался к ящику, который стоял за подносом.— Черт побери, а вот, кажется, и завтрак. Это же надо, четыре часа просидеть спиной к такому богатству!

— У тебя па затылке нет глаз,— логично заметила Мари. Но я не ответил, потому что был очень занят: светил фонарем в щели между рейками, из которых был сбит ящик.

— По-моему, но лимонад.

— По-моему, тоже. Ты собираешься нанести ущерб собственности капитана Флека?

Я усмехнулся, просунул свою антикрысиную дубинку под верхнюю перекладину ящика, сорвал планку и, вытащив бутылку, с победным видом протянул Мари.

— Взгляни-ка. Может быть, это самогон для аборигенов.

Но это был не самогон, а лимонный сок. Классная вещь, но только для утоления жажды. Для завтрака маловато. Я снял пиджак и принялся тщательно исследовать содержимое трюма.

К своему удивлению, мы обнаружили, что капитан Флек занимался безобидным делом перевозки продуктов питания. Пространство между двумя рядами деревянных загородок с обеих сторон было заполнено коробками с продуктами и напитками: мясо, фрукты, безалкогольные напитки. Скорее всего, он погрузил этот товар до того, как взять на борт копру. Догадка казалась вполне обоснованной, и все же Флек не производил впечатление человека безобидного.

В результате я позавтракал тушенкой с грушами. Мари это меню отвергла, брезгливо передернув плечами. Утолив голод, я принялся исследовать содержимое ящиков, заполнивших пространство между внешними загородками и стенами трюма, но не слишком в этом преуспел. Стойки в этом ряду не так легко отдирались, как во внутреннем. Они были привинчены сверху так, что могли подниматься вверх и внутрь, но поскольку их плотно снизу прижимали ряды ящиков, сделать это было совершенно невозможно. И все-таки две стойки, те, что стояли прямо за ящиками с лимонадом, оказались свободными. Я посветил фонарем наверх — не привинчены ли к потолку? Судя по светлым пятнам на дереве, шурупы были только недавно выкручены. Я раздвинул стойки так широко, как только мог, и рискуя сломать шею (судно по-прежнему швыряло из стороны в сторону, да и груз был не из легких) снял верхний ящик, поставил его на наше ночное ложе.

Ящик был два фута в длину, около восемнадцати дюймов в ширину и фут в высоту. Сколочен из проолифенных сосновых реек. На всех четырех углах крышки стрелообразный фирменный знак Королевского морского флота. Над этим знаком, полускрытым под жирной черной чертой, надпись: «оборудование». Чуть пониже: «Компасы спиртовые». И еще ниже: «Излишки. Подлежит списанию». Вместо точки — корона. Очень впечатляет. Я с большим трудом свернул крышку и увидел, что надписи не лгали —шесть немаркированных спиртовых компасов, укутанных в солому и белую бумагу.

— Заманчиво. Эти фирменные знаки мне уже приходилось встречать. Кстати, излишки — это типично морской термин, обозначающий «непригодный к употреблению». На гражданке можно получить хорошую цену. Может быть, капитан Флек подвизается в качестве легального агента по торговле списанным армейским оборудованием?

— Он больше похож на частного производителя маркировочных знаков.—Мари скептически поджала губы. Ну, а что в следующем?

Я снял следующий ящик. На нем была надпись «Бинокли», и внутреннее содержание этой надписи соответствовало. На третьем ящике снова стоял знак КМФ, опять-таки полу-зачеркнутый, и над ним надпись: «Комплект надувного спасательного оборудования». Маркировка не обманула и на этот раз: внутри оказались надувные спасательные пояса ярко-красною цвета, баллончики с углекислым газом и желтые цилиндры с пояснительной надписью: «Средство от акул».

— Знаешь, мы теряем время,— сказал я. При такой качке стаскивать и вскрывать ящики было совсем непросто. По мере того, как солнце на воле поднималось вес выше, жара в трюме становилась невыносимой. Пот уже градом катился у меня по лицу и спине. Он просто доморощенный спекулянт.

— Доморощенные спекулянты не похищают людей,— возразила Мари.— Давай снимем еще один. У меня предчувствие.

Я подавил желание огрызнуться, что, мол, предчувствовать гораздо легче, чем потеть, и потащил четвертый тяжеленный короб, еще немного укоротив аккуратно сложенную колонну. Все та же маркировка, надпись на этот раз другая: «Запальные свечи «Чемпион». 24 дюжины».

Пять минут труда и два дюйма содранной кожи с правой руки — вот чего мне стоило снять крышку с этого ящика. Мари на меня не смотрела: может быть, была неплохим телепатом, а может быть, уже начинала страдать морской болезнью. Но как только крышка поддалась, она заглянула внутрь, а потом задумчиво перевела на меня глаза.

— Все-таки, похоже, капитан Флек занимается изготовлением поддельных маркировок.

— Пожалуй,— согласился я. Этот ящик был заполнен металлическими барабанами, которые содержали вовсе не свечи, а пулеметные ленты, причем в достаточном количестве для того, чтобы совершить небольшой военный переворот. — Вот это уже интересно.

— А что он мне сделает, этот капитан Флек? Пусть приходит, если хочет. — И я стащил пятый ящик. Надпись та же (ха-ха, знаем!), а под крышкой, которую я свернул с помощью удачной комбинации из рычага и пары точных ударов, содержимое, обернутое толстой синей бумагой, надпись на которой, видимо, уже соответствовала содержанию. Я вернул крышку на место с нежностью и почтительностью гангстера, возлагающего венок на могилу своей последней жертвы.

«Аммонал, 25% порошка алюминия!» Мари тоже успела прочитать надпись на бумаге.

— Господи, это еще что такое?

— Чрезвычайно сильное взрывчатое вещество, вполне достаточное для того, чтобы вывести эту шхуну вместе со всем ее населением на околоземную орбиту.— Я со всеми возможными предосторожностями вернул ящик на место и облился теперь уже холодным потом, вспомнив, каким варварским способом его открывал.— Каверзная штука. Не та температура, неаккуратное обращение, избыточная влажность— шуму будет! Мне уже совсем разонравился этот трюм.— Я схватил ящик с пулеметными лентами и, как пушинку, водрузил на жуткую пороховую бочку.

— Ты что, хочешь все обратно поставить? — Мари сдвинула брови.

— Что ты об этом думаешь?

— Тебе страшно?

— Страшно — не то слово. В следующем ящике может оказаться нитроглицерин или еще что-нибудь вроде этого. Вот это было бы здорово! — Я вернул на место все остальные ящики, сдвинул рейки и, взяв фонарь, продолжил осмотр. Ничего особенно интересного больше не обнаружил: шесть доверху заполненных канистр с машинным маслом, керосин, ДДТ, несколько канистр с водой, по пять галлонов в каждой, с лямками для того, чтобы можно было таскать за плечами. Я решил, что они нужны Флеку для доставки пресной воды на наиболее отдаленные острова при отсутствии других погрузочных средств. По правому борту обнаружил пару квадратных металлических коробок, а в них беспорядочно наваленные и наполовину проржавевшие железки — гайки, болты, шурупы, кронштейны, полиспасты, воротки и даже пара гарпунов. Я долго в нерешительности смотрел на них и все же оставил на месте: трудно представить себе, что капитан Флек их прошляпил, но если даже и так, все равно гарпун гораздо медленней пули. Да и спрятать его нелегко.

Я вернулся к Мари Хоупман и увидел, что она бледна как мел.

— Больше ничего нет. Что теперь делать будем?

— Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, а меня сейчас стошнит.

— О, Господи! — Я заколотил в переборку, и когда подбежал к люку, крышка уже открылась. На меня смотрел капитан Флек собственной персоной: глаза ясные, лицо отдохнувшее, свежевыбрит, в белых парусиновых брюках, с сигарой в зубах. Прежде чем говорить, он соизволил вынуть сигару изо pта.

— Великолепное утро, Бентолл...

— Моей жене плохо,— перебил я. Ей нужен свежий воздух. Разрешите ей подняться на палубу.

— Плохо? —Тон его изменился. Простудилась? Жар?

— Морская болезнь! - завопил я.

— В такой день? — Флек распрямился и оглядел то, что в его понимании считалось спокойным морским пейзажем.— Минутку.

Он щелкнул пальцами, сказал что-то, чего я не расслышал, и дождался, пока к нему подбежал мальчишка, который приносил нам завтрак. На этот раз он держал в руках бинокль. Флек не торопясь оглядел горизонт, постепенно развернувшись на 360°, и опустил бинокль.

— Она может подняться. Ты тоже, если желаешь.

Я подозвал Мари и пропустил ее вперед. Флек подал ей руку и сочувственно произнес:

— Мне очень жаль, что вы плохо себя чувствуете, миссис Бентолл. И выглядите неважно. Что правда, то правда.

— Благодарю вас, капитан Флек. Вы очень добры.— Меня ее тон покоробил, но на Флека, видимо, произвел впечатление, потому что он снова щелкнул пальцами, и подскочил все тот же паренек с двумя шезлонгами, снабженными зонтиками.

— Можете оставаться здесь сколько захотите, но если вам скажут вернуться вниз, вы должны немедленно исполнить приказ. Понятно?

Я молча кивнул.

— Прекрасно. Надеюсь, что вы не допустите неосмотрительных поступков. Наш друг Рабат призов на соревнованиях по стрельбе не брал, но с такого расстояния едва ли промажет. — Я оглянулся и с другой стороны люка увидел маленького индийца, по-прежнему в черном, но уже без пиджака. На коленях у него лежал неизменный обрез, направленный дулом мне в голову. Взгляд у него был тоскливый, но в причинах его тоски мне было разбираться недосуг.— А теперь я должен вас покинуть.— Флек улыбнулся, продемонстрировав прокуренные зубы.— У нас, моряков, дел много. Увидимся позже.

Он пошел на капитанский мостик, который располагался над радиорубкой. Мы уселись в шезлонги, и Мари со вздохом закрыла глаза. Краска постепенно стала возвращаться к ее лицу. Не прошло и десяти минут, как она заснула. Я бы и сам не отказался вздремнуть, но полковнику Рэйну это вряд ли бы понравилось. «Бдительность и еще раз бдительность, мальчик мой» — его излюбленная фраза. Вот я и торчал тут без сна, изображая бдительность, но причин для такого самопожертвования в данном случае не видел.

Над головой — раскаленное добела солнце на фоне выгоревшего блекло-голубого неба, на запад — сине-зеленые морские воды, на восток—те же воды, но уже темно-зеленые, подсвеченные теплым, ласкающим поверхность моря ветром в двадцать узлов. На юго-востоке у самого горизонта темноватые очертания чего-то, что могло быть островами, а возможно, и плодом моего воображения. И по всему пространству морскому ни одного суденышка, ни даже дельфина. Удостоверившись в этом, я устремил свой бдительный взгляд на шхуну.

Наверное, это было не самое отвратительное судно на семи морях (всех я, честно говоря, не видел), но уверен, что далеко не самое лучшее. Оно было больше, гораздо больше, чем мне показалось с самого начала, наверняка не меньше ста футов в длину, но замасленное, заплеванное, грязное до чрезвычайности и некрашеное к тому же. То есть, может быть, когда-то его и красили, но это было очень давно, и краска вся облупилась и выгорела. Две голые мачты одиноко торчали над рубкой в тоскливом ожидании парусов, но парусов не было и в помине, зато с одной из них тянулся к радиорубке провод антенны, приблизительно в двадцати футах от того места, где я сидел. Над открытой дверью рубки виднелась проржавленная труба вентилятора, чуть выше помещение, которое, скорее всего, служило каютой самому Флеку, а может быть, штурманской рубкой, еще выше — застекленный капитанский мостик. За всеми этими постройками, по моему предположению, должны были располагаться матросские кубрики. Минут пять я глазел на все это, и меня все время не покидало чувство, что что-то не так — не так, как должно быть. Можем быть, полковник Рэйн сообразил бы быстрее, я вот не мог. Я чувствовал, что на настоящий момент полностью выполнил свои долг по отношению к полковнику и большего сделать не в силах. Закрою ли я глаза и засну или буду изо всех сил пялить их, не изменит ровным счетом ничего — все равно нас привезут туда, куда намерены привезти, хотим мы этого или нет. За последние сорок восемь часов спал я всего три, поэтому глаза я все-таки закрыл. И сразу заснул.

Проснулся, вероятно, уже после полудня. Солнце стояло прямо над головой, и дул прохладный пассат. Тени от наших зонтиков стали шире. Капитан Флек уселся по соседству с люком. Какое бы дело его ни задержало, оно, по всей видимости, теперь было завершено, а догадаться, какое именно это было дело, не составляло труда — судя по запаху, он брал долгое и содержательное интервью у бутылки виски. Помимо запаха, его выдавали блестящие осоловелые глаза. Но сознание, по всей видимости, еще не совсем затуманилось, поскольку он принес с собой поднос со стаканами, бутылкой шерри и керамическим кувшином.

— Скоро вам принесут поесть.— В голосе его снова проскользнула виноватая нотка.— А пока я решил предложить вам выпить.

— А что там? — я кивнул на кувшин. Цианистый калий?

— Скотч, — коротко ответил он и, налив два стакана, содержимое своего проглотил в один присест.— Как миссис Бентолл? — Мари спала, повернув голову лицом к нам, почти полностью спрятав его под волосами.

— Пусть спит. Ей нужен отдых. Кто отдает вам приказы на все это, Флек?

— Приказы? — Он пошатнулся, по сохранил равновесие. По всей видимости, у него была чрезвычайно высокая переносимость алкоголя.— Приказы? Какие приказы? Чьи приказы?

— Что вы собираетесь с нами делать?

— Не терпится выяснить, Бентолл?

— Я просто в восторге от всего происходящего. А вы не слишком общительны, должен заметить.

— Лучше выпей еще стаканчик.

— Я и не начинал. Сколько вы еще собираетесь нас задерживать?

Он подумал, потом медленно с расстановкой произнес:

— Не знаю. Ты не столь уж далек от истины, я действительно в этом вопросе не главный распорядитель. Есть человек, которому позарез захотелось с вами встретиться.— Он опрокинул в себя еще порцию виски.— Но сейчас он в некоторой растерянности.

— Он мог бы сказать вам об этом до того, как вы забрали нас из гостиницы.

— Нет, тогда он не знал. Радиограмма пришла всего пять минут назад. Он еще раз свяжется с нами в 19.00. Ровно. Вот тогда вы и получите ответ на ваш вопрос. И мне кажется, он вам придется по душе.— В голосе его проскользнула какая-то мрачная интонация, и она мне не понравилась. Флек перевел взгляд на Мари и долго молча смотрел на нее.— Красивая женщина у тебя, Бентолл.

— Красивая, Флек. И к тому же моя жена. Так что смотри в другую сторону.

Он послушался моего совета и взглянул на меня. Выражение лица у него было жесткое и холодное, но было в нем и еще что-то, чего я никак нс мог ухватить.

— Будь я на десять лет моложе или хотя бы на полбутылки трезвее, Бентолл, ты бы мне за эти слова заплатил передними зубами.— Он мечтательно посмотрел на морскую зеленоватую гладь. Стакан виски застыл в руке.— У меня есть дочь. Всего лишь на год-два младше твоей жены. Она сейчас в Калифорнийском университете. Изучает искусствоведение и думает, что ее старик служит капитаном в Морском флоте Австралии.— Он поболтал виски в стакане.— Ну и пусть себе думает. Наверное, лучше, если она вообще больше никогда меня не увидит. Но если бы я только узнал, что не смогу ее больше видеть...

Я понял. Я не Эйнштейн, но все-таки нескольких ударов по башке мне достаточно, чтобы сообразить очевидное. Солнце шпарило как безумное, но я уже этого не ощущал. Мне не хотелось, чтобы он осознал, что говорит не только сам с собой, но и со мной тоже, поэтому я спросил:

— Ты ведь не австралиец, Флек?

— Разве нет?

— Нет. Выговор присутствует, но какой-то ненатуральный.

— Я англичанин, так же как и ты, но мой дом в Австралии.

— Кто же тебе за все это платит, Флек?

Он поднялся, собрал на поднос пустые стаканы и бутылки и ушел, не сказав ни слова.

Только в половине шестого вечера Флек приказал нам спускаться вниз. Может быть, он узрел где-то на горизонте другое судно и побоялся, что нас увидят, когда оно подойдет ближе, а может, просто решил, что хватит с нас блаженствовать наверху. Перспектива возвращения в вонючую крысиную нору не вызывала у нас восторга, но и сопротивляться мы не стали. Во-первых, выспавшись за целый день, чувствовали себя гораздо лучше, а во-вторых, погода испортилась: солнце скрылось за тяжелыми черными тучами, подул холодный ветер, и, того гляди, должен был начаться дождь. Ночь предполагалась не из веселых. Но именно такая должна была устроить капитана Флека, а нас, по моему разумению, и того больше.

Крышка люка захлопнулась за нами, и задвижка тоже вернулась на свое место. Мари слегка дрожала и крепко обхватила себя руками.

— Так, наступает вторая ночь в «Рице». Надо было тебе попросить еще батареек. Этих нам для фонаря на всю ночь не хватит.

— А нам и не надо. Прошлую ночь худо-бедно перебились на этой консервной банке, а этим вечером, как только стемнеет, ее покинем. Если выйдет так, как задумал Флек, то с чугунными гирями на ногах, а если так, как задумал я, то без них. Если бы я любил держать пари, то поставил бы на Флека...

— Что ты хочешь сказать? — прошептала Мари.— Ты ведь был уверен, что с нами ничего не случится. Вспомни, какие ты приводил доводы, когда мы сюда попали ночью. Еще сказал, что Флек не похож на убийцу.

— Я и сейчас так считаю. По своей натуре не убийца. Во всяком случае, он сегодня целый день накачивался виски, пытаясь умиротворить свою совесть. Но в жизни человеку частенько приходится делать то, что противно его естеству, даже убивать. И причины бывают разные: шантаж, отчаянная нужда. Я разговаривал с ним, пока ты спала. Похоже, что тот, по чьему распоряжению я здесь оказался, больше во мне не нуждается. Для чего я был нужен — не знаю, но конец операции, видимо, не предполагает моего непосредственного участия.

— Он сказал тебе, что мы... что нас...

— Прямо он ничего не сказал. Просто намекнул, что человеку, который организовал похищение, я больше не нужен... или мы не нужны. Окончательное решение должно прийти к семи часам, но из того, что и как говорил Флек, я понял, что особой надежды нет. Кажется, ты старине Флеку пришлась по душе, но говорил он о тебе так, как будто ты — уже прошлое. Эдак трогательно и печально.

Она потянула меня за руку, заглянула в глаза, и в ее глазах вспыхнул свет, которого я раньше не замечал.

— Мне страшно. Знаешь, как странно, я вдруг заглянула в будущее, ничего там не увидела и испугалась. А ты?

— Конечно, мне тоже страшно! — возмутился я.— А ты как думала!

— Мне почему-то кажется, что ты не боишься, только говоришь об этом. Я уверена, что не боишься, во всяком случае, смерти. Не то чтобы ты был храбрее всех нас, но просто если смерть придет — ты будешь так занят всякого рода планированием, вычислением, проектированием, расчетами, короче — тем, как ее победить, что просто не заметишь ее прихода. Вот ты сейчас строишь планы, как ее перехитрить, и уверен, что тебе это удастся. Смерть для тебя, если есть хоть один шанс из миллиона ее избежать, просто оскорбление.— Она отрешенно улыбнулась и продолжала: — Полковник Рэйн мне много о тебе рассказывал. Он сказал, что когда обстоятельства складываются самым нежелательным образом и наступает отчаянное положение, для любого человека вполне естественно смириться. Но не для тебя. И не потому, что ты считаешь это ниже своего достоинства, а просто потому, что не знаешь, как это делается. Еще он говорил, что ты единственный, кого он мог бы бояться, потому что если тебя посадят на электрический стул и палач уже положит палец на кнопку, ты все равно будешь искать способ выскользнуть.— Все это время она машинально крутила пуговицу на моей рубашке и та уже готова была оторваться, но я молчал. Какое может иметь значение пуговица в такую ночь — одной больше, одной меньше. Мари подняла на меня глаза и снова улыбнулась — в качестве самозащиты, как мне показалось.— Мне представляется, что ты человек очень самонадеянный, полностью уверенный в своих силах. Но наступит такой день, когда эта вера не сможет тебе помочь в жизни.

— Запомни мои слова,— язвительно вставил я — Ты забыла добавить: «Запомни мои слова».

Улыбка на ее губах увяла, и она оглянулась, так как в этот момент открылся люк. Появился наш старый знакомый, смуглолицый фиджиец, и принес суп, нечто вроде жаркого и кофе. Удалился он так же молча, как и вошел.

Я взглянул на Мари.

— Зловещий, правда?

— Не поняла,— холодно буркнула она.

— Да наш приятель — фиджиец. Утром его физиономия еще сияла как медный таз, а сейчас явился со скорбным видом хирурга, который только что зарезал на столе больного.

— То есть?..

— А вот что,— терпеливо объяснил я.— Не слишком-то гуманно песни-пляски разводить, когда приносишь последний ужин приговоренному к казни. Богобоязненные прихожане обычно в таких случаях напускают на себя печаль.

— А...— протянула Мари.— Понятно.

— Изволите откушать эту бурду, мадам, или прикажете выкинуть за борт?

— Не знаю. Вот уже сутки как крошки во рту не держала. Попробую.

Попробовать следовало. Суп был недурен, жаркое еще лучше, а кофе просто восхитителен. Одно из двух: либо с поваром с утра произошло чудесное перевоплощение, либо его просто пристрелили и взяли другого. У меня появилась дополнительная гема для размышлений. Я допил кофе и посмотрел на Мари.

— Надеюсь, ты плавать умеешь?

— Не очень хорошо, но на воде держусь.

— Если предположить, что ноги твои будут свободны от железных колодок, сгодится. А теперь предлагаю тебе немного поработать подслушивающим устройством, пока я займусь другим делом.

— Конечно.— Кажется, она решила простить мне мои прежние прегрешения. Я снял пару ящиков и поставил их один на другой прямо под вентиляционным отверстием.

— На такой высоте ты вряд ли пропустишь хоть слово из того, что они будут говорить. Самое главное, не пропустить то, что будет сказано в радиорубке или около нее. Скорее всего, до семи ничего интересного не будет, но... кто знает? Предупреждаю: у тебя может несколько пострадать шея от напряжения, но обещаю сменить на посту, как только освобожусь.

Сам я отправился к железной лестнице, взобрался на три ступеньки и постарался на глаз определить расстояние между верхней ступенькой сразу под крышкой люка и нижней. Потом спустился вниз, пошуровал в железных коробках правого борта и, обнаружив отвертку, спрятал ее вместе с парой крепких деревянных стоек за ящиками.

Сразу за нашим импровизированным ночным ложем я отыскал две незакрепленные стойки, отодвинул их, осторожно снял ящики с компасами и биноклями, отставил их в сторону и, наконец, докопавшись до ящика со спасательным снаряжением, опорожнил его.

Спасательных поясов там было всего двенадцать штук — резиновые с полотняным покрытием и кожаными ремнями. В дополнение к баллончику с углекислым газом и жидкостью от акул, в каждый комплект входил еще один водонепроницаемый баллон с проводком, ведущим к маленькой красной лампочке, укрепленной на левой заплечной лямке. Внутри, по всей видимости, должна была находиться батарейка. Я нажал небольшую кнопку, и лампочка сразу загорелась, подсказывая, что снаряжение хоть и предназначено для употребления не в самые веселые моменты в жизни, но новое, исправное и полностью готовое к употреблению. И все же не мне и не в такое время верить на слово. Я взял наугад четыре из двенадцати поясов и вытащил из одного затычку.

Шипение вырвавшегося на свободу сжатого газа мне показалось настолько громким, что я испугался, как бы его не услышали на верхней палубе. Но думаю, что мне это только показалось, хотя Мари все же услышала и тут же, соскочив со своего насеста, подбежала ко мне.

— Что случилось? Откуда этот шум?

— Ни крыс, ни змей, ни новых врагов,— заверил я. Шипение прекратилось, и я поднял другой, надутый пояс для демонстрации.— Вот, проверяю. Похоже, в порядке, но хочу все-таки еще пару-тройку опробовать. Постараюсь не так шумно. Ты что-нибудь слышала?

— Ничего. Болтают без передышки, в основном Флек и австралиец. Но все в основном о картах, курсах, островах, грузах и всем таком прочем. И еще о своих приятельницах в Суве.

— Ну что ж, это интересно.

— Не в том смысле, в каком они рассказывают,— фыркнула Мари.

— Ужасно,— согласился я.— Это как раз к вопросу о том, на что ты жаловалась прошлой ночью. Все мужчины одинаковы. И все-таки полезай обратно, пока не пропустила чего-нибудь позаманчивей.

Она окатила меня высокомерным взглядом, но мне было не до того: я уже снова вернулся к работе контролера ОТК и, накрыв двумя одеялами очередной пояс, выпускал из него дух. Все четыре были без изъяна, так что шанс, что остальные тоже окажутся исправными, повысился. Я взял еще четыре пояса, спрятал их за ящиками, а те, что проверял, уложил обратно и поставил ящик на место. Минуту спустя все было в первоначальном виде: ящики на местах, стойки тоже.

Я взглянул па часы — без четверти семь. Совсем мало времени осталось. Тогда я подошел к канистрам с водой и исследовал их с помощью фонаря: широкие полотняные заплечные лямки, щит под спину, пяти-дюймовая в диаметре крышка на защелке, а на днище кран. Выглядели эти канистры вполне внушительно. Я вытащил наугад две из них, открыл крышки и заглянул внутрь: почти полные. Тогда я вернул крышки в первоначальное положение и потряс канистру изо всех сил — ни капли не брызнуло, герметичность полная. Я открыл краны на обеих канистрах, и вода полилась на палубу. Пусть себе, не мой же корабль— и когда канистры опорожнились настолько, насколько это было возможно, краны плотно закрыл, вытер канистры насухо своей свежей сорочкой, которую достал из чемодана, и, наконец, вернулся к Мари.

— Ну что?

— Ничего.

— Я тебя сменю. Держи фонарь. Затрудняюсь предположить, что может случиться ночью в Тихом океане, но то, что со спасательными поясами может случиться все что угодно, это точно. Поэтому мы возьмем с собой пустые канистры из-под воды. У них плавучесть даже большая, чем нам может потребоваться, поэтому можно в них запихнуть еще кое-что из одежды — все, что ты считаешь, может понадобиться. Только не слишком долго выбирай. Обычно женщины таскают с собой полиэтиленовые пакеты для всякой ерунды. Если они у тебя тоже найдутся, можно запихнуть одежду в них. Есть?

— Один-два найдется.

— Доставай один.

— Хорошо.— Она замялась.— Я, конечно, ничего не понимаю в кораблях, но мне кажется, что этот за последний час один, а то и два раза изменил курс.

— С чего ты взяла? — Старый морской волк Бентолл снисходительно относится к сухопутным черепахам.

— Нас больше не качает, факт, правда? А волны катятся с кормы. И эти обстоятельства меняются уже во второй или даже в третий раз.

Она была права. Волнение заметно утихло, и небольшой плеск волн доносился только с кормы. Я тоже это заметил, но не обратил особого внимания, поскольку знал, что пассат обычно утихомиривается к ночи и местное течение может измениться. Беспокойства этот факт у меня не вызывал. Все это я ей и сказал, и она ушла, а я прижался ухом к нашему рупору.

Поначалу единственное, что услышал, это барабанный бой по радиатору, и этот барабанный бой становился все громче и настойчивее. Дождь, догадался я, и проливной к тому же. Такие дожди обычно заряжают надолго. Это на руку и мне и Флеку.

В этот момент я услышал голос Флека. Сначала торопливый топот шагов, а потом его голос. Я понял, что он стоит в дверях рубки.

— Пора нацепить наушники, Генри.— Голос слегка вибрировал и приобретал металлический призвук, проходя сквозь вентиляционную трубу, но слышен был отчетливо.— Время.

— Еще шесть минут, босс.— Генри, который, по всей видимости, сидел за столом радиста, находился от меня футов на пять дальше, чем Флек, но слышно его было не хуже: вытяжка работала безотказно.

— Неважно, настраивайся.

Я так вжал ухо в отверстие, что мне показалось, будто я сам туда влез наполовину, но больше все равно ничего не услышал. Через пару минут меня дернули за рукав.

— Все готово,— сказала Мари.— Вот фонарь.

— Хорошо.— Я спрыгнул и помог ей взобраться на постамент.— Ради всего святого, не уходи отсюда. Наш друг Генри как раз готовится к приему интересующей нас информации.

У меня оставалось совсем мало дел, и через три-четыре минуты я освободился. Запихнул в полиэтиленовый мешок одеяло, тщательно затянул мешок сверху веревкой и почувствовал, что надежды на успех у меня удвоились. С этим одеялом было связано множество «если». Если мы сможем отпереть люк, если сможем убраться с корабля, не приобретя по нескольку лишних дырок от пуль, если не утонем и нас не слопают акулы или еще какие-нибудь хищники, которым мы успеем приглянуться за несколько часов пребывания в воде и в темноте, вот тогда будет невероятно приятно на следующее утро расстелить на солнечном берегу насквозь промокшее одеяло и растянуться на нем. Но тащить лишнюю тяжесть в эту ночь мне не хотелось, а промокшее одеяло легким не бывает; и поэтому я тщательно упаковал его в полиэтилен. Потом привязал пакет к одной из канистр и успел вложить внутрь той же канистры одежду и сигареты, когда подошла Мари.

Без всякого предисловия и без видимого страха она спокойно произнесла:

— Мы им больше не нужны.

— Ну что ж, во всяком случае мои труды не пропали даром, не зря провел подготовительные работы. Они обсуждали этот вопрос?

— Да. Но с таким же успехом они могли бы обсуждать прогноз погоды. Мне кажется, ты по поводу Флека ошибаешься, он не испытывает никаких угрызений совести. Он все это обговаривал как просто интересное мероприятие. Генри спросил, как они будут от нас избавляться, а Флек ему: «Надо это сделать тихо, спокойно, как цивилизованные люди. Скажем, что шеф передумал, и они должны предстать перед ним как можно скорее. Извинимся, расшаркаемся, пригласим их в каюту, предложим выпить, подольем в виски снотворное, а потом аккуратно перебросим через борт». Вот что он сказал.

— Очаровательный малый. Мы безропотно пойдем на дно, а если когда-нибудь и где-нибудь всплывем, то дырок от пуль на наших трупах не обнаружат, а посему и лишних вопросов не последует.

— Да, но вскрытие может показать наличие яда или наркотиков...

— Если наши трупы и захотят вскрыть, то доктор, который будет при этом присутствовать, даже не потрудится вынуть руки из карманов. Если нет переломанных костей, то причину смерти обнаружить не удастся, так как от нас после встречи с глубоководными обитателями останутся только два чистеньких аккуратных скелета. Хотя... может быть, акулы и кости любят поглодать?

— Ты считаешь необходимым разговаривать со мной в таком тоне? — холодно спросила Мари.

— Просто пытаюсь поднять настроение самому себе.— Я протянул ей два спасательных пояса.— Закрепи лямки таким образом, чтобы оба пояса легли на талию один над другим. Постарайся ненароком не повредить баллончики с углекислым газом. Надувать будешь уже в воде.— Давая эти указания, я и сам облачался. Она завозилась с лямками, и я сказал: — Пожалуйста, поторопись. .

— Не к чему торопиться. Генри сказал: «Я думаю, надо подождать пару часов». А Флек ему: «Да уж, как минимум». Наверное, они хотят дождаться темноты.

— А может быть, не хотят, чтобы команда знала. Причины меня не интересуют. Они имеют в виду, что через два часа пустят нас на корм рыбам, а прийти за нами могут в любую минуту. И потом ты упустишь из виду, что, обнаружив наше исчезновение, они сразу же начнут поиски. Мне совсем не улыбается перспектива быть перерезанным носом шхуны или перемолотым на котлеты винтом. Даже просто мишенью для стрелковой практики мне тоже служить не нравится. Чем быстрее мы испаримся, тем меньше шансов, что нас найдут, когда пустятся в погоню.

— Пожалуй, об этом я не подумала.

— Эх ты, а ведь полковник тебя предупреждал: «Бептолл — малый не промах».

Видимо, она решила не комментировать мое последнее замечание, поэтому мы продолжили одеваться молча. Покончив с этим, я протянул ей фонарь и показал, куда светить, а сам, прихватив штопор и две припасенные стойки, полез вверх по лестнице, намереваясь открыть люк. Одну стойку положил на верхнюю ступеньку, конец отвертки воткнул в деревянную крышку прямо над ступенькой и отвинтил верхний шуруп настолько, что он твердо уперся в другую стойку, которую я подставил для упора под крышку. Дождь без устали колотил по крышке, и я плечами передернул, представив себе, как тут же промокну насквозь. А потом понял, что ничего глупее предположить не мог, так как в ближайшем будущем должен оказаться там, где на влажность жаловаться не принято.

Крышка поддавалась легко. Может быть, дерево было старое и сухое, а может быть, винты, которые держали задвижку, проржавели, но мне пришлось всего раз десять провернуть в центре, как крайние болты стали вылезать сами но себе, и я услышал треск поддающегося дерева. Еще десяток поворотов, и сопротивление совсем ослабло, задвижка вышла из пазов, и путь оказался свободен... Конечно, в том случае, если Флек со своими приятелями не стоял сейчас прямо над нами и не ждал, пока я высуну голову. Проверить это можно было только одним способом, не слишком надежным, но, во всяком случае, логичным — высунуть мою буйную головушку и посмотреть, что из этого выйдет.

Я спустил вниз обе стойки и отвертку, проверил, под руками ли канистры от воды, шепотом приказал Мари выключить фонарь и, приоткрыв крышку на несколько дюймов, стал нащупывать задвижку на внешней стороне. Она была там, где ей и положено,— свободно лежала на крышке. Я аккуратно, стараясь не издать ни звука, положил ее на палубу, согнувшись в три погибели и подпирая спиной крышку, поднялся еще на три ступеньки и вцепился пальцами в край крышки... потом одним резким движением распрямил и спину и руку. Крышка встала по вертикали, а моя голова выскочила из люка фута на два, не хуже любого чертика из табакерки. Как ни странно, выстрела не последовало.

Выстрела не последовало потому, что стрелять было некому, а стрелять было некому потому, что никому, кроме совершенно слабоумных, не придет в голову торчать на палубе в такую непогодь без видимых причин. Но и такому недоумку пришлось бы облачиться в броню. Если бы вы решили встать на дно Ниагарского водопада, и то, что на вас лилось сверху, назвали бы дождиком, то вам и этот поток был бы тогда нипочем. Если бы какой-нибудь изобретатель додумался сконструировать пулемет, стреляющий водой, то, наверное, получилось бы именно то, что было в ту ночь. Огромного размера ледяные капли обрушивались на шхуну в тесной близости друг от друга, образуя глухую стену, и били по палубе с такой свирепой яростью, как будто намеревались пробить ее насквозь. Гигантские капли, которые я сравнил бы с пушечными ядрами, вскипали на палубе белой пеной, и гребни этой пены подскакивали высоко вверх. Безжалостность, с которой стихия обрушилась на мою спину, ужасала. Пяти секунд не прошло, как на мне не осталось сухой нитки.

Пришлось преодолевать страстное желание захлопнуть крышку и вернуться в нашу нору, которая теперь показалась теплой и уютной. Но тут же перед глазами мысленно возник Флек, готовящий адское зелье, и два обглоданных скелета на дне морском, и, не успев толком сообразить, что делаю, я откинул до конца крышку и выскочил наружу, протянув руки за канистрами.

Секунд через пятнадцать Мари стояла рядом со мной, и я аккуратно закрыл крышку люка, водрузив на место задвижку на тот случай, если кому вздумается сделать вечерний обход.

Ночная тьма и ливень позволяли видеть не более, чем на несколько футов вперед. Поэтому мы скорее прощупывали, чем видели путь к борту. Перегнувшись через перила левого борта, я попытался определить местонахождение винта. Из-за плохой видимости Флек, наверное, дал распоряжение сбавить ход, и шхуна делала не более трех узлов, но все же винт мог бы нас располосовать за милую душу.

Поначалу я не видел ничего, кроме поверхности моря, которое превратилось в белую бурлящую и шипящую пену, но постепенно глаза привыкли к темноте, и я смог различить темную заплату на воде там, где она оказывалась под прикрытием далеко выдающейся кормы. Совсем черной ее, конечно, нельзя было назвать, поскольку она искрилась и фосфоресцировала, и я довольно быстро определил область максимальной турбулентности, которая и являлась причиной всего этого фейерверка. Вот там и есть винт, довольно далеко, так что мы вполне можем нырнуть с кормы, не боясь попасть в водоворот винта.

Мари пошла первой. В одной руке она держала канистру, а за другую я спускал ее все ниже, пока она наполовину не погрузилась в воду. Потом настал мой черед, и пять секунд спустя я сам очутился в воде.

Никто не видел и не слышал, как мы удалились. А мы не видели, как удалилась шхуна со своим капитаном. В эту ночь Флек не включил противотуманных огней. Видимо, на него столько дел навалилось, что он забыл, где находится выключатель.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Вторник, 19.00 — среда, 9.00

После судорожно-леденящего дождя морская вода показалась теплой, как парное молоко. Волнения не было, и если бы не всемирный потоп, который обрушивался с небес на наши головы, все было бы вполне спокойно. Ветер, похоже, по-прежнему дул с востока, но это утверждение могло быть верным только в том случае, если не было ошибочным предположение о южном курсе движения шхуны.

В первые секунд тридцать я не видел Мари. Она должна была быть поблизости, всего в нескольких ярдах, но этот проклятый ливень создавал такую густую завесу, что над поверхностью моря ничего, кроме белой вскипающей пены, различить было невозможно. Я дважды позвал ее, но она не откликнулась. Волоча за собой канистру, я поплыл, не успел сделать и нескольких взмахов, как наткнулся на нее. Она кашляла и отплевывалась — видно, наглоталась воды, но при этом надежно вцепилась в канистру, и мне показалось, что ни ушибов, ни повреждений у нее не было. В следующий момент она высоко поднялась над поверхностью, вероятно, вспомнив о баллончике с углекислым газом, прикрепленном к спасательному поясу.

Я подплыл к ней совсем близко и крикнул прямо в ухо:

— Все в порядке?

— Да.— Она еще немного прокашлялась.— Из-за этого ливня у меня все лицо и шея саднят, как от порезов.

Было слишком темно, чтобы рассмотреть, нет ли порезов на самом деле, но мне ее слова были понятны, потому что моя собственная физиономия горела, как будто побывала в осином гнезде. Бентолл заслужил жирную двойку. Первое, что нужно было сделать, когда я высунулся из люка и понял, какой идет дождь, это достать что-нибудь из одежонки, оставленной в чемоданах, и обмотать головы наподобие чалмы. Но теперь лить слезы и каяться поздно. Я дотянулся до пластикового мешка, притороченного к моей канистре, вытащил на свет Божий одеяло и устроил над нашими головами своеобразный тент. Совсем спастись от этого ливня, скорее похожего на камнепад, таким образом, конечно, было невозможно, но все же лучше, чем ничего.

Когда я закончил сооружать тент, Мари спросила:

— Что же теперь делать? Так и будем здесь болтаться или поплывем куда-нибудь?

Я пропустил мимо ушей все дальнейшие ее замечания по поводу того, куда именно плыть: в Австралию или Новую Зеландию. В создавшихся обстоятельствах они у меня приступа смеха не вызвали.

— Надо просто отваливать отсюда. Если дождь будет продолжаться, Флеку никогда нас не обнаружить, но если он прекратится... Короче, поплывем туда, куда ветер дует, на запад. Так, во всяком случае, нам будет проще.

— А тебе не кажется, что Флек тоже может так решить и будет искать нас именно в западном направлении?

— Если он решит, что мы только наполовину изобретательнее, чем он сам, то будет искать на востоке. Но это догадки. В таком деле хвост вытянешь, голова увязнет. Пошли.— Двигались мы со скоростью черепахи. Мари действительно оказалась далеко не чемпионкой по плаванию, да еще канистры и мокрое одеяло мешали нам, но все же в первый час (десять минут плывем, пять — отдыхаем) мы покрыли довольно приличное расстояние. Если бы не тягостная мысль о том, что так можно плыть месяц и никуда не приплыть, все было бы ничего: море теплое, дождь стал постепенно стихать, акулы сидели по домам.

Прошло часа полтора. Все это время Мари играла в молчанку — сама не разговаривала и даже на мои вопросы не отвечала. Наконец, я сказал:

— Все, хватит. Оставшихся сил нам должно как раз хватить, чтобы выжить. Если Флек сюда доберется, значит такова нагла судьба, считай, не повезло. Все равно большего мы сделать не сможем.

Я опустил ноги вертикально вниз и вскрикнул от неожиданности, потому что почувствовал что-то твердое и огромное, как мне показалось, футов в пятнадцать длиной, с треугольной челюстью, раскрытой, как медвежий капкан. Но потом я вдруг понял, что не почувствовал при этом никакого движения воды, и снова аккуратно опустил ноги. Только теперь я услышал крик Мари:

— Что такое? В чем дело? Да говори же!

— Как бы мне хотелось, чтобы старина Флек притащил сюда свою посудину! — завопил я.— Это была бы их братская могила! — На меня навалило что-то большое и твердое, а я сам ударился о него ногами.— Я стою, фута на четыре из воды вылезаю!

Короткая пауза и растерянное бормотание:

— И я.

Так отвечают люди, которые не верят чему-либо, а скорее — чего-то не понимают. Я был просто потрясен такой недогадливостью.

— Ты хочешь сказать...— тянула она.

— Земля, дорогуша моя! — победоносно заявил я и почувствовал легкое головокружение, поскольку за минуту до этого и полпенни не поставил бы на наше спасение.— Что же это еще может быть? Настал час блаженства! Сейчас мы увидим золотые пески, тенистые пальмы и смуглых красавиц, о которых я столько наслышан. Давай лапу.

Ответного восторга не последовало. Мари молча протянула руку, а я, переложив одеяло в другую, стал осторожно нащупывать путь на зыбучем песчаном дне прибрежной полосы. Спустя минуту мы стояли на скале. Не будь дождя, мы бы стояли высоко и были бы сухими, но в нынешних условиях стояли высоко, но были абсолютно мокрые. И все же мы стояли высоко. Все остальное не имело никакого значения.

Мы вытянули на берег обе канистры, и я накрыл голову Мари одеялом — дождь можно было бы назвать моросящим только в сравнении с тем, каким он был два часа назад.

— Пойду осмотрю окрестности. Вернусь через пять минут.

— Ладно.— Судя по тону, ей было в данную минуту совершенно все равно, вернусь я или исчезну навсегда.

Но я все же вернулся. И не через пять минут, а через две. Мне не пришлось и восьми шагов сделать, как я тут же свалился в море с другой стороны. Так что нетрудно было догадаться, что наш таинственный остров был в длину всего раза в четыре больше, чем в ширину, и целиком состоял из скалистой поверхности. Хотел бы я посмотреть на таком островке на Робинзона Крузо. Мари шагу не сделала с того места, где я ее оставил.

— Это всего лишь небольшой островок в море,— отчитался я.— Но мы в безопасности. Во всяком случае, на данный момент.

— Да.— Она потерла камень носком башмака.— Это коралл, правда?

— Наверное.— Обласканные солнцем коралловые острова Тихого океана составляли вместе с многими другими темами белые пятна в моей юношеской начитанности, но когда я со всего размаху уселся, чтобы дать отдых ногам и обдумать наше положение, от моего энтузиазма не осталось и следа. Если это коралл, то тогда на нем проходили практику выпускники индийской школы йогов после окончания более простых курсов по лежанию на раскаленных гвоздях. Камни были острые, колотые, с множеством заточенных, как лезвие, краев. Я тут же вскочил как ошпаренный, подхватил канистры и положил их на самый высокий выступ. Потом вернулся к Мари, взял ее за руку, подвел к канистрам, и мы уселись на них бок о бок, подставив спины ветру и дождю. Она предложила мне половину одеяла, и я не стал изображать гордеца и не отказался. Хоть какая-то иллюзия укрытия.

Я пытался с ней заговорить, но она отвечала односложно. Тогда я вытащил из полиэтиленового мешка, спрятанного в канистре, сигареты и предложил одну ей. Она взяла ее, но у нас ничего не получилось, потому что дождь сеял сквозь одеяло как сквозь сито, и в течение одной минуты обе наши сигареты превратились в мокрую кашу. Прошло еще минут десять, и я не выдержал:

— В чем дело, Мари? Я, конечно, понимаю, это не отель «Гранд Пасифик», но в конце концов мы живы.

— Да.— Пауза, потом как само собой разумеющееся: — Я думала, что умру сегодня ночью, я уже приготовилась к смерти, ожидала ее. Я была настолько уверена в смерти, что теперь наступил какой-то период депрессии, некий антишок. Какое-то все нереальное. Не могу поверить. Понимаешь?

— Нет. Почему ты была так уверена, что...— Я осекся.— Неужели зациклилась на этом полоумном бреде, о котором говорила прошлой ночью?

Она кивнула. В темноте я скорее почувствовал, как дернулось одеяло над ее головой, но не увидел этого.

— К сожалению, так оно и есть. Ничего не могу с этим поделать. Может быть, я нездорова? Никогда такого раньше не было.— В голосе ее прозвучала беспомощная нотка.— Все время пытаюсь заглянуть в будущее и не вижу его. А если оно вдруг и промелькнет, то в нем нет меня. Как будто между мною и завтрашним днем плотная завеса, и поскольку ничего сквозь нее не видно, кажется, что за ней ничего и нет. Нет завтра.

— Суеверный бред! — рявкнул я.— Просто устала, промокла, дрожишь как осиновый листок — отсюда всякие болезненные фантазии. Ты мне совсем ее помощник, ну просто совсем. Иногда мне казалось, что полковник Рэйн был прав и ты действительно будешь незаменимым партнером в нашей безумной операции, а иногда — что повиснешь у меня камнем на шее и потянешь на дно.— Так говорить было жестоко, но хотел я добра.— Одному Богу известно, как ты умудрилась до сих пор остаться в живых при нашей работе.

— Я же говорю тебе, такого никогда не было, никогда я не испытывала подобного. Это действительно, как ты говоришь, суеверный бред, и я обещаю больше не касаться этой темы.— Она дотронулась до моей руки.— Конечно, я веду себя нечестно по отношению к тебе. Прости.

Никакой гордости я при этом не испытал и посему решил эту тему оставить и вернуться к размышлениям по поводу южной части Тихого океана. Но тут же понял, что мне до него как до лампочки. Дождь премерзкий, кораллы жесткие и острые, поселились на них какие-то настроенные на самоубийство капризные дамы, и, что хуже всего прочего, ночь обещала быть чрезвычайно холодной. Мне было сыро и неуютно под облепившим тело одеялом, и мы оба уже тряслись в ознобе, а ведь ночь только начиналась. Раздумывая над этим обстоятельством, я сначала пришел к выводу, что гораздо лучше будет залезть в теплую воду и провести ночь там, но, отправившись на эксперимент, тут же отказался от этой идеи. Не успел я подойти к воде, как из-за камня выползло отвратительное щупальце и обвило мою левую щиколотку. Осьминог, которому эта ползучая конечность принадлежала, весил, вероятно, не более нескольких фунтов и тем не менее умудрился стащить с меня носок почти полностью, когда я выдергивал ногу. А что было бы, подумал я, если бы на его месте оказался один из старших братьев малыша.

Это была самая длинная и самая отвратительная ночь, которую мне случалось пережить. Где-то к полуночи дождь перешел в морось, и так продолжалось почти до самого рассвета. Иногда задремывал я, иногда Мари, но ее дремота была неспокойной: дыхание слишком учащенное, руки слишком холодные, лоб слишком горячий. Иногда мы оба вставали, чтобы хоть немного восстановить кровообращение, и стояли на скользких камнях, но большую часть времени сидели в полном молчании.

Я смотрел на бесконечный дождь, вглядывался в темноту и все долгие ночные часы думал только о трех вещах: об острове, на котором мы находились, о капитане Флеке и о Мари Хоупман.

О Полинезийских островах я знал совсем немного, но все же вспомнил, что эти коралловые островки бывают двух типов: атоллы и рифы (те, что побольше). Если мы находились на атоллах, отвесных, круглых и наверняка не населенных, составляющих кольцо коралловых островов — дело швах, и будущее наше действительно видится с трудом. Но если же мы ночуем на острове, являющемся составной частью рифов, включающих лагуну и окружающих большой, возможно, даже населенный остров, тогда можно считать, что нам повезло.

Я думал о капитане Флеке. Думал, что многое бы отдал за то, чтобы снова с ним встретиться, и о том, что бы тогда было. Мне невыносимо хотелось знать, зачем он сделал то, что сделал, и кто стоял за похищением и покушением на убийство. Ясно только одно — пропавшие ученые со своими женами останутся без вести пропавшими. Я выбыл из игры и уже никогда не смогу узнать, что с ними произошло на самом деле. Но в тот момент, надо признаться, меня не слишком занимала их судьба, поскольку все мысли были сосредоточены на Флеке. Странный тип. Грубый и безжалостный, но все же, готов поклясться, не самый последний мерзавец. Хотя я, конечно, ничего толком о нем не знаю. Твердо знаю только одно — причину, по которой он решил отложить нашу ликвидацию до девяти вечера. Он не мог не знать, что шхуна проходила мимо кораллового острова и, если бы они выбросили нас за борт в семь, к утру нас наверняка бы прибило к берегу. В таком случае не исключалась возможность, что нас опознают и следы приведут обратно к отелю «Гранд Пасифик». В таком случае Флеку трудно было бы избежать неприятностей.

И еще я думал о Мари Хоупман, не как о человеке, а как о проблеме. Какие бы черные мысли ни владели ею, они были опасны не сами по себе, а причиной, которой вызваны. Сомнений в причинах у меня уже не было: Мари была больна. Не психически, а физически. Тяжелый перелет из Англии в Суву, ночь на шхуне, теперь это приключение, плюс к тому нерегулярное питание и недосыпание, все вместе взятое понизило сопротивляемость ее организма, и она была готова подхватить любую болезнь, которая окажется под рукой. Под рукой оказались жар и озноб, а проще говоря, обыкновенная бесхитростная простуда. Возможность подхватить ее была уже множество раз с тех пор, как мы покинули Лондон. Я боялся даже думать, чем все это может кончиться, если она проведет еще двадцать четыре часа в мокрой одежде на этом пустынном острове. Или даже двенадцать.

Несколько раз в течение ночи глаза мои так уставали от однообразного темного и дождливого пейзажа, что начиналось нечто вроде галлюцинаций. Мне казалось, что я вижу движущиеся огни за пеленой дождя. Это уже само по себе было плохо, но когда почудилось, что я и голоса слышу, тогда я решил, что пора отдыхать, и закрыл глаза. Заснуть, сидя на канистре из-под воды и накрываясь совершенно мокрым одеялом, должен сказать, нелегко, но все же за полчаса до рассвета мне удалось это сделать.

Я проснулся от того, что спину пригревало солнце. Я проснулся от того, что слышал голоса, на этот раз реальные. Я проснулся и увидел самое прекрасное, что когда-либо видел в своей жизни.

Я откинул одеяло, Мари зашевелилась и стала протирать заспанные глаза. Перед нами расстилался великолепный сверкающий мир, обласканный солнцем пейзаж, который превращал прошедшую ночь в кошмар и заставлял поверить в то, что он больше никогда не вернется и, более того, никогда не происходил на самом деле.

Цепь коралловых островов и рифов, окрашенных в невероятные оттенки зеленого и желтого, фиолетового, коричневого и белого цветов, протянулась с обеих сторон от нас в виде огромных загнутых рогов и окружала восхитительную аквамариновую лагуну, посреди которой возвышался несказанной красоты остров. Как будто чья-то гигантская рука аккуратно возложила посреди этого великолепия ковбойскую шляпу, а потом небрежно отсекла от нее половину. Остров поднимался вершиной на север и резко обрывался в море. На восток и юг остров с вершины спускался крутым склоном. Мне оставалось только догадываться, что на западе была та же картина. В качестве широких полей шляпы служила ровная прибрежная широкая полоса белоснежного песка, настолько яркого, что даже в такой ранний утренний час и на расстоянии трех миль на него больно было смотреть. Сама по себе гора, отливавшая синькой и пурпуром, была свободна от какой-либо растительности. Равнина у ее подножья тоже была голой, и только у самого моря появлялись низкорослые кусты и пальмы, да кое-где островками темнела трава.

Но долго восхищаться прелестями природы я не стал. В другое время и при других обстоятельствах это можно было позволить, но не после такой жуткой ночи. Гораздо более меня заинтересовало остроносое каноэ с гребцами, которое направлялось прямо в нашу сторону, прорезая зеркально-гладкую зеленую поверхность моря.

Гребцов было двое — крепкого сложения, смуглокожие, с шапками черных блестящих волос. Весла их двигались согласно, в унисон, поднимаясь и опускаясь с невероятной быстротой, и каноэ неслось вперед с такой скоростью, что осколки зеркальной водяной глади,

слетающие с лопастей, образовывали в лучах солнца настоящий фейерверк. Ярдах в двадцати от берега они опустили весла глубоко в воду, замедлили ход своей лодки и, развернувшись, остановили ее уже ярдах в десяти. Один из гребцов спрыгнул, оказавшись по бедра в воде, и побрел к нам. Поднимаясь по скалистой поверхности, он, видимо, совсем не чувствовал боли, которую острые камни должны были причинять его босым ногам. На лице его застыло выражение благодушного удивления. Удивления, потому что как не удивиться, обнаружив в такой ранний час двух белых особей на острове. А благодушия, потому что мир прекрасен и будет таким всегда. Такие лица встречаются не часто, но если встретите — никогда не ошибетесь. Благодушие и дружелюбие победят всегда. Он одарил нас белозубой улыбкой и произнес несколько слов, которых я, естественно, не понял.

Увидев мою непонятливость, он, как всякий человек такого сорта, не стал терять времени даром. Взглянул на Мари и сразу закачал головой и зацокал языком, поскольку от его взгляда не могли укрыться ни бледность, пи два ярко-красных лихорадочных пятна на скулах, ни голубые тени, залегшие под глазами. Он снова сочувственно улыбнулся, приветствовал ее наклоном головы и, легко подхватив на руки, понес к каноэ. Я поплелся своим ходом, волоча за собой злополучные канистры.

На каноэ была мачта, но поскольку ветра не предвиделось, приходилось всю дорогу через лагуну к острову грести. Слава Богу, этим занимались оба смуглокожих хозяина каноэ, и я с удовольствием уступил им эту привилегию. Я чуть было не задохнулся от того, что они вытворяли с этой лодчонкой. На состязаниях по гребле в Хенли была бы сенсация. Не останавливаясь и не замедляя хода, они за двадцать минут пересекли лагуну, как будто за ними гналось лохнесское чудовище, и при этом находили время и силы па то, чтобы болтать друг с другом и пересмеиваться. Если эти двое являлись типичными представителями остального населения острова, мы попали в хорошие руки.

А в том, что на острове было население, я не сомневался, поскольку успел насчитать никак не менее полдюжины домов, поставленных на сваи и поднимавшихся фута на три над землей. Остроконечные крыши возвышались еще на четыре-пять фугов, и скаты круто, почти вертикально опускались к земле. В домах не было ни окоп, ни дверей. Хотя откуда же им взяться, если и стен-то не было во всех домах, кроме одного, ближнего к морю и кокосовой пальмовой роще. Все остальные дома располагались дальше от моря, к югу. Еще дальше на юг я разглядел некую металлическую серого цвета уродину, похожую на старого образца камнедробилку, а рядом с ней вагонетку. За ней длинный низкорослый ангар с пологой крышей из гофрированного железа. Должно быть, особенно приятно там работать, когда вовсю шпарит солнце.

Мы направлялись к пирсу, обходя его справа. Это была, конечно, не настоящая пристань, у которой мог бросить якорь большой корабль, а плавучая платформа, сложенная из связанных бревен и закрепленная у берега веревкой, обмотанной вокруг стволов двух деревьев. Рядом с пирсом на земле лежал человек. Белый человек. Он загорал. Старый, худой, похожий на птицу, с лицом, поросшим седой щетиной. Грудь прикрывал полотенцем, на глазах темные очки. Казалось, он спал, но как только острый нос каноэ воткнулся в песок, он тут же резко сел, снял темные очки и водрузил на нос обычные, предварительно пошарив в поисках этой необходимой принадлежности на песке, и взволнованно воскликнул:

— Господи, спаси мою грешную душу!.

Затем вскочил и со скоростью, замечательной для такого старца, помчался, обернувшись полотенцем, к стоящей поблизости хижине.

— Учись, дорогая. Мы с тобой выжаты как лимоны, а этот молодец, девяносто девяти лет от роду, скачет как козлик.

— Кажется, он не слишком рад нас видеть,— пробормотала Мари и улыбнулась одному из смуглых великанов, который вынес ее из лодки и аккуратно поставил на песок.

— Может быть, он отшельник, а может, от закона скрывается и меньше всего хотел бы увидеть здесь белого человека.

— Вот еще, просто побежал перышки чистить,— уверенно сказал я. — Сейчас вернется и пожмет нам руки.

Так оно и случилось. Мы не успели сделать и нескольких шагов, как он снова появился из своей хижины, принарядившись в белую сорочку и белые полотняные шорты, с панамой на голове, тоже белой. Белизну костюма подчеркивала седая борода, пышные седые усы и такие же седые густые волосы. Если бы Баффало Билл[1] носил белые штаны и соломенную панаму, то этот старикашка составил бы ему конкуренцию.

Он шел нам навстречу с протянутой рукой. Относительно радушного приема я не ошибся, зато опростоволосился насчет его возраста. Едва ли ему было шестьдесят, скорее не больше пятидесяти пяти, да и для этих лет он выглядел молодо.

— Господи, Господи! — все время повторял он и так тряс наши руки, как будто мы ему вручали баснословный приз.— Какой сюрприз, какой сюрприз! Искупался с утра, понимаете ли, обсыхал, понимаете ли... и вдруг... глазам своим не верю. Откуда вы оба? Нет, нет, не надо сразу отвечать. Пошли прямо ко мне. Потрясающе, невероятно! — Он побежал впереди нас, не уставая на каждом шагу возносить благодарения Богу. Мари улыбнулась мне, и мы последовали за ним.

Он провел нас по короткой тропинке, засыпанной белой галькой, к лестнице, состоящей из шести широких деревянных ступеней. Мы вошли в дом. Он был невысок так же, как и все остальные, но стены в нем были. Должны были быть, чтобы поддерживать огромное количество книжных полок, занимавших три четверти периметра комнаты. Пространство между шкафами было отдано дверям и окнам — не застекленным, а лишь прикрытым экраном, сплетенным из листьев, который можно было поднимать и опускать по желанию. Я ощутил какой-то незнакомый запах. Пол был сделан из стеблей пальмовых листьев, положен поверх тесно уложенных балок. Потолка как такового не было, его заменяли поставленные конусом стропила, покрытые соломой. Я долго и с интересом смотрел на эту солому. В одном из углов стоял старинный круглый стол, а у стен большой сейф. На полу — яркие цветные соломенные циновки. Большая часть помещения отдана в распоряжение низких, удобных, но слегка обтрепанных кресел и диванчиков; около каждого — низкий столик. Мужчине в таком доме должно быть уютно, особенно если в руке еще есть стакан с виски.

Старик — эти седые усы и борода все время сбивали меня на такое определение — был большим книголюбом.

— Садитесь, садитесь, чувствуйте себя как дома. Хотите выпить? Конечно, что я спрашиваю, выпить в первую очередь. Вам это просто необходимо, просто необходимо.— Он схватил колокольчик и затрезвонил им с такой силой, как будто хотел проверить на прочность. Потом поставил его на место и взглянул на меня. С лишком рано для виски, наверное.

Сегодня не слишком.

— А вы, юная леди? Может быть, бренди? А? Бренди?

— Благодарю вас.— Мари одарила его такой улыбкой, какой я еще ни разу не удостаивался. У старика даже пальцы ног от блаженства скрючились, это я заметил.— Вы так добры.

Я стал постепенно приходить к выводу, что суетливое тарахтенье и бесконечное повторение слов и фраз входили в его манеру разговора. Если нам придется задержаться, это станет довольно назойливым придатком нашего существования. И вдруг мне эта манера и сам голос показались отдаленно знакомыми, но в это время появился юноша китаец. Очень маленького роста, худой, в шортах цвета хаки. Мускулы лица он, вероятно, использовал только для изображения бесстрастной невозмутимости, потому что ни один из них не дрогнул, когда он увидел нас.

— Ага, Томми, вот и ты. У нас гости, Томми. Принеси-ка нам выпить. Бренди для дамы, большой стакан виски для джентльмена и... так, дай подумать... Да, пожалуй, полпорции для меня. А после этого, вероятно, ванна для леди.— С меня, он, наверное, решил, хватит и бритья.— Потом завтрак. Вы еще не завтракали?

Я тут же заверил его, что мы не успели сегодня позавтракать.

— Превосходно, превосходно! — Тут он заметил двоих туземцев, которые стояли снаружи на белой гальке с нашими канистрами, и вопросительно поднял мохнатую бровь.— Что там?

— Наша одежда.

— Неужели? Да, да, конечно, понимаю. Одежда.— Свое мнение по поводу нашего эксцентричного выбора чемоданов он решил оставить при себе и пошел к двери. — Оставь их здесь, Джеймс. Вы прекрасно поработали, оба. Позже поговорим.

Я видел, как оба великана расплылись в улыбке, и спросил его: — Они говорят по-английски?

— Конечно. Конечно, говорят.

— А с нами не говорили.

— Хм. Неужели? — Он подергал себя за бороду, живой Баффало Билл.— А вы пробовали с ними говорить?

Я подумал и улыбнулся:

— Нет.

— Ну вот вам и ответ. Вы прост запутались  в определении национальность В это время вернулся китаец с подносом, хозяин взял стаканы и протянул нам. — Ваше здоровье.

Я пробормотал нечто соответствующее случаю, но достаточно короткое и набросился на виски, как умирающий от жажды верблюд на оазис. Вероятно, я нанес оскорбление превосходному скотчу, проглотив полстакана залпом, но вкус его даже от этого не испортился, и я уже собирался приняться за вторую половину, когда старик сказал:

— Ну что ж, приличия соблюдены, предисловие окончено. Ваша история, сэр. Я весь внимание.

Это заявление застало меня врасплох, и я подозрительно заглянул ему в глаза. Скорее всего, я ошибся, представив его жизнерадостным кузнечиком. Ошибся, и не наверное, а наверняка. Ярко-синие глаза — хитры, а лицо или, вернее, та его часть, которая была видна, выражала осторожность, если не подозрительность. Небольшие отклонения в поведении далеко не всегда  совпадают с отклонениями в голове.

Я решил не затягивать паузу.

— Мы с женой летели самолетом в Австралию. Bo время ночной задержки в Суве нас насильственным образом вывели из гостиницы, привезли на корабль и заперли в трюме. Капитан Флек и два индийца. Прошлой ночью нам удалось подслушать о готовившемся на нас покушении. Мы смогли выбраться из трюма, перелезли через борт и оказались в открытом море. Через некоторое время нас прибило к коралловому рифу. Этим утром ваши люди нас там и подобрали.

— Господи, спаси мою грешную душу! Какая душераздирающая история! Невероятно, невероятно! — Он некоторое время обращался к Богу за прощением, скорбно качая головой, а потом посмотрел на меня из-под пушистых бровей.— А может быть, вы еще кое-какие детали упустили?

Тогда я рассказал все еще раз с самого начала и в деталях с того самого момента, как мы прибыли в Суву. Все время, пока я рассказывал, он не сводил с меня глаз, спрятав их за стеклами очков, а потом еще немного покачал головой и промолвил:

— Невероятно. Просто невероятно.

— Вы действительно так считаете?

— Что? Что? Вы думаете, я вам не верю?! Я верю каждому вашему слову, молодой человек. Просто все такое необычное... фантастичное. Конечно, это правда. Как еще вы могли здесь очутиться? Но... почему же все-таки этот ужасный капитан Флек вас похитил и почему хотел убить? Мне все это кажется просто каким- то сумасшествием.

— Понятия не имею. Могу только предположить, что как ученый, специалист по топливной технологии, я мог кому-нибудь понадобиться как источник информации. Но зачем и почему, не могу себе представить.

И откуда шкиперу шхуны было известно, что мы направляемся в Австралию через Фиджи?.. У меня тут ничего не складывается.

— Как вы сказали? Не складывается? Да, пожалуй. Мистер... О Господи, простите, я ведь даже не спросил вашего имени.

— Бентолл. Джон Бентолл. А это моя жена, Мари.— Я улыбнулся ему.— А вам не придется сообщать свое имя. Я сам вспомнил. Доктор Харольд Уизерспун. Профессор Уизерспун, корифей британской археологии.

— Значит, вы меня знаете? Узнали? Старик был явно польщен.

— Что же в этом удивительного? Вам посвящена не одна газетная полоса,— не преминул заметить я. Тяга старика к всеобщему признанию была широко известна.— Несколько лет назад я с интересом следил за серией ваших телевизионных лекций.

Вдруг его радость как рукой сняло, и он подозрительно прищурился.

— Вы интересуетесь археологией, мистер Бентолл? Занимаетесь ею?

— Я такой, как и миллионы других, профессор. Слышал о египетской гробнице и об этом парне по имени Тутанхамон, который там лежит. Но я бы не отважился написать его имя. Даже не уверен, что правильно произношу его.

— Ах, вот оно что! Ну, тогда простите за вопрос. Я вам потом объясню. Ах, какой же я растяпа. Эта молодая леди, видимо, очень плохо себя чувствует. К счастью, я немного и медик. Приходится, знаете ли, когда большую часть жизни живешь вдалеке от цивилизации. — Он вышел из комнаты и вернулся с докторским чемоданчиком. Вынул оттуда термометр, попросил Мари вложить его в рот, а сам взял ее руку за запястье.

Я сказал:

— Боюсь показаться неблагодарным, профессор. Поверьте, я очень ценю ваше гостеприимство, но у меня чрезвычайно неотложное дело. Как скоро, по-вашему, мы можем снова оказаться в Суве?

— Это совсем нетрудно.— Он пожал плечами.— Сюда ходит двухмачтовое судно из Кандаву — порядка сотни миль отсюда. Каждые шесть недель. Последний раз оно приходило... дайте-ка припомнить... три недели назад. Значит, еще через три.

Вот это номер! Три недели. Он говорит, что это недолго, но у них здесь, вероятно, совсем другой счет времени. Глядя на спокойную голубовато-зеленую лагуну, окруженную коралловыми рифами, я понимал почему. Но не думаю, что полковник Рэйн обрадовался бы, если бы узнал, что я битых зри недели просидел, любуясь красотами природы, поэтому сказал:

— А самолеты гут не пролетают?

— Ни самолеты, ни пароходы. Он показал головой и продолжал качать ею все время, пока разглядывал термометр. — Господи, прости... Бедняга, бедняга! Вы очень больны, миссис Бентолл. Наверняка подхватили простуду, еще в Лондоне. Ванна, постель, завтрак — вот в таком порядке! — Он протестующе поднял руку, когда Мари что-то возразила. — Я настаиваю, настаиваю. Вы можете поселиться в комнате Карстерса. Рэд Карстерс — мой ассистент, — объяснил он.— Он теперь в Суве. Лечится от малярии. Беда здешних мест. Должен вернуться со следующим судном. А вы, мистер Бентолл? Наверняка тоже не отказались бы выспаться? — Он самодовольно рассмеялся. Готов поклясться, вам не удалось сделать этого ночью на рифе.

— Почиститься, побриться и пару часов соснуть в одном из ваших замечательных кресел — с меня довольно. — Я вернулся к интересующему меня вопросу.— Значит, никаких самолетов? И лодку тоже нельзя нанять?

— Единственная лодка на всем острове это та, что принадлежит Джеймсу и Джону. Их, конечно, зовут совсем не так, но у жителей Кандаву такие имена — язык сломаешь. Они работают здесь по контракту. Добывают рыбу, фрукты и все, что возможно. Они не повезут вас, даже если бы захотели. Я категорически запрещаю. Категорически.

— Очень опасно? — Если да, то я в нем не ошибся.

— Конечно. И незаконно к тому же. Правительство Фиджи запрещает подобное сообщение между островами во время сезона циклонов. И строго наказывает за нарушения. Очень строго. Закон — это не шутка.

— А передатчика нет, чтобы послать сообщение?

— Передатчика? Что вы! Даже приемника нет.— Профессор улыбнулся.— Когда я исследую нечто, происходившее много веков назад, связь с внешним миром меня раздражает. Все, что у меня есть из техники, это старомодный граммофон.

Он казался мне старым безобидным дураком, поэтому я не стал ему объяснять, куда следует засунуть этот граммофон. Вместо этого выпил еще один стакан виски, тщательно побрился, переоделся проглотил первоклассный завтрак и уселся, вытянув ноги, в старом кресле на веранде.

Я намеревался подробно обдумать ситуацию, поскольку она не предполагала мгновенной сообразительности, но мне помешали. Помешала усталость, теплые солнечные лучи, две двойных порции скотча, выплеснутые в пустой желудок, помешал вкрадчивый шепот пассата в согласно кивающих пальмовых листьях. Я думал об острове и о том, как срочно мне нужно было его покинуть, а еще о том, что бы сказал профессор Уизерспун, если бы узнал, что выгнать меня отсюда сейчас можно только силой. Я думал о капитане Флеке и о профессоре, об обоих с искренним восхищением. О Флеке потому, что он оказался вдвое умнее, чем я предполагал, а следовательно, вдвое умнее меня, а о профессоре потому, что он оказался таким искусным лжецом, каких я никогда в жизни не встречал. А потом я уснул.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Среда, 15.00—22.00

Шла война, и я находился в самом центре поля битвы. Мне было неведомо, кто находился справа и слева от меня, не было уверенности даже в том, была ночь или день. Но война была в самом разгаре, и в этом я был совершенно уверен. Тяжелые орудия вели перед атакой артподготовку. Но я далеко не герой. Позвольте мне остаться в стороне. Я не собираюсь служить пушечным мясом для кого бы то ни было. Я двинулся вперед, чуть не поскользнулся и почувствовал острую боль в правой руке. Шрапнель, а может быть, пуля. Теперь я ранен и, вероятно, смогу уйти с передовой. А потом я открыл глаза и выяснил, что никакой передовой нет и в помине. Прост я удивительным образом ухитрился выпасть из кресла и приземлиться на деревянный пол веранды профессора Уизерспуна. Приземление прошло удачно, если не считать ушибленного правого локтя, который теперь и болел.

Мне снился сон, но звуки взрывов и вибрация земли под ногами были наяву. Пока я нянчил ушибленный локоть, стараясь при этом не слишком рьяно скакать по веранде, послышалась еще пара взрывов, приглушенных расстоянием, и пол веранды оба раза довольно серьезно тряхнуло. Не успел я сообразить, откуда и по какой причине могли стрелять, как в дверях веранды появился Уизерспун собственной персоной с тревожным выражением на лице. Во всяком случае, тревогу выдавал голос, поэтому я и решил, что лицо, скрытое от меня за густой листвой, должно соответствовать тону.

— Дорогой друг, /дорогой друг! — Он мчался ко мне, вытянув вперед руки, как будто боялся, что я вот-вот грохнусь в обморок.— Я услышал звук падения. Да такой громкий! Вы наверняка ушиблись. Что стряслось?

—С кресла свалился,— невозмутимо сообщил я. — Решил, что идет вторая мировая война. Нервы.

— Бог мой, Бог мой.— Он бессмысленно прыгал вокруг меня и суетился.— Вы что-нибудь себе повредили?

— Только чувство собственного достоинства.— Я осторожно помял пальцами локоть.— Кости целы. Всего лишь шишку заработал. Откуда эта стрельба?

— Ха! — Он с облегчением улыбнулся.— Я так и думал, что вы заинтересуетесь, и как раз собирался вам показать. Вам ведь наверняка хочется пройтись по окрестностям.— Он внимательно оглядел меня.— Хорошо поспали?

— Прекрасно, если бы не такое пробуждение.

— Вместо обещанных вами двух часов вы проспали все шесть, мистер Бентолл.

Я взглянул на часы, потом на солнце, которое уже давно пересекло экватор, и понял, что он прав. Но к чему устраивать по этому поводу такую суету? Я вежливо поинтересовался:

— Надеюсь, мой столь долгий сон не доставил вам неудобств? Вместо того, чтобы работать, вам пришлось со мной возиться.

— Вовсе нет, вовсе нет. Я живу не по часам, молодой человек, и работаю когда хочу. Вы голодны?

— Нет, благодарю вас.

— Хотите пить? Может быть, стакан гонконгского пива перед тем, как отправиться на прогулку? Прекрасный сорт. Холодное. Ну как?

— Заманчиво, профессор.

Итак, мы пошли и выпили пива, и оно оказалось именно таким, как он обещал. Мы пили его в гостиной, там, куда он привел нас по прибытии, и теперь я разглядывал различные предметы, выставленные в застекленных шкафах, которым нашлось место между книжных полок. Для меня это была просто коллекция костей, окаменелостей, раковин, каменных пестиков и ступок, обугленных деревяшек, глиняной утвари и различной формы камней. Поскольку профессор боялся людей, проявляющих интерес к археологии, мне не пришлось демонстрировать интерес к коллекции. К счастью, интереса не было никакого. Так что притворяться не пришлось. Но, как видно, он по моему поводу уже успокоился, так как, перехватив мой равнодушно скользнувший взгляд, воскликнул:

— Великолепная коллекция!

— Боюсь, не смогу оценить ее по достоинству, -извинился я.— Не знаю...

— Конечно, конечно! Я совершенно от вас этого не требую.— Он подошел к круглому столу, вынул из ящика кипу газет и журналов и протянул мне.— Это поможет вам понять.

Я быстро пролистал газеты и журналы. Все они были шестимесячной давности, и восемь из них, пять лондонских еженедельников и три центральные американские газеты, свои первые полосы посвятили профессору. Да, для старика это был, вероятно, урожайный день. Большинство заголовков были в духе: «Археологическое открытие века», а статьи посвящались Тутанхамону, Трое и свиткам из Мертвого моря. Каждое археологическое открытие оценивается таким образом всегда, но последнее открытие профессора все же стоило восхвалений. Океания была давно белым пятном для археологов и их исследований, но теперь выяснилось, что профессор Уизерспун нашел на острове Варду, к югу от Фиджи, доказательство миграции полинезийцев с юго-востока Азии и тому, что уже в V веке до нашей эры зам были признаки простейшей цивилизации, то есть еще за пять тысяч лет до того, как считалось в науке до сих пор. Во всех трех журналах давалась подробная публикация, а в одном из них портреты профессора и доктора Карстерса. Мне показалось, что они стояли на разбитом булыжнике, но подпись к фотографии гласила, что это была надгробная плита. Внешность у Карстерса была довольно впечатляющая: не менее шести с половиной футов роста и огненно-рыжие усищи невероятных размеров и пышности. Теперь мне стало понятно, почему его прозвали Рэдом[2].

— К сожалению, все это прошло мимо меня. Я в это время находился на Ближнем Востоке и был от всего отрезан. Но странно, что в последнее время я ничего об этом не читал.

— С тех пор газеты не освещали этих событии и не будут этого делать до тех пор, пока не завершу нынешнюю работу,— мрачно пробурчал профессор.— Я по глупости доверился информационным агентствам и позволил корреспондентам газет и журналов появиться здесь, когда слухи о моих открытиях вызвали шум. Они наняли корабль из Сувы и напали на меня как саранча. Просто как саранча, поверьте, сэр. Носились повсюду, совали нос во все мои дела, разрушили работу нескольких недель. Я против них оказался беспомощен. Совершенно беспомощен.— Он на моих глазах приходил в ярость.— Да и шпионов среди них хватало.

— Шпионов? Простите...

— Конкуренты. Пытались меня обокрасть, присвоить результаты моей работы. — Для старика это, по всей видимости, было тягчайшим из преступлений, поскольку касалось непосредственно его самого. — Они пытались стянуть ценнейшие образцы, ценнейшие образцы, когда-либо обнаруженные в районе Тихого океана. Никогда нельзя доверять коллегам, мой мальчик,— с горечью заключил он.— Никогда.

Я заверил его, что не буду этого делать, и он продолжил:

— Один из этих пиратов пару месяцев назад сделал попытку пробраться сюда на яхте. Американский миллионер. Занимается археологией в качестве хобби. Хотел войти в долю. Можете не сомневаться, он убрался отсюда ни с чем. Археологам доверять нельзя. Их надо вышвыривать вон. Вот почему я к вам отнесся с подозрением. Откуда мне было знать, что вы нс какой-нибудь репортеришка? Во всяком случае, с первого взгляда, правда?

— Я вас прекрасно понимаю, профессор.

— Но теперь на моей стороне правительство. Заручился поддержкой, — с гордостью произнес он. — Ну, конечно, поскольку это территория Британии. Все подъезды к острову закрыты до окончания работ.— Он допил пиво.— О, Господи, я наверняка вам надоел со своими проблемами. Итак, пошли на прогулку?

— С удовольствием. Но, если не возражаете, я бы сначала проведал жену.

—Конечно, конечно, идите.

Я открыл скрипучую дверь, и Мари Хоупман зашевелилась, повернулась и открыла глаза. Постель была самого что ни на есть примитивного устройства (деревянная рама с металлической проволочной сеткой), но мне показалось, что Мари это не смущало.

— Прости, что разбудил. Как дела?

— Ты меня не разбудил. Мне гораздо лучше.— Похоже на то: круги под глазами исчезли, прихватив с собой и нездоровые красные пятна на скулах. Она с удовольствием потянулась. — Вот так бы лежала, лежала... Он такой добрый, правда?

— Да уж, нам здорово повезло, согласился я и не старался говорить тихо. И вес же тебе было бы лучше еще поспать, дорогая.

Она удивленно сморгнула при слове «дорогая», но решила оставить вопрос без выяснений.

— Это будет совсем не трудно. А ты?

— Профессор Уизерспун любезно согласился показать мне окрестности. Кажется, он сделал здесь какие-то важные археологические открытия. Это очень интересно. — Я добавил еще несколько банальностей, которые должны были не слишком насторожить профессора, и вышел. Он дожидался меня па веранде: пробковый шлем, тростниковый посох — британский археолог за границей. Просто заглядение.

— Вон там живет Хьюелл.— Он указал палкой на ближайший дом.— Мой надсмотрщик. Американец. Поддельный бриллиант, безусловно.— По тону, каким были сказаны эти слова, я понял, что он всех 180 000 000 американских граждан причисляет к этой категории. Но умелый. Ничего не скажешь. Очень умелый. Следующий дом предназначается для моих гостей. Сейчас там никто не живет, но он всегда готов к приему. Пожалуй, слишком открытый. — И он не преувеличивал, так как все, из чего состоял дом,— это пол, крыша и четыре столба по углам.— Зато удобно. В соответствии с климатом. Бамбуковая штора делит его пополам, а стены-экраны из пальмовых листьев могут быть подняты и опущены но желанию. Позади кухня и ванная. В такого типа домах эти помещения не могут находиться внутри. А следующий длинный дом — для рабочих, землекопов.

— А вот эта штука? — Я кивнул на железную уродину.— Камнедробилка?

— Вы недалеки от истины, мой мальчик. Не слишком красивое сооружение, не так-ли? Собственность или, скорее, бывшая собственность Британской фосфатной компании. Если подойти поближе, увидите сбоку табличку. Мельница. А ангар позади, с плоской крышей — сушильня. — Он обвел полукруг своим посохом. — Уже скоро год, как они убрались, а все еще по-прежнему покрыто ужасной пылью. Почти всю растительность в этой части острова уничтожили. Ужасно.

— Да, действительно некрасиво,— согласился я.— Но что же британская фирма могла делать в этом столь отдаленном уголке?

— Не только британская. Скорее международная, но по большей части новозеландская. Вгрызаются в камни, конечно. Добывают фосфат из известняка. Год назад добывали по тысяче тонн в день. Ценная порода.— Он подозрительно взглянул на меня.— Разбираетесь в геологии?

Вероятно, профессор с подозрением относился ко всем, кто хоть что-то знал о чем-либо, поэтому я поспешил его успокоить, что не разбираюсь.

— Ну конечно, а впрочем, кто сейчас в этом разбирается?— философски заметил он.— И все-таки я немного просвещу вас, мой мальчик. Да будет вам известно, что этот остров некогда лежал на дне морском, а поскольку морское дно в этих краях находится на глубине трех миль, то это становится интересным, не правда ли? И вот однажды (однажды с точки зрения геологов, вы понимаете, на самом деле этот процесс происходил в течение миллионов лет) дно морское поднялось почти на поверхность. Результат бурной жизнедеятельности вулкана, постоянно выбрасывавшего лаву. Наверное, так, хотя... кто знает? — Он прокашлялся с явным неуважением к теме разговора.— Когда о чем-то известно слишком мало...— Я понял, что если он о чем-либо знает мало, то все остальные, кто знает больше, в его представлении лжецы. —...нельзя быть догматиком. Короче, в результате чего бы то ни было вершина подводного острова оказалась не только над поверхностью воды, но на 120 футах над уровнем моря.

Он взглянул на меня, ожидая естественного вопроса, и я не стал сопротивляться.

— Как вы можете быть столь уверенным в том, что происходило миллионы лет назад?

— Потому что это коралловый остров,— триумфально объявил он. — И полипы, которые выстраивают коралловые рифы, должны жить в воде, но на глубине 120 футов погибают. Некоторое время спустя...

— Еще миллион лет?

— Плюс-минус миллион. Это наверняка был глубоководный коралловый риф, когда его вытеснило на поверхность. И это вытеснение наверняка совпало с началом эры птиц. Остров был убежищем несметного количества птиц. Таких в Тихом океане множество. И они существовали здесь множество лет. Очевидно, что вся поверхность острова состояла из толстого слоя птичьего гуано в пятьдесят футов толщиной, может быть. Миллионы тонн, миллионы гони. А потом кораллы и гуано осели на дно.

У меня создалось впечатление, что история этого острова расписана по минутам.

— Еще некоторое время спустя,— продолжал он,— остров стал снова подниматься. К этому времени морские отложения и соленая вода превратили гуано в чрезвычайно обогащенную фосфатную известь. Потом начался долгий и трудный процесс формирования почвы, появления растительности — травы, деревьев, всего этого тропического чуда. И, вероятно, в последний ледниковый период сюда прибыли морские кочевники с юго-востока Азии и поселились в этом раю.

— Если это был рай, то почему они его покинули?

— А они и не покидали. И по той же причине, почему богатейшие залежи извести до сих пор, то есть до последнего времени, не были открыты, в то время как те же залежи в других районах Тихого океана были обнаружены еще в конце прошлого века. Этот район, мистер Бентолл, вулканический. До сих пор, знаете ли, на соседних островах Тонга есть действующие вулканы. В один прекрасный день, в течение нескольких часов, гигантский вулкан вышел из морских вод и потопил половину этого острова, покрыв вторую, оставшуюся на поверхности половину вместе с кораллами, известью, растительностью и несчастными людьми, проживавшими здесь, огромным слоем базальтовой лавы. Извержение вулкана в 79 году нашей эры, которое похоронило Помпею, — пренебрежительно завершил свою лекцию профессор, — было просто пустяком по сравнению с этой стихией.

Я кивнул на вершину, острым конусом торчавшую за нашими спинами.

— Это и есть вулкан?

— Безусловно.

— А что же стряслось с его второй половиной?

— Результат почвенных формирований, происходивших, очевидно, одновременно с извержением. Однажды ночью он просто раскололся надвое и скрылся в пучине, утянув с собой цепь коралловых рифов, тянувшихся с севера. Видите, с этой стороны вход в лагуну открыт.

Он двинулся вперед быстрыми мелкими шажками, по всей видимости, нисколько не отягощенный мыслями о катаклизмах природы. В мире, в котором он существовал, они считались в порядке вещей. Он шел вверх по холму, огибая камнедробилку, и где-то менее чем в трехстах ярдах от нее мы вышли на неожиданно возникшую в теле скалы расселину. Она была приблизительно семьдесят футов в высоту и тридцать в ширину, вертикальная, с плоским полом, ведущим в круглую пещеру. Из пещеры тянулась узкая одноколейка, огибала расселину и пропадала из виду в направлении на юг. У входа в пещеру я заметил два-три небольших строения. Из одного доносилось невнятное тарахтение, которое становилось все более явным по мере нашего приближения. Бензиновые генераторы. Конечно, как это мне самому в голову не пришло? Ведь если профессор со своими помощниками возился в горе, ему необходим был электрический свет и вентиляция.

— Ну вот мы и пришли,— объявил профессор.— Именно здесь один из наблюдательных геологов фосфатной компании, заметив расселину, начал поисковые работы и, не успев углубиться на три фута от поверхности, наткнулся на фосфат. Одному Богу известно, сколько тонн горной породы они угробили. Гора превратилась в медовые соты. Как раз в тот момент, когда они заканчивали работу, кто-то обнаружил несколько черепков и причудливой формы камней. Их показали археологу Веллингтону, а он тут же переслал их мне.— Профессор скромно кашлянул.— Все остальное, конечно, история.

Я последовал за исторической личностью, и мы, пройдя по извилистой тропинке, оказались в огромном, круглой формы; карьере, вырубленном в скале. Это была гигантская каверна, сорок футов в высоту, двадцать по периметру круглых стен, подпираемых бетонными столбами, и порядка двести футов в диаметре. Полдюжины маленьких лампочек, подвешенных к деревянным столбам на высоте десяти футов, освещали серый грязный камень пещеры, отчего она становилась еще более мрачной и жуткой. По периметру этой почти идеально круглой каверны уходили вглубь еще пять тоннелей, в каждый из которых тоже вела одноколейка.

— Что вы на это скажете, мистер Бентолл?

— Прямо как римские катакомбы. Но, пожалуй, не такие веселые.

— Великолепный экземпляр шахты, — строго заявил профессор. Он не мог допустить фривольностей по отношению к своим любезным сердцу драгоценностям, а драгоценности эти всегда были не чем иным, как дырами в земле и скалах.— Очень трудно работать с известковой породой, а когда приходится все время ставить опоры еще и под толстый слой базальтовой лавы и сдерживать половину веса вулкана, это трудно вдвойне. Эта часть горы испещрена подобными пещерами, и все они соединены тоннелями. Гексагональная система. Эти сводчатые крыши придают большую прочность конструкции, но есть предел в их размерах. Компания успела получить только одну треть предполагаемого запаса известняка, потому что строительство всех этих бесконечных опор стало приносить убыток.

— Разве раскопки в таких условиях не опасны? — Я понадеялся, что вовремя заданный вопрос невежды вернет мне его расположение.

— Ну что ж, пожалуй, задумчиво произнес он.— Приходится рисковать. В нашей работе без риска не бывает. Этого требует наука. Пойдемте, покажу вам, где были найдены первые образцы.

Он повел меня через пещеру к тоннелю, расположенному напротив того, через который мы вошли, и мы двинулись вперед, перепрыгивая через шпалы одноколейки. Пройдя ярдов двадцать, мы оказались в другой пещере, по высоте, ширине и количеству тоннелей в точности повторяющей предыдущую. Освещение там было очень бедное и исходило от одной-единственной лампочки, прикрепленной к проводу, протянутому по потолку пещеры и уходящему вглубь дальнего тоннеля. И все же этого освещения мне хватило, чтобы разглядеть, что входы в два других тоннеля были перегорожены бревнами.

— Что там случилось, профессор? Обвал?

— Боюсь, что так.— Он сокрушенно покачал головой.— Два тоннеля и пещера, в которую они вели, обвалились одновременно. Но это случилось еще до моего прибытия, конечно. Кажется, в пещере, которая находится от нас по правую руку, погибли тогда трое. Они только начали ее копать. Опасное дело, опасное.— Он помолчал, чтобы дать мне понять, насколько он уверен в опасности, а потом радостно воскликнул: — Вот оно, это историческое место.

В стене, справа от тоннеля, через который мы вошли в пещеру, я увидел нишу. Для меня это было просто углубление футов на пять. Но для профессора Уизерспуна это был храм, в котором он служил проповедником.

— Вот здесь,— провозгласил он, — была решена загадка Полинезии и полинезийцев. Здесь были найдены деревянные инструменты, пестики и каменные ступы. Здесь было сделано самое великое открытие археологии нашего поколения. Не заставляет ли это задуматься, мистер Бентолл?

— Еще как заставляет! — откликнулся я, стараясь определить, над чем я должен задуматься. А потом схватился за кусок породы, выступающей от стены более других, и легко оторвал его. Он был влажный и скользкий на ощупь.— Довольно мягкая штука. Мне кажется, кирки и пневматические отбойные молотки здесь были бы не менее эффективны, чем взрывчатка.

— Именно так, мой мальчик, именно так. Но как вы собираетесь колоть базальт? Тоже кирками и лопатами? Это уже совсем другое дело,— с веселым ехидством сказал он.

— Об этом я как-то не подумал,— признался я.— Конечно, когда лава разлилась, она все погребла под собой. Но что можно найти под лавой: глиняную и каменную утварь, топоры? Что-нибудь вроде этого?

— И это только небольшая часть того, что было найдено,— согласился он. Помолчал и добавил: — По правде говоря, как всякий скупой торговец, я выставил в своем доме напоказ только самую ерунду. Вещи, которые вы видели, я отношу к разряду безделиц. У меня тут есть пара укромных местечек — даже не просите, чтобы я вам намекнул, где именно, — в которых хранится фантастическая коллекция полинезийских редкостей времен неолита. В свое время они потрясут научный мир. Потрясут.

Он пошел дальше, но вместо того, чтобы идти вдоль электрического провода в сторону к огонькам, брезжущим в конце противоположного тоннеля, включил фонарь и свернул в первый тоннель справа, указывая на места, откуда были выкопаны все эти полинезийские сокровища. Остановившись посреди большого известнякового карьера, он сказал:

— А отсюда мы выкопали останки того, что должно было быть когда-то деревянным жилищем, самым древним деревянным жилищем в мире. И совсем в недурном состоянии. -

— Сколько же ему лет?

— Семь тысяч, ни много ни мало, — быстро сказал он. — Ван Дюпре из Амстердама, который приезжал сюда со сворой газетчиков, заявил, что этому дому от силы четыре тысячи лет, но он, этот болтун, конечно, глуп как пробка.

— А на чем вы основываетесь, определяя возраст?

— Опыт и знания, мой мальчик. Ван Дюпре, несмотря па свою громкую славу, не обладает в достаточной мере ни тем, ни другим. Дурак, и все тут.

— Хм,— сказал я безотносительно к тому, что думал, и взглянул на третью пещеру, открывшуюся перед нашим взором.— Как глубоко мы сейчас находимся под землей?

— Около ста футов, думаю. Возможно, сто двадцать. Мы, видите ли, все время двигались в глубь горы. Нервничаете, мистер Бентолл?

— Должен признаться, да. Никогда не предполагал, что археологи вгрызаются так глубоко в землю для того, чтобы добыть следы древней жизни. Вы наверняка побили рекорд.

— Почти, почти,— уклончиво пробормотал он.— Когда долину Нила и Трою раскапывали, тоже довольно глубоко забрались, знаете ли.— Это признание ему далось явно с трудом, и он решил переменить тему. Мы пересекли пещеру и вошли в тоннель, тускло освещенный лампочками фонарей. — Здесь мы должны встретить Хьюелла и его команду.— Он взглянул на часы.— Они уже, наверное, сворачиваются. Целый день здесь просидели..

Когда мы подошли к четвертой пещере у выхода из тоннеля, они еще работали. Их было девять человек. Некоторые откалывали куски известняка ломами и топорами, увеличивая уже и так громоздкие кучи у себя под ногами, другие складывали эти куски в вагонетки, а один гигант, облаченный только в холщовые штаны и майку, внимательно осматривал каждый кусок, освещая его фонарем.

И на этого гиганта, и на всех остальных стоило поглядеть. Все рабочие были китайцами, но такими высокими и мощными, каких я не предполагал в этой низкорослой расе. Судя по лицам, и характеры у них были не менее твердыми, чем мускулы. Но, может быть, это только так казалось: освещение тусклое, лица покрыты пылью, как тут не ошибиться!

Но относительно одного из них, который осматривал породу, я не ошибся наверняка. Он как раз бросил в вагонетку очередной ком и подходил к нам. Этот действительно плотью и духом был отлит из стали. Шесть футов три дюйма роста, но при такой ширине грудной клетки и плеч он казался приземистым; два толстенных окорока вместо рук, оканчивающихся пятипалыми граблями, болтались где-то в районе колен. Лицо как будто высечено из камня скульптором, который, не заботясь о качестве, гнал халтуру. На этом лице не было линии, которая была бы достойна называться линией — гранитная плоскость, которая вызвала бы восторженный поросячий визг у любителей кубизма. Вместо подбородка у него была лопата, вместо рта — глубокая рана, на месте носа — клюв кондора, а черные с холодным блеском глаза так глубоко посажены под кустистые брови, что создавалась иллюзия, будто на вас смотрит хищник из тьмы глубокой пещеры. Стороны его лица (щеками их назвать просто невозможно) и лоб изборождены морщинами с навсегда въевшимся загаром, похожим на древнюю пергаментную рукопись. Не думаю, что ему когда-нибудь удалось бы получить роль героя-любовника в музыкальной комедии.

Профессор Уизерспун представил нас друг другу, и Хьюелл, протянув руку, сказал:

— Рад познакомиться, Бентолл.

Голос у него был глубокий, пещерный, я бы сказал, а радовался он нашему знакомству приблизительно так, как радовался тысячи лет тому назад на этих островах вождь каннибалов последнему из оставшихся в живых вкусных миссионеров. Я весь сжался, когда мою руку охватила эта звериная лапа, но пожатие оказалось на удивление мягким. Ощущение было такое, что рука попала в тиски, но когда он мне ее вернул, все пальцы оказались на месте, слегка помяты, но все же на месте.

— Слышал о вас сегодня утром,— прогрохотал он с характерным акцентом. Канада или северо-запад Америки, предположил я наугад.— Жена, говорят, у вас нездорова. Острова. На островах все что угодно может случиться. Вам, наверное, досталось.

Мы немного поговорили о том, как нам досталось, а потом я полюбопытствовал:

— Наверное, нелегко набрать желающих на такую работу?

— Очень нелегко, очень, мальчик мой. — Ответил, конечно, Уизерспун. — Индийцы не годятся — ленивые, неповоротливые, подозрительные и слабосильные к тому же. У фиджийцев сил хоть отбавляй, но они умрут от инфаркта, если им предложить поработать. То же самое с любым белым — подобие человека. А вот китайцы — совсем другое дело.

— Лучшие рабочие, какие у меня когда-либо были,— признался Хьюелл. У него была странная манера говорить, почти не раскрывая рта.— Когда приходится начинать строительство железных дорог или тоннелей, без них не обойтись. Все железные дороги на западе Америки я строил с ними.

Я пробормотал что-то подходящее случаю и огляделся. Уизерспун тут же забеспокоился:

— Что вы ищете, Бептолл?

— Реликвии, конечно.— Мне удалось выбрать верный тон неподдельного удивления.— Очень было бы интересно увидеть, как их добывают из горы.

— Сегодня, боюсь, увидеть не удастся,— колоколом прогудел Хьюелл.— Хорошо, если раз в неделю что-нибудь находим. Правда, профессор?

— Да, если очень повезет, согласился Уизерспун.— Ну ладно, Хьюелл, не будем вас задерживать, не будем задерживать. Я просто привел Бентолла показать, откуда весь шум. Увидимся за ужином.

Уизерспун вывел меня из шахты на яркое веселое солнце и всю дорогу до дому болтал, не закрывая рта, но я его больше не слушал. К чему? Я увидел и услышал все, что хотел. Подойдя к дому, он извинился и сказал, что его ждет работа, а я пошел к Мари. Она сидела в постели с книгой в руках, и вид у нее, во всяком случае на первый взгляд, был вполне здоровый.

— Ты сказала, что еще будешь спать.

— Вовсе нет. Я сказала, что не сдвинусь с места. Есть разница? — Она с удовольствием откинулась на подушку.— Теплый день, прохладный ветерок, шепот пальмовых листьев, голубые воды лагуны и белый песок пляжа — что может быть прекрасней?

— Прекрасней? Ничего. А что ты читаешь?

— Книгу о Фиджи. Очень интересно.— Она кивнула на стопку книг на тумбочке подле кровати.— Тут еще есть о Фиджи и кое-что по археологии. Их принес Томми-китаец. Тебе тоже не мешало бы их прочитать.

— Как-нибудь в другой раз. Как ты себя чувствуешь?

— Все-таки нашел время поинтересоваться?

Я нахмурился и кивком головы указал назад. Она тут же поняла.

— Ах, прости, дорогой! — Этакое искреннее сожаление. Прекрасно сыграно.— Я не должна была так говорить. Мне лучше, гораздо лучше. Честное слово. А как ты погулял? — Вопрос тоже задан вовремя и с той же превосходной наивной интонацией любящей женушки.

Я уже дошел до середины своего рассказа о прогулке, как в дверь легонько постучали, и мы услышали покашливание Уизерспуна. По моим подсчетам он простоял за дверью минуты три. Когда дверь открылась, я увидел за его спиной две атлетические фигуры Джона и Джеймса, знакомых фиджийцев.

— Добрый вечер, миссис Бентолл, добрый вечер. Как вы себя чувствуете? Лучше? Неужели? Как я рад! Да, конечно, вы и выглядите гораздо лучше.— Взгляд его упал на книги и сразу потемнел.— Откуда эта литература, миссис Бентолл?

— Надеюсь, что я не сделала ничего недозволенного, профессор Уизерспун? — заволновалась Мари.— Я попросила Томми принести что-нибудь почитать, вот он и принес. Я только взялась за первую книгу...

— Это редкие и очень ценные издания. Очень редкие, очень редкие. Личная библиотека, знаете ли... Вообще археологи такой народ... Не слишком любят давать книги. Томми не имел никакого права... Впрочем, не обращайте внимания. У меня прекрасная подборка беллетристики: драмы, детективы, можете брать все, что вам угодно.— Он улыбнулся, и мы поняли, что инцидент исчерпан.— А я принес вам хорошую новость. Вы с мужем можете располагаться в доме для гостей на весь срок вашего пребывания. Джон и Джеймс сегодня весь день его чистили и мыли.

— О, профессор! — Мари пылко схватила его руку.— Вы так добры. Даже не знаю, как вас благодарить!

— Никакой благодарности, дорогая моя, никакой благодарности.— Он погладил ее по руке и задержал в своей гораздо дольше необходимого, раз в десять дольше. — Мне просто подумалось, что вам захочется остаться наедине.— Он так сморщился, что можно было решить, будто у него начался приступ желудочных колик, но на самом деле он таким образом изображал лукавое кокетство. — Вы ведь недавно женаты. А теперь, скажите, миссис Бентолл, хватит ли у вас сил прийти к нам сегодня на ужин?

Как ей удалось заметить мое едва заметное отрицательное покручивание головой, не представляю. Она за все время ни разу даже не взглянула в мою сторону. И тем не менее:

— Ради Бога, простите, профессор, мне так жаль.— Совместить чарующую улыбку с выражением нескрываемого сожаления, на мой взгляд, очень трудно, но ей удалось.— Больше всего на свете мне бы хотелось этого, но боюсь, что еще слишком слаба. Если бы вы только могли меня извинить... Завтра утром...

— О чем вы говорите?! В чем извиняетесь?! Конечно! Безусловно! Виноват только я в своей поспешности.— Мне показалось, что он снова порывается схватить Мари за руку, но потом, видимо, передумал.— Ужин вам пришлют. И вас перенесут. Вам не придется пошевелить пальцем.

По его сигналу фиджийцы подхватили с двух сторон кровать вместе с Мари так, как будто она ничего не весила, и пошли вслед за профессором. В это время появился китаец с нашим небогатым скарбом, и вся процессия двинулась в сторону дома для гостей. Мне ничего не оставалось делать, как шагать рядом с кроватью. Когда мы проходили меж двух домов, я наклонился, взял Мари за руку и, изобразив на лице беспокойство заботливого мужа, шепнул ей на ухо:

— Попроси у него фонарь.

Я не подсказал ей причину, по которой она должна высказать такую просьбу, просто потому, что не смог ее выдумать, но Мари превосходно справилась с заданием. Когда профессор отпустил носильщиков и разлился соловьем о несравненной архитектуре дома для гостей, построенного из даров природы — стволов и стеблей различных сортов пальмовых деревьев, — она как будто невзначай перебила его:

— А... туалетная комната тут есть, профессор?

— Ах, какой же я недотепа! Конечно, дорогая. Вниз по лестнице налево, и вы сразу увидите небольшой домик. Рядом с кухней. Сами понимаете, в таких домах нельзя устраивать эти помещения.

— Конечно, конечно. Но... ночью, наверное, темно... То есть...

— Господи помилуй! За кого вы меня принимаете? Конечно, вам нужен фонарь. Вы получите его сразу после ужина.— Он взглянул на часы.— Жду вас через полчаса, Бентолл.— Еще несколько любезностей, улыбка, поклон Мари, и он удалился.

Солнце уже опускалось на западе за гору, но дневная жара еще висела в воздухе. Несмотря на это, Мари зябко поежилась и натянула простыню до подбородка.

— Будь так любезен, опусти шторы. Эти пассаты такие коварные. Особенно ближе к вечеру.

— Опустить шторы? Чтобы к нашим окнам тут же прилипли любопытные?

— Ты думаешь? Ты что-то подозреваешь? Считаешь, что профессор Уизерспун...

— Считаешь, подозреваешь... К черту подозрения. Я на сто процентов уверен, что тут нечисто. И понял это с того самого момента, как мы тут появились.— Я придвинул стул к постели и взял Мари за руку. Голову могу дать на отсечение, любопытствующая аудитория уже собралась где-то поблизости, и мне не хотелось ее разочаровывать.— Ну, а как ты? По-прежнему поглощена своими женскими предчувствиями и фантазиями?

— Не груби,— спокойно сказала она.— Я ведь уже извинилась за дурное поведение. Ты сам сказал, что это результат высокой температуры, бред. И все-таки, назови это интуицией или предчувствием, слишком уж тут все красиво. И место идеальное, и фиджийцы так ласково улыбаются, и этот превосходный китайский слуга, и безупречный голливудский образец британского археолога — слишком уж все гладко. Прямо идиллия. Появляется ощущение некоего театрального фасада. Сказка, да и только. Понимаешь?

— Ты бы чувствовала себя лучше, если бы профессор носился со зверским выражением лица и ругался матом, как сапожник? А его помощники валялись под крыльцом и сосали виски прямо из горлышка?

— Ну, что-то вроде этого.

— Я где-то слышал, что этот район Тихого океана часто влияет на людей таким образом поначалу. Вызывает чувство нереальности. Не забывай, что я несколько раз видел профессора по телевизору. Он действительно мировая знаменитость. А если хочешь поставить точку над i, подожди, когда появится приятель Хьюелл.

— А что? Как он выглядит?

— Затрудняюсь описать. Ты слишком молода и фильмов о Кинг-Конге не видела. И все же, думаю, ты его не пропустишь, а заодно, пока будешь наблюдать за ним, посчитай, сколько человек войдет и выйдет из рабочего барака. Поэтому я и не хотел, чтобы ты ходила на ужин.

— Это не такое уж сложное задание.

— Не скажи. Они все китайцы и покажутся тебе на одно лицо. И все-таки — будь повнимательней. Сколько из них останется в доме, что вынесут с собой те, что выйдут. Но помни: нельзя, чтобы кто-то понял, что ты считаешь. Когда совсем стемнеет, опусти шторы. Если в них щелей не будет, потихоньку выгляни...

— Почему бы тебе все это не записать? — язвительно улыбнулась Мари.

— Ладно, извини. Совсем забыл, что ты профессионал. Просто подстраховываюсь. Хочу ночью прогуляться, но при этом неплохо бы выяснить поточнее, на каком мы свете.

Она не всплеснула руками, не запричитала, не пыталась меня разубедить. Я даже не стал бы утверждать, что она крепче сжала мою руку. Просто сказала:

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Нет. Надо убедиться, не врут ли мне мои собственные глаза. И поскольку неприятностей я не ожидаю, не вижу необходимости в твоем присутствии. Но, чур, без обид.

— Ну что ж, револьвер мой остался у Флека, полицейских тут не дозовешься, так что не думаю, что оказалась бы на высоте, если бы на меня набросились. Но если бы кто-то набросился на тебя, я бы...

— Ты все на свете перепутала,— терпеливо принялся объяснять я.— Твой организм не рассчитан на быстроту реакции. А мой рассчитан. Тебе едва ли доводилось видеть кого-нибудь, кто с большей скоростью улепетывает с поля брани, чем Бентолл.— Я пересек комнату, мягко ступая по полу из стеблей кокосовой пальмы, взял вторую кровать (такую же, самодельную) и пристроил ее рядом с кроватью Мари.— Не возражаешь?

— Располагайся.— Она смотрела на меня из-под полуопущенных век, и внезапно губы ее тронула насмешливая улыбка, но насмешка была совсем не та, что когда-то в кабинете полковника Рэйна, в Лондоне.— Тогда я буду держать тебя за руку. Оказывается, ты трусливая овечка в волчьей шкуре.

— Погоди, пока я закончу эго дело,— угрожающе прорычал я.— Ты, я, огни Лондона — берегись.

Она долго молча смотрела на меня, потом оглянулась на темнеющую лагуну.

— Ее совсем не видно.

— Точно. Как обманчива природа. Хорошо, что я не такой впечатлительный. Кстати, о кровати. Не хотел бы тебя разочаровывать, но, боюсь, на время моего сегодняшнего ночного отсутствия придется положить куклу. Не думаю, чтобы кто заподозрил неладное, если моя кровать будет стоять так близко к твоей.— Я услышал голоса и, взглянув в ту сторону, откуда они доносились, увидел, что Хьюелл со своими китайцами рабочими возвращается с работы. Что-то было в Хьюелле типично обезьянье — осанка огромного гороподобного тела, переваливающегося с ноги на ногу, медленное покачивание мощных лап, болтающихся чуть не у самых колен.— Если хочешь наяву увидеть ночной кошмар,— предложил я Мари,— взгляни: наш приятель вернулся домой.

Если бы не физиономия этого типа, не беспрерывная болтовня профессора и не бутылка вина, выставленная им на стол по случаю прибытия дорогих гостей, как он выразился, ужин был бы совсем не плох. Китаец знал свое дело туго и готовил весьма искусно, не ошарашивая при этом изысками типа птичьих гнезд или акульих плавников. Но я не мог оторвать глаз от мрачной зверской рожи, которая не стала более привлекательной с тех пор, как ее хозяин напялил на себя безупречной белизны и чистоты костюм, который скорее подчеркнул его принадлежность к неандертальцам. Я не мог заткнуть уши и не слушать банальностей, сыпавшихся из глотки Уизерспуна как из рога изобилия. А бургундское пришлось бы по вкусу любителям подслащенного уксуса, но я испытывал такую неистребимую жажду, что все-таки залил в себя некоторую порцию.

Как ни странно, трапезу скрасил не кто иной, как Хьюелл. За примитивной вывеской скрывалось, как выяснилось, гораздо более сложное содержание. Во всяком случае, он оказался достаточно умен, чтобы мерзкому бургундскому предпочесть гонконгское пиво, а его рассказы о работе в качестве горного инженера в разных странах (он объездил почти полмира) были весьма любопытны. Вернее, их было бы интересно слушать, если бы он не смотрел на меня все время не мигая своими глубоко посаженными черными глазами, все более напоминая мне медведя в берлоге. А еще он мне представлялся пиратом. Так бы я и просидел там как пришитый всю ночь, если бы в конце концов Уизерспун не встал, отодвинув стул. Удовлетворенно потирая руки, он спросил, как мне понравился ужин.

— Великолепно. Не отпускайте своего повара. Премного вам благодарен. А теперь, если не возражаете, я вернусь к жене.

— Ни в коем случае! — Как будто неблагодарный гость нанес гостеприимному хозяину оскорбление. — Впереди еще кофе и бренди, мой мальчик. Часто ли на нашу долю приходятся праздники? Ведь мы, археологи, — отшельники. Как приятно бывает видеть незнакомые лица! Правда, Хыоелл?

Хьюелл не возразил, но и не согласился. Для Уизерспуна это нс имело никакого значения. Он вынес соломенное кресло, установил его и квохтал надо мной все время, пока я усаживался, настаивая на том, чтобы я непременно сказал, насколько мне удобно в нем сидеть. Потом Томми принес кофе и бренди.

С этого момента вечер пошел гладко. После того, как китаец принес стаканы с бренди во второй раз, хозяин приказал ему оставить всю бутылку. Уровень жидкости в бутылке понижался с такой скоростью, как будто в ее дне была дыра. Профессор был в ударе. Уровень еще несколько понизился. Хьюелл дважды улыбнулся. Эго была потрясающая ночь. Теленка откармливали на убой. С бухты-барахты они не стали бы тратить такое великолепное бренди. Бутылка опорожнилась, и была принесена другая. Профессор отпускал отборные солдатские шутки и сам же сотрясался в конвульсиях смеха. Хьюелл улыбнулся еще раз. Вытирая слезы умиления, я перехватил их скрестившиеся взгляды. Топор занесен. Я отпустил профессору комплимент по поводу его искрометного чувства юмора и пытался это сделать заплетающимся языком. На душе у меня лежал мрак.

Весь спектакль был, очевидно, тщательно отрепетирован. Уизерспун, ученый века, стал приносить мне со своих полок драгоценные образцы, но через несколько минут сказал:

— Знаешь, Хьюелл, мы просто наносим нашему дорогому другу оскорбление. Давай покажем ему наше главное богатство.

Хьюелл с сомнением покачал головой, а профессор сердито топнул ножкой.

— Я настаиваю. Какого черта? Что в этом дурного?

— Ну что ж...— Хьюелл прошел слева от меня к сейфу и, склонившись над ним, долго возился с кодом.— Снова замок испортился, профессор.

— Ну так набери комбинацию с конца,— предложил Уизерспун. Он в это время стоял справа от меня с обломком древнего ночного горшка. Таково, во всяком случае, было мое предположение.— Взгляните, мистер Бентолл, я хочу обратить ваше особое внимание на...

Но я не собирался обращать внимания на то, что он говорил. Ни особого, никакого другого. И смотрел я вовсе не на профессора, а в окно за его спиной. Окно, которое свет керосиновой лампы изнутри и темнота снаружи превратили в замечательную картину. И на картине этой был запечатлен, как в зеркале, Хьюелл и сейф, с которым он все еще возился. В настоящий момент он оттаскивал эту бандуру от стены. На мой взгляд, она, эта бандура, весила никак не меньше трех центнеров. Я сидел, облокотившись на правую ручку кресла и положив левую ногу на правую, а правая моя нога приходилась как раз на пути следования Хьюелла от стен с сейфом в руках. Если бы неандерталец его уронил, то он опустился бы аккуратно на мою ступню. А неандерталец именно это и собирался сделать, примериваясь, попадет или нет. Убедившись в том, что вряд ли промахнется, он выпустил сейф из рук.

— О Боже! Берегитесь!—крикнул профессор.

Крик был настолько мастерски исполнен с актерской точки зрения, что не оставалось никаких сомнений в предварительных репетициях. Тем более что раздался он с опозданием. Но профессору не было надобности беспокоиться. Я позаботился о себе сам. В этот момент я уже выпадал из кресла, выворачивая ногу, на которую опускался сейф, таким образом, что она легла плашмя на пол, а подошва встала по отношению к сейфу под прямым углом. Подошва была знатная: из кожи толщиной не менее чем в полдюйма, и это был мой единственный шанс. Не мог я им не воспользоваться.

Крик боли, который я испустил, отнюдь не был притворным. Моя подошва получила такой сокрушительный удар, который должен был бы разорвать ее пополам. И нога моя под ней тоже не осталась равнодушной, но это было единственным потрясением для нес. Повреждений не было никаких.

Я лежал, тяжело дыша и ощущая на подошве тяжесть сейфа, пока не подбежал Хьюелл и не поднял его, а профессор вытянул меня самого. Я с трудом поднялся па ноги, стряхнул с себя руку профессора и, сделав один шаг, тяжело повалился на пол.

— Вы... ушиблись? — Профессор весь изнемогал от заботы и волнения.

— Ушибся? Ну что вы! Просто устал и лег на пол отдохнуть.— Я метал на него глазами молнии, схватившись обеими руками за правую ступню.—

— Как далеко я, по-вашему, могу уйти на сломанной лодыжке?

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Среда, 22.00 — четверг, 5.00

Жалкие извинения, вливание в глотку пациента нескольких капель бренди, наложение шины и тугой повязки на лодыжку отняли около десяти минут. После этого они, поддерживая с двух сторон, отволокли меня обратно в гостевой домик. Боковые шторы были опущены, я видел пробивающийся сквозь них свет. Профессор постучал в дверь и замер. Дверь отворилась.

— Кто это, кто здесь? — Мари набросила на плечи что-то вроде покрывала, и свет от керосиновой лампы у нее за спиной создавал причудливый ореол вокруг пушистых роскошных волос.

— Не беспокойтесь, миссис Бентолл,— успокоил ее Уизерспун. — С вашим мужем произошла небольшая неприятность. Боюсь, что он слегка повредил себе ногу.

— Небольшая неприятность! — завопил я.— Повредил ногу! У меня лодыжка, к чертям собачьим, сломана,— оттолкнув от себя поддерживающие меня руки, я попытался проковылять через порог, споткнулся и растянулся во весь рост на полу.

Что-то я в последнее время пристрастился измерять собой размеры полов в комнатах.

Мари срывающимся от волнения голосом произнесла что-то, что не дошло до меня на фоне собственных стонов, и бросилась было передо мной на колени, но профессор галантно поставил ее на ноги, в то время как Хьюелл подхватил меня и положил на кровать. Во мне веса почти двести фунтов, но он проделал все это так же легко, как девочка укладывает куклу, разве что опустил не слишком нежно. Однако пружинные кровати оказались прочнее, чем могло показаться на первый взгляд, и я не грохнулся па пол. Еще немного постонав, я повернулся на бок и чуть приподнялся, упершись на локоть. Пусть видят, как настоящие англичане, сжав зубы, переносят страдания. Чтобы меня правильно поняли, я изредка судорожно щурил глаза для пущей убедительности.

Профессор Уизерспун довольно сбивчиво рассказал, что случилось, во всяком случае, он представил свою версию происшедшего — об удивительном стечении несчастливых случайностей, о том, как неустойчивы высокие тяжелые сейфы на проседающих полах, а Мари внимала ему в грозной тишине. Если она играла, то наверняка ошиблась в выборе профессии: прерывистое дыхание, сжатые губы, слегка вздымающиеся ноздри, пальцы, сцепленные в кулаки,— это я еще мог понять, но заставить себя побледнеть так, как побледнела она,— это настоящее искусство. Когда он закончил, мне показалось, что она сейчас же на него набросится. Зловещая глыба Хьюелла, похоже, не вызывала у нее страха и не повергала в трепет. Но она взяла себя в руки и произнесла ледяным тоном:

— Большое вам спасибо обоим за то, что принесли моего мужа домой. Вы необычайно любезны. Я уверена, что это был несчастный случай. Доброй ночи.

Пускаться в дальнейшие словесные уловки было уже бессмысленно, и они удалились, вслух выражая надежду, что завтра мне полегчает. На что они надеялись на самом деле, мы не услышали. Каким образом за ночь должна срастись кость, они тоже забыли сказать. Секунд десять после этого Мари стояла, уставившись на закрывшуюся за ними дверь. Потом прошептала:

— Он такой... такой ужасный, правда? Как будто выходец из тьмы веков.

— Не красавец, это точно. Испугалась?

— Конечно.— Она постояла неподвижно еще несколько секунд, вздохнула, повернулась, подошла и села на край моей постели. Пристально посмотрела на меня, задумчиво, как будто решаясь па что-то, потом коснулась прохладными пальцами моего лба, провела по волосам, приподняла мне руками голову от подушки и заглянула в глаза. Она улыбалась, по в ее улыбке не было радости, а карие глаза наполнились тревогой.

— Я так сожалею о том, что случилось. Тебе... очень плохо, да, Джонни? — Она меня никогда раньше так не называла.

— Ужасно.— Я поднял руки, обхватил ее за шею и притянул ее лицо вплотную к подушке. Она не сопротивлялась. Шок от первой встречи с Хыоеллом сразу не проходит, а может быть, она просто решила пошутить над больным человеком. Щека ее была словно лепесток цветка, а пахло от нее солнцем и морем. Я прижал губы к ее уху и прошептал:

— Пойди проверь, действительно ли они ушли.

Она вздрогнула, будто дотронулась до оголенного провода, резко выпрямилась и встала. Подошла к двери, прильнула к щели в боковой шторе и произнесла тихо:

— Они оба в комнате профессора. Ставят на место сейф.

— Выключи свет.

Ока подошла к столу, подвернула фитиль, прикрыла наполовину ладонью стекло лампы и дунула. Комната погрузилась во мрак. Я вскочил с постели, размотал пару ярдов лейкопластыря, которым они примотали шину к лодыжке, слегка поругиваясь, отодрал его от кожи, отложил шину в сторону, поднялся и сделал два-три пробных прыжка на правой ноге. Прыгал я ничуть не хуже, чем раньше. Слегка побаливал только большой палец, на который частично пришлась нагрузка, когда под тяжестью сейфа подметка согнулась. Я попробовал еще разок. Все было в порядке. Присев на кровать, стал натягивать носок и ботинок.

— Что ты делаешь, черт возьми? — спросила Мари. Нотка сочувствия в голосе исчезла, подметил я с сожалением.

— Провожу проверку,— тихо ответил я.— Похоже, старая нога мне еще немного послужит.

— Но как же кость? Я думала, что кость сломана.

— Чудеса народной медицины.— Я подвигал ступней в ботинке и ничего не почувствовал. После этого рассказал ей все, что случилось. В конце концов она сказала:

— Вероятно, ты считал, что поступаешь умно, водя меня за нос?

В своей жизни мне пришлось выслушать от женщин много несправедливых упреков, поэтому я пропустил эту фразу мимо ушей. Она была слишком умна, чтобы не осознать, насколько не права, во всяком случае, когда немножко охладится. Зачем ей охлаждаться, я не знал, но когда температура у нее слегка понизится, она осознает, какого колоссального преимущества я добился, создав впечатление своей полной неподвижности. Я услышал, как она подошла к кровати и тихо бросила в мою сторону:

— Ты просил меня сосчитать, сколько китайцев вошло и вышло из барака.

— Ну и сколько же?

— Их было восемнадцать.

— Восемнадцать! — В шахте я насчитал всего восемь.

— Восемнадцать.

— Ты заметила, что у них было в руках, когда они выходили?

— Я не видела, чтобы кто-нибудь из них вышел. Во всяком случае, пока не стемнело.

— Попятно. Где фонарь?

-- У меня под подушкой. Здесь.

Она отвернулась, и вскоре я услышал ее мерное дыхание, хотя знал, что она не спит. Я оторвал куски лейкопластыря и залепил им стекло фонаря, оставив только маленькое отверстие, диаметром в четверть дюйма, в самом центре. После этого занял позицию у щели в стене-шторе, через которую был виден дом профессора. Хьюелл вышел после одиннадцати и направился к себе в дом. Я видел, как там зажегся свет и погас спустя десять минут.

Я подошел к шкафу, в котором слуга-китаец сложил нашу одежду, порылся немного, светя себе тонким лучом фонаря, пока не нашел пару темно-серых фланелевых брюк и синюю рубаху. Быстро переоделся в темноте. Выйти на полуночную прогулку в белой рубашке и белых джинсах — едва ли это понравилось бы полковнику Рэйну. Затем я подошел к постели Мари и тихо сказал:

— Ты ведь не спишь, верно?

— Что тебе нужно? — Никакого тепла в голосе, ну просто совершенно никакого.

— Послушай, Мари, не глупи. Чтобы провести их, мне пришлось и тебе соврать в их присутствии. Неужели ты не видишь преимущества, когда я могу передвигаться, а они считают меня прикованным к постели? Что я должен был сделать, по-твоему? Появиться в дверях с Хьюеллом с одной стороны и профессором с другой и бодро проворковать: «Не обращай на это внимания, дорогая. Я просто придуриваюсь»?

— Полагаю, что нет,— сказала она, поразмыслив.— Что ты хотел? Только сказать мне это?

— Вообще-то дело касается твоих бровей.

— Моих чего?

Бровей. Ты такая яркая блондинка, а брови черные. Они настоящие? Я имею в виду цвет...

— Ты не спятил?

— Мне нужно затемнить лицо. Нужна тушь. Я подумал, а вдруг у тебя есть...

— Почему бы тебе с самого начала так и не сказать, вместо того, чтобы строить из себя умника? — Как бы ни подсказывал ей разум «прости!», какая-то другая часть сознания выступала против. Туши у меня нет. Могу предложить только гуталин. В верхнем ящике, справа.

Меня слегка передернуло от этой идеи, но я поблагодарил ее и оставил в покое. Через час я оставил ее совсем. Положил под простыню на своей постели куль тряпья, проверил, нет ли вокруг дома заинтересованных наблюдателей, и вышел с задней стороны дома, приподняв боковую штору ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть под ней. Ни криков, ни воплей, ни выстрелов. Бентолл перешел границу незамеченным, чему был несказанно рад. На темном фоне меня и с пяти ярдов не заметишь, хотя с подветренной стороны можно запросто унюхать и с пятидесяти. Что-то такое в гуталин подмешивают.

На первом этапе моего путешествия от нашей хижины до дома профессора не имело значения, больная нога или здоровая. Любому из барака или дома Хьюелла мой силуэт был бы отчетливо виден на светлом фоне моря и белых блесток песка. Поэтому я преодолел этот участок ползком, на четвереньках, направляясь к задней части дома, что находилась вне поля зрения всех остальных.

Я завернул за угол и медленно, бесшумно поднялся на ноги, прижавшись вплотную к стене дома. Три тихих осторожных шага, и вот я у задней двери.

Неудача подстерегла меня в самом начале. Так как парадная дверь дома была деревянной, на петлях, я решил, что и задняя дверь должна быть такой же. Однако там оказалась штора из бамбука, и как только я дотронулся до нее, она в ответ зашелестела и зацокала, словно сотня кастаньет. Я распластался на земле под дверью, сжав в руке фонарь. Прошло пять минут, ничего не случилось, никто не вышел, а в довершение всего порыв ветра взъерошил мне волосы и всколыхнул штору, которая снова зашелестела и зацокала, как прежде. За две минуты мне удалось отвести в сторону двадцать бамбуковых висюлек, стараясь не слишком откровенно шуметь при этом, две секунды ушло на то, чтобы проникнуть внутрь, и еще две минуты, чтобы по одной опустить бамбуковые нитки на место. Ночь не была теплой, но я чувствовал, как пот струится по лбу и застилает глаза. Смахнув его, я прикрыл ладонью и без того крошечное оконце на стекле фонаря, включил его осторожно большим пальцем и начал осматривать кухню.

Я не ожидал обнаружить там что-нибудь необычное и не обнаружил. Но зато нашел то, что искал: ящик для ножей. У Томми была восхитительная коллекция больших ножей, отточенных, как бритва. Я подобрал себе одного красавца: треугольной формы, длиной в десять дюймов, зазубренный с одной стороны, с другой — гладкий. От ручки шло лезвие шириной у основания в два дюйма, сходя постепенно на нет. Острие было заточено, словно хирургический ланцет. Это было лучше, чем ничего, куда лучше, чем ничего. Если угодить между ребер, то даже Хьюеллу не покажется, что его решили пощекотать. Я аккуратно обернул нож в тряпку и сунул под ремень.

Внутренняя дверь кухни, выходящая в центральный коридор, была из дерева, видимо, для того, чтобы в дом не проникали кухонные запахи. Она открывалась внутрь, на смазанных маслом петлях из кожи. Я вышел в коридор и встал там, прислушиваясь. Напрягать слух не пришлось. Сказать, что профессор спал тихо, как мышка, было никак нельзя, а источник храпа, комнату с открытой в коридор дверью, футах в десяти от меня, было совсем нетрудно обнаружить. Где спал слуга-китаец, я не имел представления. Как он выходил из дома, я не видел, значит, он должен находиться в одной из других комнат, а в какой именно, мне меньше всего хотелось выяснять. Мне он показался молодым человеком, который спит очень чутко. Я надеялся, что аденоидная оркестровка профессора прикроет любой шум с моей стороны, по тем не менее прошел по коридору до двери гостиной, словно кошка, крадущаяся за птичкой по солнечному лужку.

Благополучно преодолев дистанцию, я закрыл за собой дверь без единого звука и шороха. Тратить время на осмотр комнаты не стал. Я знал, что мне нужно, и сразу направился к большому двухтумбовому письменному бюро. Даже если бы, сидя в плетеном кресле этим утром, я не заметил, куда ведет поблескивающая сквозь солому медная проволока, нюх безошибочно привел бы меня сюда: едкий, хотя и слабый запах серной кислоты ни с чем нельзя спутать.

В большинстве случаев тумбы таких бюро заняты рядами выдвижных ящиков, но бюро профессора Уизерспуна представляло собой исключение. Каждая тумба прикрывалась одной дверцей, причем ни та, ни другая не были заперты. Да и не от кого было запираться, видимо. Я сначала открыл левую дверцу и посветил внутрь топким лучом фонаря.

Ящик был большим: тридцать дюймов в высоту, восемнадцать в ширину и не менее двух футов глубиной. Он был забит свинцовыми аккумуляторами и сухими батареями. На верхней полке находилось десять аккумуляторов, большие ячейки по 2,5 вольта, соединенные последовательно. Ниже размещались восемь сухих элементов «Ексайд-120», включенных параллельно. Достаточно питания, чтобы послать сигнал на луну, если у старика есть радиопередатчик.

И радиопередатчик у старика был. Он помещался в тумбе с другой стороны и занимал целиком весь ящик. Я кое-что смыслю в приемниках и передатчиках, но эта металлическая серая глыба с множеством ручек настройки, тумблеров и кнопок была мне совершенно незнакома. Внимательно вглядевшись в клеймо изготовителя, я прочитал: «Куруби — Санкова радиокорпорация, Осака и Шанхай». Мне это говорило не больше, чем несколько китайских иероглифов, нацарапанных ниже. Длины волн и наименования станций были обозначены и по-китайски, и по-английски. Передатчик настроен на Фучжоу. Наверное, профессор Уизерспун принадлежал к числу заботливых хозяев, которые разрешают своим соскучившимся по дому рабочим поговорить с родными в Китае. А может быть, и нет.

Осторожно прикрыв дверцу, я приступил к осмотру верхней части бюро. Профессор, видимо, предполагал, что я его навещу, так что даже не потрудился опустить верхнюю крышку. Спустя пять минут, после тщательного обследования, я понял, почему он это сделал. В верхних ящичках и ячейках бюро не было ничего достойного внимания. Я уже решил плюнуть на все и сворачиваться, когда мне в глаза бросилась, пожалуй, самая заметная вещь на столике бюро — блокнот в кожаном переплете с листками, проложенными папиросной бумагой. Между обложкой блокнота и промокашкой был вложен листок тонкой пергаментной бумаги.

На нем были отпечатаны шесть строчек — двойное, через дефис, название, за ним цифры. Восемь цифр в каждом случае. В первой строке значилось: «Пеликан-Такишмару 20007815», во второй: «Линкьянг-Гаветта 10346925» и так далее, в оставшихся четырех строках такие же бессмысленные названия и комбинации цифр. Потом следовал пропуск шириной в дюйм, и еще одна строка: «Каждый час 46 Томбола».

Мне это ни о чем не говорило. Если это информация, то самая бесполезная из всех возможных. Или у меня перед глазами такой важный шифр, которого я в жизни не видел. Так или иначе, толку мне пока от этого никакого, но в дальнейшем может пригодиться. Полковник Рэйн отметил, что у меня фотографическая память, но только не на такую абракадабру. Я взял карандаш и бумагу со стола профессора, скопировал запись, вернул листок на прежнее место, снял ботинок, сложил бумажку и сунул ее, обернув в кусок полиэтилена, под пятку в носок. Мне не хотелось повторять проход по коридору в кухню, поэтому я вылез из окна, расположенного со стороны, противоположной дому Хьюелла и рабочему бараку.

Через двадцать минут я был достаточно далеко от дома и не без труда поднялся на ноги. Я не ползал на такую дистанцию с младенческих дней и потерял сноровку. Более того, отсутствие тренировки на протяжении многих лет привело суставы в абсолютную непригодность к подобного вида передвижению, и они дико болели, однако, состояние локтей и коленок было ничуть не хуже того, в котором оказалась прикрывавшая их одежда.

Небо было почти полностью затянуто облаками, но не совсем. Время от времени внезапное появление полной луны заставляло меня судорожно бросаться за ближайший куст и ждать, пока небо снова не потемнеет. Я шел вдоль рельсов, которые вели от камнедробилки и сушильного ангара, заворачивая сначала к югу, а потом, вероятно, к западной части острова. Меня интересовало, что это за ветка и куда она ведет. Профессор Уизерспун аккуратно обходил любые упоминания о том, что находится на противоположной стороне острова. Но, несмотря на все меры предосторожности, наболтал очень много. Он рассказал мне, что фосфатная компания выбирала по 1000 тонн горной породы в день, а раз следов от нее не осталось, это значит, что они ее вывезли. Сделать такое можно было на корабле, большом корабле, а никакой большой корабль не смог бы пришвартоваться к маленькой плавучей бревенчатой пристани рядом с домом профессора, даже если бы ему удалось приблизиться к ней вплотную в мелкой лагуне, что само по себе невозможно. Нужно было нечто большее, существенно большее: каменный или бетонный причал, сложенный, возможно, из коралловых блоков, и либо кран, либо подъемный бункер с наклонным загрузочным желобом. Может быть, профессор Уизерспун не хотел, чтобы я ходил в этом направлении.

Через несколько секунд я сам склонился к тому же мнению. Не успел перешагнуть через небольшую канаву, где маленький ручеек, почти полностью скрытый кустами и зарослями, стремился по склону горы в сторону моря, и пройти каких-нибудь десять, шагов, как сзади послышался приглушенный топот и звук ломающихся веток, что-то тяжелое толкнуло меня в спину, повиснув на плече, и прежде чем я успел отреагировать, как будто медвежий канкан со страшной силой защелкнулся на моей левой руке, чуть выше локтя. Дикая боль пронзила меня насквозь.

Хьюелл. Первое, что инстинктивно пришло мне в голову в тот момент, когда я шатаясь попятился, стремясь сохранить равновесие. Хьюелл, это должен быть он. Такой силы захват может быть только у него. Как будто руку разорвало на две части. Я резко развернулся, вложив всю силу в хук правой туда, где по расчетам должен был быть его живот, но удар пришелся в пустоту. Остается только удивляться, как у меня не вылетел плечевой сустав, но мне было не до удивления. Я снова зашатался, силясь сохранить равновесие. Сохранить равновесие и сохранить жизнь. На меня напал не Хьюелл, а пес, размером с волка.

Я попытался отодрать его правой рукой, но громадные клыки только глубже вонзились в левую руку. Я пробовал снова и снова достать его кулаком, но он был слишком далеко, за моим левым плечом, и удары не достигали цели. Лягаться ногами было тоже бесполезно. Я не доставал до него и не мог сбросить. Рядом не было ничего большого и твердого, обо что можно было бы его придавить, и я прекрасно понимал, что стоит мне попробовать упасть на него, как он отпустит захват и клыки сомкнутся на моем горле, прежде чем я успею это понять.

Весил он примерно восемьдесят — девяносто фунтов. Клыки были словно стальные крючья, а когда вам в руку вонзят стальные крючья, с гирей в девяносто фунтов, происходит только одно — плоть человеческая не выдерживает и начинает рваться, а у меня она последняя, одолжить больше не у кого. Я чувствовал, как слабею, к горлу подкатывала тошнота, как вдруг, в момент просветления, рассудок или то, что от него осталось, снова начал действовать. Достать нож из-за пояса не составляло труда, но десять секунд, за которые я одной рукой освобождал его от тряпки, тянулись бесконечно. Остальное было просто. Отточенный конец вошел за грудину, под углом в сторону сердца, почти не встретив сопротивления. Через долю секунды капкан, сжимающий мою руку, разжался, и пес испустил дух еще до того, как шлепнулся на землю.

Я не понял, какой он был породы, да мне было на это наплевать. Схватив за шкирку, я подтащил его к берегу ручья, который еще недавно пересек, и сбросил в воду там, где заросли были погуще. Мне показалось, что здесь он будет надежно скрыт от посторонних глаз, но зажечь фонарь, чтобы убедиться в этом, я не решился. Я прижал труп ко дну тяжелыми камнями, чтобы после дождя его не снесло на видное место, потом улегся на берег, опустил лицо в воду и лежал почти пять минут, пока боль, шоковое состояние и тошнота постепенно не отпустили меня, а прерывистый, лихорадочный пульс и тяжелый стук в ушах не утихли. Это были неприятные минуты.

Снять рубаху и майку было не просто, потому что рука уже начала распухать, но мне это удалось, и я промыл рану в проточной воде ручья. К счастью, вода была пресной. Промыть рану водой, подумал я, особенно важно, если собака была бешеной. Эффект примерно тот же, когда промываешь рану после укуса королевской кобры. Но думать об этом было все равно бессмысленно, поэтому я худо-бедно перебинтовал руку разорванной майкой, натянул рубаху, выбрался из ручья и направился дальше, вдоль рельсов. Нож теперь я держал в правой руке наготове. Меня трясло. Трясло от неудержимой ярости. Я не питал добрых чувств к кому бы то ни было.

Я уже почти выплел па южную часть острова. Деревьев здесь не было, только низкорослые кустики, торчащие там и тут. Спрятаться за ними было невозможно, разве что улечься плашмя на землю, а желания плюхаться плашмя у меня не было никакого. Но контроль над собой я окончательно не потерял, поэтому, когда луна вдруг вырвалась на свободу из облачного плена, я бросился на землю, за чахлый куст, который навряд ли мог служить падежным прикрытием и для кролика.

В блеске лунного света я смог убедиться, что мои утренние впечатления об острове, когда я смотрел на него с рифа, нуждаются в некоторой корректировке. Утренний туман слегка исказил истинную картину южного берега. Узкая полоска земли действительно опоясывала остров у основания горы, но в этой части она была куда уже, чем на востоке. Более того, по мере подхода к морю наклон ее не становился положе, а увеличивался. Это могло значить только одно: в южной части острова берег обрывается в сторону лагуны — возможно, даже отвесной скалой. О форме горы я тоже имел неверное представление, хотя со стороны рифа заметить это было невозможно: коническая крутая поверхность, казавшаяся издали абсолютно гладкой, оказалась практически рассеченной надвое, с южной стороны склона гигантской расселиной или ущельем, наверняка напоминавшим о катастрофе, когда северная половина горы исчезла в морской пучине. Из этой причудливой конфигурации следовало лишь то, что единственный путь с восточного на западный берег острова лежал вдоль узкой прибрежной полоски земли на юге. Она была не шире ста двадцати ярдов.

Прошло пятнадцать минут, а просвет в облаках стал в два раза шире, в то время как луна располагалась в самой его середине. Потому я решил сниматься с места. При таком освещении отходить назад или идти вперед значило одно и то же. Я решил двигаться дальше. Луне от меня досталось сполна. Я адресовал ей такие эпитеты, от которых вздрогнули бы не только поэты, но и торговцы на барахолке. Зато извинения и благодарности, в которых я рассыпался перед луной каких-нибудь две минуты спустя, пришлись бы им по душе.

Я медленно полз вперед на том, что осталось от локтей и коленей, не поднимая головы выше девяти дюймов от земли, когда вдруг увидел нечто, тоже расположенное на высоте девяти дюймов, в двух футах перед собой. Это была проволока, протянутая вдоль поверхности сквозь отверстия в стальных колышках, воткнутых в землю. Я не заметил ее раньше потому, что она была выкрашена в черный цвел. Окраска, низкое расположение над землей, присутствие собаки поблизости и то, что стальные колышки не были снабжены изоляторами, свидетельствовали, что провод не находится под смертельным напряжением. Это всего лишь старомодное сигнальное устройство. Соединяется с какой-нибудь механической системой оповещения.

Я прождал без движения еще двадцать минут, пока луна снова скрылась за облаками, осторожно поднялся на ноги, перешагнул проволоку и снова опустился на четвереньки. Поверхность земли все круче уходила вниз к морю справа от меня, и рельсы были подняты на насыпь так, чтобы выровнять уклон. Ползти вдоль рельсов со стороны насыпи казалось неплохой идеей: если луна покажется, я останусь в тени. Во всяком случае, я на это надеялся.

Так и случилось. После почти получаса путешествия на четвереньках, во время которого я ничего не видел и не слышал и все с большей симпатией вспоминал низших представителей животного царства, обреченных на передвижение таким образом, луна неожиданно снова вышла из-за облаков. И на этот раз я кое-что увидел.

Менее чем в тридцати ярдах был забор. Мне доводилось видеть такие заборы, и они совсем не похожи на те, которые огораживают английские лужайки. Я их видел до этого в Корее, вокруг лагерей для военнопленных. Этот состоял из девяти рядов колючей проволоки, высотой более шести футов, наверху выгнутый наружу. Он выходил из непроницаемой черноты ущелья с вертикальными стенами в теле горы и пересекал долину в направлении к югу.

Ярдах в десяти за этим забором находился еще один — точная копия первого, но мое внимание привлекли не заборы, а группа из трех человек, находящихся за вторым из них. Они стояли рядом и разговаривали, как мне показалось, но так тихо, что я ничего не слышал. Один из них зажег сигарету. На них были белые парусиновые брюки, береты, краги. К поясу приторочены патронташи, на плечах винтовки. Вне всякого сомнения, это были матросы Королевского флота.

К этому времени мой рассудок отключился. Я устал, вымотался окончательно, не мог больше думать. Будь у меня время, я бы, возможно, мог придумать парочку разумных объяснений того, почему на этом Богом забытом фиджийском острове я вдруг наткнулся на троих британских матросов, но к чему эти усилия, если все, что мне нужно сделать, это подняться на ноги и спросить у них. Я перенес вес с локтей на кисти рук и приготовился вставать.

В трех ярдах впереди меня зашевелился куст. Шок инстинктивно ввел меня в невольное состояние неподвижности. Ни один из древних экспонатов, добытых профессором, не смог бы сравниться со мной по степени окаменелости. Куст слегка наклонился к соседнему кусту и прошептал что-то так тихо, что я в пяти футах ничего не услышал. Но они наверняка услышали меня. Сердце заколотилось словно отбойный молоток. В ушах застучало с той же силой. И даже если они меня не слышали, то почти наверняка ощущали вибрацию, которая передавалась от моего тела земле. Я ведь был так близко. Сейсмограф мог бы уловить мои колебания даже в Суве. Но они ничего не слышали и ничего не ощутили. Я снова опустился на землю, словно игрок, бросающий на сукно последнюю карту, на которую поставлено все состояние. Про себя я отметил, что сказки о том, будто для жизни необходим кислород, придумали доктора. Я полностью прекратил дышать. Правая рука моя болела, я видел, как под лунным светом блестят костяшки пальцев, сжимающих нож,— словно полированная слоновая кость. Потребовалось сделать волевое усилие, чтобы хоть немного ослабить хватку, но все равно я продолжал цепляться за ручку ножа крепче, чем за что-либо в жизни до этого.

Прошло семь или восемь эпох. Постепенно морская охрана, которая, как и во всем мире, вольно трактует свои обязанности, разошлась. Мне показалось, что они исчезли, пока я не понял, что темное пятно на фоне склона — хижина. Прошла минута, и я услышал металлическое клацанье и гуденье разжигаемого примуса. Куст передо мной вновь зашевелился. Я перевернул нож в правой руке так, что он торчал лезвием вверх, а не вниз, но куст не свернул в мою сторону. Он бесшумно пополз вдоль проволоки, по направлению к другому кусту, ярдах в тридцати, и я заметил, как тот куст, в свою очередь, зашевелился при его приближении. Этой ночью здесь было полно живых кустов. Я передумал спрашивать у охранников, что они здесь делают. Как-нибудь в другой раз, возможно. Сегодня мудрый человек лег бы в постель и неспешно поразмышлял.

Если бы я смог добраться до постели не разорванным на куски собаками или не зарезанным одним из китайцев Хьюелла, я бы кое о чем поразмышлял.

Мне удалось добраться до дома в целости. Всего на это ушло девяносто минут, причем сорок пять из них — на первые пятьдесят ярдов, но мне это удалось.

Было около пяти утра, когда я приподнял штору со стороны моря и пролез в дом. Мари спала, и будить ее не было причин. Дурные новости могут и подождать. Я смыл с лица гуталин над тазиком в углу комнаты, но чувствовал себя слишком усталым, чтобы перебинтовать руку. Я слишком устал даже для того, чтобы поразмыслить. Забравшись в постель, я заснул в тот же момент, как голова коснулась подушки. Даже если бы у меня была дюжина рук и каждая из них разрывалась от боли так же, как моя левая, не думаю, чтобы я проснулся этой ночью.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Четверг, 12.00 — пятница, 1.30

Я проснулся после полудня. Только одна боковая штора была поднята. Та, которая смотрела на лагуну. Я увидел зеленоватый блеск воды, слепящую белизну песка, пастельные переливы кораллов, а за лагуной — темную полоску моря под безоблачным небом. С опущенными боковыми шторами с трех сторон сквозняка не было, и под соломенной крышей хижины стояла нестерпимая жара. Но так можно было отгородиться, по крайней мере, от окружающих. Левая рука отчаянно ныла. Но я был все еще жив. И никаких признаков бешенства.

Мари Хаупман сидела на стуле возле моей кровати. На ней были белые шорты и блузка, глаза светлые и ясные, бледность с лица сошла, и, глядя на нее, я чувствовал себя еще ужасней. Мари улыбалась, и я понял, что она решила больше на меня не сердиться. У нее было славное лицо, куда приятней, чем тогда, в Лондоне. Я сказал:

— Ты прекрасно выглядишь. Как самочувствие? — Вот такой уж я оригинал.

— Как огурчик. Температура упала. Прости, что разбудила, но через полчаса у них ленч. Профессор попросил одного из своих слуг соорудить эти штуки, чтобы ты смог туда добраться.— Она кивнула в сторону стула, к которому была прислонена пара искусно сделанных костылей.— Или можешь перекусить здесь. Ты, должно быть, проголодался, но я не решилась будить тебя к завтраку.

— Я вернулся около шести утра.

— Тогда все понято.

Я готов был спять перед ней шляпу. Потрясающее терпение. Удивительная способность подавить в себе любопытство.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

— По тебе заметно,— призналась она. — Совсем не в форме.

— Я просто разваливаюсь на куски. Чем ты занималась все утро?

— Профессор меня выгуливал. Утром мы с ним поплавали.— Похоже, профессору нравится с нею плавать.— Потом завтракали, и он провел меня по острову и показал шахту.— Она передернула плечами слегка наигранно.— Шахта мне не очень понравилась.

— Где же теперь твой воздыхатель?

— Пошел искать собаку. Никак не могут ее найти. Профессор очень расстроился. Похоже, это был его любимый песик и он к нему очень привязался.

— Ха! Песик, говоришь? Я повстречался с этим песиком, и он ко мне тоже очень привязался. Прилипчивый тип.— Я вытащил левую руку из-под простыни и размотал пропитавшиеся кровью тряпки.— Сейчас увидишь, куда он прилип.

— Боже правый! — Ее глаза расширились, и кровь отхлынула от лица.— Это... это ужасно.

Я осмотрел руку с неким скорбным достоинством и должен был признать, что она ничуть не преувеличивала. От плеча до локтя рука была почти целиком сине-красно-черпая и раздулась, став в полтора раза больше обычных размеров. В четырех или пяти местах на коже зияли глубокие раны треугольной формы. Три из них все еще кровоточили. Те части руки, которые, казалось, должны были сохранить естественный цвет, выглядели, наверное, не менее жалко, но под густой коркой запекшейся крови этого не было видно. Бывают зрелища и поприятней.

— А что с собакой? — прошептала она.

— Я убил ее,— пошарив здоровой рукой под подушкой, я извлек запачканный в крови нож.— Вот этим.

— Где ты его раздобыл? Где... Ты должен рассказать все с самого начала.— Я говорил быстро, вполголоса, пока она промывала и перебинтовывала мою руку. Работенка была ей не по душе, но справлялась она с ней отлично. Когда я закончил, она спросила: —А что находится на противоположной стороне острова?

— Не знаю,— честно признался я.— Но начинаю строить разные догадки, и ни одна из них мне не нравится.

На это она не отреагировала, закончила бинтовать руку и помогла просунуть ее в рукав рубашки. Потом снова привязала шину к моей лодыжке, замотала ее лейкопластырем, подошла к шкафчику и вернулась с сумочкой в руках. Я грустно произнес:

— Собираешься напудрить носик перед встречей с ухажером?

— Собираюсь напудрить нос тебе,—ответила она. Прежде чем я осознал, что она делает, по лицу моему был размазан какой-то крем. Втерев его в кожу, она покрыла меня слоем пудры. После этого откинулась назад и осмотрела свое творение.— Ты выглядишь просто восхитительно,— прошептала она и вручила мне зеркальце.

Выглядел я мерзко. Один беглый взгляд на меня заставил бы любого агента по страхованию жизни разорвать бланк договора в клочья. Изможденные черты лица, красные глаза с темными кругами под ними — все это был мой личный вклад, а вот неестественная мертвенная бледность остальных частей лица — целиком заслуга Мари.

— Чудесно,— согласился я.— А что произойдет, если профессор унюхает запах этой пудры?

Она достала из сумочки флакончик духов с распылителем.— После того, как вылью на себя пару унций «Таинственной ночи», он и за двадцать ярдов ничего другого унюхать не сможет.

Я сморщил нос и сказал:

— Понял идею.— «Таинственная ночь» действительно била наповал, во всяком случае, в тех количествах, которыми пользовалась Мари.— А что случится, если я вспотею? Не стечет ли с меня крем вместе с пудрой?

— Имеется гарантия, — улыбнулась она. Если такое случится, подадим в суд на производителей.

— Конечно,— я тяжело вздохнул.- Эго будет интересно. Представляешь: «Души почивших Дж. Бентолла и М. Хоупман возбуждают дело против...»

— Прекрати,— резко оборвала она.— Прекрати сейчас же!

Я прекратил. В некоторых вопросах эта девушка была очень щепетильной. Или, возможно, я вел себя неловко и бездумно.

— Тебе не кажется, что полчаса уже прошло? — спросил я.

Она кивнула:

— Да. Нам пора идти.

Когда я сполз со ступенек и сделал несколько шагов под палящим солнцем, мне показалось, что Мари зря тратила силы на крем и пудру. Я чувствовал себя хуже некуда. В то время, как одна нога стояла на земле, а вторая беспомощно повисала в воздухе, мне приходилось особенно налегать на костыли. С каждым стуком левого костыля о твердую выжженную землю дикий импульс боли пронизывал руку от кончиков пальцев к плечу, а оттуда, перебравшись по спине к затылку, вонзался в макушку. Я не мог понять, как от травмированной руки может болеть голова, но она болела, и все тут. Медикам есть над чем подумать.

Старина Уизерспун то ли наблюдал за нами, то ли издали услышал стук костылей, потому что распахнул дверь и сбежал вниз по ступенькам, чтобы встретить. Широкая гостеприимная улыбка уступила место сострадающей гримасе, как только он увидел мое лицо.

— Боже мой! Боже мой!—-он поспешил ко мне и взял под руку.— Вы выглядите... Я хочу сказать, что вас это ужасно потрясло. Боже, мальчик мой, у вас пот по лицу струится!

Он не преувеличивал. Пот тек рекой. А началось это в тот самый момент, как он подхватил меня под руку. Под левую. Чуть выше локтя. Он выкручивал ее из плечевого сустава. Думал, что мне так будет легче.

— Все будет хорошо,— болезненно улыбнулся я ему.— Стукнулся больной ногой, спускаясь по ступенькам. До этого боли никакой не было.

— Не стоило вам выходить,— пожурил меня он.— Глупо, ужасно глупо. Мы могли бы прислать вам ленч. Ну, раз уж вы все равно здесь... Боже мой, Боже. Это я во всем виноват.

— Вы ни при чем,— успокоил я его. Он перехватил меня чуть повыше, чтобы помочь взобраться на ступеньки, и я с легким удивлением обнаружил, что дом закачался из стороны в сторону.— Вы не могли знать, что пол так ненадежен.

— Но я знал это, знал. Вот что меня больше всего гложет. Непростительно, непростительно.— Он усадил меня в кресло в гостиной и начал хлопотать и суетиться вокруг меня, словно старая курица.— Боже, у вас действительно больной вид. Бренди, а? Как насчет бренди?

— Ничего лучше нельзя придумать,— честно признался я.

Он в очередной раз проверил колокольчик на прочность, бренди принесли, и пациент ожил. Уизерспун подождал, пока я осушил свой стакан наполовину, потом сказал:

— Вам не кажется, что стоит еще раз взглянуть на вашу лодыжку?

— Благодарю вас, но это ни к чему,— спокойно ответил я.— Мари перевязала ногу сегодня утром. У меня хватило сообразительности жениться на квалифицированной медсестре. Слышал, что у вас тоже неприятность. Удалось разыскать собаку?

— Никаких следов. Очень неприятно, просто очень. Это доберман. Понимаете, я к нему так привязался. Да, привязался по-настоящему. Ума не приложу, что могло случиться.— Он озабоченно потряс головой, плеснул немного хереса себе и Мари, после чего уселся рядом с ней на плетеном диване.— Боюсь, что с ним произошло несчастье.

— Несчастье? — Мари смотрела на него, широко раскрыв глаза.— На этом маленьком мирном острове?

— Скорее всего это змеи. Очень ядовитые гадюки. Их полно на южной стороне острова, они обитают под камнями у подножья горы. Карла — моего пса — могла укусить одна из них. Кстати, хочу предупредить вас — ни под каким видом не приближайтесь к этой части острова. Исключительно опасно, исключительно.

— Гадюки! — Мари передернулась.— А они... они могут подползти к дому?

— О, Боже, нет.— Профессор как бы рассеянно погладил ее по руке. — Не волнуйтесь, моя дорогая. Они не переносят фосфатной пыли. Только старайтесь ограничить свои маршруты этой частью острова.

— Несомненно, я так и поступлю,— согласилась Мари.— Но скажите, профессор, если гадюки его укусили, вы или кто-нибудь еще могли обнаружить тело?

— Нет, если он среди камней у подножья горы. Там очень страшные заросли. Кто знает, вдруг он еще появится.

— Он мог решить искупаться,— предположил я.

— Искупаться? — профессор нахмурился.— Я вас не совсем понимаю, мой мальчик.

— Он любил воду?

— Вообще говоря, да. Боже, наверное, вы правы. В лагуне полно тигровых акул. Некоторые из них настоящие чудовища, до восемнадцати футов в длину, и мне известно, что по ночам они подплывают к берегу. Именно так оно и было. Именно так. Бедный Карл! Эти чудища могли перекусить его пополам. Какая ужасная смерть для собаки, какая смерть! — Уизерспун скорбно потряс головой и откашлялся. — Боже, я буду по нему так скучать. Он был не просто псом, он был другом. Верным и нежным другом.

Мы замолкли на пару минут, отдавая последние почести этому столпу собачьего благодушия, после чего приступили к трапезе.

Когда я проснулся, было еще светло, но солнце уже спряталось за отроги горы. Я чувствовал себя свежим и отдохнувшим. Хотя рука затекла и побаливала, утренняя острая боль прошла, во всяком случае, пока я лежал неподвижно, неудобства почти не ощущалось.

Мари еще не вернулась. Они с профессором после ленча отправились ловить треваль — в первый раз слышал о такой рыбе — вместе с двумя слугами-фиджийцами, а я вернулся в постель. Профессор и меня звал, но скорее из вежливости. У меня не хватило бы сил, чтобы вытянуть даже сардину. Поэтому они ушли без меня. Профессор Уизерспун выразил сожаление, извинялся и надеялся, что я не возражаю против того, что он уводит мою жену. Я сказал, что, конечно, не против и надеюсь, что они хорошо проведут время. В ответ он как-то странно посмотрел на меня. Я не мог понять, что бы это значило, и у меня возникло ощущение, будто я где-то оступился. Но что бы там ни было, он не стал долго задерживаться. Треваль его слишком интересовала. Не говоря уже о Мари.

Я умылся, побрился и попытался привести себя в более или менее пристойный вид к их приходу. Похоже, что треваль сегодня не клевала, но никто из них особенно не расстроился по этому поводу. Профессор вечером за столом был в прекрасной форме: заботливый мудрый хозяин с уймой интересных историй в загашнике. Он просто из кожи вон лез, стараясь нас развлечь, и не надо было обладать выдающимися способностями к дедукции, чтобы понять: все эти усилия предпринимались не ради меня или Хьюелла, который сидел на противоположном конце стола, молча углубившись в свои мысли. Мари смеялась и болтала почти столько же, сколько профессор. Она, видимо, заразилась его очаровательным красноречием. Но я избежал инфекции. Перед послеобеденным сном я добрый час напряженно думал, и эти размышления привели к логическому заключению, которое меня здорово напугало. Меня напугать нелегко, но я знаю, когда надо бояться. По-моему, самое подходящее время для этого, когда узнаешь, что приговорен к смерти. По этому поводу у меня не осталось никаких сомнений.

После ужина я, подтянувшись, поднялся на ноги, взял костыли, поблагодарил профессора за угощение и сказал, что мы не можем больше злоупотреблять его добротой и гостеприимством. Мы знаем, сказал я, что он человек занятой. Он запротестовал, но не слишком настойчиво, и спросил, не хотим ли мы, чтобы в наш домик принесли какие-нибудь книги. Я ответил, что мы были бы благодарны, но сначала мне хочется пройтись до пляжа, на что он поцокал языком и выразил сомнение, не слишком ли эго большая нагрузка для меня. Но когда я сказал, что он может сам посмотреть в окно и убедиться, насколько щадящей будет эта прогулка, он не без колебаний согласился, что, может быть, это и неплохо. Затем мы распрощались.

На крутом склоне, спускающемся к пляжу, мне пришлось здорово попотеть, но потом все пошло как по маслу. Песок был сухим и плотным, поэтому костыли практически не проваливались в него. Мы спустились по пляжу к лагуне, стараясь держаться в поле зрения окон профессора. Там мы присели. Луна вела себя, как предыдущей ночью: то выйдет, то скроется за набежавшим облаком. Я слышал отдаленный шелест прибоя на рифах лагуны и тихий шепот ночного ветерка в вершинах пальм. Не ощущалось никаких экзотических тропических запахов, мне казалось, что удушливая серая фосфатная пыль убила жизнь повсюду, кроме деревьев и других более стойких растений. Единственный запах, который я чувствовал, это запах моря.

Мари нежно притронулась пальцами к моей руке.

— Как ощущение?

— Получше. Понравилась дневная прогулка?

— Нет.

— Мне так не показалось. Слишком у тебя был довольный вид. Узнала что-нибудь полезное?

— Каким образом? — раздраженно спросила она.— Он только болтал без умолку и нес какую-то чепуху.

— Это все «Таинственная ночь» и твои наряды,— мягко заметил я.— Ты сводишь мужчин с ума.

— Похоже, на тебя это не распространяется,— едко ответила она.

— Нет,— согласился я. Потом, через несколько секунд, горько добавил: — Нельзя человека свести с того, чего у него нет.

— Что за странная скромность?

— Взгляни на этот берег,— сказал я.— Тебе не приходило в голову, что еще четыре-пять дней назад, в Лондоне, до того даже, как мы вылетели, кто-то уже знал, что мы будем сидеть здесь сегодня вечером? Боже, если я когда-нибудь выберусь отсюда, посвящу остаток жизни игре в блошки. Здесь я не в своей тарелке. Я знал, что не ошибся во Флеке, я знал это. Он не убийца.

— Ты слишком много скакал на одной ноге сегодня,— запротестовала Мари.— Конечно, он не собирался убивать нас. Только не милый капитан Флек. Он просто хотел стукнуть нас по голове чем-нибудь тяжелым и столкнуть за борт. Акулы сделали бы за него грязную работу.

— Помнишь, как мы сидели на верхней палубе? Помнишь, как я сказал тебе, что что-то не так, по никак не могу понять, что именно? Помнишь?

— Да, помню.

— Старина Бентолл,— яростно процедил я,— никогда не упустит детали. Вентиляционная труба — та самая, которой мы пользовались как наушником, что была развернута к радиорубке. Она не должна быть развернута к ней. Она должна быть повернута по ходу судна. Ты помнишь, что воздух не поступал к нам в трюм? Ничего удивительного, черт возьми!

— Это уже совсем не обязательно...

— Извини. Но теперь тебе ясно? Он понимал, что даже такой дурак, как я, обнаружит, что через трубу будет слышно, о чем говорят в радиорубке. Десять к одному, что у него в этой камере был припрятан микрофон, чтобы знать, когда же Бентолл, этот Эйнштейн шпионажа, придет к столь знаменательному открытию. Он знал, что в трюме тараканы и они не дадут нам возможности спать на нижней полке. Поэтому Генри вытаскивает пару досок, которые но счастливой случайности оказываются именно там, где мы можем начать поиски консервов и питаться после отвратительного завтрака, которым нас накормили. Еще одно совпадение: за консервами обнаруживаются плохо закрепленные планки, за ними — спасательные пояса. Флек не стал вывешивать объявление вроде: «Спасательные пояса в этом ящике». Но он был недалек от этого. Затем Флек самым натуральным образом меня запугивает, не подавая вида, и так или иначе дает нам знать, что решение о том, казнить нас или нет, станет известно в семь. Поэтому мы приникаем к вентиляционной трубе и, как только приговор звучит, отчаливаем, снабженные спасательными поясами. Я готов поспорить, что Флек заранее ослабил болты крышки люка, чтобы облегчить нам жизнь — я бы мог их сковырнуть мизинцем.

— Но... но мы же все равно могли утонуть,— тихо произнесла Мари.— Мы могли бы не попасть на остров, проплыть мимо лагуны.

— Что? Промазать мимо цели шириной в шесть миль? Ты говорила, что старина Флек часто меняет курс, и была права. Он хотел быть совершенно уверенным в том, что когда мы выпрыгнем за борт, это произойдет точно на траверзе острова, поэтому ошибки быть не может. Он даже сбросил обороты, чтобы мы не поранились, прыгая за борт. Вероятно, стоял там на мостике и живот надрывал от смеха, глядя, как Бентолл и Хоупман, словно марионетки под бдительным оком кукловода, послушно вышагивают к корме. А голоса, которые мне послышались па рифе той ночью? Джон и Джеймс на своем каноэ выехали проследить, чтобы мы выбрались куда надо и не подвернули ногу. Боже, надо же быть таким кретином!

Наступила долгая тишина. Я прикурил две сигареты и протянул одну ей. Луна зашла за облако, и лицо Мари светлело бледным пятном в темноте. Она сказала:

— Флек и профессор, должно быть, играют на одну руку.

— А ты можешь представить себе другую возможность?

— Что им от нас нужно?

— Пока у меня нет уверенности.— Уверенность была у меня, но говорить ей об этом я не мог.

— Но... но зачем все эти искусственные нагромождения? Почему бы Флеку не подвезти нас прямо сюда и не вручить профессору?

— На это тоже можно ответить. Тот, кто стоит за этим, наверняка очень умен. Он ничего не делает зря.

— Ты... ты думаешь, что профессор... тот самый человек, что стоит за этим?

— Не знаю, кто он. Не забывай о колючей проволоке. Там матросы. Конечно, они могли приехать, чтобы поиграть в кегли, но я так не думаю. Что-то серьезное, очень серьезное и очень секретное происходит на той стороне острова. И те, кто этим заправляет, не полагаются на случай ни в чем. Им известно, что Уизерспун здесь, и забор ничего не значит. Он стоит, чтобы отпугнуть заблудившихся рабочих. Они должны были проверить его вдоль и поперек, до последнего гвоздя в подметке. В службе есть мастера проверки, и раз они мирятся с его присутствием здесь, значит у него, как говорится, «здоровье в порядке». И он знает о том, что моряки здесь. Флек и профессор — сообщники. Профессор и моряки — тоже заодно. Что ты по этому поводу скажешь?

— Значит, ты веришь профессору? Хочешь сказать, что он на уровне?

— Я ничего не говорю. Просто размышляю вслух.

— Нет, неправда,— настаивала она.— Если моряки его принимают, значит он на уровне. Ты это и говоришь. Если так, то зачем китайцы ползают тайком ночью вдоль ограды, зачем собака, бросающаяся на людей, зачем спрятанная в траве проволока?

— Я могу только предполагать. Вероятно, он просил своих рабочих держаться подальше от этих мест, и им известно о собаке и сигнальной проволоке. Я не говорю, что наверняка видел там его китайцев-рабочих, я это только предположил. Если что-то серьезное и секретное происходит на той стороне острова, не забывай, что секреты могут быть раскрыты как теми, кто просочится наружу, так и теми, кто проникнет внутрь. Моряки могут разместить нескольких своих агентов высокого класса на этой стороне, чтобы следить, как бы никто не выбрался оттуда. Возможно, профессору все это известно — я лично так считаю. Мы слишком много секретов выдали коммунистическому лагерю за последние десять лет, исключительно из-за промахов службы безопасности. Правительство могло учесть эти уроки.

— Но мы-то здесь при чем? — безнадежным тоном спросила она.— Все так... так страшно запутано. Как ты объяснишь попытку тебя покалечить?

— Никак. Но чем больше я об этом думаю, тем вернее склоняюсь к мысли, что я в этой игре всего лишь скромная пешка. А пешками обычно жертвуют ради победы.

— Но почему? — продолжала настаивать она.— Почему? Да и зачем такому безобидному старому олуху, как профессор Уизерспун...

— Если этот безобидный старый олух — профессор Уизерспун, то я — королева красоты.

Почти минуту был слышен лишь шорох прибоя и шелест ночного ветерка в листве.

— Я больше этого не вынесу,— устало произнесла она наконец.— Ты сам говорил, что видел его по телевизору и...

— И он просто точная копия того, что я видел,— согласился я.— Может быть, он и Уизерспун, только не профессор археологии. Он — единственный человек из всех, кого мне довелось встречать, который разбирается в археологии еще хуже меня. Поверь мне, это точно.

— Но он так много знает об этом...

— Ничего он не знает. Попытался вызубрить пару книжек о Полинезии и археологии, но, готов поспорить, не дочитал ни одной и до половины. Он не добрался даже до того места, где говорится, что в этих местах нет ни гадюк, ни малярии, про которые он нам все уши прожужжал. Вот почему он не хотел, чтобы ты заглядывала в его книги. Боится, что ты узнаешь больше него. На это много времени не надо. Он болтает об извлечении керамики и деревянных объектов из базальтовых пород, то есть застывшей лавы, которая раскрошила бы одно и испепелила другое. Он всерьез рассуждает об определении возраста деревянных экспонатов, опираясь на опыт и знания, а любой школьник знает из физики, что возраст с высокой точностью можно измерить по содержанию радиоактивных изотопов углерода в дереве. Он дал мне понять, что эти экспонаты извлечены с самой большой глубины, со ста двадцати футов, а я полагаю, что наберется миллионов десять человек, которым известно о находке останков скелета десяти миллионов лет давности, который извлекли из угольной шахты на Тосканской возвышенности с глубины 600 футов. Это случилось три года назад. А по поводу идеи использовать в археологических раскопках взрывчатку вместо заступа и лопаты лучше не распространяйся поблизости от Британского музея. Все старикашки попадают, словно кегли.

— Но как же все эти предметы старины и редкости, которые у них есть...

— Возможно, они настоящие. Профессор Уизерспун мог действительно докопаться до чего-нибудь, но морскому ведомству пришло в голову использовать это в целях конспирации. Доступ на остров может быть запрещен по вполне естественным невинным мотивам, что дает им прекрасную крышу. Ничто не может возбудить любопытство тех стран, которые бы изрядно возбудились, узнав о том, чем на самом деле здесь занимаются моряки. Что бы это ни было. Раскопки могли закончиться давным-давно, и Уизерспуна упрятали подальше, сменив двойником для отвода глаз случайных посетителей. А может быть, все экспонаты — подделка. И никаких раскопок здесь не велось. Возможно, эта блестящая идея родилась в недрах военно-морской конторы. Тогда им все равно потребовалось содействие Уизерспуна, пусть даже без личного участия, что объясняет появление мнимого профессора. Историю могли подбросить в журналы и газеты. С их владельцами могли поговорить в правительстве и убедить содействовать обману. Такое раньше бывало.

— Но ведь есть еще американские журналы и газеты.

— Возможно, это совместный англо-американский проект.

— Мне все равно непонятно, зачем они хотели тебя покалечить,— с сомнением в голосе сказала она.— Хотя вероятно, что одно из твоих предположений так или иначе приведет к ответу.

— Вероятно... Честно говоря, не знаю. Но сегодня ночью ответ будет. Я найду его в шахте.

— Ты что... действительно спятил? — тихо спросила она.— Ты не в том состоянии, чтобы куда-то ходить.

— Дорога не длинная. Как-нибудь управлюсь. С ногами у меня все в порядке,

— Я иду с тобой.

— Ничего подобного.

— Пожалуйста, Джонни.

— Нет.

Она распушила перья:

— Я тебе совсем ни к чему?

— Не глупи. Кто-то должен остаться на часах. Следить, чтобы никто не проник в наш дом и не наткнулся на кучи тряпья под одеялом. Пока они слышат дыхание хотя бы одного человека и видят рядом очертания другого, им не о чем беспокоиться.

Я собираюсь пойти соснуть пару часов. Почему бы тебе не раскрутить старичка профессора? Он с тебя глаз не сводит, и ты своими методами могла бы выудить из него куда больше, чем я своими.

— Я тебя, кажется, не вполне понимаю.

— Старая игра. Под Мату Хари,— нетерпеливо сказал я.— Шепчешь милые пустяки в его седую бороду. Он заводится с полуоборота. И кто знает, какие нежные секреты наболтает в ответ?

— Ты так считаешь?

— Конечно, почему бы нет? Он находится в самом опасном возрасте, в смысле женщин. Где-то между восемнадцатью и восемьюдесятью.

— А если он начнет приставать ко мне?

— Ну и пусть себе. Какая разница? Главное — добыть информацию. Сначала работа, а удовольствие потом.

— Понятно,— тихо сказала она. Поднялась с земли и протянула руку.— Пошли, вставай.

Я встал. А через пару секунд снова сидел на песке. Не то чтобы размашистая пощечина застала меня врасплох. На такую тяжелую руку я не рассчитывал. Пока я сидя ощупывал горящую щеку и удивлялся загадочным способностям некоторых представительниц женской половины человечества, она взобралась на склон и исчезла.

Челюсть в порядке. Хоть и болит, но на месте. Я поднялся на ноги, подхватил костыли под мышки и направился в сторону дома. Было уже совсем темно, и без костылей я бы управился в три раза быстрее, но исключить возможность того, что старикашка следит за мной в прибор ночного видения, я не мог.

В конце песчаной полосы пляжа берег начинался уступом всего в три фута высотой, но для меня и это было слишком.

Я, наконец, решил проблему, сев на уступ и продвинувшись назад, опираясь на костыли. Но когда развернулся, попытался подняться, костыли вошли в мягкую почву, и я, потеряв равновесие, завалился назад, снова на песок пляжа.

Дыхание у меня перехватило, хотя это, конечно, не такое падение, чтобы выругаться вслух. Поэтому я выругался вполголоса. Когда же я пытался восстановить сбитое дыхание, чтобы добавить парочку крепких выражений, послышался звук быстрых приближающихся шагов и кто-то спрыгнул с уступа на песок. Перед глазами что-то забелело, и в нос ударил запах «Таинственной ночи». Все ясно. Она вернулась, чтобы покончить со мной. Я крепко сжал челюсти на всякий случай, потом разжал их снова. Она низко наклонилась надо мной, пристально разглядывая. Бить из такого положения ей было явно не с руки.

— Я... я видела, как ты упал,— голос ее слегка охрип.— Не сильно ударился?

— Корчусь от боли. Эй, поосторожнее с больной рукой.

Но она не вняла предостережению. Она меня целовала. Так же истово, как отвешивала пощечины до этого, не пытаясь хоть немного сдержаться. Она не плакала, но щека ее была мокрой от слез. Через минуту, а может, и две она прошептала:

— Мне так стыдно. Я так сожалею.

— Я тоже. Тоже сожалею. — Я понятия не имел, о чем именно говорит каждый из нас, но это было не важно в тот момент. Вскоре она поднялась и помогла мне взобраться на берег, после чего я поковылял к дому, держась за ее руку. По дороге мы миновали бунгало профессора, но я больше не стал предлагать ей навестить его.

Было начало одиннадцатого, когда я проскользнул под приподнятый полог обращенной к морю шторы. Я все еще помнил ее поцелуи, но и пострадавшая скула ныла по-прежнему, поэтому мне удавалось сохранять нейтральное состояние. По отношению к ней, разумеется. А в отношении других, то есть профессора и его людей, мое отношение нейтральным никак нельзя было назвать. В одной руке я держал фонарь, в другой нож. На этот раз он не был обернут тряпкой. Готов смиренно проспорить любую сумму, если на острове Варду смертельную опасность представляют только собаки.

Луна надежно спряталась за тяжелой тучей, но я не стал рисковать. До входа в шахту у подножия горы было не меньше четверти мили, и я покрыл это расстояние практически полностью на четвереньках, отчего моей больной руке лучше никак не стало. С другой стороны, добрался благополучно.

Я не знал, были у профессора причины выставлять караул у входа в шахту или нет. Но лучше перестраховаться. Поэтому, поднявшись на ноги, я прижался к скале в том месте, где меня не будет заметно, даже если взойдет луна, и замер. Я простоял так пятнадцать минут кряду и слышал только отдаленный шум океана и гулкое уханье собственного сердца. Любой ничего не подозревающий охранник не шелохнется в течение пятнадцати минут только при условии глубокого сна. Спящих людей не боюсь, поэтому вошел в шахту.

Мои сандалии на резиновой подметке ступали по известняку совершенно беззвучно. Никто не мог меня услышать, а после того, как слабое свечение от входа в пещеру осталось далеко позади, уже никто не видел меня. Фонарь я не зажигал. Если в шахте кто-нибудь есть, я скоро встречусь, с ними, застав врасплох. В темноте все люди равны. А с ножом в руке я был чуточку неравен остальным.

Между стеной и рельсами было достаточно места, чтобы не идти по шпалам. Я не мог рисковать, если расстояние между ними внезапно изменится. Для ориентировки можно было изредка проводить костяшками пальцев правой руки по стене туннеля. Главное, чтобы при этом рукоятка ножа не стукнулась о камень.

Через минуту стена туннеля резко свернула вправо. Я дошел до первого круглого зала в пещере, направился ко входу в туннель, расположенный напротив того, из которого я только что вышел. Чтобы не сбиться с пути, я внешней стороной своей левой стопы прикасался к шпалам. Пять минут ушло на то, чтобы преодолеть семьдесят ярдов — ширину пещеры в этом месте. Никто меня не позвал, никто не включил свет, никто на меня не набросился. Я был один. Или меня оставили одного, что не совсем одно и то же.

Через тридцать секунд после выхода из первого зала я попал в следующий. Именно здесь, как утверждал профессор, были произведены первые археологические открытия. Два входа в туннели, подпертые сваями слева, рельсы продолжают идти прямо, а направо — тот туннель, в котором работал Хьюелл со своими людьми. Этот туннель меня совсем не интересовал. Профессор дал мне понять, что именно там находился источник взрывов, разбудивших меня в предыдущий день, но количество породы в отвале, которое я заметил там, могло бы обвалиться при взрыве разве что пары хлопушек. Я пошел вдоль железнодорожной ветки в туннель на противоположной стороне зала.

И вскоре очутился в третьем зале, потом в четвертом. Ни в одном из них не было туннелей, ведущих на север, в сторону горы. Я обнаружил это, обойдя полукруг справа вдоль стены, пока снова не наткнулся на рельсы. С южной стороны в обоих залах оказалось по два туннеля, ведущих в южном направлении. Но я продолжал идти вперед. Больше залы мне не попадались, только длинный туннель, идущий все дальше и дальше.

И еще дальше. Мне казалось, что я никогда не дойду до конца этого туннеля. Никаких археологических раскопок здесь не велось. Прямой туннель с гладкими стенами, содержимым которых никто не интересовался. Это был ход, ведущий куда-то. Теперь мне приходилось идти по шпалам, потому что туннель сузился вдвое по сравнении с прежним, и я обратил внимание, что он слегка, но упорно поднимается все выше. Кроме того, я отметил, что воздух в туннеле был все еще свежим, хотя от входа в пещеру меня отделяло мили полторы. Вероятно, это было связано с тем, что туннель имел вертикальный уклон вдоль склона горы, что облегчало устройство вентиляционных шахт. Я к этому времени пересек примерно наполовину западную часть острова, и нетрудно было догадаться, что скоро туннель прекратит подниматься и постепенно пойдет вниз.

Ничего подобного. Ровное место, когда я до него добрался, представляло собой отрезок туннеля длиной не более ста ярдов, откуда он резко уходил вниз. В этот самый момент я не смог нащупать правой рукой стену туннеля. Рискнув включить на мгновенье фонарь, я увидел справа большую яму, тридцати футов глубиной, наполовину заполненную обломками камней. Сначала я решил, что это и есть место вчерашних подрывных работ, но, взглянув в яму еще раз, отказался от этой мысли. Там находилось не менее двухсот тонн горной породы, значительно больше дневной нормы.

Это была сбросовая яма, вероятно, вырытая заранее для того, чтобы можно было при надобности быстро убрать породу из туннеля.

Ярдов через триста от этого места туннель заканчивался. Почесав лоб, а именно этой части тела я был обязан своим открытием, зажег фонарь. Под ногами лежали два небольших ящика, почти пустые, с зарядами взрывчатки, детонаторами и запалами. Здесь, судя по всему, вчера и гремели взрывы. Я осветил лучиком фонаря конец туннеля, который оказался обычным тупиком: твердая, сплошная поверхность скалы, семи футов в высоту и четырех — в ширину. И тут я заметил, что не такая уж она сплошная. Во всяком случае, не совсем. Чуть ниже уровня глаз — камень, приблизительно круглой формы, около фута в диаметре, был вставлен в дыру в стене. Я вытащил эту известняковую пробку и приник глазом к отверстию. Оно было фута четыре длиной, сужающееся к дальнему концу до двух дюймов. Я увидел, как вдали что-то мерцает красным, зеленым, белым цветом. Звезда. Вставив камень на место, отправился в обратный путь.

За полчаса добрался до первой из четырех пещер. Два туннеля, идущие к югу, заканчивались тупиками. Пустившись в путь вдоль узкоколейки, я вышел в третью по счету от входа пещеру и обследовал два ведущих оттуда туннеля. Ничего не добился, только пол-часа кружил по лабиринту ходов. Затем вышел во второй от входа подземный зал.

Из двух туннелей, идущих на север, я выбрал тот, в котором работал Хьюелл. Там мне ничего не удалось обнаружить. Как и в соседнем туннеле. Конечно, нет смысла искать что-либо и в обвалившихся туннелях с южной стороны, входы в которые подпирались деревянными балками. Я уже направился к туннелю, ведущему к выходу из пещеры, когда вдруг меня осенило. Единственная причина, по которой я считал, что за балками располагаются заваленные туннели,— утверждения профессора Уизерспуна. А единственное, что мне с уверенностью удалось узнать о профессоре, помимо того, что он ничего не смыслит в археологии, так это то, что он соврет — недорого возьмет.

Правда, о первом из этих туннелей он не врал. Тяжелые вертикальные балки, загораживающие проход, стояли намертво, и когда я посветил фонарем в полудюймовую щель между ними, то ясно увидел груду камней и песка, забивших проход до основания. Возможно, я был несправедлив к профессору.

А может быть, и нет. Две балки из тех, что загораживали вход во второй туннель, оказались незакрепленными.

Ни один карманник не вытаскивал кошелек так бережно и аккуратно, как я обошелся с балкой, отодвинув ее в сторону. Короткое нажатие на кнопку фонаря не высветило обвалившийся потолок. Просто мрачный серый туннель, убегающий в темноту. Я вытащил второе бревно и, протиснувшись в щель, оказался в туннеле.

Только теперь я осознал, что не смогу изнутри поставить балки на место. Одну еще куда ни шло, да и то приблизительно, а вторую невозможно водрузить обратно сквозь зазор шириною в шесть дюймов. Ничего не поделаешь. Я оставил ее в покое и пошел вдоль туннеля.

Через тридцать ярдов — резкий поворот налево. Я продолжал, как и раньше, для верности касаться тыльной стороной правой ладони стены туннеля, и вдруг она неожиданно ушла вправо. Я осторожно протянул руку и наткнулся на что-то холодное, металлическое. Ключ на крючке. Пошарив рукой дальше, нащупал тяжелую низкую деревянную дверцу, привешенную на петлях к вертикальной деревянной балке. Снял с крюка ключ, нашел отверстие замка, вставил ключ, медленно повернул и начал раскрывать дверь рывками, по полдюйма зараз. В ноздрях защипало от едкого запаха машинного масла и серной кислоты. Я приоткрыл дверцу еще на пару дюймов. Петли зловеще заскрипели. Мне вдруг на мгновенье померещилась виселица с болтающимся под порывами ночного ветра мертвецом. И мертвец тот — я. Тут сознание ко мне вернулось, я решил, что хватит осторожничать, быстро протиснулся в дверь и закрыл ее за собой, прежде чем зажечь фонарь.

Там никого не было. Быстрого осмотра пещеры, не более двадцати футов в диаметре, оказалось достаточно, чтобы понять: кто-то был здесь совсем недавно.

Я двинулся вперед и споткнулся о что-то тяжелое. Посмотрел вниз и увидел большой свинцовый аккумулятор. Провода от клемм тянулись к выключателю на стене. Я повернул выключатель, и пещера залилась светом.

Возможно, «залилась» — слишком сильно сказано, во всяком случае, по сравнению с тусклым лучом фонаря. Голая лампочка, ватт сорока, спускалась с середины потолка. Но освещения от нее было мне вполне достаточно.

В центре комнаты стояли две стопки желтых промасленных ящиков. Я был почти уверен, что в них, еще до того, как подошел поближе, а увидев надписи на крышках, уверился окончательно. Последний раз я видел эти ящики с маркировкой «Свечи «Чемпион» в трюме на шхуне капитана Флека. Патроны к пулемету и взрывчатка. Возможно, мне и не почудились огни той ночью, когда мы прохлаждались на рифе. Я видел огни. Капитан Флек выгружал груз.

С правой стороны — два деревянных стеллажа с двумя десятками автоматов и карабинов неизвестной мне конструкции. Они были густо покрыты смазкой, видимо, от высокой влажности в пещере. Рядом со стеллажами стояли три приземистых металлических коробки, наверняка патроны к автоматам. Я посмотрел на стеллажи с оружием и ящики на полу, и мне стало понятно ощущение гурмана, усаживающегося за обед из восьми блюд, приготовленный шеф-поваром высшей квалификации. Затем я вскрыл первый ящик, второй, а за ним и третий. Теперь я знал, что ощущает гурман, когда после того, как он заправил за воротник салфетку, к нему подходит метрдотель и объявляет, что ресторан закрывается.

В ящиках не было ни одного патрона для автомата или карабина. В первом ящике был черный порох, в другом — пакеты со взрывчаткой и обойма с патронами 44-го калибра, в третьем — запалы, детонаторы с гремучей ртутью, около сотни ярдов бикфордова шнура и плоская жестяная коробочка с химическими воспламенителями. По-видимому, всем этим пользовался Хьюелл на подрывных работах. Хрустальная мечта о заряженном автомате и радикальном изменении баланса сил на острове в результате так и оказалась несбыточной хрустальной мечтой. Патроны без подходящих винтовок или винтовки без подходящих патронов. Бесполезно, все абсолютно бесполезно.

Я выключил свет и вышел. На то, чтобы сломать спусковые механизмы всех автоматов и карабинов, ушло бы не больше пяти минут. До конца своих дней я не смогу себе простить, что эта мысль не пришла мне тогда в голову.

Через двадцать футов я наткнулся на аналогичную дверь в правой стене туннеля. Ключа не было, да он и не требовался, потому что дверь была незаперта. Я положил руку на ручку, повернул ее и приоткрыл дверь на пару дюймов. Волна зловония, вырвавшаяся наружу из узкой щели, с силой ударила меня в лицо, тошнотворный, гнилостный запах пробрался в ноздри, вызвав рвотные судороги. У меня волосы на затылке зашевелились, вдруг стало нестерпимо холодно.

Я открыл дверь пошире, вошел внутрь и прикрыл ее за собой. Я повернул выключатель и оглядел пещеру.

Но это была не пещера. Это была могила.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Пятница 1.30 — 3.30

Какой-то изъян в атмосфере пещеры, вероятно, смесь влажного воздуха и паров фосфата извести, позволил телам сохраниться в почти идеальном состоянии. Разложение уже началось, но в самой незначительной степени, никоим образом не исказив пока внешность девяти трупов, лежавших в ряд в дальнем конце пещеры. Темные пятна на груди белых и защитного цвета рубах позволяли отчетливо представить себе, как их умертвили.

Зажав пальцами нос и стараясь дышать через рот, я включил фонарик, чтобы получше рассмотреть лица погибших.

Шестеро убитых были мне совершенно неизвестны. Судя по одежде и жилистым рукам — работяги. Я был уверен, что никогда не встречал их раньше. Но седьмого я узнал сразу же. Седые волосы, пушистые усы, борода: передо мной был истинный профессор Уизерспун. Даже сейчас сходство с самозванцем, занявшим его место, казалось поразительным. Рядом с ним лежал гигант, человек с рыжими волосами и огненного цвета густой щеткой торчащих в обе стороны усов. Это, несомненно, был доктор Ред Карстерс, чей портрет мне показывали в журнале. Девятый труп сохранился значительно лучше остальных, и я узнал его с первого взгляда. Его присутствие здесь подтверждало, что люди, опубликовавшие повторное объявление о найме па работу специалиста по топливу, действительно в нем нуждались. Это был доктор Чарльз Фейрфилд, мой бывший шеф в Отделе ракетного топлива исследовательского центра в Хепуорте. Один из восьми ученых, которых соблазнили поездкой в Австралию.

Пот застилал глаза, но меня всего трясло от холода. Что здесь мог делать доктор Фейрфилд? Почему его убили? Старый Фейрфилд никогда ни во что не ввязывался. Блестящий ученый в своей области, он был страшно близорук и проявлял стойкое безразличие ко всему на свете кроме собственной работы и тайной страсти к археологии. В этом смысле связь Фейрфилда с Уизерспуном была столь же очевидной, сколь и удивительно непонятной. Чем бы ни объяснялось внезапное исчезновение доктора Фейрфилда из Англии, совершенно ясно одно: это не имело никакого отношения к археологическим раскопкам в заброшенной шахте. Но в таком случае, что же он, черт возьми, здесь делал?

Мне казалось, будто я нахожусь в морозильнике, но пот все сильнее струился по затылку. Не выпуская фонарь из правой руки — нож был в левой,— я вытащил из кармана брюк носовой платок и вытер шею. Чуть левее, впереди меня, на стене вдруг возникло светлое пятно. Отблеск от металлического предмета, на который упал луч фонаря. Но что это? Откуда здесь металлический предмет? Кроме трупов в этой пещере были только аккумулятор, провода на стене и выключатель из черной пластмассы. Я задержал руку с платком и фонарем за головой в том же положении. Отблеск на стене пещеры никуда не делся. Я замер как статуя, не спуская с него глаз. Светлое пятно на стене переместилось.

У меня остановилось сердце. Врачи могут возразить, но оно действительно остановилось. Я осторожно, медленно опустил руку с фонарем и платком из-за головы, переложил фонарь в левую руку, бросил платок на пол, обхватил рукоятку ножа правой рукой и резко развернулся.

Их было двое. От двери пещеры они отошли на четыре фута, до меня оставалось еще футов пятнадцать. Два китайца. Они уже начали расходиться в стороны, чтобы взять меня в кольцо. Один — в холщовых штанах и рубахе, другой — в шортах, оба — рослые, мускулистые и босые. Немигающие узкие глаза, застывшая неподвижность желтых восточных лиц не скрывали, а скорее подчеркивали выражение холодной решимости. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: они явились не с дружеским визитом. Да и визитные карточки у них в руках не соответствовали правилам этикета: два убийственных обоюдоострых кинжала для метания, страшней которых я в жизни не видел. В правилах хорошего тона рассматривается множество вариантов представления вновь прибывших незнакомых гостей, но такой вариант отсутствует.

Утверждать, что я не испугался, было бы смешно, поэтому я и не буду этим заниматься. Я испугался, испугался здорово.

Двое тренированных убийц против полуинвалида, четыре здоровых руки против одной. Два явных эксперта по боевым искусствам против человека, который ни разу не зарезал кого-то, а с кухонным ножом дела не имел. И для первого урока был момент не очень подходящий. Однако надо было что-то предпринимать, причем как можно скорее, прежде чем кому-нибудь из них придет в голову, что с пяти ярдов в такую мишень, как я, не промазать, и он перехватит кинжал за лезвие, чтобы было удобней метнуть.

Я бросился на них, занеся правую руку с ножом над головой, будто это не нож, а дубина, и они неожиданно попятились. Может быть, от отчаянной бессмысленности такого поступка, а скорее оттого, что на Востоке с почтительным страхом относятся к сумасшедшим. Я со свистом рассек ножом воздух и в тот же момент, как осколки разбитой лампочки посыпались мне на голову, нажал на кнопку фонаря в левой руке. В пещере стало темно, как в могиле, коей она и была на самом деле.

Надо было двигаться и как можно быстрее, прежде чем они поймут, что у меня двойное преимущество: фонарь в руке и возможность бить ножом наугад, твердо зная при этом, что попаду в противника, в то время как у них пятьдесят процентов вероятности угодить друг в друга. Не боясь нарушить внезапно наступившую тишину, я сорвал пластырь со стекла фонаря, снял сандалии, пробежал три шага в сторону выхода, резко остановился и пустил сандалии вперед вдоль пола с таким расчетом, чтобы они шлепнулись о деревянную дверь.

Будь у китайцев секунд десять на оценку своей позиции и проработку возможных вариантов, они наверняка не рванулись бы опрометью в сторону источника звука. Но в их распоряжении было не больше пяти секунд на размышление, и первая неизбежная реакция: он пытается улизнуть. Я услышал быстрый топот босых ног, стук столкнувшихся тел, глухой удар и истошный вопль, агонизирующий, захлебнувшийся в звоне упавшего на пол металлического предмета.

Четыре быстрых мягких шага в носках по полу пещеры, легкое нажатие большим пальцем левой руки на кнопку фонаря, и в свете яркого луча возникла живая скульптура, неестественно застывшая, как будто высеченная из мрамора. Они стояли лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. Почти, но не совсем. Человек справа от меня ухватил партнера за ворот рубахи левой рукой, в то время как правая, сжатая в кулак, прижалась к его животу, чуть ниже пояса. Человек слева, лицо которого было повернуто в сторону, неестественно далеко выгнулся назад, двумя руками вцепившись в правый кулак своего компаньона. От напряжения его суставы сжались словно клешни, костяшки пальцев блестели как полированная кость. Я заметил окровавленный конец кинжала, на два дюйма торчащий у него из поясницы.

Секунды две или три — время текло медленно — человек справа, не веря своим глазам, смотрел в лицо умирающего. Потом осознание роковой ошибки и то-го, что смерть теперь стоит рядом, вывело его из состояния оцепенения. Он начал судорожно пытаться выдернуть нож, но товарищ в предсмертной железной хватке крепко-накрепко сковал ему правую руку. Он в отчаянии повернулся ко мне, махнув левой рукой вверх и в сторону, как бы пытаясь то ли ударить, то ли отгородиться от луча фонаря, который я теперь направил прямо в его узкие глаза. На мгновение он раскрылся. Мгновенья было достаточно. Лезвие моего ножа в длину — двенадцать дюймов. Но я не успокоился, пока кулак, сжимающий рукоятку, не уперся ему в ребра. Он кашлянул разок, сдавленно и конвульсивно, потом растянул свои тонкие губы в широком зловещем оскале, не разжимая стиснутых зубов. После этого лезвие ножа не выдержало, и в руке у меня осталась ручка с обломком стали длиной в дюйм, а эти двое, так и не расцепившись, качнулись вправо и рухнули на каменный пол пещеры.

Я осветил фонарем лица у себя под ногами, но это было излишней предосторожностью. Они не могли больше причинить мне вреда. Найдя сандалии, я подобрал упавший на пол нож и вышел, закрыв за собою дверь. Оказавшись снаружи, я всем своим весом навалился на стену туннеля спиной, опустив руки, и набрал полные легкие чистого, свежего воздуха. Я чувствовал себя неважно, но относил это на счет поврежденной руки и удушливой атмосферы в склепе. Тот краткий и жестокий эпизод, который случился за дверью, казалось, не произвел на меня никакого впечатления. Во всяком случае, я так думал, пока не почувствовал боль от напряжения мускулов щек и челюсти. Тогда же понял, что непроизвольно растянул губы и сжал зубы подобно смертельному оскалу того человека, которого только что прикончил. Потребовалось значительное волевое усилие, чтобы разжать зубы и расслабить лицевые мышцы.

Именно в этот момент я услышал пение. Все правильно. Слабый разум Бентолла наконец не выдержал. Шок от того, что я только что видел и совершил, привел в перенапряжение не только мышцы лица. Бентолл сбрендил, крыша поехала, начались галлюцинации. Что бы сказал полковник Рэйн, узнав, что у его верного слуги шарики за ролики закатились? Он, наверное, улыбнулся бы своей еле заметной улыбочкой и проскрипел пыльным голосом, что слышать пение в заброшенной шахте, даже если эта шахта находится под властью злодеев-самозванцев и охраняется головорезами-китайцами, еще не обязательный признак безумия. На что его верный слуга должен был бы ответить, что в принципе это верно. Но если вам слышится женский хор, поющий английский гимн, то тут ошибки быть не может, пора к психиатру.

А я слышал именно хор. Женский хор, поющий гимн. Причем не запись, потому что один голос слегка фальшивил, пытаясь подстроиться, но без особого успеха. Англичанки, поющие гимн. Я резко покрутил головой из стороны в сторону, но ничего не изменилось. Зажал ладонями уши, пение прекратилось. Разжал руки — снова возникли голоса. Если у вас в голове шумит, то зажимай уши или нет, шум не исчезнет. Может быть, то, что в этой шахте английские женщины,— безумие, только я не свихнулся, по крайней мере. Все еще в трансе, но очень осторожно, стараясь двигаться как можно тише, я пошел вдоль туннеля на разведку.

Звуки пения резко усилились, когда я повернул на девяносто градусов влево. В двадцати ярдах на левой стене туннеля мерцали отблески света. Здесь, видимо, был еще один поворот, на этот раз направо. Я подкрался к углу мягко, как падающая снежинка, и выглянул из-за него с осторожностью старого дикобраза, подозрительно обозревающего свет Божий после зимней спячки.

В двадцати футах туннель был поперек перегорожен вертикальными стальными прутьями, расположенными на расстоянии шести дюймов друг от друга. В центре — зарешеченная стальная дверь. В десяти футах за ней — такая же решетка, с такой же дверью. Между двумя дверями, в точности посередине, с потолка свешивалась голая лампочка, ярко освещающая расположенный под ней стол и двух людей в комбинезонах за ним. Между ними громоздилась стопка каких-то причудливых деревянных фишек, и я решил, что они играют во что-то, мне неизвестное. Что бы это ни была за игра, она требовала сосредоточенности, о чем можно было судить по раздраженным взглядам, которые оба человека то и дело бросали в темноту за вторым рядом прутьев. Пение продолжалось с прежней силой. Зачем людям взбрело петь после полуночи? Это казалось совершенно необъяснимым, пока до меня не дошло, что для заключенных в темной пещере смена дня и ночи потеряла всякий смысл. Но зачем вообще им приспичило петь, не поддавалось моему пониманию.

Секунд через двадцать один из сидящих стукнул кулаком по столу, вскочил на ноги, подхватил карабин, который, как я теперь заметил, был прислонен к стулу, подошел к прутьям, пробарабанил дулом по металлу и что-то при этом сердито прокричал. Я не смог понять, что именно, но не надо быть лингвистом, чтобы догадаться о смысле сказанного. Он требовал тишины. Но не добился своего. После паузы, продолжавшейся секунды три, не больше, пение возобновилось, еще громче и фальшивей, чем раньше. Дать им волю, так они перейдут на «Пусть всегда будет Англия». Человек с карабином с отвращением, но и, пожалуй, удивлением покачал головой, после чего угрюмо побрел обратно к столу. Ситуация им не контролировалась.

Мною тоже. Будь я не таким усталым или просто другим человеком, скажем, поумнее раза в два, я бы придумал, как перехитрить, а то и перебить охранников. Но в тот момент мне ничего в голову не лезло, кроме того, что у меня один маленький ножик, а у них — две больших винтовки. Да и свою долю везенья на этот вечер я уже исчерпал.

Я ушел.

Мари мирно спала, когда я добрался до нашей хижины, но я не стал сразу будить ее. Пусть спит, пока спится, ей все равно этой ночью выспаться не удастся. Возможно, опасения по поводу будущего были оправданы и ей вообще больше спать не придется.

Я был изможден духовно, физически, эмоционально. Вымочился окончательно. Так, как никогда в жизни. По дороге из шахты я пришел к заключению, что существует только один-единственный выход, и, собрав последние остатки сил, окончательно решился. Когда же выяснилось, что это невозможно, реакция была соответствующей. А задумал я следующее: убить Уизерспуна — я все еще продолжал называть его этим именем — и Хьюелла. Не просто убить, а прикончить, как бешеных собак, в их собственных постелях. Или еще лучше — казнить. Было ясно, что через туннель, выходящий на другую сторону острова, при помощи арсенала, спрятанного в пещере, в ближайшее время будет предпринята атака на военно-морской объект, расположенный по ту сторону склона. Но если Уизерспун и Хьюелл будут мертвы, навряд ли китайцам самостоятельно это удастся. А для меня в тот момент главное заключалось в том, чтобы предотвратить атаку. Это значило даже больше, чем безопасность девушки, которая спала рядом, хотя я не мог больше притворяться, будто мои чувства по отношению к ней — те же, что и три дня назад. Тем не менее она стояла на втором месте.

Однако я не убил их в постелях по довольно веской причине: их там не было. Они оба сидели в доме профессора, потягивая холодное баночное пиво, которое подносил слуга-китаец, и вполголоса переговаривались, склонившись над картой. Генерал со своим адъютантом готовятся к началу операции. И день этот был не за горами.

Разочарование, горечь от того, что казалось полным крахом, лишили меня остатков рассудка. Я отпрянул от окна да так и застыл. Тупо, бездумно, забыв о риске быть обнаруженным, пока, минут через пять, несколько клеток моего мозга не заработали снова. Тогда я поплелся обратно к шахте. О моем умственном состоянии свидетельствует тот факт, что мне и в голову не пришло опуститься на четвереньки. Я прихватил в пещере с боеприпасами моток бикфордова шнура и химические запалы, снова вышел, порыскал вокруг генератора, пока не нашел канистру с бензином, и только после этого вернулся.

Теперь я достал карандаш и бумагу, прикрыл рукой фонарь и начал писать записку печатными буквами. Это отняло не больше трех минут, и когда я закончил, то удовлетворения не испытал, но ничего не поделаешь. Я подошел к Мари и потряс ее за плечо.

Она просыпалась медленно, нехотя, что-то бормоча спросонья. Потом села на кровати. Я заменил, как блеснули в темноте ее плечи, когда она отбросила рукой со лба прядь волос.

— Джонни? — прошептала она. Ну что? Что тебе удалось обнаружить?

— Слишком многое, черт возьми. Но об этом потом. У нас осталось слишком мало времени. Понимаешь что-нибудь в радиоделе?

— Радиодело? — короткая пауза. — Я прошла обычный курс. Могу отстучать морзянку, только не очень быстро, но...

— С морзянкой я и сам могу управиться. Ты знаешь, на каких частотах судовые радисты подают сигнал тревоги?

— Ты имеешь в виду SOS? Не уверена. На низкой частоте, по-моему. Или на длинных волнах?

— Это одно и то же. Ты не помнишь, в каком диапазоне?

Она на мгновенье задумалась, и я скорее ощутил, чем увидел, как она отрицательно качает головой в темноте..

— Прости, Джонни.

— Это не важно.— Это было важно, важно чрезвычайно, но я настолько спятил, что не терял надежды. — Но ты знаешь личный шифр старины Рэйна, верно?

— Конечно.

— Хорошо. Тогда зашифруй этот текст, — я вложил ей в руки бумагу, карандаш и фонарь. Как можно скорее.

Она не стала спрашивать причину такой просьбы, которая должна была ей показания идиотской. Просто зажгла под простыней фонарь и тихо перечитала записку:

«РАЙДЕКСКОМБОН ЛОНДОН тчк ЗАХВАЧЕНЫ ОСТPOBE ВАРДУ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 150 МИЛЬ ЮГУ ВИТИ ЛЕВУ тчк ОБНАРУЖИЛИ ТЕЛА УБИТЫХ ДОКТОР ЧАРЛЬЗ ФЕЙРФИЛД АРХЕОЛОГИ ПРОФЕССОР УИЗЕРСПУН ДОКТОР КАРСТЕРС ШЕСТЕРО ДРУГИХ тчк ЖЕНЫ ПРОПАВШИХ УЧЕНЫХ СОДЕРЖАТСЯ ЗДЕСЬ тчк ЗЛОУМЫШЛЕННИКИ ПЛАНИРУЮТ ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ УТРОМ ВОЕННО-МОРСКОЙ ОБЪЕКТ ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ВАРДУ тчк СИТУАЦИЯ ТЯЖЕЛАЯ тчк ТРЕБУЕТСЯ ПОДДЕРЖКА ДЕСАНТОМ НЕМЕДЛЕННО БЕНТОЛЛ»

Слабый свет фонаря под простыней погас. Секунд двадцать ничего не было слышно, кроме далекого шума прибоя. Когда она, наконец, заговорила, голос ее дрожал:

— Ты все это обнаружил сегодня ночью, Джонни?

— Да. Они прокопали туннель вплоть до противоположной стороны острова. В одной из пещер, где хранится взрывчатка, у них припрятан целый арсенал. Кроме того, я слышал женские голоса. Они пели.

— Пели?

— Я понимаю, что это звучит идиотски. Должно быть, жены ученых. Больше некому. Займись шифровкой. Мне нужно снова выйти.

— Шифровка... А как же ты собираешься отправить текст радиограммы? — спросила она с отчаянием в голосе.

— При помощи профессорского передатчика.

— Профессорского... Но ты наверняка его разбудишь!

— Он не спит. Все еще беседует с Хьюеллом. Мне придется их отвлечь. Сначала я xoчу отойти на полмили к северу и заложить несколько зарядов аматола замедленного действия, но времени нет. Поэтому придется поджечь рабочий барак. У меня здесь бензин и запалы.

— Ты рехнулся, — голос у нее еще слегка дрожал, но, возможно, в этих словах была доля истины.— Барак рабочих в какой-то сотне ярдов от дома профессора. Ты бы мог заложить эти заряды аматола в миле отсюда, выиграть уйму времени и...— Она замолчала и вдруг спросила: — К чему такая отчаянная спешка? Почему ты так уверен, что они начнут атаку сегодня на рассвете?

— На все вопросы ответ одинаков,— устало сказал я.— Взорвав несколько бомб на севере, мы их отвлечем, это верно. Но как только они вернутся, то спросят себя: откуда взялся весь этот фейерверк? И тут же догадаются, что взрывчатка со склада боеприпасов. Там они выяснят, что два охранника-китайца отсутствуют. На то, чтобы их обнаружить, много времени не потребуется. Даже если я не стану подкладывать бомбы, их хватятся на рассвете. Не позднее, как я представляю. А может быть, и того раньше. Но нас здесь не будет. В противном случае нас убьют. Меня, по крайней мере.

— Ты сказал, что два охранника пропали?—-осторожно переспросила она.

— Они на том свече.

— Ты их убил? — прошептала она.

— Более или менее.

— О, Боже, когда ты перестанешь паясничать?

— А я и не паясничаю. — Я подобрал канистру с бензином, запалы и шнур.— Зашифруй побыстрее, пожалуйста.

— Странный ты тип,— прошептала она.— Временами ты меня просто пугаешь.

— Я понял. Мне нужно было подставить щеки и подождать, пока наши желтые друзья не нарежут меня на лоскуты. Не тяну я на настоящего христианина, вот и все.

Я подлез под полог со стороны моря, прихватив канистру. В доме профессора продолжал гореть свет. Я обошел домик Хьюелла и очутился с тыльной стороны длинного барака в том месте, где скат соломенной крыши спускался до четырех футов над землей. Надежды на то, что удастся полностью спалить дом, у меня не было, огромные бочки с соленой водой, стоящие за каждым домом, предупреждали такую возможность. Но соломенная крыша должна заняться на славу. Медленно, осторожно, стараясь, чтобы в горле канистры ненароком не булькнуло, я полил бензином полоску крыши, шириной в два фута, больше чем на половину длины дома, размотал бикфордов шнур, один конец которого соединил с запалом и закрепил в политой бензином соломе, а к другому подсоединил химический воспламенитель. Подложил под капсюль камень и стукнул по нему сверху рукояткой ножа. Подождал немного, пока не почувствовал, как обмотка шнура начинает согреваться ползущим по нему внутри теплом, после чего положил его на землю и отправился в обратный путь. Пустую канистру я бросил под домик Хьюелла.

Когда я вернулся, Мари сидела за столом, укрывшись с головой простыней. Из-под простыни виднелся слабый желтоватый свет фонаря. Я опустил полог со стороны пляжа, и фонарь погас. Она появилась из-под простыни и тихо спросила:

— Джонни?

— Я. Закончила?

— Вот, держи,— она протянула мне листок бумаги.

— Спасибо.— Я сложил его и засунул в нагрудный карман, после чего продолжал: — Представление начнется минуты через четыре. Когда Хьюелл и Уизерспун будут пробегать мимо нашей двери, будь на пороге с испуганным видом, в ночной рубахе или в чем-нибудь в этом роде и задавай глупые вопросы, соответствующие такому случаю. Потом повернешься в сторону комнаты и скажешь громко, чтобы я никуда не ходил, потому что плохо себя чувствую. После этого одевайся поскорее. Брюки, носки, рубашку или джемпер, все самого темного цвета. Постарайся прикрыть тело как можно больше. Не совсем идеальный купальный костюм, но в прибрежных ночных водах ты в нем будешь менее аппетитно выглядеть для тигровых акул, чем в бикини. Затем возьми два пузырька с жидкостью против акул. Они есть в спасательных жилетах...

— Вплавь? — перебила она меня.— Мы отправимся вплавь? Зачем?

— Чтобы спасти жизнь. Две канистры и спасательный жилет. Так будет лучше, чем в прошлый раз.

— Но как же твоя рука, Джонни? Ведь акулы...

— На том свете мне рука не понадобится,— сурово произнес я.— И лучше уж акулы, чем Хьюелл. Осталось две минуты. Мне пора.

— Джонни!

— В чем дело? — нетерпеливо спросил я.

— Береги себя, Джонни.

— Прости меня,— я дотронулся в темноте до ее щеки.— Я такой неуклюжий, верно?

— Неуклюжий — не то слово.— Она прижала мою ладонь к своей щеке.— Просто возвращайся. Вот и все.

Когда я снова заглянул в окошко дома профессора, они с Хьюеллом были все еще поглощены разработкой стратегии открытия второго фронта. Совещание проходило, судя по всему, успению Профессор говорил уверенным тихим голосом, тыча пальцем и карчу, на которой был изображен какой-то район Тихого океана, а Хьюелл изредка растягивал свои словно высеченные из гранита тонкие губы в холодной полуулыбке. Они были заняты, но не настолько, чтобы забывать о пиве. На них оно, похоже, никак не действовало, зато здорово подействовало на меня. Я вдруг почувствовал, как у меня в глотке пересохло и все внутри горит. Я стоял и мечтал о двух вещах: пиве и пистолете. Пиво чтобы покончить с жаждой, a пистолет — чтобы покончить с Хыоеллом и Уизерспуном. Бедный Бентолл, горько подумал я. Все у нею не как у людей, вечно ему хочется невозможного. Однако, как оказалось, я в очередной раз ошибался. Через каких-нибудь полминуты одно из желаний осуществилось.

Слуга-китаец как раз поднес стратегам очередной провиант, когда продолговатый черный силуэт окна за головой Хьюелла неожиданно сменил окраску. Желтая вспышка света вдруг разорвала темноту за бараком китайцев — от дома профессора заднюю часть барака не было видно,— и через пять секунд желтый цвет сменился ярко-оранжевым, а языки пламени взметнулись на пятнадцать, а то и двадцать футов над коньком крыши барака. Бензин с соломой составили неплохую зажигательную смесь.

Китаец и профессор посмотрели в окно одновременно. Для человека, проглотившего такое количество пива, профессор отреагировал весьма проворно: отпустил короткий хлесткий комментарий, довольно далекий от обычных «Боже ты мой» или «Прости, Господи, мою душу грешную», отбросил ногой стул и вылетел, как снаряд из пушки. Китаец отреагировал еще быстрее, но потратил секунду на то, чтобы поставить поднос на крышку бюро, и оказался у двери одновременно с Уизерспуном. На мгновение они застряли в дверях, профессор снова не обошелся без комментария, совсем не научного по своей сути, после чего они выскочили наружу, а за ними протопал и Хьюелл.

Через пять секунд я сидел напротив бюро. Распахнул дверцу правой тумбы и извлек оттуда пару наушников и ключ радиопередатчика. Напялил наушники на голову, а ключ положил перед собой на стол. На панели передатчика рядом друг с другом располагались круглая ручка и кнопка. Логично было предположить, что это кнопка включения питания и ручка настройки передатчика. Я нажал на кнопку, повернул ручку и оказался прав. По крайней мере в том, что касалось кнопки включения питания. В наушниках сразу же раздалось характерное потрескивание, антенна была подключена.

Мари сказала, что сигналы бедствия подают на низких частотах. Я посмотрел на пять стеклянных шкал полукруглой формы с различными диапазонами волн. Средняя шкала была подсвечена. Увидел названия восточноазиатских городов, написанных по-английски и по-китайски. Как же, черт подери, обнаружить, где здесь длинные волны, а где короткие?

Будут ли слышны в наушниках передаваемые мной сигналы, я понятия не имел. Попробовал отстучать пробные «SOS», но ничего не услышал. Повернул ручку настройки в первоначальное положение, снова поработал ключом, но вновь безрезультатно. В этот момент заметил на самом ключе маленький рычажок. Передвинул его на себя, опять послал сигнал и на этот раз отчетливо услышал писк в наушниках. Очевидно, я могу работать в режиме приема и передачи одновременно, а если вздумается, включать только передатчик.

Шкалы настройки были размечены гонкими черточками, означающими длины воли, но цифровые отметки над ними отсутствовали. Опытному радисту было бы безразлично, но только не мне. Я пригляделся пристальней и обнаружил, что две верхних шкалы справа имели пометку «КГц», а три нижние — «МГц». Несколько секунд я не мог уловить смысл этих обозначений. Голова у меня устала и болела теперь не меньше, чем рука. Потом, каким-то чудом, до меня дошло. «КГц» — килогерцы, «МГц» — мегагерцы. Верхняя шкала соответствует самым длинным волнам, или низким частотам. Тут мне и надо оказаться, если не ошибаюсь. Я нажал на самую левую из пяти кнопок, которые, по моему мнению, должны были быть переключателями диапазонов, и верхняя шкала ожила, в го время как подсветка средней шкалы погасла.

Отвернув ручку настройки в крайнее левое положение, я начал передавать сигналы. Три раза отстукивал «SOS», выжидал секунду, повторял, прислушивался секунды три-четыре, слегка поворачивал ручку настройки вправо и начинал снова. Работа была тупая, но пиво пришлось весьма кстати.

Прошло тридцать минут, за которые я повторил сигнал как минимум на тридцати различных частотах. Ничего, никакого ответа. Пусто. Времени без минуты три. Еще раз отстучал «SOS». С тем же результатом, что и прежде.

Я уже нервничал. Красные отблески пламени все еще плясали по стенам комнаты, но никакой гарантии, что профессор с Хьюеллом будут ждать, пока догорит последняя головешка, не было. Они могут вернуться в любую секунду, или какой-нибудь случайный человек заметит меня в одно из окон или через раскрытую дверь. Xoтя теперь это мало что значило. Если с передатчиком пробиться не удастся, мне так или иначе конец. Меня по-настоящему волновало другое: нашли уже двух убитых в пещере или нет. В этом случае мне тоже наступит конец, только куда скорее. Начались уже поиски после того, как охранники не вернулись с дежурства? Удосужился профессор проверить, действительно ли я сплю в своей, постели? Обнаружили канистру из-под бензина под домиком Хьюелла..? Конца вопросам не было, а ответ на любой из них означал такую большую вероятность таких больших неприятностей, что я отогнал их от себя подальше. Выпил еще пивка и приступил к передаче.

В наушниках послышался треск. Я наклонился вперед, как будто это приблизит меня к далекому источнику сигналов, и снова отстучал «SOS». В ушах запищала морзянка. Я мог различить отдельные буквы, которые не складывались в слова. Акита Мару. Акита Мару, повторялось четыре раза. Японское судно. Японский радист. Ну и везет же Бентоллу. Как утопленнику. Я повернул ручку настройки дальше.

Интересно, как там Мари. Она уже, должно быть, готова к отходу и пытается представить, что могло случиться со мной. Смотрит на часы, зная, что до рассвета осталось три часа и эти три часа могут быть последним отрезком времени, отпущенным нам в этой жизни. Если только убитых не нашли. В ином случае времени у нас осталось еще меньше. Намного меньше. Я продолжал посылать сигналы и мысленно составлял текст краткой речи полковнику Рэйну но возвращении домой. Если вообще вернусь.

Быстрое бибиканье морзянки вдруг возникло в наушниках. Сначала подтверждение приема сигнала, после этого: «ВМС США, миноносец «Новейр Каунти». Ваши координаты, позывные?»

Американский миноносец! Возможно, в какой-нибудь сотне миль. Боже, вот вам и выход из положения! Миноносец. Пушки, пулеметы, вооруженные матросы, все. Потом мой энтузиазм слегка поугас. Координаты? Позывные? Естественно, когда подают «SOS», прежде всего всегда называют координаты.

— Сто пятьдесят миль к югу от Фиджи, Варду, — отстучал я.

— Широта, долгота? — перебил радист. Он работал так быстро, что я с трудом улавливал смысл.

— Не определены.

— Название судна?

— Это не корабль. Остров Варду...

Он снова перебил меня.

— Остров?

— Да.

— Выйди из эфира, кретин безмозглый, и уберись подальше. Это частота для сигнала тревоги.— После этого сигнал резко прервался.

Я готов был забросить этот чертов передатчик на дно лагуны. А за ним и дежурного радиста с «Новейр Каунти». От отчаяния я чуть не разрыдался, но для слез не было времени. Кроме того, он не виноват. Я еще раз попробовал на той же частоте, но радист с «Новейр Каунти» — видимо, он, а кто же еще — просто нажал на ключ и не отпускал, пока я не отключился. Я снова повернул ручку настройки, только совсем чуть-чуть. Мне удалось обнаружить ценнейшую вещь: я на нужной частоте. Гори ярче, барак, молил я про себя, гори дольше. Ради старины Бентолла, только не гасни, пожалуйста. Учитывая то, что я с ним сделал до этого, просьба была нескромной. Барак продолжал гореть, а я радировать. Через двадцать секунд поступил новый сигнал. Сначала подтверждение, затем: «Теплоход «Аннандейл». Ваши координаты?»

«Приписаны к Австралии?» — отстучал я.

«Да. Координаты, сообщите координаты». Он начинал нервничать, и это легко понять: если человек кричит о помощи, ему как-то не к лицу прежде всего выяснять родословную своего спасителя. Я задумался на минуту, прежде чем ответить. Мне необходимо немедленно убедить радиста, иначе я получу такой же отпор, как от военного моряка США. Эта частота — понятие святое во всем мире.

«Специальный агент британского правительства Джон Бентолл просит немедленно передать кодированное сообщение на частоте срочной связи в адмиралтейство, Уайтхолл, Лондон. Чрезвычайная ситуация».

«Вы тонете?»

Я подождал на тот случай, если дико пульсирующие в голове сосуды вдруг разорвутся. Когда понял, что обошлось, продолжил: «Да». В данных обстоятельствах так можно избежать множества недоразумений. «Пожалуйста, приготовьтесь принять сообщение». Я был почти уверен, что пожар догорает. К этому времени от барака должно уже почти ничего не остаться.

Возникла длинная пауза. Кто-то раздумывал, прежде чем решиться. Затем одна фраза: «Степень срочности». Это был вопрос.

«В телеграфном адресе закодирована высшая степень срочности по отношению ко всем поступающим в Лондон сообщениям».

Это его проняло.

«Передавайте сообщение».

Я передал, заставляя себя работать ключом медленно и аккуратно. Красные отблески на стенах комнаты угасали. Громкий гул пламени сменился тихим потрескиванием, и мне показалось, что я слышу голоса. Меня так и подмывало повернуть голову, чтобы заглянуть в обращенное к бараку окно, но я не мог оторвать глаза от текста, пока не закопчу. Наконец закончил: «Пожалуйста, отошлите немедленно».

Возникла примерно полуминутная пауза, после чего он прорезался снова: «Начальство разрешает срочную отправку радиограммы. Вы в опасности?»

«Судно па подходе», — радировал я. Это их успокоит. «О'кей». Меня внезапно осенило: «Где вы находитесь?»

«Двести миль к востоку от Ньюкасла».

Чтобы как-то помочь, им надо было облететь землю на спутнике, поэтому я отстучал «большое спасибо» и отключился.

Положив на место ключ и наушники, я закрыл дверцу бюро и, подойдя к окну, осторожно выглянул. Я переоценил значение здоровенных бочек с морской водой. На месте рабочего барака возвышалась груда догорающих красных углей и пепла высотой в пять футов. За контршпионаж мне, может быть, Оскара не дадут, но среди поджигателей я на равных с самыми выдающимися асами. Хоть что-то у меня получилось. Хьюелл стоял рядом с профессором. Они переговаривались, покуда китайцы таскали ведрами воду, заливая дымящиеся остатки барака. Так как на этой поздней стадии уже ничего нельзя больше предпринять, они могут вернуться с минут на минуту. Время бежит. Я прошел по коридору, свернул направо в кухню, где горел свет, и вдруг резко застыл на месте. Человеку со стороны могло показаться, что я наткнулся на невидимую кирпичную стену.

Внезапно оцепенеть меня заставила мусорная корзина с пустыми банками из-под пива. Боже мой, пиво! Старина Бентолл никогда не оставит ничего незамеченным, если только вы его ткнете носом и трахнете при этом дубинкой по голове, чтобы привлечь внимание. Я осушил два полных стакана пива в комнате и запросто оставил их пустыми. Даже с учетом возбуждения ни профессор, ни Хьюелл не производили впечатления людей, которые забудут о том, что оставили полные стаканы пива. А уж о слуге-китайце вообще речь не идет. И что пиво испарилось от жары во время пожара, они вряд ли поверят. Я выхватил пару полных банок из стоящего рядом ящика, вскрыл их секунды за четыре при помощи открывалки, лежащей на раковине, подбежал к столу в комнате и снова наполнил стаканы, держа их под небольшим наклоном, чтобы не образовалась подозрительно высокая шапка пены. В кухне я швырнул пустые банки в корзину к остальным — количество выпитых за ночь банок позволяло надеяться, что две лишние останутся незамеченными, и вылез из окна. Спешить следовало, потому что я заметил, как слуга направляется к дому, но до своей хижины мне удалось добраться незамеченным.

Когда я пролез под пологом в комнату, Мари стояла в дверях, наблюдая за догорающим пожаром. Я тихо позвал ее, и она подошла.

— Джонни.— Она так обрадовалась мне, как никто и никогда до этого. — Я уже сотню раз умирала от cтpaxa с тех пор, как ты ушел.

И это все? — Я обнял ее крепко здоровой рукой и сказал: — Мне удалось передать радиограмму, Мари.

— Радиограмму? — Той ночью я здорово измотался и физически, и умственно, но все равно надо было быть полным кретином, чтобы не понять: такого комплимента тебе в жизни никто не дарил. Но до меня не дошло.— Ты отослал ее? Как замечательно, Джонни!

— Повезло. Толковый парень на австралийской посудине попался. В этот момент — послание на пути в Лондон. А там пойдут дела. Что именно, не знаю. Если поблизости есть британские, американские или французские военные корабли, то через несколько часов они будут здесь. Или надо ждать роту солдат на гидросамолете, допустим, из Сиднея. Не знаю. Уверен только в одном: в нужное время они все равно не успеют...

— Т-с-сс,— она прикоснулась пальцем к моим губам.— Кто-то идет.

Послышались два голоса, один звучал резко, торопливо, другой гудел, словно грузовик с цементом, взбирающийся в гору на первой передаче. Уизерспун и Хьюелл. Ярдах в десяти, а то и ближе. Сквозь щели в стене-шторе я видел свет качающегося фонаря в руке одного из них. Я бросился к постели, схватил со стула пижамную куртку, судорожно натянул и застегнул на все пуговицы. Юркнул под одеяло. Я неудачно приземлился на больной локоть, поэтому, пока переворачивался на другой бок, лицом к вошедшим в комнату без стука гостям, мне нетрудно было изобразить на лице страдание и бледность. Один Бог знает, как было больно.

— Вы должны извинить нас, миссис Бентолл,— протянул профессор с такой смесью участия, заботы и елейной приторности, что меня чуть не стошнило. Правда, мне было тошно и до этого. Однако я не мог не восхищаться его способностью притворяться. В свете того, что я видел, слышал и совершил, мне было трудно вспомнить, что мы еще продолжаем игру в кошки-мышки.— Мы очень беспокоились, не случилось ли с вами чего. Весьма печально все это, весьма печально.— Он похлопал Мари по плечу по-отечески, на что я не обратил бы внимания пару дней назад, и поднес фонарь поближе, чтобы лучше рассмотреть меня.— Боже праведный, мой мальчик, вы неважно выглядите! Как себя чувствуете?

— Только по ночам слегка беспокоит,— бодро ответил я, намеренно повернув голову вполоборота от него, как будто отводя прищуренные глаза от прямого света, а на самом деле в подобной ситуации просто не хотелось дышать на него пивным перегаром.— Завтра все будет в порядке. Какой страшный пожар, профессор. Жаль, что я не смог вам помочь. Как это случилось?

— Чертовы китаёзы,— прогудел Хьюелл. Его массивная фигура громоздилась в тени и глубоко посаженных глаз было совсем не видно под кустистыми бровями.— Курят свои трубки и бесконечно кипятят чай на спиртовых горелках. Я их всегда предупреждал.

— Нарушение правил противопожарной безопасности,— раздраженно вставил профессор.— Им это прекрасно известно. Но мы не собираемся здесь надолго задерживаться, а пока они смогут поспать под навесом сушильни. Надеюсь, что вас все это не очень расстроило. Сейчас мы удалимся. Вам ничем не нужно помочь, дорогая?

Я понимал, что он не ко мне обращается, поэтому с тихим стоном опустил голову на подушку. Мари поблагодарила и сказала, что нет.

— Тогда спокойной ночи. Кстати, приходите завтракать, когда захотите. Слуга вам подаст. Мы с Хьюеллом завтра встаем чуть свет.— Он жалобно хихикнул.— Эта археология словно медленно действующий яд в крови. От нее невозможно избавиться.

Он еще раз потрепал по плечу Мари и удалился. Я подождал, пока Мари сообщила, что они подошли к дому профессора, и сказал:

— Так вот. Как я уже говорил, помощь придет, но слишком поздно, чтобы спасти наши шкуры. Если мы останемся здесь. Ты подготовила спасательные жилеты и жидкость от акул?

— Какая ужасная парочка эти двое, верно? — прошептала Мари.— Лучше бы этот мерзкий старый козел не распускал руки. Да, все готово. Это необходимо, Джонни?

— Черт возьми, неужели ты не видишь, что нам нужно идти?

— Да, но...

— По берегу нам не добраться. Крутой горный склон с одной стороны, обрыв с другой, пара заборов из колючей проволоки и китайцы в засаде между ними делают это невозможным. Мы могли бы воспользоваться туннелем, но если у трех-четырех тренированных мужчин па прорубку последних нескольких футов уйдет не больше часа, то мне, в теперешней форме, и за неделю не управиться.

— Ты можешь взорвать стену. Известно, где находится взрывчатка...

— Помоги нам Бог обоим, - сказал я. Ты так же наивна, как и я. Проходка туннелей требует сноровки. Даже если потолок не рухнет нам на головы, мы наверняка надежно закупорим конец туннеля, и нашим друзьям ничего не останется, как на досуге переловить нас. Лодкой нам тоже нельзя воспользоваться, потому что оба лодочника снят под навесом для лодки, ничего из этого не получится. Если бы такой простой способ подхода был открыт для Хьюелла и Уизерспуна, то, имея под рукой доблестного капитана Флека, они бы не стали рыть туннель под горой. Если моряки предпринимают такие меры предосторожности с заборами против мнимых друзей, чем они встретят гостя, появившегося с моря? Готов биться об заклад, что у них есть две-три береговых радарных установки, способных засечь подплывающую к берегу чайку. А средств, чтобы отогнать ее от берега кинжальным огнем, у них хватает. Единственное, что мне не правится, так это оставлять здесь ученых с женами. Но я просто не вижу возможности...

— Ты ни разу не сказал, что ученые тоже здесь,— быстро сказала она удивленным тоном.

— Нет? Видимо, я считал это очевидным. Хотя, может, и нет. Возможно, я не прав. Но зачем же тогда, скажи на милость, они держат здесь жен? Моряки работают над проектом чрезвычайной важности, и этот проклятый седой душегуб ждет благоприятного момента, чтобы наложить на него лапы. Судя по его последнему замечанию, хоть он и продолжает врать, ждать они больше не намерены. Он собирается завладеть этой штукой, чем бы она ни была, и использовать жен для давления на мужей, чтобы те продолжали работать над этим проектом и развивали его дальше. О целях я могу только догадываться, ясно только, что они наверняка гнусные.

Я выбрался из-под одеяла и стянул с себя пижамную куртку. Какая еще возможность может быть? Восемь пропавших жен, столько же ученых. Уизерспун наверняка должен использовать их в качестве рычагов для давления на мужей. Если бы не это, он не стал бы себя утруждать даже их питанием. Он бы для них всего пожалел, кроме нескольких унций свинца, как это случилось с настоящим Уизерспуном и остальными. Ему неведомы человеческие чувства, это почти за гранью рассудка. Где жены, там должны быть и мужья. Ты же не думаешь, что полковник Рэйн послал нас на Фиджи только для того, чтобы танцевать «хула-хула»?

— Этот танец танцуют на Гавайях,— прошептала она,— а не на Фиджи.

— О Боже!—воскликнул я. — Женщины!

— Я просто специально дразню тебя, кривляка.— Она обняла меня за шею и прижалась. Руки у нее были неестественно холодными, она вся дрожала. — Разве ты не видишь, что мне это необходимо? Я просто не могу больше об этом говорить. Мне казалось, что подхожу для своей работы... И полковник Рэйн тоже так думал. Но теперь я так не считаю. Слишком уж здесь много нечеловеческого, холодного расчета, абсолютного пренебрежения к добру и злу, к морали, главное только то, что выгодно. Все эти люди, убитые неизвестно ради чего, мы с тобой... Хотя мне кажется, ты настолько безумен, что не теряешь надежду... Эти несчастные женщины, особенно эти бедные женщины... — она вдруг умолкла, тяжело вздохнула и прошептала: — Расскажи мне еще раз про нас с тобой и огни Лондона.

Я ей рассказал. Рассказал так, что сам наполовину поверил.

Мне кажется, Мари тоже, потому что постепенно она успокоилась и замерла, но когда я поцеловал ее, губы у нее были словно изо льда, и она уткнулась лицом мне в шею. Я держал ее в этом положении примерно минуту, после чего, по какому-то общему внутреннему импульсу, мы вдруг одновременно отпрянули друг от друга и начали завязывать лямки спасательных жилетов.

Остатки барака теперь являли собой всего лишь едко пахнущую кучу пепла, мерцающую красными пятнами на темпом фоне покрытого облаками неба. В окне профессора все еще горел свет. Я готов был поспорить, что он не собирается спать этой ночью. Я начинал уже достаточно хорошо понимать его натуру, чтобы предположить: утомление от бессонной ночи для него ничто но сравнению с возможностью насладиться от души предвкушениями нескончаемых наслаждений грядущего дня.

Когда мы пустились в путь, начался дождь. Тяжелые капли с шипеньем шлепались в затухающий костер. О лучшем мы и мечтать не могли. Никто не видел, как мы ушли, потому что увидеть нас можно было только с десяти футов. Мы прошли полторы мили к югу вдоль берега и, только дойдя до того места, где могли прятаться китайцы Хыоелла, как это было прошлой ночью, вошли в воду.

Отошли от берега ярдов на двадцать пять. Вода доходила здесь до пояса, и мы шли по дну, слегка разгребая руками перед собой. Но когда сквозь полосу дождя я с трудом рассмотрел впереди очертания отвесной скалы, где начиналась колючая проволока, мы отошли дальше на глубину, пока не оказались в двухстах ярдах от берега. Вдруг луне взбредет в голову появиться на небе? Хотя ничто этого не предвещало.

Мы осторожно выпустили сжатый воздух в наши спасательные жилеты, хотя не думаю, чтобы на берегу кто-нибудь смог услышать эти звуки. Вода была прохладной, но не холодной. Я поплыл впереди и открыл кран баллончика с жидкостью против акул. Темная, мерзко пахнущая жидкость — при дневном свею она, видимо, должна быть желтого цвета — прекрасно растворялась в воде, растекалась пятном по поверхности моря. Не знаю, как действовал этот репеллент на акул, но против меня он был очень эффективным средством.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Пятница 3.30 — 6.00

Дождь утих и наконец прекратился, но небо не расчистилось. И акулы держались от нас поодаль. Мы продвигались медленно из-за моей больной руки, но все-таки продвигались, и примерно через час, когда, по моим расчетам, на полмили отплыли от заборов из колючей проволоки, потихоньку начали сворачивать к берегу.

Когда до берега оставалось меньше двухсот ярдов, я понял, что свернул к берегу преждевременно. Высокая обрывистая стена простиралась вдоль южной части острова дальше, чем я предполагал. Ничего иного не оставалось, как медленно дрейфовать — назвать плаванием наше неуклюжее барахтанье в воде было бы

преувеличением — в надежде не потерять ориентацию в пространстве под моросящим дождем, который снова припустил вовсю.

Удача нас не покинула, как и чувство ориентации, потому что когда дождик наконец прекратился, я обнаружил, что мы находимся в ста пятидесяти ярдах от узкой полоски песка на берегу. Мне показалось, что это были сто пятьдесят миль.

Возникало ощущение, будто подводным течением нас все время сносит обратно в лагуну, но я понимал, что это не так, иначе мы давно очутились бы далеко от берега. Обыкновенная слабость, больше ничего. Но я больше всего ощущал не утомление и не истощение, а обиду. Так мало времени, так много усилий и такой незначительный прогресс.

Мои ноги коснулись дна. Я выпрямился, и оказалось, что вода доходит чуть выше колена. Я зашатался и наверняка упал бы, если бы Мари не подхватила под руку. Она была в лучшей форме, чем я. Бок о бок мы медленно брели к берегу. Мне казалось, что я в этот момент меньше всего был похож на Афродиту, появляющуюся из морской пучины. Мы вместе выкарабкались на берег и с единой мыслью плюхнулись на песок.

— Боже, наконец-то,— выдохнул я. Дыхание с шипеньем выходило у меня из легких, словно воздух сквозь дырки побитых молью мехов.— Я думал, нам это никогда не удастся.

— И мы тоже,— сказал чей-то голос, растягивая слова. Мы обернулись и были ослеплены двумя яркими фонарями, направленными прямо в глаза.— Вы заставили себя ждать. Только без фокусов... Боже правый! Баба!

Хотя с точки зрения биологии все было правильно, мне показалось, что этот термин меньше всего подходил к описанию Мари Хоупман, но я пропустил его мимо ушей. Вместо этого с трудом поднялся на ноги и сказал:

— Вы видели, как мы приближались?

— Последние двадцать минут,— протянул голос в ответ.— У нас есть радар и прибор ночного видения, который засечет шляпку гриба, если она вдруг появится над поверхностью воды. Надо же, женщина! Как вас зовут? Вы вооружены? — Умишко как у кузнечика. Типичная олигофрения.

—

— У меня есть нож,— устало сказал я.— Сейчас я не смогу им и спаржу разрезан.. Можете взять себе, если хотите. Теперь мне не светили в глаза, и я мог различить очертания трех фигур, одетых в белое, У двоих из них в руках чернело вроде вроде автоматов.— Мое имя Бентолл. Вы морской офицер?

— Андерсон. Младший лейтенант Андерсон. Откуда вы здесь взялись? Какими мотивами вы...

— Послушайте,— прервал я его.—Эго может подождать. Пожалуйста, отведите меня к командиру, сейчас же. Это очень важно. Скорее.

— Погоди немного, приятель, — он растягивал слова еще больше, чем прежде.— Ты, по-моему, не совсем понимаешь...

— Скорее, я сказал. Послушайте, Андерсон, вы похожи па морского офицера, у которого впереди весьма многообещающая карьера, но я вам клянусь, что карьера закончится сегодня, раз и навсегда, если вы не согласитесь содействовать нам без проволочек. Не будь дураком, парень. Неужели ты думаешь, что я бы вот так свалился тебе как снег на голову, не будь все отчаянно плохо? Я офицер британской разведки, как и мисс Хоупман. Далеко до командного пункта?

Возможно, он не был дураком или на него подействовал мой резкий тон, потому что после короткого замешательства он сказал:

— Добрая пара миль. Но на радарном посту в четверги мили отсюда есть телефон. Он показал в направлении заборов из колючей проволоки.

— Если дело действительно срочное, то...

— Пошлите одного из своих людей. Передайте командиру... как его имя, кстати?

— Капитан Гриффитс.

— Скажите капитану Гриффитсу, что почти наверняка через час или два будет предпринята попытка захватить вас и ваш объект,— быстро проговорил я.— Профессор Уизерспун с помощниками, занимавшиеся археологическими раскопками на противоположной стороне острова, убиты преступниками, которые прокопали...

— Убиты? — он приблизился ко мне вплотную.— Вы сказали убиты?

— Дайте мне закончить. Они прокопали туннель через весь остров и им осталось только пробить стенку из известняка толщиной в несколько футов, чтобы очутиться на этой стороне острова. Где точно — не знаю. Вероятно, в сотне футов над уровнем моря. Вам нужно выставить патрули, чтобы услышать, как они работают кирками и лопатами. Вряд ли они решатся использовать взрывчатку.

— Боже мой!

— Я знаю, что говорю. Сколько у вас людей?

— Восемнадцать гражданских лиц, остальные — моряки. Всего около пятидесяти.

— Вооружение?

— Винтовки, автоматические пистолеты, где-то около дюжины. Послушайте, мистер... ээ... Бентолл, вы абсолютно уверены, что... Я хочу сказать, откуда мне знать...

— Я уверен. Ради всего святого, приятель, поторопись!

После минутного замешательства он повернулся к одному из еле заметных во мраке моряков.

— Вы все поняли, Джонстон?

— Да, сэр. Уизерспун и остальные мертвы. Ожидается атака через туннель. Очень скоро. Установить патрулирование. Да, сэр.

— Правильно. Можете идти.— Джонстон исчез, а Андерсон повернулся ко мне.— Предлагаю пойти прямо к капитану. Вы меня простите, но старший мичман Аллисон пойдет сзади. Вы нелегально проникли на территорию охраняемого объекта, и я не могу рисковать. До тех пор, пока у меня не будет объективного подтверждения ваших слов.

— Пока у мичмана автомат поставлен на предохранитель, мне безразлично, что он будет делать,— устало сказал я.— Я не для того совершил столь долгое путешествие, чтобы меня пристрелили в спину только из-за того, что ваш подчиненный споткнется о камень.

Мы двинулись цепочкой, не разговаривая. Андерсон с фонарем — ведущим, Аллисон со вторым фонарем — замыкающим. Чувствовал я себя плохо: мутило. Первые сероватые проблески зари начинали пробиваться на востоке. После того, как мы прошли ярдов триста вдоль еле заметной тропинки, сначала идущей сквозь пальмовые заросли, потом петляющей среди низкорослых кустов, я услышал, как матрос сзади меня удивленно вскрикнул.

Он подошел вплотную ко мне и позвал:

— Сэр!

Андерсон остановился и обернулся.

— В чем дело, Аллисон?

— Этот человек ранен, сэр. Тяжело ранен, должен сказать. Посмотрите на его левую руку.

Все посмотрели на мою руку, причем я — с особым интересом. Несмотря на мои старания беречь ее, пока мы плыли, от усилия раны вновь разбередились, и вся рука была в крови, сочившейся из-под повязки. Морская вода размыла кровавое пятно на рукаве и усилила впечатление, но в любом случае этого было больше чем достаточно, чтобы объяснить мое самочувствие.

Младший лейтенант Андерсон сильно вырос в моих глазах. Не тратя время на охи и ахи, он сказал:

— Вы не против, если я разорву рукав?

— Валяйте,— согласился я.— Только заодно руку не оторвите. Хотя от нее все равно толку мало.

Они отрезали рукав ножом Аллисона, и я заметил, как насупился Андерсон, разглядывая мои раны.

— Ваши друзья с той стороны острова?

— Точно. У них был пес.

— Туг инфекция или гангрена. А может быть, то и другое. В любом случае — хорошего мало. Вам повезло, что у нас здесь судовой врач. Подержите-ка, мисс,— он протянул фонарь Мари, снял рубашку, разорвал ее на несколько широких лоскутов и плотно перебинтовал мне руку.— Инфекции не поможет, но приостановит кровотечение. Дом гражданских сотрудников отсюда не дальше, чем в полумиле. Сможете дойти? — Настороженность в голосе пропала. Раненая рука оказалась лучше рекомендательного письма из адмиралтейства.

— Конечно, смогу. Терпеть можно.

Минут через десять в полумраке возник силуэт приземистого длинного, строения с пологой крышей. Андерсон постучал, зашел внутрь и повернул выключатель. Под потолком зажглись две лампочки.

Изнутри помещение напоминало продолговатый амбар, первая треть которого была приспособлена под холл общежития, далее, по обе стороны от узкого центрального прохода, расположились коробки-отсеки размером восемь на восемь футов, каждая со своей дверью, сверху открытые. В холле на коричневом пробковом полу стояло два столика, заваленных бумагами, семь-восемь плетеных или брезентовых стульев. И все. Домом, конечно, не назовешь, но как временное жилище, которое после окончания работ будет оставлено ржаветь и рассыпаться, вполне сойдет.

Андерсон кивнул в сторону стула, и я не стал ждать особого приглашения. Он прошел в небольшой альков, снял трубку с телефонного аппарата, которого я не заметил сначала, и крутанул ручку корабельного портативного генератора. Несколько минут слушал, потом повесил трубку обратно на рычаг.

— Чертова штука не работает,— с раздражением сказал он.— Как всегда, в самый неподходящий момент. Простите, Аллисон, но вам придется еще немного пройтись. Извинитесь перед лейтенантом медицинской службы Брукманом. Попросите его захватить с собой аптечку. Объясните зачем. И передайте капитану, что мы появимся, как только сможем.

Аллисон вышел. Я посмотрел на Мари, сидящую от меня через стол, и улыбнулся. Первое впечатление об Андерсоне оказалось ошибочным. Вот бы все остальные были такими же толковыми. Так и подмывало расслабиться, закрыть глаза и забыться, но стоило только вспомнить о тех несчастных, которые остались в лапах Уизерспуна и Хьюелла, и сонное состояние как рукой сняло.

Дверь ближайшего отсека слева открылась, и высокий худой человек с преждевременной сединой в волосах и в круглых очках в металлической оправе на носу вышел в коридор. Сдвинув очки на лоб, он тер близорукие заспанные глаза.

Заметив Андерсона, он раскрыл рот, собираясь сказать что-то, но тут увидел Мари, от удивления раскрыл рот еще шире, как-то странно крякнул и быстро ретировался.

Он был не единственным, кто удивился. По сравнению с тем, как у меня отвисла челюсть, можно сказать, он вообще рта не раскрывал. Я медленно поднялся, навалившись на стол. Неповторимый Бентолл изображает человека, только что встретившегося с привидением. Я не изменил выражения, когда несколько секунд спустя этот человек появился снова, прикрыв полами халата свои костлявые коленки. На этот раз он узрел меня. Застыл на месте, вперился в меня, вытянув вперед голову на тонкой шее, потом медленно подошел ближе.

— Джонни Бентолл? — он протянул руку и тронул меня за плечо. Наверное, чтобы убедиться, не видение ли это, Джонни Бентолл?

Мне удалось довольно быстро справиться с челюстью.

— Он самый. Бентолл и есть. Честно говоря, не думал вас здесь встретить, доктор Харгривс. — Последний раз я видел его год назад, когда он был руководителем отдела сверхзвуковой баллистики в Хепуорте.

— А юная леди? — Даже в стрессовой ситуации Харгривс всегда был педантичным в мелочах.— Ваша жена, Бентолл?

— В некотором роде,— сказал я.— Мари Хоупман, бывшая миссис Бентолл. Объясню позже. Что вы здесь...

— Ваше плечо! — перебил он.— Что с рукой? Вы поранились!

Я удержался от замечаний, что для меня это не новость.

— Собака покусала,— терпеливо объяснил я. Звучало как-то неубедительно.-—Я расскажу вам все, что захотите, но прежде другое. Отвечайте скорее. Это важно. Вы здесь работаете, доктор Харгривс?

— Конечно, работаю,— он ответил так, как будто вопрос был не совсем уместным. И был прав. Трудно предположить, что человек решит провести отпуск в военно-морском лагере на юге Тихого океана.

— Над чем работаете?

— Над чем работаю?- он замолк и уставился на меня сквозь стекляшки очков.— Я не уверен, что...

— Мистер Бентолл утверждает, что он офицер правительственной разведки,— тихо заметил Андерсон.— Я ему верю.

— Правительство? Разведка? — доктора Харгривса так и тянуло сегодня все переспрашивать. Он подозрительно смерил меня взглядом. —Простите мне некоторое смущение, Бентолл. А что случилось с импортно-экспортным бизнесом, который достался вам в наследство от дядюшки год тому назад?

— Ничего. Его просто не существовало. Нужно было придумать какую-то легенду для прикрытия моего ухода. Я раскрываю государственные секреты, но никому не повредит, если я скажу вам, что был переведен в правительственное агентство для расследования дела об утечке информации, касающейся наших разработок по твердому топливу.

— Хм,— он подумал, потом решился.— Твердое топливо, значит? Поэтому и мы здесь занимаемся испытаниями. Строгая секретность и все такое. Сами понимаете.

— Новая ракета?

— Совершенно верно.

— Так я и думал. Не надо забираться сюда для проведения испытаний, если речь не идет о ракетах или взрывчатых веществах. В последнем мы уже вышли на предел возможного, как мне кажется.

В это время открылись двери других отсеков, и сонные люди, кто в одежде, кто в нижнем белье, выглядывали в коридор, чтобы узнать, в чем там дело. Андерсон подошел к ним и что-то сказал вполголоса, постучал в пару закрытых дверей и вернулся, виновато улыбаясь.

— Надо собрать всех, мистер Бентолл. Если ваши сведения верны, им все равно пора уже вставать. Кроме того, так вам не придется рассказывать свою историю по многу раз.

— Благодарю, лейтенант,— я снова уселся и с благодарностью обнял ладонью стакан с виски, который таинственно появился из ниоткуда. Два-три глотка на пробу, и комната поплыла перед глазами. Ни мысли, ни взгляд я не мог сконцентрировать на чем-нибудь определенном. Но еще несколько глотков, и зрение пришло в норму, а боль в руке начала отпускать. Вероятно, у меня сознание слегка помутилось.

— Ну, давайте же, Бенголл,— нетерпеливо сказал Харгривс.— Мы ждем.

Я поднял глаза. Они ждали. Все семеро, не считая Андерсона. Оставшийся восьмой — погибший доктор Фейрфилд.

— Простите,— сказал я.— Постараюсь быть кратким. Но прежде всего я хотел бы спросить, джентльмены, нет ли у вас запасной одежды. Мисс Хоупман, которую вы видите, только что оправилась от сильной простуды с температурой, и я боюсь, как бы чего не вышло...

Я заработал минутную отсрочку, за которую стакан опустел и снова был наполнен Андерсоном. Борьба за честь снабдить Мари одеждой была оживленной. Когда она, одарив меня усталой и благодарной улыбкой, скрылась в одном из отсеков, я рассказал им суть дела за две минуты, быстро, сжато, не выпустив ничего, кроме того, что я слышал женское пение в заброшенной шахте. Когда я закончил, один из ученых, высокий угрюмый старик с багровым лицом, похожий на мясника-пенсионера, а на самом деле, как я узнал позже, ведущий британский эксперт но инерциальным и инфракрасным волновым системам наведения, холодно посмотрел на меня и резко бросил:

— Фантастика, абсолютная фантастика. Опасность внезапной атаки. Ха! Я не верю ни единому слову.

— Что, по вашей теории, произошло с доктором Фейрфилдом? — спросил я.

— По моей теории? — рявкнул бывший мясник.— Никакой теории. Мы узнали от Уизерспуна. Фейрфилд посещал его регулярно, они были большими друзьями,— что они удили треваль с лодки...

— И он, не удержавшись, упал за борт, где был растерзан акулами, я правильно полагаю? Чем изощреннее ум, тем легче он клюет на всякую чепуху. Мне кажется, что ребенок в густом лесу куда менее беспомощен, чем ученый вне стен своей лаборатории.— Дейлу Карнеги это наверняка бы не поправилось.— Я готов доказать свои слова, джентльмены, но ценой неприятных для вас новостей. Ваших жен держат под стражей на той стороне острова.

Они посмотрели на меня, потом друг на друга и снова на меня.

— Вы спятили, Бентолл? — Харгривс буравил меня глазами сквозь очки, угрожающе поджав губы.

— Было бы лучше, если так. Несомненно, вы, джентльмены, считаете, что жены ваши все еще в Сиднее, Мельбурне или где-то там далеко. Несомненно, вы им регулярно пишете. И отвечают они вам тоже часто, наверняка. У многих из вас сохранились их письма, хотя бы часть из них. Или я не прав, джентльмены?

Никто не сказал, что я не прав.

— Итак, если ваши жены пишут вам из разных мест, то следует ожидать, по закону о среднем значении, что большинство из них пользуется разной бумагой, разными ручками, чернилами. Да и марки на конвертах не должны быть одинаковыми. Как ученые, вы должны с уважением относиться к закону о среднем значении. Предлагаю нам сравнить ваши письма и конверты. Никто не собирается читать личную корреспонденцию, просто визуально сравним письма на предмет различия и сходства. Вы согласны участвовать? Или,— я взглянул на краснолицего,— боитесь узнать правду?

Спустя пять минут краска с лица краснолицего сошла, и он знал правду. Из семи представленных конвертов три были одного образца, два — другого и еще два — третьего. Достаточно, чтобы приходящие письма не выглядели слишком подозрительно одинаковыми. Марки на конвертах, все удивительно яркие и четкие, чтобы никто не заподозрил фальшивку, были одного цвета. Только две ручки — шариковая и самописка — использовались во всех семи случаях. И последний, неопровержимый аргумент: все письма, кроме одного, были написаны на совершенно одинаковых листках из блокнота. Здесь они особенно не волновались. Пожилые ученые обычно не показывают письма друг другу.

Когда я закончил и вернул письма владельцам, они обменялись красноречивыми взглядами. Растерянность в них перемежалась со страхом. Теперь они мне верили.

— Я заметил, что в последних письмах у моей жены какой-то странный тон появился,— медленно произнес Харгривс.— Обычно она шутила, все время подтрунивала над учеными, а теперь...

— Я тоже обратил на это внимание,— прошептал кто-то еще.— Но решил, что это связано...

— Это можно связать с принуждением,— безжалостно заметил я.— Когда к виску приставят пистолет, острить нелегко. Я не берусь гадать, как эти письма попадали в привозимую вам почту, но для такого блестящего ума, как у человека, который убил Уизерспуна, было сущие пустяки. Потому что он очень умен. В любом случае, можно хоть сто лет подбрасывать письма в мешки с почтой, и никто ничего не заметит. Вот когда вынимаешь конверт из ящика, брови могут поползти вверх.

— Но... но что все это значит? — голос Харгривса пропал, он нервно сцеплял и расцеплял пальцы.— Что они собираются... что они сделают с нашими женами?

— Дайте мне минутку,— устало ответил я.— Для меня обнаружить вас здесь — не меньший шок, чем для пас узнать, где ваши жены. Я считаю, что пока вы и ракетная установка находитесь в относительной безопасности, но про жен ваших ничего подобного сказать не могу. Нет смысла смягчать факты. Для наших противников главное собственная выгода, а человеческие чувства им неведомы. Если вы сделаете неверный шаг, можете никогда больше жен не увидеть. Дайте мне подумать, прошу вас.

Они нехотя разошлись по своим отсекам, чтобы завершить туалет. Я начал думать, но то, что пришло в голову сначала, было далеко от конструктивной мысли. Я думал об этой старой лисе — полковнике Рэйне, и мои мысли были далеки от обожания. Я полагал, что после двадцати пяти лет службы в разведке он уже не мог допустить, чтобы правая рука знала о том, что творит левая. Более того. Он исключительно точно просчитал характер Бентолла. Или то, что от него осталось.

Я не стал тратить время на вопрос, имеют ли к ним отношение объявления, которые печатались в «Телеграф». Очевидно, что это так, иначе быть не может. Имея в виду обстановку строгой секретности, в которой должна была проводиться работа над проектом, и руководствуясь соображениями безопасности, правительство просто нс могло себе позволить необъяснимое и одновременное исчезновение восьми лучших умов Британии. Люди для этой работы подбирались задолго до того, как появились объявления. Ими воспользовались как поводом для вывоза ученых за пределы страны без лишних вопросов и беспокойств. А раз они покидали Британию предположительно надолго, было важно, чтобы их сопровождали жены. Жестковато с женами обошлись, но ничего не поделаешь, так надо. Без жен обман нс пройдет. Собираясь переселяться за границу, даже самый рассеянный ученый не забудет прихватить жену.

Совершенно ясно, что раз это правительственный проект, Рэйну о нем все было известно с самого начала. Скорее всего, именно он и организовал все необходимое для прикрытия. Я подумал, как меня угораздило клюнуть на приманку старою полковника, и мысленно обругал ею за хитрость и двуличие.

Но Рэйну ничего другого не оставалось, потому что каким-то способом — а у него источников информации и связей не счесть — ему удалось выяснить или сильно заподозрить, что жены тех, кто отправился на остров Варду, пропали из Австралии. Он должен был прийти к заключению, что их, возможно, захватили в заложники. О причине он мог догадаться и пришел к такому же выводу, что и я недавно.

Но он ни за что бы не догадался, что они находятся на Варду. Ведь наверняка сам полковник Рэйн с ныне убитым Уизерспуном разработали план: использовать Варду как охраняемую зону якобы из-за археологических открытий. Были эти открытия реальными или мнимыми — не имело пи малейшего значения: старого Уизерспуна и его соратников так надежно прикрыли, что никто даже и не заподозрил бы каких-нибудь неожиданных фокусов в этой части острова. На Варду Рэйн ии за что не стал бы искать женщин. Он понятия не имел, где они могут быть.

Вот он и навешал мне лапшу на уши о том, что посылает меня на поиски пропавших ученых, а на самом деле рассчитывал, что Мари обнаружит пропавших жен. Она это сделает, по его разумению, когда сама разделит их участь. Надеяться он мог только на то, что Мари, или я, или мы вместе этого так не оставим. Но если бы он намекнул мне на то, что задумал заранее, я бы ни за что не согласился, и он это понимал. Он знал, как я отношусь к тому, чтобы бросить женщину на растерзание волкам. Не Мари была мне приложением в качестве местного колорита, а местный колорит — для нее. Что-то вроде довеска. Теперь я вспомнил его слова о том, что она куда опытнее меня и, вполне возможно, ей придется за мной приглядывать, а не наоборот, и почувствовал себя лилипутом, шести дюймов ростом. Интересно, что из этого было известно самой Мари.

В этот момент она и появилась. Мари высушила волосы и причесалась, облачившись в брюки и майку, которые лишь в некоторых местах прилегали к телу, но. и этого было вполне достаточно, чтобы понять — это вам не прежний владелец. Она мне улыбнулась, и я ответил улыбкой, но чисто механически. У меня все больше закрадывалось подозрение, что они с полковником Рэйном давно снюхались. Возможно, они с Рэйном считали меня просто удачливым любителем, а в таком деле любителям не доверяют. Даже везунчикам. Но мучало не само недоверие, а то, что если я прав, она все время водила меня за нос. А раз она в этом меня одурачила, то во всем остальном и подавно. Я устал и ослаб, а эта мысль огнем жгла меня изнутри. Она посмотрела на меня с таким выражением, о котором можно было бы только мечтать с такой девушкой, как Мари, и я понял, что невозможно, чтобы она меня обманывала. Я понимал это секунды две, время достаточное для того, чтобы вспомнить: ей удалось продержаться пять лет в таком исключительно опасном бизнесе только благодаря чрезвычайно развитой способности постоянно обманывать всех и каждого.

Я уже хотел задать ей пару наводящих каверзных вопросов, как подошел доктор Харгривс. За ним — остальные. Теперь они переоделись в свою обычную одежду и выглядели мрачно-озабоченными, все без исключения.

— Мы тут поговорили, и у нас не осталось ни малейшего сомнения в том, что наших жен содержат под стражей и им грозит смертельная опасность,— сразу взял быка за рога Харгривс.— Жены...— единственное, что нас волнует в данный момент. Что нам делать? — Он пытался говорить спокойно, но поджатые губы и пальцы, стиснутые в кулаки, выдавали напряжение.

— Пошло все к чертям, приятель! — у престарелого мясника краска вновь прилила к лицу.— Мы их освободим, и дело с концом!

— Конечно,— согласился я.— Мы их освободим. Но как?

— Ну...

— Видите ли, друзья, вы не вполне представляете себе ситуацию. Постараюсь пояснить. У нас три варианта действий. Мы можем подождать, пока китайцы вырвутся из туннеля наружу, после чего тайком проскользнуть в туннель, добраться до противоположного конца и освободить ваших жен. А что потом? Убийцы Хьюелла без помех нападут на матросов, и при всем моем уважении к флоту они будут все равно что волки среди овец. Перерезав глотки овцам, они обнаружат пропажу и вернутся, чтобы покончить с нами и с вашими женами заодно. И неизвестно, что они сделают с ними до этого. Или мы можем блокировать выход из туннеля и не дать им оттуда вырваться. Это возможно на протяжении часа, который уйдет у них на то, чтобы вернуться, забрать ваших жен и, пользуясь ими как прикрытием, заставить нас сложить оружие.

Я сделал паузу, чтобы дать им проглотить информацию, но одного взгляда на их напряженные, застывшие лица было достаточно, чтобы убедиться: информация достигла цели. Смотрели они на меня с некоторой неприязнью. Видимо, им просто не нравилось то, что я говорю.

— Вы говорили о третьем варианте,— поторопил меня Харгривс.

— Да,— я не без труда поднялся на ноги и посмотрел на Андерсона.— Простите, лейтенант. Не могу больше ждать вашего врача. Слишком много времени уже потеряно. Есть третья альтернатива, джентльмены. Единственно реальная. Как только они появятся на склоне горы — или как только мы услышим, что они начали пробиваться наружу,— несколько из нас, трое-четверо, с молотками и ломиками, чтобы сбить замки, вооруженные на тот случай, если для присмотра за вашими женами оставили часовых, обогнем южную часть острова на лодке, высадимся и, если повезет, заберем ваших жен до того, как у Уизерспуна и Хыоелла возникнет идея использовать их в качестве заложников. Я полагаю, что в наши дни флот больше не надеется на паруса и весла. Быстрый катер мог бы доставить нас туда за четверть часа.

— Уверен, что мог бы,— невесело произнес Андерсон. Возникла напряженная тишина, и он нехотя продолжил:— Дело в том, мистер Бентолл, что катеров у нас нет.

— Что вы сказали?

— Нет катеров. Нет даже весельной шлюпки. Извините.

— Послушайте,— с удивлением начал я.— Я знаю, что ассигнования на нужды флота были существенно сокращены, но как, скажите на милость, могут моряки обойтись без...

— У нас были лодки,— перебил Андерсон.— Четыре самоходных шлюпки на борту крейсера «Некар», который стоял на якоре в лагуне последние три месяца кряду. «Некар» отчалил два дня назад вместе с контр-адмиралом Гаррисоном, ответственным за испытания, и доктором Дэвисом, который руководил разработкой «Темного крестоносца» с самого начала. Работа над ним уже...

—  «Темный крестоносец»?

— Название ракеты. Она еще не вполне готова к запуску, но мы получили из Лондона срочную телеграмму сорок восемь часов назад с приказом немедленно завершать подготовку и отправить «Некар» в зону попадания ракеты — приблизительно в 1000 миль к юго-западу отсюда. Поэтому и был выбран этот остров: если что не так с ракетой, с этой стороны — открытый океан.

— Ну, ну,— мрачно сказал я. Какое замечательное совпадение. Телеграмма из самого Лондона. Закодирована как положено, условные знаки на месте, с адресами полный порядок — готов биться об заклад. Нельзя винить ваших шифровальщиков и связистов, что они на это клюнули.

— Боюсь, что я вас не понимаю...

— А как мог «Некар» отчалить, если ракета не в боевой готовности? — прервал его я.

— Остались пустяки,— сказал Харгривс.— Доктор Фейрфилд закончил свою работу задолго до своего... э-э... исчезновения. Требуется только, чтобы кто-то разбирающийся в твердом топливе — я понимаю, что таких людей не очень много — собрал схему и смонтировал цепь зажигания. В телеграмме сообщалось, что эксперт по твердому топливу прибудет на остров сегодня.

Я не стал представляться. Эту телеграмму должны были послать через несколько часов после того, как Уизерспуну сообщили о ночевке Бентолла на рифе посреди лагуны, под проливным дождем. В том, что этот человек преступник, сомнений не было, но несомненно было и то, что это — гений преступного мира. Я хоть и не преступник, но и не гений. Мы с ним из разных слоев верхнего и нижнею. Я чувствовал себя так, как должен был бы чувствовать себя Давид, наткнувшись на Голиафа и вспомнив, что оставил пращу дома. Сквозь упавшую на глаза пелену я смутно различал беседующих о чем-то Андерсона и краснолицего мясника, к которому обращались по фамилии Фарли, и вдруг пелену как рукой сияло. Я услышал два слова, которые резко привлекли к себе внимание и заставили вздрогнуть, будто случайно обнаруженный в супе тарантул.

— Кто-то упомянул капитана Флека, если не ошибаюсь?— осторожно спросил я.

— Да,— Андерсон кивнул.— Флек. Владелец шхуны, которая подвозит нам продовольствие и почту из Кандаву. Но он не появится здесь раньше полудня.

К счастью, я уже стоял на ногах, иначе наверняка бы упал со стула. Тупо повторил:

— Подвозит вам продовольствие и почту, да?

— Правильно,--отозвался Фарли раздраженным тоном.— Австралиец. Занимается торговлей. В основном на государственных подрядах, но мы его арендовали. Прошел строгую проверку, получил разрешение секретных служб, разумеемся.

— Разумеемся, разумеется,— в голове у меня возникали картины: Флек в поте лица перевозит почту с одного конца острова на другой и обратно.— Он в курсе того, что здесь происходит?

— Естественно, нет,— сказал Андерсон.— Вся работа над ракетами, а их здесь две штуки, проходит в секрете. А разве это важно, мистер Бентолл?

— Не важно.— Теперь уже не важно.— Мне кажется, Андерсон, нам лучше пойти посоветоваться с вашим капитаном Гриффитсом. У нас остается мало времени. Боюсь, что совсем не осталось.

Я повернулся к двери и вдруг застыл на месте, услышав, как в нее постучали. Андерсон сказал: «Войдите», и дверь распахнулась. В проеме стоял старший мичман Аллисон, жмурясь от света.

— Лейтенант медицинской службы прибыл, сэр.

— Хорошо, хорошо! Заходите, Брукман, мы...— он вдруг осекся и резко спросил:— Где ваше оружие, Аллисон?

Аллисон застонал от боли, когда страшный удар сзади втолкнул его в комнату. Он налетел на Фарли, и они, упав на пол, покатились к стене ближайшего отсека. В это время в двери возникла массивная фигура Хьюелла. Он возвышался, словно Эверест, мрачная безжизненная маска имеет лица, черные глазки глубоко спрятались за лохматыми густыми бровями. Видимо, он пустил вперед Аллисона, чтобы дать время глазам привыкнуть к свету. В громадном кулаке Хьюелл сжимал пистолем, пистолет с черным металлическим цилиндром, прикрученным к дулу. Глушитель.

Младший лейтенант Андерсон совершил последнюю ошибку в своей жизни. К поясу у него был приторочен кольт, и ошибка заключалась в том, что он за ним потянулся. Я предупредительно крикнул, попытался дотянуться до его руки, чтобы отбросить ее в сторону, но он стоял слева от меня, и раненой рукой я не мог орудовать достаточно быстро.

Взглянув на мгновенье в лицо Хьюеллу, я понял, что уже поздно. Оно осталось таким же неподвижным и безжизненным даже в тот момент, когда он нажимал на курок. Раздался хлопок. От удивления глаза Андерсона раскрылись, и он, инстинктивно схватившись за грудь руками, начал медленно заваливаться назад. Я попытался подхватить его и не дать упасть на пол, что было совершенной глупостью с моей стороны. Никому из нас от этого проку не было. Я только вывихнул себе левое плечо, а уродовать себя ради того, чтобы смягчить падение человека, который уже ничего никогда не почувствует, абсолютно бессмысленно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Пятница 6.00—8.00

Хьюелл вошел в комнату. На убитого на полу он даже не взглянул. Сделал левой рукой знак, и за ним бесшумно вошли два китайца с автоматами в руках. По всему было видно, что они знают, как с ними обращаться.

— У кого-нибудь есть оружие? — спросил Хьюелл своим густым хриплым голосом.— Есть в этой комнате люди с оружием? Если да, говорите сразу. Если у кого-нибудь обнаружу оружие, убью на месте. Так есть здесь оружие?

Оружия здесь не было. Будь у них зубочистки, которые могли показаться Хьюеллу оружием, они бы поспешили их выложить. Так Хьюелл действовал на людей. Несомненно, он зря слов на ветер бросать не станет.

— Хорошо,— он сделал еще шаг и посмотрел на меня сверху.— Обманул нас, Бентолл? Выходит, ты очень умен. Нога в порядке, верно, Бентолл? Но с рукой дела похуже... Наверное, доберман ее подпортил, прежде чем ты его убил? И ты прикончил двух моих лучших людей, верно, Бентолл? Боюсь, тебе придется за это платить.

Ничего зловещего и угрожающего в его замогильном тоне не было. Да этого и не требовалось. Сама его устрашающая внешность, каменная глыба вместо лица делали дополнительные угрозы совершенно излишними. Я не сомневался, что платить придется.

— Но мы вынуждены с этим подождать. Совсем немного. Мы не можем пока дать тебе умереть, Бентолл.— Он сказал несколько слов на непонятном мне языке китайцу, стоящему от него справа, высокому, мускулистому, с умным и таким же застывшим, как у Хьюелла, лицом. Потом снова повернулся ко мне.— Придется оставить вас ненадолго. Нужно заняться охранниками, дежурящими у внешнего ограждения. Основная территория и гарнизон уже в наших руках. Вся телефонная связь с патрульными постами отрезана. Оставляю Ханга присматривать за вами. Не советую кому-нибудь пытаться валять дурака с Хангом. Вы можете подумать, что один человек, пусть даже с автоматом в руках, не может удержать девятерых в одной комнатё. Если кто-то решит на этом сыграть, то будет иметь возможность убедиться, что не зря Ханг был старшиной батальона автоматчиков в Корее.— Губы Хьюелла расползлись в злобной улыбке.— Тому, кто догадается, на чьей стороне он воевал, призов не достанется.

Спустя несколько секунд он и один из китайцев ушли. Я посмотрел на Мари, она на меня. Лицо ее было усталым и печальным. Даже слабая улыбка не могла скрыть этого. Все остальные уставились на охранника-китайца. Он, похоже, не смотрел ни на кого. Фарли прокашлялся и сказал неуверенно:

— По-моему, мы могли бы схватить его, Бентолл. По одному с каждой стороны.

— Вот вы и хватайте —сказал я.— А я лучше подожду.

— Черт возьми, приятель,— в его тихом голосе звучало отчаяние.— Возможно, это наш последний шанс.

— У нас уже был последний шанс. Ваше мужество восхищает, Фарли, чего не скажешь о вашей способности соображать. Не будьте полным идиотом...

— Но...

— Вы слышали, что сказал Бентолл? — китаец говорил на безупречном английском с сильным американским акцентом.— Не будьте полным идиотом.

Фарли в момент обмяк. Было видно, как быстро исчезла решимость, как испарилась самонадеянность, заставившая вообразить, будто охранник не говорит ни на одном языке, кроме родного.

— Сядьте все и положите ногу на ногу,— продолжал охранник.— Так будет безопасней. Для вас самих. Я не хочу никого убивать.— Он подождал, потом добавил, подумав: — Кроме Бентолла. Ты убил сегодня ночью двух членов нашего тонга[3], Бентолл.

Я не нашел ничего подходящего в ответ, поэтому промолчал.

— Если хотите, можете курить, — продолжил он.— Можете переговариваться, только не шепотом.

Никто не торопился воспользоваться вторым предложением. Бывают ситуации, когда трудно подобрать приятную тему для беседы. Кроме того, я не хотел говорить. Я хотел думать, если, конечно, мне это удастся проделать безболезненно. Я попытался понять, как Хьюеллу с компанией удалось так быстро пробиться сквозь гору. Я был более пли менее уверен, знал, что они должны от сделать сегодня утром, но ожидал, что не раньше чем через несколько часов. Может быть, они проверили, на месте мы или нет? Возможно, хотя вряд ли. Когда мы встретились с ними после пожара, они не проявляли признаков подозрительности. Или обнаружили мертвых китайцев в пещере? Это более вероятно, но даже если так, то все равно нам катастрофически не повезло.

Наверное, у меня был вид человека, убитого горем и страданием, хотя, как пи странно, подобные мысли мне в голову не приходили. Игра проиграна, и ничего с этим теперь не поделаешь. Или прежняя игра была проиграна, что, пожалуй, одно и то же. А может, и нет. Мари как будто прочла мои мысли.

— Все пытаешься что-то придумать, Джонни? — Она снова улыбнулась мне той улыбкой, которой не улыбалась никому, даже Уизерспуну, и сердце у меня в груди начало весело скакать, словно придворный шут в средние века, пока я не вспомнил, что эта девушка способна обдурить любого.— Так говорил полковник. Сидишь на электрическом стуле, у палача рука на кнопке, а все пытаешься что-то придумать.

— Естественно, пытаюсь, грустно ответил я. -Пытаюсь понять, сколько мне осталось жить.

Я увидел, как повлажнели ее глаза, и отвернулся. Харгривс задумчиво смотрел на меня. Он был напуган, но не потерял способности мыслить. Голова у Харгривса хорошая.

— Вам еще рано трубить отходную, сказал он.— Насколько я понял, ни ваш друг Хьюелл, ни этот человек здесь не стали бы мешкать, прежде чем вас прикончить. Однако они этого не делают. Хьюелл сказал: «Мы не можем пока дать тебе умереть». Вы ведь работали в одном отделе с доктором Фейрфильдом. Возможно, вы тот самый специалист по топливу, которого мы ждали?

— Полагаю, что да.— Не было смысла утверждать что-нибудь другое. Я уже через полчаса после знакомства с поддельным Уизерспуном сказал ему об этом. Возможно, я совершил ошибку, но не мог понять этого. Оглядываясь назад, мне так не казалось.— Это долгая история. Как-нибудь в другой раз?

— Вы можете это сделать?

— Сделать что?

— Запустить ракету?

— Да я даже не знаю, с какой стороны к ней подойти,— солгал я.

— Но вы работали вместе с Фейрфилдом,— настаивал Харгривс.

— Только не над твердым топливом.

— Однако...

— Мне ничего неизвестно о его последних разработках в области твердого топлива,— резко сказал я. Подумать только, а я еще считал его умницей. Неужели проклятый болван никогда не заткнется? Неужели он не понимает, что охранник нас слушает? Что он хочет накинуть мне на шею веревку? Я видел, как Мари на него смотрит: губы плотно сжаты, карие глаза горят от возмущения.— Они переусердствовали с секретностью,— закончил я.— Прислали не того эксперта.

— Что ж, эго полезно,— пробурчал Харгривс.

— Правда? Я ведь даже не слышал об этом вашем «Темном крестоносце». Может быть, просветите меня на его счет? Я принадлежу к тем типам, которые готовы учиться до самой смерти. Похоже, для меня это последний шанс впитать в себя новую информацию.

Он замялся, потом медленно произнес:

— Боюсь, что...

— Вы боитесь, что это государственная тайна,— нетерпеливо вмешался я.— Конечно, это секрет для всех, кроме обитателей этого острова. Во всяком случае— теперь это для них уже не секрет.

— Полагаю, что нет, — нерешительно сказал Харгривс. Задумался на минуту, потом улыбнулся: — Вы, конечно, помните пашу почившую печальной памяти ракету «Голубая вспышка»?

— Наша единственная и неповторимая попытка прорваться на уровень производителей межконтинентальных баллистических ракет? — я кивнул.— Разумеется, помню. Она умела делать все, что положено ракете. Кроме одного — летать. Всем от этого было очень неловко. Сколько эмоций выплеснулось, когда правительство закрыло проект. Сплошные разговоры о том, что мы продались американцам, полностью попадаем под зависимость от них в том, что касается ядерной обороны, что Британия теперь держава второго сорта, если вообще может называться державой. Помню, правительству от всех досталось.

— Да. А ведь они этого совсем не заслужили. Они отказались от проекта лишь потому, что один или два из лучших военных и научных умов Британии — а у нас их всего один или два — любезно указали, что «Голубая вспышка» в любом случае на сто процентов нс соответствует своему предназначению. Она базируется на американских моделях типа «Атлас»-МКБР2, которая взлетает спустя двадцать минут после первого сигнала тревоги. Американцев это вполне устраивает: с их системой противоракетной обороны, радарными станциями на военных базах, тепловыми детекторами, спутниками-шпионами, способными засечь след отработанных газов летящих баллистических ракет, у них есть полчаса в запасе на тот случай, если какой-нибудь маньяк ненароком нажмет не на ту кнопку. Нам же отпущено не больше четырех минут.— Харгривс снял очки, аккуратно протер их и близоруко моргнул.— Это значит, что даже если бы «Голубая вспышка» могла летать и обратный отсчет начинался бы с момента поступления первого сигнала тревоги, она все равно была бы уничтожена пятимегатонной русской баллистической ракетой за шестнадцать минут до предполагаемого старта.

— Я умею считать. Мне не обязательно все подробно разжевывать,— заметил я.

— Нам пришлось разжевывать это в министерстве обороны,— ответил Харгривс. Через три или четыре года до них, наконец, дошло. Обычная скорость сообразительности для военных. Достаточно посмотреть на адмиралов и их линкоры. Еще одним громадным недостатком «Голубой вспышки» было то, что она потребовала бы огромной пусковой установки. Все эти крепежные устройства, платформы, блокгаузы, громадные цистерны с гелием и жидким азотом для закачки в керосин и жидкий кислород под давлением, да и, наконец, внушительные размеры самой ракеты. Это означает — стационарные, фиксированные установки, а беря во внимание бесконечные полеты британских и американских самолета над советской территорией, а русских самолетов — над Америкой и Британией, а также — насколько мне известно — полеты британцев и американцев над территориями друг друга, расположение этих установок настолько хорошо известно, что практически на каждую установку в США нацелена русская ракета, и наоборот.

В тот момент была нужна ракета, которая сможет взлететь незамедлительно и при этом будет совершенно подвижной, перемещаемой. Подобное было невозможно с использованием любого из известных видов ракетного топлива. Керосин исключался. Керосин! И это в наши дни, в наш-то век! Хотя в смеси с жидким кислородом он до сих пор используется в большинстве американских ракет. Очевидно, что исключались двигатели на жидком водороде, над которыми сегодня работают американцы. Температура кипения 423° по Фаренгейту делает их в десять раз более сложными в обращении по сравнению со всеми остальными, известными на сегодняшний день ракетными двигателями. Да и размеры у них слишком большие.

— Идет работа над цезиевым и ионным топливом,— сказал я.

— Они еще долго будут работать. Этим занимается дюжина разных фирм, а вам известно, что у семи нянек дитя без глазу. Таким образом, создать мобильную ракету, способную стартовать мгновенно, было невозможно с любым из известных видов топлива, пока не появился Фейрфилд со своей гениальной и одновременно простой идеей твердого топлива, в двадцать раз более мощного, чем то, что используется в американских «Минитменах». Это так гениально просто,— заметил Харгривс,— что я не понимаю, как оно работает.

Я тоже не понимал этого. Но узнал от Фейрфилда достаточно, чтобы заставить его работать. Правда, здесь я этого делать не стану ни при каких условиях.

— Вы уверены, что оно действительно работает? — спросил я.

— Мы убедились в этом. На макете, во всяком случае. Доктор Фейрфилд поместил заряд в двадцать восемь фунтов весом на специально сконструированную миниатюрную модель ракеты и запустил ее с необитаемого острова у западных берегов Шотландии. Она взлетела в точности, как предсказал Фейрфилд. Сначала очень медленно, куда медленнее обычных ракет.— Харгривс улыбнулся своим воспоминаниям.— Затем начала ускоряться. Мы — сидя за радарной установкой— потеряли ее из виду приблизительно на высоте 60 000 футов. Она все еще продолжала ускоряться и летела со скоростью почти 16 000 миль в час. Пот ом были еще эксперименты, различные дозировки зарядов, пока он не получил того, что хотел. После этого он умножил вес модели ракеты, с учетом топлива, боеголовки и системы управления, на 400, и получился «Темный крестоносец».

— Возможно, что простое умножение на 400 не учитывает каких-нибудь дополнительных новых факторов.

— Именно эго мы и должны выяснить. Поэтому мы здесь.

— Американцы об этом знают?

— Нет.— Харгривс мечтательно улыбнулся.— Но мы надеемся, что когда-нибудь им это станет известно. Мы надеемся через год-другой начать им поставки. Вот почему ракета разрабатывалась с большим запасом по сравнению с нашими потребностями: она рассчитана на перенос двухтонной водородной бомбы на шесть тысяч миль за пятнадцать минут, при максимальной скорости в 20000 миль в час. Вес — шестнадцать тонн, по сравнению с 200 тоннами их собственных МКБР... Восемнадцать футов в высоту по сравнению с сотней у них. Может располагаться и быть запущена с любого торгового или грузового судна, подлодки, поезда или тяжелого грузовика. Помимо этого — мгновенная готовность к запуску.— Он снова улыбнулся, на этот раз мечтательность разбавилась благодушием.— Янки будут без ума от «Темного крестоносца».

Я посмотрел на него.

— Надеюсь, вы всерьез не верите в то, что Хьюелл и Уизерспун работают на американцев?

— Работают на...— очки у него сползли с носа, и он уставился па меня поверх стекол, широко раскрыв свои близорукие глаза.— На что вы намекаете, черт возьми?

— Я намекаю на то, что если они не работают на американцев, то тем даже не удастся взглянуть на «Темный крестоносец», не то что быть от него без ума.

Он посмотрел в мою сторону, кивнул, отвернулся и ничего не ответил. Нехорошо с моей стороны было так охлаждать его научный пыл.

На небе занималась заря. Даже при электрическом свете лампочек на стенах выделялись светло-серые прямоугольники окон. Рука моя горела, словно доберман до сих пор не разжимал челюстей. Я вспомнил про недопитый стакан с виски на столе, потянулся, приподнял его и сказал: «Ваше здоровье!» Никто мне не пожелал здоровья в ответ, но я не обратил внимания на подобную невоспитанность и все равно осушил стакан. Заметно лучше мне от него не стало. Фарли, эксперт по инфракрасным системам слежения, постепенно восстановил свой цвет лица, вновь обрел мужество и, дрожа от негодования, разразился длинным и горьким монологом, где основной темой проскальзывали два слова «проклятые» и «возмутительно». Он ничего не сказал, правда, по поводу обращения к своему полномочному представителю. Остальные вообще промолчали. Никто не смотрел на убитого, лежащего на полу. Я хотел, чтобы кто-нибудь налил мне еще виски. Вот бы знать, где Андерсон раздобыл бутылку. Неправильно было думать сперва о бутылке, а только потом об убитом человеке, который дал мне выпить. Но этим утром все было не так. Кроме того, что прошло, то прошло, а что будет — если вообще будет — того не миновать.

Хьюелл вернулся на рассвете, и вернулся один. И мне не надо даже было смотреть на его пропитанный кровью левый рукав, чтобы понять, почему он вернулся один. Трое патрульных у ограды оказались куда внимательнее и способней, чем он рассчитывал. Но все-таки они были недостаточно способными. Если Хьюелла и беспокоила его рана, смерть еще одного из своих людей или убийство троих моряков, он умело прятал свою озабоченность. Я посмотрел на лица людей, сидящих рядом, на их серые, напряженные, испуганные лица и понял, что не надо объяснять им, что случилось. При других обстоятельствах — совсем других обстоятельствах — было бы смешно наблюдать за сменой выражений их лиц: от нежелания верить в то, что с ними происходит подобное, до странного осознания, что это действительно с ними происходит. Но в тот момент сдержать улыбку не представляло никакого труда.

Хьюелл был не расположен к беседе. Он вытащил пистолет, жестом велел Хангу выйти, осмотрел нас без всякого выражения и произнес единственное слово: «Выходите».

Мы вышли. Помимо редких пальм у самой полоски воды, на этой стороне острова растительности и деревьев было ничуть не больше, чем на другой стороне. Склон горы был значительно круче, и большая расщелина, которая делила се с южной стороны, была хорошо видна. Один из отрогов ущелья спускался с северо-востока, скрывая от нашего взора то, что находилось на западе и на севере.

Хьюелл не дал вдоволь насладиться видом. Он сгруппировал нас в колонну по два, велел заложить руки за голову и повел на северо-запад через нижнюю часть отрога расщелины. Через триста ярдов, когда мы миновали первый отрог, второй лежал впереди,— я заметил ярдах в пятидесяти справа от себя кучу из обломков камней, явно недавнего происхождения. С того места, где я находился, было не видно, что располагается за камнями, но я и без того знал: там был выход из туннеля, откуда появились сегодня ранним утром Уизерспун и Хьюелл. Я внимательно осмотрелся, подмечая и запоминая его расположение относительно всех видимых топологических особенностей пейзажа, пока не уверовал окончательно, что смогу разыскать вход в пещеру даже глубокой ночью. Порадовался своей неизлечимой способности поглощать и складывать про запас порою самую бесполезную информацию.

Пять минут спустя мы перебрались через основание второго отрога расщелины, и нашим глазам открылась картина западной части острова. Несмотря на то, что она находилась в тени горы, было достаточно светло, чтобы разглядеть все до мелочей.

Долина была больше, чем на востоке, но не намного. Примерно в милю длиной с севера на юг и четыреста ярдов шириной от берега моря до начала горного склона. Нигде не было видно ни единого дерева. В юго-западном конце долины длинный широкий причал далеко выдавался в поблескивающие воды лагуны. С того места, где мы находились, на расстоянии четырехсот-пятисот ярдов, пристань казалась сделанной из бетона, но скорее всего она была сложена из коралловых блоков. В дальнем конце причала, на широко расставленных опорах, перемещающихся по рельсам, возвышался тяжелый кран такого типа, как я видел когда-то в ремонтных, доках: вся надстройка и стрела — без противовеса — покоилась па цепочке приводных рольгангов. Этим краном, должно быть, пользовалась фосфатная компания для загрузки своих судов, и этот же кран явился одним из основных определяющих факторов в принятии решения военно-морским министерством об устройстве ракетной пусковой установки на острове. Не часто, подумал я, можно обнаружить готовые приспособления для разгрузки вместе с причалом и краном, вполне способным, на вид, поднять груз в три десятка тонн. Особенно на затерянном островке посреди южной части Тихого океана.

Вдоль пирса тянулись две ветки узкоколейки. Несколько лет назад, предположил я, по одной из них подавали груженные фосфатом вагоны к концу причала, а по другой — отводили пустые. Сегодня можно было еще заметить отходящую от причала по берегу старую железнодорожную колею, ржавую, заросшую травой. Она сворачивала к югу, в сторону фосфатных шахт. Однако прямо в сторону центра острова от причала отходила другая, новая ветка, блестящие рельсы тянулись ярдов на двести. Где-то на полдороге они пересекали странную бетонную площадку круглой формы, пяти ярдов в диаметре, и, наконец, заканчивались перед строением типа ангара, тридцати футов в высоту, сорока в ширину и в сонно футов длиной. С того места, где мы стояли, непосредственно позади ангара, невозможно было увидеть ни вход в него, ни то место, где заканчивались рельсы. Однако разумно было предположить, что они пересекают ангар насквозь. Сам ангар выглядел ослепительно, казалось, что его выкрасили в ярко-белый цвет. На самом деле он был нс покрашен, а покрыт сверху белым брезентом. Мера, предпринятая, по-видимому, чтобы лучше отражать солнечные лучи и дать возможность людям работать внутри коробки из гофрированного железа.

К северу от ангара располагался жилой квартал: приземистые, уродливые, беспорядочно разбросанные сборные домики. Еще дальше, приблизительно в миле от ангара, виднелся массивный бетонный постамент прямоугольной формы. С такого расстояния трудно определить точно, по казалось, что он не больше двух-трех футов в высоту. По крайней мере полдюжины высоких стальных шестов торчали из бетона. Верхушки шестов венчали причудливые переплетения радиолокационных антенн самой разнообразной конфигурации.

Ханг подвел нас прямо к ближайшему и самому большому сборному домику. У дверей дежурили два китайца с автоматами. Один из них кивнул, и Ханг, отступив в сторону, пропустил нас вперед, в открытую дверь.

Комната представляла собой несомненно казарму для рядового состава. Пятнадцать футов в ширину, сорок — в длину. По обе стороны вдоль стен — трехъярусные нары. На стенах повсюду вырезки из журналов с портретами девиц на все вкусы. Между блоками нар ящики с тремя полками, в свою очередь пестрящие картинками. Четыре прямоугольных стола составлены вместе вдоль центрального прохода. Поверхность столов отдраена до блеска, как, впрочем, и пол казармы. В противоположном конце комнаты — дверь. Над дверью надпись: «Офицерская каюта».

Вокруг дальнего конца стола на лавках сидели человек двадцать младших офицеров и рядовых. Некоторые в полной форме, некоторые почти совсем раздетые. Один завалился на стол, как будто спал, положив голову на руки. Руки и поверхность стола под ними были покрыты запекшейся кровью. Никто не выглядел перепуганным, озабоченным или потрясенным. Они просто сидели с напряженными и злыми лицами. По ним было видно, что их нелегко напугать. Флот подобрал для этой операции своих лучших, самых опытных парией, что, вероятно, объясняло, почему Хьюелл со своими людьми, несмотря на элемент неожиданности и нападение из засады, наткнулся на неприятности.

За самым дальним столом сидели четверо. Как и у остальных сидящих, руки у них были сцеплены вместе перед собой, на столе. У каждого из них на рубахах были разные знаки отличия. Массивный седой человек слева, с распухшими кровоточащими губами, проницательными серыми глазами и четырьмя золотыми нашивками, был, должно быть, капитан Гриффитс. Рядом с ним — худой, лысоватый человек с горбатым носом. Три золотых нашивки на фиолетовом фоне: капитан-лейтенант-инженер. За ним — молодой блондин с двумя золотыми нашивками и красной полосой между ними: должно быть, лейтенант медицинской службы Брукман. И, наконец, еще один лейтенант: рыжий юнец со злыми глазами и узкой белой полоской вместо рта.

Вдоль стен комнаты распределились пятеро китайцев. У каждого в руках автомат. Во главе первого стола, попыхивая трубкой, с коричневой тростью в руке — без оружия — с еще более добродушным и ученым видом, чем обычно, сидел человек, которого я знал как профессора Уизерспуна. Во всяком случае, мне так показалось, пока он не повернулся и не посмотрел прямо на меня. Тогда я увидел, что хотя на его лице не было никакого особенного выражения, по поводу добродушия я погорячился. Впервые он был при мне без темных очков, и то, что я увидел, мне не понравилось. Подобных глаз мне не доводилось встречать: зрачки совсем светлые, но слегка затуманенные. Словно сделанные из холодного цветного мрамора. Такие глаза иногда бывают у слепых.

Он посмотрел на Хьюелла и произнес:

— Порядок?

— Порядок,— отозвался Хыослл. Все до одного в комнате, за исключением рыжего лейтенанта, как завороженные смотрели на него. Я уже забыл, какое впечатление по первому разу производит эта ходячая неандертальская глыба.— Мы их взяли. Они что-то заподозрили и ждали, но мы их взяли. Я потерял одного человека.

— Итак,— Уизерспун повернулся к капитану,— все в сборе?

— Вы мерзавцы и убийцы, - прошептал седоволосый капитан.— Негодяи! Убили десятерых моих людей!

Уизерспун слегка повел тростью, один из китайцев сделал шаг вперед и уткнул дуло автомата в затылок матросу, сидящему рядом с завалившимся на стол.

— Все,— быстро проговорил капитан Гриффитс.— Клянусь, это все.

Уизерспун снова повел тростью, и китаец отступил к стене. Я заметил на затылке матроса белое пятно в том месте, где было прижато дуло. Он глубоко вздохнул и медленно опустил плечи. Хьюелл кивнул в сторону убитого, лежащего на столе.

— Что случилось?

— Я спросил у этого юного болвана,— Уизерспун ткнул тростью в сторону рыжего лейтенанта,— где хранятся боеприпасы и оружие. Болван отказался отвечать. Пришлось пристрелить одного матроса. В следующий раз он нашел, что ответить.

Хьюелл согласно кивнул с таким видом, будто пет ничего естественней, чем убить одного человека за то, что другой скрывает информацию. Но меня интересовал не Хьюелл, а Уизерспун. Если не учитывать очков, внешне он совсем не изменился, но, тем не менее, перемена была разительной. Суетливые «птичьи» движения, срывающийся па фальцет голос, манера повторяться исчезли без следа. Передо мной был спокойный, уверенный, жестокий человек, безупречно владеющий собой и контролирующий ситуацию. Человек, который лишнего слова не скажет и лишнего движения не сделает.

— Это — ученые? — продолжал Уизерспун.

Хьюелл кивнул, и Уизерспун махнул тростыо в сторону дальнего конца комнаты.

— Их место там.

Хьюелл с охранником погнали семерых людей к двери с надписью «Офицерская каюта». Проходя мимо Уизерспуна, Фарли остановился и повернулся к нему, сжав кулаки.

— Ты чудовище,— густым басом произнес он.— Ты проклятый...

Уизерспун даже не посмотрел в его сторону. Трость со свистом рассекла воздух, и Фарли с криком повалился спиной па пары, схватившись за лицо обеими руками. Хьюелл подхватил его за ворот ник и швырнул вперед, в дальний конец комнаты. Уизерспун так на него и не взглянул. Мне вдруг показалось, что в ближайшем будущем нам с Уизерспуном предстоит выяснять отношения.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и людей втолкнули внутрь, после чего дверь снова захлопнулась. Но прежде мы услышали удивленные крики женщин.

— Значит, вы их припрятали, пока моряки делали за вас вашу работу,— медленно сказал я, обращаясь к Уизерспуну.— А теперь, когда моряки вам больше не нужны, а ученые еще пригодятся — несомненно, для того, чтобы руководить работами и строить новые ракеты там, куда вы потом направитесь,— понадобились и жены. Как еще можно заставить мужей на вас работать?

Он повернулся ко мне, слегка помахивая топкой, длинной тростью.

— А вам кто давал слово?

— Попробуй только ударить меня. Я из тебя живо душу вытрясу.

Все вокруг неожиданно застыло. Хьюелл, возвращающийся назад, остановился на полпути. Все остальные, но им одним известным причинам, вдруг затаили дыхание. Казалось, что перышко, упавшее на пол, произведет эффект грома. Прошло десять секунд, каждая секунда длиною минут в пять. Никто не дышал. Тогда Уизерспун вдруг тихо рассмеялся и повернулся к капитану Гриффитсу.

— Боюсь, что этот Бентолл несколько другого калибра, чем ваши люди или наши ученые,— сказал он, как бы оправдываясь.— Например, Бентолл — прекрасный актер: никому кроме него не удавалось так успешно и долго меня дурачить. Бентолл может позволить себе быть искусанным дикими псами и даже вида не показать. Бентолл, с бездействующей рукой, встречается в темной пещере с двумя специалистами по искусству обращения с ножом и убивает обоих. Кроме того, он весьма преуспел в поджогах.— Он, как бы извиняясь, пожал плечами.— Но, естественно, нужно быть не простым человеком, чтобы стать сотрудником британской разведки.

Опять странная тишина, еще более странная, чем раньше. Все уставились на впервые увиденного агента разведки, а он не смог произвести на них должного впечатления. С измученным, изможденным лицом, как у трупа, и соответствующей фигурой, я никак не годился на рекламный плакат, призывающий новых рекрутов на службу в разведку. Разумеется, таких плакатов не существовало. Интересно, как Уизерспун догадался? Охранник Ханг, естественно, слышал наш разговор, но у него не было времени на переговоры с Уизерспуном.

— Вы ведь правительственный агент, верно, Бентолл?— тихо спросил Уизерспун.

— Я — ученый,— ответил я на пробу.— Специалист по топливу. Жидкому топливу,— намеренно уточнил я.

Невидимый мне жест, и охранник, подавшись вперед, прижал дуло автомата к затылку капитана Гриффитса.

— Контршпионаж,— сказал я.

— Благодарю вас,— охранник отошел.— Настоящие простые ученые не разбираются в шифрах, радиосвязи и азбуке Морзе. Вы, похоже, неплохо подкованы во всем этом, верно, Бентолл?

Я посмотрел на лейтенанта Брукмана.

— Не могли бы вы осмотреть мою руку?

Уизерспун медленно шагнул в мою сторону. Его губы побелели, как костяшки пальцев руки, сжимающей трость, но голос звучал невозмутимо, как прежде.

— После того, как я закончу. Возможно, вам будет интересно знать, что через две минуты после того, как я вернулся к себе после пожара, поступила радиограмма с судна под названием «Пеликан», которая меня очень заинтересовала.

Если бы моя нервная система к этому моменту практически не отказалась функционировать, я бы подпрыгнул к потолку. Будь у меня силы на такие физические упражнения. Но их не было. Поэтому я и бровью не повел. «Пеликан»! Эго было первое слово в списке на том листке, который я обнаружил в папке. Копия листка лежала у меня в правом носке, под пяткой.

— «Пеликан» вел прослушивание на определенной частоте,— продолжал он.— Так ему было велено. Можете представить себе, как удивился радист, услышав вдруг сигнал «SOS» на частоте, далекой от каналов для сигналов бедствия.

Я снова бровью не повел, но па этот раз усилия воли не потребовалось. Хватило шока от осознания всей тяжести моего прокола. Но я здесь ни при чем, на самом-то деле. Откуда мне было знать, что «сорок шесть» на том листке, который я нашел, означало, что «Пеликан» и другие суда — вероятно, все остальные слова были названиями судов — должны начинать прослушивание на сорок шестой минуте каждого часа. А насколько я мог вспомнить, первый пробный «SOS» я передал, пытаясь разобраться в режимах приема и передачи, приблизительно в это время и на частоте, настроенной на Фуджоу, именно той, которой они пользовались.

— Этот радист оказался умным парнем,— продолжал Уизерспун.— Он вас потерял и решил, что это произошло потому, что вы переместились на диапазон сигналов бедствия. Там он вас разыскал и больше не выпускал из виду. Он дважды услышал упоминавшееся название острова Варду и понял, что дела плохи. Он переписал букву за буквой ваше сообщение на «Аннандейл». После этого подождал десять минут и дал ответный сигнал.

Я продолжал изображать каменный профиль идола с острова Пасхи, весьма пострадавший от времени. Это не конец, не обязательно конец. Но это был конец, и я это знал.

— «РАЙДИКС КОМБОН ЛОНДОН», телеграфный адрес вашего шефа, верно, Бентолл? — спросил он. Убедить его в том, что я собирался поздравить с днем рождения тетушку Мертл в Путни, не представлялось возможным, поэтому я кивнул.— Я так и думал. И решил, что будет лучше, если сам отошлю ему радиограмму. Пока Хьюелл — который к тому времени обнаружил вашу пропажу — со своими людьми пробивал выход из туннеля, я составил текст второго послания. Я, естественно, не представлял, что было зашифровано в вашей первой радиограмме, но то, что я послал на «РАЙДЕКС КОМБОН ЛОНДОН», должно было произвести нужный эффект. Я передал: «ПРОШУ ДАТЬ ОТБОЙ ПРЕДЫДУЩЕЙ РАДИОГРАММЕ ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПЫТАЙТЕСЬ СО МНОЙ СВЯЗАТЬСЯ В БЛИЖАЙШИЕ СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ НА ШИФРОВКУ НЕТ ВРЕМЕНИ», после чего позволил себе поставить ваше имя. Мне кажется, это то, что нужно, верно, Бентолл?

Я промолчал. Мне было нечего сказать. Я оглядел сидящих за столом, но никто больше не смотрел на меня. Почти все уставились в стол. Я повернулся к Мари, но даже она на меня не смотрела. Я родился не в том месте и не в то время. Нужно было жить в Риме две тысячи лет назад. Тогда бы я медленно навалился грудью на собственный меч, и дело с концом. Подумав, какую безобразную рваную рану оставил бы меч в моем теле, я по ассоциации вспомнил о безобразных рваных ранах на своей левой руке. Поэтому сказал Уизерспуну:

— Теперь вы позволите лейтенанту медицинской службы Брукману осмотреть мою руку?

Он долго и внимательно меня рассматривал, потом тихо сказал:

— Я почти сожалею, что жизнь разнесла нас по разные стороны баррикад. Мне совершенно ясно, почему ваш шеф прислал именно вас: вы чрезвычайно опасный человек.

— Более того, я — везунчик. Мне еще предстоит нести ваш гроб.

Он посмотрел па меня, потом повернулся к Брукману.

— Займитесь его рукой.

— Спасибо, профессор Уизерспун,— вежливо ответил я.

— Леклерк,— спокойно поправил он.— А не Уизерспун. Этот болтливый старый идиот уже отыграл свою роль.

Брукман хорошо потрудился. Он вскрыл и вычистил раны чем-то, по ощущениям напоминающим металлическую щетку, наложил аккуратные швы, прикрыл алюминиевой фольгой, крепко перевязал, скормил мне пригоршню таблеток и для верности пару раз всадил в меня шприц. Будь я один, то наверняка посрамил бы любого беснующегося дервиша, но мне показалось, что я и так нанес достаточный ущерб пропаганде службы в разведке, поэтому старался не дергаться. К тому времени, когда лейтенант Брукман закончил, стены комнаты вокруг меня сами пустились в пляс, поэтому я поблагодарил его, без приглашения доплелся до стола и плюхнулся на скамью напротив капитана Гриффитса. Уизерспун — или Леклерк, как его следовало теперь называть — уселся рядом со мной.

— Вам лучше, Бентолл?

— Хуже не бывает. Если существует собачий ад, то надеюсь, что ваша чертова псина сейчас там жарится на медленном огне.

— Правильно. Кто главный среди присутствующих ученых, капитан Гриффитс?

— Что за пакость вы еще задумали? — воскликнул седовласый моряк.

— Я не собираюсь повторять вопрос, капитан Гриффитс,— вяло произнес Леклерк. Его затуманенные глаза на мгновенье повернулись в сторону распростертого на столе человека.

— Харгривс,— устало произнес Гриффитс. Он посмотрел в сторону двери, за которой слышались голоса.— Неужели нельзя подождать немного, Леклерк? Он только что встретился с женой, которую не видел много месяцев. Ему сейчас не до ответов на вопросы. Я знаю почти все, что здесь происходит. Ответственность за работы лежит на мне, а не на Харгривсе.

Леклерк подумал, потом сказал:

— Очень хорошо. В какой стадии готовности находится «Темный крестоносец»?

— Это все, что вы хотите знать?

— Все.

— «Темный крестоносец» в полной боевой готовности, за исключением монтажа и подключения схемы зажигания.

— Почему это не было сделано?

— Потому что исчез доктор Фейрфилд...— Я попытался сфокусировать зрение на лице капитана Гриффитса, остановив вращающийся перед глазами калейдоскоп лиц и мебели, и смутно осознал, что только сейчас Гриффитс догадался об истинной причине исчезновения Фейрфилда. Он долго смотрел на Леклерка, потом сдавленно прошептал: — Боже мой! Конечно, конечно...

— Да, конечно,— перебил Леклерк.— Но я не хотел этого. Почему монтаж и подключение схемы зажигания не закончили раньше? Насколько мне понятно, заправку топлива завершили уже месяц тому назад.

— Откуда... откуда вам эго известно?

— Отвечайте на мой вопрос.

— Фейрфилд опасался, что сама по себе топливная смесь обладает достаточной нестабильностью в условиях жары, чтобы увеличивать риск заблаговременным подключением системы зажигания.— Гриффитс провел загорелой рукой но мокрому от пота и крови лицу. Вам следовало бы знать, что ни один снаряд или ракета, от двухфунтовика до водородной бомбы, не приводится в боевую готовность вплоть до самого последнего момента.

— Сколько времени, по словам Фейрфилда, может занять снаряжение ракеты?

— Я как-то слышал, он упоминал сорок минут.

Леклерк тихо произнес:

— Вы лжете, капитан. Мне известно, что одно из основных преимуществ «Крестоносца» — мгновенный запуск.

— Это верно. В военное время или в напряженной ситуации ракета будет постоянно находиться в снаряженном состоянии, но пока мы не очень уверены в стабильности топливной смеси.

— Сорок минут?

— Сорок минут.

Леклерк повернулся ко мне.

— Вы слышали? Сорок минут.

— Слышал обрывки, — пробормотал я. — У меня слух неважный.

— Плохо себя чувствуете?

— Плохо? — я попытался изобразить удивление, но так и не смог обнаружить его лицо.— С чего бы мне чувствовать себя плохо?

— Можете снарядить ракету, Бентолл?

— Я специалист по жидкому топливу,— с трудом выговорил я.

— А у меня другие сведения,— теперь я видел его лицо, потому что он приблизился ко мне на расстояние в три дюйма.— Вы были ассистентом Фейрфилда в ракетном отделе Хеиуорта. Работали над твердым топливом. Я знаю.

— Слишком много вы знаете.

— Вы можете снарядить ракету? — продолжал настаивать он.

— Виски,— сказал я.— Мне нужен глоток виски.

— О, Боже! — после этого последовала тирада, которую, к счастью для себя, я почти не уловил, и он подозвал одного из своих людей. Наверное, китайцы сбегали в комнату для офицеров, потому что через несколько мгновений кто-то вложил стакан мне в руку. Я подслеповато уставился па него. Добрые полстакана. Осушил в два приема. Прокашлявшись и утерев проступившие на глазах слезы, я понял, что зрение вернулось почти полностью.

Леклерк тронул меня за руку.

— Ну, что скажете? Сможете снарядить «Крестоносец»?

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Вы больны,— заботливо произнес Леклерк.— Сами не знаете, что говорите. Вам надо немного поспать.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Пятница 10.00—13.00

Я проспал два часа. Когда проснулся, солнце стояло высоко, а доктор Харгривс, специалист по сверхзвуковым полетам, осторожно тряс меня за плечо. По крайней мере, ему казалось, что он это делает осторожно. Вероятно, одеяло, которым я был прикрыт, заставило его забыть, что не следует трясти меня за левое плечо. Я попросил его быть повнимательнее. Он обиделся. Наверное, ему не понравилось, как я это сказал. Я откинул одеяло и сел. Все тело ныло и болело, плечо и рука просто отрывались, но усталость в основном прошла, и голова была снова свежей. Чего, разумеется, и добивался Леклерк. Нельзя доверить монтаж и подключение сложной схемы зажигания топлива с разрушительным потенциалом, равным по силе сотням тонн мощной взрывчатки, человеку, который еле видит, еле ворочает языком и шатается из стороны в сторону от усталости словно пьяный. Время от времени у меня в мозгу возникали какие-то иллюзии, но больше всего не нравилась мысль о том, что Леклерк со мной покончил.

Харгривс выглядел бледным, расстроенным и несчастным. Ничего удивительного. Его воссоединение с супругой было не очень-то счастливым. Обстоятельства не соответствующие, а перспектив и того хуже. Я спросил, что они сделали с Мари. Он ответил, что поместили вместе с другими женщинами.

Я осмотрел внутренность домика. Размером не больше чем восемь на восемь, вдоль стен — стеллажи, над головой у меня — маленькое зарешеченное оконце. Я смутно вспомнил, что кто-то говорил, будто это помещение использовалось как склад личного оружия и боеприпасов. Хотя уверенности не было. Потому что тогда упал на брезентовую раскладушку, которую мне принесли, и мгновенно заснул.

— Что происходило? Имею в виду, после того, как я заснул.

— Вопросы,— устало сказал он.— Бесконечные вопросы. Они допрашивали моих коллег, меня и морских офицеров по отдельности. Потом развели нас по разным помещениям, разлучив с женами. Мы теперь разбросаны по всей территории, по два-три человека в домике.

Психологию Леклерка было легко понять. После того, как моряки и ученые были разбиты на мелкие группки, возможность договориться об организации сопротивления или мятежа исключалась. А то, что разлученные с женами ученые постоянно испытывали страх и беспокойство за их судьбу, обеспечивало их безоговорочное сотрудничество с Леклерком.

— Что он хотел узнать от вас?

— Много чего.— Он замялся и отвел глаза.— В основном но поводу ракеты. Насколько каждый из нас знаком с процессом подключения зажигания. По крайней мере, меня он об этом спрашивал, за остальных не могу поручиться.

— А вам... кому-нибудь из вас известно что-нибудь об этом?

— Только общие принципы. Каждый из нас знает общие принципы различных процессов. Так положено. Но это далеко не достаточно, когда речь заходит о конкретных деталях.— Он слегка улыбнулся.— Любой из нас запросто может рвануть эту штуковину, если займется не своим делом.

— А такая вероятность не исключена?

— Никто не может дать гарантии с экспериментальной ракетой.

— Этим объясняется наличие блокгауза — бетонного убежища, утопленного в землю к северу от пусковой площадки?

— Там должен располагаться пункт управления испытательным полетом. Обычные меры предосторожности. Поэтому и жилой барак для научных сотрудников разместили так далеко от ангара.

— Матросами можно пожертвовать, а учеными нет, так получается? — Он не ответил, поэтому я продолжал: — Вы нс догадываетесь, куда они намереваются перевезти ракету и ученых с женами? Офицеров и матросов, естественно, никто никуда увозить не собирается.

— Что вы хотите сказать?

— Вам прекрасно известно, что я хочу сказать. Они больше не нужны Леклерку и подлежат уничтожению.— Он потряс головой скорее невольно, чем намеренно, и закрыл лицо руками.— Леклерк не упоминал конечного пункта назначения?

Он отрицательно покачал головой и отвернулся. Что-то его очень расстроило, он избегал смотреть мне в глаза, и я не мог его винить за это.

— Возможно, Россия?

— Не Россия.— Он уставился в пол.— Что бы это ни было, только не Россия. Они на этот допотопный паровоз и не посмотрят.

— Не посмотрят...— настал мой черед удивляться.— Но я полагал, что эта самая современная...

— В западном мире — да. Но последние несколько месяцев среди наших ученых ходят упорные слухи, о которых все боятся говорить в открытую: будто Россия построила, или разрабатывает, принципиально новую ракету. Протонную. Намеки профессора Станюковича, ведущего советского эксперта по газодинамике, не оставляют, к сожалению, никаких сомнений на этот счет. Каким-то образом им удалось открыть секрет производства и хранения антипротонов. Мы знаем об этом виде антиматерии, но не представляем, как можно ее хранить. А русские знают. Пары унций антипротонов достаточно, чтобы доставить «Темного крестоносца» на Луну.

Это было выше моего понимания, но я согласился, что вряд ли русские позарятся на такую ракету. Кто же тогда? Китай? Япония? Присутствие китайцев — рабочих и надписи, сделанные иероглифами на передатчике Леклерка, склоняли к этой версии, но не исключено, что эти признаки были слишком очевидными. В Азии, да и за ее пределами, полно других стран, которые с удовольствием получили бы «Темного крестоносца». Но куда важнее вопроса о том, какой нации взбрело в голову завладеть ракетой, был ответ на вопрос, откуда какой-либо нации в мире стало известно, что, мы эту ракету создаем. Где-то в глубине моего сознания обрывки ответа на этот вопрос начали складываться в совершенно невероятное предположение... Тут я понял, что Харгривс продолжает говорить.

— Я хотел извиниться за свою утреннюю несообразительность,— неуверенно говорил он.— Ужасно глупо было настаивать на том, что вы специалист но твердому топливу. Я просто накидывал петлю вам на шею. Боюсь, что я был слишком расстроен, чтобы соображать вообще, не говоря о том, чтобы подумать хорошенько. Но мне кажется, охранник ничего не заметил.

— Все в порядке. Мне тоже кажется, что охранник ничего не заметил.

— Вы не собираетесь сотрудничать с Леклерком? — спросил Харгривс. Он снова сцеплял и расцеплял пальцы рук. Нервы у него куда слабее мозгов.— Я понимаю, Что вы смогли бы это сделать при желании.

— Конечно, смог бы. Часов двух работы над заметками Фсйрфилда, графиками, системой кодирования было бы достаточно. Но время на нашей стороне, Харгривс. Бог знает, может быть, это единственное, что осталось на нашей стороне. В том, что касается Леклерка, система зажигания ключ в его руках. Он не сможет убраться отсюда без этого ключа. Лондон знает, что я здесь, на «Некаре» могут начать беспокоиться в связи с задержкой, все может случиться, но что бы ни случилось, это нам только на пользу.— Я попробовал придумать, что, например, могло бы пойти нам на пользу, и не смог.— Поэтому я молчу. Леклерк только подозревает, что я специалист по твердому топливу, он не может знать эго наверняка.

— Конечно,— пробормотал Харгривс. — Конечно, время на пашей стороне.

Он уселся на пустую коробку из-под патронов и уставился в пол. Похоже, что у него полностью отпала охота разговаривать. Мне тоже было не до болтовни.

В замке повернулся ключ, и вошли Леклерк с Хьюеллом. Леклерк сказал:

— Лучше себя чувствуем?

— Что вам надо?

— Просто хотел поинтересоваться, нс скажете ли что-нибудь новенькое по поводу того, что якобы ничего не смыслите в твердом топливе.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Естественно, не понимаете. Хьюелл! — Гигант подошел ближе и поставил на пол плоскую коробку в кожаном чехле. Магнитофон.— Не хотите прослушать сделанную недавно запись?

Я медленно поднялся и пристально посмотрел на Харгривса. Он не отрывал глаз от пола.

— Спасибо, Харгривс,— сказал я.— Большое спасибо, от всей души.

— Я был вынужден это сделать,— вяло произнес он.— Леклерк сказал, что прикончит мою жену выстрелом в затылок.

— Извините меня.— Я тронул его за плечо.— Вы здесь ни при чем. Что теперь, Леклерк?

— Пора вам взглянуть на «Темных крестоносцев».— Он отступил в сторону, пропуская меня вперед.

Ворота ангара были широко раскрыты, высоко под потолком горели лампы. Рельсы тянулись вдоль ангара до самой задней его стенки. «Темные крестоносцы» были на месте. Коренастые цилиндры, похожие на карандаш, с полированными до блеска стальными боками и керамическими конусообразными наконечниками над громадными фестонами воздухозаборников. Высотой с трехэтажный дом и фута четыре в диаметре. Они покоились на плоских стальных восьмиколесных платформах. По сторонам от ракет возвышались портальные краны почти такой же высоты, что и сами ракеты. Каждый кран — на четырехколесной платформе-тележке. В нижней и верхней части кранов в сторону ракет отходили крепежные фермы, надежно удерживающие их в вертикальном положении. Обе ракеты и все четыре крана были установлены на одних и тех же рельсах.

Леклерк не тратил зря времени и слов. Он подвел меня к ближайшей ракете и взобрался на платформу открытого лифта, расположенного с внутренней стороны крана. Хьюелл чувствительно ткнул меня в спину пистолетом. Я понял идею и встал на платформу рядом с Леклерком. Хьюелл остался на своем месте. Леклерк нажал на кнопку, загудел электрический мотор, и лифт легко заскользил вверх, поднявшись примерно на пять футов. Леклерк достал из кармана ключ, вставил его в едва заметную скважину на боковой поверхности ракеты, извлек спрятанную там ручку и раскрыл высокую семифутовую дверь в обшивке «Темного крестоносца». Дверь была настолько искусно сделана и так идеально пригнана, что я сначала не догадывался о ее существовании.

— Осмотритесь хорошенько,— сказал Леклерк.— Вы здесь именно для этого. Чтобы как следует все осмотреть.

Я осмотрелся как следует. Внешняя обшивка из< особо прочной стали была внешней обшивкой. Внутри находилась вторая обшивка, и зазор между ними достигал, по крайней мере, пяти дюймов.

Прямо напротив меня, приваренные к поверхности внутренней обшивки, располагались две плоских стальных коробки. Приблизительно в шести дюймов друг от друга, квадратные, со стороной в шесть дюймов каждая. На левой коробке, выкрашенной в зеленый цвет, было написано: «Топливо», а ниже — «Вкл-Выкл». Справа располагался красный «почтовый ящик» со словами «Не заряжено» и «Заряжено», написанными белой краской соответственно справа и слева. Из этой и другой коробки, чуть выше надписей, торчали круглые ручки переключателей.

Снизу от коробок отходили гибкие кабели в металлической оплетке, под которой угадывалась пластиковая прокладка — мера, предусматривающая защиту расположенных внутри проводов от громадного перегрева, возникающего во время полета. Кабель слева, отходящий от коробки с надписью «Топливо», был почти полтора дюйма толщиной. Другой не превышал полдюйма в диаметре. Первый шел вниз по поверхности внутренней обшивки и футах в трех от стальной коробки расходился на семь отдельных кабелей, каждый в одинаковой стальной обмотке с пластиковой прокладкой. Второй кабель пересекал зазор между внутренней и внешней обшивками и уходил по внутренней поверхности внешней обшивки куда-то вверх.

Было еще два кабеля. Один, маленький, полудюймовый, соединял две коробки. Второй, двух дюймов в диаметре, шел от коробки с надписью «Топливо» к третьему ящику, большему, чем предыдущие два, который крепился с внутренней стороны к внешней обшивке. У этого ящика была с моей стороны дверца на петлях. Замками служили два винта-барашка. Никаких других кабелей в эту коробку не входило и не выходило наружу.

Больше смотреть было не на что. На осмотр у меня ушло десять секунд. Леклерк взглянул на меня и спросил:

— Уловили?

Я кивнул и ничего не ответил.

— Фотографическая память, — загадочно прошептал он. Затем прикрыл дверь, запер ее, нажал на кнопку лифта, и мы поползли дальше вверх еще футов на шесть. Снова та же процедура с ключом, дверцей, на этот раз значительно меньшего размера, не более двух футов в высоту, и приглашение осмотреться.

На этот раз осматривать было еще меньше, чем прежде. Круглое отверстие во внутренней обшивке. Сквозь него было видно штук пятнадцать-двадцать цилиндрических трубок, сужающихся к верхнему концу, а посреди этих трубок— верхушка какого-то цилиндрического предмета, дюймов шести в диаметре, который вместе с трубками уходил вниз. Посреди верхней оконечности этого цилиндра виднелось маленькое отверстие, не более полдюйма в ширину. К внутренней поверхности внешней обшивки крепился армированный кабель того же размера, что и тот, который отходил от коробки с надписью «Заряжено» — «Не заряжено». Логично предположить, что это он и был. Конец кабеля, с длинным медным разъемом, свободно болтался в зазоре между обшивками. Казалось естественным предположить, что медный разъем должен быть вставлен в отверстие центрального цилиндра. Но здесь что-то не стыковывалось: отверстие в цилиндре было раза в четыре больше, чем толщина этого разъема.

Леклерк закрыл дверцу, нажал на кнопку, и лифт опустился к подножию крана. Еще одна дверь, еще один ключ, и на этот раз перед моими глазами было основание ракеты. На фут выше того места, где заканчивались последние трубки, проходящие внутри второй обшивки. Здесь не возникало ощущения беспорядочного переплетения трубок, как наверху. Все было математически точно и абсолютно симметрично: девятнадцать цилиндров, каждый как бы запечатан каким- то пластиковым составом, каждый — семи дюймов в диаметре. Восемнадцать штук образуют две концентрических окружности вокруг центрального ствола. Цилиндры, которые целиком заполняли внутреннюю обшивку, не были абсолютно гладкими: на различных расстояниях от концов, на поверхности каждого цилиндра имелась еле заметная клемма. Нетрудно было догадаться, что к этим клеммам следовало подсоединить провода, пучок которых болтался бесцельно в зазоре между обшивками. Я подсчитал: их было всего девятнадцать. Они отходили от семи армированных кабелей, ведущих наверх, к коробке с надписью «Топливо». Из трех кабелей отходило по два конца, из других трех — по три провода и, наконец, четыре конца выходили из оставшегося, седьмого кабеля.

Все видели, Бентолл? спросил Леклерк.

— Все,— кивнул я.— На первый взгляд, ничего сложного.

— Хорошо.— Он закрыл дверцу и повел меня к выходу из ангара.— Теперь будем знакомиться с записями Фейрфилда, его системой кодирования и рекомендациями. По крайней мере, их нам удалось сохранить.

Я поднял бровь. Это было одно из немногих мускульных усилий, которое не доставляло мне боли.

Разве есть то, что вам не удалось сохранить?

— Полный набор чертежей всех узлов ракеты. Должен признаться, мы не рассчитывали, что у англичан хватит ума на такие меры предосторожности. Чертежи лежали в нижней части металлического ящика, а в верхней части располагался стеклянный сосуд с концентрированной соляной кислотой и металлический плунжер. При нажатии на него стекло разбилось, и кислота уничтожила чертежи быстрее, чем мы опомнились.

Я вспомнил побитое, в кровоподтеках, лицо капитана.

— Молодчина капитан Гриффитс. Выходит, вам теперь необходимо иметь действующую модель ракеты?

— Верно.— Если Леклерк был чем-то обеспокоен, то не показывал вида.— Не забывайте, что ученые все-таки в наших руках.

Он проводил меня в домик за оружейным складом, довольно примитивно переделанный под офис. Со шкафами для бумаг, пишущей машинкой и простым деревянным столом. Леклерк открыл дверцу шкафа, вытащил кипу бумаг с верхней полки и бросил на стол.

— Насколько я понимаю, это записи Фейрфилда. Все целиком. Я вернусь через час.

— Два часа как минимум. А то и больше.

— Я сказал — через час.

— Хорошо.— Я встал со стула, на который только что уселся, и отодвинул бумаги в сторону.— Пусть вам кто-нибудь другой запускает эту штуковину.

Он долго смотрел на меня. Серо-белесые глаза ничего не выражали. Потом произнес размеренно:

— Доиграетесь, Бентолл.

— Не говорите ерунды,— единственное, что мне оставалось — насмехаться над ним.— Когда человек играет, у него есть два выхода: победа или поражение. Выиграть мне уже невозможно и, видит Бог, терять тоже нечего.

— А вы ошибаетесь, знаете ли,— вежливо заметил он.— Можете кое-чего лишиться. Например, жизни.

— Берите ее себе, милости прошу.— Я попытался приглушить жгучую боль в руке и плече.— То, как я себя чувствую в данный момент, говорит, что конец совсем близок.

— У вас замечательное чувство юмора,— холодно сказал он. После чего вышел, хлопнув дверью и не забыв повернуть ключ в замке.

Прошло полчаса, прежде чем я вообще соизволил заглянуть в бумаги Фейрфилда. У меня было о чем подумать и без этого. Это были не самые приятные полчаса в моей жизни. Все улики передо мной. Наконец у Бентолла спала пелена с глаз, я наконец-то знал правду. Контршпионаж, с горечью подумал я. Не стоило вообще выпускать меня из детского сада. Этот злой мир с его волчьими законами был не для Бентолла. Дай Бог, чтобы ему удалось поставить одну ногу впереди другой, не вывернув лодыжку в процессе. Большего от него нельзя требовать. И чтобы поверхность была плоской, естественно. К тому времени, как я закончил думать, чувства тщеславия и самоуважения во мне усохли до таких размеров, что разглядеть их можно было бы только при помощи электронного микроскопа. Я еще раз прокрутил перед глазами происшедшее, в надежде обнаружить хотя бы единственный пример, когда был прав, но — увы. Удивительно ровная, ничем не подпорченная характеристика человека, который был не прав в ста процентах случаев. Такой результат далеко не каждому по плечу.

Единственное, что слегка смягчало впечатление от повального заблуждения, так это то, что относительно Мари Хоупман я тоже заблуждался. У нее не было специальных инструкций от полковника Рэйна. Она меня ни разу не дурачила. И это была не догадка, не личная точка зрения, а вполне определенный, доказанный факт. Я сознавал, что эта истина дошла до меня поздновато. Сейчас эго уже вряд ли могло что-нибудь изменить, но вот в других обстоятельствах... Я предался приятным грезам о том, что могло бы быть в других обстоятельствах, и как раз заканчивал украшать воздушный замок замысловатыми башенками с зубчатыми стенами, когда в замке повернулся ключ. Я с трудом успел раскрыть наугад папку и разбросать перед собой какие-то бумаги по столу, прежде чем вошли Леклерк и охранник — китаец. Леклерк посмотрел на стол, игриво помахивая тростью.

— Как идут дела, Бентолл?

— Все очень сложно, очень запутанно, и то, что я на вас постоянно отвлекаюсь, мне никак не помогает.

— Не усложняйте ничего, Бентолл. Мне нужно, чтобы пробная ракета была снаряжена и готова к старту через два с половиной часа.

— Ваши желания мне абсолютно безразличны,— ехидно заметил я.— Почему такая спешка, кстати?

— Моряки ждут, Бентолл. Нельзя испытывать терпение флота, верно?

Я обдумал услышанное и сказал:

— Не хотите ли вы сказать, что у вас хватает наглости поддерживать радиосвязь с «Некаром»?

— Не будьте столь наивным. Естественно, мы поддерживаем связь. Никто, кроме меня, так не заинтересован в том, чтобы «Темный крестоносец» вовремя стартовал и вовремя же приводнился. Поразив цель. Помимо этого, единственный верный способ вызвать подозрение и заставить моряков на всех парах помчаться к Варду, это — не поддерживать с ними связь. Так что поторопитесь.

— Стараюсь изо всех сил,— холодно сказал я.

Когда он ушел, я приступил к составлению цепей зажигания. Если отвлечься от того, что они были закодированы, инструкции по оснастке были столь просты, что с ними справился бы любой маломальски знающий электрик. Что было не под силу электрику, так это рассчитать установку времени зажигания. Часовой механизм располагался в ящике на внутренней стенке внешней обшивки ракеты. Он регулировал надлежащую последовательность и время зажигания девятнадцати цилиндров с топливом.

Судя по заметкам, даже сам Фейрфилд испытывал сомнения по поводу своих расчетов порядка и времен зажигания: они вычислялись на чисто теоретической основе, а теория и практика не совсем одно и то же. Проблема заключалась в природе самого твердого топлива. Полностью стабильное вещество в ограниченных количествах и при нормальных температурах переходило в режим неустойчивости с ростом температуры, давления и по достижении некоторой неизвестной критической массы. Беда была в том, что никто не знал точно допустимых пределов изменения этих параметров, как, впрочем, и взаимного влияния их друг на друга, что еще серьезней. Что было известно наверняка, так это роковые последствия срыва в режим неустойчивости: когда предел устойчивости превышался, топливо превращалось из сравнительно медленно горящего в мгновенно взрывающееся вещество — по разрушительной силе, при равной массе, в пять раз мощнее тринитротолуола.

Для того чтобы избежать опасности превышения критической массы, запас топлива был поделен на девятнадцать отдельных зарядов, а для уменьшения эффекта внезапного роста давления процесс зажигания делился на семь последовательных стадий. К сожалению, с опасностью перегрева никто ничего не мог поделать. В состав топлива входил собственный кислородосодержащий компонент, однако его не хватало для обеспечения полного сгорания. Поэтому, за две секунды до возгорания первых четырех цилиндров, включались две мощных турбины-вентилятора, подающие большое количество воздуха под высоким давлением в течение первых пятнадцати секунд, пока ракета не разовьет достаточную скорость, чтобы осуществлять оптимальную подачу воздуха посредством своих гигантских воздухозаборников. Поскольку «Темный крестоносец» целиком зависел от подачи воздуха, он должен был взлетать по очень пологой траектории, чтобы не выйти за пределы атмосферы до того, как горючее загорится полностью. Только после этого автоматический мозг ракеты резко поднимал ее над атмосферой. Однако потребность в подаче воздуха даже на протяжении полминуты означало преодоление гигантского сопротивления воздуха, и, соответственно, при этом развивались чрезвычайно высокие температуры. Если можно было надеяться, что керамический наконечник ракеты, снабженный системой водяного охлаждения, частично справится с перегревом, то никому не известно, какие температуры установятся внутри самой ракеты. В любом случае дело было весьма рискованным.

Оба рубильника, которые я видел на внутренней обшивке, перед запуском должны быть включены: левый рубильник замыкал цепь зажигания, а правый в положении «Заряжено» подключал систему самоуничтожения. Если с ракетой в полете что-нибудь случился, например отклонение от расчетной траектории, будет дана команда на самоуничтожение. В обычных ракетах, где в качестве топлива используется жидкий кислород с керосином, полет можно остановить, просто послав по радио команду, автоматически прерывающую подачу топлива. Но остановить горение твердого топлива таким образом невозможно. Цилиндр, который я видел в верхней части ракеты посреди топливных трубок, был шестидесятифунтовым зарядом тринитротолуола с запалом, а в отверстие, которое находилось в центре, должен быть вставлен электроинициируемый детонатор из гремучей ртути, к которому подсоединяется кабель, болтающийся поблизости. Эта цепь, как и остальные системы контроля ракеты, управлялась по радио. Определенный сигнал на определенной волне замыкал электрическую цепь в такой же коробке, как та, где находился распределительный механизм цепи зажигания. Ток тек через катушку соленоида, и сердечник — стержень из мягкого железа, расположенный на оси катушки,— замыкал цепочку детонатора взрывного устройства. Опять Фейрфилд сомневался по поводу ожидаемого результата. Предполагалось, что взрыв тринитротолуола приведет к разрушению ракеты, но не исключено, считал он, что мгновенное повышение температуры и давления спровоцирует детонацию топлива и ракета рванет, словно мощная бомба.

Если бы меня выбрали кандидатом для первого полета на Луну, я бы на «Темном крестоносце» не полетел. Пусть право первого достанется кому-нибудь другому, а Бентолл пока посмотрит на взрыв с Земли.

Я сел за машинку и отпечатал список: какого цвета провод к какому по счету топливному цилиндру подсоединять. Выписал средние оценки сроков и последовательности установки зажигания из записок Фейрфилда и сунул листок в карман. Тут же появился Хьюелл.

— Нет, я еще не закончил, черт подери,— выпалил я, прежде чем он успел раскрыть рот.— Разве нельзя оставить меня в покое на время?

— Сколько еще? — спросил он своим грохочущим, словно обвал в горах, голосом.— Мы начинаем терять терпение, Бентолл.

— Дел по горло. Возможно, минут пятнадцать. Оставьте одного из своих людей снаружи. Когда закончу, постучу в дверь.

Он кивнул и вышел. Я снова погрузился в мысли. В основном о себе самом и о том, что меня ждет. Тут я вспомнил, что говорят психологи о необычайной силе человеческого разума, о силе положительных эмоций, о самовнушении. Если твердить себе тысячу раз на дню, что все прекрасно, ты бодр, у тебя ничего не болит, то к вечеру ты сам это почувствуешь. Я попытался проделать нечто подобное с небольшими вариациями. Пробовал представить себе Бентолла сгорбленным старикашкой с седой бородой, но ничего не выходило. Перед глазами все время возникал образ молодого Бентолла с дыркой от пули в затылке. Что-то у меня с самовнушением не клеилось. Сегодня вечером. Кто знает, может, сегодня вечером, но относительно того, что это неминуемо произойдет, у меня сомнений не возникало. Остальных специалистов могут оставить в живых, только не меня. Я должен умереть и понимал, почему. Я встал, подошел к окну и оторвал шнурок от шторы. Не потому, что решил повеситься, прежде чем Хьюелл с Леклерком замучают меня до смерти или пристрелят. Я свернул веревку в клубок, сунул в задний карман брюк и постучал в дверь. Послышались шаги удаляющегося часового.

Через несколько минут дверь вновь отворилась, на этот раз па пороге стояли Леклерк и Хьюелл в компании двух китайцев.

— Закончили? — быстро спросил Леклерк.

— Закончил.

— Хорошо. Приступайте немедленно к монтажу.— Ни тебе спасибо, ни поздравляю, дорогой Бентолл, с решением архитрудной задачи... Приступайте немедленно, и все тут.

Я покачал головой.

— Все не так просто, Леклерк. Мне надо сначала пройти в блокгауз.

— В блокгауз? — тусклые, как у слепого, глаза надолго остановились на мне.— Зачем?

— У вас там пульт управления, вот зачем.

— Пульт управления? -

— Небольшой ящик с разными рычажками и кнопками для дистанционного радиоуправления с подключением различных систем ракеты,— терпеливо пояснил я.

— Знаю,— холодно сказал он.— Незачем его осматривать до того, как вы приступите к оснастке ракеты.

— Не вам об этом судить,— высокомерно изрек я.

Ему ничего не оставалось, как уступить, хотя можно было бы сделать это поучтивей. Он отправил охранника в дом капитана за ключами, и мы прошли полмили до бункера, храня напряженное молчание. Но меня это не трогало. Говорить не хотелось. Хотелось смотреть, смотреть на слепящий белизной песок, сверкающую лазурь лагуны и безоблачное голубое небо над головой. Я смотрел на все это долго, взглядом человека, который подозревает, что вряд ли когда-нибудь снова увидит подобное.

Блокгауз выглядел внушительно и неприступно, как средневековая крепость, но с той разницей, что был погружен глубоко в землю. Его крыша выступала над поверхностью всего на два фута. На ней были установлены три радара, три радиомачты и то, что я не заметил издали,— трубы четырех перископов, способные поворачиваться вокруг вертикальной и горизонтальной осей.

Вход в бункер находился сзади. К нему вела небольшая лестница. Дверь была массивной стальной конструкцией на не менее солидных петлях. На вид она весила не меньше полутонны. Такой дверью отгораживались не от мух. Возможность ударной волны при взрыве силою в несколько сотен тонн тротилового эквивалента на расстоянии всего в тысячу ярдов оправдывала прочность двери. Хотя она и располагалась с задней стороны.

Китаец принес два ключа — громадные, блестящие, как символические ключи от города. Один из них вставили в скважину и дважды повернули. Дверь медленно и бесшумно отворилась внутрь. Мы зашли.

— Боже мой! — вырвалось у меня.— Ну и темница!

Другого сравнения не напрашивалось. Комната, размером десять на двадцать футов, бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок. Напротив двери, в которую мы вошли, на противоположной стене еще одна стальная дверь, чуть поменьше первой. И это все, если не считать расставленных вдоль стен деревянных лавок и маленькой, тусклой горе-лампочки под самым потолком.

Мое образное сравнение осталось без внимания. Китаец пересек камеру и открыл следующую дверь вторым ключом.

Эта часть бункера была приблизительно такой же, как и первая, только освещалась куда ярче. Один угол комнаты был выгорожен фанерными перегородками, размером приблизительно пять на пять. Легко было догадаться, что таким образом отгораживали от яркого света экраны радаров. В другом углу мерно гудел двигатель генератора. Выхлопная труба выходила через потолок на крышу. Под потолком с двух сторон крепились небольшие вентиляторы. В середине, между радарной кабинкой и генератором, располагался пульт управления. Я подошел и склонился к нему.

Ничего особенного. Наклонно расположенный плоский металлический ящик, подсоединенный к радиопередатчику. На панели — ряд кнопок. Под каждой кнопкой — подпись, сверху — контрольная лампочка. Надпись под первой кнопкой гласила: «Гидравлика», под второй: «Готовность». Они, видимо, служили для последней предстартовой проверки систем смазки, охлаждения и исправности электрических цепей. Третья кнопка, «Отключение источников», переводила ракету в режим, не зависимый от внешних систем зарядки батарей. Под четвертой кнопкой значилось: «Контроль за полетом». Здесь включалась система автоконтроля в электронном мозгу «Крестоносца». Пятая кнопка, с надписью «Фиксаторы», должна при нажатии привести упоры, фиксирующие ракету, в состояние готовности к мгновенному отводу в момент старта. Шестая — «Порталы» — разводит в стороны опорные платформы кранов. При этом телескопические стрелы опор остаются на месте. Седьмая кнопка «Пуск» включает подачу воздуха. Через две секунды после этого, по моим расчетам, вращающийся барабан распределителя зажигания запустит первые четыре из девятнадцати топливных цилиндров. Еще через десять секунд замкнется следующая цепь, и система самоуничтожения перейдет в режим ожидания. Когда что-нибудь не заладится, оператор за пультом управления нажмет последнюю, восьмую кнопку.

Последняя кнопка. Она располагалась в стороне от остальных семи. Перепутать ее с другими было невозможно: белая квадратная кнопка в центре красного квадрата со стороной шесть дюймов и надписью стальными буквами под ним: ЭН АСУ— электронная наземная автоматическая система уничтожения. Случайно на нее нажать тоже было невозможно, потому что она была прикрыта защитной сеткой из толстой проволоки, которую следовало перекусить в двух местах. И даже после этого, прежде чем нажать на кнопку, ее требовалось повернуть вокруг своей оси на 180°.

Я некоторое время смотрел на все это, покрутил слегка ручки передатчика, достал свои записи и сверился с ними. Хьюелл, склонившись, заглядывал мне через плечо. Это очень мешало, если бы мне нужно было сосредоточиться. К счастью, я в этом не нуждался. Леклерк стоял в стороне, следя за мной своими белесыми глазами, пока один из охранников не прошептал ему что-то на ухо, показав в направлении входной двери.

Леклерк вышел и вернулся через полминуты.

— Ладно, Бентолл,— коротко сказал он.— Пора закругляться. С «Некара» передали, что надвигается шторм. Наблюдения за испытаниями станут невозможными, если погода еще ухудшится. Увидели все, что хотели?

— Да.

— Справитесь?

— Естественно, справлюсь.

— Сколько времени это займет?

— Минут пятнадцать. Может быть, двадцать, не больше.

— Пятнадцать? — он сделал паузу.— Доктор Фейрфилд говорил, что на это требуется сорок минут.

— Мне наплевать на то, что говорил доктор Фейрфилд.

— Правильно. Можете приступать прямо сейчас.

— К чему приступать прямо сейчас?

— К монтажу схемы зажигания, болван.

— Это какая-то ошибка. Я никогда не говорил, что собираюсь монтировать эту схему. Разве я хоть раз обещал вам такое? Не хочу даже трогать эти чертовы провода.

Трость застыла в воздухе, прекратив покачиваться. Леклерк сделал шаг в мою сторону.

— Ты не будешь этого делать? — произнес он грубо, дрожащим от злобы голосом.— Тогда какого черта ты два с половиной часа морочил нам голову, притворяясь, будто занимаешься подготовкой? Только зря время тянул!

— В том-то и дело. Это самое главное. Тянуть время. Вы слышали, что я сказал Харгривсу. Время работает на нас. Вы же записали наш разговор на пленку.

Я знал, что последует, и видел это, но в этот день чувствовал себя лет на девяносто. И реакция была соответствующей. Поэтому хлесткий удар тростью, в который Леклерк вложил всю свою силу и ярость, словно острый, как бритва, меч, рассек мне лицо пополам от левого глаза вдоль всей щеки. Я задохнулся от боли, отшатнулся назад, потом бросился на смутно вырисовывающуюся передо мной фигуру. Я не успел сдвинуться и на фут, как громадные клешни Хьюелла сомкнулись на моей больной руке и вырвали ее с мясом из плечевого сустава. Более поздний осмотр показал, что рука осталась на месте. Видимо, он ее потом вставил обратно. Я вложил всю силу в размашистый удар здоровой, правой рукой, но боль ослепила меня, и я угодил мимо. Прежде чем я успел прийти в себя, один из охранников подхватил меня за правую руку, и трость, вновь приближаясь, засвистела в воздухе. Мне как-то удалось предвосхитить удар. Я наклонил голову, и трость обрушилась со всей силой мне на макушку. Она вновь взвилась вверх, для третьего удара, но на этот раз он не достиг меня. Хьюелл отпустил мою левую руку, рванулся вперед и перехватил Леклерка за кисть, когда она уже шла вниз. Рука Леклерка застыла в воздухе так же внезапно, как будто ее вдруг привязали цепью к потолку. Он попытался вырваться, всем весом навалившись на руку Хьюелла. Ни сам Хьюелл, ни его рука не сдвинулись ни на дюйм.

— Пошел к чертям, Хьюелл! Отпусти мою руку,— Леклерк шептал еле слышно, дрожащим шипеньем неконтролируемой злобы.— Убери руку, кому сказано!

— Прекратите, босс,— низкий авторитетный гул привнес в безумную обстановку бункера нормальную, здоровую струю.— Вы что, не видите: парень уже одной ногой на том свете? Хотите его прикончить? А кто тогда снарядит ракету?

На несколько секунд установилась тишина, потом Леклерк совершенно изменившимся тоном сказал:

— Спасибо, Хьюелл. Вы, разумеется, совершенно правы. Он меня просто спровоцировал.

— Ага,— раскатисто прогудел Хьюелл.— Он вас достал. Умник хренов. Я бы ему сам с удовольствием голову открутил.

Да, я не среди друзей, это ясно. Но в тот момент они меня не очень беспокоили. Мне вообще было не до них. Хватало беспокойства и мыслей о себе самом. Левая рука и левая часть лица соревновались друг с другом: кто заставит меня повыше прыгнуть от боли. Борьба велась отчаянная, но вскоре они бросили спорить и объединили усилия. Вся моя левая половина погрузилась в одну глубокую, всераздирающую боль. Я смотрел на панель пульта управления, и кнопки то вплывали в фокус, то выплывали из него, начиная подпрыгивать, словно горошины на подносе. Хьюелл нисколько не преувеличивал. В одном можно было быть абсолютно уверенным: следующего удара я уже не перенесу. Я медленно разваливался на части. А может, не так уж и медленно.

Слышались голоса, но я не понимал, обращаются они ко мне или нет. Нащупал ногой табурет и тяжело плюхнулся на него, схватившись руками за пульт управления, чтобы не упасть.

Вновь послышались голоса, и на этот раз я узнал голос Леклерка. Он приблизился ко мне на пару футов, держа перед собой трость горизонтально, двумя руками. Суставы его пальцев напряглись и побелели, как будто он собирался переломить трость пополам.

— Вы меня слышите, Бентолл? — произнес он холодным тихим голосом, который понравился мне еще меньше, чем недавние истерические визги.— Вы понимаете, о чем я говорю?

Я перевел глаза на капающую на цементный пол кровь.

— Мне нужен врач,— с трудом пробормотал я. Челюсти свело, губы распухли, и говорить было очень непросто.— У меня разошлись швы на руке.

— К черту ваши швы,— удивительно заботливый человек.— Вы приступаете к работе с ракетой, и приступаете немедленно.

— Ох! — сказал я. Попытался сесть прямо и полуприкрыл глаза, пока он не получился передо мной более или менее в фокусе. Как в неисправном телевизоре, когда изображение начинает троиться.— Как вы собираетесь меня заставить? Ведь придется заставлять, от этого вам никуда не деться. Как? Пытками? Попробуйте, принесите клещи для вырывания ногтей и посмотрите, как себя поведет Бентолл.— Я наполовину спятил от боли и уже сам не понимал, что несу.— Один сеанс пыток, и Бентолл в лучшем из миров. Кроме того, я все равно ничего нс почувствую. Посмотрите, у меня рука дрожит, как осиновый листок.— Я вытянул руку, чтобы он убедился, как она дрожит.— Как, по-вашему, я смогу монтировать такую сложную цепь... .

Он ударил меня по губам тыльной стороной ладони. Но слегка.

— Молчать! — Флоренс Найтингейл была бы от него в восторге. Умеет человек обращаться с больными.— Существуют другие способы. Помните, что было, когда я задал глупому лейтенантику вопрос и он отказался отвечать? Вспоминаете?

— Да,— как будто месяц прошел с тех пор, а ведь это было всего несколько часов назад.— Помню. Выстрелили человеку в затылок. На следующий раз лейтенант сделал то, о чем вы просили.

— То же самое будет с вами. Попрошу привести сюда матроса и снова предложу вам заняться ракетой. Если откажетесь, матрос будет убит.— Он щелкнул пальцами.— Вот так.

— Неужели?

Он не ответил, просто подозвал одного из охранников и прошептал ему что-то на ухо. Китаец кивнул, повернулся, но не успел сделать несколько шагов, как я сказал Леклерку:

— Позовите его обратно.

— Вот так-то лучше,— кивнул Леклерк.— Будете сговорчивей?

— Скажите ему, чтобы прихватил всех. Матросов и офицеров. Можете перестрелять их одного за другим, мне наплевать.

Леклерк уставился на меня.

— Вы что, окончательно спятили, Бентолл? — заговорил он наконец.— Или не верите в серьезность моих слов?

— Я тоже говорю серьезно. Вы забываете, с кем имеете дело, Леклерк. Я агент отдела контршпионажа, и общечеловеческие принципы для меня ничего не значат. Вам это следовало бы знать в первую очередь. Кроме того, я прекрасно понимаю, что вы все равно собираетесь их всех перестрелять, прежде чем уберетесь отсюда. Что с того, если они на сутки опередят график? Валяйте, тратьте патроны.

Он молча смотрел на меня. Текли секунды, сердце тяжело ухало в груди, отдаваясь болью, ладони повлажнели от пота. Он отвернулся. То, что он мне поверил, я знал. Это вполне соответствовало его беспощадной логике, логике преступника. Он что-то тихо сказал Хьюеллу, который вышел вместе с охранником, потом снова повернулся ко мне.

— У каждого есть своя ахиллесова пята, Бентолл,— миролюбиво сказал он.— Мне кажется, вы любите свою жену.

Жара внутри бетонного бункера стояла невыносимая, как в печке, но я похолодел, словно очутился в морозильнике. На мгновенье ярость и боль отступили куда-то, и я чувствовал только, как спина и руки покрываются гусиной кожей. Во рту вдруг пересохло, и в глубине живота возникла мерзкая тошнотворная слабость, которая всегда сопутствует страху. А я испугался, испугался тем страхом, который был мне доселе неведом. Я его ощущал, ощущал руками, чувствовал во рту его привкус, и этот привкус был самым гадким из всех, которые мне довелось перепробован, раньше. Я ощущал его запах в воздухе, и этот запах был смесью самых отвратительных зловоний. Боже, я должен был это предвидеть. Я представил ее лицо, перекошенное от боли, карие глаза, потемневшие от ужаса и страданий. Это же так очевидно. Только Бентолл мог упустить такое из виду.

— Несчастный кретин,— презрительно произнес я. Нелегко было выдавить слова из пересохшего рта через распухшие губы. Тем более сложно придать им подобающий скорбный оттенок, но мне и это удалось.— Она мне не жена. Ее зовут Мари Хоупман, и мы впервые встретились ровно шесть дней назад.

— Не ваша жена, да? Его это, похоже, не слишком удивило.— Товарищ по работе, надо полагать?

— Вы полагаете абсолютно правильно. Мисс Хоупман прекрасно понимает, чем рискует. Она уже много лет работает профессиональным агентом. Не пытайтесь шантажировать меня с помощью Мари Хоупмап. Если она об этом узнает, то проело рассмеется вам в лицо.

— Верно, верно. Агент, говорите. Британское правительство можно поздравить. Уровень миловидности агентов-женщин до сих пор был катастрофически низким, и мисс Хоупман существенно помогает восстановить равновесие. Поразительно милая девушка, по-моему, даже весьма очаровательная, он вдруг запнулся. Раз она вам не жена, вы ничего не будете иметь против, сели мы заберем ее с собой вместе с другими дамами?

Он пристально смотрел на меня, ожидая реакции. Я все понял без лишних слов, но реакции он так и не дождался. В правой руке у него был пистолет, автомат охранника нацелен мне в живот. Что толку от единственно возможной реакции в таких условиях? Вместо этого я сказал:

— Заберете с собой? Куда, позвольте спросить, Леклерк? В Азию?

— По-моему, это очевидно.

— А ракета? Послужит прототипом для нескольких сотен подобных?

— Совершенно верно.— Видно было, что его распирает желание говорить. Людям свойственно делиться с другими своими навязчивыми идеями.— Как и большинство азиатских стран, нация, принявшая меня в свою семью, обладает большей склонностью к утонченной имитации, если можно так сказать, чем способностью к оригинальным изобретениям. Через шесть месяцев мы размножим их в большом количестве. Ракеты, Бентолл, козырные карты в современной мировой политике. Мы нуждаемся в жизненном пространстве для своих «бесчисленных миллионов», как предпочитают именовать наше население газетчики. Австралийская пустыня может расцвести, словно роза. Нам бы хотелось прийти туда мирно, если получится.

Я оцепенел. Он, видимо, совершенно рехнулся.

— Жизненное пространство? Австралия? Боже, вы просто спятили. Австралия! Да по военному потенциалу вам в жизни не догнать Россию или Америку.

— Что вы этим хотите сказать?

— Неужели вы полагаете, что эти страны будут спокойно смотреть, как вы безумствуете в южном полушарии? Вы действительно сумасшедший.

— Они не будут безучастны,— спокойно ответил Леклерк.— Я совершенно согласен с вами. Но мы сможем уладить дела с Россией и Америкой. Этим займется «Темный крестоносец». Как вам хорошо известно, его основным преимуществом является исключительная мобильность и способность обходиться без стационарных пусковых площадок. Мы снарядим дюжину судов — естественно, не наших собственных, упаси Господь, а под самыми разнообразными флагами, от Панамы до Либерии или Гондураса — двумя, тремя ракетами каждое. Трех дюжин ракет будет достаточно, даже больше чем достаточно. Отправим корабли в Балтийское море и к полуострову Камчатка, по соседству с Россией, и кроме этого — к берегам Аляски и восточному побережью Соединенных Штатов. Стоящие у русских берегов корабли нацелят свои ракеты на станции наземного базирования межконтинентальных баллистических ракет в Америке, а те суда, что расположатся у берегов Америки, соответственно, возьмут на мушку ракетные установки в СССР. Потом они выпустят свои ракеты, более или менее одновременно. Град водородных бомб обрушится на Америку и Россию. Локационные радарные станции, сканнеры инфракрасного излучения дальнего действия, фотографии следов отработанных газов баллистических ракет, полученные со спутников,— все однозначно засвидетельствуют: ракеты с водородными бомбами летят из России и Америки. Последние сомнения отпадут, когда Москва и Вашингтон получат по радио — очевидно, что друг от друга,— предложения о немедленной капитуляции. Две сверхдержавы примутся уничтожать друг друга. Через двадцать четыре часа после этого ничто уже не сможет помешать нам делать в мире все, что заблагорассудится. Вы считаете, что я нелогично рассуждаю?

— Вы безумны.— Голос мой показался мне самому хриплым и глухим.— Вы совершенно безумны.

— Если бы мы все сделали, как я рассуждал, то, возможно, с вами пришлось бы согласиться. Хотя, в крайнем случае, к этому придется прибегнуть. Но это было бы неразумным и нежелательным. Мало того, что завеса радиоактивной пыли превратит северное полушарие в непривлекательное местечко на определенное время, нам бы хотелось торговать с этими двумя богатыми и влиятельными странами. Нет, нет, Бентолл, речь идет просто об угрозе. Более чем достаточно указать на саму возможность такого развития событий.

Американские и русские специалисты будут приглашены для подробного изучения данных «Крестоносца», вероятно, мы дадим ему другое название. После этого пустим слух, что дюжина кораблей заняла стратегические позиции и мы намерены в любой момент развязать войну, в которой две нации неминуемо уничтожат друг друга. Вот тогда мы и двинемся на Австралию.

Заметьте, что в таком случае возникнет исключительно интересная и деликатная ситуация. Какая-нибудь из двух держав может выступить против нас. Как только она это сделает, водородные бомбы посыплются на ее территорию. Допустим, на нас двинулась Америка. Бомбы уничтожают их ракетные базы и стратегические аэродромы ВВС. Но откуда взялись эти бомбы? От нас, потому что Америка выступила против нашей страны? Или из России, которая решила, что пришел благословенный долгожданный момент, чтобы покончить с Соединенными Штатами, не ожидая ответного удара, так как американцы не могут доказать, что бомбы летят именно из России. Возможно, ракеты выпущены с наших стратегических судов, о которых они наслышаны. Но заметьте следующее: поверят ли американцы в то, что водородные бомбы наших рук дело, или нет, им все равно придется предпринять массированную атаку на Советский Союз, ибо бомбы могли прилететь оттуда. А если так, то задержка с ответным ядерным ударом приведет к исчезновению США с лица земли. То же произойдет, с еще большей уверенностью, если мы выпустим ракеты по России. Что из этого следует прежде всего, Бентолл? То, что две сверхдержавы будут знать: стоит им выступить против пас, как они будут втянуты в опустошительную ядерную войну, которая уничтожит их самих. Никто из них даже пальцем не пошевелит против нас. Более того, они объединят свои усилия, чтобы помешать другим странам, вроде Британии или Франции, выступить против нас. Ну что, я опять нелогично рассуждаю?

— Вы сумасшедший,— повторил я.— Полностью, безнадежно сумасшедший.— Но слова словами, а убежденности в моем голосе не осталось. Он не был похож на сумасшедшего. Он говорил разумно. Безумие было то, о чем он говорил. Но это казалось безумным лишь потому, что звучало абсурдно. А звучало абсурдно из-за того гигантского, беспрецедентного по размаху и наглости шантажа и обмана, из-за невиданных по своим убийственным последствиям угроз, на которые опирался шантаж. В самих шантаже, обмане и угрозах нет ничего безумного, а когда что-то представляется нормальным на достаточно мелком уровне, элемент безумия не возникнет лишь оттого, что произошло умножение на большое число и ответственность пропорционально возросла до немыслимых размеров. Возможно, он вовсе не сумасшедший.

— Посмотрим, Бентолл, посмотрим.— Внешняя дверь блокгауза отворилась. Он повернулся и быстро выключил свет в комнате. Осталась гореть только слабая лампочка над пультом управления.

В полутьме появилась Мари, с нею Хьюелл. Она увидела меня, стоящего спиной к свету, улыбнулась, подалась вперед, но вдруг замерла, наткнувшись на протянутую трость Леклерка, преграждавшую ей путь.

— Простите, что побеспокоил вас, миссис Бентолл. Или лучше Мари Хоупман? Насколько мне известно, вы не замужем.

Мари одарила его таким взглядом, который мне ни за что не хотелось бы ощутить на себе, и промолчала.

— Смущение?—спросил Лсклсрк — Или просто нежелание нам помочь? Как в случае с Бентоллом. Отказывается помогать. Не соглашается подготовить к запуску «Темный крестоносец».

— Значит, ему не хочется этого делать, сказала Мари.

— Кто знает. Возможно, он еще пожалеет. Не хотите попробовать уговорить его, мисс Хоупман?

— Нет.

— Нет? Но мы можем попытаться убедить его посредством вас, если не вами лично.

— Зря теряете время, с презрением в голосе сказала она. Боюсь, вы нас плохо знаете. А мы друг с другом практически незнакомы. Я для него ничто, как и он для меня.

— Ясно.— Он повернулся ко мне.— Твердо сжатые губы. В лучших традициях британской разведки. Что скажете, Бентолл?

— То же, что и мисс Хоупман. Вы зря теряете время.

— Очень хорошо.

Он пожал плечами и повернулся к Хьюеллу.

— Уведите ее.

Мари еще разок улыбнулась в мою сторону — было очевидно, что она в полумраке не разглядела моей побитой физиономии,— и вышла, высоко подняв голову. Леклерк вышагивал туда-сюда, в раздумье склонив голову, йотом дал какие-то указания охраннику и покинул бункер.

Две минуты спустя дверь отворилась, и я снова увидел Мари между Хьюеллом и Леклерком с двух сторон. Они поддерживали ее, потому что сама идти она не могла. Ноги волочились по полу, голова свесилась на левое плечо. Она слегка стонала с закрытыми глазами. Страшнее всего было то, что на ней не было видно ни малейших следов насилия. Даже волосок на голове не потревожен.

Я попытался броситься па Леклерка, увидел направленные на себя дула двух автоматов и пистолета Хьюелла, но не обратил на них ни малейшего внимания. Мне нужно было добраться до Леклерка, чтобы разбить ему морду, пинать ногами, искалечить, убить, стереть с лица земли, но даже этого у меня не вышло. Не успел я сделать второй шаг, как один из охранников огрел меня прикладом по затылку, и я растянулся во весь рост на каменном полу. Гак и лежал, на какое-то время потеряв сознание.

Охранники поставили меня на ноги и встали с обеих сторон. Хьюелл с Леклерком не двинулись с места. Голова Мари теперь упала вперед, так далеко вперед, что мне были видны корни волос и белая кожа на затылке. Она больше не стонала.

— Будете готовить «Крестоносца»? — тихо спросил Леклсрк.

— Когда-нибудь я убью вас, Леклерк,— сказал я.

— Будете готовить «Крестоносца»?

— Я его подготовлю. А после этого, в один прекрасный день, убью вас.

Мне бы хоть с половиной своего обещания справиться, горько подумал я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Пятница 13.00—18.00

Я говорил Леклерку, что смогу закончить монтаж цепи и установку зажигания на «Темном крестоносце» за пятнадцать минут. На самом деле у меня па это ушел целый час. Бентолл, как всегда, оказался неправ. Но на этот раз его вины в этом не было.

Я был не виноват в том, что рука и лицо так дико болели, и сконцентрироваться на работе было просто невозможно. Не моя вина была в том, что меня распирало от гнева, что все предметы расплывались перед глазами и я с трудом расшифровывал собственные записи, что моя правая рука а я все вынужден был ею работать гак тряслась. Мне стоило неимоверных трудов установить часовой механизм, уложить кабели в надлежащие пазы, закрепить запалы на своих местах, в основании топливных цилиндров. Не виноват я и в том, что, снаряжая шестидесятифунтовый взрывной цилиндр, я выпустил из потной ладони детонатор с гремучей ртутью, который так ярко вспыхнул и так громко рванул, упав на бетонный пол, что по чистой случайности Хьюелл не нажал на курок наставленного па меня пистолета.

Не виноват я и в том, что Леклерк заставил меня работать одновременно над двумя ракетами, и в том, что он обязал Харгривса и еще одного ученого по фамилии Вильямс следить за каждым моим шагом и все записывать каждому в свой блокнот, мешая мне работать при этом. Стоя по обе стороны от меня на узкой площадке портального крана, они постоянно лезли под руку.

Я мог понять, почему Леклерк настаивал на ведении одновременных записей. Он наверняка предупредил Харгривса с Вильямсом, что пристрелит их на месте, если они вздумают переговариваться. Вероятно, он обещал так же поступить и с женами, если их записки полностью не совпадут в конце дня. Таким образом, если запуск первого «Крестоносца» пройдет успешно, а подготовка к старту второй ракеты согласно записям будет полностью копировать первую, у него будет гарантия, что и вторая ракета снаряжена правильно.

Кроме этого, одновременная подготовка обеих ракет была очевидным указанием на вынесение мне смертного приговора. Если бы он собирался забрать меня вместе с остальными, то вряд ли стал тратить время па двойную работу, особенно учитывая срочность: в самой последней радиограмме с «Некара» говорилось, что волнение усиливается и стоит подумать о возможной отмене испытаний. Нельзя сказать, что меня нужно было специально предупреждать о приговоре. Интересно только, когда меня собирались убить? Сразу же после окончания работы или позже, вместе с капитаном Гриффитсом и его людьми, после того как ученых с женами посадят на корабль? Скорее всего, позже, решил я. Даже Леклерк не станет устраивать кровавую баню на глазах стольких свидетелей. Но я бы все равно не стал на это ставить даже пенни.

За несколько минут до двух часов дня я сказал Хьюеллу:

— Где ключи от замка рубильника взрывного устройства?

— Все уже готово?—спросил он. Последним этапом подготовки ракет к старту было включение рубильников топливной и самоуничтожающей систем, но рубильник последней, который замыкал цепь шестидесятифунтового тротилового заряда, не мог быть повернут без ключа, отмыкающего замок предохранителя, установленного за рубильником, в коробке.

— Еще не совсем. Рубильник взрывного устройства заедает. Хочу взглянуть, в чем там дело.

— Подождите. Я позову Леклерка.— Он удалился, оставив наблюдать за мной бдительного китайца, и вернулся в компании Леклерка через минуту.

— Что еще за заминка? — нетерпеливо спросил Леклерк.

— Еще пара минут. Ключ у вас с собой?

Он жестом дал сигнал опустить лифт. Велел двум ученым с блокнотами сойти с платформы и встал рядом со мной. Когда мы вновь поднялись на рабочий уровень, спросил подозрительным тоном:

— В чем дело? Пытаетесь в последний момент отчаянно тянуть резину?

— Попробуйте перевести рубильник сами,— отрезал я.— Заедает.

— Он и не должен доходить дальше чем до половины, пока не повернут ключ предохранителя,— сердито сказал он.

— Он вовсе не движется. Попробуйте сами и убедитесь.

Леклерк попробовал, сдвинул рычаг всего на четверть дюйма, кивнул и вручил мне ключ. Я отомкнул замок предохранителя, отвернул четыре барашка, на которых крепилась крышка коробки распределителя, и, снимая крышку через рычаг рубильника, концом отвертки незаметно подцепил кусок медного провода, который засунул до этого в отверстие крышки, чтобы рубильник заклинило. Устройство самого переключателя было обычным: качающийся рычаг на пружине. Когда ручку рубильника переводят вправо, два медных контакта перескакивают с двух обесточенных клемм справа на клеммы под напряжением с левой стороны. Быстро, насколько позволяли затуманенные глаз и трясущаяся правая рука, я открутил качающийся рычаг, вытащил наружу, сделал вид, что выпрямляю медные контакты, после чего привернул рычаг на место.

— Ошибка в конструкции,— коротко сказал я.— Вероятно, со вторым такая же история.— Леклерк кивнул, ничего не сказал, только внимательно следил, как я установил обратно крышку коробки и перевел рубильник несколько раз слева направо и обратно, демонстрируя, как легко он работает.

— Закончили? — спросил Леклерк.

— Не совсем. Надо завести часовой механизм на второй ракете.

— Это может подождать. Мне нужно, чтобы эта ракета отправилась в путь. Немедленно. Он поднял глаза туда, где Фарли с помощником суетились над системами автоматического слежения и наведения.— Какого черта он там копается?

— Он не копается,— сказал я. Мы с Фарли были два сапога пара. Оба с громадными, красно-малиновыми, вздувшимися вертикальными рубцами на левой щеке. Его рубец выглядел даже страшнее моего, переливаясь всеми цветами радуги. Но это все потому, что у него было больше времени, чтобы дозреть. Дайте мне двадцать четыре часа, и но сравнению с моим его рубец никто даже не заметит. Двадцать четыре часа. Интересно, кто даст мне двадцать четыре часа.— Он закончил еще несколько дней назад,— продолжал я.— Просто суетится в последнюю минуту, проверяет, не забыл ли закрыть все краны перед выходом из дома.— Если посильнее толкнуть Леклерка, мечтал я, он может сломать шею о бетонный пол, упав с высоты в десять футов. С другой стороны, может и не сломать. Тогда у меня не то что двадцати четырех часов, и двадцати четырех секунд не останется. Кроме того, Хьюелл не сводит с меня своей пушки.

— Хорошо. Значит, мы можем идти.— Леклерк повернул ключ замка предохранителя, перевел рубильник в положение «Заряжено», вытащил ключ, закрыл и запер дверь в обшивке ракеты. Лифт опустился до уровня земли, и Леклерк крикнул одному из охранников:

— Беги к радисту, пусть шлет радиограмму. Пуск через двадцать минут.

— Куда теперь, Леклерк? — спросил я.— В блокгауз?

Он холодно смерил меря взглядом:

— Чтобы вы там прятались, пока ракета взорвется в воздухе из-за каких-нибудь заготовленных вами пакостей?

— О чем вы говорите?

— О вас, Бентолл. Я не питаю иллюзий по вашему поводу. Вы чрезвычайно опасный человек.— Конечно, я представлял опасность, по только для своих друзей и для себя самого.— Вы запросто могли испортить механизм зажигания только вам одному известным способом. Неужели вы настолько наивны, чтобы решить, будто я упущу из виду такую возможность? Вы, ученые и моряки, останетесь здесь, под открытым небом, во время запуска ракеты. Все уже собраны. А мы отправимся в блокгауз.

Я выругался, грязно и смачно. Он улыбнулся.

— Значит, вы не учли возможности того, что я подстрахуюсь?

— Оставить людей вне укрытия, проклятый убийца. Вы не смеете делать этого, Леклерк!

— Не смею? — мутные белесые зрачки уставились на меня. Он медленно процедил:

— Вы все-таки что-то подстроили, Бентолл?

— Ни черта не подстраивал,— сорвался я на крик.— Дело в том, что это твердое топливо само по себе неустойчиво. Прочтите записки доктора Фейрфилда, и сами можете убедиться. Никто не знает наверняка, что может случиться. Топливо никогда еще не испытывали в таких количествах. Будьте вы прокляты, Леклерк. Если эта штуковина рванет, ни у кого в радиусе полумили не останется и малейшего шанса на жизнь.

— Совершенно верно,— улыбнулся он. Он улыбался, но мне постепенно стало ясно, что ему не до улыбок. Руки его были спрятаны в карманах, но я видел, что они сжаты в кулаки. Уголок рта нервно подергивался, и он истекал потом, хотя жары не было. Для Леклерка наступал переломный момент, тот момент, когда можно либо выиграть все, либо всего лишиться. Он не мог знать, насколько я беспощаден и тверд, хотя подозревал, что готов пойти на самые крайние меры и ни перед чем не остановлюсь, что могу даже принести в жертву невинных людей, лишь бы остановить его. Ведь я сам предлагал ему перестрелять всех до одного моряков на базе. Возможно, он считал, что собственной жизнью я не стану жертвовать с той же легкостью, но этому нельзя придавать слишком большое значение. Он знал, что я не питаю иллюзий относительно своей неминуемой участи. Все его грандиозные планы, надежды и страхи зависели от следующих моментов: взлетит ли «Темный крестоносец» или разлетится на мелкие кусочки вместе со всеми его расчетами и мечтами заодно? Знать это он не мог никак. Ему приходилось играть вслепую, другого выхода просто не было. Но если он поставит не на ту карту, по крайней мере, мне не придется насладиться выигрышем.

Мы зашли за угол ангара. В сотне ярдов от нас, сидя двумя рядами на земле, расположились военные моряки и научные сотрудники базы. Кроме женщин. Женщин я не видел. Два китайца с автоматами наизготовку стояли в сторонке.

Я спросил:

— А каково будет охране, когда ракета взлетит?

— Их здесь не будет. Они уйдут в блокгауз.

— Вы что, всерьез верите, будто мы, как пай-мальчики, будем сидеть сложа ручки после ухода охранников?

— Будете сидеть как миленькие,— безразличным тоном сказал он.— Со мной в блокгаузе семь женщин. Если хоть один из вас пошевелится, они свое получат. Можете быть уверены.

Последние слова мог бы и не говорить. В чем другом, а в этом можно было быть уверенными наверняка. Я спросил:

— Семь женщин? А где же мисс Хоупман?

— На оружейном складе.

Я не стал спрашивать, почему ее не взяли с собой. Невеселый ответ был мне известен заранее: либо она до сих пор без сознания, либо ее просто нельзя трогать. Я бы не стал настаивать, чтобы ее перевели в блокгауз. Если «Крестоносец» взорвется, у нее не больше шансов, чем у нас, оружейный склад меньше чем в сотне ярдов от ангара. Но лучше погибнуть так, чем остаться в живых в блокгаузе.

Я сел с краю в одном из рядов, Фарли рядом со мной. Никто не посмотрел в мою сторону, все напряженно вглядывались в раскрытые ворота ангара, ожидая появления «Крестоносца».

Ждать пришлось недолго. Через тридцать секунд после ухода Хьюелла с Леклерком из ангара медленно выползли два больших портальных крана с ракетой посередине. За пультами управления кранов сидели два механика. Платформы кранов были скреплены друг с другом при помощи соединительных кронштейнов, фиксирующих заодно платформу с ракетой. Таким образом, упоры, поддерживающие «Темного крестоносца», оставались все время в одном и том же положении относительно ракеты. Примерно через полминуты тележки остановились, оставив «Темного крестоносца» в самом центре бетонного круга взлетной площадки. Механики спрыгнули вниз, отсоединили крепежные кронштейны и, повинуясь жесту одного из китайцев, подошли и уселись рядом с нами. Теперь все контролировалось по радио. Охранники побежали к блокгаузу.

— Ну, ну,— тяжело пробасил Фарли.— Места в партере. Чертов убийца.

— Где ваш научный энтузиазм? — спросил я.— Разве не хотите посмотреть, сработает эта штука или нет?

Он повернулся ко мне, потом снова сел прямо. Через некоторое время торжественно произнес:

— То, что меня касается, сработает нормально. Меня беспокоит другое.

— Только не надо меня винить, если она взорвется. Я тут всего-навсего электрик.

— Обсудим это позже, на более высоком уровне,— грустно пошутил он.— Каковы шансы, по-вашему?

— Доктор Фейрфилд считал, что все будет в порядке. Для меня этого достаточно. Остается надеяться, что вы не перепутали провода и ракета на спикирует нам прямо на головы.

— Не спикирует.— Ему хотелось говорить, так же как и остальным, потому что напряжение от вынужденного молчаливого ожидания перенести трудно.— Все проверено. Работало как часы. Наша последняя система инфракрасного наведения гарантирована от всяких глупостей. Ориентируется по звездам.

— Что-то я звезд не вижу. День на улице.

— Верно — терпеливо отозвался Фарли.— Но инфракрасный детектор звезды видит. Тепловое излучение. Подождите, и сами убедитесь. Пролетит тысячу миль и угодит в цель с отклонением всего в один ярд. В один ярд, говорю я вам.

— Вот как? Интересно, как можно будет зафиксировать отклонение в ярд посреди Тихого океана?

— Цель имеет размеры шесть на восемь футов,— великодушно пояснил он.— Магниевый плот. Когда ракета снова входит в плотные слои атмосферы, отключается звездная навигационная система и вступает в игру расположенный в носу ракеты инфракрасный почтовый голубок. Ракета ориентируется на источник теплового излучения. Скажем, на корабль. Точнее, на его трубы, которые излучают тепло. Но таким же источником может служить и горящий магниевый плот, очень мощный источник тепла. Он загорится по команде, переданной по радио с «Некара» за девяносто секунд до подлета ракеты. Она сама выберет наиболее активный источник теплового излучения.

— Будем надеяться, что «Некару» повезет. Трудно представить себе, что случится, если они запоздают с поджогом илота на полторы минуты.

— Не опоздают. Сигнал оповещения подается отсюда в тот момент, когда ракета стартует,— он замолчал.— Если она стартует, конечно. «Крестоносец» находится в полете ровно три с половиной минуты, так что у них, после получения оповещающего сигнала, есть две минуты в запасе.

Но я больше его не слушал. Леклерк, Хьюелл и последний из охранников скрылись за блокгаузом. Я посмотрел в сторону на блестящий песок пляжа и зеленые блики зеркально гладкой поверхности лагуны. И вдруг застыл, заметив корабль, входящий в проход между рифами, милях в четырех от берега. Оцепенение быстро прошло. Это был не какой-нибудь странствующий рыцарь на военном корабле, спешащий к нам на выручку, а доблестный морской волк, капитан Флек, спешащий на сбор своей дани. Харгривс упоминал, что его ждут сегодня днем. Я подумал о капитане Флеке и решил, что будь я на его месте, то развернул бы корабль и дунул что есть мочи в противоположном направлении, стараясь набрать как можно больше морских миль между собой и Леклерком. Но в этот момент капитану Флеку было неведомо то, о чем знал я, или мне так казалось, во всяком случае. Да, капитан Флек, тебя ожидает шок.

Я повернулся, услышав позвякивание колес тележек о рельсы. Два портальных крана, управляемых по радио, самостоятельно, как в сказке, откатывались в противоположных направлениях, убрав верхние упоры и оставив только выдвигающиеся по мере их удаления телескопические нижние штанги, поддерживающие «Крестоносца». Секунд десять до старта. А может, и того меньше. Никто больше не переговаривался. Не все люди привыкли подыскивать подходящую тему для светской беседы, когда жить остается, возможно, всего восемь секунд.

Загудели высокоскоростные моторы турбин вентиляторов в носу «Крестоносца». Две секунды до старта. Одна. Все как будто окаменели, полуприкрыв глаза в ожидании сокрушительного грохота, который поглотит все ощущения. Нижние упоры разошлись в стороны, раздался громоподобный хлопок, сменившийся гулом, и огромный, беснующийся огненный шар возник в основании «Крестоносца», полностью покрыв собой платформу. Медленно, невероятно медленно, «Крестоносец» оторвался от земли, увлекая за собой огненный шар. Ровный мощный гул все нарастал, увеличившись до ужасающих размеров, сокрушая своим громом барабанные перепонки, в то время как ярко-красный язык пламени длиной в пятьдесят футов проткнул насквозь огненный шар у основания ракеты и устремил «Темного крестоносца» ввысь. Он все еще поднимался медленно, удивительно медленно, казалось, что вот-вот опрокинется. Затем, на высоте в сто пятьдесят футов, раздался очередной громоподобный звук от подключившейся следующей партии топливных цилиндров, и «Крестоносец» удвоил скорость. На высоте в шестьсот футов раздался третий хлопок, и он начал ускоряться с фантастической быстротой. Поднявшись на пять-шесть тысяч футов, он резко наклонился и направился к юго-западу, по траектории, казавшейся практически параллельной поверхности моря, и через восемь секунд полностью скрылся из виду. Ничто не напоминало о его существовании, кроме едкого запаха сгоревшего топлива, почерневшей от копоти тележки на рельсах и толстого белого следа, пересекшего голубые небеса.

К этому моменту в груди у меня закололо, и я снова начал дышать.

— Работает, черт возьми! — Фарли смачно шлепнул кулаком в ладонь, хитро прищурившись. Удовлетворенно и очень глубоко вздохнул. Видимо, он не дышал еще дольше, чем я. — Работает, Бентолл, работает!

— Конечно, работает, я ничего другого и не ожидал.— Я не без труда поднялся, вытер потные ладони о штаны и подошел к тому месту, где расположились капитан Гриффитс со своими офицерами.— Понравилось представление, капитан?

Он холодно смерил меня взглядом, не пытаясь скрыть презрительную неприязнь. Посмотрел на мою левую щеку.

Леклерк упражняется с тростью, верно?

— Есть у него такая слабость.

— Значит, вы решили с ним сотрудничать.— Он осмотрел меня с головы до ног с видом коллекционера, которому обещали Сезанна, а подсунули вместо этого почтовую открытку с комическим сюжетом.— Не думал, что вы эго сделаете, Бентолл.

— Естественно. Я на них работаю,— согласился я.— И никаких угрызений совести не испытываю. Но, может быть, немного подождем с трибуналом, капитан Гриффитс? — Я уселся на землю, стянул ботинок и носок, вытащил сложенный листок из полиэтиленовой обертки, развернул, разгладил и вручил ему.— Что скажете по этому поводу? Побыстрее, пожалуйста. Я нашел эти записи в кабинете Леклерка и уверен, что они так или иначе связаны с его планами отправки второго «Крестоносца» по месту назначения. Навигация не мой конек.— Он нехотя взял в руки протянутый листок, а я добавил: — «Пеликан» — название корабля, нам это известно, потому что Леклерк сам проговорился. Подозреваю, что остальные — тоже.

— «Пеликан — Такиша-мару 20007815»,— прочитал капитан Гриффитс.— «Такиша-мару» — название японского судна, тут не может быть никаких сомнений. «Ликъянг — Хаветта 10346925». Вероятно, тоже названия судов. Все спарены. Интересно, почему? И цифры. Везде восьмизначные цифры.— Он заинтересовался.—  Время? Возможно, это время. 2000 означает 8 часов вечера. Ни одна из первых четверок цифр не превосходит 2400. Зато вторые четверки — любые. Какие-то обозначения. Кораблей? Что эго могут быть за обозначения...— его голос затих. Я видел, как он беззвучно шевелит губами. Потом Гриффитс медленно произнес:— По-моему, я понял. Нет, я уверен, что понял. 2000 означает двадцать точка ноль ноль. Двадцать градусов южной широты. 7815 значит 78.15 градусов восточной долготы. Вместе они дают координаты точки, находящейся менее чем в пятидесяти милях к западу отсюда.— Он молча изучал листок в течение минуты, пока я поглядывал через плечо, не идет ли Леклерк. Никого. Он, должно быть, ждет сообщения с «Некара» о результате испытаний.

— Это широта и долгота,— сказал наконец Гриффитс.— Трудно, конечно, без карты, но я практически уверен, что если отметить положения этих точек, мы получим кривую, ведущую в северо-западном направлении отсюда до берегов Китая или Тайваня. Я склонен полагать, что суда — пары судов, скорее — расположены в этих пунктах. Я также склонен предположим», что в их задачу входит сопровождение корабля, осуществляющего транспортировку ракеты или слежение за тем, чтобы по пути все было спокойно. Леклерк должен был принять меры предосторожности, чтобы кражу ракеты преждевременно не обнаружили.

— Эти корабли вооружены, как вы считаете? — медленно спросил я.

— Маловероятно.— Бывалый человек, с острым проницательным умом и соответствующей резкой манерой говорить.— Речь может идти только о припрятанном оружии, а никакое припрятанное оружие не будет эффективным против поискового военного корабля, которого они только и должны опасаться.

— На судах, по-видимому, установлены радары, прощупывающие море на пятьдесят, а то и на сто миль вокруг?

— Может быть. Это вероятно.

— А судно, которое транспортирует ракету, будет оборудовано собственным радаром?

Капитан Гриффитс вручил мне обратно листок.

— Это ни к чему,— уверенно сказал он.— Такой человек, как Леклерк, добивается успеха благодаря предусмотрительности, доходящей почти до смешного. Заметьте, я сказал: почти. Эта бумажка для вас бесполезна, даже если вы решите использовать содержащуюся там информацию. Суда наверняка играют роль прикрытия. Они пойдут в нескольких милях впереди и сзади корабля, перевозящего ракету. В намеченных пунктах передадут ведомого другой паре. Если воздушные наблюдатели заметят, что одни и те же два корабля па одинаковом расстоянии друг от друга несколько дней кряду следуют одним курсом, это может вызвать подозрения.

— Но подождите минутку, капитан. Я почти потерял способность что-нибудь соображать.— Это была не шутка. Палящее солнце и тот факт, что моими ранами никто не занимался после избиения в блокгаузе, привели меня в полуобморочное состояние.— Хорошо. А что случится, если вдруг действительно возникнет военный корабль или самолет? Обнаружить их радаром можно, а потопить или сбить нет. Что в этом случае сделает корабль с «Темным крестоносцем»?

— Уйдет под воду,— просто сказал Гриффитс.— Это будет подводная лодка. Другого варианта нет. Увеличьте размеры грузового люка, и практически любая из современных подлодок сможет поместить «Крестоносца» в торпедном отсеке. Корабли заграждения позволят им идти по поверхности на большой скорости. Если что-то происходит, они просто погружаются и продолжают движение, но существенно медленнее. Тем не менее до места доберутся. Сотни противолодочных катеров могут заниматься поисками целый год и так и не обнаружить одинокую подлодку, затерянную в Тихом океане. Мне кажется, можно быть уверенным, что если ракета покинет остров, мы ее больше никогда не увидим.

— Большое спасибо, капитан Гриффитс.— Никаких вопросов. Он расставил все точки над «i». Я с трудом поднялся на ноги, словно древний старик, в последний раз пытающийся встать со смертного одра, порвал листок на клочки и бросил на выгоревшую, бурую траву. Посмотрел в сторону блокгауза и заметил, как из-за него показались несколько фигур. Корабль Флека вошел в лагуну.

— Еще одна просьба, капитан Гриффитс. Когда Леклерк вернется, попросите, чтобы он разрешил вам и вашим людям остаться на свежем воздухе до конца дня, а не жариться заживо в раскаленных металлических домиках. Похоже, они скоро начнут готовить вторую ракету,— я показал на два стальных ящика, длиною двадцать футов со встроенными внутри упорами, стоящих в ангаре, к погрузке на борт. При этом не забудьте упомянуть, что в таком случае потребуется всего один охранник для наблюдения за вами вместо четырех-пяти, следящих за дверьми и окнами, если вас поместят в домике. Получается больше рабочих рук. Дайте слово, что будете вести себя спокойно. Если испытания завершились успешно, он будет в хорошем настроении и не откажет вам в просьбе.

— Зачем вам это надо, Бсплолл? — неприязнь снова появилась в голосе.

— Не хочу, чтобы Леклерк увидел, как мы разговариваем. Если хотите остаться в живых, делайте, как я сказал.— Я не спеша направился посмотреть на то, как пострадала стартовая площадка после запуска. Через две минуты краем глаза заметил, как Леклерк с Гриффитсом о чем-то переговариваются. Затем Леклерк и Хьюелл направились в мою сторону. Вид у Леклерка был почти ликующий. Так и должен выглядеть человек, чьи мечты вот-вот сбудутся.

— Значит, все-таки решили обойтись без сюрпризов, Бентолл? — видно было, что он не спешил поблагодарить меня за отлично проделанную работу.

— Да. Никаких сюрпризов я вам не подстраивал.— Зато на следующей ракете я вам такой сюрприз подготовлю, что закачаетесь. Можете не волноваться, господин Леклерк, это будет настоящий сюрприз.— Все прошло успешно?

— Абсолютно. Точно в мишень — на расстоянии в тысячу миль. Ладно, Бентолл, заканчивайте со следующей.

— Сначала хочу повидать мисс Хоупман.

Он перестал радоваться.

— Я сказал, заканчивайте со следующей. Я не привык дважды повторять.

— До этого я хочу повидаться с мисс Хоупман. Всего на пять минут. Не больше, обещаю. Или снаряжайте сами свою чертову ракету. Посмотрим, сколько времени у вас уйдет на это.

— Зачем вы хотите ее видеть?

— Это вас не касается.

Он посмотрел на Хьюелла, и тот весьма многозначительно кивнул.

— Очень хорошо. Но только на пять минут. Не больше. Понятно? — Он вручил охраннику ключ и жестом отправил нас в сторону оружейного склада.

Охранник отпер дверь и впустил меня внутрь. Я прикрыл дверь за собой, нисколько не беспокоясь, понравится ему это или нет.

В помещении было почти совсем темно, ставни на окнах закрыты. Мари лежала в углу на раскладушке той самой, па которой я спал сегодня утром. Я подошел ближе и опустился на колени рядом с кроватью.

— Мари,— тихо позвал я. И нежно потряс ее за плечо. Мари, это я, Джонни.

Видимо, она крепко спала и не сразу пришла в себя. Наконец, зашевелилась и заворочалась под одеялом. Я увидел светлое пятно лица и блестящие глаза, повернутые ко мне.

— Кто... кто это?

— Это я, Мари. Это Джонни.

Она не ответила, поэтому я повторил свои слова еще раз. Лицо, рот, челюсти у меня гак свело, что она могла не разобрать моего бормотания.

— Я устала,— прошептала она.— Очень устала. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Прости меня, ради Бога, Мари. Честно, я готов был застрелиться. Мне казалось, что они блефуют, Мари. Я действительно не принимал их всерьез.— Опять нет ответа, поэтому я продолжал: — Что они с тобой сделали, Мари? Бога ради, скажи, что они с тобой сделали?

Она что-то прошептала. Я не расслышал. Потом произнесла тихо:

— Со мной все в порядке. Пожалуйста, уходите.

— Мари! Посмотри на меня!

Она и ухом не повела.

— Мари! Взгляни же. Джонни Бентолл перед тобой на коленях.— Я попытался рассмеяться, но вышло какое-то кваканье. Как у простуженной лягушки.— Я люблю тебя, Мари. Поэтому я зарядил им эту проклятую ракету, поэтому я готов зарядить еще сотню ракет, поэтому я готов сделать все что угодно, хорошее ли, плохое, только бы тебе снова не причинили боль. Я люблю тебя, Мари. До меня это так долго доходило, но ты ведь понимаешь, что еще можно ожидать от такого кретина, как я. Я люблю тебя, и если только нам суждено когда-нибудь вернуться домой, хочу на тебе жениться. Ты согласна пойти за меня замуж, Мари? Когда мы вернемся домой?

Наступила долгая пауза, потом она тихо сказала:

— За тебя замуж? После того, как ты позволил им... Оставь меня, Джонни. Прошу, оставь меня в покое. Я выйду замуж за того, кто меня любит, а не за того, кто...— она вдруг замолчала и потом проговорила хрипло: — Пожалуйста. Уходи.

Я тяжело поднялся и подошел к двери. Открыл ее и впустил свет в комнату. Полоска от склоняющегося к западу солнца упала на кровать, заиграв на рассыпанных по подушке волосах, осветив широко раскрытые карие глаза и бледное, изможденное лицо. Я смотрел на нее долго-долго, пока не почувствовал резь в глазах. Я бы не стал лить слезы по невинным жертвам, идущим на верную смерть, это было несложно. Но я смотрел на единственного человека, которого любил, и мне пришлось отвернуться, чтобы Мари не дай Бог не заметила коварной слезинки у сурового, мужественного Бентолла. Послышался ее испуганный шепот:

— Боже мой, Боже! Твое лицо!

— Ничего,— сказал я.— Оно мне уже не очень надолго понадобится. Прости меня, Мари. Прости.

Я закрыл за собой дверь. Охранник повел меня прямо в ангар, и нам с Леклерком повезло в том, что я его не встретил по пути. Меня ждал Хьюелл с Харгривсом и Вильямсом, приготовившими свои блокноты. Я вступил на платформу лифта без лишнего напоминания, остальные за мной, и мы приступили к работе.

Сначала я открыл коробку распределителя, расположенную на внутренней стороне внешней обшивки, и установил часовой механизм. Затем, убедившись, что рубильник взрывного устройства находится в положении «Не заряжено», быстро осмотрел второе соединение цепи самоуничтожения: реле, состоящее из соленоида, установленного непосредственно над часовым механизмом. Сердечник соленоида, приводимый в действие при протекании тока по обмотке, фиксировался в крайнем положении при помощи довольно толстой пружины, для сжатия которой требовалось приложить усилие фунта в полтора, как я убедился, прижав сердечник пальцем. Я оставил крышку коробки открытой, наживив ее па двух барашках, после чего снова переключил внимание на коробку рубильника взрывного устройства. Делая вид, будто проверяю ход рубильника, я проделал то же, что и с первым «Крестоносцем»: засунул маленький кусок проволоки между рубильником и крышкой. После чего крикнул стоящему внизу Хьюеллу:

— У вас есть ключ от коробки взрывного устройства? Рубильник заклинило.

Можно было не впихивать проволоку. Он сказал:

— Да, я его прихватил. Босс предупредил, что здесь можно ждать неприятностей. Вот, ловите!

Я вскрыл крышку, открутил рубильник, сделал вид, будто выправляю контакты, установил рубильник на место и прикрутил обратно качающийся рычаг. Но перед этим я повернул его на 180° так, что медные контакты оказались с противоположной стороны. Рычаг был таким маленьким, что под моей рукой ни Харгривс, ни Вильямс не видели, что именно я делаю.

У них и не было повода для волнений, потому что, по их мнению, я проделывал точно такую же операцию, как и в случае с коробкой включения взрывателя предыдущей ракеты. Я установил крышку на место и перевел рубильник в положение «Не заряжено». Отныне рубильник был включен, и достаточно было сработать реле, чтобы замкнулась цепочка самоуничтожения. Обычно предполагалось, что это произойдет по радиосигналу, при нажатии кнопки с надписью «ЭНАСУ» на пульте управления. Но, в принципе, можно было замкнуть цепь и вручную...

Я сказал Хьюеллу:

— Порядок, держите ключ.

— Не так быстро, прогрохотал он. Сделал знак, чтобы ему спустили лифт, поднялся к открытой в обшивке ракеты дверце и забрал у меня ключ. Попробовал перевести рубильник взрывного устройства, убедился, что он перемещается ровно наполовину своего хода в сторону надписи «Заряжено», перевел его в положение «Не заряжено», кивнул, положил ключ в карман и спросил:— Скоро уже?

— Пара минут. Окончательная установка порядка включения зажигания, и можно закрывать.

Лифт поскользил вниз. Хьюелл сошел, и пока мы поднимались, я шепнул Харгривсу с Вильямсом: «Перестаньте записывать. Оба». Гул электродвигателя заглушил мои слова, а говорить не разжимая рта мне было совсем нетрудно: левая сторона рта настолько раздулась, что двигать губами было практически невозможно.

Я наклонился внутрь ракеты, зажав в руке шнурок, оторванный от оконной шторы. Привязать конец веревки к сердечнику соленоида можно было за десять секунд, но с моей трясущейся рукой, помутненным взором и плохой координацией я провозился добрых две минуты. Потом выпрямился и начал прикрывать дверь левой рукой, пока конец шпура скользил по пальцам правой. Когда между краем люка в обшивке и дверью осталась щель толщиной в четыре дюйма, я наклонился к ней ближе, и Хьюеллу снизу должно было показаться, что я пытаюсь руками с двух сторон повернуть ручку, которая плохо поддается. Трех секунд мне хватило на то, чтобы два с половиной раза обмотать свободный конец шнура вокруг внутренней ручки. Затем дверь была закрыта, ключ в замке повернулся, и дело сделано.

Первый, кто откроет эту дверь шире чем на четыре дюйма, с усилием, большим полутора фунтов, замкнет цепь взрывного устройства, и ракета разнесется на куски. А если при этом сдетонирует и твердое топливо, как того опасался доктор Фейрфилд, то на куски будет разнесено все в радиусе полумили. В любом случае мне хотелось, чтобы дверцу открывал лично Леклерк.

Лифт опустился вниз, и я тяжело ступил на землю. Через раскрытые ворота ангара увидел ученых и некоторых моряков, сидящих и лежащих на берегу. Вооруженный охранник вышагивал в полусотне ярдов от них.

— Даете возможность приговоренным последний раз погреться на солнышке? — спросил я Хьюелла.

— Ага. Все упаковано?

— Полный порядок.— Я кивнул в сторону группы. Можно и мне с ними? Я бы сам хотел немного подышать свежим воздухом и позагорать напоследок.

Шалить не будешь?

— Да как бы я смог пошалить, черт возьми? Разве я похож на человека, от которого можно ждать неприятностей?

— Бог свидетель, нет,— согласился он.— Можешь идти. Вы двое,— это Харгривсу и Вильямсу.— Босс хотел сравнить ваши записи.

Я спустился к берем у. Несколько китайцев устанавливали металлический футляр ракеты на тележки с помощью дюжины матросов, гнувших спины под дулами автоматов. Флек приставал к дальнему концу пристани. Его шхуна казалась еще грязнее, чем обычно. На пляже капитан Гриффитс сидел чуть в стороне от остальных. Я улегся на песок футах в шести от него, лицом вниз, подложив под голову правую руку. Чувствовал себя отвратительно, надо сказать.

Гриффитс затворил первым.

— Ну, Бентолл, как я понимаю, закончили подготовку второй ракеты для наших друзей? — Если он всегда будет говорить таким тоном, то вряд ли вызовет у кого-нибудь симпатию.

— Да, капитан Гриффитс, я снарядил ракету. Подстроил так, что первый, кто попытается открыть дверь в обшивке «Темного крестоносца», взорвет ракету к чертовой матери. Потому я так и старался с первой ракетой, что кроме второй ни одной не осталось. Кстати, они собираются пристрелить вас и всех остальных моряков на базе выстрелами в затылок, а мисс Хоупман подвергнуть пыткам. К сожалению, с случае с мисс Хоупман я опоздал помешать им.

Возникла томительная пауза. Интересно, смог ли он разобрать мое невразумительное бормотанье. Наконец он тихо сказал:

— Мне чертовски жаль, мой мальчик. Я себе ни за что этого не прощу.

— Велите двоим матросам установить наблюдение,— сказал я.— Скажите, чтобы предупредили нас, если Леклерк, Хьюелл или кто-нибудь из охранников подойдут ближе. После этого просто сидите неподвижно и смотрите на море. Говорите со мной как можно реже. Никто не должен видеть, что я с вами переговариваюсь.

Спустя пять минут я закончил рассказывать Гриффитсу все то, что планировал осуществить Леклерк после того, как они запустят «Темного крестоносца» в производство. Когда я закончил, он молчал почти минуту кряду.

— Ну как?

— Фантастика,— прошептал он.— В это просто невозможно поверить.

— Да. Фантастично. Но осуществимо, не так ли, капитан Гриффитс?

— Осуществимо,— тяжело согласился он.— Видит Бог, что осуществимо.

— Я тоже так подумал. Значит, вы считаете, что имело смысл заминировать ракету? То есть это морально оправдано?

— Не понимаю, о чем вы, Бентолл?

— Когда они доставят «Крестоносца» по месту назначения,— продолжал я говорить в песок,— они не отправят его в уединенное место для старта. Они собираются доставить его на завод где-нибудь в густонаселенной местности, чтобы разобрать на винтики и скопировать. Если вместе с зарядом тротила рванет и твердое топливо, мне даже загадывать страшно, сколько народа, сколько сотен невинных людей погибнет.

— А мне страшно загадывать, сколько людей погибнет в ядерной войне,— тихо сказал Гриффитс.— И никаких моральных оправданий здесь не требуется. Единственный вопрос: на какой срок хватит заряда батарей, питающих цепь взрывного устройства?

— Там девять никеле-кадмиевых ячеек. Запас годности полгода, а то и год. Капитан Гриффитс, я говорю вам все это совсем не для того, чтобы обрисовать общую ситуацию или просто потрепаться. Мне губами ворочать больно. Я говорю вам только для того, чтобы вы передали это капитану Флеку. Он в любую минуту может здесь появиться.

— Капитан Флек? Этот паршивый предатель?

— Говорите тише, ради всего святого. Скажите, капитан, вам известно, что ждет меня, вас и ваших людей после того, как наш друг Леклерк отчалит?

— Вы сами это знаете.

— Флек — наша последняя надежда.

— Вы в своем уме, приятель?

— Слушайте внимательно, капитан. Флек, конечно, жулик, пройдоха и порядочный негодяй, но он не страдает манией величия. Флек готов пойти на все ради денег, кроме одного. Убийства. Не такой он человек. Он мне сам это говорил, и я ему верю. Флек — наша последняя надежда. — Я подождал его реакции, но ее не последовало, тогда я продолжил: — Сейчас он сойдет на берег. Заговорите с ним. Кричите, машите руками. Называйте паршивым предателем, как вы только что это сделали. Ведите себя естественно для такой ситуации. Никто не обратит внимания, кроме Леклерка и Хьюелла. А они только посмеются. Для них это развлечение. Расскажите ему все, о чем говорил я. Объясните, что ему тоже недолго жить осталось. Леклерку не нужны живые свидетели. Вы наверняка выясните, что Леклерк наплел ему с три короба по поводу того, чем собирается здесь заниматься. В одном можете быть уверены, Леклерк ни словом не обмолвился о ракете или о том, зачем она ему может понадобиться. Флек с командой слишком часто наведываются в Суву и в другие фиджийские порты, где одно неосторожное слово в баре может запросто все испортить. Неужели вы считаете, что Леклерк рассказал ему правду, капитан?

— Он не стал бы это делать. Вы правы, он не мог себе такое позволить.

— Флек до этого видел ракеты?

— Естественно, нет. Ворота ангара всегда были закрыла, а разговаривал он только с офицерами и младшими командирами, следящими за разгрузкой шхуны. Он, конечно, понимал, что здесь происходит что-то серьезное. «Некар» постоянно стоял на якоре в лагуне.

— Итак. На этот раз он увидит «Темного крестоносца». Он не сможет его не заметить с конца причала, где швартуется. У него есть все основания задать Леклерку вопросы по этому поводу, и мне кажется, я не ошибусь, предположив, что Леклерка за язык тянуть не придется. Речь идет о мечте всей его жизни, а про Флека он знает, что тому все равно недолго жить осталось. Если у Флека останутся какие-то сомнения по поводу своей дальнейшей судьбы, чтобы он осознал, с каким человеком связался, скажите ему, пусть сходит — или пошлет Генри, своего помощника, ему самому лучше быть на виду — взглянуть, на что способен Леклерк на самом деле. Я пояснил Гриффитсу, как обнаружить то место, где Хьюелл с подручными прорубили выход из туннеля и где находится пещера с убитыми.— Нисколько не удивлюсь, если там появились два новых трупа — юноши фиджийцы. Пусть заодно выяснит, на месте ли передатчик в доме Леклерка. После возвращения Генри у Флека развеются последние сомнения.

Гриффитс промолчал. Мне оставалось надеяться на то, что его удалось убедить. Если так, более подходящего человека было не найти. Он был самым опытным, мудрым и решительным. Тут я услышал, как он медленно поднимается на ноги. Скосив один глаз, увидел его удаляющуюся фигуру. Повернул голову до тех пор, пока не стал виден мол. Флек и Генри в парадной белой форме как раз спускались по трапу шхуны. Я закрыл глаза. Невероятно, но я заснул. Хотя что в этом невероятного? Я слишком устал. Лицо, голову, плечо, тело поглотила ватная волна боли. Я спал.

Проснувшись, понял, что к перечисленному списку добавилась еще одна боль. Кто-то пинал меня ногой под ребра. Совсем не для того, чтобы слегка пощекотать, надо признаться. Я повернул голову. Леклерк. Учить его элементарной вежливости, пожалуй, поздновато. Щурясь от солнца, я повернулся на бок и оперся на здоровый локоть.

Мне пришлось снова сощуриться, когда что-то мягкое стукнуло по лицу и упало на грудь. Я опустил глаза. Моток шнура от оконной шторы — аккуратно смотанный и перевязанный.

— Мы решили, что вы захотите вернуть его себе, Бентолл. Нам он больше не нужен.— Никакой ярости в лице, никакой мстительной злобы, которую, естественно, можно было ожидать. Что-то, скорее, напоминающее удовлетворение. Он изучающе смотрел на меня.— Скажите, Бентолл, неужели вы всерьез считали, что я не предусмотрю столь очевидную возможность, а я так просто был в этом уверен, что вы не колеблясь подстроите что-нибудь на втором «Крестоносце», понимая, что вам лично больше опасность не грозит? Вы слишком недооцениваете меня. Поэтому все с вами так нелепо получается.

— Вы совсем не так прозорливы, — медленно сказал я. Меня мутило.— Нс думаю, что вы что-нибудь заподозрили. Я просто не учел, что вы разведете Харгривса с Вильямсом по разным помещениям и начнете грозить смертью жен, если они не расскажут вам до последних деталей, что именно произошло. Отдельные допросы и обычная угроза в случае несовпадения показаний. Возможно, я действительно вас недооцениваю. А теперь отведите меня куда-нибудь и потихоньку пристрелите. Я не возражаю.

— Никто не собирается в вас стрелять, Бентолл. Никто никого стрелять не будет. Мы отходим завтра, и могу обещать, что при отходе всех вас оставим в живых.

— Конечно,— хмыкнул я.— Скажите, сколько лет надо тренироваться, чтобы так убедительно лгать в лицо?

— Завтра сами увидите.

— Опять завтра. А каким образом вы собираетесь держать до этого времени сорок человек под контролем? — Я надеялся, что он рассуждает так же, как я, иначе я зря тратил время, послав Гриффитса к Флеку.

— Вы сами подсказали нам идею, Бентолл. Блокгауз. Вы заявили, что это идеальная темница. Выбраться невозможно. Кроме того, сегодня вечером для упаковки «Крестоносца» мне потребуются все мои люди, а внутри блокгауза охрана не нужна.— Он посмотрел на Хьюелла и улыбнулся.— Кстати, Бентолл, похоже, что капитан Гриффитс вас больше не любит. Я слышал, как он честил вас за то, что вы снарядили первую ракету.

Я промолчал. Я ждал продолжения:

— Вам будет приятно услышать, что у него возникли небольшие неприятности. Ничего серьезного. Видимо, ему взбрело в голову отчитать капитана Флека — как положено среди англичан — за его предательские действия. Флек, похоже, решил всерьез постоять за себя. По возрасту, росту и весу два морских волка были в одной категории. И если капитан Гриффитс был чуть в лучшей форме, то Флек оказался знатоком запрещенных приемов. Такую драку надо было видеть. Пришлось их разнять, к сожалению. Отвлекали людей от работы.

— Хоть бы они забили друг друга до смерти,— пробурчал я. Леклерк улыбнулся и отошел вместе с Хьюеллом. Дела у них шли неплохо.

А у меня наоборот. Уловка с ракетой провалилась, Гриффитс с Флеком передрались, последняя надежда угасла, Мари со мной порвала, Леклерк победил по всем статьям, а Бентоллу остается ждать только пули в затылок. Я чувствовал себя слабым, больным, усталым и побитым. Наверное, пора сдаваться. Я снова перекатился на живот, уткнувшись в песок лицом. Краем глаза заметил подходящего Гриффитса. Он уселся на старое место. Рубаха у него была порвана, вся в грязи, лоб исцарапан, в уголке рта запеклась кровь.

— Поздравляю,— горько сказал я.

— Они готовы,— спокойно произнес он.— Флек мне верит. Его было нетрудно убедить. Этим утром он был на той стороне острова и обнаружил труп человека, вернее то, что от него осталось. Какой-то фиджиец, насколько я понял. Тело прибило к рифу. Сначала он думал, что это акулы. Теперь так не считает. Помощник отправился на разведку.

-— А как же... драка?

— Леклерк вышел из ангара. Он наблюдал за нами вблизи. Слишком близко. Только так можно было развеять подозрения.— Я посмотрел на него. Он улыбался.— Нам удалось обменяться разнообразной информацией, пока катались по земле.

— Капитан Гриффитс,— сказал я,— за это вам положен линкор.

Солнце медленно склонялось к морю. Два китайца принесли нам еду. Консервы и пиво. Я видел, как еще одна пара охранников понесла продукты в блокгауз, где до сих пор держали семерых женщин. Вероятно, дополнительная гарантия от беспорядков. Лейтенант Брукман снова перевязал мне руку, и ее состояние не вызвало у него восторга. Все время после обеда китайцы и примерно половина матросов под бдительным оком Хьюелла демонтировали портальные краны и устанавливали их по обе стороны от рельсового пути, готовясь к подъему «Крестоносца» на металлическое ложе, которое уже покоилось на двух платформах. Все это время я думал о Мари. Как она там одна? Спит или бодрствует, как себя чувствует, думает ли обо мне? Осознает ли хотя бы наполовину отчаянность нашего положения?

Незадолго до заката по пляжу, с дальнего конца пристани подошли Флек и Генри. Остановились прямо напротив меня. Флек с широко расставленными ногами, уперев руки в бока. Гриффитс погрозил ему кулаком. Для стороннего наблюдателя не возникало сомнений, что вот-вот начнется словесная перепалка, а то и что посерьезней. Я перекатился на правый локоть. Что еще остается делать, когда у тебя над головой переругиваются двое. Загорелое лицо Флека было решительно и мрачно.

— Генри их отыскал.— Голос у него хрипел от гнева.— Одиннадцать трупов. Проклятый лживый убийца.— Он горько выругался и продолжал: — Бог не даст соврать, я человек жестокий, но не до такой же степени. Он сказал мне, что это арестованные, которых я должен буду как бы случайно обнаружить завтра и отвезти обратно на Фиджи.

Я сказал:

— Неужели вы думаете, что доживете до завтра, Флек? Вы не обратили внимания на вооруженного часового на причале, который следит, как бы вы тайком не смотались? Неужели вы не понимаете, что пойдете одним путем с остальными? Он не может оставить живых свидетелей.

— Я знаю. Но за сегодняшнюю ночь не волнуюсь. Могу спокойно спать на своей шхуне. На рассвете с Фиджи сюда приходит грузовое судно под названием «Кузнечик». Его команда — самые отчаянные головорезы-азиаты на Тихом океане. Я должен провести их через рифы.— Несмотря на гнев, Флек прекрасно справлялся с ролью, не забывая яростно жестикулировать после каждого второго слова.

— Зачем понадобилось грузовое судно?

— Это совершенно ясно,— ответил Гриффитс.— Большой корабль не сможет подойти к причалу, здесь глубина всего футов десять или около того. И хотя они могли бы погрузить ракету на палубу Флека, у него нет никаких достаточно солидных подъемных приспособлений, чтобы перегрузить «Крестоносца» на подводную лодку. Могу поспорить, что у этого «Кузнечика» есть бортовой деррик-кран. Верно, Флек?

— Верно. Подлодка? А что...

— Об этом позже,— прервал его я.— Генри нашел передатчик?

— Нет,— ответил сам Генри как всегда мрачно.— Они обрушили потолок на том конце туннеля и завалили проход.

А завтра, подумал я, всех нас загонят в туннель с этой стороны и тоже завалят проход. Возможно, Леклерк не врал, когда говорил, что не застрелит нас. Голод — средство не такое скорое, как расстрел, но не менее эффективное.

— Ну что, Флек?—сказал я.— Как вам это нравится? Ваша дочь учится в калифорнийском университете в Санта-Барбаре, совсем рядом с одной из самых крупных в мире баз межконтинентальных баллистических ракет — Военно-воздушная база Вандерберри. Цель номер один для ядерной атаки. Азиаты хлынут на вашу новую родину, Австралию. Сколько будет трупов...

— Замолчите же, ради Бога! — зарычал Флек. Кулаки крепко сжаты, на лице страх и отчаяние, боровшиеся с гневом и яростью. Что я должен сделать?

Я объяснил ему, что надо делать.

Солнце коснулось моря на горизонте, к нам подошли охранники и препроводили в блокгауз. По пути я оглянулся и увидел свет в ангаре. Леклерк со своими людьми будет работать всю ночь. Пусть трудятся. Если Флек не подкачает, есть шанс, что «Черный крестоносец» никогда не доберется до своего пункта назначения.

Если Флек не подкачает.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Суббота, 03.00 08.00

Я проснулся среди ночи. Проспал часа четыре, может, шесть, не знаю. Ясно было одно: лучше мне от этого не стало. Жара в этом отсеке блокгауза была невыносимой, воздух спертый и зловонный, матрасы по жесткости не уступали бетонному полу.

Я медленно сел и только потому, что кроме остатков гордости у меня уже больше ничего не осталось, не завопил во весь голос, случайно оперевшись на левую руку. Но чуть до этого не дошло. Я облокотился здоровым плечом о стену, и рядом со мной что-то зашевелилось.

— Проснулись, Бентолл? — Это был капитан Гриффитс.

— Да. Который час?

— Чуть больше трех часов ночи.

— Три часа! — Капитан Флек обещал сделать это не позднее полуночи. Три часа. Почему вы меня не разбудили, капитан?

— Зачем?

И действительно, зачем? Просто для того, чтобы я с ума сходил от беспокойства, вот зачем. Ясно было одно: ни я, ни кто-нибудь другой ничего не в силах сделать, чтобы помочь нам выбраться отсюда. Пол-часа, после того как нас заперли, мы с Брукманом и Гриффитсом со спичками в руках облазили всю комнату в поисках слабых мест либо в стенах, либо в дверях. Безнадежно оптимистическая затея, если учесть, что стены эти сделаны из армированного бетона с целью противостоять неожиданному воздушному удару силою во много тонн. Но сделать это мы были должны. Обнаружили то, что и ожидали, то есть ничего.

— Ни звука, ни движения снаружи? — спросил я.

— Ничего. Совершенно ничего нс слышно.

— Ну что ж,— горько сказал я.— Было бы обидно сорвать рекорд, который я уже установил.

— О чем это вы?

— О том, что к чему бы я ни прикасался на этот раз, все получалось совершенно наоборот. А в том, что касается постоянства, Бентолл — человек что надо. Надежды на то, что в последний момент что-нибудь изменится, практически нет.— Я покачал головой в темноте.— Три часа просрочено. По крайней мере, три часа. Или он предпринял попытку, но его поймали, или они для верности держат его под замком. Теперь это уже неважно.

— Мне кажется, что шанс еще есть,— сказал Гриффитс.— Каждые четверть часа приблизительно один из моих людей становится другому на плечи и выглядывает наружу через вентиляционную решетку. Ничего интересного, конечно, не видно. Склон горы — с одной стороны, море — с другой. Но дело в том, что почти всю ночь ярко светила луна. Флеку невозможно ускользнуть с корабля незаметно. У него еще может появиться шанс.

— Почти всю ночь, вы сказали? Верно?

— Ну, где-то на полчаса луна пряталась за тучу. Около часа ночи,— нехотя согласился он.

— Полчаса ему и не потребовалось бы. Хватило бы пятнадцати минут,— тяжело вздохнул я.— Какой смысл самих себя обманывать?

Надеяться нам было не на что. Я хотел слишком многого. Чтобы Флек незаметно сошел с корабля при свете луны, на виду у охранника, дежурящею на пирсе, в то время как в ста ярдах кипит работа при свете прожекторов. Тут я слегка хватил через край. А уж надеяться на то, что он незамеченным прокрадется в домик капитана, где хранятся ключи, и каких-то пятидесяти ярдах от ангара, стащит их, освободит Мари из оружейного склада, а затем и нас всех, было уж совсем глупо. Но слабая тень надежды все-таки оставалась, а утопающий хватается за соломинку.

Время тянулось томительно. Ночь, которая никак не кончается, а на самом деле закончится. И очень скоро. Не думаю, чтобы кто-нибудь спал. Свободного времени для отдыха у нас впереди еще будет предостаточно. Ученые без конца перешептывались о чем-то с женами. Я вдруг с удивлением осознал, что не смог бы узнать ни одну из этих женщин, если бы довелось с ними встретиться еще раз. Мне ни разу не удалось видеть их при дневном свете. Воздух становился тяжелее. Дышать в этой зловонной, удушливой атмосфере становилось больно. Жара усиливалась. Пот застилал глаза, стекал по плечам и спине. Время от времени матросы поднимали товарища на плечи — смотреть сквозь решетку. И каждый раз ответ был одним и тем же: яркая луна.

Так продолжалось до четырех часов утра. Не успел матрос подняться до уровня решетки, как послышалось:

— Луна зашла. На улице кромешная тьма. Мне не видно, что там...

Я так и не дослушал, что там ему не видно. Снаружи послышались быстрые шаги, какая-то возня, глухой удар и металлический скрежет ключа в замочной скважине. Последовал громкий щелчок, дверь распахнулась, и в бункер ворвалась волна прохладного свежего воздуха.

— Флек? — Гриффитс спросил тихо.

— Он самый и есть. Простите, что запоздал, но...

— А мисс Хоупман?—вмешался я.— Она здесь?

— Боюсь, что нет. Ключа от склада не было на связке. Я переговорил с ней через оконную решетку, и она передала для вас это.— Он вложил мне в руку обрывок бумаги.

— Есть у кого-нибудь спички? — спросил я.— Мне надо...

— Это не срочно,— перебил Флек.— Она написала записку еще днем, просто ждала подходящего случая...— Он замолчал.— Пошли. Время не ждет. Эта чертова луна не собирается всю ночь торчать за тучей.

— Знаете, он прав,— сказал Гриффитс и тихо распорядился.— Выходите, все. Молча. Сначала идите в сторону горы, потом срежем угол. Так будет лучше, а, Бентолл?

— Так лучше.— Я сунул записку в нагрудный карман рубашки, отступил в сторону и пропустил остальных к выходу. С удивлением посмотрел на Флека.— Что это у вас?

— Винтовка.— Он повернулся и что-то тихо сказал, после чего из-за угла показались двое людей, волоча третьего.— Леклерк поставил часового. Это его винтовка. Все вышли? Хорошо, Кришна, затаскивайте его внутрь.

— Готов?

— Не думаю.— Флека эта проблема, похоже, вовсе не беспокоила. Послышался смачный шлепок чего-то тяжелого о цементный пол, и два индийца вышли из бункера. Флек осторожно прикрыл дверь и повернул ключ в замке.

— Пошли, пошли,— нетерпеливо шептал Гриффитс.— Нам давно пора отчаливать.

— Вы и отчаливайте,— сказал я.— А мне нужно еще освободить Мари Хоупман.

В этот момент он был уже в десяти футах от меня, однако остановился, повернулся и подошел ближе.

— Вы спятили? — спросил он.— Флек сказал, что ключа от оружейного склада нет. Луна того и гляди появится. Вас наверняка обнаружат. У вас совершенно никаких шансов. Пойдемте и перестаньте глупить...

— Я все-таки попробую. Оставьте меня.

— Вы же понимаете, что вас наверняка заметят,— тихо сказал Гриффитс.— А раз вы на свободе, значит и все остальные тоже. Им ясно, что есть только одно место, куда мы можем отправиться. С нами женщины. До входа в пещеру полторы мили. Мае неминуемо перехватят по дороге. Это означает, Бентолл, что вы готовы принести в жертву наши жизни ради эгоистичного желания сделать что-то для мисс Хоупман, имея один шанс из тысячи. Я не ошибся, Бентолл? Неужели вы настолько эгоистичны?

— Я действительно эгоист. Но не настолько плох, как могло бы казаться. Просто не подумал. Пойду с вами до того места, где будет исключена возможность перехвата. Потом вернусь. И не надо надеяться. что вам удастся меня остановить.

— Вы совершенно спятили, Бентолл. В голосе Гриффитса слышались гнев и беспокойство одновременно. — Единственное, чего вы добьетесь, так это верной смерти, к тому же совершенно бессмысленной.

— Я волен распоряжаться своей жизнью.

Мы отправились прямо к подножью горы, держась компактной группой. Никто не разговаривал, даже шепотом, хотя Леклерк со своими людьми были к этому моменту в полумиле от нас. Через триста ярдов склон резко пошел вверх. Мы поднялись, насколько это было возможно, и свернули к югу, огибая подножье горы. Теперь опасность существенно возросла. Нам нужно было по пути ко входу в пещеру пройти мимо ангара и остальных строений, а непосредственно за ангаром начинался крутой горный уступ, резко возвышающийся на фоне своего окружения. Это вынудит нас подойти к тому месту, где работали Леклерк с подручными, на расстояние в двести ярдов.

Первые десять минут все шло как по маслу. Луна пряталась за облаками даже дольше, чем мы имели право надеяться, но всю ночь она там оставаться не будет, учитывая, что только пятая часть неба была затянута облаками, а на этих широтах даже со светом звезд приходится считаться. Я тронул Гриффитса за локоть.

— Луна вот-вот появится. Ярдах в ста отсюда в горе есть небольшая расщелина. Если поторопимся, то можем успеть.

Мы успели как раз перед тем, когда луна, вырвавшись из плена, окатила долину и горный склон холодным ярким светом. Но мы, хоть на какое-то время, были в безопасности. Уступ, прикрывавший нас от ангара, был высотой всего в три фута, но и этого достаточно.

Флек и оба индийца, как я теперь заметил, были в насквозь промокшей одежде. Я посмотрел на них и спросил:

— Решили искупаться перед отходом?

— Чертов караульный всю ночь сидел на причале с винтовкой в руках,— проворчал Флек.— Следил за нами. Как бы мы не пробрались в радиорубку. Нам пришлось перебраться через противоположный борт где-то около часа ночи, когда луна спряталась, и плыть вдоль берега добрых четверть мили. Генри с помощником отправились в другую сторону. Я попросил, чтобы Генри сразу направился в пещеру, добрался до кладовки с оружием и взрывчаткой и принес аматоловые шашки, запалы, взрыватели — все, что сможет обнаружить. Если там хоть что-то осталось. Ни на оружие, ни на патроны рассчитывать, конечно, уже не приходилось, а взрывчатка хоть и неважная им замена, по все-таки лучше, чем ничего.

— Ключи достали без проблем,— продолжал Флек.— Но там было всего два ключа — от внутренней и внешней двери блокгауза. Попробовали взломать дверь и окно оружейного склада, чтобы освободить мисс Хоупман, но безуспешно.— Он замолчал.— Я переживаю по этому поводу, Бентолл. Но мы пытались. Бог свидетель, мы сделали, что могли. Шуметь было нельзя, вы же понимаете.

— Вы не виноваты, Флек. Я знаю, что вы старались.

— Ну, а когда мы подобрались к блокгаузу, как раз луна вышла. На наше счастье. Потому что Леклерк оставил охранника. Пришлось ждать два часа кряду, пока снова стемнеет, чтобы снять его. У меня с собой был пистолет. И у Кришны тоже. Но вода проникла повсюду и пользоваться ими все равно было нельзя.

— Вы прекрасно потрудились, капитан Флек. Теперь у нас есть винтовка. Хорошо стреляете?

— У меня для нее глаза слабоваты. Возьмите себе.

— Ничего не выйдет. Сегодня я из игрушечного ружья не смог бы выстрелить.— Я повернулся и обратился к Гриффитсу.— Среди ваших людей есть хорошие снайперы, капитан?

— По случаю, есть. Вот Чалмерс,— он показал рукой на рыжего лейтенанта, из-за упорства которого застрелили матроса.— Один из самых лучших стрелков во флоте Ее Величества. Сможете помочь, если возникнет потребность, Чалмерс?

— Да, сэр,— тихо ответил лейтенант. С большим удовольствием.

К луне приближалось облако. Нельзя сказать, что внушительных размеров, вдвое меньше, чем мне хотелось, но все-таки что-то. Других облаков поблизости не было.

— Еще полминуты, капитан Гриффитс, — сказал я,— и мы трогаемся.

— Придется поторопиться,— озабоченно сыпан он.— Мне кажется, лучше выстроиться в цепочку, один за другом. Флек впереди, за ним женщины и ученые, чтобы, если что случился, они могли быстро добежать до пещеры. Я со своими людьми буду замыкать колонну.

— Мы с Чалмерсом этим займемся.

— Значит, все-таки хотите в подходящий момент улизнуть к оружейному складу? Я вас правильно понял, Бентолл?

— Пошли,— сказал я.— Пора идти.

Мы почти успели проскочить, но раз уж Бентолл оказался в компании, удачи не жди. Мы благополучно миновали ангар, где краны осторожно опускали «Темного крестоносца» на металлическое ложе, и уже отошли на добрые две сотни ярдов, когда одна из женщин вдруг резко вскрикнула от боли. После выяснилось, что она поскользнулась и вывихнула кисть. Я увидел, как работающие при свете прожекторов перед ангаром люди замерли и обернулись. Через три секунды половина из них бежала в нашем направлении, в то время как остальные рванулись к сложенным поблизости в горку автоматам.

— Бегом, марш! закричал Гриффитс. Жмите что есть мочи.

— Вас это не касается, Чалмерс,— сказал я.

— Конечно,— тихо отозвался лейтенант.— Меня это не касается.

Он опустился на одно колено, приложил приклад к плечу, передернул затвор и спустил курок. Ловко и быстро. Я увидел, как в двух ярдах от бегущего первым китайца на цементной площадке вздыбилось облачко белой пыли. Чалмерс повернул барашек прицела на одно деление.

— Легло чуть ниже, не спеша произнес он.— В следующий раз ниже не будет.

Не было. После второго выстрела бегущий первым раскинул руки, выпустил винтовку и упал ничком. Затем был убит второй. Третий покатился, конвульсивно подергиваясь по земле, как вдруг прожектора перед ангаром погасли. Кто-то сообразил, что бегущие по бетонной освещенной дорожке люди являются идеальной мишенью.

— Хватит,— закричал Гриффитс.— Возвращайтесь. Теперь они побегут, рассыпавшись в цепочку. Возвращайтесь!

Самое время, чтобы вернуться, подумал я. Дюжина стволов, в том числе автоматы, обрушили на нас лавину свинца. Видеть нас они не могли, для этого было слишком темно, но по вспышкам от выстрелов Чалмерса приблизительно вычислили наше расположение, и пули начали яростно буравить камни вокруг нас, частично отскакивая рикошетом с пронзительным визгом. Гриффитс с Чалмерсом повернулись и побежали. Я последовал их примеру. Только рванулся в противоположном направлении — туда, откуда мы только что пришли. Шансов добраться до склада у меня было мало, так как луна начала потихоньку продираться сквозь обрывки облаков. Но если бы мне это удалось, то перестрелка была прекрасным прикрытием для того, чтобы можно было беспрепятственно взломать дверь. Я сделал четыре шага и во весь рост растянулся на скале после того, как что-то со страшной силой ударило меня в колонку. В глазах помутилось. Я с трудом заставил себя встать на дрожащие ноги, сделал шаг и снова тяжело рухнул наземь. Не то чтобы я ощущал резкую боль, просто нога отказывалась меня держать.

— Черт бы тебя подрал! Болван проклятый! — прозвучал надо мной голос Гриффитса. Чалмерс оказался тут же.— Что случилось?

— Моя нога. Попали в ногу.— Я о ноге не думал, мне было на нее совершенно наплевать. Меня мучило лишь то, что последний шанс добраться до оружейного склада упущен. Мари осталась одна. Она меня ждет. Знает, что я обязательно приду за ней. Понимает, что каким бы идиотом ни был Джонни Бентолл, он не оставит ее Леклерку на растерзание. Я снова был на ногах, Гриффитс меня поддерживал, но от этого легче не становилось. Нога, как парализованная, совершенно не двигалась.

— Вы оглохли? — заорал Гриффитс.— Я спрашиваю, можете идти или нет?

— Нет. Со мной все в порядке, оставьте меня. Я должен идти к оружейному складу.— По-видимому, я уже не соображал, что говорю. В голове слишком помутилось, чтобы понять разницу между желанием и намерением.— Со мной действительно все в порядке. Вам надо спешить.

— О, Боже! — Гриффитс ваял меня под одну руку, Чалмерс под другую, и они полуволоком потащили меня вдоль склона горы. Остальных уже не было видно, но через минуту подбежали Брукман с матросом, решившие проверить, что могло случиться, и помогли Гриффитсу с Чалмерсом. Я был всем как никогда кстати. Джон Бентолл. Пойдешь со мной — головы не сносишь. Интересно, мелькнуло у меня в помутневшем сознании, за что мне такая невезуха?

Мы прибыли ко входу в пещеру минуты через три после того, как остальные благополучно зашли внутрь. Мне, видимо, сказали об этом, но я не помню. Я вообще не помню последние полмили. Мне рассказали позже, что нам бы ни за что не удалось преодолеть их, если бы не вышла луна и Чалмерс не задержал бы китайцев, пристрелив первых двоих, попытавшихся показаться из-за уступа. Кроме того, мне рассказали, что я все время говорил сам с собой, а когда меня просили замолчать, чтобы не привлекать погоню, я беспрестанно повторял: «Кто? Я? Да я и так молчу». С возмущенным и обиженным видом повторял. Во всяком случае, так мне рассказывали. Сам я ничего не помню.

Я помнил то, что было уже в пещере, недалеко от входа. Очнулся лежа около стены и первое, что увидел: лежащего рядом со мной человека, лицом вниз. Один из китайцев. Он был мертв. Я поднял глаза и увидел Гриффитса, Брукмана, Флека, Генри и какого-то младшего офицера, неизвестного мне. Они стояли на другой стороне туннеля, прижавшись к стене. А может быть, мне показалось, что это были они. В пещере было темно. Место для укрытия оказалось подходящим. Хотя туннель четырех футов в ширину и семи высоту на всем своем протяжении, проход наружу, прорубленный Хьюеллом с китайцами, имел не более трех футов в высоту и всего около восемнадцати дюймов в ширину. Я присмотрелся, пытаясь увиден, остальных, но ничего не разглядел. Вероятно, они спрятались в ста ярдах от входа, в каверне, вырытой Хьюеллом для отвала использованной породы. Я снова выглянул сквозь узкий проход наружу. Занималась заря.

— Сколько времени я здесь пролежал? — спросил я неожиданно. Собственный голос показался мне хриплым дребезжанием, как у древнего старца. Хотя, воз-можно, во всем виновата акустика пещеры.

Около часа.— Любопытно. Голос Гриффитса старческим не казался.— Брукман говорит, что вы поправитесь. Коленная чашечка не разбита. Через неделю сможете ходить.

— Мы... Нам всем удалось добраться благополучно?

— Всем.— Конечно, всем. Кроме Мари Хоупмап. Что им за дело до нее? То, что значило для меня больше всего в мире, им казалось простым именем. Мари Хоунман осталась там, на оружейном складе, и я ее больше никогда не увижу, а для них это просто имя. Ничего страшного не случилось, если так рассуждать. И мы никогда, никогда больше не увидимся. А никогда это очень долго. Даже в этом, самом важном на свете, мне снова не повезло. Я потерял Мари. Мне не видеть ее отныне никогда. И это «никогда» на всю жизнь.

— Бентолл! — Голос Гриффитса звучал резко.— Что с вами?

— Со мной все в порядке.

— Вы снова разговариваете сами с собой.

— Правда? — я протянул руку и прикоснулся к мертвецу. — Что случилось?

— Его подослал Леклерк. Не знаю, то ли он решил, что мы все ринулись к противоположному выходу из пещеры, то ли просто послал человека на верную смерть. Чалмерс подождал, пока он влезет внутрь целиком. В результате у нас появилось две винтовки.

— А что еще? Час — это много времени.

— Потом они попытались стрелять в пещеру. Но чтобы не делать это вслепую, надо было вставать напротив входа. Пришлось им бросить эту затею. После этого — попытались взорвать вход в туннель. Распечатать его.

— Они не этого добивались,— сказал я.— Какая им разница, если мы все равно не можем выбраться? Они задумывали другое. Если бы все удалось по плану, они бы завалили туннель на сто ярдов вглубь. Тогда бы всем нам пришел конец.— Зачем я об этом говорил? Все равно это уже ничего не значило.

— Они взорвали один заряд, над входом,— между тем продолжал Гриффитс.— Ничего особенного не произошло. Потом мы услышали, как они суетятся снаружи, бурят шурфы для дополнительных зарядов. Мы выбросили пару толовых шашек. По-моему, они недосчитались нескольких человек. Больше попыток не предпринимали.

— А записка? — спросил я. — Вы сказали им о записке?

— Естественно,— недовольно отозвался Гриффитс. Я просил Флека оставить на столе в радиорубке текст поддельной радиограммы следующего содержания: «Вас поняли: боевой корабль флота Ее Величества «Кандагар» движется полным ходом, курс: Сува — Варду. Предположительное время прихода: 8.30». Как будто бы Флек послал «SOS» по радио.

— Мы сказали Леклерку, что приближается военный корабль. Он сначала не хотел нам верить, утверждая, что часовой следил за радиорубкой. Но Флек заявил, что он спал. Возможно, сам часовой оказался среди убитых, не знаю. Мы передали ему, что текст радиограммы — на шхуне. Он послал своего человека. Леклерк не может от этого отмахнуться. Выходит, в его распоряжении всего три часа. И того меньше. Флек утверждает, что без него, в качестве лоцмана, капитан «Кузнечика» не решится войти в проход между рифами, пока окончательно не рассветет.

— Леклерк, наверное, в восторге.

— Он просто вне себя. Мы с ним переговаривались и слышали, как у него голос дрожал от ярости. Все время спрашивал о вас, но мы сказали, что вы без сознания. Он грозился пристрелить мисс Хоупмаи, если вы не выйдете. Тогда я сказал, что вы умираете.

— Это должно было его взбодрить,— мрачно заметил я.

— Похоже на то,— подтвердил Гриффитс.— Потом он ушел. Возможно, увел с собой людей. Нам это неизвестно.

— Да,— тяжело добавил Флек.— И первый, кто высунется наружу, рискует лишиться головы.

Время шло. Свет в конце туннеля постепенно усиливался, сменяя последовательно все краски зари, пока, наконец, нашим глазам нс предстал клочок голубого неба. Солнце взошло.

— Гриффитс! — прозвучал снаружи голос Леклерка так неожиданно, что мы все вздрогнули.— Слышите меня?

— Я вас слышу.

— Бентолл здесь?

Гриффитс предупредительно махнул, чтобы я молчал, но я не обратил на эго внимания.

— Я здесь. Заходите и заберите меня.

— Я думал, что вы при смерти, Бентолл,— в его голосе впервые для меня послышались злобные нотки.

— Что вам нужно?

— Мне нужны вы, Бентолл.

— Я здесь. Заходитe и забирайте.

— Послушайте, Бентолл. Вы не хотите спасти жизнь мисс Хоупман?

Вот оно. Следовало ожидать этой последней отчаянной попытки принудить меня поступить по его воле. Я был нужен Леклерку, очень нужен.

— А после этого вы нас обоих прикончите, верно, Леклерк? — Лично я в этом ни на минуту не сомневался.

— Даю слово. Я отпущу ее к вам.

— Не слушайте его,— предупредил меня капитан Гриффитс тревожным шепотом.— Как только он сумеет заполучить вас, тут же воспользуется вами, как приманкой, чтобы выудить кого-нибудь вроде меня и так далее. Или просто убьет вас обоих.

Я знал, что именно произойдет. Он просто убьет нас обоих. Остальные его не интересуют, а нас он должен уничтожить. Меня, во всяком случае. Но я не мог упустить этот шанс. Возможно, он не станет избавляться от нас сразу. Он может забрать нас с собой на корабль. Это был самый последний шанс, даже не один к миллиону, но все-таки шанс. А я и не просил большего. Шанс. Я еще могу попытаться спасти нас обоих. Но не успел я об этом подумать, как до меня дошло, что это неосуществимо. Тут даже не один шанс из миллиона, а скорее то, о чем говорила Мари: сидя на электрическом стуле, смотреть, как палач переводит рубильник, и еще на что-то надеяться. Я сказал:

— Хорошо, Леклерк. Я выхожу.

Сигнала я не заметил, только Флек, Генри и Гриффитс набросились на меня одновременно, пригвоздив к земле. Несколько секунд я отчаянно сопротивлялся, но на большее моих сил не хватило.

— Отпустите меня,— прошептал я.— Ради Бога, отпустите.

— Мы вас никуда не отпустим,— сказал Гриффитс. Потом повысил голос.— Все, Леклерк, можете идти. Бентолл у нас в руках, и мы его не отдадим. Вам прекрасно известно, почему.

— В таком случае мне придется убить мисс Хоупман,— свирепо огрызнулся Леклерк. Я убью ее, слышишь, Бентолл? Убью. Но не сегодня, чуть погодя. Или она сама наложит на себя руки до того. Прощай, Бентолл. Спасибо за «Темного крестоносца».

Мы услышали звук удаляющихся шагов, и наступила тишина... Они убрали руки, и Флек сказал:

— Прости меня, парень. Я так огорчен, что даже слов нет.

Я не ответил. Сидел и думал, как это мир до сих пор не перевернулся. Потихоньку, с трудом, мне удалось встать на руки и на одно колено. Я сказал:

— Мне надо идти.

— Не глупите же, черт подери.— Я заметил, что лицо Гриффитса обретает то выражение, которое возникло при первом нашем знакомстве. Далеко не сочувственное.— Они подождут.

— Он не может больше ждать. Который час?

— Почти семь.

— Он уже собирается в путь. Рисковать «Темным крестоносцем» из-за меня он не станет. Нс пытайтесь меня задержать, прошу вас. Я должен что-то предпринять.

Я выполз из узкой горловины пещеры и оглянулся. Несколько секунд ничего не видел. Пронзительная пульсирующая боль в колене затуманила глаза, и очертания предметов стали нерезкими. Затем изображение вернулось в фокус. Вокруг никого не было. Ни одной живой души, если говорить точнее.

Рядом со входом в пещеру лежали три трупа. Два китайца и Хьюелл. Конечно, именно Хьюелл наблюдал за установкой зарядов для взрыва туннеля. Взрывом толовых шашек гиганту разворотило надвое грудную клетку. Только так, наверное, и можно было с ним справиться. Я увидел металлический ствол автомата, торчащий из-под тела. Нагнулся и с трудом вытянул его. Обойма была заряжена.

— Все спокойно,— крикнул я. Они ушли.

Десять минут спустя мы все медленно спускались к ангару. Брукман был прав, невесело подумал я. Пока я снова смогу ходить, пройдет, видимо, не меньше недели. Но моряки, сменяясь, поддерживали меня, принимая на себя львиную долю моего веса.

Мы перебрались через последний уступ, отделявший нас от долины. Вокруг ангара было пустынно. Небольшой грузовой корабль огибал рифы на выходе из лагуны. Я услышал, как Флек смачно выругался, и тут же понял, почему: ярдах в пятидесяти от причала над поверхностью воды торчали верхушки мачт и крыша палубной надстройки его шхуны. Леклерк обо всем позаботился.

Все говорили, говорили, пытались шутить и смеяться нервным истерическим смехом, но все-таки смеяться. Их легко было понять. Когда нависшая над тобой угроза смерти неожиданно исчезает, почти каждый начинает себя так вести. После нескончаемой напряженной ночи, после томительных недель, проведенных женщинами в пещере, все кончилось. Страх, ужас, неведение были позади. Жизнь, конец которой был так близок, начиналась вновь. Я посмотрел на семерых ученых с женами, которых видел по сути впервые. Они улыбались и смотрели друг другу в глаза, крепко держась за руки. У меня не было сил смотреть на них. Я отвел глаза. Нам с Мари уже не посмотреть в глаза друг другу. Правда, держась за руку, мы с ней однажды прошлись. Один разок. Минуты две всего. Не так уж много. Могло бы быть и дольше.

Только Флек выглядел удрученным и грустным. Только Флек. Единственный из них. И я не думаю, что причина была в его шхуне. Во всяком случае — не главная причина. Только он один из присутствующих знал Мари раньше. А когда назвал ее славной девушкой, я его незаслуженно оскорбил. У него дочь примерно того же возраста. Флек переживал. Переживал из-за Мари. С Флеком все в порядке. За свои прежние грехи он рассчитался с лихвой.

Мы подошли к ангару. Я сжал в руках автомат и молил Бога, чтобы Леклерк оставил засаду или того лучше — остался сам, желая с нами рассчитаться, застав врасплох, когда мы решим, что все уплыли на корабле. Но там никого не было. Никого не осталось и в других помещениях. Только все имеющиеся передатчики были разбиты вдребезги. Мы подошли к складу, я зашел в открытую дверь и посмотрел на пустую кровать. Прикоснулся к свернутой куртке, служившей вместо подушки. Она была еще теплой. Какое-то шестое чувство подсказало мне приподнять ее. Под ней оказалось кольцо. Обычное золотое колечко, которое она носила на безымянном пальце левой руки. Обручальное кольцо. Я надел его на мизинец и вышел.

Гриффитс раздал указания по поводу захоронения погибших, после чего он, Флек и я медленно направились к блокгаузу. Я повис у Флека на плече. Два вооруженных матроса шли за нами.

Корабль уже обогнул рифы и лег курсом на запад. «Темный крестоносец» и Мари. «Темный крестоносец», несущий с собой угрозу миллионов загубленных жизней, десятков больших городов, лежащих в пыли и руинах, кровавой бойни, страданий и бед, которых мир не ведал с начала своего существования. «Темный крестоносец». И Мари. Мари, которая заглянула в будущее и ничего там не обнаружила. Мари, предсказавшая, что однажды я столкнусь с ситуацией, в которой самоуверенность меня не спасет. И вот этот день настал.

Флек повернул ключ в двери блокгауза, вывел оттуда китайца под дулом автомата и вручил морякам. Мы открыли вторую дверь и зажгли свет. Леклерк разбил все передатчики на базе, но не тронул пульт управления, потому что не смог до пего добраться. Да и не к чему ему было его разбивать: он не знал, что система самоуничтожения «Крестоносца» взведена.

Мы пересекли комнату, я наклонился, чтобы включить генератор.

В этот момент раскрылся клапан нагрудного кармана моей рубашки, и я вдруг увидел записку, которую передал мне Флек. Я вытащил ее и развернул.

Там было всего несколько слов. А именно: «Пожалуйста, прости меня, Джонни. Я изменила свою точку зрения по поводу выхода за тебя замуж — все равно кто-то должен на это решиться, иначе ты постоянно будешь влипать в истории. Постскриптум. Возможно, я тебя немного люблю, все-таки». Потом, в самом конце: «Постпостскриптум. Мы с тобой и огни Лондона».

Я скомкал записку и отложил в сторону. Приник к окуляру перископа. «Кузнечик», идущий курсом на запад, отчетливо был виден на линии горизонта. За ним стелился шлейф черного дыма. Я снял проволочную сетку с кнопки системы самоуничтожения, повернул белый квадрат на 180° вокруг своей оси, потом наклонился и нажал на кнопку «Готовность». Загорелась зеленая лампочка. Часы «Темного крестоносца» сочтены.

Двенадцать секунд. Двенадцать секунд проходит с момента нажатия кнопки до полной активации системы самоуничтожения. Я посмотрел на свои часы и увидел, как секундная стрелка скачками неумолимо продвигается вперед. В голове подспудно возник вопрос: как это будет? Развалится «Крестоносец» на части или сбудутся опасения Фейрфилда, сдетонирует топливо, и взрыв сотрет «Крестоносца» с лица земли без следа? Теперь это все равно ничего не меняло. Две секунды. Я снова приник к окуляру перископа, по перед глазами стоял сплошной туман. Собравшись с силами, я решительно вдавил в панель кнопку взрывателя.

«Темный крестоносец» исчез с лица земли. Даже с такого расстояния сила взрыва казалась чудовищной. Громадный вулкан, мгновенно возникший из ничего, исторг гигантскую струю бурлящей белой пены, которая в долю секунды поглотила разлетающиеся во все стороны остатки корабля. Ввысь взметнулся огромный язык пламени и тут же погас, превратившись в столб черного дыма, на тысячу футов протянувшийся к голубому утреннему небу. Конец «Темному крестоносцу». Конец всему.

Я отвернулся и, опираясь на обхватившего меня за плечо Флека, хромая, пошел навстречу слепящему свету нового дня. В этот миг со стороны океана накатился оглушающий грохот взрыва, и гулким эхом откликнулись степенно молчаливые холмы.

Эпилог

Маленький пыльный человек, маленькая пыльная комната. Таким я его всегда и представлял. Маленьким пыльным человеком в маленькой пыльной комнате.

Он вскочил, когда я вошел, и, быстро обогнув стол, устремился ко мне, подхватил под здоровую руку, усадил в кресло напротив стола. Королевский прием вернувшемуся герою. Бьюсь об заклад на любую сумму, что он подобного никогда в своей жизни не вытворял. Он ведь даже поленился задницу от стула оторвать в тот раз, когда я увидел, как в эту комнату вошла Мари Хоупман.

— Садитесь, садитесь, мой мальчик.— Серое морщинистое лицо светилось заботой, в проницательных зеленых глазах отражалось такое беспокойство, которое этому человеку никогда не было свойственно.— Боже мой, Бентолл, вы ужасно выглядите.

Над столом у него висело зеркало. Небольшое, засиженное мухами и покрытое пылью, как и все остальное в этой комнате, судя по тому, что я там видел, он нисколько по преувеличивал. Левая рука на черной перевязи, в правой — тяжелая трость, без которой я ни шагу, мутные с красными прожилками глаза и бледные впалые щеки. От виска до подбородка — багрово-синий вздувшийся рубец. На рынке я бы сколотил приличное состояние, предлагая себя в качестве гостя на великосветских приемах.

— Я выгляжу хуже, чем есть на самом деле, сэр. Просто устал, вот и все. — Одному Богу известно, как я устал. За те двое суток, которые занял перелет из Сувы домой, я и двух часов не спал.

— Вы что-нибудь ели, Бентолл? Интересно, подумал вдруг я, когда в этой комнате последний раз проявляли подобное участие? Во всяком случае, до того, как старина Рэйн уселся в свое кресло.

— Нет, сэр. Я приехал сюда сразу после того, как позвонил вам из аэропорта. Я не голоден.

— Понятно.— Он подошел к окну и остановился в задумчивости. Плечи опущены, руки за спиной, тонкие пальцы сплетены. Взгляд устремлен вниз на блестящую под фонарями мокрую мостовую. Вздохнул, задернул шторы на грязных, пыльных окнах, вернулся и сел в свое кресло, положив руки перед собой и слегка сцепив пальцы. Начал без лишних слов:

— Значит, Мари Хоупман мертва?

— Да,— кивнул я.— Она мертва.

— Всегда погибают лучшие,— прошептал он.— Всегда так. Почему на ее месте не оказался такой старый, никому не нужный человек, как я? Только так никогда не бывает, верно? Будь она моей собственной дочерью, я бы не смог...— Он замолк и посмотрел на руки.— Таких, как Мари Хоупман, нам больше не видеть.

— Да, сэр. Нам больше не видеть Мари Хоупман.

— Как она умерла, Бентолл?

— Я убил ее, сэр. Вынужден был это сделать.

— Вы ее убили.— Он произнес это таким тоном, будто ничего более естественного в мире не существовало.— Я получил ваше сообщение с «Некара». В Адмиралтействе мне вкратце намекнули на то, что произошло на острове Варду. Я знаю, вы прекрасно поработали, по мне ничего не известно в подробностях. Прошу вас, расскажите все как есть.

Я рассказал ему все как есть. Рассказ был длинным, по он терпеливо выслушал меня, ни разу не перебив вопросом. Когда я закончил, он начал тереть ладонями глаза, потом медленно провел руками по высокому морщинистому лбу и редеющим седым волосам.

— Фантастика,— прошептал он.— Мне в этом кабинете приходилось выслушивать странные истории, но такое...— он осекся, вытащил трубку, перочинный нож и принялся за любимое занятие.— Потрясающая работа, потрясающая. Но какой ценой! Никакие торжественные речи, никакие известные людям слова благодарности не смогут по заслугам воздать должное тому, что ты сделал, мой мальчик. А в нашем деле медалями не награждают, хотя я уже побеспокоился о весьма специфической, ээ... награде, которую ты в самое ближайшее время получишь за свои подвиги.— Уголок рта слегка задергался. Видимо, намек на то, что он улыбается.— Мне кажется, что это тебя непременно... ээ... ошеломит.

Я промолчал, и он продолжил:— Я бы хотел задать еще добрую сотню вопросов, да и у тебя, несомненно, есть парочка вопросов ко мне, касающихся того небольшого обмана, на который я вынужден был пойти. Но все эго может подождать до утра. Он посмотрел на часы.— Боже правый, уже половина одиннадцатого. Я слишком долго тебя задерживал, чересчур долго. Ты выглядишь почти как мертвец.

— Это нормально,— сказал я.

— Нет, это не нормально.— Он отложил трубку, ножик и снизу вверх окатил меня колким взглядом своих ледяных глаз.— Я прекрасно представляю, что тебе пришлось пережить. Здесь не только физические страдания, но и моральные травмы. После всего этого, Бентолл... ты тем не менее собираешься продолжать службу?

— Сейчас я хочу этого больше, чем когда-либо, сэр.— Попытку улыбнуться пришлось оставить, она не стоила той боли, которую я испытал при этом.— Помните, что вы сказали о своем кресле перед моим отъездом... Я еще хочу посидеть в нем когда-нибудь.

— Уверен, что тебе это удастся,— тихо сказал он.

— И я тоже уверен, сэр.— Правую руку я подсунул под перевязь, чтобы поддержать левую.— Но это не единственное желание, которое мы разделяем.

— Вот как? Седые брови приподнялись на долю миллиметра.

— Да. Мы оба хотим совершенно другого. Каждый из нас не может допустить, чтобы второй покинул эту комнату живым. — Я вытащил руку из-под перевязи и направил на него пистолет.— «Люгер», который у вас под креслом. Оставьте его в покое.

Он уставился на меня, медленно поджимая губы.

— Вы лишились рассудка, Бентолл?

— Нет. Я вновь обрел его четыре дня назад.— С трудом поднявшись на ноги, я проковылял вокруг стола, не спуская с него глаз и не отводя пистолета.— Вылезайте из кресла!

— Вы переутомились,— спокойно проговорил он.— Слишком многое пришлось пережить...

Я ударил его по лицу дулом пистолета.

— Вылезайте из кресла!

Он утер кровь со щеки и медленно поднялся на ноги.

— Положите кресло на пол.— Он повиновался. «Люгер» действительно был на месте, поддерживаемый специальным зажимом на пружине. - Возьмите его большим и указательным пальцами левой руки за кончик ствола и положите на стол.

Он снова сделал то, что требовалось.

— Отступайте к окну и повернитесь.

— Какого дьявола, весь этот балаган...

Я сделал шаг в его сторону, покачивая пистолетом. Он быстро попятился, сделал четыре шага, пока не почувствовал спиной штору, и развернулся к окну. Я опустил глаза на «люгер». На стволе мощный глушитель, с предохранителя снят, обойма полная, судя по указателю. Положив свой пистолет в карман, я поднял со стола «люгер» и приказал Рэйну повернуться. Взвесил «люгер» в ладони.

— Ошеломительная награда, которая должна была мне достаться в самом скором времени, да? — спросил я.— Пуля в живот из «люгера» калибра 7.65 кого угодно ошеломит. Только я не настолько доверчив, как тот бедолага, которого вы ухлопали, когда он сидел в этом кресле напротив, верно?

Он медленно и глубоко вздохнул, потом слегка покачал головой.

— Надеюсь, вы понимаете, о чем говорите, Бентолл?

— К несчастью для вас, да. Садитесь.— Я подождал, пока он поставит кресло и усядется, потом облокотился на угол стола.

— Как давно вы ведете двойную игру, Рэйн?

— О чем вы говорите, черт возьми? — устало спросил он.

— Полагаю, вам известно, что я намерен вас пристрелить,— сказал я. При помощи этого замечательного «люгера» с глушителем. Никто ничего не услышит. В здании никого пет. Никто не видел, как я заходил, никто не увидит, как я выйду. Вас обнаружат утром, Рэйн. Мертвым. Решат, что это самоубийство. Слишком уж велики ваши грехи.

Рэйн облизал губы. Он больше не называл меня сумасшедшим.

— Вероятно, вы были изменником всю жизнь, Рэйн. Одному Богу известно, каким образом вам удалось продержаться так долго. Наверное, вы чертовски умны, иначе вас схватили бы за руку много лег назад. Хотите, чтобы я рассказал вам об этом, Рэйн?

Зеленые глаза сверкнули в мою сторону. Мне никогда не доводилось видеть столько злобы в лице человека. Он промолчал.

— Прекрасно,— сказал я.— Расскажу. В виде маленькой притчи, сказки, которую рассказывают перед сном. Слушайте внимательно, потому что это ваша последняя сказка, перед последним, вечным сном.

Двадцать пять лет вы провели на Юго-Востоке. Последние десять — в качестве руководителя службы контршпионажа. Убегая вместе с зайцем и преследуя его же с борзыми одновременно, как я полагаю. Одному Богу известно, сколько страданий и трагедий это вызвало, сколько людей лишились жизни из-за вас. Затем, два года назад, вы вернулись домой.

Но перед приездом встретились с представителями той державы, на которую работали, будучи главой нашей службы контршпионажа. Они вам сказали, что ходят слухи, будто английские ученые проводят предварительные исследования с твердым топливом. В качестве возможного мощного источника энергии для ракетных двигателей. Вас попросили разузнать как можно больше. Вы согласились. Не берусь гадать, что вам предложили взамен: власть, деньги. Не знаю...

Не стану гадать и о том, как вам удалось сплести свою шпионскую сеть. Организовать контакты в Европе для вас не представляло труда, а перевалочным пунктом служил Стамбул, в котором я оказался по долгу службы, в результате своих расследований. Подозреваю, что вы добывали информацию, внедряя в Хепуортский Исследовательский ракетный центр, одну из самых засекреченных организаций в Британии, своих людей. Создать надежную «крышу» для которых вам, с вашим положением, было совсем нетрудно...

Месяцы шли, информация накапливалась, пересылалась в Стамбул, а оттуда поступала дальше. Но ваш предшественник заподозрил неладное, предположил утечку секретной информации и доложил правительству. Они, в свою очередь, как мне кажется, перевели это дело в разряд первоочередных. Он слишком близко подобрался к истине, и его самолет пропал бесследно над Ирландским морем. В тот день, в Лондонском аэропорту, его провожали. Провожали вы. По-видимому, бомба с часовым механизмом очутилась в его чемодане. Наш багаж не подлежит таможенному досмотру. Жаль, конечно, что на борту самолета оказалось еще тридцать человек, но это не так уж важно, верно, Рэйн?

После этого вас повысили. Выбор очевидный. Талантливый и преданный человек, всю жизнь отдавший службе на благо родины. После этого вы оказались в фантастической ситуации: должны были посылать агентов для того, чтобы выследить самого себя. А что поделаешь, долг есть долг. Один из посланных вами узнал слишком многое. Он пришел сюда, в этот самый кабинет, с пистолетом в руках, чтобы прижать вас к стенке неопровержимыми уликами. Он не догадывался о припрятанном «люгере», верно, Рэйн? После этого вы пустили утку о том, что его перевербовали и приказали убить вас. Я правильно говорю, полковник Рэйн?

Ему нечего было сказать в ответ.

— Правительство начало беспокоиться всерьез. Вы убедили их, что трудность состоит в необычайной сложности передаваемой технической информации, которую понять под силу только ученому. Ваши собственные агенты, речь идет о честных людях, были по-своему хороши, но у них был один большой недостаток: они слишком быстро докапывались до истины. Итак, затуманив мозги правительству, вы начали приглядываться, пока не подобрали самого большого недотепу из всех известных вам ученых, который имел меньше всего шансов на успех. Вы выбрали меня. И я вас по-своему понимаю. Кроме того, выбрали Мари Хоупман. Попытались убедить меня, что она первоклассный агент, решительный, умелый и чрезвычайно опытный. Ничего подобного. Она была просто славной девушкой, с красивым лицом и фигурой, и обладала достаточными актерскими способностями, что делало ее идеальным объектом для получения и передачи информации, абсолютно не вызывающим подозрений. Но большого у нее в запасе не было. Ни большого ума, ни определенной изобретательности, и уж, конечно, никакой жесткости и жестокости, как внутренней, так и внешней — необходимых, чтобы преуспеть в подобного рода деле.

Итак, вы послали нас обоих в Европу, дабы проверить, что нам удастся разузнать по поводу утечки информации о твердом топливе. Видимо, вы были уверены, что если и есть в мире парочка, не способная ничего обнаружить, так это мисс Хоупман и я.

Но вы совершили одну ошибку, полковник Рэйн. Вы проверили меня на предмет сообразительности и изобретательности и решили, что по этому поводу вам не о чем беспокоиться. Но забыли проверить еще кое-что. Жесткость и жестокость. Я человек жесткий и могу быть совершенно беспощадным. Вы в этом убедитесь, когда я нажму курок. Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы завершить начатое. Я начал что-то узнавать, слишком многое. Вы запаниковали и отозвали нас в Лондон.

Полковник Рэйн никак не отреагировал на все это. его зеленые немигающие глаза не сходили с моего лица. Он выжидал, выжидал подходящего случая. Он понимал, что я болен и очень устал. Одно неверное движение, запоздалая реакция, и он налетит на меня как скорый поезд, а в тот вечер я чувствовал себя так, что вряд ли справился бы с игрушечным медвежонком.

— Благодаря моей активности,— продолжал я,— утечка информации о топливе практически прекратилась. Ваши восточные друзья начали беспокоиться. Но у вас был запасной козырь в кармане, верно, полковник Рэйн? За несколько месяцев до этого правительство решило провести испытания «Темного крестоносца» на острове Варду. Секретность была необходима, и вы, разумеемся, были назначены ответственным за организацию безопасности. Вы договорились с профессором Уизерспуном об уловке, позволяющей запретить доступ туристов на остров по вполне обоснованному и разумному поводу. Вы организовали отправку ученых с женами в Австралию, не вызывая подозрений. Вы побеспокоились о разрешении на сотрудничество с капитаном Флеком со стороны службы безопасности. Боже, кто кроме вас мог выдать этому мошеннику такое разрешение? После чего вы предложили своим восточным друзьям под предводительством Леклерка высадиться на острове, уничтожить и заменить Уизерспуна. Наконец, вероятно, пообещав встречу с мужьями и напирая на строгую секретность, вы организовали перевоз жен ученых на Варду. Однако их высадили на противоположной стороне острова, не так ли, Рэйн?

Таким образом, вы себя подстраховали. Раз вам не удается сообщить своим друзьям о всех составляющих нового топлива вы могли предоставить им само топливо в готовом виде. Возникло одно затруднение. Доктор Фейрфилд неожиданно погиб, и вам потребовался человек, способный снарядить ракету.

Это очень хитро, должен согласиться. Одним выстрелом можно было убить двух зайцев. Я слишком многое разузнал в Европе, и вы уже знали, что я не из тех, кто остановится на полпути, не получив окончательного ответа. Вы сказали Мари Хоупман, что я тот человек, которого стоит опасаться, и, возможно, впервые в жизни не солгали при этом. Я слишком много знал и должен был быть уничтожен. Как и Мари Хоупман. Но перед этим одно небольшое дело, которое по вашему указанию должен был обеспечить Леклерк: снаряжение «Крестоносца» предполагалось провести мне.

Вы бы могли послать меня непосредственно на полигон, самым естественным образом, пока он был под контролем моряков. Но вы понимали, что у меня наверняка возникнут подозрения, если я вдруг буду переведен с разведывательной работы на техническую, гражданскую. Я буду вдвойне подозрителен, потому что в стране полно куда более квалифицированных специалистов в этой области, чем я. И разумеется, совершенно непонятно в таком случае, зачем Мари Хоупман должна меня сопровождать. Итак, вы поместили последнее фальшивое объявление в «Дейли телеграф», показали мне, навесили на уши лапшу и отправили на юг Тихого океана.

Намечалась только одна возможная заминка, весьма существенное дело, от которого зависел успех всей операции, и вы блестяще с ней справились, как истинно тонкий психолог. Вопрос — а не найди вы ответ на него, то все летит к чертям — заключался в том, как заставить меня смонтировать цепь зажигания и подключить топливные цилиндры «Крестоносца». Барашек, забредший к вам в сети, оказался тигром. К тому времени вы знали, насколько я упрям и тверд, если надо. Вы понимали, что угрозы пыток, да и сами пытки в моем случае ни к чему не приведут. Вы знали, что, осознав важность происходящего, я готов буду стоять и смотреть, как на моих глазах пытают и убивают других, но все равно не отступлюсь от принятого решения. Однако вам было известно, что ради любимой мужчина способен на все. Поэтому вы подстроили все так, чтобы я влюбился в Мари Хоупман. Вы рассудили, что нет такого мужчины, которой просидит с Мари рядом двое суток в самолете, проведет ночь в гостинице, ночь и день в трюме корабля, еще ночь в обнимку на коралловом рифе, в довершение всего, двое суток в одной хижине, и не влюбится в нее. Боже мой, вы даже велели подставному Уизерспуну провоцировать мою ревность. Черт побери вашу грязную душонку, Рэйи, но вы предоставили нам время, создали ситуацию, когда невозможно было не влюбиться друг в друга. Что мы и сделали. Они пытали ее и показали мне. Пригрозили повторить. Поэтому, прости меня Боже, я и снарядил «Крестоносец». Вам тоже стоит обратиться к Богу, полковник Рэйн, потому что вы умрете за Мари. Не за те смерти, лишения, беды и страдания, которые вы принесли, а только за Мари.

Я тяжело отвалился от стола и прихромал ближе, пока не оказался в трех футах от него.

— Вы не сможете ничего доказать,— хрипло сказал Рэйн.

— Вот почему я вынужден убить вас здесь,— безразлично кивнул я.— Ни один суд в стране даже не посмотрит на это дело. Доказательств нет, но есть множество улик, определяющих вашу вину, Рэйн. Улики я заметил, когда было уже поздно. Откуда Флек знал, что у Мари в сумочке пистолет под двойным дном? Жены ученых обычно путешествуют без оружия. Почему Леклерк, или Уизерспун, как он мне представился, сказал, что мы недавно женаты, хотя ничто в нашем поведении этого не выдавало? Почему позже он вовсе не удивился, когда я сказал, что мы не женаты? Он сказал, что у меня фотографическая память. Откуда, черт возьми, ему это знать, если не от вас? Зачем Леклерк с Хьюеллом пытались меня покалечить тяжелым сейфом? Они знали, что я агент разведки, вы им об этом сказали, и им не хотелось, чтобы я разгуливал по окрестностям. Кто предоставил Флеку рекомендацию из Лондона? Как они узнали о готовящемся испытании «Крестоносца», если об этом не поступило сообщение из Лондона? Почему мое послание «SOS» осталось без ответа, никаких действий не было предпринято? Леклерк наплел с три короба по поводу отсылки второй радиограммы, отменяющей первую, но вам прекрасно известно, что любое послание в эту контору, шифрованное или переданное открытым текстом, должны быть снабжено моим паролем «Билекс». Почему после нашего исчезновения в отеле «Гранд Пасифик» не было проведено расследование? Я осведомился по пути домой: ни в службу безопасности, ни в полицию никаких просьб о проведении расследования не поступало. Наблюдатель, который предположительно сопровождал нас в самолете, так и не доложил о нашем исчезновении. Но ведь никакого наблюдателя не было, не так ли, полковник Рэйн? Улики, но не доказательства. Вы правы, доказать я ничего не смогу.

Рэйн улыбнулся. У этого человека, должно быть, просто нет нервов.

— А каково вам будет, Бентолл, если, убив меня, вы обнаружите, что категорически заблуждались? — Он наклонился вперед и тихо сказал: — Что вы скажете, если я предоставлю вам неопровержимое доказательство, прямо здесь, сейчас, что вы полностью, жестоко ошибаетесь?

— Зря тратите время, полковник Рэйн. Ваш час настал.

— Но, черт возьми, приятель, у меня есть доказательство! — прокричал он.— Прямо здесь, в бумажнике...

Он приподнял левую полу пиджака левой рукой и правой полез во внутренний карман. Маленький черный автоматический пистолет возник мгновенно, но палец так и застыл на спусковом крючке, когда я в упор выстрелил ему в голову. Пистолет выпал из руки, он резко дернулся назад, потом повалился вперед. Голова и плечи с глухим тяжелым стуком упали на пыльную поверхность стола.

Я вытащил из кармана платок, одновременно прихватив клочок бумаги, выпавший на пол. Пускай лежит. Зажав платок в руке, я поднял с пола упавший пистолет и вложил обратно во внутренний карман его пиджака. Вытер платком «люгер», вложил в руку мертвеца, поставил палец па курок и отпустил руку с пистолетом. Они упали па пол. После этого я вытер дверные ручки, поручни кресла, все, к чему прикасался, и подобрал с пола выпавшую бумажку.

Эго была записка от Мари. Я расправил ее, взял двумя пальцами за уголок и поднес к пепельнице на столе Рэйна. Чиркнул спичкой и наблюдал, как огонь медленно ее пожирает. Маленький язычок пламени не спеша полз по бумаге, дойдя, наконец, до последней строки: «Мы с тобой и огни Лондона». Вскоре и эти слова, друг за другом, исчезли в пламени, почернели и обратились в пепел. Я разровнял кучку пепла в пепельнице и вышел.

Твердой рукой закрыл дверь, оставив его лежать там. Маленького пыльного человека, в маленькой пыльной комнате.

Алистер Маклин

Там, где парят орлы

Последняя граница

Глава 1

Ветер дул прямо с севера. Ночной воздух, колючий и холодный, над замерзшей и безлюдной равниной, протянувшейся во все стороны до самой дымки такого же пустынного горизонта. Мерцали высокие холодные звезды. Все вокруг было окутано гробовым безмолвием.

Но Рейнольдс знал – эта пустота была обманчивой. Такими же обманчивыми казались безлюдность и безмолвие. Только снег был настоящим. Снег и холод, пробиравший до костей, от головы до кончиков пальцев ног. Холодный саван окутывал его целиком, заставляя невольно сильно ежиться, словно в малярийной лихорадке. Возможно, и пробирающий его озноб был обманчивым, но он–то на себе чувствовал всю реальность холода и знал, что означает подобная дрожь. Решительно, почти с отчаянием, он отбросил все мысли о холоде, снеге, сне и сосредоточился на одной мысли: как выжить.

Медленно, очень осторожно, чтобы не делать лишнего движения и не издавать ни малейшего звука, он скользнул замерзшей рукой под куртку, вынул из нагрудного кармана носовой платок, скомкал его и засунул себе в рот… Он мог выдать себя только каким–нибудь случайным движением или звуком, а платок будет поглощать густые пары его дыхания на морозном воздухе и помешает непроизвольному дробному стуку зубов. Он осторожно перевернулся в глубоком заснеженном кювете дороги, куда свалился с не выдержавшей тяжести ветки дерева. Протянул руку в поисках шляпы. Рука от мороза покрылась белыми и синими пятнами, пальцы почти не слушались. Он наткнулся на шляпу, осторожно подвинул ее к себе. Онемевшими, окоченевшими пальцами тщательно, насколько возможно, засыпал поля шляпы толстым слоем снега, глубоко нахлобучил шляпу на выдававшую его черную копну волос и очень медленно поднял голову до края кювета, пока глаза смогли видеть все вокруг.

Несмотря на бьющую непроизвольную дрожь, тело его было напряжено, как тетива лука. Он все ожидал окрика, показывающего, что его обнаружили, или выстрела, или оглушающего удара. Для такой цели вполне годилась его поднятая голова. Но ни крика, ни выстрела не последовало. Однако ощущение опасности обострялось с каждым мгновением. Он осмотрел горизонт, убедился – там никого не видно. Ни с той, ни с другой стороны – насколько позволяла видимость.

Так же медленно, так же тщательно, делая глубокие вдохи, Рейнольдс начал выпрямляться, пока не встал на колени в кювете. Он замерз, но, продолжая сильно дрожать, уже не обращал на это внимания. Еще раз обежал взглядом горизонт. Его внимательные карие глаза не опускали ни малейшей подробности. И опять убедился: в доступном обозрению пространстве равнины никого не видно. Вообще ничего не было, кроме ледяного мерцания звезд в темном вельвете неба, белой однообразной равнины с несколькими маленькими рощицами деревьев да рядом с ним вьющейся ленты шоссе, укатанной шинами тяжелых грузовиков.

Рейнольдс вновь опустился в снежную яму, образованную падением в заметенный снегом кювет. Ему нужно время отдышаться, заставить легкие прийти в норму… Всего каких–то десять минут прошло с того момента, когда он ехал по дороге, тайно от водителя забравшись в кузов. Грузовик остановил блокпост полиции. Он напал с пистолетом в руке на двух ничего не подозревавших полицейских, осматривавших кузов. Произошла короткая схватка. Пришлось бежать за удачно открывшийся поворот дороги. Он бежал целую милю, пока не наткнулся на рощицу деревьев, под которыми теперь и лежал. Это отняло все силы. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, почему полиция так легко отказалась от преследования. Ведь они не могли не понимать, что он обязательно будет держаться дороги… Оставить дорогу и пойти в любую сторону по глубокой снежной целине – значит замедлить движение, к тому же следы сразу выдали бы его направление под этим мерцающим звездами ночным небом. Ему нужно было время, главным образом для того, чтобы обдумать и наметить свои дальнейшие действия.

Для Майкла Рейнольдса было характерным не тратить времени на ненужное самоедство, пустые рассуждения о дальнейших возможных вариантах действия. Он был научен суровой и жестокой жизненной школой, где излишние роскошества, наподобие самообвинений о невозвратном прошлом, аханья над разлитым молоком, были строго запрещены. В считанные мгновения он вспомнил все, происшедшее за последние двенадцать часов, чтобы тут же выбросить это из головы. Он бы и в другой раз поступил так же. У него имелись все основания поверить своему информатору в Вене, что путешествие в Будапешт самолетом временно исключается. Сообщалось, что предпринятые меры безопасности в аэропорту накануне Международной научной конференции были самыми жесткими из всех, когда–либо принимавшихся. То же самое относилось и к крупным железнодорожным станциям. Все пассажирские поезда дальнего следования усиленно патрулировались службой госбезопасности. Оставался только один вариант. Сначала нелегальный переход границы, что не представляло особой сложности, если имелись знающие помощники, а Рейнольдсу для успешного выполнения задания дали лучших. Затем поездка в кузове грузовика с ничего не подозревавшим водителем, едущим куда–то на восток. Дорожный блокпост, как предупредил его тот же информатор в Вене, почти наверняка будет действовать в пригороде Будапешта. Рейнольдс к этому подготовился. А вот о наличии блокпоста к востоку от Комарома его информатор не знал, этот пост оказался для Рейнольдса полной неожиданностью. Он наткнулся на пост в сорока милях от столицы. Правда, такая неожиданность могла произойти с каждым. И жребий пал на него. Рейнольдс мысленно философски пожал плечами и тут же забыл об этом досадном недоразумении.

Это было характерно для него. Вернее, типично для сурового психологического обучения, пройденного в процессе длительной подготовки. Все его мысли о будущем были направлены к одному. Остальное исключалось. Он сосредоточился на достижении одной, особой цели. Эмоциональные же окраски поступков или трагических последствий при провале не имели места в его лихорадочно работавшей голове, пока он мерз, лежа в снегу, думая, оценивая, подсчитывая шансы с холодным и спокойным расчетом, словно речь шла не о нем самом. «Работа, работа, только работа, которую нужно выполнить, – один, другой, тысячный раз повторял полковник. —Успех или провал того, чем вы занимаетесь, могут быть отчаянно важны для других, но для вас это никогда не должно что–то значить, абсолютно ничего. Для вас, Рейнольдс, последствий не существует. И нужно делать так, чтобы им никогда не позволено было существовать по двум причинам: размышления об этом нарушают спокойствие ваших мыслей и вредят здравому смыслу. По этим негативным путям ваша мысль не должна идти ни одной секунды: время нужно тратить на отработку способа выполнения вашей работы, порученного вам дела».

Порученная работа. Всегда порученная работа. Не обращая на себя внимания… Рейнольдс поморщился, ожидая, пока дыхание восстановится и станет нормальным. Никогда не выпадало больше одного шанса из сотни, а теперь это соотношение возросло астрономически. Но работа оставалась по–прежнему. Ее нужно было сделать. Дженнингс и все его бесценные знания должны быть вывезены. Только это имеет значение. Но если он. Рейнольдс, потерпит неудачу, то на этом все и закончится. А он может потерпеть неудачу уже сегодня ночью, в первый же день выполнения задания, после восемнадцати месяцев упорных и беспощадных тренировок, нацеленных только на эту задачу. Но сейчас не время думать о подобном.

Рейнольдс находился в превосходной форме – он просто обязан быть в таковой. И группа специалистов под руководством полковника – тоже. Наконец его дыхание пришло в норму. Относительно же того, что полиция установила блокпост на дороге, могло быть полдюжины причин. Он заметил еще несколько постов, которые только устанавливали, – и заметил из хижины, где отдыхал, едва перейдя границу. Ему нужно было рискнуть. Больше ничего не оставалось делать. Возможно, они останавливали идущие на восток грузовики в поисках контрабанды и не интересовались запаниковавшими пассажирами, убегавшими в ночь. Хотя очень даже вероятно, что оставленные и стонущие на снегу полицейские, от которых он убежал, могут заинтересоваться им и по более личным причинам. А относительно ближайшего будущего ясно одно: он здесь не может оставаться бесконечно и замерзать в снегу, рискуя выдать себя водителям проходящих легковых автомобилей и грузовиков, окажись те более внимательными к окружающей обстановке.

Придется добираться до Будапешта пешком. По крайней мере, первую половину пути. Мили три–четыре пройти целиком, прямо через поля. Потом опять нужно будет выйти на дорогу. Это в какой–то мере обеспечит достаточно безопасное удаление от блокпоста, прежде чем сделать попытку поймать попутную машину. Дорога на восток перед блокпостом поворачивала влево. Значит, для него легче отправиться левее и срезать изгиб дороги. Но слева, на севере, находился Дунай. Очень близко от него. И ему не очень понравилась мысль оказаться в капкане на узкой прибрежной полосе, между дорогой и рекой. Оставалось одно – отправиться на юг и обогнуть часть маршрута на безопасной дистанции. А в такую ясную ночь, как эта, «безопасная дистанция» означала весьма приличное расстояние. На обход у него уйдет несколько часов.

Снова зубы стали выбивать дробь. Он вытащил изо рта платок, чтобы втянуть в себя несколько глубоких глотков морозного воздуха. Он промерз до костей, руки и ноги окоченели, ничего не чувствовали. С трудом Рейнольдс поднялся на дрожащие ноги и стал отряхивать снег с одежды, поглядывая на дорогу в сторону полицейского блокпоста. Но сразу опять упал лицом вниз, в заметенный снегом кювет. Сердце бешено заколотилось в груди, правая рука торопливо пыталась достать из кармана куртки пистолет, засунутый туда после драки с полицейскими.

Теперь понятно, почему полицейские не спешили его искать. Они могли себе это позволить. Но как можно ошибиться, считая, что его выдаст лишь собственное неосторожное движение или звук. Он забыл, совершенно не вспомнил о собаках. Розыскной собаке, азартно водившей носом по дороге, невозможно ошибиться. Даже в полутьме. Собака–ищейка найдет его и в полной темноте.

Внезапно донесся крик одного из приближавшихся людей и возбужденный гул голосов. Он опять поднялся на ноги, пытаясь тремя короткими прыжками добраться до деревьев у себя за спиной. Слишком мало надежды, чтобы его не засекли на снежном белом фоне. Бросив последний быстрый взгляд назад, он увидел, что людей было четверо. Каждый с собакой на поводке. Три другие собаки не ищейки, он уверен.

Он затаился за стволом дерева, на ветках которого совсем недавно нашел такое короткое и такое ненадежное убежище. Вытащил из кармана пистолет и взглянул на него. Это был бельгийский пистолет, сделанный по спецзаказу. Красивый, автоматический, калибра 6,35. Точный, смертоносный маленький пистолет. Из него он мог на расстоянии двадцати шагов поразить цель размером меньше ладони в десяти случаях из десяти. Но сегодня даже с половины такой дистанции ему будет трудно попасть в человека. Онемевшие и трясущиеся руки не слушались его. Он поднял пистолет на уровень глаз и сжал губы. В слабом мерцании звезд он увидел, что ствол пистолета забит замерзшим снегом и льдом.

Он снял шляпу, держа ее за поля на уровне груди. Выглянул из–за дерева, подождал немного, нагнулся как можно ниже, пытаясь рассмотреть приближавшихся людей. Те были уже в пятидесяти шагах от него. Все четверо шли в линию, собаки рвались с поводков. Рейнольдс выпрямился, достал из внутреннего кармана авторучку и быстро, но без торопливости, принялся очищать ствол автоматического пистолета от замерзшего снега. Одеревеневшие пальцы плохо слушались. Авторучка выскользнула из пальцев и исчезла в глубоком снегу. Искать ее было бесполезно и слишком поздно.

Он слышал скрип снега под шагавшими по твердой дороге ботинками со стальными подковами. Тридцать шагов. Или меньше. Он опустил белый замерзший указательный палец на спусковой крючок, прижал тыльную сторону ладони к темной жесткой коре деревьев, готовясь скользнуть вокруг ствола. Ему придется сильно прижаться к нему, чтобы дрожащая рука могла более–менее твердо держать оружие. Левой рукой потянулся к поясу, чтобы достать нож с выскакивающим лезвием. Пистолет он предназначал для людей, нож – для собак. Шансы были примерно равны, так как полицейские приближались к нему по широкой дороге плечом к плечу, небрежно держа в руках винтовки. Это нетренированные любители, не знавшие ничего ни о войне, ни о смерти. А если сказать точнее, шансы были примерно равны, если бы не пистолет, так как первый выстрел мог прочистить забитое дуло, но мог и оторвать ему руку. В итоге шансы были против него. Но задание нужно выполнить. Оправдывался любой риск, кроме самоубийства.

Пружина ножа громко щелкнула, лезвие выскочило из рукоятки. Пять дюймов двусторонне заточенной вороненой стали зловеще блеснули в звездном свете. Рейнольдс чуть–чуть высунулся из–за ствола дерева и навел пистолет на ближайшего из идущих полицейских. Лежавший на спусковом крючке палец напрягся, потом расслабился. Через секунду он снова спрятался за стволом дерева. Опять задрожала рука, а во рту стало сухо. Он только что узнал, какие были три другие собаки.

С неподготовленными деревенскими полицейскими, как бы они ни были вооружены, он мог бы справиться. С ищейкой он тоже мог справиться, имея хорошие шансы на успех. Но только сумасшедший решит вступить в бой с тремя тренированными доберман–пинчерами, самыми злобными и страшными боевыми собаками в мире. Быстрые, как волки, сильные, как восточноевропейские овчарки, и безжалостные убийцы, совершенно лишенные чувства страха. Только смерть может остановить добермана. Рейнольдс не колебался. Единственная возможность, какую он попытался сейчас использовать, уже не была возможностью, а лишь своеобразным способом самоубийства. Работа, которую он должен сделать, это все, что имело сейчас значение. Живой, пусть даже и пленник, он все еще имел надежду, но, если его горло перегрызет один из доберман–пинчеров, ни Дженнингс, ни какой–либо из секретов профессора никогда снова не вернутся домой.

Рейнольдс прижал кончик ножа к дереву, загнал лезвие в рукоять, положил нож на голову и сверху надел шляпу. Потом бросил пистолет к ногам ошеломленных полицейских и вышел на дорогу, под звездный свет, высоко держа над головой руки.

Минут через двадцать они добрались до домика у блокпоста. Арест и длинная дорога назад прошли без всяких событий. Рейнольдс ожидал, как минимум, грубого обращения и, в худшем случае, сильных побоев прикладами винтовок и коваными ботинками. Но они вели себя спокойно, почти вежливо. Не выказывали никакой злонамеренности, никакой враждебности. Даже тот полицейский, челюсть которого переливалась фиолетово–красным синяком и сильно опухла от имевшего несколько раньше столкновения с рукояткой пистолета Рейнольдса. Помимо беглого, чисто символического обыска в поисках оружия, они его ничем не оскорбили, не задали никаких вопросов, не потребовали никаких документов. Сдержанность и педантичность полицейских заставили Рейнольдса почувствовать себя плохо: это не то, что можно было бы ожидать в полицейском государстве.

Грузовик, в который он забрался, чтобы проехать до Будапешта, все еще стоял на блокпосту. Водитель горячо спорил и жестикулировал обеими руками, стремясь убедить двух полицейских в своей невиновности. Почти точно, догадался Рейнольдс, водителя подозревали, что тот знал о присутствии пассажира в кузове грузовика. Рейнольдс остановился с намерением заговорить и высказаться в его защиту, но двое полицейских, ведущих себя строго официально, едва оказались возле своего штаба и непосредственного начальника, тут же схватили его за руки и втащили в двери домика.

Домик был маленький, квадратный, построенный кое–как. Почти без мебели, а щели в стенах забиты старыми газетами. Временная железная печурка с выходящей в крышу трубой, телефон, два стула и колченогий маленький стол – вот и все убранство. За столом сидел офицер. Жирный коротышка средних лет с красным лицом совсем непрезентабельного вида. Он старался, чтобы его маленькие свинячьи глазки смотрели холодно и проницательно, но этого у него не получалось. Ничтожество, как определил его сущность Рейнольдс. Возможно, в некоторых обстоятельствах, вроде теперешнего, при первом же столкновении с настоящей властью, это маленькое ничтожество готово выпустить весь свой апломб, как проколотый баллон. Небольшое давление не повредит.

Рейнольдс вырвался из рук державших его полицейских, сделал два шага к столу и стукнул по нему кулаком так сильно, что телефон подпрыгнул и звякнул.

– Вы офицер, который здесь командует? – резко спросил он.

Человек за столом встревоженно моргнул, поспешно откинулся назад и невольно начал поднимать руки в инстинктивном жесте самообороны, но тут же сдержал движение и взял себя в руки. Однако знал, что его люди это заметили, – красная шея и щеки стали просто пунцовыми.

– Конечно, я командую, – чуть ли не взвизгнул он и чуть тише добавил: – А как вы думаете?.. Какого черта!.. Что вы так безобразно себя ведете? Что вы имеете в виду…

Рейнольдс оборвал его на середине фразы, вынув свой пропуск и документы из бумажника и швырнув их на стол.

– Давайте! Посмотрите вот это! Проверьте фотографию и отпечатки пальцев. И побыстрее. Я уже опаздываю. В моем распоряжении нет всей ночи, чтобы спорить с вами. Давайте! Поторапливайтесь!

Маленькому человечку за столом нужно было быть гораздо менее человечным, чтобы на него не оказали воздействие демонстративная самоуверенность и справедливое негодование. А он был просто человеком. Медленно, неохотно придвинул к себе документы и взял их в руки.

– Иоганн Буль, – прочитал вслух он. – Родился в Линце в 1923 году. В настоящее время является жителем Вены. Бизнесмен. Посредник по экспорту и импорту деталей станков.

– Нахожусь здесь по настойчивому приглашению вашего министерства экономики, – скромно добавил Рейнольдс.

Письмо, которое он сейчас бросил на стол, было написано на официальном бланке министерства. На конверте стоял будапештский штемпель, поставленный четырьмя днями раньше. Рейнольдс небрежно потянулся ногой, зацепил стул, подтянул его к себе, сел и зажег сигарету. Портсигар, зажигалка, сигареты – все было австрийского производства. Его непринужденная самоуверенность не могла быть поддельной.

– Интересно, что подумают ваши начальники в Будапеште относительно проделанной вами этой ночью работы? – пробормотал он. – Это вряд ли увеличит ваши возможности к повышению по службе, как мне кажется.

– Рвение, даже неуместное рвение, не является наказуемым преступлением в нашей стране, – достаточно спокойно сказал офицер, но его пухлые белые руки слегка дрожали, когда он вложил письмо в конверт и подтолкнул документы обратно к Рейнольдсу. Он сжал руки на столе, посмотрел на них и поднял глаза на Рейнольдса, наморщив лоб. – Почему вы убегали?

– О, мой Боже! – Рейнольдс в отчаянии покачал головой. Этого очевидного вопроса пришлось ждать столь долго, что у него имелась куча времени подготовиться к ответу. – Что бы вы сделали, если бы двое громил, махая винтовками, наставили их на вас ночью? Вы бы легли и позволили избить вас до смерти?

– Они полицейские. Вы могли бы…

– Совершенно очевидно, что они полицейские, – ядовито прервал его Рейнольдс. – Теперь я это вижу, но было так темно, как ночью бывает в кузове грузовика. – Он потянулся, спокойно и расслабленно, хотя мозг его бешено работал. Побыстрее бы закончить с этими расспросами. Маленький человек за столом все же офицер полиции или что–то в этом роде. И вряд ли он был настолько глуп, как выглядел, поэтому в любой момент можно натолкнуться на неловкий вопрос. Рейнольдс быстро сообразил, что самая большая надежда – это наглость. И тотчас в манере поведения исчезла враждебность, а голос зазвучал дружелюбно: – Послушайте, давайте забудем об этом! Я не думаю, что это ваша вина. Вы просто выполняли свой долг, как бы ни складывались возможные последствия вашего рвения. Давайте заключим соглашение. Вы предоставляете мне транспорт до Будапешта, и я все забуду. Нет никаких причин, чтобы все это достигло ушей ваших начальников.

– Благодарю вас, вы очень добры, – реакция полицейского офицера на его предложение оказалась менее горячей, чем предполагал Рейнольдс. Можно даже было уловить некую сухость в ответе. – Скажите мне, Буль, почему вы оказались в грузовике? Вряд ли это является обычным вашим способом передвижения. Такой важный бизнесмен, как вы, и даже не сообщили водителю, что находитесь в его машине.

– Он мог бы мне отказать. У него была наклейка на стекле, в которой говорилось, что он не берет попутчиков. – Глубоко в мозгу Рейнольдса начал звенеть маленький тревожный звоночек. – А у меня очень срочная встреча.

– Но почему…

– Грузовик?.. – Рейнольдс криво улыбнулся. – Ваши дороги очень коварные. Я пошел юзом по обледенелой дороге, попал в глубокий кювет, и мой «боргвард» оказался со сломанной передней осью.

– Вы приехали на машине? Но для бизнесмена, который спешит…

– Знаю, знаю. – Рейнольдс позволил выразить голосом легкую язвительность и нетерпение. – Мы, как правило, летаем самолетами. Но у меня в багажнике было двести пятьдесят килограммов деталей станков. Невозможно перевезти такой груз через границу самолетом. – Он сердито затушил в пепельнице сигарету. – Этот допрос нелеп. Я назвал вам себя. И я очень спешу. Так как относительно транспорта?

– Еще два маленьких вопроса, и можете ехать, – пообещал офицер. Он удобно откинулся назад, барабаня пальцами по груди, и Рейнольдса начинало угнетать усиливающееся тяжелое предчувствие. – Вы едете прямо из Вены по главному шоссе?

– Конечно, как же еще я мог бы сюда добраться?

– Этим утром?

– Не будьте глупцом. Вена менее чем в ста двадцати милях отсюда. Во второй половине дня.

– В четыре часа? В пять?

– Позже. Если быть точным, то десять минут седьмого. Помню, что посмотрел на часы, когда проезжал ваш таможенный пост.

– Вы можете в этом поклясться?

– Если необходимо, то да.

Рейнольдс был захвачен врасплох. Кивок офицера, быстрое движение его глаз, и прежде чем он смог двинуться, три пары рук схватили его сзади, рывком поставили на ноги, вывернули руки вперед и надели на них пару блестящих металлических наручников.

– Что, черт возьми, это означает? – невзирая на шок, холодная ярость в голосе Рейнольдса вряд ли могла быть более правдоподобной.

– Это означает только то, что для успешного вранья нужно быть более уверенным в фактах. – Полицейский офицер попытался сказать это спокойно, но торжество так и светилось в его глазах, проскальзывало в голосе. Это невозможно было ни с чем спутать. – У меня для вас новость, Буль, если вас так зовут, во что я, кстати, в данный момент не верю. Австрийская граница была закрыта для всякого движения на сутки. Наверное, обычная проверка безопасности, как я полагаю. И она была закрыта с трех часов сегодняшнего дня. А вы говорите, что в шесть десять смотрели на ваши часы. Теперь, – открыто ухмыляясь, он протянул руку к телефону, – у вас будет транспорт до Будапешта. Это точно. Вы наглый притворщик. Вы поедете туда в кузове охраняемой полицейской машины. У нас давно уже не было в руках западного шпиона. Уверен, что они будут очень рады прислать за вами транспорт. Просто специально ради вас приедут сюда из Будапешта.

Он внезапно оборвал речь. Нахмурился. Несколько раз поднял и положил трубку телефона. Вновь послушал. Пробормотал что–то про себя и снова положил трубку на телефон сердитым жестом.

– Опять не работает. Этот чертов телефон вечно неисправен. – Он не скрывал своего разочарования, что не мог лично доложить о важном происшествии, а это наверняка был верный шанс на повышение.

Он подозвал к себе подчиненного.

– Где ближайший телефон?

– В деревне. Три километра отсюда.

– Отправляйся туда как можно скорее. – Он стал что–то быстро писать на листке бумаги. – Вот номер телефона и то, что нужно передать. Не забудь сказать, что доклад идет от меня. А теперь пошевеливайся!

Полицейский сложил листок бумаги, сунул его в карман, застегнул шинель до горла и вышел из помещения. В открытую на миг дверь Рейнольдс рассмотрел, что за то короткое время, которое прошло с момента его ареста, облака закрыли звезды и медленные снежинки закружили в воздухе на фоне черного неба. Он невольно поежился, опять взглянув на полицейского офицера.

– Кажется, вы здорово за это заплатите, – спокойно сказал он. – Вы совершаете очень серьезную ошибку.

– Настойчивость сама по себе является восхитительной штукой, но умный человек всегда знает, когда нужно прекратить такие попытки. – Маленький жирный человечек явно наслаждался собой. – Единственной моей ошибкой было то, что я сначала было поверил тому, что вы говорите. – Он взглянул на часы. – Через полтора часа. Возможно, через два, так как дорога занесена снегом, прибудет ваш… э… транспорт. Мы можем с пользой провести это время. Информация, если вам угодно… Начнем с вашего имени. На этот раз с вашего настоящего имени, если вы не возражаете.

– Вы его уже знаете. Вы видели мои документы.

Не спрашивая разрешения, Рейнольдс снова сел и незаметно проверил надетые на него наручники. Крепкие, хорошо подогнанные. Надежды освободиться от них не было никакой. Но даже теперь, со скованными руками, он мог бы избавиться от этого маленького человечка, ибо нож с выскакивающим лезвием все еще находился у него под шляпой. Но не стоило и думать об этом, пока трое вооруженных полицейских стояли сзади. Эта информация, эти бумаги являются точными и правдивыми, и он мог продолжать врать, чтобы только сделать им одолжение.

– Никто не просит вас лгать ради поддержания беседы, – будто угадав его мысли, проговорил офицер. – Но нужно как бы, скажем, освежить вашу память. Увы, возможно, требуется вас немного поторопить. – Он оттолкнул стул от края стола и тяжело поднялся на ноги. Он оказался короче и жирнее, чем казался, когда встал. Обошел вокруг стола. – Ваше имя, пожалуйста.

– Я сказал вам… – Рейнольдс замолк на полуслове, застонав от боли, когда получил два сильных удара в лицо. Сначала тыльной стороной ладони, потом пощечину. Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные руки и вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его осталось беспристрастным.

– Когда подумаешь, то мысли становятся мудрее, – расплылся в улыбке коротышка. – Надеюсь, что уже вижу начало мудрости. Давайте расскажите нам еще что–нибудь, кроме тех глупостей, которые вы болтали тут раньше и с которыми невозможно согласиться.

Рейнольдс его обматерил. Лицо полицейского потемнело от прихлынувшей крови, будто внезапно врубили выключатель. Человек шагнул вперед, замахнулся и неожиданно рухнул на стол, тяжело хватая ртом воздух. Рейнольдс нанес ему сильнейший удар нотой. Некоторое время полицейский офицер не двигался, оставаясь там, куда упал. Он стонал и хватал ртом воздух, полулежа, полустоя на коленях перед собственным столом. Его людей будто парализовало: пораженные внезапностью происшедшего, они стояли неподвижно. Именно в этот момент дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался поток ледяного воздуха.

Рейнольдс повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, стоял в проеме, и бледные, холодной голубизны глаза его вбирали каждую деталь открывшейся перед ним картины. Он был гибок, широкоплеч, очень высок. Его непокрытая голова с густыми каштановыми волосами почти доставала до притолоки. На нем была военная подпоясанная широким ремнем шинель с высоким воротником и погонами, неопределенно–зеленого цвета от растаявших снежинок. Шинель широкими складками закрывала голенища блестящих сапог. Лицо было под стать внимательным глазам. Кустистые брови, раздувающиеся ноздри над тонкой полоской усов, тонкие сжатые губы придавали жесткой, красивой его внешности неотъемлемую холодную властность, к которой человек, видимо, давно привык, но которая ото всех требовала немедленного и безусловного повиновения.

Ему хватило двух секунд, чтобы уяснить обстановку. Такому человеку всегда хватит двух секунд, удовлетворенно подумал Рейнольдс. Вошедший не задавал вопросов типа «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он прошел в комнату, вытащил один из пальцев, засунутых под кожаный ремень, на котором висел пистолет рукояткой вперед, наклонился и поднял полицейского офицера на ноги, не обращая внимания на его побелевшее лицо и болезненные попытки схватить открытым ртом воздух.

– Идиот! – Голос вошедшего вполне соответствовал внешности: холодный, равнодушный, почти металлически. – В следующий раз, когда будете… э… допрашивать человека, держитесь на безопасном расстоянии от его ног. – Он коротко кивнул в сторону Рейнольдса. Кто этот человек? О чем вы его спрашивали и почему?

Полицейский офицер злобно взглянул на Рейнольдса, вздохнув еще раз, и хрипло пробормотал напряженным голосом:

– Его зовут Иоганн Буль, бизнесмен из Вены. Но я этому не верю. Он шпион. Грязный фашистский шпион. – Он в сердцах плюнул. – Грязный фашистский шпион.

– Естественно, – высокий мужчина улыбнулся, – все шпионы – грязные фашисты. Но я не нуждаюсь в вашем мнении. Мне нужны факты. Во–первых, как вы узнали его имя.

– Он сам так назвался. У него есть документы. Фальшивые, конечно.

– Дайте их мне.

Полицейский офицер кивнул на стол. Теперь он уже мог стоять почти прямо.

– Вот они.

– Дайте их мне. – По интонации это требование было точной копией высказанного ранее.

Полицейский офицер торопливо протянул руку, поморщившись от боли, возникшей в результате резкого движения, и передал документы.

– Отлично. Да. Отлично. – Незнакомец, как специалист, пролистал страницы. – Могут даже оказаться настоящими, но они не настоящие. Это наш человек. Тот, которого мы ищем.

Рейнольдсу пришлось сделать осознанное усилие, чтобы распрямить сжатые в кулаки пальцы. Этот человек определенно опасен. Опаснее дивизии глупых идиотов, вроде этого маленького полицейского. Попытка обмануть такого человека была бы пустой тратой времени.

– Ваш человек?.. Ваш человек?.. – Полицейский офицер совершенно растерялся и не знал, что делать, как вести себя в непривычной ситуации. – Что вы имеете в виду?

– Вопросы задаю я, коротышка! Вы сказали, что он шпион. Почему?

– Он говорит, что пересек границу этим вечером. – Коротышка на ходу усваивал уроки краткости изложения мысли. – А граница была закрыта.

– Действительно. – Незнакомец прислонился к стене, достал из плоского золотого портсигара русскую сигарету, закурил и задумчиво посмотрел на Рейнольдса.

Молчание прервал полицейский офицер, ему хватило времени прийти в себя и набраться мужества, чтобы продолжить разговор.

– Почему я должен выполнять ваши приказания? – заговорил он. – Я никогда в жизни прежде вас не видел. И здесь командую я. Кто вы, черт возьми?

Несколько секунд незнакомец изучал одежду и лицо Рейнольдса, потом лениво отвернулся и посмотрел сверху вниз на маленького полицейского офицера равнодушным, остекленелым взглядом без всякого выражения на лице. Полицейский под этим взглядом съежился, как бы пытаясь поглубже зарыться в свою одежду, прижался к столу, перед которым стоял. Незнакомец бросил:

– Я сейчас нахожусь в одном из редких приступов щедрости. Забудем, что вы только что сказали и каким тоном. – Он кивнул в сторону Рейнольдса и произнес чуть жестче: – У этого человека изо рта течет кровь. Возможно, он пытался сопротивляться аресту?

– Он не отвечал на мои вопросы, и…

– Кто уполномочил вас допрашивать или наносить раны задержанным? – спросил незнакомец так, будто выхлестал офицера кнутом. – Вы тупой идиот! Вы могли нанести непоправимый ущерб. Если еще раз выйдете за пределы своих полномочий, я лично прослежу, чтобы вы получили отдых от своих многосложных обязанностей. На морском побережье. Может быть, для начала в Константе.

Полицейский офицер попытался облизать пересохшие губы, глаза его наполнились болезненным страхом. Константа – район, через который проходил канал от Дуная до Черного моря, район трудовых лагерей, известных во всей Центральной Европе. Туда попадали многие, но еще никто никогда оттуда не возвращался.

– Я… я только думал…

– Оставьте возможность думать тем, кто способен к такой сложной работе. – Он ткнул пальцем в сторону Рейнольдса. – Пусть этого человека отведут к моей машине. Его, конечно, обыскивали?

– Конечно! – Полицейский офицер почти дрожал от желания услужить. – Тщательно, уверяю вас.

– Когда подобное заявление исходит от такого человека, как вы, делается настоятельно необходимым произвести повторный обыск, – сухо сказал высокий человек, посмотрел на Рейнольдса, и одна из его густых бровей слегка приподнялась. – Есть ли необходимость опускаться до такого взаимного неуважения… до того, чтобы мне лично вас обыскать, я имею в виду?

– Под моей шляпой нож.

– Благодарю. – Высокий человек поднял шляпу на голове Рейнольдса, забрал нож, вежливо вернул шляпу на место, нажав на кнопку, задумчиво осмотрел выскочившее лезвие, затем вернул его обратно в рукоятку, положил нож в карман своей шинели и посмотрел на полицейского офицера, у которого побелело лицо. – Нет никаких причин предполагать у вас способности подняться до самых высот вашей профессии. – Он взглянул на часы, бесспорно золотые, как и портсигар. – Давайте. Мне пора. Вижу, у вас здесь телефон. Дозвонитесь для меня до Андраши Ут. И побыстрее.

Андраши Ут. Офицеру все яснее становилась личность этого человека. Каждая новая секунда подтверждала его подозрения, но произнесенное название для него было ударом, и он почувствовал, как напряглось его лицо, хотя в эти минуты его внимательно рассматривал высокий незнакомец. Это же штаб–квартира АВО, венгерской секретной полиции, наводящей на всех ужас и считающейся в настоящее время самой жестокой и безупречно эффективной даже за «железным занавесом»! Андраши Ут было единственное место на земле, куда ему не хотелось бы попасть. Любой ценой!..

– А, вижу, это название вам знакомо. – Он улыбнулся. – Это не сулит ничего хорошего ни вам, мистер Буль, ни той личности, за которую вы себя выдаете. Андраши Ут вряд ли является названием организации, о которой знает каждый западный бизнесмен. – Он внезапно повернулся к полицейскому. – Ну?.. Что вы тут топчетесь?

– Те… телефон… – срываясь на визг от волнения, произнес офицер. Он так перепугался, что страх его уже был на грани ужаса. – Телефон не работает.

– Это неизбежно! Бесподобная эффективность повсюду. Пусть Господь поможет нашей несчастной стране. – Он вынул из кармана бумажник и распахнул его, давая возможность офицеру взглянуть. – Достаточно убедительное основание, чтобы забрать вашего пленника?

– Конечно, полковник, конечно, – запинаясь, согласился офицер. – Как прикажете, полковник.

– Хорошо. – Бумажник захлопнулся, незнакомец повернулся к Рейнольдсу и поклонился с иронической любезностью. – Полковник Жендрё, штаб–квартира венгерской секретной полиции, к вашим услугам, мистер Буль. И моя машина тоже к вашим услугам. Мы немедленно отправляемся в Будапешт. Мои коллеги и я ожидали вас уже несколько недель, и нам бы очень хотелось обсудить с вами некоторые вопросы.

Глава 2

На улице стало совершенно темно, но через открытую дверь и незашторенное окно домика проливалось достаточное количество света, чтобы увидеть машину полковника Жендрё, стоящую на противоположной стороне дороги, – черный «мерседес», уже изрядно занесенный снегом, только капот оставался черным, потому что снег сразу таял от тепла работавшего двигателя. На минуту замешкались, пока полковник приказывал освободить водителя грузовика и обыскать кузов в поисках вещей, которые там мог оставить Буль. Почти сразу они нашли там сумку с вещами, сунули в нее его пистолет. Жендрё открыл правую переднюю дверцу машины и жестом указал Рейнольдсу на сиденье.

Рейнольдс поклялся бы, что никто из находившихся за рулем не мог бы удержать его пленником пятьдесят миль пути, но убедился, что был не прав, еще до того, как машина тронулась. Пока солдат с карабином охранял Рейнольдса, стоя слева от него, Жендрё наклонился через другую дверь внутрь машины, открыл бардачок, достал оттуда две тонкие цепи и снова его захлопнул.

– В некотором роде необычная машина, мой дорогой Буль, – извиняясь, сказал полковник, – но вы понимаете. Иногда мне хочется создать моим пассажирам чувство… э… безопасности. – Он умело отстегнул один из наручников, протянул цепочку через кольцо на бардачке и закрепил другой конец цепи на втором наручнике. Второй цепью он прихватил ноги Рейнольдса повыше колена, захлопнул дверцу и через открытое окно приладил цепь к подлокотнику. Он немного откинулся назад, оценивая свою работу.

– Думаю, удовлетворительно. У вас будет достаточная свобода движений, но не настолько, чтобы дотянуться до меня. Заодно вы обнаружите, что вам трудно будет выбраться из машины, да и дверь еще не так–то просто будет открыть: внутри нет ручки. – Все это говорилось в тоне дружеской беседы, но Рейнольдса невозможно было обмануть. – Кроме того, воздержитесь от возможных травм, если вдруг захотите испытать прочность цепей и колец, к которым они крепятся. Они выдерживают около тонны нагрузки, подлокотники специально усилены, а кольцо на бардачке болтом крепится к переднему мосту… Ну?.. Что, черт возьми, вы теперь хотите? – обратился он к стоявшему около «мерседеса» коротышке.

– Я забыл сказать вам, полковник, – нервно и торопливо сказал офицер, – я направил сообщение в наше будапештское управление, чтобы прислали сюда машину за этим человеком.

– Да? – резко спросил Жендрё. – Когда?

– Десять – пятнадцать минут назад.

– Дурак. Нужно было сразу мне сказать об этом! Однако сейчас слишком поздно. Вреда никакого нет. Возможно, так даже лучше. Если они такие же тупые, как вы, а подобное нетрудно себе представить, то длительная поездка морозной ночью замечательно освежит их головы.

Полковник Жендрё захлопнул дверцу, включил внутри салона освещение, чтобы видеть своего пленника, и тронулся в сторону Будапешта. У «мерседеса» были специальные зимние покрышки на всех четырех колесах, и, несмотря на то, что дорогу занесло снегом, Жендрё ехал быстро. Он вел машину привычно и легко, как это делают опытные водители. Холодные голубые глаза время от времени косили направо, чтобы видеть Рейнольдса.

Рейнольдс сидел очень спокойно, глядя прямо перед собой. Несмотря на предупреждение полковника, он уже попробовал крепость цепей. Полковник не преувеличивал. Теперь он сосредоточился на конструктивном, холодном и ясном, насколько это возможно, размышлении. Его положение было почти безнадежным. И будет совсем безнадежным, когда машина придет в Будапешт. Чудеса случались. Но случался лишь определенный вид чудес. Никому еще не удавалось бежать из штаб–квартиры АВО, из пыточных камер на улице Сталина. Когда он окажется там, можно ставить крест на его судьбе – он погиб. Если он хочет бежать, то побег нужно совершать только из этой машины и в ближайший час.

На дверце не было ручки для поднимания и опускания стекла. Полковник предусмотрительно устранил все подобные искушения. Да если бы окно и было открыто, то невозможно дотянуться до ручки с наружной стороны дверцы. Он уже измерил и длину цепи: как ее ни натягивай, пальцы дюйма на два не дотянутся до руля. Он мог двигать ногами, но не был в состоянии поднять их достаточно высоко, чтобы ударить в ветровое стекло, разбить и вызвать таким образом аварию на большой скорости. Он мог бы упереться ногами в приборную доску и отъехать, как по рельсам, в кресле назад. Но в этой машине все дышало прочностью. Если он сделает такую заведомо неудачную попытку, то лишь заработает удар по голове, который успокоит его до конца пути на Андраши Ут. Все это время он намеренно старался не думать о том, что произойдет, когда там окажется. Такие мысли могли породить только слабость и в конечном итоге его уничтожение.

Карманы. Есть ли в его карманах что–то полезное, что–то достаточно твердое, что можно бросить в голову Жендрё, лишить его сознания на какой–то промежуток времени, достаточный, чтобы потерять управление и разбить автомобиль?.. Рейнольдс осознавал, что и сам он может быть серьезно ранен в такой аварии, как и полковник, хоть и воспользуется преимуществом подготовиться заранее. Но шанс пятьдесят на пятьдесят был лучше, чем один к миллиону, который у него имеется в конце пути. Он хорошо запомнил также, куда Жендрё положил ключ от наручников.

Однако быстрая оценка всех возможных ситуаций лишила его надежды. В карманах не было ничего тяжелее горстки алюминиевых форинтов. А ботинки?.. Может ли он снять ботинок и ударить им Жендрё в лицо прежде, чем полковник поймет его намерение? Тут же он признал и этот вариант никудышным. Со скованными запястьями он мог только опустить руку между ног, но ведь колени прочно связаны… Еще один отчаянный вариант, но с шансом на успех, только что пришел ему в голову, когда впервые за последние пятнадцать минут заговорил полковник.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно отметил тот. – Вы слишком много думаете. Кассий… Вы, конечно, знаете своего Шекспира?..

Рейнольдс промолчал. Каждое произносимое этим человеком слово казалось Рейнольдсу потенциальным капканом.

– Должен заметить, вы самый опасный человек из тех, кого я когда–либо возил в этой машине. Иногда на месте, которое занимаете сейчас вы, ездили отчаянные типы, – задумчиво продолжал Жендрё, словно вспоминая вслух. – Вы знаете, куда вас везут, а ведете себя так, словно вас это не интересует. Но, уверяю, это должно вас интересовать.

И опять Рейнольдс промолчал. План мог и сработать. Шанс на успех был вполне вероятным, чтобы оправдать риск.

– Молчание, как минимум, просто не компанейское поведение, – заметил полковник Жендрё и закурил сигарету, выбросив в окошко спичку. Рейнольдс напрягся: это было начало, которого он хотел. Полковник продолжал: – Надеюсь, вам вполне удобно?

– Вполне, – так же непринужденно, как и Жендрё, ответил Рейнольдс. – Но я бы хотел, чтобы вы и мне дали сигарету, если не возражаете.

– Ради Бога! – Жендрё был само радушие. – Нужно заботиться о своих гостях. Вы найдете полдесятка сигарет россыпью в бардачке. – Жаль, что это дешевая и неизвестная вам марка, но я всегда находил, что люди в вашем… э… положении не проявляют излишней капризности по поводу таких мелочей. Сигарета, любая сигарета, является большой поддержкой в период растерянности и стресса.

– Благодарю вас, – Рейнольдс кивнул на устройство над приборной доской со своей стороны. – Это зажигалка для сигарет, не так ли?

– Да, пожалуйста, используйте ее.

Рейнольдс вытянул вперед скованные руки, прижал сигарету на несколько секунд, отпустил, и вьющийся огонек заплясал перед ним легким светлячком, но тут его руки дрогнули. Он уронил несколько сигарет на пол, потянулся, чтобы их поднять, но цепь дернула его руки вверх в нескольких дюймах от пола. Он незлобиво выругался про себя.

Жендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямляясь, взглянул на него. В лице полковника не было злобы, скорее смесь желания чуть развлечься с восхищением, причем последнее преобладало.

– Очень, очень умно, мистер Буль! Я говорил, что вы опасный человек. И теперь в этом еще больше убедился. – Он глубоко затянулся. – Перед вами выбор из трех возможных линий поведения, не так ли? И ни одна из них, должен сказать, мне особенно не нравится.

– Не знаю, что вы имеете в виду.

– Снова замечательно. – Жендрё широко улыбнулся. – Вы так естественно изобразили озадаченность, что лучше и невозможно. Я говорил, что перед вами выбор из трех линий поведения. Первая: из вежливости я наклоняюсь поднять сигареты, а вы постараетесь изловчиться и ударить меня по затылку наручниками. Безусловно, вы меня оглушите. Вы хорошо запомнили, внешне никак не проявляя, куда я положил ключ от наручников…

Рейнольдс недоуменно посмотрел на полковника, но уже почувствовал во рту вкус горечи поражения.

– Во–вторых, я мог бы бросить вам коробку спичек. Вы зажгли бы одну из них, затем подожгли головки всех остальных в коробке, бросили бы мне в лицо… Почти наверняка машина была бы разбита. И кто знает, что из этого потом могло бы получиться… Или вы надеялись, что я дам вам прикурить от зажигалки или сигареты. А вы в тот миг захватите мой палец приемом дзюдо, сломаете пару пальцев, перейдете к захвату кисти, и в итоге ключ окажется в вашем распоряжении… Мистер Буль, вы заслуживаете, чтобы за вами внимательно присматривали.

– Не говорите чепуху! – грубо ответил Рейнольдс.

– Возможно, возможно. Я подозрителен, но это сохраняет мне жизнь. – Он бросил что–то Рейнольдсу на колени. – Там одна–единственная спичка. Можете зажечь ее о железную пластинку на крышке отделения для перчаток.

Рейнольдс сидел и молча курил. Все равно он не откажется от своих попыток. Не может от них отказаться. Хотя в глубине души понимал, что сидящий за рулем человек знает ответы на слишком многие вопросы, о которых он, Рейнольдс, даже не подозревал. Он мысленно перебрал еще с десяток различных планов, один фантастичнее другого, и каждый следующий заключал в себе все меньше шансов на успех. Он уже заканчивал курить вторую сигарету, прикурив ее от первого окурка, когда полковник переключил третью скорость, перестроился в крайний к обочине ряд, внезапно притормозил и съехал на небольшую дорожку, отходящую от главного шоссе. Через полминуты на дорожке, идущей параллельно, но скрытой от дороги кустами, Жендрё остановил машину и выключил зажигание, пригасил габаритные огни, опустил стекло, несмотря на сильный холод, и повернулся лицом к Рейнольдсу. В темноте горел лишь аварийный огонек на потолке салона.

Вот оно, вяло подумал Рейнольдс, до Будапешта еще тридцать миль, но Жендрё уже не терпится… Рейнольдс не строил иллюзий, не было у него и надежды. У него имелся доступ к секретным досье за год деятельности венгерской секретной полиции после кровавого Октябрьского восстания 1956 года, и эти материалы заставляли содрогаться. Было невозможно думать об АВО (или АВХ – под этим названием организация известна в настоящее время), ее членах как о людях, которые принадлежат к высшей расе – человеческой. Где бы они ни появлялись, они всюду сеяли террор, разрушение и смерть. Медленную смерть старикам в лагерях для депортированных, гибель молодым и лагерях рабского труда. Молниеносную гибель при массовых казнях с безумными предсмертными криками тех, кто подвергался нечеловеческим пыткам, таким, которые когда–либо придумывало Зло, взлелеянное глубоко в сердцах сатанинских извращенцев, проторивших себе путь в политические полиции диктатур всего мира. Ни одна секретная полиция современных государств не могла «соревноваться» с венгерской АВО в бесчисленных и разнообразных варварских жестокостях, антигуманном всеохватывающем терроре, против которых не в состоянии был бороться лишенный даже самой малой надежды народ. Службисты АВО не только учились у гитлеровского гестапо времен Второй мировой войны, но и «отшлифовывали» собственные методы с помощью хозяев – российского НКВД. Ученики превзошли учителей и достигли «совершенства» в методах физических пыток, эффективных приемах запугивания, которые другим палачам и не снились.

Полковник Жендрё пока не имел желания произнести хоть слово. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, положил к себе на колени и попытался открыть. Замок не поддавался.

– Ключ, – попросил Жендрё. – И не говорите мне, что ключа нет, что вы его потеряли. Мы с вами, мистер Буль, как я полагаю, давно вышли из стадии детсадовских игр.

Действительно, мрачно подумал Рейнольдс и объяснил:

– Ключ внутри кармашка для билетов моей куртки.

– Достаньте. И одновременно – ваши документы.

– Я не могу до них добраться.

– Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Жендрё сильно уперся в его губы и зубы, почувствовал, как полковник вынул документы из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, оказавшей бы честь даже опытному карманнику. И вот Жендрё уже сидит на своем месте в машине с открытой сумкой. Почти не размышляя, он разрезал подкладку и извлек из–под нее небольшую пачку сложенных документов. Он внимательно сравнил их с вынутыми из кармана Рейнольдса.

– Ну, ну, ну, мистер Буль! Интересно. В высшей степени интересно. Вы, как хамелеон, изменяете свою личность в зависимости от того или иного момента. Имя, место рождения, профессия, даже ваша национальность – все меняется в одну минуту. Примечательное превращение… – Он изучил каждый из комплектов документов, держа каждый комплект в одной из рук. – Какому из них нужно верить?

– Австрийские бумаги фальшивые, – буркнул Рейнольдс. В первый раз он перестал говорить по–немецки и перешел на беглый разговорный венгерский. – Мне сообщили, что моя мать, жившая многие годы в Вене, умирает. Мне нужно было получить эти документы.

– А… Конечно! И ваша мать?..

– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы можете найти сообщение о ее смерти в газете за вторник. Мария Ракоши.

– Я сейчас нахожусь в таком состоянии, что был бы удивлен, не найдя этого сообщения, – Жендрё тоже заговорил по–венгерски, но говор у него был не будапештский.

В этом Рейнольдс был уверен. Он провел слишком много напряженных месяцев, изучая все оттенки венгерских диалектов, все идиомы и народные выражения на уроках у экс–профессора центральных европейских языков Будапештского университета.

Жендрё заговорил снова:

– Трагическая интермедия, я в этом уверен. Снимаю шляпу и молча преклоняюсь. То есть, вы понимаете, это сказано мной метафорически. Значит, вы утверждаете, что настоящее ваше имя Лайош Ракоши? Действительно, очень известное имя.

– Да, настоящее. И очень распространенное. Вы найдете в архивах мое имя, дату рождения, адрес, дату женитьбы, а также мои…

– Пощадите меня! – Жендрё протестующе поднял руку. – Я в этом не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что вы можете показать мне даже школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и показать женщину, которой, когда та была маленькой, вы носили домой из школы портфель. И это ни в малейшей степени меня не тронет. На меня производит впечатление не только ваша чрезвычайная тщательность, но и ваших начальников, которые так отлично подготовили вас для выполнения поставленной задачи. Не помню, чтобы я сталкивался прежде с чем–то подобным.

– Вы говорите загадками, полковник Жендрё. Я просто обыкновенный житель Будапешта. Я могу доказать это. Ладно, у меня были фальшивые австрийские документы, но моя мать умерла, и я вынужден был пойти на это нарушение. Но я не совершал преступления против нашей страны. Безусловно, вы это понимаете. Если бы я захотел, то остался на Западе. Но я не стремился к этому, моя страна – это моя страна, а Будапешт – мой дом. Вот почему я вернулся.

– Маленькая поправка, – пробормотал Жендрё. – Вы не возвращаетесь снова в Будапешт, а едете туда. Вполне вероятно, впервые в своей жизни. – Он посмотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и выражение его лица изменилось. – Сзади!

Рейнольдс обернулся на секунду раньше, чем понял, что Жендрё выкрикнул это по–английски. В глазах и голосе полковника он не уловил ничего такого, что подчеркивало бы смысл его выкрика. Рейнольдс медленно повернулся к нему лицом с почти скучающим выражением.

– Школьный трюк. Я говорю по–английски. – Он заговорил на английском. – Почему мне это нужно отрицать? Мой дорогой полковник, если бы вы были коренным жителем Будапешта, а вы таковым не являетесь, то знали бы, что в городе подобных мне, говорящих по–английски, не меньше пятидесяти тысяч человек. Почему такое распространенное знание должно вызывать подозрение?

– Ради всего святого! – Жендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Это замечательно. Действительно, замечательно. Я завидую вам как профессионал. Чтобы англичанин или американец, но, думаю… скорее англичанин, потому что американский акцент практически невозможно скрыть. Так вот, чтобы англичанин говорил по–венгерски с будапештским акцентом так же отлично, как вы, это прекрасно. Но англичанин, говорящий по–английски с будапештским акцентом, – это превосходно!

– Ради Бога! В этом нет ничего превосходного, – почти в отчаянии протестовал Рейнольдс. – Я на самом деле венгр.

– Боюсь, что это не так. – Жендрё покачал головой. – Ваши хозяева учили вас превосходно. Вы, мистер Буль, стоите целое состояние для любой шпионской организации в мире. Но вас не обучили только одной вещи, да и не могли обучить, потому что практически не знают о ней. Это ментальность народа. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, отбросив фальшиво–патриотические фразы, которые используются в интересах… э… пролетариата.

Это, короче говоря, ментальность людей запуганных, измученных страхом, не знающих, в какой момент протянется и коснется их рука смерти. – Рейнольдс удивленно смотрел на него. Этот человек был чрезвычайно уверен в себе, но Жендрё проигнорировал его взгляд. – Я видел слишком многих наших соотечественников, мистер Буль, которые, как и вы, направлялись к пыткам и смерти. И большинство было просто парализовано. Некоторые, парализованные страхом, даже всхлипывали. Небольшая горстка впадала в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий. Может быть, вы и могли бы изобразить это состояние, но, как я уже говорил, ваши хозяева о таких сторонах жизни не имеют представления. Вы слишком холодны, не эмоциональны, все время рассчитываете и планируете. Вы в высшей степени уверены в своих возможностях извлечь максимум из самой незначительной возникшей ситуации. И вы никогда не перестанете искать такую возможность. Будь вы человеком меньшего масштаба, мистер Буль, вы бы не выдали себя так легко.

Внезапно он умолк, прервав свои рассуждения, повернулся и выключил аварийную лампочку на потолке салона как раз тогда, когда слух Рейнольдса уловил гул приближавшегося мотора. Жендрё поднял стекло, вынул сигарету из рук Рейнольдса и загасил ее ботинком. Он ничего не сказал, не сделал ни одного движения, пока приближающаяся машина, различаемая лишь как едва заметное пятно за светящимися фарами, проехала мимо, бесшумно катясь по утрамбованному шоссе в западном направлении. Едва она исчезла и вдали затих звук ее мотора, Жендрё выехал на шоссе, и отправился дальше, ведя машину с почти предельной для безопасности скоростью по этой предательской дороге сквозь мягко падающий снег.

* * *

Понадобилось еще более полутора часов, чтобы доехать до Будапешта. Это путешествие обычно занимало половину потраченного ими времени. Но внезапно начавшийся снегопад плотно закружил в свете фар, все увеличивая лавину падающего снега, и это вынуждало намного снизить скорость автомобиля, порой до скорости пешехода. Стеклоочистители работали с трудом, сбрасывая снег в стороны с ветрового стекла, прочерчивая полукруг, который становился все уже и уже, пока не забуксовали и совсем не перестали двигаться. Раз десять, не меньше, Жендрё вынужден был останавливаться чтобы рукой сбросить снег с ветрового стекла.

В нескольких минутах езды от города Жендрё снова съехал с шоссе и покатил по множеству узких, извилистых дорог, на большинстве из которых лежал ровный, глубокий, нетронутый снег, коварно припорошивший границу между дорогой и кюветом. Совершенно очевидно, что их машина проходила здесь первая с начала снегопада. Дорога отнимала все внимание Жендрё, но все равно он постоянно бросал взгляды в сторону Рейнольдса. Предельная бдительность его была почти сверхъестественной.

Рейнольдс никак не мог догадаться, почему полковник съехал с главной дороги, как не мог до сих пор уразуметь, зачем тот свернул с дороги тогда, первый раз. Что ему было нужно? Избежать тогда встречи с большой полицейской машиной, ехавшей на запад в сторону Комарома? А теперь миновать полицейский блокпост при въезде в город?.. Об этом посте Рейнольдса предупредили еще в Вене, и последнее было довольно очевидно. Но причину таких действий было совершенно трудно понять. Рейнольдс решил не тратить времени на разгадку этих маневров: ему хватало и собственных забот. А на решение своих проблем, похоже, оставалось не более десяти минут.

Они проезжали по извилистым, застроенным с обеих сторон виллами улицам и мощенным булыжником жилым кварталам Буды, западной половины города, постепенно снижавшейся в район Данубе. Снегопад здесь был не таким сильным. Из окна автомашины Рейнольдс увидел смутные очертания горы Геллерт, ее серый острый гранитный силуэт выступал из снежной завесы. Он увидел массивное здание отеля «Святой Геллерт». По мере приближения к мосту Франца–Иосифа Рейнольдс вспомнил, что они подъезжают к тому месту, откуда жители города когда–то пустили по склону Данубе утыканную гвоздями бочку, в которую заточили вызвавшего недовольство граждан епископа. Да, в те времена действовали просто любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ не прожил в бочке и пары минут… Там, на Андраши Ут, все, должно быть, устроено гораздо изощреннее.

Они миновали район Данубе и поворачивали влево, на Корсо, когда–то респектабельную набережную с расположенными на ней многочисленными кафе и ресторанами. Набережная находилась на другой стороне реки, в другой части города, именуемой Пештом. В этот час она была темной, безлюдной и пустынной, как все улицы столицы, по которым они проезжали. В ней ощущалась тоска по прежним дням, вызывающая возвышенно–романтическое воспоминание о прошлом, более ранних и счастливых временах. Трудно, невозможно было вызвать в памяти облик тех, кто здесь прогуливался всего каких–нибудь два десятка лет назад: людей веселых, свободных, уверенных в завтрашнем дне и устойчивости мира, уверенных, что грядущее будет таким же светлым, беззаботным.

Даже смутно, даже приблизительно все это невозможно уже было представить. Невозможно представить себе вчерашний Будапешт, самый прекрасный и счастливый из городов, каким никогда не была Вена. В этот город приезжало столько жителей Западной Европы, иногда на очень короткое время, на день–другой, чтобы потом, поддавшись очарованию этого города, никогда уже не вернуться домой. Но все это миновало. Даже память об этом почти ушла.

Рейнольдс никогда раньше не бывал в этом городе, но знал его так хорошо, как мало кто знал из жителей Будапешта. Дальше западного берега Дуная, в переполненной снегом темноте, смутно маячили дополняемый воображением королевский дворец и собор, в котором когда–то короновали королей, он знал, где они расположены, знал, что они все еще стоят на прежнем месте, знал их так хорошо, словно прожил в городе всю свою жизнь. Справа возникло величественное здание венгерского парламента и связанная с трагическими событиями, обагренная кровью площадь перед ним, на которой во время Октябрьского восстания погибла тысяча венгров, раздавленных танками и расстрелянных из крупнокалиберных пулеметов АВО, установленных на крыше самого парламента.

Здесь все дышало подлинностью. Каждая улица, каждое здание стояли там, где им и следовало стоять, – точно там, где ему рассказывали, что они будут, но Рейнольдс не мог избавиться от растущего ощущения нереальности, иллюзорности происходящего, словно был просто зрителем, наблюдающим за всем этим со стороны. В обычных условиях лишенный воображения человек, которого нещадно натаскивали на то, чтобы он был полностью лишен воображения, чтобы подавлял свои эмоции и чувства, подчиняясь жестоким требованиям прагматизма и разума, не проявил бы никакого интереса к окружающему. Вот почему Рейнольдс отметил довольно странное состояние своих мыслей, теряясь оттого, что не мог дать им объективную оценку. Это могло быть и неким предчувствием поражения, уверенностью, что старый Дженнингс никогда снова не вернется домой. А может быть, это было просто следствием воздействия холода, усталости и безнадежности, делающей все призрачным в пелене падающего снега, завесившего все окрест. Но ему было хорошо известно, и он вполне отдавал себе в этом отчет, что причина возникших в нем чувств не заключалась ни в одной из названных вероятностей. Это было нечто иное.

Они свернули с набережной в длинный, широкий, обсаженный деревьями бульвар Андраши Ут. Эта улица прекрасных воспоминаний проходила мимо Королевской оперы к зверинцу, ярмарке и городскому парку, являясь неотделимой частью тысяч дней и ночей удовольствия и радости, свободы и отдыха от повседневных трудностей для десятков тысяч жителей в дни, которые давно миновали, и ни одно место на земле не было так близко сердцу венгров.

Прошлое не повторится, что бы дальше ни происходило, даже если независимость и свобода снова сюда вернутся. Теперь Андраши Ут олицетворяет собой только репрессии и террор, стук в дверь посреди ночи, коричневые грузовики, приезжающие забрать человека из дома. Андраши Ут – это тюрьмы и лагеря, депортация, пыточные камеры и смерть. Андраши Ут нынче – это и штаб–квартира АВО, штаб–квартира венгерской секретной полиции. Но все равно Майкл Рейнольдс по–прежнему испытывал ощущение отрешенности и нереальности происходившего. Он знал, где находится, знал, что его время истекло. Начинал понимать, что имел в виду Жендрё, говоря о ментальности людей, которые так долго жили в атмосфере террора и всюду проникающей смерти. Он также знал теперь, что всякий, кто совершает подобную поездку, не будет уже чувствовать себя, как прежде. Равнодушно, почти с академическим отстраненным интересом он размышлял, как долго сможет продержаться в камере пыток и какой из последних дьявольских способов уничтожения человека ожидает его.

«Мерседес» замедлил скорость, тяжелые покрышки стали скользить и скрести по замерзшей наледи мостовой, и Рейнольдс почувствовал, как его впервые охватил страх, рот пересох, словно выжженный, а сердце бешено заколотилось. Волна страха прокатилась по груди и желудку, словно туда попало что–то тяжелое, твердое и острое. Все это он испытал мгновенно, несмотря на усилие сохранить лишенный всяких эмоций стоицизм, выработанный годами, и скорлупу равнодушия, в которую прятался в целях самозащиты. Но ни следа всех этих переживаний не отразилось на его лице. Он знал, что полковник Жендрё внимательно наблюдает за ним. Знал, что если бы он был тем, за кого себя выдавал, невинным обычным жителем Будапешта, то на лице его должно было бы отразиться чувство страха, но не мог заставить себя так поступить. Не потому, что не был способен изобразить страх, а потому, что знал о взаимосвязи между выражением лица и умственным настроением. Показать страх означало, что и на самом деле ты испытал чувство страха. Но изображать страх, когда ты на самом деле боишься и отчаянно сражаешься с ним, было бы фатальным… Полковник Жендрё словно прочитал его мысли.

– У меня больше нет сомнений, мистер Буль, только полная уверенность. Вы, конечно, знаете, куда попали.

– Конечно, – ровным голосом ответил Рейнольдс, – я проходил здесь не одну тысячу раз.

– Вы не проходили здесь ни разу в своей жизни, но сомневаюсь, что любой коренной житель города смог бы нарисовать такой точный план Будапешта, как это сделали бы вы, – благодушно заметил Жендрё и остановил машину. – Узнаете здесь что–нибудь?

– Ваша штаб–квартира. – Рейнольдс кивнул на находящееся в пятидесяти ярдах здание на противоположной стороне улицы.

– Точно, мистер Буль. Мы приехали к месту, где вам следует упасть в обморок, впасть в истерику или просто застонать от ужаса. Как это делали все остальные. Но вы так не поступили. Может быть, вы совершенно лишены страха? Завидное, если не достойное всяческого восхищения качество. Но такого качества, уверяю вас, более не существует в этой стране. Или, может быть, ваше завидное и восхитительное качество заключается в том, что вы испугались, но суровая школа уничтожила любую возможность внешнего проявления страха? Во всяком случае, друг мой, вы обречены. Вы не принадлежите к числу местных жителей. Может быть, вы и не являетесь грязным фашистским шпионом, как назвал вас наш приятель из полиции, но вы точно являетесь шпионом. – Жендрё посмотрел на часы и как–то особенно пронзительно взглянул на Рейнольдса. – Как раз после полуночи. То время, когда работается лучше всего. Что же касается вас, то… вас ожидает самое лучшее обращение и самое лучшее жилище. Правда, маленькая звуконепроницаемая комната находится глубоко под землей, под улицами Будапешта, и только три офицера АВО знают в Венгрии о ее существовании.

Он еще некоторое время смотрел на Рейнольдса, а потом завел мотор. Вместо того чтобы остановиться у здания АВО, он резко свернул с Андраши Ут налево, проехал сотню ярдов по неосвещенной улице и вновь остановился – ровно настолько, чтобы завязать Рейнольдсу глаза шелковым платком. Через десять минут после многих поворотов, которые совершенно лишили возможности Рейнольдса ориентироваться, а он понимал, что именно для этого они и предназначались, машину пару раз тяжело подбросило на ухабах, резко наклонило вниз, и она въехала в какое–то, судя по звуку, закрытое помещение. Все ощущения местонахождения и направления были потеряны: Рейнольдс услышал только, как гул двигателя отразился от стен. Когда мотор замер, услышал еще, как закрылись тяжелые металлические двери.

Через несколько мгновений дверца машины со стороны Рейнольдса отворилась, две руки стали освобождать его от цепей, проверили, хорошо ли застегнуты наручники. Те же руки помогли ему выбраться из машины и сняли повязку с глаз.

Рейнольдс отвел глаза и заморгал. Они находились в большом гараже без окон, с тяжелыми дверями, уже запертыми за ними. Яркая висящая над головой лампа казалась еще ярче, отражаясь от ослепительно–белых стен и потолка; на секунду свет ослепил его после темноты повязки. В стене гаража, ближе к нему, стояла полуоткрытой еще одна дверь, которая вела в ярко освещенный коридор, выкрашенный в белую краску. Он мрачно подумал, что белый цвет является теперь неотъемлемой принадлежностью всех камер пыток.

Человек, снявший с Рейнольдса цепи, все еще держал его за руку. Рейнольдс долго смотрел на него. С подобными людьми АВО не было необходимости использовать при пытках инструменты. Огромные мощные ручищи могли бы без всяких приспособлений разрывать пленников на части, по кусочкам, медленно, один кусочек за другим. Ростом он был примерно как Рейнольдс, но выглядел квадратным, с деформированной фигурой оттого, что над мощной грудной клеткой возвышались такие могучие плечи, какие Рейнольдсу никогда еще не приходилось видеть. Наверняка он весил не менее двухсот пятидесяти фунтов. Безобразное лицо со сломанным носом на удивление не несло никаких следов жестокости или дегенерации.

Его можно было бы назвать приятно–отвратительным. Рейнольдса это не могло ввести в заблуждение. В подобной профессии лица ничего не значат. Самый беспощадный человек, какого он знал, германский шпион, потерявший счет убитым им людям, имел лицо мальчика из церковного хора.

Полковник Жендрё хлопнул дверцей машины, обошел вокруг нее и приблизился к Рейнольдсу. Он взглянул на здоровяка охранника, кивнув в сторону Рейнольдса.

– Наш гость, Шандор. Маленькая канарейка, которая запоет у нас еще до того, как окончится ночь. Шеф уже лег?

– Он ждет вас у себя в кабинете, – ответил тот низким, глубоким голосом, каким только он и мог обладать.

– Отлично. Я вернусь через несколько минут. Присмотри за нашим приятелем. И повнимательнее. Подозреваю, что он очень опасен.

– Я присмотрю, – успокаивающе пообещал Шандор, подождал, когда Жендрё с сумкой и документами Рейнольдса в руке уйдет, и лениво оперся на белоснежную стену, сложив массивные руки на груди. Едва он это сделал, как почти тотчас оттолкнулся от стены и сделал шаг к Рейнольдсу. – Вы плохо выглядите.

– Я чувствую себя нормально, – хрипло ответил Рейнольдс, учащенно дыша. Его слегка покачивало. Подняв онемевшие руки к правому плечу, он, морщась, потер затылок. – Все дело в голове. Болит голова.

Шандор сделал еще шаг вперед и увидел, как у Рейнольдса закатываются глаза, зрачков уже не стало видно, одни белки. Рейнольдс начал падать вперед, накреняясь влево. Он мог бы пораниться очень сильно и даже себя убить, если бы его незащищенная голова ударилась в этот момент о цементный пол. Шандор вынужден был быстро вытянуть руки вперед, чтобы задержать падение. Рейнольдс ударил Шандора сильнее, чем когда–либо кого–нибудь в своей жизни. Перенося тяжесть тела с левой ноги на правую, он обрушил сковывающие запястья наручники жестоким, сокрушительным ударом, вложив в него самую последнюю унцию энергии, остававшуюся в руках и плечах. Ребра двух его ладоней, сильно сжатые вместе, ударили Шандора по открытой шее, чуть пониже уха и челюсти. Ощущение было такое, словно он соприкоснулся со стволом дерева. Рейнольдс охнул от боли. Ему показалось, что он сломал оба своих мизинца.

Это был прием дзюдо, смертельный удар. Такие, как правило, убивали наповал или непременно парализовывали, заставляя терять сознание иногда на несколько часов. Так было со многими, теми, кого Рейнольдс когда–либо знал.

Шандор что–то пробормотал, потряс немного головой, чтобы прояснить взгляд, и продолжал двигаться вперед, безжалостно прижимая Рейнольдса к «мерседесу», чтобы исключить любую попытку ударить его ногами или коленями. Рейнольдс оказался беззащитен. Он не мог сопротивляться, даже если бы захотел: к великому его удивлению, нашелся человек, который мог не только выжить после такого удара, но практически почти не обратить на него внимания. И это изумление не оставило в нем даже мысли о сопротивлении. Шандор наконец прижал его к машине своей огромной массой, протянул обе руки, схватил Рейнольдса за предплечья и сжал. Никакой враждебности или иного чувства не было в глазах гиганта, когда они немигающе уставились в глаза Рейнольдса с трех–четырех дюймов расстояния. Он просто стоял и сжимал. Рейнольдс, пытаясь не закричать от боли, сжал зубы и губы так крепко, что заныли челюсти. Ему показалось, что предплечья его сдавливают гигантские неумолимые тиски. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, холодный пот выступил на лбу, и показалось, что кости рук раздавлены до такой степени, что никогда не срастутся. Кровь ударила в виски, стены гаража потускнели и поплыли перед ним. Лишь тогда Шандор разжал свои железные объятия и сделал шаг назад, слегка потирая левую сторону затылка.

– В следующий раз сожму немного выше, – спокойно пообещал он, – как раз там, куда вы меня ударили. Пожалуйста, прекратите эти глупости. Мы оба пострадали совершенно напрасно.

Прошло пять минут. Острая боль в руках Рейнольдса сменилась тупой и ноющей. Немигающие глаза Шандора ни на секунду не оставляли его. Дверь распахнулась, и очень молодой человек, почти мальчик, остановился на пороге, глядя на Рейнольдса. Худой, с вихрами черных волос и быстро стреляющими глазами, такими же темными, как и волосы. Он указал большим пальцем руки через плечо.

– Шеф хочет видеть его, Шандор. Отведи. Хорошо?

Шандор провел Рейнольдса сначала по узкому коридору, потом по небольшому лестничному маршу в его конце, потом по другому коридору и втолкнул в первую же дверь, расположенную во втором коридоре. Рейнольдс споткнулся, однако сумел не упасть и осмотрелся.

Стены большой комнаты были обшиты деревянными панелями, пол покрывал изношенный линолеум, застеленный истертым ковром перед столом в дальнем углу. Комната ярко освещалась лампой средней мощности под потолком и сильным светильником на гибкой подставке, прикрепленным к стене за столом. Светильник был направлен на поверхность стола, резко освещая лежащий пистолет Рейнольдса, ворох одежды и все остальные предметы, еще совсем недавно аккуратно сложенные в его сумке. Рядом с одеждой лежали растерзанные остатки самой сумки с изрезанной подкладкой, вырванной молнией, оторванной кожаной ручкой. Даже маленькие нашлепки на дне сумки, выдранные с помощью кусачек, валялись рядом. Рейнольдс молчаливо признал работу специалиста.

Полковник Жендрё стоял у стола, наклонившись к сидящему за ним человеку. Лицо сидящего скрывала глубокая тень, но обе руки с бумагами Рейнольдса освещались беспощадным светом лампы. Это были ужасные руки. Рейнольдс никогда не видел ничего подобного, даже вообразить не мог, что руки какого–нибудь человеческого существа могут быть так изуродованы, сплющены, свирепо изломаны. Невозможно было представить, что они еще могут служить руками. Что можно не прятать их. Внезапно ему захотелось увидеть лицо человека с такими руками. Желание было вроде навязчивого кошмара. Но Шандор остановился перед столом, а темная тень не давала такой возможности, руки повертели документы Рейнольдса, и человек за столом спокойно, почти дружески заговорил.

– Эти документы достаточно интересны сами по себе. Шедевр работы специалистов, изготавливающих фальшивые документы. Будьте любезны, сообщите нам свое настоящее имя. – Он умолк и посмотрел на все еще слегка потирающего шею Шандора. – Что случилось, Шандор?

– Он ударил меня, – словно оправдываясь, объяснил тот. – Он знает, как бить и куда бить. И бьет сильно.

– Опасный человек, – сказал Жендрё, – я предупреждал тебя.

– Да, но хитрый, дьявол, – пожаловался Шандор. – Он притворился, что падает в обморок.

– Это акт отчаяния. Надо было подумать сначала, прежде чем вообще ударить тебя, – сухо сказал человек за столом. – Но ты не можешь жаловаться, Шандор, ведь он думал, что вот–вот умрет. Он был не в том состоянии, чтобы считаться с возможным риском… Ну, мистер Буль, пожалуйста, ваше имя.

– Я уже называл его полковнику Жендрё, – ответил Рейнольдс. – Ракоши. Лайош Ракоши. Я мог бы изобрести десяток имен, и все самые разные, в надежде спасти себя от ненужных страданий, но я не могу доказать, что мне принадлежит любое из них. Но я могу доказать, что мое настоящее имя Ракоши.

– Вы храбрый человек, мистер Буль, – сидевший за столом покачал головой. – Но в этом доме вам суждено узнать, что мужество – совершенно избыточное качество. Будете уповать на него, а оно превратится в пыль под вашими ногами. Здесь вам может сослужить службу только признание в правде. Итак, ваше имя, пожалуйста.

Рейнольдс помолчал, прежде чем ответить. Он был зачарован, удивлен и почему–то больше не боялся. Эти руки зачаровали его. Он едва ли мог отвести от них глаза. Теперь он разглядел какие–то татуировки на ладонях этого человека. С такого расстояния рисунок выглядел как цифра 2, но он в этом не был уверен, озадаченный. С ним происходило слишком много странностей, слишком много такого, что не укладывалось в его понимание АВО и во все рассказы об этой организации. В их отношении к нему удивляла сдержанность, почти вежливость, но он понимал, что, возможно, с ним играют как кошка с мышью, возможно, они просто умело подтачивали его решимость сопротивляться, готовя его к неожиданному удару, когда наступит время. И он себе никак не мог объяснить, почему уменьшалось его чувство страха. Что–то тонко менялось в его подсознании, но умом он никак не мог уразуметь, в чем дело.

– Мы ожидаем, мистер Буль.

Рейнольдс не обнаружил и следа нетерпения в нарочитом спокойствии голоса.

– Я могу вам сказать только правду. И я уже сделал это.

– Очень хорошо. Разденьтесь. Полностью.

– Нет! – Рейнольдс быстро обернулся, но Шандор стоял между ним и дверью. Он глянул в другую сторону и увидел, что полковник Жендрё вытащил пистолет. – Черт меня побери, если я это сделаю.

– Не будьте глупцом, – устало произнес Жендрё. – В моей руке пистолет. Если будет необходимо, то Шандор разденет вас насильно. У Шандора есть оригинальный способ раздевать людей. Он снимает пиджаки и рубашки, раздирая их вдоль спины. Вы убедитесь, что гораздо удобнее сделать все самому.

И Рейнольдс сделал. Наручники сняли. Через минуту вся его одежда грудой лежала на полу у ног. Он стоял, поеживаясь. На предплечьях остались красновато–белые синяки от сильных пальцев Шандора.

– Перенеси одежду сюда, Шандор, – приказал человек за столом. Он взглянул на Рейнольдса. – На скамье позади вас одеяло.

Рейнольдс с внезапным удивлением посмотрел на него. Одежда нужна им для того, чтобы попытаться обнаружить ярлыки, которые его могут выдать. Но то, что им понадобилась одежда вместо него самого, было достаточно удивительно уже само по себе. И любезность была поразительной, а в такую холодную ночь это было почти добротой, то, что ему дали одеяло укрыться… У него перехватило дыхание, он обо всем забыл, потому что человек поднялся, обошел стол, прихрамывая на левую ногу, чтобы лично осмотреть одежду.

Рейнольдса учили оценивать людей, очень хорошо учили оценивать лица, выражения лица и характеры. Он, конечно, допускал в этом деле ошибки, и довольно часто, но никогда не делал серьезных промахов, ибо был убежден, что сейчас ему просто невозможно крупно ошибиться. Лицо теперь целиком освещалось светом лампы. Оно, в сравнении с руками, являло собой вопиющее противоречие. Покрытое морщинами, усталое лицо человека среднего возраста, обрамленное густыми снежно–белыми волосами. Лицо глубоко чувствующего человека, отточенное опытом, печалью и страданием, которые Рейнольдс, наверное, никогда не смог бы даже и вообразить себе. В лице было больше доброты, мудрости, терпимости и понимания, чем мог наблюдать Рейнольдс ранее на лицах других людей. Перед ним был человек, повидавший все, испытавший все, знающий все, но сохранивший и по сей час сердце ребенка.

Рейнольдс медленно опустился на скамью, машинально запахиваясь в выцветшее одеяло. Отчаянно, заставляя себя размышлять отстраненно и ясно, он попытался привести в порядок беспорядочное мелькание противоречивых мыслей, проносившихся в голове. Но дальше первой неразрешимой загадки – что делает этот человек в такой дьявольской организации, как АВО, – он не мог пойти, потому что получил четвертый, и последний шок и – немедленно после этого – ответ на все свои вопросы.

Рядом с Рейнольдсом распахнулась дверь, и в комнату вошла девушка. В АВО, знал Рейнольдс, служили женщины, среди них были и наиболее выдающиеся образцы мастеров самых ужасных и зверских пыток. Однако даже самый фантастический всплеск воображения не мог бы заставить Рейнольдса включить эту девушку в подобную категорию: чуть ниже среднего роста, плотно закутавшаяся в шаль, которая прикрывала изящную талию, с молодым, свежим и невинным лицом, не тронутым никакими пороками. Светлые волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам. Костяшками пальцев правой руки она протирала все еще заспанные глаза синего – нет, василькового цвета. Она заговорила чуть хриплым спросонья голосом, но таким мягким, музыкальным, хоть и немного резковатым.

– Почему вы еще не легли и разговариваете? Уже больше часа ночи, и мне бы тоже хотелось немного поспать. – Внезапно взгляд ее упал на груду одежды, она обернулась, увидела сидящего на скамейке и укутанного в старое одеяло Рейнольдса, глаза ее расширились от удивления, она невольно сделала шаг назад, сильнее укутавшись в шаль. – Что? Ради Бога, что это такое, Янчи?

Глава 3

Янчи!.. Майкл Рейнольдс, еще не осознавая, что делает, уже оказался на ногах. Впервые с тех пор, как он попал в руки венгров, его покинуло холодное спокойствие и маска равнодушия. Его глаза зажглись от возбуждения и надежды, которая, как он думал, потеряна для него навсегда. Он сделал два быстрых шага к девушке, ухватившись за соскальзывающее одеяло, почти упавшее на пол.

– Вы сказали Янчи? – спросил он.

– А что? Что вы хотите? – Девушка отступала от двигавшегося к ней Рейнольдса, пока не наткнулась на спокойную фигуру Шандора и не схватилась за его руку.

Чувство тревоги исчезло с ее лица, она внимательно посмотрела на Рейнольдса и задумчиво кивнула. – Да, я сказала Янчи.

– Янчи… – медленно повторил это имя Рейнольдс, повторил недоверчиво, как человек, желающий вслушаться в каждый звук и отчаянно жаждущий поверить тому, чему не может заставить себя верить.

Он пересек комнату. В его глазах отразились надежда и сомнения, когда он остановился перед человеком с изуродованными руками.

– Вас зовут Янчи? – медленно переспросил он, все еще чувствуя невозможность поверить в подобное, и это снова отразилось в его глазах.

– Меня зовут Янчи, – кивнул пожилой человек. Глаза его оставались спокойными и немного загадочными.

– Один – четыре – один – четыре – один – восемь – два. – Рейнольдс не мигая глядел на него, отыскивая на лице малейший ответный отзвук – признание. – Это?..

– Что «это», мистер Буль?

– Если вы Янчи, то номер один – четыре – один – четыре – один – восемь – два, – повторил Рейнольдс. Медленно, не встречая сопротивления, он протянул руку и дотронулся до левой руки Янчи, поднял манжет вверх от кисти и уставился на фиолетовую татуировку: 1414182. Номер был таким же четким и нерасплывшимся, словно его нанесли на руку только вчера.

Рейнольдс уселся на край стола, увидел пачку сигарет и вытащил одну. Жендрё зажег и поднес к сигарете спичку, и Рейнольдс с благодарностью кивнул. Он сомневался, что смог бы прикурить сам. Его руки дрожали. Треск горящей спички казался странно громким во внезапно наступившей тишине. Янчи наконец прервал молчание.

– Кажется, вы что–то знаете обо мне? – мягко спросил он.

– Я знаю очень многое, – руки Рейнольдса перестали дрожать, и он вновь обрел душевное равновесие, по крайней мере внешне. Он окинул взглядом комнату, поглядел на Жендрё, Шандора, девушку и молодого человека с быстрыми беспокойными глазами. На всех лицах лежала печать озадаченности и настороженности. – Это ваши друзья? Вы можете им абсолютно доверять? Они все знают, кто вы? Кто вы на самом деле, я имею в виду.

– Да, вы можете говорить свободно.

– Янчи – это псевдоним человека по фамилии Иллюрин. – Рейнольдс произнес это имя словно машинально, так, как повторяют хорошо запомнившееся, что и было на самом деле. – Генерал–майор Алексис Иллюрин, родился в Калиновке, на Украине, 18 октября 1904 года. Женился 18 июня 1931 года. Жену зовут Катерина. Дочь зовут Юлия. – Рейнольдс взглянул на девушку. – Это, наверное, она и есть. Она кажется подходящей по возрасту. Полковник Макинтош передает вам, что ему хотелось бы вернуть свои ботинки… Не знаю, что это означает.

– Просто старая шутка. – Янчи обошел вокруг стола, сел и откинулся с улыбкой в кресле. – Ну, ну, мой старый друг Питер Макинтош все еще жив. Неистребимый! Он всегда был неистребимым. Вы, должно быть, работаете на него. Конечно… Мистер… э…

– Рейнольдс. Майкл Рейнольдс. Я работаю на него.

– Опишите его, – трудноуловимое в голосе вряд ли можно было назвать ужесточением, но оно безошибочно ощущалось. – Лицо. Телосложение. Одежда. Биография. Семья. Все…

Рейнольдс сделал это. Он без остановки говорил целых пять минут, пока Янчи не поднял руку.

– Достаточно. Вы знаете его. Работаете на него. И должны быть тем человеком, за которого себя выдаете. Но он сильно рисковал. Это не похоже на моего старого друга.

– Вы имеете в виду, что меня могли поймать и заставить говорить? И тогда вы тоже были бы для нас потеряны?

– Вы очень быстро соображаете, молодой человек.

– Полковник Макинтош не рисковал, – спокойно сказал Рейнольдс. – Я знал ваше имя и номер. А где вы живете, как выглядите, я не имел ни малейшего понятия. Он даже не сказал о шрамах на ваших руках, что дало бы мне возможность сразу вас узнать.

– Каким же образом, в таком случае, вы рассчитывали вступить со мной в контакт?

– У меня был адрес кафе. – Рейнольдс назвал его. – Как объяснил полковник Макинтош, это кафе – пристанище недовольных элементов. Я должен был ходить туда каждый вечер, сидеть за одним и тем же столиком до тех пор, пока ко мне не подошли бы.

– И никаких опознавательных знаков? – вопрос Жендрё выразился не в интонации, а в чуть приподнятой брови.

– Естественно, такой опознавательный знак был: мой галстук.

Полковник Жендрё посмотрел на лежавший перед ним галстук, поморщился, кивнул и молча отвернулся. Рейнольдс почувствовал начало первого приступа ярости.

– Зачем спрашивать, если вы уже знали? – раздраженно и резко спросил он.

– Мы не хотели вас обидеть, – ответил за Жендрё Янчи. – Не знающая предела подозрительность, мистер Рейнольдс, является нашей единственной гарантией выживания. Мы подозреваем всех. Всех живых. Всех, кто движется. Мы подозреваем их каждую минуту каждого часа, но, как видите, мы выживаем. Нас попросили связаться с вами в том кафе. И мы практически не вылезали из него последние три дня. Но эта просьба шла от анонимного источника в Вене. Не упоминался полковник Макинтош. Он – старая лиса, этот полковник… И если бы мы встретили вас в кафе, что было бы дальше?

– Мне объяснили, что меня отведут к вам. Или к одному из двух других людей, к Гридашу или к Белой Мыши.

– Получилось удачно, что путь до меня сократился, – пробормотал Янчи, – но, боюсь, вы не нашли бы ни Гридаша, ни Белую Мышь.

– Их больше нет в Будапеште?

– Белая Мышь в Сибири. Мы никогда его больше не увидим. Гридаш умер три недели назад. Не далее как в двух километрах отсюда, в камере пыток АВО. Они на секунду ослабили бдительность, а он сумел схватить пистолет и выстрелить себе в рот. Счастливая смерть. Для него.

– Как?.. Но откуда вам все это стало известно?

– Там присутствовал полковник Жендрё, человек, которого вы знаете. Он видел, как тот умер. Именно пистолет Жендрё он схватил.

Рейнольдс тщательно загасил сигарету в пепельнице. Поглядел пустым и невыразительным взглядом на Янчи, потом на Жендрё, потом опять на Янчи.

– Жендрё является сотрудником АВО уже восемнадцать месяцев, – спокойно пояснил Янчи. – Он один из самых эффективных и уважаемых офицеров. Когда что–то не так и человеку удается в последний момент скрыться, не найдешь более сурового и гневного офицера, чем Жендрё. Никто не может применить к своим людям такие жестокие методы. Он доводит подчиненных до такого состояния, так их гоняет, что они буквально валятся с ног от изнеможения. Речи, которые он произносит перед начинающими служить сотрудниками и курсантами учебных заведений АВО, уже изданы в качестве идеологического пособия. Он известен под прозвищем Кнут. Его шеф, Фурминт, теряется в догадках, не понимая патологическую ненависть Жендрё к своим собственным соотечественникам, но утверждает, что тот является единственным незаменимым сотрудником секретной полиции Будапешта… Сто – двести венгров, которые сегодня еще живы, находящиеся здесь или на Западе, обязаны своими жизнями полковнику Жендрё.

Рейнольдс уставился на Жендрё, изучая каждую черточку лица, словно видел его впервые. Он удивленно раздумывал, что же это за человек, который может жить в таких невыносимых, невероятно трудных и опасных условиях, никогда не ведая, наблюдают ли за ним, подозревают ли его, предали ли его, никогда не зная, не будет ли он следующим на очереди к палачу, и как–то мгновенно, неизвестно почему, понял, что такой он и есть, как о нем говорит Янчи. Отбрасывая в сторону все остальные соображения, Рейнольдс тоже должен быть таким, иначе сейчас он уже кричал бы от боли в камере пыток, в глубоком подвале на улице Сталина…

– Должно быть, это действительно так, как вы говорите, генерал Иллюрин, – пробормотал Рейнольдс. – Он невероятно рискует.

– Янчи, если вы будете так любезны, Янчи, всегда и впредь Янчи… Генерал–майор Иллюрин мертв.

– Прошу прощения… А сегодня, что скажете относительно сегодня?

– Ваш… э… арест, осуществленный нашим другом, который находится здесь?

– Да.

– Это просто. У него доступ ко всем секретным оперативным делам, кроме нескольких самых секретных. Он также знает о всех планируемых операциях в Будапеште и западной Венгрии. Он знает о блокпостах на дорогах, знает о времени закрытия границы… И он узнал, что вы в пути.

– Но, конечно, конечно, они не меня ловили. Как могло такое случиться?..

– Не обольщайтесь, мой дорогой Рейнольдс. – Жендрё аккуратно вынул еще одну черно–коричневую русскую сигарету и зажег спичку. Рейнольдсу еще предстояло узнать, что он выкуривает по сотне в день. – Столько подряд совпадений быть не может. Они искали не вас. Они никого не искали. Они останавливали только грузовики, обыскивали их в поисках больших количеств ферровольфрама, который контрабандным путем ввозится в страну.

– Думаю, они были бы чертовски довольны, если бы им удалось наложить лапы на весь ферровольфрам, – пробормотал Рейнольдс.

– И действительно это так, мой дорогой юноша, действительно это так. Однако существуют официальные каналы, через которые этот металл мог бы завозиться. Имеется определенная таможенная процедура, которую нужно выполнять. Не слишком заостряя на этом внимание, можно отметить, что несколько наших высших партийных чиновников, высокоуважаемых членов правительства, были лишены их обычной доли. Такое положение дел невозможно было терпеть.

– Немыслимо, – согласился Рейнольдс. – Акция была совершенно необходима.

– Точно, – улыбнулся Жендрё. Рейнольдс впервые за все это время видел его улыбающимся: внезапный блеск ровных белых зубов и смеющиеся глаза преобразили этого обычно холодно–отчужденного человека. – К сожалению, в подобных случаях в сети попадается не та рыба, за которой мы охотимся.

– Такая, как я?

– Такая, как вы. Поэтому я принял для себя за правило находиться вблизи определенных полицейских блок–постов все это время. Опасаюсь, что это, как правило, бесплодное времяпровождение. За исключением нескольких случаев. Вы только пятый человек, какого я вытащил из лап полиции подобным образом в этом году. К сожалению, вы также будете и последним. В предыдущих случаях я предупреждал деревенских балбесов, которыми укомплектованы эти блокпосты, чтобы они забыли обо мне и о пленнике, которого я забирал с собой, забыли вообще о нашем существовании. Сегодня, как вы знаете, их штаб был извещен, и теперь на все блокпосты передадут предупреждение, что нужно опасаться человека, выдающего себя за сотрудника АВО.

Рейнольдс уставился на него:

– Но, Боже милостивый, они вас заприметили. Видели вас не меньше пяти! Ваше описание будет в Будапеште еще до того, как…

– Ба! – небрежным жестом Жендрё сбросил немного пепла с сигареты. – Этим дуракам это очень поможет! Кроме того, я не выдаю себя за другого. Я действительно офицер АВО. Разве вы в этом сомневаетесь?

– Я не сомневался, – горячо отозвался Рейнольдс. Жендрё, в безукоризненно отглаженных брюках, улыбаясь, сел на стул, закинув одну ногу на другую.

– Ну, вот. Кстати, мистер Рейнольдс, приношу свои извинения за то, что я достаточно перепугал вас на пути сюда сегодня вечером. Пока мы не добрались до Будапешта, меня действительно интересовало только одно: как получше разузнать, являетесь ли вы иностранным агентом и человеком, которого мы ищем. Если это было бы не так, то мне пришлось бы выбросить вас на первом же уличном перекрестке и сказать, чтобы вы исчезли. Но к тому моменту, когда я доехал до центра города, меня поразила еще одна и в высшей степени обеспокоившая меня вероятность.

– Когда вы остановились на Андраши Ут? – понимающе кивнул Рейнольдс. – Вы посмотрели на меня довольно странно, если не сказать больше.

– Знаю, мне тогда как раз пришла в голову мысль, что вы могли бы являться сотрудником АВО, который намеренно мне подставлен и поэтому не имеет причины бояться визита на Андраши Ут. Признаюсь, мне нужно было подумать об этом раньше. Однако, когда я сказал, что собираюсь отправить вас в секретную камеру, вы бы сразу догадались, что я вас заподозрил, знали бы, что я не оставлю вас в живых, и тогда бы закричали во весь голос. Но вы ничего такого не сделали, значит, решил я, вы, по крайней мере, не подсадная утка. Янчи, могу я отлучиться на несколько минут? Вы знаете, зачем.

– Конечно, но побыстрее. Мистер Рейнольдс проделал весь этот путь из Англии не для того, чтобы облокотиться на перила моста Святой Маргариты и бросить несколько камешков в Дунай. У него много такого, о чем он должен нам рассказать.

– Это только для ваших ушей, – сказал Рейнольдс. – Полковник Макинтош пояснил мне так…

– Полковник Жендрё является моей правой рукой, мистер Рейнольдс.

– Очень хорошо. Но тогда только для вас двоих.

Жендрё поклонился и вышел. Янчи повернулся к дочери:

– Бутылку вина, Юлия. У нас осталось еще сколько–нибудь «Вилланьи Фурминт»?

– Пойду посмотрю. – Она повернулась, собираясь уйти, но Янчи окликнул ее:

– Минуточку, моя дорогая. Мистер Рейнольдс, когда вы в последний раз ели?

– Этим утром, в десять часов.

– Вот именно! Должно быть, вы умираете от голода. Юлия…

– Я посмотрю, что смогу сделать, Янчи.

– Благодарю тебя. Но сначала вино. Имре, – обратился он к молодому человеку, беспокойно ходившему по комнате, – крыша! Пройдись, посмотри, все ли чисто, Шандор, номера автомашины. Уничтожь их и установи новые.

– Уничтожить? – спросил Рейнольдс, когда Имре покинул комнату. – Как это возможно?

– У нас большой запас автомобильных номеров, – улыбнулся Янчи. – Все они из дерева, которое замечательно горит. А… ты нашла бутылку «Вилланьи»?..

– Последняя. – Юлия успела причесаться и улыбалась.

Глаза ее оценивающе и с откровенным любопытством смотрели на Рейнольдса.

– Вы можете подождать двадцать минут, мистер Рейнольдс?

– Если я должен… – улыбнулся он, – но это будет трудно.

– Я постараюсь все сделать побыстрее, – пообещала она.

Когда за ней закрылась дверь, Янчи распечатал бутылку и налил холодное белое вино в два фужера.

– Ваше здоровье, мистер Рейнольдс. И за успех.

– Благодарю вас. – Рейнольдс пил вино медленно, глубоко вдыхая и благоговея к букету. Он не помнил, когда его горло и рот были такими пересохшими, как сейчас. Он кивнул на единственное украшение этой пустой, безликой комнаты. То была фотография в серебряной рамке, стоящая на столе у Янчи. – Чрезвычайно похожа на вашу дочь. У вас в Венгрии очень умелые фотографы.

– Я сам делал снимок, – улыбнулся Янчи. – Она здесь очень хорошо выглядит. Согласны? Пожалуйста, скажите откровенно, что вы думаете о ней. Я всегда интересуюсь степенью и глубиной предвзятости человека.

Рейнольдс взглянул на него с легким удивлением, отпил глоток вина и стал внимательнее рассматривать фотографию. Светлые, вьющиеся волосы, широкие, изящные брови, длинные опущенные ресницы, довольно высокие, славянского типа скулы, широкий смеющийся рот, округлый подбородок над изящной шеей. Неординарное лицо, подумал он. Лицо с характером, энергичное и веселое. Замечательная жизнерадостность, такое сразу запоминается…

– Ну, мистер Рейнольдс, – поторопил его Янчи.

– Да, – признался Рейнольдс, – на этой фотографии она очень хороша. – Он поколебался, опасаясь предположить… взглянул на Янчи, сообразив интуитивно, что безнадежно обманывать эти мудрые усталые глаза. – Можно даже сказать, что здесь она выглядит более чем замечательно.

– Да?

– Да. Тип лица, все черты, даже улыбка те же, что и в жизни, но в этой фотографии есть нечто большее. В ней больше мудрости и зрелости. Возможно, через два года или через три такой будет ваша дочь. Это и в самом деле ваша дочь? Здесь, однако, вы ухватили нечто, что проявится только в будущем. Я не знаю, как это вам удалось сделать…

– Это очень просто. Это фотография не Юлии, а моей жены.

– Вашей жены? Боже милостивый, какое чрезвычайно поразительное сходство!.. – Рейнольдс оборвал фразу на полуслове, торопливо пытаясь вспомнить, не сказал ли он в последних своих фразах что–нибудь неудачное, лишнее. Решил, что нет, вроде ничего. – Она теперь здесь?

– Нет, не здесь. – Янчи отставил фужер, повернулся и стал крутить его в пальцах. – Боюсь… мы не знаем, где она.

– Извините. – Это все, что мог придумать в ответ Рейнольдс.

– Поймите меня правильно, – тихо сказал Янчи. – Опасаюсь, мы знаем, что с ней случилось. Коричневые грузовики… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Секретная полиция?

– Да, – тяжело кивнул Янчи. – Те же самые грузовики, которые увезли миллион людей в Польше, столько же в Румынии и полмиллиона в Болгарии. Всех в рабство и на смерть. Те же самые грузовики, которые стерли средний класс в балтийских странах, увезли сто тысяч венгров. Они приехали и за Катериной. Что значит один человек, когда так много, миллионы людей страдали и умерли.

– Это было летом пятьдесят первого? – Все, что мог сказать Рейнольдс. – Это было тогда? – Он знал, что именно тогда была произведена массовая депортация из Будапешта.

– Мы тогда здесь не жили. Это случилось всего два с половиной года назад. Не прошло и месяца, как мы приехали. Юлия, слава Богу, находилась в то время со своими друзьями в деревне. А я в ту ночь работал. Катерина пошла приготовить себе кофе, когда я ушел. Газ был отключен, а она не знала, что это означает. И они ее забрали.

– Газ? Боюсь, что…

– Вы не понимаете? Это уязвимое место в вашей броне, которое бы вскоре обнаружила АВО, мистер Рейнольдс. В Будапеште всякий понимает, что это значит. Это является практикой АВО – отключать газ в тех кварталах, где планируется массовая депортация. Потому что если напустить газ в комнату, таким способом можно безболезненно покончить с собой. Они запретили продажу всех ядов в аптеках. Они пытались запретить даже продажу бритвенных лезвий. Однако это оказалось довольно сложным: ведь они еще не придумали, как запретить людям прыгать с верхних этажей домов.

– Ее не предупредили?

– Не предупредили. Ей в руку сунули синюю полоску бумаги, маленький чемодан. Затем – коричневый грузовик и закрытый вагон для перевозки скота по железной дороге.

– Но, возможно, она все же жива? Вы ничего о ней не слышали все это время?

– Ничего. Совершенно ничего. Мы можем только надеяться, что она еще жива. Но так много людей умерло в этих набитых грузовиках или замерзло насмерть. Работа в поле, на заводах и в шахтах, тяжелая работа, убивающая даже здоровых и физически крепких. Она же только что выписалась из больницы после серьезной операции. У нее был туберкулез. Она еще не оправилась после операции.

Рейнольдс тихо выругался. Как часто ему приходилось читать и слышать о подобных случаях. Как легко, ненароком, почти со злостью он пытался выбросить это из головы. Совсем иначе получается, когда сталкиваешься с этим в реальной жизни.

– Вы искали ее? Вашу жену? – резко спросил Рейнольдс. Он не собирался говорить в таком тоне. Просто слова вырвались сами.

– Я ее искал. И не мог найти.

Рейнольдс почувствовал вспышку ярости. Ему казалось, что Янчи воспринимает все слишком легко, слишком спокойно и равнодушно.

– В АВО должны знать, где она, – настаивал Рейнольдс. – У них есть списки. Досье. Полковник Жендрё…

– У него нет доступа к совершенно секретным делам, – прервал его Янчи и улыбнулся. – Его звание соответствует званию майора. Повышение в чине он сделал сам и только на сегодняшний вечер. Так же, как и взял имя… Полагаю, что уже слышу его шаги. Он идет сюда.

Но пришел молодой человек с темными волосами. Он даже не вошел. Только, сунув голову в дверь, сообщил, что все в порядке, и исчез. Но даже в этот короткий миг Рейнольдс успел заметить ярко выраженный нервный тик на левой щеке, сразу под глазом, пронзительным и черным. Наверное, Янчи увидел, как изменилось лицо Рейнольдса, и сказал извиняющимся голосом:

– Бедный Имре. Он не всегда был таким, мистер Рейнольдс. Не всегда был таким беспокойным и таким нервным.

– Беспокойным… Может быть, мне не следовало говорить, но безопасность и планы тоже имеют к этому отношение, поэтому я должен сказать… Он настоящий неврастеник. – Рейнольдс тяжело посмотрел на Янчи, но тот выглядел, как обычно, доброжелательно и интеллигентно. – В такой организации – и такой, как этот, человек! Сказать, что он является потенциальной угрозой, значит, сказать слишком мягко.

– Знаю, не думайте, что я не понимаю, – вздохнул Янчи. – Вы не видели его два года назад, мистер Рейнольдс, когда он сражался с русскими танками на Замковой горе, к северу от горы Геллерт. У него тогда, кажется, не осталось ни единого нерва. Когда необходимо было разливать на перекрестке жидкое мыло, а остальное сами собой довершали опасные крутые склоны горы, если дело касалось танков… Или когда нужно было вытаскивать булыжники и заливать вместо них бензин, а потом бросать туда бутылки с горючей смесью, ему не было равных. Но он стал слишком настойчивым. И однажды один из Т–34, скатывавшийся назад по склону горы с мертвым экипажем внутри, заставил его встать на четвереньки и прижал к стене дома. Он находился в таком положении тридцать шесть часов до того, как кто–то заметил его. К тому же дважды за это время в танк попадали ракеты с русских истребителей. Они не хотели, чтобы их танки использовали против них же.

– Тридцать шесть часов, – Рейнольдс уставился на Янчи. – И он выжил?

– У него не было на теле ни царапины. И сейчас у него нет ни царапины. Шандору удалось его вытащить. Так они познакомились. Он взял лом и разломал изнутри стену дома. Я видел, как он это делал. Разбрасывал двухсоткилограммовые каменные обломки, словно щебень. Мы отнесли Имре в ближайший дом, оставили там, а когда вернулись, дом стал огромной грудой развалин. Там заняли позицию какие–то борцы сопротивления, и командир танка, монгол, бил по нижнему этажу здания, пока все здание не рухнуло. Но мы опять его вытащили. И снова без единой царапины. Он болел очень долго. Месяцы.

– Шандор и вы сами сражались во время восстания?

– Шандор сражался. Он был мастером–электриком на металлургическом заводе и использовал свои познания в полной мере. Если бы вы видели, как он обращается с проводами высокого напряжения, имея только пару деревянных дощечек в голых руках, то ваша кровь, мистер Рейнольдс, заледенела бы от страха.

– Против танков?

– Да, он их уничтожал. Расправился с экипажами трех танков. И мне говорили, что еще больше он уничтожил в Чепеле. Он убил одного пехотинца, забрал его огнемет, выпустил горящую струю в смотровую щель механика–водителя, швырнул «коктейль Молотова», то есть бутылку с обычным бензином, заткнутую горящими кусками хлопка. Он швырнул эту бутылку в люк, когда те открыли его, чтобы вдохнуть немного воздуха. Потом он закрыл люк. А когда он еще сел на него, то открыть люк было невозможно.

– Могу себе представить, – сухо отозвался Рейнольдс. Почти бессознательно он потер все еще болевшие руки и внезапно подумал о другом.

– Вы сказали, что Шандор принимал участие, а вы сами?

– Никакого. – Янчи развел изуродованными бесформенными руками, держа ладони вверх. Теперь Рейнольдс увидел, что на руках действительно были следы распятия. – Я не принимал участия в нем. Я делал все, чтобы его остановить.

Рейнольдс молча посмотрел на него, пытаясь угадать выражение этих выцветших серых глаз, утонувших в паутинке морщин. Наконец сказал:

– Боюсь, что не очень–то верю вам.

– Кажется, вам придется поверить.

В комнате наступила тишина. Длительная, холодная тишина. Рейнольдс слышал звяканье посуды на далекой кухне, где девушка готовила ему еду. Наконец он посмотрел прямо на Янчи.

– Вы позволили другим бороться? Сражаться за вас? – Он не пытался скрыть своего разочарования, почти враждебности. – Но почему? Почему вы не помогли? Почему не сделали что–нибудь?

– Почему? Объясню почему. – Янчи еле заметно улыбнулся, протянул руку и дотронулся до своих белых волос. – Я не так стар, как заставляет думать седина, мой мальчик. Но все же я слишком стар для самоубийства. Для бессмысленного жеста. Смелого, но все же жеста. Я оставляю это детям нашего времени, безрассудным и недумающим романтикам, которые не останавливаются перед ценой. Я оставляю это для благородного негодования, для справедливости своего дела. Оставляю это прекрасному гневу, ослепленному собственным сверкающим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто смотрит на славную храбрость, на неизбывное рыцарство уже ушедшего мира. Тем, кто в видениях уносится вперед, к золотому веку, лежащему за пределами завтра. Я не могу видеть только сегодняшний день. – Он пожал плечами. – Атака бригады легкой кавалерии. Мой дед участвовал в ней. Вы помните атаку легкой кавалерии и знаменитый комментарий: «Это великолепно, но это не война»? То же самое было и с нашей Октябрьской революцией.

– Замечательные слова, – холодно сказал Рейнольдс. – Я уверен, что венгерский мальчик с русским штыком в животе был бы ими очень утешен.

– Я также слишком стар, чтобы обижаться, – печально взглянул на Рейнольдса Янчи. – Я также слишком стар, чтобы верить в насилие, разве лишь в исключительном, крайнем случае. Верить в насилие как в последний акт отчаяния, когда исчезает всякая надежда. Но даже и тогда это является проявлением полной безнадежности. Кроме того, мистер Рейнольдс… кроме того, насилие бессмысленно, как бессмысленно и убийство. Какое я имею право лишать жизни другого человека? Мы все дети Отца нашего. И я не могу не думать, что это братоубийство отвратительно нашему Богу.

– Вы говорите как пацифист, – грубо констатировал Рейнольдс. – Как пацифист, который ложится и позволяет солдатскому башмаку втоптать себя в грязь. Себя, свою жену и своих детей.

– Не вполне, мистер Рейнольдс, не вполне, – доброжелательно произнес Янчи. – Я не таков, каким мне хотелось бы быть. Вовсе нет. Всякий, кто хотя бы пальцем дотронется до моей Юлии, умрет сразу же.

На миг Рейнольдсу представилась картина, воображаемая картина огня, вспыхнувшего в глубине этих выцветших глаз, и он вспомнил все, что говорил ему полковник Макинтош об этом фантастическом человеке, сидевшем сейчас перед ним, и смутился еще сильнее.

– Но вы сказали… вы сказали мне, что…

– Я только говорил, что не принял участия в восстании. – Янчи стал таким же добродушным, как прежде. – Я не верю в насилие, если можно добиться чего–то другим способом. К тому же и время не могло быть выбрано более скверно. Я не испытываю ненависти к русским. Они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, что я сам русский. Украинец, но все же русский, невзирая на то, что будут говорить многие мои соотечественники.

– Вы любите русских? Значит, русский ваш брат? – Голос прозвучал вежливо, но все же Рейнольдсу не вполне удалось скрыть недоверие, проскользнувшее в его вопросах. – После всего того, что они сделали с вами и вашей семьей?..

– Чудовище… Вот я здесь перед вами, готовый подвергнуться осуждению. Любовь к нашим врагам должна находиться там, где ей и полагается: между переплетом Библии. И только сумасшедший может по невежеству или по глупости раскрыть страницы и превратить эти принципы в практику. Сумасшедший, только сумасшедший сделает это, но и без сумасшедших наш Армагеддон, безусловно, придет! – Тон Янчи изменился. – Я люблю русский народ, мистер Рейнольдс, они приятные, бодрые, веселые люди, когда узнаешь их ближе. И нет более дружелюбного народа на земле. Но они молоды. Очень молоды. Как дети. И, как дети, они полны капризов, они очень пристрастны, примитивны и немного жестоки. И, как все маленькие дети, они забывчивы и не слишком придают значения страданиям. Но, несмотря на всю их молодость, не забывайте, они имеют великую любовь к поэзии, музыке, танцам, к пению и народным сказкам. И к балету, и к опере. Все это делает любого среднего западного человека в сравнении с ними мертвым в культурном отношении.

– Они также жестоки, они варвары, и человеческая жизнь для них абсолютно ничего не значит, – не мог не высказать свою точку зрения Рейнольдс.

– Кто это отрицает? Но не забывайте, таким же был и западный мир, когда был в политическом отношении столь же молодым, какими молодыми сейчас являются народы России. Они отсталые, примитивные, и их легко раскачать на что угодно. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им приказано бояться и ненавидеть Запад. Но ваши демократы тоже ведут себя таким же образом.

– Ради всего святого! – Рейнольдс раздраженно погасил сигарету. – Вы пытаетесь сказать…

– Не будьте так наивны, молодой человек, и послушайте меня. – Улыбка Янчи лишала его слова даже намека на оскорбительный смысл. – Я только пытаюсь сказать, что неразумное, вызванное эмоциями поведение так же возможно на Западе, как и на Востоке. Посмотрите, например, на отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. В начале последней войны популярность России была очень высока. Затем был подписан московско–берлинский пакт, и вы уже были готовы послать пятидесятитысячную армию драться с русскими в Финляндии.

Гитлер начал войну на Востоке, и пресса вашей страны была полна восхвалений «доблестного старины Джо». И весь мир полюбил мужика. А теперь колесо истории сделало полный круг, и только один резкий или вызванный паникой шаг отделяет нас от катастрофы. Кто знает, через пять лет, возможно, все опять будут друг другу улыбаться. На вас очень влияет перемена погоды, как и на русских. Но я не виню ни тот ни другой народ. Это ведь не флюгер. Флюгер поворачивается не сам по себе, его поворачивает ветер.

– Наше правительство?..

– Ваше правительство, – кивнул Янчи, – и, конечно, пресса. Национальная пресса, которая всегда определяет мышление народа. Но главным образом все же правительство.

– У нас на Западе плохие правительства. Часто очень плохие, – неторопливо признался Рейнольдс. – Они спотыкаются, они не умеют рассчитать, они принимают глупые решения. У них в составе есть даже своя квота оппортунистов и откровенных властолюбцев. Но все эти вещи объясняются тем, что они просто люди. Они хотят добра, изо всех сил пытаются сделать что–то хорошее, но их не боится даже ребенок. – Он посмотрел на своего собеседника. – Вы сами недавно сказали, что русские вожди в последние несколько лет послали буквально миллионы в заключение, в рабство и на смерть. Если, как вы говорите, все народы одинаковы, то почему правительства в такой высшей степени различны? Коммунизм является единственным ответом.

– Коммунизм ушел, и ушел навсегда, – покачал головой Янчи. – Сегодня он остается только мифом, пустым ритуальным словом, во имя которого циничные и безжалостные реалисты Кремля находят достаточные извинения и оправдания для любых жестокостей, которые требует совершать их политика. Некоторые из числа старой гвардии, которые все еще находятся у власти, могут по–прежнему тешиться мечтой о мировом коммунизме, но таких наберется немного. Только глобальная война может послужить для их целей, и эти твердолобые реалисты в Кремле не видят никакого смысла в политике, которая несет в себе семена их собственного уничтожения. Они, в конечном счете, бизнесмены, мистер Рейнольдс, и закладывать мину замедленного действия под свое предприятие не является разумным путем ведения своего дела, своего бизнеса.

– Их жестокость, порабощение ими народа, массовые убийства несут в своей основе стремление к завоеванию мира? – Легкий подъем брови Рейнольдса служил как бы скептическим комментарием к его же вопросу. – Вы это мне говорите?

– Да.

– Тогда откуда же?..

– От страха, мистер Рейнольдс, – прервал Янчи. – Почти от панического страха, которому нет прецедента в других правительствах современности. Они боятся, потому что уступка в руководстве приводит к последствиям, которые делают невозможным возвращение к прошлому. Например, уступки Маленкова 1953 года.

Знаменитая хрущевская речь о десталинизации 1956 года. И навязанная им стране децентрализация всей промышленности. Все эти акции приходят в противоречие со всеми любимыми идеями непогрешимости коммунизма и централизованного контроля. Но это все должно было быть сделано в интересах эффективности производства. Люди почувствовали Свободу. А они боятся, потому что политическая полиция поскользнулась, и поскользнулась очень сильно. Берия мертв, и НКВД в России больше не боятся, также как АВО в этой стране. Поэтому вера в силу власти и неизбежность наказания также частично утрачены.

Эти страхи… Это их страх перед собственным народом, но такой страх не может сравниться с их страхом перед внешним миром. Незадолго до своей смерти Сталин сказал: что будет без меня, вы такие же слепые, как новорожденные котята. Россия погибнет, потому что вы не умеете распознавать своих врагов… Даже Сталин не мог предположить, какими провидческими окажутся его слова. Они не умеют распознавать своих врагов. Они могут чувствовать себя в безопасности, если только все народы окружающего мира будут рассматриваться как враги. Особенно на Западе. Они боятся Запада. С их собственной точки зрения, у них есть все основания бояться.

Они боятся Запада, который, с их точки зрения, недружественный и враждебный по отношению к ним. И просто ожидают своего шанса. Каким бы вы были запуганным, мистер Рейнольдс, если бы вы были окружены, как окружена Россия, базами атомных бомб? В Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Японии. Какой бы страх вы ощущали, если бы каждый раз, когда усиливается напряженность в мире, эскадрильи чужестранных бомбардировщиков таинственно появлялись бы в углах ваших локаторов дальнего действия? Если вы уверены, что, вне всякого сомнения, напряженность усилится, а в любой момент дня или ночи примерно пятьсот тысяч стратегических бомбардировщиков, имеющих на борту водородную бомбу и летящих высоко в стратосфере, только и ожидают сигнала авиационного командования ВВС США обрушиться на Россию и уничтожить ее. У вас, должно быть, ужасно много ракет, мистер Рейнольдс, и почти сверхъестественная уверенность в них, если вы забыли об этих тысячах водородных бомб, которые уже находятся в воздухе. И требуется всего–то, чтобы только пять процентов из них достигли цели. Неизбежно они этой цели достигнут… Или, например, как бы вы в Британии чувствовали себя, если бы Россия потоком направляла оружие на юг Ирландии? Или, например, как бы чувствовали себя мексиканцы, если бы американский авианосный флот, оснащенный водородными бомбами, неопределенно долгое время курсировал бы в Мексиканском заливе? Попытайтесь вообразить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете представлять себе, – только начнете! – ибо представление является лишь тенью реальности… Ну вот и представьте, как в такой обстановке чувствуют себя русские.

Но устрашение их не останавливает. Они боятся народа, они пытаются все представить в ограниченном свете их собственной определенной культуры, считая, что у всех народов по всему миру она в основе своей одинакова. Это общее предположение достаточно глупо и опасно. Разница между западным и славянским мышлением, их способами думать, различие между их культурными стереотипами огромны, и, увы, они не осознаются.

Наконец, и, возможно, это самое главное, они боятся проникновения западных идей в их собственную страну. Поэтому страны–сателлиты так бесценны для них в качестве санитарного кордона, как изоляция против опасных капиталистических влияний. И вот почему восстание в одном из государств–сателлитов, как, скажем, в Венгрии два года назад, в октябре, вызывает у русских лидеров все самые отрицательные чувства и поступки. Они реагировали с таким неистовым насилием, потому что увидели в будапештском восстании кульминацию и в то же время реализацию их ночных кошмаров. Того, что их империя сателлитов может рухнуть и обратиться в дым, и навсегда исчезнет санитарный кордон. Что даже при некоторой степени успеха это может способствовать началу такого же восстания в России. И самое ужасное из всего – это то, что восстание полыхнет на пространствах от Балтийского до Черного морей и предоставит американцам все основания дать зеленый свет их стратегическому командованию, авианосцам шестого флота. Я уверен, вы знаете, что идея фантастична, но мы рассматриваем не факты, а лишь то, что русские лидеры это считают фактами. – Янчи осушил фужер и оценивающе посмотрел на Рейнольдса. – Вы, надеюсь, начинаете понимать, почему я не был ни сторонником, ни участником Октябрьского восстания. Возможно, вы начинаете видеть причины, почему восстание просто должно было быть подавлено. И чем больше и серьезнее было бы восстание, тем ужаснее должны были стать репрессии, чтобы сохранить санитарный, кордон, чтобы отвратить других сателлитов или их народы от реализации сходных идей. Вы начинаете, возможно, видеть обреченную безнадежность этого. Катастрофически плохо просчитанную тщетность подобных попыток. Единственный результат от этого был тот, что Россия усилила свою позицию и авторитет среди других сателлитов. Это привело к тому, что было, в частности, убито и изуродовано бессчетное количество тысяч венгров, разрушены и повреждены более двадцати тысяч зданий, что вызвало инфляцию, серьезную нехватку продовольствия и нанесло почти смертельный удар экономике страны. Это не должно было произойти. Лишь, как я сказал, гнев и отчаяние, всегда слепые, могли привести ко всему этому. Благородный гнев может быть замечательной вещью, но уничтожение имеет свои… э… недостатки.

Рейнольдс молчал. Он просто сразу ничего не мог сказать в ответ. В комнате повисла длительная тишина, длительная, но уже не холодная. Слышалось лишь, как обувается Рейнольдс и завязывает шнурки на ботинках. Он одевался, пока Янчи говорил. Но вот Янчи встал, выключил свет, отдернул занавеску с единственного окна, выглянул туда и потом вновь включил свет. Это ничего не значило, Рейнольдс мог это видеть. Это были чисто машинальные действия, обычная предосторожность человека, который слишком долго существовал в подобных условиях. Он и не прожил бы так долго, если бы хоть раз пренебрег мельчайшими мерами предосторожности. Рейнольдс убрал в карман документы и сунул пистолет в наплечную кобуру.

Раздался стук в дверь, и вошла Юлия. Ее лицо разрумянилось от жара плиты. Она несла поднос, на котором стояли кастрюля супа, дымящаяся тарелка с кусками мяса, нарезанные овощи и бутылка вина.

– Пожалуйста, мистер Рейнольдс. – Она все это поставила на стол. – Два наших национальных блюда: суп–гуляш и токани. Боюсь, что для вашего вкуса в супе слишком много перца, а в токани – чеснока, но мы любим эти блюда именно такими. – Она виновато улыбнулась. – Остатки. Все, что я могла приготовить в спешке в это время ночи.

– Пахнет замечательно, – уверил ее Рейнольдс. – Я только очень огорчен доставленным вам беспокойством в столь поздний час.

– Я к этому привыкла, – сухо ответила она. – Обычно приходится кормить с полдесятка гостей в четыре часа утра. Папины гости имеют привычку приходить не в обычное время.

– Это действительно так, – улыбнулся Янчи. – А теперь, моя дорогая, иди спать. Уже очень поздно.

– Мне бы хотелось побыть с вами, Янчи.

– Я в этом не сомневаюсь. – Выцветшие глаза Янчи блеснули. – В сравнении с нашими обычными гостями мистер Рейнольдс, безусловно, красив. И если бы он умылся, побрился и привел в порядок свою одежду, то мог бы выглядеть весьма респектабельно.

– Ты знаешь, что это несправедливо, папа. (Она хорошо держится, подумал Рейнольдс, но на щеках румянец стал ярче.) Тебе не следовало бы так говорить.

– Это несправедливо, и мне не следовало, – согласился Янчи, посмотрев на Рейнольдса. – Мир мечтаний Юлии лежит к западу от австрийской границы. Она готова слушать часами любого, кто говорит о нем. Но существуют вещи, которые она не должна знать, – вещи, о каких ей опасно было бы даже догадываться. Иди, моя дорогая.

– Ну хорошо. – Она послушно, хотя и неохотно поднялась, поцеловала Янчи в щеку, улыбнулась Рейнольдсу и ушла.

– Не боитесь вы за нее до смерти все это время?

– Бог знает, – просто ответил Янчи. – Это не жизнь для любой девушки. Если меня схватят, я утяну ее вместе с собой почти наверняка.

– Разве вы не можете ее куда–нибудь отправить?

– Не желаете попробовать?.. Я мог бы отправить ее за границу хоть завтра утром без всяких сложностей и опасностей. Вы знаете, это моя специальность. Но она не согласится. Послушная, относящаяся к отцу с уважением дочь, как вы видели, она бывает такой только до определенного момента, который устанавливает сама. Потом она становится упряма как мул. И знает, что рискует, но остается. Она говорит, что никогда не уедет, пока мы не найдем мать и не сможем отправиться все вместе. Но даже тогда… – Янчи внезапно умолк, потому что дверь открылась, и вошел незнакомец.

Рейнольдс с ловкостью кошки вскочил с кресла и уже держал автоматический пистолет наведенным на вошедшего прежде, чем тот сделал шаг. Щелчок предохранителя был отчетливо услышан одновременно со скрипом отодвигаемого стула. Он не мигая уставился на человека, вбирая весь его облик: аккуратные темные волосы, зачесанные прямо назад, узкое лицо с орлиным носом, тонкие ноздри и высокий лоб. Тип такого лица он хорошо знал. Безошибочно мог определить в вошедшем польского аристократа. Он вздрогнул, когда Янчи протянул руку и спокойно надавил вниз на дуло его пистолета.

– Жендрё справедливо сказал о вас, – задумчиво пробормотал он. – Опасный. Очень опасный. Вы двигаетесь, как нападающая змея. Но этот человек друг, хороший друг, мистер Рейнольдс, познакомьтесь с Графом.

Рейнольдс опустил пистолет, прошел по комнате и протянул руку.

– Очень приятно, – смущенно пробормотал он. – Граф какой?..

– Просто Граф, – ответил пришелец.

Рейнольдс внимательно поглядел на него. Голос нельзя было не узнать.

– Полковник Жендрё!

– И никто иной, – признался тот. Голос его неуловимо изменился, да так тонко, но основательно, как изменилась и сама его внешность. – Я говорю со всей скромностью, на какую способен, но, откровенно признаюсь, мало таких, кто может со мной сравниться в искусстве перевоплощения. Вы видите сейчас перед собой, мистер Рейнольдс, меня более–менее натурального. Потом я делаю шрам здесь, шрам здесь, – он показал на разные части лица, – и вот уже именно таким меня видят в АВО. Теперь вы, вероятно, поймете, почему я не был слишком обеспокоен тем известием о том, что меня могли узнать прошлым вечером.

Рейнольдс медленно кивнул.

– Действительно. И… вы живете здесь, с Янчи?.. Разве это не слишком опасно?

– Я живу в одном из лучших отелей Будапешта, – заверил его Граф. – Как и положено человеку моего звания, естественно. Но, как холостяк, я должен, конечно, иметь… какие–то развлечения, скажем так. Мое отсутствие в отеле не привлекает внимания… Извини, что я так долго задержался, Янчи.

– Ничего. У нас с мистером Рейнольдсом тут состоялся в высшей степени интересный спор.

– Неизбежно о русских?

– Само собой.

– И мистер Рейнольдс, естественно, был убежден, что их нужно привести в другую веру с помощью уничтожения?

– Более–менее так, – улыбнулся Янчи. – Не так много времени прошло с тех пор, как и ты занимал подобную позицию.

– Все мы взрослеем. – Граф прошелся по комнате до бара, взял в руки темную бутылку, налил себе оттуда с полпальца в стакан и вопросительно посмотрел на Рейнольдса. – «Барак». Вы бы назвали это абрикосовым бренди. Смертельный напиток! Избегайте его, как чумы… Домашнего приготовления. – Рейнольдс с удивлением наблюдал, как тот выпил содержимое залпом и снова наполнил стакан. – Вы еще не переходили к делу?

– Я как раз переходил к нему. – Рейнольдс отодвинул тарелку и выпил глоток вина. – Вы, господа, возможно, слышали о докторе Гарольде Дженнингсе?

Глаза Янчи сузились.

– Конечно, да кто о нем не слышал…

– Точно. В таком случае вы знаете, что он собой представляет. Старый, дряхлый человек. Ему за семьдесят. Близорук. Типичный рассеянный профессор во всех отношениях. Кроме одного: мозг у него работает, как электронный компьютер. Он является величайшим специалистом и авторитетом в мире по высшей математике и баллистике, а также по баллистическим ракетам.

– Поэтому его и уговорили бежать к русским, – пробормотал Граф.

– Его не уговорили. Таково общее мнение, но оно ошибочно.

– Вы уверены в этом? – подался вперед в своем кресле Янчи.

– Определенно. Так вот, относительно ранее перешедших к русским английских ученых старый Дженнингс выразился однажды вслух сильно, если не мудро. Он сурово осудил то, что называл устаревшим национализмом, и утверждал необходимость каждому человеку действовать в соответствии со своим разумом, совестью и идеалами. Почти немедленно, как мы полагаем, с ним связались русские. Он дал им отпор, послал ко всем чертям, сказал, чтобы они катились назад в Москву, объяснив, что ему их тип национализма нравится гораздо меньше, чем его собственный, британский. Вот, в общем, то, что он сказал.

– Почему вы уверены в том, что это соответствует истине?

– У нас есть магнитофонная запись всей беседы. Мы по всему его дому установили подслушивающие устройства. Но никогда не придавали огласке содержание этих записей, ибо после того, как он ушел к русским, было уже слишком поздно. Никто бы нам не поверил.

– Это очевидно, – пробормотал Янчи. – В таком случае так же очевидно, что вы отозвали своих сторожевых псов, тех, кто следил за ним?

– Отозвали, – признался Рейнольдс. – Во всяком случае это не имело бы значения. Мы следили не за тем, за кем нужно. Не прошло и двух месяцев после этой беседы старика с русскими агентами, как миссис Дженнингс и их шестнадцатилетний сын – школьник, Брайан, – отправились в Швейцарию на отдых. Профессор женился поздно. Дженнингс должен был поехать с ними, но его задержало в последнюю минуту важное дело. Поэтому он отправил их одних, рассчитывая присоединиться к ним через два–три дня в отеле в Цюрихе. Приехав туда, обнаружил, что его жена и сын исчезли.

– Похищены, конечно, – неторопливо сказал Янчи. – Швейцарско–австрийская граница не является преградой для решительных людей. Или, возможно, ночью их вывезли на катере.

– Так мы и думаем, – кивнул Рейнольдс. – Озеро Констанс. Как бы то ни было, но точно известно лишь, что с Дженнингсом связались в самые первые минуты после его прибытия в отель, объяснили, что произошло, и не оставили никаких сомнений относительно будущего его жены и сына, если он не последует за ними за «железный занавес». Дженнингс старый, дряхлый человек, но отнюдь не старый дурак. Он знал, что с ним не шутят, поэтому сразу же отправился.

– И теперь, конечно, вы хотите вернуть его?

– Да, мы хотим вернуть его. Вот почему я здесь.

Янчи слегка улыбнулся.

– Интересно узнать, как именно вы собираетесь спасти его, мистер Рейнольдс, и конечно его жену и сына, так как без них у вас ничего не получится. Три человека, мистер Рейнольдс! Старик, женщина и мальчик. Тысячи километров до Москвы и глубокий снег, лежащий в степях.

– Не трех человек, Янчи, нет. Только одного профессора. Мне нет нужды ехать за ним в Москву. Он находится на расстоянии менее двух миль от места, где мы сейчас с вами сидим. Прямо здесь, в Будапеште.

Янчи даже не пытался скрыть своего удивления.

– Здесь? Вы уверены в этом, мистер Рейнольдс?

– Полковник Макинтош в этом уверен.

– В таком случае Дженнингс должен быть здесь, несомненно здесь. – Янчи повернулся в кресле и посмотрел на Графа. – Ты слышал об этом?

– Ни слова. В нашем управлении никто об этом не знает, могу поклясться.

– Весь мир узнает об этом на следующей неделе, – спокойно и уверенно пообещал Рейнольдс. – Когда Международная научная конференция откроется здесь в понедельник, с первым докладом выступит профессор Дженнингс. Его готовят на роль звезды в этом спектакле. Это будет самый большой триумф коммунистической пропаганды за последние годы.

– Понимаю, понимаю. – Янчи задумчиво побарабанил пальцами по столу и резко вскинул голову. – Профессор Дженнингс… Вы сказали, что вам нужен только профессор?

Рейнольдс кивнул:

– Только профессор.

Янчи уставился на него:

– Побойтесь Бога, приятель, разве вы не понимаете, что произойдет в таком случае с его женой и сыном? Заверяю вас, мистер Рейнольдс, если вы ждете от нас помощи…

– Миссис Дженнингс уже в Лондоне. – Рейнольдс поднял руку, предваряя дальнейшие расспросы. – Она серьезно заболела около десяти недель назад, и Дженнингс настоял, чтобы она отправилась на лечение в лондонскую клинику. Он заставил коммунистов уступить его требованиям. Невозможно принудить, пытать или промывать мозги человеку масштаба профессора, чтобы не повредить его способности плодотворно работать, а он наотрез отказался работать, пока не выполнят его требования.

– Должно быть, он серьезный человек, – восхищенно кивнул Граф.

– Он на всех наведет страх, если что–то делается не так, как он хочет, – улыбнулся Рейнольдс. – Но это не такое уж большое достижение. Русские, во всяком случае, не проиграли. Они получили возможность пользоваться знаниями величайшего на сегодняшний день действующего знатока баллистики. У них в руках две козырные карты – Дженнингс и его сын. Они знали, что миссис Дженнингс вернется. Они только потребовали, чтобы все делалось в атмосфере абсолютной секретности. В Британии и полдюжины людей не знает, что миссис Дженнингс находится там. Даже врач, сделавший ей две серьезные операции.

– Она поправилась?

– Все висело на волоске, но обошлось благополучно, и она очень быстро идет на поправку.

– Старик будет доволен, – пробормотал Янчи. – Его жена скоро возвращается в Россию?

– Его жена никогда не вернется в Россию, – категорически заявил Рейнольдс. – И у Дженнингса нет причин быть довольным. Он думает, что его жена находится в критическом положении, а маленькая надежда на ее выздоровление быстро исчезает, мы ему сообщили именно это. Вот почему он так думает.

– Что? Что? – Янчи вскочил на ноги. Его серые глаза были холодны и тверды как камень. – Господь Небесный, Рейнольдс! Что за бесчеловечное поведение? Вы и в самом деле так и сказали старику? Сказали, что его жена умирает?

– Наши люди дома нуждаются в нем. И нуждаются в нем отчаянно. Вся работа остановилась. Исследования по последнему проекту полностью в тупике. Уже целых десять недель. Они убеждены, что Дженнингс является единственным человеком, который может помочь им сделать прорыв в исследованиях.

– Поэтому ваши использовали такой… низкий трюк?..

– Это вопрос жизни и смерти, Янчи, – резко оборвал его Рейнольдс. – Это может стать в буквальном смысле слова жизнью или смертью для миллионов. Дженнингса нужно убедить вернуться, и мы используем любую возможность, какая нам доступна, чтобы добиться цели.

– Вы думаете, это этично, Рейнольдс? Вы думаете, все, что угодно, можно оправдать?

– Думаю я так или нет, не имеет никакого значения, – равнодушно ответил Рейнольдс. – Решать «за» или «против» не мое дело. Меня сейчас заботит единственное: порученную работу я должен сделать. Если только в какой–то мере это возможно, то задание я выполню.

– Беспощадный и опасный человек, – пробормотал Граф. – Я говорю вам, убийце, случайно оказавшемуся на стороне закона.

– Да, – Рейнольдса это совсем не задело, – и еще одно. Дженнингс становится довольно наивным и беспомощным, когда дело не касается его специальности. Миссис Дженнингс рассказывала нам, когда русские уверили ее мужа, что проект, над которым он сейчас работает, будет использован только в мирных целях, он поверил им. Он пацифист в душе и поэтому…

– Все талантливые ученые в душе пацифисты. – Янчи снова сел, но глаза его все еще оставались враждебными. – Везде все лучшие люди в душе пацифисты.

– Я с вами не спорю. Я только говорю, что Дженнингс находится сейчас в таком состоянии, что скорее станет работать на русских, если решит, что работает для мира, чем для своего собственного народа, если будет знать, что работает на войну. Это делает задачу – уговорить его вернуться – более трудной. А это, в свою очередь, допускает необходимость использовать любой рычаг, каким только мы можем воспользоваться.

– Судьба его юного сына, конечно, для вас безразлична. – Граф помахал рукой. – Когда ставки так высоки…

– Брайан, его сын, весь день вчера был в Познани, – перебил его Рейнольдс, – на какой–то выставке молодежных организаций. Два человека следили за ним с самого первого момента, как он там показался. К полудню завтрашнего дня он будет в Штеттине, то есть уже сегодня. Еще через сутки он будет уже в Швеции.

– Ах так! Вы слишком самоуверенны, Рейнольдс. Вы недооцениваете бдительность русских. – Граф смотрел на него задумчиво сквозь ободок стакана с бренди. – Известны случаи, когда агенты проваливаются.

– Эти два агента никогда не проваливаются. Они лучшие наши люди в Европе, Брайан Дженнингс будет завтра в Швеции. Кодовое сообщение об этом придет из Лондона в обычной радиопередаче на Европу. После этого, но не раньше, мы попытаемся связаться с Дженнингсом.

– Итак, в вас все–таки, возможно, есть какая–то человечность, – кивнул Граф.

– Человечность… – все еще холодно и презрительно отозвался Янчи. – Просто еще один рычаг, чтобы надавить на бедного старика. Люди Рейнольдса знают очень хорошо, что если они оставят мальчика умирать в России, то Дженнингс никогда больше не станет на них работать.

Граф закурил еще одну коричневую сигарету в их бесконечном ряду.

– Возможно, мы слишком резки с вами. Может быть, здесь заинтересованность и человечность идут рука об руку. Возможно, сказал я… И что будет, если Дженнингс все еще будет упорствовать и откажется ехать?

– В таком случае ему просто придется поехать, хочет он этого или нет.

– Замечательно. Просто замечательно, – криво усмехнулся Граф. – Какая картинка для «Правды»! Наши друзья тащат Дженнингса за ноги через границу, и заголовок: «Британские секретные службы освобождают западного ученого». Разве вы не понимаете этого, мистер Рейнольдс?

Рейнольдс молча пожал плечами. Он заметил, как накалилась сама атмосфера за последние пять минут: подспудная враждебность, сильно направленная против него. Но он должен был сказать Янчи все. Полковник Макинтош на этом настаивал. Это неизбежно, если они хотят получить поддержку Янчи. Предложение о помощи фактически висело на волоске, а без этой помощи Рейнольдс мог бы сократить свои хлопоты и вообще не приезжать сюда. Пару минут они молчали. Янчи и Граф взглянули друг на друга и обменялись еле заметными кивками. Янчи прямо посмотрел на Рейнольдса.

– Если все ваши соотечественники такие, как вы, мистер Рейнольдс, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы вам помочь. Хладнокровные, бесчувственные люди, которые справедливость и несправедливость, правду и ложь, а также страдания считают вопросами академическими, но они так же виновны своим молчаливым согласием с происходящим, как и те убийцы и варвары, о которых вы еще так недавно распространялись. Однако я знаю, уверен, что не все англичане похожи на вас. Только для того, чтобы обеспечить вашим ученым возможность изготавливать орудия войны, я не стал бы помогать, но полковник Макинтош был и остается моим другом. Думаю, бесчеловечно оставлять старика Дженнингса умирать на чужой земле среди равнодушных чужестранцев, вдалеке от семьи и тех, кого он любит. Если это в наших силах, то мы с Божьей помощью сделаем все возможное, чтобы старик безопасно вернулся домой.

Глава 4

Все тот же мундштук, все та же очередная зажженная русская сигарета. Граф надавил тяжелым локтем на кнопку и держал ее так до тех пор, пока из маленькой клетушки за стойкой в отеле не выбежал коротышка в рубахе с короткими рукавами, небритый и все еще протирающий со сна глаза. Граф недовольно смотрел на него.

– Ночные портье должны спать днем, – холодно объяснил он. – Управляющего, маленький человек, и немедленно.

– Вам нужен управляющий в такое время ночи?! – Ночной портье с плохо скрытым оскорбительным высокомерием уставился на часы у себя над головой, перевел глаза на Графа в сером костюме и сером плаще–реглане и не пытался даже скрыть грубости в голосе: – Управляющий спит. Приходите утром.

Внезапно раздался звук рвущейся материи, вскрик от боли. Держа правой рукой портье за рубаху. Граф почти вытащил того из–за стойки. Налитые кровью, расширившиеся сначала от удивления, потом от страха глаза находились в нескольких дюймах от бумажника, как по волшебству появившегося в левой руке Графа. Минута неподвижности, пренебрежительный толчок, и вот уже портье с трудом пытается сохранить равновесие, чтобы не упасть за стойкой.

– Прошу прощения, товарищ! Я очень прошу простить меня. – Портье облизнул губы, ставшие внезапно сухими и жесткими. – Я… я не знал…

– А кого ты еще ждал в такое время? – вкрадчиво спросил Граф.

– Никого, товарищ… Нет, никого, совсем никого… Это просто… ну, ваши были здесь только двадцать минут назад.

– Я был здесь?..

Испуганное бормотание человека было пресечено приподнятой бровью и совершенно определенной интонацией.

– Нет, нет! Конечно не вы, нет! Ваши люди, я имею в виду, они приходили…

– Знаю, коротышка, я сам их послал. – Граф устало махнул рукой, лениво отмахиваясь от дальнейших разговоров на эту тему, и портье рысцой побежал через холл.

Рейнольдс встал со стоящего у стены дивана, на котором сидел, подошел к Графу.

– Настоящее представление, – пробормотал он. – Вы даже меня испугали.

– Это все для практики. Такое обращение поддерживает мою репутацию и не приносит никакого ощутимого вреда, хотя и несколько удручает, когда такой тип обращается к тебе, как к товарищу… Вы слышали, что он сказал?

– Да. Они не тратят время понапрасну, не так ли?..

– Они довольно эффективны по–своему, хотя им и не достает воображения, – снизошел до такого признания Граф. – Они проверят к утру большинство городских отелей. Конечно, шанс это дает небольшой, но они не могут себе позволить пренебречь даже им. Ваше положение теперь вдвойне безопасно. Втройне, по сравнению с положением в доме Янчи.

Рейнольдс молча кивнул. Всего полчаса прошло с того времени, когда Янчи согласился помочь ему. Янчи с Графом решили, что он сразу же должен уйти; там было слишком неудобно и слишком опасно. Неудобно не потому, что ограничены удобства, а оттого, что дом стоял на отшибе, и появление там такого незнакомца, как Рейнольдс, в любое время дня или ночи могло привлечь к дому повышенное внимание. Дом находился слишком далеко от центра города, от больших отелей Пешта, в одном из которых, как можно было ожидать, остановился Дженнингс. И самым большим недостатком временной квартиры Янчи было отсутствие в доме телефона, чтобы немедленно в случае необходимости с кем–то связаться.

Еще существовала опасность того, что, по непоколебимому убеждению Янчи, за домом все же следили. Последние день–два Шандор и Имре видели двух подозрительных людей, медленно прогуливавшихся рядом по противоположной стороне улицы. Они появлялись уже несколько раз, всегда по одному. И не очень напоминали безобидных прохожих. Как и всякий находящийся во власти полицейского государства город, Будапешт имел сотни платных информаторов. Быть может, эти люди пока еще только собирали факты и информацию, прежде чем заявиться в полицию и получить там свои заработанные на крови деньги. Рейнольдс был удивлен обыденным и почти равнодушным тоном, с каким Янчи говорил об этой возможной опасности, но Граф объяснил, пока вел «мерседес» по занесенным снегом улицам к отелю на берегу Дуная, что перемена мест укрытия из–за подозрительности соседей стала такой частой, что со временем превратилась в обычное явление жизни. У Янчи выработалось даже какое–то шестое чувство, позволявшее вовремя уходить. Это раздражает, пояснил Граф, но не служит серьезным неудобством. Они знают десяток таких же подходящих мест, как то, в котором они теперь живут. Их постоянная «штаб–квартира», известная только Янчи, Юлии и ему самому, находится в сельской местности.

Мысли Рейнольдса прервались звуком открывающейся на противоположной стороне холла двери. Он поднял глаза, увидел спешащего к ним по паркетному полу человека, выбивающего подбитыми подковками каблуков семенящую, почти комическую дробь. Одновременно он напяливал пиджак на мятую рубаху. Худое лицо в очках несло на себе печать страха и беспокойства.

– Тысяча извинений, товарищ! Тысяча извинений!.. – Он всплеснул белыми руками, подчеркивая свое расстройство, и уставился на плетущегося позади портье. – Этот осел…

– Вы управляющий? – коротко прервал его Граф.

– Да, да, конечно.

– В таком случае отправьте отсюда осла. Хочу поговорить с вами с глазу на глаз. – Он подождал, пока портье ушел, вытащил золотой портсигар, из него сигарету, долго ее изучал, неспешно и тщательно вставил в мундштук, расчетливо долго искал по карманам коробок спичек, неторопливо нащупал его и наконец прикурил сигарету.

Эффектное представление, подумал Рейнольдс. Управляющий, уже и так дрожащий от страха, находился чуть ли не на грани обморока.

– В чем дело, товарищ? Что не так? – стараясь спрашивать спокойно, он слишком громко задавал вопросы и закончил чуть ли не шепотом: – Если я каким–то образом могу помочь АВО, то, заверяю вас…

– Будешь отвечать только на мои вопросы. – Граф даже не повысил голоса, но управляющий прямо на глазах сник, рот его плотно закрылся, и губы побелели от страха. – Ты говорил с моими людьми некоторое время назад?

– Да, да. Совсем недавно. Я еще не успел заснуть с тех пор.

– Отвечать только на мои вопросы, – спокойно повторил Граф. – Надеюсь, мне не придется еще раз напоминать об этом… Они интересовались новыми постояльцами, прибывшими сегодня, проверяли книгу регистрации и обыскивали комнаты? Они оставили, конечно, напечатанное на машинке описание человека, которого ищут?

– Оно здесь, у меня, товарищ. – Управляющий хлопнул себя по нагрудному карману.

– Они велели немедленно позвонить, если кто–либо, напоминающий это описание, появится здесь?

Управляющий кивнул.

– Забудь все это, – приказал Граф. – Обстановка быстро меняется. Мы имеем все основания предполагать, что нужный нам человек прибудет сюда ночью, его связник уже живет здесь или прибудет сюда в ближайшие сутки. – Граф выдохнул большое облако дыма, задумчиво глядя на управляющего. – Мы совершенно определенно знаем, что за последние три месяца ты уже четвертый раз прячешь врагов государства в своем отеле.

– Здесь? В этом отеле? – Управляющий заметно побледнел. – Клянусь Богом, товарищ…

– Богом? – Граф наморщил лоб. – Какой Бог? Чей Бог? (Лицо управляющего из бледного стало пепельно–серым».) Настоящие коммунисты никогда не делают таких фатальных промахов.

Рейнольдс почувствовал почти жалость к этому человеку, но знал, чего добивается Граф. Тот хотел нагнать побольше страха, чтобы человек слепо, немедленно и безрассудно подчинялся. И тот уже достиг такого состояния.

– Язык, язык, сорвалось по глупости, товарищ. – Теперь управляющий буквально распадался от нахлынувшей паники. Ноги и руки его дрожали. – Я заверяю вас, товарищ…

– Нет, нет, позволь мне заверить тебя, товарищ, – почти мурлыкая возразил Граф. – Еще хоть один раз у тебя сорвется такое с языка, нам придется обеспечить тебе небольшое перевоспитание для уничтожения всяких разлагающихся сантиментов. Перевоспитаем тебя, чтобы ты не предоставлял убежище людям, которые могут всадить нож в спину нашей Родине–матери. – Управляющий открыл было рот для возражения, но губы его шевелились совершенно беззвучно. Граф между тем продолжал, и в каждом его слове теперь слышалась холодная и смертельная угроза. – Ты будешь выполнять мои указания. И будешь их выполнять точно. За любую ошибку тебе придется отвечать, какой бы случайной она ни оказалась. Это, мой друг, или… Черноморский канал…

– Я сделаю все, все, – умоляюще заверил управляющий, пребывая в таком жалком состоянии страха, что вынужден был схватиться руками за стол, дабы не грохнуться в обморок. – Я сделаю все, товарищ, клянусь!

– Предоставляю тебе последнюю возможность показать себя. – Граф кивнул в сторону Рейнольдса. – Это один из моих людей. Он достаточно похож на шпиона, за которым мы охотимся, по внешности и телосложению. Мы его немного загримировали. Темноватый угол в вашем отеле, где должен появиться связник, и он окажется в наших руках. Связник будет нам петь, как поют все люди, оказавшись в АВО. И тогда шпион тоже будет нашим.

Рейнольдс ошеломленно уставился на Графа, и только годы профессиональной подготовки позволили ему сохранить невозмутимость. Он удивлялся про себя: есть ли предел дерзости этого человека? Но в этой дерзости, понимал Рейнольдс, и жила главная надежда на безопасность.

– Однако это все тебя не касается, – продолжал Граф. – Вот указания тебе: выделить номер для находящегося здесь моего друга. Назовем его для удобства, скажем, господином Ракоши. Лучший номер для него, какой у тебя есть, с ванной комнатой, выходом к пожарной лестнице, с телефоном, будильником и радиоприемником. Дубликаты всех ключей отеля и абсолютная уединенность. Чтобы никакой телефонист на коммутаторе не подслушивал переговоры по телефону с номером господина Ракоши. Как вы, наверное, понимаете, дорогой управляющий, у нас имеется устройство, сразу определяющее, прослушивается ли линия. И никаких горничных, никаких официантов, никаких электриков, водопроводчиков и любых других мастеровых. Никто не должен приближаться к его номеру. Еду будешь туда носить сам. Если только господин Ракоши не решит сам показаться на людях, его не существует. Никто не знает, что он здесь. Даже ты его никогда не видел. И даже меня не видел. Все ясно?.. Понятно?

– Да, конечно, конечно. – Управляющий бешено хватался за последнюю соломинку предоставленной ему возможности показать себя. – Все будет сделано точно так, как вы требуете, товарищ. Точно так. Я вам обещаю.

– Ты можешь еще пожить, облапошив несколько тысяч новых постояльцев, – с презрением сказал Граф. – Предупреди этого осла портье, чтобы он не болтал, и покажи нам немедленно номер.

Через пять минут они были уже одни в номере, небольшом, комфортно обставленном, с радиоприемником, телефоном и находившейся поблизости пожарной лестницей, с расположенной за стеной ванной комнатой. Граф одобрительно все осмотрел.

– Вам здесь несколько дней будет удобно. Два–три дня в крайнем случае. Не больше, ибо слишком опасно. Управляющий будет молчать, но здесь всегда найдется какой–нибудь испуганный болван или платный информатор, который обязательно донесет о необычном постояльце.

– А потом?

– А потом вам придется превратиться в кого–нибудь еще. Я посплю несколько часов и отправлюсь на встречу с моим приятелем, знатоком подобных ситуаций. – Граф задумчиво потер посиневший от холода подбородок. – Для вас, думаю, потом лучше превратиться в немца, предпочтительно из Рура. Дортмут, Эссен или что–то в таком же роде. Это будет убедительнее, чем ваше австрийское происхождение, уверяю вас. Контрабандная торговля между Востоком и Западом становится такой крупномасштабной, что сделки теперь осуществляются на высоком уровне. Швейцарские и австрийские посредники, ранее осуществлявшие такие сделки, теперь не пользуются спросом. Они стали здесь редкими залетными птицами. На них смотрят с подозрением. Вы можете быть поставщиком товаров, ну, скажем, из алюминия и меди. Я достану вам книжку об этом.

– Это, конечно, запрещенные товары?

– Естественно, мой дорогой друг. Существуют сотни видов товаров, абсолютно запрещенных правительствами западных стран к вывозу. Но целый Ниагарский водопад запрещенных товаров течет за «железный занавес» каждый год. Этот поток оценивается ориентировочно на сто – двести миллионов фунтов стерлингов в год, точно никто не знает.

– Милостивый Боже! – воскликнул Рейнольдс, но тут же взял себя в руки. – Я внесу свой вклад в этот поток?

– Легче ничего невозможно и представить, мой мальчик. Ваш товар посылается в Гамбург или какой–нибудь другой свободный порт по фальшивым документам и с фальшивыми накладными. Они подменяются еще на заводе, а материалы грузятся на русский корабль. Или, еще легче, просто посылаете их через границу во Францию, снимаете упаковку, делаете другую и отправляете товар в Чехословакию. По соглашению «О транзите» 1921 года товары могут быть перевозимы из страны А в страну С через страну В без таможенного досмотра. Очень просто и красиво, не так ли?

– Да, – признался Рейнольдс. – Заинтересованные правительства, должно быть, очень раздражены.

– Правительства… – Граф рассмеялся. – Мой дорогой Рейнольдс, когда национальная экономика находится в расцвете, правительство начинает страдать неизлечимой близорукостью. Некоторое время назад разъяренный гражданин Германии, социалистический лидер по фамилии, кажется, Венер, да, Герберт Венер, направил правительству список шестисот фирм – шестисот! – мой дорогой, которые активно заняты в контрабандной торговле.

– А результат?

– Шестьсот уволенных информаторов в шестистах фирмах, – четко ответил Граф. – Так утверждает Венер, а он, несомненно, знает, что говорит. Бизнес есть бизнес. И прибыль есть прибыль во всем мире. Коммунисты будут вас принимать с распростертыми объятиями, если у вас имеется то, что им нужно. Я прослежу за этим. Вы станете представителем, партнером какой–нибудь большой металлургической фирмы в Руре.

– Реально существующей фирмы?

– Ну конечно. Мы не будем рисковать. Фирма ничего о вас знать не будет. И вреда это ей не принесет. – Граф вынул из кармана плоскую фляжку из нержавеющей стали. – Присоединитесь?

– Спасибо, нет.

Рейнольдс точно знал, что Граф уже выпил три четверти бутылки бренди в эту ночь, но эффекта, по крайней мере внешнего, сие не оказало. Устойчивость этого человека к алкоголю была потрясающей. Но в самом деле, размышлял Рейнольдс, феноменальный характер – во многих отношениях загадка, если ему известна какая–либо загадка. Обычно он обладал трезвым юмором и любил сардонические шутки. В редкие минуты расслабленности лицо Графа оставалось отрешенно–спокойным и почти печальным по контрасту с его обычным «я». Возможно, эта отрешенность и была его сущностью.

– Ну и ладно. – Граф принес стакан из ванной комнаты, налил и выпил одним духом. – Чисто медицинская мера предосторожности, понимаете ли. Чем меньше пьете вы, тем больше мне остается. Таким образом, я еще лучше защищаю свое здоровье… Как я уже говорил, утром я сначала сделаю вам новые документы. Затем отправлюсь на Андраши Ут и разузнаю, где остановились русские делегаты на конференцию. Скорее всего, в «Трех коронах». Весь штат этого отеля укомплектован нашими людьми. Но их могут поселить и еще где–нибудь. – Он достал бумагу и карандаш, что–то написал. – Вот названия и адреса еще семи отелей. Он обязательно окажется в одном из них. У каждого из этих отелей, как вы можете видеть, стоят буквы от «А» до «Н». Когда я позвоню по телефону, то прежде всего назову вас другим именем. Первая буква имени совпадет с буквой, поставленной на этом списке отелей. Понимаете?

Рейнольдс кивнул.

– Кроме того, попытаюсь узнать номер комнаты, в, которой поселился Дженнингс. Это, конечно, труднее. Я произнесу номер наоборот, в виде какого–нибудь разговора на финансовую тему относительно вашего экспортного бизнеса. – Граф убрал фляжку с бренди и встал. – Это практически все, что я могу сделать для вас, мистер Рейнольдс. Остальное – ваша забота. Я не смогу и близко подойти к отелю, где остановился Дженнингс, потому что там мои собственные люди будут наблюдать за ним. Кроме того, в первой половине наступающего дня я буду находиться на дежурстве, а оно продлится до десяти часов вечера. Впрочем, если бы я даже и смог подойти к профессору, то он сразу сообразил бы, что я иностранец. Это будет бесполезно, ибо его сразу насторожит. Кроме того, вы единственный, кто видел его жену и кто может привести все необходимые факты, выдвинуть все нужные аргументы.

– Вы уже сделали более чем достаточно, – заверил его Рейнольдс. – Я жив, не так ли? Таким образом, мне не следует оставлять этот номер, пока я не получу от вас известий?

– Ни на шаг отсюда. Ну а я немного посплю, переоденусь в военную форму и начну свои ежедневные упражнения в терроризировании подчиненных. – Граф криво улыбнулся. – Вы не можете себе представить, мистер Рейнольдс, как себя ощущаешь, когда тебя так безумно любят. До свидания.

Рейнольдс не тратил времени напрасно, когда ушел Граф. Чувствуя себя отчаянно уставшим, он запер дверь в номер, закрепил ключ так, чтобы его невозможно было вытолкнуть снаружи из замочной скважины, поставил стул спинкой, подперев им ручку двери в качестве дополнительной предосторожности, запер окна в комнате и ванной, расставил на подоконниках стаканы и другие бьющиеся предметы, что является, как известно, лучшим способом предупреждения о вторжении грабителей, о чем он знал по прошлому опыту. Он сунул под подушку автоматический пистолет, разделся и с чувством блаженства забрался в постель.

Несколько мгновений он перебирал события последних нескольких часов: вспомнил о терпеливом и добром Янчи, внешность и философия которого находились в таком невероятном противоречии с пережитым жестоким прошлым; подумал о в такой же степени загадочном Графе; вспомнил и о дочери Янчи, которая до сего времени оставалась для него просто парой голубых глаз и золотистых волос, за которыми он пока не мог разглядеть личности; подумал о Шандоре, тоже добром в своем роде, как и его шеф; и об Имре, о его нервных бегающих глазах…

Он попытался также представить себе завтрашний, точнее, уже сегодняшний день. Прикинуть свои возможности встретиться со старым профессором, выработать оптимальный вариант разговора с ним, но он слишком устал, мысли скакали беспорядочно, калейдоскопично. Вот и эти калейдоскопические мысли потускнели, превращаясь в ничто. Рейнольдс погрузился в глубокий сон.

* * *

Резкое дребезжание будильника разбудило его через четыре часа. Он проснулся с ощущением сухости во рту и напряженности выспавшегося только наполовину человека. Моментально нажал кнопку будильника, позвонил вниз, заказал кофе, надел халат, закурил сигарету, забрал прямо у порога кофейник, замкнул дверь снова, надел наушники.

Кодовое слово, каким будет объявлено о безопасном прибытии Брайана в Швецию, несло в себе преднамеренную ошибку диктора. Договорились, что диктор скажет: «сегодня вечером», «прошу прощения, следует читать «завтра вечером». Но этим утром передачи Би–би–си на коротких волнах не имели в своем тексте такой преднамеренной оговорки. Рейнольдс снял наушники без всякого разочарования. Он и не ожидал, что это произойдет так скоро. Но и такой отдаленной возможностью не следовало пренебрегать. Выпив кофе, опять лег спать. Ощущая себя отдохнувшим и посвежевшим, проснулся несколько позже часа дня. Умылся, побрился, позвонил и потребовал завтрак, оделся и раздвинул занавески на окнах. Было так холодно, что окна покрыли морозные узоры. Ему пришлось распахнуть окно, чтобы увидеть, что делается на улице. Ветер был слабый, хотя тотчас пронзил его холодом сквозь рубаху, как ножом. Такая погода, мрачно подумал он, хороша для ночи, когда по городу разгуливает секретный агент. При условии, конечно, что секретный агент не замерзнет насмерть. Ленивые и большие снежинки мягко кружились, опускаясь с темного неба. Рейнольдс поежился и торопливо закрыл окно. Именно в этот момент раздался стук в дверь.

Он открыл дверь, и управляющий внес поднос с закрытым салфеткой завтраком Рейнольдса. Если ему и не нравилось выполнять работу своих подчиненных, то он не выразил это ни единым жестом. Напротив, был сама любезность, а присутствие на подносе бутылки имперского «Азцу» – золотистого токая – было достаточно убедительным доказательством почти фанатического стремления ублажить АВО любым способом, который можно только себе представить. Рейнольдс не стал благодарить его, посчитав, что АВО не привыкла рассыпаться в любезностях. Он махнул рукой, отпуская управляющего, но тот сунул руку в карман и достал конверт черного цвета.

– Мне было приказано доставить это вам, господин Ракоши.

– Мне? – резко, но без волнения спросил Рейнольдс. Только Граф и его друзья знали его новое имя. – Когда его доставили?..

– Пять минут назад.

– Пять минут назад… – Рейнольдс холодно уставился на управляющего, театрально понизив голос на целую октаву. Мелодраматические нотки и жесты, которые могли бы вызвать смех у него дома, здесь, в этой запуганной стране, начинал понимать он, с готовностью, принимались как настоящие. – Тогда почему оно мне не было доставлено пять минут назад?

– Прошу прощения, товарищ, – голос вновь задрожал. – Ваш… ваш завтрак был почти готов, и я подумал…

– Вам не требуется думать. В следующий раз, когда для меня принесут послание, доставлять его немедленно. Кто принес?

– Девушка. Молодая женщина.

– Опишите ее.

– Это трудно. У меня это плохо получается. – Он заколебался. – Видите ли, на ней было пальто с поясом и большой капюшон. Она невысокая, можно сказать, невысокого роста, но хорошо сложена. Ее ботинки…

– Ее лицо, идиот! Её волосы!

– Волосы закрывал капюшон. Глаза голубые. Очень голубые глаза… – Управляющий ухватился за эту деталь, но потом заколебался и умолк. – Я боюсь, товарищ…

Рейнольдс оборвал его на полуслове и отпустил. Он достаточно узнал. Описание совпадало в какой–то мере с обликом дочери Янчи. Сначала он слегка разозлился – что удивило его самого, – зачем ей было рисковать. Но, поразмыслив, понял, что злится напрасно. Это опасно делать самому Янчи, который был хорошо известен сотням людей. Ему еще опаснее ходить по улицам, чем Шандору и Имре, выделявшимся из толпы фигурами, замеченными еще во время Октябрьского восстания, их помнили слишком многие. А вот молодая девушка не вызовет ни подозрений, ни нареканий, даже если потом начнут спрашивать о ней. То описание, которое дал управляющий, совпадало с обликом тысячи других девушек.

Он разрезал конверт. Послание было коротким, большими печатными буквами:

«ПРИХОДИТЕ СЕГОДНЯ В ДОМ, ВСТРЕТИМСЯ С ВАМИ В КАФЕ «БЕЛЫЙ АНГЕЛ“ МЕЖДУ 8 И 9 ЧАСАМИ».

Подписано «Ю».

Юлия, конечно, не Янчи. Тот не рискнул бы ходить по улицам, тем более назначать встречу в переполненном кафе. О причине изменения в планах Рейнольдс не мог догадаться. Раньше они решили, что Дженнингс после встречи с Рейнольдсом придет домой к Янчи. Могло случиться, что за домом установили слежку полицейские или информаторы. Могла быть и дюжина других причин. По обыкновению, Рейнольдс не стал тратить время на раздумывание. Догадки ни к чему не приведут. В свое время он все узнает от девушки. Он сжег в ванной письмо и конверт, смыл в раковину пепел и уселся за отличную еду.

Время шло. Проходил час за часом. Два. Три. Четыре часа. А от Графа не было никаких сообщений. Или у него возникли трудности с получением информации. Или, что более вероятно, пока не появилась возможность ее передать. Рейнольдс мерил шагами комнату, подходя иногда к окну, чтобы посмотреть на продолжающийся тихий снегопад, покрывающий уже темнеющие улицы города. Он начинал беспокоиться. Ему необходимо было встретиться с профессором, убедить того бежать к австрийской границе, требовалось время на встречу в кафе «Белый ангел», адрес которого он отыскал в справочнике. На все это времени оставалось очень мало.

Пять часов вечера тоже прошло. Еще полчаса… Без двадцати шесть резко зазвонил телефон, нарушив тревожную тишину ожидания. Рейнольдс протянул руку к трубке, добравшись до нее в два прыжка, и поднял ее.

– Мистер Джонатан Буль?.. – тихо и торопливо спросил Граф. Безусловно, это был его голос.

– Буль у телефона.

– Хорошо. Отличные новости для вас, мистер Буль. Я был днем в министерстве. Они заинтересованы в предложении вашей фирмы. Особенный интерес вызывает прокат алюминия. Им хотелось бы обсудить это с вами прямо сейчас, при условии, что вы согласны принять их верхний предел цены – девяносто пять.

– Думаю, моя фирма сочтет ваши условия приемлемыми.

– Тогда сделка состоится. Мы можем переговорить о деталях за обедом. Шесть тридцать не очень рано для вас?

– Вовсе нет. Я буду там. Третий этаж, не так ли?

– Второй. Тогда до шести тридцати. До свидания. – В трубке раздался щелчок, и Рейнольдс опустил ее на рычаг.

Судя по звучанию голоса, Граф торопился и опасался, что его подслушают, но Рейнольдс получил нужную информацию. Буква «Б», с которой начиналась фамилия, означала отель «Три короны», полностью укомплектованный сотрудниками АВО и его агентами. Жаль… Это делало втройне опаснее встречу с профессором. Но по крайней мере он будет знать, куда попал. Все в отеле будет против него. Номер пятьдесят девятый, второй этаж, обед у профессора в шесть тридцать. По идее, в это время номер должен быть пустым. Рейнольдс взглянул на часы и не стал мешкать. Он подпоясал куртку, нахлобучил по самые уши шляпу, привинтил специальный глушитель к своему бельгийскому автоматическому пистолету и положил его в правый карман. В другой карман он сунул фонарик с прорезиненной ручкой. Две запасные обоймы к пистолету он спрятал во внутренний карман пиджака. Затем позвонил управляющему на коммутатор и приказал ни в коем случае не тревожить его ни посещениями, ни телефонными звонками, ни посланиями, ни едой в ближайшие четыре часа. Закрепил ключ в замке, оставил включенным свет для тех любопытных, которые захотят заглянуть в замочную скважину. Открыл окно в ванной комнате и покинул помещение по пожарной лестнице.

Ночь была очень холодной. Густой мягкий покров снега был выше щиколотки, когда Рейнольдс пробирался от здания отеля. Он еще не прошел и двухсот ярдов, когда его куртка и шляпа покрылись таким же пушистым слоем снега, как и тот, который скрипел у него под ногами. Рейнольдс был доволен и холодом, и снегопадом. Холод прогнал с улицы даже сознательных сотрудников полиции и секретной службы. Они не болтались по ним со своей обычной бдительностью. А снег скрывал его своим белым обезличивающим покровом и приглушал все звуки так, что он временами и сам не слышал своих шагов. Эта ночь для охотника, мрачно подумал Рейнольдс.

Он добрался до отеля «Три короны» чуть ли не за три минуты. В наполненной снегом темноте безошибочно нашел дорогу, как если бы всю жизнь прожил в Будапеште. Внимательно осмотрел здание отеля и подходы к нему с противоположной стороны улицы.

Громадный отель занимал целый городской квартал. Главный вход с большими стеклянными двойными дверями, открывавшимися наружу, и еще одной вращающейся дверью, которая вела в вестибюль, ярко освещенный лампами дневного света. Два швейцара в униформе время от времени притоптывали от холода, похлопывая себя по плечам. Они охраняли вход. Рейнольдс увидел, что оба вооружены пистолетами в застегнутых кобурах. Каждый держал в руке по дубинке. Рейнольдс догадался, что они такие же швейцары, как он сам: почти наверняка кадровые сотрудники АВО. Одно ему стало ясно – можно любым способом проникнуть в отель, но только не через главный вход. Все это Рейнольдс отметил, торопливо шагая по противоположной стороне улицы, наклонив голову вперед, чтобы защитить лицо от косого снегопада. Он выглядел обыкновенным прохожим, стремящимся побыстрее попасть домой, к тихому теплу семейного очага. Но едва он исчез из поля зрения швейцаров, как сразу изменил направление и осмотрел «Три короны» со всех сторон, обнаружив, что и там не больше надежды проникнуть внутрь, чем у главного входа. Все окна первого этажа были зарешечены, а окна других казались такими же недосягаемыми, как если бы были на Луне. Оставалась только задняя сторона здания.

Служебный вход находился в глубокой арке, в самом центре заднего фасада. Арка была достаточно широкой и высокой, чтобы пропустить во двор большой грузовик. Через арку Рейнольдс обозрел покрытый снегом двор, образованный зданиями отеля, замыкавшими его со всех четырех сторон. На дальней стороне двора имелся вход, соответствующий главным дверям отеля. Там стояли две–три машины. Над входной дверью в главный корпус здания ярко светила электрическая лампочка. Свет падал во двор еще и из нескольких окон первого и второго этажей. Света было немного, но достаточно, чтобы разглядеть очертания трех пожарных лестниц, уходивших вверх зигзагами маршей, прежде чем затеряться в темноте снегопада. Рейнольдс прошел на угол, быстро огляделся, быстрыми шагами пересек улицу и направился к арке, прижимаясь поближе к стене отеля. У самой арки замедлил шаги, остановился, сильнее нахлобучил на глаза поля шляпы и осторожно выглянул из–за угла.

Сначала он ничего не мог разглядеть, потому что в глаза ударил вдруг свет мощного фонаря. Это было так внезапно, что ему показалось, будто его обнаружили. Он выхватил из кармана пистолет. Однако луч света, скользнув мимо, стал обшаривать внутренний двор.

Рейнольдс теперь мог видеть, что произошло, потому что глаза вновь приспособились к свету. Солдат с карабином на плече обходил по периметру двор, и луч от его болтающегося на поясе фонаря случайно скользнул в глаза Рейнольдсу; охранник, видимо, не следил внимательно за лучом фонаря и ничего не увидел.

* * *

Рейнольдс вошел в арку, сделал три бесшумных шага и опять остановился. Охранник уходил от него в сторону главного корпуса, и теперь ясно было видно, как тот осматривает покрытые снегом ступеньки каждой пожарной лестницы. Рейнольдс подумал с иронией, для чего охранник проверяет: чтобы чужаки не проникли внутрь, или же чтобы живущие в отеле не выбрались наружу. Скорее, последнее… Из того, что ему сказал Граф, он заметил, что некоторые из гостей предстоящей конференции с большим удовольствием отказались бы от участия в ней в обмен на выездную визу на Запад. Довольно глупая предосторожность, подумал Рейнольдс, особенно если она так очевидна. Любой хорошо подготовленный человек, предупрежденный лучом фонаря, мог бы подняться по лестнице или спрыгнуть с нее, не оставляя следов на нижних ступеньках.

Теперь, решил Рейнольдс, пора. Охранник проходил под электрическим фонарем у дальнего входа и находился от него на максимальном расстоянии. Не было никакого смысла ожидать, когда тот сделает еще один круг. Бесшумно, как тень, как призрак в темноте ночи, Рейнольдс проскочил по булыжной мостовой под аркой и, еле сдержав восклицание, резко остановился, прижавшись к стене и распластавшись по ней, будто хотел слиться с кирпичами кладки. Онемевшими руками он прижался к холодному камню, поля шляпы прижались к стене арки, а сердце колотилось медленно и сильно, так, что даже стало больно груди.

Ты болван, Рейнольдс, свирепо сказал он самому себе, ты чертов болван из детского сада. Ты почти попался на это. Только милость Божья и красная дуга от небрежно брошенной в снег сигареты, упавшей не более чем в двух футах от места, где ты стоял, неподвижный, как камень, и затаивший дыхание, спасли тебя. Ты бы попался. О, ему следовало бы знать, отдать элементарное чувство должного интеллекту АВО и догадаться, что они не делают таких детски простых ошибок, облегчив кому–то возможность забраться в отель или выбраться из него.

Караульная будка находилась внутри двора, в нескольких дюймах от арки, и часовой стоял на ее пороге, опираясь плечами на будку и арку. Часовой находился в каких–то тридцати дюймах от застывшего Рейнольдса: он слышал его спокойное дыхание и шарканье ног по деревянному полу будки, доносившееся до его ушей почти как громовые раскаты.

Рейнольдс знал, что в его распоряжении остаются секунды. Стоит человеку шевельнуться, лениво повернуть голову на пару дюймов влево, и… он будет схвачен. Да и другой часовой, находящийся всего в нескольких ярдах в стороне, обязательно схватит его лучом своего фонаря, когда будет проходить мимо арки. Сразу три варианта лихорадочно обдумывал Рейнольдс. Было только три выхода для него. Он может повернуться и убежать, имея неплохую возможность исчезнуть в снегу и темноте, но тогда усилят охрану отеля и у него не останется и шанса увидеться со старым Дженнингсом… Он мог бы убить обоих часовых. Он никогда не сомневался в своих возможностях сделать это. Он бы их безжалостно уничтожил, если бы возникла необходимость. Но как избавиться от мертвых тел? И если их обнаружат в то время, когда он еще будет находиться в «Трех коронах», то он никогда оттуда не выйдет живым. Оставался третий выход, дающий хоть какие–то надежды на успех. На дальнейшее обдумывание времени не оставалось. Чего тянуть!

Он вытащил пистолет, крепко сжал рукоятку обеими руками, тыльную сторону левой ладони сильно прижал к арке, чтобы не дрогнула рука. Глушитель, навинченный на конец ствола, мешал точно прицелиться, снегопад удваивал эту трудность, но единственную возможность следовало использовать. Солдат с фонариком находился в стороне, примерно в десяти футах. Охранник в будке откашливался, перед тем как сделать своему товарищу какое–то замечание. В этот миг Рейнольдс медленно нажал на спусковой крючок. Раздался мягкий звук – «плоп», пистолет с глушителем выстрелил, и все остальное потонуло в хлопке фонаря над входом, разлетевшемся на тысячи кусочков. Посыпались осколки стекла, ударяясь о стену и будку и бесшумно падая в снег. Для охранника в караульной будке глухой хлопок пистолета с глушителем слился со звоном разбитого стекла. Человеческий слух не способен был отделить эти звуки один от другого – слышался лишь громкий звук.

Часовой уже бежал через двор к дальнему входу, а охранник с фонариком бежал рядом с ним.

Рейнольдс был рядом. Он миновал караульную будку, резко повернул направо, легко пронесся по дорожке, протоптанной в девственном снегу ходившим кругами часовым, миновал одну пожарную лестницу, повернул, бросился в сторону и подпрыгнул, ухватившись за поручень другой. На миг он почувствовал опасность, когда пальцы стали соскальзывать с холодной гладкой стальной арматуры. Он отчаянно напрягся и удержался за поручень, подтянулся, схватился за ступеньку. Через мгновение он стоял на первом пролете пожарной лестницы. Снег на ступеньках оставался таким же чистым и белым, никто не наступал тут на него.

Шагая через несколько ступенек сразу, он добрался до второго пролета, находившегося на уровне второго этажа. Согнулся, присел на корточки, сжался, стараясь сжаться до как можно меньших размеров, потому что охранники неторопливо возвращались к арке, разговаривая друг с другом. Они были убеждены, как понял Рейнольдс из их беседы, что горячее стекло треснуло на морозе, и не считали более необходимым беспокоиться о происшедшем. Рейнольдс не был этим удивлен. Пуля, отрикошетившая от крепких стен, вряд ли оставила какой–либо след. Она лежит, наверное, под плотным снежным ковром и будет, лежать там еще много дней. На их месте он, возможно, и сам подумал бы так же. На всякий случай охранники обошли вокруг стоявших машин, посветили фонариком по нижним пролетам пожарных лестниц, и к тому времени, когда они закончили свой поверхностный осмотр, Рейнольдс уже был на платформе, находящейся на уровне третьего этажа, перед двойными деревянными дверьми.

Он попытался их открыть, осторожно и напористо но те были заперты изнутри. Иного он ничего и не ожидал. Медленно, с чрезвычайной осторожностью, потому что руки онемели, а малейший звук мог его выдать, он вынул нож, без щелчка освободил лезвие из рукоятки, всунул его в щель между дверьми и нажал вверх. Буквально в считанные секунды он оказался внутри здание и уже закрывал за собой стеклянные двери.

В помещении было совершенно темно, но вытянутые руки скоро подсказали ему, где он находится. Тяжелая прохладная поверхность, кафель на стенах, мраморные раковины, хромированные ручки могли быть только в ванной. Он бесшумно задернул занавески. У охранников во дворе не будет причин волноваться, если зажжется свет. Точно так же он мог появиться в любом другом номере. Поэтому он прошел к двери и включил свет.

Большая комната со старомодной ванной. Три стены покрыты кафелем. У одной – два больших бельевых шкафа. Рейнольдс не стал тратить время на осмотр. Он прошел к раковине, открыл кран, пока не наполнил раковину горячей водой, и опустил руки в воду. Этот действенный метод восстановления кровообращения в онемевших и замерзших руках, хотя и болезненный, но зато быстрый, был сейчас для Рейнольдса очень кстати. В пальцы словно вонзились тысячи иголок. Он высушил руки, вынул автоматический пистолет, выключил свет, открыл дверь и выглянул в нее. Обнаружилось, он оказался в конце длинного коридора, покрытого роскошным ковром, как это и положено в отеле, которым управляет АВО. По обеим сторонам коридора шли двери. Прямо напротив располагался номер пятьдесят шестой, следующий был пятьдесят седьмым. Ему повезло. Случай привел его прямо в то крыло здания, где в данный момент находился Дженнингс и, вероятно, с ним еще горстка ученых высшего класса. Когда же взгляд его достиг конца коридора, он напрягся и отпрянул от двери, бесшумно закрыв ее за собой: поздравления самому себе были несколько преждевременными, мрачно подумал он. Невозможно было спутать стоящую, и заложившую руки за спину фигуру в форме в дальнем конце коридора, и смотревшую в покрытое изморозью окно – охранника АВО мало с кем можно спутать.

Рейнольдс уселся на край ванны, закурил сигарету и стал размышлять, какой следующий шаг надлежит сделать. Конечно, нужно спешить, но положение не столь отчаянное, чтобы поступать необдуманно. На этой стадии скоропалительный шаг может всему повредить.

Охранник, по всей вероятности, будет находиться там, где находится. Так же очевидно, что он, Рейнольдс, не может пройти в номер пятьдесят девятый до тех пор, пока в коридоре находится охранник. Вот задача. Убрать охранника… Подкрасться к нему по ярко освещенному коридору длиной в сто двадцать футов. Существуют разные способы самоубийства, но мало какие из них являются более глупыми. Охранник должен прийти к нему сам. Прийти, ничего не подозревая. Внезапно Рейнольдс усмехнулся, погасил сигарету и быстро встал. Граф, подумал он, оценил бы это.

Он снял шляпу, пиджак, рубашку, галстук, швырнул их в ванную, пустил горячую воду, взяв кусок мыла, намылился, покрыв лицо толстым слоем белой пены до самых глаз. Ему известно, что его словесный портрет выдан каждому полицейскому и сотруднику АВО Будапешта. Он тщательно вытер руки, взял в левую руку пистолет, накинул на него полотенце и открыл дверь. Негромко окликнул охранника, но голос очень отчетливо прозвучал в коридоре. Охранник сразу повернулся, привычно хватаясь за кобуру, но сдержал движение, увидев всего в мыле и пене человека, который жестикулирует ему на другом конце коридора. Открыл рот, собираясь что–то сказать, но Рейнольдс универсальным жестом прижатого к губам пальца торопливо указал ему, чтобы тот молчал. Секунду охранник колебался, но увидев, что Рейнольдс энергично призывает его жестами, побежал по коридору, бесшумно касаясь резиновыми подметками ботинок толстого ковра. Когда он подбежал к Рейнольдсу, в руке его уже был пистолет.

– На пожарной лестнице снаружи человек, – прошептал Рейнольдс, нервно теребя полотенце, и, незаметно переложив пистолет, взялся за ствол правой рукой. – Он пытается открыть дверь и войти.

– Вы в этом уверены? – хриплым шепотом спросил охранник. – Вы его видели?

– Я видел его, – дрожащим от нервного возбуждения голосом повторил он. – Но он не может заглянуть внутрь. Занавески опущены.

Глаза охранника сузились, а толстые губы растянулись в улыбке почти волчьего предвкушения. Только небу известно, какие бешеные мечты о славе и продвижении по службе крутились в этот миг в его голове. О чем бы он ни думал, но только не о подозрительности и осторожности. Он отодвинул Рейнольдса в сторону, раскрыл дверь в ванную комнату, а Рейнольдс, освобождая руку от полотенца, прошел вслед за ним. Удар по затылку… Он поймал падающее тело охранника и осторожно опустил на пол. Открыть шкаф с бельем, разорвать пару простыней, связать лежавшего без сознания охранника и забить кляп в рот, поднять, запихнуть в шкаф и запереть – на все это тренированным рукам Рейнольдса потребовалось только две минуты.

Еще через пару минут со шляпой и перекинутым через руку плащом, очень сильно смахивая на идущего в гости посетителя отеля, Рейнольдс стоял у номера пятьдесят девять. У него в запасе было полдюжины ключей–отмычек вместе с четырьмя полученными от управляющего отеля, в котором остановился он сам, – ни один из ключей не подходил.

Рейнольдс замер от неожиданности. Это было непредвиденным, чего он никак не ожидал. Он бы мог гарантировать вход в двери любого отеля с этими ключами, но рисковать сейчас и выламывать дверь он не мог. Высаженный силой замок уже не закроешь. Если сопровождающий профессора охранник увидит открытую дверь, которую он запирал, то немедленно что–то заподозрит и произведет обыск.

Рейнольдс двинулся к следующей двери. По обеим сторонам коридора только каждая вторая дверь имела номер. Вполне логично было предположить, что двери без номеров ведут в ванные комнаты, соединяющиеся с каждым номером. Русские бронировали своим известнейшим ученым лучшие номера, создавали удобства, которые в других, более цивилизованных странах обычно предоставляются кинозвездам, аристократии и сливкам общества.

Естественно, и эта дверь тоже была заперта. В таком оживленном отеле коридор не мог оставаться пустым на неопределенно долгое время. Рейнольдс вставлял и вытаскивал ключи из замка со скоростью и ловкостью артиста. Снова ему не повезло. Он достал фонарик, опустился на колени и уставился в щель между дверью и косяком. Тут ему повезло. Большая часть дверей в континентальной Европе навешивается на косяк, и язычок замка остается недоступным. Но в данном случае дверь входила в косяк. Рейнольдс быстро достал из бумажника длинную пластинку жесткого целлулоида. В некоторых странах обнаружение такого предмета у грабителя стало бы достаточным поводом, чтобы поставить его перед судьей по обвинению в обладании орудием взлома. Он просунул целлулоидную пластинку между дверью и косяком, взялся за ручку, потянул дверь на себя, поворочал пластинкой из стороны в сторону, ослабил дверь, толкнув ее назад. Замок громко щелкнул, и мгновенно Рейнольдс оказался внутри.

Помещение оказалось именно ванной комнатой, повторяющей в деталях ту, которую он только что покинул, лишь положение дверей было различным. Двойной шкаф для белья оказался справа, когда он вошел во вторые двери. Он открыл этот шкаф, увидел с одной стороны полки, а другая половина шкафа была пустой. Во всю длину в дверцу вделано было зеркало. Закрыв шкаф, отметил, что в нем удобно будет спрятаться. Но он надеялся, что укрытие ему не понадобится.

Он прошел к двери, ведущей из ванной комнаты в спальню, и посмотрел в замочную скважину. Там было темно. Дверь открылась, когда он нажал на ручку, и он вступил в темноту, быстро обшаривая помещение узким лучом фонарика. Пусто. Подошел к окну и, убедившись, что никакой свет не будет замечен сквозь закрытые жалюзи и тяжелые шторы, перешел к другой двери, включил свет и повесил шляпу на ее ручку, чтобы нельзя было подглядеть в замочную скважину.

Рейнольдс имел немалый опыт в обыскивании помещения. Ему потребовалась всего минута, чтобы тщательно осмотреть картины и потолки, убедиться, что нигде нет отверстий для подглядывания. И всего за двадцать секунд он нашел обязательный микрофон, спрятанный за решеткой вентилятора над окном. После этого он сосредоточил внимание на ванной комнате. Осмотр ее занял секунды. Ванна была встроенной, и потому за ней ничего нельзя было спрятать. Ничего не обнаружилось и за раковиной, и за шкафчиком, и за занавесками душа. Старомодный душ крепился болтом к потолку.

Он как раз задергивал занавеску, когда услышал в коридоре приближающиеся шаги, всего в нескольких футах. Звук шагов, конечно, заглушал толстый ковер. Он пробежал в комнату, выключил свет. Шли явно два человека. Он это слышал, слышал их голоса и надеялся, что голоса заглушат щелчок выключателя. Он снял шляпу с ручки, быстро прошел в ванную комнату, закрыл за собой дверь почти полностью и приготовился наблюдать в образовавшуюся щель между косяком и комнатой. Ключ повернулся в замке, и в номере появился профессор Дженнингс. С ним вошел, еле держась на ногах, высокий, могучий человек в коричневом костюме. Был ли то сотрудник АВО, назначенный охранять профессора, или просто коллега Дженнингса, определить невозможно. Но одно было достаточно ясно: он принес с собой бутылку и два стакана, значит, намеревался остаться надолго.

Глава 5

Рейнольдс держал в руке пистолет, но даже не осознавал этого.

Если спутник Дженнингса захочет посетить ванную комнату, то Рейнольдсу не останется времени, чтобы спрятаться в большом шкафу. А когда его обнаружат, Рейнольдсу останется один выбор: ведь встреча с охранником, живым или мертвым, отрезает ему возможность еще раз вернуться в отель. Для безопасности он должен был предположить, что с профессором пришел охранник. Значит, не представляется никакого шанса вступить в контакт с Дженнингсом. Он понимал, что старый профессор должен уйти с ним этой ночью, хочет он того или нет, но Рейнольдс понимал также и невозможность выйти незамеченным из отеля «Три короны» с не желающим того человеком, которого придется вести под дулом пистолета. Да и по враждебным темным улицам Будапешта вряд ли он мог пройти с таким пленником хоть какое–то значительное расстояние.

Но пришедший с Дженнингсом человек не сделал попытки войти в ванную комнату. Вскоре стало очевидным, что это не охранник. Дженнингс, как казалось со стороны, был явно в дружеских отношениях с этим человеком, называл его Джозефом и обсуждал с ним по–английски настолько специфические научные вопросы, что Рейнольдс даже приблизительно не мог понять, о чем идет речь. Вне всякого сомнения, это коллега–ученый. У Рейнольдса вызвало удивление, что русские позволили двум ученым, одному из них иностранцу, вести свободный спор о таких предметах. Затем он вспомнил о скрытом микрофоне и больше не удивлялся. Сначала больше говорил человек в коричневом костюме, что тоже заставляло немало удивляться, так как Гарольд Дженнингс слыл разговорчивым человеком, и настолько, что иной раз это доходило до степени нескромной болтливости. В дверную щель Рейнольдс увидел, что Дженнингс сильно отличался от того человека, чью фигуру и лицо он запомнил по сотням фотографий. За два года отсутствия в Англии он изменился, пожалуй, больше, чем за десять предыдущих лет. Он казался меньше, каким–то осунувшимся, а на месте пышной копны белых волос осталось всего несколько прядей, едва прикрывавших лысеющую голову. Лицо покрывала нездоровая бледность, и только темные, глубоко сидящие глаза на покрытом глубокими морщинами исхудавшем лице не утратили огня и властности. Рейнольдс улыбнулся, сидя в темной комнате, подумал: что бы русские ни сделали с этим стариком, они не сломили его духа, такого ожидать было бы слишком.

Рейнольдс посмотрел на свои светящиеся часы, и Улыбка слетела с его губ. Время шло неумолимо. Он должен встретиться с Дженнингсом наедине, и как можно быстрей. С полдесятка вариантов, как это сделать, промелькнули перед ним буквально за минуту, но все они не годились, пришлось от них отказаться, как от нереальных или слишком опасных: он не должен рисковать. Несмотря на внешнюю дружелюбность человека в коричневом костюме, он был русским, и к нему необходимо было относиться как к врагу.

Наконец он придумал вариант, который мог иметь какие–то шансы на успех. Конечно, этот вариант тоже был уязвим, мог провалиться так же легко, как и успешно пройти. Но рискнуть было надо. Он бесшумно прошел в ванную комнату, взял кусок мыла, тихо прошел обратно, к большому шкафу, открыл зеркальную дверцу и стал писать на стекле.

Ничего у него не выходило. Сухое мыло скользило по поверхности зеркала и почти не оставляло следов. Рейнольдс беззлобно выругался, неслышно перешел к раковине, очень осторожно повернул кран, потекла тоненькая струйка воды. Он подержал в воде мыло, после чего оно стало писать на стекле так, как ему хотелось. Четкими большими буквами он начертал:

«Я из Англии, избавьтесь поскорее от сво го друга».

Бесшумно, стараясь, чтобы дверь не щелкнула, он открыл дверь ванной комнаты и выглянул в коридор. Коридор был пуст. Всего два шага до двери номера Дженнингса, тихий быстрый стук по деревянной притолоке, и он так же бесшумно вернулся обратно, как и выходил. Он поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже встал и подошел к выходу, когда Рейнольдс выглянул из полуоткрытой двери в ванную, прижав к губам палец и посигналив фонариком прямо в глаза Дженнингсу какую–то долю секунды. Этого было вполне достаточно. Дженнингс поднял глаза, вздрогнул, увидев в дверях лицо. Предупреждение Рейнольдса о молчании не смогло полностью подействовать. От неожиданности профессор вскрикнул. Человек в коричневом костюме оглянулся около открытой двери, недоуменно осмотрев коридор.

– Что–то не так, профессор?

Дженнингс кивнул:

– Это все моя проклятая голова. Вы же знаете, как она беспокоит меня… Там никого?

– Никого. Совершенно никого. Я бы мог поклясться… Вы плохо выглядите, профессор Дженнингс.

– Да. Извините меня. – Дженнингс растерянно улыбнулся и поднялся на ноги. – Полагаю, мне нужно немного воды и мои таблетки от мигрени.

Рейнольдс спрятался в шкафу за приоткрытой дверцей. Едва он увидел, как Дженнингс зашел в комнату, он тотчас широко распахнул ее. Дженнингс не мог не увидеть зеркало с написанной на нем строчкой. Он еле заметно кивнул, предупреждающе взглянул на Рейнольдса и спокойно прошел к раковине. Для старого человека, не привыкшего к такого рода неожиданностям, это было образцом выдержки.

Рейнольдс верно понял предупреждающий взгляд профессора и едва успел закрыть дверцу шкафа, как гость Дженнингса уже был в ванной комнате.

– Может быть, вызвать врача отеля? – обеспокоенно спросил он. – Тот с удовольствием вам поможет.

– Нет, нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее глотком воды. – Я знаю свою проклятую мигрень лучше любого доктора. Нужно выпить три вот эти таблетки и три часа полежать в полной темноте. Я действительно очень сожалею, Джозеф, наш спор ведь только начинал становиться интересным. Но если… вы меня извините…

– Конечно, конечно. – Спутник являл собой воплощение сердечности и понимания. – В любом случае мы должны все сделать, чтобы вы были здоровы и хорошо себя чувствовали к началу конференции в понедельник, на которой вам предстоит произнести вступительную речь. – Еще несколько проявлений симпатии, слова прощания, и человек в коричневом костюме ушел.

Дверь в номер щелкнула и закрылась, и в отдалении послышался легкий звук удаляющихся шагов. На лице Дженнингса отразилась смесь негодования и отчаяния. Он попытался что–то сказать, но Рейнольдс поднял руку останавливающим жестом, подошел к двери в номер, запер ее, вынул ключ, вставил его в дверь между коридором и ванной, обнаружив, что тот подходит, замкнул ее и закрыл дверь между ванной и номером. Только после всего этого он вынул портсигар, предложил профессору, который на это просто махнул рукой.

– Кто вы? Что вы делаете в моем номере? – тихо, но с явным страхом спросил профессор.

– Меня зовут Майкл Рейнольдс. – Он выдохнул облако сигаретного дыма, чувствуя, что ему необходимо покурить для успокоения. – Я покинул Лондон всего двое суток назад. Мне бы хотелось поговорить с вами, сэр.

– Тогда, черт побери, почему мы не можем поговорить в моем номере? – Дженнингс повернулся, чтобы уйти, но тут же дернулся назад, потому что Рейнольдс схватил его за плечо.

– Только не в номере, сэр, – отрицательно покачал головой Рейнольдс, – там, за вентиляционной решеткой над окном, – скрытый микрофон.

– Там… что? Откуда вы это знаете, молодой человек? – Профессор весь подался к Рейнольдсу.

– Я осмотрел номер перед вашим приходом, – извиняющимся тоном пояснил Рейнольдс. – Я появился буквально за минуту до вас.

– И вы нашли микрофон за такое короткое время? – Дженнингс не поверил и проявил бестактность, не скрывая этого.

– Я нашел его сразу. Это моя работа: знать, где искать подобные штуковины.

– Конечно, конечно. Кем вы еще можете быть? Агенты разведки, агенты контрразведки, все эти чертовы шпионы для меня одно и то же. Во всяком случае, из британской секретной службы.

– Популярная, хотя и ошибочная…

– Да, «розы называются иначе»! – Чего бы ни страшился этот маленький человек, определенно, он боялся не за себя. Огонь, о котором он так много слышал, горел в нем так же ярко, как и раньше. – Чего вы хотите, сэр?

– Вас, – спокойно ответил Рейнольдс. – Точнее, этого хочет британское правительство. Меня попросило британское правительство передать вам самое сердечное приглашение и выдвинуть самые…

– Необычно вежливо, должен сказать, со стороны британского правительства, я ожидал этого. Уже давно ожидал. Мои наилучшие пожелания британскому правительству, мистер Рейнольдс, и передайте ему от меня, чтобы оно шло к черту. Может быть, когда они туда доберутся, то найдут кого–то, кто поможет им строить их адские машины, но только не я.

– Страна нуждается в вас, сэр. И нуждается отчаянно.

– Последний призыв, самый возвышенный из всех! – с открытым презрением сказал старик. – Замшелый национализм. Дешевые фразы пустоголовых людей, привыкших размахивать флагами вашего фальшивого патриотизма, который в нашем мире годится разве что для детей, мистер Рейнольдс. Слабоумные карьеристы и те, кто целиком живет во имя войны, они так говорят. А я хочу работать только для мира во всем мире.

– Очень хорошо, сэр! – Дома, криво усмехнувшись, подумал Рейнольдс, серьезно недооценили доверчивость Дженнингса или недооценили тонкость русской идеологической обработки. В подобной обстановке слова звучали отдаленным эхом чего–то такого, о чем недавно говорил Янчи. Он посмотрел на Дженнингса. – Решение, конечно, целиком остается за вами.

– Что?! – Дженнингс удивился и не мог этого скрыть. – Вы это принимаете? Вы принимаете это так легко, хотя вам пришлось преодолеть такое расстояние?..

Рейнольдс пожал плечами.

– Я только посыльный, доктор Дженнингс.

– Посыльный? А что бы произошло, согласись я на ваше нелепое предложение?

– Тогда, конечно, я бы сопроводил вас обратно в Британию.

– Вы бы?.. Мистер Рейнольдс, вы соображаете, что говорите? Вы соображаете, что вы… что вам нужно было бы вывезти меня из Будапешта, из Венгрии через границу?.. – Он говорил все понижая и понижая голос, а когда поднял глаза на Рейнольдса, в них запечатлелся страх. – Вы не обычный посыльный, мистер Рейнольдс, – прошептал он. – Подобные вам люди никогда не являются просто посыльными. – Со внезапной ясностью до старика дошло, и рот его превратился в тонкую белую линию. – Вам никогда не давали задания приглашать меня в Британию. Вам приказали доставить меня обратно. Там не было никаких «если» или «возможно», не так ли, мистер Рейнольдс?

– Не кажется ли вам это довольно глупым, сэр? – спокойно ответил Рейнольдс. – Даже если я в своем положении мог бы позволить себе применить по отношению к вам принуждение, то оказался бы настоящим глупцом, если бы воспользовался подобным приемом. А я ведь не в таком положении. Ну, скажем, мы бы вытащили вас обратно в Британию со связанными руками и ногами. Но там–то не нашлось бы способа заставить вас работать против вашей собственной воли. Давайте не будем смешивать размахивающих флагами с секретной полицией страны–сателлита.

– Я ни на секунду не мог подумать, что вы сможете применить прямое насилие, чтобы доставить меня домой. – Страх все еще светился в глазах старика, страх и сердечная боль. – Мистер Рейнольдс, моя… моя жена еще жива?

– Я видел ее за два часа до своего вылета из лондонского аэропорта. – В каждом произнесенном Рейнольдсом слове была спокойная искренность, а ведь он никогда в жизни не видел миссис Дженнингс. – Она держится. На мой взгляд.

– Можете вы сказать, что она находится в критическом состоянии?

Рейнольдс пожал плечами.

– Ну, судить об этом – дело врачей.

– Ради Бога, человек, не мучайте меня. Что говорят доктора?

– Она все время находится в сознании. У нее небольшие боли, и она очень слаба. И если быть грубо откровенным, она может скончаться в любой момент. Мистер Бэтхерст говорит, что она просто утратила волю к жизни.

– Боже мой, Боже мой! – Дженнингс отвернулся и уставился невидящим взглядом в замерзшее стекло. Но он скоро повернулся с искаженным лицом и наполненными слезами темными глазами. – Я не могу поверить этому, мистер Рейнольдс. Я просто не могу этому поверить. Это невозможно. Моя Катерина всегда была борцом. Она всегда была…

– Вы не хотите верить этому, – прервал его Рейнольдс с холодной жестокостью. – Не важно, как вы себя обманываете, если это успокаивает вашу совесть, вашу драгоценную совесть, позволяющую вам продавать собственный народ со всеми потрохами в обмен на болтовню о сосуществовании. Вы чертовски хорошо знаете, что у вашей жены не осталось ничего, для чего ей стоит жить. Даже не осталось мужа и сына, которые для нее потеряны навсегда за «железным занавесом».

– Как вы осмеливаетесь говорить…

– Меня от вас тошнит. – Рейнольдс мгновенно ощутил вспышку презрения к себе оттого, что так поступает с этим беззащитным стариком, но он ее сразу же подавил. – Вы стоите здесь, произносите благородные речи, держитесь за свои замечательные принципы, а ваша жена в это время умирает в лондонском госпитале. Она умирает, доктор Дженнингс, и вы убиваете ее точно так же, словно стоите у ее постели и душите собственными руками.

– Прекратите! Прекратите! Ради Бога, прекратите! – Дженнингс зажал уши ладонями и горестно качал головой, как отчаявшийся человек. Он провел руками по лбу. – Вы правы, Рейнольдс. Только небо знает, как вы правы. Я отправлюсь к ней завтра, но дело не только в этом. – Он сокрушенно покачал головой. – Как вы можете просить незнакомого вам человека делать выбор между находящейся в безнадежном состоянии женой и единственным сыном? Мое положение невозможно. У меня есть сын…

– Мы знаем все о вашем сыне, доктор Дженнингс, мы не совсем уж так бесчеловечны, – тихо и убежденно проговорил Рейнольдс. – Вчера Брайан был в Познани. Сегодня днем он будет в Штеттине, а завтра утром – в Швеции. Мне только нужно получить по радио подтверждение из Лондона, и мы можем отправляться. Безусловно, в ближайшие сутки.

– Я не верю этому, я не верю этому. – Надежда и недоверие боролись на старом и морщинистом лице, ставшем от этого еще более жалким. – Как вы можете говорить…

– Я ничего не могу доказать и не обязан ничего доказывать, – устало ответил Рейнольдс. – Со всем уважением к вам, сэр, но что, черт побери, случилось с вашим могучим интеллектом? Вы, конечно, знаете, что правительство хочет только одного: чтобы вы снова работали на него. И вы знаете, кроме того, что им известен ваш строптивый характер. И вы знаете, что, если вы вернетесь домой и обнаружите, что ваш сын по–прежнему остается пленником в России, правительство никогда не сможет заставить, вас на него работать, пока вы живы. А это самое последнее, чего бы им хотелось.

Медленно проникался Дженнингс сознанием того, о чем сообщил ему Рейнольдс. И когда проникся, то это отложилось в нем глубоко и прочно. Рейнольдс видел, как новые чувства на глазах завладели душой профессора и тут же отразились на его лице. Видел, как решительность постепенно сменяет беспокойство, печаль и страх, и ему захотелось вдруг рассмеяться вслух от наступившего чувства облегчения, ощущения того, что напряженность в его душе от исхода этой операции была сильнее, чем он предполагал. Дело было сделано. Еще пять минут, еще несколько вопросов, и профессор, окрыленный надеждой увидеть жену и сына в ближайшие несколько дней, готов будет бежать в эту же ночь, сию минуту, так, что его надо, может быть, будет сдерживать. Рейнольдс настойчиво объяснил, что нужно все продумать, и еще важнее сначала получить известие о побеге Брайана. Это немедленно вернуло Дженнингса на землю. Он согласился ожидать дальнейших указаний, повторил несколько раз адрес дома Янчи, пока не заучил его наизусть, согласился никогда не пользоваться этим адресом, только в чрезвычайных обстоятельствах. Полиция могла уже засечь этот дом, насколько понимал Рейнольдс. Профессор обещал продолжать работу и вести себя как обычно.

За то короткое время, что они пробыли вместе, настолько глубоко изменилось его отношение к Рейнольдсу, что он попытался даже убедить его выйти с ним из отеля «Три короны», но Рейнольдс отказался. Было всего половина восьмого, и у него оставалось еще много времени до встречи в кафе «Белый ангел», но он слишком долго уже в этот вечер испытывал судьбу. В любой момент спрятанный в шкафу, связанный охранник мог прийти в себя, начать колотиться в дверь, или проверяющий начальник мог прийти и обнаружить его отсутствие. Он ушел немедленно через окно номера профессора с помощью пары связанных вместе простыней, позволивших ему достаточно низко спуститься, чтобы иметь возможность ухватиться за подоконник окна первого этажа. Еще до того, как Дженнингс поднял вверх простыни и закрыл окно, Рейнольдс уже бесшумно спрыгнул на землю и исчез в темноте и снеге.

* * *

Кафе «Белый ангел» находилось на восточном берегу Дуная, в районе Пешта, напротив острова Святой Маргариты. Рейнольдс вошел в промерзшие двери кафе, когда колокол ближайшей церкви пробил восемь раз. Удары колокола глухо донеслись сквозь снежную пелену.

Контраст между внешним миром перед вращающимися дверями и внутренней обстановкой был резкий и полный. Один шаг через порог – и снег, холод, промозглая тьма и молчаливая пустота безжизненных улиц Будапешта волшебным образом превращались в тепло, яркий свет, веселье, взрывы смеха, разноголосье. Здесь, в битком набитом, прокуренном зале маленького кафе, мужчины и женщины находили выход своему естественному стремлению к общению и желанию отрешиться от железных реальностей внешнего мира. Сначала удивленный Рейнольдс просто обомлел от всего этого шума и гама, от этого оазиса света и тепла в мрачной серости полицейского государства. Но он сразу же сообразил, что коммунисты – неплохие психологи – должны с неизбежностью не только разрешать существование подобных мест, но и положительно поощрять их. Если люди хотят собираться в компании, общаться друг с другом, невзирая на все запреты, они так и делают, то намного лучше для самого государства, чтобы они собирались открыто, пили кофе, вино, портер под внимательным взглядом некоторых доверенных слуг государства, чем они то же самое будут делать тайно, по углам, вынашивать заговоры против режима. Отличные предохранительные отдушины, сухо подумал Рейнольдс. Он остановился на миг у входа и не спеша двинулся вперед. Два стола возле входа были сплошь заняты русскими солдатами, которые пели, смеялись и стучали от удовольствия стаканами по столам. Они довольно безобидны, решил Рейнольдс. Именно поэтому кафе было избрано для встречи. Никто не станет искать западного шпиона в питейном заведении для русских солдат. Это были первые русские, каких видел в своей жизни Рейнольдс, и он счел за лучшее не болтаться вблизи них.

Поэтому прошел в глубь кафе и увидел ее почти сразу, сидевшую в одиночестве за маленьким столиком на двоих. Одета она была в перехваченное поясом пальто с капюшоном, описанном управляющим отеля, но сейчас капюшон был откинут, пальто у шеи расстегнуто. Их взгляды встретились, но она не подала и виду, что узнала его. Рейнольдс сразу же оценил ее осторожность. Поблизости было с полдюжины столов, за которыми пустовало несколько свободных мест. Он остановился в раздумье, за каким из них устроиться, чтобы сидящие не обратили на него внимания. Потом он подошел к столу Юлии:

– Позволите сесть за ваш столик?..

Она взглянула на него, подчеркнуто показав взглядом на маленький пустой столик в углу, опять посмотрев на него, и демонстративно отвернулась, ничего не сказав.

Рейнольдс услышал сдавленное фырканье за спиной, когда садился. Столик он при этом подвинул поближе к ней. Усевшись, спросил шепотом:

– Что–то не так?

– За мной следят. – Она повернулась к нему с враждебным и неприветливым видом.

Клянусь небом, подумал Рейнольдс, она знает, как себя вести.

– Он здесь? – спросил он, и она еле заметно кивнула. – Где?

– На скамейке у двери, возле солдат.

Рейнольдс даже не пытался взглянуть в ту сторону.

– Опишите его.

– Среднего роста, в коричневом плаще, без шляпы, узкое лицо с черными усиками. – Она выглядела все еще неприветливо, и этот вид резко контрастировал с ее словами.

– Мы должны избавиться от него, но не здесь, на улице. Выходите первой, я следом. – Он протянул руку, потрепал легонько ее плечо, наклонился и осклабился. – Я пытаюсь вас подцепить. Вроде бы я сделал вам непристойное предложение. Как вы отреагируете?.. – сказал он громко.

– Вот так. – Она размахнулась свободной рукой и внезапно дала Рейнольдсу такую громкую пощечину, что на миг все в кафе перестали шуметь.

Все поглядели в их сторону, а Юлия, схватив сумку и перчатки, встала и быстро пошла к выходу, не глядя по сторонам. Как по команде, снова послышались смех и разговоры. Рейнольдс знал, что смеялись над ним. Он поднял руку и потрогал пылающую от пощечины щеку. Молодая девушка, раздраженно подумал он, разыграла сцену с излишней натуральностью. Поморщившись, он покачнулся на месте, и как раз вовремя, чтобы увидеть опустевшую крутящуюся дверь, в которую только что вышла девушка, и человека в коричневом плаще, спокойно поднявшегося со своего места у двери, бросившего предварительно на стол мелочь. Коричневый плащ последовал за девушкой, не дав крутящейся двери даже остановиться. Рейнольдс тоже был на ногах; приняв обиженный вид, он демонстративно подчеркивал своим уходом, что не желает оставаться там, где его опозорили. Он знал, что все глядят на него. Он поднял воротник пальто, и опустил поля шляпы, и опять услышал смешки в свой адрес. Когда он подошел к двери, крепкий русский солдат с раскрасневшимся от смеха и выпивки лицом поднялся, что–то сказал Рейнольдсу, похлопав того по спине достаточно сильно, чтобы Рейнольдс ускорил шаг, и согнулся пополам от смеха над своей собственной остротой. Чужой для русских, незнакомый с русскими обычаями, Рейнольдс не имел понятия, как в таких случаях он должен реагировать: испугаться или разозлиться. Он сдержался, ограничившись гримасой, которая выражала нечто среднее между овечьей улыбкой и волчьим оскалом, сделал шаг в сторону и поспешил выйти из кафе.

Снегопад прекратился, и не представляло труда заметить как девушку, так и следившего за ней человека. Свернув влево от кафе, они медленно шли по улице, Рейнольдс последовал за ними, стараясь держаться как можно дальше от человека в коричневом. Так они прошли ярдов двести, потом еще столько же, повернув при этом пару раз за угол. Юлия остановилась на трамвайной остановке, у магазинных витрин. Ее тень скользнула в дверь рядом с навесом от дождя трамвайной остановки. Рейнольдс проследовал мимо, присоединившись к девушке в этом стеклянном убежище.

– Он позади нас, в дверях. – Она нервно глянула через плечо. – Мы должны быть осторожными. Он из АВО.

– Уверен, все люди из АВО опасны только по виду, – грубо сказал Рейнольдс. – В нашем распоряжении не вся ночь. – Он задумчиво посмотрел на нее, потом поднял руки, схватил за воротник. – Предлагаю изобразить, как я вас буду душить. Это должно объяснить, почему вы не кричите, не зовете на помощь. У нас и так слишком пестрое общество.

Тень, которая следовала за Юлией, попалась на эту уловку. Нужно быть уж совсем бесчувственным, чтобы не попасться на нее. Следивший увидел, как мужчина и женщина, пошатываясь, вышли из–под навеса трамвайной остановки, как отчаянно сопротивлялась женщина, стараясь вырваться из рук, схвативших ее за горло, и не колебался. Он бесшумно побежал по утоптанному снегу с дубинкой в правой руке, замахнувшейся для удара. Но так же бесшумно, как бежал, он рухнул на мостовую, когда девушка предупреждающе вскрикнула, а Рейнольдс, обернувшись, ударил бегущего в солнечное сплетение и ребром ладони по шее. Рейнольдс проворно сунул в карман дубинку, которая представляла собой обшитую брезентом сплошную свинцовую трубку, усадил человека под навесом трамвайной остановки на стоящую там скамейку, взял девушку за руку, и они заспешили по улице дальше.

У Юлии от холода стучали зубы, и они должны были отыскать место, где бы могли поговорить без помех. Оставалось единственное такое место – открытое кафе.

И Юлия предложила пойти на остров Святой Маргариты. Часть его, как говорила она, была запрещена для посещения и проверялась патрулями с определенного времени, но к этому распоряжению все относились не слишком серьезно. Патрулировали остров обыкновенные полицейские, а не сотрудники секретной полиции и отличались от сотрудников АВО так же, как мел от сыра. Рейнольдс замерз, как и девушка, поэтому с готовностью согласился пойти сюда, на эту веранду у площадки с гранитными блоками и дорожно–ремонтными машинами, обслуживающий персонал которых исчез с наступлением холодов. Место это по своей уединенности показалось им идеальным.

Здесь Юлия рассказала о последних событиях, происшедших в доме Янчи. Двое неустанно наблюдавших за домом совершили одну ошибку, ставшую для них последней. Они стали слишком самоуверенны и решили, что могут прогуливаться непосредственно мимо гаража, а не по противоположной стороне улицы. И вот однажды, увидев приоткрытую дверь гаража, они позволили любопытству заглушить чувство осторожности и забрались туда. Там их ожидал Шандор. Кто они были, информаторы или кадровые сотрудники АВО, так и осталось невыясненным, ибо Шандор ударил их головами друг о друга несколько сильнее необходимого. Сейчас они находились под замком, запертые на ключ. И теперь Рейнольдс может не опасаясь посетить дом, обсудить окончательный план похищения профессора, но сделать это не ранее полуночи. Янчи особенно, подчеркивал это.

Рейнольдс, в свою очередь, поведал о том, что с ним произошло.

* * *

Юлия сильно дрожала. Рейнольдс удивленно смотрел на нее. На веранде летнего кафе, куда они забрели, было темно и тесно, но зато здесь можно было укрыться от холода и пронизывающего ветра. Через пальто он ощущал теплоту девичьего плеча у своей руки; Рейнольдс взял ее руки в свои, когда она сняла перчатки, чтобы растереть и как–то восстановить кровообращение. Но девушка вырвала руки, словно ее коснулся огонь.

– Что случилось? – озадаченно спросил Рейнольдс. – Пальцы все еще не согрелись?

– Не знаю… Да… конечно… я не замерзла… – Она поежилась. – Это от вас… Вы слишком жестоки… Я боюсь таких бесчеловечных людей.

– Боитесь меня? – недоверчиво спросил Рейнольдс. – Дорогое дитя, я бы не тронул и волоска на вашей голове.

– Не называйте меня ребенком! – воскликнула она с внезапным раздражением и тихо, спокойно добавила: – Я знаю, что вы этого не сделаете.

– Тогда… какого дьявола? В чем я провинился?

– Ни в чем. В этом все и дело. Это не то, что вы делаете, а то, что вы не делаете. Вы не показываете… Вы не проявляете ни чувств, ни эмоций, ни интереса или любопытства. О да! Вы достаточно заинтересованы в выполнении своей задачи. Но методы… то, как вы это делаете, для вас не имеет никакого значения, лишь бы выполнить задачу. Граф говорит, что вы просто машина, механизм для выполнения определенной работы, без всякого проявления человеческой индивидуальности. Он говорит, что вы единственный человек, которого нельзя напугать. Он таких людей опасается. Вообразите, Граф опасается!..

– Воображаю, – вежливо пробормотал Рейнольдс.

– Янчи сказал то же самое. Он утверждает, что вы и не смертны, и не находитесь вне морали, вы просто аморальны. Просто в вас заранее вложили пробританские и антикоммунистические установки, сами по себе не имеющие никакой цены. Он говорит, что ваш выбор убить или не убить решается не на основе правильности такого действия, а просто на основе рациональности, выгодности. Он считает, что вы такой же, как сотни молодых людей, каких он встречал в НКВД, в войсках СС и тому подобных организациях. Людей, которые слепо подчиняются и слепо убивают, не задаваясь вопросом, правильно это или нет. Единственная разница, говорит мой отец, в том, что вы не убьете кровожадно. Только одно это различие и есть.

– Я нахожу друзей, где бы я ни появлялся, – пробормотал в растерянности Рейнольдс.

– Ну вот. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Вас нельзя касаться. Вот хотя бы сегодня вечером. Вы, как бесформенную кучу тряпья, швырнули человека в шкаф в отеле, связали и забили ему рот кляпом. Оставили его там задыхаться. Возможно, он там и задохнулся… Вы ударили другого и оставили его замерзать на снегу. При таком холоде он не протянет и двадцати минут. Вы…

– Я мог бы застрелить первого, – на этот раз спокойно ответил Рейнольдс, – у меня был пистолет, и с глушителем, как вам известно. И вы думаете, что этот парень с дубинкой не оставил бы меня замерзать на морозе, если бы ему удалось опередить меня?

– Вы просто прибегаете к софизмам… И, хуже всего, этот бедный старик – профессор… Вас не волнует ни один из ваших поступков, главное – чтобы он вернулся в Британию, не так ли?.. Теперь он думает, что его жена при смерти, а вы ведь знаете, как на самом деле обстоят дела, и доводите его чуть ли не до сумасшествия, беспокойство и горе его не знают границ!.. Вы заставляете его верить тому, чего нет на самом деле. Вы хотите внушить, что он будет виновен в ее смерти. Зачем, мистер Рейнольдс? Зачем?..

– Вы знаете зачем. Потому что я отвратительный, аморальный, лишенный каких бы то ни было эмоций механизм. Такой же, как чикагский гангстер, который беспрекословно выполняет все, что ему поручат. Вы только что утверждали это, не так ли?

– Я, наверное, напрасно трачу свои усилия, мистер Рейнольдс? – Ее ответ был каким–то ровным, безжизненным.

– Ни в коем случае, – усмехнулся в темноту Рейнольдс. – Могу вас слушать всю ночь. И уверен, что вы не говорили бы с такой откровенностью, если бы не предполагали существования некоторой доли надежды переубедить меня.

– Кажется, вы надо мной смеетесь? Да?

– Противный самодовольный тип, – признался Рейнольдс, взял ее внезапно за руку и прошептал: – Тише. И не шевелитесь.

– Что?.. – Только одно слово успело сорваться с ее губ, и Рейнольдс крепко закрыл рот Юлии ладонью.

Она стала непроизвольно вырываться, но сразу же затихла, тоже услышав скрип шагов по снегу. Они сидели замерев, чуть ли не дыша, пока три полицейских медленно проходили мимо заброшенной веранды летнего кафе по извилистой дорожке, вьющейся между пляжами, полянками и рощицами дубов.

– Кажется, вы утверждали, что эта часть острова Святой Маргариты всегда пустынна?.. – злым шепотом спросил он. – Что сюда зимой никто не приходит?..

– Так всегда было раньше, – пробормотала она. – Я знала, что полицейские здесь патрулируют, но не могла себе представить, что они доходят и сюда. Впрочем, в ближайший час они не вернутся, уверена в этом. Парк большой. Им потребуется немало времени на его обход.

– Вы действительно не предназначены для подобных испытаний, мисс Иллюрина, – тихо сказал он. – Для таких ситуаций годятся очень немногие люди. Вы ведь не потому находитесь здесь и ведете подобную жизнь, что это вам нравится?

– Нравится?! Господи, кому может нравиться такая жизнь! В ней нет ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас это еще означает бесконечную смену жилья и постоянное опасение слежки: вдруг она уже идет за нами. Нужно быть все время начеку, чтобы не заговорить там, где нельзя, чтобы не заулыбаться в неподходящий момент.

– А вы, если бы представилась возможность, не перешли завтра на Запад?

– Да нет, нет, я не могу, не могу, понимаете?..

– Все дело в вашей матери?..

– Моя мать… – (Он почувствовал, как она невидяще уставилась в темноту.) – Моя мать мертва, мистер Рейнольдс.

– Мертва?.. – удивился он. – Но ваш отец этого не говорил.

– Знаю, что он этого не говорил, – нотки теплоты появились в ее голосе, когда она заговорила об отце. – Бедный дорогой Янчи! Он никогда не поверит в это. Она была мертва уже тогда, когда ее забирали. У нее был туберкулез, целиком было поражено одно легкое, она не прожила бы и пары дней после ареста. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться лишь тогда, когда перестанет дышать.

– Но вы поддерживаете в нем веру…

– Да. Я живу рядом с ним, потому что у Янчи, кроме меня, ничего не осталось в этом мире. Вот почему я не могу его покинуть. Но если бы я попросила его об этом, он завтра же переправил бы меня через австрийскую границу. Он не потерпел бы, чтобы я рисковала ради него своей жизнью, поэтому–то я и говорю ему, что жду возвращения матери.

– Понимаю… – Рейнольдс не знал, что сказать, и задумался, а мог бы сам поступить так, как эта девушка, если бы чувствовал то же, что и она. Он неожиданно вспомнил, что ему показалось, будто Янчи равнодушен к судьбе своей жены. – Ваш отец… и в самом деле разыскивал мать?..

– Вам кажется, что нет, верно? Он обычно, неизвестно почему, производит такое впечатление. – Она помолчала. – Вы этому не поверите… Никто этому не верит, но это так. В Венгрии девять концентрационных лагерей, и за последние восемнадцать месяцев Янчи побывал в пяти из них только ради поисков матери. Побывал… И, как понимаете, снова выбирался оттуда. Это кажется невероятным, скажите?

– Невероятно!.. – тихим эхом отозвался Рейнольдс.

– Он тщательно проверил тысячу… больше тысячи коллективных хозяйств. Вернее, тех, что были до Октябрьского восстания коллективными хозяйствами. Он не нашел ее и там. Он ее никогда не найдет, но он все время продолжает искать… Он будет продолжать ее искать, но так никогда и не найдет.

Что–то в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он протянул руку и легко дотронулся до ее лица. Щеки были мокрыми. Она не отвернулась.

– Я говорил, что подобная обстановка не для вас, мисс Иллюрина…

– Юлия. Просто Юлия. Вы никогда не должны произносить эту фамилию. Даже в мыслях не должны ее вспоминать… Почему я говорю вам все это?..

– Кто знает… Но скажите мне больше. Расскажите мне о Янчи. Я слышал о нем немного, но этого мало…

– Что я могу вам сказать? Вы говорите «немного»! Но столько же и я знаю о своем отце. Он никогда не говорит о прошлом. Он даже не станет объяснять, почему не хочет об этом говорить. Наверное, как я думаю, он живет ради людей и помогает всем тем, кто не может сам себе помочь. Это я однажды от него слышала. Думаю, его терзают воспоминания. Он слишком много потерял. И убивал слишком много…

Рейнольдс промолчал, а девушка продолжала:

– Отец Янчи был коммунистическим лидером Украины. Он был настоящим коммунистом и хорошим человеком. Вы можете быть одновременно и тем и другим, мистер Рейнольдс?.. В 1938 году все известные коммунисты Украины умерли в тайных пыточных камерах секретной полиции Киева. Тогда–то все и началось. Янчи казнил палачей и некоторых судей, но слишком многое было против него. Его схватили, отправили в Сибирь, шесть месяцев он провел в подвале транзитного лагеря во Владивостоке, ожидая, когда растают льды и его на пароходе отправят дальше. Полгода он провел в темноте и полной изоляции, не видя ни одного человеческого существа. Кормили его объедками, корками и помоями. Опускали еду через люк. Все охранники знали, кто он такой. Он должен был медленно, очень медленно умирать. Там не было одеяла, постели, а температура – намного ниже нуля. Последний месяц ему перестали давать воду, но Янчи выжил, облизывая наледь на железной двери своей камеры. Они начинали понимать, что Янчи уничтожить невозможно.

– Продолжайте, продолжайте. – Рейнольдс все еще крепко держал руку девушки в своей, но оба об этом забыли. – А после этого?..

– Потом пришел грузовой пароход и перевез его на Колыму. Никто не возвращается с Колымских гор, но Янчи вернулся. – В голосе девушки появился страх, когда она говорила то, о чем наверняка много думала. – Это было худшее время в его жизни. Он никогда не рассказывал, что там происходило. Но уверена, что на свете есть и еще кто–то живой, знающий о случившемся. Я только знаю, что порой он просыпается ночью с посеревшим лицом и повторяет: «давай… давай…» и «быстрей… быстрей…». Это что–то связанное с санками… он и сегодня не может слышать звук колокольчика на санях. Вы видели, что на руках у него нет пальцев. Пальцы – излюбленное место, за которое привязывали узников к аэросаням. Это прием НКВД или ОГПУ, как это тогда называлось. Иногда узников подтягивали слишком близко к аэросаням, и тогда их лица… – Она помолчала немного и продолжала дрожащим голосом: – Думаю, вы согласитесь, что Янчи повезло. Его пальцы. Только его пальцы… И его руки… Эти шрамы на его руках. Знаете, как они появились, мистер Рейнольдс?

Он покачал в темноте головой, и, казалось, Юлия почувствовала это движение.

– Волки, мистер Рейнольдс. Голодные сумасшедшие волки. Охранники ловили их в капканы, запирали, морили голодом и бросали в яму человека и волка. У человека были только руки. У Янчи были только его руки. Поэтому все его тело и руки покрыты сплошными шрамами.

– Это немыслимо… это невозможно… – тихо и глухо шептал Рейнольдс, словно пытаясь убедить себя в том, что все происходило, как хочет он, а не как было на самом деле.

– В горах Колымы все возможно. Это еще не самое худшее. Это ерунда по сравнению с тем, что потом случилось там с ним. Какие–то ужасные, чудовищные, жестокие вещи, о которых он мне никогда не рассказывал.

– А его ладони? Следы распятия на его ладонях?..

– Это не следы распятия. Картинка из Библии неверна. Невозможно распять человека, вбивая гвозди в ладони рук… Янчи сделал что–то немыслимое. Не знаю что. Поэтому они отвезли его в тайгу, в дикий лес. В середине зимы сняли с него всю одежду, прибили его к двум деревьям, росшим рядом, и бросили одного. Они знали, что понадобится лишь несколько минут, чтобы ужасный холод или волки… Он бежал, Бог знает как, но он бежал. Нашел свою одежду там, где ее бросили, и ушел с Колымских гор. Вот тогда все ногти и все последние фаланги пальцев были им потеряны. И на ногах он тоже потерял все пальцы… Вы видели, как он ходит?

– Да. – Рейнольдс вспомнил странно–напряженную походку, подумал о лице Янчи, о доброте его и бесконечном милосердии и попытался совместить это выражение лица с теми поистине нечеловеческими испытаниями, какие пришлось перенести старику. Но слишком велик был контраст. Его воображение отказывалось совместить подобное. – Я бы не поверил, Юлия, если бы мне рассказали такое о любом человеке, пережить так много… Его невозможно уничтожить!

– Я тоже так думаю… Ему потребовалось четыре месяца, чтобы добраться до Транссибирской магистрали в месте пересечения дороги с рекой Леной. Совершенно обезумев, он остановил поезд. Долго находился в беспамятстве, но в конце концов поправился и вернулся на Украину. Это было в 1941 году. Он пошел в армию и через год стал майором. Янчи оказался в армии по той же причине, по какой и большинство украинцев: они все ждали подходящего «случая, чтобы повернуть свои штыки против Красной Армии. Случай представился после нападения Германии… – Девушка долго молчала, потом спокойно продолжила: – Мы теперь знаем, но тогда не знали, что русские говорили всему миру. Они говорили о длительной кровавой битве на Днепре, о выжженной земле, об отчаянной обороне Киева. Ложь, ложь, все ложь! И до сих пор в мире еще не знают правды. – (Он почувствовал, как смягчился ее голос.) – Украинцы принимали немцев с распростертыми объятиями. Им оказали самый замечательный прием, какой когда–либо оказывался армии. Им приносили еду и вино. Украсили улицы. Засыпали солдат ударных частей цветами. Украинские полки, украинские дивизии массами переходили на сторону немцев. Янчи говорил, что в истории не случалось никогда ничего подобного. Вскоре у немцев была армия в миллион русских, которые сражались под немецким командованием. Под командованием советского генерала Андрея Власова. Янчи был в этой армии. Он дослужился до звания генерал–майора и был одним из ближайших помощников Власова. Он сражался вместе с этой армией до тех пор, пока немцы вновь не отступили к его родной Виннице в 1943 году. – Юлия умолкла, долго молчала, потом опять заговорила. – Янчи изменился именно после Винницы. Он поклялся, что никогда снова не будет сражаться, он поклялся, что никогда снова не будет убивать. И он сдержал свое обещание. Вплоть до сегодняшнего дня.

– Винница?.. – полюбопытствовал Рейнольдс. – Что же произошло в Виннице?

– Вы… вы никогда не слышали о Виннице?..

– Никогда.

– Господь милостивый, – прошептала она, – я думала, что весь мир слышал о Виннице.

– Извините, не слышал. Что там случилось?

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте меня! – (Рейнольдс услышал протяжный нервный вздох.) – Кого–нибудь другого спросите. Не спрашивайте меня, пожалуйста! Не спрашивайте меня…

– Хорошо, хорошо, – торопливо и удивленно сказал Рейнольдс. Он почувствовал, как девушка вздрагивает от безмолвных рыданий, и неловко потрепал ее по плечу. – Оставим. Это не важно.

– Спасибо, – сдавленно сказала она. – Это почти все, мистер Рейнольдс. Янчи отправился навестить свой старый дом в Виннице. Русские поджидали его там. Им долго пришлось сидеть в засаде… Его поставили командовать украинским полком, состоявшим из задержанных дезертиров. Им вручили устаревшее оружие и не дали никакой военной формы, заставили пойти в безумную атаку на немцев. Это случилось с десятками тысяч украинцев. Он был захвачен в плен немцами. Он бросил оружие и перешел на их сторону. Его узнали. Остаток войны он провел с генералом Власовым. После войны Украинская освободительная армия разделилась на несколько групп. Некоторые из них, верьте этому или не верьте, все еще существуют. Именно тогда он встретил Графа. С тех пор они больше не расставались.

– Он действительно поляк, верно? Я имею в виду Графа.

– Да. Именно там, в Польше, они и встретились.

– Вы знаете, кем Граф является на самом деле?

Он скорее представил, чем увидел, как она в темноте отрицательно покачала головой:

– Янчи знает. Один Янчи. Мне известно только, что после отца это самый замечательный человек, каких я только знала. И между ними существует какая–то странная связь. Думаю, потому, что у обоих руки слишком обагрены кровью и ни один из них вот уже сколько лет никого не убивал. Они преданные своему делу люди, мистер Рейнольдс.

– Он в самом деле граф?

– В самом деле, насколько мне известно. Он владел большими угодьями. Озерами, лесами, огромными пастбищами в местечке, носящем название Аугустов, рядом с границами восточной Пруссии и Литвы. Вернее, там, где когда–то были границы. Граф воевал с немцами в 1939 году, затем ушел в подполье. Немцы долго его не могли поймать, а потом все же схватили. Они решили, что будет очень забавно, если заставить польского аристократа зарабатывать на жизнь каторжным трудом. Знаете, что это за труд, мистер Рейнольдс? Это уборка тысяч трупов из Варшавского гетто после того, как с гетто покончили танки. Граф вместе с группой других заключенных убил своих охранников и присоединился к польской армии Сопротивления генерала Бура. Вы помните, что произошло. Маршал Рокоссовский остановил свои русские армии под Варшавой и позволил немцам и польскому Сопротивлению сражаться до смерти в канализации Варшавы.

– Помню, люди говорили, что это была одна из самых жестоких битв войны. Конечно, поляков всех уничтожили…

– Почти всех… остатки, и среди них был Граф, отправили в газовые камеры Аушвица. Но германские охранники позволили почти всем сбежать. Никто не знает почему. Но перед тем немцы заклеймили пленников. У Графа номер выжжен под мышкой. – Она поежилась. – Это ужасно.

– И тогда он встретил вашего отца?

– Да. Они оба были в армии генерала Власова, но не оставались там долго. Бессмысленные бесконечные убийства довели обоих почти до безумия. Банды, которые раньше маскировались под русских, останавливали польские поезда, садились в них, заставляли пассажиров выходить и расстреливали всех, у кого были членские билеты коммунистической партии. А ведь многие из ехавших не имели иного выбора, как держать при себе эти партбилеты, если они сами и их семьи хотели выжить. Поэтому уцелевшие ушли в Чехословакию и присоединились к словацким партизанам в Верхних Татрах.

– Я слышал об этих людях даже в Англии, – подтвердил Рейнольдс. – Это были самые свирепые и наиболее независимые бойцы Центральной Европы.

– Думаю, Янчи и Граф согласятся с этим, – сказала Юлия с жаром, – но они и из Чехословакии очень скоро ушли. На самом деле словаки не были заинтересованы воевать за что–то. Они воевали просто ради того, чтобы воевать. Когда им все надоело, они начали воевать между собой. Поэтому Янчи и Граф перебрались в Венгрию. Они здесь уже более семи лет и большую их часть прожили не в Будапеште.

– А сколько времени вы сами живете тут?

– Столько же, как и они. Первое, что сделали Граф с Янчи, – это приехали за нами на Украину. Они забрали нас с матерью и через Карпаты и Верхние Татры добрались сюда. Как ни странно это звучит, но для меня это оказалось самым замечательным путешествием в моей жизни. Лето было в самом разгаре. Сияло солнце. Граф и Янчи знали всех, повсюду имели друзей. И я никогда не видела маму такой счастливой.

– Да… – Рейнольдс постарался отвлечь внимание девушки от этой темы. – Остальное я знаю. Граф сообщает, над кем нависла опасность гильотины, и Янчи их спасает. Я разговаривал только в Англии с десятками людей, которых Янчи спас от смерти. Странно, но среди них нет ненавидящих русских. Все они хотят мира. Янчи всех их убедил молиться за мир. Он даже пытался обратить в свою веру и меня.

– Я говорила вам, – сказала Юлия сердечно, – он замечательный человек. – Она помолчала минуту–другую и неожиданно спросила: – Вы ведь не женаты, мистер Рейнольдс, не так ли?

– А какое это имеет значение?.. – Рейнольдс был озадачен таким поворотом разговора.

– У вас нет жены, нет любимой, не правда ли? Вообще у вас нет девушки… И, пожалуйста, не говорите «нет» и «не беспокойтесь, никто не посягает на вашу личную свободу», потому что это прозвучит грубо, жестоко и несколько вульгарно. Лично я не считаю, что вам присущи такие качества.

– Да я даже рта еще не успел раскрыть, – возразил Рейнольдс. – А относительно вашего вопроса скажу, что вы угадали. Его любому нетрудно отгадать. Мой образ жизни и женщины – это взаимно исключающие друг друга понятия. Несомненно, вы это тоже вполне понимаете.

– Я знаю это, – тихо сказала она, – но я знаю также, что два–три раза за этот вечер вы отвлекли меня от… от разговора на неприятные темы. Бесчеловечные монстры обычно не беспокоятся о подобных тонкостях. Сожалею, что так назвала вас, но если бы я этого не сделала, то не узнала бы, как была не права. Я ошибалась и узнала об этом раньше Янчи и Графа, которым еще только предстоит переменить свое мнение о вас. Если бы вы только знали, как много значат эти два человека для меня! Обычно они всегда оказываются правыми, а я ошибаюсь. Однако на этот раз я узнала правду раньше них.

– Не сомневаюсь, что вам ясно, о чем вы говорите… – вежливо начал Рейнольдс.

– Представьте выражение их лиц, когда я расскажу, что сегодня вечером целых десять минут рука мистера Рейнольдса обнимала меня, – с наигранной застенчивостью сказала она, но в голосе проскальзывали искорки смеха. – Вы обняли меня за плечи, когда подумали, что я плачу… Да, впрочем, я и в самом деле плакала, – призналась Юлия. – Ваша волчья шкура становится слишком тонкой, мистер Рейнольдс.

– Господи Боже мой!

Рейнольдс на самом деле удивился, обнаружив, что обнимает девушку за плечи и чувствует прикосновение ее волос к ладони своей окоченевшей руки. Смешавшись, он пробормотал невнятные извинения и только было собрался убрать руку, как вдруг замер в полнейшей неподвижности и рука его крепче сжала плечи девушки, а губы приблизились к самому ее уху.

– Мы не одни, Юлия, – прошептал он.

Он скосил глаза и убедился в том, что уже подсказал ему чрезвычайно обостренный слух. Снегопад прошел, и он отчетливо увидел, как к их убежищу бесшумно приближаются трое. Он заметил бы их и раньше, в сотне футов, если бы так не расслабился. Второй раз за эту ночь Юлия ошиблась относительно полицейских. Но на этот раз от них невозможно было скрыться. Бесшумное приближение их являлось несомненным подтверждением того, что те знали, что здесь кто–то есть.

Теперь Рейнольдс не колебался. Правой рукой он обнял Юлию за талию, наклонился и поцеловал. Сначала она инстинктивно попыталась оттолкнуть его и отвернуть лицо, напрягшись всем телом в его объятиях, но сразу же успокоилась, поняв в чем дело. Ведь она была дочерью своего отца и быстро схватывала суть происходящего. Она обняла его рукой за шею.

Потянулись томительные секунды. Десяток, другой… Полицейские не спешили выдать себя, а ему все труднее становилось думать о них… Впрочем, для него эти объятия не были неприятны. Он почувствовал, как рука девушки обняла его крепче, когда вспыхнул мощный луч фонаря и веселый низкий голос произнес:

– Клянусь небом, Штефан, меня не интересует, что говорят люди. С молодым поколением у нас все в порядке. Ты только посмотри, на термометре двадцать градусов мороза, а эти молодые будто на пляже Балатона в самый разгар жаркого лета. Эй, не торопись, молодой человек! – Крупная рука протянулась из темноты вслед за лучом фонаря и толкнула Рейнольдса, поднявшегося на ноги и прислонившегося к стене. – Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что ночью здесь запрещено находиться?

– Я об этом знаю, – виновато пробормотал Рейнольдс, изобразив некую смесь страха и смущения. – Извините… Нам больше некуда пойти.

– Чушь!.. – зарокотал веселый голос. – Когда я был в вашем возрасте, молодой человек, не было лучше места, чем в уютных уголках за занавесками в «Белом ангеле». Всего несколько сотен метров отсюда.

Напряжение Рейнольдса несколько ослабло. Этого человека наверняка не было необходимости бояться.

– Мы были в «Белом ангеле»…

– Покажите ваши документы, – потребовал другой голос жестко и холодно. Злобный и мелочный голос был настойчив. – У вас они имеются?..

– Конечно они у меня есть, – ответил Рейнольдс совершенно спокойно. Он сунул руку во внутренний карман куртки и нащупал рукоятку пистолета, когда снова раздался голос первого полицейского.

– Не будь глупцом, Штефан! Ты все проявляешь бдительность. Начитался всяких ужасных триллеров. Или ты, может быть, думаешь, что он является западным шпионом, засланным сюда для выяснения вопроса, насколько можно ожидать сотрудничества от молодых девушек Будапешта, если опять начнется восстание? – Он расхохотался, наклонился, похлопав себя по бедру, очень довольный своей остротой. Потом медленно выпрямился. – Кроме того, он такой же житель Будапешта, как и я. Вы сказали «Белый ангел»?.. – внезапно задумчиво спросил он. – Выйдите–ка сюда вы оба.

Они напряженно поднялись, вышли. Луч фонаря обшарил их и уперся прямо в лицо Рейнольдса, и тому пришлось зажмуриться.

– Это он. Точно, – весело объявил полицейский. – Это тот, о котором нам рассказывали. Погляди–ка, у него на щеке все еще видны отпечатки каждого пальца… Нет ничего удивительного, что ему не хочется возвращаться туда опять. Странно, что ему там чуть челюсть не выбили. – И он направил луч фонаря на моргающую Юлию. – Похоже, что и она это могла сделать. Сложена как боксер. – Он не обратил внимания на возмущенное хмыканье Юлии и, повернувшись к Рейнольдсу, наслаждаясь собой, погрозил ему указательным пальцем. – Вам необходимо быть осторожным, молодой человек, – преувеличенно торжественно, не без юмора посоветовал он. – Красивая у вас девушка, как вы сами знаете, но, если она такая толстушка в двадцать лет, подумайте, что из нее получится, когда ей перевалит за сорок… Вам следовало бы посмотреть на мою жену. – Он снова захохотал и махнул рукой, показывая, что отпускает их. – Давайте отсюда, дети мои. В следующий раз, если попадетесь, вас ожидает кутузка.

Через пять минут они расстались на мосту, как раз когда опять повалил снег.

Рейнольдс взглянул на светящийся циферблат.

– Девять. Через три часа я буду на месте.

– В таком случае мы будем ждать вас. У меня как раз хватит времени, чтобы рассказать, как я чуть не выбила вам челюсть и как холодная ледяная вычислительная машина обнимала и, затаив дыхание, целовала меня целую минуту.

– Тридцать секунд всего–то, – возразил Рейнольдс.

– Не меньше полутора минут. И я им сначала не скажу, по какой причине. Не могу дождаться, чтобы насладиться их видом после моего рассказа.

– Вы можете рассказывать им все, что хотите, – усмехнулся Рейнольдс, – но не забудьте сообщить, как вы будете выглядеть в сорок лет.

– Этого не скажу, – возразила она, стоя так близко к нему, что он заметил веселые искорки в ее глазах. – После всего происшедшего между нами, – торжественно сообщила она, – это значит меньше, чем рукопожатие. – Она поднялась на цыпочки, провела легко губами по его щеке и торопливо исчезла в темноте.

Целую минуту Рейнольдс глядел ей вслед, задумчиво потирая щеку, потом добродушно ругнулся про себя и отправился в противоположную сторону, наклонив голову и надвинув поля шляпы на глаза, чтобы защититься от снега.

* * *

Не замеченный никем, Рейнольдс добрался до своего номера в отеле, забравшись туда по пожарной лестнице. Было двадцать минут десятого. Он очень замерз и сильно проголодался. Включив обогреватель, удостоверился, что никого не было в его номере, пока он отсутствовал, вызвал по телефону управляющего, который сообщил, что никто к нему не наведывался и никаких писем не приходило, что конечно же тот будет счастлив принести обед даже в такой поздний час. Управляющий пояснил, что шеф–повар как раз собирался отправиться спать, но посчитает за честь показать мистеру Рейнольдсу, как надо готовить экспромтом. Рейнольдс довольно грубо ответил, что для него имеет значение быстрота приготовления, а кулинарное искусство может подождать до следующего дня.

Он быстро прикончил обед и большую часть бутылки «Сопрони» как раз после одиннадцати часов и собрался уходить, хотя до встречи оставался еще почти час. Однако если на «мерседесе» Графа расстояние до места встречи было бы преодолено за шесть–семь минут, то пешком на это потребуется времени гораздо больше, тем более что придется идти не прямым путем.

Он сменил рубашку, галстук и носки, снятую одежду аккуратно свернул и уложил в чемодан, чтобы ничего не оставлять в этом номере, который он больше никогда не увидит. Он потеплее оделся для предстоящего путешествия в зимнюю ночь, вставил в замочную скважину входной двери ключ и опять покинул номер по пожарной лестнице. Уже спустившись вниз, он услышал, как где–то настойчиво трезвонит телефон, но не придал этому значения, потому что звонок мог раздаваться из любого другого номера.

Рейнольдс появился на улице у дома Янчи через несколько минут после полуночи. Он шел довольно быстро, но все же успел промерзнуть, хотя и остался доволен тем, что совершенно определенно не обнаружил за собой слежки на всем пути от отеля. Теперь остается одно: лишь бы Граф вовремя пришел…

Улица была пустынной. Дверь гаража, когда он подошел к ней, оказалась открытой, как об этом и договаривались заранее. Не замедляя шага, он уверенно прошел в темноте помещения, повернул к двери в коридор у противоположной стены. Едва он сделал шаг, как внутренность гаража внезапно осветилась, а железные двери за его спиной захлопнулись.

Рейнольдс остановился с опущенными вниз руками, не касаясь одежды, и медленно огляделся. Во всех углах гаража с карабинами в руках стояли внимательные и улыбающиеся сотрудники АВО. Все в высоких фуражках и длинных, перетянутых ремнями шинелях. В их принадлежности к АВО не приходилось сомневаться, тупо подумалось Рейнольдсу, в подлинном ошибаться невозможно. Выражение неумолимой жестокости стояло в глазах этих садистов, по трупам прокладывающих свой путь в секретные полиции коммунистических стран всего мира.

Был тут еще и пятый человек. Маленький, стоящий у двери в коридор, с тонким темным интеллигентным еврейским лицом привлек внимание Рейнольдса и завладел им. Едва Рейнольдс посмотрел на него, как тот убрал в кобуру пистолет, застегнул ее, сделал два шага вперед, улыбнулся и шутовски поклонился:

– Как я полагаю, передо мной капитан британской секретной службы Майкл Рейнольдс. Вы очень пунктуальны, и мы искренне и высоко это ценим. Мы в АВО не любим, когда нас заставляют ждать.

Глава 6

Молча и неподвижно стоял Рейнольдс посередине гаража. Ему казалось, что он стоит тут уже целую вечность, переживая внезапность и горькое сознание происшедшего, торопливо пытаясь осмыслить причину появления АВО и отсутствие своих друзей. Но на самом деле он находился в таком состоянии считанные секунды, стараясь изобразить страх, расширив глаза и раскрыв рот. Отвисшая челюсть как нельзя более натурально подчеркивала его внезапные чувства.

– Рейнольдс, – пробормотал он так, как с трудом произнес бы это имя любой венгр. – Майкл Рейнольдс… я не знаю, кого вы имеете в виду, товарищ… Что произошло?.. Почему здесь эти карабины?.. Клянусь, я ничего не сделал, товарищ… я клянусь… – Он прижал руки к груди, умоляюще сжимая пальцы, пока они не побелели, а в дрожащем голосе не зазвучал откровенный страх.

Два охранника, которых видел перед собой Рейнольдс, сдвинули мохнатые брови и поглядели друг на друга с медленным и удивленным восхищением. Но и тень сомнения не коснулась темных довольных глаз маленького еврея.

– Амнезия… – добродушно пояснил он. – Шок, мой друг. Вот почему вы забыли свое собственное имя. Однако это была замечательная попытка с вашей стороны. Если бы я не знал и не сомневался, кто вы есть на самом деле, то я бы, как и мои люди здесь, не знающие про вас ничего, был склонен бы более чем наполовину вам поверить. Британская шпионская служба оказывает нам большую честь, посылая сюда своих лучших людей. Впрочем, я бы и не ожидал ничего иного, кроме лучшего, когда… э… имеется в виду возвращение, скажем так, профессора Гарольда Дженнингса.

Рейнольдс ощутил в глубине желудка какую–то сосущую пустоту и горький привкус отчаяния во рту. Боже, это даже хуже того, чего он сначала боялся. Если они знают об этом, значит, знают все, а это – конец всему. Однако глупое и испуганное выражение так и застыло на его лице, словно приклеенное. Внезапно он затрясся, словно от ужаса перед темной бездной, и затравленно огляделся вокруг.

– Позвольте мне уйти! Позвольте мне уйти! – почти завизжал он. – Я ничего не сделал. Я говорю вам – ничего! Ничего! Я житель Будапешта, товарищ. У меня есть документы. У меня есть партийный билет. Я вам сейчас их покажу. Сейчас покажу… – Рука потянулась во внутренний карман куртки, но тут же замерла от единственного слова офицера АВО, хлестнувшего его, словно хлыстом, хотя произнесено оно было холодно, спокойно и сухо.

– Стоп!

Рейнольдс остановил руку как раз у отворота куртки и медленно уронил ее. Маленький еврей улыбнулся:

– Очень жаль, что вы не проживете так долго, чтобы уйти на пенсию из секретной службы своей страны, капитан Рейнольдс. Очень жаль в самом деле, что вы пошли в эту службу. Я убежден, что театр и кино лишились замечательного великого актера. – Он посмотрел куда–то за плечо Рейнольдса на стоявшего в дверях гаража человека. – Коко, капитан Рейнольдс собирался продемонстрировать нам пистолет или какое–нибудь другое оружие нападения. Освободите его от лишнего груза, дабы он не исполнил этого намерения.

Рейнольдс услышал позади себя стук тяжелых сапог по бетонному полу и невольно вскрикнул, когда ему в спину прямо над почками ударил приклад винтовки. В голове закружилось, он зашатался, но сквозь красную пелену боли почувствовал, как тренированные руки обыскивают его одежду, а маленький еврей что–то бормочет извиняющимся тоном.

– Вы должны простить Коко, капитан Рейнольдс. Он очень прямолинейный в своих подходах человек. Однако опыт научил его обыскивать пленников, и это небольшая демонстрация того, что так гораздо эффективнее, чем просто пригрозить. – Его голос неуловимо изменился. – А… экспонат первый… И что любопытно, бельгийский автоматический пистолет калибра 6,35. Да еще с глушителем! Ни того ни другого невозможно достать в нашей стране. Без сомнения, все это вы нашли на улице… А кто–нибудь узнает это?..

Рейнольдс с трудом напряг глаза. Офицер АВО подбрасывал в руке дубинку, отобранную Рейнольдсом у напавшего на него несколько раньше этим вечером человека.

– Думаю… да… думаю, да… полковник Гидаш…

Сотрудник АВО, которого начальник назвал Коко, попал в поле зрения Рейнольдса. Настоящая гора, а не человек. Рейнольдс это теперь отчетливо увидел. Ростом в шесть футов и четыре дюйма и соответствующего сложения, со сломанным носом и жестоким лицом. Громила взял в руки дубинку, почти скрывшуюся в его огромной, покрытой черными волосами лапе.

– Она принадлежит Герпеду, полковник. Вне всякого сомнения. Видите, вот на ручке его инициалы. Моему другу Герпеду… где ты ее взял? – заорал он на Рейнольдса.

– Я нашел ее вместе с пистолетом, – равнодушно ответил Рейнольдс. – В свертке на углу улицы Бродешадор и…

Он увидел, как мелькнула дубинка, но слишком поздно, чтобы уклониться от нее. Удар дубинки отбросил его к стене, и он сполз по ней на пол. Он попытался встать на ноги, глаза заволокло тьмой, с разбитых губ капала на пол кровь. Он почувствовал языком, что передние зубы зашатались.

– Ну, Коко… – успокаивающе и с упреком сказал Гидаш. – Верни–ка это все назад… Благодарю… Капитан Рейнольдс, вам остается во всем винить только себя. Нам еще неизвестно, является ли Герпед другом Коко или он был его другом. Он уже находился на пороге смерти, когда мы нашли его на той трамвайной остановке, где вы его оставили. – Протянув руку, Гидаш потрепал по плечу осклабившегося гиганта, стоящего рядом. – Но не ошибитесь в оценке моего друга, мистер Рейнольдс. Он не всегда такой. Можете судить по его имени. Правда, оно не его собственное, это кличка знаменитого клоуна и комика, о котором вы, несомненно, слышали. Уверяю вас, Коко может быть в высшей степени забавным… Я видел, как его коллеги корчились от смеха в подвалах на улице Сталина, когда он применял интересные вариации своей… э… техники.

Рейнольдс промолчал и ничего не ответил на этот монолог. Ссылка на камеры пыток АВО, полная свобода, которую предоставлял полковник Гидаш этому садистскому уроду, не являлись ни случайными, ни не связанными между собой. Гидаш пытался нащупать слабость в психике Рейнольдса, точно оценивая реакцию и сопротивление к тому или иному подходу к нему. Гидаш был заинтересован только в определенных результатах, которые необходимо было достигнуть самыми быстрыми методами. Если бы он убедился, что жестокость и насилие дают скорые плоды или являются пустой тратой времени в отношении человека, подобного Рейнольдсу, то, не колеблясь, применил бы или, напротив, отказался бы от них, чтобы искать более утонченные методы. Гидаш выглядел опасным, довольно умным и озлобленным, но в нем не чувствовалось склонности к садизму, которую Рейнольдс, напротив, отчетливо видел в темных тонких чертах лица Коко. Тот подозвал одного из своих людей.

– Пройдите на угол улицы к телефону–автомату. Вызовите сюда автомобиль. Они знают, где мы находимся. – Он улыбнулся Рейнольдсу. – К сожалению, мы не могли поставить машину прямо перед входной дверью. Это бы вас насторожило. А?.. Не так ли, капитан Рейнольдс? – Он взглянул на часы. – Машина будет здесь в ближайшие десять минут, не более. Но этот десяток минут можно провести с пользой. Может быть, капитан Рейнольдс заинтересуется возможностью написать и подписать отчет о своих последних действиях. Не вымышленных, конечно. Проведите его внутрь.

Они провели его внутрь, поставили напротив стола, пока Гидаш усаживался за ним и направлял лампу прямо в лицо Рейнольдсу. С расстояния менее двух футов свет слепил его даже сквозь закрытые глаза.

– Мы запоем, капитан Рейнольдс. Потом запишем слова песни для благодарной аудитории или, по крайней мере, для народного суда. Вас ожидает справедливый суд. Разные там экивоки, прямая ложь и даже попытка тянуть время на пользу вам не пойдут. Быстрое подтверждение уже известного нам может сохранить вам жизнь. Мы бы предпочли избавиться от того, что неизбежно будет считаться международным инцидентом. Мы знаем все, капитан Рейнольдс. Все. – Он покачал головой, словно удивляясь своим воспоминаниям. – Кто бы мог подумать, что ваш друг… – Он щелкнул пальцами. – Я забыл его имя… этот квадратный тип с плечами, напоминающими амбарную дверь… Кто бы мог подумать, что у него такой приятный певучий голос. – Гидаш взял лист бумаги из ящика стола и положил перед собой. Рейнольдс увидел, что бумага исписана каким–то текстом. – Строки довольно неровные, что вполне объяснимо обстоятельствами, но пока и это сойдет. Думаю, у судьи не возникнут трудности с прочтением записи.

Невзирая на глубоко саднящую боль в боку и разбитом рту, Рейнольдс почувствовал прилив бодрости и, наклонившись, выплюнул кровь на пол, стараясь не показать выражение своего лица. Теперь он знал, что никто не заговорил, потому что АВО никого из них не поймала. Видимо, им все же удалось подобраться довольно близко к Янчи и его людям, иначе они не заметили бы работающего в гараже Шандора… Гидаш слишком много уже тут наговорил, чего не стоило бы делать.

Рейнольдс был уверен, что Шандор не мог знать достаточно много из того, что хотелось бы узнать Гидашу. В любом случае они начали не с Шандора. По крайней мере, не тогда, когда бы у них в руках оказались девушка и Имре. Да Гидаш и не был похож на человека, забывающего чье–то имя, особенно имя, которое он узнал лишь сегодняшним вечером. Кроме того, сама мысль, что Шандор заговорил под физическими пытками, а на другое у них просто бы не хватило времени, просто не укладывалась в голове. Гидашу никогда не приходилось, мрачно подумал Рейнольдс, попадать в объятия рук Шандора и никогда не пришлось глядеть при этом в его добрые непроницаемые глаза с расстояния шести дюймов. Если бы они подвергли Шандора пыткам в этой комнате, то сомнительно, чтобы стены тут так и остались на своих местах.

– Допустим, вы начнете рассказ с того, как вам удалось проникнуть в страну, – предложил Гидаш. – Каналы были заморожены, мистер Рейнольдс?

– Проник в страну?.. Каналы?.. – невнятно и тяжело переспросил Рейнольдс распухшими губами и медленно покачал головой. – Боюсь, что не знаю… – Он прервался на слове, отпрыгнул в сторону, гибко извернувшись, потому что в спине и боку вновь возникла невыносимая боль. И все же успел заметить в тени, где скрывался Гидаш, едва уловимый кивок в сторону Коко и движение глаз, лишь позже осознавая, что Гидаш как раз и хотел, чтобы он то и другое заметил. Обрушившийся сверху кулак Коко прошел мимо, лишь кольцо с печаткой сделало жгуче тонкую царапину от виска к челюсти, но Рейнольдс, когда гигант потерял равновесие, не допустил ошибки.

Гидаш вскочил на ноги с пистолетом в руках, два охранника вбежали с карабинами на изготовку. Рейнольдс перенес всю тяжесть тела на одну ногу, ощущая другую так, будто сломал ее, а Коко катался по полу, хватая ртом воздух. Гидаш понимающе улыбнулся.

– Вы сами вынесли себе приговор, капитан Рейнольдс. Обычный житель Будапешта лежал бы сейчас там, где катается от боли несчастный Коко. Здесь в школах не учат каратэ. – С холодным удивлением Рейнольдс сообразил, что Гидаш намеренно спровоцировал этот инцидент, равнодушный к последствиям для своего подчиненного. – Я узнал все, что мне нужно. Отдаю вам должное и понимаю, ломать вам кости будет пустой тратой времени. Улица Сталина ждет вас, капитан Рейнольдс, и некоторые другие, более утонченные формы допроса.

Через три минуты они все разместились в грузовике, подъехавшем к гаражу. Гигант Коко с посеревшим лицом, все еще тяжело дышавший, вытянулся на задней скамье, а полковник Гидаш с двумя охранниками, сидя вокруг, охраняли сидевшего на полу спиной к кабине Рейнольдса. Четвертый охранник расположился в кабине рядом с водителем грузовика.

Удар, визжащий звук, швырнувший всех на пол грузовика с сидений, причем один из охранников упал на Рейнольдса, – все это случилось спустя двадцать секунд, когда они стали поворачивать за ближайший угол.

Удар без всякого предупреждения, которое бы дало хоть полсекунды, чтобы подготовиться к нему. Просто завизжали тормоза, послышался скрежет металла о металл, шины грузовика со скрипом протащились по утрамбованному снегу и самортизировали о кромку тротуара на противоположной стороне улицы.

Они еще валялись на полу грузовика, приходя в себя от неожиданности, и еще не сделали ни одного движения, а двери грузовика распахнулись, вспыхнул свет, внезапно осветивший темную внутренность фургона, и следом, через мгновение, вспыхнули еще два фонаря. Два длинных ствола зловеще сверкнули в свете фонарей, и низкий хриплый голос приказал всем заложить руки за голову. Снаружи раздался тихий голос, стволы и два фонаря отодвинулись в сторону, и в человеке, который, спотыкаясь, вошел в луч света, Рейнольдс опознал сотрудника АВО. За ним почти сразу появился еще один, потерявший сознание, мотор грузовика вновь заработал, и они опять были в пути. Все это не заняло и двадцати секунд с начала и до конца. Рейнольдс мысленно восхитился сноровкой и четкой эффективностью работы профессионалов подобного рода.

В том, кто это такие, он ни минуты не сомневался, но и при всем том, лишь на секунду поймав взглядом держащую один из стволов руку, изуродованную, всю покрытую шрамами, руку с необычной сине–фиолетовой отметиной в середине, мелькнувшую на миг руку, лишь после этого он почувствовал теплую и успокаивающую волну облегчения, нахлынувшую на него. Только в тот момент, не раньше, он мог почувствовать, как был напряжен, как, словно металлические струны, натянуты все его нервы. И уже потом он в состоянии был подумать о всех тех ужасах, которые ожидали менее везучих, – тех, кого допрашивали на улице Сталина.

Снова заныло в боку и заболели разбитые губы. Боль усилилась, потому что теперь его не сковывал страх за ближайшее будущее. Но зато сейчас он вновь мог думать о настоящем. Тошнота волнами накатывала на него, в голове кружилось, и толчками пульсировала кровь. Он понимал, что стоит ему самую малость расслабиться, и тут же сознание покинет его. Но для этого еще не настало время. Позже.

Сжав зубы, чтобы не застонать, с посеревшим от боли лицом, он спихнул свалившегося на него охранника, перешагнул через него и забрал его карабин. Он положил оружие на скамью слева от себя и подтолкнул в глубину фургона. Невидимая рука подхватила карабин и отправила его в темноту. Туда же последовали два других карабина и пистолет Гидаша. Свой пистолет Рейнольдс взял из куртки Гидаша, сунул его обратно в свою куртку и сел на лавку напротив Коко.

Через несколько минут они услышали, что двигатель машины затихает и грузовик тормозит. Стволы в задней части фургона вновь поднялись на несколько дюймов, и хриплый голос посоветовал всем соблюдать абсолютную тишину. Рейнольдс вынул автоматический пистолет, навинтил на него глушитель и прижал ствол к шее Гидаша.

Остановка была короткой. Вопрос со стороны неизвестного. Быстрый резкий ответ. Внутри фургона не слышны были слова, различимы лишь интонации говоривших. Затем, по–видимому, было получено разрешение, зашипел выходящий из тормозов воздух, и они опять отправились в путь. Рейнольдс облегченно откинулся назад на своем сиденье и вновь положил пистолет в карман. На шее Гидаша осталась глубокая красная отметина от глушителя пистолета – болезненный знак от напряженного, рвущего нервы момента.

Они притормозили еще раз. И вновь автоматический пистолет уперся в то же место на шее полковника АВО, но теперь задержка оказалась еще короче. Больше они не останавливались, катили по извилистой гладкой дороге. Приглушенный звук двигателя, как понял Рейнольдс, говорил о том, что они выехали из пригородов Будапешта и теперь дорога шла по сельской местности. Рейнольдс знал, что в городе обычно звук двигателя отражается эхом от ближайших зданий и звучит громче. Он заставлял себя не заснуть ненароком, цеплялся за ускользавшие нити сознания, для чего постоянно напрягал взгляд и старался рассмотреть внутренности фургона. Его глаза привыкли к темноте. В тусклом свете фонаря он уже мог различить две фигуры в низко надвинутых на глаза шляпах. Оба незнакомца, сгорбившись, сидели неподвижно со стволами и фонариками в руках. В их напряженной сосредоточенности чувствовалось что–то почти нечеловеческое. Рейнольдс впервые стал по–настоящему понимать, как Янчи и его друзьям удалось выжить и просуществовать такое длительное время. Снова и снова Рейнольдс поглядывал на лежащих у своих ног людей и видел недоуменное выражение их лиц, волны страха, охватывающие их время от времени, дрожание рук, затекших от длительного неудобного держания их на затылке. Один лишь Гидаш оставался всю дорогу совершенно неподвижным, с каменным и лишенным всякого выражения лицом. Невзирая на хладнокровное отношение к страданиям других, этот человек имел в характере нечто, как признался себе Рейнольдс, что было достойно удивления и даже восхищения. Без какого–либо намека на страх и жалость к самому себе Гидаш воспринял свое нынешнее положение с той же отчужденной холодностью, какая была ему присуща и в момент торжества. Один из людей в задней части фургона направил луч фонарика на кисть своей руки, возможно, чтобы посмотреть на часы, хотя на таком расстоянии Рейнольдсу трудно было определить это. Потом человек заговорил низким голосом, с приложенным ко рту платком, закрывающим нижнюю половину лица. Такой голос мог принадлежать кому угодно.

– Всем снять обувь, но по очереди. Положить обувь на первую скамейку.

На миг Рейнольдсу показалось, что полковник Гидаш собирается отказаться выполнять приказания, – сомнений в том, что у него хватит мужества поступить так, не было, – но пистолет Рейнольдса ткнулся в него, поторапливая и показывая явную бесполезность любого сопротивления. Даже Коко уже вполне пришёл в себя, чтобы, опираясь на локоть и помогая себе обеими руками, снять ботинки за какие–то тридцать секунд.

– Отлично, – сухо произнес человек у двери фургона. – Теперь, джентльмены, снимите шинели. И будет достаточно. – Человек помолчал, наблюдая за выполнением своего приказа. – Благодарю… Теперь внимательно слушайте. Мы сейчас едем по очень тихой и пустынной дороге. Скоро мы остановимся в маленькой хижине у дороги. Ближайшее жилье в любом направлении отсюда – не ближе трех миль. Если вы это жилье попытаетесь искать без обуви в одних носках, то, скорее всего, отморозите ноги, прежде чем найдете его, и совершенно определенно, что обе ноги вам впоследствии ампутируют.

Не сочтите это какой–то драматической угрозой, просто предупреждаю вас. Если же у вас имеется желание попробовать так поступить, то – ради Бога! С другой стороны, – продолжал человек, – в хижине сухо, ветер не продувает и там есть достаточный запас дров. Так что можете вполне поддерживать там теплоту. Утром мимо обязательно проедет какая–нибудь крестьянская телега.

– Зачем вы все это делаете? – спокойно и почти со скукой в голосе спросил Гидаш.

– Зачем вас оставляют в безлюдной местности? Это вы имеете в виду? Или речь о том, что мы пощадили ваши ничего не стоящие жизни?..

– И то и другое…

– Вы могли бы и сами достаточно легко догадаться. Ведь никто не знает, что у нас имеется принадлежащий АВО грузовик. Если вы не окажетесь у телефона, то никто не будет знать об этом, пока мы не доберемся до австрийской границы. Этот грузовик сам по себе является надежным документом по всему маршруту. Что же касается ваших жизней, то с вашей стороны такой вопрос вполне естествен. Те, кто живут мечом, должны ожидать, что от меча они и погибнут. Но мы не убийцы.

Почти сразу, как человек кончил говорить, грузовик остановился. Через какое–то время послышались шаги и задняя дверца распахнулась. Рейнольдс увидел двух людей, стоящих на дороге на фоне занесенных снегом стен маленькой хижины. После приказа «выходить» Гидаш и его люди выбрались из машины, помогая все еще с трудом передвигавшемуся Коко. Рейнольдс услышал легкий щелчок, когда подняли капот для проверки двигателя, но лица рассматривающего двигатель человека он не увидел – просто какое–то серое пятно в темноте. Он выглянул из задней дверцы, увидел последнего из людей АВО, которого загоняли в хижину, увидел, как за ними заперли дверь, вновь услышал щелчок на этот раз опускаемого капота, и почти сразу же три фигуры забрались в фургон, и грузовик вновь уже был в пути.

* * *

Вспыхнул свет. Все торопливо снимали с лиц прикрывавшие носовые платки, и Рейнольдс услышал, как Юлия охнула, посмотрев на него. Это довольно понятно, сухо подумал Рейнольдс, если лицо его выглядело таким же, каким он его ощущал. Первым заговорил Граф:

– У вас такой вид, мистер Рейнольдс, словно вы попали под автобус. Или это, или вы полчаса развлекались с нашим добрым другом Коко.

– Вы знаете его? – хрипло и невнятно спросил Рейнольдс.

– В АВО все знают его. И половина Будапешта тоже с ним лично познакомилась. Он находит себе приятелей, где бы ни появился. Что, кстати, произошло с нашим большим другом? Кажется, он не был в обычном для себя добром расположении духа?

– Я ударил его.

– Вы ударили его?.. – Граф удивленно поднял бровь. Для любого другого человека это движение брови было равнозначно огромному удивлению. – Даже дотронуться пальцем до Коко является само по себе поразительным достижением, но нанести ему боевой удар…

– О, прекратите! – устало и расстроенно попросила Юлия. – Посмотрите на его лицо. Мы должны что–то сделать.

– Оно и в самом деле некрасиво, – признался Граф, потянувшись за своей фляжкой на боку. – Тут поможет только универсальное средство.

– Скажите Имре, чтобы он остановился, – глубоким, низким и властным голосом сказал Янчи. Он внимательно посмотрел на закашлявшегося Рейнольдса, когда жидкость обожгла тому рот и горло, и он поперхнулся. От кашля выступили слезы на глазах, которые он вытирал после очередного приступа. – Вы сильно ранены, мистер Рейнольдс? Куда?

Рейнольдс сказал ему, и Граф выругался.

– Мои извинения, дружище, я должен был сам сразу это понять. Этот чертов Коко… Давайте выпьем еще немного «барака». Он продирает горло, но это помогает.

* * *

Рейнольдс не обманывался, полагая, что в лице Янчи и Графа он имеет самых лучших в мире помощников, однако надежды на полный успех у него не было, скорее наоборот: очень мало шансов было в этом деле для выигрыша. Кто предупрежден, тот вооружен. Он вспомнил о тайном микрофоне в номере Дженнингса с глубоким раздражением, которое не скоро пройдет. Коммунисты были на самом деле прекрасно предупреждены. У них имелась возможность перекрыть все дороги. Они могли проверять все машины, въезжающие и выезжающие из Будапешта. Они могли упрятать профессора в недоступную зону, в тюрьму или концентрационный лагерь в сельской местности. Они даже могли отправить его обратно в Россию. И помимо всего этого, был еще один важный момент, придающий особый нюанс всей проблеме: ему ведь ничего не известно, что произошло с молодым Брайаном Дженнингсом в Штеттине. Балтийский порт, мрачно подумал Рейнольдс, мог быть прочесан в тот день так, как его редко прочесывали раньше. И достаточно было всего лишь маленького просчета, совсем малой потери бдительности двумя агентами, ответственными за безопасность парня, у которых не имелось возможности узнать о сигнале тревоги, о том, что сотни сотрудников польской госбезопасности будут обыскивать каждую дыру и каждый закоулок в городе. Любая малейшая оплошность с их стороны приведет к полному провалу всей задуманной операции. Такие мысли крайне угнетали, почти сводили с ума. А ему приходилось лежать здесь и беспомощно ожидать, как расставляются сети в тысяче миль от него.

Жжение в его спине постепенно утихло. Острая режущая боль оставила, его внимание привлекло странное пощелкивание за окном. С каждой минутой это пощелкивание становилось все четче и все чаще. Рейнольдс уже не мог сдержать своего любопытства. Более того, ему срочно нужно было умыться, ибо когда они прошлой ночью приехали, то он, совершенно обессиленный, просто рухнул в постель и сразу же уснул. С чрезвычайной осторожностью он вытянул ноги, спустил их с кровати и сел. Натянул брюки от своего серого костюма, уже изрядно помятые за те три дня, которые прошли со времени его отъезда из Лондона. Сконцентрировавшись, поднялся на ноги и проковылял к маленькому окошку, расположенному над умывальником.

Его глазам предстал удивительный спектакль. Скорее, не весь спектакль, а лишь его главное действующее лицо. Человек под окном, просто юнец, выглядел так, будто возник из какой–то музыкальной комедии. В вельветовой шляпе с высоким пышным плюмажем, в длинном развевающемся плаще, который заменила желтая скатерть, в роскошно вышитых высоких сапогах со сверкающими серебряными шпорами, бросающимися в глаза своей ослепительностью даже на белом снежном фоне. И в самом деле, колоритная фигура в этой мрачной серой коммунистической стране, просто ослепительная.

Его занятие было столь же невероятным, как и внешний облик. Затянутой в перчатку рукой он держал длинный тонкий кнут. Легко и привычно двигая кистью, он заставлял подскакивать лежащую в пятнадцати футах пробку, а потом отбрасывал ее футов на десять в сторону. Потом опять заставлял пробку подпрыгивать и возвращаться точно на прежнее место. Подобным образом он манипулировал с десяток раз, хотя Рейнольдс так и не увидел, как кнут касается пробки, ибо удар был слишком быстр, чтобы глаза успели его заметить. Точность удара молодого человека была фантастической, а сосредоточенность абсолютной.

Рейнольдса так захватило это представление, что од даже не услышал, как за его спиной бесшумно отворилась дверь. Он услышал ошеломленный возглас: «О–о!» – и резко развернулся у окна и тут же сморщился от боли, которая ножом пронзила его спину.

– Прошу прощения, – смущенно сказала Юлия. – Я не знала…

Рейнольдс улыбнулся.

– Входите, все в порядке. Я вполне готов. Вы должны помнить, что мы, агенты, в любой момент готовы развлекать любую женщину, особенно в своей спальне. – Он взглянул на поднос, поставленный ею прямо на кровать. – Для поддержки сил инвалида?.. Вы очень любезны.

– Инвалид чувствует себя хуже, чем сам признает. – Голубое шерстяное платье с пояском и белыми полосками на рукавах и вокруг шеи очень ей шло, а блестящие золотистые волосы, аккуратно причесанные, выглядели так, словно их натерли снегом. Она легко коснулась кончиками пальцев, свежими и прохладными, его спины. Он услышал легкий вздох. – Нужно позвать доктора, мистер Рейнольдс. На вашей спине оттенки всех мыслимых цветов: красные, синие, фиолетовые… Нельзя это все оставить просто так. Ваша спина выглядит ужасно. – Она его легко повернула к себе и взглянула в покрытое щетиной небритое лицо. – Вам необходимо лечь в постель. Вам очень больно, правда?

– Только когда я смеюсь, как сказал пробитый гарпуном кит. – Он отодвинулся от умывальника и кивнул в окно. – Кто этот циркач?

– Я могу и не смотреть, – рассмеялась она. – Я слышу. Это Козак. Один из людей моего отца.

– Козак?..

– Так он себя называет. Его настоящее имя Александр Мориц. Он считает, что мы об этом не догадываемся, но мой отец знает о нем все. Впрочем, он знает все почти о каждом. Парнишка считает, что Александр слишком интеллигентное имя, и поэтому называет себя Козаком. Ему всего восемнадцать.

– А к чему этот комедийный наряд?

– С вашей стороны это полное невежество, – сказала она с упреком. – В его наряде нет ничего комичного. Наш Козак настоящий сикош, вы бы сказали – ковбой. Он из Усты, степной земли к востоку от Дебрецена. Там они именно так и одеваются. Козак олицетворяет собой еще одну сторону деятельности Янчи, о которой вы пока не слышали. Он кормит голодающих людей, – спокойно сказала она. – Когда наступает зима, мистер Рейнольдс, многие люди в Венгрии голодают. Правительство забирает у крестьян слишком много мяса и картофеля. У них очень большие продуктовые налоги. Особенно плохо приходится людям в зерновых районах, где правительство забирает все. Однажды было так плохо, что жители Будапешта снабжали хлебом деревню. Вот Янчи и подкармливает таких голодных. Он решает, с какой правительственной фермы нужно забрать скот и куда его направить. Козак туда этот скот и перегоняет. Он только прошлой ночью перешел границу.

– И это так просто?

– Да, для Козака. У него особенный талант обращаться с животными. Большую часть скота он пригоняет из Чехословакии. Граница всего в двадцати километрах отсюда. Козак набрасывает на них маску с хлороформом или дает им выпить дешевого самогона. И потом полусонных животных ведет через границу. Они ему не доставляют хлопот, это все равно как если бы мы с вами перешли через улицу.

– Какая жалость, что невозможно так же обращаться с людьми, – сухо заметил Рейнольдс.

– Именно этого и хочет Козак: помогать Графу и Янчи переводить через границу людей. Конечно, не угощая их хлороформом. Он скоро займется этим. – Юлия несколько секунд невидящим взглядом глядела в окно и потом посмотрела на Рейнольдса своими голубыми глазами, в этот момент мрачными и неподвижными. Она начала было говорить: – Мистер Рейнольдс, я…

Рейнольдс знал, что она сейчас скажет, и поспешил прервать ее.

Не нужна была особая проницательность, чтобы догадаться, что их решение не отказываться от встречи с Дженнингсом было вызвано лишь тяжестью прошлой ночи. Он ожидал, что Юлия непременно обратится к нему, знал, что об этом она хотела сказать ему с того самого момента, как вошла в комнату.

– Попробуйте называть меня Майклом. Мне кажется довольно сложным все время соблюдать официальный тон. Тем более когда я разговариваю полураздетым.

– Майкл… – Она медленно произнесла его имя, и у нее оно прозвучало как «Михай».

– Майкл, я убью вас, – пригрозил он.

– Очень хорошо. Майкл.

– Михай, – передразнил он и улыбнулся. – Вы собирались что–то спросить?..

На мгновение карие и голубые глаза встретились. И девушка заранее знала ответ на свой вопрос, даже не задавая его. Ее изящные плечи на секунду поникли, будто испытали поражение. Она отвернулась.

– Ничего, – безжизненным голосом сказала она. – Я узнаю относительно доктора. Янчи просил вас спуститься, через двадцать минут.

– Господи, ну конечно же! – воскликнул Рейнольдс. – Радиопередача! Я совершенно об этом забыл.

– Это уже кое–что. – Она едва заметно улыбнулась и прикрыла за собой дверь.

…Янчи медленно поднялся, выключил радио и посмотрел на Рейнольдса:

– Думаете, это плохо?..

– Достаточно скверно. – Рейнольдс уселся на стуле поудобнее, чтобы не так болела спина. Ему нелегко дались усилия умыться, одеться и спуститься вниз, хотя он и бодрился. Боль не отпускала его. – Мне совершенно точно было обещано, что сегодня в радиопередаче прозвучит условная фраза.

– Может быть, они уже приехали в Швецию, но не успели сообщить об этом вашим людям?.. – предположил Янчи.

– Опасаюсь, что это не так. – Рейнольдс был уверен, что утром они наконец услышат по радио условную фразу! Он очень расстроился. – Все было для этого готово. Связник из консульства в Гетеборге постоянно готов к встрече с ними.

– Ах так… Но если эти агенты так хороши, как вы о них говорите, то они могли что–то заподозрить и затаиться в Штеттине на день–другой. До тех пор, пока, как вы говорите, не спадет жара…

– На что еще мы можем надеяться… Боже мой, подумать только, что я мог попасться на эту удочку с микрофоном в душе! – горько произнес Рейнольдс. – Что теперь поделаешь?

– Ничего. Нужно только запастись терпением и ждать, – посоветовал Янчи. – Впрочем, это касается нас, а вам нужно просто лечь в постель без всяких споров. Я видел слишком много больных и раненых, чтобы распознать больного просто по внешнему виду. За врачом послали. Это мой давний многолетний друг. – Он улыбнулся, увидев недоумение на лице Рейнольдса. – Мы можем полностью ему доверять.

Через двадцать минут доктор вместе с Янчи поднялся в комнату к Рейнольдсу. Крупный, сильный, краснолицый, усатый человек с профессионально бодрым голосом, который неизбежно вынуждал пациентов подозревать худшее. Весь его вид излучал непоколебимую самоуверенность. Практически он не отличался от докторов в любой части света. Как и многие другие эскулапы, он высказывался слишком категорически и не старался скрывать свое собственное мнение.

Он безостановочно ругал «этих проклятых коммунистов» с самой первой минуты, как вошел в комнату.

– Как вам удалось так долго выжить здесь, – улыбнулся Рейнольдс, – если вы столь категорично высказываете свое мнение?..

– А–а… все знают, что я думаю об этих чертовых коммунистах. Они не осмеливаются нас тронуть, потому что мы незаменимы, мой друг! Особенно хорошие врачи. – Он прижал стетоскоп к уху. – Не то чтобы я уж очень хороший специалист, но весь фокус заключается в том, чтобы убедить их в своей незаменимости.

Врач был к себе не совсем справедлив. Осмотр был квалифицированным, тщательным и быстрым.

– Будете жить, – объявил он. – Возможно, у вас и было внутреннее кровотечение, но очень незначительное. Сильное воспаление и весьма заметные следы от ударов. Такому больному нужен постельный режим, Янчи, если вы не возражаете. Эффективность этого средства, которое я вам рекомендую, – продолжал он, – находится в прямой зависимости от боли, которую оно вызовет. Не исключено, вы будете подпрыгивать до потолка от боли, «но завтра вам станет лучше. – Он взял в горсть сероватой мази, размазал по спине тонким слоем. Этому рецепту, – пояснил он, – сотни лет, и я его всегда выписываю. А пациент всегда доверяет врачу, который пользует своих больных старым добрым лекарством, кроме того, это практически все, что «эти чертовы коммунисты» нам оставили.

Рейнольдс сморщился, когда почувствовал, как жидкая мазь впитывается в кожу, и его бросило в жар, даже на бровях выступили капельки пота. Доктор удовлетворенно хмыкнул.

– Что я вам говорил! Завтра станете как огурчик. Еще проглотите парочку этих белых таблеток, мой мальчик, и они окончательно снимут боль. И еще эту синюю. Она даст вам возможность заснуть. Если не заснете, то через десять минут действие мази прекратится. Уверяю вас, все лекарства быстродействующие.

Лекарства такими и оказались. Прежде чем заснуть, Рейнольдс еще услышал, как доктор опять ругал «этих чертовых коммунистов», когда спускался по лестнице. Он проспал почти двенадцать часов подряд.

Глава 7

Когда он проснулся, то увидел, что уже наступил вечер, но на этот раз окно занавесили и зажгли маленькую керосиновую лампу. Он проснулся сразу, как привык это делать, не двигаясь и не меняя позы. Его взгляд остановился на Юлии, которая смотрела на него так, как никогда до этого. Это продолжалось целый долгий миг. Она почувствовала, что он проснулся, и от неожиданности покраснела, убрав с его плеча руку, которой пыталась его разбудить. Он поднял руку и взглянул на часы, словно ничего особенного не заметил.

– Восемь часов! – Он резко сел в кровати, но не испытал, к своему удивлению, никакой боли.

– Вы себя лучше чувствуете, правда? – улыбнулась она.

– Лучше? Это чудо! – Он ощутил, что боль совсем исчезла, хотя спина и горела, будто в жару. – Сейчас восемь часов, – с сомнением повторил он. – Я проспал целых двенадцать часов!..

– Действительно, так. У вас и лицо стало выглядеть получше, – сказала она спокойно. – Ужин готов. Принести сюда?

– Я спущусь вниз через пару минут, – сообщил Рейнольдс.

Так он и сделал. В маленькой кухне весело горел огонь в очаге. На столе уже был накрыт ужин на пятерых. Шандор и Янчи приветствовали его и были рады узнать, что чувствует он себя лучше. Они познакомили его с Козаком. Тот пожал ему руку, кивнул, улыбнулся и снова молча принялся за свой суп. Пока он ел, не сказал ни одного слова, уткнувшись в тарелку, и Рейнольдс поэтому видел лишь его черные мадьярские волосы, зачесанные назад. Лишь когда он проглотил последнюю ложку, поднялся бросив пару слов Янчи, и вышел, Рейнольдс успел рассмотреть его открытое красивое юношеское лицо с плохо скрываемым выражением злости на нем.

Это выражение явно предназначалось ему, Рейнольдсу, на этот счет у него не оставалось никаких сомнений. Через секунду после того, как за ним захлопнулась дверь, на улице взревел мотор мощного мотоцикла, который стремительно удалился. На улице опять стало тихо. Рейнольдс поглядел на сидевших за столом.

– Пожалуйста, не могли бы вы мне объяснить, что я такого сделал, что ваш молодой друг просто пытался испепелить меня взглядом?

Он взглянул на Янчи, но тот был занят разжиганием своей трубки. Шандор смотрел в огонь, задумавшись о чем–то. Наконец ему весьма раздраженно все объяснила Юлия. Она это делала с таким недовольством, которое обычно ей было не свойственно, что Рейнольдс удивленно на нее взглянул.

– Очень хорошо. Если эти два труса не хотят вам все объяснить, то, видимо, придется это сделать мне. Козак раздражен одним вашим присутствием здесь. Видите ли… он… ну… он считает, что он меня любит. Меня, которая старше его на целых шесть лет!

– Что такое шесть лет, в конце концов, – рассудительно сказал Рейнольдс, – если вы…

– О, помолчите! Однажды ночью он допил оставленную Графом бутылку вина и признался мне в любви. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, что мне не хотелось огорчать его. Поэтому по глупости я что–то сказала, вроде того, что надо подождать, когда он подрастет… Он был в бешенстве…

Рейнольдс удивленно поднял бровь.

– Что все это… о чем, собственно, речь?..

– Не ведите себя, как ничего не понимающий… Он думает, что вы… ну… его соперник в борьбе за мою благосклонность.

– Пусть победит лучший, – торжественно произнес Рейнольдс.

Янчи поперхнулся дымом трубки, а Шандор прикрыл лицо своей массивной ручищей. Однако каменное молчание главы застолья заставило Рейнольдса подумать о том, что предмет для остроумия мог бы быть и какой–нибудь другой. Молчание затянулось. Он постарался выглядеть непринужденно и взглянул на Юлию с любопытством, не обнаружив на лице девушки ни гнева, ни смущения, которые он ожидал увидеть в ответ на свою шутку. Юлия прекрасно владела собой. Она уперлась подбородком в ладонь и рассматривала Рейнольдса задумчиво и чуть насмешливо, что его несколько обескуражило. Не впервые ему приходилось напоминать себе, что в высшей степени глупо недооценивать дочь такого человека, как Янчи.

Наконец она встала из–за стола, чтобы убрать посуду. Рейнольдс обратился к Янчи:

– Насколько я понимаю, мы слышали, как уехал Козак. Куда он отправился?..

– В Будапешт. У него там назначена встреча с Графом на окраине города.

– Что?.. На таком огромном и мощном мотоцикле, мотор которого слышен за мили вперед? И в такой броской одежде, которая каждому мозолит глаза тоже с немалого расстояния?..

– Это всего лишь легкий мотоцикл. Козак просто недавно снял глушитель, чтобы как можно больше людей знало о его приближении… В нем сильно развиты тщеславие и юношеский максимализм. Однако громкий звук его мотоцикла и яркость одежды для него являются лучшей защитой. Он так выделяется, что никому даже и в голову не придет в чем–либо его заподозрить.

– Сколько времени он будет добираться до Будапешта?

– По хорошей погоде ему потребуется на весь путь туда и обратно немногим больше получаса. Мы всего–то находимся в километрах пятнадцати от города. Но сегодняшним вечером, – Янчи на миг задумался, – ему может понадобиться на это часа полтора.

Ему в действительности потребовалось два часа. Незабываемых два часа, которые когда–либо приходилось проводить Рейнольдсу. Янчи почти все время говорил. Рейнольдс понимал, что ему повезло, и потому внимательно слушал: когда еще представится такая возможность, а скорее всего – уже больше никогда. Настроение поговорить, как понимал Рейнольдс, редко посещало такого человека. Самый замечательный, самый необыкновенный из всех встречавшихся когда–либо Рейнольдсу в его опасной жизни; разве лишь его второе «я». Граф, может считаться столь же необыкновенным. Все прочие люди на их фоне как бы теряли свою индивидуальность и казались незначительными. Все эти два часа Юлия просидела рядом с ним. Озорного выражения лица и чистого смеха, характерных для нее, как не бывало. Она сидела хмурая, неулыбчивая, какой, по представлениям Рейнольдса, она просто не могла быть. Она неотрывно глядела в отцовское лицо, иногда переводя взгляд на его изуродованные руки. У Рейнольдса создалось впечатление, что она стремится запомнить каждую черту отцовского лица, чтобы никогда их не забыть. Рейнольдс, вспоминая странное обреченное выражение ее глаз в грузовике прошлой ночью, чувствовал, как необъяснимое предчувствие беды охватывает его. Потребовалось приложить значительное усилие, чтобы стряхнуть с себя это ненормальное ощущение, эту сверхъестественную чепуху.

Янчи же продолжал говорить вовсе не о себе, а о своей организации и методах ее работы, когда это было необходимо. Единственный конкретный факт, который узнал Рейнольдс из этого вечернего разговора, был тот, что «штаб–квартира» Янчи находится не здесь, а в домике фермера, среди невысоких холмов между Жомбатели и озером Нозидлер, невдалеке от австрийской границы. Это единственный участок границы, привлекающий большинство из тех, кто бежит на Запад. Зато Янчи говорил о людях, о сотнях людей, которым он, Граф и Шандор помогли добраться до безопасного места. О надеждах, страхах и ужасах этого мира. Он говорил о мире, о своей надежде на мир во всем мире, о своем глубоком убеждении, что мир восторжествует на планете, если хотя бы один хороший человек из тысячи будет над этим трудиться. Он говорил об ошибках воображаемых оппонентов, будто в мире есть еще что–то столь же важное, над чем стоило бы работать. Говорил о коммунистах и некоммунистах, о различии между ними, которое придумывают недалекие люди. Он говорил о нетерпимости и умственной ограниченности тех, кто несомненно знал, что люди неизбежно различаются по своему рождению, по убеждениям, по взглядам и религии. Они знают, что Бог говорил о людях как о братьях своих ближних, но это довольно слабое суждение. Он говорил о трагедии представителей различных вероисповеданий, беспрекословно считавших, что их вера – единственный верный путь на этой земле. Он говорил о различных сектах, претендующих на «охрану» врат в Рай, не допускающих туда никого из инакомыслящих. Он говорил о трагедии своего народа, который совершенно искренне хотел, чтобы и все другие прошли во врата Рая, хотя на деле таких врат не существовало.

Янчи не спорил, он просто размышлял вслух. Он как бы жил среди своего народа и в своей юности. Поначалу его слова казались непоследовательными и не имеющими смысла, но Янчи был не тем бродячим путешественником, который брел бесцельно. Почти все, что он делал, говорил или думал, было связано с укреплением веры в своих слушателях о единстве человечества. Когда он вспоминал о своем детстве и юности, прошедших в родной стране, на его место можно было поставить любого другого человека, – человека любого вероисповедания, который вспоминает со счастливой грустью о лучших часах своей жизни в счастливой стране. Он трогательно говорил об Украине, может быть, несколько сентиментально о том безвозвратно ушедшем времени. Рейнольдс почувствовал, что Янчи говорит искренне, от души, вспоминая счастье, которое не могло бы родиться в самообмане, хотя и невольном. И это читалось в его усталых и добрых глазах. Янчи не отрицал существования трудностей жизни, вспоминал, как приходилось много часов проводить в поле. Вспоминал и о голоде, летней засухе и о больших морозах, когда по степям разгуливал страшный сибирский ветер. Но все же с его слов можно было представить картину счастливой жизни страны. Золотой страны, не тронутой страхом и репрессиями. Он вспоминал золотое пшеничное поле, раскинувшееся до самого горизонта, освещенное солнечными лучами, и где под ветром ходили волны. Смех, песни и танцы, скачки на лошадях, катание на тройках с бубенцами под холодными морозными звездами – все это осталось там, в прошлом. Как медленно плывущий вниз по Днепру пароход, ласкаемый теплом летней ночи, под звуки музыки, затихающей над водой. Он с тоской вспоминал ночные запахи сурепки, зерна, жасмина, свежескошенного сена, плывшего на лодках через реку… Именно в этот момент Юлия резко поднялась и вышла из комнаты, пробормотав что–то о кофе. Рейнольдс лишь на миг увидел ее лицо и наполненные слезами глаза, когда она уходила.

Очарование живых картин воспоминаний было нарушено, но след этой волшебной атмосферы все еще неведомым образом продолжал витать в комнате. Рейнольдс не поддавался иллюзиям. Но, высказывая все эти бесцельные обобщения, Янчи, скорее всего, обращался непосредственно к нему, пытаясь развеять сложившиеся убеждения и предрассудки, заставить почувствовать яркий трагический контраст между счастливым народом, о котором он только что говорил, и зловещими апостолами мировой революции. Он хотел заставить его сомневаться в невозможности столь полного превращения. Это было неслучайно, сухо подумал Рейнольдс. Первая часть рассказа Янчи была посвящена нетерпимости и намеренной слепоте человечества в целом. Янчи сознательно хотел заставить его увидеть в себе микрокосм всего человечества. Рейнольдс с неловкостью ощутил, что своих целей Янчи не достиг. Ему не понравились выбивающие из колеи, ставящие под сомнения полунамеки, начинающие уже его беспокоить, и он сознательно старался отбросить их прочь. Несмотря на свою старую дружбу с Янчи, полковник Макинтош никогда бы не одобрил его действия этой ночью, мрачно подумал Рейнольдс. Полковнику Макинтошу не нравилось, когда его агентов выводили из душевного равновесия. Они всегда должны быть сосредоточены на конечной цели. Только дело и только работа, а не интерес к каким–то там побочным проблемам… Рейнольдс недоверчиво подумал об этих побочных проблемах и тут же забыл о них.

Янчи и Шандор говорили между собой тихо и дружелюбно. Слушая их разговор, Рейнольдс понял, что неправильно оценил взаимоотношения между ними. Это не были отношения господина и слуги, нанимателя и нанимаемого. Атмосфера была слишком легкой, слишком непринужденной. Янчи так же внимательно и предупредительно слушал Шандора, как и тот слушал, что ему говорил Янчи. Между ними существовала духовная связь, подумал Рейнольдс, связь невидимая, но прочнейшая, связь–преданность, общие идеалы, а Шандор не делал различия между идеалами и человеком, который в эти идеалы верил. Янчи обладал особенным даром убеждать, который, в свою очередь, рождал ответную преданность, как постепенно стал понимать Рейнольдс, а такая преданность была сродни идеализации. Даже сам Рейнольдс, бескомпромиссный индивидуалист, каким его неизбежно сделали характер и соответствующая подготовка, стал чувствовать магнетизм его тонкого притяжения.

Ровно в одиннадцать часов дверь распахнулась, и с улицы ворвался Козак, принеся с собой холодный и морозный воздух. Он небрежно бросил в угол большой бумажный мешок и так же энергично отправил туда мотоциклетные очки. Лицо и руки у него посинели от холода, но он делал вид, что не обращает на это внимания. Он даже не сел ближе к огню, а расположился за столом. Закурил сигарету и зажал ее губами в уголке рта. Рейнольдс весело отметил, что дым ел ему глаза, но Козак упрямо не убирал сигарету: там, куда он ее поместил, она и должна оставаться.

Доклад его был коротким и точным. Он встретился с Графом, как и было обговорено раньше. Дженнингса в отеле уже нет. Ходили осторожные слухи, что он себя плохо чувствует. Граф не знал, где он находится, но совершенно точно было известно, что его не переводили в штаб–квартиру АВО или в какой–либо из ее известных центров в Будапеште. Его также не увезли обратно в Россию, как предполагал Граф, или в любое другое безопасное место за пределами города. Он попытается узнать, куда того увезли, но надежда на это была слишком мала. Граф, сказал Козак, был почти уверен, что они не увезут профессора в Россию. Это слишком важная фигура для научной конференции. Возможно, они прячут его, используя строгую систему безопасности, пока не прибудут известия из Штеттина. Если Брайан все еще находится там, то русские заставят Дженнингса принять участие в конференции, позволив поговорить по телефону с сыном. Но если сын Дженнингса сбежал, тогда профессор почти наверняка будет отправлен в Россию. Будапешт находится слишком близко от границы, и русские не могут себе позволить потерять не поддающийся оценке престиж, если профессору все же удастся убежать… И была еще одна деталь, вернее, чрезвычайно беспокоящая информация: исчез Имре, и Граф нигде не может его найти.

* * *

Затем наступил бесконечный замечательный воскресный день, с лазурным безоблачным небом, тихий и безветренный, с ослепительно белым солнцем, превращающим заметенные снегом равнины и сосны в сияющую рождественскую открытку. Он, этот день, и потом оставался таким же в воспоминаниях Рейнольдса. Ему казалось, что он видит этот день сквозь дымку или сквозь смутно запомнившийся сон. Будто этот день прожит кем–то другим, таким он казался отдаленным и нереальным, когда он хотел припомнить, что же произошло в тот день!

Причиной было не состояние его здоровья и не раны, им полученные. Доктор говорил ему о чудодейственности своей мази сущую правду. Он еще не мог свободно двигаться, но боль в спине исчезла. Рот и челюсть тоже быстро приходили в норму. Правда, порой внезапная боль напоминала, что раньше на этом месте во рту были зубы, – до того как он скверно обошелся с гигантом Коко. Он признавался себе, что не сдержался. Беспокойство буквально разрывало его на части. Беспокойство не позволяло ему оставаться неподвижным и требовало выхода. Он постоянно вымеривал комнату шагами, глядел через полузамерзшее стекло на улицу, пока флегматичный Шандор не попросил его успокоиться. Снова утром, в семь часов, они слушали передачи Би–би–си. И опять не получили для себя послания. Брайан Дженнингс не прибыл в Швецию. Рейнольдс понимал, что на это почти не оставалось надежды. Но и раньше у него были задания, кончавшиеся неудачно. Неудачи его никогда не волновали. Сейчас его волновал только Янчи, ибо он знал, что этот мягкий человек, пообещавший ему помощь, выполнит свое обещание любой ценой. А Янчи знал, какой ценой придется заплатить за попытку спасти самого сильно охраняемого человека в коммунистической Венгрии. И еще больше он беспокоится не из–за Янчи, какое бы восхищение и уважение он к нему не испытывал, а из–за его дочери, обожавшей своего отца. Ведь ее сердце было бы разбито и безутешно, потеряй она последнего человека из своей семьи. При этом хуже всего было бы то, что она считала бы его, Рейнольдса, единственной причиной смерти своего отца. И между ними тогда выросла бы непреодолимая стена. Рейнольдс в сотый раз смотрел на ее улыбку, панически осознавая, что этого он боится больше всего. Они провели вместе большую половину дня. Рейнольдс полюбил и эту медленную улыбку, и голос, произносивший его имя. Однако однажды, когда, так же улыбаясь, она назвала его «Михай», он бесцеремонно оборвал ее, даже нагрубил. Но тут же увидел ее недоуменную обиду в глазах, улыбка потухла и исчезла с лица. Он почувствовал в своем сердце боль, и смущение не покидало его весь остаток дня… Рейнольдс был благодарен только тому, что полковник Макинтош не мог наблюдать за ним в этот момент, ибо рассматривал его как наиболее вероятного кандидата, который заменит когда–нибудь его на этом посту. Но полковник, услышав все это, все равно бы этому не поверил.

Бесконечно тянущийся день медленно клонился к вечеру, солнце садилось за дальними холмами на западе, озаряя покрытые снегом вершины сосен золотыми огненными вспышками. Темнота быстро покрыла землю, звезды зажглись белым светом в морозном небе. Наступило время ужина, прошедшего почти в полном молчании. После ужина Янчи и Рейнольдс с помощью Юлии попытались примерить и подогнать содержание пакета, привезенного прошлым вечером Козаком. В пакете находились два комплекта формы АВО. Они не сомневались, что Граф считал возможным использовать оба комплекта, когда посылал их. Где бы ни находился старый Дженнингс, комплекты наверняка окажутся необходимыми. Эта форма была все равно, что волшебные слова «Сезам, откройся» для каждой двери в Венгрии. Их могли надеть только Янчи и Рейнольдс. Никакую форму невозможно было натянуть на могучие плечи Шандора.

Козак уехал на мотоцикле вскоре после девяти вечера в своей обычной яркой одежде с сигаретой за каждым ухом и еще одной, незажженной, в уголке рта. Настроение у него было приподнятое. Он не мог не заметить напряженного отношения между Рейнольдсом и Юлией в эти вечерние часы, что и послужило причиной его одобрительной улыбки.

Он должен вернуться к одиннадцати часам, но не позднее полуночи. Пришла и прошла полночь, но Козака не было и в помине. Пробило час… Час тридцать… Беспокойство нарастало, появились уже признаки отчаяния, когда наконец он объявился за несколько секунд до двух часов. Он приехал не на мотоцикле, а сидел за рулем большого серого «опеля», затормозив, выключил двигатель и выкарабкался из кабины с небрежным безразличием человека, привыкшего к такой жизни и все делающего со скукой. Только позже все узнали, что в ту ночь Козак впервые сел за руль автомобиля. Этот факт полностью оправдывал его задержку с прибытием.

Козак привез с собой хорошие новости и новости плохие, документы и инструкции. Хорошей новостью было то, что Граф обнаружил местонахождение Дженнингса с почти нелепой легкостью. Шеф АВО Фурминт лично ему сообщил в ходе беседы о местонахождении профессора. Плохая новость была вдвойне плохой: профессора увезли в известную тюрьму Шархаза, находившуюся в ста километрах к югу от Будапешта.

Она считалась самой неприступной крепостью Венгрии, поэтому–то там держали таких врагов государства, которых уже никто и никогда больше не должен был увидеть. Сам Граф, к сожалению, не мог ничем помочь. Полковник Гидаш лично поручил ему проверить лояльность населения в Годолье, где обнаружилось много недовольных. Как отрицательный факт, можно было расценивать и отсутствие Имре. Граф опасался, что у того нервы совершенно сдали и он от них сбежал.

Козак передал еще, что Граф сожалеет, Что не может предоставить более подробные сведения о Шархазе, потому что сам там никогда не бывал. Сфера его действий была ограничена Будапештом и северо–западной Венгрией. Внутреннее устройство и распорядок в тюрьме в данном случае не имели значения, передал Граф. Выполнению цели мог помочь, пожалуй, только полный и незапланированный блеф; Отсюда и соответствующие документы. Их подготовили для Янчи и Рейнольдса, и выглядели они идеально. Полный комплект удостоверений АВО для обоих и письмо на личном бланке «Алам–ведам–михатосога», подписанное Фурминтом и подтвержденное министром кабинета с необходимыми и правильно поставленными печатями обоих учреждений, в котором предлагалось начальнику тюрьмы Шархаза передать подателям сего документа профессора Гарольда Дженнингса.

Граф высказал предположение, что, если бы спасение профессора все еще так же остро стояло на повестке дня, у них бы имелся неплохой шанс: для освобождения пленника не существовало более высокой инстанции, чем та, от имени которой был подготовлен этот документ. Кроме того, даже мысль о том, что кто–то по своему собственному желанию проникнет за стены страшной Шархазы, была столь фантастичной, что люди не хотели даже и думать о подобном.

Еще Граф предложил, чтобы Козак и Шандор сопровождали их до постоялого двора в Петеле, небольшой деревушке в пяти милях севернее тюрьмы, и ждали там у телефона, чтобы все члены организации могли находиться в контакте, друг с другом. А для завершения операции в этот примечательный день Граф предоставил и необходимый транспорт, не сказав, где ему удалось его заполучить.

Рейнольдс восхищенно покачал головой.

– Этот человек потрясающ! Только небо знает, как ему удалось все это проделать за один день! Можно подумать, что ему предоставили отпуск, чтобы он занимался только нашим делом. – Он взглянул на Янчи, который не выражал вообще никаких эмоций. – Как вы думаете?

– Мы пойдем в тюрьму, – спокойно ответил Янчи.

Он смотрел на Рейнольдса, но тот знал, что слова эти предназначаются Юлии.

– Если появится хоть какая–то надежда на хорошие новости из Швеции, мы пойдем туда, в тюрьму. Он старик. Бесчеловечно заставлять его умирать так далеко от жены и родины. Но если мы не пойдем туда… – Он оборвал фразу и улыбнулся. – Знаете ли вы, что добрый Бог… впрочем, я упомяну только святого Петра… Знаете, святой Петр сказал бы мне: «Янчи, у нас нет здесь для тебя места. Ты не можешь ожидать доброты и милости от нас. Какую доброту и милость имел ты в своем сердце для Гарольда Дженнингса?..»

Рейнольдс смотрел на него и думал, как этот человек раскрылся вчерашним вечером перед ним. Для него сострадание к людям, братьям и вера во всеохватное сверхъестественное сострадание являлись опорой существования. Знал, что он врал Юлии. Он взглянул на дочь и увидел понимающую ее улыбку. Он понимал, что ее так просто не провести, потому–то глаза ее оставались темными, потрясенными и безжизненными.

* * *

«…Конференция в Париже заканчивается этим вечером, когда будет сделано официальное заявление. Ожидается, что министр иностранных дел отправится сего дня самолетом на родину – прошу прощения… нужно правильно сказать: «завтра вечером“ – доложит о результатах кабинету министров. Еще не известно…»

Голос диктора уплыл, стал тише и замолчал вовсе, когда щелкнул тумблер радиоприемника. Долгое время все молчали, и никто не смотрел друг на друга. Наконец Юлия прервала молчание неестественно спокойным и будничным голосом:

– Ну наконец–то! Не так ли? Условная фраза, которую мы так долго ждали. Сегодня вечером, завтра вечером. Парень свободен. Он в безопасности в Швеции. Вам лучше сразу отправиться.

Рейнольдс встал. Он не чувствовал ни облегчения, ни подъема, которые должны были бы появиться теперь, когда перед ними наконец зажегся зеленый свет. Он просто ощущал пустоту, такую же, какую уловил в тот вечер в глазах Юлии.

И еще чувствовал странную тяжесть на сердце.

– Если мы знаем, то и коммунисты должны будут знать об этом. Его в любой момент могут отправить в Россию. У нас нет времени, чтобы тратить его понапрасну.

– Это действительно так. – Янчи натянул на себя шинель. Как и Рейнольдс, он уже был одет в позаимствованную униформу. Затем натянул свои военные перчатки. – Пожалуйста, не беспокойся о нас, моя дорогая. Будь, пожалуйста, в нашей «штаб–квартире» ровно через сутки, начиная с этого момента. И не проезжай через Будапешт. – Он поцеловал ее и вышел в темноту мрачного утра.

Рейнольдс, заколебавшись, полуобернулся к Юлии, увидел, как она отвернулась и уставилась в огонь, и вышел, не сказав ни слова.

Забираясь на заднее сиденье «опеля», он увидел мельком лицо Козака, провожавшего его взглядом: тот улыбался от уха до уха.

* * *

Через три часа под тяжелыми и низкими облаками, готовыми разразиться снегопадом, Шандор и Козак высадились на обочине дороги недалеко от постоялого двора деревни Петеле. Поездка прошла без всяких происшествий. Хотя они и предполагали, что могут наткнуться на блокпосты, ни одного такого поста им не встретилось. Коммунисты были очень уверены в себе, и причин вести себя иначе у них не было.

Через десять минут перед ними возник огромный, серый, все заслоняющий мрачный силуэт Шархазы. Старое, окруженное неприступными стенами здание было окружено тремя кругами колючей проволоки. Земля между ними была вспахана, а по проволоке, без сомнения, пропущен электрический ток. Но кроме этого, в рыхлой земле были зарыты осколочные мины. Внутреннее и внешнее кольца были утыканы вышками, на которых стояли охранники с пулеметами. Бросив взгляд на тюрьму, Рейнольдс почувствовал первое прикосновение страха, осознавая безумие затеянного предприятия. Янчи вполне разделял его чувства, но ничего вслух не говорил, увеличив на последней полумиле скорость, и остановился перед входом в виде большой арки. Один из охранников подбежал к ним с пистолетом в руке и потребовал документы, но тут же с уважением отступил в сторону, когда в форме АВО из машины вышел Янчи. Наградив охранника презрительным взглядом, он потребовал начальника тюрьмы. Униформа АВО внушала ужас даже тем, у кого не было никаких веских причин для страха. И это нашло свое подтверждение в том, что Янчи и Рейнольдс уже через пять минут были в кабинете начальника. Он совсем не походил на руководителя подобного учреждения, как его представлял себе Рейнольдс. Высокий, сутуловатый, в хорошо сшитом темном костюме, с высоким лбом и тонким интеллигентным лицом. Он носил пенсне. Тонкие ловкие пальцы напоминали большие руки опытного хирурга или артиста. Фактически он являлся и тем и другим, считаясь за пределами Советского Союза самым крупным знатоком по психологическому и физическому разрушению человеческой личности.

Рейнольдс видел, что у того не возникло никаких подозрений относительно их личностей. Он предложил им выпить, улыбнулся, когда они отказались, жестом указал на стулья и взял из рук Янчи документ–ходатайство об освобождении профессора.

– Х–ма… нет сомнений в подлинности этого документа, не так ли, джентльмены? – Этот человек должен быть очень уверен в себе, отметил Рейнольдс, если употребляет подобное обращение вместо обычного «товарищ». – Но иного и нельзя ожидать от моего доброго друга Фурминта. Ведь конференция открывается, кажется, сегодня, верно? И мы не можем позволить, чтобы профессор Дженнингс отсутствовал на ее открытии. Это самый яркий бриллиант в нашей короне, если можно употребить это до некоторой степени вышедшее из моды выражение. У вас имеются собственные документы, джентльмены?..

– Естественно. – Янчи предъявил свои, Рейнольдс сделал то же самое, и начальник тюрьмы удовлетворенно кивнул, посмотрев на Янчи, затем кивнул на телефон.

– Вы знаете, очевидно, что у меня прямая линия с Андраши Ут. Я никогда не рискую, когда речь идет о заключенных масштаба Дженнингса. Вы не обидитесь, если я позвоню и попрошу подтверждения требования об освобождении профессора, а также подтверждения подлинности документов, удостоверяющих ваши личности?

Рейнольдс почувствовал, как его сердце на миг замерло, а кожа на лице натянулась, будто вощеная бумага. Боже, как они могли пренебречь и не подумать о такой очевидной предосторожности?! Теперь оставался только один шанс – их пистолеты. Взять начальника тюрьмы заложником… рука его невольно потянулась к оружию, когда заговорил с безмятежным лицом и уверенностью в голосе, без малейшего следа беспокойства Янчи.

– Ну естественно. Такой заключенный, как Дженнингс, требует проверки. Мы ничего иного и не могли ожидать.

– В таком случае, джентльмены, в звонке на Андраши Ут нет необходимости, – комендант улыбнулся и толкнул бумаги через стол.

Рейнольдс почувствовал, как каждая его клеточка расслабилась и по всему телу растеклось облегчение, нахлынувшее, словно большая волна. Он начинал осознавать, более глубоко понимать степень профессионализма Янчи. Да в сравнении с ним Рейнольдс – просто начинающий ученик!..

Начальник тюрьмы потянулся за листком бумаги, написал что–то на нем, поставил печать. Позвонив, передал лист охраннику и мановением руки отправил его из кабинета.

– Три минуты, джентльмены, не более. Он недалеко отсюда.

Но начальник тюрьмы явно ошибся, назначив такое время: дверь отворилась, но не для того, чтобы пропустить Дженнингса. Она пропустила с полдесятка вооруженных охранников, которые мгновенно прижали Янчи и Рейнольдса к стульям еще до того, как те вышли из состояния обманчивой безопасности и могли осознать происшедшее. Начальник тюрьмы покачал головой и печально улыбнулся.

– Простите меня, джентльмены, опасаюсь, что это с моей стороны была уловка. Конечно, неприятная. Но, как все уловки, необходимая. Я подписал документ не об освобождении профессора, а о вашем аресте. – Он снял пенсне, потер его и вздохнул. – Капитан Рейнольдс, вы… необычайно настойчивый молодой человек.

Глава 8

В первые минуты шока Рейнольдс ничего не мог осознать. Никаких чувств, никаких эмоций, словно прикосновение металла к его запястьям и лодыжкам лишило его всякой способности реагировать на что–либо. Потом нахлынула первая медленная волна тупого недоверия к происшедшему. И уже после пришла злость. И наконец пришло горько–невыносимое сознание того, что они попались так просто. Для них был приготовлен капкан. Начальник тюрьмы просто играл с ними и провел. И вот они стали пленниками страшной тюрьмы Шархаза. Теперь, если они когда–нибудь выйдут из нее на волю, то станут совершенно неузнаваемыми зомби, такими, как и другие, разбитые пустые оболочки бывших людей.

Он взглянул на Янчи, чтобы увидеть, как воспринимает окончательный крах всех их планов этот старый человек. Ведь для них фактически это было объявлением смертного приговора. Он хотел увидеть, как тот на все реагирует. Насколько Рейнольдс мог судить, Янчи оставался совершенно спокойным. Никак не реагируя, он по–прежнему спокойно рассматривал начальника тюрьмы задумчиво и оценивающе, а тот точно так же глядел на Янчи.

Когда последнее металлическое звено наручников пристегнулось к ножке стула, командир группы охранников вопросительно посмотрел на начальника тюрьмы. Тот махнул рукой, отпуская их.

– Они надежно прикованы?

– Очень надежно.

– В таком случае, ладно. Вы можете идти.

Охранник заколебался.

– Это опасные люди.

– Я это понимаю, – терпеливо ответил начальник тюрьмы. – Для чего, как вы думаете, я вызвал вас так много, если не для абсолютной безопасности? Теперь они пристегнуты к стульям, привинченным к полу. Маловероятно, что они просто испарятся. – Он подождал, когда за охранниками закроется дверь, щелкнул тонкими пальцами и продолжал спокойно, с расстановкой: – Это, джентльмены, момент огромной радости, если еще когда–либо и был у кого–нибудь подобный момент… Пойман британский шпион. Это, мистер Рейнольдс, вызовет международную сенсацию. И известный лидер организации, занимающейся переправкой беглецов за границу, лидер антикоммунистической организации в Венгрии. Оба захвачены одним ловким ударом. Однако не будем раньше времени радоваться. Это напрасная трата времени. Подобное могут позволить себе лишь недоумки и… глупцы. – Он слегка улыбнулся. – Говоря о которых… кстати, хочу подчеркнуть, что для меня является удовольствием иметь дело с людьми умными, принимающими неизбежное, отказывающимися привычно бить себя в грудь, все отрицать, делать гневные заявления о своей невиновности. Люблю людей достаточно реалистичных… – И театральность, и продолжительные сцены, и слишком большая таинственность меня не интересуют, – заговорил он снова после небольшой паузы. – Время – самый ценный подарок, который у нас есть. Его трата является непростительным преступлением… Ваши первые мысли, мистер Рейнольдс, естественно… Будьте так любезны, последуйте примеру своего друга и воздержитесь от ненужных реплик, проверяя прочность своих цепей. Прежде всего подумайте, посоветовал бы я, о том, как случилось, что вы оказались в таком прискорбном положении. Нет резона, почему бы вам это не узнать. И сразу же еще одно. – Он посмотрел на Янчи. – С сожалением я должен сообщить вам, что ваш блестяще одаренный и невероятно мужественный друг, который так долго выступал с фантастическим успехом под личиной майора АВО, наконец выдал вас. – Тут последовало продолжительное молчание.

Рейнольдс равнодушно поглядел на начальника тюрьмы, потом на Янчи: тот был совершенно спокоен, сказав:

– Это всегда может случиться. – Он опять помолчал. – Невольно, конечно. Именно так.

– Это так и было, – кивнул начальник тюрьмы. – Полковник Иосиф Гидаш, с которым находящийся здесь капитан Рейнольдс уже познакомился, предчувствовал – не более чем предчувствовал, а не подозревал, нет, – о майоре Говарте уже некоторое время… (Это было впервые, когда Рейнольдс услышал имя, под которым Граф был известен в АВО.) Вчера его предчувствие превратилось в подозрение, в совершенно определенное подозрение. Он и мой добрый друг Фурминт расставили капкан, приманкой для которого служило название этой тюрьмы и удобный доступ в кабинет Фурминта на какое–то время, достаточное, чтобы добыть определенные документы и печати, каковые и находятся теперь на столе передо мной. Но, невзирая на свою гениальность, в которой никто не сомневался, ваш друг угодил в этот капкан. Все мы только люди.

– Он мертв?

– Жив. И в прекрасном состоянии. В данный момент он находится в счастливом неведении о том, что нам известно. Его направили на выполнение задания, чтобы оставить его на сегодняшний день в стороне от происходящих событий. Полагаю, полковник Гидаш пожелает провести его арест лично. Я ожидаю его здесь этим утром, не позднее. Майор Говарт будет схвачен, в полночь его будет судить военно–полевой суд на Андраши Ут. Его казнят. Но, боюсь, что не сразу.

– Конечно, – тяжело кивнул Янчи. – В присутствии каждого офицера и солдата АВО, находящихся в городе, он будет умирать понемножку, по капле в каждую секунду, дабы ни у кого не возникло искушения пойти по его следам. Дураки, слепые недоумки и дураки. Разве они не знают, что другого такого человека больше никогда не будет?

– Кажется, я согласен с вами. Но это не входит в круг моих непосредственных интересов. Ваше имя, мой друг?

– Сгодится Янчи.

– На данный момент. – Начальник тюрьмы снял пенсне и задумчиво постучал им по столу. – Скажите, Янчи, что вы знаете о нас, сотрудниках секретной полиции? О том, из кого она состоит, я имею в виду.

– Это риторический вопрос? Вы, очевидно, сами хотите ответить на этот вопрос?

– Да, я отвечу, хотя думаю, что вы должны уже были это знать. Почти все члены АВО, кроме небольшой группы, – стремящиеся к власти люди – тупицы, которые находят, что наша служба не предъявляет к ним высоких интеллектуальных требований. Это неизбежные садисты, которых сама их натура лишает возможности служить во всех других нормальных гражданских учреждениях и предприятиях. Профессионалы, долго работающие в этой сфере. Те самые люди, которые на службе гестапо тащили кричащих граждан из их постелей, теперь они делают то же самое для нас: Как и те, кто пропитан разъедающей злобой против общества. К последней категории относится и полковник Гидаш. Еврей, народ которого пострадал в Центральной Европе более, чем можно себе представить. Он является замечательным примером сотрудника АВО сегодняшнего дня. Конечно, существуют еще и те, кто верит в коммунизм, но они представляют небольшое меньшинство. Хотя и самые опасные. Их больше всего боятся, ибо они просто автоматы, управляемые только идеей государства. Их же собственные идеи на тему морали находятся в зачаточном состоянии или же вообще полностью отсутствуют. Таким является Фурминт. Как это ни странно, но таков же и Гидаш.

– Вы должны быть очень уверены в себе, раз так считаете, – медленно проговорил Рейнольдс, впервые сказав что–то в стенах этого здания.

– Зачем вы нам все это говорите? Разве вы сами не сказали, что напрасная трата времени – самое страшное преступление? – спросил Янчи.

– И всегда думаю так, уверяю вас. Позвольте мне продолжить. Когда мы подходим к деликатному вопросу завоевания доверия другого человека, все эти категории в перечисленном мною списке имеют общую для всех черту. За исключением Гидаша, все они являются жертвами идефикса, скрытого консерватизма и в какой–то мере искаженного догматизма. Они являются жертвой своих непоколебимых убеждений, что путь к сердцу человека…

– Избавьте нас от изложения банальных истин, – возмутился Рейнольдс. – Вы имеете в виду, что когда они хотят добиться правды у человека, то выбивают ее.

– Грубо, но восхитительно коротко, – проговорил начальник тюрьмы. – Это ценный урок экономии времени. Продолжая в том же духе, скажу, что была поставлена задача добиться вашего доверия, джентльмены. Если быть точным, добиться признания от капитана Рейнольдса, а от Янчи получить сведения об его истинном имени, а также сведения о способах действия и количестве членов его организации. Вы знаете сами, что все коллеги, которых я упомянул, пользуются почти одними и теми же неизменными методами. Верно? Белые стены. Яркие лампы. Бесконечно повторяемые вопросы с ловушками. Все это время от времени прерывается ударами по почкам, выдергиванием зубов и ногтей, применением различных клещей и совершенно отвратительными другими инструментами и методами, характерными для средневековых пыточных камер.

– Отвратительными… для меня, да, – пробормотал Янчи.

– Как бывший профессор нейрохирургии Будапештского университета и ведущих больниц города могу сказать, что для меня вся средневековая концепция допроса является в высшей степени отвратительной. Если быть откровенным, то допрос любого типа является отвратительным. Но я обнаружил в этой тюрьме уникальные условия наблюдения за нервными расстройствами пациентов. Никогда раньше у нас не имелось возможностей углубленно изучать исключительно сложные механизмы работы человеческой нервной системы. Сегодня меня могут за это проклинать, но будущие поколения по–другому оценят мою работу… Я не единственный медик, руководящий тюрьмой или лагерями заключенных, уверяю вас. Мы чрезвычайно полезны для властей… Они в меньшей степени полезны для нас, – добавил он. Помолчав, он улыбнулся почти застенчиво. – Извините меня, джентльмены. Мой энтузиазм по поводу работы порой заносит меня в сторону… Итак, ближе к делу. Мы осведомлены, что у вас есть информация, которую вы можете сообщить нам, причем она не будет вытягиваться из вас средневековыми методами. От полковника Гидаша я уже знаю, что капитан Рейнольдс самым решительным образом реагирует на страдания. В высшей степени вероятно, что с ним будет тяжело, если к нему применять физические методы воздействия. Что касается вас, – он внимательно посмотрел на Янчи, – не думаю, что когда–либо видел на человеческом лице печать такого количества страданий. Для вас само по себе страдание остается только тенью. У меня нет желания льстить вам, утверждая, что я не могу представить, чтобы вас могли сломить физические пытки. – Он откинулся в кресле, зажег длинную тонкую сигарету и задумчиво поглядел на них. Долго молчал, потом наклонился вперед. – Ну, джентльмены, пригласить стенографа?..

– Как вам будет угодно, – вежливо сказал Янчи. – Но нас очень огорчит, если мы будем знать, что истратим напрасно еще больше вашего драгоценного времени, чем до этого.

– Я и не ожидал другого ответа. – Начальник тюрьмы нажал кнопку, что–то быстро сказал в микрофон и опять откинулся в кресле. – Конечно, вы слышали о Павлове, русском физиологе?

– Полагаю, это святой покровитель АВО, – пробормотал Янчи.

– Увы, в нашей марксистской философии нет святых. Но под этим утверждением, как я с сожалением должен отметить, Павлов не подписывался. Но вы правы по существу. Он был первопроходцем во многих областях. Иногда он действовал грубо, но тем не менее самые утонченные из нас… э… те, кто ведет допросы, обязаны ему многим. И…

– Мы знаем все о Павлове, о его собаках, о его условных рефлексах и процессе разрушения, – грубо оборвал его Рейнольдс. – Эта тюрьма Шархаза вовсе не Будапештский университет. Не нужно нам читать лекцию об истории промывания мозгов.

Впервые расчетливое спокойствие начальника тюрьмы дало трещину, высокие скулы его порозовели, но он сразу же овладел собой.

– Вы, конечно, правы, капитан Рейнольдс. Для человека требуется, скажем так, философская отвлеченность, чтобы оценить… Но тут я опять отвлекаюсь. Я только хотел подчеркнуть, что на основе сочетания новейших разработок, сделанных нами, опираясь на физиологические методы Павлова и некоторых… э… психологических процессов, которые вам станут ясными со временем, мы достигаем совершенно невероятных результатов. – В энтузиазме этого человека было нечто леденящее кровь и пугающее. – Мы можем сломить любое человеческое существо, живущее на этой земле. Причем на человеке не останется ни единого шрама. За исключением неизлечимо больных психически, которые и так уже сломаны. Других исключений нет. Ваш тип англичанина, знакомый нам по описаниям произведений художественной литературы, с презрительно поджатой верхней губой, уверен, тоже сломается, как и все остальные. Усилия американцев в подготовке своих военнослужащих к сопротивлению, тому, что ваш западный мир так грубо называет промыванием мозгов, а мы давайте назовем это точнее – реинтеграцией личности, являются такими же напрасными, как и безнадежными. Мы сломали кардинала Миндценти за восемьдесят четыре часа. Мы можем сломать кого угодно… – Он прервал свою речь, когда трое в белых халатах с флягой, чашками и небольшим металлическим ящиком вошли в кабинет. Он подождал, пока они нальют в две чашки жидкость, которая была похожа на кофе. – Это мои помощники, джентльмены. Извините за белые халаты. Этот грубый психологический атрибут мы находим эффективным в работе с большинством наших… э… пациентов. Кофе, джентльмены, выпейте его.

– Черт меня побери, если я это сделаю! – сказал спокойно Рейнольдс.

– Если вы этого не сделаете, то вам придется пройти через унизительную процедуру вставленных в нос трубок для насильственного питания, – устало пояснил начальник тюрьмы. – Не будьте ребенком.

Рейнольдс выпил. То же сделал Янчи. Кофе был такого же вкуса, как и любой другой. Может быть, только крепче и горче.

– Настоящий кофе, – улыбнулся начальник тюрьмы, – но в нем также содержится химическое вещество, обычно известное под названием актедрон. Не обманывайтесь относительно его действия, джентльмены. В первые минуты вы почувствуете необыкновенный прилив сил, будто вы стали решительнее и смелее, настроены на сопротивление. Но дальше наступи; сильная головная боль, головокружение, тошнота, невозможность расслабиться и состояние умственного смятения. Дозу, конечно, мы повторим. – Он посмотрел на помощника со шприцем в руках, кивнул ему и продолжил объяснение. – В шприце мескалин. От него наступает состояние, очень похожее на шизофрению. Вещество это, я полагаю, становится все популярнее среди писателей и художников западного мира. Для их собственной пользы, надеюсь, они не будут его принимать вместе с актедроном.

Рейнольдс уставился на него и усилием воли заставил себя не вздрогнуть. Было нечто зловещее, нечто ненормальное и бесчеловечное в этом спокойном, объясняющем с мягкостью, свойственной профессорской беседе, начальнике тюрьмы. Последнее делало его объяснения еще зловещее и бесчеловечнее, не оттого, что он вел разговор в намеренно–подобном духе, а потому, что в словах звучало ледяное монументальное безразличие к собеседнику. В его глазах чувствовался напор человека, который ни перед чем не остановится, занимаясь исследованиями, которым он посвятил свою жизнь. Для других соображений у него никакого иного объяснения гуманного характера не находилось…

Начальник тюрьмы снова заговорил:

– Позднее я введу вам новое вещество. Собственного изобретения. Я открыл его совсем недавно и еще не дал ему названия. Может быть, я назову его шархазазин, джентльмены. Или это будет слишком причудливо?.. Могу вас уверить, что если бы оно было у нас несколько лет назад, то наш добрый кардинал Миндценти не продержался бы и суток. А это гораздо меньше того, что он на самом деле выдержал. Сочетание действий всех трех веществ, после двух доз каждого, доведет вас до состояния полного умственного истощения и коллапса. После этого правда неизбежно выйдет наружу оттого, что мы добавим нечто, что для вас и будет истиной.

– Вы нам рассказываете все это… – медленно произнес Янчи.

– Почему бы нет? Предупрежденный в данном случае не становится вооруженным. Процесс необратим. – Спокойная уверенность слов начальника тюрьмы не оставляла ни малейшего сомнения в его словах. Он жестом отправил помощников в белых халатах и нажал кнопку на столе. – Давайте, джентльмены. Настало время показать вам наши апартаменты.

Почти тотчас охранники появились в кабинете, отстегнули руки и ноги от ручек и ножек стульев, подняли их одним быстрым рывком, точным и тренированным, исключающим любую мысль о побеге, не говоря уже о самой возможности побега. Когда Янчи и Рейнольдс оказались на ногах, начальник тюрьмы первым вышел из кабинета. Два охранника шли по сторонам, а третий с пистолетом наготове замыкал шествие каждого из них. Предосторожности были абсолютными.

Начальник тюрьмы, возглавляя процессию, провел их через утоптанный снег двора, сквозь охраняемый вход внутрь здания с массивными стенами и забранными решетками окнами, провел по узкому, тускло освещенному коридору. В середине коридора имелась лестница из нескольких каменных ступеней, ведущих в мрачный подвал. Он остановился у ступеней, жестом подозвал одного из охранников и повернулся к пленникам.

– Последняя мысль, джентльмены, и последний свой облик, который вы унесете с собой в эти находящиеся внизу норы, где вам предстоит провести последние несколько часов на земле, вы еще будете помнить себя теми людьми, которыми вы сейчас являетесь. – Ключ щелкнул в замке, начальник тюрьмы толкнул ногой дверь и открыл ее. – Только после вас, джентльмены.

Ограниченные в движении цепями на руках и ногах, Рейнольдс и Янчи проковыляли в камеру, не упав с лестницы только потому, что держались за металлические перила. На койке лежал человек. Рейнольдс не удивился, увидев его: именно этого человека он и предполагал увидеть за дверью, когда начальник тюрьмы остановился у камеры. Это был доктор Дженнингс, изможденный и очень постаревший за эти три дня, когда Рейнольдс впервые увидел его. Он спал на грязном матраце, но тут же проснулся. Рейнольдс не мог сдержать внезапного чувства удовлетворения от вида старика, не потерявшего своей непримиримости. Этот огонь непримиримости загорелся в стариковских выцветших глазах, когда он встал с постели.

– Ну что, черт побери, означает это новое вторжение? – спросил он по–английски. Однако Рейнольдс заметил, что начальник тюрьмы понимает профессора. – Разве вы, чертовы бандиты, не поиздевались надо мной на этом уик–энде, чтобы… – Он умолк, разглядев Рейнольдса, и уставился на него. – Итак, эти чудовища поймали вас тоже?

– А как же иначе, – сказал начальник тюрьмы на безупречном английском и повернулся к Рейнольдсу: – Ведь вы преодолели весь этот трудный путь из Англии, чтобы повидать профессора. Вы его повидали. И можете сказать: «До свидания». Он скоро уезжает. Если быть точным, сегодня через три часа профессор отправляется в Россию. – Потом опять обернулся к Дженнингсу: – Дорожные условия в высшей степени скверные. Мы организовали специальный вагон, который прицепят к поезду. Вы убедитесь, что он достаточно комфортабельный. Поезд пойдет в Пекс.

– Пекс? – удивился Дженнингс. – Где, черт побери, находится этот Пекс?

– В ста километрах к югу отсюда, мой дорогой Дженнингс. Будапештский аэропорт временно закрыт из–за обильного снегопада и обледенения. Но по последним сведениям аэропорт в Пексе все еще открыт и действует. Там вас будет ожидать специальный самолет и… э… еще нескольких особых персон.

Дженнингс никак не отреагировал на слова начальника тюрьмы, а повернулся и посмотрел на Рейнольдса.

– Насколько я понимаю, мой сын Брайан прибыл в Англию?

Рейнольдс молча кивнул.

– А я все еще здесь?.. А?.. Вы проделали замечательную работу. Просто замечательную. Что, черт побери, теперь может произойти, одному Богу известно.

– Не знаю, как выразить свои сожаления, сэр. – Рейнольдс поколебался и решительно продолжил: – Есть еще одна вещь, которую вам следует знать. Я не уполномочен вам этого говорить, но к черту все полномочия. Операция вашей жены прошла на сто процентов успешно. И ее выздоровление уже почти закончилось…

– Что?!. Что вы говорите?!. – Дженнингс схватил Рейнольдса за лацканы кителя, и – хотя был на сорок фунтов легче молодого человека – стал трясти его. – Вы лжете! Я знаю, что вы лжете… Хирург сказал…

– Хирург говорил то, что мы посоветовали ему говорить, – резко оборвал его Рейнольдс. – Знаю, что это непростительно. Но было необходимо действовать – доставить вас домой. Все возможные рычаги должны были быть пущены в ход. Но теперь это ни черта не значит, поэтому вы вправе об этом знать.

– Боже мой!.. Боже мой!..

Рейнольдс ожидал совсем другой реакции от человека с репутацией профессора – ну, гнева и бешенства оттого, что его так долго и жестоко обманывали. А вместо этого Дженнингс рухнул на кровать, словно его ноги не могли держать тело, и сквозь слезы счастья моргал глазами.

– Это замечательно, просто не могу сказать вам, как это замечательно… Всего несколько часов назад я знал, что никогда не буду снова счастлив.

– В высшей степени интересно. Все в высшей степени интересно, – пробормотал начальник тюрьмы. – И подумать только, что Запад имеет наглость обвинять нас в бесчеловечности.

– Действительно, действительно, – подтвердил Янчи. – Но, по крайней мере, Запад не накачивает свои жертвы актедроном и мескалином.

– Что? Что такое? Кого накачивают?.. – Дженнингс поднял глаза.

– Нас, – воскликнул Янчи. – Нас осудят и расстреляют утром. Но сначала к нам применят то, что служит современной заменой прежнего колесования или дыбы…

Дженнингс с недоверием уставился на Янчи и Рейнольдса, и в глазах его мелькнул ужас. Он поднялся, посмотрел на начальника тюрьмы.

– Это правда? Я имею в виду слова этого человека…

Начальник тюрьмы пожал плечами.

– Конечно, он преувеличивает, но…

– Итак, это правда! – спокойно констатировал Дженнингс. – Мистер Рейнольдс, очень хорошо, что вы сказали мне о моей жене. Использование этого рычага теперь станет совершенно бесполезным. Но, увы, сейчас все слишком поздно. Мне это видно. Теперь мне яснее стали многие другие вещи, даже те, какие я больше никогда не увижу.

– Ваша жена… – слова Янчи были скорее утверждением, чем вопросом.

– Моя жена, – кивнул Дженнингс, – и мой мальчик.

– Вы увидите их снова, – спокойно сказал Янчи, и с такой уверенной определенностью, с такой непоколебимой убежденностью, что все с удивлением посмотрели на него, заподозрив, что он знает нечто такое, чего они не знают. Или он сошел с ума. – Я обещаю вам доктор Дженнингс.

Старик уставился на него, но надежда медленно исчезла из его взора.

– Вы добры, мой друг. Религиозная убежденность является…

– На этом свете, – прервал он Янчи. – И скоро.

– Уведите его, – резко приказал начальник тюрьмы. – Он уже сходит с ума.

* * *

Майкл Рейнольдс терял разум медленно, но неумолимо, самое страшное заключалось в том, что он понимал, что теряет разум. Но после последней насильственной инъекции, сразу после того, как их руки и ноги пристегнули к стульям в подвале, в подземной камере, ничего нельзя было поделать с наступавшим безумием, и чем больше он боролся с этим, чем больше напрягал всю свою волю, пытался не обращать внимания на боль и мучительные стрессы, поражающие разум, тем яснее он ощущал симптомы безумия, тем глубже его дьявольские когти впивались в мозг – химические когти, разрывающие разум на части.

Он был пристегнут к стулу с высокой спинкой по рукам и ногам тонкими ремнями, а также ремнем через талию и отдал бы все на свете, чтобы с блаженством сбросить эти путы, повалиться на пол, или прижаться к стене, или же биться в конвульсиях – и все это в отчаянной попытке ослабить страшный зуд и страшное напряжение дергающегося тела. Это напоминало старинную китайскую пытку, когда щекочут подошвы ног, но по эффективности воздействия она была сильнее в сотни раз. Только его щекотали не заурядными перышками, а бесчисленными инъекциями, нанося уколы шприцами, вводя в тело актедрон, невообразимо возбуждавший нервы.

Одна за одной набегали на него волны тошноты. Создавалось ощущение, что изнутри весь он наполнен комариной тучей, звенящей, бьющейся. Он задыхался, часто глотая пересохшим горлом воздух, и никак не мог надышаться. Судорожно глотая воздух, он все же чувствовал на миг подобие облегчения, но эти мгновения не просветляли голову. Его мозг был окутан мрачной тучей безумия. Он не мог ни о чем думать, и это было хуже всего. Мысли все более теряли контакт с реальностью. Его отчаянные попытки сохранить ясность мысли тонули в последовательных дозах актедрона и мескалина. Не покидало чувство, что затылок сжат тисками. Вылезшие из орбит глаза, казалось, вот–вот лопнут. Он начинал слышать какие–то зовущие издалека голоса. Бессильные попытки удержать последние проблески уплывающего сознания не давали результата. Темная пелена безумия полностью охватила его своими удушающими объятиями, что он и отметил, теряя сознание.

Однако и тогда он продолжал слышать голоса, долетающие к нему в черные глубины. Даже не голоса, а просто одинокий голос, кричащий в нем с такой силой, что прорывал пелену безумия. Отчаянно, вызывающе настойчиво, так, что не оставалось никакой возможности скрыться от него. Снова и снова проникал этот голос, казалось звучащий все громче и настырнее с каждой минутой, проникая во тьму сознания Рейнольдса. На миг у него мелькал проблеск здравого смысла, помогавшего узнать этот голос. Рейнольдс хорошо его знал, но раньше этот голос никогда так не звучал. Ему смутно удалось осознать, что это был голос Янчи, настойчиво кричащий ему.

– Подними голову! Ради Бога, подними голову! Подними!.. Подними!.. – настойчиво требовал он.

Медленно, тяжело, словно поднимая огромный вес дюйм за дюймом, не открывая глаз, Рейнольдс поднял голову. Он неожиданно почувствовал, как уперся затылком в спинку стула, и не сразу, судорожно хватая ртом воздух, словно бегун в марафоне, попытался открыть глаза. Но тут голова опять стала клониться на грудь.

– Держи голову! Говорю тебе! Держи голову, – со стальными нотками командирского приказа настойчиво кричал Янчи.

Внезапно Рейнольдс четко и безошибочно понял, что Янчи словно подменяет угасающую его волю своей, той самой фантастической волей, которая помогла Янчи спастись в Колымских горах, остаться живым в сибирских пустынях, где температура никогда не поднималась выше нулевой отметки, в тех сибирских пустынях, которые еще до сих пор не занесены на карты.

– Держи голову! Кому говорю! Так… Лучше. Теперь открой глаза. Посмотри на меня.

Рейнольдс открыл глаза и взглянул на Янчи. Казалось, веки налились свинцовой тяжестью. Из последних сил он поднял веки, стараясь проникнуть взглядом сквозь мрак в подвале. Вначале он не увидел ничего и даже подумал, что ослеп. Но тут на лицо полилась жидкость. Он вспомнил, что каменный пол был на шесть дюймов покрыт водой, просачивающейся из паровых труб. Парившая влажная жара оказалась хуже любой турецкой бани, в каких он когда–то бывал. Это тоже входило в способ обращения с ними.

Он смотрел на Янчи, словно сквозь запотевшее и замороженное стекло. Тот находился в восьми футах от Рейнольдса, привязанный к точно такому же стулу. Он видел седую, качающуюся из стороны в сторону голову, крепко сжатые ходящие желваки челюстей, сжимающиеся и разжимающиеся связанные кисти рук – так Янчи хоть в какой мере пытался ослабить внутреннее нервное напряжение, вызванное инъекциями.

– Не позволяй своей голове опускаться, Майкл, – настойчиво говорил он, называя Рейнольдса по имени точно так, как это делала его дочь, хотя и у него самого состояние было ужасным. – И, ради Бога, держи открытыми глаза. Не позволяй себе терять самоконтроль. При любых обстоятельствах не теряй контроля над собой. Существует некая высшая точка действия этих чертовых химических препаратов, если преодолеть эту точку, то… Не позволяй терять контроль над собой! – внезапно закричал он.

Рейнольдс опять открыл глаза, но теперь с немного меньшим усилием.

– Вот так. Вот так. – Голос Янчи стал звучать отчетливее. – Минуту назад я почувствовал то же самое. Если вы потеряете над собой контроль, уступите воздействию этих химических препаратов, то не сможете восстановиться. Держись, мальчик. Держись. Я чувствую, действие препаратов слабеет.

И Рейнольдс тоже почувствовал, как воздействие препаратов ослабло. Ему все еще неистово хотелось вырваться из пут, обрести свободу, расслабить и напрячь каждый мускул, но в голове стало проясняться, боль отступала от глаз. Янчи непрестанно подбадривал его, говорил что–то, отвлекая от боли. Постепенно все его тело стало успокаиваться. Его даже пробрал с головы до ног озноб в этой влажной тропической жаре подвала, который он никак не мог унять. Внезапно озноб исчез и его прошиб пот. Он стал терять сознание. Влажная жара текла от паровых труб, заставляя напрягать все силы в непонятном оцепенении, но мозг теперь контролировал тело. Внезапно дверь отворилась, и охранники в резиновых сапогах, расплескивая воду, прошли по подвалу, в считанные секунды освободили их от пут и потащили через открытую дверь на холодный ледяной воздух. Рейнольдс впервые познал тогда, что означает для умирающего от жажды в пустыне вкус воды.

Рейнольдс видел, как идущий впереди Янчи отталкивает руки охранников, пытавшихся с двух сторон поддержать старика. Он сделал то же самое, хотя чувствовал себя таким слабым, словно после длительного приступа лихорадки. Он зашатался, едва не упал, но сбросил поддерживающие его руки. Рейнольдс выпрямился и заставил себя последовать за Янчи на снег и сильный холод двора, напрягшись и высоко держа голову.

Их ожидал начальник тюрьмы. Когда он увидел, как твердо идут заключенные, то с недоверием прищурил глаза. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы справиться с собственной растерянностью, и готовые сорваться с губ слова так и не прозвучали. Он быстро взял себя в руки, и привычная маска профессора утвердилась на его лице.

– Откровенно, джентльмены, если бы один из моих коллег–медиков написал мне доклад о подобном воздействии на вас препаратов, то я назвал бы его лжецом. Я не поверил бы ему… Исключительный клинический случай… Как вы себя чувствуете?..

– Холодно. Ноги мерзнут. Возможно, вы не заметили, но у нас насквозь промокли ноги. Два последних часа мы просидели по щиколотку в воде. – Говоря это, Рейнольдс небрежно прислонился к стене не для бравады, а чтобы поддержать себя, иначе он мог бы просто рухнуть на снег. Но еще большую поддержку он нашел в одобрительном блеске глаз Янчи.

– Всему свое время. Периодическое изменение температурь! является… э… частью лечения. Поздравляю вас, джентльмены. Ваш случай обещает быть необычайно интересным. – Он повернулся к одному из охранников: – Поставьте в подвал часы так, чтобы оба могли их видеть. Следующая инъекция актедрона будет… Позвольте посмотреть… Сейчас полдень… Будет ровно в четырнадцать часов. Мы не должны их держать в ненужном… в подвешенном состоянии.

Через десять минут, задыхаясь от удушающей подвальной жары, резко подчеркнутой нулевой наружной температурой двора, Рейнольдс взглянул на тикающие часы и перевел взгляд на Янчи.

– Он не упускает самые мельчайшие детали пыток. Не правда ли?

– Он бы искренне ужаснулся, если бы услышал, что вы упомянули слово «пытка», – задумчиво сказал Янчи. – Самого себя начальник тюрьмы считает обыкновенным, проводящим эксперименты ученым. Он всего–навсего стремится получить максимальный эффект от результатов своих опытов. Я бы сказал, он сумасшедший, как безумно слепыми и сумасшедшими бывают все фанатики. Он бы искренне возмутился, услышав и это.

– Сумасшедший?.. – выругался Рейнольдс. – Он просто бездушное чудовище. Скажите мне, Янчи, и это тот тип человека, которого вы называете своим братом? Вы все еще верите в единство человечества?

– Бездушное чудовище?.. – пробормотал Янчи. – Очень хорошо. Ладно, давайте это признаем. Но в то же время не будем забывать, что бесчеловечность не знает границ во времени и пространстве. Это, знаете ли, не является исключительным качеством русских. Бог знает, сколько тысяч венгров были замучены их братьями–венграми до смерти, которую они приняли как освобождение. Чешское ССБ, их секретная полиция, не уступает НКВД. И польская УБ, состоящая почти полностью из поляков, ответственна за еще большие зверства, чем те, которые могли когда–либо присниться русским.

– Даже хуже, чем в Виннице?..

Янчи долго и задумчиво глядел на него, а потом поднял ладонь ко лбу, возможно стараясь вытереть выступивший пот.

– Винница… – Он опустил руку и невидяще уставился во мрак дальнего угла. – Почему вы спрашиваете о Виннице, мой мальчик?..

– Не знаю. Кажется, о ней упоминала Юлия. Наверное, мне об этом не следовало спрашивать. Извините, Янчи, забудьте об этом…

– Нет необходимости извиняться. Я никогда этого не забуду… – Он надолго замолчал, а потом медленно, словно вспоминая, продолжил: – Я никогда этого не смогу забыть. В 43–м я был с немцами, когда мы раскопали окруженный высоким забором сад рядом со зданием управления НКВД и обнаружили десять тысяч трупов в братской могиле, устроенной в этом саду. Мы нашли там мою мать, мою сестру, мою дочь, старшую сестру Юлии, и моего единственного сына. Сына и дочь погребли заживо… Рассказывать об этом трудно…

В темном, горячем, как печка, подвале, находящемся глубоко под замерзшей землей Шархазы, настали минуты для Рейнольдса, когда он как–то сразу забыл об окружающей действительности. Он думал не о своих страшных испытаниях. Он забыл о назойливо преследующей его мысли о международном скандале, который вызовет его судебный процесс. Он забыл о стремящемся уничтожить их человеке. Он даже не слышал тиканья часов. Он размышлял о спокойно сидящем напротив человеке, об ужасной простоте его рассказа, о том сминающем все шоке, какой должен был обрушиться после такого чудовищного открытия. Он задумался о чуде, помогшем человеку не сойти с ума и превратиться в того доброго, мягкого, отзывчивого, все понимающего Янчи, который находился сейчас перед ним. В его сердце не было ненависти ни к кому. Потерять стольких любимых и близких людей, утратить многое, ради чего жил, а потом называть убийц своими братьями… Рейнольдс смотрел и понимал, что еще даже не начал узнавать душу Янчи. Понимал, что так никогда и не постигнет ее.

– Ваши мысли нетрудно прочитать, – мягко сказал Янчи. – Я потерял многих, кого любил. Потерял на время даже все поводы для жизни. Граф… Я расскажу вам как–нибудь его историю… он потерял больше. У меня хотя бы все еще остается Юлия… И, если верить сердцу, моя жена… А он потерял все в этом мире. Но мы оба знаем об этом. Кровопролитие и насилие унесли наших любимых. Однако мы знаем также, что пролитая кровь между нынешней жизнью и вечностью не вернет их обратно. Реванш… Это выход для нынешних сумасшедших. Реванш никогда не создаст такого мира, в котором исчезнут кровопролитие и насилие, забирающие от нас тех, кого мы любим. Быть может, лучший мир, стоящий того, чтобы в нем жить и бороться за него, посвящать ему наши жизни, невозможен. По крайней мере, мне, обыкновенному человеку, просто трудно представить себе такой идеальный мир. – Он помолчал, а потом улыбнулся. – Ну, мы говорили о бесчеловечности вообще. Давайте не будем забывать и о нашем специфическом случае.

– Нет, нет. – Рейнольдс резко замотал головой. – Давайте забудем, давайте все забудем.

– Вот так обычно и говорят: «давайте забудем» и «давайте не будем об этом думать». Эти размышления слишком тяжело переносить. Давайте не будем загружать наши сердца, наши умы и нашу совесть… Что в этом для нас хорошего?.. Что хорошего заложено в человеке, заставляющее его совершать хорошие поступки?.. И мы ничего не можем по–прежнему делать, скажет нам мир, потому что мы не знаем, откуда начать и с чего начать. Но со всем смирением я могу предложить хотя бы одно, откуда мы можем начать. А начать мы можем с того, чтобы не думать о том, будто бесчеловечность может, как зараза, достигнуть любой части нашего мира страданий…

Я упомянул венгров, поляков и чехов. Я мог бы также упомянуть Болгарию и Румынию, где имело место множество зверств, о которых мир еще никогда ничего не слышал. А возможно, никогда и не услышит. Я могу упомянуть о семи миллионах бездомных беженцев в Корее. И обо всем этом вы можете сказать: это все одно, это все коммунизм. И вы будете правы, мой мальчик…

Но что вы скажете, если я напомню о жестокостях фалангистской Испании? О Бухенвальде и Бельзене? О газовых камерах Аушвица? О японских концлагерях? О дорогах смерти, существовавших не так давно? И снова у вас имеется готовый ответ: все эти штуки существовали и расцветали при тоталитарном режиме. Но я сказал бы также, что бесчеловечность не имеет границ и времени. Оглянитесь на сто – двести лет назад. Оглянитесь на те дни, когда два великих столпа демократии были еще не вполне такими зрелыми, как сегодня. Оглянитесь на дни, когда англичане создавали свою империю. Оглянитесь на дни самой жестокой колонизации, какую когда–либо видел мир. Оглянитесь на дни, когда они везли рабов через Атлантику в Америку, набивая ими трюмы кораблей, как сардинами бочку. Оглянитесь на самих американцев, стиравших с лица земли индейцев на целом континенте. И что тогда, мой мальчик?..

Вы сами ответили. Мы были тогда молоды.

Вот и русские сегодня молоды. Но даже сегодня, даже в двадцатом веке случаются вещи, которых должны стыдиться все уважающие себя люди в мире. Вы помните Ялту, Майкл? Вы помните соглашение между Сталиным и Рузвельтом? Вы помните великую репатриацию народов Востока, бежавших на Запад?

– Помню…

– Вы помните… Но вы не можете помнить то, что никогда не видели. Однако я и Граф видели это. И мы никогда не забудем. Тысячи и тысячи безымянных русских, эстонцев, латышей, литовцев насильственно репатриировали на родину, где, они знали, их ожидает одно – смерть. Вам не довелось видеть, а мы видели, как тысячи людей сходили с ума от страха. Они вешались на любом крюке, который находили. Они бросались на перочинные и столовые ножи. Они бросались под колеса идущих поездов. Они перерезали себе горло бритвой. Вы не видели, как эти люди искали себе любую смерть, самую болезненную, предпочитая ее отправлению в концлагеря на пытки и смерть. Но мы все это видели… Мы видели, как тысячи тех, кому не повезло и кто не смог совершить самоубийство, грузили в вагоны для скота и везли, как скот, под конвоем британских и американских штыков… Никогда не забывайте этого, Майкл: под конвоем британских и американских штыков… – Янчи тряхнул головой, чтобы сбросить капли пота со лба, попадавшие ему в глаза. Оба они начинали задыхаться от жары, начинали осмысленно хватать каждый глоток воздуха, но Янчи еще не кончил свой продолжительный монолог. – Я могу в таком ключе бесконечно говорить и дальше о вашей стране и о той стране, которая теперь рассматривает себя как единственного истинного защитника демократии – об Америке… Если ваш народ и американцы и не являются самыми большими защитниками демократии, зато они определенно громче всех об этом говорят. А я же могу говорить о нетерпимости и жестокости, которые сопровождают интеграцию в Америке, о расцвете Ку–клукс–клана в Англии, которая когда–то твердо, хоть и ошибочно, рассматривала свое превосходство в вопросах расовой терпимости в сравнении с Америкой. Но все бессмысленно. Ваши страны достаточно велики и находятся в достаточной безопасности, чтобы заботиться о своих меньшинствах. И эти страны достаточно свободны, чтобы открыто говорить об этих меньшинствах миру. Я просто подчеркиваю, что жестокость, ненависть и нетерпимость не являются монополией какой–то особой расы, веры или времени. Они все время сопровождают нас от самого начала мира и все еще остаются с нами в каждой стране мира. Существует так много злобных, страшных и садистски настроенных людей в Лондоне и Нью–Йорке, как, впрочем, и в Москве, но демократия Запада защищает свою свободу, как орел защищает своих орлят, и отбросы общества никогда не поднимаются на вершину. Но здесь политическая система, если ее до конца анализировать, может существовать только с помощью репрессий. И тогда совершенно необходимо иметь полицейскую силу, полностью подчиненную этой системе, легально законную, конституционную, но внутри действующую по собственному усмотрению и полностью деспотическую. Такая полиция является полюсом притяжения для отбросов нашего общества. Вот эти отбросы сначала просто присоединяются к ней, а потом начинают главенствовать и господствовать над страной. Полицейская сила не предназначена быть чудовищем, но неизбежно из–за качества элементов, привлекаемых ею, она становится таковым чудовищем. Тогда создавший ее Франкенштейн становится ее рабом.

– И монстра нельзя уничтожить?

– Это многоголовая и самовоспроизводящаяся гидра. Ее невозможно уничтожить. Как нельзя уничтожить создавшего ее Франкенштейна. В первую очередь – это система. Это символ веры, по которой живет Франкенштейн, какового нужно уничтожить. А самый надежный способ уничтожить Франкенштейна – это устранить необходимость его существования. Он ведь не может существовать в вакууме. Я уже говорил вам, почему он существует… – Янчи грустно улыбнулся. – Это было три ночи, или три года назад…

– Опасаюсь, что моя память и мое мышление в данный момент не на высоте, – извиняюще отметил Рейнольдс и уставился на струйки пота, постоянно текущие со лба и падающие в покрывавшую пол воду. – Считаете, что наш приятель решил нас расплавить?..

– Похоже на то… А относительно предмета нашего разговора мне кажется, что мы говорим слишком много и не в том месте. Вы не чувствуете даже немного больше доброго расположения к нашему достойному начальнику тюрьмы?

– Нет.

– Ох, как хорошо, – философски вздохнул Янчи. – Понимание причин образования лавины, я полагаю, не ведет к тому, что придавленный ею человек не становится к ней за это благодарнее. – Он прервался и повернулся, чтобы поглядеть на дверь. – Боюсь, – пробормотал он, – что наша уединенность вот–вот нарушится снова…

Вошли охранники, отвязали их, подняли на ноги, протащили к двери, вверх и через двор в своей обычной резкой и бесцеремонной манере. Старший постучал в дверь кабинета начальника тюрьмы, подождал приказа, открыл дверь и втолкнул заключенных. Начальник тюрьмы был в кабинете не один. Рейнольдс сразу узнал полковника Иосифа Гидаша, заместителя начальника АВО. Гидаш поднялся, едва они вошли, и подошел к тому месту, где пытался твердо стоять Рейнольдс, хотя зубы его стучали и все тело колотила дрожь. Даже без наркотиков постоянные изменения температуры в амплитуде сотни градусов производили на него разрушающий эффект. Гидаш улыбнулся.

– Ну, капитан Рейнольдс, мы встречаемся снова, если так можно выразиться. Обстоятельства для вас, опасаюсь, в этот раз еще менее благоприятные, чем в прошлый. Это напоминает мне, что вы, наверное, рады будете услышать, что ваш друг Коко уже поправился и вернулся к выполнению своих служебных обязанностей, хотя все еще здорово хромает.

– Сожалею, что услышал об этом, – коротко ответил Рейнольдс. – Я ударил его недостаточно сильно.

Гидаш поднял бровь и повернул голову, чтобы посмотреть на начальника тюрьмы.

– Утром они подверглись обработке по полной программе?

– Да, полковник. Необычайно высокий уровень сопротивляемости. Но для меня это является в какой–то мере научным вызовом. Они заговорят еще до полуночи.

– Конечно. Уверен, что заговорят. – Гидаш опять обернулся к Рейнольдсу. – Суд над вами состоится в четверг, в городском народном суде. Объявление об этом будет сделано завтра. Мы предполагаем немедленное предоставление виз и лучшие номера отелей каждому западному журналисту, который пожелает присутствовать на суде.

– Ни для кого места там больше не найдется, – пробормотал Рейнольдс.

– Что нам в высшей степени и подходит… Однако это для меня лично представляет не такой интерес по сравнению с другим, менее публичным процессом, который будет иметь место в начале недели. – Гидаш прошелся по кабинету и остановился перед Янчи. – В этот момент, должен откровенно признаться, я достиг того, что было моим всепожирающим желанием и главной задачей моей жизни. Я говорю о встрече при определенных обстоятельствах с человеком, который доставил мне наибольшие беспокойства, досаду, расстройство и вереницу бессонных ночей, чем объединенные усилия всех других врагов государства, каких я когда–либо знал. Да, я признаю это. Целых семь лет вы почти постоянно переходили мне дорогу, защищали и вывозили из страны сотни предателей и врагов коммунизма, вмешиваясь в события, и нарушали законы. Последние восемнадцать месяцев вашей деятельности, которой помогал неудачливый, но великолепный майор Говарт, стали совершенно нетерпимыми. Но дорога пришла к своему естественному концу, как она и должна приходить к концу для каждого. Я не могу дождаться, чтобы услышать, как вы заговорите… Ваше имя, мой друг?

– Янчи, это единственное имя, которое я имею.

– Конечно. Я не ожидал ничего другого. – Гидаш прервался на половине фразы, глаза его расширились, и от лица отхлынула краска. Он сделал шаг назад. Потом второй. – Как вы сказали, вас зовут?.. – хриплым шепотом спросил он.

Рейнольдс удивленно взглянул на него.

– Янчи. Просто Янчи.

Секунд десять царило полное молчание. Все смотрели на полковника АВО. Гидаш облизнул губы и хрипло приказал:

– Повернитесь.

Янчи повернулся, и Гидаш уставился на закованные наручниками руки. Послышался быстрый вдох. Янчи повернулся без всякого приказа.

– Вы же мертвы… – все тем же хриплым шепотом произнес Гидаш с совершенно обескураженным видом. – Вы умерли два года назад. Когда мы забрали вашу жену…

– Я не умер, мой дорогой Гидаш, – прервал его Янчи. – Умер другой человек. Были десятки самоубийств, когда ваши коричневые грузовики в ту неделю были так заняты. Вы просто взяли одного, который был более похож на меня по внешности и телосложению. Мы принесли его в нашу квартиру, подгримировали его и разрисовали руки так, чтобы в медицинском свидетельстве о смерти отразили особые приметы. Майор Говарт, как вы теперь уже понимаете, гений перевоплощения. – Янчи пожал плечами. – Конечно, заниматься этим было неприятно, но ведь, во всяком случае, тот человек был уже мертв. Моя жена была жива.

Мы считали, что она останется жить, если меня посчитают умершим.

– Вижу… В самом деле вижу… – Полковник Гидаш имел некоторое время, чтобы прийти в себя и восстановить душевное равновесие, но не мог скрыть возбуждение в своем голосе. – Не удивительно, что нам не удавалось поймать вас так долго. Не удивительно, что мы не могли разгромить вашу организацию. Если бы я знал… если бы я знал… Действительно, для меня похвально иметь вас в качестве противника.

– Полковник Гидаш, – вопросительно обратился начальник тюрьмы, – кто этот человек?..

– Человек, который никогда, увы, не будет судим в Будапеште. В Киеве. Возможно, в Москве. Но в Будапеште – никогда… Начальник тюрьмы, позвольте представить генерал–майора Алексиса Иллюрина, старше которого был только генерал Власов в Украинской освободительной армии.

– Иллюрин?.. – уставился на Янчи начальник тюрьмы. – Иллюрин… Здесь, в моем кабинете?.. Это невозможно!..

– Да, знаю, что это невозможно, но в мире он единственный человек с такими руками. Он еще не заговорил? Нет? Но он заговорит. Вы должны получить от него полное признание до того времени, как он отправится в Россию. – Гидаш посмотрел на часы. – Так много работы, о мой начальник тюрьмы, и так мало времени на ее выполнение. Машину. Хорошо охраняйте моего друга до моего возвращения. Вернусь через два часа. Самое большее – через три. Иллюрин!.. Боже мой, Иллюрин…

* * *

Оказавшись вновь в каменном подвале, Янчи и Рейнольдс мало что могли сказать друг другу. Даже всегдашний оптимизм Янчи, казалось, оставил его. Однако лицо его оставалось таким же безмятежным, как и всегда. Но Рейнольдсу было ясно, что все кончено, и для Янчи больше, чем для него самого. Была разыграна последняя карта. Он подумал, что скрывается нечто трагическое за человеком, спокойно сидевшим напротив него. Гигант, низвергнутый в прах, но спокойный и ничего не боящийся.

Глядя на Янчи, Рейнольдс был почти счастлив осознавать, что и он сам скоро умрет. Он не мог не понимать горькую иронию своего мужества. Мысль о скорой смерти исходила не из его мужества, а из его трусости. Когда Янчи погибнет, он не сможет встретиться лицом к лицу с Юлией. Но худшее, чем это, должно неизбежно произойти с ней, когда Граф, Янчи и он погибнут. Едва эта мысль родилась в нем, как беспощадно, одним усилием воли он отбросил ее в сторону. Если и было время, когда необходимо превозмочь любую слабость, то оно пришло теперь. Думать о выражении слез и печали на этом живом утонченном лице – значит проложить себе в собственных мыслях путь к отчаянию… Из труб продолжал идти пар. Влажность в камере усиливалась. Температура постоянно поднималась. 120°, 130°, 140° по Фаренгейту. Глаза заливал пот. Они пропитались потом и стали мокрыми, как мыши. Дыхание – горячим и сиплым. Раза два или три Рейнольдс терял сознание. Он упал и утонул бы даже в этих нескольких дюймах воды на полу, если бы не ремни, которыми их привязали к стульям.

Когда он очнулся после последнего обморока, то почувствовал, как чьи–то руки снимают стягивающие ремни. Он еще не сообразил толком, что происходит, как охранники вновь выволокли его и Янчи из камеры на холодный воздух во двор в третий раз за этот день. Голова Рейнольдса кружилась так же, как и тело. Как он мог увидеть, и Янчи был в таком же состоянии: его почти тащили по двору. Несмотря на туман в голове, Рейнольдс вспомнил о времени и взглянул на часы. Ровно два. Он заметил, как Янчи взглянул на него и мрачно кивнул. В два часа их будет ожидать начальник тюрьмы. Он проявит пунктуальность и точность в отношении этого, как и во всем остальном. А вместе с ним их будут ожидать шприцы, кофе, мескалин и актедрон, чтобы бросить их за порог безумия.

Начальник тюрьмы ожидал их. Но не в одиночестве. Сначала Рейнольдс увидел охранника АВО, потом – гиганта Коко, осклабившегося на него с предвкушающей удовольствие широкой ухмылкой на жестоком лице. Последним он увидел спину человека, небрежно облокотившегося на оконную раму и курившего коричневую русскую сигарету. Когда человек повернулся, Рейнольдс узнал его – это был Граф.

Глава 9

Рейнольдс был уверен, что глаза и разум обманывают его. Начальник тюрьмы сказал, что в последнее время Графа держали подальше от секретных операций. Фурминт и полковник Гидаш не позволяли ему сделать и шагу без четкого контроля – они наблюдали за ним, как ястребы. Он также знал, что за последние полтора часа от пара в подвале у него помутился разум. Человек у окна лениво оторвался от стены и легкой походкой направился через комнату, в одной руке держа мундштук, а в другой – пару кожаных перчаток, небрежно помахивая ими в воздухе. Сомнения исчезли. Это действительно Граф, живой и насмешливый, каким он знал его всегда. Губы Рейнольдса разомкнулись, глаза расширились, на его бледном, измученном лице мелькнуло подобие улыбки.

– Где это, Бога ради?! – воскликнул он, потом, качнувшись, привалился к стене.

Граф подошел и ударил его тяжелыми перчатками по лицу. Он почувствовал, как кровь полилась из начавшего заживать пореза на верхней губе, и вместе со всем, что пришлось перенести, эта боль добавила к головокружению слабость. Графа он видел смутно, как сквозь туман.

– Урок номер один, джентльмены, – небрежно бросил Граф, сосредоточенно рассматривая пятнышко крови на перчатке, – в будущем вы должны говорить только тогда, когда вас спросят. – Брезгливый взгляд переместился с перчаток на пленников. – Эти люди выкупались в реке?

– Никак нет. – Начальник тюрьмы выглядел разочарованным. – Они подвергаются курсу обработки в одной из наших паровых комнат… Мне очень жаль, капитан Злот, но приказ полковника Фурминта нарушает всю мою систему.

– Не нужно беспокоиться, – сказал Граф примирительно, – я кое–что скажу вам, но это не официально, и, пожалуйста, не ссылайтесь на меня, я полагаю, их доставят обратно поздно вечером или рано утром. Полагаю также, что товарищ Фурминт верит в вас как… э… в величайшего психолога.

– Вы уверены в этом, капитан? – Начальника тюрьмы явно взволновало то, что сказал Граф. – Вы вполне уверены?

– Да. Вполне. – Граф бросил взгляд на часы. – Нам нельзя задерживаться. Вы знаете, что в этом деле спешка необходима. Кроме того, – улыбнулся он, – чем скорее мы их заберем, тем скорее доставим обратно.

– В таком случае не будем тянуть. – Начальник тюрьмы теперь был само дружелюбие. – Я не возражаю против их отъезда. И буду ожидать их скорейшего возвращения, чтобы завершить мой эксперимент на такой знаменитой личности, как генерал–майор Иллюрин.

– Да, подобные случаи выпадают раз в жизни, – согласился Граф. Он повернулся к четверке людей из АВО. – Давайте в машину с ними, быстро… Коко, друг мой, боюсь, ты теряешь хватку. Может, думаешь, они сделаны из стекла?

Коко улыбнулся, мол, понял намек. Резким ударом тяжелой ладони в лицо он с дикой силой отбросил Рейнольдса к стене, а двое других, схватив Янчи, грубо вытолкали его из комнаты. Начальник тюрьмы в ужасе поднял руки.

– Капитан Злот! Совершенно необходимо, я имею в виду… чтобы они вернулись в хорошем состоянии, чтобы…

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Граф. – Мы тоже, хотя иногда и бываем грубы, считаемся в своем деле, согласитесь, хорошими специалистами. Когда вернется полковник Гидаш, вы объясните ему все, и пусть он позвонит товарищу Фурминту. Также передайте, что мне очень жаль, что я разминулся с ним, но ждать нет времени. Хорошо? Спасибо. И до свидания.

Дрожа от холода в промокшей одежде, Янчи и Рейнольдс подошли к стоявшему во дворе грузовику АВО. Охранник сел в кабину к шофёру, а Граф, Коко и другой охранник – с пленными в фургон. Они положили оружие на колени и не спускали глаз с пленников. Мотор зашумел, грузовик тронулся и проехал мимо отдававшего честь часового у ворот.

Граф вытащил из кармана карту, сверился с ней и сунул обратно. Спустя минут пять он прошел мимо Янчи и Рейнольдса, открыл решетку окошечка водителя и заговорил с ним:

– В полутора километрах отсюда отходит влево развилка. Поверните туда и поезжайте, пока я не прикажу остановиться.

Через несколько минут грузовик замедлил ход, потом свернул на узкую развилку. Дорога была настолько плохой, а застывший снег таким глубоким, что грузовик постоянно кидало из стороны в сторону – водителю очень трудно было удерживать его на дороге, однако хоть и медленно, но они продвигались вперед. Минут через десять Граф перебрался в конец грузовика, встал у двери, как бы высматривая какую–то знакомую примету, и через несколько минут, казалось, увидел ее. Последовал приказ, грузовик остановился, и он спрыгнул на дорогу, за ним Коко и другой охранник. Повинуясь выразительным жестам дул карабинов, Янчи и Рейнольдс прыгнули следом.

Граф остановил грузовик в плотных зарослях леса. Он снова отдал приказ. Грузовик, пытаясь развернуться, заскользил по снегу, но с помощью охранников и веток, брошенных под колеса, водителю удалось развернуть грузовик в направлении, откуда они приехали. Водитель, заглушив мотор, вылез, но Граф приказал запустить и оставить мотор на холостом ходу, сказав, что не собирается рисковать, так как при минусовой температуре мотор может замерзнуть.

И в самом деле было очень холодно. Янчи и Рейнольдс в своих мокрых одеждах дрожали, как в лихорадке. От мороза покраснели щеки и побелели подбородки, кончики носов, уши. Пар от дыхания поднимался медленно, как дым, рассеиваясь в застывшем воздухе.

– Поживее! – скомандовал Граф. – Вы что, собираетесь замерзнуть тут насмерть? Коко, будешь охранять этих людей. Я могу тебе доверять?

– Конечно! – Коко злобно усмехнулся. – Малейшее движение – и я стреляю.

– Все правильно. – Граф внимательно посмотрел ему в лицо. – Сколько человек ты убил, Коко?

– Потерял счет много лет назад, – хвастливо признался Коко.

Услышав, как он это сказал, Рейнольдс понял, что Коко говорит правду.

– На днях тебя ожидает награда, – загадочно пообещал Граф. – Прошу всех взять лопаты. Надо поработать, чтобы разогреться.

Один из охранников, тупо моргая, посмотрел на него.

– Лопаты? Для заключенных?

– А вы что подумали? Что я планирую разбить здесь газон? – холодно спросил Граф.

– Нет, нет. Просто вы ведь сказали начальнику тюрьмы, я имею в виду, что мы должны ехать в Будапешт…

– Точно, – глухо подтвердил Граф. – Вы вовремя напомнили мне, что нам нужно спешить, – вовремя, но не более. Может, в дальнейшем от вас что–нибудь и потребуется, товарищ, но это не ваша забота. Пойдемте, иначе мы все замерзнем. И не волнуйтесь. Не надо копать землю, да это и невозможно, земля сейчас как железо. Маленькая прогалина, где нанесло много снега, канава в снегу и – ну… Коко, по крайней мере, понимает.

– А как же! – Улыбающийся Коко с готовностью спросил: – Может, майор разрешит мне?..

– Положить конец страданиям этих людей? – предположил Граф и брезгливо передернул плечами. – Пожалуй. Что значат еще двое, когда ты уже потерял счет тем, кто был раньше?

И он с охранниками исчез в зарослях за прогалиной. В прозрачном чистом воздухе оставшиеся слышали, как их голоса затихают, превращаются в еле слышный шум: Граф, должно быть, уводил охранников в самую гущу леса. А Коко немигающими злобными глазами наблюдал за Янчи и Рейнольдсом, и они четко понимали, что он ждет лишь малейшего повода, чтобы нажать на спуск карабина, который, как игрушка, покоился в его огромных лапах. Но они не давали повода: если не брать в расчет непроизвольной дрожи, оба пленника походили на статуи.

Прошло минут пять. Из зарослей появился Граф. Он перчатками стряхивал снег с блестящих сапог и с края длинной шинели.

– Работа завершается, – объявил он. – Еще две минуты – и мы присоединимся к нашим товарищам. Пленные хорошо себя вели, Коко?

– Хорошо. – В голосе Коко явно слышалось разочарование.

– Ничего, – многозначительно сказал Граф. Он ходил сзади Коко взад–вперед, постукивая рукой об руку. – Тебе недолго осталось ждать. Не спускай с них глаз ни на секунду… Как ты сегодня себя чувствуешь?

– Все тело ломит. – Коко впился глазами в Рейнольдса и выругался. – Я весь черный от синяков!

– Бедный Коко, тебе так досталось в эти дни, – мягко посетовал Граф, и тут же резкий звук от сильного удара пистолетом прозвучал как выстрел – рукоятка пришлась точно над ухом Коко. Карабин выпал из его рук, глаза закатились, он зашатался и как подрубленное дерево упал на землю. Граф с шутливой почтительностью отступил в сторону, уступая место падающему великану. Через минуту грузовик уже был на ходу, а еще через несколько минут прогалина в зарослях исчезла из виду за поворотом дороги.

Первые несколько минут в кабине грузовика не было произнесено ни одного слова, слышался лишь тихий шум работающего дизеля. С губ Янчи и Рейнольдса готовы были сорваться сотни вопросов, но они не знали, с чего начать, и тень кошмара, от которого они только что избавились, еще слишком сильно занимала их мысли. Граф сбавил ход, остановил машину, и одна из его редких улыбок осветила аристократические черты лица. Из глубокого кармана он вытащил свою неизменную металлическую флягу.

– Отличное бренди, друзья. – Голос его был не совсем твердым. – Бренди… и только Бог знает, кто нуждается в нем сегодня больше, чем мы трое. Что касается меня, то я сегодня умирал тысячу раз, особенно когда один наш друг, находящийся здесь, чуть было не испортил все, увидев меня в кабинете начальника тюрьмы, а что касается вас, то вы настолько замерзли и вымокли, что сейчас верные кандидаты на воспаление легких. А также из–за того, как я подозреваю, что с вами обращались не совсем вежливо? Я прав?

– Да. – Ответил Янчи, потому что Рейнольдс закашлялся, глотнув живительную влагу. – Обычные наркотики для подавления воли плюс еще один, изобретенный самим начальником тюрьмы, и, как вы знаете, паровые процедуры.

– Об этом нетрудно было догадаться, – кивнул Граф. – Не очень–то довольными вы выглядели. Вы уже давно должны были свалиться с ног, но, видимо, вас поддерживала одна надежда, что вот–вот появлюсь я.

– Сомнительно, – сухо отозвался Янчи. Он приложился к фляге с бренди, на глазах выступили слезы, задыхаясь, он судорожно глотал морозный воздух. – Яд, чистый яд, но никогда не пробовал ничего вкуснее!

– Бывают минуты, когда следует придерживать свои критические суждения, – с иронией заметил Граф. Он поднес флягу ко рту, глотнул, как обычный человек глотает воду, – со стороны эффект действия на него был таким же, – и сунул флягу в карман. – Совершенно необходимая остановка, но нам надо поторапливаться – время работает не на нас. – Он выжал сцепление, и грузовик тронулся.

Рейнольдсу пришлось кричать, чтобы его слова были услышаны, – так громко ревел мотор.

– Вы, конечно, расскажете нам…

– Попытайтесь не позволить мне этого! – сказал Граф. – Но если не возражаете, не на ходу. И попозже. Что касается сегодняшних событий… Прежде всего я должен сообщить, что вышел из рядов АВО. Не по своей воле, конечно…

– Конечно, – проговорил Янчи. – Кто–нибудь об этом уже знает?

– Предполагаю, что, помимо Фурминта, полковник Гидаш знает. – Глаза Графа не отрывались от дороги, он с трудом удерживал грузовик на узкой колее.

– Я не подал положенного в таких случаях рапорта, а оставил Фурминта связанным и с кляпом во рту в его кабинете. Не думаю, что он не понял моих намерений.

Рейнольдс и Янчи молчали, казалось, не находилось подходящих для ситуации слов. Молчание затягивалось, и они видели, как тонкие губы Графа растягивались в улыбке.

– Фурминт! – прервал молчание Янчи. Голос его звучал напряженно. – Фурминт! Вы хотите сказать, что ваш шеф…

– Бывший шеф, – поправил Граф. – Никто иной. Но позвольте начать с утра. Вспомните, что я отправил с Козаком донесение, кстати, прибыл ли он с «опелем» в полном порядке?

– Да!

– Чудо. Видели бы вы, как он трогает с места. Я сообщил ему, что меня посылают в Годолье – некая важная проверка безопасности. Я ожидал, что ее проведет лично полковник Гидаш, но полковник сказал мне, что у него важное дело в Гворе.

Итак, мы поехали в Годолье – восемь человек, я и капитан Кальман Злот – человек, в совершенстве владеющий резиновой дубинкой, но в остальном заурядная личность. В дороге меня внезапно охватило предчувствие опасности – перед тем, как покинуть Андраши Ут, я поймал в зеркале странный взгляд, который бросил на меня шеф. Напомню вам, что в странных взглядах, которыми одаривает кого–либо шеф, нет ничего особенного – он не доверяет даже собственной жене; странным было то, что это был взгляд человека, лишь на прошлой неделе сделавшего мне комплимент и назвавшего меня самым способным офицером АВО в Будапеште.

– Вы незаменимы, – пробормотал Янчи.

– Спасибо… Итак, когда мы прибыли в Годолье, Злот преподнес мне «бомбу». Он случайно проговорился, что утром разговаривал с шофером Гидаша и понял, что полковник собирается в Шархазу, при этом недоумевая, какого черта полковнику понадобилось делать в этой Богом забытой дыре. Он продолжал рассказывать о чем–то, я не помню уже точно о чем. Я уверен, что моим лицом в эти минуты заинтересовался бы любой, кто случайно взглянул бы на меня.

У меня в голове все встало на свои места с таким громким щелканьем, что капитан Злот чудом не услышал это. То, что меня убрали с дороги, послав в Годолье, странный взгляд шефа, ложь Гидаша, легкость, с которой я узнал, что профессор находится в Шархазе, еще большая легкость, с которой я добыл бумаги и печати из кабинета Фурминта. Бог мой, я готов был орать от злости на самого себя, когда вспомнил все это. Меня должно было насторожить поведение Фурминта и эти «случайности». Я должен был заметить, что Фурминт переиграл самого себя, – он сказал, что поедет на собрание с офицерами, таким образом недвусмысленно давая понять, что его кабинет будет пуст какое–то время в обед и в других комнатах тоже никого не будет… Как они «вычислили» меня, я, наверное, никогда не узнаю. Клянусь, сорок восемь часов назад мне доверяли больше, чем любому офицеру Будапешта. Но это уже так, между прочим, к слову.

Надо было действовать, и немедленно. Я знал, что мосты сожжены и терять мне нечего. Я исходил из того, что только Фурминт и Гидаш «вычислили» меня. Очевидно, Злот ничего не подозревал, Фурминт и Гидаш ничего ему обо мне не рассказали, он слишком глуп к тому же. Фурминт и Гидаш очень осторожны, хитры и недоверчивы и не будут рисковать, посвящая в это «дело» еще кого–нибудь. – Граф широко улыбнулся. – В конце концов они ошиблись в лучшем человеке, откуда же знать, как далеко распространилась плесень?

– В самом деле, – согласился Янчи.

– Прибыв в Годолье, мы отправились к мэру и заняли его дом. Я оставил в нем Злота, а сам собрал людей и сказал, что их долг до пяти вечера состоит в том, чтобы ходить по кафе и барам, притворяясь, будто они разочарованы службой в АВО, и прислушиваться, что ответят другие на подобные разговоры. Они должны выявить недовольных и враждебно настроенных среди населения. Эта работа пришлась им по душе. Я выдал им денег для этой «операции», и сейчас они, вероятно, уже здорово напились.

Потом я бросился обратно в дом мэра и, изображая сильное волнение, сказал Злоту, что узнал нечто чрезвычайно важное. Он, даже не спрося что, стрелой полетел вместе за мной – в глазах его так и сияла мечта о повышении. – Граф закашлялся. – Неприятную часть пропускаю. Достаточно будет сказать, что мэр заперт в пустом подвале в пятидесяти ярдах от дома. Чтобы его вызволить оттуда, понадобится ацетиленовая горелка.

Граф замолчал, нажал на тормоз и вышел из грузовика прочистить ветровое стекло. Валил густой снег, но Янчи и Рейнольдс, слушая рассказ Графа, даже не заметили этого.

– Я взял у капитана Злота удостоверение личности. – Граф продолжал рассказывать, ведя грузовик. – Спустя сорок минут, остановившись один раз, чтобы купить бельевую веревку, я был уже в нашем штабе, а несколькими минутами позже в кабинете Фурминта – сам факт, что я добрался туда и меня никто не остановил, свидетельствовал, что, кроме Фурминта и Гидаша, никто не знал о моей измене: все получалось, как я и предполагал, и оказалось до смешного просто. Терять мне было нечего, официально я был вне подозрений, и ничто так не способствует успеху, как внезапность и наглость. Фурминт настолько поразился, увидев меня, что раньше, чем закрылись его челюсти, я сунул дуло пистолета ему между зубов. В кабинете у него расставлены всевозможные кнопки и звонки на случай вызова охраны в экстремальной ситуации, но от меня они спасти его не могли. Я всунул ему в рот кляп, потом предложил написать письмо под диктовку. Фурминт оказался смелым человеком, он попытался воспротивиться, но ничто так не довлеет над моральными принципами, как дуло пистолета, прижатое к уху. Письмо было адресовано начальнику тюрьмы Шархаза, тот знал почерк Фурминта так же хорошо, как собственный, в письме приказывалось передать вас в распоряжение капитана Злота. Фурминт подписал его, наставил практически все печати, которые мы только смогли найти, положил в конверт, запечатал личной печатью, о существовании которой было известно лишь десятку людей в Венгрии, к счастью, я был одним из них, хотя Фурминт об этом не подозревал. У меня было двадцать метров бельевой веревки, и когда я закончил его связывать, Фурминт стал похож на кокон. Двигать он мог лишь глазами и бровями и, надо сказать, использовал их очень эффектно, когда я звонил по прямому проводу в Шархазу и разговаривал с начальником тюрьмы. Я горжусь той имитацией голоса Фурминта, которая у меня получилась. Думаю, Фурминт только теперь начал понимать и находить объяснение множеству вещей, удивлявших его последние несколько месяцев. Итак, я сказал начальнику тюрьмы, что посылаю за заключенными капитана Злота, а с ним отправляю письменное подтверждение с личной подписью и печатью. Не должно быть никаких помех к исполнению его приказа.

– А что, если бы там оказался Гидаш? – с любопытством спросил Рейнольдс. – Ведь он, вероятно, уехал перед самым вашим звонком.

– Ничто не могло быть легче и лучше. – Граф взмахнул рукой и вынужден был вновь схватиться за руль, так как грузовик тут же занесло на обочину. Я бы просто приказал ему немедленно доставить вас обратно.

Разговаривая с начальником тюрьмы, я время от времени кашлял и чихал, поэтому голос звучал хрипловато. Я сказал ему, что в дороге чертовски замерз и простудился. Позже объясню почему. Потом поговорил по настольному микрофону с охранниками и приказал, чтобы меня не беспокоили ни при каких обстоятельствах три часа, даже если со мной захочет поговорить министр, ясно дав понять, что произойдет в случае неповиновения. Мне показалось, что Фурминта вот–вот хватит апоплексический удар. Затем опять его голосом я позвонил в гараж, приказал подать грузовик для майора Говарта и выделить четырех человек охраны для сопровождения. Сами понимаете, они совсем были мне не нужны, но необходимо было их взять для правдоподобия ситуации. Потом я запихнул Фурминта в шкаф, запер его и ушел, заперев кабинет снаружи, а ключ сейчас у меня. Так мы оказались в Шархазе… Интересно, о чем думает сейчас Фурминт? Или Злот? Или же группа АВО, из которой лишь несколько человек в Годолье еще не напились. Представьте себе физиономии Гидаша и начальника тюрьмы, когда они узнают правду?! – Граф рассмеялся. – О таком я мог бы размышлять целый день.

Несколько минут они ехали в молчании. Снегопад усилился, и Граф должен был уделять управлению грузовика все свое внимание. Сидящие рядом с ним Янчи и Рейнольдс, еще по глотку хлебнувшие из фляги Графа, постепенно отогревались в теплой кабине. Тепло возвращалось в их замерзшие тела, озноб стихал, и тысячи булавок медленно начали покалывать ноги и руки, кровообращение болезненно восстанавливалось. Они продолжали молчать. Рейнольдс не находил слов благодарности этому удивительному человеку, потому что вряд ли уместными окажутся какие–либо слова благодарности в данной ситуации.

– Вы заметили, на какой машине приезжал Гидаш? – внезапно спросил Граф.

– Черный русский «ЗИС», – ответил Рейнольдс.

– Хорошо знаю его. Стальной корпус и пуленепробиваемые стекла.

Теперь Граф притормаживал, стараясь удерживать грузовик ближе к деревьям, росшим вдоль дороги.

– Навряд ли Гидаш не узнает один из собственных грузовиков и проследует мимо, не остановив его. Так, посмотрим, что можно сделать.

Он остановил грузовик, выпрыгнул на дорогу. Янчи и Рейнольдс последовали за ним. Через пятьдесят ярдов показался участок главной дороги, гладкий и ничем не потревоженный под свежим покровом снега.

– Очевидно, никто не проезжал здесь с тех пор, как начал падать снег, – заметил Янчи.

– Да, я тоже так думаю, – согласился Граф. Он бросил взгляд на часы. – Около трех часов прошло, как Гидаш уехал из Шархазы, а он сказал, что вернется через три часа. Обычно он не задерживается.

– А что, если перегородить дорогу и остановить его? – предложил Рейнольдс. – Это дало бы нам еще пару часов.

Граф с сожалением покачал головой.

– Нет. Я уже думал об этом, но время сейчас работает не на нас. Во–первых, те, кого мы оставили в зарослях, доберутся обратно в Шархазу за час – максимум за полтора. Чтобы открыть машину, нам понадобится лом или динамитная шашка, но дело даже не в этом: в такой снегопад водитель наверняка не увидит грузовик, пока не будет слишком поздно, а «ЗИС» весит около трех тонн. Он разобьет машину, а в ней вся наша надежда остаться в живых.

– Они могли проехать после того, как мы съехали с дороги, до снегопада? – спросил Янчи.

– Возможно, – согласился Граф. – Но… – Он внезапно замолчал, прислушался, и они услышали отдаленный, быстро приближающийся, приглушенный звук мощного мотора.

Они сбежали с дороги под укрытие деревьев как раз вовремя. Промелькнул черный «ЗИС», без сомнения машина Гидаша – его широкие покрышки с шипящим звуком вминали снег, и почти сразу же исчез, стих и шум мотора. Рейнольдс разглядел в снежном мареве шофера впереди и Гидаша, но ему показалось, что сзади была еще одна маленькая, съежившаяся фигура, но так ли это, сказать наверняка было невозможно. Они подбежали к грузовику, и Граф тотчас выехал на главную дорогу. Едва успев дать полный ход, Граф снова затормозил и остановил грузовик у небольших зарослей, сквозь которые тянулись телефонные провода. И сразу же двое замерзших людей, похожих на снеговиков, в своей заметенной снегом одежде, спотыкаясь, выбежали из зарослей и побежали к грузовику – У каждого в руках была коробка. Узнав сквозь ветровое стекло сидящих в кабине Янчи и Рейнольдса, они радостно замахали руками и широко заулыбались. Ошибки не было: Шандор и Козак. Выражение на их лицах было таким, какое бывает у людей, увидевших друзей, которых они считали погибшими. Они сели в грузовик сзади, стараясь забраться туда как можно быстрее, как только позволяли замерзшие руки и ноги, – прошло секунд пятнадцать, а машина уже ехала дальше.

Окошечко за кабиной распахнулось, и Шандор с Козаком, перебивая друг друга, засыпали их вопросами и поздравлениями. Граф передал им флягу. Янчи, воспользовавшись затишьем в разговоре, спросил:

– Что это за коробки?

– Маленькая – набор телефониста для прослушивания линии, – объяснил Граф. – Они имеются в каждом грузовике АВО. По дороге сюда я остановился у гостиницы в Петоли, дал такую же Шандору и велел ему забраться на телефонный столб в окрестностях и подключиться к прямому проводу Шархаза – Будапешт. Если бы начальник тюрьмы заколебался и потребовал подтверждения приказа, ответил бы Шандор: он должен был разговаривать через платок, ведь я уже сказал начальнику тюрьмы, что якобы Фурминт простудился и что простудное состояние Фурминта прогрессирует.

– Господи! – воскликнул Рейнольдс, не сдержавшись. – Есть ли что–нибудь, чего вы не предусмотрели?

– Почти нет, – скромно признался Граф. – И вообще, в этой предосторожности не было необходимости: как вы заметили, у начальника тюрьмы не возникло подозрений. Единственное, чего я боялся, так это чтобы олухи из АВО, сопровождавшие меня, называли меня майором Говартом, а не капитаном Злотом, хотя я их и предупредил. Я сказал, что причину этого спектакля им объяснит лично товарищ Фурминт, и если кто–то допустит оплошность… В другой коробке ваша одежда, ее привез на «опеле» из Петоли Шандор. Я на минутку остановлюсь, и вы можете снять свою форму… Где ты оставил «опель», Шандор?

– Там, в зарослях. Его никто не увидит.

– Невелика потеря, – Граф махнул рукой. – Он не принадлежит нам. Итак, джентльмены, охота началась или начнется в ближайшее время, и драка будет жестокой. Все пути на запад, от больших дорог до маленьких тропинок, будут перекрыты, станции оцеплены. При всем уважении к вам, мистер Рейнольдс, генерал–майор Иллюрин является самой крупной «рыбой», которая когда–либо пыталась выскользнуть из сетей АВО. Чтобы выбраться отсюда живыми, потребуются колоссальные усилия: а наши шансы, как я понимаю, невелики. Итак, что вы предлагаете?

Никто сразу не нашелся, что предложить. Янчи сидел, глядя прямо перед собой, морщинистое лицо под густыми белыми волосами выглядело спокойным, и Рейнольдс мог поклясться, что уголки его рта трогает легкая улыбка. У него самого настроение было отвратительное – грузовик мчался в белой, сплошной пелене снега. Ровно урчал мотор. А Рейнольдс мысленно, не спеша перебирал в памяти свои успехи и неудачи с того дня, как появился в Венгрии. Его пребывание в стране нельзя было отнести к тому, чтобы вспоминать о нем с удовольствием или гордостью. Успехи?.. К ним можно отнести только установленные контакты, во–первых, с Янчи, затем с профессором, но удовлетворения Рейнольдс не чувствовал, потому что без Янчи и Графа даже то малое, что удалось сделать, было бы невозможно. К неудачам, он даже содрогнулся от осознания характера неудач: пойман сразу же по прибытии в страну, «подарил» АВО запись разговора, попался в ловушку Гидаша, из которой его выручил Янчи со своими людьми, спасен Графом от воздействия наркотических препаратов в Шархазе, едва не предал друзей, расслабившись, не удержавшись от удивления при виде Графа в кабинете начальника тюрьмы. При мыслях об этом он даже съежился на сиденье. Короче, он потерял Дженнингса, разделил его семью, способствовал тому, что Граф был «раскрыт», и, что также горько, он потерял надежду, что Юлия когда–нибудь посмотрит на него добрыми глазами. Себе Рейнольдс признавался, что такая надежда начала зарождаться в нем, и теперь была потеряна… С трудом отогнав от себя эту мысль, он заговорил, и сказать мог только одно.

– Кое–что я хочу сделать сам, и сделать это мне надо одному, – медленно, но твердо произнес он. – Я хочу найти поезд. Тот поезд, в кото…

– А мы разве не хотим? – вскричал Граф. Рукой в перчатке он с силой хлопнул по баранке руля, он улыбался. – Разве мы хотим другого? Посмотрите–ка на Янчи: последние десять минут он ни о чем другом и не думает.

Рейнольдс пристально посмотрел на Графа, потом на Янчи. Теперь он понял, что то, что он заметил на лице Янчи, действительно было улыбкой, и она стала шире, когда он повернулся к нему.

– Я знаю эту страну как пять своих пальцев. – Голос звучал назидательно. – Примерно километров пять назад я заметил, что Граф направляется на юг. Не думаю, – сухо добавил Янчи, – что у границы с Югославией нас ожидает теплая встреча.

– Нет! – Рейнольдс упрямо качнул головой. – Только я, я один. До сих пор все, с кем я здесь сотрудничал, становились на шаг ближе к концлагерю. Другого случая, когда появится Граф с грузовиком АВО, не будет. В каком поезде отправят профессора?

– Ты хочешь сделать это один? – удивился Янчи.

– Да. Я должен.

– Он – сумасшедший, – заметил Граф.

– Не могу. – Янчи покачал седой головой. – Не пущу тебя одного. Поставь себя на мое место. У меня, к твоему сведению, есть совесть, с которой мне предстоит жить. Я не хотел бы мучиться бессонницей каждую ночь всю оставшуюся жизнь. – Он наклонил голову. – Более того, после этого я не смог бы смотреть в лицо дочери.

– Не понимаю.

– Конечно, вы не понимаете. – В разговор вмешался Граф, в его голосе сквозило веселье. – Ваша преданность своей работе вызывает восхищение, но некоторым образом она заслоняет от вас то, что совершенно ясно видно невооруженным взглядом со стороны. Вообще–то наш спор бесполезен. У полковника Гидаша, вероятно, как раз сейчас приступ бешенства в кабинете нашего уважаемого начальника тюрьмы Янчи? – Граф ждал решения, и Рейнольдс знал – какого.

– Вы знаете все, что нам необходимо? – спросил Янчи Графа.

– Естественно. – Граф казался обиженным. – У меня было четыре минуты ожидания, пока э… охрана ходила за заключенными. Но это время я не потерял даром.

– Очень хорошо. Вот так, Майкл, информация в обмен на нашу помощь.

– Кажется, у меня нет большого выбора, – с горечью признался Рейнольдс.

– Черта интеллигентного человека – вовремя сдаться, когда спор проигран. – Граф был очень спокоен. Он остановил грузовик, вытащил из кармана карту, окликнул Шандора и Козака и ткнул в нее пальцем. – Это Сесе – место, где профессора Дженнингса посадят на поезд или, пожалуй, уже посадили. Спецвагон прицеплен в конце состава.

– Начальник тюрьмы говорил, что несколько ученых высокого ранга… – вмешался Янчи.

– Ученых? Нет, ошибаетесь, уголовников высокого ранга, отправляемых в сибирскую тайгу, чтобы понести наказание. Естественно, доктор Дженнингс не заслужил никакого особого отношения. Вагон для заключенных – это обычный простой вагон для перевозки скота, начальник тюрьмы ничего не скрывал в этом вопросе. – Палец Графа прочертил линию железной дороги вниз до пункта, где она пересекалась с шоссе, идущим от Будапешта на юг, в городок Сексард, в шестидесяти километрах от северной югославской границы. – Поезд остановится здесь. Затем последует на юг рядом с шоссе к Баласеку, потом поворачивает на запад к Печу, уходя от шоссе. Поезд остановить нужно где–то между Сексардом и Печем, джентльмены, и передо мной возникает довольно сложная проблема. Я помог бы, не задумываясь, сойти с рельсов не одному поезду, но не тому, который везет моих соотечественников. А это обычный пассажирский поезд.

– Можно я посмотрю карту? – спросил Рейнольдс.

Граф передал ее. Это была карта крупного масштаба, на которую была нанесена не только сеть дорог, на ней были нанесены реки и холмы. Рейнольдс рассматривал ее, и в нем поднималось волнение: мысленно он возвратился к одному событию, происшедшему четырнадцать лет назад, когда он был младшим офицером. Идея теперь казалась безумной, но тогда задача была точно такой же. Он показал на карте точку немного севернее Печа, где дорога от Сексарда, срезая почти сорок километров по местности, шла параллельно железной дороге.

– Можете подогнать сюда грузовик до прибытия поезда? – Он взглянул на Графа.

– Если повезет, и мы не встретим заслонов, и, главное, если Шандор вытащит его из канавы, куда мы можем попасть, то, думаю, да.

– Хорошо. Вот что я предлагаю. – Быстро и четко Рейнольдс обрисовал свой план. – Что вы на это скажете?

Янчи медленно покачал головой, но ответил Граф.

– Невозможно. – Голос его звучал уверенно. – Это невозможно.

– Это было уже сделано раньше, в 1944 году, в горах. В результате взлетел на воздух склад с боеприпасами. Я знаю, потому что был там… Что предлагаете вы?

Последовало короткое молчание, потом снова заговорил Рейнольдс:

– Вот именно, как сказал Граф, черта интеллигентного человека – вовремя сдаться, когда проигран спор.

Мы теряем время.

– Пожалуй. – Янчи уже решился, и Граф, кивнув, согласился.

– Поезд будет в Сексарде через двадцать минут. Я – через пятнадцать. Переодевайтесь.

– Лишь бы охранники из АВО не оказались там через десять минут, – мрачно заметил Рейнольдс.

Граф оглянулся:

– Не может быть, ведь о Гидаше еще ни слуху ни духу.

– Вы забываете о телефоне.

– Ошибаетесь, – в первый раз заговорил Шандор и показал Рейнольдсу пару кусачек, зажатых в огромной руке. – Шесть проводков – шесть раз чик–чик. Шархаза полностью отрезана от внешнего мира.

– Я, как видите, – улыбаясь, заметил Граф, – продумываю все наперед.

Глава 10

Допотопный поезд, сильно раскачиваясь, продвигался по неровно уложенным рельсам. Когда порыв снежного ветра с юго–востока ударял в состав, весь он на какой–то момент как бы содрогался, а подобные моменты следовали один за другим нескончаемой чередой, и, казалось, поезд вот–вот опрокинется. Колеса вагонов создавали жуткую вибрацию, они скрежетали, издавая пронзительный визг, и в этой металлической какофонии вагоны скачками неслись по рельсам с неровными стыками. Ледяной ветер со свистом проникал сквозь многочисленные щели в плохо подогнанных дверях и окнах, деревянные сиденья скрипели, как на корабле при шторме, но поезд упорно пробирался сквозь белую пелену зимнего дня, замедляя движение на ровном отрезке пути и увеличивая скорость на кажущихся опасными поворотах. Машинист почти постоянно держал руку на сигнале – его звук замирал приглушенно в сотне ярдов от состава, заглушаемый непрестанно идущим снегом. Этот человек, несомненно, хорошо знал путь, по которому вел поезд, верил в свои знания и не сомневался в благоприятном окончании путешествия.

Рейнольдс с трудом пробирался по коридору бешено качающегося из стороны в сторону вагона. Он не разделял уверенности машиниста в безопасности состава, но сейчас заботой Рейнольдса было одно: сможет ли он выполнить то, что ему предстояло. Когда он предлагал свой план, то основывался на воспоминаниях, связанных с мягкой, звездной, летней ночью и поездом, тихо пыхтевшим вдоль лесистых холмов Восгэ. Теперь же, ровно через десять минут после того, как он и Янчи, купив билеты, без всякой помехи сели на поезд в Сексарде, то, что ему предстояло сделать, стало казаться почти нереальным. Задача заключалась в двух словах: освободить профессора. А для этого требовалось отделить вагон с заключенными от остального состава, разъединив сцепку между вагоном с заключенными и вагоном охраны. Сделать это можно было, только остановив поезд… Прежде всего надо добраться до паровоза, что при такой погоде невозможно. Потом приказать машинисту остановить поезд в нужном месте. Приказать, хмуро подумал Рейнольдс. Может быть, удастся убедить его. Может, он сыграет на его страхе, а если машинист не подчинится, он окажется в безвыходном положении. Управление паровоза было совершенно незнакомо ему, кроме того, даже ради профессора, он не сможет хладнокровно выстрелить в машиниста или оглушить его, подвергая тем самым сотни невинных пассажиров смертельной опасности. Думая об этом, Рейнольдс чувствовал, как холодное, тупое отчаяние охватывает его, и он старался отогнать от себя эти мысли. Пусть все будет, как будет. Прежде всего он должен добраться до паровоза.

Держась одной рукой за поручень у окна – вторая была глубоко засунута в карман пальто и придерживала подозрительную выпуклость тяжелого молотка и фонаря, – он столкнулся в конце вагона с Янчи. Старик пробормотал слова извинения, скользнул по нему безразличным взглядом, шагнул вперед, чтобы осмотреть коридор, по которому прошел Рейнольдс, отступил назад, открыл дверь туалета, убедился, что там никого нет, и только тогда мягко произнес:

– Итак?

– Не очень все хорошо. Меня засекли.

– Кто?

– Двое мужчин. В гражданской одежде, пальто с поясами, без шляп. Они следуют за мной. Осторожно. Если бы я не ожидал этого, может быть, и не заметил их.

– Отступите в коридор и покажите их мне.

– Они уже идут, – пробормотал Рейнольдс.

Он указал взглядом на двоих людей, вошедших в вагон. Янчи тихо скользнул в туалет, прикрыв дверь. Высокий, с очень бледным лицом и черными глазами человек, шедший первым, равнодушно посмотрев на Рейнольдса, прошел мимо, другой даже не поднял головы.

– Следят за вами, точно. – Янчи подождал, пока двое перешли в другой вагон. – И самое плохое, они поняли, что ты это заметил. Нельзя было упускать из виду, что каждый поезд в Будапешт и обратно во время конференции находится под особым наблюдением.

– Знаете этих людей?

– Да, знаю, высокий, бледный, он помощник Гидаша. Опасен, как змея. Второго не встречал раньше.

– Наверняка тоже из АВО. Может быть, из Шархазы.

– О том, что там произошло, они еще не знают. Не могут знать. Но ваши приметы вручены каждому служащему АВО в Венгрии.

– Да… – Рейнольдс кивнул. – Конечно… А как обстоят ваши дела?

– Три солдата в вагоне охраны. В последнем – никого. Охрана никогда не ездит в одном вагоне с заключенными. Охранники греются у дровяной печки, к тому же успели уже приложиться к бутылке.

– Справитесь?

– Думаю, да!

– Спрячьтесь! – толкнул его в туалет Рейнольдс.

Он облокотился на поручень окна, держа руки в карманах пальто и глядя вниз, когда оба человека вновь вернулись в вагон. Равнодушно взглянув на них, он чуть поднял бровь, узнав кто это, потом снова посмотрел вниз, потом скосил глаза вбок, наблюдая, как они, пошатываясь от движения поезда, проходят по коридору и исчезают в тамбуре.

– Война нервов, – пробормотал Янчи. – Осложнение.

– И не единственное. Мне не попасть в первые три вагона. В третьем от начала вагоне едут новобранцы. Офицер завернул меня, когда я попытался пройти, кроме того, я попробовал повернуть ручку наружной двери: она закрыта.

– Снаружи, – кивнул Янчи. – Призывникам стараются не дать возможности раньше времени вернуться к гражданской жизни. Что предлагаете, Майкл?..

– Где ваше место?

– В предпоследнем вагоне.

– Что–нибудь придумаю. Предупрежу вас заранее, за десять минут. А сейчас мне лучше уйти. Эти двое в любую минуту могут вернуться.

– Через пять минут Баласек. Если поезд там остановится, значит, Гидаш разгадал наш план и связался со станцией. Тогда прыгайте с противоположной от станции стороны и бегите.

– А вот и мои наблюдатели, – проговорил Рейнольдс.

Он отошел от окна и пошел им навстречу, прошел мимо, и на этот раз люди окинули его безразличным взглядом, а Рейнольдс подумал, сколько у него времени до того, как они решат, что пора арестовать его.

Быстрым шагом он прошел через два вагона к началу состава, зашел в туалет, спрятал молоток и фонарь в крошечном треугольном шкафчике, поддерживающем треснутый жестяной умывальник, переложил пистолет в правый карман, снял с предохранителя. Пистолет был не его, бельгийский, с глушителем, этот дал ему Граф. И у него не было глушителя, а Рейнольдс не хотел стрелять без особой необходимости. Но чтобы выжить, ему наверняка придется стрелять: все зависело от этих двоих, не спускающих с него глаз.

Поезд мчался вдоль окрестностей Баласека, и тут Рейнольдс осознал, что скорость поезда ощутимо уменьшилась, ему пришлось опереться локтем о стену, чтобы не упасть, сработал воздушный тормоз. Он почувствовал покалывание в кончиках пальцев, сжимающих пистолет. Вышел из туалета в коридор, прошел в тамбур. Но на какой стороне платформа? Держа палец на предохранителе пистолета, он напряженно ждал, сердце глухо колотилось. Состав медленно останавливался, вагоны болтало, затем прошипели тормоза. Он ощутил толчок, потерял равновесие, и тут прозвучал пронзительный свисток паровоза, и поезд снова стал набирать скорость. Баласек промелькнул цепочкой бледных, размытых огней, и через несколько минут все вокруг затянулось серо–белой снежной пеленой.

Пальцы Рейнольдса разжались. Несмотря на пронизывающий холод в тамбуре, он чувствовал, что воротник рубашки взмок от пота, как и руки. Шагнув к двери на левой стороне, он вытер руку о полу пальто. Потом потянул дверное окно вниз на несколько дюймов, через несколько секунд задвинул снова вверх и отступил, чтобы протереть глаза: снег, как удар в лицо, на момент ослепил его. Он облокотился о стенку, зажег сигарету, его руки дрожали.

– Безнадежно, – сказал он вслух, – совсем безнадежно.

С постоянно усиливающимся – от сорока, может, даже до пятидесяти метров в час – ветром и почти при такой же скорости поезда сила ветра перерастала в настоящую бурю, и буря эта, словно стена несущегося навстречу снега и льда, обрушилась на поезд. А каково тем, кто снаружи, когда вся жизнь зависит лишь…

Он встряхнулся, поправил отвороты пальто, быстро вышел из тамбура, прошел по сцеплениям между вагонами, закрытыми гофрированной резиной, и, войдя в следующий вагон, бросил взгляд вдоль коридора. Никого. Он вернулся обратно, осторожно приоткрыл дверь с подветренной стороны: его мог вытянуть вихрь, образующийся по ходу поезда, приблизительно просчитал размер отверстия, в которое входила защелка двери, закрыл ее, убедился, что окно легко открывается, и вернулся в туалет. Ножом вырезал из деревянной дверцы под умывальником небольшую планку, размером чуть больше, чем отверстие для защелки. Потом снова вышел в коридор. Следящие за ним люди должны его видеть: если они потеряют его, начнут искать по всему поезду – а из первых вагонов они могли позвать на помощь солдат.

И тут же он, закрывая дверь туалета, едва не столкнулся с ними. Они спешили. Он заметил облегчение на лице напарника бледного, увидевшего выходящего из туалета Рейнольдса. Бледное, безразличное лицо помощника Гидаша не изменило выражения, но его реакция проявилась в том, что он замедлил шаг и напарник налетел на него. Оба приостановились в паре футов от Рейнольдса. Рейнольдс облокотился об угол, чтобы придать телу устойчивость и оставить свободными руки. Бледный человек заметил этот маневр, прищурился, медленным движением руки вытащил из кармана пачку сигарет и с натянутой улыбкой спросил:

– Есть спичка, товарищ?

– Конечно. Пожалуйста. – Рейнольдс достал коробок левой рукой и протянул его. В то же время правая слегка шевельнулась в кармане, и дуло пистолета ясно обрисовалось сквозь тонкую габардиновую ткань пальто.

Бледный заметил это движение и посмотрел вниз, но Рейнольдс не спускал глаз с его лица. Спустя мгновение бледный не мигая, оценивающе, сквозь дым сигареты посмотрел на Рейнольдса и медленно вернул коробок, кивнул, как бы благодаря, и прошел мимо. Жаль, подумал Рейнольдс, глядя им вслед, но это было неизбежно. Это был вызов, и нужно было ответить на него. Если бы он не подчеркнул, что вооружен и что будет драться, они арестовали бы его тут же.

В который раз он взглянул на часы. Еще три–четыре минуты. Он ощутил, что поезд сбавляет ход: начинался небольшой подъем, и он не мог ошибиться. Рейнольдс вгляделся в шоссе, шедшее почти параллельно рельсам. Он задал себе вопрос, какие шансы у Графа и остальных – смогут ли они успеть вовремя и доберутся ли вообще в нужное место. Он слушал пронзительное завывание ветра, заглушавшее даже лязг и грохот вагонов, смотрел на сплошную пелену несущегося снега, ограничивающего видимость до нескольких футов: при такой погоде поезд на рельсах и грузовик на шоссе представляли собой разные пропорции. Он представил напряженное лицо Графа, впившегося взглядом в ветровое стекло, на движущиеся дуги дворников, тщетно пытавшихся расчистить снег.

Но он должен довериться ему. Он должен верить и не должен сомневаться. Бросив еще один взгляд на часы, он снова вошел в туалет, наполнил большой кувшин водой, поставил его в шкафчик, взял вырезанный кусочек дерева, открыл дверь с подветренной стороны и рукояткой пистолета крепко забил его в отверстие для защелки. Потом опять закрыл дверь, опустив защелку на этот кусочек, защелка не входила в отверстие и достаточно прочно держалась деревяшкой. Тридцать – сорок фунтов давления будут в состоянии выбить ее. Потом он быстро и бесшумно прошел в другой конец коридора. В следующем вагоне из темного угла поднялись двое и молча последовали за ним, но теперь он не обращал на них никакого внимания, теперь он знал, что они не станут ничего предпринимать, пока находятся в вагоне с пассажирами. Дойдя до конца вагона, Рейнольдс быстро перебежал по сцеплению в следующий. И вот он в предпоследнем вагоне. Рейнольдс шел быстро, подняв голову, не задерживая взгляд ни на чем, чтобы ввести в заблуждение тех, кто шел сзади, а его глаза между тем внимательно осматривали купе.

Янчи находился в третьем. Внезапно Рейнольдс резко остановился, наблюдатели едва не налетели на него, он церемонно посторонился, пропуская их, подождал, пока они отойдут футов на десять, кивнул Янчи, затем быстро побежал обратно, думая только об одном, чтобы никто не попался ему навстречу: любой случайно вышедший в коридор пассажир мог помешать выполнить задуманное.

Рейнольдс слышал сзади шумное дыхание, топот ног преследователей. Побежал быстрее и едва не поплатился за это, поскользнувшись на мокром месте. Он ударился головой о стену, упал, резко вскочил, не обращая внимания на сильнейшую боль и яркие огни, заплясавшие перед глазами, снова побежал: два вагона, три, четыре и наконец–то его вагон. Он обогнул угол, ворвался в туалет, захлопнул дверь со стуком, чтобы было слышно, и запер ее. Преследователи должны быть уверены, что он в туалете.

И он не терял времени. Вытащил из ящика кувшин с водой, затолкал туда полотенце, чтобы впиталась находящаяся в кувшине вода, отступил к двери и с силой ударил кувшином по окну. Раздался жуткий грохот. В маленьком закутке туалета он на мгновение оглушил его. Звон разбитого стекла еще стоял в ушах, а он уже вытаскивал пистолет, сжал его, выключил свет, тихо отпер дверь и шагнул в коридор.

Его преследователи оттянули вниз раму окна и, высунувшись из него, не обращая внимания друг на друга, пытались разглядеть, куда делся Рейнольдс. Это была естественная реакция преследователей: не упустить из виду объект наблюдения. Рейнольдс даже не ускорил шагов: прыжок с упором на одну ногу и резкий удар другой в спину ближайшего человека, и он резким рывком распахнул дверь вагона. Один из преследователей вылетел в снежный вихрь, даже не успев вскрикнуть. Остался бледный помощник Гидаша. Еще удар. Бледный причудливо изогнулся в воздухе, и ему удалось ухватиться рукой за край двери. Его лицо исказилось от злобы и страха. Он яростно, как дикая кошка, сопротивлялся, пытаясь удержаться. Но все эти отчаянные усилия длились несколько секунд, Рейнольдс был неумолим и ударил пистолетом по оскалившемуся лицу, свободной рукой бледный инстинктивно прикрыл лицо. Рукояткой пистолета Рейнольдс ударил по пальцам, цеплявшимся за дверь, раздался тонкий, заглушенный грохотом колес и завыванием ветра вопль, и человек исчез в дверном проеме.

За несколько секунд Рейнольдс вытащил уже расшатавшийся кусочек дерева и плотно закрыл дверь. Потом вынес из туалета молоток и фонарь и открыл противоположную с наветренной стороны дверь.

Здесь его ждала первая неудача, которая едва не сорвала всю операцию. Поезд поворачивал на юго–запад к Печу, ветер и снег с юго–востока теперь удерживали дверь с наружной стороны. Дважды, трижды он нажимал на нее, но дверь не двинулась ни на дюйм.

Осталось семь, максимум восемь минут. И каждая рассчитана. Он потянулся вверх, схватился за металлическую полоску в верхней части окна, резким рывком дернул за нее, окно опустилось, и если бы он мгновенно не бросился на пол, то порыв ветра, с визгом ворвавшийся в окно, бросил бы его на противоположную стену вагона. Это было намного страшнее, чем он себе представлял. Только теперь он понял, почему машинист уменьшал скорость – не потому, что предстоял наклон, а чтобы удержать поезд на рельсах. В какой–то миг Рейнольдс был на грани – отступить перед обстоятельствами и отбросить эту самоубийственную затею. Но он представил профессора, в одиночестве сидящего среди уголовников, мысли вернулись к Янчи и остальным, кто надеялся на него, к Юлии, и в следующий же миг вскочил на ноги, вдыхая секущий снег, летящий в незащищенное лицо. Он опять нажал на дверь, потом опять и только с третьей попытки смог приоткрыть и просунуть в щель ногу. Он просунул в щель руку, затем протиснул плечо и наконец – половину тела. Потом опустил вниз правую ногу и нащупал заснеженную металлическую планку и ступил на нее, потом сунул в приоткрытую дверь левую ногу. Именно в этот момент карман, в котором были молоток и фонарь, зацепился за внутренний косяк двери, и Рейнольдс почти минуту, показавшуюся ему вечностью, стоял зажатый между дверью и боковой стенкой вагона, делая отчаянные попытки освободиться, ужасаясь от мысли, что в любой момент кто–нибудь может выйти в коридор узнать, почему холодный ветер клубится по всему вагону. Отчаянный рывок, и правая нога соскользнула с наружной планки, он, сопровождаемый звуком отлетавших пуговиц и рвущейся материи, повис, зажатый в двери, держась только на левой руке и левой ноге. Осторожно провел ногой по стенке вагона, нашел ногой планку, постоял, восстанавливая силы, вытянул левую руку, ухватился за внутреннюю сторону открытого окна и рывком освободил левую ногу. Дверь с лязгом захлопнулась, и он оказался снаружи, держась начинавшими неметь пальцами левой руки и борясь с давлением ветра, прижимающего его к стенке вагона.

Наступал вечер, и было еще светло, но в несущемся вихре снега он ничего не видел и ощупью, как слепой, пытался нащупать какую–нибудь зацепку. Он знал, что находится в самом конце вагона, и угол был всего лишь в футе от него, а вытянутой рукой он мог щупать почти два фута поверхности, но никак не мог найти для правой руки ни малейшей зацепки. Вытянув на всю длину левую руку, ему удалось правой ногой найти узкий, стальной выступ вагона, но угол вагона мешал опереться на него и нога все время соскальзывала с металлической планки.

Левая рука онемела от напряжения, так как удерживала вес всего тела, пальцы он не чувствовал и не смог определить, соскальзывают они или нет. Держась за окно, он опять подтянулся вверх, сменил руки, выругал себя, вспомнив про фонарь, и, снова переменив руки, отклонился насколько мог дальше, за угол, и с помощью мощного луча фонаря, пронзившего пелену снега, увидел то, что хотел. Двух секунд хватило на то, чтобы запомнить положение стальной покрышки гофрированного соединения между вагонами и бампера, который, как оказалось при каждом толчке поезда, неуправляемо движется из стороны в сторону и меняет положение по отношению к бамперу следующего вагона. Рейнольдс быстро подтянулся вверх, сунул фонарь в карман и уже не колебался, так как полностью отдавал себе отчет в том, что если он начнет обдумывать вероятность того, что если он ошибется, то соскользнет и попадет под колеса. Он понимал, что никогда не сможет заставить себя сделать то, что сделает сейчас. Он передвинулся на самый край планки, ослабил хватку левой руки и встал у угла вагона. Ветер стал его союзником, прижимая тело к стенке, затем поднял правую ногу, одновременно изогнув тело влево. Какой–то момент он находился как бы в полете, единственным контактом с поездом служил носок левого ботинка, и в этот момент ботинок соскользнул с замерзшей планки, ветер подхватил его и бросил в темноту, вперед. Одной ногой он опустился на металлический футляр бампера, но другая нога соскользнула с этой точки опоры. Руками он ухватился за резиновую гофрированную обшивку перехода между вагонами. Потом напрягся и вклинил соскользнувшую ногу в узкую часть бампера, колени его подогнулись и были направлены вниз, на несущиеся рельсы. Несколько секунд он висел, удерживая тело руками и коленями, вяло раздумывая, не сломана ли у него рука, потому что руки, несмотря на все его усилия, начали соскальзывать с гофрированной обшивки вагона. В отчаянии он рванул левую руку, травмированную при ударе о стенку покинутого вагона, и почувствовал, как окоченевшие пальцы скользнули в щель между вагоном и гармошкой перехода. Он вцепился в грубый край прорезиненной материи так, будто хотел проткнуть ее ногтями, и несколькими секундами позже, выпрямившись, прочно стоял на металлическом бампере, держась левой рукой и весь дрожа от пережитого. Рейнольдс подобного страха не испытывал никогда в жизни, но нашел в себе силы перешагнуть зыбкую границу между страхом и странным чувством безразличия по отношению к собственной жизни. Правой рукой он нащупал нож с пружиной, нажал, выскочило лезвие, и он вонзил нож в обшивку: он теперь был в безопасности, пусть по внутреннему переходу идет хоть дюжина людей. Несколько секунд острым как бритва лезвием он яростно пилил, ему удалось сделать дыру, достаточную для ботинка, затем вторую, на высоте головы – для руки. Сунул в первое отверстие носок правой ноги, во второе – левую руку, подтянулся и по рукоятку вонзил нож в верхнюю часть крепления между вагонами, чтобы сделать надежный упор. Через несколько минут он был наверху. Без особого труда прополз по крыше первого вагона, четвертого от начала. Узкие металлические крышки вентиляционных выходов располагались по всей длине крыши вагона, и, пряча лицо от жгучего ветра, он прополз по подветренной стороне крыши, перебирая руками от одной крышки до другой, и так до конца вагона. Его ноги свешивались за край крышки, но он ничего не мог сделать, чтобы как–то использовать их, крыша была замерзшей и гладкой, и они соскальзывали.

Он перебрался на гофрированную поверхность следующего соединения и, опустив крышку вентилятора, тут же понял, что сделал ошибку: он мог одним броском преодолеть соединение, а вместо этого отдал себя во власть воющего ветра. Жгучий ветер едва не сдул его с яростно вибрирующего соединения, так что ему приходилось цепляться изо всех сил, чтобы не скатиться с крыши. Распластавшись на крыше, он продолжал ползти и таким образом достиг конца третьего вагона. Наконец добрался до начала второго вагона, перебросил ноги на соединение, посмотрел в сторону и увидел на дороге то появляющиеся, то исчезающие в крутящемся снегопаде дрожащие лучи фар меньше чем в двадцати ярдах от поезда. На мгновение Рейнольдс забыл об усталости и холоде, об онемевших руках, которые, возможно, скоро вообще перестанут ему повиноваться. Его охватила радость: конечно, там могла ехать какая–то другая машина, но Рейнольдс чувствовал странную уверенность, что в этом слепящем снегопаде он видел Графа. Он снова наклонился, привстал на цыпочках, сделал бросок – и вот он на крыше первого вагона. Но только очутившись там, беспомощный, лежащий лицом вниз, он понял, что у этого вагона, в отличие от других, нет выступающих вдоль крыши вентиляторов.

На какой–то момент его охватила паника, когда он стал отчаянно цепляться за гладкую, обледеневшую поверхность, пытаясь найти хоть какую–то зацепку для рук – любую. Потом он заставил себя не двигаться: резкие движения рук и ног могли нарушить и эту маленькую возможность удержаться на крыше поезда и отправить его под колеса поезда к смерти. Он упорно отказывался признать, что вентиляторов нет, и действительно внезапно увидел их, похожих на маленькие дымовые трубы с крышками, они были незаметны, и было их всего три–четыре. В тот же момент он понял и другое: поезд совершил поворот и встречный ветер неудержимо толкал его вниз, под поезд.

Он падал ногами вперед, лицом вниз, носки ботинок выстукивали яростную дробь по крыше вагона, он пытался разбить ледяную корку, заполнявшую параллельный желобок, и зацепиться носком ботинка, но снег превратился в лед, он безуспешно колотил по нему и, только когда стукнулся голенями о край крыши, понял, что проиграл. А поезд продолжал свой бесконечный поворот.

Теперь его колени находились на самом краю крыши, пальцы, скрюченные, как когти, оставляли борозды на гладком льду, покрывавшем верх вагона. Он понял, что уже никто и ничто не спасет его, и впоследствии не мог объяснить, что толкнуло его в следующий миг выдернуть нож и погрузить лезвие в крышу в тот момент, когда его бедра уже достигли края крыши. Еще одна секунда промедления, и все было бы кончено.

Он не знал, сколько пролежал так, держась за ручку ножа. Видимо, прошло всего лишь несколько секунд. И вот он ощутил, что кончился поворот, рельсы внизу выпрямились и центробежная сила упала. Он снова обрел свободу движения, но и теперь ему нужно быть предельно внимательным. Медленно, дюйм за дюймом, он подтянулся, вскарабкался на крышу, вытащил нож, воткнул его ближе к центру и так, используя нож как опору, постепенно стал передвигаться по крыше. Он приблизился к первой «трубе», схватился за нее так крепко, что, казалось, нет сил, которые могли бы заставить его с ней расстаться. Но он должен был выпустить ее, в его распоряжении оставалось лишь две–три минуты, за которые ему необходимо достигнуть следующего вентилятора. Он потянулся вперед, поднял нож и вонзил его, но попал в металл, вероятно в головку болта. Раздался скрежет, лезвие отлетело от ручки. Он отбросил ее, зацепился ногами за вентилятор и толчком продвинулся вперед, сильно стукнулся о следующий вентилятор, примерно в шести футах от первого, с шумом вдохнул морозный воздух, оттолкнулся ногами от предыдущего и уцепился за третий, затем четвертый и здесь понял, что даже не представляет, какова длина вагона. Оттолкнувшись в очередной раз, он может перелететь через торец вагона и соскользнуть вниз, под колеса поезда. Тем не менее, решил рискнуть, уперся ногами в вентилятор и готов был оттолкнуться, когда в голову внезапно пришла мысль, что если приподняться, то конец вагона паровоза можно попытаться рассмотреть на фоне огня, освещенного топкой, тем более что снегопад начал стихать.

Он привстал на коленях, сжимая вентилятор между ногами, и вздрогнул, когда увидел край вагона, ясно мелькнувший всего в каких–то четырех футах от него. Он успел заметить машиниста и помощника, бросающего в топку уголь. И увидел еще кое–что, чего не должно было быть, но следовало ожидать, – солдата с карабином, пристроившегося у горячей топки.

Рейнольдс пошарил руками в поисках пистолета, но пальцы потеряли чувствительность, и он не смог просунуть под в дужку курка. Пришлось положить его в карман. Рейнольдс быстро поднялся на ноги, согнувшись под напором ветра и держась на крыше за вентилятор только ногами. Сейчас или никогда. Он сделал короткий шаг, подошва правого ботинка нащупала край вагона, второй шаг, и вот он в воздухе, затем скольжение вниз по осыпающемуся углю, и полуоглушенный Рейнольдс оказался перед людьми.

Они повернулись и уставились на него: машинист, помощник и солдат. Лица их застыли в изумлении, словно они не верили своим глазам, что видят перед собой постороннего человека. Прошло секунд пять, время, столь нужное Рейнольдсу, чтобы восстановить дыхание. Солдат, оправившийся наконец от изумления, скинул карабин с плеча, взмахнул прикладом и прыгнул на распростертого Рейнольдса. Судорожно схватив первый, оказавшийся под рукой кусок угля, он в отчаянии швырнул его в солдата и промахнулся. Но помощник машиниста не промахнулся, лопатой плашмя ударил по голове солдата, и тот свалился на металлический пол.

Рейнольдс с трудом поднялся на ноги. Бледный, в порванной одежде, с кровоточащими, побелевшими от холода руками и лицом, перепачканным угольной пылью, Рейнольдс был страшен, но в этот момент он не отдавал себе в этом отчета. Несколько минут он смотрел на помощника машиниста, кудрявого юношу, с закатанными, несмотря на мороз, рукавами рубашки, потом перевел взгляд на солдата, лежащего у ног.

– Жарко. – Юноша улыбнулся и пояснил: – Ему вдруг стало плохо.

– Почему ты это сделал?

– Послушайте, я не знаю, кто вам нужен, но я знаю, с кем я и против кого. – Он облокотился на лопату. – Мы можем вам помочь?

– Очень! – Рейнольдс быстро объяснил свой план.

Машинист и помощник посмотрели друг на друга. Машинист заколебался.

– Нам нужно подумать, что будет с нами потом?

– Вот! – Рейнольдс рывком распахнул пальто. – У меня есть веревка. Снимите ее. Мои руки ничего не чувствуют. Свяжите друг другу кисти рук. И если…

– Конечно! – Помощник машиниста улыбнулся, а машинист уже тянулся к воздушному тормозу, объясняя: – На нас совершили нападение. Пять человек… вот так–то!

Рейнольдс не мог больше терять время. Поезд замедлял ход на участке с уклоном вверх, а ему надо попасть в последний вагон до полной остановки поезда, иначе давление на сцепление сделает разъединение вагона невозможным. Он спрыгнул с нижней ступеньки паровоза, перевернулся через голову, поднялся и побежал назад. Поезд почти остановился, когда мимо проплыл вагон с охраной, он заметил Янчи, стоявшего в дверях, его рука на рукоятке пистолета казалась высеченной из камня.

Загрохотали, сталкиваясь, буфера. Паровоз остановился, Рейнольдс включил фонарь и поднял сцепление, сбил молотком фланец с воздушного тормоза, осмотрелся в поисках шланга парового отопления, но его не оказалось: вагон для скота не отапливался. Он разъединил все детали сцепки последнего вагона с поездом. Теперь они сдвинулись назад под напором освобожденного давления сжатых буферных пружин. Янчи со связкой ключей в одной руке и пистолетом в другой переходил из вагона охраны в вагон, в котором везли заключенных. Рейнольдс как раз ухватился за поручень, когда вагон охраны ударился в последний и от этого толчка вагон заскользил вниз по пологому холму, на который только что въехал поезд.

Большое тормозное колесо находилось снаружи вагона, и Рейнольдс начал поворачивать его. Янчи наконец подобрал из связки нужный ключ и пинком распахнул дверь вагона, где везли арестованных, направив луч фонаря внутрь. Через несколько минут Рейнольдс в последний раз повернул колесо, и вагон мягко остановился. В открытых дверях вагона стояли Янчи и доктор Дженнингс. Профессор был взволнован, словно мальчишка–школьник. Они вышли из вагона и направились к дороге. И тут из пелены снегопада вынырнула фигура человека. Это был Граф, вся аристократичность которого слетела с него, когда он увидел их. Граф завопил и стал размахивать руками, как сумасшедший.

Глава 11

В половине седьмого они уже были в «штаб–квартире» Янчи, расположенной в десяти милях от австрийской границы. Четырнадцать изматывающих часов они ехали по заснеженным дорогам Венгрии со скоростью двадцать миль в час. Поездка была самой мучительной из всех, в каких пришлось побывать Рейнольдсу. Но они доехали и, несмотря на мороз, голод и сонливость, находились в приподнятом настроении. Все, кроме Графа, который после первой вспышки радости впал в обычную отчужденность и замкнулся в своих мыслях. Радость победы отодвинула в прошлое перенесенные тяготы.

За прошедшую ночь они проехали четыреста километров. Граф вел машину сам, дважды останавливаясь для заправки, он будил сонных служащих бензоколонок, используя удостоверение капитана Злота и грозный голос. Видя, как напряжение поездки отбирает последние силы Графа, Рейнольдс не раз порывался предложить вести машину, но сдерживал себя: он заметил еще в первую свою встречу с Графом в черном «мерседесе», что Граф в качестве водителя был незаменим на предательских, заснеженных дорогах Венгрии. Теперь самым важным было, чтобы они доехали до места живыми, чего могло и не случиться, смени он его за рулем. Поэтому большую часть ночи Рейнольдс пребывал в сонном оцепенении, наблюдая за Графом. Рядом дремал Козак. Оба они находились в кабине по одной причине, чтобы согреться. Козак был еще в худшем состоянии, чем Рейнольдс. Вторую половину пути, почти двадцать миль, между Сексардом и Печем, он провел снаружи, примостившись у капота, протирая ветровое стекло от снега, иначе они не смогли бы двигаться дальше. Именно со своего опасного поста он наблюдал убийственное продвижение Рейнольдса по крышам вагонов. Теперь, когда он встречался взглядом с Рейнольдсом, тот мог видеть на его лице выражение восхищения.

Прямая дорога от Печа до «штаб–квартиры» Янчи была меньше половины того маршрута, который избрали они. Янчи и Граф не сомневались, что на основной дороге уже останавливают и осматривают все машины. Пятидесятикилометровый отрезок пути до озера Балатон, где можно перейти австрийскую границу, был блокирован. Они знали, что дорога между южной оконечностью озера и югославской границей тоже находится под наблюдением. Другие дороги, ведущие на запад, между северным краем Балатона и Будапештом, может быть, и не охранялись столь усиленно, но рисковать не имело смысла. Чтобы сбить полицию с толку, они проехали двести километров на север, обогнули окраину столицы, затем проехали по главному шоссе к Австрии и свернули на юго–западную развилку при въезде в Гвор.

Этот маневр занял у них четырнадцать часов, а маршрут составил четыреста километров. Усталые, полусонные, голодные, но они живыми прибыли в дом Янчи. И едва они оказались в безопасности, усталость как рукой сняло. А когда Янчи и Козак разожгли в печке дрова и вспыхнуло яркое пламя, а Шандор занялся приготовлением еды и Граф достал бутылку бренди из своего запаса, то их настроение и радость от того, что они вырвались из лап АВО, выразилась в том, что все начали беспричинно хохотать и разговаривать. Когда съели горячий обед, выпили бренди и отогрелись, усталость и сон как рукой сняло. Поспать они еще успеют – впереди целый день. По плану Янчи они сделают попытку перейти границу ночью следующего дня.

В доме оказался хороший радиоприемник, привезенный Янчи, и утром они прослушали прогноз погоды и новости. О них, побеге профессора – ни слова, да было маловероятно, что АВО станет трубить по всей стране о своей неудаче. По прогнозу погоды, днем ожидалось продолжение сильных снегопадов почти по всей стране. Движение по юго–западной Венгрии на дорогах, ведущих на восток от озера Балатон к Чегоду до границы с Югославией, было полностью нарушено сильнейшим снегопадом. Все железнодорожные линии и аэропорт заблокированы. Янчи и остальные, выслушав это сообщение в полном молчании, облегченно вздохнули: если бы их операцию пришлось перенести часов на двенадцать позже, спасение и побег оказались бы невозможными.

После девяти утра серый рассвет забрезжил сквозь густо падающий снег. Достали вторую бутылку бренди и вернулись к разговорам об их пребывании в Шархазе, Граф с ироническими замечаниями рассказывал о своей последней встрече с Фурминтом, Рейнольдс – подробно о своем путешествии по крышам вагонов поезда. Дженнингса интересовали все мелочи. Отношение профессора к русским хозяевам, как заметили Янчи и Рейнольдс еще в Шархазе, изменилось. Толчком к критическому пересмотру его взглядов послужил случай с сыном. Профессор отказывался давать согласие на выступление на конференции, пока не узнает о судьбе сына, а когда убедился, что тот на свободе, то понял, что русские потеряли единственное средство, с помощью которого они хотели заставить профессора приехать на конференцию. Пребывание в тюрьме в Шархазе убедило его в правильности принятого решения, и последняя капля сомнения развеялась, когда он оказался в ледяном вагоне с уголовниками. А когда он услышал рассказ, каким пыткам подвергались Янчи и Рейнольдс, то пришел в ярость.

– Подождите! – восклицал он. – Мне только вернуться бы домой! Британское правительство, разведка, секретные проекты управляемых ракет и все остальное подождет, мне предстоят дела поважней.

– Что вы имеете в виду? – мягко спросил Янчи.

– Коммунизм! – Дженнингс ударил стаканом с бренди по столу, и голос его перешел на крик. – Я не хвастаюсь, но с моим мнением считаются. Я напишу в крупнейшие газеты страны. Я выступлю по радио, я расскажу правду, это очень важно, если вспомнить ту дурацкую чушь, которую я проповедовал раньше. Я разоблачу эту проклятую гнилую систему коммунизма, и к тому времени, как я закончу…

– Слишком поздно! – остановил его эмоциональный порыв Граф, тон голоса которого был ироничным.

– Что вы хотите сказать? Как это «поздно»?

– Граф просто имеет в виду, что коммунизм уже неоднократно являл миру примеры подобной демократии, которые обнажали его истинную сущность, – успокаивающе заметил Янчи. – И без обиды, доктор Дженнингс, разоблачение было сделано людьми, страдавшими от него годами, десятилетиями, а не короткий отрезок времени, равный уик–энду, как, скажем, в вашем случае.

– Вы призываете меня вернуться в Лондон и сидеть сложа руки? – Дженнингс помолчал, потом продолжал более спокойным тоном: – Это долг каждого, я поздно прозрел, но теперь, повторяю, это долг каждого честного человека – в какой бы ни было форме, в любой период времени оказывать сопротивление, остановить распространение проклятой коммунистической заразы.

– Слишком поздно, – еще раз сухо возразил Граф.

– Вы должны знать, что в других странах теоретики коммунизма и так уже терпят крах, – торопливо объяснил Янчи. – Не надо останавливать коммунизм, профессор, он и так уже остановился. О, конечно, в некоторых странах идеи коммунизма еще срабатывают, но в весьма ограниченных пределах и в странах, где уровень развития производства невысок, таких, как, например, Монголия. Они еще верят громким фразам и чудесным обещаниям о безбедной свободной жизни, но у венгров, чехов, поляков давно уже открылись глаза на истинное положение вещей. Так же и в других странах, где люди более активны политически, чем сами русские. К примеру, эта страна. Кому проще всего что–то внушить?

– Полагаю, молодежи. – Дженнингс с трудом сдерживался. – Умы молодежи всегда были наиболее чувствительны и податливы к…

– Верно. – Янчи кивнул. – И выкормленным с заботой любимцам коммунизма – писателям, интеллигенции. А кто участвовал в Венгрии в бунте против русских? Именно они – молодежь, интеллигенция. Тот факт, что восстание с самого начала было обречено на неудачу, в данный момент не играет роли. Важно, что идеи коммунизма потерпели поражение именно там, где у него были максимальные шансы на успех.

– Побывайте в церквях моей страны, – пробормотал Граф. – По воскресеньям полно народа, очень много детей. Тогда вы имели бы более полное представление насчет распространения коммунизма. Фактически, – продолжал он, – неудача идеологов коммунизма в наших странах может сравниться с их успехом в таких странах, как Италия и Франция, народ которых ничего не знает о коммунистах и не видел вот этого. – Он с отвращением махнул рукой, указывая на свою форму. – Человеческая натура поистине достойна удивления во все времена.

– Так что же мне делать? – ядовито осведомился Дженнингс. – Забыть этот печальный эпизод моей жизни, сидеть сложа руки и созерцать?

– Нет. – Янчи укоризненно качнул головой. – Вы меня не поняли. Этого я не пожелал бы никому забыть. Поезжайте на родину, доктор Дженнингс, расскажите своим соотечественникам, всем людям, и люди Центральной Европы не исключение, Богом дана только одна маленькая жизнь, и время быстротечно. Скажите, что нам тоже хотелось бы вдохнуть глоток свежего воздуха свободы, хоть бы глоток перед тем, как уйти. Скажите, что наше поколение ждет уже семнадцать долгих лет, а надежда не может существовать вечно. И мы не хотим, чтобы наши дети и наши внуки брели по темной и бесконечной дороге рабства, не видя света в конце. Скажите, что мы хотим немного: чтобы были мир, зеленые поля и чистый звон колоколов церквей.

Янчи, забыв про стакан, сидя на стуле, наклонился вперед, его лицо, скрываемое гривой белых волос, освещалось мигающим пламенем печи, оно было вдохновенным и отрешенным, в таком состоянии Рейнольдс его не видел еще никогда.

– Скажите вашим соотечественникам, что судьба нынешнего и будущего поколений – в их руках. Скажите, что на нашей Земле лишь одна истина имеет ценность – мир. Планета невелика, и мы должны жить на ней в мире и гармонии.

– Значит, вы призываете к сосуществованию? – уточнил Дженнингс.

– Да. Пожалуй, так. Сосуществование. Но что может предложить взамен разумный человек? Ужас термоядерной войны? Нет, сосуществование, если человечество хочет выжить.

Янчи говорил долго, иногда его прерывали Граф или Рейнольдс.

Потом в комнате наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сосновых дров в печи и бульканьем закипающей воды в чайнике. Казалось, огонь зачаровал всех сидящих в комнате. Они пристально смотрели на пламя, как бы пытаясь увидеть в нем картины будущего, как рисовало их воображение Янчи. Но заворожило их не пламя, а проникающий, гипнотический голос Янчи, и то, что он говорил, задевало за живое, за самые чувствительные струны души, просто оседало в памяти. Даже профессор умерил свою запальчивость, и Рейнольдсу вдруг в голову пришла сумасшедшая мысль: если в его мысли мог прочитать полковник Макинтош, то сразу же по прибытии в Англию он остался бы без работы. Через какое–то время нарушил тишину Граф, он встал, подошел и налил всем в стаканы еще бренди, затем снова сел. И снова тишина. Никто не посмотрел на него, казалось, никто не хотел нарушать эту торжественную тишину. Каждый думал о своем. Рейнольдс – о словах давно умершего английского поэта, который несколько веков назад говорил примерно то же, что и Янчи. Внезапно резкий звонок телефона нарушил тишину и заставил всех вздрогнуть, а для Рейнольдса он прозвучал как звон колокола.

Выражение лица Янчи переменилось. Он стряхнул с себя глубокую задумчивость и поднял трубку: из трубки донесся тонкий, долгий вопль боли, перешедший в шепот, когда Янчи прижал трубку к уху. Шепот сменился резкими словами, затем донеслись всхлипывающие звуки, но слов никто не мог разобрать. Рука Янчи с побелевшими суставами так плотно прижимала трубку к уху, что доносились лишь неразборчивые звуки. Все с тревогой наблюдали за лицом Янчи, и на их глазах оно превращалось в застывшую маску, бледнело, пока не побелело и не стало таким же, как его волосы. Прошло секунд двадцать – тридцать, Янчи не произнес ни слова, затем раздался резкий звук: стакан лопнул в руке Янчи, и осколки со звоном упали на каменный пол, а кровь из пораненной руки закапала вниз. Янчи будто и не заметил этого: он был в момент разговора не в комнате, а там, откуда звонили. Потом, сказав: «Я перезвоню вам», подержал несколько секунд трубку и придушенным голосом прошептал: «Нет, нет», потом швырнул ее на рычаг, но все опять услышали стон, ясный стон боли, и тот же крик, что и в первый раз.

– Как глупо, а? – проговорил Янчи, глядя на свою руку, тон его голоса был вялым и безжизненным. Он вытащил платок и приложил к кровоточащей руке. – И к тому же пропало хорошее бренди. Мои извинения, Владимир. – Первый раз все услышали, как он назвал Графа настоящим именем.

– Рассказывайте, что это был за звонок? Откуда? Кто звонил? – Руки старого Дженнингса тряслись, бренди выплескивалось через край стакана, голос перешел в дрожащий шепот.

– Теперь я знаю ответ на многие загадки. – Янчи обернул руку платком и сжал пальцы в кулак, затем, пристально глядя на пылающий огонь, продолжил: – Теперь я знаю, почему пропал Имре, знаю, кем и как был предан Граф. Они выследили Имре, схватили, отвезли на улицу Сталина, пытали, и, перед тем как умереть, он заговорил.

– Имре! – прошептал Граф. – Перед смертью!.. О Господи!.. – Он с ужасом смотрел на телефон. – Вы имеете в виду, что…

– Имре умер вчера, – пробормотал Янчи. – Одинокий и покинутый всеми. Мне сказала Юлия. Имре выдал и ее, мою дочь арестовали, как раз когда она уже направлялась сюда. Ей пришлось назвать место нашего убежища.

Стул Рейнольдса скрипнул. Он поднялся и неприятно оскалился, его зубы сверкнули, словно это были волчьи клыки.

– Это кричала Юлия?! – Голос его стал хриплым. – Они пытали ее, пытали?!

– Да. Говорила Юлия. Гидаш хотел показать, что они не шутят. – Янчи закрыл лицо руками, слова звучали приглушенно, безжизненно. – Но они не пытали Юлию, они пытали Катерину на глазах Юлии, и поэтому Юлия сказала им, где мы.

Рейнольдс непонимающе уставился на него: ведь Янчи говорил, что Катерину убили, Дженнингс выглядел огорошенным и испуганным. Граф ругался. Рейнольдс понимал, что до Графа дошел смысл происшедшего, и когда опять заговорил Янчи, то и Рейнольдс тоже все понял и почувствовал головокружение. Он рукой нащупал стул, рухнул на сиденье, казалось, ноги его настолько ослабели, что он начисто лишился способности стоять.

– Я чувствовал, что она не умерла, – пробормотал Янчи. – Пожалуй, я всегда это знал, никогда не переставал надеяться, правда, Владимир? Я знал, что она не умерла… Боже, почему ты не дал ей умереть, не заставил ее умереть?

Рейнольдс наконец–то осознал, что жена Янчи жива. Юлия говорила, что, должно быть, она умерла в один из дней, когда ее увезли в АВО, но это оказалось не так; и та же надежда, которая помогала Янчи разыскивать ее, удерживала в Катерине искру жизни, придавая веру в то, что Янчи обязательно найдет ее. Теперь она была в руках АВО. Теперь в их руках и Юлия. Непрошеные воспоминания о встречах с Юлией ворвались в мозг Рейнольдса: озорная улыбка Юлии, когда поцеловала его на прощанье у острова Святой Маргариты, глубокое сочувствие в ее глазах, когда она увидела, что с ним сделал Коко, взгляд, который она бросила на него, когда он проснулся: затуманенные глаза, мертвый взгляд, в нем читалось предчувствие трагедии… Еще до конца не сознавая, что будет делать, Рейнольдс поднялся на ноги.

– Откуда звонили, Янчи? – Голос его был обычным, будничным, без каких бы то ни было следов ярости.

– Из Андраши Ут. Какое это имеет значение, Майкл?

– Мы должны спасти их. Надо ехать прямо сейчас. Только Граф и я. Мы сможем это сделать.

– Если и найдутся двое таких, которые взялись бы за это, то я вижу их сейчас. Нет, друзья мои, даже вам не под силу это. – Янчи печально улыбнулся, улыбка едва–едва скользнула по его губам. – Долг и только долг, и ничего иного. Это мое кредо, по которому я живу. Ты свою работу, Майкл, сделал. Что подумает о твоем поступке полковник Макинтош?

– Не знаю, Янчи, – медленно ответил Рейнольдс. – Не знаю, и не хочу знать, Бог тому свидетель, теперь мне это безразлично. Я выдохся. Это была последняя работа для Макинтоша, я последний раз выполнял задание Интеллидженс Сервис, так что, с вашего разрешения, Граф и я…

– Минутку. – Янчи поднял руку. – Есть еще кое–какие обстоятельства, о которых вы не знаете, вы даже не можете себе представить… Что вы сказали, доктор Дженнингс?

– Катерина, – бормотал профессор. – Какое странное совпадение, имя моей жены тоже Катерина.

– Боюсь, что совпадение не только в этом, профессор. – Янчи отвернулся от него и, глядя на пылающий в печи огонь, продолжил: – Британия также использовала вашу жену, чтобы оказывать на вас давление, а теперь…

– Ну да, конечно, – прервал его Дженнингс. Он был спокоен. – Это так очевидно, иначе зачем им было бы звонить? Я отправляюсь на Андраши Ут. Немедленно.

– Отправляетесь? – Рейнольдс впился в него взглядом. – Что он имеет в виду?

– Если бы вы знали Гидаша так же хорошо, как я, – сказал Граф, – вы не задали бы этого вопроса. Профессор хочет предложить сделку – Катерина и Юлия в обмен на профессора.

– Да, так полковник и сказал. Они отпустят Катерину и Юлию, если профессор вернется. – Янчи решительно продолжил: – Этого не произойдет. Я не выдам вас, не могу. Бог знает, что ждет вас, когда вы снова окажетесь в их руках.

– Нет. Вы должны, должны согласиться на их условия. – Дженнингс воинственно смотрел на Янчи. – Мне они не причинят вреда, я им нужен. Ваша жена, Янчи, дочь – моя свобода ничто в сравнении с их жизнями! Никакого другого решения не может быть. Я поеду.

– Ваше самопожертвование не вернет мне семью, а вы никогда не увидите своих родных. Вы понимаете, что хотите сделать, доктор Дженнингс?

– Да, – ответил Дженнингс спокойно. – Я знаю, что делаю. Сейчас имеет значение не то, что мы больше не увидимся, а то, что наши близкие останутся жить, и не надо терять надежды, свобода может прийти другими путями. Если я не сдамся Гидашу, ваши жена и дочь погибнут. Вы понимаете это?

Янчи кивнул, и Рейнольдс, глядя на них, чувствовал жалость к людям, поставленным перед таким жестоким выбором. Особую жалость вызывал Янчи, только что вдохновенно рисовавший картину будущего, говоривший о необходимости взаимопонимания, наблюдать и слышать все это было невыносимо. А когда Янчи прокашлялся и заговорил, Рейнольдс уже знал, что он скажет.

– Я тем более рад, доктор Дженнингс, что участвовал в вашем освобождении. Вы смелый и честный человек, но я не позволю вам погибнуть из–за меня. Я скажу полковнику Гидашу…

– Нет, это я скажу полковнику, – внезапно прервал их Граф. Он подошел к телефону, снял трубку и назвал телефонистке номер. – Полковник Гидаш всегда бывает очень доволен, если ему рапортует младший офицер. Нет, Янчи, предоставьте это дело мне. До сих пор вы не подвергали сомнениям мои решения: прошу и сейчас поступить так же. – Он замолчал, едва заметно напрягся, затем расслабился и улыбнулся. – Полковник Гидаш? Говорит экс–майор Говарт… Здоровье великолепно, рад доложить вам… Да, мы обдумали ваше предложение, и у нас появилось встречное. Знаю, как вам не хватает сейчас меня, самого эффективного и смелого офицера АВО, о чем вы сказали, осмелюсь напомнить, несколько дней назад, поэтому и теперь я желаю вам помочь. Если я дам гарантии, что доктор Дженнингс будет молчать, когда вернется в Британию, не примете ли вы мою недостойную персону в обмен на жену и дочь генерал–майора Иллюрина… Да, конечно, подумайте, я подожду. – Он обернулся к профессору и Янчи, держа трубку в руке и вытянув другую, пресекая их протесты и слабую попытку Дженнингса отнять трубку. – Отдохните, джентльмены. Мне приятна мысль о благородном самопожертвовании: не надо мне мешать, это… А, полковник Гидаш… Вот как, я этого и боялся… вы задели мое самолюбие, да, я действительно рыбешка мелкая… да… значит, только сам профессор… да, он горит желанием… но он не поедет, о Будапеште не может быть и речи, полковник… Считаете нас глупее, чем мы есть на самом деле, или сумасшедшими? В Будапеште каждый наш шаг будет под контролем агентов АВО. Не настаивайте, я вас уверяю, сегодня ночью доктор Дженнингс пересечет границу, и никто в Венгрии не сможет ему помешать это сделать. Так что… ага, я так и думал… вы всегда умели трезво оценивать ситуацию… Теперь слушайте меня внимательно. Обмен будет происходить на наших условиях. Примерно в трех километрах к северу от дома Янчи, дочь генерала покажет вам дорогу, есть развилка налево. Поезжайте по ней, она ведет, это километров восемь, к паромной переправе через приток Рааба, остановитесь там. Севернее, в трех километрах, есть деревянный мост через реку. Мы проедем, уничтожим его, чтобы не вызывать у вас искушения отправиться следом, затем подойдем к дому паромщика, вы будете на другом берегу напротив его дома. У паромщика есть маленькая лодка, вот мы и используем ее для честного обмена. Все ясно?

После продолжительной паузы послышался слабый звук голоса Гидаша. Никто не разобрал, что говорил полковник, поэтому Граф, сказав:

– Минутку, – прикрыл трубку рукой и обратился к ним: – Он говорит, что не может решить этого в ближайший час, – должен получить разрешение руководства АВО. Это вполне вероятно, но так же вероятно и то, что полковник использует этот час для того, чтобы поднять на ноги воинские части и окружить дом или дать приказ сбросить с самолета несколько бомб в нашу дымовую трубу. Но последнее сомнительно. Ближайшие летные базы у чешской границы. – Граф выглянул в окно: бушевала метель, создавая стену из беспрерывно падающего снега. – В такую погоду дом практически невозможно найти. Рискнем?

– Рискнем, – эхом отозвался Янчи.

– Согласны, полковник Гидаш. Считаю, что вопрос решен. Если позвоните через минуту позже определенного времени, то нас уже не застанете. И еще одно. Приезжайте со стороны деревни Вилок, мы не желаем, чтобы нам отрезали отходные пути. Вы же знаете способность руководства АВО менять свои решения буквально в последние минуты. К северу от Жомбатели мы будем наблюдать за всеми дорогами, и если на них появится хоть одна машина или грузовик, то мы сразу же исчезнем. Итак, до встречи, дорогой полковник… Так, так… примерно часа через три? Хорошо! – Он положил трубку и повернулся к остальным. – Вот так, джентльмены, я и на сей раз оправдал репутацию благородного рыцаря, идейного самопожертвователя, но у меня нет, как вы Должны заметить, тяготения к неоправданному риску. Гидашу нужны ракеты, то есть профессор, таким образом месть отодвигается на второй план. В нашем распоряжении три часа.

Три часа уже почти истекли. Нужно немного поспать, усталость брала свое, но никто не мог даже и задремать. К радости Янчи от мысли, что скоро он встретится с Катериной, примешивались угрызения совести, хотя в душе он уверял себя, что все обойдется и профессор останется с ними. Козак посвятил оставшееся время упражнениям с хлыстом, готовясь к встрече с вымуштрованными солдатами АВО. Шандор тоже не думал о сне, он ходил вокруг дома вместе с Янчи, не желая оставлять его одного. А Граф пил, много и упорно, будто бутылка бренди – это самое дорогое, что у него есть в жизни, и он никогда больше не будет держать ее в руках. Рейнольдс в молчаливом изумлении наблюдал, как он открыл третью бутылку. По действию, оказываемому на него бренди, можно было предположить, что он пьет простую воду.

– Считаете, что я пью слишком много, друг мой? – Он улыбнулся Рейнольдсу. – Ваши мысли написаны на лице. Но что поделать, друг мой, мне нравится эта штука.

Рейнольдс возразил:

– Вы пьете не потому, что вам нравится напиток.

– Да? – Граф поднял бровь. – Вы полагаете, чтобы заглушить тревогу?

– Чтобы заглушить тоску, я думаю, – медленно сказал Рейнольдс. К Рейнольдсу вдруг пришло озарение, необычайное по остроте. – Нет, не думаю, я уверен. Не знаю почему, но вы убеждены, что Янчи встретится с Катериной и Юлией! Его тоска останется в прошлом, а ваша тоска такая же, как и у него, но вам предстоит остаться с ней один на один, и вы уже сейчас чувствуете ее тяжесть.

– Янчи рассказывал вам что–нибудь обо мне?

– Нет. Ничего.

– Я вам верю. – Граф внимательно посмотрел на него. – Знаете, а вы за эти несколько дней постарели, друг мой. И никогда уже не будете прежним. Вы, конечно, оставите службу в разведке?

– Я уже сказал, что это было последнее задание Интеллидженс Сервис, моя последняя миссия. На этом все.

– Женитесь на очаровательной Юлии?

– Великий Боже! Это написано на моем лице?

– Это совершенно ясно всем, кроме вас.

– Что ж! Ну да, конечно! – Он нахмурился. – Правда, я еще не спросил ее согласия.

– Я вам отвечу. Я знаю женщин. – Граф махнул рукой. – Надеюсь, вы не обманете ее надежду сделать из вас хорошего мужа.

– Надеюсь. – Рейнольдс замолчал.

Граф налил полстакана бренди, отпил, закурил очередную сигарету, потом резко сказал:

– Янчи искал жену, а я своего мальчика. Ему исполнилось бы двадцать в следующем месяце. Я надеюсь, что он выжил.

– Он был вашим единственным ребенком?

– Нет, у меня было пятеро детей. Еще у них была мать, были дед и дяди.

Рейнольдс ничего не сказал, да и что можно было сказать. От Янчи он знал, что Граф потерял все и всех.

– Меня взяли, когда ему было три года, – с нежностью продолжал Граф. – Как сейчас его вижу: стоит на снегу, удивляется и ничего не понимает. Я думаю о нем каждую ночь, каждый день моей жизни. Выжил ли он? Кто вырастил его? Есть ли у него одежда, чтобы спастись от холода? А как он сейчас? Какой он – высокий, худой или наоборот? Может, никому он не был нужен, но, видит Бог, он был таким маленьким, мистер Рейнольдс. Я постоянно думаю, как он сейчас выглядит, я всегда об этом думаю. Какая у него улыбка, как он играет, бегает, я всю жизнь хотел оказаться рядом с ним, видеть, как он растет и развивается, – это чудо, но все это для меня, увы, потеряно. Он был всем, для чего я жил эти годы. Но к каждому человеку приходит озарение истины, и этим утром ко мне пришло озарение. Этим утром. Я никогда не увижу своего мальчика. Да хранит его Господь!

– Извините, – виновато сказал Рейнольдс. – Мне ужасно жаль. – И тут же пробормотал: – Нет, не то, не знаю, почему я это сказал. Я рад, что спросил вас о сыне.

– Это странно, но я тоже рад, что рассказал вам о нем. – Граф выпил бренди, опять наполнил стакан, бросил взгляд на часы и, когда заговорил, снова превратился в прежнего Графа с четким, ясным и ироничным голосом. – Пора. Три часа прошли. Больше мы здесь оставаться не можем. Только сумасшедший может доверять Гидашу.

– Все–таки Дженнингс пойдет?

– Да. Если они не получат его, то Катерина и Юлия…

– Это конец, не так ли? Мне жаль.

– Гидашу он, наверное, очень нужен.

– Да, очень. Коммунисты смертельно боятся, что на Западе он заговорит, это будет полным провалом АВО. Почему я позвонил и предложил себя вместо Дженнингса? Я знал цену себе, но я тем самым хотел узнать, во сколько они оценивают личность Дженнингса. И получил ответ.

– Почему он им нужен?

– Они знают, что профессор больше никогда не будет работать на них.

– Вы считаете, что…

– Я считаю, им нужно заставить замолчать Дженнингса навсегда, – резко сказал Граф. – И существует только один способ гарантировать это.

– В таком случае нельзя отпускать его, нельзя позволить ему идти на смерть! – вскричал Рейнольдс.

– Вы забыли про Юлию, – деликатно прервал его Граф.

Рейнольдс вспыхнул, закрыл лицо ладонями: смущенный и огорченный, он не знал, что сказать. Раздался телефонный звонок. Граф тут же снял трубку.

– Говорит майор Говарт. Полковник Гидаш?

Янчи с Шандором торопливо вошли в дом, их головы и плечи были запорошены снегом. Собравшиеся слышали голос, но разобрать слов было невозможно. Им оставалось только наблюдать за Графом. Тот небрежно облокотился о стену, невидящим взором оглядывая комнату. Внезапно он выпрямился, на его лбу залегла резкая вертикальная морщина.

– Невозможно! Я сказал – час, полковник Гидаш. Нет, мы ждать не будем. Никаких отсрочек. Вы считаете нас сумасшедшими? Мы будем сидеть тут и ждать, пока вы возьмете нас голыми руками?

Голос на другом конце линии отвечал четко и резко. Граф напрягся, услышав щелчок повешенной трубки, посмотрел на аппарат и медленно положил трубку.

– Что–то не так! – Он был взволнован. – Что–то не так. Гидаш сказал, что министр сейчас отдыхает за городом, телефонная связь прервана, снегопад. За ним послали машину, ему нужно примерно еще полчаса, или… о, ну и дурак же я!

– Что? Что случилось? – взволновался Янчи. – Кто…

– Какой же я идиот! – Неуверенность слетела с лица Графа, и в тихом голосе зазвучало отчаяние. Рейнольдс впервые увидел растерянность на лице Графа. – Шандор, заводи мотор сейчас же! Гранаты, взрывчатку для мостика у дороги. Торопитесь все. Торопитесь!

Никто больше не произнес ни слова. Через десять секунд все они оказались во дворе. Их тотчас облепили хлопья снега. Побросав вещи в грузовичок, они уже через минуту мчались по ухабистой местности к дороге. Янчи повернулся к Графу, он молчал, приподняв бровь.

– Этот звонок был из будки телефона–автомата, – спокойно объяснил Граф. – Как это я не догадался сразу. Почему полковник Гидаш звонит по телефону–автомату? Потому что он не в Будапеште. Нет сомнения, что предыдущий звонок был из нашего штаба в Гворе, а не из Будапешта. Все это время Гидаш был в дороге, удерживая нас в доме этими липовыми звонками. Министр, государственное разрешение, неработающая связь… Боже мой, и я, как мальчишка, попался на такие уловки! Будапешт – Гидаш выехал из него несколько часов назад! Сейчас он должен быть от нас меньше чем в пяти милях. Еще каких–нибудь пятнадцать минут, и он взял бы нас всех шестерых голыми руками.

Глава 12

Они остановились у телефонного столба на окраине рощицы, напряженно вглядываясь в снежную пелену. Озноб не отпускал их. Недосыпание, сильнейшая усталость и последние события были явно им не на пользу.

Прошло минут пятнадцать, как они покинули дом Янчи, проехали через мост, свернув на запад и проехав по дороге, въехали в рощицу, находящуюся в двухстах ярдах от него, и спрятали грузовик. У моста Граф и Шандор спрыгнули, чтобы заложить заряды взрывчатки, а Рейнольдс с профессором наломали в рощице веток, и, собрав их в грубые подобия веников, вернулись обратно на мост, и стали заметать следы шин, снегом засыпать проволоку, ведущую от взрывчатки к рощице, где с взрывателем в руке спрятался Шандор. К тому времени, когда остальные вернулись к грузовику, Янчи и Козак уже подсоединили полевой телефон к проводу, ведущему к дому.

Прошло еще десять минут, двадцать, затем полчаса, снег продолжал идти, и постепенно холод проник до костей. Гидаш не появлялся. Янчи и Граф начали нервничать. АВО не свойственно было опаздывать, тем более что на этот раз их ожидала столь крупная добыча. Граф сказал, что Гидаш вообще никогда и никуда не опаздывал. Возможно, их задержал снегопад и плохие дороги, или Гидаш нарушил их договоренность, и люди АВО сейчас перекрывают все дороги к границе и окружают их с тыла? Но Граф считал такие действия Гидаша маловероятными. Он знал, что у АВО сложилось впечатление об организации Янчи как широко разветвленной мощной сети оппозиции. Гидаш должен думать, что Янчи наверняка позаботился о том, чтобы выставить посты за несколько миль вокруг. Но в том, что у Гидаша есть какой–то план. Граф теперь не сомневался, полковник всегда считался сильным и умным противником, а в концлагерях находилось множество людей, недооценивших проницательность и хитрость этого еврея. Гидаш что–то задумал, но что?..

Он все понял, когда появились Гидаш и солдаты АВО. С востока к ним приближался большой зеленый закрытый грузовик. Граф знал этот мобильный штабной фургон. Его сопровождал еще один маленький коричневый грузовик, который наверняка был заполнен отборными людьми АВО. Все это Граф и Янчи не могли не предвидеть. Но чего они не учли в своих расчетах, так это появления неуклюжей большой бронемашины, оснащенной противотанковой пушкой, по длине занимающей почти половину бронемашины, при виде которой стала понятной задержка Гидаша. Наблюдатели у телефонного столба в рощице ничего не могли понять: зачем понадобилась демонстрация такого могущества, но недоумение быстро рассеялось.

Гидаш все рассчитал до мелочей. Должно быть, от Юлии он узнал, что в торцах дома Янчи не было окон, потому–то грузовики даже не замедлили движение. Водителям были даны точные инструкции, и они выполнили маневр четко и слаженно. За двести ярдов до находящегося в стороне дороги дома грузовики прибавили скорость, оставили бронемашину сзади, затем одновременно притормозили, свернули с дороги и, проехав по горбатому мосту, устремились к дому. Они заняли позицию на расстоянии нескольких ярдов от глухих стен. Мгновенно из грузовиков выскочили солдаты и, скрываясь за пристройками и деревьями, рассредоточились вдоль тыльной стороны дома.

Еще до того, как последний солдат занял свое место, бронемашина свернула с дороги и въехала на мост, ограждение которого приходилось впритирку с ее бортами. Пушка нелепо задралась дулом в небо, а машина, переехав мост, остановилась ярдах в пятидесяти от дома. Прошла секунда, другая, дуло пушки оказалось направленным примерно на середину дома. Грохот выстрела: снаряд попал под окна первого этажа, зазвенели стекла и разлетелись обломки стены. Прошло несколько секунд, еще не улеглись пыль и клубы дыма от первого взрыва, а в дом полетел следующий снаряд, затем еще и еще. В каменной стене образовалась дыра футов десять в ширину.

– Подлая, гнусная тварь, – прошептал Граф. Но лицо его сохраняло бесстрастное выражение. Он замолчал. Снова ударила пушка. Подождал, пока не замерло эхо выстрела. – Это я наблюдал сотни раз. Если хотите обрушить дом так, чтобы он не загораживал улицу обломками, – выбейте из него основание, и он осядет на месте. Одновременно с этим все, кто скрывается в доме, погибают. Немцы отработали подобную работу до совершенства в Варшаве.

– Именно нашей гибели они и добиваются? Они думают, что мы в доме? – В голосе Дженнингса слышался ужас.

– Естественно. Люди АВО приехали не на учение, – жестко ответил Граф. – Конечно, Гидаш думает, что мы в доме, и расставил солдат вокруг дома на случай, если беглецы найдут дырку и выбегут.

– Понимаю. – Голос Дженнингса стал на удивление спокойным. – Кажется, я переоценил свою значимость для русских.

– Нет, – солгал Граф. – Вы им очень нужны, но я подозреваю, что смерть Иллюрина и моя для них важнее. Янчи – враг коммунистической Венгрии номер один. АВО понимает, что подобного шанса расправиться с бунтовщиком им может больше не представиться. Они не могут позволить себе упустить это и решили пожертвовать вами, чтобы раз и навсегда уничтожить организацию Янчи.

Рейнольдс слушал Графа, и в нем боролись гнев и восхищение его поведением. Гнев на то, что Граф скрывает правду от Дженнингса, и восхищение тем, с какой достоверностью он изобретает доводы.

– Бесчеловечные звери, – проговорил Дженнингс.

– С этим нельзя не согласиться, – тяжело проговорил Янчи. – Кто–нибудь заметил их? – Не следовало и спрашивать, кого он имел в виду. Отрицательное покачивание головами ему все сказало. – Нет? Тогда, может быть, настало время напомнить о себе и позвонить нашему другу? Телефон вверху, под скатом крыши, должно быть, еще не поврежден.

Янчи был прав. В наступившем коротком затишье в морозном воздухе ясно прозвучала трель звонка. Янчи крутил ручку полевого телефона. Они ясно расслышали слова резкой команды и увидели, как один человек побежал за угол дома и рукой подал сигнал стрелкам в бронемашине, и почти сразу ствол пушки опустился. Еще команда – и прятавшиеся вокруг дома солдаты вышли из укрытия: часть побежала к фасаду дома, другие – к тылу. Было видно, как, пригнувшись, солдаты пробегают мимо зияющей дыры, затем, подпрыгивая, суют карабины в окна с разбитыми стеклами, стреляют, а тем временем еще двое ногами вышибают дверь, висящую на сломанных петлях, и врываются внутрь. Даже с такого расстояния можно было разглядеть, что один из этих двоих был гигант Коко.

– Теперь понимаете, почему достойный Гидаш продержался так долго? – спросил их Граф. – Полковника трудно обвинить в пристрастии к риску.

Коко и еще один солдат появились из двери, и по команде солдаты, державшие под прицелом окна, расслабились, а один из них исчез за углом. И почти сразу появился вновь, а за ним следовал человек – он прошел прямо в дом. Это был не кто иной, как сам полковник Гидаш. Спустя несколько секунд металлический звук его голоса раздался в наушниках полевого телефона. Один из наушников Янчи оставил на месте, чтобы все могли слышать полковника, другой поднес к уху.

– Генерал–майор Иллюрин? – Голос полковника был мягким, спокойным. Лишь Граф, знающий его характер, почувствовал скрытые признаки гнева.

– Да. Это так–то джентльмены АВО выполняют деловые соглашения, полковник Гидаш?

– Нам с вами ни к чему заниматься разборкой случившегося. Да и не время, – ответил Гидаш. – Где вы? Откуда говорите?

– Это не относится к нашему соглашению, полковник. Вы привезли мою жену и дочь?

Последовала пауза. Затем опять заговорил Гидаш:

– Конечно. Я же обещал вам привезти их.

– Могу я их видеть?

– Вы мне не доверяете?

– Неуместный вопрос, полковник Гидаш. Я хочу их увидеть.

– Я должен подумать.

Полковник замолчал, а Граф с сарказмом заметил:

– Он не думает, этому оборотню думать не требуется. Он тянет время. Он понял, что мы где–то поблизости. Но где? Поэтому и возникла первая пауза. Он советовался со своими помощниками.

Послышавшийся в доме крик приказа подтвердил догадку Графа. Из двери выскочил человек и, петляя по снегу, побежал к бронемашине.

– Он заметил нас или грузовик? Как вы думаете?

– И думать нечего. – Янчи бросил наушник, – Бронемашина. Обстреляют рощу или поедут на поиски? Вот в чем вопрос.

– Будут искать, – уверенно сказал Рейнольдс. – Зачем впустую тратить боеприпасы.

Он был прав. Не успел он договорить, как взревел дизель: бронемашина ожила. Неуклюже выбравшись на площадку перед домом, остановилась и начала разворот.

– Поедут искать нас, – согласно кивнул Янчи. – Чтобы стрелять, необязательно было передвигаться. Башня поворачивается на триста шестьдесят градусов.

Он вышел из–за дерева, за которым прятался, перепрыгнул через наполненную снегом канаву и, подняв высоко над головой обе руки, подал условный сигнал прятавшемуся в засаде Шандору: нажать на взрыватель.

Никто не был готов к тому, что произошло. Граф недооценил отчаяние, в которое впал Гидаш. Из полевого телефона, лежащего на земле, он услышал голос Гидаша:

– Огонь!

И прежде чем Граф успел предупредить Янчи, из дома раздалась очередь из карабина. Они отпрянули назад, за стволы деревьев, пытаясь укрыться от града свистящих пуль. Одни пули с хлопками впивались в стволы, другие – рикошетили, и их злой визг пропадал в глубине зарослей. Фонтаны снега кружили в воздухе, плавно оседая на землю. У Янчи не было ни малейшего шанса – он покачнулся и тяжело осел на дорогу. Рейнольдс напрягся и уже было сделал шаг из–за дерева, когда Граф схватил его за плечо и грубо прижал к дереву.

– Куда вас несет под пули? Жить надоело? – Голос Графа был полон ярости, но она предназначалась не Рейнольдсу. – Я думаю, что Янчи только ранен. Смотрите. Он шевельнул ногой.

– Но они будут стрелять по нему снова, пока не убьют, – возразил Рейнольдс. – Они изрешетят его лежачего.

– Тем более вам ни к чему совершать самоубийство.

– Но Шандор ждет сигнал! Наверняка он его не заметил.

– Шандор не дурак. Ему вообще не нужен сигнал. – Граф чуть высунулся из–за дерева, наблюдая, как бронемашина, переваливаясь на рытвинах, движется по дороге к мосту. – Если мост взлетит сейчас, то эта глупая машина остановится и начнет стрелять с этого места, хуже, если с помощью гусениц развернется и проедет через канаву прямо на дорогу. Шандор знает это. Смотрите!

Рейнольдс ждал. Бронемашина въехала на мост. Десять, пять ярдов, вот она перевалила за выгнутую часть моста. Шандор опоздал, с горечью подумал Рейнольдс, и в этот миг раздался приглушенный грохот, совсем не такой громкий, как ожидал Рейнольдс, и полыхнуло пламя, затем скрежет обрушивающейся каменной кладки, металлический визг и толчок, от которого дрогнула земля. Бронемашина завалилась передней частью в поток, длинное дуло пушки переломилось об остаток стенки моста, оно, будто сделанное из картона, причудливо изогнулось и теперь смотрело вверх.

– У Шандора великолепное чутье времени, – пробормотал Граф. Сухой, ироничный тон плохо вязался с резко очерченным ртом и еле сдерживаемой яростью. Он подхватил телефон, злобно крутанул ручку и подождал. – Полковник Гидаш?.. Это я, майор Говарт. – Граф отчетливо проговаривал каждое слово: – Знайте, вы сумасшедший дурак! Вы видели, кого подстрелили ваши головорезы?

– А зачем мне это знать? – проорал в ответ Гидаш. Видимо, потеря бронемашины вывела его из себя.

– Я вам объясню зачем, – спокойно прервал его Граф. Тон его голоса был мягким, но таил в себе угрозу. – Так вот, вы подстрелили генерал–майора Иллюрина, и если он мертв, то для вас лучший выход из создавшейся ситуации – охранять нас при переходе через австрийскую границу сегодня ночью.

– Болван! Сумасшедший!

– Выслушайте меня, полковник, а потом решайте, кто из нас не в своем уме. Если Янчи мертв, мы выходим из игры. Нас не интересует, что станет с его женой и дочерью. Можете делать с ними все что угодно. Мы просто перейдем границу, и не позднее чем через двадцать четыре часа рассказ профессора Дженнингса появится на первых полосах всех газет Западной Европы и Америки, в каждой газете свободного мира. Я позабочусь о том, чтобы подробно были описаны все стадии побега и роль, которую сыграли во всей этой истории вы, полковник. Представьте реакцию на случившееся Москвы и Будапешта. А что ожидает вас? Если повезет, попадете на Черноморский канал, может быть, в Сибирь. В любом случае вы просто исчезнете. Если Янчи мертв, считайте, что и вы тоже мертвы. Вы прекрасно все понимаете, полковник. – Граф замолчал.

Когда Гидаш заговорил, голос его снизошел до тихого шепота:

– Может быть, он только ранен, майор Говарт?

– Молитесь, чтобы он был жив. Мы посмотрим, что с ним. Если вам дорога ваша жизнь, уберите солдат.

– Сейчас прикажу.

Граф положил наушник и увидел, что рядом стоит Рейнольдс и пристально на него смотрит.

– Вы решили предать Юлию и ее мать?

– За кого вы меня принимаете?.. Друг мой, неужели мои слова прозвучали так убедительно, а? Думаете, Гидаш поверил? Но знаю точно: он никогда в жизни не был так напуган. И даже если он заподозрит, что я блефую, то не посмеет рисковать. Мы крепко зацепили его. Пойдемте, он должен отозвать солдат.

Они выбежали на дорогу и склонились над Янчи. Он лежал на спине, раскинул руки в стороны, глаза закрыты. Распухший кровавый рубец тянулся от виска за ухо, являя собой разительный контраст со снежно–белыми волосами. Граф склонился, прислушался: дыхание было ровным, он бегло осмотрел его и выпрямился.

– Нечего было и рассчитывать на то, что Янчи так легко можно убить. – Широкая улыбка на лице Графа ясно говорила об его облегчении. – Он контужен, думаю, кость не задета. Скоро придет в себя. Помогите–ка мне поднять его. Все будет хорошо.

– Я понесу его. – Это сказал Шандор, появившийся сзади из рощицы. Он мягко отстранил Рейнольдса и Графа, наклонился, подхватил Янчи под коленями и поднял с такой легкостью, как будто тот был ребенком. – Ранение тяжелое?

– Нет, Шандор. Он будет жить. Ты великолепно сработал этот мост. Положи Янчи в фургон грузовика и устрой поудобнее. Козак, а ты возьми кусачки – и на телефонный столб, жди моей команды. Мистер Рейнольдс, вас попрошу завести машину. Мотор, вероятно, остыл.

Граф поднял с земли наушник и торжествующе улыбнулся. Послушал на другом конце провода взволнованное дыхание Гидаша.

– Вам повезло, полковник. Янчи сильно ранен в голову, но будет жить. Совершенно очевидно, что вам нельзя доверять, хотя для меня это не новость. Проводить обмен здесь мы не станем – нет никакой гарантии, что вы сдержите слово, скорее наоборот. Поезжайте метров пятьдесят по полю вперед, в снегу это будет трудно, но у вас есть люди, а нам ваше медленное продвижение даст время – вы доберетесь до деревянного моста, и он снова выведет вас на дорогу, ведущую к парому. Ясно?

– Ясно. – В голосе Гидаша опять зазвучала самоуверенность. – Мы будем там, и очень скоро.

– Вы будете там ровно через час. Не больше. Не рассчитывайте, что успеете вызвать подкрепление и отрезать нам путь. Кстати, не пытайтесь вызвать помощь по телефону. Мы перережем телефонные провода. И в пяти километрах к северу отсюда, на развилке, тоже перережем провода.

– Вы даете нам только час! – В голосе Гидаша ясно слышалось разочарование. – Проехать через поле по такому глубокому снегу, и неизвестно, какая будет дорога у речки? А если мы не успеем?

– Ждать не будем. – Граф положил наушник. Подал сигнал Козаку, чтобы тот перерезал провод, заглянул в фургон грузовика, проверил состояние Янчи и вскочил в кабину.

Рейнольдс запустил мотор, подвинулся, освобождая место за рулем, и через несколько минут они уже были на ухабистой дороге, ведущей к основному шоссе на северо–восток страны.

Снегопад усилился, и промозглая сырость обещала дальнейшее похолодание. Граф съехал с дороги, идущей вдоль реки, и повернул на узкую грязную колею, ведущую к маленькой пристани. Рейнольдс очнулся от глубокой задумчивости и посмотрел на него с удивлением.

– Дом паромщика. Мы отъехали от реки?

– Да. Паром ярдах в трехстах отсюда. Оставить дорогу на обозрение Гидаша, когда он прибудет на другую сторону, было слишком большим искушением для меня.

Рейнольдс кивнул, он все понял и ничего не стал спрашивать. Он вообще полностью доверился Графу и старался не задавать ему лишних вопросов с того момента, как они покинули дом Янчи. Сидел молча в кабине с Графом, обменялся парой фраз с Шандором, когда помогал ему разрушить мост, через который они недавно проехали. В голове все смешалось, его разрывали сомнения, мучили противоречивые эмоции, волнение, и все предыдущие тревоги напрочь вылетели из головы. Самым неприятным было то, что профессор Дженнингс стал неестественно оживлен и весел. Рейнольдс никогда не видел его таким. Рейнольдс подозревал, правда не имея на то никаких оснований, что профессор обо всем догадался. И знал, несмотря на зазрения Графа, знал, что идет на верную смерть. Это было невыносимо, немыслимо – отправлять на смерть благородного старика. Но если не пожертвовать профессором, погибнет Юлия. Рейнольдс молчал, до боли в суставах сжимал кулаки, и где–то в глубине сознания в нем росла и укоренялась мысль, что сделать ничего нельзя.

– Как Янчи, Шандор? – Граф приоткрыл смотровое окошечко в кабине.

– Шевелится. – Голос Шандора звучал непривычно ласково. – Пришел в себя. Разговаривает сам с собой.

– Отлично. Для Янчи пуля в голову ничто. – Граф немного подумал и продолжил: – Мы не можем оставить его здесь – слишком холодно, я не хочу, чтобы, очнувшись, он не понял, что с ним и где он находится. Думаю…

– Отнесем его в домик паромщика, – предложил Шандор.

Через несколько минут они приехали к маленькому строению из белого камня, стоявшему между дорогой и крутым, покрытым галькой спуском к реке. В этом месте речка была футов сорок в ширину – даже в темноте было видно, что в некоторых местах она очень глубока. Граф и Рейнольдс спрыгнули на гальку и пошли вниз, к реке. Остальные остались у двери дома.

Лодка оказалась довольно ветхой, длиной в двенадцать футов, без мотора и даже весел. Туго натянутая между врытыми железными столбиками, укрепленными на обоих берегах реки, веревка была средством передвижения. Веревка проходила через две лебедки, у каждого конца лодки с одной приподнятой лебедкой посередине – при переправе пассажиры просто перебирали по ней руками. С таким типом парома Рейнольдс встречался впервые, но признался, что система была надежной и легкой, даже если переправлялись только две женщины, не имевшие никакого представления о морском деле. Граф будто прочитал его мысли.

– Надежно, мистер Рейнольдс, вполне. На той стороне берег точно такой же. Трудно выбрать место, более удобное для обмена… Пойдемте–ка нанесем визит паромщику – ему придется смириться с незапланированной пещей прогулкой.

Они вернулись к дому. Граф поднял руку, чтобы постучать, но в это время дверь открылась. Паромщик вначале уставился на форму офицера АВО, потом на бумажник в его руке, затем облизал пересохшие губы.

– Вы один в доме? – спросил Граф.

– Да, да, один. Что… что случилось, товарищ? – Он старался не дрожать, но не сдержался. – Я ничего не сделал, товарищ!

– Все так говорят, – холодно сказал Граф. – Наденьте пальто, возьмите шапку и выходите.

Паромщик побежал в дом, почти сразу вернулся, натягивая на голову меховую шапку. Он попытался что–то сказать, но Граф поднял руку.

– Нам нужен на некоторое время ваш дом. Вами мы не интересуемся. – Граф показал на дорогу в южном направлении. – Небольшая прогулка, товарищ, и возвращайтесь не раньше чем через час. К этому времени нас здесь не будет.

Паромщик неверящим взглядом смотрел на Графа, растерянно огляделся по сторонам, ожидая подвоха, ничего не увидел и, ни слова не говоря, побежал от дома к дороге.

– Вноси Янчи в дом, Шандор. – Граф прошел через маленький коридор в жилую комнату паромщика, шумно вдохнул воздуха и обернулся. – Лучше оставь его в прихожей. Здесь жарко, как в печи, с такой раной в таком помещении снова можно потерять сознание. – Он внимательно наблюдал, как Шандор устраивает Янчи в углу, подстелив на пол пальто и несколько взятых из комнаты подушек. – Видите, глаза у него открыты, но он никак не реагирует на окружающее, у него сейчас сильное головокружение. Оставайся с ним, Шандор, он приходит в себя… В чем дело? – Он поднял бровь при виде вбежавшего в дом Козака. – Что–то случилось?

– Полковник Гидаш с людьми, – задыхаясь, проговорил Козак. – Только что подъехали. Два грузовика подкатили к самой воде.

– Так, так. – Граф вставил свою сигарету в мундштук, зажег ее и бросил спичку в темный прямоугольник двери. – Он пунктуален. Пойдем поприветствуем их.

Глава 13

Граф прошел через прихожую, остановился и, загородив дверь рукой, обратился к Дженнингсу:

– Оставайтесь в доме, профессор, будьте любезны.

– Я? – Дженнингс смотрел на него с удивлением. – Остаться в доме? Я – единственный, кто должен быть сейчас на берегу, а не в доме.

– Тем не менее, оставайтесь в доме. Шандор, проследи, чтобы профессор не наделал глупостей. – Граф развернулся и быстро вышел, не давая профессору возможности ответить. Рейнольдс за ним.

– Вы предполагаете, что один выстрел снайпера в сердце профессора – и полковник Гидаш может удалиться, забрав своих пленников.

– Да, нечто подобное пришло мне в голову, – согласился Граф.

Галька скрипела под его ногами, он быстро подошел к лодке, остановился, рассматривая лениво движущуюся темную воду реки. Грузовик и каждая отдельная фигура четко вырисовывались на фоне снега, но было темно и невозможно различить на другом берегу отдельные черты или форменную одежду: просто темных силуэты. Лишь в отношении Коко не могло быть никаких сомнений: он выделялся огромным ростом. Один из людей стоял впереди, у самой кромки воды. К нему и обратился Граф:

– Полковник Гидаш?

– Я здесь, майор Говарт.

– Хорошо, не будем терять время. Предлагаю начать обмен немедленно. Скоро совсем стемнеет, полковник Гидаш, ваши поступки и днем не вызывают доверия, и лишь одному Богу известно, на что вы способны ночью. Я не собираюсь остаться здесь на ночь, чтобы узнать на что.

– Я сдержу свое слово.

– Не надо давать обещаний, значения которых вы не понимаете… Прикажите водителям отъехать назад к деревьям. Вы с людьми тоже отойдите туда. На таком расстоянии невозможно различить наверняка кого–либо из нас. Иногда карабины стреляют сами по себе, но сегодня этого не должно произойти.

– Постараюсь следовать вашим указаниям. – Гидаш повернулся, отдал команду; грузовики и люди стали отходить назад, затем повернулся к, Графу: – Что дальше, майор Говарт?

– По моему сигналу выведите жену и дочь генерала, они пойдут к парому. В то же время доктор Дженнингс войдет в лодку и будет переправляться на вашу сторону. Достигнув берега, он подождет, когда подойдут женщины, пройдет мимо них и направится к вам. К тому времени, когда он подойдет к вам, женщины уже переправятся через реку. Как раз стемнеет настолько, что не будет смысла начинать стрельбу, если кому–то такая идея придет в голову. Полагаю, вы одобряете мой план.

– Все будет в точности, как вы сказали, – пообещал Гидаш. Он повернулся и пошел вверх по осыпающейся гальке, затем скрылся в тени деревьев.

Граф наблюдал, как он шел, и задумчиво потирал подбородок.

– Подозрительно уступчив, на все согласен, горит желанием услужить, – бормотал он. – Да!.. Моя бесконечная подозрительность. Что он задумал? Что можно сделать за такое короткое время? – Он пожал плечами и крикнул: – Шандор! Козак! – Он подождал, пока они оба подойдут, потом спросил Шандора: – Как Янчи?

– Жалуется, что очень болит голова.

– Еще бы. – Граф повернулся к Рейнольдсу: – Мы скажем несколько слов Дженнингсу наедине – Янчи и я. Подождите здесь. Вы меня понимаете. Вернусь через минуту, обещаю вам.

– Пожалуйста, – недоуменно ответил Рейнольдс. – Я не спешу.

– Знаю. – Граф поколебался, как бы думая о чем–то своем. Потом спросил: – Вы могли бы помочь спустить лодку на воду?

Рейнольдс кивнул. Граф зашел в дом, а Рейнольдс стал помогать остальным тащить лодку по усыпанному галькой берегу к воде. Она оказалась тяжелее, чем можно было предположить по ее виду, они с трудом волочили ее по камням, и вот наконец лодка была спущена на воду, ее поймало ленивое течение, и она мягко покачивалась на волнах, удерживаемая веревкой. Шандор и Козак вернулись и забрались по откосу на верх берега. Рейнольдс остался один у кромки воды. Он постоял немного, потом вытащил пистолет, поставил его на предохранитель и сунул в карман пальто.

Доктор Дженнингс показался в дверях дома. Он произнес что–то неразборчивое, потом раздался низкий голос Янчи, затем Графа.

– Вы простите меня, но я вынужден остаться здесь, доктор Дженнингс. – Рейнольдс в первый раз услышал, как дрогнул голос Графа. – Просто я бы предпочел…

– Я вас понимаю. – Голос Дженнингса звучал твердо и спокойно. – Не печальтесь, друг мой, и спасибо за все, что вы для меня сделали.

Дженнингс резко повернулся, принял протянутую руку Шандора и, спотыкаясь, направился вниз. Фигура его оказалась согбенной, а до этого момента Рейнольдс не замечал, каким сутулым был профессор. Он поднял воротник тонкого пальто–реглана, чтобы защититься от ветра, и быстро спускался по откосу. Рейнольдс чувствовал, как сердце его сжимается от жалости к беззащитному, храброму старику.

– Вот и конец пути, спасибо за все, мой мальчик. – Дженнингс был спокоен, только голос его дрогнул и стал чуть более хриплым. – Мне очень жаль, действительно жаль, что причинил вам столько тревог, и все оказалось напрасным. Вы проделали из–за меня такой долгий путь, а теперь, увы, должно быть, для вас это горькое потрясение.

Рейнольдс молчал, он боялся, что голос изменит ему. Он еще крепче сжал пистолет в кармане.

– Я забыл кое–что сказать Янчи, – пробормотал Дженнингс. – Довидзенья – скажите ему от меня. Просто довидзенья. Он поймет.

– А я не понимаю, но это не так важно.

Шедший к лодке Дженнингс остановился, наткнувшись на пистолет, который держал в руке Рейнольдс.

– Остановитесь, профессор, вы никуда не пойдете. Сами передадите ваше сообщение Янчи.

– Вы… вы имеете в виду? Я не понимаю.

– Вы никуда не пойдете.

– Но тогда… тогда Юлия…

– Знаю.

– Но… но Граф сказал, что вы любите ее!

Рейнольдс молча кивнул.

– И вы сознательно?..

– В жизни есть вещи более важные, чем любовь. – Голос Рейнольдса был тихим, и Дженнингсу пришлось наклониться, чтобы расслышать его.

– Вы твердо это решили?

– Да.

– Я доволен, очень доволен, – пробормотал Дженнингс. – Он сделал вид, что поворачивается обратно к дому, но в тот момент, когда Рейнольдс прятал пистолет в карман, толкнул его изо всей силы. Рейнольдс, не ожидавший ничего подобного от старика, потеряв опору на мокрой гальке и упав навзничь, ударился головой о камень и на мгновение потерял сознание. А когда, тряхнув головой, пришел в себя и поднялся на ноги, Дженнингс уже был в лодке и кричал что–то. Лишь позже Рейнольдс понял, что он кричал Гидашу отправлять Юлию и ее мать.

– Вернитесь, вернитесь, профессор! – кричал Рейнольдс резко и сипло. Не сознавая, что делает, он яростно потянул за веревку, забыв, что веревка закреплена и лодка совершенно от нее не зависит. Дженнингс даже не оглянулся на его крик. Нос лодки заскрежетал по камешкам на том берегу, когда Рейнольдс услышал Янчи, кричавшего из дверей домика:

– Что такое? Что случилось?

– Ничего. Все идет точно по плану. – Рейнольдс вскарабкался на берег, посмотрел на Янчи, на его белые волосы и запекшуюся кровь на одной стороне лица от виска до подбородка. – Вы бы умылись. Ваша жена и дочь с минуты на минуту будут здесь. Они уже подходят к лодке.

– Что? – Янчи прижал ладонь к голове.

– Не имеет значения. – Рейнольдс нашарил сигарету и закурил. – Мы выполнили нашу часть соглашения, и Дженнингс ушел. – Он посмотрел на сигарету, прикрывая ее ладонями, потом перевел взгляд вверх. – Я забыл. Он сказал, чтобы я передал вам его слова: довидзенья.

– Довидзенья? – Янчи отнял руку от головы и с недоумением взглянул на перепачканные кровью пальцы, потом переспросил: – Он так и сказал?

– Да. Он добавил, что вы поймете. Что это означает?

– До свидания – по–польски.

– О Господи! О Боже! – прошептал Рейнольдс. – Какой я дурак! – Он отшвырнул сигарету и прошел в комнату. В дальнем углу, у огня, около печки на полу, сидел профессор Дженнингс без шляпы и пальто. Рейнольдс пересек комнату, Янчи следом. Обняв старика за плечи, он спросил: – Как это произошло?

– Он зашел, вытащил из сумки две гранаты и положил на стол. Я, помню, спросил, для чего, и он ответил: «По дороге в Будапешт их грузовики надо поднять в воздух». Потом подошел ко мне, пожал руку… и больше я ничего не помню.

– Спасибо, профессор. Ждите нас здесь. Мы скоро вернемся. А вы встретитесь с женой и сыном через сорок восемь часов.

Рейнольдс и Янчи вышли в прихожую, Янчи прошептал:

– Граф… – В его голосе звучало восхищение. – Он умрет так же, как жил, не заботясь о себе. Гранаты… он думал о том, чтобы полковник Гидаш не отрезал нам дорогу перед самой границей.

– Гранаты! – Гнев охватил Рейнольдса. – Вы говорите о гранатах в такую минуту! Я полагал, что он стал вам другом.

– Да. Он был моим другом! Он был моим лучшим другом, поэтому я не остановил бы его, даже если бы смог. Граф готов был принять смерть в любой день и в любой час уже тогда, когда я только познакомился с ним. Делом чести считал помогать страдающим, помогать обрести им то, что было нужнее всего, – свободу, счастье. Он никогда не боялся рисковать. Потому что всегда был готов к смерти. И я знал, что, когда появится шанс, он не упустит его. – Янчи покачал перепачканной кровью головой, и Рейнольдс заметил в свете, падающем из окна, что в его светло–серых глазах стоят слезы.

– Вы молоды, Майкл, не ощутили еще бесцельность и ужасную пустоту, в которой бесконечно тянутся дни, когда желание жить давно умерло. Я любил Графа. Пусть снег будет ему мягким покровом этой ночью.

– Жаль, что все так получилось, Янчи. – Рейнольдс говорил искренне.

Они стояли в дверях дома, и он напрягал глаза, вглядываясь в другой берег реки. Он ясно различил Юлию и ее мать: они медленно направлялись к берегу, но он никак не мог увидеть Графа. Наконец глаза его привыкли к темноте, и он уловил движущуюся фигуру, не более чем размытый контур на фоне деревьев. Внезапно Рейнольдс понял, что его фигура слишком близка к этим деревьям, а Юлия с матерью еще не прошли и половины пути до берега.

– Смотрите! – Рейнольдс схватил Янчи за руки. – Граф почти дошел, а Юлия и ваша жена еле–еле идут. Что с ними? Их могут застрелить, вот черт!

Громкий всплеск воды, словно гром нарушивший тишину ночи, испугал его своей внезапностью. Он выбежал на берег. Шандор раньше его заметил опасность, и, сбросив пальто и куртку, кинулся в воду, и поплыл на противоположный берег.

– Они в опасности, Майкл. – Янчи уже стоял рядом и взволнованно говорил: – Одна из них еле идет, наверное, Катерина, видишь, это слишком для Юлии…

Шандор уже был на другом берегу, выпрыгнул на гальку: трехфутовая насыпь как бы не существовала для него. И в тот момент, когда он исчез за насыпью, они услышали взрыв гранаты. Он донесся из–за деревьев, а потом, не успело замереть эхо, второй взрыв и сразу же четкие хлопки автоматического карабина – и тишина.

Рейнольдс вздрогнул и посмотрел на Янчи. В темноте он не рассмотрел выражение его лица, но расслышал, как тот что–то пробормотал себе под нос. Рейнольдсу показалось, что он говорил по–украински. Раздумывать над этим не было времени, должно быть, в этот момент полковник Гидаш рассматривал человека, которого принял за профессора Дженнингса…

Шандор подбежал к женщинам. Обхватив каждую рукой, он устремился по замерзшей корке снега к берегу. Он не столько помогал им бежать, сколько буквально тащил их. Рейнольдс обернулся, рядом стоял Козак.

– Беги в дом, – быстро сказал ему Рейнольдс, – возьми карабин и, когда Шандор будет ниже уровня берега…

Козак уже мчался к дому, и только галька захрустела под его ногами.

Рейнольдс сжимал пальцы в кулаки. Его угнетала его беспомощность. Оставалось тридцать ярдов, двадцать пять, двадцать, из зарослей на том берегу не доносилось ни звука. Рейнольдс уже поверил было в благополучное возвращение Юлии и Катерины, когда донеслись возбужденные крики, отрывистые слова команды, и сразу «заговорил» автоматический карабин. Первые же пули просвистели в нескольких дюймах от головы Рейнольдса. Он бросился на землю и дернул за собой Янчи. Он лежал на гальке, бессильно стуча кулаком по промерзшей земле, пули пролетали по верху, и недоумевал, почему стреляет только один человек, Гидаш должен бы ввести в бой всех своих людей.

Затем с другого берега донесся приглушенный звук шагов: в пелене снега показался Шандор. Он поднял Юлию и ее мать на руки, прыгнул с откоса и, скользя по гальке, с шумом приземлился футов на десять ниже того места, где их ожидали. Пока он вставал, пытаясь восстановить равновесие, раздалось несколько выстрелов из дома паромщика. Козак выверил время с точностью до секунды. Навряд ли он видел кого–нибудь на темном фоне деревьев, однако огонек вспышек карабина выдал позицию солдат АВО. И стрельба из зарослей почти немедленно прекратилась.

Шандор добежал до лодки, посадил одну женщину, потом помог забраться в лодку второй женщине, одним могучим движением оттолкнул тяжело нагруженную лодку от берега и так сильно начал перебирать руками, что бурлящая вода образовалась у носа лодки.

Янчи и Рейнольдс подбежали к самой кромке воды, протягивая руки, готовясь схватить лодку и втащить ее на берег. И в этот момент послышался шипящий хлопок, и футах в ста над их головами появился слепящий белый свет. Почти сразу же начали стрелять из карабинов. Солдаты били из зарослей с того места, где они подходили к самой реке.

– Сбей ракету! – крикнул Рейнольдс Козаку. – Брось карабин. Сбей эту чертову ракету!

Ничего не видя от ослепившей его яркой вспышки, он бросился в реку и, услышав, как Янчи сделал то же самое, выругался. Корпус лодки задел его по колену, он схватил ее за борт и дернул на себя. В лодке кто–то привстал, и он отшатнулся, когда этот кто–то едва не упал на него, но тотчас выпрямился и подхватил одну из женщин на руки, и в этот момент слепящий свет над рекой погас. Стрельба из зарослей продолжалась, но стреляли наугад, и пули беспрерывно свистели рядом с лодкой.

Та женщина, которую он держал на руках, была женой Янчи. Она оказалась слишком легкой. Чтобы подняться по склону берега, усыпанному галькой, Рейнольдсу пришлось ориентироваться по памяти. Темнота после вспышки ракеты сделалась совершенно непроницаемой. Рейнольдс шагнул и, согнувшись от боли в коленке, едва не упал. Он высвободил одну руку и схватился за натянутую веревку. Сзади послышались торопливые шаги в направлении берега, кто–то, чуть задев его, прошел мимо, потом донесся шум падающего тела. Сжав зубы и превозмогая боль, он встал и быстро, как мог, захромал по гальке. Один из выстрелов достиг цели – пуля попала в руку. Трехфутовый склон, боль в ноге и женщина на руках – нет, ему не дойти. И тут чьи–то руки подтолкнули его сзади, и он оказался наверху, не выпуская из рук женщину. Дверь домика паромщика оказалась перед ним меньше чем в десяти футах. Он услышал визг пуль, вонзающихся в каменные выступы дома. В дверях появился Янчи. Силуэт его фигуры четко вырисовывался в прямоугольнике бледного света. Рейнольдс хотел крикнуть, что он является отличной мишенью для снайпера. Он шагнул вперед, женщина что–то сказала, интуитивно, не понимая, что она сказала, он осторожно опустил ее на землю. Она пошатнулась, сделала несколько шагов, потом бросилась вперед к стоящему в дверях Янчи, бормоча: «Алекс! Алекс! Алекс!» И тут, вздрогнув, будто ее ударили сзади, тяжело упала в его протянутые руки. Шандор толкнул их в прихожую и с треском захлопнул дверь.

* * *

Юлия, прислонившись к стене, сидела на полу в дальнем конце коридора, рядом стоял взволнованный доктор Дженнингс. Рейнольдс подбежал, опустился на колени.

Лицо Юлии было бледным, глаза закрыты, на лбу начинал вырисовываться синяк.

– Как она? – хрипло спросил Рейнольдс. – Она не…

– С ней все будет в порядке, – успокоил его Шандор. – Она упала, вылезая из лодки, и, должно быть, стукнулась головой о гальку. Надо положить ее на кровать. – Шандор легко, как ребенка, поднял Юлию на руки и понес в комнату.

Рейнольдс проводил восхищенным взглядом так и не успевшего снять мокрую одежду Шандора. Вбежал Козак. Его лицо горело от возбуждения.

– Ты должен вести наблюдение из окна, – остановил его Рейнольдс.

– Они прекратили огонь и ушли назад, к грузовикам. – Козак улыбался. – Я слышал их голоса уже из рощи. Мистер Рейнольдс, я попал в двоих, в двоих!

Я видел, они упали! Я видел их в свете ракеты, я их видел до того, как сбил эту ракету.

Вот почему, понял Рейнольдс, Гидаш не рискнул выпустить и другие ракеты. Свет ракеты освещал оба берега.

– Ты спас нам жизнь, Козак. – Он похлопал юношу по плечу и, повернувшись, увидел Янчи, стоящего на коленях на грубом дощатом полу. Тело жены безжизненно повисло на его руках. Рейнольдс увидел на ее спине, под левым плечом, круглую с красными краями дырочку. Совсем маленькая дырочка, с небольшим количеством крови – даже пятно не расплылось. Рейнольдс подошел и опустился на колени рядом с Янчи. Тот поднял седую, испачканную кровью голову и посмотрел на него невидящим взглядом.

– Она мертва? – прошептал Рейнольдс.

Янчи кивнул.

– О Господи! – Рейнольдс был потрясен. – Умереть именно теперь!

– Только этим утром, Майкл, я спрашивал нашего всемогущего Бога, почему Он не позволил Катерине умереть, почему не помог ей умереть, почему не заставил ее умереть… Он простил мне мою дерзость. Он все предвидел. Катерина была уже там, в руках Божьих, Майкл, она ушла еще до того, как в нее попала пуля. – Янчи покачал головой, как бы изумляясь. – Могло ли случиться что–либо более удивительное, Майкл, – просто уйти из этого мира, без боли, в момент величайшего счастья? Посмотрите! Посмотрите на ее лицо – какая у нее улыбка!

Рейнольдс молчал. Что он мог сказать?

– Господь Бог был добр к нам. – Янчи говорил вслух, как бы разговаривая сам с собой. Он с нежностью смотрел на лицо жены. Голос его был ласков и тих. – Время пощадило ее. Она все такая же красавица. Ничуть не изменилась. Двадцать пять лет назад летней ночью мы плыли по Днепру, я вижу ее лицо ясно, как сейчас. Майкл, – обратился он к Рейнольдсу, – помните, я показывал вам фотографию, и вы сказали, что она делает Юлии честь? Посмотрите! Никто иной не мог быть изображен на той фотографии, не кто иной, как моя Катерина.

– Никто иной, Янчи, – эхом отозвался Рейнольдс. Он вспомнил фотографию прекрасной, смеющейся девушки и посмотрел на мертвое лицо Катерины, на ее седые волосы. Лицо женщины было бледным, истощенным, и никто в нем не признал бы красавицу Катерину. Оно, словно бы вылепленное из одних глубоких морщин, говорило о перенесенных лишениях и испытаниях… Рейнольдс почувствовал, что его глаза затуманили слезы, и он повторил: – Никто иной, фотография даже хуже.

– Я всегда ей об этом говорил, – пробормотал Янчи. Он низко склонил голову.

Рейнольдс понял, что он должен оставить Янчи в одиночестве. Рейнольдс с трудом встал, ему пришлось держаться за стену. Обрушившаяся на него лавина противоречивых чувств и эмоций превратилась в единственную мысль, овладевшую его разумом. Гнев, тлевший в нем весь этот день, разгорелся в слепящее белое пламя ненависти, подавившей разум. Но никто бы по его голосу не сказал, какие чувства обуревают его, когда он обратился к Шандору:

– Подгони грузовик к дому.

– Я мигом, – пообещал Шандор. Он рукой показал на Юлию, лежавшую на кровати. – Девушка приходит в себя. Нам можно уезжать.

– Да. Но у меня осталось здесь еще одно маленькое дело. – Рейнольдс повернулся к Козаку. – Наблюдай внимательно, Козак. Я скоро вернусь. – Он, не оглянувшись, прошел по коридору мимо Янчи и Катерины, подхватил карабин и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 14

Рейнольдс даже не подумал, как он войдет в ледяную воду, переплывет реку, только тело непроизвольно содрогнулось, когда он тихо скользнул в темную ленивую воду. У него не оставалось места для эмоций, им овладело одно–единственное примитивное желание – месть. Тот запуганный парень в Будапеште, жена Янчи, великолепный Граф – все они погибли. Погибли. Его приезд в Венгрию стал причиной смерти этих людей. А убийцей был один человек – полковник Гидаш. Он должен понести наказание.

Рейнольдс телом раздвигал тонкую пленку льда, держа в руках карабин. Достигнув противоположного берега, он набрал в носовой платок мелкую гальку и песок, связал его в узелок и, даже не отжав мокрую одежду, побежал вдоль реки к зарослям, скрывавшим грузовики АВО. Его нельзя было заметить среди деревьев, а ледяная снежная корка покрыла землю таким тонким слоем, что можно было не опасаться быть услышанным. Он повесил карабин на плечо, держа в руке тяжелый платок с галькой и песком, и стал осторожно продвигаться к грузовикам, прячась за деревьями. Он шел быстро и минуты через три подошел близко к ним. Осторожно выглянув из–за деревьев, осмотрелся, задние дверцы грузовиков были закрыты. Рейнольдс приготовился пробежать открытое пространство по скользкому снегу к одному из них, в котором, по его предположению, должен быть Гидаш. Но тут неожиданно из–за грузовика появился человек и направился к деревьям, за которыми прятался Рейнольдс. Рейнольдс похолодел от ужаса: его заметили. Но тут же постарался взять себя в руки. Солдаты АВО не охотятся за вооруженным противником в темных зарослях с карабином, покоящимся на сгибе локтя одной руки, и зажженной сигаретой в другой. Очевидно, у часового не возникло никаких подозрений, он просто прогуливается, чтобы согреться в движении. Когда часовой, пройдя всего лишь в нескольких футах от Рейнольдса, повернулся, чтобы идти обратно, Рейнольдс, сделав шаг, поднял правую руку, в которой был зажат платок с мокрым песком и галькой, и с силой ударил его по голове. Рейнольдс подхватил падающего часового и карабин и осторожно затащил солдата за дерево. Потом подбежал к коричневому грузовику. Рейнольдс увидел сорванный капот и мотор, поврежденные взрывом гранаты Графа, потом пошел к другому грузовику, не отрывая глаз от его задней дверцы. Он едва не упал, споткнувшись о скорчившееся тело мертвого человека. Рейнольдс испытал шок, узнав этого человека, хотя мысленно подготовил себя к тому, что увидит его. Граф лежал в снегу лицом вверх. Тонкое аристократическое лицо не пострадало, а резкие орлиные черты, казалось, делали его еще высокомернее и отчужденнее в смерти, чем он был при жизни. Очередь из карабина буквально разорвала ему грудь. Они пристрелили его как собаку, как собаку бросили здесь. Он лежал в темноте холодной ночи, и мягко падающий снег уже начал запорашивать мертвое лицо. Движимый каким–то странным порывом, Рейнольдс снял с его головы ненавистную фуражку АВО и швырнул ее в темноту, вытащил из его кармана залитый кровью носовой платок и бережно прикрыл лицо. Затем поднялся и подошел к фургону.

К дверце вели четыре ступеньки. Рейнольдс бесшумно взошел по ним, ступая мягко, как кошка, и опустился на колени, заглядывая в скважину замка. Он увидел то, что хотел: в дальнем конце фургона у стола с привинченным к крышке аппаратом, похожим на передатчик, сидел спиной к двери Гидаш. Он крутил правой рукой ручку, а левой держал телефонную трубку. Это был не передатчик, а радиотелефон. Как они могли упустить из виду, что такой человек, как полковник Гидаш, не мог разъезжать по стране без мобильного средства связи. И теперь, когда стихал снегопад и небо расчищалось, он наверняка вызывал на помощь самолеты, делая последний, отчаянный ход, чтобы задержать их в стране. Но все его усилия уже не имели никакого значения и не имели смысла ни для тех, кого Гидаш преследовал, ни для него самого. Рейнольдс потянул ручку, хорошо смазанная дверь бесшумно открылась, и он, как тень, скользнул в фургон. Гидаш держал около уха телефонную трубку и ничего не услышал. Рейнольдс сделал три бесшумных шага, приклад карабина взлетел в воздух, и он одним ударом приклада через плечо Гидаша разбил аппарат вдребезги.

Какой–то момент Гидаш сидел как громом пораженный, затем развернулся на стуле. Рейнольдс прижал карабин дулом к груди Гидаша. Лицо полковника словно бы превратилось в каменную маску, двигались только губы, но он не мог произнести ни слова. Рейнольдс схватил ключ, лежавший на койке, и, не отрывая глаз от Гидаша, запер дверь. Затем подошел к полковнику и остановился, приставив карабин к сердцу Гидаша.

– Я вас удивил, полковник Гидаш? А удивляться нечему. Такие, как вы, жившие, убивая людей, должны помнить и знать лучше других, что в любой момент вас настигнет возмездие. К вам оно пришло сегодня ночью.

– Вы пришли, чтобы свершить возмездие. – Это был не вопрос, это было утверждение. – Вы убьете меня?

– Да. Я пришел именно казнить вас. Убийство – это то, как вы поступили с майором Говартом. Сейчас нет никого, кто бы помешал мне застрелить вас так же хладнокровно, как вы застрелили его. А ведь он пришел к вам безоружным.

– Он был врагом государства, врагом народа.

– Господи! Неужели вы пытаетесь оправдать свой поступок?

– Я не нуждаюсь в оправданиях, капитан Рейнольдс. Я выполнял свой долг.

– Вы пытаетесь оправдать себя – или пытаетесь сохранить себе жизнь?

– Я никогда и никого ни о чем не прошу. – В голосе еврея звучало обостренное чувство собственного достоинства.

– Помните мальчика в Будапеште? Его звали Имре. Вы его пытали, и он умирал медленно, долго, он страдал.

– Он обладал важной информацией. Необходимо было добыть ее побыстрее.

– Жена генерал–майора Иллюрина, – отрывисто спросил Рейнольдс. – Зачем вы ее убили?

На лице Гидаша мелькнула тень, похожая на сожаление, затем исчезла так же быстро, как и появилась.

– Я этого не знал. Я в силу своих моральных принципов не воюю с женщинами. Я искренне сожалею о ее смерти. Но она все равно бы умерла.

– Вы несете ответственность за работу сотрудников АВО?

– Это мои люди. – Он кивнул. – Они исполняют только мои приказы.

– Они убили эту женщину, они выполняли ваш приказ. Таким образом, вы – убийца.

– Если рассуждать таким образом, то да.

– Если бы не ваши приказы, эти люди сейчас были бы живы.

– Не уверен в отношении жены генерала. Что касается тех двоих, то – да.

– Существует ли причина, способная помешать мне убить вас прямо сейчас?

Полковник Гидаш некоторое время молча смотрел на него, затем слабо улыбнулся, и Рейнольдсу показалось, что это была печальная улыбка.

– Существует множество причин, капитан Рейнольдс, но ни одна из них не будет убедительной для вражеского агента с Запада.

Именно слово «Запад» вызвало в памяти воспоминания: он увидел перед собой Янчи, разговаривавшего с ним дома, в Будапеште, в зловещей темноте камеры Шархазы, отсветы пламени на его лице в загородном домике, те слова, которые он говорил со страстной убежденностью, – оказывается, все это укоренилось в памяти Рейнольдса и оставило след более глубокий, чем он мог предвидеть. С трудом, но Рейнольдс прогнал от себя эти мысли. Он взмахнул карабином:

– Встать, полковник Гидаш!

Гидаш встал, смотря прямо в глаза Рейнольдса, потом его взгляд скользнул вниз, на оружие.

– Быстро и чисто, полковник Гидаш, а?

– Как вам угодно. – Взгляд его оторвался от побелевшего на спусковом крючке пальца Рейнольдса и остановился на его лице. – Я не буду просить для себя того, в чем столько раз отказывал своим жертвам, – сказал он твердо.

Еще какое–то время Рейнольдс держал палец на спусковом крючке, потом будто что–то оборвалось в нем, напряжение спало, он сделал шаг назад. Гнев еще бушевал в нем, жег, но эти слова полковника Гидаша, не боявшегося умереть, заставили признать свое поражение. Когда он заговорил, то не узнал свой голос, он был хриплым и грубым:

– Повернитесь!

– Нет, капитан. Предпочитаю умереть, глядя вам в лицо.

– Кругом, – свирепо повторил Рейнольдс, – или я перебью вам ноги и поверну сам.

Гидаш передернул плечами и, словно покорившись неизбежному, повернулся. Всего один удар прикладом карабина, и он, не издав ни звука, уткнулся лицом в стол. Какое–то время Рейнольдс смотрел на полковника, затем грязно выругался, повернулся, открыл дверь и выбежал из фургона.

Сначала его охватило отчаяние, потом он почувствовал пустоту. Он не старался скрываться. Его ярость еще не нашла выхода, и хотя он не признался себе, но в эти минуты с радостью воспользовался бы случаем пустить автоматную очередь в людей АВО и не испытал бы никаких угрызений совести. Но людей не было, он остановился и замер, ибо понял, что следовало понять, когда он подходил к грузовикам, и что он упустил, не будь ослеплен одной мыслью о сведении счетов с Гидашем. Коричневый грузовик не просто не охранялся: он оказался совершенно пустым.

Рейнольдс подбежал к грузовику и прислушался. Полная тишина. Он подбежал к задней дверце, рывком распахнул ее. Никого. Абсолютная темнота. Грузовик был пуст.

Он почувствовал горечь от внезапного осознания непростительной ошибки, которую допустил, от той страшной легкости, с которой его обманули. Он должен был догадаться. Граф подозревал с самого начала. Граф был уверен, что Гидаш не смирится с поражением, не сдастся так легко. Граф никогда бы не допустил подобной ошибки. Люди из АВО, должно быть, уже достигли реки, чтобы пересечь ее южнее. Они направились туда, еще когда в небе взметнулась ракета. Наверняка они уже в доме паромщика, а его, Рейнольдса, нет, и как раз в тот момент, когда его помощь более всего нужна друзьям, кроме того, в доме нет и Шандора, он сам послал его за грузовиком. В доме оставалась Юлия. Его Юлия. Представив себе, что сделает с ней Коко, Рейнольдс вздрогнул от ужаса.

Две сотни ярдов разделяли его и противоположный берег. Река была схвачена тонким льдом и припорошена снегом, а Рейнольдс устал от недосыпания, его движения сковывала мокрая одежда, тяжелые сапоги, но обратно он бежал быстрее, чем в первый раз. Он бежал, высоко взметая снег, его подгонял страх за судьбу людей, подобного страха он никогда прежде не испытывал. Но это был не тот страх, который парализует и вызывает хаос и смятение чувств, напротив, он обострил их и вызвал необычайную ясность ума. Подбежав к реке, он на мгновение остановился, взмахнул руками и без малейшего всплеска вошел в ледяную воду. Он спешил и проделал уже половину пути, когда в доме паромщика раздался первый выстрел, потом еще один, потом еще…

Рейнольдс, отчаянно работая руками, за несколько секунд достиг берега, наконец его ноги коснулись дна, и он, скользя по гальке, выбрался на берег. Одним движением он переключил карабин со стрельбы очередями на одиночные выстрелы: стрельба в автоматическом режиме могла стать опасной, если и друг и враг дерутся на ограниченном пространстве. Пригибаясь, он вбежал в открытую дверь домика. Всего десять минут прошло с тех пор, когда он отправился на другой берег.

Жены Янчи в коридоре не было, там с карабином в пуке стоял солдат АВО, он как раз закрывал за собой дверь комнаты. Рейнольдс понял, что это могло означать только одно: сражение внутри, если только оно и было, скорее просто резня, закончено. Солдат, увидев его, поднял карабин, но не успел сделать выстрела – Рейнольдс сильно ударил прикладом карабина по лицу солдата, и тот упал. Крепко сжав карабин, Рейнольдс ударом ноги открыл дверь. Всего лишь один взгляд на комнату, и он понял, что сопротивление его друзей сломлено. Рейнольдс увидел солдат АВО. Один лежал у его ног в странной съежившейся позе. Так могут лежать только мертвые, другой – у стены справа, недалеко от Дженнингса, сидевшего на стуле, склонив голову и раскачивая ею из стороны в сторону. В дальнем углу солдат нацелил карабин на истекавшего кровью Янчи, а другой в это время связывал руки профессора за спинкой стула; в другом углу Козак лежал на полу и яростно сопротивлялся солдату, пытавшемуся ударить Козака кулаком по голове. Козак дрался. Он со всей силой тянул за рукоять хлыста, обмотавшего шею солдата. Лицо солдата становилось странновато–синеватого оттенка: Козак медленно душил его. В центре комнаты стоял гигант Коко. Он презрительно рассматривал девушку, пытавшуюся оттолкнуть от себя руки Коко. Он, по–волчьи улыбаясь, выжидательно посматривал на солдата, борющегося с Козаком. Солдату удалось выхватить из–за пояса нож. Рейнольдса тренировали профессионалы, прошедшие войну. Они побеждали в подобных ситуациях десятки раз, и побеждали потому, что, пытаясь взять противника в плен, они не позволяли терять контроль над собой даже на долю секунды. Тот, кто ударом ноги распахивал дверь со словами «добрый вечер, джентльмены», никогда не оставался в живых достаточно долго, чтобы успеть это произнести до конца, и Рейнольдс сделал первый из трех тщательно обдуманных выстрелов, который отбросил солдата, нападавшего на Козака, в угол, нож со стуком выпал из поднятой руки на пол, вторым сразил солдата, держащего под прицелом Янчи, третий предназначался тому, кто связывал Янчи руки. Рейнольдс прицелился сделать четвертый, в голову Коко. Гигант прижал девушку к себе и прикрылся ею, но Рейнольдс не заметил еще одного солдата, стоявшего за дверью, и, когда, услышав скрип открываемой двери, машинально обернулся, солдат выбил карабин из рук Рейнольдса.

– Не стреляй! – крикнул Коко. Небрежным движением он толкнул девушку на кровать. Теперь Коко стоял, держа руки на бедрах, на его злобном лице боролись два чувства: ярость – от того, что произошло, и торжество – от вида находящегося перед ним беспомощного Рейнольдса. – Проверь, не вооружен ли наш приятель, – приказал он солдату.

Солдат быстро провел руками по одежде Рейнольдса и качнул головой.

– Отлично. Возьми. – Коко бросил ему карабин Рейнольдса и не спеша пригладил сбившуюся форму. – За мной должок, капитан. Я хочу с вами рассчитаться. Или, может, вы забыли?

Коко убьет его, Рейнольдс знал это. Он убьет его голыми руками и получит от этого удовольствие. Рейнольдс знал, что у него нет ни единого шанса, ему не продержаться против Коко и несколько секунд, но он понимал, что если у него и есть какой–то шанс, то этот шанс – внезапность. Едва в его голове мелькнула эта мысль, как он резко бросил свое тело вперед, ногами целясь в грудь Коко. Ему почти удалось застать Коко врасплох – почти… Тот успел сделать шаг назад, когда получил удар в грудь, вскрикнул от боли. Ответный удар пришелся по лицу Рейнольдса. Он упал, больно ударившись спиной о стену рядом с кроватью и задохнувшись от боли. Какой–то момент он лежал неподвижно, но заставил себя рывком подняться. Если Коко начнет бить его ногами, то он уже никогда не встанет. Рейнольдс понимал это. Он двинулся навстречу приближающемуся великану и нанес удар по его ухмыляющемуся лицу. Удар попал в цель, но кулак Рейнольдса словно столкнулся со стеной. И тут же Коко с силой толкнул его в грудь. Рейнольдс снова задохнулся от боли.

Рейнольдса никогда так не били, он даже не представлял, что кто–то может быть таким сильным. Коко обладал нечеловеческой силой. Его удар кулаком, как удар молота, отбросил Рейнольдса к стене. Тело Рейнольдса превратилось в сплошной комок боли, ноги сделались ватными, к горлу подступила тошнота, но он держался на ногах лишь благодаря тому, что руками цеплялся за стену, на которую был отброшен. Ему показалось, что он услышал голос Юлии, произнесший его имя, но не был уверен: все лица вокруг плавали как в тумане, а он как бы внезапно оглох. Он различал Янчи, отчаянно пытавшегося освободиться от веревок, и вновь надвигавшегося Коко. С безнадежным отчаянием Рейнольдс бросился вперед в последней жалкой попытке ударить убийцу, но Коко просто отступил в сторону, рассмеялся и толчком ладони в спину Рейнольдса отбросил его от себя. Рейнольдс ударился о косяк двери и медленно соскользнул на пол. Сознание покинуло его, потом вернулось, и он помотал головой, стараясь прийти в себя. Коко стоял посередине комнаты, раскачиваясь на пятках, сложив на груди руки, со злобным торжествующим оскалом победителя в предвкушении предстоящего удовольствия. Коко хотел, чтобы он не просто умер, смутно осознал Рейнольдс, но чтобы умирал медленно. Нет, он не доставит ему удовольствия. Это не продлится долго: ему с трудом давался каждый вдох, ног он не чувствовал. Но он заставил себя подняться и стоял, шатаясь, не чувствуя ничего и не видя ничего, кроме кружащейся комнаты. Тело горело, словно в огне, во рту сломанные зубы, на губах соленый вкус крови, а ненавистный Коко стоял посреди комнаты и смеялся. Еще удар, тупо сказал себе Рейнольдс, еще только один удар, ведь убить меня он сможет лишь раз. Он оперся о стену, чтобы оттолкнуться и сделать последний шаг в своей жизни, и увидел, как перекосилось лицо Коко, – в комнату незаметно вошел Шандор, и его «железная» рука отодвинула Коко в угол.

Шандор выглядел как существо не от мира сего. Покрытый ледяной коркой с головы до ног, он был похож на призрака. Пятнадцать, может, двадцать минут Шандор пробыл на морозе в мокрой одежде. В свете масляной лампы вся его фигура блестела и мерцала в прочном ледяном коконе.

Солдат у двери раскрыл рот, затем с видимым усилием пришел в себя, бросил один из двух карабинов, которые держал в руках, и направил оставшийся у него в руках на Шандора, но слишком поздно.

Шандор одной рукой вырвал карабин из его рук, будто спичку из рук ребенка, а другой отбросил солдата к стене. Тот, злобно оскалившись, оттолкнулся от стены и бросился на него, но Шандор подхватил его, поднял в воздух и с ужасающей силой швырнул через всю комнату. Солдат ударился о стену, на какое–то мгновение прилип к ней, как бы удерживаемый какой–то силой, а затем рухнул на пол.

В этот самый момент, когда солдат бросился на Шандора, Юлия встала с кровати, подошла сзади к Коко и внезапно обхватила его руками, пытаясь отвлечь его внимание хоть на секунду. Но Коко, легко расцепив ее руки, отшвырнул девушку в сторону и бросился на потерявшего равновесие Шандора, яростно нанося тяжелые молотообразные удары. Шандор поскользнулся, не удержался и тяжело упал на пол. Коко прыгнул сверху, сомкнув огромные руки на горле Шандора. На лице Коко уже не было прежней ухмылки: он дрался за свою жизнь и знал это. Несколько секунд Шандор лежал неподвижно, мускулы на руках Коко вздулись, «железные» пальцы сжимались на горле Шандора – он вложил в эту хватку всю свою силу. Шандор пошевелился, поднял руки и схватил Коко за кисти рук.

Рейнольдс, едва стоявший на ногах, и Юлия, держащая его за руки, словно завороженные, смотрели на эту смертельную схватку. Сквозь болевой шок он как бы почувствовал отголоски той боли, которую ощутил, когда Шандор надавил ему на предплечья – надавил кончиками пальцев, совсем не так, как делал это сейчас, глубоко погрузив пальцы во вздувшиеся жилы на кистях рук Коко.

На лице Коко отразилось потрясение, потом недоверие, боль, страх – руки ослабли, пальцы разжались. Не выпуская его руки из своих, Шандор приподнял Коко, отодвинул в сторону, поднялся на ноги и потянул за собой гиганта Коко так, что тот навис над ним, потом, неожиданно выпустив его кисти, обхватил руками грудь Коко, прежде чем тот успел сообразить, что происходит. Рейнольдс подумал, что Шандор хочет отшвырнуть Коко и по лицу Коко было видно, что тот подумал так же, но боль и ужас перекосили его лицо: Шандор стал головой наносить удары в грудь, одновременно сдавливая ее в убийственном медвежьем захвате. Должно быть, Коко понял, что его смерть близка, и на смену ужасу пришел страх и снова ужас, потом страх, потом ужас… Лицо от нехватки кислорода стало голубовато–красным, из горла вырывались стоны и хрип, кулаками он отчаянно молотил по спине и плечам Шандора, но с таким же успехом можно было колотить по гранитной скале. В памяти Рейнольдса запечатлелось не искаженное болью лицо Коко, не бесстрастное лицо Шандора, а звук потрескивающего льда, производимый одеждой Шандора. Шандор сжимал руки все сильнее и безжалостнее, и Рейнольдс, взглянув в расширенные от ужаса глаза Юлии, одной рукой прижал ее к себе, а другой попытался прикрыть уши, как бы пытаясь оградить девушку от предсмертного вопля Коко.

Глава 15

Было уже четыре часа утра, когда Янчи остановился в самой гуще зарослей камыша. Он обернулся и подождал остальных. Они шли цепочкой: Юлия, Рейнольдс, Козак и доктор Дженнингс, которого буквально нес на руках Шандор. Все были на пределе своих возможностей и шли по замерзшему болоту, опустив головы и спотыкаясь. Казалось, только Шандор не ощущал ничего.

Два часа прошло, когда они покинули грузовик – два часа на ветру, в борьбе с тонким льдом, покрывавшим болото. Лед ломался, не выдерживая их веса, и это затрудняло продвижение. Но лед был спасением, потому что собаки пограничников не смогли их преследовать. Правда, собак и пограничников они не встретили на своем пути. В такую ночь даже охрана АВО грелась у печек.

Эта ночь была похожа на ту, в которую Рейнольдс несколько дней назад пересек границу Венгрии, с такими же холодными звездами в пустом небе и ледяным ветром, цеплявшим лица людей морозными когтями и уносившим пар от дыхания в шелестящие заросли. На какое–то время на Рейнольдса нахлынули воспоминания о той первой ночи, когда он лежал в снегу, замерзший еще сильнее, чем сейчас, потом мысли перескочили на домик и появление Графа; он ощутил боль в сердце, осознав, что Графа уже нет среди живых.

– Не время мечтать, Майкл, – мягко сказал Янчи. Он наклонился и раздвинул камыши. Перед ними расстилался лед футов десять шириной и уходивший в обе стороны, насколько хватало глаз.

Рейнольдс спросил:

– Канал?

– Нет. Всего лишь канава. Маленькая сточная канава, но она – важнейшая в Европе. На той стороне лежит Австрия. – Янчи улыбнулся. – До свободы пять метров, Майкл, там вас ждет свобода и успех миссии. Теперь вас никто и ничто не остановит.

– Никто и ничто, – автоматически повторил Рейнольдс. Голос его был вялым и безжизненным. Желанная свобода сейчас совсем не интересовала его, а успех миссии тем более: цена оказалась слишком высокой. Он вздрогнул. – Становится холоднее, Янчи. Вы уверены, переход безопасен? Поблизости нет пограничников?

– Уверен, переход безопасен.

– Тогда не будем терять времени. Пойдемте.

– Нет. Только не я. – Янчи покачал головой. – Пойдете вы, Майкл, профессор и Юлия. Я остаюсь здесь.

Рейнольдс кивнул. Он ожидал, что Янчи поступит именно так, и также знал, что возражать и настаивать бесполезно.

Юлия схватила отца за отвороты пальто.

– Что ты сказал, Янчи? В чем дело?

– Пожалуйста, Юлия. Ты же все понимаешь. Я остаюсь.

– О, Янчи, Янчи! – Она теребила отвороты его пальто. – Ты не можешь, не должен оставаться в этой стране после того, что произошло! После того, что пережил! Нет. Не должен!

Он обнял дочь.

– У меня здесь еще много неоконченных дел, много работы, и я только–только начал ее делать: если я не закончу ее, Граф этого мне не простит. – Своей изуродованной рукой он погладил светлые волосы дочери. – Юлия, как же я смогу принять свободу, когда знаю, что тысячи людей не получат ее, я должен помочь им обрести свободу – никто не сможет помочь мм так, как я. Ты предлагаешь мне обрести свободу за такую цену? Неужели ты думала, что я буду вкушать свободу там, на Западе, а молодежь моей страны будут угонять на Черноморский канал, старух заставлять работать на покрытых снегом свекольных полях? Неужели ты так низко ценишь меня?

– Янчи. – Девушка уткнулась лицом в его плечо, она с трудом сдерживала рыдания. – Я не уйду без тебя.

– Ты должна. Теперь ты известна агентам АВО, и в Венгрии для тебя нет места. А я буду жить так, как жил раньше. Шандор и Козак по–прежнему будут заботиться обо мне.

Услышав его слова, Козак подтянулся, выпрямился, даже как бы стал выше ростом.

– Неужели ты сможешь расстаться со мной?

– Ты уже не нуждаешься во мне, дочка. Все эти годы ты оставалась со мной, потому что жила мыслью, что нужна мне, а теперь Майкл позаботится о тебе. Ты это знаешь.

– Да. – Голос ее звучал еще глуше. – Он очень добрый.

Янчи взял дочь за плечи, отстранил на расстояние вытянутой руки и посмотрел на нее.

– Для дочери генерал–майора Иллюрина ты очень глупая девчонка. Разве ты не знаешь, дорогая, что если бы не ты, то Майкл вообще не вернулся бы на Запад.

Она повернулась и посмотрела в глаза Рейнольдсу.

– Это… это правда?

– Правда. – Рейнольдс едва заметно улыбнулся. – Был длительный спор, и я проиграл. Твой отец, как я ни убеждал его, не согласился взять меня в свою организацию.

– Извините. Я не знала. – Голос Юлии стал безжизненным. – Это конец.

– Нет, дорогая моя, это лишь начало. – Янчи обнял дочь.

Ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Янчи посмотрел через ее плечо на Рейнольдса и Шандора. Рейнольдс молча потряс протянутую изуродованную руку Янчи, пробормотал «до свидания» Козаку и стал спускаться вниз. За ним – Шандор. Он держался за один конец хлыста Козака, а Рейнольдс, легко ступая по льду, – за другой. После сделанного им второго шага лед треснул, и он очутился в ледяной воде, доходившей ему до бедер, но он, не обращая внимания на этот леденящий холод, взломал лед перед собой и выбрался на противоположный берег. Австрия, сказал он себе, Австрия, не вкладывая никакого смысла в это слово.

Кто–то вошел в воду после него, повернувшись, он увидел Шандора, который нес на руках доктора Дженнингса. Пока Рейнольдс помогал доктору забраться на берег, Шандор вернулся на венгерскую сторону, взял на руки Юлию и перенес ее. На момент она в отчаянии обхватила его за шею, как бы пытаясь удержать хрупкую связь с той жизнью, которую покидала, Рейнольдс протянул руки, осторожно отстранил девушку от Шандора и поставил рядом с собой.

– Не забудьте того, о чем я вам говорил, доктор Дженнингс, – тихо напомнил Янчи. Он и Козак стояли на противоположном берегу.

– Не забуду. – Дженнингс дрожал от холода. – Никогда не забуду. Я всегда буду помнить.

– Хорошо. – Янчи слегка склонил обмотанную бинтами голову, прощаясь с ними. – Да будет с вами Господь – ДОВИДЗЕНЬЯ.

– ДОВИДЗЕНЬЯ, – отозвался Рейнольдс. – Довидзенья – до встречи. – Он повернулся, подхватил Юлию и Дженнингса под руки и повел их – дрожащего старика и плачущую девушку – вверх по пологому склону к свободе. Взобравшись на верх склона, он обернулся и проводил взглядом троих людей, медленно бредущих по венгерской болотистой почве, не оглядывающихся и постепенно скрывающихся в зарослях высокого камыша. Рейнольдс долго смотрел им вслед, зная, что никогда не увидит никого из них.

Там, где парят орлы

Глава 1

Грохот четырех поршневых двигателей действовал на нервы и давил на барабанные перепонки. Уровень децибелов, прикинул Смит, тут как на электростанции где–нибудь в Сибири, работающей на предельных оборотах, но вхолостую, потому что холодрыга в этой тесной, облепленной приборами кабине прямо–таки сибирская. Он бы все же предпочел быть сейчас на электростанции, с нее хоть не грохнешься в пропасть и не врежешься в скалу, а такой исход путешествия весьма вероятен, если не сказать неминуем, хотя пилот их «Ланкастера» и виду не подает. Смит отвел взгляд от серой пелены за лобовым стеклом, по которому бесполезно ерзали снегоочистители, и повернулся к мужчине, сидящему слева. Командир авиазвена Сесил Карпентер чувствовал себя здесь словно дома. Всякие сравнения с Сибирью он отмел бы как плод безумного воображения. Похоже было, что тряска доставляла ему удовольствие, как нежное прикосновение умелого массажиста, грохот моторов убаюкивал, а температура воздуха создавала ощущение настоящего комфорта. Перед ним на выдвижном столике удобно покоилась книга. Насколько мог судить Смит, краем глаза узревший леденящую взор обложку, на которой была изображена ничем не прикрытая девушка с окровавленным ножом в спине, командир не относился к почитателям серьезной прозы.

— Великолепно, — одобрительно отозвался Карпентер, перевернув страницу, и глубоко затянулся дымом из старинной вересковой трубки, распространявшей благоухающий аромат дорогого табака. — Черт подери, умеет же этот парень писать. Жалко, тебе это рановато читать, Тримейн, — обратился он к розовощекому юноше в кресле второго пилота, — подрасти маленько. — Он разогнал густой дым, клубящийся вокруг, и осуждающе посмотрел на парня. — Пилот Тримейн, опять у вас на лице уныние?

— Да, сэр. То есть, никак нет, сэр.

— Типичный нынешний недуг, — с сожалением констатировал Карпентер. — Молодежь разучилась наслаждаться жизнью. Не умеет ценить такие маленькие радости, как вкус тонкого табака, а также не верит старшим командирам.

Тяжело вздохнув, он аккуратно отметил дочитанную страницу, закрыл книжку и выпрямился в кресле:

— Человек имеет право на покой в собственной кабине.

Он открыл стекло бокового окна. В кабину ворвались ледяное дыхание ветра и усилившийся грохот моторов. Карпентер сморщился и высунул голову наружу, прикрыв глаза ладонью правой руки. Через пять секунд он безнадежно покачал головой, зажмурился и несколько раз поморгал, преодолевая резкую боль, закрыл окно, стряхнул снег со своих пламенно–рыжих волос и великолепных холеных усов и обернулся к Смиту.

— Мало радости, майор, заблудиться ночью в буран над Европой, раздираемой войной.

— Опять заблудились, сэр? — спросил Тримейн.

— Человеку свойственно ошибаться, сынок.

Смит вежливо улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что мы сбились с курса, сэр?

— Почем я знаю? — Карпентер уселся поудобней, прикрыл веки и широко зевнул. — Я всего лишь водило. У нас есть штурман, у штурмана — радар, а у меня нет веры ни тому, ни другому.

— Ну и ну, — покачал головой Смит. — Подумать только, сколько мне лапши на уши навешали в министерстве. Уверяли, будто у вас три сотни вылетов и вы знаете весь континент, как лондонский таксист свой город.

— Грязные инсинуации, пущенные в ход враждебными элементами, нежелающими, чтобы я занялся непыльной работенкой за письменным столом в Лондоне.

Карпентер взглянул на часы.

— Я предупрежу вас ровно за 30 минут до выброски. — Он еще раз посмотрел на часы и сурово нахмурился.

— Пилот Тримейн, злостное нарушение вами служебных обязанностей ставит под угрозу выполнение задания.

— Простите, сэр?

— Мне следовало получить кофе ровно три минуты назад.

— Есть, сэр. Момент, сэр.

Смит опять улыбнулся, потянулся, распрямляя затекшее тело, и вышел из кабины. В фюзеляже, этом промозглом, темном закутке, похожем на железный склеп, сравнение с Сибирью казалось еще более подходящим. Шум достигал почти невыносимого уровня, холод стоял зверский, а металлические ребристые стены, покрытые инеем, никак не создавали ощущения уюта. Так же, как и полотняные сиденья на металлических каркасах, привинченных к полу, — идиотский продукт дизайнерского функционализма. Попытка установить эти, рожденные воображением садиста, пыточные инструменты в исправительных учреждениях Ее Величества вызвала бы волну общенационального гнева.

В шести креслах этой дурацкой конструкции сидели, съежившись, шестеро самых жалких на вид мужчин, каких только ему, Смиту, доводилось встречать. Все они, как и он сам, были одеты в форму немецких альпийских войск. Как и у него, у каждого было при себе два парашюта. Парни мелко дрожали, топая ногами и хлопая ладонями. В воздухе туманом стояло их замерзшее дыхание. Вдоль всего борта по верхнему краю фюзеляжа тянулась туго натянутая проволока, ведущая к выходному люку. К ней были прицеплены страховочные крюки, тросы от которых спускались к сложенным парашютам, и еще куча каких–то узлов. Из одного торчало несколько пар лыж.

Парашютист, сидевший с краю, смуглый парень латинского типа, поднял глаза на Смита. Никогда еще, подумал Смит, не видел он Эдварда Каррачолу таким подавленным.

— Ну? — уныло спросил Каррачола. — Клянусь, они, там в кабине не лучше моего знают, где мы находимся.

— Похоже, он выбирает курс через Европу по запаху, — подтвердил Смит. — Но я не стал бы волноваться.

Он остановился на полуслове — со стороны хвоста вошел сержант–стрелок с дымящимся кофейником и кружками в руках.

— И я тоже, сэр, — сержант вежливо улыбался. — Конечно, у командира есть свои маленькие слабости. Кофе, джентльмены? Он любит прикидываться, будто только и знает, что детективы почитывать, а местонахождение будто ему ребята подсказывают.

Смит обнял замерзшими пальцами кружку с кофе.

— А вы–то знаете, где мы находимся?

— Конечно, сэр.

Он кивнул на металлические ступени, ведущие к турельной установке.

— Вон, сами взгляните.

Смит удивленно поднял бровь, поднялся по лесенке и заглянул в прицел установленного на турели пулемета. Сначала ничего не было видно в кромешной тьме, но постепенно где–то внизу неясно обозначилось призрачное свечение, вскоре превратившееся в геометрически четкую сетку городских огней. По лицу Смита пробежало недоумение, тут же сменившееся обычным невозмутимым выражением.

— Ну, ну, — он вернулся к своему кофе. — Что же им никто не подскажет — вся Европа погружена в темноту.

— Только не Швейцария, сэр, — терпеливо объяснил сержант. — Это Базель.

— Базель? — Смит уставился на сержанта. — Базель! Господи прости, он же отклонился от курса миль на семьдесят— восемьдесят. По плану полета мы должны держать на север от Страсбурга.

— Так точно, сэр, — у сержанта на все был готов ответ. — Командир говорил, что не понимает планов полета. — Он улыбнулся, как бы извиняясь. — По правде сказать, сэр, это совершенно безопасный полет. Мы летим вдоль швейцарской границы, потом поворачиваем на юг от Шаффхаузена…

— Но это же территория Швейцарии!

— Ага! В ясную ночь можно видеть огни Цюриха. Говорят, у командира Карпентера там всегда забронирован номер в отеле «Бауэр–о–Лак».

— Что?

— Он говорит, что, если придется выбирать между немецким лагерем для военнопленных и интернированием в Швейцарии, он успеет совершить посадку по нужную сторону границы. А потом мы полетим над швейцарским побережьем озера Констанс, над Ландау, повернем к востоку, поднимемся на высоту восемь тысяч, где чистое небо, а там глазом не успеешь моргнуть — и мы у горы Вайсшпитце.

— Понятно, — без энтузиазма отозвался Смит. — А швейцарцы как — не возражают, что вы тут мелькаете?

— Довольно часто, сэр. Причем их протесты, как правило, не совпадают с нашими полетами. Командир Карпентер считает, что какой–нибудь — злоумышленник из люфтваффе нарочно нас дискредитирует.

— И пока вам это сходит с рук? — спросил было Смит, но сержант уже поднимался к турели и не слышал его.

«Ланкастер» в очередной раз плюхнулся в воздушную яму, Смит схватился за поручень, чтобы удержаться на ногах, а лейтенант Моррис Шэффер из управления стратегических служб США, заместитель Смита, выругался, потому что добрая порция горячего кофе выплеснулась ему на брюки.

— Этого только не хватало, — в сердцах сказал он. — Во мне ни капли боевого духу не осталось. Совсем скис. Уж лучше бы шлепнулись где–нибудь тут в Швейцарии. Представляете — шницель по–венски, яблочный струдель. После двух лет кормежки галетами, яйцами и маргарином — это как раз то, чего пожелала бы мамаша Шэффер для растущего организма своего сыночка.

— Держите карман шире, — мрачно проговорил Каррачола. Он перевел взгляд на Смита и вперился в него немигающими глазами. — Дерьмово припахивает это дельце, майор.

— Не понимаю, — спокойно ответил Смит.

— Кладбищем пахнет, вот что. Какова команда подобралась! — Он указал на трех парней, сидевших слева от него.

Это были гладко зачесанный Олаф Кристиансен, Ли Томас, низенький темноволосый валлиец — оба, похоже, забавлялись происходящим, — плюс Торренс–Смиз, аристократического вида мужчина, похожий на какого–нибудь французского графа, а на самом деле кроткий преподаватель из Оксфорда, видно, унесшийся мечтами в родные университетские стены. — Кристиансен, Томас, старина Смизи и ваш покорный слуга. Штафирки, цивильные клерки, чернильные души…

— Я знаю, кто вы такие, — не теряя выдержки, ответил Смит. В неровном гуле моторов легкий сбой в его голосе остался незамеченным.

— Да и сами–то вы хороши, — продолжил Каррачола. — Майор Королевского шотландского полка! Наверно, надоело тянуть волынку в Эль–Аламейне, вот вы и навязались нами командовать. Не в обиду будь сказано. Все мы одного поля ягоды. Взять вон лейтенанта Шэффера. На кой он здесь? Ковбой воздушный.

— Терпеть не могу лошадей, — громко объявил Шэффер. — Поэтому удрал из Монтаны.

— А Джордж что здесь забыл? — Каррачола ткнул большим пальцем в сторону последнего члена команды Джорджа Хэррода, коренастого армейского сержанта–радиста, сидящего с выражением безмятежного покоя на лице. — Бьюсь об заклад, он ни разу в жизни с парашютом не прыгал.

— Скажу вам больше, — вежливо вставил Хэррод, — я впервые в жизни сел в самолет.

— Он впервые в жизни сел в самолет, — с отчаянием в голосе повторил Каррачола. — Господи, просто похоронная команда какая–то. Нам необходимы профессиональные альпинисты — скалолазы, спасатели, десантники, а мы что имеем? — он медленно покачал головой. — Мы имеем не больше того, что мы имеем.

Смит мягко начал:

— Мы — те, кого смог набрать полковник. Что скрывать — он ясно вчера сказал, что будь у него время…

Каррачола ничего не ответил, другие тоже промолчали, но не требовалось быть ясновидящим, чтобы понять, о чем они думали. Каждый мысленно перенесся на несколько часов и несколько сотен миль назад, в кабинет вице–адмирала Ролленда, официального помощника директора морских операций, а на самом деле — начальника британской контрразведки, и его заместителя, полковника Уайет–Тернера, который мрачно и неохотно инструктировал их насчет задания. Похоже, оба они тоже сознавали, насколько безнадежной была предстоящая операция.

— Чертовски извиняюсь и все такое, ребята, но сейчас особенно время — деньги. — Уайет–Тернер, огромный, краснолицый, пышноусый похлопал указкой по настенной карте Германии, найдя на ней точку к северу от австрийской границы, чуть западнее Гарлиш–Партенкирхена. — Наш человек попал сюда в два часа ночи, но эти умники из штаба экспедиционных сил сообщили нам об этом только сегодня в десять утра. Идиоты проклятые! Идиоты, потому что не дали нам сразу же знать, и вдвойне идиоты, что нас не послушали. Черт их подери, научатся они когда–нибудь нас слушать или нет? — Он яростно помотал головой и опять постучал указкой по карте. — Ну, в общем, он вот тут. Шлосс Адлер. Замок Орла. Ей–богу, точное название. Туда только орел и может залететь. А наша задача…

— Но откуда такая уверенность, что он именно здесь, сэр? — перебил его Смит.

— Уверенность обоснованна. «Москито», на котором он летел, совершил вынужденную посадку в десяти милях от этого места. Пилот успел сообщить по радио, прежде чем появился немецкий патруль. — Он замолк, угрюмо усмехнулся и продолжил: — Замок Адлер, майор Смит, — это гнездо штаба немецкой секретной службы и гестапо во всей Южной Германии. Только туда его и везти.

— А как его вообще занесло в те места?

— Такое вот везение. Прошлой ночью мы специально осуществляли массированный рейд на Нюрнберг и рассчитывали, что за целую сотню миль до самой австрийской границы не будет ни одного немецкого истребителя. По–видимому, какой–то шальной заблудившийся «мессершмитт». Но не в этом дело. Дело в том, чтобы его оттуда извлечь, пока он не запел.

— А он запоет, — пробурчал Томас. — Как пить дать. И какого черта они нас не слушают, а, сэр? Мы же за два дня их предупреждали.

— Ну что теперь канючить, — устало отозвался Уайет–Тернер. — Теперь уже ничего не поправишь. Он, конечно, заговорит, это — факт. Так что надо его оттуда извлечь. Чем вы и займетесь.

После этих слов Торренс–Смиз деликатно откашлялся:

— Но ведь существуют парашютисты–десантники…

— Боязно, Смизи?

— Естественно, сэр.

— Замок Адлер недоступен и неприступен. Чтобы его захватить, нужен целый десантный батальон.

— Конечно, — вставил Кристиансен, — на организацию массированной десантной атаки времени нет…

Судя по энтузиазму, которым кипел Кристиансен, обсуждаемая операция его сильно привлекала. Уайет–Тернер одарил его взглядом ледяных глаз и на реплику не отреагировал.

— Секретность и ловкость — вот залог успеха. — продолжал он как ни в чем не бывало. — В этом, джентльмены, я уверен, вам нет равных. Как и в умении выжить в тылу врага. Тут вам опыта не занимать. Майор Смит, лейтенант Шэффер и сержант Хэррод будут выступать в своем основном профессиональном качестве, они находятся в замечательной форме. Остальные с… хм… с несколько иными обязанностями…

— Да, все уже давно быльем поросло, сэр. — перебил его Каррачола. — По крайней мере, что касается Смизи, Томаса, Кристиансена и меня. Мы отстали от поезда. Понятия не имеем о современном оружии и технике рукопашного боя. О форме и речи нет. После двух лет сидения за конторским столом меня хватает только на то, чтобы пробежать пятьдесят метров за автобусом.

— Да вы ее моментально восстановите! — холодно парировал Уайет–Тернер. — Кроме того, все вы, не считая майора Смита, прекрасно знаете Западную Европу. Отлично говорите по–немецки. Сами увидите, что ваша боевая подготовка — в той мере, в какой она понадобится, — не хуже чем пять лет назад. У вас репутация исключительно ловких, находчивых и сообразительных людей. Если кто–то и способен выполнить это задание, то только вы. И потом, вы же добровольцы, не так ли?

— Добровольцы, — эхом отозвался Каррачола с непроницаемым видом. Он вопросительно посмотрел на Уайет–Тернера. — Есть, правда, еще один путь, сэр, — он сделал паузу и продолжил спокойно и неторопливо, — путь, стопроцентно гарантирующий успех.

— Ни адмирал Ролленд, ни я не претендуем на безошибочность решений, — медленно произнес Уайет–Тернер. — Мы упустили какую–то возможность? У вас есть радикальное решение?

— Да. Отдайте приказ поднять эскадрилью «Ланкастеров» с тяжелыми фугасками, и тогда в замке Адлер не останется никого, кто смог бы заговорить.

— Вряд ли это лучший выход, — негромко заговорил адмирал Ролленд, оторвавшись наконец от стены, на которой висела карта. Адмирал Ролленд всегда говорил негромко. Обладая такой невероятной властью, нет нужды напрягаться, чтобы тебя услышали. Он был невысок, седовлас, на лице, изборожденном морщинами, лежала печать значительности.

— Нет, — повторил он, — вряд ли это будет лучше. Боюсь, что ваша поразительная безжалостность — результат плохой информированности. Дело в том, что пленный генерал–лейтенант Карнаби — американец. Если мы уничтожим его, генерал Эйзенхауэр наверняка откроет второй фронт против нас, а не против немцев.

Он улыбнулся, чтобы смягчить упрек.

— В наших отношениях с союзниками есть свои щекотливые моменты, которые следует учитывать. Вы не согласны?

Каррачола не ответил. Ему, видимо, нечего было сказать. И другим тоже. Полковник Уайет–Тернер прочистил горло.

— Ну, тогда так, джентльмены. В десять вечера на аэродроме. Вопросов нет, я правильно понял?

— Простите, сэр, — не согласился с ним и с горячностью выступил вперед сержант Джордж Хэррод. — Мы хотели бы узнать, в чем, собственно, дело? Что за птица такая, этот пленный? Какого дьявола мы должны рисковать своими головами?

— Довольно, сержант, — голос Уайет–Тернера прозвучал резко и властно. — Вам сообщили все, что необходимо знать…

— Если человека посылают почти на верную смерть, полковник, я думаю, он имеет право знать, за что ему, возможно, придется умирать, — негромко, почти извиняющимся тоном перебил его адмирал Ролленд. — Остальные знают. Хэрроду тоже следует это узнать. Все очень просто, сержант. Генерал Карнаби — координатор акции под названием «Операция «Оверлорд» — по открытию второго фронта. Скажу без преувеличения, ему известно о подготовке второго фронта больше, чем кому–либо еще. Прошлой ночью он вылетел на встречу с партнерами для координации окончательных планов по высадке в Европе. Встреча должна состояться на Крите — русские соглашались на консультацию только там. У них нет самолета, на котором можно было бы уйти от немецких истребителей. Английский «Москито» способен на это, но вчера ему явно не повезло.

В комнате повисло тяжелое молчание. Хэррод потер ладонью глаза, медленно покачал головой, будто приводя в порядок мысли. Когда он заговорил, в его голосе уже не осталось и следа горячности. Слова медленно падали одно за другим.

— И если генерал заговорит…

— А он обязательно заговорит, — сказал Ролленд. В его тихом голосе звучала твердая уверенность. — Как только что заметил мистер Томас, — любой на его месте заговорил бы. Он потеряет контроль над собой. Мескалин и скополамин сделают свое дело.

— И он выложит им все планы по открытию второго фронта, — Хэррод говорил будто бы во сне. — Когда, где, как… Господи, сэр, мы же так все провалим!

— Точно. Провалим. Никакого второго фронта в этом году не откроется. Значит, еще месяцы войны, еще миллионы бессмысленно загубленных жизней. Теперь, сержант, понимаете огромную важность этого задания?

— Понимаю, сэр. Теперь понимаю, — Хэррод обернулся к Уайет–Тернеру. — Извините, что погорячился, сэр. Нервы, сэр.

— У всех у нас нервы, сержант. Итак, в десять на аэродроме, там проверим снаряжение, — полковник нерадостно улыбнулся.

— Боюсь, форма может совсем не подойти. Склад сегодня, закрылся.

Сержант Хэррод поудобнее устроился в кресле, похлопал замерзшими руками по плечам, угрюмо оглядел обмундирование, висевшее на нем мешком (оно было размера на три больше нужного), и, стараясь перекричать гул моторов, с горечью сказал:

— Да насчет формы он точно заметил.

— Зато соврал насчет всего остального, — хмуро отозвался Каррачола. — Я говорил и говорю, что надо было бомбардировщики послать.

Смит, который все еще стоял у правого борта, зажег сигарету и внимательно оглядел его. Открыл было рот, чтобы что–то сказать, но передумал, решив, что ребят сейчас лучше не трогать.

В кабине вольно раскинувшийся в кресле Карпентер по–прежнему предавался чтению, покуривая трубку и прихлебывая кофе. Пилот Тримейн не разделял его безмятежности. Он нес вахту, попеременно взглядывая на панель управления, мутную тьму за лобовым стеклом и расслабленную фигуру старшего офицера, которого, казалось, вот–вот одолеет сон. Вдруг Тримейн резко подался вперед, несколько секунд пристально вглядываясь в пространство, и потом взволнованно обратился к Карпентеру.

— Там, внизу, Шаффхаузен, сэр!

Карпентер страдальчески вздохнул, захлопнул книжку, допил кофе, с новым тяжелым вздохом потянулся, открыл боковое стекло и сделал вид, что изучает тускло мерцающие внизу огоньки. Но высовываться наружу, подставляя лицо пронизывающему ветру, уже не стал.

Закончив эту процедуру, он обратился к Тримейну.

— Видит Бог, — восторженно произнес он, — вы правы, юноша! Что за великая удача — иметь рядом с собой такого надежного человека. Ей–богу, великая удача! — И пока Тримейн ошарашенно глядел на начальника, тот успел передать по внутренней связи:

— Майор Смит, объявляю 30–минутную готовность. — Потом снова повернулся к Тримейну: — Курс юго–восток на Бодензее. И ради Бога, держитесь по швейцарскую сторону границы.

Смит снял наушники и посмотрел на шестерку сидящих перед ним мужчин.

— Ну вот и все. Осталось полчаса. Будем надеяться, там, внизу, потеплее, чем здесь.

Ни у кого не нашлось слов, чтобы прокомментировать это сообщение. И никаких других надежд тоже ни у кого не обнаружилось. Парашютисты молча переглянулись и стали неуклюже подниматься на ватных ногах. Потом тоже неуклюже, медленно начали готовиться к выброске. Одеревеневшими пальцами они помогали друг другу разместить под парашютами груз, потом втискивались в лыжные брюки. А сержант Хэррод даже облачился, надев поверх всего, в огромную, не по размеру куртку, с трудом застегнул ее на «молнию» и натянул на голову капюшон. Кто–то хлопнул его по спине. Хэррод оглянулся.

— Крайне неприятно говорить об этом, — неуверенным тоном произнес Шэффер, — но вряд ли ваша рация выдержит удар при приземлении, сержант.

— Почему же? — Хэррод помрачнел. — У других же выдерживала.

— Может быть. Но по моим прикидкам в момент приземления ваша скорость достигнет ста восьмидесяти миль в час. И все из–за того, что, осмелюсь предположить, у вас возникнут трудности с раскрытием парашюта.

Хэррод посмотрел на Шэффера, потом на остальных пятерых товарищей, не надевших куртки, и ткнул себя в грудь.

— Вы хотите сказать, что это следует надеть после приземления?

— Вот именно, — задумчиво проговорил Шэффер, — так наверняка будет лучше.

И он улыбнулся Хэрроду, которому удалось почти искренне улыбнуться в ответ. Даже губы Каррачолы слегка шевельнулись в пародии улыбки. Все почувствовали, как тяжелое напряжение, в котором они пребывали во время полета, разом спало.

— Ну вот, пришла пора мне отрабатывать свое командирское жалование, а вам, юным пилотам, отдыхать и восторженно наблюдать за моими действиями. — Карпентер внимательно посмотрел на часы. — Два пятнадцать. Давайте, Тримейн, меняться местами.

Они расстегнули привязные ремни и переместились из кресла в кресло. На новом месте Карпентер установил спинку и приладил ремень так, чтобы чувствовать себя максимально удобно. Затем надел шлемофон и включил связь.

— Сержант Джонсон? — Карпентер не утруждал себя соблюдением субординационных формальностей. — Проснулись?

Зажатый со всех сторон приборами, штурман сержант Джонсон во время полета ни минуты не вздремнул в своей крохотной и на редкость неудобной нише. Склонившись над радионавигационной панелью, он как раз уточнял курс, выверяя его по карте, компасу, высотомеру и спидометру.

— Я не сплю, сэр.

— Если мы с вашей помощью врежемся в склон Вайсшпитце, — пригрозил Карпентер, — я разжалую вас в механики: в бортмеханики второго класса, Джонсон!

— Не хотелось бы, сэр. Мы будем на месте через девять минут.

— Впервые в жизни о чем–то договорились. — Карпентер отключил связь, открыл лобовое стекло и выглянул наружу. Слабый свет луны помогал мало: видимость была почти нулевая. В мутно–мглистом пространстве мелькали только редкие снежинки. Карпентер стряхнул с пышных усов снег, закрыл окно, с сожалением посмотрел на потухшую трубку и аккуратно положил ее в карман.

Действие с трубкой послужило Тримейну последним сигналом, означавшим, что командир закончил подготовительные мероприятия.

— Хреново, сэр? — уныло спросил он. — Я имею в виду — определить, где тут эта самая Вайсшпитце?

— Хреново? — Голос Карпентера звучал почти весело. — Хреново? Отчего бы это? Такая большая гора! Не промахнемся. Никак не промахнемся, малыш.

— В том–то и дело, что гора. — Тримейн многозначительно помолчал. — Плато, на которое мы должны сбросить этих людей, — всего три сотни метров шириной. Сверху горы, сбоку обрыв. И еще эти, как их, адиабатические ветры, которые дуют, куда хотят. Подует чуток на юг — врежемся в скалу, чуток на север — они ухнут в пропасть… Триста метров!

— А вы чего хотели бы? — строго спросил Карпентер.

— Чтобы вас тут аэропорт Хитроу ожидал? Триста метров! Да это мечта пилота! Мы сажали эту старую керосинку на посадочную полосу в одну десятую этого замечательного плато.

— Да, сэр. Взлетно–посадочная полоса с огнями — штука хорошая. Но на высоте больше двух сотен метров прицельно сбросить людей на такую плешку…

Тримейна прервал сигнал внутренней связи. Карпентер включился на прием.

— Джонсон?

— Да, сэр. — Джонсон склонился над навигационной панелью, следя за белым пятнышком справа от центра.

— Цель поймал, сэр. Там, где и ожидал. — Он перевел взгляд с экрана на стрелку компаса. — Курс ноль–девять–три, сэр.

— Молодец. — Карпентер улыбнулся Тримейну, внес поправку к курсу и принялся что–то насвистывать себе под нос. — Глянь–ка из окошка, сынок. А то у меня от этой сырости усы обвисли.

Тримейн открыл окно, высунулся, насколько мог, но не увидел ничего, кроме серой мглы. Сев на место, он молча помотал головой.

— Не падай духом, никуда эта плешка не денется, — спокойно отреагировал Карпентер.

— Сержант, — обратился он по внутренней связи, — готовность пять минут.

— Всем пристегнуться! — передал сержант–стрелок приказ семерке, выстроившейся в цепочку вдоль борта. — Готовность пять минут.

Они молча пристегнули карабины своих парашютов к протянутому тросу, стрелок внимательно проверил каждое сцепление. Крайним к выходному люку стоял сержант Хэррод, которому предстояло первому прыгать. Следующим — лейтенант Шэффер, самый опытный в группе парашютист, ему было поручено подстраховать Хэррода. Дальше — Каррачола, потом Смит — как старший в команде он предпочитал держаться посередке, — за ним Кристиансен, Томас и Торренс–Смиз. За Смизи стояли наготове двое механиков, которые должны были скинуть вслед за последним парашютистом снаряжение. Сержант–стрелок занял свое место у люка. Опять в воздухе почувствовалось напряжение.

В кабине за стеной фюзеляжа, где замерла цепочка парашютистов, Карпентер в пятый раз за последние несколько минут открыл боковое окно. Обвисшие усы утратили свою великолепную пышность, но командир, видно, решил, что в данный момент есть кое–что поважнее мужественной внешности. На этот раз он надел защитные очки, стекла которых приходилось то и дело очищать от снега мягкой замшей, но все равно ничего не было видно, кроме возникающего из глухой тьмы и пропадающего в ней же снега. Он закрыл окно.

Раздался сигнал внутренней связи. Карпентер включил прием, выслушал сообщение и кивнул.

— Готовность три минуты, — сказал он Тримейну. — Курс ноль–девять–два.

Тримейн произвел соответствующую корректировку. Он уже не смотрел ни на пульт управления, ни на боковую панель, целиком сосредоточившись на трех объектах: компас, высотомер, Карпентер. Возьми он сейчас всего на один градус южнее, чем нужно, и «Ланкастер» врежется в склон горы; если он снизит высоту на какой–нибудь десяток метров, произойдет то же самое; если пропустит вовремя поданный Карпентером сигнал, операция закончится прежде, чем начнется. Его юное лицо застыло, тело окаменело, и он вел «Ланкастер» с точностью, какой еще никогда не достигал в управлении. Только глаза выдавали напряжение: машинально они перебегали с одного объекта на другой: компас, высотомер, Карпентер — компас, высотомер, Карпентер, нигде не задерживаясь дольше секунды.

Карпентер в очередной раз открыл окно и выглянул наружу. Он опять ничего не увидел, кроме серой мутной мглы. Продолжая всматриваться, он поднял левую руку и сделал движение ладонью вверх. В тот же миг рука Тримейна двинула ручку скорости. Грохот двигателей перешел в мерный гул. Карпентер как ни в чем не бывало уселся на место, продолжая тихонько насвистывать. Он спокойно, даже беззаботно посмотрел на приборную доску, потом, обернувшись к Тримейну, как бы между прочим, спросил:

— Вы там, в летной школе, слыхали что–нибудь про такую странную штуку, как критическая скорость полета?

Тримейн торопливо бросил взгляд на приборную доску и тут же увеличил скорость. Карпентер улыбнулся, взглянул на часы и дважды нажал кнопку связи.

Над головой сержанта–стрелка, стоящего у выходного люка, зазвенел звонок. Он посмотрел на застывшие в напряженном ожидании лица готовых к прыжку людей и кивнул.

— Осталось две минуты, джентльмены.

Он попробовал приоткрыть дверцу, чтобы убедиться, что ее не заклинит в нужный момент. В отсек сразу ворвался рев двигателей, а с ним свистящий порыв ледяного ветра. Парашютисты обменялись взглядами, в которых прочитывалось беспокойство, не укрывшееся от сержанта, и он сказал, прикрыв дверцу:

— Да, джентльмены, в такую погоду и собаку за порог не выгонишь.

Командир Карпентер, опять высунувшийся из окна, вполне разделял это мнение. Пять секунд на этом арктическом холоде под снежным обстрелом — и лицо покрывается ледяной коркой, пятнадцать секунд — и кожа теряет чувствительность, которая с адской болью возвращается, когда снова окажешься в относительном тепле кабины. Но Карпентеру пришлось терпеть, чтобы углядеть Вайсшпитце. Он прилежно тер замшей защитные очки и терпеливо, немигающим взглядом всматривался в серую мглу, надеясь увидеть цель раньше, чем самолет врежется в гору.

А глаза Тримейна двигались все по тому же маршруту: компас, высотомер, Карпентер — компас, высотомер, Карпентер. Правда, теперь Тримейн чуть дольше задерживал взгляд на Карпентере, ожидая сигнала. Левая рука Карпентера была в постоянном движении, но это не был ожидаемый сигнал: он просто барабанил по колену.

Прошло десять секунд. Пять. Еще пять. Тримейн чувствовал, как в этой ледяной коробке лицо его заливает горячий пот. В душу вползал страх, тот панический страх, от которого теряешь голову, страх, которого он не испытывал никогда в жизни. Даже не знал, что такое бывает. И тут он каким–то шестым чувством ощутил, как что–то переломилось: Карпентер прекратил барабанить по колену.

Он поймал цель. Точнее он ее почувствовал, угадал, где именно гора должна быть. А потом постепенно, едва ощутимо она стала приобретать зримые, а не воображаемые очертания, материализоваться из небытия. И вдруг, совсем неожиданно, ясно мелькнула гладкая поверхность почти вертикального склона горы и тут же пропала, нырнула во тьму. Карпентер удобно уселся в кресло, оставив окно открытым, и нажал кнопку связи.

— Сержант Джонсон? — Слова звучали глухо и неровно — не оттого, что командир волновался; просто его оледеневшие губы с трудом их выговаривали.

— Сэр? — Даже в этом лаконичном отзыве, искаженном передатчиком, слышалось достаточно тревоги.

— Мне больше нравится обращаться к вам по должности, а не по званию — штурман, — уточнил Карпентер.

— Сэр?

— Расслабьтесь. Я вижу гору. Можете спать дальше. Он отключил связь и нажал другую кнопку, у себя над головой. Над люком в отсеке фюзеляжа зажегся красный свет.

Сержант–стрелок взялся за ручку дверцы.

— Минуту, джентльмены. — Он рванул дверцу на себя, поставил на зажим. — Когда зажжется зеленый…

Он не закончил — отчасти потому, что его и так поняли, отчасти, чтобы не напрягаться зря, потому что слов почти не было слышно в реве моторов и свисте ветра.

Все молчали — все равно голосов было не услыхать. Парашютисты просто обменялись взглядами, которые говорили красноречивее слов: если тут, в кабине, творится черт знает что. каково же будет в воздухе? По сигналу сержанта они цепочкой двинулись к выходному люку.

Первым шел Хэррод, с лицом мученика–христианина, идущего ко рву со львом. Своим первым и последним львом. «Ланкастер», похожий на гигантского черного птеродактиля, несся вдоль гладкого обледеневшего бока Вайсшпитце, почти касаясь его крылом. Тримейну, заглянувшему в открытое со стороны Карпентера окно, казалось, что крыло самолета буквально царапает поверхность горы. Он по–прежнему чувствовал, как пот стекает у него по лицу, а губы пересохли. Украдкой — так, чтобы Карпентер не заметил, облизал их, но это не помогло, они остались сухими.

А вот у Хэррода, на которого обрушился снежный шквал, губы не пересохли. Во всем остальном его мысли и чувства были очень близки тем, что теснились в голове и груди Тримейна. Он стоял перед открытым люком, упираясь руками в борт фюзеляжа, чтобы удержаться на ногах. И под натиском ветра его лицо сохраняло выражение полной невозмутимости. Он смотрел вперед, как будто гипнотизируя глазами пространство, где крыло бомбардировщика, казалось, вот–вот заденет склон горы.

Над дверцей все еще горел красный свет. Сержант–стрелок ободряюще похлопал Хэррода по плечу. Тот не сразу очнулся от своего гипнотического состояния и, отступив на полшага внутрь отсека, отвел руку сержанта.

— Не толкайся, приятель! — Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным. — Если мне суждено покончить жизнь самоубийством, позволь сделать это по старинке, своими руками. — И он занял прежнюю позицию.

В эту самую секунду Карпентер еще раз взглянул в боковое окно и подал сигнал, которого ждал Тримейн, — легкий жест левой рукой. Тримейн тотчас накренил бомбардировщик и сразу же его выпрямил.

Склон горы медленно удалялся. Самолет лег на курс, выбранный Карпентером, и шел вдоль узкого плато. Командир в последний раз высунулся в окно и левой Рукой медленно — невыносимо медленно, как показалось Тримейну, — нащупал кнопку над боковым окошком, немного подождал и нажал ее.

Сержант Хэррод, задрав голову кверху, увидел, как красный свет сменился зеленым, вобрал голову в плечи, зажмурился и, конвульсивно дернув руками, бросился в снежную мглу.

Причем не так, как полагается. Вместо того, чтобы прыгнуть, он просто сделал шаг вперед — и его при раскрытии парашюта все еще крутило в воздухе. Следующим прыгал Шэффер — он выполнил это образцово, чистенько, прижав ступни и колени. Потом вниз пошли Каррачола и Смит.

Смит взглянул вниз и сжал губы. Едва различимый в серой мгле, Хэррод болтался, как шут на проволоке. Стропы парашюта переплелись, и чем отчаяннее сержант пытался их расправить, тем больше они запутывались. Радиста уносило влево. Смит наблюдал за его быстро исчезающей из виду фигурой и молил Бога, чтобы он не угодил в пропасть. Слава Богу, с другими все было в порядке. Кристиансен, Томас и Смит расположились в небе рядом. чуть ли не касаясь друг друга. Вполне нормально спускались.

Еще до того, как последний из парашютистов, Торренс–Смиз, выпрыгнул из самолета, сержант–стрелок кинулся в хвост самолета. Он быстро подбежал к ящику для багажа, стащил с него брезент, и извлек оттуда скрючившуюся фигурку. Это была маленькая девушка с огромными темными глазами и тонкими чертами лица, закутанная в кучу всякого тряпья, под которым оказался непромокаемый костюм. За плечами — парашют. Она совсем закоченела, и едва могла двигаться. Но у сержанта были на ее счет свои инструкции.

— Скорее, мисс Эллисон: — Он обнял ее за талию и подтолкнул в сторону люка. — Нельзя терять ни секунды.

Он почти протащил ее вдоль фюзеляжа, мимо механика, который готовился выпихнуть вниз второй парашют с поклажей. Мэри Эллисон полуобернулась к нему, словно желая что–то сказать, но вместо этого рванулась к люку и выпрыгнула во тьму. Контейнер со снаряжением последовал за ней.

Некоторое время сержант смотрел во тьму. Потом потер ладонью подбородок, недоверчиво покачал головой, отступил вглубь отсека и потянул на себя тяжелую дверцу люка. «Ланкастер» нырнул в снежную мглу. Спустя несколько секунд гул его моторов растаял в ночном небе.

Глава 2

Смит подогнул колени, свел вместе ступни и так, сгруппировавшись, ушел ногами в глубокий снег. Ветер неистово рвал шелк парашюта. Он быстро собрал его, скрутил и закопал в снег, примял для верности тяжелым тюком, который снял со спины.

Здесь, на твердой поверхности, пусть и на высоте больше двух тысяч метров снегопад был не таким сильным, как метель наверху, но видимость оказалась ничуть не лучше, потому что резкий ветер поднимал сухой снег и крутил его в воздухе. Смит оглянулся вокруг, но никого и ничего не увидел.

Замерзшими, неслушающимися руками он с трудом достал из кармана фонарь и свисток. Повернувшись поочередно на восток и на запад, он свистнул и посветил фонарем. Первым на сигнал явился Томас, затем Шэффер, через две минуты подошли остальные. Все, кроме сержанта Хэррода.

— Складывайте парашюты сюда и притаптывайте, — приказал Смит. — Зарывайте их поглубже. Хэррода на земле кто–нибудь видел?

Все молча покачали головами.

— Последний раз я его заметил, когда он в воздухе пронесся мне наперерез, как эскадренный миноносец в бушующем море, — сказал Шэффер.

— Да, я помню, — кивнул Смит. — У него стропы перепутались.

— Было дело. Но, по–моему, ему ничего не грозило, он находился почти у самой земли, — добавил Шэффер.

— Где он мог приземлиться, по–вашему?

— Да тут где–нибудь. Не волнуйтесь, майор. Что с ним могло случиться! Ну, коленку вывихнул, шишку набил.

— Зажгите фонари, — оборвал его Смит. — Рассредоточьтесь, надо найти его.

Группа цепью пошла на поиск, светя перед собой фонарями. Смит явно не разделял оптимизма Шэффера.

Он был сосредоточен и угрюм.

Вскоре его позвал Каррачола. Он стоял на краю голого утеса, с которого ветром смело весь снег, и светил фонарем прямо перед собой. В снежной постели, полузанесенный белым покрывалом, лежал распростертый на спине сержант Хэррод с открытыми глазами. Похоже они уже не чувствовали, как их засыпает снег.

Смит опустился на колени, подсунул руку под плечи Хэррода и приподнял тело. Голова сержанта свалилась набок, как у тряпичной куклы. Смит опять опустил его на снег и попробовал нащупать пульс на шейной артерии.

— Мертв? — спросил Каррачола.

— Да. Шею сломал. — Лицо Смита было непроницаемым. — Должно быть, запутался в стропах и неудачно приземлился.

— Бывает, — сказал Шэффер. — Я слыхал про такое. — И, помедлив, добавил: — Я возьму рацию, сэр?

Смит кивнул. Шэффер стал на колени и принялся нащупывать пряжку ремня, на котором держалась рация. Смит остановил его:

— Нет, не там. Ключ у него на шее, а застежка — на груди.

Сняв рацию, Шэффер поднялся, держа ее в руках, и взглянул на Смита.

— Поздно, наверное, спохватились. Такое падение, должно быть, и передатчик повредило.

Смит молча взял рацию, поставил на землю, вытащил антенну. Замигал красный глазок передатчика, показывая, что все в порядке. Смит включил приемник, повернул ручку настройки, послышалась музыка. Он выключил рацию и отдал Шэфферу.

— Ей больше повезло, чем сержанту Хэрроду, — коротко сказал он. — Пошли.

— Надо бы его закопать, — предложил Каррачола.

— Нет надобности. — Смит покачал головой и жестом показал на падающий снег. — Через час его покроет снег. Давайте лучше поищем снаряжение.

— Только Бога ради не выпустите веревку, — возбужденно сказал Ли Томас.

— Беда с вами, кельтами, — успокаивающе отозвался Шэффер.

— Никому у вас веры нет. Чего зря волну гнать! Ваша жизнь в надежных руках Шэффера и Кристиансена. Не робейте. Мы вас не отпустим до последней минуты. Рухнем, если что, все вместе.

Томас в последний раз опасливо заглянул в чернеющую перед ним бездну и потихоньку начал спуск. Склон плато, на котором они высадились, был почти вертикальным. Черная отвесная поверхность поблескивала льдом. Обследовав ее с помощью фонаря, Томас убедился, что зацепиться здесь решительно не за что.

Когда его подняли, он с досадой пнул ботинком лыжи, торчащие из кучи снаряжения.

— Они тут очень кстати, — угрюмо прокомментировал он. — Ну прямо в самый раз, кататься с этих горок.

— Что, так круто? — спросил Смит.

— Чистая вертикаль. Гладкая, как стекло. И дна не видно. Как по–вашему, майор, какая тут глубина?

— Кто знает, — пожал плечами Смит. — Мы сейчас на высоте две тысячи метров. Карты на такой высоте детальных описаний не дают. Проверим веревкой.

Трехсотметровый моток нейлоновой веревки находился в холщовом мешке — так, как ее упаковали на фабрике. Она была чуть толще обыкновенной бельевой веревки, но проволочный стержень делал ее необычайно прочной, и каждый ее метр был тщательно проверен на разрыв. Смит привязал к одному концу скальный молоток и начал спускать его вниз. Несколько раз молоток задевал о невидимые преграды, и каждый раз майор освобождал его. Наконец напряжение веревки ослабло.

— Все. — Смит отошел от края. — Видимо, это дно.

— А если она не дошла до конца? — спросил Кристиансен. — Может, зацепилась за какой–нибудь чертов выступ где–нибудь на полпути?

— Я дам вам знать, — коротко ответил Смит.

— Вы мерили? — спросил Каррачола. — Какая глубина?

— Шестьдесят метров.

— И еще остался кусок веревки, — усмехнулся Томас. — чтобы связать гарнизон замка Адлер.

Никто не засмеялся в ответ на шутку. Смит сказал:

— Мне нужен крюк и два переговорных устройства.

Метрах в четырех от края пропасти они расчистили снег и вбили крюк в скалу. Смит сделал двойную петлю, просунул в нее ноги, пропустил веревку под свой поясной ремень и повесил на шею передатчик. Трое из шестерки приготовились страховать его. Шэффер стоял рядом, со вторым переговорным аппаратом в руках.

Смит тщательно проверил, не повредит ли острая кромка скалы веревку в том месте, где она свешивалась в пропасть, и подал сигнал к спуску. Сам по себе спуск был делом нехитрым. Как и говорил Томас — падай себе и следи только, чтобы лицо об отвесную скалу не ободрать. И к лучшему, подумал майор, что в темноте не видишь, куда летишь.

При приземлении его ноги почти на треть метра ушли в снег. Но под снежной подушкой была твердая почва. Смит зажег фонарь и обвел им вокруг себя. Это было ровное, полого спускающееся вниз плато. Он снял с себя веревочную петлю и передал по связи:

— Порядок. Начинайте спуск. Сначала снаряжение, потом сами.

Веревка уползла вверх. Через пять минут два тюка со снаряжением уже лежали на плато. Потом появился Кристиансен.

— Так, наверное, и моя бабка спустилась бы. — весело сказал он.

— Прогуляйтесь с фонарем, посмотрите, где лучше сойти в долину, да глядите, ради Бога, не свалитесь. — приказал Смит.

Кристиансен ухмыльнулся и отправился на рекогносцировку. Похоже, хорошее настроение никогда его не покидало, он умел наслаждаться жизнью. Постепенно спустились и остальные. Наверху остался только Шэффер. Оттуда раздался его грустный голос.

— А мне–то как? Сами съехали, а мне замерзшими руками веревку перебирать? Надо было раньше думать!

— Кто–то и подумал, — терпеливо ответил Смит. Проверьте, хорошо ли веревка держится на крюке, и скиньте ее всю сюда вниз.

— Понял! — удовлетворенно заметил Шэффер. Не успели спустить его, как вернулся Кристиансен.

— Не так плохо, — доложил он. — Тут шагах в пятидесяти к востоку обрыв. Я не стал проверять, насколько он высокий и крутой, к вашему сведению, я женатый человек. Но пологий склон с западной стороны, кажется, довольно приличный. Там деревья растут.

— Деревья? На такой высоте?

— Ну, конечно, не мачтовый лес. Карликовые сосны. Однако спрятаться в них можно.

— Действительно, неплохо, — согласился Смит. — Там и розобьем лагерь.

— Так скоро? — с недоверием переспросил Шэффер. — Может, спустимся пока, насколько успеем, майор?

— Нет необходимости. Если даже мы начнем спуск с первым лучом, то когда рассветет, этот лесок останется далеко позади.

— Шэффер прав, — раздумчиво проговорил Каррачола. — Лучше начнем двигаться прямо сейчас. Ты как считаешь, Олаф? — обратился он к Кристиансену.

— Мнение Кристиансена не имеет значения, — спокойно, но ледяным тоном сказал Смит. — Как и ваше, Каррачола. Это вам не семинар, а военная операция. Приказы не обсуждаются. Нравится вам или нет, но адмирал Ролленд назначил командиром меня. Я принял решение, и мы останемся здесь. Постарайтесь усвоить это.

Все пятеро выразительно переглянулись и взялись за снаряжение. Вопросов больше не было.

— Сразу ставим палатки, босс? — спросил Шэффер.

— Да.

В словаре Шэффера, подумалось Смиту, «босс» звучало более уважительно, чем «майор» или «сэр».

— Потом горячая еда, кофе и попробуем связаться по радио с Лондоном. Стащите эту веревку, Кристиансен. Не будем подвергать испытанию нервы наблюдателен из замка Адлер.

Кристиансен кивнул и начал стягивать веревку. Но когда ее свободный конец повис в воздухе, Смит неожиданно громко крикнул, прыжком бросился к Кристиансену и схватил его за руку. Кристиансен в недоумении перестал тянуть и оглянулся.

— Господи, — Смит провел тыльной стороной ладони по лбу.

— Это же надо! Едва успел!

— Да в чем дело? — спросил Шэффер.

— Вы двое. Поднимите меня. Живо! Пока эта чертова веревка не исчезла.

Двое мужчин подняли его вверх. Смит схватился за парящий конец веревки, подтянул его к земле и надежно связал с другим концом.

— Теперь, может быть, вы нам объясните… — вежливо начал Торренс–Смиз.

— Шифровальная книжка, — Смит вздохнул. — Список частот, позывные и шифр — все это осталось у Хэррода.

— Не возражаете, если я отправлюсь за ней, босс? — спросил Шэффер.

— Или хотите, я поднимусь? — вызвался и Кристиансен.

— Спасибо. Но это моя промашка, и исправлять ее мне. К тому же я единственный среди вас, кто занимался скалолазанием. Как вы понимаете, подъем будет посложнее спуска. Ну ладно. Время терпит. Давайте сначала поставим палатки и поужинаем.

— Если не исправитесь, Смизи. — сказал Шэффер, — уволю. Даю неделю сроку. — Он поскреб ложкой дно миски и передернул плечами. — Мое строгое христианское воспитание не позволяет сказать вслух, что я думаю о вашей стряпне.

— При чем тут я, — обиделся Торренс–Смиз. — Они нам впихнули какие–то подозрительные банки. — Он помешал в котелке на плитке сомнительного вида гуляш и с надеждой оглядел сидящих полукругом в скудно освещенной палатке мужчин. — Добавки никто не желает?

— Дурацкая шутка, — сурово ответил Шэффер.

— Вы еще не пробовали его кофе, — посоветовал ему Смит, — вот тогда пожалеете, что были таким привередливым с гуляшом. — Он поднялся и высунул голову из палатки. — Надеюсь, я управлюсь за час. Если Хэррода еще не совсем занесло.

Все сразу посерьезнели. Если сержанта замело, Смиту долго его не разыскать.

— Ну и чертова погода, — сказал Шэффер. — Я пойду с вами.

— Спасибо. Не надо. Я сам поднимусь и спущусь. Веревка, конечно, не подъемник, но одному с ней легче управиться. А вам тоже дам дело. — Он вышел из палатки и быстро вернулся с рацией, которую поставил перед Шэффером. — Не за тем я отправляюсь наверх за этой шифровальной книжкой, чтобы какой–нибудь безрукий идиот сломал эту игрушку. Берегите ее как зеницу ока, лейтенант.

— Есть, сэр, — серьезно ответил Шэффер.

Смит, засунув за пояс пару крюков и молоток, привязался к веревке двойной петлей, ухватился за свободный конец и начал подъем. Он сильно преувеличивал свою подготовку — она была самая начальная. Ну, впрочем, что тут особенного, тяжелая физическая работа, не более того. Ему пришлось, держа ноги почти под прямым углом, шагать по вертикальному склону. Устав до изнеможения, он дважды отдыхал, повиснув на веревке, дожидаясь пока утихнет боль в плечах и руках, и когда наконец, истекая потом, с трудом перевалился через край отвеса, силы почти оставили его. Он явно недооценил коварное воздействие высоты на непривыкший организм.

Несколько минут он пролежал лицом вниз, пока пульс и дыхание не пришли в относительную норму — хотя какая норма может быть на такой высоте! Потом поднялся и проверил, как держится крюк, за который привязана веревка. Он держался на вид крепко, но для верности Смит несколько раз ударил по нему молотком.

Отойдя на несколько шагов от края пропасти, он расчистил снег и легонько вбил один из крюков, которые принес с собой. Проверил, насколько легко он может вывалиться. Затем стукнул по нему еще молотком и пропустил через него конец веревки, который крепко держал первый крюк. И пошел прочь по склону, насвистывая «Лорелею». Мелодия, как он прекрасно понимал, была далека от безупречности, но вполне узнаваема. Из тьмы возникла фигура и бегом бросилась к нему, спотыкаясь и увязая в глубоком снегу. Это была Мэри Эллисон. Она остановилась в двух шагах от него, положив руки на бедра.

— Ну! — Ему было слышно, как стучат от холода ее зубы. — Не больно ты торопишься!

— Не медлил ни минуты, — извиняющимся тоном ответил Смит. — Только съел горяченького и выпил кофейку.

— Ты, ты, чудовище, эгоист несчастный! — Она сделала быстрый шаг ему навстречу и обняла за шею. — Ненавижу.

— Знаю. — Он снял перчатки и нежно дотронулся до ее щеки. — Ты замерзла совсем.

— Надо же — замерзла! Конечно, замерзла. Я чуть не окочурилась в этом самолете. Почему ты не сунул мне туда грелку или костюм с электроподогревом, или еще что–нибудь эдакое? Я–то думала, что ты меня любишь!

— Я не могу запретить тебе так думать, — мягко сказал он, поглаживая ее по спине. — Где твое снаряжение?

— Тут недалеко. И, пожалуйста, прекрати меня оглаживать, как лошадь.

— Ну и слог у тебя! Ладно, давай соберем твое барахло.

Они пошли, утопая в глубоком снегу. Мэри крепко держала его руку. Помолчав, она с любопытством спросила:

— А какой ты придумал предлог, чтобы вернуться сюда? Запонку потерял?

— Да мне в самом деле надо было кое за чем вернуться. Я целый спектакль разыграл — в самую последнюю минуту. Насчет шифровальной книжки в кителе сержанта Хэррода.

— Он что, потерял ее? Выронил? — Она от удивления остановилась. — Это же опасно…

— Не выронил. Она у него в кителе, — мрачно ответил Смит. — Он тут, наверху. Мертвый.

— Мертвый? — Она замерла, потом схватила его за руки. И повторила: — Он мертв. Этот милый человек. Я слышала, как он сказал, что ни разу в жизни не прыгал с парашютом. Неудачно приземлился?

— Похоже, что так.

Они молча подобрали ее вещи, и Смит понес их к краю обрыва. Мэри спросила:

— А что же теперь? Где книжка?

— Погоди минутку. Надо понаблюдать за веревкой.

— Зачем?

— Надо.

— Ладно, можешь не говорить, я ведь всего лишь несмышленая девчонка. А ты знаешь, что делаешь.

— Хорошо бы так.

Они молча постояли, сосредоточенно глядя на веревку, как будто здесь, на высоте две тысячи метров, в этой веревке таился какой–то скрытый смысл. Смит дважды попытался зажечь сигарету, но снег тут же гасил ее. Шли минуты: три, может быть, четыре, им казалось, что прошло тридцать или сорок. Он чувствовал, как стоящая рядом девушка сильно дрожит — он понял, что она изо всех сил стискивает зубы, чтобы они не стучали, и постарался защитить ее от ветра. Он и сам закоченел. Смит уже собрался уходить, когда веревка сильно дернулась и второй вбитый им крюк вырвало из гнезда. Смит проверил натяжение — веревка была натянута как струна, но первый крюк держался крепко.

— Что за черт, — начала было Мэри, но тут же осеклась, бессознательно перейдя на шепот.

— Замечательно, — пробурчал Смит. — Кто–то меня крепко не любит…

— Если бы эта штука не выдержала, мы не смогли бы спуститься. — Голос девушки дрожал уже не от холода.

— Спрыгнули бы, — успокоил ее Смит.

Он взял ее за руку, и они двинулись вперед. Снег опять усилился, свет фонаря мало помогал, но не прошло и двух минут, как они нашли тело сержанта Хэррода, бесформенно громоздившееся под белым покровом. Смит снял с него снежный саван, расстегнул китель, достал висевшую на цепочке шифровальную книжку, повесил цепочку себе на шею, а книжку положил во внутренний карман своей альпийской формы.

Теперь надо было перевернуть Хэррода. Задача не из приятных — к этому Смит был готов, но он не ожидал, что это дело может оказаться почти невыполнимым. Труп буквально вмерз в ледяную могилу. Второй раз за эту ночь майор почувствовал, как горячий пот, растапливая снег, струится по его лицу. Ему все же удалось перевернуть труп. Окоченевшая рука Хэррода теперь торчала вверх, к небу, откуда шел снег. Смит стал на колени, поднес ближе фонарь и тщательно осмотрел затылок сержанта.

— Что ты делаешь? — спросила Мэри. — Что ищешь? — Она опять перешла на шепот.

— Шея сломана. Хочу выяснить, каким образом он ее сломал. — Он взглянул на девушку. — А тебе незачем смотреть.

— Не волнуйся. — Она отвернулась. — Не собираюсь.

Одежда на трупе обледенела. Капюшон треснул в руках Смита, обнажив голову и шею. Но майор наконец обнаружил то. что искал — красную отметину на шее. Кожа была разорвана. Он поднялся, взял труп за ноги и оттащил немного вниз по склону.

— А теперь что? — Мэри, сама того не желая, снова смотрела на Смита с ужасом. — Теперь–то что ищешь?

— Камень, — коротко ответил Смит. В его голосе слышалось ледяное раздражение, и хотя Мэри понимала, что оно направлено не против нее, она остерегалась от дальнейших расспросов.

Смит расчистил снег вокруг головы Хэррода. Внимательно огляделся, медленно поднялся, взял Мэри за руку и повел прочь. Через несколько шагов он остановился, вернулся назад и опять перевернул труп так, чтобы рука не торчала. Пройдя половину пути до обрыва, Смит внезапно сказал:

— Кто–то ударил Хэррода сзади в шею. Я думал, — что, может быть, он ударился о выступ скалы или камень. Но там везде гладко.

— Поблизости есть огромный выступ.

— Но нельзя же сломать голову о камень и побежать, чтобы упасть на ровном месте. Его кто–то ударил тяжелым металлическим предметом — рукояткой пистолета или ножа. Кожа повреждена, но синяка нет, потому что шея была сломана уже потом. Когда он был без сознания. Чтобы мы подумали, будто это несчастный случай. Это, должно быть, произошло на скале, и, по–видимому, когда он стоял на ногах. Удар в шею, потом перелом, и уже тогда его столкнули с выступа. Да, хитрая это штука, камень, — горько заметил Смит. — Никаких следов.

Мэри остановилась и пристально посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что говоришь? — Она поймала его взгляд, взяла его за руки и быстро заговорила вновь. — Прости, конечно, ты все понимаешь. Джон, мне страшно. Даже все эти месяцы в Италии я так не боялась, как теперь. — Она замолчала и продолжила: — А нельзя это все как–нибудь иначе объяснить?

— Ну, разве что он сам себя ударил или пострадал от руки снежного человека.

Она посмотрела на него долгим взглядом, глаза ее казались огромными на осунувшемся лице.

— Я этого не заслужила, Джон. Ты меня пугаешь.

— Я сам испуган.

— Не верю.

— Если нет, то теперь, черт побери, самая пора испугаться.

В десятке метров от подножья скалы Смит приостановил спуск. Он дважды обмотал левую ногу веревкой, проделал то же самое с левой рукой, зубами стащил правую перчатку, сунул ее за пазуху, вытащил «люгер», снял с предохранителя и начал спускаться дальше, притормаживая левой рукой. Следовало ожидать, что тот, кто пытался стянуть вниз веревку, дождется, пока Смит спустится вниз. Внизу, однако, его никто не поджидал. Во всяком случае, в том месте, где он спускался. Он описал круг фонарем, но никого и ничего не обнаружил, а следы, если они и были, давно запорошил снег. С пистолетом в одной руке и с фонарем в другой он прошел вдоль склона шагов тридцать вперед, потом назад. Тот, кто пытался стянуть веревку, будто растворился. Смит подергал веревку. Через минуту он принял вещмешок Мэри, а потом и ее саму. Она стащила с себя двойную петлю, Смит развязал узел, стянул веревку и свернул. Чтобы проделать эту операцию, его закоченевшим рукам понадобилось минут пятнадцать.

Неся на одном плече веревку, на другом вещмешок, майор проводил Мэри до расщелины в боковой части склона.

— Палатку не ставь, — предупредил Смит. — Разверни ее, положи спальный мешок на одну ее половину, заберись в него и палаткой же накройся сверху. Через полчаса тебя засыплет снег. Под ним ты согреешься, и он скроет тебя от любителей ночных прогулок. Я вернусь на рассвете.

Он пошел прочь, потом остановился, обернулся. Мэри по–прежнему стояла там, где он ее оставил и смотрела вслед. Она не опустила плечи, не состроила жалобной гримаски, и все же в ее одинокой фигурке была пронзительная беззащитность. Смит секунду поколебался, затем решительно повернулся, подошел к ней, расстелил на снегу палатку и спальник, дождался пока она залезла внутрь, застегнул «молнию» и до подбородка укрыл ее краем палатки. Она улыбнулась ему. Он подвернул под нее свободный край палатки и, не сказав ни слова, ушел.

Найти лагерь оказалось просто — в окошке палатки горел свет. Смит сбил с себя снег, нагнулся и вошел. Кристиансен, Томас и Каррачола то ли спали, то ли делали вид, что спят. Торренс–Смиз возился со своими взрывателями, детонаторами и прочей мурой, а Шэффер читал книжку в мягкой обложке — на немецком языке, курил сигарету — тоже немецкую — и присматривал за рацией. Он отложил книгу и посмотрел на Смита.

— Ну как — порядок?

— Порядок. — Смит достал из кителя шифровальную книжку. — Прошу простить, что задержался, думал, не найду его. Здорово там наверху метет.

— Мы дежурим по очереди. По полчаса, — сказал Шэффер. — Светать начнет через три часа.

— А кого вы тут опасаетесь? — улыбнулся Смит.

— Снежного человека.

Улыбка исчезла с губ Смита так же неожиданно, как и появилась. Он взял шифровальную книжку и долго всматривался в пометки, запоминая позывные, частоты и прочее, а потом кодируя сообщение. За это время Шэффер покинул пост и залез в спальник, а его место занял Торренс–Смиз. Смит сложил бумажку, на которой записал закодированное сообщение, сунул в карман, поднялся, взял рацию и резиновый кожух, чтобы защитить ее от снега.

— Пойду пройдусь, — сказал он Торренс–Смизу. — Тут деревья мешают приему. Да и людей будить не хочется. Я скоро. Отойдя от палатки шагов на двести (дважды он менял направление), Смит стал на колени, прикрыв рацию. Вытянул телескопическую антенну и включил передатчик. Но только когда он отбил позывные в пятый раз, ему ответили. Видно, не очень–то ждали его сигнала.

— Говорит Дэнни Бой, — прокаркал кто–то. Сигнал был слабый, пропадающий, но различимый. — На связи Дэнни Бой. Прием.

Смит проговорил в микрофон:

— Это Бродсворд. Могу я поговорить с папой Макри или матушкой Макри? Прием.

— Извините. Нельзя. Прием.

— Шифровка, — ответил Смит. — Прием.

— К приему готов.

Смит вытащил из кармана бумажку и поднес ее к фонарю. На ней были нацарапаны две строчки — бессмысленный набор букв, а под ними — перевод; «Приземлились нормально, Хэррод мертв, погода отличная, ждите сообщений в восемь». Смит зачитал шифровку и добавил: «Передайте это папе Макри до семи. Обязательно».

Торренс–Смиз удивленно взглянул на Смита.

— Уже вернулись? Все в порядке?

— Не пробиться, — огорченно ответил Смит. — Горы мешают.

— Может, надо было понастойчивее попытаться?

— Три минуты пытался. Дольше опасно.

— Видно, пеленгаторы рядом? — удивил его вопросом Торренс–Смиз.

— Да уж видно, так, — саркастически ответил Смит. — Где нам было знать, что в замке Адлер окажутся пеленгаторы.

— Да уж, где нам, — устало улыбнулся Торренс–Смиз. — Помнится, кто–то говорил, что в замке находится южная квартира штаба немецкой секретной службы. Извините, майор. Дело не в том, что я старею, хотя, конечно, и в этом тоже. Но у меня мозги совсем задубели от холода и недосыпа.

Смит стащил ботинки и маскировочный костюм, забрался в спальный мешок и поставил рядом с собой рацию.

— Значит, надо соснуть. Мне не нужен взрывник, который не сможет отличить детонатор от дверного звонка. Валяйте. Отключайтесь. Я подежурю.

— Но мы договорились по очереди…

— Разговорчики. — оборвал его Смит. — Не соблюдаете субординацию. — Он улыбнулся. — Не сомневайтесь, Смизи, у меня сна ни в одном глазу. Мне все равно сегодня не уснуть.

Первое — явная ложь, подумал Смит, а второе — несомненная истина. У него не то что сна не было ни в одном глазу — он был предельно измотан, и дай он себе волю хоть на миг, сон тут же его свалит. Но то, что спать он нынче не будет, это точно; никакой силой нельзя было бы заставить его сомкнуть глаза. Однако посвящать в эти тонкости Торренс–Смиза не стоило.

Глава 3

В небе разлилась предрассветная серая мгла. После скудного завтрака — если он вообще заслуживал такого названия — Смит и его люди упаковали палатку и спальные мешки. Все делалось молча: обстановка не располагала к разговорам. Смит заметил, что после трех часов отдыха они выглядели более изможденными, чем раньше. Интересно, подумал он, как же он сам–то смотрится, вообще не соснув ни минуты. Хорошо, что в списке их снаряжения зеркала не предусматривались. Он взглянул на часы.

— Через десять минут отчаливаем, — объявил он. — До солнца нужно успеть скрыться в перелеске. Сейчас я отлучусь ненадолго. Видимость улучшается, пройдусь, погляжу, нет ли спуска поудобнее. Может, повезет.

— А если не повезет? — съехидничал Каррачола.

— На этот случай у нас в распоряжении триста метров нейлоновой веревки, — ответил Смит.

Он натянул свой маскировочный костюм и направился в сторону утеса. Убедившись, что его не видно за рощицей карликовых сосен, майор сменил направление и бегом бросился вверх.

Мэри Эллисон, услышав скрип шагов по снегу, выглянула одним глазом из–под угла засыпанной снегом палатки. При звуках первых тактов «Лорелеи» она расстегнула спальный мешок и села. Возле нее стоял Смит.

— Неужели пора?

— Да, пора. Пошли.

— Я даже глаз не успела сомкнуть.

— Я тоже. Все следил за этой чертовой рацией. И за тем, как бы какой–нибудь любитель ночных прогулок не выбрал маршрут в эту сторону.

— Ты из–за меня не спал?

— Не спал и все. Мы уже снялись. Выступаем через пять минут. Оставь палатку и спальник здесь, они тебе больше не понадобятся. Возьми еды, немного воды. И ради Бога, держись от нас подальше. — Он посмотрел на часы. — Ровно в семь мы остановимся. Сверим часы. Ровно в семь. Смотри, не наткнись на нас.

— За кого ты меня принимаешь?

Смит не стал объяснять, за кого он ее принимает. Он уже спешил к группе. Ниже по склону горы деревья были по–настоящему большими. Рассветало.

Склон Вайсшпитце оказался очень крутым. Смит шел первым, за ним цепочкой пятеро остальных. Они все время скользили и падали; слава Богу, думал Смит, что снег смягчает удары. Утренний туман был им на руку — во всяком случае, до тех пор, пока они не достигли деревьев. В цепочке не умолкали проклятья из уст спотыкающихся и падающих, но звучали они несерьезно — опасности не было, все шло своим чередом и к тому же они наконец почувствовали себя совсем спокойно, укрывшись за густой сосновой порослью.

Мэри Эллисон следовала за ними на расстоянии двухсот метров. Мэри не так часто приходилось падать, потому что ей в отличие от них не мешала тяжелая выкладка. Она не боялась, что ее заметят или что она нечаянно чересчур близко подойдет к ним: в горах, в безветренном морозном воздухе звук голосов раздавался очень ясно: по нему можно было довольно точно судить о расстоянии, которое отделяло ее от группы. Она опять посмотрела на часы: было без двадцати семь.

Смит поглядывал на циферблат еще чаще. Ровно в семь майор остановился и поднял руку, дожидаясь, пока подойдут все пятеро.

— Мы, должно быть, прошли полпути. — Он стряхнул с себя тяжелую выкладку и аккуратно положил на снег. — Надо разобраться в обстановке.

Сняв с себя снаряжение, они направились вправо. Не прошло и минуты, как лес начал редеть, и по сигналу Смита все упали на четвереньки и дальше поползли по–пластунски. В руках Смита была подзорная труба, у Кристиансена и Томаса — цейсовские бинокли. Адмирал Ролленд предусмотрел буквально все.

Картина, открывшаяся их глазам, была сказочно прекрасной. Они словно оказались в невиданной стране, в мире грез, в том дивном краю, куда не доводилось ступать человеку с тех пор, как он впервые поднял руку на брата своего. И эта чудная, небывалая страна, лежавшая перед ними, эта золотая мечта — приют самой злодейской на свете организации — немецкого гестапо. Это немыслимое сочетание не укладывалось в голове. Долина напоминала чашу, открытую ветрам с севера, а с востока и запада окруженную горами. На юге возвышалась громада Вайсшпитце.

Невообразимо прекрасная картина. Вайсшпитце, грозная вершина, вторая по величине гора Германии. Ее блистающая в лучах утреннего солнца белизна, ее четкий безупречный силуэт рельефно выделялись на фоне безоблачной сини небес. Высоко, у самой вершины можно было разглядеть чернеющий выступ скалы, откуда нынешней ночью спустились Смит и его спутники. А прямо перед ними, почти на той же высоте, где они сейчас залегли, высился Замок Орла — Шлосс Адлер. Название эта крепость получила поистине точное: недоступное орлиное гнездо, разместившееся в горной выси. Замок был построен там, где склоны Вайсшпитце плавно переходили в долину, на высокой вулканической подушке. С севера, запада и востока его окружали скальные обрывы. С этих сторон он был неприступен, а с юга к нему вела узкая перемычка.

Замок казался воплощением средневековой сказки. Фантастической сказки золотого века. Но то была чистая иллюзия. Его возвели в середине XIX века, по прихоти баварского монарха, страдавшего множеством недостатков, из которых не последнее место занимала мания величия. Но даже враги не могли бы обвинить его в отсутствии вкуса. Замок–крепость идеально вписывался в долину, а долина будто специально была создана для того, чтобы в ней разместилось это чудо.

Шлосс Адлер был построен в форме квадрата. В восточной и западной части его украшали две круглые башни (восточная была выше). Две башни поменьше, но столь же великолепные, красовались на южной стороне и смотрели на громаду Вайсшпитце. С того места, где лежал сейчас Смит, была видна внутренняя часть двора, вход в который надежно защищали массивные чугунные ворота. Солнце еще поднялось недостаточно высоко, чтобы осветить весь замок, но тем не менее его неправдоподобно белые стены сверкали будто мраморные. Внизу, под стенами каменного вала, лежало в долине Голубое озеро, окруженное соснами, глубокое и сияющее синевой, которое вместе с зеленью деревьев, белизной снега и яркой голубизной неба пленяло взор своей прелестью. Эта невиданная красота, подумалось Смиту, настолько совершенна, что, увидев ее на открытке, никто не поверил бы, что она существует на самом деле.

С того места, где они сейчас лежали, можно было видеть, что полоса сосен тянется до самого озера. Добраться до него незамеченными, стало быть, труда не составит. Почти такая же лесная полоса была и на противоположной — восточной — стороне долины. Две широкие зеленые ленты, поднимаясь с озера вверх к югу, чуть ли не встречались у вершины одного из отрогов Вайсшпитце.

На высоком берегу озера расположилась небольшая деревенька. Она вся состояла из единственной широкой улицы, длиной метров в двести, железнодорожной станции, двух церквушек и кучи разбросанных на значительном расстоянии друг от друга домиков. Дорога, начинающаяся у южной границы деревеньки, вилась через долину, доходя до скалы, на которой стоял замок. Тут она становилась узкой петляющей тропинкой, подводящей прямо к огромным воротам заднего двора. Но тропу занесло снегом, и попасть в замок можно было только по канатной дороге. Два троса тянулись из деревеньки прямо в крепость. Они держались на трех опорах. Как раз сейчас вагончик фуникулера одолевал последнюю часть пути по направлению к замку. Казалось, что подъем идет почти вертикально.

На берегу озера, примерно в миле от деревни, виднелись геометрически точно поставленные бараки, явно напоминающие армейские казармы.

— Черт меня разрази, — Шэффер с трудом заставил себя оторваться от этого пейзажа. — Неужто это настоящее, босс?

Вопрос не требовал ответа. Шэффер выразил общие чувства, и тут ни прибавить, ни убавить. Лежа в снегу, они наблюдали, как, медленно дергаясь на подвеске, вагончик проходит последние метры на пути к замку. Казалось, ему никогда их не одолеть. Но вот вагончик исчез из виду под крышей верхней станции канатной дороги, встроенной в западное подножье крепости. Напряжение спало, и Шэффер откашлялся.

— Босс, — сказал он спокойным тоном, — у меня тут назрела пара вопросов. Так сказать, требующих разъяснения. Ну, например, за неимением лучшего объяснения я бы решил, что там, на озере, — казармы.

— Совершенно точно. Казармы и есть. И непросто казармы. Это тренировочная база егерских батальонов альпийских стрелков вермахта.

— Черт, альпийские стрелки! Знай я об этом, никогда бы не согласился на подобную прогулку. Почему никто не сказал об этом самому дорогому и любимому сыночку мамаши Шэффер?

— Я думал вы знаете, — мягко сказал Смит. — И понимаете, почему мы в форме альпийских стрелков. Состав учебных батальонов постоянно меняется. Что такое шесть новых лиц среди шестисот новых лиц? Думаю, не столь уж и много. Ну, а второй вопрос?

— А, да. Второй. Это насчет самого Шлосс Адлера. Мы вроде бы позабыли взять с собой самолет. Как же туда заберемся?

— Вопрос интересный, — согласился Смит. — Надо подумать. Но вот что я вам скажу. Если полковник Уайет–Тернер смог проникнуть в штаб немецкого верховного командования и, что особенно важно, выбраться оттуда целым и невредимым, то Шлосс Адлер в сравнении с этим — прогулка.

— А что, он правда туда просочился? — переспросил Шэффер.

— А вы не знали?

— Откуда? — раздраженно ответил Шэффер. — Я вчера только вообще о нем услышал.

— С сорокового по сорок третий год он провел в Германии. Служил в вермахте, потом в штабе верховного главнокомандующего в Берлине. Говорят, лично знаком с Гитлером.

— Ну надо же. — Шэффер надолго замолчал и наконец вынес заключение: — Да, парень, видно, тертый.

— Пожалуй. Но если ему такое удалось, то и нам удастся. Придумаем что–нибудь. Давай–ка отползем поглубже в лесок.

Они вернулись в укрытие, оставив впереди Кристиансена с подзорной трубой. После того, как был разбит бивуак, сварен и выпит кофе, Смит объявил, что хочет еще раз попробовать связаться с Лондоном. Он достал рацию и уселся на рюкзаке в нескольких метрах от всей компании, расположившись так, чтобы переключатель рации не был виден. Затем включил передатчик и начал выстукивать позывные, одновременно другой рукой повернув переключатель в нерабочее положение. Трудился так долго, но наконец сдался и огорченно покачал головой.

— В этом лесу вам ни за что не установить связи, — заметил Торренс–Смиз.

— Должно быть, так, — согласился с ним Смит. — Попробую на опушке. Может, там повезет. Он закинул передатчик на плечо и напрямик зашагал по глубокому снегу. Решив, что удалился на достаточное расстояние, быстро оглянулся. Лагерь скрылся из виду. Майор повернул под прямым углом влево и заторопился вверх по отрогу туда, где еще осталась проложенная ими тропа. Когда он тихонько засвистел «Лорелею», из своего укрытия за упавшей сосной появилась Мэри.

— Привет, дорогой, — радостно сказала она.

— Что за нежности, — в тон ей ответил он. — Сейчас восемь часов. Папа Макри ждет. Говори потише.

Он сел на лежащую сосну, повернул ручку и почти тут же установил связь. Сообщение из Лондона доносилось едва слышно, но четче, чем прежде.

— Папа Макри ждет, — прокаркал голос издалека. — Оставайтесь на связи.

Смит услышал голос адмирала Ролленда, который не мог спутать ни с чьим другим.

— Докладывайте обстановку, Бродсворд. Смит сверился с бумажкой, на которой шифром и обычными словами было записано: «Лес–запад–замок–спуск–сегодня вечером». Смит зачитал текст в шифровальном варианте. Последовала пауза, Ролленд, видимо, расшифровывал донесение. Потом послышался его голос.

— Понял. Приступайте. Хэррод погиб случайно?

— Нет. Убит. Прием.

— Врагом? Прием.

— Нет. Каков прогноз пагоды? Прием.

— Ухудшается. Ветер умеренный до сильного. Снег. Прием.

Смит взглянул на безоблачное небо. Он решил, что Ролленд что–то перепутал.

— Время следующего сеанса определить трудно. Прием.

— Остаюсь в штабе до окончания операции, — ответил Ролленд. — Удачи. До свидания. Смит выключил рацию и задумчиво сказал Мэри:

— Он как–то неуверенно проговорил эти слова — «до свидания».

В штабе военно–морских операции Уайтхолла адмирал Ролленд и полковник Уайет–Тернер мрачно смотрели друг на друга, стоя по обеим сторонам радиопередатчика.

— Итак, бедняга был убит, — без выражения проговорил Уайет–Тернер.

— Дорогая цена за подтверждение нашей правоты, — грустно добавил Ролленд. — Правильно вы сказали — бедняга. В тот момент, когда он получил в руки передатчик, мы подписали ему смертный приговор. Интересно, кто будет следующим. Смит?

— Нет, не Смит, — Уайет–Тернер уверенно покачал головой. — Есть люди, обладающие шестым чувством. А у Смита есть шестое, седьмое, восьмое и девятое — он настоящая радарная установка, нацеленная на предупреждение опасности. Я убежден, что Смит уцелеет при любых обстоятельствах. Я не случайно выбрал его. Он наш лучший европейский агент.

— После вас самого. Но не забывайте, полковник, что могут возникнуть обстоятельства, которые даже вы не смогли предусмотреть.

— Это верно. — Уайет–Тернер взглянул Ролленду прямо в лицо. — Как вы думаете, сэр, каковы его шансы?

— Шансы? — Ролленд ответил долгим невидящим взглядом. — Какие еще шансы? Шансов никаких.

* * *

Примерно то же самое думал и Смит, зажигая сигарету и глядя на стоящую рядом девушку. Ему не хотелось, чтобы она разгадала его мысли. Только увидев перед собой Шлосс Адлер, он с полной ясностью осознал невозможность выполнения поставленной перед ними задачи. Знай он заранее, какова в действительности обстановка, он бы сильно призадумался: соглашаться ли на участие в этой операции? Тем не менее он взялся. И надо было действовать.

— Ты уже взглянула на этот замок? — спросил он Мэри.

— Фантастика. Только как вытащить оттуда генерала Карнаби?

— Очень просто. Прогуляемся туда вечерком и заберем его с собой.

Мэри недоверчиво посмотрела на него, ожидая разъяснений. Их не последовало. Тогда она переспросила:

— И все?

— И все.

— Просто, как все гениальное. Ты, небось, долго думал. — И, поскольку он упорно молчал, она продолжила, не без сарказма: — Войти, конечно, не проблема. Подойти к парадному входу, и позвонить.

— Вроде того. Дверь или окно откроется, я улыбнусь, скажу тебе «спасибо» и войду.

— Что?

— Улыбнусь, скажу тебе «спасибо». Война — не причина отказываться от хороших манер…

— Бога ради! — возбужденно воскликнула она. — Если не хочешь говорить серьезно…

— Нет, именно ты откроешь мне дверь, и я войду, — терпеливо пояснил Смит.

— Ты в своем уме?

— В Германии серьезно относятся к подбору кадров. Шлосс Адлер не исключение. Ты, — то, что им нужно. Молодая, сообразительная, симпатичная, сумеешь готовить, убирать, пришивать пуговицы полковнику Крамеру.

— Какому еще Крамеру? — в голосе прозвучало то же замешательство, что было написано у нее на лице.

— Заместителю начальника германской секретной службы.

— Ты сошел с ума, — убежденно произнесла Мэри.

— Еще бы, иначе я не ввязался бы в эту бодягу. — Он посмотрел на часы. — Я тут задержался, боюсь, как бы не вызвать подозрений. Мы выступаем в пять. Ровно в пять. Внизу в деревне есть кабачок к востоку от главной улицы. Называется «Дикий олень». Смотри не ошибись. Во дворе сарай, там хранят пиво. Он всегда на замке, но сегодня в нем будет торчать ключ. Встретимся там ровно в восемь.

Он повернулся, чтобы идти, но она схватила его за руку.

— Откуда тебе известно? — требовательно спросила она. — Про кабачок и склад, и ключ, и про полковника Крамера, и…

— Тихо–тихо, — Смит покачал головой и приложил палец к ее губам. — Руководство для разведчиков, золотое правило номер один.

Она отвернулась и опустила глаза на снег. Голос ее прозвучал глухо и горько:

— «Никогда никому ничего не говори сверх необходимого». — Она молча взглянула на него снизу вверх. — Даже мне?

— Вот именно, малышка, — он легонько потрепал ее по щеке. — Не опаздывай.

Смит двинулся вниз по склону, а она с застывшим лицом смотрела ему вслед.

Лейтенант Шэффер лежал, зарывшись в снегу за сосной, и смотрел в подзорную трубу. Услышав за спиной скрип снега, он приподнялся и увидел ползущего к нему Смита.

— Подать сигнал нельзя было? — недовольно спросил Шэффер.

— Извини, ребята говорят, вы хотите мне что–то показать.

— Да, — Шэффер протянул Смиту трубу. — Сюда взгляните. По–моему, это интересно. Возьмите пониже.

Смит увидел покрытое снегом подножие горы, двух солдат с карабинами, держащих на поводках четырех собак.

— Так, — задумчиво пробормотал Смит. — Понятно.

— Это доберман–пинчеры, босс.

— Факт, что не той–терьеры, — согласился Смит. Он перевел трубу чуть повыше. — Еще и прожекторы.

Он опустил трубу, поймав в нее патрулирующих солдат с собаками, и на этот раз заприметил высокое заграждение из колючей проволоки, оцеплявшее замок.

— И еще эта проволока.

— Проволока, — рассудительно ответил Шэффер, — создана для того, чтобы ее перекусывать или чтобы через нее перелезать.

— Попробуйте, приятель, ее перекусить или перелезть и поджаритесь, как котлетка. Напряжение две тысячи триста вольт. Как на самых качественных электрических стульях.

Шэффер покачал головой.

— Подумать только, на какие расходы идут люди, чтобы обеспечить себе уединение.

— Итак, проволока, прожекторы и доберманы, — подвел итог Смит. — Неужели эта нехитрая комбинация остановит нас, лейтенант?

— Конечно, нет. Остановит? Ни в коем случае, — сказал Шэффер и, помолчав, не сдержался: — Черт побери, как все–таки вы предполагаете…

— Решим, когда время подойдет, — ответил Смит.

— Хотите сказать, подумаете и сами решите, — с упреком сказал Шэффер. — Не боитесь все брать на себя?

— Мне еще рановато помирать.

— А мне? — завелся опять Шэффер. — Какого черта меня сюда забросили? Это, между прочим, совсем не моя война, майор.

— Я тоже не рад, что попал сюда, — честно ответил Смит.

Шэффер приготовился одарить его недоверчивым взглядом, но вдруг замер, задрав вверх голову. Где–то в небе зажужжал геликоптер. Они оба услышали его одновременно. Он летел с севера над озером и направлялся прямо на них. Это была тяжелая военная машина, и даже с такой дистанции на ее борту ясно была видна свастика. Шэффер начал было отползать в гущу деревьев.

— Шэффер, на выход, — скомандовал он сам себе. — За тобой гонятся ищейки.

— Вряд ли, — ответил Смит. — Оставайтесь на месте и накиньте на голову маскхалат.

Они оба надели на головы капюшоны, так что чернели только глаза да труба Смита. На расстоянии тридцати метров они были невидимы, даже сверху.

Геликоптер летел над долиной, по–прежнему держа курс точно на тот пятачок, где прятались Смит и Шэффер. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких сотен метров, Смит почувствовал себя не в своей тарелке: неужели им так не повезло, что враг узнал об их вылазке или заподозрил о ней? Может быть, в замке услышали ночью гул моторов «Ланкастера», и какой–нибудь умный и достаточно бдительный тип — а их наверняка в Шлосс Адлере полно — догадался о причинах появления бомбардировщика в этом уединенном уголке Германии. Может, ребята из Альпийского корпуса как раз сейчас прочесывают лес, а он, Смит, оказался таким наивным, что даже не выставил часового… Внезапно, почти приблизившись к ним, геликоптер резко повернул влево, спланировал на двор замка, завис на несколько секунд и медленно опустился. Смит незаметным жестом вытер лоб и приник к окуляру трубы. Из геликоптера по лестнице спустился какой–то мужчина. Судя по мундиру, из старших офицеров. Да нет, пожалуй, это был очень высокий чин. Смит с многозначительным лицом передал трубу Шэфферу:

— Взгляните–ка.

Шэффер впился глазами в трубу и опустил ее только тогда, когда наблюдаемый вошел в двери замка.

— Что, ваш приятель, босс?

— Да, я его знаю. Это рейхсмаршал Юлиус Роземейер. Генштаб вермахта.

— Первый раз в жизни вижу рейхсмаршала, и при мне нет моей снайперской винтовки, — пожаловался Шэффер. — Интересно, что тут понадобилось его превосходительству.

— То же, что и нам, — коротко ответил Смит.

— Генерал Карнаби?

— Если речь идет о допросе координатора союзников по вопросам второго фронта, капрала не пошлют.

— А не замышляют ли они вывезти отсюда старину Карнаби? — забеспокоился Шэффер.

— Это у них не выгорит. Гестапо своих пленников не уступит. Вермахт у гестапо по струнке ходит.

— Приказания будут?

— Будут. Двигайте отсюда к ребятам, Шэффер. У них там кофе остался на плитке. Через час пусть меня кто–нибудь сменит.

Как ни сомневался Смит, но прогноз погоды, переданный адмиралом Роллендом, сбывался. Погода действительно стала ухудшаться. К полудню солнце скрылось за серой пеленой облаков, и с востока подул резкий ветер. Вскоре повалил снег, сначала редкий, потом все гуще и гуще, а по мере того как усиливался ветер, ужесточался и мороз. Похоже, ночка будет не из приятных, подумал Смит. Но именно такая ночь с нулевой видимостью и ненастьем, когда не хочется высовывать нос за дверь, и была им нужна. При ясной луне проникнуть в замок оказалось бы трудновато. Смит взглянул на часы.

— Пора идти. — Он неуклюже поднялся и похлопал себя по груди, чтобы восстановить кровообращение. — Будьте добры, позовите Томаса.

Рюкзаки и тюки быстро сложили и закинули за плечи. Явился Томас, который вел наблюдение. Он выглядел далеко не таким бодрым, как обычно, и не от того только, что последний час он провел на пронизывающем ветру.

— Эта идиотская рация так и не заработала? — спросил он Смита.

— Безнадежно. Шесть раз пытался — все зря. А что?

— Это я хотел спросить: а что? — с горечью ответил Томас. — Жаль, не удалось убедить адмирала выбросить сюда десант. Только что прибыл еще один учебный батальон.

— Что ж, очень хорошо, — спокойно ответил Смит. — Старики решат, что мы новички, а новички подумают, что мы тут давно ошиваемся.

Томас задумчиво посмотрел на Смита.

— Очень–очень хитро, — и, поколебавшись, предложил: — А может, рассеемся, пока не поздно.

— В каком смысле?

— Да ладно, сами знаете, в каком, — встрял Каррачола. — Речь идет о наших жизнях. Какого черта лезть на рожон? Что мы забыли в этой долбаной деревне? И как вы рассчитываете извлечь из замка Карнаби? Если нам следует совершить самоубийство, объясните, с какой стати. Сделайте милость. Вы должны.

— Ничего я вам не должен, — без выражения ответил Смит. — И ничего не буду объяснять. Что вам положено, узнаете. В свое время.

— Вы, Смит, — ясно выговорил Торренс–Смиз, — дьявол с железными нервами.

— Это я уже слышал, — равнодушно отозвался Смит.

Железнодорожная станция возле деревни была крохотной двухколейкой с тупиком–депо. Как все такие тупички, она казалась довольно неприглядной, отличалась примитивным аскетизмом архитектуры и свойственным таким местам печальным духом безнадежного ожидания. Этот дух разрухи и запустения проник всюду. А в эту безлюдную ночь, под яростным ветром и снежной метелью в тусклом свете качающихся фонарей станция казалась призрачным местом, забытым Богом и людьми. И это было очень кстати.

Смит провел своих людей через пути под навес станционного здания. Они прошли мимо закрытого книжного киоска, багажного отделения, кассы предварительной продажи билетов и остановились.

Смит поставил рацию, сбросил с плеч рюкзак, скинул маскировочный костюм и вразвалку пошел вдоль путей — экономные баварцы не предусмотрели тут перрона как излишнюю роскошь. Он остановился у двери с надписью «Камера хранения», попробовал открыть. Она была заперта. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он вытащил из кармана связку отмычек и через несколько секунд открыл дверь. Майор тихонько свистнул, и в мгновение ока к нему подбежала вся группа. На ходу снимая с себя снаряжение, они зашли вовнутрь. Шэффер, замыкающий цепочку, приостановился и прочитал надпись над входом.

— Ну, надо же, — покачал он головой. — Камера хранения!

— Чем плохо? — рассудительно заметил Смит.

Он пропустил Шэффера вперед, прикрыл дверь и запер ее. Прикрутив фонарь так, что он давал узкий луч света шириной в палец, — он провел группу вдоль багажных полок в дальний конец помещения, к окну. Это было самое обычное подъемное окно, но он осмотрел его очень внимательно, стараясь при этом, чтобы свет от фонаря не проник наружу. Особенно тщательно обследовал он оконный переплет и, вытащив нож, отжал боковую планку, под которой обнаружился сплетенный двойной шнур. Он обрезал провод, поставил на место боковую планку и проверил нижнюю. Она легко подалась.

— Любопытное зрелище, — заметил Шэффер. — И чего все это ради?

— Не всегда удобно пользоваться входной дверью. А иногда, войдя в дверь, удобнее уйти через окно.

— Вот что значит юность, растраченная на распутство и кражи со взломом, — сказал Шэффер с укором. — Как вы догадались о сигнализации?

— Даже на самой маленькой станции в багажном отделении хранятся кое–какие ценности, — терпеливо объяснил Смит. — Но не каждая из них располагает средствами, чтобы держать круглосуточную охрану. Часто сторож, кассир, контролер, носильщик и начальник станции выступают в одном лице. Так что багажное отделение просто запирают. Однако что толку запирать дверь, если грабитель может влезть в окно. Поэтому окно забирают решеткой или снабжают сигнализацией. Раз решетки нет и планка ходит туда–сюда, ясно, что установлена сигнализация.

— Это для вас ясно, — хмуро сказал Каррачола. — Вся эта фигня с отмычками и сигнализацией. Вы говорили, что служили в Шотландском королевском полку?

— Точно.

— Странную вам там дают подготовку. Очень даже странную.

— Вы хотите сказать — всестороннюю, — беззлобно ответил Смит. — А сейчас давайте–ка пойдем выпьем чего–нибудь.

— Это дело, — оживился Каррачола. — Пива, к примеру. Выпью свою кружку одним духом, а то начнешь смаковать, наверняка допить не успеешь. К тому же, глядишь, больше и шанса не будет.

— Хорошее пиво надо пить с умом, — тоном знатока сказал Смит.

Он подождал, пока вышел последний из группы, запер дверь и догнал своих на выходе из здания вокзала. Теперь они шли налегке, без снаряжения. Все были одеты в форму егерского батальона, Смит — в майорскую, Шэффер — лейтенантскую, остальные — в сержантскую. Нельзя сказать, чтобы мундиры были безупречно подобраны, точно так же, как и сама команда. Но на деревенской улице или в переполненном кабачке поздним вечером вряд ли кто обратит на них внимание. Смит во всяком случае на это крепко надеялся.

Они шли по самой обыкновенной улице типичной высокогорной альпийской деревушки. Дома, тянувшиеся по обеим сторонам, солидные бревенчатые строения, видно, уже много лет достойно выдерживали натиск суровых зим и готовы были и дальше столь же надежно служить своим хозяевам. Почти все они были выстроены в виде деревянных шале с серыми навесами и балконами по всему фасаду. Некоторые, более современные, были украшены затейливыми чугунными решетками.

Фонари не горели, но затемнение тоже не соблюдалось. Из незанавешенных окон на дорогу падал свет. Где–то в южном конце улицы сквозь снежную пыль ярко светили огни, будто парящие в небе. Смит невольно остановился, завороженный этим невиданным созвездием. Его спутники тоже. Эти огни Шлосс Адлера, орлиной крепости, казались невероятно далекими, недостижимыми, как лунные кратеры. Мужчины долго в молчании смотрели на них, потом переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше. Громко скрипели на морозе их ботинки, в вечернем воздухе плыл пар их замерзающего дыхания.

Главная — и единственная улица была безлюдной. Вполне естественно, что в такую ночь, как эта, жизнь на открытом воздухе замирает. Зато в домах она кипела: из окон доносились взрывы смеха, пение, гул голосов. Колонна запаркованных грузовиков свидетельствовала о том, чьи это были смех и песни. Для проходящих военную подготовку на Голубом озере альпийских стрелков на много миль вокруг был только один центр развлечений. Деревенские погребки были набиты егерями вермахта, армейской элитой. Шэффер уныло сказал:

— Что–то мне расхотелось пить, босс.

— Ерунда, — подбодрил его Смит. — Естественное смущение перед встречей с незнакомыми людьми. — Он остановился у дверей кабачка под названием «Три короля». — Вот, кажется, нечто подходящее — подождите–ка меня.

Он поднялся по ступенькам, отворил дверь и заглянул внутрь. Оставшиеся внизу переглядывались, вовсе не спеша следовать за ним. Австрийская рвущая за душу музыка, ностальгически напомнившая об ушедших и более счастливых временах, текла из открытой двери. Она не произвела на них впечатления. Сейчас им было не до музыки. Смит покачал головой, затворил дверь и присоединился к ожидавшим его товарищам.

— Полным–полно народу. Плюнуть негде, — он кивнул через дорогу в сторону другого погребка, маленького низенького домишка, срубленного из толстых дубовых бревен, сильно пострадавшего от времени. — Посмотрим, что там предложат.

Но и здесь ничего не смогли предложить. С жестом сожаления, но тем не менее твердо Смит закрыл и эту дверь.

— Все забито, — объявил он. — И не тот класс для офицеров и младшего командного состава вермахта. Но вот там еще что–то, похоже, приличное виднеется, а?

Упорное молчание указывало на то, что остальные пятеро не разделяют этих надежд, тем более, что следующий кабачок выглядел ничем не лучше двух предыдущих заведении. Он назывался «Дикий олень». Над вывеской красовался покрытый снегом вырезанный из дерева олень.

Смит поднялся по ступенькам и открыл дверь. Навстречу ему вырвался оглушительный шум оркестра. Смит почти физически ощутил удар по барабанным перепонкам. По сравнению с этой какофонией гул, который доносился из дверей двух других заведении, казался церковной тишиной. Под аккомпанемент расстроенных аккордеонов целый полк гремел «Лили Марлен». Смит взглянул на своих, кивнул и вошел в дверь.

Кристиансен, проходя вслед за другими, взял Шэффера за руку и ошарашенно спросил:

— Он что, дурака валяет? Называется — нашел тихое местечко, мало народу.

— Их тут, как сельдей в бочке, — признал Шэффер.

Глава 4

Может быть, сельдь в бочку набивают и поплотнее, но в «Диком олене» тоже яблоку было некуда упасть. Смиту еще не доводилось видеть такой тесноты. Тут было не меньше четырех сотен человек. С удобством разместить такую прорву народа можно было бы разве что в помещении величиной со средних размеров вокзал, но никак не в деревенском кабачке. Хотя он был и не маленький. Зато очень ветхий.

Пол из сосновых досок заметно подгнил, стены покосились, а массивные закопченные потолочные балки, казалось, вот–вот рухнут. В центре зала стояла громадная черная печь, которую топили дровами с такой щедростью, что железная крышка раскалилась докрана. Прямо из–под нее торчали двухдюймовые трубы, тянувшиеся вдоль стен — примитивный, но очень эффективный вариант центрального отопления. Зал был уставлен темными дубовыми скамьями с высокими спинками, так что он как бы разделялся на отсеки.

Там же разместилось десятка два столов с резными деревянными столешницами толщиной дюйма в три. Стулья были им под стать. Заднюю стену занимал массивный дубовый бар с кофеваркой. За ним виднелась дверь, которая, очевидно, вела на кухню. Скудное освещение обеспечивалось подвешенными к потолку закопченными масляными лампами.

Смит переключил внимание с интерьера на гостей. Как и следовало ожидать, клиентура состояла из обитателей казарм, расположившихся поблизости. В одном углу сидели несколько местных жителей, мужчин со спокойными, худыми, обветренными лицами типичных горцев. Почти все они были одеты в затейливо вышитые кожаные куртки и тирольские шляпы. Они мало разговаривали и тихо пили, как и еще одна группка цивильных граждан (их было около дюжины), явно не местного вида, которые тянули шнапс из маленьких стаканчиков. Но 90 процентов посетителей были солдатами немецкого Альпийского корпуса. Кто–то из них стоял, кто–то сидел, но все с воодушевлением орали «Лили Марлен». В припадке романтической ностальгии в такт они размахивали литровыми пивными кружками, и количество пива, пролитого на мундиры товарищей и просто на пол, сравнимо было со средних размеров ливнем.

За стойкой бара возвышался хозяин–гигант за сотню килограммов весом с круглым, как луна, лицом. Под его началом несколько девушек проворно наполняли кружки, заставляя ими подносы. Еще несколько бегали по залу, подавая полные и собирая пустые кружки. Одна из них остановила на себе взгляд Смита.

И неудивительно. Удивительно было бы если кто–нибудь из присутствующих не обратил на нее внимания. Но такого не случалось. Будь у нее другое личико, не такое простодушное, она наверняка стала бы победительницей конкурса на звание «Мисс Европа». Пусть даже она не была безупречно красива, а всего лишь мила и обаятельна лицом, зато ее фигура восполняла все несовершенства. Одетая в клетчатую юбочку и тирольскую блузку с низким вырезом, она, должно быть, приносила своему хозяину по местным меркам целое состояние. Всеобщее внимание, которое она к себе привлекала, не всегда выливалось в одни только бросаемые на нее восхищенные взгляды. «Не будь на ней корсета, ходить бы ей в синяках», — подумал Смит. Приблизившись к нему, она тряхнула своей белокуро головкой и приветливо улыбнулась.

— Чем могу служить, мой господин?

— Темного пива, пожалуйста, — вежливо ответил Смит. — Шесть.

— С удовольствием, мой господин, — она вновь обворожительно улыбнулась, одарив его впридачу долгим оценивающим взглядом васильковых глаз, и величественно удалилась. Шэффер, с ошарашенным видом глядя ей вслед, тронул Смита за плечо.

— Теперь наконец–то я понял, зачем оставил родную Монтану, босс, — в его голосе звучало то же удивление, что было написано на его лице. — Совсем не из–за лошадей.

— Не отвлекайтесь, лейтенант, — Смит задумчиво посмотрел вслед девушке, потер подбородок и медленно проговорил: — Кельнерши лучше осведомлены о том, что происходит в округе, чем любой шеф полиции, а эта штучка, похоже, знает об этом лучше всех. Да, надо, пожалуй, попробовать.

— Что попробовать? — подозрительно переспросил Шэффер.

— Закинуть удочку.

— Я первый ее приметил, — обиделся Шэффер.

— Будешь вторым, — пообещал Смит. Игривый смысл его слов не вязался с холодным взглядом глаз, шаривших по залу. — Когда получишь пиво, погуляй, послушай, не упомянет ли кто–нибудь Карнаби или рейхсмаршала Роземейера.

Приметив свободный стул, он направился к нему и сел, вежливо кивнув мутноглазому капитану, что–то втолковывавшему двум лейтенантам. Капитан почти никак не среагировал на присутствие Смита. Впрочем, как заметил Смит, вообще никто не обратил внимания ни на него самого, ни на его спутников. Аккордеонисты более–менее дружно закончили игру примерно на одной ноте, и пение умолкло. Несколько секунд четыре сотни солдат в ностальгическом молчании пребывали наедине с Лили Марлен, притулившейся к фонарю у казармы, а потом, как по команде, тишину разорвал гул голосов. Четыре сотни солдат с недопитыми кружками в руках не в силах предаваться сентиментальному порыву слишком долго.

Смит увидел направляющуюся в их сторону девушку с шестью кружками на подносе. Она ловко лавировала в толпе, привычным жестом отражая поползновения восхищенной солдатни. Она разнесла пиво спутникам Смита, и те сразу же рассеялись по залу. Девушка огляделась, нашла Смита, задорно улыбнулась, подошла и поставила перед ним пиво. Прежде чем она успела отстраниться, он обхватил ее за талию, привлек к себе и усадил на колени. Сидевший напротив капитан прервал беседу, негодующе уставился на Смита, открыл было рот, чтобы высказаться, но, встретив упреждающий взгляд Смита, решил, что лучше не вмешиваться, и разговор потек своим чередом. Смит же, переведя взгляд на девушку, ущипнул ее за талию, похлопал по колену и улыбнулся насколько мог самодовольно.

— Как же зовут мою альпийскую розочку? — проговорил он.

— Хайди, — она попыталась освободиться от объятий, но не особенно настойчиво. — Пожалуйста, герр майор. Мне надо работать.

— Самая важная работа — развлекать солдат фатерлянда, — громко заявил Смит. Не выпуская Хайди, он сделал большой глоток из кружки и продолжал уже потише, не отводя кружку от лица. — Хочешь, спою тебе песенку?

— Какую еще песенку? — вяло спросила Хайди. — Я тут всякого наслушалась.

— У меня лучше получается свистеть. Слушай, — и он стал тихонько насвистывать «Лорелею». Нравится? Хайди было напряглась, но сразу же расслабилась и кокетливо улыбнулась.

— Очень мило, герр майор. Уверена, вы и поете замечательно.

Смит со стуком поставил кружку, вызвав явное неудовольствие на другом конце стола, и поднес руку к губам, чтобы вытереть пену. Хайди по–прежнему улыбалась ему, но глаза ее были серьезны.

Прикрыв рот рукой, Смит спросил:

— Кто эти люди у стойки? Гражданские? Не оборачивайся.

— Гестапо, — она сделала демонстративную попытку освободиться от объятий. — Из замка.

— Один из них читает по губам, — Смит опять поднес кружку ко рту. — Они следят. У тебя в комнате через пять минут. Двинь меня хорошенько.

Хайди недоуменно взглянула на него, вскрикнула от боли, почувствовав, как он совсем не игриво ущипнул ее, отпрянула, размахнулась и звонко — так что слышно было по всему залу — шлепнула его по щеке. Голоса стихли, руки замерли, не донеся кружку до назначения, и все глаза обратились в их сторону. Смит, как и задумывал, оказался в центре всеобщего внимания. Так мог вести себя только тот, кому не было необходимости таиться.

Хайди вскочила, аккуратно расправила юбку, подобрала со стола записку, которую заранее положил Смит, и удалилась, высоко держа головку. Смит с раскрасневшимся лицом гневно поднялся, собираясь уйти, но его остановил капитан. Это был щеголеватый молодчик, типичный выкормыш гитлерюгенда, вышколенный и умеющий держать себя в руках, но под пивными парами немного утративший над собой контроль. В его налившихся кровью глазах читалась уверенность в собственной значимости и правоте.

— Ваше поведение недостойно звания офицера вермахта, — во всеуслышание заявил он.

Смит ответил не сразу. Гнев и обида постепенно слиняли с его лица, и оно стало непроницаемым. Не мигая уставился он на капитана, и тот, не выдержав, первым отвел глаза. Когда Смит заговорил, голос его звучал так тихо, что его вряд ли слышали за соседним столом.

— Надо добавлять герр майор, если вы обращаетесь ко мне, малыш, — сказал он ледяным тоном. В его глазах тоже сквозило холодом. — Майор Бернд Гиммлер. Вам, возможно, знакомо мое имя?

Он многозначительно помолчал, и капитан под его взглядом сразу как бы стал меньше ростом. Гиммлер, шеф гестапо, был человеком, наводившим ужас на всю Германию. И собеседник мог оказаться его родственником.

— Обратитесь ко мне утром в восемь. — коротко бросил Смит.

И ушел, не дожидаясь ответа. Капитан, мигом отрезвев, молча кивнул и бессильно опустился на стул. Пока Смит шел к двери, болтовня возобновилась. Для солдат, засланных в это отдаленное место, единственным развлечением было пиво, пиво в огромных количествах. Естественно, что подобные инциденты случались то и дело и, конечно, тут же забывались.

По пути Смит ненадолго остановился возле Шэффера:

— Сорвалась рыбка.

— Еще бы — с таким заходом. А, кстати, что вы ему сказали, этому капитану? — полюбопытствовал Шэффер.

— Дал понять, что я родственник Гиммлера.

— Босса гестапо? — недоверчиво переспросил Шэффер. — Рискуете.

— Я не могу позволить себе полагаться на случай, — загадочно ответил Смит. — Пойду попытаю счастья в «Дубовом дворе». Может, там больше повезет. Вернусь через десять минут. Не позже.

Он оставил Шэффера рассеянно смотреть себе вслед, жестом отстранил шедшего ему навстречу Каррачолу и вышел. Сделав несколько шагов по деревянной мостовой, он остановился и быстро огляделся. Улица был пуста. Он повернул за угол и свернул во двор «Дикого оленя». Там он нашел деревянный сарайчик. Убедившись, что слежки нет, он осторожно открыл дверь.

— Восемь часов, — бросил он в темноту. — Пошли.

Послышался шелест одежды, и на пороге появилась Мэри. Она сильно дрожала, лицо ее посинело от холода. Она вопросительно посмотрела на Смита, но он молча взял ее за руку и быстрым шагом повел к черному входу в кабачок. Они очутились в тесной прихожей, слабо освещенной масляной лампой, поднялись по лестнице и остановились у второй двери справа. Дверь без труда открылась.

Комната была маленькая, просто обставленная. Судя по чехлам из веселенького ситца и туалетным принадлежностям на трюмо, здесь обитала женщина. Мэри села на кровати, похлопывая себя по бокам в попытке согреться и без особого восхищения посмотрела на Смита.

— Представляю, как тебя забавляет эта игра, — грустно сказала она. — Ты тут в своей стихии.

— Инстинкт, — объяснил Смит.

Он склонился над плохо горевшей масляной лампой у кровати, прибавил свет и, окинув глазами комнату, взял в углу потрепанный кожаный саквояж, бросил его на кровать и раскрыл. Там лежала женская одежда. Он обхватил Мэри за плечи и заставил встать.

— Не тяни время. Снимай свои шмотки. Все до нитки. И переодевайся. Здесь все, что нужно.

Мэри смотрела, не понимая.

— Переодеваться в это? Какого черта?

— Не спорь. Быстро!

— Ладно, — сдалась она. — Отвернись по крайней мере.

— Не волнуйся, — примирительно сказал Смит. — У меня совсем другое на уме.

Он подошел к окну, постоял, глядя в щель между ситцевыми занавесками и снова заговорил.

— Поторапливайся. Ты явишься как будто с автобусом из Штайнгадена, который прибывает через 20 минут. С этим саквояжем. Там остальная одежда. Зовут тебя Мария Шенк, ты из Дюссельдорфа, кузина девушки, которая здесь работает. У тебя туберкулез. поэтому ты вынуждена была оставить работу на фабрике и для поправки здоровья приехала в горы. Кузина помогла тебе устроиться на работу в Шлосс Адлере. Здесь твои документы, разрешение на проезд, рекомендации и письма с правильными штемпелями в доказательство всего сказанного. Они в сумочке, которая лежит в саквояже. Все понятно?

— Кажется, все, — неуверенно ответила девушка. — Но неужели нельзя объяснить…

— Бога ради, только одно: все понятно или нет? — нетерпеливо прервал ее Смит. — Время, малышка, время. Все понятно?

— Мария Шенк, Дюссельдорф, фабрика, туберкулез, здесь кузина, Штайнгаден — да, все понятно.

Она натянула через голову плиссированное синее платье, расправила его и удивленно заметила:

— Точно мой размер! Просто как на меня сшито!

— Оно и было сшито специально для тебя. — Смит повернулся проинспектировать результат. — 36–26–36, или как там. Мы, гм, зашли к тебе на квартиру и позаимствовали одно платье в качестве образца. Наша фирма работает четко.

— Вы влезли ко мне в дом? — медленно переспросила она.

— Зато теперь ты прилично выглядишь, — рассудительно ответил Смит. Он оценивающе оглядел ее. — Очень тебе идет.

— Приятно слышать, — с чувством сказала она. В глазах ее было замешательство. — Должно быть, все это готовили неделями — одежду и документы!

— Да, это не быстро делается, — подтвердил Смит. — Техотдел особенно тщательно работал над твоими бумагами. Пришлось потрудиться, прежде чем впустить тебя в клетку со львом.

— Не быстро… — раздумчиво проговорила Мэри. — Не быстро! Но самолет генерала Карнаби разбился только вчера утром. — Она внимательно смотрела на него, и на ее лице смущение сменилось неприкрытой злостью. — Вы знали, что он разобьется!

— Наконец–то и ты угодила в яблочко, малышка, — весело откликнулся Смит. Он нежно похлопал ее по плечу. — Мы его и подставили.

— Не хлопай меня! — горячо выкрикнула она, но тут же овладела собой и продолжала уже спокойным тоном, хотя в глазах ее все еще сверкал гнев: — Да была ли вообще аварийная посадка?

— Можешь быть уверена. Самолет еле сел, на аэродроме Баварского спасательного авиаотряда. Местечко называется Оберхаузен, пять миль отсюда. Кстати, мы оттуда будем улетать.

— Улетаем оттуда, — повторила она и осеклась, в отчаянии покачав головой. — А в самолете, я слышала, ты говорил, что если операция провалится или вам придется рассеяться, надо встречаться у швейцарской границы.

— Неужели? — в голосе Смита прозвучало любопытство. — Я, видно, что–то напутал.

— И ты осмелился рисковать жизнью американского генерала и планами по открытию второго фронта…

— Вот почему я так спешу в Шлосс Адлер, — Смит откашлялся. — Я должен быть там прежде, чем они сообразят, что никакой это не американский генерал и что он знает о втором фронте не больше, чем я об обратной стороне Луны.

— Так он подсадной?

— Его фамилия Джонс, — подтвердил Смит, — Картрайт Джонс. Американский актер. Трагик он никудышный, но Карнаби из него недурной, похожи они как две капли воды.

В глазах девушки мелькнул ужас.

— Вы рискуете жизнью невинного человека…

— Ему хорошо заплатят, — перебил ее Смит. — Двадцать пять тысяч долларов за один выход. Это будет пик его профессиональной карьеры.

В дверь легонько стукнули два раза. Плавным движением руки Смит выхватил пистолет — автоматический маузер. Еще одно движение — и майор оказался у двери, резко отворил ее. Вошла Хайди, и Смит закрыл за ней дверь.

— Ну вот, кузины в сборе, — объявил он. — Мэри, это Хайди. Я удаляюсь.

— Ты уходишь?! — озадаченно воскликнула Мэри. — А мне–то что делать?

— Хайди все скажет.

Мэри с сомнением посмотрела на девушку.

— Хайди?

— Хайди. Наш лучший агент в Баварии с 1941 года.

— Лучший… — Мэри покачала головой. — Не верится что–то.

— Вот и другим не верится, — Смит восхищенно обозрел прелести Хайди. — Черт меня раздери, какая роскошная маскировка!

Смит вышел через черный ход из кабачка и оказался в кромешной тьме, выжидая, пока привыкнут глаза. Ему показалось, что с тех пор, как они закатились в «Дикий олень», снегопад усилился. Ветер тоже заметно посвежел. В общем, мороз крепчал.

Смит свернул налево, поднялся на две ступеньки и не сдержал возгласа досады: споткнувшись о какой–то невидимый предмет, он полетел в сугроб.

Трижды перевернувшись в снегу — на случай, если его поджидает вооруженный противник, он по–кошачьи ловко вскочил на ноги с маузером в одной руке и фонарем — в другой. Он зажег фонарь и посветил вокруг. Улица была пуста.

Да, людей на ней не было, зато Смит разглядел, обо что споткнулся. Это было тело мужчины в форме сержанта Альпийского корпуса, лежавшего на снегу лицом вниз. Смит нагнулся и перевернул труп. Под ним краснело огромное пятно, китель пропитался кровью. Майор направил луч фонаря на лицо трупа. Теперь для этого человека все в прошлом — университетская тишина, медовые пряники к чаю — в чем виноват именно он: обвинение Смит видел на этом мертвом лице. Неподвижные глаза Торренс–Смиза смотрели на него с безмолвным упреком. С окаменевшим лицом Смит поднялся, посветил перед собой фонарем. На снегу никаких следов борьбы. Но борьба наверняка была: несколько пуговиц на кителе было вырвано с мясом, а воротник оторван. Смизи не дешево отдал свою жизнь. Не выпуская из рук фонарь, Смит медленно прошел по узкому проулку. Остановился. Следы на снегу, темные пятна на протоптанной дорожке, брызги крови на деревянной стене кабачка — так вот где они схватились. Смит выключил фонарь, сунул в карманы пистолет и фонарь, вернулся на главную улицу. По одну ее сторону находился «Дикий олень», откуда опять раздавалось нестройное пение, по другую, за почтой — ярко освещенная телефонная будка. В ней, оживленно говоря что–то в трубку, стоял человек в военной форме, которого Смит раньше не видел. А улица была по–прежнему пуста.

Шэффер непринужденно развалился у стойки, всем своим видом демонстрируя полную беззаботность. Но его выдавали мрачные глаза и пальцы, которые нервно крутили сигарету.

— Смизи, — шептал он, — неужели Смизи! Вы уверены, босс?

— Уверен, — Смит выговорил это с тем же окаменевшим лицом. Из него как будто разом выкачали все силы. — Ты говоришь, он выскочил отсюда минуты через три после моего ухода? Значит, он побежал не за мной. А кто еще из наших выходил?

— Понятия не имею, — Шэффер переломил сигарету пополам, бросил ее на пол. — Столько народу было. К тому же есть и другой выход… Поверить не могу. Почему именно старина Смизи? Почему Торренс–Смиз? Он был самый смышленый из нас.

— Потому и погиб, — сумрачно сказал Смит. — А теперь слушай внимательно. Пора тебе кое–что узнать.

Шэффер взглянул ему прямо в лицо и сказал:

— Давно пора…

Смит заговорил тихим голосом, на беглом немецком, стараясь держаться спиной к гестаповцам, сидевшим у другого конца стойки. Через пару минут он увидел Хайди, входившую через дверь за баром, но сделал вид, что не заметил ее. Она тоже. Сразу же после ее появления голоса начали стихать, и установилась почти полная тишина. Смит тоже замолк и посмотрел туда, куда смотрели другие — в сторону двери.

У ребят был повод притихнуть: Бог знает, сколько времени они не видали женщин. В дверях стояла Мэри Эллисон, одетая в плащ, перетянутый поясом, с шарфом на голове и саквояжем в руке. Женщины и вообще–то нечасто появляются в Высоких Альпах, женщины без сопровождения и того реже, а одинокие красивые и молодые — просто никогда. Некоторое время Мэри неуверенно постояла у входа, как бы не зная, туда ли она попала и что ей дальше делать. Но, увидев Хайди, выронила саквояж, и лицо ее загорелось радостью. Чистая Марлен Дитрих в «Голубом ангеле», — подумалось Смиту. С такой внешностью и таким актерским дарованием она смогла бы стать звездой Голливуда, и путь ее был бы усеян золотыми слитками. При полном молчании гостей Мэри и Хайди бросились навстречу друг другу и обнялись.

— Мария, моя дорогая Мария! — голос Хайди дрожал, и Смит подумал, что в Голливуде могли бы вымостить золотыми слитками две дорожки. — Наконец–то ты приехала!

— Я рада тебя видеть снова, — воскликнула Мэри, пылко обнимая и целуя Хайди. — Как замечательно, что мы увиделись, кузина! Волшебно! Волшебно! Волшебно! А ты разве сомневалась, что я приеду?

— Видишь, что тут творится! — Хайди даже не попыталась понизить голос и выразительно обвела зал глазами. — Это же дикари! Без пистолета тут за порог не сунешься. Они себя называют «батальоном охотников». Меткое название!

Солдатня дружно заржала, и в зале постепенно воцарилась обычная, атмосфера. Хайди, взяв Мэри за руку, подвела ее к цивильной компании у стойки бара и остановилась возле смуглого, жилистого мужчины с умным лицом. Вид у него был очень–очень суровый.

— Мария, это капитан фон Браухич. Он… гм… работает в Шлосс Адлере. Капитан, — моя кузина Мария Шенк.

Фон Браухич слегка поклонился.

— Везет вам с кузинами, Хайди. А мы вас ждали, фрейлейн Шенк, — он улыбнулся. — Но, конечно, не предполагали, что вы так прелестны.

Мэри улыбнулась в ответ и удивленно переспросила:

— Ожидали?

— Ожидали, — сухо вставила Хайди, — потому что капитан по должности должен знать обо всем, что здесь происходит.

— Хайди, ты запугаешь кузину. Выставляешь меня в зловещем свете, — он взглянул на часы. — Фуникулер отправляется через десять минут. Если фрейлейн окажет мне честь сопровождать ее…

— Фрейлейн надо сначала зайти ко мне в комнату, — твердо сказала Хайди. — Умыться и выпить кофе со шнапсом. Разве вы не видите, что она промерзла до костей?

— И правда, у нее зубы стучат, — улыбнулся фон Браухич. — А я думал, это стучит мое сердце. Ну, раз так, тогда поедем следующим рейсом.

— И вместе со мной, — уточнила Хайди.

— С вами обеими? — фон Браухич с улыбкой покачал головой. — Что за чудесная ночь.

— Разрешение на проезд, удостоверение личности, рекомендации, — перечислила Хайди. Затем она выудила документы из–под блузки и протянула Мэри, сидевшей на кровати. — План замка и инструкции. Запомни и верни. Я их повезу сама. Тебя, может быть, обыщут. Здешние ребята страшно подозрительны. А сейчас придется выпить этот чертов шнапс. Браухич обязательно принюхается к тебе, чтобы проверить. Он все всегда проверяет. Самый подозрительный из всех.

— А мне он показался очень приятным человеком, — мягко сказала Мэри.

— Зато он очень неприятный офицер гестапо, — сухо отпарировала Хайди.

Когда Хайди вернулась в бар, к Смиту и Шэфферу уже присоединились Каррачола, Томас и Кристиансен. Со стороны все пятеро, попивающие пиво и непринужденно болтающие, казались вполне беззаботными, но если бы кто–нибудь вслушался в их тихий разговор, он почувствовал бы их отчаянную тревогу.

— Значит, вы не видели старину Смизи? — тихо спросил Смит. — Никто не видел, как он ушел? Куда же он все–таки направлялся?

Вопрос остался без ответа, только Кристиансен спросил:

— Можно я пойду посмотрю?

— Не стоит, — ответил Смит. — Время слишком позднее для прогулок.

Обе двери «Дикого оленя» резко и шумно распахнулись, и в каждую вошли по полдюжине солдат со «шмайсерами» на изготовку. Они выстроились вдоль стен, держа пальцы на курке. Глаза их смотрели спокойно и цепко.

— Ну, ну, — пробормотал Кристиансен. — Вот для меня война и кончилась.

Внезапно наступившую тишину не нарушил, а скорее подчеркнул топот сапог: в зал вошел полковник. Он оглядел присутствующих. Гигант–хозяин, с изменившимся от страха лицом, торопясь подбежал к нему, опрокидывая на ходу стулья.

— Полковник Вайснер! — Не надо было обладать тонким слухом, чтобы уловить в голосе хозяина дрожь. — Ради Бога, что случилось?..

— Вы тут ни при чем, мой друг, — слова звучали успокаивающе, но тон, каким они были сказаны, не позволял расслабиться. — Но у вас тут скрываются враги государства!

— Враги! — Цвет лица хозяина стал из розового бледно–серым. Кроме Того, он начал заикаться. — Кк–ак? У? Ме–ня? У Йозефа Вартмана?

— Тихо! — полковник поднял руку, требуя внимания. — Мы разыскиваем дезертиров из Штутгартской военной тюрьмы. При побеге они убили двух офицеров и сержанта. Следы ведут сюда.

Смит кивнул и прошептал на ухо Шэфферу:

— Очень умно. Очень.

— Итак, — лающим голосом продолжал Вайснер, — если они здесь, то скоро будут в наших руках. Прошу старших офицеров 13–го, 14–го и 15–го отрядов выйти вперед. — Он подождал, пока два майора и капитан встали перед ним по стойке «смирно». — Вы знаете в лицо всех ваших людей?

Все трое кивнули.

— Хорошо. Вам следует…

— Нет необходимости, полковник, — Хайди вышла из–за стойки бара и встала перед Вайснером, почтительно убрав руки за спину. — Я знаю человека, которого вы ищете. Их главаря.

— А! — улыбнулся полковник Вайснер, — очаровательная…

— Хайди, герр полковник. Я обслуживала ваш столик в Шлосс Адлере. Вайснер галантно поклонился.

— Разве можно вас забыть!

— Вот он, — ее лицо пылало гражданским гневом и радостью от возможности выполнить свой долг. Театральным жестом она указала на Смита. — Вот, кого вы ищете, герр полковник. Он — он меня ущипнул!

— Милая Хайди! — полковник Вайснер снисходительно улыбнулся. — Если мы станем арестовывать каждого, кто попытается…

— Дело не в том, герр полковник. Он спросил меня, что я знаю или слышала о человеке, которого называют генералом Карнаби.

— Генералом Карнаби! — улыбка слетела с губ полковника. Он посмотрел на Смита, подал знак своему патрулю и вновь обратился к Хайди. — И что же вы ему ответили?

— Герр полковник! — Хайди распирало ощущение важности собственной персоны. — Надеюсь, я достойная дочь Германии. И я дорожу доверием, которое оказывают мне в замке. — Она указала в угол зала. — Капитан гестапо фон Браухич может за меня поручиться.

— Нет нужды. Мы не забудем ваш поступок, милое дитя. — Он отечески потрепал ее по щеке, потом обернулся к Смиту, и в голосе его зазвучал металл.

— Где ваши соучастники? Отвечайте немедленно.

— Немедленно, мой дорогой полковник? — Взгляд, который Смит бросил на Хайди, был столь же холоден, как голос полковника. — Извольте сперва расплатиться. Сначала тридцать Серебреников даме…

— Вы болван, — презрительно отозвался полковник Вайснер. — Хайди — истинная патриотка.

— Это точно, — серьезно подтвердил Смит.

Мэри с ужасом наблюдала, стоя за занавеской в неосвещенной комнате Хайди, как Смита и его людей вывели из «Дикого оленя» и сопроводили туда, где стояло несколько военных автомобилей. Пленников быстро рассадили по двум машинам, взревели моторы, и через минуту они скрылись за поворотом. Мэри постояла, уставившись невидящими глазами на падающий снег, потом плотно задернула занавески и ушла вглубь комнаты.

— Как же это случилось? — прошептала она. Чиркнула спичка — Хайди зажгла масляную лампу.

— Ума не приложу, — пожала плечами Хайди. — Кто–то, должно быть, напел полковнику Вайснеру. А я указала пальцем.

— Ты… ты?

— Его все равно вычислили бы через пару минут. Они тут чужаки. Зато теперь мы с тобой вне подозрений.

— Вне подозрений! — Мэри недоверчиво посмотрела на нее. — Но мы же теперь отрезаны от своих!

— Ты так считаешь? — задумчиво протянула Хайди. — А мне в этой ситуации больше жаль полковника Вайснера, чем майора Смита. Наш майор нигде не пропадет. Или начальство в Уайтхолле нам лгало? Когда мне сообщили, что он должен сюда прибыть, добавили, что я должна слепо доверять ему. Он, как штопор, — именно так они сказали, — вывернется из самой безнадежной ситуации. Интересно они там, в Уайтхолле, выражаются. Так что я верю в него. А ты разве нет?

Ответа не последовало. В глазах Мэри стояли слезы. Хайди тронула ее за плечо и мягко спросила:

— Ты сильно любишь его?

Мэри молча кивнула.

— А он тоже тебя любит?

— Не знаю. Просто не знаю. Он с головой ушел в эти дела, — с трудом выговорила Мэри, — и даже, если любит, сам себе в этом не признается.

Хайди с минуту смотрела на нее, качнула головой и сказала:

— Зачем только они тебя послали! Разве ты сможешь… — она осеклась, снова мотнула головой и неожиданно закончила: — Поздно уже. Пошли. Нельзя заставлять ждать фон Браухича.

— Но если он не сможет убежать? Да и как тут убежишь! — она раздраженно ткнула пальцем в бумаги, валявшиеся на постели. — Ведь они первым делом свяжутся с Дюссельдорфом насчет этих рекомендаций.

Хайди спокойно ответила:

— Он не бросит тебя в беде.

— Да, — печально согласилась Мэри, — вряд ли он так поступит.

Большой черный «мерседес» мчался по занесенной снегом дороге, проложенной вдоль озера. «Дворники» едва справлялись с густыми хлопьями, которые плотно ложились на лобовое стекло. Это была очень дорогая и комфортабельная машина, но ни сидевший рядом с водителем Шэффер, ни Смит на заднем сиденье не ощущали ни малейшего удобства — ни физического, ни морального. Если говорить о моральной стороне дела, то перед ними маячила мрачная перспектива: операция обречена на провал, не успев начаться. О физической и говорить нечего: того и другого стиснули с обеих сторон : Шэффера — водитель и охранник, Смита — тоже охранник и сам полковник Вайснер; к тому же у них сильно ныли ребра — парни при «шмайсерах», уперев стволы в бок пленникам, дали им как следует прочувствовать свою боевую мощь.

Насколько Смит мог судить, они находились где–то на полдороге от деревни до казарм. Еще полминуты — и они въедут в ворота лагеря. Всего полминуты. И ни секунды больше.

— Остановите машину! — холодным, властным тоном с ноткой угрозы произнес Смит. — Немедленно, слышите? Мне нужно подумать.

Полковник Вайснер с изумлением уставился на него. Смит даже не обернулся в его сторону. Казалось, он едва сдерживает гнев — гнев человека, чьи приказы всегда выполняются беспрекословно, отнюдь не жертвы, покорно идущей на смерть. Вайснер поколебался, но все же отдал приказ притормозить.

— Ну и болван же вы! Круглый идиот! — гневный голос Смита звучал тихо и зловеще, так тихо, что только полковник мог услышать его. — Вы почти наверняка все испортили, и, если это так, клянусь Богом, утром вы лишитесь погон!

«Мерседес» скатил на обочину и остановился. Передняя машина исчезла в темноте. Вайснер резко, но с едва заметной дрожью в голосе, спросил:

— Какого черта, что вы болтаете?

— Вам, конечно, известно об американском генерале Карнаби? — Смит приблизил сощуренные глаза к лицу Вайснера. — Ну? — он словно выплевывал слова в лицо полковнику.

— Вчера вечером я обедал в Шлосс Адлере. Я…

Смит ответил взглядом, полным недоверия.

— Полковник Пауль Крамер, начальник штаба Канариса, вам рассказал?

Вайснер молча кивнул.

— А теперь это разнеслось по всем углам. С ума сойти можно. Боже, теперь точно покатятся головы, — он потер ладонью глаза, бессильным жестом уронил руку, невидящим взглядом посмотрел вперед и, качнув головой, медленно выговорил:

— Сам я не могу принять решение, — он достал из кармана удостоверение и протянул Вайснеру, который изучил его в тусклом свете фонарика. — Немедленно в казармы! Мне нужно срочно связаться с Берлином. Мой дядя даст инструкции.

— Ваш дядя? — Вайснер с усилием оторвался от документа, голос его дрожал, как и луч фонарика, который он держал в руке. — Генрих Гиммлер?

— А кто же вы думали, — рявкнул Смит. — Микки Маус? — Он понизил голос до шепота. — Искренне желаю вам никогда не иметь счастья встретиться с ним, полковник Вайснер.

Смит дал Вайснеру возможность немножко оправиться от неожиданности и прийти в себя, потом наклонился вперед и довольно чувствительно ткнул в бок водителя.

— В казармы, живо!

Автомобиль рывком взял с места. Шоферу было достаточно того, что он успел услышать из уст племянника страшного Генриха Гиммлера, шефа гестапо. Смит повернулся к охраннику, сидевшему сбоку.

— Прекрати пихать меня в бок этой дурацкой штукой! — он со злостью оттолкнул от себя ствол автомата.

Охранник, который тоже слыхал про Гиммлера, кротко прибрал свой «шмайсер». В следующую секунду он согнулся от дикой боли, получив удар в живот прикладом своего же автомата, а еще через секунду полковник Вайснер прилип к стеклу «мерседеса», ствол того же «шмайсера» уперся ему в правое ухо.

— Если ваши люди шевельнутся, убью на месте.

— О'кей, — раздался с переднего сиденья голос Шэффера. — Их пушки у меня.

— Останавливай, — скомандовал Смит.

Машина затормозила. Через лобовое стекло видны были огни пропускного пункта казарм. До них было метров двести. Смит подтолкнул Вайснера автоматом.

— На выход!

Несмотря на душившую его ярость, Вайснер понял, что ему придется послушаться приказа. Он вышел из машины.

— Три шага вперед, — скомандовал Смит. — Лицом в снег. Руки за голову. Шэффер, держи их на прицеле.

Через двадцать секунд Шэффер сидел за баранкой «мерседеса». Три человека лежали лицом вниз в снегу, четвертый все еще корчился от удара на обочине.

— Неплохо исполнено, молодой Гиммлер, — одобрительно сказал Шэффер.

— Редко так везет, — трезво оценил положение дел Смит. — Поосторожнее возле казарм, как бы часовые чего не заподозрили.

Со скоростью двадцать миль в час они миновали главные ворота и, как им показалось, все сошло благополучно. Еще бы, на радиаторе автомобиля развевался треугольный флажок — личный штандарт коменданта лагеря, и, ясное дело, никому бы не пришло в голову следить за передвижениями полковника Вайснера.

Через полмили за вторыми воротами дорога, следуя извиву озера, резко повернула направо. Опасный поворот был отмечен белым штакетником, который при иных обстоятельствах был бы хорошо заметен, но в эту ночную пору, заметенный снегом, неразличимо слился с окружающей белизной. Шэффер притормозил на повороте. По его лицу явно пробежала какая–то мысль, он сильнее нажал на тормозную педаль и вопросительно взглянул на Смита.

— Отличная идея, — теперь пришел черед Смита выражать одобрение партнеру. — Из тебя еще получится неплохой агент.

«Мерседес» остановился. Смит собрал автоматы и пистолеты, отобранные у Вайснера и его парней, включил зажигание и выскочил из двинувшейся вперед машины. Просунув руку через боковое окно дверцы водителя, он держал руль, прибавляя ходу по мере того, как разгонялся «мерседес». За несколько метров до обрыва он в последний раз скорректировал направление и резко отскочил в сторону. Деревянный штакетник не смог сдержать мчащуюся на него громаду. Рев мотора, работавшего на максимальных оборотах, заглушил треск дерева; «мерседес» прошел сквозь преграду как нож сквозь масло, перевалил через край обрыва и исчез из виду.

Смит и Шэффер остановились у неповрежденной секции штакетника, успев увидеть, как автомобиль, перевернувшись вверх дном, все еще с горящими фарами, ударился о поверхность озера. Высоко поднявшийся подсвеченный фарами столб воды расцвел радугой. Когда вода улеглась, в озере хорошо было видно место, где утонула машина — огни ее горели по–прежнему. Смит и Шэффер переглянулись, и Смит стянул свою форменную фуражку и швырнул ее вниз. Она упала на пузырящуюся воду, фосфоресцирующую огнями исходящего снизу света. Потом свет погас.

— Невелика беда, — отходя от штакетника, пожал плечами Шэффер. — Тачка–то не наша. Ну что, возвращаемся в деревню?

— Ни в коем случае, — откликнулся Смит. — Пошли. В другое место.

Сжимая в руках добытое оружие, они двинулись в том направлении, в котором ехали. Не успели они пройти и полусотни метров, как услышали гул моторов и увидели огни фар, осветивших проломанный штакетник. В считанные секунды Смит и Шэффер укрылись в сосняке.

— Вон оно что, герр полковник, — сержант альпийских стрелков с автоматом наперевес опасливо наклонился над краем обрыва. — Слишком большая скорость, слишком поздно оценили обстановку. Глубина озера в этом месте больше ста метров, герр полковник. Так что с концами.

— Может, с концами, а может, и нет. Эти мерзавцы способны на что угодно. — Голос полковника Вайснера отчетливо доносился до ушей тех, о ком шла речь. В нем звучала досада. — Они запросто могли все это подстроить, чтобы нас обдурить. Часть людей пошлите поискать в роще. Пусть прочешут местность с фонарями. Еще часть людей отправьте машиной на полкилометра в сторону лагеря. Вы с ними, сержант. И пусть несколько человек рассредоточатся вдоль обрыва. Выполняйте.

Шэффер посмотрел на Смита.

— Насколько я понимаю текущий момент, босс, вряд ли стоит сейчас двигаться в деревню. Вот ведь старая лиса этот Вайснер, а?

— А я что говорил? — пробурчал Смит. — О'кей, о'кей. Не спорю.

Прошло пять минут. Сквозь редкий снег, пробивающийся через густые ветви сосен, засветились огоньки фонарей. Это означало, что цепочка солдат, шаря перед собой фонарями, двинулась на юг в поисках беглецов. Полковник Вайснер нервно прохаживался взад–вперед возле своего автомобиля. Голова его мерно покачивалась, как будто в такт мыслям. Он часто поглядывал на часы. Смит заметил, что он подошел к штакетнику, там где он уцелел, и внимательно вгляделся в гладь Голубого озера.

Вскоре послышались неясные голоса возвращавшихся солдат. Сержант подошел к машине полковника и доложил:

— Никаких следов, герр полковник.

— Неоткуда им и взяться, — буркнул Вайснер. — Там на воде плавает фуражка. Жалкий конец для таких отважных ребят, сержант. Жалкий конец.

Глава 5

Вагончик фуникулера медленно поплыл от нижней станции, начав свой долгий подъем к замку. Опасный, просто невозможный подъем, подумала Мэри. Вглядевшись в темноту сквозь лобовое стекло, она различила в снежной пелене первую опору. Вторая и третья были еще не видны, их присутствие угадывалось по парящим в небе огонькам. Не она же первая одолевает этот путь, тупо вертелось в ее мозгу, люди постоянно ездят на этой штуковине, и ничего. Вагончик, рассчитанный на двенадцать пассажиров, снаружи был выкрашен в яркий красный цвет, внутри хорошо освещен. Сидений в нем не предусматривалось, но вдоль стен тянулись поручни. Их необходимость вырисовывалась немедленно и с угрожающей очевидностью. Яростный ветер безжалостно раскачивал утлый вагончик. Кроме двух солдат и одного штатского пассажирами были фон Браухич, Мэри и Хайди. Хайди как опытная старожилка надела толстое шерстяное пальто и меховую шапку. Фон Браухич, держась одной рукой за поручни, другой обнимал за плечи Мэри. Ободряюще улыбнувшись ей, он спросил:

— Страшно?

— Нет, — ответила она совершенно искренне, потому что теперь у нее просто не осталось сил, чтобы бояться. К тому же, даже в самой безнадежной ситуации она оставалась профессионалом. — Нет, не страшно. Но меня мутит. А этот фуникулер никогда не срывается?

— Никогда, — фон Браухич вложил в ответ всю присущую ему убедительность. — Держитесь за меня, и все будет в порядке.

— Прежде то же самое он говорил мне, — холодно сказала Хайди.

— Фрейлейн, — терпеливо объяснил Браухич, — я щедро одарен Господом, но мне не удалось отрастить себе третью руку. И потом — привилегия гостям.

Спрятав в ладони горящую сигарету, Шэффер, опершись о телеграфный столб, внимательно вглядывался вдаль. И спрятанная сигарета, и озадаченное выражение лица объяснялись непонятными событиями у ворот казармы. Там царило оживление: освещенные ярким светом прожекторов, туда–сюда сновали охранники. Шэффер переменил положение и посмотрел вверх. Снег почти прекратился, луна готова была выйти из облаков, и в ее неясном свете смутно виднелась на поперечине столба фигура Смита. Майор деловито орудовал ножом, уникальным приспособлением, снабженным в числе прочих нужных вещей кусачками для проволоки. Восемь раз щелкнули кусачки, и восемь концов телефонного провода упали на–снег. Смит сложил нож, спрятал в карман, обхватил руками столб, соскользнул вниз и ухмыльнулся.

— Пустячок, а приятно.

— Это отвлечет их маленько, — согласился Шэффер.

Прихватив автоматы, они двинулись на восток, скрывшись за стволами сосен.

Вагончик раскачивался сильнее прежнего. Он вышел на последнюю дистанцию пути — почти вертикальный подъем. Рука фон Браухича по–прежнему лежала у Мэри на плече, сама она все так же смотрела в темноту, прижавшись лицом к стеклу. Ей казалось, что они уже достигли небес. В разрыве облаков выплыла луна и осветила сказочный замок. Теперь ей сделалось по–настоящему страшно, она облизала пересохшие губы и инстинктивно передернула плечами. Это не ускользнуло от бдительного ока фон Браухича. Он уже наверное в двадцатый раз за это краткое путешествие ободряюще сжал ей плечо.

— Не беспокойтесь, фрейлейн. Все будет хорошо.

— Надеюсь, — ответила она едва слышно.

Неожиданно разлившийся по долине лунный свет Смиту и Шэфферу был совсем некстати. Они как раз старались по возможности незаметно прокрасться к багажному отделению станции. К счастью, оставаясь в тени навеса, они прошли вдоль путей до гидравличесго амортизатора, где кончалась линия, и посмотрели вверх. Как ясным днем контрастно выделялось красное на белом — к нижней станции приближался вагончик фуникулера; второй как раз преодолевал последние метры пути к верхней станции, над которой блестел под луной Шлосс Адлер. Смит нагнулся к замку багажного отделения, достал отмычку. Через несколько секунд они с Шэффером были уже внутри. Смит нашел место, где они оставили свое снаряжение, отрезал кусок нейлоновой веревки, обмотал ее вокруг пояса и сунул в холщовую сумку несколько Ручных гранат и взрывчатку. Тут Шэффер выразительно откашлялся, и Смит вопросительно посмотрел на него.

— Босс, — сказал он, сопроводив это короткое слово кивком на окно. — Босс, вам не приходило в голову, что полковник Вайснер мог догадаться о нашем тайнике? Я к тому, что к нам могут наведаться гости.

— Что верно, то верно, — признал Смит. — Странно будет, если нас тут не навестят. Поэтому я и отрезал от веревки лишь кусок и забрал гранаты и взрывчатку только из наших с тобой рюкзаков. Так что пропажу не заметят — моток огромный, от него почти не убыло, а что было в наших рюкзаках, никто не знает.

— А рация…

— Если мы выйдем на связь отсюда, нас сразу засекут. Если возьмем ее с собой, они поймут, что «мерседес» ушел на дно без нас. Так ведь?

— Примерно так.

— Так что пойдем на компромисс. Мы вынесем ее отсюда, но сразу после связи в безопасном месте вернем.

— Что вы имеете в виду под «безопасным местом»? — прямодушно спросил Шэффер. — В целой Баварии для нас не найдется такого места.

— Одно есть, в двадцати метрах отсюда. — Он кинул Шэфферу связку отмычек. — Тебе никогда не приходилось бывать в баварском дамском туалете?

Шэффер поймал связку, посмотрел Смиту прямо в лицо, качнул головой и вышел. Светя перед собой фонариком, он шел вдоль путей, пока луч фонаря не осветил дверь с надписью «Damen». Шэффер пожал плечами и принялся подбирать отмычку.

Медленно, натужно вагончик фуникулера одолел последние метры подъема, вошел под крышу верхней станции, судорожно дернулся и остановился. Дверь открылась, и пассажиры вышли. Они проследовали через станцию, встроенную в северо–западную часть фундамента замка, по тоннелю с тяжелыми железными дверями, охраняемыми часовыми. Выйдя из верхних ворот, они оказались у двора замка, вход в который закрывали массивные чугунные ворота, где стояли вооруженные до зубов солдаты с доберман–пинчерами. Во дворе было светло как днем — свет падал из незанавешенных окон. Посередине двора разместился геликоптер, доставивший утром в Шлосс Адлер рейхсмаршала Роземейера. Пилот или механик под брезентовой накидкой, только мешавшей ему, потому что снег уже кончился, копался в моторе, светя себе небольшой, но мощной дуговой лампой. Мэри обернулась к фон Браухичу, все еще по–хозяйски державшему ее за плечо, и жалобно улыбнулась.

— Сколько тут солдат! Вообще, кругом одни мужчины, а женщин совсем не видно. А если мне захочется совершить побег из этого мужского царства?

— Легче легкого. — И фон Браухич одарил ее очаровательнейшей из своих улыбок. — Вы прыгаете из окна спальни, летите сто метров вниз — и вот она, свобода!

Дамская комната на вокзале оказалась довольно непрезентабельным уголком, бедно обставленным грубо сколоченным столом, жесткими скамьями и стульями на выщербленном полу. Превзойти его по части аскетичности могло бы только подобное учреждение в Англии. В черной железной печке угасал огонь.

Смит уселся на столик, поставил перед собой рацию, вынул из кармана шифровальную книжку и листок бумаги. Он проверил текст, выпрямился и протянул книжку Шэфферу.

— Сожги! Каждую страницу отдельно.

— Каждую отдельно? Всю книжку. А она нам больше не понадобится?

Смит отрицательно покачал головой и взялся за настройку рации.

В штабе разработки операций в Уайтхолле было гораздо теплее. Сосновые поленья весело трещали в огромном камине. Двое мужчин, сидевших по обеим его сторонам, выглядели далеко не такими молодцами, как двое тех, что сидели в эту минуту возле затухающих угольков в Баварских Альпах. Адмирал Ролленд и полковник Уайет–Тернер откровенно клевали носами. Но как только раздался сигнал вызова из большого передатчика, возле которого дежурил гражданский радист, сон как рукой сняло. Они переглянулись и вскочили с мест.

— Бродсворд вызывает Дэнни Боя. — Голос звучал тихо, но отчетливо. — Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Слышите меня? Прием.

Радист проговорил в микрофон:

— Слышу вас. Прием.

— Готовы? Прием.

Ролленд и Уайет–Тернер стояли за плечом радиста, который быстро наносил на бумагу бессвязные буквенные сочетания. Через несколько секунд текст был расшифрован: «Торренс–Смиз убит, Томас, Кристиансен и Каррачола арестованы».

Пробежав глазами текст, Ролленд и Уайет–Тернер как по команде взглянули друг на друга с одним и тем же мрачным выражением лиц. А карандаш радиста выводил на бумаге дальнейший текст: «Неприятель считает, что Шэффер и я мертвы. Рассчитываем, войти внутрь в течение часа. Подготовьте транспорт через девяносто минут. Прием»

Адмирал Ролленд выхватил микрофон у радиста.

— Бродсворд! Бродсворд! Вы знаете, кто я, Бродсворд?

— Я знаю, кто вы сэр. Прием.

— Уходите. Бродсворд. Уходите немедленно. Спасайтесь. Прием.

— Вы… должно быть… шутите. — Эти слова были произнесены медленно, с долгими паузами.

— Вы меня слышали? — Ролленд проговорил это особо отчетливо. — Вы меня слышали? Это приказ, Бродсворд.

— Мэри уже там. Конец связи.

Передатчик умолк.

— Он прекратил передачу, сэр, — тихо сказал радист.

— Прекратил, — автоматически повторил Ролленд. — Боже мой — прекратил.

Уайет–Тернер вернулся к камину и опустился в кресло. Он будто сделался меньше ростом.

— Это моя вина, — едва слышно прошептал полковник, невидяще посмотрев на адмирала Ролленда, севшего напротив. — Я один во всем виноват.

— Мы сделали то, что должны были сделать. Мы оба виноваты, полковник, к тому же идея была моя. — Он перевел глаза на огонь. — И за это мне отвечать особо.

— Это самый тяжелый день в моей жизни, — угрюмо проговорил Уайет–Тернер. — Хуже не придумаешь. Я, наверное, стал слишком стар.

— Все мы, наверное, стали слишком старыми. — Правым указательным пальцем Ролленд начал загибать пальцы левой руки. — Кабинет начальника штаба, Портсмут. Сработала сигнализация. Ничего не пропало. Раз.

— Ничего, — устало подтвердил Уайет–Тернер. — Но явно сняты фотокопии.

— Второе. Саутгемптон. Пропала схема передвижения кораблей. Третье. Плимут. Сигнализация в штаб–квартире ВМС не работает. И мы не знаем, что это означает.

— Можно догадаться.

— Догадаться можно. Дувр. Исчезает план гавани Малберри. Ошибка? Халатность? Неизвестно. Пятое. Пропал сержант охраны штаба в Бредли. Это может означать, что угодно.

— Да, что угодно. Там хранились схемы всех береговых передвижений войск по плану операции «Оверлорд».

— И, наконец, последнее. Получены донесения из Франции, Бельгии, Нидерландов. Четыре явно ложные. Три остальных невозможно проверить…

Они надолго замолчали. Прервал паузу Уайет–Тернер.

— Если раньше могли быть какие–то сомнения, теперь они рассеялись. — Он сказал это, на поднимая глаз от огня. — Немцы всюду насовали своих людей, а у нас на континенте почти никого не осталось. И вот теперь пришла очередь Смита и его группы.

— Смита и его группы, — эхом отозвался Ролленд. — Смита и его группы. Их можно уже списать.

Уайет–Тернер спросил, понизив голос так, чтобы не услышал радист:

— И операцию «Оверлорд», сэр?

— И операцию «Оверлорд» тоже, — пробормотал Ролленд.

— Разведка — главное в современной войне, — горько изрек Уаиет–Тернер. — Я, кажется, не первый провозгласил эту истину?

— Без разведки как без рук. — Адмирал Ролленд нажал кнопку селектора. — Подайте мою машину. Вы со мной, полковник? На аэродром?

— И гораздо дальше. Если позволите, сэр.

— Мы ведь все обсудили, — пожал плечами адмирал. — Хотите кончить самоубийством?

Уайет–Тернер достал из шкафа автомат «стен» и, повернувшись к Ролленду, улыбнулся:

— Нет. Но готов встретиться с неприятелем, сэр.

— Что ж, если так хотите… — без улыбки ответил адмирал.

— Слыхал, что сказал этот парень? — Смит выключил передатчик и стрельнул глазами в Шэффера. — Можем выйти из игры.

— Сейчас? Сейчас смываться? — зло переспросил Шэффер. — Разве не понятно, что, если мы смоемся, через несколько часов они доберутся до Мэри? — Он многозначительно помолчал, словно убеждаясь, что Смит постиг смысл сказанного, и закончил: — А как только они возьмут ее, через десять минут у них в руках будет Хайди.

— Ну, ты даешь, лейтенант, — попробовал урезонить его Смит, — ты всего–то пять минут и видел, ее.

— Ну и что? А сколько Антоний разговаривал с Клеопатрой? А Парис с Еленой? А Ромео? — Он запнулся и с вызовом выпалил: — И мне плевать, что она иностранка, из вражеской страны.

— Она родилась и выросла в Бирмингеме, — устало проговорил Смит.

— Англичанка?

— Пошли, — скомандовал Смит. — Давай отнесем рацию. С минуты на минуту могут заявиться посетители.

Они отнесли передатчик в багажное отделение, заперли за собой дверь и уже приближались к воротам станции, когда послышался шум грузовиков, едущих с сиреной. Свет фар залил станционную площадь у ворот. Смит и Шэффер вжались в стену здания вокзала. Ведущий грузовик резко затормозил метрах в десяти от них.

Они прошмыгнули через рельсы и спрятались в густой тени за помещением касс. Сержант, который руководил поисками на берегу озера, в сопровождении четырех солдат, вышибив из автомата замок, зашел в багажное отделение, светя фонарем. Почти тут же он вновь показался на пороге.

— Передайте капитану. Они не врали. Снаряжение здесь! — Один из солдат побежал с донесением, а остальным он скомандовал: — Вытаскивайте их барахло и грузите в машину.

— Мои последние носки, — жалобно процедил Шэффер. — А также зубная щетка и…

Он осекся. Смит схватил его за руку. Сержант остановил солдата, который тащил рацию, взял ее в руки и замер. Его освещенное чьим–то фонариком лицо хорошо было видно: удивление сменилось на нем сначала непониманием, а потом твердой уверенностью.

— Капитан, — крикнул сержант. — Капитан! Офицер появился почти сразу.

— Рация, капитан! Она теплая, очень теплая! На ней работали не больше пяти минут назад.

— Не больше пяти минут назад? Невозможно! — Он уставился на сержанта. — Если только…

— Да, герр капитан, если только…

— Окружить станцию, — громко скомандовал капитан. — Обыскать все помещения.

— Господи, — простонал Шэффер. — Ну что бы им не оставить нас в покое!

— Живо! — скомандовал Смит. Он взял Шэффера за руку, и они двинулись вперед до знакомой двери в дамскую комнату. Стараясь не греметь, Смит в несколько секунд открыл отмычкой замок. Они вошли внутрь и заперлись.

— Эта строка не украсит моего некролога, — печально заметил Шэффер. Слова были сказаны легко, но смысл их был невесел.

— Какая именно?

— «Отдал жизнь за родину в женском туалете в Верхней Баварии». А что говорят наши друзья по ту сторону двери?

— Если заткнешься, можем услышать.

— Когда я говорю «все помещения», это значит все! — пролаял капитан командным голосом. — Если дверь заперта, взломайте. Если не можете взломать замок, прострелите его. Если не хотите через пять минут сдохнуть, держите в уме, что это крайне опасные типы, наверняка вооруженные украденными «шмайсерами». И своего оружие у них полно. Не пытайтесь брать живыми. Стреляйте на поражение.

— Ну, слышал? — спросил Смит.

— Боюсь, что да.

Раздался щелчок — Шэффер взвел затвор. Они стояли плечом к плечу в полной темноте, прислушиваясь к звукам — перекличке голосов, стуку прикладов о дерево, треску ломавшейся доски, случайной автоматной очереди: видимо, дверь никак не открывалась… Преследователи приближались.

— Так, теплее… — пробормотал Шэффер.

Невидимая рука, схватив за ручку дверь, яростно затрясла ее. Смит и Шэффер, не говоря ни слова, прижались к стене по обеим сторонам дверного проема. Тяжелый удар едва не вышиб дверь. Другой — и дверь начала подаваться. Еще два таких, подумал Смит, — и все. Но удары прекратились.

— Господи, Ганс, — сказал голос за дверью, — что у тебя в башке — ты что, читать не умеешь?

— А что? — начал было другой голос обиженным тоном, но тут же перешел на извиняющийся. — Damen! Mein Gott! Damen!

— Вот если бы ты провел столько лет, как я, на русском фронте… — дальше уже не было слышно.

— Благодарю тебя, Господи, за наше общее англосаксонское наследие, — жарко прошептал Шэффер.

— Ты это о чем? — осведомился Смит. Он опустил «шмайсер» и обнаружил, что ладони у него вспотели.

— О неуместном чувстве приличия, — пояснил Шэффер.

— Это чувство пришлось как нельзя более кстати, как и высокоразвитый инстинкт самосохранения, — сухо прокомментировал Смит. — Как по–твоему, хочется ли встречаться с парочкой патентованных убийц, вроде нас с тобой, зная, что первый, кто попадет под руку, тут же будет срезан автоматной очередью? Поставь себя на их место. Каково было этим ребятам? Тебе бы такое понравилось?

— Мне бы не понравилось, — честно признался Шэффер.

— Вот и им тоже. Поэтому они и схватились за первый же предлог не слишком усердствовать. Думаешь, они вправду решили, что нас тут никак не может быть? Просто им меньше всего на свете хотелось нас обнаружить.

— Идите вы со своей психологией. Главное — Шэффер спасен! Спасен!

— Не уверен, — отрезал Смит.

— А в чем дело? — осторожно поинтересовался Шэффер.

— Мы с тобой, — тоном школьного учителя объяснил Смит, — не единственные, кто способен поставить себя на место другого. Можешь смело прозакладывать свою башку за то, что и капитан, и особенно сержант кумекают не хуже нашего — видел, как он насчет рации–то сообразил. Кто–нибудь из них наверняка наткнется на эту закрытую дверь и заставит солдат рискнуть ради посмертного железного креста. То есть я хочу сказать, что Шэффер еще не спасен.

— Что же будем делать, босс? — тихо спросил Шэффер. — Это уже не смешно.

— Организуем диверсию. Вот отмычка. Вставь ее в замок и будь готов повернуть в любой момент. Придется поспешить — этих ребят долго дурачить не получится.

Он достал гранату, прошел к окну в комнате. Оно замерзло, но Смит нащупал замок и тихонько приоткрыл раму. Крайне осторожно, дюйм за дюймом он увеличивал щель и наконец смог просунуть наружу голову.

Голову ему не отстрелили. Пятеро солдат, став цепью метрах в десяти от него, направили автоматы в сторону входной двери. Мечтают пристрелить, как кроликов, подумал Смит.

Его внимание привлек пустой грузовик, стоящий рядом со зданием — свет его фар и помог Смиту отыскать окно, в которое он сейчас глядел. Рассчитывая на то, что грузовик сделан по обычному типу, майор выдернул чеку, сосчитал до трех, швырнул ее под задние колеса и прижался к стене умывальной.

Два взрыва — гранаты и бензобака — раздались почти одновременно. На голову Смиту посыпались осколки разбитого стекла; в барабанные перепонки ударило взрывной волной. Смит не сделал никакой попытки узнать масштабы причиненных им разрушений — и менее всего из–за недостатка времени. Просто потому, что высунуть голову из окна в ярком зареве горящего грузовика значило бы совершить самоубийство. К тому же ветер погнал языки огня прямо на помещение, в котором они находились. Смит на четвереньках прополз через умывальную комнату и поднялся на ноги только в раздевалке.

Шэффер, держа в руке отмычку, вставленную в замок, при виде Смита тотчас приоткрыл дверь.

— В горы, босс? — осведомился он.

— В горы.

Железнодорожные пути, как и следовало ожидать, оказались безлюдны — все бросились к грузовику. Смит и Шэффер добежали до грузовика и не сбавляли темпа, пока не почувствовали себя в относительной безопасности на взгорье восточной границы деревни. Тут они наконец смогли перевести дыхание и поглядеть назад. Станция горела. Не то, чтобы вся занялась огнем, но рыжие сполохи и столбы черного дыма, поднимавшиеся в разных местах, оставляли мало надежды на то, что пожар можно будет скоро потушить.

— Не позавидуешь им сейчас, — сказал Шэффер.

— Да, пожалуй.

— Значит, они скорее всего смоются оттуда вслед за нами. В замке они держат доберман–пинчеров и в лагере наверняка тоже. Приведут их на станцию, дадут чего–нибудь нашего понюхать, те возьмут след — вот и все. От Смита и Шэффера клочья полетят. Я еще могу справиться с егерями, босс, но перед доберман–пинчерами я пас.

— А я думал, ты только лошадей боишься.

— Мне все равно, лошади или доберманы. Я боюсь всех четвероногих. — Он бросил мрачный взгляд на горящую станцию. — Ветеринар из меня бы не получился.

— Не грусти, — подбодрил его Смит. — Мы тут не задержимся настолько, чтобы успеть встретиться с твоими четвероногими друзьями.

— Нет? — недоверчиво переспросил Шэффер.

— Пора нам с тобой в замок. Мы ведь для того и явились. Не забыл?

— Да нет, не забыл. — Языки пламени уже достигали метров десяти в высоту. — Вот пришли и загубили симпатичную станцию…

— Это, между прочим, вражеская была станция, — напомнил Смит. — Пошли. Поглядим, какой прием нам подготовили в Шлосс Адлере.

Как раз в эту минуту Мэри Эллисон получила возможность оценить гостеприимство замка. Ей оно показалось весьма прохладным. Шагая вместе с фон Браухичем и Хайди, она оглядывала огромный зал: каменные стены, плиты, темный дубовый потолок. Дверь в дальнем конце зала открылась, и оттуда вышла девушка. В ней чувствовалась особая уверенность, даже властность; она не шла, а шествовала по огромному залу. Нельзя было не признать, что девушка была отменно хороша: высокая, белокурая, голубоглазая. Такую девушку можно было изображать на плакатах в третьем рейхе. Но смотрели эти голубые глаза очень холодно.

— Добрый вечер, Анна–Мария, — приветствовал ее фон Браухич. Его голосу тоже недоставало сердечности. — Это новенькая, фрейлейн Мария Шенк. Мария — это секретарь полковника, она курирует женский персонал.

— Долго добирались сюда, Шенк? — Голос у Анны–Марии был достаточно мягок, но жесткая интонация лишала его обаяния. Еще более ледяным тоном она обратилась к Хайди: — А вы почему здесь? Если мы и позволили вам обслуживать полковника, когда он принимает гостей…

— Хайди — кузина этой девушки, — резко оборвал ее фон Браухич. — И это я разрешил ей прийти сюда. — Последним подразумевалось, что ей не следует совать нос в чужие дела. Анна–Мария бросила на него выразительный взгляд, но не стала продолжать тему. Мало кто осмеливался возражать фон Браухичу.

— Сюда, Шенк, — Анна–Мария жестом указала на боковую дверь. — Я должна задать вам несколько вопросов. Мэри посмотрела на Хайди, потом на фон Браухича, который, пожав плечами, успокоил ее.

— Обычное дело, фрейлейн. Боюсь, вам придется это сделать.

Мэри вошла в комнату вслед за Анной–Марией. Дверь тяжело затворилась за ними. Хайди и фон Браухич переглянулись. Хайди поджала губы, и выражение лица у нее теперь было точно такое, как у Анны–Марии. Фон Браухич по–стариковски развел руками, демонстрируя свое бессилие. Не прошло и минуты, как причина его беспомощности сделалась явной. Из–за двери послышался громкий голос, шум короткой возни и, наконец, крик боли. Фон Браухич вновь обменялся взглядом с Хайди и сразу же отвел глаза, обернувшись на звук приближавшихся шагов. К ним подходил плотный, средних лет господин. Цивильная одежда никого не могла обмануть: обветренное лицо и выправка выдавали в нем армейского офицера. Выбритый до синевы, с бычьей шеей, низким лбом и цепкими голубыми глазами, он напоминал карикатуру на прусского улана времен первой мировой войны. Но он, конечно, не был всего лишь почтенным ископаемым: фон Браухич приветствовал его с подчеркнутым уважением.

— Добрый вечер, полковник Крамер.

— Добрый, капитан. Добрый вечер, фрейлейн, — голос у него оказался неожиданно мягкий и вежливый. — Ждете кого–то?

Прежде чем они успели ответить, дверь открылась и вышли Анна–Мария и Мэри. При этом Мэри как будто вытолкнули из комнаты. Анна–Мария раскраснелась и несколько тяжело дышала, но сохранила свою арийскую надменность. Одежда Мэри была в беспорядке, волосы растрепались, на щеках виднелись следы слез.

— Все в порядке, — удовлетворенно объявила Анна–Мария. Увидев Крамера, она резко изменила тон. — Беседуем с новой служащей, герр полковник!

— В присущей вам профессиональной манере, как я вижу, — сухо отреагировал полковник Крамер, покачав головой. — Когда же мы наконец поймем, что порядочным юным девушкам не по нраву, когда шарят у них под юбкой, чтобы проверить, не куплено ли их бельишко где–нибудь на Пиккадили или на улице Горького?

— Но требования безопасности… — начала было оправдываться Анна–Мария.

— Да, да, — все так же недовольно перебил ее Крамер. — Но можно ведь поаккуратнее. — Он в раздражении отвернулся. Наблюдение за женским персоналом не входило в обязанности заместителя шефа германской секретной службы. Пока Хайди помогала Мэри привести в порядок одежду, он обратился к Браухичу.

— Беспорядки в деревне?

— Не по нашей части, — ответил фон Браухич, — ищут дезертиров. Крамер улыбнулся.

— Я отдал приказ полковнику Вайснеру говорить именно так. Но, по–моему, наши новые друзья — британские агенты.

— Что?

— Ничего удивительного. Прилетели за Карнаби. — Крамер произнес эти слова безмятежным тоном. — Расслабьтесь, капитан. Все в порядке. Через часок троих из них мы послушаем. Мне хотелось бы, чтобы вы присутствовали при этом. Надеюсь, беседа покажется вам занимательной и, так сказать, поучительной.

— Их было пятеро. Я сам видел их у «Дикого оленя».

— Именно было, — уточнил Крамер. — Осталось трое. Остальные — старший группы и еще один — на дне озера. Они свалились с обрыва на повороте.

Мэри, стоявшая спиной к мужчинам, пока Анна–Мария помогала ей привести себя в порядок, замерла на месте с окаменевшим лицом. Хайди схватила ее за руку и быстро проговорила:

— Моя кузина неважно себя чувствует. Можно, я провожу ее в комнату?

— Хорошо, — махнула рукой Анна–Мария. — Отведите ее в ту, которую вы здесь занимали.

Комната была похожа на монашескую келью, только устланную линолеумом. Из мебели — аккуратно заправленная железная кровать, крохотный стол, один стул, подвесной шкафчик — вот и все. Хайди заперла за собой дверь.

— Слышала? — опустошенно спросила Мэри. Лицо ее было смертельно бледным.

— Слышала и не поверила.

— С чего бы им врать?

— Они не врут — они этому и сами верят, — резко ответила Хайди. — Будет тебе забивать голову любовной чепухой, пора трезво поразмыслить. Майор Смит не из тех, кто сваливается с обрыва за здорово живешь.

— Объясни, что ты хочешь сказать, Хайди.

— Тогда успокойся и слушай. Я убеждена, что он жив. А коли так, он обязательно явится сюда, и представь только, что тебя тут не окажется. Ведь он на тебя рассчитывает!

Мэри смотрела на Хайди отсутствующим взглядом.

— И если ты ему не сможешь помочь, он погибнет. Погибнет по твоей вине. Разве он бы так поступил на твоем месте?

Мэри машинально покачала головой.

— Так вот, — быстро заговорила Хайди, достав из карманов и выложив на столик семь предметов. — Вот, смотри: «лилипут— 21», автоматический, с двумя запасными обоймами; моток веревки, свинцовое грузило, план замка и инструкции, — она собрала все предметы со стола, прошла в угол, отогнула плинтус, спрятала их туда. — Тут никто не найдет.

Мэри посмотрела на нее долгим взглядом, и впервые за последние минуты в ее глазах мелькнул живой огонек.

— Ты знала, что плинтус отходит? — медленно проговорила она.

— Конечно, я сама его раскачала, две недели назад.

— Значит, ты уже тогда была в курсе?

— А как же? — улыбнулась Хайди. — Ну, желаю удачи, кузина.

Оставшись одна, Мэри опустилась на койку и минут десять просидела без движения. Потом с усилием поднялась и подошла к окну. Оно выходило на север. Ей видны были опоры фуникулера, огни деревушки и темные воды озера. Но не это притягивало к себе взгляд, а сполох огня и столбы черного дыма, поднимавшиеся к небу за деревней. Она открыла окно и осторожно выглянула. Как ни тяжела было ее состояние, Мэри почувствовала страх. Базальтовая скала, на которой стоял замок, вертикально падала вниз на добрые три сотни метров. У девушки даже закружилась голова.

Внизу слева вагончик фуникулера, оставив верхнюю станцию, начал свое движение вниз, в долину. Хайди, высунувшись из полуоткрытого окна, махала рукой, надеясь, что ее увидят. Но глаза Мэри застилали слезы. Она бессильно упала на кровать и вновь предалась тяжелым мыслям о Джоне Смите: жив ли он? И что это за пожар там внизу, в долине?

Пробираясь по задворкам деревенских домов, Смит и Шэффер старались по возможности держаться в тени. Впрочем, Смит скоро понял, что эта предосторожность излишняя: всеобщее внимание привлек пожар на железнодорожной станции. Улица, ведущая в ее сторону, была забита солдатами и местными жителями. Да, решил про себя Смит, пожар удался на славу: на сотни метров в округе можно было видеть осветившее небо багровое зарево. Прямо–таки учебно–показательный диверсионный акт. Они подошли к одному из немногих в деревне каменных строений — большому, барачного типа помещению с крепкими двойными дверями, выходящими во двор. Сам двор был похож на свалку автомобилей. Остовы машин, с негодными моторами и лысыми колесами, громоздились в куче вместе с заржавленными деталями. Миновав эти железные дебри, Шэффер открыл отмычкой заднюю дверь гаража, и, светя перед собой фонарями, они вошли внутрь.

Часть гаража занимали токарные станки и стеллажи с инструментами. Но почти все пространство было заставлено самыми разнообразными транспортными средствами, в основном, далеко не новыми. Смит сразу обратил внимание на большой желтый автобус прямо у входа. Обыкновенный альпийский почтовый автобус, который легко было узнать по выдвинутым почти к середине задним колесам для обеспечения маневренности на извивах горных дорог. Спереди на шасси был укреплен специальный снегоочиститель. Смит вопросительно взглянул на Шэффера.

— Полезная штука, как по–твоему?

— Еще какая полезная. Жаль, что я не такой оптимист, чтобы всерьез надеяться не то, что нам удастся реализовать эту пользу. А как вы пронюхали про этот автобус?

— Я, как ты понимаешь, не ясновидящий. Располагал соответствующей информацией.

Смит забрался в кабину водителя. Ключ зажигания оказался на месте. Смит повернул его, и стрелка на приборном щитке показала, что бензина залито почти полбака. Он проверил фары — они горели. Нажал на стартер, и мотор тут же заработал. Смит его выключил. Шэффер с интересом наблюдал за этими действиями.

— Надеюсь, что у вас есть необходимое разрешение на вождение такого рода транспорта, босс?

— У меня на все есть разрешение. Оставь половину взрывчатки в автобусе и поторапливайся. Хайди должна прибыть с первым фуникулером.

Смит вылез из кабины, подошел к выходу, открыл верхний и нижний засовы и легонько толкнул обе половины дверей. Те немного подались, но не открылись.

— Закрыто на висячий замок, — бросил Смит. Шэффер оглядел массивный стальной снегоочиститель на передке автобуса и с притворным сожалением покачал головой.

— Бедный старый висячий замок.

Снегопад прекратился, но ветер, дувший с запада, не унимался и мороз крепчал. Ветер быстро гнал по небу темные тучи. Долина то скрывалась во мраке, то окуналась в яркий лунный свет, заливавший ее через просветы облаков. И только над окраиной деревни стояло ровное кровавое свечение: пожар еще не закончился.

Вагончик фуникулера приближался к нижней станции. Раскачиваемый яростным ветром, он, казалось, вот–вот сорвется с высоты и рухнет. Но чем ниже он спускался, тем ровнее было движение. Наконец, дернувшись в последний раз, вагончик остановился. Из него вышла единственная пассажирка — Хайди. Смертельно бледная. Спустившись по лесенке и ступив на твердую почву, она вдруг встала как вкопанная: кто–то поблизости насвистывал «Лорелею». В глубокой тени угадывались две фигуры в белом.

— Майор Смит не из тех, кто ни за что, ни про что сваливается в пропасть, — невозмутимо проговорила она. Но, поддавшись порыву, быстрым жестом обняла и поцеловала обоих мужчин в щеку. — Однако вы порядком заставили меня поволноваться.

— Мне очень нравится, как вы это делаете, — сказал Шэффер.

— Но насчет Смита, конечно, никогда не стоит волноваться.

Хайди жестом указала в сторону, откуда несло гарью.

— Ваших рук дело?

— Это мы нечаянно, — скромно заметил Смит.

— Да, он малость ошибся, — добавил Шэффер.

— Тоже мне, два брата–акробата, — поддержала их шутливый тон Хайди. И вдруг посерьезнев, сказала:

— Мэри решила, что вас обоих уже нет в живых.

— Зато Вайснер убежден в обратном. Он пронюхал, что машина свалилась в озеро без нас. И теперь его люди идут за нами по следу.

— Ничего удивительного, — пробормотала девушка. — Вы что, думали, будто эдакий фейерверк останется незамеченным? — И, помолчав, хмуро добавила: — Не они одни за вами охотятся. Крамеру стало известно, что вы английские диверсанты, явившиеся, чтобы выкрасть генерала Карнаби.

— Та–ак, — задумчиво протянул Смит. — Хотелось бы мне знать, что за птичка щебечет на ушко Крамеру. Это очень голосистая птичка, с дальним диапазоном.

— О чем вы?

— Да так, ни о чем. Пустяки.

— Ничего себе — пустяки! Вы что, не понимаете? — В голосе ее зазвенело отчаяние. — Ведь они знают — или в любую минуту узнают, — что вы живы. Они знают, кто вы. А значит — ждут вас.

— Вы, однако, не учитываете некоторые тонкости, Хайди, — вмешался Шэффер. — Им неизвестно, что мы в курсе того, что они наготове.

— Игра вслепую, лейтенант. И добавьте вот что: ваши друзья с минуты на минуту будут в замке.

— Их везут на допрос? — спросил Смит.

— Вряд ли пригласили на чай, — съязвила Хайди.

— Ну и славно, — кивнул Смит. — И мы с ними туда заявимся.

— В одном фуникулере? — Не столько словами, сколько интонацией, Хайди выразила сомнение в здравом уме Смита.

— Я же не сказал, что мы поедем внутри вагончика.

Смит посмотрел на часы:

— Почтовый автобус, который стоит в гараже Шульца. Будь там через час двадцать. И захвати пару ящиков пустых бутылок из–под пива.

— Захватить пару… ну да, конечно. — Она убежденно покачала головой. — Вы оба сошли с ума.

— Она нас просто насквозь видит, — восхитился Шэффер и, внезапно сменив тон, прибавил: — Помолись за нас, девочка. А если не умеешь, скрести пальцы, да так, чтобы они хрустнули.

— Пожалуйста, возвращайтесь, — дрогнувшим голосом проговорила Хайди. Она хотела еще что–то сказать, но раздумала, резко повернулась и зашагала прочь. Шэффер проводил ее восхищенным взглядом.

— Вот идет будущая миссис Шэффер, — объявил он. — Слегка норовистая и непредсказуемая, — он помедлил, что–то взвешивая про себя, — зато забавная. По–моему, она едва не разрыдалась к концу беседы.

— Тебя бы на ее место — посмотрел бы я, каким бы ты стал. Она, между прочим, здесь уже два с половиной года, — невесело сказал Смит.

— Может, ей было бы полегче, знай она побольше о том, что происходит.

— Мне недосуг объясняться на каждом шагу.

— Это мы уже слыхали. До чего же вы скрытный, босс.

— Возможно. — Смит взглянул на часы. — Что–то они не торопятся.

— Типун вам на язык! — Шэффер помолчал. — А когда… ну, то есть, если мы будем сматываться отсюда, она уйдет с нами?

— Кто — она?

— Хайди, конечно!

— «Хайди, конечно». Если наше дело выгорит, оно выгорит только с помощью Мэри, а Мэри представилась кузиной…

— Понял. — Шэффер опять взглянул на удаляющуюся фигурку и мечтательно покачал головой. — Она произведет фурор в гриль–баре «Савой»!

Глава 6

Медленно текли секунды, превращаясь в минуты, минуты невыносимо долго тянулись, пока наконец не прошло четверть часа. Свет луны и глухой мрак много раз успели сменить друг друга, пока низкие, тяжелые тучи не заволокли все небо, и жестокий мороз пробрал до костей двух ожидающих на морозе мужчин. Ничего не поделаешь: им приходилось ждать, потому что без этого они не могли проникнуть в замок.

Ждали они молча, каждый погрузившись в свои мысли. Смит не знал, что сейчас в голове у Шэффера. Может, тот воображал себя героем романтических приключений в лондонском Вест–Энде. Мысли самого Смита были не столь возвышенными и относились к ближайшему будущему. Его очень серьезно беспокоил холод, который мог оказаться препятствием на пути в замок. С каждой минутой его пробирало все глубже, и нельзя было ни минуты простоять, не хлопая себя по бокам и не переминаясь с ноги на ногу. То, что им предстояло, требовало максимальной концентрации физической энергии и быстрой реакции — из–за холода они быстро теряли и то и другое. Он попытался было предположить, сколько опытный букмейкер мог бы поставить против их шансов на проникновение в замок, но идея как–то зачахла. Во–первых, альтернативы, как ни малы были шансы на успех, он все равно не видел, а во–вторых, он просто не успел продумать ее досконально, потому что наконец подоспели те, кого они ждали.

Два автомобиля — первый с воющей сиреной и горящими фарами — въехали на улицу как раз в тот момент, когда луна в очередной раз засияла между туч, залив долину светом. Смит и Шэффер взглянули на луну, потом друг на друга и молча отступили поглубже в тень. Металлический лязг затворов их «шмайсеров» отчетливо прозвучал в морозной тиши. В тот же миг умолкли моторы автомобилей и погасли фары. Солдаты, выскочившие из них, выстроились в цепочку, готовясь пересесть в вагончик фуникулера. Смит насчитал их дюжину: офицер, восемь охранников, а с ними Каррачола, Томас и Кристиансен. Все восемь солдат держали автоматы на изготовку, и это казалось излишней предосторожностью, потому что руки пленников были связаны за спиной. Следовательно, автоматы предназначались не им, а на случай нападения. Им с Шэффером есть чем гордиться, подумал Смит. И тем не менее, если бы немцы знали истинную причину его, Смита, присутствия в Баварии, они знали бы и то, что могли охранять своих пленных одним пугачом, и никто бы на них не посягнул.

Последний из дюжины вошел внутрь станции. Смит тронул Шэффера за плечо. Они быстро и бесшумно прыгнули на оледеневшую покатую крышу станции и с трудом проползли к ее краю, под которым должен был пройти вагончик, направляясь к замку. Риск был, конечно, велик: случись в этот момент на улице какой–нибудь прохожий, маскировочные костюмы не спасли бы их. К счастью, никого не было. Пожар, это бесплатное представление, которое они устроили для публики, стянул туда всех желающих развлечения. А когда вагончик тронулся вверх, луна скрылась в тучах. Дождавшись, когда край вагончика показался под крышей станции, они свесили ноги с края и, схватившись за тросы, спустились на крышу фуникулера.

Мэри, мягко и бесшумно ступая, шла вдоль скудно освещенного, выложенного каменной плиткой коридора, отсчитывая двери, мимо которых проходила. Возле пятой она остановилась, приложилась к ней ухом, заглянула в замочную скважину, тихонько стукнула и подождала ответа. Его не последовало. Она постучала еще, погромче — ей опять никто не ответил. Тогда она попробовала ручку и обнаружила, что дверь заперта. Она достала из маленькой сумочки набор отмычек. Дверь поддалась, и она, проскользнув внутрь, закрыла ее за собой и включила свет.

Комната была значительно лучше той, что дали ей, хотя железная койка стояла точно такая же. Стены были увешаны коврами, у стен стояли два кресла и стул, на спинке которого висела форма обер–лейтенанта. Еще там стоял большой шкаф, комод, на стеклянной крышке которого лежали кобура, пистолет и бинокль. Мэри заперла дверь, вынула ключ, подошла к окну, подняла стекло и посмотрела вниз. Окно находилось прямо над крышей верхней станции фуникулера, край которой был встроен в стену замка. Она достала из сумочки свинцовое грузило с привязанной к нему леской, положила на койку, взяла бинокль и поймала в объектив станцию. Дрожа от ледяного ночного ветра, внимательно оглядела сперва ее, потом скользнула глазами по тросам. Внизу неясно вырисовывалась коробка вагончика, одолевавшего дистанцию между нижней и средней опорой. Он вовсю раскачивался от яростных порывов ветра.

Смит и Шэффер лежали, распластавшись на крыше, отчаянно цепляясь за скобу подвески, единственное, за что можно было держаться. Крыша вагончика была покрыта толстым слоем льда, ногам не во что было опереться, и их тела с каждым рывком скользили из стороны в сторону. Но физическая нагрузка, от которой неимоверно болели руки и плечи, все же была не самым худшим в их положении: худшее ждало впереди.

Шэффер, свесив голову, посмотрел вниз. От этого страшного зрелища у него закружилась голова. Казалось, что изогнувшаяся подковой долина, раскачивается все сильнее. Вверху, тоже раскачиваясь, маячили огни Шлосс Адлера. Путешествие походило на аттракцион «чертово колесо» и «американские горки», только тут не было страховочных ремней и прочих средств, благодаря которым можно спокойно достичь конечного пункта. Шэффер зажмурился, опустил голову между вытянутых рук и тяжело вздохнул.

— Все еще считаешь, что худшее транспортное средство — это лошади? — спросил Смит прямо на ухо.

— Где мои ковбойские сапоги и седло! — ответил Шэффер и добавил с еще большим жаром: — О, нет, нет, только не это!

Опять блеснула сквозь тучи луна, залив фигуры двух мужчин бледным светом. Выждав момент, когда пришлось не столь сильно напрягаться, они натянули капюшоны маскхалатов и попытались по возможности вжаться в обледеневшую крышу.

В Шлосс Адлере двое наблюдали за продвижением вагончика, ярко освещенного луной. Мэри в бинокль теперь хорошо были видны фигуры двух мужчин на его крыше. С полминуты она смотрела вниз, нацелив на них бинокль, потом отвернулась с остановившимися невидящими глазами. А в пятнадцати метрах от нее, часовой с автоматом наперевес, обходивший поверху крепостные стены, остановился, тоже глядя на вагончик. Но стоял он недолго. Теплые сапоги, перчатки и шарф, которым он был укутан до глаз, не спасали от холода. К тому же у него не было бинокля. Он хладнокровно отвернулся и возобновил свой путь.

— А здорово оно ей идет, правда? — спросил вдруг Шэффер. Лицо у него было напряженное и полное отчаяния. — Красивое имя.

— О чем ты?

— О Хайди.

— О, Господи! — Смит смотрел на быстро приближающуюся станцию. — Вообще–то ее зовут Этель.

— Зря вы мне это сказали. — Шэффер попытался ответить сердито, но у него плохо получилось. Он проследил за взглядом Смита и, после паузы, медленно произнес: — Боже, поглядите–ка, какой скат у крыши этой станции!

— Я и смотрю, — Смит достал свой клинок. — Приготовь нож. И ради Бога, не вырони.

Передняя часть вагончика въехала под навес верхней станции. Еще через секунду подвеска ушла туда же, а Смит, подтянувшись, перекинул тело на крышу. Правой рукой он изо всех сил ударил ножом в ее ледяную кору. Лезвие твердо вошло в деревянную поверхность. Меньше чем через секунду Шэффер приземлился рядом и воткнул нож перед собой. Он сломался у самого основания. Шэффер разжал ладонь и выронил рукоятку. И хотя он тут же стащил зубами перчатку с левой руки и обеими руками, что было силы, вцепился в лед, он продолжал скользить вниз. Ноги не находили опоры, и он понял, что обречен: сейчас соскользнет с края крыши и полетит вниз, пока не упадет на камни.

Смит не сразу понял, что происходит. Он обернулся, увидел белое как полотно отчаянное лицо, пальцы, царапающие лед, и успел ухватить товарища за правое запястье с такой силой, что Шэффер — даже в таких обстоятельствах — вскрикнул от боли. Несколько секунд они лежали, распростертые на крутом скате крыши, и жизнь их обоих держалась на лезвии ножа, воткнутого в деревянную кровлю. Потом Шэффер начал медленно продвигаться вперед. Через полминуты он лежал рядом со Смитом.

— Это только нож, а не ледоруб, — прохрипел Смит. — Он ненадежен. У тебя есть другой нож?

Шэффер отрицательно покачал головой. Голос ему отказал.

— А крюк?

Шэффер опять мотнул головой.

— Фонарь?

Шэффер кивнул и с трудом вытащил фонарь.

— Открути донышко, — приказал Смит, — выброси батарейку.

Шэффер левой рукой вытащил батарейку, сплющил пустой цилиндр и всадил фонарь в лед впереди себя. Потом пошевелил правой. Смит ослабил руку и улыбнулся.

— Теперь сам постарайся удержать меня.

Шэффер схватил майора за правое запястье. Смит осторожно убрал руку с рукоятки ножа. Теперь оба они держались на фонаре, который Шэффер воткнул в лед. Смит расковырял ножом лед и проделал в кровле углубление, за которое можно было ухватиться. Потом он передал нож Шэфферу, стащил халат, смотал с себя страховочную веревку и привязал свободный конец к ремню Шэффера.

— Продержишься немножко?

— Продержусь ли? — Шэффер попробовал то и другое на прочность. Силы к нему потихоньку начали возвращаться. — Да после того, что я пережил — я, как обезьяна, на пальму вскочу!

Мэри отошла от окна и положила бинокль на комод. Руки ее дрожали, и металлическая оправа клацнула о стекло, как кастаньеты. Она вернулась к окну и спустила вниз леску с грузом.

Смит одолел последний метр склона, подхватил Шэффера за руку, встал во весь рост на плоском участке кровли и смотал с себя оставшуюся веревку. Шэффер, несмотря на мороз, чувствовал себя как в парной. Он вытер лоб.

— Брат мой! — выговорил он и опять вытер лоб. — Если я когда–нибудь смогу оказать тебе услугу, скажем, бесплатно подвезти…

Смит ухмыльнулся, хлопнул американца по плечу, поймал конец выброшенной из окна лески, привязал к своей страховке и пару раз дернул. Веревка поползла вверх — это Мэри вытягивала ее через карниз. Дождавшись, когда веревка дважды дернулась в знак того, что ее надежно закрепили, Смит начал подъем. Он уже добрался до середины, когда из туч показалась луна. На фоне белой стены замка он в своем егерском мундире был прекрасно виден. Смит замер, не смея шевельнуться, чтобы не привлечь внимания часовых. Шэффер осторожно озирался, лежа на краю крыши. Охранники с собаками по–прежнему патрулировали местность. Стоило кому–то из них взглянуть вверх — и Смиту конец. Каким–то шестым чувством почуяв опасность, Шэффер бросил взгляд вверх и увидел часового, который, обойдя в очередной раз вверенную ему территорию, остановился, глядя далеко в долину на неунимающийся пожар. Опусти он чуть–чуть глаза — и заметит Смита. Шэффер вытащил «люгер» с насаженным на ствол глушителем, и приладил его через левое запястье, как делают полицейские. Он не сомневался, что уложит часового с одного выстрела, только надо правильно выбрать момент. Если часовой приметит их, он, пожалуй, успеет дать сигнал или спрячется за парапетом, прежде чем Шэффер выстрелит. А если сразу застрелить его, глядишь, он свалится со стены и грохнется прямо под ноги патрулю. Впрочем, это необязательно: убойная сила «люгера» скорее всего собьет его с ног навзничь. Шэфферу еще не доводилось стрелять в ничего не подозревающего человека, но сейчас он вполне хладнокровно готов был это сделать. Он прицелился часовому в грудь и начал нажимать на спусковой крючок. В этот момент луна скрылась в облаках.

Шэффер медленно опустил «люгер». И еще раз вытер пот со лба. Кажется, никогда в жизни он так не потел, как в эту ночь. Смит достиг окна, вскарабкался на подоконник, дернул два раза веревку, подавая знак Шэфферу, и спрыгнул в комнату. В ней было темно. Едва он успел разглядеть железную дужку кровати, к которой была привязана для верности веревка, как чьи–то руки обхватили его за шею и кто–то невидимый зашептал ему прямо в ухо что–то невразумительное.

— Полегче, полегче, — запротестовал Смит; он еще не отдышался и жадно ловил ртом воздух, но все же нашел в себе силы нагнуться и поцеловать девушку. — Не по инструкции ведете себя. Ну ладно, на этот раз не стану докладывать начальству.

Она еще не отпускала его, молча прижавшись к его плечу, когда в окне появился Шэффер. Он устало перекинулся через подоконник и рухнул на койку, дыша как рыба, выброшенная на берег.

— Что, в этой дыре лифт не предусмотрен? — спросил он, запинаясь после каждого слова.

— Тренироваться нужно, — без всякого сочувствия обронил Смит. Подойдя к двери, он повернул выключатель и поспешно выключил его. — О, черт, подними веревку и задвинь занавески.

— Вот так обращались римляне с рабами на галерах, — уныло сказал Шэффер. Но все же проворно смотал веревку и задернул шторы. Потом убрал веревку в вещмешок, в котором лежали их маскхалаты, «шмайсеры», ручные гранаты и взрывчатка. Когда он завязывал мешок, послышался звук поворачиваемого в замке ключа.

Смит жестом приказал Мэри оставаться на месте, а сам стал за дверью. Шэффер ловко распластался под кроватью со скоростью, не вязавшейся с усталостью, которую он только что демонстрировал. Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой обер–лейтенант.

Увидев Мэри, которая прижала палец к губам, он стал как вкопанный. Лицо его изобразило глубокое недоумение, которое сменилось довольной улыбкой. Через секунду после удара Смита он, закатив глаза, рухнул на пол. Пока Смит углубился в изучение плана замка, который дала ему Мэри, Шэффер связал обер–лейтенанта, сунул ему в рот кляп и запихнул в шкаф, дверцу которого для верности подпер спинкой кровати.

— Я готов, босс.

— Сейчас выходим. Маршрут таков. Налево, вниз по лестнице, третья дверь. Золотая гостиная, где полковник Крамер вершит свой суд. Выходим через галерею менестрелей.

— Каких таких менестрелей? — осведомился Шэффер.

— Менестрели — это бродячие певцы. Далее по правой стороне перейдем в восточное крыло. Опять вниз, вторая дверь слева — коммутатор.

— А туда зачем? Мы же перерезали провода.

— Кроме тех, что связывают замок с казармами. Хочешь, чтобы сюда пригнали батальон егерей? — Он обернулся к Мэри. — Геликоптер еще здесь?

— Когда я шла сюда, был здесь.

— Геликоптер? — удивился Шэффер. — А при чем тут он?

— При том. Во–первых, они могут на нем вывезти Карнаби, все же они нервничают, пока мы с тобой на свободе. Во–вторых, с его помощью можно помешать нам уйти.

— Если мы доживем до этого прекрасного момента.

— Вот именно. Поэтому хорошо бы его обездвижить. Как вы насчет геликоптеров, лейтенант Шэффер, кумекаете? Согласно вашему досье, вы были отличным гонщиком и квалифицированным механиком, пока вас не соскребли со дна сусека.

— Я доброволец, — гордо произнес Шэффер. — А что касается квалификации, судить не мне. Но ежели мне дадут в руки хороший молоток, я обездвижу что угодно — от бульдозера до велосипеда.

— А если без молотка?

— Тогда придется пошевелить мозгами.

— Нельзя ли взглянуть на эту машину, Мэри? — спросил Смит.

— Пожалуйста, — она показала на дверь. — Все окна в коридорах замка выходят во двор.

Смит открыл дверь, выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, подошел к окну. Шэффер стал рядом. Луна не влияла на состояние освещенности во дворе Шлосс Адлера. У входных ворот горели две большие дуговые лампы. Третья — в противоположном конце, над входом в сам замок. На западной и восточной стенах находились четыре мощных аварийных фонаря. Кроме того, свет лился из десятка окон. А ярче всего сияла дуговая лампа прямо над геликоптером. Мужчина в зеленом комбинезоне и форменной фуражке все еще копался в моторе. Смит тронул Шэффера за плечо, и они вернулись в комнату, где ждала их Мэри.

— Дело простое, — объявил Шэффер. — Ну, чтобы эта стрекоза не взлетела. Подхожу к главному входу, укладываю четверку охраны, душу четырех доберманов, отстреливаю еще двух–трех ребят из патруля, потом человек двадцать из тех, что пьют пиво через дорогу, устраняю парня, который возится с мотором, и вырубаю вертолет. Ну, последнее уже пустяки.

— Придумаем что–нибудь, — успокоил его Смит.

— Спору нет, вы обязательно придумаете что–нибудь. Чего я и боюсь.

— Не будем терять время. План нам больше не нужен, — Смит сложил бумагу, протянул Мэри и нахмурился, увидев, что в сумочке у нее лежит «лилипут».

— Его надо при себе носить, а не в сумочке. А вот это, — он протянул ей маузер, который отобрал у полковника Вайснера, — положи в сумочку.

— Я у себя в комнате переложу, — заупрямилась Мэри.

— Если стесняетесь нахальных американских лейтенантов, — грустно предположил Шэффер, — то зря. Не тот я теперь стал.

— Он теперь думает о высоких материях, — пояснил Смит и посмотрел на часы. — Мы отлучимся на полчасика.

Они бесшумно проскользнули в дверь и быстро зашагали вдоль по коридору, ничуть не стараясь прятаться. Мешок со «шмайсерами», веревкой, гранатами и взрывчаткой небрежно висел на плече у Смита. Они прошли мимо солдата в очках, с ворохом бумаг в руках, и девушки с полным подносом, но никто не обратил на них никакого внимания. Они повернули направо, спустились на три этажа вниз. Еще один короткий переход с дверями по обеим сторонам — и выход во двор. Смит отворил дверь и выглянул наружу. Все выглядело как в описании Шэффера — масса вооруженной охраны, собаки. Механик все еще возился с мотором. Бесшумно прикрыв входную дверь, Смит попробовал ту, что была справа. Она оказалась запертой.

— Последи, как бы кто не возник в коридоре, — сказал он Шэфферу.

Шэффер стал на страже, Смит достал из кармана отмычки. С третьей попытки дверь поддалась. Комнату освещали огни дворовых фонарей. Это был, как видно, противопожарный пост. На стенах висели пожарные рукава, асбестовые костюмы, каски и топорики, помпы, огнетушители и прочий инвентарь.

— Идеально, — пробормотал Смит.

— Лучше не придумаешь, — согласился Шэффер. — А вы что имеете в виду?

— Если тут кого–нибудь запереть, — пояснил Смит, — его не обнаружат, пока в замке не начнется пожар. Так? — он подвел Шэффера к окну. — Этот парень у геликоптера, он вроде твоего роста, да?

— Откуда мне знать. Но если вы что–то такое взяли себе в голову, то я об этом и знать не хочу.

Смит закрыл ставни и включил верхний свет.

— Есть идеи получше?

— Дайте минутку подумать, — жалобно ответил Шэффер.

— Я не могу дать тебе того, чего у меня нет. Снимай китель и держи «люгер» наготове, я сейчас вернусь.

Смит вышел, оставив дверь незапертой. Пройдя по двору, он остановился у трапа вертолета и посмотрел на высокого широкоплечего парня с умным, расстроенным лицом. Небольшое удовольствие работать на морозе с металлом голыми руками, подумал Смит.

— Вы пилот? — спросил он.

— Ведь не подумаешь, да? — угрюмо отреагировал парень в комбинезоне. Он отложил гаечный ключ и подышал на замерзшие пальцы. — У меня на эту машину два механика, один крестьянин из Швабии, другой — молотобоец из Гарца. Так что, если я хочу остаться в живых, надо самому крутиться. А вам чего?

— Да не мне. Рейхсмаршалу Роземейеру. Он спрашивает вас по телефону.

— Рейхсмаршал? — удивился пилот. — Да я говорил с ним четверть часа назад.

— Звонок из канцелярии в Берлине. Кажется, срочное дело. — Смит изобразил голосом нетерпение. — Лучше поторопиться. Пройдите через главный вход, первая дверь направо.

Пока пилот спускался вниз, Смит, стоя сбоку, оглядывался вокруг. Охранник с собакой на поводке не обращал на них никакого внимания. Лицо его посинело от холода, руки он засунул глубоко в карманы, подбородок утонул в воротнике. Следуя за пилотом к входу в замок, Смит расстегнул кобуру «люгера».

Ему не хотелось бить пилота рукояткой по затылку, но выбора не было. Как только пилот вошел в боковую дверь и увидел направленный в упор «люгер» Шэффера, он чуть было не закричал, и Смиту одним ударом пришлось уложить его на пол.

Они сняли с лежащего без сознания пилота комбинезон, связали ему руки, сунули в рот кляп и оставили лежать в углу. Шэфферу комбинезон пришелся не очень–то впору — но он редко на ком сидит, как влитой. Лейтенант надвинул низко на лоб фуражку пилота и вышел.

Смит выключил свет, поднял занавески, приоткрыл окно и стал у окна с «люгером» в руке. Шэффер поднимался по трапу к геликоптеру. Охранник с собакой как раз приблизился к нему, хлопая себя руками по бокам, чтобы согреться. Через полминуты Шэффер уже спустился вниз с инструментом в руках. Он поднес к глазам какую–то деталь, огорченно покачал головой, по–приятельски махнул безразличному охраннику и направился к главному входу. Когда он вошел в пожарную комнату, Смит уже закрыл окно и включил свет.

— Быстро сделано, — похвалил Смит.

— Страх дал ему крылья, — мрачно продекламировал Шэффер. — Я всегда быстро действую, если нервничаю. Видали, какие зубищи у этой псины? — Он швырнул на пол деталь, которую принес с собой, и смял ее ногой. — Распределитель зажигания. Голову даю на отсечение — второй такой штуки не найти во всей Баварии. Во всяком случае, для этого двигателя. А теперь вы, наверное, пошлете меня изображать телефонную барышню.

— Нет. Прибережем твои актерские способности для другого случая. А нынче ночью изображать тебе придется только лейтенанта Шэффера, простака–американца за границей.

— Ну, это ерунда, — невесело сказал Шэффер.

— Надо, однако, взглянуть, как далеко они успели зайти со стариной Карнаби–Джонсом. Потопали.

Поднявшись на два этажа вверх и пройдя до середины коридора, Смит остановился у двери и подал знак Шэфферу, который тут же щелкнул выключателем. Свет погас. Смит осторожно приотворил дверь. Они проскользнули в щель. Это была даже не комната, а огромный зал. В дальнем конце ярко горели три больших канделябра, но там, где стояли сейчас Смит и Шэффер, царила тьма. Они очутились на галерее менестрелей, которая опоясывала зал. Она была заставлена рядами деревянных скамеек, по одну сторону двери располагался исполнительский пульт, по другую — органные трубы. Вероятно, строитель замка обожал органную музыку и хоровое пение. С середины галереи спускались ступени лестницы с причудливыми резными перилами. Точное название — «золотая гостиная», подумал Смит. Все здесь было золотым или позолоченным. Целую стену занимал ковер золотистых тонов, пушистый ворс которого заставил бы позеленеть от зависти полярного мишку. Тяжелая барочная мебель, украшенная змеями и горгульями, была покрыта позолотой, мягкие диваны и глубокие кресла обиты пыльной золотой парчой. Золотые канделябры на инкрустированной золотом каминной доске отражались в огромном зеркале, взятом в золотую раму. Тяжелые гардины тоже были из чего–то золотого. Странно, что довершал картину простой дубовый потолок, но, возможно, позолота с него за давностью лет обсыпалась. Так или иначе идея эдакой роскоши могла прийти в голову только какому–нибудь безумному баварскому монарху.

У каминного огня сидели трое мужчин, судя по их виду, приятно беседующие за чашечкой послеобеденного кофе с рюмкой коньяка. Напитки подавала — конечно, на золотом подносе — Анна–Мария. Она, кстати слегка нарушала однообразие: вместо золотой парчи оделась в узкое белое шелковое платье, которое, впрочем, очень шло к ее белокурым волосам и красивому загару.

Спиной к Смиту сидел человек, которого он прежде не видел, но уверенно опознал — это был полковник Пауль Крамер, заместитель начальника немецкой секретной службы, которого английские коллеги признавали самой выдающейся фигурой в немецкой разведке. С этим надо держать ухо востро, подумал Смит. Про Крамера говорили, что он никогда не повторяет своих ошибок, впрочем никто не помнил, чтобы он вообще совершил когда–либо хоть одну ошибку. Полковник Крамер долил себе из бутылки «Наполеона», стоявшего на столике возле кресла, и взглянул сперва на соседа слева — высокого, стареющего, но хорошо сохранившегося мужчину с нахмуренным лицом, в форме рейхсмаршала, потом на того, что сидел напротив — седовласого, внушительного вида господина в форме генерал–лейтенанта американской армии. На глаз трудно было определить, у кого из генералов больше наград на мундире. Крамер пригубил коньяк и устало проговорил:

— Вы очень осложняете мою задачу, генерал Карнаби. Весьма, весьма осложняете.

— Вы сами создаете себе трудности, мои дорогой Крамер, — в тон ему ответил Картрайт Джонс. — Вы и генерал Роземейер. А на самом деле никаких проблем нет. — Он повернулся к Анне–Марии и улыбнулся. — Нельзя ли мне получить еще немножко вашего замечательного коньяка, дорогая. У нас в штабе союзников ничего подобного не подают. Умеете же вы, господа, наслаждаться жизнью даже в таком медвежьем углу!

В темноте галереи Шэффер толкнул Смита локтем.

— Чего это они поят нашего Карнаби–Джонса «Наполеоном»? — негодующе пробормотал он. — А мы–то думали, что его посадили на иглу и накачали скополамином.

— Тcс! — прошипел Смит, и в этих звуках прозвучало еще больше негодования, чем в тираде Шэффера.

Джонс благодарно улыбнулся Анне–Марии, налившей ему коньяка, сделал глоток, удовлетворенно вздохнул и продолжил:

— Или вы, генерал Роземейер, запамятовали, что Германия подписала Гаагскую конвенцию?

— Нет, не запамятовал, — нервозно ответил Роземейер. — Но если бы я мог действовать по своему усмотрению… Генерал, у меня связаны руки. Я получаю инструкции из Берлина.

— Вот и сообщите в Берлин: им следует знать, что я генерал, генерал Джордж Карнаби, армия Соединенных Штатов.

— И шеф–координатор операции по подготовке второго фронта, — угрюмо добавил Роземейер.

— Второго фронта? — оживился Джонс. — Это что такое?

Роземейер с солдатской прямотой отрубил:

— Генерал, я сделал все, что в моих силах. Верьте слову. В течение последних тридцати шести часов я убеждал, пытался убедить верховное командование, что сам факт вашего пленения заставит неприятеля изменить планы вторжения. Но мне не удалось заставить их прислушаться. Поэтому в последний раз прошу вас…

— Генерал Джордж Карнаби, — спокойно повторил Джонс. — Армия Соединенных Штатов Америки.

— Ничего другого я не ожидал, — устало кивнул Роземейер. — Чего еще можно ожидать от генерала вашего ранга? Боюсь, придется передать вас в руки полковника Крамера.

Джонс отхлебнул коньяк и задумчиво уставился на Крамера.

— Похоже, это не доставляет радости и ему.

— Отнюдь, — отозвался Крамер. — Но я тоже маленький человек и тоже действую в соответствии с инструкциями. Мне поможет Анна–Мария.

— Эта очаровательная юная леди, — Джонс изобразил вежливое недоумение, — специалист по засаживанию иголок под ногти?

— По подкожным инъекциям, — коротко поправил его Крамер. — Очень квалифицированная медсестра. Зазвенел звонок, Крамер снял трубку.

— Да? А! Их, надеюсь, обыскали? Очень хорошо. Сейчас. — Он посмотрел на Джонса. — Ну, ну, ну! Сейчас к нам присоединится чудная компания, генерал. Парашютисты. Спасательная команда — вас спасать явились. Уверен, вам приятно будет с ними познакомиться.

— Не понимаю, о чем вы, — спокойно ответил Джонс.

— Увидим старых друзей, — прошептал Смит Шэфферу. — Однако, нам пора.

— Но ведь за него сейчас примутся! — Шэффер ткнул пальцем в Джонса.

— Они же культурные люди, лейтенант. Не чета нам. Сначала покончат с коньяком. А уж потом возьмутся за труды.

— Да, куда нам до них. Мы университетов не кончали, — оскорбился Шэффер.

В полутьме коридора было пусто. Смит включил свет. Дойдя до лестницы, они спустились на один пролет вниз, повернули налево и оказались у двери с надписью «Центральный коммутатор».

Смит приложился ухом к двери, опустившись на одно колено, заглянул в замочную скважину и дернул за ручку. Голос оператора за дверью заглушил легкое клацанье, которое он произвел. Дверь была заперта. Смит, взглянув на соседнюю дверь, вытащил связку отмычек. Но они не понадобились. Дверь приоткрылась без труда. В темноте комната показалась пустой.

— Moment, bitte, — неожиданно раздался позади них в коридоре металлический голос.

Смит и Шэффер быстро, но несуетливо обернулись. Перед ними стоял солдат с карабином в руке, подозрительно оглядывавший их обоих. Смит приложил палец к губам.

— Болван! — яростно прошипел он сквозь зубы. — Тихо! Англичане!

Демонстративно отвернувшись, он сделал вид, что следит за происходящим в комнате. Потом вновь начальственно поднял палец, требуя тишины. Жестом велел Шэфферу сменить его на пункте наблюдения. На лице солдата подозрение сменилось любопытством.

Тут Шэффер тихо спросил:

— А какого черта мы тут торчим?

— Хрен его знает, — прошептал Смит. — Полковник Крамер велел взять их живыми. Но…

— Что такое? — тоже вполголоса переспросил солдат. С упоминанием Крамера у него исчезли последние подозрения. — Кто там?

— Вы еще здесь? — недовольно вскинулся Смит. — Ладно, давайте смотрите. Только быстро.

Солдат, подогретый любопытством и возможностью неожиданно отличиться, стараясь не стучать ботинками, сунулся в дверь. Шэффер вежливо отступил, давая ему дорогу. Пара «люгеров», упершихся ему одновременно в оба виска, мгновенно развеяли мечты о продвижении по службе. Солдата впихнули в комнату, и не успел он глазом моргнуть, как дверь захлопнулась и зажегся свет.

— Это, как видишь, глушители, — спокойно произнес Смит, тыча пистолетом ему в лицо. — Так что давай без героизма, без лишней стрельбы, Одно дело — умереть за родину, другое — ни за что ни про что. Согласен?

Солдат взвесил свои шансы и молча кивнул. Шэффер отрезал кусок веревки и сказал:

— Ты парень хоть и чересчур усердный, но сообразительный. Давай, ложись носом вниз, руки за спину.

Комната, в которую они попали, была заставлена металлическими полками, на которых рядами стояли папки с документами. Что–то вроде архива. Вряд ли сюда часто заходили. Смит помог привязать пленника к металлической стойке стеллажа и выглянул в окно. Перед ним расстилалась долина, мерцали огоньки деревни, все еще догорала железнодорожная станция. Справа светилось окно коммутатора. К нему тянулся свинцовый кабель.

— Тот самый? — спросил Шэффер.

— Ага. Давай веревку.

Смит закрепил на себе веревку, перелез через подоконник и повис, раскачиваясь, как маятник, вдоль стены. Ему удалось поймать левой рукой кабель. Шэффер регулировал натяжение веревки. Когда Смит схватился за кабель, он натянул веревку, и майор вскарабкался чуть выше под окно коммутатора. Скосив глаза, он увидел в комнате сидящего к нему спиной оператора, оживленно разговаривавшего по телефону, поднялся еще дюймов на шесть, обнаружил, что кабель тянется к панели коммутатора и где–то там и заканчивается. Смит спустился пониже, твердо перехватил кабель левой рукой и начал резать его ножом. Ему пришлось сделать не меньше дюжины надрезов. Напоследок он еще раз поднялся к самому окну и заглянул в комнату. Оператор по–прежнему выглядел очень деятельным, только на этот раз его оживление было вызвано не беседой: он яростно и безрезультатно крутил ручку аппарата. Через несколько секунд он сдался. Смит подал знак Шэфферу, отпустил кабель и взобрался назад.

Мэри уже в десятый раз взглянула на часы, потушила в пепельнице сигарету, поднялась, открыла сумочку, убедилась, что маузер на взводе, и хотела было открыть дверь и выйти, но тут как раз послышался легкий стук. Она поколебалась, соображая, успеет ли в случае необходимости спрятать сумочку, но дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял улыбающийся фон Браухич.

— Ах, фрейлейн! — воскликнул он и, заметив в ее руках сумочку, еще раз улыбнулся. — Везет же мне! Я успел как раз вовремя, чтобы сопроводить вас туда, куда вы вознамерились идти.

— Сопроводить! — Она улыбнулась, пытаясь скрыть замешательство. — Но у меня ничего срочного. Дела подождут. Вы хотели меня видеть, капитан?

— Естественно.

— Зачем?

— Зачем? Она еще спрашивает! Разве нужна какая–то особая причина? Просто чтобы видеть. Разве это преступление? Такую прелесть не часто встретишь. — Он опять улыбнулся: казалось, улыбка вообще не сходит с его лица, и взял ее за руку. — Хочу проявить баварское гостеприимство. Напоить вас кофе.

— Но… как же мои обязанности? — неуверенно заговорила Мэри. — Мне надо встретиться с секретарем полковника.

— А, она подождет! — Градус сердечности в голосе фон Браухича резко упал. — Нам с вами есть о чем поговорить.

— Разве? — Невозможно было не улыбнуться в ответ на его обезоруживающую улыбку. — О чем, например?

— О Дюссельдорфе.

— Дюссельдорфе?

— Ну, конечно, я ведь тоже оттуда родом.

— Тоже оттуда родом? — Она опять улыбнулась и слегка пожала ему руку. — Тесен мир. Ну что ж, очень мило.

И подумала, как может этот человек, храня в груди могильный холод, бесконечно улыбаться.

Глава 7

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как Смит и Шэффер впервые вошли на галерею менестрелей. На этот раз они не остановились, как прежде, у дверей, а прошли прямо к широкой лестнице, спускавшейся к золотой гостиной, и бесшумно уселись на дубовые табуреты, стоявшие по обе стороны лестницы. Окутанные тьмой, они не были видны снизу.

Да, решил Смит, запасам «Наполеона» в винном погребе полковника Крамера этой ночью будет нанесен серьезный урон. К компании полковника, рейхсмаршала Роземейера, Джонса и Анны–Марии присоединились еще трое — Каррачола, Томас и Кристиансен. Они были уже без наручников и охраны. Наоборот: вполне вольготно расположились рядышком на обитом золотой парчой уютном диване, держа в руках стаканы, в которые были налиты совсем не символические дозы коньяка. И сама Анна–Мария стояла с бокалом в руке. Судя по всему, отмечалось какое–то важное событие.

Крамер приветственным жестом поднял бокал, обращаясь к сидящим на диване.

— Ваше здоровье, господа. — Он обернулся к рейхсмаршалу: — Наши лучшие европейские агенты.

— Надеюсь, эти господа приносят пользу, — выговорил Роземейер, преодолевая неприязнь. — Так или иначе, их мужество несомненно. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье, джентльмены! — присоединился и Джонс. Выпрямившись в кресле, он швырнул бокал в огонь камина. Внутри бокала взвился тонкий язычок пламени — это горел коньяк. — Вот как я пью здоровье двойных агентов!

Шэффер перегнулся через проход и прошептал:

— А вы еще говорили, что он бездарный актер!

— Просто никто еще не платил ему двадцать пять тысяч за роль, — съязвил Смит.

— Ай–яй–яй, генерал. Венецианское стекло. — Крамер укоризненно покачал головой и улыбнулся. — Но ваш порыв понятен. Птички, прилета которых вы ожидали, оказались не той раскраски.

— Предатели! — презрительно выплюнул Джонс. Крамер опять улыбнулся, проявляя терпение, и повернулся к троице на диване.

— А как насчет обратного путешествия, господа? Оно так же хорошо организовано?

— К сожалению, об этом мы толком не знаем, — угрюмо сказал Каррачола. — За нами должен прилететь бомбардировщик «Москито». В Зален, деревушку на север от Фрауенфельда, в Швейцарии. Там есть маленький гражданский аэродром.

Шэффер наклонился к Смиту:

— Ай, какой вы жуткий обманщик! — прошептал он в восхищении.

— Итак, Зален, — повторил Крамер. — Насчет этого мы в курсе. Швейцарцы умеют вовремя отвернуться, когда им выгодно, а у нас тоже есть причины не поднимать шума. Да, странные вещи случаются в Залене… У нас есть встречное предложение. Мы отправим послание в Лондон. Вы полетите к границе — это гораздо удобнее, чем пешком, господа, потом на резиновой лодке через Рейн, оттуда легко добраться и до Уайтхолла. Вы сообщите, что генерал Карнаби был отправлен в Берлин, до вашего появления у замка.

— Возвращаемся в Лондон? — Томас недоверчиво покачал головой, его явно не устраивал этот вариант. — Пока Смит и этот янки еще где–то гуляют? А что, если они раньше нашего отправят донесение в Лондон…

— За кого вы нас принимаете? — прервал его Крамер. — Вы также сообщите о смерти руководителя группы. Обнаружив эту тепленькую рацию в багажном отделении, мы выпустили собак. Ваш драгоценный майор Смит был последним, кто пользовался передатчиком и оставил на нем свеженький след. Собаки выследили его до восточной околицы деревни, там, где находится гараж, а затем до нижней станции фуникулера.

— До канатки? — недоверчиво переспросил Томас.

— Именно, до канатки. Ваш майор отчаянный человек… Так вот, у нижней станции собаки потеряли след. Проводники покружили вокруг вагончика, но добыча будто в воздухе растаяла. И тогда один из наших людей выдвинул оригинальную идею: так сказать, поискать в воздухе. Он залез вместе с собакой на крышу нижней станции. И — чудо: обнаружил свеженькие следы пребывания там наших гостей. Отсюда логично родилось решение обследовать крышу вагончика и…

— Они в замке! — воскликнул Кристиансен.

— И не выберутся оттуда! — Полковник Крамер уютно откинулся в кресле. — Не бойтесь, господа. Все выходы блокированы — в том числе на верхней станции. Мы удвоили охрану, и наши люди прочесывают сейчас этаж за этажом.

Смит и Шэффер озадаченно переглянулись.

— Не знаю, — неуверенно протянул Томас, — Смит дьявольски изворотлив…

Крамер поднял руку, требуя внимания.

— Ему осталось гулять не более четверти часа. Это — гарантия. — Он перевел взгляд на Джонса. — Не стану делать вид, что мне это доставляет удовольствие, генерал, но должен напомнить, что пора заняться вашим, гм, лечением.

Джонс по очереди оглядел Каррачолу, Кристиансена, Томаса и медленно, раздельно произнес:

— Вы — грязные свиньи!

— Вопреки моим принципам, генерал Карнаби, — нервно сказал Роземейер, — нам все же придется прибегнуть к насилию, если вы сами несогласитесь.

— Принципам? Не смешите меня! — Джонс вскочил и зычно откашлялся. — Да пропадите вы пропадом! Гаагская конвенция! Принципы! Офицеры и джентльмены третьего рейха! — Он расстегнул китель, завернул рукав и сел на место.

Повисла неловкая пауза, потом Крамер кивнул Анне–Марии, которая отставила бокал и прошла в боковую дверь. Она менее других испытывала чувство неловкости: полуулыбка на ее лице свидетельствовала о предвкушении удовольствия.

Смит и Шэффер вновь обменялись взглядами, в которых ясно читалось понимание того, что им сейчас предстоит сделать. Стараясь не шуметь, они поднялись с места, взяли наперевес свои «шмайсеры» и стали спускаться со ступеней. Когда они подошли к границе, за которой начиналось освещенное пространство, в гостиную возвратилась Анна–Мария. На стальном подносике, который она держала в руках, лежали стеклянная мензурка, ампула с какой–то прозрачной жидкостью и шприц. Она поставила поднос на стол у кресла Джонса, и влила содержимое ампулы в мензурку. Смит и Шэффер спустились с лестницы и приближались к компании у камина. Теперь каждый, повернув голову, смог бы их увидеть. Но головы никто не повернул: всех сидящих в гостиной захватила сцена, которая разворачивалась у них перед глазами. Как завороженные, наблюдали они за действиями Анны–Марии, которая аккуратно набрала препарат в шприц и поднесла к свету, выпуская через иглу пузырьки воздуха. Смит и Шэффер продолжали свой путь, а шаги их тонули в мягком ворсе золотого ковра. Точными профессиональными движениями, но с тенью все той же улыбки на губах Анна–Мария протерла Джонсу кожу повыше локтя ваткой, смоченной спиртом, и взяла в правую руку шприц.

— Зря переводите ценный скополамин, дорогая, — раздался голос Смита. — Все равно от него ничего не добьетесь.

На какой–то момент все замерли. Шприц беззвучно упал на ковер. И тут же, как по команде, все обернулись навстречу неожиданным гостям. Как и следовало ожидать, первым опомнился полковник Крамер. Его рука машинально опустилась на панель возле кресла в поисках нужной кнопки.

— Левее, полковник, — подсказал Смит. — Нажмите, почему бы нет?

Крамер медленно убрал руку, так и не нажав кнопки.

— Ну что же вы, полковник? — продолжил Смит, вложив в свои слова всю сердечность, на которую был способен — Если вам так хочется — нажимайте кнопку.

Крамер ответил ему недоверчивым взглядом.

— Вы, вероятно, заметили, полковник, что мой автомат нацелен не на вас. На него, — он навел ствол на Каррачолу, — на него, — ствол переместился на Томаса, — на него, — ствол показывал на Кристиансена — и на него! — Смит сделал резкий поворот кругом и упер автомат в бок Шэфферу. — Брось оружие! Быстро!

— Бросить? — Шэффер в полной растерянности уставился на Смита. — Какого дьявола…

Смит сделал шаг вперед и резким движением ударил Шэффера прикладом в солнечное сплетение. Шэффер согнулся пополам, схватившись руками за живот. Потом медленно, преодолевая боль, начал выпрямляться. Безумными глазами глядя на Смита, он снял с себя «шмайсер» и бросил на пол.

— Сядь сюда, — Смит автоматом указал на место между креслом Роземейера и диваном, где сидели трое пленных.

— Вшивая грязная вонючка, — процедил Шэффер…

— Это мы уже слыхали. Придумай чего–нибудь поновее. — Презрение в тоне Смита сменилось угрозой: — Я сказал — сюда, Шэффер.

Шэффер на ватных ногах подошел к креслу, потер солнечное сплетение и прохрипел:

— Если я доживу до ста…

— Хоть двести проживи — ни к черту ты не сгодишься, сучий потрох. — Он удобно устроился в кресле возле полковника Крамера. — Простофиля янки. Держал его смеха ради.

— Понятно, — кивнул Крамер, но было ясно, что он ничего не понимал. — Хотелось бы получить разъяснения…

Смит небрежно отмахнулся.

— Все в свое время, дорогой Крамер, все в свое время. Как я говорил, милейшая Анна–Мария…

— Откуда вам известно ее имя? Смит загадочно улыбнулся, пропустив вопрос мимо Ушей, и продолжил как ни в чем не бывало:

— Так вот, как я вам говорил, скополамин — пустая трата времени. Все, что вы можете выяснить с помощью скополамина — это, что наш друг — не генерал–лейтенант Джордж Карнаби, шеф–координатор по подготовке второго фронта, а некий Картрайт Джонс, американский актер, которому заплатили двадцать пять тысяч долларов за исполнение роли генерала Карнаби.

— Он бросил взгляд на Джонса и поклонился. — Примите мои поздравления, мистер Джонс. Очень убедительно сыграно. Жаль, что до конца войны вам придется пробездельничать в концлагере.

Не успел Смит закончить свой монолог, как Крамер и Роземейер вскочили с мест, а прочие замерли с идиотским выражением лиц. Будь Картрайт посланцем внеземных миров, он не смог бы привлечь к себе большего внимания.

— Так, так, так, — оживленно проговорил Смит. — Вот так сюрприз! — Он хлопнул Крамера по руке и жестом указал в сторону Каррачолы, Томаса и Кристиансена.

— Ну и дела, а, Крамер, — для них это тоже гром среди ясного неба!

— Это правда? — прохрипел Роземейер, обращаясь к Джонсу. — То, что он говорит? Вы не отрицаете?

— А кто вы сами, сэр? — запинаясь, прошептал Джонс.

— Путник в ночи, — Смит очертил в воздухе непонятную кривую. — Странник, заблудившийся в этом мире. Бог даст, союзники выплатят вам причитающиеся двадцать пять тысяч после войны. Но голову на отсечение я за это не дам. — Смит потянулся и воспитанно прикрыл ладонью зевок. — А теперь, милейшая Анна–Мария, — с вашего позволения, дорогой Крамер, — не нальете ли вы мне стаканчик этого замечательного «Наполеона»? Лежание на крыше фуникулера неважно отразилось на моем кровообращении — надо согреться.

Девушка нерешительно взглянула на Крамера и Роземейера, не нашла ответа, дернула плечиком, наполнила бокал и подала Смиту, который с наслаждением вдохнул в себя изысканный аромат, сделал глоток и опять поклонился Джонсу.

— Еще раз приношу мои поздравления, сэр. — Он снова отхлебнул коньяк и укоризненно заметил Крамеру: — Подумать только, какой драгоценный напиток вы тратили на врагов третьего рейха.

— Не слушайте его, полковник Крамер, не слушайте! — отчаянно выкрикнул Каррачола. — Это — блеф! Он пытается вывернуться!

Смит направил ствол автомата в грудь Каррачолы и негромко, но внятно произнес:

— Заткнись или я сам заткну тебе глотку, ублюдок. У тебя будет шанс — мы еще посмотрим, кто из нас блефует. — И, опустив автомат, устало закончил: — Полковник Крамер, я утомился держать на мушке эту троицу. У вас найдется надежная охрана? Какой–нибудь парень, который умеет держать язык за зубами?

Смит непринужденно откинулся в кресле и отпил коньяк, всем своим видом демонстрируя компании на диване полное пренебрежение. Крамер в замешательстве поглядел на него, задумчиво кивнул и потянулся к телефону.

Оружейная комната, превращенная теперь в кафе, соответствовала прочим помещениям Шлосс Адлера и могла — смотря по обстоятельствам — предстать воплощением средневековой сказки или ночным кошмаром. Это был большой зал с темными панелями и выложенным каменной плиткой полом. Закопченные от времени массивные стены, увешанные старинным оружием и ржавыми доспехами, полдюжины дубовых столов, будто перекочевавших сюда из монастырской трапезной, масляные лампы на чугунных цепях, спускающиеся с потолка, все это в зависимости от настроения входящего либо располагало к откровенности, либо таило в себе угрозу. Что же касается Мэри, то с ее настроением все было ясно. Она обвела глазами полдюжины вооруженных до зубов солдат, покидавших зал, и неохотно остановила взгляд на человеке, сидящем перед ней.

— Ну, что я вам говорил? — возбужденно заговорил фон Браухич. — Кофе — и такая декорация!

Кофе в такой декорации, подумала Мэри, должен припахивать ядом. А вслух сказала:

— А что тут делают эти люди? Они, кажется, кого–то ищут.

— Забудьте о них. Подарите ваше внимание фон Браухичу.

— Но вы ведь с ними разговаривали. Что им тут надо?

— Они сообщили, что в замке шпионы! — фон Браухич откинул голову, рассмеялся и развел руками. — Вообразите только — шпионы в Шлосс Адлере! Штаб–квартире гестапо! Должно быть, на помеле прилетели. Да, что я говорил насчет Дюссельдорфа? — Он оборвал себя на полуслове, увидев ее пустую кофейную чашку. — Извините меня, дорогая фрейлейн. Еще кофе?

— Нет, спасибо. Мне пора идти.

Фон Браухич опять засмеялся и положил руку ей на ладонь.

— Куда? Тут в замке некуда идти. Чепуха, — и он позвал официантку. — Фрейлейн! Еще два кофе. И на этот раз со шнапсом.

Пока он делал заказ, Мэри украдкой посмотрела на часы, и по ее лицу пробежала тень отчаяния, но, когда он вновь обернулся к ней, она уже кокетливо улыбалась:

— Да, так вы хотели что–то рассказать о Дюссельдорфе…

* * *

Компания в золотой гостиной пополнилась еще одним членом — высоким сержантом с непроницаемым лицом и жестким взглядом. В его сильных крупных руках автомат казался игрушечным. Он стал за диваном, на котором сидели Каррачола, Томас и Кристиансен, и не спускал с них глаз, лишь время от времени бросая косые взгляды на Шэффера. Сержант был воплощением надежности.

— Вот эдак больше по–людски, — одобрил Смит. Он поднялся, оставив «шмайсер» на полу, подошел к буфету, где стояла бутылка «Наполеона», долил свой бокал и стал у камина.

— Я займу ненадолго ваше внимание, — зловеще и тихо произнес он. — Анна–Мария, принесите еще три ампулы скополамина, — он улыбнулся, — и, естественно, шприцы.

— Полковник Крамер! — взмолился Каррачола. — Это безумие! Неужели вы позволите…

— Сержант! — рявкнул Смит. — Если этот человек еще раз откроет рот, заставьте его замолчать!

Охранник ткнул Каррачолу стволом в бок. Тот сжал кулаки, так что пальцы побелели.

— За кого вы принимаете рейхсмаршала Роземейера и полковника Крамера? — резко заговорил Смит. — За доверчивых дураков? Младенцев? Придурков вроде вас, которые примут за чистую монету этот ваш маскарад? Скополамин пойдет в дело после того, как я выложу свои намерения и разоблачу ваши. Анна–Мария?..

Анна–Мария улыбнулась и поплыла из гостиной. Не каждую ночь удавалось ей впрыскивать по три порции скополамина. На полдороге ее остановил голос Смита.

— Один момент, фрейлейн, — держа в руке бокал, Смит невидяще смотрел перед собой, и по лицу его медленно расплывалась улыбка, сигнализирующая о том, что в его мозгу только что родилась некая идея, которая ему самому страшно нравится. — Добавьте, пожалуйста, еще три блокнота, ладно?

— Три блокнота? — нейтральным тоном переспросил полковник Крамер, глядя на Смита без всякого выражения. — И три ампулы? Но тут у нас как будто четверо врагов рейха?

— Тех, кого можно брать в расчет — трое, — разъяснил Смит. — А что касается американца, — Смит даже не побеспокоился взглянуть в сторону Шэффера и выразить презрение голосом, что само по себе должно было означать высочайшую степень этого самого презрения, — он не знает даже, какой сегодня день недели. — Смит вынул из инкрустированной коробки сигару, зажег ее и отпил из бокала. — Давайте выложим карты на стол. Начнем с меня. Сначала обвинения, потом оправдания. По законам судопроизводства.

— Во–первых, почему я попросил позвать охранника и сложил свое оружие? — Он выразительно помолчал и продолжил саркастическим тоном: — Уж, верно, не для того, чтобы создать себе лишние трудности. Во–вторых. Почему я, враг третьего рейха, не убил полковника Вайснера и его людей, когда они были у меня в руках? А это было нелегко, ведь мне пришлось сдерживать бешеного американца.

— Я скажу, почему, — зло выкрикнул Каррачола, — боялись, что выстрелы услышат!

Смит притворно вздохнул, вытащил пистолет и выстрелил. Пуля, попавшая в спинку дивана в нескольких дюймах от плеча Каррачолы, вошла в нее почти беззвучно. Смит безмятежно швырнул свой «люгер» с глушителем в ближайшее кресло и лукаво улыбнулся Каррачоле.

— Что, разве не знал, какая у меня пушка? Я не застрелил полковника Вайснера потому, что немец немца не убьет.

— Вы немец? — Глаза Крамера по–прежнему непроницаемо смотрели на Смита, но голос зазвучал живее.

— Иоганн Шмидт к вашим услугам. — Это было сказано с легким быстрым поклоном и щелканьем каблуками. — Он же — капитан Джон Смит из Шотландского батальона Ее Величества.

— Судя по акценту, с берегов Рейна?

— Из Гейдельберга.

— Это мой родной город.

— Неужели? — Смит вежливо улыбнулся. — У нас, вероятно, найдется и общий друг.

Глаза Крамера на секунду заволокло романтической дымкой, и он тихо и явно не к месту пробормотал:

— Колонны Шарлемана…

— Да, и фонтан во дворе старого доброго Фридрихсбау, — ностальгически подхватил Смит. Он посмотрел на Крамера, и ностальгия сменилась притворной укоризной. — Впрочем, будет вам, дорогой полковник. Не время отвлекаться. Итак, в–третьих: почему я инсценировал эту автокатастрофу? Потому что знал — эти три мерзавца не раскроют себя, пока не уверятся, что меня нет в живых. А если бы я был вашим врагом, разве я бы обнаружил себя, зная, что игра проиграна? Чего ради? Уж не за тем ли, чтобы прийти на помощь самозванцу?

Смит кивнул в сторону Джонса.

— Должен признаться, что теперь бы в самый раз послушать эту троицу, — задумчиво сказал Крамер.

— Теперь я могу сказать, — поднялся с дивана Кристиансен, не обращая внимания на охранника с автоматом. Голос его дрожал от гнева. — Он вас дурачит, как и всех нас одурачил. Он — лжец, и только идиот может этого не понимать. Все, что он тут наболтал, — ложь от начала и до конца…

— Хватит! — Крамер поднял руку. — Не желаю слушать такие жалкие оправдания. Все, что сказал этот человек, — явная правда. Сержант Хартманн, — обратился он к охраннику, — если кто–нибудь из них откроет рот, найдите способ заставить его умолкнуть хотя бы на время.

Хартманн достал из кителя небольшую резиновую дубинку и засунул за пояс.

— Слушаюсь, герр полковник.

— Хорошо. Прошу вас, продолжайте, капитан Шмидт.

— Благодарю. Я еще не все сказал.

Смиту захотелось подлить себе еще коньяка — в награду за удачно проведенный маневр, а еще больше — поблагодарить Кристиансена за то, что он нечаянно вызвал на себя гнев Крамера, уязвив в самое больное место — усомнился в его интеллектуальных способностях.

— В силу тех же самых причин я прибыл сюда на крыше фуникулера, ибо они не раскололись бы так легко, знай, что я жив. Кстати, Крамер, вам не приходило в голову, что невозможно попасть в Шлосс Адлер с крыши верхней станции без посторонней помощи?

— Проклятье! — Крамер еще не успел опомниться от оскорбления, нанесенного Кристиансеном, и вопрос Смита едва его не доконал. — Действительно, я не подумал…

— Фон Браухич, — бросил Смит. — Он получил приказ прямо из Берлина. — Поставив бокал на каминную доску, он подошел к дивану, где сидели трое. — Скажите, пожалуйста, откуда я мог знать, что Джонс подставной? Почему вам это не было известно? И если я не тот, за кого себя выдаю, какого черта я тогда здесь делаю? Может, объясните?

Все трое пожирали его глазами в мрачном молчании.

— Они, безусловно, объяснят, — вмешался Крамер, став рядом со Смитом и взирая на диванное трио с тем непроницаемым выражением лица, которое внушает страх пуще самых грозных громов и молний. Выдержав долгую многозначительную паузу, он отчеканил:

— Капитан Шмидт, довольно.

— Еще немного.

— Мне и так все ясно, — настаивал Крамер.

— Я обещал представить вам доказательства. Вы получите их. Такие, которые удовлетворят заместителя начальника немецкой секретной службы. Они будут состоять из трех пунктов. Будьте добры, полковник Крамер, ответьте, известно ли вам имя нашего главного резидента в Британии?

Крамер кивнул.

— А теперь давайте спросим нашу дорогую троицу.

Трое на диване переглянулись и молча уставились на Смита. Томас облизал пересохшие губы, и это движение не укрылось от глаз Крамера. Смит вынул из нагрудного кармана красный блокнотик, вырвал оттуда листок, что–то написал на нем и протянул Крамеру. Тот прочел написанное, кивнул и вернул бумажку. Смит бросил ее в огонь камина.

— Теперь так. Здесь у вас в замке имеется самый мощный в Центральной Европе радиопередатчик.

— Вы исключительно хорошо информированы, капитан Шмидт, — сухо заметил Крамер.

— Смит. Я привык к этому имени. Свяжитесь по радио со штаб–квартирой фельдмаршала Кессельринга в Северной Италии и попросите шефа военной разведки.

— Нашего общего друга? — негромко уточнил Крамер.

— Старого однокашника по Гейдельбергскому университету, — подтвердил Смит, — полковника Вильгельма Вильнера. — Он улыбнулся. — Вилли–Вилли.

— Вы и это знаете? Тогда нет необходимости запрашивать.

— Думаю, что адмирал Канарис одобрил бы такой шаг.

— Вы и с моим шефом знакомы?

— Тщеславие подсказывает мне сейчас ответ «да», но скромность и любовь к истине диктуют ответить «нет», — сказал Смит с обезоруживающей откровенностью. — Я просто работаю на него.

— Мои сомнения развеяны без остатка, — объявил Роземейер, — но все же сделайте так, как говорит этот человек.

Крамер выполнил распоряжение. Сделал вызов по телефону в радиорубку и стал терпеливо ждать ответа. Смит расположился в кресле с бокалом коньяка и сигарой, являя собой картину безмятежного покоя. За их спинами бдительно нес вахту страж, которому, судя по всему, не терпелось продемонстрировать мастерство владения дубинкой. Мысли, роившиеся в головах Роземейера и Крамера — если они в самом деле там роились, — внешне никак не проявлялись. Анна–Мария, не вполне понимая, что происходит, стояла все с той же предвкушающей удовольствие улыбкой. Она была единственной, кто не сидел, как пришитый, на месте. Целиком отдавшись ожиданию, Смит, поманив ее пальнем, указал на свой опустевший бокал. Видимо, его акции в ее глазах резко пошли в гору, потому что она беспрекословно повиновалась молчаливому приказу и поднесла ему внушительную порцию коньяка вкупе с очаровательной улыбкой. Смит не остался в долгу и ответил ей не менее приятной улыбкой. Минуты текли невыносимо медленно. И за все это время никто не проронил ни слова. Зазвонил телефон.

Крамер поднял трубку и после обмена формальностями со связистами, начал:

— Полковник Вильгельм Вильнер? Дорогой мой друг, Вилли–Вилли. Как дела? — И когда было покончено со взаимными любезностями, Крамер со значением произнес: — Здесь у нас один агент, утверждающий, что знаком с тобой. Некий капитан Джон Смит. Ты когда–нибудь… ах, так ты его знаешь? Ладненько, ладненько! — И после паузы продолжил: — Не мог бы ты описать его?

Напряженно прислушиваясь к голосу, звучавшему в трубке, он обернулся к Смиту, который, встав с места, подошел поближе к полковнику.

— Покажите левую руку, — велел тот Смиту и, оглядев ее, сказал в трубку: — Да, кончика мизинца нет… а на правой тыльной стороне ладони — что?

Смит, не дожидаясь просьбы, молча протянул Крамеру правую руку.

— Да, да, два параллельных шрама на расстоянии трех сантиметров друг от друга. Что–что? Передать ему, что он предатель?

— Скажите ему, что он ренегат, — улыбнулся Смит.

— А ты ренегат, — сказал Крамер в трубку. — А, шамбертен! Ну ладно, спасибо тебе. До свидания, старина. — И он положил трубку.

— Мы оба предпочитаем французские вина, — извиняющимся тоном пояснил Смит, комментируя упоминание шамбертена.

— Наш главный двойной агент на Средиземноморье, — с воодушевлением воскликнул Крамер, — и надо же, я никогда о вас не слыхал!

— Может быть, это ему и помогло выйти в люди, — сухо заметил Роземейер.

— Мне просто повезло, — скромно пожал плечами Смит и быстро добавил: — Ну да ладно. Итак, каковы мои верительные грамоты?

— Безупречны, — ответил Крамер. — Ей–богу, безукоризненны.

— Тогда, — посерьезнел Смит, — приступим к изучению личных дел наших друзей. Как вам известно, Кристиансен, Томас и Каррачола — настоящие Кристиансен, Томас и Каррачола, работая на…

— Что за бред вы тут несете, — заорал Кристиансен, вскочив с дивана. — Какой еще к черту настоящий Кристиансен… — он не успел договорить: Хартманн нанес ему короткий удар дубинкой по затылку, и он, закатив глаза, рухнул на пол.

— Итак, один получил предупреждение, — удовлетворенно кивнул Крамер. — Вы не переусердствовали, сержант?

— Через пару минут очухается, — уверил его охранник.

— Хорошо. Надеюсь, вам больше не помешают, дорогой Шмидт.

— Смит, — поправил его Смит. — Как я уже говорил, наши настоящие агенты, работая на английскую контрразведку, не только обеспечили глубокое внедрение немецкой секретной службы в британскую шпионскую сеть во Франции и Нидерландах, но и в самой Англии создали разветвленную агентурную сеть — и, как известно адмиралу Канарису, весьма успешно действующую.

— Это выходит за пределы моей компетенции, — сказал Крамер. — Но в общих чертах я об этом осведомлен.

— Встать! — холодно скомандовал Смит, обратившись к троим на диване. — Сесть за стол вон там. Хартманн, помогите парню, который устроился на полу.

Каррачола и Томас в полном отчаянии и недоумении уселись за стол; к ним присоединился и совсем сбитый с толку Кристиансен, не успевший сообразить, что с ним случилось. Сержант оставался при нем, пока не убедился, что он не свалится со стула, а потом отступил на три шага назад и взял под опеку уже всех троих.

Смит раздал им блокноты, которые принесла Анна–Мария, достал из кармана свой и положил его на Столик возле Крамера.

— Если они те, за кого себя выдают, — сказал он вполголоса, — естественно ожидать, что они напишут имена, адреса или явки наших агентов в Англии и британских агентов, внедренных нашими людьми на континенте. — Он многозначительно помолчал. — А потом мы сравним их данные со списком в моем блокноте.

— Да, тут они мигом засветятся, — протянул Крамер. — Высший пилотаж, дорогой капитан Шмидт, то есть Смит, — слабо улыбнувшись, поправился он. — Боюсь, я немного не в себе. Но, скажите, капитан, — он постучал пальцем по блокноту, — вы не слишком рискуете, держа при себе списки? И вообще, это ведь нарушение инструкции.

— Конечно, нарушение. Но кто выпускает инструкции, тот их и отменяет. Неужели вы полагаете, что я осмелился бы на такое без санкции сверху? Можете удостовериться у адмирала.

— Смит жестом показал на телефон.

— Так я и думал, — удовлетворенно улыбнулся Крамер и обернулся к сидящим за столом. — Ну, вы все слышали?

— Тут все же что–то не так, — начал было Каррачола.

— Да уж, поистине что–то не так, — перебил его Крамер.

— Я не сомневаюсь в том, кто такой Смит, — уныло продолжил Каррачола, — он оправдался по всем пунктам. Но тут чудовищная ошибка…

— Которую совершили вы, — оборвал его Смит.

— Пишите, — скомандовал Крамер. — Хартманн!

Хартманн выступил вперед, держа наготове дубинку. Трое мужчин склонились над столом и принялись писать.

Глава 8

Кафе в оружейной почти опустело. Его покинули последние солдаты, которых два сержанта увели на выполнение какого–то экстренного задания. Мэри терялась в догадках — что это могло быть за задание. Она украдкой взглянула на часы, наверняка, уже в двадцатый раз, устало провела ладонью по лбу, поднялась и слабо улыбнулась фон Браухичу.

— Извините, капитан. Мне надо идти. Правда, надо. Голова раскалывается.

— Очень жаль, дорогая Мария, — с виноватой улыбкой ответил он. — Что же вы раньше не сказали? Вы неважно выглядите. Столь утомительное путешествие с берегов Рейна и еще шнапс…

— Да, я не привыкла к нему, — пожаловалась Мэри. — Ничего, высплюсь и все пройдет.

— Конечно, конечно. Я провожу вас, дитя мое.

— Нет, нет! — горячо сказала она, но, спохватившись, что слишком бурно отреагировала на столь невинное предложение, еще раз улыбнулась и мягко коснулась его руки. — Все в порядке. Я сама справлюсь.

— Капитан фон Браухич знает, как будет лучше. — Его лицо было серьезным, но дружелюбным, голос звучал властно, но с оттенком юмора. — Я настаиваю. Идемте.

Он уверенно взял ее под руку и вывел из зала. Так они прошли по коридору в центральную часть замка. По пути им не встретилось ни одного человека. Мэри обратила на это внимание.

— Все силы брошены на поиски тех самых ведьм на помеле, — засмеялся фон Браухич. — Их еще не взяли. Ребята, которых вытащили из кофейной, рыщут сейчас по всем углам. Нынче шпионов можно встретить в самом неожиданном месте.

— Вы так спокойно об этом говорите, — сказала Мэри.

— Я — офицер гестапо. Мне платят за хладнокровие, а не за воспаленное воображение, — резко ответил он и тут же извинился: — Вы, конечно, понимаете, что мое раздражение вызвано не вами. — Он внезапно остановился у окна и посмотрел во двор. — Странно.

— Что странно?

— Да геликоптер. — задумчиво протянул фон Браухич. — Согласно инструкции геликоптеры верховного командования должны всегда находиться в состоянии полной готовности. А у этого — смотрите — мотор открыт, брезент кое–как накинут. Полной готовностью не пахнет…

— Наверняка, геликоптеры, как любые другие машины, время от времени нуждаются в ремонте. — У нее вдруг пересохло горло, и она обрадовалась, что фон Браухич в эту минуту отвлекся, выпустил ее руку и не смог заметить, как быстро забилось ее сердце. — Что тут необычного?

— Необычно то, что вот уже полчаса никого возле него нет. Неслыханно — личный пилот рейхсмаршала удалился, оставив недоделанной свою работу.

— Может быть, он чинит что–нибудь в мастерской? И вообще, вы сегодня смотрели на термометр?

— Да, я, пожалуй, ничем не лучше коменданта замка с его охотой за ведьмами, — грустно ответил фон Браухич. — Перед вами печальный результат профессиональной шизофрении; для такого ясного ума, как ваш, ответ очевиден. Будем иметь это в виду.

— Вы собираетесь сегодня еще эксплуатировать ваш мощный интеллект? — безмятежно спросила Мэри.

— Вон там, — фон Браухич кивнул на резную дверь, — в золотой гостиной. — Он взглянул на часы. — И, уже через двадцать минут! Благодарю за очаровательную компанию, фрейлейн.

— Спасибо, вы были очень любезны. Но у вас, стало быть, еще встреча? — У нее опять участился пульс.

— Музыкальный вечер. Даже гестапо имеет свои маленькие слабости. Будем слушать песнь соловья. — Он прибавил шагу. — Простите, фрейлейн, я вспомнил, что мне еще нужно подготовить одно–два донесения.

— Сожалею, что отвлекла вас от важных дел, капитан, — с притворной застенчивостью сказала Мэри, думая о том, что же у него сейчас на уме и что он задумал предпринять? Фон Браухич не из тех, кто внезапно вспоминает о неотложных делах; он никогда не забудет то, что для него важнее всего. — Вы очень добры ко мне.

— Счастлив служить, — он остановился у входа в ее комнату, взял ее руку в свои и улыбнулся. — Спокойной ночи, милая Мария. Вы очаровательны.

— Спокойной ночи. — Она улыбнулась в ответ. — И спасибо.

— Мы обязательно должны получше узнать друг друга, — он открыл дверь, поклонился, поцеловал ей руку, аккуратно затворил дверь и задумчиво потер подбородок. — Гораздо лучше, моя дорогая Мария, — повторил он про себя. — Гораздо.

Каррачола, Томас и Кристиансен, склонившись над столом, старательно скрипели перьями. Во всяком случае, двое из них — Кристиансен до конца не оправился от удара по голове, и писание давалось ему с трудом. Крамер чуть поодаль, тихо беседуя со Смитом, с любопытством и тенью беспокойства наблюдал за процессом.

— Похоже, они увлеклись, — заметил он.

— Вид раскрытой могилы возбуждает, — цинично отозвался Смит.

— То есть?

— Знаете, что произойдет с этими людьми через четверть часа?

— Я слишком устал, чтобы следить за игрой слов, капитан Шмидт.

— Смит. Через четверть часа они будут мертвы. И они это знают. Поэтому отчаянно борются за каждую минуту жизни: когда ее осталось столь мало, каждый миг, отвоеванный у вечности, бесценен. Так азартный игрок, зная, что проигрывает, цепляется за каждую возможность продлить игру.

— А вы поэт, капитан, — пробормотал Крамер. С минуту он походил взад–вперед по комнате, уже не глядя на пишущих, потом сел напротив Смита. — Ладно, — сказал он. — Сдаюсь. В чем же все–таки разгадка? Что за всем этим стоит?

— О, она проста, как все гениальное, дорогой Крамер. За веревочки дергает адмирал Ролленд. А он настоящий гений, человек, не знающий ошибок. Можете не сомневаться.

— Ладно, — нетерпеливо подстегнул его Крамер, — он — гений. Что дальше?

— Каррачолу, Томаса и Кристиансена взяли три недели назад. Они работали только в Северо–Западной Европе, и здесь их никто не знал.

— Понаслышке знали.

— Да, но не более того. Адмирал Ролленд решил, что если трое соответствующим образом инструктированных агентов явятся сюда под видом указанных лиц, к ним наверняка отнесутся с уважением, а вы обязательно их примете. Следовательно, они смогут действовать в замке совершенно свободно и в полной безопасности.

— Ну и?..

— Разве не понятно? — теперь уже Смит начал проявлять нетерпение. — Ролленд знал, что если генерал Карнаби или этот тип, загримированный под него, попадется вам в руки, допрашивать его с немецкой стороны прибудет не менее важная персона, — Смит улыбнулся. — Знаете ли, известную мудрость, гласящую, что Магомет идет к горе, а не гора к Магомету, в Англии понимают так: армейские чины сами явятся побеседовать с гостем господ из гестапо.

— Продолжайте.

— А рейхсмаршал Роземейер столь же притягательный объект для союзников, как генерал Карнаби для нас.

— Рейхсмаршал! — Крамер, бросив взгляд в сторону Роземейера, с трудом выдохнул: — Его хотели похитить!..

— Ваши драгоценные агенты, которым вы доверились, — безжалостно закончил за него Смит.

— Боже! Боже милосердный! Дьявольский план!

— Именно так.

Крамер резко поднялся и подсел к Роземейеру. Минуты две они о чем–то тихо переговаривались, изредка поглядывая в сторону Смита. Впрочем, говорил в основном Крамер и, насколько можно было заметить со стороны, очень красноречиво: любопытство на лице Роземейера переросло сперва в удивление, а потом в выражение изумленного потрясения. Когда Крамер закончил монолог, они оба помолчали, потом, как по команде, поднялись с мест и подошли к Смиту. Рейхсмаршал выглядел заметно бледнее обычного, а когда заговорил, в голосе его слышалась легкая дрожь.

— Невероятная история, капитан Смит, — сказал он. — Невероятная. Кто бы мог подумать, что ларчик открывается именно так! — Он выдавил из себя улыбку. — Честно говоря, не очень–то приятно оказаться в ловушке. Я ваш вечный должник, капитан Смит.

— Германия у вас в долгу, — вмешался Крамер. — Вы оказали ей огромную услугу. Мы этого не забудем. Уверен, что фюрер лично выразит вам свою признательность.

— Вы слишком великодушны, господа, — скромно сказал Смит. — Я вполне вознагражден тем, что сумел выполнить свой долг. — По его губам пробежала тень улыбки. — Разве что фюрер предоставит мне две–три недели отпуска: похоже, нервы начинают сдавать. Но извините, господа, моя миссия еще не завершена.

Он принялся, не расставаясь с бокалом, медленно прохаживаться за спинами сидящих за столом, с особенным интересом заглядывая то в один, то в другой блокнот. Циничная улыбка, которой Смит сопровождал свое наблюдение, не ускользнула от присутствующих, кроме, пожалуй, тех, кто ее вызвал. Остановившись возле Томаса, он изумленно покачал головой и воскликнул:

— Ну надо же!

— Пора кончать! — нетерпеливо скомандовал Роземейер.

— Если позволите, рейхсмаршал, давайте доведем игру до конца.

— У вас есть на то причины?

— И довольно веские.

Оставив Мэри, фон Браухич энергично, но без лишней спешки зашагал по коридору, и шаги его гулко отдавались в тишине. Свернув за угол, он перешел на бег. Во дворе возле геликоптера никого не было. Поднявшись по лесенке, он заглянул в кабину, затем вновь спустился на землю и остановил патрульного, который одеревеневшей походкой брел по двору с собакой на поводке.

— Отвечайте быстро, — повысил голос фон Браухич. — Видели пилота?

— Нет, герр майор, — испуганно ответил патрульный, пожилой служака. По возрасту ему не грозила отправка на фронт, но он до смерти боялся гестапо. — Давно уже не видел.

— Что значит — давно?

— Точно не скажу. То есть, вроде, с полчаса. Или больше. Минут сорок пять скорее всего, герр майор.

— Проклятье! — выругался фон Браухич. — Столько времени! Здесь есть мастерская, где он мог бы заниматься ремонтом?

— Да, господин майор, — патрульный был счастлив дать полезную информацию. — Дверь вон там. Бывший амбар для зерна.

— Он сейчас там?

— Не могу знать, герр майор.

— А следует знать, — холодно сказал фон Браухич. — Это ваша обязанность. Ну, что стоите, болван! Немедленно выясните!

Пожилой патрульный затрусил к мастерской, а фон Браухич, выведенный из терпения бесплодной беседой, с надеждой обратился к охранникам у ворот, крепким, молодым ребятам. Но и там ничего узнать не удалось. Подбежал и патрульный, с виноватым видом сообщивший, что мастерская пуста.

Фон Браухич похлопал услужливого старика по плечу и снисходительно улыбнулся.

— Вы тут ни при чем, друг мой. Но будьте начеку.

Не торопясь, почти медленно фон Браухич подошел к парадной двери и, открыв замок в первой же комнате, обнаружил пилота, все еще лежавшего без сознания. Рядом валялся расплющенный распределитель зажигания. Фон Браухич снял со стенной полки фонарь, разрезал веревку, которой был связан пилот, вытащил у него изо рта кляп и оставил лежать у открытой настежь двери так, чтобы его сразу же увидели из коридора.

Потом капитан взбежал по лестнице наверх, туда, где располагались спальни, неслышно прошел мимо двери Мэри и, открыв своим ключом замок пятой по коридору комнаты, вошел туда и оглядел окно. Увидев, что снега на карнизе с внешней стороны почти нет, он удовлетворенно кивнул. Посветив фонариком во тьму, убедился, что крыша верхней станции фуникулера находится прямо по окном; следы на снегу говорили сами за себя.

Фон Браухич оглядел комнату: железная кровать была сдвинута с обычного места, ею приперли шкаф. Он отодвинул кровать, дверцы распахнулись, и оттуда вывалился связанный офицер с кляпом во рту. Браухич и глазом не моргнул — чего–то в этом роде он и ожидал. Развязав веревки и вытащив изо рта молодого обер–лейтенанта кляп, он вышел из комнаты. У него были дела поважнее, чем приводить в чувство младших офицеров.

У комнаты Мэри он остановился, приложил ухо к двери и прислушался. Тишина. Он заглянул в замочную скважину. Света нет. Постучал. Никакого ответа. Снова воспользовавшись своим ключом, вошел в комнату. Она была пуста.

— Так, так, так, — пробормотал он себе под нос. — Очень интересно.

* * *

— Закончили? — спросил Смит.

Томас кивнул, Кристиансен и Каррачола тоже. Смит прошел вдоль стола за их спинами и собрал блокноты, сложив их на столике возле Крамера.

— Момент истины, — спокойно сказал Смит. — Достаточно заглянуть хотя бы в один блокнот.

Крамер без особого энтузиазма открыл лежавший сверху блокнот и начал читать, медленно перелистывая страницы. Смит осушил бокал и по–хозяйски прошествовал к буфету, где стояла заветная бутылка. Налив себе коньяк, он аккуратно завинтил пробку и, отпив, спросил Крамера:

— Хватит?

Крамер кивнул.

— Теперь сравните с моим списком. Крамер опять кивнул:

— Как это вы сказали — момент истины? — он открыл блокнот Смита. Первая страница была девственно чистой. Вторая тоже.

И третья… Крамер в недоумении поднял глаза на Смита. Стакан, который только что Смит держал в руках, падал на пол, а сам он резким ударом руки свалил охранника. Зазвенела посуда на буфете.

Недоумение на лице Крамера исчезло. Оно озарилось внезапным прозрением. Рука потянулась к кнопке тревоги.

— Эй, парень, не нужно шума! — Шэффер подхватил с пола брошенный там Смитом «шмайсер» и направил его в грудь Крамера. Второй раз в течение вечера Крамер убрал руку с кнопки.

Смит достал свой «люгер». Шэффер, держа на прицеле Крамера, буравил глазами Смита.

— Сучий потрох, — негодующе произнес он, — простофиля янки. Так ты говорил? Не сможет вспомнить, какой сегодня день недели?

— Просто в тот момент ничего другого в голову не пришло, — виновато признался Смит.

— Тем хуже. А зачем так здорово мне прикладом смазал?

— Для пущего правдоподобия. А что? Главное — сработало. — Он взял со стола Крамера блокнот и аккуратно спрятал в карман кителя. — Ну, — сказал, обращаясь к Шэфферу, — нам пора. А вы как, мистер Джонс, готовы?

— Да, надо поторапливаться, чтобы поймать такси или на худой конец подвесной вагончик, — добавил Шэффер.

— Ни черта не понимаю, — объявил Джонс. Вид у него был в самом деле обескураженный. — По сравнению с вами, какой к черту из меня актер!

— Это все, что вам нужно? — К Крамеру вернулось профессиональное самообладание. — Только эти блокноты — и все?

— Практически, да, блокноты. С массой милых имен и адресов.

— Понятно, — кивнул Крамер. — Следовательно, эти трое — те, за кого себя выдают?

— Они в течение нескольких недель находились под подозрением. Особо секретная и ценная информация утекала через один из отделов, контролируемых кем–то из них; а нам по тому же каналу шла липа. Мы даже не могли выяснить, один или несколько диверсантов этим занимаются, и тем более ничего не могли доказать, не установив их контакты дома и за границей. Тогда и появилась идея этой операции.

— Я хотел бы еще кое–что уточнить, капитан Смит, — сказал Роземейер со слабой улыбкой на губах. — Когда полковник Крамер спросил вас, только ли блокноты вам нужны, вы ответили «практически, да». Значит, это не совсем все. Может, вы хотите убить двух зайцев? Скажем, пригласить меня в свою компанию?

— Боюсь, огорчу вас, рейхсмаршал Роземейер, — довольно нелюбезно ответил Смит, — но у меня нет ни малейшего желания связывать вас и тащить на своем горбу через Альпы. Я, пожалуй, прихватил бы вас с собой, держа на мушке, но вы, не сомневаюсь, человек чести и верность родине для вас дороже собственной шкуры. А посему, если бы я просто попросил вас следовать с нами под страхом смерти, вы наверняка выбрали бы второе. Так что мы вынуждены откланяться.

— Вам не откажешь ни в галантности, ни в логике. — Роземейер улыбнулся. Улыбка получилась невеселая. — Жаль, что мне способность логически мыслить в этой ситуации изменила.

— Пожалуй, да, — согласился Смит.

— А как же полковник Вильнер? — встрепенулся Крамер. — Шеф разведки фельдмаршала Кессельринга? Он же не…

— Спокойно. Вилли–Вилли не состоит у нас на зарплате. И говорил он чистую правду. Он считает меня своим лучшим двойным агентом, резидентом в Италии. Я в течение двух лет подкармливал его бесполезной, липовой и устаревшей информацией. Просветите его при случае на мой счет, ладно?

— Он тройной агент, понимаете? Это еще страшнее, чем двойной, — пояснил Шэффер.

— А как же Гейдельберг? — не унимался Крамер.

— Два года отдал университету. Благодаря протекции министерства иностранных дел.

Крамер покачал головой.

— Я все–таки не понимаю…

— Сожалею. Нам пора.

— Смываемся, — подтвердил Шэффер. — Остальное читайте в послевоенных мемуарах агента Шэффера…

Он не успел договорить. Дверь резко распахнулась. На пороге стояла Мэри с маузером наизготовку. Сразу поняв, что происходит, она со вздохом облегчения опустила руку с оружием.

— Заставляешь себя ждать, — сурово сказал Смит. — Мы уже начали нервничать.

— Извините. Никак не могла отвязаться от фон Браухича.

— Нет проблем, милая леди. — Шэффер сделал галантный жест рукой. — Ведь Шэффер был здесь и сумел за всем присмотреть.

— Новенькая, которая сегодня явилась! — прошептал Крамер с озадаченным видом. — Кузина той девушки из…

— Девушка, которая помогала мне дурить Вилли–Вилли. Та самая, которая открыла нам вход в замок.

— Босс. — прервал его Шэффер, — извините, но…

— Да, идем, — Смит улыбнулся Роземейеру. — Вы правы, блокноты — не единственное, что мне было нужно. Мне вообще–то хотелось взять кое–кого для компании. Но в отличие от вас, рейхсмаршал, это люди слишком дорожат своей шкурой и совсем не имеют чести. И они не откажутся пойти с нами, — он ткнул «люгером» в сторону Каррачолы. Томаса и Кристиансена. — Встать! Пойдете с нами.

— С нами? — недоверчиво спросил Шэффер. — В Англию?

— Да, чтобы предстать перед трибуналом за измену. Я не могу взять на себя роль общественного обвинителя… Одному Богу известно, сколько сотен и тысяч жизней было погублено из–за них. Не говоря уж о сержанте Хэрроде и Торренс–Смизе. — Он бросил холодный взгляд на Каррачолу. — У меня нет доказательств, но думаю, ты был у них главным. Ты убил Хэррода. И если бы шифровальная книжка оказалась у тебя, ты провалил бы всю нашу сеть в Южной Германии. Тебе не удалось ее заполучить. Тогда ты заколол беднягу Смизи. Ты ушел из пивной следом за мной, а он решил проследить за тобой. Ему не удалось с тобой справиться…

— Давайте бросим оружие! — раздался вдруг сухой и бесстрастный голос. Никто не слышал, как открылась дверь и вошел фон Браухич с пистолетом в руке. Смит успел повернуться и прицелился, но не решился открыть огонь, боясь задеть Мэри, стоявшую на пути.

Фон Браухич таких сомнений не испытывал. Раздался резкий щелчок, пуля прошила рукав Мэри над локтем, и Смит вскрикнул от боли: руку его залила кровь, а «люгер» вышибло, и он стукнулся о какую–то деревянную поверхность. Мэри не успела обернуться, как фон Браухич одной рукой схватил ее за руку а другой приставил к ее груди свой пистолет. Она пыталась освободиться, но он еще крепче сжал ей руку. Закричав от боли, Мэри выронила оружие.

Шэфферу пришлось бросить свое.

— Зря вы это затеяли. — сказал фон Браухич Смиту. — Глупо… Впрочем, на вашем месте я бы совершил ту же глупость. — Он посмотрел на Крамера. — Извините за задержку, герр полковник. Мне показалось, что эта юная дама слишком нервничала. К тому же ей так мало известно о ее родном Дюссельдорфе. И ей, увы, невдомек, что нельзя позволять держать себя за руку, когда приходится лгать — а ей приходится это делать очень часто. — Он, улыбаясь, повернул Мэри к себе лицом. — У вас прелестная ручка, но пульс слишком чутко реагирует на ложь.

— Вы как всегда выражаетесь загадками. Ну да Бог с ними. — Крамер перевел дух. — Отлично, мой мальчик. Господи, еще бы одна минута… — Он подошел к Шэфферу, предусмотрительно держась в стороне от линии прицела фон Браухича, и обыскал его, но никакого оружия не нашел, проделал то же самое и с тем же результатом со Смитом, подал ему свой носовой платок, чтобы остановить кровь, выразительно посмотрел на Мэри и перевел взгляд на Анну–Марию.

— Конечно, герр полковник, — с готовностью откликнулась она на немую просьбу. — С удовольствием. Мы уже встречались, и мои методы ей знакомы. Не так ли, дорогая? — С улыбкой, более похожей на оскал, Анна–Мария подошла к Мэри и с размаху ударила ее по лицу. Мэри вскрикнула, отброшенная ударом к стене она скорчилась от боли. Из уголка рта вытекла струйка крови.

— Ну, — спросила Анна–Мария, — оружие есть?

— Анна–Мария. — протестующе начал было Крамер. — Вряд ли следует…

— Я знаю, как обращаться с грязными маленькими шпионками! Но если вам не нравится, как я добиваюсь своего, мы удалимся!

Она схватила Мэри за волосы, подтащила к боковой двери и грубо втолкнула в какую–то комнату. Звук удара и крик боли раздались оттуда одновременно. Дверь захлопнулась. В тишине слышались удары и сдавленные крики. Фон Браухич уселся в кресло, сморщился, прислушиваясь к звукам борьбы за дверью, и сухо сказал Крамеру:

— Девушка, наверно, предпочла бы, чтобы я сам обыскал ее. Тут уж не до стыдливости.

— Боюсь, Анна–Мария иногда чересчур увлекается, — ответил Крамер, брезгливо скривив рот.

— Иногда? — Фон Браухич опять сощурился, услышав стук тела о стену, стон и всхлипывания. Потом наступила тишина…

— Она всегда увлекается, если ей попадается девушка не менее красивая и молодая, чем она сама.

— Ну, конечно, — с облегчением вздохнул Крамер и посмотрел на Смита и Шэффера. — Сначала подумаем, куда устроить даму, а вообще в Шлосс Адлере нет недостатка в помещениях для… — Он не закончил фразу, глаза его чуть заметно расширились, и он неожиданно четко договорил, обращаясь к фон Браухичу: — Кажется, мы поспешили с выражением сочувствия. Было бы жаль потерять вас, капитан, вам в спину нацелен пистолет…

Фон Браухич медленно взглянул через плечо. В самом деле, на него смотрел пистолет, автоматический «лилипут», и рука, которая держала его, не дрожала, а темные глаза смотрели пристально и невозмутимо. Засохшая на щеке кровь и растрепанные волосы совсем не портили Мэри.

— Каждый отец обязан обучать свою дочь дзюдо, — прокомментировал Шэффер. — Он отобрал пистолет у фон Браухича, который и не пытался оказать сопротивление, взял наперевес «шмайсер» и запер входную дверь. — А то больно много народу повадилось входить без стука. — По дороге он заглянул в боковую дверь, присвистнул, ухмыльнулся и сказал Мэри:

— Отличная работа. Радуюсь, что мое сердце занято другой. Не хотел бы я оказаться на месте твоего мужа, когда ты теряешь терпение. А тут прямо лазарет. Перевяжи–ка руку майору, а я присмотрю за ребятами. С большим удовольствием присмотрю.

И он стал присматривать. Пока Мэри занималась раненой рукой Смита в комнатке, где Анна–Мария нашла свое Ватерлоо, Шэффер занял позицию у камина, налил себе коньяка и, потихоньку отхлебывая из бокала, время от времени подбадривающе улыбался пленникам. Ответных улыбок он не получал. Потому что видимые беспечность и добродушие Шэффера никого не могли обмануть: каждый понимал, что в случае чего он без колебания нажмет курок, на котором держит палец.

Из соседней комнаты вернулись Смит и Мэри, которая несла покрытый полотенцем поднос. Смит заметно побледнел, рука у него была туго перевязана. Шэффер вопросительно посмотрел на Мэри.

— Не очень хорошо. Раздроблены указательный и большой пальцы. Я сделала, что могла, но тут нужен хирург.

— Если я сумел пережить ее медпомощь, буду жить долго, — философски заметил Смит. — Нам надо срочно решить одну задачку. — Он похлопал себя по нагрудному карману. — Тут имена и адреса. Мы будем в Англии через час–два. Еще столько же времени понадобится, чтобы разыскать их всех. — Он посмотрел на тех, кто сидел на диване. — И чтобы вы не успели предупредить своих людей, следует обеспечить ваше молчание.

— Молчание можно обеспечить навечно, — безмятежно заметил Шэффер.

— Нет необходимости. Как ты точно заметил, у нас тут лазарет. — Он снял полотенце с подноса — на нем были разложены медикаменты и шприцы. Смит взял в левую руку пузырек. — Нембутал. Как комарик укусит.

— Нембутал? — возмутился Крамер. — Да черт меня разрази, если я поддамся.

— В противном случае вам придется умереть, — произнес Смит, и прозвучало это достаточно убедительно.

Глава 9

Смит остановился у двери с надписью по–немецки «Радиорубка» и предупредил своих понурых пленников:

— Не вздумайте попытаться связаться с кем–нибудь или поднять шум. Я совсем не горю желанием тащить вас с собой до самой Англии… Лейтенант Шэффер, нельзя ли как–нибудь обезопасить этих людей?

— Отчего же нельзя, — не стал спорить Шэффер. Он по очереди расстегнул верхние пуговицы мундиров всех троих, стянул их сзади за воротник вниз и связал за спиной рукава. — Ну, вот, с руками все в порядке.

— Чего не скажешь о ногах. Смотрите. Мэри, не подпускайте их к себе. Им сейчас терять нечего. Лейтенант, ну что там с дверью?

— Готово.

Шэффер осторожно отворил дверь радиорубки. Просторная, ярко освещенная комната была почти пуста, если не считать стоявшего у окна массивного стиля с огромным, сверкающим металлом, радиопередатчиком, пары стульев и стеллажа с папками. Даже ковра не было на полу. И потому на звук их шагов тут же обернулся радист, который, безмятежно покуривая, слушал легкую музыку, лившуюся из приемника. Реакция его была мгновенной: подняв, как бы сдаваясь, руки вверх, он резким движением ноги нажал кнопку тревоги на полу: раздался рев сирены. Шэффер резким ударом автомата свалил его с ног. Но было поздно. Сигнал тревоги продолжал звучать.

— Только этого не хватало, черт меня раздери. — в отчаянии выругался Смит. — Только этого и не хватало. — Он выскочил в коридор, и хватил прикладом «шмайсера» по стеклу ящика с сигнализацией, заставив сирену умолкнуть.

— Туда! — Смит указал жестом на распахнутую дверь радиорубки. — Живо! — Он пропустил всех в комнату. оглядел ее и, увидев сбоку еще одну дверь, велел Мэри проверить, что за ней. Шэффер стал у входа в радиорубку.

— Да, без этого шоу мы бы обошлись, босс.

— Мало ли без чего мы бы обошлись, — неохотно ответил тот и вопросительно посмотрел на Мэри. Ну, что там?

— Склад радиодеталей.

— Вы с Джонсом возьмите там этих троих на свое попечение. Вздумают пикнуть — стреляйте без предупреждения.

Джонс с опаской посмотрел на свой пистолет и жалобно сказал:

— Я не военнообязанный, сэр.

— К вашему сведению. — отпарировал Смит. — Я — тоже.

Он подсел к передатчику и несколько секунд внимательно изучал хозяйство радиста.

— Умеете с этим обращаться, босс? — крикнул от двери Шэффер.

— Самое время выяснить. Разберемся как–нибудь, — он включил аппарат на передачу и настроил его в диапазоне ультракоротких волн на нужную частоту. Взял в руки микрофон.

— Бродсворд вызывает Дэнни Боя, — сказал он. — Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Слышите меня? Слышите меня?

Увы, никто не услышал его. Смит поменял частоту передачи и еще раз попробовал установить связь. И еще. И еще. Когда он пытался сделать это в шестой или седьмой раз, у двери загремела автоматная очередь. Он резко обернулся. Шэффер растянулся на полу, над стволом его «шмайсера» вился дымок.

— У нас гости, босс, — извиняющимся тоном прохрипел он. — Не уверен, что достал, но заставил их поджать хвост, это точно.

— Бродсворд вызывает Дэнни Боя, — настойчиво повторял Смит. — Боже милосердный, что же вы не отвечаете?

— Они носа из–за поворота теперь не высунут — я их мигом прошью. Могу их держать за углом хоть до Рождества, — подбодрил Шэффер, — можете не спешить.

— Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Бродсворд вызывает Дэнни Боя… Как ты думаешь, сколько у нас в запасе времени, пока кто–нибудь не догадается вырубить электричество?

— Да уж, пожалуйста, Дэнни Бой, не молчи, ответь нам. — подключился Шэффер.

— Дэнни Бой вызывает Бродсворда, — голос из передатчика звучал так громко и отчетливо, будто говорили в соседней комнате. — Дэнни Бой…

— Через час, Дэнни Бой, — перебил его Смит. — Через час. Поняли меня? Прием.

— Вас понял. Получилось, Бродсворд? — это был голос адмирала Ролленда. — Прием.

— Получились, — ответил Смит. — Все получилось.

— Отпускаем вам все грехи. Матушка Макри собирается вас встретить. Выезжает немедленно.

Опять прогремела автоматная очередь. Шэффер подул на дымящийся ствол. Голос адмирала Ролленда спросил из передатчика:

— Что там у вас?

— Статический разряд. — ответил Смит и, не выключив передатчик, сморщившись от боли в руке, трижды выстрелил в аппарат. Теперь никто не сможет им воспользоваться. Смит бросил короткий взгляд на Шэффера: тот не нуждался в словах одобрения, лицо его ныло невозмутимо спокойным. Смит подошел к окну и здоровой рукой поднял стекло.

Луна спряталась за тучи и почти совсем не давала света. Опять начался снегопад. Арктический холод пробирал до костей. Смит сообразил, что они находятся в восточной части замка, самой отдаленной от верхней станции фуникулера. В густой мгле невозможно было разобраться, гуляют ли там еще патрульные с собаками. Смит достал нейлоновую веревку, привязал один конец к ножке стола, другой сбросил вниз из окна. счистил намерзший на карнизе снег. Ему хотелось бы убедиться, что веревка достигла земли, но пришлось ограничиться надеждой, что это так. Впрочем, это были не так уж и важно.

Подойдя к Шэфферу, устроившемуся на полу в дверях, он сказал:

— Пора запираться.

— Давайте подождем, пока они еще раз сунутся, уж очень хочется дать им напоследок острастку, — ответил Щэффер. — И выиграем лишних пару минут — у них такая регулярность, они каждые две минуты высовываются. Этого как раз хватит, чтобы смыться отсюда.

— Будь по–твоему. — Порыв ледяного ветра заставил Смита поежиться. — Свежо, однако!

— Это вас знобит из–за потери крови. И зря вы так коньяки накачались. Сосуды сужает, когда в таких количествах. Он не договорил и замер, уставившись в прицел своего «шмайсера».

— Дайте–ка ваш фонарь, босс.

— Зачем? — Смит протянул ему фонарь.

Он включил фонарь, положил его на пол и насколько мог оттолкнул его от себя.

— А они ребята смышленые. Привязали зеркальце на палку, чтобы следить за нами. Только угол неправильно взяли.

Смит осторожно выглянул из двери, ожидая, когда появится самодельный перископ. На этот раз зеркальце было прилажено под нужным углом в сорок пять градусов. Но едва показавшись в коридоре, оно отлетело, снятое выстрелом Шэффера. Следующим выстрелом он уничтожил единственную лампу на потолке, освещавшую коридор. Теперь там горел только фонарь, разглядеть, что делается в радиорубке, было невозможно. Шэффер бесшумно затворил за собой дверь и беззвучно повернул в замке ключ. Затем прикладом вбил его в скважину. Прошло две минуты. Раздались голоса и стук сапог по коридору. Смит и Шэффер вошли в комнатку, где хранились запчасти, оставив узкую щель в двери, в которую пробивалась полоска света. Смит тихо сказал:

— Мэри, ты и мистер Джонс следите за Томасом. Пистолеты — к обоим вискам.

На себя он взял Кристиансена, заставил его стать на колени и упер ствол ему в затылок. Шэффер толкнул к стене Каррачолу и приставил дуло «шмайсера» прямо ко рту. Установилась мертвая тишина.

Полдюжины немцев, осаждавших радиорубку, были ребята совсем не того сорта, что старый служака, с которым беседовал во дворе фон Браухич. Они принадлежали к элите Альпийского корпуса. Люди, прошедшие железную выучку, настоящие профессионалы. Им и в голову не пришло бы пользоваться отмычкой или дергать за дверную ручку: на этот случай у них была отработана совсем другая процедура. По сигналу обер–лейтенанта один из солдат веером от живота разрядил в дверь магазин своего автомата. Второй прошил в ней аккуратный кружок и вышиб его прикладом. Третий швырнул в образовавшуюся дыру пару гранат.

Два взрыва раздались почти одновременно, из щелей повалил густой дым. Вышибив дверь, они ввалились в радиорубку. Теперь не было необходимости в предосторожностях — все, находившиеся там, неминуемо должны были погибнуть. Через несколько секунд, когда сильный сквозняк развеял дым и в комнате прояснилось, обер–лейтенант, посветив фонариком, понял, откуда дует ветер и кинулся к окну. Он заметил веревку, перегнулся через подоконник, протер заслезившиеся от ветра глаза и поискал в темноте лучом фонаря. Он схватил веревку и резко дернул — она легко поддалась, на ней не было никакого груза.

— Дьявол! — крикнул он своим. — Ушли! Они уже внизу! Быстро, к телефону!

— Ну вот, — одобрительно сказал Шэффер, услышав удаляющийся по коридору топот и убрав дуло автомата от лица Каррачолы, — прекрасно себя вел, молодец.

Не переставая держать Каррачолу на мушке, он, вместе со Смитом, выйдя в изуродованную радиорубку, сказал ему:

— Они сейчас же обнаружат, что внизу нет наших следов.

Преодолевая боль в руке, Смит вытянул из окна веревку.

— Она нам понадобится. И надо бы отвлечь их внимание. Возьми четыре–пять взрывпакетов и чтобы запальные шнуры были разной длины. Разбросай их по комнатам вдоль коридора.

— Считайте, что сделано, босс, — отчеканил Шэффер, достал из сумки взрывпакеты, обрезал ножом шнуры, оставив разную длину, и вышел.

Первые три двери на его пути оказались запертыми, и он не стал тратить ни времени, ни драгоценной начинки своего «люгера», чтобы их открыть. Тем более, что пять следующих заперты не были. Три взрывпакета он поочередно разместил в вазах дрезденского фарфора, под офицерской фуражкой и под подушкой. В четвертой комнате он пристроил взрывчатку в ватерклозете, а в пятой (кладовой) — на полке за картонками.

Тем временем Смит вывел своих подопечных из радиорубки, где от дыма и гари невозможно было ни дышать, ни смотреть, на чистый воздух в коридор, ждать Шэффера. Тут взгляд его упал на пожарную конторку с большим огнетушителем, ведрами с песком и топориком.

— Решили провести отвлекающий маневр, майор? — с улыбкой спросила Мэри. Веки у нее покраснели от дыма, а лицо со следами слез было бледным, как бумага. И все же она нашла в себе силы улыбнуться ему. — Я тоже хотела предложить нечто эдакое, но не решилась.

Смит ответил ей болезненным оскалом — боль в руке не позволила ему улыбнуться так, как хотелось, от всего сердца, и взялся за ручку двери с надписью «Архив», находившейся рядом с конторкой. Дверь, естественно, оказалась запертой. Он приставил «люгер» к замку и выстрелил.

Комната вполне отвечала своему назначению: она вся была заставлена стеллажами и шкафами с документами. Смит открыл окно, устроив сквозняк, скинул на пол кучу всяких бумаг и поднес к ним спичку. Мигом разгорелся костер.

— Не забыли про эту штуку, а? — Шэффер втащил в комнату огнетушитель и швырнул его в окно. — Как говорится, на кого Бог пошлет!

Пожар занялся так скоро, что Шэффер, сразу закоптевший от дыма, с трудом выбрался в коридор. В этот момент где–то в недрах замка заревела пожарная сирена.

— Господи, — отчаянно воскликнул Шэффер, — да никак сейчас явится пожарная команда!

— Пожалуй, что так, — отозвался Смит. — Черт побери, как же я это упустил! Теперь они точно засекут, где мы находимся.

— Думаете, у них здесь имеется противопожарное устройство с очень чувствительным индикатором?

— Наверняка. Сматываемся.

Они рванули вперед по центральному переходу, гоня перед собой пленников, спустились по лестнице на один пролет и уже вышли на следующий, как со двора послышался шум голосов и топот ног.

— Живо! Сюда! — Смит указал на задернутый гардиной холл. — Поторапливайтесь! Ах, черт возьми, забыл! — Он резко повернул назад.

— Куда же вы, черт подери, — взорвался Шэффер, чувствуя, как неотвратимо приближается погоня. Больно ткнув ближайшего пленника стволом «шмайсера», он скомандовал: — Сюда, в холл, быстро. — Оказавшись за гардиной, он взял свой «люгер» с глушителем. — Только шелохнитесь — пришью на месте. В этом шуме никто и не услышит, как вы прощаетесь с жизнью.

Никто не шелохнулся. Громко топая тяжелыми сапогами, солдаты пробежали мимо. За гардиной слышно было их неровное дыхание. Этажом выше топот резко оборвался. По доносившимся оттуда возгласам стало ясно, что, увидев пожар, солдаты только теперь поняли его масштабы.

— Тревога! Сержант, на связь! — скомандовал оберлейтенант, атаковавший радиорубку. — Огнетушители сюда, пожарные рукава! Где же, черт побери, полковник Крамер? Капрал! Найди полковника Крамера!

Капрал не отозвался, ответом послужил стук каблуков по ступеням. Они простучали мимо холла и затихли где–то внизу. Шэффер рискнул выглянуть в коридор — как раз в ту минуту, когда там появился Смит.

— Где вас черти носили?

— Пошли! Давайте отсюда! Нет. Джонс, не вниз, там вас встретит целый полк Альпийского корпуса. Прямо по коридору, в западное крыло. По боковой лестнице. И Бога ради, побыстрее. Через несколько секунд тут будет тесно, как на Пиккадили.

Торопясь вслед за Смитом, Шэффер повторил свой вопрос:

— Так где же, черт побери, вы были?

— Мы забыли парня, в комнате возле коммутатора. Архив прямо над ней. Я его развязал и вытащил в коридор. А то сгорел бы.

— И вы из–за этого рисковали? — поразился Шэффер. — Как вы можете в такую минуту думать о пустяках?

— Для кого пустяки, а для кого — нет. Например, для парня, который там лежал. Ну да ладно. Теперь направо, вниз по лестнице и прямо. Мэри, ты знаешь куда.

Мэри знала. Она остановилась у нужной двери. Смит на ходу бросил взгляд в окно. Огонь и дым вырывались из северо–восточной башни. По двору беспорядочно сновали солдаты. И в этой снующей толпе выделялся один человек — пилот геликоптера, который неподвижно стоял, привалившись к своей машине. Смит увидел, как он поднял руку и потряс кулаком в сторону горящей башни.

— Ты уверена, что нам нужно именно сюда? — спросил Смит у Мэри. — Двумя этажами ниже того окна, через которое мы влезли?

Мэри кивнула.

— Безусловно.

Дверь была заперта. Тратить время на возню с отмычкой было бы слишком большой роскошью. «Люгер» справился с замком в два счета.

Капралу, которого обер–лейтенант послал на розыски полковника Крамера, тоже пришлось решать проблему с дверью: покидая золотую гостиную, Шэффер запер ее и выбросил ключ в окно. Капрал сначала вежливо постучал. Ответа не последовало. Он постучал погромче — с тем же результатом. Капрал поддал дверь плечом, но только ушибся. Попытался выбить замок прикладом «шмайсера», но строители Шлосс Адлера хорошо знали свое дело. Поколебавшись, капрал дал по замку очередь, моля Бога, чтобы полковник Крамер не вздремнул где–нибудь в кресле возле двери.

Полковник Крамер действительно спал глубоким сном, но вдали от двери, на мягком ковре, закрыв голову подушкой. Капрал осторожно вошел в гостиную; брови у него поднялись чуть ли не до самых волос, а челюсть отвалилась. Глазам его открылась невероятная картина: рейхсмаршал Роземейер растянулся рядом с полковником. Фон Браухич и сержант, свесив головы, спали в креслах, а Анна–Мария — вся в синяках и с растрепанными волосами — на диване.

Недоумевающий капрал приблизился к Крамеру, стал возле него на колени и потряс за плечо — сперва уважительно, а потом раздраженно. Скоро до него дошло, что он смог бы с тем же успехом трясти полковника хоть всю ночь. И тут же ему бросилось в глаза, что все мужчины были без кителей и у каждого спящего, включая Анну–Марию, левый рукав был завернут выше локтя. Обведя взглядом комнату, он заметил на столике металлический поднос с пузырьками, ампулами и шприцами. Все стало на свои места. Капрал рванулся к двери.

Шэффер привязал конец веревки к спинке железной кровати, проверил прочность узла, открыл окно и сбросил моток в темноту. В долине все еще догорала железнодорожная станция. В самой деревне светились огоньки. Внизу патрулировали солдаты с собаками. Шел легкий снег. Луна выглянула из–за темной гряды облаков и победно плыла в чистом небе. Даже звезды засияли.

— Похоже, нас неплохо будет видно, босс, — засомневался Шэффер. — И еще эта волчья стая внизу…

— Будет хуже, если они направят сюда прожектора, — ответил Смит. — Впрочем, выбора у нас все равно нет. Ну, пошли!

Шэффер обреченно кивнул, перелез через подоконник. И, схватившись за веревку, на секунду замер, услышав донесшийся из восточного крыла взрыв.

— Номер один, — удовлетворенно констатировал он. — Ваза для фруктов, дрезденский фарфор. Надеюсь, — добавил он, — никто сейчас не справляет нужду в сортире, который я начинил взрывчаткой.

Смит открыл было рот, чтобы прервать это словоизлияние, но Шэффер уже стоял на кровле верхней станции. Смит неуклюже, опираясь на здоровую руку, перекинул тело через подоконник и посмотрел на Мэри. Она ободряюще улыбнулась ему, но глаза выдавали тревогу: за ее спиной стояли лицом к стене, сложив руки на затылке, трое мужчин. Довершал картину Карнаби–Джонс, державший их на прицеле, причем видно было, что он сам до смерти боится своего оружия.

Смит присоединился к Шэфферу на крыше станции. Оба старались вжаться в кровлю, чтобы быть как можно незаметнее. Возле стены крыша была совсем плоской, а дальше шел резкий скос под углом градусов в тридцать. Смит задумчиво оглядел его и сказал:

— Что–то не хочется еще раз испытать приключение, которое нас тут поджидало в прошлый раз. Нужно подобрать надежный крюк и вбить для страховки прямо в стену.

— Не надо никаких крюков. Взгляните–ка сюда.

Шэффер голыми руками поскреб ледяную корку; обнажилась металлическая сетка, крепившаяся на железных прутьях, а под ней — стеклянный люк.

— Это, кажется, называется «световой люк». А прутья выглядят вполне надежно.

Они попробовали согнуть один из них, но он не поддался. Шэффер удовлетворенно улыбнулся и закрепил на нем веревку. Смит схватился за веревку, но Шэффер твердой рукой разжал его кулак.

— Нет уж, — сказал он, глядя на раненую руку Смита: от повязки остались одни лохмотья, сквозь которые сочилась кровь.

— Если вы задумали получить за этот переход Крест Виктории, забудьте. Шансом воспользуюсь я. — И добавил, покачав головой: — Сам не знаешь, чего болтаешь, Шэффер.

Лейтенант ухватился за веревку, сполз по склону кровли до края, перевернулся головой к краю и дальше передвигался уже медленно, сантиметр за сантиметром.

Заглянув вниз, он обнаружил, что оказался прямо над одним из тросов лебедки фуникулера. А с левой стороны поисковая группа с собаками, утопая в глубоком снегу, карабкалась вверх по откосу в сторону. главного входа в замок. Видно, всех подняли по тревоге — либо тушить пожар, либо искать поджигателей. Следовательно, заключил Шэффер, люди из внутренней охраны проверили обстановку под окнами радиорубки и обнаружили там девственно чистый, нетронутый снег…

Он посмотрел вверх. Оттуда никакой опасности не грозило: видно, хозяева Шлосс Адлера решили — какой смысл ставить часового снаружи, когда враг явно не покидал стен замка. Шэффер сдвинулся вниз еще на расстояние ладони. Теперь проблема была в одном. Есть ли охрана на станции, и если есть, то удастся ли ему, Шэфферу, удержаться на веревке с помощью одной руки, а второй вытащить «люгер» и снять часового? Конечно, ему грех жаловаться — он прошел отличную школу, но из него же готовили не акробата на проволоке. В горле у него пересохло, и сердце стучало как бешеное. Шэффер изогнул шею и заглянул внутрь станции. Там никого не было, а если кто и был, то так надежно спрятался, что Шэфферу было не видать. Логика, однако, подсказывала, что прятаться там глупо; скорее всего, дежурившего на станции часового отозвали в замок на пожар. Насколько он мог видеть, на станции не было ничего подозрительного, только вагончик, машинный механизм подъемника и батареи аккумуляторов. Опасностью не пахло. Но вот что его сильно огорчило. Оказалось, что попасть внутрь станции можно было только одним способом, причем, отнюдь не по веревке. Дело в том, что станцию выстроили в типично альпийском стиле: крыша метра на два спускалась ниже уровня пола, прямо в пропасть. Выход был один: вскарабкаться по стальному тросу фуникулера на крышу вагончика и уже оттуда спуститься на пол станции. Шэффер не стал тратить время на раздумья о том, насколько это физически возможно. Это должно было стать возможным. Все равно иначе на станцию не проникнуть.

Шэффер не без труда отполз от края крыши, опять перевернулся, теперь ногами в сторону ската и посмотрел вверх. Смит весь напрягся в ожидании, и только лицо его было как всегда бесстрастным. Шэффер жестом показал, что начинает действовать, и заскользил по склону, пока ступни его не нащупали стальной трос.

Он обхватил трос ногами и руками, повис и начал карабкаться вверх. Это удавалось ему плохо. Поднявшись сантиметров на двадцать, он тут же сползал вниз на десять. Трос, натянутый под углом сорок пять градусов, был покрыт ледяной коркой и промаслен, поэтому, чтобы хоть чуть–чуть продвинуться по нему вперед, надо было до боли в мышцах сжимать его пальцами. Такой способ передвижения был просто самоубийством для Смита с его раненой рукой и абсолютно невозможен ни для Мэри, ни для Карнаби–Джонса. И самому Шэфферу подъем давался нелегко. Теряя силы, он представил себе, что будет, если он сорвется. Мысль об этом и вид зияющей под ним бездны, от которого закружилась голова, заставили Шэффера сделать невозможное. Через десять секунд он, обливаясь потом и дыша как бегун–марафонец на финише, влез на крышу вагончика.

С минуту он пролежал не шевелясь, восстанавливая пульс и дыхание. Потом вытащил «люгер», снял его с предохранителя и спустился на пол. намереваясь окончательно убедиться в том, что станция пуста. И хотя здравый смысл подсказывал, что это чрезмерная осторожность — кто бы тут ни прятался, он обязательно обнаружил бы себя с появлением Шэффера — инстинкт самосохранения и воспитанный тренировкой рефлекс заставили его обшарить все закоулки. На станции действительно никого не было.

Теперь следовало выяснить обстановку поблизости от нее. Тяжелая железная дверь в начале туннеля была отворена. Вторая — в конце туннеля — тоже. Стараясь держаться в тени, Шэффер вышел во двор замка и осторожно осмотрелся. Посмотреть было на что. Во дворе царила лихорадка, которую они видели из окна, только теперь беготня приобрела осмысленный и упорядоченный вид. Повинуясь командам начальства, множество солдат разматывали пожарные шланги, таскали ведра с песком и огнетушители. Между тем главные ворота оставались без присмотра — охрану тоже привлекли к тушению. Но только самоубийца рискнул бы совершить побег через эти ворота на виду шестидесяти или семидесяти альпийских стрелков.

Слева во дворе стоял всеми забытый и бесполезный геликоптер. Пилот куда–то исчез. Грохот сильного взрыва донесся из стен замка. Шэффер поднял голову, чтобы определить — откуда именно, и, увидев дым, клубящийся из окна верхнего этажа в восточном крыле, прикинул, какой из его взрывпакетов сработал на этот раз. В тот же миг шестое чувство заставило его посмотреть вправо. Он замер. В воротах замка появились те самые люди с собаками, которых он видел сверху у подножия скалы. Из оскаленных пастей доберман–пинчеров вырывались клубы морозного пара. Шэффер инстинктивно отпрянул назад: с солдатами он так или иначе мог бы справиться, но собаки были ему не по силам. Он шмыгнул назад, под защиту железных дверей, закрыл их за собой и положил ключ в карман.

Неожиданно над его головой раздался треск. Битое стекло посыпалось на пол. Шэффер недоуменно поднял глаза кверху. Ствол «люгера» автоматически повторил траекторию его взгляда.

— Убери пушку, — недовольно сказал Смит, прижав лицо к металлическим прутьям. — Ты что, решил, что сюда Крамер с компанией пожаловал?

— Нервы, — сухо объяснил Шэффер. — Знали бы вы, что пришлось пережить лейтенанту Шэфферу. А что там у вас новенького?

— Каррачола с приятелями мерзнут носом вниз на крыше, Мэри со «шмайсером» за ними присматривает. Джонс еще наверху. Боится высунуться. Говорит, что не переносит высоты. Я устал его убеждать. А у тебя что?

— Тихо. Похоже, пока никто не собирается воспользоваться услугами фуникулера. Обе двери на замке. Они железные, и если кому–нибудь придет в голову их штурмовать, не сразу поддадутся. Кстати, босс, впорхнул я сюда как птичка. В буквальном смысле слова. Без крыльев тут не обойтись. Вам с вашей рукой этого пути нипочем не проделать. Мэри и старикан и пытаться не станут. А Каррачола и прочие — ну, впрочем, что о них беспокоиться…

— Сначала поставь рычаг электропитания подвесной дороги в положение «аварийное». Они наверняка отключат здесь энергию из замка.

— О'кей. Готово. Здесь еще кнопки «Пуск» и «Стоп», механический тормоз…

— Включай мотор, — приказал Смит. Шэффер нажал кнопку «Пуск», генератор загудел, быстро набирая обороты. — Теперь освободи тормоз и поставь передачу на передний ход. Если сработает, останови вагончик и попробуй задний ход. Шэффер снял тормоз и включил передачу. Вагончик послушно двинулся вперед. Шэффер остановил его, включил обратную передачу и вернулся в исходную точку.

— Гладко, да?

— Теперь подведи вагончик серединой под крышу. Мы спустимся по веревке на крышу вагончика, а ты доставишь нас внутрь.

— Здорово придумано! — с восторгом сказал Шэффер.

— Первыми я отправлю Каррачолу, Томаса и Кристиансена, — сказал Смит. — Сумеешь приглядеть за ними, пока мы не подоспеем?

— Оскорбление подчиненных не способствует укреплению их морального духа, — обиженно ответил Шэффер.

— Я и не знал, что он у тебя еще остался. А теперь я еще попытаюсь уговорить нашу Джульетту спуститься с балкона. — Смит пнул Каррачолу носком ботинка.

— Ты пойдешь первым. По веревке на крышу вагончика.

Каррачола посмотрел вниз.

— Не заставите. Ни за что, — он покачал головой, глядя на Смита полными ненависти глазами. — Лучше застрелите. Прямо сейчас.

— Застрелю, если попробуешь сбежать, — ответил Смит. — И ты об этом знаешь.

— Знаю, конечно. Но вот так, лицом к лицу, вы меня не пристрелите. Вы ведь с принципами, так, майор? Эдакий высокоморальный идиот, который готов рисковать жизнью, чтобы спасти вражеского солдата. Ну, что не стреляете?

— Просто нет необходимости. — Здоровой рукой Смит сгреб Каррачолу за волосы и сильно дернул назад, поднеся ему к лицу дуло «люгера». От острой боли, причиненной размозженной руке, его затошнило, но он даже не поморщился. — Я стукну тебя хорошенько на веревке. Шэффер подаст вагончик и втащит тебя внутрь. Но ты, видно, заметил, что моя правая рука не вполне в порядке, так что не обессудь, если я неважно затяну узел или не смогу тебя удержать. Будешь плохо себя вести, может, и Шэффер не захочет взять тебя в спутники. Но мне по большому счету на все это наплевать, Каррачола.

— Подлая змея! — Слезы бессилия брызнули из глаз Каррачолы, в голосе звучала остервенелая ярость. — Клянусь Богом, я выживу, чтобы заставить тебя пожалеть о том, что ты со мной встретился.

— Поздно. — Смит с презрением оттолкнул Каррачолу от себя и тому пришлось схватиться за веревку, чтобы не свалиться с крыши. — Я об этом жалею с тех самых пор, как обнаружил, кто ты есть на самом деле. Дерьмо собачье. Вали отсюда, а то я вправду пристрелю тебя. Какого черта я обязан тащить тебя на своем горбу в Англию?

Каррачола повиновался. Он соскользнул вниз по веревке. пока ступни его не уперлись в штангу вагончика. Томас последовал вниз без лишних уговоров. За ним отправился и Кристиансен. Смит увидел, как вагончик начал двигаться внутри помещения станции и посмотрел вверх, на окно, откуда свисала веревка.

— Мистер Джонс?

— Я тут, — раздался голос Карнаби–Джонса из глубины комнаты. Он не рискнул даже высунуться из окна.

— Надеюсь, вы не заставите себя ждать, — серьезным тоном сказал Смит. — Другого выбора у вас нет. К вам могут войти в любую минуту. Мне неприятно говорить об этом, но я вынужден. Мой долг предупредить вас о том, что с вами сделают. Вас будут пытать, мистер Джонс, как шпиона и не такими пошлыми способами, как вырывание зубов и ногтей, а невыразимыми пытками, которые у меня язык не поворачивается описать в присутствии мисс Эллисон. А кончите вы в газовой камере. Если к тому времени еще останетесь живым.

Мэри стиснула его плечо.

— Неужели они правда на это пойдут?

— Господи, конечно, нет! — спокойно сказал Смит и громко добавил: — Вы умрете в страшных мучениях, мистер Джонс, вам такое не привиделось бы и в самом кошмарном сне. И умирать будете долго. Много часов. Может быть — дней. Не переставая кричать от боли.

— Что же мне делать. Господи? — полным отчаяния голосом проговорил Джонс. — Что делать?

— Спуститься вот по этой веревке, — безжалостно ответил Смит. — Всего–то метров пять. Совсем немного, мистер Джонс. Вам это раз плюнуть.

— Я не могу, — запричитал Джонс. — Ей–богу, не могу.

— Можете, можете! — не уступал Смит. — Хватайте веревку, закрывайте глаза, перелезайте через подоконник и вперед! А мы вас тут поймаем.

— Я не могу! Не могу!

— Господи! — взмолился Смит. — Господи! Уже слишком поздно.

— Что значит — поздно?

— Они приближаются, зажгли свет во всем крыле — и в том окне, и в этом… Сейчас войдут к вам. Когда вас разложат на столе пыток…

Не прошло и двух секунд, как Карнаби–Джонс перемахнул через подоконник и заскользил по нейлоновой веревке. Глаза его были плотно зажмурены.

— Ну и врун же ты, — восхитилась Мэри.

— Вот и Шэффер мне говорит то же самое, — ответил Смит. — Значит, в этом есть зерно истины.

Вагончик с тремя мужчинами, прижавшимися к штанге, медленно вполз в помещение станции, дернулся и остановился. Один за другим они, повинуясь движению «люгера» Шэффера, спрыгивали вниз, сначала повиснув на руках. Последним был Томас, который, вроде неудачно приземлившись, вскрикнул от боли и тяжело завалился на бок. Но падая, он выбросил руки и задел Шэффера. Тот потерял равновесие, а тут еще Кристиансен ударил его головой в живот. Лейтенант упал навзничь, ударившись спиной о генератор так, что перехватило дыхание. Кристиансен вырвал у него пистолет и приставил к горлу.

Каррачола подбежал к железной двери тоннеля и остервенело затряс их. Потом кинулся назад к Шэфферу и вцепился ему в горло.

— Там замок. Где ключ от этого чертова замка? — Голос его был похож на шипение змеи. — Двери заперты изнутри. Только ты мог это сделать. Где ключ?

Шэффер попытался сесть, ослабевшей рукой отводя от себя руки Каррачолы.

— Дай дохнуть, — прохрипел он. — Меня сейчас вырвет.

— Где этот чертов ключ? — напирал Каррачола.

— Господи, да пусти меня! — Шэффер неуклюже поднялся на колени, из горла его вырывались какие–то нечленораздельные звуки. Он помотал головой, словно пытаясь развеять туман в глазах, потом поднял мутный взгляд на Каррачолу:

— Чего тебе надо? Что ты сказал?

— Ключ! — в ярости заорал Каррачола и несколько раз наотмашь ударил Шэффера ладонью по лицу. — Где ключ!

— Полегче, полегче! — Томас перехватил его руку. — Не дури. Тебе ведь надо, чтобы он заговорил, а не сдох.

— Ключ… а, ключ…

Шэффер неуверенно поднялся на ноги и застыл. Глаза его были полузакрыты, лицо бледно–землистого цвета, из уголков рта сочилась кровь.

— Там батареи, я, должно быть, спрятал его за батареями. Впрочем, погоди… — Слова его звучали глухо и отрывисто. — Кажется, я только хотел это сделать. — Он пошарил в карманах, нащупал ключ и протянул его Каррачоле. Тот, победно улыбнувшись уголком рта, хотел было взять его, но Шэффер резким движением размахнулся и швырнул ключ в обрыв. Каррачола завороженно проследил за его полетом и, рассвирепев от ярости, с размаху ударил Шэффера по голове его же «шмайсером». Американец свалился как подкошенный.

— Ну, — холодно заключил Томас, — остается выбить замок из автомата.

— Если желаешь покончить жизнь самоубийством. Пули отрекошетят от железной двери, — Каррачола вдруг улыбнулся.

— Но чего мы, собственно, добиваемся? Давайте пораскинем мозгами. Выбравшись отсюда во двор, мы первым делом получим пригоршню пуль в живот. Не забудьте, что тех, кому известно, кто мы такие на самом деле, угостили нембуталом, и они нескоро придут в себя. Для всех остальных мы либо неизвестно кто, либо — пленные. И в том, и в другом случае — враги.

— И что же? — нетерпеливо перебил его Томас.

— Вот я и говорю, надо мозгами шевелить. Значит так. Спустимся вниз на этой штуковине, позвоним Ванснеру, попросим его сообщить в замок, где находится Смит. А если Смиту удастся спуститься в деревню вслед за нами, поможем устроить ему торжественную встречу на нижней станции. Потом отправляемся в казармы — у них там наверняка есть радиопередатчик — и связываемся сами знаете с кем. Есть вопросы?

— Никаких! — повеселел Кристиансен. — И после этого мы будем жить долго и счастливо. Так пошли, чего мы ждем?

— Давайте оба в вагончик.

Каррачола подождал, пока они забрались туда, пересек помещение станции, остановился там, где Смит разбил световой люк и позвал:

— Босс!

В руке он держал «люгер» Шэффера с глушителем. Смит поручил Мэри дрожащего Карнаби–Джонса, который так и не открывал глаз, и сделал два шага в сторону люка. Но не случайно Уайет–Тернер говорил, что у Смита встроен радар, реагирующий на любую опасность; зов снизу заставил этот радар заработать на полную мощность.

— Шэффер? — осторожно спросил он. — Лейтенант Шэффер, это вы?

— Я, босс, — ответил голос с характерным акцентом. Тем не менее радар майора бил тревогу. Смит опустился на четвереньки и бесшумно пополз вперед. Он не сразу увидел Шэффера, распластавшегося на полу, но успел отпрянуть, и ветер от пролетевшей у его головы пули, пущенной из «люгера», только взметнул ему волосы. Снизу донеслось проклятье.

— Это был твой последний шанс, Каррачола, — сказал Смит. Теперь ему хорошо было видно лицо Шэффера, точнее — кровавая маска, в которую оно превратилось. Сверху трудно было судить, жив он или мертв. Он больше был похож на мертвеца.

— Ошибаешься, — рассмеялся Каррачола. — Я просто растягиваю удовольствие. Мы отчаливаем. Смит. Сейчас я заведу мотор. Если не хочешь, чтобы Шэффер получил пулю, — при этих словах он кивнул на Кристиансена, который держал лежащего под прицелом «шмайсера», — не делай глупостей.

— Как только ты подойдешь к панели управления, Каррачола, попадешь мне на мушку, и я пристрелю тебя. Шэффер мертв. Я вижу.

— Его угостили прикладом, это верно, но удар был не смертельный.

— Я убью тебя, — без выражения повторил Смит.

— Вот проклятье, я же сказал, что он жив! — Каррачоле явно стало не по себе.

— Я тебя убью, — еще раз бесстрастно сказал Смит. — А если не я, тебя кокнут внизу. Взгляни, что мы сотворили с их драгоценным Шлосс Адлером. Он весь в огне. Нетрудно догадаться, что ребята получили приказ стрелять без предупреждения во всех подозрительных. А ты, Каррачола, подозрительный.

— Послушай же меня, — уже с ноткой отчаяния сказал Каррачола. — Я докажу, что Шэффер жив.

Каррачола вошел в поле обзора Смита и, увидев наставленный на себя ствол «шмайсера», отшвырнул «люгер»:

— Автомат тебе не понадобится! — Потом склонился над Шэффером, зажал ему пальцами нос и прикрыл ладонью рот. Шэффер, как марионетка, задергал головой и зашевелил пальцами, словно пытаясь схватить воздух.

— И не забудь, — пригрозил Каррачола, — что Кристиансен держит его на прицеле.

Он демонстративно прошел к пульту управления, включил генератор и освободил механический тормоз. Смит отложил бесполезный теперь «шмайсер» и поднялся. На его лице была горечь.

— Вот, значит, как, — проговорила Мэри неестественно спокойным тоном. — Конец. Всему конец. Операции «Оверлорд» — и нам. Если нас вообще кто–нибудь принимает в расчет.

— Я принимаю. — Смит достал и взял в здоровую руку свой «люгер». — Присмотри за нашим малышом.

Глава 10

Смит, не обращая внимания на Мэри, с криком «Нет!» пытавшуюся удержать его, подошел к тому месту, где крыша резко уходила под уклон. Под кромкой кровли как раз показался край вагончика, внутри которого торжествовали удачу трое недавних пленников. Майор попытался почетче оттолкнуться с обледеневшей крыши и прыгнул вниз. Просчитайся он хоть чуть–чуть, дело кончилось бы плохо. Однако ему удалось попасть на крышу вагончика, правда, от удара вагончик беспорядочно задергался, и Смит заскользил вниз. Он не смог удержаться за скобу подвески раненой рукой и, инстинктивно потянувшись к ней левой, выронил «люгер», который соскочил с крыши и утонул во тьме. Судорожно схватившись за скобу обеими руками, Смит хватал ртом ледяной воздух. Пассажиры вагончика замерли от неожиданности. Улыбки как–то застыли на их лицах; рука Кристиансена, собиравшегося радостно хлопнуть кого–то по плечу, так и повисла в воздухе. Первым очнулся Каррачола. Он стащил с Кристиансена «шмайсер» и нацелил его вверх. Вагончик уже отошел на порядочное расстояние от замка, и висел высоко над землей, нещадно раскачиваемый ветром. Смит, ослабленный ударом от прыжка, болью в руке и потерей крови, из последних сил держался за скобу, безжизненно распластавшись на скользкой крыше. К горлу подступала тошнота, в глазах стоял туман.

Автоматная очередь прошила железо в сантиметре от него. Туман в глазах мигом рассеялся. Магазин «шмайсера» вмещал гораздо больше пуль, чем появилось на крыше дырок. Значит, обождав пару секунд — не свалится ли его тело вниз — они возобновят стрельбу. Вот только куда на этот раз будут целить? В какую часть крыши? Пальнут ли наобум или станут расчетливо прочесывать участок за участком? Гадать бесполезно. Может, как раз в этот момент дуло «шмайсера» нацелено ему в живот? От одной этой мысли Смит как наэлектризованный откатился прямо туда, где остался след автоматной очереди. Вряд ли стрелок снова будет палить в то же место. Впрочем, и на это нельзя было твердо надеяться, ведь внизу могли угадать ход его мыслей. К счастью, там думали по–другому; следующая серия дырок появилась ближе к заднему краю вагончика.

Опираясь на скобу подвески, Смит поднялся на ноги и схватился за трос. Теперь в качестве мишени он значительно сузил противнику возможность попадания. Перебирая руками трос, он бесшумно и быстро пробрался в переднюю часть вагончика.

Амплитуда колебаний фуникулера становилась головокружительной. Опора для ног была ненадежной, и Смит держался в основном за счет рук, точнее — за счет одной здоровой руки. А вагончик плясал на проволоке, как шут на веревочке, и, казалось, вот–вот сорвется. Напряжение в левой руке делалось невыносимым: плечевые суставы нестерпимо ныли — и все же это было не смертельно. Смит рассчитывал, что ни один идиот не станет стрелять в то единственное место на крыше вагончика, с которого легче всего сорваться. Его расчет оправдался. Снизу дали еще три очереди и все три на безопасном расстоянии от его прибежища. Теперь можно было подумать о возвращении к скобе подвески. В самом деле, его силы были на исходе. Левая рука совсем ослабела, пришлось перенести упор на раненую правую, и острая боль пронзила тело как электрический разряд. В результате Смит почувствовал себя еще хуже. Надо было немедленно возвращаться на прежнее место.

В этот момент из передней дверцы вагончика показалась голова Каррачолы и его рука со «шмайсером». Вытянув шею, он высматривал Смита — и моментально увидел его. Каррачола протиснулся насколько можно было вперед, приладил приклад к плечу и нажал спуск в момент, когда Смит бросился к скобе подвески.

Точно прицелиться ему не удалось, но на таком небольшом расстоянии этого и не требовалось. Первая пуля сорвала погон с левого плеча Смита, вторая царапнула плечо, содрав кожу, хорошо, что остальные просвистели мимо головы. Смит рухнул на крышу. сжавшись в комок за основанием скобы. Но Каррачола твердо решил довести дело до конца. У него оставалось совсем немного патронов, и он решил не расходовать их впустую. С помощью Томаса и Кристиансена он не без труда вылез на крышу. Ноги его повисли над пропастью. Самоубийственный шаг, подумал Смит. Каррачола сделал роковую ошибку: ни руками не за что ухватиться, ни ногами зацепиться — при первом же толчке он полетит вниз. Но Смит рано радовался. Пальцы Каррачолы нащупали в крыше прорезь, проделанную автоматной очередью, — он подтянулся вперед и стал на колени.

Смит раненой рукой искал в сумке гранату, стараясь как можно дальше отползти назад — на таком расстоянии граната была для него не менее опасна, чем для Каррачолы. Ноги его повисли над краем вагончика, и вдруг он вскрикнул от резкой боли. Смит повернул голову назад, но в мутном свете луны не смог увидеть ничего, кроме пары рук, ломавших его голени. Смит посмотрел вперед — Каррачола не шевелился. Вагончик находился как раз посередине между верхней станцией и опорой. Амплитуда раскачки была здесь особенно велика, и Каррачола замер, боясь сорваться. Смит перестал нащупывать гранату — теперь она могла и не понадобиться, зато вытащил нож и попытался ударить по рукам, которые причиняли ему такую адскую боль. Но достать до них не сумел.

Левая рука, казалось, вот–вот не выдержит напряжения. В запасе оставались считанные секунды, и терять ему было уже нечего. Смит зажал рукоятку раненой рукой, повернулся и со всей оставшейся силой метнул нож.

Раздался чей–то крик боли, ноги тут же отпустили. Томас втащил Кристиансена в вагончик, и тот с тупым удивлением уставился на лезвие, вонзившееся ему в запястье. Но и Смит остался без последнего своего оружия. Каррачола понял, что настал его час. Он медленно поднялся на ноги, держась за стойку скобы подвески, обхватив ее для верности ногой. Ствол его «шмайсера» нацелился прямо в лицо Смиту.

— Осталась последняя пуля, — объявил Каррачола с вежливой улыбкой. — И сейчас мы ее пустим в ход.

Неужели это конец, подумал Смит. Но надежда не покидала его. В схватке с Кристиансеном он не заметил, что вагончик перестал раскачиваться как маятник. Удерживаться на скользкой крыше стало легче. Не заметил этого и Каррачола. Тем более он не обратил внимания, почему это произошло. Смит, усилием воли оторвав взгляд от дула глядящего на него автомата, посмотрел через плечо Каррачолы. Поперечная балка приближающейся опоры фуникулера вот–вот должна была пройти прямо над крышей вагончика.

— Ну что, Смит, не горюй, — с притворным сочувствием сказал Каррачола, поправляя прицел. — Все там будем. На том свете свидимся.

— Погляди–ка лучше, что у тебя за спиной.

Каррачола презрительно улыбнулся, решив, что Смит пытается провести его с помощью такого детского трюка. Смит еще раз посмотрел за спину Каррачолы и быстро отвел взгляд. Усмешку будто стерло с губ Каррачолы: шестым чувством он ощутил опасность и, обернувшись, издал страшный крик. Последний в своей жизни. Стальная перекладина опоры ударила его в спину, с громким хрустом размозжив позвоночник. Через секунду его мертвое тело падало вниз. В открытую заднюю дверцу вагончика Томас и Кристиансен, онемев от ужаса, наблюдали эту жуткую картину.

Трясясь как в малярийном ознобе, словно в полусне, Смит, пересиливая боль, сел, сцепив руки и ноги вокруг задней стойки скобы подвески. Почти бессознательно он поднял голову и бросил взгляд вниз, в долину. Второй вагончик, двигающийся навстречу с нижней станции, миновал первую опору. Если повезет, вагончик, на крыше которого сидел Смит, доберется до центральной опоры первым. Если повезет. Но нельзя надеяться на слепой случай: выбора не было, следовало действовать, не рассчитывая на особое везение.

Смит вытащил из сумки два пакета взрывчатки и надежно расположил их у основания скобы. Сам привалился к скобе, обхватив ее руками и ногами, собираясь пересидеть так самый опасный участок пути, когда вагончик, находясь на равном расстоянии от опор, раскачивается особенно сильно. Он понимал, что торчать так довольно глупо. Снегопад прекратился, сияла полная луна, освещая долину призрачным светом. Он плыл по небу, заметный отовсюду — и с нижней станции, и из окон замка. Но понимая это, ничего не мог поделать — у него не осталось сил, чтобы, распластавшись на крыше, держаться за скобу руками, как они это проделали с Шэффером на пути наверх. Он подумал о Шэффере — но как о чем–то постороннем, далеком. Эмоций не осталось — утомление, потеря крови и жестокий холод истощили чувства. Он подумал и о других — о старике и девушке на крыше верхней станции, о двух изменниках внутри вагончика. Мэри и Карнаби–Джонс ничем не могли ему помочь; безоружные Томас и Кристиансен вряд ли решились бы повторить вылазку Каррачолы — у того хоть был «шмайсер».

Шэффер… Мысли Смита вновь вернулись к нему. Шэффер чувствовал себя не лучше, чем майор. Он едва очнулся, приходя в себя от тяжелого кошмара и ощущая во рту соленый привкус. Сквозь туман в голове он услыхал женский голос, повторяющий его имя. В нормальной обстановке Шэффер всегда живо откликался на женские голоса, но теперь ему хотелось, чтобы женщина умолкла: она была частью того тяжелого сна, в котором ему раскроили голову, и чтобы боль прошла, надо было проснуться. Он со стоном уперся ладонями в пол, пытаясь приподняться. Ему стоило немалых трудов, помогая себе руками, оторвать голову от пола. Голова была чужой: в нее словно всадили мясницкий топор и набили ватой. Он помотал ею, чтобы рассеялся туман, — и напрасно, потому что из глаз снопом посыпались разноцветные искры. Шэффер поднял тяжелые веки, и пестрый калейдоскоп потихоньку растаял в воздухе. На полу проступили знакомые очертания его собственных рук. Он окончательно пришел в себя — но кошмарное наваждение не отступало. Он по–прежнему чувствовал во рту соленый привкус крови, голова все так же кружилась в каком–то бешеном танце, а женский голос продолжал звать его:

— Лейтенант Шэффер! Лейтенант Шэффер! Очнитесь. лейтенант! Очнитесь же! Слышите меня?

Где–то он слышал этот голос, подумал Шэффер, вот только где? Должно быть, очень давно. Он повернул голову на голос — он исходил откуда–то сверху — и перед глазами опять поплыла разноцветная мозаика. Нельзя двигать головой, заключил Шэффер. Он подтянул под себя колени, подполз к какой–то механической штуковине, за которую удобно было держаться, и потихоньку поднялся на ноги. Ноги дрожали, но он все–таки стоял.

— Лейтенант! Лейтенант Шэффер! Я здесь, наверху!

Шэффер невероятным усилием приподнял голову — казалось, этот простой жест занял у него целую вечность, — и беспорядочный хоровод разноцветных светил перед его глазами собрался в аккуратное созвездие. Он узнал этот голос — голос Мэри Эллисон, ему казалось, он узнал даже ее бледное лицо со следами слез. Впрочем, уверенности не было — взгляд не мог сосредоточиться. Он никак не мог понять, какого черта она делает там наверху, за какой–то решеткой вдребезги разбитого светового люка. Его мысли тупо продирались сквозь самые обычные вещи. Они были похожи на пловца, вынужденного плыть против течения, путаясь в густых водорослях.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Мэри.

Вопрос его рассмешил.

— Кажется, кое–что чувствую, — не сразу ответил он. — А что случилось?

— Они ударили вас вашим же автоматом.

— Вот оно что. — Шэффер понимающе кивнул и тут же пожалел об этом. Он осторожно пощупал кровоподтек на голове. — Должно быть, сотрясение… — Он резко оборвал себя и медленно повернулся лицом к двери. — Что там такое?

— Собака. Похоже, собака лает.

— Я так и думал, — сказал он притихшим голосом и как пьяный прислонился ухом к железной двери. — Много собак. И стучат молотом, да не одним. — Он отошел от двери и, спотыкаясь, подошел к тому месту. откуда хорошо было видно Мэри. — А где майор?

— Отправился за ними, — бесстрастно ответила она. — Вспрыгнул на крышу вагончика.

— Так, значит, — Шэффер воспринял известие как нечто заурядное. — И что же дальше?

— Что дальше? — Раздраженная его явным безразличием, Мэри повысила голос: — Была драка, и кто–то слетел вниз. Не знаю, кто.

— Один из этих, — убежденно ответил Шэффер.

— Откуда вы знаете?

— Майор Смит не из тех, кто сваливается в пропасть. Это кстати, цитата из воспоминаний будущей миссис Шэффер. Наш майор Смит не имеет обыкновения падать с крыши фуникулера. А это цитата из воспоминаний будущего мужа миссис Шэффер.

— Похоже, вы приходите в себя, — заметила Мэри, — Вы, пожалуй, правы. Там кто–то сидит на крыше, и вряд ли кто из этих…

— А откуда вы знаете, что там кто–то сидит?

— Вижу, — нетерпеливо ответила она, устав от объяснений. — Луна светит. Да сами взгляните. Шэффер взглянул сам, потер глаза рукавом.

— Должен вам сказать, любовь моя, что я не могу разглядеть даже самого вагончика.

До центральной опоры оставалось метров десять. Поднимающийся снизу вагончик находился примерно на том же расстоянии от нее. Времени было в обрез. Смит оторвался от взрывчатки и приготовился. Вытянув вперед руки, он зацепился за верхнюю балку опоры. Удар был сильным, но он удержался и быстро перебирая руками и ногами, перелез по обледеневшей стальной балке на другую сторону опоры. Крыша вагончика с нижней станции уже начала проплывать мимо. Впервые за эту ночь Смит возблагодарил луну. Сделав еще два неверных шага по скользкой поверхности, он прыгнул на обледеневший трос, ярко блеснувший в бледном свете. Левой рукой Смит придержал трос, правой обхватил его, прижав к груди. Как ни крепко он старался держаться, все–таки он соскользнул немного вниз, и трос, дернувшись, ударил его по шее, едва не лишив головы. Но ноги уже нащупали крышу вагончика, и он, отпустив трос, рухнул на четвереньки и вслепую нащупал стойку скобы подвески. Несколько долгих секунд Смит не двигался, одолеваемый тошнотой, подступившей к горлу. Потом, когда ему немного полегчало, лег лицом вниз. По мере удаления от опоры вагончик раскачивался все сильнее. Расскажи Смиту кто–нибудь о том, как вконец обессиленный человек за счет одного инстинкта самосохранения нашел в себе силы продержаться в таких условиях — он бы не поверил. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем силы потихоньку стали возвращаться к нему. Уже привычным движением он сел, привалившись к скобе и стал смотреть вниз.

Вагончик, который он только что покинул, приближался к последней на своем пути опоре. Томас и Кристиансен сидели на полу. Кристиансен сооружал себе повязку на раненую руку. Обе дверцы были раскрыты настежь — как в тот момент, когда они втроем предприняли атаку на Смита. То, что никто из них даже не попытался прикрыть двери, свидетельствовало об уважении, если не сказать — страхе, который они теперь испытывали по отношению к Смиту. Яркая магниевая вспышка блеснула сверху, и сразу же раздались два взрыва, слившиеся в один. Задние стойки скобы подвески вагончика разлетелись в куски, и он, запрокинувшись, повис на двух передних.

Кристиансена отбросило к открытой задней дверце. Он судорожно попытался удержаться за стену, но раненая рука подвела его, и он беззвучно вывалился из двери, пропав во тьме.

Томас, руки у которого были в порядке, а реакция быстрее, оказался удачливее, но ненадолго. Он увидел, как разламывается крыша вагончика под давлением стоек, на которые ложилась тяжесть, явно для них непосильная. Томас подобрался к дверце и обеими руками ухватился за трос. Ему удалось выкинуть наружу ноги как раз в тот момент, когда передние стойки со скрежетом выломались из крыши. Вагончик, переворачиваясь в воздухе, рухнул вниз. Томас удержался на тросе, который, освободившие от груза вагончика, ходил ходуном. Но, обернувшись он увидел несущуюся на него поперечную балку нижней опоры. Силы покинули его, изо рта вырвался крик ужаса. Суставы рук, до боли сжавшие ледяной трос, побелели как полированная слоновая кость. А потом раздался долгий крик, затихший в ночной тьме.

Приближаясь к верхней станции, Смит подался вперед, пытаясь разглядеть, что делается в замке. Ему было не видно восточного крыла Шлосс Адлера, но судя по клубам густого дыма, заполнившего долину пожар не утихал. Луна опять скрылась за облаками. Но на этот раз это было, с одной стороны, им на руку, а с другой — могло помешать. В темноте незаметнее были клубы дыма, зато ярче казался огонь. Теперь дорога была каждая минута, пока в долине — в деревне или в казармах — не увидят пожар. Впрочем, внимание может привлечь не только огонь, но и раздававшиеся в замке взрывы, которых оказалось что–то многовато; вряд ли все они были на совести Шэффера.

Крыша вагончика достигла уровня верхней станции и Смит со вздохом облегчения увидел у входа фигуру. Это был Шэффер. Весьма потрепанный Шэффер, это верно, едва держащийся на ногах, Шэффер с кровавой маской вместо лица, Шэффер, которому, при всем старании, никак не удавалось сосредоточить свой взгляд. И все же это был Шэффер, несомненно он. Смит по чувствовал внезапный прилив энергии. Он только сейчас до конца понял, как дорог ему этот американец.

На крыше станции, прижавшись к стене замка, стояли Мэри и Карнаби–Джонс. Он поднял руку, приветствуя их, но они не ответили. Я будто призрак из царства мертвых, подумалось Смиту. Шэффер, несмотря на проблемы со зрением и головокружение, вполне справился с управлением фуникулером. Может, это удалось ему по чистой случайности, но он остановил вагончик точно под навесом крыши. Сперва Мэри, потом Джонс соскользнули по нейлоновой веревке вниз. Джонс с закрытыми глазами. Никто не проронил ни слова, даже когда Шэффер помогал им спуститься на пол станции.

— Быстрей! Быстрей! — закричал Смит, гостеприимно распахивая дверцу вагончика. — Сюда давайте, все! — Он поднял валявшийся на полу «люгер» Шэффера и обернулся на лай собак и грохот молотов, с помощью которых пытались открыть железные двери станции.

Мэри и Шэффер были уже в вагончике. Джонс замер со «шмайсером» в руке, прислушиваясь к грозному грохоту. Лицо его было безучастным.

— Я ужасно боюсь высоты. Но дело не в этом.

— Живо в вагончик! — прошипел Смит.

— Нет, — отрицательно покачал головой Джонс. — Слышите? Сейчас они будут здесь. Я старше всех вас на двадцать лет, я остаюсь.

— Бога ради! — взмолился Смит. — Впрочем, спасибо Джонс. — Он понимающе кивнул и тут же, здоровой рукой послав артиста в нокаут, втащил его внутрь. Потом быстро освободил тормоз, включил передачу и догнал двинувшийся вперед вагончик.

В этот момент грохот, который производили осаждавшие дверь тоннеля, усилился. Видимо, в Шлосс Адлере решили, во что бы то ни стало преодолеть преграду. Смит затворил дверцу вагончика. Шэффер сидел, обхватив голову руками. Мэри стояла на коленях, прижав к груди Джонса, и смотрела на его благородную седину. Лица ее было не видно, но Смит готов был голову отдать на отсечение, что она вряд ли хвалит негодяев, обидевших пожилого беззащитного артиста. Так прошло минуты две — пока Карнаби–Джонс не шевельнулся. Вслед за ним встрепенулась Мэри, и взгляд ее упал на Смита. На губах ее сияла улыбка.

— Все в порядке, — сказала она. — Я сосчитала до десяти, открыла глаза и призрак не исчез. Значит, ты не призрак. — Она помолчала, и улыбка слетела с ее губ. — Я думала, тебя уже нет.

— Не ты одна. Надо подавать в отставку. За последние четверть часа я исчерпал лимит удачи на всю оставшуюся жизнь. А ты неважно выглядишь.

— И чувствую себя неважно. — Лицо ее мертвенно побледнело, на нем обозначились морщины. Она бессильно прислонилась к железной стенке. — К твоему сведению, у меня горная болезнь. И это путешествие для меня — нож острый. Смит хлопнул рукой по потолку.

— Жаль, тебе не довелось путешествовать верхом на этой штуке. Не стала бы привередничать. Ага! Вот и опора номер два. Почти полпути прошли.

— Только полпути! А что, если они сломают дверь?

— Повернут рукоять, и мы поедем вверх. Хочешь — не хочешь.

— Грязный трюк.

— Прошу прощения, — вежливо отозвался Смит.

— Вы–то были на высоте, — с улыбкой покачал головой Джонс. — Но герой — не мое амплуа.

— Да и не мое, браток, — траурным тоном вставил Шэффер. Он поднял голову. Глаза его по–прежнему не слушались, но правая щека, которая не пострадала от удара, уже слегка зарумянилась. — А где наши друзья? Что с ними случилось?

— Их нет.

— Нет? — Шэффер застонал и покачал головой. — Расскажете мне об этом поподробнее. Только не сейчас.

— Он не понимает, что происходит, — грустно сказал Смит. И, помолчав, добавил: — Интересно, как там продвигается осада? Держится дверь, или замок уже сбили? И кто–нибудь уже добрался до рычага управления…

— Заткнись! — выкрикнула Мэри. — Не смей болтать эту чушь!

— Извини, — виновато сказал Смит. Он нежно коснулся ее плеча. — Дурацкая шутка. Вот и последняя опора. Еще минута, и будем дома.

— Дома! — встрепенулся Шэффер. — Дома я буду, когда возьму в руки меню гриль–бара «Савой». Только тогда.

— Кое–кто думает только о своем желудке, — заметил Смит. Надо сказать, что в эту минуту он сам как раз думал о своем желудке, и эти мысли нельзя было назвать приятными. Ощущение было такое, будто он проглотил холодный свинцовый шар. Не только желудок доставлял ему страдания. Редкие глухие удары сердца болезненно отдавались в груди. Рот был полон липкой противной слюны, мешавшей говорить.

Смит вдруг почувствовал, что медленно заваливается на спину — он очнулся благодаря резкому толчку вагончика. Сосчитаю до десяти, сказал он себе, потом, если ничего не случится — до девяти, потом… Потом он перехватил взгляд Мэри. Она выглядела старше лет на пятнадцать; лицо ее было мертвенно–бледным и измученными. Он устыдился самого себя. Нежно пожал ей руку выше локтя.

— Все будет в порядке, — доверительно сказал он. Ему вдруг опять стало легко говорить. — Вот увидишь. Раз дядя Джон сказал…

Она взглянула на него, пытаясь улыбнуться:

— А что, дядя Джон всегда прав?

— Всегда, — твердо ответил Смит.

Прошло секунд двадцать. Смит встал, подошел к переднему краю вагончика. Впереди неясно вырисовывались очертания станции. Он обернулся — все в ожидании смотрели на него.

— Осталось метров тридцать, не больше, — объявил он. — Через минуту я открою эту дверцу. Даже раньше. Мы будем находиться метрах в четырех над землей. Ну, самое большее — в пяти. Будем прыгать. Снег тут достаточно глубокий. Он самортизирует прыжок. Безопасность гарантируется.

Шэффер хотел было сделать какое–то замечание, но удержался и снова обхватил голову руками. Смит открыл дверцу и, щурясь от резкого ледяного ветра. порвавшегося в вагончик, посмотрел прямо вниз. под ноги, признавшись себе, что его прогноз насчет расстояния до земли оказался чересчур оптимистическим. До нее было метров пятнадцать, а такая высота и у самого отчаянного смельчака способна породить видения сломанного позвоночника или конечностей. Но не это было теперь самым опасным.

Издалека доносился рев сирены, в туманной мгле светились фары приближающихся автомашин. Шэффер поднял голову. Она еще сильно болела, но уж не так дьявольски кружилась.

— Подкрепление идет, — сообщил он. — Нештатная ситуация, босс. Рации нет, телефона нет, геликоптера нет, а сообщить умудрились…

— Дымовой сигнал. — Смит указал на замок.

— Черт побери, — воскликнул Шэффер, — неплохо горит для камня!

Шэффер не преувеличивал. Горело действительно великолепно. Шлосс Адлер весь занялся огнем, и его самого почти совсем не было видно в зареве. Пылающая крепость, окруженная таящейся во тьме горной громадой и бросающая отсвет в долину, залитую бледной луной, казалась фантастическим сказочным видением.

— Надо надеяться, у них хорошая страховка, — сказал Шэффер. — Так сколько отсюда до земли, босс? — поинтересовался он.

— Метра четыре с половиной.

Огни фар показались среди догорающих руин железнодорожной станции.

— Кажется, мы успели, лейтенант Шэффер.

— Успели, — повторил Шэффер и выругался от боли, ударившей в голову от резкой остановки вагончика.

— Всем прыгать! — скомандовал Смит.

— Позвольте мне, у меня все–таки обе руки целы, — сказал Шэффер, оттеснив Смита, и, обняв Мэри, спустил ее, насколько хватило вытянутых рук, вниз. Ей оставалось лететь меньше двух метров. Через три секунды он проделал ту же процедуру с Карнаби–Джонсом. Вагончик дернулся, готовясь начать движение вверх. Шэффер выпихнул Смита и прыгнул вслед за ним в мягкий податливый снег. Покачнувшись, лейтенант все же устоял на ногах.

Смит был рядом. Он уже успел достать взрывчатку и приготовить взрыватель. Протянув взрывпакет Шэфферу, сказал: — У тебя правая в порядке — действуй.

— Правая у меня в порядке. Пусть с лошадьми я не лажу, но в бейсбол могу сыграть хоть сейчас. — Шэффер ловко забросил взрывчатку в дверной проем вагончика: — Годится?

— Годится. Пошли.

Смит взял за руку Мэри, Шэффер — Карнаби–Джонса, и они успели спрятаться в каком–то закутке, прежде чем грузовики резко притормозили и из них посыпались солдаты, которые вслед за полковником Вайснером двинулись к нижней станции. Замок горел все ярче, пожар вырвался из–под контроля и бушевал вовсю. Сквозь треск огня явственно послышался взрыв — вагончик, не пройдя и середины пути до первой опоры, занялся пламенем и, продолжая катить вверх, вскоре неразличимо смешался с огнем большого пожара.

Шэффер тронул Смита за руку:

— Может, заодно и на станции фуникулера пустим красного петуха?

— Уймись, — ответил Смит. — Теперь в гараж.

Полковник Уайет–Тернер, сидевший в кресле второго пилота, прижался лицом к боковому стеклу и недовольно посмотрел вниз. «Москито» был самым быстрым самолетом на этой войне, но лететь с такой скоростью было слишком даже для него.

Уайет–Тернеру казалось, что вот–вот дело закончится катастрофой. Хозяин самолета Карпентер демонстрировал высший пилотаж на бреющем полете, но Уайет–Тернеру это не понравилось. Еще меньше ему нравилась скорость, с которой летела отбрасываемая их бомбардировщиком на землю тень, а хуже всего было, когда дистанция между самолетом и тенью сокращалась почти до нуля. Пытаясь отвлечься от мысли о том, что произойдет, если самолет и его тень действительно сольются, он оторвал взгляд от окна и посмотрел на часы.

— Двадцать пять минут. — Он выразительно посмотрел на Карпентера, с обветренным лицом которого так не вязались великолепные рыжие усы. — Успеем?

— Успеем, — безмятежно отозвался Карпентер. — Успеют ли они — вот вопрос.

— Бог знает. Ума не приложу, как им это удается: мы с адмиралом не сомневаемся, что они попали в замке в капкан. А сейчас там вообще всех подняли в ружье. Какие тут могут быть шансы…

— И потому вы летите?

— Я их туда послал, — бесстрастно ответил Уайет–Тернер. Он посмотрел в окно, увидел, как самолет и его тень соприкоснулись, пролетая над верхушками сосен, и, теряя терпение, спросил: — Это что, необходимо — лететь так низко?

— Иначе нас засекут, старина, — объяснил Карпентер. — Ближе к земле безопаснее.

Смит, Мэри, Джонс и замыкающий цепочку Шэффер задворками вышли к гаражу. Смит приготовил отмычку, чтобы открыть замок, но дверь тихонько приотворилась сама собой. У входа стояла Хайди, глядя на них как на пришельцев с того света. Потом она перевела взгляд на пылающий замок и вопросительно посмотрела на Смита:

— Все здесь, в блокнотах, черным по белому, — хлопнул он себя по груди. — Теперь в автобус.

Он пропустил всех в дверь гаража, закрыл ее за собой и выглянул из небольшого зарешеченного окна на улицу. Та была заполнена людьми, главным образом военными, хотя не все из них были с оружием — большинство сбежалось поглазеть на пожар прямо из деревенских кабачков. Недалеко от гаража стояли два грузовика с солдатами и еще три — возле станции фуникулера. У «Дикого оленя» припарковался мотоциклетный патруль. Но самое серьезное препятствие представлял собой небольшой автомобиль с людьми прямо у выезда из гаража. Смит внимательно осмотрел его и решил, что это препятствие вполне преодолимо.

Мэри и Карнаби–Джонс уже заняли места в автобусе. Туда же направилась и Хайди. Шэффер обнял ее за плечи, поцеловал и улыбнулся. Она удивленно посмотрела на него.

— Разве ты не рада снова меня видеть? Если б ты только знала, через что мне пришлось пройти! Боже милостивый, я ведь чудом остался жив!

— И ты теперь не такой красавчик, как два часа назад, — она нежно прикоснулась к его лицу, на котором Каррачола оставил кровавый след и. поднимаясь в автобус, бросила через плечо:

— Надо же, два часа — это как раз вся история нашего знакомства.

— Два часа! Мне кажется, я постарел за это время на двадцать лет. И все эти годы я посвящаю вам, леди. А сейчас, — закончил он, глядя, как Смит усаживается на водительское место и включает зажигание, — предстоит прожить очередные двадцать. Всем на пол!

— А вы? — спросила Хайди.

— Я? — с искренним удивлением переспросил Шэффер. Он вышиб прикладом «шмайсера» лобовое стекло. щелкнул затвором и стал на колени, пристроив автомат стволом наружу. — А я кондуктор. Где вы видели, что кондуктор работает лежа?

Смит нажал на стартер, и дизельный мотор послушно загудел. Майор включил первую скорость, автобус рванул вперед. Снабженный мощным стальным ножом снегоочистителя, он легко пропорол двойные двери, будто они были сделаны из картона, только щепки полетели в разные стороны, как конфетти. Смит свернул направо и выехал на главную улицу. Зевак, заполнивших улицу, можно было распугать гудком и ревом дизеля, но с автомобилем, стоявшим на выезде, разъехаться было не так просто. Но прежде чем сидящие в нем — сержант, руки которого покоились на баранке, и майор с радиотелефоном в одной руке и тонкой сигарой с длинным столбиком пепла — в другой, успели понять, что происходит, их машину отнесло ножом снегоочистителя на несколько метров, после чего она благополучно остановилась. Ошарашенный майор так и остался сидеть с радиотелефоном в одной руке и с сигарой в другой. Даже пепел сигары не осыпался.

Мотоциклистов, столпившихся у дверей «Дикого оленя», удивил необыкновенный выезд автобуса. Сначала они решили, что его владелец Зеп Зальцман свихнулся или у него заело акселератор. Но они быстро поняли, что ошиблись. Они заметили Смита, склонившегося над рулем, и Шэффера со «шмайсером», дуло которого выглядывало из разбитого лобового стекла. Этого оказалось достаточно, чтобы сержант отдал команду, и мотоциклисты рванулись к своим машинам. Но и Смит увидел достаточно. Он включил далеко слышный рожок автобуса, резко свернул и на всей скорости двинулся к тротуару в сторону мотоциклистов. Поняв его намерения, те сделали единственно правильный выбор: оставив свои машины на произвол судьбы, предпочли укрыться на лестнице «Дикого оленя».

С душераздирающим металлическим скрежетом автобус смял патрульные мотоциклы, превратив их в груду утиля. Вырулив опять на середину дороги, Смит оглянулся: лишь две машины благополучно избежали общей участи. Под рев рожка Смит без передышки жал на газ, включая то огромные передние фары, то подфарники, и от этой свистопляски народ в панике разбегался кто куда, очищая дорогу. На горных дорогах почтовые автобусы пользуются абсолютной привилегией перед всеми другими видами транспорта, и символом их непререкаемого дорожного авторитета является оглушительно–пронзительный рожок. Звук этого рожка — виден сам автобус или нет — это приказ всем машинам и пешеходам остановиться или отступить, неукоснительно исполняемый каждым альпийцем, с молоком матери впитавшим дорожные правила, принятые в родных местах. Волшебный рожок оказывал магическое действие: и автомобили, и люди послушно жались к тротуару, как будто их враз притянул к себе мощный магнит. На лицах можно было прочитать все степени удивления — от тупого недоумения до возбужденного изумления. Чего на них не было, так это досады и негодования — события развивались столь стремительно, что до этого дело просто не успевало дойти. Автобус достиг уже конца улицы, а вдогонку не прозвучало ни одного выстрела.

Впереди маячила прямая как стрела лента дороги вдоль Голубого озера. Смит отключил альпийский рожок, но, спохватившись, включил его вновь: он мог сослужить службу не хуже, чем пара пулеметов.

— Нельзя ли сменить пластинку? — раздраженно спросил Шэффер. Он совсем продрог под ледяным ветром, который дул из разбитого окна и, стараясь по возможности укрыться от холода, уселся на пол. — Свистните, если понадоблюсь. У меня, наверное, миля в запасе.

— В смысле?..

— Через милю подъедем к КПП казармы. У офицера в той машине, которую мы побеспокоили, был радиотелефон. Парень им, надо думать, воспользовался.

— А что же ты его не застрелил?

— Не тот я стал теперь, босс. — вздохнул Шэффер. — В мою жизнь вошло нечто прекрасное.

— Скажи лучше, что у тебя не было возможности.

— И, как вы верно заметили, у меня не было возможности. — Шэффер обернулся, посмотрел в заднее стекло — нет ли погони. Дорога за ними была пуста. Тем не менее вид, открывавшийся в сторону, откуда они удалялись, заслуживал внимания. Шлосс Адлер, окутанный пламенем освещал адским огнем снежное королевство на полмили вокруг. Это была мечта пиротехника, кошмарный сон брандмайора. Участь замка была предрешена: к рассвету он превратится в дымящиеся руины. Отныне он обречен быть легендой, передаваемой из поколения в поколение, сказанием о прекрасном, навсегда исчезнувшем видении.

Шэффер перевел взгляд в салон автобуса, пытаясь определить, каково самочувствие пассажиров, но их было не разглядеть — все попрятались под сиденьями. Тут автобус здорово тряхнуло, Шэффер ударился плечом о стенку. Это заставило его взглянуть на приборный щиток.

— Господи, спаси и сохрани, — смиренно проговорил он. — Девяносто.

— Это в километрах, — успокоил Смит.

— Ну, тогда беспокоиться не о чем, — только и сказал Шэффер. Заметив, что Смит притормозил, он посмотрел в окно и тихонько свистнул. Казармы были совсем рядом. За контрольно–пропускным пунктом виднелся ярко освещенный плац, на котором суетились вооруженные солдаты. На первый взгляд их беготня показалась Шэфферу беспорядочной, но его заблуждение длилось недолго. Альпийские стрелки, не теряя ни секунды, спешили к ожидавшим их автомашинам.

— Собираются по тревоге, — отметил Шэффер. — Интересно, — начал было он, но оборвал себя на полуслове, широко раскрыв глаза. Из–за здания КПП, грохоча, выполз огромный танк. Выйдя на дорогу, он развернулся на сто восемьдесят градусов, прицельно направив орудие на приближающийся автобус.

— Ну и дела, — прошептал Шэффер так громко, что его стало слышно в затихающем гуле автобусного дизеля. — «Тигр»! И 88–миллиметровая пушка, босс.

— Да, уж видно, что не пугач, — согласился Смит. — И прямехонько на дороге. Всем лечь на пол!

Он сперва притушил, а потом и вовсе выключил фары и оставил только боковую подсветку, моля Бога, чтобы эти мирные огоньки остановили руку, которая, может быть, уже приготовилась нажать на спусковую кнопку орудия. И Бог услышал его; эта невидимая рука не прикоснулась к кнопке. Смит до предела замедлил скорость, свернул к воротам КПП и остановился. Стараясь, чтобы его раненая рука никому не попалась на глаза, он высунулся из окна и громко скомандовал тройке солдат с автоматами на изготовку, которые приближались под командой сержанта.

— Быстро! К телефону! Срочно нужен хирург. — Он ткнул пальцем куда–то себе за спину. — Полковнику Вайснеру. Два ранения. Задето легкое. Да что вы, черт вас побери, стоите как идиоты!

— Но у нас приказ, — запротестовал сержант. — Задержать почтовый автобус.

— Да вы пьяны! — загремел Смит. — Завтра же под трибунал пойдете — не дай Бог полковник умрет. Шевелите задницей!

Смит включил первую передачу, и автобус медленно поехал вперед. Сержант, на которого произвела впечатление майорская форма, а также то, что автобус не спеша въезжает на территорию казарм, но более всего успокоенный властным ревом альпийского рожка, который Смит так и не отключил, кинулся к ближайшему телефону.

Не прибавляя скорости Смит осторожно провел автобус сквозь мещанину людей и машин, проехал мимо шеренги мотоциклов, колонны грузовиков с вооруженными солдатами (они уже начали выезжать из ворот, но не так быстро, как ему бы хотелось). Впереди стояла группа оживленно беседующих офицеров. Смит сбавил скорость и высунулся из окна.

— Попались, — радостно возвестил он. — В «Диком олене»! Взяли в заложники полковника Вайснера. Ради Бога, скорее!

Тут он осекся, узнав в одном из офицеров капитана, которому вечером в кабачке представился как майор Бернд Гиммлер. Секундой позже был узнан и он сам. У капитана от удивления отвисла челюсть, но прежде чем он успел как–нибудь среагировать, Смит уже нажал газ, и автобус рванул к южным воротам, распугивая народ скрежещущим снегоочистителем. Эффект неожиданности позволил беспрепятственно одолеть метров тридцать, прежде чем задние стекла разлетелись под градом выстрелов. Смит прорвался через южные ворота на главную дорогу и на какое–то время скрылся от прицельного огня с плаца. Но здесь их подстерегал еще более опасный враг, от которого не было никакой защиты. Смит чуть не потерял управление автобусом, когда что–то врезалось в дверь кабины, рикошетом отлетело в сторону и взорвалось в пятидесяти ярдах от них.

— Проклятый «Тигр»! — закричал Шэффер.

— Ложись! — Смит пригнулся к рулю. — Этот отскочил. А следующий…

Следующий пробил верхнюю часть задней двери, пролетел по автобусу и вышел как раз над лобовым стеклом. На этот раз взрыва опять не было.

— Может, учебный? — с надеждой спросил Шэффер.

— Ничего не учебный! — Смит яростно бросал автобус из стороны в сторону, чтобы не дать танку возможность вести прицельный огонь.

— Бронебойные снаряды, парень, сделаны так, что они должны пройти сквозь двухдюймовую броню танка, прежде чем взорваться. — Он подмигнул и низко пригнулся, когда третий снаряд выбил почти все стекла с левой стороны и осколки посыпались на голову Шэффера. — Если снаряд врежется не в металлическую обшивку автобуса, а в шасси, или двигатель, или плуг снегоочистителя, то…

— Не надо об этом! — попросил Шэффер. Он замолчал, затем продолжил: — Он не торопится, должно быть, прицеливается.

— Не в том дело. — Смит бросил взгляд в зеркало заднего вида и выровнял машину. — Они даже не подозревают, как я рад, что за нами гонятся машины с солдатами.

Он включил четвертую передачу и выжал педаль газа до предела.

Шэффер повернулся и посмотрел через разбитые задние стекла. Он смог насчитать по меньшей мере три пары фар, преследовавших их по дороге, еще две, покачиваясь, выезжали из южных ворот: они успешно закрывали автобус от пушки танка.

— Выражение «счастлив» для меня не подходит! Что касается меня, то я просто в экстазе. «Тигр» — это одно, а грузовички — совсем другое!

Шэффер быстро прошел по проходу автобуса мимо Мэри, Хайди и Карнаби–Джонса, которые довольно неуверенно пытались встать на ноги, и посмотрел на ящики, лежащие на задних сиденьях.

— Шесть ящиков, — сказал он Хайди. — А мы просили только два… Душечка, ты делаешь меня счастливейшим из смертных!

Он открыл заднюю дверь и начал высыпать содержимое ящиков на дорогу. Лишь несколько бутылок, упав в глубокий снег, не разбились, но остальные, как на то и надеялся Шэффер, разлетелись вдребезги.

Первая преследующая машина находилась в трехстах ярдах от автобуса, когда въехала на битое стекло. Шэфферу трудно было точно определить, что там произошло, но то, что ему удалось увидеть и услышать, было весьма утешительным. Дальний свет первой машины начал прыгать из стороны в сторону, затем послышался визг тормозов, а в след за ним раздался громкий скрежет металла. Вторая машина врезалась в хвост ведущей. Вцепившись друг в друга, они развернулись и перегородили дорогу от одной обочины до другой.

В момент столкновения фары этих машин погасли. Однако огни грузовиков, подошедших следом, позволяли увидеть, что дорога полностью заблокирована.

— Четко сработано! — сказал Шэффер с восхищением. — Молодец, Шэффер! — Он обратился к Смиту: — Это их задержит, босс.

— Конечно, задержит, — ответил Смит мрачно. — На целую минуту. Шины тяжелых грузовиков осколками бутылок не продырявить, а на то, чтобы оттащить две легковые машины с дороги, много времени не уйдет. Хайди!

Хайди прошла вперед, дрожа на ледяном ветру, врывающемся в разбитые передние и боковые окна.

— Да, майор?

— Сколько еще до поворота?

— Миля.

— А до деревянного моста?

— Еще миля.

— Три минуты. В лучшем случае у нас есть три минуты. — Он повысил голос: — Вы успеете, лейтенант?

— Конечно. — Шэффер уже связывал упаковки с взрывчаткой, скрепляя их липкой лентой. Он привязывал последнюю упаковку, когда его отбросило в сторону — автобус резко свернул налево и теперь мчался через сосновый лес по боковой дороге.

— Извините, лейтенант, — крикнул Смит. — Тут оказалось меньше мили.

— Нет оснований для паники, — бодро ответил Шэффер. Достав нож, он под корень обрезал запалы. Глянув в зиящую дыру на месте бывшего заднего окна, он замер, увидев фары настигающего их грузовика. — Впрочем, повод для небольшого волнения появился. У меня неважные новости, босс.

— Сам вижу. Сколько осталось, Хайди?

— За следующим поворотом.

Смит так же лихо прошел второй поворот. Впереди показался мост. В лучшие времена, подумал Смит, он не рискнул бы проехать через эту развалину даже на велосипеде. Теперь же надо было прокатиться по ней на шеститонном автобусе. Добро бы еще под ним текли мирные воды какой–нибудь речушки. Тут же зияла черная бездна. Мост состоял из сцепленных попарно железнодорожных шпал. Держался он на ветхих деревянных опорах. которые на взгляд Смита не выдержали бы тяжести праздничного стола в саду сельского священника.

Смит атаковал это почтенное сооружение на скорости полсотни километров. Конечно, осторожность требовала вползти на мост как можно медленнее, но Смит решил, что это удовольствие не стоит растягивать. Цепи, которыми были обмотаны шины автобуса, скрежетали по шпалам, автобус подпрыгивал, а мост раскачивался из стороны в сторону. На середине у центральной опоры следовало приостановиться. Но это было так же выполнимо, как желание сорвать цветок эдельвейса в условиях схода снежной лавины. Только метра за три до конца моста Смит притормозил, и автобус медленно съехал на твердую дорогу.

Не дожидаясь остановки, Шэффер спрыгнул через заднюю дверь, держа наготове пакет с взрывчаткой. Быстро добежав до середины моста, он прикрепил связку взрывпакетов к центральной опоре, сорвал предохранители и бросился назад, к автобусу, который уже медленно тронулся с места. Дружеские руки втащили его вовнутрь.

Он успел увидеть приближающуюся к мосту машину. Но тут два громких взрыва, сопровождавшихся яркими вспышками, почти слились в один. Остатки опор и шпал, взметнувшиеся в воздух, как в замедленной съемке, стали оседать вниз. Через секунду вместо моста зиял черный провал. Водитель грузовика, едва успевший нажать на тормоз, в безнадежной попытке удержаться на краю, лавировал из стороны в сторону. Но машину повело юзом и, наткнувшись на каменный выступ, она дважды перевернулась.

Шэффер изумленно помотал головой, закрыл дверь, сел на заднее сиденье, зажег сигарету, выбросил спичку в окно и изрек:

— Да, братцы, повезло вам, что я попал в вашу компанию.

— Столько достоинств — и такая скромность! — восхитилась Хайди.

— Редкое сочетание, — признал Шэффер. — Со временем ты найдешь во мне кучу всяческих добродетелей. Интересно, а сколько отсюда до аэродрома?

— Пять миль. Минут восемь пути. Кстати, это единственная дорога к нему. Так что хвоста не будет. Можно не торопиться.

— Вот и не будем. Скажи, золотко, бутылки, которые ты захватила, все пустые?

— Те, что выбросили, да.

— Нет, я тебя просто не достоин, — уважительно сказал Шэффер.

— Наконец–то мы сошлись в суждениях, — съязвила Хайди. Шэффер улыбнулся, вытащил из ящика пару пива и направился к Смиту, который, не останавливая автобус, уступил ему место водителя.

Не прошло и трех минут, как, миновав перелесок, они уже выехали на открытое поле, а еще через пять, следуя инструкциям Хайди, Шэффер ввел автобус в узкие ворота, за которыми в свете фар хорошо просматривались два небольших ангара, чистая взлетная полоса и изрешеченный пулями бомбардировщик «Москито» с подломленным шасси.

— Что за чудный вид! — Шэффер кивнул в сторону изувеченного самолета. — Никак это личный транспорт Карнаби–Джонса?

Смит кивнул.

— С «Москито» началось и, надеюсь, в «Москито» все закончится. Это аэродром Оберхаузена. Штаб–квартира баварского горноспасательного авиаотряда.

— Трижды ура доблестным баварским авиагорноспасателям! — Шэффер притормозил прямо у взлетной полосы, выключил фары и заглушил мотор. В полной темноте они молча расселись по местам и стали ждать.

Полковник Уайет–Тернер посмотрел в окно и впервые за всю ночь с облегчением вздохнул: земля стала удаляться от «Москито».

— Нервничаете, командир? — язвительно поинтересовался он у Карпентера.

— Я свое отнервничал 3 сентября 1939 года, — бодро отозвался Карпентер. — Пришлось подняться повыше — из–за деревьев не видно сигнальных огней.

— А вы уверены, что мы летим правильным курсом?

— Абсолютно. Вон там гора Вайсшпитце. Лететь осталось минуты три. — Карпентер помолчал и задумчиво закончил: — Что–то не узнаю здешних мест. Как будто над луна–парком летим…

Командир корабля не преувеличивал. На фоне силуэта Вайсшпитце были видны сполохи гигантского пожара. Время от времени они расцвечивались огненными искрами, разлетавшимися пестрыми снопами во все стороны.

— Видно, что–то рвется, — протянул Карпентер. — Прямо в Шлосс Адлере. Что, кто–то из ваших ребят захватил с собой спички?

— Как видите. — Уайет–Тернер бесстрастно смотрел в окно. — Фантастическое зрелище.

— Востину так, — согласился Карпентер. Он тронул полковника за плечо и указал глазами куда–то вниз. — Но вот там есть кое–что позанимательнее.

Уайет–Тернер послушно перевел глаза. Во тьме ритмично загорались и гасли огни двух фар. Полковник, как зачарованный смотрел на них, медленно качая головой, не в силах поверить своим глазам.

Шэффер оставил фары гореть, и они ярким светом заливали посадочную площадку. Черная тень «Москито» с выпущенными шасси пробежала по полю. Не прошло и полминуты, как все пятеро уже сидели внутри бомбардировщика. Карпентер развернул машину на 180 градусов, — и моторы заработали на предельных оборотах. «Москито» взмыл вверх. Примерно с милю, пока самолет набирал высоту, они летели прямо навстречу горящему замку, освещавшему кровавым светом всю долину. Потом «Москито» взял курс на северо–запад, и гибнущий Шлосс Адлер навсегда исчез из виду.

Командир Карпентер лег на курс на высоте трех тысяч метров. Теперь не было необходимости лететь, задевая ветви деревьев; тогда он вынужден был следить, чтобы немецкие радарные установки не смогли достаточно долго держать «Москито» в зоне обнаружения, чтобы определить направление полета. А сейчас миссия выполнена, он летит домой, в Англию, и ни один военный самолет во всей Европе не сможет догнать их бомбардировщик. Пятеро только что взятых на борт пассажиров пребывали не в столь радужном настроении. Они не так удобно устроились, как Карпентер в своем кресле пилота. Конструкция «Москито» не предусматривала ни малейшего комфорта для пассажиров. Трое мужчин и две девушки скорчились на тощих тюфяках. Полковник Уайет–Тернер сидел боком в кресле второго пилота, держа на коленях автомат, который прихватил с собой, отправляясь на аэродром. Полковник развернулся так, чтобы одновременно видеть и пилота, и пассажиров. Объяснение Смита о причинах присутствия в их компании девушек не взволновало его, он думал о более существенных вещах.

Мэри, воспользовавшись аптечкой, которую нашла в самолете, перевязывала Смиту руку. Повернувшись к полковнику, майор сказал:

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, встретить нас лично.

— Дело не в любезности, — по–солдатски прямо ответил Уайет–Тернер, — Я не мог не полететь сюда, иначе я бы просто свихнулся от неопределенности. Ведь это я вас сюда послал. — Он немного помолчал и добавил: — Погибли Торренс–Смиз, сержант Хэррод, а теперь вот, оказывается, еще Каррачола, Кристиансен и Томас. Столько жизней! Большая цена. Смит, страшная цена. Это были мои лучшие агенты.

— Все? — тихо спросил Смит.

— Я старею, — Уайет–Тернер устало покачал головой и привел ладонью по лицу. — Вы выяснили, кто из них…

— Каррачола.

— Тед Каррачола! Каррачола? Невозможно поверить!

— И Кристиансен. — Голос Смита звучал по–прежнему спокойно, даже монотонно. — И Томас.

— И Кристиансен? И Томас? — Полковник внимательно посмотрел на Смита. — Вы должно быть, переутомились, майор.

— Да, я конечно, устал, — признался он. — Но когда я убивал предателей, я был в здравом уме и твердой памяти.

— Вы… вы их убили? Все трое предатели… Невозможно! Я не хочу в это верить!

— Тогда вы возможно, поверите вот этому. — Смит достал из кармана блокнот и протянул Уайет–Тернеру. — Здесь имена, адреса и явки всех немецких агентов в Южной Англии и имена всех английских агентов в Северо–Западной Европе, которых заменили немецкие шпионы. Вы узнаете почерк Каррачолы? Ему пришлось это написать по моей просьбе.

Уайет–Тернер медленно, как сомнамбула, протянул руку и взял блокнот. Минуты три он, листая страницы, внимательно изучал написанное, наконец, закрыл блокнот, положил на колени.

— Это документ чрезвычайной важности. Нация в долгу перед вами, майор Смит.

— Благодарю вас, сэр.

— Во всяком случае, она могла бы оказаться в долгу, но, боюсь, ей не выпадет этот шанс. — С этими словами полковник направил свой «стен» прямо в грудь Смиту. — Вы ведь не допустите глупостей, майор, не правда ли?

— Какого черта… — начал было Карпентер, поворачиваясь к Уайет–Тернеру.

— Не отвлекайтесь, командир. — Уайет–Тернер повел автоматом в сторону Карпентера. — Кстати, прошу вас внести поправку к курсу. Через час мы должны приземлиться в аэропорту Лилля.

— Да этот парень свихнулся! — ошарашенно выговорил Шэффер.

— Если и свихнулся, — сухо заметил Смит, — то не сейчас. Леди и джентльмены, честь имею представить вам самого опасного шпиона во всей Европе, самого удачливого двойного агента всех времен и народов. — Он сделал паузу, ожидая реакции, но никто не проронил ни слова: чудовищность разоблачения не укладывалась в сознании. Тогда Смит продолжил: — Полковник Уайет–Тернер, вы сегодня же предстанете перед военным трибуналом, вам вынесут приговор и препроводят в Тауэр, откуда завтра утром выведут с повязкой на глазах, чтобы привести приговор в исполнение.

— Так вы знали? — услышанное явно не понравилось, Уайет–Тернеру. — Вы знали?

— Знал, — кивнул Смит. — И не я один. Вы три года работали в вермахте, после чего, как доложили, вам удалось перевестись в Берлин. Это правда. Но с помощью самих немцев. Когда же ход войны переломился, и уже не требовалось подсовывать союзным державам лживую информацию о предполагаемых наступательных операциях германских войск, вас отправили в Англию, откуда вы передавали немцам точные сведения о планах союзников и заодно выявляли английских агентов в Северо–Западной Европе. Сколько миллионов франков на вашем счету в цюрихском банке, полковник?

Командир Карпентер, глядя прямо перед собой сквозь лобовое стекло, медленно выговорил:

— А вы не перегибаете палку, старина?

— Протрите глаза и взгляните на «стен». Разве это не доказательство? — Смит опять повернулся к Уайет–Тернеру. — Вы недооценили адмирала Ролленда. Он несколько месяцев держал под подозрением вас и четырех сотрудников Отдела II. Ошибся он только в отношении Торренс–Смиза.

— Валяйте, выкладывайте ваши домыслы, — сказал Уайет–Тернер, оправившись от неожиданности. — Это поможет нам скоротать время до посадки в Лилле.

— К несчастью для вас, это не домыслы. Адмирал вызвал нас с Мэри из Италии, потому что ему не на кого было положиться в Лондоне. Предательство, увы, штука очень заразная и стремительно распространяющаяся. Адмирал поставил нас в известность о том, что подозревает кое–кого из начальников секторов, но не сказал, кого именно. И когда самолет генерала Карнаби потерпел крушение, он поделился с вами замыслом операции, приняв меры к тому, чтобы вы не успели ни с кем из ее участников побеседовать с глазу на глаз.

— Так вот почему я сюда попал, — вмешался Шэффер, начиная кое–что понимать. — Потому что своим не доверяли…

— Удача, полковник, изменила вам в тот момент, когда Ролленд поручил вам назначить старшего группы, и вы выбрали меня. Ролленд был уверен, что именно так вы и поступите. Из штаба контрразведки, от самого вашего приятеля адмирала Канариса вам стало известно, что я двойной агент. И один только Ролленд знал, что это не так. На ваш взгляд, я был идеальной фигурой. Ролленд предусмотрел, чтобы со мной вы тоже не успели переговорить, но вы были за меня спокойны, полагали, что я правильно сориентируюсь, — Смит чуть улыбнулся. — Рад доложить,что я действительно сориентировался. А вам, наверное, не доставило удовольствия узнать, кто я таков на самом деле. Ролленд только сегодня вам объяснил.

— Значит, вам все было известно… — голос Уайет–Тернера прозвучал достаточно спокойно и зловеще. — И что же дальше, Смит? — спросил полковник, поигрывая автоматом.

— Мы все знали о вас, но у нас не было доказательств. Я получил их вчера вечером. Оказалось, что полковник Крамер извещен о том, что мы явимся за генералом Карнаби. Кстати, — Смит кивнул в сторону Джонса, — познакомьтесь с Картрайтом Джонсом, американским актером.

— Генерал Карнаби проводит уик–энд в загородном доме в Уилтшире. Мистер Джонс замечательно справился с его ролью. Он сыграл ее на том же высоком уровне, на котором была инсценирована авария самолета — вы, вероятно, уже поняли, что это была инсценировка? — Уайет–Тернер попытался было что–то сказать, но слова застряли у него в горле. Губы его беззвучно шевелились, кровь отхлынула от лица. — Откуда Крамер получил информацию? Ему передали ее из Берлина сразу после того, как Ролленд посвятил вас в план операции. Никто, кроме вас, не мог сообщить эти сведения немцам. Крамер знал даже о том, что мы зайдем в «Дикий олень», потому что я доложил об этом по рации, а вы, не теряя времени, передали информацию.

— Вы уверены? — спросила Хайди. — Может быть, ее передавал кто–то из тех троих — Каррачола, Кристиансен или Томас, тот, кто убил Торренс–Смиза? Прямо рядом с гостиницей телефонная будка.

— Знаю. Томас не успел бы. Я отсутствовал в кабачке ровно семь минут. Торренс–Смиз вышел оттуда через три минуты после меня, вслед за кем–то из тех троих. Смизи был догадливый малый, он чувствовал, что что–то не так.

— Откуда? — спросил Шэффер.

— Теперь мы уже не сможем ответить на это наверняка. Скорее всего, он умел читать по губам. Во всяком случае, он засек того, кто стоял в телефонной будке, прежде чем тот успел связаться с Вайснером или Крамером. И была смертельная схватка. Пока убийца затащил труп во двор и вернулся к будке, ее уже кто–то занял. Я видел, как этот человек говорил по телефону. Так что убийце пришлось вернуться в пивную. Вайснер получил информацию от Крамера, а Крамеру ее сообщил человек, который сидит сейчас перед вами.

— Очень интересно. — В голосе Уайет–Тернера прозвучала издевка, но лицо выдавало растерянность. — Правда, захватывающую историю вы нам поведали. Вы закончили, майор Смит?

— Да. Вы не могли не вылететь нам навстречу, полковник, — ведь это был ваш единственный шанс на спасение. В моем последнем донесении адмиралу по радио я передал, что у меня в руках все. Он вам объяснил, что это значит — все имена, все адреса. Мы бы никогда не вышли на вас через Каррачолу, Кристиансена или Томаса, они сами не знали, на кого работают. Вы связывались с ними через посредников — их имена и записаны в этом блокноте — и они, конечно, выдали бы вас, почуяв, что пахнет жареным. Нетрудно сделать выбор между виселицей и откровенностью, не так ли?

Вместо ответа Уаиет–Тернер повернулся к Карпентеру и приказал:

— Возьмите курс на Лилль.

— Не обращайте внимания, командир, — сказал Смит. Уайет–Тернер направил «стен» на Смита:

— Ну, что, исчерпали свое красноречие? Не найдется ли еще какого–нибудь аргумента, чтобы я вас не застрелил?

— Почему бы не найтись, — кивнул Смит. — Как вы думаете, с какой стати адмирал Ролленд лично привез вас на аэродром? Он ведь никогда прежде этого не делал.

— Продолжайте. — Голос полковника прозвучал твердо и отрывисто, но в глазах стояла боль: он понял, что терпит поражение и почувствовал дыхание смерти.

Уайет–Тернер долгим взглядом посмотрел на Смита и перевел глаза на свой автомат. На прикладе ясно были видны две свежие царапины. Боль в его глазах сменилась отчаянием.

— Ну вот, вы поняли, — продолжил Смит. — Ровно тридцать шесть часов назад я своими руками спилил у вашей пушки боек.

Левой рукой Смит неуклюже вытащил из кармана свой «люгер». Уайет–Тернер, целясь ему в голову, несколько раз нажал на спуск, но каждый раз автомат издавал лишь сухой щелчок. Полковник с застывшим лицом опустил оружие на пол, но затем резко вскочил, распахнул входной люк и выбросил в него блокнот. Потом слабо улыбнулся Смиту:

— Документ исключительной важности — так, кажется, я его назвал?

— Примерно так. — Смит отдал свой пистолет Шэфферу и вытащил из кармана два других блокнота. — А вот и дубликаты.

— Дубликаты! — Улыбка на лице полковника погасла. — Дубликаты, — шепотом повторил он, обвел всех глазами и, увидев, что Смит вновь взял в руку пистолет, спросил:

— Хотите застрелить меня?

— Нет.

— Прекрасно.

Уайет–Тернер кивнул, опять распахнул люк, негромко спросил:

— Неужели вы можете представить меня в Тауэре? — И шагнул в пустоту.

— Нет, — покачал головой Смит. — Этого я представить не могу.

— Ну, теперь пора выходить на связь. — Смит захлопнул люк, морщась от боли, уселся в кресло второго пилота и взглянул на Мэри. — Адмирал, наверное, уже волнуется.

— Да, пора, — автоматически откликнулась Мэри и посмотрела на него, как на пришельца из другого мира.

— Как ты можешь сохранять невозмутимость после того, что произошло?

— Потому что предвидел это, малышка. Я знал, что он должен умереть.

— Знал, — пробормотала она. — Ну конечно же, конечно, знал.

— Последствия? — переспросила Мэри. Лицо у нее было пепельно–бледным.

— Мы с тобой вышли из игры, — объяснил Смит. — Лично я даже простым солдатом не смогу пойти на войну: если попаду в плен, меня расстреляют как шпиона.

— И значит?..

— Значит, для нас война окончена. И мы наконец–то сможем подумать о себе. Ты не против? — он нежно сжал ее руку, она улыбнулась в ответ.

— Нет, не против… Командир, можно воспользоваться вашей связью?

— Значит, его больше нет. — Адмирал Ролленд стоял у радиопередатчика с телефонной трубкой в руке. Он выглядел усталым и постаревшим. — Может быть, так оно и лучше, Смит. А вы получили всю информацию, какую хотели?

— Всю, сэр.

— Великолепно! Просто великолепно! Я поднял на ноги всю полицию в стране. Как только списки будут у нас в руках… На аэродроме вас ждет машина. Увидимся через час.

— Есть, сэр. Да, еще одно, сэр. Я собираюсь сегодня утром вступить в брак.

— Собираетесь… что? — Седые кустистые брови адмирала поползли вверх.

— Собираюсь жениться, — раздельно проговорил Смит. — На мисс Мэри Эллисон.

— Но это невозможно, — запротестовал Ролленд. — Утром! Исключено! Нужно испрашивать разрешения, и регистрационный отдел сегодня не работает…

— И это после всего, что я для вас сделал, — укоризненно перебил его Смит.

— Но это шантаж, сэр! Чистый шантаж! — Ролленд бросил трубку, устало улыбнулся и взялся за другой аппарат. — Коммутатор? Соедините меня с сектором подделки документов.

— Решено, — сказал Шэффер. — Вечером заваливаемся в этот кабачок.

— Ты же мечтал о гриль–баре «Савой», — напомнила Хайди.

— Да, какая разница! Итак, заваливаемся в этот кабачок, заказываем паштет, копченую форель, филе по–шотландски…

— Филе! Размечтался! Ты что — забыл про войну? Про нормирование продовольствия? Филе можно получить разве что из конины.

— Золотко! — Шэффер взял ее руки в свои и сказал значительно и проникновенно: — Золотко, прошу тебя никогда не произносить при мне этого слова. У меня аллергия на лошадей.

— Вы разве там у себя, в Монтане, их едите? — изумилась Хайди.

— Они меня сбрасывают, — виновато ответил Шэффер.

Алистер Маклин

Шлюз

Пролог

Ночью третьего февраля произошли два до странности похожих инцидента. Оба они касались складов военного снаряжения, но видимой связи между ними не было.

Тот, что произошел в Де Дорнсе, в Голландии, был таинственным, эффектным к трагическим. Тот, что случился в Метнице, в Германии, был гораздо менее таинственным. В нем не было ничего эффектного, он был даже немного комичным.

В Голландии трое солдат охраняли полевой склад. Они сидели в бетонном бункере в полутора километрах от деревушки Де Дорнс. В половине второго утра раздался взрыв. Как было установлено впоследствии, после взрыва остался кратер шестидесяти метров диаметром и двенадцати метров глубиной. Во время взрыва в деревушке бодрствовали двое местных жителей. Они сообщили, что услышали сначала очереди из автоматов — позднее было установлено, что ими были вооружены часовые, — за которыми последовал гигантский взрыв.

Мирное население не пострадало. Сооружения в деревушке претерпели умеренные разрушения.

Полагали, что часовые стреляли в нападавших и случайная пуля привела в действие взрыватель. Никаких следов часовых или нападавших найдено не было.

В Германии хорошо организованная и довольно известная банда террористов, называющих себя «Подразделением Красной Армии», заявила, что легко справилась с двумя часовыми, охранявшими полевой склад американского подразделения НАТО возле Метница. Как утверждали террористы, оба часовых были пьяны и, когда нападавшие покинули склад, часовые были укрыты одеялами — этой ночью был сильный мороз. Обвинение в пьянстве американская армия отрицала. Одеяла не упоминались вообще. Нападавшие утверждали, что обзавелись изрядным количеством наступательного вооружения, часть которого была настолько совершенной, что оно все еще числилось в секретных списках. Это американская армия также отрицала.

Западногерманская пресса очень благоприятно отнеслась к отчету нападавших. В том, что касается проникновения на военные базы, у «Подразделения Красной Армии» уже был впечатляющий послужной список. Когда дело идет о защите баз, действия американской армии очень неэффективны.

«Подразделение Красной Армии» обычно очень скрупулезно перечисляло все, что ему удалось украсть. Однако никаких подробностей об украденном секретном оружии опубликовано не было. Полагают, что если отчет «Подразделения Красной Армии» является верным, то это означает, что американская армия, сама или через германское правительство, запретила публикацию этих сведений.

Глава 1

— Ясно, что это дело рук сумасшедшего, — мрачно заметил Ион де Йонг, главный менеджер аэропорта Схипхол — высокий, худой, седовласый мужчина аскетического вида.

Он был очень мрачен, но в данных обстоятельствах у него были для этого все основания.

— Это просто безумие. Столь варварский и совершенно бессмысленный поступок мог совершить только помешанный.

Подобно ученому монаху, на которого менеджер весьма походил, де Йонг стремился быть точным до педантизма. К тому же он всегда питал слабость к тавтологии.

— Подобное мог сделать только какой-нибудь лунатик.

— Я понимаю вашу точку зрения, — ответил ему полковник де Грааф.

Это был мужчина среднего роста, очень широкий в плечах, с невозмутимым лицом, на котором лежала неизгладимая печать властности, что вполне соответствовало должности шефа столичной полиции.

— Но могу согласиться с ней лишь отчасти. Я понимаю ваши чувства, мой друг. Ваш любимый аэропорт, один из лучших в Европе...

— Аэропорт Амстердама действительно лучший в Европе! — механически заметил де Йонг, так как в этот момент мысли его были далеко. — Был лучшим.

— И он им снова будет. Преступник, ответственный за этот варварский акт, несомненно, человек со странным складом ума. Но это еще не значит, что он сумасшедший. Возможно, ему не нравитесь лично вы или этот человек вам завидует. Может быть, это ваш бывший служащий, уволенный вашим менеджером. Возможно, что менеджер имел все основания для увольнения, но сотрудник с ним не согласен. Возможно также, что это какой-нибудь горожанин, живущий в пригороде Амстердама или между аэропортом и Алсмером. Очень может быть, что этот горожанин считает недопустимым тот уровень шума, который создает аэропорт. Не исключено, что это преступление мог совершить и преданный борец за чистоту окружающей среды, который таким образом протестует против реактивных двигателей, отравляющих атмосферу. А эти двигатели ее и в самом деле отравляют. В нашей стране, как вы знаете, есть преданные своему делу борцы с загрязнением окружающей среды. А может, этому человеку просто не нравится политика нашего правительства. — Де Грааф запустил руку в свою седую шевелюру. — Может быть все, что угодно. Но этот человек может быть таким же нормальным, как мы с вами.

— Может, вы лучше еще раз посмотрите? — предложил де Йонг.

Его била сильная дрожь. Он все время сжимал и разжимал кулаки. И то, и другое было непроизвольным, но причины для этого были разные. Дрожь была связана с гневом и раздражением. Кулаки сжимались при виде главного зала ожидания, над которым не было крыши. А со стороны Эйсселмера, с северо-востока, дул

ледяной ветер, не так давно сменивший ветер из Сибири.

— Такой же нормальный, как вы или я? А разве вы или я могли бы быть ответственны за подобное зверство? Посмотрите, полковник, вы только посмотрите!

Де Грааф посмотрел. И подумал, что, будь он сам менеджером аэропорта, подобное зрелище его бы не обрадовало. Аэропорт Схипхол просто перестал существовать. На его месте чуть ли не до самого горизонта простиралось озеро. Было нетрудно догадаться, откуда взялась эта вода.

Южнее аэропорта, позади ряда больших цистерн для хранения горючего, был канал. От территории аэропорта его отделяла дамба, в которой теперь зияла широкая брешь. По обеим сторонам бреши по дамбе были разбросаны, камни, обломки и грязь, не оставлявшие сомнения в том, что разрушение дамбы не было вызвано естественными причинами.

Натиск воды был сокрушительным. В зданиях аэропорта были залиты подвальные помещения и первые этажи, но сами здания практически не пострадали. Серьезный урон был нанесен электрическому и электронному оборудованию, замена которого наверняка обойдется в миллионы гульденов. Однако структурная целостность зданий не была нарушена. Они были построены очень прочно и стояли на хорошем фундаменте.

К несчастью, воздушные суда вне естественной среды своего обитания очень хрупки. И, конечно, никто не предполагал, что им могут понадобиться якоря. Де Граафу было достаточно беглого взгляда, чтобы последнее стало ему вполне очевидно.

Небольшие самолеты отнесло к северу. Некоторые из них все еще беспорядочно кружили по поверхности воды. Другие затонули и теперь были полностью скрыты под водой. Над водой виднелось лишь хвостовое oпeрение двух таких воздушных судов. Это были одномоторные самолеты. В носовой части у них расположены тяжелые двигатели, которые и увлекли их на дно. Некоторые двух — и трехмоторные реактивные пассажирские самолеты также были сдвинуты с места потоками воды, и теперь они как попало стояли по всему летному полю, с носами, повернутыми во все стороны. Это были в основном «Боинги-737», DC9-e, «Триденты-3» и «Боинги-727». Два самолета лежали на боку, два других частично затонули — были видны только верхние части фюзеляжа — у них подломились опоры шасси. Большие самолеты, такие как «Боинги-747», DClO-е, «Тристары», остались на своих местах, потому что были очень тяжелыми. Подобные суда, будучи заправленными горючим, могут весить от трех до четырех сотен тонн. Однако два из них лежали на боку, вероятно, от того, что под действием воды подломились опоры шасси. Не нужно было быть авиаинженером, чтобы понять, что их придется списать. Левые крылья обоих самолетов были задраны вверх градусов на двадцать. У правых были видны только основания, но по ним можно было сказать, что крылья, скорее всего, были расколоты в длину.

В нескольких сотнях ярдов от основной взлетной полосы над водной гладью виднелись опоры шасси. Это был «Фоккер-френдшип». Он собирался взлететь как раз в тот момент, когда прорвало плотину. «Фоккер» пытался убежать от воды и не смог. Возможно, что пилот не видел несущейся воды, но, скорее всего, он ее видел, но решил, что ему нечего терять и продолжил набирать скорость, чтобы оторваться от земли. Этот самолет не был поглощен водой — по сообщениям очевидцев, в момент взлета уровень воды на летном поле достигал одного или двух дюймов, но этого оказалось достаточно, для того чтобы попытка взлететь закончилась катастрофой.

Наземный транспорт аэропорта был просто затоплен. Кое-где были видны верхние ступеньки трапов и верхние части заправщиков. В темных водах одиноко болтались рукава, по которым пассажиры обычно шли на посадку. Де Грааф вздохнул, покачал головой и повернулся к де Йонгу, который невидящим взглядом смотрел на скрытое водой летное поле. Казалось, он был не в силах воспринять чудовищность происшедшего.

— В ваших рассуждениях есть доля истины, Ион. Мы с вами оба в здравом уме, во всяком случае, большинство людей так считает. И мы с вами ни в коем случае не могли бы быть ответственны за подобное злодеяние. Но это еще не значит, что преступники, ответственные за подобное зверство, сумасшедшие. Скоро либо мы сами узнаем, либо они нас проинформируют о том, что за этим злодеянием скрывается вполне понятная цель. На вашем месте я бы не стал характеризовать их действия как «бесцельные» и «бессмысленные». Это не бездумный поступок сбежавшего из больницы сумасшедшего. Это преднамеренный акт, предназначенный для достижения заранее запланированного эффекта.

Гигантским усилием воли де Йонг оторвал взгляд от затопленного летного поля.

— Эффект? Единственный эффект, который это варварство вызвало у меня, — дикую ярость. Какие еще могут быть эффекты? Вы можете сказать?

— Нет. У меня не было времени подумать об этом. Не забывайте, что я только что прибыл. Конечно, мы знали об угрозах, но они были настолько чудовищны, что я, как и все остальные, не мог в них поверить. Но одно предположение у меня уже есть. Мне кажется, что мы ничего не добьемся, созерцая озеро Схипхол. Мы здесь никому и ничему не поможем, а только заработаем пневмонию.

При словах «озеро Схипхол» лицо де Йонга исказилось, словно от боли, но он ничего не сказал.

Де Йонг и полковник прошли в расположенную на крыше одного из зданий столовую для сотрудников аэропорта. Здесь было лучше уже потому, что не было ветра, но теплее было ненамного. Электрические обогреватели, разумеется, не действовали из-за короткого замыкания в сети, а от принесенных сюда газовых обогревателей было мало проку. Зато здесь в изобилии имело? горячий кофе. Де Грааф подумал, что сейчас не помешало бы выпить чего-нибудь покрепче, но любителей шнапса и джина сдерживало присутствие главного менеджера. В соответствии со своей аскетической внешностью, де Йонг всю жизнь был убежденным трезвенником, что было довольно трудно в Голландии. Он никогда не заострял на этом внимание. Никто и никогда не слышал, чтобы де Йонг обсуждал этот вопрос. Просто так получалось, что в его присутствии люди не пили ничего крепче чая или кофе.

Де Грааф сказал:

— Давайте кратко подытожим, что же мы знаем. Вчера во второй половине дня было получено три идентичных сообщения. Одно получила газета, второе — руководство аэропортом, в частности, мистер де Йонг, и третье получено министерством транспорта и общественных работ. — Он сделал паузу и посмотрел на плотного мужчину с темной бородой, преспокойно отравлявшего ^атмосферу с помощью древней трубки. — Ну да, конечно, его получил мистер ван дер Куур, заместитель главного -инженера. Сколько потребуется времени, чтобы очистить территорию аэропорта?

Ван дер Куур вынул трубку изо рта.

— Мы уже начали. Сейчас мы заделываем брешь в дамбе металлическими щитами. Разумеется, это временная мера, но пока этого достаточно. После этого начнем откачивать воду. У нас и в самом деле имеются лучшие в мире насосы. Дело не сложное.

— Сколько временя это займет?

— Тридцать шесть часов. — В практическом подходе ван дер Куура было нечто успокаивающее. — Конечно, при условии, что нам будет оказано некоторое содействие со стороны команд буксиров, катеров и со стороны владельцев частных судов, которые сейчас покоятся в грязи на дне канала. С теми судами, что опустились килем вниз, проблем не будет. А вот те, что лежат на боку, вполне может затопить. Я рассчитываю на то, что их владельцы нам помогут.

Де Грааф спросил:

— Есть ли погибшие в канале? Или пострадавшие?

— Один из моих инспекторов докладывал, что у капитанов и команд пострадавших судов заметно повысилось артериальное давление. Других пострадавших нет.

— Большое спасибо. Все сообщения поступили от группы, называющей себя FFF. Никаких объяснений, что означает эта аббревиатура, пока нет. В сообщениях говорилось, что группа намерена продемонстрировать, что она в состоянии затопить любой район страны по своему желанию. Для этого им достаточно взорвать стратегически важную для конкретного района дамбу. Поэтому для начала злоумышленники провели мелкомасштабную демонстрацию, которая никому не причинила вреда и свела неудобства к минимуму.

— Минимальные неудобства! Интересный масштаб у этих людей! — Де Йонг снова сжал кулаки. — Интересно, черт возьми, что же они, в таком случае, считают крупномасштабной демонстрацией?

Де Грааф кивнул.

— Да, конечно. Они сказали, что на этот раз их целью является Схипхол, который будет затоплен в одиннадцать часов утра. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Как мы уже знаем, взрыв произошел ровно в одиннадцать. Откровенно говоря, в полицейском управлении решили, что это розыгрыш. Ну как можно поверить, что люди в здравом уме могут превратить аэропорт Схипхол в настоящее море? Возможно, террористы придавали аэропорту некое символическое значение. Как вы помните, голландский военно-морской флот разбил испанцев на этом самом месте. И в то время на месте Схипхола действительно было море. Был ли это розыгрыш или нет, но мы не могли рисковать. Поэтому северный берег канала тщательно осмотрели с обеих сторон. Не было никаких следов постороннего вмешательства. Ничто не указывало на приготовления к взрыву дамбы. Поэтому мы решили, что это была чья-то дурацкая шутка. — Де Грааф пожал плечами и поднял ладони вверх. — Но, как мы теперь знаем, FFF шутить не собиралась.

Он повернулся к человеку, сидевшему слева от него.

— Питер, у вас было время подумать. Есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу того... Простите меня, джентльмены. Возможно, не все присутствующие знают моего коллегу. Лейтенант ван Эффен — наш старший детектив. Кроме того, он является экспертом по взрывам, а также, за свои грехи, он назначен главой городского подразделения по обезвреживанию бомб. Так вот, лейтенант, удалось ли вам разобраться, как именно была взорвана плотина?

Питер ван Эффен был человеком с неброской внешностью. Как и его шеф, он был чуть выше среднего роста и очень широк в плечах. Создавалось впечатление, что лейтенант начал полнеть. Старшему детективу было лет тридцать пять или немногим больше. У него были темные волосы, темные усы и дружелюбное выражение лица. Ван Эффен вовсе не выглядел старшим детективом. Он вообще не выглядел полицейским. Многие, включая ряд заключенных голландских тюрем, считали его любезным человеком, с которым легко иметь дело.

— Нетрудно догадаться, сэр. Задним умом мы все сильны. Но даже если бы это можно было предвидеть, все равно ничего нельзя было предпринять. Мы почти уверены, что нашли следы двух небольших судов, скорее всего катеров, связанных нос к корме. Они были привязаны у северного берега канала. Это необычное место для стоянки, но законом не запрещается. Допустим, у человека заглох мотор и симпатичный владелец проходящего мимо катера остановился, чтобы ему помочь. Я уверен, что со временем выяснится, что оба судна были украдены. На этом канале всегда интенсивное движение, и тот, кто часто использует этот водный путь, скорее всего, сможет узнать эти катера.

Оба судна стояли очень близко друг от друга, может быть, даже частично борт о борт. Они прикрывали место, где могли спокойно работать аквалангисты. Если дело происходило в сумерки или ночью — а я уверен, что так оно и было, то в это время на палубе обычно горят яркие огни, при этом все, что находится ниже планшира оказывается в глубокой тени. У террористов должен был быть бур, похожий на тот, что используют на буровых, только поменьше. И он должен работать горизонтально, а не вертикально. Бур, конечно, электрический. Питался от батарей или от генератора, потому что выхлопы бензиновых или дизельных установок производят слишком много шума.

Как эксперт, я могу вам сказать, что в Северном море и вокруг него проводятся сотни подобных операций, так что есть много опытных специалистов. Для них пробурить дамбу — просто детская игра. Злоумышленники могли пробурить дамбу с обратной стороны примерно на фут. Можете быть уверены" что предварительно террористы очень тщательно все измерили. Они вынули кусок дамбы и вставили туда кусок трубы, начиненный старомодным динамитом или толом. Этот кусок трубы преступники упаковали в водонепроницаемую ткань. Разумеется, настоящие специалисты использовали бы в качестве взрывчатки толовые шашки. Потом люди из FFF установили часовой механизм. Ничего особенного — для этой цели прекрасно подойдет простенький домашний будильник. В конце злоумышленники замазали отверстие грязью и галькой. Один шанс на миллион, что кто-нибудь его заметит. И преспокойно уплыли.

— Я почти поверил, что вы, лейтенант, сами все это проделали, — сказал ван дер Куур. — Теперь мы знаем, как это было сделано.

— Я рассказал вам, как бы я сам это сделал. Я уверен, что террористы сделали примерно то же, с небольшими отклонениями. Другого пути нет. — Ван Эффен посмотрел на де Граафа. — Нам противостоит опытная команда и руководят ими тоже не клоуны. Эти люди знают, как украсть судно. Знают, как им управлять. Знают, как украсть оборудование для бурения. И, конечно, они большие специалисты по взрывным устройствам. И в этой команде нет маньяков с сумасшедшими глазами, выкрикивающих лозунги. Они профессионалы. Я просил сообщить мне, если с заводов, со складов или от розничных торговцев поступят сигналы о краже бурового оборудования. Мне также сообщат, если будут сигналы о краже судов в этом районе.

— А кроме этого? — спросил де Грааф.

— Ничего. Нам не за что зацепиться.

Де Грааф кивнул и посмотрел на бумагу, которую держал в руках.

— Теперь по поводу сообщений 6т FFF. Пока совершенно не ясно, что стоит за всеми этими угрозами. Пока налицо только одно — саботаж. Так что сообщение злоумышленников было предупреждением о том, чтобы никто не болтался по дамбе в одиннадцать утра, и о том, что всем воздушным судам следует покинуть аэропорт и перебраться на ближайшие аэродромы. Это следовало сделать вчера днем или вечером. Потому что террористы не желали ненужных разрушений. Это не входило в их планы. Я должен сказать, что с их стороны это очень благоразумно. Еще более благоразумным с их стороны было позвонить вам, Йонг, сегодня в девять утра и сказать, что все самолеты должны быть немедленно эвакуированы. Но поскольку мы все считали, что это розыгрыш, то не обратили на их предупреждение никакого внимания. Вы бы узнали этот голос, а, Йонг?

— Нет. Это был женский голос, говоривший по-английски. А для меня все женские голоса, говорящие по-английски, звучат одинаково. — Он легонько стукнул по столу кулаком. — Злоумышленники даже не намекнули на причину этого чудовищного поступка. Чего они добились этой акцией? Ничего. Абсолютно ничего. Я повторяю, что человек или лица, которые ведут себя подобным образом, должны быть ненормальными.

— Извините, сэр, но я с вами не согласен, — вмешался ван Эффен. — И согласен с тем, что сказал нам полковник, когда мы были на крыше, — что эти террористы такие же нормальные, как мы с вами. Ни один сумасшедший не смог бы осуществить подобную акцию. Как я уже сказал, эти люди — не те террористы с дикими глазами, бросающие бомбы на рынках. Двумя предупреждениями они сделали все, что было в их силах, чтобы не пострадали ни люди, ни имущество. Это не похоже на поведение безответственных лиц.

— Кто же, в таком случае, несет ответственность за гибель троих людей в «фоккере», который разбился на взлете?

— Террористы, причем косвенно. Кое-кто может с тем же успехом сказать, что виноваты и вы, тоже косвенно. Иные скажут, что вам следовало рассмотреть, что будет, если эта угроза не розыгрыш. Скажут, что вам следовало учесть такую возможность и не разрешать «Фоккеру» взлет ровно в одиннадцать часов. Но, насколько я понимаю, это разрешение дали лично вы. Это так же верно, как и то, что террористы проверили расписание и убедились, что в нем нет самолетов, взлетающих или приземляющихся в одиннадцать утра. «Фоккер» был частным самолетом немецкого промышленника, и он не числился в расписании. Я полагаю, мистер де Йонг, что нам не следует приписывать смерть этих троих кому-то конкретно. Просто невезение. Трагическое совпадение. Если хотите, воля Божья. Этот взлет заранее не планировался. За этими смертями нет каких-то мотивов. Так что ничьей вины здесь нет.

Де Йонг перестал барабанить по столу пальцами и начал постукивать по нему кулаком.

— Если эти злодеи столь благоразумны, как вы говорите, то почему же они не отложили взрыв, когда увидели на борту самолета людей?

— Потому что мы не знаем, могли ли они это видеть. Скорее всего, даже если могли, то были уже не в состоянии ничего изменить. Бели сигнал к взрыву подавался по радио, то, конечно, люди из FFF могли остановить взрыв. Но, как я вам уже говорил, я почти уверен, что там был электрический будильник. В таком случае, чтобы предотвратить взрыв, они должны были заново проделать всю процедуру с судами, аквалангистами и буром. При свете дня и в считанные минуты. За то время, что у них было, этого нельзя было сделать. На лбу де Йонга выступили капли пота.

— Террористы могли позвонить и предупредить. Ван Эффен с минуту молча смотрел на де Йонга, потом сказал:

— Много ли внимания вы обратили на их предыдущий звонок?

Де Йонг не ответил.

— Вы только что сказали, террористы абсолютно ничего не добились. Я знаю, что вы расстроены, сэр, и вам может показаться несправедливым, если я продолжу свою мысль. Было бы очень наивно думать, что они ничего не добились. Эти люди добились очень многого. Они создали атмосферу страха и неуверенности. И с течением времени эта атмосфера станет только хуже. Если злоумышленники уже раз нанесли удар — без видимой цели, то весьма велика вероятность того, что они нанесут его в другой раз. Если да, то когда? Если да, то где? И, прежде всего, хотелось бы понять зачем? Какие серьезные причины заставляют их вести себя подобным образом? — Лейтенант посмотрел на де Граафа. — Цель подобного поведения — обработать жертву. Держать ее в постоянном страхе. Это новая форма шантажа. И я не вижу причин, почему бы это не сработало. У меня предчувствие, что мы в самом ближайшем будущем получим новые сообщения от FFF. Эти люди не станут объяснять причины своего поведения. И даже не станут выдвигать никаких особых требований. Вовсе нет. Не так ведут психологическую войну. Это делается иначе. Вы просто поворачиваете колесико, чтобы подтянуть веревку на дыбе. Медленно, очень медленно. Через определенный период времени. Это дает возможность жертве хорошенько подумать о безнадежности ситуации, в то время как ее воля сокрушается. По крайней мере, мне кажется" что именно так действовали в средние века. Разумеется, в те времена использовали настоящую дыбу.

Де Йонг мрачно заметил:

— Кажется, вы немало знаете о том, как работает мозг преступника.

— Кое-что знаю, — ван Эффен улыбнулся, соглашаясь с ним. — Но я не стал бы давать вам советы, как управлять аэропортом.

— И какой же вывод я должен сделать из того, что вы сказали?

— Мистер ван Эффен хотел сказать, что специалист всегда доводит дело до конца. — Де Грааф сделал успокаивающий жест. — Дело в том, что мой коллега является автором общепризнанного учебника по психологии преступников. Сам я этот учебник не читал. Итак, Питер, вы, кажется, уверены, что FFF очень скоро с нами свяжется. Хотя и не для того, чтобы рассказать нам о себе или о своих целях. Свяжется, чтобы сообщить нам... что? Где и когда нам ожидать их следующей... демонстрации?

— Что же еще?

Наступило долгое и довольно тягостное молчание. Его прервало появление официанта, который подошел к де Йонгу.

— Телефонный звонок, сэр. Лейтенант ван Эффен здесь?

— Это я.

Лейтенант следом за официантом вышел из столовой. Через минуту он вернулся и обратился к де Граафу.

— Звонил сержант-дежурный. Несколько часов назад два человека заявили о пропаже катеров. Это любимое занятие мелких судовладельцев. Сержант, который принял их заявления, не счел нужным сообщить в управление. Он, конечно, был прав. Катера уже нашли. Один из них, кажется, захватили силой. Сейчас оба судна у нас. Я приказал отправить на них пару специалистов, чтобы снять отпечатки. Катера вернут владельцам, но самих владельцев на борт не пустят. Если у вас есть время, сэр, то мы можем допросить обоих судовладельцев, когда закончим здесь с делами. Оба живут менее чем в четверти километра отсюда.

— Эта ниточка куда-нибудь ведет?

— Нет.

— Я тоже так думаю. Однако нужно использовать любые зацепки. Мы можем пойти сейчас и...

Ван Эффен осекся, так как перед ним появился тот же официант.

— Снова телефон. На этот раз вас, полковник. Де Грааф вернулся буквально через несколько секунд.

— Йонг, у вас здесь есть стенографистка?

— Да, конечно. Жан!

— Да, сэр! — ответил, вскакивая, светловолосый молодой человек.

— Вы слышали, что сказал полковник?

— Да, сэр. — Он посмотрел на де Граафа. — Что мне ей сказать?

— Попросите стенографистку записать то, что ей сейчас скажут по телефону. И пусть отпечатает мне этот текст. Ты, Питер, определенно, ясновидящий.

— Это FFF?

— Да. Точнее, это пресса. FFF потребовались услуги прессы. Обычный анонимный звонок в газету. Помощник редактора, который отвечал на звонок, оказался сообразительным и записал разговор на пленку. Но я думаю, что это нам совершенно ничего не даст. Как я понял, сообщение было довольно длинным. Сам я не

блестяще владею стенографией. Так что давайте наберемся терпения.

Ждать им пришлось не более четырех минут. В зал вошла девушка и протянула де Граафу отпечатанную на машинке страницу. Полковник поблагодарил ее. Быстро пробежал взглядом текст и сказал:

— То, что случилось сегодня, станет девизом этих террористов. Как я понял, они сделали довольно наглое заявление. Вот что в нем говорится:

"Вероятно, в следующий раз ответственные лица в Амстердаме более внимательно отнесутся к нашим словам. Теперь они знают, что у нас слово не расходится с делом. Нам не поверили, и из-за этого произошло много неприятностей. Ответственность за гибель самолетов несет мистер де Йонг. Его предупреждали, а он эти предупреждения проигнорировал. Мы сожалеем о напрасной гибели трех пассажиров на борту «фоккера», но снимаем с себя всякую ответственность. Мы не могли предотвратить взрыв. — Де Грааф сделал паузу и посмотрел на ван Эффена. — Интересно?

— Очень. Значит, у них был наблюдатель. Нам его никогда не найти. Он мог быть в аэропорту. Но здесь ежедневно бывают десятки людей, которые не являются сотрудниками аэропорта. Как мы понимаем, это мог быть и человек с биноклем вне аэропорта. Но интересно не это. Четверо сотрудников скорой помощи, которые принесли серьезно пострадавших пассажиров, в то время и сами не знали, были ли их пациенты живы или мертвы. Как потом выяснилось, трое умерли. Насколько я помню, двое из них умерли уже после осмотра. Но они не могли быть официально признаны мертвыми, пока их смерть не засвидетельствует врач. Откуда же об этом знает FFF? Никто из врачей или из сотрудников скорой помощи не мог проговориться — их бы быстро вычислили. Кроме них, единственными, кто знал об этих смертях, были здесь присутствующие. — Ван Эффен неторопливо оглядел шестнадцать мужчин и трех женщин, сидевших за столиками в столовой. Потом он повернулся к де Йонгу.

— И без слов ясно, правда? Среди присутствующих есть информатор. У врага есть шпион в нашем лагере. Детектив снова медленно обвел взглядом зал.

— И мне хотелось бы знать, кто это может быть.

— В этом зале? — спросил несчастный недоумевающий де Йонг.

— Нет нужды повторять очевидное, не так ли? Де Йонг посмотрел на свои кулаки, лежавшие на столе.

— Нет, нет. Конечно, нет. Но, конечно, мы узнаем. Вы можете это узнать.

— Обычное тщательное расследование, не так ли? Проследить передвижение каждого из присутствующих после крушения «фоккера». Выяснить, звонил ли кто-нибудь по телефону, выяснить, у кого был доступ к телефону. Конечно, мы можем это сделать. Можем провести тщательное расследование. И ничего не найдем.

— Вы ничего не найдете? — Де Йонг удивленно посмотрел на него. — Как вы можете быть в этом так уверены, тем более заранее?

— Потому что лейтенант мыслит как полицейский. Это не те люди, которых можно недооценивать. Да, Питер?

— У нас умный противник.

Де Йонг перевел взгляд с де Граафа на ван Эффена и обратно.

— Не будет ли кто-нибудь из вас столь любезен, чтобы объяснить...

— Это несложно, — ответил де Грааф. — Вам просто не пришло в голову, что FFF не пришлось информировать нас о том, что они знают о погибших. Злоумышленники понимали, что мы это узнаем. Как только что заметил лейтенант, они понимали, что мы сразу же узнаем о том, что их кто-то информирует и что это должен быть один из нас. Террористы были уверены, что мы проверим каждого из присутствующих, узнаем, мог ли кто-то из нас позвонить по телефону. Поэтому они устроили так, чтобы отсюда никто не мог позвонить. Информатор передал несколько слов сообщнику, которого в этой комнате нет. Сообщник позвонил. Боюсь, Йонг, у вас здесь может оказаться не один информатор, а несколько. Вы, конечно, понимаете, что каждое сказанное здесь слово станет известно FFF, кто бы они ни были. Мы, конечно, предпримем необходимые шаги и проведем обычное в таких случаях расследование. Но, как уже сказал ван Эффен, мы ни к чему не придем.

— Но... но все это кажется совершенно бессмысленным. Зачем им проявлять такую дьявольскую хитрость? Зачем им нужно, чтобы мы ничего не нашли?

— Во-первых, злоумышленники не так уж чудовищно хитры, во-вторых, они все же преследуют какую-то цель. Первое — это деморализация. Второе — нам дают понять, что FFF представляет собой силу, с которой нужно считаться. Третье — что они могут внедриться в нашу службу безопасности, когда пожелают. Таким образом, эти люди заявляют о себе как о высокоорганизованной группе, способной держать свое слово. Игнорируя их угрозы, мы рискуем.

— Раз уж речь зашла о риске и об угрозах, давайте вернемся к последнему звонку FFF. В сущности, они говорят следующее:

"Как мы понимаем и как теперь это понимает весь народ Голландии, в случае, если на страну будет совершено нападение с целью полного подчинения, выяснится, что голландцы — самая беззащитная нация в мире.

Не море является вашим врагом. Ваш враг — мы, а море — наш союзник".

Все знают, что в Нидерландах около 1300 километров морских дамб. Некий Корнелиус Рийпма из Леувардена, президент ассоциации по использованию польдеров, месяц назад официально заявил, что в его районе дамбы состоят только из слоев песка и что серьезный шторм наверняка сможет их разрушить. Под «серьезным штормом» мы должны понимать шторм вроде того, что пробил защитные сооружения в дельте в 1953 году и унес 1850 жизней. По имеющейся у нас информации, предоставленной Риджквотерстаатом..."

— Что? Что? — Ван дер Куур, краснолицый, и в гневе говоривший почти бессвязно, вскочил на ноги. — Эти дьяволы имеют наглость предполагать, что они получают информацию от нас? Это подлость! Это невозможно!

— Позвольте мне закончить, мистер ван дер Куур. Разве вам непонятно, что они снова пытаются использовать ту же тактику? Пытаются подорвать доверие и деморализовать! Из того, что нам стало известно об их контактах с сотрудниками мистера де Йонга, вовсе не следует, что они контактировали с кем-нибудь из ваших людей. Так или иначе, но дальше они излагают самое худшее:

«По нашим сведениям, шторма, мощность которого составит лишь семьдесят процентов от мощности шторма 1953 года, будет достаточно, чтобы пробить многие из ныне существующих дамб. Мистер Рийпма говорит об уязвимости дамб. В Нидерландах 1300 километров дамб. Из них 300 разрушены до критического состояния. По самым оптимистическим оценкам, на упомянутых дамбах ремонт не будет производиться до 1995 года, то есть еще двенадцать лет. Все, что мы предлагаем — это ускорить неизбежное».

Де Грааф замолчал и окинул взглядом присутствующих. Казалось, их всех обдало холодом. Только двое смотрели на него. Остальные смотрели либо в пол, либо вдаль. В обоих случаях было нетрудно понять, что услышанное им не по душе.

«Дамбы нельзя отремонтировать, потому что на это нет денег. Все имеющиеся в распоряжении деньги, а также те деньги, которые будут в распоряжении правительства в будущем, уже угроблены или будут угроблены на возведение защитного барьера в восточном Шельде. Это последний штрих в так называемом плане по защите дельты, который предназначен для того, чтобы сдерживать натиск Северного моря. Стоимость работ колоссальная. Из-за серьезных просчетов, превышения сметной стоимости и инфляции стоимость строительства, по всей вероятности, превзойдет девять миллиардов гульденов. И эта фантастическая сумма будет потрачена на сооружение, которое, по оценкам некоторых специалистов, не будет работать должным образом. Вся эта система защитных сооружений представляет собой 65 шлюзных ворот, вставленных между восемнадцатитонными, отдельно стоящими бетонными столбами. Некоторые эксперты считают, что сильное волнение моря может сдвинуть опоры, смять шлюзные ворота и, таким образом, уничтожить это защитное сооружение. Причем достаточно будет сдвинуть столбы всего на два сантиметра. Спросите мистера ван дер Куура из Риджквотерстаата».

Де Грааф сделал паузу и поднял голову. Ван дер Куур снова вскочил. Он был опять вне себя, как и в прошлый раз. Невольно напрашивалась мысль о том, что спокойствие ван дер Куура, невозмутимо попыхивающего трубочкой, — это только видимость.

— Ложь! — кричал он. — Чушь! Галиматья! Клевета! Ложь, говорю вам, это ложь!

— Вы — ответственный инженер. Вы должны это знать. Так что нечего заводиться. — Де Грааф говорил мягко, примирительно. — Что это за эксперты, о которых упоминает FFF? У них, наверное, нет квалификации в области гидравлики?

— Уж эти мне несогласные эксперты! Это просто горстка. Квалификация? Конечно, есть. На бумаге. Ни у одного из них нет никакого практического опыта, в том, что касается этого дела.

— А разве у кого-нибудь вообще есть подобный опыт? Я имею в виду опыт строительства подобных сооружений? — спросил де Грааф. — Как я понял, в восточном Шельде использовались совершенно непроверенные технические решения. Вы, фактически, пошли по нехоженым тропам. — Он поднял руку, увидев, что ван дер Куур снова готов вскочить. — Извините. Все это, в сущности, не имеет отношения к делу. К делу же относится только то, что в команде FFF есть не только интеллектуалы. Эти люди понимают, что такое психология, и применяют свои знания на практике. Во-первых, злоумышленники сеют сомнения, недоверие, вражду в Схипхоле. Ту же тактику они пытаются применить по отношению к Риджквотерстаату. А теперь и каждая газета страны теперь становится их рупором. Сегодня вечером или завтра утром эти люди воспользуются газетами, радио и телевидением с той же целью, но уже на уровне всей страны. Если хотите знать мое мнение, они достигли очень многого в очень короткий период времени. Это серьезное достижение. Эти террористы заставляют себя уважать — если не как личностей, то как стратегов. Я очень надеюсь, что предатель в наших рядах доведет до их сведения эту оценку.

— Конечно, доведет! — заметил де Грааф. — И я надеюсь, что этот предатель понимает, что мы здесь не собираемся обсуждать шаги, которые предпримем для борьбы с нависшей угрозой. Итак, леди и джентльмены! Последний абзац послания террористов преследует ту же цель: сеять сомнения, раздор, неуверенность. Заканчивается их сообщение следующим образом:

«Для того, чтобы продемонстрировать вашу беспомощность и нашу способность нанести удар там, где мы пожелаем, и тогда, когда мы пожелаем, мы сообщаем вам, что сегодня в 16.30 в морской дамбе Тексела будет пробита брешь».

— Что?! — это восклицание вырвалось почти одновременно у дюжины людей.

— Меня это тоже потрясло, — признал де Грааф. — Но они так говорят. И у мена нет оснований сомневаться в, их словах. Бринкман, — обратился полковник к молодому человеку в форме полицейского, — свяжитесь с управлением. Скорее всего, это не срочно. Но сообщите людям на острове, что их ждет. Мистер ван дер Куур! Я уверен, что могу предоставить вам возможность самому взять необходимых вам людей и снаряжение и быть наготове. — Полковник снова посмотрел в бумагу. — Злоумышленники говорят, что это небольшая операция:

«Мы уверены, что ущерб будет минимальным, но, возможно, жителям Остеренда и Де Ваала стоит держать наготове свои суда или залезть на чердаки вскоре после 16. 30».

— Отвратительная наглость! В конце они говорят: «Мы знаем, что эти географические названия дадут вам некоторое представление о том, где расположена взрывчатка, но мы уверены, что вы ее не найдете» .

— И эти все? — спросил ван дер Куур.

— Никаких объяснений причин столь чудовищных поступков? Никаких требований? Ничего?

— Ничего.

— Я все еще думаю, что это кучка жутких маньяков.

— А я повторяю, что нам противостоит группа очень умных и расчетливых преступников, которые сейчас вполне удовлетворены тем, что на некоторое время предоставили нам возможность повариться в собственном соку. На вашем месте, я бы не беспокоился насчет требований. В должное время будут и требования. В удобное для них время. Ну что ж, здесь мы больше ничего не добьемся. Надо признать, что пока мы вообще ничего не добились. Я желаю вам успехов, мистер де Йонг, и надеюсь, что завтра вы понемногу начнете возвращаться к нормальной жизни. Думаю, что потребуется немало времени, чтобы заменить механизмы в ваших подвальных помещениях.

Полковник направлялся к выходу, когда ван Эффен махнул ему рукой, чтобы он подождал. Осторожно оглядевшись и убедившись, что их никто ие может подслушать, ван Эффен сказал:

— Мне хотелось бы проследить за парочкой джентльменов, что были в этом зале.

— В таком случае не теряйте времени. Думаю, что у вас есть для этого серьезные основания.

— Я наблюдал за присутствующими, когда вы сообщили новость о предстоящем взрыве плотины в Текселе. Это сообщение их потрясло. Большинство после сообщения уставилось в пространство или в пол. Думаю, что все они обдумывали ужасный смысл этой новости. Все, кроме двоих. Эти двое продолжали смотреть на вас. Может быть, они так прореагировали потому, что Услышанное не было для них новостью.

— Это даже не зацепка, одна видимость. Вы просто хватаетесь за соломинку.

— Разве не этим следует заниматься утопающему?

— Со всеми этими наводнениями, нынешним и предстоящими, вы могли бы выбрать не столь душераздирающую метафору. Так кто же эти двое?

— Альфред ван Рис.

— А! Шлюзы Риджквотерстаата. Человек, для которого дамбы и плотины — вся его жизнь. Абсурд! Он мой друг. Чист, как стеклышко. Абсолютно честен.

— Кто знает, может, черт в нем не показывается при свете дня! Второй — Фред Классен.

— Классен! Шеф службы безопасности в Схипхоле. Абсурд!

— Да. Он тоже ваш друг?

— Невероятно! Двадцать лет безупречной службы. Шеф службы безопасности?

— Если бы вы были преступником и вам дали возможность сбить с пути любого человека в большой организации, к кому бы вы обратились в первую очередь?

Де Грааф долго смотрел на ван Эффена, потом молча пошел дальше.

Глава 2

Двух судовладельцев, поневоле лишившихся минувшим вечером своих суденышек, звали Беккерен и Деккер. Как выяснилось, они были свояками. Беккерен очень спокойно отнесся к тому, что у него одолжили его катер. Он не особенно волновался из-за того, что ему до сих пор не дали осмотреть судно и проверить, нет ли на нем повреждений. Деккер же был полной противоположностью своему родственнику. Он просто кипел от ярости. Через двадцать секунд после прибытия ван Эффена в дом Деккера в пригороде хозяин уже уведомил гостя о том, как грубо с ним обошлись минувшим вечером.

— Неужели ни один человек не может себя чувствовать в безопасности в этом Богом забытом городе?

Деккер не говорил, он кричал, но было ясно, что крик не является для него нормальной формой общения.

— Полиция! Вы говорите, вы полиция! Ха! Полиция! Хорошо же вы охраняете честных граждан Амстердама! Я просто сидел у себя на катере и занимался своими делами, когда эти четверо гангстеров...

— Минуточку, — прервал его ван Эффен. — Они были в перчатках?

— В перчатках? -маленький загорелый Деккер устремил на полицейского гневный взгляд. Он смотрел на гостя, не веря своим ушам. — Как? Я — жертва дикого разбоя, а вы думаете о...

— О перчатках.

В голосе ван Эффена было нечто такое, что заставило Деккера, несмотря на весь его гнев, ответить на поставленный вопрос. Казалось, он даже чуть-чуть успокоился.

— Что, перчатки? Забавно! Да, перчатки у них были. Они все были в перчатках.

Ван Эффен повернулся к сержанту в форме полицейского.

— Бернард!

— Да, сэр, я скажу людям, что пришли снимать отпечатки, что они могут идти домой.

— Извините, мистер Деккер! Продолжайте ваш рассказ. Если вам что-нибудь показалось странным или необычным, дайте нам знать.

— Все это было чертовски странно, — мрачно заметил Деккер. — Как я уже сказал, я занимался своими делами вот в этой маленькой каюте, когда меня окликнули с берега. Я вышел на палубу, и высокий мужчина — было уже темно, и лица его не было видно — спросил меня, нельзя ли нанять мое суденышко на ночь. Незнакомец сообщил, что он из кинокомпании и что ему нужно отснять несколько ночных сцен. Этот человек предложил мне тысячу гульденов. Мне показалось странным, что подобное предложение не было сделано заранее, и особенно странно было то, что его сделали на ночь глядя. Я отказался. И тут же у меня на палубе оказались трое мужчин, которые стащили меня судна, затолкали в машину и отвезли домой.

Ван Эффен спросил:

— Вы что, сказали им, куда вас везти?

— Вы что, ненормальный?

И впрямь, глядя на этого рассерженного человечка, было трудно поверить, что он добровольно выдаст кому-нибудь хоть какую-то информацию.

— Значит, эти люди некоторое время следили за вашим передвижением. У вас в последнее время не было ощущения, что вы под наблюдением?

— Что?

— У вас не было ощущения, что за вами следят? Может, вы несколько раз видели одного и того же незнакомца?

— Ну кому может понадобиться следить за торговцем рыбой? Кто, по-вашему, эти люди? Они затолкали меня в дом...

— Вы пытались бежать?

— Вы можете выслушать человека? — с горечью спросил Деккер. — Далеко ли убежишь, если у тебя руки за спиной, да еще в наручниках?

— В наручниках?

— Вы, наверное, думаете, что только полиция использует подобные вещи. Итак, эти злодеи притащили меня в ванную, связали мне ноги веревкой и залепили рот пластырем. Потом замкнули дверь снаружи.

— Вы что же, были совершенно беспомощны?

— Абсолютно.

При этом воспоминании лицо коротышки стало еще более мрачным.

— Мне удалось встать на ноги, но толку от этого не было никакого. В ванной нет окна. Даже если бы оно и было, не знаю, как я смог бы его разбить. К тому же я все равно не мог позвать на помощь — на меня намотали Бог знает сколько пластыря.

Три или четыре часа спустя эти разбойники вернулись и освободили меня. Высокий сказал, что они оставили на кухонном столе полторы тысячи гульденов.

Тысячу за наем катера и пятьсот — на непредвиденные расходы.

— На какие расходы?

— Ну откуда мне знать? — устало сказал Деккер. — Они не объяснили. Просто ушли.

— Вы видели, как они уходили? Видели, что у них за машина, ее номер или что-нибудь еще?

— Я не видел, как эти злодеи уходили. Я не видел их машины и, тем более, ее номера, — сказал Деккер с видом человека, который с трудом сдерживается. — Когда я сказал, что меня освободили, я имел в виду, что незнакомцы отомкнули дверь и сняли наручники. Но мне потребовалось еще пару минут, чтобы снять лейкопластырь, что было чертовски болезненно. Пришлось содрать даже немного кожи и выдрать клок из усов. Потом я поскакал на кухню, чтобы взять нож и разрезать веревки на ногах. Деньги были на месте. Мне бы очень хотелось, чтобы вы внесли их в какой-нибудь полицейский фонд. Мне эти грязные деньги не нужны. Они почти наверняка украдены. К этому времени поблизости уже не было ни этих людей, черт бы их побрал, ни их машины.

Ван Эффен дипломатично посочувствовал.

— Если учесть все, что вам пришлось вынести, то

вы еще довольно спокойны и сдержанны. Вы могли бы

их описать?:

— Одежда самая обычная. Плащи. Это все.

— А их лица?

— На берегу канала и в машине было темно. К тому времени, когда мы добрались сюда, на всех уже были капюшоны. Точнее, на троих. Один оставался на судне.

— В капюшонах, конечно, были прорези? — спросил ван Эффен. Он не был разочарован, потому что ничего другого и не ожидал.

— Скорее, это были круглые дырки.

— Эти люди разговаривали между собой?

— Не сказали ни слова. Говорил только их начальник.

— Как вы узнали, что это был начальник?

— Начальники обычно отдают приказания, не так ли?

— Пожалуй. Вы бы узнали его голос, если бы снова его услышали?

Деккер колебался.

— Не знаю. Думаю, да.

— Так. В голосе этого человека было что-нибудь необычное?

— Да. Ну, он очень забавно говорил по-голландски.

— Забавно?

— Это был не тот голландский язык, на котором говорят голландцы.

— Ломаный голландский?

— Нет. Даже наоборот. Язык был очень хороший. Слишком хороший. Как язык дикторов телевидения или радио.

— Значит, он был слишком точным? Книжным? Может быть, этот человек был иностранцем?

— Да, можно так сказать.

— Как по-вашему, откуда родом мог быть этот человек?

— Тут уж я вам ничем не смогу помочь, лейтенант. Я никогда не выезжал из страны. Я часто слышу, как люди в городе говорят по-английски и по-немецки. Но только не я. Я не говорю на иностранных языках. А иностранные туристы в мой рыбный магазинчик не заглядывают. Я торгую, общаясь по-голландски.

— Большое спасибо. Может быть, то, что вы рассказали, нам поможет. Вы не припомните какие-нибудь подробности об этом начальнике — если он им в самом деле был?

— Он был высоким, очень высоким. — Деккер впервые за весь разговор слегка улыбнулся. — Не нужно быть очень высоким, чтобы казаться выше меня. Но этому человеку я не доставал даже до плеча. Он был сантиметров на десять-двенадцать выше вас. И худой, очень худой. На нем был длинный плащ синего цвета. Но этот плащ висел на нем, как на вешалке.

— Вы сказали, что у капюшонов были отверстия, а не щели. Вы видели глаза высокого мужчины?

— Нет, даже глаз я не видел. На нем были защитные очки. Темные очки от солнца.

— Темные очки? Я же спрашивал вас, не было ли чего-нибудь странного в этих людях. Вам не показалось странным, что этот человек носит защитные очки ночью?

— Странным? Почему я должен считать это странным? Послушайте, лейтенант, холостяки вроде меня проводят много времени у телевизора. А там негодяи всегда носят темные очки. Иначе как бы мы узнали, что они негодяи?

— Верно, верно! — Ван Эффен повернулся к свояку Деккера. — Как я понял, мистер Беккерен, вам повезло и вы избежали общения с этими джентльменами?

— Вчера был день рождения моей жены. Мы были в городе. Праздничный обед и шоу. Ну да, эти злодеи могли украсть мое суденышко в любое время. Я мог и не узнать об этом. Если уж эти люди следили за моим свояком, то могли следить и за мной. В таком случае они знали, что я навещаю свой катер только по выходным.

Ван Эффен повернулся к де Граафу.

— Вы хотели бы осмотреть суда, сэр?

— Вы считаете, что мы можем там что-либо найти?

— Нет. Но, может быть, мы смогли бы понять, что эти люди там делали. Могу поспорить, что они не оста вили никаких следов. Там даже самый упорный полицейский ничего не найдет.

— Это может оказаться пустой тратой времени.

Свояки направились к своей машине, двое полицейских — к древнему потрепанному «пежо», у которого, к тому же был древний двигатель. На машине не было ничего, что указывало бы на ее принадлежность к полиции. Даже радиотелефон был спрятан. Де Грааф осторожно опустился на скрипучее сиденье, оказавшееся абсолютно твердым.

— Я воздержусь от жалоб и стонов. Мне кажется, что на улицах Амстердама подобных машин никак не меньше пары сотен. Я ценю твою страсть к анонимности, но ведь ты бы не умер, если бы поставил сюда нормальное сиденье?

— Мне казалось, что этот небольшой штрих создает ощущение подлинности. Впрочем, сиденье можно заменить. Удалось вам выудить какую-нибудь интересную информацию в этом доме?

— Ничего такого, чего бы ты не нашел. Интересно, что высокого мужчину сопровождали двое немых. Тебе не приходило в голову, что если начальник, как определил его Деккер, иностранец, то его подручные могут также оказаться иностранцами, причем неспособными сказать ни слова по-голландски?

— Приходило. И это вполне возможно. Деккер сказал, что начальник отдавал приказания. Из этого следует, что остальные двое говорят или, по крайней мере, понимают по-голландски. Хотя это, может быть, и не так. Отдаваемые приказания могли вообще ничего не значить — их отдавали просто для того, чтобы создать впечатление, что остальные двое — голландцы. Жаль, что Деккер никогда не бывал за границей. Иначе он мог бы — может быть, мог бы — определить, откуда родом высокий незнакомец. Я говорю на трех языках, а ты,

Питер, и более того. Как по-твоему, если бы мы услышали речь этого человека, мы смогли бы определить, откуда он родом?

— В принципе это возможно. Но только в принципе. Я знаю, о чем вы думаете, сэр. О магнитофонной записи, сделанной помощником редактора. Но тут у нас шансов еще меньше — телефон искажает голос. А эти террористы не похожи на людей, которые совершают ошибки. Кроме того, даже если бы нам удалось определить страну, откуда они приехали, как, черт возьми, это помогло бы нам их выследить?

Де Грааф зажег очень темную манильскую сигару. Ван Эффен опустил окно. Де Грааф не обратил на это внимания. Он сказал:

— Ты прекрасный утешитель. Дайте нам еще немножко фактов — или давайте раскопаем еще немножко фактов — и это нам очень поможет. Что же мы знаем? Что этот парень иностранец, и даже это еще не факт, а догадка. Кроме этого мы знаем, что он тощий, как грабли, и что у него что-то неладно с глазами.

— Неладно? Неладно с глазами? Все, что мы знаем, — это то, что он носит защитные очки в ночное время. Это может что-нибудь значить, а может и ничего не значить. Это может быть просто причудой. Может, этот тип считает, что в очках он красивее. А может, как сказал Деккер, этот террорист считает, что защитные очки — необходимый атрибут для негодяя высокого класса. Может быть, он носит их по той же причине, что и охрана американского президента. То есть потому, что, когда человек в темных очках, не видно, куда он смотрит. И, таким образом, потенциальный злоумышленник не знает, смотрят на него охранники иду нет, и это мешает ему действовать. Или же этот высокий страдает от некталопии.

— Да, конечно. Некталопия. Каждый школьник знает. Я уверен, Питер, что на досуге ты меня просветишь.

— Это занятное старинное словечко для обозначения довольно древней болезни. Мне говорили, что это единственное голландское слово с двумя строго противоположными значениями. С одной стороны, это слово означает ночную слепоту, то есть потерю зрения после захода солнца. Причины этого явления до сих пор не изучены. Это же слово может означать дневную слепоту, то есть способность хорошо видеть только ночью. Причины этого явления также неизвестны. Какое из значений ни возьми, болезнь эта редкая. Но о ее существовании известно давно. В темных очках, которые мы имеем в виду, могут быть специальные корректирующие линзы.

— Мне кажется, что от какой бы разновидности этой болезни ни страдал преступник, из-за нее он должен сталкиваться с серьезными трудностями в своей деятельности. И домушник, который работает при свете дня, и грабитель, который трудится под покровом ночи, будут все же несколько ограничены в передвижении, если они больны этой болезнью. Я немного увлекся. Вообще-то, я предпочитаю более старомодные приметы: шрам над глазом, косоглазие или нервный тик, необычно яркую, двухцветную радужную оболочку или глаза разного цвета. Хорошо, если у преступника бельмо на глазу или такая светлая радужная оболочка, что ее трудно отличить от белка. Может, он страдает заболеванием щитовидной железы, которое приводит к пучеглазию. Или у него вообще один глаз. В любом из этих случаев у злоумышленника есть физические дефекты, из-за которых без темных очков он был бы немедленно обнаружен.

— Теперь нам нужно только запросить у Интерпола список преступников всего мира, имеющих дефекты глаз. Таких может оказаться десятки тысяч. Даже если бы в списке было бы всего десять человек, и то нам бы это мало помогло. Кроме того, велика вероятность того, что за нашим преступником вообще ничего не. числится, — размышлял вслух ван Эффен. — Возможно, что Интерпол мог бы дать нам список всех преступников-альбиносов. Им также нужны очки, чтобы скрыть глаза.

— Лейтенант изволит шутить, — мрачно заметил де Грааф.

Он попыхтел своей сигарой, потом удивленно воскликнул:

— Но, черт возьми, Питер, вполне возможно, что ты прав!

Ехавший впереди них Деккер сбросил скорость, собираясь остановиться. Ван Эффен сделал то же самое. Два суденышка стояли бок о бок у берега канала. Оба они были метров одиннадцать-двенадцать в длину, с двумя каютами и полуютом. Двое полицейских вместе с Деккером поднялись на катер. Беккерен отправился на свое судно, стоявшее немного впереди. Деккер спросил:

— Ну, джентльмены, что бы вы хотели осмотреть в первую очередь? Де Грааф спросил:

— Давно ли у вас это судно?

— Шесть лет.

— В таком случае, мы с лейтенантом можем не утруждать себя проверкой чего бы то ни было. После шести лет вы знаете здесь каждый уголок, каждую царапину. Поэтому мы были бы вам признательны, если бы вы сами провели осмотр. Просто скажите нам, все ли на месте. Если найдете что-нибудь даже совсем крошечное, но такое, чего здесь прежде не было, дайте нам знать. Было бы хорошо, если вы бы попросили вашего свояка проделать то же самое у него на борту.

Двадцать минут спустя оба судовладельца могли с уверенностью заявить, что ничего нового у них не появилось. А исчезло следующее: пиво из холодильника и дизельное топливо из баков. Ни Деккер, ни Беккерен не могли точно сказать, сколько именно банок пива исчезло. Они его никогда не считали. Но оба были совершенно уверены, что у них недостает не менее двадцати литров горючего.

— По двадцать литров у каждого? — спросил ван Эффен. — Чтобы добраться отсюда до канала напротив аэропорта, не нужно и двух литров. Значит, злоумышленники использовали двигатели для чего-то еще. Вы не могли бы открыть машинный отсек? Позвольте мне его осмотреть.

В считанные секунды ван Эффен провел поверхностный, но очень эффективный осмотр машинного отделения. Потом он спросил:

— Джентльмены, вы когда-нибудь пользовались зажимами типа «крокодилов», когда заряжали или использовали свои аккумуляторы? Ну, вы знаете, такие съемные зажимы на пружинках, с зубчиками? Нет? Ну так вот, кто-то пользовался ими минувшей ночью. На контактах ясно видны следы. Они соединяли ваши батареи параллельно или последовательно, это неважно. Злоумышленники пользовались трансформатором. А двигатели использовали для подзарядки аккумуляторов. Вот куда пошло сорок литров горючего.

— Так вот что эти гангстеры имели в виду под непредвиденными расходами, — заметил Деккер.

— Да, наверное!

Едва де Грааф опустился на жесткое скрипучее сиденье древнего «пежо», как зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, сказал несколько слов и передал трубку де Граафу. Полковник говорил недолго и после разговора тут же положил телефон в укромное место.

— Я этого боялся, — устало вздохнул он. — Наш министр хочет, чтобы я полетел с ним в Тексел. Как мне кажется, он тащит туда половину кабинета.

— Господи Боже мой! Уж эти мне подхалимы! Да чего же, черт возьми, они надеются этим добиться? Эти бездельники только будут болтаться у всех под ногами и мешать нам работать. Но это-то они умеют!

— Я хотел бы напомнить тебе, лейтенант, что ты говоришь о кабинете министров нашего королевства!

Если слова полковника и выглядели как упрек, то весьма формальный.

— Совершенно бесполезное сборище некомпетентных личностей. Они умеют только щеки надувать. Им только и нужно, чтобы их имена попали в газету. Таким образом, эти лодыри приобретут по паре новых голосов самой отсталой части наших избирателей. Тем не менее, я уверен, что путешествие вам понравится.

Де Грааф сердито посмотрел на лейтенанта и спросил с надеждой в голосе:

— Думаю, тебе-то не хочется туда ехать, да?

— Вы ошибаетесь, сэр. Просто у меня здесь есть дела.

— Ты считаешь, что у меня их нет? — мрачно спросил де Грааф.

— Ну, я-то всего лишь полицейский. А вам приходится быть и полицейским, и дипломатом. Я высажу вас возле управления.

— Пообедаешь со мной?

— Я бы с удовольствием, но сегодня я должен обедать в одном заведении, которое вы не знаете. Это не самое подходящее место для шефа полиции. Оно называется «Ла Карача». Мне нужно поболтать с парочкой друзей. Месяц назад вы просили меня установить кое за кем негласное наблюдение. Неофициальное. Обычно я встречаюсь со своими людьми в «Ла Караче».

— Ах да, кракеры! За последние два месяца я о них не вспоминал. Так как же поживает наша разочарованная молодежь? Что делают наши студенты, готовые протестовать против чего угодно? Все эти хиппи и сквотеры?

— А также распространители наркотиков и гангстеры? Последнее время они подозрительно попритихли. Я должен сказать, что я меньше беспокоюсь, когда эти типы размахивают железными прутьями и швыряют кирпичи в полицейских, переворачивают и жгут старые машины, потому что тогда мы точно знаем, где они и чем занимаются. А сейчас необычные для них мир и покой меня очень настораживают. Я чувствую, что кракеры что-то готовят.

— Ты не накличешь беду, а, Питер?

— У меня дурное предчувствие, что беда все равно будет. Вчера, во второй половине дня, когда поступил этот звонок из FFF, я послал двоих своих лучших людей в этот район. Надеялся, что им удастся что-нибудь разнюхать. Был некий шанс. Но сейчас преступность в Амстердаме сосредоточена в районе, где базируется банда, называющая себя кракерами. Как, по-вашему, FFF можно отнести к преступникам?

— Хочешь спросить, одного ли поля эти ягоды? Может быть. Но в FFF, похоже, ребята неглупые. Настолько неглупые, что не станут связываться с кракерами, которых никак не назовешь интеллектуалами преступного мира.

— Так вот, об FFF. Раз у нас уже есть этот длинный парень, у которого, возможно, не все в порядке с глазами и который, к тому же, может оказаться иностранцем, то можно считать, что мы их накрыли.

— Сарказм тебе не идет. Хорошо, хорошо, все версии надо отработать. Действие лучше, чем бездействие. А что за еда в «Ла Караче»?

— Для этого района — на удивление хорошая. Я там несколько раз ел... — Ван Эффен осекся и взглянул на де Граафа. — Вы собираетесь оказать нам честь, пообедав с нами, сэр?

— Ну, я подумал, что как шеф полиций...

— Конечно, конечно. Очень рад.

— И никто не будет знать, где я. — Казалось, эта перспектива де Граафа особенно радует. — Этот проклятый телефон может звонить, пока не охрипнет. Я его не услышу.

— Его вообще никто не услышит. Этот проклятый телефон, как вы выражаетесь, придется выключить, как только мы припаркуемся. Вы представляете, как прореагировали бы обитатели этих мест, услышав мобильный телефон?

Они тронулись с места. Через некоторое время де Грааф зажег новую манильскую сигару. Ван Эффен опустил окно. Полковник спросил:

— Ты конечно, поинтересовался владельцем «Ла Карачи». Как его зовут?

— Он предпочитает, чтобы его называли просто Джордж. Я знаю его сравнительно неплохо. Люди здесь о нем очень высокого мнения.

— Он что, добрый человек? Занимается благотворительностью? Достойный горожанин, да?

— Говорят, что он является членом трех или четырех успешно действующих преступных организаций, причем не рядовым. Никаких наркотиков или проституции. Эти виды преступной деятельности Джордж презирает и никогда с ними не связывается. Говорят, что его коньком является грабеж. Обычно вооруженный, с насилием или без, в зависимости от того, оказывают ли сопротивление. Сам же он может быть очень агрессивным. Это я лично могу подтвердить. Насилие, конечно, не. было направлено на меня. Нужно совсем из ума выжить, чтобы нападать на лейтенанта полиции. А Джордж в своем уме.

— У тебя, Питер, определенно редкий талант подбирать себе друзей, помощников, сотрудников или как еще ты их там называешь, — сказал, попыхивая сигарой де Грааф. Если его что-то и задело, он не подал виду. — А почему же эта угроза обществу до сих пор не за решеткой?

— Нельзя же арестовать, обвинить, преследовать и осудить человека на основании слухов. Не могу же я подойти к Джорджу с парой наручников и сказать: «Люди тут о тебе всякое рассказывают, так я тебя арестую». Кроме того, мы друзья.

— Но ты же сам сказал, что он может быть очень агрессивным. Ты можешь его поймать на этом.

— Нет. Он имеет право удалить любого посетителя, если тот пьян, пристает к другим, злословит или скандалит. Этим и ограничивается агрессивность Джорджа. Выдворением подобного посетителя. Чаще двоих за раз. По закону он имеет на это право. А мы и есть закон.

— Похоже, это интересная личность. Во всяком случае, не обычная. Двоих за раз, а?

— Подождите, пока не увидите Джорджа.

— И как же ты собираешься меня представить?

— Нет нужды подчеркивать принадлежность к полиции. Просто полковник де Грааф. Будем считать, что это полуофициальный визит.

— Но меня могут узнать.

— Полковник, в городе нет ни одного уважающего себя преступника, который не узнал бы вас за километр. Скорее всего, когда их дети плохо себя ведут, родители размахивают у них перед носом вашим портретом и говорят своим чадам, что если они не исправятся, то их заберут в кутузку.

— Очень остроумно! Ты и сам довольно известен. Хотел бы я знать, что говорит о тебе преступный элемент!

— Нечего и гадать. Они считают, что я слишком ловок для полицейского.

Перед весьма непривлекательным входом в «Ла Карачу» был маленький тупичок. Такой узкий, что по нему даже не мог проехать автомобиль. Потрескавшаяся штукатурка у входа и крошечное крылечко с шелушащейся краской создавали неверное представление о том, что ждало вас дальше. Войдя в заведение, вы попадали в бар. Он был чистым и хорошо освещенным. Стены бара были отделаны отполированными сосновыми досками, на которых было множество сучков. В зале стояло с полдюжины столиков, у каждого из которых было по четыре кресла. Это были именно кресла, а не привычные металлические или пластиковые стулья. Вдоль полукруглой стойки бара располагались привинченные к полу высокие табуретки. За стойкой возвышался сам хозяин. Взглянув на него, вы забывали обо всем остальном.

Джордж был громадным. Очень высоким и очень широкоплечим. Весил он, вероятно, не меньше ста тридцати килограммов. На нем было великолепное мексиканское сомбреро. Можно предположить, что между головным убором Джорджа и названием заведения, в котором было что-то латиноамериканское, была какая-то связь. На хозяине заведения также были белая рубашка, черный галстук в виде шнурка, черный жилет и черные кожаные брюки. Для полноты картины ему явно не хватало кобуры с кольтом. Глаза у этого великана были черные, брови тоже черные и мохнатые. Такими же черными были и усы. Густые, роскошные,

свисавшие ниже линии рта. Над крупными чертами его лица явно поработал каменотес, трудившийся с энтузиазмом, но без особого таланта. Казалось, Джордж сошел с одного из портретов, которые обильно украшали стены американских салунов девятнадцатого века.

— Так это Джордж? — Ван Эффен не стал отвечать на риторический вопрос. — Мне кажется, что когда он выбрасывает сразу двоих посетителей, то делает это одной рукой.

Хозяин заметил вошедших. Он вышел из-за стойки бара. На лице его сияла радушная улыбка, открывавшая ровные белые зубы. Чем ближе подходил Джордж, тем крупнее он казался. Еще не дойдя до гостей, мужчина начал поднимать руку.

— Добро пожаловать, Питер, добро пожаловать! И полковник де Грааф! Большая честь для меня! — Джордж сжал руку полковника с таким энтузиазмом, словно тот был его братом-близнецом, которого он не видел долгие годы.

Де Грааф тоже улыбнулся.

— Значит, вы меня знаете?

— Если в нашем городе и есть человек, который может не узнать комиссара полиции, то он либо слепой, либо никогда не читает ни газет, ни журналов. Питер, с этой минуты мне можно не волноваться за мою репутацию, — Он посмотрел на де Граафа и сказал уже тише: — При условии, конечно, что это неофициальный визит.

— Совершенно неофициальный, — подтвердил де Грааф. — Считайте меня гостем лейтенанта.

— Буду рад отметить это знаменательное событие, — сказал Джордж. — Что желаете: джин, виски, вино, пиво? В «Ла Караче» отличный винный погреб. Лучшего нет во всем Амстердаме. Но я бы рекомендовал вам «бессенженевер», джентльмены. Он только начал покрываться корочкой льда, — Джордж облизал губы. — Бесподобно!

Так оно и оказалось. Хозяин принес гостям громадные порции этого замечательного клюквенно-красного джина. Несколько минут хозяин побыл с ними, охотно беседуя на разные темы, но разговор неизбежно возвращался к бреши в дамбе, которая воскресила некогда существовавшее и давно забытое озеро Харлем.

— Не нужно искать этих злоумышленников среди профессиональных преступников Голландии, — решительно заявил Джордж. — Я употребил слово «профессиональные», потому что жалких любителей вроде кракеров нужно исключить. Эти горячие головы способны на любые зверства, независимо от того, сколько невинных людей при этом пострадает. Это совершенно аморальные лунатики, безмозглые идиоты, которые любят сам процесс разрушения. Но они не голландцы, хотя, возможно, родились в этой стране. Просто кракеры принадлежат к гнилой субкультуре, которая есть во многих странах.

— Но я не думаю, что они ответственны за затопление Схипхола. Однако, как бы мы ни осуждали террористов, вы должны признать, что в их действиях чувствуется интеллект, ясная голова. А человек с интеллектом не станет связываться со слабоумными, из которых состоит банда кракеров, хотя нельзя утверждать, что кракеров не могли нанять на какие-нибудь второстепенные роли, при условии, что они ничего не будут знать и не смогут навредить. Но ни один голландец, каким бы преступником он ни был, не мог совершить подобное преступление. Каждый голландец рождается с сознание того, что наши дамбы неприкосновенны. Можно сказать, что это вопрос веры. Я сам не страдаю, как это? да, ксенофобией, но идея этого преступления могла родиться только у иностранцев, иностранцы же ее осуществили. И это только начало. Будут и другие злодеяния. Вот увидите.

— Долго ждать нам не придется, — сказал де Грааф... — Они собираются пробить морскую плотину в Текселе сегодня в четыре тридцать.

Джордж кивнул, словно эта новость его не удивила.

— Скоро, очень скоро. А потом следующая дамба, за ней еще и еще. Когда поступят требования, а они должны поступить потому что за этим не может быть ничего, кроме шантажа, то эти требования будут ужасными. — Он взглянул в сторону бара, где группа мужчин нетерпеливо Сигналила ему, словно они умирали от жажды. — Извините меня, джентльмены.

— Необыкновенный парень, — заметил де Грааф. — Из него получился бы блестящий политик. Его даже не стали бы обвинять в том, что он не всегда может подыскать нужное слово. Очень странная личность для преступника, связанного с насилием. Этот человек умен и явно хорошо образован. С другой стороны, есть ряд печально знаменитых преступников, преуспевших в своей деятельности, которые также умны и образованны.

Но он меня очень заинтриговал. Такое впечатление, что Джордж прекрасно понимает, как работает ум криминального склада, и в то же время он думает и говорит, как полицейский. Джордж полагает, что преступники — выходцы из другой страны. Только, в отличие от нас, у него не было информации, которая могла бы навести его на эту мысль. Может быть, мы с тобой не так умны, как нам кажется.

— Может, вам стоит нанять Джорджа, пусть даже временно? Дать ему звание сержанта-исследователя Дамб. Неплохо звучит, а?

— Звучит-то хорошо, чего нельзя сказать о самой идее. Поставить вора ловить другого вора -.из этого никогда ничего путного не выходило. Так что не шути с начальством в столь трудный час. Кстати, есть-то мы будем?

— Давайте попросим.

Джордж вернулся к их столику с новыми порциями джина.

— Джордж, нам бы хотелось пообедать.

— Полковник собирается здесь есть? Это двойная честь для меня. Этот столик вас устроит?

— Я жду еще Васко и Аннемари.

— Конечно.

Джордж взял поднос с напитками и сделал четыре шага к обеденному залу. Комната была ярко освещенной, веселенькой и такой крошечной, что в ней было всего два столика. Джордж достал меню.

— Вся еда превосходна. Фирменным блюдом является мясо с яблоками.

— Возьмем фирменное, Питер? — спросил де Грааф.

— Хорошо. Джордж, раз уж сегодня с нами шеф полиции, то мы можем позволить себе бутылку приличного вина.

— Приличного? Я не ослышался? В «Ла Караче» к фирменному блюду подают только превосходное вино. Может быть, хотите «Шато Латур»? Я уже говорил, что у меня лучший погреб в городе. А также нет никаких сомнений, что у меня лучшее бордо в городе. — Джордж передал им аперитивы. — Дайте вашему аппетиту разыграться, джентльмены. Я обещаю, что Аннелизе превзойдет саму себя.

Когда Джордж ушел, де Грааф спросил:

— Кто такая Аннелизе?

— Его жена. Раза в два меньше его самого. Он ее боится. Замечательная повариха.

— А она знает о его, скажем так, дополнительной деятельности?

— Она ничего не знает.

— Ты упомянул Васко и Аннемари. Как я понимаю, это твои информаторы. Джордж, по-видимому, знает их.

— Он их знает достаточно хорошо. Они друзья.

— А знает ли Джордж, что эти люди работают на тебя?

Ван Эффен кивнул, и де Грааф нахмурился.

— Разумно ли это? Или это твоя политика? Разве это профессионально, черт побери?

— Я доверяю Джорджу.

— Может, ты и доверяешь. А я нет. Утверждать, что у тебя самое лучшее бордо во всем Амстердаме — значит, много на себя брать. Это ведь стоит денег, и немалых. Он что, занимается захватом заложников или контрабандой ракет? Неужели этот человек достаточно зарабатывает своей преступной деятельностью, чтобы честно покупать вино на рынке?

— Послушайте, сэр, я никогда не утверждал, что Джордж вор, негодяй, обманщик, гангстер или что-то тому подобное. Я только процитировал вам мнение его соседей. Я хотел, чтобы вы составили о нем собственное мнение. Я уверен, что оно у вас уже есть, только вы его придерживаете. Потому что у вас самый изобретательный и самый подозрительный ум из всех, какие я знаю. Поэтому вы и шеф полиции. Аннелизе не знает о второй деятельности мужа, потому что таковой вообще нет. Джордж за всю жизнь не заработал незаконным путем ни одного гульдена. И если бы каждый человек в Амстердаме был так же честен, как он, вы к ночи были бы безработным. Я думал, что вы все поняли, когда вы сказали, что этот человек думает и говорит, как полицейский. Он и есть полицейский, или был им. Причем Джордж был на редкость хорошим полицейским. Он был сержантом и должен был уже скоро получить должность инспектора, но в прошлом году решил выйти на пенсию. Можете позвонить шефу полиции в Гронингене; и спросить, кому он дал денег, чтобы поддержать на первое время.

— Я потрясен, — заявил де Грааф, хотя потрясенным он не выглядел.

Полковник преспокойно попыхивал своей манильской сигарой и потягивал джин с таким видом, словно ван Эффен обсуждал погоду или виды на урожай.

— Это другое дело. Да, это все меняет. — Он не сказал, что именно меняет. — Хотя ты мог бы меня предупредить.

— Я думал, что вы догадались, сэр. То, что Джордж полицейский, написано на нем большими буквами. По крайней мере, так было, пока он не отрастил усы.

— У него была какая-нибудь специализация?

— Наркотики и террористы. В первую очередь наркотики, потом террористы.

— Наркотики? Единственный наркотик в провинции Гронинген — это джин из бутылки. Это как раз по нему. Или, если я тебя правильно понял, было по нему. Почему он ушел? Или кто-то помог ему уйти?

— Никто.

— Никто? Значит, природа. Чтобы заниматься наркотиками, полицейский должен быть в состоянии незаметно слиться с этой средой. При его комплекции невозможно ни с чем слиться. К тому же, там, на севере никогда не было террористов.

— Они и здесь не слишком густо растут, сэр. Может быть, поэтому Джордж и ушел — ему было нечего делать.

— Жаль. Тратить такой интеллект на то, чтобы повышать упитанность и без того тучных амстердамцев. Он может быть нам полезен. Можно, как ты уже говорил, нанять его временно. Можно привлечь его при чрезвычайных обстоятельствах.

— Да, сэр. Я подумал, что нам нужно кого-нибудь привлечь в комитет, для кворума.

— В амстердамской полиции только один комитет, и кворум там есть, потому что в него вхожу я. Если ты считаешь, что он может быть нам полезен, просто спроси меня. Нет, не трудись спрашивать сейчас. Я голоден.

— Джордж обычно подает закуски. Возможно, он решил, что это не срочно, — Ван Эффен оглядел плотную фигуру де Граафа. — Да... Избыточные калории. Но все же... — Он встал, открыл деревянную дверцу буфета, за которой оказался холодильник, и сообщил:

— Полукопченый лосось. Копченая форель. Ветчина с гор. Сыры гауда, эдам, немного того и сего.

— Нет предела весу, который можно набрать, мой мальчик.

Чуть позже, слегка утолив голод, полковник поинтересовался:

— Если ты слишком занят или просто боишься сопровождать меня в Тексел, то позволь спросить, чем ты намерен заняться?

— Это зависит от того, что мне удастся узнать от Аннемари и от Васко. Если вообще удастся что-то узнать. В противном случае я поеду в Тексел и постараюсь заняться тем, что не удалось бедному Джорджу, — постараюсь смешаться с кракерами в пригородном парке.

— Ты! Да ты сошел с ума! Это же кракеры! Через две минуты после твоего появления там все умолкнут навсегда.

— Я там не раз бывал, и немых там никогда не было. Я же не одеваю туда полосатый в елочку костюм, в котором вы меня видели. Форму тоже не одеваю. Там У меня другая форма — форма кракеров. Мне кажется, мы с вами прежде не обсуждали мой гардероб. — Ван Эффен отпил еще немного джину. — У меня есть куртка из моржовой кожи с многочисленными кисточками и

шляпа из енота, с волчьими хвостами сзади. Выглядит потрясающе, ей Богу!

Де Грааф закрыл глаза, крепко зажмурил их и снова открыл.

— Брюки у меня тоже из кожи, только не знаю, из какой. На них по бокам сделана такая же кожаная бахрома. И мокасины, конечно. Тут у меня промашка вышла. Я имею в виду мокасины. Они текут. Потом волосы и усы я перекрашиваю. Они становятся светлыми" хотя и не платиновыми, потому что это привлекало бы слишком много внимания.

— А твой костюм его не привлекает?

— Краска такая, что любую грозу выдержит. Приходится использовать специальный растворитель, чтобы ее смыть. Очень болезненная процедура. К тому же на правой руке я ношу полдюжины колец из чистой меди.

— На той, которой ты дерешься?

— Для кракеров я гринписовец, выступаю против атомных станций, борюсь за окружающую cpeду. Кроме того, у меня еще есть многоцветные бусы, две нитки, и серьга. Только одна. Две — это уже не модно.

— Я должен когда-нибудь это увидеть.

— Я могу достать вам такой костюм, если хотите.

Де Грааф снова закрыл глаза. Появление Джорджа избавило его от ответа. Великан подал гостям обед. Фирменное блюдо и открытая бутылка «Шато Латур» были поданы очень торжественно. Джордж удалился. Еда была простой. Брюссельская капуста, свернутое рулетиками мясо со специями, яблоки, нарезанные дольками. Но, как и обещал Джордж, все это было великолепно приготовлено. Как всегда в Амстердаме, еды было достаточно на четверых. Как и обещал хозяин, вино было превосходным.

Едва они закончили, как Джордж принес кофе.

— Аннемари в баре.

— Приведи ее, пожалуйста.

Аннемари была молодой леди с очень броской внешностью. На ней был свитер неопределенного цвета, который, вероятно, когда-то был белым. Он был, вероятно, размеров на шесть больше, чем нужно. Этот недостаток девушка постаралась поправить, нацепив трехдюймовый пояс с заклепками. Талия у нее была довольно тонкой, в результате усилия дамы создавали очень странный эффект: она больше всего напоминала перевязанный посредине мешок с картошкой. Линялые и залатанные синие джинсы имели модную бахрому по нижнему краю штанин. Эта леди скорее раскачивалась, чем ходила, в грязных коротких кожаных сапожках с удивительно высокими и тонкими каблуками. По состоянию ее светлых волос с отдельными подкрашенными прядками можно было понять, что она считает расческу ненужной роскошью. Черная краска на лице молодой женщины была нанесена щедрой рукою, равно как и бирюзовые тени. Призрачная бледность лица, достигаемая неумеренным употреблением дешевой пудры, удивительно контрастировала с двумя круглыми красными пятнами на щеках, также не имеющими никакого отношения к природе. Губная помада у нее была лиловой, лак на ногтях — кроваво-красным. Следы помады остались на мундштуке сигареты, который она держала в испачканных помадой зубах. Когда Аннемари вынула мундштук, он оказался жеваным и отслаивающимся. От дешевых духов, в которых, она, вероятно, купалась, хотелось отвернуть нос. Медные серьги позвякивали при ходьбе.

Ван Эффен посмотрел на де Граафа, но де Грааф не смотрел на него. Он был загипнотизирован появлением Дамы. Ван Эффен громко прочистил горло.

— Это Аннемари, сэр.

— Да, да, Аннемари. — Де Грааф все еще смотрел на девушку и отвернулся, только сделав явное усилие воли. — Конечно, конечно. Аннемари. Но я хотел еще кое-что обсудить с тобой...

— Я понял, сэр. Аннемари, дорогая, ты не могла бы несколько минут... Джордж тебе что-нибудь приготовит...

Молодая женщина выдула большое облако дыма, улыбнулась и, покачиваясь, вышла из комнаты.

— "Аннемари, дорогая!" — передразнил он. Девушка явно произвела на полковника де Граафа отталкивающее впечатление. — «Аннемари, дорогая...» Ты в своей кракеровской форме рядом с этой дамой — это, должно быть, потрясающее зрелище. Ты мне всегда казался разумным человеком. Это, должно быть, какая-то шутка! Где, черт возьми, ты мог подобрать подобное существо? Она же просто шлюха! Что за жуткое зрелище! Господи, этот грим, эти духи, как в борделе!

— Это на вас не похоже, сэр, вы обычно не судите о человеке по одежке. Поспешные суждения...

— Поспешные суждения! Эта дикая обувь! Этот грязный свитер, он же горилле впору!

— Очень практичный свитер, сэр. Никому и в голову не придет, что под этим свитером она носит автоматическую «беретту», которая укреплена на поясе.

— Это существо носит «беретту»? Автоматическую «беретту»? Как, эта пародия на человека носит оружие? Ты сошел с ума! — Полковник глубоко затянулся сигарой. — Нет, ты не сошел с ума. Я не жалуюсь, Питер, но ты меня просто потряс.

— Полагаю, мне следовало бы вас предупредить. Аннемари действительно производит довольно странное впечатление на людей, которые впервые ее видят. На самом деле эта жуткая ведьма — совершенно прелестная молодая леди, или будет таковой, если ее часок

отмочить в ванне. Она милая, можно сказать, просто очаровательная девушка. Говорит на четырех языках, имеет ученую степень и работает в полиции Роттердама. Вы понимаете, сэр, к чему я веду. Если уж Аннемари сумела провести шефа полиции, то есть человека, которого в состоянии обмануть лишь немногие, в таком случае она может обмануть кого угодно.

— Где же ты достал такое сокровище?

— Получил по обмену. Сказать по правде, для Роттердама обмен был не очень справедливый. Я знаю, что она у них провела шесть месяцев на подпольной работе. У нас нет никого, кто мог бы с нею сравниться. Мне было нелегко ее получить, но у меня есть друг в полиции Роттердама.

— Почему меня об этом не проинформировали?

— Насколько я помню, вы мне предоставили свободу действий. Я бы вам доложил, если бы было о чем докладывать. Мне просто не хотелось беспокоить вас по пустякам.

Де Грааф улыбнулся.

— Я сомневаюсь, что эту молодую леди можно отнести к пустякам. — Ты ее не пригласишь?

Девушка вошла, и де Грааф любезно махнул рукой, предлагая ей сесть.

— Извините, что заставил вас ждать. Вы знаете, кто я?

— Да, конечно. Вы полковник де Грааф, мой шеф, — чуть хрипловатый Голос девушки был низким и приятным — полная противоположность ее внешности.

— Это что, лейтенант ван Эффен вам сказал?

— Ему незачем было говорить мне об этом, сэр. Я работаю на него, и я знаю, что он работает на вас. Кроме того, я много раз видела ваши фотографии.

— Этот костюм, который вы носите, Аннемари. Вам не кажется, что в нем вы выглядите подозрительно?

— Что? Там, где я должна вести разведку? Уверяю вас, сэр, что по сравнению с тем, что там носят, мой костюм еще довольно скромный и к тому же хорошо воспринимается в той среде. Не так ли, Питер?

— Что? Питер? Младший по званию зовет старшего по званию просто по имени?

— Я выполняю приказ, сэр. Мы пару раз работали вместе.

— Так вы друзья?

— Да, сэр.

— Хотел бы я посмотреть на вас вместе!

— Мы и в самом деле прелестная пара. Я сказал Аннемари, что было бы неразумно называть меня лейтенантом в подобной компании. Я просил ее называть меня Питером и всегда думать обо мне как о Питере. В таком случае она не сделает случайной ошибки. Много лет назад один человек все уши прожужжал мне об этом.

— Это был я. Насколько я понимаю, вы носите оружие, молодая леди? Вы умеете им пользоваться?

— Меня учили этому в полиции.

— Вам приходилось им пользоваться?

— Должна вам признаться, я очень надеюсь, что мне не придется пустить его в дело.

— А вы бы смогли им воспользоваться?

— Я не знаю. Если мне бы пришлось спасать чью-то жизнь, то возможно. Но я не могу убить человека. Я не люблю оружие и, боюсь, я не очень смелая, сэр.

— Это чушь! Но ваши чувства делают вам честь. Я и сам испытываю то же. А для того, чтобы решиться пойти к кракерам, нужно быть смелой.

Девушка слегка улыбнулась.

— У кракеров свитер с таким большим воротником оказывается очень полезным. Под ним не видно, как бьется пульс у меня на шее.

— Чушь! А как дела у ваших друзей-кракеров? Готовят что-нибудь интересное?

— Они не слишком интересные люди, сэр. Можно сказать, даже довольно скучные. Большинство из них только делают вид, что, участвуя в маршах, выступают против властей. Конечно, среди них есть и наркоманы, и продавцы наркотиков. Есть и довольно крепкая группа, которая занимается торговлей оружием. Они продают малогабаритное русское оружие Ирландской республиканской Армии или другим подрывным элементам. Но Питер велел мне не беспокоиться по этому поводу.

— Значит, молодая леди не должна беспокоиться по поводу продажи оружия, да, Питер? Почему?

— Вы спрашиваете об этом меня, сэр? Америка, Россия, Британия и Франция торгуют оружием совершенно легально, да еще с оборотом в миллиарды долларов ежегодно. Тем же занимаются и Израиль, Ливия и Бог знает кто еще. И все это с благословения своих правительств. А что же мы вдруг такие богобоязненные, такие моралисты? Почему мы должны прикидываться более святыми, чем все остальные? И это в то время, когда наши частные предприятия имеют просто крошечный годовой оборот! Так или иначе, но я знаю, что по-настоящему вас это не интересует. Единственное, что вас по-настоящему интересует, — это наркотики и все возрастающие угрозы королевской семье и членам правительства.

— Да, да, конечно. Есть что-нибудь интересное в этой области?

Аннемари покачала головой.

— Васко... Вы знаете Васко?

— Да, слышал, хотя и никогда его не видел. Мы должны были сегодня здесь встретиться. Я думал, что он придет вместе с вами.

— Я тоже так думала. Мы собирались встретиться в кафе неподалеку почти час назад. Я там была, но не обнаружила никаких признаков Васко, что совершенно на него не похоже.

— Этот ваш друг, он что, настоящий кракер?

— Ну, он похож на кракера, но может им и не быть, не правда ли? У кракеров есть свои лидеры — люди не лишенные характера и обаяния. Есть у них и свой совет. Васко является членом такого совета или близок с одним из его членов. Сам Васко говорит, что он против кракеров, и я ему верю. В конце концов, он ведь работает на вас, не так ли?

— Ну, а что вы оба думаете о нем? — спросил полковник.

— У меня двойственное отношение к нему, во всяком случае, так подсказывает мне мой ум. Мои инстинкты велят мне доверять ему, — ответила девушка.

— А что думаешь ты, Питер?

— Ее инстинкты подсказывают правильно. Васко полицейский. Сержант-детектив.

— Полицейский? — Аннемари поджала губки, глаза ее сердито вспыхнули. — Ну спасибо! Большое

спасибо!

— Нечего обижаться, ты не дитя! Разве ты сказала ему о том, что ты работаешь в полиции?

Девушка не ответила, и де Грааф поспешно объяснил:

— Моя дорогая, здесь действует принцип — «знать только то, что нужно для дела». Он ведь и мне не сказал. Лейтенант говорит мне только то, что мне нужно знать. И я воспринимаю это как должное. Вы собирались сказать что-то по поводу Васко?

— Кто знает, может быть, это важно: вчера ночью он сообщил мне, что у него, похоже, появилась какая-то зацепка. Его приблизил к себе один из членов совета.

Этот человек знает, что Васко много ездит, а для этих людей все, что лежит дальше пригородов Амстердама, это край света. Васко сказал, что его пригласили на встречу с какой-то важной персоной и что эта встреча должна была состояться в полночь. Я не знаю, что это за важная персона. Ван Эффен спросил:

— А кто же этот человек, который приблизил к себе Васко? Ты можешь его описать?

— Конечно, могу. Невысокий, лысеющий, бородка с проседью, очень сильно косит на правый глаз. Де Грааф посмотрел на ван Эффена.

— Еще один преступник, у которого есть проблемы с глазами. Как его зовут?

— Юлий.

— Юлий как?

— Просто... Юлий Цезарь. Я знаю, это звучит ужасно, но они там все сумасшедшие. Там никто не пользуется настоящим именем. Сейчас у них пошла мода на историю. Все берут пример с лидеров. Поэтому там у нас есть Александр Великий, Чингисхан, лорд Нельсон, Елена Троянская, Клеопатра... Этот список можно продолжить. Люди берут себе имена великих людей, то есть тех, кем они не являются. Так или иначе, но его зовут Юлий Цезарь.

Ван Эффен спросил:

— Это все, что ты знаешь? И никаких намеков на то, что за зацепку Васко имел в виду? Девушка поджала губы.

— Но это не значит, что этого не знает Васко.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Мне просто неизвестно, что именно он знает.

— Моя дорогая. — Де Грааф удивленно посмотрел на нее. — Вы что же, не доверяете своему товарищу-офицеру?

Но оп же мне не доверяет!

— Ну вот, все сначала! Это не способствует хорошим отношениям на службе.

— Нельзя сказать, чтобы сержант Вестенбринк ей не доверял. Просто он три года работал в подполье, и от этого стал очень скрытным.

— Значит, Вестенбринк. А я-то думал, что знаю всех своих сержантов!

— Он из Утрехта, сэр.

— Ты забросил широкую сеть. Аннемари, лейтенант в своей работе основывается на тех же принципах, что и Васко, чье имя, скорее всего, не Васко. Принцип простой: знать только то, что нужно. Кстати сказать, вас не задевает, что ко мне тут относятся, как к турецкому султану?

В это время вошел Джордж, извинился, взял со столика у стены телефонный аппарат и поставил его перед Аннемари. Девушка подняла трубку и некоторое время слушала хриплый голос, потом сказала:

— Спасибо. Пять минут. — И повесила трубку. Ван Эффен спросил:

— "Охотничий рог", я полагаю. Это сообщение от Васко?

— "Охотничий рог", — нахмурился де Грааф. — Я полагаю, что это не тот «Охотничий рог», который...

— В Амстердаме только одно заведение с таким названием. Нищие не выбирают. Кроме «Ла Карачи» это единственное безопасное место в городе. Личные связи, полковник. Светлое имя амстердамской полиции останется незапятнанным.

— Не знаю, — пробормотал де Грааф, — не знаю.

— Ты почти угадал. Это действительно «Охотничий Рог», но звонил не Васко.

— Я этого и не утверждал. Я только спросил, не от Васко ли это сообщение. Сэр, это звонил Генри, владелец заведения. Это значит, что Васко находится под наблюдением, но тот, кто за ним следит, не знает, что невозможно следить за Васко так, чтобы он этого не заметил. Значит, наш друг сюда не придет. Люди, которые за ним следят, очень удивились бы, если бы увидели здесь вас. Их бы шокировало и мое присутствие, и это было бы не так страшно, но Васко стал бы для нас бесполезен. Поэтому у Васко оставался только «Охотничий рог». Но даже там он не мог позвонить, потому что за ним следили. Поэтому он написал записочку Генри, который нам позвонил. Ты должна задать мне вопрос и через пять минут передать Генри мой ответ.

Аннемари вздохнула.

— Но ты ведь все узнал, не правда ли?

— Мне не трудно сделать очевидные выводы, но я не ясновидящий. То, чего я еще не узнал, может подождать, пока Васко сам не сможет позвонить.

— Я ведь, кажется, этого не сказала?

— Генри сказал. В сообщении.

Девушка поморщилась. В сообщении было сказано следующее:

«Дело такое. Два хвоста. Не могу отделаться. Встретить двоих...»

Де Грааф прервал ее.

— Что все это значит?

— Думаю, это у Вестенбринка своя стенография, — сказал ван Эффен. — У него было две возможности избавиться от слежки. Он мог сбросить преследователей в канал либо потерять их. Васко вполне мог сделать и то, и другое. Но тогда были бьг нарушены связи, которые ему только что удалось установить. Аннемари продолжила:

— Встретить двоих мужчин в четыре тридцать, в «Охотничьем роге». — Она передала через стол клочок бумаги.

— Стефан Данилов, — прочитал ван Эффен. — Поляк. Радом. Эксперт по взрывам. Пожары на нефтяных буровых. Техас, — вполне понятно, не правда ли?

— Вполне. Как тебе нравится взрывать банки?

— Должно быть, интересно посмотреть на закон с обратной стороны. Друзья Васко, конечно, приведут с собой человека, который умеет говорить по-польски.

Аннемари спросила:

— Ты думаешь, что это польская преступная группа?

— Нет. Это они просто меня проверяют,

— Но если эти люди заговорят с тобой по-польски?

— Бели они заговорят с ним по-польски, — заметил де Грааф, — то он им по-польски и ответит. Лейтенант бегло говорит на этом языке. Питер, твой друг из Утрехта, конечно, это знает.

Аннемари сказала:

— Но... но тебя же узнают. В этом гетто тебя все знают. Я хочу сказать, что все знают, кто ты такой.

— Вовсе нет. Конечно, если бы я явился туда как лейтенант ван Эффен, то чувствовал бы себя не очень хорошо. Я буду действовать в лучших традициях сыска — я буду переодет и загримирован. Я надену на себя килограммов двадцать — у меня есть костюм и рубашка, которые прекрасно скроют лишний вес. Я сделаю свои щеки более плоскими, немного подкрашу волосы и усы. У меня будет зловещий шрам и чёрная перчатка на левой руке. Перчатка призвана скрыть жуткие шрамы от ожогов, которые я получил, когда гасил пожар на буровой в Саудовской Аравии или где-то еще. Просто удивительно, как много дает простая черная перчатка. Она служит людям для идентификации личности. Если вы без перчатки — это уже не вы. И не зовите район обитания кракеров «гетто» — вы обижаете порядочных евреев.

— Я не собиралась...

— Я знаю. Извини. Позвони Генри, скажи ему, что все в порядке. Попроси его подождать пару минут и потом кивнуть Васко.

Девушка позвонила, поговорила, повесила трубку.

— Кажется, все в порядке. Несколько минут. — Она посмотрела на ван Эффена. — Теперь ты знаешь все нужные тебе подробности. Зачем Васко должен тебе звонить?

— Зачем Васко звонить? — терпеливо переспросил ван Эффен. — Каждый вечер Васко возвращается в пустой многоквартирный дом, который кракеры захватили как сквотеры. С тех пор как он встретился с членом совета, то есть со вчерашнего вечера, Васко находится под наблюдением. Ему лучше считать, что до встречи в «Охотничьем роге» он останется под наблюдением. Как же ему со мной связаться, чтобы организовать мою встречу с этими людьми? С помощью телепатии?

Де Грааф прочистил горло и посмотрел на Аннемари.

— Вы должны простить лейтенанту его старомодную галантность. Так вы сейчас возвращаетесь в это ужасное место?

— Очень скоро.

— И вы там ночуете?

Девушка шутливо пожала плечами.

— Моя верность полиции имеет свои пределы, сэр. Нет, я там не сплю.

— И братьев-крекеров это не удивляет?

— Вовсе нет, сэр. У меня есть друг, джентльмен, который каждый вечер приезжает за мной. Кракеры понимают такие вещи.

— И утром вы возвращаетесь?

— Да, сэр, — она прикрыла рукою рот, чтобы скрыть улыбку, но де Грааф ее видел.

— Вас это забавляет, юная леди? — голос его стал более прохладным.

— Да, сэр. Меня немного забавляет выражение неодобрения и разочарования на вашем лице. Мой друг — очень галантный джентльмен. Особенно если учесть, что он женат.

— Ну, конечно! — Де Граафа это все совсем не позабавило.

— Он отвозит меня в дом своих родственников, оставляет меня там и возвращается за мной утром. Он оттого так галантен, что влюблен в свою жену. Его родственница — леди. Она его кузина.

— Как всегда, шеф полиции осведомлен обо всем очень поверхностно. — Чувствовалось, что полковник испытал облегчение. — Питер, ты, конечно, проверишь эту кузину?

— Нет, сэр, — выразительно произнес ван Эффен. — Я не посмею.

Де Грааф ненадолго нахмурился, потом откинулся назад и рассмеялся.

— Вы уж простите нашего бравого лейтенанта, Аннемари. Он ужасно боится своей младшей сестры. Так вы остановились у Жюли?

— Вы ее знаете, сэр?

— Моя самая любимая женщина во всем Амстердаме. Конечно, за исключением моей жены и двух моих дочерей. Я ее крестный отец. Ну-ну!

Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, с полминуты послушал, потом спросил:

— Кто-нибудь может меня сейчас подслушать? Явно никто не мог его подслушать, поэтому он сказал:

— Скажи, что ты даешь мне минуту на размышление.

По истечении минуты ван Эффен снова заговорил:

— Сейчас скажи мне: "Стефан, я клянусь, что это не полицейская ловушка. Жизнью ручаюсь. Если бы это была полицейская ловушка, чего бы стоила моя жизнь? Не дури ".

Немного погодя, ван Эффен сказал:

— Это хорошо. Ты придешь вместе с ними? Кто бы с тобой ни пошел, не забудь им сказать, что в Польше в полиции на меня заведено дело, а в Соединенных Штатах есть ордер на мой арест. И что я ношу черную кожаную перчатку. — Ван Эффен повесил трубку.

— Это ты удачно добавил насчет дела и ордера, — одобрил де Грааф. — Уместный криминальный штрих. Оба утверждения они не смогут проверить. Я полагаю, ты возьмешь с собой оружие?

— Конечно. От меня этого ожидают. У меня будет кобура под мышкой, так что даже самые близорукие смогут понять, что я вооружен.

Аннемари выразила сомнение:

— Возможно, они отберут у тебя оружие до начала переговоров. Я хочу сказать, просто из предосторожности,

— Придется рискнуть. Я должен выглядеть смелым.

Де Грааф сухо заметил:

— Питер хочет сказать, что всегда носит второй пистолет. Это из той же оперы, что и его теория об одной перчатке.

В каждый отдельный момент времени люди сосредоточиваются на чем-то одном. Я уверен, что в его книге этого нет. Если человек находит у вас пистолет, он дол жен быть патологически подозрительным, чтобы искать второй.

— В книге этого действительно нет. Я не хочу вкладывать подобные мысли в преступные умы. Забавно, сэр. Мы оба вовлечены в интересную деятельность ровно в четыре тридцать. Вы — рядом с министром, со шнапсом в руке будете созерцать морскую плотину Тексела с сиденья вашего вертолета, в то время как я буду входить в логово льва.

— Я бы охотно с тобой поменялся, — мрачно заметил де Грааф, — мне нужно вернуться из Тексела к шести — все равно мне там нечего делать, черт побери! Давай встретимся в семь.

— При условии, что мы оба останемся в живых: вы — после встречи со шнапсом, я — после встречи со львом.

Глава 3

Вертолет «чианук» — большая, скоростная экспериментальная модель, полученная от армии Соединенных Штатов для демонстрации, — имел тот же дефект, что и вертолеты поменьше и попроще: он был слишком шумным. Его моторы ревели, как ракеты, затрудняя разговор, а порой делая его просто невозможным. То, что у этой модели было два несущих винта вместо привычного одного, не меняло дела.

Компания пассажиров была очень разношерстной. Кроме де Граафа и министра юстиции Роберта Констела, было еще четыре представителя кабинета министров, из которых только министр обороны по праву мог быть на борту. Остальные трое, включая, как ни странно, министра образования, оказались на борту только благодаря своему влиянию и любопытству в отношении того, что их совершенно не касалось. Примерно то же можно было сказать о старшем офицере военно-воздушных сил, бригадире и адмирале, которые сидели все вместе позади де Граафа. Они утверждали, что должны оценить летные качества вертолета. На самом деле испытания закончились еще неделю назад, так что все трое здесь были обыкновенными зеваками. То же самое можно было сказать и о двух экспертах из Риджквотерстаата и о двоих из дельфтской гидравлической лаборатории. На первый взгляд могло показаться, что их присутствие более чем оправдано, но пилот решительно заявил, что не собирается сажать «чианук» на залитой территории. Эксперты же были людьми солидными и заявили, что не намерены спускаться по веревочной лестнице, опасаясь, что их снесет ветром. Так что присутствие этих людей было тоже трудно оправдать. Несколько журналистов и операторов могли бы сказать, что имеют право находиться в вертолете. Но даже они позднее признали, что их поездка была бесполезной.

«Чианук» летел в двухстах метрах от поверхности воды и в полукилометре от моря. В тот момент, когда раздался взрыв и плотина была прорвана, вертолет был напротив Остеренда. Зрелище нельзя было назвать эффектным: негромкий звук, немного дыма, немного камней, немного брызг. Однако взрыв достиг цели: воды Ваддензе устремились в узкую пробоину и затем на польдер. Менее чем в полукилометре от пробоины стоял океанский буксир, направлявшийся к бреши, которую он должен был заткнуть. Пилот повернул вертолет на запад, вероятно, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится польдер. Де Грааф наклонился к одному из экспертов Риджквотерстаата. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

— Как дела, мистер Оккерсе? Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

— Ну, черт бы их побрал, черт бы их добрал! Негодяи, дьяволы, монстры! — Оккерсе сцеплял и расцеплял руки. — Монстры, скажу я вам, сэр, монстры!

Огорчение мистера Оккерсе можно было понять. Строительство и поддержание дамб было смыслом его жизни.

— Конечно, монстры! — согласился де Грааф. — Так сколько понадобится времени, чтобы починить дамбу?

— Одну минутку! — Оккерсе прошел вперед, поговорил с пилотом и так же быстро вернулся на место. — Сначала надо посмотреть. Пилот спустит вертолет пониже.

«Чианук» развернулся, прошел над водой, покрывшей часть польдера, и завис метрах в пятнадцати над водой и метрах в двадцати от дамбы. Оккерсе прижался носом к стеклу. Буквально через несколько секунд он отвернулся и подал знак пилоту. «Чианук» направился вглубь суши.

— Умные, гады! — прокричал Оккерсе. — Очень умные. Пробоина совсем небольшая, и террористы очень точно выбрали время для взрыва.

— Что, разве время суток имеет значение?

— Даже очень. Точнее, имеет значение уровень прилива. Они не стали взрывать, когда прилив был высок, потому что тогда затопление было бы серьезным и вызвало бы серьезные разрушения.

— Значит, эти люди не такие уж негодяи? Казалось, Оккерсе его не слышал.

— Они также не стали взрывать плотину в тот момент, когда прилив был низок. Мне кажется, злоумышленники знали — откуда, ума не приложу, — что мы собираемся заткнуть брешь носом буксира. Для этой цели мы приготовили океанский буксир. При низкой воде этот буксир, скорее всего, был бы не в состоянии подойти к дамбе достаточно близко. — Он покачал головой. — Не нравится мне все это.

— Вы полагаете, что злоумышленники получили информацию из Риджквотерстаата?

— Я этого не говорил.

— Я высказал подобное предположение вашему другу Йону де Йонгу. Я сказал, что у террористов есть информатор в Риджквотерстаате.

— Чушь! Это невозможно! В нашей организации? Невероятно!

— Де Йонг сказал примерно то же самое. Но ничего невозможного тут нет. Почему вы думаете, что в Риджквотерстаат нельзя проникнуть? Возьмите, например, британскую секретную службу. Вот уж где секретность возведена в ранг религии. И, тем не менее, к ним просачиваются информаторы, причем не так уж редко. Если уж это случается с ними, при их-то возможностях, то вероятность того, что это может произойти с вами, гораздо выше. Тут не о чем говорить. Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

— Буксир должен блокировать примерно восемьдесят процентов потока воды. Начался отлив. У нас все приготовлено, все под рукой: бетонные блоки, маты, ныряльщики, стальные пластины, быстро схватывающийся бетон. Значит, несколько часов. С технической точки зрения, это несложная работа. Не это меня беспокоит.

Де Грааф кивнул, поблагодарил его и вернулся на свое место рядом с Констелом.

— Оккерсе говорит, что заделать брешь — не проблема. Не сложнее обычных ремонтных работ.

— Я и не думал, что с этим будут какие-то проблемы. Эти негодяи сказали, что ущерб будет минимальным, а у, них слово не расходится с делом. Не это меня беспокоит.

— Оккерсе только что сказал то же самое. Меня беспокоит, что они осуществляют свои акции безнаказанно. Мы в ужасном положении. Вы можете поручиться, сэр, что сегодня вечером мы не получим новой угрозы?

— Нет. Нет смысла гадать, чего добиваются эти люди. В свое время они дадут нам знать. Я думаю" что сейчас бесполезно спрашивать вас, как продвигается расследование.

Де Грааф сосредоточился на раскуривании сигары и ничего не ответил.

На сержанте Вестенбринке был белесый костюм из варенки. Куртка была расстегнута, чтобы было видно яркую гавайскую рубашку. На нем также была кепка, какие носят владельцы барж, и круглое медное кольцо в ухе. Ван Эффен подумал, что по сравнению с теми, с кем Васко приходилось жить, он еще недостаточно разодет, но в то же время одежда его была достаточно вызывающей и по сравнению с ним двое его спутников, сидевших за столом в одной из кабинок «Охотничьего рога», казались столпами респектабельного общества. Один из них, одетый в безупречного покроя серый костюм, был примерно одного возраста с ван Эффеном. Это был смуглый красавец с темными вьющимися волосами и черными глазами. Когда он улыбался, были видны прекрасные зубы. Ван Эффен решил, что это потомок выходцев со Средиземного моря, от которых его отделяло не более двух поколений. Его спутник, невысокий, лысеющий мужчина, был, вероятно, лет на десять или пятнадцать постарше. На нем был скромный темный костюм, на лице — ниточка темных усов, которые были единственной броской чертой его внешности, в остальном совершенно заурядной. Ни один из них не походил на представителей преступного мира. Впрочем, лишь немногие преуспевающие преступники внешне похожи на преступников.

Младший из двоих — он назвался Ромеро Ангелли, и это имя вполне могло быть настоящим, — достал портсигар черного дерева, турецкую сигарету и отделанную золотом зажигалку из оникса. Любой из этих предметов в отдельности показался бы вызывающим в руках многих мужчин, но для Ангелли наличие всех трех предметов было совершенно естественным. Он зажег сигарету и улыбнулся ван Эффену.

— Надеюсь, что вы не сочтете неуместным, если я задам вам несколько вопросов. — У него был приятный баритон и говорил он по-английски. — В наши дни предосторожность не может быть излишней.

— Лично мне предосторожность не мешает каждый день. Если ваши вопросы будут уместны, то, конечно, я отвечу на них. В противном случае не отвечу. Я могу также задать вам несколько вопросов?

— Конечно.

— В вашем положении вы можете задавать больше вопросов, чем я.

— Не понял.

— Как я понимаю, у нас разговор потенциального работодателя с нанимаемым работником. Предполагается, что наниматель может задавать больше вопросов.

— Теперь понял. Я не буду злоупотреблять своим преимуществом. Должен сказать, мистер Данилов, что вы сами больше похожи на нанимателя.

И действительно, у ван Эффена был вид процветающего человека. И к тому же довольно дружелюбного.

— Я не ошибусь, предположив, что вы носите оружие?

— В отличие от вас, мистер Ангелли, я не привык, чтобы обо мне заботились дорогие портные.

— Оружие заставляет меня нервничать. — В обезоруживающей улыбке Ангелли не было ни малейших следов нервозности.

— Оружие заставляет нервничать и меня. Вот почему я его ношу — на случай, если мне встретится человек, который тоже его носит. — Ван Эффен улыбнулся, достал «беретту» из кобуры на плече, вытащил магазин, протянул его Ангелли и положил пистолет на место.

— Помогло ли это вашим нервам? Ангелли улыбнулся.

— Как рукой сняло.

— А напрасно.

Ван Эффен сунул руку под стол и вытащил крошечный автоматический пистолет.

— "Лилипут" — во многих отношениях игрушка, хотя и смертельная в руках того, кто хорошо стреляет с двадцати футов.

Он вынул магазин, протянул его Ангелли и положил пистолет на место.

— Это все. Три пистолета — это уже слишком.

— Не сомневаюсь. — Исчезнувшая на миг улыбка Ангелли снова засияла.

Он подтолкнул оба магазина к ван Эффену.

— Не думаю, что нам сегодня понадобится оружие.

— Конечно. Но кое-что другое нам бы не помешало. — Ван Эффен опустил магазины в боковой карман. — Мне всегда казалось, что разговоры...

— Мне пиво, — сказал Ангелли. — Хельмуту тоже.

— Четыре пива, — подытожил ван Эффен. — Васко, не будешь ли ты так любезен...

Васко встал и вышел из кабинки. Ангелли спросил:

— Вы давно знаете Васко? Ван Эффен задумался.

— Уместный вопрос. Два месяца. А почему вы спрашиваете?

Лейтенанту хотелось звать, задавали ли они тот же вопрос Васко.

— Так, праздное любопытство.

Ван Эффен подумал, что Ангелли не тот человек, который будет задавать вопросы из праздного любопытства.

— Стефан Данилов — это ваше настоящее имя?

— Конечно, нет. Но под этим именем меня знают в Амстердаме.

— Но вы действительно поляк? — сухо и деловито спросил старший мужчина.

Его голос вполне соответствовал его внешности умеренно преуспевающего юриста или бухгалтера. Говорил он по-польски.

— За мои грехи! — Ван Эффен поднял брови. — Это вам, конечно, Васко сказал?

— Да. Где вы родились?

— В Радоме.

— Я знаю этот город, хотя и не очень хорошо. Довольно провинциальный городишко, как мне кажется.

— Я тоже так слышал.

— Вы слышали? Но вы же там жили?

— Четыре года. А в четыре года любой провинциальный город кажется центром вселенной. Мой отец, печатник, уехал оттуда в поисках работы.

— Куда?

— В Варшаву.

— Ага!

— Агакайте себе! — раздраженно сказал ван Эффен. — Вы так говорите, словно вы знаете Варшаву и пытаетесь проверить, знаю ли ее я. Почему, я не могу понять. Вы, часом, не юрист, мистер — не знаю, как вас зовут?

— Падеревский. Я юрист.

— Падеревский. Имя, конечно, вымышленное. Могли бы придумать что-нибудь и получше. Я прав, не так ли? Юрист! Не хотел бы я, чтобы вам довелось меня защищать. Следователь из вас никудышный.

Ангелли улыбался. А Падеревский нет. Он поджал губы. Потом резко спросил:

— Вы, конечно, знаете дворец с оловянной крышей?

— Конечно.

— Где он находится?

— Господи! Да что у нас здесь? Инквизиция? А! Спасибо!

Следом за Васко к столику подошел официант с подносом. Ван Эффен взял кружку с пивом. Поднял ее.

— Ваше здоровье, джентльмены! Дворец, которым вы так интересуетесь, мистер... а, Падеревский, находится рядом с Вислой, на углу Вибрзезе Гданьски и Сласко-Дабровского моста. — Он отпил немного пива. — Если он не переехал, конечно. Я не был там несколько лет.

Падеревского его замечание нисколько не позабавило.

— Дворец культуры и науки?

— На Площади парадов. Он слишком велик.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, он слишком велик для того, чтобы его могли перевезти в другое место. Две или три тысячи комнат — это слишком много. Это просто монстр. Его еще называют свадебным тортом. Но, конечно, у Сталина был дурной вкус в архитектуре.

— У Сталина? — спросил Ангелли.

— Это его личный дар моим и без того многострадальным соотечественникам.

Значит, Ангелли тоже говорит по-польски.

— Где находится варшавский этнографический музей?

— В Варшаве такого музея нет. Он находится во Млосини,46 десяти километрах к северу от столицы. — Голос ван Эффена теперь был таким же резким, как голос Падеревского.

— Где находится Ника? Вы не знаете? А что такое Ника? Вы не знаете? Любой житель Варшавы знает, что так называют монумент «Герои Варшавы». Чем знаменита улица Заменхофа? — Падеревский чувствовал себя все более и более неуютно. Он ничего не ответил.

— Монумент памяти в гетто? Я говорил вам, Падеревский, что юрист из вас никудышный! Любой компетентный юрист, выступающий в качестве защитника или с иском, составляет резюме. Вы этого не сделали. Вы не настоящий юрист. Я совершенно уверен, что вы никогда не были в Варшаве, а просто провели час за изучением газеты или путеводителя. — Ван Эффен положил руки на стол с таким видом, словно собирался встать. — Мне кажется, джентльмены, что мы можем больше не задерживать друг друга. Одно дело отдельные вопросы, и совсем другое — унизительный допрос, проводимый некомпетентным человеком. Я не вижу основания для взаимного доверия. При таком отношении мне не нужны ни деньги, ни работа. — Он поднялся. — Всего хорошего, джентльмены!

Ангелли протянул руку. Он не коснулся ван Эффена, просто жестом удержал его.

— Пожалуйста, сядьте, мистер Данилов. — Возможно, Хельмут и в самом деле переусердствовал. Но разве вам доводилось видеть юриста, который не был бы чрезмерно подозрителен? Хельмут... или мы оба... заподозрили не того человека. Как вы догадались, Хельмут действительно был в Варшаве только один раз, в качестве туриста. Лично я не сомневаюсь, что вы нашли бы дорогу в Варшаве с завязанными глазами.

У Падеревского был такой вид, словно ему хотелось провалиться сквозь землю.

— Это наша ошибка. Мы просим нас извинить.

— Хорошо.

Ван Эффен сел и выпил еще пива.

— Это справедливо.

Ангелли улыбнулся. Ван Эффен подумал, что этот человек почти наверняка двуличный негодяй, хотя и не лишенный обаяния. Очень убедительно прикидывается.

— Теперь, когда вы доказали ваше моральное превосходство, я могу сказать, что мы нуждаемся в вас больше, чем вы в нас.

«Только бы не переиграть», — подумал ван Эффен, улыбаясь ему в ответ.

— Должно быть, вы в отчаянном положении. — Он заглянул в кружку. — Васко, ты не мог бы высунуть, голову из кабинки и подать сигнал SOS?

— Конечно, Стефан, — ответил Васко, по лицу которого было видно, что он испытывает облегчение от такого поворота дела.

Васко сделал, как ему велели, и сел на место.

— Больше никаких допросов, — сказал Ангелли. — Я перейду прямо к делу. Ваш друг Васко рассказал нам, что вы кое-что понимаете во взрывах.

— Васко не отдает мне должного. Я очень много знаю о взрывах. — Он укоризненно посмотрел на Васко. — Никогда бы не подумал, что ты станешь обсуждать друга с незнакомыми людьми.

— Я и не обсуждал. То есть я, конечно, обсуждал. Но я просто сказал, что знаю одного человека с твоей квалификацией.

— Ничего страшного. Как я уже сказал, я понимаю толк во взрывах. Я умею обезвреживать бомбы. Я также умею гасить взрывами пожары на буровых. Но вы бы не стали мной интересоваться, если бы у вас были проблемы с буровыми. Вы бы просто позвонили в Техас, где я учился своему ремеслу.

— Никаких пожаров на буровых, — снова улыбнулся Ангелли. — Но обезвреживание бомб — это другое дело. Где вы учились столь опасному ремеслу?

— В армии, — коротко ответил ван Эффен, не уточняя, в какой именно.

— И вы действительно обезвреживали бомбы? — В голосе Ангелли прозвучало искреннее уважение.

— И немало.

— Вы, должно быть, хороший специалист.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы здесь.

— Я действительно хороший специалист и, к тому же, везучий. Потому что даже для хорошего специалиста любая бомба может стать последней. Немногие саперы благополучно выходят на пенсию. Однако я уверен, что не обезвреженных бомб у вас не больше, чем горящих буровых. Значит, речь идет о взрывах. Экспертов по взрывам в Голландии не так уж мало. Стоит только свистнуть. То, что вы решили обратиться ко мне с такими предосторожностями, означает одно — вы занимаетесь незаконной деятельностью.

— Это так. А вы ею никогда не занимались? Никогда ни в чем таком не участвовали?

— Все зависит от того, кто определяет, что законно, а что нет. Определения некоторых людей отличаются от моих, и они желают выяснить этот вопрос со мной. Эти поборники справедливости порой очень утомительны. Вы же знаете, как говорят британцы: закон — это кость в горле. — Ван Эффен задумался. — По-моему, это неплохо сказано.

— Можно мне деликатно осведомиться, имеют ли эти обстоятельства отношение к тому, что вы поселились в Амстердаме?

— Можете спрашивать. Имеют. Что вы хотите, чтобы я вам взорвал?

Ангелли поднял брови.

— Ну-ну! Вы можете быть довольно прямолинейны! Так же как и дипломатичны!

— Это ваш ответ? Эксперт по взрывам годится только для одного — чтобы взрывать. Вы желаете, чтобы я что-нибудь взорвал? Да или нет?

— Да.

— Тут есть два момента. Я могу взрывать банки, суда, мосты и тому подобное и при этом гарантирую, что вы будете довольны моей работой. Но я не стану участвовать в том, что приведет к увечьям или, тем более, смерти людей.

— Ну, этого мы не стали бы от вас требовать. Это я вам гарантирую. Второе?

— Без лести скажу вам, мистер Ангелли, что вы умный человек. Очень умный, как мне кажется. Такие люди обычно первоклассные организаторы. Но если люди в последний момент ищут помощи у незнакомца в осуществлении замысла, который уже какое-то время был в стадии планирования, — это не очень хорошо характеризует их организованность и профессионализм. Мне так кажется.

— Справедливое замечание. На вашем месте я бы обязательно задал подобный вопрос и испытывал бы обоснованное недоверие. Даю вам слово, что я являюсь членом прекрасно организованной команды. Но вы понимаете, что неудачи случаются и при самом тщательном планировании. Несчастный случай и так далее. Я могу дать вам удовлетворительное объяснение. Но не сейчас. Вы принимаете наше предложение?

— Вы его еще переделали.

— Принимаете ли вы предложение работать в организации, где вы могли бы, по своему выбору, работать постоянно, с очень приличным жалованием плюс комиссионные? Если да, то в ваши обязанности входило бы разрушение некоторых сооружений, которые вам могут быть названы позже.

— Вот это по-деловому! И мне нравится идея комиссионных, каковы бы они ни были. Я согласен. Когда и с чего мне начать?

— Вам придется немного подождать, мистер Данилов. Сегодня у меня небольшая задача — узнать, готовы ли вы, в принципе, работать с нами. И я рад, что вы готовы. Теперь я должен доложить начальству. Очень скоро с вами свяжутся. Завтра. Я в этом уверен.

— Так вы не руководитель этой организации?

— Нет.

— Вы меня удивляете. Такой человек, как вы, — и на вторых ролях... Ну что ж, в таком случае я должен встретиться с руководителем.

— Вы с ним встретитесь, это я вам обещаю.

— Как вы со мною свяжетесь? Пожалуйста, никаких телефонов.

— Конечно, нет. Вы будете нашим курьером, Васко?

— С удовольствием, мистер Ангелли. Вы знаете, как меня найти в любое время.

— Спасибо. — Ангелли встал и подал руку ван Эффену. — Приятно было познакомиться, мистер Данилов. С нетерпением буду ждать нашей завтрашней встречи.

Хельмут Падеревский не пожелал пожать руку ван Эффену.

Когда за ними закрылась дверь, сержант Вестенбринк сказал:

— Мне нужно еще пива, лейтенант.

— Питер. Всегда только Питер.

— Извините. Провал был так близок. Временами лед был уж очень тонок.

— Для опытного лжеца это пустяки. Как это ты создал у них впечатление, что я закоренелый преступник, которого разыскивает полиция?

— Я упомянул, что есть ордер на ваш арест. Но я не забыл подчеркнуть, что по натуре вы человек прямой и честный. Когда имеете дело с преступниками, конечно.

— Разумеется. Но прежде, чем ты получишь свое пиво, мне нужно позвонить. Ну ладно, возьми себе пиво.

Ван Эффен подошел к стойке бара и сказал бармену:

— Генри, если можно, я хотел бы позвонить без свидетелей.

Бармен, он же владелец заведения, был высоким сухопарым мужчиной с желтоватым лицом и грустными глазами.

— У тебя опять проблемы, Питер?

— Нет. Но я надеюсь, что проблемы скоро будут у кое-кого другого.

Ван Эффен прошел в офис и набрал номер.

— Это «Трианон»? Будьте добры, менеджера. Неважно, что он на заседании. Вызовите его. Это лейтенант ван Эффен.

Некоторое время он подождал, потом заговорил снова:

— Чарльз? Сделай мне одолжение, оформи меня так, словно я у вас живу уже две недели. Занеси меня в книгу под именем Стефана Данилова. И, пожалуйста, предупреди дежурных и швейцара. Да, я жду, что обо мне начнут наводить справки. Просто скажи им. Большое спасибо. Я все объясню тебе позже.

Ван Эффен вернулся к столу.

— Я только что зарегистрировался в отеле в качестве Стефана Данилова. Ангелли намеренно не заострял вопрос о том, где я живу, но, можешь быть уверен, один из его людей будет сидеть на телефоне, пока не выяснит, где я остановился; Не сомневайся, если понадобится, он обзвонит все отели и пансионы в городе.

— Значит, Ангелли узнает, где ты живешь — где ты должен жить, — вздохнул Васко. — Хорошо бы и нам знать, где они живут — это могло бы нам помочь.

— Мы это скоро узнаем. За каждым из них начали следить, как только они покинули «Охотничий рог».

Приведя себя в нормальный вид, ван Эффен отправился в газету «Телеграф» и спросил у дежурной, где можно найти помощника редактора, который принял сообщение FFF. Помощник редактора оказался энергичным молодым человеком со свежим лицом.

— Мистер Морелис? — спросил его ван Эффен. — Я из полиции.

— Да, сэр. Вы лейтенант ван Эффен, не так ли? Вы хотите прослушать пленки? Я только сначала хотел сказать вам, что мы только что получили новое сообщение от FFF.

— Да? Полагаю, что мне следует сказать: «Черт побери!». Но меня это не удивляет. Это было неизбежно. Радостные новости, конечно?

— Вряд ли. Первая половина сообщения посвящена самовосхвалению по случаю операции в Текселе. Все произошло именно так, как они и предсказывали. Никто не погиб. Во второй половине сообщения говорится, что завтра в девять утра будет большое оживление в районе канала Нордхолландс, около Алкмара.

— Это также было неизбежно. Я имею в виду не место действия. Вы записали и это сообщение?

— Да.

— Это вы молодец! Могу я их прослушать? Ван Эффен прослушал сообщения дважды. Закончив прослушивать, он сказал Морелису:

— Вы, конечно, слушали эти пленки?

— Даже слишком часто, — Морелис улыбнулся. — Воображал себя детективом" представлял, что вы взяли меня на работу. Но пришел к выводу: работа детектива сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Вам ничего не показалось странным в этих пленках?

— Они все сделаны одной и той же женщиной. Но пользы от этого никакой.

— Что-нибудь необычное в акценте или в интонации? Может быть, какие-то нюансы показались вам необычными?

— Нет, сэр. Но я в этом деле не судья. Я немного туговат на ухо. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы мое суждение было неточным. А что вы можете сказать о пленках?

— Эта дама — иностранка. Откуда она, не имею представления. Никому об этом не говорите.

— Хорошо, сэр. Я, пожалуй, лучше останусь помощником редактора.

— Хорошо, молодой человек. Будьте добры, положите эти пленки в пакет. Я верну их вам через пару дней.

Вернувшись в управление, ван Эффен вызвал к себе дежурного сержанта. Когда тот прибыл, лейтенант, сказал:

— Несколько часов назад я просил двоих: наших людей проследить за Фредом Классеном и Альфредом ван Рисом. Вы в курсе? Может быть, вы знаете, кто этим занят?

— Знаю, сэр. Детективы Войт и Тиндеман.

— Хорошо. Кто-нибудь из них звонил?

— Оба. Меньше двадцати минут назад. Тиндеман сказал, что ван Рис дома и, похоже, не собирается никуда уходить. Классен все еще на дежурстве в аэропорту. Так что пока ничего, сэр.

Ван Эффен посмотрел на часы.

— Я сейчас ухожу. Если кто-нибудь из них позвонит, обязательно свяжитесь со мной, что бы они ни сказали. Я буду в «Диккере и Тиджсе». А после девяти звоните мне домой.

Полковник ван де Грааф происходил из очень древнего и очень богатого аристократического рода и был большим поклонником традиций. Поэтому ван Эффена не удивило, что полковник появился в ресторане, переодевшись к ужину, в костюме, с черным галстуком и с красной гвоздикой в петлице. Его приближение было похоже на приближение короля: он здоровался чуть ли не со всеми, периодически останавливался и грациозно помахивал в сторону столиков, расположенных в стороне от его пути. Говорили, что де Грааф знает всех, кто что-нибудь собой представляет в этом городе. Он определенно знал всех посетителей ресторана. Не дойдя четырех шагов до столика ван Эффена, полковник остановился, словно громом пораженный.

Он потрясение смотрел на девушку, которая поднялась из-за стола, чтобы приветствовать его. Красавица оказала парализующее действие не только на де Граафа, но и на всех мужчин за ближайшими столиками. И это было вполне объяснимо. Девушка была среднего роста, с прекрасной фигурой, в длинном, доходившем ей до середины лодыжек, сером шелковом платье и без всяких украшений. Драгоценности были излишни — на них все равно бы никто не обратил внимания. Внимание привлекало классическое совершенство черт, которое только усиливалось чуть косеньким зубиком, который был виден, когда красавица улыбалась, а улыбалась она почти все время. Эта девушка не была жеманной и пустоголовой соискательницей титула «Мисс Вселенная» или стандартной красоткой, сошедшей с голливудского конвейера. Точеные черты и изящная фигура лишь подчеркивали в ней характер и интеллект. У незнакомки были блестящие рыжевато-каштановые волосы, большие золотисто-зеленые глаза и обворожительная улыбка. Так или иначе, но полковника она обворожила. Ван Эффен прочистил горло.

— Полковник де Грааф, позвольте представить вам мисс Мейджер. Мисс Анну Мейджер.

— Очень приятно, очень приятно. — Де Грааф схватил ее протянутую руку в обе своих и энергично затряс. — Мой мальчик, тебя можно поздравить. Где только ты нашел это поразительное создание?

— Нет ничего проще, сэр. Достаточно просто выйти на темные улицы Амстердама, протянуть руку — и вот она!

— Да, да, конечно. Естественно. — Полковник сам не знал, что он говорит.

Наконец де Грааф понял, что, не сознавая того, непростительно долго держит руку девушки. Полковник неохотно отпустил руку красавицы.

— Замечательно. Совершенно замечательно. — Он не сказал, что именно находит замечательным. — Не может быть, чтобы вы жили в этом городе. Лишь немногое, моя дорогая, ускользает от глаз шефа полиции. Если бы вы здесь жили, я бы не мог вас не знать.

— Я из Роттердама.

— Ну, это не ваша вина. Питер, я не колеблясь скажу, что в Амстердаме нет более потрясающей красавицы. — Он заговорил тише. — Мне следовало бы сказать, что эта юная леди самая красивая женщина в этом городе, но у меня есть жена и дочери, а в этих ресторанах столько ушей. Вы, должно быть, одного возраста с

одной из моих дочерей. Могу я спросить, сколько вам лет?

— Ты уж извини полковника, — вмешался ван Эффен. — Полицейские обожают задавать вопросы. Некоторые" вообще не могут остановиться.

Пока ван Эффен говорил, девушка улыбалась де Граафу и не обращала внимания на слова лейтенанта. Можно было подумать, что он обращается к стене.

— Двадцать семь, — ответила она.

— Двадцать семь — это возраст моей старшей дочери. И все еще мисс Анна Мейджер. Юное поколение голландцев заслуживает презрения — они убогие, отсталые, непредприимчивые. — Де Грааф посмотрел на ван Эффена с таким видом, словно тот символизировал все убожество юного поколения голландцев, потом снова посмотрел на девушку. — Странно. Я никогда вас не видел, но ваш голос кажется мне смутно знакомым.

Полковник посмотрел на ван Эффена и слегка нахмурился.

— Я с нетерпением жду нашего совместного ужина, но... Питер, нам нужно обсудить пару дел наедине.

— Конечно, сэр. Но когда вы предлагали встретиться в семь часов, вы не говорили, что мне нельзя будет присутствовать при вашем разговоре.

— Простите, не понял? Девушка сказала:

— Полковник!

— Да, моя дорогая?

— Вы действительно считаете, что я развратная щлюха, ведьмам и представляю собой отвратительное зрелище? Или вы просто не доверяете мне и поэтому хотите поговорить с Питером наедине?

Полковник сделал шаг вперед, схватил девушку за плечи, потом одной рукой махнул проходившему официанту.

— Джин, пожалуйста. Большую порцию.

— Сию минуту, полковник!

Де Грааф снова сжал плечи девушки. Он пристально вглядывался в ее лицо, вероятно, пытался сопоставить ее с тем существом, которое он встретил в «Ла Караче». Потом покачал головой, что-то пробормотал о каком-то языческом божестве и рухнул на ближайший стул.

Ван Эффен сочувственно обратился к нему:

— Я знаю, сэр, это просто шок. Со мной в первый раз было то же самое. Великолепная актриса! Блестяще владеет гримом, не правда ли? Я не собираюсь вас утешать, но один раз она меня тоже обманула. Однако сейчас на ней нет ничего искусственного — она просто вымыта и причесана. — Лейтенант задумчиво посмотрел на девушку. — Но, конечно, она довольно привлекательна.

— Привлекательна! Ха! — Де Грааф взял у официанта джин и залпом выпил половину рюмки. — Это потрясение. В моем возрасте организм уже нельзя подвергать такому стрессу. Анна? Аннемари? Как мне вас называть?

— Как угодно.

— Анна, моя дорогая, я говорил о вас такие ужасные вещи. Просто невероятно!

— Конечно. Я не поверила, когда Питер передал мне ваши слова.

Ван Эффен махнул рукой.

— Ну, можно сказать, что это был вольный перевод.

— Очень вольный. — Де Грааф благоразумно не стал развивать эту тему. — А почему, черт возьми, девушка вроде вас занимается подобной работой?

— Мне казалось, что это благородная профессия?

— Да, конечно, но я имел в виду другое... Ну...

— Полковник имел в виду, — вмешался ван Эффен, — что ты могла бы стать всемирно известной актрисой или кинозвездой, могла бы стоять во главе парижского салона, могла выйти замуж за американского миллионера — или миллиардера, если тебе так больше нравится. Ну, в крайнем случае, за английского графа. Ты слишком красива, вот в чем беда. Не так ли, полковник?

— Я сам не смог бы лучше выразить эту мысль!

— Господи! — улыбнулась Анна. — Вы не очень высокого мнения об амстердамских девушках! Вы что же, принимаете на работу только уродливых девушек?

Де Грааф улыбнулся впервые за весь вечер.

— Меня не так легко провести. Шеф полиции славится своей проницательностью. Но вы... среди этих жутких кракеров! Одетая, как...

— Как шлюха? Как распутница?

— Если хотите, да. — Он накрыл рукой ее руку. — Это не место для девушки вроде вас. Вы должны бросить это дело. Полиция — не место для вас.

— Но надо же зарабатывать на жизнь, сэр.

— Вам? Вам не нужно зарабатывать на жизнь. Это комплимент.

— Мне нравится то, что я делаю. Казалось, де Грааф ее не слышал. Он смотрел куда-то вдаль. Ван Эффен сказал, обращаясь к девушке:

— Посмотри на полковника. Впадая в транс, он всегда замышляет что-то особенно хитрое.

— Я вовсе не в трансе, — холодно заметил полковник, — как, вы сказали, ваша фамилия?

— Мейджер.

— У вас есть семья?

— О да. Родители, сестры, два брата.

— Братья и сестры разделяют ваш интерес к закону и правопорядку?

— Вы хотите сказать, к полиции? Нет.

— А ваш отец?

— Разделяет ли он мой интерес к полиции? — Девушка улыбнулась так, как мы улыбаемся, вспоминая дорогого нам человека. — Не думаю. Он занимается строительным бизнесом...

— И ваш отец знает, чем вы занимаетесь? Она нерешительно ответила:

— Ну, нет.

— Что вы имеете в виду, говоря «ну, нет»? Он об этом не знает? А почему?

— Почему? — Девушка приготовилась защищаться. — Ему нравится, когда его дети независимы.

— Как вы считаете, ваш папа одобрил бы то, что вы делаете? Одобрил бы, если бы знал, что его любимая дочь общается с кракерами?

— Так вот что такое допрос с пристрастием, да сэр? Я сделала что-то не так?

— Разумеется! Так одобрил бы вас ваш отец?

— Нет.

— Вы ставите меня в затруднительное положение. Мне не нравится, что вы этим занимаетесь. Вам это нравится. А вашему отцу это очень бы не понравилось. Так кого я должен слушать — вас или вашего отца?

— Ну, этот вопрос вряд ли возникнет. Вы же не знаете моего отца.

— Детка!

— Что вы хотите этим сказать? Я не поняла.

— Я знаю вашего отца. И очень хорошо. Мы с ним друзья более тридцати лет.

— Это невозможно! Вы не можете его знать! Вы только что со мной познакомились, вы меня даже не знаете.

Девушка не притворялась. Она действительно была расстроена.

— Это какой-то трюк!

Ван Эффен дотронулся до руки девушки.

— Аннемари! Если полковник говорит, что он друг твоего отца, значит, это так и есть. Продолжайте, сэр.

— Я понимаю. В следующий раз, когда вы будете писать или звонить домой, передайте от меня привет и наилучшие пожелания Дэвиду Джозефу Карлманну Мейджеру.

Девушка широко раскрыла глаза. Потом открыла рот, собираясь что-то сказать, потом закрыла его, повернулась к ван Эффену и сказала:

— Думаю, теперь моя очередь выпить джину. Де Грааф повернулся к ван Эффену.

— В течение многих лет мы с моим другом Дэвидом ходили на яхте, рыбачили, катались на лыжах. Мы даже исследовали с ним Амазонку еще до того, как родилась эта юная леди. Мой друг владеет гигантской строительной компанией. Он также владеет самыми большими в Нидерландах цементными заводами, нефтеперерабатывающими заводами, фирмой по производству электроники, танкерами и Бог знает чем еще!

Полковник передразнил Аннемари:

— "Надо же зарабатывать на жизнь, сэр!" Зарабатывать на жизнь! Жестокий хозяин выгоняет сиротку в холодную снежную ночь!

Он повернулся и посмотрел на остановившегося рядом с ним метрдотеля.

— Добрый вечер. Молодые люди сделают заказ за меня. Но сначала принесите, пожалуйста, джин. — Полковник посмотрел на Аннемари. — Нужно что-нибудь выпить, чтобы успокоиться. Говорят, джин для этого очень хорош.

Метрдотель принял заказ и удалился. Ван Эффен сказал:

— Перед вами сценарий, сэр, и он вам не нравится.

— Мне все это вообще не нравится. Если что-то случится с этой юной леди, ярость Дэвида Мейджера будет ужасной, а тому, на кого она будет направлена; придется совсем плохо. Кроме того, несмотря на маскировку, Анну могут раскрыть. Ты прекрасно знаешь, Питер, что это возможно. Одно неосторожное слово, обмолвка, неосторожный поступок — да мало ли что! Это будет просто подарок судьбы для нищих кракеров, а тем более, для профессионального похитителя. Ее отец заплатит пять, десять миллионов гульденов, чтобы получить ее назад. Как тебе это нравится, Питер?

Лейтенант собрался что-то оказать, но увидел, что рядом с ними остановился официант.

— Лейтенанта ван Эффена к телефону.

Ван Эффен извинился и ушел. Де Грааф спросил:

— А как вам это нравится?

— Так, как это было изложено, — совершенно не нравится. Я не хочу быть дерзкой, сэр, не соглашаясь со своим шефом, но, мне кажется, что вы преувеличиваете опасность. Я занималась подобной работой в Роттердаме в течение нескольких месяцев, и все шло хорошо. Хотя там не было кракеров, но преступный элемент там покруче, чем здесь. Извините, полковник, но мне кажется, что вы сгущаете краски. Я хорошо умею маскироваться, вы должны это признать. У меня есть пистолет. А лучше всего то, что в Амстердаме меня никто не знает.

— Я вас знаю.

— Это другое дело. Питер говорит, что вы всех знаете. И вы должны признать, что вероятность того, что вы знаете моего отца, была очень мала.

— Я мог легко это узнать, А Питер знал?

— Только мое имя. Он не знал, пока вы ему не объяснили. Должна сказать, что лейтенант, кажется, не очень удивлен. — Она улыбнулась. — Конечно, ему это может быть безразлично, или не интересно.

Вы напрашиваетесь на комплименты, моя дорогая!

Она сделала протестующий жест, но полковник взял ее за руку.

— В вашем случае безразличие невозможно. Лейтенант очень заботится о людях. Но это не значит, что он это показывает при каждом удобном случае. Питер выработал в себе эту привычку. Я уверен, что он о вас не знал. И я также уверен, что Жюли знает, кто вы.

— А, Жюли! Ваша самая любимая женщина во всем Амстердаме!

— Теперь у меня две самых любимых женщины в Амстердаме! С обычными оговорками, конечно,

— Разумеется. Ваша жена и две дочери.

— Конечно. Не увиливайте. Вы большая мастерица увиливать, переводить разговор на другую тему. И не смотрите на меня большими невинными глазами.

— Жюли действительно знает. Как вы догадались, сэр?

— Потому что я знаю Жюли. Потому что она умна. Потому что она женщина. Живя рядом с вами, Жюли могла заметить то, чего не видели другие. Одежда, украшения, личные вещи — все то, чего нет у обычной работающей девушки. Я не имею ничего против того, чтобы Жюли знала, она никому не скажет. Я уверен, что Жюли не сказала брату. Вам нравится там жить?

— Очень. И мне очень нравится Жюли. Мне кажется, что я ей тоже нравлюсь. Я имею честь спать в комнате, в которой прежде жил Питер. Кажется, он переехал лет шесть назад. — Она нахмурилась. — Я спрашивала Жюли, почему он переехал. Я уверена, что не из-за ссоры — они явно обожают друг друга. И все же она мне не сказала. Просто велела спросить у Питера.

— Вы его спрашивали?

— Нет, — Аннемари решительно покачала головой, — мы не задаем лейтенанту личных вопросов.

— Я согласен с тем, что Питер производит такое впечатление. Но он не такой уж недоступный. Его переезд — не секрет, он переехал, потому что женился на Марианне. Она была самой красивой девушкой в Амстердаме, не боюсь этого сказать, хотя она и была моей племянницей.

— Она ваша племянница?

— Была ею. — Де Грааф помрачнел. — И даже в то время Питер был самым лучшим, самым способным полицейским в городе. Он лучше, чем я, только ради всего святого, не говорите ему об этом. Питер выявил особо опасную банду, специализировавшуюся на шантаже и пытках. Это были четыре брата Аннеси. Один Бог знает, где они взяли такое имя. Двоих из них Питер засадил на пятнадцать лет. Остальные двое исчезли. Вскоре после того, как двое братьев были осуждены, кто-то, скорее всего один из оставшихся на свободе братьев, подложил бомбу в катер Питера, на котором он ездил по выходным. Бомба была связана с зажиганием — точно так же был убит лорд Монтбаттен. Случилось так, что в те выходные Питер не был на катере. На нем были Марианна и двое их детей.

— Господи Всевышний! — Девушка сцепила руки. — Как ужасно! Как отвратительно!

— Каждые три месяца лейтенант получает почтовую открытку от братьев Аннеси. Никаких сообщений. Просто изображение виселицы и гроба, напоминание о том, что дни его сочтены. Очаровательно, не правда ли?

— Ужасно! Просто ужасно! Это должно его страшно беспокоить. Подобное беспокойство может свести человека в могилу. Это значит, что ложась спать, человек не знает, встанет ли он завтра утром.

— Я не думаю, что лейтенант так уж сильно беспокоится из-за этого, во всяком случае, он никогда этого не показывает. И я совершенно уверен, что спит Питер хорошо. Однако именно по этой причине — хотя он никогда не упоминает об этом — ван Эффен и не живет вместе с Жюли. Не хочет, чтобы она была рядом, когда в его окно влетит бомба.

— Что за жизнь! Почему бы ему не эмигрировать куда-нибудь и не жить под вымышленным именем?

— Бели бы вы знали Питера ван Эффена так, как знаю его я, вам бы и в голову не пришло задать подобный вопрос. Анна, у вас очаровательная улыбка. Позвольте мне полюбоваться ею еще раз.

Девушка слегка улыбнулась и озадаченно посмотрела на него.

— Я вас не поняла.

— Он возвращается. Давайте посмотрим, насколько вы хорошая актриса.

И действительно, когда ван Эффен вернулся за столик, Анна улыбалась. Казалось, не было на свете человека, который чувствовал бы себя более непринужденно, чем она.

Но когда девушка посмотрела на Питера и увидела выражение его лица, точнее, отсутствие всякого выражения на его лице, улыбка ее угасла.

— Ты готов испортить нам ужин, не так ли, Питер? — покачал головой де Грааф. — А мы заказали такую замечательную еду!

— Не совсем. — Ван Эффен слегка улыбнулся. -Может, обойдемся без третьей бутылки бордо или бургундского, а может, и без второй. Позвольте мне кратко ввести вас в курс событий сегодняшнего дня. Да, сэр, я выпью немного вина, это поможет мне немного расслабиться. Итак, сегодня мне предложили работу. Причем я совершенно уверен, что предложенного жалованья

мне в полиции никогда не получить. Я должен буду что-то взорвать. Что именно, я не знаю. Это вполне может оказаться амстердамский или роттердамский банк. Это может быть судно, мост, баржа, казармы — что угодно. Мне пока не сказали.

Как вы знаете, Васко сегодня привел этих двух типов в «Охотничий рог». Оба выглядели как обеспеченные, респектабельные горожане. Впрочем, преуспевающие преступники редко выглядят как преступники. Поначалу и я, и они вели себя очень недоверчиво, ходили вокруг да около, не спеша обменивались ударами, стараясь узнать побольше, а сказать поменьше. В конце концов, мне было сделано конкретное предложение, и я его принял. Друзья Васко сказали, что доложат своему начальству и обязательно свяжутся со мной завтра и завтра же сообщат мне подробности о работе, которую предстоит выполнить, а также обещанную награду. Васко предстояло быть моим курьером. Так что мы, как истинные джентльмены, пожали друг другу руки и разошлись с выражением доброжелательности и взаимного доверия.

На некотором расстоянии от «Охотничьего рога» моих собеседников поджидали посланные мною две пары «хвостов». Мне только что сообщили...

— Значит, с выражением доброжелательности и взаимного доверия? — переспросила Аннемари. Де Грааф махнул рукой.

— Мы, в нашей профессии, привыкли фигурально выражаться. Продолжай, Питер!

— Я получил информацию от своих людей. — Первая пара сообщила, что они потеряли Ангелли и Падеревского — так себя называли мои собеседники.

— Господи! — воскликнул де Грааф. — Ангелли и Падеревский! Известный промышленник и знаменитый пианист! Ну разве они не оригиналы?

— Я тоже так подумал. Мне доложили, что группа наблюдения потеряла их в транспортной пробке. Говорят, не смогли их отыскать. Утверждают, это чистая случайность. Но меня гораздо больше удивляет сообщение о второй паре наблюдателей. И «удивляет» — это еще слабо сказано.

— "О второй паре"? Не «от второй пары»?

— О второй паре. Они были найдены в темном переулке. Ребята едва смогли позвать на помощь. Они были в полубессознательном состоянии. Оба не могли передвигаться и испытывали страшные мучения. У них раздроблены коленные чашечки. Подобный знак используется на Сицилии и в некоторых американских городах, чтобы показать, что кому-то не понравилось, что за ними следят и что те, кто следил, некоторое время, если не навсегда, не смогут этим заниматься. Колени ребят не были прострелены, нет, здесь использовались железные прутья. Сейчас обоих пострадавших оперируют. Они не смогут ходить еще много месяцев и уже никогда не смогут ходить нормально. Очень мило, не так ли, сэр? Это что-то новенькое в нашем городе. Надо полагать, что на нас надвигается американская культура.

— Покалечены? — спросила Аннемари едва слышным шепотом. — Калеки на всю жизнь? Как же ты можешь шутить?

— Извини! — Ван Эффен увидел, что она побледнела, и пододвинул к ней рюмку.

— Выпей! Я тоже выпью. Разве я шучу? Уверяю тебя, что я в жизни не был так далек от смеха. К тому же это вовсе не американская практика, сэр. Подобный обычай стал в последние два-три года популярен в Северной Ирландии.

— Следовательно, двух других преследователей просто сбили со следа, и ничего случайного в этом не было. — Де Грааф отпил немного бордо.

Казалось, что жуткая новость не слишком его расстроила, потому что он звучно почмокал губами, оценивая вкус вина.

— Прекрасно! Как видно, наши друзья люди опытные. Умеют действовать, умеют и ускользать. А потом залягут на дно. Да. Ну, не все потеряно.

Девушка почувствовала, как по ее телу прокатилась дрожь.

— Я знаю, что это глупо с моей стороны, но, боюсь, буду не в состоянии ничего съесть.

— Может быть, завтра кроты покинут свои норки, — сказал ван Эффен. — Я все еще надеюсь, что они сдержат свое обещание и свяжутся со мной.

Аннемари смотрела на него невидящим взглядом.

— Ты, должно быть, сошел с ума! — Казалось, девушка искренне удивлена. — Твои новые друзья тебя также обработают, а то и убьют, либо вообще не придут. Изувечив этих двух ребят, негодяи могли проверить, кто они, и узнать, что те были полицейскими. У пострадавших могло оказаться что-либо, указывающее на их принадлежность к полиции, даже оружие. У них было оружие?

Ван Эффен кивнул.

— В таком случае преступники знают, что ты полицейский, потому что за ними следили от самого «Охотничьего рога». Тебе что, хочется покончить жизнь самоубийством?

Девушка дотронулась до запястья де Граафа.

— Вы не должны ему этого разрешать, сэр. Его же убьют!

— Ваша забота делает вам честь, — раздался голос ван Эффена.

Казалось, ее мольба его нисколько не тронула.

— Но нет никаких оснований для беспокойства. Эти негодяи не могут знать, что именно я устроил за ними слежку. Они могли заметить наших ребят не сразу после того, как покинули «Охотничий рог», и вовсе не связывать слежку со мной. Это первое. А второе — хотя полковник и является другом твоего отца, это еще не дает право дочери твоего отца давать советы полковнику. Ты только начала работать. И уже пытаешься давать советы шефу полиции. Если бы это не было так самонадеянно, это было бы смешно!

Девушка посмотрела на него. В глазах ее была такая боль, словно ее ударили. Она опустила глаза к скатерти. Де Грааф посмотрел на ван Эффена, покачал головой и взял руку девушки в свою.

— Ваша забота действительно делает вам честь. В самом деле. Но она же говорит о том, что вы невысокого мнения обо мне. Посмотрите на меня.

Аннемари посмотрела на него. Ее золотисто-зеленые глаза были мрачными и встревоженными.

— Ван Эффен абсолютно прав. Лис нужно выманить из норки, и в настоящий момент у нас нет другого способа это сделать. Поэтому Питер пойдет, причем с моего согласия, хотя я никогда не стал бы ему приказывать. Господь с вами, детка! Неужели вы думаете, что я использую его как живую наживку? Отдаю, как ягненка, на заклание? Приманиваю тигра связанной козочкой? Даю слово, моя девочка, что если эта встреча вообще состоится, то не только «Охотничий рог», но и весь прилежащий район будет кишеть переодетыми полицейскими, не заметными для нечестивцев. Питер будет там в полной безопасности, словно в божьем храме.

— Я понимаю. Это было глупо с моей стороны. Я прошу вас меня простить.

— Не обращай внимания на утешительные слова полковника, — посоветовал ван Эффен, — меня наверняка изрешетят пулями. Полицейскими пулями. Если только им заранее не объявят, что я переодетый полицейский. По иронии судьбы, они могут застрелить не того человека. На мне будет тот же костюм, что и прежде. Главное, дать им сосредоточиться на черной перчатке. Тогда они могут быть уверены, что это я. К столику подошел официант.

— Извините, лейтенант, вас опять к телефону. Ван Эффен вернулся через две минуты.

— Ну, ничего удивительного. Абсолютно ничего. Снова FFF. Загадочное сообщение. Нет никаких сомнений, что террористы начали кампанию по деморализации общества. Они сообщают, что возможны некоторые разрушения на канале Нордхолландс завтра, в 9.00 в районе Алкмара, но они этого не гарантируют. Все, что обещают нам злоумышленники, — это оживленная деятельность в этом районе.

Де Грааф спросил:

— Это все?

— Все. Я понимаю. Это кажется бесцельным и бессмысленным. Чего же, черт возьми, они теперь добиваются?

— Их поступок вовсе не бессмысленный. Просто такова их цель — заставить нас гадать и беспокоиться о том, что же теперь нужно FFF. Эти люди хотят создать атмосферу неуверенности, замешательства. Хотят нас деморализовать. Как мне кажется, действуют они правильно. Что же касается FFF, сэр, то мне хотелось бы узнать, как вам понравилось ваше путешествие в Тексел?

— Напрасная трата времени. Как ты и предсказывал, меня сопровождала компания старух.

— Вы ведь не собираетесь быть в Алкмаре завтра в девять утра?

— Я как раз собираюсь побывать в Алкмаре завтра в 9.00. А что мне остается делать? Рыскать вокруг и хватать всех, кто покажется подозрительным? Например тех, кто слоняется в районе места преступления?

— Это ничего не даст. У вас ведь есть друзья в университете, да, сэр? В частности, на филологическом факультете?

Полковник сказал Аннемари:

— При этом неожиданном переключении на другую тему мне следует сделать удивленный вид и спросить: «Что, черт возьми, ты имеешь в виду?» — Полковник посмотрел на ван Эффена. — Зачем, черт возьми, тебе это понадобилось?

— Сегодня, в начале вечера, я слушал в «Телеграфе» пленки FFF. Все сообщения сделаны женским голосом. Мне кажется, это голос молодой женщины. Я уверен, что она не голландка.

— Интересно. Даже очень. Вернемся к нашим загадочным иностранцам. У тебя есть какие-нибудь догадки, из какой страны может быть родом эта леди?

— В том-то и беда, сэр. Я, конечно, говорю на нескольких языках, но меня никак нельзя считать ученым-лингвистом. Местные акценты, нюансы, произношение — всего этого я не знаю.

— И ты считаешь, что люди из университета могут помочь?

— Есть некоторый шанс, сэр. Как вы говорили, нужно использовать все возможности. Пленки у меня в управлении.

— Я сделаю все возможное. Можешь уже начинать подниматься, Питер. Этот надоедливый официант опять идет к нам.

Ван Эффен встал, быстро поговорил с официантом и ушел. Вернувшись на место, он сказал:

— Противник зашевелился, сэр. Это из моего отеля «Трианон». Сообщение, конечно же, передали через управление.

Полковник терпеливо выслушал его, потом спросил:

— И как давно ты там остановился, лейтенант? Тебе пришлось выехать из собственной квартиры?

— В регистрационной книге отмечено, что я живу там уже две недели. Я обо всем договорился сегодня в пять часов дня.

— О Господи! Подделываешь регистрационные книги! Это же подсудное дело!

— Меня сейчас нельзя арестовывать. Ромеро Ангелли и его сообщники наверняка провели немало времени на телефоне, выясняя, где я остановился. Они даже установили наблюдение за отелем — маленький старый «фиат». За ними следит мой человек. Я не могу их разочаровать. Мне нужно показаться там сегодня вечером.

— Ты, похоже, ведешь активную жизнь, — заметил полковник, — полагаю, что ты не собираешься проводить там ночь?

— Ваше предположение верно, сэр. Я поставлю машину позади отеля. Потом я войду через парадный вход отеля, выйду через черный ход и поеду домой. Одна суета, и ничего больше.

— Некоторое неудобство лично для тебя. Ничего не скажешь, ты сегодня очень популярен!

Ван. Эффен посмотрел на подходившего официанта, вздохнул, быстро поговорил с ним и пошел к телефону.

— Тот же противник снова подает признаки жизни, — сообщил он по возвращении.

— А, бренди! Спасибо, сэр! На этот раз звонил сержант Вестенбринк — Васко. Его сообщение, мне, конечно, передали через управление. С ним связался Ангелли. Велел передать, что мои новые друзья хотели бы встретиться со мной завтра, в одиннадцать утра. В том же месте. Это может означать одно из двух.

— Я знаю, что это значит, — ответил де Грааф. — Либо они знают, кто мы, либо нет. Вполне возможно, что эти люди не знают, что за ними следили с того момента, как они покинули «Охотничий рог». С другой стороны, вполне возможно, что они знают, что за ними следили. В таком случае преступники хотят с тобой встретиться с одной целью — чтобы выяснить, как много ты знаешь и какую опасность ты для них представляешь. Самое лучшее для них — это исключить подобную опасность. Думаю, что твои друзья постараются это сделать очень аккуратно. Если они тебя подозревают и если подозревают, что и ты их подозреваешь, то это значит, что эти люди очень умны. Но в этом случае надо было бы ожидать, что они предложат тебе встретиться на нейтральной территории. Конечно если преступники заподозрят, что ты переодетый полицейский или агент, работающий на полицию, то в таком случае, они должны автоматически предположить, что «Охотничий рог» под колпаком у полиции. С другой стороны, устроить встречу в другом месте значило бы дать понять, что твои приятели знают о тебе. — Де Грааф вздохнул. — Все слишком сложно. Все сделано для того, чтобы посеять смущение и заставить подозревать всех и вся. Может быть, они берут уроки у FFF. Или наоборот. Еще бренди, Питер? Нет? В таком случае я предлагаю на этом закончить. Мне кажется, что завтра у нас будет длинный день. У тебя есть какое-нибудь специальное задание для этой юной леди на завтра?

— Я придумаю ей что-нибудь посложнее. А пока нет.

— Гм! — задумчиво произнес де Грааф. — Вас, Аннемари, конечно же, часто видели в компании сержанта Вестенбринка.

Девушка улыбнулась.

— Я думаю о нем только как о Васко. — Да, конечно. Нам приходится беседовать, и лучше всего делать это открыто. Да это и проще.

— Конечно. Значит, вы приходите и уходите, когда считаете нужным?

— Разумеется. В этом все дело. Никаких определенных часов, никаких правил, никаких ограничений. Вы ведете себя, как вам нравится. Вы свободны, как ветер.

— И если вы будете отсутствовать в течение одного-двух дней, это не вызовет подозрений?

— Нет. — По ее голосу было видно, что она хочет о чем-то спросить, но не решается. — Я должна сама догадаться, к чему вы клоните, сэр?

— Вы для этого достаточно умны. Вам просто не хватает подготовки и опыта. Иначе у вас был бы такой же дьявольски изобретательный ум, как у лейтенанта ван Эффена. И вы бы стали такой же жутко подозрительной. Надеюсь, что с вами этого не случится.

Аннемари слегка покачала головой. Потом она вопросительно посмотрела на ван Эффена, который сказал:

— Как ты понимаешь, полковник прав.

— Я не знаю. Я чувствую, что он прав, но не знаю, в чем. Если вы решили надо мной посмеяться, то я не думаю, что это справедливо.

— Мы не собираемся над вами смеяться, Аннемари. Нам вовсе не доставляет удовольствия дразнить и унижать людей. Вот смотрите. Здесь все дело в связях. Вероятность того, что Ангелли знает о нас и что-то замышляет, примерно пятьдесят процентов. В таком случае Васко находится под подозрением, потому что он представил меня им. А из-за того, что всем известны ваши приятельские отношения с Васко, вы тоже попадете под подозрение.

— Полковник предлагает тебе отсидеться день-два. В зависимости от того, как далеко все зашло. У меня есть предчувствие, которое я не могу логически объяснить, что события будут развиваться очень быстро. Нам с полковником очень не нравится мысль о том, что ты можешь попасть в руки этих людей. Вспомни этих двух детективов, отправившихся проследить. Подумай, как им не повезло. Мы уже знаем, что наши противники безжалостны, им все равно, какую боль они причинят другим людям. Им это может даже нравиться. А каково тебе было бы попасть к ним в руки? Они могут тебя пытать. Я вовсе не пытаюсь тебя испугать. То, что я говорю, вполне возможно.

— Я тебе уже говорила, что я не очень смелая, — тихо ответила девушка.

— А потом они узнают, кто попал к ним в руки. О, они будут на седьмом небе! Какой замечательный козырь для шантажа, да еще в дополнение к другим козырям, о которых мы не знаем. Ты можешь потерять на этом здоровье, не говоря уже о том, что поставишь нас в исключительно трудное положение.

— Я не мог бы изложить это лучше, — поддержал лейтенанта де Грааф.

Аннемари слабо улыбнулась.

— Я трусиха, и я сделаю, что мне прикажут.

— Не прикажут, дорогая моя, не прикажут, — сказал ей де Грааф. — Вам просто предлагают.

— Мне кажется, что это хорошее предложение. Где я должна пробыть все это время?

— У Жюли, конечно, — ответил ван Эффен. — Ненавязчивая вооруженная охрана будет поблизости, но останется незаметной. Но прежде, чем обречь тебя на затворничество, мне хотелось бы, чтобы ты кое-что для меня сделала.

— Да, конечно.

— Я хочу, чтобы ты утром сходила к Васко. Расскажи ему о том, что мы рассказали тебе, и вели ему исчезнуть. Я знаю, куда он исчезнет, и свяжусь с ним, когда это можно будет сделать безопасно.

— Я это сделаю. — Девушка немного помолчала. — Когда ты попросил меня кое-что для тебя сделать, я ответила согласием, но сейчас я жалею об этом. Я просто дрожу от страха.

— Мне так не кажется. По мне, так ты выглядишь просто замечательно. Но на тебя там могут напасть, а твои галантные друзья-кракеры сделают вид, что ничего не видели. Они бросят тебя в беде.

— Да, конечно.

— В преступном мире это нормально. Мы привыкли к подобной несправедливости, не правда ли полковник? Но ничего с тобой не случится. Ты будешь под наблюдением каждую секунду. Верный лейтенант ван Эффен, должным образом замаскированный, разумеется, не в том наряде, в котором я был в «Охотничьем роге», и, конечно, со своим обычным арсеналом. Кстати сказать, полковник, как вы думаете, может, мне стоит взять третий пистолет на встречу с Ангелли? Они уже знают, что...

— Они уже знают, что ты носишь два пистолета, поэтому они, конечно, не подумают, что у тебя может. быть третий! Это, должно быть, отражено в твоей книге... — сказал полковник.

— Конечно, нет. Зачем же вкладывать подобные мысли в голову преступников? Да, конечно, именно это я и хочу сделать. Так что, Аннемари, никаких проблем у тебя не будет. В любой момент времени я буду не далее пяти метров от тебя.

— Это хорошо. Но ты наговорил столько неприятных вещей! Такое впечатление, что на меня могут напасть в любую минуту, пока я буду добираться отсюда к дому Жюли.

— Вовсе нет. Не беспокойся. Я доставлю тебя туда в полном порядке и с комфортом в моем собственном лимузине.

— В лимузине! С комфортом! Бог мой! — Полковник заботливо взглянул на девушку. — Надеюсь, вы не забыли свою надувную подушку?

— Не поняла, сэр?

— Скоро поймете.

Они вышли из ресторана и пошли по улице к машине полковника, которая, как всегда, была припаркована в неположенном месте. Полковник поцеловал девушку с видом любящего дядюшки, пожелал ей спокойной ночи и забрался в свой сверкающий «мерседес». На заднее сиденье. У полковника, конечно же, был личный шофер.

Аннемари сказала:

— Теперь я понимаю, что имел в виду полковник, когда говорил о надувной подушке.

— Пустяковое неудобство! — сказал ван Эффен. — Я велю отремонтировать сиденье. Таков приказ. Полковник жалуется.

— Но полковник и в самом деле любит комфорт, не правда ли?

— Ты могла заметить, что он создан для комфорта.

— Он очень добр, не правда ли? Добр, галантен и заботлив.

— Нетрудно проявлять подобные достоинства, когда объект твоей заботы красив, как ты!

— У тебя очень милая манера выражать свои мысли, лейтенант!

— Да, очень.

Девушка некоторое время молчала, потом сказала:

— Но ведь он сноб, не правда ли? Жуткий сноб!

— Для поддержания дисциплины я должен сурово поговорить с тобой. Не думай, что прощу тебе, а тем более не рассчитывай, что я соглашусь с твоими клеветническими заявлениями в адрес шефа полиции.

— Это вовсе не клевета. Я просто наблюдательна. Не могу же я контролировать каждое сказанное слово. У нас все же открытое общество. Или нет?

— Ну-ну!

— Ну же, продолжай! Скажи мне что-нибудь вроде «это сказано сгоряча» или что-нибудь в том же духе.

— И не собираюсь. Ты так же не права, обвиняя его в снобизме, как и восхваляя добросердечие Артура.

— Артура?

— Это имя нашего шефа. Он им никогда не пользуется. Я никогда не мог понять почему. У меня оно вызывает ассоциации с королем Артуром. Конечно, полковник добр и заботлив. А также крут, жесток и проницателен. Именно поэтому он то, что он есть. Он ни в коем случае не сноб. Снобы делают вид, что они то, чем они не являются. Он происходит из очень древнего аристократического и очень богатого рода. Поэтому я никогда не пытаюсь отобрать у него счет в ресторане и заплатить по нему. Наш полковник родился с сознанием, что он не такой, как все. На все сто процентов. Ему никогда не приходит в голову усомниться в этом. При этом де Грааф считает себя чуть ли не олицетворением демократии.

— Крут он или сноб, но мне он нравится, — решительно заявила девушка.

— Как ты могла заметить, у Артура есть подход к дамам. Особенно, когда он не на службе, как сегодня.

— А ты всегда на службе? И я тоже?

— Никогда не думал об этом. Но подумаю.

— Ты очень любезен.

Девушка замолчала и не возобновляла разговор до конца пути. Говорил один ван Эффен. Он позвонил в управление и вызвал вооруженного охранника в дом своей сестры.

Было нетрудно понять, почему де Грааф сказал, что Аннемари и Жюли — его две самые любимые женщины во всем Амстердаме. Жюли ван Эффен была непросто хорошенькой — она обладала умом и обаянием. У этой девушки были тонкие черты лица, блестящие черные волосы и лукавые глаза. Но больше всего привлекал внимание ее смеющийся рот. Казалось, она всегда была в хорошем настроении и очень доброжелательно относилась к людям. И только сталкиваясь с несправедливостью и жестокостью, Жюли приходила в ярость. За привлекательной внешностью девушки скрывался недюжинный интеллект, довольно неожиданный в таком прелестном создании. Кабинет министров обычно не нанимает глуповатых секретарей, а Жюли как раз была секретарем кабинета министров. Она была доверенным лицом, человеком, который умеет хранить тайны и на которого можно положиться.

Жюли была очень гостеприимна. Как только гости вошли, ей тут же захотелось чем-нибудь их угостить. Было нетрудно поверить, что при всех своих многочисленных талантах она является, к тому же, первоклассным поваром. Жюли тут же предложила гостям сэндвичи и перестала их уговаривать, только когда они сказали, что недавно ели.

— Так вы были в «Диккере и Тиджсе»? Ну, полиция всегда умела о себе позаботиться! Работающей девушке приходится обходиться селедкой, брюссельской капустой и колбасой.

— У конкретной работающей девушки есть министерская столовая. Как мне говорили, это просто рай для гурманов. Полицейских, конечно же, туда не пускают. У Жюли, увы, совсем нет силы воли, вы только посмотрите!

На самом деле у Жюли была просто прекрасная фигура. Она с высокомерным презрением отнеслась к этому подтруниванию и удалилась на кухню, чтобы приготовить кофе со шнапсом, мимоходом взъерошив брату волосы.

Аннемари посмотрела ей вслед, потом повернулась к ван Эффену и улыбнулась.

— Кажется, она легко может обвести тебя вокруг пальца!

— В любой момент! — весело ответил ван Эффен. — И, увы, она это знает. Озорница! Однако я должен кое-что тебе показать, на случай, если ты останешься дома одна.

Он подвел девушку к картине на стене и немного сдвинул картину в сторону. В стену, на одном уровне с обоями, была вмонтирована красная кнопка.

— Эту кнопку называют кнопкой нападения. Если тебе кажется, что ты в опасности, или ты об этом только догадываешься, или просто чувствуешь опасность, нажми эту кнопку. Патрульная машина прибудет через пять минут.

Аннемари хотелось обратить все в шутку.

— Каждой домохозяйке в Амстердаме нужно иметь такую кнопку.

— В Амстердаме сотня тысяч домохозяек, так что это будет дороговато.

— Конечно! — Она посмотрела на него, и ей расхотелось улыбаться. — Я всего несколько раз была вместе с тобой и Жюли, но надо быть слепым, чтобы не видеть, что ты обожаешь свою младшую сестричку.

— Тсс! Мне ничего не остается, как только вздыхать. Неужели это так очевидно?

— Я не закончила. Ты ведь установил эту кнопку не только потому, что ты ее любишь? Она в опасности, да?

— В опасности? — Он так крепко схватил девушку за плечи, что Анна поморщилась. — Извини! — Он ослабил хватку. — Откуда ты знаешь?

— Ну, так в опасности, да?

— Кто тебе сказал? Жюли?

— Нет.

— Полковник?

— Да. Сегодня вечером.

Она внимательно посмотрела на него.

— Ты ведь не сердишься?

— Нет. Я не сержусь. Просто я встревожен.

— Жюли знает об опасности?

— Конечно.

— А об открытках?

Лейтенант задумчиво посмотрел на нее. Выражение его лица не изменилось, когда Аннемари положила руки ему на плечи, словно собираясь его потрясти, чтобы добиться ответа. Что было довольно глупо, потому что ван Эффен был очень крепок.

— Ну, так знает она или нет?

— Да. Ей было бы трудно не знать об этом. Открытки приходят на этот адрес. Так братья Аннеси пытаются меня достать.

— Господи! Но это ужасно! Как же Жюли может быть такой счастливой? — Аннемари прижалась лбом к его плечу, словно неожиданно почувствовала усталость. — Как ей это удается?

— Ну, как в старой пословице: «Лучше смеяться, чем плакать». Ты ведь не собираешься плакать, правда?

— Нет.

— Старая пословица не совсем применима к этому случаю. Сестра всегда была счастливым ребенком. Только теперь это требует от нее некоторых усилий.

Вошла Жюли с подносом. Она резко остановилась и прочистила горло.

— Уже не слишком рано... — Она поставила поднос. — Я надеюсь, что глухота — явление временное. — Девушка замолчала, и на ее лице появилось озабоченное выражение.

Жюли быстро подошла к Аннемари и ласково повернула к себе ее голову.

— Ну конечно, слезы. Полные глаза слез. — Она достала из-за манжеты кружевной платочек.

— Что же этот грубиян тут натворил?

— Этот грубиян ничего не натворил, — мягко заметил ван Эффен, — Аннемари все знает, Жюли. О Марианне, детях, о тебе и обо мне, об Аннеси.

— Я знаю, Аннемари, это шок. Тем более, все разом. Я узнавала об этом постепенно. Пойдем, у меня есть верное средство. Двойной шнапс в кофе, — сказала Жюли.

— Ты очень добра. Извините меня! — сказала Аннемари и вышла из комнаты.

— Ну! — требовательно произнесла Жюли. — Разве ты не видишь, что ты наделал?

— Я? — искренне удивился ван Эффен. — Что, по-твоему, я должен теперь делать? Это все полковник...

— Дело не в том, что ты сделал. А в том, чего ты не сделал. — Она положила руки на плечи брата. Голос ее стал совсем тихим. — Ты не видишь.

— Я не вижу? Чего я не вижу? — осторожно спросил ван Эффен.

— Ты просто клоун! — покачала головой Жюли. — В глазах, в лице Аннемари отражается ее сердце. Эта девушка влюблена в тебя.

— Что? Ты с ума сошла! Это чушь!

— Мой любимый, мой умный братец! Можешь мне не верить. Просто предложи ей выйти за тебя. Тебе ничего не стоит получить специальное разрешение — ты его получишь в мгновение ока и к полуночи будешь женат.

Ван Эффен озадаченно посмотрел на сестру.

— Как всегда, почти уверена в своей правоте!

— Нет. Я не почти, я абсолютно уверена.

— Но она меня едва знает.

— Я знаю. Действительно, ты встречался с ней всего лишь... сколько? Двадцать, тридцать раз... — Она покачала головой. — Опытный следователь, автор книг по психологии, человек, которому достаточно одного взгляда, чтобы проникнуть в самые потаенные секреты... Сто процентов теории, нуль практики.

— Тебе хорошо говорить. Ты у нас специалист, даешь советы по поводу семьи и брака! Или по поводу сватовства? Ха! Не меньше шести предложений руки и сердца — а могло бы быть и все двадцать, как я понимаю, — и всем отказ. Да, ты человек опытный.

— Не пытайся сменить тему, — мило улыбнулась ему сестра. — Да, конечно, у меня есть опыт. Но я их не любила. А она тебя очень любит. Хотя я не совсем понимаю почему.

— Выпью-ка я шнапса. — Ван Эффен открыл стоявший рядом буфет.

— Я только что принесла кофе со шнапсом.

— Сначала мне нужен шнапс, потом кофе со шнапсом.

— Может, тебе нужен психиатр? Из-за чего, по-твоему, она расстроилась?

— Просто Аннемари мягкосердечная, вот и все.

— Из вас получится идеальная пара. У нее мягкое сердце. У тебя размягчение мозгов. — Жюли взяла голову брата обеими руками и посмотрела ему в глаза. — Лейтенант-детектив с глазами ястреба. Что тебе нужно, так это очки. Ведь ты не уловил намек? И не раз!

— Какой намек?

— О Господи!

— У тебя усталый взгляд человека, за которым гонятся. Ты сейчас больше похож на преступника, чем на полицейского. Какой намек? Женись на ней! «Я бы не женился на ней, даже если бы она была последней женщиной на земле» — таков должен быть ответ на этот намек. Стандартная реакция, я полагаю, — она снова улыбнулась. — Но ты, конечно, не стандартный!

— Заткнись, а?

— Хорошо мотивированный ответ. — Жюли села и взяла чашку с кофе. — Умственная близорукость. Думаю, это неизлечимо.

— Ну, я не знаю. Я уверен, что ты найдешь ответ. — Теперь ван Эффен был самим собой — спокойным, уверенным, слегка расслабившимся. — Я не очень верю докторам из клиник — очень уж они самоуверенны, всегда кажется, что наши проблемы их забавляют, но должен признать, что ты нашла верное средство. Ты излечила меня от малейшего интереса, который я мог бы проявить к этой юной леди. Возможно, ты именно этого и хотела, я не знаю.

Она смотрела на брата, слегка приоткрыв рот. В глазах ее было непонимание.

— И мне вовсе не нужны ни помощь, ни совет, ни сочувствие. И не потому, что они непрошеные и ненужные, а потому что я вполне в состоянии позаботиться о себе без помощи младшей сестрички, которая вмешивается не в свое дело. Пойду проверю, пришел ли охранник.

Он вышел. Жюли молча смотрела ему вслед, не веря своим ушам. Почти тотчас же в комнату вошла Аннемари. Она обратила внимание на обиженное и озадаченное выражение лица подруги. Несколько мгновений Анне-мари внимательно всматривалась в огорченное лицо Жюли, потом поспешила к ней, опустилась на колени у ее стула и спросила:

— Что случилось, Жюли?

Жюли медленно повернула голову.

— Ничего. Ничего не случилось.

— Ничего не случилось? О Господи! Ничего! Сначала я, потом ты. Слезы. И твой взгляд — у тебя в глазах такое горе. — Аннемари обняла ее. — Ничего не случилось! Жюли, ты принимаешь меня за идиотку!

— Это я идиотка. Я совершила ошибку.

— Ты? Я не верю. Ошибку? Какую ошибку?

— Я забыла, что Питер не просто мой брат. Он полицейский и, к тому же, преемник полковника. Ты этого не знала, да? — Жюли шмыгнула носом. — Это все знают/ В этом году де Грааф должен выйти на пенсию, но он не спешит, потому что Питер и так уже делает большую часть его работы.

— Бог с ним, с полковником! Где этот грубиян? Жюли попыталась улыбнуться.

— Второй раз за сегодняшний вечер его называют грубияном, причем разные девушки. Могу поспорить, что прежде с ним этого не случалось. Он ушел.

— Ушел? Насовсем?

— Нет. Пошел проверить охрану. — Жюли улыбнулась, на этот раз ей это удалось. — У него, должно быть, талант — доводить людей до слез. Хотя я уверена, что мы ему не безразличны.

— У него занятный способ это демонстрировать. А тебе что он сделал, а, Жюли? Что он сказал?

— Ничего не сделал. Ничего не сказал. Это я повела себя бесцеремонно, и брат призвал меня к порядку. Это все.

— Ты же не думаешь, что меня устроит такой ответ?

— Нет, не думаю, моя дорогая. Но не могли бы мы ненадолго оставить эту тему? Пожалуйста!

К тому времени, когда вернулся ван Эффен, девушки допили кофе. Если лейтенант и заметил, что что-то не так, он не подал виду.

— Охранник здесь, — сказал ван Эффен. — Вооружен до зубов. А теперь мне нужно идти.

— Но твой кофе...

— В другой раз. Дела зовут. Жюли, ты должна кое-что для меня сделать. Не могла бы ты...

— Должна? Это приказание или просьба?

— Какая разница! — раздраженно ответил ван Эффен, что случалось с ним довольно редко. — Пожалуйста, сделай то, что я тебя попрошу, — обрати внимание на «пожалуйста» — или я заберу Аннемари с собой.

— Господи! Какие угрозы! А если она захочет остаться или я попрошу ее остаться?

— Отправляйся в Роттердам. Завтра утром. Ты бывшая сотрудница полиции, ты не можешь ослушаться приказа. Извини, Аннемари, к тебе это не относится. Жюли сегодня что-то плохо соображает. И не делай вид, что ты шокирована, моя сестричка. Если ты не понимаешь, что я серьезен, то, значит, ты сегодня необычайно поглупела. Сделай вид, что у тебя грипп. Дня на два. Аннемари в такой же опасности, как а ты. Я хочу, чтобы вы были вместе. Аннемари, девять пятнадцать.

Он подошел к двери, открыл ее, оглянулся на двух мрачных девушек, покачал головой.

— Выход галантного лейтенанта в глухую темную ночь.

Ван Эффен тихонько закрыл за собой дверь.

Глава 4

Высокий худой молодой человек в темном плаще, с которого стекали капли дождя, выглядел не слишком привлекательно, и прохожие удостаивали его лишь мимолетным взглядом, да и то изредка. Неприятное впечатление усиливалось мокрыми, прилипшими к голове черными волосами и неухоженными черными усиками. Усики и в самом деле выглядели неважно — утром он очень торопился и приклеил их немного косо.

Молодой человек стоял почти посредине площади, когда из-за угла показалась Аннемари. На ней снова был грим, и она выглядела так же непривлекательно, как и молодой человек, решительно загородивший ей дорогу.

— Вы Аннемари, не так ли?

Девушка удивленно посмотрела на него, затем быстро огляделась. Несмотря на сильный дождь, вокруг было немало народу. Совсем неподалеку располагались лотки цветочниц и продавцов овощей. Она снова посмотрела на незнакомца. Несмотря на непривлекательную внешность, улыбка у него была приятная.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс. Это неподходящее место для похищения. Вы, должно быть, Аннемари, так как вы вполне отвечаете данному мне описанию. Я детектив Рудольф Энгел. — Он достал из кармана значок и показал ей. — Конечно, значок может быть украден. Лейтенант ван Эффен хочет вас видеть. Он в машине.

— Почему я должна вам верить? Почему лейтенант вас послал? Он знает, где я. Он мог сам прийти повидать меня. Какая у него машина?

— Черный «пежо».

— Вы знаете эту машину?

— Да, — терпеливо ответил молодой человек, — когда работаешь с человеком в течение пяти лет, невольно кое-что о нем узнаешь. Лейтенант сказал мне: «Мисс Мейджер очень недоверчива. Упомяните Амазонку, ее отца, полковника и „недостаток храбрости“ у какого-то лица». Я понятия не имею, что он имел в виду.

— Зато я понимаю. — Аннемари взяла молодого человека за руку. — Извините.

Ван Эффен, расслабившись, сидел за рулем своей машины. Сегодня на нем были фетровая шляпа и черная квадратная бородка в еврейском стиле. Он оглядывался по сторонам, когда Аннемари открыла дверцу и заглянула внутрь.

— Доброе утро, дорогой!

— Доброе утро, — ответил он.

— Что ты здесь делаешь?

— Пережидаю дождь. Льет как из ведра. Ты, должно быть, и сама это заметила. Садись в машину.

Аннемари села и укоризненно посмотрела на него.

— Ты обещая мне, что будешь не далее пяти метров от меня. Никак не более. Ни на секунду не будешь спускать с меня глаз. Ты так сказал. Так где же ты был? Ты же обещал присмотреть за мной! Хорошенькое обещание!

— Человек предполагает, а Бог располагает! — Если ван Эффена и мучили угрызения совести, он не подал виду. — Кроме того, за тобой присматривали. Я делегировал свои полномочия. Не говори, что ты не видела болтавшегося неподалеку почтенного джентльмена. Сутуловатого, с седой бородкой, в сером пальто и с белой палкой.

— Я его видела. Этот божий одуванчик! Он же не в состоянии присмотреть за котенком!

— Этот божий одуванчик — молодой человек спортивного склада, великолепно владеет дзюдо и очень метко стреляет.

— Борода, — пробормотала Аннемари. — Борода, усы — вот о чем они думают в первую очередь. Маскарад! Что ж, спасибо, что кто-то был поблизости, но все равно ты нарушил свое обещание.

— Это было необходимо. Я был позади тебя, когда тебе оставалось не больше ста метров до места встречи. Неожиданно я увидел не кого иного, как самого мистера Падеревского, который следовал за тобой. Он был ближе к тебе, чем я. Мистер Падеревский умен, наблюдателен и очень меня недолюбливает, что является довольно неудачной комбинацией. Он мог меня узнать, особенно когда я был так близко от тебя. Из предосторожности я взял с собой двух моих детективов — это лишний раз подтверждает, что мы заботимся о тебе. Итак, я решил, что осторожность лучше безрассудной храбрости. Поэтому за тобой присматривал мой сотрудник.

Через открытое окно Энгел спросил:

— Будут еще приказания, сэр?

— Нет. Не здесь. Не упускай из виду нашего друга.

— Хорошо, сэр. Я уже его видел. Другого такого лысеющего типа с седенькой бородкой и косоглазием и быть не может.

— Это Юлий Цезарь? — спросила Аннемари.

— Он самый. Я не сказал Рудольфу, как его зовут. Он бы мне все равно не поверил. Рудольф, ты, пожалуйста, следи за ним с близкого расстояния, но все же не слишком близко. Я предпочту скорее потерять его, чем тебя. И смотри, чтобы поблизости всегда были люди. Не забывай о том, что случилось вчера с твоими коллегами.

— Не забуду, сэр. — По выражению лица Энгела было ясно, что он действительно не забудет. Рудольф повернулся и ушел в дождь.

— Успокоилась? — Ван Эффен завел двигатель, и машина тронулась.

— Немножко. — Аннемари слегка улыбнулась. — Тебе пришлось сказать ему, что я струсила?

— Нет. Я сказал, что кто-то струсил.

— Это неважно, потому что я действительно трусиха. Мне, например, не нравится разъезжать в этой машине.

— Чтобы починить сиденье, потребуется время. Так что ничего не остается...

— Я имею в виду, что эту машину знают преступники.

— Фи! Да таких машин в городе сотни две.

— И обе сотни с теми же номерами? — нарочито любезно сказала Аннемари.

— А что, ты знаешь номер этой машины?

— Более или менее. Роттердам. Три девятки. Нас же учили быть наблюдательными, правда?

— Боюсь, что плохо учили. Ты видела, что номер у меня вставляется, а не привинчивается? Сегодня у этой машины парижский номер. И в подтверждение этого номерной знак имеет большую букву F. У меня неограниченный запас номеров.

Девушка поморщилась, но ничего не сказала.

— Тебя должны интересовать более важные вещи. Например, последние проделки FFF.

— Да?

— Никаких проделок не было. Они не взорвали плотину на канале Нордхолландс. Десять минут назад они позвонили в две газеты и в полицию. Эти террористы были очень довольны собой. Сказали, что не обещали взорвать эту плотину, — и это чистая правда: они обещали только повышенную активность в этом районе в девять утра. Злоумышленники сообщили, что, действительно, в девять утра на канале наблюдалась повышенная активность. И это тоже правда. Там были спасательные и ремонтные бригады, армия и полиция, не говоря уже о вертолетах военно-воздушных сил. FFF утверждает, что они сделали немало снимков с воздуха. Просто так, на память.

— И ты этому веришь?

— Конечно. У меня нет оснований сомневаться в этом.

— Но фотографии с воздуха? Как же это возможно?

— Боюсь, что это было довольно просто. В той суете лишний вертолет был незаметен. Тем более, он наверняка имел официальные опознавательные знаки.

— Каков же смысл этой идиотской выходки?

— Выходка далеко не идиотская. Преступники преследуют все ту же цель. На случай, если мы чего-нибудь не поняли, нам объяснили это довольно ясно. Они сказали, что за сутки им удалось убедить страну, и особенно правительство, в полном бессилии лиц, облеченных властью. Эти так называемые власти, а они сделали ряд крайне неприятных замечаний в адрес правительства, полиции, армии и тех, чей долг обеспечивать безопасность и благополучие дамб, шлюзов, плотин и Бог знает чего еще, — были абсолютно не в состоянии помешать FFF. Как утверждают злоумышленники, властям оставалось только сидеть по домам, втыкать флажки в карту, звонить в газеты и обеспечивать работу спасательных и ремонтных бригад. FFF утверждает, что ситуация создалась очень забавная и очень благоприятная для них. Можно себе представить, как они довольны.

— И ни слова о целях? Никакого намека на то, что за всем этим кроется?

— Ни малейшего намека. Просто обещание, что мы скоро узнаем, каковы их требования. Слово «требования» злоумышленники не употребили, но на деле это будут именно требования. Террористы также сказали, что завтра они собираются затопить значительную часть страны, после чего начнут переговоры с правительством. Ты можешь себе это представить? Какая наглость, какое высокомерие! Они так говорят, словно являются независимым государством. Можно предположить, что дальше FFF начнет дебаты в ООН. — Ван Эффен посмотрел на часы. — У меня еще куча времени. Чтобы сменить костюм, понадобится всего две минуты — ни мытья, ни отмокания не потребуется. Пять минут на то, чтобы надеть костюм для посещения «Охотничьего рога». Так что я предлагаю выпить кофе.

Аннемари дотронулась до его руки.

— Ты и в самом деле собираешься туда идти, да, Питер?

— Конечно. Я же говорил тебе. Кто-то же должен это сделать, а я единственный человек, с которым эти люди контактировали, значит, мне и идти. Как же иначе обеспечить исполнение закона, если не упреждать злодейства, проявляя инициативу?

— Мне бы хотелось, чтобы ты не ходил. У меня такое чувство, что что-то должно случиться. Что-то ужасное. Ты можешь быть ранен, даже убит или, что еще хуже, покалечен на всю жизнь. Ты же знаешь, что сделали с двумя твоими людьми. Ох, Питер! — Она некоторое время помолчала, потом добавила: — Если бы я была твоей женой, я бы тебя остановила.

— Как?

— Я не знаю как, — огорченно призналась девушка. — Взывала бы к лучшим сторонам твоей натуры, напоминала о твоей любви ко мне, говорила бы что-нибудь вроде: «Ради меня, если ты меня любишь, пожалуйста, не ходи». Что-нибудь вроде этого, — горько сказала она.

— Ну, ты не моя жена. И даже если бы ты ею была, я бы все равно пошел. Мне жаль, что это звучит так резко, эгоистично и жестоко, но это моя работа и я должен пойти. — Ван Эффен дотронулся до ее руки. — Ты добрая девушка и я ценю твою заботу.

— Добрая? Заботу? — Аннемари ласково взяла его за запястье и убрала его руку со своей руки. — Заботу?

— Аннемари! Ради Бога, что происходит? — Удивление лейтенанта было искренним.

— Ничего. Абсолютно ничего.

Некоторое время ван Эффен смотрел вперед, потом со вздохом заметил:

— Мне кажется, я никогда не смогу понять женщин.

— Мне тоже так кажется. — Она некоторое время колебалась, потом сказала:— Мне что-то не хочется идти пить кофе.

— ЕСЛИ ты не хочешь, мы не пойдем. Но почему?

— Мне не очень хочется появляться с такой физиономией на публике. Здесь вокруг приличные люди. Там, у кракеров, это неважно. И я не думаю, что тебе очень хочется появляться на публике с таким чудовищем, как я.

— Я знаю, что скрывается за твоим гримом, так что для меня это неважно, — Лейтенант помолчал, потом добавил. — Может быть, я ничего не понимаю в женщинах, но я всегда знаю, когда они врут.

— Это я вру?

— Ну конечно.

— Ладно, пусть я вру. Не могли бы мы выпить кофе дома у Жюли? Это всего лишних пять минут.

— Конечно. У меня есть время. Я знаю, что ты любишь Жюли. Ты хочешь зайти к ней, потому что беспокоишься за нее?

— Мне кажется, это она беспокоится обо мне. Твоя сестра знала, что ты будешь меня охранять, и всё равно ей не нравилось, что я должна буду пойти к Васко.

— Ты не ответила на мой вопрос. Разве ты не беспокоишься о ней?

Аннемари не ответила.

— Уж эти мне братья Аннеси! Поверишь ли, я в жизни не видел ни одного из них. Я рассматриваю их как некую отдаленную угрозу.

— Угроза, о которой я думаю, гораздо ближе к дому. Точнее, не угроза. Скорее, проблема.

— Это что-то новое для меня. Наверняка ерунда, что бы это ни было. Скажи мне, как зовут этого человека, или изложи суть проблемы и я обо всем позабочусь.

— В самом деле, лейтенант? — В голосе Аннемари было нечто такое, что заставило ван Эффена внимательно посмотреть на девушку. — Как же ты собираешься справиться с этой пустяковой проблемой, когда она в тебе самом?

— О Господи! Снова я! Какой смысл повторять прежние жалобы?

— То есть?

— Что, черт возьми, я должен сделать на этот раз?

— По твоим понятиям, ничего. Абсолютно ничего.

— Это что, сарказм? Или ирония? Последнее время ты много иронизируешь. Это тебе не идет, Аннемари. Тебе следует подумать об этом. Ну так что я такого сделал?

— Ты довел до слез прелестную девушку. И не раз, а три раза. А когда я сказала «прелестную», я имела в виду не просто красивую. Я имела в виду, что более милой, доброй, сердечной девушки я в жизни не встречала. Как я уже сказала, ты довел ее до слез три раза. Но, по твоим понятиям, это пустяк.

— Жюли?

— Жюли! Кого еще я могла иметь в виду? Или у нас тут множество дам, которых ты доводишь до слез?

— Из-за чего она плакала?

— Не знаю, как тебе объяснить. Я не могу поверить, что ты такой жестокий. Но ведь тебе не безразлично, что она расстроена?

— Конечно, не безразлично. Но хотелось бы знать, из-за чего именно она расстроилась.

— Боюсь, тебе это может показаться смешным. Во-первых, вчера ты ушел, не обняв и не поцеловав сестру на прощанье. Она говорит, что ты никогда так не поступал.

— Это поразительно! Мои люди в госпитале, банда лунатиков угрожает затопить страну, другая банда лунатиков наняла меня взорвать королевский дворец и Бог знает что еще. Возможна национальная катастрофа, а я должен думать о каких-то нежностях. Разумеется, это пустяк. Я скоро все улажу!

— Конечно, ты все уладишь. Выдашь двойную порцию сердечных прощаний. Возможно, это все ерунда. Какое тебе дело до того, что говорит Жюли? Ну и что, если твоя сестра утверждает, что своим вмешательством обидела двоих людей, которых она любит? Мне кажется, что Жюли имела в виду нас с тобой. Ей очень хотелось нам помочь, но вышло наоборот, и она расстроилась.

— Это ее проблемы. Немножко самоанализа никогда никому не вредило.

— Ты заявил ей, что она вмешивается не в свое дело и что она умна во вред себе.

— Это ты от Жюли узнала?

— Разумеется, не от нее. Твоя сестра слишком лояльно к тебе относится. Жюли никогда бы не стала на тебя жаловаться. Она слишком неэгоистична, чтобы думать о себе. Но мне кажется, что ты чем-то ее обидел. Это на тебя похоже.

— Я уже говорил, что сожалею. Очень, очень сожалею.

— И ты, конечно же, расскажешь Жюли то, что я вступилась за нее?

— Нет. Печально сознавать, что я так низко пал в глазах двух моих любимых женщин.

— Лейтенанту угодно поболтать? — холодно спросила Аннемари.

— Поболтать? Вовсе нет. Ты мне не веришь?

— Да, я тебе не верю.

— Ты мне не безразлична. Но в интересах дисциплины я должен соблюдать дистанцию. Это совершенно необходимо между младшим и старшим по званию.

— Да заткнись же! — раздраженно сказала девушка.

— Боюсь, что мы недостаточно соблюдаем субординацию. Совершенно не выдерживаем дистанцию. Не говоря уже о дисциплине.

Аннемари сделала вид, что не слышит.

Жюли, вежливая, но сдержанная, пошла варить кофе. Аннемари отправилась в ванну. Ван Эффен вышел поговорить с охранником, которого звали Тиссен. Охранник заверил лейтенанта, что все спокойно, ночь прошла без происшествий. Жюли вошла в гостиную одновременно с Питером. Она молчала и не улыбалась.

— Жюли!

— Да?

— Прости меня!

— За что?

— Я обидел мою Жюли.

— Ты? Обидел? Как?

— Это ты правильно. Так мне будет легче покаяться. Я знаю, что ты огорчёна. Скорее всего, ты все еще обижаешься на меня. Во всяком случае, Аннемари так показалось.

— Она сказала тебе, почему я расстроена?

— Нет. Такому мощному интеллекту, как у меня, не требуется посторонняя помощь. Ты меня просто недооцениваешь. Я и сам все понял. Аннемари так за тебя переживает, что и сама расстраивается. Признаю, я виноват. В будущем постараюсь быть более тактичным. И все же, попробуй поставить себя на мое место: У меня сложная и опасная работа. Я просто не могу себе позволить дать волю чувствам — тогда я начну делать ошибки. Чтобы быть ловким, хитрым, расчетливым и наблюдательным, я должен быть бесстрастным. Порой мне просто необходимо быть безжалостным. Если я спокоен и сосредоточен, я добьюсь своей цели и останусь жив. Подумай только, дорогая сестричка — если из-за домашних неурядиц я не смогу сосредоточиться на работе, то начну делать ошибки. В результате меня застрелят, сбросят с крыши или утопят в канале. Ты же себе никогда этого не простишь. Ну что, все еще расстраиваешься?

Жюли подошла к брату, обняла за шею и положила голову ему на плечо.

— Конечно, расстраиваюсь. Не из-за вчерашнего вечера, а из-за того, что ты только что сказал. У меня только один брат. Должна же я кого-то любить. — Она крепче обняла его. — Однажды галантный лейтенант уйдет в глухую темную ночь и не вернется.

— Сейчас утро, Жюли.

— Пожалуйста, не надо. Ты знаешь, что я имею в виду. Мне страшно, Питер. Я чувствую, что сегодня случится нечто ужасное. — Она еще крепче обняла брата. — Как бы мне хотелось, чтобы тебе не нужно было уходить. Я готова на все, чтобы помешать тебе. Ты знаешь, что это не впервые, — несчастья происходили три или четыре раза, и каждый раз у меня было предчувствие. Отмени сегодня свою встречу, ну пожалуйста, дорогой! Я знаю, я точно знаю, что завтра у меня не будет такого предчувствия.

— Я вернусь, Жюли. Ты любишь меня, я люблю тебя. Я знаю, тебе будет тяжело, если я не вернусь. Но я обязательно вернусь.

— Ну пожалуйста, Питер, пожалуйста!

— Жюли, Жюли! — Ван Эффен погладил сестру по голове. — Вы способны творить чудеса над моей моралью!

— Почему «вы»?

— Аннемари просила меня о том же. Думаю, она тоже боится. Пророчит смерть и несчастье. Вы что думаете таким образом меня ободрить! Давай найдем компромиссное решение. Я буду очень осторожен. Из «Охотничьего рога» со своими новыми знакомыми никуда не пойду. Просто выслушаю их, договорюсь о новой встрече, сам назначу время. Мне необходимо побольше разузнать об их намерениях. Выяснить, как эти люди собираются меня использовать. Будем считать, что мы с тобой заключили сделку. Если ты пообещаешь продемонстрировать мне свое кулинарное искусство — с французским вином, конечно, то я обещаю быть здесь в час дня.

Не разжимая рук, Жюли откинулась назад и посмотрела на брата.

— Ты придешь?

— Я же сказал. Ты опять готова заплакать из-за галантного лейтенанта?

— Я собиралась, — улыбнулась она. Но я передумала. Вместо этого я прикину, что приготовить на обед.

Вошла Аннемари в купальном халате не по росту, с головой, обернутой полотенцем. Она улыбнулась и заметила:

— В этом доме трудно куда-нибудь пойти, чтобы не помешать чьим-нибудь сугубо личным разговорам. Прошу прощения за мой вид.

— Можешь пугать меня, сколько хочешь, — бодро отозвался ван Эффен. — А она не так уж плохо выглядит, не правда ли, Жюли?

— Она самая красивая девушка, которую ты когда-либо видел.

— Не могу сказать, что моя профессиональная деятельность протекает в окружении прекрасных дам. — Он задумчиво посмотрел на Жюли. — Ты и сама очень привлекательна. Но, конечно, я привык к твоему лицу. Мне трудно судить о твоей красоте. Да и кто я такой, чтобы шутить в такой компании?

— Лейтенант изволит веселиться, — ядовито заметила Аннемари. — Но все сегодняшнее утро он был очень далек от этого. Что ты с ним сделала?

— Просто удивительно, до чего слаженно вы выступаете! — сказал лейтенант.

— Вовсе нет. И я даже не взываю к лучшим сторонам его натуры — я просто не знаю, где они. Однако я думаю, что мы немного несправедливы к бедняжке. Похоже, мы обе полны дурных предчувствий. Мы пророчили ему всякие ужасы. Он же просто страдал от плохого настроения.

— Не он один, — заметила Аннемари. — Ты, кажется, тоже не слишком повеселела.

— Ты меня задушишь! — пожаловался ван Эффен.

— Питер обещает не совершать сегодня никаких подвигов. Просто сходит в «Охотничий рог», кое с кем встретится, договорится о новой встрече и вернется сюда. Ему необходимо выяснить, как знакомые Васко собираются его использовать. В ресторане Питера будут охранять Бог знает сколько переодетых детективов.

Аннемари улыбнулась. Она явно испытывала такое же облегчение, как и Жюли.

— Вот это хорошо! — Улыбка ее немного угасла. — А откуда ты знаешь, что он сдержит слово?

— Слово офицера полиции... — начал ван Эффен.

— Питер обязательно вернется сюда к часу дня. Обедать, У нас будет фирменное блюдо. И французские вина. И он знает, какова я к тем, кто опаздывает ко мне на обед, или, не дай Бог, не приходит вовсе! В таком случае я вообще больше никогда не стану для него готовить.

— Как, никогда в жизни? Нет, только не это! Я вернусь. Гарантирую. Аннемари спросила:

— Он вернется ради нас или ради обеда?

— Ради обеда. Нас он может увидеть в любой момент.

— Не «или», а "и", — поправил ее ван Эффен. — Приду провести часок в тишине. Хотя часа в два меня могут куда-нибудь вызвать по поводу FFF.

— А я думала, что террористы не станут ничего предпринимать до завтрашнего утра.

— Я собирался тебе рассказать, но меня прервали. Жюли спросила:

— И кто же тебя прервал?

— Аннемари. Она то ли была напугана, как ты, то ли хотела чего-то от меня добиться.

— И что же? — спросила Аннемари.

— Я всего лишь человек и не в состоянии помнить обо всем. Но все же попытаюсь восполнять упущение. FFF обещала развлечь нас сегодня в два часа дня. Речь шла о каком-то месте канала Нордхолландс к северу от Алкмара. Злоумышленники утверждают, что взрывные устройства там заложены еще вчера. Они якобы и не собирались взрывать канал — просто хотели предоставить нам возможность поискать, где заложена взрывчатка. Террористы были абсолютно уверены, что мы ничего не найдем. Они опять проводят ту же политику — держать нас в состоянии неуверенности, сеять панику. Ну, мне пора одеваться, чтобы идти на встречу.

Питер сжал плечо сестры и поцеловал ее. Потом проделал то же самое с пораженной Аннемари.

— Кто-то же должен следить, чтобы соблюдался закон, — сказал он и вышел.

Жюли посмотрела вслед брату и сказала:

— Временами мне хочется, чтобы кто-нибудь принял закон против него.

Ван Эффен, одетый для посещения «Охотничьего рога» точно так же, как и накануне, припарковал свою машину — на этот раз это был не «пежо» — на боковой улочке в трех кварталах от ресторана и остальной путь прошел пешком. Он решил войти в ресторан с черного хода. Поскольку ресторан располагался в довольно беспокойном районе, задняя дверь его была постоянно на замке, но у лейтенанта имелся свой ключ.

Войдя в ресторан, ван Эффен оказался в полутемном коридорчике, и едва успел запереть за собой дверь, как что-то твердое ударило его по пояснице.

— Не двигаться!

Ван Эффен не шевельнулся, но спросил:

— Кто это?

— Полиция.

— А имя у вас есть?

— Поднимите руки! Сзади зажгли фонарик.

— Жан, смотри-ка, у него пистолет!

Чьи-то руки обшарили куртку лейтенанта и достали пистолет из кобуры у него под мышкой. Ван Эффен спросил:

— Итак, я поднял руки. Пистолет вы забрали. Могу я повернуться:?

— Да.

— Очень хорошо! — Ван Эффен повернулся. — Сержант Коенис, разве так нужно искать оружие? — говоря это, он извлек из кобуры на лодыжке «лилипут»: — Включите верхний свет!

Включили свет. Мужчина с пистолетом сказал:

— Господи Боже мой, лейтенант ван Эффен! Извините, сэр!

— Не за что извиняться. Хорошо, хоть не продырявили меня, сержант. Здесь полутемно, я стоял к вам спиной. Мой костюм, шрам и черная перчатка не были видны. И, конечно же, вы не ожидали, что я войду в эту дверь. Я рад, что вы и ваши люди столь бдительны.

— Я даже не узнал ваш голос.

— Я несколько изменил форму щек. Это слегка меняет голос. Сколько людей у вас здесь, сержант?

— Пятеро, сэр. Двое с пистолетами.

— А снаружи, на улице?

— Еще пятеро. Из них двое с автоматами.

— Очень неплохо. Приятно видеть, что полковник так ценит своего лейтенанта. — Ван Эффен повернулся к молодому полицейскому, державшему в руке пистолет.

— Как вы считаете, я могу получить назад свое оружие?

— Да, сэр, конечно. Извините. — Полицейский был очень смущен. — Больше я так не ошибусь.

— Надеюсь, что не ошибетесь. Пойдите спросите Генри, не может ли он зайти сюда. Генри — это грустный человек за стойкой бара.

Появился мрачный, как всегда, Генри.

— Я слышал, что вас тут взяли на мушку? Должно быть, это для вас довольно необычная ситуация. Это моя вина. Я забыл сказать сержанту, что у вас есть свой ключ. Не думал, что сегодня вы придете этим путем.

— Ничего страшного. Как посетители? Сколько их?

— Только трое. Постоянные клиенты. Еще несколько человек вошли, когда вы разговаривали. Я буду держать их подальше. Никто не сможет услышать, о чем вы будете говорить.

— Кроме вас, конечно. Генри почти улыбнулся.

— Кроме меня. Джентльмен, который заходил сюда, сказал, что ваши друзья не найдут микрофон, даже если станут искать. Он попросил меня поискать, и я ничего не нашел. Ни на столе, ни под столом, ни здесь, за стойкой. Ваш человек считает вполне возможным, что люди, с которыми вы встречаетесь, захотят проверить везде.

— Я тоже так думаю. Переключите на запись, как только они войдут. Я сейчас уйду, как пришел, а вскоре самым благопристойным образом войду в парадную дверь. Приятели Васко, скорее всего, поставят кого-нибудь наблюдать.

Ван Эффен сидел за столиком в ближайшей к двери кабинке, когда в зал вошли трое. Первым шел Ангелли. Ван Эффен встал и пожал ему руку. Ангелли выглядел таким же дружелюбным, как и в прошлый раз.

— Очень рад снова встретиться с вами, мистер Данилов, — сказал Ангелли. — Хельмута, вы, конечно, знаете. А это мой брат, Леонардо.

Леонардо Ангелли протянул руку ван Эффену. Он был совершенно не похож на своего брата — невысокий, коренастый, с густыми кустистыми бровями. Несмотря на свою некрасивость, Леонардо вовсе не выглядел агрессивным. Подобно его брату, по внешнему виду Леонардо нельзя было сказать, что он принадлежит к преступному миру. После того как присутствующие были представлены друг другу, ван Эффен сел. Ангелли и двое других остались стоять.

Ромеро спросил:

— Это ваш любимый столик, мистер Данилов? Ван Эффен слегка озадаченно посмотрел на него.

— У меня нет любимых столиков. Просто этот расположен подальше от остальных посетителей. Я подумал, что вам, может быть, захочется поговорить без лишних ушей.

— Конечно, конечно. Но вы не против, если мы сядем за другой столик?

Ван Эффен так же озадаченно нахмурился.

— Вовсе нет. Но могу я узнать, в чем дело? Минутку! Я понял! Скрытый микрофон. Прекрасная основа для взаимного доверия.

— Вы специалист по взрывам, — извиняющимся тоном заметил Ангелли. — Такие люди обычно понимают толк в электронике.

Ван Эффен встал, вышел в проход и махнул рукой в сторону пустого стола:

— Тысячу гульденов тому, кто найдет там микрофон, который я, потратив на это уйму времени, якобы установил под заинтересованными взглядами хозяина и его клиентов. Тысячу гульденов за несколько секунд работы. Я человек щедрый.

Ангелли рассмеялся.

— В таком случае, я думаю, что мы можем не беспокоиться.

Он сел и жестом пригласил сесть своих спутников.

— Вы не присоединитесь к нам, мистер Данилов?

— Во время разговоров я...

— Конечно, мы все возьмем пива. Ван Эффен сделал заказ и сказал:

— Ну, джентльмены, ближе к делу.

— Конечно, — улыбнулся Ангелли. — Мне бы этого тоже хотелось. Мы доложили своему шефу, и он одобрил наш выбор.

— Я надеялся увидеть его сегодня утром.

— Вы увидите его сегодня вечером. В королевском дворце, часть которого мы собираемся взорвать с вашей квалифицированной помощью.

— Что? — Ван Эффен пролил немного пива из кружки, которую только что взял. — Королевский дворец? Вы, в самом деле, сказали «королевский дворец»?

— Да.

— Вы сошли с ума. Вы совершенно сошли с ума, — убежденно произнес ван Эффен.

— Мы так не думаем. И мы не шутим. Вы это сделаете?

— Черт меня побери, если я это сделаю! Ангелли охотно улыбнулся.

— У вас что, приступ праведности? Вы вдруг стали законопослушны?

— Ничего подобного. Но вы должны понять, что, хотя я действую главным образом, незаконно и мое прошлое далеко не безупречно, я во многих отношениях — обычный человек. Голландия мне нравится и, хотя я не так давно здесь живу, я привык уважать королёвскую семью и даже восхищаться ею.

— Ваши чувства делают вам честь, мистер Данилов. Поверьте мне, я их разделяю, но не думаю, что это истинная причина отказа. Вы вчера сказали, что не будете участвовать в операции, в результате которой могут пострадать люди. Это так?

Ван Эффен кивнул.

— Уверяю вас, что сегодня вечером ничего подобного не случится.

— Тогда это значит, что вы хотите произвести взрыв' во дворце, но так, чтобы никто не пострадал...

— Именно.

— Но зачем вам нужен этот взрыв?

— Пусть вас это не волнует. Как вы догадываетесь, этот взрыв будет иметь чисто психологический эффект.

— Откуда мне знать, что этот взрыв ничего не разрушит?

— Вы сможете в этом убедиться, когда придете на место. Взрыв произойдет в пустом подвале. Во дворце их великое множество. Мы достали ключи от нужных дверей. Над тем подвалом, где мы собираемся взрывать, расположены пустые помещения. Так что никакой опасности для людей не будет.

— Но есть опасность для нас. Дворец усиленно охраняется. Охрана сначала застрелит незваных гостей и только потом начнет задавать вопросы. Моя неприязнь к убийствам распространяется и на меня самого.

— Что вы, мистер Данилов! Мы не такие уж простачки. Разве я похож на человека, который начнет такую операцию без подробной проработки?

— Уверен, что нет.

— Тогда будьте спокойны — проблем не будет. Чтобы оказать посильную помощь, я и наш шеф, оба будем с вами. Мы не меньше вас дорожим своей жизнью.

— Скажите, у вас тоже были проблемы с полицией?

— Были или нет, но любому не поздоровится, если его поймают со взрывчаткой на территории дворца.

— Совершенно верно, — невесело произнес ван Эффен. — Только вы знаете, что у меня были проблемы с полицией, а я о вас ничего не знаю.

— Это едва ли меняет дело, не так ли?

— Так это или нет, но я, похоже, узнаю об этом, когда уже будет слишком, поздно. Что у вас за бомба?

— Я не знаю, — улыбнулся Ангелли. — Я не эксперт по взрывам. У меня, скорее, организаторский талант. Насколько мне известно, эта бомба весит около трех килограммов и начинена толом.

— А из чего сделаны подвалы?

— Из чего сделаны? Вы имеете в виду 'стены?

— Что же еще можно иметь в виду?

— Не могу вам сказать.

— Возможно, это не так уж и важно. Я просто пытаюсь прикинуть эффект от взрыва. Если подвал глубокий и имеет...

— Эти подвалы очень глубокие.

— Так. А над ними расположен дворец. Значит, стены подвалов должны выдерживать значительный вес. Я не знаю, как давно могла быть построена интересующая вас часть дворца. Я вообще ничего не знаю о дворце, но полагаю, что стены должны быть очень крепкими. Вряд ли в то время при строительстве использовали армированный бетон. Думаю, что, скорее всего, там тесаный камень, причем значительной толщины. Ваш маленький фейерверк вряд ли причинит таким стенам заметный ущерб. Обитатели дворца ощутят легкое сотрясение. Эта легкая дрожь слегка удивит сотрудников сейсмологической станции, где бы она ни находилась. Что до звукового эффекта, то им можно будет пренебречь.

— Вы в этом уверены? — неожиданно резко спросил Ангелли.

— Если мои предположения верны, то я не вижу причин, почему это могло бы быть иначе. Так что я уверен.

— Не будет громкого взрыва?

— Его не будет слышно в гостиных дворца, не говоря уже о площади перед дворцом.

— Как можно добиться того, чтобы взрыв был слышен не только во дворце?

— Принесите еще толу и дайте мне посмотреть на стены, тогда я вам скажу. Скажите, правильно ли я понял, что вы хотите произвести взрыв в запертом подвале, ключи от которого вы изъяли. Но могут же быть дубликаты?

— Они у нас.

— И взрыв должен произойти, когда вас во дворце не будет? — Ангелли кивнул. — Тогда почему для такой простенькой работы вам понадобился именно я? Вы меня обижаете. Брать деньги за подобную работу просто стыдно. Да любой подросток, который чуть-чуть понимает в физике или в химии, сможет это сделать. Все, что вам нужно, это аккумулятор, старый будильник, обычный гибкий провод, детонатор из гремучей ртути и запал. Это все. Или даже проще — нужен кусок медленно горящего бикфордова шнура. Эксперт по взрывам, то есть я, вам совершенно ни к чему. В сущности, вы пригласили квалифицированного специалиста заниматься пустяками. Это задевает мою профессиональную гордость.

— Мы полагаем, что нам нужен именно профессионал. Взрыв должен быть произведен по радио.

— С этим справится подросток, второй год занимающийся физикой или химией. Разве вы сами не можете это сделать?

— У нас есть серьезные основания поручить это дело эксперту. И это вас не касается.

— У вас есть технические данные устройства для управления взрывом по радио?

— Профессионалу нужна книжка с инструкциями?

— Только любитель может задать профессионалу подобный вопрос. Конечно, мне нужна книжка с инструкциями. Но не инструкции мне в ней нужны. Эти системы не сложны, если вы знаете, как они работают. Проблема в том, что таких систем очень много. Мне нужны не инструкции, а технические данные. Нужно знать, на какое напряжение рассчитано устройство, на какой ток, длину волны, диапазон частот, тип детонатора, принцип механизма переключения, тип защиты и кое-что еще. У вас это есть? Я имею в виду данные?

— Они у нас будут. Сегодня вечером мы принесем их с собой.

— Нет, так не пойдет. Не хочу вас обидеть, мистер Ангелли, но только любитель мог предположить, что я стану разбираться в устройстве на месте. Я должен как следует изучить эти данные до того, как отправлюсь на место. Они мне нужны, по крайней мере, за час до операции.

— Иначе вы не беретесь за дело?

— Я не хочу обижать вас угрозами или шантажом. Я полагаю, что разумный человек понимает разумные требования?

— Конечно. Мы пришлем вам данные сегодня, скажем, в шесть тридцать вечера.

— Чудесно. — Ван Эффен немного помолчал. — Ну-ну! Значит, навели справки?

— Это было нетрудно. Теперь перейдем к деликатному вопросу о вознаграждении, хотя я и обещал, что оно будет щедрым.

— Вы ведь упоминали возможность постоянной работы?

— Да.

— В таком случае будем считать эту работу проверкой, демонстрацией моих возможностей — эффективности, надежности, профессионализма. Если результат вас устроит, тогда и обсудим оплату будущей работы.

— Очень справедливо и благородно. Я чувствую себя неловко, задавая сам следующий деликатный вопрос.

— Мне бы очень не хотелось вас смущать. Позвольте мне самому его изложить.

— Очень великодушно с вашей стороны.

— Это в моем характере. Вы доверили мне важный секрет и ценную информацию, за которую полиция могла бы хорошо заплатить.

Ангелли слегка нахмурился, потом улыбнулся, и ван Эффен понял, что правильно угадал.

— Я не собираюсь передавать вашу информацию в полицию. Причины? Во-первых, я не двурушник. Во-вторых, я не люблю полицию, она не любит меня, и я стараюсь держаться от нее подальше. В-третьих, причина чисто финансовая: я считаю, что, работая с вами постоянно, я за несколько операций заработаю гораздо больше, чем смогу получить, выдав вас властям. В-четвертых, я не хочу до конца моих дней скрываться от возмездия за предательство. Пятая причина самая существенная. Мне кажется, что у вас во дворце есть информаторы, которые тут же уведомят вас о присутствии полиции. А поскольку единственным человеком, который мог вас предать, являюсь я, то вы могли бы счесть более удобным для себя выдать меня полиции, чтобы они со мной разобрались за мои прегрешения в Польше и в Соединенных Штатах. Лично я предпочел бы Соединенные Штаты — там, по крайней мере, можно было бы рассчитывать на подобие справедливого суда. .Конечно, там меня знают не под именем Данилова, но у американцев есть достаточно подробное описание моей персоны, так что им будет нетрудно меня вычислить — не так уж много людей, скрывающихся от полиции, имеют шрам на лице и поврежденную левую руку. Теперь вы понимаете, мистер Ангелли, почему я так старательно избегаю общения с блюстителями закона?

— Должен сказать, что у вас мало общего с законом. Благодарю вас, мистер Данилов, за то, что вы помогли мне прояснить ситуацию. Именно это я и хотел узнать. Я совершенно уверен, что вы будете ценным членом нашей команды.

— Вы считаете, что мне можно доверять?

— Несомненно.

— Тогда это двойная честь для меня. Ангелли вопросительно поднял брови.

— Сегодня мне не пришлось вынимать магазины из моих пистолетов.

Ангелли улыбнулся, встал, пожал руку ван Эффену и удалился вместе со своими спутниками. Ван Эффен прошел в кабинет менеджера, перемотал пленку и прослушал запись. Он был доволен. Поблагодарив Генри, лейтенант взял с собой кассету и ушел.

Как и прежде, Ван Эффен припарковал машину позади отеля, а вошел в парадную дверь. Рядом со столом дежурного сидел, якобы погруженный в газету, коротышка с невзрачной внешностью. Ван Эффен обратился к дежурному и попросил меню. Он сделал вид, что не замечает погруженного в газету незнакомца.

Лейтенант отметил в меню несколько пунктов.

— Мне вот это, это и это. И бутылку бургундского. В мою комнату в двенадцать тридцать. После этого прошу не беспокоить. Пожалуйста, никаких телефонных звонков. Я был бы признателен, если бы вы разбудили меня в четыре часа.

Ван Эффен поднялся на лифте на второй этаж, потом спустился по лестнице и осторожно выглянул из-за угла. Коротышка исчез. Лейтенант подошел к менеджеру.

— Вы, кажется, потеряли ценного клиента, Чарльз!

— Едва ли его можно считать ценным, лейтенант. Он заказывает по крошечной порции джина раз в час. После вчерашнего вечера он приходил уже трижды. Все ясно, не правда ли?

— Ему так не кажется. Вы не отмените мой обед? Чарльз улыбнулся.

— Уже отменил.

Спустя несколько минут, смыв грим и переодевшись, ван Эффен покинул «Трианон».

— Ну? — спросил ван Эффен. — Вы очень беспокоились обо мне?

— Ну конечно, нет, — ответила Жюли, — ты же сказал, что нам не о чем беспокоиться.

— Лгунья! И ты тоже.

— Я? — удивилась Аннемари. — Я вообще ни слова ни сказала.

— Но собиралась. Твои опасения вполне понятны. Большую порцию джина, пожалуйста. Я, можно сказать, побывал в когтях у смерти.

— Так расскажи нам о храбром Данииле в логове льва.

— Минутку! Сначала я должен позвонить полковнику. Он, вероятно, места себе не находит, волнуется за своего верного лейтенанта.

— Сейчас двенадцать тридцать. Насколько я знаю полковника, у него в это время только одна забота — какой аперитив выбрать перед обедом.

— Ты несправедлива к нему. А заодно и к(о мне. Он взял у сестры рюмку с джином. — Могу я воспользоваться твоей спальней?

— Конечно. Аннемари сказала:

— А я думала...

— Там телефон.

— A! Государственная тайна!

— Вовсе нет. Пойдемте со мной. И тогда мне не придется повторять дважды.Ван Эффен сел на кровать Жюли, достал из комода рядом с кроватью телефонный аппарат.

— Довольно странный аппарат.

— Это аппарат с защитой, в нем есть; специальный кодировщик. Любой, кто захочет подслушать, когда я говорю по этому аппарату, услышит только шум. У того, кому я звоню, такой же аппарат. Принимая сигналы, он их декодирует, снова превращая в нормальную речь. Такие аппараты широко используются секретными службами и шпионами высокого класса. Они очень популярны и у преступников. Этот телефон был предназначен для связи с моей квартирой, но я могу по нему позвонить и полковнику.

Лейтенант набрал номер, и ему немедленно ответили.

— Доброе утро, полковник!.. Нет, на меня никто не нападал. Меня не похищали, не пытали, не убили. Совсем напротив. Прием самый сердечный... Нет, там было новое лицо. Брат Ангелли, Леонардо. Дружелюбный мафиози. Тоже Ангелли... Да, просто великолепно. Мы сделали кое-какие приготовления. Меня наняли взорвать королевский дворец в восемь вечера... Нет, сэр, я не шучу. — Прикрыв рукой микрофон, ван Эффен посмотрел на девушек. — Мне кажется, аперитив не пошел полковнику на пользу. Да, сэр, тол. Взрыв инициируется дистанционным управлением. Детали я узнаю сегодня вечером... Разумеется, я собираюсь это сделать. Они на меня рассчитывают... Нет, глубоко в подвале. Никто не пострадает... Очень хорошо. — Лейтенант закрыл микрофон рукой и передал Жюли пустую рюмку. — Я должен дать ему подумать. Потом полковник скажет мне, что делать. Мне его указания совершенно ни к чему, и я наверняка не соглашусь с тем, что он предложит.

— Взорвать королевский дворец! — Аннемари посмотрела на Жюли, которая принесла бутылку джина. — Взорвать дворец! Да ты, Питер, сумасшедший! Но ты — ты же полицейский!

— Быть полицейским — нелегкая доля! Приходится угождать всем и каждому. Да, я слушаю!

Наступила долгая пауза. Жюли и Аннемари украдкой внимательно наблюдали за лицом ван Эффена, но не могли понять, о чем он думает. Время от времени лейтенант задумчиво потягивал джин.

— Да, я понял. Возможны варианты. Конечно, вы всегда можете меня отстранить. Мне ничего не останется, как смириться с вашим решением. Вы можете меня вообще уволить. А что, если речь идет о серии взрывов? Вы же знаете, что обычно одним взрывом дело не заканчивается. Впоследствии вы пожалеете о своем решении. Вы поймете, что я мог расследовать деятельность этой группы, а вы лишили меня такой возможности. Конечно, сэр, вы можете потребовать моего увольнения на основании того, что я не подчинился приказу. Сам я не собираюсь подавать в отставку. Вам придется меня уволить. Конечно, потом вам придется объяснять министру, что вы меня уволили и, таким образом, совершили ошибку. Отказались прислушаться к моему мнению, не дали мне возможности остановить новую волну преступлений до того, как она началась. И все из-за того, что вы отстаивали свою точку зрения, хотя были не правы. Можете бросать в огонь сколько Угодно каштанов, сэр. Я не стану доставать их для вас. И я отказываюсь подавать в отставку. Прошу прощения, сэр.

Жюли села рядом с Питером на постель и обеими руками взялась за трубку, желая отобрать ее у брата.

— Перестань, Питер! Перестань! Ван Эффен закрыл рукой микрофон, но Жюли все равно говорила очень тихо.

— Питер, нельзя так разговаривать с полковником! Разве ты не понимаешь, что ставишь беднягу в невероятно трудное положение?

Ван Эффен посмотрел на Аннемари. Губы девушки были поджаты, она укоризненно качала головой. Было ясно, что Аннемари разделяет мнение Жюли.

— Ну почему ты не хочешь меня выслушать? Ты вчера уже пыталась вмешаться в мои дела, о которых ты ничего не знаешь. Тебе кажется, что полковник в трудном положении? Послушай, что я скажу, и ты поймешь, в каком я положении, — сказал лейтенант, обращаясь к Жюли.

Она медленно убрала руки с телефонной трубки. Девушка молча смотрела на него, и выражение ее лица было трудно понять. Ван Эффен снова взял трубку.

— Простите, полковник, что прервал вас. Жюли говорит, что я не имею права разговаривать с вами подобным образом. Она также говорит, что я ставлю вас в невероятно трудное положение. Но, к сожалению, моя сестра не знает, о чем говорит. Аннемари тоже здесь. Она согласна с Жюли, но она тоже не понимает ситуацию. Для полноты картины могу добавить, что по тому, как они обе смотрят друг на друга, можно сделать вывод, что, по их мнению, я сам не знаю, о чем говорю. Вы тоже с краю. Один я посредине. Невероятно трудное положение, говорит Жюли. Что ж, рассмотрим, что вы предлагаете.

— Допустим, я продолжаю сотрудничать с Ангелли и компанией. Вы утверждаете, что можете обеспечить мою безопасность. Во-первых, вы связаны долгом — вы считаете необходимым уведомить о происходящем королевскую семью. Вы собираетесь представить нынешнюю ситуацию как продолжение многочисленных угроз, которые члены этой семьи получили за последние месяцы. Вы окружите площадь перед дворцом замаскированными снайперами. Внутри дворца разместите антитеррористическую бригаду. Вам, видимо, не приходило в голову, что у преступников обширная сеть информаторов? Присутствие даже одного нового полицейского немедленно станет им известно. Меня предупредили, что если что-либо подобное произойдет, мои друзья-террористы сразу поймут, что донести в полицию мог только один человек — это я. Насколько я знаю, служба безопасности во дворце настолько слабая, что шпионы могут спокойно входить и выходить. Стоит вам позвонить во дворец вашей антитеррористической бригаде, даже просто любому полицейскому, и это для меня будет равносильно подписанию смертного приговора.

Ван Эффен понимал, что несколько сгущает краски, предполагая самое худшее из того, что может произойти, если его друзья-преступники узнают, кто он на самом деле. При этом он сомневался в том, что его могут разоблачить. Но сейчас было уже не до таких мелочей.

— Вы собираетесь гарантировать мою безопасность? Вы гарантируете мою смерть! К полуночи я перейду в мир иной. Подумаешь, одним лейтенантом больше, одним меньше! Велика важность, когда речь идет о соблюдении дурацких правил и инструкций.

Возможно, Жюли и Аннемари сейчас недовольны мною, но они любезно подтвердят, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы спасти свою бедную шкуру.

Это, конечно же, самый худший вариант развития событий, и я не намерен в нем участвовать. Я тут поразмыслил во время нашего разговора и кое в чем изменил свое мнение. Вы предлагали два варианта. Один из них заканчивается увольнением, другой — тем, что я сыграю в ящик. Я еще не выжил из ума и думаю, что мне удастся найти работу, где мне не будут угрожать увольнением или смертью. Если вы пришлете одного из ваших ребят на квартиру к Жюли, я передам с ним заявление с просьбой об отставке. Я также отдам ему кассету с записью, сделанной в «Охотничьем роге» сегодня утром. Я надеюсь, что ваши друзья из университета смогут разобраться с ней и с сообщениями, записанными по телефону. Извините, полковник, но у меня нет выбора. Похоже, все возможные варианты исчерпаны. — Ван Эффен положил трубку и убрал аппарат в комод.

Когда Жюли и Аннемари присоединились к лейтенанту в гостиной, он уже сидел, расслабившись, в кресле, скрестив ноги и держа в руке рюмку с джином. Для человека, который только что принял важное решение, ван Эффен выглядел слишком беззаботно.

Жюли спросила:

— Могу я кое-что сказать?

— Конечно. По сравнению с тем, что сказал полковник и что он, несомненно, сейчас думает, твои нападки — это просто мелочи жизни.

Жюли слабо улыбнулась.

— Я еще в здравом уме. Я вовсе не намерена, как это ты галантно выразился минувшим вечером, вмешиваться не в свое дело и давать непрошеные советы. Я прошу прощения за то, что сказала в спальне. Я не знала, в какой сложной ситуации ты оказался. Однако если я повторю, что ты поставил полковника в сложное положение, ты, вероятно, скажешь, что жизнь лейтенанта ничто по сравнению с нежными чувствами полковника. Что ж, я повторяю, что прошу меня извинить, но...

— Жюли!

— Я бы не стала второй раз перед ним извиняться. Я ни на мгновение не поверила, что Питер находятся в очень сложной ситуации. Посмотри, он же с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться! — Аннемари задумчиво посмотрела на лейтенанта.

— Ты что-то не слишком активен. А я-то думала, что ты сюда перешел, чтобы написать заявление об отставке, — заметила Жюли.

Ван Эффен нахмурился, перевел взгляд на середину комнаты и сказал:

— Не помню, чтобы я это говорил.

— Это оттого, что ты и не собирался ничего писать.

— Ну-ну! Мы еще сделаем из тебя леди-детектива! Ты совершенно права, моя дорогая. Я действительно не собирался писать заявление. Как же я могу оставить дядюшку Артура одного бороться с растущей волной преступности в Амстердаме? Он же нуждается во мне!

Аннемари спросила, обращаясь к Жюли:

— Как ты думаешь, если бы я сказала ему, что он последователь Маккиавелли, он бы меня уволил или просто довел до слез?

Ван Эффен отпил немного джину.

— К счастью, я выше этого. А тебе не следует путать маккиавеллизм с дипломатией.

— Ты права, Аннемари. Я прошу прощения. — Жюли посмотрела на брата с оттенком неприязни. — Что ты теперь намерен делать?

— Просто сидеть и ждать.

— Ждать чего?

— Телефонного звонка от полковника.

— От полковника? После того, что ты ему сказал?

— Ты имеешь в виду, после того, что он сказал мне?

— Долго же тебе придется ждать! — убежденно заявила Аннемари.

— Дорогие девочки, или лучше сказать, заблудшие овечки! Грустно, что вы так недооцениваете полковника. Он гораздо проницательнее любой из вас. Де Грааф прекрасно понимает, что счет не в его пользу. А сейчас он не звонит, потому что обдумывает, как ему отступить, сохранив достоинство, или как заключить почетный мир, если хотите. Вот у полковника действительно склад ума, как у Макиавелли. После сорока лет общения с подонками развивается очень своеобразное мышление. Я сказал полковнику, что у меня нет выбора. На то он и де Грааф — тотчас же понял, что это у него нет выбора.

Жюли сказала:

— Раз ты такой умный, ты не возражаешь, если...

— Зачем пытаешься меня задеть? Я же отношусь к тебе неизменно любезно, можно сказать, по-рыцарски...

— Допустим, Так что же, по-твоему, скажет полковник?

— Думаю, что он предоставит мне свободу действий. Назначенный на восемь вечера взрыв состоится.

— Как было бы хорошо, если бы ты хоть раз ошибся, — сказала Жюли. — Нет, я не это хотела сказать. Я надеюсь, что ты ошибаешься.

Некоторое время все молчали. Девушки продолжали поглядывать на стоявший на журнальном столике телефон. Лейтенант смотрел куда-то в сторону. Раздался телефонный звонок. Ван Эффен взял трубку.

— А! Да... я согласен. Возможно, что я и в самом деле поступил не самым лучшим образом, но меня спровоцировали. — Лейтенант поморщился и отодвинул телефонную трубку подальше от уха. — Да, сэр, вас также спровоцировали... Да, я полностью согласен. Мне кажется, это очень мудрое решение... Конечно, я буду держать вас в курсе, сэр... Нет, они мне не доверяют... Да, сэр, здесь. До свиданья.

Ван Эффен повесил трубку и посмотрел на Жюли.

— Почему ты не в кухне, девочка? Там определенно что-то горит! Меня приглашали пообедать...

— Ох, помолчи! Что он сказал?

— Свобода действий. Восемь вечера.

Жюли посмотрела на брата долгим взглядом, ничего не сказала и отправилась в кухню.

Аннемари сделала несколько шагов по направлению к лейтенанту и остановилась:

— Питер!

— Не говори ничего! Из одной сложной ситуации я уже выбрался. Вы с Жюли хотите поставить меня в другую, еще более сложную. Не стоит.

— Мы не будем. Я обещаю. Ты же понимаешь, что мы не вольны в своих чувствах, и ты не должен винить нас за это. Что было, то обещаем больше не обсуждать этот вопрос, — она улыбнулась. — Ну разве это не благо разумно с нашей стороны?

— Даже очень. Знаешь" Аннемари, ты мне начинаешь нравиться.

— Нравиться? — Девушка озадаченно посмотрела на лейтенанта. — Так, значит, когда ты меня сегодня утром поцеловал, я тебе не нравилась? Наверное, это ты по рассеянности. Или для тебе целовать женщин-полицейских — обычное дело? Это, конечно, связано с их моралью.

— Ты первая.

— И, несомненно, последняя. Всем нам свойственно ошибаться. Не обращай внимание на это замечание. Так кто тебе не доверяет?

— Ты о чем?

— Ты что-то такое сказал полковнику.

— А! О моих друзьях-преступниках. Мы с ними расстались в «Охотничьем роге» с выражением взаимного доверия. Что не помешало им устроить за мной слежку в «Трианоне». Немного раздражает, но это мелочи.

— А после обеда?

— Побуду здесь немного. Полковник должен мне позвонить. Он позвонит после двух, когда мы будем знать, что затеяла FFF. Полковник убежден, что эти злодеи не станут взрывать плотину в Хагестейне. Водолазы пе обнаружили там никаких следов подводных работ.

Ван Эффен позвонил в управление и попросил к телефону дежурного сержанта.

— Я по поводу Фреда Классена и Альфреда ван Риса. Наблюдатели звонили? — Он некоторое время молча слушал, — Значит, наш человек упустил ван Риса? Кто знает, может, это случайность, а может, Рис намеренно оторвался. Полагаю, что у вас есть номер машины. Всем офицерам выйти на патрулирование. Не приближаться. Просто определить местонахождение. Запишите мой помер и позвоните мне сюда.

Обед был прекрасным, но не слишком веселым. Жюли и Аннемари были преувеличенно веселы, но временами у них прорывалось сдерживаемое раздражение. Если ван Эффен это и заметил, то ничего не сказал. Однако Жюли знала, что от брата ничто не ускользнет.

Кофе пили в гостиной. Вскоре после двух приехал полицейский на мотоцикле, чтобы забрать кассету, записанную в «Охотничьем роге».

Жюли спросила:

— Я слышала, что ты ждешь звонка от полковника. А потом?

— Потом высплюсь в твоей постели, если не возражаешь. Не знаю, удастся ли мне сегодня поспать, поэтому пару часов отдохнуть не помешает. Этому делу может помочь бренди. Мне кажется, ты собиралась мне его предложить, а потом забыла?

Звонок полковника раздался, когда лейтенант уже наполовину опорожнил рюмку с бренди. Это был не разговор, а краткий монолог де Граафа. Ван Эффен несколько раз сказал «Да», пару раз «Понимаю», потом попрощался и повесил трубку.

FFF взорвала канал Нордхолландс ровно в два часа дня. Воды вытекло много, но она покрыла землю лишь тонким слоем. Никто не пострадал. Плотина в Хагестейне не тронута. Полковник предполагал, что так и будет. Аквалангисты не обнаружили там зарядов, и де Грааф убежден, что люди из FFF либо не смогли приблизиться к плотине, либо не смогли скрыть место расположения зарядов. Он также убежден, что методы, которыми FFF пользуется при организации взрывов, очень примитивны и ограничены взрывами простых объектов типа дамб или берегов каналов.

— А ты в этом сомневаешься? — спросила Жюли.

— Я ничего не могу сказать. Я знаю об этом не больше вас. Может быть, полковнику удобнее считать, что дело обстоит именно так. А может быть, FFF хочет, чтобы полковник, а значит, и страна, думали именно так. По всем приметам, эти люди изобретательны и группа хорошо организована. Но это впечатление может быть обманчивым. Что это, группа простачков, которая хочет, чтобы их считали дьявольски изобретательными преступниками, или изощренные преступники, которые хотят прикинуться простачками? Решайте сами. Я не могу. Я собираюсь немного отдохнуть. Включите радио, ладно? У FFF, похоже, вошло в привычку делать публичные заявления после нанесения ударов. Не будите меня" чтобы сообщить о новых угрозах. Лучше вообще меня не беспокойте.

Лейтенант едва задремал, когда вошла Жюли, потрясла его за плечо и разбудила. Питер отрыл глаза. Сон как рукой сняло. Он спросил:

— Это называется ты меня не беспокоишь?

— Извини. Тебе пришло письмо.

— Разбудить измученного человека, который только что заснул, из-за какого-то письма?

— Его доставили с нарочным, — терпеливо сказала она. — На нем есть наклейка «Срочно».

— Дай посмотреть.

Ван Эффен взял конверт, быстро просмотрел адрес и почтовый штемпель, открыл конверт, вынул до половины его содержимое, потом снова засунул в конверт, а сам конверт положил под подушку.

— И из-за этого ты меня побеспокоила! Один из моих приятелей решил надо мной подшутить. В следующий раз пусть сначала небеса обрушатся на землю, тогда буди.

— Дай мне посмотреть, что в конверте, — резко сказала Жюли.

Она присела на постель, дотронулась до его руки и ласково попросила:

— Пожалуйста, Питер!

Ван Эффен собирался что-то сказать, но передумал. Сунул руку под подушку, извлек содержимое конверта и отдал Жюли. Это было не письмо. Просто открытка, чистая с одной стороны. На другой стороне были грубо нарисованы гроб и петля.

Жюли попыталась улыбнуться.

— Ну что ж, прошло три месяца со времени последней открытки, не так ли?

— Да? — Ван Эффен старался говорить безразличным тоном. — Действительно, прошло три месяца. А что случилось за эти три месяца? Ничего, И нет оснований считать, что что-то случится в ближайшие три месяца.

— Если это совершенно неважно, почему ты спрятал письмо?

— Я не прятал. Я отложил его на глазах у моей маленькой сестрички, которую мне не хотелось расстраивать.

— Можно мне посмотреть на конверт? — Жюли осмотрела конверт и вернула его брату. — Все остальные открытки поступали из разных стран. Эта — из Амстердама. Ты сразу это увидел, поэтому и убрал конверт. Значит, братья Аннеси в Амстердаме.

— Может быть, да. А может, и нет. Открытка могла прийти из любой страны другу или сообщнику, который переслал ее по нашему адресу.

— Я в это не верю. Пусть я и младшая, но я уже взрослая. Я сама в состоянии думать и чувствовать. Я знаю, что они в Амстердаме. Уверяю тебя, Питер, это так. Ох, Питер! Это уже слишком. Одна кучка сумасшедших угрожает затопить страну, вторая собирается взорвать королевский дворец, а теперь еще и это. — Она покачала головой. — Все сразу. Почему?

— Необычное стечение обстоятельств.

— Ох, лучше уж молчи. Ты что, не понимаешь, что происходит?

— Я знаю об этом не больше тебя.

— Может, и так. А может, и нет. Не знаю, верить ли тебе. Что же нам делать? Что ты собираешься делать?

— А чего ты от меня ждешь? Я буду патрулировать улицы Амстердама до тех пор, пока не встречу человека, несущего на плече гроб, а в руках — петлю, — Питер положил руку на плечо сестры. — Прости мне мое раздражение. Я ничего не могу с этим поделать. Но я могу поспать. В следующий раз убедись, пожалуйста, что небеса уже обрушились.

— Ты безнадежен, — Жюли слегка улыбнулась, встала, увидела, что брат уже закрыл глаза, снова покачала головой, и вышла из комнаты.

Ван Эффен успел задремать во второй раз. И снова в комнату вошла Жюли.

— Извини, Питер. Это полковник. Я объяснила, что ты спишь, но он велел тебя позвать, даже если ты уже умер. Велел мне разбудить тебя и дать тебе трубку. Де Грааф утверждает, что дело очень срочное.

Ван Эффен дотронулся до комода.

— Он мог бы воспользоваться этим телефоном.

— Вероятно, полковник звонит из какого-то людного места.

Ван Эффен прошел в гостиную, выслушал полковникa, сказал: «Я выезжаю», и повесил трубку.

— Куда?

— Встретиться с человеком, которого полковник считает моим другом. Его имя мне неизвестно.

Ван Эффен сунул пистолет в кобуру под мышкой, повязал галстук и надел пиджак.

— Как ты заметила, Жюли, все происходит разом. Сначала эти психи с дамбой. Потом психи с дворцом. Дальше сумасшедшие братья Аннеси. А теперь это.

— Что «это»? Где этот друг?

— Вот уж не догадаешься! В морге!

Глава 5

Старая часть Амстердама очень красива. Извилистые каналы. Очаровательные средневековые улочки. Здесь чувствуется дыхание истории. Однако городской морг вовсе не был красив. В нем вообще не было ничего привлекательного. В нем все было некрасиво и даже уродливо. Он был функционален, но бесчеловечен и производил отталкивающее впечатление. Одни только мертвые и могли вынести пребывание в таком месте. Однако работавшие в морге люди в белых халатах хоть и не посвистывали за работой, но и ничем особенным не отличались от служащих любых контор или фабричных рабочих. Это была их работа, и они старались делать ее как можно лучше.

Добравшись до морга, ван Эффен увидел, что полковник де Грааф и серьезный молодой человек, которого ему представили как доктора Принса, уже ждут его. На докторе был обычный для врача белый халат и стетоскоп. Было трудно представить, что делали стетоскопом в морге. Может быть, проверяли вновь прибывших — действительно ли они умерли. Хотя, скорее всего, это была просто деталь формы. Настроение у де Граафа было мрачным, но оно никак не было связано с окружающей обстановкой. За долгие годы службы де Грааф привык к моргам. К чему он не привык, так это к таким ситуациям, как сегодня: ему пришлось уйти из ресторана и оставить рыбное блюдо и бутылку шабли почти не тронутыми.

Доктор Принс повел лейтенанта и полковника в длинную, похожую на пещеру или на гробницу комнату, отделанную белым кафелем. Мебель здесь была из мрамора и металла, что вполне соответствовало прохладной атмосфере помещения.

Завидев приближение доктора Принса, служащий открыл металлическую дверь и выкатил носилки на колесиках. На носилках лежало закрытое простыней тело. Доктор Принс взялся за верхний край простыни.

— Должен предупредить вас, джентльмены, что это зрелище не для лиц со слабым желудком.

— Ну, мой желудок никогда не был в таком плохом состоянии, как сейчас, — сказал полковник де Грааф.

Доктор с любопытством взглянул на него, но полковник не счел уместным рассказывать про покинутые рыбу и вино, и Принс откинул простыню. Зрелище, действительно было не для слабонервных. Доктор Принс посмотрел на полицейских и был разочарован: оба остались совершенно невозмутимы.

— Причина смерти? Вскрытие покажет.

— Вскрытие! — Голос ван Эффена был холодным и безжизненным, как сам морг. — Доктор, мне не хотелось бы задавать вопросы личного характера, но все же... Как давно вы занимаете эту должность?

— Это моя первая неделя.

Доктор слегка побледнел. Было заметно, что его желудку приходится туго.

— Значит, опыт у вас небольшой. Если вам вообще доводилось видеть нечто подобное. Этот человек был убит. Он не упал с крыши высотного здания. Его не переехал грузовик. В этих случаях у погибшего были бы раздавлены или сломаны череп, грудная клетка или таз, бедренные или берцовые кости. Но этого не произошло. Этот человек был забит до смерти железными прутьями. Его лицо изуродовано до неузнаваемости, коленные чашечки расплющены, предплечья сломаны. Он, несомненно, пытался защититься от прутьев. Дё Грааф обратился к врачу:

— Когда доставили труп, на нем, наверное, была какая-то одежда? Кто-нибудь осмотрел ее?

— Вы хотите сказать, для выяснения личности?

— Конечно.

— Мне об этом ничего не известно.

— Неважно, — вмешался ван Эффен. — Я знаю, кто это. Я узнал шрам на плече. Это детектив Рудольф Энгел. Он следил за человеком по имени Юлий Цезарь. Вы помните, Аннемари упоминала его в «Ла Караче»?

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что именно я велел Энгелу проследить за этим типом. Я также сказал ему, что дело это опасное, и просил его ни в коем случае не покидать людных мест. Я напомнил Энгелу о том, что случилось с двумя детективами, которые следили за Ангелли. Он либо забыл, либо не послушался, а может, увлекся, поддавшись любопытству или энтузиазму. Так или иначе, это стоило ему жизни.

— Но убить человека таким жутким способом? -

де Грааф покачал головой. — Зачем, вообще, было его убивать? Возможно, у кого-то гипертрофированная реакция.

— Может быть, мы так и не узнаем правды, сэр. Но даже если бы мы узнали правду, она бы заключалась в том, что Энгела убили не потому, что он следил. Скорее всего, детектив узнал что-то очень важное, и нельзя было допустить, чтобы он об этом доложил. Ставки слишком высоки, полковник.

— Да, действительно. Возможно, было бы полезно перекинуться парой слов с этим, как его... Юлием Цезарем.

— Прежде всего, нам вряд ли удастся его найти. Скорее всего, этот тип залег на дно, покинул Амстердам в поисках климата получше или, что еще вероятнее, просто сбрил свою бородку с проседью и обзавелся париком, прикрывающим лысину, и темными очками, чтобы скрыть косоглазие. Кроме того, даже если бы нам удалось его поймать, какие обвинения мы бы ему предъявили?

Ван Эффен и де Грааф поблагодарили доктора Принса и ушли. Они уже проходили через вестибюль, когда дежурный окликнул полковника и передал ему трубку. Де Грааф быстро поговорил, положил трубку и присоединился к лейтенанту.

— Боюсь, что сегодня наш рабочий день еще не кончен. Звонили из управления. Получено сообщение из госпиталя. Кажется, один из наших людей только что был выужен из канала.

— Что же он делает в госпитале? Он не утонул?

— Да, кажется, его успели быстро выловить. Нужно пойти посмотреть.

— А кто этот пострадавший?

— Пока не установлено. Этот парень все еще без сознания. При нем ни документов, ни значка. Только пистолет и пара наручников. Поэтому решили, что это полицейский.

В госпитале их проводили в отдельную комнатку на первом этаже. У дверей их встретил седовласый доктор. Он увидел де Граафа и улыбнулся.

— Мой старый друг! Должен сказать, вы не теряете времени. Один из ваших людей попал в очень неприятную переделку. Можно сказать, был на волосок от смерти. Но он выздоровеет. Парень сможет покинуть госпиталь через час-другой.

— Так он в сознании?

— В сознании и в очень плохом настроении. Его фамилия Войт.

— Мас Войт? — спросил ван Эффен.

— Он самый. Маленький мальчик увидел его лежащим в воде лицом вниз. К счастью, поблизости оказались двое докеров. Они выловили Войта и привезли сюда. Он, должно быть, пробыл в воде не многим больше минуты.

Мае Войт сидел на постели. Он выглядел очень недовольным. После приветствий и вопросов о здоровье де Грааф спросил:

— Так как же, черт возьми, тебя угораздило упасть в канал?

— Упасть в канал? — Войт был в ярости. — Упасть...

— Tcc! — приказал доктор. — Вам нельзя так волноваться.

Врач осторожно повернул голову пациента. Синевато-лиловый синяк за правым ухом обещал стать по-настоящему живописным.

— Должно быть, ты избежал металлических прутьев!

Де Грааф нахмурился..

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

— Наши друзья снова проявляют активность. Детектив Войт следил за Альфредом ван Рисом и...

— За Альфредом ван Рисом?

— Вы же его знаете, полковник. Это человек из Риджквотерстаата. Дамбы, плотины, шлюзы и тому подобное. К несчастью, детектив Войт не мог одновременно следить за Рисом и за своей спиной. Мае, в последнем сообщении говорилось, что ты его потерял.

— Его нашел патрульный. Он дал мне адрес. Я поехал. Припарковался у канала. Только вышел...

— У какого канала?

— Кроквискад.

— Кроквискад? И ты следил там за ван Рисом? Это далеко не самый благополучный район нашего города!

— Мне он тоже не показался благополучным, — Войт потер шею — Я видел как из одной из дверей вышел ван Рис. С ним был еще один человек. Потом они зашли обратно. Просто не знаю, что и думать. Я был не в полицейской машине: Насколько я понимаю, эти люди меня не видели и даже не догадывались, что я за ними слежу. Вот и все. А потом я оказался в этой кровати. Я даже не слышал шагов позади себя.

— Ты запомнил номер дома?

— Да. Тридцать восемь.

Ван Эффен снял трубку с телефонного аппарата на столике у кровати. Объяснил телефонистке, что он из полиции, что у него срочное дело, и дал номер управления. Потом сказал, обращаясь к де Граафу:

— Я, конечно, не думаю, что там, в этом доме, кто-нибудь есть. Но, может быть, удастся там что-нибудь найти. Особенно если те двое не видели, как Войта выуживали из канала. Если же они это видели, то там все будет чисто, все следы заметут. Запросить ордер на обыск, сэр?

— Черт с ним, с ордером! — Де Грааф был явно потрясен тем, что его старый друг Рис замешан в незаконной деятельности. — Нужно обязательно туда сходить.

Ван Эффена почти тотчас же соединили с управлением. Он позвал к телефону сержанта Оудшурна. Быстро изложил ему суть дела, дал адрес, инструкции и некоторое время молча слушал собеседника.

— Нет, сержант... Возьмите четверых. Одного к парадной двери, одного к черному ходу... Полковник сказал — без ордера. Да. Если хотите, можете снять дверь с петель. Или прострелите замок. Задержите всех, кого найдете. Не уезжайте оттуда. Доложите по радио в участок и ждите указаний. — Лейтенант повесил трубку. — Похоже, сержанту Оудшурну нравится такая перспектива.

Полковник велел Войту позвонить домой, чтобы ему принесли сухую одежду, переодевшись, Мас должен был пойти домой и отдохнуть. Де Грааф и ван Эффен тут же попрощались с Войтом.

Когда они шли по коридору, де Грааф сказал:

— Невозможно! Этого просто не может быть! Один из столпов общества! Я еще давал ему рекомендацию в свой клуб!

— Всему этому может найтись совершенно невинное объяснение, сэр! Но состояние шеи Войта и то, что его сбросили в канал, говорят о другом. Помните, я вам еще в Схипхоле говорил, что черт в человеке может просыпаться по ночам?

Когда полицейские подошли к выходу из госпиталя, ван Эффен вдруг резко остановился.

Де Грааф тоже остановился и удивленно посмотрел на него.

— Довольно редко приходится видеть на твоем лице озабоченное выражение. Что-то неладно?

— Надеюсь, что нет, сэр. Какая-то мысль все время не давала мне покоя. И у меня не было времени разобраться. Этот ваш звонок во время обеда, во всяком случае, в то время, когда вы собрались пообедать... Вы получили сообщение из участка?

— Конечно. От сержанта Брессара.

— А откуда он получил информацию?

— Из морга, я полагаю. Сержант сказал, что он пытался найти сначала тебя, потом лейтенанта Валкена. Не найдя ни одного из вас, он связался со мной. А это имеет значение?

— Имеет. Молодой доктор Принс из морга — человек без опыта, да еще и не слишком умный, По его понятиям, Энгел мог с неба свалиться или стать жертвой несчастного случая на улице или на производстве. Они, это делают только в том случае, если совершенно уверены, что человек умер не своей смертью. Поэтому вполне вероятно, что звонили не из морга. Брессар уж точно человек, начисто лишенный воображения. Умение думать не является его сильной стороной. Это вам пришла в голову идея позвонить мне к Жюли и попросить прийти?

— Ты начинаешь меня беспокоить, Питер, хотя я пока не понимаю почему. Возможно, в переданном мне сообщении ты и упоминался. Но Брессар или я сам предложили тебе пойти, я не помню. Черт бы побрал эти обеды!

— Минутку, сэр! — Ван Эффен подошел к ближайшему телефону и набрал номер.

Секунд пятнадцать он слушал гудки, потом снова набрал тот же номер. Де Грааф следил за ним со все возрастающим беспокойством. Через некоторое время он понял, и ему стало нехорошо. Полковник стоял у входной двери, держа ее открытой. Ван Эффен повесил трубку и бегом направился к нему.

Ван Эффен даже не стал стучать в дверь Жюли. Он открыл дверь ключом, который достал, пока они поднимались в лифте, Гостиная выглядела, как всегда. Но это ничего не значило. В спальне все было нормально, но ванная комната говорила о другом. Там на полу лежал охранник Тиссен. Он был в полном сознании, но рисковал получить апоплексический удар. Трудно сказать, от чего именно: от ярости или от отчаянных попыток освободиться от веревок, связывавших его запястья и лодыжки.

Охраннику было трудно дышать из-за кляпа. Полковник и лейтенант помогли бедняге встать на ноги. Тиссен вначале был даже не в состоянии самостоятельно стоять. Руки его были так туго связаны, что посинели, а ноги совершенно онемели и отказывались двигаться. Тот, кто его связывал, сделал свое дело на редкость добросовестно.

Тиссену помогли пройти в гостиную и усадили в кресло. Ван Эффен промассажировал ему руки и ноги. Процесс этот, судя по всему, был довольно болезненным, потому что Тиссен морщился и закрывал глаза. Полковник принес ему рюмку бренди. Де Граафу пришлось самому держать рюмку у рта пострадавшего, потому что руки Тиссена все еще не слушались.

— Бренди — универсальное средство, — заметил полковник. — Несмотря на все правила...

Ван Эффен улыбнулся, и его улыбка не была вымученной улыбкой человека, намеренно подавляющего мрачное настроение. Казалось, последние события на нем никак не отразились.

— Человек, который создает правила, может их нарушать. Нашему пациенту бренди совсем не помешает.

Де Грааф и ван Эффен отпили совсем немного из своих рюмок, в то время как Тиссен настолько пришел в себя, что смог взять в руку рюмку. Одним глотком он выпил половину порции. Закашлялся, потом впервые заговорил. Охранник говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь.

— О Господи, лейтенант! Простите меня! Ваша сестра и другая леди... — Он осушил рюмку. — Меня следует расстрелять...

— Я не думаю, что дело до этого дойдет, Жан, — мягко сказал ван Эффен. — Что бы ни случилось, это не твоя вина. Что же произошло?

Тиссена так переполняли гнев и чувство собственной вины, что он был не в силах говорить связно и он часто повторялся. Временами его трудно было понять.

Судя по всему, к Тиссену подошел майор голландской армии. Кто бы стал подозревать голландского майора? Этот человек достал пистолет, снабженный глушителем, и заставил Тиссена вынуть ключ от квартиры и отомкнуть дверь. После этого майор втолкнул охранника внутрь и вошел сам. Он велел девушкам не шевелиться. Следом за майором вошли еще трое мужчин, одетых, как перевозчики мебели. По крайней мере, на них были кожаные передники, которые так любят люди этой профессии. Нетипичными деталями их одежды были капюшоны и перчатки. Больше ничего Тиссен вспомнить не смог. Его связали, заткнули рот кляпом и оставили лежать на полу в ванной. Ван Эффен прошел в спальню Аннемари — в ту самую комнату, где некогда жил сам. Лейтенант быстро осмотрел комнату и вернулся в гостиную.

— На постели лежит стопка белья Аннемари. Исчез один шкаф. Очевидно, девушек связали, заткнули им рты кляпами, сунули в шкаф и вынесли. Для любого стороннего наблюдателя все это выглядело как обычная перевозка мебели. Вероятно, к тому моменту, как вы позвонили мне из ресторана, сэр, за мной уже следили. Наверняка фургон для мебели был уже где-то рядом, и преступники подогнали его сюда, как только увидели, что я уезжаю. Чисто проделано. Очень неудобное путешествие для молодых леди. Однако мне кажется, что девушки были так перепуганы, что им было не до комфорта. Это ирония судьбы, сэр. Сегодня утром они обе были полны самых мрачных предчувствий, пророчили всяческие несчастья. Жюли и Аннемари говорили, что испытывают страх. Они обе были убеждены, что со мной произойдет что-то ужасное. К несчастью, они неверно истолковали объект своих пророчеств.

Ван де Грааф, с рюмкой бренди в руках, мерил шагами ком нету. Он не умел скрывать свои чувства так хорошо, как это делал ван Эффен. На лице полковника были видны гнев и озабоченность.

— Чего хотят эти злодеи? Чего они добиваются? И кто из двоих им был нужен? Аннёмари или Жюли? Или обе?

— Жюли, — ответил ван Эффен. Он передал полковнику открытку, которую они с Жюли рассматривали несколько часов назад.

Де Грааф осмотрел конверт и открытку и спросил, когда прибыло это послание.

— Жюли тогда очень расстроилась, но я постарался убедить ее не воспринимать это дело всерьез. Умный ван Эффен! Блестящий детектив ван Эффен!

— Значит, твои враги вернулись. Братья Аннеси снова в Амстердаме. Не теряя зря времени, заявили о своем присутствии и достали тебя самым эффективным способом. Прости, Питер!

— Жаль девушек. Особенно Аннёмари. Ей очень не повезло, что она оказалась здесь, когда преступники пришли за Жюли. Мы сами настояли, чтобы Аннёмари побыла, мы заботились о ее безопасности. Скоро будут предъявлены требования. Не забывайте, сэр, что Анне-си были и остаются специалистами по шантажу.

Де Грааф покачал головой и ничего не сказал.

— С вашей стороны очень любезно не развивать эту тему, сэр. Я и так помню, что эти люди применяют пытки. Именно поэтому я их и преследовал.

— Мы поступили не слишком умно. А теперь все очень запутанно.

— С вашей стороны очень любезно употребить «мы», сэр. Но вы имеете в виду меня. — Ван Эффен вновь наполнил рюмку Тиссен а, потом свою и сел в кресло.

Пару минут спустя полковник посмотрел на ван Эффена и спросил:

— Может быть, нам следует что-то предпринять? Не опросить ли нам жильцов соседних квартир и жильцов из дома напротив?

— Хотите проверить, как действуют похитители людей? Напрасная трата времени, полковник! Мы не узнаем больше того, что знаем сейчас. Мы имеем дело с профессионалами. Но даже профессионалы совершают ошибки.

— Пока что я не видел ошибок в их действиях, — мрачно заметил полковник.

— Я тоже. Я полагаю, что их целью была Жюли. — Лейтенант потянулся к телефону. — С вашего позволения, сэр, я это выясню. Васко. Сержант Вестенбринк. Он один знал, где жила Аннёмари. Эти люди, кто бы они ни были, могли проследить за ним и выяснить.

— Ты считаешь, что это возможно? Или вероятно? Ван Эффен набрал номер.

— Возможно — да. Вероятно — нет. Я не думаю, что кто-нибудь в Амстердаме в состоянии проследить за Васко так, чтобы сам Васко этого не заметил. Точно так же я не думаю, что человек, за которым следит Васко, может обнаружить слежку. Васко? Это Питер. Кто-нибудь проявлял к тебе интерес с тех пор, как мы с тобой расстались сегодня утром? И ты ни с кем не разговаривал? Аннёмари и моя сестра похищены... Скорее всего, не более часа назад. Нет, мы не имеем представления. Надень свой лучший гражданский костюм и погуляй по окрестным улицам, ладно?

Ван Эффен повесил трубку и обратился к полковнику.

— Целью преступников была Жюли. Никто не пытался разделаться с Васко с помощью металлических прутьев.

— И ты попросил его присоединиться, к тебе?

— К нам, сэр. Он слишком ценный сотрудник, чтобы дать ему возможность залечь на дно и ничего не делать. И, с вашего позволения, я найму Джорджа.

— Твоего друга из «Ла Карачи»? Ты же говорил, что он не очень хорошо сливается с окружающей средой?

— Мы наймем его в помощь, Васко. Как вы сами заметили, Джордж очень умен. Он едва ли не лучше всех, кого я знаю, понимает, как работает ум преступника. С точки зрения физических данных, Джордж — лучшая гарантия безопасности. Итак, у нас есть прогресс. Очень небольшой, но есть. Думаю, что мы теперь почти наверняка знаем, что так называемая «банда из дворца» и похитители девушек работают сообща. Иначе откуда бы братья Аннеси знали, что Рудольфа Энгела, который следил за одним из организаторов взрыва во дворце, убили и доставили в морг?

— "Банда из дворца", как ты их называешь, вполне могла совершить похищение. Ей могли приказать братья Аннеси.

— Тут два момента, сэр. Во-первых, какой смысл Ангелли похищать сестру лейтенанта? Никакого. В то время как у Аннеси есть серьезный мотив. Во-вторых, совершенно неважно, Аннеси дали Ангелли этот адрес или наоборот. Ясно как день, что они друг друга знают.

— И что нам дает этот факт, Питер?

— В настоящий момент ничего, сэр. Новые факты только усложняют ситуацию. Наши противники не дураки. Они прикинут, что мы можем выяснить, и примут меры предосторожности. Только против чего именно, я не представляю.

— Равно как и я. Мы ничего не делаем. Да и что мы

можем предпринять?

— Почти ничего, не считая кое-каких мелочей. Мы можем заняться Альфредом ван Рисом, например.

— А какое отношение ван Рис имеет к Аннеси или Ангелли?

— Насколько я знаю, никакого. Но, по крайней мере, мы будем что-то делать. Я предлагаю выделить для слежки за ван Рисом двух человек. Первый будет следить за Рисом, а второй будет следить за первым. Какое счастье, что Мас Войт жив! Кроме того, я предлагаю изучить банковские счета ван Риса.

— Для чего?

— Он — важная фигура в Риджквотерстаате. Ван Рис мог снабдить злоумышленников информацией, которую они больше нигде не могли достать. Причем Рис мог не просто давать им информацию — он мог ее продавать. Конечно, ван Рис мог складывать эти деньги на отдельный счет. Но преступники, особенно непрофессионалы, часто забывают о таких очевидных вещах.

— Мы не можем этого сделать. Это незаконно. По закону счета можно проверить только у тех, кому было предъявлено обвинение, или тем, кто был осужден.

— Но преступники похитили Жюли и Аннемари.

— Это так, но какое отношение это имеет к Рису?

— Сейчас нам кажется, что никакого. Однако совсем недавно Жюли заметила: «Как странно, что группа, взрывающая плотины, группа, собирающаяся произвести взрыв во дворце, и братья Аннеси — все объявились в одно время». Это совпадение. А может быть и нет. Вероятно, подобные мысли у меня возникают оттого, что я ненавижу весь преступный мир. Это просто предположение. Забудьте о нем.

Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, молча послушал, поблагодарил и повесил трубку.

— Через десять минут по радио ожидается последнее коммюнике FFF.

— Это было неизбежно. Вернемся к твоему предположений, Питер. Было бы естественно просто забыть о нем. Но твои предложения имеют странную особенность — они всегда к чему-то ведут. — Полковник безрадостно улыбнулся. — Возможно, у тебя, как и у Жюли, есть дар предвидения. Хорошо, мы пошлем двух наших людей следить за ван Рисом и попробуем очень осторожно проверить его текущие счета. За это мне, вероятно, придется оправдываться перед парламентом. Я, конечно, потащу тебя с собой. — Де Грааф потянулся к телефону. — Дай-ка мне организовать это дело.

После того как полковник, в своей обычной властной манере, обо всем договорился и повесил трубку, ван Эффен сказал:

— Спасибо. Скажите, сэр, ваши друзья с факультета лингвистики получили все кассеты? Включая ту, что я записал в «Охотничьем роге»?

Де Грааф кивнул.

— Когда, по-вашему, они смогут нам что-либо сказать?

— Когда будут готовы, конечно. Академическая среда нетороплива.

— Вы не могли бы поторопить их, сэр? Сказать, что дело срочное, государственной важности?

— Я могу только попытаться. — Де Грааф набрал номер, назвал кого-то Гектором, потом, повернувшись к ван Эффену, спросил: — В шесть часов?

— Если можно, в пять тридцать. Полковник поговорил и повесил трубку.

— У тебя, кажется, очень плотное расписание?

— В, шесть тридцать в «Трианон» придет человек, который должен передать мне характеристики устройства, с помощью которого можно взорвать бомбу в подвале дворца по радио.

— Впервые слышу об этом. Становится трудно уследить за твоей бурной деятельностью. Но не странно ли, что офицер полиции стремится быть столь пунктуальным с преступниками?

— Ничего странного. Просто в делах всегда требуется пунктуальность. Но мне хотелось бы узнать, не знаете ли вы лично какого-нибудь хирурга, специалиста по пластическим операциям?

— Зачем тебе, черт возьми, специалист по пластическим операциям? Хотя, конечно, у тебя всегда есть на все свои причины. Но такой хирург? Ты что же, думаешь, что я всех и каждого знаю в этом городе?

— По моим сведениям, сэр, это так. Вы знаете почти всех.

— Я мог бы поговорить с хирургом, что работает в полиции.

— Но де Вит не занимается пластической хирургией, сэр!

— А, вспомнил! Мой старый друг Хью! Выдающийся специалист. Профессор Хью Джонсон.

— Он не голландец? Во всяком случае, имя у него не голландское.

— Он англичанин. Учился в «Ист Гринстид». Мне говорили, что это лучшая клиника по пластической хирургии во всей Европе, если не в мире. Этот человек — гений. Хотя и не может сравниться умом с голландцами. По крайней мере, с одной голландской леди, уроженкой Амстердама. Он как-то приезжал сюда для обмена опытом. Через шесть месяцев они поженились. Не успел Хью оглянуться, как переехал сюда жить. До сих пор не понимает, как это с ним случилось. Это именно тот человек, который нам нужен. — Де Грааф очень осторожно прочистил горло. — Если бы ты хотя бы намекнул мне, чего ты от него хочешь...

— Конечно. Я встречаюсь с Ангелли под видом человека со шрамом над глазом и с изувеченной рукой. Кстати, напомните мне, чтобы я описал вам, как я буду выглядеть, когда мы отправимся к вашим лингвистам. Иначе вы меня не узнаете. Так вот, я хочу, чтобы мои шрамы выглядели еще более реалистически и, что более важно, чтобы их было трудно удалить — чтобы их нельзя было смыть или соскрести.

— А, понимаю. Я хотел сказать, не понимаю. — Де Грааф ненадолго задумался. — Не нравится мне это все. Ты, конечно, имеешь в виду Ангелли и его друзей и их возможные подозрения. Мне казалось, что благодаря удачной легенде твое положение преступника в розыске довольно прочно.

— Я все больше в это верю, сэр. Но я не хочу рисковать достигнутым. Эти люди крайне подозрительны, сегодня вечером могут найти повод проверить, настоящие ли у меня шрамы.

Де Грааф вздохнул.

— Мы живем в очень сложном мире. Не хочу тебя обидеть, Питер, но в преступной среде ты чувствуешь себя как дома. Посмотрим, что я смогу сделать. Этот чертов телефон опять звонит.

Ван Эффен взял трубку, послушал и сказал:

— Пошлите туда человека, хорошо? Минуточку! — Он повернулся к полковнику и сказал: — Это сержант Оудшурн. Он говорит, что тридцать восьмой дом пуст. Соседи говорят, что там уже давно никто не живет. Большая часть мебели отсутствует. Сержант Оудшурн — человек молодой. Он полон энтузиазма. Я говорил вам, что это задание ему понравится. Мы предоставили ему

свободу действий. Сержант решил обследовать некоторые запертые буфеты и ящики шкафов.

— С помощью ломика и стамески, я полагаю?

— Думаю, да. Но я почти уверен, что никаких жалоб поэтому поводу у нас не будет. Оудшурн говорит, что ему попались какие-то странные карты и планы, в которых он ничего не может понять. Скорей всего, они не представляют никакого интереса. Но мы не можем пренебрегать даже одним шансом из тысячи. Так что я попросил Оудшурна прислать их сюда. Не мог бы человек, который повезет карты, по дороге прихватить какого-нибудь знающего парня из городского Землемерного управления? Такой специалист мог бы помочь нам разобраться с картами.

— Как ты говоришь, один шанс на тысячу. Хочешь, чтобы эту грязную работу сделал я? — спросил де Грааф.

— Да, сэр.

Лейтенант продолжил говорить по телефону:

— Попроси того, кто повезет бумаги, заехать в городское Землемерное управление и взять там кого-нибудь потолковее и привезти сюда. Скажи, что об этом просит сам полковник.

Пока ван Эффен давал инструкции по телефону, де Грааф включил радио, так чтобы оно звучало совсем тихо. Передавали дикую какофонию — один из хитов, совершенно не во вкусе полковника. Когда музыка прекратилась, он включил радио погромче. Послышался хорошо поставленный голос диктора:

— Мы прерываем нашу программу специальным выпуском новостей. Группа FFF, о деятельности которой вы все слышали или читали в газетах в течение последних двух дней, сделала новое заявление:

"Мы обещали пробить брешь в канале Нордхолландс или в плотине Хагестейн, либо и там, и там. Мы предпочли пробить брешь в канале. Плотину Хагестейн мы не разрушили, потому что не приближались к ней ближе чем на пятьдесят километров. Но должны признать, что появление армии, полиции, вертолетов военно-воздушных сил и экспертов из Риджквотерстаата было впечатляющим.

Полагаем, что теперь никто не сомневается в том, что FFF в состоянии вызвать наводнение любой силы по своему усмотрению. Причем мы можем это сделать в любом месте и в любое время. Наши акции останутся безнаказанными — помешать нам никто не в состоянии. Как мы уже отмечали и как снова продемонстрировали, правительство страны бессильно.

Уверены, что народ Нидерландов не желает продолжения подобных акций. Откровенно говоря, мы этого также не желаем. Но у нас есть определенные условия, которые должны быть выполнены. Мы собираемся обсудить эти условия с ответственными лицами из правительства. Предлагаем организовать такую встречу сегодня вечером. Место встречи не имеет значения. Встреча должна транслироваться по радио и телевидению. Переговоры будут вестись только с лицами в ранге не ниже министра нынешнего кабинета.

Лицо, ведущее переговоры с нашей стороны, не может быть арестовано. Его нельзя взять в качестве заложника или подвергнуть каким-либо другим ограничениям. На всякий случай предупреждаем, что мины уже заложены к югу от Лелестада. Мы не собираемся давать точных координат этих мин. Скажем только, что они гораздо мощнее того, что использовалось нами до сих пор. Для заделывания бреши потребуются дни, а то и недели. Бели наш человек не вернется к определенному часу, будет затоплена значительная часть Восточного Флеволанда. Никаких предупреждений о времени затопления сделано не будет. Брешь будет пробита ночью.

Ответственность за затопление Восточного Флеволанда и его обитателей полностью ляжет на правительство. Мы не так много просим — всего лишь поговорить с представителем правительства.

Если же правительство проигнорирует нашу скромную просьбу, мы затопим польдер. Уверены, что после этого, правительство станет более благоразумным и более внимательно отнесется к нашим просьбам. Граждане Нидерландов согласятся с тем, что правительство, которое из-за своей задетой гордости или гнева, допустит затопление значительных территорий и создаст угрозу жизни многих людей, не может оставаться у власти.

Сотрудничать нужно сейчас, а не тогда, когда будет нанесен огромный ущерб, которого можно было избежать.

Мины уже на месте".

— Это полный текст заявления. Правительство предложило — не приказало — не делать никаких комментариев и не обсуждать это возмутительное требование до тех пор, пока оно не решит, что предпринять. Правительство заверяет граждан, что в его власти отразить эту и другие подобные угрозы.

Ван Эффен выключил приемник.

— Спаси нас, Господи, от политиков! Правительство застали врасплох, у него еще не было времени подумать. Мы великодушно предполагаем, что оно все же в состоянии думать. Пока что оно только повторяет скучные и бессмысленные банальности. Нам предлагают верить правительству. Господи, да члены правительства в самих себя не верят! Как же мы можем им верить! Я бы уж скорее поверил пациентам психбольницы!

— Предательские разговоры, лейтенант, предательские. Я мог бы тебя за это посадить в тюрьму. — Де Грааф вздохнул. — Беда в том, что мне пришлось бы сесть вместе с тобой, потому что я согласен с каждым твоим словом. Если правительство искренне верит, что народ примет его бессмысленное заявление за чистую монету, то наше правительство еще хуже, Чем я думал. Но вряд ли это возможно. Правительство оказалось в крайне сложном положении. Неужели оно этого не понимает?

— Я думаю, что оно это прекрасно понимает. Правительство начинает соображать, когда речь идет о его собственном политическом выживании. Оно также понимает, что, стоит ему сунуть голову в песок, через неделю оно лишится власти. Забота о сохранении статус-кво — собственного статус-кво наших политиков — способна творить чудеса. Они уже сделали промах, когда велели диктору сказать, что правительство предлагает, а не требует обсудить это дело. Разумеется, диктору приказали, а не предложили. Иначе диктор, читающий сводку новостей, никогда не стал бы употреблять такие выражения, как «возмутительные требования». В приведенном сообщении FFF нет никаких возмутительных требований. Вот на встрече с членами правительства эти люди предъявят свои настоящие требования, которые почти наверняка будут возмутительными.

— Любое обсуждение этого дела может быть лишь абстрактным теоретизированием. А значит, не стоит его и обсуждать. Другие, более срочные и более важные дела требуют нашего внимания.

— В настоящий момент у меня действительно есть дело, требующее моего внимания. Мои друзья-террористы считают, что я сейчас сплю у себя в номере в отеле «Трианон». Я бы и в самом деле не прочь вздремнуть. В вестибюле отеля моего появления дожидается шпион Ангелли. Предполагается, что я должен спуститься в вестибюль в том же наряде, в котором утром ходил в «Охотничий рог». Разумеется, у меня должны быть шрамы и рука в черной перчатке. Я не должен разочаровывать Ангелли и компанию.

Зазвонил, телефон. Де Грааф взял трубку, послушал и передал ее ван Эффену.

— Да... Да, лейтенант ван Эффен... Я подожду... Почему я должен это делать? — Лейтенант отодвинул трубку на несколько дюймов от уха. — Какие-то придурки советуют мне поберечь мои барабанные перепонки и... — Он осекся, потому что в этот момент из микрофона раздался пронзительный женский крик. Кричали не от страха, от боли. Ван Эффен прижал микрофон к уху и несколько секунд слушал, затем повесил трубку.

Де Грааф спросил:

— Ради Бога, скажи мне, что это было?

— Это кричала Жюли. По крайней мере, так утверждает звонивший. Он заявил следующее: «Твоя сестра не очень-то хочет с нами сотрудничать. Мы позвоним позже, когда она этого захочет».

— Пытки, — сказал де Грааф. Голос его был ровным, но глаза метали молнии. — Они пытают мою Жюли.

Ван Эффен слабо улыбнулся.

— Как вы помните, и мою тоже! Вполне возможно. Пытки — это специализация братьев Аннеси. Но в данном случае сработано слишком грубо, слишком нарочито и театрально.

— Господи, Питер, она же твоя сестра!

— Да, сэр. Я напомню об этом братьям Аннеси, когда их увижу.

— Нужно выяснить, откуда звонили! Срочно выяснить!

— Не стоит, сэр. У меня хороший слух. Я уловил легкий свист магнитофона. Это была запись. А передать могли откуда угодно. Все это заставляет меня сомневаться в том, что голос был настоящим.

— Тогда какого черта они позвонили?

— Похитители считают, что я сейчас настолько убит горем, что не распознаю подделку, именно поэтому решили подсунуть мне магнитофонную запись. Чего они этим добиваются? Пытаются давить мне на психику. Важно одно — им нужен я, а не Жюли.

Де Грааф некоторое время сидел молча, потом встал, налил себе еще бренди и вернулся на место. Некоторое время он размышлял. Потом сказал:

— Мне не очень приятно это говорить, лейтенант, но тебе не кажется, что в следующий раз тебе позвонят и скажут: «Сдавайся, лейтенант, не то твоя сестра умрет. И уж мы постараемся, чтобы она умерла медленной смертью». И ты это сделаешь?

— Что «это»?

— Сдашься?

— Ну конечно, сдамся. Извините, сэр, я уже опаздываю на встречу в «Трианоне». Если для меня будут сообщения, звоните мне туда. Стефану Данилову, как \ вы помните. Как долго вы намерены здесь пробыть?

— Пока не получу карты или планы, которые раздобыл сержант Оудшурн. И пока сюда не придет лейтенант Валкен, которого я собираюсь ввести в курс дела.

— Что ж, все факты вам известны, сэр.

— Будем надеяться, — многозначительно сказал полковник.

Когда ван Эффен ушёл, Тиссен спросил де Граафа:

— Я понимаю, что это не мое дело, сэр, но как, по-вашему, лейтенант и в самом деле это сделал бы?

— Сделал что?

— Сдался.

— Ты же слышал, что сказал лейтенант.

— Но это же самоубийство, — Тиссен был взволнован. — Это был бы конец.

— Ну, кому-то уж точно был бы конец. — Казалось, де Граафа это мало заботит.

Через черный ход отеля ван Эффен вернулся в свою комнату в «Трианоне», позвонил дежурному и спросил Чарльза.

— Чарльз? Это ван Эффен. Как наш друг, вернулся? Хорошо. Я знаю, что он слышит каждое сказанное тобой слово. Поэтому, будь добр, скажи следующее:

«Конечно, мистер Данилов. Кофе немедленно, потом не беспокоить. Ожидаете посетителя в шесть тридцать». И дай мне знать, когда он уйдет.

Тридцать секунд спустя Чарльз позвонил лейтенанту и сказал, что вестибюль пуст.

Ван Эффен едва успел закончить преображение в Стефана Данилова, когда зазвонил телефон. Это был де Грааф, который все еще находился в квартире Жюли. Полковник сообщил, что у него есть нечто интересное и что он хотел бы показать это лейтенанту. Ван Эффен обещал быть через десять минут.

Вернувшись в квартиру сестры, лейтенант увидел, что Тиссен ушел, а его место занял лейтенант Валкен. Невысокий, коренастый, румяный, с приятным характером, к тому же любитель поесть, он был на несколько лет старше ван Эффена, но ниже до положению, что его нисколько не беспокоило. Они были добрыми друзьями. Валкен поглядывал на ван Эффена и разговаривал с полковником.

— Что за перевоплощение, сэр! Нечто среднее между авантюристом и беглым рабом! В нем определенно есть что-то от профессионального игрока вроде тех, что были на ходивших по Миссисипи пароходах. Явный преступник!

Де Грааф посмотрел на ван Эффена и поморщился.

— Я бы и на километр не подпустил его ни к одной из моих дочерей. У меня вызывает недоверие даже звук его голоса. — Полковник указал на стопку бумаг, лежавших перед ним на столе.

— Хочешь просмотреть все, Питер? Или показать то, что меня заинтересовало?

— Только то, что вас заинтересовало, сэр.

— Господи, что за голос! Хорошо, просмотри верхние пять карт.

Ван Эффен просмотрел все пять по очереди. Все они явно были планами одного и того же здания, но разных его этажей. Количество комнат на каждом этаже не оставляло сомнений, что здание очень большое.

Ван Эффен посмотрел на полковника и спросил:

— Это дворец. А где же ван Рис?

— Ну, черт бы тебя побрал! Как же ты догадался, что это планы королевского дворца? — огорченно заметил де Грааф.

— А вы разве не догадались?

— Я — нет. — Де Грааф выругался, что он делал крайне редко и с большим трудом. — Я не догадался, пока этот молодой архитектор, или кто он там, из Землемерного управления, не объяснил мне. Ты, Питер, лишил старика маленькой радости, — сказал полковник, чуточку рисуясь. На самом деле де Грааф считал себя мужчиной в расцвете сил.

— Я просто догадался. Не далее чем через три часа мне предстоит оказаться в этом здании, поэтому мои мысли невольно время от времени возвращаются к нему. Так что ван Рис?

— Мой старый и верный Друг! — В голосе де Граафа звучала вполне понятная горечь. — Господи, а я еще привел его в свой клуб! Мне следовало бы раньше тебя послушаться, гораздо раньше. Нам следовало бы немедленно ознакомиться с его банковскими счетами,

— Так что, нет счетов?

— Пусто, все исчезло!

— Я полагаю, что и ван Рис тоже?

— Четыре миллиона гульденов! Четыре миллиона! Управляющий банком сказал, что это довольно необычный шаг, клиент снял все деньги, но...

— Однако честность и мотивы столпов общества обычно не подвергают сомнению.

— Он был бы обязательно забаллотирован, — мрачно заметил де Грааф.

— На свете есть и другие клубы, сэр. Схипхол, я полагаю, до сих пор не действует?

— Вот и ошибаешься. Минут десять-пятнадцать назад сообщили, что вылетел первый самолет. Компания KLM, на Париж. Он взлетел минут двадцать назад.

— Ван Рис, со своими миллионами, конечно, устроился в первом классе?

— Да.

— И никаких оснований для задержания. Никаких обвинений против него. Фактически у нас нет никаких доказательств. Мы их, конечно, получим, я в этом не сомневаюсь. И тогда мы поедем и возьмем его. Я имею в виду, когда все это кончится.

— Твоя склонность к противоправным действиям всем известна, лейтенант.

— Да, конечно, сэр. А пока я считаю, что у нас есть более важные дела, чем обсуждение моей склонности к противоправным действиям, интересующего вас баллотирования и даже того, что ван Рис в настоящий момент уже находится в воздушном пространстве Франции. Ван Рис передал террористам из FFF все, что они хотели знать о плотинах, дамбах и шлюзах, и теперь эти люди в ней не нуждаются. Важно то, что он также был связан с теми, кто собирается устроить взрыв в королевском дворце. Теперь мы уверены, что братья Аннеси работают в сговоре с последними. Именно Жюли предположила, что это не простое совпадение. Должен признать без ложной скромности, что подобная мысль мне также приходила в голову.

— Твоя скромность делает тебе честь, лейтенант.

— Спасибо, сэр. Сейчас мы можем быть почти уверены в том, что имеем дело не с тремя организациями, а с одной. Это должно все упростить и помочь нам справиться с ситуацией.

— Ну конечно, конечно. — Де Грааф бросил на лейтенанта взгляд, далекий от восхищения. — Только как?

— Как? — задумчиво переспросил ван Эффен. — Я не знаю.

— Господи, спаси Амстердам! — пробормотал полковник.

— Что вы сказали, сэр?

Стук в дверь помешал де Граафу ответить. Валкен открыл дверь и впустил высокого" худого, аристократического вида джентльмена с седеющими волосами в очках без оправы. Де Грааф поднялся и сердечно приветствовал его.

— Хью, друг мой! Так любезно с твоей стороны прийти сюда, тем более так быстро! Я полагаю, что причинил тебе большое неудобство своей просьбой.

— Вовсе нет, друг мой, вовсе нет. У специалистов по пластической хирургии пациенты не умирают на месте, у нас почти не бывает срочных операций. Обычно пациентам приходится ждать до полугода. А при таком расписании нетрудно время от времени втиснуть внепланового пациента.

Де Грааф представил присутствующих Друг другу.

— Профессор Джонсон, лейтенант ван Эффен, лейтенант Валкен.

— А, лейтенант ван Эффен. Полковник мне уже объяснил, что вам нужно. Должен сказать, что требования довольно необычные, даже для нашей профессии. Для нас более привычно удалять шрамы, а не наносить их. И, тем не менее...

Профессор посмотрел на шрам на лице ван Эффена. Достал увеличительное стекло и осмотрел шрам более тщательно.

— Неплохо, очень даже неплохо, мой друг. У вас своего рода артистический талант. Меня бы вы, конечно, не провели, потому что я всю жизнь изучаю шрамы и видел их огромное количество, причем самых разных. Но что касается любителя, не специалиста по пластической хирургии... Я не думаю, чтобы любитель усомнился в подлинности этого шрама. Позвольте мне осмотреть жуткую рану, которую скрывает перчатка на вашей левой руке. — Профессор внимательно осмотрел руку. — Клянусь Юпитером, это еще лучше! Вас можно поздравить. Очень удачно, что у вас повреждена именно левая рука, не правда ли? Но в преступных умах все же могут зародиться подозрения. Вы же правша?

Ван Эффен улыбнулся.

— Вы что, можете это определить, просто посмотрев

на меня?

— Могу сказать, что левши обычно не носят плохо скрытых пистолетов под левой под мышкой.

— Теперь уже поздно что-то менять, сэр. Меня уже знают как человека с черной перчаткой на левой руке.

— Н-да, понимаю. Шрамы у вас неплохие. Беда в том, что они могут быть подвергнуты своего рода проверке. Их могут попробовать поцарапать или провести по ним губкой с мылом.

— Достаточно будет горячей воды с мылом.

— Как вы знаете, в нормальных условиях, чтобы получить несмываемые шрамы, требуется несколько недель. Как я догадываюсь, временем вы не располагаете. Полковник, это у вас не бренди?

— Бренди. Полковник наполнил рюмку.

— Мы обычно не сообщаем об этом широкой публике, но перед операцией... вы же понимаете...

— Перед операцией?

— Это пустяк, — успокоил ван Эффена Джонсон.

Он отпил бренди и достал металлический ящичек, в котором оказалось множество блестящих хирургических инструментов, некоторые из которых были очень миниатюрными.

— Несколько подкожных инъекций с инертными красителями. Обещаю вам, что никаких рубцов, никаких припухлостей не будет. Не будет и местной анестезии. Так будет лучше. — Хирург снова осмотрел шрам на лице лейтенанта. — Новый шрам будет иметь то же расположение, тот же вид, что и прежде. Для шрама на руке это несущественно — его никто прежде не видел. На руке я вам сделаю еще более жуткий шрам, чем тот, что у вас есть сейчас. Вам понравится. А теперь мне нужны горячая вода, мыло и губка.

Двадцать пять минут спустя Джонсон закончил свою работу.

— Нельзя сказать, что это шедевр, но он вам послужит. По крайней мере, эти шрамы никто не смоет и не соскребет. Взгляните, лейтенант.

Ван Эффен подошел к зеркалу, посмотрел, кивнул и вернулся на место.

— Первоклассная работа, сэр! Просто копия того, что у меня было!

С мрачным восхищением он осмотрел свою «изуродованную» левую руку.

— То, что надо! При такой замечательной работе неловко спрашивать, но все же... как долго эти шрамы продержатся?

— Они не вечные. У этих красителей совсем другой химический состав, не такой, как у краски, которой пользуются для татуировок. Время рассасывания краски — от двух до трех недель. На вашем месте, лейтенант, я бы не беспокоился — эти шрамы вам идут.

Де Грааф и ван Эффен встретились с профессорами ван Гентером Дамом, Бернардом Спаном и Томасом Спанрафтом в гостиной дома ван Дама. Эти люди вовсе не были похожи на профессоров. Точнее, эти ученые выглядели не так, как, по общепринятому мнению, должны выглядеть профессора. Они были чем-то средним между преуспевающими бизнесменами и крепкими голландскими бюргерами. Все трое казались похожими друг на друга. У всех был лишний вес. Все были жизнерадостными и раскрасневшимися — может, потому, что в комнате было жарко, а может быть, благодаря бутылке вина, которая энергично двигалась по кругу.

Заговорил ван Дам.

— Ну, джентльмены, похоже, у нас есть интересующие вас ответы. Получить их было совсем не сложно. В нашей стране есть специалисты по восточным и западным языкам. Особенно много специалистов по Восточным языкам — наши ученые занимались азиатскими языками в течение нескольких веков и накопили огромный опыт. Профессор Спанрафт специально приехал из Роттердама. В вашем деле знания восточных языков не требуется. Я могу начать наш рассказ, внеся свой скромный вклад в это дело.

Хозяин дома посмотрел на ван Эффена.

— Я хочу рассказать о джентльмене, которого вы встретили в ресторане и который присвоил себе столь необычное имя, как Хельмут Падеревский. Он не голландец и, скорее всего, не поляк. Этот человек, по-видимому, из Южной Ирландии. Точнее, он житель Дублина. Что заставляет меня сделать подобный вывод? В течение года я по приглашению читал лекции и занимался исследованиями в университете Святой Троицы, в Дублине. Бернард, теперь твоя очередь.

Профессор Спан сделал извиняющийся жест рукой.

— Мой вклад в это дело еще меньше, чем у Гектора. Тут все очень просто. Мне сказали, что вместе с Падеревским, в том же ресторане, лейтенант встретил двух джентльменов с роскошными именами Ромеро и Леонардо Ангелли. Эти джентльмены были темноволосыми, темноглазыми и напоминали выходцев со Средиземного моря. Надо сказать, что мужчины с такой внешностью — не обязательно выходцы из стран, расположенных к югу от Альп. Вы, должно быть, знаете, что их немало и в нашей стране, где преобладают светловолосые и бледнолицые. Так что Ангелли — наши соотечественники.

— Вы в этом совершенно уверены, сэр? — спросил ван Эффен. — Я неплохо Знаю Италию и...

— Лейтенант ван Эффен! — Ван Дам был шокирован. — Если мой коллега...

— Нет, нет! — успокаивая его, взмахнул рукой профессор Спан. — Вопрос лейтенанта вполне законный. Насколько я понял, расследование, которое они

ведут с полковником, — дело очень серьезное, — примирительно сказал он. — Просто лейтенант сомневается, что эти джентльмены — голландцы. Я могу поручиться жизнью за правильность своего суждения. Кроме того, я полагаю, что эти джентльмены — из Утрехта. Вас, возможно, удивляет моя проницательность? Не удивляйтесь. Моя квалификация? Она безупречна. Я голландец. Из Утрехта. Твоя очередь, Томас. Спанрафт улыбнулся.

— Моя квалификация похожа на квалификацию Гектора. Я выскажусь по поводу леди, которая сделала все эти странные телефонные звонки. Она, без сомнения, молода и образованна. Скорее всего, имеет высшее образование. Северная Ирландия, Белфаст. Моя квалификация? Я тоже работал по приглашению. Читал лекции и занимался исследованиями в Королевском университете в Белфасте. — Его улыбка стала шире. — Бог мой! Я даже мог учить эту юную леди!

— Если вы ее и учили, то не тому, чему нужно, — мрачно заметил де Грааф.

Полковник повернулся к ван Эффену, сидевшему за рулем «фольксвагена». Поскольку сегодня вечером лейтенант должен был общаться с группой Ангелли, было благоразумнее не пользоваться «пежо», где наличие радиотелефона было бы обнаружено. Разумеется, документы на машину и страховка были оформлены на имя Стефана Данилова.

— Ну и что нам дают эти ирландские, связи, а, Питер?

— Пока не знаю, сэр. Мы, конечно, знаем, что в прошлом мелкие преступники продавали русское оружие Ирландской республиканской армии. Продавали они и оружие других стран восточного блока. Но это, как я уже сказал, мелкие преступники. Серьезными делами они не занимаются. Здесь же речь идет о совершенно других масштабах, гораздо крупнее. У ИРА в нашей стране никогда не было организации, о которой имело бы смысл говорить. FFF — другое дело. Если мне понадобится связаться с вами сегодня вечером, где я смогу вас найти?

— Лучше бы ты не поднимал этот вопрос. Сначала я собирался провести этот вечер в кругу семьи. А теперь? Если правительство действительно решит направить эмиссара на переговоры с FFF... Господи, Питер, мы совершенно забыли послушать новости в шесть часов! Должны были объявить, где именно правительство собирается вести переговоры.

— Это совершенно неважно. Достаточно поднять трубку, и вам скажут.

— Верно. Теперь по поводу эмиссара, которого я упомянул. Кого, по-твоему, следовало бы выбрать?

— Министра юстиции?

— Моего господина и повелителя, которого ты неоднократно и довольно точно называл старухой. Старух обычно водят под руки. Кого бы ты определил на роль сиделки?

— Вы бы прекрасно справились с этой ролью. Вас все равно выберут на нее. Не забудьте взять достаточно большой зонтик, такой, что мог бы укрыть вас обоих.

Пошел дождь. Он был таким сильным, что стеклоочистители не справлялись.

— Вы должны быть польщены, сэр, что в такой исторический момент вам посчастливилось быть так близко от эпицентра событий.

— Я бы предпочел посидеть в своем кресле у камина, — Де Грааф изо всех сил уменьшал и без того слабую видимость, попыхивая сигарой. — Но где бы я сегодня

ни сидел, любое из этих мест будет гораздо безопаснее того, где будешь ты. Я, конечно, не думаю, что в подвалах королевского дворца есть кресла. — Де Грааф явно стремился усилить духоту в машине. Некоторое время он помолчал, потом заметил: — Не нравится мне все это, Питер! Не нравится. Слишком много всяких «если», «но» и вопросительных знаков.

— Я должен признать, что и сам от всего этого не в восторге. Но мы с вами понимаем — это единственный способ проникнуть в эту организацию. Я очень рад, что ваш друг поработал над моими шрамами, сделав их гораздо более правдоподобными и, главное, прочными. Я подозреваю, что мои друзья-преступники могут устроить мне проверку.

— Что вызвало у тебя подобные подозрения?

— Меня обеспокоило замечание вашего друга, профессора Спана, по поводу того, что братья Ангелли родом из Утрехта.

— Ну и что?

— Вы, вероятно, забыли, что Васко — сержант Вестенбринк, тоже родом из Утрехта,

— Черт побери! — пробормотал де Грааф. — Черт побери!

Полковник тут же понял, что из этого следует.

— Да, конечно. Полицейские и преступники, обычно знают друг друга по работе, если можно так выразиться. Тут не все плохо. У себя в Утрехте Васко был на подпольной работе, там он тоже маскировался. И здесь, работая с кракерами, он был постоянно замаскирован. Просто непостижимо, сэр, как все связано.

— Что действительно непостижимо, так это то, что ты все еще жив, — со вздохом заметил де Грааф. — Никто же тебя не заставляет...

— Но есть же понятие «зов долга», сэр. Тут как в пословице: заплатив пенни, заплатишь и фунт. Если хотите, это просчитанный риск. По моим расчетам, счет будет в мою пользу.

Лейтенант остановил машину у дома де Граафа.

— К счастью, я не из тех, кто любит заключать пари. — Полковник посмотрел на часы. — Шесть семнадцать. Если мне понадобится с тобой связаться в ближайший час, ты, конечно же, будешь в своей комнате, в «Трианоне».

— Совсем недолго, сэр. С шести сорока пяти я буду в «Ла Караче».

— Черт бы тебя побрал! Насколько я помню, кто-то должен доставить тебе какие-то данные в «Трианон» в шесть тридцать. Когда же ты собираешься их изучать?

— Я вовсе не собираюсь их изучать, Я знаю, как работать с радиоуправляемыми детонаторами. Когда я объяснял Ангелли возможные сложности, я преследовал совсем другие цели. Я должен был убедить преступников, что я именно то, за что себя выдаю, — что я действительно собаку съел на взрывах. Мне же было необходимо понять, много ли они сами знают о взрывах. Судя по всему, Ангелли и его люди о взрывах знают удивительно мало. Возникает вопрос, почему в такой хорошо организованной группе нет специалиста на столь важном участке? Именно поэтому я считаю, что счет может быть в мою пользу, — я им действительно нужен.

Но настоящая причина моего оптимизма связана с «Ла Карачей». Возможно, вы помните, что я просил Васко встретиться со мной в квартире Жюли? Позже я передумал. Я решил, что в облике Стефана Данилова мне лучше подальше держаться от этой квартиры. Поэтому я договорился встретиться с Васко в «Ла Караче».

Я также взял на себя смелость позвонить Джорджу и спросить его, не хочет ли он мне немножко помочь. Джордж охотно согласился. Я обратился к нему от своего — не от вашего — имени. Думаю, что будет лучше, если вы кое о чем не будете знать — официально, конечно.

— Понимаю, Питер, у тебя для этого были серьезные основания. Временами я даже удивляюсь, как много всего я не знаю, официально и неофициально. Однако сейчас не время для размышлений. И как же эти двое твоих помощников смогут гарантировать твою безопасность?

— Я надеюсь, что они будут присматривать за мною. Как я вам уже говорил, Васко не имеет себе равных в слежке. А Джордж... у Джорджа есть другие достоинства.

— Это я заметил. Да поможет нам всем Господь!

Посыльный Ангелли прибыл ровно в шесть тридцать, меньше чем через две минуты после того, как ван Эффен вернулся в свою комнату в «Трианоне». С точки зрения лейтенанта, посыльный Ангелли идеально подходил для этой роли. Маленький, невзрачный, поношенный, ничтожный человечек. Он был почти точной копией того типа, что совсем недавно потягивал джин в вестибюле «Трианона». Посыльный протянул желтый конверт, сообщил, что кто-то заедет за лейтенантом в семь сорок пять, и исчез через двадцать секунд после прибытия.

— Нет, — сказал сержант Вестенбринк. Он сидел в маленькой отдельной комнатке «Ла Карачи» вместе с ван Эффеном и Джорджем. — Я не знаю братьев Анне-си, во всяком случае тех двоих, которых вы посадили.

— А они тебя знают?

— Уверен, что нет. Я никогда с ними не контактировал. Они переехали в Амстердам около трех лет назад.

— Ах, я совсем забыл! Кто-нибудь из вас что-нибудь слышал по поводу встречи члена правительства и представителя FFF?

— Встреча назначена на восемь вечера. Она состоится в доме министра юстиции. Неприкосновенность представителей FFF гарантируется. Мне кажется, правительство поверило, что FFF может превратить Восточный Флеволанд в новое море, — сказал Джордж.

— Ну, сейчас нас это не интересует. Джордж, ты уверен, что хочешь принять участие в этом деле? Казалось, Джордж задумался.

— Дело трудное, может быть, даже опасное. Возможно насилие. — Он нахмурился, но потом просиял. — А все же иногда надоедает подавать мясо с яблоками!

— Итак, в семь сорок поставь, пожалуйста, свою машину неподалеку от «Трианона». Возможно, я уеду из отеля на своем «фольксвагене», но, может быть, и на машине того, кто за мной заедет. Не думаю, что ты потеряешь нас из виду, но на всякий случай знай, что наше основное направление — королевский дворец.

Джордж спросил:

— А что, шеф полиции знает об этих планах?

— Он знает о вас двоих и о том, что вы будете держать меня под наблюдением. Об остальном — нет. Нам нельзя нарушать закон.

— Конечно, нет, — согласился Джордж.

В семь сорок пять не кто иной, как сам Ромеро Ангел ли заехал за ван Эффеном в «Трианон».

Глава 6

Судя по всему, Ромеро Ангелли был в прекрасном расположении духа. Хотя можно сказать, что у него всегда было хорошее настроение. Даже проливной дождь, барабанивший по крыше «вольво», не мог его испортить. Машина принадлежала Ангелли. Она была большой и, как с удовлетворением отметил ван Эффен, имела очень броский зеленый цвет.

— Отвратительный вечер, — заметил Ромеро. — Просто отвратительный. Я уверен, что погода еще ухудшится. Плохое это время года. Всегда мерзкая погода. Шквальный северный ветер, весенний прилив... Надо бы в восемь часов послушать прогноз погоды.

Ван Эффена удивил необычный интерес Ангелли к погодным условиям.

— Напряженный день, мистер Данилов?

— Если можно, проспав чуть ли не целый день, считать его напряженным, то да. Вчера у меня был напряженный день. Я поздно лег спать. Сегодня поздно встал. К тому же, я не знаю, насколько вы меня сегодня задержите. Вы ведь, мистер Ангелли, не слишком охотно делитесь информацией о ваших планах.

— А как бы вы поступили на моем месте? Не беспокойтесь, мы не задержим вас допоздна. Данные, которые я вам послал, оказались полезными?

— Я узнал все, что нужно. — Ван Эффен достал из плаща желтый конверт. — Вот, возвращаю вам с благодарностью. Не хочу держать это при себе. А где сам прибор?

— В багажнике. Уверяю вас, он в прекрасном состоянии.

— Я в этом не сомневаюсь. Тем не менее, я хотел бы его осмотреть. Я надеюсь, что тол, капсюль и остальное — не в багажнике?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Я думаю о детонаторе. Обычно его делают из детонирующего пороха, чаще всего это производные ртути. Очень деликатная вещь. Ужасно не любит сотрясений. А я не люблю находиться поблизости, когда его трясут.

— Все, что вам нужно, сейчас находится в комнате, которую мы наняли на Калветстраат.

— Не могли бы вы объяснить, почему устройство управления не хранится вместе с взрывчатыми веществами? Бели это не секрет, конечно.

— Вовсе нет. Я хочу инициировать взрыв с площади перед дворцом. Возможно, вы захотите узнать почему?

— Захочу или нет, но я не собираюсь спрашивать. Чем меньше я знаю, тем лучше. Я глубоко верю в принцип «знать только то, что нужно для дела».

— Я тоже, — Ангелли включил радио:

— Восемь часов. Передаем прогноз погоды. Ветер северный, семь баллов. Направление ветра скоро изменится на северо-северо-восточное, скорость ветра возрастет. Ожидаются сильные дожди. Температура будет падать.

Далее следовал технический жаргон по поводу падения ртутного столба, и сообщалось мрачное предсказание о том, что в ближайшие двое суток погода будет ухудшаться.

— Дело плохо, — сказал Ангелли, но его озабоченность не отразилась на его лице. — Этот прогноз встревожит многих людей среднего и пожилого возраста, тех, кто помнит прошлое, — особенно после недавних заявлений о печальном состоянии дамб. Подобные погодные условия в пятидесятых годах вызвали жуткие наводнения. А дамбы сейчас не в лучшем состоянии, чем тогда.

— Вы немного сгущаете краски, да, мистер Ангелли? Вспомните об огромных заградительных сооружениях, построенных в дельте на юго-востоке.

— А где гарантия, что Северное море бросит все свои силы именно в этом направлении? Что толку закрывать парадную дверь, если задняя дверь валится с петель!

Ангелли припарковал машину в Воорбургвале. Достал с заднего сиденья два больших зонта.

— Не очень-то они нам помогут в такой ливень. Подождите минутку, пока я достану управляющее устройство из багажника.

Через минуту Ромеро и лейтенант уже стояли у двери, от которой у Ангелли был свой ключ. Ван Эффен и Ангелли вошли в плохо освещенный коридор, пол которого был покрыт обшарпанным линолеумом. Ангелли сложил свой зонт и постучал условным стуком в первую дверь справа. Три удара, потом один и еще три. Дверь открыл человек, называющий себя Хельмутом Падеревским.

Увидев спутника Ангелли, Хельмут попытался скрыть неприязнь, но это ему не удалось. Лейтенант сделал вид, что ничего не заметил.

— С Хельмутом вы уже знакомы, — сказал Ангелли, проводя ван Эффена в комнату, которая, в отличие от коридора, была ярко освещена и неплохо меблирована. Вторым знакомым лицом оказался Леонардо Ангелли. Он кивнул ван Эффену и улыбнулся.

Кроме Леонардо и Падеревского, в комнате было еще четверо незнакомых людей. Все они были молодые, симпатичные и респектабельные. Эти люди вполне могли быть студентами-старшекурсниками или завсегдатаями парижских салонов. Однако в последнее десятилетие молодые люди подобного типа не только участвовали, но организовывали и руководили преступными группами с политической ориентацией, особенно в Германии и Италии. Эти молодые интеллектуалы представляли собой гораздо большую опасность, чем обычные преступники, которые думают только о том, как побольше награбить. Обычные преступники, как правило, готовы расстаться с нечестно нажитым добром, если им будет угрожать опасность. Люди, подобные двум молодым помощникам Ангелли, фанатично преданы своему делу. Они ни перед чем не остановятся, чтобы добиться своего, какими бы призрачными, утопическими и странными не казались их цели большинству нормальных людей. Эти молодые люди были похожи на тех, кого медом не корми, дай только поговорить о Прусте или Стендале, обсудить философию Канта и Гегеля. Но любители высоких материй редко собираются тайно, тем более в непосредственной близости от шестнадцати килограммов тола, аккуратно сложенного в углу.

Ангелли указал на двух молодых людей:

— Это Йооп и Иоахим. У них, конечно, есть и другие имена, но в данный момент они ими не пользуются.

Йооп и Иоахим были до странности похожи. Оба высокие, сутуловатые, в очках.

Молодые люди слегка улыбнулись ван Эффену, но единодушно воздержались от ответной любезности, когда лейтенант сказал, что рад их видеть.

Ангелли повернулся к молодой девушке с приятной улыбкой.

— А это Мария. В данный момент она также забыла свою фамилию.

— Ну-ну, — не согласился с ним лейтенант. — Такую фамилию, как Ангелли трудно забыть.

— Вы, кажется, из тех людей, от которых ничто не ускользает. Да, моя сестра. А это Кетлин.

Кетлин была маленькой и стройной, с голубыми глазами и темными волосами. Она была очень хорошенькой, и даже лукавое и несколько скептическое выражение лица нисколько ее не портило.

— Кетлин? — спросил ван Эффен. — Это же ирландское имя. Не хочу вас обидеть, но вы просто воплощенный идеал ирландской девушки. Вы словно красавица из песни: «Я отвезу тебя домой, Кетлин».

Кетлин насмешливо присела в реверансе.

— Любезный сэр, вам угодно мне польстить. Такое сравнение вовсе меня не обижает. Моя мать — ирландка, чем я и горжусь на свой, кельтский манер.

Ван Эффен понял, что Кетлин вполне могла быть ученицей профессора Спанрафта. Нет никаких сомнений в том, что именно эта девушка говорила по телефону с помощником редактора «Телеграфа» Морелисом и с другими людьми.

— Мне сегодня обещали встречу с вашим шефом, но я его здесь не вижу.

— Он просил принести вам свои извинения, — сказал Ангелли. — У него срочная встреча, которую нельзя отменить.

Ван Эффен подумал, что действительно, воспитанный человек не станет переносить встречу с министром юстиции.

— Это вся ваша группа?

— Нет, — Ангелли махнул рукой, — Здесь те, кто сегодня с нами.

— К сожалению, я не смогу продолжить знакомство с этими молодыми людьми, — заявил ван Эффен. — Возможно, они и с нами, но я не с ними. Он повернулся к двери. — Надеюсь, что путешествие в подвал доставит им удовольствие. Прошу меня извинить, мистер Ангелли. Спокойной ночи!

Улыбка исчезла с лица Ангелли. Он явно расстроился. По его лицу было видно, что он не понимает, в чем дело.

— Минуточку, мистер Данилов!

— Минуточку? Да ни секунды! В такой-то компании! — Ван Эффен окинул взглядом комнату. Присутствующие озадаченно смотрели на него. Лицо лейтенанта выражало нескрываемое презрение. — Бели вы думаете, что я отправлюсь на вражескую территорию с взрывчаткой, в сопровождении толпы зевак, то вы сошли с ума! И не говорите мне, что у вас есть хорошие информаторы во дворце — опасность всегда существует! — Он потянулся к дверной ручке. — Найдите себе другого эксперта по взрывам — из сумасшедшего дома.

— И в этом все дело? — облегченно вздохнул Ангелли. — Друг мой, эти люди не пойдут с нами. Вы думаете, что я — сумасшедший? Пойдем только вы, я и Леонардо.

— В таком случае, что здесь делают все эти люди? Только не говорите мне, что это не мое дело. Это мое дело. Я больше всего ценю свободу. Ненужный риск — это угроза моей свободе. Разве вы не знаете, что чем больше народу, тем опаснее? Вам не кажется, что глупо держать столько народу поблизости от места, где вы решили провести террористический акт? Почему вы не руководствуетесь принципом «Знать только то, что необходимо для дела?»

— Это помещение не является нашей базой, мистер Данилов. Мы здесь только на один вечер, — Ангелли словно оправдывался. Он чувствовал себя неловко. — Сегодня эти люди — просто наблюдатели.

— Что же они наблюдают?

— Эффект от взрыва.

— Какой эффект? Падение стен Иерихона? Здесь нечего наблюдать!

— Психологический эффект. Реакцию людей. Это необходимо нам для дальнейшей работы.

— Чью реакцию? Людей, слоняющихся по площади перед дворцом? Так сейчас проливной дождь! — Ван Эффен недоверчиво посмотрел на Ангелли. — Сегодня вечером на площади не будет ни единой живой души. — Лейтенант окинул взглядом хмурые лица присутствующих. — Это что, детки на школьном пикнике? Им что, нужна острота ощущений? Или присутствуя здесь, они чувствуют себя причастными? Помоги нам, Боже! Дайте мне взглянуть, что вы приготовили для дела. — Ван Эффен решил, что он уже достаточно продемонстрировал свое моральное превосходство.

— Да, конечно, — ответил Ангелли, безуспешно пытаясь скрыть облегчение.

— Йооп!

— Да, мистер Ангелли, — Йооп вынул из шкафа несколько коробок, поставил на ковер и начал открывать.

— Взрыватель, детонаторы, батарея. Переключатель. Устанавливается вот так, приводится в действие...

— Йооп! — остановил его Ангелли.

— Вам приходилось взрывать с помощью этого устройства? — спросил ван Эффен.

— Нет, конечно, нет.

— А почему?

— Потому что я не эксперт. Да, я понимаю, — молодой человек смущенно удалился. Ван Эффен посмотрел на Ангелли.

— У вас есть ключ от радиоуправляющего устройства?

— Да, конечно. — Йооп протянул лейтенанту ключ. — Мы с Леонардо просим нас извинить, мы вас ненадолго покинем.

Оба брата вышли в коридор.

Ван Эффен отомкнул металлический ящик с устройством управления и изучил приборную доску. Он включил питание, нажал на кнопку в одном месте, щелкнул переключателем в другом, подрегулировал датчики в нескольких местах, потом покрутил ручку настройки длины волны. Казалось, никто на него не смотрел, и все же лейтенант знал, что все присутствующие наблюдают за работой эксперта.

— Дело несложное, да? — улыбаясь, спросила Кетлин.

— Конечно. Не могу понять, зачем я здесь. — Ван Эффен закрыл крышку на замок и положил ключ в карман.

— Вы ведь доверяете людям, не правда ли? — полюбопытствовала Кетлин.

— Нет, не доверяю. Особенно детям. Но если не подвергать детей искушениям, они будут меньше шалить. Мне вовсе не хочется взорваться в подвале дворца.

Братья Ангелли вошли в комнату. Ван Эффен обернулся. Оба были переодеты полицейскими. Ромеро Ангелли был в форме инспектора, а его брат — в форме сержанта. Ван Эффен критически оглядел вошедших.

— Из вас получился прекрасный инспектор, мистер Ангелли... Форма вам определенно идет. Ваш брат также неплохо выглядит в этой форме, за исключением одной мелочи. Он на десять дюймов короче, чем положено полицейскому.

— У него короткие ноги и длинное туловище, — успокоил ван Эффена Ангелли. — Когда Леонардо сидит, то выглядит не ниже других. Он сядет за руль патрульной машины.

— Вы меня удивляете. Вы, действительно, достали патрульную машину?

— Не совсем. Она у нас только выглядит, как полицейская. Достать ее было не очень трудно. — Ангелли посмотрел на часы. — Машина должна быть на месте через двадцать минут.

— Должна быть?

— Ну, конечно. У нас есть друзья, и мы с ними договорились. Йооп, не будешь ли ты так добры упаковать снаряжение? — Леонардо показал на два серых металлических ящика, которые стояли поблизости.

— Значит, вы просто подъедете и войдете внутрь? — спросил ван Эффен.

— Мы стараемся ничего не усложнять.

— Естественно. Вы просто войдете в королевский дворец.

— Да, просто войдем. — Ангелли указал на два металлических ящика, куда Йооп загружал оборудование. — Войдем с этими двумя ящиками.

— Да, конечно. А как вы объясните содержимое ящиков?

— Как электронное оборудование для обнаружения взрывчатки.

— Я не уверен, что такое оборудование вообще существует.

— Я разделяю ваши сомнения. Однако в наш век, когда все вокруг стало микропроцессорным и электромагнитным, люди всему верят. Полиция предполагает, что взрывные устройства установлены где-то в подвалах. Туда мы и направимся. Мы получили информацию от секретных агентов и должны ее проверить.

— У вас крепкие нервы, — одобрительно заметил

ван Эффен.

— Вовсе нет. Мы просчитали риск и полагаем, что он не очень велик. Кому придёт в голову, что мы собираемся сделать нечто прямо противоположное тому, о чем заявили? А с этой формой, с патрульной машиной и хорошими документами мы не предвидим особых проблем. У нас есть документы и для вас.

— Это хорошо. Документы для меня не слишком важны, как и сам факт, что вы не потрудились найти для меня форму...

— Никакой формы. Вы гражданский эксперт. Так сказано в ваших документах.

— Позвольте мне закончить. Вы двое можете обойтись минимальной маскировкой, но как я скрою лицо со шрамом и покалеченную руку? Описание моей внешности завтра же появится в газетах по всей стране.

Ангелли внимательно посмотрел на шрам на лице ван Эффена.

— Простите мне мою прямолинейность, но шрам вас украшает. Иоахим! — Он обратился к одному из молодых людей. — Как ты думаешь? Вы знаете, мистер Данилов, Иоахим у нас студент художественной школы, а также гример в театре. У него множество разнообразных талантов. Как вы понимаете, в такой организации, как наша, таланты нашего друга просто бесценны.

— Вы не против бороды, мистер Данилов? — спросил Иоахим.

— Нет, если с ней я не буду выглядеть хуже, чем сейчас.

— У меня есть несколько бород подходящего каштанового цвета. Боюсь, что в вашем случае потребуется борода. Кажется, у меня такая есть. Я вам ее приклею.

— Только не намертво.

— Через сорок восемь часов она сама отпадет, — пообещал Иоахим и вышел из комнаты.

— Теперь по поводу вашей черной перчатки, мистер Данилов, — обратился к ван Эффену Ангелли.

— Боюсь, что с ней Иоахим ничего не сможет сделать.

— Почему вы в этом так уверены?

— Почему я уверен? Если бы у вас была рука вроде моей, разве вы не сделали бы все возможное, чтобы ее скрыть? — Ван Эффен добавил в свои слова порцию горечи.

— И все же, нельзя ли мне на нее взглянуть? — мягко, но в то же время настойчиво попросил Ангелли. — Обещаю вам, что я не стану говорить ничего вроде «Всемилостивейший Боже!» или падать в обморок. Просто мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. Как же это с вами случилось?

Ван Эффен улыбнулся.

— Как ни странно, это результат вполне законной деятельности. Кое-кто совершил ошибку, когда мы пытались потушить пожар на нефтяной буровой в Саудовской Аравии.

— Надо полагать, этот человек заплатил за свою ошибку?

— Он сгорел дотла.

— Понимаю! В таком случае надо думать, что вам повезло. — Ангелли взял руку ван Эффена и дотронулся ногтем до его шрама. — Вам должно быть больно.

— Ничуть. Кожа парализована. Можете втыкать в нее иголки или резать скальпелем. Я ничего не почувствую.

Ван Эффену очень не хотелось, чтобы Ангелли поймал его на слове.

— Все это неважно. Важно то, что я все еще в состоянии прижать указательный палец к большому. Вернулся Иоахим, и Ангелли спросил:

— Вы не против, если Иоахим посмотрит на вашу руку?

— Если он чувствителен, как все художники, то лучше не надо.

Иоахим посмотрел на покалеченную руку ван Эффена и не смог скрыть отвращения.

— Это... Это ужасно! Я не могу... Я хотел сказать, как вы можете это выдержать?

— Ну, у меня нет выбора. Другой руки у меня нет.

— Наденьте, пожалуйста, перчатку. С этим я ничего не смогу сделать, — признал свое бессилие Иоахим.

— Пора идти, — сказал Ангелли. — Хельмут, мы встретимся с тобой и с остальными на площади перед дворцом минут через сорок. Не забудь управляющее устройство.

— Как? — удивился ван Эффен. — Вы собираетесь дать сигнал под этим проливным дождем?

— У нас есть маленький автобус. А где ключ от устройства?

— У меня в кармане, — сказал ван Эффен. — Там он будет в безопасности.

— Думаю, что вы правы.

Они вышли, взяв с собой металлические ящики. Ангелли остановился перед дверью неподалеку от выхода, открыл ее и вошел. Через минуту он появился снова, ведя на поводке добермана-пинчера, который имел довольно злобный вид, свойственный особям этой породы. Пес был в наморднике.

— Он и в самом деле такой агрессивный, как кажется? — спросил ван Эффен.

— Нам повезло, что мы этого не знаем. Но мы не собираемся использовать его бойцовские качества. Доберманов-пинчеров учат распознавать запахи взрывчатых веществ. Их используют в аэропортах. Это факт.

— Я это знаю. А эта собака была обучена подобным образом?

— Откровенно говоря, я не имею представления. Возможно, этот пес вообще ничего не способен учуять.

— Я начинаю верить, что у вас получится задуманное, — сказал ван Эффен.

Под проливным дождем ван Эффен и братья Ангелли постарались как можно быстрее добраться до «вольво», припаркованного на улице Воорбургвал.

Ван Эффен протянул руку к дверце и вдруг понял, что это была не та машина, в которой они сюда приехали. Это, несомненно, была полицейская машина. Ван Эффен сел на заднее сиденье рядом с Ангелли и одобрительно заметил:

— Вы оставили здесь свою машину. Вернулись и нашли на ее месте полицейскую машину. Вы знаете, я все больше верю, что, в конце концов, у вас все получится. У вас действительно дело неплохо организовано.

— Организация — это все, — согласился Ангелли.

Все шло так, как и предполагал Ангелли. Во дворце «полицейских» уже ждали. Их документы подверглись лишь самому поверхностному осмотру. И они сами, и их машина имели вполне официальный вид. Кроме того, дождь был действительно очень сильным, и охране не терпелось как можно скорее вернуться под крышу.

Ангелли повел своих спутников к двери, которая была совершенно незаметна в темноте, и ему пришлось использовать маленький фонарик, чтобы найти замочную скважину. Как он и говорил, у него был ключ. У него также были и другие ключи, которыми Ромеро воспользовался, когда они спустились на два пролета вниз по лестнице и затем прошли через несколько подвальных помещений. Он знал расположение каждой двери, каждого выключателя.

— Вы что, жили здесь? — спросил ван Эффен.

— Я был здесь пару раз. К таким вещам надо относиться очень скрупулезно.

Ангелли провел своих спутников из одного абсолютно пустого подвала в другой и сказал:

— Мы на месте. Это было несложно, не правда ли?

— Мне просто не верится! — Ответил ван Эффен. — А у них тут есть система сигнализации?

— Есть, и просто великолепная, как мне говорили. Но безопасность — понятие относительное. Нет такой системы сигнализации, в которой нельзя было бы найти брешь. Возьмите для примера Букингемский дворец. Считается, что там система сигнализации — одна из лучших в мире. И все же в прошлом году туда несколько раз проникали не слишком интеллигентные люди, с довольно низким коэффициентом умственного развития. Проникали просто потому, что им так хотелось. Ну, мистер Данилов, теперь ваша очередь браться за дело.

— Одну минутку! Вы не могли бы открыть для меня эту дверь, если у вас есть ключ?

Ключ у Ангелли был. Ван Эффен достал рулетку и измерил толщину стены.

— Как вышло, что эти подвалы совершенно пустые? — спросил он.

— Они не были пустыми еще несколько дней назад. Здесь все было изрядно завалено архивами, мебелью и всяким хламом, который в подобных помещениях накапливается годами. Не то чтобы нас беспокоила сохранность этой антикварной рухляди, но мы вовсе не хотим спалить дворец дотла.

Ван Эффен молча кивнул и вышел в сопровождении Ангелли, чтобы подняться на один пролет вверх и измерить толщину межэтажного перекрытия.

Вернувшись в подвал, он посчитал что-то на бумажке и объявил:

— Придется использовать всю взрывчатку. Стены здесь толще, чем я ожидал. Но взрыв получится достаточно громким, вы будете довольны.

— Всегда приятно наблюдать за работой эксперта, — заметил Ангелли.

— Удовольствия не больше, чем наблюдать за работой квалифицированного каменщика. Ему требуется пять лет, чтобы достичь мастерства. Я также учился не меньше.

— Я полагаю, что есть разница, — уронить кирпич или уронить детонатор, — не согласился с ним Ангелли.

— Квалифицированный специалист никогда ничего не роняет, — возразил ван Эффен и пару минут размышлял. Потом он спросил:

— Насколько я помню, вы говорили, что у вас есть дубликаты ключей от тех подвалов, через которые мы прошли?

— Я действительно это говорил, и они у меня есть.

— Значит, войти сюда никто не может?

Ангелли отрицательно покачал головой. Нет, никоим образом.

Обратный путь прошел без приключений. Менее чем через десять минут после того, как ван Эффен вставил детонатор во взрыватель, Ангелли и его спутники припарковали машину позади слабоосвещенного автобуса.

Когда они вышли, из темноты к ним приблизилась какая-то фигура. Подошедший обратился к Ангелли:

— Все в порядке, сэр?

— Никаких проблем, Джон.

— Спокойной ночи, сэр.

Мужчина сел в полицейскую машину и уехал.

— Еще одно подтверждение хорошей организации дела. Просто великолепно! — похвалил ван Эффен.

Все пятеро людей, которых Ангелли, ван Эффен и Леонардо оставили в комнатке неподалеку от улицы Воорбургвал, теперь сидели в автобусе, рассчитанном на четырнадцать человек, и который оказался гораздо больше, чем казался с виду. Ван Эффен и Ангелли сели на широкое заднее сиденье. Ван Эффен спросил:

— Можно узнать, как долго и чего именно вы собираетесь здесь ждать?

— Конечно, — последние несколько минут Ангелли улыбался больше обычного. Он явно был очень доволен. Пока они находились во дворце, Ромеро не выказывал никаких признаков напряжения, но, конечно, напряжение было.

— Я и сам точно не знаю. Скорее всего, не более нескольких минут. Может быть, минут двадцать. Во-первых, мы должны соблюдать осторожность: возможно, поблизости есть не замеченные нами полицейские. Леонардо! Лови! — и он бросил что-то брату.

Потом Ангелли встал и снял с себя длинный серый плащ. Снова сел, протянул руку под сиденье и достал нечто, похожее на радиопередатчик. Щелкнул выключателем, загорелась красная лампочка. Ромеро достал наушники и повесил их на колено, потом достал микрофон, штекер которого был вставлен в передатчик.

— Извините, что заставляю вас ждать, — сказал он, почти извиняясь. — Но я, в свою очередь, должен дождаться звонка.

— Еще одно свидетельство организованности. Причем совершенно восхитительное. Но все еще есть один аспект, где ваша организация несовершенна.

— Это неизбежно, — улыбнулся Ангелли. — И что же это за аспект?

— Отсутствие обогревателя в этом автобусе.

— Это недосмотр. Мария!

— Возьмите там, возле радио.

Ангелли протянул руку под сиденье и без малейшего усилия вынул большую плетеную корзину, которую поставил на сиденье между собой и ван Эффеном. Ромеро открыл крышку, и взору лейтенанта предстала прекрасно упакованная корзина с провизией.

— А что вы думали, мистер Данилов! Корзинка для школьного пикника. Если у нас нет обогревателя, мы, по крайней мере, можем подогреть себя изнутри.

Содержимое корзины действительно позволяло это сделать. Кроме двух рядов блестящих рюмок и пакетов с сэндвичами, аккуратно завернутых в целлофан, там было несколько бутылок.

— Мы предполагали, что, возможно, сегодня вечером, нам захочется что-нибудь отпраздновать, — снова сказал Ангелли, почти извиняясь. — Мне кажется, у нас есть чем. Хотите шнапсу, мистер Данилов?

— Я снимаю свои замечания по поводу недостатков организации, — улыбнулся ван Эффен.

Не успел Ангелли разлить шнапс, как зажужжал зуммер радиопередатчика. Он схватил наушники и подтвердил, что вызов услышан. Потом почти минуту Ромеро молча слушал, затем сказал:

— Да, они глуповаты. И у них нет выбора. Вы полагаете, что маленькое доказательство не помешает? Перезвоните мне через минуту. — Он снял наушники. — Ну, кто вызовется нажать кнопку?

Добровольцев не нашлось.

— В таком случае я предлагаю это сделать вам, мистер Данилов. Вы подготовили заряды, и, конечно, мы вас и будем винить, если они окажутся отсыревшими или, наоборот, если дворец рухнет. Так что вы лучшая кандидатура. В таком случае мы все будем не при чем, в то время как вы...

Ему было не суждено закончить предложение. Ван Эффен нажал на кнопку, и менее чем через две секунды раздался взрыв. Он был приглушенным, словно его произвели под водой. Но по звуку можно было безошибочно понять, что это был именно взрыв. Любой человек в километре от дворца мог его слышать. Площадь перед дворцом содрогнулась. Ангелли не улыбнулся. Рот его полуоткрылся, выражение лица было отсутствующим. Лейтенант налил себе шнапсу.

— Кажется, я могу себя поздравить. Взрыв достаточно громкий, в то же время стены дворца на месте. Как я и обещал. Так что, мое здоровье!

— Просто замечательно! — радостно улыбнулся Ангелли. — Просто замечательно, мистер Данилов! И после такого грохота — никаких разрушений. Просто невероятно!

— Возможно, немного вина было пролито на скатерть в королевском дворце, — махнул рукой ван Эффен. — Излишняя скромность мне несвойственна, это не в моем характере, но сегодняшний взрыв — это просто пустяк. В следующий раз, если у нас с вами будет следующий раз, — пожалуйста, дайте мне что-нибудь посложнее.

— Следующий раз будет обязательно. Это я вам обещаю. И задача действительно будет немножко посложнее. Это я вам тоже обещаю, — Ромеро замолчал и выпил немного шнапса. Остальные сделали то же самое. Все были явно взволнованны и довольны. Они повернулись к ван Эффену, чтобы его поздравить. В это момент снова зажужжал зуммер.

— А, так вы его тоже слышали, да? Очень, очень неплохо! Мистер Данилов — человек слова, — примерно минуту Ангелли молча слушал, потом сказал: — Да, я согласен. Я сам об этом думал. Совершенно случайно... Спасибо. Тогда до десяти часов.

Положив на место наушники и микрофон, он откинулся на спинку сиденья.

— Ну, теперь можно и расслабиться!

— Вы, конечно, можете расслабляться, — недовольно заметил ван Эффен. А я — нет. Если вы отсюда не уедете, то я уйду.

Он сделал движение, собираясь встать, и озадаченный Ангелли поймал его за руку.

— Что случилось?

— Со мной ничего не случилось. Просто у меня, как я вам уже говорил, слишком обострен инстинкт самосохранения. Как только полиция придет в себя, она тотчас же начнет расспрашивать всех, кто находится поблизости от дворца. Я абсолютно уверен, что наш маленький автобус с восемью странными личностями, припаркованный на площади в проливной дождь, будет их первой мишенью, — движением плеча лейтенант убрал руку Ангелли и встал. — У меня глубокое отвращение к полицейским допросам. Преступник — а мы здесь все с вами преступники — должен быть просто идиотом, чтобы оставаться на месте преступления.

— Сядьте, прошу вас. Вы, конечно же, правы. Это было глупо с моей стороны. Никогда нельзя терять бдительность. Хельмут!

Падеревский, который явно был полностью согласен с ван Эффеном, тотчас же включил двигатель, и автобус тронулся.

Все вернулись в комнату, которую они совсем недавно оставили. Ангелли упал в кресло.

— Спасибо вам, милые дамы, большое спасибо! Да, можно шнапсу. Теперь, мистер Данилов, мы можем расслабиться.

— Мы сейчас, конечно, в большей безопасности, чем были на площади. Но расслабиться? Что касается меня, то нет. Мы все еще слишком близко. Инстинкт? Явная трусость? Не знаю. Так или иначе, но у меня сегодня еще назначена встреча. На девять тридцать.

Ангелли улыбнулся.

— Вы были уверены, что успеете?

— У меня не было никаких оснований сомневаться в этом. Даже это будет не совсем точно. Я никогда не сомневался, что подготовить этот взрыв будет несложно. У меня были серьезные сомнения в вашей способности провести нас внутрь и вывести обратно. Просто раньше у меня не было возможности убедиться в вашем выдающемся организаторском таланте. Больше я в вас не сомневаюсь.

— Так же как и мы в вас — после сегодняшнего представления у нас нет никаких сомнений. Я уже упоминал возможность постоянной работы с нами. Теперь я вам эту работу гарантирую. Если вы не передумали.

— Конечно, я не передумал. Сегодня вы получили бесплатную демонстрацию. Теперь я предпочел бы постоянную занятость.

— Именно об этом я и хотел бы поговорить. Как я понимаю, вам вполне можно доверять.

Ван Эффен молча посмотрел на него, отпил глоток шнапса и улыбнулся.

— Я лично вашего доверия не чувствую. Вы ведь не собираетесь рассказывать мне о ваших конечных целях. Как не собираетесь говорить о том, как вы все оказались вместе. Не собираетесь сообщить мне о том, как и кто вас финансирует. Вы также не собираетесь распространяться о том, где вы живете, хотя, если мы будем с вами работать вместе, вам придется дать мне возможность связываться с вами по телефону. Вы также не собираетесь проинформировать меня о том, почему столь высокоорганизованной группе понадобились мои услуги в самый последний момент.

Ангелли задумался.

— Вы уверены, что мы многого вам не скажем. Почему вы так думаете?

Ван Эффен нетерпеливо сказал:

— Потому что я бы сам так действовал. По принципу «Знать только то, что необходимо для дела». Думаю, мне больше не придется напоминать вам о нем. Я уверен, что ваше доверие ко мне будет ограничено вашими ближайшими планами. В моем предположении нет ничего необычного. Вам придется так поступить. В случае, если я вам буду нужен.

— Справедливо во всех отношениях. Скажите, мистер Данилов, вы можете приобрести взрывчатку?

— Господи, Боже ты мой!

— Это что, совершенно необычная просьба к эксперту по взрывам?

— Меня удивляет не то, что вы меня об этом спрашиваете. Меня удивляет другое, что столь хорошо организованная группа должна осуществлять некий нетривиальный замысел, не имея под рукой самого необходимого.

— То, что вы называете самым необходимым, у нас есть. Но наших запасов может оказаться недостаточно. Вы можете нам помочь?

— Прямо — нет.

— А косвенно?

— Может быть. Я должен навести справки.

— Тайно, конечно. Ван Эффен вздохнул.

— Пожалуйста, не делайте вид, что вы так наивны. Если бы в Нидерландах можно было получить взрывчатые вещества без официального разрешения, вы бы их уже получили.

— Извините. Глупое замечание. Но нужно же нам себя защитить. Скажите, человек, с которым вы собираетесь контактировать, получает интересующие нас материалы законным образом?

— Не вижу ничего дурного в том, чтобы сообщить вам, что, по моим сведениям, мой друг ни разу в жизни не занимался законной деятельностью Он считает это оскорблением профессиональной гордости. Надо сказать, что это единственный человек в стране, кто знает о взрывах больше, чем я.

— Кажется, это было бы для нас полезное знакомство, — Ангелли внимательно посмотрел на свою рюмку, а потом на ван Эффена.

— Это случайно, не ваш друг Васко?

— Упаси Боже, нет! — Ван Эффен выгнул бровь и поджал губы. — Васко вряд ли можно было бы назвать моим другом, мистер Ангелли. Я выручил его из большой беды и несколько раз привлекал к выполнению несложных поручений. Но мы не близкие друзья. Я совершенно уверен, что Васко ничего не понимает во взрывах. У него нет доступа к взрывчатым веществам. Для него проблема — найти детский пистолет в магазине игрушек.

Ангелли повернулся к брату и пожал плечами.

— Если бы мы это знали, Леонардо, ты бы не потратил сегодня полдня, разыскивая его.

— Васко часто исчезает, — сказал ван Эффен. — У него, как я понимаю, девушка в Утрехте. Вы хотите сказать что вы всерьез думали о том, чтобы нанять Васко?

— Не совсем, но...

— Если вы его привлечете, я с вами не работаю. Этот человек — непостоянный, непредсказуемый. Он опасен, даже когда не собирается причинить вам никакого вреда.

— Я не совсем понял, что вы хотите этим сказать.

— А я не совсем понял вас. Вам что, никогда не приходило в голову проверить его прошлое?

— Мы же не проверяли ваше прошлое.

— В этом не было необходимости, — мрачно заметил ван Эффен. Ордера на мой арест говорят сами за себя.

Ангелли улыбнулся.

— Это было утром. Теперь все уже в прошлом. Вы, очевидно, знаете о Васко нечто такое, чего мы не знаем.

— Очевидно, это классический пример того, как егерь становится браконьером. Этот человек способен на предательство. Он полон ненависти. Васко ненавидит закон и общество, которое этот закон защищает или должен защищать. Он опаснее преступника, потому что сам он бывший полицейский.

— Полицейский?! — Ван Эффен про себя отметил, насколько мастерски было разыграно удивление Ангелли. — Полицейский?

— Бывший. Никаких публичных обвинений в злоупотреблениях, не говоря уже о суде. Уволен без объяснений. Хотя сам он наверняка знает причину. Можете попробовать навести о нем справки в полицейском участке Утрехта. Спросите бывшего сержанта Вестенбринка. Тогда посмотрим, что за уклончивые ответы вы получите. Мой друг Джордж — совершенно другого поля ягода. Он твердо верит в честь среди воров. Честный преступник, если такой противоречивый термин существует.

— Этот Джордж — ваш друг, специалист по взрывам?

Ван Эффен кивнул.

— У него есть другое имя?

— Нет.

— Вы думаете, что он стал бы работать на меня?

— Джордж никогда ни на кого не работает. Он может работать с кем-то. И еще один момент. Джордж никогда не работает через кого-то. Он не работает даже через меня. Джордж очень осторожный человек. У полиции на него ничего нет, и он хочет, чтобы и дальше так было. Мой друг разговаривает только с начальниками и только с глазу на глаз.

— Вот это по-моему. Как вы думаете, вы смогли бы организовать нашу встречу?

— Кто знает. Я могу его спросить. Только, конечно, встречаться нужно не здесь.

— Почему?

— Потому что я бы ему этого не посоветовал, а он знает, что я ничего не делаю без причины. Где я могу с вами связаться?

— Я сам с вами свяжусь. В «Трианоне».

— Я не стану говорить о том, как я тронут таким проявлением вашего доверия. Итак, завтра утром.

— Сегодня. В десять часов.

— Вы очень спешите. Думаю, нет смысла спрашивать о причине. Видимо, у вас есть для этого основания. Кроме того, как я уже говорил, у меня назначена встреча на девять тридцать вечера.

— В десять часов, — Ангелли встал. — Было бы хорошо, если бы вы связались с вашим другом немедленно. Я предоставлю в ваше распоряжение машину.

— Пожалуйста, мистер Ангелли, не будьте так наивны.

Глава 7

— Ты стоишь на афганском ковре, — заметил полковник де Граф. — Он очень, очень дорогой.

— Нужно же мне куда-то капать, — резонно возразил ван Эффен. Он стоял перед камином в роскошно меблированной библиотеке полковника" От его насквозь промокшей одежды поднимался пар. — У меня же нет лимузина с персональным водителем, который бы меня возил от двери до двери: Мне приходится иметь дело с такси, которые отправляются по домам при первых каплях дождя, и с людьми, которые жаждут узнать, куда я направляюсь. Мне показалось неразумным предоставить им возможность выяснить, что я направляюсь в дом шефа полиции.

— Твой друг Ангелли тебе не доверяет?

— Трудно сказать. Конечно, это Ангелли приказал следить за мной. Никто другой не мог этого сделать. Но я не думаю, что он меня в чем-то подозревает. Просто Ромеро Ангелли никому не доверяет. Трудный характер. Его мудрено понять. Но вам он, вероятно, понравился бы. Ангелли выглядит дружелюбным, приветливым. Трудно представить, что этот человек может быть замешан в шантаже и пытках. И даже когда вы знаете это наверняка, вам все равно трудно в это поверить. Но сейчас это неважно. Кажется, вы провели приятный вечер, сэр? Вам не пришлось сегодня иметь дело с преступными элементами и не надо было в любой момент ожидать пули в спину.

Де Грааф махнул рукой. Его жест можно было трактовать как «Это все пустяки, не имеющие отношения к делу».

— Встреча была до некоторой степени интересной. Боюсь, что сегодня Бернард был не очень-то сообразителен и не склонен к сотрудничеству.

Бернардом полковник называл Бернарда Дессенса, министра юстиции.

— Он напоминал взволнованную старушку, которая боится принять на себя ответственности не желает связывать себя никакими обязательствами и которая только и ищет, на кого бы эту ответственность свалить? — спросил лейтенант.

— Именно так. Я бы сам не мог... Я уже говорил тебе, Питер, что нельзя так отзываться о министре нашего правительства. Другую сторону представляли два человека — Риордан и Самуэльсон. Человек, называющий себя Риорданом, приложил усилия, чтобы изменить свою внешность. Другой не пытался ничего скрыть. Это значит, что он очень уверен в своих силах. У Риордана длинные черные волосы до плеч. Я думал, что подобный стиль давным-давно вышел из моды. Он очень загорелый, носит кепочку, как у владельца баржи, и черные очки.

«Броские детали должны быть маскировкой», — подумал ван Эффен.

— Он случайно не был очень высоким и неестественно худым?

Де Грааф кивнул.

— Я подумал, что ты сразу об этом догадаешься. Это тот самый парень, что распоряжался захватом катера у... Как его зовут?

— Рыботорговца из Схипхола? Деккер.

— Да, Деккер. Должно быть, это тот самый человек, которого он нам описал. И я склонен согласиться с твоим смелым предположением, что этот парень, Риордан или как там его зовут, альбинос. Темные очки, темный тональный крем под загар, чтоб скрыть алебастровую бледность кожи. Черные парик, чтобы скрыть белые волосы. У второго, у Самуэльсона — волосы седые, густые и вьющиеся. Седые брови и седая козлиная бородка. Он не альбинос, хотя и голубоглазый. Обычно такие седые волосы бывают у пожилых людей, но у него на лице почти нет морщин. Но этот тип довольно полный, что может объяснить отсутствие морщин. Самуэльсон — нечто среднее между американским сенатором и располневшим плутократом — нефтяным магнатом-миллиардером.

— Кто знает, может быть, он загримирован еще лучше Риордана.

— Вполне возможно. Оба они говорили по-английски, из чего я сделал вывод, что Самуэльсон не говорит по-голландски. Оба акцентировали внимание на том, что они американцы ирландского происхождения... Я в этом не сомневаюсь. Не нужно быть Гектором или одним из его у друзей-профессоров, чтобы понять это. У них акцент жителей северо-восточных штатов или жителей Нью-Йорка. Почти все время говорил Риордан.

Он просил, нет, он требовал, чтобы мы связались с Британским правительством. Точнее, это человек требовал, чтобы мы выступили посредниками между FFF и Уайтхоллом на основании того, что Уайтхолл более охотно будет контактировать с правительством другой страны, чем с неизвестной группой, каковой они и являются. Когда Бернард спросил, что же все-таки собирается обсуждать FFF с Уайтхоллом, они ответили, что собираются завести разговор о Северной Ирландии, но отказались сообщить подробности до тех пор, пока голландское правительство не согласится с ними сотрудничать. — Де Грааф вздохнул. — К сожалению, наш министр юстиции кипятился и негодовал, хотя и знал, что его поставили в безвыходное положение. В такой критический момент Дессенс всегда садится на своего любимого конька. Естественно, что суверенному государству не следует вести переговоры по поручению банды террористов. Наш министр распространялся об этом в течение пяти минут, но я тебя пощажу и избавлю от всей этой парламентской риторики. Он закончил свою речь, сказав, что такие переговоры будут проводиться только через его труп. Риордан выразил сомнение в том, что Дессенс дойдет до такой крайности. Далее представитель FFF выразил убеждение, что четырнадцать миллионов голландцев придерживаются диаметрально противоположной точки зрения. Потом он перешел к довольно неприятным личным выпадам и угрозам. Риордан утверждал, что ничего не изменится, если даже Дессенс совершит самоубийство сейчас же, не сходя с места. И добавил, что дамба в Восточном Флеволанде, в районе Лелестада, будет взорвана в полночь, если правительство не согласится принять выдвинутые условия к десяти часам вечера. Потом Риордан достал бумагу со списком мест, где, по его утверждению, могут быть произведены взрывы. Он не сказал, заложены ли уже мины в этих районах — как всегда, FFF держит нас в состоянии неуверенности.

В числе мест, которые перечислил Риордан, а их было так много, что я забыл половину из них, были Леуварден, Северо-восточный польдер в районе Урка, Амстелмер, Виерингермер, Пюттен, польдер южнее Петтена, Шоувен, Дуивеланд и Валхерен — мы помним, что произошло в Валхерене во время войны. В том списке были Восточная и Западная Шельды. Он спросил, помним ли мы, что там произошло в феврале 1953 года. Риордан также назвал немало мест в Северной и Южной Голландии. Я привел тебе лишь несколько примеров. Риордан сделал несколько очень зловещих замечаний по поводу погоды. Он спросил, заметили ли мы, насколько высок уровень Северного моря, как силен ветер, напомнил, что приближается время весенних приливов, в то время как уровни Рейна, Ваала, Мааса и Шельда близки к минимальному за все время наблюдений. Все это напоминает февраль 1953 года. Потом Риордан потребовал, чтобы FFF предоставили возможность поговорить с министрами, которые наделены правом принимать решения, теми, у кого есть мужество их принимать, а не с нытиками, которые заботятся только о сохранении собственного министерского кресла, что было уже совсем несправедливо по отношению к Бернарду.

Риордан пообещал, что FFF выразит свое неудовольствие ходом переговоров, взорвав несколько общественных зданий в столице. После этого двое террористов шепотом посовещались и Риордан объявил, что они выбрали для взрыва королевский дворец и предлагают всем желающим поискать там взрывные устройства до того, как они будут взорваны. Он заверил нас, что от взрыва во дворце люди не пострадают. Взрыв будет произведен через пять минут после ухода представителей FFF. Он также добавил, что любая попытка их задержать, помешать им уйти, либо проследить за ними, неизбежно приведет к тому, что плотина в Восточном Флеволанде будет взорвана не в полночь, а в девять часов вечера. На этой радостной ноте Риордан и Самуэльсон закончили встречу. Как ты знаешь, взрыв во дворце произошел точно в назначенное время.

— В этом я уверен, — сейчас был не самый подходящий момент для того чтобы рассказать де Граафу, что именно, он, ван Эффен и нажал кнопку. Лейтенант дрожал от холода. Он нашел на афганском ковре место посуше и стал туда.

— Мне кажется, у меня начинается пневмония.

— Выпей бренди. — Де Грааф махнул рукой. Он был погружен в свои мысли, и его раздражало, что кто-то может забыть об универсальном средстве от простуды. — Есть шнапс, скотч... — Он замолчал, потому что в этот момент раздался стук в дверь и молодой человек в форме полицейского ввел Джорджа и Васко. Они были еще более мокрыми, чем ван Эффен, если это вообще возможно. — Еще два случая пневмонии.

— Прошу прощения, полковник, что вы имеете в виду? — спросил Джордж,

— Я имею в виду воспаление легких. Наливайте себе. Должен сказать, что я не ждал вас, джентльмены,

— Но лейтенант сказал...

— Понимаю. Он просто забыл меня предупредить.

— У меня сейчас слишком много забот, — сказал ван Эффен. Ну так что?

— Мы хорошенько рассмотрели Риордана и Самуэльсона, когда они вышли из дома министра юстиции, чтобы пройти в маленький автобус. Мы также хорошенько рассмотрели их на площади пред дворцом. Теперь мы узнаем обоих в любое время дня и ночи. — Джордж сделал паузу и задумался. — 'Мне они показались довольно безобидными.

— Вы когда-нибудь видели в жизни или на фотографии молодых убийц из Баадер-Мейнхофской банды? Им не хватало лишь нимбов и арф в руках. Когда я сказал «ну», я имел в виду другое.

— А! Это! Да. Ну... — Джордж казался немного

смущенным. — Ты вышел из дома, мы видели, как ты

шел, но не стали приближаться, потому что ты просил

не делать этого в случае, если за тобой будут следить.

Ты знал, что за тобой следят?

— Да.

— Мы подождали десять минут на противоположной стороне улицы, потом подошли к освещенному окну. Проклятый дождь! Такое ощущение, что стоишь под Ниагарским водопадом. — Джордж ждал сочувственных возгласов, но не дождался их и продолжил. — Мы подождали еще десять минут. До нас доносились музыка и обрывки разговоров.

— Не сомневаюсь в этом. Потом, одолеваемые дождем, подозрительностью или нетерпением, вы вошли. Свет все еще горел. Звуки имитировались благодаря магнитофонной кассете. Птички улетели через заднюю дверь. Не очень оригинально. Но мы до сих пор не знаем, где они прячутся. Это не ваша вина — Ангелли одержим манией преследования.

— И все же можно было обойтись и без ошибок, — сказал Васко. — В следующий раз...

Пронзительно зазвенел телефонный звонок, и де Грааф взял трубку, некоторое время молча слушал, потом сказал:

— Минуточку, сэр, — и закрыл рукой микрофон. — Я так и предполагал. Это Дессенс. Кажется, кабинет министров потрясен взрывом в королевском дворце и убежден, что дамба в Восточном Флеволанде также будет взорвана в полночь. Поэтому министры решили пойти на переговоры. Они хотят, чтобы я к ним приехал, и предлагают встретиться в одиннадцать вечера. Мне бы хотелось, чтобы и ты там был. Как насчет одиннадцати часов?

— Можно это сделать в одиннадцать тридцать? — у меня уже назначено несколько встреч.

Де Грааф поговорил еще немного и повесил трубку.

— У тебя, похоже, очень плотное расписание. Я не помню, чтобы ты говорил мне об этих встречах.

— У меня не было такой возможности. Я должен быть в «Трианоне» в десять вечера. Мне позвонит Ангелли. У него проблемы со взрывчаткой. Я обещал, что достану ее для него.

— Взрывчатка. Ну, конечно. Вполне естественно. — Де Грааф едва не пролил бренди на ковер. — После того как ты уже взорвал дворец... — Это было преувеличение, но оно было вполне простительно в данных обстоятельствах. — Нам не следует думать, что эти лавры тебя удовлетворят. А где ты собираешься взять взрывчатку? Я уверен, что больше пары сотен килограммов тринитротолуола тебе не понадобится.

— Мне? У меня нет времени. У меня также нет и полномочий. Но я подумал, что возможно, сэр, вы могли бы использовать ваше влияние...

— Я? Шеф полиции? Нелегально поставлять взрывчатые вещества группе террористов? — Де Грааф задумался. — Я полагаю, ты еще захочешь, чтобы я их лично доставил? Господи, Боже мой!

— Нет, конечно. Этим займется Джордж. Извини, Джордж, у меня не было времени что-либо тебе объяснять. Сегодня вечером я долго беседовал с Ангелли о тебе и о Васко. Боюсь, Васко, что я тебя очернял без надежды на реабилитацию. Ты проштрафившийся полицейский с трудной судьбой. Недостойный доверия, непредсказуемый. До психбольницы тебе — один шаг. Ангелли чуточку переиграл, расспрашивая о тебе. Он сделал это уж слишком небрежно. Я уверен, что Ромеро знает, что ты полицейский или был им. Сам он тоже яз Утрехта. Нет, я не собираюсь отказываться от твоей помощи... После того как мы внесем некоторые деликатные изменения в твою внешность и в твою легенду. Этим придется заняться в самом ближайшем будущем.

А ты, Джордж, торгуешь оружием. Видит Бог, торговцев оружием здесь хватает, но ты — нечто особенное. Своего рода король этого бизнеса. Торговец с большой буквы. Ты в состоянии достать и танк «леопард», и ракету «земля-воздух», и даже подводную лодку. Ты — очень важная персона. Никаких посредников. Даже я

не могу выступать в качестве твоего посредника. Ты заключаешь сделки один на один или не заключаешь вообще.

— Мне поговорить с этим Ангелли? — Джордж от души улыбнулся. — Ты хочешь ввести меня в дело?

— Некоторая помощь мне не помешает. Конечно, я не имею права просить тебя об этом. У тебя Аннелизе и дети. Дело может оказаться очень непростым.

— Непростым! — Де Грааф, когда хотел, умел добавить в голос саркастическую нотку. — Дело это трудное. Я бы не сказал, что оно безнадежное, потому что нельзя считать безнадежным дело, в котором есть шансы на успех, но мне оно не нравится. У тебя, Питер, все построено на предположении, что твои друзья-преступники тебя не подозревают. А этого мало. Конечно, до сих пор они с тобой ладили и ты ладил с ними. Но только потому, что это устраивало обе стороны. У преступников может возникнуть желание тебя убрать. Наступит момент, когда они решат, что ты им больше не нужен, и тогда они решат избавиться от тебя раз и навсегда. Имеешь ли ты право просить об этом Джорджа? — Я только что это сделал. Снова зазвенел телефон, и де Грааф взял трубку.

— Да, лейтенант Валкен. Да, да. Мне важно, что ты никогда об этом не слышал. Подожди, пока я возьму бумагу и ручку.

Де Грааф записал несколько слов, попрощался с Валкеном и повесил трубку. После этого он потянулся за своей рюмкой.

Ван Эффен спросил:

— Это насчет Жюли и Аннемари?

— Да. А откуда ты знаешь?

— Валкен, ваше лицо, бренди. Плохо?

— Очень плохо. Телефонный звонок от братьев. Как мы и предполагали, они собираются извлечь из похищения максимальную выгоду. Эта типы также сказали, что направили телеграмму с соболезнованием в Роттердам, — Полковник взял листок, на котором он только что писал. Телеграмма направлена Дэвиду Джозефу Карлманну Мейджеру.

Ван Эффен отпил немного бренди и ничего не сказал. Джордж и Васко обменялись взглядами. Они не понимали, что происходит. Наконец Джордж спросил:

— А кто это может быть?

— Я забыл сказать. Вы, конечно, не в курсе. Это отец Анны — отец Аннемари.

— Я не понял, полковник. Что насчет Аннемари? Де Грааф недоверчиво посмотрел на ван Эффена.

— Ты что же, не сказал им?

— Я не думал, что это необходимо.

— Всемилостивый Боже! — покачал головой де Грааф. — Я полагаю, это все принцип «Знать только то, что необходимо для дела». Когда-нибудь, Питер, ты забудешь напомнить себе о чем-нибудь важном и это тебя погубит. — Де Грааф посмотрел на Джорджа и Васко. — Аннемари и сестра лейтенанта ван Эффена Жюли были похищены братьями Аннеси.

— Братьями Аннеси! — Джордж некоторое время помолчал. — Мерзкие негодяи! Вы посадили их на пятнадцать лет.

— Бели быть точным, это лейтенант посадил их на пятнадцать лет. Двое из братьев избежали наказания. И с тех пор они ему угрожают. Теперь эти негодяи нашли верное решение. Они похитили Жюли.

— Я прекрасно знаю Жюли. А какое значение имеет послание отцу Аннемари?

— Смысл этого послания — в ее отце. Я понимаю, Джордж, в это трудно поверить, но отец этого жуткого существа, которое так часто посещало Ла Карачу

один из самых богатых людей в Нидерландах. Возможно, САМЫЙ богатый .К тому же очень могущественный. В правительстве с ним считаются. Подобное положение во Франции занимает Дассол, авиационный магнат. В некоторых областях своей деятельности правительство и шагу не сделает, предварительно не проконсультировавшись с отцом Аннемари. У этого человека есть власть, богатство и дочь. А теперь эта дочь в руках злоумышленников, и они могут использовать власть и богатство отца девушки в своих целях. Анна Мейджер — это просто мечта любого похитителя.

Ван Эффен поставил рюмку в посмотрел на часы.

— Пора, Джордж.

— Господи! Я просто не верю своим глазам! Ты смотришь на эти проклятые часы и говоришь, что пора идти! Тебя даже не удивляет, как эти негодяи получили информацию о Дэвиде Мейджере! — воскликнул полковник.

— Вероятно, благодаря настойчивым расспросам.

— Настойчивым расспросам! Благодаря пыткам! Они пытали бедную девочку!

— Какую бедную девочку?

— С тобой все в порядке, лейтенант? Аннемари, конечно!

Ван Эффен решительно покачал головой; не соглашаясь с полковником.

— Нет, не Аннемари. Братья Аннеси — :по крайней мере, те двое, которых мы посадили, — никого не пытали без серьезных оснований. Конечно, основания могли быть самыми извращенными. Например, месть или желание получить информацию. Зачем им мстить Аннемари? Она им ничего не сделала. А информация...

Какую информацию они могли от нее получить? Аннеси не знали, кто такая Аннемари, не знали, кто ее отец. Для них она была только подругой Жюли. Они прихватили Аннемари только потому, что она оказалась в квартире Жюли. Если похитители кого-то и пытали, а я подозреваю, что они ограничились только угрозами, то только для того, чтобы получить информацию обо мне. А это значит, что пытали Жюли. Я предполагаю, что Аннемари добровольно дала злоумышленникам информацию о себе, бросив им ее как кость, для того чтобы похитители сосредоточили все свое внимание на выкупе, который смогут получить за нее. Может быть, она даже упомянула о влиянии, которым пользуется ее отец в правительстве, хотя люди, подобные братьям Аннеси и сами понимают, что к чему. Аннемари сделала все, чтобы отвлечь внимание от Жюли. Аннемари далеко не дурочка. Если бы она была дурочкой, я не стал бы переводить ее сюда из Роттердама. Она прекрасно понимает, что люди, подобные Аннеси, очень прагматичны. Их привлекла возможность осуществить с помощью отца Аннемари свои далеко идущие планы. Это для них гораздо интереснее, чем доставать меня через мою сестру.

— У тебя рыбья кровь! — пробормотал полковник.

— Прошу прощения, сэр, не понял?

— Может быть, ты и прав. А может быть и нет. Если ты прав, у братьев Аннеси появились новые возможности, а Дэвид Мейджер лишится очень крупной суммы денег в самом ближайшем будущем. Если ты не прав, то ты сам сунешь свою голову в петлю, которую братья рисовали на своих открытках. Если ты не прав, то девушка рассказала им о многом. Например о том, что Стефан Данилов — это Питер ван Эффен. Я не могу рисковать. Поэтому я приказываю прекратить это дело.

— При нормальных обстоятельствах, полковник, я бы не стал не считаться с вашими желаниями, — сказал Джордж. — Но обстоятельства далеки от нормальных. Отказываясь выполнить ваше требование, я не нарушаю закон. Я больше не полицейский. Я просто иду своей дорогой, поступаю, как считаю нужным. Де Грааф кивнул.

— Вас я не могу остановить. Но я могу...

— Лейтенант тоже может пойти своим путем, — сказал Джордж. — Для этого вам достаточно его уволить. Только вы себе этого никогда не простите, полковник.

Де Грааф бросил на него сердитый взгляд, снова наполнил свою рюмку, сел в кресло и стал смотреть на огонь в камине. Ван Эффен кивнул Васко, и все трое вышли.

Ван Эффен и Джордж вернулись в «Трианон» и обнаружили, что знакомый соглядатай исчез, а его место занял другой, еще более невзрачный субъект. Он сидел на некотором расстоянии от стойки дежурного и пил не джин, а пиво. Ван Эффен нисколько не сомневался, что новый соглядатай — человек Ангелли. Когда лейтенант проходил мимо стойки дежурного, его окликнул менеджер. Он протянул ван Эффену полоску бумаги. Лейтенант взял листок и прочитал:

«Не могу ли в поговорить с вами в вашей комнате? Две минуты».

— Да, конечно. Большое спасибо. Ван Эффен сложил листок, сунул его в карман и повел Джорджа к лифту. Через две минуты в комнату ван Эффена пришел менеджер. Он закрыл за собой дверь и с сомнением посмотрел на Джорджа. Было видно, что он не решается при нем говорить.

— Не беспокойтесь. Мой друг на нашей стороне. Джордж, это Чарльз, менеджер. Чарльз, это Джордж, он из полиции.

Хочу предупредить вас, лейтенант. На вашем месте сегодня я бы не стал пользоваться черным ходом. Какой-то незнакомец стережет дверь снаружи. Похоже, он там надолго устроился. У него старый «даф». Вы, наверное, заметили, что ваш прежний хвост заменен другим, который следит за вами еще более явно. Есть и еще один наблюдатель. Он только что начал ужинать.

Совсем недавно этот тип сидел у самой двери, чтобы видеть каждого, кто входит в вестибюль. Он знает новенького. Они не разговаривали, только обменялись взглядами и быстрыми кивками. Наверняка считают, что при этом ничем не рискуют, — эти люди не знают, что я ими интересуюсь. Поэтому я выждал две минуты чтобы посмотреть, что они предпримут. Они меня не разочаровали — как только за вами закрылась дверь, наш ужинающий приятель тут же отправился звонить по телефону. Я дождался, пока этот человек закончит говорить по телефону. Он кому-то доложил о вашем прибытии. Я следил за обоими соглядатаями в зеркало. Тот, что ужинал, покидая телефонную кабинку, кивнул второму, но ничего не сказал.

— Чарльз, если ты когда-нибудь обанкротишься, обращайся ко мне в любое время. Я разберусь с твоими кредиторами.

— Менеджер ушел. — Итак, -сказал Джордж, — мы теперь в любой момент можем ожидать телефонного звонка. Человек

из ресторана сообщил Ангелли, что Стефан; Данилов вернулся к себе в комнату в сопровождении Джорджа, специалиста по взрывам и нелегального торговца оружием. Остается только гадать, что именно наши друзья

выберут для встречи: логово льва или змеиное гнездо. — Нечего и гадать. В комнате номер 203 нет ни львов, ни змей. Здесь только, мы. Чарльз только что сообщил нам о двух верных, но не слишком смышленых подручных Ангелли — а слежку за нами организовал, конечно, он. Два человека внутри гостиницы. Почему два? Один наблюдает, -другой сообщает шефу о нашем прибытии. Конечно, хватило бы и одного. Но это своего рода страховка. Не забывай, что Ангелли не подозревает, что мы знаем о слежке. На самом деле соглядатаев может быть и больше — Чарльз мог не всех заметить. Эта комната, с нашей точки зрения, довольно неподходящее место для встречи с Ангелли, поэтому мы бы не стали организовывать встречу с ним здесь. Когда Ромеро позвонит, будь уверен, он нам тут же объявит, что будет у нас через несколько минут. Он сделает все, чтобы мы не смогли подготовить другого места для переговоров.

Ван Эффен оказался прав по обоим пунктам. Ангелли позвонил и сообщил, что предлагает встретиться в «Трианоне». Он сам и его друзья должны были прибыть в гостиницу через пять минут.

— Ромеро приведет друзей. Ангелли упомянул их во множественном числе. Этот человек никому не доверяет, — сказал ван Эффен, повесив трубку.

Судя по сердечному взгляду Ангелли, можно было подумать, что лейтенант ошибается. Всем своим видом Ромеро внушал доверие. С ним пришли трое. Одним из них был его брат Леонардо, который сегодня еще больше, чем раньше походил на мафиози. Двое других были ван Эффену незнакомы. Первый из этих людей был большим и сильным. У него было красноватое лицо с приятными чертами. О его возрасте трудно было сказать что-либо определенное. Скорее всего, ему было между сорока и пятьюдесятью. Его представили как Лайэма О'Брайена. И акцент и имя этого человека были ирландскими. Второй был красивым молодым человеком, темноволосым и немного смуглым. Его представили как Генриха Даникена. О его национальности нельзя было сказать ничего определенного. Ангелли не стал объяснять, какие функции выполняют эти люди в его организации.

Закончив представление присутствующих друг другу, хозяин предложил гостям выпить. Они не отказались.

Ангелли спросил Джорджа:

— Мне называть вас Джорджем или у вас есть другое имя?

— Просто Джордж. Мне не нужна реклама, — улыбнулся великан.

Ангелли оглядел крупную фигуру собеседника.

— Да, пожалуй. Вас трудно не заметить. Вам не кажется, что подобная комплекция усложняет вашу работу?

— Да нет, это скорее преимущество. Я человек миролюбивый и терпеть не могу насилие. А когда у человека такие габариты, как у меня, никто и не пытается применять к нему насилие.

Ван Эффен с восхищением заметил, что Джордж был превосходным лжецом. Лучшего ему не доводилось видеть.

— Кроме того, многие люди, и в особенности те, кто

призван стоять на страже порядка, считают, что такое крупное, жизнерадостное и безобидное существо как я может прекрасно обойтись и без интеллекта. Это что-то вроде закона природы. Ну, я, конечно, не Эйнштейн, но в пациенты заведений для, умственно отсталых пока не гожусь. Но ведь мы встретились не для того, чтобы обсуждать мои недостатки, не так ли, мистер Ангелли? У нас пять вопросов. Что вы хотите? Сколько? Когда? Где? Сколько заплатите?

По лицу Ангелли скользнула добродушная улыбка. Она длилась одно мгновение, и только очень внимательный наблюдатель мог бы ее заметить, да и то подумал бы, не показалось ли ему?

— Вы сразу переходите к делу, да, Джордж? Не тратите времени на пустые любезности. Понимаю. Мне и самому это по душе. Как и вы, я не люблю ходить вокруг да около. Как и вы, я считаю себя деловым человеком. — Он достал из кармана листок. — Вот мой список покупок. Вполне разборчиво, не так ли?

— Вполне, — Джордж внимательно просмотрел список. — Но мне нужно подумать. С большинством пунктов все ясно, особенно со взрывчаткой. Управляемые ракеты «земля-земля» — это, надо полагать, противотанковые снаряды, хотя вы об этом не упоминаете. С ракетами «земля-воздух» тоже проблем не будет, так же как и с пластиковыми минами, гранатами и дымовыми шашками.

Он сделал паузу, отпил немного бренди и нахмурился.

— И все же кое-что я не понял, а кое-что мне не нравится. Я не говорю о том, что вы, по всей видимости, собираетесь вести небольшую войну, пусть даже оборонительного характера. Это не мое дело. — Джордж протянул список ван Эффену. — Твои замечания?

Ван Эффен потратил на изучение списка не больше времени, чем Джордж.

— Спецификации, — сказал он и вернул список приятелю.

— Совершенно верно, — не улыбнувшись, Джордж окинул взглядом присутствующих и сосредоточил внимание на Ангелли.

— Это грозное оружие. Но оно станет еще и крайне опасным, когда попадет в руки тех, кто составлял этот список.

Ангелли тоже не улыбался. Он почувствовал себя неуютно.

— Боюсь, что я не понял.

— В таком случае я вам объясню. Дело в спецификациях, как сказал мой друг Стефан. Вот здесь у вас указана взрывчатка — и никаких спецификаций. Снаряды — то же самое. Это касается снарядов обоих типов. Какие у них взрыватели? Какие детонаторы? А взрыватели? Химические? Быстродействующие или нет? Ни один эксперт по взрывам не составил бы вам такого списка. Это сделал какой-то любитель, причем вопиюще некомпетентный. Кто?

Ангелли некоторое время внимательно изучал свою рюмку. Потом сказал:

— Я и есть тот некомпетентный любитель. Но мне помогали трое моих товарищей.

— Помоги нам, Боже! — сказал ван Эффен. — Да вам нельзя доверить коробку бенгальских огней! Я хотел бы спросить вас, и не в первый раз, где же ваши эксперты?

Ангелли огорченно улыбнулся и поднял руки.

— Я буду с вами совершенно откровенен, — начал он, и ван Эффен понял, что Ромеро Ангелли на ходу сочиняет какую-то ложь. — У нас небольшое затруднение. Двоих наших экспертов вызвали по делу, и они вернутся не раньше, чем через пару дней. Но мы подумали, что вы, джентльмены, оба эксперты по взрывам и...

— Нет проблем, — сказал Джордж. — Мы понимаем, что вам нужно и можем дать вам простые инструкции, как пользоваться подобными вещами, чтобы вам не оторвало ваши глупые головы. Ракеты — другое дело. Чтобы их запустить, нужен специально обученный человек.

— Сколько требуется времени, чтобы научить человека обращаться с ракетами?

— Неделя, может быть, дней десять, — Джордж жутко преувеличивал. Ван Эффен понял, что преувеличение было перестраховкой — эти люди явно ничего не понимали в военном деле. — И я должен сказать, что мы со Стефаном люди не военные, в ракетах понимаем немногим больше вашего.

Ангелли некоторое время молчал, потом спросил:

— А вы знаете кого-нибудь, кто в них понимает? Я имею в виду человека, который умеет обращаться с ракетами.

— Знаю, — в голосе Джорджа прозвучала легкая нотка нетерпения. Он давал понять, что не может не знать таких людей.

— И кто же это?

Джордж с жалостью посмотрел на него.

— У него нет имени.

— Но должны же вы его как-то называть.

— Лейтенант,

— Почему?

— Потому что он и есть лейтенант.

— Уволенный, конечно?

— Конечно, нет. Уволенный лейтенант для меня бесполезен. Я думал, что вы, мистер Ангелли, понимаете, что такие люди, как я, не имеют дела с пешками.

— А, понимаю! Это ваш поставщик?

— Мистер Ангелли, вы же не настолько наивны, чтобы ожидать от меня ответа на подобный вопрос. Я подумаю, что можно для вас сделать. Куда вам доставить груз?

— Это зависит оттого, как скоро вы можете его поставить.

— Завтра к полудню.

— Всемилостивый Боже! — Ангелли недоверчиво посмотрел на Джорджа и улыбнулся. — Кажется, я зашел в нужный магазин. Каким образом вы доставите товар?

— На военном грузовике, конечно.

— Конечно! — Ангелли слегка задумался. — Это немного усложняет дело. — Я полагал, что вы доставите товар послезавтра. Не мог бы я позвонить вам завтра и уточнить время и место? И нельзя ли на несколько часов отложить доставку?

— Это можно устроить, — Джордж посмотрел на ван Эффена. — Мистер Ангелли может позвонить сюда? Скажем, часов в десять утра?

Ван Эффен кивнул, и Джордж улыбнулся Ангелли.

— Пока не могу вам точно сказать, но ориентировочно все это выльется в десять-двенадцать тысяч долларов. Мы предлагаем самые большие скидки во всей Европе. Оплата в долларах, гульденах или немецких марках. Если требуются какие-либо услуги, стоимость возрастает.

Ангелли встал и улыбнулся. Он снова почувствовал себя легко и просто.

— Да, конечно. Цена не кажется мне чрезмерной.

— Один момент, — любезно заметил ван Эффен. — Вы, конечно, понимаете, мистер Ангелли, что если я перееду в другой отель и зарегистрируюсь там под другим именем, то вам будет очень и очень нелегко снова нас разыскать?

— Нелегко? Да это может быть просто невозможно! — Ангелли нахмурился. — Но почему вы об этом заговорили?

— Потому что между нами есть взаимное доверие, не так ли?

— Естественно, — Ангелли все еще озадаченно смотрел на лейтенанта.

— Ну а если оно есть, то отзовите ваших соглядатаев из вестибюля, из ресторана и от черного хода.

— Моих соглядатаев? — по выражению лица Ангелли было ясно, что он нисколько не смущен, но старается выиграть время.

— Если вы этого не сделаете, мы сбросим их в канал, предварительно хорошенько связав. А потом переедем.

По лицу Ангелли ничего нельзя было прочитать. Он посмотрел на ван Эффена.

— И вы пошли бы на мокрое дело, да? Пожалуй, что пошли бы. — Он улыбнулся и поднял руку. — Очень хорошо, соглядатаев уберу. Но я не имел в виду ничего дурного.

Когда гости ушли, ван Эффен сказал Джорджу:

— Ты мог бы сделать хорошую карьеру в преступном мире, но теперь уже поздно. Уверен, что, работая против тебя, полковник давно бы уже получил апоплексический удар. Могу поспорить, что Аннелизе и понятия не имеет, какой ты замечательный лжец. Ты поймал Ангелли на крючок, перехитрил его, деморализовал, чуть ли не подчинил себе. Ты не мог бы сегодня поговорить с Васко и предложить ему работу в качестве лейтенанта нашей армии? Конечно, после того как он сделает необходимые изменения в своей внешности. Мы не должны забывать, что у Ангелли была возможность видеть Васко довольно близко.

— Думаю, с этим проблем не будет, — он протянул лейтенанту список Ангелли. — Я бы немало дал, чтобы увидеть лицо полковника, когда он узнает о том, что именно должен приобрести для нас к утру. Ты увидишь де Граафа не позже, чем через час. Тебе не приходило в голову, что Ангелли мог явиться сюда с Риорданом и Самуэльсоном ?

— Мысль, конечно, интересная, и я об этом думал.

— Ну?

— Что ну?

— Теперь мы знаем, что Ангелли — это Аннеси.

— Мы Уверены в этом на девяносто девять процентов. Не забывай, что я никогда не видел ни тех Аннеси, что мы посадили, ни тех, что удрали.

— Из того, что ты их не знаешь, еще не следует, что они не знают тебя. Братья Аннеси наверняка тебя знают: видели твои фотографии в газетах во время суда и следствия. Как, по-твоему, этот Ромеро Ангелли, он же Аннеси, будет реагировать, Когда поймет, что перед ним не просто ненавистный лейтенант ван Эффен, но лейтенант, чью сестру они похитили и держат в какой-то темнице? Ты понимаешь, что он пытает твою сестру?

— Было бы интересно посмотреть на него в этот момент.

— Полковник де Грааф прав. — Тихо пробормотал Джордж. — Ты непостижим. Просто настоящая рыбья кровь!

«Твои десять центов помогут убить ирландского солдата. За такую цену — это выгодная сделка. Самая выгодная, которую тебе когда-либо приходилось заключать».

Так обычно говорят сборщики денег, стучащие оловянными кружками в ирландских барах Соединенных Штатов. Особенно в ирландских барах северо-восточных штатов. И особенно в Нью Йорке. А в Нью-Йорке — в Квинсе. В этом районе плотность ирландского населения наивысшая. Десять центов. Это всё, о чем они просят. И конечно, сборщики стучат этими кружками во время «Ирландский вечеров», ирландских лотерей, ирландских танцев и прочих ирландских мероприятий.

— Бели вы никогда не слышали о благотворительных организациях, которые собирают деньги на Оружие, — благотворительными они сами себя называют, — та вы, вероятно, живете в другом веке или сунули голо

ву в песок. Эти люди утверждают, что миллионы долларов, которые они собрали за все эти годы, пошли на поддержку вдов и сирот членов ИРА, убитых подлыми британцами. Поддержка вдов и сирот! Основатель одной из таких организаций однажды проговорился. Он сказал: «Чем больше британских солдат возвращаются домой в гробах, тем лучше».

Джек Линч, бывший ирландский премьер, признал, что собранные этими организациями деньги предназначались только для одного, чтобы создавать вдов и сирот.

Риордан, неестественно высокий и неестественно худой мужчина с черными волосами и темным загаром, был одет в черный плащ, доходивший ему чуть ли не до щиколоток. Этот плащ только подчеркивал необычную угловатость этого человека. Сейчас он стоял, глядя на собравшихся, и дрожал от ярости, сжимая кулаки. Ярость его не была наигранной. Мощь ее поражала.

— Видит Бог, деньги в подобные организации поступают от честных, богобоязненных и очень религиозных католиков. Эти люди дают деньги. Им кажется, что они дают их на достойное дело. А на деле эти деньги идут людям, перед которыми многие убийцы — просто невинные детки из детского сада. Эти деньги идут прямо преданным членам ИРА. Часть этих денег идет на покупку оружия на черном рынке в самом Нью-Йорке. Подобные сделки обычно заключаются в полуразрушенных зданиях или в пустых гаражах. Главным образом, ночью. Почти всегда это происходит в Бронксе, Квинсе, Бруклине. В прекрасном городе Нью-Йорке купить оружие совсем нетрудно, — в словах Риордана чувствовалась такая горечь, что казалось, он не говорит, а выплевывает слова одно за другим. — Остальные деньги используются действительными членами ИРА, которые открыто ездят в южные штаты или на Средний Запад, где не существует лицензий на ношение оружия. Но откуда бы ни поступало оружие, все оно проходит через Нью-Джерси или Бруклин при содействии профсоюзов портовых грузчиков. Таможня Соединенных Штатов смотрит на это сквозь пальцы. Многие из таможенников — ирландцы в первом или втором поколении. Они чувствуют себя родными братьями убийц из ИРА. Деятельность таможни контролируется Казначейством Соединенных Штатов, поэтому логично предположить, что торговцы оружием действуют с ведома правительства, если не при его содействии. Все знают, что в Конгрессе очень сильно влияние ирландцев.

— Одну минутку, мистер Риордан, если можно, — прервал оратора Аарон Виеринга, министр обороны.

Это был крупный, краснолицый, голубоглазый и очень спокойный человек. Его очень уважали в Голландии, и несколько лет назад он вполне мог бы стать премьер-министром, если бы не один его серьезный недостаток, совершенно непростительный для политика: Виеринга был абсолютно неподкупен.

— Мы все понимаем, что вы очень сердитый человек. Мы здесь тоже не с луны свалились и, смею сказать, все здесь присутствующие понимают, что ваша ярость вполне справедлива. Я не могу согласиться с вашей оценкой Вашингтона и Конгресса, но это, в данных обстоятельствах, не так важно. Ваше мнение, как это следует из всего вами изложенного, не имеет непосредственного отношения к обсуждаемому вопросу.

Зато представляет интерес вопрос, почему ваша ярость сосредоточилась на нашей несчастной стране и на городе Амстердаме? Пока что я не вижу для этого никаких оснований. Но вы, я надеюсь, нас просветите. Ничто из того что вы сказали, не оправдывает вашу попытку шантажировать нас и заставить быть посредником между вами и британским правительством. Я понимаю, что у вас могут быть очень серьезные основания желать вывода британских войск из Северной Ирландии, но я совершенно не представляю, каким образом, по-вашему, мы сможем убедить британское правительство уступить вашим абсурдным требованиям. Я не вижу причин, по которым они могли бы уступить.

— Такие причины существуют. И эти причины — сугубо гуманистские. Они являются таковыми и для вас, и для них.

— Наше уважаемое правительство, конечно, не захочет, чтобы Нидерланды были затоплены и многие тысячи, возможно, сотни тысяч наших людей утонули. Но прежде, чем рассмотреть такую возможность, ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Почему именно мы? Это что, связано с нашим специфическим географическим положением? Или мы особенно восприимчивы к угрозе геноцида?

— Вы были избраны потому, что Амстердам является важнейшим центром торговли оружием. Это главный центр торговли оружием во всей Северной Европе и он является таковым долгие годы, так же как и центром по продаже героина. Это все знают. Наличие такой торговли говорит о сильнейшей коррупции правительства и органов, предназначенных следить за соблюдением закона.

Возмущенный мистер Виеринга хотел прервать Риордана, во тот жестом приказал ему молчать.

— Конечно, есть и другие города, участвующие в торговле оружием, такие как Антверпен. Но по сравнению с Амстердамом, там эта деятельность происходит в гораздо меньших масштабах.

На этот раз мистер Виеринга не дал себя остановить. Он почти кричал, что было совершенно не похоже на него.

— Вам просто не удалось бы затопить Бельгию! Риордан продолжал говорить, словно ничего не слышал.

— Конечно, не все оружие, направляющееся в Северную Ирландию, проходит через Амстердам. Часть его поступает от «Подразделения Красной Армии». Другая идет...

— "Подразделение Красной Армии!" — Это уже воскликнул Бернард Дессенс, министр юстиции, который редко вступал в дискуссии. — Вы предполагаете, что британские военно-воздушные силы снабжаются...

— Помолчите, вы, идиот. — Риордан позволил себе отойти от риторики. — Я действительно имею в виду «Подразделение Красной Армии» — наследников кровавой банды Баадера-Мейнхофа, прославившейся своими злодеяниями в начале семидесятых. Часть оружия Они направляют преступным группировкам в Западной Германии. Это организации мафиозного толка. Но основная масса оружия идет в Северную Ирландию. Вы знаете, какова обстановка в Северной Ирландии, господин министр?

Никто не знал, обращается ли Риордан к министру юстиции или к министру обороны.

— Вы можете себе представить те ужасные условия, в которых там живут люди? У организаций типа ИРА в ходу самые изощренные пытки. Понимаете ли вы, насколько жуткая там обстановка? Это длится уже четырнадцать лет! Страной правит страх. Страх разрывает страну на части. В Северной Ирландии страной никогда не будут совместно управлять представители двух общин. Протестанты и католики не смогут работать вместе, потому что они разделены религией и, в меньшей степени, расой. Там на небольшой территории живет полтора миллиона людей. Несмотря на все, что этих людей разделяет, девяносто девять целых и девять десятых процента из них никогда причинили зла. Все эти люди едины в одном — они ненавидят терроризм и

хотят жить в мире. Но это естественное желание несчастные граждане Северной Ирландии никак не могут реализовать. Политики, со всеми их недостатками и слабостями, по-прежнему соблюдают соглашения. В Ольстере подобные политики — вымирающий вид. Умеренности больше нет. Правят демагоги и преступники. Страной правит горстка сумасшедших убийц.

Риордан впервые сделал паузу, главным образом, чтобы перевести дух. Но паузой никто не воспользовался.

— Но убийцам, даже сумасшедшим, нужно оружие, не так ли? — Задал риторический вопрос Риордан, — И это оружие им поставляется из Амстердама. Очень часто, хотя и не всегда, его перевозят внутри мебели, которую перевозят в опечатанных контейнерах. И. если амстердамская таможня этого не знает, то ваши таможенники, — самые слепые в мире, а может быть, самые коррумпированные, самые корыстолюбивые во всей Европе. В девяти случаях из десяти корабли разгружаются в Дублине. Не могу сказать, как именно контейнеры с оружием проходят через дублинскую таможню — я этого не знаю. Вряд ли речь может идти о сговоре, иначе четыре года, назад таможня., не могла бы задержать партию нелегально переправленного сюда оружия стоимостью в несколько миллионов долларов. Это оружие предназначалось ИРА. Но большая часть нелегально доставляемого оружия благополучно проходит через таможню. Из Дублина контейнеры направляются под видом различных товаров, но чаще всего под видом товаров для дома. Грузовики везут эти контейнеры на склад в графстве Монаган, а оттуда — в садовый питомник в графстве Лут. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, но этого трудно не знать. Местные жители об этом прекрасно осведомлены, но стараются не болтать. Из Луга оружие переправляют в Северную Ирландию. И не контрабандой по ночам, не головорезами из ИРА. Его везут днем в машинах с водителями-женщинами, главным образом, молодыми. С кучей смеющихся детишек. Все имеет совершенно невинный вид.

Автоматический пистолет, приобретенный на Среднем Западе, проделывает очень долгий путь, пока не попадет в руки какого-нибудь маньяка-убийцы, притаившегося в темной улочке Белфаста или Лондондери. Долгий путь, очень долгий. Но на этом долгом пути есть одна важная точка — это Амстердам. Так мы с вами вернулись к Амстердаму. — Риордан сел.

Наступившее молчание было прервано не сразу. В роскошной гостиной Дессенса было всего восемь человек. Риордана сопровождали трое — Самуэльсон, которого полковник уже описывал ван Эффену, О'Брайен, который приходил в «Трианон», и Ангелли. Джордж ранее предсказывал, что Ангелли обязательно придет на эту встречу. Вероятно, Самуэльсон и О'Брайен решили, что не смогут ничего существенного добавить к словам Риордана. Ангелли, похоже, только сейчас обрел дар речи. Когда он вошел в комнату и увидел ван Эффена, который к этому времени привел свою внешность в нормальный вид, глаза Ангелли расширились, рот раскрылся. Он заметно побледнел. Почти наверняка ван Эффен был единственным, кто обратил внимание на состояние Ангелли. Но, вероятно, ван Эффен был единственным, кто ожидал, что Ангелли переменится в лице при виде него.

По другую сторону стола переговоров сидели два министра, де Грааф и ван Эффен. Они также не сразу нашли, что сказать, и для этого у них было серьезное основание: нельзя было сказать ничего такого, что могло бы изменить ситуацию. Каждый из четверых в душе признавал, что Риордан изложил свою точку зрения довольно логично и убедительно, хотя его требования были абсурдными. Молчание нарушил Аарон Виеринга, предварительно окинувший взглядом своих трех компаньонов.

— Прежде чем я начну говорить, не хочет ли кто-нибудь прокомментировать сказанное?

— Я хочу, — сказал ван Эффен.

— Мы слушаем вас, лейтенант.

— Как ни удивительно, мистер Риордан кое о чем умолчал. Он не сказал, почему он хочет избавить Северную Ирландию от британского влияния. Если уж мы ведем переговоры по такому вопросу, то мы имеем право знать его мотивы и его намерения. Кто знает, может быть, его намерения окажутся столь ужасными, столь отвратительными, что мы предпочтем, скорее, затопить страну, чем пойти навстречу его желаниям. Кроме того, у нас нет оснований считать, что мистер Риордан скажет нам правду.

— Вы хорошо изложили свою мысль, — заметил Виеринга. — Итак, мистер Риордан, мы вас слушаем.

— Мне кажется, что нет смысла клясться в том, что я говорю правду, потому что то же самое мог бы сказать и любой лжец. — Риордан снова встал. Видимо,, стоя ему было легче говорить.

— Я уже говорил о подавляющем большинстве добрых, порядочных людей в раздираемой войной стране и о маньяках-убийцах, составляющих десятую долю процента. Наша цель — исключить эту десятую долю процента и дать возможность жителям Ольстера самим решать свою судьбу в атмосфере мира и спокойствия.

Когда вы говорите «исключить», что именно имеете в виду? — осторожно спросил Виеринга.

Мы истребим злодеев с обеих сторон. Мы вырежем раковую опухоль. Это достаточно прямолинейно для вас? — Риордан сел.

— Цель, похоже достойная! — сказал ван Эффен.

Он и не пытался скрыть презрение и недоверие в голосе. — Цель благородная и человечная. Пусть ирландцы сами решают свою судьбу. Но это утверждение совершенно не сочетается с вашим же заявлением о том, что Северной Ирландией никогда не будут править представители двух общин. Вам не приходило в голову, что если бы в этом кресле сидел самый отъявленный из руководителей ИРА, то он говорил бы то же самое, что сейчас говорите вы, ИРА стремится к той же самой цели, что и вы — любой ценой вывести из Северной Ирландии британские войска. Каковы у нас гарантии, что вы не являетесь руководителем ИРА?

— Никаких, — на этот раз Риордан не поднялся с места, и голос его был удивительно спокоен. — Больше я ничего не в состоянии сделать. Если вы не понимаете, что я ненавижу ИРА и ее цели, вы, должно быть, слепы. Мне настолько отвратительно подобное предположение, что я просто не нахожу слов, чтобы его опровергнуть. __ Наступила новая пауза, длиннее, предыдущей. Молчание снова нарушил Виеринга:

— Полагаю, именно такая ситуация и называется тупиком.

— Можно считать это тупиком, — сказал Риордан, не поднимаясь. Время для риторики, очевидно, прошло. Но очевидно, что есть несколько факторов, которые помогут преодолеть этот тупик. Например, Восточный Флеволанд. А также Леуварден, Северо-восточный польдер, Виерингермер, Пюттен, Петтен, Шоувен:, Валхерен и другие. Упоминал ли я, что мы заминировали королевский дворец?

— Дворец? — переспросил Виеринга. Казалось, последнее сообщение не произвело на него большого впечатления.

— Сегодня была только маленькая демонстрация. Просто для того чтобы показать, как легко и просто можно проникнуть сквозь вашу хваленую систему сигнализации.

— Передохните, Риордан, — резко сказал Виеринга. На этот раз он не добавил «мистер». — Время для угроз миновало. Остались только соображения морального характера.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал ван Эффен. Несколько мгновений Виеринга смотрел на лейтенанта, потом кивнул.

— Я тоже так думаю. Спасибо, лейтенант. Трудно решиться затопить страну, отдав это решение на волю жребия. — Министр посмотрел на Риордана. — В моей власти принять решение. Я позвоню британскому послу. Он позвонит в министерство иностранных дел в Лондоне. Мы сделаем заявление по радио, где суть дела будет изложена с необходимой осторожностью. Это я могу обещать. Результат переговоров я не берусь предсказать, и повлиять на него я не могу. Это понятно?

— Это понятно. Благодарю вас, министр, — в голосе Риордана не было даже намека на триумф, в нем даже не чувствовалось удовлетворения. Он встал. — Ваша честность в Европе вошла в поговорку. Я доволен. Спокойной ночи, джентльмены.

Ответного пожелания не последовало.

После ухода Риордана и его спутников все молча ждали, пока Виеринга закончит говорить по телефону. Наконец он положил трубку, отпил из своей рюмки, улыбнулся и сказал:

— Кто хочет прокомментировать, джентльмены? — министр обороны был удивительно спокоен.

— Все это отвратительно, возмутительно, ужасно! — громко заявил Дессенс. Сейчас, когда пора действий и принятия решений миновала, он кипел от ярости. — Доброе, честное имя Нидерландов вываляно в грязи!

— Вы хотите сказать, что было бы лучше; если бы эти люди затопили страну и утопили ни в чем неповинных граждан Нидерландов? — спросил Виеринга. — Что скажете вы, полковник?

— Вам пришлось прикинуть, какова вероятность того или иного события. Ваше решение было не просто правильным. Оно было единственно возможным.

— Спасибо, полковник. Вы, лейтенант?

— Что тут добавишь, сэр?

— Откровенно говоря, я не знаю. Но, если верить полковнику, а именно он сделал самое интересное утверждение во время переговоров, вы ближе к этим негодяям, чем кто-либо другой в Амстердаме. Слово «ближе» я использовал не в укор вам.

— Благодарю вас, сэр, Я так и подумал.

— Вы не слишком откровенны, лейтенант, не так, ли?

— Мною, овладевает несвойственная мне робость. Я старший лейтенант-детктив Амстердама, но в этом избранном обществе я младший по званию. Так насчет чего я должен быть откровенным, сэр?

Виеринга посмотрел куда-то вверх и сказал, почти без связи с предыдущим:

— Мне пришлось принять важное решение. — Он посмотрел на лейтенанта. — Вы верите Риордану?

Ван Эффен взял свою рюмку и некоторое время ее рассматривал. Он был явно погружен в свои мысли. Через некоторое время лейтенант сказал:

— Можно выделить четыре момента, касающихся Риордана. В первых двух я уверен. О третьем не знаю -

верить, или не верить. Четвертому я определенно не

верю.

— А! Отсюда ваше загадочное замечание «пятьдесят на пятьдесят»?

— Думаю, да. Во-первых, я верю, что Риордан не из ИРА.

— В самом деле, лейтенант? Тогда зачем вы его задирали?

— Хотел получить подтверждение. Но я знал об этом еще раньше. Вся его речь — это яростное отрицание ИРА и ее методов. Нужно быть выдающимся актером, чтобы изобразить такую ненависть в голосе. Но надо быть гениальным актером, чтобы заставить биться пульс на горле так, как это было у него.

— Я этого не заметил, — сказал Виеринга. Он посмотрел на де Граафа и Дессенса.

— Теперь кто-нибудь из вас, джентльмены... — Он осекся, так как они отрицательно закачали головами.

— Второе. Я уверен, что Риордан, не руководитель. Он не является движущей силой своей организации, не является человеком, на ком лежит ответственность. Почему я в этом уверен? Я не могу представить никаких доказательств. Но он слишком яростный, слишком неуравновешенный, слишком непредсказуемый для генерала.

— Вы бы не стали сражаться под его руководством? — слегка улыбаясь, с любопытством спросил Виеринга.

— Нет, сэр. Руководитель у них кто-то другой. И это не Ангелли. Я бы даже сказал, что это не О'Брайен. Он не тянет больше чем на майора, а то и вообще сержант. Я не думаю, что руководитель у них Самуэльсон. Он для меня загадка. Но его присутствие совершенно необъяснимо. А когда чье-то присутствие необъяснимо, то, скорее всего, объяснение окажется очень длинным.

Я не знаю, верить или не верить истории Риордана о Северной Ирландии. Он сказал, что их цель — избавиться от монстров. Мне кажется, что в этот момент Риордан говорил искренне. Как я уже сказал, я не думаю, что этот человек такой уж хороший актер. — Ван Эффен тихонько вздохнул, покачал головой и отпил немного бренди. — Я знаю, что все это довольно запутано, джентльмены. Но позвольте мне изложить свою мысль иначе. Мне кажется, что этот человек верит в то, о чем говорит. Это вовсе не значит, что то, во что он верит, хорошо. У меня есть основания считать, что Риордан — не ключевая фигура. Таких оснований у меня два. Мы его поймали на противоречии, о существовании которого он даже не подозревал, что, кроме того, Риордан, видимо, кажется, не знает, что в Северной Ирландии существуют фанатики трех типов: экстремисты-протестанты, экстремисты-католики и посредники. Считаю, что Риордан относится именно к последним. Посредники — самые безответственные, самые опасные из всех фанатиков. Чтобы добиться своей цели, они готовы утопить миллион человек. Можно только догадываться, какова цель посредников в Ольстере. Нет, позвольте мне выразиться иначе. Я не могу себе представить, каковы их цели.

— То же самое приходило в голову и мне, — медленно произнес Виеринга. — Та же мысль. Но не так хорошо сформулированная. — Он улыбнулся. — На сегодня достаточно. Но вы упомянули, что есть нечто такое, чему вы не верите.

— Да, сэр. Я не верю его угрозам. Я имею в виду, угрозам сделать что-то в самое ближайшее время. То, чем Риордан угрожает в будущем — это другое дело. Но то, что он говорил сегодня — это все блеф, за исключением Восточного Флеволанда. А его угроза разрушить дворец — это просто курам на смех.

— Как я, черт возьми, могу вам поверить; лейтенант? — спросил Виеринга. — Какие у вас основания так говорить?

— Я не верю, что люди из FFF заложили во дворце взрывчатку. Они хотели одного, чтобы взрыв, прогремевший во дворце сегодня вечером, был слышен как можно дальше. Ангелли и его приспешники хотели убедить вас в том, что в состоянии осуществить свои угрозы.

Виеринга удивленно посмотрел на ван Эффена.

— Такое впечатление, что вы уверены в том, что говорите.

— Я в этом абсолютно уверен.

— Как это может быть?

— У меня есть информация из этой организации.

Виеринга недоверчиво посмотрел на лейтенанта, но ничего не сказал. Другое дело Дессенс. Он весь вечер не понимал, что происходит, а теперь, наконец, ощутил почву под ногами и решил, что пришло время заявить о себе.

— Каковы источники вашей информации, лейтенант?

— Они конфиденциальны.

— Конфиденциальны! — Дессенс и сам не знал, что вызвало его гнев — то, что лейтенант опустил обращение «господин министр» или «сэр», а может, что-то еще. — Конфиденциальны!

— Я должен быть осторожен, сэр, вот и все? Я не хочу раскрывать мои источники, потому что подобная информация может вызвать очень бурную реакцию и ненужное замешательство. Вы, конечно, понимаете, что это обычные методы работы полиции и едва ли стоит о них говорить. Почему вы не хотите поверить мне на слово?

— Обычные методы! Поверить на слово!

И без того неровный цвет лица Дессенса стал багровым.

— Вы... Вы просто заносчивы! — Министр с трудом сдерживался. Казалось, его вот-вот хватит удар.

— Кажется, необходимо напомнить вам, лейтенант, — он сделал ударение на слове «лейтенант», — что я министр юстиции!

Последние слова Дессенс также произнес с ударением.

— Вы всего лишь младший офицер...

— Это несправедливо, сэр, — голос де Граафа был бесстрастным. — Ван Эффен старший офицер полиции, второй человек после меня...

— Не вмешивайтесь, де Грааф! — Дессенс старался говорить спокойно, но ему это не удалось. — Ван Эффен! Вы меня слышите?

— Я вас слышу! — сказал лейтенант, добавив «сэр» только после паузы. — Я знаю, о чем я говорю, потому что именно я разместил взрывчатку в подвале королевского дворца.

— Что?! Что?! — лицо Дессенса стало темно-багровым. — Всемилостивый Боже! Я этому не верю! Я не верю своим ушам! — Он чуть не выскочил из кресла.

— Напрасно, сэр. Ведь именно я нажал кнопку, инициируя взрыв.

Дессенс не сразу понял. А когда понял, угроза безопасности королевской семьи повергла его в шок. Ван Эффен снова принялся за бренди. Он и не пытался скрыть свое мнение о министре юстиции, которое можно было легко прочитать на его лице.

— Арестуйте этого человека, де Грааф! — закричал Дессенс. — Немедленно!

— На каком основании, сэр?

— На каком основании? Вы что, тоже сошли с ума? Измена, кругом измена!

— Да, сэр, отсюда вое проблемы.

— Проблемы? Это ваш долг!

— Но проблемы остаются. Я шеф полиции в этом городе. Все остальные полицейские — мои подчиненные, — произнес полковник, в котором вдруг заговорила кровь многих поколений его предков-аристократов. — Никто в Амстердаме не может меня арестовать.

Дессенс посмотрел на де Граафа, и гнев его постепенно уступил место смущению. Он покачал головой и ничего не сказал.

— Я имею в виду, сэр, что если ван Эффен будет арестован по обвинению в измене, то вам придется арестовать и меня, потому что я не меньший предатель, чем он. — Де Грааф задумался. — Даже, наверное, больший. В конце концов, я его начальник. Я санкционировал его действия, и я их одобряю.

Повернувшись к ван Эффену, полковник, видимо, давая Дессенсу время осознать услышанное, сказал без видимой связи с предыдущим:

— Ты забыл мне сказать, что ты сам инициировал взрыв.

Ван Эффен, извиняясь, пожал плечами.

— Вы же понимаете, как это вышло, сэр.

— Понимаю, — тяжело вздохнул полковник. — У тебя слишком много других забот. Кажется, ты мне это уже говорил.

— Вы вышли за рамки закона, сэр? — в голосе Виеринга не было упрека, он просто спрашивал.

— Вовсе нет. Напротив, мы делали, и делаем все, что было в наших силах, чтобы соблюсти закон. Нам — точнее, лейтенанту ван Эффену, — удалось проникнуть в банду, в очень опасную банду, в подразделение FFF. Это не просто опасно, это почти самоубийство. Но лейтенант убедил меня, и я очень неохотно согласился. Это действительно наша последняя надежда, наша единственная надежда.

Дессенс, словно в тумане, смотрел на двух полицейских. Постепенно он пришел в себя и понемногу начал соображать.

— Как это может быть? Ведь каждый преступник в Амстердаме знает ван Эффена в лицо.

Он уже забыл, что несколько минут назад считал ван Эффена много ниже себя.

— Это так. Но в банду проник не тот ван Эффен, которого вы видите перед собой. Его внешность, голос, вся его личность претерпели серьезные изменения. Могу поспорить на свою пенсию, что никто из вас не узнал бы лейтенанта в Стефане Данилове — под этим псевдонимом его знают в банде.

Де Граафу следовало бы поспорить на что-нибудь еще. Он был так богат, что пенсия немного для него значила.

— Похоже, что FFF приняла Стефана Данилова в свои ряды. Мне кажется совершенно невероятным, что у него это получилось. В противном случае городу Амстердаму уже сейчас мог потребоваться новый детектив-лейтенант. А также новый шеф полиции. Последнее, с точки зрения лейтенанта, уж совсем пустяк. Но мне, конечно, пришлось бы уйти в отставку. Нидерландам пришлось бы подыскать и нового министра юстиции, потому что вы, мистер Дессенс, также расстались бы со своим постом. Только мистер Виеринга остался бы на своем месте.

Дессенс был поражен.

— Я не говорил, что я как-то с этим связан. Виеринга ласково взял его за плечо.

— Бернард, позволь мне сказать тебе пару слов наедине.

Они отошли в дальний конец, гостиной, размеры которой позволяли присутствующим не мешать друг другу. Министры о чем-то тихо разговаривали. Казалось, больше говорил Виеринга.

Ван Эффен спросил:

— Как по-вашему, полковник, что за важные дела обсуждают наши достопочтенные министры?

Де Грааф забыл упрекнуть лейтенанта за непочтительное отношение к членам правительства.

— Об этом нетрудно догадаться. Мистер Виеринга объясняет мистеру Дессенсу некоторые принципы выбора. Если Дессенс не сможет их воспринять, Нидерландам придется искать себе нового министра юстиции. Если бы Дессенс не заставил тебя поделиться конфиденциальной информацией, он не был бы Теперь в столь сложном положении. Ну что ж, Бернард сам себе вырыл яму, — казалось, полковника позабавила эта мысль. Он удобно устроился в кресле, вздохнул и потянулся за бутылкой бренди.

— Ну, благодарение Богу, на сегодня, кажется, все.

Ван Эффен благоразумно не стал мешать полковнику, подождал, пока тот нальет себе бренди и выпьет, и только потом достал список Ангелли.

— Не совсем. Кое-что еще осталось.

Де Грааф просмотрел список, и лицо его напряглось. Он снова перечитал список. Губы его беззвучно двигались. Наконец полковник пробормотал:

— Да, совсем чуть-чуть!

Вернулись Виеринга и Дессенс. Виеринга был, как всегда, невозмутим. Дессенс походил на христианина, которого римляне впервые вывели на арену со львами.

Виеринга спросил:

— О каком «чуть-чуть» вы говорите?

— Вот об этом, — и де Грааф протянул ему список, а сам прикрыл глаза рукой, словно ему было невыносимо видеть реакцию министра. Виеринга прочитал:

— Взрывчатка. Детонаторы. Взрыватели. Гранаты. Ракеты «земля-земля». Ракеты «земля-воздух». — Он задумчиво посмотрел на ван Эффена, но в лице его не было испуга. — Что это?

— Список покупок. Я собирался попросить полковника приобрести все это для меня.

Дессенс, который теперь принял ту же позу, что и де Грааф, издал легкий стон.

— А раз вы министр обороны, то полковник так или иначе должен был бы обратиться к вам, Кроме того, я хотел бы одолжить военный грузовик. Если мне немножко повезет, я его верну.

Виеринга посмотрел на лейтенанта, потом на список, потом снова на лейтенанта.

— Судя по вашему списку, грузовик вам будет просто необходим. Все это я могу получить без особого труда. Я много слышал о вас, лейтенант. Многое я узнал сегодня, Я не сомневаюсь в вашем здравомыслии. Надеюсь, вы мне простите мое праздное любопытство, но мне хотелось бы знать, зачем вам все это понадобилось?

— Судя по всему, FFF не хватает взрывчатки и оружия, поэтому я пообещал достать для них все необходимое.

— Конечно, — сказал Виеринга. — Конечно. Министра обороны было трудно чем-нибудь поразить. Если он и был удивлен, это не отразилось на его лице. По глазам де Граафа и Дессенса тоже ничего нельзя было сказать, но это не значит, что их нельзя было ничем потрясти — они все еще прикрывали глаза руками, защищаясь от кошмарной реальности внешнего мира.

— Кроме того, FFF не хватает экспертов по взрывам, так что я предложил им свои услуги.

— Вы разбираетесь в этом деле?

Де Грааф неохотно убрал руку от глаз.

— Лейтенант очень многое знает о взрывах. Он также эксперт по обезвреживанию бомб. Как бы мне хотелось, чтобы наша проблема была совсем простенькой — вроде обезвреживания пятисоткилограммовой бомбы с часовым механизмом!

— Да, сэр, — теперь ван Эффен обращался к полковнику. — Я также нанял Джорджа и Васко. Джордж большой дока по части взрывов, а Васко учили запускать ракеты. Как вы понимаете, у меня просто не было времени посоветоваться с вами по этому поводу.

— Не можешь же ты думать обо всем на свете! — Мрачно заметил полковник. Он очень удивился, обнаружив, что его рюмка уже пуста, и решил снова ее наполнить.

— Нет ничего незаконного в привлечении этих людей, мистер Виеринга. Они оба сержанты полиции. И оба вызвались добровольно. И Джордж, и Васко знают о возможной опасности... С взрывчаткой нам ничего не сделать, но что касается ракет... Я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли пригласить специалиста, чтобы их обезвредить, попросил ван Эффен.

Де Грааф поставил рюмку.

— Я присоединяюсь к этому пожеланию, — голос его был совершенно безжизненным,

Виеринга спросил:

— Простите мне мое праздное любопытство, но почему вы и ваши друзья идете на такой риск?

— Риск просчитан, сэр. Во всяком случае мне так кажется. А причина проста. Как уже сказал полковник, нам удалось проникнуть в FFF. Нет, это не совсем точно. Мы были приняты — во всяком случае, нам дали понять, что мы приняты, как внештатные сотрудники. Мы находимся на периферии огромной паучьей сети и не знаем, где находится паук. Но если нам удастся доставить упомянутый груз, мы это узнаем. Вряд ли FFF оставит ракеты в камере хранения центрального вокзала.

— Ваша логика безупречна, ван Эффен. Просто безупречна. За исключением одной крошечной ошибочки.

— Какой, сэр?

— Паук может с вами расправиться. Этот план — сумасшедший, просто сумасшедший. И именно поэтому все может получиться. Мне бы очень хотелось узнать, где и когда вы все это с ними обсудили.

— Часа полтора назад мы выпили по рюмочке с Ангелли и его людьми.

Впервые непоколебимое спокойствие Виеринги дало трещину.

— С Ангелли? Вы выпили с Ангелли, с тем самым, что только что ушел отсюда?

— Для него я был Стефаном Даниловым. Ну, думаю, что у меня все. С вашего позволения, мне пора идти. На сегодняшнюю ночь дан интересный прогноз погоды. Говорят, что в ближайшие сорок восемь часов уровень воды может превзойти уровень февраля 1953 года. Так что двое суток — это время, которое невольно дает нам FFF. Времени на переговоры с правительством Великобритании остается совсем мало. Вы помните, я говорил, что не верю Риордану, утверждавшему, что он может немедленно осуществить свои угрозы. Но я убежден, что его угрозы относительно более отдаленного будущего вполне реальны. Я уверен, что затопление страны действительно подготовлено. Еще один момент, полковник. Риордан сомневается в честности нашей таможни: Это чушь, я это знак. И вы это знаете. Но весь мир этого не знает. Я уверен, что передача оружия происходит в Эйсселмере, в Ваддензе или в открытом море. Этим должны заняться военно-морские силы. Видит Бог, мы И так уже печально знамениты как место транзита оружия. Хотел бы я знать, что будет, когда все это кончится. — Ван Эффен улыбнулся. — И все же это работа не для младшего офицера полиции — этот вопрос могут решить только министры обороны и юстиции. Спокойной ночи, джентльмены!

— Одну минуточку, Питер, одну минуточку! — Де Грааф был явно в подавленном состоянии. — Мы можем тебе хоть чем-то помочь?

— Да, сэр. Вы мне поможете, если не будете ничего предпринимать. Абсолютно ничего. Любая попытка нам помочь, скорее всего, уложит нас в гроб. Эти люди из FFF — умные, опытные преступники. Не устраивайте слежки за грузовиком. Даже если вам покажется, что вы сможете сделать это очень умно и осторожно. Никаких вертолетов. Никаких ребяческих выходок, вроде «жучков»-передатчиков в грузовике. Если преступники не совсем идиоты, они, в первую очередь, попытаются их отыскать. Так что ничего, ничего не делайте.

— Мы поняли вашу точку зрения, — сказал Виеринга. — Ничего. Голос его слегка изменился. — Но из того, что вы сказали, следует, что страховое агентство Ллойда не стало бы вас страховать. Но идите. Я только хочу В последний раз спросить: почему?

— Вы же слышали, что сказал мистер Дессенс — доброе имя Нидерландов вываляно в грязи. Стране угрожает затопление. Мы же не можем этого допустить, не так ли?

— А ваша сестра?

— Что насчет моей сестры?

— Полковник сказал мне, что она похищена. Один Бог знает, как вы вообще в состоянии работать. Я бы не смог. Похищена!

— Это все связано.

— Не хотел бы я быть на месте несчастного человека, который ее похитил, в тот момент, когда вы его найдете.

— Вы уже встречались с этим несчастным человеком.

— Что?! — Виеринга второй раз потерял самообладание, но быстро пришел в себя. — Когда?

— Сегодня вечером.

— Где?

— Здесь. Это Ангелли.

— Ангелли!

— Мне что, нужно было понаделать в нем дырок? Это не по закону. Я же полицейский. Я должен соблюдать закон. Я давал клятву.

Лейтенант ушел. Виеринга сказал, обращаясь к де Граафу:

— Я начинаю верить некоторым историям о ван Эффене. А истории эти не слишком приятные. Господи, Артур! Это же его сестра! У него в жилах не кровь, нет. Лед.

— Да, сэр. Будем надеяться, что Ангелли ничего не сделал с Жюли.

— Что вы хотите этим сказать?

— В противном случае Ангелли уже труп. Разумеется, разумеется, ван Эффен клялся соблюдать закон — но только при свидетелях.

Виеринга пристально посмотрел на полковника, потом медленно кивнул и потянулся за рюмкой.

Глава 8

В февральский полдень на улицах Амстердама всегда темно, как в сумерках. А в этот конкретный февральский полдень улицы города к тому же словно вымерли. Ледяной северный ветер нагнал густые темные облака, которым не было ни конца, ни края. На улицы обрушился проливной дождь. Видимость была не больше нескольких ярдов. Жители предпочитали не покидать своих жилищ.

Ван Эффен, Джордж и Васко были одними из немногих, кто собрался выйти наружу. Они стояли в вестибюле отеля «Трианон». От сплошных потоков воды их отделяла стеклянная стенка. Ван Эффен критически оглядел Васко.

— Неплохо, Васко совсем неплохо. Если бы я не знал, что это ты, я бы тебя не узнал. Ты совершенно спокойно мог бы пройти мимо меня на улице, а я бы даже не посмотрел в твою сторону. Но не забывай, что у Ромеро Ангелли была возможность видеть тебя в «Охотничьем роге» с очень близкого расстояния. С другой стороны, в тот раз на тебе была такая броская одежда, что он вряд ли долго рассматривал твое лицо. Это тебе поможет.

И действительно, Васко сильно преобразился. Длинные светлые волосы, которые раньше доходили ему до плеч и торчали, во все стороны, теперь были аккуратно, даже строго, подстрижены. Слева появился идеальный пробор. Волосы стали черными, брови тоже. У него также появились черные усы безупречной формы. Все это прекрасно сочеталось с его темным загаром. Все используемые Васко краски не боялись воды. Он был идеальным военным. О таких мечтают женщины. Рубашка, галстук, костюм, плащ с поясом — все было в безукоризненном состоянии.

— Тебя можно использовать в армейской рекламе, — заметил Джордж. — Знаешь, на таких плакатах обычно пишут «Армия нуждается в тебе».

Джордж остался самим собой. Маскировка для него была невозможна.

— А вот голос... — сказал ван Эффен. — Ангелли меня не беспокоит, ты с ним немного разговаривал. Но Аннемари... Не знаю, насколько она хорошая актриса, как она сумеет справиться со своими чувствами... Если Аннемари кинется тебе на шею с криком: «Мой спаситель!» — Все пропало!

— Я основательно простыл, — прохрипел Васко. — Горло у меня сейчас как наждачная бумага.

Потом мрачно добавил уже нормальным голосом:

— В такую жуткую погоду трудно не простыть. Так или иначе, но мой персонаж — сильная личность, он молчалив. Я стану говорить как можно меньше.

— А я, — продолжил Джордж, — отойду в тень, пока вы не предупредите дам, если они действительно там будут, о моем присутствии. Но поторопитесь.

— Мы сделаем это как можно быстрее, Джордж, — пообещал ван Эффен. — Мы же понимаем, как трудно тебе долго находиться в тени. Что же касается дам, то я не сомневаюсь, что они там, куда мы направляемся. — Он раскрыл газету, которая была у него в руках. — Какой смысл иметь козыри, если ими не пользоваться?

Последнее заявление FFF было очень простым и коротким. Злоумышленники сообщали, что сейчас у них в руках две молодых леди. Одна из них — дочь крупнейшего голландского промышленника. Вторая — сестра старшего офицера полиции. В заявлении не использовались слова «похищение» или «похищенные». Все остальное было названо своими именами. FFF сообщила, что ими были направлены соболезнования отцу и брату. Родственников заверяли, что о дамах будут хорошо заботиться и что они останутся в добром здравии.

— Я с нетерпением жду встречи с этими мошенниками, — задумчиво сказал Джордж. — Ловкие, черти! Интересно, в каком американском университете преподают одновременно терроризм и психологию?

— Да, умственно отсталыми их не назовешь, — согласился ван Эффен. — Но мы так никогда и не думали. Злоумышленники заканчивают свое сообщение добрыми пожеланиями. Никаких угроз. Никаких обещаний репрессий. Ни слова о том, что может случиться с девушками, ни слова о пытках и смерти. Ничего. Принцип неуверенности снова в действии. Нам предоставляют гадать, что у них на уме. И, конечно, люди всегда предполагают худшее. Плохо, когда злоумышленники угрожают затопить страну. Но для мягкосердечных и романтичных голландцев, а их немало среди наших флегматиков, мысль о том, что может угрожать двум прекрасным невинным девушкам, особенно тяжела.

— Ну, есть одно утешение, — прохрипел Васко. Он снова практиковался в использовании своего «простуженного» голоса. — Я уверен, что это последняя угроза благополучию вашей сестры, лейтенант.

— Стефан, — поправил его ван Эффен.

— Конечно, Стефан, но на этот раз я не прошу меня извинить, — голос Васко опять стал нормальным. — Мне достаточно один раз увидеть этих типов, и я при всем желании их уже никогда не забуду.

— Прости, — понял свою ошибку ван Эффен. — Я все забываю, что ты годами работал в подполье. Я согласен с тобой. Угроз Жюли больше не будет. И я не думаю, что преступники попытаются получить какие-либо деньги с Дэвида Мейджера. И дело даже не в том, что у них самих, похоже, денег куры не клюют. Дело в том, что Дэвид Мейджер для FFF важен прежде всего как влиятельное лицо, как человек, к которому прислушаются в правительстве. Он в состоянии влиять на правительство, в состоянии заставить правительство изменить решение. Хотя я не думаю, что в данный момент наше правительство собирается принимать какое-либо решение. Думаю, что сейчас от него мало что зависит. Сейчас все зависит от правительства Великобритании.

— Не хотелось бы мне сейчас оказаться на месте британского кабинета, — заметил Джордж. — У британцев положение еще хуже, чем у нас. Допустят ли они, чтобы кучка террористов диктовала им свои условия? Какими бы высокими не были мотивы FFF, члены этой группы — не что иное, как террористы. Что произойдет в Северной Ирландии, если эти люди добьются своего? Там могут начаться раздоры, убийства, даже бойня. В результате погибнет множество ирландцев. Мы, конечно, сбережем своих сограждан, но неизвестно, какой ценой — сколько людей погибнет в Северной Ирландии, сотни или сотни тысяч? А что, если британское правительство откажется вести переговоры? Что, если британцы оставят Голландию погибать, а сами станут своего рода прокаженными для всего мира? Они подвергнутся остракизму, возможно, на протяжении нескольких поколений. Никакая страна не захочет иметь с ними дело. Этот старый мир, конечно, далеко не добрый, но все же в нем есть еще люди, придерживающиеся идеалов порядочности и человечности.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты помолчал, Джордж, — слова ван Эффена прозвучали почти раздраженно, что случалось с ним крайне редко. — Ты все изложил даже слишком ясно. Короче говоря, вопрос в том, кому выпадет жребий: X жителям Ольстера или Y жителям Нидерландов. — Ван Эффен улыбнулся, но улыбка его была невеселой. — Нелегко решить уравнение, если не знаешь коэффициентов. Множество факторов нам совершенно неизвестно. Физики, которые рассуждают, о неопределенностях в квантовой механике, могли бы высказаться и по поводу нашей задачи. Что до меня, то я бы лучше бросил монету.

— Орел или решка, — сказал Джордж. — Как, по твоему, что выпадет?

— Не имею представления.. Кто же .знает, какой стороной вверх упадет монета? Однако, у нас есть один фактор, о котором мы имеем кое-какое представление. Это человеческий фактор. Конечно, тут много неопределенного. И вре же я полагаю, что британцы уступят.

Некоторое время Джордж молча тер массивной рукой подбородок, потом сказал:

— Насколько мы знаем британцев, они не склонны сдаваться. Стоит им хорошенько выпить, они тут же начинают хвастать тем, что на священную землю их родины уже тысячу лет не ступала нога завоевателей. И это верно. Ни одна другая страна не может этим похвастаться.

— Это, конечно, верно, но к нашему случаю неприменимо. В нашем случае Черчилль не мог бы заявить: «Мы будем сражаться на улицах, в холмах и на пляжах, мы будем сражаться везде и не сдадимся». Такой призыв хорош на войне, когда ясно, кто и с кем сражается и где линия фронта. У нас же психологическая война, где ничего толком не ясно. Умеют ли британцы вести психологическую войну? Я в этом не уверен. Я вообще не думаю, что какая-нибудь страна умеет это делать — слишком много неопределенностей в такой войне.

Трудно учесть решающие факторы как в обычной, так и в психологической войне. И только один фактор является решающим — я имею в виду человеческий фактор. Вот как, скорее всего, это произойдет. Британцы станут метать громы и молнии — вы сами признали, что они не склонны сдаваться. Британские политики будут взывать к справедливости, утверждая, что сами они чисты как снег. Для удобства британцы на время .забудут свою собственную кровавую историю. Они станут вопрошать, что же такого сделала несчастная Британия, чем заслужила столь жуткое положение, столь невыносимую ситуацию? За что же их, невинных овечек, обрекают на заклание? Политики станут спрашивать, почему никто в мире и пальцем не шевельнет, чтобы им помочь? Почему не хотят помочь Британии трусливые и некомпетентные голландцы, которые никак не могут расстаться со своими сыром, тюльпанами и джином? Почему голландцы не могут потратить немножко времени и спасти мир от монстров, что свили гнездо на их территории?

Разумеется, никто не станет обращать ни малейшего внимания на то, что они говорят. Под «они» я имею в виду не британский народ как единое целое, а Уайтхолл, британское правительство. Вот тут то и вступает в дело человеческий фактор. Британцы всегда гордились своим сострадание" своим ясным умом, терпимостью. Неважно, что несколько миллионов граждан бывшей британской империи думают иначе. Британцы всегда гордились своим добрым отношением к собакам, кошкам и Бог знает, к кому еще. Они прекрасно существуют в мире иллюзий, не имеющем никакого отношения к реальному миру. То, что другие народы считают лицемерием — для них чистая правда. Это неотъемлемая часть британской жизни. Так что даже если мы, голландцы, промочим наши ноги, моральный уровень британцев по-прежнему останется недостижимо высок. Конечно, отдел писем в «Тайме» будет завален немыслимым количеством посланий, авторы которых будут требовать наказания преступников, виновных в этом злодеянии.

А теперь еще немного о человеческом факторе. Правительство, — если на то пошло, любое правительство, — может считать себя собранием государственных деятелей или кабинетом министров, но в глубине души, в глубине своих трусливых сердец члены правительства прекрасно знают, что их век как политиков, очень краток. И они, со свойственным им эгоизмом, — за редким исключением, вроде нашего министра обороны, — беспокоятся только о том, чтобы продлить этот краткий миг пребывания у власти.

Что же произойдет, если британское правительство откажется уступить террористам?

В таком случае нынешние политики обязательно проиграют следующие выборы, а, скорее всего, еще до выборов лишатся своих мест. А для любого министра мысль о такой возможности настолько невыносима, что он даже не станет ее рассматривать. Так что мы, голландцы, не замочим наших ног. Конечно, Уайтхолл не станет говорить, что он руководствуется в своем решении жаждой власти, жадностью и боязнью членов кабинета потерять свои места. Конечно, Нет. Он скажет, что руководствуется исключительно соображениями гуманности, всепоглощающей любовью ко всему человечеству. Именно поэтому Уайтхолл галантно склонит свою голову перед террористами.

Наступило продолжительное молчание. Было слышно, как стучит в оконные стекла дождь. Издалека доносилась раскаты грома.

— Ты ведь всегда был не слишком высокого мнения о политиках, да, Питер? — поинтересовался Джордж.

— У меня такая работа, что волей-неволей приходится общаться со многими из них. Джордж покачал головой.

— Но у тебя уж слишком циничный взгляд на политиков.

— Мы, вообще, живем в очень циничном мире.

— Конечно, это так. Они снова замолчали.

— Как ни печально, но я должен с тобой согласиться. И по поводу политиков, и по поводу мира, в котором мы живем, — подумав, согласился Джордж.

Никто из них больше не проронил ни слова, пока к отелю не подъехал микроавтобус. Точнее, это был даже не микроавтобус — это был небольшой автобус, который использовался на королевской площади минувшим вечером. За рулем сидел Ромеро Ангелли. Он опустил окно, сдвинул, открывая, дверцу позади себя. Васко, Джордж и вал Эффен стояли у входа в отель.

— Садитесь! Покажете мне, куда ехать.

— Выходите! — предложил ему ван Эффен. — Нам надо с вами поговорить.

— Вы хотите поговорить? Что-то случилось?

— Просто нам надо поговорить.

— Мы можем поговорить в автобусе.

— Возможно, мы никуда не поедем в этом автобусе.

— Вы не достали...

— Мы все достали. Мы что, будем весь день здесь стоять и кричать друг другу?

. Ангелли задвинул боковую дверцу, открыл свою и вышел. За ним последовали Леонардо, Даникен и О'Брайен. Они поспешно поднялась по ступенькам крыльца.

— Черт возьми! Что, по-вашему, вы сейчас делаете? — спросил Ангелли. Его показной лоск дал трещину. — И что, черт возьми...

— А с кем, по-вашему, вы разговариваете? Вы нас не нанимали. Мы с вами партнеры. Во всяком случае нам так казалось.

— Вы думаете, что вы... — Ангелли осекся, нахмурился, потом улыбнулся. К нему вернулась его прежняя любезность. — Бели мы должны поговорить, а мы, кажется, действительно должны это сделать, почему бы не сделать это в гостиной отеля?

— Разумеется. Кстати сказать, это — Лейтенант. — Ван Эффен представил Васко, который извинился за состояние своего горла.

Было ясно, что Ангелли не догадывается, кто перед ним. Васко выглядел настоящим армейским офицером.

В отеле они прошли в дальний конец гостиной. Ван Эффен развернул газету и разложил ее на столе перед Ангелли.

— Видите эти заголовки?

— Ну да.

Вряд ли можно было не заметить подобных заголовков — крупнее газеты просто не в состоянии напечатать. Текст был довольно прост:

«FFF шантажирует две страны». После этого следовали заголовки помельче. Они касались, главным образом, вероломства FFF, решительности голландского правительства, твердости британского правительства. Не обошлось и без чистого вымысла.

— Мы предполагали, что вы читали нечто подобное. — Ангелли не удивился. — Мы так же предполагали, что это вас немного обеспокоит. Но только немного. Лично я, вообще, не вижу причин для беспокойства.

Разве это что-либо меняет? Вы знали, зачем мы вас наняли — извините, зачем мы с вами вступили в партнерские отношения. Так что же изменилось за ночь?

— Многое изменилось, — сказал Джордж. — Изменилось состояние дел. — Сейчас ясно, что это дело совершенно другого масштаба, чем предполагалось ранее. Я голландец, мистер Ангел ли. Наш Лейтенант — тоже голландец. Стефан Данилов может не быть голландцем по рождению, но он в большей степени голландец, чем поляк. Мы не собираемся сидеть сложа руки и смотреть, как затопят нашу страну. А страна, мистер Ангелли, это люди. Из нас троих никто не зарабатывает на жизнь законным способом, это правда. Но в своей деятельности мы не вредим человеческим жизням. Мы не мелкие преступники, но и не действуем в международных масштабах. Нам многое непонятно. Что ваши люди хотят от Северной Ирландии? Почему вы хотите, чтобы британцы ушли? Почему вы шантажируете наше правительство или правительство Великобритании? Почему вы угрожаете взорвать королевский дворец? Или вы газет не читаете? Вы что, сумасшедшие?

— Мы не сумасшедшие, — голос Ангелли звучал почти устало. — Это вы сумасшедшие, если верите всему, что пишут в газетах. Газеты напечатали то, что ваше правительство приказало им напечатать. Когда дело касается национальной безопасности, власти имеют право это сделать. Правительство передало в газеты то, что мы велели им передать. Газеты в точности выполнили инструкции. Мы не собираемся навредить ни единой живой душе.

— Северная Ирландия все еще далека оттого, чтобы шантажировать голландское правительство с целью получения наличных денег. Нам кажется, что именно такими были ваши намерения, и против этого мы ничего не имеем. Тут мы вам охотно посодействуем. У нас нет оснований любить правительство. — Джордж посмотрел куда-то вдаль. — У меня нет оснований любить и многие другие правительства.

— На основании того, что бы мне говорили, я так и понял, — примирительно заметил Ангелли. Он улыбнулся и достал мундштук из черного дерева, вставил в него сигарету и прикурил от отделанной золотом зажигалки из оникса. Этим самым Ромеро давал понять, что он в хорошем настроении, совершенно спокоен и все у него под контролем.

— Конечно, причина всему — деньги, джентльмены. Я не имею права рассказать вам как и что, но могу вас уверить, что деньги — мой основной мотив. Так же как я могу вас заверить, что мы не собираемся никого лишать жизни. Возможно, соображения гуманности значат для нас не так много, как для вас, господа. Организованная преступность в крупном масштабе — это серьезный бизнес, господа. Мы ведем наши дела исключительно на деловой основе. Эмоции — ерунда, расчет — это все. Убийства не приносят дивидендов, они не продуктивны, скорее наоборот, Грабеж преследуется законом, но лишь в определенных пределах. Однако если в процессе грабежа человек убивает, его преследуют по закону. Нет, нет, джентльмены, наш бизнес — чисто психологическая война.

Джордж протянул руку и указал на другой заголовок:

— Похищение девушек — это тоже психологическая война?

— Ну, конечно. Это один из самых эффективных видов шантажа. Как вы понимаете, он касается струн сердца отдельных людей.

— Вы хладнокровный негодяй, — добродушно сказал Джордж. А он умел сочетать добродушие с угрозой. И в тех случаях" когда этот великан излучал добродушие, угроза была особенно велика. Судя по слегка поджатым губам Ангелли, он это почувствовал.

— Как бы вы себя чувствовали, если бы вашу жену, сестру или дочь держали с пистолетом у виска или приставили нож к горлу? И не изображайте притворный ужас. Шантажисты никогда не берут заложников просто так. Они угрожают их жизни — в случае, если шантаж не удастся. И порой эти угрозы осуществляются. А как будет в вашем случае? Передадите в руки своих подручных для нескольких часов невинных развлечений? А может, будете пытать? Или убьете? Как мы вам уже говорили, мы не связываемся с насилием. Однако в случае, если эти невинные молодые леди, никому не причинившие вреда, пострадают, то мы предпримем действия, которые вы сможете расценить как акты насилия. Хотел бы я, чтобы вы мне поверили, мистер Ангелли.

Ангелли ему поверил. Атмосфера в гостиной была прохладной, но на лбу Ангелли выступили капли пота.

— Зачем, например, вы похитили Анну Мейджер? Из-за того, что ее папочка крупный промышленник и пользуется влиянием в правительстве? — поинтересовался Джордж.

Ангелли молча кивнул.

— А Жюли ван Эффен? Она всего лишь сестра полицейского. В Нидерландах тысячи полицейских.

— Но только один Ван Эффен, — с чувством произнес Ангелли. — Мы знаем, что за нами охотятся по всей стране, но мы также знаем, кто эту охоту возглавляет. Имея в своих руках сестру ван Эффена, мы немножко подрежем ему крылышки.

— Вы так говорите, словно сам он не слишком вас интересует.

Ангелли ничего не ответил, но по его глазам было ясно, что он думает.

— И вы все еще хотите, чтобы я поверил, что вы не собираетесь подвергать этих, девушек никаким формам принужденна?

— Меня не слишком заботит, верите вы или нет, — в голосе Ангелли снова чувствовалась усталость. — Я уверен, что в случае, если мы вас обманем, вы в состоянии сделать то, о чем вы говорили. Не сомневаюсь, что вы основательно вооружены. Я предлагаю вам самому посмотреть и убедиться. Вы сможете взглянуть на наших заложниц сегодня после обеда. Если вам не понравится то, что вы увидите, вы можете уйти и принять те меры, которые сочтете нужными. Больше мне нечего вам сказать.

Джордж спросил:

— Стефан?

— Думаю, мы поладим. Объяснения мистера Ангелли мне кажутся не вполне удовлетворительными, но если верить самой сути им сказанного — а я не вижу основании ему не верить — то мы многое потеряем, если выйдем из этого дела из-за мнимых опасностей. Мы можем остаться с весом. Как сказал мистер Ангелли, давай пойдем и посмотрим,

— Благодарю вас, джентльмены! — облегченно вздохнул Ангелли. Он не стал вытирать пот со лба — то ли потому что ему это не нравилось, то ли по политическим соображениям. — Я не уверен, что вы в состоянии взглянуть на это дело с моей точки зрения. Мне кажется, с вами исключительно трудно вести переговоры. Но я рад" что мы договорились. — Теперь Ангелли мог проявить любезность и дружелюбие, ведь, по его мнению, он получил, что хотел. — Так где же грузовик?

— В гараже неподалеку.

— В гараже? Это безопасно?

— Гараж принадлежит мне. Господи, вы же не думаете, что я делаю это впервые?

— Конечно. Это был глупый вопрос с моей стороны.

— У нас есть пара вопросов, — сказал ван Эффен. — Сейчас мы связаны обязательствами, но рисковать мы любим не больше, чем вы. Я полагаю, что мы не узнаем место назначения груза до прибытия на место. У вас есть, где спрятать грузовик?

— Да.

— Сколько людей туда поедет?

— Кроме вас? Поедут три человека. Мистер Риордан, с которым вы пока не встречались, но о котором читали, а также Йооп и Иоахим. А почему вы спрашиваете?

— Сейчас моя очередь задавать вопросы. Вы поедете в маленьком автобусе?

— Ну, нет. Мы наделись, что в грузовике будет достаточно места.

«Только не это, — подумал ван Эффен. — Они хотят следить за нами и за содержимым грузовика».

— Сколько машин?

— Машин? — переспросил Ангелли. — Никаких машин. Зачем они нам?

— Зачем? — Ван Эффен посмотрел сначала на потолок, потом на Джорджа, потом на Ангелли. — Зачем? Скажите, мистер Ангелли, вам когда-либо приходилось транспортировать государственную собственность?

— Это для меня совершенно новое дело.

— Мне нужны две машины. Одна будет следить за грузовиком, на расстоянии пары сотен метров, другая пойдет позади первой на таком же расстоянии.

— А, понимаю! Это очень разумно. Вы не хотите, чтобы за вами следили.

— Я категорически возражаю против того, чтобы за нами следили. Вероятность слежки — один на миллион. Но даже такой риск нам не нужен.

— Хорошо, хорошо. Йооп и Иоахим. Я им сейчас

позвоню.

— И последний вопрос. Мы вчера забыли его обсудить. Мы сегодня возвращаемся в город?

— Нет.

— Вам следовало нам об этом сказать. Нам нужно взять кое-какие мелочи, вроде зубных щеток. Слава Богу, мы догадались и кое-что упаковали. Встречаемся через три минуты в вестибюле.

Вернувшись к себе в комнату, ван Эффен похвалил друга:

— Джордж, я уже тебе говорил и снова скажу. Ты зарыл свой талант в землю. Ты был великолепен, просто великолепен!

Джордж насмешливо махнул рукой.

— Это все пустяки!

— Вот пример того, как одним махом можно установить моральное превосходство. Теперь наши партнеры постараются не наступать нам на ноги. А тебе не кажется, что мы нужны им больше, чем они нам? У тебя не создалось впечатление, что они так думают?

— Создалось. Да, интересная ситуация.

— Даже очень. Второй интересный момент — теперь преступники знают, что за ними не будут следить. Это было наше предложение. Значит, мы достойны доверия?

— Это очевидно. Будем надеяться, что Ангелли и компания немного расслабятся и утратят бдительность.

— Будем надеяться. Третий момент — и опять благодаря тебе. Сейчас ясно, что Ангелли не подозревает, кто я такой. Мне кажется, Ангелли не помешало бы пройти у тебя инструктаж. Он плохо умеет скрывать свои чувства и порой слишком бурно реагирует. Этот тип не смог бы, зная кто я, сидеть со мной за столом и ничем себя не выдать. Я очень надеюсь, что FFF не удастся выяснить, кто мы такие. В этом случае, пока мы нужны этим людям, мы будем в относительной безопасности — пока они не достигнут своих целей. Но последнее мне кажется очень маловероятным. Злоумышленники могли бы захотеть от нас избавиться, если бы опасались, что мы можем их выдать. Но это нам не грозит: те, кто был вчера вечером в доме Дессенса, сегодня утром попали во все крупные европейские газеты или попадут в них к вечеру. Их прославит радио и телевидение. Я специально спрашивал об этом мистера Виерингу, чтобы убедиться. И мне совершенно не понравились разговоры Ангелли по поводу того, что он и его люди якобы ограничивают себя исключительно рамками психологической войны. Ромеро утверждает, что их интересуют только деньги. Ты им, конечно, поверил?

— Такому человеку, как мистер Ангелли, всегда можно доверять.

Когда ван Эффен и Джордж спустились вниз, Ангелли, О'Брайен и Даникен уже ждали их в гостиной. Ван Эффен спросил:

— Все готово?

— Да. Но кое-что мы упустили из виду. Я обещал перезвонить. Я не знал, приезжать ли ребятам сюда или нет.

— Мы дадим им знать, когда выедем на грузовике.

— Почему бы не позвонить им отсюда?

Ван Эффен слегка озадаченно посмотрел на Ангелли.

— Вы что, два раза подряд пользуетесь одним и тем же телефоном?

— Ну... -Ангелли покачал головой. — А я-то

думал, что я из нас самый подозрительный человек и острее других чувствую опасность. Мы едем сейчас?

— С обогревом в армейских грузовиках плоховато. Я предлагаю выпить шнапсу. У нас есть время?

— Есть. Очень хорошо. Полагаю, время у нас есть, пока не придет Лейтенант.

— Он не придет. Мы придем к нему. Поэтому я и предложил выпить. Чтобы дать ему время.

— Понимаю. Или, скорее, не понимаю. Он не собирается...

— Наш друг ушел через запасной выход. Он обожает нетрадиционные решения. Лейтенант у нас очень застенчивый — не любит привлекать к себе внимания.

— Нетрадиционные решения. Застенчивый. Теперь я понимаю. — Ангелли стоял у недавно выкрашенного армейского грузовика в маленьком, ярко освещенном гараже. Гараж был практически пуст — кроме грузовика, в нем ничего не было, Ромеро окинул взглядом внушительную фигуру Васко в новенькой, с иголочки, капитанской форме. — Да, теперь я понимаю. Служащие отеля могли обратить внимание на смену формы. Но я думал, что Лейтенант — это лейтенант.

— От старых привычек трудно избавиться. Обычно мы не меняем имя при смене костюма. А его повысили в прошлом месяце. За службу стране и королеве.

— За службу... понимаю, — было ясно, что Ангелли нечего не понимает. — А что означает этот оранжевый знак на радиаторе?

" Маневры. Не приближаться ".

— Вы все предусмотрели, — сказал Ангелли. — Можно мне заглянуть вовнутрь?

— Естественно. Не нужно думать, что вы приобрели

кота в мешке — идите и смотрите.

— Это, мистер Данилов, самый необычный кот, которого я когда-либо видел, — Ангелли осмотрел аккуратно сложенное вооружение и теперь радостно потирал руки. — Великолепно, просто великолепно. Господи, мистер Данилой, Джорджу достаточно дать список, и он все поставит. Это просто невероятно! Джордж махнул рукой.

— Лейтенант мне немножко помог. В следующий раз заказывайте, пожалуйста, что-нибудь потруднее!

— Великолепно, просто великолепно! — Ангелли заглянул в кабину грузовика. Он обратил внимание, что окна у заднего сиденья плотно занавешены.

— Вы даже это предусмотрели? Я вижу, мистер Данилов, вы разделяете мою любовь к уединению.

— Не я. Старшие офицеры голландской армии на маневрах.

— Это неважно. Я уверен, что мистеру Риордану это понравится. Когда вы с ним встретитесь, вы поймете почему. У него довольно-таки запоминающаяся внешность, которую трудно скрыть, что очень жаль, потому что он не любит быть на виду.

Ангелли немного помолчал, потом прочистил горло и осторожно спросил:

— В связи со всеми предпринятыми вами предосторожностями, мистер Данилов, мне неловко вас об этом просить, но все же... вы бы не возражали, если бы мистер О'Брайен все осмотрел более тщательно?

— Я часто спрашивал себя, каковы могут быть функции мистера О'Брайена? — улыбнулся ван Эффен. — Но это... Вы меня слегка удивляете. Если мистер О'Брайен знает о вооружении больше нас троих, то он, вероятно, ведущий специалист Европы и наши услуги излишни.

— Что скажете по поводу взрывчатки, мистер Данилов? — О'Брайен охотно улыбнулся. У него были именно такие Глаза, которые представляешь, слушая песню «Ирландские глаза». — Я ее немного побаиваюсь. Я больше специалист по части электроники.

— Мистер О'Брайен скромничает, — заметил Ангел ли. — Он эксперт по электронике, причем один из лучших в своем деле. Системы сигнализации. Установка. Отключение.

— А, системы против грабителей! Фотоэлементы, пластинки, чувствительные к нажиму и так далее. Всегда хотелось познакомиться с таким специалистом. Было бы интересно посмотреть на вас за работой. В военном грузовике для такого специалиста не слишком много дел. Минуточку! — Ван Эффен улыбнулся. — Можете начинать, мистер О'Брайен! Могу поспорить, что вы его не найдете.

— Что вы имеете в виду, мистер Данилов?

— Один из этих крошечных вонючих передатчиков. Ангелли и О'Брайен обменялись взглядами. Ромеро повторил следом за ван Эффеном:

— Крошечных вонючих... — Как, черт возьми...

— Потому что сегодня утром я уже снял один. Точнее, его нашел Лейтенант.

Как уже давно понял ван Эффен, «Оскара» за актерскую игру Ангелли не видать, как своих ушей. Он был поражен, озадачен и встревожен.

— Но зачем кто-то станет... Я хотел сказать, почему вам пришло в голову проверить...

— Да вы не расстраивайтесь! — улыбнулся ван Эффен. — Все очень просто. Вы понимаете...

— Но это же армейский грузовик!

— Именно! Такие жучки не редкость в военных грузовиках. Военные используют их в своих дурацких военных играх, особенно ночью, когда нельзя включать фары и запрещена связь по радио. Тогда эти штучки — единственный способ узнать, где кто находится. Лейтенант знает, где их обычно прячут. Он нашел «жучок» и отключил его.

Васко сунул руку в отделение для карт, достал оттуда крошечный металлический предмет и передал его ван Эффену, который, в свою очередь, передал его О'Брайену.

— Да, это он и есть, — подтвердил О'Брайен. Он с сомнением посмотрел на Ангелли. — В таком случае Ромеро...

— Нет, нет, — возразил ван Эффен. — Идите, ищите. — А вдруг вам повезет! Этот чертов грузовик может быть напичкан ими, насколько я понимаю. Лично я не знал бы, с чего начать поиск.

Ангелли, как всегда безуспешно, пытался скрыть облегчение. Он кивнул О'Брайену. Ван Эффен и Джордж вылезли из грузовика и прохаживались вокруг, обмениваясь довольно бессвязными замечаниями. Они видели, что Ангелли проявляет большой интерес к работе О'Брайена, но не к ним. Когда ван Эффен и Джордж были в дальнем конце гаража, ван Эффен заметил:

— Взламывать, системы сигнализации — это, должно быть, интересная профессия.

— Пожалуй. И очень полезная. Особенно если забраться к какому-нибудь миллиардеру, в частную коллекцию произведений искусства. Хорошо также побывать на секретной военной базе. Или я подвалах банка.

— Эта специальность может пригодиться для взрыва плотины?

— Нет.

— Я тоже так думаю.

Хотя грузовик покинул гараж в час дня, но, судя по освещению улиц, можно было подумать, что уже вечер. Ещё недавно казалось, что дождь не может лить сильнее, но теперь его интенсивность заметно возросла. На грузовике были двухскоростные стеклоочистители, но с тем же успехом он мог бы быть и без них — они совершенно не справлялись с потоками воды. Северный ветер также усилился. Изредка по пустынным улицам проезжали трамваи из трех вагонов. Можно было подумать, что FFF напрасно угрожает затопить страну — она уже затоплена собственными дождями.

Из гаража Ангелли позвонил по телефону своим людям. Вскоре после выезда из гаража Васко, который сидел за рулем, по знаку Ангелли остановился у неприметного кафе на улице Утрехсестрат. Там были припаркованы два «рено». Ангелли вышел и побеседовал с водителями, которых не было видно из грузовика. Ромеро торопился и не взял с собой зонтика, а габардиновый плащ никак не мог его защитить от дождя.

— Здесь Иоахим и Йооп, — сказал он по возвращении. — Они последуют за нами до ресторана по этой стороне Амстелвен. Даже FFF должна есть. Судя по голосу, Ангелли снова улыбался, но лица его не было видно. Внутри грузовика было темно.

— Если только ваши люди сумеют следовать за нами. В такой дождь наши предосторожности могут оказаться излишними. Я думал, мы встретим здесь вашего брата и мистера Риордана. Если газеты не врут, мистер Риордан должен быть неординарной личностью. Хотелось бы на него взглянуть, — заметил ван Эффен.

Джордж ткнул его локтем в бок, но его друг проигнорировал этот выпад.

— Да, Риордан — человек незаурядный. Ребята решили остаться в машинах — не хотят промокнуть. Мы все встретимся в ресторане «Де Гроене Лантерне».

Риордан действительно оказался личностью неординарной. Из каких-то своих соображений он предпочел надеть Широкий, наглухо Застегнутый пастушеский плащ в черную и белую клетку и войлочную шляпу в тон. Подобные шляпы любили шотландские помещики и сыщик Шерлок ХОЛМС. Плащ Риордана дюймов на шесть не доставая до колен, отчего его обладатель казался еще выше и еще больше, чем обычна, походил на скелет. Вероятно, из-за этого Риордан старался не привлекать к себе внимание. Сейчас, когда ему не надо было отмежевываться от ИРА, он был совершенно нормальным человеком — серьезным и вежливым. Риордан любезно поздоровался со всеми, удивленно посмотрел на военную форму Васко, охотно принял его объяснения и все остальное время молчал. Не потому что не хотел общаться с присутствующими, а потому что при нем был большой и, по всей видимости, очень дорогой радиоприемник, который он слушал через наушники. Ангелли сказал, что его друг слушает сводку погоды в выпусках местных и международных новостей, хотя и не объяснил, зачем это нужно.

Когда обед был закончен, Риордан сообщил, что решил путешествовать на грузовике. Наушники он так и не снял. В машине Риордан устроился в правом углу заднего сиденья. Плотная занавеска на окне Явно пришлась ему по душе. Он подвинул ее как можно дальше вперед. В хмурых сумерках Васко вел грузовик на юг, стараясь обеспечить максимальную скорость передвижения. Но из-за нулевой видимости скорость движения также приближалась к нулю. На ван Эффена произвело большое впечатление то вежливое внимание, которое Васко проявил к подробным указаниям Ангелли о том, как проехать через Утрехт. Поскольку Васко родился, вырос, жил и работал полицейским в Утрехте, ван Эффена особенно поразило героическое терпение, которое его друг проявил, трижды следуя заведомо неверным указаниям.

Ближе к вечеру Риордан снял наушники.

— Есть определенный прогресс, джентльмены. Сегодня в полдень голландский министр обороны — этот несравненный мистер Виеринга и министр юстиции прибыли в Лондон для встречи с министрами иностранных дел и юстиции Великобритании. Ожидается коммюнике. Нас явно воспринимают всерьез.

— А вы полагали, что после всех этих огромных заголовков в газетах, после передач по радио и телевидению, вас могут не воспринять всерьез?

— Я не сомневался в успехе, но всегда приятно получить подтверждение. Очень приятно! — Риордан снял наушники и откинулся назад на сиденье. На его лице было смешанное выражение ожидания и блаженства.

Риордан считал себя человеком, у которого есть в жизни своя миссия. И не собирался быть в курсе всех событий.

Двадцать минут спустя грузовик свернул вправо, на шоссе районного значения, а еще через пару километров — влево, на совсем пустынную дорогу. Вскоре машина остановилась у здания с ярко освещенным крыльцом.

— Конец путешествия, — объявил Ангелли. — Это наша штаб-квартира. Во всяком случае одна из них. Мы здесь переночуем. Надеюсь, что вам здесь будет удобно.

— Это ветряная мельница, — сказал ван Эффен.

— Вас это удивляет? Довольно распространенное явление в этой части страны. Она уже не используется, но все еще в рабочем состоянии, в чем тоже нет ничего необычного. Мельница была модернизирована. К тому же это очень уединенное место. Посмотрите сюда. Вот здесь мы спрячем грузовик. Это сарай, которым уже не пользуются.

— А вон то, другое строение, тоже похожее на сарай?

— Военная тайна.

— Вертолет.

— Конец военной тайне! Местные жители уже знают, что мы делаем снимки с воздуха, снимаем район севернее Алкмара и район канала Нордхолландс.

— Значит, вы теперь счастливый обладатель армейской собственности и собственности военно-воздушных сил?

— Нет, только не собственности военно-воздушных сил. Хотя наш вертолет от военного не отличить. Чуть-чуть подкрасили там и сям, аккуратно выбрали регистрационный номер... Но все это неважно. Давайте пройдем в дом и проверим, ждет ли нас там традиционное голландское гостеприимство.

Сейчас, когда Ангелли считал, что выполнил свою миссию на все сто процентов, он просто излучал сердечность и дружелюбие. Ван Эффен подумал, что эти качества вполне могли быть естественными свойствами характера этого человека. Природа не предполагала, что в жизни Ромеро придется наносить удары и уклоняться от них, ведя довольно напряженную жизнь.

— Это не для меня, — сказал Джордж. — Я бизнесмен, а бизнесмены всегда любят...

— Если вы имеете в виду оплату, то, уверяю вас...

— Оплату? Я имел в виду не оплату. — По голосу Джорджа чувствовалось, что это замечание его задело. — Я имею в виду обычную процедуру, которая всегда используется в деловых операциях. Лейтенант, нельзя ли включить верхний свет? Спасибо!

Джордж достал из внутреннего кармана пачку бумаг и передал их Ангелли.

— Вот список поставленных вам товаров. Вы должны расписаться, но только после того, как я проверю состояние всех изделий. Вы понимаете, что сегодня утром у меня на это не было времени. Нужно посмотреть, как товары перенесли перевозку. Это стандартная деловая этика.

Казалось, никого не удивило слово «этика» по отношению к украденным боеприпасам.

— Но гостеприимство, конечно, не помешает. Как насчет пива для меня?

— Конечно, — согласился Ангелли и деликатно спросил:

— Вам потребуется помощь?

— Нет. Но при проверке должен присутствовать покупатель или представитель покупателя. Я предлагаю это сделать мистеру О'Брайену. Специалисты по электронике привыкли иметь дело с хрупкими и мелкими предметами, а детонаторы как раз таковыми и являются. Стоит по неосторожности уронить детонатор, и от вашей ветряной мельницы, мистер Ангелли, ничего не останется. А также от людей.

Ангелли кивком выразил удовлетворение и вместе с Васко, ван Эффеном и Риорданом направился к крыльцу, которое явно было пристроено к мельнице совсем недавно. Высокий, небритый молодой человек с торчавшими во все стороны волосами загородил им дорогу. Самой замечательной чертой этого типа был удивительно узкий лоб. Парень поигрывал пистолетом, который держал в правой руке.

— С дороги, Вилли! Это я! — резко сказал Ангелли.

— Вижу! — Вилли злобно посмотрел на Ромеро. Его лицо было просто создано для таких взглядов. Парень сердито уставился на Ван Эффена. — А это кто?

— Вот это гостеприимство! — воскликнул ван Эффен. — А это, несомненно, наш радушный хозяин! Помола нам, Боже! Вот какие у вас здесь помощники!

Вилли сделал угрожающий шаг вперед и одновременно поднял пистолет. Неожиданно он тихо охнул и осел, схватившись за живот. Удар парень получил совсем нешуточный. Ван Эффен взял его пистолет, вынул магазин и положил его на сопевшего Вилли. Ван Эффен посмотрел на Ангелли. На лице Ромеро было смешанное выражение ужаса и непонимания.

— Откровенно говоря, мне просто противно. Этот парнишка мне не нравится. Вы что, набираете в помощники умственно отсталых ублюдков вроде этого? И это люди, которым предстоит держать... Нет, это люди, которые держат две страны... Я не нахожу слов! Вы когда-нибудь слышали о самом слабом звене в цепи?

— Я сам испытываю подобные чувства, — согласился с ним Риордан. — Вы помните, Ромеро, что я уже изложил вам свои соображения по поводу этого парня. Даже в роли охранника — казалось бы, это единственная роль, на которую он годится, Вилли проявил себя не лучшим образом.

— Я совершенно с вами согласен, мистер Риордан. Нельзя сказать, что Ангелли был смущен, но его радость на время угасла.

— Вилли не оправдал наших надежд. Ему придется уйти.

Вилли уже перевалился набок. Он был в сознании, но морщился от боли.

Ван Эффен посмотрел поверх лежавшего Вилли в проем двери позади него. Он увидел свою сестру и Анне-мари. Позади них стоял Самуэльсон. Широко раскрытыми глазами девушки смотрели на ван Эффена и на вошедших с ним людей. Они явно были шокированы. Ван Эффен на несколько секунд задержал взгляд на девушках, затем с безразличным видом отвернулся от них и сказал:

— Значит, Вилли должен уйти, да, мистер Ангелли? Должен уйти? Если он уйдет, я тоже уйду. Разве вы не понимаете, что вы с ним связаны, хотите вы того или нет? Отпустите его, и он все выболтает первому попавшемуся полицейскому. Никаких жестокостей, конечно, но его молчание должно быть гарантировано. Я надеюсь, что остальные охранники претора получше этого.

— Остальные охранники претора, как вы выражаетесь, несравнимо лучше, — сказал румяный, улыбающийся Самуэльсон. У него был еще более процветающий вид, чем накануне вечером. Он осторожно раздвинул стоявших бок о бок девушек и прошел вперед. От Самуэльсона пахло очень дорогим лосьоном для бритья. Потирая подбородок безупречно ухоженной рукой, он посмотрел сначала на лежащего Вилли, потом на ван Эффена.

— Вы действуете очень прямолинейно, друг мой! В то же время я должен признать, что вы удивительно быстро сделали правильный вывод, причем за поразительно короткое время. Признаюсь, я и сам не раз подвергался искушению сделать то же самое, но увы, в насилии такого рода я не слишком искушен. Да, я все видел. Очень экономичный способ, очень, — он протянул руку. — Самуэльсон.

— Данилов.

Судя по манере держаться и говорить, Самуэльсон был важной персоной. Ван Эффен это сразу понял. Минувшим вечером этот человек сказал всего несколько слов, по которым было трудно определить, откуда он родом. Де Граафу показалось, что Самуэльсон — американец ирландского происхождения. Сейчас лейтенант был уверен в том, что полковник ошибся. Скорее всего, Самуэльсон был англичанином, который достаточно долго прожил в Штатах, и приобрел американский акцент. Ван Эффен жестом указал на лежащего на полу парня:

— Прошу прощения, мистер Самуэльсон. Я не всегда так отношусь к людям. Но, согласитесь, прием был довольно-таки нетрадиционный. Далеко не всегда гостей встречают с оружием в руках.

— Справедливое замечание, мистер Данилов, — как и Ангелли, Самуэльсон улыбался тепло и дружелюбно. — Этому парню следует поучиться, как надо принимать гостей. Надеюсь, что в остальном наше гостеприимство придется вам по душе. Все в порядке, Ромеро?

— Все отлично, мистер Самуэльсон. — Все на месте, все в порядке. Все именно так, как обещал мистер Данилов.

— Замечательно! Чувствуется, что мистер Данилов — человек компетентный. Проходите, проходите! Погода ужасная, просто ужасная! Рад видеть вас, капитан! Насколько я понимаю, вы лейтенант.

— Меня совсем недавно повысили, — прохрипел Васко. — Прошу прощения за мое горло.

— Сочувствую вам, — в голосе Самуэльсона чувствовалась искренняя озабоченность. — Вам необходимо выпить горячего пунша, и немедленно.

Казалось, Самуэльсон вовсе не считает неуместным присутствие в своей компании армейского капитана. У этого человека было так мало морщин, что он наверняка обладал недюжинным умением скрывать свои мысли и чувства.

— Позвольте представить вам двух наших очаровательных гостий: мисс Мейджер, мисс ван Эффен. Ван Эффен коротко поклонился.

— Это их снимки сегодня во всего газетах? Фотографии явно неудачные.

— Мистер Данилов и его друзья были очень озабочены благополучием наших дам, мистер Самуэльсон, — вступил в разговор Ангелли.

— О, конечно, они же соотечественники. Как видите, ваше беспокойство излишне. Обе дамы пребывают в добром здравии.

В комнате было еще пятеро мужчин. Двое из них заинтересованно поглядывали на вошедших. Это были молодые интеллектуалы типа Йоопа и Иоахима. Трое других были постарше и покрупнее. Чувствовалось, что это крутые ребята, хотя они не выглядели слишком опасными. Эти люди очень походили на охрану американского президента. Для полного сходства им не доставало только темных очков. Самуэльсон не счел нужным представлять эту троицу гостям. Повинуясь незаметному сигналу шефа, они тихо покинули комнату.

— Ну так вот. — Ван Эффен посмотрел на Самуэльсона, Ангелли и Риордана по очереди. — Я не знаю, к кому именно я должен обратиться, ну да это неважно. Мы доставили вам товар. Один из ваших людей в данный момент проверяет взрывчатку и все остальное, чтобы убедиться, что все в рабочем состоянии. Как мы понимаем, вам могут потребоваться наши услуги — экспертиза или что-то еще. Если мы вам не нужны, нам нет смысла оставаться. Мы вовсе не хотим никому навязываться.

Самуэльсон улыбнулся.

— Вы предпочли бы уехать?

Ван Эффен улыбнулся ему в ответ. .

— Как вы прекрасно понимаете, мы бы предпочли остаться. Я любопытен не меньше других. Кроме того, было бы интересно узнать, что будет дальше, не дожидаясь публикаций в газетах.

— Вам нужно остаться, — сказал Самуэльсон. — Нам, вероятно, потребуются услуги эксперта. Мы действительно на вас рассчитываем. Но сначала надо подкрепиться. Пять часов вечера — самое подходящее для этого время. Леонардо! — он обратился к брату Ангелли. — Принеси, пожалуйста, из кухни горячей воды и меду. Мы должны помочь капитану справиться с его жуткой простудой. Прошу вас, присоединяйтесь!

В камине, устроенном в стене без окон, жарко горел огонь. Рядом с камином был полукруглый деревянный бар, небольшой, но с прекрасным выбором напитков.

Самуэльсон прошел за стойку бара. Риордан собрался уйти:

— Я надеюсь, — вы меня извините.

— Конечно, Джеймс, конечно, — ответил Самуэльсон, слегка удивив ван Эффена. Тощий соратник Ангелли больше походил на человека, которого зовут только по фамилии. Риордан кивнул присутствующим и начал подниматься по винтовой лестнице.

Ван Эффен спросил:

— Мистер Риордан не одобряет употребление напитков в такое время?

— Нельзя сказать, что он этого не одобряет. Хотя сам Риордан не пьет и не курит, я бы не сказал, что он этого не одобряет. Скажу больше — вы так или иначе это узнаете, а я не хочу никого смущать — что в это время дня мистер Риордан регулярно поднимается наверх для молитв и медитации. Он делает это несколько раз в день. Наш друг, человек глубоко верующий, и это не может не вызывать глубокого уважения. Он посвящен в сан священника.

— Вы меня удивляете, — заметил ван Эффен. Он немного подумал, и добавил: — Впрочем, нет. Скорее, это вполне в его характере. Нужно сказать, что его преподобие выпустил сегодня дюжину кошек на европейскую голубятню.

— Не следует дурно думать о мистере Риордане или недооценивать его, — очень серьезно сказал Самуэльсон. — Наш друг — евангелист, миссионер по натуре. В его душе пылает священный огонь. Он искренне возмущен тем, что происходит в Северной Ирландии и полагает, что если для того, чтобы принести мир на эту многострадальную землю потребуется пролить кровь, значит, так суждено свыше. По словам мистера Риордана, он готов воспользоваться инструментом дьявола в борьбе против самого дьявола.

— И вы его поддерживаете в этом намерении?

— Естественно. Иначе зачем же мы были бы здесь?

Ван Эффен подумал, что было бы интересно узнать, с какой целью здесь находится сам Самуэльсон, но он счел неуместным спрашивать. Вместо этого лейтенант устроился на табуретке у бара и огляделся.

Девушки перешептывались. Ангелли и Даникен уже заняли табуретки в дальнем конце стойки. Васко, который до этого бродил по комнате, рассматривая картины, подошел, сел рядом с Даникеном и хриплым голосом начал беседу.

— Мистер Самуэльсон, — обратилась к седовласому мужчине Жюли. — У меня разболелась голова. Мне бы хотелось подняться в свою комнату.

Ван Эффен, внешне совершенно спокойный, легонько постукивал пальцами по стойке. На самом деле он был далеко не так спокоен. И меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы хоть одна из девушек покинула комнату. Неожиданно ему на помощь пришел склонившийся над стойкой Самуэльсон.

— Дорогая Жюли! — Бели бы ван Эффен не был уверен в том, что именно скажет Самуэльсон, он бы его стукнул. — Ни в коем случае! Я сейчас приготовлю вам такой коктейль, что всю вашу головную боль как рукой снимет! Это я вам гарантирую. Неужели вы лишите нас своего общества?

Несмотря на веселый тон Самуэльсона, было ясно, что девушкам следует подчинится. Узники вынуждены делать то, чего хотят от них их тюремщики. Поэтому обе дамы неохотно подошли и сели на табуретки возле стойки бара. Жюли оказалась рядом с братом. Она мельком взглянула на Питера. По ее взгляду он понял, что его сестра думает о Самуэльсоне и его людях. Через некоторое время она снова посмотрела на ван Эффена. В этот момент что-то коснулось ее бедра. Девушка нахмурилась и посмотрела вниз. Она тотчас же отвернулась и что-то сказала Аннемари. И вовремя — Самуэльсон снова повернулся к ней.

«Замечательно, просто замечательно!» — подумал ван Эффен. Ему очень понравилось, как ловко у нее все получилось. Никто в Амстердаме не мог бы с нею сравниться.

С вежливой, хотя, возможно, несколько принужденной, улыбкой Жюли приняла шерри от Самуэльсона, изящным движением сделала глоток, поставила рюмку на стойку, открыла лежавшую на коленях сумочку и достала из нее сигареты и зажигалку. Ван Эффену этот ее маневр также пришелся по душе. Девушка закурила сигарету и вернула коробку с сигаретами на место. Зажигалка по-прежнему была у нее в руке. Жюли потихоньку беседовала с Аннемари, незаметно оглядывая окружающих. Вот она опустила руку, коснувшись руки ван Эффена. Через несколько секунд зажигалка и записка, которую ван Эффен до этого держал сложенной между указательным и средним пальцами, уже были у нее в сумочке. Ван Эффену очень хотелось обнять и поцеловать сестричку, и он пообещал себе, что не забудет это сделать при первом удобном случае. Одним глотком лейтенант осушил рюмку, содержимое которой показалось ему настоящим нектаром. Самуэльсон, как радушный хозяин, поспешил снова ее наполнить. Ван Эффен любезно поблагодарил его. Вторая порция нектара последовала за первой.

Жюли заперла дверь своей спальни, открыла сумочку и достала записку. Развернула ее. Аннемари с любопытством посмотрела на подругу.

— Где ты это взяла? А почему у тебя дрожат руки?

— Эту любовную записочку я только что получила в баре от одного кавалера. Разве у тебя бы на моем месте не дрожали руки?

Она разгладила записку, так чтобы можно прочитать ее вместе с подругой. Записка была напечатана очень мелким шрифтом. Ясно, что это послание подготовили заранее.

"Извините за мой вид и за мой сильный акцент. Как вы понимаете, я не мог здесь появиться без маскарада и с нормальным голосом.

Блестящий армейский капитан — это Васко. Вы сами понимаете, почему у него так сильно болит горло. Его обычный голос мог заставить Аннемари слегка вздрогнуть. Ангелли вздрогнул бы гораздо сильнее.

С нами Джордж. Мы не могли привести его в дом сразу, потому что Джорджа не замаскируешь. Мы опасались, что вы на радостях начнете его обнимать.

Вы нас не знаете, и мы не знаем вас. Держитесь от нас подальше, но не делайте это слишком явно. Проявляйте сдержанную любезность, как по отношению к любым преступникам.

Ничего не выдумывайте и не предпринимайте. Мужчины, по-видимому, не очень опасны, но они следят за вами. Они очень проницательны и чертовски изобретательны.

Записку немедленно уничтожьте. Я люблю вас обеих".

— И подпись его, ее ни с чем не спутаешь, — заметила Жюли. Руки ее все еще немного дрожали.

— Ты же говорила, что Питер нас найдет, — напомнила ей Аннемари. Голос ее дрожал, как руки Жюли.

— Конечно, говорила. Но я не ожидала его так скоро. Что мы теперь будем делать — плакать от радости?

Глава 9

— Конечно, нет! — фыркнула Аннемари. — Но он мог бы понять, что мы не такие уж глупые и не стали бы вешаться на шею Джорджу при встрече!

Она смотрела, как Жюли сжигает записку в раковине и смывает пепел.

— Так что мы теперь будем делать?

— Праздновать!

— В баре?

— А где же еще?

— И станем их игнорировать!

— Абсолютно!

Сарай, служивший гаражом, был очень холодным. Крыша протекала, повсюду гуляли сквозняки. По-видимому, как сарай он не использовался уже много лет. Сильно пахло заплесневелым сеном, хотя самого сена нигде не было видно. Внутри было чисто и светло. Света было вполне достаточно, чтобы увидеть, что недавно выкрашенный военный грузовик весь заляпан грязью.

Ван Эффен вошел в сарай. Джордж и О'Брайен стояли, склонившись над списком. Джордж взглянул на лейтенанта через плечо О'Брайена, вопросительно выгнув бровь. В ответ ван Эффен кивнул и спросил:

— Вы уже заканчиваете?

— Уже закончили, — ответил Джордж. — Все на месте, все в порядке.

— Проверили и перепроверили. Никогда не встречал такого дотошного человека.

Джорджу показалось, что они с О'Брайеном пробыли в сарае целую вечность, пока лейтенант улаживал вопрос с девушками.

— Но я узнал много нового о взрывчатых веществах, — сказал О'Брайен. — И выпил огромное количество пива.

Они выключили свет, заперли дверь. Джордж демонстративно положил ключ к себе в карман, сказав, что сначала следует подписать список поставленных товаров. Все трое вошли в здание мельницы. Жюли и Аннемари сидели у камина. У каждой было по рюмке. Ван Эффен понял, что они прочли записку. Он с одобрением заметил, что девушки с любопытством посмотрели на вошедших. Действительно, было бы странным не отреагировать на появление столь необычной фигуры как Джордж, особенно когда видишь его впервые. За столом напротив камина сидел Самуэльсон. Он только что поставил на стол великолепный новенький радиоприемник. FFF явно приобретала свое оборудование не в комиссионных магазинах.

— Все в порядке? — спросил Самуэльсон.

— Все в порядке, — ответил О'Брайен. — Мне с трудом удалось уговорить Джорджа не пробовать детонаторы на зуб. У вас теперь здесь настоящий арсенал, мистер Самуэльсон.

— Подпишите вот здесь, пожалуйста, — попросил Джордж, раскладывая на столе три экземпляра списка товаров. Самуэльсон подписал, таким образом подтвердив, что он здесь главный, улыбнулся и протянул бумаги Джорджу, который совершенно серьезно протянул взамен ключ от висячего замка, на который был заперт сарай.

— С вами приятно иметь дело, Джордж. Как вам лучше заплатить?

— Время оплаты товара еще не пришло, — ответил Джордж. — Список — это только обещание. Подождите гарантий. Пусть эти штуковины заработают.

Самуэльсон снова улыбнулся.

— Мне казалось, бизнесмены всегда требуют плату после доставки.

— Только не я. Однако если вы не собираетесь пускать товар в дело, то я выставлю вам счет — как вы понимаете, я не могу вернуть на прежнее место эти изделия. Если вы решите отказаться от наших услуг, то счет также будет выставлен немедленно.

— Вы очень любезны, Джордж. Нам понадобятся ваши товары и ваши услуги. Ну так вот, джентльмены, мы будем слушать... — Самуэльсон осекся, посмотрел на ван Эффена, похлопал по приемнику и спросил:

— Вы, конечно, знаете, что это такое?

— Это передатчик. Один из лучших. Если захотите, с его помощью вы можете передавать, информацию хоть на Луну.

— Мы ограничимся Амстердамом. Большего мне не нужно. Хельмут! Думаю, вы знакомы с Хельмутом Падеревским.

— Да. А я-то думал, где же Хельмут?

— Он — наш голос в столице. Хельмут только что передал наше очередное сообщение. — Самуэльсон посмотрел на стенные часы. — Ровно восемь минут назад. По телевидению и радио. На этот раз мы решили газеты не беспокоить. Не хвастаясь, я могу сказать, что сейчас репортажи о нас появляются немедленно, стоит нам только захотеть. Думаю, вам будет интересно прослушать это сообщение, даже несколько, сообщений. Как вы думаете, Ромеро, не следует ли нам просветить наших друзей заранее? Мистер Данилов не так давно сказал, что ему нравится узнавать новости до того, как их передадут по радио.

— Как хотите, — ответил Ангелли со своей обычной улыбкой. — Но я бы предпочел, чтобы наши друзья посмотрели передачу по телевидению. Мне кажется, что нам было бы интересно увидеть реакцию среднего голландца.

— Мы подождем. Это не срочно. Хотя я не считаю этих трех голландцев средними. А! Вот и наш продовольственный отряд вернулся!

В комнату вошли две девушки, которых ван Эффен встретил минувшим вечером на улице Воорбургвал. Каждая из них держала по корзинке. За ними шел молодой человек, который тоже нес корзину, но гораздо больших размеров.

— Рады вашему возвращению, — дружелюбно сказал Самуэльсон, — Я вижу, ваша экспедиция была успешной. Ах да! Позвольте вам представить: мистера Данилова вы уже встречали, конечно. Это Джордж, а это капитан, который по малопонятным причинам называется Лейтенантом. Мария. Кетлин. Вас что-то удивляет, мистер Данилов?

— Да здесь же огромное количество еды!

— Верно, верно! Но и кормить придется множество ртов.

— Отсюда довольно далеко до Утрехта.

— До Утрехта? Мы покупаем все в магазине в деревне. Нам нравится наше ремесло. Оно дает нам возможность сохранять анонимность. — Самуэльсон рассмеялся. — Ромеро, будь так добр!

Ромеро провел ван Эффена к входной двери, открыл ее и жестом доказал на стоявший у порога микроавтобус. На темно-синем боку машины золотыми буквами сияла надпись: «Киностудия „Голден гейт“».

— Очень остроумно! — одобрил ван Эффен.

— Да, неплохо. Не столь знаменитое имя, чтобы привлечь внимание всей страны, но вполне достаточно, чтобы прославиться среди местных жителей. Мы здесь уже почти месяц. Наши кинооператоры почти все время ездят по округе. Место это уединенное, и наше пребывание здесь вносит некоторое разнообразие в унылую жизнь деревни. Никаких проблем с наймом персонала для работы по дому и на кухне. Мы хорошо платим и пользуемся уважением.

— Они бы вас уважали еще больше, если бы знали, что, благодаря вашему присутствию здесь, это единственный район Нидерландов, которому не грозит затопление, — заметил ван Эффен.

— Это уж точно! — засмеялся Ангелли, которому очень понравилась эта мысль. — Мы снимаем фильм о войне. Отсюда и вертолет. Конечно, для этого потребовалось официальное разрешение, но получить его не составило труда.

— Вы меня удивляете! У вас определенно крепкие нервы.

— Да уж. Кстати, мне только что пришла в голову одна идея. Если наш грузовик перекрасить, он сможет спокойно ездить по округе. Где военный фильм, там и армейский грузовик.

— Удачная мысль — и очень на вас похоже!

— Почему?

— У вас редкий организаторский талант, вы чертовски изобретательны.

На дикторе телевидения были темный костюм и темный галстук. Выражение его лица было таким мрачным, словно он собирался произнести речь на панихиде.

— Мы только что получили из Лондона предварительное коммюнике. В нем говорится о том, что переговоры, связанные с кризисом в Голландии, продолжаются. Новое коммюнике будет получено примерно через час.

Предполагалось, что нами будут получены новые сообщения от террористической организации, называющей себя FFF. Эти сообщения мы получили пятнадцать минут назад. Это не просто сообщения. Это угрозы, причем очень серьезные.

В первом из этих сообщений говорится, что FFF желает получить к полуночи определенный утвердительный ответ — подтверждение, что ее требования будут выполнены. Сам этот ответ должен быть обнародован завтра, не позднее восьми утра. Если подобное подтверждение не будет получено, плотина в Восточном Флеволанде будет взорвана в пять минут первого ночи. Гражданам Лелестада предлагается заблаговременно принять необходимые меры предосторожности. Если они о себе не позаботятся, FFF снимает с себя всякую ответственность за их судьбу.

Во втором сообщении говорится о том, что FFF располагает несколькими ядерными ракетами и не колеблясь пустит их в дело, если это потребуется для достижения ее целей. FFF спешит успокоить жителей Нидерландов, сообщив, что ее ракеты несравнимы по мощности с водородной бомбой. Это тактические ракеты, которые обычно устанавливаются на самолеты. Все они американского производства. Некоторые из этих ракет являются секретным оружием. Все ракеты получены с баз НАТО, расположенных в Германии. FFF располагает серийными номерами своих ракет, так что американские военные базы в Германии могут проверить и убедиться, что ракеты у них действительно похищены. Если военные морально готовы сделать подобное подтверждение.

Диктор сделал паузу и посмотрел на лежавший перед ним лист бумаги, который ему только что передал его коллега. Судя по выражению лица второго диктора, он только что прочел нечто из ряда вон выходящее.

Ван Эффен окинул взглядом комнату. Он никогда не видел, чтобы зрители были так увлечены передачей. Лица Джорджа и Лейтенанта ничего не выражали, но глаза их словно оцепенели, Жюли и Аннемари были явно шокированы. Кетлин и Мария улыбались, но нельзя сказать, что они улыбались от души. Обе девушки, разумеется, знали, о том, что должно было произойти, но им это не нравилось. Ангелли, О'Брайен и Даникен были задумчивы, но не слишком обрадованы. Но интереснее всего было наблюдать за Самуэльсоном, Он все еще улыбался, но улыбка его стала безрадостной. Она была похожа на улыбку голодного крокодила, который только что проглотил ничего не подозревающую жертву.

— Мы только что получили новое сообщение от FFF, — объявил диктор. — В нем говорится, что злоумышленники — готовы в любой момент пустить в дело имеющиеся в их распоряжении ракеты. С их точки зрения, демонстрация будет более убедительной, чем слова. С этой целью FFF намеревается завтра во второй половине дня взорвать одну из таких ракет в Эйсселмере. Заряд будет величиной около килотонны — это эквивалентно взрыву одной тысячи тонн тринитротолуола. Предполагается некоторое волнение на море, но высота сопровождающей взрыв приливной волны — цунами точно неизвестна. Предполагается, что жители прибрежных районов Эйсселмера не будут испытывать больших неудобств. Неудобств! — повторения этого слова явно не было в тексте, и диктор добавил его сам. Вскоре он овладел собой. — Демонстрация перенесена на послеполуденное время, для того чтобы дать возможность членам британского кабинета министров прилететь к месту событий и присоединиться к своим голландским коллегам, которые будут наблюдать этот взрыв. FFF сообщает, что ракета уже в состоянии боевой готовности.

В последней части своего сообщения .террористы потребовали некоторого количества денег. Эти деньги они обещают вернуть; Это не выкуп, не плата за шантаж, просто заем на текущие расходы. Подробности выплат будут объявлены сегодня вечером. За это время стороны смогут подготовить передачу денег. FFF требует сто миллионов гульденов от правительства и двадцать миллионов гульденов от Дэвида Джозефа Карлманна Мейджера, роттердамского промышленника. — Диктор положил бумагу на стол. — Телезрители знают, что дочь мистера Мейджера, Анна, является заложницей террористов.

Самуэльсон выключил телевизор.

— Мне бы не хотелось, чтобы нас называли террористами. Правильнее было бы назвать нас филантропами. Мне нравится та часть сообщения, где говорится о деньгах на текущие расходы. Анна, дорогая, сядьте. Вы слишком взволнованы.

Аннемари действительно была очень взволнована. Он вскочила с места. Лицо ее было бледным, губы крепко сжаты. Девушка сжимала и разжимала кулаки.

— Вы монстр, — прошептала она. — Вы мерзкий монстр!

— Вы так думаете, дорогая? — Самуэльсон, улыбаясь, окинул взглядом комнату.

Ван Эффен был одним из тех, кто улыбнулся ему в ответ. Это было необходимо — лейтенант был на виду.

— Вовсе нет. Я филантроп. Я просто перераспределяю излишки богатства. И не только это. Как вы слышали, это всего лишь заем. Только не говорите мне, что самый богатый человек в Нидерландах не сможет выплатить подобную сумму. Я все знаю о вашем отце.

— Вы убийца, — сказала она, опустив руки. — Вы убийца.

По щекам девушки потекли слезы. Жюли вскочила и обняла подругу за плечи.

— Вы все знаете о моем отце! Вы знаете, что в этом году у него уже было два тяжелых сердечных приступа. Вы знаете, что он лишь четыре дня назад вышел из

больницы. Вы убили его! — У Аннемари дрожал голос, дрожали плечи. — Вы убили его!

Самуэльсон перестал улыбаться. Он нахмурился:

— Я этого не знал. Клянусь Богом, не знал.

Без лишних слов шеф FFF включил передатчик. Его вызов тут же был принят и быстро и настойчиво заговорил в микрофон. Самуэльсон явно давал кому-то указания на языке, которого не понимал никто из присутствующих. По нескольким словам Джордж определил, что это был идиш. Выключив передатчик, Самуэльсон встал, прошел к бару, налил себе изрядную порцию бренди и выпил ее в два или три приема. Присутствующие с удивлением наблюдали за этим представлением, но никто не сказал ни слова.

Ван Эффен тоже встал, прошел к бару и налил бренди — две рюмки. Потом он отнес бренди Жюли и Аннемари, поставил рюмки перед девушками, подождал, пока они отопьют, и вернулся на место.

— Хорошо же вы заботитесь о бедных девушках, — сказал он, обращаясь к Ангелли. — Угрозы прозвучали неплохо.

— Вы полагаете, что это были пустые угрозы, мистер Данилов? — Ангелли, похоже, был не прочь поговорить. Как почти все присутствующие, он избегал смотреть на Самуэльсона, который налил себе новую порцию бренди, и не обращал на окружающих никакого внимания.

— Уверяю вас, все угрозы вполне серьезны. И все будут они осуществлены.

— Не могу поверить вам на слово, Ангелли.

— Не понял.

— У вас, кажется, короткая память. Лишь несколько часов назад вы обещали, что население Голландии не пострадает. А теперь вы предупредили жителей Лелестада, чтобы они приняли необходимые предосторожности к моменту прорыва дамбы. Господи, ведь снаружи сейчас темно, как в аду, и льет, как из ведра. Как же люди смогут принять необходимые предосторожности, если они ничего не видят?

— Но для этого им и не нужно ничего видеть. Вода поднимется не более, чем на полметра. Мы обследовали тот район. У них достаточно места на вторых этажах домов и на чердаках. Хотя люди могут оставаться и на первых этажах" если не боятся промочить ноги. К тому же у жителей этого района полно катеров и лодок. Мы в этом также убедились. Сообщение же было сделано исключительно для устрашения. Вы, разумеется, это поняли.

— Может быть. А где же наша эластичная совесть?

— Эластичное что?

— Эластичный кто. Риордан. Священник, творящий молитвы. Богобоязненный пастырь. Почему он-то не смотрит?

Ангелли слабо улыбнулся.

— Риордан считает телевизор делом рук сатаны. Насколько я знаю, с ним все в порядке. Как вы заметили, он практически сросся с наушниками. Параллельно с телевидением шла передача по радио.

— Неужели у вас и в самом деле есть ядерные заряды? Мне что-то не верится.

— Я могу их вам показать.

— Ну, это о многом говорит. Значит, миролюбивый и доброжелательный человек готов играть с ядерными зарядами?

—! Вы же слышали, что совсем недавно сказал мистер Самуэльсон. — Ангелли кинул быстрый взгляд в сторону бара. Самуэльсон все еще смотрел в пространство, не замечая никого и ничего, но в его позе появилась какая-то странная напряженность. Он явно только что выпил очередную порцию бренди. — Мистер Риордан готов использовать оружие дьявола против самого дьявола.

— Мне кажется, что сейчас уже слишком поздно для обмена банальностями. Как вы достали эти ядерные заряды?

— Вы же слышали. Благодаря НАТО и Западной Германии. И, в особенности, благодаря американским базам.

— Об этом я уже слышал. Я же не спрашиваю где. Я спрашиваю как. — Ван Эффен на мгновение отвернулся, потом снова посмотрел на Ангелли. — Я понял. Это работа «Подразделения Красной Армии».

— Да. Я бы и сам вам сказал, но раз вы знаете или догадались, я это только подтверждаю.

— Господи, Боже мой! У вашего святого отца должно быть, чрезвычайно оригинальный и очень извращенный ум! И бесконечно растяжимая Совесть. Подумать только, «Подразделение Красной Армии»! А ведь если я не ошибаюсь, еще вчера вечером— он говорил мистеру Виеринге, что «Подразделение Красной Армии» — это кровавый след Баадер-Мейнхофской банды начала семидесятых годов. Похоже, что его преподобие совершенно не волнует тот факт, что его собственные руки запятнаны кровью. Господи, как же я раньше не догадался! Ведь прошло всего пару недель с тех пор как был совершен налет на американский склад боеприпасов неподалеку от Ганновера. «Подразделение Красной Армии» приняло на себя ответственность за эту акцию, и никто в этом не усомнился. Они и раньше совершали подобные набеги; а американцы охраняют свое добро из рук вон плохо. Но газеты не упоминали о ядерных зарядах. Если бы это сделало «Подразделение Красной Армии», они бы непременно об этом упомянули. Хотя, возможно, эти сумасшедшие и хотели об этом упомянуть в газетах, но американские военные сами или через правительство Германий не дали этого сделать. Антиядерное движение в Германии очень сильно. Не хватало только узнать, что кучка молодых безмозглых террористов бродит с ядерными зарядами в дипломатах. Это бы здорово подлило масла в огонь!

— Нет ничего удивительного, что вы догадались, мистер Данилов. Так и должно было быть. И так оно и было. .

— Ваша информация, должно быть, из того же источника, что и ядерные заряды.

— Откуда же еще?

— Значит, Иоахим и Йооп. Двое ребят с ангельскими личиками. Они были здесь, когда мы приехали.

— А кто же еще?

— Лица, для которых терроризм, — это хобби. Они занимаются им в свободное от работы время, по ночам и в выходные дни. Самый отъявленный из них был задержан вместе с двумя своими приятельницами. Кажется, их звали Монхаупт и Шульц. Им предъявили обвинение в убийстве нескольких политических деятелей, банкиров и промышленников. Из-за этого «Подразделение Красной Армии» объявило, что перебирается в соседние страны. Думаю, что Голландия им очень подошла. Она стала для них чем-то вроде второй родины. — Ван Эффен ненадолго задумался, потом улыбнулся. — С одной стороны, сотрудничество с «Подразделением Красной Армии», с другой — ваш шантаж правительства Нидерландов. Вам не кажется, что это великолепная мысль — заставить голландское, правительство заплатить «Подразделению Красной Армии» за ядерные заряды, которые будут использованы против голландского народа?

Ангелли не успел ответить ни да, ни нет, потому что в этот момент ожил зуммер передатчика.

Ангелли поднял трубку, ответил, потом позвал:

— Мистер Самуэльсон, это вас.

Самуэльсон взял трубку, послушал и сказал:

— Спасибо, Хельмут, большое спасибо, — потом он повесил трубку и посмотрел на часы. — Четыре минуты. Я пойду к себе, но спущусь к ужину. Мистер Риордан также спустится. Через четыре минуты будет экстренный выпуск новостей по телевидению. Пожалуйста, не пропустите.

По пути к лестнице шеф FFF остановился у столика, за которым сидела Аннемари.

— Извините, мисс Мейджер. Я не знал.

Не «моя дорогая», не «Анна».

Выпуск новостей сопровождался печальными мелодиями Генделя. Ван Эффен заранее предполагал, что им предстоит услышать. Он не ошибся.

— Пресловутая группа террористов FFF объявила, что по причинам, которые не предполагается обсуждать, требование к Дэвиду Мейджеру о выдаче им двадцати миллионов гульденов снято. Дочь Мейджера Анна будет освобождена и возвращена отцу, как только это будет возможно. Сумма, требуемая от правительства, соответственно увеличена на двадцать миллионов гульденов.

Аннемари медленно покачала головой. Было ясно, что она не понимает, что происходит. Больше она, вообще, никак не прореагировала на услышанное. Жюли радостно улыбнулась и обняла ее. Джордж хлопнул по колену ван Эффена.

— Ну, друг мой, что ты обо всем этом думаешь?

— Замечательно! — сказал ван Эффен. Просто замечательно. Но немножко несправедливо по отношению к сестре полицейского. Им следовало бы освободить и ее тоже.

— Должен признать, — заметил ван Эффен, — что в данных обстоятельствах, если назреет необходимость, его будет труднее убить. Конечно, если нашим другом Самуэльсоном двигали соображения гуманности. Не нужно его недооценивать. Возможно, шеф FFF вспомнил о том времени, когда он сам произносил молитвы на коленях своей матери и его сердце было тронуто. С другой стороны, Самуэльсон может оказаться более расчетливым негодяем, чем нам кажется.

— Я не понимаю, как это может быть, — сказал Васко.

Друзья шагали взад-вперед по открытой веранде. Был жуткий холод. Ветер достигал ураганной силы. В доме было совершенно невозможно поговорить наедине. На веранде ван Эффен, Джордж и Васко были в относительной безопасности. Но и то не совсем. Над гаражом был чердак. Как было принято в этой местности, туда забирались по приставной лестнице. Немногим раньше ван Эффен видел, как на чердак поднялся один человек, а спустился другой. Почти наверняка это были часовые, стоявшие на посту у слухового окна. Скорее всего, наблюдатели были и на чердаке, в сарае, и на самой мельнице. Трудно сказать, какие цели они преследовали: помешать тем, кто был на мельнице уйти или помешать войти туда извне. Ясно было одно — наблюдение велось очень скрытно. Обслуживающий персонал мельницы и наличие охраны, а охрана почти наверняка была вооружена, подрывали доверие к кинокомпании «Голден гейт».

— Я не просто так сказал, что этот человек — очень хитрый негодяй. Я в этом уверен. Конечно, временами он душераздирающе трогателен, особенно когда изображает достойного человека, для которого собственная порядочность — самое главное в жизни. Ты, конечно, обратил внимание на текст коммюнике. Мисс Анна Мейджер будет освобождена, когда это станет возможным. Но ее освобождение вполне, может стать невозможным. Бедный Самуэльсон пытается вернуть Анне мари в круг семьи, но это невозможно, потому что ее возвращение угрожает его собственным планам и его безопасности. Но предложение сделано. Мистер Дэвид Мейджер накопил свои миллионы явно не без помощи собственного интеллекта. Он прекрасно понимает, чего от него хотят. Бедный отец не сомневается в том, что его дочь была и осталась заложницей. И он сделает вывод, что ему следует употребить свое влияние на правительство, которое будет принимать решения относительно FFF. Главным, конечно, остается решение правительства Великобритании. На него, разумеется, мистер Мейджер повлиять не может. Но он может заставить голландское правительство повлиять на правительство Великобритании. С точки зрения Самуэльсона это тоже полезно.

И представь себе, что бы случилось, если бы Дэвид Мейджер и в самом деле умер, в то время как его дочь была в руках FFF. Маловероятно, но все же не исключено. Люди, не слишком обремененные интеллектом, часто безнадежно романтичны. Синдром «смерть от разбитого сердца» всегда имел влияние на широкую публику. Конечно, люди действительно умирают оттого, что их сердце разбито. Но на это уходят месяцы и годы. Они умирают не на следующий день. Но это неважно. Если бы несчастный отец и в самом деле умер, отношение публики к Самуэльсону и FFF было бы крайне негативным. Они стали бы вызывать отвращение. И это отношение со временем только усилилось бы, усилилось бы и сопротивленце FFF. Люди на улицах стали бы говорить:

— Черт бы побрал этого безжалостного монстра. Никогда, ни за что ему не уступим. Пусть делает, что хочет, а там посмотрим. — А этого Самуэльсон и его компания меньше всего хотят.

Вернемся теперь к коммюнике. Обрати внимание, каким благородством и достоинством, с каким альтруизмом шеф FFF отказался дать объяснения. Я не знал, что у Дэвида Мейджера больное сердце. Но об этом могут знать очень многие. А если и не знали, то могу поспорить, что скоро об этом узнают все. Хельмут Падеревский, которого Самуэльсон называет своим голосок в Амстердаме, приложит все усилия к тому, чтобы его голос был услышав. Радио и газеты получат конфиденциальную информацию о том, что у Дэвида Мейджера болезнь сердца. Журналисты быстро выяснят, что это чистая правда. Им, конечно, намекнут, что заложница-дочь умоляла спасти жизнь отца. Газеты обожают раздувать такие душераздирающие истории. Должным образом поданная история будет для Самуэльсона манной небесной. Она заметно улучшит его имидж. Он станет чуть ли не претендентом на канонизацию. Неважно, что он сделал или собирается сделать, симпатии общественности будут на его стороне, и существенно облегчат принятие решения в его пользу. Весь мир любит исправившихся негодяев, бандитов с золотыми сердцами. Простые люди станут поднимать тосты за здравие Робин Гуда из Амстердама.

— Вот в это я могу поверить, — сказал Джордж. — Среди многих моих достоинств, о которых ты еще не знаешь, есть одно, которое пригодилось сегодня — я немного болтаю на идише. Указания, которые Самуэльсон давал Падеревскому на идише, сначала показались мне бессмысленными. Теперь я понимаю, в чем тут дело.

— Не последнюю роль в этом деле сыграет и почтительное отношение голландцев к деньгам. Люди скажут, что для человека, который отказался от двадцати миллионов, ничего не жалко. Неважно, что у Самуэльсона нет этих двадцати миллионов и, скорее всего, никогда не будет. Тут главное — слезы сочувствия, которые прольют мягкосердечные граждане. Конечно, эти двадцать миллионов были включены в счет, предъявленный правительству; но ограбление правительства никогда никого не волновало. Ты все еще думаешь, Васко, что Самуэльсоном двигали чисто гуманные мотивы?

— После того, что ты только что изложил, я уже так не думаю. Он — то, чем ты его считаешь, очень ловкий негодяй. Ты очень убедительно все объяснил. Жаль, что тебя не слышали остальные четырнадцать миллионов голландцев. Думаю, что они по-прежнему уверены в обратном.

— Не все. Дай время, они разберутся что к чему. Но подавляющее большинство не разберется. Этим-то Самуэльсон и опасен. Даже мне потребовалось время, чтобы отделить зерна от плевел. У Самуэльсона не ум, а просто компьютер. Он вычислил все это между делом, за несколько минут. Это получилось у него как бы само собой. Великолепный мозг. Этот человек очень опасен. Имея дело с Самуэльсоном, нужно быть крайне осторожным.

— Выходит, он — ключевая фигура в FFF. Больше никто на это место не подходит, — сказал Джордж. — Именно он сказал, что Риордан собирается использовать оружие дьявола против самого дьявола. Интересно, понимает ли Риордан, что, связавшись с чертом, приходится пенять на самого себя. А, вообще, чтобы вести подобную игру, нужно тратить не меньше тысячи долларов в день. Возможно, даже десятки тысяч. У Ангелли таких денег нет. Я также сомневаюсь, что Риордан в жизни заработал хоть один цент.

— Конечно, во главе стоит Самуэльсон. Он здесь ключевая фигура.

— Жаль, что мы не можем навести о нем справки у Интерпола.

— Нам бы от этого было немного толку, даже если бы мы и смогли это сделать. ЕСЛИ этот человек так умен, как мне кажется, Интерполу о нем ничего неизвестно. Интерпол и понятия не имеет о том, кто на самом деле является самым выдающимся преступником современности. Потому-то Самуэльсон и выдающийся. Скорее всего, у него нет криминального прошлого. За ним ничего не числится. Он может оказаться тем, за кого его принял дядюшка Артур — бывшим плутократом, человеком, который сделал огромное состояние на нефти или на морских перевозках.

— Тогда бы мы о нем знали.

— Возможно, мы о нем и знаем — под другой фамилией, разумеется. Но, может быть, что его фотографий вообще нет. Некоторые очень богатые люди избегают фотографироваться.

Джордж спросил:

— Если он так богат, как мы думаем, то зачем тогда он пытается получить деньги из других источников?

— Это все спектакль. Я твердо убежден, что Самуэльсон в деньгах не нуждается. Он вовсе не стремится их получить. Но, как я понимаю, шеф FFF пытается убедить своих партнеров, что его запасы истощаются. Поэтому он и устроил спектакль, связанный с деньгами. Именно для того чтобы отвлечь внимание от факта, что деньги ему не нужны, потому что у него их достаточно. Его интересы лежат совсем в иной сфере. Ангелли не делает секрета из того, что деньги его интересуют. Возможно, таким образом, Самуэльсон поддерживает в Ангелли боевой дух. У этого типа огромный штат. Всем его соратникам нужно, чтобы Самуэльсон проявлял к деньгам повышенный интерес. Похоже, что мы ему нужны. Для какой цели, пока неясно. Возможно, он держит нас здесь на случай непредвиденных обстоятельств. Но ведь и нам нужны деньги. И Риордана тоже надо ублажать, ведь ему нужны эти нечистые деньги для достижения его священных целей.

— Нечистые деньги для священных целей, — сказал Джордж. — Извращенный ум. Раздвоение личности. Должно быть, у этих американцев ирландского происхождения не все дома. Мы знаем, что есть люди, которые торгуют героином, чтобы приобрести деньги на достойные цели. Близорукость. Так это называется?

— Иногда так. У медиков есть понятие периферийного зрения — противоположность узконаправленному зрению, когда человек видит все, словно в туннеле. Нам приходится считать это болезнью и лечить ее, как только сможем.

— Как же мы будем лечить этот недуг? У доктора есть на уме нечто конкретное? — Несмотря на свою крупную фигуру, Джордж дрожал на пронизывающем ветру. — Выпишешь рецепт? Или у тебя есть панацея?

— Слишком поздно для лекарств.

— Может, хирургическое вмешательство? Я лично и понятия не имею, с какого конца браться за скальпель.

— Тебе и не придется за него браться. Говоря языком медицины, хирургическое вмешательство сейчас противопоказано.

Джордж осторожно прочистил горло, что было не так легко сделать при таком ураганном ветре.

— У тебя вдруг выработался новый взгляд на преуспевающих особо опасных преступников? На преступников, которые готовы утопить Бог знает сколько тысяч наших соотечественников?

— Никаких радикальных изменений, Джордж. Я знаю, что у них здесь достаточно и крутых ребят, и психопатов. И все же, неужели ты сомневаешься, что мы могли бы убить Риордана, Самуэльсона и Ангелли и забрать девушек живыми и невредимыми?

— Я-то знаю, что мы могли бы это сделать. Я прошу меня простить за то, что я чуть не заподозрил тебя в мягкосердечии. Сердце у тебя из легированной стали.

Васко был шокирован, но нельзя сказать, что это отразилось на его лице. На этом лице проявились лишь настороженность и недоверие.

— Вы же полицейский, сэр. Вы поклялись соблюдать закон. Я хочу сказать, что преступников надо судить и поутру повесить.

— Будь моя воля, я бы перестрелял их, как бешеных собак. Особенно если бы считал, что это поможет делу. Но это не так. На это есть две причины. Одна — психологическая, другая — практическая.

— Психологическая — это скорее любопытство. Я не уверен, что эти трое обыкновенные преступники. Я вовсе не убежден, что Ромеро Ангелли такой уж закоренелый преступник, готовый на убийство, каким он кажется. Ромеро не похож на своих братьев, которых я посадил за решетку. Они-то уж садисты высшей пробы. Особо опасные садисты. То, что он и пальцем не тронул ни Аннемари, ни Жюли, говорит в его пользу. Или возьмите Риордана. Он же не психопат. Чокнутый, это точно, к тому же демагог. Но чокнутый — не обязательно невменяемый. В психбольницах есть немало людей, которые убеждены, что они-то и есть единственно нормальные. И в то же время есть немало людей, ответственных за голод, войны, болезни, геноцид, торговлю наркотиками, которых следовало бы поместить в сумасшедший дом. Но разве кто-нибудь говорит им, что они не правы?

— Кроме того, есть еще просто демагоги.

— Дема... кто? — спросил Васко.

— Люди, которые без зазрения совести, несут всякий бред, толкут воду в ступе. Это слово сейчас почему-то почти вышло из употребления. Оно было связано с такими людьми, как Гитлер, Муссолини и некоторые современные лидеры националистов. Демагоги бывают плохие и хорошие. Когда-то очень давно этим словом обозначали людей, которые выступали против установленных правил, обычно плохих. Если хочешь, ты тоже можешь называться демагогом. Риордан, как мне кажется, вовсе не член Святой Троицы, но, он, видимо, искренний и честный демагог, просто заблуждающийся. Я не думаю, что он злой человек.

Самуэльсон — вот темная лошадка. Он — настоящая загадка. Вы знаете, что он англичанин?

Оба отрицательно покачали головой.

— Да, он англичанин. Богатый человек. Очевидно, очень богатый. Обычно богатым людям хочется стать еще богаче, но все же есть предел и их желаниям, и Самуэльсон, как мне кажется, достиг этого предела. Он человек вполне нормальный и вполне уравновешенный, таких нормальных еще поискать. Но под его светской внешностью и дружелюбием скрывается одержимость. Он одержим навязчивой идеей. Хотелось бы мне знать, что это за идея. А что вы думаете о Кетлин?

Оба приятеля удивленно посмотрели на ван Эффена.

— Минуточку! — сказал Джордж. Он вошел в дом и вскоре вернулся оттуда с тремя рюмками в руках. — Если уже мы собираемся продолжить нашу дискуссию при температуре Верхоянска... Так что ты хотел сказать о Кетлин?

— То, что сказал. Вас в ней ничего не удивляет?

— Мы ее едва знаем, — сказал Джордж. — Прелестное дитя, конечно.

— Уж эти мне рассуждения мужчины средних лет! А ты, Васко, что скажешь?

— Я согласен с Джорджем. Я никогда не видел... — Он осекся. — Она мне кажется доброй, нежной и...

— Прекрасной актрисой? Закоренелой шпионкой? Васко ничего не ответил.

— Авантюристка с кинжалом под плащом?

— Нет! — Васко решительно отверг подобное предположение.

— Я видел, как она сегодня смотрела выпуск новостей по телевизору. Ты его не смотрел. Ты смотрел на Кетлин. Я тебя не виню. На нее приятно посмотреть. Только ты не потому на нее смотрел. Между прочим, Васко, из тебя вышел бы просто замечательный инспектор. Разумеется, под присмотром Джорджа, которого я надеюсь убедить оставить столь неудачно выбранную карьеру ресторатора.

— Меня? — Джордж уставился на приятелей, словно сомневаясь, что они в здравом уме.

— Тебя. Ты зарываешь свой талант в землю. Я имею в виду твою карьеру хозяина «Ла Карачи». Аннелизе восхитительная повариха, и ты всегда можешь нанять пару ребят, желательно бывших заключенных, в качестве вышибал. Они тебя превосходно заменят. Но это так, между прочим. Так что сказали тебе ее глаза, Васко?

— Ее глаза? — Васко смутился.

— Глаза Кетлин. Ты же смотрел на ее глаза, не на

лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Так, просто сочетание умения, хитрости, изобретательности и опыта. И, прежде всего, практика. Так что ты в них увидел — страх, подавленность?

— Что-то вроде этого. Эта девушка явно несчастлива. Нервы на пределе. Странно, что она выглядела так

еще до того, как стали передавать выпуск новостей. Кетлин знала, что скажет диктор и ей это не нравилось.

— Еще один человек, одержимый навязчивой идеей.

— Если уж мы говорим о людях, одержимых навязчивыми идеями, то надо включить в этот список и Марию Ангелли. Она очень часто облизывает губы. Мы все встречали людей, которые облизывают губы в состоянии предвкушения садистских удовольствий. Только у них при этом губы не дрожат. А у нее дрожат. Мария очень встревожена. Нервничает. Ей что-то очень не нравится, что-то вызывает у нее отвращение.

— А я этого не заметил, — признался ван Эффен.

— Ну, у каждого из нас только пара глаз, — примирительно заметил Джордж. — Не нужно было долго наблюдать, чтобы увидеть, что Самуэльсон наслаждался каждой минутой передачи. Таким образом, что мы имеем? Три человека одержимы навязчивой идеей. Один из этих людей — Самуэльсон. Он увлекает своей идеей других. Можно сказать, что шеф FFF занимается слаломом на склоне с очень сложным рельефом, с множеством пропастей. Двое других одержимых боятся попасть в пропасть при очередном повороте.

Васко жалобно сказал:

— Ты торопишься, я не улавливаю твою мысль. Тебя послушать, так эти две девушки сравнительно безобидны, даже милы. В то же время Иоахим, Йооп и двое других с детскими личиками, те, кого ты считаешь принадлежащими к «Подразделению Красной Армии» или Баадер-Мейнхофской банде, — они далеко не так милы.

— Они бы с тобой не согласились. Эти парни считают себя новыми Мессиями, призванными создать новый, лучший мир. Просто по чистой случайности в этом жутком мире орудиями их трудов стали убийства и ядерное оружие.

— А эти две девушки — их помощницы и союзницы, — сказал Васко. В голосе его чувствовалась горечь, — Ты же не станешь утверждать, что человек может быть замешан в убийствах, нанесении увечий, шантаже, терроризме, кражах и при этом выйти из этого дела чистым, как снег?

— Так, останется немного грязи. Маскировка. Немножко принуждения здесь, немножко шантажа там. Любовь, направленная на недостойный объект. Ложно понимаемая верность. Извращенное представление о чести. Фальшивая сентиментальность. Странная смесь правды и лжи.

— Ты хочешь сказать, что эти парни занимаются самообманом? — спросил Джордж. — Но они знали, что делали, когда похитили Жюли.

— Они хотели оказать на меня давление. Но их тоже заставили. Ромеро Ангелли сам, по доброй воле, никогда бы не стал похищать мою сестру. Я уже вам сказал, что я о нем думаю. Сам Ромеро неагрессивен. Но он получил приказ от своих братьев Джузеппе и Орландо — от того самого дуэта, который я посадил несколько лет назад.

— Но они же в тюрьме. Ван Эффен вздохнул.

— Васко, Васко! Некоторые из самых могущественных банд в мире управляются боссами, которые временно находятся в тюрьмах особого режима. Палермо, Марсель, Амстердам и Неаполь — вот где короли преступного мира все еще вершат свои дела из тюрем. Это братья Ромеро отдавали приказы о том" чтобы мне посылали открытки с угрозами. Это они приказали похитить Жюли. Но не Жюли им нужна. Им даже я не нужен. Как ни странно, осужденные преступники редко пылают ненавистью к посадившим их полицейским. Обычно они берегут свою злость для судей, которые их осудили. Классическим примером этого является Италия.

— Но если им не нужны не ты, ни Жюли, — медленно проговорил Джордж, — то мой интеллект подсказывает, что им нужно что-то другое. Подумай только, этот Самуэльсон имел наглость сказать, что Риордан готов использовать орудия дьявола для борьбы с самим дьяволом!

— А я сказал, что человек, который свяжется с дьяволом, должен будет пенять на себя.

— Если вы уж говорите о дьяволе, то скажите мне, какого дьявола вы имеете в виду? — спросил Васко.

— Мы имеем в виду дьявола или дьяволов. Возможное затопление страны может быть связано с освобождением братьев Ромеро из тюрьмы. Они либо сбегут, либо получат прощение. И в таком случае, помоги нам, Боже!

Наступила новая пауза, во время которой Джордж сходил за новой порций лекарства от пневмонии. Когда Джордж вернулся, ван Эффен сказал:

— Ну, хватит теории. Думаю, нам все более или менее ясно, за исключением мотивов Самуэльсона. Да и относительно этих мотивов мы не ошибаемся — мы просто не знаем. А теперь — практическая часть нашей беседы. Она не займет много времени. Наши возможности ограничены, да я к тому же сейчас чертовски холодно. — Мы согласились с тем, что сейчас не время прикончить трех здешних боссов. Для этого есть сугубо практические соображения. Самуэльсон может и не быть главой FFF, хотя мне кажется, что он и есть шеф. Могут быть и другие. У него должен быть кто-то в окрестностях Эйсселмера, чтобы нажать на кнопку установки для запуска ядерных ракет. Кроме того, наши друзья имели неосторожность сказать нам, что это только одна из их штаб-квартир. Где-то есть главная штаб-квартира. Та, откуда они намереваются нанести решающий удар. Мы должны это узнать. Поэтому пока нам придется с ними ладить.

— Я готов к тому, что люди из FFF пробьют брешь в плотинах к северу и к югу от Лелестада и затопят западную и южную часть Флеволанда. Дело в том, что британское правительство так просто не уступит. Оно будет тянуть до последнего. Если повезет, то никто не пострадает. Я имею в виду людей, о скотине уж говорить не приходится. Ядерный заряд, который Самуэльсон и компания собираются завтра после полудня взорвать в Эйсселмере, представляет гораздо большую угрозу. Я могу только предполагать, что это произойдет в районе Маркерварда, а будет ли это в районе Маркена или Волендама, это неважно. Приливная волна — дело нешуточное, особенно, если неизвестно, какова .будет ее высота. В районе Хорна или Амстердама все может быть еще хуже, хотя я в этом и сомневаюсь. В конце концов, преступники предполагают провести всего лишь демонстрацию' для британского правительства. Более серьезный взрыв будет позже, когда пойдет высокая приливная волна. А может быть, и третий взрыв, еще позже. Во всяком случае в дневное время.

Васко спросил:

— Почему в дневное время?

— Ты думаешь, что вертолет у этой компании для того чтобы снимать несуществующий фильм? Эти люди хотят добраться туда, куда нельзя добраться наземным транспортом. Например, на остров, хотя это кажется мне маловероятным. Все дело в том, что при таком ураганном ветре очень трудно посадить вертолет, хотя опытные пилоты-спасатели делают это постоянно. Но посадить его в темноте, под проливным дождем, при нулевой видимости — это безрассудство, равносильное самоубийству. Тем более, если часть твоего груза — ядерные заряды. Значит, садиться будут при свете дня.

— Мы что же, должны будем пробыть здесь пару дней? — спросил Джордж.

— Мне кажется, что мы отправимся отсюда с рассветом. Самуэльсон и его люди захотят устроиться на своей главной штаб-квартире, неподалеку от места действия. Эти ракеты, «земля-земля» и «земля-воздух», они как, обезврежены?

Джордж кивнул.

— А ты сможешь справиться с обезвреживанием

тактических ядерных ракет?

— Я никогда в жизни не видел тактической ядерной ракеты. Если бы я мог ее осмотреть иди хотя бы посмотреть чертеж, ну, тогда возможно. А иначе -нет. Я знаю, что я ничего не почувствую, но все же как-то не хочется испариться при атомном взрыве.

— Ну ничего, сегодня, попозже, мы на них посмотрим. Они где-то поблизости. Нам даже не придется искать. Как ты помнишь, Ангелли сказал, что покажет их нам завтра утром.

— Разве наши друзья ничего не заподозрили? Им не показалось странным, что мы не попросили показать ракеты немедленно? Они теперь наверняка думают, что мы тут составляем против них дьявольский заговор.

— Пусть думают, что хотят. Пусть подозревают нас, сколько душе угодно. Мы сейчас в полной безопасности, поскольку незаменимы.

Джордж и Васко посмотрели друг на друга, потом на ван Эффена и ничего не сказали.

— Мы, кажется, умом не блещем. Могли бы раньше догадаться. Йооп, Иоахим, их дружки-психопаты из «Подразделения Красной Армии» украли ядерные заряды с американской базы НАТО. База эта находится недавно от Метница. Это произошло ночью третьего февраля. В ту же ночь произошло и кое-что еще, — заметил ван Эффен.

— Третьего февраля, — сказал Джордж. — Ну, конечно. Мы действительно умом не блещем. В ту же ночь был взорван склад боеприпасов в Де Дорнсе. Эксперты Самуэльсона пытались пополнить своя запасы. После взрыва образовался громадный кратер. Разумеется, не осталось ни взрывчатки, ни экспертов. Не удивительно, что FFF отчаянно нуждалась в пополнении запасов и в услугах эксперта. Во всей округе только мы и можем устроить фейерверк. Страховая компания Ллойда нас определенно одобрила бы.

— Замечательный страховой полис. Но вам не приходило в голову, что Йооп и его дружки-лунатики могут знать, как запускать ракеты с ядерными боеголовками?

— Приходила, — ответил ван Эффен. — Это значит, что нам надо присматривать и за лунатиками, и за боеголовками. Но прежде чем мы этим займемся, нам нужно пойти в дом, помыться, привести себя в порядок, посмотреть, насколько тщательно они обыскали наш багаж, послушать очередное бредовое коммюнике голландского или британского правительства или FFF, потом присоединиться к нашему гостеприимному хозяину за ужином. Можно предположить, что у человека с такими возможностями, как у Самуэльсона, должен быть замечательный шеф-повар.

Ромеро Ангелли сердечно приветствовал вошедших и предложил им джину.

— Вы так долго были вне дома, что вам он сейчас будет очень кстати. Сегодня довольно прохладно.

— Только не для нас, — сказал ван Эффен. — Мы фанатики свежего воздуха.

— Я думал, что это касается только англичан. Так или иначе, я надеюсь, что прогулка доставила вам удовольствие.

— Если можно назвать вышагивание взад и вперед по веранде прогулкой, то да, — ответил ван Эффен. Он был абсолютно уверен в том, что Ангелли точно знает, сколько времени друзья провели на веранде.

— Ну и, конечно, возможность поговорить без посторонних, — улыбаясь заметил Ангелли.

— Да, конечно. Поразмышляли о будущем. Мы о нем так мало знаем. В конце концов, вы и ваши друзья не слишком общительны. Мы не знаем, зачем мы здесь, какие услуги от нас потребуются, куда мы направляемся и когда.

— Вот о последнем я могу вам сообщить. Завтра в восемь утра. Что до остального, то мы с вами оба верим в принцип «Знать только то, что нужно для дела».

— Верно, верно! Но есть кое-что, что нам следует знать: где мы сегодня будем спать — на полу?

— О Господи! Нет, конечно. Это, конечно, не отель « Амстель», но место для сна у нас есть. Пойдемте, я вам покажу. Я уже приказал отнести туда ваш багаж.

Ангелли провел их по винтовой лестнице наверх, затем в конец коридора. Там находилась средних размеров комната с тремя кроватями. Ангелли указал на дверь в конце комнаты.

— Это ванная. Никакого мрамора, никаких позолоченных кранов, но вполне приличная. — Он посмотрел на часы. — Ужин через двадцать минут, — и ушел, по-прежнему улыбаясь.

Ван Эффен и Джордж сели на кровати. Васко осмотрелся. По части осмотра он был большой специалист, делал все очень методично и тщательно. Через несколько минут Васко сказал:

— Все чисто. Жучков нет.

Джордж положил на колени чемодан средней величины. Это был роскошный чемоданчик, со сложными замками, с цифровым кодом, по четыре цифры у каждого замка. Джордж внимательно осмотрел его.

— Число из четырех цифр на каждый замок? — спросил Веско.

— Да. Однако чемодан открывали. Царапины крошечные, но есть. Этот чемоданчик у меня совершенно новый, я им никогда не пользовался. Конечно, сам бы я ни за что не стал носить этот знак достойного положения, столь любимый младшими менеджерами. Но Аннелизе подарила мне его на день рождения. Если бы я уехал без него, я лишился бы больше, чем жизни. Чемодан открывали, осмотрели и закрыли. Не знаю в Нидерландах ни одного медвежатника, который мог бы это сделать. Для вскрытия сейфов профессионалы обычно пользуются наушниками или докторскими стетоскопами. Но в этом замке нет никаких тумблеров, и никакого пощелкивания не услышишь.

Ван Эффен сказал:

— Могу поспорить, что О'Брайен может открыть замки в подвалах банков Амстердама и Роттердама простой шпилькой.

— Не сомневаюсь. — Джордж набрал код и открыл чемодан. — Аккуратный человек работал. Все абсолютно в том же порядке, как я положил. Немного слежалось при переноске, конечно.

— А твое добро, Васко? Васко открыл свой чемодан.

— Нетронут. Запасные магазины к «Смиту и Вессону» на месте.

Ван Эффен тоже открыл свой чемодан, который даже не был заперт. Он достал из него не слишком чистую сумочку с туалетными принадлежностями и вынул из нее бордового цвета баллончик с аэрозолью.

На баллончике была надпись: «Ив Сен Лоран. Пена для бритья». На самом деле в баллончике была вовсе не пена.

— Ну, — успокоил приятеля Джордж, — никто твой баллончик не трогал.

— Это точно, — заметил ван Эффен, возвращая баллончик на место. — Иначе этот человек лежал бы сейчас здесь на полу. Сомневаюсь, что наши друзья вообще открывали эту сумочку. Они наверняка решили, что все самое интересное должно быть в чемодане у Джорджа, с его хитрыми замками. Он вынул из сумочки небольшой кусочек мыла и протянул его Васко.

— Ты знаешь, что с этим делать.

— Гигиена — это все, — сказал Васко и отправился в ванную, в то время как ван Эффен и Джордж подошли к окну и открыли его. Насколько они могли судить, до мощеного двора отсюда было не меньше пятнадцати футов. Двор был погружен во тьму.

— Неплохо. А ты как думаешь?

— Даже очень. Одно плохо, что придется много обходить, чтобы в темноте добраться до задней части сарая. Ты не думаешь, что против любопытных у них тут могут быть поставлены мины, — знаешь, такие, которые подпрыгивают на три фута, прежде чем взорваться?

— Джордж, у них же весь обслуживающий персонал из местных крестьян. Если прачку случайно разорвет...

— Верно. Согласен. Но что, если ты наткнешься на кого-нибудь из FFF? Вдруг кто-нибудь патрулирует окрестности?

— Только ненормальный отправится патрулировать в такую погоду. Ураганный ветер, проливной дождь, жуткий холод, гром и молнии...

— Но...

— Я не собираюсь ни на кого натыкаться. Кто-нибудь может наткнуться на меня. Что ж, тогда — бархатные перчатки. — Кажется, Васко увлекся.

Друзья подошли к двери ванной и попытались ее открыть. Дверь была заперта. Ван Эффен подергал дверную ручку.

— Выключите свет, — велел им из-за двери Васко. Они сделали, как он велел.

Васко открыл дверь. В ванной было абсолютно темно.

— Извините, джентльмены, но я не хочу, чтобы часовой, который сейчас прячется в тени, нас увидел и понял, что за ним наблюдают. Хотя нельзя сказать, чтобы этот парень особенно прятался.

Окно ванной было расположено как раз напротив чердачной дверцы сарая, где стоял грузовик. Человек, стоявший в дверном проеме, и не пытался скрыть свое присутствие. Из окна мельницы во двор падал свет, который казался очень ярким.

— Нельзя сказать, что охрана серьезная, — заметил ван Эффен. — Охраняют без энтузиазма. Но этого парна нельзя винить. В такую ночь все предосторожности кажутся совершенно излишними.

— К тому же стоять на часах при таком холоде довольно трудно, — заметил Джордж.

— Ну, у него есть чем подогреться, — сказал Васко. — Подожди немного.

Долго ждать им не пришлось. Минуты через две охранник достал бутылку и приложился к ней, сделав изрядный глоток.

— И это у него не минеральная вода, — улыбнулся ван Эффен. — Перейдем в комнату.

Друзья закрыли за собой дверь в ванную и включили свет. Васко протянул ван Эффену маленький металлический предмет, запаянный в полиэтилен. Лейтенант сунул его в карман.

— Я прижал к друг другу два куска мыла и оставил их в воде, — сказал Васко. — Они скоро как следует слипнутся. У меня есть идея. Когда я только вошёл в ванную, я увидел, как через двор к сараю направляется человек. Тогда я выключил свет. Мужчина исчез за сараем, там, где наружная лестница. Потом он появился рядом с охранником, который был на чердаке. Произошла смена караула. Было как раз семь часов. Мне кажется, что мое горло может быть удобным предлогом, чтобы не спускаться к ужину. Нам не помешает проверить, как часто сменяются часовые.

— Да, верно, — согласился ван Эффен. — Прекрасная мысль, Васко! Мне следовало самому догадаться. Повышение тебе гарантировано, если мы уцелеем. Я уверен, что Самуэльсон будет безутешен. Вероятно, он станет настаивать, чтобы тебе отнесли пуншу.

— Пусть несут побольше. Я очень ослаб.

— Мистер Данилов, Джордж, — приветствовал приятелей Самуэльсон, когда они показались на лестнице. Он так сиял, словно встретил друзей, которых не видел долгие годы.

— Вы как раз вовремя. По телевизору сейчас как раз будет выпуск новостей. Потом ужин. Но где же наш блестящий молодой Лейтенант?

— Наш молодой Лейтенант чувствует себя не блестяще. Горло его стало еще хуже. Думаю, это грипп. Самуэльсон щелкнул языком и покачал головой.

— Черт побери этот грипп! И эту ужасную погоду. Очень важно, чтобы завтра наш друг чувствовал себя хорошо. Герта! — Он окликнул девушку с льняными волосами, которая накрывала ни стол. — Пожалуйста, пуншу. И покрепче. Отнесите Лейтенанту в комнату. Бедняжка!

Ангелли прибавил звук, и рок-музыканты на экране сменились знакомым диктором. Вид у него был еще более мрачный, чем прежде.

— Министр обороны только что сделал заявление в связи с угрозами, которые были сделаны нашей стране группой, называющей себя FFF. Наше и британское правительства ведут переговоры, но никаких заявлений по поводу результатов переговоров сделано не было. Парламент Северной Ирландии очень обеспокоен результатами этих переговоров. Уайтхолл сейчас в очень трудном положении. Ольстер, являющийся сейчас неотъемлемой частью Великобритании, имеет некоторую автономию и надеется сохранить ее в будущем.

Как только будут получены новости, страна будет не медленно проинформирована.

FFF сообщила нам; что после этой передачи они выпустят новое коммюнике. Вы сможете его услышать в восемь вечера.

В данных обстоятельствах большой интерес представляет прогноз погоды. Северный ветер достигает силы в девять баллов и в ближайшее время усилится. Проливные дожди идут сейчас над большей частью Скандинавии и над всей территорией Нидерландов. Предполагается, что уровень Северного моря достигнет в ближайшие двое суток наивысшей отметки за ближайшую четверть века.

Ангелли выключил телевизор.

— Боже мой, Боже мой! — воскликнул Самуэльсон. — Все очень плохо. Или, наоборот, все очень хорошо. Все зависит от точки зрения. Он махнул рукой в сторону бара. — Ромеро, проследи, чтобы наши гости не были забыты. Леди и джентльмены, прошу меня извинить, я ненадолго покину вас. — Он поднялся по лестнице.

Пока братья Ангелли суетились в баре, ван Эффен слонялся по комнате, явно восхищаясь картинами и произведениями искусства из меди и бронзы, украшавшими стены. Он бросил мимолетный взгляд на телефонный аппарат. Номер телефона на нем был тщательно зачеркнут. Это не удивило и не обеспокоило лейтенанта. У него были основания считать, что он мог бы сегодня ночью передать этот таинственный номер в управление, и тогда полиция смогла бы установить точное местонахождение ветряной мельницы. Но ему это было не нужно. Проблем с FFF это не решит. Самуэльсон, конечно, отправился наверх, чтобы по другому телефону передать текст следующего коммюнике FFF.

Ужин в этот вечер был довольна странным. Не то чтобы еда была странной. На ветряной мельнице явно не было знаменитого шеф-повара. Обычная голландская еда. Не для гурманов. Любой голландский повар, любая голландская домохозяйка сочли бы позором, если бы еда на тарелках не полностью закрывала всю поверхность посуды. Все было съедобным, но гурман не стал бы заходить в такой дом второй раз.

Странным было поведение, людей за столом. Самуэльсон, Ромеро Ангелли, ван Эффен и Джордж чувствовали себя свободно. Они были дружелюбны и разговорчивы. Даникен время от времени вставлял словечко, но было видно, что по натуре он не слишком разговорчив. Достопочтенный Риордан, благословивший еду перед началом трапезы, был мрачен, задумчив и молчалив на протяжении всего ужина. Ван Эффен понимал, что Риордан не был психически неуравновешенным или умственно отсталым, но он был совершенно оторван от реальной жизни и был невероятно наивен. Леонардо тоже был молчалив. Для тщедушного человека он был потрясающим едоком. Леонардо говорил, только когда к нему обращались, редко улыбался и большую часть времени, думал о чем-то своем. Казалось, он был не в настроении.

Ван Эффен спросил Ромеро Ангелли:

— А где же наш друг О'Брайен? Надеюсь, у него не грипп?

— С О'Брайеном все в порядке. Он сейчас не здесь.

— А1

Самуэльсон улыбнулся.

— Вы действительно на редкость нелюбопытный человек, мистер Данилов.

— А что мне толку знать, чем именно он занят?

— Вы правы. Просто Ромеро несколько раз говорил мне о вашей философии — знать только то, что нужно для дела. Я с ней полностью согласен, — Самуэльсон посмотрел на часы.

— Ромеро, без минуты восемь.

Диктор был прежним. Он выглядел так, словно только что получил известие о том, что вся его семья погибла в авиакатастрофе.

— Передаем последнее коммюнике FFF, — у диктора были такие интонации, словно он был священником, читающим заупокойную службу. — Оно очень короткое:

«Мы не доверяем утверждениям министра обороны. Мы считаем, что голландское и британское правительства вводят нас в заблуждение или же не верят нашим угрозам. А может быть, и то, и другое. Мы же не собираемся никого вводить в заблуждение. Мы намерены заставить правительства поверить нашим угрозам. После полуночи будут взорваны дамбы к северу и к югу от Лелестада. Ядерный заряд в Эйсселмере будет взорван завтра в два часа дня. Уверяем вас, что эти инциденты покажутся вам просто пустяками по сравнению с тем, что ожидает Нидерланды в результате другого ядерного взрыва, который будет произведен в Течение ближайших суток».

—На этом коммюнике заканчивается.

Мы также получили заявление от министра обороны. В нем говорится, что министерство обороны не намерено комментировать последнее коммюнике FFF, поскольку считает невозможным предсказать иррациональные действия террористов.

Самуэльсон щелкнул языком и грустно покачал головой.

— Таким образом, ваш министр хочет сказать, что считает террористов сумасшедшими. А к сумасшедшим требуется и соответствующее отношение. — Он снова щелкнул языком и покачал головой. — Мистер Виеринга считает нужным предупредить местные власти, чтобы те приняли меры предосторожности.

Телепередача продолжалась.

— Голландские эксперты и британские специалисты по ядерному вооружению пришли к согласию о том, каковы возможные последствия ядерного взрыва, в случае, если он произойдет в Маркерварде. Если взрыв произойдет в центре или близко к центру Маркерварда, то цунами — приливная волна, которая достигнет берега, будет невелика, сантиметров шестьдесят-семьдесят. В случае, если взрыв произойдет ближе к берегу, волна может быть в несколько раз больше, и последствия могут быть ужасны.

В случае получения других сообщений страна будет немедленно проинформирована.

Ангелли выключил телевизор.

Самуэльсон с легкой улыбкой посмотрел на ван Эффена:

— Вы, кажется, хмуритесь, мистер Данилов? Ван Эффен не ответил.

— Ромеро говорил мне, что вы готовы ответить насилием в случае, если жизням ваших соотечественников будет угрожать опасность. Я имею в виду страну, которая стала для вас второй родиной. Ромеро считает вас и ваших людей опасными. Я с ним согласен. Думаю, что вы, к тому же, хорошо вооружены.

Ван Эффен приоткрыл полу куртки, чтобы показать, что на нем нет кобуры со «Смитом и Вессоном». Затем он повернулся к Ангелли, сидевшему рядом с ним, положил ногу на ногу и задрал штанину, чтобы показать, что с ним нет и его «лилипута».

— Я не считаю оружие необходимой деталью туалета, когда одеваюсь к ужину. Вы что думаете, что я настолько ненормальный, что мог бы устроить пальбу в обществе четырех прекрасных дам? В обществе любых дам, если на то пошло.

— Не думаю. Это моя ошибка. Ядерный заряд в Маркерварде расположен точно в центре. Вы мне верите?

— Если бы я был таким подозрительным, как вы, я бы сказал, что подожду до двух часов завтрашнего дня и узнаю. Но я вам верю. Вы, мистер Самуэльсон, уже знаете, что я не имею привычки совать нос в чужие дела, но должен признаться, что ядерные заряды меня немного встревожили. Я и мои друзья — признанные эксперты по взрывам, но о ядерных зарядах мы ничего не знаем. Мы бы не поняли, что это такое, даже если бы их увидели. Тем более мы не могли бы инициировать взрыв или, наоборот, обезвредить подобное взрывное устройство. Однако мы знаем, что это вещи опасные и непредсказуемые. Я знаю, что они у вас где-то поблизости, хотя и не знаю сколько их. Что я знаю наверняка, это то, что у меня здоровый инстинкт самосохранения. Я полагаю, что вы собираетесь их куда-то транспортировать, здесь вам от них толку мало. Но у меня нет ни малейшего желания быть поблизости во время транспортировки. Самуэльсон улыбнулся.

— Мистер Даникен полностью разделяет ваши чувства.

— А какое он имеет отношение к этим зарядам?

— Мистер Даникен у нас пилот вертолета. Он не желает перевозить подобные вещи.

— Я не отказывался, мистер Самуэльсон, — возразил Даникен. — Я только сказал, что мне бы этого очень не хотелось, потому что это связано с большим риском. Я согласен с мистером Даниловым. Я не знаю, насколько эти заряды чувствительны к тряске. Погодные условия сейчас на пределе возможного. При неожиданном попадании в восходящий или нисходящий поток, нас будет бросать на сотню футов вверх или вниз за несколько секунд. Посадка может быть очень тяжелой. Возможно повреждение вертолета, если, вообще, не катастрофа. Помоги нам, Боже!

— Вы с мистером Даниловым можете быть спокойны. Мне следовало бы раньше вам об этом сказать, но мы приняли решение совсем недавно, перед ужином. Мы решили использовать для перевозки этих зарядов грузовик, которым нас снабдили мистер Данилов и его друзья. Ракеты с атомными зарядами невелики. Их нетрудно скрыть. Длиной они не более двух бочек с горючим. У нас есть три человека в военной форме. Илвисакер одет как полковник. Остальные...

— Где вы достали форму? — спросил ван Эффен.

— Я же вам говорил, что мы снимаем фильм о войне, — терпеливо объяснил Самуэльсон. — Все остальные полетят на вертолете. А поскольку у нас фильм о войне, то есть и военный вертолет. Древний, но на ходу. Вооружение, конечно, с него снято. Но мы заказали макеты. Предлагаю пересесть в более удобные кресла и выпить по рюмочке. Есть бренди, ликеры... Кому

что нравится.

Ван Эффен встал:

— Если вы не против, я, пожалуй, пойду проведаю Лейтенанта.

— Передайте, что я ему сочувствую, — попросил Самуэльсон. — Думаю, он не откажется от пунша.

— Спасибо. Уверен, что не откажется. Если, конечно, он не спит.

Васко не спал. Он удобно устроился в небольшом кресле, которое принес в ванную. При свете маленького фонарика, который он всегда брал в поездки, ван Эффен передал Васко рюмку.

— Мистер Самуэльсон передает тебе привет.

— Очень мило с его стороны. Сейчас восемь двадцать. На часах тот же охранник. Судя по всему, он уже высосал полбутылки. Как и я, этот тип устроился в кресле. Удивительно, как он еще не заснул. В любом случае я понаблюдаю, пока часовые не сменятся. Пунш поможет мне бодрствовать в долгие ночные часы.

Ван Эффен изложил Васко резюме министра обороны и FFF, пообещал, что они с Джорджем вернутся часов в девять и вышел.

Ван Эффен вернулся в гостиную и обнаружил, что группа, сидевшая в креслах, заметно поредела.

— Похоже, от пунша Лейтенанту стало полегче. Он уже не так хрипит. Он задремал, но не настолько, чтобы отказаться от новой порции. Просил благодарить. Кажется, наши прекрасные дамы нас покинули. Очень жаль. Но меня это не удивляет. За столом они были не слишком веселы.

— Говорят, устали, — сказал Самуэльсон.

Ван Эффен знал, что Жюли не устала. Она, очень плохо переносила путешествие по воздуху. На вертолете его сестра не летала ни разу в жизни. Брат догадывался, что подобное путешествие представляется ей сплошным кошмаром.

— Отчего это они устали? Чем это они занимались?

— Ничем. Просто перенервничали. Тревожатся.

— Прямо как мы с Джорджем.

Самуэльсон бесстрастно оглядел двух друзей.

— Сомневаюсь, чтобы вы и ваш друг, вообще, когда-либо нервничали и тревожились.

— Ну, когда-то надо начинать. А как наш святой

отец?

— Вы же знаете, что он не пьет. Но это еще не все. Каждый вечер; перед сном Риордан проводит час в молитве и медитации. Ван Эффен мрачно заметил:

— Будем надеяться, что он упоминает в своих молитвах души жертв ядерных игрушек.

Наступила тишина. Некоторые из присутствующих были смущены подобным замечанием; Ван Эффен, казалось, не обратил на это никакого внимания.

Ромеро, желая нарушить молчание, торопливо сказал:

— Раз уж вы заговорили о ядерных игрушках, как

вы их называете, то я уже говорил вам, что могу вам их

показать. Думаю, что вам, как эксперту по взрывам,

это будет интересно...

— Только не мне, — отмахнулся ван Эффен. — Тот же принцип "знать только то, что нужно. Что с того, если я их увижу? — Он видел, что Джордж слегка нахмурился, но никто больше этого не заметил. Ван Эффен помолчал, потом сказал, словно это только сейчас пришло ему в голову: — Но кто-то же должен работать с этими устройствами. Только не говорите мне, что это Йооп и Иоахим и их друзья-психопаты.

— Это и в самом деле Йооп и Иоахим и их друзья-психопаты.

В словах был упрек, а в тоне — нет. Было нетрудно догадаться, что Самуэльсон разделял мнение ван Эффена о «Подразделении Красной Армии».

— Когда эти ребята получили в Метнице заряды, они прихватили и инструкции. Одно без другого бесполезно.

— Предупредите меня, пожалуйста, чтобы я был километров за пять от того места, где Йооп и Иоахим станут возиться с этими игрушками. Мне когда-то нагадали по руке, что я буду жить долго. Но могли и ошибиться. Каким образом будет инициирован взрыв в Маркерварде?

— Часовым механизмом.

— А два других?

— По радио.

— Помоги нам, Боже! Значит, мне надо быть кило

метров за десять от этого места.

— Вы им не доверяете?

— Я бы не доверил Йоопу и Иоахиму устроить детский фейерверк. Они — фанатики, а фанатики — народ ненадежный. Я подозреваю, что и руки у них ненадежные. Разумеется, я им не доверяю. Как мне кажется, вы тоже.

— Вы все еще не хотите взглянуть на эти устройства?

— Надеюсь, вы не психи, чтобы держать их на мельнице?

— Они в километре отсюда, в безопасном подземном погребе.

— У меня нет ни малейшего желания куда-то ходить в такой ливень. И хотя вы, возможно, и не сумасшедшие, но, как мне кажется, вы совершаете серьезную ошибку. Чтобы взорвать эти устройства по радио, не надо быть Эйнштейном, но дело это непростое. Тут требуется опытный человек. Йооп и его компания в жизни ничего не взорвали.

— Откуда вы знаете?

— Это очевидно. Бели бы это было не так, зачем бы вы стали меня приглашать для взрыва во дворце?

— Верно, верно. Но если вам не хочется выходить в такую погоду, не хотите ли вы взглянуть на инструкции? Они у нас здесь.

Ван Эффен посмотрел на него, потом в сторону. Телевизор был включен. На экране был квартет в странных одеждах. Вероятно, эти люди пели, но, к счастью, звук был выключен. Видимо; Самуэльсон и его друзья ожидали очередной выпуск новостей. Ван Эффен снова посмотрел на Самуэльсона.

— Конечно, не хочу. Но на самом деле у вас на уме другое. Вы хотите, чтобы мы сделали за вас вашу грязную работу. Хотите, чтобы это сделали именно мы, а не эти идиоты-любители. Вы понимаете, что произойдет, если из-за этих взрывов погибнут наши сограждане?

— Да. Вы позаботитесь о том, чтобы я стал покойником. Мне бы этого вовсе не хотелось.

— Давайте посмотрим инструкции.

Ромеро Ангелли достал две бумажки и протянул одну ван Эффену, другую — Джорджу. Джордж заговорил первым, буквально через несколько секунд.

— Это не одна килотонна. Это эквивалент пятидесяти тонн тринитротолуола.

Самуэльсон подошел поближе.

— Меня бы вполне устроил эквивалент десяти тонн. Но порой полезно преувеличить возможный урон от террористического акта, не правда ли?

Джордж не ответил.

Через минуту он снова посмотрел на/собеседников и заговорил.

— Не слишком сложно, но требует аккуратного обращения. Тут два момента. Первый: Йооп не слишком хорошо говорит по-английски. А люди, которые плохо говорят, часто еще и не умеют как следует читать и писать. Второй — это технический жаргон.

— Жаргон?

— Технические термины, — пояснил чан Эффен. — Йооп с тем же успехом мог бы читать их на санскрите.

— Ну так что?

Ван Эффен вернул бумагу Ангелли.

— Нам надо подумать и обсудить.

Самуэльсон пытался, хотя и не совсем успешно, изобразить улыбку человека, который добился того, чего хотел.

В последующие несколько минут вал Эффен и Джордж потягивали бренди и молчали. К этому времени на экране телевизора певцов сменил убитый горем диктор.

— Правительство только что сообщило, что совсем недавно получило новые требования FFF. Первое из них касается ста двадцати миллионов гульденов и способа их передачи. Правительство не сообщило, собирается ли оно выполнить это требование и отказалось обсуждать вопрос о передаче денег. Второе требование касается освобождения двух узников, уже несколько лет отбывающих срок за преступления, связанные с насилием. Правительство отказывается назвать имена заключенных.

Мы напоминаем нашим телезрителям, что сегодня мы будем вести репортаж с вертолета, чтобы посмотреть, осуществит ли FFF свою угрозу взорвать Флеволандские дамбы.

Ангелли выключил телевизор.

— Вполне удовлетворительно, — сказал Самуэльсон. Он потирал руки. — Очень, очень неплохо.

— Мне эта передача показалась довольно глупой, — заметил ван Эффен.

— Вовсе нет, — возразил сияющий Самуэльсон. — Теперь страна знает, что правительство получило подробности, связанные с нашими требованиями. То, что их не отвергли немедленно, означает, что власти собираются уступить. Эта передача также показывает, насколько слабо правительство и насколько сильны мы.

— Я не это имел в виду. Власти повели себя глупо. Им не нужно было делать никаких заявлений.

— О нет, нужно. Мы их предупредили, что если они этого не сделают, мы по радио передадим это коммюнике в Варшаву, которая будет только рада ретранслировать его на всю Европу.

— У вас есть передатчик такой мощности, что вы можете вести передачи на Варшаву?

— Такого передатчика у нас нет. Но им было достаточно пригрозить. Ну и правительство у вас! — С удовлетворением воскликнул Самуэльсон. — Оно просто дрожит от страха. Сейчас ваши власти поверят всему, что бы мы ни сказали. Кроме того, они бы выглядели совершенно по-дурацки, если бы это сообщение поступило из Польши!

Ван Эффен отказался от новой рюмки бренди. У него были свои причины для того чтобы желать на ближайшие два часа сохранить ясный ум. Он пожелал всем спокойной ночи.

Самуэльсон удивленно посмотрел на него.

— Но вы же спуститесь, чтобы послушать ночной выпуск новостей?

— Не думаю. Я не сомневаюсь в вашей способности выполнить свои угрозы.

— Я, пожалуй, тоже пойду. — Джордж встал. — Но я еще спущусь. Пойду посмотрю, как там Лейтенант. Кстати сказать, мистер Самуэльсон, если можно...

— Еще пунша для Лейтенанта? Конечно, мой друг, конечно.

— Возможно, утром у него будет побаливать голова, но зато он будет на полпути к выздоровлению.

Васко, надо сказать, был здоров как бык. Не было заметно никаких признаков начинающейся головной боли.

— На часах все тот же парень. Думаю, смена караула произойдет в девять часов. Ну и охранник! Большую часть времени дремлет, периодически дергаясь.

— Будем надеяться, что его сменщик окажется таким же. Что до меня, то я тоже вздремну. Если его не сменят, скажем, в девять двадцать, то разбуди меня. Если его сменят в девять, разбуди меня в десять. Как ты управляешься с передатчиком в грузовике? Какая у него дальность?

— Почти неограниченная. Сотня, две сотни километров. Я точно не знаю. Работает очень просто. Просто подними трубку и нажми красную кнопку. Передатчик настроен на ближайшую военную базу, где прием ведется постоянно.

— Мне бы не хотелось общаться с военными. Мне нужно позвонить в управление.

— Это просто. Там стандартный диск, стандартная настройка и переключатель возле кнопки. Легко настраивается на любую волну.

Ван Эффен кивнул, вытянулся на кровати и закрыл глаза.

Глава 10

Джордж разбудил ван Эффена ровно в десять вечера.

— Новый часовой заступил на пост в девять часов. Он едва ли лучше предыдущего — толстый, тепло одетый, сидит в кресле, прикрыв одеялом колени. Тебе будет приятно узнать, что этот тип тоже держит в руках бутылку.

— Похоже, это человек в моем вкусе. — Ван Эффен встал и сменил брюки на джинсы. Васко спросил:

— Это у тебя что, полевая форма?

— А как, по-твоему, что подумает Самуэльсон, если увидит меня в мокрых брюках или даже в сухих, но сморщенных так, словно я упал в речку?

— А! Ну, промокнешь ты основательно, это верно. Дождь стал еще сильнее. Временами почти не видно парня на чердаке напротив.

— Это мне подходит. Этот сарай не вчера построен. Ступеньки лестницы наверняка страшно скрипят. А сейчас дождь так барабанит по крыше, что охранник наверняка ничего не услышит. Кроме того, судя по описанию Джорджа, часовой еще и туговат на ухо.

Ван Эффен надел кобуру с пистолетом, натянул куртку, положил в карман баллончик с аэрозолью. В другой карман он сунул фонарик.

— Бархатные перчатки, — сказал Джордж.

— О чем ты? — спросил Васко.

— Пистолет с глушителем и газовый баллончик. Это и называется бархатными перчатками.

Ван Эффен сунул руку во внутренний карман, достал маленький кожаный кошелек, расстегнул его, вынул какие-то металлические штучки, осмотрел их, потом снова положил в бумажник и сунул его в карман.

— Отмычки, — одобрительно заметил Джордж. — Ни один уважающий себя детектив без них не обходится.

Васко спросил:

— А что, если вы не вернетесь, сэр?

— Я вернусь. Сейчас пять минут одиннадцатого. Я должен вернуться к десяти тридцати. Если я не вернусь к одиннадцати, идите вниз. Ничего не говорите. Никаких разговоров, никаких предупреждений об их грядущем конце. Убейте Самуэльсона. Покалечьте братьев Ангелли и Даникена. Если Риордан будет там, то и его тоже. Разумеется, отберите все оружие. Потом один из вас останется присматривать за этими негодяями, чтобы они не выскользнули из комнаты и не позвали на помощь, в то время как второй пойдет за девушками. Пистолеты у вас с глушителями, так что никаких проблем не должно быть. Потом сразу же удирайте. Если кто-нибудь попытается вам помешать, вы знаете, что нужно делать,

— Понимаю. — Васко был немного шокирован. — А как мы отсюда выберемся?

Ван Эффен похлопал по карману, в который только что положил отмычки.

— А это, по-твоему, на что?

— А, армейский грузовик!

— Ну конечно! Как только вы отсюда выберетесь, позвоните военным или в полицию. Укажите им при мерно, где вы находитесь, — мы знаем , что это где-то между Лердамом и Горинхемом — и предоставьте остальное им. Васко сказал:

— Преступники могут попытаться удрать на вертолете.

— У вас есть выбор: либо прострелить Даникену оба плеча, либо взять его с собой. Но я совершенно уверен, что ничего подобного не произойдет. Я не хочу, чтобы это случилось. И не потому, что если это произойдет, то я к этому моменту, вероятно, буду уже мертв. Это значило бы признать, что я потерпел поражение, а я не люблю, когда мое имя связывают с поражением. У Самуэльсона есть другая штаб-квартира и, как мы уже поняли, и другие помощники. Скорее всего, О'Брайен как раз и отправился к этим помощникам. Теоретически, эти помощники могут осуществить план босса и без него самого, хотя я очень в этом сомневаюсь. — Ван Эффен открыл окно. — Вернусь в десять тридцать.

Он спустился по двум связанным простыням и исчез в темноте.

Джордж и Васко прошли в темную ванную. Васко сказал:

— Он на редкость хладнокровная бестия, не правда ли? Джордж сказал:

— Гм!

— Но ведь он убийца.

— Я знаю, что ему приходилось убивать. Если придется, он сделает это снова. Но кого попало ван Эффен не убивает. Он очень разборчив, наш Питер. Никого из тех, кто покинул этот мир с его помощью, общество не оплакивало.

Четыре минуты спустя Васко схватил Джорджа за руку.

— Видишь?

Они оба увидели, как часовой сделал изрядный глоток из бутылки и поставил ее на пол сбоку от себя. Крепко сжав руками одеяло, которым он был укрыт, охранник погрузился в забытье. Через минуту позади него появилась тень, которая очень скоро приняла облик ван Эффена. Правой рукой он на пару секунд поднес к лицу часового баллончик, сунул его в карман и поглубже усадил отключившегося часового в кресло, чтобы тот не сполз, взял с пола бутылку, полил ее содержимым лицо и одежду мужчины. Сжал пальцы охранника вокруг горлышка бутылки, сунул руку с бутылкой под одеяло и растворился в темноте.

— Ну, — сказал Васко, — этот тип не станет докладывать о том, что Пренебрег Своим долгом; напился и заснул на посту.

— Питер ничего не делает наполовину. Давай подождем. Он мне как-то говорил про такой баллончик. Этот газ вырубает человека через две секунды и действует минут тридцать. Через полчаса часовой должен очнуться.

— И что же, охранник не поймет, что его усыпили?

— В этом-то и вся прелесть! Никаких следов. С другой стороны, сам подумай, ты просыпаешься и видишь, что твоя одежда облита шнапсом, рука сжимает пустую бутылку. Что бы ты на его месте подумал?

С чердака, где спал часовой, вниз, в сарай, ставший импровизированным гаражом, вела лестница с очень скрипучими ступеньками. Держа в руках фонарик, ван Эффен быстро спустился. Немного повозившись с засовами на входной двери, он сосредоточил все свое внимание на грузовике. Машина выглядела так же, как и раньше, только номера были другие. Ван Эффен залез под грузовик, расчистил местечко чуть впереди от задней оси и магнитной защелкой прикрепил к машине

маленькую металлическую штучку, которую Васко извлек из куска мыла. Тридцать секунд спустя он был уже на сиденье водителя и звонил в управление.

— Соедините меня с полковником де Граафом, пожалуйста!

— Кто говорит?

— Это неважно. Дайте полковника.

— Он дома.

— Он не дома. Он в управлении. Еще десять секунд, и с завтрашнего дня вы больше не работаете в полиции. Через десять секунд полковник взял трубку.

— Ты что-то круто обошелся с парнем, — пожаловался полковник.

— Он либо дурак, либо, его неверно проинструктировали. Ему же велено было вопросов не задавать. Принимать анонимные звонки. — Ван Эффен говорил по-польски.

Де Грааф понимал этот язык не хуже ван Эффена. Голландская полиция часто меняла частоту, на которой работала. Подобное изменение было сделано как раз в этот день. Как в любом крупном городе мира, преступники время от времени прослушивали полицейскую волну. Но вероятность того, что преступник, которому удалось настроиться на эту только что измененную волну, понимает по-польски, была чрезвычайно мала.

— Пожалуйста, включите магнитофон. Я не знаю, сколько у меня времени, поэтому не хочу повторяться.

— Готово.

— Имена я буду говорить задом наперед. Мы находимся к югу... даю название, — он произнес задом наперед «Утрехт» — и два других названия — Лердам и Гронихем. Уловили?

— Да.

— Не пытайтесь выяснить наше точное местонахождение и не пытайтесь атаковать. Шефы находятся в другом месте. — Это была заведомая ложь, но полковниц об этом не знал. — Если вы это сделаете, то погибнут пять человек, которые этого не заслуживают. Вы знаете, кого я имею в виду?

— Знаю.

— У нас здесь армейский грузовик. Вы знаете, какой именно. На нем поменяли номера. Даю новые цифры задом наперед, — назвав цифры, ван Эффен добавил: — На нем повезут ядерные заряды, о которых вы знаете.

— Что?!

— Я прикрепил к грузовику маячок. Поставьте в этот район полицейскую машину без опознавательных знаков. Сказкем, часов в семь. Она выследит грузовик с безопасного расстояния. Кроме того" эта машина должна будет поддерживать связь с двумя военными грузовиками, расположенными к западу. У меня есть основания считать,, что наш грузовик будет двигаться в сторону Шельды. В нем будут трое преступников, все в военной форме. Человек по имени Илвисакер будет одет полковником. Не исключено, что у него могут быть документы на это имя. Я хочу, чтобы грузовик захватили и вместе с людьми подержали в надежном месте. Если о захвате грузовика станет известно, то ответственность за затопление страны ляжет на вас.

Голос де Граафа стал еще более жалобным.

— Не надо мне угрожать, мой мальчик!

— Извините. У меня сложная ситуация, очень мало времени, и я вынужден изъясняться как можно более убедительно. Еще одно. Пусть по радио и по телевидению объявят, что вы перекрываете дороги на Роттердам и в сторону Шельды. Вы попросите всех жителей этих районов проявлять бдительность и сообщать обо всем, что покажется им странным, полиции. Это меры чисто психологические, но наши друзья об этом не догадаются. Но я вас умоляю, после того, как вы в строжайшей тайне захватите грузовик, не пытайтесь вмешиваться.

— Понял. Тут рядом со мной кое-кто хочет с тобой перемолвиться словечком. Он говорит по-польски лучше, чем мы с тобой.

— Назовите его имя задом наперед. Де Грааф назвал, и ван Эффен услышал голос Виеринги.

— Поздравляю вас, мой мальчик!

— Боюсь, что ваши поздравления слишком преждевременны, министр. Я, например, не могу помешать взорвать Флеволандские дамбы или ядерный заряд в Маркерварде. Мне тут пришла в голову еще одна мысль. Попросите средства массовой информации, когда они будут говорить о районе Роттердама, пусть скажут, что Уайтхолл и парламент Северной Ирландии пришли к соглашению о начале немедленных переговоров.

— Парламентам это может не понравиться.

— Я голландец. Объясните политикам так, чтобы им это понравилось.

— Я полагаю, что информацию о переговорах вы тоже собираетесь использовать для некого психологического давления. Хорошо, я согласен. Скажите честно, мой мальчик, как вы оцениваете наши шансы?

— Больше пятидесяти процентов. Преступники нам доверяют. Им приходится нам доверять. — Ван Эффен коротко пересказал то, что узнал о взрыве склада боеприпасов в Де Дурсе и о неспособности «Подразделения Красной Армии» справиться с устройствами, инициирующими взрывы по радио. — Я уверен, что наши друзья нам доверяют и не подозревают нас. Они во многом наивны и слишком уверены в своих силах. Им недостает изобретательности, которой могут похвастаться местные детективы. Мне нужно идти, сэр. Я позвоню, как только будет возможно.

Министр обороны спросил, обращаясь к де Граафу:

— Вы согласны с мнением ван Эффена, полковник?

— Я думаю так же, как и он.

— Почему этот молодой человек — а он действительно молод, по сравнению с нами, — не занимает где-нибудь должность шефа полиции?

— В недалеком будущем он будет шефом полиции Амстердама. А пока он мне нужен.

— Как и всем нам, — вздохнул Виеринга. — Как и всем нам.

Ван Эффен поднялся на чердак, легонько потрепал часового по щеке. Никакой реакции. Лейтенант вышел. Через три минуты он был в спальне. Васко указал на часы.

— Десять тридцать три, — укоризненно заметил он.

— Извините. Меня задержали. Но хорошо же вы встречаете человека, который, можно сказать, только что вырвался из когтей смерти.

— Были проблемы?

— Нет. Все как по маслу.

— Ты не разобрался с замком в гараже, — укоризненно сказал Джордж.

— Вот тебе и теплый прием. А где же поздравления по случаю успешно выполненной миссии? А сам-то ты стал бы возиться с замком, если бы в окне, соседнем с нашей спальней, увидел достопочтенного Риордана, который, видимо, медитировал, стоя с открытыми глазами и задумчиво глядя во двор? Вместо этого я разобрался с задвижками изнутри.

— Надеюсь, ты не забыл потом оставить все в прежнем виде?

— Джордж!

— Извини. Что тебя задержало?

— Виеринга, министр обороны. Он был в управлении вместе с полковником. Если ты воздержишься от вопросов, я передам тебе наш разговор слово в слово.

Выслушав рассказ ван Эффена, Джордж остался доволен.

— Неплохо. Ты, конечно, поставил маячок. Тогда к чему была вся эта суета с инструкциями по работе с ядерными зарядами?

— Ты, вообще, хоть раз встречал полицейского или солдата, который бы не ошибался? Джордж задумался:

— Присутствующие, как всегда, исключаются. Нет, не встречал. Но эта информация нам еще может пригодиться. Илвисакер и его друзья могут просочиться сквозь кордоны на дорогах. Но ты ведь не сказал полковнику, что мы полетим вертолетом?

— Да, не сказал. По той же самой причине я не откликнулся на неявно высказанное предложение Самуэльсона сообщить нам, куда мы поедем. Знаешь, какая была бы реакция? Я имею в виду нашего министра обороны? Он бы тут же позвонил своему коллеге в Великобританию, чтобы те прислали «нимрод», британский бомбардировщик, имеющий особую радарную установку, и военные стали бы следить за нами так, что мы бы об этом и не знали. — Питер улыбнулся. — Джордж, у тебя забавное выражение лица. Тебе что, это тоже пришло в голову?

— Да, — вид у Джорджа был задумчивый и в то же время огорченный. — Мне показалось, что это неплохая идея.

— А мне нет. Я не сомневаюсь, что королевские военно-воздушные силы были бы рады поучаствовать. Как не сомневаюсь в том, что вскоре после нашего прибытия в пункт назначения нам бы нанесли визит наши десантники. Они, как известно, отличаются прямолинейностью. Нет, эта идея мне не нравится. И для этого есть три причины. Я не хочу устраивать перестрелку, не хочу устраивать кровавую баню. Убийство или захват Самуэльсона и его друзей не решит проблемы. Я уверен, что существует еще немало людей из FFF — не спрашивай, почему я в этом так уверен, я не знаю, — которые смогут выполнить его угрозы. И мне не нравится мысль о том, что наши дамы могут быть ранены или убиты. Мне также не слишком хочется ранить — не говоря уже о том, чтобы убивать — соотечественников, которые станут угрожать жизни девушек.

— Ты имеешь в виду Жюли и Аннемари спросил Васко.

— Всех четверых.

— Остальные две — преступницы, — осторожно заметил Джордж.

— Они связаны с преступниками. Но это совершенно другое дело. Так или иначе, если бы правительство сделало подобную глупость, мы были бы не в состоянии поступать, как считаем нужным. Виеринга и полковник нас поддержат, а сейчас только они двое и важны. Однако это все теоретизирование. Это не должно случиться. Одну минутку, джентльмены. Эти джинсы слишком мокрые!

Переодевшись, ван Эффен продолжил беседу:

— Отсутствие нашего друга О'Брайена очень огорчительно, потому что он — недостающее звено. Я бы много дал, чтобы узнать, где он сейчас. Вряд ли его знания и опыт, связанные с системами сигнализации, потребовались сейчас на второй штаб-квартире. Мы можем только гадать, кому и где потребовалось его искусство, но это бесполезная трата времени.

— Я, кажется, пренебрегаю своими обязанностями. — Васко решил продолжить наблюдение. — Джордж, ты не включишь свет, после того, как я выйду?

Выключив свет в спальне, Васко прошел в ванную, закрыв за забой дверь. Джордж снова включил свет. Очень скоро Васко тихонько постучал по двери. Джордж выключил свет и вошел в ванную. Ван Эффен последовал за ним.

— Вас это может заинтересовать, — сказал Васко.

На чердаке сарая сонный охранник зашевелился и закивал головой. Несколько секунд спустя он выпрямился и покачал головой из стороны в сторону. Было темно, и выражение лица мужчины не было видно. Еще через несколько секунд он вытащил руку с бутылкой из-под одеяла, посмотрел на нее, перевернул бутылку и убедился, что она пуста. Поставив бутылку на пол, мужчина снова откинулся назад в кресле.

— Он собирается снова заснуть, — предположил Васко.

— Нет, — не согласился ван Эффен. — Часовой принимает важное решение.

Охранник, видимо, и самом деле принял решение. Он откинул одеяло, пошатываясь, встал, сделал несколько неровных шагов к дверному проему.

Васко сказал:

— Он пьян.

— Нет, не пьян. Он видел бутылку и решил, что он всю ее выпил. Поэтому и ведет себя соответственно. Сам себе дал установку. Было бы хуже, если бы его сменщик не смог его разбудить. Кажется, это все.

В спальне ван Эффен предложил:

— Думаю, что нам всем стоит на несколько минут спуститься вниз. Включая тебя, Васко, если ты достаточно окреп.

— Я капитан голландской армии. Я смел. Джордж напомнил ван Эффену:

— Ты же сказал Самуэльсону, что ты не спустишься.

— Я меняю решения в соответствии с обстоятельствами. Здесь прохладно. Мне нужно выпить еще бренди. Что более существенно, я хочу посмотреть на реакцию наших друзей, когда будет объявлено, что охота на FFF ведется теперь в районах Шельды и Роттердама. Что еще важнее, я хочу, чтобы снаряды и взрывчатку перегрузили из грузовика в вертолет.

— Почему? — спросил Джордж.

— Завтра утром на дорогах в этом районе и в районах Шельды и Роттердама будет полно патрулей, военных и полицейских, но больше, конечно, будет военных. Лично я убежден, что Илвисакера завтра схватят. Я хочу, чтобы ракеты, которыми мы снабдили FFF, были с нами, потому что обладание этими ракетами с целью нападения или обороны, дает FFF уверенность в своей безопасности. А поскольку мы знаем, что эти ракеты обезврежены, то чувство безопасности у FFF будет ложным. Пусть они повезут в грузовике только ядерные ракеты.

— Тебе следовало стать юристом, политиком, брокером с Уолл-Стрит или преступником, специализирующимся на подлогах, — заметил Джордж.

— Таких изобретательных умов нет в рядах полиции.

— Не слушай того" кто это говорит! У меня есть предчувствие, что взрывчатка, гранаты и прочее могут больше пригодиться нам, чем им. Это просто предчувствие. Васко, что ты знаешь о правилах транспортировки ракет?

— Абсолютно ничего.

— Тогда давай их изобретем.

— Могу поспорить, сэр, что я изобрету более интересные правила, чем вы.

— Джентльмены, джентльмены! Как я рад вас видеть! Я думал, что вы не спуститесь, мистер Данилов, — крокодилья улыбка Самуэльсона сделала бы честь любому архангелу.

— Я просто не смог уснуть, — с подкупающей искренностью признался ван Эффен. — Как голландец, хоть и не по рождению, я беспокоился из-за Флеволандской плотины.

— Конечно, конечно, я понимаю. И капитан... простите, Лейтенант. Рад видеть вас, мой мальчик. Как я понимаю, вам лучше?

— Мой голос не стал лучше, но самочувствие улучшилось, — хрипло сказал Васко. — Спасибо за заботу, мистер Самуэльсон.

— Универсальное средство! Я предлагаю продолжить лечение. — Самуэльсон посмотрел на Джорджа и ван Эффена. — Бренди, джентльмены? Большую порцию?

— Вы очень любезны, — ответил ван Эффен. Он подождал, пока Самуэльсон проинструктирует Леонардо. — Вы знаете, что я обычно не любопытен, но два момента привлекли мое внимание. Наши дамы вернулись. А вы говорили, что они в состоянии нервного истощения.

— Насколько я понимаю, они все еще в этом состоянии. А второй вопрос? Ван Эффен улыбнулся.

— Мой второй вопрос может дать ответ нн мой первый подразумеваемый вопрос. Я вижу, у вас опять включён телевизор. Надо понимать, что вы ждете новое коммюнике.

— Ваше предположение справедливо, — теперь пришла очередь улыбаться Самуэльсону. — Ответы на оба вопроса получены. Извините, джентльмены, я на минутку вас покину; пора сказать его преподобию, что пришло время надевать наушники.

Леонардо принес напитки. Ван Эффен поблагодарил его и вывел друзей на веранду. Никто и бровью не повел. Ван Эффен и его компания уже зарекомендовали себя как любители свежего воздуха, к тому же если они хотели поговорить наедине, они вполне могли это сделать в комнате наверху.

Ван Эффен закрыл дверь и спросил:

— Ну, какие будут выводы?

— По поводу четверых молодых леди, которые выздоровели от нервного истощения? Они разговаривают между собой. Не слишком оживленно, не слишком сердечно, но все же разговаривают. Я не думаю, что они спустились для того, чтобы посмотреть выпуск новостей. — Джордж задумчиво отпил бренди. — Кто-то хочет с нами поговорить.

Ван Эффен кивнул.

— Жюли. Это могла бы быть и Аннемари, но мне кажется, что это все же Жюли. — Он посмотрел вверх, на чердачную дверцу, мимо которой взад-вперед ходил часовой. Он твердо держался на ногах, и было ясно, что часовой сознает важность порученного ему дела!

Когда мы вернемся в дом, а мы сделаем это очень скоро, потому что здесь очень холодно, я хочу, чтобы ты немножко выждал, потом бесцельно побродил по комнате, играя роль этакого Лотарио средних лет. Веди себя естественно. Присмотрись, не будет ли у тебя возможности перемолвиться парой слов с Жюли. Скажи несколько слов и не давай ей самой много говорить. Если понадобится, скажи слово «вертолет». Она знает, что я имею в виду. Я постараюсь быть неподалеку и позабочусь, чтобы слова «вертолет» никто не расслышал. Сам я не хочу близко к ней подходить. Если Самуэльсон за кем-то наблюдает, то это за мной.

— Дело нехитрое, — ответил Джордж.

Они вошли в гостиную. Ван Эффен и Васко изобразили дрожь. Джордж для этого был слишком крупным и плотным.

Ромеро Ангелли улыбнулся.

— Так скоро вернулись, джентльмены?

— Одно дело свежий воздух, другое — полярный холод. — Ван Эффен посмотрел на мерцающий, но молчащий телевизор. — Мистер Самуэльсон еще не спустился?

— Он едва успел подняться, — заметил Ангелли. — Ваши рюмки, джентльмены.

В баре ван Эффен поинтересовался:

— Погода кошмарная, и становится еще хуже. Вы серьезно думаете, что завтра можно будет безопасно лететь?

— А вы часто летаете?

— Как пассажир, немало. У меня есть, точнее, было разрешение на управление самолетом. А в вертолете я не был ни разу в жизни, — ответил ван Эффен.

— У меня есть разрешение на управление вертолетом. За штурвалом я провел, в общей сложности, три часа. А в такую погоду, как сейчас, я за сотню миль не подойду к креслу пилота. У Даникена тысячи часов в воздухе. Он превосходный пилот, — сообщил собеседнику Ангелли.

— Ну, вы меня успокоили. — Ван Эффен заметил, что Васко и Джордж потихоньку отошли. Он не стал смотреть в их сторону. — Приятно думать, что мы сможем туда добраться вертолетом — где бы это ни было.

— Если Даникен не уверен, он не взлетит.

Они продолжали дружелюбно обсуждать ту же тему в течение двух или трех минут, пока не появился Самуэльсон. Он был в прекрасном настроении.

— Прошу внимания, леди и джентльмены. Передача может начаться в любой момент. Займите свои места.

На экране подвился все тот же мрачный диктор. Казалось, со времени своего последнего появления он заметно состарился.

— Мы собираемся сделать два объявления. Оба они касаются FFF. Первое. Парламенты Великобритании и Северной Ирландии пришли к соглашению о том, чтобы немедленно начать переговоры с нашим правительством. Фактически, эти переговоры уже начались.

Самуэльсон просиял.

— Второе. Правительство Нидерландов просит всех жителей проявить добрую волю. Министр обороны полагает, что FFF собирается сменить место своей деятельности. Террористы обещали завтра пробить дамбы в Эйсселмере и осуществить там атомный взрыв. Министр считает, что практика FFF такова, что она не наносит два удара в одном районе. По его мнению, злоумышленники перенесут свою деятельность в район Шельды-Роттердама. Причина для этого объявления следующая. Правительство хочет, чтобы каждый житель этого района — заметьте, каждый, — потому что это касается всех граждан, проявил бдительность и сообщал обо всех, даже самых малых отклонениях от нормы, то есть докладывал о малейших замеченных странностях в ближайший полицейский участок или на военный пост:

Правительство понимает, что FFF также может услышать это сообщение, но считает, что из двух зол нужно выбирать меньшее.

Самуэльсон больше не сиял.

Ван Эффен, нахмурив лоб и поджав губы, посмотрел на Джорджа, потом, с тем же выражением лица, на Самуэльсона.

— Мне это не нравится.

— Мне это тоже не нравится, — выражение лица Самуэльсона было почти копией выражения лица ван Эффена.

Оба барабанили пальцами по подлокотникам.

Несколько секунд спустя Самуэльсон повернулся к ван Эффену и спросил:

— А как вы рассматриваете такой поворот событий?

Ван Эффен про себя отметил, как важный факт, то, что Самуэльсон обратился к нему первому. Это говорило о том, что шеф FFF не очень высокого мнения о своих помощниках. Ван Эффен выждал паузу секунд в двадцать и только потом ответил. Он мог ответить на вопросы Самуэльсона немедленно, но знал, что если он ответит не сразу, это произведет большее впечатление.

— Думаю, наши власти блефуют. Возможно, что они действительно считают, что вы стараетесь наносить удары каждый раз в новом месте. А может быть, просто хотят усыпить вашу бдительность и делают вид, что собираются искать вас там, где вас на самом деле нет. Также возможно, что они вовсе не блефуют, а действительно хотят ограничить ваше передвижение. В любом случае это не слишком умно. Но министр юстиции, министр обороны и шеф полиции никогда не славились большим умом.

Джордж немного покашлял в кулак, но лицо его осталось бесстрастным.

Самуэльсон с сомнением посмотрел на собеседника.

— Не забывайте, я встречался с Виерингой. Он вовсе не показался мне дураком.

— Он не дурак. Он прямой и честный человек, самый популярный член правительства. Однако ему недостает хитрости и изобретательности, чтобы стать премьер-министром. Заговоры и интриги — это не для него. И другой момент. Если бы властям было известно наше местонахождение, неужели вы думаете, что они бы не сбросили сюда батальон десантников или сил быстрого реагирования? Или и тех, и других? Это можно было сделать уже некоторое время назад.

— А!

Казалось, эта мысль ободрила Самуэльсона.

— И еще одно. Мне сказали, что у вас где-то есть еще одна штаб-квартира. Почему бы вам не позвонить туда и не узнать, нет ли у них каких-нибудь проблем?

— Прекрасная мысль! — Самуэльсон кивнул Ромеро Ангелли, тот набрал номер, коротко поговорил и повесил трубку.

— Ничего, — сказал он.

— И это прекрасно, — обрадовался Самуэльсон. — Значит, у нас все в порядке.

— Нет, не совсем. — Ван Эффен покачал головой. — Лейтенант, могло ли случиться, что в том арсенале, где вы все это получили, обнаружена пропажа грузовика и боеприпасов?

— Грузовика? — хрипло спросил Васко. — Возможно, но маловероятно. Боеприпасов — нет. Проверка будет не раньше, чем через две недели.

Ван Эффен предложил:

— Мистер Самуэльсон, это, конечно, не мое дело, но не могли бы мы сменить номера на грузовике? Самуэльсон просиял.

— Уже сделано.

— Очень хорошо. Но есть еще кое-что, — голос Васко был хриплым и очень грустным. — Как сказал мистер Данилов, власти .могут провести проверки в этом районе. Упоминались военные и полицейские посты. Это значит, могут быть военные и полицейские кордоны. Полицейские посты не представляют большой опасности. А военные — представляют. Военные знают, что такое транспортировка ракет. Это само по себе очень редкое явление. Но если оно и случается, то ракеты транспортирует конвой. Если вы хотите, чтобы ракеты добрались до места назначения, их надо перевозить вертолетом.

— Только не в моем вертолете! — решительно возразил Даникен.

— Мистер Даникен, я уверен, что вы опытный пилот вертолета, — Васко вошел в роль, говорил эмоционально, но глаза его были холодны. — Однако, взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Я эксперт по части ракет. Они часто используются в боевых машинах. Вы, очевидно, не видели военных вертолетов. Как, по-вашему, чем были вооружены боевые вертолеты русских в Афганистане? Горохом?

Даникен молчал.

— Мне кажется, что и взрывчатку, и прочее следует убрать из грузовика, не исключено, что в пути вас спросят, из какого арсенала и в какую военную часть вы

везете все это добро. Военные на передвижных постах бывают очень любопытными. Они очень бдительны и очень настойчивы, особенно когда объявлена тревога по всей стране.

Даникен был очень огорчён.

— Но детонаторы...

— Детонаторы, — успокаивающе заметил Джордж, будут лежать в своих бархатных футлярах, обернутых в вату и уложенных в стальной ящик со свинцовой прокладкой. Ящик же будет стоять у меня на коленях, — в его голосе прозвучало легкое раздражение. — ,Вы что же думаете, я сам хочу взорваться или хочу, взорвать ваш чертов вертолет?

— Я так не думаю, — раздался голос Самуэльсона. — А что ты думаешь, Ромеро?

— Я тоже так не думаю. Я с вами полностью согласен, джентльмены. Разумные предосторожности. Мы сегодня подгоним грузовик к вертолету и перенесем ракеты и все остальное. Сделаем это, когда уйдет наш обслуживающий персонал. Возможно, что перегружать боеприпасы придется довольно поздно, потому что наши работники тоже смотрят ночной выпуск новостей. Но это не так уж важно. Они привыкли к таинственным манипуляциям команды, снимающей фильм. — Ангелли ненадолго замолчал. — Мне хотелось бы узнать, не захочет ли кто-нибудь из вас троих присутствовать при переносе снарядов и прочего?

— Я пойду, — немедленно откликнулся Джордж. — Никто не может быть трусливей большого труса, — Он посмотрел на Даникена. — Похоже, завтра будет непростой рейс. Поскольку у вас бывший военный вертолет, то я полагаю, что там есть ремни и зажимы для перевозки того, что следует хорошо закрепить?

— Есть, — ответил Даникен. Он все еще был очень расстроен.

— Ну, значит, так тому и быть. — Подытожил ван Эффен. — Мистер Самуэльсон, мне бы хотелось немного вздремнуть до ночного выпуска новостей. Хотя я не думаю, что в нем будет что-то интересное. Даже если у дамб будут корабли или вертолеты с прожекторами, это мало что изменит. Видимость все равно будет нулевой. Джордж? Лейтенант? Идете со мной?

— Я тоже пойду, — решил Джордж. — Еще немного бренди, и я начну ронять детонаторы где попало.

Васко уже встал. Не взглянув на девушек, друзья направились к лестнице и поднялись наверх. В коридоре наверху ван Эффен одобрительно посмотрел на друзей.

— Вы парочка -жутких лгунов. Тебе удалось перемолвиться словом с Жюли, Джордж?

— Разумеется, нет, — высокомерно заявил Джордж. — Мы, профессионалы, работаем на более высоком уровне. — Он вынул из кармана сложенный клочок бумаги и тут же вернул его на место.

— Замечательно. Васко, мы приближаемся к спальне. Тебе ничего не приходило в голову?

— Гости?

В спальне ван Эффен коротко поговорил о погоде, о том, как лучше обезопасить ракеты и другое оружие на борту вертолета. Он выразил убеждение, что грузовик без проблем сможет пройти через все кордоны к месту назначения. В это время Васко занимался тщательным осмотром помещения. Несколько минут спустя он вернулся из ванной и прижал ладонь к губам.

— Ну, я лягу. Есть желающие нести ночную вахту? — поинтересовался ван Эффен.

— Нет необходимости, — ответил Васко. У меня есть дорожный будильник.

Через несколько секунд все трое собрались в ванной, где были включены верхний свет и светильник у зеркала. Первыми из полутемной спальни вошли ван Эффен и Джордж, за ними сразу же вошел Васко. Он оставил дверь в спальню полуоткрытой. Войдя в ванную, Васко включил душ.

— Не нужно быть, гением, чтобы понять, что О'Брайена нет на месте, — сказал он -О'Брайен никогда бы не поставил столь грубое устройство, как то, что сейчас установлено у меня под кроватью. Вот он бы сумел вставить «жучок» и в головку душа. Ну ничего, даже если в комнате есть и другие «жучки», — а я думаю, что их нет, — из-за душа все равно ничего не будет слышно. Странно, но факт.

— Ты почти как Джордж! Тебе давно следовало пойти в преступники, ты бы сейчас уже сделал себе целое состояние. Ну, теперь у FFF есть магнитофонная запись наших разговоров, они могут быть спокойны — у них все в порядке. Давай посмотрим записку, Джордж.

Джордж развернул записку, и ван Эффен прочитал ее вслух:

«Происходит нечто такое, чего ни я, ни Аннемари не понимаем, но что, может быть, вам будет полезно знать. Мы подружились с девушками „похитителей“. Они не большие преступницы, чем я или Аннемари. Закоренелые преступники не ходят как в воду опущенные в ожидании судного дня. Девушки все время пытаются сдержать слезы».

Ван Эффен оторвался от чтения и внимательно посмотрел на Джорджа.

— Кто-нибудь видел, как Жюли передала тебе записку?

— Нет,

Васко обеспокоено спросил:

— Что, если Жюли, — простите меня, сэр, — рассказала о нас? Я, как вы помните, не знаю вашу сестру.

— Чушь! Как ты правильно сказал, ты не знаешь Жюли. Питер полностью доверяет ее интеллекту, ее суждениям и ее интуиции. Я тоже. Надо сказать, — лукаво заметил Джордж, — что она гораздо умнее его.

— Ну, Тебя никто не просил делать подобные замечания, — сердито заметил ван Эффен.

«Мне кажется, что Кетлин особенно угнетена. Она явно боится Самуэльсона или чего-то, что Самуэльсон может сделать. Мария чувствует себя немного получше. Ей, похоже, не нравится то, что делает ее брат Ромеро. Но она, видимо, любит его, и я должна Признать, что он добр и любезен с ней. Создается впечатление, что обе девушки такие же узницы как мы. Я почти уверена, что они здесь не по доброй воле, а по принуждению, только это иная форма принуждения, не та, которая была применена ко мне и Аннемари».

— Принуждение, — сказал Васко. — Ты использовал это же слово, когда мы разговаривали на веранде, помнишь?

— Помню.

«Мы — Аннемари и я — находимся здесь потому, что мы были похищены, а эти две девушки — потому что они были введены в заблуждение. Их обманули. Наверняка сыграли на их привязанности к близким, верности и чести. Похоже, что они, особенно Кетлин, введены в заблуждение».

— Господи, Боже мой! Я слышал о случаях телепатии между близнецами, но Жюли всего лишь твоя младшая сестра. Однако она почти слово в слово повторила то, что ты сказал.

— Дело тут не в телепатии, Джордж. Великие умы 'мыслят похоже. Ты все еще сомневаешься в ее умственных способностях, Васко?

Васко несколько раз медленно покачал головой и ничего не сказал.

Ван Эффен посмотрел на Джорджа.

— А ты все еще думаешь, что сестра умнее меня? Джордж потер подбородок и ничего не сказал. Ван Эффен молча продолжил читать, и его лицо словно оцепенело.

— Может ты и прав, Джордж. Послушайте последний абзац:

«Я знаю, почему здесь Мария. Несмотря на то что она не одобряет деятельность брата, между ними существует искренняя привязанность. Что до Кетлин, то она боится Самуэльсона и того, что он замышляет. Я уже упоминала злоупотребление любовью и верностью. Я убеждена, что она дочь Самуэльсона».

Наступила продолжительная пауза. Потом Джордж сказал:

— Я беру назад свои слова о том, что Жюли умнее тебя, Питер. Она умнее всех нас вместе взятых. Должно быть, она права. Другого объяснения нет.

Ван Эффен сжег записку и смыл пепел. Потом выключил душ и все вышли.

Васко потряс ван Эффена за плечо.

— Пора, мистер Данилов!

Ван Эффен открыл глаза и, как всегда, был бодр, словно и не засыпал.

— Я не слышал будильника.

— Я его выключил. Я уже некоторое время не сплю. Когда все трое спустились вниз, в гостиной были только Самуэльсон, братья Ангелли и Даникен.

— Вы как раз вовремя, джентльмены, как раз вовремя, — сказал Самуэльсон. Он всегда был любезен и жизнерадостен, но сейчас, кажется, он был в особенно хорошем настроении. Возможно, этим он был обязан стоявшими рядом с ним бутылке бренди и рюмке. Но, скорее всего, его шеф FFF с нетерпением ждал предстоящего события.

— Через десять минут мы вернемся в постель.

— Только не я, — возразил Джордж. — Мы с вами решили, что я буду присматривать за погрузкой, как вы помните. Когда мы примемся за дело?

— Конечно, конечно. Скажем, через полчаса. Леонардо, мы не заботимся о наших гостях.

Пока Леонардо восполнял упущение, ван Эффен посмотрел на Самуэльсона. Между ним и Кетлин не было сходства, но это ничего не значило. Девушка могла быть похожа на свою мать-ирландку. Ван Эффен не сомневался, что предположение сестры было верным.

Сразу после полуночи на экране телевизора появился тот же самый диктор. Он казался столь же мрачным, сколь и жизнестойким.

— К сожалению, мы вынуждены сообщить, что будем не в состоянии показать вам в открытом эфире момент взрыва Флеволандской плотины, если таковой произойдет. Наши телевизионные камеры не могут работать в полной темноте и под проливным дождем. Однако мы поддерживаем постоянную телефонную связь с несколькими наблюдателями. Мы сообщим вам, как только будут какие-то новости.

Диктор исчез.

— Жаль, — сказал Самуэльсон. Но разочарованным он не выглядел. — Это должно было быть волнующее зрелище. Тем не менее долго ждать нам не придется.

Действительно, ждали они недолго. Менее чем через минуту исчезнувший диктор появился снова. Он положил трубку на стоявший перед ним телефонный аппарат.

— Восточная и Западная Флеволандские плотины были прорваны одновременно примерно полторы минуты назад. Обе бреши значительные, но погодные условия не позволяют их измерить и определить, насколько интенсивно через них идет вода. Власти утверждают, что придется ждать до рассвета, и только тогда будет ясно, какой ущерб причинили оба взрыва. Однако мы будем подниматься в воздух каждый час, чтобы сообщать вам новые подробности. — Диктор сделал паузу и посмотрел на документ, который ему только что передали. — Только что получен телефонный звонок от FFF. Сообщение очень краткое: «Маркевард, сегодня, в два часа дня».

Глава 11

В этот день двум людям выпало сыграть особо важные роли.

Одним из этих счастливчиков был сержант Друкман, которого сопровождали двое офицеров. Все трое были в гражданской одежде. Их заляпанная грязью полицейская машина без опознавательных знаков вдобавок к обычному оснащению патрульной машины получила еще одну радиостанцию и радар. Дополнительного оборудования набралось так много, что его пришлось поставить прямо на пол возле заднего сиденья, справа от водителя, и прикрыть куском ткани. Один из офицеров сел слева. Он тут же разложил на коленях подробную карту этого района. Машина заступила на пост на второстепенной дороге к северу от Горинхема в шесть тридцать утра.

Две других полицейских машины без опознавательных знаков стояли в пяти милях от этого места. Но именно машине Друкмана в этот день была отведена решающая роль.

Другим важным действующим лицом был некто Гропиус. Он был одет в форму капрала голландской армии и сидел за рулем небольшой крытой машины, предназначенной для перевозки военнослужащих. На заднем сиденье автомобиля расположились двое солдат.

Никто не стал бы использовать фотографию Гропиуса на рекламных плакатах голландской армии. Форма у него была мятой и потрепанной. Из-под сидевшей набекрень шляпы торчали длинные светлые волосы. Как известно, голландцы, по одним им ведомым причинам, позволяют своим солдатам отращивать такие длинные волосы, за которые британский солдат получил бы две недели гауптвахты. Но светлые локоны Гропиуса не были его собственными.

Форма, как и парик, ему также не принадлежала. Гропиус, несомненно, был военным, но не сержантом. Полковник Гропиус из голландских сил быстрого реагирования был выдающимся представителем и своего элитного корпуса.

В этот день передача по телевидению началась в семь утра — первый случай в истории Голландии, когда она шла во время завтрака. Передача эта была мрачной и оставила очень тяжелый осадок в душах голландцев. Были затоплены сотни квадратных миль Флеволанда. Слой воды был небольшим, и, по имеющимся данным, это наводнение никому не стоило жизни. Потери скота будут известны только к концу дня. Многочисленные инженеры руководили заделыванием брешей в плотинах. Были высыпаны сотни тонн камней и быстро схватывающегося бетона, использовано множество стальных пластин, устанавливаемых вертикально. Но всего этого было недостаточно. Предполагалось, что всех принятых мер хватит только на то, чтобы частично ослабить действие ближайшего высокого прилива. Работы было необходимо прекратить не меньше чем за три часа до его начала.

В гостиной, на мельнице, завтракало человек двенадцать. Самуэльсон был в особенно хорошем настроении. — Все идет, как мы предсказывали. Все идет как по маслу. — Он посмотрел по очереди на ван Эффена, Джорджа и Васко. — Я держу свое слово, не так ли, джентльмены? Мощный психологический удар, но люди не пострадали. Все идет так, как нам нужно. — Шеф FFF сделал паузу, прислушиваясь к шуму дождя на веранде. Постепенно выражение лица Самуэльсона стало серьезным. Он побарабанил пальцами по столу, посмотрел на Даникена и сказал: — А вы что думаете?

— Погода мне не очень нравится, — признался Даникен. Пилот встал и вышел на веранду, закрыв за собой дверь. Он почти сразу вернулся.

— Ветер примерно такой же, как и был, — сообщил Даникен. — Он достигает прямо-таки ураганной силы. Лететь нам он не помешает, но такого жуткого дождя я в жизни не припомню. Он хуже индийских муссонов. Нулевая видимость. При такой видимости я не могу выдерживать маршрут.

— Вы хотите сказать, что вы не полетите? — спросил Самуэльсон. — Вы отказываетесь лететь? — судя по лицу Самуэльсона, он был не слишком встревожен.

— Не могу, даже если вы мне прикажете. Я не хочу отвечать за ваши жизни. Здесь я — пилот, и я отказываюсь брать на себя ответственность за смерть двадцати двух человек. А это неминуемо произойдет, если мы будем следовать нашему плану. Массовое самоубийство не для меня.

Ван Эффен осторожно, прочистил горло.

— Как вы знаете, я, обычно очень нелюбопытен, но

мне не нравятся эти разговоры а массовых самоубийствах. И не только потому, что это касается меня. Нам что, необходимо срочно уехать?

— Да нет, не очень срочно. — ответил Ромеро Ангелли. — Мистер Самуэльсон оказал мне честь, предоставив мне организацию этого дела.

— Вы прирожденный организатор, мастер Ангелли.

— Спасибо. — Ангелли улыбнулся, чуть ли не извиняясь. — Просто я стараюсь придерживаться составленного нами графика.

— Мне кажется, вам не стоит слишком беспокоиться из-за графика, — успокоил его ван Эффен. — Я знаю эту страну, большинство из вас ее не знает. Я уверен, что Джордж и Лейтенант подтвердят, что такие необыкновенно сильные дожди долго не длятся. Редко когда они продолжаются около часа, никогда не длятся два часа. Я сегодня в настроении задавать вопросы. Что вы там сказали по поводу маршрута?

— Не вижу причин, чтобы вам не сказать, — ответил Самуэльсон. Заявление ван Эффена его явно успокоило, и настроение у шефа FFF снова стало хорошим. — У Даникена есть маршрут полета в Валкенбург, возле Маастрихта. Сегодня мы снимаем сцену в холмистой местности, а единственной холмистой местностью в Нидерландах является район Лимбурга, где и находится Валкенбург. Ромеро нам там даже забронировал номера в отеле.

— Но вы, разумеется, и не собираетесь там появляться. — Ван Эффен дважды кивнул головой. — Славно, очень славно. Вы отправитесь в Лимбург, который находится на юго-востоке, потом мистер Даникен снизится и сменит курс. Нидерланды — очень плоская страна, так что приходится лететь очень низко, чтобы тебя не засекли радары. Как пилот, я знаю, что альтиметры часто врут на небольшой высоте. Будет жаль, если неожиданный воздушный поток бросит нас на многоэтажный дом или на одну из массивных телевизионных антенн, которых так много в этой стране. Мистеру Даникену придется быть очень осторожным. Должен сказать, что я на сто процентов с ним согласен и разделяю его опасения.

— Мистер Данилов изложил суть дела лучше, чем я сам бы это сделал. — Я согласен с ним на все сто процентов.

— Да, я согласен с вами обоими, — сказал Самуэльсон. — Леонардо, будь так добр, попроси Илвисакера задержать свой отъезд и подождать дальнейших указаний. И не хочу, чтобы грузовик прибыл на место назначения раньше нас.

В форме полковника Илвисакер выглядел просто великолепно. Вместе со своими спутниками, одетыми в форму сержанта и рядового, он покинул мельницу в восемь сорок пять утра. Ветер стих, а дождь, как и обещал ван Эффен, из ливня превратился в обычный густой моросящий дождичек.

В восемь сорок шесть Корнелиус, полицейский, сидевший на заднем сиденье машины сержанта Друкмана, доложил:

— Они выехали, сержант. Друкман взял микрофон.

— Говорит сержант Друкман. Объект ноль только что выехал. Патрулям А, В, С, D, Е подтвердить получение сообщения.

Все пять военных патрулей в алфавитном порядке подтвердили, что слышат сержанта. Друкман передал всем постам:

— Через две, самое большее, через три минуты мы будем знать, куда направляется объект ноль. После этого будем держать связь каждые пять минут.

В восемь сорок семь двадцать два человека поднялись на борт большого вертолета. Все,, за исключением четверых девушек, ван Эффена и Джорджа, были одеты в военную форму. Четыре человека из обслуживающего персонала стояли на дворе под зонтиками. Самуэльсон попрощался с ними" заверив, что вернется на следующий день вечером. Все пассажиры, одетые в военную форму, были вооружены автоматическими пистолетами. Исключение было сделано для Вилли, веснушчатого охранника, на котором были наручники.

В восемь сорок девять вертолет Даникена оторвался от земли и направился на юго-юго-восток.

В восемь сорок девять сержант Друкман сообщил:

— Слежу за объектом ноль на протяжении двух километров. Объект ноль сейчас находится в одном километре к северу от Горинхема. Оттуда ведут три дороги — на юг, на восток и на запад. Через две минуты сможем сообщить, какое направление выбрал объект.

Ван Эффен повернулся к сидевшему рядом с ним Ангелли. Приставив сложенную трубочкой ладонь к его уху, он прокричал:

— Есть два момента, которые меня очень заинтересовали.

Ангелли улыбнулся и поднял брови.

— Мне сказали, что вооружение с этого вертолета было снято и заменено макетами. Но эти пулеметы настоящие.

— Вооружение с этого вертолета было снято и заменено макетами. Потом мы заменили макеты настоящим оружием. Это нетрудно заметить, если знаешь, куда смотреть. А что еще?

— Почему Даникен не набирает высоту? Мы все еще не поднялись и на сто метров.

— Посмотрите налево, и вы поймете.

Ван Эффен посмотрел. Менее чем в пятидесяти метрах от них он увидел другой вертолет, поменьше, летевший тем же курсом. В тот момент, когда ван Эффен взглянул на вертолет, его пилот открыл окно и помахал. Ван Эффен посмотрел вперед и увидел, что Даникен махнул в ответ. Пилот меньшего вертолета закрыл окно и начал набирать высоту. Даникен сбросил скорость и развернул свой вертолет к югу. -Замечательно, — похвалил ван Эффен. — Просто замечательно. В такую погоду, как сегодня, приятно полетать над сельской местностью. А желающие проследить курс могут наблюдать за вертолетом, направляющимся в Валкенбург. Ангелли кивнул.

— Это, конечно, ваша идея.

Ангелли улыбнулся и махнул рукой — это, мол, мелочь.

— Объект ноль направляется на запад по дороге на Слидрехт, — сообщил Друкман. — Какой патруль поблизости?

— Патруль А.

— А, полковник Гропиус! Это вы, сэр?

— Да. Я вижу кордон на дороге в одном километре к востоку от Слидрехта. Приближайтесь, пока не увидите объект, но не слишком близко.

— Понял, сэр. Объект ноль двигается не спеша. Можно сказать, ведет себя очень осмотрительно. Скорость у него немногим меньше пятидесяти километров. По моим оценкам, преступники будут возле вас не позже, чем через двадцать минут.

— Благодарю вас, сержант!

Илвисакер с удовольствием откинулся в кресле и закурил сигару.

— Вот это жизнь! — вздохнул он. — Благодарение Богу, что мы не на борту этого проклятого вертолета!

А проклятый вертолет в это время, дергаясь и кренясь, пробивался в основном в юго-западном направлении. «В основном», потому что Даникен изо всех сил старался избегать населенных пункте": городков, деревушек и поселков любых размеров. Ван Эффен считал, что это излишняя предосторожность. Вряд ли какой-нибудь обитатель, уединенно расположенной фермы станет куда-то сообщать о вертолете без опознавательных знаков, когда совершенно невозможно выяснить, чей он. Вертолетов в Нидерландах великое множество.

Ван Эффен окинул взглядом салон; Большинство пассажиров выглядели неважно. Лица у них были самых немыслимых оттенков. У сидевших неподалеку Аннемари и Жюли вид был одинаковый — ладони сжаты в кулаки, глаза крепко зажмурены. Сам ван Эффен прекрасно себя чувствовал — Даникен был отличным пилотом.

Он опять прислонил к уху Ангелли свернутую трубочкой ладонь:

— Далеко еще?

— Минут пятнадцать.

— Приличное место? Ангелли улыбнулся.

— Симпатичный домик.

Судя по вкусам и по размаху Самуэльсона, симпатичный маленький домик мог оказаться размером с королевский дворец.

Сине-желтый знак сообщал:

«ВПЕРЕДИ ПОСТ. ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИТЕСЬ НА КРАСНЫЙ СВЕТ».

Водитель Илвисакера замедлил ход и спросил:

— Что мы теперь будем делать?

Илвисакер ответил, лениво попыхивая сигарой:

— Продолжайте движение, мой друг.

Водитель Гропиуса опустил бинокль.

— Это, несомненно" объект ноль, сэр. Он снова поднял бинокль.

— На объекте нужный нам номер.

Машина Гропиуса остановилась на левой обочине, развернувшись в сторону встречного движения. С правой стороны, немного позади, расположилась еще одна крытая военная машина. Прислонившись к ней, стояли двое солдат с зонтиками. Оба курили сигареты.

— Ты только посмотри на этих лодырей, — воскликнул Илвисакер. — Зонтики! Сигареты! Могу поспорить, что здесь до самого Роттердама ни одного офицера! И это те самые войска, которые поклялись защищать НАТО до последней капли крови!

Машина Илвисакера подъехала и остановилась на красный свет. Гропиус и двое его людей с автоматическими пистолетами в левой руке, приблизились к украденному военному грузовику. Гропиус прошел к передней дверце, двое его людей — к задней. Илвисакер открыл дверцу.

— В чем дело, капрал?

— Полковник! — Гропиус замер, отдавая честь. Как и полагалось неряшливому капралу в присутствии начальства, он был очень смущен. — Полковник! Если бы я знал...

Илвисакер снисходительно улыбнулся:

— Так в чем дело, капрал?

— Приказ, сэр! Нам приказано останавливать и осматривать все машины, включая военные грузовики, которые могут везти нелегально добытое оружие. Нам дан номер конкретного грузовика. Не ваш номер, сэр!

Илвисакер проявил слабый интерес.

— Вы ищете что-нибудь конкретное?

— Ракеты, сэр! Ракеты «земля-земля» и «земля воздух». Должен признаться, сэр, что я даже не знаю,

как они выглядят. Они должны быть покрашены краской медного цвета и иметь два метра в длину.

— Долг есть долг, капрал! Я вижу двоих ваших людей у задней дверцы. Прикажите им открыть и посмотреть. Просто так, для отчетности..

Гропиус отдал приказание. Задняя дверь была открыта, никаких снарядов не найдено.

— Прошу извинить меня, полковник, — промямлил Гропиус. Он нерешительно потоптался, потом достал блокнот и карандаш. — Мне приказано записывать всех проезжающих через пост.

Илвисакер сунул руку во внутренний карман.

— Нет, нет, сэр. В вашем случае документы не нужны. Просто сообщите вашу фамилию.

— Илвисакер.

— Полковник Илвисакер, — старательно вывел Гропиус в блокноте.

«Какая ирония судьбы, — подумал Гропиус. — Надо же в этом деле столкнуться полковнику в форме капрала и преступнику в форме полковника».

Он убрал блокнот и поднял автоматический пистолет в то же мгновение, когда его люди наставили свое оружие на спутников Илвисакера.

— Только шевельнись, и ты мертв, — предупредил

Гропиус.

К тому моменту, как переодетый полковник и его

помощники отвели преступников на обочину, подъехал сержант Друкман. Он и его люди выскочили из машины. В руках сержанта было множество металлических предметов. Друкман посмотрел на неопрятного, капрала с торчащими светлыми локонами и нерешительно спросил:

— Полковник Гропиус?

— Это, в самом деле, я. — Полковник снял шляпу, стащил парик и закинул его подальше. — Эта штуковина жутко колется!

— Поздравляю вас, сэр!

Гропиус, который без парика гораздо больше походил на полковника, с чувством пожал руку сержанту. — И вас также, сержант. Как ваша фамилия? Мне сообщили, что все полицейские машины поведут сержанты, но не назвали имен.

— Друкман, полковник!

— Прекрасная работа, сержант Друкман. В высшей степени профессионально. Могу я узнать, что это за железо у вас в руках?

— Это наручники и ножные кандалы, сэр. Насколько я понял, обычно в армии их не используют.

— Прекрасно! Будьте любезны приказать одному из ваших людей немедленно надеть это на преступников. — Полковник повернулся к солдатам. — Передайте: всем патрулям вернуться на базу. Я полагаю, сержант Друкман, что вы сообщите это своим полицейским патрулям. Пожалуйста, подчеркните необходимость сохранять полную секретность.

— Немедленно передам, сэр. Не стоит напоминать о секретности, полковник. Всем нам, включая меня, полковник пригрозил тюрьмой на острове Дьявола.

— А, наш грозный шеф полиции Амстердама!

— Да, сэр. Эти задержанные — они ваши или наши?

— Они — национальная собственность. Мы отвезем их к нам на базу, позвоним мистеру Виеринге, министру обороны, и полковнику де Граафу. Они скажут, что с ними делать. Тем временем, давайте заглянем в этот украденный грузовик.

Гропиус и Друкман забрались в грузовик. Сержант поинтересовался у полковника:

— Я не очень хорошо понимаю, что здесь происходит. Эти люди — из FFF?

— Им будет предъявлено три обвинения: использование военной формы, на которую они не имели права, второе — использование краденого грузовика. — Гропиус открыл крышку длинного бака для горючего и увидел цилиндрические предметы, окрашенные в бронзовый цвет. — Третье — им придется объяснять, как случилось, что они транспортировали ядерные бомбы по дорогам нашей прекрасной страны.

Закрыв крышки, полковник и сержант отошли в сторону. Друкман спросил:

— Могу я закурить в присутствии полковника?

— Полковник и сам собирался это сделать. Через пару минут Друкман сказал:

— Ну ладно, я вызываюсь добровольцем. Гропиус улыбнулся.

— Доставить этот грузовик на базу?

— Я ужасный трус, полковник. Так что я буду очень осторожен.

— У нас предостаточно времени для? ужасных трусов, сержант. К тому времени, как мы доберемся на базу, нас там уже будут ждать американские эксперты, приехавшие из Германии, которым предстоит обезвредить эти проклятые штуковины. Я поеду вперед, включу красную мигалку и сирену. Вы следуйте сразу за мной, а ваша полицейская машина последует сразу за вами. Сержант Друкман, можете утешать себя тем, что если вы испаритесь при взрыве, я тоже испарюсь!

Было девять двадцать семь утра.

Тем же утром, ровно в девять двадцать семь, Дани-кен посадил вертолет на уединенной ветряной мельнице. Она была значительно больше той, которую пассажиры вертолета совсем недавно покинули. Их встречали две женщины и двое мужчин. С зонтиками в руках они торопливо направились к вертолету. Судя по приветливым улыбкам, Самуэльсона и его друзей здесь не только знали, но и ждали.

Даникен выключил двигатель, затем и свет. В салоне вертолета неожиданно стало тихо как на кладбище.

Ван Эффен сказал, обращаясь к Ангелли:

— Ну, у вас определенно организаторский талант! Ангелли улыбнулся и ничего не ответил.

Гостиная в здании мельницы тоже имела выход на веранду, как и там, откуда они совсем недавно уехали, но она была гораздо больше и роскошнее. В ней собрались десять человек: Самуэльсон, братья Ангелли, ван Эффен со своими друзьями и четверо девушек. Ван Эффен догадался, что Даникен еще занят с вертолетом в соседнем сарае. Риордан отправился наверх, не иначе, как для очередной медитации и новой порции молитв.

Самуэльсон удовлетворенно откинулся на спинку кресла, стоявшего у камина, в котором горел огонь, и вздохнул, Он явно был доволен собой.

— Все как по маслу, друзья мои, все как по маслу. Предпоследняя стадия благополучно завершена. Я знаю, что все еще утро, но все же мы устроим ранний обед. Для начала выпьем немного джину.

— Ранний обед? Мы куда-нибудь едем?

— После двух часов. — Самуэльсон махнул рукой в сторону телевизора. — После того как мы посмотрим, что произойдет в Маркерварде.

— Понимаю. — Ван Эффен всем своим видом дал понять, что ничего не понимает. Он пожал плечами. — Сколько у вас таких гнездышек в этой стране?

— Ни одного. Хозяева этого дома сейчас отдыхают на Багамах, греются под ласковым южным солнышком. Компания «Голден Гейт» хорошо платит. Как вы понимаете, в сельском хозяйстве сейчас мертвый сезон, на ферме делать почти нечего. Хозяин соседней фермы присматривает за скотиной. Тоже за хорошую плату. Никаких проблем. А вы знаете, где находитесь, мистер Данилов?

— Не имею ни малейшего представления.

За долгие годы работы в полиции ван Эффен научился лгать очень убедительно. На самом деле он прекрасно знал, где находится эта мельница.

— Полет был недолгим. Значит, мы еще в Голландии. А какое это имеет значение?

— Вы, на удивление, нелюбопытный человек. Мы в районе Мидцелхарниса. Вы знаете это место?

— Мидцелхарнис? Это за Флаке.

Самуэльсон молча кивнул.

Ван Эффен поставил рюмку, которую ему только что дал Леонардо. Неожиданно его лицо напряглось и побледнело. Глаза стали холодными.

— Харингвлит, — прошептал он. — Вы собираетесь заняться Харингвлитом.

На самом деле он уже довольно давно догадывался об этом.

Дамбу в Харингвлите называли то кингстоном, то шлюзом Голландии. Она блокировала вход в устье Харингвлит и во многие другие водные пути. В конце весны и в начале лета, когда таяли снега в Альпах, эта дамба направляла воды вспухших Рейна, Ваала и Мааса мимо Роттердама в Новый канал, соединявшийся с Северным морем посредством нескольких массивных ворот, открывавшихся с помощью гидравлических механизмов, приводимых в действие электричеством. В случае, если уровень воды в реках поднимался очень высоко, а уровень Северного моря был относительно низок, можно было спустить воду непосредственно в Северное море, просто открывая нужное количество ворот. Однако сейчас, зимой, вода в реках опустилась до самой низкой отметки, и задача дамбы заключалась в том, чтобы сдерживать воды Северного моря при приливах. Разрушение дамбы и затопление прилегающих территорий означало бы гибель людей. Оно нанесло бы огромный ущерб экономике.

— Да, мистер Данилов. — Самуэльсон был из тех, кто умел сохранять спокойствие, даже если его собственной жизни угрожала опасность. А сейчас он был внешне совершенно спокоен. — Как вы сказали, я собираюсь заняться Харингвлитом.

Ван Эффен коротко кивнул.

— Поэтому вам понадобилось атомное оружие. Я молю Бога, чтобы оно подорвалось по дороге и разорвало Илвисакера и его друзей.

— Это очень жестоко с ваше стороны. — Самуэльсон отпил из рюмки. Если замечание ван Эффена его и встревожило, то он умело скрыл свою тревогу. — Я вижу, вы носите «Смит и Вессон», мистер Данилов. Не сомневаюсь, что ваши друзья также вооружены. Мы с Ромеро и Леонардо не носим оружия, это для нас вопрос принципа. Так что если вы захотите меня пристрелить, я не смогу вам помешать. Но разве справедливо было бы застрелить человека, деятельность которого вам не вполне понятна? — Казалось, этот разговор доставлял Самуэльсону большое удовольствие.

— Продолжайте.

— Ядерное оружие не предназначено для использования в районе Харингвлита, и на это есть три причины. Во-первых, мне вовсе не нравится перспектива взорваться самому. Во-вторых, я хочу, чтобы ворота шлюзов оставались нетронутыми и были в полном порядке. В-третьих, я намерен захватить дамбу.

Некоторое время ван Эффен молча пил, словно размышляя над словами шефа FFF. На самом деле он не только знал, что целью Самуэльсона является Харинглит, но и был совершенно уверен в том, что FFF не собирается взрывать эту дамбу.

— Очень амбициозная идея. Как вы собираетесь осуществить захват?

— Дело уже наполовину сделано. Около сорока часов назад один опытный инженер-электрик провел тонкую и внешне совершенно незаметную операцию саботажа на трех генераторах.

— Черт бы его побрал! Это сотрудник?

— Естественно.

— Он голландец?

— Да. Двадцать тысяч долларов. Как мне удалось выяснить, солидное количество долларов оказывает особенно сильное воздействие именно на самых больших патриотов. Но этот человек и понятия не имел, зачем нам это нужно. Разумеется, менеджер велел ему выяснить причину неполадок, а когда инженеру это не удалось, были вызваны эксперты из Роттердама. В настоящий момент все четверо расположились в погребе под нами. Их хорошо кормят, о них заботятся. Вы сами в любой момент можете в этом убедиться.

— В этом нет необходимости. Вы, конечно, вместо них направили своих экспертов.

— Да. Увы, все четверо преступники, все сидели в

тюрьме. Их спасло только то, что все четверо — лучшие медвежатники в Голландии. Они также способные электрики.

— Таких людей, должно быть, было нелегко найти, — сказал ван Эффен. Помолчав, он заметил: — Нет, я ошибся. Их как раз было очень легко найти. — Он посмотрел на Ромеро Ангелли. — Ваши братья, конечно, в тюрьме. Они узнали имена и специализацию всех выдающихся, по их понятиям, преступников в стране.

— Эти четверо — способные люди, но медвежатники из них лучше, чем электрики.

— Эти люди понадобились для того чтобы отключить сигнализацию на дамбе — пластинки, чувствительные к нажатию, видеокамеры, кнопки вызова полиции, и тому подобное. Они также нужны для того чтобы выяснить местонахождение персонала, стоящего на вахте и свободного от вахты, — заметил ван Эффен.

— Нет, пока что сигнализацию отключать не нужно. Пока. Это может вообще не потребоваться, — сказал Ангелли. — А в остальном вы правы. Есть один или два момента, в которых мы не уверены, поэтому наши эксперты попросили разрешения пригласить лучших в Голландии экспертов по турбогенераторам.

Ван Эффен кивнул.

— Но они, разумеется, оказались экспертами совсем в другой области. Так вот где трудился О'Брайен. Должен признать, это очень умно.

Самуэльсон махнул рукой.

— Это все работа Ромеро. Из него получился бы прекрасный командующий дивизией. Кстати сказать, О'Брайен уже вернулся?

Леонардо ненадолго вышел и вернулся с О'Брайен ом, который был сам на себя не похож, потому что у него были борода и усы.

— Извините за маскарад, — изрядно морщась, О'Брайен сорвал усы и бороду. — Поскольку я собираюсь подняться на борт вертолета вместе с вами, то я подумал, что столь неожиданное превращение гражданского инженера в майора Голландской армии может вызвать нежелательное удивление у персонала дамбы.

Самуэльсон спросил:

— Как дела?

— Готов идти, — ответил О'Брайен.

— Одну минутку, — попросил Джордж. — Как мы узнаем тех четверых... коллег там, на дамбе? Не хотелось бы направлять оружие не на тех людей.

— Хороший вопрос, — сказал Ангелли. — Все четверо одеты в очень светлые комбинезоны.

— И в сумках для инструментов у них только инструменты?

— Там у них пистолеты. Несколько газовых гранат. И тому подобные полезные вещи.

— Я бы и сам не отказался от такого комплекта, — сказал ван Эффен. — Особенно от газовых гранат. В сумке или в небольшом чемоданчике. Как и мистеру Самуэльсону, мне неприятно насилие, проявляемое без крайней необходимости. В конце концов, люди на дамбе — граждане моей новой родины. Я бы предпочел ограничить их активность с помощью газовой гранаты, а не с помощью пули.

— Я разделяю ваши чувства, — сказал Самуэльсон. — Мы дадим вам газовых гранат.

— Еще один момент, — сказал ван Эффен. — Как вы собираетесь объяснить присутствие двух гражданских лиц в группе военных?

— Ага! — радостно ухмыльнулся Самуэльсон. — Гражданские, да не просто гражданские! Вы двое — сотрудники полиции, точнее сотрудники бригады по борьбе с терроризмом. Вы оба занимаете высокое положение. Это будет неплохо, как вы думаете?

— Замечательно, — сказал ван Эффен. — Мне всегда хотелось стать полицейским. — А как вы предполагаете попасть на дамбу, мистер Самуэльсон?

— Нет ничего проще. Мы приземлимся прямо на саму дамбу. Разумеется, сначала мы по радио отправим туда сообщение. Поделимся конфиденциальной информацией — подозрениями, что FFF собирается напасть на дамбу с моря или со стороны реки. Скажем, что патрульные катера подойдут к дамбе со стороны реки, а эсминец — со стороны моря. Мы, разумеется, прибудем первыми. Отсюда до дамбы — несколько минут лету. Мы прикажем персоналу дамбы соблюдать полное радиомолчание — ни передачи, ни приема.

— Все гениальное просто, — сказал ван Эффен. — У вас крепкие нервы. Юные дамы, конечно, останутся здесь?

— Конечно, нет. Я бы ни за что на свете не хотел, чтобы Кетлин и Мария пропустили столь великолепную развязку. Мы отгородим заднюю часть вертолета и посадим туда наших дам, чтобы их не было видно, даже если кто-то станет заглядывать в иллюминаторы. Юные леди будут ждать там, пока мы не возьмем дамбу,

— Вам не приходило в голову, что две другие девушки могут позвать на помощь или попытаться одолеть Кетлин и Марию?

— С кляпом во рту им будет трудно позвать на помощь, а со связанными за спиной руками трудно напасть на кого бы то ни было. На всякий случай Йооп будет с ними. Он неплохо владеет оружием.

— Вы все продумали, — похвалил ван Эффен. Он очень надеялся, что Йооп не станет пускать в ход оружие, потому что в противном случае он уже труп.

Самуэльсон встал, прошел к письменному столу и достал два листа бумаги.

— Вот планы двух этажей помещений плотины. Леонардо, пойди, пригласи сюда остальных. Я хочу, чтобы каждый знал, что ему делать. Я хочу, чтобы все знали, где стоит охрана, где несут вахту сотрудники, где размещается свободный от вахты персонал. Не должно быть никаких осечек.

Как только Леонардо вышел, вернулся Даникен. Почти следом за ним вошел Леонардо. Он привел с собой Йоопа и Иоахима, а также двух членов «Подразделения Красной Армии», которые не были представлены ван Эффену и его друзьям, хотя они видели друг друга на прежней штаб-квартире. В комнату также вошли четверо мужчин постарше — одним было за тридцать, другим за сорок. Их ван Эффен прежде не видел. Вслед за этой четверкой в гостиной появились двое охранников, которых он уже встречал.

Все они вместе с Самуэльсоном, ван Эффеном, Васко, Джорджем и братьями Ангелли, Даникеном и О'Брайеном сгрудились у стола. Недоставало только двоих — Вилли, который сейчас сидел в подвале, и Риордана, который, видимо, считал себя выше подобной мирской суеты.

Хотя собраться предложил Самуэльсон, но дальше уже совещанием руководил Ангелли. У него действительно были недюжинные организаторские способности. Ромеро указал каждому из присутствующих его место и объяснил, чего от него ждут. Он также настоял на том, что время нахождения на указанных им постах было скоординировано. Каждый должен был знать, как долго ему предстоит находиться на указанном месте. Распределение постов заняло пить минут. Потом Ангелли начал все сначала. Когда он начал рассказывать то же самое в третий раз, ван Эффен, сопровождаемый Джорджем и Васко, поднялся и прошел в бар.

— Вам так быстро наскучило, мистер Данилов? — улыбающийся Самуэльсон подошел вслед за ними.

— Мне не нужно повторять дважды, не то что трижды.

— Вы правы. Должно быть, я немного перестарался. — Шеф FFF посмотрел на часы. — Я начинаю беспокоиться. Мне казалось, что к этому времени грузовик уже будет на месте.

— Илвисакер показался мне довольно компетентным человеком, — сказал ван Эффен. — У него могли быть неполадки в моторе, его могло задержать интенсивное движение. Он мог проколоть шину — да все что угодно. В любом случае мы скоро это узнаем. Вы сказали, что у вас здесь есть передатчик. Лейтенант у нас опытный радист. К тому же он, конечно, знает частоту рации грузовика. Думаю, наш друг тут же свяжется с вашими людьми.

— Вы можете это сделать, Лейтенант? Большое спасибо. — Самуэльсон провел Васко в другой конец комнаты. — Это здесь.

Васко уселся за передатчик, надел на голову наушники и принялся за дело. Две минуты спустя он снял наушники и вернулся в бар.

— Ничего, — мистер Самуэльсон. — Грузовик не отвечает.

Самуэльсон поджал губы.

— Вы в этом уверены?

— Конечно, уверен. — Васко ответил чуть-чуть раздраженно. — Я знаю, что я делаю. Если вы мне не верите, пусть попробует Даникен. Он тоже знает, что делает.

— Нет, нет. Прошу прощения, Лейтенант. Вы понимаете, я встревожен.

— Всякое могло случиться, — успокоил его Васко. — Илвисакер мог попасть в аварию. Это самое серьезное из того, что могло случиться. Что более вероятно — у него выключен тумблер, а он этого не видит.

Нахмуренный лоб Самуэльсона чуть-чуть разгладился, но лишь чуть-чуть.

— Если наш друг опаздывает, почему он нам не позвонит?

— А Илвисакер знает, как обращаться с передатчиком?

Лоб Самуэльсона еще чуть-чуть разгладился.

— Честно говоря, я не знаю. — Он посмотрел на подошедшую к ним горничную в белом передничке.

— Извините, сэр, — сказала женщина. — Я подумала, что вы, возможно, захотите послушать. Через две минуты будет выпуск новостей. Ожидается заявление правительства. Даже меньше, чем через две минуты.

— Спасибо, большое спасибо. — Самуэльсон поспешно отошел от бара, знаком велел Ангелли заканчивать работу с кадрами и включил телевизор.

Через полминуты на экране появился диктор. Он был моложе своего коллеги, который вел передачи днем раньше, но было ясно, что заупокойной манере изложения их обучали в одном и том же заведении.

— Правительство считает своим долгом сделать три заявления. Первое. Британское правительство и парламент Северной Ирландии пришли к соглашению о том, чтобы отправить все войска в казармы. Поскольку британские войска разбросаны по всей Северной Ирландии, то на это потребуется несколько часов, но процесс уже начался. Хотя по этому поводу не было сделано никакого заявления, но это решение ясно показывает намерения правительства Великобритании.

Самуэльсон просиял. Он был очень доволен. Так доволен, что в этот момент даже забыл об Илвисакере.

— Второе. Министр иностранных дел и министр обороны Великобритании, а также командующие морскими и сухопутными силами вылетели в Амстердам для того чтобы стать свидетелями ядерного взрыва в Маркерварде в два часа дня.

Третье. Правительство предложило амнистию двум все еще не названным заключенным, освобождения которых требовала FFF.

Смотрите наши передачи в два часа дня.

— Ну, — улыбнулся ван Эффен, — это похоже на безоговорочную капитуляцию.

— Да, дела идут неплохо, — скромно заметил Самуэльсон, обращаясь к нему. — Каждый из нас возьмет минимальное количество багажа. Его мы скроем в задней части вертолета — солдаты обычно не возят с собой чемоданы. Обедать будем в двенадцать тридцать, так что у нас останется еще полтора часа ожидания. Я думаю, что нам не следует больше пить перед операцией, поэтому предлагаю всем отдохнуть. Хотя мы сегодня вечером сюда не вернемся, тем не менее для вас приготовлена комната. Вам ее сейчас покажут. Скажите, Лейтенант, вы хотите вздремнуть?

— Только не я.

— В таком случае не могли бы вы спускаться сюда каждые двадцать минут и пытаться связаться с Илвисакером?

— Если вы считаете, что стоит попытаться, то, конечно, я это сделаю. Я поднимусь наверх, умоюсь, соберу кое-какое снаряжение и буду спускаться сюда через каждые двадцать минут. — Васко улыбнулся. — И никаких заходов в бар, обещаю!

Комната, которую предоставили ван Эффену и его друзьям, была почти точной копией той, в которой они ночевали. Васко тщательно осмотрел комнату и заявил, что все чисто.

Ван Эффен сказал:

— Самуэльсон встревожен отсутствием Илвисакера и его друзей. Я полагаю, что все они задержаны на радость Ее Величества. Что более важно, Самуэльсон считает, что все его планы обязательно осуществятся. Возможность неудачи не приходит ему в голову. Это опасное состояние ума, я имею в виду, опасное для него.

Джордж спросил:

— А что, по-твоему, Самуэльсон будет делать, когда приземлится на дамбе?

— Захватит ее. Думаю, что он может это сделать без особых хлопот. Потом шеф FFF доложит правительству о проделанной работе. Захват произойдет вскоре после ядерного взрыва в Маркерварде, так что впечатление будет ужасное. Правительство поймет, что FFF взяла страну за горло.

— А потом, — предположил Васко, — террористы взорвут немного бетона на дамбе. Просто для того чтобы показать, что они не шутят.

— Ничего подобного, — возразил ван Эффен. — Преступники не будут действовать так грубо. Идея привезти взрывчатку принадлежит Ангелли. Ромеро не только блестящий организатор, он еще и очень осторожный человек. Я уверен, что взрывчатку наш друг привез на случай, если что-то пойдет не так, как предполагалось.

Я уверен, что О'Брайен знает о том, как обращаться с гидравлическими воротами не хуже того, кто их изобрел. FFF просто откроет ворота шлюза.

— А что, если власти отключат подачу электроэнергии? — спросил Веско. — Что тогда? Будут взрывать?

— Там должны быть автономные генераторы. О'Брайен ими и займется. С точки зрения безопасности страны, шлюзовые ворота Харингвлита — самые важные из всех устройств подобного типа в Голландии. Для нашей страны эти ворота — вопрос жизни и смерти. Представьте себе, что ворота шлюза открыты при низком приливе и вдруг прекращается подача электроэнергии. Да дамба просто не может зависеть от одного источника питания! — уверенно заявил ван Эффен.

— Сейчас очень важно то, что Самуэльсон и Ангелли подробно познакомили нас со своим планом, — заметил Васко.

Джордж потер руки.

— А теперь мы составим наши собственные планы.

— Да, теперь мы составим наши собственные планы, — согласился ван Эффен.

Минут сорок спустя после того как Васко спустился в гостиную, к нему присоединился Самуэльсон. Васко сидел у радиопередатчика и лениво листал журнал. При появлении Самуэльсона он поднял голову.

— Как дела, Лейтенант?

— Без изменений. Я вызывал Илвисакера четыре раза не через двадцать, как вы просили, а через каждые десять минут. Ничего.

— Всемилостивейший Боже! — воскликнул Самуэльсон, прошел в бар и принес оттуда две рюмки с джином. — Илвисакер жутко опаздывает. Что, черт возьми, могло с ним случиться?

— Я думаю, мистер Самуэльсон, что он не взорвался, иначе мы бы об этом уже знали. Давайте предположим, что наш друг попал в аварию или у него что-то сломалось. Предположим также, что он не умеет обращаться с радио. Что бы вы на его месте стали делать, сэр?

— Нашел бы ближайшую телефонную будку и позвонил нам. В этой стране и шагу не ступишь, не наткнувшись на дом с телефоном или на уличную кабинку.

— Совершенно верно. А Илвисакер знает, какой у вас здесь номер телефона?

Самуэльсон внимательно посмотрел на Васко и задумчиво сказал:

— Он здесь никогда не был. Подождите. Шеф FFF поспешно вышел из комнаты и через минуту вернулся. Лицо его было мрачным.

— Все пришли к выводу, что Илвисакер не знает этого номера.

— Но он точно знает, как сюда доехать?

— Разумеется. Мы решили послать двух человек на хорошей машине, чтобы его разыскать. Большое спасибо, Лейтенант. Я рад, что хоть у кого-то голова работает.

— Мне продолжить попытки установить связь, мистер Самуэльсон?

— Шансов очень мало, не так ли? Васко пожал плечами.

— Очень мало. Но мне все равно нечего делать.

— Большое спасибо, Лейтенант, — поблагодарил его Самуэльсон и принес еще одну рюмку джину. — Таким мозгам, как у вас, такой пустяк не повредит.

— Это очень любезно с вашей стороны. С вашего позволения, я выпью это на веранде. Здесь что-то жарко стало.

— Конечно, конечно. — Самуэльсон поспешно вышел из комнаты.

На розыски грузовика отправился «BMW» темно-серого цвета с антверпенскими номерами. Васко наблюдал, как машина исчезла за углом, задумчиво допил джин и вернулся в гостиную. Там он подошел к передатчику; изменил частоту и диапазон волн, потом тихо сказал по-фламандски:

— Запись.

Он говорил не более двенадцати секунд, потом вернулся на прежнюю волну и попробовал вызвать Илвисакера. Пройдя в бар, Васко вновь наполнил свою рюмку и опять сел на стул возле передатчика, просматривая журнал. Он снова и снова вызывал пропавший грузовик, но ответа все не было. Васко все еще пытался установить контакт, когда вошел Самуэльсон. Он посмотрел на Лейтенанта, прошел в бар и вернулся с двумя полными рюмками.

— Я знаю, что я нарушаю собственные правила, но вы заслуживаете поощрения, а мне сейчас просто необходимо выпить. Ничего?

— Глухо. Я знаю, что мистер Данилов старается не задавать лишних вопросов, но я человек военный, то есть довольно прямолинейный, поэтому все же спрошу. Насколько важны для вас эти атомные ракеты? Какова вероятность их использования?

— Они нужны нам почти исключительно для того чтобы оказывать психологическое воздействие. Но если

потребуется, я использую их, чтобы взорвать подходы к дамбе с севера и с юга.

— Но для чего? Ни одному военачальнику в Нидерландах и в голову не придет атаковать Харингвлитскую дамбу. Правительственные войска не станут ее бомбить. Нет, никогда. Истребители? Нет. У вас не только есть военный вертолет, который может вступить в бой с любым истребителем, у вас есть ракеты «земля-воздух». Более того, у вас будет большое количество заложников, жизнями которых никто не станет рисковать. Так в чем проблема? Что еще может сделать правительство? Послать эсминцы? Торпедные катера? Ракеты «земля-воздух» наводятся по тепловой струе от двигателей. От них невозможно уйти.

— Значит, никаких бомбардировщиков не будет?

— Что будет, если они прорвут плотину?

— Ну конечно. Все, больше нет смысла пытаться. Пожалуй, нам обоим следует отдохнуть перед обедом.

Васко кратко доложил ван Эффену и Джорджу о том, что произошло. Ван Эффен сказал:

— Значит, ты считаешь, что Самуэльсон убежден в собственной неуязвимости? Благодаря тем двоим, что отправились на розыски Илвисакера, у нас на дамбе будет на двух противников меньше. А это были крепкие ребята... Кого ты уведомил?

— Роттердамскую полицию.

— Мне кажется, Джордж, что мы еще можем сделать из него полицейского. Итак, у нас есть еще час или

около того до обеда.

— Вздремните за меня. Четыре порции джина — это многовато для моей хрупкой комплекции.

— Что ты сказал?

— Голландское гостеприимство. Ты же знаешь, что это такое.

Обед был неплохой, но прошел не очень весело. Самуэльсон старался выглядеть веселым, но он очень беспокоился о судьбе своих ядерных ракет. Его беспокойство было настолько явным, что последние полчаса обед проходил в полном молчании.

После кофе Самуэльсон спросил ван Эффена:

— Как вы думаете, могло ли так случиться, что Илвисакера и его людей арестовала армия или полиция?

— Очень маловероятно. Я не понимаю, почему это могло бы произойти. Безопасность у вас обеспечивается на должном уровне. Но даже если бы это произошло, вопрос в том, стали бы говорить Илвисакер и его люди?

— О дамбе в Харингвлите? Нет. До прибытия сюда никто, кроме Риордана, Ангелли, Даникена и О'Брайена не был в курсе наших планов. — Самуэльсон слегка улыбнулся. — Это все ваш любимый принцип «знать только то, что нужно для дела».

— Я не хотел бы, чтобы мои слова прозвучали слишком цинично или равнодушно, но какого черта вы, в таком случае, беспокоитесь? — спросил ван Эффен.

— Как видите, — сказал диктор телевидения, — погода по-прежнему ужасная, видимость близка к нулю. Как мы все знаем, скоро наступят сумерки. Дождь исключительно сильный, ветер северо-восточный, сила ветра — от восьми до девяти баллов. Наши камеры установлены следующим образом: одна — возле Хорна, другая — возле Волендама, на западной стороне Маркерварда. Третья камера расположена неподалеку от берега возле Лелестада. Боюсь, что последняя практически бесполезна: несмотря на козырек над нею, дождь заливает линзы. Четвертая наша камера установлена на борту вертолета. Как нам кажется, пилоту вертолета и оператору сейчас приходится очень туго. Время — один час пятьдесят восемь минут. Наши первые кадры будут показаны с вертолета.

На экране появились штормовое море, белые гребешки волн. Вертолет бросало из стороны в сторону, мелкие детали на экране расплывались. Ясно, что при такой болтанке камеру тоже сильно швыряло.

Послышался голос оператора из вертолета.

— Мой коллега в студии не преувеличивает. Условия для съемки ужасные. Я должен признать, что единственный, кто, к счастью, неплохо себя чувствует, это пилот. Мы летим на высоте около семисот метров, плюс минус пятьдесят метров на броски вверх и вниз. Мы считаем, что это безопасная высота в случае, если атомный взрыв все же произойдет и поднимется соответствующий водяной столб. Это может произойти, прямо под нами. Сейчас ровно два часа дня и... — Голос диктора стал выше почти на октаву. — Вот он! Черт меня побери! Как раз под нами!

Линзы камеры были настроены на максимальное увеличение. Поверхность Маркерварда закипела и побелела, и тут же вертикально вверх поднялся большой столб воды. Он направлялся как раз в сторону камеры.

— Вы только посмотрите! — продолжал взволнованный голос. — Вы только посмотрите!

Вопрос казался излишним, потому что все жители Нидерландов смотрели только туда.

— Воздух полон брызг. Наш пилот старается как можно быстрее увести вертолет на северо-восток. Мы хотим как можно скорее выбраться из эпицентра взрыва. Ураганный северо-восточный ветер очень мешает нашему продвижению, но мы надеемся, что этот же ветер отнесет от нас брызги и водяной столб.

Ван Эффен посмотрел на Самуэльсона. Казалось, этот человек погрузился в своего рода транс. Двигались только его руки. Точнее, руки были сплетены, но большие пальцы медленно вращались вокруг друг друга.

На экране снова появился диктор, который вел репортаж из студии.

— Боюсь, что линзы камеры, установленной на вертолете, оказались забрызганы. Мы очень сожалеем, что не удается ничего увидеть с помощью остальных трех камер. Взрыв произошел почти точно в центре Маркерварда.

Снова послышался голос оператора с вертолета.

— Просим нас извинить. Из-за дождя и брызг мы почти полностью ослепли. Мы все еще продолжаем неуклонно двигаться на северо-восток. Минуточку! Минуточку! Мы снова обрели способность видеть.

Столб воды начал оседать. Камера на мгновение высунулась, показала телезрителям водяной столб, затем снова показала панораму моря. Были хорошо видны расходящиеся концентрические круги.

— Вот это, — объявил оператор, — и должна быть приливная волна. Мне кажется, она больше похожа не на волну, а на рябь, но, естественно, с такой высоты невозможно определить ее высоту.

Камера с максимальным увеличением показала волны, действительно больше похожие на мелкую рябь. Они стремительно приближались к берегу. Послышался голос комментатора:

— Я согласен со своим коллегой из вертолета. То, что мы видим, едва ли похоже на приливную волну.

Однако, как мне говорили, цунами склонны увеличивать высоту волны на мелководье. Сейчас увидим.

Смотреть было особенно не на что. Когда волна находилась на расстоянии ста метров от берега, комментатор оценил ее высоту в один метр, что было больше, чем предполагали ученые. Самуэльсон жестом велел выключить телевизор.

— Воды всего ничего, несколько человек промочат ноги. Никто не погиб. Что скажете, мистер Данилов, впечатляющее зрелище?

— Даже очень.

«Что верно, так это то, что никто не погиб. Но годы спустя мы узнаем совсем иное: на многострадальную землю Флеволанда будут выпадать радиоактивные осадки, но вряд ли сейчас есть смысл указывать на это Самуэльсону», — подумал ван Эффен.

Самуэльсон приказал:

— Ромеро, передай по радио сообщение на Харингвлитскую дамбу. Подчеркни необходимость полного радиомолчания. Где же, черт возьми, эти двое, что отправились на поиски Илвисакера и его друзей? Никто не знает, где они! У меня пропало пятеро хороших ребят. Пятеро!

— Это тревожный признак, мистер Самуэльсон, — сказал Васко. — Меня это беспокоит. Но это не может повлиять на результат. У нас семнадцать человек. А с учетом элемента неожиданности дамбу можно было бы захватить с помощью четырех человек.

Самуэльсон улыбнулся.

— Это большое утешение. Мы отправляемся через двадцать минут.

Они действительно вылетели через двадцать минут. Все, кто был одет в военную форму, были вооружены. У них у всех были либо вещмешки, либо сумки. Ни ван Эффен, ни Джордж вооружены не были, во всяком случае, на первый взгляд. Но у них были сумки с газовыми гранатами. На всякий случай ван Эффен прихватил баллончик с аэрозолью от Ива Сен-Лорана.

Когда участники операции и девушки забрались в вертолет, ван Эффен спросил Самуэльсона:

— Газ, а не пистолеты?

— Газ, а не пистолеты.

Глава 12

У них у всех были либо вещмешки, либо сумки. Ни ван Эффен, ни Джордж вооружены не были, во всяком случае, на первый взгляд. Но у них были сумки с газовыми гранатами. На всякий случай ван Эффен прихватил баллончик с аэрозолью от Ива Сен-Лорана.

Когда участники операции и девушки забрались в вертолет, ван Эффен спросил Самуэльсона:

— Газ, а не пистолеты?

— Газ, а не пистолеты.

Военный вертолет приземлился на проходившей по дамбе дороге в два часа тридцать восемь минут.

Ромеро Ангелли в форме майора фактически возглавлял операцию. Он первым спустился на землю. От небольшой группы наблюдавших за приземлением отделился светловолосый молодой человек в очках с роговой оправой. Он торопливо подошел к Ангелли и пожал ему руку.

— Чертовски рад видеть вас, майор, чертовски рад. Вы видели, что эти негодяи устроили в Маркерварде?

— Это мы видели, — мрачно подтвердил Ангелли, — это мы видели.

— Как, по-вашему, насколько серьезна угроза для Харингвлита?

— В настоящее время угрозы нет. Откровенно говоря, я вообще не воспринимаю ее всерьез, но, как военный, я понимаю, что такая угроза возможна. Честно говоря, страна близка к панике. Девяносто девять процентов всех сообщений разведки и всех телефонных звонков граждан оказываются совершенно беспочвенными. Это, скажу я вам, был уже сотый звонок. Повторяю вам, что я не верю в эту угрозу.

Ангелли взял молодого человека под руку и отвел в сторону от трапа. Прибывшие начали выходить из вертолета. Открыли грузовой отсек.

Могу я узнать ваше имя, сэр?

— Бородин. Макс Бородин. Менеджер. Что, черт возьми, ваши люди выгружают? Что это такое?

— Ракеты и платформы для запуска ракет. Одна установка будет направлена в сторону Северного моря, другая — в сторону реки. Это ракеты «земля-воздух» и «земля-земля». Наводятся по тепловому следу. Попадание гарантировано.

Ангелли ничего не сказал о том, что платформы для запуска ракет можно развернуть и оборонять подходы к Харингвлиту со стороны дороги, но счел нужным успокоить собеседника:

— Совершенно излишняя предосторожность. Эти люди из FFF, они, конечно, сумасшедшие, но не настолько, чтобы устроить фронтальную атаку дамбы. Мы ждем подхода эсминца и торпедных катеров. Они скоро подойдут. Опять же, это совершенно излишне.

— Излишне или нет, но вы сняли большой груз с моей души. А кто эти представительные гражданские лица?

— Это старшие офицеры полиции из Амстердама. Высококлассные специалисты из особого подразделения по борьбе с терроризмом. Их миссия — найти слабые места в организации защиты дамбы. Это формальность, но они настояли.

Мы оставим двоих солдат на часах возле пусковых установок. Инспектор Данилов, тот, что пониже ростом, настаивает на том, чтобы мои люди нас сопровождали. Как вы понимаете, он хочет осмотреть дамбу, чтобы познакомиться с расположением всех сооружений.

Прошло двадцать минут, и это были удивительные двадцать минут для мистера Бородина, Он был потрясен, когда четверо механиков в комбинезонах достали из сумок с инструментами автоматы Калашникова. С физической точки зрения все произошло совершенно безболезненно, но душевные муки персонала были велики. У Бородина с его сотрудниками и охраной просто не было никаких шансов отразить нападение. Очень скоро все они оказались в одном из гигантских подвалов, которых здесь было великое множество. Ангелли уже собирался повернуть ключ в замке, когда ван Эффен его остановил.

— Подождите. Их надо связать. Как же так, мистер Ангелли, вы же всегда все предвидите, ничего не упускаете.

— Я что-то упустил?

— Вы позабыли о том, что О'Брайен может оказаться не единственным человеком на свете, который умеет открывать замки без ключа.

Ангелли кивнул.

— Ну конечно. Веревки.

Принесли веревки. Их хватило бы на сотню человек. Когда Бородин и его люди были связаны по рукам и ногам, Самуэльсон с Ангелли направились к пульту управления. Шеф FFF выглядел сейчас как римский генерал, с триумфом возвращающийся в Рим после победы. Ван Эффен с друзьями немного отстал. Он достал из жестяной коробочки пропитанные чем-то шарики ваты и протянул их друзьям. Они засунули вату в ноздри. Васко поморщился.

— Черт возьми, что же это такое? Серная кислота?

— Ничего, привыкнешь, — успокоил его ван Эффен.

— А что это за вздор по поводу людей, которые умеют открывать замки? Вероятность того, что среди персонала найдется такой человек, как О'Брайен, составляет один на миллион.

— Нам понадобятся веревки. Причем в больших количествах. А теперь у нас запас в пару сотен ярдов.

Васко посмотрел на Джорджа.

— Этот человек все предусмотрел, — он покачал головой. — Не только Ангелли способен все предусмотреть.

Они вошли в зал, где находился пульт управления воротами дамбы. На самом деле здесь был не один пульт, управляющих панелей было очень много, они располагались вдоль левой и правой стен — помещение было очень большим. О'Брайен был где-то рядом, но он даже не взглянул на ван Эффена и его друзей. В этом не было необходимости.

— А, это вы, Лейтенант! А я как раз собираюсь поговорить с министром обороны мистером Виерингой. — порадовал Васко Самуэльсон.

Васко не выказал удивления, просто ненадолго задумался.

— Мне кажется, министр обороны сейчас должен быть в Волендаме, — сказал он. Хотя совершенно неважно, где именно он находится. Где бы он ни был, у себя в министерстве, в машине или в самолете, всегда рядом есть телефон. Ему стоит только протянуть руку. Я могу позвонить в министерство обороны, а уж они его разыщут.

— Сколько времени это займет?

— Не больше минуты.

— Не больше минуты?

Васко взглянул на Самуэльсона немного свысока.

— В Нидерландах армия пользуется наивысшим приоритетом.

Не прошло и минуты, и Васко протянул Самуэльсону трубку. Шеф FFF взял ее, и глаза его засияли, как у человека, который только что осуществил заветную мечту. Или как у сумасшедшего, осуществившего свою бредовую идею.

— Мистер Виеринга? С вами говорит шеф группы FFF. В переводе с английского название нашей организации означает «Борцы за свободу» (FFF — Fighter For Freedom). Я уверен, что вы оценили небольшую демонстрацию, проведенную нами сегодня в Маркерварде. У меня для вас неприятная новость. Мы захватили Харингвлит. Я имею в виду дамбу. Она сейчас полностью под нашим контролем.

Наступила довольно продолжительная пауза. Во всяком случае Самуэльсон молчал. Затем он продолжил:

— Я рад, мистер Виеринга, что вы понимаете значение этого события. Любая попытка захватить Харингвлит силой или хитростью, будет иметь для Голландии катастрофические последствия. Я могу также добавить, что мы заминировали дамбы в Голландском Дьеппе и в Волкерале. У нас там есть наблюдатели. Любая попытка послать водолазов для обследования приведет к тому, что мы взорвем эти дамбы по радио.

В четыре часа дня мы проведем миленькую демонстрацию того, что ожидает вашу страну в случае, если наши требования не будут выполнены немедленно. Мы просто на несколько минут откроем ворота шлюзов. Возможно, вы сочтете полезным прислать сюда вертолет, чтобы сделать несколько снимков. Тогда голландский народ смог бы понять, каковы у него перспективы.

Я надеюсь, что вы ускорите переговоры с британским правительством.

— Да, мистер Самуэльсон, вот это был спектакль! — одобрительно отозвался ван Эффен. — А вы что, и в самом деле заминировали эти две дамбы?

Самуэльсон рассмеялся.

— Ну конечно, нет. Зачем мне это нужно? Ваше малодушное правительство все принимает за чистую монету.

Пока Самуэльсон и его люди взволнованно обсуждали подробности захвата дамбы и поздравляли друг друга, ван Эффен и его друзья незаметно прошли и стали возле стены с панелями управления, за одним из столов. Здесь они открыли сумки. В течение нескольких секунд десять гранат были равномерно разбросаны по залу и взорвались. Эффект был потрясающий. Еще через несколько секунд террористы зашатались и стали валиться на пол без сознания. Ван Эффен выхватил из кармана Ангелли ключ, и трое друзей бросились из зала. Их носы были защищены, но им было трудно надолго задержать дыхание.

— Через пять минут мы сможем войти, — сказал ван Эффен. — Они будут спать не меньше получаса. — Он протянул Васко ключи. — Займись веревками. Освободи Бородина, и пусть он освободит остальных. Объясни ему все.

Васко вошел в подвал, освободил потрясенного Бородина и протянул ему нож.

— Освободите остальных. Мы офицеры полиции — настоящие. Тот, что со шрамом, — лейтенант ван Эффен из полиции Амстердама.

— Ван Эффен? — удивился Бородин. — Я видел его фотографию. Это не он. Я помню его лицо.

— Пораскиньте мозгами. Все преступники в Голландии его тоже знают.

— Но FFF...

— Они немного вздремнули. — Васко захватил мотки веревок и бегом бросился наверх.

Ван Эффен приблизился к часовому, охранявшему пусковую установку со стороны моря.

— Мистер Самуэльсон просит вас зайти к нему. Это срочно. Он у пульта управления.

Часовой тут же побежал на зов своего шефа. Ван Эффен направился к часовому, стоявшему на посту со стороны реки, В руке у него был баллончик с волшебной аэрозолью от Ива Сен-Лорана. Опустив часового на землю, ван Эффен пошел к вертолету.

Часовой с первого поста остановился, увидев Джорджа, который ободряюще помахал ему. Когда мужчина прошел мимо него, Джордж ребром ладони ударил его по затылку. Для Джорджа удар был очень умеренный, но потерявший сознание часовой наверняка думал иначе. Джордж осторожно опустил часового на пол.

Ван Эффен отдернул занавеску.

— Вот вы где, Йооп! Вижу, хорошо охраняете!

Через две секунды молодой человек без чувств лежал на полу. Ван Эффен достал «Смит и Вессон», махнул им в сторону Кетлин и Марии и принялся разрезать веревки на Жюли и Аннемари. Он поставил обеих девушек на ноги и помог им избавиться от кляпов. Все еще держа кляпы в руке, ван Эффен обнял обеих.

— Моя дорогая сестричка! Моя дорогая Аннемари! У Кетлин и Марии глаза стали круглыми как блюдца.

— Тебе понадобилось время, чтобы со всем этим разобраться, — сказала Жюли. В ее глазах стояли слезы.

— Слава Богу, все кончено, — вздохнул ван Эффен. — Но, конечно, были проблемы.

— Все кончено? — прошептала Аннемари. — Неужели все кончено?

— Все кончено.

— Я люблю тебя.

— Ты мне это повтори, когда придешь в себя, ладно?

Кетлин и Мария во все глаза следили за происходящим. Кетлин нерешительно спросила Жюли:

— Это твой брат? — по ее голосу чувствовалось, что она не верит.

— Да, это мой брат, Питер ван Эффен. Старший лейтенант-детектив полиции Амстердама.

— Думаю, это для вас потрясение, — сказал ван Эффен. — Но еще большее потрясение вас ждет впереди. Я имею в виду ваших близких. Разумеется, когда они очнутся.

Все террористы еще спали. Большая часть из них уже была связана по рукам и ногам, остальных уже заканчивали связывать.

— Неплохо, очень неплохо, — похвалил ван Эффен. — А что еще вы успели сделать за это время?

— Скоро увидишь! — ответил Васко, с энтузиазмом затягивая последний узел на ногах Самуэльсона. — Через пятнадцать минут здесь будет половина служебных машин полиции Роттердама и Дордрехта.

— Из тебя получится отличный полицейский! — воскликнул ван Эффен, поворачиваясь к Кетлин. Лицо девушки было белым как мел.

— В чем дело, Кетлин?

Вместо ответа девушка сунула руку в сумочку и достала маленький пистолет с инкрустированной жемчугом ручкой.

— Вы не смеете его трогать! Вы не знаете, это мой отец!

— Я это знаю.

— Знаете? — с трудом выговорила она. — Откуда вы знаете?

— Мне сказала Жюли.

Жюли стала между пистолетом и ван Эффеном.

— Тебе сначала придется застрелить меня, правда, Кетлин? Я оттого такая смелая, что знаю — ты никогда этого не сделаешь.

Васко тихо подошел, забрал пистолет из неожиданно задрожавшей руки девушки и положил его в ее сумочку.

Ван Эффен снова спросил:

— В чем дело, Кетлин?

— Вы все равно все узнаете, — заплакала она. Васко обнял ее дрожащие плечи. Вместо того чтобы сопротивляться, девушка прижалась к его плечу.

— Мой отец англичанин. Он был полковником в королевской гвардии, но под другим именем. Его отец граф, он оставил ему большое состояние. Мои братья учились в Сандхерсте. Оба они были убиты в Северной Ирландии. Один был лейтенантом, второй — младшим лейтенантом. Моя мать убита одним изменником, прежде принадлежавшим к ИРА. С тех пор отец совершенно изменился.

— Я догадывался об этом. Его могут судить здесь, могут выдать Великобритании, — устало произнес ван Эффен. Он действительно устал. — В любом случае он будет привлечен к ответственности с учетом его состояния.

— Вы хотите сказать, что он сумасшедший? — прошептала она.

— Я не врач. Его заболевание может быть излечимым. Скажи, Мария, Ромеро или Леонардо имели отношение к убийству моей жены и детей?

— Нет, нет, я клянусь, нет! Они и мухи не обидят. Два других моих брата сейчас в 'тюрьме. Это они организовали убийство. Я точно знаю. Они жуткие люди. Я засвидетельствую это в суде. Я обещаю.

— Это значит, что им увеличат срок на пять или на десять лет.

— Я надеюсь, что они останутся в тюрьме до конца своих дней.

— Против вас с Кетлин не будет выдвинуто никаких обвинений. Пособничество — это одно, но пособничество по принуждению — это другое.

— Васко, будь добр, отпусти эту юную леди и позвони дядюшке Артуру. Расскажи ему все. Джордж, отведи этих дам в буфет или в столовую, у них здесь должно быть что-то в этом роде. Там наверняка есть еда. Если ничего не найдешь, посмотри в вертолете. Опасайся попыток самоубийства.

— Я не думаю, чтобы кто-нибудь собирался покончить жизнь самоубийством, — возразила Жюли.

— Это тебе подсказывает твоя женская интуиция, да? Может быть, ты и права. Джордж, если найдешь съестное, принеси что-нибудь сюда. Я умираю от голода.

Джордж улыбнулся и повел всех четверых девушек к выходу из зала.

Васко две минуты провел у телефона, затем повернулся к ван Эффену, закрыв рукой микрофон.

— Мне кажется, дядюшка Артур хочет перемолвиться с тобой словечком. Могу я... присоединиться к дамам?

— Ради Бога! — ван Эффен взял трубку, и в этот момент раздался вой полицейских сирен.

Полковник де Грааф не скупился на похвалы. Он поздравил лейтенанта, выражаясь исключительно в превосходных степенях.

То же самое сделал и Виеринга, который, в конце концов, снова передал трубку де Граафу.

Ван Эффен решительно заявил:

— Полковник, мне надоело быть вашей горничной и стирать за вас ваше грязное белье. Мне нужна новая должность или прибавка к жалованью. А лучше и то, и другое.

— Ты получишь и то, и другое, мой мальчик. Прибавка к жалованью будет неизбежна, когда ты займешь мое место. — Полковник покашлял. — Скажем, месяцев через шесть? Или через год?

Алистер Маклин

Пушки Острова Наварон

Глава 1

Вступление

Воскресенье. 01:00-09:00

Царапнув по ржавому гофрированному железу ангара, спичка зашипела и вспыхнула. И резкий звук, и яркое пламя нарушили покой ночи, какая бывает лишь в пустыне. Мэллори проводил взглядом спрятанный в ладонь огонек, осветивший сигарету, зажатую в зубах полковника, коротко подстриженные усы и застывшее в напряжении лицо — лицо человека, превратившегося во слух. Спичка упала в песок и погасла, придавленная подошвой.

— Уже слышу шум моторов, — проронил авиатор. — Они на подходе. Приземлятся минут через пять, не позднее. Ветра нет, будут садиться на вторую полосу. Пошли, встретим их на командном пункте. — Полковник умолк, с насмешливым интересом посмотрев на Мэллори, но без тени улыбки добавил:

— Умерьте свое любопытство, молодой человек. Нынче обстоятельства складываются для нас не слишком-то удачно. Вы получите ответ на все ваши вопросы, и, боюсь, очень скоро.

Круто повернувшись, полковник зашагал к смутно различимым на горизонте приземистым строениям.

Мэллори пожал плечами и двинулся не спеша следом, шагая в ногу с третьим офицером, рослым и плечистым. Тот шел вразвалку, словно утка. Чтобы выработать такую походку, надо прослужить на кораблях дет тридцать. Именно столько отдал флоту Дженсен. Но не походка была в нем главным. Интриги, обман, провокации и перевоплощения — вот что считал главным в жизни удачливый служака, шеф каирского отдела разведывательно-диверсионных операций капитан первого ранга британского королевского флота Дженсен, кавалер ордена «За боевые заслуги». Среди докеров портов Леванта, начиная от Александретты и кончая Александрией, он зарекомендовал себя как опасный смутьян. Имя его произносили с уважением и страхом. Участвуя в состязаниях на верблюдах, он обставлял погонщиков-бедуинов. Ни на одном восточном базаре вы не встретили бы другого столь правдоподобного нищего, выставляющего напоказ свои мерзкие язвы. Сегодня же он был самим собой — простым, грубоватым моряком, который нарядился во все белое. При свете звезд тускло мерцало золото галуна на фуражке и эполет.

Под ногами у них скрипел утрамбованный песок, потом каблуки застучали по бетону взлетно-посадочной полосы. Силуэт полковника стал едва различим. Повернувшись к Дженсену, Мэллори со вздохом спросил:

— Что это все значит, сэр? Что за спешка, что за таинственность? И при чем тут я? Вчера меня вывезли с Крита, предупредив всего за восемь часов. Обещали месячный отпуск. А на самом деле…

— Действительно, что же на самом деле? — буркнул Дженсен.

— Черта с два, а не отпуск! — с досадой ответил Мэллори.

— Даже выспаться не дали. Продержали несколько часов в штабе, зачем-то расспрашивали о моих восхождениях на вершины Южных Альп. Среди ночи подняли с постели, сказали, будто я должен встретиться с вами. Вместо этого какой-то придурок шотландец долго возил меня по пустыне, орал пьяные песни, засыпая меня идиотскими вопросами.

— Я так и думал, что это будет один из самых удачных моих розыгрышей, — самодовольно произнес Дженсен. — Мне лично прогулка очень понравилась.

— Один из ваших… — Мэллори умолк, с ужасом вспомнив все, что наговорил пожилому шотландцу, капитану с бакенбардами, сидевшему за рулем. — Страшно виноват, сэр. Никак не думал, что это вы…

— Еще бы, — живо отозвался Дженсен. — Так было задумано. Я хотел выяснить, тот ли вы человек, который мне нужен. Теперь я уверен, что тот. А с чего вы решили, что вам дадут отпуск? Часто сомневаются, что в нашей конторе люди в здравом уме, но даже нам не пришло бы в голову отправить гидроплан за младшим офицером затем лишь, чтобы тот смог развлечься в каирских борделях, — сухо закончил каперанг.

— И все же не понимаю…

— Терпение, приятель, терпение. Что тебе советовал наш почтенный полковник? Время беспредельно. Ждать, и ждать бесконечно, — вот что такое Восток.

— Вдобавок, всего четыре часа сна за трое суток, сварливо сказал Мэллори. — Прилетели!

Ослепленные светом посадочных фар, пронзивших ночной мрак, оба офицера зажмурились. Меньше чем минуту спустя грузно и неуклюже приземлился первый бомбардировщик. Пробежав по взлетно-посадочной полосе, остановился у группы встречающих.

Окрашенные в маскировочные цвета фюзеляж и хвостовое оперение изрешечены авиационными снарядами. Элероны изувечены, левый крайний мотор выведен из строя и залит маслом. Плексиглас фонаря в трещинах и пробоинах.

Внимательно осмотрев отверстия и вмятины, Дженсен покачал головой и отвернулся.

— Говорите, четыре часа спали, капитан Мэллори? переспросил он спокойно. — Повезло. Хоть столько удалось соснуть.

В ярко освещенном двумя лампами помещении командного пункта было душно и неуютно. На стенах истрепанное географические и морские карты, десятка два расшатанных стульев и некрашеный стол.

За столом восседал полковник авиации, по бокам его Мэллори и Дженсен. Дверь распахнулась. Жмурясь от непривычно яркого света, вошли члены экипажа машины, приземлившейся первой.

Шествие возглавлял черноволосый коренастый пилот. В руке шлем и летный комбинезон. На плечах защитного цвета куртки белыми буквами выведено: «Австралия». Криво усмехнувшись, он молча, не спрашивая разрешения, сел, достал пачку сигарет и чиркнул спичкой о крышку стола. Краешком глаза Мэллори взглянул на полковника. Вид у того был подавленный. Да и говорил он как-то виновато.

— Джентльмены, это командир эскадрильи Торранс.

Австралиец, — добавил полковник, словно в этом была разгадка какой-то тайны. — Он осуществлял боевой вылет к острову Навароне… Билл, джентльмены, которых ты видишь, это капитан первого ранга военно-морского флота Дженсен и капитан рейнджеров Мэллори. Их очень интересует остров Навароне. Как прошла операция?

«Навароне… Вот почему я здесь, — подумал Мэллори. Навароне. Об этом острове знает каждый, кто хоть недолго служил в Восточном Средиземноморье: мрачная, неприступная крепость неподалеку от турецкого побережья. Многочисленный гарнизон из немцев и итальянцев. Один из немногих островов Эгейского моря, который за весь период боевых действий союзникам не удалось ни блокировать, ни тем более захватить».

Растягивая слова, Торранс заговорил. Он с трудом сдерживал гнев:

— Будто в пекле побывали, сэр. Самоубийство, а не боевой вылет. — Окутанный табачным дымом, он внезапно умолк, задумчиво глядя перед собой. — И все же хотелось бы туда вернуться еще разок. На обратном пути мы толковали об этом с ребятами. Хотелось бы захватить с собой того мудака, который задумал эту операцию, и сбросить его над Навароне без парашюта.

— Так плохи наши дела, Билл?

— Дела ни к черту, сэр. Не было ни малейшего шанса.

Ей-богу, ни малейшего. Во-первых, с погодой не повезло.

Синоптики, как обычно, наврали с три бочки арестантов.

— А обещали летную погоду?

— Вот именно. Над целью сплошная облачность, — с горечью сказал Торранс. — Пришлось снизиться до четырехсот пятидесяти метров… Но даже если бы мы снизились до девятисот метров ниже уровня моря, а потом снова набрали высоту, ничего б не вышло.

Карниз целиком закрывает цель. С таким же успехом можно было бы бросать фрицам листовки с просьбой взорвать эти проклятые пушки. На 50-градусном секторе немцы сосредоточили чуть ли не половину всех зениток Южной Европы. Причем именно там, где можно хоть как-то приблизиться к цели. Расса и Конроя сбили сразу. Даже до бухты не долетели. Спастись им не удалось.

— Знаю, знаю, — угрюмо кивнул полковник, — мы их слышали. Радиосвязь была хорошей. А Макилвина сбили к северу от Александрии?

— Да. Но с ним все в порядке. Его машина была еще на плаву, когда мы пролетали, а сам он сидел в тузике. Море было спокойно, словно пруд. С ним все в порядке, — повторил Торранс.

Полковник снова кивнул. Дженсен коснулся его плеча.

— Можно потолковать с комэском?

— Конечно, каперанг. Могли бы и не спрашивать.

— Спасибо. — Взглянув на крепыша-австралийца, Дженсен чуть улыбнулся.

— Один вопрос, комэск. Вижу, вам не хочется слетать туда еще разок?

— Вы правы, черт возьми! Не хочется, — прорычал Торранс.

— И почему?

— А потому, — взорвался Торранс. — Я противник самоубийств. И еще потому, что не хочу губить напрасно хороших ребят. Потому, что я не Бог и не способен творить чудеса, решительно заключил пилот.

— Так вы утверждаете, что разбомбить их невозможно? — переспросил Дженсен. — Это страшно важно.

— А для меня важна собственная шнура. И жизни вот этих парней. — Он ткнул пальцем назад. — Это невозможно. По крайней мере, для нас, сэр, — провел он рукой по лицу. Может быть, такую работу смог бы выполнить гидроплан «дорнье», оснащенный крылатыми бомбами, управляемыми по радио, не знаю.

Зато я знаю, что наши бомбы для них что слону дробинка. Разве что нагрузить толом самолет типа «москито» и с высоты сто двадцать метров спикировать, влетев в устье пещеры, где установлены эти пушки. Вот тогда что-то получится.

— Спасибо, комэск. И всем вам спасибо. — Дженсен встал.

— Уверен, что вы сделали все, что смогли. Жаль, что не получилось… Итак, полковник?

— Прошу, джентльмены. — Кивнув очкастому офицеру из разведки, чтобы тот занял его место за столом, полковник, сопровождаемый Мэллори и Дженсеном, прошел в свой кабинет. Вот так-то, джентльмены. — Сломав сургуч на бутылке «талискера», принес стаканы. — Билл Торранс командует лучшей эскадрильей в Африке. Не раз бомбил нефтяные промыслы в Плоешти. Для него это детская забава. Только Билл Торранс мог совершить этот вылет, и если он заявляет, что подавить батарею с воздуха невозможно, то так оно и есть, каперанг.

— Теперь и я это вижу, — Дженсен хмуро разглядывал янтарное содержимое стакана. — Раньше я только предполагал…

Страшно сожалею, что десятку человек пришлось погибнуть, чтобы развеять наши сомнения… Остается один выход…

— Только один, — отозвался полковник и, подняв стакан, произнес:

— За удачу тех, кто на Керосе.

— За удачу тех, кто на Керосе, — повторил Дженсен. Лицо его оставалось угрюмым.

— Послушайте, — взмолился Мэллори, — объясните, что происходит…

— Керос, — прервал его Дженсен, — это реплика, предназначенная для тебя. Ведь мир — театр, приятель. Сейчас твой выход на сцену, — невесело усмехнулся каперанг. — Жаль, что ты пропустил два акта этой маленькой комедии, больше спать нельзя. Тебе предстоит сыграть главную роль, хочешь ты этого или нет. Итак, начали. Место действия остров Керос. Действие третье. Явление первое. На сцену выходит капитан Кейт Мэллори.

За последние десять минут никто не произнес ни слова.

Дженсен вел тяжелый штабной «хамбер» уверенно и непринужденно, как делал все, за что бы ни брался. Мэллори склонился над развернутой на коленях крупномасштабной адмиралтейской картой южного района Эгейского моря, освещенной лампочкой на доске приборов. Он изучал обведенный жирным красным карандашом район Спорадского архипелага и северной части островов Додеканес.

Потом выпрямился, передернул плечами, — в конце ноября ночью прохладно даже в Египте, — и взглянул на Дженсена.

— По-моему, я все запомнил, сэр.

— Вот и хорошо! — Дженсен смотрел вперед на вьющуюся серую ленту дороги, освещенную белыми снопами, разрезавшими мрак пустыни, которые подпрыгивали вместе с машиной на ухабах.

— Вот и хорошо, — повторил он. — А теперь взгляни на карту еще раз и представь, что ты в городе Навароне. Он на берегу овальной бухты в северной части острова. Что бы ты увидел оттуда?

— Мне незачем смотреть на карту еще раз, — улыбнулся Мэллори. — Милях в четырех к востоку я увидел бы извилистую линию турецкого берега, ориентированную на северо-запад и кончающуюся в точке севернее Навароне. Это мыс. Затем линия берега поворачивает на восток. В шестнадцати милях севернее этого мыса — он называется Демирджи, верно? — и практически в створе с ним я увидел бы остров Керос. Наконец, в шести милях западнее находится остров Майдос, первый из группы островов Лерадского архипелага. Они тянутся в северо-западном направлении миль на пятьдесят.

— На шестьдесят, — кивнул Дженсен. — У тебя отличная зрительная память, дружище. Смелости и опыта тебе не занимать, иначе не продержался бы полтора года на Крите. Ты обладаешь одним ценным качеством, о котором я скажу. — Помолчав, он прибавил. — Надеюсь, что тебе повезет. Господи, как необходимо тебе везенье.

Мэллори подождал, что еще скажет Дженсен, но тот задумался. Прошло три, пять минут, слышалось лишь шуршанье шин да приглушенный рокот мощного мотора. Наконец, по-прежнему не отрывая глаз от дороги, Дженсен произнес:

— Сегодня суббота. Вернее, уже наступило воскресенье. На острове Керос тысяча двести человек. Тысяча двести британских солдат, которых через неделю убьют, ранят или возьмут в плен.

Большей частью убьют. — Впервые взглянув на Мэллори, Дженсен усмехнулся. — Каково? В ваших руках жизнь тысячи с лишком человек, капитан Мэллори.

Мэллори внимательно посмотрел в бесстрастное лицо Дженсена и отвернулся, уткнувшись в карту. Тысяча двести человек на Керосе. Тысяча двести британцев, ожидающих смерти. Керос и Навароне. Керос и Навароне. Как там говорилось в стихотворении, которое он много лет назад выучил в маленьком горном селении в стороне от Куинстауна? «Чимборазо» — вот как оно называлось.

«Чимборазо и Котопакси, вы похитили сердце мое…» Керос и Навароне. В этих названиях звучит тот же призыв, то же очарование. «Керос и… Керос и…» — Он замотал головой, пытаясь сосредоточиться. Все детали мозаики мало-помалу, хотя и медленно, занимали свои места.

— Помнишь, полтора года назад, после падения Греции, немцы захватили почти весь Спорадский архипелаг. А в руках итальянцев к тому времени оказалось большинство островов Додеканес. Постепенно мы стали отвоевывать эти острова. Впереди штурмующих шли твои земляки или морские десантники. К сентябрю прошлого года мы отбили почти все крупные острова. Кроме острова Навароне. Слишком твердый орешек. Мы обошли его, высадив на соседних островах гарнизоны до батальона численностью. — Криво усмехнувшись, Дженсен продолжал:

— В это время ты прятался где-то в Белых горах в пещере, но, верно, помнишь, как отреагировали немцы?

— Решительно?

— Вот именно, — кивнул Дженсен. — Весьма решительно.

Политическое значение Турции в этом регионе трудно переоценить.

Она всегда была потенциальным партнером или государств оси Берлин — Рим — Токио, или союзников. Большинство островов расположено всего в нескольких милях от побережья Турции.

Немцам надо было восстановить доверие и рейху.

— И поэтому?

— Поэтому немцы бросили в бой все, чем располагали, парашютистов, десантников, отборные горнострелковые части, целые полчища «Юнкерсов». Говорят, для этого они сняли с итальянского фронта все пикирующие бомбардировщики. Словом, бросили все силы. За несколько недель мы потеряли больше десяти тысяч солдат и все острова, которые заняли перед этим. Кроме Кероса.

— Теперь очередь за ним?

— Да. — Щелчком Дженсен извлек две сигареты, подождал, пока Мэллори прикурит и выбросит спичку в окно, сквозь которое севернее шоссе в бледной дымке виднелось Средиземное море. Теперь немцы будут утюжить Керос. Спасти его мы не в состоянии.

В районе островов Эгейского моря немцы имеют превосходство в авиации…

— Но почему вы так уверены, что это произойдет на этой неделе?

— Дружище, в Греции полным-полно агентов союзников, вздохнул Дженсен. — Только в районе Афин и Пирея у нас их больше двухсот. Кроме того…

— Двухсот! — недоверчиво воскликнул Мэллори. — Вы сказали…

— Да, я так сказал, — улыбнулся Дженсен. — Сущие пустяки по сравнению с полчищами немецких шпионов, которые свободно расхаживают среди гостеприимных жителей Каира и Александрии. — Он снова стал серьезным. — Мы располагаем точной информацией. В четверг на рассвете целая армада каиков выйдет из Пирея, проскочит сквозь Циклады, просочится ночью меж островков… Любопытная ситуация! Не так ли? Днем мы не рискуем сунуться в Эгейское море, иначе нас пустят ко дну, а немцы не смеют носа показать ночью. Едва стемнеет, наши эсминцы, торпедные катера и канонерки выходят в море, но еще до рассвета эсминцы отходят на юг. Малотоннажные же суда пережидают день, прячась в бухтах островков. И все-таки мы не в состоянии помешать фрицам атаковать Керос. Немцы высадят десант в субботу или воскресенье. Нанесут одновременный удар с моря и с воздуха.

Десятки «юнкерсов-52» на аэродромах близ Афин ждут сигнала.

Гарнизон Кероса не продержится и двух суток, — без тени сомнения заключил Дженсен.

И Мэллори поверил ему. С минуту разглядывал он матовый блеск моря, мириады звезд, мерцающих над темной его гладью.

Затем резко повернулся к Дженсену:

— Но у нас же есть флот, сэр! Почему бы не эвакуировать гарнизон на кораблях? Ведь флот…

— Флот! — саркастически перебил его Дженсен. — У флота кишка тонка. Район Эгейского моря сидит у него в печенках. Ему надоело понапрасну высовываться и получать по носу. Немцы успели подбить два линкора, восемь крейсеров, четыре из них потопили. Это не считая дюжины эсминцев… А о мелких судах и говорить нечего. Ради чего? Чтобы наше командование могло играть со своими берлинскими коллегами в кошки-мышки? Игра доставляет огромное удовольствие всем. Всем, кроме тысячи моряков, которых потопили в той игре, кроме десяти тысяч томми, индусов, новозеландцев и австралийцев, которые страдали и умирали на этих островах, так и не поняв, ради чего они гибнут.

Пальцы Дженсена, сжимавшие баранку, побелели, лицо прорезали горькие складки. Мэллори был потрясен неожиданной вспышкой ярости, так не вязавшейся с характером Дженсена… А может, именно здесь-то и проявился его характер? Может, Дженсен совсем не таков, каким кажется со стороны?

— Вы сказали, на Керосе тысяча двести человек, сэр? спросил Мэллори.

— Да. Тысяча двести человек. — Дженсен мельком взглянул на него и отвернулся. — Ты прав, приятель. Конечно, прав. Я совсем потерял голову. Конечно, мы их не бросим. Флот в лепешку разобьется. Подумаешь, еще два-три эсминца накроются. Прости, дружище, я снова за свое. А теперь слушай. Слушай внимательно.

Эвакуировать их придется ночью. Днем у нас ни одного шанса: две, а то и три сотни пикировщиков только и ждут появления британского эсминца. Эвакуировать придется именно на них.

Транспорты и тендеры в два раза тихоходнее. До северных островов Лерадского архипелага им не добраться: не успеют вернуться к рассвету на базу. Расстояние слишком велико.

— Но ведь Лерады растянулись длинной цепочной, возразил Мэллори. — Разве эсминцы прорвутся?

— Между островами? Это исключено. — Дженсен покачал головой. — Проливы сплошь заминированы. И на тузике не пройти.

— А проход между Майдосом и Навароне? Он тоже заминирован?

— Нет. Он чист. Там глубины слишком большие. Якорные мины не поставить.

— Тогда здесь и нужно идти, сэр! Ведь с другой стороны турецкие территориальные воды…

— Мы бы вошли в турецкие воды хоть завтра, средь бела дня, будь от этого прок, — устало сказал Дженсен. — При прочих равных условиях мы пойдем западным проливом. Он и безопасней, и путь короче, и международных осложнений избежим.

— Что значит «при прочих равных условиях»?

— Я имею в виду пушки крепости Навароне. — Дженсен долго молчал, потом повторил медленно, бесстрастно, как повторяют имя старинного и грозного врага:

— Пушки крепости Навароне. В них вся суть. Они прикрывают с севера входы в оба пролива. Если бы нам удалось подавить эти пушки, то этой же ночью сняли бы с Кероса гарнизон.

Мэллори не проронил ни слова, поняв, что услышит главное.

— Это не обычные пушки, — неторопливо продолжал Дженсен.

— Артиллеристы считают, что калибр их, самое малое, девять дюймов. Думаю, это двухсотдесятимиллиметровые гаубицы. Наши солдаты на итальянском фронте боятся их больше всего на свете.

Скорость снарядов невелика, зато ложатся они точно. Как бы то ни было, — добавил он мрачно, — «Сибарис» потопили за каких-то пять минут.

— «Сибарис»? Я что-то слышал…

— Крейсер с восьмидюймовыми орудиями главного калибра. Мы послали его месяца четыре тому назад подразнить фрицев. Думали, будет что-то вроде увеселительной прогулки. Но немцы отправили корабль на дно. Спаслось всего семнадцать человек.

— Господи! — воскликнул потрясенный Мэллори. — Я и не знал.

— Два месяца назад мы предприняли широкомасштабную десантную операцию, — продолжал Дженсен, не обратив внимания на слова Мэллори. — Участвовали коммандос, морские десантники, корабли Джеллико. У немцев было небольшое преимущество: Навароне окружен скалами, — но ведь в атаке участвовали отборные войска, возможно, лучшие в мире. — После паузы Дженсен добавил:

— Их изрешетили. Почти все были уничтожены. В течение последних десяти дней мы дважды сбрасывали на парашютах подрывников, ребят из спецотрядов. Они попросту исчезли, пожал недоуменно плечами Дженсен.

— И неизвестно, что с ними?

— Неизвестно. Нынче ночью была предпринята отчаянная попытка отыграться. И чем дело кончилось? На командном пункте я помалкивал. Ведь это меня Торранс и его парни хотели сбросить на Навароне без парашюта. И я их не осуждаю. Но у меня не было иного выхода.

Громадный «хамбер» начал сбавлять скорость, бесшумно катя мимо скособоченных лачуг и домишек западного предместья Александрии. Впереди на свинцовом небе появилась светлая полоска.

— Вряд ли из меня получится парашютист, — с сомнением сказал Мэллори. — По правде говоря, парашюта я и в глаза не видел.

— Не переживай, — заметил Дженсен. — Парашют не понадобится. Способ, каким ты попадешь на Навароне, будет много труднее.

— Но почему выбрали именно меня, сэр? — спросил Мэллори.

Он ждал, что скажет Дженсен еще, но тот молчал, наблюдая за дорогой, испещренной воронками.

— Струсил? — усмехнулся Дженсен и круто повернул руль, чтобы объехать глубокую яму, затем снова выправил машину.

— Конечно, струсил. Вы таких страстей наговорили, сэр, что любой струсит. Но я имел в виду другое.

— Я так и понял. У меня с чувством юмора плохо. Почему именно ты? Да потому, что у тебя для этого все данные, дружище.

Ты первоклассный подрывник, умелый организатор. Проведя полтора года на Крите, ты не получил ни одной царапины. Это убедительное подтверждение, что ты способен выжить на захваченной противником территории. Узнав, каким досье на тебя я располагаю, ты бы очень удивился, — фыркнул Дженсен.

— Нет, я бы не удивился, — раздраженно ответил Мэллори, — но я знаю, по крайней мере, трех офицеров, данные которых не хуже моих.

— Конечно, есть и другие, — согласился Дженсен. — Но другого Кейта Мэллори не найти. Кейт Мэллори! — с пафосом воскликнул каперанг. — Кто не слыхал о Кейте Мэллори в старые добрые времена! Лучший альпинист, самый знаменитый скалолаз, когда-либо рождавшийся в Новой Зеландии, а значит, и во всем мире. Человек-муха, покоритель неприступных вершин, которому подвластны отвесные утесы и бездонные пропасти. Все южное побережье острова Навароне, — жизнерадостно произнес Дженсен, — представляет собой сплошной утес. Там негде ни зацепиться рукой, ни упереться ногой.

— Понятно, — пробормотал Мэллори. — Вот какой способ вы имели в виду.

— Совершенно верно, — подтвердил Дженсен, — ты и твоя группа туда отправитесь. Их четверо. Все как на подбор. Веселые скалолазы Кейта Мэллори! Каждый — знаток своего дела. Завтра ты с ними познакомишься. Вернее, сегодня днем.

Минут десять ехали молча. От доков повернули направо; проехав, трясясь по булыжной мостовой, Рю-Сер, свернули на площадь Мохаммеда Али. Миновав фондовую биржу, спустились по улице Шериф-паши. Рассвело, и Мэллори отчетливо видел лицо водителя.

— Куда это мы, сэр?

— Мы должны повидаться с единственным человеком на Среднем Востоке, который может вам чем-нибудь помочь. Это месье Эжен Влакос с острова Навароне.

— Вы храбрец, капитан Мэллори, — нервно крутил тонкие концы длинных черных усов Эжен Влакос. — Храбрец и, я бы прибавил, глупец. Но разве можно называть человека глупцом, если он всего лишь выполняет приказ? — Оторвав взор от карты, расстеленной на столе, грек взглянул в бесстрастное лицо Дженсена. — Неужели нет иного выхода, каперанг? — взмолился он.

— Мы испробовали другие способы, но у нас ничего не получилось. Остался лишь этот, сэр.

— Выходит, теперь его черед?

— На острове Керос больше тысячи солдат, сэр.

Влакос молча кивнул и улыбнулся Мэллори.

— Он называет меня сэром. Меня, бедного грека, владельца гостиницы, каперанг британского королевского флота Дженсен называет сэром. Старику это льстит. — Некоторое время он молчал, уставясь в пространство. Но затем на усталом, морщинистом лице ожили выцветшие глаза. — Да, теперь я старик, капитан Мэллори. Теперь я бедный и грустный старик. Но я не всегда был таким. Когда-то я был помоложе, был богат и счастлив. Некогда я владел землей. У меня был надел в сто квадратных миль в самой прекрасной стране, которую даровал господь Бог людям, чтобы те любовались ею. До чего же я любил эту землю! — Засмеявшись, старик провел рукой по густым, с проседью, волосам. — Конечно, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Я свою землю называю прекрасной, а каперанг Дженсен назвал ее «чертовой скалой». — Он улыбнулся, заметив смущение Дженсена. — Но мы оба зовем эту землю остров Навароне.

Пораженный Мэллори посмотрел на Дженсена. Тот кивнул.

— Семейство Влакосов владело островом в течение многих веков. Восемнадцать месяцев назад нам пришлось спешно вывезти месье Влакоса. Немцам не по душе пришлось его «сотрудничество».

— Да, мы были на волоске от гибели, — кивнул Влакос, немцы уже приготовили мне и двум моим сыновьям местечко в каземате. Но довольно о семействе Влакосов. Просто я хочу, чтобы вы знали, молодой человек, что я прожил на Навароне сорок лет и почти четыре дня составлял эту карту, — он указал на стол. — Можете положиться на мою информацию и на сведения, приведенные в карте. Конечно, многое изменилось, но есть такие детали, которые остаются прежними. Горы, заливы, перевалы, пещеры, дороги, дома и, самое главное, сама крепость. Все это осталось таким, каким было несколько веков назад, капитан Мэллори.

— Понимаю, сэр, — аккуратно сложив карту, Мэллори засунул ее под китель. — Большое спасибо.

— Это все, чем я располагаю. — Влакос побарабанил пальцами по столу и взглянул на новозеландца. — По словам каперанга Дженсена, ваши товарищи свободно говорят по-гречески, вы наденете платье греческих крестьян и получите фальшивые документы. Это хорошо. Словом, будете действовать на свой страх и риск.

Помолчав, он озабоченно прибавил:

— Очень прошу вас, ни в коем случае не прибегайте к помощи жителей Навароне. Немцы беспощадны. Если они узнают, что кто-то вам помог, то уничтожат не только этого человека, но и всех жителей деревни: мужчин, женщин, детей. Такое уже было. И может произойти снова.

— На Крите такое случалось, — согласился капитан. — Сам тому свидетель.

— Вот именно, — кивнул Влакос. — А жители острова не имеют опыта партизанской борьбы. Где им было его набраться? У нас на острове немцы следят за каждым шагом его обитателей.

— Обещаю, сэр… — начал Мэллори.

— Погодите, — поднял руку Влакос. — Если вы окажетесь в безвыходном положении, можете обратиться к двум людям. На деревенской площади Маргариты, что у входа в долину, милях в трех к югу от крепости, под первым платаном вы встретите человека по имени Лука. Лука много лет был моим экономом. Он уже помогал британцам, каперанг это подтвердит. Ему можете доверить даже собственную жизнь. У него есть друг Панаис. Он тоже не раз был полезен.

— Благодарю вас, сэр. Я запомню: Лука и Панаис, деревня Маргарита, первый платан на площади.

— Больше ни к кому не обращайтесь, капитан. Только к Луке и Панаису, только к ним двоим, — повторил Влакос с мольбой в голосе.

— Даю слово, сэр. Чем меньше людей нас увидит, тем лучше и для нас, и для ваших земляков. — Мэллори удивился озабоченности старика.

— Надеюсь, — тяжело вздохнул Влакос. Новозеландец поднялся и протянул руку.

— Вы зря беспокоитесь, сэр. Никто не увидит нас, и мы никого не увидим, — уверенно заявил Мэллори. — Нас интересует только одно — пушки.

— Да, пушки… Эти ужасные пушки. — Влакос покачал головой. — А что, если…

— Пожалуйста, не надо… Все будет в порядке, — успокоил старика капитан.

— Помоги вам господь! Жаль, что не смогу сопровождать вас.

Глава 2

В воскресенье ночью. 19:00-02:00

— Кофе, сэр?

Мэллори зашевелился, застонал и очнулся от тяжелого сна.

Откинувшись на жесткую спинку кресла, он сварливо пробурчал: Интересно, когда в авиации появятся мягкие кресла вместо этих чудовищных сооружений? — Окончательно проснувшись, капитан машинально взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Еще только семь! Выходит, он спал каких-то два часа. Дали бы еще вздремнуть!

— Кофе, сэр? — терпеливо повторил молодой воздушный стрелок, державший в руках крышку от ящика из-под боеприпасов, на которой стояли чашки кофе.

— Извини, дружок. — Выпрямившись, Мэллори, взял в руки чашку, одобрительно понюхал ароматный напиток. — Спасибо. Пахнет, как натуральный кофе.

— Натуральный и есть, сэр, — гордо улыбнулся стрелок. У нас на камбузе и кофеварка имеется.

— Кофеварка! — удивился Мэллори. — Хорошо устроились авиаторы. Тяготы военного времени вам нипочем! — Откинувшись на спинку кресла, он вдохнул аромат кофе. Но тут же вскочил, ошпарив колени горячей жидкостью, и посмотрел в иллюминатор.

Взглянув на стрелка, он показал вниз, на горный ландшафт. — В чем дело, черт побери? Мы должны прилететь через два часа после наступления темноты… А ведь едва зашло солнце. Что, пилот рехнулся?..

— Это Кипр, сэр, — улыбнулся воздушный стрелок. — Вот там, на горизонте, Олимп. Мы почти всегда делаем крюк и проходим над Кипром, когда летим в Кастельроссо. Чтобы нас не заметили, сэр. К тому же, так мы оказываемся в стороне от Родоса.

— Скажет тоже! Чтобы нас не заметили… — послышался протяжный американский говорок. Говоривший не сидел, а лежал в кресле. Костлявые колени задрались выше подбородка. — Черт меня побери! Чтобы не заметили! — повторил он в недоумении.

— Делаем крюк, пролетая над Кипром. Двадцать миль везут на катере из Александрии, чтобы никто не заметил с берега, как нас сажают в гидроплан. А что потом? — он с трудом приподнялся с места, взглянул в иллюминатор и снова рухнул в кресло, явно утомленный таким усилием. — А потом нас запихивают в этот летающий гроб, выкрашенный ослепительно белой краской, так что его за сто миль и слепой увидит.

— Белый цвет отражает солнечные лучи, — стал оправдываться воздушный стрелок.

— Мне солнце не мешает, сынок, — устало отозвался американец. — Жара мне по душе. А вот что не по душе, так это снаряды и пули, которые могут наделать в нас лишних дырок… Опустившись в кресло еще ниже, янки устало закрыл глаза и тотчас уснул.

Молодой стрелок восхищенно покачал головой и улыбнулся капитану.

— Какой нервный, правда, сэр? Засмеявшись, Мэллори посмотрел вслед стрелку, который исчез в кабине пилотов.

Неторопливо прихлебывая, кофе, взглянул на спящего, восхищенный его олимпийским спокойствием. Такого парня, как капрал американской армии Дасти Миллер, недавно включенный в отряд рейнджеров, хорошо иметь рядом. Новозеландец с удовлетворением оглядел и остальных. Под стать Миллеру и они. Проведя полтора года на Кипре, капитан научился безошибочно определять, подходит тот или иной солдат для действий в условиях партизанской войны. За этих он с ходу мог поручиться. Каперанг Дженсен умеет подбирать людей. Мэллори еще не был знаком с ними, но внимательно изучил подробнейшие досье на каждого. Он остался больше чем удовлетворен тем, что узнал.

Лишь Стивенс вызывал в нем тень сомнения. Мэллори посмотрел на белокурого лейтенанта, почти мальчика. Тот жадно вглядывался в землю, проплывавшую под белым крылом «сандерленда». Лейтенанта добровольческого запаса ВМС Энди Стивенса выбрали по трем причинам. Во-первых, он поведет судно, которое доставит их на остров Навароне. Во-вторых, он первоклассный альпинист, на его счету несколько сложных восхождений. В-третьих, он выпускник университета, фанатично влюбленный в эллинистику, свободно говорит на греческом и новогреческом. Перед войной он дважды проводил отпуск в Афинах, работая агентом туристского бюро. Но молод, совсем зеленый юнец. А молодость подчас опасное свойство. На Крите обстоятельство это часто становилось роковым. Воодушевление, юношеская горячность чаще всего были излишни. На этой войне не услышишь трубного зова, рева моторов; пыл и презрение к смерти тут не нужны. Здесь нужно иное: терпение, выносливость, стойкость, умение перехитрить противника — качества, редко присущие молодым. Но, похоже, этот парень сумеет быстро обучиться.

Новозеландец еще раз взглянул на Миллера. Янки давно всему научился. Дасти Миллер на белом коне, с рогом, прижатым к губам? Такое в голове не укладывается. На сэра Ланселота, рыцаря короля Артура, он ничуть не похож. С виду это человек, проживший большую жизнь и утративший все иллюзии.

Действительно, капрал Миллер прожил на свете ровно сорок лет. Уроженец Калифорнии, на три четверти ирландец, на одну четверть поляк, за последние двадцать пять лет он повидал и пережил столько, сколько хватило бы и на дюжину жизней. Работал на серебряных рудниках Невады, проходчиком туннелей в Канаде, тушил пожары на нефтепромыслах во всех странах света. Он находился в Саудовской Аравии, когда Гитлер напал на Польшу.

Кто-то из его дальних родственников по материнской линии жил в Варшаве в начале нынешнего столетия. Этого было достаточно, чтобы в Миллере вскипела ирландская кровь. Сев в первый же самолет, он улетел в Великобританию и обманным путем попал в авиацию. К неописуемому возмущению Дасти, из-за возраста его назначили башенным стрелком на бомбардировщик типа «веллингтон».

Первый боевой вылет Миллера оказался и последним. Через десять минут после взлета с аэродрома Мениди под Афинами январской ночью 1941 года отказал мотор, и в нескольких милях к северо-западу от города самолет упал на рисовое поле, что смягчило удар. Остаток зимы Дасти провел на кухне того же аэродрома Мениди, злясь на всех и вся. В начале апреля, не сказав никому ни слова, он ушел из расположения базы и направился на север, к албанской границе, где шли бои. Там он встретил немцев, двигавшихся на юг. Он впоследствии рассказывал, что добрался до порта Науплион, едва не попав под гусеницы наступавшей танковой дивизии немцев. Эвакуировали его на транспорте «Слават», транспорт потопили. Дасти Миллера подобрал эсминец «Райне», но и его потопили. На ветхом греческом каике Миллер добрался, наконец, до Александрии, твердо решив никогда больше не летать и не плавать на морских судах. Через несколько месяцев он уже служил в экспедиционном корпусе, действовавшем в тылу у немцев в Ливии.

Дасти — полная противоположность лейтенанту Стивенсу, размышлял Мэллори. Молодой, восторженный, подтянутый, вежливый, безукоризненно одетый Стивенс и поджарый, худой, жилистый, чрезвычайно выносливый, с почти патологическим отвращением к внешнему лоску Миллер. Прозвище «Дасти» — запыленный — очень подходило к нему. В отличие от Стивенса он ни разу не поднимался на горный склон. Немногие греческие слова, которые знал Дасти, вы не нашли бы ни в одном словаре. Но оба эти обстоятельства не имели никакого значения. Выбрали Миллера по одной причине. Руководителям британской разведки на Среднем Востоке он был известен как высшей пробы подрывник, находчивый и хладнокровный, умеющий аккуратно и точно работать; как лучший в Южной Европе специалист по этой части.

Сзади Миллера сидел старшина береговой службы радиосвязи ВМС Кейси Браун. Невысокий, темноволосый и плотный, он был родом с берегов реки Клайд. В мирное время Браун работал механиком-наладчиком на знаменитой верфи в Гарелохе. Не поняв, что перед ними мастер — золотые руки, сущая находка для машинного отделения любого корабля, флотские чиновники сделали его связистом. Неудача Кейси Брауна оказалась на руку Кейту Мэллори. Браун будет за механика на судне, которое должно доставить их на Навароне, и станет поддерживать связь со штабом. В послужном списке Брауна указано, что он первоклассный знаток партизанской войны, ветеран-десантник и дважды награжден за подвиги — в Эгейском море и у побережья Ливии.

Пятый и последний участник группы сидел сзади. Мэллори незачем было оборачиваться, чтобы увидеть его. Капитан знал его лучше родной матери. На Крите Андреа был его правой рукой все эти долгие восемнадцать месяцев. С крупной фигурой, громким смехом и трагическим прошлым. Они вместе ели, жили, спали в пещерах, в расщелинах скал, в заброшенных пастушьих хижинах, постоянно преследуемые немецкими дозорами и самолетами. Андреа стал его alter ego, его Doppelganger[1].

Посмотрев на Андреа, Мэллори видел себя как в зеркале. Андреа выбрали вовсе не потому, что он был греком, хорошо знал язык, обычаи и образ мыслей островитян. И даже не потому, что они с Мэллори понимали друг друга с полуслова, хотя и это имело значение. Его взяли исключительно для охраны и безопасности группы. Удивительно терпеливый, спокойный и беспощадный к врагам грек был чрезвычайно подвижен, несмотря на свой рост.

Лень и медлительность могли мгновенно смениться взрывом неистовой ярости — таков был Андреа, великолепный военный механизм. Он был их гарантией от неудач.

Мэллори снова посмотрел в иллюминатор и еле заметно кивнул, удовлетворенный. Дженсену не удалось бы набрать лучшей группы, обшарь он все Средиземноморье. Неожиданно капитан понял, что к этому-то и стремился каперанг. Ведь Миллера и Брауна отозвали в Александрию почти месяц назад. Почти тогда же на крейсер, базировавшийся на Мальту, прислали замену Стивенсу.

И если бы устройство для зарядки аккумуляторов не сорвалось в ущелье в Белых горах, если бы взмыленный посыльный с ближайшего поста радиоразведки не потерял неделю, чтобы добраться до них, преодолев пятьдесят миль по заснеженным горам, избегая встреч с немецкими дозорами, и еще пять суток, чтобы отыскать их с Андреа, оба они оказались бы в Александрии почти двумя неделями раньше. Каперанг еще больше вырос в глазах Мэллори. Дженсен умеет смотреть далеко вперед и наверняка принял нужные меры задолго до выброски обоих воздушных десантов на остров Навароне, окончившихся провалом.

В восемь часов в самолете стало совсем темно. Мэллори поднялся и вошел в кабину пилотов. Окутанный клубами табачного дыма, командир корабля пил кофе. Второй пилот, вялым жестом поприветствовав Мэллори, со скучающим видом рассматривал открывавшуюся перед ним картину.

— Добрый вечер, — с улыбкой сказал капитан. — Не помешаю?

— Милости просим, — заверил его командир корабля. Можно без стука.

— Я думал, что вы заняты… — Мэллори помолчал и, наблюдая за бездельниками, поинтересовался:

— А кто же ведет самолет?

— Джордж. Автопилот, — рукой, в которой держал чашку кофе, летчик показал на низкий черный ящик, едва различимый в полумраке. — Трудяга, ошибается реже, чем тот лентяй, который должен нести вахту… Чем-то расстроены, капитан?

— Да. Какие вам даны распоряжения на сей раз?

— Забросить твоих лбов в Кастельроссо, когда хорошенько стемнеет, — помолчав, командир добавил:

— Не понимаю. Гонять такую махину, чтобы доставить всего пять человек и двести фунтов снаряжения. Тем более в Кастельроссо. Тем более в темноте. Последний гидроплан, что летел сюда в темноте, утонул.

Подводные препятствия или что-то вроде. Спаслось всего двое.

— Знаю. Слышал об этом. Сожалею, но у меня тоже приказ. А что до остального — забудьте. Кроме шуток. Предупредите экипаж, чтобы держали язык за зубами. Они нас в глаза не видели.

— Нас уже стращали военно-полевым судом, — мрачно кивнул пилот, — можно подумать, что идет война…

— Так оно и есть… Мы оставим здесь пару ящиков.

Отправимся на берег в другой одежде. Когда вернетесь, наше барахло у вас заберут.

— Лады. Желаю вам удачи, капитан. Секреты секретами, но, сдается мне, удача вам будет нужна.

— Если так, то для начала высадите нас в собранном виде, — улыбнулся Мэллори.

— Не переживай, братишка, — уверенно сказал пилот. — Не бери в голову. Я ведь и сам нахожусь в этой этажерке.

В ушах еще звучал грохот мощных моторов «сандерленда», а уже из темноты неслышно появилась тупоносая моторная лодка и пришвартовалась к сверкающему корпусу гидроплана. Времени понапрасну не теряли. Через минуту все пятеро со своим снаряжением оказались на борту моторки, а спустя еще минуту лодка уже терлась бортом о каменный причал Кастельроссо.

Взлетели два конца, подхваченные и тотчас закрепленные ловкими руками. Вделанная а углубление в каменном причале ржавая лестница уходила к усыпанному звездами темному небу. Едва Мэллори поднялся на последнюю ступеньку, из мрака выступила чья-то фигура.

— Капитан Мэллори?

— Я. Это я.

— Армейский капитан Бриггс. Извольте приказать вашим людям подождать здесь. Вас хочет видеть полковник. — Капитан Бриггс говорил в нос и не слишком приветливо.

Мэллори, готовый вспылить, промолчал. Похоже, этот Бриггс любитель поспать и выпить. Видно, их поздний визит оторвал его от одного или обоих этих занятий. Тот еще вояка.

Оба вернулись минут через десять в сопровождении третьего.

Мэллори всмотрелся в троих, стоявших на краю пирса, и, узнав их, огляделся вокруг.

— А Миллер куда исчез? — спросил он.

— Здесь я, шеф, здесь, — простонал Миллер, сидевший, опершись спиной о массивную швартовную тумбу, и с усилием поднялся на ноги. — Отдыхал, шеф. Приходил в себя после утомительного путешествия, как бы вы выразились.

— Когда вы все придете в себя, — едко заметая Бриггс, Мэтьюз проводит вас в отведенное вам помещение. Вы остаетесь в распоряжении капитана, Мэтьюз. Приказ полковника, — произнес Бриггс тоном, который не оставлял сомнений, что приказ полковника сущий вздор. — Не забудьте, капитан, полковник сказал, у вас два часа.

— Знаю, — устало ответил Мэллори. — Полковник со мной разговаривал. Забыли? Ну, ребятки, пошли, если готовы.

— А наше снаряжение, сэр? — спросил Стивенс.

— Оставьте его здесь. Ну, Мэтьюз, показывайте дорогу.

Следом за Мэтьюзом они шли по пирсу, потом по нескончаемым выщербленным ступеням. Шли гуськом, неслышно ступая каучуковыми подошвами по камням. Поднявшись наверх, вестовой круто повернул направо. Спустившись по узкому извилистому переулку, вошли в дом, вскарабкались по скрипучей деревянной лестнице. Мэтьюз открыл первую дверь в коридоре.

— Сюда, сэр. Подожду вас у двери.

— Лучше подожди внизу, — посоветовал Мэллори. — Не обижайся, Мэтьюз, но чем меньше будешь знать, тем лучше.

Войдя за своими спутниками в помещение, Мэллори затворил дверь. Тесная, неприглядная комнатенка, окна занавешены тяжелыми, плотными портьерами. Стол, с полдюжины стульев. В дальнем углу скрипнули пружины единственной кровати. Сложив на затылке руки, капрал Миллер блаженно потянулся.

— Здорово! — восхищенно проговорил он. — Прямо номер в отеле. Совсем как дома. Правда, обстановка скудновата. — Тут он спохватился. — А где же вы собираетесь спать, ребятки?

— А мы и не собираемся спать, да и тебе не придется.

Через два часа трогаемся дальше. С кровати донесся стон.

— Хватит валяться, служивый, — безжалостно продолжал Мэллори. — Поднимайся.

Охая, Миллер сбросил ноги с кровати и внимательно посмотрел на Андреа. Рослый грек методично осматривал комнату, открывал шкафы, переворачивал картины, заглядывал за портьеры и под кровать.

— Что это он делает? — поинтересовался Миллер. — Пыль вытирает?

— Ищет подслушивающие устройства, — ответил Мэллори. Одна из причин, по которым мы с Андреа все еще живы. — Сунув руку во внутренний карман черного кителя, без эмблемы и знаков различия, достал морскую карту и план, составленный Влакосом.

Расстелил на столе. — Все сюда, поближе. Уверен, за последние две недели у вас накопилась уйма вопросов. Сейчас получите на них ответ. Надеюсь, он удовлетворит вас… Познакомьтесь, это остров Навароне.

Стрелки часов показывали ровно одиннадцать, когда Мэллори, откинувшись на спинку стула, убрал карту и план. Вопросительно посмотрев на озабоченные лица товарищей, произнес:

— Теперь, джентльмены, вы все знаете. Задача не из простых, — усмехнулся он криво. — Если бы все происходило в кино, мне следовало бы сейчас сказать: «Вопросы есть, ребята?»

Но это мы опустим, потому что ответить на них я не сумею.

Теперь вы знаете столько же, сколько и я.

— Голую скалу в четверть мили длиной и в сто двадцать два метра высотой он называет единственной брешью в немецкой обороне! — задумчиво произнес Миллер, склоняясь к жестянке с табаком, умело, одной рукой сворачивая цигарку. — Это же идиотизм, командир. Мне и на лестницу не забраться так, чтобы не упасть. — Глубоко затянувшись, он выпустил облако ядовитого дыма. — Самоубийство. Вот что это такое. Ставлю доллар против тысячи, ближе чем на пять миль нам к этим проклятым пушкам не подобраться!

— Доллар против тысячи? — взглянул на него пристально Мэллори и, помолчав, прибавил:

— А сколько вы поставите, Миллер, на ребят, оставшихся на Керосе!

— Н-да… Парни на Керосе, — кивнул головой Миллер. — О них-то я позабыл. Думал только о себе да об этой проклятой скале. — Он выжидательно посмотрел на Андреа, стоявшего по другую сторону стола. — Разве что Андреа поднимет меня наверх. Вон какой здоровяк.

Андреа промолчал. Глаза его были полузакрыты. Мысленно он, очевидно, находился за тысячу миль отсюда.

— Свяжем вас по рукам и ногам и затащим наверх, недружелюбно заметил Стивенс. — Только бы веревку найти попрочнее, — небрежно бросил юноша. И тон, и слова были шутливы, но лицо было озабоченным. Не считая Мэллори, один Стивене понимал, какая это сложная задача — подняться по отвесной незнакомой скале в полной темноте. Вопросительно взглянув на Мэллори, лейтенант спросил:

— Будем подниматься поодиночке, сэр, или же…

— Прошу прощения, — Андреа неожиданно подался вперед, продолжая говорить на хорошем английском языке, который усвоил во время продолжительного общения с Мэллори. Он торопливо нацарапал на клочке бумаги несколько слов. — Минуточку. Я составил план подъема на скалу. Вот чертеж. Как думаете, капитан, это реально?

Он протянул листок Мэллори. Тот взглянул и все понял.

Никакого чертежа не было. Крупными печатными буквами были выведены два слова: «ПРОДОЛЖАЙТЕ РАЗГОВОР».

— Понимаю, — задумчиво произнес Мэллори. — Молодчина, Андреа. Толково придумано. — Капитан поднял листок так, чтобы все видели написанное. Вскочив на ноги, неслышно, как кошка, Андреа уже двигался к двери.

— Гениально, правда ведь, капрал Миллер? — продолжал Мэллори как ни в чем не бывало. — Разом можно решить многие наши проблемы.

— Да, — выражение лица Миллера совершенно не изменилось: глаза прищурены, над кончиком самокрутки вьется дымок. По-моему, Андреа здорово придумал. И меня поднимете в собранном виде, а не по частям. — Дасти непринужденно рассмеялся, прикручивая странной формы цилиндр к стволу пистолета, словно по волшебству появившегося в его левой руке. — Только не возьму в толк, что это за странная линия и вот эта точка…

Все произошло буквально за две секунды: открыв, как бы невзначай, дверь, Андреа протянул руку и одним движением втащил в комнату отчаянно сопротивлявшегося человечка, опустил его на пол и закрыл дверь. Все было проделано бесшумно и быстро.

Смуглый остролицый левантинец в белой рубахе, не по росту синих штанах на мгновение замер, жмурясь от непривычно яркого света.

Вдруг рука его нырнула за пазуху.

— Берегись! — отрывисто крикнул Миллер, вскинув пистолет, но Мэллори взял его за руку.

— Смотри, — негромко сказал он.

Вороненое лезвие ножа, зажатое в руке, метнулось назад и молниеносно опустилось. Но случилось необъяснимое: руна с ножом замерла в воздухе, блеснувшее лезвие застыло в паре дюймов от груди Андреа. Раздался крик боли, послышался зловещий хруст костей. Сжав ладонь на кисти левантинца, гигант-грек двумя пальцами взял осторожно нож, словно родитель, оберегающий любимого, но неразумного ребенка от опасных игр. Нож повернулся, и кончик его уперся в горло левантинца. Андреа, ласково улыбаясь, смотрел в глаза шпиона, в которых застыл ужас. Миллер присвистнул и пробормотал:

— Вот это да! Верно, Андреа не впервой отмачивать такие номера.

— Не впервой, — передразнил его Мэллори. — Рассмотрим вещественное доказательство номер один, Андреа.

Андреа подвел задержанного к столу, поближе к свету.

Похожий на хорька левантинец с искаженными от страха и боли черными глазами придерживал рукой изувеченную кисть.

— Как думаешь, Андреа, долго стоял этот тип за дверью? спросил Мэллори.

Андреа провел пятерней по густым черным вьющимся волосам, в которых пробивались седые пряди.

— Не знаю, капитан. Минут десять назад я вроде бы слышал какой-то шорох, но решил, что ошибся. Потом такой же звук услышал с минуту назад. Так что, боюсь…

— Минут десять, говоришь? — кивнул головой Мэллори и поглядел на задержанного. — Кто такой? Что делал за дверью? спросил он резко.

Ответа не последовало. Угрюмые глаза, угрюмое молчание, сменившееся воплем — Андреа дал шпиону затрещину.

— Капитан спрашивает тебя, — укоризненно сказал Андреа и снова влепил левантинцу оплеуху. — Отвечай капитану.

Неизвестный заговорил быстро, возбужденно, отчаянно жестикулируя. Андреа вздохнул и остановил словесный поток, схватил левой рукой шпиона за горло. Мэллори вопросительно посмотрел на Андреа.

— По-моему, курд или армянин, капитан. Я не знаю этого языка.

— Я тем более, — признался Мэялори. — Говоришь по-английски? — спросил он неожиданно.

Черные глаза обдали Мэллори ненавистью. Левантинец молчал.

Андреа снова треснул его.

— Говоришь по-английски? — настойчиво повторил Мэллори.

— Англиски? Англиски? — плечи и локти дернулись в традиционном жесте непонимания. — Ка англиски.

— Говорит, что не знает английского, — протянул Миллер.

— Может, не знает, а может, и знает, — бесстрастно сказал Мэллори. — Известно одно — он подслушивал, а рисковать мы не имеем права. На карту поставлено слишком много человеческих жизней. — Глаза его стали суровыми и беспощадными, в голосе зазвучал металл. — Андреа!

— Да, капитан.

— У тебя нож. Сунь ему меж лопаток, и дело с концом!

— Господи! Сэр, неужели вы… — воскликнул Стивенс и вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. Он тотчас умолк, увидев, как задержанный стремительно бросился в дальний угол и упал, подняв над головой руку. Стивенс отвернулся, заметил торжествующую улыбку на лице Андреа, понимающие улыбки на лицах Брауна и Миллера. Он почувствовал себя круглым дураком, естественно, первым нарушил молчание Миллер.

— Ай-яй! Мозет, он-таки говолит аглиски?

— Вполне возможно, — согласился Мэллори. — Кто станет подслушивать целых десять минут, если не понимает ни слова…

Крикните Мэтьюза, Браун.

Через несколько секунд в дверях появился вестовой.

— Позовите, пожалуйста, капитана Бриггса, Мэтьюз. Да поскорее. Солдат стоял в нерешительности.

— Капитан Бриггс лег спать, сэр. Приказал не будить его.

— Сердце мое обливается кровью при одной мысли, что придется нарушить покой капитана Бриггса, — ядовито произнес Мэллори. — В день он спит больше, чем я спал на прошлой неделе.

Взглянув на часы, Мэллори нахмурил черные брови, нависшие над усталыми карими глазами. — Нам нельзя терять времени. Доставьте его сюда немедленно! Понимаете? Немедленно!

Отдав честь, Мэтьюз исчез. Миллер откашлялся и пощелкал языком.

— Все гостиницы на один манер. Что в них творится…

Помню, однажды я был на конференции в Цинциннати… Мэллори устало покачал головой.

— Дались вам эти отели, капрал. Это военное учреждение, и здесь расквартированы офицеры.

Миллер хотел что-то возразить, но передумал. Янки хорошо разбирался в людях. Одних можно провести, других нет. В глубине души Миллер был убежден, что они затеяли безнадежное дело. Хотя и важное, но безнадежное дело. И все-таки не зря руководителем отряда назначили этого решительного загорелого новозеландца.

Минут пять все молчали. Когда дверь распахнулась и появился капитан Бриггс, все подняли глаза. Без головного убора, с шелковые шарфом на шее вместо воротничка и галстука. Белый шарф странно оттенял толстую шею и красное лицо. Впервые увидев Бриггса у полковника, Мэллори отметил, что у него высокое кровяное давление и еще более высокий жизненный уровень. А багрово-красный оттенок лица — это, по-видимому, симптом гнева, направленного не по адресу, решил он. Так оно и оказалось.

— Слишком много вы себе позволяете, напитан Мэллори, сердито прогудел гнусавый голос. — Я вам не шестерка! У меня был тяжелый день, и я…

— Сохраните это для мемуаров и взгляните на того типа в углу, — оборвал его Мэллори.

Бриггс побагровел еще больше, шагнул в комнату, гневно сжимая кулаки, но, увидев в углу скрюченную бесформенную фигуру, застыл на месте.

— Господи, Николаи! — воскликнул он.

— Вы знаете его. — Слова эти прозвучали утверждением, а не вопросом.

— Конечно, знаю, — фыркнул Бриггс. — Кто его не знает?

Это Николаи, бой из прачечной.

— Бой из прачечной? Шнырять ночью по коридорам и подслушивать у двери входит в его обязанности?

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал, — ответил Мэллори. — Он подслушивал.

Мы застали его за этим занятием.

— Николаи? Не верю!

— Не забывайся, мистер, — прорычал Миллер. — Знаешь, кого ты называешь лжецом? Мы все это видели.

Бриггс как зачарованный смотрел в черное дуло нацеленного на него пистолета и, проглотив слюну, поспешно отодвинулся.

— Ну и что из того, что подслушивал? — натянуто улыбнулся Бриггс. — Николаи ни слова не говорит по-английски.

— Может быть, и не говорит, — сухо проговорил Мэллори. — Но достаточно хорошо понимает. Я не собираюсь всю ночь обсуждать этот вопрос, да и времени на это нет. Попрошу арестовать этого типа и поместить в одиночную камеру, чтобы он ни с кем не мог общаться, по крайней мере в течение следующей недели. Это крайне важно. Шпион он или просто любопытный, не знаю, но известно ему стало многое. Затем вы вправе распорядиться им по своему усмотрению. Мой совет выгнать его из Кастельроссо.

— Ваш совет? Вот оно что! — Бриггс обрел прежний цвет лица, а с ним и самоуверенность. — А кто вы такой, чтобы мне советовать или приказывать, капитан Мэллори, черт бы вас набрал? — он сделал упор на слове «капитан».

— Тогда прошу вас об услуге, — устало произнес новозеландец. — Я не могу объяснить, но это чрезвычайно важно. На карту поставлена жизнь многих сотен людей.

— Многих сотен!.. Не надо устраивать мне тут мелодрамы! — насмешливо произнес Бриггс. — Приберегите эти фразы для ваших мемуаров рыцаря плаща и кинжала, капитан Мэллори.

Тот встал и, обогнув стол, вплотную подошел к Бриггсу.

Карие глаза его смотрели холодно и спокойно.

— Я мог бы доложить полковнику. Но я не хочу скандалить.

Вы сделаете все именно так, как я вам сказал. Иначе я отправлюсь в штаб базы, свяжусь по радиотелефону с Каиром, и тогда, клянусь, на первом же корабле вас отправят в Англию, на верхней палубе, причем рядовым.

Последняя фраза эхом прокатилась по комнате. Атмосфера были напряжена до предела. Но в следующую минуту напряжение спало так же внезапно, как и возникло. У Бриггса, понявшего, что проиграл, лицо покрылось красными и белыми пятками.

— Ну ладно, ладно, к чему эти дурацкие угрозы. Пусть будет по-вашему, — попытался он скрыть, насколько уязвлен. Мэтьюз, вызовите часового.

Оснащенный мощными авиационными моторами торпедный катер шел средним ходом. Он то зарывался носом, то вновь взлетал на волну, которая шла с вест-норд-веста. В сотый раз за ночь Мэллори посмотрел на часы.

— Не укладываемся в расписание, сэр? — спросим Стивенс.

Капитан кивнул.

— Нам следовало отплыть сразу после посадки «сандерленда». Но произошла какая-то заминка.

— Держу пари на пять фунтов, что отказал мотор, проворчал Браун. Акцент выдавал в нем шотландца.

— Совершенно верно, — удивился Мэллори. — А как вы узнали?

— Беда с этими проклятыми двигателями, — буркнул Браун.

— Они у торпедных катеров своенравны. Как киноартистки.

В тесной каюте наступила тишина, нарушаемая звоном стаканов: традиции флотского гостеприимства живучи.

— Раз мы опаздываем, почему командир не гонит во всю прыть? — проговорил, наконец, Миллер. — Говорят, будто эти корыта развивают скорость от сорока до пятидесяти узлов.

— Вы и так позеленели от качки, — бесцеремонно сказал Стивенс. — Видно, вам не доводилось ходить на торпедных катерах в непогоду.

Миллер промолчал, но, терзаемый сомнениями, обратился к Мэллори:

— Капитан!

— В чем дело? — сонно спросил новозеландец, развалившийся на узком диване. В руке он сжимал почти пустой стакан.

— Понимаю, я суюсь не в свое дело. Скажите, вы выполнили бы угрозу в адрес Бриггса.

— Действительно, это не ваше дело, — рассмеялся Мэллори. — Нет, не выполнил бы. Потому что не смог бы. Во-первых, у меня нет таких полномочий. Во-вторых, я даже не знаю, есть ли между базой Кастельроссо и Каиром связь по радиотелефону.

— Я так и думал, — почесал щетинистый подбородок капрал.

— А если бы он сообразил, что вы берете его на пушку? Что бы тогда сделали, шеф?

— Застрелил бы Николаи, — спокойно ответил Мэллори. Если бы и полковник меня не поддержал. Иного выхода не было.

— Я так и думал. Верно, вы так бы и поступили. Я только сейчас понял, что у нас-таки есть шанс. Все же зря вы его не шлепнули. А вместе с ним и этого господинчика. Мне не понравилось выражение лица этого Бриггса, когда вы выходили.

Подлое — это не то слово. Он готов был вас убить. Вы ж ему хвост прищемили, а для таких свистунов, как он, это самое страшное.

Мэллори не ответил. Выронив из рук стакан, он крепко спал.

Даже адский рев двигателей, развивших полные обороты, когда корабль оказался в спокойных водах Родосского пролива, не в силах был нарушить этот глубокий, как бездна, сон.

Глава 3

Понедельник. 07:00-17:00

— Дружище, в какое положение вы меня ставите? — произнес офицер, похлопывая стеком с ручкой из слоновой кости по безукоризненно отутюженным брюкам, и ткнул носком начищенного ботинка в сторону допотопного двухмачтового каика, пришвартованного кормой к еще более дряхлому деревянному причалу, на котором они стояли. — Готов со стыда сгореть.

Клиентам нашей фирмы гарантирован самый лучший товар.

Мэллори скрыл улыбку. Со своим изысканным произношением, аккуратно подстриженными усами, отлично сшитым мундиром, майор Ратлидж был так великолепен среди дикой красоты поросших лесом утесов, окружавших бухту, что казался неотъемлемой частью пейзажа. Майор был столь непринужден и величественно спокоен, что, казалось, скорее бухта, чем майор, здесь лишняя.

— Действительно, посудина видала виды, — согласился Мэллори. — И все же это именно то, что мне нужно, сэр.

— Не понимаю. Право, не понимаю. — Сердитым, но выверенным ударом стека майор сбил пролетавшую муху. — Чего я только не доставал для своих клиентов в эти последние восемь-девять месяцев: каики, моторки, яхты, рыбачьи лодки все, что угодно. Но никто еще не заказывал у меня самую ветхую, самую расшатанную посудину. Поверьте, не так-то это просто сделать, — лицо майора приняло страдальческое выражение, парни знают, что такой хлам меня обычно не интересует.

— Какие парни? — поинтересовался Мэллори.

— А там, знаете, на островах, — Ратлидж показал куда-то на северо-запад.

— Но ведь те острова заняты немцами…

— Этот тоже. Но ведь надо же где-то иметь свою штаб-квартиру, — терпеливо объяснил Ратлидж. Вдруг лицо его просветлело. — Послушайте, дружище, есть у меня кое-что на примете. Каир настаивает, чтобы я подыскал вам посудину, на которую никто не стал бы обращать внимания. Что скажете относительно немецкого торпедного катера? В отличном состоянии.

Побывал в руках только одного владельца, человека аккуратного.

В Великобритании я получил бы за него десять тысяч. Через полтора суток будет у вас. Один мой приятель в Бодруме…

— Бодрум? — переспросил Мэллори. — Бодрум? Но… но это же в Турции, не так ли?

— В Турции? Действительно. Кажется, так оно и есть, согласился Ратлидж. — Однако, сами понимаете, приятелю придется ждать, когда доставят товар, — добавил он, оправдываясь.

— Спасибо, не надо, — улыбнулся Мэллори. — Нам нужен именно этот каик. Да и ждать некогда.

— Ну, как знаете, — всплеснул руками Ратлидж. — Позову пару своих ребят, пусть погрузят вашу кладь.

— Мы лучше сами, сэр. Дело в том, что у нас особый груз…

— Хорошо, — согласился майор. — Меня зовут «Ратлидж Никаких Вопросов». Скоро отплываете? Мэллори взглянул на часы.

— Через полчаса, сэр.

— Как насчет кофе и яичницы с ветчиной? Через десять минут будет готово.

— Большое спасибо, — улыбнулся Мэллори. — Это нам подходит. — С этими словами он повернулся и медленно пошел к концу причала, с наслаждением вдыхая пахнущий травами, ударяющий в голову воздух раннего осеннего утра. Солоноватый привкус моря, пьянящее приторное благоухание жимолости, более тонкий и резкий аромат мяты, сливаясь воедино, создавали некий одурманивающий букет, непонятный и незабываемый. По обеим сторонам бухты возвышались крутые склоны, покрытые сверкающей зеленью сосен, орешника и остролиста и уходившие к болотистым лугам. Оттуда напоенный ароматами ветерок приносил едва слышный мелодичный звон колокольцев — навевающий сладкую тоску отзвук безмятежного мира, оставившего острова Эгейского моря.

Машинально покачав головой, Мэллори ускорил шаг. Спутники его по-прежнему сидели там, где незадолго до рассвета высадил их торпедный катер. Миллер, естественно, растянулся на земле, закрывшись шляпой от низких золотистых лучей восходящего солнца.

— Извиняюсь за беспокойство и все такое прочее, но через полчаса отчаливаем. Завтрак через десять минут. Давайте грузить снаряжение. — Мэллори повернулся к Брауну. — Двигатель не осмотрите?

С трудом поднявшись, Браун без всякого восторга взглянул на видавший виды, с облупившейся краской каик.

— Пожалуй, вы правы, сэр. Но если и движок в таком же состоянии, как это корыто… — Словно предчувствуя недоброе, он покачал головой и ловко спрыгнул на палубу судна.

Мэллори и Андреа последовали его примеру. Двое оставшихся на причале передавали им груз. Сначала они спрятали мешок со старой одеждой, потом продукты, примус и топливо, тяжелые альпинистские ботинки, крючья, молотки, альпенштоки, мотни веревок со стальным сердечником — все, что необходимо для подъема. Затем с большими предосторожностями погрузили рацию, взрывную машинку со старомодной ручкой. Вслед за тем оружие два «шмайсера», два «брена», маузер и кольт. Потом последовал ящик с разношерстным, но нужным содержимым: карманные фонари, зеркала, два комплекта документов и, как ни странно, несколько бутылок вина — хок, мозоль, узо, ретсима. Наконец, с особыми предосторожностями в носовой трюм положили два деревянных ящика. Один — среднего размера, выкрашенный в зеленый цвет и обитый медью. Другой — маленький и черный. В зеленом хранилась взрывчатка: тол, аматол, несколько брусков динамита. Там же были упакованы гранаты и пироксилиновые запалы, прорезиненные шланги. В один угол поместили мешок с наждачной пылью, в другой — с толченым стеклом, а также залитую сургучом бутылку с калием. Последние три предмета взяли в расчете на то, что Дасти Миллеру представится возможность проявить свой редкий талант взрывника. В черном ящике хранились одни лишь детонаторы, электрические и ударные — с гремучей ртутью, столь чуткие, что срабатывают, стоит уронить на них птичье перо.

Едва убрали под палубу последний ящик, как из машинного люка показалась голова Кейси Брауна. Он медленно осмотрел грот-мачту, возвышавшуюся над ним, так же медленно перевел взгляд на фок-мачту. С бесстрастным выражением лица взглянул на Мэллори:

— Паруса у нас есть, сэр?

— Думаю, что есть. А в чем дело?

— Боюсь, что скоро они нам понадобятся, — с горечью ответил Браун. — Вы велели взглянуть на движок. Тут не машинный отсек, а склад металлолома. Причем самый ржавый, самый большой кусок металлолома соединен с гребным валом. Старый двухцилиндровый «кельвин», мой земляк. Изготовлен тридцать лет назад, — Браун огорченно покачал головой — так может сокрушаться лишь механик с берегов Клайда, увидев, во что превратили хороший движок. — Разваливается на части уже много лет, сэр. — Вся палуба отсека усеяна деталями и запчастями.

Возле Гэллоугейта я видел свалки, которые, по сравнению с этим машинным отсеком, настоящие дворцы.

— По словам майора Ратлиджа, еще вчера каик был на ходу, — кротко проговорил Мэллори. — Поднимайтесь на берег. Завтрак готов. Напомните мне, чтобы я захватил несколько тяжелых камней, хорошо?

— Камней?! — в ужасе посмотрел на него Миллер. — Тащить камни на эту посудину? Капитан с улыбкой кивнул.

— Да ведь это проклятое корыто и так течет, как решето! — возмутился Миллер. — Зачем тебе камни?

— Скоро поймешь.

Спустя три часа Миллер понял. Рассекая зеркальную поверхность моря, каик упорно двигался на север, держась менее чем в миле от турецкого побережья. Связав в тугой узел свою форму, капрал нехотя бросил ее за борт. Под тяжестью булыжника узел тотчас пошел ко дну.

Опершись спиной о рулевую рубку, он мрачно разглядывал себя в зеркало. Если не считать лилового шарфа, обмотанного вокруг тощего живота и выгоревшего узорчатого жилета, он вырядился во все черное. Черные шнурованные штиблеты, черные шаровары, черные рубашка и куртка. Даже песочного цвета волосы были покрашены в черный цвет. Передернув плечами, Миллер отвернулся.

— Слава богу, что меня приятели не видят, — проворчал он, критически рассматривая остальных, одетых примерно так же.

— Что ж, может, я не такое уж и пугало? Послушайте, командир, а к чему весь этот маскарад?

— Я слышал, вы дважды переходили линию фронта. Один раз под видом крестьянина, другой — под видом механика. — С этими словами Мэллори опустил за борт узел с формой, в которую был завернут камень. — А теперь будете знать, как выглядят прилично одетые жители острова Навароне.

— А зачем нам надо было дважды переодеваться? Сперва в самолете, а теперь здесь?

— Ах, вот оно что! Армейская форма и белая флотская в Александрии, синяя роба а Кастельроссо, а сейчас одежда греческих крестьян? В Александрии, в Кастельроссо или на острове майора Ратлиджа могли сказаться — и наверняка были немецкие агенты. А мы пересели с моторки на гидроплан, с гидроплана на торпедный катер, с катера на каик. Следы заметали, капрал. Нам нельзя рисковать.

Миллер кивнул, посмотрел на мешок с одеждой, нахмурив брови, наклонился и, достав белый балахон, стал его разглядывать.

— Чтобы пройти через здешние кладбища, наверно, — изрек он. — Привидения будем изображать.

— Это маскировочные халаты, — объяснил Мэллори. — Чтоб на снегу нас не заметили.

— На чем?

— На снегу. Это такие белые кристаллики. На острове Навароне есть довольно высокие вершины. Возможно, придется уйти туда. Для того и халаты.

Миллер онемел от удивления. Ни слова не говоря, он растянулся на палубе, подложил под голову мешок и закрыл глаза.

Улыбнувшись, Мэллори переглянулся с Андреа.

— Хочет как следует погреться на солнце, прежде чем заняться освоением белого безмолвия… А что, это идея. Может быть, и тебе поспать? Я постою на вахте пару часов.

Пять часов каик шел курсом норд-тень-вест, параллельным побережью Турции, не приближалась к нему ближе, чем на две мили. Греясь на все еще теплом ноябрьском солнце, Мэллори сидел на носу, прижавшись к фальшборту. Он внимательно следил за небом и горизонтом. Андреа и Миллер спали на палубе. Кейси Брауна никак было не выманить из машинного отсека. Лишь изредка он высовывался из люка, чтобы подышать свежим воздухом. Но интервалы между его появлениями все увеличивались: старому «кельвину» требовалось все больше внимания. Браун регулировал систему смазки, подачу воздуха. Механик до мозга костей, он был расстроен тем, в какое состояние привели двигатель. Его клонило в сон, болела голова: через тесный люк воздух почти не проникал.

Оставшись один в рулевой рубке, зачем-то установленной на таком маленьком судне, лейтенант Энди Стивенс смотрел на проплывающий мимо них турецкий берег. Подобно Мэллори, он наблюдал за морем, переводя взгляд с побережья на карту, с карты на острова, которые постоянно перемещались относительно друг друга, ставя его в тупик. Возникая в дымке благодаря рефракции, островки словно парили в воздухе. Затем глаза штурмана устремлялись к картушке ветхого спиртового компаса, чуть покачивавшегося в изъеденном коррозией кардановом подвесе, потом — вновь к побережью. Иногда он поглядывал на небо или окидывал взором от траверза до траверза панораму горизонта. В рубке снова повесили засиженное мухами, побитое по краям зеркало, куда он старался не глядеть.

Болели предплечья, хотя его дважды сменяли на руле. Худые загорелые руки одеревенели, сжимая рассохшиеся спицы штурвала.

Юноша неоднократно пытался расслабиться, как-то уменьшить напряжение сводимых судорогой мускулов рук, но пальцы сами собой стискивали штурвал. В пересохшем рту появился солоновато-кислый привкус. Сколько он ни пил нагретую солнцем воду из кувшина, привкус и сухость во рту оставались. Он не мог также избавиться ни от тревоги, засевшей где-то выше солнечного сплетения, ни от противной дрожи в правой ноге.

Стивенсом овладел страх. Не только потому, что он еще не участвовал в боевых действиях. Сколько он себя помнил, Стивенс постоянно испытывал страх. Он и сейчас помнил все случаи, когда он испытывал страх, начиная с приготовительной школы. Все началось с того, что дома его столкнул в бассейн отец, сэр Седрик Стивенс, знаменитый исследователь и альпинист. Отец заявил, что только так сын научится плавать. Как мальчуган вырывался, как барахтался, напуганный до смерти! Вода попадала в носоглотку, желудок словно свело спазмом, вызывая непонятную жуткую боль. Глядя на него, до слез хохотали отец и два старших брата, рослые, веселые и такие же бесчувственные, как сэр Седрик. Стоило Энди вылезти из воды, они снова сталкивали его в бассейн.

Отец и братья… Так продолжалось все школьные годы.

Втроем они превратили его жизнь в сущий кошмар. Крепкие, энергичные, в постоянном общении с природой, отец и братья поклонялись культу силы и физического здоровья. Они и представить себе не могли, чтобы кто-то не получал удовольствия, прыгнув в воду с пятиметрового трамплина или перескочив на коне через высокий барьер, забравшись на острые скалы или выйдя под парусом в море во время шторма. Все эти развлечения они навязывали и ему. Часто у Энди ничего не получалось. Ни отец, ни братья не могли взять в толк, почему он избегает свирепых забав, до которых сами были охочи. Они были не жестокие, а просто грубые, недалекие люди. Поэтому у Энди к обыкновенному, естественному страху примешивалась боязнь неудачи, опасение, что у него что-то не получится, и тогда его осмеют. Будучи мальчиком чувствительным к насмешкам, он начал страшиться всего, что может вызвать насмешку. В конце концов, он стал бояться страха и в отчаянной попытке преодолеть этот двойной страх к двадцати годам стал скалолазом. При этом Энди приобрел репутацию такого смельчака, что отец и братья стали его уважать и считать ровней себе. Насмешки прекратились. Но страх не исчез, он усиливался. И однажды во время особенно сложного подъема, обуянный слепым, беспричинным страхом, он, едва не погиб. И страх этот он до сих пор успешно скрывал. Как и сейчас. Он и сейчас пытался скрыть свой страх. Энди всегда боялся неудачи, боялся не оправдать чьих-то надежд, боялся чувства страха. Но больше всего боялся, что узнают о его страхе, что кто-то заметит этот страх…

Поразительная, невероятная голубизна Эгейского моря; плавные нечеткие очертания Анатолийских гор на фоне блеклой лазури; хватающая за душу волшебная палитра голубых, лиловых, пурпурных и синих красок нагретых солнцем островов, лениво проплывающих мимо; сверкающая всеми цветами радуги рябь, пробежавшая по воде, над которой пронесся напоенный ароматами ветерок, что прилетел с зюйд-веста; мирно спящие на палубе люди, ровный и беспрестанный стук старого движка… Все это наполняло душу миром, покоем, безмятежностью, теплом и истомой.

И чувству страха, казалось, нет тут места. И весь остальной мир, и война так далеки.

Пожалуй, нет, война не так уж и далеко. Она то и дело напоминала о себе. Дважды появлялся немецкий гидроплан «арадо», покружил над каиком; следом за ним «савоя» и «фиат», отклонившись от курса, прошли вдвоем на бреющем полете и, по-видимому, удовлетворенные осмотром, исчезли. Это были итальянские машины, базирующиеся на Родосе и почти наверняка пилотируемые немецкими летчиками. После капитуляции, объявленной правительством Италии, немцы согнали своих недавних союзников в концлагеря. Утром в полумиле от них прошел крупный каик под немецким флагом, ощетинившийся пулеметами. На баке была установлена 42-миллиметровая пушка. Пополудни с оглушительным ревом мимо них пронесся быстроходный немецкий катер, да так близко, что каик едва не перевернулся. Грозя кулаками, Мэллори и Андреа почем зря ругали гогочущих матросов.

Но попыток осмотреть или задержать каик не было. И британцы, и немцы могли не колеблясь вторгнуться в нейтральные турецкие воды, но существовало молчаливое джентльменское соглашение, согласно которому суда и самолеты не осуществляли взаимных военных действий. Они вели себя словно посланцы воюющих держав, очутившиеся в столице нейтрального государства, и относились или безупречно вежливо и холодно друг к другу, или подчеркнуто не замечали присутствия противника. Однако появление судов и самолетов враждующих стран постоянно напоминало о войне.

Происходили и иные события, свидетельствующие, сколь непрочен этот кажущийся мир. Медленно двигались стрелки часов, приближая их с каждой минутой к той гигантской скале, которую надо было покорить через какие-то восемь часов. Впереди по курсу в пятидесяти милях от каика возникли очертания мрачных, словно зазубренных скал острова Навароне, повисшего над мерцающим горизонтом. Остров, чей темный силуэт выделялся на сапфирном фоне неба, казался далеким, пустынным и грозным.

В половине третьего двигатель остановился. Не было ни чиханья, ни перебоев — признаков неизбежной беды. Еще секунду назад слышалось его уверенное тарахтенье, и вдруг наступила полная и зловещая тишина. Первым к машинному отсеку бросился Мэллори.

— В чем дело, Браун? — В голосе капитана слышалась тревога. — Движок сломался?

— Не совсем так, сэр. — Браун все еще возился с двигателем, и голос его звучал глухо. — Я его просто выключил.

— Выпрямившись, он неуклюже вылез из люка, сел, свесив в отсек ноги, и стал жадно хватать ртом свежий воздух. Несмотря на загар, лицо его было очень бледным. Мэллори внимательно посмотрел на механика.

— Можно подумать, вас кто-то до смерти напугал.

— Не в этом дело, — помотал головой Браун. — Сидя в этой проклятой дыре все эти последние два или три часа, я дышал ядовитыми газами. Только сейчас понял. — Проведя по лбу рукой, он простонал. — Голова раскалывается, сэр. Закись углерода не очень-то полезна для здоровья.

— Утечка в выпускном коллекторе?

— Да. И не только это. — Он ткнул пальцем вниз. Видите вон ту водонапорную трубку? На ней шар, водоохладитель.

Трубка не толще листка бумаги. Должно быть, много часов была утечка на фланце. Минуту назад в ней вырвало огромную дырищу.

Искры, дым, пламя длиной дюймов шесть. Пришлось сразу выключить эту хреновину, сэр.

Поняв, наконец, что произошло, Мэллори кивнул.

— Что же делать? Отремонтировать сумеете, Браун?

— Это невозможно, сэр, — решительно мотнул головой механик. — Нужно заварить или запаять. Внизу, в груде хлама я приметил нужную деталь. Вся ржавая, немногим лучше той, что полетела… Но надо попробовать, сэр.

— Я помогу, — вызвался Миллер.

— Благодарю вас, капрал. Как думаете, сколько вам понадобится времени, Браун?

— Бог его знает. Часа два, может, четыре. Гайки и болты заржавели, придется срубать или отпиливать их, потом искать другие.

Мэллори промолчал, медленно повернулся и направился к Стивенсу. Оставив рулевую рубку, тот склонился над рундуком, где лежали паруса. Подняв голову, юноша вопросительно посмотрел на новозеландца.

— Доставай и ставь, — одобрительно кивнул головой Мэллори. — Брауну понадобится часа четыре на ремонт. А мы с Андреа поможем тебе, как сумеем.

Два часа спустя двигатель все еще молчал. Каик удалился на значительное расстояние от турецких территориальных вод, его несло к большому острову, находившемуся милях в восьми по курсу вест-норд-вест. Теплый ветер стал крепчать и дул с остовой, затягиваемой тучами, части горизонта. Под рейковым парусом и кливером — других парусов не нашлось, — закрепленным на фок-мачте, — приблизиться к территориальным водам оказалось невозможно. Мэллори решил идти к острову — там их будет труднее обнаружить, чем в открытом море. Озабоченно взглянув на часы, он перевел огорченный взгляд на удаляющееся турецкое побережье. И тотчас весь насторожился, вглядевшись в темную полосу моря, суши и неба на востоке.

— Андреа! Видишь?

— Вижу, капитан, — отозвался рядом Андреа. — Каик. В трех милях отсюда. Идет прямо на нас, — добавил он тихо.

— Идет на нас, — согласился капитан. — Позови Миллера и Брауна.

Когда все собрались, Мэллори не стал терять времени даром.

, — Нас задержат и будут обыскивать, — торопливо сказал он. — Если я не ошибаюсь, это тот самый каик, который попался нам утром. Не знаю, каким образом, но немцы что-то пронюхали и будут очень внимательны. Церемониться не станут, все перетормошат. Вооружены до зубов, с этими шутки плохи. Не будем играть в кошки-мышки. Или мы их — или они нас. Досмотра допустить нельзя. Сами знаете, что у нас за груз. Однако, прибавил он негромко, — бросать за борт его мы не будем.

Мэллори поспешно объяснил, как следует действовать.

Стивенс, смотревший из окна, снова ощутил пустоту в желудке, почувствовал, как отхлынула от лица кровь. Хорошо, что он в рулевой рубке: никто не заметит, как дрожит у него нога.

— Но послушайте, сэр… — произнес он дрогнувшим голосом.

— Да. В чем дело, Стивенс? — Несмотря на спешку, Мэллори умолк, увидев бледное, неподвижное лицо и пальцы, вцепившиеся в подоконник.

— Вы не посмеете это сделать, сэр! — хриплым из-за волнения голосом произнес Стивенс. Несколько секунд он беззвучно шевелил губами. Наконец, его прорвало:

— Это резня, сэр. Подлое убийство.

— Заткнись, пацан! — рявкнул Миллер.

— Хватит, капрал! — оборвал Мэллори американца. Долгим взглядом посмотрев на него, перевел холодный взор на Стивенса.

— Лейтенант, принцип успешного ведения войны состоит в том, чтобы поставить противника в невыгодные условия и не дать ему шансов на успех. Или мы убьем их, или они нас. Или они погибнут, или мы, а вместе с нами и тысяча парней на острове Керос. Неужели не ясно, лейтенант? Пусть вас не мучит совесть.

Несколько секунд Стивенс молча смотрел на капитана, сознавая, что все смотрят на него. В эту минуту он возненавидел Мэллори, готов был убить его. И внезапно понял, что ненавидит капитана за жестокую логику, заключенную в его словах.

Посмотрел на свои сжатые кулаки. Мэллори, идол каждого молодого скалолаза в довоенной Великобритании, альпинистские подвиги которого давали пищу для сенсационных газетных заголовков в 38-м и 39-м годах. Мэллори, лишь из-за неудачно сложившихся обстоятельств дважды потерпевший неудачу при попытке похитить Роммеля, лису пустыни, из его собственного штаба. Мэллори, трижды отказавшийся от повышения по службе, чтобы остаться с критянами, обожавшими его. Все эти мысли пронеслись в мозгу Энди. Подняв голову, юноша вгляделся в худощавое загорелое лицо, чувственный, словно высеченный резцом рот, густые темные брови, нависшие над карими глазами, которые могли быть и такими холодными и такими добрыми. И он устыдился, осознав, что не сможет ни понять, ни осудить Мэллори.

— Прошу прощения, сэр, — чуть улыбнулся он. — Как выразился бы капрал Миллер, я влез без очереди со своей критикой. — Посмотрев на каик, несшийся к ним с зюйд-оста, Стивенс снова почувствовал тошнотворное чувство страха, но произнес довольно твердо:

— Я вас не подведу, сэр.

— А я и не сомневался, — улыбнулся в ответ Мэллори и взглянул на Миллера и Брауна. — Приготовьте все, что надо, и положите куда следует. Не суетясь, чтобы не увидели. Они смотрят на вас в бинокли.

Повернувшись, он пошел на нос, Андреа следом за ним.

— Круто ты обошелся с юношей, — сказал без упрека и осуждения грек.

— Знаю, — пожал плечами Мэллори. — Я и сам не рад. Но так было надо.

— Пожалуй, — проговорил Андреа. — Да, но это было неприятно… Как думаешь, они пустят в ход носовые пушки?

— Вполне. Они в не стали догонять нас, не будь они уверены, что дело нечисто. Дадут предупредительный выстрел, и только. Как правило, немцы ведут себя прилично.

— Прилично? — сморщил лоб Андреа.

— Ладно, не придирайся, — улыбнулся Мэллори. — По местам. Ждите моего сигнала. Долго я вас ждать не заставлю, прибавил он сухо.

Буруны от форштевня исчезли, мощный рев дизеля сменился ровным рокотом. Немецкое судно, двигаясь по инерции, остановилось в полутора метрах от каика. Сидя на носу на ящике для рыбы, Мэллори старательно пришивал пуговицу к поношенной куртке, зажатой у него между ног. Шестеро немцев в флотской форме находились на палубе каика. Один склонился над установленным на баке на треножном станке крупнокалиберным «шпандау» со вставленной в приемник лентой. Трое расположились группой в средней части судна, у каждого наготове «шмайсер». В дверях рулевой рубки стоял командир — молодой лейтенант; волевое лицо, холодные глаза, на кителе «Железный крест». Из машинного отсека высунулась чья-то голова. Рейковый парус мешал Мэллори видеть корму, но, судя по тому, куда нацелен «шпандау», можно было заключить, что и на корме «немца» установлен пулемет.

Суровый лейтенант, поистине выкормыш «Гитлерюгенд», сложил ладони рупором:

— Спустить паруса!

Мэллори так и обмер. В ладонь ему вонзилась игла, но он не заметил этого. Лейтенант отдал команду по-английски! А Стивенс так молод, так неопытен. Он непременно попадется на удочку…

Но этого не случилось. Приоткрыв дверь рубки, юноша высунулся, приставил ладонь к уху и бессмысленно уставился вверх, карикатурно разинув рот. Изобразил этакого придурка, не понимающего, чего от него хотят. Мэллори готов был обнять его.

Не только его поступки, но и одежда и черная шевелюра соответствовали образу медлительного, недоверчивого островитянина-рыбака.

— Чего надо? — завопил Стивенс.

— Спустить паруса! Мы сейчас сойдем к вам на борт, добавил лейтенант опять по-английски.

Стивенс все так же растерянно смотрел на немца, потом недоуменный взгляд перевел на Андреа и Мэллори. Те столь же убедительно изобразили удивление.

— Виноват, не понимаю по-немецки! — пожал плечами Энди.

— А по-нашему не умеешь говорить? — произнес он на безукоризненном греческом языке. Правда, так говорят в Аттике, а не на островах Архипелага; но Мэллори был уверен, что лейтенант не заметит разницы.

— Немедленно лечь в дрейф. Мы поднимемся к вам на борт.

— Лечь в дрейф? — Возмущение было таким неподдельным, поток ругательств и проклятий столь обильным, что лейтенант на мгновение опешил. — Да кто ты такой, чтоб нам приказывать?

— Даю десять секунд, — оборвал его немецкий лейтенант.

Он успел прийти в себя и держался холодно и чопорно. — Потом откроем огонь.

Сделав вид, что готов подчиниться, Стивенс повернулся к Андреа и Мэллори.

— На то и победители, чтоб приказывать! — произнес он с горечью. — Убирай паруса!

Быстро освободили фал, закрепленный на утке. Мэллори потянул вниз кливер, сгреб его и молча присел у ящика на корточки, зная, что за ним наблюдает дюжина враждебных глаз.

Парус закрывал его колени, старая куртка — предплечья, сложенные на ляжках ног; кисти опущены, голова склонена воплощенное уныние и покорность. Под тяжестью рангоутного дерева с шумом спустился рейковый парус. Андреа ступил на него, сделал пару неуверенных шагов к носу, но остановился, опустив руки. Усилившийся стук дизеля, поворот штурвала, и немецкое судно оказалось у борта каика. Трое немцев с «шмайсерами» в руках быстро, но так, чтобы не оказаться в секторе обстрела своих крупнокалиберных пулеметов (теперь можно было видеть на корме и второй), прыгнули на палубу каика. Один из трех тут же бросился к фок-мачте и встал там, держа всю команду под прицелом. Всех, кроме Мэллори. Того опекал пулеметчик, находившийся на носу.

Мэллори невольно восхитился безупречной слаженностью и четкостью действий немецких моряков.

Подняв голову, капитан осмотрелся с чисто крестьянским равнодушием. Кейси Браун присел на корточки у машинного отсека, возясь с глушителем, лежавшим на крышке люка. В двух шагах от него устроился Дасти Миллер. Нахмурясь, он старательно вырезал из консервной банки кусок жести, видно, нужный для ремонтных работ. Кусачки он держал в левой руке, хотя не был левшой. Ни Стивенс, ни Андреа не сдвинулись с места. Часовой у фок-мачты не сводил с них глаз. Двое других неторопливо шли на корму со свободным, непринужденным видом. Им и в голову не приходило, что кто-то посмеет их ослушаться.

…Хладнокровно расстреляв пулеметчика из автомата, спрятанного в парусе, Мэллори направил «брен» на часового у фок-мачты. Тот рухнул, изрешеченный пулями. Не успел он упасть на палубу, как произошло сразу четыре события. Схватив пистолет Миллера, спрятанный под глушителем, Кейси Браун четырежды нажал на спусковой крючок, и пулеметчик, находившийся на корме, поник. Пальцы его все еще сжимали рукоятки. Смяв кусачками трехсекундный химический запал, Миллер швырнул консервную банку в машинный люк немецкого судна. Стивенс метнул в рулевую рубку гранату со взведенным взрывателем. Схватив с быстротой и точностью атакующей кобры обоих автоматчиков, Андреа изо всей силы столкнул их меж собой головами. Все пятеро бросились на палубу. Над немецким судном с грохотом взвился столб дыма, пламени и груда обломков. Вскоре эхо взрыва стихло, слышен был лишь стук «шпандау», стрелявшего вверх до тех пор, пока ленту не заело. Над Эгейским морем вновь воцарилась тишина.

Оглушенный двумя взрывами, Мэллори с трудом поднялся с палубы.

Ноги ему не повиновались. Он не представлял себе, чтобы взрыв гранаты и двух кусков тола, связанных вместе, мог причинить такие разрушения.

Немецкое судно быстро тонуло. Должно быть, самодельной бомбой, изготовленной Миллером, разворотило днище в дизельном отсеке. Средняя часть судна была в огне. Мэллори представил себе: если над кораблем поднимутся клубы черного дыма, то сюда тотчас прилетят немецкие самолеты-разведчики. Но опасения оказались напрасными. Сухое просмоленное дерево горело почти без дыма. Судно получило сильный крен. Еще несколько секунд, и оно пойдет ко дну. Мэллори успел разглядеть развороченную рулевую рубку и ужаснулся, увидев обезображенный труп лейтенанта, распятый на искореженном штурвале, — жалкое подобие того, что некогда было человеком. Из рубки их собственного каика доносились характерные икающие звуки.

Капитан понял, что и Стивенс увидел это жуткое зрелище. В утробе тонущего судна раздался глухой взрыв топливных цистерн.

Судно встало на ровный киль. Вот уже и планширь в воде, та шипит, заливая пламя. Несколько мгновений спустя каик уходит ко дну, его стройные мачты скрываются в круговороте пены и радужных пузырей воздуха. И вновь поверхность Эгейского моря стала гладкой и спокойной. Лишь обугленные доски да перевернутый шлем лениво покачивались на ней.

Мэллори заставил себя отвернуться. Осмотрел собственное судно и своих товарищей. Вскочив на ноги, точно зачарованные, Браун и Миллер смотрели туда, где был каик. Стивенс стоял у двери в рубку целый и невредимый. Но лицо его было мертвенно белым. Во время короткой стычки он вел себя молодцом, однако зрелище изувеченного лейтенанта доконало его. У Андреа рассечена щека, течет кровь. Грек с бесстрастным лицом смотрел на двух автоматчиков, лежавших у его ног. Мэллори с сочувствием поглядел на друга.

— Мертвы? — спросил он негромко. Андреа кивнул.

— Да, — угрюмо произнес он. — Я перестарался. Мэллори отвернулся. Из всех, с кем ему доводилось встречаться, Андреа более чем кто-либо был вправе ненавидеть и убивать врагов. И он их убивал. Умело и беспощадно. От его целеустремленности и добросовестности становилось жутко. Но при этом он редко не испытывал угрызений совести; он осуждал себя, считая, что человек не смеет отнимать жизнь другого человека. Он был человеколюбив. Простой, прямодушный, Андреа был не в ладах со своей совестью. Но он был честен перед собой и мудр сердцем.

Убивал он, движимый не местью и не ненавистью, не во имя идеи национализма или иных «измов», придуманных себялюбцами, глупцами и мошенниками, дабы внушить воинственные чувства и оправдать убийство миллионов молодых и неопытных людей, не сумевших понять весь ужас и бессмысленность военных действий.

Андреа убивал врагов, чтобы могли жить люди достойные.

— Кто ранен? — с деланной жизнерадостностью спросил Мэллори. — Никто? Превосходно. Надо убираться отсюда. И чем раньше, тем лучше. — Он взглянул на часы. — Почти четыре.

Пора выходить на связь с Каиром. Оставьте на пару минут свой склад металлолома, глав-старшина. Выясните, нельзя ли поймать Каир. — Посмотрев на восток, окрашенный зловещим багрянцем, он покачал головой:

— Не худо бы и прогноз погоды узнать.

Сигнал был слабый (виной тому, по мнению Брауна, были помехи: сзади по курсу сгущались грозовые тучи, обложившие чуть ли не полнеба), но достаточно уверенный. Полученная информация была настолько неожиданной, что все замолчали. Сквозь треск помех послышался голос, то усиливающийся, то исчезающий:

— Бедренец, я Ревень! Бедренец, я Ревень! — То были, соответственно, позывные Каира и группы Мэллори. — Перехожу на прием!

Браун отстукал «квитанцию». Динамик снова ожил:

— Бедренец, я Ревень! Теперь «„Икс» минус один. Повторяю, «“Икс” минус один». — У Мэллори перехватило дыхание. «Икс» обозначал субботнее утро, день нападения немцев на Керос.

Выходит, операция состоится на сутки раньше. В пятницу утром.

Остается чуть больше трех суток.

— Сообщение «“Икс” минус один» понял, — спокойно произнес Мэллори.

— Прогноз погоды для Восточной Англии, — звучал бесстрастный голос. Это означало Северные Спорады. — Сегодня вечером возможны сильные грозы и ливневые дожди. Видимость плохая. Температура понижается. В ближайшие сутки ожидается дальнейшее ее понижение. Ветер восточный до юго-восточного силой в шесть, местами в восемь баллов. Утром ослабнет до умеренного.

Поднырнув под нижнюю шкаторину наполненного ветром рейкового паруса, новозеландец медленно пошел на корму. Ну и дела! Осталось только трое суток, движок ни к черту… В довершение всего, нешуточный шторм надвигается. Он вспомнил, как бранили синоптиков летчики, но на этот раз служба погоды не ошиблась. Только слепой мог не увидеть этих огромных, похожих на грозные бастионы, туч, догонявших их судно.

— Видно, предстоит хорошая взбучка, а? — послышался сзади слегка гнусавый голос. В голосе этом звучала какая-то надежность и уверенность. Ту же уверенность внушали и блекло-голубые глаза, окруженные паутинкой морщин.

— Да, похоже на то, — согласился Мэллори.

— А что это за штука, восемь баллов, шеф?

— В баллах измеряется сила ветра, — объяснил новозеландец. — Если находишься в скорлупке, вроде нашей, и устал от жизни, при таком шторме у тебя никаких шансов выжить.

— Я так и понял, — мрачно кивнул Миллер. — А ведь клялся, что нога моя больше не ступит ни на одну посудину, будь они все неладны. — Помолчав, он со вздохом сел на крышку люка машинного отсека и ткнул большим пальцем в сторону ближайшего острова, до которого оставалось меньше трех миль. — А там не безопаснее?

— Да не очень-то. Правда, судя по карте, там есть Г-образная бухточка. В ней можно укрыться от ветра и волнения.

— Остров обитаемый?

— Вероятно.

— Немцы на нем?

— Вероятно.

Миллер невесело кивнул головой и спустился в дизельный отсек, чтобы помочь Брауну. Спустя сорок минут, уже в полумраке, заливаемом потоками холодного дождя, судно бросило якорь в бухте, стиснутой лесистыми берегами. Остров встретил их враждебно-равнодушной тишиной.

Глава 4

Вечером в понедельник. 17:00-23:00

— Великолепно! — с горечью произнес Мэллори. — Просто великолепно. «Милости прошу к нашему шалашу!», — сказал паук, обращаясь к мухе. — Охваченный тоской и отчаянием, капитан выругался. Отогнув край брезента, натянутого поверх носового люка, сквозь редеющую завесу дождя он внимательно разглядывал утес, закрывавший каик со стороны моря. Видимость значительно улучшилась: ливень кончился, моросил мелкий дождь, а разорванные поднявшимся ветром свинцово-белые облака ушли к далекому горизонту, затянутому темными тучами. Далеко на западе образовалась полоса чистого неба, освещенная огненно-красным предзакатным солнцем. Из бухты его не было видно, но золотистые нити дождя, сверкавшие в вышине, свидетельствовали о его присутствии.

Эти же золотые лучи освещали и полуразрушенную сторожевую башню на вершине утеса, возвышавшегося на тридцать метров над протокой. Лучи отражались от поверхности белого парийского мрамора, придавая ему розоватый оттенок, сверкали на пулеметных стволах, которые выглядывали из узких амбразур, прорубленных в мощных стенах. Они высвечивали свастику на флаге, развевавшемся над парапетом. При всей своей ветхости цитадель была неприступной и господствовала над местностью, надежно защищая подходы с моря и со стороны извилистой реки. Возле берега ее, напротив утеса, и бросил якорь каик.

Мэллори нехотя отвернулся и аккуратно опустил брезент. С угрюмым видом посмотрел на Андреа и Стивенса, едва различимых в полумраке рубки.

— Великолепно! — повторил новозеландец. — Гениальный стратег Мэллори. Из ста островов он нашел такой, на берегу которого находится укрепленный немецкий пост. Его-то я и выбрал. Давайте еще раз взглянем на эту карту, Стивенс. Протянув карту капитану, который стал изучать ее при тусклом свете, пробивавшемся под брезент, Энди откинулся назад и сделал глубокую затяжку. Во рту остался кислый затхлый привкус. Вновь возникло мерзкое чувство страха. Юноша неприязненно посмотрел на грузного Андреа, несколько минут назад заметившего немецкий пост. Наверняка на башне и орудия установлены, мрачно подумал молодой лейтенант. Иначе устье реки не защитить. Он вцепился рукой в ногу чуть выше колена, чтобы унять нервную дрожь.

Хорошо, что в рубке темно.

— Незачем разглядывать карту, сэр, — спокойно произнес он. — И ругаете себя напрасно. Другую защищенную якорную стоянку вы не скоро найдете. При таком ветре нам некуда было податься.

— Пожалуй, ты прав. — Сложив карту, Мэллори вернул ее лейтенанту. — Любой на нашем месте поступил бы так же.

Очевидно, бухта издавна служит укрытием. Немцам это, должно быть, известно давно. Мне следовало предвидеть, что здесь установлен пост. Но дело сделано, ничего не попишешь. Возвысив голос, он крикнул:

— Главстаршина!

— Я здесь! — послышался из машинного отсека голос Брауна.

— Как дела?

— Ничего. Начали собирать.

Мэллори кивнул, облегченно вздохнув.

— Сколько еще провозитесь? Час?

— Не больше того, сэр.

— Час… — Мэллори высунулся из люка, потом оглянулся на Стивенса и Андреа. — Тогда все в порядке. Через час снимаемся с якоря. Будет достаточно темно, чтобы немцы не заметили, и достаточно светло, чтобы выбраться из этой чертовой протоки.

— Вы считаете, сэр, они попытаются нас задержать? чересчур непринужденно спросил Стивенс. Но понял, что Мэллори заметил это.

— Вряд ли они выстроятся в шеренгу и на прощание крикнут «ура», — сухо заметил Мэллори. — Как, по-твоему, Андреа, сколько там немцев?

— Ходили двое, — подумав, ответил Андреа. — А всего их, пожалуй, трое или четверо, капитан. Пост маленький. Немцы вряд ли пошлют сюда много солдат.

— Пожалуй, ты прав, — согласился капитан. — Большинство в деревне, в семи милях к западу отсюда, если судить по карте.

Не думаю, что… — осекшись на полуслове, он прислушался.

Окрик повторился, на этот раз громче и требовательнее.

Ругая себя за то, что не поставил часового — на Крите такая халатность стоила бы ему жизни, — Мэллори откинул брезент и неторопливо выбрался на палубу. Оружия он не взял, но прихватил с собой наполовину опустошенную бутылку мозельвейна, которым их предусмотрительно снабдили.

Шатаясь, точно пьяный, он ухватился за штаг, чтобы не упасть за борт, и с вызовом посмотрел на немца, стоявшего на берегу в каком-то десятке метров от него. На ремне через плечо у того висел автомат. Не ответив, Мэллори наклонил бутылку и сделал несколько глотков.

Худощавое загорелое лицо молодого немца стало сердитым. Не обращая на него никакого внимания, рваным рукавом Мэллори вытер рот и смерил немца презрительным взглядом..

— В чем дело? — вызывающе проговорил он, растягивая слоги, как коренной островитянин. — Какого хрена тебе надо?

Заметив, как побелели пальцы, сжимавшие автомат, Мэллори решил, что перегнул палку. За себя он не опасался. Стук в машинном отсеке стих, видно, в руках у Дасти Миллера его пистолет с глушителем. Но лезть на рожон нельзя. Во всяком случае, сейчас. Ведь на сторожевой башне по крайней мере два крупнокалиберных «шпандау».

Солдат взял себя в руки. Капитан заметил, что с лица автоматчика исчезла краска гнева, взамен появилась какая-то растерянность. На это-то и рассчитывал Мэллори. Солдат решил, что у пьяницы-грека есть покровители, иначе он не стал бы говорить с ним таким тоном.

— Что за судно? — спросил солдат по-гречески, хотя и с запинкой. — Куда курс держите?

Мэллори снова наклонил бутылку и шумно зачмокал.

Оторвавшись от бутылки, уважительно посмотрел на нее.

— Что мне в вас, немцах, нравится, — доверительно и громко проговорил он, — так это то, как вы делаете вино. Бьюсь об заклад, тебе такое пить редко доводится, разве не так? А дрянь, которую изготавливают наверху, то бишь, на материке, годна разве очаг растапливать, столько в ней смолы. Помолчав, Мэллори продолжал:

— Конечно, если знаешь, к кому обратиться на островах, то тебе достанут озо. Ну а мы можем достать не только озо, но и хок да и мозельские вина.

Автоматчик брезгливо поморщился. Как большинство фронтовиков, он презирал квислингов, хотя те и помогали немцам.

Правда, в Греции таких нашлось немного.

— Я вас спрашиваю, — холодно проговорил солдат, — как называется судно и куда оно направляется?

— Каик «Ангиом». Идем в балласте на Самос, — надменно ответил Мэллори и добавил многозначительно:

— Согласно приказу.

— Чьему приказу? — спросил солдат, на которого слова эти произвели впечатление.

— Герра коменданта Вати, генерала Гребеля, доверительно сказал Мэллори. — Вы ведь знаете, кто такой герр генерал Гребель? — Мэллори понял, что попал в точку. Молва о генерале Гребеле, командовавшем воздушно-десантной дивизией, поборнике железной дисциплины, распространилась далеко за пределы Архипелага.

При этих словах солдат побледнел, но продолжал упорствовать:

— Документы есть? Вздохнув, Мэллори оглянулся через плечо:

— Андреа!

— Чего тебе? — высунулся из люка плечистый грек, слышавший весь разговор. Как и у Мэллори, в руке у него была откупоренная бутылка вина. Недовольно скривившись, Андреа сказал:

— Не видишь, я занят. — Увидев солдата, он замолчал, потом сердито спросил:

— Какого хрена надо этому заморышу?

— Документы и пропуска, которые выдал нам герр генерал.

Они в каюте.

Андреа, ворча, спустился вниз. Заведя на берег конец, преодолевая течение, они подтянули корму и протянули солдату бумаги. Предъявленные документы отличались от тех, какие, в случае нужды, они предъявят на острове Навароне. Качество их было отменное. И бумаги, и факсимиле подписи генерала Гребеля были мастерски изготовлены в конторе Дженсена.

Сложив бумаги, солдат буркнул что-то вроде «спасибо».

Совсем мальчишка, не больше девятнадцати. Славное, открытое лицо, очень худенький. Не то что громилы из «Панцер-СС», подумал с облегчением Мэллори. Такого пацана не хотелось бы убивать. Но выведать все, что можно, не мешает. Он кивнул Стивенсу, чтобы тот передал ему ящик с мозельвейном. Молодец Дженсен, ничего не упустил из виду… Ткнув пальцем в сторону сторожевой башни, капитан спросил:

— Сколько вас там?

Солдат сразу насторожился.

— Зачем вам это надо знать? — спросил он враждебно.

— Ну, что за люди? — всплеснул руками Мэллори. — Никому не верят. Думают, кругом одни враги… — Капитан умолк, потом стал продолжать:

— Неохота, чтоб всякий раз повторялась одна и та же история, — объяснил он. — Через пару деньков мы снова пойдем на Самос. А у нас есть лишний ящик мозельвейна. Генерал Гребель хорошо снабжает своих… своих помощников… Вас, верно, там припекает на солнце-то. На, по бутылке на нос.

Сколько всего надо?

Упоминание о том, что греки еще вернутся, имя грозного генерала, мысль о том, что скажут товарищи, узнав, что он отказался от столь заманчивого предложения, перевесили чашу весов. Забыв о принципиальности и бдительности, солдат нехотя ответил:

— Нас всего трое.

— Получай свои три бутылки! — весело воскликнул Мэллори.

— Следующий раз хок привезу. — Запрокинув недопитую бутылку, он произнес:

— Prosit! — И, гордый тем, что умеет изъясняться по-немецки, прибавил:

— Aufwiedersehen![2]

Солдат что-то пробормотал. Постояв в нерешительности, смущенно поглядел на бутылки, круто повернулся и неторопливо пошел вдоль берега.

— Их всего трое, — задумчиво проговорил новозеландец. Это меняет дело…

— Поздравляю, сэр! — перебил его Стивенс. В голосе его звучало восхищение. — Отличное представление!

— Отличное представление! — передразнил его, высунувшись из машинного люка, Миллер. — Я ни хрена не понял, но это было потрясно, шеф! Будь моя воля, я в вам «Оскара» присудил!

— Благодарю, но, думаю, поздравления преждевременны, пробормотал Мэллори и с озабоченным видом ткнул указательным пальцем в сторону.

Молодой немец метрах в двухстах остановился и свернул в лес. Оттуда вышел еще один солдат. Он что-то говорил, с сердитым видом показывая в сторону судна. Минуту спустя оба исчезли в тени деревьев.

— Началось! — негромко произнес Мэллори и отвернулся. Хватит глазеть. Возвращайтесь на свои места. Им покажется подозрительным, если мы не обратим внимания на эту перебранку.

Но еще хуже, если будем обсуждать ее у них на виду.

Миллер с Брауном спустились в машинный отсек, Стивенс прошел в носовую каюту. Мэллори с Андреа остались на палубе, у каждого в руке бутылка.

Дождь перестал, но усилившийся ветер гнул вершины самых высоких сосен. Однако пока утес надежно защищал каик. Не хотелось думать, каково сейчас в открытом море, но уходить придется. Если «шпандау» не помешают.

— Как думаете, что случилось, сэр? — донесся из полумрака голос Стивенса.

— Разве не ясно? — громко ответил Мэллори. — Немцев предупредили. Каким образом, не знаю. Это уже второй случай.

Дальше будет хуже. Ведь до сих пор нет известий с катера, который послали осмотреть наш каик. На мачте у него была антенна, помните?

— А с чего это они вдруг всполошились? — спросил Миллер.

— Я этого никак не возьму в толк.

— Очевидно, пост имеет связь со штабом. По радио. Или телефонную. Приказано держать ухо востро.

— Может, ихний штаб выслал против нас небольшую армию? невесело пошутил Миллер. Подумав, Мэллори решительно помотал головой.

— Ни в коем случае, — уверенно сказал он. — Сюда семь миль напрямик, а через горы и лесные тропы и все десять. Да еще в такой темноте. Они не настолько глупы, — рукой, в которой он держал бутылку, он указал в сторону башни. — Сегодня для них будет трудная ночь.

— Выходит, по нас в любую минуту могут открыть пулеметный огонь? — донесся голос Стивенса, снова звучавший ненатурально спокойно.

— Не откроют. Я в этом уверен, — вновь покачал головой Мэллори. — Даже если они подозревают нас, даже если они уверены, что мы-то и есть те самые серые страшные волки, они будут до глубины души потрясены, узнав от мальчишки, что у нас есть документы и пропуска, подписанные самим Гребелем. Им известно, с генералом шутки плохи, и к стенке может поставить.

В общем, вы поняли, о чем я. Поэтому эти парни свяжутся со штабом. Комендант такого маленького острова не посмеет задержать людей, которые могут оказаться агентами самого герра генерала. Как он в таком случае поступит? Пошлет шифровку в Вати, что на Самосе, и будет кусать ногти в ожидании ответа.

Генерал сообщит, что в глаза нас не видел, и спросит, почему нас не расстреляли к чертовой матери. — Взглянув на светящийся циферблат, Мэллори добавил:

— У нас в распоряжении по крайней мере полчаса.

— А нам что делать? Доставать бумагу и писать завещание? — покосился на него Миллер. — Так не пойдет, шеф. Надо что-то предпринять.

— Не беспокойтесь, капрал, — улыбнулся Мэллори. Что-нибудь предпримем. Затеем пикничок на палубе.

В вечерней тишине затихли последние слова «Лили Марлен», которую горланили пятеро. Это был изуродованный при переводе на новогреческий вариант, уже третья их песня. Орали во всю глотку, чтобы обрывки песен услышали часовые на башне, откуда дул ветер. Притоптывали ногами и размахивали бутылками они вполне убедительно. Только слепой и глухой не поймет этого.

Мэллори мысленно улыбнулся, представив себе полную растерянность немцев, сидящих на башне. Так не ведут себя вражеские лазутчики. Особенно те, кто знает, что их вот-вот накроют.

Поднеся ко рту бутылку, Мэллори делал вид, что пьет, потом поставил ее на палубу и медленным взглядом обвел сидевших на корточках Миллера, Брауна, Стивенса. Андреа с ними не было.

Мэллори знал, что Андреа сидит, согнувшись в три погибели в рулевой рубке с мешком из прорезиненной ткани за плечами, в нем гранаты и револьвер.

— Начали, — решительно произнес Мэллори. — Теперь и у тебя есть возможность отличиться. Надо вжиться в роль. — С этими словами он, набычась, ткнул Миллера в грудь и заорал.

Миллер ткнул того в ответ. С минуту оба сидели, отчаянно жестикулируя и осыпая друг друга бранью, подумал бы всякий со стороны. В следующее мгновение Миллер поднялся на ноги, покачиваясь, как пьяный, и занес над капитаном кулак.

Новозеландец вскочил, и оба принялись инсценировать потасовку.

Янки нанес боковой удар, Мэллори грохнулся о рулевую рубку.

— Пора, Андреа, — не оглядываясь, произнес он негромко.

— Осталось пять секунд, удачи тебе. — Вскочив, капитан схватил бутылку и с размаху опустил ее, целясь в Миллера.

Капрал увернулся и что есть силы пнул новозеландца. Тот завопил от боли, ударившись голенями о планширь, постоял мгновение, отчаянно размахивая руками, словно хватаясь за воздух, и бултыхнулся в реку. С полминуты продолжалась суматоха, слышен был шум и гам. За это время Андреа надо было доплыть под водой до излучины реки. Мэллори бил ногами по воде, пытаясь забраться на борт. Схватив отпорный крюк, Миллер норовил огреть капитана по голове, его товарищи, вцепившись в капрала, повалили его на палубу и помогли Мэллори выбраться из воды. А уже в следующее мгновение, как ведется исстари, оба недавних противника сидели, обнявшись, на крышке люка и распивали только что откупоренную бутылку.

— Превосходно, — с одобрением отозвался Мэллори. Капрал Миллер заработал своего «Оскара».

Американец промолчал, угрюмо разглядывая бутылку в своей руке.

— Не по душе мне это, шеф, — проговорил он, наконец, с несчастным видом. — Надо было отпустить меня с Андреа. Он один против трех. А фрицы на чеку. — Укоризненно посмотрев на Мэллори, янки добавил:

— Вы ж сами говорили, что операция чертовски важная!

— Так оно и есть, — согласился новозеландец. Потому-то я и не послал с ним ни вас, никого другого. Мы бы ему только помешали. Ты еще не знаешь Андреа, Дасти. — Эта неожиданная дружеская фамильярность капитана обрадовала американца. — Никто из вас его не знает. А я знаю. — Показав на четкие очертания сторожевой башни на фоне вечернего неба, Мэллори продолжал:

— На первый взгляд это веселый, добродушный толстяк. — Помолчав, капитан заговорил вновь. — Он уже карабкается по склону, словно кошка. Самая крупная и опасная кошка из всех, каких вам доводилось видеть. Если немцы не окажут сопротивления, он их не тронет. Он никого не станет убивать напрасно. И все равно у меня такое чувство, словно я приговорил этих троих несчастных к электрическому стулу и сейчас включу рубильник.

— И давно вы его знаете, шеф? — спросил потрясенный Миллер.

— Давно. Андреа служил в регулярной армии, участвовал в албанской войне. Совершал вылазки со своим отрядом, наводя ужас на итальянских солдат из дивизии «Тосканские волки». Я слышал много рассказов о его подвигах — не от самого Андреа. Хотя рассказы эти невероятны, они правдивы. Мы с ним познакомились позднее, когда пытались удержать Сервийский перевал. Тогда я был всего-навсего связным офицером при штабе бригады, скомплектованной из новозеландцев и австралийцев. Что же касается Андреа… — Для пущего эффекта Мэллори сделал паузу.

— Андреа был подполковником девятнадцатой моторизованной дивизии греческой армии.

— Кем? — удивленно спросил Дасти Миллер. Стивенс и Браун недоверчиво посмотрели на капитана.

— Подполковником. Обошел меня по служебной лестнице. Испытующе посмотрев на товарищей, Мэллори улыбнулся. — Теперь Андреа предстает в ином свете, не так ли?

Подчиненные его молча кивнули. Вот-то на! Добродушный простак Андреа, оказывается, важный чин. Теперь многое стало понятным в Андреа — и его спокойствие, его твердость и решительность в поступках и прежде всего полнейшее к нему доверие со стороны Мэллори, когда приходилось с ним советоваться. Миллер вспомнил, что капитан ни разу не отдавал греку приказаний, а ведь, когда нужно применить власть, новозеландец делал это.

— После сражения на перевале вся жизнь у Андреа пошла наперекосяк. Андреа узнал, что Триккалу, провинциальный городок, где жили его жена и трое дочерей, «юнкерсы» и «хейнкели» сровняли с землей. Он приехал домой, но выяснилось, что бомба замедленного действия угодила в садик перед самыми окнами, на оставив от дома камня на камне.

Закурив сигарету, сквозь клубы табачного дыма взглянул на очертания башни. Помолчав, заговорил вновь.

— Единственно, кого он встретил, это свояка Грегориоса.

От Грегориоса он узнал о зверствах болгар во Фракии и Македонии. Там жили его родители. Они оба переоделись в немецкую форму — догадываетесь, как он ее раздобыл, захватили немецкий грузовик и поехали в Протосами. — Сигарета в руке Мэллори внезапно сломалась, и он щелчком выбросил ее за борт. Жест этот удивил Миллера: суровому новозеландцу чуждо было проявление чувств. Но в следующую минуту Мэлдори спокойно продолжал:

— Они приехали к концу дня печально знаменитой протосамской резни. Грегориос рассказывал мне, как переодетый в немецкую форму Андреа с улыбкой наблюдал, как девять или десять болгарских солдат сталкивали греков в реку, связав их попарно.

Первыми сбросили его отца и мачеху. Оба были уже мертвы.

— Господи Боже! — воскликнул Миллер, утратив свое обычное спокойствие. — Такого не может быть!

— Ты ничего еще не знаешь, — оборвал его Мэллори. Сотни греков в Македонии погибли таким образом. Большей частью их топили живьем. Тот, кто не представляет себе, как греки ненавидят болгар, не ведает, что такое ненависть… Распив с солдатами пару бутылок вина, Андреа узнал, что именно они днем убили его родителей; те вздумали оказать сопротивление. С наступлением сумерек он пробрался в железный ангар, где солдаты разместились на ночлег. Кроме ножа, у Андреа ничего не было.

Оставленному у дверей часовому он свернул шею. Проникнув внутрь, запер дверь и разбил керосиновую лампу. Грегориос не знает, что там произошло, но спустя несколько минут Андреа вышел из сарая в крови с головы до ног. Никто и пикнуть не успел.

Мэллори снова замолчал. Слушатели не проронили ни слова.

Ежась словно от холода, плотнее запахнулся в потертую куртку Стивенс. Закурив еще одну сигарету, капитан кивнул в сторону сторожевой башни.

— Теперь понятно, почему мы бы ему только мешали?

— Пожалуй, что так, — согласился янки. — Неужто такое бывает? Не мог же он всех порешить, шеф!

— Всех, — оборвал его Мэллори. — Потом сколотил отряд.

Тот превратил в сущий ад жизнь болгарским гарнизонам во Фракии.

Одно время в Родопских горах его отряд преследовала целая дивизия. В конце концов его предали. Андреа, Грегориоса и еще четверых отправили в Ставрос, чтобы оттуда доставить их в Салоники и предать суду. Ночью они разоружили охрану и взяли курс на Турцию. Турки решили их интернировать, но не тут-то было! В конце концов Андреа добрался до Палестины и там попытался вступить в греческий десантно-диверсионный батальон, формировавшийся из ветеранов албанской войны. — Мэллори невесело усмехнулся. — Его арестовали как дезертира.

Впоследствии Андреа освободили, однако во вновь созданную греческую армию не взяли. Но в конторе Дженсена знали, что Андреа сущая для них находка… И нас вместе отправили на Крит.

Минут пять, а то и все десять стояла тишина, не нарушаемая никем. Лишь изредка друзья для виду прикладывались к бутылке.

Правда, силуэты их были едва различимы издали. Каик стало покачивать. С обеих сторон ввысь к уже усыпанному звездами небу устремились темные, похожие на кипарисы, сосны. В вершинах их тоскливо завывал ветер, вселяя в сердца зловещие предчувствия.

В такую ночь в душе человека просыпаются вековые страхи, и ему мнится, что он стоит на краю могилы.

Из оцепенения их вывел веселый возглас Андреа, донесшийся с берега. Все вскочили на ноги. Не дожидаясь, когда подтянут корму, Андреа кинулся в воду и, сделав несколько мощных гребков, легко поднялся на борт судна. Встряхнувшись, словно большой лохматый пес, он протянул руку к бутылке.

— Вопросы, думаю, излишни? — улыбнулся Мэллори.

— Совершенно верно. Проблем никаких не было. Эти мальчишки меня даже не заметили. — Сделав еще один глоток, Андреа широко улыбнулся. — Я и пальцем их не тронул. Может, пару подзатыльников дал. Они смотрели с парапета вниз, я отобрал у них винтовки и запер в подвале. Потом чуть погнул стволы пулеметов.

«Вот и конец, — устало подумал Мэллори. — Конец всему устремлениям, надеждам, страхам, любви и веселью для каждого из нас. Вот чем все завершилось. Это конец для нас, для тысячи ребят на острове Керос». Он вытер губы: с гребней волн срывались соленые брызги. Прикрыв ладонью налитые кровью глаза, тщетно вглядывался в ночную тьму. На смену усталости пришло отчаяние. Пропало все. Все, кроме пушек крепости Наварено. Их не уничтожить, будь они прокляты! Господи, столько усилий, и все понапрасну! Под ударами волн и порывами ветра суденышко разваливалось на части. Кормовая палуба то и дело погружалась в кипящий котел, а нос то взлетал ввысь настолько, что обнажался участок киля, то с силой падал в ложбины между крутыми валами, так что ветхий каик трещал по всем швам.

Дела были плохи уже тогда, когда с наступлением темноты каик вышел из своего укрытия и лег на норд, держа курс на остров Навароне. Волнение шло от зюйд-оста, со стороны правой раковины, и управлять каиком было нелегко: нос рыскал градусов на пятьдесят. Но тогда обшивка была цела, судно шло с попутной волной, ветер устойчиво дул с зюйд-тень-оста. Теперь все стало иначе. От форштевня отошло с полдюжины досок, через сальник гребного вала внутрь корпуса поступала вода, которую экипаж не успевал откачивать с помощью допотопной ручной помпы. Волны стали крупнее, обрушивались с кормы уже с другого борта, ветер завывал с удвоенной силой, то и дело меняя направление с зюйд-вестового на зюйд-остовое. Дуя в эту минуту с зюйда, он нес неуправляемое суденышко на невидимые в кромешной тьме скалы острова Навароне.

Мэллори выпрямился, растирая онемевшие мышцы на шее: он уже два с лишним часа то наклонялся, то выпрямлялся, принимая ведра от Дасти Миллера, который вычерпывал воду из трюма. Янки доставалось: у него работа была тяжелее, к тому же он страдал морской болезнью. На него жутко было смотреть, но немыслимым усилием воли он заставлял себя продолжать свой каторжный труд.

— Ну и характер у этого янки1 — восхищенно проговорил Мэллори, тотчас же осознав неточность этого определения.

Тяжело дыша, капитан оглянулся назад. Разумеется, Кейси Браун сидел, согнувшись в три погибели, в тесном дизельном отсеке, наполненном ядовитыми газами, которые пробивались через прохудившиеся прокладки. Несмотря на головную боль — в отсеке не было вентиляции, — Кейси Браун ни разу не вышел оттуда, продолжая обслуживать выдерживавший такую нагрузку ветхий дизель со старательностью влюбленного в механизмы мастерового.

Стоило дизелю чихнуть, остановиться на мгновение, и судну, а с ним и его экипажу был бы конец. Каик развернуло бы лагом к волне и опрокинуло.

Опершись о стойку изувеченной рулевой рубки, безостановочно, не поднимая головы, Андреа откачивал помпой воду. Он не замечал ни свирепой качки, ни ветра, ни холодных брызг, промочивших насквозь рубаху, прилипшую к могучим плечам и согнутой спине. С постоянством метронома руки его то поднимались, то опускались вновь. В этой позе он стоял почти три часа и, кажется, готов был работать так вечно. Грек сменил Мэллори, который за двадцать минут выбился из сил, дивясь беспредельной выносливости Андреа.

Поразил его и Стивенс. Четыре долгих часа Энди изо всех сил старался удержать норовивший вырваться из рук штурвал.

Мастерство юноши, сумевшего справиться с неуклюжим суденышком, восхитило Мэллори. Он внимательно смотрел на молодого лейтенанта, но брызги хлестали по глазам, наполняя их слезами.

Единственное, что он мог заметить, это плотно сжатый рот, запавшие глаза и окровавленную маску вместо лица. Огромный вал, вдавивший внутрь обшивку рулевой рубки, разбил в ней стекла.

Особенно глубокой была рана над правым виском; из нее капала кровь, смешивавшаяся с водой, которая плескалась на палубе рубки.

Мэллори отвернулся, расстроенный этим зрелищем, и наклонился, чтобы взять очередное ведро. Вот это экипаж, вот это молодцы! Нет слов, чтобы воздать им должное.

Господи, какая несправедливость! Почему они должны так бесцельно, так бесславно погибнуть? Но разве нельзя погибнуть за святое дело, за идеалы? Чего хотели достичь мученики, поднимаясь на костер? Если ты прожил жизнь достойно, разве важно, как ты умрешь? Но тут пришли на ум слова Дженсена о пешках в шахматных партиях, разыгрываемых верховным командованием. Вот они и оказались в роли тех самых пешек, теперь их черед сыграть в новый ящик. И никому до них никакого нет дела. Таких, как они, в запасе у стратегов тысячи.

И лишь сейчас Мэллори подумал о себе. Не с обидой или жалостью к себе. Подумал о том, что ответственность за создавшееся положение лежит на нем и ни на ком другом. Это он заманил ребят сюда. В душе сознавая, что у него не было иного выхода, что, останься они в устье реки, их бы стерли в порошок еще до восхода солнца, капитан все же бранил себя. Лишь Шеклтон, Эрнест Шеклтон мог бы их сейчас спасти. Но не он, Кейт Мэллори. Оставалось одно — ждать конца. Но ведь он командир.

Он должен найти какой-то выход, что-то предпринять… Но предпринять что-либо невозможно. Никто на всем белом свете не мог бы им помочь. Чувство вины, полной беспомощности росло в нем с каждым новым ударом волн.

Выронив из рук ведро, капитан уцепился за мачту: через палубу прокатился едва не смывший его за борт вал, который оставил светящийся пенный след. Не обращая внимания на воду, поднявшуюся чуть ли не до колен, новозеландец вглядывался в темноту. Если бы не темнота! Старая посудина качалась с борта на борт и с носа на корму, то поднимаясь, то устремляясь вниз.

Но все это происходило словно и не с ними. Что-либо разглядеть было невозможно: ни в какую сторону уходят, ни откуда появляются волны. Невидимое море представляло двойную опасность.

Мэллори наклонился над трюмом. Янки наглотался соленой воды, и его рвало кровью. Но новозеландцу было не до него: все мысли его были заняты иным. Он силился понять, что же произошло. А понять это было чрезвычайно важно. Еще один вал, на сей раз еще крупней, перехлестнул через борт, и тут Мэлдори осенило: ветер! Ветер стихал с каждой секундой. Держась за мачту, чтобы устоять под напором водяной стены, Мэллори вспомнил, как, стоя у подножия утеса, он не раз оказывался в зоне безветрия. Вот в чем дело. Они в полосе прибоя! Судно несет на скалы! Скалы острова Навароне! Забыв о собственной безопасности, офицер бросился на корму.

— Полный назад! — закричал он, наклонясь к люку дизельного отсека, в котором белело встревоженное лицо механика. — Бога ради, старик, давай полный назад! Нас несет на скалы!

В два прыжка Мэллори добрался до рулевой рубки, шаря по стенке в поисках ракетницы.

— Скалы, Стивенс! Нас вот-вот выбросит на скалы! Андреа и Миллер все еще в трюме?

Лейтенант едва заметно кивнул, неотрывно глядя вперед.

Мэллори проследил за его взглядом и увидел вдали белую светящуюся полосу. Это ударялись о невидимый берег волны наката. Суетясь, капитан вскинул ракетницу.

Решив, что сигнальная ракета улетела в сторону, в бессильной ярости он сжал кулаки. Но ракета, отскочив от утеса, скатилась на уступ метрах в трех от уровня моря и, дымя, горела неровным светом в потоках дождя и брызг.

При неярком свете ракеты, выхватившей из тьмы участок радиусом метров в пять, Мэллори все же смог разглядеть мокрые черные скалы всего в полустах метрах. А метрах в двадцати или пятнадцати шла гряда острых и обломанных рифов.

— Сумеешь пробиться? — закричал он, обращаясь к Стивенсу.

— Бог его знает! Попробую! — крикнул в ответ лейтенант, добавив что-то насчет плохой управляемости судна на малом ходу, но Мэллори был уже на полпути к носовому трюму. Мозг его работал отчетливо. Схватив крючья, молоток и веревку со стальным сердечником, спустя секунду капитан вновь появился на палубе. Справа по носу возник риф высотой с рулевую рубку. От удара, продавившего планширь, Мэллори упал на колени. Каик накренился на левый борт, и рифы остались позади. Стивенс круто переложил руль, крича истошным голосом Брауну, чтобы тот дал полный ход назад.

Мэллори облегченно вздохнул. Он продел голову и левую руку в бухту троса и засунул за пояс крючья и молоток. Утес приближался с угрожающей быстротой. Вместо кранцев Андреа подвесил к борту старые автомобильные покрышки.

— За выступ хочешь зацепиться? — спросил он, широко улыбаясь, и положил на плечо Мэллори надежную руку.

Новозеландец, кивнув, согнул, пружиня, ноги в коленях.

— Прыгай и выпрями ноги! — прогудел грек. В этот момент волной каик подбросило и наклонило в сторону утеса.

Оттолкнувшись от палубы, Мэллори взмыл птицей ввысь и уцепился пальцами за край уступа. Несколько мгновений он висел на вытянутых руках. Слышал, как треснула, сломавшись пополам, мачта. Невидимая сила подбросила Мэллори вверх, и он повис, зацепившись пряжкой ремня за край утеса. Стоило ему пошевельнуться, и он бы сорвался вниз. Но не зря Кейта Мэллори звали величайшим альпинистом своего времени. На гладкой поверхности утеса он нащупал трещину шириной не больше спички.

С величайшими предосторожностями достал из-за пояса два крюка, молоток и вбил сперва один, затем другой крюк. Спустя четверть минуты Мэллори стоял на скользком карнизе.

На высоте около метра новозеландец забил в поверхность утеса еще один крюк, завязал на нем выбленочный узел, поднял на уступ бухту троса и лишь после этого оглянулся и посмотрел вниз.

Каждые семь-восемь секунд очередная волна подхватывала каик и швыряла его об утес. Кранцы не помогут. Скоро от судна останутся одни щепки. Возле разбитой рулевой рубки стояли три человека. Брауна не было, но движок работал, гул его то усиливался, то ослабевал, потом снова усиливался через неравные промежутки времени. Находясь у себя в дизельном отсеке, Кейси включал то передний ход, то задний, стараясь, по возможности, удержать каик на одном месте. Браун понимал, что жизнь их всех в руках Мэллори и в его собственных.

— Идиот! — выругался Мэллори. — Идиот несчастный!

Каик отбросило, затем ударило об утес, да так, что рулевую рубку сплющило. Потеряв опору, Стивенс пролетел, словно пущенный катапультой снаряд, и ударился о скалу. Он зацепился за нее пальцами, но, не в силах удержаться, рухнул в море.

Юноша должен был утонуть или погибнуть, расплющенный бортом судна, но в следующее мгновение чья-то могучая рука подхватила его и вытащила на палубу, словно мокрого щенка.

— Живей! — кричал Мэллори. — Через минуту судно пойдет ко дну. Хватайтесь за трос!

Андреа и Миллер что-то сказали друг другу. Подняв Стивенса на ноги, Андреа сунул ему в руки конец троса и подтолкнул юношу снизу. Мэллори протянул лейтенанту руку, и секунду спустя тот сидел, прижавшись спиной к скале.

— Теперь твой черед, Миллер! — крикнул капитан. Скорей, старина!..

Вместо того чтобы схватиться за трос, янки кинулся в каюту.

— Минуту, шеф! — усмехнулся он. — Зубную щетку забыл.

Несколько секунд спустя капрал появился, но без зубной щетки. Зато в руках у него был большой ящик с взрывчаткой.

Прежде чем Мэллори успел сообразить, что произошло, ящик оказался в воздухе. Наклонясь, Мэллори схватил груз, но потерял равновесие и едва не упал. Стивенс, который одной рукой держался за крюк, поймал новозеландца за пояс. Юноша дрожал от холода и волнения, но, очутясь, как и Мэллори, в своей стихии, снова обрел себя.

Подхватив рацию, упакованную в водонепроницаемую ткань, Мэллори наклонился.

— Оставьте это барахло к чертовой матери! — кричал он словно взбесясь. — Сами выбирайтесь, живо!

На уступе рядом с Мэллори появились два мотка веревки, рюкзак с продовольствием и одеждой. Стивенс пытался сложить груз поаккуратнее.

— Слышите? — грохотал капитан. — Живо поднимайтесь сюда! Я вам приказываю. Судно тонет, болваны безмозглые!

Каик действительно тонул. Он сильно осел, центр тяжести опустился, и палуба его стала устойчивее. Миллер приставил ладонь к уху. При свете догорающей ракеты лицо его казалось зеленовато-бледным.

— Ничего не слышу, шеф. Да и вовсе не тонет оно. — С этими словами американец вновь исчез в носовой каюте.

Спустя полминуты на карнизе оказался и остальной груз.

Корма каика погрузилась, вода устремилась в дизельный отсек.

Кейси Браун полез по веревке, следом за ним Миллер. Андреа вцепился в веревку последним. Ноги его болтались в воздухе.

Судно исчезло в волнах.

Ширина карниза не превышала девяноста сантиметров. Хуже того, в том месте, где Стивенс сложил их поклажу, уступ, и без того предательски скользкий, имел наклон. Прижавшись спиной к скале, чтобы не повторять равновесие, Андреа и Миллер вынуждены были упираться каблуками в карниз. Но не прошло и двух минут, как Мэллори вбил в полуметре от карниза на расстоянии трех метров друг от друга два крюка и связал их веревкой, за которую можно было теперь держаться.

Тяжело опустившись наземь, Миллер достал из нагрудного кармана пачку сигарет и протянул товарищам, не замечая ни дождя, льющего как из ведра, ни брызг волн, взлетающих ввысь.

Он продрог, колени были в синяках, острый край карниза врезался в икры, туго натянутая веревка давила на грудь, лицо землистого цвета от усталости и морской болезни, но Миллер с искренней радостью произнес:

— Господи! До чего же хорошо!

Глава 5

В понедельник ночью. 01:00-02:00

Полтора часа спустя, втиснувшись в расщелину, которую он обнаружил в отвесной стене утеса, Мэллори вбил крюк и, встав на него, попытался дать своему измученному телу передышку. Всего на две минуты, пока поднимается Андреа. Сквозь свирепый вой ветра, норовившего столкнуть его вниз, новозеландец слышал скрежет окованных железом башмаков: Андреа тщетно пытался преодолеть карниз, на который он и сам-то забрался с огромным трудом, ободрав руки в кровь. Натруженные мышцы болели. Мэллори тяжело, надсадно дышал. Забыв о собственных страданиях, о том, что следует собраться с силами, он прислушался. Опять, на сей раз громче, царапнул о камень металл. Звук этот не мог заглушить даже пронзительный вой ветра. Надо предупредить Андреа: пусть будет предельно осторожен. До вершины каких-то шесть метров.

Самому ему, криво усмехнулся Мэллори, никто не скажет, чтобы он не шумел: на исцарапанных в кровь, избитых ногах остались лишь рваные носки. Ботинки только мешали, и он их сбросил вниз.

В такой темноте, под дождем с ветром восхождение было сплошным кошмаром. Страдания, которые они испытывали, в то же время как-то притупляли чувство страха при подъеме по отвесной скале. Пришлось подниматься, цепляясь за неровности утеса кончиками пальцев рук и ног, забить сотни крючьев, всякий раз привязывая к ним страховочную веревку, дюйм за дюймом поднимаясь вверх в неизвестность. Такого восхождения ему никогда еще не приходилось совершать, он даже не подозревал, что способен на такое. Ни мысль о том, что он, пожалуй, единственный человек во всей Южной Европе, который сумел покорить эту скалу, ни сознание того, что для ребят на Керосе истекает их срок, — ничто теперь не заботило новозеландца.

Последние двадцать минут восхождения истощили все его физические и душевные силы. Мэллори действовал, как заведенный механизм.

Без усилия перехватывая веревку своими мощными руками, Андреа повис над гладким козырьком выступа. Ноги его болтались в воздухе без всякой опоры. Увешанный тяжелыми мотками веревок, с крючьями, торчащими во все стороны из-за пояса, он походил на опереточного корсиканского бандита. Легко подтянувшись, грек оказался рядом с Мэллори. Втиснувшись в расщелину, вытер мокрый лоб и широко улыбнулся.

Мэллори улыбнулся ему в ответ. На месте Андреа должен был находиться Стивенс, но тот еще не успел оправиться от шока и потерял много крови. Чтобы замыкать цепочку, сматывать веревки и вынимать крючья с целью замести все следы, нужен первоклассный альпинист, внушил лейтенанту Мэллори. Тот неохотно согласился, но по лицу его было видно, что юноша уязвлен. Мэллори был рад, что не поддался чувству жалости: несомненно, Стивенс первоклассный альпинист, но здесь нужен был не альпинист, а человек-лестница. Не раз во время подъема он вставал то на спину Андреа, то на плечи, то на поднятые ладони, а однажды с десяток секунд — на ногах его были окованные железом башмаки — встал на голову грека. Но тот ни разу не возмутился и не пошатнулся. Андреа был несгибаем и прочен, как скала, на которой он стоял. Андреа с самого вечера трудился как вол, выполняя столько работы, какая не под силу и двоим. Однако незаметно, чтобы грек особенно устал.

Капитан кивнул в сторону расщелины, потом вверх, где на фоне неба, освещенного тусклыми звездами, виднелись прямоугольные очертания устья расщелины. Наклонясь, шепнул Андреа в самое ухо:

— Каких-то шесть метров осталось. Сущий пустяк. — Голос его звучал хрипло, прерывисто. — Похоже, расщелина выходит прямо на вершину. Посмотрев на гребень, Андреа молча кивнул.

— Снял бы ты ботинки, — посоветовал Мэллори. — Да и крючья придется вставлять руками.

— В такую-то ночь? При таком ветре, дожде, в кромешной тьме, на отвесном утесе? — бесстрастным, без тени удивления голосом произнес грек. Оба так долго служили вместе, что научились понимать друг друга с полуслова.

Мэллори кивнул. Подождал, пока товарищ вставит крюк, пропустит через отверстие и закрепит веревку. Другой ее конец, длиной сто двадцать метров, спускался вниз, где на уступе расположились остальные члены диверсионной группы.

Сняв ботинки и отцепив крючья, Андреа привязал их к веревке, отстегнул обоюдоострый метательный нож в кожаном футляре, укрепленном на плече, и, взглянув на Мэллори, кивнул в ответ.

Первые три метра все шло как по маслу. Упираясь спиной и ладонями в скалу и ногами в одних носках в противоположный край расщелины, Мэллори поднимался до тех пор, пока расщелина не расширилась. Сначала, растерявшись, новозеландец уперся ногами в противоположный ее край и вставил крюк как можно выше.

Схватившись за него обеими руками, нащупал пальцами ног неровность и встал. Спустя две минуты пальцы его зацепились за осыпающийся край утеса.

Привычными движениями пальцев Мэллори удалил с поверхности скалы почву, траву, мелкие камешки и наконец добрался до коренной породы. Упершись коленом, осторожно приподнял голову и застыл как вкопанный, весь превратясь в зрение и слух. Лишь сейчас он осознал свою беспомощность и пожалел, что не взял у Миллера пистолет с глушителем.

В темноте на фоне панорамы гор смутно вырисовывались плавные и резкие очертания холмов и ложбин. Зрелище это, поначалу нечеткое и непонятное, стало вдруг мучительно знакомым. И тут Мэллори понял, в чем дело. Именно так описывал мосье Влакос эту картину: узкая голая полоска земли, идущая параллельно утесу, позади нее — нагромождение огромных валунов, за ними крутые холмы с щебенистой осыпью у подножия.

Наконец-то им повезло, и еще как! Не располагая никакими средствами судовождения, вышли точно на остров, причем в том самом месте, где неприятель не выставил постов. Ведь немцы считали, что подняться на эти отвесные скалы невозможно!

Мэллори захлестнуло чувство облегчения и радости. Опершись о поверхность скалы, новозеландец вылез наполовину и тут же обмер.

Один из валунов зашевелился. До пятна было не больше восьми метров. Отделившись от земли, пятно это начало приближаться к краю утеса. Знакомая фигура — высокие штиблеты, шинель под непромокаемой накидкой, высокий шлем. Черт бы набрал Влакоса! И Дженсена! И этих всезнаек из разведки, развалившихся в своих креслах. Дают ложную информацию и посылают людей на верную смерть! Да и сам хорош, ведь знал же, что надо быть начеку.

Первые две-три секунды Мэллори лежал словно парализованный. Держа карабин наизготовку, солдат уже сделал несколько шагов. Он наклонил голову, вслушиваясь в вой ветра и шум прибоя, и силился понять, какой же звук заставил его насторожиться. Оцепенение прошло, мозг Мэллори заработал вновь.

Выбраться наверх равносильно самоубийству. Десять против одного, что часовой услышит, как он карабкается, и застрелит в упор, ведь у него нет ни оружия, ни сил, чтобы вступить в схватку с вооруженным противником. Придется спуститься вниз. Но ведь ночью боковое зрение острее, чем прямое. Стоит часовому повернуть голову, и тогда конец: у края утеса немец сразу заметит силуэт.

Затаив дыхание, Мэллори осторожно сполз вниз. Часовой продолжал идти, направляясь к точке метрах в пяти от новозеландца. Капитан убрал голову, зацепясь кончиками пальцев за край скалы.

— В чем дело? — спросил Андреа в самое ухо Мэллори.

— Часовой, — прошептал тот в ответ. — Заподозрил что-то неладное.

Неожиданно отпрянув, Мэллори прижался к скале, Андреа последовал его примеру. Сноп света, резавший глаза, освещал край утеса, приближаясь с каждой секундой. Судя по углу наклона, немец держался в полуметре с небольшим от обрыва. В такую ветреную ночь идти по осыпающемуся краю рискованно. А, вероятнее всего, он опасался, как бы не появились из мрака две руки и не сбросили его со стодвадцатиметровой высоты на камни и рифы.

Светящийся сноп приближался с каждой секундой. Даже под таким углом часовой непременно заметит их. Неожиданно Мэллори понял: немец не просто осторожен, он знает, что кто-то тут прячется. Он не прекратит поиски, пока не найдет пришельцев. И помешать ему они бессильны… Андреа вновь наклонился к уху капитана.

— Камень, — прошептал он. — Брось в сторону от часового.

Мэллори стал лихорадочно шарить правой рукой по поверхности скалы. Почва, корни травы, песчинки… Ни камешка, хотя бы с гальку величиной. Андреа сунул ему в руку что-то гладкое и холодное. Болван, как он сам не мог догадаться, ведь у него за поясом осталась пара крючьев.

Размахнувшись, капитан швырнул крюк в темноту. Прошла секунда, вторая. Он решил, что промахнулся. Еще мгновение, и фонарь осветит плечи Андреа, но тут послышался звон крюка, отскочившего от валуна. Луч дрогнул, метнулся в темноту и, описав дугу, уперся в груду валунов. Секунду спустя часовой кинулся в ту сторону, скользя и спотыкаясь. В свете фонаря поблескивал ствол карабина. Не успел немец отбежать и десятка метров, как Андреа вскочил на край утеса и, похожий на большую черную кошку, бесшумными шагами прокрался к ближнему валуну и затаился, слившись с мраком.

Находясь метрах в двадцати от Андреа, часовой, с опаской озираясь, осветил камни. Грек дважды ударил рукояткой ножа о валун. Солдат круто обернулся и кинулся назад, путаясь в полах шинели. При свете фонаря Мэллори разглядел бледное, искаженное страхом лицо, расширенные глаза. Зрелище это не увязывалось с воинственным обликом гладиатора, который придавал солдату его стальной шлем. Какие мысли пронеслись в голове часового, услышавшего какой-то шум у обрыва, звон металла то в одном, то в другом конце каменной гряды на этом враждебном острове в эту жуткую ночь? Сердце у Мэллори сжалось. Ведь немец такой же человек; он чей-то муж, брат или сын, любимый близкими. Он лишь добросовестно делает свое грязное и опасное дело, подчиняясь приказу. Его терзает чувство тревоги и страха. Но жить ему осталось несколько секунд… Рассчитав время и расстояние, Мэллори поднял голову.

— На помощь! — закричал он. — Падаю! Солдат круто повернулся, остановившись ближе чем в полутора метрах от валуна, за которым спрятался Андреа. Пошарив по земле, луч фонаря осветил голову Мэллори. Застыв на месте, немец вскинул карабин. Несмотря на свист ветра, капитан услышал стон, судорожный вдох и удар ножа, угодившего в ребра.

Мэллори посмотрел на убитого, потом на бесстрастное лицо Андреа. Тот вытер лезвие о полу шинели, медленно выпрямился и вложил нож в ножны.

— Так-то, Кейт, — произнес Андреа, обращавшийся к капитану по-уставному лишь при постороннем. — Зря наш юный лейтенант тогда вмешался.

— Да, теперь все встало на свои места, — согласился Мэллори. — Недаром я опасался такого поворота дела. Да и ты тоже. Слишком уж много совпадений: немецкий сторожевик, дозор, высланный навстречу нам с поста, нынче часовой, — Мэллори выругался. — Теперь нашему старому приятелю, капитану Бриггсу из Кастельроссо, не поздоровится. В этом же месяце его разжалуют. Уж Дженсен об этом позаботится.

Андреа кивнул:

— Думаешь, он отпустил Николаи?..

— Кто, кроме него, мог знать, куда мы направляемся, и предупредить всех по цепочке? — Помолчав, Мэллори схватил грека за рукав. — Немцы народ основательный. Даже предполагая, что в такую ночь высадиться невозможно, они выставят у скал с полдесятка часовых. — Невольно понизив голос, капитан продолжал:

— Не такие это люди, чтобы послать одного против пятерых. Следовательно…

— …Они разработали систему оповещения, — закончил за него грек. — Возможно, с помощью сигнальных ракет…

— Вряд ли, — мотнул головой Мэллори. — Зачем им выдавать свою позицию? Телефонная связь. Не иначе. Вспомни Кипр. Весь остров опутан проводами полевой связи.

Кивнув, Андреа взял фонарь из рук убитого и отправился на поиски, прикрыв луч ладонью. Не прошло и минуты, как он вернулся.

— Так оно и есть, — негромко произнес он. — Аппарат спрятан в камнях.

— Что делать, — отозвался Мэллори. — Если он зазвонит, мне придется ответить. Иначе живо прибегут Только бы не надо было сообщать пароль. От них можно ожидать и такого. Мэллори отвернулся и умолк.

— Все равно кто-нибудь должен сюда прийти. Смена, разводящий или кто-нибудь другой. Возможно, полагается каждый час докладывать об обстановке. Кто-нибудь непременно здесь появится, причем скоро. Нам надо спешить, Андреа!

— Как быть с этим беднягой? — показал на скрюченную у его ног фигуру грек.

— Надо его сбросить вниз, — поморщился Мэллори. — Ему все равно. Здесь оставлять его нельзя. Немцы решат, что он сорвался с обрыва. Край-то вон какой ненадежный… Взгляни, нет ли при нем документов. Как знать, может, они нам понадобятся.

— Не больше, чем ботинки. — Протянув руку в сторону щебенистой осыпи, Андреа объяснил:

— По таким камням в носках далеко не уйдешь.

Пять минут спустя Мэллори трижды дернул за бечевку. Те, кто находился внизу, трижды подергали в ответ. Мэллори потравил прочную веревку со стальным сердечником.

Первым следовало поднять ящик с взрывчаткой. Привязав небольшой груз к концу веревки, капитан спустил ее на выступ.

Хотя ящик и был обложен со всех сторон рюкзаками и спальными мешками, под порывами ветра он с размаху ударялся об утес. Но ждать, когда амплитуда колебаний уменьшится, было некогда.

Надежно застрахованный веревкой, обмотанной вокруг огромного валуна, наклонясь далеко над краем утеса, Андреа легко, словно спиннингист — форель, тащил вверх двухпудовый груз. Меньше чем три минуты спустя ящик с взрывчаткой был наверху; минут пять спустя рядом с ним лежали взрывная машинка, автоматы и пистолеты, завернутые в спальные мешки, а также палатка: белая с одной стороны, коричнево-зеленая с другой.

В третий раз исчезла в темноте, заливаемой дождем, веревка. В третий раз тянул ее вверх Андреа, перехватывая ее руками. Мэллори стоял сзади, сматывая веревку в бухту.

Неожиданно грек издал восклицание. В два прыжка новозеландец очутился рядом.

— В чем дело, Андреа? Почему ты перестал…

Он осекся, заметив, что тот держит веревку всего двумя пальцами. Раза два Андреа поднимал веревку на фут-другой, потом опускал. Конец веревки мотало из стороны в сторону.

— Груз сорвался? — спокойно произнес Мэллори.

Андреа молча кивнул.

— Веревка не выдержала? — удивился новозеландец. — Это со стальным-то сердечником?

— Не думаю. — Грек поспешно поднял вверх кусок веревки длиной двенадцать метров. Сигнальный шнур был на месте, в сажени от конца. Веревка цела.

— Кто-то узел плохо затянул, — устало проговорил Андреа.

— Вот он и развязался.

Мэллори открыл было рот, но тут же инстинктивно вскинул к глазам руку. Из туч в землю ударила ветвистая молния. Возник едкий запах гари, почти над самой головой у них прогрохотал адской силы раскат грома, который эхом отозвался в горах, а затем исчез где-то в лощинах.

— Господи Иисусе! — пробормотал Мэллори. — Чуть в нас не угодило. Надо поторапливаться. В любую минуту скалу может осветить, как ярмарочную площадь… Что ты поднимал, Андреа? Вопрос был праздным. Капитан сам разделил снаряжение на три части еще там, на карнизе, и знал, что именно находится в каждом узле. Вряд ли он мог ошибиться, хотя и устал. Он просто цеплялся за соломинку, хотя и знал, что никакой соломинки нет.

— Продовольствие, — негромко проговорил грек. — Все продовольствие, керосинка, горючее, компасы.

Несколько мгновений Мэллори стоял в растерянности. С одной стороны, нельзя терять ни минуты, с другой — они не могут остаться на этом голом, незнакомом острове без еды и топлива.

Положив свою большую руку на плечо товарища, Андреа проговорил:

— Тем лучше, Кейт, — усмехнулся грек. — Наш усталый друг капрал Миллер только обрадуется… Пустяки.

— Конечно, — ответил Мэллори. — Конечно. Сущие пустяки.

— Отвернувшись, он дернул за шнур и проследил, как скользнула веревка через край утеса.

Спустя четверть часа из мрака, ежесекундно освещаемого вспышками разлапистых молний, возникла мокрая, всклокоченная голова Кейси Брауна. Несмотря на почти непрерывные раскаты грома, послышался отчетливый голос шотландца, выражавшегося на англосаксонской фене. Поднимался он с помощью двух веревок.

Одна была пропущена сквозь крючья, вторая использовалась им для подъема поклажи. За эту-то веревку и тянул Андреа. Обмотав веревку вокруг себя, Кейси решил завязать ее беседочным узлом.

Но вместо беседочного у него получился скользящий узел, и в результате Брауна едва не перерезало веревкой пополам. Он все еще сидел, устало опустив голову, не в силах снять со спины рацию. Дважды дернулась в руках Андреа веревка: это поднимался Дасти Миллер.

Прошло еще пятнадцать минут, тянувшихся как вечность.

Каждый звук, возникавший в промежутках между раскатами грома, воспринимался капитаном как признак приближения немецкого дозора. Тут появился Дасти Миллер. Поднимался он медленно, но верно. Достигнув вершины, он замер, пошарил рукой по поверхности утеса. Мэллори наклонился к лицу янки и отшатнулся, пораженный: у капрала были плотно сжаты веки.

— Передохни, капрал, — ласково проговорил новозеландец.

— Приехали.

Медленно открыв глаза, Дасти Миллер с содроганием посмотрел вниз и в ту же секунду на четвереньках кинулся к каменной гряде. Подойдя к нему, Мэллори полюбопытствовал:

— А зачем ты закрыл глаза, когда очутился наверху?

— Не закрывал я глаза наверху, — запротестовал Миллер.

Мэллори промолчал. — Я зажмурился внизу, — устало объяснил капрал. — И только на вершине открыл глаза.

— Как? — недоверчиво посмотрел на него капитан. — И ни разу не оглянулся?

— Я же объяснил, шеф, — укоризненно произнес Миллер. Еще в Кастельроссо. Если я перехожу улицу и мне надо подняться на тротуар, то я должен ухватиться за ближайший фонарный столб.

Вот оно как. — Американец умолк, посмотрев на Андреа, наклонившегося над пропастью, и передернул плечами. — И натерпелся же я страху, братишка!

Страх, ужас, отчаяние. «Делай то, чего страшишься, и страх отступит!» Фразу эту Энди Стивенс мысленно повторял не раз и не два, а сотни раз, словно заклинание. Так однажды ему посоветовал психиатр. О том же говорилось и в добром десятке книг, которые Энди потом проштудировал. Делай, чего страшишься, и страх отступит. Ум ограничен. Он способен удержать лишь одну мысль в каждый данный момент, дать команду, осуществить лишь одно действие. Внуши себе, что ты смел, что преодолеваешь боязнь, это глупое, беспричинное чувство страха, которое существует лишь у тебя в сознании. И, поскольку ум способен удержать лишь одну мысль, поскольку мыслить и чувствовать это одно и то же, ты будешь смел, ты преодолеешь страх, и он исчезнет, как исчезает ночью тень. Так твердил себе Энди, но тень становилась все длиннее и чернее; холодными, как лед, когтями страх все глубже впивался в его утомленный мозг, куда-то в желудок, под ложечку.

Желудок. Комок нервов ниже солнечного сплетения. Ощущение это знакомо лишь тем, кто окончательно теряет власть над собственными мыслями. Волны тошнотворного страха, чувство беспомощности охватывают человеческое сознание, судорожно цепляющееся ватными пальцами за край пропасти. Сознание это еще управляет телом, отчаянно сопротивляется, не желая подчиниться нервной системе, заставляющей разжать израненные пальцы, схватившие веревку. Ведь это так просто. «Досуг после трудов и гавань после бури». Так, кажется, сказал Спенсер. Рыдая, Стивенс выдернул еще один крюк и швырнул его с тридцатиметровой высоты в море. Прижался к утесу и, преодолевая отчаяние, продолжал дюйм за дюймом подъем.

Страх. Всю жизнь он преследовал Стивенса, стал его alter ego, вторым «я». Он находился рядом, готовый вернуться в любую минуту. Энди привык к страху, даже смирился с ним, но мучения нынешней ночи переполнили чашу его терпения и выносливости.

Такого с ним еще никогда не бывало. И все же юноша смутно сознавал: причина страха — не восхождение само по себе.

Действительно, крутой, почти отвесный склон, вспышки молний в кромешной тьме и раскаты грома кого угодно привели бы в отчаяние. Но технически подъем был несложен. Веревка натянута до самого верха. Надо лишь подниматься, держась за нее, да вынимать крючья. К горлу подступает тошнота, все тело в ушибах, голова раскалывается от боли, потеряно много крови; но ведь именно тогда, когда человек испил полную чашу страданий и обессилел, факел духа горит особенно ярко.

Энди Стивенс испытывал страх оттого, что перестал себя уважать. Самоуважение всегда было для него спасительным якорем, оно было важнее того, что о нем думают другие. И теперь якоря этого у него не осталось. Все знают, что он трус, что он подвел товарищей. И во время стычки с экипажем немецкого судна, и когда каик стоял на якоре в устье реки, он понимал, что Мэллори и Андреа видят его страх. Таких людей ему еще не приходилось встречать. Таких не проведешь, он сразу понял. Это он должен был подниматься вместе с Мэллори, но тот взял Андреа. Капитан понял, что он трусит. И в Кастельроссо, и при подходе немецкого катера он чуть не подвел их. А сегодня подвел по-настоящему.

Ему не доверили подниматься первым вместе с Мэллори. Именно он, морской офицер, так небрежно завязал последний узел. Едва оторвавшись от карниза, на котором стоял он, Стивенс, мешок с продуктами и топливом рухнул в море… Судьба тысячи человек на острове Керос в руках такого презренного труса, как он.

Физические и душевные силы оставили юношу, от мучительного чувства страха и отвращения к себе он застонал, но продолжал подниматься как заведенный.

В ночной тишине раздался пронзительный звук телефона.

Похолодев, Мэллори оглянулся. Пальцы невольно сжались в кулаки.

Вновь настойчивая трель, заглушающая рокот грома. Телефон замолчал, но скоро ожил, звоня не переставая.

Пройдя полпути, Мэллори остановился и вернулся назад.

— Передумал? — с любопытством посмотрел на него грек.

Капитан молча кивнул.

— Будут трезвонить, пока не надоест, — буркнул Андреа.

— А когда надоест, сюда заявятся. Причем очень быстро.

— Знаю, — пожал плечами напитан. — Ничего не поделаешь.

Вопрос лишь в том, когда они сюда придут. — Мэллори машинально посмотрел в обе стороны вершины, где на расстоянии метров пятидесяти друг от друга расположились Миллер и Кейси, невидимые в темноте. — Не стоит рисковать. Чем больше я думаю, тем меньше вижу шансов провести немцев. Фрицы народ аккуратный. Наверняка разработана определенная система переговоров по телефону. Часовой должен назвать свою фамилию или произнести пароль. Да и голос может меня выдать. Но, с другой стороны, часового мы убрали, не оставив никаких следов, снаряжение наше наверху, все, кроме Стивенса, поднялись. Короче, мы добились того, чего хотели. Высадились, и ни одна душа об этом не догадывается.

— Верно, — кивнул Андреа. — Ты прав. Минуты через две-три появится и Стивенс. Глупо, если все, чего мы добились, пойдет насмарку. — Помолчав, Андреа спокойно прибавил: Немцы не придут, а примчатся. — Телефон умолк так же внезапно, как зазвонил. — Теперь жди гостей.

— Знаю. Только бы Стивенс… — Мэллори прервал себя на полуслове и, повернувшись на каблуках, кинул через плечо: Присмотри за ним, хорошо? А я предупрежу остальных, что скоро гости пожалуют.

Держась в стороне от края обрыва, новозеландец заспешил.

Он не шел, а ковылял. Ботинки немца были тесны и сдавливали пальцы. Страшно представить, что станет с его ногами после многочасовой ходьбы по пересеченной местности. Не стоит заглядывать в будущее, и в настоящем забот хватает, подумал он мрачно.

…Капитан застыл на месте. В затылок ему уперся какой-то твердый холодный предмет.

— Сдавайся, а то убью, — жизнерадостно воскликнул гнусавый голос. После всего, что испытал на море и во время подъема Миллер, оказаться на твердой земле было для него уже счастьем.

— Ну и шуточки, — проворчал Мэллори. — Умнее ничего не мог придумать? — Капитан с любопытством посмотрел на янки. Тот успел снять дождевое платье: ливень кончился. Куртка и вышитый жилет промокли больше, чем штаны. Но выяснять, в чем дело, было некогда.

— Слышал, телефон недавно звонил?

— Телефон? Ага, слышал.

— Это часового вызывали. Ждали от него доклада или что-то вроде. Наверно, ему давно следовало бы позвонить. Отвечать мы не стали. С минуты на минуту прибегут немцы, заподозрив неладное. Могут появиться или с твоей стороны, или со стороны Брауна. Другого пути нет. Не станут же они ломать себе шею, карабкаясь по этой груде валунов. — Мэллори ткнул в сторону нагромождения камней. — Так что гляди в оба.

— Будет сделано, шеф. Огонь не открывать?

— Не открывать. Подойди к нам потихоньку и дай знать.

Минут через пять я приду.

Мэллори поспешно вернулся назад. Растянувшись во весь рост на земле, Андреа вглядывался вниз и при появлении капитана оглянулся.

— Судя по звуку, он у самого карниза.

— Отлично, — на ходу обронил новозеландец. — Скажи ему, пусть поторопится. — Пройдя с десяток метров, Мэллори остановился, всматриваясь вдаль. Кто-то бежал, спотыкаясь и скользя по гравийной почве.

— Браун? — вполголоса спросил капитан.

— Я, сэр. — Тяжело дыша, Кейси показывал в ту сторону, откуда прибежал. — Там какие-то люди. Огни фонарей прыгают у них в руках, видно, сюда бегут.

— Сколько их? — тотчас спросил Мэллори.

— Четверо или пятеро. — Браун все еще не мог отдышаться.

— Может, больше. Фонарей было не то четыре, не то пять. Сейчас сами увидите. — Он снова ткнул назад, но тут же удивленно повернулся к капитану. — Что за чертовщина! Исчезли. Могу поклясться…

— Не надо, — мрачно отозвался Мэллори. — Вы не ошиблись.

Я ждал гостей. Приближаясь, они не хотят рисковать… Далеко ли они?

— Метров сто-полтораста, не больше.

— Найдите Миллера и живо назад.

Подбежав к Андреа, капитан опустился на колени.

— Они идут, Андреа, — произнес он торопливо. — Слева.

Человек пять, а то и больше. Минуты через две будут здесь. Где Стивенс? Видишь его?

— Вижу, — с олимпийским спокойствием произнес грек. Перелез через карниз… — Остальные слова заглушил оглушительный раскат грома. Но Мэллори увидел Стивенса.

Находясь посередине между карнизом и началом похожей на раструб расселины, тот, словно ветхий старик, с трудом перебирал руками.

— Что это с ним? — выругался Мэллори. — Так ему и суток не хватит… — Осекшись, капитан сложил ладони рупором. — Стивенс! Стивенс! — Но юноша, казалось, не слышал его и продолжал двигаться размеренно, словно робот.

— Из сил выбился, — спокойно произнес Андреа. — Даже головы не поднимает. Если альпинист не смотрит вверх, его песенка спета. — Пожав плечами, грек прибавил:

— Спущусь, помогу.

— Не надо. — Мэллори положил ему руку на плечо. Оставайся здесь. Я не могу рисковать вами обоими… В чем дело? — спросил он Брауна, наклонившегося над ним.

— Скорее, сэр, — произнес тот, тяжело дыша. — Скорее, ради Бога! — глотнув воздуха, добавил. — Они в двух шагах отсюда!

— Ступайте с Миллером к валунам, — скомандовал Мэллори. — Прикройте нас… Стивенс! Стивенс! — Но ветром, поднимавшимся вверх по скале, слова его отнесло.

— Стивенс! Ради Бога, старина! Стивенс! — громким шепотом повторил капитан. Видно, в голосе Мэллори прозвучало нечто такое, что проникло сквозь оцепенение, объявшее усталый мозг юноши: Энди остановился и, подняв голову, приложил к уху ладонь.

— Немцы приближаются! — произнес Мэллори, сложив руки рупором. — Доберись до раструба и спрячься. И ни одного звука.

Ты меня понял?

Усталым движением Стивенс вскинул руку, опустил голову и стал подниматься. Двигался он еще медленнее, движения его были неуверенными и неуклюжими.

— Как думаешь, он понял? — озабоченно спросил Андреа.

— Наверно. Точно не могу сказать, — Мэллори замер и схватил друга за руку. Заморосим дождь, сквозь редкую его пелену капитан заметил прикрытый ладонью луч света. Огонек прыгал по камням метрах в тридцати слева от них.

— Скинь веревку с краю обрыва, — прошептал новозеландец.

— В нижней части раструба вбит крюк. Он выдержит Стивенса.

Скорей. Надо убираться!

Стараясь не задеть даже камешка, Мэллори с Андреа отодвинулись от края обрыва и, круто повернувшись, поползли на четвереньках к груде валунов, находившихся в нескольких метрах.

Не имея в руках хотя бы пистолета, Мэллори чувствовал себя совершенно беззащитным, хотя и понимал, что опасность грозит не им, а солдатам. Первый же немец, направивший на них луч фонаря, будет тотчас убит. Браун и Миллер не подведут… Но самое главное — чтобы их не обнаружили. Дважды, шаря по земле, луч света направлялся в их сторону, последний раз скользнув мимо ближе чем в метре. И всякий раз оба прижимались лицами к промокшей почве, чтобы отсвет луча не упал на них. Наконец, они добрались до валунов и оказались в безопасности.

Мгновение спустя словно тень рядом возник Миллер.

— Не очень-то вы торопились, — насмешливо заметил капрал. — Подождали бы еще с полчасика. — Он показал в сторону, где мелькали огни фонарей и слышались гортанные голоса. — Отойдем подальше. Они ищут его среди камней.

— Ты прав. Его или телефон, — согласился Мэллори. — Не заденьте автоматами о камни. Захватите с собой поклажу… Если немцы посмотрят вниз и увидят Стивенса, придется идти ва-банк.

Хитрые планы разрабатывать некогда. Пускайте в ход автоматы.

Энди Стивенс услышал Мэллори, но не понял, что тот сказал.

Не потому, что испугался или был чересчур подавлен, ибо страх прошел. Страх — порождение сознания, а сознание его под воздействием крайней степени усталости, сковавшей все его тело свинцовым панцирем, перестало функционировать. Юноша этого не понимал, но пятнадцатью метрами ниже он ударился головой об острый выступ, до кости разбередив рану на виске. С потерей крови Стивенс все больше обессилевал.

Он слышал, как Мэллори что-то говорит о раструбе, до которого он теперь добрался, но до сознания его смысл сказанного не дошел. Он знал лишь одно: однажды начав подниматься, надо продолжать, пока не доберешься до вершины.

Так внушали ему отец и старшие братья. Добраться до вершины.

Чтобы добраться до вершины, предстояло преодолеть половину раструба. Стивенс опирался о крюк, вбитый Кейтом Мэллори в трещину. Вцепившись пальцами в расщелину, Энди посмотрел вверх, на устье раструба. Осталось метра три. Ни удивления, ни восторга не было. Он знал одно: надо идти до конца. Он слышал доносившиеся сверху голоса. Непонятно, почему товарищи его не предпринимают никаких попыток помочь ему, сбросили вниз веревку, с помощью которой было бы легче преодолеть последние метры. Но горечи он не испытывал. Возможно, друзья хотят его испытать. Да и какое это имеет значение? В любом случае ему нужно добраться до вершины.

И он добрался. Старательно, как до него — Мэллори, отгреб землю и галечник, впился пальцами в край скалы и, встав на тот же выступ, о который опирался ногой Мэллори, приподнялся. Он увидел, как мелькают лучи фонарей, услышал возбужденные голоса.

Вновь вернулся страх. Энди понял, что это голоса врагов, что друзья его убиты. Понял, что остался один, что это конец, что все было напрасно. И вновь туман обволок его сознание, остались лишь пустота и отчаяние. Медленно, как у тонущего, который выпускает из рук брусок дерева, пальцы Стивенса разжались.

Страх исчез, осталось безграничное равнодушие. Юноша соскользнул со склона н, камнем полетев вниз, застрял на шести метровой высоте в сужении раструба.

Ни звука не сорвалось с его губ: от боли он потерял сознание, но до настороженного слуха товарищей его, укрывшихся среди валунов, донесся глухой жуткий треск: словно гнилой сук, сломалась правая нога Энди.

Глава 6

В понедельник ночью. 02:00-06:00

Произошло именно то, чего опасался Мэллори: немецкий дозор действовал энергично, быстро и чрезвычайно старательно. Хуже того, молодой и толковый унтер-офицер обладал воображением.

Немцев было всего четверо — сапоги, шлемы, дождевики маскировочной расцветки — в зеленых, черных и коричневых пятнах. Отыскав телефонный аппарат и связавшись со штабом, унтер-офицер отправил двух солдат осмотреть участок длиной в двести метров вдоль края обрыва. Сам же с третьим солдатом принялся осматривать каменную гряду, идущую параллельно обрыву.

Поиски были неторопливыми и доскональными. Унтер-офицер, вполне разумно, рассудил так. Если часовой уснул или заболел, то вряд ли он стал бы забираться в глубь нагромождения камней. Поэтому Мэллори и его товарищам не угрожала никакая опасность.

Потом был предпринят тщательный методический осмотр поверхности скалы. Хуже того, осмотр начали от кромки обрыва.

Надежно поддерживаемый за ремень солдатом, которого, в свою очередь, держали, сцепясь руками, двое его товарищей, унтер-офицер медленно двигался по краю скалы, обшаривая узким лучом фонаря каждый дюйм почвы. Внезапно остановившись, он издал возглас и наклонился к самой земле. Несомненно, он заметил глубокую выемку от веревки, которую Андреа закрепил за основание валуна… Мэллори и трое его товарищей, выпрямившись, вскинули автоматы, высунув стволы в отверстия между камнями или положив их на валуны. Стоит кому-нибудь из солдат направить хотя бы случайно карабин вниз, где лежит тяжелораненый или мертвый Энди Стивенс, всем четверым немцам уготована смерть.

Удерживаемый за ноги двумя солдатами, унтер-офицер лег на живот и принялся осматривать раструб, освещая его фонарем.

Секунд десять, а то и все пятнадцать не было слышно ничего, кроме завывания ветра да шума дождя, хлеставшего по чахлой траве; затем немец отполз от края обрыва и поднялся на ноги, качая головой. Жестом Мэллори приказал своим товарищам спрятаться. Отчетливо слышался баварский говорок унтер-офицера.

— Бедняга Эрлих. — В голосе немца звучало странное сочетание сочувствия и гнева. — Сколько раз я его предупреждал, чтобы не подходил близко к краю. Почва здесь очень рыхлая. — Невольно отступив от кромки обрыва, унтер-офицер снова посмотрел на выемку в почве. — Вот след от его каблука, а может, от приклада. Теперь это неважно.

— Как вы полагаете, господин унтер-офицер, он погиб? спросил солдат, совсем мальчишка, с испуганным, несчастным лицом.

— Трудно сказать… Взгляни сам.

Молодой солдат неуклюже лег на край и осторожна заглянул вниз. Остальные переговаривались, обмениваясь короткими фразами. Повернувшись к Миллеру, капитан спросил его на ухо, не в силах сдержать обуревавшие его чувства:

— Стивенс был в черной одежде?

— Да, — ответил шепотом янки. — Кажется, в черной. Помолчав, поправился:

— Да нет, что же это я. Мы ж потом оба надели прорезиненные плащи с маскировочной расцветкой.

Мэллори кивнул. Плащи у немцев мало чем отличаются от их плащей, а волосы у часового были черны, как смоль, такого же цвета, как и крашеные волосы Стивенса. Неудивительно, что унтер-офицер, увидев плащ и темноволосую голову, решил, что это часовой. Ошибка его была закономерна.

Юный солдат отполз от края и осторожно поднялся на ноги.

— Вы правы, господин унтер-офицер. Это действительно Эрлих, — дрожащим голосом проговорил солдат. — Мне кажется, он жив, я заметил, как шевельнулся плащ. Это не ветер, я уверен.

Мэллори почувствовал, как лапа Андреа стиснула ему руку.

Его охватило чувство облегчения и радости. Слава Богу, Стивенс жив! Они спасут мальчишку. Андреа сообщил новость и остальным.

В следующую минуту Мэллори опомнился. Вряд ли Дженсен разделит их радость. Ведь Стивенс выполнил свою задачу: привел судно по назначению, поднялся на утес. Теперь же, став калекой, он будет обузой. Шансы на успех, и без того небольшие, будут из-за него сведены почти к нулю. Начальству, которое ведет игру, битые пешки только мешают, загромождая шахматную доску. Как было неосмотрительно со стороны Стивенса не разбиться насмерть!

Сбросили бы его тогда с обрыва вниз, и концы в воду… Стиснув кулаки, Мэллори поклялся, что Энди будет жить и вернется домой.

К черту тотальную войну и ее людоедские принципы!.. Ведь это ребенок, испуганный, затравленный ребенок, оказавшийся самым смелым из всей их группы.

Молодой унтер уверенным и решительным голосом отдавал своим подчиненным одно распоряжение за другим.

Нужен врач, шины, специальные носилки, стрела с оттяжками, веревки, крючья. Знающий свое дело аккуратист не упустил из виду ничего. Мэллори заботил вопрос, сколько солдат останется караулить раненого, ведь их придется убрать, и тем самым группа выдаст свое присутствие. Проблемы же, как это сделать тихо и незаметно, не существовало. Стоит шепнуть Андреа на ухо, и у часовых останется не больше шансов уцелеть, чем у ягнят, в загон к которым ворвался голодный волк. Пожалуй, даже меньше, ведь ягнята могут метаться и блеять, пока не настанет их черед.

Вопрос был решен без участия Мэллори. Решительность, знание своего дела и грубая бесцеремонность, благодаря которым среднее командное звено немецкой армии по праву считают лучшим в мире, предоставили новозеландцу возможность, о которой он не смел и мечтать. Не успел унтер отдать последний приказ, как к нему подошел молоденький солдат и, тронув его за рукав, показал вниз.

— Как быть с беднягой Эрлихом, господин унтер-офицер? спросил он неуверенно. — Может, кому-нибудь из нас остаться с ним?

— А какой будет прок, если ты останешься? — насмешливо спросил унтер. — Руку ему протянешь? Если он зашевелится и упадет, то упадет и без тебя. Тут и сто зевак ему не помогут. А ну, шагом марш! Да не забудь прихватить кувалду и костыли, чтоб треногу закрепить.

Все трое повернулись и, ни слова не говоря, быстрым шагом пошли в восточном направлении. Подойдя к аппарату, унтер-офицер доложил кому-то о происшествии, потом отправился в противоположную сторону. Видно, проверить соседний пост. Не успел он раствориться во мраке, как Мэллори приказал Миллеру и Брауну занять прежние свои позиции. Еще слышно было, как хрустит гравий под сапогами немца, а капитан и Андреа уже спускались по веревке, едва успев закрепить ее.

Упав на острый, как бритва, край скалы, Стивенс лежал без сознания, похожий на бесформенную груду. Щека кровоточила, из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Нога неестественно загнута. Упершись в обе стенки раструба и поддерживаемый греком, Мэллори осторожно выпрямил ногу юноши. Тот дважды застонал от боли. Стиснув зубы, Мэллори осторожно засучил штанину на раненой ноге лейтенанта и в ужасе зажмурил глаза. Из рваной багровой раны торчала большеберцовая кость.

— У него сложный перелом, Андреа. — Мэллори аккуратно ощупал ногу, потрогал щиколотку. — Господи! — пробормотал он.

— Еще один, над самой лодыжкой. Плохи у парня дела.

— Это правда, — мрачно произнес Андреа. — И ему нельзя ничем помочь?

— Невозможно. Но сначала надо поднять его наверх. Выпрямясь, новозеландец посмотрел на отвесную стену. — Только как это сделать, скажи на милость?

— Я вытащу парня. — В голосе Андреа не было и тени сомнения. — Если поможешь привязать его к моей спине.

— Это со сломанной-то ногой, которая болтается на клочке кожи и поврежденной мышце? — возмутился Мэллори. — Стивенс не выдержит. Он умрет, если мы это сделаем.

— Он умрет, если мы этого не сделаем, — буркнул грек.

Посмотрев долгим взглядом на раненого, капитан кивнул:

— Ты прав. Иного выхода нет…

Оттолкнувшись от скалы, он соскользнул по веревке и очутился чуть ниже того места, где лежал Стивенс. Дважды обмотав веревку вокруг пояса юноши, он посмотрел вверх.

— Готов, Андреа? — спросил он вполголоса.

— Готов, — Андреа нагнулся, подхватил раненого под мышки и с помощью Мэллори стал его поднимать. Пока Энди поднимали, у него раза два вырвался мучительный стон. С бледным, запрокинутым назад лицом, по которому струились, смешиваясь с кровью, потоки дождя, юноша походил на сломанную куклу.

Несколько мгновений спустя Мэллори уже умело связывал Стивенсу руки. Он не заметил, что бранится, видя лишь одно — как беспомощно болтается из стороны в сторону голова юноши. Под дождем краска на волосах почти смылась. «Подсунули второсортную ваксу вместо краски для волос, — возмутился Мэллори. — Пусть Дженсен об этом знает. Такой прокол может стоить человеку жизни». Он снова выругался, на этот раз досадуя на себя за то, какие пустяки лезут ему в голову.

Теперь руки у Андреа оказались свободными — голову он продел в связанные в кистях руки Стивенса, а тело юноши капитан привязал ему к спине. Спустя полминуты — выносливость Андреа, казалось, не имеет границ, — он был на вершине скалы. Лишь однажды, когда сломанная нога задела о край утеса, из уст юноши вырвался приглушенный крик боли. Капитан вовсю орудовал ножом, разрезая веревку, которой Стивенс был привязан к спине грека.

— Скорей тащи его к валунам, Андреа, — прошептал новозеландец. — Жди нас на ближайшем участке, свободном от камней.

Андреа кивнул и, посмотрев на юношу, которого он держал на руках, словно бы насторожился. Мэллори тоже прислушался к жалобному вою ветра, который то усиливался, то ослабевал, к шуму дождя со снежной крупой, и зябко повел плечами.

Спохватясь, он повернулся к обрыву и начал сматывать веревку, укладывая ее кольцами у ног. Тут он вспомнил, что у основания раструба остался крюк, к которому привязана веревка длиной в несколько десятков метров.

Мэллори настолько устал и озяб, что не в силах был даже разозлиться на себя, однако, взглянув на Стивенса, представил, как тот страдает, сразу встрепенулся. С угрюмым выражением лица пинком ноги новозеландец снова сбросил веревку вниз, спустился по раструбу, отвязал вторую веревку и швырнул крюк в темноту.

Не прошло и десяти минут, как Мэллори, надев на плечо мокрую связку, зашагал вместе с Миллером и Брауном к хаотическому нагромождению камней.

Стивенса обнаружили у громадного валуна метрах в ста от берега на расчищенном от камней пятачке размером не больше бильярдного стола. Он лежал на мокрой от дождя гравийной почве, на которую постлали дождевое платье, закрытый плащом из маскировочной ткани. Холод был собачий, но каменная глыба защищала юношу от ветра и дождя, смешанного со снегом. Все трое спрыгнули в углубление и опустили поклажу на землю. Засучив штанину выше колена, Андреа разрезал ботинок и снял его с изувеченной ноги Стивенса.

— Раны господни! — вырвалось у Миллера при виде кошмарного зрелища. Опустившись на колено, капрал наклонился, чтобы получше разглядеть, что произошло. — Ну и дела! пробормотал он и, оглянувшись, добавил:

— Надо что-то делать, шеф. Нельзя терять ни минуты, а то мальчишке конец.

— Понимаю. Мы должны спасти парня, Дасти. Просто обязаны, — ответил озабоченный Мэллори, опускаясь на колени. — Надо взглянуть, что с ним.

— Я сам им займусь, командир. — Голос Миллера прозвучал уверенно и властно, и Мэллори промолчал. — Медицинскую сумку скорей. И палатку распакуйте.

— А ты справишься? — с облегчением спросил капитан.

Мэллори не сомневался в капрале, он был ему благодарен, но решил все-таки что-то сказать. — И что ты собираешься предпринять?

— Слушай, командир, — спокойно ответил американец. Сколько я себя помню, у меня было три занятия: шахты, туннели и взрывчатка. Занятия довольно опасные. На своем веку я видел сотни ребят с изувеченными руками и ногами. И лечил их чаще всего я. — Криво усмехнувшись, Миллер добавил:

— Ведь я сам был начальником. Лечить своих рабочих было для меня что-то вроде привилегии.

— Вот и отлично, — похлопал его по плечу капитан. Займись парнем. Но как быть с палаткой? — Он невольно посмотрел в сторону утеса. — Я хочу сказать…

— Ты не так меня понял, командир. — Своими уверенными, сильными руками, руками человека, привыкшего к точной и опасной работе, Миллер ловко обрабатывал раны тампоном, пропитанным дезинфицирующим раствором. — Я вовсе не собираюсь развертывать полевой госпиталь. Мне нужны шесты от палатки. Чтобы шину ему на ногу наложить.

— Ах, вот что. Шесты. Мне и в голову это не пришло. Я думал совсем о другом…

— Но есть кое-что поважнее, чем шина. — Прикрыв ладонью фонарь, американец достал из сумки все необходимое. — Нужен морфий, чтобы избежать шока. Нужно какое-то укрытие, тепло, сухая одежда…

— Тепло! Сухая одежда! Скажешь, тоже, — прервал Миллера капитан. — Посмотрев на Стивенса, Мэллори подумал, что именно по его вине они остались без керосинки и горючего. Губы его скривились в горькой усмешке: Энди сам себя наказал, и как жестоко наказал. — Где мы все это достанем?

— Не знаю, командир, — проронил янки. — Но достать надо. И не только затем, чтобы облегчить ему страдания. С таким переломом, промокший до нитки, он непременно схватит воспаление легких. Сколько ни сыпь на рану дезинфицирующего состава, но малейшее загрязнение, и парню… — Не закончив фразу, Миллер умолк.

— Делай, как знаешь, командир, — подражая тягучей речи янки, проговорил, поднимаясь с земли, Мэллори. Капрал поднял глаза, удивление сменилось весельем, затем снова склонился над раненым. Занятый делом, янки не замечал, что его бьет дрожь.

Мэллори вспомнил, что, несмотря на плащ, Миллер, странное дало, насквозь мокрый.

— Занимайся им, а я поищу укрытие, — сказал капитан, решив, что в горе с щебенистой осыпью у подножия наверняка отыщется какое-то убежище, если не пещера. Правда, в дневное время. А сейчас можно рассчитывать лишь на счастливый случай…

Кейси Браун с посеревшим от усталости и угарного газа лицом, покачиваясь, поднялся на ноги и направился к проходу в камнях.

— Куда вы, глав-старшина?

— Принесу остальное барахло, сэр.

— Один справитесь? — пристально посмотрел на Брауна капитан. — Вид ваш мне не очень-то по душе.

— Мне тоже, — ответил Браун. Посмотрев на капитана, он добавил:

— Не обижайтесь, сэр, но и вы давно не видели себя в зеркале.

— В ваших словах есть смысл, — согласился Мэллори. Ну, пошли. Я с вами.

Минут десять на пятачке у каменной глыбы стояла тишина, иногда нарушаемая негромкими голосами Миллера и Андреа, которые накладывали шину, да стонами раненого, испытывавшего адскую боль и тщетно пытавшегося вырваться у них из рук. Наконец, морфий подействовал, и Миллер смог работать без помех после того, как Андреа натянул над ними плащ-палатку. Она служила двум целям: защищала от мокрого снега и экранировала узкий пучок фонаря, который держал в свободной руке Андреа. Вправив, забинтовав сломанную ногу и наложив на нее надежную шину, Миллер поднялся на ноги, выпрямляя занемевший позвоночник.

— Слава Богу, закончили, — произнес он устало и кивнул на Стивенса. — Я и сам чувствую себя не лучше его. — И замер, предостерегающе подняв руку. — Слышу какой-то звук, прошептал он Андреа на ухо.

— Это Браун возвращается, дружище, — засмеялся грек. Я уже с минуту слышу его шаги.

— Почему ты думаешь, что это именно Браун? — удивился американец, досадуя на себя самого, и убрал пистолет в карман.

— Браун знает, как следует передвигаться в горах, объяснил Андреа, — но он устал. Что же касается капитана Мэллори… — Грек пожал плечами. — Мне дали кличку Большая кошка, но среди гор и скал капитан ступает легче кошки. Он движется как призрак. На Кипре его так и звали. Лишь когда Мэллори коснется твоего плеча, ты узнаешь, что он рядом.

— Вы бы, ребята, не очень-то тут ползали, — зябко поежился Миллер. Подняв глаза, он увидел Брауна, который появился из-за валуна. Тот двигался неверной походкой выбившегося из сил человека. — Привет, Кейси. Как дела?

— Ничего. Бывает хуже, — ответил Браун, поблагодарив грека, который снял у него с плеча и легко опустил на землю ящик с взрывчаткой. — Это последний. Капитан меня с ним отправил. Неподалеку от обрыва мы услышали голоса. Он остался, чтобы послушать, что скажут немцы, заметив исчезновение Стивенса. — Кейси тяжело опустился на ящик. — Может, узнает, что они намерены предпринять.

— Лучше в тебя там оставил, а сам пер этот треклятый ящик, — проворчал янки, разочарованный в Мэллори. — Сил-то сохранил побольше. Черт бы его побрал, он… — Миллер умолк и болезненно поморщился. Пальцы Андреа клещами впились ему в локоть.

— Напрасно ты так о нем отзываешься, приятель, укоризненно проговорил грек. — Похоже, ты забыл, что Браун не понимает по-немецки?

Сердясь на себя, Миллер потер локоть и покачал головой.

— Вечно я со своим длинным языком, — сокрушенно произнес капрал. — Не зря меня прозвали: «Миллер–Который–Любит–Высовываться». Прошу прощения… Что у нас теперь на повестке дня, джентльмены?

— Капитан велел уходить в скалы по правому отрогу горы.

— Большим пальцем Кейси ткнул в сторону темного пятна, грозно нависшего над ними. — Минут через пятнадцать он нас догонит.

— Браун устало улыбнулся, посмотрев на капрала. — Сказал, чтоб мы оставили ему ящик и рюкзак.

— Помилуй, — взмолился Миллер. — Я и сам себе кажусь ростом с гномика. — Посмотрев на Стивенса, лежащего без сознания под тентом, перевел взгляд на грека. — Пожалуй, Андреа…

— Конечно, конечно, — тот быстро нагнулся, закутал в дождевик юного лейтенанта и без труда выпрямился.

— Пойду впереди, — вызвался Миллер. — Может, поровней дорогу вам со Стивенсом выберу. — Закинув через плечо взрывную машинку и рюкзаки, капрал даже присел: он и не подозревал, что настолько сдал. — Для начала, — поправился он. — А потом ты нас обоих потащишь.

При расчете времени, необходимого для того, чтобы догнать Брауна и остальную группу, Мэллори намного ошибся. Прошло больше часа, а он все не мог напасть на след своих товарищей. С двумя пудами на спине не очень-то поспешишь.

Не только он был повинен в задержке. Оправившись от неожиданного открытия, немцы снова принялись осматривать поверхность утеса, действуя дотошно и медленно. Мэллори опасался, что кто-нибудь из солдат вздумает спуститься по раструбу вниз. Отверстия от крючьев тотчас бы выдали присутствие диверсионного отряда. Но никому из немцев мысль эта и в голову не пришла. Они, видно, решили, что часовой сорвался и разбился насмерть. После бесплодных поисков солдаты о чем-то долго совещались, но тем дело и закончилось. Поставив нового дозорного, немцы собрали свою поклажу и двинулись вдоль утеса.

Что-то уж очень быстро оторвались от него друзья. Правда, рельеф местности улучшился. Метров через пятьдесят рассыпанные у подножия склона валуны стали попадаться гораздо реже, сменившись щебенистой осыпью и влажно блестевшей галькой.

Может, он с ними разминулся? Вряд ли. Сквозь пелену смешанного с градом дождя заметен был голый склон, но никого на нем не было видно. Кроме того, Андреа не станет останавливаться, пока не отыщет хотя бы сносное укрытие, а здесь, на каменистых отрогах, нет ничего, и отдаленно похожего на убежище.

На друзей и их укрытие Мэллори наткнулся совершенно случайно. Он перелезал через узкую длинную гряду, как вдруг откуда-то снизу услышал гул голосов и заметил тусклое пятно фонаря, пробивавшегося сквозь ткань брезента, который свешивался с карниза над нишей у его ног.

Почувствовав на своем плече чью-то руку, Миллер вздрогнул всем телом и круто обернулся. Увидев капитана, он сунул пистолет снова в карман и оперся спиной о скалу.

— Полегче с оружием! — произнес Мэллори, снимая с натруженных плеч лямки, и удивленно посмотрел на улыбающегося грека. — Что за веселье?

— Сию минуту я объяснял одному нашему другу, — снова усмехнулся Андреа, — что он узнает, что ты рядом, лишь когда коснешься его плеча. А он, по-моему, не поверил.

— Хотя бы кашлянул или как-то еще предупредил, оправдывался Миллер. — Нервы у меня ни к черту, шеф. Совсем не то, что двое суток назад.

Недоверчиво посмотрев на капрала, Мэллори хотел ему ответить, но осекся, увидев бледное как пергамент лицо Стивенса с рюкзаком под головой, обмотанной бинтом. Юноша пристально смотрел на капитана.

— Наконец-то оклемался, — улыбнулся Мэллори, глядя в бескровное, как у мертвеца, лицо. Стивенс в ответ раздвинул в улыбке бледные губы. — Как себя чувствуешь, Энди?

— Ничего, сэр. Нет, правда. — В темных глазах юноши застыло страдание. Скользнув рассеянным взглядом по забинтованной ноге, лейтенант вновь поднял глаза. — Очень виноват, что так вышло, сэр, — растерянно произнес юноша. Как глупо получилось, черт побери.

— Это была не глупость, — медленно, с расстановкой произнес капитан. — Преступная халатность. — Мэллори понимал, что на него смотрят все, но его заботил один Стивенс. Преступная и непростительная халатность, — продолжал он ровным голосом. — И преступник этот — я. Я предполагал, что ты потерял много крови еще в лодке, но не знал, что у тебя на лбу такая рана. А знать следовало. — Криво усмехнувшись, новозеландец продолжал:

— Послушал бы ты, что мне наговорили эти два недисциплинированных типа, когда мы поднялись на скалу… И они были правы. В таком состоянии тебя нельзя было оставлять внизу одного. Я, видно, рехнулся. — Мэллори вновь усмехнулся. — Надо было поднять тебя, как куль с углем, по примеру Миллера и Брауна, этого неустрашимого дуэта альпинистов… Не могу понять, как ты сумел подняться. Да ты и сам не знаешь, я в этом уверен. — Подавшись вперед, Мэллори коснулся здорового колена юноши. — Прости, Энди, честное слово, я не представлял себе, что тебе так досталось.

Стивенс смутился и в то же время обрадовался, бледные щеки его окрасились румянцем.

— Не надо, сэр, — умоляюще произнес .он. — Так уж получилось. — Он умолк, пронизанный нестерпимой болью в изувеченной ноге. — Похвалы я не заслуживаю, — продолжал он спокойно. — Вряд ли я помню, как поднимался.

Удивленно выгнув брови, Мэллори смотрел на юношу, не перебивая его.

— Я перепугался до смерти, — признался Стивенс, не удивляясь своим словам, которые прежде ни за что не осмелился бы произнести. — Никогда еще за всю свою жизнь я не испытывал такого страха.

Качая головой, Мэллори поскреб щетинистый подбородок.

По-видимому, он был действительно изумлен. Посмотрев на Стивенса, он лукаво улыбнулся.

— Оказывается, ты еще новичок в этих играх, Энди. Капитан снова улыбнулся. — Ты думаешь, я смеялся и распевал песни, поднимаясь по скале? Думаешь, я не испытывал страха? Закурив сигарету, новозеландец посмотрел сквозь клубы дыма на юношу. — Страх — это не то слово. Я цепенел от ужаса. Да и Андреа тоже. Мы повидали всякого, поэтому не могли не бояться.

— Андреа? — засмеялся Стивенс, ко тут же вскрикнул от боли в ноге. Мэллори решил было, что тот потерял сознание, но юноша продолжал хриплым голосом. — Андреа! — прошептал он. — Не может быть.

— Андреа действительно испытывал страх, — ласково проговорил рослый грек. — Андреа и сейчас испытывает страх.

Андреа всегда испытывает чувство страха. Потому-то я и цел. Он посмотрел на свои большие руки. — Потому-то столько людей погибло. Они не испытывали чувства страха. Не боялись того, чего следует постоянно бояться, забывали, что следует остерегаться, быть начеку. Андреа же боялся всего и ничего не упускал из виду. Вот и вся разгадка.

Посмотрев на юношу, грек улыбнулся.

— На свете не бывает ни храбрецов, ни трусов, сынок.

Храбрецы все. Для того чтобы родиться, прожить жизнь и умереть, нужно быть храбрецом. Мы все храбрецы, и все мы боимся.

Человек, который слывет смельчаком, тоже храбр и испытывает страх, как и любой из нас. Только он храбр на пять минут больше. Иногда на десять или двадцать или столько, сколько требуется больному, истекающему кровью, испуганному мальчишке, чтобы совершить восхождение на скалу.

Стивенс молчал, потупив взор. Никогда еще он не был так счастлив, не испытывал такого внутреннего удовлетворения. Он давно понял, что таких людей, как Андреа и Мэллори, не проведешь, однако он не знал, что друзья не придадут никакого значения тому, что он боится. Стивенс хотел что-то ответить, но не находил слов. Ко всему, он смертельно устал. В глубине души он верил, что Андреа говорит правду, но не всю правду. Юноша был слишком измучен, чтобы разобраться, в чем же дело. Миллер громко прокашлялся.

— Хватит трепаться, лейтенант, — произнес он решительно.

— Ложись, тебе надо поспать.

Стивенс изумленно посмотрел на американца, потом перевел взгляд на Мэллори.

— Делай, что велено, — улыбнулся тот. — Слушай своего хирурга и врача-консультанта. Это он наложил тебе на ногу шину.

— Неужели? Я и не знал. Спасибо, Дасти. Пришлось вам… нелегко со мной?

— Для такого спеца, как я? — небрежно взмахнул рукой Миллер. — Обычный перелом, — соврал он с легким сердцем. Любой бы справился… Помоги-ка ему лечь, Андреа. — Кивнув головой капитану, янки произнес:

— На минуту, шеф.

Выйдя из пещеры, оба отвернулись .от ледяного ветра.

— Нужен огонь и сухая одежда для парня, — озабоченно проговорил Миллер. — Пульс у него около ста сорока, температура под сорок. Началась лихорадка. Он слабеет с каждой минутой.

— Знаю, — ответил Мэллори с тревогой в голосе. — Но где найдешь топливо на этой треклятой горе? Зайдем в пещеру, соберем сухую одежду, какая найдется.

Приподняв полог, капитан вошел. Стивенс не спал. Браун и Андреа лежали по бокам. Миллер присел на корточки.

— На ночевку останемся здесь, — объявил Мэллори. Поэтому устроимся поудобнее. Правда, мы слишком близко от утеса, но фрицы не знают, что мы на острове, да и с побережья нас не видно. Так что мы вправе позволить себе некоторый комфорт.

— Шеф… — начал было Миллер, но замолчал. Капитан удивленно посмотрел на него и заметил, что капрал, Браун и Стивенс смущенно переглядываются. Поняв, что стряслась беда, Мэллори требовательным голосом спросил:

— В чем дело? Что случилось?

— Неважные новости, шеф, — издалека начал американец. Надо было сразу сказать. Но каждый понадеялся на другого…

Помнишь часового, которого вы с Андреа сбросили со скалы?

Мэллори мрачно кивнул, поняв, что дальше скажет янки.

— Он упал на риф метрах в шести или девяти от подножия утеса, — продолжал капрал. — Останки его застряли между двух каменных обломков. Причем прочно.

— Понятно, — пробормотал Мэллори. — А я-то все ломал голову, как ты умудрился так промокнуть под прорезиненным плащом.

— Четыре раза пробовал снять его с камней, шеф, спокойно ответил капрал. — Ребята меня держали за веревку. Пожав плечами, он добавил:

— Ни черта не вышло. Все время волны отбрасывали меня к скале.

— Часа через три-четыре рассветет, — проговорил Мэллори.

— Четыре часа спустя немцы узнают, что мы на острове. Как только развиднеется, они заметят убитого и отправят лодку, чтобы выяснить, в чем дело.

— Ну и что? — возразил Стивенс. — Разве часовой не мог упасть?

Отодвинув в сторону брезент, Мэллори выглянул наружу.

Похолодало, шел снег. Капитан опустил полог.

— У нас пять минут, — произнес он рассеянно. — Через пять минут уходим. — Посмотрев на Стивенса, новозеландец слабо улыбнулся. — Мы не сказали тебе. Дело в том, что Андреа убил часового ударом ножа в сердце.

Следующие несколько часов были сплошным кошмаром.

Казалось, их путешествию не будет конца. Люди спотыкались, скользили, падали и вновь поднимались. Тело болело, мышцы сводило судорогой, поклажа падала. Приходилось отыскивать ее на ощупь в снегу. Людей мучил голод, жажда. Все вконец изнемогли.

Теперь группа возвращалась в ту же сторону, откуда отправилась в путь, двигаясь на вест-норд-вест по отрогу горы. Наверняка немцы решат, что диверсанты ушли на север, к центру острова. Без компаса, не видя звезд и луны, которые послужили бы ориентирами, Мэллори шел по склону, руководствуясь инстинктом и запечатленной в памяти картой, которую показал ему в Александрии месье Влакос. Капитан был твердо уверен, что они обогнули гору и продвигаются тесной лощиной в глубь острова.

Главным их врагом был снег. Тяжелый и влажный, он кружил вокруг плотной серой массой, проникал за ворот, в ботинки, попадал под одежду, в рукава, лез в глаза, уши, рот. От него стыло лицо, руин немели, превращаясь в ледышки. Доставалось всем, на больше других страдал Стивенс. Спустя несколько минут после того, как отряд покинул пещеру, он вновь потерял сознание. В мокрой одежде, прилипшей к телу, он был лишен даже того тепла, которое вырабатывает человек при движении. Дважды Андреа останавливался и наклонялся к юноше убедиться, что у него бьется сердце. Но жив ли он, узнать было невозможно: руки грека потеряли чувствительность, он выпрямлялся и, спотыкаясь, шел дальше.

Часов в пять утра, когда группа карабкалась вдоль ущелья по предательски скользкому склону к гребню горы, на которой росло несколько низкорослых рожковых деревьев, Мэллори решил, что в целях безопасности им следует связаться вместе. Минут двадцать группа гуськом поднималась по склону, становившемуся все круче. Идя впереди, Мэллори боялся оглянуться и посмотреть, каково приходится Андреа. Неожиданно подъем окончился, они очутились на ровной площадке, обозначавшей перевал, и, по-прежнему связанные друг с другом, стали пробиваться при нулевой видимости сквозь слепящую пелену снега, спускаясь, словно на лыжах, вниз.

До пещеры добрались на рассвете, когда в восточной части неба на фоне снежной круговерти стали возникать серые полосы приметы унылого, безрадостного утра. По словам мосье Влакоса, вся южная часть острова Навароне изрыта сотами пещер. Пещера, которую они обнаружили, была пока единственной. Точнее говоря, то был темный, узкий проход среди хаотически разбросанных глыб вулканического происхождения, засыпавших ущелье, спускающееся к обширной долине, которая осталась в трехстах или шестистах метрах от них, — долине, все еще скрытой в ночной мгле.

Какое-никакое, но для замерзших, измученных людей, мечтающих о том, чтобы уснуть, это было укрытие. Места хватало всем, немногие щели, через которые проникал снег, быстро заткнули, вход завесили пологом, прижав его булыжниками. В тесноте и темноте со Стивенса сняли мокрую одежду и, засунув его в спальный мешок, снабженный сбоку молнией, влили в рот юноше бренди, а под голову, обмотанную бинтами в пятнах крови, сунули груду сухого тряпья. Потом все четверо, даже неутомимый Андреа, рухнули на покрытую сырым снегом землю и уснули мертвецким сном, не чувствуя ни острых камней под собой, ни холода, забыв про голод. Уснули, не сняв мокрой, липнущей к телу одежды и не ощущая боли, когда начали отходить закоченевшие руки и лица.

Глава 7

Вторник. 15:00-19:00

Тусклое, в ореоле лучей, солнце, пробивавшееся сквозь снеговые тучи, давно пройдя точку зенита, катилось на запад к заснеженному, словно нарисованному отрогу горы. Приподняв край полога, Андреа чуть отодвинул его в сторону и с опаской посмотрел вниз, куда сбегала лощина. Постоял неподвижно несколько мгновений, растирая затекшие мышцы ног и щурясь от ослепительного блеска снега. Потом выбрался из убежища, в несколько шагов достигнув края впадины, лег у края и осторожно выглянул.

Книзу открывалась панорама почти симметричной долины, словно вырвавшейся из тесных объятий крутых горных склонов и плавным изгибом уходившей на север. Андреа узнал похожую на крепость, возвышавшуюся справа над головой долины темную громаду. Вершина ее была покрыта шапкой снеговых туч. Это Костос, самая высокая на острове Навароне гора. Ночью они преодолели ее западный склон. На востоке, милях в пяти, уходила ввысь третья гора, лишь немногим ниже Костоса. Северный ее склон круто обрывался, переходя внизу в равнину, расположенную в северо-восточной части острова. А милях в четырех, на северо-северо-востоке, много ниже снеговой линии и редких пастушьих хижин, в лощине, вдоль берега черной извилистой речки выстроились дома с плоскими крышами. Не иначе, как селение Маргарита.

Запечатлевая в памяти топографию долины, вглядываясь в каждую западину и расселину в скалах, Андреа пытался определить, какой именно посторонний звук две минуты назад прорвал оболочку сна, заставив его мгновенно очнуться и вскочить на ноги. И вот он снова возник, этот звук, трижды раздавшийся в течение трех секунд. Пронзительная трель свистка прозвучала повелительно и, отразившись от склонов горы Костос, умолкла, покатилась эхом вниз. Отпрянув назад, Андреа спустился на дно овражка.

Полминуты спустя он вновь очутился у кромки овражка, прижимая к глазам окуляры бинокля системы Цейс-Икон. Нет, он не ошибся. По склону Костоса растянутой неровной цепочкой медленно поднимались двадцать пять — тридцать солдат, осматривая каждую впадину, каждую груду камней. На каждом солдате белый маскировочный халат с капюшоном, но даже с расстояния двух миль обнаружить их было несложно: у каждого из-за спины торчали лыжи; заостренные их концы, черневшие на фоне снежного покрова, качались, когда солдаты, словно пьяные, спотыкались и падали на скользком склоне. Время от времени немец, находившийся у середины цепочки, взмахивал альпенштоком, видно, давая какие-то указания. Он-то и свистел, догадался Андреа.

— Андреа! — послышалось из пещеры. — Что-нибудь случилось?

Обернувшись, грек прижал палец к губам. Заросший щетиной, в мятой одежде, Мэллори тер ладонью налитые кровью глаза, пытаясь окончательно прогнать сон. Повинуясь жесту Андреа, капитан захромал в его сторону. Каждый шаг причинял боль.

Стертые в кровь пальцы распухли и слиплись. С тех пор, как он снял ботинки с часового, новозеландец не разувался, а теперь и вовсе не решался взглянуть, что у него с ногами… С трудом вскарабкавшись по склону овражка, он опустился на снег рядом с Андреа.

— Гости пожаловали?

— Глаза бы мои не видели таких гостей, — буркнул Андреа.

— Взгляни-ка, Кейт. — Протянув капитану бинокль, грек показал в сторону подножия горы Костос. — Твой друг Дженсен не предупредил, что они на острове.

Мэллори методично осматривал склон; внезапно в поле зрения бинокля возникла цепочка солдат. Приподняв голову, он нетерпеливо повернул фокусировочное кольцо и, бегло взглянув на солдат, медленно опустил бинокль, о чем-то задумавшись.

— Горно-пехотная часть.

— Да, это егеря, — согласился Андреа. — Из корпуса альпийских стрелков. Очень они не вовремя появились.

Мэллори кивнул, скребя заросший щетиной подбородок.

— Уж они-то нас непременно отыщут. — С этими словами капитан снова вскинул бинокль. Дотошность, с какой действовали немцы, настораживала. Но еще больше настораживала и пугала неотвратимость встречи с медленно приближающимися крохотными фигурками. — Непонятно, что тут делают альпийские стрелки, продолжал Мэллори. — Но факт тот, что они здесь. Должно быть, им известно, что мы высадились. Видно, все утро прочесывали седловину к востоку от Костоса — самый короткий маршрут к центру острова. Ничего там не обнаружив, принимаются за другой склон. Вероятно, они догадались, что с нами раненый и далеко уйти мы не могли. Рано или поздно они нас обнаружат, Андреа.

— Рано или поздно, — эхом отозвался грек. Взглянув на заходящее солнце на потемневшем небе, он заметил:

— Через час, самое позднее, полтора. Не успеет зайти солнце, как немцы нагрянут. Нам не уйти. — Андреа пристально взглянул на капитана. — Парня мы оставить не сможем. А если возьмем его с собой, то не сможем уйти от преследования, а он погибнет.

— Здесь нам оставаться нельзя, — решительно проговорил Мэллори. — Если останемся, то все погибнем. Или очутимся в одной из тех темниц, о которых рассказывал месье Влакос.

— Иллюстрация преимущества больших чисел, — кивнул головой Андреа. — Так и должно быть, не так ли, Кейт? Цель оправдывает средства, как сказал бы каперанг Дженсен.

Мэллори пожал плечами, но ответил довольно твердым голосом:

— Я тоже так считаю, Андреа. Арифметика простая; там тысяча двести, здесь один. Тут уж ничего не поделаешь, устало закончил новозеландец.

— Понимаю. Но ты напрасно расстраиваешься, — улыбнулся Андреа. — Пошли, старина. Сообщим нашим друзьям приятное известие.

При появлении Андреа и Мэллори, которые вошли, запахнув за собой полог, капрал поднял глаза. Миллер расстегнул спальный мешок, в котором лежал Стивенс, и при свете карманного фонарика, лежавшего на спальном мешке, обрабатывал ему изувеченную ногу.

— Когда мы позаботимся о мальчишке, командир? — сердито произнес американец, ткнув пальцем в сторону спящего. — Этот водонепроницаемый спальник, будь он неладен, насквозь промок. И малый тоже. Совсем закоченел. Я потрогал его ногу, она словно кусок мороженой говядины. Ему нужно согреться, шеф. Нужно теплое помещение и горячее питье, иначе ему крышка. В ближайшие же сутки. — Зябко передернув плечами, Миллер медленно обвел взглядом неровные стены каменного их гнезда. — Попади он даже в первоклассный госпиталь, шансы у него были бы невелики… В этом окаянном леднике он лишь силы последние теряет.

Миллер был недалек от истины. Снег на валунах таял, и вода стекала сверху по липким замшелым стенам или капала на пол пещеры, покрытый снежной жижей, смешанной с полузамерзшим гравием. Без вентиляции и стока воды воздух в убежище был сырым, спертым и холодным.

— Как знать, может, он попадет в госпиталь раньше, чем ты думаешь, — сухо заметил Мэллори. — Как у него с ногой?

— С ногой хуже, — признался капрал. — Много хуже. Я положил на рану еще горсть лекарства и снова ее перевязал. Это все, что в моих силах, командир. Мы напрасно тратим время… А что это за треп ты подпустил насчет госпиталя? — спросил он недоверчиво.

— Это не треп, — откровенно ответил Мэллори, — а суровая действительность. Сюда идет отряд егерей. С ними шутки плохи. Эти непременно нас найдут.

— Этого еще не хватало, — злобно выругался американец.

— И далеко они, командир?

— Через час или чуть позже будут здесь.

— А что делать с парнем? Может, оставить? Это для него единственная возможность уцелеть.

— Стивенса возьмем с собой, — решительно заявил капитан.

Миллер посмотрел на него с осуждением.

— Стивенса возьмем с собой, — повторил янки. — Будем таскать, пока не помрет — а произойдет это скоро, — тогда бросим его на снегу. Так, да?

— Да, так, Дасти. — Рассеянным жестом Мэллори стряхнул с себя снег и вновь посмотрел на американца. — Стивенс слишком много знает. Немцам известно, что мы на острове, но неизвестно, как мы намерены проникнуть в крепость и когда начнется эвакуация гарнизона Кероса. А Стивенсу это известно. Они заставят его говорить. Скополамин любому язык развяжет.

— Скополамин? Умирающему? — недоверчиво произнес Миллер.

— А что тут особенного? Я сам бы прибегнул к этому средству. Если в ты был комендантом крепости и знал, что в любую минуту твои орудия и полгарнизона могут взлететь на воздух, то сделал бы то же самое. Посмотрев на капитана, Миллер покачал головой.

— Опять я…

— Знаю, знаю. Со своим длинным языком, — засмеялся Мэллори и хлопнул американца по плечу. — Мне это тоже не по душе, Дасти. — Повернувшись, он направился в другой конец пещеры. — Как себя чувствуете, глав-старшина?

— Ничего, сэр. — Только что проснувшись, Браун дрожал от холода в своей мокрой одежде. — Какие-нибудь неприятности?

— Уйма, — заверил его Мэллори. — Сюда направляется поисковая группа. В течение получаса нам надо смотаться. Взглянув на часы, капитан произнес:

— Сейчас ровно четыре. Как думаете, сумеете связаться с Каиром?

— Бог его знает, — признался Браун, вставая на затекшие ноги. — Вчера с рацией не слишком бережно обращались. Попытаюсь.

— Спасибо, главный. Смотрите, чтобы антенна не высовывалась выше кромки оврага. — Мэллори собрался было выйти из пещеры, но тут взгляд его упал на Андреа, который сидел на камне возле самого входа в укрытие. Склонившись к автоматическому карабину системы «маузер» калибра 9,2 мм к прикрутив к его стволу оптический прицел, грек старательно заворачивал оружие в белый вкладыш от спальника.

Мэллори молча наблюдал. Вскинув на капитана глаза, Андреа улыбнулся и, поднявшись, протянул руку к рюкзаку. Через полминуты, надев белый маскировочный костюм и завязав под подбородком тесемки капюшона, он всунул ноги в эластичные голенища брезентовых сапог. Затем поднял карабин и с виноватой улыбкой произнес:

— Схожу прогуляюсь, капитан. Конечно, с твоего разрешения.

Вспомнив недавно произнесенную Андреа фразу, Мэллори медленно кивнул.

— Вот что ты имел в виду, говоря, чтобы я зря не расстраивался. Так бы сразу и сказал. — Но в голосе Мэллори не было ни возмущения, ни досады за своеволие Андреа. Этому греку не очень-то прикажешь. Когда он ждет одобрения своих действий по тому или иному поводу или при каких-то обстоятельствах, то делает это лишь из вежливости, как бы предупреждая, что именно намерен предпринять. На этот же раз капитан испытывал не возмущение, а чувство облегчения и признательности.

Капитан толковал с Миллером о том, что Стивенса придется нести с собой, а затем бросить. Говорил с деланным равнодушием, пряча свою боль и горечь. И лишь теперь, когда стало известно, что принимать такое решение нет нужды, Мэллори понял, как трудно было бы ему это сделать.

— Прошу прощения, — произнес Андреа со смущенной улыбкам. — Конечно, следовало сказать. Но я думал, ты меня понял… Ведь это лучшее решение, верно?

— Лучшее, — согласился капитан. — Хочешь отвлечь их, увести вверх?

— Другого выхода нет. Если спускаться в долину, на лыжах они меня в два счета догонят. Разумеется, вернуться я смогу лишь, когда стемнеет. Вы останетесь здесь?

— Кто-нибудь да останется. — Мэллори посмотрел на Стивенса. Проснувшись, тот тер глаза и пытался сесть. — Нам необходимы продовольствие и топливо, Андреа, — продолжал вполголоса капитан. — Ночью я хочу спуститься в долину.

— Конечно. Надо сделать все, что в наших силах, — едва слышно, с серьезным лицом ответил грек. — Пока это возможно.

Он еще так молод, почти мальчик… Может, не так и долго придется стараться. — Отогнув полог, Андреа взглянул на вечернее небо. — К семи вернусь.

— К семи, — повторил капитан. Небо темнело, как темнеет оно перед снегопадом. Поднялся ветер, гнавший пушистые белые облачка, которые забивались в лощину. Мэллори поежился и сжал крепкую руку товарища. — Ради Бога, Андреа, — негромко, но настойчиво произнес новозеландец. — Побереги себя!

— Поберечься? Мне? — безрадостно улыбнулся Андреа и осторожно высвободил свою руку из руки капитана. — Обо мне не тревожься, — спокойно проговорил он. — Если хочешь помолиться, то моли Бога о спасении этих несчастных, которые нас разыскивают. — С этими словами грек опустил полог и исчез.

Постояв в нерешительности в устье пещеры, Мэллори смотрел невидящим взглядом сквозь щель между брезентом и скалой. Затем круто повернулся и, подойдя к Стивенсу, опустился на колени.

Миллер бережно поддерживал голову юноши. В тусклых глазах лейтенанта застыло безразличие, пергаментные щеки ввалились.

Новозеландец улыбнулся, чтобы скрыть, насколько он потрясен увиденным зрелищем.

— Так, так, так. Проснулась спящая красавица. Лучше поздно, чем никогда. — Открыв водонепроницаемый портсигар, протянул его раненому. — Как себя чувствуешь, Энди?

— Закоченел, сэр. — Стивенс мотнул головой, отказываясь от сигареты. От жалкой его улыбки у капитана заныло сердце.

— Как нога?

— Тоже, думаю, закоченела. — Лейтенант скользнул равнодушным взглядом по забинтованной ноге. — Совсем ее не чувствую.

— Закоченела, скажет тоже! — фыркнул Миллер, мастерски изображая уязвленную гордость. — Какая неблагодарность, черт возьми! Где еще ты встретишь такое медицинское обслуживание?

На лице Стивенса мелькнула тень улыбки и тотчас исчезла.

Он долго разглядывал свою ногу, потом в упор посмотрел на Мэллори.

— К чему ломать комедию, сэр? — негромким и монотонным голосом спросил лейтенант. — Не хочу, чтоб вы сочли меня неблагодарным. И этакого героя не хочу изображать. Но ведь я такая вам обуза, и поэтому…

— Поэтому мы должны бросить тебя? — прервал его Мэллори. — Чтоб ты замерз или угодил в плен? Выбрось это из головы, приятель. Мы сумеем о тебе позаботиться… И эти проклятые пушки взорвем.

— Но послушайте, сэр…

— Обижаешь, лейтенант, — снова скривился янки. — Мы задеты в своих лучших чувствах. Кроме того, как специалист, я должен долечить своего пациента. Я не собираюсь это делать в вонючей немецкой камере…

— Достаточно! — поднял руку Мэллори. — Вопрос решен. Увидев пятно румянца на худых скулах юноши, заметив благодарность, которая засветилась в потухших его глазах, капитан почувствовал отвращение к самому себе и стыд. Ведь раненый не понимал, что ими движет не забота о товарище, а опасение, что тот может их выдать… Наклонясь, Мэллори принялся расшнуровывать свои высокие штиблеты.

— Дасти, — проговорил он, не поднимая головы.

— Чего?

— Когда тебе надоест распространяться о своем лекарском искусстве, может, испробуешь его и на мне? Взгляни, что у меня сталось с ногами, ладно? Боюсь, от трофейных ботинок прок невелик.

Спустя пятнадцать минут, причинивших новозеландцу немало страданий, капрал обрезал неровные края липкого пластыря, обмотанного вокруг правой ступни Мэллори, и, выпрямившись, с удовлетворением посмотрел на дело своих рук.

— Отличная работа, Миллер, — похвалил он самого себя. Такой и в балтиморском госпитале Джона Гопкинса не увидишь…

— Янки внезапно умолк, задумчиво уставясь на потолстевшие ступни Мэллори, и виновато кашлянул. — Мне тут пришла в голову одна мыслишка, шеф.

— Давно пора, — хмуро ответил капитан. — Как я теперь всуну ноги в эти проклятые башмаки? — Он зябко повел плечами, натягивая толстые шерстяные носки, к которым прилип мокрый снег, и с отвращением посмотрел на немецкие штиблеты, которые держал в вытянутой руке. — Седьмой размер, самое большое, да еще и узкие, будь они неладны!

— Девятый, — проронил Стивенс, протягивая капитану свои ботинки. Один из них сбоку был аккуратно разрезан. — Залатать башмак пара пустяков. На кой бес они мне теперь. Прошу вас, сэр, не возражайте. — Юноша была засмеялся, но тотчас скривился от адской боли в ноге и побелевшими губами прибавил:

— В первый и, видно, последний раз поспособствую успеху операции. Интересно, какую медаль мне дадут за это, сэр?

Взяв ботинки, Мэллори внимательно посмотрел на Стивенса, но в эту минуту распахнулся брезентовый полог. Неуверенной походкой вошел Кейси Браун. Опустил на землю рацию и телескопическую антенну, достал портсигар. Окоченевшие пальцы не повиновались, и сигареты упали в грязь. Браун беззлобно выругался, ощупал нагрудные карманы и, не найдя того, что искал, махнул рукой, садясь на камень. Вид у Кейси был измученный и несчастный.

Закурив сигарету, капитан протянул ее шотландцу.

— Как дела, Кейси? Удалось поймать Каир?

— Меня самого поймали. Прием, правда, был отвратительный.

— Браун с наслаждением затянулся. — Они меня не слышали.

Наверно, гора, что к югу от нас, мешает, будь она неладна.

— Возможно, — кивнул головой Мэллори. — Что новенького сообщили наши каирские друзья? Призывают удвоить усилия? Подгоняют?

— Ничего нового. Страшно обеспокоены нашим молчанием.

Заявили, что будут выходить в эфир каждые четыре часа вне зависимости от того, получат от нас подтверждение или нет. Раз десять повторили, на этом передача закончилась.

— Очень нам помогут, — саркастически заметил Мэллори. Приятно знать, что они на нашей стороне. Самое главное — это моральная поддержка. — Ткнув большим пальцем в сторону устья пещеры, он присовокупил:

— Эти немецкие ищейки наложат полные штаны, узнав, кто за нами стоит… Ты хоть посмотрел на них, прежде чем прийти сюда?

— А чего на них смотреть? — хмуро отозвался Браун. — Я слышал их голоса. Вернее, слышал, как кричал офицер, отдавая распоряжения. — Машинально подняв автомат, Кейси загнал в магазин обойму. — Они меньше чем в миле отсюда.

Цепь альпийских стрелков, сомкнувшись теснее, находилась меньше чем в полумиле от пещеры. Заметив, что правый фланг, поднимавшийся по более крутому южному склону, снова отстает, обер-лейтенант трижды свистнул, подтягивая солдат.

Пронзительные трели дважды отразились от заснеженных склонов, а третий сигнал замер, перейдя в долгий заливчатый вопль. Постояв несколько мгновений с искаженным мукой лицом, обер-лейтенант, словно подкошенный, ничком рухнул в наст. Находившийся рядом здоровяк унтер-офицер изумленно посмотрел на убитого; поняв, что произошло, открыл в ужасе рот, но успел лишь вздохнуть и упал нехотя на командира. Последнее, что он услышал, был резкий, как удар бича, хлопок карабина.

Укрывшись между двумя валунами, усыпавшими западный склон горы Костос, Андреа смотрел в оптический прицел на суетливые фигурки, двигавшиеся в надвигающейся темноте. Он зарядил уже третью обойму. Лицо его было бесстрастно и неподвижно, как и веки, которые ни разу не вздрогнули от выстрелов. В глазах грека не было ни жестокости, ни безжалостности. Они ничего не выражали. Ум его был словно закован броней: Андреа понимал, что задумываться нельзя. Убить. человека — смертный грех. Человек не вправе лишить ближнего дара жизни. Даже в честном бою.

Сейчас же шел не бой, а преднамеренное убийство.

Всматриваясь сквозь клубы дыма, повисшие в морозном воздухе, Андреа медленно опустил карабин. Немцев не видно: одни спрятались за камни, другие закопались в снег. Но они никуда не исчезли и по-прежнему представляют собой опасность. Скоро немцы опомнятся: горно-пехотные части отличаются решительностью и стойкостью, это лучшие в Европе войска, подумал Андреа. И тогда они догонят его, схватят и убьют, если это в человеческих силах. Вот почему первым грек сразил офицера. Тот, возможно, и не стал бы его преследовать, разгадав причину неспровоцированного обстрела отряда с фланга.

Андреа инстинктивно пригнулся: по груде камней впереди ударила автоматная очередь; отскочив, пули с диким воем пронеслись над головой. Этого следовало ожидать. Испытанный прием. Ринуться вперед под прикрытием огня, залечь, прикрыть товарища и снова бросок. Андреа поспешно вставил новую обойму в магазин карабина и, припав к земле, дюйм за дюймом пополз, прячась за грядой камней, тянувшейся на пятнадцать-двадцать метров вправо от него, заранее наметив новую позицию для засады. Укрывшись за крайним камнем, грек надвинул на глаза капюшон и с опаской выглянул из-за валуна.

По камням, среди которых он перед этим скрывался, хлестнула еще одна автоматная очередь, и человек шесть, по трое с каждого фланга цепи, пригнувшись, бросились вперед и снова залегли в снегу. Бросились они в разные стороны. Наклонив голову, Андреа потер щетину тыльной стороной ладони. Вот досада. Егеря вовсе не собираются атаковать в лоб. Они растягивают цепь, загибая фланги в виде полумесяца. Неприятно, но выход из положения есть: сзади Андреа вьется вверх по склону ложбинка, которую он успел обследовать. Но одного он не предусмотрел: западным своим флангом цепь наткнется на пещеру, в которой укрылись его товарищи.

Перевернувшись на спину, Андреа посмотрел на вечернее небо. Оно темнело с каждой минутой, как темнеет перед снегопадом, видимость ухудшалась. Повернувшись обратно, он посмотрел на крутой склон Костоса с кое-где разбросанными по нему валунами, неглубокими, похожими на ямочки на гладких щеках, впадинами. Снова выглянул из-за валуна, когда егеря вновь открыли огонь, и, увидев, что кольцо смыкается, не стал больше ждать. Стреляя напропалую, Андреа привстал и, не снимая пальца со спускового крючка, побежал по затвердевшему насту к ближайшему укрытию, находившемуся самое малое в сорока метрах.

Впереди еще тридцать пять, тридцать, двадцать метров, но не слышно ни единого выстрела. Он поскользнулся на осыпи, тут же ловко вскочил. Осталось десять метров, а он все еще цел и невредим. В следующее мгновение он упал навзничь и так ударился грудью и животом, что не сразу смог вздохнуть.

Придя в себя, Андреа вставил в магазин еще одну обойму и, рискнув, приподняв голову над валуном, снова вскочил на ноги.

На все ушло секунд десять. Держа наперевес автоматический карабин, грек, не целясь, открыл огонь по карабкающимся вверх по склону егерям, занятый тем, чтобы не поскользнуться на уходящей вниз осыпи. В то мгновение, когда магазин у него опустел и от винтовки не было никакого прока, немцы разом открыли огонь. Пули свистели над головой, ударяясь о камень, поднимали ввысь слепящие облачка снега. Но на горы уже опускались сумерки, и на темном склоне Андреа казался быстро движущимся расплывчатым силуэтом. Попасть же в цель, находящуюся наверху, задача и в более благоприятных условиях непростая. Однако огонь немцев становился все ожесточеннее, медлить было нельзя ни секунды. Полы маскировочного халата взвились, точно крылья птицы, он нырнул вперед, пролетев последние три метра, и очутился в спасительной ложбинке.

Вытянувшись во весь рост, Андреа лег на спину, достал из нагрудного кармана стальное зеркало и приподнял над головой.

Сначала он ничего не увидел: тьма на склоне сгущалась, да и зеркальце запотело. Но на морозном воздухе пленка пропала, и Андреа разглядел сначала двух, потом трех, потом еще шестерых солдат, которые, оставив укрытие, неуклюже карабкались по склону. Двое из преследователей приближались, оторвавшись от правого фланга цепи. Опустив зеркало, грек облегченно вздохнул, сощурился в улыбке. Посмотрел на небо, заморгал глазами; на веки падали первые хлопья снега. И снова улыбнулся. Неторопливо достал обойму, вставил ее в магазин.

— Командир! — Голос Миллера прозвучал невесело.

— Да. В чем дело? — Стряхнув снег с лица и ворота, Мэллори вглядывался в снежную мглу.

— Когда ты учился в школе, ты читал про то, как люди во время бурана сбивались с пути и целыми днями кружили вокруг одного и того же места?

— В Куинстауне у нас была такая книга, — признался новозеландец.

— Кружили до тех пор, пока не гибли? — продолжал капрал.

— Брось болтать чепуху! — нетерпеливо произнес Мэллори.

Даже в просторных ботинках Стивенса у него нестерпимо болели ноги. — Как можем мы кружить, если мы все время спускаемся вниз? Мы что, черт побери, спускаемся по винтовой лестнице?

Обидевшись, Миллер шел, не говоря ни слова, рядом с капитаном. Три часа, прошедшие с того момента, как Андреа отвлек отряд егерей, шел сырой снег, прилипавший к ногам. Даже в середине зимы, насколько помнил Мэдлорн, в Белых горах на Крите не бывало такого снегопада. А еще твердят о вечно залитых солнцем островах Греции, подумал он с досадой. Капитан не ожидал такой гримасы природы, когда решил отправиться в Маргариту за продовольствием и топливом, и все равно он не переменил бы своего решения. Хотя Стивенс не так страдал теперь, он слабел с каждым часом, поэтому вылазка эта была крайне необходима.

Поскольку небо было затянуто снеговыми тучами, из-за чего видимость не превышала трех метров, ни луны, ни звезд наблюдать было нельзя, так что без компаса Мэллори был как без рук. Он не сомневался, что отыщет селение: надо лишь спускаться по склону, пока не наткнешься на ручей, сбегающий по долине. А потом идти вдоль него на север до самой Маргариты. Другое дело — как в такой снегопад отыскать на обширном склоне крохотное убежище…

Мэллори с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть; схватив его за руку, капрал заставил новозеландца опуститься на колени в снег. Даже в эту минуту неведомой опасности капитан почувствовал досаду на самого себя за то, что витал мыслями в облаках… Прикрыв ладонью глаза от снега, он стал вглядываться в темноту сквозь влажную снежную кисею. Внезапно метрах в двух-трех от себя он заметил очертания приземистого строения.

Они с Миллером едва не наткнулись на него.

— Та самая хижина, — шепнул на ухо капралу Мэллори.

Капитан заметил ее еще днем. Хижина находилась на полпути и почти в створе между пещерой и селением. Новозеландец почувствовал облегчение и уверенность: не пройдет и получаса, как они достигнут селения. — Надо уметь ориентироваться, дорогой капрал, — пробормотал он. — Вот тебе и кружили на одном месте, пока шли! Не надо падать духом…

Мэллори умолк на полуслове: пальцы американца впились ему в руку.

— Я слышал чьи-то голоса, шеф, — прошелестел голос Миллера.

— Ты уверен? — спросил Мэллори, заметив, что капрал не стал доставать из кармана свой пистолет с глушителем.

После некоторого раздумья янки раздраженно ответил:

— Ни в чем я не уверен, командир. Что мне только не мерещится теперь! — С этими словами он снял капюшон и, прислушавшись, прошептал:

— И все же мне что-то послышалось.

— Давай-ка выясним, в чем там дело. — Мэллори снова вскочил на ноги. — По-моему, ты ошибся. Вряд ли это ребята из горно-пехотного батальона. В последний раз, когда мы их видели, они были на полпути к вершине склона. А пастухи живут в таких хижинах лишь в летние месяцы. — Сняв с предохранителя кольт калибром 0,455 дюйма, Мэллори, сопровождаемый капралом, согнувшись, с опаской подошел к хижине. Оба прижались к тонкой, обитой толем стене.

Прошло десять, двадцать, тридцать секунд. Мэллори облегченно вздохнул:

— Там никого нет. А если и есть, то ведет себя тихо, как мышь. Но рисковать не стоит. Ты иди в ту сторону, я — в эту.

Встретимся у двери. Она на противоположной стороне, обращена к долине… От углов подальше держись, чтоб врасплох не застали.

Минуту спустя оба оказались внутри. Закрыв за собой дверь, Мэллори включил фонарь и, прикрыв его ладонью, осмотрел все углы жалкой хибары. Земляной пол, грубо сколоченные нары, полуразвалившийся камелек, на нем — ржавый фонарь, и больше ничего. Ни стола, ни стула, ни дымохода, ни даже окна.

Капитан подошел к камельку, поднял керосиновый фонарь, понюхал…

— Им не пользовались несколько недель. Правда, полностью заправлен. Пригодится для нашего каземата. Если только отыщем его, будь он неладен…

Капитан застыл на месте, наклонил голову, весь превратясь в слух. Осторожно опустил лампу, неслышными шагами подошел к Миллеру.

— Напомни мне, чтоб я потом извинился, — проронил он. Действительно, тут кто-то есть. Дай мне твой пугач и продолжай разговаривать.

— Снова дает о себе знать Кастельроссо, — посетовал вслух капрал, не поведя и бровью. — Это мне начинает надоедать.

Китаец. Ей-богу, на сей раз китаец… — разговаривал он сам с собой.

С пистолетом наготове, ступая, как кошка, Мэллори обходил хижину, держась в метре с небольшим от ее стен. Он уже огибал третий угол, когда краешком глаза заметил, как от земли отделилась какая-то фигура и, замахнувшись, кинулась на него.

Капитан сделал шаг, уклоняясь от удара, и, резко повернувшись, нанес нападающему сильный удар под ложечку. Со стоном, ловя ртом воздух, незнакомец согнулся пополам и рухнул наземь. В последнюю долю секунды Мэллори удержался от того, чтобы не опустить на него тяжелый кольт.

Снова взяв пистолет за рукоятку, капитан немигающим взглядом смотрел на лежащего грудой человека. Самодельная дубинка в правой руке, за спиной — примитивная котомка.

Нацелившись в злоумышленника, он стоял, раздумывая. Слишком все просто, слишком подозрительно. Прошло с полминуты, но упавший не шевелился. Шагнув поближе, Мэллори точным и сильным движением пнул лежащего по наружной части правого колена.

Старый, но испытанный прием. Боль непродолжительна, но знать о себе дает. Однако незнакомец не подавал никаких признаков жизни.

Наклонясь, свободной рукой Мэллори ухватился за лямки вещмешка и поволок незнакомца к двери. Тот был легок как пушинка. Немцев на острове гораздо больше на душу населения, чем на Крите, так что здешним жителям приходится затягивать пояса, с сочувствием подумал новозеландец. Как же иначе. Зря он так врезал бедняге.

Ни слова не говоря, Миллер взял незнакомца за ноги и вместе с капитаном бесцеремонно швырнул на нары, стоявшие в дальнем углу.

— Ловко ты его, шеф, — одобрительно произнес американец.

— Я даже не услышал звука. Кто этот тяжеловес?

— Представления не имею, — покачал головой Мэллори. Кожа да кости, одна кожа да кости. Закрой-ка дверь, Дасти, посмотрим, что это за птица.

Глава 8

Вторник. 19:00-00:15

Прошла минута, другая. Человечек зашевелился и со стоном сел, поддерживаемый капитаном под локоть. Щурясь, встряхнул головой, в которой еще стоял туман. Подняв глаза, при тусклом свете керосинового фонаря перевел взгляд с Мэллори на капрала, потом обратно.

На смуглых щеках появился румянец, густые темные усы сердито ощетинились, в глазах вспыхнул гнев. Человечек оторвал от себя руку капитана.

— Кто такие? — произнес он по-английски почти без акцента.

— Прошу прощения, но чем меньше будете знать, тем лучше. — Мэллори улыбнулся, чтобы фраза прозвучала не так обидно. Для вас же самих. Как себя чувствуете?

Потирая солнечное сплетение, коротышка согнул ногу и скривился от боли:

— Здорово вы меня шарахнули.

— Что поделать? — Протянув назад руку, капитан поднял с пола дубинку. — Вы же сами меня этой палкой намеревались огреть. Что же, мне следовало шляпу снять, чтобы удар был покрепче?

— А вы шутник, — ответил человечек, снова попробовав согнуть ногу. — Колено болит, — укоризненно посмотрел он на Мэллори.

— Сначала о главном. Зачем вам эта дубина?

— Хотел сбить вас с ног и посмотреть, кто таков, нетерпеливо ответил коротышка. — Это самый надежный способ. Вдруг вы из горно-пехотного батальона… Почему у меня колено так болит?

— Упали неудачно, — без тени смущения солгал новозеландец. — Что вы тут делаете?

— А кто вы такой? — спросил в свою очередь человечек.

— Интересный у вас разговор, шеф, — кашлянул Миллер, нарочно посмотрев на часы.

— Ты прав, Дасти. Не ночевать же нам здесь. — Протянув назад руку, капитан поднял котомку незнакомца и швырнул американцу. — Загляни-ка, что там у него.

Странное дело, незнакомец даже не пытался протестовать.

— Харч! — благоговейно произнес капрал. — И какой харч! Жаркое, хлеб, сыр и еще — вино. — Неохотно завязав котомку, Миллер окинул пленника любопытным взглядом. — Ну и выбрал времечко для пикника!

— Так вы американец, янки! — улыбнулся человечек. — Уже хорошо!

— Что ты хочешь этим сказать? — подозрительно спросил капрал.

— Убедись сам, — благодушно ответил незнакомец, небрежно кивнув в дальний угол. — Взгляни туда.

Мэллори оглянулся. Поняв, что его обвели вокруг пальца, повернулся назад. Подавшись вперед, осторожно коснулся руки американца.

— Не делай резких движений, Дасти. И не трогай свою пушку. Похоже на то, что наш приятель пришел не один. — Сжав губы, Мэллори молча обругал себя за свое легкомыслие. Ведь Дасти говорил, что слышит голоса. Видно, из-за усталости он не придал этому значения…

В дверях встал высокий худой мужчина. Липа его из-под белого капюшона не разглядеть, но в руках карабин. Системы «ли энфилд», механически отметил Мэллори.

— Не стреляй! — торопливо произнес по-гречески низенький. — Я почти уверен, это те, кого мы ждем, Панаис.

Панаис! Мэллори облегченно вздохнул. Одно из имен, которые назвал месье Влакос во время их встречи в Александрии.

— Теперь мы поменялись ролями, не так ли? — улыбнулся низенький, глядя на капитана прищуренными глазами. Усы его задиристо встопорщились. — Еще раз спрашиваю, кто вы такие?

— Мы из диверсионной группы, — ответил не мешкая Мэллори.

— Вас каперанг Дженсен прислал?

Новозеландец с чувством облегчения опустился на нары.

— Мы среди друзей, Дасти. — Посмотрев на низенького грека, он проговорил:

— Вы, должно быть, Лука. Первый платан на площади в Маргарите?

Человек просиял и с поклоном протянул руку.

— Лука. К вашим услугам, сэр.

— А это, конечно, Панаис?

Стоявший в дверном проеме темноволосый мрачный верзила коротко кивнул, но не сказал ни слова.

— Мы те самые, кто вам нужен! — радостно улыбался маленький грек. — Лука и Панаис. Выходит, о нас знают в Александрии! — произнес он с гордостью.

— Разумеется! — спрятал улыбку Мэллори. — О вас очень высокого мнения. Вы и прежде оказывали союзникам неоценимые услуги.

— И снова окажем, — живо отозвался Лука. — Что же мы время-то теряем? Немцы уже по горам рыщут. Чем можем мы вам помочь?

— Продовольствием, Лука. Нам позарез нужна еда.

— Еды сколько угодно, — с гордым видом указал на котомки маленький грек. — Мы вам ее в горы несли.

— Нам, в горы?.. — воскликнул пораженный Мэллори. — А как вы узнали, где мы находимся? И вообще, что мы высадились на остров?

— Дело нехитрое, — небрежно махнул рукой грек. — Едва рассвело, в южном направлении по улицам деревни прошел отряд немецких солдат. Они направились в горы. Все утро прочесывали восточный склон Костоса. Мы сообразили: высадилась какая-то группа, ее-то солдаты и ищут. Кроме того, мы узнали, что немцы поставили посты с обоих концов дороги вдоль южного берега острова. Выходит, вы пришли сюда со стороны западного перевала.

Фрицы этого не ожидали, вы их одурачили. Вот мы и отправились вас искать.

— Вам бы ни за что не удалось нас найти.

— Мы бы непременно вас отыскали, — уверенно заявил Лука. — Мы с Панаисом изучили на острове каждый камень, каждую травинку. — Передернув плечами, грек невесело посмотрел на снежную круговерть. — Хуже не могли выбрать погоду.

— Лучше не могли выбрать, — угрюмо отозвался Мэллори.

— Да, вчера ночью погода была подходящей, — согласился Лука. — Кому пришло бы в голову, что вы полетите при таком ветре, под таким ливнем. Кто бы услышал шум самолета или допустил мысль, что вы станете прыгать с парашютом…

— Мы прибыли морем, — прервал его новозеландец, небрежно махнув в сторону побережья. — Поднимались по южному утесу.

— Что? По южному утесу! — недоверчиво воскликнул Лука.

— Никому не удавалось преодолеть этот утес. Это невозможно!

— Добравшись примерно до половины скалы, мы тоже так подумали, — признался Мэллори. — Дасти может подтвердить. Так все и было.

Отступив на шаг, грек категорически заявил:

— А я утверждаю, это невозможно. — Лицо его было непроницаемо.

— Он правду говорит, Лука, — спокойно произнес Миллер.

— Ты что, газет не читаешь?

— Как это — не читаю! — ощетинился маленький грек. Что же я — как это называется — неуч?

— Тогда вспомни, о чем писали в газетах перед самой войной, — посоветовал янки. — Вспомни, что писали про Гималаи, про альпинистов. Ты наверняка видел его фотографии не раз и не два, а все сто. — Капрал изучающим взглядом посмотрел на Мэллори. — Только тогда он выглядел посимпатичней. Ты должен помнить. Это же Мэллори, Кейт Мэллори из Новой Зеландии.

Капитан молчал, наблюдая за Лукой. Лицо грека выражало изумление. Смешно сощурив глаза, человечек наклонил голову набок. Видно, внутри ее сработало какое-то реле, лицо засияло радостными морщинами. Недоверчивости как не бывало. Протянув в приветствии руку. Лука шагнул навстречу капитану.

— Ей-богу, ты прав! Мэллори! Ну, конечно же, это Мэллори! — восторженно воскликнул грек и, вцепившись новозеландцу в руку, принялся трясти ее. — Американец действительно правду говорит. Заросли вы щетиной… Да и выглядите старше своих лет.

— Я и чувствую себя старше, — угрюмо произнес Мэллори.

Кивнув в сторону янки, прибавил:

— Это капрал Миллер, гражданин Соединенных Штатов.

— Тоже знаменитый альпинист? — обрадованно спросил Лука. — Тоже горный тигр, да?

— Он совершил такое восхождение на вершину южной скалы, какого свет не видывал, — признался капитан. Посмотрев на часы, в упор взглянул на маленького грека. — В горах нас ждут товарищи. Нам нужна помощь, Лука. Очень нужна, причем сию же минуту. Вы знаете, какая вам грозит опасность, если выяснится, что вы нам помогали?

— Опасность? — пренебрежительно махнул рукой грек. Чтобы Луке и Панаису, лисам острова Навароне, могла угрожать какая-то опасность? Это невозможно! Мы ночные призраки. Накинув на плечи лямки вещмешка. Лука произнес:

— Пошли.

Отнесем еду вашим товарищам.

— Одну минуту! — положил ему на плечо свою руку Мэллори.

— Это еще не все. Нам нужно тепло — печку и горючее, и еще нам нужны…

— Тепло! Печку! — в изумлении воскликнул Лука. — Что там у вас за вояки? Сборище старых баб, что ли?

— И еще нам нужны бинты и лекарства, — терпеливо объяснил капитан. — Один из наших друзей получил тяжелое увечье. Точно не знаем, но опасаемся, что он умирает.

— Панаис! — скомандовал Лука. — Живо в селение! — Лука говорил по-гречески. Отдав нужные распоряжения, он заставил капитана описать место, где находится их убежище, и, убедившись, что Панаис все понял, постоял в нерешительности, накручивая кончики усов. Наконец, поднял взгляд на Мэллори.

— Сами сумеете отыскать пещеру?

— А Бог его знает, — простодушно ответил новозеландец.

— Вряд ли.

— Тогда я должен вас проводить. Видите ли, Панаису будет тяжело. Я велел ему захватить постель. Так что не знаю…

— Я с ним пойду, — предложил свои услуги капрал. Он тотчас вспомнил адский труд на каике, восхождение на утес, вынужденный марш-бросок через горы. — Разминка мне не повредит.

Лука перевел слова Миллера Панаису, глядевшему исподлобья, — видно, тот не понимал ни бельмеса по-английски. К удивлению капрала, его предложение вызвало бурю протеста со стороны мрачного грека.

— Что с этим голубком? — спросил Миллер капитана. Видно, не очень-то рад моему обществу.

— Он заявляет, будто превосходно справится один, перевел слова Панаиса новозеландец. — Считает, что ты будешь задерживать его при подъеме. — Шутливо покачав головой, Мэллори прибавил:

— Как будто есть на свете сила, которая может помешать Дасти Миллеру во время восхождения!

— Вот именно! — воскликнул Лука. Ощетинившись, как ежик, он набросился на своего товарища, тыча в воздух пальцем для пущей убедительности. Миллер с опаской посмотрел на капитана.

— Что это он ему втолковывает, шеф?

— Чистую правду, — торжественно заявил Мэллори. Говорит, что тот, дескать, должен быть польщен оказанной ему честью идти рядом с мосье Миллером, всемирно известным американским скалолазом. — Мэллори с улыбкой добавил; Панаис теперь в лепешку разобьется, доказывая, что житель острова Навароне не уступит никому в искусстве карабкаться по горам.

— О Господи! — простонал американец.

— Когда будете возвращаться, не забудь протянуть ему руку на особенно крутых участках.

К счастью для Мэллори, ответ американца унесло снежным зарядом.

Ветер, принесший тот заряд, с каждой минутой усиливался.

Снежные хлопья хлестали в лицо, выбивали слезы из-под часто моргающих век, проникали в малейшую прореху в одежде и таяли.

Промокнув до нитки, люди окоченели и чувствовали себя несчастными. Мокрый снег прилипал к горным ботинкам, тяжелым, как гири, от их веса болели мышцы ног. То и дело спотыкаясь, ползли, как черепахи. Видимость ничтожная: люди не видели даже собственных ног. Мутно-белая пелена превращала путешественников в бесформенные пятна. Лука поднимался наискось по склону с олимпийским спокойствием, словно гуляя по дорожке своего сада.

Маленький грек оказался ловким и неутомимым, как горный козел. Языком он работал столь же проворно, сколь и ногами.

Донельзя обрадованный возможностью заняться хоть каким-то делом, лишь бы навредить врагу, он болтал без умолку. Он рассказал Мэллори о трех последних попытках союзников высадиться на остров и о том, какой жестокий урон был нанесен им. О том, что кто-то заранее оповестил немцев о предстоящей высадке с моря; как противник готовился к подходу отряда кораблей особого назначения и десантно-диверсионных групп. Как две группы воздушных десантников вследствие ошибки и серии непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств были заброшены в расположение частей противника. Как они с Панаисом дважды едва не поплатились жизнью. В последний раз Панаис даже был схвачен, но ему удалось убить обоих часовых и уйти неопознанным.

Рассказал о дислокации немецких частей и застав на территории Навароне, о местонахождении контрольных пунктов на обеих дорогах острова. Наконец, сообщил капитану те скудные сведения о крепости, которыми располагал сам. Панаис же, по словам Луки, побывал в крепости дважды, оставшись в ней один раз на всю ночь, и с точностью до дюйма запомнил, что где находится: орудия, командные пункты, солдатские казармы, помещения для офицеров, склад боеприпасов, турбогенераторные, сторожевые посты.

Мэллори аж присвистнул. Узнал он гораздо больше, чем мог рассчитывать. Предстоит, правда, оторваться от преследователей, добраться до крепости, проникнуть в нее, — а Панаис знает, как это сделать, — и тогда… Наклонясь пониже, Мэллори бессознательно ускорил шаг.

— Ваш друг Панаис, должно быть, замечательная личность, — проговорил он задумчиво. — Расскажите мне о нем поподробнее, Лука.

— Что мне вам рассказать? — ответил грек, стряхнув снег с капюшона. — Что я знаю о Панаисе? Кто вообще что-то знает о нем? Что он удачлив, как бес; смел, как безумец, и что скорее лев ляжет мирно рядом с ягненком, скорее голодный волк пощадит стадо, чем Панаис станет дышать с немцами одним воздухом? Знаю одно. Слава Богу, что я не родился немцем. Панаис нападает исподтишка, под покровом ночи, и наносит противнику удар ножом в спину. — Лука перекрестился. — У него руки по локоть в крови.

Мэллори невольно поежился. И все же в личности этого темноволосого, угрюмого грека с бесстрастным лицом и глазами, скрытыми под капюшоном, было что-то таинственное.

— Наверняка, это неполный портрет Панаиса, — упорствовал Мэллори. — Вы же оба жители Навароне.

— Это верно.

— Остров невелик, вы всю жизнь прожили бок о бок.

— Вот тут-то, майор, вы и ошибаетесь! — Несмотря на протесты и объяснения Мэллори, Лука по собственному почину повысил новозеландца в звании и упорно продолжал так к нему обращаться.

— Я, Лука, много лет прожил за рубежом, находясь на службе у месье Влакоса. Месье Влакос, — заметил с гордостью маленький грек, — очень важный государственный чиновник.

— Знаю, — кивнул головой Мэллори. — Консул. Мы с ним встречались. Очень славный господин.

— Как! Вы встречались с месье Влакосом? — восторженно воскликнул Лука. — Это хорошо! Это великолепно! Вы должны мне все рассказать. Он великий человек. Я вам рассказывал…

— Мы говорили о Панаисе, — напомнил маленькому греку капитан.

— Ах, да, Панаис. Я уже сообщал вам, что долгое время жил за границей. Когда я вернулся на остров, то Панаиса на нем не застал. Отец его умер, мать снова вышла замуж, и Панаис переехал на Крит, где жил вместе с отчимом и двумя сводными сестричками. Отчим, занимавшийся рыбным промыслом и хлебопашеством, погиб, сражаясь с немцами близ Кандии в начале войны. Панаис, унаследовав от отчима судно, помог спастись многим союзникам. В конце концов немцы его поймали и подвесили за кисти рук на площади в деревне, где жили его родные, это недалеко от Кастелли. В назидание его землякам Панаиса пороли до тех пор, пока не обнажились ребра и позвоночник. Сочтя его мертвым, беднягу в таком виде и бросили. Потом деревню немцы сожгли. Семья Панаиса исчезла. Поняли, каким образом, майор?

— Понял, — мрачно ответил Мэллори. — Ну, а Панаис?

— Он должен был умереть. Но этого парня не так-то просто сломать. Он крепче нароста на стволе рожкового дерева. Ночью друзья его перерезали веревки и унесли его в горы, где он скрывался, пока не поправился. А потом вернулся на остров Навароне. Каким образом, одному Богу известно. Наверно, перебирался с острова на остров на тузике. Зачем он вернулся, он мне не сказал. Может, убивать немцев на его родном острове Панаису доставляет больше удовольствия? Я этого не знаю, майор.

Знаю одно: ни еда, ни сон, ни сияние солнца, ни женщины или вино — ничто не радует эту черную душу. — Лука снова осенил себя крестным знамением. — Он слушается меня, потому что я управляющий имения Влакосов. Но даже я его побаиваюсь. Убивать, убивать и снова убивать — единственная цель его жизни.

На мгновение маленький грек остановился, принюхиваясь, словно охотничья собака, напавшая на след, сбил с подошв налипший снег и уверенно пошел вверх по склону. Умение его безошибочно ориентироваться казалось сверхъестественным.

— Еще далеко, Лука?

— Метров двести, майор. Не больше. — Сдув с густых усов снег. Лука выругался. — Я не очень-то расстроюсь, если доберусь до пещеры.

— Я тоже, — произнес Мэллори, чуть ли не с любовью вспомнив жалкое, продуваемое ветром убежище, где со стен течет вода. Когда они оба выбрались из седловины, стало заметно холоднее. Ветер усиливался, с завыванием повышаемой ноту за нотой. Чтобы преодолеть сопротивление ветра, приходилось сгибаться чуть ли не надвое. Вдруг оба застыли на месте.

Прислушиваясь, переглянулись, наклонив головы, но вокруг была снежная круговерть. Оба так и не поняли, что заставило их насторожиться.

— Вы тоже слышали какой-то звук? — спросил грека Мэллори.

— Это всего лишь я. — Резко повернувшись при звуках густого баса, Мэллори увидел, как из снега выросла дородная фигура в белом маскхалате. — Повозка, груженная молочными бидонами, которая едет по булыжной мостовой, производит меньше шума, чем ты и твой приятель. Снег заглушал ваши голоса, и я не сразу разобрал, кто это.

— Как ты здесь очутился, Андреа? — с любопытством посмотрел капитан на товарища.

— Пошел за дровами, — принялся тот объяснять. — На закате, когда снегопад чуть поутих, на склоне Костоса я заметил небольшую хибару. Она пряталась в лощине неподалеку отсюда. Ее темный силуэт четко выделялся на фоне снега. Вот я и пошел…

— Совершенно верно, — оборвал его Лука. — Это хижина полоумного старика Лери. Он пас коз. Мы все его предупреждали, но он никого, кроме коз, и знать не желал. Вот его хибарку и накрыло оползнем.

— Нет худа без добра… — пробормотал Андреа. — Старый Лери нас сегодня согреет. — Внезапно остановившись у края разверзшегося перед ним оврага, плечистый грек ловко, словно горный баран, соскользнул на дно. Дважды пронзительно свистнув, прислушался и, дождавшись ответного сигнала, стал торопливо карабкаться вверх. Опустив автомат, Кейси Браун, встретивший их возле устья пещеры, отодвинул в сторону брезентовый полог.

Оплывая с одного боку из-за ледяного сквозняка, сальная свеча чадила, освещая своим неровным пламенем пещеру. От свечи почти ничего не осталось. Капающий фитиль беспомощно сник, касаясь камня, и Лука, сняв маскировочный халат, зажигал от умирающего пламени новый огарок. На мгновение вспыхнули обе свечи, и при их свете Мэллори впервые разглядел своего спутника. Невысокого роста, коренастый, темно-синяя куртка, отделанная черной тесьмой по швам и вышитая цветистыми узорами на груди, перетянута малиновым кушаком. Смуглое улыбающееся лицо, украшенное великолепными усами, развевавшимися как знамя.

Веселый шевалье, миниатюрная копия вооруженного до зубов д'Артаньяна. Тут взгляд Мэллори упал на глаза маленького грека, окруженные мелкими морщинками, темные и прозрачные. В них застыли печаль и усталость. Новозеландец был поражен, еще не понимая причины, но огарок вспыхнул и погас, и лицо Луки снова оказалось в тени.

Вытянувшись во весь рост в своем спальном мешке, Стивенc дышал с хрипом, часто. При возвращении товарищей он проснулся, но ни есть, ни пить не стал, а, отвернувшись к стене, снова забылся нездоровым, тревожным сном. Со стороны казалось, он совсем не испытывает никаких страданий. Опасный симптом, подумал Мэллори. Самое худшее, что может быть. Скорее бы возвращался Миллер…

Запив глотком вина последние крошки хлеба, Кейси Браун неуклюже поднялся на ноги. Отодвинув полог, мрачным взглядом впился в снежную пелену. Зябко повел плечами, опустил полог.

Закинув за плечи рацию, захватил моток веревки, фонарь и кусок брезента. Мэллори взглянул на часы. До полуночи пятнадцать минут. Скоро сеанс связи с Каиром.

— Хотите снова попытать счастья, Кейси? В такую ночь хороший хозяин и собаку из дома не выгонит.

— Я бы тоже не выгнал, — с мрачным видом произнес Браун.

— Но попробовать стоит, сэр. Прохождение сигнала ночью гораздо лучше. Хочу подняться повыше, чтобы эта окаянная гора не экранировала. А днем меня сразу бы приметили.

— Вы правы, Кейси. Вам лучше знать. — Мэллори с любопытством взглянул на Брауна. — А эти причиндалы зачем?

— Спрячу рацию под брезент, а потом и сам заберусь с фонариком, — объяснил радист. — А веревку прикреплю к колышку и буду вытравливать по дороге. Хочется когда-нибудь вернуться назад.

— Молодчина, — похвалил его капитан. — Будьте осторожны. Эта лощина вверху сужается, превращаясь в настоящее ущелье.

— Обо мне не беспокойтесь, сэр, — решительно произнес Браун. — Что может случиться с Кейси Брауном?

Ворвался снежный заряд, хлопнул полог, и Браун исчез.

— Что ж, если Кейси не боится метели… — произнес Мэллори, поднявшись на ноги и натягивая маскировочный костюм.

— Прогуляюсь-ка я за дровами, джентльмены. К хижине старика Лери. Кто хочет составить компанию?

Андреа и Лука вскочили одновременно, но капитан отрицательно покачал головой.

— Хватит одного. Кому-то надо остаться со Стивенсом.

— Он спит крепким сном, — возразил Андреа. — Пока ходим, с ним ничего не случится.

— Я не об этом. Просто нельзя допустить, чтобы Энди попал в руки к немцам. Они ему развяжут язык. И в том не будет его вины. Но рисковать мы не вправе.

— Фи! — прищелкнул пальцами Лука. — Напрасно беспокоитесь, майор. На несколько миль вокруг нет ни одного немца. Можете на меня положиться. Помолчав, Мэллори наконец усмехнулся.

— Вы правы. Мне черт-то что лезет в голову. — Наклонясь к Стивенсу, капитан легонько потряс его. Юноша застонал, с трудом открывая глаза.

— Мы пошли за дровами, — объяснил ему Мэллори. — Через несколько минут вернемся. Не возражаешь?

— Конечно, нет, сэр. Что может за это время произойти?

Оставьте рядом автомат и свечку погасите. — С улыбкой добавил:

— Не забудьте назваться, когда вернетесь, Нагнувшись, Мэллори дунул на свечу. Полночный мрак поглотил и людей, и предметы, находившиеся в пещере. Мэллори повернулся на каблуках, приоткрыв полог, выбрался наружу, за ним Андреа и Лука. Мела поземка, занося слоем снега дно оврага.

На то, чтобы отыскать хижину старого пастуха, ушло минут десять. Еще пять — на то, чтобы Андреа смог сорвать с расшатанных петель дверь и разбить ее на удобные для переноски обломки. То же произошло с нарами и топчаном. Еще десяток минут понадобилось на то, чтобы стянуть веревкой дрова в вязанки и доставить их в пещеру. Северный ветер швырял в лицо пригоршни мокрого снега, достигая штормовой силы. Добравшись до лощины, путешественники оказались под защитой крутых ее откосов.

Возле устья пещеры Мэллори негромко подал голос. Не услышав ни единого звука, он снова позвал Стивенса и напряженно прислушался. Спустя несколько секунд повернулся и взглянул на Андреа и Луку. Аккуратно опустив вязанку на снег, достал кольт и фонарь, отодвинув полог, вошел. Переводчик-предохранитель и выключатель на фонаре щелкнули одновременно.

Луч фонаря упал на пол пещеры у самого входа, переместился дальше, задержавшись на одном месте, затем устремился в дальний угол пещеры, вернулся назад и застыл, упершись в середину. На полу валялся скомканный спальник. Энди Стивенса не было.

Глава 9

Во вторник ночью. 00:15-02:00

— Выходит, я ошибся, — растерянно проговорил Андреа. Он тогда не спал.

— Конечно, нет, — угрюмо отозвался Мэллори. — Он и меня провел. Ко всему, он слышал мои слова. — Губы капитана скривились в горькой усмешке. — Мальчишка понял, почему мы так о нем печемся. Понял, что был прав, заявив, что тянет нас ко дну. Не хотел бы я испытать те чувства, которые он сейчас испытывает.

— Нетрудно понять, почему он ушел, — кивнул Андреа.

Бросив взгляд на часы, Мэллори выбрался из пещеры.

— Прошло всего двадцать минут. Далеко он уйти не мог.

Может, даже меньше двадцати. Он хотел убедиться, что мы ушли.

Прополз он не больше полуста метров. Через четыре минуты найдем. Включите фонари и капюшоны снимите. В такую пургу, будь она неладна, нас никто не увидит. Поднимайтесь веером вверх по склону. Я пойду посередине лощины.

— Вверх по склону? — удивленно спросил Лука, положив ладонь на предплечье новозеландца. — Но ведь у него нога…

— Я сказал: вверх, — нетерпеливо оборвал его Мэллори. Стивенc парень сообразительный. И смелее, чем мы думаем. Он решил, что мы пойдем в том направлении, где ему будет легче двигаться. — Помолчав, капитан угрюмо продолжал:

— Умирающий, который не хочет быть обузой, выбирает самый трудный вариант.

Пошли!

Лейтенанта нашли спустя ровно три минуты. Он, видно, сообразил, что Мэллори на удочку не попадется, а возможно, слышал, как карабкаются по склону его преследователи, и поэтому ухитрился выкопать себе нору в сугробе, нависшем над верхней кромкой лощины. Лучше укрытия не сыщешь. Но Стивенса выдала раненая нога. В свете фонаря наметанный глаз Андреа заметил темневшую на снегу струйку крови. Юноша потерял сознание — не то закоченев от холода, не то выбившись из сил, не то от боли в изувеченной ноге, а наиболее вероятно, от всего вместе.

Доставив раненого в пещеру, Мэллори попытался влить юноше в рот немного «узо» — жгучего, как огонь, напитка местного изготовления, от которого перехватывает дыхание. Он не был твердо уверен, что средство это безопасно в данных обстоятельствах. Но лучше такое средство, чем ничего. Стивенc поперхнулся и почти все выплюнул обратно, но хоть какая-то часть «узо» попала по назначению. С помощью Андреа Мэллори потуже затянул шину, остановив кровотечение, и обложил раненого сухой одеждой, какую удалось найти в пещере. Закончив работу, устало откинулся на спину, достал из герметичного портсигара сигарету. До возвращения Миллера вместе с Панаисом из селения предпринять что-то еще было невозможно. Да и Дасти Миллер вряд ли сумеет сделать большее. Помочь Стивенсу уже не сможет никто.

У самого устья пещеры Лука успел развести костер. Сухое, как трут, дерево горело жарким пламенем с яростным треском и почти без дыма. В пещере тотчас стало тепло, все трое придвинулись поближе к огню. На каменистое, усыпанное гравием дно пещеры потекли сверху струйки воды, и вскоре пол напоминал вязкое болото. Но для обитателей пещеры, особенно Мэллори и Андреа, такие неудобства были сущими пустяками по сравнению с возможностью впервые за тридцать часов согреться. Мэллори ощутил, как по нему разливается благодатное тепло, как тело наливается истомой, а веки слипаются.

Опершись спиной о стену убежища, Мэллори дремал, не выпуская изо рта дымящуюся сигарету, когда в пещеру ворвался снежный вихрь. С усталым видом Браун снял с плеч ремни рации.

Угрюмое лицо его осветилось при виде огня. Он весь посинел и дрожал от холода. Шутка ли — полчаса проторчать без движения, согнувшись в три погибели, на обледенелой вершине. Ни слова не говоря, Кейси присел на корточки, по привычке достал сигарету и уставился, о чем-то задумавшись, на огонь, не обращая внимания ни на облака пара, которые тотчас окутали его, ни на вонь тлеющей одежды. Вид у него был какой-то пришибленный. Протянув руку, Мэллори достал бутылку, налил в кружку тепловатого «ретсимо» — изготовленного на материке вина с сильным смолистым привкусом — и передал ее Брауну.

— Опрокиньте залпом, — посоветовал он. — Тогда не почувствуете привкуса. — Ткнув носком в приемопередатчик, капитан поинтересовался:

— Снова неудача?

— Станцию поймал без труда, сэр, — поморщился Браун, ощутив во рту липкую приторную жидкость. — Слышимость была отличная. И здесь, и в Каире.

— Вы-таки связались со штабом? — оживился Мэллори.

Подавшись вперед, добавил:

— Ну как, в штабе обрадовались, получив весточку от своих блудных сыновей?

— Не знаю. Первым делом велели немедленно прекратить передачу и помалкивать в тряпочку, — ответил Браун, задумчиво поправляя дрова ботинком, от которого поднимался пар. — Не знаю, каким образом, сэр, но в штабе стало известно, что в течение последних двух недель на остров доставлено оборудование для монтажа двух или трех станций радиоперехвата.

— Станции радиоперехвата! выругался Мэллори. — Этого еще недоставало! — Он вспомнил, сколько им с Андреа пришлось помучишься, скрываясь в Белых горах на Крите, из-за таких вот станций. — Черт подери, Кейси. На этом островке, размером не больше суповой тарелки, они засекут нас в два счета!

— Вполне, сэр, — угрюмо кивнул Браун.

— Вы ничего не слышали про эти станции, Лука? — спросил новозеландец.

— Ничего, майор, — пожал плечами маленький грек. — Я даже не знаю, про что вы тут толкуете.

— Я так и понял. Но это не имеет значения. Выяснять слишком поздно. Что еще хорошего сообщите, Кейси?

— Это почти все. Мне строго-настрого запрещено работать в режиме передачи. Разрешено применять лишь кодовые сигналы, утверждение, отрицание, повтор, подтверждение и тому подобное.

Длительная передача разрешена лишь в экстренных случаях или если скрываться более невозможно.

— Например, очутившись в камере смертников, — буркнул Мэллори. — Не ждите меня, мама, я на посту погиб.

— Простите, сэр, но смешного мало, — угрюмо заметил Браун. — Десантные суда немцев — в основном каики и торпедные катера, — вышли сегодня из Пирея, — продолжал он. — Около четырех часов утра. Каир предполагает, что этой ночью они направятся к Цикладским островам.

— До чего проницательный народ в Каире. Куда же еще им направляться, черт побери? — закурив очередную сигарету, Мэллори уныло смотрел в костер. — Что ж, приятно узнать, что немецкие суда в пути. Это все, Кейси?

Тот молча кивнул.

— Вот и отлично. Большое спасибо за работу. А теперь прилягте, сосните, пока есть возможность… По мнению Луки, до рассвета нам надо добраться до Маргариты и день переждать в этом селении. Он подыскал нам заброшенный колодец. А завтра ночью отправимся в город Навароне.

— Господи! — простонал Браун. — Сегодня ночуем в пещере, где нас заливает сверху. Завтра — отсиживаемся в заброшенном колодце, видно, наполовину заполненном водой. А в городе где остановимся, сэр? В склепе на местном кладбище?

— При нынешних обстоятельствах это было бы самое надежное жилье, — сухо заметил капитан. — Будем надеяться на лучшее.

Снимаемся где-то около пяти. — Увидев, что Браун лег рядом со Стивенсом, Мэллори переключил свое внимание на маленького грека. Сидя на ящике у огня, тот время от времени выкатывал нагретый пламенем булыжник, заворачивал его в тряпку, а затем прикладывал к закоченевшим ногам юноши, после чего с блаженным видом протягивал руки к костру. Заметив, что за ним наблюдают, он посмотрел на Мэллори.

— У вас озабоченный вид, майор, — с раздражением заметил грек. — Похоже, вы чем-то… как это называется?..

Обеспокоены. Вам что, мой план не по душе? А я-то думал, мы обо всем договорились.

— Меня беспокоит не ваш план, — признался новозеландец.

— Ни даже вы сами. Беспокоит ящик, на котором вы пристроились.

В нем такое количество взрывчатки, что на воздух взлетит и линейный корабль. А вы на нем сидите меньше чем в метре от огня. Такое занятие не очень-то полезно для здоровья.

Лука поежился, дергая себя за кончики усов.

— А я слышал, будто тол можно бросить в огонь, он сгорит, как смолистое полено, только и всего.

— Совершенно верно, — согласился новозеландец. — Тол можно деформировать, крошить, пилить напильником, резать ножовкой, прыгать по нему, дробить кувалдой. И ничего не произойдет, разве только разомнете свои мышцы. Но если он начинает отпотевать, очутясь в жарком, сыром помещении, то начинается кристаллизация этой испарины. Что тогда будет, братец ты мой! А в нашей норе становится слишком жарко и сыро.

— Убрать его отсюда! — воскликнул Лука, пятясь в самый дальний угол. — Убрать! — Помолчав, он прибавил. — Если только от снега и от влаги…

— Тол можно погрузить в морскую воду хоть на десять лет, и ничего с ним не случится, — назидательно проговорил Мэллори.

— Но вот запалы могут отсыреть. Не говоря о детонаторах в ящике, который стоит около Андреа. Все это добро надо вынести из пещеры и закрыть плащом.

— Фу! Лука придумал кое-что получше! — Низенький грек уже надевал свой маскировочный халат. — Отнесем ящики в хижину старого Лери. Лучше места о не найти. А когда понадобится, можно будет в любое время забрать. Так что, если потребуется срочно оставить пещеру, возиться с взрывчаткой не придется. Прежде чем Мэллори успел возразить. Лука наклонился, с трудом поднял ящик и, пошатываясь под его тяжестью, обошел вокруг костра. Не дав ему сделать и трех шагов, Андреа с решительным видом отобрал у островитянина взрывчатку и взял ящик под мышку.

— Позвольте…

— Ни в коем случае! — воскликнул обиженно Лука. — Я сам справлюсь. Это для меня сущий пустяк.

— Знаю, — успокоил его Андреа. — Но это взрывчатка. Ее нужно нести особенным способом. Меня этому специально обучали, — объяснил он.

— Ах, вот как! Я и не знал. Пусть будет по-вашему. А я тогда понесу детонаторы, — согласился Лука, самолюбие которого осталось не задетым, и, подхватив зеленый ящичек, торопливой походкой пошагал за своим земляком.

Мэллори взглянул на циферблат. Ровно час ночи. С минуты на минуту должны вернуться Миллер и Панаис. Ветер дул не столь свирепо, снегопад почти прекратился. Идти будет легче, но на снегу останутся следы. Неприятно, но не смертельно. Когда рассветет, их группы здесь уже не будет. Они кратчайшим путем спустятся к подножию склона. Там снег сойдет. А если где-то он и останется лежать, можно будет пройти по ручью, вьющемуся по долине, и не оставить следов…

Пламя угасало, в пещеру вновь вползала стужа. Одежда у Мэллори не успела высохнуть, и его била дрожь. Бросив в костер еще несколько обломков досок, капитан смотрел, как огонь вспыхнул и осветил пещеру. Кейси Браун спал, свернувшись калачиком на куске брезента. Спиной к нему неподвижно лежал Стивенc. Дышал он прерывисто и часто. Кто знает, много ли ему осталось жить. Юноша умирал. Но умирать — понятие растяжимое.

Если изувеченный, казалось бы, стоящий одной ногой в могиле человек решит не умирать, он становится самым стойким, самым выносливым на земле существом. Мэллори доводилось встречать таких людей. Но, может быть, Стивенc не хочет жить? Жить, переносить эти невероятные страдания означает утвердить себя в собственных глазах и в глазах своих товарищей. Он еще достаточно молод, хотя и успел хлебнуть горя, и это самоутверждение может оказаться самым главным в жизни юноши.

Но, с другой стороны, Энди сознает, какой он стал обузой. От него, Мэллори, он это и узнал. Стивенc также понимает, что командир группы беспокоится не о его, лейтенанта, здоровье, а опасается, как бы Энди не попал в плен к неприятелю и под пытками не «раскололся». Он слышал, как капитан говорил об этом, и решил, что подвел товарищей. И чем кончится этот спор с самим собой, предсказать очень сложно. Покачав головой, Мэллори вздохнул, закурил еще одну сигарету и поближе придвинулся к огню.

Не прошло и пяти минут, как вернулись Андреа и Лука. Почти тотчас же пришли Миллер и Панаис. О своем возвращении янки оповестил издалека: скользя, падая и снова поднимаясь на ноги, он, не переставая, бранился, когда карабкался вверх по лощине с громоздким тяжелым грузом на плечах. Ввалившись в пещеру, капрал устало опустился у костра. Судя по его виду, американцу досталось на орехи. Мэллори сочувственно улыбнулся товарищу.

— Как дела, Дасти? Надеюсь, Панаис не очень от тебя отставал?

Миллер, видно, не слышал слов капитана. Он бессмысленно уставился на огонь. И без того худое лицо его еще больше вытянулось. Наконец, до него дошло, в чем дело.

— Тысяча чертей! Вы только посмотрите! — выругался он сердито. — Я, как дурак, целую ночь лезу по этой идиотской горе, пру на собственном горбу камелек и столько керосина, что впору слона в нем купать! И что же я вижу? — Набрав полную грудь воздуха, капрал в соответствующих выражениях сообщил, что именно он увидел. И умолк, все еще кипя от негодования.

— В твоем возрасте нужно следить за кровяным давлением, — посоветовал Мэллори. — А как с остальным получилось?

— По-моему, все в порядке. — В руках капрала появилась кружка «узо», и лицо его немного прояснилось. — Притащили постельные принадлежности, аптечку…

— Если дашь мне постель, я уложу в нее парнишку, оборвал его Андреа.

— А как с продовольствием?

— В порядке, шеф. Харч тоже притащили. Харча навалом. Панаис — не человек, а золото. Достал хлеба, вина, брынзы, чесночной колбасы, риса… Словом, всего.

— Риса? — На этот раз удивился Мэллори. — Но риса на островах теперь днем с огнем не сыщешь, Дасти.

— Панаис сыщет, — не скрывая восторга, произнес Миллер.

— Достал его на кухне немецкого коменданта. Одного малого по фамилии Шкода.

— Немецкого коменданта? Ты шутишь!

— Истинная правда, шеф! — опрокинув полкружки «узо» одним залпом, капрал удовлетворенно крякнул. — Бедный старый Миллер стоит у черного хода ни жив ни мертв. Коленки стучат, как кастаньеты у Кармен. Готов драпануть при малейшем шорохе. А этот малыш спокойно подходит и взламывает дверь. С такими способностями у нас в Штатах он стал бы миллионером. Минут через десять возвращается, прет этот стебучий чемодан. Миллер небрежно махнул в сторону. — Малый не только выгреб начисто комендантскую кладовку, но еще и продуктовую сумку у него одолжил. Нет, шеф, если я еще пообщаюсь с этим чудаком, то меня инфаркт хватит.

— Но разве не было охраны, часовых?

— На ночь охрану, видно, сняли. Из Панаиса клещами слова не вытянешь. А если что и скажет, так я все равно не пойму.

Думаю, теперь там все с ног сбились, нас разыскивают…

— Добрались до деревни и вернулись обратно, не встретив ни души? — Мэллори налил капралу кружку вина. — Молодчина, Дасти.

— Это Панаис молодчина. А я только погулять вышел. Кроме того, нам-таки попались два его приятеля. Верно, он сам их отыскал. Похоже, те его о чем-то предупредили. Панаис прыгал от возбуждения, пытался мне что-то втолковать. — Миллер грустно пожал плечами. — Но мы ж в разных диапазонах работаем, шеф.

Мэллори мотнул головой в другой конец пещеры. Лука и Панаис стояли рядом. Низенький грек только слушал, а товарищ его вполголоса что-то торопливо объяснял, размахивая при этом руками.

— Чем-то очень взволнован, — задумчиво произнес капитан.

Повысив голос, спросил:

— Стряслось что-нибудь, Лука?

— Беда стряслась, майор, — сердито дернул себя за усы маленький грек. — Придется уходить. Панаис хочет исчезнуть сию же минуту. Он узнал, что немцы часа в четыре утра начнут прочесывать дом за домом.

— Это не обычная проверка? — поинтересовался Мэллори.

— Уже много месяцев такого не бывало. Видно, они решили, что ваша группа ускользнула от дозорных и прячется в деревне, — хмыкнул Лука. — Думаю, немцы в полной растерянности. Вам-то облава не страшна. Вы там не будете. А если б и были, фрицы вас бы не нашли. Вам облава даже на руку. Меньше риска появиться в Маргарите после проверки. Но нам с Панаисом непременно надо быть дома. Иначе несдобровать.

— Конечно. Рисковать нельзя. Времени у вас достаточно.

Через час будете дома. Но прежде всего поговорим о крепости. Мэллори извлек из нагрудного кармана карту, составленную Эженом Влакосом, и, обратясь к Панаису, заговорил с ним на диалекте островитян. — Послушайте, Панаис. Я слышал, вы изучили крепость не хуже, чем Лука свой огород. Мне и самому многое известно, но хотелось бы, чтоб вы рассказали все, что знаете, — о ее планировке, орудийных позициях, артиллерийских складах, энергетических установках, казармах, системе охраны, выходах, сигнализации. Нас интересуют даже мелочи; где тени более и где менее густы, словом, все. Хотя какие-то подробности могут показаться вам несущественными, сообщите и о них. Скажем, где-то дверь открывается внутрь, а не наружу. Такая деталь может спасти тысячу жизней.

— А сам майор как намерен попасть в крепость? полюбопытствовал Лука.

— Сам не знаю. Надо сначала взглянуть на нее. — Заметив пристальный взгляд Андреа, новозеландец отвернулся. Согласно плану, им следовало проникнуть в крепость на борту торпедного катера. В этом изюминка всей операции, о ней должно знать как можно меньше людей.

Почти полчаса Мэллори вместе с тремя греками изучали карту при свете костра. Капитан проверял данные, добросовестно наносил карандашом новую информацию, полученную от Панаиса, а знал тот очень много. Просто немыслимо, как человек сумел столько запомнить, всего два раза, да еще ночью, побывав в крепости. Он обладал фотографической зрительной памятью.

Мэллори считал, что виной тому — неистребимая ненависть Панаиса к немцам. Уверенность в успехе операции крепла в нем с каждой секундой.

Неясный гул голосов нарушил тревожный сон Кейси Брауна. Он подошел к Энди Стивенсу. Тот сидел, прислонясь к стене и что-то говорил. Временами он рассуждал здраво, временами нес ахинею.

Кейси понял, что тут ему делать нечего; раненым уже занимался Миллер. Тот обрабатывал раны, менял повязки. Помогал ему Андреа, и помогал умело. Приблизясь к устью пещеры, Кейси рассеянно послушал разговор по-гречески, затем вышел из укрытия, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха. Из-за того, что в пещере, где не было вентиляции, собралось сразу семь человек и постоянно горел костер, там стало невыносимо душно.

Полминуты спустя Браун вернулся и плотно задернул полог.

— Тихо, все! — прошептал он. — Неподалеку от пещеры я слышал какой-то звук. Дважды, сэр.

Выругавшись вполголоса, Панаис вскочил, словно дикая кошка. В руке его сверкнул длинный обоюдоострый нож. Никто не успел и слова произнести, как грек выскользнул из пещеры.

Андреа хотел было последовать его примеру, но Мэллори жестом остановил его.

— Оставайся на месте. Наш друг Панаис чересчур опрометчив, — негромко произнес капитан. — Возможно, там никого и нет. А может, это уловка… Проклятье!

В эту минуту Стивенc громко забормотал.

— Началось. Сделай что-нибудь…

Но Андреа уже наклонился над больным. Взяв его руку в свою, принялся второй рукой гладить горячий лоб больного, его волосы, что-то твердя негромким, успокаивающим голосом. Сначала Стивенc не обращал на него внимания, продолжая говорить несвязные, бессмысленные слова. Но затем, под гипнотическим воздействием рук, ласкового голоса бормотание стало стихать и смолкло. Внезапно юноша очнулся и, открыв глаза, произнес здраво:

— В чем дело, Андреа? Почему вы…

— Тсс! — прижал к губам палец Мэллори. — Кто-то идет…

— Это Панаис, сэр, — проронил Браун, посмотрев в щель.

— Поднимается по лощине.

Минуту спустя, вернувшись в пещеру. Панаис сел на корточки у огня.

— Никого там нет, — сказал он сердито. — Одни козы. В нижней части склона. И все.

Мэллори перевел его слова товарищам.

— На коз не похоже, — упрямился Браун. — Звук был не такой.

— Пойду взгляну, — проговорил Андреа. — Выясню, что там такое. Не думаю, чтоб Угрюмый ошибся. — Прежде чем Мэллори успел возразить, рослый грек скрылся во тьме. Минуты через три он вернулся. — Панаис прав. Никого там нет. Я и коз-то не увидел.

— Наверно, это были козы, Кейси, — сказал Мэллори. — И все-таки что-то тут неладно. Снег почти перестал, ветер ослаб, а по долине бродят немецкие дозоры. Думаю, вам обоим пора уходить. Только будьте начеку. Если кто-то попытается вас задержать, бейте наповал. Все равно на нас подумают.

— Наповал! — презрительно усмехнулся Лука. — Излишне об этом напоминать, майор, если с нами Угрюмый. Иначе он и не умеет стрелять.

— Вот и отлично. Ну, ступайте. Чертовски жаль, что вы влипли в эту историю. Но раз уж так получилось, низкий вам поклон за все, что вы для нас сделали. В половине седьмого увидимся.

— В половине седьмого, — эхом отозвался Лука. Оливковая роща на берегу ручья, к югу от селения. Будем вас там ждать.

Спустя две минуты обоих греков не было ни видно, ни слышно. Лишь легкое потрескивание угольков в догорающем костре нарушало тишину, воцарившуюся в пещере. Браун занял наружный пост. Энди забылся тревожным горячечным сном. Склонившись над раненым, капрал посмотрел на него долгим взглядом, затем неслышным шагом подошел к Мэллори. В правой руке он держал ком окровавленных бинтов.

— Понюхай-ка, шеф! — проронил янки. — Да не очень спеши. Подавшись вперед, капитан тотчас же отшатнулся.

— Ну и вонь, Дасти! — брезгливо поморщился он. Помолчав, спросил, заранее зная ответ. — Что это, черт побери?

— Гангрена. — С усилием опустившись рядом с Мэллори, американец швырнул бинты в огонь. Усталым, подавленным голосом добавил:

— Газовая гангрена. Распространяется со скоростью лесного пожара. А парень и без того-то одной ногой в могиле.

Зря я только старался.

Глава 10

Во вторник ночью. 04:00-06:00

Немцы захватили всех в самом начале пятого. Смертельно устав, не успев очнуться от сна, диверсанты не могли оказать ни малейшего сопротивления. И план, и координация действий, и осуществление операции были безупречны. Обитателей пещеры застали врасплох.

Первым проснулся Андреа. Те клетки мозга, которые постоянно бодрствуют, зарегистрировали посторонние звуки; грек мгновенно поднялся на локтях и схватил заряженный автомат, стоявший на боевом взводе. Но белый сноп света, вспоровший темноту, ослепил его, и сжимавшая ложу рука застыла прежде, чем раздалась отрывистая команда.

— Всем лежать! — проговорил человек с фонарем на безукоризненном, с почти незаметным акцентом, английском языке.

В ледяном голосе прозвучала угроза. — Кто двинется с места, будет убит!

Вспыхнул еще один фонарь и еще. В пещере стало светло как днем. Сна у Мэллори ни в одном глазу. Он лежал неподвижно, щурясь от ярких лучей. Бледное их отражение освещало нечеткие силуэты автоматчиков.

— Руки за голову, спиной к стене! — властно произнес немец. — Всмотритесь в них хорошенько, унтер-офицер. — Это был уже не приказ, а предложение, но ни луч фонаря, ни ствол автомата не колыхнулись. — Спокойны, как манекены, даже бровью не повели! Опасный народ, унтер-офицер. Англичане умеют готовить головорезов!

Почти осязаемое чувство горечи охватило Мэллори. Он ощущал его на вкус. На мгновение потеряв над собой контроль, он представил себе, что вот-вот должно случиться. Но тут же усилием воли отбросил эту мысль. Нужно думать о настоящем! Еще не все потеряно, если с ними Андреа. Любопытно, заметил ли, услышал ли немцев Кейси и что с ним. Капитан хотел было справиться о нем, но в последнюю минуту спохватился: а вдруг тот на свободе.

— Как вам удалось нас отыскать? — спокойно спросил он.

— Только неумные люди жгут можжевельник, — презрительно ответил офицер. — Мы целый день и почти всю ночь находились на горе Костос. Этот запах почуял бы и мертвец.

— На горе Костос? — недоверчиво покачал головой Миллер.

— Каким это вас образом…

— Хватит разговаривать! — оборвал его офицер и, обернувшись, приказал кому-то по-немецки:

— Сорвать брезент!

Прикройте нас с обеих сторон. — Снова повернувшись к обитателям пещеры, он почти незаметным движением руки показал в сторону устья:

— Вы, трое! Выходить, живо! Да не вздумайте валять дурака. Мои солдаты только и ждут предлога, чтобы пристрелить вас, гнусных убийц! — со злобой и ненавистью в голосе добавил немец.

С трудом, по-прежнему держа руки на затылке, все трое поднялись на ноги. Едва Мэллори сделал один шаг, как немец скомандовал:

— Стоять! — Ткнув лучом фонаря в лежащего без сознания Стивенса, нетерпеливым тоном приказал греку:

— Ну-ка, в сторону! Кто таков? — спросил он затем.

— Вам его нечего опасаться, — спокойно произнес Мэллори.

— Этот человек из нашей группы, он получил тяжелое увечье. Он при смерти.

— Сейчас выясним, — сухо ответил офицер. — Отойти в глубь пещеры! — Подождав, пока все трое, перешагнув через Стивенса, удалятся, немец сменил автомат на пистолет.

Опустившись на колени, так, чтобы не мешать, в случае нужды, ведению огня, офицер стал осторожно приближаться к раненому, держа в одной руке фонарь, в другой — пистолет. За ним по пятам двигались два автоматчика. Действия их были столь четки и согласованны, что Мэллори пал духом.

Протянув вперед руку с пистолетом, офицер резким движением сорвал с юноши одеяло. Тот дрогнул всем телом, застонав от боли, и замотал головой. Офицер наклонился к раненому. В свете фонаря видны были правильные волевые черты его лица и прядь белокурых волос. Кинув беглый взгляд на похудевшее, искаженное страданием лицо Стивенса, посмотрев на его изувеченную ногу, немец сморщил нос: до него донесся гангренозный запах.

Аккуратно закрыв раненого, офицер снова присел на корточки.

— Вы не лжете, — произнес он негромко. — Мы не варвары.

Мы не сводим счеты с умирающими. Оставьте его здесь. Поднявшись на ноги, немец стал медленно пятиться. — Остальным выйти.

Снег перестал, на предрассветном небе замерцали звезды.

Ветер ослаб, и температура заметно повысилась. К полудню почти весь снег растает.

Мэллори как бы нехотя оглянулся. Кейси Брауна нигде не видно. Добрый признак. Для участия в операции глав-старшину Брауна рекомендовали очень большие чины. Два ряда орденских колодок, заслуженных им по праву, хотя он никогда их не носил, свидетельствовали о его отваге. Он проявил себя как опытный и умелый боец, участвуя в партизанских действиях. В руке у него автомат. Скорее бы Кейси появился… Словно прочитав его мысли, немец насмешливо спросил:

— Уж не часового ли ищете? Не бойтесь, англичанин. Он неподалеку, спит на посту. Причем очень крепким сном.

— Вы его убили? — до боли сжал кулаки Мэллори. Немецкий офицер безразлично пожал плечами.

— Точно не знаю. А получилось все очень просто. Один из моих солдат лежал в лощине и стонал. Даже меня разжалобил.

Попавшись на крючок, ваш лопух вздумал выяснять, в чем дело. А чуть повыше притаился еще один мой солдат, держа автомат за ствол. Палица получилась на славу, уверяю…

Медленно разжав кулаки, капитан уныло смотрел на убегавшую вниз лощину. Кейси должен был попасться на удочку. Не желая выставлять себя на посмешище снова, он решил посмотреть, что произошло. Но, может, Кейси действительно слышал тогда посторонний звук. Правда, Панаис не похож на человека, который может ошибаться, да и у Андреа никогда не было проколов.

Мэллори снова обернулся к офицеру.

— А куда вы нас ведете?

— В Маргариту. Но сначала нужно решить одну проблему. Немец оказался одного с ним роста. В левой руке пистолет, на правой болтается фонарь. — У меня к вам пустяковый вопрос, англичанин. Где взрывчатка? — последние слова офицер чуть ли не выплюнул.

— Взрывчатка? — недоуменно нахмурил брови Мэллори. Какая еще взрывчатка? — с глупым видом спросил он, но в ту же секунду отшатнулся и упал на землю. Описав дугу, тяжелый фонарь с размаху опустился. Удар пришелся по правой скуле. Качая, как пьяный, головой, капитан с трудом встал на ноги.

— Взрывчатка, — произнес ласковым голосом немец, поигрывая фонарем. — Я вас спрашиваю, где взрывчатка?

— Не понимаю, о чем вы там толкуете, — ответил Мэллори.

Выплюнув сломанный зуб, вытер с разбитых губ кровь. — Так-то вы обращаетесь с военнопленными, — презрительно проронил он.

— Молчать!

И снова удар. На этот раз Мэллори попытался самортизировать его. И все равно фонарь угодил чуть пониже виска, так что в голове загудело. Спустя несколько мгновений капитан с усилием поднялся. Вся правая щека горела словно в огне, все перед глазами поплыло.

— Мы ведем честную игру! — тяжело дышал офицер, едва сдерживая ярость. — Женевскую конвенцию соблюдаем. Но конвенция распространяется на солдат, а не на подлых убийц и шпионов…

— Мы не шпионы! — оборвал немца Мэллори. Голова у него раскалывалась на части.

— Почему ж вы тогда не в форме? — требовательно спросил офицер. — Повторяю, вы шпионы. Мерзкие убийцы, которые наносят удар в спину и режут людям глотки! — голос немца дрожал от гнева. Возмущение его было неподдельным.

— Режут глотки? недоумевающе спросил Мэллори. — О чем вы, черт побери?

— Моего вестового зарезали. Совсем мальчишку. Он был даже не вооружен. Всего час назад мы нашли его с перерезанным горлом. Да что с вами разговаривать! — Немец умолк, увидев двух человек, поднимающихся по лощине. Постояв мгновение, проклиная судьбу, по милости которой пути несчастного посыльного и Панаиса пересеклись — кроме него сделать это некому, — Мэллори проследил за взглядом офицера. Напрягая зрение, он рассмотрел согнутую фигуру, бесцеремонно подталкиваемую немцем, вооруженным винтовкой с примкнутым штыком. Капитан облегченно вздохнул. Левая щека Брауна покрыта запекшейся кровью, которая сочилась из раны чуть выше виска. Но в остальном он цел и невредим.

— Вот и превосходно! Всем сесть на снег! — Кивнув в сторону пленных, офицер приказал солдатам:

— Связать им руки!

— Уж не расстреливать ли нас собираетесь? — Спокойно спросил Мэллори. Крайне важно знать, какова их судьба. Понятно, что ничего, кроме смерти, их не ждет. Но хотелось бы умереть стоя, с оружием в руках. Сейчас же сопротивление означало бы самоубийство.

— К сожалению, не сейчас. Мой начальник, гауптман Шкода, желает сам с вами познакомиться. Думаю, для вас было бы лучше, если в я вас сам расстрелял. Но я еще подчиняюсь и герру коменданту, начальнику гарнизона крепости и острова Навароне.

— Немец насмешливо улыбнулся. — Небольшая отсрочка, англичанин. Не успеет солнце зайти, как вы будете болтаться под перекладиной. У нас на острове Навароне расправа с шпионами коротка.

— Но послушайте, герр гауптман! — умоляюще вскинул руки Андреа, сделав шаг вперед, но тут же застыл на месте. В грудь ему уперлись дула двух винтовок.

— Я не гауптман, а обер-лейтенант, — поправил офицер грека. — Обер-лейтенант Турциг к вашим услугам. Что тебе надо, толстяк? — спросил он пренебрежительно.

— Вы говорите: шпионы! А я не шпион! — торопливо, словно боясь, что не успеет выговориться, начал Андреа. — Ей-богу, никакой я не шпион! Я не из ихней компании. — Глаза его были выпучены, губы беззвучно шевелились после каждой с трудом произнесенной фразы. — Я всего лишь грек. Простой бедный грек. Меня силой увели с собой, заставили служить у них переводчиком. Клянусь, господин обер-лейтенант. Чтоб мне провалиться на месте!

— Ах ты, желтая образина! — прошипел Миллер, но тотчас застонал от боли; удар приклада пришелся по спине немного выше почек. Споткнувшись, капрал упал на четвереньки. Только сейчас до него дошло, что Андреа ломает комедию. Ведь стоило бы Кейту Мэллори произнести несколько слов по-гречески, как немцу стало бы ясно, что толстяк лжет. Янки погрозил греку кулаком, делая вид, что страшно разгневан. — Ах ты, двуличный продажный туземец! Сволочь поганая, я тебе сейчас… — Тяжелый горный ботинок угодил янки чуть не в самое ухо.

Мэллори молчал, даже не посмотрев на капрала. Беспомощно сжав кулаки и стиснув зубы, он прищуренными глазами свирепо смотрел на Андреа. Понимая, что немец наблюдает за ним, новозеландец решил подыгрывать товарищу. Он еще не разгадал игру Андреа, но был полон решимости идти с ним до конца.

— Ах вот как! — задумчиво проговорил Турциг. — Шайка на глазах разваливается. — Мэллори почудилась нотка сомнения в голосе Турцига, но тот продолжал:

— Ничего не попишешь, толстяк. Ты сам решил свою судьбу, связавшись с этими убийцами.

Как говорится, кто с ворами попадется, и для того веревка найдется. — Окинув равнодушным взглядом тучного грека, офицер прибавил:

— Но виселицу тебе подберем попрочнее.

— Нет, нет, нет! — взвизгнул Андреа. — Вы должны мне верить. Я не из их компании. Господин обер-лейтенант. Богом клянусь, я не из их компании, — твердил Андреа, ломая руки.

Лунообразное лицо его страдальчески исказилось:

— Почему я должен безвинно умереть? Я не хотел с ними идти. Я ведь не боец, господин обер-лейтенант!

— Вижу, — сухо заметил Турциг. — Вижу, что не боец.

Гигантская груда дрожащего студня, обтянутая шкурой. И каждый дюйм этой шкуры тебе дороже всего на свете. — Посмотрев на Мэллори и Миллера, все еще лежащего, уткнувшись лицом в снег, офицер проронил:

— Ну и помощничка нашли себе твои друзья.

— Я вам все расскажу, господин обер-лейтенант! Я вам все расскажу! — настойчиво твердил Андреа, увидев тень сомнения на лице немца. — Я совсем не сторонник союзников… Я вам это докажу… И вы тогда…

— Ах ты, иуда проклятый! — попытался броситься на грека Мэллори, но в ту же секунду два коренастых солдата схватили его за руки и вывернули их назад. Он попытался вырваться, но вскоре затих. Недобрым взглядом посмотрев на Андреа, прибавил: — попробуй только вякни. Не доживешь и до…

— Молчать! — ледяным тоном скомандовал Турциг. Надоела мне ваша грызня. Еще слово, и окажешься на снегу рядом со своим другом. — Посмотрев молча на Мэллори, немец перевел взгляд на грузного грека. — Я ничего не обещаю. Но выслушаю тебя, — добавил он, не скрывая антипатии.

— Вы уж сами решайте, — произнес Андреа с облегчением, к которому примешивались желание угодить, надежда и нотка самоуверенности. Помолчав для вящего эффекта, грек театральным жестом показал на Мэллори, Миллера и Брауна. — Это не простые солдаты. Они из отряда особого назначения, который находится под началом Джеллико!

— Расскажи мне что-нибудь поинтереснее. Об этом я и сам догадался, — рыкнул Турциг. — Этот английский аристократ сидит у нас в печенках. Если тебе нечего больше сообщить мне, толстяк…

— Погодите! — вскинул руку Андреа. — Это не простые десантники. Это отборные бойцы, диверсионная группа, как они себя называют. В воскресенье ночью их доставили на самолете из Александрии в Кастельроссо. Той же ночью они отплыли из Кастельроссо на моторной лодке.

— На торпедном катере, — поправил его Турциг. — Это нам уже известно. Продолжай.

— Известно! Но каким образом?..

— Неважно. Выкладывай дальше.

— Конечно, конечно, господин обер-лейтенант, — подавив вздох облегчения, произнес Андреа. Пронесло, слава Богу.

Николаи, конечно, предупредил немцев, но не счел нужным указать на присутствие в группе рослого грека. Да и то сказать, зачем было лазутчику предупреждать о нем особо? Но если бы он это сделал, то их песенка была бы спета. — Торпедный катер высадил их на каких-то островах севернее Родоса. Где именно, не знаю, они украли каик, прошли на нем вдоль турецкого берега. Там им попался немецкий сторожевой катер. Они его потопили… Андреа помолчал, чтобы произвести впечатление. — Я рыбачил на своей лодке меньше чем в полумиле от них.

— Как им удалось потопить такое большое судно? подавшись вперед, спросил немец. Странное дело, Турциг не сомневался, что катер потоплен.

— Они притворились безобидными рыбаками. Вроде меня.

Перед этим немцы задержали меня, осмотрели лодку и отпустили, — убедительно соврал Андреа. — Ваш сторожевик подошел к их посудине. Совсем близко подошел. Тут с обоих судов затрещали автоматы, в катер полетели две коробки. Наверное, они угодили в машинный отсек. Бах-х! — вскинул вверх руки Андреа. — И готово!

— А мы-то думали… — проронил Турциг. — Ладно, продолжай.

— Что вы думали, господин обер-лейтенант? — спросил грек. Глаза Турцига сузились, и Андреа поспешно продолжал: Ихнего переводчика убили во время перестрелки. Не заметив ловушки, я заговорил по-английски: я несколько лет жил на Кипре. Силой затащили меня на свой каик, а сыновей отпустили на моей лодке.

— А зачем им переводчик? — подозрительно спросил Турциг. — Многие английские офицеры говорят по-гречески.

— Я как раз об этом, — нетерпеливо произнес Андреа. Черт возьми, как же я закончу свою историю, если вы то и дело меня перебиваете? На чем я остановился? Ах, да. Они силой затащили меня к себе. Потом у них поломался мотор. Не знаю, что с ним произошло, меня заперли в трюме. Потом, кажется, зашли в какую-то бухту чинить мотор. Там они начали пьянствовать. Вы не поверите, господин обер-лейтенант, предстоит такая опасная операция, а они пьяны в стельку. Потом мы поплыли дальше.

— Наоборот, я тебе верю, — медленно кивал Турциг, видно, что-то сопоставляя. — Верю, что ты говоришь сущую правду.

— Нет, правда, верите? — Андреа изобразил сомнение. Затем мы попали в страшный шторм. Каик разбило о южный утес острова Навароне. По этому утесу мы и поднялись…

— Хватит! — резким движением Турциг отпрянул назад. В глазах его вспыхнул гнев. — Я чуть не поверил тебе. Я верил тебе, потому что нам известно больше, чем ты думаешь. До сих пор ты не лгал. Но сейчас другое дело. Хитер ты, толстяк, но и мы не лыком шиты. Ты упустил из виду одно обстоятельство.

Возможно, ты и не знаешь о нем. Дело в том, что мы егеря из Wuertembergische Gebirgsbataillon, то есть из Вюртембергского горно-пехотного батальона. Горы, приятель, для нас дом родной.

Сам я пруссак, но я совершал восхождения на все приличные вершины Альп и Трансильвании. И я тебе заявляю, что южный утес покорить невозможно!

— Может, для вас и невозможно, — грустно покачал головой Андреа. — Все-таки эти окаянные союзники победят вас. Они такие хитрые, господин обер-лейтенант, такие хитрые!

— Объясни, что ты имеешь в виду, — повелительно произнес Турциг.

— А вот что. Они знали, что южный утес считается неприступным. Потому-то и решили подниматься именно в этом месте. Вам не пришло бы в голову, что диверсионная группа может попасть на остров таким путем. Поэтому союзники сделали ход конем. Нашли человека, который сумел бы возглавить эту группу.

Правда, он по-гречески не говорит, но в нем важно другое. Им нужен был скалолаз. И они нашли такого человека. Известного во всем мире альпиниста, — Андреа сделал паузу, потом картинно вскинул руку, — это тот самый скалолаз, господин обер-лейтенант! Вы сами альпинист, так что должны его знать.

Его зовут Мэллори. Кейт Мэллори из Новой Зеландии!

Немец удивленно воскликнул. Щелкнув выключателем, шагнул вперед и направил свет фонаря чуть ли не в глаза Мэллори.

Секунд десять разглядывал его профиль, прищуренные глаза, затем медленно опустил руку. На снегу у его ног возникло яркое светящееся пятно. Обер-лейтенант закивал головой, что-то припоминая.

— Ну, конечно же! — вырвалось у него. — Мэллори… Кейт Мэллори! Разумеется, я его знаю. В моем Abteilung[3] вы не найдете ни одного егеря, который бы не слышал о Кейте Мэллори. — Покачав головой, он добавил:

— Я же должен был его узнать. Должен был узнать его тотчас же.

— Опустив голову, носком ботинка офицер ковырял в снегу. Потом вскинул глаза. — До войны, даже во время войны я счел бы для себя честью познакомиться с вами. Но не теперь и не здесь.

Лучше бы послали сюда кого-нибудь другого, а не вас. Помолчав, офицер хотел что-то добавить, но передумал и повернулся к рослому греку. — Прими мои извинения, толстяк. Ты действительно не врешь. Продолжай.

— Ну, конечно! — расплылось в довольной улыбке круглое лицо Андреа. — Как я уже сказал, мы поднялись по утесу.

Правда, при этом получил тяжелое увечье парень, который остался в пещере. Убрали часового. Это Мэллори его убил, — без стеснения солгал Андреа. — Но в честном бою. Мы шли почти всю ночь, чтобы преодолеть перевал, и перед рассветом наткнулись на эту пещеру. Мы валились с ног, голодные, холодные. Так в ней и сидели.

— И ничего за все это время не произошло?

— Ну, как же, — обрадовался Андреа, видя себя в центре всеобщего внимания. — К нам приходили два человека. Кто такие, не знаю. Лица свои они все время прятали. Откуда пришли, тоже не знаю.

— Хорошо, что ты это сказал, — мрачно произнес Турциг.

— Я понял, что тут побывал кто-то посторонний. Я узнал камелек. Его украли у гауптмана Шкоды.

— Неужели? — вежливо удивился Андреа. — А я и не знал.

Так вот. Они немного поговорили, а потом…

— Тебе не удалось подслушать, о чем они говорят? прервал его обер-лейтенант. Вопрос был задан столь естественным тоном, что Мэллори затаил дыхание. Западня была расставлена мастерски. Андреа непременно попадется в нее. Но грек на наживку не клюнул.

— Подслушать? А зачем мне было подслушивать? — обиженно скривил губы грек, воздев очи горе. — Господин обер-лейтенант, сколько раз вам надо повторять, что я у них за переводчика. Без меня они бы и не поняли друг друга. Конечно, я знаю, о чем был разговор. Эти типы собираются взорвать большие пушки, установленные в бухте.

— А я-то думал: они на курорт приехали! — с издевкой проговорил Турциг.

— Да, но вы не знаете, что у них есть план крепости. Не знаете, что высадка на остров Керос произойдет в воскресенье утром. Не знаете, что они постоянно поддерживают связь с Каиром по радио. Вы не знаете, что британские эсминцы войдут в Майдосский пролив в ночь с пятницы на субботу, как только будут уничтожены орудия. Вы не знаете…

— Достаточно! — хлопнул в ладоши обер-лейтенант. Британские эсминцы, да? Превосходно! Превосходно! Вот это-то нам и надо было выяснить. Но достаточно. Остальное расскажешь гауптману Шкоде и коменданту крепости. Надо идти. Только у меня еще один вопрос. Где взрывчатка?

Андреа с расстроенным видом развел руками. Плечи его уныло опустились.

— Увы, господин обер-лейтенант, этого я не знаю. Они ее вытащили и куда-то унесли. Сказали, что в пещере слишком жарко. — Ткнув пальцем куда-то в западном направлении, противоположном той стороне, где находилась хижина Лери, он произнес: — Кажется, куда-то туда. Но точно сказать не могу. Они мне не сообщили. — Укоризненно посмотрев на Мэллори, грек заметил: — Эти британцы одним миром мазаны. Никому-то они не доверяют.

— И я их вполне понимаю! — брезгливо посмотрел на толстого грека обер-лейтенант. — Сейчас мне особенно хочется увидеть тебя под перекладиной на самой высокой виселице в крепости. Но Herr Kommandant человек добрый, доносчиков он жалует. Может даровать тебе жизнь, чтобы ты и впредь предавал своих товарищей

— Спасибо, спасибо! Я знал, вы человек справедливый. Обещаю вам, господин обер-лейтенант…

— Заткнись! — оборвал его презрительно Турциг. Затем перешел на немецкий. — Фельдфебель, прикажите их связать.

Толстяка тоже! Потом его развяжем, пусть несет раненого к нам в штаб. Оставьте караульного. Остальные пойдут со мной, нужно взрывчатку найти.

— А может, заставим их язык развязать, господин обер-лейтенант? — посоветовал фельдфебель.

— Тот, кто готов сообщить, где взрывчатка, не знает этого. Все, что знает, он уже выложил. Что касается остального, я был не прав в отношении их, фельдфебель. — Повернувшись к Мэллори, офицер слегка поклонился и по-английски произнес:

— Я ошибся в отношении вас. Herr Мэллори. Все мы очень устали.

Готов извиниться за то, что ударил вас. — Повернувшись на каблуках, офицер стал ловко подниматься по склону. Через две минуты с пленными остался лишь один караульный.

В который раз Мэллори поменял позу, пытаясь порвать веревку, связывавшую ему руки, и в который раз убедился в тщетности своих усилий. Как новозеландец ни извивался и ни крутился, он добился лишь одного: вся одежда промокла насквозь, сам он продрог до костей и дрожал от холода. Солдат, вязавший узлы, знал свое дело. С тех пор, как Турциг и его подчиненные отправились на поиски, прошло больше часа. Неужели всю ночь будут болтаться?

Перестав дергаться, Мэллори откинулся на снежную перину, покрывавшую склон, и задумчиво посмотрел на сидевшего, понурясь, чуть повыше его, рослого грека. Часовой жестом велел лечь всем на снег. Андреа попытался порвать веревку. Мэллори видел, как ходят ходуном плечи товарища, как врезаются в плоть узлы. Но теперь Андреа сидел спокойно, заискивающе улыбаясь часовому с видом человека, которого незаслуженно обидели.

Андреа не стал искушать судьбу. У Турцига глаз наметанный, он сразу заметит распухшие, кровоточащие кисти рук — картина, несовместимая с образом предателя, который пытался внушить офицеру грек.

Мастерский спектакль. Тем более что создавался он экспромтом, по наитию, размышлял капитан. Андреа сообщил немцу столько достоверных сведений или таких, которые можно проверить, что невозможно не поверить и всему остальному.

Однако Андреа не сказал Турцигу ничего существенного, ничего такого, о чем немцы не могли бы узнать и сами. Не считая, правда, планов эвакуации гарнизона острова Керос на кораблях британского флота. Мысленно усмехнувшись, Мэллори вспомнил, как он расстроился, когда Андреа начал рассказывать немцу о предстоящем походе кораблей. Но Андреа не настолько прост. Ведь немцы и сами могли догадаться о намеченной операции. Нападение диверсионной группы на орудийные установки в тот же день, когда немцы осуществят налет на Керос, не может быть простым совпадением. Ко всему, возможность убежать из плена зависит от того, в какой мере Андреа удастся убедить немцев, что он тот, за кого себя выдает, и от сравнительной свободы, которую при этом получит. Совершенно определенно, именно сообщение о планах эвакуации гарнизона острова Керос перевесило чашу весов в его пользу в глазах Турцига. А то, что операция, по словам Андреа, будет осуществлена в субботу, придаст словам грека особый вес, поскольку именно в этот день, согласно первоначальным сведениям, имевшимся в распоряжении у Дженсена, немцы осуществят налет на остров. Очевидно, агенты Дженсена были дезинформированы германской контрразведкой, которая понимала, что приготовления к операции скрыть невозможно. Наконец, не сообщи Андреа обер-лейтенанту об эсминцах, ему не удалось бы убедить немца, что он действительно немецкий прихвостень. Дело кончилось бы тем, что всех их вздернули бы в крепости Навароне, орудия остались бы целы и невредимы и в конце концов пустили бы британские эсминцы ко дну.

Мыслей было столько, что голова раскалывалась. Вздохнув, Мэллори перевел взгляд на остальных двух своих товарищей. Браун и успевший прийти в сознание Миллер сидели выпрямясь, со связанными сзади руками, и порой наматывали головой, словно пьяные. Мэллори понимал их состояние. У него самого нестерпимо болела вся правая сторона лица. Всем досталось, с досадой подумал Мэллори, а толку никакого. Каково в эту минуту Энди Стивенсу? Бросив взгляд в сторону зияющего устья пещеры, Мэллори так и обмер.

Медленно, не подавая виду, что потрясен представшим его взору зрелищем, новозеландец отвел взгляд, уставился на часового, который сидел на рации Брауна, положив на колени «шмайсер», палец на спусковом крючке, и наблюдал за пленными.

«Господи, только бы он не оглянулся! Господи, только бы он не оглянулся», — мысленно твердил Мэллори. «Пусть он еще посидит, пусть еще посидит…» Но взгляд вновь и вновь невольно устремлялся к пещере.

Волоча изувеченную ногу, из укрытия выползал Энди Стивенc.

Даже при тусклом свете звезд было видно, сколько страданий доставляет ему каждое движение. Упираясь руками, он приподнимал туловище, затем, опустив голову, переносил тяжесть тела вперед и таким образом передвигался по рыхлому влажному снегу. Силы его таяли на глазах. Хотя юноша ослаб и измучен страданиями, но котелок у него варит: на плечах и спине белая простыня, в правой руке зажат альпинистский крюк. Должно быть, Энди слышал отрывки фраз, сказанных Турцигом. В пещере оставалось два или три автомата. Стивенc без труда снял бы часового и не выходя из пещеры. Но, заслышав выстрел, немцы вернулись бы раньше, чем он сумеет проползти лощину, не то чтобы освободить от пут хотя бы одного из товарищей.

Стивенсу осталось проползти самое большее метров пять. По дну лощины прошелестел принесшийся с юга ветер, но, кроме него да дыхания пленников, не слышно ни звука. Иногда кто-то из сидящих ворочался, расправляя отекшую ногу. Хотя снег не скрипит, немец непременно услышит Стивенса. Опустив голову, Мэллори закашлялся. Сначала часовой лишь удивленно поднял глаза, потом, видя, что кашель не прекращается, раздраженно произнес по-немецки:

— Прекрати! Сейчас же прекрати кашлять!

— Huesten? Huesten? Кашлять, что ли? Как я перестану? возразил по-английски Мэллори и снова закашлялся. На этот раз еще громче. — Все твой Ober-leutenant, — произнес он, ловя ртом воздух. — Половину зубов выбил. — И снова зашелся в приступе кашля. Пересилив себя, с вызовом произнес:

— Я же не виноват, что собственной кровью захлебываюсь.

Стивенc находился ближе чем в трех метрах от часового, но уже выбился из сил. Не в состоянии до конца выпрямлять руки, он продвигался лишь на какие-то несколько дюймов. А потом и вовсе замер и с полминуты лежал неподвижно. Мэллори решил было, что юноша потерял сознание, но тут Стивенc приподнялся — на этот раз на всю длину рук. Попытавшись оттолкнуться вперед, он не выдержал веса собственного тела и рухнул в снег. Мэллори снова закашлялся, но было поздно. Вмиг вскочив с ящика, немец круто повернулся, уперов дуло «шмайсера» в распростертое почти у самых его ног тело. Убедившись, что это раненый, часовой опустил автомат.

— Ах, вот что! — проронил он. — Птенчик вылетел из гнезда. Бедный маленький птенчик! — Мэллори вздрогнул, увидев, как взвился над головой Стивенса приклад. Но часовой оказался человеком не злым: замахнулся он, лишь повинуясь защитной реакции. Не донеся приклад до искаженного страданием лица, он наклонился и, почти бережно вынув из решительно сжатых, но ослабевших пальцев альпинистский крюк, швырнул его в снег.

Аккуратно приподняв раненого под мышки, подложил под голову потерявшего сознание Стивенса скомканную простыню, невесело покачал головой и снова уселся на ящик.

Гауптман Шкода оказался щуплым человечком лет под сорок.

Щеголеватый, форма с иголочки, внешне веселый и злой в душе.

Отталкивающее впечатление производила его тощая, длинная шея в поперечных складках, которая торчала из ворота мундира с ватными плечами. Впечатление это усугублялось маленькой, яйцеобразной, точно у черепахи, головкой. Когда тонкие бескровные губы его раздвигались — а улыбался гауптман часто, — обнажались два ряда превосходных зубов. Но ослепительная улыбка не освещала лицо гауптмана, а лишь подчеркивала нездоровую бледность его кожи, обтягивавшей острый нос, широкие скулы и собиравшей в складки шрам от сабельного удара, который рассекал левую щеку от брови до подбородка. Однако, улыбался ли гауптман или был серьезен, зрачки глубоко посаженных его глаз всегда оставались черными и пустыми. Несмотря на ранний час не было и шести, — он был безукоризненно одет, свежевыбрит.

Редкие темные волосы с глубокими залысинами напомажены и аккуратно зачесаны назад. Хотя над единственным столом в караульном помещении, вдоль стен которого тянулись скамьи, возвышалась лишь небольшая часть туловища гауптмана, всякий бы догадался, что бриджи его отутюжены, а сапоги начищены до зеркального блеска.

Гауптман был улыбчив. После того как обер-лейтенант Турциг закончил доклад. Шкода тоже улыбнулся. Откинувшись назад в кресле, гауптман опустил подбородок на переплетенные пальцы и весело оглядел присутствующих. Ничто не ускользнуло от взгляда этих невыразительных, пустых глаз — ни караульный возле двери, ни двое солдат, стоящих позади связанных узников, ни Андреа, сидящий на скамье, на которую тот положил Энди Стивенса.

— Молодцом, обер-лейтенант! — промурлыкал гауптман. Операция проделана блестяще! — Он задумчиво разглядывал трех пленников, стоящих перед ним. Лица в синяках, кровоподтеках.

Затем перевел взгляд на раненого юношу, находящегося в полубессознательном состоянии, и снова улыбнулся, соизволив приподнять брови. — Были некоторые сложности, Турциг? Пленные оказались не слишком… э… сговорчивы?

— Никак нет, господин гауптман. Пленные не оказали никакого сопротивления, — сухо отрапортовал обер-лейтенант. И тон, и манера обращения к начальнику безукоризненно корректны, но в глазах скрытая враждебность. — Мои солдаты несколько переусердствовали.

— Все правильно, обер-лейтенант, все правильно, проворковал одобрительно Шкода. — Это опасные люди, а с опасными людьми иначе нельзя. — Отодвинув кресло, гауптман легко поднялся на ноги, обойдя стол, остановился перед Андреа.

— Опасны, кроме этого типа, не так ли, обер-лейтенант?

— Он опасен лишь для своих приятелей, — кивнул Турциг.

— Я вам о нем уже докладывал, господин гауптман. Он и мать родную продаст, лишь бы шкуру спасти.

— И клянется нам в преданности? — задумчиво произнес Шкода. — Вот каков один из наших доблестных союзников, обер-лейтенант. — Вытянув руку, гауптман резко опустил ее. На щеке Андреа остался кровавый след от перстня с печаткой, надетого на средний палец. Вскрикнув от боли, грек схватился одной рукой за лицо, а другой инстинктивно закрыл голову.

— Весьма ценное приобретение для вермахта, — вымолвил гауптман. — Вы не ошиблись, обер-лейтенант. — Заячья душа.

Реакция на удар — вернейший тому симптом. Любопытно, задумчиво продолжал немец, — как часто крупные люди оказываются малодушными. Очевидно, природа как бы компенсирует приобретение одного качества потерей другого… Как тебя зовут, мой храбрый друг?

— Папагос, — угрюмо пробурчал Андреа. — Петрос Папагос.

— Отняв от лица руку, он посмотрел на нее расширившимся от ужаса взглядом и принялся суетливо тереть ее о штаны. Шкода с насмешкой наблюдал его испуг.

— Не переносишь вида крови, Папагос? — спросил гауптман. — Особенно своей?

После краткой паузы Андреа поднял голову. Казалось, он вот-вот заплачет.

— Я всего лишь бедный рыбак, ваше благородие! воскликнул грек. — Вы надо мной смеетесь, говорите, что я, мол, не выношу вида крови. Так оно и есть. Страдания и войну я тоже не выношу. Не нужно мне это ничего! — чуть не взвизгнул он, бессильно сжав огромные кулаки. Лицо его болезненно сморщилось. Отчаяние было изображено столь убедительным образом, что Мэллори было решил, что Андреа вовсе и не разыгрывает комедию. — Оставьте меня в покое! — продолжал он жалобным голосом. — Видит Бог, никакой я не военный…

— Весьма неточное определение, — сухо произнес гауптман. — Кто ты такой, видно каждому. — С задумчивым видом постукивая по зубам темно-зеленым мундштуком, офицер продолжал: — Так ты рыбак, говоришь?..

— Это предатель, будь он проклят! — вмешался Мэллори: слишком уж заинтересовался немец личностью Андреа. Круто повернувшись, гауптман остановился перед Мэллори и, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, насмешливо оглядел новозеландца с ног до головы.

— Вот как! — произнес он после некоторого раздумья. Перед нами великий Кейт Мэллори! Совсем не то, что наш упитанный и робкий друг, который сидит там на скамье. Не правда ли, обер-лейтенант!? — И, не дождавшись ответа, спросил:

— В каком вы чине, Мэллори?

— Капитан, — лаконично ответил новозеландец.

— Ах, вот как! Капитан Кейт Мэллори, известнейший в мире альпинист, кумир довоенной Европы, покоритель самых неприступных вершин. — Покачав головой. Шкода прибавил:

— И какой бесславный конец… Не уверен, что потомки сочтут ваше последнее восхождение выдающимся спортивным достижением. На виселицу ведут всего десять ступенек. — Шкода усмехнулся. Мысль не из самых веселых, не так ли, капитан Мэллори?

— Я об этом и не думал, — любезно ответил новозеландец.

— Я вот смотрю на ваше лицо и все пытаюсь вспомнить… Наморщив лоб, он продолжал:

— Где-то я видел нечто похожее…

— Тут капитан умолк.

— Неужели? — оживился Шкода. — Может, в Бернских Альпах? До войны я часто там бывал…

— Вспомнил! — Лицо Мэллори просветлело. Он сознавал всю рискованность затеянной им игры, но нужно во что бы то ни стало отвлечь внимание от Андреа, тут оправдан любой шаг. Сияя улыбкой, Кейт смотрел на гауптмана. — Это было месяца три назад, в Каирском зоопарке. Там я увидел степного канюка, привезенного из Судана. Канюк, правда, старый и паршивый, извиняющимся тоном добавил Мэллори. — Но такая же длинная шея, острый клюв, плешивая голова…

При виде искаженной злобой, с оскаленными зубами, физиономии гауптмана Мэллори отшатнулся. Не рассчитав в гневе силы удара. Шкода промахнулся и едва не потерял равновесие.

Спустя мгновение гауптман взвыл от боли: тяжелый ботинок новозеландца угодил ему чуть выше колена. Не успел немец коснуться пола, как упруго, точно кошка, вскочил, сделал шаг, но ушибленная нога подвернулась, и он рухнул наземь.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Все словно окаменели. Опираясь о край громадного стола, Шкода с трудом поднялся. Он часто дышал, белые губы сжаты в прямую линию, на пергаментном лице алеет след от сабельного удара. Не глядя ни на Мэллори, ни на остальных присутствующих, гауптман со зловещей неторопливостью двигался вокруг стола. Скользя по его обитой кожей крышке, ладони издавали неприятный звук, действовавший на нервы, и без того натянутые как струна.

Новозеландец с бесстрастным лицом наблюдал за гауптманом, мысленно проклиная себя за то, что переборщил. Он не сомневался, как не сомневался никто из присутствующих в караулке, в том, что Шкода намерен застрелить его. Но Мэллори не умрет. Умрут лишь Шкода и Андреа. Шкода будет пронзен метательным ножом: грек вытирал с лица кровь рукавом, кончики пальцев его всего в нескольких сантиметрах от ножен. Андреа же погибнет от пуль часовых; кроме ножа, иного оружия у него нет.

Дурак ты, дурак! — твердил мысленно капитан. — Идиот безмозглый! Чуть повернув голову, краешком глаза он посмотрел на часового, который был ближе всех. Но и до него самое малое метра два. Часовой успеет прошить его насквозь. Но он попробует. Должен попробовать. Андреа он в беде не оставит.

Выдвинув ящик стола, гауптман достал пистолет.

Автоматический, бесстрастно подумал Мэллори. Вороненый, короткий ствол, похож на игрушку. Но игрушка опасная. Иного оружия у Шкоды не могло и быть. Гауптман не спеша нажал на защелку магазина, проверил патроны, ударом ладони загнал магазин в рукоятку и, поставив оружие на боевой взвод, посмотрел на Мэллори. Выражение глаз у гауптмана не изменилось; они были так же холодны, темны и пусты. Бросив беглый взгляд на Андреа, новозеландец напрягся, готовый к броску. Сейчас это произойдет. Вот как умирают такие болваны, как он, Кейт Мэллори. Внезапно, сам не зная почему, он обмяк. Глаза его были все еще направлены на Андреа, а глаза друга — на него.

Огромная ладонь спокойно скользнула вниз. Ножа в ней не было…

Возле стола началась возня. Обер-лейтенант прижал к столу пистолет, который держал Шкода.

— Не надо, герр гауптман! — умолял Турциг. — Ради Бога, только не это!

— Убери руки! — прошипел Шкода, не отрывая неподвижного взгляда от лица Мэллори. — Повторяю, убери руки, не то составишь компанию капитану Мэллори.

— Вы, не посмеете застрелить его, господин гауптман! упрямо твердил обер-лейтенант. — Нельзя этого делать! Herr Kommandant дал четкие указания, гауптман Шкода. Командира группы приказано доставить к нему живым.

— Он убит при попытке к бегству, — хриплым голосом произнес Шкода.

— Ничего не получится, — помотал головой обер-лейтенант.

— Не можем же мы расстрелять всех. Остальные пленные доложат, как было дело. — Отпустив руку гауптмана, Турциг добавил: Herr Kommandant велел доставить его живым. Но не сказал, в каком виде. — Обер-лейтенант доверительно понизил голос. Предположим, нам никак не удавалось развязать капитану Мэллори язык.

— Что? Как вы сказали? — мертвая голова оскалила зубы, и Шкода вновь стал самим собой. — Вы переусердствовали, обер-лейтенант. Не забывайтесь. Кого вы вздумали учить? Именно так я и намеревался поступить. Хотел припугнуть Мэллори, чтоб он стал поразговорчивее. А вы мне все дело испортили. Гауптман вновь улыбался, голос его звучал чуть ли не игриво. Но новозеландца не проведешь: молодой обер-лейтенант из Альпийского корпуса спас ему жизнь. Такой человек, как Турциг, достоин уважения и дружбы. Если бы не эта треклятая бессмысленная война!.. Положив пистолет на стол. Шкода вновь приблизился к капитану.

— Может, хватит валять дурака, капитан Мэллори? — зубы гауптмана блеснули при свете лампочки без абажура. — Не ночевать же нам здесь.

Взглянув на Шкоду, новозеландец отвернулся. Хотя в тесном караульном помещении было тепло, почти душно, по спине его пробежал холодок. Капитан инстинктивно понял всю гнусность натуры этого немца.

— Так, так, так… Что-то мы нынче неразговорчивы, друг мой. — Вполголоса мурлыкая песенку, гауптман улыбнулся еще шире. — Так где же взрывчатка, капитан Мэллори?

— Взрывчатка? — удивленно выгнул бровь новозеландец. Не понимаю, о чем вы.

— Память отшибло?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Ах, вот как! — По-прежнему мурлыкая мелодию. Шкода подошел к Миллеру. — Что скажешь ты, мой друг?

— У меня с памятью в порядке, — непринужденно ответил янки. — Капитан все перепутал.

— Вот и молодчина, — промурлыкал Шкода. В голосе его прозвучала нотка разочарования. — Продолжай, друг мой.

— Очень уж ненаблюдателен капитан Мэллори, — растягивая слоги, продолжал Дасти. — В зоопарке мы с ним были вместе.

Клевещет он на благородную птицу. То был вовсе не канюк, а стервятник.

На мгновение улыбка с лица Шкоды исчезла. Затем появилась вновь — неживая, холодная, словно приклеенная.

— Очень остроумный народ подобрался, вы не находите, Турциг? Просто группа конферансье из мюзик-холла. Пусть повеселятся, пока палач не надел им пеньковый галстук на шею…

— Бросив взгляд на Кейси Брауна, гауптман спросил; — Может, ты ответишь?

— Ответишь, если себя в очко отметишь, — прорычал Браун.

— В очко? Не знаю такого выражения, но, полагаю, ничего для себя лестного я тут не найду. — Достав из плоского портсигара сигарету. Шкода постучал мундштуком по ногтю. Гм-м-м. Не скажу, что они чересчур покладисты. Как вы находите, обер-лейтенант?

— Этих людей не заставишь говорить, — с твердой уверенностью произнес Турциг.

— Возможно, возможно, — невозмутимо ответил Шкода. — И все-таки я получу необходимую мне информацию. Через пять минут получу. — Неторопливо подойдя к столу, гауптман нажал на кнопку, вставил в нефритовый мундштук сигарету и, скрестив ноги в начищенных сапогах, с надменной презрительностью оглядел пленных.

Неожиданно раскрылась боковая дверь, и, подталкиваемые дулом винтовки, в комнату, спотыкаясь, вошли два связанных, залитых кровью человека. Мэллори так и обмер, почти до боли впились его ногти в ладони. Это были Лука и Панаис! У Луки рассечена бровь, у Панаиса рана на голове. Их-таки схватили.

Оба грека были без верхней одежды. Лука лишился великолепно расшитой куртки, пунцового кушака и обычного своего арсенала.

Маленький грек выглядел нелепо: жалкий и убитый горем, он в то же время побагровел от гнева; усы его топорщились как никогда грозно. Мэллори посмотрел на него равнодушно, словно не узнавая.

— Вот вы каков, капитан Мэллори, — с укором смотрел на новозеландца гауптман. — Что ж вы не здороваетесь со своими старыми друзьями? Не хотите? Или растерялись? — продолжал он ласковым тоном. — Не рассчитывали встретиться с ними так скоро, капитан?

— На пушку хотите взять? — презрительно отозвался Мэллори. — Я этих людей в глаза никогда не видел. — При этом он поймал на себе взгляд Панаиса, полный такой черной злобы и недоброжелательности, что ему стало жутко.

— Как же иначе. У людей память такая короткая, не так ли, капитан Мэллори? — театрально вздохнул Шкода, наслаждаясь своей ролью. Так играет кошка с мышью. — Что ж, попробуем еще разок. — Круто повернувшись, гауптман подошел к скамье, на которой лежал Стивенc и, прежде чем кто-либо успел понять, в чем дело, ребром ладони ударил по изувеченной ноге юноши чуть пониже колена… Энди дернулся всем телом, но не издал ни звука. Находясь в полном сознании, он с улыбкой смотрел на немца. Лишь из прокушенной губы сочилась кровь.

— Напрасно вы это сделали, гауптман Шкода, — произнес Мэллори едва слышным голосом, прозвучавшим неестественно громко в воцарившейся тишине. — Вы за это умрете, гауптман Шкода.

— Да неужто умру? — насмешливо отозвался офицер, снова рубанув по сломанной ноге и снова не исторгнув ни единого стона у англичанина. — В таком случае мне следует умереть дважды, не так ли, Мэллори? Этот юноша очень мужествен, но ведь у его друзей сердца не каменные. Разве не так, капитан? — Пальцы немца скользнули по ноге раненого и сомкнулись вокруг щиколотки. — Даю вам пять секунд, капитан Мэллори, иначе придется менять шину… Gott im Himmel![4] Что с этим толстяком?

Сделав два шага вперед, Андреа остановился, шатаясь из стороны в сторону, меньше чем в метре от гауптмана.

— Выпустите меня! Выпустите меня отсюда, — задыхаясь, говорил грек. Одну руку он прижимал к горлу, другой держался за живот. — Не могу видеть такие страсти! На воздух!

— Ну нет, любезный мой Папагос! Ты останешься здесь и досмотришь все до конца… — увидев, что Андреа закатил глаза, Шкода воскликнул:

— Капрал! Скорей! Этот олух сейчас упадет в обморок! Убери его, а то он нас задавит!

Мэллори увидел, как оба часовых кинулись вперед, заметил растерянность и презрение на лице Луки. Вслед за тем покосился на Миллера и Брауна. Американец едва заметно моргнул, Кейси чуть кивнул головой. Два солдата, подойдя к Андреа сзади, положили его вялые руки к себе на плечи. Скосив глаза влево, Мэллори увидел, что часовой, находящийся в метре с небольшим от него, как зачарованный смотрит на падающее тело верзилы-грека.

Спокойно, еще спокойней… Автомат у него сбоку. Бить под дых, пока не успел опомниться…

Словно завороженный, Мэллори смотрел на ладони Андреа, лежащие на шее у часовых, поддерживающих его. Увидев, как напряглись мышцы Андреа, капитан метнул свое тело назад и вбок, изо всей силы ударил плечом часового в солнечное сплетение.

Раздалось громкое «ох!», удар о деревянную стенку. Не скоро придет в себя солдат!

Нанося удар, Мэллори услышал глухой жуткий стук столкнувшихся между собой голов. Придавленный навалившимися на него Миллером и Брауном, пытался вырваться еще один солдат.

Выхватив «шмайсер» у потерявшего сознание охранника, находившегося справа от него, Андреа уже держал Шкоду на мушке.

Несколько мгновений в караульном царила полнейшая тишина, от которой звенело в ушах. Никто не пошевельнулся, не сказал ни слова, не дышал: так потрясло всех происшедшее.

Тишину разорвал оглушительный стук автомата. Целясь гауптману в сердце, Андреа трижды нажал на спусковой крючок.

Человечек подпрыгнул и с размаху ударился спиной о стену. Долю мгновения постоял, раскинув руки, затем рухнул, похожий на манекен, навзничь, ударившись при этом головой о скамью. Такие же холодные и пустые, как при жизни, глаза его были широко открыты.

Поведя стволом автомата, Андреа уже держал Турцига и унтер-офицера на мушке. Достав из ножен на поясе Шкоды финку, гигант-грек разрезал веревки, связывавшие руки Мэллори.

— Подержи-ка автомат, капитан. Согнув занемевшие пальцы, Мэллори кивнул и молча взял «шмайсер». В три прыжка Андреа оказался возле двери в прихожую. Прижавшись к стене, жестом велел Мэллори отойти в глубь помещения.

Внезапно дверь распахнулась. Греку видно было лишь дуло винтовки, выглядывавшее из проема.

— Oberleutnant Turzig! Was ist los? Wer schoss?[5]

Голос оборвался на мучительной ноте: ударом каблука Андреа захлопнул дверь. Не успел немец упасть, как грек подхватил его и, оттащив в сторону, высунул голову в соседнее помещение.

После беглого осмотра закрыл дверь и запер на засов.

— Никого нет, капитан, — доложил грек. — Кроме караульного, не было никого.

— Вот и превосходно! Разрежь и у остальных веревки. Повернувшись к Луке, Мэллори невольно улыбнулся при виде растерянного выражения на его лице, сменившегося улыбкой до ушей.

— А где спят солдаты, Лука?

— В казарме в центре лагеря, майор. Здесь офицерские помещения.

— Лагеря, ты говоришь? Выходит…

— Колючая проволока, — лаконично ответил Лука. Высотой три метра.

— Выходов сколько?

— Один-единственный. Двое часовых.

— Превосходно! Андреа, всех в соседнее помещение. Нет, вы, обер-лейтенант, сядете здесь, — показал на кресло капитан.

— Кто-нибудь непременно сейчас придет. Скажете, что убили одного из пленных при попытке к бегству. Затем вызовите часовых, охраняющих ворота.

Турциг ответил на сразу. Он рассеянно наблюдал за тем, как Андреа потащил за шиворот двух солдат, находившихся без сознания.

— Должен разочаровать вас, капитан Мэллори, — криво усмехнулся Турциг. — И без того по моей вине наделано много глупостей. Напрасно рассчитываете на меня.

— Андреа! — негромко позвал Мэллори.

— Слушаю, — выглянул из дверей грек.

— Кажется, кто-то идет сюда. Из той комнаты есть еще выход? Андреа молча кивнул.

— Встань снаружи. Нож возьми. Если обер-лейтенант… Но последние слова его упали в пустоту. Беззвучно, как тень, Андреа уже выскользнул из комнаты.

— Вы сделаете все в точности, как я скажу, — проговорил вполголоса Мэллори, встав в проеме двери в соседнее помещение так, чтобы в щель между дверью и косяком можно было видеть выход. Дуло автомата смотрело на обер-лейтенанта. — Если вы этого не сделаете, Андреа убьет человека, который сюда идет.

Потом убьет вас и внутреннюю охрану. Затем мы зарежем караульных у ворот. Девять трупов ни за понюх табака. Мы все равно сбежим… Он уже здесь, — прошептал Мэллори. Глаза его сверкнули сталью. — Девять трупов, обер-лейтенант, — такова цена вашей уязвленной гордости. — Последнюю фразу Мэллори намеренно произнес на хорошем немецком языке. Заметив, как поникли плечи Турцига, Мэллори понял, что победил. Турциг хотел использовать свой последний шанс, рассчитывая на незнание капитаном немецкого. И вот теперь надежда эта исчезла.

Дверь распахнулась, на пороге стоял, тяжело дыша, солдат.

Он был вооружен, но, несмотря на холод, в одной лишь нижней рубашке и брюках.

— Господин обер-лейтенант! — произнес вошедший по-немецки. — Мы слышали выстрелы…

— Все в порядке, фельдфебель. — Турциг наклонился над открытым ящиком стола, делая вид, что ищет какие-то бумаги. Один из пленных попытался сбежать… Мы его задержали.

— Может, вызвать санитара?

— Боюсь, мы задержали его навеки, — устало усмехнулся Турциг. — Распорядитесь, чтобы утром его похоронили. А пока снимите с ворот караульных, пусть придут сюда. А затем в постель, а не то простудитесь и концы отдадите!

— Смену прислать?

— Да зачем? — нетерпеливо произнес Турциг. — Они нужны мне всего на одну минуту. Кроме того, те, от кого надо охранять лагерь, уже здесь. — Губы его на мгновение сжались, до Турцига дошел иронический смысл случайно вырвавшейся фразы… Торопитесь, дружище! Каждая минута на счету! — Дождавшись, когда стихнет грохот сапог, обер-лейтенант пристально взглянул на Мэллори. — Удовлетворены?

— Вполне. Искренне сожалею, — негромко прибавил Мэллори, — что вынужден обходиться подобным образом с таким человеком, как вы. — Оглянувшись на вошедшего в караулку Андреа, капитан сказал:

— Андреа, узнай у Луки и Панаиса, где здесь телефонный коммутатор. Пусть разобьют его, а заодно и телефонные трубки.

— И усмехнулся:

— А потом назад, надо встретить гостей, которые дежурят у ворот. Депутации встречающих без тебя не обойтись.

Турциг поглядел грузному греку вслед.

— Гауптман Шкода был прав. Мне еще учиться и учиться. В голосе обер-лейтенанта не было ни горечи, ни озлобленности.

— Обвел меня вокруг пальца этот громила.

— Не вас первого, — успокоил офицера Мэллори. — Никто не знает, сколько человек он обвел вокруг пальца… Вы не первый, но, пожалуй, самый везучий.

— Потому что уцелел?

— Потому что уцелели, — эхом отозвался капитан. Не прошло и десяти минут, как оба часовых, стоявших перед этим у ворот, очутились там же, где и их товарищи. Их схватили, разоружили, связали, заткнули кляпом рты так ловко и бесшумно, что Турциг, как профессионал, восхитился, несмотря на всю бедственность своего положения. Связанный по рукам и по ногам, он лежал в углу, пока без кляпа во рту.

— Теперь понятно, почему ваше начальство остановило свой выбор именно на вас, капитан Мэллори. Будь задание выполнимо, вы бы его выполнили. Но, увы! Выше себя не прыгнешь. И все же группа у вас подобралась что надо.

— Стараемся, — скромно сказал Мэллори. Оглядев напоследок помещение, улыбнулся раненому:

— Готовы продолжить путешествие, молодой человек, или находите его несколько однообразным?

— Если вы готовы, то готов и я. — Улегшись на носилки, которые где-то раздобыл Лука, юноша блаженно вздохнул. — На этот раз путешествую первым классом, как и подобает офицеру.

Каюта «люкс». В такой можно ехать сколько угодно!

— Не говори за всех, — буркнул Миллер, на которого приходилась основная тяжесть носилок. Легкое движение бровей, и фраза потеряла обидный для раненого смысл.

— Тогда в путь. Еще один вопрос, обер-лейтенант: где тут в лагере радиостанция?

— Хотите вывести ее из строя?

— Совершенно верно.

— Представления не имею.

— А что, если я размозжу вам голову?

— Вы этого не сделаете, — улыбнулся Турциг, но улыбка получилась невеселой. — При известных обстоятельствах вы пришлепнули бы меня, как муху. Но за такой пустяк вы не станете убивать человека.

— Того, что случилось с недоброй памяти гауптманом, с вами не произойдет, — согласился Мэллори. — Не так уж эта информация нам и нужна… Жаль, что приходится заниматься такими делами. Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. Во всяком случае, пока идет война. Как знать, возможно, когда-нибудь мы пойдем с вами в одной связке. — Жестом велев Луке вставить обер-лейтенанту кляп, Мэллори поспешно вышел.

Через две минуты группа покинула расположение части и исчезла во мраке, чтобы укрыться в оливковых рощах, что к югу от селения.

Когда они вышли из оливковых рощ, чуть забрезжил день. На свинцовом предрассветном небе уже светлел силуэт горы Костос.

Южный ветер принес тепло, и на склонах начал таять снег.

Глава 11

Среда. 14:00-16:00

Весь день группа пряталась в густых зарослях среди приземистых, сучковатых рожковых деревьев, прилепившихся к предательски осыпающемуся под ногами каменистому участку холма, который Лука называл «Чертовым пятачком». Хотя и ненадежное и неудобное, но это все-таки укрытие, где можно спрятаться и с успехом обороняться. С моря тянет легкий бриз, нагреваемый раскаленными скалами южного склона. Деревья защищали людей от лучей солнца, висевшего с утра до вечерних сумерек в безоблачном небе. В довершение всего взорам их предстало незабываемое зрелище сверкающего мириадами солнечных бликов Эгейского моря.

Поодаль, слева, сливаясь с блеклой дымкой голубых и сиреневых тонов, к невидимому горизонту уходила цепь островов Лерадского архипелага. Ближе всех — подать рукой — Майдос. На солнце белыми пятнами вспыхивали рыбачьи мазанки. А по этому узкому проливу через сутки с небольшим должны пройти корабли британского флота. Направо, еще дальше нечеткие очертания турецкого побережья, оттененного громадой Анатолийских гор и изогнутого наподобие ятагана в северном и западном направлениях. Прямо на севере, далеко в голубизну Эгейского моря, острием копья выдавался мыс Демирджи. В ожерелье каменной гряды, он был испещрен бухточками, отороченными белыми песчаными пляжами. За ним в пурпурной дали дремал на поверхности моря остров Керос.

Дух захватывало при виде этой панорамы, от не поддающейся описанию красоты залитого солнцем моря щемило сердце. Но Мэллори было не до красоты. В начале третьего, меньше чем полчаса назад, заняв свой пост, капитан лишь мельком взглянул на это великолепие. Поудобнее устроившись под стволом дерева, он долго, пока не заболели глаза, смотрел. Смотрел туда, где была цель их экспедиции, разглядывал то, что так долго жаждал увидеть и уничтожить. Пушки крепости Навароне.

С населением в четыре-пять тысяч город Навароне раскинулся вдоль берега серповидной вулканического происхождения лагуны с узким, как бутылочное горлышко, выходом в открытое море в северо-западной ее части. По обе стороны выхода из бухты были расположены прожекторные установки, минометные и пулеметные позиции. Со своего наблюдательного пункта Мэллори видел малейшие детали панорамы, каждую улицу, каждое здание, каждый каик и катер. Капитан так долго разглядывал эту картину, что она буквально врезалась ему в память. Он запомнил, как плавно спускается местность к западу от бухты к оливковым рощам, как сбегают к воде пыльные улицы. Заметил, что на юге рельеф местности круче, поэтому улицы идут параллельно берегу бухты.

Разглядел и утесы на востоке, испещренные воронками от бомб, сброшенных эскадрильей «либерейторов» под командованием Торранса, скалы, круто взмывающие над водой метров на пятьдесят, повисая над бухтой, и массивную вершину, сложенную вулканическими породами, отделенную от раскинувшегося у ее подножия города стеной, которая упиралась в утес. Не упустил, наконец, из виду ни двойной ряд зениток, ни огромные радарные антенны, ни приземистые, с амбразурами окон, казармы, сложенные из крупных камней, возвышающиеся над местностью, ни зияющее в скале отверстие, над которым навис гигантского размера карниз.

Мэллори кивнул головой. Теперь все встало на свои места.

Вот она какова, эта крепость, которую целых полтора года не удается взять союзникам, — крепость, которая определяет морскую стратегию в районе Спорад с тех самых пор, как немцы шагнули с материка на острова, и сковывает действия британского флота на участке площадью две тысячи миль между Лерадским архипелагом и побережьем Турции. Увидев крепость, Мэллори понял, в чем причина. С суши крепость не взять: крепость господствует над местностью; невозможно атаковать ее и с воздуха — Мэллори понял, сколь опасной и бесполезной затеей было посылать эскадрилью Торранса на бомбежку огромных орудий, спрятавшихся под гигантским козырьком под защитой ощетинившихся стволами зенитных батарей. Захватить крепость с моря столь же бесполезная затея: недаром на острове Самос ждут своего часа эскадрильи «Люфтваффе». Джексен прав: хоть какой-то шанс на успех есть лишь у диверсионной группы. Шанс ничтожный, граничащий с самоубийством, но все же шанс. От этого никуда не денешься.

Задумавшись, Мэллори опустил бинокль, тыльной стороной ладони потер усталые глаза. Наконец-то стало ясно, какую ношу он взвалил на себя. Хорошо, что есть возможность изучить обстановку, местность, географические особенности города.

Пожалуй, тут единственное на всем острове удобное для скрытного наблюдения место. Правда, заслуга в том не его, командира группы, а Луки и никого больше.

Маленькому греку с невеселыми глазами он обязан многим.

Именно Лука посоветовал подниматься вверх по долине, с тем чтобы Андреа успел забрать взрывчатку из хижины старого Лари, а также убедиться, что немцы не успели поднять тревогу и начать погоню.

Таким образом, их группа смогла бы с боем отступать, прорываясь через оливковые рощи, чтобы затем укрыться у подножия горы Костос. Именно Лука провел группу еще раз мимо селения, когда диверсанты петляли, заметая следы, и, велев остальным задержаться напротив деревни, вместе с Панаисом точно призрак исчез в предрассветной мгле, чтобы раздобыть себе одежду; а на обратном пути они проникли в немецкий гараж, оборвали провода зажигания на моторах штабной машины и грузовика — единственное, чем располагал гарнизон Маргариты, — на всякий случай разбив вдребезги и трамблеры. Именно Лука канавой привел их к дорожно-контрольному пункту в устье долины.

Разоружить наряд — не спал один лишь дежурный — оказалось проще простого. Наконец, не кто иной, как Лука, настоял на том, чтобы двигаться прямо посередине размокшей грунтовой дороги до самой «щебенки», от которой до города было меньше двух миль.

Пройдя по ней метров сто, группа свернула влево и начала спускаться по плато из застывшей лавы, чтобы не оставить следов и с восходом солнца добраться до рожковой рощи.

Уловка сработала. Их старания пустить преследователей по ложному следу увенчались успехом. Миллер и Андреа, дежурившие поочередно до полудня, наблюдали, как немецкие солдаты из гарнизона крепости несколько часов рыскали по городу, переходя от одного дома к другому. Тем проще будет проникнуть в город на следующий день. Вряд ли немцы повторят облаву, а если и повторят, то уж не будут настолько дотошными. Лука свое дело знает.

Мэллори повернул голову, чтоб взглянуть на проводника.

Маленький грек спал беспробудным сном вот уже пять часов, пристроившись к стволам двух деревьев. Хотя у капитана у самого болели натруженные ноги, а глаза слипались от усталости, не хотелось нарушать сон проводника. Лука его заслужил, да и накануне ночь не спал. Как и Панаис. Правда, мрачный грек уже проснулся. Откинув со лба прядь длинных крашеных волос, Кейт смотрел, как тот просыпается. В сущности, переход от сна к бодрствованию произошел мгновенно. Опасный, отчаянный, беспощадный к врагам человек. Но Мэллори Панаиса совсем не знал. Да и вряд ли когда-либо узнает, подумал капитан.

Чуть повыше, почти в центре рощи, из веток и прутьев, положенных на два дерева, находящихся метрах в полутора друг от друга, Андреа соорудил площадку шириной фута в четыре, заполнив валежником пространство между склоном и помостом, и постарался сделать его поровнее. Не снимая раненого с носилок, он положил на нее Стивенса. Юноша был все еще в сознании. С того самого момента, как отряд Турцига захватил их группу в пещере, Энди не сомкнул глаз. Ему, видно, было не до сна. От раны исходил тошнотворный запах гниющей плоти, от которой было нечем дышать.

После того как отряд прибыл в рощу, Мэллори и Дасти сняли с ноги бинты, осмотрели рану и снова наложили повязку, с улыбкой заверив Стивенса, что рана заживает. Почти вся нога ниже колена почернела.

Вскинув бинокль, Мэллори хотел было еще раз взглянуть на город, но тут, съехав со склона, кто-то коснулся его рукава.

Это был Панаис. Расстроенный, сердитый. Указав на перевалившее через точку зенита солнце, тот произнес по-гречески:

— Который час, капитан Мэллори? — Голос был низкий и хриплый, какой и следовало ожидать у поджарого, вечно хмурого островитянина. — Который час? — требовательно повторил тот.

— Половина третьего или около того, — удивленно поднял бровь новозеландец. — Вы чем-то встревожены, Пацане?

— Почему меня не разбудили? Надо было давно разбудить меня! — рассердился Панаис. — Мой черед дежурить.

— Но вы же не спали всю ночь, — рассудительно заметил Мэллори. — Я решил, будет несправедливо…

— Говорят вам: мой черед дежурить, — упрямо повторил грек.

— Хорошо, раз настаиваете. — Зная, как вспыльчивы и обидчивы островитяне, когда речь идет о чести, капитан спорить не стал. — Не знаю, что бы мы стали делать без Луки и вас… Я посижу тут еще, составлю вам компанию.

— Так вот почему вы меня не разбудили! — с обидой в голосе произнес грек. — Не доверяете Панаису…

— О Господи!.. — раздраженно воскликнул Мэллори, но потом улыбнулся. — Ну, конечно же, доверяю. Пойду-ка я, пожалуй, вздремну, раз вы так любезны. Часика через два растолкайте меня, хорошо?

— Конечно, конечно, — обрадовался Панаис. — Как же иначе?

Забравшись в глубь рощи, Мэллори выровнял небольшой участок и лениво растянулся на нем. Понаблюдал, как Панаис нервно ходит взад и вперед вдоль опушки рощи. Заметив, как Панаис взбирается на дерево, чтобы иметь лучший обзор, потерял к нему всякий интерес и решил соснуть, пока есть такая возможность.

— Капитан Мэллори! Капитан Мэллори! — звучало настойчиво. Сильная рука трясла его за плечо. — Вставайте! Да вставайте же!

Перевернувшись на спину, Мэллори открыл глаза и сел. К нему склонилось угрюмое встревоженное лицо Панаиса. Мэллори встряхнул головой, прогоняя сон, и тотчас вскочил на ноги.

— В чем дело, Панаис?

— Самолеты! — торопливо проговорил тот. — Сюда летит целая эскадрилья.

— Самолеты? Какие еще самолеты? Чьи?

— Не знаю, капитан. Они еще далеко. Только…

— Откуда летят? — оборвал его Мэллори.

— С севера.

Оба побежали к опушке. Панаис показал на север, и Мэллори увидел, как полуденное солнце отражается от плоскостей, похожих на крылья чайки. Пикировщики, определил он, помрачнев. Семь, нет, восемь. Не больше трех миль отсюда. Самолеты летели на высоте шестьсот-семьсот метров двумя волнами — по четыре в каждой… Лишь сейчас капитан заметил, что Панаис дергает его за рукав.

— Скорей, капитан Мэллори! — взволнованно повторял грек.

— Нельзя терять времени. — Повернув новозеландца, он вытянул руку в сторону угрюмых, поднимающихся в небо утесов. Скалы представляли собой нагромождение каменных глыб и были изрезаны лощинами и балками, которые тут и там кончались так же неожиданно, как и начинались. — Чертов пятачок! Нам надо туда! Скорей, капитан Мэллори!

— На кой черт? — удивленно посмотрел на него новозеландец. — Нет причин полагать, что они ищут нас. Откуда им знать, что мы здесь? Этого не знает никто.

— Что из того? — упрямо стоял на своем Панаис. — Я знаю. Не спрашивайте, откуда я знаю. Я и сам этого не понимаю.

Лука подтвердит, что Панаис знает в этом толк! Это правда, капитан Мэллори, правда!

Мэллори растерянно посмотрел на грека, пораженный тревогой, звучавшей в его словах. Напор слов перевесил в нем здравый смысл. Не отдавая себе отчета, что он делает, Мэллори уже взбирался по склону, спотыкаясь и. скользя по осыпи.

Остальные тоже были на ногах. Схватив автоматы, они в тревожном ожидании торопливо надевали рюкзаки.

— Бегите к опушке, вон туда! — крикнул Мэллори. — Живо!

Останьтесь там и спрячьтесь. Попробуем пробиться к проходу в камнях. — Он показал рукой на неправильной формы расщелину в скале, в каких-то сорока метрах от места, где он стоял, мысленно благословляя Луку за то, что тот нашел убежище, откуда можно незаметно уйти. — Ждите, пока не позову Андреа!.. Оглянувшись, он не стал продолжать, схватив юношу вместе с носилками и одеялами, тот взбегал по склону, лавируя между деревьями.

— Что стряслось, шеф? — спросил Миллер, догнав капитана.

— Я ни черта не вижу!

— Если заткнешься на минуту, то кое-что услышишь, мрачно ответил Мэллори. — Посмотри вон туда.

Упав на живот, американец повернул голову в направлении вытянутой руки Мэллори. И тотчас обнаружил самолеты.

— Пикировщики?! — недоверчиво вымолвил он. — Целая эскадрилья, будь они неладны! Не может быть, шеф!

— Как видишь, — угрюмо отозвался капитан. — По словам Дженсена, фрицы сняли их с итальянского фронта. За последние недели перегнали больше двухсот машин. — Прищурив глаза, новозеландец взглянул на эскадрилью, которая была уже меньше чем в полумиле. — И направили этих гнусных птеродактилей в район Эгейского моря.

— Но не нас же они ищут, — возразил Миллер.

— Боюсь, что нас, — невесело ответил капитан. — Оба эшелона бомбардировщиков перестроились в одну линию. Пожалуй, Панаис был прав.

— Но… но… Но ведь они летят мимо…

— Нет, не мимо, — бесстрастно сказал Мэллори. — И улетят не скоро. Посмотри на головную машину.

В этот момент первый в эскадрилье Ю-87 упал на левое крыло и, сделав полуразворот, с воем устремился с небес прямо на рощу.

— Не трогать его! — закричал Мэллори. — Не стрелять!

Опустив закрылки, «юнкере» нацелился в середину рощи.

Никакая сила не может его остановить, а попади в него случайно, рухнет им на голову. И так плохо, и этак нехорошо. — Закройте руками головы, головы к земле!

Сам он своему совету не последовал, следя как завороженный за падением бомбардировщика. Пятьсот… Четыреста… Триста футов… Крещендо могучего двигателя больно давило на барабанные перепонки. «Юнкерс» круто взмыл, выходя из пике.

Бомбы под фюзеляжем не было.

Бомба! Мэллори сел, щурясь на голубизну неба. И не одна, а целая дюжина! Бомбы летели кучно, чуть ли не касаясь друг друга. Вонзились они в самую середину рощи, разнося в щепы узловатые приземистые деревца, ломая ветки и закапываясь по самые стабилизаторы в щебенистую почву… Зажигалки! Мэллори подумал, что немцы пожалели своих врагов, не став швырять полутонные фугаски, но тут ожили, забулькали, зашипели, разбрызгивая вокруг сверкающую массу горящего магния, зажигательные бомбы, осветившие полумрак рощи. Через несколько секунд ослепительное пламя сменилось облаками зловонного черного дыма, сквозь который прорывались дрожащие красные языки пламени. Сначала небольшие, они мигом побежали вверх по смолистым стволам. И вот уже целые деревья охватило огнем.

Машина все еще набирала высоту, а вся середина старой и сухой рощи яростно пылала.

Миллер толкал капитана локтем, стараясь привлечь к себе внимание.

— Зажигалки, шеф! — объявил он сквозь рев и треск.

— А ты думал спички? — парировал Мэллори. — Хотят выкурить нас из рощи. Фугаски в лесу не годятся. В девяноста девяти случаях из ста они были бы эффективны. — Закашлявшись, он посмотрел сквозь едкую пелену наверх. — Но не на этот раз. Если нам повезет и фрицы дадут хоть полминуты передышки. Смотри, какой дымище!

Миллер поднял глаза. Густые спирали дыма, пронизанные раскаленными искрами, уже покрыли треть расстояния от рощи до скалы, подгоняемые легким бризом, дующим с моря. Настоящая дымовая завеса. Миллер кивнул:

— Хочешь прорваться туда, шеф?

— У нас нет выбора. Или будем прорываться, или останемся. В последнем случае нас изжарят или разнесут в клочья. А скорее всего и то, и другое. — Повысив голос, он спросил:

— Кто видит, что там фрицы поделывают?

— Выстраиваются в очередь, чтобы влупить нам еще разок, — мрачно ответил Браун. — Первый придурок все еще кружится.

— Ждет, когда мы выбежим из укрытия. Ждать долго они не станут. Тут-то мы и снимемся. — Он посмотрел на верхнюю часть склона, но едкий дым резал глаза. Определить, высоко ли поднялось облако дыма, невозможно, но оставаться дольше нельзя.

Пилоты «юнкерсов» никогда не отличались выдержанным характером.

— Эй, ребята! — крикнул Мэллори. — Бежим ярдов пятнадцать до той осыпи, потом вверх по ущелью. Пока не углубитесь хотя бы на сотню ярдов, не останавливаться. Ну, тронулись! — Вглядываясь в плотную стену дыма, капитан спросил:

— А где Панаис?

Ответа не было.

— Панаис! — крикнул Мэллори. — Панаис!

— Может, он что-то забыл и вернулся? — Миллер остановился и, повернувшись вполоборота, прибавил:

— А что, если я…

— Живо в путь! — зло сказал Мэллори. — И если что-нибудь случится со Стивенсом, я тебе задам перцу… — Но Миллер уже исчез вместе с Андреа, который спотыкался и кашлял.

Мэллори постоял в нерешительности. Затем бросился назад по склону, в самую середину рощи. Может, Панаис за чем-то пошел? А английского он не знает… Едва пройдя ярдов пять, он остановился: пришлось закрыть голову и лицо руками — жар был как в аду. Панаиса там быть не могло, он и несколько секунд там бы не пробыл. Судорожно хватая ртом воздух — волосы трещат, одежда тлеет, — Мэллори с трудом полз по склону, натыкаясь на деревья, скользя, падая, вновь поднимаясь.

Мэллори бросился к восточной опушке рощи. Там тоже никого.

Кинулся обратно в лощину. Он почти ослеп — раскаленный воздух кипятком обжигал глотку и легкие. Мэллори начал задыхаться.

Ничего не поделаешь, продолжать поиски нет смысла. Впору самому спасаться. В ушах шумит от рева пламени. Бьется толчками сердце. Послышался душераздирающий вой «юнкерса», входящего в пике. Новозеландец упал на осыпающийся под ногами гравий, хватая ртом воздух, вскочил и, несмотря на боль в ногах, стал карабкаться вверх. Воздух наполнился грохотом моторов: в атаку ринулась вся эскадрилья. Когда первые фугаски, подняв столб огня и дыма, ударили слева и чуть впереди, меньше чем в сорока метрах от Мэллори, он кинулся навзничь. Бомбы упали впереди! С трудом поднявшись на ноги, капитан вновь устремился вверх, проклиная себя. Дурак безмозглый! Болван! Послал людей на погибель! Котелком надо было варить! Мозгами пораскинуть.

Пятилетний ребенок, и тот мог бы сообразить! Фрицы и не собираются бомбить всю рощу. Они давно смекнули, что к чему, и утюжат полосу дыма между рощей и склоном горы. Пятилетний ребенок… В этот миг под ногами у Мэллори разверзлась бездна.

Чья-то огромная рука подняла его и швырнула оземь. Наступила темнота…

Глава 12

Среда. 16:00-18:00

И не раз, и не два, с полдюжины раз пытался выбраться Мэллори из глубин бездонного, точно транс, оцепенения и, едва коснувшись поверхности сознания, снова проваливался в черную пучину. Вновь и вновь пытался он ухватиться за спасительную соломинку, но в голове было пусто и беспросветно. Понимая, что сознание соскальзывает за грань безумия, Мэллори терял связь с действительностью, и тогда снова возвращалась пустота. Кошмары, меня мучат кошмары, думал он в секунды просветления. Так бывает, когда понимаешь, что тебе снится страшный сон, и знаешь: если откроешь глаза, он исчезнет. Но глаз никак не открыть. Мэллори попытался сделать это и сейчас, но ничего не получалось; было все так же темно, его все еще терзал этот кошмар, хотя ярко светило солнце. Отчаявшись, он замотал головой.

— То-то же! Наконец-то очухался! — послышался тягучий, несколько гнусавый голос янки. — Старый знахарь Миллер знает свое дело туго! — На мгновение все стихло, Мэллори прислушался к удаляющемуся реву моторов. Едкий смолистый дым стал щипать ему ноздри и глаза. Но янки, приподняв его под мышки, настойчивым голосом проговорил:

— Хлебни-ка, шеф. Выдержанное бренди. Лучшее лекарство.

Ощутив на губах холодное горлышко бутылки, Мэллори запрокинул голову и сделал глоток. И тотчас сел, давясь, захлебываясь, ловя ртом воздух. Неразбавленное огненное «узо» обожгло небо и глотку. Не в силах вымолвить и слова, капитан только квакал, открывая рот, да возмущенно таращил глаза на Миллера, присевшего рядом на корточки. Янки смотрел на Мэллори с нескрываемым удовольствием.

— Что я говорил, шеф? Лучше зелья не бывает! удовлетворенно воскликнул американец. — Тотчас пришел в себя, как пишут в книжках. Первый раз вижу, чтобы контуженный оклемался так быстро.

— Ты что это делаешь? — взревел Мэллори. В глотке не так жгло, и можно было вздохнуть. — Отравить меня вздумал? Мэллори сердито затряс головой, пытаясь избавиться от пульсирующей боли, стряхнуть паутину, все еще цеплявшуюся за мозг. — Ни хрена себе лекарь! Говоришь, контуженный, а сам первым делом вливаешь дозу спиртного…

— Пей, что дают, — обиделся капрал Миллер, — иначе контузию получишь похлеще. Через четверть часа фрицы заявятся.

— Они же улетели. Пикировщиков больше не слышно.

— На этот раз немцы не летят, а едут, — с озабоченным видом сказал янки. — Лука только что доложил. Полдюжины бронетранспортеров и два полевых орудия со стволами что твой телеграфный столб.

— Понятно, — изогнувшись назад, Мэллори увидел на повороте лощины проблеск света. Пещера смахивает на туннель. По словам Луки, старики называют свой остров «маленьким Кипром». И действительно, Чертов пятачок точно сотами изрыт. С усмешкой он вспомнил, как перепугался, решив, будто ослеп. Новозеландец опять повернулся к Миллеру. — Опять неприятности, Дасти.

Кругом одни неприятности. Спасибо, что привел меня в чувство.

— Пришлось, — лаконично ответил Миллер. — Нам бы тебя далеко не утащить, шеф.

— Да, местность не равнинная, — кивнул Мэллори.

— Тоже верно, — согласился Миллер, — но я о другом. Не знаю, кто бы тебя и нес-то. Ранены и Кейси Браун, и Панаис.

— Как? Оба? — Зажмурив глаза, Мэллори сердито выругался.

— Черт подери, Дасти, я совсем забыл о бомбах. — Он схватил Миллера за руку. — Что за ранения? Времени так мало, а дел так много.

— Что за ранения? — Достав сигареты, Миллер протянул их Мэллори. — Ничего страшного, будь рядом госпиталь. Но я им не завидую, если они станут лазать по этим проклятым ложбинам и оврагам вверх и вниз. В первый раз вижу каньоны, которые возле дна более отвесные, чем наверху.

— Ты мне еще не ответил…

— Виноват, шеф, виноват. У обоих осколочные ранения.

Причем почти одинаковые; в левое бедро, чуть выше колена. В одном и том же месте. Кости не повреждены, сухожилия тоже. Я только что перевязал ногу Кейси. Рана рваная. Достанется ему на орехи, когда на своих двоих потопает.

— А с Панаисом как дела?

— Сам перевязался, — обронил янки. — Странный тип. На рану и взглянуть не дал. Не то что перевязать. Этот и нож в бок пырнет, если сунешься к нему.

— Ну так и не лезь, — посоветовал Мэллори. — У этих островитян существуют всякие запреты и суеверия. Хорошо, хоть жив. Но непонятно, как он здесь очутился, черт бы его набрал.

— Он побежал первым, — объяснял Миллер. — Вместе с Кейси. Ты его, верно, в дыму проглядел. Когда их ранило, они карабкались по склону.

— А как я сюда попал?

— За первый правильный ответ приза не положено, — Миллер ткнул пальцем через плечо в сторону огромной фигуры, загородившей половину входа в пещеру. — Опять этот малыш отличился, точно монах на перевале Сен-Бернар. Я хотел было пойти с ним. Но он не очень-то обрадовался. Заявил, что переть на себе в гору сразу двоих ему не хочется. Я оскорблен в своих лучших чувствах, — вздохнул Миллер. — Видать, мне не суждено прославиться героическими подвигами. Вот и все.

— Еще раз спасибо Андреа, — улыбнулся Мэллори.

— Спасибо! — возмутился Миллер. — Парень спас тебе жизнь, а ты ему «спасибо»!

— После первых десяти таких случаев подходящих слов не находишь, — сухо ответил капитан. — Как Стивенс?

— Пока дышит.

— Небось, безносая стоит за углом? — кивнул Мэллори в сторону пятна света и сморщил нос.

— Да, дело худо, — согласился Миллер. — Гангрена выше колена пошла.

Пошатываясь, словно с похмелья, капитан встал на ноги и поднял автомат.

— Нет, правда, как он там, Дасти?

— Он уже мертв, но умирать не хочет. И все же до захода солнца умрет. Одному Богу известно, как он протянул до сих пор.

— Это может звучать самоуверенно, но мне тоже известно, — проронил Мэллори.

— Благодаря первоклассной медицинской помощи? — с надеждой подсказал Миллер.

— А разве не похоже? — усмехнулся капитан, глядя на присевшего на корточки янки. — Но я совсем не об этом.

Джентльмены, займемся делом.

— Я гожусь только на одно: рвать мосты да подсыпать песок в подшипники, — заявил Миллер. — Стратегия и тактика мне не по зубам. Но, по-моему, типы, которые копошатся там внизу, выбрали довольно нелепый способ самоубийства. — Лучший выход для всех — застрелиться.

— Склонен согласиться с тобой, — Мэллори поудобнее устроился за кучей камней в устье лощины, откуда открывался вид на обугленные, дымящиеся останки рощи, и посмотрел вниз на солдат из Альпийского корпуса. Немцы поднимались цепью по крутому, без единого укрытия, склону. — Они не новички в таких делах. Бьюсь об заклад, им и самим затея не по душе.

— Тогда какого же черта они идут на верную гибель, шеф?

— У них нет другого выбора. Нашу позицию можно взять только в лоб, — Мэллори улыбнулся Луке, лежащему между ним и Андреа. — Лука выбрал отличное местечко. Чтобы зайти с тыла, им пришлось бы сделать большой крюк, а этот чертов каменный лабиринт задержал бы их на целую неделю. Во-вторых, часа через два зайдет солнце. Немцы понимают, схватить нас с наступлением темноты им уже не удастся. И, наконец, есть еще одна причина она важнее двух первых, взятых вместе. Коменданта крепости подгоняет высшее начальство. Оно не может рисковать, слишком много поставлено на карту. Даже если у нас только один шанс из тысячи. Немцы не могут допустить, чтобы гарнизон Кероса эвакуировали у них из-под носа. Не могут потерять его…

— А что от него проку? — прервал его Миллер, махнув рукой. — Груда камней, только и всего…

— Не хотят ударить в грязь лицом перед турками, терпеливо объяснил Мэллори. — В стратегическом отношении значение этих островов Спорадского архипелага ничтожно. Зато с политической точки зрения значение их огромно. Адольфу позарез нужен еще один союзник в этом регионе. Поэтому он и перебрасывает сюда тысячи егерей и сотни «юнкерсов». Все резервы, которыми он располагает, он бросил сюда, хотя они гораздо нужнее на итальянском фронте. Но сначала нужно убедить своего потенциального союзника, что на тебя можно ставить без опаски. А потом уже взяться за уговоры. Дескать, оставь свое насиженное местечко на заборе и прыгай на мою сторону.

— Ах, вот оно что, — заметил Миллер. — И поэтому…

— И поэтому фрицы с легкой душой бросят в мясорубку три или четыре десятка отборных бойцов. Принять такое решение ничего не стоит, если находишься за тысячу миль и протираешь себе штаны в штабном кабинете… Пусть подойдут ярдов на сто поближе. Мы с Лукой начнем с центра и пойдем к флангам, а ты с Андреа — бей с флангов к центру.

— Не по душе мне такое занятие, шеф, — пожаловался Миллер.

— Думаешь, я в восторге? — спокойно ответил новозеландец. — Убивать людей, которых послали на верную гибель, не доставляет мне никакого удовольствия. Даже на войне.

Но если не мы их, то они нас. — Мэллори смолк, показав на сверкающее море. В розовой дымке парил остров Керос, освещенный золотыми лучами предзакатного солнца. — По-твоему, они думают иначе, Дасти?

— Да знаю я, шеф, — замялся янки. — Не трави душу. Надвинув на брови шерстяную шапку, янки посмотрел вниз. — Так когда начнется массовая казнь?

— Еще сто ярдов до них, сказано тебе. — Снова взглянув на идущую вдоль берега дорогу, капитан усмехнулся, радуясь возможности сменить тему разговора. — Никогда прежде не видел, чтобы телеграфные столбы укорачивались на глазах.

Посмотрев на орудия, прицепленные к грузовикам, появившимся на дороге, Миллер прокашлялся.

— Я ведь только повторил то, что сказал Лука, — смутился Миллер.

— Что такого тебе сказал Лука?! — возмутился маленький грек. — Ей-богу, майор. Этот янки врет, как сивый мерин!

— Может, и я что-то напутал, — ответил великодушный Миллер. Сморщив лоб, он уставился на пушки. — Первая, похоже, не пушка, а миномет. А вон там что за хреновина?

— Тоже миномет, — пояснил Мэллори. — Пятиствольный.

Такой наделает делав. Это Nebelwerfer, или «зануда Минни».

Воет, как души грешников в аду. Услышишь — душа в пятки уйдет, особенно ночью. Но больше всего надо опасаться вон того…

Шестидюймовый миномет. Почти наверняка будет швырять осколочные мины. После его работы в пору шваброй и лопатой убирать.

— Молодец, — буркнул Миллер. — Скажи еще что-нибудь веселенькое. Но в душе он был признателен новозеландцу за то, что тот отвлек от терзавших его угрызений совести. — А чего они нас не обстреливают?

— Не переживай, — заверил его капитан. — Как только мы откроем огонь и немцы нас засекут, тотчас обстреливать начнут.

— Упаси Господи, — пробормотал Миллер. — Так ты сказал, осколочные мины?.. — Янки замолчал.

— Сейчас откроем огонь, — тихо сказал Мэллори. — Только бы среди наступающих не было нашего знакомца обер-лейтенанта Турцига. — Потянувшись за биноклем, капитан изумленно поднял глаза. Андреа схватил его за кисть, не дав поднести бинокль к глазам. — В чем дело, Андреа?

— Не стоит пользоваться биноклем, капитан. Я долго думал и понял, что именно так мы себя и выдали. Солнечные лучи попали на стекла…

Уставясь на друга, Мэллори медленно закивал головой и разжал пальцы.

— Ну, конечно! А я-то ломал голову. Кто-то из нас опростоволосился, не иначе. Другого объяснения не нахожу. Достаточно было и одного отблеска. — Капитан смолк и, что-то припоминая, криво усмехнулся. — Возможно, даже я сам и виноват… Ведь все началось после моего дежурства. У Панаиса бинокля нет… — Новозеландец сокрушенно покачал головой. Наверняка это у меня случился прокол.

— Не может этого быть, — решительно произнес Андреа. Такой промашки ты не мог допустить, капитан.

— Боюсь, не только смог, но и допустил. Потом разберемся.

Солдаты, находившиеся в центре неровной цепи, скользя и падая на уходящую из-под ног осыпь, добрались почти до опушки обугленной, изувеченной рощи. Немцы подошли достаточно близко.

— Белый шлем в центре беру на себя, Лука. — В этот момент послышался шорох: по камням, среди которых укрылась группа, царапнули стволы автоматов. Мэллори охватило чувство отвращения к самому себе. Но голос его прозвучал уверенно и небрежно-деловито:

— Поехали! Дадим им прикурить!

Последние слова капитана заглушил торопливый стук четырех автоматов — двух «бренов» и двух «шмайсеров» калибром в девять миллиметров. Это был не бой, а подлое убийство.

Опешившие, не успев ничего сообразить, солдаты падали, дергаясь, словно марионетки, управляемые сумасшедшим кукловодом. Одни там и лежали, где настигла их пуля, другие, нелепо размахивая руками и ногами, будто у них нет суставов, скатывались по крутому склону. Лишь двое остались стоять, изрешеченные пулями. На безжизненных лицах застыло изумление. В следующее мгновение, словно нехотя, оба рухнули на каменистую почву. Прошло целых три секунды, прежде чем горстка уцелевших — те, кто оказался недалеко от обоих флангов, где не успели сомкнуться огненные шквалы, — поняла, что происходит, и упала навзничь, ища укрытия и не находя его.

Неожиданно, словно отсеченный ножом гильотины, бешеный стук автоматов смолк. Странное дело, но внезапно наступившая тишина угнетала и оглушала пуще недавнего грохота. Мэллори переменил положение, под локтями скрипнул гравий. Посмотрев на двух своих товарищей, лежавших справа от него, капитан увидел бесстрастное лицо Андреа, влажный блеск в глазах Луки. Услышал слева ропот: горько опустив уголки рта, американец, не переставая, бранился. Время от времени он с силой опускал кулак на острые камни, не чувствуя при этом боли.

— Еще одного, Господи, — твердил янки словно молитву. Все, что я прошу у тебя. Еще одного…

— Что с тобой, Дасти? — потрогал его за рукав Мэллори.

Миллер оглянулся, посмотрел отсутствующим взглядом. Моргая глазами, усмехнулся. Израненная рука полезла за сигаретами.

— Есть у меня одна мечта, шеф, — с улыбкой отозвался янки. — Заветная мечта. — Щелкнув по пачке, протянул капитану:

— Кури.

— Встретить подлеца, пославшего на погибель этих бедных ребят? — спокойно произнес Мэллори. — И поймать его на мушку автомата?

Миллер кивнул, и с лица его исчезла улыбка.

— Только так, — отозвался он и, выглянув. из-за валуна, снова лег. — Там человек восемь или десять, шеф. Чем не страусы, хотят укрыться за камушками размером с апельсин…

Может, отпустим их с миром?

— Отпустим с миром, — охотно отозвался капитан. Мысль об убийстве беззащитных солдат теперь вызывала у него почти физическое отвращение. — Они больше не сунутся. Новозеландец умолк на полуслове, инстинктивно припав к земле.

Над головами по скале хлестнула пулеметная очередь. Отрикошетив, пули с воем улетели вверх по ущелью.

— Вот тебе и не сунутся! — произнес янки, высовывая из-за камня автомат, но, схватив американца за руку, Мэллори потянул его назад.

— Это не они. Ты послушай! Прозвучала еще одна очередь, потом еще, и вот уже пулемет бил взахлеб. Время от времени треск его прерывали жуткие, точно у раненого, вздохи: эти звуки издавала патронная лента, пропускаемая в приемник. У Мэллори аж волосы на голове зашевелились.

— «Шпандау». Тяжелый пулемет. Если хоть раз в жизни услышишь его, то до конца дней не забудешь. Оставь его в покое.

Наверняка «шпандау» установлен в кузове грузовика. Он нам не опасен… Гораздо больше меня тревожат вон те минометы, будь они неладны.

— А меня нет, — мигом ответил Миллер. — Они же нас не трогают.

— Это-то меня и тревожит… А ты что думаешь, Андреа?

— То же, что и ты, капитан. Они выжидают. Тут же Чертов пятачок, по словам Луки, лабиринт, который мог придумать лишь сумасшедший архитектор. Зачем немцам расходовать мины вслепую?

— Ждать им осталось недолго, — хмуро прервал грека Мэллори, показывая на север. — Вон их глаза.

Над мысом Демирджи появились крохотные пятнышки, вскоре превратившиеся в самолеты. Гудя моторами, они летели над Эгейским морем на высоте около пятисот метров. Мэллори смотрел на них с изумлением, затем повернулся к Андреа.

— Мерещится мне, что ли, Андреа? — он протянул руку в сторонупервогоиздвух самолетов, маленького моноплана-истребителя с высоко расположенными крыльями. — Не может быть, что это PZL!

— Как не может быть, это он и есть, — возразил грек. Старый польский истребитель. Был у нас на вооружении до войны, — пояснил он, обращаясь к Миллеру. — А другой — допотопный бельгийский самолет. Мы их «брегетами» прозвали. — Андреа прикрыл глаза ладонью, как козырьком, чтобы как следует разглядеть самолеты, летевшие почти у них над головой. — А я-то думал, они все уничтожены во время вторжения немецких войск.

— И я тоже, — отозвался Мэллори. — Видать, собрали с бору по сосенке… Вот оно что! Засекли нас. Кружить начали. Но на кой бес понадобились немцам эти летающие гробы?!

— Не знаю и знать не хочу, — живо отозвался Миллер, успевший выглянуть из-за валуна. — Знаю одно: немцы уже наводят на нас эти чертовы пушки. А когда смотришь прямо им в дуло, они выглядят гораздо внушительнее телеграфных столбов.

Так, говоришь, швыряют осколочные мины?.. Тогда надо убираться к чертовой матери, шеф.

План действий немцев на остаток этого ноябрьского дня был понятен. Они затеяли игру в казаки-разбойники, в прятки со смертью. Игра будет происходить среди лощин и иссеченных расселинами камней Чертового пятачка. А нити игры в руках пилотов этих машин, которые кружат над головами тех, за кем охотятся немцы, наблюдая за каждым движением группы и сообщая разведданные расчетам минометов, установленных на дороге, идущей вдоль побережья, и роте Альпийского корпуса. Солдаты поднялись вверх по лощине над рожковой рощей, как только летчики доложили, что группа оставила позицию. На смену летающим этажеркам прилетели два современных «хеншеля». Андреа объяснил, что больше часа PZL продержаться в воздухе не может.

Мэллори и его товарищи оказались между Сциллой и Харибдой.

Хотя огонь минометов и не отличается большой точностью, несколько осколочных мин все-таки залетело в глубокое ущелье, осыпая смертоносным градом осколков тесное пространство, где скрывалась группа. Подчас мины падали так близко, что приходилось прятаться в пещерах, которыми были изрыты склоны ущелья. Там они чувствовали себя в сравнительной безопасности, правда, весьма иллюзорной. Ведь дело могло кончиться разгромом группы и пленом. Егеря, от которых диверсанты отбивались, ведя арьергардные бои весь вечер, воспользовавшись затишьем, могли приблизиться вплотную и поймать их в пещере в ловушку. Снова и снова Мэллори и его люди, видя, что расстояние между ними и их преследователями сокращается, вынуждены были отходить. Они шли за неутомимым Лукой повсюду, куда бы он их ни вел, постоянно рискуя погибнуть от осколков. Одна мина, описав дугу, упала в лощину, уходившую в пещеру, и зарылась в гравий метрах в двадцати впереди них. То было самое близкое попадание.

Благодаря случайности — один шанс из тысячи — мина не взорвалась. То был подарок судьбы, но люди прошли, держась как можно дальше от такого подарка, боясь даже дохнуть на него.

За полчаса до захода солнца группа преодолела последние метры усеянного валунами дна лощины с отвесными стенами и, выйдя из-под прикрытия скалы, остановилась. Лощина превратилась в сброс, круто поворачивавший направо и к северу. После того как одна мина не взорвалась, минометный обстрел прекратился: у «зануды Минни» дальность стрельбы невелика, и, хотя над головами участников группы все еще кружили самолеты, бояться их было нечего. Солнце склонилось к горизонту — дно оврагов и ложбин потонуло в тени сумерек. Сверху группу теперь было не видно. Но по пятам ее шли егеря — выносливые, упорные, хорошо обученные бойцы, снедаемые одним желанием — отомстить за убитых товарищей. Солдаты были свежие, сильные, с еще не растраченным запасом энергии. А крошечный отряд Мэллори, измотанный долгими днями и бессонными ночами, исполненными тяжкого труда и стычек с противником, выбился из сил…

Сразу за поворотом ущелья, откуда можно наблюдать за появлением егерей, Мэллори опустился на почву и с деланной небрежностью оглядел товарищей, стараясь не выдать своего огорчения. Как боевая группа они ни и черту непригодны. Панаис и Браун ранены, посеревшее лицо Брауна искажено страданием.

Впервые со времени отбытия группы из Александрии Кейси Браун уныл и равнодушен. Дурной признак. Тяжелая рация за плечами радиста лишь усугубляла его мучения, однако Кейси наотрез отказался выполнить категорический приказ Мэллори бросить приемопередатчик. Лука вконец измотан, по нему видно. Маленький грек больше крепок духом, чем телом: заразительная улыбка, никогда не исчезающая с лица, похожие на плюмаж лихо вздернутые усы — все это никак не вязалось с печальными, усталыми глазами. Миллер, как и сам капитан, тоже падал с ног от изнеможения. Однако, несмотря на усталость, янки, подобно Мэллори, мог продержаться долго. Стивенс был все еще в сознании. В предвечерних сумерках, вползших на дно каньона, лицо юноши казалось странно прозрачным, ногти, губы и веки бескровны. Один лишь Андреа, вот уже два бесконечных часа носивший на себе раненого по опасным горным склонам — там, где были тропы, — выглядел все таким же неутомимым и несгибаемым.

Покачав головой, Мэллори достал сигарету, но, вспомнив о самолетах, все еще кружащих у них над головой, скомкал ее.

Взгляд капитана скользнул вдоль каньона, уходящего на север.

Мэллори замер. Сигарета превратилась в его пальцах в труху.

Ущелье было не похоже ни на одно из тех, что они сегодня прошли. Широкое, совершенно прямое, самое малое раза в три длиннее остальных, насколько он мог разглядеть в сумерках, оно упиралось в отвесную скалу.

— Лука! — Мэллори вскочил на ноги, забыв об усталости.

— Ты знаешь, где находишься? Узнаешь это место?

— Как же иначе, майор, — обиделся Лука. — Разве я не говорил вам, что мы с Панаисом в дни нашей молодости…

— Но ведь это же тупик! — возмутился Мэллори. — Мы как крысы попали в мышеловку!

С озорной улыбкой Лука крутил кончик уса, наслаждаясь растерянностью капитана.

— Вот оно что! Выходит, майор не доверяет Луке? — он снова улыбнулся. Потом сжалился и, похлопав по каменной стене ладонью, пояснил:

— Мы с Панаисом изучали этот маршрут целый день. В этой скале уйма пещер. Одна из них ведет в другое ущелье, которое упирается в дорогу, идущую вдоль берега.

— Понятно, понятно, — облегченно вздохнув, Мэллори снова опустился на землю. — А куда выходит это ущелье?

— К проливу. Как раз напротив острова Майдос.

— Ущелье далеко от города?

— Милях в пяти, майор. Может, в шести, не больше.

— Вот и превосходно. А пещеру отыскать сумеешь?

— Хоть через сотню лет, с закрытыми глазами, похвалялся Лука.

— Как же иначе! — отозвался капитан. С этими словами он вдруг подскочил и, перевернувшись в воздухе, чтобы не упасть на Стивенса, рухнул, очутясь между Андреа и Миллером. Забывшись, Мэллори высунулся, и немцы, находившиеся в устье ущелья, по которому они поднимались, заметили его. С расстояния не больше полутораста метров ударил пулемет, едва не размозжив капитану голову. Пуля разорвала куртку на левом плече, царапнув по коже.

Миллер был тут как тут, ощупывая рану, и осторожно коснулся спины новозеландца.

— Какая неосмотрительность, черт побери, — произнес Мэллори. — Но я не думал, что они подошли так близко. Капитан не был настолько спокоен, как могло показаться по его голосу. Окажись дуло «шмайсера» на ничтожную долю дюйма правее, новозеландец остался бы без темени.

— Все в порядке, шеф? — недоуменно спросил янки. — Не попали?

— Стрелки никудышные, — с веселым видом отозвался Мэллори. — Палят в белый свет как в копеечку. — Повернув голову, стал разглядывать плечо. — Не хочу корчить из себя этакого героя, но у меня всего лишь царапина. — Легко вскочив на ноги, он поднял автомат. — Извините, джентльмены, и все такое, но нам пора идти дальше. Далеко до этой пещеры, Лука?

Грек потер щетинистый подбородок, улыбка его неожиданно погасла. Посмотрев на Мэллори, он отвел взгляд в сторону.

— Лука!

— Да, да, майор, пещера… — Лука снова поскреб подбородок. — Да, она довольно далеко. В самом конце каньона, — смутясь, закончил он.

— В самом конце?.. — спокойно переспросил капитан.

Лука кивнул с подавленным видом и уставился в землю. Даже кончики его усов поникли.

— Очень кстати, — угрюмо произнес Мэллори. — Только этого нам недоставало. — Он снова сел на землю. Понурив голову, он даже не взглянул на Андреа, который, просунув между камней автомат дал короткую очередь скорее с досады, чем с целью попасть в противника. Прошло секунд десять. Лука заговорил едва слышным голосом.

— Я очень, очень виноват. Как все ужасно вышло. Ей-богу, майор. Я ни за что бы не привел вас сюда. Я же не знал, что немцы подобрались к нам вплотную.

— Ты тут ни при чем, Лука, — проговорил Мэллори, видя отчаяние маленького грека. Он потрогал пальцем разодранный рукав. — Я тоже так думал.

— Скажите, сэр! — положил руку на плечо капитана Стивенс. — Что случилось? Я не понимаю.

— Зато остальные понимают, Энди. Да и понимать тут нечего. Придется с полмили топать, и нигде ни малейшего укрытия. Егерям осталось менее двухсот ярдов подниматься по ущелью, из которого мы ушли. — Подождав, пока Андреа выпустит со злости еще одну короткую очередь, продолжал:

— Немцы будут придерживаться прежней своей тактики, стараясь выяснить, здесь ли мы еще. Как только они решат, что мы ушли, то в мгновение ока будут здесь. Не успеем мы покрыть и половину, даже четверть пути до пещеры, как они нас накроют. Ты же знаешь, мы не можем быстро двигаться. А у немцев с собой парочка «шпандау». От нас одни ремешки останутся.

— Понимаю, сэр, — промолвил Стивенс. — Очень симпатичную картинку вы нарисовали.

— Прости, Энди, но мы вляпались.

— Может, оставить двоих в арьергарде, а остальным…

— А что будет с арьергардом? — оборвал его Мэллори.

— Понял, — негромко смазал Стивенс. — Об этом я не подумал.

— Зато арьергард подумал бы. Вот незадача-то, а?

— Какая незадача? — произнес Лука. — Майор человек добрый. Но произошло все по моей вине. Вот я и останусь.

— Черта с два ты останешься, — сердито проговорил Миллер. Вырвав из рук Луки «брен», он положил автомат на землю.

— Слышал, что сказал шеф? Никакой вины за тобой нет.

Лука вскинул на янки сердитый взгляд, потом отвел его, готовый вот-вот расплакаться. Изумленный этой вспышкой ярости, так не вяжущейся с характером американца, Мэллори удивленно уставился на него. Капитан вспомнил, что вот уже с час Дасти непонятно молчалив и задумчив и едва ли проронил хоть слово. Но выяснять, в чем дело, сейчас некогда.

Распрямив раненую ногу, Кейси с надеждой посмотрел на Мэллори.

— А если остаться здесь, пока не стемнеет по-настоящему, а потом идти дальше?

— Ничего не выйдет. Нынче полнолуние, небо ясное. Немцы расправятся с нами в два счета. Но, самое главное, нам надо попасть в город до комендантского часа. Это наш последний шанс. Извините, Кейси, но это не вариант.

В молчании прошло четверть минуты. Полминуты. Заговорил Энди Стивенс, и все вздрогнули.

— Знаете, а Лука был прав, — негромким, но исполненным какой-то убежденности голосом произнес раненый. Энди приподнялся, опершись о локоть. В руках — «брен» Луки. Все так увлеклись решением проблемы, что никто и не заметил, когда тот завладел автоматом. — Никакой проблемы нет, — спокойно продолжал Стивенс. — Раскинем мозгами, вот и все. Гангрена распространилась выше колена, так ведь?

Мэллори промолчал, не зная, что ответить. Заданный в лоб вопрос вывел его из равновесия. Он ощущал на себе взгляд Миллера. Тот словно умолял его сказать «нет».

— Так или нет? — терпеливо повторил Энди, сознавая, что творится в душе командира, и тут Мэллори понял, что нужно ответить.

— Так, — кивнул он. — Так… — Дасти глядел на него с отчаянием.

— Благодарю вас, сэр, — удовлетворенно улыбнулся Стивенс. — Премного вам благодарен. Излишне указывать на преимущества, которые вы получите, если здесь останусь я. — В голосе юноши прозвучала властность, которой никто раньше не замечал в нем. Так говорит человек, убежденный в правильности своих решений, хозяин положения. — Пора и мне что-то для вас сделать. Только никаких чувствительных прощании. Оставьте несколько коробок с патронами да две-три гранаты. И сматывайтесь поскорей.

— Черта с два ты нас уговоришь. — Миллер направился было к Энди, но застыл на месте, увидев направленный ему в грудь «брен».

— Еще шаг, и я выстрелю, — спокойно сказал лейтенант.

Миллер молча глядел на него. Наконец снова сел.

— Не сомневайся, я слов на ветер не бросаю, — заверил его Стивенс.

— Прощайте, джентльмены. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

В похожем на транс молчании прошло двадцать секунд, тридцать, целая минута. Первым поднялся Миллер. Длинный, худой, обтрепанный. Сумерки сгустились, и лицо его казалось изможденным.

— Пока, малыш. Может, я чего не так сделал. — Взяв руку Стивенса в свою, взглянул в ввалившиеся глаза, хотел что-то добавить, но передумал. — Увидимся, — внезапно сказал он и, отвернувшись, тяжелым шагом стал спускаться в ущелье. Ни слова, не говоря, за ним последовали остальные. Все, кроме Андреа.

Грек задержался и что-то прошептал юноше на ухо. Тот кивнул в ответ и понимающе улыбнулся. Рядом остался только Мэллори.

Стивенс обнажил в улыбке зубы.

— Спасибо, сэр, что поддержали меня. Вы с Андреа всегда все понимали.

— С тобой все в порядке, Энди? «Господи, — подумал Мэллори, — какую чушь я несу!»

— Честное слово, сэр. Все как надо. — Стивенс удовлетворенно улыбнулся. — Боли не чувствую, все прекрасно.

— Энди, я не о том…

— Вам пора идти, сэр. Вас ждут. А теперь зажгите мне сигарету и дайте очередь в сторону ущелья…

Минут через пять Мэллори догнал товарищей. А еще через четверть часа группа добралась до пещеры, ведущей к побережью.

Вслушиваясь в беспорядочную стрельбу в дальнем конце ущелья, все на миг остановились возле устья. Молча повернулись и углубились в подземный ход.

Энди Стивенс лежал на животе там, где его оставили.

Вгляделся в сгустившийся мрак ущелья. Боли в ноге не было.

Прикрыв ладонью сигарету, сделал глубокую затяжку. Улыбнулся, загоняя в магазин новую обойму. Охватившее его чувство невозможно было бы описать. Впервые в жизни Энди Стивенс был счастлив и умиротворен. Отныне страх ему был неведом.

Глава 13

В среду вечером. 18:00-19:15

Ровно через сорок минут группа оказалась в самом центре города Навароне, в каких-то пятидесяти метрах от главных ворот крепости.

Разглядывая внушительные ворота и еще более внушительной толщины каменную арку, в которую они были вмурованы, Мэллори в который раз покачал головой. Он все еще не верил, что группа добралась или — какая разница — почти добралась до заветной цели. Должно же, наконец, повезти. По закону больших чисел полоса неудач, преследующих их группу с момента высадки на остров, должна кончиться. Так и должно быть, это только справедливо, что группа наконец-то здесь. И все-таки, покинув мрачное ущелье, где они оставили Стивенса на погибель, они попали в этот скособоченный домишко, выходящий на восточную сторону городской площади Навароне, так скоро и так просто, что ум отказывался верить, что это действительно произошло.

Правда, в первые четверть часа обстоятельства складывались не вполне удачно. Едва группа вошла в пещеру, раненая нога подвела Панаиса. Грек рухнул на землю. Достается бедняге, подумал тогда Мэллори, увидев кое-как забинтованную ногу Панаиса. Но в полутьме невозможно было определить, насколько велики страдания раненого. Панаис умолял капитана разрешить ему остаться. Дескать, он задержит егерей, когда те покончат со Стивенсом и доберутся до конца ущелья. Но Мэллори осадил грека.

Он грубо заявил, что Панаис слишком ценен, чтобы бросать его на произвол судьбы. Кроме того, сомнительно, чтобы немцы нашли именно эту пещеру среди десятка других. Мэллори досадовал на себя за столь резкий тон, но времени на увещевания не было.

По-видимому, Панаис это понял и не стал возражать, когда Мэллори и Андреа подняли его и, поддерживая с боков, помогли ему преодолеть пещеру. Капитан заметил, что грек почти не хромает.

То ли благодаря их помощи, то ли примирившись с тем, что ему не удастся уложить еще нескольких немцев. Панаис понял, что нет никакого резона преувеличивать свои страдания.

Едва они вышли из пещеры по другую сторону горы и стали спускаться по заросшему деревьями склону к морю, тускло мерцавшему в темноте, как Лука, услышав какой-то звук, прижал палец к губам. Мэллори тоже услышал негромкую гортанную речь и приближающийся скрип гравия под сапогами. Заросли карликовых деревьев надежно скрывали группу, и Мэллори скомандовал всем остановиться. Капитан едва не выругался вслух, услышав приглушенный стон и падение тела, и вернулся назад, чтобы выяснить, в чем дело. Панаис лежал без сознания на земле.

Миллер, шедший рядом с греком, поддерживая его, объяснил капитану, что тот так внезапно велел остановиться, что Панаис, споткнувшись о него, подвернул ногу и ударился головой о камни.

Мэллори склонился к греку, подозревая, что тот симулирует: такой дикарь и головорез способен прикинуться раненым, .лишь бы поймать на мушку еще нескольких немцев… Но выяснилось, что грек и не думал симулировать, доказательством тому служили ссадины и кровоточащая рана над виском.

Не подозревая о присутствии диверсионной группы, немцы, производя много шума, пошли вверх, и вскоре голоса их стихли.

Лука решил, что немецкий комендант принимает все меры к тому, чтобы блокировать возможные выходы из Чертова пятачка. Мэллори не разделял его мнения, но спорить не стал. Через пять минут группа оставила устье долины; а еще через пять диверсанты не только вышли на дорогу, проложенную вдоль берега, но и, встретив двух солдат, охранявших штабную машину и грузовик, связали их, сняли с них форму и шлемы, а их самих отволокли в кусты подальше от дороги.

В город Навароне проникли без проблем, группа не встретила никакого сопротивления, поскольку немцы ее там не ждали.

Облачившись, как и Мэллори, в немецкую форму. Лука сел рядом с новозеландцем на переднее сиденье и повел автомобиль. Управлял машиной он виртуозно, что было удивительно для обитателя крохотного островка, затерянного в просторах Эгейского моря. Но Лука объяснил, что много лет служил водителем в консульстве у Эжена Влакоса. До города добрались меньше чем за двенадцать минут. Лука не только великолепно управлял автомобилем, но и хорошо знал дорогу, что позволило ему выжать из мощной машины максимальную скорость. Причем двигались почти все время, не включая фар.

Добрались без всяких приключений. Проехали мимо нескольких грузовиков, стоявших на обочине, а в двух милях от города напоролись на отряд из двадцати солдат, шагавший навстречу колонной по два. Лука сбавил скорость: мчаться сломя голову было бы чрезвычайно подозрительно — того и гляди собьешь марширующих немцев. Поэтому Лука включил мощные фары, ослепившие солдат, и громко засигналил. А Мэллори, высунувшись из окна кабины, обругал их по-немецки, приказав убираться с дороги к чертям собачьим. Немцы так и сделали, а молоденький офицер, вытянувшись по швам, откозырял.

Вслед за тем проехали обнесенные высокими заборами сады, поднимающиеся террасами, миновали полуразвалившуюся византийскую церковь и беленые стены православного монастыря, стоявшего напротив, и промчались по улочкам нижней части старого города. узким, извилистым, плохо освещенным, всего на несколько дюймов шире их машины, мощенным крупными булыжниками, с высокими, до колен, тротуарами. Потом свернули в переулок, начавшийся за аркой. Дорога все время шла в гору. Резко затормозив. Лука осмотрел темный переулок. Несмотря на то, что до комендантского часа оставалось больше шестидесяти минут, на улице не было ни души.

Параллельно стене дома поднималась белая каменная лестница без малейшего намека на перила. Лишь верхняя ее площадка была огорожена узорчатой решеткой. Все еще прихрамывая. Панаис провел группу вверх. Потом по плоской крыше они добрались до лестницы, спустились по ней, вышли в неосвещенный двор, через который и проникли в это допотопное здание. Лука уехал, чтобы отогнать автомобиль, прежде чем друзья успели подняться на верхнюю площадку. Вот когда Мэллори сообразил, что маленький грек даже не удосужился сообщить, какую судьбу он уготовил похищенной машине.

Разглядывая сквозь нишу, зиявшую вместо окна, крепостные ворота, Мэллори поймал себя на мысли, что он желает Луке удачи.

И не только потому, что благодаря своей выносливости и находчивости, превосходному знанию местности он оказал им неоценимую помощь, на которую можно рассчитывать и впредь.

Новозеландец привязался к нему всей душой, ценя в усаче неизменную жизнерадостность, энергию, полное отсутствие эгоизма. Поистине, мал золотник, да дорог, подумал Мэллори, теплея сердцем. Не то, что Панаис. Но в следующий момент капитан выругал себя за подобную мысль. Панаис же не виноват в том, что он таков. При всей его скрытной и угрюмой натуре Панаис сделал для них не меньше, чем Лука. Но — никуда не денешься — нет в нем человеческого тепла, свойственного Луке.

Не обладал он и присущей Луке сообразительностью и доходившим до гениальности умением извлечь из всего выгоду.

Ведь именно Луке пришло в голову занять это заброшенное здание.

Найти покинутый жильцами дом было несложно; после того как немцы расположились в старинной крепости, десятки горожан бросили свои жилища и переехали в Маргариту и соседние с ней селения. А уж о тех, чьи дома выходили на площадь, и говорить нечего: ее северная сторона граничила с крепостной стеной, и сам вид немецких солдат, хозяйничающих, как у себя дома, в крепости, постоянно напоминал гордым грекам об утраченной ими свободе. Так что больше половины домов в западной части площади, ближе всего расположенных к крепости, было занято немецкими офицерами. Зато у Мэллори появилась возможность наблюдать за тем, что происходит в крепости. Когда пробьет их час, до пушек будет рукой подать. Хотя любой толковый комендант крепости постоянно готов к любым неожиданностям, ему и в голову не придет, что командир диверсионной группы сунет голову в петлю, расположившись на целый день буквально в двух шагах от крепостной стены.

Правда, дом доброго слова не стоит: толкни и развалится.

Современной постройки здания вдоль западной и южной стороны площади, забравшиеся, точно куры на насест, на самый верх утеса, были сложены из белого камня и парийского гранита. Они лепились друг к другу, как и заведено в здешних местах. С плоских крыш вода во время зимних дождей уходит не скоро. Зато восточная сторона, где спряталась диверсионная группа, была застроена ветхими деревянными халупами и мазанками, какие обычно встречаешь в заброшенных в горах селениях.

Земляной пол неровен, бугрист, в углу куча мусора, оставшаяся после прежних обитателей дома. На потолке грубо обтесанные почерневшие балки, кое-как обшитые тесом, поверх него — утрамбованная земля. По опыту, приобретенному в Белых горах, Мэллори знал, что во время дождя такая крыша потечет как решето. В одном конце комнаты от стены до стены площадка высотой в три четверти метра вроде лежанки в эскимосском иглу, служащая одновременно кроватью, столом и топчаном. Иных предметов обстановки в комнате нет.

Вздрогнув, Мэллори обернулся: кто-то тронул его за плечо.

Это был янки. Держа в руке бутылку с остатками вина, он что-то жевал.

— Подхарчись лучше, шеф, — посоветовал янки. — А я пока покараулю.

— Дело говоришь, Дасти. Спасибо. — Стараясь не шуметь, капитан двинулся в глубь комнаты. Хотя в помещении было темно, как под мышкой у князя тьмы, зажечь огонь не решались, так что топчан Мэллори отыскал на ощупь. Неутомимый Андреа приготовил ужин — что Бог послал: инжир, мед, сыр, чесночная колбаса, печеные каштаны. Адская смесь, подумал новозеландец, но привередничать не стал. Он был голоден, как волк, ему было не до деликатесов. К тому же приторная, со смолистым послевкусием сладость вина, которое раздобыли накануне Лука с Панаисом, заглушила всякий другой привкус.

Закрыв ладонью спичку, Мэллори закурил сигарету и стал рассказывать, как намерен проникнуть в крепость. Можно было говорить, не понижая голоса, поскольку в соседнем доме, одном из немногих обитаемых на этой стороне строений, весь вечер стучали два ткацких станка. Мэллори сильно подозревал, что и тут не обошлось без Луки, хотя и не мог взять в толк, каким образом усатому греку удалось связаться со своими единомышленниками. Как бы то ни было, капитана это устраивало, главное, чтобы втолковать остальным участникам группы, как им следует действовать.

Поскольку вопросов не последовало, все поняли, что к чему.

Вскоре в разговор включились все. Больше всех разошелся обычно молчаливый Кейси Браун. Почем зря бранил еду, питье, жаловался на то, что болит нога, до чего тверда лежанка, и, дескать, ему всю ночь теперь не сомкнуть глаз. Мэллори усмехнулся: Кейси пошел на поправку.

— Почесали языки, и хватит, джентльмены, — заметил капитан. Соскользнув со скамьи, Мэллори потянулся. До чего же он устал! — Нам предоставляется первая и последняя возможность как следует выспаться. Будем дежурить по два часа. Чур, я первый.

— Один собираешься дежурить? — вполголоса спросил Миллер, сидевший в дальнем конце комнаты. — Может, по двое?

Один у окна, другой у двери дома? Кроме того, все мы без задних ног. Не дай Бог, уснешь. — В голосе янки было столько тревоги, что Мэллори невольно рассмеялся.

— Зачем, Дасти? Пусть дежурный стоит у окна. А задремлет, так проснется, грохнувшись об пол. Все до того измучены, что нельзя лишать людей сна. Сначала дежурю я, потом ты, после тебя Панаис, затем Кейси и, наконец, Андреа.

— Ну ладно, — неохотно согласился янки, вложив с этими словами в руку Мэллори какой-то твердый и холодный предмет.

Капитан понял, что это пистолет с глушителем — самое дорогое приобретение Миллера.

— Изрешетишь любого, кто сунется, и при этом не переполошишь весь город, — проговорил американец и отправился в дальний угол. Закурив сигарету, помолчал, затем положил ноги на лежанку. Через пять минут все, кроме часового, спали крепким сном.

Минуты две спустя Мэллори встрепенулся: где-то, похоже, снаружи дома, послышался шорох. Грохот станков в соседнем здании умолк, и в доме воцарилась тишина. Звук повторился: кто-то легонько стучал в дверь в конце коридора.

— Оставайся здесь, капитан, — прошептал Андреа, в сотый раз удивив Мэллори своей способностью мгновенно пробуждаться от самого глубокого сна при малейшем шорохе и в то же время спать, как убитый, даже в самую сильную бурю. — Сам выясню, в чем дело. Должно быть, это Лука.

Так оно и оказалось. Маленький грек валился с ног от усталости, но был доволен самим собой донельзя.

Не успев как следует отдышаться, он с наслаждением выпил кружку вина, протянутую ему Андреа.

— Чертовски рады видеть тебя среди нас, — не скрывая удовлетворения, проговорил капитан. — Как дела? За тобой гнались?

Мэллори ясно представил себе, как гордо задрались вверх усы маленького грека.

— У этих болванов в одном месте не кругло, чтоб Луку заметить, а не то что поймать, — обиделся усач. Переведя дыхание, продолжил:

— Я же знал, майор, ты будешь обо мне беспокоиться. Вот я все время и бежал. Вернее, почти все время, — поправился он.

— Откуда ты бежал? — поинтересовался Мэллори, подавив улыбку.

— От Вигоса. Это старинный замок. Много веков назад его построили франки. Он милях в двух отсюда, если идти на восток по дороге вдоль берега. — Лука помолчал, чтобы сделать еще глоток. — Пожалуй, больше, чем в двух милях. Переходил на шаг лишь дважды на обратном пути, да и то на минуту, не больше. У Мэллори осталось впечатление, будто островитянин сожалеет, что у него вырвалось упоминание о немолодом своем возрасте.

— Что ты там забыл? — полюбопытствовал Мэллори.

— Когда мы расстались, я все думал… — издалека начал маленький грек. — Я всегда о чем-то думаю, — объяснил он. Такая уж у меня натура. Вот я и подумал: если солдаты, которые ищут нас на Чертовом пятачке, увидят, что автомобиль угнали, они сообразят, что искать нас в этом сволочном лабиринте ни к чему.

— Правильно, — неопределенно ответил Мэллори. — Сразу поймут.

— И тогда они скажут: «Ага, эти verdammte Englander[6] торопятся». Они знают: у них мало шансов отыскать нас на острове. Ведь нам с Панаисом каждый камень, каждая пещера, каждая тропа, каждое дерево знакомы.

Тогда немцам останется одно: разбиться в лепешку, но не пропустить нас в город. И они перекроют все дороги. Сегодня у нас последняя возможность попасть в крепость. Ты меня слушаешь? — с беспокойством спросил маленький грек.

— Я — весь внимание.

— Но прежде всего, — театральным жестом поднял руки Лука. — Прежде всего немцы захотят убедиться, что мы не успели проникнуть в город. Они были бы последними идиотами, если в вздумали перекрыть дороги после того, как мы уже вошли сюда.

Фрицы должны сперва убедиться, что нас тут нет. Поэтому начнут обыск. Повальный обыск. Вернее, как ее… облаву. Поняв ход мыслей грека, Мэллори кивнул головой:

— Боюсь, он прав, Андреа.

— Я тоже боюсь, — убитым голосом отозвался великан-грек.

— Как мы раньше не сообразили. Но, возможно, еще успеем укрыться? На крыше или в другом месте…

— Это во время-то облавы? — оборвал его Лука. — Но все будет хорошо. Лука все обмозговал. Носом чую дождь. Скоро луну затянут тучи, и мы сможем беспрепятственно скрыться… Тебе интересно узнать, куда я подевал машину, майор Мэллори? произнес Лука, сгорая от нетерпения показать свою сметку.

— Совсем про нее забыл, — признался новозеландец. — Так куда же ты подевал машину?

— Отогнал ее во двор замка Вигос, вылил весь бензин из бака, облил машину. Потом поднес спичку.

— Что сделал? — недоверчиво спросил Мэллори.

— Поднес спичку. Только, похоже, стоял слишком близко и брови себе опалил. — Лука вздохнул. — А жаль. Хорошая была машина. — Лицо его просияло. — Зато как горела!

— А на кой черт ты ее сжег? — уставился на него Мэллори.

— Все очень просто, — терпеливо пояснил Лука. — Солдаты возле Чертова пятачка теперь уже знают о пропаже машины. Увидят огонь. Скорее туда. Начнут, как это называется…

— Расследование?

— Ну да, расследование. Подождут, пока затухнет огонь.

Потом станут осматривать то, что осталось от машины. Ни обгорелых тел, ни костей в машине не найдут. Примутся обыскивать замок. И что они там найдут?

В комнате наступила тишина.

— Да ни черта! — нетерпеливо ответил Лука сам себе. Ни черта они там не найдут. И станут прочесывать местность на полмили вокруг. И что же они там найдут? Опять ни черта. Тогда они поймут, что их одурачили, что мы уже в городе.

— И тогда они начнут облаву? — произнес Мэллори.

— Начнут облаву. И что обнаружат? — Лука сделал паузу, а затем поспешил закончить, пока его не опередил кто-то другой:

— Да ни черта! — торжествующе воскликнул Лука. — А почему?

Потому, что к тому времени пойдет дождь, луна скроется, и ни взрывчатки, ни нас не будет.

— Куда же мы денемся? — растерянно спросил Мэллори.

— Куда же, кроме замка Вигос, майор? Немцам и в голову не придет искать нас там, как пить дать.

Некоторое время Мэллори молча смотрел на грека, потом повернулся к Андреа.

— Каперанг Дженсен совершил одну ошибку. Назначил командиром группы не того, кого следовало бы. Правда, теперь это уже не столь важно. Разве мы можем проиграть, когда с нами Лука!

Осторожно опустив рюкзак на земляную крышу, Мэллори выпрямился. Ладонями защищая глаза от первых капель дождя, он поднял голову, вглядываясь в темноту. Даже отсюда, с растрескавшейся крыши дома, расположенного ближе всего к крепости, видно, что крепостная стена возвышается над ними на пять-шесть метров. В верхнюю часть стены вмазаны острые, загнутые, как когти, шипы, едва различимые в темноте.

— Вот эта стена, Дасти, — произнес Мэллори. Перебраться через нее сущий пустяк.

— Сущий пустяк? — ужаснулся Миллер. — Мне придется лезть через нее?

— Придется покряхтеть, пока перебросишь свои старые кости, — ответил капитан и с улыбкой похлопал американца по спине. Ткнув ногой в рюкзак, он продолжал:

— Закинем вот эту веревку, зацепим крючком, и ты в два счета залезешь…

— Чтобы истечь кровью, застряв на колючей проволоке в шесть рядов? — оборвал новозеландца Миллер. — По словам Луки, он в жизни еще не видывал таких длиннющих шипов.

— Кинем на них палатку, — успокоил его Мэллори.

— У меня такая нежная кожа, шеф, — жаловался янки, мне бы туда пружинный матрас…

— У тебя на его поиски час, — равнодушно ответил Мэллори. — По расчетам Луки, облава достигнет северной части города приблизительно через час, что даст возможность им с Андреа предпринять отвлекающий маневр. Спрячем-ка наше барахло и — вон отсюда! Сложим рюкзаки в угол, завалим землей. Только сначала достань веревку. Когда вернемся, развязывать мешки будет некогда.

Миллер опустился на колени и принялся расстегивать ремни на рюкзаке.

— Это не тот ранец! — пробормотал он с досадой, но голос его сразу изменился. — Хотя нет, погоди!

— Что стряслось, Дасти?

Миллер ответил не сразу. Несколько секунд он ощупывал содержимое мешка, затем выпрямился.

— Бикфордов шнур, шеф, — произнес янки с такой злостью, что Мэллори опешил. — Бикфордов шнур исчез!

— Что ты сказал? — Мэллори наклонился, принялся лихорадочно обшаривать карманы ранца. — Не может этого быть, Дасти! Просто невозможно!.. Черт знает что! Ведь ты сам его укладывал!

— Конечно, шеф, так оно и было! — скрипнул зубами Миллер. — А потом какой-то гад ползучий подкрался сзади и стащил шнур.

— Да не может быть! — возмутился Мэллори. — Этого просто не может быть, Дасти! Ты же сам застегнул рюкзак. Я видел, как ты застегивал его в роще утром. Нес ранец все время Лука. А Луке я верю, как самому себе. Ему я доверил бы собственную жизнь.

— Я тоже, командир.

— Наверное, мы оба ошиблись, — продолжал Мэллори спокойным голосом. — Может быть, ты забыл положить шнур на место. Мы ведь тогда все чертовски устали.

Миллер как-то странно посмотрел на него, помолчав, снова начал браниться.

— Это я виноват, шеф. Я, черт бы меня набрал!

— В чем ты еще виноват?.. Ей-богу, старина, я же стоял рядом… — Мэллори умолк. Вскочив на ноги, повернулся в южную сторону площади и впился взглядом в темноту. Хлопнул выстрел.

Взвизгнула отскочившая рикошетом пуля, вслед за ней послышался щелчок карабина. Потом стало тихо.

Стиснув кулаки, Мэллори застыл на месте. Больше десяти минут назад он отправил Панаиса вместе с Андреа и Брауном в замок Вигос. Все трое должны бы уйти достаточно далеко от площади. Луки с ними быть не должно. Капитан ясно объяснил усачу, что тому следует спрятать остальную часть тола на крыше и, дождавшись их с Миллером, указать тайник. Неужели произошел прокол? От этого никто не застрахован. Может, ловушка или уловка? Но что за ловушка?

Прервав его размышления, заговорил станковый пулемет.

Мэллори весь превратился в слух и зрение. Несколько секунд спустя застучал второй пулемет — ручной. Оба пулемета умолкли так же внезапно, как начали. Мэллори мешкать не стал.

— Собирай причиндалы, — настойчиво прошептал он. Заберем их с собой. Что-то там не так. — В полминуты оба снова уложили веревки и взрывчатку в рюкзаки, забросили за спину и тронулись в путь.

Согнувшись почти вдвое, стараясь ступать как можно тише, они побежали по крышам к старому дому, где до этого скрывались.

Там должен их встретить Лука. Метрах в двух-трех от дома увидели силуэт, поднявшийся с крыши. Но это был не Лука. Миллер тотчас заметил, что человек этот выше Луки. Он прыгнул на незнакомца и всем весом — а весил он без малого девяносто кило, — нанес удар под ложечку. Да так, что тот едва не задохнулся. В следующее мгновение сильные пальцы Миллера сомкнулись на горле незнакомца и стали его сдавливать.

Тот был бы задушен, поскольку пытался сопротивляться американцу, но что-то подсказало Мэллори наклониться и взглянуть в искаженное лицо незнакомца с вылезшими из орбит глазами. Он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть.

— Дасти, — хрипло прошептал он. — Ради Бога, перестань! Отпусти его! Это же Панаис.

Миллер не слышал его. Лицо янки словно окаменели, голова глубже уходила в плечи. Пальцы его все сильнее сдавливали горло грека.

— Это же Панаис, идиот ты безмозглый! Панаис, — шептал Мэллори в самое ухо американцу и, схватив его запястья, пытался оторвать руки янки от горла Панаиса. Грек начал колотить пятками по земляной крыше, и Мэллори изо всех сил рванул янки за руки: слишком уж знаком был этот звук. Дважды его издавали жертвы Андреа, прежде чем отдать Богу душу. Еще мгновение, и то же самое произойдет с Панаисом. Неожиданно до Миллера дошло, что он ошибся. Он выпрямился и, тяжело дыша, уставился на человека, лежащего у его ног.

— Что с тобой, черт бы тебя побрал? — тихо спросил капитан. — Ты что, ослеп или оглох? Или то и другое вместе?

— Что-то в этом роде, — равнодушно ответил Миллер, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Извини, шеф, извини.

— На кой черт мне твои извинения? — произнес Мэллори, переводя взгляд на Панаиса, который тер покрытое синяками горло и ловил ртом воздух. — Но вот Панаис, возможно, их оценит.

— С извинениями подождем, — грубо оборвал его Миллер. Спроси его, что с Лукой.

Мэллори взглянул на янки, ничего не ответив, потом передумал и перевел вопрос Панаису. Выслушал сбивчивый ответ грека. Тому, видно, трудно было говорить, губы складывались в горькую прямую линию. Увидев, как поникли плечи новозеландца, Миллер нетерпеливо спросил:

— Так в чем дело, шеф? С Лукой что-то произошло?

— Да, — обронил Мэллори. — Дойдя до переулка, они наткнулись на немецкий патруль. Лука хотел отвлечь немцев, и пулеметчик попал ему в грудь. Андреа прикончил пулеметчика и унес на себе Луку. Панаис говорит, тот наверняка умрет.

Глава 14

В среду вечером. 19:15-20:00

Пройдя без приключений через город, все трое направились кратчайшим путем к замку Вигос, стараясь держаться подальше от шоссе. Пошел дождь, превратившийся в ливень. Хлюпала под ногами грязь. Изредка попадались пашни, пройти по ним было невозможно.

Лишь с большим трудом перебрались они через одно из таких полей и уже видели смутные очертания цитадели. До нее была всего-то миля, так что Лука поднапутал.

Группа проходила мимо какой-то заброшенной халупы, обмазанной глиной. Неожиданно раздался голос Миллера — впервые с тех пор, как трое покинули городскую площадь.

— Хана мне, шеф. — Голова Дасти упала на грудь, дышал он с усилием. — Каюк старому Миллеру, ноги совсем не держат. Может, зайдем в эту халупу, передохнем, а, шеф?

Мэллори удивленно взглянул на янки. Хотя и у него самого ноги отваливались, кивнул неохотно. Дасти не из тех, кто станет придуриваться.

— Хорошо, Дасти. Минута-другая отдыха будет кстати, ответил он. Переведя свои слова Панаису, первым вошел в халупу, за ним с сетованиями тащился янки. Старость, дескать, не радость. На ощупь добравшись до неизменного топчана, новозеландец устало сел и закурил. Миллер зачем-то трогал землебитные стены, ощупывая их ладонями.

— А ты чего не садишься? — удивленно спросил Мэллори. Разве мы не за тем зашли сюда, чтоб сделать перекур?

— Нет, шеф, не за тем, — растягивая слоги, ответил Дасти. — Дешевый трюк, чтоб заманить вас сюда. Хочу показать несколько вещественных доказательств.

— Какие еще к бесу доказательства? Что ты там мелешь?

— Попрошу выслушать меня, капитан Мэллори, — сухо произнес янки. — Ваше время я трачу не зря, могу поручиться.

— Ну, хорошо, — ответил озадаченно Мэллори, хотя его доверие к янки ничуть не поколебалось. — Делай, как знаешь.

Только не тяни резину.

— Благодарю вас, командир. — Официальный тон трудно давался Миллеру. — Много времени мне не понадобится. Тут должна быть лампа или свечка. Ты же сам говорил, островитяне всегда оставляют огонь, даже если не живут в доме.

— Этот обычай уже сослужил нам службу. — Заглянув под топчан, Мэллори включил фонарь и выпрямился: там лежали две или три свечи.

— Нужен свет, шеф. Окон здесь нет. Я проверил.

— Зажги пока одну свечу, а я выйду и погляжу, не просвечивает ли в щели, — ответил капитан, недоумевая, зачем все это Миллеру надо. Он догадывался: янки не хочет, чтобы он задавал лишние вопросы. Правда, спокойная уверенность Дасти делала излишним неуместное любопытство. Меньше чем через минуту Мэллори вернулся. — Снаружи не видно ничего, — сообщил он.

— Вот и лады. Спасибо, шеф. — Миллер зажег вторую свечу.

Сбросив с плеч рюкзак, положил его на топчан. Постоял рядом.

Взглянув на часы, потом на Миллера, Мэллори напомнил:

— Ты хотел показать какие-то там вещественные доказательства.

— Было дело. Я толковал насчет трех вещественных доказательств. — Порывшись в рюкзаке, янки вынул черную коробочку чуть поменьше спичечной. — Вещдок номер один.

— Что это? — Мэллори удивленно поглядел на нее.

— Взрыватель с часовым механизмом, — Миллер стал отвинчивать заднюю крышку. — Не люблю работать с этими хреновинами. Чувствуешь себя этаким революционером, закутанным в плащ, с усищами, как у Луки, в руках бомба с дымящимся фитилем. Но фитиль — штука надежная. — Сняв крышку, Дасти посветил фонарем. — А вот этот взрыватель ни к черту не годится. Выведен из строя, — добавил он негромко. Часовой механизм исправен, а контактный рычаг отогнут назад. Механизм будет тикать хоть до второго пришествия, но от него даже шутиха не загорится.

— Какого черта…

— Вещдок номер два, — продолжал Миллер, словно не слыша капитана. Открыв коробку с детонаторами, бережно извлек капсюль из фетрового гнезда, выложенного ватой, и поднес его к самым глазам. Потом поглядел на Мэллори. — Гремучая ртуть, шеф.

Всего семьдесят семь гранов, но пальцы оторвет напрочь. И притом страшно чувствительное устройство. Легкий щелчок, и взорвется. — Янки разжал пальцы, и капсюль упал на пол.

Инстинктивно зажмурясь, Мэллори отпрянул, когда американец изо всей силы топнул по капсюлю тяжелым каблуком. Однако взрыва не последовало. — Тоже ни к черту не годится, верно, шеф? Ставлю сто против одного, что и остальные не лучше. — Он извлек из кармана пачку сигарет, закурил, посмотрел, как вьется дымок у пламени свечи, и затем убрал в карман пачку.

— Ты хотел еще что-то показать мне, — негромко заметил Мэллори.

— Да, я хотел показать тебе и еще кое-что, — голос Дасти прозвучал ласково, но по спине у Мэллори пробежал холодок. — Я хотел тебе показать шпиона, предателя, самого злобного, хитрозадого и двуличного убийцу и мерзавца, какого только видел свет. — Достав из кармана пистолет с глушителем, янки крепко сжимал его в руке, целясь Панаису прямо в сердце. Дасти продолжал еще спокойнее, чем до этого:

— Иуда Искариот в подметки не годится нашему приятелю. Снимай куртку, Панаис.

— Какого черта? Спятил ты, что ли? — В голосе капитана прозвучали раздражение и растерянность. Новозеландец шагнул было к нему, но наткнулся на крепкую, точно из железа, руку Миллера. — Что за чушь ты несешь, черт тебя побери? Он и английского-то не знает!

— А может, все-таки знает? Почему ж он пулей выскочил из пещеры, когда Кейси сказал, что ему послышались какие-то звуки?.. Почему он первый драпанул из рощи? Ты же отдавал распоряжения по-английски! Сними-ка куртку, Иуда, а то руку прострелю! Даю две секунды.

Мэллори хотел было, схватив янки за плечи, повалить его наземь, но тут увидел лицо Панаиса: зубы оскалены, в угольных глазах смертельная ненависть — того и гляди убьет. Столько злобы на лице человека Мэллори не видел еще ни у кого. В следующее мгновение ненависть сменилась выражением боли и изумления, когда пуля тридцать второго калибра впилась чуть пониже плеча предателя.

— Через две секунды вторую руку прострелю, — деревянным голосом сказал Миллер. Но Пацане уже срывал с себя куртку, не спуская с Миллера глаз, враз потемневших от звериной ненависти.

Увидев этот взгляд, Мэллори поежился и посмотрел на Миллера.

Бесстрастность — вот что было написано на лице американца.

Бесстрастность. Мэллори снова почувствовал озноб, сам не зная, почему.

— Отвернись, — пистолет не дрогнул в руках янки. Панаис медленно отвернулся. Миллер шагнул вперед, ухватился за воротник его черной рубахи и рывком сорвал ее.

— Кто бы мог подумать? — протянул Миллер. — Вот чудеса!

Помнишь, шеф, Лука нам рассказывал, будто этого типа публично пороли немцы на Крите? Пороли до тех пор, пока не обнажились ребра. И спина, дескать, превратилась в сплошную рану.

Взглянув на спину грека, капитан промолчал. Он был в растерянности. Все прежние его представления о Панаисе рассыпались словно карточный домик. На смуглой гладкой коже грека он не увидел ни царапины, ни даже пятнышка.

— Заживает, как на собаке! — съязвил Миллер. — Только такой олух, как я, у которого мозги набекрень, мог додуматься, что этот достойный патриот был немецким агентом на Крите, членом «пятой колонны». Когда он стал немцам не нужен, его доставили ночью на катере на остров Навароне. Как же, пороли его! На тузике добрался до острова, как бы не так! Врет он, как сивая кобыла. — Презрительно скривив рот, Миллер спросил: Хотел бы я знать, сколько сребреников он получил на Крите, пока его не раскусили?

— Черт побери, старик! Нельзя же убивать человека только потому, что он где-то поднаврал! — возразил капитан. Странное дело, он не испытывал той убежденности, которая слышалась в его голосе. — Сколько бы у нас осталось союзников, если б…

— Так тебе мало доказательств? — Миллер взмахнул пистолетом. — Заверни-ка левую штанину, Искариот. Даю еще две секунды.

Панаис тотчас повиновался. Черные, полные ненависти глаза не отрывались от Миллера. Грек засучил штанину до колена.

— Повыше!.. Вот так, мой дружочек, — подбодрил его Миллер. — А теперь сними повязку. — Помолчав, Миллер сокрушенно покачал головой. — Какая страшная рана, шеф! Просто ужас!

— Кажется, теперь я понимаю, что к чему, — задумчиво произнес Мэллори, не увидев на смуглой мускулистой ноге ни царапины. — Но почему ты считаешь его предателем?

— Да потому! Есть, по крайней мере, четыре причины подозревать его. Молодчик этот — гад ползучий. Ни одна порядочная змея не подползла бы к нему и на милю. Хитрый, мерзавец! Прикинулся раненым, чтоб спрятаться в пещере у Чертова пятачка, когда мы вчетвером отбивались возле рощи от егерей.

— Почему? Боялся, что его ранят?

— Черта с два. Этот гад ничего не боится. Спрятался, чтобы оставить записку. Да и потом, притворясь, будто бинтует ногу, оставил записку где-нибудь на видном месте. В ней, наверно, сообщил, что мы выйдем из пещеры в таком-то и таком-то месте. Вдобавок он попросил фрицев выслать нам навстречу соответствующую делегацию. Вот они ее и выслали. Помнишь? Это их машину мы угнали, чтоб добраться до города… Вот когда я впервые стал приглядываться к нашему приятелю: после того, как он отстал от нас, но вскоре догнал. Слишком уж быстро для человека с раненой ногой. Но окончательно я убедился, кто он таков, только сегодня вечером, когда открыл ранец…

— Ты назвал только две причины, — напомнил Мэллори.

— Дойдем и до остальных. Вот третья. Он мог отстать, как только покажется впереди встречающая нас «делегация». Этот Искариот не собирался отбросить копыта прежде, чем получит свои сребреники. И — четвертая причина: помнишь душещипательную сцену, когда он умолял оставить его в пещере, по которой мы выходили? Думаешь, он собирался пожертвовать своей шкурой ради нас?

— Хочешь сказать, он собирался показать немцам дорогу?

— Ну да, нас заложить. Но не вышло, вот он и расстроился. Я еще не совсем был уверен, что он шкура, хотя и сильно подозревал. Не знал, что он еще выкинет, потому и врезал ему как следует, когда мы чуть не напоролись на дозор, который поднимался по склону.

— Ясно, — проронил Мэллори. — Вот теперь ясно. — Он в упор взглянул на капрала. — Надо было предупредить меня. Чего же ты…

— Я хотел, но не было возможности, шеф. Этот малый все время крутился рядом. С полчаса назад, когда началась стрельба, я совсем было собрался сообщить что и как…

Мэллори понимающе кивнул.

— Но как ты его раскусил, Дасти?

— Дело в можжевельнике, — объяснил Миллер. — Помнишь, Турциг сказал, что нас выдал запах можжевельника?

— Но ведь так оно и было. Мы жгли можжевельник.

— Верно. Но обер-лейтенант сказал, что учуял запах, находясь на горе Костос. А весь день напролет ветер дул со стороны Костоса.

— Господи, — прошептал Мэллори. — Ну, конечно! И как я запамятовал?

— Но фриц точно знал, где мы находимся. С чего бы это? Что он, ясновидящий? Черта с два. Ему настучал этот наш приятель. Помнишь, я сказал, что он разговаривал со своими корешами в Маргарите, когда мы отправились туда за провизией?

— Миллер с отвращением сплюнул. — Этот гад меня за нос водил.

Кореша! Они и в самом деле были его приятели, только немецкие!

И харч, который он будто бы спер с кухни коменданта, в самом деле был оттуда. Пришел, наверно, прямо на кухню и попросил жратвы. А старый Шкода дал ему еще и собственный чемодан, чтобы ее туда запихать!

— Но немец, которого он прикончил, возвращаясь в деревню?

Уверен, это он его и зарезал.

— Панаис его действительно пришил! — в голосе Миллера прозвучала усталая уверенность. — Что значит лишний труп для нашего приятеля?! Небось, наткнулся на этого беднягу в темноте, вот и пришлось его замочить. Надо было держать фасон. Ведь рядом был Лука. Нельзя же, чтобы Лука его заподозрил. В случае чего он мог свалить все на Луку. Ведь в нем нет ничего человеческого… Помнишь, как его впихнули в комнату Шкоды вместе с Лукой? Как у него кровища текла из раны в голове?

Мэллори кивнул.

— Так то был кетчуп. Видно, тоже из кухни коменданта, в сердцах сказал Миллер. — Если бы Шкоде не удалось ничего добиться другими способами, у него все равно оставался шанс. Вот этот самый предатель. Не понимаю, почему он не спросил у Луки, где взрывчатка.

— Видно, не знал, что Луке об этом известно.

— Может, так оно и есть. Зато он знал, как пользоваться зеркалом. Должно быть, с помощью азбуки Морзе связался с гарнизоном и сообщил наше местонахождение. Не иначе, шеф! А нынче утром залез ко мне в рюкзак, выбросил бикфордов шнур, испортил часовой механизм и детонаторы. Как ему руки не оторвало, когда он возился с этими игрушками, и где он научился своему ремеслу?

— На Крите, — убежденно сказал Мэллори. — Немцы обучили. В их глазах шпион, которого нельзя использовать и как диверсанта, и гроша ломаного не стоит.

— А они его ценили, — тихо сказал Миллер. — Еще как!

Фрицам будет недоставать своего милого дружка. Этот Искариот был хитер.

— Да, был. Но сегодня вечером вышла осечка. Не сообразил, что кто-то из нас его обязательно заподозрит…

— Возможно, он и сообразил, — прервал капитана Миллер.

— Но он просчитался. Думаю, Лука не ранен. И еще я думаю, что этот молодчик уговорил Луку и остался вместо него. Ведь Лука его всегда побаивался. Потом он сходил к своим приятелям, которые дежурят у ворот крепости, и велел им направить многочисленный отряд в замок Вигос. Но сперва пострелять для отвода глаз. Он умеет пустить пыль в глаза, наш преданный друг.

Потом он пересек площадь, забрался на крышу и стал ждать удобного момента, чтобы подать сигнал своим приятелям: как только мы войдем в дом через черный ход. Но Лука забыл предупредить его, что мы должны встретиться на крыше, а не внутри дома. Этот приятель сидит на крыше и смотрит во все глаза, поджидая нас. Ставлю десять против одного, что у него в кармане фонарь.

Взяв куртку Панаиса, капитан поспешно обыскал карманы.

— Так оно и есть.

— Ну вот, видишь. — Миллер зажег сигарету, наблюдая, как горит спичка, едва не обжигая ему пальцы, потом уставился на Панаиса. — Ну и что ты ощущаешь, Панаис, зная, что умрешь? Теперь ты представляешь, каково было всем тем беднягам, которых ты погубил. И парням на Крите, и воздушным и морским десантникам, которые погибли только потому, что считали тебя за своего. Как ты себя чувствуешь, Панаис?

Панаис ничего не ответил. Зажимая левой рукой рану, он безуспешно пытался остановить кровь. Он неотрывно смотрел на янки мрачным взглядом, по-волчьи скаля зубы, с ожесточенным лицом. Страха в нем не было и следа. Мэллори напрягся, готовый дать отпор предателю, если тот предпримет последнюю отчаянную попытку постоять за себя. Ведь Панаис обязательно предпримет такую попытку. Но когда капитан взглянул на Миллера, то понял, что ничего такого не произойдет. В облике американца было что-то неизбежное и неумолимое: каменная неподвижность руки с пистолетом и взгляда исключала даже мысль, а не то что возможность такой попытки.

— Подсудимому нечего сказать в свою защиту, — прозвучал усталый голос Миллера. — Наверно, сказать кое-что должен я сам. Мне надо бы толкнуть речугу и втолковать всем, что сейчас я и судья, и суд присяжных, и палач… Только мы это опустим. Что толку разговаривать с покойником… Может, в том, что произошло, и нет твоей вины, Панаис. Может, и была на то причина. Один Бог знает. А я не знаю и знать не хочу! Слишком много людей погибло из-за тебя. Я убью тебя, Панаис. Убью сию же минуту. — Бросив окурок на пол, янки прижал его ботинком. — Так ты ничего не хочешь сказать?..

Предателю незачем было говорить. Злоба и ненависть в черных глазах сказали все. Миллер кивнул, поняв его состояние.

Точно нацелясь, дважды выстрелил в сердце Панаису. Задув свечи, он повернулся спиной и был уже на полпути к двери, когда труп предателя глухо ударился об пол.

— Пожалуй, у меня ничего не выйдет, Андреа! — в отчаянии произнес Лука, устало откинувшись к стене. — Ты уж прости. Узлы слишком туго затянуты.

— Да ладно, — Андреа перевернулся и сел, силясь ослабить путы на ногах и запястьях. — Хитрые эти немцы. Мокрые веревки не развяжешь, разве только разрежешь.

А между тем минуты две назад он сумел добраться до веревок на запястьях Луки и развязал их, дернув несколько раз за них, своими стальными пальцами. — Придумаем что-нибудь другое.

Андреа поглядел в противоположный конец комнаты, освещенной керосиновой лампой, которая стояла возле забранной решеткой двери. В тусклом ее свете можно было разглядеть Кейси Брауна. Точно каплун, он был опутан веревкой, пропущенной через крюк в потолке. Андреа невесело улыбнулся. Снова в плену. И снова их схватили так же просто и неожиданно, не дав возможности сопротивляться. Ни один из троих не подозревал о засаде. Их схватили в верхней комнате замка через какие-то несколько секунд после окончания сеанса связи с Каиром. Патруль точно знал, где их искать. Офицер злорадно сообщил им, что песенка их спета, поведал и о том, какую роль сыграл Панаис.

Теперь стало понятно, почему их застали врасплох. Начальник патруля дал понять, что и Миллеру с капитаном не избежать ловушки. Но Андреа и мысли не допускал, что положение их безнадежно…

Взгляд его шарил по комнате. Ни одна деталь не ускользнула от его внимания на каменных стенах и полу: ни крючья, ни вентиляционные колодцы, ни тяжелая зарешеченная дверь. Всякий, попав в это помещение, решил бы, что это темница, камера для пыток. Но Андреа доводилось бывать в подобных сооружениях. Дом называли замком, но на самом деле это башня, окруженная комнатами помещичьего дома. Давно отправившиеся к праотцам знатные франки, построившие дом, жили в достатке. Никакая это не камера, а просто кладовка, где с крюков свешивались мясо и дичь. Оттого-то они отлично обходились без окон и естественного освещения…

Освещение! Андреа уставился на чадящую масляную лампу сузившимися глазами.

— Лука, — тихо произнес он. Маленький грек обернулся. Сможешь дотянуться до лампы?

— Наверное, смогу.

— Сними стекло, — прошептал Андреа, — оберни тряпкой: оно горячее. Осторожно раздави об пол. Стекло толстое.

Осколками разрежешь мои веревки за минуту-две.

Целый миг Лука глядел на него растерянно, затем кивнул. На связанных ногах зашаркал к лампе, протянул было руку к стеклу, но тотчас отдернул ее: всего в нескольких футах от него раздался резкий лязг металла. Лука вскинул голову.

Протяни Луна руку — он дотронулся бы до ствола винтовки системы «маузер», который угрожающе торчал между прутьями дверной решетки. Часовой опять застучал стволом о прутья и что-то крикнул.

— Не надо, Лука, — тихо сказал Андреа спокойным, без тени разочарования голосом. — Ступай обратно. Наш друг не очень-то тобой доволен.

Лука послушно вернулся на прежнее место и снова услышал гортанный голос, на этот раз чем-то встревоженный. Лязгнуло железо — часовой вытащил винтовку из дверной решетки, и сапоги его торопливо зацокали по каменным плитам коридора.

— Что это стряслось с малышом? — прозвучал, как обычно, невеселый и усталый голос Кейси Брауна. — Он вроде чем-то расстроен?

— Еще бы ему не расстраиваться! — улыбнулся Андреа. Увидел, что руки у Луки не связаны.

— Так почему же он снова его не связал?

— Может, он и туго соображает, но совсем не такой лопух, — пояснил Андреа. — Побоялся попасть в ловушку и поэтому побежал за подмогой.

Почти тотчас же они услышали глухой стук, словно где-то хлопнули дверью, затем грохот сапог. Наконец зазвенели связкой ключей, заскрежетал дверной замок, щелкнул, завизжали ржавые петли, и в помещение, стуча сапогами, вошли два солдата. Видны были их винтовки, взятые наизготовку. Некоторое время они не двигались, привыкая к полумраку камеры. Тот, что стоял ближе к двери, проговорил:

— Куда это годится, шеф! Стоило их оставить на минуту без присмотра, как они тут же и вляпались! Вся шайка-лейка связана, словно Гарри Гудини[7] перед очередным представлением.

Трое узников, ошеломленно уставившись на солдат, приподнялись. Первым пришел в себя Браун.

— Давно бы так, — произнес он. — Мы уж думали, что вы так к нам и не заглянете.

— Он хочет сказать, что мы уже не надеялись больше с вами увидеться, — спокойно пояснил Андреа. — Я тоже. А вы тут как тут, целые и невредимые.

— Да, — кивнул Мэллори. — А все благодаря Дасти и его подозрительности. Мы уши развесили, а вот он приглядывался к Панаису.

— А где он? — поинтересовался Лука.

— Панаис-то? — Янки неопределенно махнул рукой. — Мы его оставили. Беда, можно сказать, с ним приключилась. — Стоя возле Брауна, янки старательно пилил веревки, стянувшие раненую ногу радиста, и при этом насвистывал. Капитан тоже был при деле: освобождал от пут Андреа, сообщив ему в нескольких словах о том, что с ними произошло, а взамен услышал столь же сжатый рассказ о событиях в крепостной башне. Поднявшись на ноги, Андреа принялся растирать занемевшие руки. Взглянув на Мэллори, грек произнес;

— Надоел мне этот свистун, капитан. Свистит фальшиво и, главное, слишком громко. Часовые услышат…

— Не переживай за них, — сурово сказал Мэллори. — Они никак не ожидали снова встретиться с нами. Бдительность утратили. — Взглянув на Брауна, ковылявшего по комнате, спросил:

— Как нога, Кейси?

— В порядке, сэр, — обронил Браун небрежно. — Я выходил на связь с Каиром. Докладываю…

— С докладом придется повременить, Кейси. Нужно живо сматываться отсюда. Ты здоров, Лука?

— Я убит горем, майор Мэллори. Ведь он мой соотечественник, друг, которому я доверял…

— С этим тоже придется повременить. Двинулись.

— Слишком уж ты спешишь, — возразил Андреа. Группа вышла в коридор, перешагнув через часового, бесформенной грудой валявшегося на каменных плитах. — Конечно, если все они в таком же состоянии, как и этот друг…

— На этот счет можешь не беспокоиться, — оборвал его Мэллори. — Другое дело — солдаты в городе. Они, должно быть, знают, что Панаис или удрал, или мы его прикончили. В любом случае они наверняка сообразят, что мы непременно бросимся сюда. Они, верно, уже на полпути к замку, а уж если придут…

— Он умолк, заметив вдребезги разбитую взрывную машинку и рацию, валявшиеся в углу. — Постарались, ничего не скажешь! расстроился капитан.

— Ну и слава Богу, — возразил Миллер. — Тащить меньше.

Посмотрел бы, во что превратилась моя спина от этой чертовой машинки!

— Сэр! — схватил капитана за руку Браун, обычно такой сдержанный. Мэллори умолк и изумленно взглянул на радиста. Сэр, это очень важно. Вы должны выслушать рапорт.

Его жест и чрезвычайно серьезный тон подействовали на Мэллори. Он с улыбкой повернулся к Брауну.

— Хорошо, Кейси, докладывайте, — проронил он. — Хуже того, что с нами произошло, ничего уже не может быть.

— Может, сэр. — В голосе Кейси прозвучали усталость и такая тоска, что каменный этот склеп показался Мэллори еще холоднее. — Очень опасаюсь, что так. Сегодня вечером я связался с Каиром. Слышимость была отличная. Сам Дженсен был у передатчика. Он прямо-таки рвал и метал. Целые сутки ждал, когда мы выйдем на связь. Спросил, как у нас дела. Я сообщил, что в крепость вы еще не проникли, но рассчитываете попасть в артиллерийский погреб примерно через час-другой.

— Продолжайте.

— Дженсен ответил, что это самое лучшее известие, которое он когда-либо слышал. И добавил, что его дезинформировали, что ударная флотилия немецкого десанта не стала двигаться через Циклады и направилась на исходные позиции прямиком под прикрытием такого количества торпедных катеров и авиации, каких в Средиземном не видывали. Удар по Керосу планируется нанести перед самым рассветом завтрашнего дня. Каперанг добавил, что наши эсминцы весь день были наготове, в сумерках переместились севернее, рассчитывая получить от него соответствующую информацию. Тогда командиры кораблей решат, смогут ли пройти Майдосским проливом. Я сказал, что дело может сорваться.

Дженсен возразил, что такого быть не должно, если Мэллори и Миллер в крепости. Кроме того, он добавил, что не вправе рисковать жизнью тысячи двухсот человек, находящихся на Керосе, что срыва эвакуации допустить нельзя. — Браун угрюмо потупился. Никто не произнес ни слова.

— Дальше, — едва слышно произнес бледный Мэллори.

— Это все, что он сказал, сэр. Эсминцы войдут в Майдосский пролив в полночь. — Взглянув на светящиеся часы, Кейси проговорил:

— Осталось четыре часа.

— О господи! В полночь! — Потрясенный известием, Мэллори уставился в одну точку. Руки сжались в кулаки, суставы пальцев побелели. — Сегодня в полночь. Господи, помоги им! Помоги им всем, Господи!

Глава 15

В среду вечером. 20:00-21:15

Часы показывали половину девятого. До комендантского часа ровно тридцать минут. Мэллори распластался на крыше, прижался к низенькой подпорной стенке, почти касавшейся кладки крепостной стены, и беззвучно выругался. Появись хоть один немец и освети фонарем верх стены, в четырех футах ниже которого шли мостки, и всем конец! Часовой не мог бы не заметить их с Дасти Миллером, который распластался сзади, вцепившись в тяжелый аккумулятор, снятый с грузовика. Пожалуй, надо было остаться с остальными участниками группы на крыше второго от крепости дома. Кейси вязал на веревке узлы на некотором расстоянии друг от друга, другой приплеснивал согнутый из куска проволоки крючок к бамбуковому шесту, выдернутому из забора неподалеку от города.

За ним они спрятались, когда в сторону замка Вигос промчались три грузовика.

Восемь тридцать две. Какого там черта копается Андреа? Но в следующее мгновение Мэллори устыдился своего раздражения.

Понапрасну Андреа и секунды не потеряет. Быстрота нужна, но спешка опасна. Вряд ли в крепости остались офицеры. Судя по всему, половина немецкого гарнизона прочесывает город и местность в районе Вигоса. Но если хоть один офицер остался, то стоит ему крикнуть, и они пропали.

Мэллори посмотрел на ожог на тыльной стороне ладони. Все, что он этой ночью сделал для группы, — это сжег грузовик.

Остальное — заслуга Миллера и Андреа. Именно Андреа настоял на том, чтобы занять единственный пустующий дом среди других, в которых расквартированы немецкие офицеры, — единственное, что можно предпринять в их положении. А Миллер, оставшись без химических детонаторов, бикфордова шнура, взрывной машинки и иных источников энергии, вдруг заявил, что ему необходим аккумулятор. И опять-таки именно Андреа, заслышав вдалеке рев грузовика, успел откатить на середину дороги к замку тяжелые камни бордюра, вынудив солдат оставить грузовик у ворот и топать к замку на своих двоих. Напасть на водителя и его напарника и оглушить обоих было делом нескольких секунд. Чуть больше, чем понадобилось Миллеру на то, чтобы снять клеммы с тяжелого аккумулятора, отыскать под кузовом канистру и облить бензином мотор, кабину и кузов, которые тотчас исчезли в ревущем огненном вихре. Лука оказался прав: жечь грузовики опасное занятие; ожог на руке оказался очень болезненным. Зато и зрелище великолепное. Но вот досада: этот гигантский факел раньше времени выдал немцам тот факт, что диверсионной группы в замке нет. Однако сжечь грузовик было необходимо, хотя немцы и могли сообразить, какова действительная цель нападения на грузовик.

Миллер потянул капитана за ногу. Тот вздрогнул и обернулся. Американец показывал куда-то за его спину.

Оглянувшись, Мэллори увидел Андреа, махавшего рукой из люка в дальнем углу крыши. Гигант-грек, как всегда, крался бесшумно, как кошка. Мэллори и не заметил, как тот появился.

Раздосадованный собственной рассеянностью, Мэллори забрал у Миллера аккумулятор, вполголоса велел позвать остальных и, стараясь производить как можно меньше шума, стал передвигаться по крыше. Ему показалось, что батарея весит не меньше тонны, но, легко подхватив ее, Андреа перенес аккумулятор через край люка, словно пушинку, и, сунув его под мышку, опустился по лестнице в тесную прихожую.

Вот уже Андреа на балконе, нависшем на высоте тридцати метров над темной водой гавани. Шедший следом Мэллори тронул плечо грека после того, как тот осторожно опустил аккумулятор на пол.

— Никаких осложнений? — вполголоса спросил капитан.

— Никаких, Кейт, — Андреа выпрямился. — Дом пуст. Я так удивился, что дважды осмотрел его. На всякий случай.

— Вот и отлично! Весь гарнизон, видно, с ног сбился, разыскивая нас. Интересно, что-то сказали бы фрицы, если сообщить им, что мы находимся под самым их носом?

— Ни за что не поверили бы, — не колеблясь, ответил Андреа. — Им и в голову не придет искать нас здесь.

— Очень бы хотелось, чтобы ты оказался прав! — вырвалось у новозеландца. Подойдя к узорчатым перилам, он глянул вниз, в разверзающуюся под ногами бездну, и поежился. Если упадешь, то падать устанешь. Ко всему, очень холодно: дождь хлещет как из ведра, пронизывает до костей… Отступив на шаг, Мэллори потряс руками перила. — Как думаешь, перила надежны? — негромко спросил он Андреа.

— Не знаю, Кейт. Представления не имею, — пожал тот плечами. — Надеюсь, что да.

— Надеюсь, что да, — эхом отозвался Мэллори. — Да дело и не в этом. Иначе и быть не должно. — Подойдя к решетчатым перилам, он перегнулся и, подняв голову, посмотрел направо.

Сквозь серую пелену дождя с трудом можно было различить темные очертания устья пещеры, где спрятаны два чудовищной величины орудия. До пещеры, расположенной самое малое метрах в девяти выше балкона, по прямой метров двенадцать. Чтобы добраться до пещеры, надо вскарабкаться по отвесной скале — это все равно, что добираться до Луны.

Услышав, как, прихрамывая, идет по балкону Браун, капитан оглянулся.

— Идите к фасаду, Кейси, и оставайтесь там. Подежурьте у окна. Парадный вход не запирайте… Впускайте всех, кто придет.

— Бить дубиной, ножом, не стрелять, — буркнул Браун. Я правильно понял, сэр?

— Правильно, Кейси.

— Хоть на это гожусь, — угрюмо проговорил шотландец и поковылял к двери.

— На моих без двадцати три, — повернулся Мэллори к греку.

— На моих тоже, — ответил Андреа. — Без двадцати трех девять.

— Желаю удачи, — промолвил капитан. С улыбкой посмотрел на Миллера:

— Пошли, Дасти. Представление начинается.

Пять минут спустя Мэллори и Дасти сидели в таверне, выходившей на южную сторону площади. Несмотря на ярко-голубой цвет, в который владелец выкрасил стены, столы, стулья и полки (кстати, на островах издавна заведено красить в голубой и красный цвета питейные заведения, а в зеленый — кондитерские), таверна, где царил полумрак, производила такое же тягостное впечатление, как и мрачные взоры суровых усачей — героев войны за независимость, глядевших на гостей с выцветших литографий, развешанных по стенам. Портреты эти перемежались с яркими плакатами, рекламирующими пиво, — впечатление ошеломительное.

Слава Богу, что у кабатчика, кроме двух чадящих ламп, нет более яркого освещения. Что за кошмар представляла бы тогда эта таверна!

Новым посетителям полумрак был на руку. Темная одежда, украшенные шитьем куртки, кушаки и сапоги, черные фески ничем не выделяли их среди завсегдатаев — тех было человек восемь.

Наряд капитана и Миллера не привлек внимания владельца заведения, вряд ли знавшего в лицо всех жителей городка с населением в пять тысяч. Но даже если кабатчик и заподозрил что-то неладное, то он, по словам Луки, грек-патриот, не подал и виду, поскольку в таверне сидели четыре немца. Те расположились за столиком у самой стойки. Полумрак устраивал новозеландца вовсе не потому, что они с Дасти опасались немцев, которых Лука презрительно назвал сборищем старых баб. Мэллори знал, что это штабные писаря, которые приходят в таверну каждый вечер.

Закурив вонючую сигарету местного производства, Дасти скорчил гримасу.

— Ну и дух стоит в этом кабаке, шеф. Хоть топор вешай.

— Так потуши сигарету, — посоветовал Мэллори.

— Ты не поверишь, но запах, который я чую, много хуже сигаретного дыма.

— Гашиш, — лаконично ответил капитан. — Бич здешних портов. — Кивнув в темный угол, он продолжал. — Вон те ребята каждый день приходят сюда нюхать эту дрянь. Иной цели в жизни у них и нет.

— И по сему случаю подняли такой хипеж? — сварливо произнес янки. — Послушал бы их Тосканини!

Сидевшая в углу компания окружила молодого человека, игравшего на бузуке — похожем на мандолину инструменте с длинным грифом. Слышались тоскливые, за душу хватающие звуки рембетик — излюбленных песен курильщиков гашиша, выходцев из Пирея. В песнях была своя прелесть, свое обаяние, но сейчас они раздражали Мэллори. Чтобы оценить их по достоинству, нужно особое, лирическое настроение, а капитан был в эту минуту взвинчен до предела.

— Действительно, песня навевает уныние, — согласился новозеландец. — Зато мы имеем возможность спокойно разговаривать. Что бы мы стали делать, вздумай эти парни разойтись по домам?

— Ну и убирались бы ко всем чертям, — угрюмо проговорил Дасти. — Лучше сам буду помалкивать. — Миллер рассеянно тыкал вилкой в мезе — ассорти из олив, печенки, сыра и яблок. Как истинный янки, приверженец виски, он не одобрял привычку греков закусывать во время выпивки. Раздавив сигарету о крышку стола, Миллер поднял глаза на капитана:

— Сколько можно тут торчать, командир?

Посмотрев на товарища, Мэллори отвел взгляд. Он понимал, каково капралу, поскольку и с ним творилось то же самое. Он был напряжен, взвинчен, каждый нерв натянут, как струна. Ведь через несколько минут решится, нужны ли были все их усилия и лишения, погибнет или будет спасен гарнизон Кероса, напрасно или нет жил и умер Энди Стивенс. Снова взглянув на янки, Мэллори увидел его нервные руки, «гусиные лапки» у глаз, добела сжатые губы, выдающие волнение, и тотчас об этом забыл. Для предстоящего дела сухощавый сумрачный американец подходил как никто другой, если не считать Андреа. «Лучший специалист по диверсионным операциям во всей Южной Европе» — так охарактеризовал Миллера каперанг Дженсен. Далеконько пришлось добираться до места работы Дасти — аж из самой Александрии. Но операция, которую предстоит выполнить этой ночью, по плечу одному лишь Миллеру.

— Через пятнадцать минут начнется комендантский час, взглянул на циферблат новозеландец. — Сигнал дадут через двенадцать минут. В нашем распоряжении четыре минуты.

Американец молча кивнул. Снова наполнив стакан из стоящего на столе кувшина, закурил сигарету. Капитан увидел, как подергивается нервным тиком бровь на лице Дасти, и подумал, что и сам едва ли выглядит спокойнее. Что-то поделывает раненый Кейси? Сумеет ли он справиться со своей работой, пожалуй, самой ответственной? Ведь в критический момент, когда Браун поднимется на балкон, наружная дверь окажется без присмотра.

Случись какой прокол, и тогда… Миллер странно посмотрел на капитана и криво улыбнулся. Должно получиться, не может не получиться. О том, что произойдет в случае неудачи, лучше не думать…

Любопытно, там ли, где им положено, находятся двое остальных. Должно быть, там, ведь участвующие в облаве солдаты давно оставили верхний город. Но обстоятельства могли измениться, случается всякое. Мэллори снова взглянул на часы.

Стрелки словно застыли на месте. Закурил напоследок еще одну сигарету, налил последний стакан вина, вполуха прислушиваясь к заунывному пению. Песня замерла на жалобной ноте, курильщики допили свои стаканы, и тут Мэллори поднялся на ноги.

— Всему свое время, и время всякой вещи под небом, проговорил он вполголоса. — Начали.

Попрощавшись с кабатчиком, упругой походкой капитан направился к выходу. У самой двери остановился, принялся шарить по карманам, словно что-то потерял. Ветра не было, шел проливной дождь, струи воды отскакивали от булыжной мостовой.

На улице ни души, с удовлетворением отметил капитан. Хмуря лоб, он резко повернулся и, выругавшись, направился к столу, за которым только что сидел. Руку он держал во внутреннем кармане куртки. Исподтишка взглянув на Миллера, заметил, что тот отодвигает стул, готовясь встать из-за стола. Перестав ощупывать карманы, новозеландец остановился примерно в метре от стола, за которым сидели немцы.

— Не двигаться! — произнес капитан по-немецки негромким, но твердым голосом. Особую весомость его словам придавал тяжелый флотский «кольт» сорок пятого калибра, который он сжимал правой рукой. — Нам терять нечего. Всякий, кто пошевелится, будет убит.

Несколько секунд солдаты сидели неподвижно, лишь глаза расширились в изумлении. Сидевший ближе всех к стойке немец моргнул, поведя плечами, но в то же мгновение из уст его вырвался крик боли: в руку ему уходила пуля 32-го калибра, выпущенная Миллером из пистолета с глушителем.

— Виноват, шеф, — произнес янки. — Может, у него пляска святого Витта, а я черт-те что подумал. — С любопытством посмотрев на искаженное лицо раненого, увидел, как из-под пальцев, зажавших рану, капает кровь. — Похоже, дело уже идет на поправку.

— Вполне, — угрюмо сказал Мэллори. Обратясь к кабатчику — высокому тощему верзиле с висячими, как у китайского мандарина, усами, — он спросил его на местном наречии:

— Они по-гречески секут?

Кабатчик отрицательно покачал головой, с виду ничуть не удивленный появлением двух налетчиков.

— Куда им! — презрительно отозвался владелец таверны. По-моему, немножко по-английски знают. А по-нашему ни в зуб ногой.

— Вот и хорошо. Я офицер английской разведслужбы. У вас не найдется местечка, куда их можно спрятать?

— Не надо этого делать! А то меня расстреляют! взмолился кабатчик.

— Ни в коем случае. — Перегнувшись через стойку, Мэллори приставил к животу кабатчика дуло пистолета. Со стороны можно было подумать, что жизнь кабатчика действительно под угрозой.

Подмигнув усатому греку, капитан произнес:

— Я свяжу вас вместе с немцами. Хорошо?

— Хорошо. У конца стойки в полу есть лаз в погреб.

— Вот и лады. Я как бы невзначай наткнусь на него. — Изо всех сил ударив кабатчика, так что тот растянулся на полу, новозеландец оставил усача в покое и направился к певцам.

— Идите домой, ребята, — торопливо проговорил он. — С минуты на минуту начнется комендантский час. Ступайте через черный ход и зарубите себе на носу: вы ничего и никого не видели. Ясно?

— Ясно, — ответил грек, игравший на бузуке. Ткнув большим пальцем в сторону своих собутыльников, он усмехнулся.

— Плохие люди, зато хорошие греки. Помочь не надо?

— Нет, нет! — энергично мотнул головой Мэллори. Подумайте о своих семьях. Солдаты вас знают в лицо. Ведь вы тут завсегдатаи?

Музыкант кивнул.

— Тогда живо уходите. Но все равно спасибо.

Спустившись через минуту в тускло освещенный погреб, Миллер ткнул солдата, похожего на него самого комплекцией.

— А ну, раздевайся! — скомандовал он.

— Свинья английская! — огрызнулся немец.

— Только не английская, — возразил янки. — Даю тебе тридцать секунд, чтоб мундир и штаны снять.

Солдат злобно выругался, но пальцем о палец не пошевелил.

Дасти вздохнул. Немец не робкого десятка, но уговаривать его некогда. Прицелясь, янки нажал на спусковой крючок. Послышался негромкий хлопок, и из левой ладони у немца вырвало кусок мякоти.

— Не портить же такую красивую форму, — объяснил Миллер.

Подняв пистолет, растягивая слоги, он добавил:

— Следующую пулю влеплю тебе в лоб. — В голосе янки не было и намека на нерешительность. — Тогда раздеть тебя, я думаю, особого труда не составит.

Но солдат, подвывая от боли в простреленной руке, уже стаскивал с себя форму.

Меньше чем через пять минут Мэллори, как и Дасти, облаченный в немецкий мундир, отперши дверь таверны, с опаской выглянул наружу. Дождь лил как из ведра, на улице ни души.

Подозвав жестом капрала, новозеландец запер дверь. Оба пошагали прямо посередине улицы, даже не пытаясь скрыть свое присутствие. Через полсотню метров оказались на городской площади, повернули направо, миновали южную сторону, свернули налево и двинулись вдоль восточной ее стороны, не замедляя шага у дома, где скрывались накануне. Краешком глаза они заметили, что, приоткрыв дверь. Лука протянул им руку, в которой держал два увесистых армейских ранца, набитых веревками, запалами, проводами и взрывчаткой. Пройдя еще несколько метров, капитан и янки внезапно остановились и, спрятавшись за двумя винными бочками, стоявшими перед цирюльней, закинули ранцы за плечи и стали наблюдать за двумя часовыми, укрывшимися под аркой крепостных ворот, меньше чем в сотне метров от них.

Ждать, по существу, не пришлось — так четко были согласованы действия участников группы. Едва Мэллори успел затянуть поясной ремень немецкого ранца, как в центре города, ближе чем в трехстах метрах от них с Миллером, раздалось несколько взрывов, затем злобный стук пулемета и снова взрывы.

То Андреа пустил в ход гранаты и самодельные бомбы.

Мэллори и янки от неожиданности так и присели: на вышке, установленной над воротами, вспыхнул белым огнем прожектор, осветив крепостную стену, каждое острие ограждения, каждый шип колючей проволоки. Оба переглянулись. Панаис не солгал: окажись кто-нибудь из них на ограде крепостной стены, он тотчас приклеился бы к ней, точно муха к липучке, и пулеметным огнем в мгновение ока был бы разорван в клочья.

Выждав с полминуты, Мэллори коснулся руки товарища и, вскочив, со всех ног кинулся через площадь, прижимая к себе длинный бамбуковый жест с крючком на конце. Следом за ним загрохотал сапогами янки. В считанные секунды они добежали до крепостных ворот, охраняемых встревоженными часовыми.

— Бегом к Лестничному Сходу, — заорал Мэллори. — Эти проклятые диверсанты укрылись там в одном из домов! Нужны минометы. Скорей, приятель, чего ты копаешься, черт тебя побери!

— Но как быть с воротами? — засомневался один из часовых. — Покидать пост у ворот запрещено! — Немцу и в голову не пришло, что дело нечисто. Почти полная темнота, проливной дождь, солдат в немецкой форме, превосходно говорящий по-немецки, звуки недальнего боя — все это подтверждало слова незнакомца.

— Болван! — набросился на солдата Мэллори. — Dummkopf!

Кому нужны твои ворота! Эти мерзавцы англичане спрятались в одном из домов на Лестничном Сходе. Их надо уничтожить! Живей, черт тебя побери! — подгонял часового новозеландец. — Если томми снова улизнут, нас всех отправят на Восточный фронт!

Мэллори хотел было, положив солдату руку на плечо, подтолкнуть его в нужном направлении. Но это оказалось излишним: оба немца уже скрылись за пеленой дождя в ночной темноте. Спустя несколько секунд капитан и янки проникли внутрь крепости.

При всей дисциплинированности и выучке егерей повсюду царили суета и неразбериха. Звучали команды, раздавались свистки, ревели моторы грузовиков, сновали взад-вперед фельдфебели, строя солдат или усаживая их в кузов машин.

Мэллори и Дасти тоже пробежали раз-другой мимо автомобиля, расталкивая грузившихся в него немцев. Особой нужды спешить у Мэллори и капрала не было, но вид двух солдат, спокойно наблюдающих эту суматоху, мог бы вызвать подозрение. Пробегая мимо фонарей, оба опускали голову или отворачивались. Не привыкший к беготне, янки не переставая бранился.

Оставив справа два здания казарм, а слева электростанцию, прошли мимо артиллерийского пакгауза по правую руку и гаража по левую. Дорога пошла в гору. Несмотря на темноту, Мэллори отлично ориентировался, запомнив, как «Отче наш», все, что рассказали ему месье Влакос и Панаис.

— Что это, шеф? — Поймав Мэллори за рукав, Дасти показал на большое прямоугольное здание, видневшееся в темноте. Гарнизонная губа?

— Резервуар для воды, — объяснил капитан. — По словам Панаиса, вмещает с полмиллиона галлонов воды. В случае нужды можно вмиг затопить артиллерийские погреба. Они как раз под ним. — Мэллори ткнул рукой в сторону приземистой железобетонной коробки, расположенной чуть поодаль. Единственный вход в погреб. Всегда на замке и под охраной.

Приблизились к зданию, где квартировали офицеры. Квартира коменданта находилась на третьем этаже, выходя окнами к толстостенному сооружению из железобетона. То был командный пункт, откуда подавались нужные данные расчетам двух тяжелых орудий, спрятанных в скале. Нагнувшись, Мэллори взял ком грязи, провел по лицу, велев сделать то же самое и Дасти.

— Для маскировки, — объяснил он. — Прием несколько примитивный, но умнее ничего не придумать. Внутри освещение ярче, чем здесь.

Капитан взбежал по лестнице как угорелый и так ударился о шарнирные двери, что чуть не сорвал их с петель. Изумленно уставившись на вошедших, часовой, дежуривший у ящика с ключами, вскинул автомат, целясь в грудь Мэллори.

— Убери свою пушку, болван! — рявкнул Мэллори. — Где комендант? Да живее, идиот! Тут дело жизни или смерти.

— Herr… Herr Kommandant? — начал, запинаясь, часовой.

— Он ушел. Все ушли. С минуту назад.

— Что? Все ушли? — впился взглядом в солдата новозеландец. — Ты сказал, все ушли? — вкрадчиво спросил он.

— Да. Я уверен… — Часовой замолчал, заметив взгляд капитана, направленный на какой-то предмет сзади него.

— А это кто такой, черт побери? — сердито спросил Мэллори.

Попавшись на удочку, солдат хотел было оглянуться, но в это мгновение, используя прием дзюдо, новозеландец ударил его чуть ниже левого уха ребром ладони. Не успел часовой упасть на пол, как Мэллори, разбив стекло, сгреб в карман все ключи — их было с дюжину. На то, чтобы вставить немцу кляп, связать руки и ноги и спрятать в кладовку, потребовалось еще секунд двадцать.

И вот оба снова неслись, грохоча сапогами.

Оставалось еще одно препятствие. Последнее из трех.

Мэллори не знал, сколько часовых охраняет вход в артиллерийский погреб, но в этот момент это его особо и не заботило. Да и Миллера, пожалуй, тоже. Предельное нервное напряжение неожиданно спало. В душе не осталось ни смутных тревог, ни сомнений. Хотя Мэллори ни за что бы в этом не признался, на подобные дела способны лишь такие, как он с Миллером.

Достав карманные фонари, включили их. Мощные лучи прыгали, освещая путь. Бежали мимо рядов зениток, ни от кого не прячась, размахивая руками.

При виде двух человек, один из которых причал что-то по-немецки товарищу, ни у кого не могло возникнуть даже тени подозрения, что это враги. Но лишь внимательно присмотревшись, можно было заметить, что затемненный луч фонаря светит лишь под ноги бегущим.

Заметив, что от стены артпогреба отделились две тени, Мэллори попридержал шаг.

— То, что доктор прописал! — вполголоса проговорил капитан. — Их всего двое. По одному на нос. Подпусти поближе и бей первым. Только без шума. Крик, выстрел, — и все пропало.

Не вздумай лупить фонарем. В погребе света не будет, а чиркать спичку за спичкой надоест! — Переложив фонарь в левую руку, капитан взял тяжелый кольт за дуло. Остановившись в нескольких дюймах от выбежавших навстречу часовых, спросил, запыхавшись:

— У вас тут все в порядке? Посторонние не появлялись? Живей отвечай!

— Все в порядке, — ответил сбитый с толку, перепуганный солдат. — Скажи ради Бога, что за сыр-бор разгорелся?

— Эти сволочи, английские диверсанты! — злобно выругался Мэллори. — Убили часовых и пробрались в крепость! Ты уверен, что никто сюда не проник? Пусти-ка, взгляну. — Отодвинув в сторону часового, осветил фонарем тяжелый висячий замок, потом выпрямился.

— Хорошо хоть, что тут они еще не побывали! Повернувшись, капитан направил луч прямо в лицо немцу. Извинился, выключил фонарь и нанес удар рукояткой пониже уха. Отскочив вовремя, на всякий случай, огрел рукояткой пистолета и второго часового.

Один за другим раздались негромкие хлопки выстрелов.

— Какого ты черта палишь?

— Вот хитрованы, шеф! — пробормотал Миллер. — Те еще хитрованы. В тени спрятался третий часовой. Вот и пришлось его успокоить. — Держа наготове пистолет, Дасти наклонился над упавшим, затем выпрямился. — Похоже, успокоил его навсегда, шеф, — бесстрастно прозвучал голос американца.

— Свяжи остальных, — произнес Мэллори, занятый уже другим: он подбирал ключи к замку. Третий ключ подошел, замок открылся, и тяжелая стальная дверь легко отворилась. Капитан напоследок оглянулся, но никого не увидел. Слышался рев мотора последнего грузовика, выезжавшего из крепостных ворот, вдалеке стучал пулемет.

Андреа старался вовсю. Только бы не переборщил и вовремя отступил… Повернувшись, Мэллори включил фонарь и шагнул внутрь. Дасти последует за ним, как только закончит свое дело.

Стальной трап вел ко дну пещеры. По обеим сторонам лестницы шахты подъемника. Даже клетью не защищены. Посередине блестят смазанные солидолом стальные тросы и отполированные металлические бегунки по краям рамы. Бегунки направляют подпружиненные колеса подъемника. Простота и надежность служили верным признаком устройства — то были шахты элеватора, ведущие в артиллерийские погреба.

Мэллори спустился на каменный пол пещеры и описал лучом фонарика полукруг в дальнем конце подземного каземата, спрятавшегося подкаменным карнизом. Каземата, господствовавшего над гаванью. Эта часть пещеры была создана руками человека: вулканическая порода высверлена и взорвана, как убедился он после беглого осмотра. Здесь находились лишь две шахты элеватора и трап, ведущий в артиллерийский погреб. Со складом можно подождать. Надо, во-первых, проверить, нет ли здесь часовых, во-вторых, обеспечить путь к отступлению.

Мэллори пробежал по туннелю, на мгновение включая фонарик.

Немцы — мастера по части мин-ловушек, когда речь идет о важных объектах. Однако в туннеле наверняка мин нет — ставить их в нескольких футах от сотен тонн взрывчатки опасно.

Сырой туннель с дощатым полом довольно широк — два метра с небольшим в высоту и чуть больше в ширину, — но центральный проход узок: почти все пространство занимают роликовые конвейеры для подачи картузов и тяжелых снарядов, по одному с каждой стороны. Конвейеры круто расходились вправо и влево, потолок уходил вверх, образуя невидимый в полутьме купол. У самых ног Мэллори блестели в луче фонаря парные рельсы, вделанные в скалу на расстоянии шести метров друг от друга. Они уходили вперед, в полумрак пещеры, к зияющему ее устью. Прежде чем выключить фонарь (свет могли заметить возвращавшиеся с Чертова пятачка солдаты), вдали, где кончались рельсы, Мэллори успел разглядеть поворотные платформы. Над ними, похожие на допотопные чудовища, возвышались два огромных орудийных ствола.

Кончики пальцев, держащих фонарь и пистолет, задрожали.

Капитан медленно пошел вперед. Медленно, но решительно. Без той настороженности, когда человек ежесекундно ожидает беду. Теперь он был совершенно уверен, что часовых здесь нет. Но шел как во сне, не веря, что совершил нечто такое, что считал безнадежным делом. Это была медлительность человека, встретившего, наконец, врага. Врага, которого боялся и которого все время искал.

«Наконец-то я здесь, наконец-то я здесь,» — вновь и вновь повторял про себя Мэллори. — «Добился-таки своего. Вот они, пушки, которые я должен уничтожить. Пушки крепости Навароне. Наконец-то я до них добрался…» Но он никак не мог свыкнуться с мыслью, что это правда.

Медленно подошел к орудиям. Прошел полпериметра поворотной платформы левого орудия. Осмотрел как следует — насколько представлялось возможным в полумраке. Размеры орудий потрясали.

Немыслимо толстые в обхвате стволы. Немыслимо длинные, они терялись где-то в ночи. Флотские специалисты считали эти пушки девятидюймовками, полагая, что из-за тесноты пещеры можно запросто переоценить их подлинные размеры. Он повторил калибр вслух. Таких пушек он в жизни не встречал. Двенадцатидюймовые, не меньше! Не просто большие, а чудовищные пушки! Что за безмозглые болваны послали «Сибарис» против этих динозавров…

Поток его мыслей оборвался. Положив руку на могучий лафет, Мэллори замер, пытаясь сообразить, что за звук вернул его к действительности. Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Но звук не повторился. Неожиданно до него дошло, что потряс его вовсе не звук, а тишина. Это она прервала его мысли и зазвучала в нем колокольчиком: под ними, в центре города прекратилась автоматная стрельба.

Мэллори обругал себя. Размечтался! А время истекает.

Андреа отступил. Теперь, надо думать, немцы вот-вот обнаружат, что их обвели вокруг пальца. Тогда они примчатся. Понятно, куда они кинутся. Движением плеч Мэллори скинул ранец. Достал свернутую бухтой тридцатиметровую армированную веревку с металлическим сердечником. Для запасного варианта отхода. Об этом нельзя забывать.

Накинув моток веревки на руку, осторожно двинулся вперед.

Сделал всего три шага и ударился коленкой обо что-то твердое, но сдержал стон. Обследовал препятствие свободной рукой.

Железные перила по пояс высотой возле устья пещеры! Конечно же.

Необходимо ограждение, предохраняющее прислугу орудий от случайностей… Разглядеть его в бинокль из рощи было невозможно. Перила шли не по самому краю. И все же об их существовании следовало бы догадаться.

Мэллори быстро прошел к концу ограждения. Перелез через него. Надежно привязал веревку к основанию стойки, вмурованной в скалу, и осторожно двинулся к краю уступа, понемногу разматывая веревку. Под ногами он ощутил пустоту. До поверхности стиснутой скалами бухты тридцать шесть метров.

Капитан очутился у края уступа.

Справа вдали на глади моря расплывчатый силуэт. Должно быть, это мыс Демирджи. Впереди, за темным бархатом Майдосского пролива, мигают огоньки. Это не только свидетельство неуязвимости немцев. В ночное время огни в рыбачьих хижинах служат ориентирами для артиллерийской стрельбы. Влево — рукой подать — метрах в девяти по прямой, но гораздо ниже, приткнувшийся к скале край наружной стены крепости: за ней крыши домов, выходящих на западную — сторону площади. Поодаль, прижимаясь к берегу бухты, который уходил полумесяцем на юг, а потом на запад, тянулись улицы города. Наверху — гигантских размеров козырек скалы, загородивший полнеба. Внизу, чернее ночи, вода бухты. Там ошвартованы суда: греческие каики, немецкие катера, невидные в темноте, словно их и не существует.

Чтобы осмотреться, Мэллори хватило и десяти секунд.

Поспешно нагнувшись, он завязал двойным беседочным узлом конец веревки и положил ее на край. В случае нужды пинком можно будет сбросить ее вниз. До воды веревка не достанет метров девять.

Зато не заденет надстройку катера или мачту каика, если тот будет проплывать мимо. Нетрудно спрыгнуть, лишь бы упасть в воду, а не на палубу судна, ломая кости. Придется рисковать.

Еще раз взглянув в кромешную, как воды Стикса, тьму, Мэллори зябко повел плечами. Не приведи Господь удирать таким способом!

В тот момент, когда из туннеля прибежал Мэллори, Дасти Миллер, опустившись на колени на мостки у верхней площадки трапа, спускающегося в артиллерийский погреб, возился с проводами, детонаторами и взрывчаткой. При приближении командира капрал поднял голову.

— То-то фрицы обрадуются, когда обнаружат эту адскую машину, — сказал он, передвигая стрелки часового механизма.

Прислушавшись к негромкому его тиканью, спустился вниз по трапу. — Засуну, пожалуй, куда-нибудь в верхние два ряда зарядных картузов.

— Делай, как знаешь, — согласился Мэллори. — Только постарайся, чтоб это устройство не сразу бросалось в глаза, но чтоб и найти его было можно. Ведь им неизвестно, что мы раскусили, какими детонаторами и запалами обеспечил нас Панаис.

— Уж это точно, — подтвердил Дасти. — Когда фрицы обнаружат это «взрывное устройство», они описаются от радости и никуда больше не полезут.

— Правильно рассуждаешь, — с удовлетворением отметил капитан. — Дверь наверху запер?

— Как же иначе! — с укоризной посмотрел на командира Миллер. — Иногда мне кажется, шеф…

Но Мэллори так и не узнал, что кажется американцу. Слова янки потонули в железном гуле, заполнившем пещеру и артиллерийский погреб и затихавшем над бухтой. Снова послышались гулкие удары. Оба невесело переглянулись. Удары повторились, затем стихли.

— Гости пожаловали, — промолвил Мэллори. — И кувалды с собой прихватили. Господи, только бы дверь выдержала! Мэллори бежал к орудиям, Дасти за ним.

— Гости, говоришь? — на бегу спросил Миллер. — Что это они так быстро спохватились, будь они неладны?

— Штучки нашего покойного друга, — сердито ответил капитан. Перебравшись через перила, приблизился к устью пещеры.

— А мы-то, олухи, решили, что он нам все рассказал. Он утаил от нас, что, когда дверь в артпогреб открывается, в караульном помещении звенит колокол громкого боя.

Глава 16

В среду вечером. 21:11-23:45

Плавными, ловкими движениями Миллер вытравливал веревку с металлическим сердечником, дважды обмотанную вокруг верхнего поручня. Мэллори уже исчез из виду. Вытравлено уже пятнадцать, семнадцать, двадцать метров. Наконец, новозеландец подал знак, дважды дернув за сигнальный трос, привязанный к запястью капрала. Дасти тотчас застопорил веревку и, наклонясь, надежно закрепил ее к основанию стойки.

Снова выпрямившись, привязался свободным концом веревки к поручню, свесился и, нагнувшись, ухватил веревку как можно ниже и принялся ее раскачивать. Сначала едва заметная амплитуда колебаний этого живого маятника — веревки с привязанным внизу человеком — все более увеличивалась. С ее размахом веревка начала подергиваться и перекручиваться. Ясно, Мэллори бьется о выступы скалы и, отталкиваясь от них, вращается вокруг своей оси. Но капрал понимал: останавливаться нельзя ни на секунду.

Удары кувалд слились в сплошной гул. Миллер лишь свесился подальше и, вкладывая в работу всю силу мощных рук и плеч, стал еще энергичней раскачивать маятник с тем, чтобы Мэллори смог дотянуться до веревки, которую должен был спустить с балкона соседнего дома Кейси Браун.

Описывая огромную дугу, где-то внизу, посередине между разверстым жерлом пещеры и невидимой поверхностью воды, невидимый в заливаемой дождем темноте, Мэллори раскачивался, ударяясь о неровности утеса. Расстояние между крайними точками дуги составляло метров двенадцать. Совсем недавно он сильно ударился головой о выступ, едва не потеряв сознание и не выпустив веревки из рук. Помня, где опасное место, он отталкивался от скалы, поворачиваясь при этом на все триста шестьдесят градусов. Лицо его было залито кровью: при ударе открылась рана, нанесенная капитану Турцигом.

Но ни рана, ни кровь, заливающая глаза, не заботили Мэллори. Его заботило одно — спустил ли Кейси веревку. Не случилось ли что с Брауном, не схватили ли его немцы? Если это так, то преодолеть десять метров, отделяющих дом от туннеля, не удастся. Веревка должна быть где-то рядом. Но как ее обнаружить? Уже трижды он пытался зацепить ее крючком, привязанным к бамбуковой палке, но слышал лишь скрежет железа по камню.

Напрягши все силы, он вытянул руку в четвертый раз и почувствовал, что крюк зацепился за веревку. Прежде чем качнуться в обратную сторону, он резко дернул за сигнальный конец и подтянул к себе шест. Спустя две минуты, почти окончательно выбившись из сил после восемнадцатиметрового подъема по мокрой, скользкой веревке, капитан переполз через нависающий гребень пещеры и рухнул на землю, ловя ртом воздух.

Склонившись над товарищем, Миллер поспешно снял с ног капитана двойной беседочный узел, развязал его, привязал конец к веревке, спущенной Брауном, и дернул за нее. Обе веревки исчезли во мраке. Через две минуты тяжелый аккумулятор оказался в пещере. Сперва на связанных вместе двух веревках его спустил Кейси Браун, потом батарею подтянули Мэллори и Миллер. Еще через пару минут, на этот раз с гораздо большими предосторожностями в пещеру переправили брезентовый мешок с нитроглицерином, запалами и детонаторами и бережно опустили на каменный пол пещеры рядом с аккумулятором.

Внезапно наступила тишина: удары кувалд по стальной двери прекратились. В тишине этой было нечто более зловещее, чем в грохоте, раздававшемся до сих пор. Уж не сорвана ли с петель дверь? Или сломан замок, и немцы ожидают их во мраке туннеля с автоматами наизготовку, чтобы изрешетить их обоих? Гадать было некогда. Осторожничать не время! Надо действовать напролом, не думая о том, останутся они с Миллером в живых или нет.

Сунув тяжелый, сорок пятого калибра, кольт в кобуру, Мэллори перебрался через ограждение и неслышными шагами прошел мимо орудий в туннель, щелкнув выключателем фонаря в глубине каземата. В туннеле ни души, дверь все еще цела. Мэллори мигом поднялся по трапу и прислушался. За дверью ему послышался гомон голосов и какое-то шипение. Подавшись вперед, чтобы понять, что происходит, капитан оперся ладонью о стальную дверь, но тотчас отпрянул, едва не вскрикнув от боли. Металл выше замка раскалился почти докрасна. Мэллори поспешно спустился на пол туннеля. В эту минуту, качаясь под тяжестью аккумулятора, появился Миллер.

— Дверь раскалена, как тавро. Фрицы что-то жгут…

— Что-нибудь слышно? — прервал Миллер шефа.

— Какое-то шипение…

— Кислородно-ацетиленовый резак, — определил Миллер. Замок хотят вырезать. Это не так-то просто, потребуется время.

Дверь из броневой стали.

— Почему же они не взорвут ее? Гелигнитом или что там в таких случаях используют?

— Да ты что, очумел? — испугался Дасти. — Ты и мысль такую выбрось из головы, шеф; индукционная детонация опасная штука, всю скалу может разнести к чертовой матери. Ну-ка, помоги мне, командир.

Считанные секунды спустя Дасти Миллер оказался в своей стихии. Он забыл обо всем: об опасности, об отвесной скале, по которой еще предстоит спускаться… На всю работу понадобилось четыре минуты. От начала до конца! Пока Мэллори засовывал аккумулятор под основание элеватора, Миллер протиснулся между тускло поблескивающими направляющими шахты элеватора. При свете фонаря осмотрел заднюю направляющую и по резкой границе между полированной и матовой поверхностью металла определил, где именно останавливается подпружиненное колесо подъемника снарядов. Удовлетворенный осмотром, капрал достал моток черной изоленты и раз десять обмотал ею металл. Отступив на шаг, осмотрел работу — лента совершенно незаметна. Затем так же быстро Дасти обмотал лентой концы двух изолированных проводов, прикрепив к изолированному куску провода и оставив оголенными лишь торцы, прикрепив их лентой, чтобы со стороны ничего не было заметно, и прикрепил к двум четырехдюймовым кускам оголенного провода. Эти куски Миллер привязал вверху и внизу к изолированному участку металла в вертикальном положении в сантиметре друг от друга. Достал взрывчатку из брезентовой сумки, следом за ней — капсюль и детонатор собственного изготовления. Наладив все это, присоединил один из проводов направляющей к клемме детонатора и прочно прижал его гайкой.

Другой провод от направляющей элеватора протянул к положительному штырю аккумулятора, а третий — от отрицательного штыря — к детонатору. Теперь стоит клети элеватора опуститься в артиллерийский погреб, — а это непременно произойдет, как только орудия откроют огонь подпружиненное колесо закоротит оголенные провода, замкнув таким образом электрическую цепь, и детонатор сработает. В последний раз проверив положение оголенных концов, установленных вертикально, Миллер с довольным видом откинулся назад. В эту минуту в шахту спустился по трапу Мэллори. Чтобы привлечь внимание капитана, Миллер похлопал его по ноге, с рассеянным видом взмахнув лезвием ножа в каком-то дюйме от оголенных проводов.

— А знаешь, шеф, — произнес будничным голосом Миллер, стоит мне сейчас прикоснуться лезвием к проводам, вся эта чертова нора взлетит в воздух. — Янки с удивленным видом покачал головой. — Стоит руке дрогнуть, дернуться, самую малость, и мы с тобой на том свете!

— Ради Бога, спрячь эту штуковину подальше! — нервно произнес Мэллори. — И давай убираться отсюда к чертовой матери. Немцы в двери целый полукруг вырезали автогеном!

Пять минут спустя Миллер был в безопасности; спуститься по веревке, туго натянутой под углом 45 градусов, туда, где их ждал Браун, было проще простого. Мэллори бросил последний взгляд на каземат. Губы его искривились. Любопытно, сколько солдат будет обслуживать пушки и артиллерийский погреб, когда объявят боевую тревогу? Бедняги так и не узнают, что с ними произошло!..

В сотый раз капитан вспомнил о солдатах на Керосе, об эсминцах, которые должны их эвакуировать. Сжав губы, он отвернулся. Не оглядываясь, скользнул по веревке и исчез в темноте. Он уже находился на середине и готов был карабкаться вверх, как над головой его раздался злобный стук автоматов.

С опаской оглядываясь через плечо, Дасти помог Мэллори перелезть через решетку балкона. Миллер вдруг понял, что огонь особенно интенсивен через три-четыре дома, на западной стороне площади. Путь к отступлению отрезан.

— Шевелись, командир! — волновался Дасти. — Надо сматывать удочки. Оставаться здесь опасно для здоровья.

— Кто это затеял там такую трескотню? — спросил Мэллори, мотнув головой в сторону выстрелов.

— Немецкий патруль.

— Тогда как же смотаемся, черт возьми? — продолжал капитан. — Где Андреа?

— На той стороне площади. В него-то и пуляют эти чудаки.

— На той стороне площади? — новозеландец взглянул на часы. — Господи Иисусе, что он там делает? — кинул через плечо Мэллори, спеша по коридору. — Зачем ты отпустил его?

— Я его не отпускал, шеф, — объяснил Миллер. — Когда я пришел, его уже не было. Браун вроде бы заметил крупный немецкий отряд, который начал прочесывать дома, прилегающие к площади. Начали они с противоположной стороны площади, осматривали по два-три дома сразу. Тут пришел Андреа. Он прикинул, что фрицы успели обшарить все здания на площади и через пару минут заявятся и сюда. Вот он и ушел по крышам, упорхнул, словно летучая мышь.

— Хочет на себя их отвлечь? — Стоя рядом с Лукой, капитан глядел в окно. — Идиот несчастный! На этот раз его убьют, как пить дать, убьют! Столько солдат кругом! Во второй раз они на ту же удочку не попадутся. Он купил их тогда в горах, так что немцы…

— Не знаю, не знаю, сэр, — прервал его взволнованный Браун. — Андреа вдрызг разнес прожектор на его стороне площади. Немцы наверняка подумают, что мы пытаемся выбраться из крепости, перелезши через стену… Смотрите, сэр, смотрите! Они двинулись! — Забыв о том, что у него ранена нога, Браун прыгал от волнения. — Клюнули!

Мэллори и сам заметил, что немцы, покинув дом, развернутой цепью бегут по площади, громыхая сапогами по булыжной мостовой.

Скользя, они падали, вставали и снова падали, теряя опору.

Мэллори заметил, как мелькают огни фонариков на крышах противоположных домов, увидел темные, сгорбленные силуэты солдат, старающихся не выдать себя. Они спешили туда, где находился Андреа, только что давший очередь по огромному, как глаз Циклопа, прожектору.

— Сейчас его окружат, — спокойно проговорил Мэллори, почувствовав, как впились в ладони ногти. Поколебавшись несколько секунд, Мэллори наклонился и поднял с пола «шмайсер».

— Андреа не вырваться. Пойду помогу ему. — Он круто повернулся, но застыл на месте: загораживая выход, в дверях стоял Миллер.

— Андреа сказал, чтоб мы ему не мешали, что он сумеет выйти из положения, — Миллер говорил спокойным, уважительным тоном. — Велел передать, чтоб ни в коем случае ему не помогали.

— Не пытайся задержать меня, Дасти, — не повышая голоса, возразил капитан. Казалось, он даже не видит Миллера. Он знал одно: нужно идти, встать рядом с Андреа, помочь, насколько в его силах. Слишком долго они вместе воевали. Слишком многим он обязан улыбчивому гиганту, чтобы позволить ему так просто погибнуть. Сколько раз Андреа выручал его, когда положение казалось безнадежным. Упершись рукой в грудь Миллеру, он попытался оттолкнуть его.

— Ты ему только помешаешь, шеф! — настойчиво повторил Миллер. — Ты сам же говорил…

Отстранив янки, Мэллори кинулся к двери и уже замахнулся на него, но тут кто-то схватил его за руку. Подняв глаза, капитан увидел озабоченное лицо Луки.

— Американец прав, — убежденно произнес Лука. — Тебе нельзя никуда уходить. Андреа говорил, что ты проводишь нас в порт.

— Доберетесь и сами, — грубо ответил Мэллори. — Дорогу знаете, планы изучили.

— Вы нас всех погубите, всех…

— Я бы всех на свете погубил, лишь бы спасти Андреа, признался новозеландец. — Андреа никогда бы меня не подвел.

— А ты его собираешься подвести, майор Мэллори? спокойно парировал слова капитана Лука. — Разве не так?

— Что ты там еще мелешь, черт побери?

— Ты его обязательно подведешь, если не послушаешься. Его могут ранить, даже убить. Но если убьют и тебя, то сорвется вся операция. И получится, что Андреа погиб ни за понюх табаку. Так-то ты хочешь отплатить другу за все?

— Ну ладно! Сдаюсь! — раздраженно сказал Мэллори.

— Вот это пришлось бы Андреа по душе, — промолвил Лука.

— А иначе…

— Хватит читать мне проповеди! Ладно, джентльмены, двинем в путь. — Капитан окончательно успокоился, сдержав порыв крушить все направо и налево. — Пойдем по крышам. Суньте руку в печку, вымажьте сажей лица и руки. Чтоб ни единого белого пятна не осталось! И — молчок!

До стены, ограждающей гавань, добрались минут через пять без всяких приключений. Шли неслышным шагом. Мэллори пресекал малейший шепот. Не встретили не только ни одного солдата, но вообще ни души. Обитатели Навароне, вполне разумно, не нарушали комендантский час — улицы были совершенно пустынны. Андреа, видно, дал жару немцам: отвлек на себя всех преследователей.

Мэллори уже решил, что немцы схватили товарища, но едва группа подошла к урезу воды, как вновь послышалась автоматная стрельба. Теперь выстрелы раздавались гораздо дальше от центра, в самой северо-восточной части города, по ту сторону крепости.

Поднявшись на невысокую стену порта, Мэллори посмотрел на своих спутников, потом на темную, отливающую нефтью воду.

Сквозь плотную завесу дождя справа и слева можно было с трудом различить очертания каиков, пришвартованных кормой к причалу.

Дальше не было видно ничего.

— Думаю, воды нам бояться нечего, — заметил Мэллори.

Повернувшись к Луке, который снова заикнулся было об Андреа, произнес:

— Ты уверен, что отыщешь его в такой темноте?

Речь шла о личном катере коменданта. Десять тонн водоизмещением, длиной тридцать шесть футов. Всегда пришвартован к бочке в сотне футов от берега. Механик, он же и сторож, по словам Луки, всегда на борту.

— Я уже на катере! — хвастался Лука. — И с завязанными глазами его отыщу…

— Хорошо, хорошо, — поспешил его заверить Мэллори. — Я тебе верю. Одолжите мне свою шляпу, Кейси. — Он спрятал пистолет на дно шляпы, напялил ее на голову, плавно соскользнул в воду и поплыл рядом с Лукой.

— Майор, — тихо произнес Лука, — механик, думаю, не спит.

— Я тоже так думаю, — хмуро ответил Мэллори. Снова раздался треск автоматов и хлесткий, как удар кнута, выстрел карабина системы «маузер». — Как и всякий житель Навароне, кроме глухих и покойников… Отстань, как только увидим лодку.

Подплывешь, когда позову.

Прошло десять, пятнадцать секунд. Лука коснулся руки Мэллори.

— Вижу, — прошептал капитан, метрах в пятнадцати заметив расплывчатые очертания судна. С этими словами, стараясь двигаться без малейшего всплеска, он приблизился к катеру. На корме, возле машинного люка, виден был силуэт. Немец застыл, вглядываясь туда, где находилась крепость, верхняя часть города. Мэллори неторопливо обогнул корму, чтобы оказаться у противоположного борта катера, за спиной у механика. Осторожно снял шапку, достал оттуда. пистолет. Схватился левой рукой за низкий планшир. Он знал, что с двух метров не промахнется, но стрелять было нельзя. Поручни на катере невысоки, и полметра не будет. Плеск упавшего в воду тела всполошит пулеметные расчеты, охраняющие выход из гавани.

— Не двигайся, а то убью! — тихо сказал Мэллори по-немецки. Часовой точно окаменел. Заметив в руках немца карабин, новозеландец приказал:

— Положи карабин. Не оборачивайся.

Часовой подчинился. Несколько секунд спустя Мэллори поднялся на палубу. Не сводя с немца пистолета, шагнул вперед.

Ударив его рукояткой, поймал обмякшее тело раньше, чем оно свалилось в воду, и осторожно опустил на палубу… Через три минуты на борту были и остальные.

Следом за прихрамывающим Брауном Мэллори направился в моторный отсек. Включив фонарь, Кейси осмотрелся, профессиональным взглядом окинул поблескивающий дизель с шестью цилиндрами, расположенными в один ряд.

— Вот это да… — благоговейно произнес Браун. — Вот это двигатель! Красавец! Работает с каким хочешь количеством цилиндров. Я знаю эту модель, сэр.

— Я в этом не сомневался. Завести можете, Кейси?

— Минутку, дайте осмотреться, — спокойно, как и подобает прирожденному механику, сказал Браун. Медленно, методично обшарил лучом сверкающий чистотой машинный отсек, включил подачу топлива и повернулся к Мэллори:

— Управлять дизелем можно как из моторного отсека, так и из рубки.

Так же досконально Браун обследовал и рулевую рубку.

Мэллори не мог дождаться, когда закончится осмотр. Дождь чуть поутих и уже можно было разглядеть очертания выхода из бухты.

Интересно, предупреждены ли посты о том, что диверсионная группа может попытаться уйти морем? Скорее всего — нет. Андреа устроил такой тарарам, что немцам и в голову не придет, что британцы намерены удрать… Подавшись вперед, капитан коснулся плеча Брауна.

— Двадцать минут двенадцатого, Кейси, — промолвил он. Если эсминцы подойдут раньше, нам на голову обрушится тысяча тонн камней.

— Готово, сэр, — объявил Браун. Кивнув на приборную доску, добавил:

— Ничего сложного в управлении.

— Очень рад, — охотно отозвался Мэллори. — Заводите!

Дайте малый ход.

— Пока мы не отшвартовались от бочки, сэр, — виновато кашлянул Браун, — неплохо бы проверить пулеметы, прожектора, сигнальные фонари, спасательные жилеты и буйки. Не мешает знать, где все расположено, — вежливо закончил он.

Рассмеявшись, Мэллори хлопнул его по плечу.

— Из вас получился бы отличный дипломат, главстаршина. Так мы и сделаем. — Человек сухопутный до мозга костей, Мэллори сознавал, какая пропасть между ним и такими людьми, как Браун. И не постеснялся в этом признаться. — Берите управление в свои руки, Кейси.

— Есть, сэр. Позовите сюда Луку. Думаю, глубины достаточные с обеих сторон, но могут быть отмели и рифы.

Через три минуты тихо урчавший двумя цилиндрами катер был на полпути от выхода из гавани. Мэллори и Миллер, все еще в немецкой форме, стояли на палубе перед рулевой рубкой. Лука, низко пригнувшись, спрятался возле штурвала в самой рубке.

Неожиданно метрах в шестидесяти от катера замигал сигнальный фонарь. Стук заслонки был отчетливо слышен в ночной тишине.

— Дэниэл Бун Миллер сейчас им покажет, где раки зимуют, — пробормотал янки и приник к пулемету, установленному на носу. — Я им из своего пулеметика…

Капрал тотчас умолк. Сзади, в рулевой рубке, раздалось стаккато заслонки, управляемой классным сигнальщиком. Передав руль Луке, Кейси отвечал морзянкой посту у выхода из гавани.

Серебристые нити дождя вспыхнули бледным пламенем.

Неприятельский сигнальщик прекратил передачу. Потом замигал снова.

— Черт побери! Им обоим есть что сообщить друг другу! — восхитился Миллер. — И долго они будут обмениваться любезностями, шеф?

— Пожалуй, беседа закончена. — С этими словами Мэллори поспешно подошел к рулевой рубке. До выхода из гавани оставалось меньше тридцати метров. Введя в заблуждение противника, Браун выиграл несколько драгоценных секунд, гораздо больше, чем мог надеяться Мэллори. Но долго так продолжаться не может. Он тронул Брауна за рукав.

— Как только дадут сигнал остановиться, гоните на всю катушку. — Через две секунды он стоял на носу, со «шмайсером» наготове. — Есть возможность отличиться, Дэниэл Бун! Нельзя, чтобы на нас навели прожектора, иначе они нас ослепят!

Мэллори не успел договорить, как сигнальный фонарь потух, а два ослепительно белых снопа света, направленных с двух сторон выхода, распороли тьму, залив всю гавань ярким, как солнце, заревом, но оно тотчас сменилось непроглядной, как воды Стикса, тьмой. Оба прожектора вдрызг разнесло двумя короткими пулеметными очередями. С такого расстояния промахнуться было довольно сложно.

— Ложись! — скомандовал Мэллори. — Вниз лицом!

Еще звучало вдалеке эхо выстрелов, не успев отразиться от обращенной к морю стены крепости, а Кейси Браун уже включил все шесть цилиндров, выжав до отказа дроссель. Рев двигателя заглушил все остальные звуки ночи. Пять, десять, пятнадцать секунд двигался катер узким горлом выхода. Прошло уже двадцать секунд, но не прозвучало ни одного выстрела. Миновало уже полминуты, и вот катер несся по открытому морю, задрав высоко над водой нос. За глубоко осевшей кормой била ввысь фосфоресцирующая пенная струя. Работая на полных оборотах, грохотал могучий дизель-мотор. Положив руль право на борт, Браун повел катер вдоль прибрежных скал, сулящих защиту.

— Стычка была ожесточенной, шеф, но победили достойнейшие. — Миллер вскочил, держась за пулеметную установку, чтобы не упасть на крутом повороте катера. — Внукам расскажу, какое затеяли дело.

— Наверно, прислуга пулеметных установок отозвана в город. Возможно, бедняги, которых здесь оставили, сидели за пультом управления прожекторами. А может, мы их врасплох застали, — пожал плечами Мэллори. — Во всяком случае, нам чертовски повезло.

Новозеландец направился в сторону кормы. В рулевой рубке, кроме Кейси, державшего штурвал, находился Лука. Тот чуть ли не верещал от радости.

— Отлично сработано, Кейси, — от души поздравил глав-старшину Мэллори. — Высший класс. Когда кончатся утесы, вырубите дизель. Мы свое дело сделали. Я сойду на берег.

— Незачем, майор.

— То есть как незачем? — оглянулся Мэллори.

— Незачем. Я хотел сказать об этом, когда мы спускались к гавани, но ты мне все рот затыкал, — обиженно произнес Лука.

Повернувшись к Кейси, проговорил:

— Сбавьте ход. Андреа сказал напоследок, майор, чтоб мы подошли вот сюда. Почему же иначе он позволил немцам возможность загнать себя на север к скалам?

Ведь в глубине острова легче спрятаться.

— Это правда, Кейси? — спросил капитан.

— Откуда мне знать, сэр. Эти два друга… они всегда говорят меж собой по-гречески.

— Ах, да, конечно, — Мэллори взглянул на невысокие скалы справа по траверзу. Катер двигался лишь по инерции: дизель был выключен. Мэллори снова повернулся к Луке:

— А ты точно уверен в том, что…

Не закончив фразы, капитан умолк и выскочил из рубки.

Прямо по носу послышался всплеск. Он не ошибся. Мэллори, к которому подошел янки, вглядывался в темноту. Увидев метрах в шести от катера темную голову, перегнулся через борт, протянул руку. Через пять секунд Андреа стоял на палубе. Вода стекала с него в три ручья. Лунообразное лицо сияло. Мэллори провел друга в рубку. Включил неяркий свет лампы, освещавшей стол для прокладки.

— Чертовски рад видеть тебя, Андреа! А я уж и не рассчитывал с тобой встретиться. Что там произошло?

— Сейчас расскажу, — засмеялся Андреа. — Только сперва…

— Да ты ранен! — прервал его Миллер. — У тебя все плечо как решето! — Янки показал на красное пятно, расплывающееся по мокрой куртке.

— Да, похоже на то! — Андреа изобразил крайнее изумление. — Царапина, дружище!

— Как бы не так, царапина! Если в тебе руку оторвало, ты сказал бы то же самое. Спустимся в каюту. Для такого специалиста, как я, твоя рана — детская забава.

— Но ведь капитан…

— Подождет. И твой рассказ тоже. Старый знахарь Дасти Миллер не позволит беспокоить своих пациентов. Пошли!

— Ну, хорошо, хорошо, — послушно ответил Андреа и с деланно покорным видом последовал за Миллером.

Снова включив дизель, Кейси полностью выжал дроссель и повел катер на север, почти к самому мысу Демирджи, чтобы исключить даже ничтожный шанс попасть под огонь минометных батарей, потом, повернув на восток, прошел несколько миль и затем отвернул на юг. Катер вошел в Майдосский пролив. Встав рядом с Брауном, Мэллори всматривался в темные неподвижные воды. Увидев прямо по курсу белые клочья пены, схватил Брауна за руку.

— Буруны впереди, Кейси. Может, рифы? Кейси долго молчал, вглядываясь в темноту. Наконец покачал головой.

— Это буруны от форштевней, — бесстрастно произнес он.

— Эсминцы на подходе.

Глава 17

Среда. Полночь

Командир новейшего эсминца «Сирдар» (класса «S») капитан третьего ранга королевского военно-морского флота Винсент Райан оглядел набитую битком штурманскую рубку, задумчиво теребя холеную бороду. Более грязных и диких оборванцев ему еще не доводилось видеть. Разве что в ту пору, когда он участвовал в поимке экипажа пиратского судна, действовавшего в бухте Байэс-Бей, и служил, имея чин младшего офицера, на базе Чайна.

Внимательнее взглянув на бродяг, Райан еще раз подергал бородку. Кроме жутковатого вида, в этих молодцах было что-то еще. Не дай Бог связаться с такой компанией. Опасны, и весьма, но почему — сразу и не поймешь. В гостях ощущались такое спокойствие и такая невозмутимая собранность, что командиру эсминца было не по себе. Дженсен называл их своими головорезами. А уж каперанг умеет подбирать кадры.

— Быть может, кто-либо из вас хочет спуститься вниз, джентльмены? — предложил он. — Горячая вода, сухая одежда и теплые постели и вашим услугам. Самим нам спать не придется.

— Большое спасибо, сэр… — Мэллори помедлил. — Но нам хотелось бы досмотреть до конца все представление.

— Лады! Тогда оставайтесь на мостике, — весело сказал Райан. Палуба задрожала под ногами: «Сирдар» набирал скорость.

— Пеняйте на себя, если что произойдет.

— А мы заколдованные, — заверил его Миллер. — С нами никогда ничего не происходит.

Дождь перестал, и в просветах рваных облаков видны были холодно поблескивающие звезды. Мэллори огляделся. Слева по курсу увидел Майдос и громаду Навароне по правому борту. За кормой, примерно в кабельтове, он различил еще два корабля.

Белые буруны выделялись особенно ярко на фоне темных силуэтов эсминцев. Мэллори повернулся к командиру корабля:

— Разве с вами нет транспортов, сэр?

— Нет. Транспортов нет, — Райан испытал странную смесь удовольствия и замешательства от того, что этот человек назвал его сэром. — Только эсминцы. Медлить нельзя. Черепахам здесь делать нечего. Мы и так выбились из графика.

— Сколько времени потребуется, чтобы всех забрать с острова?

— Полчаса.

— Что?! Тысячу двести человек погрузить за полчаса? — не поверил Мэллори.

— Примем на борт значительно больше, — вздохнул Райан.

— Половина жителей, черт бы их побрал, тоже хочет уходить с нами. И даже вместе с погрузкой гражданского населения нам нужно всего полчаса. Хотя, пожалуй, потратим несколько больше времени. Кроме людей, будем грузить оборудование.

Мэллори кивнул, скользнув взглядом по стройным очертаниям «Сирдара».

— И куда же вы все это хозяйство думаете разместить?

— Резонный вопрос, — согласился Райан. — Лондонская подземка в пять вечера — ерунда по сравнению с тем, что будет твориться на палубе при погрузке. Как-нибудь справимся.

Кивнув опять, Мэллори поглядел на остров Навароне. Через две-три минуты из-за мыса покажется крепость. Кто-то коснулся его руки. Капитан обернулся, заглянул с улыбкой в грустные глаза грека.

— Теперь недолго, Лука, — произнес он спокойно.

— А люди, майор? — вырвалось у маленького грека. Жители города не пострадают?

— Все обойдется. По словам Дасти выходит, что скала взлетит вверх. Упадет со всеми потрохами прямо в бухту.

— А как же лодки?

— Не переживай! Ведь на их борту никого не будет.. Ты же знаешь, все должны оставить гавань с наступлением комендантского часа.

Райан взял за локоть Мэллори:

— Капитан Мэллори, хочу представить вам лейтенанта Бистона, моего артиллерийского офицера. — В голосе Райана прозвучал холодок. Видно, командир эсминца не очень-то жаловал своего артиллерийского офицера. — Лейтенант Бистон обеспокоен…

— Действительно, я обеспокоен! — Тон лейтенанта был холоден, равнодушен, с почти неуловимым оттенком снисходительности. — Насколько я понял, вы рекомендовали командиру не отвечать немцам огнем из орудий?

— Вы будто по Би-би-си выступаете, — сухо ответил Мэллори. — Но вы правы. Я действительно так сказал ему.

Обнаружить пушки можно лишь прожекторами, но тогда корабли обречены. Если откроете огонь, произойдет то же самое.

— Я не понимаю вас, — удивленно выгнул брови лейтенант.

— Выдадите себя, — терпеливо объяснял Мэллори. — Немцы вас накроют с первого же залпа. А если дать им пару минут, они разделаются со всеми. Есть основания полагать, что меткость немецких артиллеристов просто фантастическая.

— У моряков тоже есть такие основания. Третий снаряд крепостных орудий угодил прямо в артиллерийский погреб второй башни «Сибариса». Как, по-вашему, капитан Мэллори, почему это произошло? — Слова новозеландца, похоже, не убедили Бистона.

— На батарее обеспечено радиолокационное целеуказание, объяснил Мэллори. — Над крепостью возвышаются две огромные антенны.

— На «Сирдаре» в прошлом месяце тоже установили радар, тотчас отозвался Бистон. — Мы и сами могли бы поразить ряд целей, если бы…

— И то правда, промахнуться сложно, — вмещался Миллер.

Тон его был сух и вызывающ.

— Остров чертовски большой, Мак[8].

— А вы кто такой? — взбеленился Биотоп. — Какого беса вмешиваетесь?

— Я капрал Миллер, — невозмутимо ответил янки. — У вас, видно, очень уж чуткий прибор, лейтенант, если он может отыскать пещеру на участке площадью в сотню квадратных миль.

На минуту стало тихо, потом Бистон что-то буркнул и отвернулся.

— Вы уязвили профессиональную гордость артиллерийского офицера, капрал, — заметил Райан. — Лейтенанту очень уж хочется пострелять. Но обойдемся без шума… Когда пройдем эту точку, капитан?

— Точно не скажу… — Мэллори повернулся к Брауну. — Вы как думаете, Кейси?

— Через минуту, сэр. Не позже.

Кивнув, Райан ничего не сказал. На мостике воцарилось молчание, нарушаемое шумом бурлящей воды да жутковатым щелканьем гидролокатора. Небо постепенно расчищалось. Сквозь редеющее облако пыталась пробиться луна. Никто не произносил ни слова. Никто не шевелился. Мэллори чувствовал рядом рослую фигуру Андреа, ощущал за спиной дыхание Миллера, Брауна и Луки.

Рожденный далеко от моря и выросший у отрогов Южных Альп, Мэллори был до кончиков ногтей сухопутным человеком. И море, и корабли не волновали его душу, но никогда еще ему не было так хорошо, как здесь. Никогда прежде не испытывал он, что значит быть своим среди своих. Кейт был более чем счастлив, он был удовлетворен. Да и могло ли быть иначе? Рядом находились Андреа и его новые друзья, и они сделали невозможное. Не все они возвращаются домой… Энди Стивенса нет рядом. Но, странное дело, Мэллори не испытывал печали, а только легкую грусть.

Словно угадав его мысли, Андреа чуть наклонился вперед.

— Жаль, что его нет с нами, — сказал грек. — Энди Стивенс должен был быть сейчас с нами. Ведь ты об этом подумал?

Мэллори, кивнув, улыбнулся, но ничего не сказал.

— Но это неважно, так ведь, Кейт? — В голосе Андреа не было ни тревоги, ни сомнения. Он лишь отмечал факт. — Это ничего не меняет.

— Абсолютно ничего, — кивнул Мэллори. При этих словах он взглянул вверх. Из недр утеса вырвалось ярко-оранжевое пламя.

Мэллори даже не заметил, что эсминец огибает мыс. Над головой раздался гул. Так грохочет экспресс, вылетающий из туннеля.

Сразу за кормой эсминца взвился огромный столб воды. Сжав губы, Мэллори невольно стиснул кулаки. Понятно, как погиб «Сибарис»…

Артиллерийский офицер что-то сказал командиру. Оба моряка смотрели на Мэллори, а тот смотрел на моряков, не замечая их.

Его сознание странно раздвоилось. Еще один снаряд? Мэллори мысленно очутился в снарядном погребе, спрятанном глубоко в скале. Умственным взором он видел немецких солдат. Обреченных, но не ведающих об этом. Представил шкивы, подтягивающие снаряды и картузы к шахте элеватора. Представил себе, как медленно поднимается клеть; обнаженные провода, разделенные интервалом в полдюйма. Сверкающее подпружиненное колесо, скользящее вниз по отполированной направляющей. Мягкий толчок площадки…

В ночное небо на сотню метров взметнулся белый столб пламени, и страшным взрывом из крепости Навароне вырвало ее сердце. Не было ни пожара, ни клубов черного дыма. Ослепительно яркий столб на мгновение осветил весь город, взвился под облака и тотчас исчез. Затем послышался гулкий, как удар грома, взрыв, поражающий воображение даже на таком расстоянии. Вслед за ним — глухой рокот: гигантским снопом поднялись ввысь и рухнули в бухту тысячи тонн камня! То же произошло и с двумя гигантскими орудиями крепости Навароне.

Еще стоял в ушах грохот, еще не замерло вдали эхо, а из облаков, серебря рябь воды по правому борту «Сирдара», выплыла полная луна. Над кильватерной струей за кормой эсминца, сверкая, взлетали брызги. Прямо по носу, залитый белым лунным светом, дремал загадочный и далекий остров Керос.

Алистер Маклин

Десять баллов с острова Наварон

ГЛАВА 1. ЧЕТВЕРГ. 00:00 — 06:00

Капитан Винсент Райан, командир эскадренного миноносца «Сирдар», новейшего корабля военно-морского флота Его Величества, стоя на мостике, наблюдал в ночной бинокль отливающую луной серебряную гладь Эгейского моря.

Прямо по курсу на север, поверх крутых, резко очерченных и фосфоресцирующих водяных валов, отбрасываемых в обе стороны острым форштевнем, милях в четырех, на фоне усыпанного звездами черно-синего неба, вырисовывалась мрачная громада скалистого острова Кирос. После долгих месяцев осады две тысячи английских солдат готовились ночью принять на этом острове смерть. Помощи они не ждали ниоткуда.

Райан развернул бинокль на сто восемьдесят градусов и одобрительно кивнул. Картина радовала взор. Четыре эсминца, шедших с юга в кильватер флагману, настолько совершено держали строй, что корпус первого корабля совершенно закрывал собой остальных. Райан перевел бинокль на восток.

«Странно, — подумал он неожиданно, — насколько безобидными и незаметными могут оказаться последствия недавней катастрофы». Отвесная стена, ограждавшая гавань, выглядела, наверное, точно так же и во времена Гомера, и только тусклое красноватое свечение и струйка дыма над скалой внушали безотчетный страх и мысли о кругах Дантова ада. Огромный уступ в скале, издали такой гладкий и правильный, мог возникнуть естественным образом под действием морских ветров за какую-нибудь сотню миллионов лет. А может быть, именно здесь добывали мрамор для строительства Парфенона древние греки пятьдесят столетий назад. Казалось совершенно невероятным, что всего лишь десять минут назад этого уступа вообще не существовало. На его месте высилась тысячетонная каменная громада самой неприступной германской крепости на Эгейском море с двумя знаменитыми пушками острова Наварон, которые теперь благополучно покоились на девяностометровой глубине залива. Покачав головой, капитан Райан опустил бинокль и взглянул на людей, которым удалось за пять минут достигнуть большего, чем природе за пять миллионов лет.

Капитан Меллори и капрал Миллер. На операцию их послал его старый друг, капитан флота по фамилии Дженсен. Райан, кстати, был чрезвычайно удивлен, узнав всего сутки назад, что Дженсен — начальник разведслужбы союзных войск в Средиземноморье. Вот и все, что он о них знал. Да и в этом не был уверен. Возможно, их и звали иначе, и воинские звания у них были другие. Таких капитанов и капралов он раньше не встречал. Вообще они не были похожи на военных. В намокшей, с бурыми пятнами крови немецкой форме, грязные, небритые, отчужденно глядящие вдаль, они не походили на тех людей, с которыми капитану приходилось встречаться. Он был уверен, видя покрасневшие от напряжения глаза, распухшие веки, изможденные, испещренные морщинами серые лица немолодых уже людей, только в том, что ему никогда еще не доводилось видеть людей, доведенных до такой степени измождения.

— Значит, так, — сказал Райан, — войска на Киросе ждут эвакуации. Мы им в этом поможем, а пушки Наварона больше не смогут нам помешать. Вы удовлетворены, капитан Меллори?

— Именно это и требовалось доказать, — согласился Меллори.

Райан снова прильнул к биноклю. На этот раз он с трудом различил на фоне моря резиновую лодку, приближающуюся к скалистому берегу острова с запада. Силуэты двух людей едва угадывались в темноте. Райан опустил бинокль и задумчиво произнес:

— Ваш приятель и подруга не любят зря терять время. Кстати, вы меня им так и не представили, капитан Меллори.

— Не было подходящего случая. Мария и Андреа. Андреа — полковник греческой армии, 199-я моторизованная дивизия.

— Андреа был полковником греческой армии, — заметил Миллер, — По-моему, он только что вышел в отставку.

— Может и так. Они очень спешили, капитан. Ведь они — греческие патриоты, местные, и у них много дел на Навароне. Кроме того, как я понимаю, у них есть сугубо личная причина для спешки.

— Ясно. — Райан не стал углубляться в подробности и снова взглянул на дымящиеся остатки взорванной крепости, — Вроде бы, на сегодня достаточно, джентльмены?

Меллори едва заметно улыбнулся.

— Думаю, достаточно.

— В таком случае, предлагаю немного поспать.

— Чудесно. — Миллер с трудом оторвался от поручня и устало прикрыл рукой воспаленные глаза. — Разбудите меня, когда прибудем в Александрию.

— В Александрию? — удивленно переспросил Райан. — Туда не меньше тридцати часов хода.

— Именно это я и имел в виду, — сказал Миллер. Но ему не удалось поспать свои тридцать часов, через полчаса он проснулся от рези в глазах. Недовольно пробурчав что-то нечленораздельное в знак протеста, он с усилием приоткрыл один глаз и сразу понял, что ему мешало: яркая лампочка, расположенная над иллюминатором предоставленной им с Меллори каюты, светила ему в лицо. Миллер приподнялся на локте, привел второй глаз в работоспособное состояние и оглядел без энтузиазма двух других обитателей каюты. Меллори, сидя за столом, похоже, — расшифровывал какую-то депешу. Капитан Райан стоял в дверях.

— Безобразие, — возмутился Миллер. — Я глаз не сомкнул.

— Вы спали тридцать пять минут, — сказал Райан. — Простите, но Каир настаивал. Срочное сообщение особей важности для капитана Меллори.

— Вот как? — подозрительно спросил Миллер. Затем обрадовался.

— Наверное, это насчет продвижения по службе, представления к награде и внеочередного отпуска, — он с надеждой взглянул на Меллори, который с облегчением откинулся на спинку стула, закончив расшифровку.

— Не совсем так. Начинается достаточно многообещающе: сердечно рад, горячо поздравляю и все такое… Но потом кое-что в другом стиле. — Меллори зачитал текст: «Сообщение получил. Сердечно поздравляю. Замечательно потрудились. Почему отпустили Андреа, болваны? Срочно свяжитесь с ним. Вылетайте на рассвете под прикрытием бомбардировщиков. Взлетная полоса в двух километрах к северо-востоку от Мандракоса. Связь через «Сирдар». Готовность №3. Повторяю, готовность №3. Желаю успеха. Дженсен».

Миллер взял телеграмму у Меллори, долго вертел ее перед носом, пытаясь приспособиться к освещению, перечитал в зловещей тишине, вернул Меллори и растянулся во весь рост на своей койке.

— О Боже! — произнес он и впал в состояние прострации.

— Лучше не скажешь, — согласился Меллори. Он выразительно покачал головой и повернулся к Райану. — Простите, сэр, но нам придется попросить у вас три вещи. Резиновую лодку, портативный передатчик и срочное возвращение на Наварон. Проследите, пожалуйста, чтобы передатчик был настроен на постоянно контролируемую вашими радистами частоту. Когда получите сигнал «СИ», передайте в Каир.

— «СИ»? — переспросил Райан.

— Вот именно.

— И это все?

— Не помещала бы еще бутылка бренди, — сказал Миллер. — У нас впереди нелегкая ночь.

Райан вопросительно вскинул брови:

— Пять звездочек, капрал, если я вас правильно понял?

— Неужели, — угрюмо заметил Миллер, — у вас хватит духа предложить три звездочки человеку, идущему на верную смерть?

Мрачный прогноз Миллера по поводу своей безвременной кончины, по крайней мере, в эту ночь не оправдался. Даже предполагаемые лишения на поверку обернулись лишь незначительными неудобствами.

К тому времени, когда «Сирдар» приблизился к скалистому берегу Наварона на минимально безопасное расстояние, небо заволокло тучами, задул зюйд-вест и хлынул ливень. И неудивительно, что Меллори с Миллером порядком промокли, пока гребли от корабля к берегу. Еще менее удивительным оказалось то, что на берегу они очутились в совершенно плачевном виде, ибо коварная волна, накатываясь на берег, перевернула резиновое суденышко, вынудив их принять морские ванны. Ничего страшного при этом не произошло, так как снаряжение — два «Шмайссера», радиопередатчик и фонари — было надежно спрятано в водонепроницаемых мешках и не пострадало. «В конце концов, — подумал Меллори, — почти идеальная высадка по сравнению с предыдущей, когда мы подплыли к Наварону на лодке и штормовая волна разбила ее в щепы о неприступную вертикальную скалу Южного Мыса».

Скользя и спотыкаясь, не скупясь на крепкие выражения, они упрямо взбирались по мокрой гальке и скользким валунам, пока на их пути ни встала почти отвесная каменная стена. Меллори достал фонарь и принялся внимательно изучать склон, освещая его узким, как жало, лучом. Миллер тронул его за рукав.

— Мы не слишком рискуем? Я имею в виду фонарь.

— Никакого риска, — отозвался Меллори. — Сегодня ночью на берегу нет ни одного солдата. Они все тушат пожары в городе. Кроме того, кого им бояться? Ведь мы — перелетные птицы. Сделали дело и улетели. Только сумасшедшему взбредет в голову снова вернуться на остров.

— Кто мы такие, я и сам знаю, — выразительно произнес Миллер. — В подсказке не нуждаюсь.

Меллори усмехнулся и продолжал осмотр. Вскоре он обнаружил то, что искал: изломанную расщелину в скале, по дну которой струился ручей. Вместе с Миллером они начали карабкаться вверх вдоль его русла, по скользкой глине и осыпающимся камням. Через пятнадцать минут они выбрались на плато и с трудом перевели дыхание. Миллер запустил руку за пазуху, покопался там, и спустя мгновение его тяжелое дыхание сменилось булькающими звуками.

— Что ты делаешь? — спросил Миллер.

— У меня зуб на зуб не попадает от холода. А что значит «готовность №3», как думаешь?

— Никогда таких указаний не получал. Но что это значит, знаю: кому-то где-то угрожает смертельная опасность.

— Как минимум двое для такого задания мне известны. А что, если Андреа не согласится? Он ведь не наш офицер и не обязан идти с нами. Кроме того, он собирался жениться.

— Андреа пойдет! — в тоне Меллори не было и тени сомнения.

— Почему ты так уверен?

— Потому, что он — единственный из всех, кого я знаю, — обладает чувством абсолютной ответственности. И за других, и за себя самого. Вот почему он вернулся на Наварон — знал, что нужен. И сразу же покинет Наварон, как только увидит сигнал «готовность №3» — поймет, что где-то нужен еще больше.

Миллер забрал бутылку бренди у Меллори и водворил ее на прежнее место.

— Знаешь, что я тебе скажу? Будущей супруге Андреа Ставроса это не очень понравится.

— Да и сам Андреа Ставрос не будет в восторге. Мне совсем не хотелось бы портить ему настроение, — заметил Меллори. Он взглянул на светящийся циферблат своих часов. — Через полчаса будем в Мандракосе.

Ровно через тридцать минут, сняв водозащитные чехлы со «шмайссеров», Меллори и Миллер бесшумно, короткими перебежками от дерева к дереву, пробирались сквозь оливковую рощу на окраине селения Мандракос. Внезапно совсем рядом они услышали звук, который невозможно ни с чем спутать, — звяканье стакана о горлышко бутылки.

Оба настолько привыкли к неожиданностям, что среагировали одновременно: молча опустились на землю и продолжали двигаться ползком. Миллер с удовлетворением втянул носом воздух — у греческого самогона узо удивительно сильный дух.

Спрятавшись на опушке за низкорослым кустарником, Меллори и Миллер осторожно выглянули из укрытия.

Двое, сидящие под деревом на поляне, судя по расшитым тесьмой жилетам, широким поясам и причудливым шляпам, были местными жителями. Судя по винтовкам, лежащим на коленях, они что-то охраняли. Бутылка, из которой разливали остатки самогона, свидетельствовала о том, что к своим обязанностям они относятся не слишком серьезно.

Меллори и Миллер отползли назад, укрываясь уже не так тщательно, как прежде. Поднялись, взглянули друг на друга. Комментарии были излишни. Меллори пожал плечами и пошел вперед, обходя поляну справа. Еще дважды, пока они перебежками от дерева к дереву и от дома к дому пробирались в центр Мандракоса, им встречались подобные часовые, также все довольно своеобразно трактующие поставленную перед ними задачу. Миллер потянул Меллори за рукав и спросил шепотом:

— Что отмечают наши друзья?

— Разве не понятно? Наварон теперь не представляет для немцев интереса. Через неделю их здесь вообще не останется.

— Зачем же в таком случае выставлять караул? — Миллер кивнул в сторону стоящей посреди площади греческой православной церквушки. Изнутри доносился приглушенный шум голосов, а сквозь небрежно затемненные окна на улицу проникал свет.

— Может быть, в этом причина?

— Есть только один способ выяснить, — сказал Меллори.

Они двинулись вперед, используя все возможные меры предосторожности, пока не оказались под надежным прикрытием древних церковных стен. Прямо перед ними высилось довольно тщательно занавешенное окно. Лишь узкая полоска света пробивалась на уровне подоконника. Они прильнули глазами к щели.

Изнутри церковь казалась еще более древней, чем снаружи. Высокие, некрашеные скамьи из потемневшего многовекового струганного дуба были отполированы до блеска многими поколениями прихожан. Время не пощадило дерево, и оно было испещрено глубокими трещинами. Создавалось впечатление, что белые отштукатуренные стены и потолок готовы обрушиться в любой момент.

Местные жители всех возрастов, мужчины и женщины, некоторые в национальных праздничных, костюмах, заполнили все свободные места в церкви. Светло было от сотен зажженных свечей причудливой формы, закрепленных вдоль стен и алтаря. У алтаря невозмутимо ждал чего-то седобородый священник в позолоченных одеждах.

Меллори и Миллер вопросительно посмотрели друг на друга и собирались уже разогнуться, когда сзади раздался очень низкий и очень спокойный голос:

— Руки на затылок, — вежливо произнес он. — И без шуток. У меня «шмайссер».

Медленно и очень осторожно Меллори и Миллер выполнили команду.

— Теперь повернитесь. Спокойно.

Они повернулись. Миллер взглянул на темную массивную фигуру, в руках которой действительно, как обещано, был автомат, и раздраженно сказал:

— Если не трудно, убери эту штуковину. Неизвестный от неожиданности крякнул, опустил автомат и наклонился вперед. На темном, словно вырубленном из камня, лице едва заметно промелькнуло удивление. Но подолгу Андреа Ставрос удивляться не привык, поэтому лицо его мгновенно приняло обычный невозмутимый вид.

— Немецкая форма сбила с толку, — произнес он, извиняясь.

— Твой костюм меня бы сбил с толку, — заметил Миллер и скептически оглядел Андреа: высокие черные сапоги, того же цвета неправдоподобно широкие галифе, вычурно расшитый жилет, ярко-красный широкий пояс. Миллер передернулся и прикрыл глаза. — Собрался к местному старьевщику?

— Праздничный наряд моих предков, — с достоинством ответил Андреа.

— А вы что, выпали за борт?

— Не совсем по своей воле, — ответил Меллори. — Вернулись, чтобы с тобой повидаться.

— Могли бы выбрать более удачное время. — Он посмотрел в сторону небольшого дома на противоположной стороне улицы. — Может, поговорим там?

Пропустив их вперед, Андреа закрыл дверь. Судя по спартанской обстановке и расставленным в ряд скамейкам, комната служила местом проведения общественных собраний. Деревенский клуб. Свет трех коптящих керосиновых ламп весело отражался на многочисленных винных бутылках и стаканах, которыми были вплотную уставлены два длинных стола. Тарелки с незамысловатой закуской свидетельствовали о том, что торжество импровизированное и готовилось на скорую руку. Но изобилие питья возвещало о явном желании компенсировать недостаток качества избытком количества.

Андреа подошел к ближайшему столу и взялся разливать Узо по стаканам. Миллер вытащил заветную бутылку бренди и протянул Андреа, но тот был слишком увлечен процессом. Каждый получил свой стакан.

— Будем здоровы! — Андреа осушил стакан и решил продолжить разговор. — Ты ведь не зря вернулся, старина Кейт?

В ответ Меллори достал радиограмму и вручил ее Андреа. Тот прочитал текст и нахмурился.

— Я правильно понимаю, что значит «готовность №3»?

Меллори опять промолчал и только кивнул, пристально глядя на Андреа.

— Меня это не устраивает, — он нахмурился еще больше. — И очень у меня много дел на Навароне. Я нужен людям здесь.

— Можно подумать, что это меня устраивает! — подхватил Миллер. — Сколько полезного я бы сделал в лондонском Вест-Энде! По мне там давно скучают. У любой официантки можете спросить. Да что уж теперь.

Андреа невозмутимо промолчал и посмотрел на Меллори.

— А ты что скажешь?

— Мне нечего сказать.

Недовольство на лице Андреа сменилось выражением угрюмого раздумья. Он помедлил и снова потянулся к бутылке Узо. Миллера слегка передернуло.

— Прошу, — протянул он бутылку бренди. Андреа едва заметно улыбнулся, впервые с момента встречи, и плеснул всем понемногу благородного напитка. Затем он еще раз перечитал радиограмму и вернул ее Меллори.

— Мне нужно подумать. Есть одно неотложное дело.

Меллори вопросительно взглянул на него.

— Я должен быть на свадьбе.

— На свадьбе? — вежливо переспросил Миллер.

— Представь себе, на свадьбе.

— Надо же! — пожал плечами Миллер, — В такое время, ночью?

— Для некоторых жителей Наварона, — сухо заметил Андреа, — ночь — единственное безопасное время суток. — Он резко повернулся, подошел к двери и остановился в нерешительности.

— А кто женится? — полюбопытствовал Меллори.

Вместо ответа Андреа вернулся к столу, налил себе добрых полстакана бренди, залпом выпил, пригладил пятерней густую черную шевелюру, подтянул пояс, расправил плечи и уже гораздо решительней зашагал к двери. Меллори и Миллер молча проводили его взглядом, а когда дверь за ним закрылась, так же молча уставились друг на друга. Минут пятнадцать спустя они все еще пялили друг на друга глаза, теперь уже с выражением легкого изумления.

Происходило это в церкви, где они сидели, примостившись на самой дальней от алтаря скамье. Свободных мест больше не было. До алтаря было не меньше шестидесяти футов, но благодаря своему высокому росту и сравнительно удачному расположению мест они хорошо видели все происходящее.

По правде говоря, смотреть было уже не на что. Церемония окончилась. Православный священник торжественно благословил новобрачных, и Андреа с Марией, девушкой, показавшей им дорогу в крепость Наварона, повернули с соответствующим обстановке достоинствам к выходу. Андреа наклонился и прошептал что-то на ухо Марии. Лицо его при этом светилось нежностью и заботой. Но, видимо, смысл слов не вполне соответствовал выражению лица, поскольку между новобрачными сразу вспыхнула перебранка. Правда, назвать это перебранкой было бы не совсем верно, ибо бранилась только Мария. Гневно сверкая черными глазами и выразительно жестикулируя, она даже не пыталась понизить голос, чтобы скрыть свое возмущение. Андреа же с видом побитой собаки умоляюще заглядывал ей в глаза и безуспешно пытался сдержать шквал обрушившейся на него ярости. Изредка он жалобно поглядывал по сторонам, как бы извиняясь перед присутствующими. Лица гостей выражали разнообразную гамму чувств: от недоумения до полного замешательства и откровенного страха. Очевидно, этот спектакль показался всем весьма необычным послесловием к свадебной церемонии.

В тот момент, когда новобрачные поравнялись со скамьей, на которой сидели Меллори и Миллер, эта своеобразная беседа достигла своего апогея. Андреа прикрыл рот рукой, наклонился к Меллори.

— Это, — прошептал он с гордостью, — наша первая семейная сцена.

Больше ему ничего не дали сказать. Властно взяв мужа под руку, Мария буквально выволокла его из церкви,

Даже после того, как они исчезли из виду, голос Марии, отчетливый и громкий, был хорошо слышен всем присутствующим в церкви. Миллер наконец отвел глаза от дверного проема и задумчиво посмотрел на Меллори.

— Очень экспансивная девушка. Жаль, я не понимаю по-гречески. Интересно, что она говорила? Лицо Меллори оставалось невозмутимым:

— А как же наш медовый месяц?

— Понятно, — так же невозмутимо протянул Миллер. — Может, нам лучше пойти за ними?

— Зачем?

— Андреа сильнее кого-либо, — Миллер, как всегда, не преувеличивал, — Но, по-моему, сейчас противник ему не по зубам.

Меллори понимающе улыбнулся и направился к выходу. За ним — Миллер, а за Миллером — толпа гостей, сгорающих от естественного желания не упустить второй акт этого незапланированного спектакля. Но деревенская площадь перед церковью была пустынна.

Меллори не раздумывал. Опыт долгого общения с Андреа безошибочно подсказал ему дорогу к дому, где совсем недавно тот потряс их своим неожиданным сообщением. Предчувствие его не обмануло. Андреа, со стаканом бренди в руке, потирал щеку, на которой алело внушительное пятно. Он поднял глаза на Меллори и Миллера.

— Она ушла к своей матери, — угрюмо сообщил он.

Миллер посмотрел на часы.

— Через минуту и двадцать пять секунд после свадьбы, — восхищенно произнес он, — Мировой рекорд.

Андреа нахмурился, но тут быстро нашелся Меллори:

— Значит, ты идешь с нами?

— Конечно, — буркнул Андреа. Он с раздражением смотрел на ввалившуюся толпу. Гости, бесцеремонно расталкивая друг друга, ринулись к уставленным бутылками столам, словно изнуренные жаждой верблюды к заветному оазису в пустыне.

— Кто-то ведь должен за вами присматривать. Меллори посмотрел на часы.

— До отлета три с половиной часа. Мы умираем от усталости, Андреа. Где бы поспать? Но только в безопасном месте. Твоя охрана пьяна в стельку.

— Они не просыхают с тех пор, как крепость взлетела на воздух, — сказал Андреа. — Пойдемте, я проведу вас.

Миллер посмотрел на местных жителей, которые, весело переговариваясь, целиком сосредоточились на содержимом многочисленных бутылок.

— А как же твои гости?

— Что с ними будет? — Андреа обвел мрачным взглядом своих соотечественников. — Взгляните на них. Вы когда-нибудь бывали на свадьбе, где хоть кому-то было дело до жениха и невесты? Пошли.

Они направились к югу и скоро вышли за пределы Мандракоса. Дважды их останавливал патруль, и дважды сердитое ворчание Андреа быстро возвращало стражу к вожделенным бутылкам. Дождь продолжал лить как из ведра, но Меллори и Миллер уже так промокли, что им было все равно. Что касается Андреа, он, похоже, просто не замечал дождя.

Минут через пятнадцать Андреа остановился перед распахнутой дверью маленького, полуразвалившегося и, очевидно, заброшенного сарая у обочины дороги.

— Там, внутри, сено, — сказал он. — Здесь мы будем в безопасности.

— Прекрасно, — сказал Меллори. — Сейчас передадим на «Сирдар», чтобы радировали в Каир, а потом…

— При чем тут Каир? — спросил Андреа.

— Каир должен знать, что мы тебя нашли и готовы к переброске… А потом можно целых три часа спать спокойно.

Андреа кивнул:

— Три часа осталось.

— Целых три часа, — мечтательно повторил Меллори.

Суровое лицо Андреа расплылось в улыбке. Он дружески похлопал Меллори по плечу.

— Такой человек, как я, за три часа может многое успеть.

Он повернулся и вскоре скрылся в темноте. Меллори и Миллер, не говоря ни слова, проводили его глазами, затем так же молча переглянулись и вошли в сарай.

Ни одна авиационная служба мира не решилась бы зарегистрировать аэродром Мандракоса. Окруженная со всех сторон холмами узкая полоска земли длиной чуть более полумили служила взлетно-посадочной полосой. Обилие ухабов и ям гарантировало поломку шасси самолета любой конструкции. Однако британские ВВС уже использовали этот аэродром раньше. Поэтому возможность еще одной попытки не исключалась.

С юга к аэродрому примыкала роща фиговых деревьев. Под их ненадежным укрытием теперь и расположились Меллори, Миллер и Андреа. Первые двое, сжавшись в комок, дрожали от холода в насквозь промокшей одежде, зато Андреа, не обращая внимания на дождь, растянулся на траве во весь рост, подложил руки под голову и мечтательно смотрел в небо. Лицо его выражало неподдельное удовлетворение.

— А вот и они, — сказал Андреа.

Меллори и Миллер прислушались и вскоре тоже узнали характерный гул моторов приближающихся самолетов. Через минуту из-за северной гряды появилась эскадрилья из восемнадцати тяжелых «Веллингтонов», отчетливо видимых на сером фоне предрассветного неба. Они на бреющем полете прошли прямо над аэродромом, держа курс на город Наварон. Еще через пару минут послышались взрывы, и яркое зарево заалело на темном небе. Это «Веллингтоны» сбросили свой груз на остатки крепости. Редкие следы трассирующих пуль, выпущенных явно из ручного оружия, свидетельствовали о слабости противовоздушной обороны города. Удивляться этому не приходилось. Крепость взлетела на воздух вместе со всеми зенитными батареями города. Атака была мощной и мгновенной. Не прошло и двух минут с начала бомбардировки, как взрывы прекратились и самолеты, развернувшись, взяли курс на запад и скрылись за горизонтом.

Еще минуту все трое смотрели им вслед, пока Миллер не нарушил молчание:

— С чего это нам такие почести?

— Представления не имею, — откликнулся Меллори. — Но думаю, что ничего приятного это нам не сулит.

— Теперь уже недолго ждать. — Андреа обернулся и посмотрел в сторону южных гор. — Слышите?

Никто ничего не слышал, но сомневаться в способностях Андреа не приходилось. Его слух был столь же безупречен, как и его феноменальное зрение. Теперь и они уже могли различить приглушенный звук мотора. Одинокий бомбардировщик, неизменный «Веллингтон», вынырнув из темноты, сделал круг над полосой в то время, как Меллори подавал фонарем условные знаки, и стал заходить на посадку. Приземлившись в дальнем конце полосы, самолет, угрожающе вздрагивая на ухабах, остановился в сотне ярдов от ожидавших его людей.

— Прошу запомнить, — обратился к товарищам Андреа. — Я обещал вернуться через неделю.

— Никогда ничего не обещай, — сурово заметил Миллер. — А что, если мы через неделю не вернемся? Вдруг нас перебросят на Тихий океан?

— Вот и объяснишь это Марии.

Миллер покачал головой.

— Так мы не договаривались.

— О твоей трусости мы порассуждаем позже, — перебил его Меллори. — Пошли скорее. Они побежали к ожидавшему самолету. Прошло полчаса с тех пор, как «Веллингтон» взял курс на неизвестную пассажирам точку назначения. Андреа и Миллер, с чашками кофе в руках, безуспешно пытались поудобней устроиться на жестких соломенных тюфяках в среднем отсеке бомбардировщика, когда Меллори вышел из пилотской кабины. Миллер посмотрел на него с унылой покорностью. Энтузиазм и жажда приключений в его взгляде отсутствовали полностью.

— Ну, и что тебе удалось выяснить? — по тону, которым был задан вопрос, было совершенно ясно, что ничего хорошего от Меллори не ожидалось. — Куда теперь? На остров Родос или в Бейрут? А может быть, сразу в райские кущи?

— Этот парень сказал — в Термоли.

— Термоли, говоришь? Всю жизнь мечтал там побывать. — Миллер сделал паузу. — Где это Термоли, черт бы его побрал?

— По-моему, в Италии. Где-то на южном берегу Адриатики.

— Только не это! — Миллер повернулся к стене и натянул одеяло на голову. — Терпеть не могу спагетти!

ГЛАВА 2. ЧЕТВЕРГ. 14:00 — 23:30

Посадка в Термоли, на адриатическом побережье южной Италии, была точно такой же тряской, как печальной памяти взлет с полосы Мандракоса — База истребителей в Термоли гордо и оптимистично значилась в официальных документах сданной в эксплуатацию, однако достроить ее явно не удалось, судя по зверскому козлу при соприкосновении с землей и заячьим прыжкам самолета при пробежке к недостроенной контрольной вышке в восточной части летного поля.

Меллори и Андреа, ступившие наконец с трапа самолета на земную твердь, выглядели не слишком лучезарно. Что касается Миллера, знаменитого патологическим неприятием любого известного вида транспорта, то смотреть на него было просто жалко. Но ни попросить, ни тем более получить компенсации он не успел. Пятнистый «джип» с опознавательными знаками 5-й британской армии уже подрулил к самолету. Сидевший за рулем сержант, быстро проверив документы, молча пригласил их в машину. Он так и не раскрыл рта, пока они колесили по улицам изуродованного войной Термоли. Это не удивило Меллори. Очевидно, шоферу было категорически запрещено с ними разговаривать. С подобной ситуацией Меллори приходилось сталкиваться неоднократно. Его группа принадлежала к редкой касте «неприкасаемых». За исключением двух — трех человек, никто не имел права заговорить с ними. Такое положение, понятное и обоснованное по своей сути, с годами было все труднее переносить. Вынужденная изоляция от окружающих действовала на нервы.

Через двадцать минут джип подъехал к одиноко стоящему зданию на окраине Термоли. Шофер отдал честь часовому у дверей. Тот ответил небрежным приветствием. Меллори расценил это как свидетельство того, что они прибыли к месту назначения. Чтобы не заставлять шофера нарушать обет молчания, он сам, без приглашения, открыл дверцу и выбрался из машины. Остальные последовали его примеру. «Джип» тотчас уехал.

Дом, а скорее небольшой дворец, являл собой прекрасный образец архитектуры позднего Возрождения. Однако Меллори интересовали не внешние достоинства дворца, а то, что их ожидало внутри. В конце мраморной лестницы, ведущей к резным дверям, перед ними возник часовой в чине капрала, с автоматом наизготовку. По виду он напоминал школьника, сбежавшего с уроков.

— Фамилия!

— Капитан Меллори.

— Документы?

— Боже, — застонал Миллер, — меня тошнит.

— У нас нет документов, — вежливо сказал Меллори. — Пропустите нас, пожалуйста.

— Не положено.

— Понятно, понятно, — успокоил его Андреа. Затем наклонился, легко, без видимого напряжения вырвал автомат из рук ошарашенного капрала, вынул обойму, положил в карман и вернул автомат часовому, — А теперь прошу.

Пунцовый от ярости капрал застыл на мгновение в нерешительности, внимательно осмотрел всех троих, распахнул дверь и жестом пригласил следовать за ним.

Перед ними открылся длинный, отделанный мрамором коридор, с высокими окнами по одну сторону. На другой стороне, в простенках между обитыми кожей двойными дверями, висели картины в золоченых рамах. Они уже прошли половину коридора, когда Андреа похлопал по плечу идущего впереди капрала и не говоря ни слова, вернул обойму. Капрал еле заметно улыбнулся и тоже молча вставил ее на место. Шагов через двадцать он остановился у двери в конце коридора и постучал. Услышав произнесенное сквозь зубы согласие, он распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская гостей. Затем все так же молча прикрыл за ними дверь и, видимо, удалился.

Комната, обставленная со средневековой роскошью, вероятно, служила гостиной. Тяжелые парчовые портьеры спускались до самого пола, выложенного темным дубовым паркетом. Массивные кресла были обиты кожей. На стенах висели полотна несомненно старых мастеров. В глазах рябило от обилия бронзовых украшений. Пожалуй, даже привередливый итальянский аристократ, очутившись здесь, не стал бы презрительно морщить нос.

Внушительных размеров камин, в котором свободно можно было бы зажарить крупного быка, находился в противоположном конце гостиной. Весело потрескивающие сосновые поленья наполняли комнату тонким хвойным ароматом. У камина стояли трое молодых людей, внешностью выгодно отличавшихся от недотепы-капрала. Они были постарше, крепко сбитые, широкоплечие и производили впечатление хорошо тренированных парней, уже побывавших в переделках. Форма морской пехоты была им явно к лицу.

Но ни роскошная обстановка, ни невесть откуда взявшиеся морские пехотинцы не производили впечатления на Меллори и его друзей. Их пристальное внимание привлек еще один человек, появившийся в комнате. Высокий, плотный, он склонился над столом. Мужественное лицо, изрезанное морщинами, властный проницательный взгляд, роскошная седая борода — он был как бы списан с портрета типичного британского капитана, каковым, собственно говоря, и являлся, судя по безупречно белоснежному кителю. С замиранием сердца Меллори, Андреа и Миллер уставились с очевидным отсутствием восторга на пиратскую фигуру капитана ВМФ Дженсена, руководителя разведки союзников в Средиземноморье, человека, который недавно отправил их с самоубийственной миссией на остров Наварон. Они многозначительно переглянулись и обреченно вздохнули.

Капитан Дженсен выпрямился в ослепительной улыбке, напоминающей тигриный оскал, и, приветственно вскинув руки, шагнул к ним навстречу.

— Меллори! Андреа! Миллер! — после каждого имени следовала театральная пятисекундная пауза. — У меня нет слов! Просто нет слов! Великолепно потрудились, великолепно… — Он запнулся и внимательно посмотрел на вошедших. — А вы, похоже, не очень удивлены нашей встрече, капитан Меллори?

— Поймите меня правильно, сэр. Только когда появляется какая-нибудь грязная работенка, о нас вспоминают…

— Да, да, понимаю… Кстати, как ваше самочувствие?

— Устали, — твердо заявил Миллер. — Смертельно устали. Необходим отдых. По крайней мере мне.

— Именно это вас и ожидает, мой друг, — серьезным тоном произнес Дженсен. — Продолжительный отдых. Весьма продолжительный.

— Весьма продолжительный? — во взгляде Миллера сквозило откровенное недоверие.

— Конечно. — Дженсен на мгновенье замешкался, пригладил бороду. — И немедленно… как только вернетесь из Югославии.

— Югославия? — Миллер явно не ожидал такого оборота.

— Сегодня же ночью.

— Сегодня!

— Парашютный десант.

— Парашютный десант!

— Я знаю, капрал Миллер, — сдержанно заметил Дженсен, — что вы получили классическое образование и, кроме того, только что вернулись из Греции. Тем не менее мы могли бы обойтись без рефренов, столь характерных для древнегреческого хора, если вы не против.

Миллер угрюмо посмотрел на Андреа.

— Накрылся твой медовый месяц.

— В чем дело? — строго спросил Дженсен.

— Солдатская шутка, сэр.

Меллори попытался робко протестовать.

— Вы забываете, сэр, что никто из нас не прыгал с парашютом.

— Я ничего не забываю. Всегда когда-то надо начинать. Что вы знаете о войне в Югославии, джентльмены?

— Какой войне? — осторожно переспросил Андреа.

— Я так и думал, — с удовлетворением констатировал Дженсен.

— Я кое-что слышал, — вызвался Миллер. — Группа, как их там называют, партизан, что ли, ведет подпольную борьбу с немецкими оккупационными войсками.

— Вам здорово повезло, — сурово сказал Дженсен, — что эти партизаны вас не слышат. Какое там подполье! По последним сведениям, в Югославии триста пятьдесят тысяч партизан сдерживают двадцать восемь немецких дивизий. — Он сделал паузу. — Это больше, чем противостоит союзным войскам здесь, в Италии.

— Откуда было мне знать, — посетовал Миллер и вдруг оживился. — Раз их там целых триста пятьдесят тысяч, зачем еще мы им понадобились?

— Вам пора научиться сдерживать эмоции, капрал, — едко заметил Дженсен. — Партизаны сами знают, что им делать. Они ведут бои в тяжелейших, пожалуй, самых суровых сегодня условиях в Европе. Беспощадная, жестокая битва за каждую пядь земли. Оружие, боеприпасы, продукты, одежда — всего этого партизанам отчаянно не хватает. Но эти двадцать восемь немецких дивизий они зацепили крепко.

— Всю жизнь мечтал им помочь, — пробурчал Миллер.

— Что от нас требуется, сэр? — перебил его Меллори.

Дженсен смерил Миллера ледяным взглядом:

— Мало кто отдает себе отчет в том, что югославы — наши самые главные союзники на юге Европы. Их война — наша война. У них нет шансов на победу, если только…

— Если только мы им не поможем, — понимающе кивнул Меллори.

— Совершенно верно, хотя и неоригинально. Им нужно помочь. На сегодняшний день мы — единственные, кто может снабжать их оружием, боеприпасами, одеждой и медикаментами. Но грузы не доходят до цели. — Он повернулся и стремительно подошел к висящей на стене карте Европы. — Центральная Югославия, Босния и Герцеговина, джентльмены, — конец бамбуковой указки, казалось, готов был просверлить карту насквозь. — За последние два месяца мы предприняли четыре попытки переправить груз партизанам. Все связные бесследно исчезли. Девяносто процентов снаряжения, сброшенного с самолетов, попало в руки фашистов. Они подобрали ключ к нашим радиошифрам и создали широкую агентурную сеть здесь, на юге Италии, у нас под носом. Как им это удалось? Вот в чем вопрос, джентльмены. Жизненно важный вопрос. Мне необходим ответ. «Десять баллов» этот ответ добудут.

— Десять баллов? — вежливо переспросил Меллори.

— Кодовое название вашей операции.

— Почему такое странное название? — спросил Андреа.

— Ничего странного. Вы когда-нибудь слышали, чтобы название операции имело прямое отношение к сути дела? В этом весь фокус, дорогой мой.

— Я надеюсь, это название не подразумевает штыковую атаку или штурм крепости, — ледяным тоном произнес Меллори. Дженсен и бровью не повел. Тогда Меллори продолжил: — По шкале Бофорта 10 баллов означают шторм.

— Шторм! — Казалось бы, трудно выразить в одном слове удивление и скорбь одновременно, но Миллеру это удалось. — Боже мой! А я всю свою жизнь мечтаю о штиле!

— Даже моему терпению есть предел, капрал Миллер, — в голосе Дженсена появились угрожающие нотки. — Я могу, повторяю, именно могу отменить свое сегодняшнее распоряжение по вашему поводу!

— По моему поводу? — настороженно переспросил Миллер.

— Представление к медали «За выдающиеся заслуги».

— Она будет прекрасно смотреться на крышке моего гроба, — мрачно буркнул Миллер.

— Что вы сказали?

— Капрал Миллер хотел выразить благодарность командованию, — Меллори подошел к карте вплотную. — Босния и Герцеговина — это довольно большая территория, сэр.

— Согласен. Но мы с точностью до двадцати миль знаем место, где произошли столь неприятные для нас пропажи груза.

Меллори отвернулся от карты и медленно произнес:

— Подготовка проведена внушительная. Утренний налет на Наварон. Бомбардировщик для нашей переправки сюда. И все это, как я понял из ваших слов, для того, чтобы немедленно приступить к выполнению операции. Значит, все было известно заранее?

— Мы разрабатываем план этой операции уже почти два месяца. Предполагалось, что вы прибудете сюда за несколько дней, но… вы сами знаете, как получилось.

— Мы знаем. — Угроза лишиться медали не охладила пыл Миллера. — Возникли некоторые непредвиденные обстоятельства. Послушайте, сэр, а при чем тут мы? Это работа для опытных разведчиков, а не специалистов по диверсиям, взрывам и рукопашному бою. Мы ведь даже не говорим на сербско-хорватском или как там его называют…

— Позвольте мне самому решать, — Дженсен опять продемонстрировал им свой тигриный оскал. — Кроме всего прочего, вам всегда везет.

— Удача отворачивается от усталого человека, — заметил Андреа. — А мы действительно очень устали.

— Устали или нет, а мне не найти другой команды в Южной Европе, способной конкурировать с вами в профессиональной подготовке и опыте. — Дженсен опять улыбнулся. — И везении. Мне приходится быть жестоким, Андреа. Мне это не по душе, но я вынужден. Я понимаю, что вы устали. Поэтому я и решил дать вам подкрепление.

Меллори посмотрел на трех молодых солдат, стоящих у камина, потом перевел взгляд на Дженсена. Тот утвердительно кивнул.

— Они молоды, полны сил и желания их применить. Коммандос — самые квалифицированные солдаты на сегодняшний день. Очень многое умеют, уверяю вас. Возьмите, например, Рейнольдса, — Дженсен кивнул в сторону высокого, темноволосого сержанта лет тридцати, смуглого, с крупными чертами лица. — Умеет делать все, от подводных взрывных работ до управления самолетом. Кстати, сегодня он будет сидеть за штурвалом. Кроме того, сами видите, он может пригодиться, когда нужно будет поднести что-нибудь тяжелое.

Меллори сухо заметил:

— Мне всегда казалось, что лучшего носильщика, чем Андреа, не найти.

Дженсен обернулся к Рейнольдсу:

— У них возникли сомнения. Продемонстрируйте свои способности.

Рейнольдс помедлил, потом наклонился и взял в руки массивную бронзовую кочергу, стоящую у камина. Согнуть ее было совсем не просто. Лицо его побагровело, на шее вздулись желваки, руки подрагивали от напряжения. И все же медленно, но неумолимо кочерга сгибалась, превращаясь в гигантскую подкову. С виноватой улыбкой Рейнольдс передал кочергу Андреа. Тот нехотя принял ее. Согнул плечи, напрягся так, что костяшки пальцев, сжимающих кочергу, на глазах побелели. Однако металл не поддавался. Кочерга упрямо не желала принимать первоначальную форму. Андреа смерил Рейнольдса оценивающим взглядом и медленно положил кочергу на прежнее место.

— Это я и имел в виду, — произнес Дженсен. — Усталость. А вот сержант Гроувс. Прибыл к нам из Лондона через Ближний Восток. В прошлом — авиационный штурман. Знаком с последними новинками в области диверсий, взрывных работ и электроники. Специалист по подслушивающим устройствам, бомбам-сюрпризам, часовым механизмам. Человек-миноискатель. И, наконец, сержант Саундерс — радист высочайшего класса.

— А ты — старый, беззубый лев, по которому живодерня плачет, — обращаясь к Меллори, мрачно процедил Миллер.

— Не говорите глупостей, капрал! — резко сказал Дженсен. — Шесть — идеальное число. Вас подстрахуют со всех сторон. Парни знают свое дело. Без них вам не обойтись. Если это задевает ваше самолюбие, то хочу заметить, что они должны были идти не с вами, а после вас, в том случае, если… Ну, сами понимаете.

— Понимаем, — в тоне Миллера не было и намека на уверенность.

— Все ясно?

— Не совсем, — сказал Меллори. — Кто назначается старшим?

Дженсен искренне удивился:

— Конечно, вы, что за вопрос!

— Тогда так, — Меллори говорил спокойно и доброжелательно. — Насколько мне известно, сегодня в военной подготовке, особенно у коммандос, упор делается на инициативу, независимость, способность самостоятельно принимать решения. Это прекрасно, особенно если нашим друзьям представится возможность действовать в одиночку. — Он выдавил из себя улыбку. Видно было, что ему не по себе. — Во всех других случаях я буду требовать строгого и безоговорочного подчинения приказам. Моим приказам. Мгновенно и беспрекословно.

— В противном случае? — спросил Рейнольдс.

— Излишний вопрос, сержант. Вам хорошо известно, что бывает за неподчинение боевому приказу в военное время.

— На ваших друзей тоже распространяется это требование?

— Нет.

Рейнольдс повернулся к Дженсену:

— Мне это не нравится, сэр. Меллори устало опустился в кресло, закурил сигарету и кивнул в сторону Рейнольдса:

— Замените его.

— Что? — Дженсен был не готов к такому повороту событий.

— Я сказал, что его нужно заменить. Мы еще не вышли отсюда, а он уже подвергает сомнению мою точку зрения. Что же будет потом? Он опасен. Все равно что взять с собой бомбу замедленного действия.

— Но послушайте, Меллори…

— Либо он, либо я.

— И я, — тихо произнес Андреа.

— И я тоже, — присоединился Миллер. В комнате воцарилось напряженное молчание. Рейнольдс подошел к Меллори.

— Сэр.

Меллори неодобрительно посмотрел в его сторону.

— Простите меня, — продолжал Рейнольдс. — Я был не прав. Это больше никогда не повторится. Я очень хочу работать с вами, сэр.

Меллори перевел взгляд на Андреа и Миллера. На лице Миллера застыло неподдельное удивление. Энтузиазм Рейнольдса был ему непонятен. Невозмутимый, как всегда, Андреа еле заметно кивнул головой. Меллори улыбнулся.

— Уверен, что капитан Дженсен в вас не ошибся, сержант Рейнольдс.

— Вот и договорились. — Дженсен сделал вид, будто ничего не случилось. — Теперь — спать. Но прежде мне хотелось бы услышать краткий отчет о событиях на Навароне. — Он посмотрел в сторону морских пехотинцев. — Вам придется оставить нас одних.

— Слушаюсь, сэр, — Рейнольдс вновь обрел уверенность. — Разрешите пройти на летное поле, проверить готовность самолета и снаряжение.

Дженсен утвердительно кивнул. Как только дверь за десантниками закрылась, Дженсен подошел к боковой двери и приоткрыл ее: — Заходите, генерал.

Вошедший был очень высок и худ. Вероятно, ему было лет тридцать пять, но выглядел он существенно старше. Переутомление, усталость, лишения, годы отчаянной борьбы за существование не прошли для него даром. Преждевременная седина, глубокие морщины на смуглом лице — бесстрастные свидетели перенесенных страданий. Темные, блестящие глаза горели внутренним огнем. Такие глаза бывают у человека, фанатически преданного прекрасной, но пока недостижимой идее. На нем была форма британского офицера без погон и знаков различия.

Дженсен заговорил:

— Познакомьтесь, джентльмены. Генерал Вукалович. Заместитель командующего партизанскими соединениями Боснии и Герцеговины. Вчера доставлен самолетом из Югославии под видом врача для организации поставок медикаментов партизанам. Его настоящее имя знаем только мы с вами. Генерал, это — ваши люди.

Вукалович оглядел их изучающим взглядом. Лицо его было непроницаемым.

— Эти люди устали, капитан Дженсен. Слишком многое поставлено на карту… Они не справятся.

— Он абсолютно прав, — с готовностью поддержал Миллер.

— Они, конечно, немного устали с дороги, — мягко произнес Дженсен. — От Наварона путь неблизкий… Тем не менее…

— Наварон? — перебил его Вукалович. — Эти трое — те самые люди?..

— Трудно в это поверить, я согласен.

— Наверное, я был к ним несправедлив.

— Абсолютно справедливы, генерал, — вступил снова Миллер. — Мы истощены. Мы совершенно ни на что не способны.

— Прекратить разговоры, — Дженсена трудно было сбить с толку. — Капитан Меллори, кроме генерала и еще двух человек, в Боснии никому не будет известно, кто вы и какова истинная цель вашей экспедиции. Представит ли вам генерал этих двух, его дело. Кстати, генерал Вукалович одновременно с вами полетит в Югославию. Только на другом самолете.

— Почему на другом? — спросил Меллори.

— Потому, что его самолет должен вернуться, а ваш — нет.

— Ясно, — сказал Меллори. В наступившей тишине он, Андреа и Миллер пытались вникнуть в смысл последней фразы Дженсена. Погруженный в мысли, Андреа машинально подбросил дров в догорающий камин и оглянулся в поисках кочерги. Единственная кочерга в комнате, согнутая Рейнольдсом в подкову, сиротливо валялась у камина. Андреа поднял ее, рассеянно покрутил в руках, без видимых усилий разогнул, поворошил дрова и поставил на место, продолжая сосредоточенно хмуриться. Вукалович наблюдал за этой сценой, не отрываясь.

Дженсен продолжал:

— Ваш самолет, капитан Меллори, не вернется потому, что им можно пожертвовать в интересах достоверности легенды.

— Нами тоже придется пожертвовать? — поинтересовался Миллер.

— Вам не удастся ничего сделать, пока вы не окажетесь на земле, капрал Миллер. Там, куда вам надо попасть, ни один самолет не сядет. Поэтому вы — прыгаете, а самолет — разбивается.

— Звучит очень достоверно, — пробурчал Миллер. Дженсен пропустил это замечание мимо ушей.

— Действительность на войне порой слишком сурова. Поэтому я и отослал троих молодых людей. Не хотелось остужать их энтузиазм.

— А мой уже совсем остыл, — скорбно заметил Миллер.

— Помолчите же, наконец. Было бы все же неплохо узнать, почему восемьдесят процентов наших поставок попадает в руки фашистов. Хорошо также, если вам удастся обнаружить и освободить наших связных, захваченных немцами. Но это не самое главное. Этими грузами и даже связными можно пожертвовать в интересах дела. Но мы никак не можем пожертвовать жизнями семи тысяч людей, находящихся под командованием генерала Вукаловича. Семь тысяч партизан окружены гитлеровцами в горах Боснии, без боеприпасов, без продовольствия, без будущего.

— И мы должны им помочь? — мрачно спросил Андреа. — Вшестером?

— Во всяком случае, попытаться, — откровенно ответил Дженсен.

— Но у вас есть хотя бы план?

— Пока нет. Только наметки. Общие идеи, не больше. — Дженсен устало приложил руку ко лбу. — Я сам всего шесть часов назад прилетел из Александрии. — Он помедлил, потом пожал плечами. — До вечера далеко. Кто знает, все еще может измениться. Несколько часов сна способны сотворить чудо. Но прежде всего — отчет о наваронской операции. Вам троим не имеет смысла здесь оставаться, джентльмены. Думаю, что капитан Меллори один сможет удовлетворить мое любопытство. Спальные комнаты в противоположном конце коридора.

Меллори дождался, пока дверь за Вукаловичем, Андреа и Миллером закрылась, после чего спросил:

— Как доложить, сэр?

— Что именно?

— О Навароне, естественно.

— К черту Наварон. Дело кончено, о нем можно забыть. — Он взял со стола указку и подошел к карте. — Итак, начнем.

— Значит, план все-таки существует? — осторожно спросил Меллори.

— Конечно, существует, — бесстрастно подтвердил Дженсен и повернулся к карте. — В десяти милях отсюда проходит линия Густава. Пересекает Италию вдоль рек Сангро и Лири. По этой линии немцы построили самые мощные на сегодняшний день оборонительные сооружения. Здесь, у Монте-Кассино, безуспешно пытались прорваться лучшие дивизии союзников. А здесь, в Анцио, пятьдесят тысяч американцев стоят не на жизнь, а на смерть. Вот уже пять долгих месяцев мы, словно головой стену, пробиваем эту проклятую линию Густава. Наши потери в живой силе и технике невозможно сосчитать. И пока мы не продвинулись ни на дюйм.

— Вы, кажется, что-то говорили о Югославии, сэр, — неуверенно напомнил Меллори.

— Я подхожу к этому, — успокоил его Дженсен. — Прорвать линию Густава можно, только ослабив немецкую оборону. А достичь этого можно, только убедив немцев оттянуть часть своих дивизий с линии фронта. Приходится использовать тактику Алленби.

— Ясно.

— Ничего вам не ясно. Генерал Алленби во время войны с турками в Палестине, в 1918 году, безуспешно пытался прорваться сквозь массированную линию обороны противника, протянувшуюся с запада на восток от Иордании до Средиземного моря. Тогда он пустился на хитрость. Собираясь прорываться на западном, убедил турков, что готовит атаку на восточном фланге обороны. Для этого он велел разбить огромный палаточный лагерь, в котором находилось всего несколько сот человек. В их задачу входило создавать впечатление кипучей активности во время разведывательных полетов противника. Разведке предоставлялась возможность наблюдать нескончаемое движение армейских грузовиков на востоке в течение всего дня. Конечно, туркам было невдомек, что та же колонна всю ночь двигалась в обратном направлении. Пришлось даже изготовить пятнадцать тысяч лошадей из брезента. Мы действуем в том же духе.

— Шьете лошадиные чучела?

— Весьма остроумно. — Дженсен опять повернулся к карте. — Все аэродромы между Термоли и Бари заполнены макетами бомбардировщиков и истребителей. Рядом с Фоей разбит гигантский военный лагерь, в котором всего двести человек контингента. Гавани Бари и Таранто буквально забиты десантными кораблями. Фанерными, разумеется. С утра до позднего вечера колонны танков и грузовиков движутся в направлении адриатического побережья. Будь вы, Меллори, в составе германского командования, какие бы выводы вы сделали из этого?

— Я предположил бы подготовку воздушного и морского десанта в Югославию. С некоторой долей сомнения, разумеется.

— Именно так отреагировали немцы, — с удовлетворением заметил Дженсен. — Они очень обеспокоены. Обеспокоены до такой степени, что уже перевели две дивизии из Италии в Югославию для отражения возможной атаки.

— Но их мучают сомнения?

— Уже почти нет. — Дженсен откашлялся. — Видите ли, у всех четверых наших связных, схваченных гитлеровцами, была на руках информация о готовящемся вторжении на территорию Югославии в начале мая.

— Информация была у них на руках… — Меллори запнулся, пристально посмотрел на Дженсена и продолжил: — А как немцам удалось схватить всех четверых?

— Мы их предупредили.

— Что?!

— Мы никого не принуждали. Они шли добровольно, — быстро пробормотал Дженсен. Очевидно, что даже ему было неприятно останавливаться на суровых реальностях войны. — Ваша задача, мой мальчик, состоит в том, чтобы превратить сомнения в твердую уверенность. — Подчеркнуто игнорируя замешательство Меллори, Дженсен развернулся к карте и ткнул указкой приблизительно в центр Югославии. — Долина реки Неретвы, — произнес он, — Жизненно важный участок на пути с севера на юг Югославии. Тот, кто контролирует эту долину, держит контроль над всей страной, и немцам это известно не хуже нашего. Если готовится наступление, то главный удар должен быть нанесен именно здесь. Вопрос о вторжении в Югославию — дело ближайшего будущего, и они понимают это. Больше всего их страшит возможность объединения сил союзников с русскими, наступающими с востока. Такая встреча, если ей суждено случиться, возможна только в этой долине. Они уже сосредоточили по берегам Неретвы две бронетанковые дивизии. В случае вторжения эти две дивизии не продержатся и сутки. Отсюда, с севера, немцы пытаются перебросить в долину Неретвы целый армейский корпус, но для этого им нужно миновать перевал — Клеть Зеницы. Другого пути нет. Именно здесь сосредоточены семь тысяч партизан генерала Вукаловича.

— Вукалович в курсе дела? — спросил Меллори. — Он знает, что вы задумали?

— Да. Так же, как и другие представители командования. Им понятна степень сложности и риска предстоящей акции. Они согласны.

— У вас есть фотографии?

— Прошу. — Дженсен достал из ящика стопку фотографий, отобрал одну и положил на стол перед Меллори. — Вот это — так называемая Клеть Зеницы. Очень точное название: настоящая клетка, идеальная западня. С севера и запада — непроходимые горы. С востока — Неретвинское водохранилище и каньон. С юга — река Неретва. К северу от Клети, на перевале Зеницы, пытается пробиться одиннадцатый корпус германской армии. С запада, через ущелье, в Клеть Зеницы так же отчаянно рвутся отдельные части гитлеровцев. С юга, за рекой, под прикрытием леса расположились две бронетанковые дивизии генерала Циммермана.

— А это что? — Меллори обратил внимание на темную полоску, пересекающую русло реки чуть севернее места расположения немецких танковых дивизий.

— Это, — многозначительно произнес Дженсен, — мост через Неретву.

Вблизи мост через Неретву выглядел куда более внушительно, чем на фотографии, сделанной с самолета. Массивная стальная громадина, увенчанная сверху темной полосой бетонной эстакады, возносилась над стремительными серо-зелеными валами бурной Неретвы. На южном берегу за узкой полоской прибрежного луга темнел густой сосновый лес. Под надежным его прикрытием притаились в напряженном ожидании две бронетанковые дивизии генерала Циммермана.

Искусно замаскированная командирская дивизионная радиостанция располагалась недалеко от реки, на опушке леса. Громоздкий длинный грузовик был неразличим уже с двадцати шагов.

Именно на этом грузовике в данный момент находились генерал Циммерман и его адъютант, капитан Варбург. Их настроение было под стать вечным сумеркам окружающего леса. Высокий лоб, орлиный профиль, благородные черты лица Циммермана никак не вязались с его беспокойством. Он с явным нетерпением сорвал с головы фуражку, судорожно пригладил седеющую шевелюру и обратился к сидящему за передатчиком радисту:

— Неужели ничего до сих пор?

— Никак нет, господин генерал.

— Вы поддерживаете связь с лагерем капитана Нойфельда?

— Да, ваша честь.

— Его радисты продолжают наблюдение?

— Постоянно. Никаких известий. Ничего нового. Циммерман повернулся и вышел. Варбург – за ним. Отойдя на подобающее расстояние от станции, генерал в сердцах выругался:

— Проклятье! Черт бы их всех побрал!

— Вы уверены, господин генерал, — Варбург был высоким, светловолосым приятным молодым человеком лет тридцати. Было видно, что он тоже искренне переживает, — что они готовят наступление?

— Я это нутром чувствую, мой мальчик. Развязка неминуемо приближается.

— Но вы не можете знать наверняка, господин генерал! — возразил Варбург.

— Это верно, — Циммерман тяжело вздохнул. — Я знаю только, что если они действительно окажутся здесь и одиннадцатая армия так и не сможет прорваться на севере, а нам не удастся перебить этих проклятых партизан, то…

Варбург ждал окончания фразы, но Циммерман вдруг замолчал, угрюмо погрузившись в свои размышления. Неожиданно у Варбурга вырвалось:

— Я бы так хотел снова увидеть Германию, господин генерал! Хотя бы еще один раз!

— Нам всем этого хочется, мой мальчик. — Циммерман медленно дошел до опушки леса и остановился. Долго и пристально смотрел он в сторону моста через Неретву. Покачал головой, повернулся и усталой походкой зашагал обратно. Через мгновение он скрылся во мраке леса.

Огонь в камине роскошной гостиной дворца в Термоли догорал. Дженсен подбросил дров, выпрямился, подошел к столу и наполнил две рюмки. Протянул одну Меллори и произнес:

— Что скажете?

— Это и есть план? — Непроницаемое лицо Меллори надежно скрывало раздирающие его сомнения. — Это все?

— Да.

— Ваше здоровье. — Меллори поднял рюмку. — И мое тоже. — Вторая пауза была более продолжительной: — Любопытно будет посмотреть на реакцию Дасти Миллера, когда он все узнает.

Как и думал Меллори, реакция Миллера была любопытной, хотя и вполне предсказуемой. Спустя шесть часов облаченный в британскую форму, так же как Меллори и Андреа, Миллер с нескрываемым ужасом слушал рассказ Дженсена о том, что, по его мнению, предлагалось им совершить в ближайшие двадцать четыре часа. Закончив, Дженсен посмотрел прямо на Миллера и спросил:

— Ну как? Выполнимо?

— Выполнимо? — Миллер был потрясен. — Это самоубийство.

— Андреа?

Андреа пожал плечами, развел руки и промолчал. Дженсен кивнул и добавил:

— Извините, но выбора у меня нет. Пора идти. Остальные уже на летном поле.

Андреа и Миллер вышли из комнаты и побрели по коридору. Меллори задержался в дверях и нерешительно повернулся к Дженсену. Тот вопросительно поднял брови.

Меллори тихо произнес:

— Разрешите хотя бы Андреа сказать.

Дженсен пристально посмотрел на него и, отрицательно покачав головой, решительно направился к двери.

Через двадцать минут в полном молчании они прибыли на аэродром Термоли, где их ждали Вукалович и двое сержантов. Третий, Рейнольдс, уже сидел в кабине одного из двух «Веллингтонов», стоящих на взлетной полосе, и разогревал двигатели. Через десять минут они уже были в воздухе. В одном самолете Вукалович, в другом Меллори, Миллер, Андреа и трое сержантов. Самолеты взяли курс в разных направлениях.

Дженсен, оставшись в одиночестве на поле аэродрома, еще долго смотрел вслед набиравшим высоту самолетам, пока они не исчезли в темном безлунном небе. Затем, совсем как генерал Циммерман незадолго до этого, сокрушенно покачал головой, медленно повернулся и тяжело зашагал прочь.

ГЛАВА 3. ПЯТНИЦА. 00:30 — 02:00

Сержант Рейнольдс, отметил про себя Меллори, действительно умел обращаться с самолетом. Хотя глаза его выдавали постоянное напряжение, внешне он был спокоен и уверен в себе. Движения точны и продуманны. Такое же впечатление оставляла работа Гроувса, который привычно обосновался в штурманском кресле. Тусклый свет и стесненные условия не слишком его удручали. Меллори взглянул в иллюминатор и увидел белые буруны Адриатического моря в какой-нибудь сотне футов под ними. Он повернулся к Гроувсу.

— Мы по плану должны лететь так низко?

— Да. У немцев радарные установки на одном из островов вблизи побережья. Начнем набирать высоту, когда подлетим к Далматии.

Меллори кивнул и обратился к Рейнольдсу. В его взгляде сквозило любопытство:

— Капитан Дженсен был прав, когда говорил, что вы прекрасный пилот. Как удалось морскому десантнику научиться так водить эту штуку?

— Опыта мне не занимать, — ответил Рейнольдс. — Три года службы в ВВС, из них два года — в качестве пилота в полку бомбардировщиков. Однажды в Египте я решил полетать без разрешения на новом самолете. Такое случалось нередко и раньше, но мне чертовски не повезло. У машины оказался неисправный расходомер.

— Вам пришлось приземлиться?

— Да. И с очень большой скоростью, — он усмехнулся. — Никто не возражал, когда я подал рапорт о переводе. Видимо, они решили, что я не вполне соответствую требуемому образу военного летчика.

Меллори перевел глаза на Гроувса:

— А вы?

Гроувс широко улыбнулся и кивнул в сторону Рейнольдса:

— Я был его штурманом в тот день. Нас выгнали одновременно.

— Ну что ж, я думаю, это неплохо, — задумчиво произнес Меллори.

— Что неплохо? — переспросил Рейнольдс.

— То, что вам доводилось бывать в немилости. Тем лучше вы сыграете свою роль, когда наступит время. Если оно наступит, конечно.

— Я не совсем понимаю, — начал было Рейнольдс. Но Меллори перебил его: — Перед началом операции я хочу, чтобы вы все, без исключения, сорвали знаки различия и нашивки. — Он кивнул в сторону Андреа и Миллера, давая понять, что к ним это тоже относится, и снова взглянул на Рейнольдса. — Сержантские нашивки, значки, награды. Все.

— С какой стати, черт возьми, я должен это делать! — У Рейнольдса, заметил Меллори, была весьма низкая температура кипения. Ничего приятного это не сулило. — Я, между прочим, заслужил эти нашивки, эти награды и знаки различия! Какого черта, спрашивается…

Меллори улыбнулся:

— Неподчинение старшему по званию в боевой обстановке?

— Бросьте придираться! — возмутился Рейнольдс.

— Не «бросьте придираться», а «бросьте придираться, сэр»!

— Бросьте придираться, сэр, — Рейнольдс неожиданно улыбнулся. — Ладно уж, давайте ножницы.

— Видите ли, — пояснил Меллори, — мне меньше всего хочется попасть в лапы фашистов.

— Аминь, — не удержался Миллер.

— Но для того, чтобы добыть необходимую информацию, нам придется действовать в непосредственной близости, а возможно, даже и за линией фронта. Нас могут схватить. На этот случай у нас есть легенда.

— А можно узнать, что это за легенда, сэр? — вежливо поинтересовался Гроувс.

— Разумеется, — с раздражением произнес Меллори. Потом продолжил уже спокойнее: — Неужели вы не понимаете, что в нашем деле успех определяется одним условием — полным взаимным доверием? Как только у нас возникнут секреты друг от друга — нам конец!

В сумраке кабины невозможно было заметить, как сидящие в дальнем углу Андреа и Миллер при этих словах многозначительно переглянулись и обменялись кривыми ухмылками.

Выходя из пилотской кабины, Меллори незаметно тронул Миллера за плечо. Минуты через две после этого Миллер зевнул, потянулся, потом встал и пошел следом за Меллори. Тот ждал его в дальнем конце грузового отсека. В руках у него были два сложенных листка бумаги. Он развернул один из них и показал Миллеру, осветив его карманным фонариком. Миллер внимательно изучил бумагу и вопросительно посмотрел на Меллори.

— Что это такое?

— Пусковой механизм подводной мины. На полторы тысячи фунтов. Запомни наизусть.

Миллер долго рассматривал листок, потом кивнул в сторону другой бумаги в руке Меллори.

— А здесь что?

Меллори развернул бумагу. Это была крупномасштабная карта, в центре которой изображен причудливо изогнутый контур водохранилища, вытянутого сначала с востока на запад, а затем под прямым углом поворачивающего на юг до плотины. Южнее плотины по дну извилистого ущелья текла река.

— Эти бумаги надо показать Андреа, после чего уничтожить.

Меллори оставил Миллера учить уроки в одиночестве и, вернувшись в пилотскую кабину, наклонился над столом штурмана.

— Следуем намеченным курсом? — спросил он Гроувса.

— Так точно, сэр. В данный момент огибаем южную оконечность острова Хвар. Впереди уже виден берег, можете убедиться.

Меллори посмотрел в направлении, указанном Гроувсом, и различил впереди несколько едва заметных огоньков. Но тут ему пришлось схватиться рукой за спинку кресла Гроувса, чтобы не потерять равновесие. Самолет начал резко набирать высоту. Меллори взглянул на Рейнольдса.

— Поднимаемся, сэр. Впереди высокая горка. Посадочные огни партизан должны показаться через полчаса.

— Через тридцать три минуты, — уточнил Гроувс. — Ровно в час двадцать.

Еще около получаса Меллори провел в пилотской кабине, примостившись на откидном стуле. Андреа вышел и больше не появлялся. Миллер тоже отсутствовал. Гроувс склонился над приборами, Рейнольдс не выпускал из рук штурвал, Саундерс приник к своему передатчику. Все молчали. В час пятнадцать Меллори поднялся, велел Саундерсу упаковывать аппаратуру и вышел из кабины. Он обнаружил Андреа и все-таки жалобно выглядящего Миллера полностью экипированными, уже пристегнувшими парашютные кольца к страховочному шнуру. Андреа отдраил люк и методично бросал обрывки бумаги в зияющую пустоту. Меллори поежился от холода. Андреа ухмыльнулся, жестом подозвал его к себе и кивнул в сторону распахнутого люка.

— Внизу полно снега, — прокричал он. Внизу было действительно много снега. Теперь Меллори стало ясно, почему Дженсен не допускал мысли о посадке самолета в этих местах. Земля внизу была гористая, крутые склоны чередовались с глубокими ущельями. Долины и подножия гор, поросшие густым сосновым лесом, были покрыты плотным снежным ковром. Меллори отошел в глубь отсека, подальше от двери, и взглянул на часы.

— Час шестнадцать! — ему тоже приходилось кричать.

— У тебя, наверное, часы спешат, — недовольно проорал Миллер. Меллори отрицательно покачал головой. Миллер уныло опустил глаза. Прозвенел звонок, и Меллори направился в кабину, пропустив вышедшего оттуда Саундерса. Когда он вошел, Рейнольдс обернулся, затем показал взглядом вперед. Меллори посмотрел туда и понимающе кивнул.

Три огня, образовав букву «Л», отчетливо виднелись прямо по курсу самолета всего в нескольких милях. Меллори повернулся, тронул Гроувса за плечо и кивнул в сторону выхода. Гроувс вышел. Меллори спросил у Рейнольдса:

— Как подается сигнал готовности к прыжку? Рейнольдс показал на зеленую и красную кнопки.

— Объявите предварительную готовность. Сколько осталось?

— Около тридцати секунд.

Меллори опять посмотрел в иллюминатор. Огни были уже совсем близко. Он повернулся к Рейнольдсу:

— Включите автопилот. Перекройте кран подачи топлива.

— Как же так? У нас достаточно горючего, чтобы…

— Перекройте этот чертов кран! И выходите. Даю пять секунд.

Рейнольдс выполнил приказ. Меллори последний раз взглянул на приближающиеся огни, нажал на зеленую кнопку, поднялся и быстро вышел из кабины. Когда он подошел к открытому люку, в самолете уже никого не осталось. Меллори закрепил кольцо на страховочном шнуре, ухватился руками за края люка и резким движением вытолкнул себя в черноту суровой боснийской ночи.

Сильный неожиданный рывок заставил Меллори посмотреть наверх. Вид раскрывшегося парашюта его успокоил. Он взглянул вниз и увидел еще пять таких же куполов, два из которых раскачивались так же, как и его собственный, упрямо не желая сохранять равновесие. Ему с Андреа и Миллером еще есть чему поучиться, отметил про себя Меллори. Обращаться с парашютом, к примеру.

Меллори посмотрел на восток, пытаясь разглядеть покинутый ими самолет, но тот уже скрылся из виду. Внезапно еще различимый шум двигателей прекратился. Несколько долгих секунд он слышал только свист ветра в ушах. Вслед за этим раздался мощный глухой звук от удара врезавшегося в землю самолета. Вспышки не было, во всяком случае, он ее не видел. Только взрыв, затем тишина. Впервые за эту ночь на небе появилась луна.

Андреа, грузно приземлившись, не удержался на ногах, прокатился по снегу и попробовал быстро встать. Обнаружив, что руки и ноги целы, отстегнул парашют и инстинктивно — сработала внутренняя система самосохранения — повернулся на триста шестьдесят градусов. Ничего подозрительного вокруг. Теперь он уже более внимательно осмотрел место приземления.

Им чертовски повезло. Окажись они сотней футов южнее, пришлось бы провести остаток ночи, а может быть, и подождать окончания войны, болтаясь на верхушках высоченных сосен. Приземлиться на узком клочке земли между лесом и скалистой горной стеной — вот уж действительно удача!

Впрочем, не все так легко отделались. Метрах в пятнадцати от места приземления Андреа стояло одинокое дерево. В его ветвях запутался парашют. Андреа в изумлении поднял глаза и сорвался с места.

Парашютист повис на стропах, зацепившись за мощный сук вековой сосны. Пальцы его рук были судорожно сжаты в кулаки, колени подтянуты, локти прижаты к туловищу в классической позе для приземления. Однако до земли оставалось чуть более полуметра. Глаза его были крепко зажмурены. Очевидно, происходящее не доставляло Миллеру удовольствие.

Андреа подошел и слегка тронул его за плечо. Миллер раскрыл глаза и посмотрел вниз. Затем медленно разогнул колени. До земли оставалось сантиметров десять. Андреа вытащил нож, полоснул по стропам, и Миллер благополучно завершил свой затянувшийся прыжок. Спокойно одернул куртку и вопросительно посмотрел на Андреа. Андреа также невозмутимо кивнул в сторону поляны. Трое из оставшихся благополучно приземлились, четвертый, Меллори, вот-вот должен был коснуться земли.

Через пару минут, когда все шестеро подходили к догорающему сигнальному костру, послышался крик, и они увидели фигуру бегущего к ним человека. Сначала они машинально схватились за автоматы, но тут же опустили их, поняв, что в этом нет необходимости — бегущий держал автомат в левой руке, дулом вниз, а правой приветственно размахивал над головой. Он был облачен в выцветшие лохмотья, некогда бывшие военной формой незнакомой армии. Длинные волосы до плеч, всклокоченная рыжая борода и косящий правый глаз довершали живописную картину. То, что он их приветствовал, не вызывало сомнений. Бормоча что-то непонятное, он по очереди пожал всем руки и безобразно осклабился, выражая таким образом свою радость.

Вскоре к нему присоединилось еще человек десять. Все бородатые, все в непонятной форме самой разнообразной принадлежности, и все в праздничном настроении. Вдруг, словно по сигналу, они замолкли и почтительно расступились, пропуская появившегося из леса человека, очевидно, их командира. Он был совсем не похож на своих подчиненных. В первую очередь тем, что был гладко выбрит и облачен в форму британского солдата. Кроме того, он не улыбался. По угрюмому выражению его лица трудно было предположить, что он вообще способен улыбаться. Он выделялся среди остальных, помимо прочего, гигантским ростом под два метра и хищным орлиным профилем. На поясе — четыре зловеще изогнутых кинжала. Подобные излишества могли показаться нелепыми и даже смешными, но, глядя на него, почему-то смеяться не хотелось. Он заговорил по-английски немного напыщенно, но правильно строя фразы.

— Добрый вечер. Я — капитан Дрошный. Меллори сделал шаг вперед:

— Капитан Меллори.

— Добро пожаловать, капитан Меллори, к партизанам Югославии. — Дрошный кивнул в сторону догорающих костров и скривил лицо, пытаясь изобразить улыбку. Он так и не протянул руку Меллори. — Как видите, мы вас ждали.

— Ваши костры нам очень помогли, — отметил Меллори.

— Я рад. — Дрошный посмотрел на восток, потом перевел взгляд на Меллори и покачал головой. — Приходится сожалеть о самолете.

— На войне потери неизбежны. Дрошный кивнул.

— Пойдемте. Наш штаб расположен неподалеку. Больше не было сказано ни слова. Дрошный повернулся и направился в глубь леса. Идя за ним, Меллори обратил внимание на следы ботинок Дрошного, отчетливо видимые на снегу в ярком свете взошедшей луны. Они показались Меллори весьма любопытными. Рисунок ребристой подошвы отпечатывался в виде трех расположенных друг под другом уголков. При этом на правой подметке верхний уголок был наполовину стерт. Эту особенность Меллори подсознательно отметил. Он не смог бы объяснить, зачем ему это нужно. Просто люди, подобные Меллори, всегда стараются отметить и запомнить все необычное. Это помогает им выжить.

Склон становился круче, снег — глубже. Бледный свет луны с трудом пробивался сквозь покрытые снегом густые ветки сосен. Дул слабый ветерок, было очень холодно. Минут десять они шли в тишине. Потом послышался твердый, властный голос Дрошного:

— Не двигаться, — он театральным жестом вскинул руку вверх. — Стойте! Слушайте!

Они остановились, посмотрели вверх и прислушались. Во всяком случае, так поступили Меллори и его товарищи, тогда как югославы повели себя по-другому. Быстро, умело, без дополнительной команды они взяли в кольцо шестерых парашютистов, упершись дулами винтовок в их бока и спины с решительностью, не оставляющей сомнений в серьезности их намерений.

Реакцию Меллори и его спутников легко было предугадать. Менее привыкшие к превратностям судьбы, Рейнольдс, Гроувс и Саундерс буквально оторопели от столь неожиданного поворота событий. Меллори посерьезнел. Миллер вопросительно поднял брови. А вот Андреа, как и можно было предвидеть, даже бровью не повел, он отреагировал на попытку применить насилие по-своему. Правая рука его, медленно поднимаясь вверх в знак капитуляции, неожиданно рванулась в сторону. Он крепко обхватил пальцами ствол винтовки одного из своих сторожей и выхватил ее. В то же время локтем левой руки он нанес сильнейший удар в солнечное сплетение второму, который, скорчившись от боли, опустился на снег. Взявшись за ствол обеими руками, Андреа размахнулся винтовкой и со всего маху опустил ее на голову стоящего справа. Все произошло так стремительно, что тот не успел увернуться и рухнул, словно подкошенный. Второй конвойный с трудом приподнялся на колено и вскинул винтовку, но не успел спустить курок. Штык винтовки Андреа вонзился ему в горло. Он захрипел и повалился в снег.

Трех секунд, в течение которых это произошло, хватило остальным югославам, чтобы прийти в себя от неожиданности. Полдюжины солдат набросились на Андреа, повалив его на землю. Клубок тел покатился по снегу. Сначала Андреа в привычном стиле крушил нападавших, но силы были неравны. Когда один из югославов начал бить его рукояткой пистолета по голове, Андреа понял, что сопротивление бесполезно. Под дулами винтовок его с трудом поставили на ноги. Но и нападавшие были в плачевном виде.

Дрошный, сверкая глазами, медленно подошел, выхватил из-за пояса один из своих кинжалов и приставил клинок к горлу Андреа, поранив кожу. Тонкая струйка крови поползла по блестящему лезвию. Казалось, что Дрошный вот-вот вонзит кинжал по самую рукоятку, но он перевел взгляд на лежащих на снегу.

— Как там они?

Молодой югослав присел на корточки. Сначала осмотрел того, кому досталось прикладом по голове. Пощупал его голову и перешел к следующему. Затем поднялся на ноги. В свете луны его лицо казалось неестественно бледным.

— Иосиф мертв. У него проломлен череп. Его брат еще дышит… Боюсь, что и его дело плохо.

Дрошный перевел глаза на Андреа, губы расползлись в зловещей улыбке. Он слегка надавил на кинжал.

— Надо бы убить тебя сейчас, но я сделаю это позже. — Он убрал нож и поднес руки к лицу Андреа, растопырив крючковатые пальцы: — Вот этими самыми руками!

— Этими руками. — Андреа с серьезным видом осмотрел четыре пары рук, вцепившихся в него с двух сторон, и презрительно взглянул на Дрошного: — Ваша смелость меня потрясает.

На мгновение воцарилась тишина. Трое юных сержантов наблюдали за происходящим с нескрываемым удивлением. Меллори и Миллер сохраняли спокойствие. Сначала показалось, что смысл сказанного не дошел до Дрошного. Вдруг его лицо перекосила злобная гримаса, и он с размаху ударил Андреа по лицу тыльной стороной ладони. В уголке рта Андреа появилась кровь, но сам он не шелохнулся. Лицо его сохраняло бесстрастное выражение, а затем он снова еле заметно улыбнулся.

Дрошный злобно сощурился и еще раз ударил, на этот раз другой рукой. Эффект был тот же самый, за исключением того, что кровь появилась в другом уголке рта. Андреа опять улыбнулся, но от взгляда его повеяло могильным холодом. Дрошный повернулся и пошел прочь. Перед Меллори он остановился.

— Вы командуете этими людьми, капитан Меллори?

— Так точно, я.

— Впервые встречаю такого молчаливого командира!

— Что я могу сказать человеку, который обращает оружие против своих друзей и союзников? — хладнокровно заметил Меллори. — Я буду говорить с вашим командиром. Нет смысла разговаривать с сумасшедшим.

Дрошный побагровел. Он сделал шаг вперед и размахнулся. Быстрым уверенным движением, не обращая внимания на два дула винтовок, упершиеся ему в спину, Меллори выхватил парабеллум и направил на Дрошного. Щелчок предохранителя отчетливо прозвучал в наступившей неестественной тишине. И партизаны, и парашютисты застыли в оцепенении. Трое сержантов, как и большинство партизан, выглядели растерянными. Конвоиры Меллори вопросительно смотрели на Дрошного, Дрошный смотрел на Меллори как на безумца. Андреа ни на кого не смотрел. Миллер принял свойственное только ему выражение полного безразличия к происходящему. Но именно Миллер, единственный из всех, сделал едва заметное движение, положив палец на спусковой крючок своего «шмайссера». Однако мгновение спустя убрал его, решив, что время «шмайссеров» пока не наступило.

Дрошный медленно опустил руку и сделал два шага назад. Его лицо потемнело от злобы, в глазах светилась ненависть. Но он держал себя в руках.

— Разве вы не понимаете, что мы обязаны действовать осторожно, пока не удостоверимся окончательно в ваших намерениях?

— Откуда я мог это знать? — Меллори кивнул в сторону Андреа. — В следующий раз попросите своих людей поделикатней обращаться с моим другом. Он не любит, когда ему грубят. Он иначе не умеет, и я его понимаю.

— Объясняться будете позже. А сейчас сдайте оружие.

— Это исключено. — Меллори вложил пистолет в кобуру.

— Вы спятили? Я могу силой разоружить вас.

— Верно, — согласился Меллори. — Правда, сначала вам придется убить нас. И, боюсь, после этого вы недолго останетесь капитаном, приятель.

Дрошный задумался. Резко произнес что-то на своем языке. Солдаты опять подняли винтовки на Меллори и его друзей. Однако приказа сдать оружие не последовало. Дрошный повернулся, махнул рукой остальным и вновь двинулся вверх по склону. Меллори понял, что Дрошный предпочел лишний раз не испытывать судьбу.

Минут двадцать они взбирались вверх. Впереди, из темноты, послышался чей-то голос. Дрошный ответил, не замедляя шага. Вскоре они миновали двух часовых, вооруженных автоматами, и оказались в расположении лагеря, если так можно было назвать несколько наспех срубленных деревянных бараков.

Поляну, на которой был разбит лагерь, со всех сторон обступили плотные ряды самых высоких в Европе сосен. Их раскидистые кроны так плотно смыкались над лагерем на высоте от восьмидесяти до ста футов, что сквозь образовавшийся купол ни одна снежинка не упала на землю. В другую сторону этот купол не пропускал и луча света.

Ярко горели керосиновые фонари, освещая территорию лагеря. Дрошный остановился и обратился к Меллори:

— Вы пойдете со мной. Остальные останутся здесь. Он подвел Меллори к двери самого большого барака. Не ожидая приглашения, Андреа сбросил с плеч рюкзак и уселся на него. Остальные, немного помедлив, последовали его примеру. Конвоиры застыли в нерешительности, переглянулись и, на всякий случай, взяли сидящих в кольцо. Рейнольдс повернулся к Андреа. В выражении его лица полностью отсутствовали восхищение или доброжелательность.

— Вы спятили, — с негодованием прошептал Рейнольдс. — Это просто сумасшествие. Вас могли убить. Нас всех могли убить. Вы, случайно, не контуженный?

Андреа промолчал. Он закурил свою вонючую сигару и пристально посмотрел на Рейнольдса, пытаясь придать лицу миролюбивое выражение.

— Спятил — это слабо сказано. — Гроувс был взбешен не меньше Рейнольдса. — Вы же убили партизана! Вы понимаете, что это значит? Вам невдомек, что осторожность для них превыше всего?

Степень его осведомленности так и не удалось выяснить. Вместо ответа Андреа глубоко затянулся, выпустил облако ядовитого дыма и перевел умиротворенный взгляд с Рейнольдса на Гроувса.

Миллер попытался разрядить обстановку:

— Будет вам. Не надо преувеличивать. Андреа действительно чуть-чуть погорячился.

— Спаси нас Бог, — выразительно произнес Рейнольдс и в отчаянии посмотрел на своих товарищей. — Оказаться за тысячу миль от дома, от своих, в компании убийц-маньяков! — Он поглядел на Миллера и язвительно передразнил: — «Не надо преувеличивать…»

Миллер обиженно отвернулся.

Комната была просторной и почти пустой: деревянный стол, скамья и два стула. Только потрескивание дров в печке создавало относительный уют.

Все это Меллори отметил про себя машинально. Он даже не отреагировал на слова Дрошного:

— Капитан Меллори. Разрешите представить вам моего командира. — Его взгляд был прикован к человеку, сидящему за столом.

Небольшого роста, коренастый, на вид ему было лет тридцать пять. Морщинки у глаз и в уголках рта, застывшего в полуулыбке, свидетельствовали о доброжелательном настроении. Он был одет в форму капитана германской армии. На шее тускло поблескивал Железный Крест.

ГЛАВА 4. ПЯТНИЦА. 02:00 — 03:30

Сидящий за столом гитлеровец откинулся на спинку стула и удовлетворенно потер руки. Ситуация явно доставляла ему удовольствие.

— Гауптман Нойфельд к вашим услугам, капитан Меллори. — Он взглянул на то место, где на форме Меллори должны были быть нашивки. — Если я правильно понял, конечно. Вы не ожидали меня увидеть?

— Я сердечно рад вас видеть, герр гауптман. — Выражение удивления на лице Меллори сменилось радостной улыбкой. Он с глубоким облегчением вздохнул. — Вы даже представить себе не можете, как я рад. — Улыбаясь, он повернулся к Дрошному и застыл в замешательстве. — Кто же вы? Кто этот человек, капитан Нойфельд? Что это за люди, которые привели нас сюда? Они, должно быть…

Дрошный мрачным голосом прервал:

— Один из его группы убил нашего человека.

— Что? — улыбка мгновенно исчезла с лица Нойфельда. Он резко встал, опрокинув стул. Меллори, не обращая на него внимания, продолжал смотреть на Дрошного.

— Кто вы такой? Скажите мне, ради Бога!

— Нас называют «четниками», — угрюмо процедил Дрошный.

— Четники? Четники? Что еще за четники?

— Позвольте усомниться в вашей искренности, капитан. — Нойфельд уже взял себя в руки. Его лицо стало непроницаемым. Только глаза метали молнии. Людям, недооценивающим капитана Нойфельда, грозят большие неприятности, отметил про себя Меллори. — Вам, командиру отряда, заброшенного в эту страну со спецзаданием, неизвестно, что четники — наши югославские друзья?

— Друзья? Понятно. — Лицо Меллори прояснилось. — Предатели, коллаборационисты, другими словами.

Дрошный, издав горлом подобие львиного рыка, схватился за нож и двинулся на Меллори. Резкий окрик Нойфельда заставил его остановиться.

— Кстати, о каком спецзадании вы говорили? — спросил Меллори. Он внимательно оглядел каждого из присутствующих и понимающе усмехнулся. — У нас действительно специальное задание, но совсем не в том смысле, как вам кажется. По крайней мере, не в том смысле, как мне кажется, что вам кажется.

— Вот как? — Нойфельд умел вскидывать брови ничуть не хуже Миллера, отметил Меллори. — Тогда почему мы ждали вашего появления? Объясните, если можете.

— Одному Богу известно, — честно признался Меллори. — Мы приняли ваших людей за партизан. Именно поэтому один из них был убит, как мне кажется.

— Именно поэтому? — Нойфельд с интересом посмотрел на Меллори, придвинул стул, уселся и приготовился слушать. — Объясните все по порядку.

Как подобает истинному представителю лондонского Вест-Энда, Миллер имел обыкновение во время еды пользоваться салфеткой. Он не изменил своей привычке и сейчас, сидя на рюкзаке и придирчиво ковыряя вилкой в банке с консервами. Трое сержантов, сидящие рядом, с недоумением взирали на эту картину. Андреа, пыхтя неизменной сигарой и не обращая никакого внимания на охрану, не спускавшую с него глаз, неторопливо разгуливал по территории лагеря, отравляя окрестности ядовитым дымом. В морозном воздухе ясно послышались звуки пения под аккомпанемент гитары. Когда Андреа закончил обход лагеря, Миллер взглянул на него и кивнул в ту сторону, откуда доносилась музыка.

— Кто солирует? Андреа пожал плечами.

— Радио, наверное.

— Надо бы им купить в таком случае новый приемник. Мой музыкальный слух не в силах это вынести.

— Послушайте, — возбужденным шепотом перебил его Рейнольдс, — Мы тут кое о чем поговорили…

Миллер картинно вытер губы торчащей из-под ворота салфеткой и мягко сказал:

— Не надо. Подумайте, как будут убиваться ваши матери и невесты.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду побег, — спокойно ответил Миллер. — Может быть, оставим до следующего раза?

— Почему не сейчас? — Гроувс был воинственно настроен. — Конвоиры ушли…

— Вам так кажется? — Миллер тяжело вздохнул. — Ах, молодежь, молодежь. Посмотрите внимательней. Вам кажется, что Андреа решил прогуляться от нечего делать?

Они быстро исподтишка огляделись, затем вопросительно посмотрели на Андреа.

— Пять темных окон, — тихо произнес Андреа. — За ними — пять темных силуэтов. С пятью темными автоматами.

Рейнольдс кивнул и отвернулся.

— Ну, что же. — Привычка Нойфельда потирать руки напомнила Меллори одного судью. Тот всегда так же потирал руки перед объявлением смертного приговора. — Вы рассказали нам весьма необычную историю, дорогой капитан Меллори.

— Вот именно, — согласился Меллори. — Как необычно и то положение, в котором мы теперь оказались.

— Еще один аргумент. — Медленно загибая пальцы, Нойфельд перечислил доводы Меллори. — Итак, вы утверждаете, что в течение нескольких месяцев занимались контрабандой пенициллина и наркотиков на юге Италии. Как офицер связи союзной армии, вы имели доступ на склады американских военных баз.

— В конце концов у нас возникли некоторые затруднения, — признал Меллори.

— Я подхожу к этому. Всему свое время. Эти товары, по вашим словам, переправлялись вермахту.

— Предпочел бы, чтобы вы произносили фразу «по вашим словам» другим тоном, — с раздражением заметил Меллори. — Наведите справки у командующего военной разведкой в Падуе. Он подчинен непосредственно фельдмаршалу Кессельрингу.

— С удовольствием. — Нойфельд поднял телефонную трубку и произнес что-то по-немецки. Меллори был искренне удивлен:

— У вас прямая связь с внешним миром? Непосредственно отсюда?!

— У меня прямая связь с сараем, расположенным в пятидесяти ярдах отсюда. Там установлен мощный передатчик. Продолжим. Вы утверждаете далее, что вас раскрыли, судили военным трибуналом и приговорили к расстрелу. Верно?

— Если ваша хваленая шпионская сеть в Италии действительно существует, вы узнаете об этом не позднее завтрашнего дня, — сухо заметил Меллори.

— Узнаем, непременно узнаем. Итак, вам удалось бежать из-под стражи, убив охранников. Там же, в здании разведуправления, вы случайно подслушали, как инструктировали группу десантников перед отправкой в Боснию. — Он загнул еще один палец. — Возможно, вы говорите правду. В чем, вы сказали, заключалась их миссия?

— Я ничего не говорил. Мне было не до подробностей. Что-то, касающееся освобождения британских связных и перекрытия каналов утечки информации. Я не совсем уверен. У нас были более серьезные проблемы.

— Я в этом не сомневаюсь, — презрительно произнес Нойфельд. — Вам надо было спасать свои шкуры. А что случилось с вашими погонами, капитан? Где нашивки, орденские планки?

— Вы, очевидно, не знаете, что такое британский военный трибунал, гауптман Нойфельд.

— Вы могли сами от них избавиться, — мягко заметил Нойфельд.

— А после этого опорожнить наполовину баки захваченного нами самолета, если следовать вашей логике?

— Баки были полупустыми? Разве ваш самолет при падении не взорвался?

— Падение самолета никак не входило в наши планы, — сказал Меллори. — Мы предполагали приземлиться, но неожиданно кончилось горючее. В самый неподходящий момент, как я теперь понимаю.

Нойфельд задумчиво произнес:

— Каждый раз, когда партизаны разводят костры, мы следуем их примеру. В данном случае мы знали, что вы или кто-нибудь другой обязательно прилетите. Горючее кончилось, говорите? — Он опять что-то сказал в трубку и повернулся к Меллори. — Звучит правдоподобно. Остается только объяснить смерть подчиненного капитана Дрошного.

— Здесь я должен извиниться. Это была нелепая ошибка. Но вы должны нас понять. Меньше всего нам хотелось попасть к вам. Мы слышали, что бывает с английскими парашютистами, попавшими к немцам.

Нойфельд загнул еще один палец.

— На войне как на войне. Продолжайте.

— Мы собирались приземлиться в расположении партизан, перейти линию фронта и сдаться. Когда Дрошный приказал своим людям взять нас на мушку, мы решили, что партизаны нас раскрыли, что их предупредили об угоне самолета. В таком случае у нас просто не было выбора.

— Подождите на улице. Мы с капитаном Дрошным сейчас выйдем.

Меллори вышел. Андреа, Миллер и трое сержантов терпеливо ждали, сидя на рюкзаках. Откуда-то продолжала доноситься музыка. На мгновение Меллори повернул голову и прислушался, затем направился к остальным. Миллер деликатно вытер губы салфеткой и вопросительно взглянул на Меллори.

— Мило поболтали?

— Навесил ему лапшу на уши. То, о чем мы говорили в самолете. — Он взглянул на сержантов. — Кто-нибудь говорит по-немецки?

Все дружно отрицательно покачали головами.

— Прекрасно. Советую забыть также и английский. Если вас спросят, вы ничего не знаете.

— Даже если меня не спросят, — язвительно добавил Рейнольдс, — я все равно ничего не знаю.

— Тем лучше, — одобрительно заметил Меллори. — Значит, вы никому ничего не расскажете, верно?

Он замолчал и повернулся. Дрошный и Нойфельд показались в дверях барака. Нойфельд подошел ближе и сказал:

— Не желаете немного выпить и подкрепиться, пока мы ждем подтверждения вашей информации? — Как только что Меллори до этого, он повернулся и прислушался к доносящемуся издалека пению. — Но прежде я хочу познакомить вас с нашим менестрелем.

— Мы готовы обойтись выпивкой и закуской, — заметил Андреа.

— Вы сейчас поймете, что были не правы. Пойдемте.

Столовая, если ее можно было так назвать, находилась ярдах в сорока. Нойфельд распахнул дверь наспех сколоченной времянки, и они оказались в длинной, неуютной комнате. Два деревянных стола на козлах и четыре скамьи стояли на земляном полу. В дальнем конце комнаты горел очаг. Ближе к печке, за дальним концом стола, расположились трое мужчин. Судя по шинелям с поднятыми воротниками и висящим на ремнях винтовкам, — недавно сменившиеся часовые. Они пили кофе и слушали тихое пение человека, сидящего на полу у огня.

На плечи певца была накинута видавшая виды куртка, залатанные брюки заправлены в драные сапоги. Его лицо невозможно было разглядеть под копной густых черных волос и темными очками в металлической оправе.

Рядом с ним сидела девушка. Она дремала, положив голову ему на плечо. Обтрепанная английская шинель, доходящая ей до пят, прикрывала ноги. Пышные русые волосы, небрежно разметавшиеся по плечам, сделали бы честь жительнице Скандинавии, но широкие выдающиеся скулы, густые черные брови и длинные ресницы выдавали славянское происхождение.

Нойфельд прошел в дальний конец комнаты и остановился у печки. Он наклонился к певцу и тронул его за плечо:

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, Петар. Петар опустил гитару, поднял голову и тронул девушку за рукав. Она тотчас встрепенулась и широко раскрыла глаза. Ее взгляд напоминал взгляд попавшего в капкан зверя. Она быстро оглянулась и вскочила на ноги. Потом наклонилась и помогла встать гитаристу. По тому, как неуверенно он схватился за руку девушки, стало ясно, что он слепой.

— Это Мария, — сказал Нойфельд. — Мария, познакомься с капитаном Меллори.

— Капитан Меллори, — медленно повторила она тихим и немного хриплым голосом. Ее английское произношение было практически безупречным. — Вы англичанин, капитан Меллори?

Меллори решил, что сейчас не время и не место рассказывать о своем новозеландском происхождении. Он улыбнулся.

— В некотором роде. Мария улыбнулась в ответ.

— Всегда мечтала встретить англичанина. — Она подошла к Меллори вплотную, отвела в сторону протянутую было руку и со всего размаху влепила ему звонкую пощечину.

— Мария! — вмешался Нойфельд. — Он на нашей стороне.

— Значит, он не только англичанин, но еще и предатель! — Она снова размахнулась, но тут ее рука оказалась в тисках пальцев Андреа. Она отчаянно вырывалась, пока не убедилась в бесплодности своих попыток. Глаза ее горели от ярости. Андреа поднял свободную руку и ностальгически потер левую щеку.

— Боже мой, она напомнила мне мою Марию! — с восхищением произнес Андреа, потом повернулся к Меллори: — Эти югославы скоры на руку.

Меллори, поглаживая пострадавшую щеку, обратился к Нойфельду:

— Вероятно, Петар, или как там его, мог бы…

— Нет, — перебил его Нойфельд. — Об этом позже, а сейчас надо подкрепиться. — Он подошел к столу и жестом пригласил остальных садиться. — Простите. Виноват. Это можно было предвидеть.

— Она случайно… хм… не того? — деликатно осведомился Миллер.

— Вы считаете, что она слишком вспыльчива?

— Мне кажется, общение с ней небезопасно.

— Эта девушка окончила факультет иностранных языков белградского университета. С отличием, между прочим. Потом вернулась домой в боснийские горы и нашла изуродованные трупы родителей и двух младших братьев. С тех пор она немного не в себе, как видите.

Меллори повернулся и опять взглянул на девушку. Она, в свою очередь, не спускала с него глаз, и взгляд ее был откровенно враждебным. Он снова повернулся к Нойфельду.

— Кто это сделал? Я имею в виду ее семью.

— Партизаны, — с яростью выпалил Дрошный. — Партизаны, будь они трижды прокляты! Родители Марии были четниками.

— А при чем здесь певец?

— Это ее старший брат. — Нойфельд покачал головой. — Слепой от рождения. Без нее ни шагу. Она — его глаза, его жизнь.

Они сидели молча, пока не принесли еду и вино. Если верно говорят, что армия сильна набитым брюхом, то эта армия далеко не уйдет, отметил про себя Меллори. Он слышал, что положение с продовольствием у партизан отчаянное, но, судя по всему, немцам и четникам было немногим лучше. Без энтузиазма он зачерпнул ложкой — вилка в данном случае была бесполезна — немного сероватой кашицы неопределенного происхождения, где одиноко плавали жалкие кусочки вареного мяса, и с завистью посмотрел на Андреа, перед которым стояла уже пустая тарелка. Миллер, не глядя в тарелку, деликатно потягивал из стакана красное вино. Трое сержантов на еду и не посмотрели. Они никак не могли оторвать глаз от девушки. Нойфельд, глядя на них, снисходительно улыбнулся.

— Я согласен с вами, джентльмены, эта девушка очень красива. Только Богу известно, как она еще похорошеет, если ее помыть, но она не для вас. И не для кого. Она уже повенчана. — Он оглядел обращенные к нему лица и покачал головой. — Не с мужчиной, а с мечтой. С мечтой о возмездии партизанам.

— Очаровательно, — прошептал Миллер. Остальные промолчали, да и что тут было говорить. Они ели молча, под аккомпанемент заунывного пения. Голос звучал мелодично, но гитара, казалось, была совсем расстроена. Андреа отодвинул от себя пустую тарелку и обратился к Нойфельду.

— О чем он поет?

— Это старинный боснийский романс, как мне сказали. Очень грустная песня. Она существует и в английском варианте. — Он на мгновенье задумался. — Вспомнил. Называется «Моя одинокая любовь».

— Попросите его сменить пластинку, — пробурчал Андреа. Нойфельд удивленно посмотрел на него, но ничего не ответил. Подошедший немецкий сержант что-то прошептал ему на ухо. Он удовлетворенно кивнул.

— Итак, — глубокомысленно изрек Нойфельд, — мы обнаружили остатки вашего самолета. Его баки действительно были пусты. Думаю, нам нет смысла дожидаться радиограммы из Падуи. А вы как считаете, капитан Меллори?

— Я ничего не понимаю.

— Это не важно. Вы когда-нибудь слышали о генерале Вукаловиче?

— О ком, простите?

— О Вукаловиче.

— Это не наш человек, — уверенно произнес Миллер. — По фамилии видно.

— Вы, должно быть, единственные в Югославии, кто о нем не слышал. Всем остальным он хорошо известен. Партизанам, четникам, немцам, болгарам. Всем. Он здесь настоящий национальный герой.

— Будьте любезны, еще вина, — попросил Андреа.

— Лучше послушайте, — раздраженно сказал Нойфельд. — Вукалович командует партизанской дивизией, которая уже три месяца находится в окружении. Эти люди, как и сам Вукалович, безумны. У них нет путей к отступлению. Не хватает оружия, боеприпасов. Почти не осталось продовольствия. Они одеты в лохмотья. У них нет никаких шансов.

— Что мешает им уйти? — поинтересовался Меллори.

— Это невозможно. С востока — ущелье Неретвы, с севера и запада — непроходимые горы. Единственный путь к отступлению — на юг, по мосту через Неретву. Но здесь их поджидают две наши бронетанковые дивизии.

— А через горы? — спросил Меллори. — Должны же быть перевалы.

— Их два. Оба блокированы нашими подразделениями.

— Тогда почему они не сдаются? — резонно заметил Миллер. — Неужели им не известны правила ведения войны?

— Они безумны, я же вам говорил, — сказал Нойфельд. — Совершенно безумны.

В это самое время Вукалович со своими партизанами демонстрировали немцам степень своего безумия.

Вот уже три долгих месяца отборные немецкие части, к которым недавно присоединились подразделения альпийских стрелков, безуспешно пытались форсировать западный перевал — узкий каменистый проход в горах, открывающий путь к Клети Зеницы. Несмотря на значительные потери и отчаянное сопротивление партизан, немцы с завидным упорством предпринимали попытки прорвать оборону.

Этой холодной лунной ночью их наступление было продумано профессионально, с типично немецкой скрупулезностью. Они поднимались по ущелью тремя колоннами, на равном расстоянии друг от друга. Белые маскхалаты делали их незаметными на фоне снега. Они продвигались перебежками в те редкие минуты, когда луна пряталась за облаками. Однако обнаружить их не представляло труда: судя по непрекращающемуся огню из винтовок и автоматов, они не испытывали недостатка боеприпасов. Чуть подальше от переднего фланга атаки, из-за каменной гряды, раздавался треск тяжелых пулеметов, ведущих заградительный огонь.

Партизаны обосновались на перевале, укрывшись за грудами камней и поваленными деревьями. Несмотря на глубокий снег и пронизывающий восточный ветер, шинели на партизанах были редкостью. Вместо них — пестрая смесь английской, немецкой, итальянской, болгарской и югославской военной формы. Единственное, что их объединяло, — неизменная красная звезда с правой стороны пилоток, ушанок, папах. Видавшая виды форма не спасала от холода, людям приходилось двигаться, чтобы не замерзнуть. Среди партизан оказалось множество раненых. Почти у каждого были перебинтованы рука, нога или голова. Но удивительней всего были их лица. Усталые, голодные и изможденные до крайности, они светились спокойствием и уверенностью. Этим людям терять было нечего. В центре группы партизан, под прикрытием двух чудом уцелевших под вражеским огнем сосен, стояли двое. Густая с проседью шевелюра и глубокие морщины на усталом лице одного из них выдавали генерала Вукаловича. Его темные глаза блестели, как всегда, ярко, когда он наклонился, чтобы прикурить сигарету у своего спутника — смуглого, с крючковатым носом и вьющимися черными волосами, выбивающимися из-под потемневшей от крови повязки на голове. Вукалович улыбнулся.

— Конечно, я спятил, мой дорогой Стефан. И ты тоже, иначе бы уже давно отошел с этой позиции. Мы все сумасшедшие. Разве не знал?

— Как же не знать, — майор Стефан провел рукой по подбородку, поросшему недельной щетиной. — Но то, что вы решили прыгать с парашютом в расположение нашей части, настоящее безумие. Вы же могли… — он внезапно осекся и посмотрел туда, где только что раздался щелчок ружейного выстрела. Паренек лет семнадцати, отведя винтовку в сторону и приставив к глазам бинокль, вглядывался в белесую мглу ущелья. — Попал?

Парень вздрогнул и отвел бинокль. «Мальчишка, — с отчаянием подумал Вукалович. — Совсем еще ребенок. Ему бы в школу ходить». Паренек произнес:

— Не знаю, не уверен.

— Сколько патронов осталось? Пересчитай.

— Я и так знаю — семь.

— Стреляй только наверняка. — Стефан снова повернулся к Вукаловичу. — Боже мой, генерал, вы же могли приземлиться прямо к немцам в лапы.

— Боюсь, что у меня не было выбора, — спокойно заметил Вукалович.

— Времени мало! — Стефан в сердцах сжал кулаки. — Так мало времени осталось. Вам не надо было возвращаться. Это безумие. Там вы больше нужны… — он вдруг замолчал, прислушался на секунду и, обхватив Вукаловича руками, тяжело повалился в снег, увлекая его за собой. В это же время раздался пронзительный свист снаряда и послышался мощный взрыв. На них посыпались ветки и мелкие камни. Слышны были стоны раненых. Вскоре взорвался еще один снаряд, затем еще один метрах в десяти друг от друга.

— Пристрелялись, черт бы их побрал! — Стефан приподнялся и посмотрел в сторону ущелья. Несколько долгих секунд он ничего не мог разглядеть — луна скрылась за облаком, но когда она вышла, ему не пришлось напрягать зрение, чтобы увидеть немцев. Видимо, по команде они, не маскируясь, поднялись на ноги и стали быстро карабкаться вверх по склону с автоматами наизготовку. Как только вышла луна, они открыли огонь, Стефан пригнулся, укрывшись за большим камнем.

— Огонь! — закричал он. — Огонь!

Не успел прозвучать первый ответный залп партизан, как долина погрузилась в темноту. Выстрелы смолкли.

— Стрелять! Продолжайте стрелять! — закричал Вукалович. — Они приближаются. — Генерал выпустил длинную очередь из своего автомата и обернулся к Стефану: — Эти ребята там, внизу, неплохо знают свое дело.

— Неудивительно, — Стефан выдернул чеку и, размахнувшись, швырнул гранату. — Мы их давно тренируем.

Снова появилась луна. Первая цепочка немцев была уже ярдах в двадцати пяти. В дело пошли гранаты, стрельба велась в упор. Немцы падали, но на их место подходили новые, неминуемо приближаясь к линии обороны. Все смешалось в рукопашной схватке. Люди кричали и убивали друг друга. Но прорвать оборону немцам не удавалось. Вдруг густые, темные облака закрыли луну, и ущелье погрузилось в кромешную тьму. Шум боя постепенно стихал, пока не наступила неожиданная тишина.

— Тактический ход? — вполголоса спросил Вукалович. — Как ты думаешь, они вернутся?

— Только не сегодня, — уверенным тоном сказал Стефан. — Они ребята смелые, но…

— Не безумцы?

— Именно.

Из-под повязки по лицу Стефана текла струйка крови, но он улыбался. Подошел грузный человек с нашивками сержанта и небрежно отдал честь. Стефан поднялся.

— Они ушли, майор. Наши потери — семь убитых, четырнадцать раненых.

— Установите посты в двухстах метрах вниз по склону, — приказал Стефан и повернулся к Вукаловичу:

— Вы слышали? Семь человек убито. Четырнадцать ранено.

— Сколько остается?

— Двести человек. Может быть, двести пять.

— Из четырехсот, — с горечью произнес Вукалович. — Боже мой, из четырехсот!

— У нас шестьдесят раненых.

— Ну, уж их-то теперь можете отправить в госпиталь.

— Госпиталя больше нет. — Стефан тяжело вздохнул. — Я не успел вам рассказать. Сегодня утром разбомбили. Оба врача погибли. Все оборудование и лекарства уничтожены. Вот так.

Вукалович задумался.

— Я прикажу, чтобы прислали медикаменты из лагеря. Ходячие раненые могут самостоятельно добраться до лагеря.

— Раненые не уйдут, генерал. Вукалович понимающе кивнул:

— Как с боеприпасами?

— На два дня хватит. Может быть, и на три, если экономить.

— Шестьдесят раненых! — Вукалович скептически покачал головой. — Медицинской помощи ждать неоткуда. Патроны на исходе. Есть нечего. Укрываться негде. И они не хотят уходить. Они тоже безумны?

— Да, генерал.

— Я собираюсь наведаться в лагерь, — сказал Вукалович. — Хочу поговорить с полковником Ласло.

— Конечно, — Стефан слегка улыбнулся. — Но не думаю, чтобы он произвел на вас впечатление человека более здравомыслящего, чем я.

— Я на это и не надеюсь, — согласился Вукалович. Стефан отдал честь и удалился, на ходу вытирая кровь с лица. Пройдя несколько шагов, он нагнулся, чтобы помочь подняться раненому. Вукалович молча наблюдал за ним, покачивая головой.

Меллори отодвинул пустую тарелку и закурил сигарету. Вопросительно посмотрел на Нойфельда:

— Что предпринимают партизаны в Клети Зеницы, как вы ее называете?

— Пытаются вырваться из окружения, — ответил Нойфельд. — Во всяком случае, не теряют надежды.

— Но вы сами сказали, что это невозможно.

— Для этих безумных партизан нет ничего невозможного. Как бы мне хотелось, — Нойфельд с горечью взглянул на Меллори, — воевать с нормальными людьми вроде англичан или американцев. Во всяком случае, мы располагаем надежной информацией, что попытка прорыва из окружения готовится в ближайшее время. Беда в том, что есть два пути. Они могут попробовать перейти мост через Неретву, и мы не знаем, где готовится прорыв.

— Все это очень интересно, — Андреа с раздражением обернулся на слепого певца, который продолжал вариации на темы все того же романса. — Нельзя ли нам соснуть немного?

— Боюсь, что сегодня не получится. — Нойфельд переглянулся с Дрошным и улыбнулся. — Вам придется разузнать сначала, где партизаны готовят прорыв.

— Нам? — Миллер опорожнил стакан и потянулся за бутылкой. — Сумасшествие — заразная болезнь! Нойфельд его не слышал.

— Партизанский лагерь в десяти километрах отсюда. Вы изобразите из себя настоящих английских десантников, заблудившихся в лесу. После того, как вы узнаете их планы, скажете, что вам необходимо попасть в главный штаб партизан в Дрваре. Вместо этого вернетесь сюда. Нет ничего проще!

— Миллер прав, — убежденно произнес Меллори. — Вы действительно сумасшедший.

— Я начинаю думать, что мы слишком часто обсуждаем проблему психических заболеваний, — Нойфельд улыбнулся. — Вы предпочитаете, чтобы капитан Дрошный предоставил вас своим людям? Уверяю вас, они очень расстроены потерей своего товарища.

— Как вы можете просить нас об этом? — Меллори был возмущен. — Партизаны наверняка получат информацию о нас. Рано или поздно. А тогда… Вы хорошо знаете, что потом произойдет. Нас нельзя туда посылать. Вы не можете это сделать.

— Могу и обязательно сделаю. — Нойфельд недовольно оглядел Меллори и пятерых его друзей. — Так получилось, что я не питаю добрых чувств к спекулянтам наркотиками.

— Не думаю, чтобы с вашим мнением согласились в определенных кругах, — сказал Меллори.

— Что вы имеете в виду?

— Начальнику военной разведки маршалу Кессельрингу это не понравится.

— Если вы не вернетесь, об этом никто не узнает. А если вернетесь… — Нойфельд улыбнулся и прикоснулся к Железному Кресту, висящему на шее. Наверное, его украсят дубовым листком.

— Какой симпатичный человек, верно? — произнес Меллори, ни к кому не обращаясь.

— Пора идти. — Нойфельд встал из-за стола. — Петар, готов?

Слепой утвердительно кивнул, перебросил гитару за спину и поднялся, опираясь на руку сестры.

— А они здесь при чем? — спросил Меллори.

— Это ваши проводники.

— Эти двое?

— Видите ли, — резонно заметил Нойфельд, — вам незнакомы здешние места. А Петар и его сестра ориентируются в этих лесах как дома.

— Но разве партизаны… — начал Меллори, но Нойфельд его прервал.

— Вы не знаете местных обычаев. Эти двое могут беспрепятственно войти в любой дом, и их примут наилучшим образом. Местные жители суеверны и считают, впрочем, не без оснований, что на Петаре и Марии лежит проклятье, что у них дурной глаз. Поэтому люди боятся их рассердить.

— Но откуда они знают, куда нас нужно отвести?

— Не беспокойтесь, знают. — Нойфельд кивнул Дрошному, который сказал что-то Марии на сербскохорватском. Та, в свою очередь, прошептала несколько слов Петару на ухо. Он издал в ответ какие-то гортанные звуки.

— Странный язык, — отметил Миллер.

— У него дефект речи, — объяснил Нойфельд. — С рождения. Петь может, а говорить нет. Какая-то неизвестная болезнь. Теперь вам понятно, почему их считают проклятыми? — Он повернулся к Меллори. — Подождите со своими людьми на улице.

Меллори кивнул, жестом предложил остальным пройти вперед. Задержавшись в дверях, он заметил, что Нойфельд быстро обменялся несколькими фразами с Дрошным, который отдал короткий приказ одному из своих четников. Оказавшись на улице, Меллори поравнялся с Андреа и незаметно для других прошептал что-то ему на ухо. Андреа едва уловимо кивнул и присоединился к остальным.

Нойфельд и Дрошный появились в дверях барака вместе с Петаром и Марией, затем направились к Меллори и его друзьям. Андреа небрежной походкой двинулся к ним навстречу, попыхивая неизменной сигарой. Остановившись перед растерявшимся Нойфельдом, он с важным видом затянулся и выпустил облако вонючего дыма прямо ему в лицо.

— Вы мне не нравитесь, гауптман Нойфельд, — объявил Андреа. Он перевел взгляд на Дрошного. — И этот торговец ножами тоже.

Лицо Нойфельда потемнело от негодования, но он быстро взял себя в руки и стальным голосом произнес:

— Меня не волнует, что вы обо мне думаете. — Он кивнул в сторону Дрошного. — Но советую вам не попадаться на пути капитана. Он — босниец, а боснийцы — народ гордый. Кроме того, в искусстве владения ножом ему нет равных на Балканах.

— Нет равных? — Андреа громоподобно захохотал и выпустил струю дыма в лицо Дрошного. — Точильщик кухонных ножей из оперетки.

Дрошный застыл, не веря своим ушам. Но его замешательство было недолгим. Обнажив зубы в оскале, которому бы позавидовал любой волк из местного леса, он выхватил из-за пояса кривой кинжал и бросился на Андреа. Словно молния, блеснул зловещий клинок, прежде чем вонзиться в горло Андреа. Этим бы дело и кончилось, если бы не удивительная способность Андреа мгновенно реагировать на опасность. В те доли секунды, пока нож Дрошного со свистом рассекал воздух, Андреа успел не только уклониться, но и перехватить руку, держащую нож. Два гиганта повалились на снег, отчаянно пытаясь не дать друг другу завладеть ножом, выпавшим из рук Дрошного.

Все произошло так быстро и неожиданно, что никто даже не сдвинулся с места. Трое сержантов, Нойфельд и четники оцепенели от удивления. Меллори, стоящий рядом с Марией, задумчиво потирал подбородок. Миллер, деликатно стряхивая пепел с сигареты, наблюдал за происходящим с выражением усталого недоумения.

Мгновенье спустя Рейнольдс, Гроувс и двое четников бросились на катающихся по земле Андреа и Дрошного, пытаясь разнять их. Но это удалось только после того, как на помощь пришли Нойфельд и Саундерс. Дрошный и Андреа поднялись. Первый с перекошенным от злобы лицом и горящими от ненависти глазами, второй — с сигарой в зубах, которую умудрился подобрать, пока их растаскивали.

— Сумасшедший! — в ярости бросил в лицо Андреа Рейнольдс. — Маньяк! Психопат проклятый! Из-за тебя нас всех убьют.

— Меня бы это не удивило, — задумчиво произнес Нойфельд. — Пойдемте. Хватит глупостей.

Он шел впереди. Когда они выходили за пределы лагеря, к ним присоединилось полдюжины четников, которыми командовал тот самый рыжебородый и косоглазый, который встретил их при приземлении.

— Кто эти люди и зачем они здесь? — спросил Меллори у Нойфельда. — Они не пойдут с нами.

— Сопровождение, — пояснил Нойфельд. — Только на первые семь километров пути.

— Зачем? Ведь нам не грозит опасность от вас и от партизан тоже, как вы утверждали?

— Вы здесь ни при чем, — сухо сказал Нойфельд. — Нас волнует грузовик, на котором вас довезут почти до места. Грузовики здесь на вес золота. Охрана нужна на случай партизанской засады.

Через двадцать минут они вышли на дорогу. Луна скрылась, шел снег. Дорога представляла собой едва накатанную колею, петляющую между деревьями. Их ожидала невиданная ими конструкция на четырех колесах. Древний, обшарпанный грузовик, объятый клубами густого дыма, казалось, горел. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дым выходит из выхлопной трубы пыхтящего, словно паровоз, механизма. Вероятно, тот допотопный экипаж работает на дровах, которых в лесах Боснии в избытке, подумал Меллори. Миллер в изумлении осмотрел окутанную дымом машину и повернулся к Нойфельду:

— Вы называете это грузовиком?

— Называйте, как хотите. Можете идти пешком.

— Десять километров? Лучше умру от удушья. — С этими словами Миллер забрался в кузов, крытый брезентом. Остальные последовали его примеру. На дороге остались только Дрошный и Нойфельд.

Нойфельд сказал:

— Жду вас завтра к обеду.

— Вашими бы устами… — заметил Меллори. — Если они уже получили радиограмму, то…

— Не разбив яйца, омлет не приготовишь, — невозмутимо перебил его Нойфельд.

Выпустив очередную струю дыма, изрядная доля которого, судя по дружному кашлю, донесшемуся из-под брезента, досталась сидящим в кузове, грузовик зарычал, затрясся и медленно покатился по дороге. Нойфельд и Дрошный смотрели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Нойфельд покачал головой.

— Мелкие жулики, — произнес он неодобрительно.

— Очень мелкие, — согласился Дрошный. — Но мне нужен самый крупный из них. У меня по нему руки чешутся, капитан!

Нойфельд похлопал его по плечу.

— Он от вас не уйдет, друг мой. Они уже достаточно далеко. Вам пора.

Дрошный кивнул и пронзительно свистнул. Невдалеке послышался звук мотора, и вскоре из-за сосен на дороге появился старенький «фиат». Он подъехал, гремя намотанными на колеса цепями. Дрошный сел рядом с водителем, и машина покатила за скрывшимся за поворотом грузовиком.

ГЛАВА 5. ПЯТНИЦА. 03:30 — 05:00

Четырнадцать пассажиров, примостившихся на узких деревянных скамьях в кузове грузовика, едва ли могли назвать поездку приятной. Отсутствие подушек на сиденьях дополнялось отсутствием рессор у грузовика. Рваный брезентовый полог свободно пропускал снаружи холодный воздух и ядовитый дым приблизительно в равных количествах. По крайней мере, подумал Меллори, все эти неудобства отгоняют сон.

Андреа сидел напротив Меллори и, казалось, никак не реагировал на удушливую атмосферу. Впрочем, удивляться этому не приходилось, ибо по своей едкости дым грузовика ни в какое сравнение не шел с дымом от сигары, которую Андреа не вынимал изо рта. Он лениво оглядывал кабину, пока не встретился взглядом с Меллори. Тот едва заметно кивнул. Такой жест не мог вызвать подозрения даже у самого бдительного наблюдателя. Андреа медленно опустил взгляд на правую руку Меллори, которая свободно лежала на колене. Меллори отклонился назад и глубоко вздохнул. В это же время рука как бы непроизвольно соскользнула с колена. Вытянутый большой палец указывал прямо в пол кузова. Андреа, словно Везувий, выпустил облако ядовитого дыма и отвернулся с безразличным видом.

Несколько километров дымящий грузовик трясся по сравнительно гладкой дороге, затем свернул налево на узкую просеку и, натужно взревев, пополз в гору. Две минуты спустя тот же маневр проделал «фиат» с сидящим на переднем сиденье Дрошным.

Подъем был таким крутым и скользким, что старенький грузовик, пыхтя из последних сил, полз вверх с черепашьей скоростью. Меллори и Андреа бодрствовали, в то время как Миллер и сержанты дремали то ли от усталости, то ли надышавшись удушливого газа. Мария и Петар спали держась за руки и прислонившись друг к другу. Четники же и не помышляли об отдыхе. Наконец стало ясно, что дыры в брезенте проделаны не зря. Напряженно вглядываясь в темноту окружающего леса люди Дрошного использовали их как бойницы. Очевидно, грузовик вторгся на территорию, контролируемую партизанами. Возможно, это была в своем роде «ничья земля».

Вперед смотрящий четник постучал дулом автомата по крыше кабины грузовика. Машина остановилась. Рыжебородый четник спрыгнул на землю, быстро осмотрелся, нет ли поблизости засады, и пригласил остальных последовать его примеру. Он так энергично махал рукой, что было ясно — оставаться здесь дольше положенного ему совсем не хотелось. Друг за другом Меллори и его товарищи спрыгнули на землю. Рейнольдс помог слепому певцу вылезти из машины и протянул руку Марии. Не говоря ни слова, она оттолкнула руку Рейнольдса и, перемахнув через борт, спрыгнула вниз. Рейнольдс посмотрел на нее с недоумением и отошел в сторону с обиженным видом. Грузовик стоял на краю небольшой поляны. Пыхтя, урча и выпуская неимоверное количество дыма, машина развернулась на этом маленьком пятачке и, не останавливаясь, покатила вниз по дороге. Четники, сидевшие в кузове, сохраняли молчаливое безразличие, не пытаясь даже помахать рукой на прощание.

Мария подхватила Петара под руку, смерила Меллори холодным взглядом и, кивнув головой, быстро пошла по узкой тропинке, ведущей в лес. Меллори пожал плечами и покорно двинулся следом. Трое сержантов тоже не заставили себя ждать. Андреа и Миллер задержались на несколько мгновений на дороге, пристально глядя вслед грузовику, скрывшемуся за поворотом. Затем и они углубились в лес, тихо переговариваясь.

Старый грузовик, весело покативший вниз, не успел как следует разогнаться. Проехав метров триста после поворота, за которым скрылись Меллори с товарищами, он остановился. Двое, рыжебородый командир отряда и еще один, с черной бородой, перепрыгнули через борт и скрылись в лесу. Грузовик снова затарахтел и тронулся. Густые клубы дыма еще долго висели над дорогой, как бы застыв в морозном воздухе.

В это же время из «фиата», остановившегося в километре от грузовика, вылез Дрошный и углубился в лес. Машина быстро развернулась и покатила вниз по дороге.

Узкая тропа, петляя между деревьями, взбиралась все круче в гору. Рыхлый, глубокий снег сильно затруднял движение. Луна спряталась окончательно, в вершинах сосен завывал ветер, мороз крепчал. Казалось, что тропу временами невозможно было различить, но Мария уверенно шла вперед, безошибочно ориентируясь в густом сумраке леса. Несколько раз она оступалась, проваливаясь в глубокий снег, но ни разу не выпустила руку Петара из своей. После того, как в очередной раз она упала, увлекая за собой слепого брата, Рейнольдс не выдержал и поспешил на помощь. Но не успел он взять ее за руку, как она вырвалась и с силой оттолкнула его. Рейнольдс изумленно посмотрел на девушку и повернулся к Меллори.

— Какого черта! Я ведь просто хотел помочь…

— Оставьте ее в покое, — сказал Меллори. — Вы для нее всего лишь «один из них».

— Что это значит?

— На вас форма английского солдата. Бедняжке этого достаточно. Не надо ее трогать.

Рейнольдс недоуменно покачал головой. Он поправил лямки рюкзака, подтянул его повыше, оглянулся через плечо, сделал шаг вперед и вдруг, остановившись, снова обернулся. Он взял Меллори за рукав и показал рукой в направлении тропы вниз по склону.

Ярдах в тридцати от них Андреа тяжело рухнул в снег. С трудом поднялся, сделал несколько шагов и снова упал. Как видно, крутой подъем, тяжелый рюкзак и солидная комплекция, помноженные на прожитые годы, доконали его окончательно. По знаку Меллори все остановились и уселись в снег, поджидая Андреа, который, покачиваясь, как пьяный, и держась за правый бок, медленно приближался. Рейнольдс взглянул на Гроувса. Вместе они посмотрели на Саундерса и понимающе покачали головами. Андреа поравнялся с ними. Его лицо вдруг перекосило от боли.

— Ничего, — произнес он, тяжело дыша. — Сейчас пройдет.

Саундерс помедлил, потом подошел к Андреа. Неловко протянул руки, предлагая взять рюкзак и «шмайссер».

— Давай помогу, папаша.

На мгновенье Андреа грозно нахмурился, но потом взгляд его потух. Он покорно снял рюкзак и протянул его Саундерсу. Тот указал жестом на автомат. Андреа виновато улыбнулся.

— Благодарю. Без него мне будет не по себе. Они снова тронулись в путь, поминутно оглядываясь на Андреа. Опасения были не напрасны. Скоро Андреа остановился, буквально скорчившись от боли. Сказал, с трудом выговаривая слова:

— Мне надо передохнуть… Ступайте, я вас догоню.

— Я останусь с тобой, — с готовностью вызвался Миллер.

— Не надо никому оставаться, — обиженно произнес Андреа. — Как-нибудь сам управлюсь.

Миллер промолчал. Он взглянул на Меллори и кивнул головой в сторону холма. Меллори наклонил голову в знак согласия и махнул рукой Марии. Они медленно тронулись, оставив Андреа и Миллера позади. Дважды Рейнольдс оборачивался с выражением беспокойства и раздражения одновременно. Потом пожал плечами и решительно пошел вперед.

Андреа продолжал сидеть на корточках, напряженно хмурясь и держась за правый бок, пока идущий последним Рейнольдс не скрылся из виду. Разогнувшись без видимых усилий, Андреа послюнявил палец и поднял его вверх. Убедившись, что ветер дует вдоль тропы, достал сигару, прикурил и с наслаждением глубоко затянулся. Чудесное выздоровление могло бы удивить кого угодно, но только не Миллера, который усмехнулся и кивнул в сторону долины. Андреа ухмыльнулся в ответ и вежливым жестом предложил Миллеру пройти вперед.

Спустившись ярдов на тридцать, они дошли до поворота. Отсюда хорошо просматривался пройденный прямой участок тропинки. Могучий ствол огромной сосны надежно прикрывал их со стороны дороги. Минуты две они стояли за деревом, напряженно глядя вниз и вслушиваясь в ночную тишину. Вдруг Андреа кивнул, наклонился и бережно положил сигару в маленькую сухую лунку у самого корня сосны.

Они не произнесли ни слова, все было понятно и так. Миллер, пригнувшись, выбрался из-за дерева и улегся в глубокий снег на спину, ногами к тропинке, широко раскинув руки и обратив к небу безжизненное лицо. Стоя за деревом, Андреа переложил «шмайссер» в другую руку, взяв автомат за ствол, достал из бездонного кармана нож и прикрепил его на поясе. Оба застыли без движения.

Возможно, благодаря тому, что тело Миллера глубоко погрузилось в рыхлый снег, он увидел поднимающихся по тропе людей задолго до того, как они заметили его. Вначале он различил лишь два темных силуэта, которые, словно привидения, постепенно материализовались на фоне падающего снега. Когда они подошли поближе, он узнал в одном из них рыжебородого командира четников.

Заметив лежащего под деревом Миллера, они резко остановились и несколько секунд не двигались, напряженно озираясь. Затем переглянулись и с автоматами наперевес заспешили вверх по склону. Миллер закрыл глаза. Они ему больше не были нужны, уши поставляли всю необходимую информацию. Звук приближающихся шагов вдруг прекратился и сменился тяжелым дыханием наклонившегося над ним человека.

Миллер дождался, пока четник дыхнул ему прямо в лицо, и только тогда открыл глаза. Рыжая борода почти касалась его носа. В одно мгновенье раскинутые руки Миллера взметнулись и крепко сомкнулись на горле застигнутого врасплох четника.

Андреа бесшумно появился из-за дерева, уже замахнувшись «шмайссером». Второй четник, рванувшийся на помощь товарищу, краем глаза заметил Андреа и инстинктивно вскинул руки, защищаясь от удара. С таким же успехом он мог подставить под опускающийся автомат пару соломинок. Андреа скривился от силы удара, отбросил автомат в сторону и, выхватив из-за пояса нож, навалился на того, который все еще трепыхался в железных объятиях Миллера.

Наконец, Миллер отряхнул снег и оглядел трупы. Неожиданно его чем-то привлек рыжебородый. Подошел ближе и потянул за бороду. Она осталась у него в руках, оголив чисто выбритое лицо с безобразным шрамом от угла рта до самого уха.

Андреа и Миллер молча переглянулись. Затем оттащили трупы подальше от тропинки и забросали сосновыми ветками. Андреа аккуратно замел все следы. Он знал, что через какой-нибудь час снег надежно укроет все плотным ковром. Он подобрал сигару, и они, не оглядываясь, зашагали вверх по тропе.

Если бы они и оглянулись, то все равно не заметили бы прятавшегося за стоящим в отдалении деревом человека. Дрошный появился на дороге как раз в тот момент, когда Андреа кончал заметать следы. Смысл происходящего был вполне ясен.

Он подождал, пока Андреа и Миллер скроются из виду, постоял еще пару минут для верности и заспешил вслед. На его смуглой бандитской физиономии застыло выражение удивления и беспокойства. Он дошел до сосны, где четников ждала засада, быстро осмотрелся и углубился в лес по дорожке, заметенной Андреа. Удивление на его лице уступило место беспокойству, которое, в свою очередь, перешло в мрачную уверенность.

Он откинул в сторону ветки и, скорбно опустив плечи, долго смотрел на застывшие в неестественных позах тела своих товарищей. Потом выпрямился и повернул голову в сторону дороги, по которой ушли Андреа и Миллер. Его тяжелый взгляд не сулил ничего хорошего.

Андреа и Миллер долго взбирались вверх, пока на очередном повороте тропинки не услышали доносящиеся сверху приглушенные звуки расстроенной гитары. Андреа замедлил шаг, с сожалением выбросил в снег сигару, наклонился и схватился за правый бок. Миллер бережно взял его за локоть,

Вскоре они увидели своих. Те продвигались медленно. Глубокий снег и все круче взбирающаяся вверх тропа делали свое дело. Рейнольдс оглянулся в который уже раз и заметил Андреа с Миллером. Он крикнул Меллори, тот приказал всем остановиться и подождать отставших. Когда они поравнялись с остальными, Меллори участливо спросил у Андреа:

— Лучше не стало?

— Долго еще идти? — хрипло осведомился тот.

— Не больше мили.

Андреа ничего не ответил. Он опустил голову и тяжело дышал с несчастным видом больного человека, которому предстоит еще полтора километра карабкаться в гору по глубокому снегу. Саундерс, с двумя рюкзаками за спиной, подошел к Андреа и деликатно произнес:

— Вам будет легче, если…

— Я знаю. — Андреа горько улыбнулся, снял с плеча автомат и протянул его Саундерсу. — Спасибо, сынок.

Петар продолжал тихо перебирать струны своей гитары, наполняя мрачный лес потусторонними звуками. Миллер перевел взгляд с него на Меллори:

— Зачем здесь музыка?

— Вероятно, это пароль Петара.

— Как говорил Нойфельд? Никто пальцем не тронет нашего певца?

— Что-то вроде этого.

Они тронулись в путь. Меллори пропустил остальных вперед и, оставшись рядом с Андреа, посмотрел на него, как бы оценивая его физическое состояние. Андреа поймал его взгляд и едва заметно кивнул. Меллори отвел глаза.

Через пятнадцать минут их остановили трое как из-под земли появившихся часовых. Они возникли так неожиданно, что даже Андреа, будь у него автомат, ничего бы не смог поделать. Рейнольдс тревожно обернулся к Меллори. Тот улыбнулся и покачал головой.

— Все в порядке. Это партизаны — видите у них звезды на фуражках. Просто сторожевой пост на одной из главных дорог.

Так и оказалось. Мария быстро сказала что-то одному из солдат, тот кивнул и пошел вперед по тропинке, жестом приглашая следовать за ним. Остальные двое остались на месте. Они не сводили глаз с Петара и крестились каждый раз, когда он прикасался к своей дребезжащей гитаре. «Нойфельд был прав, когда говорил о суеверном страхе, с которым относятся местные жители к слепому певцу и его сестре», — подумал Меллори.

Они были в партизанском лагере через десять минут. Удивительно, насколько этот лагерь походил на лагерь гауптмана Нойфельда. Те же деревянные бараки, сгрудившиеся посреди поляны в окружении высоких сосен. Партизан сказал Марии несколько слов, и она обратилась к Меллори, всем своим видом показывая, насколько ей противно с ним общаться:

— Мы будем в доме для гостей. Вас ждет командир для доклада. Солдат покажет вам дорогу.

Партизан кивнул в подтверждение. Меллори последовал за ним к большому, ярко освещенному бараку. Солдат постучал, открыл дверь и пригласил войти.

Командир был высокий, худой, темноволосый, с аристократически тонким лицом, характерным для боснийских горцев. Он протянул Меллори руку и улыбнулся.

— Майор Брозник, к вашим услугам. Сейчас уже очень поздно, но, как видите, мы на ногах. Хотя, честно признаться, я ожидал вас раньше.

— Не пойму, о чем вы говорите.

— Что такое? Вы — капитан Меллори, верно?

— Даже не слыхал о таком. — Меллори пристально смотрел в глаза Брознику, затем мельком взглянул на конвоира и опять перевел взгляд на Брозника. Брозник на мгновенье нахмурился, но потом лицо его прояснилось. Он сказал что-то солдату, тот повернулся и вышел. Меллори протянул руку.

— Капитан Меллори. Прошу простить меня, майор Брозник, но я настаиваю на конфиденциальности нашей беседы.

— Вы никому не доверяете? Даже здесь, в моем лагере?

— Никому.

— Даже своим людям?

— Я не доверяю им, чтобы не ошибиться. Я не доверяю себе, чтобы не ошибиться. Наконец, я не доверяю вам, чтобы не ошибиться.

— Объяснитесь, — в голосе Брозника, как и во взгляде, почувствовался холодок.

— У вас не пропадали двое партизан, один с рыжей бородой, другой с черной? У рыжебородого глаз косит и на лице шрам ото рта до уха? Брозник подошел к нему вплотную.

— Что вам о них известно?

— Так вы их знаете?

Брозник кивнул и тихо произнес:

— Они погибли в бою. Месяц назад.

— Вы нашли их тела?

— Нет.

— Вам бы это не удалось. Они перешли к четникам.

— Но они и так были четниками, порвавшими с прошлым.

— Значит, они порвали с ним еще раз. Они следили за нами сегодня. По приказу капитана Дрошного. Я приказал убить их.

— Вы… приказали… их убить?

— Послушайте, — устало сказал Меллори. — Если бы они оказались здесь, а они, без сомнения, собирались здесь появиться вскоре после нашего прихода, мы бы их не узнали, а вы — встретили бы с распростертыми объятиями, как героев, которым удалось бежать из плена. Они бы доносили о каждом нашем шаге. Даже если бы мы их узнали и предприняли соответствующие меры, здесь наверняка нашлись бы другие четники, которые незамедлительно поставили бы в известность своих хозяев. Поэтому мы предпочли избавиться от них без лишнего шума, в укромном месте, хорошенько припрятав трупы.

— Среди моих людей четников нет. Меллори сухо заметил:

— Редкий фермер, открыв мешок и увидев два гнилых яблока сверху, поручится, что больше ни одного в мешке нет. — Меллори улыбнулся, чтобы смягчить впечатление от своих слов, и продолжил как ни в чем не бывало: — Итак, майор, гауптману Нойфельду потребовалась кой-какая информация.

Сказать, что гостиница по праву носила столь громкий титул, было бы, мягко говоря, преувеличением. Под хлев для особо малоценных домашних животных эта хижина еще с грехом пополам сгодилась бы, однако для ночлега людей ей явно недоставало того, что в современном цивилизованном мире именуется элементарными удобствами. Даже древним спартанцам здешняя обстановка не показалась бы слишком шикарной. Один дощатый стол, одна скамья, догорающий камин и земляной пол.

В комнате было шесть человек — трое стояли, один сидел, двое растянулись на бугристом полу. Петар, на этот раз один, без сестры, сидел на полу, обхватив руками гитару, и глядел невидящим взором в сторону догорающего очага. Андреа с явным удовольствием устроился на полу в спальном мешке, подложив руку под голову, и пыхтел особенно зловонной сигарой. Миллер, полулежа, углубился в потрепанный томик стихов. Рейнольдсу и Гроувсу тоже не спалось. Они стояли у окна и бесцельно рассматривали тускло освещенную территорию лагеря. Когда Саундерс распаковал свой передатчик и двинулся к двери, они обернулись в его сторону.

С тоской в голосе Саундерс произнес:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи? — Рейнольдс вопросительно вскинул брови. — Куда это ты собрался?

— В соседний барак. Там у них радисты. Надо отстучать радиограмму в Термоли. Не хочу своим треском мешать вам спать.

Саундерс вышел. Гроувс подошел к столу, сел и задремал, подперев голову рукой. Рейнольдс остался стоять у окна. Он видел, как Саундерс подошел к двери соседнего темного барака и открыл ее. В окне вспыхнул свет.

Одновременно на снегу появилась длинная узкая полоска света от приоткрывшейся двери майора Брозника. В проеме появился силуэт Меллори. В руках он держал что-то похожее на листок бумаги. Затем дверь закрылась, и Меллори направился к радиобараку.

Внезапно Рейнольдс застыл и напряг зрение до предела. Не успел Меллори сделать несколько шагов, как на его пути, появившись из-за угла барака, возникла темная фигура. Инстинктивно Рейнольдс потянулся к кобуре, но сразу опустил руку. Что бы ни сулила эта неожиданная встреча, опасности для жизни Меллори она не представляла. У Марии не было оружия, в этом Рейнольдс был твердо уверен. В том, что именно Мария неожиданно возникла на пути Меллори, не было сомнений.

Не веря своим глазам, Рейнольдс прижался лицом к оконному стеклу. Не менее двух минут он наблюдал, как девушка, столь откровенно выражавшая свою ненависть к Меллори все это время, влепившая ему такую смачную пощечину при первой же встрече, теперь оживленно и дружески с ним беседовала. Это было такой неожиданностью для Рейнольдса, что он впал в состояние транса. Однако это состояние покинуло его окончательно, когда он увидел, как Меллори дружеским жестом обнял девушку за плечо и она не предприняла попытки сбросить его руку. Объяснить это было просто невозможно. Ничего хорошего подобная ситуация не сулила. Рейнольдс обернулся и жестом подозвал Гроувса к окну. Гроувс не заставил себя ждать, но к этому времени Марии уже и след простыл. Меллори в одиночестве направлялся в сторону барака радистов все с тем же листом бумаги в руке. Гроувс вопросительно взглянул на Рейнольдса.

— Они стояли рядом, — зашептал Рейнольдс. — Меллори и Мария. Я сам видел. Они разговаривали.

— Ты в этом уверен?

— Бог свидетель. Я видел их вместе, приятель. Он даже положил ей руку на плечо. Отойди скорее от окна. Мария идет.

Не торопясь, но и не теряя времени, чтобы не возбудить подозрения Андреа и Миллера, они вернулись к столу. Скоро вошла Мария и, не говоря ни слова, прошла к огню, села рядом с Петаром и взяла его за руку. Через минуту-другую вернулся Меллори и уселся на матрас рядом с Андреа, который вынул изо рта сигару и выжидательно посмотрел на Меллори. Тот, убедившись, что за ним не наблюдают, кивнул. Андреа снова сосредоточился на сигаре.

Рейнольдс нерешительно посмотрел на Гроувса и сказал, обращаясь к Меллори:

— Может быть, организуем ночное дежурство, сэр?

— Дежурство? — Меллори искренне удивился. — Это еще зачем? Мы ведь в партизанском лагере, сержант, у наших друзей. Кроме того, вы имели возможность сами убедиться, что система охраны у них на высоте.

— Кто знает…

— Я знаю. Ложитесь спать. Рейнольдс упорствовал:

— Саундерс там один. Мне это не нравится…

— Он передает шифровку по моей просьбе. Это займет несколько минут, не больше.

— Но как же…

— Отставить разговоры! — вмешался Андреа. — Вы слышали, что сказал капитан?

Но Рейнольдс уже распалился. Остановить его было просто невозможно. Раздражение и недовольство взяли верх над остальными чувствами.

— С какой стати я должен замолчать? Кто он такой, чтобы мне приказывать? Вместо того, чтобы указывать другим, посмотрел бы на себя сначала. Эта проклятая вонючая сигара никому не дает вздохнуть спокойно.

Миллер неторопливо опустил томик стихов.

— По поводу сигары я с вами абсолютно согласен, молодой человек. Но прошу вас не забывать, что вы обращаетесь к человеку в звании полковника.

Миллер снова погрузился в чтение. Несколько мгновений Рейнольдс и Гроувс изумленно смотрели друг на друга, затем Рейнольдс поднялся и обратился к Андреа.

— Сэр, я очень сожалею. Я действительно не представлял себе…

Андреа примирительно махнул рукой и взялся за сигару. Несколько минут все молчали. Мария склонила голову на плечо Петару и, судя по всему, спала. Миллер прикрыл глаза и покачал головой, выражая таким образом наслаждение поэтическим изыском прочитанного. Затем он отложил книгу в сторону и поглубже забрался в спальный мешок. Андреа погасил сигару и последовал его примеру. Меллори уже спал. Гроувс улегся, и Рейнольдс остался сидеть за столом в одиночестве, устало подперев голову руками. Минут пять он полудремал в этой позе, потом рывком поднялся и взглянул на часы. Подошел к Меллори и растолкал его. Меллори недовольно открыл глаза.

— Двадцать минут прошло, — в голосе Рейнольдса звучала тревога. — Уже двадцать минут, как Саундерс ушел.

— Ну и что? — терпеливо разъяснял Меллори. — За двадцать минут он мог только связаться с центром, а ему еще надо передать радиограмму.

— Конечно, сэр. Разрешите проверить обстановку?

Меллори устало кивнул и закрыл глаза. Рейнольдс прихватил автомат и вышел из барака, тихо прикрыв за собой дверь. Сняв затвор с предохранителя, он быстрым шагом направился к радиобараку.

Окно Саундерса все еще светилось. Рейнольдс попытался заглянуть внутрь, но не смог ничего разглядеть за замерзшим стеклом. Он подошел к двери. Она была слегка приоткрыта. Он приподнял автомат, опустил палец на спусковой крючок и раскрыл дверь настежь так, как это обычно делают морские пехотинцы, врываясь в помещение, — резким ударом правой ноги.

В комнате не было никого. Никого, кто мог бы представлять опасность для Рейнольдса. Медленно опустив автомат, он вошел внутрь. То, что он увидел, привело его в шоковое состояние.

Сидящий за передатчиком Саундерс завалился на стол, неестественно повернув голову вбок. Руки его безжизненно повисли. На спине, между лопаток, торчала рукоятка ножа. Рейнольдс инстинктивно отметил, что крови не было. Смерть наступила мгновенно. Сам передатчик представлял собой бесформенную груду искореженного металла. Восстановить его было, очевидно, невозможно. Рейнольдс осторожно приблизился к Саундерсу и тронул его за плечо. Тело как будто дернулось и, потеряв равновесие, медленно сползло со стола и с глухим стуком упало на пол, перекатилось на спину и застыло. Рейнольдс склонился над ним, глядя на посеревшее лицо, еще недавно покрытое загаром, на безжизненные мутные глаза, устремившиеся в пустоту. Он резко поднялся и выбежал на улицу.

В гостинице все спали. Рейнольдс подошел к лежащему Меллори и с силой потряс его за плечо. Меллори дернулся, недовольно открыл глаза и приподнялся на локте.

— Вы говорили, что мы среди друзей! — в хриплом голосе Рейнольдса от негодования проскальзывали звуки, подобные шипенью змеи. — Мы здесь в безопасности, так вы сказали. О Саундерсе незачем беспокоиться, верно? Вы знаете, что говорите, так вы сказали? Черта с два вы знаете!

Меллори промолчал. Он резко поднялся. На лице его не было и тени сонливости.

— Саундерс? — быстро спросил он. Рейнольдс кивнул.

— Я думаю, вам лучше пойти со мной. Не говоря ни слова, они вышли из барака, пересекли территорию лагеря и вошли в радиорубку. Меллори дошел только до двери и остановился. Секунд десять, которые показались Рейнольдсу вечностью, он молча смотрел на Саундерса и разбитый вдребезги передатчик. Лицо его сохраняло непроницаемое выражение. Это показалось Рейнольдсу обидным, и он взорвался:

— Вы что, так и собираетесь всю ночь здесь стоять? Вы намерены что-нибудь предпринять или нет, черт возьми?

— Любая пчела может ужалить один раз в жизни, — задумчиво произнес Меллори. — Прошу вас впредь не говорить со мной таким тоном. Что я должен делать, по-вашему?

— Как это, что? — Рейнольдс пытался взять себя в руки. — Найти сукина сына, который это сделал.

— Найти его будет нелегко, — заключил Меллори. — Я бы даже сказал, невозможно. Если убийца из лагеря, то он благополучно вернулся на свое место. Если он пришел из леса, то сейчас он уже далеко и с каждой секундой удаляется от нас все дальше. Пойдите разбудите Андреа, Миллера и Гроувса. Пусть придут сюда. Затем оповестите о случившемся майора Брозника.

— Я расскажу им, что случилось, — с горечью сказал Рейнольдс. — И еще я скажу, что этого бы не произошло, если бы вы меня послушались. Но ведь вы этого не сделали, верно?

— Я был не прав в отличие от вас. А теперь выполняйте приказ.

Рейнольдс помедлил. Он был явно на грани срыва. Негодование и недоверие сменяли друг друга на его возбужденном лице. Однако что-то во взгляде Меллори заставило его взять себя в руки. Он недовольно кивнул, повернулся кругом и вышел.

Меллори подождал, пока он скроется за углом, достал фонарик и начал внимательно изучать покрытую ледяной коркой поверхность снега у входа в барак. Внезапно что-то привлекло его внимание. Он присел на корточки и наклонился, поднеся фонарик вплотную к земле.

След был едва заметным. Отпечаталась только передняя часть подошвы правого ботинка. Но рисунок был отчетливо виден: три расположенных друг под другом уголка. Верхний уголок был наполовину стерт. Меллори быстро пошел в сторону леса и обнаружил еще два таких же отпечатка на снегу, пока ледяной наст не уступил место мерзлой земле, такой твердой, что даже колеса автомобиля не оставили бы на ней следов. Меллори вернулся назад, аккуратно затерев носком ботинка все три обнаруженных им отпечатка. Скоро появились Рейнольдс, Андреа, Миллер и Гроувс. Майор Брозник со своими людьми подошел чуть позже.

Они внимательно обследовали радиорубку в надежде обнаружить улики, но их не было. Скрупулезно, стараясь ничего не упустить, они осмотрели снег вокруг барака, но никаких подозрительных следов не обнаружили. Получив мощное подкрепление из нескольких десятков заспанных партизан, они немедля приступили к осмотру всех строений лагеря и окрестностей. Ничего обнаружить так и не удалось.

— Надо объявить отбой, — произнес наконец Меллори. — Похоже, ему удалось уйти.

— Вероятно, — согласился майор Брозник. Он был очень расстроен и сердит. Ему казалось невероятным, чтобы такое случилось в его лагере. — Надо будет удвоить число дозорных на оставшуюся ночь.

— Не имеет смысла, — сказал Меллори. — Наш приятель не вернется.

— «Не имеет смысла», — передразнил его Рейнольдс. — То же самое вы говорили по поводу бедняги Саундерса. А где он теперь? Мирно спит в своей постели? Черта с два! Он на том свете! И незачем говорить, будто…

Андреа угрожающе заворчал и двинулся навстречу Рейнольдсу. Но Меллори жестом остановил его:

— Конечно, вы здесь командир и вам решать, майор, — произнес Меллори. — Простите, что не дали вам и вашим людям спать. Увидимся утром, — он невесело улыбнулся. — Благо, ждать осталось недолго. — Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг на его пути возник Гроувс. Тот самый Гроувс, чье благодушие обычно так выгодно отличало его от Рейнольдса, теперь был вне себя от ярости.

— Выходит, он просто так ушел в дело с концом? Смылся, исчез навеки и все?

Меллори задумчиво посмотрел на него и сказал:

— Не думаю. Я бы так не сказал. Скоро мы его найдем.

— Скоро? Еще до того, как он умрет от старости? Андреа посмотрел на Меллори.

— Через двадцать четыре часа?

— Скорее.

Андреа кивнул, и они с Меллори зашагали к гостинице. Рейнольдс и Гроувс проводили их взглядом и, тяжело вздохнув, мрачно переглянулись.

— Вы только посмотрите на них! Идут и мирно беседуют, словно ничего не случилось с беднягой Саундерсом. — Гроувс покачал головой, — Им наплевать. Им абсолютно все равно!

— Я бы так не сказал, — вмешался стоящий рядом Миллер. — Они делают вид, будто им все равно, а это не одно и то же.

— Лица, словно деревянные маски, — в сердцах добавил Рейнольдс. — Они даже не сказали, что им жаль Саундерса!

— Видите ли, — терпеливо произнес Миллер, — разные люди по-разному реагируют на одинаковые обстоятельства. Я согласен, что в подобной ситуации скорбь и негодование естественны, но если бы Меллори и Андреа тратили время и силы на подобную реакцию по каждому такому поводу, от них давно бы ничего не осталось. Поэтому они предпочитают действовать. И убийца вашего друга неминуемо получит свое. Возможно, вы не обратили внимания, но смертный приговор ему только что прозвучал.

— Откуда вы знаете? — недоверчиво спросил Рейнольдс. Он кивнул в сторону Меллори и Андреа, которые как раз входили в барак. — Они об этом и еловом не обмолвились.

— Телепатия.

— Что это значит?

— Долго рассказывать, — устало заметил Миллер. — Напомните мне утром.

ГЛАВА 6. ПЯТНИЦА. 08:00 — 10:00

Раскидистые заснеженные кроны высоких сосен, окружавших лагерь майора Брозника, переплетаясь, накрывали поляну почти непроницаемым покровом, сквозь который лишь кое-где кусочками проглядывало небо. Даже в солнечный летний полдень внизу был полумрак, а пасмурным ранним утром, спустя лишь час после восхода солнца, в лагере было почти невозможно отличить день от ночи. В столовой, где команда Меллори и майор Брозник завтракали, было настолько темно, что две коптящие керосиновые лампы не рассеивали мрак, а, скорее, сгущали его.

Сумрак комнаты как нельзя лучше соответствовал настроению сидящих за столом. Они ели молча, низко опустив головы, не глядя друг на друга. То, что произошло предыдущей ночью, растревожило всех, но особенно Рейнольдса и Гроувса, на лицах которых застыло выражение негодования и скорби по убитому Саундерсу. Они так и не притронулись к еде.

Довершал невеселую картину более чем скудный утренний рацион партизанской столовой. Две симпатичные партизанки, призванные под знамена маршала Тито прямо со школьной скамьи, поставили перед каждым по тарелке «поленты», весьма неаппетитного блюда из овсянки, и по стакану ракии, местной водки, отличающейся резким запахом и необычайной крепостью. Миллер поковырял ложкой в тарелке без всякого энтузиазма.

— Ну, ну, — пробурчал он себе под нос. — Это что-то новенькое.

— Больше ничего нет, — извиняющимся тоном сказал Брозник. Он опустил ложку и отодвинул от себя тарелку. — Кусок в горло не лезет. Подумать только! Все подходы к лагерю охраняются, и тем не менее убийца оказался здесь. Может быть, ему и не пришлось обходить посты, может быть, он уже находился в лагере? Предатель среди нас, и я бессилен его обнаружить! Просто в голове не укладывается.

Все молчали и избегали смотреть на Брозника, по тону которого легко угадывалось его подавленное состояние. Андреа, с аппетитом опустошивший свою тарелку, с сожалением смотрел на нетронутые тарелки Рейнольдса и Гроувса. Перевел вопросительный взгляд на сержантов. Они кивнули, Андреа протянул руку и передвинул тарелки к себе. В мгновенье ока они остались пустыми. Рейнольдс и Гроувс смотрели на Андреа, широко раскрыв глаза, не столько потрясенные непритязательностью его вкуса, сколько неспособные понять, как может человек с таким аппетитом поглощать пищу всего несколько часов спустя после убийства одного из своих товарищей. Миллер тоже посмотрел на Андреа с нескрываемым ужасом и, попробовав еще немного своей «поленты», отложил ложку, брезгливо сморщив нос. Он с удивлением отметил, как Петар неловко орудовал ложкой, не снимая с плеча гитары.

— Он что — никогда не расстается с этой проклятой гитарой? — с раздражением спросил Миллер.

— Бедняжка, — тихо сказал Брозник. — Так мы его зовем. Слепой бедняжка. Он с гитарой не расстается, всегда ее с собой носит. Даже спит с ней, разве вы не обратили внимания этой ночью? Ему эта гитара дороже жизни. Несколько недель тому назад один из наших парней, шутки ради, попробовал отнять ее у него. Так Петар, не смотрите, что слепой, чуть его не убил!

— Ему, должно быть, медведь на ухо наступил, — заметил Миллер. — Более расстроенной гитары я в жизни не слышал.

Брозник слегка улыбнулся.

— Согласен. Но неужели вы не понимаете? Он ощущает ее близость. Она принадлежит только ему. Это все, что у него осталось в мире кроме мрака и пустоты. Наш бедняжка.

— По крайней мере, мог бы ее настроить, — пробурчал Миллер.

— Я понимаю ваши благие намерения, мой друг. Вы хотите отвлечь нас от тяжелых мыслей, но, к сожалению, это невозможно. — Брозник повернулся к Меллори. — Как невозможно и то, что вы задумали, — освободить захваченных связных и нейтрализовать немецкую контрразведку. Это безумие, чистой воды безумие! Меллори махнул рукой.

— Взгляните на себя. Провианта нет. Пушек нет. Транспорта нет. Есть винтовки, но к ним нет патронов. Нет лекарств. Танков нет, самолетов. Надежды нет, а вы продолжаете борьбу. Разве это не безумие?

— Ну что ж. — Брозник улыбнулся, подвинул к Меллори бутылку ракии. Подождал, пока он нальет себе стакан. — Выпьем за безумцев!

— Я только что беседовал с майором Стефаном на западном перевале, — сказал генерал Вукалович, — Он считает, что мы все сошли с ума. Что вы на это скажете, полковник Ласло?

Человек, лежащий в укрытии рядом с Вукаловичем, опустил бинокль. Это был загорелый здоровяк средних лет с потрясающими иссиня-черными усами, как будто намазанными гуталином. Задумавшись на мгновение, он сказал:

— Он, без сомнения, прав, генерал.

— Ваш отец — чех, — возразил Вукалович. — А ведь чехи всегда отличались благоразумием.

— Он родом с Высоких Татр, — объяснил Ласло. — А там все сумасшедшие.

Вукалович улыбнулся, поудобней устроился и, подняв к глазам бинокль, начал внимательно осматривать местность сквозь расщелину в камнях.

Метрах в пятидесяти от них каменистый горный склон переходил в узкое, не более ста метров в ширину, покрытое травой плато. Эта зеленая полоска протянулась с запада на восток, насколько хватало глаз. С юга плато крутым обрывом спускалось к широкой и быстрой реке. Вода в реке была специфического бело-зеленого цвета, столь характерного для альпийских рек. Зеленоватая ледяная вода здесь и там вскипала белыми бурунами. Прямо напротив того места, где лежали Вукалович и Ласло, река была перегорожена мостом — внушительной стальной конструкцией, покрашенной в те же бело-зеленые цвета. На той стороне реки, к югу от берега, полого поднимался поросший травой склон, дальше, метров через пятьдесят, вставал густой сосновый лес. На опушке леса, под кронами сосен, можно было различить тускло поблескивающие силуэты танков. Дальше за лесом возвышались величественные горные вершины, покрытые ослепительно сверкающим под ярким солнцам снегом. Вукалович опустил бинокль и тяжело вздохнул.

— Как вы думаете, сколько там может быть танков?

— Сам бы хотел знать. — Ласло виновато развел руками. — Может, десять, а может, и двести. Представления не имеем. Мы посылали разведчиков. И не раз. Но они не вернулись. Возможно, их снесло течением, когда они пытались перебраться через Неретву. — Он взглянул на Вукаловича и задумался. — Вы не знаете, откуда немцы готовят атаку: со стороны западного перевала, через ущелье Зеницы или здесь, через мост?

Вукалович отрицательно покачал головой.

— Но вы полагаете, что ждать осталось недолго?

— Совсем недолго. — Вукалович в сердцах стукнул кулаком по земле. — Неужели невозможно уничтожить этот чертов мост?

— Пять раз его бомбили, — мрачно сказал Ласло. — На сегодняшний день сбито двадцать семь самолетов. Вдоль Неретвы установлено две сотни зениток, а ближайшая база «мессершмиттов» всего в десяти минутах лету. Радары немецкой береговой охраны ловят английских бомбардировщиков, как только они появляются над побережьем. А когда они долетают сюда, «мессершмитты» уже тут как тут. Кроме того, не забывайте, что мост с двух сторон упирается в скалы.

— То есть годится только прямое попадание?

— Прямое попадание в цель семи метров шириной с высоты в три тысячи метров практически невозможно. К тому же цель так умело замаскирована, что вы и с земли не обнаружите ее уже с пятисот метров. Дважды невыполнимая задача.

— Мы тоже не сможем его взорвать, — уныло сказал Вукалович.

— Не сможем. Последнюю попытку мы предприняли позапрошлой ночью.

— Вы пытались взорвать мост? Но ведь я приказал вам не рисковать попусту.

— Вы посоветовали не рисковать, но я все думаю, что мне виднее. Они начали стрелять осветительными ракетами, когда наши отряды были еще на середине плато. Ну и началось…

— Можете не продолжать, — перебил его Вукалович. — Какие потери?

— Мы положили полбатальона.

— Полбатальона! А скажите мне, дорогой Ласло, что вышло бы в самом невероятном случае, доберись ваши люди до моста?

— У них были толовые шашки и ручные гранаты…

— А петард не было случайно? — горько съязвил Вукалович. — Пригодились бы для фейерверка. Этот мост сделан из стали и покоится на железобетонных опорах, приятель! Вам нечего было и пытаться!

— Так точно, генерал, — Ласло отвел глаза. — Наверное, вам придется отстранить меня от командования отрядом.

— Думаю, да. — Вукалович внимательно посмотрел на усталое лицо полковника. — И я наверняка бы сделал это, если бы не одно обстоятельство.

— Какое именно?

— Все имеющиеся в моем распоряжении командиры такие же сумасшедшие, как вы. А если немцы начнут атаку, скажем, этой ночью?

— Будем стоять до последнего. Мы — югославы, и нам отступать некуда. Другого выхода нет.

— Нет другого выхода? Две тысячи человек с допотопными винтовками, изможденные и голодные, почти без боеприпасов против, может быть, двух образцовых немецких бронетанковых дивизий. И вы собираетесь драться. Никогда не поздно сдаться, вы меня понимаете…

Ласло улыбнулся.

— При всем моем уважении к вам, генерал, должен заметить, что сейчас не время для шуток. Вукалович похлопал его по плечу.

— Мне тоже не смешно. Собираюсь посетить северо-восточные укрепления, в районе плотины. Посмотрим, насколько безумен полковник Янци. Кстати, полковник!

— Слушаю вас.

— Если начнется атака, я могу отдать приказ об отступлении.

— Отступление?

— Не сдача, а отступление. За которым, будем надеяться, лежит путь к победе.

— Я уверен: генерал знает, что говорит.

— Генерал не знает. — Не обращая внимания на немецких снайперов на том берегу Неретвы, Вукалович поднялся во весь рост.

— Когда-нибудь слышали о некоем капитане Меллори? Кейт Меллори — новозеландец, это имя вам ни о чем не говорит?

— Нет, — быстро сказал Ласло. Помедлил, потом добавил:

— Хотя постойте… Не тот ли это парень, который лазил по горам?

— Тот самый. Хотя, как мне дали понять, это не единственное его занятие. — Вукалович почесал подбородок. — Если то, что я слышал о нем, правда, то его без сомнения можно назвать весьма одаренным человеком.

— А причем здесь этот вундеркинд? — с любопытством спросил Ласло.

— Дело вот в чем, — Вукалович вдруг посерьезнел, даже погрустнел. — Когда все идет прахом и не остается последней надежды, всегда есть единственный в мире человек, который может тебе помочь. Ты можешь не знать, кто он, где он, но он обязательно существует. Во всяком случае, так говорят.

— Совершенно верно, — вежливо согласился Ласло. — Но Кейт Меллори причем?

— Перед сном буду молиться за него. Вам тоже советую.

— Слушаюсь. А за нас можно помолиться?

— Тоже неплохая мысль, — сказал Вукалович.

Поросшие лесом склоны холма, подступающего к лагерю майора Брозника, крутые и скользкие. Подъем был нелегким, копыта лошадей скользили, приходилось напрягать все силы, чтобы удержаться в седле. Однако неудобства ощущали далеко не все всадники. Партизанам, сопровождавшим группу Меллори, подобный подъем был не в новинку, они чувствовали себя в седле, как дома. Мерно попыхивающий своей мерзкой сигарой, Андреа тоже, по-видимому, не испытывал затруднений в отличие от своих товарищей. Эта деталь, подмеченная Рейнольдсом, лишний раз подкрепила зреющие в его душе мрачные подозрения. Он не сдержался:

— Ваше недомогание за ночь как рукой сняло, полковник Ставрос, сэр!

— Зовите меня Андреа. — Он вынул сигару изо рта. — У меня бывают сердечные приступы. Как приходят, так и уходят. — Сигара водрузилась на прежнее место.

— Это уж точно, — тихо пробурчал Рейнольдс и в очередной раз подозрительно обернулся назад. — Где же, черт возьми, Меллори?

— Где же, черт возьми, капитан Меллори, — поправил Андреа.

— Пусть так, но где он?

— У руководителя экспедиции множество обязанностей, — сказал Андреа. — За многим надо присмотреть. Вероятно, этим он и занимается в данное время.

— Лучше бы помолчал, — буркнул Рейнольдс.

— Что вы сказали?

— Ничего.

Капитан Меллори, как правильно догадался Андреа, в этот момент был занят делом. Вместе с Брозником в его комнате они склонились над расстеленной на столе картой. Брозник ткнул пальцем в северную часть карты.

— Согласен. Это ближайшая из возможных посадочных площадок. Но она расположена очень высоко. В это время года снежный покров там не меньше метра. Есть и другие места, получше.

— Ни минуты не сомневаюсь, — сказал Меллори. — Чем дальше поле, тем оно зеленее, как говорится. Возможно, это относится и к летным полям. Но у меня нет времени их выбирать. — Он решительно опустил палец на место, указанное до этого Брозником на карте. — Мне необходима посадочная площадка здесь и только здесь. Она должна быть готова сегодня к ночи. Я был бы вам весьма признателен, если бы вы послали нарочного к Конжичу через час и позаботились о передаче моего запроса в штаб партизанских формирований в Дрваре.

Брозник сухо заметил:

— Вы привыкли требовать невозможное, капитан Меллори.

— Ничего невозможного здесь нет. Потребуется всего лишь тысяча человек. Вернее, их ноги. Небольшая цена за семь тысяч человеческих жизней, не правда ли? — Он вручил Брознику листок бумаги. — Наша частота и код. Попросите, чтобы Конжич радировал как можно скорее. — Меллори взглянул на часы. — Я отстал от своих уже на двадцать минут. Надо спешить.

— Вы правы, — согласился Брозник. Он помедлил, подыскивая подходящие слова, и неловко произнес: — Капитан Меллори, я… я…

— Знаю. Не беспокойтесь. Правда, такие, как я, никогда не доживают до старости. Ума не хватает.

— Нам всем тоже. — Брозник сжал руку Меллори. — Сегодня я буду молиться за вас. Меллори помолчал, потом кивнул.

— Только молитесь подольше.

Проводники-партизаны ехали впереди остальных, петляя между деревьями, вдоль пологого склона. Следом за ними, плечом к плечу, тряслись на низкорослых горных лошадках Андреа и Миллер, затем Петар, чью лошадь держала под уздцы Мария. Рейнольдс и Гроувс случайно или по какой-то другой причине отстали и тихо переговаривались.

Гроувс задумчиво произнес:

— Интересно, о чем сейчас говорят Меллори с майором?

Рейнольдс горько скривил губы:

— Лучше бы нам этого не знать.

— Может быть, ты и прав, хотя это ничего не меняет. — Гроувс помолчал, потом продолжил: — Брозник — мужик что надо. Это сразу видно.

— Возможно. А Меллори?

— Да и Меллори не хуже.

— Не хуже? — Рейнольдс был вне себя. — Боже правый, я же тебе говорил! Я его собственными глазами видел с этой… — Он презрительно кивнул в сторону Марии, ехавшей метрах в двадцати от них. — Эта девчонка влепила ему — и еще как влепила — в лагере Нойфельда, и вдруг после этого я вижу, как они воркуют, словно голубки, рядом с домом Брозника. Тебе не кажется это странным? Сразу после этого Саундерса зарезали. Совпадение? Знаешь, Гроувс, Меллори запросто сам мог это сделать. У девчонки тоже было достаточно времени для этого, прежде чем она встретилась с Меллори. Разве что у нее не хватило бы сил всадить человеку нож в спину по самую рукоять. Но у Меллори было достаточно и сил, и времени, да и ситуация была подходящая, когда он относил эту чертову радиограмму Саундерсу. Гроувс возразил:

— Но зачем, скажи на милость, ему это надо?

— Брозник передал ему какую-то срочную информацию. Меллори необходимо было сделать вид, будто информация передана в Италию. Но, может быть, именно этого он меньше всего хотел. И нашел единственный доступный для себя выход, а потом разбил передатчик, чтобы никто не смог им воспользоваться в дальнейшем. Видимо, поэтому он и отговаривал меня установить дежурство и пойти проведать Саундерса — чтобы я не обнаружил его труп. В этом случае, с учетом фактора времени, подозрение автоматически падало на него.

— У тебя воображение разыгралось. Но логика рассуждений Рейнольдса явно произвела на Гроувса впечатление.

— А нож в спине Саундерса — тоже плод моего воображения?

Через полчаса Меллори догнал остальных. Он объехал Рейнольдса и Гроувса, которые не повернули головы, сосредоточенно глядя на дорогу, затем Марию и Петара, занятых тем же, и пристроился вслед Андреа и Миллеру.

В таком порядке они еще около часа продирались сквозь чащу боснийского леса. Изредка на их пути попадались поляны, хранившие остатки человеческого обитания. Крошечные деревеньки, хутора. Но жизнь их покинула, они были пусты. Все так же зеленела трава, шумели величественные деревья, пели птицы, но на месте непритязательных жилищ трудолюбивых горцев мрачно дымились почерневшие груды обгорелых бревен. В воздухе стоял терпкий запах дыма, запах горя, смерти и разрушения, которые принесла на эту землю жестокая война. Кое-где попадались маленькие, сложенные из камней хижины, на которые, видимо, пожалели взрывчатки и бензина, но все остальное было безжалостно уничтожено. В первую очередь уничтожили, вероятно, церкви и школы. От деревенской больницы не осталось буквально ничего, кроме нескольких покореженных скальпелей и пинцетов. Остальное гитлеровцы сровняли с землей. Меллори ужаснулся, представив, что произошло с больными. Однако его больше не удивляла цифра в 350 000 человек, названная капитаном Дженсеном. Если принять в расчет женщин и детей, то получится, что под знамена маршала Тито встало не меньше миллиона добровольцев. Даже тем, кто не горел жаждой мести и патриотическими чувствами, просто некуда было больше идти. У этих людей буквально ничего не осталось. Им нечего было терять, кроме собственной жизни, которую они, кажется, не очень высоко ценили. Зато, уничтожив врага, они приобретали все. «Будь я на месте немецкого солдата, назначение в Югославию меня не очень обрадовало бы, — подумал Меллори. — Эту войну вермахту никогда не выиграть. Солдатам из Западной Европы бессмысленно бороться со свободолюбивыми горцами».

Едущие впереди партизаны не смотрели по сторонам, проезжая останки деревень своих почти наверняка погибших соплеменников. Им незачем смотреть, понял вдруг Меллори. Каждому сполна хватало собственных воспоминаний. Если бы чувство жалости к врагу было ему знакомо, в эти минуты Меллори пожалел бы немцев.

Постепенно извилистая лесная тропинка уступила место неширокой, но плотно укатанной дороге. Один из партизан вскинул руку, предлагая остальным остановиться.

— Судя по всему, нейтральная полоса, — заключил Меллори. — По-моему, именно здесь нас высадили из грузовика утром.

Догадка Меллори оказалась верной. Партизаны заулыбались, помахали руками, прокричали какую-то тарабарщину на прощание и, пришпорив лошадей, двинулись в обратном направлении.

Семеро оставшихся, с Меллори и Андреа впереди и двумя сержантами в конце колонны, двинулись вниз по дороге. Снегопад прекратился, и сквозь редкие облака засветило солнце. Внезапно Андреа, поглядывающий по сторонам, тронул Меллори за рукав. Меллори посмотрел туда, куда указывал Андреа. За редеющими соснами, сбегающими вниз по склону, вдалеке виднелась ярко-зеленая полоска. Меллори повернулся в седле.

— Спускаемся вниз. Надо взглянуть, что там такое. Из леса не выходить!

Лошади медленно двинулись вниз по скользкому склону. Не доезжая десяти ярдов до края леса, всадники по знаку Меллори спешились и, прячась за стволами деревьев, а в конце ползком, добрались до опушки. Там они залегли, прячась между корней огромных сосен. Меллори достал бинокль и протер запотевшие стекла.

Ярдах в трехстах ниже проходила граница снежного покрова. За полосой бурой, беспорядочно покрытой валунами земли зеленела чахлая травка. Еще ниже видна была покрытая гравием дорога. В удивительно хорошем для этих мест состоянии, заметил Меллори. Ярдах в ста от дороги, параллельно ей, была проложена узкоколейка. Ржавая, заросшая травой. Ею, видимо, давно не пользовались. Сразу за узкоколейкой земля обрывалась к узкому извилистому озеру, противоположный берег которого отвесной, каменной стеной поднимался к заснеженным вершинам.

Со своего наблюдательного поста Меллори отчетливо видел крутой поворот озера. Оно было неправдоподобно красиво: под ярким весенним солнцем блестело и искрилось, как изумруд. На гладкой поверхности под порывами ветра возникала рябь, и тогда изумрудный цвет сменялся лазурным. В ширину озеро было не более четверти мили, но длина его исчислялась многими милями. Длинный правый рукав, причудливо извиваясь между гор, уходил к востоку. Левый рукав, начинающийся от поворота к югу, упирался в бетонное тело плотины, перегородившей узкое ущелье с отвесными каменными стенами, почти смыкающимися наверху. Невозможно было отвести взор от зеркальной изумрудной поверхности, на которой отражались заснеженные горы.

— Да… — тихо сказал Миллер, — красота! Андреа смерил его невыразительным взглядом и снова принялся осматривать озеро.

У Гроувса любопытство возобладало над неприязнью.

— Что это за озеро, сэр? Меллори опустил бинокль.

— Представления не имею. Мария! — Она не ответила. — Мария! Что это за озеро?

— Неретвинское водохранилище, — нехотя сказала она. — Самое большое в Югославии.

— Стратегически важный объект?

— Очень важный. Тот, в чьих руках водохранилище, контролирует всю Центральную Югославию.

— Насколько я понимаю, оно в руках немцев?

— Да. Оно в наших руках. — Она не сдержала довольной улыбки. — Мы, то есть немцы, полностью контролируем все подходы к озеру. С двух сторон оно зажато скалами. На дальнем восточном конце есть только один мост через ущелье, и он охраняется круглые сутки. Так же, как и сама плотина. К ней можно добраться только одним путем — по стальной лестнице, закрепленной на скале под плотиной;

Меллори сухо заметил:

— Ценная информация. Особенно для команды диверсантов. Но у нас есть более срочные дела: Пошли! — Он посмотрел на Миллера, который понимающе кивнул и двинулся вверх по склону. Двое сержантов и Мария с братом последовали за ним. Меллори и Андреа на минуту задержались.

— Интересно, как она выглядит, — пробормотал Меллори.

— Что именно? — спросил Андреа.

— Другая сторона плотины.

— А лестница в скале?

— И лестница в скале тоже.

С того места, где лежал генерал Вукалович, — на вершине западной стороны ущелья Неретвы — ему открывался прекрасный вид на закрепленную в скале лестницу. Хорошо была видна и вся внешняя стена плотины, спускавшаяся глубоко вниз, ко дну ущелья, по которому спешила река, вырвавшись из выходных отверстий в теле дамбы. Несмотря на впечатляющую высоту, плотина была неширокой — не более тридцати ярдов в самой верхней своей части. На самой плотине, со стороны восточного берега, на небольшом возвышении стояло здание управления станции и два небольших строения, в которых, судя по количеству солдат, патрулирующих дамбу, располагалась охрана. Стены ущелья поднимались вертикально футов на тридцать выше домов, а затем зловеще зависали над плотиной.

От здания управления ко дну ущелья вела зигзагообразная стальная лестница, закрепленная в теле скалы металлическими скобами. Она была выкрашена в ярко-зеленый цвет. От основания лестницы, вдоль берега реки, по дну ущелья вилась узкая тропинка. Ярдов через сто она обрывалась — там стена ущелья была рассечена глубокой ложбиной — следом от оползня, сошедшего здесь в незапамятные времена. Через реку был перекинут подвесной мост, от которого тропинка шла дальше вниз по течению, но уже по правому берегу.

Мост был далеко не новым и грозил рухнуть под собственной тяжестью в бурные воды Неретвы. Но поражало совсем не это. Казалось, что место для него было подобрано человеком, находившимся не в ладах со здравым смыслом. Прямо над мостом на краю ложбины завис огромный валун. Его угрожающий вид не позволил бы замешкаться даже самому хладнокровному смельчаку, решившему перебраться через реку. На самом же деле другого места для моста просто не было.

Каменистая тропа, вьющаяся от моста по западному берегу, доходила до массивного мыса и там обрывалась, чтобы появиться снова на восточном берегу. По-видимому, в этом месте предполагалось пересекать реку вброд. Но быстрое течение и скользкие камни вызывали законное сомнение в удачном исходе столь рискованной процедуры.

Генерал Вукалович опустил бинокль и повернулся к человеку, расположившемуся рядом.

— На восточном фронте все спокойно, не так ли, полковник Янци? — спросил он с улыбкой.

— На восточном фронте тишина, — согласился Янци. Это был небольшого роста человек с круглой смешливой физиономией, плутовским блеском в глазах и совершенно не вяжущейся с его обликом седой шевелюрой. — Вот на северном фронте ситуация совсем не такая благополучная.

Улыбка исчезла с лица Вукаловича, когда он направил бинокль на север. Километрах в пяти в ярких лучах утреннего солнца отчетливо виднелась густо поросшая лесом Клеть Зеницы. За эту долину уже несколько недель шли ожесточенные бои между обороняющимися партизанами под командованием полковника Янци и наступающими частями 11-го армейского корпуса германской армии. Время от времени над лесом поднимались столбы дыма, собираясь в темные тучи на безоблачном голубом небе. Непрерывный треск винтовочных выстрелов сопровождался тяжело ухающими артиллерийскими залпами. Вукалович опустил бинокль и задумчиво посмотрел на Янци.

— Небольшое послабление перед атакой?

— А что же еще? Готовят последний удар.

— Сколько у них танков?

— Трудно сказать наверняка. Мы считаем, что около ста пятидесяти.

— Значит, сто пятьдесят!

— Это сведения моих штабистов. Кроме того, они считают, что среди них не меньше пятидесяти «тигров».

— Дай Бог, чтобы ваши штабисты ошиблись. — Вукалович устало потер покрасневшие от бессонницы глаза. За последние две ночи ему так и не удалось прилечь. — Пойдемте посмотрим, сколько нам удастся насчитать.

Мария и Петар ехали впереди, а Рейнольдс и Гроувс подчеркнуто держались особняком и отстали от остальных ярдов на пятьдесят. Меллори, Андреа и Миллер ехали рядом по узкой дороге, почти касаясь друг друга. Андреа задумчиво посмотрел на Меллори.

— Есть какие-нибудь идеи по поводу смерти Саундерса?

Меллори покачал головой.

— Спроси о чем-нибудь попроще.

— Что было в радиограмме, которую он должен был отправить?

— Отчет о нашем успешном прибытии в лагерь Брозника. Больше ничего.

— Психопат, — заключил Миллер. — Я имею в виду того парня с ножом. Только психопат может зарезать из-за такой мелочи.

— Возможно, он ошибался и совсем по другой причине пошел на убийство, — задумчиво сказал Меллори. — Он мог считать, что это послание другого рода.

— Другого рода послание? — Миллер вскинул брови одному ему известным способом. — А что же там могло… — Тут он поймал взгляд Андреа и запнулся, видимо, раздумав продолжать. Вместе с Андреа они с любопытством наблюдали за Меллори, который был погружен в тяжелые раздумья.

Это длилось недолго. С видом человека, который пришел, наконец, к важному решению, Меллори встрепенулся, поднял голову и крикнул Марии, веля остановиться. Вместе они подождали Рейнольдса с Гроувсом.

— У нас есть несколько вариантов дальнейших действий, — сказал Меллори, — не знаю, лучший или худший из них я выбрал, но у меня созрело решение. — Он улыбнулся. — Надеюсь, что лучший, ибо только так мы можем самым быстрым образом выбраться отсюда. Я переговорил с майором Брозником и выяснил необходимое. Он сказал мне…

— Добыли информацию для Нойфельда, выходит? — Если Рейнольдс и пытался скрыть презрительные нотки, то у него это плохо получалось.

— К чертям Нойфельда, — спокойно сказал Меллори. — Партизанским разведчикам удалось обнаружить, где содержатся четверо связных, захваченных гитлеровцами.

— Они это узнали? — спросил Рейнольдс. — Почему же они сами ничего не предпринимают?

— По вполне понятной причине. Пленники находятся на немецкой территории, высоко в горах. Их держат в охраняемом, неприступном блокгаузе.

— А что же мы можем сделать с этими пленниками в неприступном блокгаузе?

— Все просто, — сказал Меллори и уточнил: — Теоретически все просто. Мы их освобождаем и этой ночью отбываем отсюда к своим.

Рейнольдс и Гроувс уставились сначала на Меллори, потом друг на друга с откровенным недоумением. Андреа и Миллер предпочитали ни на кого не смотреть.

— Вы спятили! — с уверенностью сказал Рейнольдс.

— Вы спятили, сэр, — неодобрительно поправил его Андреа. Рейнольдс непонимающе посмотрел на Андреа, потом вновь обратился к Меллори.

— Вы действительно сошли с ума! — настаивал он. — Куда мы можем отсюда деться?

— Домой. В Италию.

— В Италию! — Рейнольдсу потребовалось не менее десяти секунд, чтобы переварить информацию. Он продолжал с издевкой: — Я полагаю, мы отправимся туда на самолете?

— Плыть далековато, даже для такого спортивного молодого человека, как вы. Конечно, самолетом, как же еще?

— Полетим? — Гроувс был, похоже, слегка ошарашен.

— Полетим. В десяти километрах отсюда, высоко в горах, есть плато. Эта местность контролируется партизанами. Сегодня, в девять вечера, туда прилетит самолет.

Как часто поступают люди, не уловившие смысла сказанного, Гроувс повторил услышанное в виде вопроса:

— Сегодня, в девять вечера, туда прилетит самолет? Вы только что об этом договорились?

— Каким образом? У нас нет передатчика. Недоверчивая мина Рейнольдса полностью соответствовала его тону:

— Но как вы можете быть уверены, что он будет там именно в девять вечера?

— Потому что, начиная с шести часов вечера сегодняшнего дня и в течение всей следующей недели, если понадобится, каждые три часа над плато будет появляться английский бомбардировщик.

Меллори пришпорил коня, и они тронулись в путь. Рейнольдс и Гроувс, как обычно, пристроились в хвосте отряда. Некоторое время Рейнольдс буравил спину Меллори сердитым взглядом, затем повернулся к Гроувсу.

— Ну-ну. Интересно получается. Мы случайно оказываемся в лагере Брозника, он случайно узнает о том, где содержатся связные. Над неким аэродромом, в некое время оказывается самолет, о чем нам тоже случайно становится известно. А я наверняка знаю, что никаких высокогорных аэродромов здесь нет и не было. Тебе это не кажется странным? Или ты предпочитаешь продолжать слепо верить тому, что он нам говорит?

По несчастному лицу Гроувса было видно, что у него и в мыслях такого не было.

— Что же нам делать?

— Быть бдительными.

Ярдах в пятидесяти впереди них Миллер прокашлялся и тихо сказал, обращаясь к Меллори:

— Похоже, что Рейнольдс не доверяет вам, как прежде, сэр.

Меллори сухо ответил:

— Ничего удивительного. Ведь он считает, что я убил Саундерса.

На этот раз переглянулись Миллер и Андреа. Их обычно непроницаемые лица выражали крайнюю степень недоумения.

ГЛАВА 7. ПЯТНИЦА. 10:00 — 12:00

В полумиле от лагеря Нойфельда их встретили четники с капитаном Дрошным во главе. Нельзя сказать, чтобы Дрошный был рад их видеть, но поддерживать холодный нейтралитет ему удавалось, хотя, наверное, не без усилий.

— Значит, все-таки вернулись?

— Как видите, — ответил Меллори. Дрошный перевел взгляд на лошадей.

— Путешествуем с комфортом.

— Подарок нашего приятеля — майора Брозника. — Меллори усмехнулся. — Он считает, что мы так быстрее доберемся до Конжича.

Похоже, что Дрошному было наплевать на то, что считает майор Брозник. Он кивнул головой, пришпорил коня и рысцой двинулся к лагерю.

Не успели они спешиться, как Дрошный повел Меллори в резиденцию Нойфельда. Прием Нойфельда тоже нельзя было назвать радушным. Правда, в отличие от Дрошного, ему удалось изобразить на лице подобие улыбки. Он не скрывал своего удивления.

— Откровенно говоря, капитан, я не надеялся больше вас увидеть. Слишком уж много было, скажем так… отягчающих обстоятельств. Тем не менее я рад нашей встрече. Ведь вы без информации не вернулись бы, верно? А теперь перейдем к делу, капитан Меллори.

Меллори неодобрительно посмотрел на Нойфельда.

— Вы не производите на меня впечатление надежного делового партнера, к сожалению.

— Вот как? — вежливо переспросил Нойфельд. — В каком смысле?

— Деловые партнеры друг друга не обманывают. Вы сказали, что войска Вукаловича приведены в боевую готовность. Так оно и есть. Но не для того, чтобы прорвать окружение, как вы утверждали, а для того, чтобы отразить решающее наступление немцев. Наступление, цель которого — стереть их с лица земли раз и навсегда. Партизаны уверены, что оно начнется в самое ближайшее время.

— Видите ли, не мог же я выдавать вам наши военные секреты, которые вы могли бы, я повторяю, могли бы передать врагу. В то время у меня не было оснований безоговорочно доверять вам, — резонно заметил Нойфельд. — Вы же не настолько наивны, чтобы не понять этого. Откуда вы узнали о готовящемся наступлении? Кто снабдил вас информацией?

— Майор Брозник. — Меллори улыбнулся. — Он был очень откровенен со мной.

Нойфельд подался вперед, лицо его застыло от напряжения. Пристально глядя в глаза Меллори, он произнес:

— Они не говорили вам, откуда ожидается наступление?

— Я запомнил только одно: мост через Неретву. Нойфельд с облегчением опустился на стул, глубоко вздохнул и, чтобы смягчить впечатление от дальнейшего, широко улыбнулся:

— Друг мой, не будь вы англичанином, дезертиром, изменником и спекулянтом наркотиками, то могли бы претендовать на Железный Крест. Кстати, — заметил он вскользь, — по сообщениям из Падуи, ваша версия о побеге из-под стражи подтвердилась. Значит, говорите, мост через Неретву? Вы уверены? Меллори был заметно раздражен:

— Если вы мне не доверяете…

— Ну что вы, что вы. Так просто, к слову пришлось. — Нойфельд сделал паузу, затем тихо произнес: — Мост через Неретву. — В его устах это прозвучало словно заклинание.

Дрошный тихо добавил:

— Мы так и подозревали.

— Ваши подозрения меня не интересуют, — грубо перебил его Меллори. — Поговорим о нас, если вы не против. Мы неплохо поработали, так вы сказали? Мы выполнили вашу просьбу и добыли необходимую информацию, верно? — Нойфельд кивнул. — Тогда помогите нам отсюда выбраться. И поскорее. Отправьте нас подальше за линию фронта. В Австрию или Германию, если угодно. Чем дальше отсюда, тем лучше. Вы понимаете, что будет с нами, если мы опять попадем к англичанам или югославам?

— Нетрудно догадаться, — почти весело заметил Нойфельд. — Но вы нас недооцениваете, мой друг. Безопасное место для вас уже готово. Шеф военной разведки в Северной Италии жаждет с вами познакомиться. Он считает, что вы могли бы оказаться ему весьма полезны.

Меллори понимающе кивнул.

Генерал Вукалович рассматривал в бинокль ущелье Зеницы — узкую, густо поросшую лесом полоску земли, с двух сторон зажатую крутыми скалистыми склонами высоких гор.

Между сосен легко угадывались силуэты танков 11-го армейского корпуса вермахта. Немцы даже не попытались замаскировать или спрятать их поглубже в лесу. Типично немецкая самоуверенность, горько усмехнулся Вукалович. Они не сомневаются в исходе готовящегося наступления. Он ясно видел фигурки солдат, суетящихся вокруг танков. Судя по непрекращающемуся гулу моторов, доносящемуся из леса, остальные танки маневрировали, выходя на вторые позиции для грядущей атаки. Мощные моторы «тигров» натужно ревели.

Вукалович опустил бинокль, сделал несколько пометок карандашом на листке бумаги и углубился в арифметические подсчеты. Со вздохом отложил листок и повернулся к полковнику Янци, погруженному в аналогичные вычисления. Устало произнес:

— Принесите мои извинения своим штабистам, полковник. Они умеют считать ничуть не хуже меня.

Обычные пиратская удаль и самонадеянная ухмылка капитана Дженсена куда-то исчезли. Невозможно было предположить, что столь благородные черты лица способна так исказить усталость. Нахмуренные брови и сосредоточенный взгляд покрасневших от бессонницы глаз выдавали напряженную работу мысли. Заложив руки за спину, он размеренно ходил из угла в угол комнаты оперативного штаба армии в Термоли.

Он вышагивал не в одиночестве. Рядом с ним, бок о бок, прохаживался крепко сбитый, седой человек в форме генерал-лейтенанта британских вооруженных сил. Так же, как и Дженсен, генерал был погружен в размышления. Когда они в очередной раз дошли до дальнего угла комнаты, генерал остановился и вопросительно посмотрел на сержанта, склонившегося в наушниках над большим армейским передатчиком фирмы Ар-Си-Эй. Сержант медленно покачал головой из стороны в сторону. Хождение возобновилось. Генерал резко сказал:

— Время уходит. Надеюсь, вы понимаете, Дженсен, что, начав крупную военную акцию, пойти на попятную совершенно невозможно?

— Я это понимаю, — тяжело произнес Дженсен. — Что доносит разведка?

— В донесениях недостатка нет, но только Богу известно, что нам с ними делать, — в голосе генерала звучала горечь. — На всей линии Густава неспокойно. Туда подтянуты, насколько нам известно, две танковые дивизии, одна немецкая пехотная дивизия, дивизия австрийцев и два батальона знаменитых альпийских стрелков. Наступление они не готовят, это совершенно ясно, их дислокация делает наступление невозможным в данный момент. Кроме того, если бы они вдруг решились на наступление, то наверняка постарались бы проводить переброску сил тайно.

— Как объяснить, в таком случае, их активность? Генерал вздохнул.

— Наши «компетентные источники» утверждают, что гитлеровцы готовят неожиданный отход на новые позиции. Компетентные источники! Меня больше всего беспокоит, что эти проклятые дивизии в данный момент находятся на линии Густава. Дженсен, что случилось, в конце концов?

Дженсен беспомощно пожал плечами.

— Мы договорились о выходе на связь каждые два часа после четырех часов утра…

— И до сих пор ничего?

Дженсен промолчал.

Генерал задумчиво посмотрел на него.

— Самые лучшие люди во всей Южной Европе, вы говорите?

— Да, именно так.

Сомнения генерала в правильности подбора Дженсеном людей для операции «Десять баллов» существенно возросли бы, окажись он в этот момент среди них, в лагере гауптмана Нойфельда, в Боснии. Не было и речи о гармонии, взаимопонимании и безусловном доверии друг к другу, столь естественных для отряда специально отобранных диверсантов, считающихся лучшими в своем деле. Напротив, в их отношениях отчетливо ощущались напряженность, подозрительность и недоверие. Рейнольдс, обращаясь к Меллори, с большим трудом сдерживал распиравшее его негодование.

— Я хочу знать сейчас! — Голос Рейнольдса срывался на крик.

— Говорите тише, — резко прервал его Андреа.

— Я хочу знать сейчас, — повторил Рейнольдс. На этот раз почти шепотом, но тем не менее настойчиво и требовательно.

— Вам скажут, когда придет время. — Голос Меллори звучал, как всегда, спокойно и бесстрастно. — Но не раньше. Чем меньше вы знаете, тем меньше можете разболтать.

Рейнольдс угрожающе сжал кулаки и двинулся на Меллори.

— Не хотите ли вы сказать, что я, черт бы вас побрал, собираюсь…

— Я ничего не хочу сказать, — сдержанно заметил Меллори. — Я был прав тогда, в Термоли, сержант. Вы самая настоящая мина замедленного действия, с взведенным часовым механизмом.

— Может быть, — ярость Рейнольдса уже перехлестнула через край. — Во всяком случае, бомба — штука честная. Мне нечего скрывать в отличие от некоторых!

— Повтори, что ты сказал, — спокойно произнес Андреа.

— Что?

— Повтори.

— Послушай, Андреа…

— Не Андреа, а полковник Ставрос, сынок.

— Да, сэр.

— Повтори свои слова, и я гарантирую тебе минимум пять лет тюрьмы за неуважение к командиру в боевых условиях.

— Так точно, сэр, — попытка держать себя в руках стоила Рейнольдсу героических усилий. Это было очевидно. — Но почему он ни слова не сказал нам о своих планах на сегодняшнее утро и в то же время сообщил, что вечером мы улетаем с какого-то непонятного аэродрома на плато Ивеничи?

— Потому что немцы могут вмешаться в наши планы, — терпеливо пояснил Андреа. — Если им удастся их узнать. Например, выпытав у кого-нибудь из нас. Информация об Ивеничи им ничего не даст. Эта местность контролируется партизанами.

Миллер благоразумно переменил тему. Он обратился к Меллори:

— Две тысячи метров над уровнем моря, ты говоришь? Там же снега должно быть по пояс. Каким образом его можно расчистить, хотелось бы знать?

— Не знаю, — пожал плечами Меллори. — Кто-нибудь об этом позаботится, я полагаю. Придумают способ.

Плато Ивеничи, на высоте двух тысяч метров, действительно было покрыто толстым снежным ковром, но тот, кто должен был об этом позаботиться, уже кое-что придумал.

Плато представляло собой мрачную, белую, холодную пустыню, совершенно несовместимую с присутствием человека. С запада его окаймляла двухсотметровая каменная гряда с почти отвесными стенами, испещренная многочисленными ледопадами, и кое-где островками чудом прилепившихся корнями к остаткам земли сосен, покрытыми заледеневшим слоем снега. С востока плато круто обрывалось вниз к долине.

Ровная, как стол, поверхность плато, покрытая снежной скатертью, в лучах яркого горного солнца отливала неестественной белизной, от которой глазам становилось больно. В длину плато простиралось, вероятно, на полмили. В ширину нигде не превышало сотни ярдов. Южная оконечность плавно переходила в относительно пологий горный склон.

Здесь, на окраине плато, стояли две белые палатки: одна — маленькая, другая — большая, шатровая. Рядом с маленькой разговаривали двое мужчин. Один из них, повыше и постарше, в серой шинели и темных очках, полковник Вис, командующий сараевской партизанской бригадой. Другой, помоложе и постройней, его адъютант, капитан Вланович. Оба внимательно осматривали плато.

Капитан Вланович вздохнул:

— Должны же быть какие-то другие, более простые способы.

— Назови их, Борис, мой мальчик, и я тут же с тобой соглашусь. — Полковник Вис производил впечатление спокойного, уверенного в себе человека. — Я согласен, бульдозеры или снегоочистители пришлись бы как нельзя к месту. Но ты должен согласиться со мной, что преодолеть почти вертикальные каменистые склоны не под силу даже самому искусному водителю. Кроме того, зачем нужна армия, если не для того, чтобы маршировать, верно?

— Так точно, — уверенности в голосе Влановича не чувствовалось.

Оба взглянули на север, пытаясь охватить взглядом плато на всем его протяжении.

Дальше открывалась величественная картина остроконечных горных вершин, покрытых снежными шапками. Они ярко искрились на солнце, оттеняя прозрачную голубизну безоблачного неба. Зрелище было необычным.

Не менее впечатляющим было то, что происходило на самом плато. Солидная колонна из тысячи солдат, половина которых была одета в серую форму югославской армии, а остальные — в пестрых одеждах непонятной принадлежности, медленно продвигалась по глубокому снегу.

Колонна представляла собой двадцать шеренг по пятьдесят человек в каждой. Взявшись за руки и наклонившись, люди мелкими шажками продвигались вперед. Они шли очень медленно, что было неудивительно, ибо первая шеренга увязала в снегу по пояс. На лицах людей появились первые признаки усталости. Это была убийственно тяжелая работа, от которой на такой высоте бешено билось сердце и каждый вдох давался с трудом, а налитые свинцом ноги отказывались повиноваться и отзывались болью в суставах при попытке сдвинуть их с места.

Не только на долю мужчин выпало это суровое испытание. Первые пять рядов состояли исключительно из солдат, в оставшейся же части колонны женщин было приблизительно столько же, сколько и мужчин. Но различить их было трудно, так как они с головы до ног закутались в самые немыслимые одежды, спасаясь от лютого холода и пронизывающего ветра. Две последних шеренги целиком состояли из партизанок, бредущих по колено в снегу.

Зрелище было фантастическим, хотя и нередким для Югославии во время войны. Практически все аэродромы внизу контролировались подразделениями вермахта и были недоступны для югославов. Поэтому партизанам приходилось подобными методами создавать импровизированные взлетно-посадочные полосы высоко в горах. При такой глубине снежного покрова и в местах, совершенно недоступных для техники, — у них не было другого выхода.

Полковник Вис посмотрел на работающих и повернулся к капитану Влановичу.

— Борис, мой мальчик, надеюсь, вы понимаете, что мы здесь не на прогулке? Организуйте доставку продовольствия и позаботьтесь о том, чтобы приготовили горячий суп. За сегодняшний день придется израсходовать недельную норму продуктов. — Слушаюсь, — Вланович кивнул головой и сдвинул набок ушанку, чтобы лучше слышать зазвучавшую с севера канонаду. — Это что еще за чертовщина? Вис сказал задумчиво:

— Звук далеко разносится в чистом горном воздухе. Не правда ли, капитан?

— Простите, полковник…

— Это значит, мой мальчик, — проговорил Вис с явным удовлетворением, — что базе «мессершмиттов» в Ново-Дервенте в данный момент хорошо достается.

— Я не совсем понимаю… Вис терпеливо вздохнул.

— Когда-нибудь я сделаю из тебя настоящего солдата, мой мальчик. «Мессершмитты», Борис, — это истребители, вооруженные всевозможными мерзкими пушками и пулеметами. А что сейчас представляется идеальной мишенью для истребителей здесь, в Югославии?

— Идеальная мишень… — Вланович осекся и посмотрел на колонну. — Боже мой!

— Вот именно. Британские ВВС оттянули с итальянского фронта шесть эскадрилий своих лучших тяжелых бомбардировщиков — «ланкастеров» только для того, чтобы уважить наших друзей в Ново-Дервенте. — Он тоже сдвинул фуражку набок, чтобы лучше слышать. — Прилежно работают, верно? После того, как закончат, ни один «мессер» не сможет взлететь оттуда как минимум неделю. Если, конечно, останется кому взлетать.

— Разрешите сказать, полковник?

— Разумеется, капитан.

— Есть и другие базы истребителей.

— Верно. — Вис запрокинул голову. — Видите что-нибудь?

Вланович посмотрел вверх, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца, и покачал головой.

— Я тоже не вижу, — согласился Вис. — Но на высоте семь тысяч метров до наступления темноты будут дежурить истребители-перехватчики.

— Кто же он такой, полковник? Кто этот человек, ради которого работают наши солдаты, взлетают эскадрильи бомбардировщиков и истребителей?

— Некий капитан Меллори, насколько мне известно.

— Капитан? Как и я?

— Капитан. Но думаю, не совсем, как вы, Борис, — мягко заметил Вис. — Дело не в звании, а в имени. Это Меллори.

— Никогда о нем не слышал.

— Все впереди, мой мальчик.

— Но зачем все это нужно этому самому Меллори?

— Спросишь у него сам сегодня вечером.

— Он будет вечером здесь?

— Будет. Если, — добавил он мрачно, — доживет.

Нойфельд решительной походкой вошел в радиорубку, помещавшуюся в ветхом бараке. Дрошный следовал за ним. В комнате не было ничего, кроме стола, двух стульев и портативного передатчика. Сидящий за ним капрал вопросительно обернулся на вошедших.

— Соедините меня со штабом седьмого корпуса у Неретвинского моста, — распорядился Нойфельд. Он был в прекрасном расположении духа. — Я хочу говорить лично с генералом Циммерманом.

Капрал кивнул и отстучал позывные. Ответ не заставил себя долго ждать. Капрал взглянул на Нойфельда. — Генерал сейчас подойдет, герр гауптман.

Нойфельд взял наушники и указал капралу на дверь. Тот поднялся и вышел из комнаты. Нойфельд занял его место и надел наушники. Через несколько секунд, услышав хриплый голос генерала, он машинально выпрямился.

— Говорит гауптман Нойфельд, герр генерал. Англичане вернулись. Согласно их информации, партизанская дивизия в Клети Зеницы ожидает наступления со стороны моста через Неретву, с юга.

— Вот как? — генерал Циммерман, удобно устроившись в кресле передвижной радиостанции, дислоцированной на опушке леса к югу от моста через Неретву, не скрывал удовлетворения. Брезентовый полог кузова был поднят, и генерал снял фуражку, наслаждаясь лучами нежного весеннего солнца. — Интересно, очень интересно. Что еще?

Голос Нойфельда, искаженный помехами, приобрел металлический оттенок:

— Они попросили переправить их в надежное место. Подальше за линию фронта, даже в Германию. Им здесь несколько не по себе.

— Ну-ну. Чувствуют себя не в своей тарелке? — Циммерман помолчал, задумался, потом продолжил: — Вы полностью информированы о сложившейся ситуации, гауптман Нойфельд? Вы понимаете, насколько важны все мельчайшие детали в этой игре?

— Да, герр генерал.

— В таком случае мне надо немного подумать. Ждите.

Циммерман обдумывал решение, поворачиваясь из стороны в сторону в своем кресле. Он задумчиво посмотрел на север и в который раз увидел луга, подходящие к южному берегу Неретвы, стальной мост, перекинутый через реку, северный берег, взбегающий к каменистой гряде — линии обороны партизан под командованием полковника Ласло. На восток, к ущелью, уходила бело-зеленая лента реки. Он повернулся направо. К югу простирался глухой сосновый бор, который на первый взгляд казался безобидно пустынным, пока привыкшие к темноте глаза не различили угловатые силуэты, тщательно замаскированные от любопытных глаз брезентом и сосновыми ветками. Вид этих скрытых в лесу танков, авангарда двух бронетанковых дивизий помог Циммерману принять окончательное решение. Он взял в руки микрофон.

— Гауптман Нойфельд? Я разработал план действий. Прошу вас беспрекословно выполнять следующие инструкции…

Дрошный снял с головы параллельно включенные наушники и неуверенно спросил у Нойфельда:

— По-моему, генерал слишком многого от нас хочет. Вам не кажется?

Нойфельд отрицательно покачал головой.

— Генерал Циммерман всегда знает, что делает. Таких людей, как Меллори, ему ничего не стоит раскусить.

— Хотелось бы верить, — неуверенно произнес Дрошный.

Они вышли на улицу. Нойфельд сказал, обращаясь к радисту:

— Капитана Меллори ко мне. И сержанта Баера тоже.

Когда Меллори вошел к Нойфельду, Дрошный и Баер уже были там. Нойфельд был деловит и краток.

— Вас заберет самолет на лыжах. Только такой самолет способен приземлиться в этих чертовых горах. У вас есть несколько часов для сна. Мы отправимся не раньше четырех. Вопросы есть?

— Где находится аэродром?

— На поляне, в километре отсюда. Что еще?

— Вопросов больше нет. Только если можно, поскорее. Вот и все.

— Вам не надо беспокоиться, Меллори, — прочувственно произнес Нойфельд. — Я сам мечтаю поскорее вас отправить. Вы для меня, честно говоря, как бельмо на глазу. И чем скорее вас здесь не будет, тем лучше.

Меллори понимающе кивнул и вышел. Нойфельд повернулся к Баеру:

— У меня к вам небольшое поручение, сержант. Небольшое, но очень ответственное…

Меллори медленно шел по территории лагеря, погрузившись в свои мысли. Когда он подходил к своему временному пристанищу, дверь барака открылась и оттуда появился Андреа, окутанный сигарным дымом. Не произнеся ни слова и сердито нахмурившись, он прошел мимо Меллори. Из комнаты слышались звуки гитары. Петар, как обычно, наигрывал югославскую версию «Покинутой любви». Видимо, это была его любимая песня. Когда Меллори вошел, Мария, Рейнольдс и Гроувс тихо сидели рядом, Миллер лежал в спальном мешке с неизменным томиком стихов в руках.

Меллори кивнул головой в сторону двери.

— Что-то расстроило нашего друга. Миллер усмехнулся и, в свою очередь, кивнул на Петара.

— Он опять играет любимую мелодию Андреа. Меллори усмехнулся и повернулся к Марии.

— Попросите его прекратить пение. Сегодня днем мы улетаем, и нам необходимо выспаться.

— Можем поспать в самолете, — хмуро сказал Рейнольдс. — Или когда прибудем в конечный пункт своего назначения, где бы он ни был.

— Нет, спите сейчас.

— Почему именно сейчас?

— Почему сейчас? — Меллори рассеянно посмотрел куда-то вдаль и тихо произнес: — Потому, что другого случая может и не быть.

Рейнольдс удивленно взглянул на него. Впервые в его взгляде не было враждебности и недоверия. Только любопытство и что-то похожее на понимание.

На плато Ивеничи колонна продолжала неумолимо двигаться вперед, но назвать ее колонной солдат язык не поворачивался. Они вообще не походили на человеческие существа. Доведенные до крайнего истощения, с перекошенными от напряжения лицами, они медленно продвигались, автоматически переставляя затекшие непослушные ноги, словно зомби — вставшие из могил мертвецы. То тут, то там кто-нибудь спотыкался и падал, чтобы уже не подняться больше. Его оттаскивали в сторону, к остальным бедолагам, которых заботливые партизанки пытались привести в чувство. Они растирали отмороженные конечности и вливали в горло ослабших товарищей щедрые порции горячего супа и крепкой ракии.

Капитан Вланович повернулся к полковнику Вису. Лицо его исказило страдание, голос был хриплый и глухой.

— Это безумие, полковник, безумие! Вы сами видите, что это невозможно. Нам никогда не успеть. Взгляните — за первые два часа выбыли из строя двести пятьдесят человек. Кислородное голодание, холод, колоссальные физические нагрузки… Это безумие.

— Сама война — безумие, — спокойно заметил Вис. — Дайте радиограмму. Нам потребуется еще пятьсот человек.

ГЛАВА 8. ПЯТНИЦА. 15:00 — 21:15

Решающий момент наступил, Меллори знал это. Он взглянул на Андреа, Миллера, Рейнольдса и Гроувса и понял, что им это тоже ясно. На их лицах, как в зеркале, отражались его собственные ощущения: крайняя степень напряжения, готовность в любую секунду взорваться и перейти к решительным действиям.

Подобный момент истины наступал всегда, срывая с людей все наносное. Тогда становилось ясно, кто чего стоит. Он надеялся, что Рейнольдс и Гроувс проявят себя с лучшей стороны. О Миллере и Андреа беспокоиться не приходилось — слишком хорошо они знали друг друга. Миллер, когда, казалось, все потеряно, был способен на невозможное. А обычно благодушно настроенный Андреа превращался в совершенно другого человека — невероятную комбинацию холодного рассудка и беспощадной стремительной силы. Меллори никогда прежде не доводилось встречаться с подобным феноменом. Когда Меллори заговорил, голос его звучал, как всегда, спокойно и бесстрастно.

— Мы отправляемся в четыре часа. Сейчас три. Если повезет, захватим их врасплох. Все ясно? Рейнольдс спросил неуверенно:

— Вы хотите сказать, что если что-нибудь сорвется, нам придется применить оружие?

— Вам придется стрелять. И стрелять наверняка. Вы должны убивать. Это приказ, сержант.

— Бог свидетель, — сказал Рейнольдс, — я не могу понять, что происходит. — По выражению его лица было понятно, что он уже отчаялся разобраться в ситуации.

Меллори и Андреа вышли из барака и небрежной походкой направились к резиденции Нойфельда. Меллори сказал:

— Если не мы их, то они нас, понимаешь?

— Понимаю. А где Петар и Мария?

— Может быть, спят? Они вышли из барака пару часов назад. Мы заберем их позже.

— Как бы поздно не было… Они очень рискуют, старина Кейт.

— Что можно поделать, Андреа? Последние десять часов я только об этом и думаю. Это непомерный риск, но я вынужден пойти на это. В случае необходимости ими придется пожертвовать, Андреа. Ты же понимаешь, что для меня значило бы открыть сейчас карты.

— Еще бы, — тяжело произнес Андреа. — Это был бы конец всему.

Они вошли к Нойфельду, не постучавшись. Он сидел за столом рядом с Дрошным и, увидев их, раздраженно взглянул на часы.

— Я же говорил в четыре, а сейчас только три.

— Перепутали, — извинился Меллори, закрывая дверь. — Прошу без глупостей.

Нойфельд и Дрошный глупить не собирались. Вряд ли можно решиться на необдуманный поступок под дулами двух «парабеллумов», с заботливо прикрученными глушителями. Они так и продолжали сидеть, не двигаясь с места, только лица их побелели. Нойфельд первым нарушил молчание:

— Я виноват, что недооценил вас…

— Спокойно. Людям Брозника удалось обнаружить, где вы содержите четверых английских связных. Нам приблизительно известно, где они находятся. Вы знаете это точно. Сейчас вы нас туда отведете. Немедленно.

— Сумасшедшие, — уверенно заключил Нойфельд.

— Нам это и без вас известно. — Андреа зашел за спину Нойфельду и Дрошному, вынул у них пистолеты из кобуры, опорожнил магазины и положил их на прежнее место. Потом проделал ту же операцию с двумя стоящими в углу «шмайссерами» и положил их на стол перед Нойфельдом и Дрошным.

— Прошу вас, джентльмены, — любезно сказал Андреа. — Вооружены до зубов. Дрошный злобно процедил:

— А если мы откажемся идти с вами? От любезности Андреа не осталось и следа. Он неторопливо обошел вокруг стола и с такой силой ткнул глушителем пистолета Дрошному в зубы, что тот застонал от боли.

— Не надо… — голос Андреа звучал почти умоляюще, — не надо меня дразнить, пожалуйста.

Дрошный решил не испытывать судьбу, Меллори подошел к окну и выглянул наружу. Недалеко от барака Нойфельда стояло около дюжины четников. Все они были вооружены. В дальнем конце лагеря виднелась конюшня. Двери ее были раскрыты настежь. Это означало, что Миллер и двое сержантов заняли позиции.

— Пройдете по территории лагеря к конюшне, — сказал Меллори. — Ни с кем не заговаривать, никаких предупреждений или условных сигналов не давать. Мы следуем за вами в десяти шагах.

— В десяти шагах? Что же нам мешает нарушить уговор, в таком случае? Ведь вы не решитесь держать нас на прицеле у всех на виду.

— Это верно, — согласился Меллори. — С того момента, как вы откроете эту дверь, на вас будут нацелены три «шмайссера» из конюшни. Одно лишнее движение, повторяю, одно движение, и вы будете перерезаны очередью надвое. Вот почему мы предпочитаем держаться подальше. Мы не хотим, чтобы нас заодно прихватило.

По сигналу Андреа Нойфельд и Дрошный, нахмурившись и не произнеся ни слова, повесили автоматы на плечи. Меллори оценивающе осмотрел их и сказал:

— Я думаю, вам надо переменить выражение лиц. Легко догадаться, что вы не в лучшем расположении духа. Если вы покажетесь в дверях с такими кислыми рожами, Миллер пристрелит вас раньше, чем вы успеете сойти с крыльца. Поверьте мне, я знаю, что говорю.

Видимо, они поверили, потому что, когда Меллори открыл дверь, их лица приняли почти нормальное выражение. Они сошли с крыльца и направились через весь лагерь, к конюшне. Когда они были на полпути, Андреа и Меллори двинулись вслед за ними. Пару раз они ловили на себе любопытные взгляды, но никто ничего не заподозрил. Переход к конюшне закончился без приключений.

Спустя две минуты так же спокойно им удалось выехать за территорию лагеря. Нойфельд и Дрошный, как и полагалось в таком случае, ехали впереди остальных. Дрошный выглядел особенно воинственно, вооруженный автоматом, пистолетом и неизменными кривыми кинжалами за поясом. Следом за ними пристроился Андреа, у которого, судя по всему, что-то не ладилось с автоматом. Он внимательно его осматривал, держа в руках. При этом он ни разу не посмотрел в сторону Нойфельда и Дрошного. Но никому не приходило в голову, что стоит лишь слегка приподнять ствол «шмайссера» и согнуть лежащий на спусковом крючке палец, как пули изрешетят того и другого.

За Андреа следовали Меллори и Миллер. Им, как и Андреа, судя по их виду, было глубоко безразлично все происходящее. Рассеянно глядя по сторонам, они сладко позевывали. Рейнольдс и Гроувс, замыкающие колонну, не могли похвастать столь же беззаботным видом. Их неподвижные лица и бегающие глаза выдавали крайнее внутреннее напряжение. Но их беспокойство оказалось напрасным. Все семеро благополучно выехали из лагеря, не навлекая на себя ни малейшего подозрения.

Более двух с половиной часов они взбирались в гору. Солнце уже клонилось к редеющим на западе соснам, когда они выехали на ровную поляну. Нойфельд и Дрошный остановили коней и подождали, пока остальные поравняются с ними. Меллори натянул поводья и пристально посмотрел на стоящее посреди поляны здание. Это был приземистый каменный блокгауз — основательный, массивный, с узкими зарешеченными окнами и двумя трубами на крыше. Над одной из них вился дымок.

— Это здесь? — спросил Меллори.

— Вопрос считаю излишним, — сухо ответил Нойфельд. В его голосе легко угадывалось раздражение. — Вы считаете, что я потратил столько времени, чтобы привести вас в другое место?

— Я бы не исключал такую возможность, — ответил Меллори. Он еще раз внимательно посмотрел на дом. — Гостеприимное местечко.

— Склады боеприпасов югославской армии не предполагалось использовать в качестве шикарных гостиниц.

— Я тоже так думаю, — согласился Меллори. По его сигналу они двинулись по направлению к дому. Но не успели тронуться с места, как приподнялись металлические задвижки и в узких амбразурах стены блокгауза показались два автоматных ствола. Семеро всадников на открытой поляне представляли собой идеальную мишень.

— Ваши люди начеку, — заметил Меллори, обращаясь к Нойфельду. — Но ведь для охраны такого помещения не требуется много людей. Сколько их там, кстати?

— Шестеро, — нехотя ответил Нойфельд.

— Если окажется, что их семеро, тебе крышка, — предупредил его Андреа.

— Шестеро, — повторил Нойфельд. Когда они подъехали ближе, автоматы исчезли. Очевидно, охранники узнали Нойфельда и Дрошного.

Амбразуры захлопнулись, тяжелая стальная дверь открылась. В проеме двери появился сержант и почтительно отдал честь. Он был явно удивлен.

— Какая приятная неожиданность, гауптман Нойфельд, — сказал сержант. — Нас не предупредили о вашем визите.

— Передатчик в лагере временно вышел из строя. — Нойфельд жестом пригласил всех зайти внутрь. Андреа галантно предложил немецкому офицеру пройти вперед, для пущей убедительности переложив «шмайссер» в правую руку. Нойфельд вошел, за ним Дрошный и пятеро остальных.

Узкие окна пропускали так мало света, что зажженные керосиновые лампы выглядели вполне естественно. Едва ли не ярче ламп освещал комнату горящий в углу камин. Серые каменные стены производили унылое впечатление, но сама комната была на редкость хорошо обставлена: стол, стулья, два кресла, диван и даже ковер на полу. Из комнаты вели три двери, одна из которых была обита железом и закрыта на тяжелый замок. Вместе со встретившим их сержантом в комнате находилось трое вооруженных солдат. Меллори посмотрел на Нойфельда, который с трудом сдерживал ярость.

Обращаясь к охраннику, Нойфельд сказал:

— Приведите пленных.

Охранник кивнул, снял с крючка на стене большой ключ и направился к закрытой двери. Сержант с другим охранником закрывали задвижки амбразур. Андреа небрежной походкой подошел к одному из охранников и неожиданно, резким движением, сильно толкнул его в сторону сержанта. Оба они, не удержавшись на ногах, упали на охранника, уже вставившего ключ в замок железной двери. Тот, в свою очередь, упал на пол. Все трое изумленно уставились на Андреа, не понимая, что происходит, да так и застыли в этих позах — и поступили весьма благоразумно, ибо под дулом направленного на тебя с расстояния трех шагов «шмайссера» лучше не суетиться.

Меллори обратился к сержанту:

— Где остальные трое?

Ответа не последовало. Сержант посмотрел на него с вызовом. Меллори повторил вопрос. На этот раз на чистом немецком языке. Охранник, не обращая на него внимания, вопросительно посмотрел на Нойфельда, лицо которого напоминало каменную маску.

— Не сходите с ума, — последовал ответ Нойфельда. — Или вы не видите, что это убийцы? Отвечайте на вопрос!

— Они спят после ночного дежурства, — сержант указал на одну из дверей. — Там.

— Откройте дверь и прикажите им выходить по одному. Спиной вперед, руки за голову, — приказал Меллори.

— Делайте, как вам сказано, — подтвердил Нойфельд.

Сержант выполнил приказ. Трое охранников, отдыхавшие в соседней комнате, даже не помышляли о сопротивлении и в точности выполнили предъявленные им требования. Меллори повернулся к охраннику, который с ключом в руках успел уже отойти от двери.

— Откройте дверь, — приказал Меллори. Охранник открыл замок и широко раскрыл дверь. Четверо английских офицеров медленно, неуверенной походкой вошли в комнату. Они, видимо, потеряли в весе за время заключения, но физически не пострадали. Выходивший первым майор с пышными усами внезапно остановился и с удивлением посмотрел на Меллори и его людей.

— Боже правый! — в его речи ощущался характерный акцент жителя лондонского предместья. — Какого черта вы, парни, среди этого дерьма…

— Отставить разговоры, — оборвал его Меллори. — Простите, но сейчас нет времени на объяснения, — уже мягче сказал он. — Одевайтесь потеплее, выходите и ждите на улице.

— Но… куда вы нас забираете?

— Домой. В Италию. Сегодня же вечером. Поторопитесь, прошу вас.

— Италия? Что вы имеете в виду?

— Быстрее! — Меллори взглянул на часы и покачал головой. — Мы уже опаздываем.

С трудом подавив естественное волнение, четверо пленников собрали теплую одежду и вышли из дома. Меллори вновь повернулся к сержанту.

— У вас должны быть лошади. Где конюшня?

— С обратной стороны блокгауза, — с готовностью ответил сержант. Судя по всему, он быстро приспособился к новым обстоятельствам.

— Хороший мальчик, — похвалил его Меллори и посмотрел на Гроувса и Рейнольдса. — Нам понадобятся еще две лошади. Приготовьте их, будьте так добры.

Сержанты вышли. Под неусыпным наблюдением Меллори и Миллера Андреа по очереди обыскал шестерых охранников и, не обнаружив ничего подозрительного, загнал всех в камеру, закрыл замок и повесил ключ на крюк, вбитый в стену. Затем так же тщательно Андреа обыскал Нойфельда и Дрошного. Лицо Дрошного побагровело от ярости, когда Андреа небрежно швырнул его кинжалы в угол комнаты.

Меллори посмотрел на них и сказал:

— Я бы, конечно, пристрелил вас обоих, но сейчас в этом нет необходимости. До утра вас не хватятся.

— Да кому они вообще нужны, — резонно заметил Миллер.

— Во всяком случае, не нам, — безразличным тоном произнес Меллори и улыбнулся. — Не могу отказать себе в удовольствии сказать вам кое-что на прощание, гауптман Нойфельд. Вам будет о чем подумать, пока вас случайно не обнаружат. — Он многозначительно посмотрел на молчащего Нойфельда и продолжал: — Я имею в виду ту информацию, которую передал вам сегодня утром.

Нойфельд тревожно посмотрел на него.

— При чем здесь ваша информация?

— Боюсь, что она была несколько неточной. Дело в том, что Вукалович ожидает наступление не с юга, через мост, а с севера, через ущелье Зеницы. Сейчас, насколько нам известно, в лесу, севернее ущелья, дислоцировано около двухсот ваших танков. Но к двум часам ночи, то есть ко времени, когда намечено наступление, от них уже ничего не останется. Я связался с базой бомбардировщиков в Италии. Представляете, какая замечательная цель — две сотни танков на площади в сто пятьдесят ярдов в ширину и не более трехсот в длину! Английские бомбардировщики будут ровно в 1.30, а к 2 часам с танками будет покончено!

Нойфельд посмотрел на него долгим застывшим взглядом. Потом медленно и тихо произнес:

— Черт бы вас побрал! Проклятье!

— За это вас по головке не погладят, это уж как пить дать, — согласился Меллори. — К тому времени, когда вас обнаружат, если это вообще произойдет, все будет кончено. До встречи после войны.

Андреа запер Нойфельда и Дрошного в боковой комнате и повесил ключ на тот же крючок, где висел ключ от камеры. Затем они вышли, закрыли наружную дверь, повесив ключ на вбитый рядом гвоздь, и двинулись в путь. Гроувс и Рейнольдс оседлали двух новых лошадей и поскакали вслед за своим отрядом. Впереди с компасом и картой в руках ехал Меллори.

Некоторое время они ехали по краю поляны, вдоль опушки леса. Они проехали около полумили, когда Андреа остановил лошадь, спешился и начал внимательно осматривать правое переднее копыто лошади. Затем перевел взгляд на подъехавших к нему товарищей.

— Камень попал в подкову, — объяснил он. — Дело плохо, придется его удалять. Не ждите, я догоню вас через несколько минут.

Меллори кивнул и двинулся вперед, сделав знак остальным. Андреа вытащил нож, поднял копыто и усердно изображал, как он вытаскивает застрявший камень. Спустя пару минут он оглянулся и увидел, что замыкающие Рейнольдс и Гроувс скрылись за поворотом. Андреа убрал нож, отпустил лошадь, которая и не думала хромать, привязал ее к дереву и пошел пешком обратно, по направлению к блокгаузу. Присев за стволом подходящей сосны, он достал из футляра бинокль.

Ему не пришлось долго ждать. На противоположном конце поляны из-за дерева выглянул человек. Андреа, растянувшись на снегу, поднял к глазам бинокль. Он сразу узнал сержанта Баера, чье лунообразное лицо и добрые тридцать килограммов лишнего веса при маленьком росте не давали возможности спутать его с кем-либо.

Баер, осмотрев поляну, скрылся в лесу и тотчас же появился снова, ведя за собой лошадей. У первой к седлу был приторочен какой-то груз в большом брезентовом мешке. Две другие лошади везли седоков со связанными сзади руками. Без сомнения, это были Мария и Петар. За ними из леса выехали четверо солдат. Процессия с сержантом Баером во главе пересекла поляну и скрылась за блокгаузом. Андреа задумчиво осмотрел опустевшую поляну, раскурил новую сигару и поспешил к своей лошади.

Сержант Баер остановился у двери блокгауза и достал из кармана ключ. Тут он обратил внимание на другой ключ, висящий на гвозде снаружи. Снял его, спрятав свой обратно в карман, открыл дверь и зашел внутрь. Он огляделся, снял со стены второй ключ и открыл боковую комнату. Оттуда вышел гауптман Нойфельд, взглянул на часы и улыбнулся.

— Вы пунктуальны, как всегда, сержант Баер. Передатчик прихватили?

— Конечно. Он на улице.

— Прекрасно, прекрасно. — Нойфельд взглянул на Дрошного и снова улыбнулся. — Пора нам побывать на плато Ивеничи.

Сержант Баер подобострастно произнес:

— Вы так уверены, что речь идет о плато Ивеничи, герр гауптман? Позвольте спросить, на чем основана ваша уверенность?

— На чем основана? Все очень просто, дорогой Баер. Дело в том, что Мария… Кстати, вы привезли ее с собой?

— Конечно, герр гауптман.

— Так вот, Мария мне сказала. Это плато Ивеничи.

Ночь опустилась на плато Ивеничи, но колонна выбивающихся из сил людей продолжала свое дело. Снег на предполагаемой посадочной полосе был уже примят, оставалось лишь поплотнее утрамбовать его. Работа куда менее сложная физически, но люди уже настолько измотались, что едва передвигали онемевшие ноги. Даже свежие силы пятисот человек, прибывших на подмогу, не смогли существенно изменить положение.

Колонна, правда, несколько изменила систему построения. Теперь она вытянулась в длину: пятьдесят шеренг по двадцать человек в каждой. Снег под крыльями самолета был уже достаточно примят, дело было за тем, чтобы добиться как можно более твердой поверхности для шасси.

Яркая луна низко висела над вершинами гор. Редкие облака медленно плыли с севера. Когда они пересекали лунный диск, по белой поверхности покрытого снегом плато лениво ползли черные тени, погружая на несколько мгновений колонну людей в кромешную темноту. В этом сказочном чередовании света и тьмы было что-то зловещее, рождавшее суеверные страхи. Как прозаически заметил полковник Вис, обращаясь к капитану Влановичу: «Похоже на Дантов ад, только на сотню градусов прохладней». «По крайней мере, на сотню», — подумал Вис.

Насколько в аду жарко, он мог только догадываться.

Именно эта картина открылась взору Меллори и его товарищей, когда они, преодолев последний затяжной подъем, остановили коней на вершине каменистой гряды, отделяющей западную оконечность плато от крутого скалистого склона. Было без двадцати девять вечера. Какое-то время они не могли сдвинуться с места, завороженные открывшейся перед ними фантастической картиной. Тысяча усталых людей, мерно бредущих по снежной равнине, — они понимали, что ничего подобного никогда в жизни не видели и больше не увидят. Меллори первому удалось сбросить с себя оцепенение. Он посмотрел на Миллера и Андреа и медленно покачал головой с выражением глубокого изумления, как бы отказываясь верить собственным глазам. Миллер и Андреа были также потрясены. Меллори пришпорил коня и свернул на едва заметную тропинку, ведущую вниз вдоль склона.

Через десять минут их приветствовал полковник Вис.

— Не ожидал вас увидеть, капитан Меллори, — энергично тряся его руку, сказал Вис. — Бог свидетель, не ждал вас. У вас и ваших людей потрясающая способность выходить сухими из воды.

— Повторите это через несколько часов, — сухо заметил Меллори, — и мне будет действительно приятно услышать ваши слова.

— Но ведь все уже кончено. Мы ожидаем самолет, — Вис посмотрел на часы, — ровно через восемь минут. У нас здесь достаточно места для приземления и для взлета. Вы сделали все, ради чего прилетели, и весьма преуспели в этом. Вам здорово повезло.

— Повторите через несколько часов, — Меллори опять сказал.

— Простите, — Вис не мог скрыть удивления, — боитесь, что самолет не долетит?

— Я абсолютно уверен в самолете. Просто то, что было, что сделано… Это только начало.

— Начало?

— Я вам объясню.

Нойфельд, Дрошный и сержант Баер привязали лошадей на опушке леса и пошли к вершине гряды пешком. Сержанту Баеру приходилось особенно туго — взбираться по снегу с переносным передатчиком в большом рюкзаке за спиной человеку его комплекции было не просто. Добравшись до вершины гряды, откуда открывался вид на плато, они залегли в снег. Нойфельд достал было бинокль, но сразу отложил его: луна появилась из-за черных облаков, осветив все происходящее на плато до мельчайших деталей — черные фигуры людей настолько ярко выделялись на белом в лунном свете снегу, что бинокль совершенно не требовался.

Справа стояли палатки Виса и наспех сооруженная полевая кухня. Рядом с меньшей палаткой стояла группа из десяти — двенадцати человек, занятая, судя по всему, оживленной беседой. Прямо напротив своего наблюдательного поста они увидели колонну людей, которая, развернувшись на краю плато, начала медленно двигаться в противоположном направлении. Люди шли медленно, едва переставляя ноги по свежеутрамбованному снегу. Так же, как незадолго до этого Меллори и его друзей, Нойфельда, Дрошного и Баера поразила величественная необычность происходящего в полумраке таинства. Нойфельду пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от ползущей колонны и вернуться к действительности.

— Как мило, — прошептал он, — со стороны наших югославских друзей предпринять такие грандиозные усилия ради нас. — Он повернулся к Баеру и указал на передатчик. — Свяжитесь с генералом.

Баер расчехлил передатчик, установил его прямо на снегу, выдвинул телескопическую антенну и стал крутить ручку настройки. Он быстро настроился на нужную частоту, передал Нойфельду микрофон. Нойфельд надел наушники и снова посмотрел вниз, где тысяча людей, мужчины и женщины, словно муравьи, медленно передвигались по снежной равнине. Внезапно в наушниках послышался треск. Нойфельд встрепенулся.

— Герр генерал?

— Это вы, гауптман Нойфельд, — голос генерала в наушниках звучал негромко, но чисто, без искажений и помех. — Ну как, оправдались мои предположения относительно психологии англичан?

— Вы настоящий психолог, герр генерал. Все произошло в точности так, как вы предсказывали. Вам будет интересно узнать, что британские ВВС планируют начать массированную бомбардировку ущелья Зеницы сегодня ночью, ровно в 1.30.

— Ну, ну, — задумчиво произнес Циммерман. — Это интересно, хотя и неудивительно.

— Так точно, герр генерал. — Нойфельд поднял глаза на Дрошного, который тронул его за рукав и указал на север, — Минутку, герр генерал.

Нойфельд снял наушники и посмотрел в направлении, которое указывал Дрошный. Он поднес к глазам бинокль, но так ничего и не заметил. Однако все явственней был слышен гул приближающегося самолета. Нойфельд водрузил наушники на прежнее место.

— За пунктуальность надо поставить англичанам пятерку. Самолет уже на подходе.

— Отлично. Держите меня в курсе.

Нойфельд сдвинул наушники и обратил взгляд на север. Непроглядная тьма. Ошибки быть не могло — звук самолетных двигателей становился все отчетливей. Внезапно внизу, в районе плато, прозвучали три резких сигнала. В мгновение ока человеческая колонна рассыпалась.

Мужчины и женщины, освобождая взлетную полосу, бросились в глубокий снег с восточной стороны плато. Осталось, видимо, по предварительной договоренности, человек восемьдесят, которые перешли на противоположную сторону полосы.

— Должен сказать, они неплохо организованы, — произнес Нойфельд с видимым удовольствием.

Дрошный по-волчьи оскалился:

— Тем лучше для нас, верно?

— По-моему, все сегодня стараются изо всех сил, чтобы помочь нам, — согласился Нойфельд.

Темная громадная туча медленно проплыла к югу, и белая луна осветила плато. Нойфельд сразу увидел самолет, совсем близко, не более чем в миле. Его очертания резко выделялись в мерцающем свете луны, пока он опускался на дальний конец взлетной полосы. Вновь прозвучал сигнальный свист, и в ту же секунду люди по обеим сторонам взлетной дорожки одновременно включили карманные фонари, что было необязательно при ярком лунном свете, но совершенно необходимо в том случае, если луна опять спрячется за тучу.

— Посадка закончена, — сказал в микрофон Нойфельд. — Это бомбардировщик «Веллингтон».

— Будем надеяться, что посадка прошла удачно, — сказал Циммерман.

— Будем надеяться, герр генерал.

«Веллингтон» совершил успешную посадку. Настолько успешную, насколько возможно было в таких труднейших условиях. Сначала он быстро снижал скорость, но затем, приземлившись, покатился вперед, как будто не тормозя.

Нойфельд произнес в микрофон:

— Посадка закончена, герр генерал.

— Почему он не останавливается? — удивился Дрошный.

— Нельзя сажать самолет на снег так же, как на бетонную полосу, — объяснил Нойфельд. — Им потребуется каждый ярд полосы при взлете.

Было видно, что пилот «Веллингтона» придерживается того же мнения. Когда ему оставалось ярдов пятьдесят до конца дорожки, две группы людей выделились из рядов, огородивших взлетную полосу. Одна группа бросилась к уже открытой двери самолета, а другая — в хвост. Обе группы подбежали к бомбардировщику, когда он выруливал на стоянку в конце полосы. Дюжина человек схватилась за хвост машины, поворачивая ее на сто восемьдесят градусов.

Дрошный был потрясен.

— Клянусь Богом, они не теряют времени.

— Они не имеют права терять ни секунды. Если самолет остановится даже на самое короткое время, то начнет погружаться в снег, — Нойфельд поднял к глазам бинокль и сказал в микрофон:

— Они садятся в самолет, мой генерал. Один, два, три… семь, восемь, девять. Есть, девять! — Нойфельд вздохнул с облегчением. — Примите мои поздравления, мой генерал. Девять!

Самолет тем временем уже развернулся в ту сторону, откуда прилетел. Пилот, не отпуская тормозов, запустил двигатели на полную мощность, и через двадцать секунд машина уже опять бежала по взлетной полосе. Пилот не допускал случайностей. Он дотянул «Веллингтон» до самого конца полосы, и только после этого самолет взмыл в ночное небо.

— Взлет завершен, герр генерал, — доложил Нойфельд. — Все точно по плану. — Он прикрыл микрофон рукой, посмотрел вслед удаляющемуся бомбардировщику и улыбнулся Дрошному. — Я думаю, мы могли бы пожелать им «счастливого пути».

Меллори в числе сотен людей, окружавших взлетную площадку, опустил бинокль:

— Счастливого пути.

Полковник Вис печально покачал головой:

— И все эти усилия только для того, чтобы отправить пятерых моих людей на каникулы в Италию.

— Видит Бог, они заслужили отдых, — возразил Меллори.

— Бог с ними. Лучше подумаем о себе, — произнес Рейнольдс требовательно. Несмотря на тон, лицо его не выражало злобы. Он был всего лишь расстроен и слегка удивлен: — В этом чертовом самолете должны были сидеть мы!

— Будет вам. Я просто передумал.

— Черт бы вас побрал с вашими вечными фокусами, — в сердцах выпалил Рейнольдс.

На борту «Веллингтона» усатый майор оглядел трех своих товарищей и пятерых партизан, покачал головой и повернулся к сидящему рядом капитану:

— Просто удивительно!

— Очень странно, сэр, — сказал капитан. Он бросил взгляд на бумаги в руке майора, — Что у вас там?

— Карты и документы, которые я должен отдать какому-то бородатому моряку, когда мы приземлимся в Италии. Странный малый этот Меллори.

— Так точно, сэр, очень странный, — согласился капитан.

Вис, Вланович и Меллори со своей группой отделились от толпы и стояли у входа в палатку Виса.

Меллори обратился к Вису:

— Вы приготовили веревки? Мы должны немедленно отправляться.

— К чему вся эта спешка, сэр? — поинтересовался Гроувс. Так же, как у Рейнольдса, его обида сменилась замешательством. — Все как-то неожиданно.

— Петар и Мария, — угрюмо произнес Меллори. — Это из-за них надо спешить.

— А что с Петаром и Марией? — подозрительно осведомился Рейнольдс.

— Их держат взаперти в блокгаузе. А когда Нойфельд и Дрошный вернутся туда…

— Вернутся? — изумился Гроувс. — Что вы имеете в виду? Мы же их заперли. И каким образом, господи помилуй, вам стало известно, что Петара и Марию держат в блокгаузе? Как это может быть? Ведь их же не было там, когда мы уходили… а это было совсем недавно.

— Когда Андреа сказал, что его лошадь поранила копыто о камень по пути сюда из блокгауза, дело было совсем не в этом. Андреа установил наблюдение.

— Видите ли, — объяснил Миллер, — Андреа никому не доверяет.

— Он видел, как сержант Баер вел туда Петара и Марию, — продолжал Меллори. — Они были связаны. Баер освободил Нойфельда и Дрошного, и, бьюсь об заклад, наша драгоценная парочка следила, действительно ли мы улетели.

— Вы не все нам рассказываете, правда, сэр? — с горечью отметил Рейнольдс.

— Вот что я вам скажу, — уверенно отчеканил Меллори. — Если мы не попадем туда как можно скорее, Марии и Петару придется туго. Нойфельд и Дрошный еще не знают, но уже, должно быть, предполагают, что именно Мария сообщила мне, где скрывают этих четырех связных. Они всегда знали, кто мы, — Мария сказала им. Теперь они знают, кто такая Мария. Как раз перед тем, как Дрошный убил Саундерса…

— Дрошный? — лицо Рейнольдса выражало полную растерянность. — Мария?

— Я ошибся, — в голосе Меллори слышалась усталость. — Мы все понаделали ошибок, но эта была самая серьезная. — Он улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — Вспомните те резкие слова, которые вы бросили в адрес Андреа, когда он затеял драку с Дрошным у столовой в лагере Нойфельда.

— Конечно, я помню. Это была глупейшая история…

— Вы сможете извиниться перед Андреа, когда представится возможность, — перебил Меллори. — Андреа провоцировал Дрошного, потому что я его об этом просил. Я знал, что Нойфельд и Дрошный о чем-то договаривались в столовой, когда мы вышли, и искал момент, чтобы спросить Марию, что именно они обсуждали. Она сказала, что они намеревались послать пару четников за нами в лагерь Брозника, тайно, конечно, чтобы сообщить о нас. Это были те двое наших «проводников» в грузовике. Андреа и Миллер убили их.

— Теперь понятно, — протянул Гроувс. — Андреа и Миллер убили их.

— Чего я не знал, так это того, что Дрошный тоже шел за нами по пятам. Он видел нас с Марией вместе, — Меллори посмотрел на Рейнольдса. — Так же, как и вы. Я не знал в то время, что он нас видел, но теперь мне это известно. С самого утра Мария все время находится под угрозой смерти. Но я ничего не мог сделать. Вплоть до последнего момента. Если бы я только высунулся, с нами было бы все кончено.

Рейнольдс покачал головой.

— Но вы сами только что сказали, что Мария предала нас…

— Мария, — сказал Меллори, — высококвалифицированный агент английской разведки. Отец — англичанин, мать — югославка. Она жила в этой стране еще до прихода немцев. Была студенткой в Белграде. Примкнула к партизанам, которые обучили ее как радистку, а затем организовали для нее побег к четникам. У четников в это время находилась в плену радистка одной из британских миссий. Немцы главным образом обучили Марию абсолютно достоверно копировать почерк этой радистки: ведь каждый радист имеет свой собственный почерк. И, конечно, тут сыграл роль ее безупречный английский. Таким образом, она оказалась в непосредственном контакте с нашими разведцентрами как в Северной Африке, так и в Италии. Немцы считали, что полностью околпачили нас. На самом деле все было наоборот. Миллер сказал с упреком:

— Ты мне тоже всего этого не говорил.

— Мне надо было все обдумать. Ее ведь все-таки уличили в том, что она принимала участие в заброске последних четырех связных. Она, конечно, сообщила об этом немцам. А эти связные приносили информацию, укрепляющую веру немцев в то, что второй фронт, — а на самом деле настоящее вторжение в Югославию — дело первостепенной важности.

Рейнольдс произнес медленно, почти по слогам:

— О нашем прибытии они тоже знали?

— Безусловно. Они знали о нас все, кроме одного: они не знали, что мы знали о том, что они знали. Поэтому то, что они знали, было только наполовину достоверно.

Рейнольдс с явным трудом усвоил услышанное и тихо произнес: — Сэр!

— Да?

— Я был неправ, сэр.

— Это случается, — успокоил его Меллори. — Иногда это случается. Вы были неправы, сержант, но вы ошибались из лучших побуждений. Это моя вина. Только моя. Но у меня были связаны руки. — Меллори похлопал его по плечу. — Я думаю, теперь вы найдете в себе силы простить меня.

— А Петар? — спросил Гроувс. — Он не ее брат?

— Петар — это Петар. И ничего больше. Чист, как стекло.

— И все-таки еще много неясного… — начал Рейнольдс, но Меллори перебил его.

— Отложим разговоры. Полковник Вис, прошу вас, карту. — Капитан Вланович вынес карту из палатки, и Меллори указал на флажок: — Взгляните сюда. Плотина на Неретве и Клеть Зеницы. Я сообщил Нойфельду то, что сказал мне Брозник, — партизаны уверены, что наступление начнется с юга через Неретвинский мост. Но, как я уже говорил, Нойфельд знал — и еще до нашего прибытия, — кто мы такие на самом деле. Поэтому он был убежден, что я лгу. Он был также убежден в моей осведомленности в том, что наступление готовится через ущелье Зеницы на севере. Уверяю вас, что были весьма веские причины так думать: там сосредоточены двести немецких танков. Вис был потрясен:

— Двести!

— Сто девяносто из них сделаны из фанеры, хотя Нойфельд и Дрошный предполагают, что это нам неизвестно. Германское командование заинтересовано в том, чтобы информация о якобы готовящемся наступлении с севера попала в Италию, и единственный способ в этом убедиться — дать нам улететь отсюда. Что они с удовольствием и сделали, поочередно устраняя с нашего пути все возможные препятствия. Они, несомненно, понимали, что нам прежде всего необходимо любым способом попасть в блокгауз. Дали нам возможность освободить английских связных, но при этом задержали единственного человека, который мог помочь нам, — Марию. И, естественно, предупредили сержанта Баера, который потом их и освободил.

— Понятно. — Для всех было очевидно, что полковнику Вису ничего не понятно. — Вы упоминали массированную воздушную атаку на северное ущелье Зеницы. Теперь, конечно, целью станет мост через Неретву?

— Никоим образом. Вы же не захотите, чтобы мы нарушили слово, данное вермахту. Как и обещано, воздушная атака будет произведена на ущелье Зеницы. Чтобы убедить немцев на случай, если у них остались последние сомнения на наш счет. Кроме того, вы знаете так же хорошо, как и я, что к этому мосту невозможно подступиться с воздуха. Он должен быть ликвидирован другим способом.

— Каким именно?

— Что-нибудь придумаем. Утро вечера мудренее. И последнее, полковник Вис. В полночь прибудет еще один «Веллингтон», затем еще один в три часа утра. Отпустите обоих. Следующий прибудет в шесть часов утра — вот его задержите до нашего возвращения. Лучше сказать, до нашего предполагаемого возвращения. Если повезет, мы улетим до рассвета.

— Если повезет, — мрачно повторил Вис.

— И радируйте генералу Вукаловичу. Сообщите ему все, что услышали от меня. Обрисуйте обстановку и скажите, чтобы в час ночи открыл массированный огонь из стрелкового оружия на северном перевале.

— А по какой цели?

— Хоть по луне. — Меллори вскочил на лошадь. — По коням и в путь.

— Луна, конечно, незавидная мишень, — согласился генерал Вукалович, — и притом очень далекая. Но если это нужно нашим друзьям, мы готовы. — Вукалович помолчал и посмотрел на полковника Янци, сидевшего рядом на упавшем дереве. Они находились в лесу, к югу от ущелья Зеницы. Затем он опять проговорил в микрофон: — И все-таки танков много, полковник Вис. Вы не хотите, чтобы мы находились в непосредственной близости к этому месту после часа ночи? Не беспокойтесь, нас там не будет. — Вукалович снял наушники и повернулся к Янци. — Снимаемся в полночь. Тихо и осторожно. Оставим несколько человек, пусть устроят побольше шума.

— Это те, которые будут палить в луну?

— Именно. Свяжитесь с полковником Ласло на Неретве. Сообщите ему, что мы присоединимся к нему до начала наступления. Затем соединитесь с майором Стефаном. Скажите, чтобы оставил позицию и пробирался в штаб полковника Ласло. — Вукалович задумался. — Немного развлечемся, верно?

— Есть ли какой-нибудь шанс у этого Меллори? — в самом вопросе Янци слышался ответ.

— Давайте рассуждать, — начал Вукалович. — Конечно, шанс есть. Должен быть. В конце концов это ведь дело случая. А выбора нет у нас.

Янци не ответил, но несколько раз кивнул, как будто Вукалович провозгласил некую мудрую истину.

ГЛАВА 9. ПЯТНИЦА 21:15 — СУББОТА 00:40

Меллори и его люди спустились на лошадях по поросшему густым лесом холму от плато Ивеничи до блокгауза в четыре раза быстрее, чем поднялись, скользя по обледенелой поверхности склона, покрытой глубоким снегом, они всякий раз рисковали наткнуться на густо растущие сосны. Ни один из пяти всадников не был опытным наездником, и поэтому неизбежные падения и столкновения были столь же частыми, сколь и болезненными. Ни один из них не смог избежать весьма чувствительного падения из седла в глубокий снег. Но именно этот толстый снежный покров, да еще привычка к подобным переходам их горных лошадей спасали от серьезных травм. К счастью, ни один из них не переломал себе костей.

Показался блокгауз. Когда они находились в двухстах ярдах от цели, Меллори предупреждающе поднял руку. Он спешился, привязал свою лошадь к стволу сосны и жестом пригласил остальных последовать его примеру.

Миллер пожаловался:

— Я устал от этой чертовой лошади, но еще больше мне не хочется волочиться пешком по снегу. Почему бы нам до конца не доехать на лошадях?

— Потому что за блокгаузом конюшня, и лошади начнут беспокоиться и ржать, если почуют своих.

— Они и так могут заржать.

— Но там еще и часовые на постах, — заметил Андреа. — Я не думаю, капрал Миллер, что мы должны быть настолько безрассудны, чтобы появиться перед ними верхом на лошадях.

— Часовые? Зачем? Кого им опасаться? Нойфельд и его компания должны быть уверены, что мы уже пол-Адриатики пролетели.

— Андреа прав, — сказал Меллори. — О Нойфельде можно говорить что угодно, но он первоклассный офицер и учитывает все. Там будет охрана, — Он поднял голову к ночному небу. Небольшая туча приближалась к лунному диску. — Видите?

— Вижу, — жалобно протянул Миллер.

— В нашем распоряжении тридцать секунд. Бежим к дальнему торцу блокгауза — там нет амбразур. И, когда мы будем там, сохрани вас господи, вымолвить хоть слово. Полная тишина. Если они что-нибудь услышат, если только заподозрят, что мы здесь, то забаррикадируют вход и используют Петара и Марию как заложников. Тогда придется ими пожертвовать.

— И вы бы на это пошли, сэр? — изумился Рейнольдс.

— И я бы на это пошел. Хотя с большей радостью дал бы отрубить себе правую руку, но я бы на это пошел. У меня нет выбора, сержант.

— Да, сэр. Я понимаю.

Луна скрылась за тучей. Пятеро людей вышли из укрытия и бросились вниз по склону, с трудом преодолевая густой снежный покров. Не доходя тридцати метров до блокгауза, они по сигналу Меллори замедлили шаг, чтобы не быть услышанными часовыми. Затем продолжили движение, осторожно ступая след в след. Наконец, они достигли нужного места. Луна все еще была скрыта за тучей, и они остались незамеченными. Меллори не стал поздравлять ни себя, ни своих товарищей с успехом. Он быстро опустился на четвереньки и пополз за угол блокгауза, прижимаясь к стене. В пяти футах от угла располагалась первая амбразура. Меллори не пришлось закапываться глубже в снег — стены были так толсты, что он уже находился в мертвой зоне. Он старался производить как можно меньше шума. И небезуспешно. Ему удалось совершенно беззвучно миновать амбразуру. Остальные четверо тоже удачно справились с этой нелегкой задачей, несмотря на то, что в последний момент луна уже выползла из-за тучи.

Меллори добрался до входа. Он сделал знак Миллеру, Рейнольдсу и Гроувсу оставаться на своих местах, в то время как они с Андреа прильнули к двери.

И сразу же услышали голос Дрошного, угрожающий и полный ненависти.

— Предательница. Вот кто она такая. Расстрелять ее. Немедленно!

— Зачем вы это сделали, Мария? — голос Нойфельда в противоположность Дрошного был спокойным и даже мягким.

— Зачем она это сделала? — прорычал Дрошный. — Из-за денег. Вот зачем. Что же еще?

— Почему? — Нойфельд продолжал мягко настаивать. — Разве капитан Меллори грозился убить вашего брата?

— Хуже. — Они должны были напрягаться, чтобы услышать тихий голос Марии. — Он хотел убить меня. Кто бы тогда ухаживал за моим слепым братом?

— Мы теряем время, — Дрошный был в нетерпении. — Разрешите мне их вывести в расход обоих.

— Нет. — Спокойный голос Нойфельда не допускал возражений. — Слепой мальчик, испуганная девочка. Вы же человек!

— Я четник!

— А я офицер вермахта.

Андреа прошептал на ухо Меллори:

— В любую минуту кто-нибудь может заметить наши следы на снегу.

Меллори кивнул и отступил в сторону. У него не было никаких иллюзий относительно реакции вооруженных до зубов людей, когда они с Андреа ворвутся в комнату. Поэтому он пустил вперед Андреа. Никто лучше его не справился бы с таким делом. И Андреа незамедлительно это доказал. Быстрый поворот дверной ручки, мгновенное движение правой ноги — и вот уже Андреа стоит в дверном проеме. Дверь еще не до конца распахнулась, а в комнате уже звучало ровное стаккато «шмайссера» Андреа. Выглянув из-за его плеча, Меллори сквозь образовавшуюся дымовую завесу увидел, как с застывшим удивлением на лицах, скорчившись, падали на пол двое немецких солдат. Подняв свой автомат, Меллори вошел в комнату вслед за Андреа.

В «шмайссере» больше не было нужды. Остальные солдаты были безоружны. Дрошный и Нойфельд двигались. Они были совершенно потрясены происходящим и к тому же понимали бесполезность самоубийственного сопротивления.

Меллори обратился к Нойфельду:

— Вы только что купили себе жизнь. — Затем он повернулся к Марии, подождал, пока она и ее брат выйдут из дома, и снова посмотрел на Дрошного и Нойфельда: — Ваше оружие.

Нойфельд, с трудом двигая губами, вымолвил:

— Во имя господа Бога…

Но Меллори не был расположен к беседе. Он поднял свой «шмайссер»:

— Ваше оружие.

Нойфельд и Дрошный, как во сне, отстегнули свои пистолеты и бросили на пол.

— Ключи. — Дрошный и Нойфельд смотрели на него молча и с полным непониманием. — Ключи, — повторил Меллори. — Немедленно! Или они уже не понадобятся.

На несколько секунд в комнате воцарилось полное молчание. Затем Нойфельд повернулся к Дрошному и кивнул. Тот хмуро, если только можно назвать хмурым лицо, перекошенное от изумления и ужаса, достал из кармана ключи. Миллер взял их, молча отпер одну из дверей, показал на нее автоматом и подождал, пока Дрошный, Нойфельд, Баер и другие солдаты войдут. Затем запер за ними дверь и положил ключи в карман. Андреа нажал спусковой крючок своего автомата, направленного на передатчик. Теперь уже вряд ли кто-то взялся бы его починить. Затем они вышли. Меллори запер дверь и далеко зашвырнул ключ, который сразу же утонул в снегу. Рядом с блокгаузом были привязаны лошади. Семь лошадей. Как раз то, что нужно. Меллори подбежал к амбразуре и крикнул:

— Наши лошади привязаны к соснам в двухстах ярдах отсюда. Не забудьте.

Рейнольдс посмотрел на него с удивлением.

— Вы думаете об этом, сэр? В такую минуту?

— Я должен думать обо всем в любое время. — Меллори повернулся к Петару, который неловко взбирался на лошадь, затем обратился к Марии: — Скажите ему, чтобы снял очки.

Мария посмотрела на него с удивлением, потом кивнула и что-то сказала своему брату. Он сначала не понял, потом послушно наклонил голову, снял темные очки и спрятал их в карман.

Рейнольдс изумленно посмотрел на Меллори:

— Я не понимаю, сэр.

Меллори пришпорил лошадь и обрезал: — А вам это и необязательно.

— Прошу прощения, сэр.

Меллори повернул свою лошадь и произнес устало:

— Уже почти одиннадцать часов, сынок, а это слишком поздно, учитывая, что нам еще надо успеть.

— Сэр, — Рейнольдсу явно понравилось то, что Меллори назвал его «сынок», — мне действительно необязательно это знать.

— Я ответил на ваш вопрос. Мы должны ехать так быстро, как только смогут наши лошади. Слепой не видит препятствий, не может хорошо сохранять равновесие и должным образом управлять лошадью. Короче, у слепого гораздо больше шансов выпасть из седла, чем у нас с вами. Достаточно того, что слепой слеп. Мы не можем подвергать его дополнительному риску. Он может упасть, очки разобьются и поранят ему глаза.

— Я не думал… я хотел… простите, сэр.

— Не извиняйся, сынок. Настала моя очередь извиниться перед тобой. Будь так добр, последи за ним.

Полковник Ласло обозревал в бинокль залитый лунным светом скалистый склон у моста через Неретву. На южном берегу реки, на лугу, на опушке соснового бора и в самом бору, насколько мог видеть полковник, не было никакого движения, ни души. Ласло стало уже охватывать беспокойство от этой неестественной тишины, когда кто-то тронул его за плечо. Он повернулся и узнал майора Стефана, командира батальона на западном перевале.

— Добро пожаловать. Генерал предупредил меня о вашем прибытии. Ваш батальон с вами?

— То, что от него осталось. — Стефан печально улыбнулся. — Все, кто может передвигаться. И те, кто не может.

— Если Бог поможет, нам все и не понадобятся сегодня. Генерал говорил вам о некоем Меллори? — Майор Стефан кивнул, и Ласло продолжал: — Если его постигнет неудача… Если немцы перейдут сегодня ночью Неретву…

— Ну что ж, — Стефан пожал плечами, — мы все готовы умереть сегодня ночью.

— Да, чему быть, того не миновать, — согласился Ласло. Он поднял бинокль и вновь углубился в наблюдение за Неретвинским мостом.

Тем временем Меллори и шестеро его спутников весьма успешно справлялись со своими лошадьми. Даже Петар ни разу не упал. По правде говоря, этот склон не был таким крутым, как предыдущий, от плато Ивеничи до блокгауза, но Рейнольдс все же предполагал, что Меллори намеренно ограничивает скорость их передвижения. Возможно, размышлял Рейнольдс, Меллори оберегает слепого, который неотступно следовал за ним. Гитара Петара, крепко привязанная, висела через плечо, поводья он бросил и обеими руками Крепко вцепился в переднюю луку седла. Постепенно мысли Рейнольдса перенеслись к сцене в блокгаузе. Через некоторое время он пустил свою лошадь вперед и догнал Меллори.

— Сэр?

— В чем дело? — Меллори был явно недоволен.

— Одно слово, сэр. Очень срочно. Меллори поднял руку, и вся кавалькада остановилась.

— Покороче, — резко произнес он.

— Нойфельд и Дрошный, сэр… — Рейнольдс как будто засомневался, потом продолжил: — Вы считаете, они знают, куда мы направляемся?

— Какое это может иметь значение?

— Прошу вас.

— Да, знают. Если только они не последние кретины. А они не последние.

— Очень жаль, сэр, — констатировал Рейнольдс, — что вы их все-таки не прикончили напоследок.

— Ближе к делу, — нетерпеливо отрезал Меллори.

— Слушаюсь, сэр. Вы говорили, что сержант Баер освободил их раньше.

— Конечно. — Меллори начинал терять терпение. — Андреа видел, как они появились. Я уже все объяснил. Они — Нойфельд и Дрошный — должны были подняться на плато Ивеничи, чтобы удостовериться, что мы улетели.

— Я это понимаю, сэр. И вы знали, что Баер следит за нами. Как он попал в блокгауз?

Терпение Меллори лопнуло, и он выпалил с раздражением:

— Потому что я оставил оба ключа снаружи.

— Да, сэр. Вы ожидали его. Но сержант Баер не знал об этом и уж во всяком случае не думал найти там ключи.

— Господи, твоя власть, дубликаты! — Меллори с яростью вбил кулак одной руки в ладонь другой. — Глупец! Глупец! Конечно же, у него были свои ключи!

— А Дрошный может знать короткий путь до лагеря, — произнес Миллер задумчиво.

— Мало этого, — Меллори уже взял себя в руки, но видимое спокойствие не скрывало его внутреннего возбуждения, — Он может связаться по рации с Циммерманом и предупредить его, чтобы тот отвел танковые дивизии от Неретвы. Вы попали в точку, Рейнольдс. Спасибо, сынок. Как думаешь, Андреа, далеко отсюда до лагеря Нойфельда?

— Не больше мили, — бросил Андреа через плечо, так как, верный своей привычке «меньше слов — больше дела», был уже в пути.

Через десять минут они остановились на опушке леса, в двадцати ярдах от лагеря Нойфельда. В некоторых домах светились окна, из столовой доносилась музыка и несколько солдат-четников прогуливались по территории.

Рейнольдс прошептал Меллори:

— Как мы это сделаем, сэр?

— Мы ничего не будем делать. Действовать будет Андреа.

Гроувс тихо произнес:

— Андреа? Один? Он будет один? Меллори вздохнул:

— Объясните им, капрал Миллер.

— Да стоит ли? Впрочем, ладно. Дело вот в чем, — сказал Миллер добродушно. — У Андреа это просто хорошо получается.

— И у нас получится, — обиделся Рейнольдс. — Мы — морские пехотинцы. Нас специально обучали.

— И хорошо научили, не сомневаюсь, — согласился Миллер. — Еще пять-шесть лет тренировки, и половина из вас сможет попробовать с ним потягаться. Впрочем, я сильно сомневаюсь в вашем успехе. Скоро вы поймете — я не хочу вас обидеть, поймите меня правильно, сержанты: Андреа — волк, а вы пока — овцы, — Миллер помолчал и мрачно закончил: — Как и все те, кто сейчас находится в радиорубке.

— Как и все те… — Гроувс обернулся. — Андреа! Он исчез! Я не видел, как он ушел.

— Никто никогда этого не видит, — объявил Миллер. — И те несчастные тоже не увидят, как Андреа войдет. — Он посмотрел на Меллори. — Пора.

Меллори взглянул на светящиеся стрелки своих часов:

— 11:30. Уже пора.

Все замолчали, и стало совсем тихо. Только слышно было, как нетерпеливо перебирают ногами лошади, привязанные в лесу. Вдруг Гроувс изумленно вскрикнул: перед ними предстал Андреа. Меллори посмотрел на него и спросил:

— Сколько?

Андреа показал два пальца и медленно двинулся к лошадям. Остальные последовали за ним. Рейнольдс и Гроувс обменивались взглядами, которые яснее слов говорили, что по поводу Андреа они заблуждались не меньше, чем по поводу Меллори.

В тот самый момент, когда Меллори и его отряд привязывали своих лошадей в лесу, окружающем лагерь Нойфельда, бомбардировщик «Веллингтон» готовился к посадке на хорошо освещенное летное поле. То самое, на котором Меллори и его друзья впервые появились двадцать четыре часа назад в итальянском городе Термоли. «Веллингтон» мягко приземлился. Пока он бежал по взлетной полосе, параллельно с ним двигался армейский грузовик с радиостанцией. На левом переднем сиденье и на правом заднем устроились две уже знакомые фигуры: капитан Дженсен, бородатый пират, и генерал-лейтенант британской армии, с которым Дженсен провел много часов, измеряя шагами комнату Оперативного штаба в Термоли.

Самолет и грузовик остановились одновременно. Дженсен, демонстрируя удивительную ловкость для своих внушительных размеров, легко спрыгнул на землю и быстро пересек бетонную полосу. Он оказался у «Веллингтона» как раз, когда дверь открылась и первый пассажир, усатый майор, спрыгнул на землю.

Дженсен кивнул на бумаги, зажатые в руке майора, и без лишних предисловий спросил:

— Это мне?

Майор поначалу растерялся, обескураженный таким приемом, затем кивнул в ответ. Дженсен молча взял пакет, вернулся в «джип», на свое место, включил фонарик и принялся пристально изучать бумаги. Повернувшись в своем кресле, он обратился к радисту, сидящему рядом с генералом:

— Маршрут полета прежний. Цель та же. Передайте немедленно на базу.

Радист надел наушники.

В пятидесяти милях к юго-востоку в местечке Фоя строения и взлетные полосы базы тяжелых бомбардировщиков королевских ВВС вибрировали от гула работающих самолетных двигателей: на западном конце основной взлетной полосы выстроились несколько эскадрилий тяжелых бомбардировщиков «Ланкастер», ожидающих сигнала к взлету. Сигнал не заставил себя долго ждать. Неподалеку от взлетной полосы остановился «джип», похожий на тот, в котором сидел в Термоли Дженсен. На заднем сиденье радист в наушниках колдовал над рацией. Наконец, он оторвался от нее и отчеканил:

— Инструкции прежние. Немедленно. Немедленно. Немедленно.

— Инструкции прежние, — повторил капитан на переднем сиденье. — Немедленно. — Он достал деревянный ящик, вынул три ракетницы и выстрелил из каждой по очереди. Сверкающие вспышки — зеленая, красная и снова зеленая — прочертили в небе цветные дуги и растаяли у земли. Гром в конце взлетного поля усилился, и первый «Ланкастер» пришел в движение. Через несколько минут от земли оторвался последний и стал подниматься в черное враждебное небо Адриатики.

— Я абсолютно уверен, что они прекрасно знают свое дело, — доверительно сообщил Дженсен генералу, удобно устроившемуся на заднем сиденье, — Наши друзья из Фои уже в пути.

— Прекрасно знают свое дело… — повторил генерал. — Может быть. Не знаю. Зато я точно знаю, что эти проклятые немецкие и австрийские дивизии все еще не покинули своих позиций на линии Густава. Час наступления на этой линии пробьет… — он посмотрел на часы, — ровно через тридцать часов.

— Времени достаточно, — уверенно заявил Дженсен.

— Хотелось бы и мне в это верить.

Дженсен бодро улыбнулся в ответ и повернулся в своем кресле. Как только он это сделал, улыбка сползла с его лица, а пальцы принялись выбивать нервную барабанную дробь по обтянутому кожей сиденью.

К тому времени, когда Дрошный и Нойфельд со своими людьми примчались на лошадях к лагерю, луна опять выползла из-за тучи. Пар, поднимавшийся от вздымающихся боков лошадей, сверкал мелкими блестками в лунном свете. Нойфельд соскочил с лошади и повернулся к сержанту Баеру.

— Сколько лошадей осталось в конюшнях?

— Двадцать или около этого.

— Быстро. Сколько людей, столько и лошадей. Седлайте!

Нойфельд махнул Дрошному, и они вместе побежали к радиорубке. Дверь, как ни странно, в эту холодную ночь была широко распахнута. Еще не добежав до двери, Нойфельд прокричал:

— Связь с Неретвинским мостом, немедленно. Сообщите генералу Циммерману…

У входа он остановился как вкопанный. Дрошный встал рядом. Второй раз за эту ночь лица обоих вытянулись от полученного потрясения. Всего одна лампа освещала комнату, но и этого было достаточно. Двое людей лежали на полу в причудливо изогнутых позах, один на другом. Оба были мертвы. Рядом с ними валялся вдрызг разломанный передатчик. Нойфельд долго смотрел на эту картину, не веря своим глазам, потом повернулся к Дрошному.

— Верзила, — тихо произнес он. — Это его работа.

— Точно, — согласился Дрошный и зловеще оскалился. — Помните, что вы мне обещали, гауптман Нойфельд? Верзила — мой.

— Вы получите его. Пошли. Мы еще можем их догнать. Оба повернулись и побежали обратно. Сержант Баер и солдаты уже седлали лошадей.

— Только автоматы, — прокричал Нойфельд. — Никаких винтовок. Сегодня придется поработать. Да, сержант Баер!

— Слушаю, гауптман Нойфельд.

— Сообщите людям, что мы не будем брать пленных.

Лошадей группы Меллори почти не было видно от пара, поднимавшегося от их разгоряченных тел. Нетвердый шаг, который даже нельзя было назвать рысью, выдавал беспредельную усталость. Меллори взглянул на Андреа. Тот кивнул в ответ:

— Согласен. Пешком мы скорее доберемся.

— Наверное, я старею. — Меллори на минуту задумался. — Плохо соображаю сегодня. Не понимаю.

— Лошади. У Нойфельда и его людей будут свежие лошади из конюшен. Нам надо было убить их или хотя бы увести. Возраст тут ни при чем. Сказывается недосыпание. Мне это тоже не приходило в голову. Человек не в состоянии все предусмотреть.

Андреа остановил лошадь и хотел сойти, когда что-то привлекло его внимание на склоне, внизу. Он окликнул Меллори. Через минуту они подъехали к узкоколейке, столь типичной для центральной Югославии. Колея, которая представилась их взору, заросшая и достаточно ржавая на вид, все же еще могла быть использована по назначению. Это была та самая колея, которая попалась им на глаза, когда они обследовали зеленые воды Неретвинского водохранилища по пути из лагеря майора Брозника. Но сейчас Меллори и Миллер одновременно заметили помимо самой колеи еще небольшую запасную ветку, ведущую в сторону, а на ней небольшой паровозик. Этот старинный механизм был весь покрыт ржавчиной и, казалось, не трогался со своей стоянки с самого начала войны. По всей вероятности, так оно и было.

Меллори достал крупномасштабную карту и посветил на нее фонарем.

— Нет сомнений, это та самая колея, которую мы видели сегодня утром. Она идет вдоль Неретвы и миль через пять сворачивает к югу. — Он помолчал и задумчиво произнес: — Хотел бы я знать, можно ли сдвинуть эту штуку с места.

— Что? — Миллер посмотрел на него с ужасом. — Паровоз развалится на части, стоит лишь до него дотронуться. Он проржавел насквозь. Да еще и дорога под уклон. — Миллер бросил тоскливый взгляд вниз со склона. — Какая, по-твоему, у нас будет скорость, когда мы налетим в конце пути на одну из этих чудовищных сосен?

— Лошади выдохлись, — мягко заметил Меллори, — а я хорошо знаю твою нелюбовь к пешим прогулкам. Миллер посмотрел на паровоз с отвращением:

— Ну, можно придумать что-нибудь другое.

— Тише! — Андреа напрягся и вытянул шею, — Они идут. Я слышу их шаги.

— Уберите подпорки из-под передних колес! — быстро сказал Миллер. Он побежал вперед и несколькими сильными и меткими ударами, которые привели в полную негодность носки его ботинок, выбил из-под колеса треугольный костыль, прикрепленный цепью к паровозу. Рейнольдс не менее энергично выбил второй.

Все вместе, даже Мария и Петар, изо всех сил толкали паровоз сзади. Ни с места. Они отчаянно пытались снова и снова. Тщетно! Колеса паровоза не сдвинулись ни на сантиметр. Тогда высказал свое предположение Гроувс:

— Сэр, на таком уклоне паровоз могли оставить на тормозах.

— О, господи! — воскликнул Меллори с досадой. — Андреа, быстро. Отпусти тормозной рычаг. Андреа бросился к подножке:

— Здесь этих чертовых рычагов не меньше дюжины, — послышался его жалобный голос.

— Тогда отпусти всю дюжину этих чертовых рычагов. — Меллори с беспокойством поглядывал на колею. Может быть, Андреа действительно слышал шаги, а может быть, и нет. Пока, во всяком случае, никого не было видно. Но он хорошо понимал, что Нойфельд и Дрошный, которые выбрались из блокгауза через несколько минут после их ухода и знали все тропинки в лесу гораздо лучше их, могли находиться где-нибудь поблизости.

Со стороны паровоза послышался немыслимый металлический скрежет, а за ним голос Андреа:

— Готово!

— Толкайте, — приказал Меллори.

Опять раздался скрежет, на этот раз уже от колес, и паровоз сдвинулся с места, да так легко, что они, не удержавшись на ногах от неожиданности, попадали на землю. Но тут же вскочили и побежали догонять паровоз, который стал резво набирать скорость. Андреа протянул руку Марии и Петару, потом помог забраться остальным. Гроувс был последним и уже заносил ногу на ступеньку, как вдруг повернулся и побежал назад к лошадям, отвязал притороченные к стременам веревки, перебросил их через плечо и бросился догонять паровоз. Меллори протянул ему руку и помог вскочить на подножку.

— Сегодня не мой день, — печально произнес Меллори. — Вернее, вечер. Сначала я забыл, что у Баера могут быть дубликаты ключей. Потом про лошадей, потом про тормоза, теперь не подумал о веревках. Интересно, что еще я забуду?

— Может быть, о Нойфельде и Дрошном, — послышался бесстрастный голос Рейнольдса.

— А что с ними?

Рейнольдс показал стволом «шмайссера» назад, на рельсы:

— Разрешите стрелять, сэр?

Меллори оглянулся. Нойфельд, Дрошный и группа солдат-всадников появились из леса на расстоянии не более ста ярдов от паровоза.

— Разрешаю открыть огонь, — спокойно согласился Меллори. — Остальным лечь, — Он отстегнул и поднял свой «шмайссер» как раз в тот момент, когда Рейнольдс нажал на спусковой крючок своего. Секунд пять вся тесная кабина паровозика сотрясалась от грохота, производимого двумя автоматами. По знаку Меллори стрельба прекратилась. Исчезла мишень, по которой можно было бы стрелять. Нойфельд и его люди сначала пытались стрелять в ответ, но скоро поняли, что, балансируя в седлах лошадей, они находятся в гораздо менее выгодном положении, чем их противники, которые удобно устроились на своем устойчивом железном коне. А поняв это, они повернули лошадей и скрылись в лесу по другую сторону колеи. Но не все успели это сделать. Двое солдат лежали лицом вниз на снегу, в то время как их лошади продолжали бежать за паровозом. Миллер поднялся, огляделся и тронул Меллори за плечо:

— Меня интересует одна небольшая деталь. Как мы остановим эту штуку? — он с интересом посмотрел в окно: — Уже, наверное, под шестьдесят идем.

— Думаю, не больше двадцати в час. Уже достаточно быстро, чтобы обогнать лошадей. Спроси у Андреа. Он отпускал тормоза.

— Он отпустил десяток рычагов, — поправил Миллер. — Любой из них мог быть тормозом.

— Но ведь ты не станешь здесь околачиваться без дела, — резонно заметил Меллори, — вот и выясни, как остановить эту чертову колесницу.

Миллер недовольно посмотрел на Меллори и принялся думать, как остановить чертову колесницу.

Рейнольдс одной рукой поддерживал Марию, чтобы она не упала на болтающейся во все стороны платформе. Другой рукой он взял Меллори за плечо и прошептал:

— Они схватят нас, сэр. Обязательно схватят. Почему бы нам не поберечь этих двоих? Поможем им скрыться в лесу.

— Благодарю за идею. Но не могу согласиться. Только с нами у них есть какой-то шанс. Слабый, но есть. Оставьте их, и они будут растерзаны.

Паровоз делал уже не двадцать миль в час, как утверждал Меллори. И хотя он еще не делал шестидесяти, как предполагал Миллер, но шел так быстро, что весь трясся и дребезжал. Это ясно указывало, что он находится на пределе своих возможностей. К этому времени исчезли последние деревья справа от колеи, отчетливо виднелись на западе потемневшие воды Неретвинского водохранилища. Колея теперь шла вдоль крутого обрыва. У всех, кроме Андреа, лица выражали крайнее напряжение. Меллори поинтересовался:

— Ну что, сообразили, как остановить эту штуковину?

— Очень просто, — Андреа указал на рычаг. — Достаточно потянуть его на себя.

— Прекрасно, машинист. Действуй. Мне надо осмотреться.

К явному облегчению большинства пассажиров, Андреа налег на тормозной рычаг. Послышался невероятный визг, вызывавший зубовный скрежет, паровоз потонул в клубах черного дыма, колеса проползли еще какое-то небольшое расстояние по рельсам, и паровоз остановился. Все смолкло, дым развеялся. Андреа с сознанием выполненного долга и с видом специалиста-железнодорожника выглянул из окна. Для полноты картины ему не хватало только промасленной ветоши в одной руке и сигнального флажка в другой. Меллори и Миллер спрыгнули и побежали к обрыву, остановившись не более чем в десяти дюймах от края. Правда, до конца добежал только Меллори. Миллер последние два метра полз на четвереньках, зажмурив глаза. Потом он приоткрыл один глаз, заглянул вниз, зажмурился снова и также на четвереньках пополз обратно. Миллер жаловался, что, даже стоя на верхней ступеньке лестницы, с трудом удерживается от желания броситься в пролет.

Меллори задумчиво глядел в глубину. Они стояли над водохранилищем, которое, отражаясь в неверном свете луны, казалось, находилось невероятно далеко, в головокружительной глубине. Широкая верхняя часть стены плотины была хорошо освещена и охранялась не менее чем полдюжиной немецких солдат. Лестница, о которой говорила Мария, была скрыта от глаз, зато виднелся подвесной мост, весьма ненадежный на первый взгляд, постоянно находящийся под угрозой огромного валуна каменистой осыпи левого берега. Еще ниже вода светлела, что указывало на предполагаемый брод. Меллори задумался. Несколько мгновений он смотрел на открывшуюся картину, вспомнил, что погоня может быть уже близка, и поспешил обратно к паровозу. Он обратился к Андреа:

— Мили полторы, не больше, я думаю. — Повернулся к Марии: — Вы знаете, там есть брод или должен быть брод, немного ниже плотины. Можно ли спуститься вниз?

— Только горному козлу.

— Какое неуважение к командиру, — неодобрительно проворчал Миллер.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Меллори.

В пяти-шести милях от плотины генерал Циммерман вышагивал взад и вперед по поляне, окруженной сосновым бором, к югу от Неретвинского моста. Рядом с ним шагал полковник, один из его дивизионных командиров. В глубине леса можно было рассмотреть сотни людей, множество танков и самоходных орудий, с которых были сняты маскировочные чехлы. У каждого танка и орудия хлопотала группа людей, по всей видимости, производя последние приготовления. Игра в прятки окончилась. Все ожидания тоже подходили к концу. Циммерман посмотрел на часы.

— Двенадцать тридцать. Первые пехотные батальоны отправятся через пятнадцать минут и рассредоточатся по северному берегу. В два часа пойдут танки.

— Так точно, герр генерал. — Все детали были продуманы много часов назад, но иногда полезно повторить указания. Полковник посмотрел на север. — Я иногда думаю, есть ли там кто-нибудь вообще.

— Меня беспокоит не север, — угрюмо произнес Циммерман. — Я все время думаю о западе.

— Союзники? Вы… Вы думаете их воздушная армада скоро прибудет? Вы все еще об этом думаете, мой генерал?

— Я все еще думаю об этом. Они прилетят, помяните мое слово. За мной, за вами, за всеми нами. — Он передернул плечами и принужденно улыбнулся. — Костлявая старуха-смерть уже точит свою косу.

ГЛАВА 10. СУББОТА. 00:40 — 01:20

— Мы подъезжаем, — сказала Мария. Она высунулась из окна дребезжащего и болтающегося во все стороны паровоза, и ее светлые волосы подхватил и рассыпал ветер. Отодвинувшись от окна, она обратилась к Меллори: — Осталось метров триста.

— Пора браться за дело, машинист, — Меллори, в свою очередь, повернулся к Андреа.

— Вас понял. — Андреа налег на тормозной рычаг. Вся процедура повторилась: немыслимый визг тормозов, скрежет колес, огромное облако черного дыма. Паровоз остановился, и Андреа, выглянув из окна, увидел ущелье в форме перевернутой буквы «Л». — В ярде остановились.

— Не больше, — согласился Меллори. Если после войны окажешься без работы, тебе всегда найдется место железнодорожника, — Он спрыгнул на землю, подал руку Марии и Андреа, подождал, пока спустятся Миллер, Рейнольдс и Гроувс и нетерпеливо крикнул Андреа:

— Ну что ты так долго?

— Иду, — спокойно отозвался Андреа. Он отпустил до конца рычаг тормоза, и древняя конструкция опять начала набирать скорость. — Никогда не знаешь, что может случиться.

Они подошли к расщелине на обрыве скалы. Этот обрыв, вероятно, был результатом какого-то доисторического оползня, который спустился к Неретве. Водовороты вскипали у порогов, образовавшихся при том же оползне много веков назад. Призвав на помощь воображение, этот глубокий шрам на лице скалы можно было бы назвать и лощиной, но на самом деле это была совершенно перпендикулярная прорезь, состоящая из каменистой осыпи, сланца и гальки. И все готово было каждую минуту посыпаться вниз. Путь этой устрашающей массы только однажды, на середине, прерывался небольшим скалистым уступом. Миллер бросил взгляд в зияющие глубины, быстро отошел от края скалы, со страхом и недоверием перевел взгляд на Меллори.

— Я думаю, да, — ответил Меллори.

— Но ведь это немыслимо. Даже когда я взбирался на южный склон на Навароне…

— Ты не взбирался на южный склон на Навароне, — неодобрительно прервал его Меллори. — Андреа и я тащили тебя на веревке.

— Разве? А я и забыл. Но это… такое может присниться только в кошмарном сне.

— Но нам же не надо взбираться по этому склону. Как раз наоборот. С тобой все будет в порядке, если только не покатишься кубарем.

— Со мной будет все в порядке, если не покачусь кубарем, — автоматически повторил Миллер. Он следил за тем, как Меллори связывает вместе две веревки и обвязывает их вокруг ствола сосны. — А Мария и Петар?

— Петару для этого не нужны глаза. Ему нужно только обвязаться веревкой и спуститься на ней вниз. У Петара сил достаточно. Кто-нибудь уже будет внизу и поможет ему встать на ноги. Андреа поможет нашей юной леди. Теперь поспешим. Нойфельд и его люди с минуты на минуту будут здесь. Если они нас застанут, это будет совсем ни к чему. Андреа, ты идешь с Марией.

Андреа и девушка сразу же подошли к краю лощины и стали спускаться, держась за веревку. Гроувс смотрел на них какое-то время с сомнением, потом подошел к Меллори.

— Я пойду последним, сэр, и заберу веревку с собой. Миллер взял его под руку и отвел на несколько шагов.

— Благородно, мой мальчик, очень благородно, но, к сожалению, так не пойдет. Во всяком случае, не тогда, когда от этого зависит жизнь Дасти Миллера. Поясняю: наша жизнь сейчас зависит от ведущего в связке, а капитан Меллори, насколько я знаю, лучший специалист в мире…

— Я не совсем понимаю…

— Эта одна из причин, по которой он был назначен руководителем группы. Босния знаменита своими скалами и горами. А Меллори забирался на Гималаи, когда вы, юноша, еще не решались вылезти из своей коляски. Но даже вы не слишком молоды, чтобы ничего не слышать о нем.

— Кейт Меллори?! Новозеландец?!

— Он самый. Идите, ваша очередь.

Первые пятеро спустились благополучно. Даже Миллер, который шел предпоследним, совершил свое путешествие к выступу скалы без приключений. Правда, при этом он пользовался только ему известной альпинистской техникой, то есть попросту крепко зажмурил глаза с самого начала и не открывал до самого конца. Последним шел Меллори. Он сворачивал веревку по мере продвижения, спускался быстро и уверенно, казалось, даже не глядя, куда ставит ногу, но при этом не потревожил ни одного камня. Гроувс неотступно следил за его спуском и был явно потрясен.

Меллори встал на ноги на самом краю уступа. Свет луны падал таким образом, что пороги Неретвы, обволакиваемые кипящими и фосфоресцирующими бурунами, были полностью освещены, тогда как нижняя часть склона под их ногами оставалась в тени. Пока Меллори изучал обстановку, луну закрыло небольшое облако, и тогда даже то, что раньше можно было разглядеть с трудом, совсем скрылось из виду. Меллори знал, что они не должны дожидаться, пока снова появится луна, так как Нойфельд со своими людьми мог быть рядом. Меллори закрепил веревку на уступе и сказал Марии и Андреа:

— Вот этот спуск будет действительно опасен. Опасайтесь камнепадов.

Андреа и Марии потребовалось чуть больше минуты, чтобы завершить спуск, о чем они оповестили остальных, дернув два раза за веревку. По пути они все же задели несколько небольших камней, но Меллори не опасался, что при спуске следующего это может вызвать обвал, смертельно опасный для Андреа и Марии. Андреа прожил слишком долгую и опасную жизнь, чтобы погибнуть от такого пустяка. Отправляя следующего, он и его предупредил о возможности обвала. В очередной раз Меллори посмотрел наверх, туда, откуда они только что спустились. Если Нойфельд и его люди уже прибыли, то вели они себя очень тихо и осторожно: конечно же, последние два часа наверняка заставили их быть осмотрительными.

Луна снова выглянула из-за тучи, когда Меллори уже заканчивал спуск. Он представлял себе, какой замечательной мишенью мог послужить, если бы враг появился на вершине скалы в этот момент, хотя Андреа и подстраховывал его на этот случай снизу. С другой стороны, освещение помогло ему спуститься в два раза быстрее, чем в прошлый раз. Восхищенные зрители снизу наблюдали, как Меллори без всякой страховки ловко спускался вниз: без малейшей ошибки он успешно достиг каменистого берега реки и посмотрел на пороги. Затем произнес, обращаясь ко всем сразу:

— Вы знаете, что может произойти, если Нойфельд со своими людьми появится на вершине скалы и увидит нас здесь при свете луны? — Молчание свидетельствовало о том, что они очень хорошо знают, что может произойти в таком случае. — Тогда за дело. Рейнольдс, попробуете попытать счастье? — Рейнольдс кивнул. — Только оставьте автомат.

Меллори отвязал веревку, затянул узлом на поясе Рейнольдса и вместе с Андреа и Гроувсом ухватился за другой конец. Рейнольдс бросился вперед, перескакивая с камня на камень, что было чрезвычайно трудно в кипящем водовороте. Дважды его сбивало с ног, дважды он поднимался снова и в тот момент, когда уже почти достиг противоположного берега, река опять сбила его с ног и швырнула в поток. Кашляющего и отплевывающегося, его вытащили на берег. Не взглянув ни на кого, не сказав ни слова, он в ярости снова бросился вперед. И на этот раз ярость, видимо, помогла ему благополучно добраться до цели.

Он буквально вполз на противоположный берег и несколько минут лежал без движения, отдыхая и набираясь сил. Затем поднялся, подошел к сосне, росшей на берегу, снял с себя веревку и привязал ее к стволу сосны. Меллори на своей стороне обернул веревку дважды вокруг большого камня и кивнул Андреа и Марии.

Меллори опять взглянул наверх. Там все еще никого не было. И все же Меллори считал, что им надо торопиться — слишком долго их баловала удача. Андреа и Мария были уже почти на середине пути, когда он отправил вперед Гроувса с Петаром. Он молил бога, чтобы выдержала веревка. Как только Андреа и Мария ступили на берег, он пустил Миллера с автоматами наперевес и остался один. Гроувс и Петар тоже успешно достигли берега. Меллори должен был дождаться, пока дойдет Миллер, потому что, если бы он пошел вместе с ним и упал в воду, то, потянув за собой Миллера, рисковал потерять оружие. Меллори подождал, пока Андреа помог выбраться на берег Миллеру, и принялся за дело сам. Он отвязал веревку от страховочного камня, завязал ее узлом вокруг пояса и бросился в воду. Он сорвался на том самом месте, где раньше не повезло Рейнольдсу, но был вытянут на берег, вдоволь наглотавшись воды.

— Раны, повреждения, сломанные кости? — поинтересовался Меллори. Сам он чувствовал себя как человек, переплывший Ниагару в бочке. — Нет? Прекрасно. — Он посмотрел на Миллера, — Ты останешься со мной здесь. Андреа поведет остальных вверх, до поворота реки. Там они и подождут нас.

— Я? — удивился Андреа. — Наверху лощины того и гляди появятся наши «друзья». Меллори отвел его в сторону:

— У нас еще есть «друзья», которые могут прийти по берегу реки из гарнизона у плотины. — Он кивнул в сторону двух сержантов, Марии и Петара. — Что будет с ними, если они нарвутся на патруль альпийских стрелков?

— Я подожду тебя за поворотом.

Андреа и остальные стали медленно подниматься вверх по берегу реки, поминутно скользя и спотыкаясь о камни. Меллори и Миллер отошли под прикрытие двух больших валунов и установили наблюдение.

Прошло несколько минут. Луна все еще светила, а наверху лощины по-прежнему никого не было видно. Миллер сказал с беспокойством:

— Как ты думаешь, что могло случиться? Слишком долго они не появляются…

— Я думаю, что они все еще нас ищут.

— Ищут?

— Конечно. Они же не знают, где мы сошли с паровоза, — Меллори вынул карту и принялся пристально ее изучать с помощью тщательно замаскированного карманного фонарика-карандаша. Через три четверти мили вниз по железной дороге был обозначен резкий поворот налево. По всей вероятности, паровоз сошел с рельсов именно там, — Последний раз, когда Нойфельд и Дрошный нас видели, мы были на паровозе. Естественно, они будут следовать за ним до тех пор, пока не дойдут до того места, где его найдут. Когда они обнаружат разбитый паровоз, то, конечно, поймут, что случилось. Но уже будет поздно. Возвращаться придется вверх и на уставших лошадях.

— Все именно так, клянусь Богом. Но пусть они поторопятся, — проворчал Миллер.

— Что я слышу? — удивился Меллори, — Дасти Миллер рвется в бой?

— Совсем нет, — отрезал Миллер. Он посмотрел на часы: — Но время не терпит.

— Время на исходе, — согласился Меллори. И в этот момент они появились. Миллер, посмотрев наверх, заметил, как в лунном свете сверкнуло что-то металлическое, и на краю лощины появилась голова. Он тронул Меллори за руку.

— Я вижу, — прошептал Меллори. Оба одновременно достали «парабеллумы» и сняли предохранители. Тем временем голова в шлеме стала подниматься и постепенно переросла в фигуру. Теперь ее силуэт четко вырисовывался в свете луны на фоне черного неба. Человек стал медленно и осторожно спускаться и вдруг, выбросив вверх руки, упал и покатился вниз. Если даже он и кричал, ни Меллори, ни Миллер не могли слышать его крика из-за шума бушующей реки. Падающий ударился об уступ, отскочил от него и, раскинув руки, упал в воду. Следом за ним еще некоторое время падали камни.

Миллер угрюмо пофилософствовал:

— Ты был прав, когда говорил, что это опасно. Еще одна фигура появилась на краю обрыва с целью совершить вторую попытку спуска, а за ней еще несколько человек. Через пару минут луна опять скрылась за тучей, а Меллори и Миллер все пытались рассмотреть происходящее на другом берегу, пока у них не разболелись глаза. Но сгустившаяся темнота не позволяла им ничего разглядеть.

Когда, наконец, луна снова пробилась сквозь тучу, стало видно, что первый альпинист уже преодолел выступ и с максимальной осторожностью продвигался дальше. Меллори тщательно прицелился и выстрелил.

Альпинист судорожно вздрогнул, опрокинулся на спину и полетел вниз догонять свою смерть. Следующий покоритель опасного спуска, несмотря на гибель своего товарища, произошедшую у него на глазах, продолжал свой путь. Меллори и Миллер прицелились, но луна внезапно опять скрылась, и им пришлось опустить оружие. К тому времени, когда луна вновь появилась, четыре человека на том берегу уже закончили спуск, и двое из них, обвязавшись веревками, готовились переходить вброд реку. Меллори и Миллер ждали, пока они пройдут две трети пути. Теперь они представляли собой очень удобную мишень, и стрелки не могли промахнуться. И они не промахнулись. Белая пена моментально окрасилась в красный цвет, и, оставаясь по-прежнему в связке, тела понеслись к ущелью. Их так крутило и переворачивало, руки и ноги так подбрасывало кверху, что они были похожи на живых людей, которые, хоть и без всякой надежды на успех, стараются бороться за свою жизнь. Так или иначе, те двое, которые остались на берегу, казалось, не воспринимали случившееся как трагедию. Они смотрели на плывущие тела своих товарищей в полном недоумении. Еще две-три секунды, и они так и ушли бы из жизни, не ведая, что стряслось. Но луна снова спряталась, и Меллори с Миллером пришлось вновь опустить пистолеты. Тем двоим предоставлялась короткая передышка.

Меллори посмотрел на часы и произнес возмущенно:

— Какого черта они не стреляют? Уже пять минут второго.

— Кто не начинает стрелять? — удивился Миллер.

— Ты сам слышал. Ты же был там. Я просил Виса передать Вукаловичу, чтобы они обеспечили нам прикрытие, начиная с часу ночи. В районе ущелья Зеницы. Это меньше чем в миле отсюда. Мы больше не можем ждать… — Он осекся. Раздался треск беспорядочной винтовочной стрельбы, хорошо слышный даже на таком сравнительно большом расстоянии. Меллори улыбнулся: — Ладно уж. Плюс-минус пять минут роли не сыграют. Пошли. Я думаю, Андреа уже беспокоится.

Андреа действительно волновался. Он возник перед ними сразу, как только они миновали первый изгиб реки.

— Где вы оба болтались? — начал он неодобрительно. — Вы заставили меня волноваться…

— Объясню в свое время. Если оно для нас наступит, это свое время. Наши друзья-бандиты будут здесь через две-три минуты. Они прекрасно оснащены. Правда, четверых уже потеряли. Нет, шестерых, считая тех двоих, которых Рейнольдс уложил с паровоза. Остановишься у следующей излучины и займешься ими. Один. Я думаю, справишься?

— Сейчас не до шуток, — возмутился Андреа. — А потом что?

— Гроувс, Рейнольдс и Петар со своей сестрой пойдут с нами вверх по реке. Рейнольдс и Гроувс как можно ближе к плотине, а Петар и Мария до первого надежного укрытия, желательно поближе к подвесному мосту, учитывая этот чертов камень, который того и гляди на него грохнется.

— Подвесной мост, сэр? — спросил Рейнольдс. — Камень?

— Я видел его, когда мы выходили из паровоза на разведку.

— Вы видели его? Но Андреа не видел.

— Я предупредил его. — Меллори явно торопился. Не обращая внимания на недоверчивое выражение лица сержанта, он обратился к Андреа. — Дасти и я больше ждать не можем. Призови на помощь свой «шмайссер» и останови их. — Он показал на северо-запад в сторону ущелья Зеницы, откуда доносилась непрерывная ружейная пальба. — При таком шуме они не поймут разницы.

Андреа кивнул, удобно устроился между двух больших камней и выпустил для пробы очередь из своего «шмайссера». Остальная группа двинулась дальше, вверх по реке, спотыкаясь и скользя на валунах, которыми была усеяна правая сторона Неретвы, пока не выбрались на тропинку, извивающуюся меж камней. По ней они шли метров сто до небольшой излучины. Одновременно, как будто по приказу, остановились и посмотрели вверх. Огромная стена Неретвинской плотины предстала перед ними во всей красе. Дух захватывало от ее высоты. Над плотиной вставали и уходили в ночное небо скалы. Они поднимались сначала вертикально, а потом как будто склонялись друг к другу и, казалось, даже соединялись вершинами. Но Меллори уже хорошо знал, что это оптический обман. На вершине самой стены хорошо были видны сторожевые будки и радиорубка. Можно было разглядеть и маленькие фигурки немецких солдат. С самого верха восточной стороны плотины, там, где располагались сторожевые будки, на железных опорах спускалась вниз, к подножью ущелья, зигзагообразная лестница, выкрашенная, как знал Меллори, в зеленый цвет. В тени, отбрасываемой плотиной, она казалась черной. У подножья лестницы бурлила белой пеной вода, стремясь побыстрее вырваться из выходных труб плотины. Меллори попытался определить, сколько ступеней у лестницы. Двести. Быть может, двести пятьдесят. И по всей длине ни одной площадки, где можно было бы передохнуть. Лестница была полностью открыта для наблюдения сверху. Меллори подумал, что он вряд ли бы выбрал такую лестницу для нападения — слишком опасно. На полпути между тем местом, где они стояли, и подножьем лестницы над беспокойными водами ущелья качался подвесной мост. Старый, ветхий, обшарпанный, он внушал мало доверия, но если и внушал какое-то, то оно моментально рассеивалось от одного вида огромного валуна, висящего прямо над восточной оконечностью моста, который, казалось, в любую минуту может низвергнуться со своего неустойчивого ложа.

Рейнольдс осмотрел открывшуюся его взору картину и обратился к Меллори:

— Мы были очень терпеливы, сэр.

— Вы были очень терпеливы, сержант, и я вам очень благодарен. Вам, конечно, известно, что в Клети Зеницы располагается югославская дивизия. Это как раз слева от нас, за горами. Вы также знаете, что в два часа ночи немцы собираются пустить через Неретвинский мост две танковые дивизии против партизан, вооруженных только винтовками. И если немцев не остановить, а их остановить трудно, они югославов уничтожат. Вам, наверно, также известно, что единственный способ остановить немцев — взорвать Неретвинский мост. И вы знаете наверняка, что все наши предыдущие действия были только прикрытием для настоящих.

В голосе Рейнольдса была нескрываемая горечь:

— Теперь узнал, и что же? — Он указал в сторону ущелья. — Я также знаю, что мост расположен где-то там.

— Верно. А я знаю также, что если бы даже мы и приблизились к мосту, а это совершенно невозможно, то мы все равно не взорвали бы его, имей мы хоть целый грузовик взрывчатки. Взорвать стальной мост на бетонных опорах — дело нешуточное. — Он повернулся и посмотрел на плотину. — Поэтому мы сделаем это по-другому. Видите плотину? За ее стеной тридцать миллионов тонн воды. Вполне достаточно для того, чтобы снести золотые ворота, а не то что этот мост через Неретву.

Гроувс произнес шепотом:

— Вы сумасшедший. — И, подумав, добавил: — Сэр.

— Знаю не хуже вашего. Но мы все равно снесем эту плотину. Дасти и я.

— Но в нашем распоряжении только несколько ручных гранат, — Рейнольдс был почти в отчаянии. — А в этой стене должно быть пять-семь метров толщины, и все из бетона. Взорвать ее! Но как?

Меллори покачал головой:

— Есть способ…

— Послушайте, вы, как всегда, не договариваете…

— Спокойно! Черт возьми, парень, неужели ты никогда, никогда не поймешь? Если тебя в последнюю минуту поймают и заставят говорить, что станет с дивизией Вукаловича в Клети Зеницы? Чего не знаешь, того не скажешь.

— Но вы же знаете! — голос Рейнольдса звенел от негодования. — Вы и Дасти, и Андреа — полковник Ставрос — вы все знаете. Гроувс и я знаем, что вы знаете, а вас тоже могут заставить говорить.

Меллори сказал сдержанно:

— Заставить говорить Андреа? Ну, если сильно припугнуть, вы могли бы отнять у него его любимые сигары. Конечно, Дасти и меня можно заставить говорить. Но кто-то должен это уметь.

Гроувс сказал тоном человека, смиряющегося с действительностью:

— Как вы попадете на другую сторону стены? Вы же не можете ее взрывать с этой стороны!

— Не можем, имея те средства, которыми располагаем, — согласился Меллори. — Мы перейдем на другую сторону. Перелезем вон там, — он показал на ущелье с другой стороны реки.

— Мы полезем туда? — осведомился Миллер как бы между прочим. Но было видно, что он ошеломлен.

— По лестнице. Но не все время. Три четверти пути по лестнице, потом дальше по скале, пока не выйдем на уровень приблизительно сорока футов над плотиной, как раз там, где скала начинает нависать. Оттуда, с уступа, точнее — из расселины…

— Расселина! — в ужасе повторил Миллер.

— Расселина. Она тянется на сто пятьдесят футов как раз над плотиной под углом, вероятно, градусов двадцать к горизонтали. Вот туда мы и пойдем.

Рейнольдс посмотрел на Меллори с недоверием:

— Это безумие!

— Безумие! — эхом отозвался Миллер.

— Я бы не делал этого, если бы у нас был выбор, — признался Меллори. — К сожалению, это единственный выход.

— Но вас обнаружат, — не успокаивался Рейнольдс.

— Необязательно, — Меллори вынул из своего рюкзака черный водолазный костюм, и Миллер покорно достал такой же. Пока они одевались, Меллори продолжал:

— Мы будем, как черные мухи на черной стене.

— Он еще на что-то надеется, — проворчал Миллер.

— Кроме того, они должны смотреть в другую сторону, если нам повезет и ВВС вовремя начнет бомбежку. А если мы все же будем обнаружены, вот тут начнете действовать вы с Гроувсом. Капитан Дженсен был прав. Дело оборачивается так, что нам без вас не обойтись.

— Комплименты? — Гроувс повернулся к Рейнольдсу. — Комплименты от капитана? Значит, нас ожидают неприятности.

— Что поделаешь? — вздохнул Меллори. Он уже облачился в свой костюм и теперь укреплял на ремне альпинистские крючья и молоток, которые он тоже вынул из рюкзака.

— Если мы будем в опасности, вы оба обеспечите нам прикрытие.

— Каким образом? — подозрительно спросил Рейнольдс.

— Устроитесь где-нибудь внизу у подножья плотины и откроете огонь по охране, которая находится наверху.

— Но мы будем, как на ладони. — Гроувс осмотрел каменистый пейзаж левого берега у подножья плотины и лестницы. — Здесь совершенно негде укрыться. У нас не будет никаких шансов.

Меллори завязал рюкзак и повесил на плечо свернутую в кольцо длинную веревку:

— Боюсь, что их действительно очень мало. — Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов: — Но зато в ближайшие сорок пять минут вы в безопасности, а мы нет.

— В безопасности?

— Относительной, конечно.

— Хотите поменяться местами? — с надеждой проговорил Миллер. Ответа не последовало, а Меллори был уже в пути. Миллер бросил последний безнадежный взгляд на скалы, ткнул ботинком рюкзак и поплелся за Меллори. Рейнольдс готов был броситься вдогонку, но Гроувс остановил его и кивнул Марии, чтобы она шла с Петаром вперед:

— Мы немного подождем, чтобы обеспечить тыл. На всякий случай.

— В чем дело? — спросил его Рейнольдс шепотом.

— Вот в чем. Наш капитан Меллори уже признавался, что совершил за эту ночь четыре ошибки. Я думаю, что сейчас он совершает пятую.

— Не понял.

— Он уложил все яйца в одну корзину и не учел этого. Какой смысл, например, в том, чтобы вылезать к этой дурацкой стене вдвоем? Они нас сверху уложат, не моргнув глазом. Для такого дела достаточно и одного. Тогда хотя бы один из нас останется жив и сможет обеспечить безопасность Марии и Петара. Так что я пойду к плотине, а ты…

— А почему ты должен идти? Почему не…

— Погоди, я не закончил. Я думаю, Меллори слишком оптимистично настроен, если он думает, что Андреа один может задержать людей, идущих от ущелья. Их, по самым скромным подсчетам, должно быть не менее двадцати, и они не на карнавал собрались. Они собрались нас укокошить. Что выйдет, если они одолеют Андреа, выйдут к подвесному мосту и найдут там Марию и Петара? А мы в это время будем рассиживаться и быть мишенями у подножья плотины? Они уничтожат их обоих, ты и глазом не успеешь моргнуть.

— А может быть, и не сразу убьют. Что если Нойфельда уложат прежде, чем они подойдут к подвесному мосту? Тогда, если это будет зависеть от Дрошного, Мария и Петар еще порядком помучаются, прежде чем умереть. Вот ты и будешь стоять с Марией и Петаром где-нибудь у моста и прикрывать нас.

— Ты, может быть, и прав. Но мне это не нравится. — Рейнольдс поежился. — Меллори отдал нам приказ, а он не из тех, кто любит, чтобы их приказы не выполняли.

— Он никогда не узнает. Даже если он вернется, в чем я сильно сомневаюсь, он все равно не узнает. И ведь он действительно начал делать ошибки.

— Не такого сорта. — Рейнольдсу все еще было не по себе.

— Я прав или нет? — настаивал Гроувс.

— Я не думаю, что это имеет принципиальное значение, в конце концов, — устало согласился Рейнольдс. — О'кей, пусть будет по-твоему.

Оба сержанта поспешили за Петаром и Марией.

Андреа услышал шарканье тяжелых сапог по камням, звякнул зацепившийся за скалу автомат. Андреа затих, распластавшись на животе и устроив свой «шмайссер» между камней. Звуки приближавшихся людей свидетельствовали о том, что они находятся уже не более чем в сорока ярдах от того места, где укрывался Андреа. Он слегка приподнялся и нажал на спусковой крючок.

Ответ последовал незамедлительно. Сразу из четырех или даже пяти автоматов, как определил Андреа. Не обращая внимания на свистящие над головой пули, он поудобнее устроился и выпустил вторую очередь. Один из стрелявших вздрогнул, выронил автомат и упал в Неретву, которая, бурля и вскипая белой пеной, унесла его прочь. Андреа выстрелил снова, и второй солдат, конвульсивно выпрямившись, тяжело упал на камни. Внезапно послышался резкий окрик, и стрельба затихла.

Из восьми стрелявших отделился один, показался из-за камня, который служил ему укрытием, и осторожно пополз к упавшему. На лице Дрошного, а это был именно он, пока он полз, появился свойственный ему волчий оскал, но сейчас он отнюдь не изображал улыбку. Он подполз к лежащему на камнях и перевернул его на спину: это был Нойфельд. Кровь струилась из раны на его голове. Дрошный выпрямился с искаженным от гнева лицом и резко повернулся, когда кто-то из его людей тронул его за руку.

— Он мертв?

— Пока нет. Ранен. И тяжело. Он будет без сознания несколько часов, а может быть, и дней. Я не знаю, только врач мог бы сказать.

Дрошный повернулся к солдатам:

— Вы втроем перенесете его через брод в безопасное место. Двое останутся с ним, третий вернется сюда. И, во имя господа Бога, скажите остальным, чтобы поторапливались.

Не теряя злобного выражения и на мгновение забыв об опасности, Дрошный вскочил на ноги и выпустил длинную автоматную очередь. Андреа продолжал удобно лежать без движения, насколько это было возможно, устроившись в своем укрытии, и с интересом наблюдал за происходившим, не обращая ровным счетом никакого внимания на отлетавшие рикошетом пули и разлетавшиеся в разные стороны осколки камней.

Звуки стрельбы достигли ушей охраны на вершине плотины. Невероятный шум, производимый стрельбой, и эхо от нее, доносившееся со стороны ущелья и самой плотины, делали совершенно невозможным определить, откуда она раздается на самом деле. Но зато стало абсолютно ясно, что к привычной уже ружейной стрельбе добавились характерные звуки автоматных очередей. И казалось, что автоматные очереди доносятся со стороны ущелья от подножья плотины. Один из охранников плотины подошел к дежурному капитану, коротко о чем-то с ним переговорил и быстрым шагом двинулся к одному из бараков, расположенному на бетонной площадке с восточной стороны плотины. В этом строении дверью служила полотняная занавесь. За ней располагалась радиостанция, на которой дежурил капрал.

— Распоряжение капитана, — сказал сержант. — Свяжитесь с мостом через Неретву и передайте генералу Циммерману, что мы, то есть капитан, обеспокоены. Вокруг нас стреляют, и какая-то стрельба, похоже, доносится со стороны реки.

Сержант с нетерпением ждал, пока оператор наладит связь. Его нетерпение еще усилилось, когда в наушниках что-то крякнуло и оператор стал записывать сообщение. Сообщение сержант отдал капитану, и тот прочел его вслух.

— Генерал Циммерман сообщает: «Оснований для беспокойства нет. Стреляют наши югославские друзья со стороны ущелья Зеницы, они палят без цели, так как с минуты на минуту ожидают начала наступления соединений одиннадцатой армии. Еще больше шума будет позже, когда англичане начнут сбрасывать бомбы. Но вас они не тронут, можете не беспокоиться». — Капитан опустил листок с сообщением. — Очень хорошо. Если генерал говорит, что беспокоиться не о чем, — значит, не о чем. Вы знаете репутацию генерала, сержант?

— Я знаю репутацию генерала, сэр. — С неопределенного расстояния, откуда-то снизу, опять донеслись звуки автоматной очереди. Сержант с недовольным и обеспокоенным видом замер.

— Вы все еще беспокоитесь? — спросил капитан.

— Простите, герр капитан. Я, конечно, знаю репутацию генерала и полностью ему доверяю. — Он помолчал и продолжил: — И все-таки, даю голову на отсечение, что последняя автоматная очередь была из ущелья.

— Поберегите свою голову, сержант, — добродушно сказал капитан. — Лучше обратитесь к нашему полковому врачу и проверьте слух.

На самом деле слух у сержанта был в полном порядке в отличие от капитана. Последняя автоматная очередь, как совершенно справедливо отметил сержант, действительно была произведена со стороны ущелья.

Именно там Дрошный и его люди, число которых теперь удвоилось, продвигались вперед, парами или в одиночку, резкими, очень короткими бросками, стреляя на ходу. Стрельба их была абсолютно беспорядочна, так как они все время спотыкались и скользили на камнях. Андреа им не отвечал, во-первых, потому, что не хотел до поры до времени обнаруживать себя, во-вторых, потому, что берег патроны. Вторая причина была существенно важней, так как Андреа уже отбросил свой «шмайссер» в сторону и теперь с интересом изучал гранату, которую только что снял с пояса.

Дальше вверх по реке сержант Рейнольдс стоял на восточном конце деревянного шаткого мостика, который соединял стороны ущелья в самой узкой его части. Беснующиеся под ним воды Неретвы не оставляли никакой надежды тому, кто случайно или по неосторожности свалился бы с этой шаткой конструкции. Рейнольдс смотрел в ту сторону, откуда доносились автоматные очереди, и в десятый раз решал вопрос: может быть, рискнуть, перейти мост и прийти на помощь Андреа? При всем его возникшем в последнее время уважении к этому человеку он, как и Гроувс, не мог себе представить, чтобы Андреа в одиночку смог справиться с двадцатью вооруженными до зубов врагами. С другой стороны, он клятвенно обещал Гроувсу оставаться с Марией и Петаром. Еще одна автоматная очередь донеслась со стороны ущелья. Рейнольдс, наконец, сделал выбор. Он оставит свой пистолет Марии на случай, если это вдруг понадобится, и покинет ее на время, которое потребуется, чтобы оказать помощь Андреа.

Он обернулся, чтобы сказать Марии о своем решении, но ни ее, ни Петара не было поблизости. Рейнольдс с ужасом огляделся вокруг. Его первой мыслью было, что они упали в реку, но он сразу отмел это нелепое предположение. Машинально посмотрел в сторону берега у подножья плотины и сразу, хотя луна в это время скрылась, увидел их обоих, пробирающихся к железной лестнице, где стоял Гроувс. Сначала он удивился, что они пошли туда, не предупредив его, а потом вспомнил, что ни он, ни Гроувс просто не сказали им, чтобы они оставались у моста. «Спокойно, — подумал он про себя, — Гроувс скоро вернет их обратно к мосту, и тогда будет возможность сказать им о своем решении». Он даже немного успокоился. Не потому, что боялся идти к Андреа и встретиться лицом к лицу с Дрошным и его людьми, а потому, что, хоть и ненадолго, откладывалась необходимость принимать решение, в правильности которого он все-таки до конца не был уверен.

Гроувс изучал нескончаемые зигзаги зеленой железной лестницы, казалось, намертво сросшейся со скалой, и вдруг застыл от удивления, увидев Марию и Петара, бредущих, как обычно, взявшись за руки. Он вспылил:

— Что это вы здесь делаете, дорогуши? Вы не имеете никакого права здесь находиться. Разве вы не понимаете — охрана только взгляд бросит вниз, и вас не будет в живых. Возвращайтесь обратно к сержанту Рейнольдсу. Да поскорее!

Мария мягко перебила его:

— Очень любезно с вашей стороны, сержант Гроувс, что вы так о нас беспокоитесь. Но мы не хотим уходить. Мы останемся здесь.

— А какого черта вы будете здесь делать? — грубо поинтересовался Гроувс. Он помолчал, потом продолжил уже мягче: — Я теперь знаю, кто вы, Мария. Я знаю все, что вы сделали и как прекрасно справились с делом. Но это не ваша работа. Прошу вас.

— Нет, — она упрямо покачала головой. — Я тоже могу стрелять.

— У вас не из чего стрелять. Кроме того, здесь Петар. Какое право вы имеете рисковать им? Он знает, где находится?

Мария заговорила со своим братом по-сербско-хорватски. Он отвечал ей, как обычно, извлекая из горла какие-то странные звуки. Когда он закончил, Мария повернулась к Гроувсу.

— Он сказал, что этой ночью готов умереть. У него есть то, что вы называете шестым чувством, и он говорит, что не видит будущего за этой ночью. Он говорит, что устал убегать. Он сказал, что будет ждать здесь, пока не пробьет его час.

— Из всех упрямцев…

— Пожалуйста, сержант Гроувс, — ее голос, по-прежнему тихий, звучал уже тверже. — Он уже сделал свой выбор, и вы его не переубедите. Гроувс кивнул:

— Но, может быть, я все-таки смогу переубедить вас.

— Я не понимаю.

— Петар не может нам помочь. Слепой не может ничего. Зато вы сможете. Если захотите.

— Говорите.

— Андреа сдерживает отряд, состоящий как минимум из двадцати четников и немецких солдат. — Гроувс криво усмехнулся, — Я не сомневаюсь в том, что Андреа нет равных в таком деле. И все же один человек не может справиться с двадцатью. Если его убьют, то Рейнольдсу придется охранять мост в одиночку, А если убьют Рейнольдса, то Дрошный со своими людьми подоспеют как раз вовремя, чтобы предупредить охрану, как раз вовремя, чтобы спасти плотину, как раз вовремя, чтобы послать сообщение генералу Циммерману, чтобы тот также вовремя отвел танки в безопасное место. Я думаю, Мария, Рейнольдсу может потребоваться ваша помощь. Здесь ваша помощь не нужна совсем, а от вашего присутствия там может зависеть успех всего дела. Тем более что вы умеете стрелять.

— Но, как вы справедливо заметили, у меня нет оружия.

— Верно. Теперь оно у вас будет. — Гроувс протянул ей свой «шмайссер», потом обойму.

— Но… — Мария с сомнением приняла оружие. — Теперь у вас нет автомата.

— Не волнуйтесь, у меня есть пистолет, — Гроувс показал ей свой «парабеллум». — Другого оружия мне этой ночью не понадобится. Я не могу себе позволить шуметь в неположенное время.

— Но я не могу оставить брата.

— Я думаю, можете. Скорее, должны. Никто больше не сможет помочь вашему брату. Тем более, теперь. Пожалуйста, поспешите.

— Ну что ж. — Она сделала несколько шагов, остановилась и вновь повернулась к нему. — Мне кажется, вы слишком много на себя берете, сержант Гроувс.

— Я не понимаю, о чем речь, — ответил Гроувс ледяным тоном. Она посмотрела на него долгим взглядом, повернулась и пошла вдоль берега вниз по реке.

Гроувс удовлетворенно улыбнулся самому себе в темноте.

Улыбка сходила с его лица по мере того, как лунный диск медленно выплывал из своего очередного укрытия. Гроувс прошептал вдогонку Марии:

— Ложитесь лицом вниз на камни и молчите.

Он проследил, как она немедленно исполнила его приказ, и обратил взгляд вверх на лестницу. Его лицо в этот момент отражало крайнюю степень напряжения.

Окунувшись в разлившийся лунный свет, Меллори и Миллер, как могли, теснее прижались к одной из опор лестницы. К этому моменту они проделали уже три четверти пути. Лестница, казалось, вросла в скалу, стала ее частью. Их неподвижный взгляд был устремлен в одну и ту же точку.

Они смотрели наверх, где приблизительно в пятидесяти футах над ними, чуть левее, двое любопытных охранников облокотились на парапет наверху плотины. Их взгляд был устремлен в ущелье, откуда доносились звуки стрельбы. Им достаточно было перевести взгляд чуть ниже, и Мария с Гроувсом были бы обнаружены. Им достаточно было перевести взгляд чуть правее, и были бы обнаружены Меллори и Миллер. Для тех и других это было бы равносильно смерти.

ГЛАВА 11. СУББОТА. 01:20 — 01:35

Гроувс, так же как и Меллори с Миллером, заметил двух немецких охранников, вглядывающихся сверху в то, что творилось внизу, у подножья плотины. У Гроувса было ощущение полной незащищенности. Что же должны были испытывать в этой ситуации Меллори и Миллер, прижимаясь к лестнице всего в нескольких метрах от охранников? У них обоих, и Гроувс это знал, были с собой «парабеллумы» с глушителями. Но пистолеты были в карманах мундиров, а мундиры — под водолазными костюмами. И достать их сейчас не представлялось возможным. Ясно, что если бы только они начали двигаться, пытаясь достать оружие, то были бы мгновенно обнаружены. Гроувсу было непонятно, как их вообще до сих пор не обнаружили: луна так ярко освещала и плотину, и ущелье, что было светло, почти как в облачный полдень. Трудно было поверить в то, что у солдат вермахта настолько плохое зрение. Гроувсу оставалось только предположить, что солдаты не столько всматривались, сколько вслушивались в звуки стрельбы, постоянно доносящиеся снизу. С чрезвычайной осторожностью Гроувс вытащил свой «парабеллум». Даже принимая во внимание все возможности этого оружия, шансы Гроувса попасть в одного из охранников с этого расстояния были весьма проблематичными. Так что в данной ситуации пистолет мог оказать ему только моральную поддержку. Просто сжимать его в руках уже было лучше, чем ничего.

Гроувс оказался прав. Прав в том, что два охранника, совсем не успокоенные заверениями генерала Циммермана, напрягали в основном не зрение, а слух, пытаясь определить характер и направление огня, звуки которого доносились со стороны реки и становились постепенно все отчетливей. Во-первых, потому, что они просто-напросто приближались, во-вторых, потому, что отвлекающий огонь партизанских защитников ущелья Зеницы слабел из-за недостатка патронов. Гроувс был прав и в том, что ни Меллори, ни Миллер не предприняли даже попытки дотянуться до своего оружия. В первую минуту Меллори, как и подумал Гроувс, боялся пошевелиться, чтобы не привлечь внимания. Потом, опять-таки одновременно с Гроувсом, пришел к мысли, что охранники больше напрягают слух, чем зрение, и не стоило им в этом мешать. А еще через минуту Меллори пришел к выводу, что вообще ничего не надо предпринимать, так как со своего наблюдательного поста он видел то, что никак не мог видеть Гроувс: очередная громадная черная туча вот-вот готовилась накрыть лунный диск. И мгновение спустя тень наплывающей траурной завесы перекрасила зеленые воды Неретвы в цвет индиго, накрыла стену плотины, поглотила лестницу с прижавшимися к ней людьми и повергла ущелье в темноту. Гроувс вздохнул с облегчением и опустил «парабеллум». Мария поднялась и продолжила путь к мосту. Петар повел своим невидящим взглядом, как это обычно делают слепые. Меллори и Миллер в тот же момент продолжили свой путь наверх.

Меллори уже покинул лестницу на очередном ее повороте и поставил ногу на один из тех немногочисленных выступов, которые предлагала почти вертикальная скала опытному скалолазу. Почти не за что было держаться, почти что некуда было встать. Если бы Меллори мог пользоваться своим альпинистским снаряжением — крючьями и молотком, которые были прикреплены у него на поясе, то это восхождение он мог бы считать, исходя из своей практики, средним по трудности. Но о том, чтобы воспользоваться этими столь необходимыми в подобной ситуации предметами, не могло быть и речи. Меллори находился как раз напротив стены плотины и не более чем в тридцати футах от охранников. Незначительный металлический лязг, который мог быть произведен молотком, вряд ли привлек бы слух не очень внимательного человека, но именно в этом пороке — невнимательности — никак нельзя было обвинить охранников. Таким образом, Меллори пришлось полагаться только на свой природный талант и многолетний альпинистский опыт, что он и делал, истекая потом под своим водолазным костюмом. В это самое время Миллер, сорока футами ниже, продвигался вверх с таким напряжением, что сразу забыл о недавнем вынужденном отдыхе. Одна мысль а подобном подъеме в другое время довела бы его до истерики.

В это время Андреа тоже продвигался вперед, но ни один самый искушенный наблюдатель не смог бы обнаружить на его смуглом лице и следа напряжения. Так же, как и охранники на верху, плотины, Андреа больше слушал, чем смотрел. С того места, где он находился, он мог видеть только камни и неустанно бурлящие воды Неретвы. Не было слышно ни одного постороннего звука, но это могло означать только одно:

Дрошный, Нойфельд — Андреа не мог знать, что ранил именно Нойфельда — и их люди, наученные горьким опытом, продвигались вперед ползком, не покидая одного укрытия, пока не обнаружат другого.

Прошло не больше минуты, и Андреа услышал то, что ожидал услышать, — негромкий стук задетого кем-то камня. Ярдах в десяти, определил Андреа. Он удовлетворенно кивнул, как бы отвечая самому себе, и приготовил гранату. Две секунды помедлил и, выглянув из-за своего камня, швырнул ее. Послышался взрыв, и при вспышке света стало видно, как двое солдат, перевернувшись в воздухе, отлетели в разные стороны.

Звук взрыва достиг ушей Меллори. Он затих и медленно повернул голову к вершине плотины, которая теперь уже оставалась в двадцати футах под ним. Двое охранников опять насторожились, посмотрели друг на друга, недоуменно пожали плечами и продолжили обход. А Меллори продолжил свое восхождение.

Теперь ему стало немного легче. Стали попадаться такие выступы, за которые можно было не цепляться пальцами, а ухватиться всей рукой или даже поставить ногу. Он даже смог забить один крюк, что, конечно, намного облегчило работу. Когда он в следующий раз остановился и посмотрел наверх, то увидел, что находится не более чем в десяти футах от наклонной расселины, до которой стремился добраться. И, как он и говорил Миллеру, это была именно расселина, не более того. Меллори опять двинулся вперед и снова остановился, подняв голову.

Трудно различимый вначале из-за шума воды и беспорядочной стрельбы, доносящейся со стороны ущелья Зеницы, с каждой минутой все яснее слышался низкий гул, который вряд ли можно было с чем-нибудь спутать тому, кто хоть когда-либо слышал его во время войны: это был звук приближающейся эскадрильи тяжелых бомбардировщиков. Меллори прислушался и удовлетворенно улыбнулся.

Многие улыбнулись в ту ночь, услышав этот звук подходящей с запада эскадрильи «Ланкастеров». Улыбнулся Миллер, все еще прижатый к лестнице и собирающий все свое мужество, чтобы не смотреть вниз. Улыбнулся Гроувс у подножья лестницы и Рейнольдс у моста. Улыбнулся Андреа на правой стороне Неретвы, поняв, что этот шум будет хорошим прикрытием для других звуков, и снял с пояса следующую гранату. У входа в полевую кухню на обжигающем ветру плато Ивеничи улыбнулись и пожали друг другу руки полковник Вис и капитан Вланович. На южной оконечности Клети Зеницы генерал Вукалович и трое старших офицеров, полковник Янци, полковник Ласло и майор Стефан, одновременно опустили бинокли, которые они уже много часов подряд направляли на Неретвинский мост и окружающий его тревожный лес, и с улыбкой облегчения посмотрели друг на друга. Но удивительнее всего было то, что шире всех улыбнулся генерал Циммерман, который в это время уже садился в свою машину в лесу к югу от Неретвинского моста.

Меллори продолжил восхождение, уже быстрее и увереннее достиг расселины, поднялся выше, приготовился вбить очередной крюк в подходящую трещину в скале и вынул молоток. Сейчас он находился все еще не более чем в сорока футах над плотиной. А для того, чтобы вбить крюк, пришлось бы нанести несколько мощных ударов. Даже при тех громовых раскатах, которые производили «Ланкастеры», трудно было предположить, что нельзя будет различить металлический лязг молотка о крюк. Тем временем звук работающих двигателей «Ланкастеров» неумолимо приближался.

Меллори посмотрел вниз. Миллер смотрел вверх и, пытаясь, удержаться все на той же злополучной лестнице, делал отчаянные жесты, постукивал по циферблату часов, призывая Меллори обратить внимание на время. Меллори отрицательно покачал головой и махнул свободной рукой, указывая вниз. Миллер в ответ тоже помотал головой.

«Ланкастеры» в это время как раз проходили у них над головами. Ведущий отвернул, пересекая по диагонали плотину; слегка задрал нос, подлетая к горам. И в этот момент земля вздрогнула. Миллиардами черных брызг взорвалась Неретва, и грохот первого взрыва оглушил их. Бомба весом в полтонны взорвалась в ущелье Зеницы. После этого грохот падающих и разрывающихся в ущелье бомб стал непрерывным. В небольших промежутках между взрывами грохотало эхо, перекатывающееся по горам и долинам Боснии.

Меллори больше не приходилось опасаться, что его услышат: он не смог бы услышать звука собственного голоса. Большинство сброшенных бомб покрывало ограниченное пространство не более чем в миле от того места, где Меллори прижимался к скале. Он вбил крюк, укрепил на нем веревку и бросил другой конец Миллеру. Тот немедленно ухватился за нее и полез вверх. Глядя на Миллера, Меллори подумал, что тот похож на святого великомученика. Миллер совсем не умел лазить по горам, но явно успешно справлялся с веревкой. В очень короткий срок он добрался до Меллори, прочно встал ногами на край расселины и ухватился обеими руками за крюк.

— Ты что, собираешься повеситься на этом крючке?

— Вешаться не собираюсь, но попробуй меня отсюда сдвинуть.

— И не подумаю, — усмехнулся Меллори. Он свернул в кольцо веревку, которую использовал Миллер для подъема, повесил ее на плечо и продолжил свой путь вверх по расселине.

— Я поднимусь выше, вобью еще один крюк, привяжу к нему веревку, и ты поднимешься ко мне. Годится?

Миллер бросил взгляд вниз и передернул плечами:

— Если ты думаешь, что мне нравится здесь, то сильно ошибаешься.

Меллори снова усмехнулся и двинулся вперед.

К югу от Неретвинского моста генерал Циммерман и его адъютант напряженно вслушивались в громовые раскаты, доносящиеся с места воздушного налета. Генерал взглянул на часы.

— Так, — произнес он. — Первый эшелон пойдет на позицию.

В тот же момент вооруженные до зубов пехотинцы, согнувшись почти пополам, чтобы их не было видно из-за парапета, стали быстро продвигаться по Неретвинскому мосту. Перейдя на другую сторону, они рассредоточились за мостом вдоль северного берега реки, скрытые от партизан крутым подъемом берега. Однако им только казалось, что они были скрыты. На самом деле партизанские разведчики, вооруженные ночными биноклями и полевыми телефонами, устроились, под смертельной угрозой быть в любую минуту обнаруженными, менее чем в ста ярдах от моста, постоянно посылая сообщения Вукаловичу.

Циммерман посмотрел вверх и сказал адъютанту:

— Остановите их. Скоро опять покажется луна. — Он вновь взглянул на часы. — Через двадцать минут пускайте танки.

— Они остановили переход через мост? — спросил Вукалович.

— Так точно! — Это был голос первого наблюдателя. — Я думаю, в связи с тем, что вот-вот должна появиться луна.

— Я тоже так думаю, — согласился Вукалович и добавил: — Вам надо успеть вернуться. Это для вас единственный шанс.

Андреа с таким же интересом вглядывался в ночное небо. Вынужденное отступление поставило его в невыгодное положение: он не был обеспечен прикрытием. «Луна выйдет, и я как на ладони», — констатировал он, на мгновение призадумался и бросил гранату туда, где были видны самые большие камни, ярдах в двадцати. Не дожидаясь взрыва, стал быстро отползать вверх по реке. Единственным результатом взрыва была бешеная автоматная очередь, выпущенная Дрошным и его людьми в то место, откуда только что сбежал Андреа. Одна из пуль чиркнула по рукаву его куртки, но такое случалось уже не раз. Он успел скрыться за очередным скоплением валунов прежде, чем луна окончательно вышла из своего укрытия и на этот раз ярко высветила людей Дрошного, которые в этот момент пересекали открытое пространство. Пригнувшись у подвесного моста, Рейнольдс вместе с подошедшей Марией слышали взрыв и определили, что Андреа находился уже не более чем в ста ярдах, на другой стороне реки.

Рейнольдс собирался отправиться на помощь Андреа, как только Гроувс пришлет обратно Марию и Петара. Но три причины заставили его временно отменить свое решение. Во-первых, Гроувс не смог отослать обратно Петара. Во-вторых, неумолимо приближающийся звук автоматных очередей говорил о том, что Андреа постепенно и равномерно отступает и находится в данный момент в выгодной боевой позиции. И, наконец, в-третьих, Рейнольдс понимал, что если Дрошный и схватит Андреа, то он, заняв оборонительную позицию за камнем, сможет некоторое время задерживать Дрошного и его людей и не пускать их на мост.

И все же, бросив еще один взгляд на полную луну и осыпанное звездами небо, он снова изменил решение. Холодный расчет уступил место характеру, а характер Рейнольдса не позволял, чтобы кто-нибудь один служил подсадной уткой и отдувался за всех. И еще его мучила мысль, что Дрошный использует лунное освещение для последней атаки на Андреа. Он тронул Марию за плечо.

— Даже все полковники Ставросы, взятые вместе, иногда нуждаются в дружеской поддержке. Оставайтесь здесь. Мы скоро вернемся. — Он повернулся и побежал по подвесному мосту.

«Проклятье!» — выругался про себя Меллори. Проклятье, проклятье, проклятье! Хоть бы еще одно облако! Почему они не выбрали для операции безлунную ночь? Но ругайся, не ругайся — другого выхода не было. Какую выбрали, такую выбрали. Другой не было и не могло быть. И все равно: проклятая луна! Меллори посмотрел на север, откуда ветер гнал одно несчастное облако, за которым простиралось чистое звездное небо. Очень скоро и плотина, и все ущелье будут полностью освещены. Меллори подумал, что на этот период он мог бы себе придумать и более удачное положение.

К этому времени он прошел уже половину расстояния, на которое простиралась расселина. Меллори посмотрел налево и определил, что ему предстояло пройти еще около тридцати или сорока футов, чтобы пересечь плотину и оказаться над водохранилищем. Он взглянул вправо и не удивился, обнаружив, что Миллер стоял все там же, где он его оставил, вцепившись обеими руками в спасительный крюк. Он сжимал его так, как будто это был самый драгоценный друг, каким он, впрочем, для него и являлся в тот момент. И, наконец, посмотрел вниз. Он находился в пятидесяти футах над уровнем плотины, как раз над крышей сторожевой будки. Опять взглянул на небо: еще минута, не больше, и небо снова полностью очистится. Что он днем сказал Рейнольдсу? Вспомнил! Да, теперь ясно, что лучше бы он этого не говорил. Он был новозеландец, но всего лишь второго поколения. Все его более древние предки были шотландцами, а хорошо известно, как у шотландцев развито шестое чувство и дар ясновидения. Он отбросил все дурные предчувствия и двинулся вперед.

Гроувсу, стоящему у подножья лестницы, Меллори был уже виден только смутно, и то в основном за счет воображения. Он понимал, что как только Меллори совсем скроется из виду, ему будет очень трудно прикрыть его огнем. Гроувс потянул Петара за рукав, пытаясь показать ему, чтобы тот сел у подножья лестницы. Петар вначале смотрел на него невидящим и непонимающим взором, но вдруг как будто понял, что от него хотят, и послушно сел. Гроувс положил свой «парабеллум» с глушителем в карман и полез вверх.

В миле к западу «Ланкастеры» продолжали бомбить ущелье Зеницы. Бомбы ложились с необычайной аккуратностью, попадая в одну и ту же цель. Взрываясь, они поднимали в воздух вывороченные с корнем деревья, тучи земли и камней, вызывая то тут, то там вспышки пожаров, быстро испепеляющих немецкие фанерные танки. В семи милях к югу Циммерман все с тем же интересом и удовольствием прислушивался к звукам бомбежки, не прекращающейся на севере. Он повернулся к адъютанту, сидящему рядом в командирской машине.

— Я думаю, мы можем поставить королевским ВВС отличную отметку. Надеюсь, наших людей нет в районе бомбежки?

— Ни одного немецкого солдата в районе ущелья Зеницы, герр генерал.

— Прекрасно, прекрасно. — Генерал уже, по-видимому, забыл о своих дурных предчувствиях. — Так, пятнадцать минут. Луна скоро появится, так что попридержите пехоту. Следующая часть пойдет с танками.

Рейнольдс, пробираясь вниз по правому берегу Неретвы, ориентируясь на звук стрельбы, теперь уже совсем отчетливой, внезапно застыл. Все люди реагируют одинаково, когда ощущают направленное им в затылок дуло. Очень осторожно, чтобы, не дай Бог, не потревожить чей-то палец, лежащий на спусковом крючке, Рейнольдс повел глазами вправо. С огромным облегчением он обнаружил, что с этой стороны ему не приходится ждать опасности.

— Вам был дан приказ, — прозвучал голос Андреа. — Что же вы здесь делаете?

— Я… я решил, что вам все же понадобится помощь. — Рейнольдс потер шею. — Простите, я был не прав.

— Пошли. Пора возвращаться и переходить мост. — Андреа швырнул еще пару гранат и побежал вверх вдоль реки. Рейнольдс не отставал от него.

Наконец, луна пробилась сквозь тучу. Во второй раз за эту ночь Меллори пришлось затаить дыхание и прижаться к скале. Обе ноги его упирались в уступ, образованный расселиной, руками он обхватил крюк, который успел до появления ночного светила вбить в скалу и даже привязать к нему веревку. Менее чем в пяти ярдах от него Миллер, уцепившись за другой конец веревки, успел преодолеть какое-то расстояние вверх, а теперь тоже вынужден был вжаться всем телом в скалу и застыть в вынужденной неподвижности. Оба скалолаза смотрели вниз на плотину.

Они разглядели шестерых охранников. Двое стояли на дальнем западном конце, двое — в середине, а оставшаяся пара находилась непосредственно под альпинистами. Ни Меллори, ни Миллер не имели никакого представления, сколько еще охранников могло быть на плотине в сторожевом помещении. Зато они прекрасно понимали, что положение их отчаянное, так как они представляли собой прекрасную мишень.

Пройдя три четверти пути по лестнице, Гроувс тоже застыл. С того места, где он находился, ему отчетливо были видны Меллори, Миллер и двое охранников. Он вдруг ясно понял, что на этот раз вряд ли удача улыбнется им. Меллори, Миллер, Петар или он сам — кто из них погибнет первым? Уцепившись за лестницу, он с горечью подумал, что, наверно, будет первой жертвой. Медленно и очень осторожно он ухватился левой рукой покрепче за лестницу, правой достал свой «парабеллум» и укрепил его на сгибе локтя левой.

Двое охранников на восточном конце плотины испытывали неопределенное чувство страха. Как и прежде, они снова перегнулись через парапет и стали вглядываться вниз, в долину. «Они должны меня увидеть, они не могут не видеть меня, господи, я же как раз у них перед глазами», — думал Гроувс. Он неминуемо должен быть обнаружен.

Должен быть, но не был. Волею судьбы один из охранников поднял глаза вверх, посмотрел левее, и рот его сам собой раскрылся от изумления. Двое в черных костюмах прилипли к скале, как тараканы. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и дернуть за рукав товарища. Тот посмотрел в ту сторону, куда ему указывали, и челюсть его тут же отвисла, как в комической пантомиме. Но застыли они ненадолго. В мгновение ока один из них поднял «шмайссер», другой вытащил пистолет, и оба прицелились в беззащитных альпинистов.

Гроувс еще поудобней пристроил свой «парабеллум», тщательно и не спеша прицелился, нажал спусковой крючок. Один из охранников, со «шмайссером» в руках, выронил автомат, резко выпрямился и стал медленно оседать, переваливаясь через ограждение. Второму потребовалось не очень много времени, чтобы оправиться от очередного изумления и понять, что происходит. Но нужный момент, хоть и короткий, он упустил. Тело его товарища, которое он не успел удержать, полетело вниз в бушующие воды и пропало в темной глубине ущелья.

Оставшись один, охранник перегнулся через парапет и с ужасом следил за падением товарища. Было абсолютно ясно, почему он находился в таком недоумении, — выстрела он не слышал. И все же очень скоро он осознал происходящее, так как следующая пуля, отколов кусочек бетона от парапета, просвистела у его уха и улетела в ночное небо. На этот раз изумление не помешало солдату действовать молниеносно. Надеясь скорее на Бога, чем на свою меткость, он сделал два выстрела и скрипнул зубами от удовольствия. Сразу же в ответ на свой выстрел он услышал крик и увидел, как Гроувс вскинул руку, все еще сжимающую пистолет, и схватился за левое плечо. Лицо Гроувса перекосило от боли, глаза заволокло пеленой, но он был сержантом морской пехоты, и рана не помешала ему снова прицелиться. «Что-то у меня со зрением», — подумал Гроувс. Ему казалось сквозь пелену на глазах, что охранник сжимает свой пистолет двумя руками, чтобы лучше прицелиться, но он не был в этом уверен. Он успел дважды нажать спусковой крючок своего «парабеллума». Внезапно боль куда-то пропала, и ему вдруг очень захотелось спать.

Охранник наверху согнулся. Он пытался ухватиться за парапет, чтобы сохранить равновесие, но почувствовал, что не в силах больше контролировать движение своих рук и ног. Ноги поскользнулись на краю парапета, и последние силы оставили человека, оба легких которого пробили две пули, выпущенные Гроувсом. Какое-то мгновение его пальцы еще сжимали край парапета, но затем разжались.

Гроувс был без сознания. Весь левый рукав его мундира пропитался кровью, которая непрерывно лилась из рваной раны на плече. Если бы его правая рука не оказалась зажатой между лестницей и скалой, он неминуемо упал бы вниз. Пальцы правой руки медленно разжались, и «парабеллум» выпал.

Сидя у подножья лестницы, Петар услышал, как пистолет стукнулся о камень не более чем в футе от него. Он инстинктивно вскинул голову вверх, поднялся, проверил рукой, на месте ли гитара, и стал взбираться по лестнице.

Меллори и Миллер видели сверху, как слепой певец полез вверх к потерявшему сознание Гроувсу. В тот же момент, как будто следуя какому-то телепатическому сигналу, Меллори посмотрел вниз на Миллера, который сразу же поймал его взгляд. Лицо Миллера было напряжено до предела и казалось изможденным. Он освободил одну руку от веревки, которую сжимал изо всех сил, и почти с отчаянием показал Меллори на раненого сержанта. Меллори покачал головой.

Миллер хрипло произнес:

— Первая потеря.

— Первая.

Оба снова посмотрели вниз. Петар находился уже не более чем в пяти метрах от Гроувса. Ни Меллори, ни Миллер не видели, в каком состоянии находился в этот момент Гроувс. Глаза его были закрыты, а правая рука начала понемногу сползать, хоть и оставалась по-прежнему между лестницей и скалой. Постепенно рука его сползала все ниже и ниже, вот уже высвободился локоть, вот уже рука совсем свободна, и тело Гроувса стало неотвратимо отделяться от лестницы. Но именно в это время подоспел Петар. Он стоял как раз под Гроувсом, успев его подхватить и снова прижать к лестнице. Петар поймал его и какое-то время мог удерживать. Но это было все, что он мог сделать.

Луна тем временем, наконец, скрылась за долгожданным облаком.

Миллер преодолел последние пять ярдов, которые отделяли его от Меллори. Он произнес:

— Они оба погибнут, ты понимаешь это?

— Понимаю. — Голос Меллори звучал еще более устало, чем капитан выглядел. — Пошли. Еще каких-нибудь тридцать футов, и мы будем на месте.

Оставив Миллера, Меллори продолжил свой путь вверх по расселине. Меллори двигался теперь очень быстро, постоянно рискуя, чего никогда не позволил бы себе опытный скалолаз, но у него не было другого выхода. Время, время и еще раз время. Минута ему потребовалась, чтобы подойти к тому месту, которое наметил заранее. Он вбил еще один крюк и снова привязал веревку. Затем подал сигнал Миллеру, чтобы тот догонял его. Пока Миллер преодолевал последний отрезок пути, Меллори снял с плеча еще одну веревку длиной в шестьдесят футов, связанную узлом через каждые пятнадцать дюймов, и привязал ее к тому же крюку. Другой конец свободно бросил вниз. В это время подошел Миллер, и Меллори, тронув его за плечо, указал вниз.

Темные воды Неретвинского водохранилища были как раз под ними.

ГЛАВА 12. СУББОТА. 01:35 — 02:00

Андреа и Рейнольдс лежали, скрючившись, за валунами на западном конце старого подвесного моста. Андреа бросил взгляд через мост на то место, где над ним навис огромный камень, а выше поднималась почти отвесная скала. Он потер шершавый подбородок, покачал в раздумье головой и повернулся к Рейнольдсу.

— Пойдете первым. Я прикрою огнем. Когда переберетесь на другую сторону, прикроете меня. Не останавливаться и не оглядываться. Вперед.

Рейнольдс, согнувшись, побежал к мосту. Собственные шаги казались ему слишком громкими, когда он ступил на неустойчивую поверхность моста. Он ухватился руками за веревочные поручни и стал перебираться, стараясь, по приказу Андреа, не смотреть по сторонам и не оглядываться. На спине между лопаток он постоянно ощущал неприятный холодок. К своему собственному удивлению, он перешел мост, не услышав ни единого выстрела, и сразу поспешил к большому валуну неподалеку от моста, чтобы использовать его как укрытие. К еще большему удивлению, за этим камнем он обнаружил Марию. Но удивляться было некогда, и он сразу взял наизготовку свой «шмайссер».

На противоположном берегу Андреа не было видно. На короткое мгновение Рейнольдс пришел в ярость, решив, что Андреа использовал этот трюк, чтобы избавиться от него, но тут же вздохнул с облегчением, услышав два взрыва чуть ниже, на дальнем берегу реки. Он сразу вспомнил, что у Андреа оставались неиспользованными две гранаты, а Андреа, подумал Рейнольдс, не тот человек, который оставит гранаты болтаться без дела. Кроме того, понял Рейнольдс, эти взрывы дадут Андреа дополнительное время для броска через мост. Так оно и вышло. Андреа появился почти мгновенно, успешно перейдя мост. Рейнольдс тихо позвал его, и Андреа присоединился к ним в укрытии.

— Что дальше? — так же тихо спросил Рейнольдс.

— Всему свое время. — Он, не торопясь, достал из водонепроницаемой коробки сигару, из другой коробки — спички, чиркнул, поднес огонек к сигаре и с удовольствием затянулся. Рейнольдс заметил, что он прикрывал горящий конец сигары сложенной ковшиком ладонью.

— А теперь я скажу вам, что будет дальше. Нас должна поджидать небольшая компания. Они здорово рисковали, пытаясь поймать меня. К их чести, надо сказать, что они отчаянные ребята. У других не хватило бы терпения. Вы с Марией пройдете пятьдесят-шестьдесят ярдов в сторону к плотине и укроетесь там. Держите на прицеле дальний конец моста.

— А вы останетесь здесь? — спросил Рейнольдс. Андреа выпустил очередное огромное облако вонючего дыма:

— Только на минутку.

— Тогда я тоже остаюсь.

— Если вы хотите распрощаться с жизнью — это ваше личное дело. Но если этой юной леди прострелят голову, она уже больше не будет так привлекательна.

— Что вы имеете в виду, черт возьми? — вспылил Рейнольдс.

— Я имею в виду нечто очень определенное. Этот валун служит вам прекрасным укрытием со стороны моста. А если Дрошный со своими людьми пройдут еще тридцать — сорок ярдов вверх по реке? Где тогда вы укроетесь?

— Я об этом не подумал, — согласился Рейнольдс.

— Придет день, когда выяснится, что вы слишком часто повторяете эту фразу. Но тогда уже поздно будет о чем-либо думать, — проворчал Андреа.

Минуту спустя они были на месте. Рейнольдс спрятался за огромным валуном. Этот камень надежно укрывал их со стороны моста и берега, но при этом они были видны со стороны плотины. Рейнольдс посмотрел налево, туда, где скрывалась Мария. Она улыбнулась ему, и он подумал, что никогда не видел более храброй девушки. Он слегка высунул голову и посмотрел в сторону ущелья. Со стороны западной оконечности моста не было ни души. Единственные признаки жизни проявлялись за камнем у дальнего конца моста, где Андреа усердно откапывал землю и гальку у основания камня.

Внешнее спокойствие, как всегда, обманчиво. Рейнольдсу казалось, что на западной оконечности моста никого нет, но это было совсем не так. Жизнь там била ключом, хотя и совершенно бесшумно. Ярдах в десяти от моста, за грудой камней, прятались Дрошный, сержант-четник, дюжина немецких солдат и четников.

Дрошный смотрел в бинокль. Сначала он изучал местность у дальнего конца подвесного моста, затем левее, где прятались за валуном Рейнольдс с Марией, и, наконец, перевел взгляд на плотину. Он внимательно вгляделся в зигзагообразную линию подвесной лестницы. Не было никаких сомнений: не доходя четверти расстояния до вершины плотины, к лестнице прижимались двое.

— Господи всемогущий! — Дрошный снова опустил бинокль, и лицо его исказил ужас. Он повернулся к сержанту-четнику:

— Как ты думаешь, что они собираются делать?

— Плотина! — мысль поразила его при взгляде на перекошенное от страха лицо Дрошного. Мысль пронзила мгновенно и неотвратимо. — Они собираются взорвать плотину!

Никому даже в голову не пришло подумать, каким образом Меллори и его друзья собираются взрывать плотину. Как это не раз уже случалось с другими, Дрошный и его люди стали свыкаться с мыслью, что Меллори и его спецкоманда обладают сверхъестественными способностями совершать невозможное.

— Генерал Циммерман! — захрипел не своим голосом Дрошный. — Его надо предупредить! Если плотина взорвется, когда по мосту пойдут танки и пехота…

— Предупредить его? Побойтесь Бога! Каким образом мы можем его предупредить?

— На плотине есть радиопередатчик. Сержант с глубочайшим недоумением уставился на Дрошного:

— С таким же успехом он мог быть на луне. Они оставили прикрытие. Это несомненно. Они должны были обеспечить тыл. И тот из нас, кто рискнет перейти этот мост, будет убит.

— Вы думаете? — Дрошный бросил угрюмый взгляд на плотину. — А что с нами произойдет, если эта штука взлетит на воздух?

Медленно, беззвучно и почти невидимо Меллори и Миллер плыли по темным водам Неретвинского водохранилища на север, прочь от плотины. Внезапно Миллер, который был слегка впереди, тихо вскрикнул и остановился.

— Что случилось? — спросил Меллори.

— Вот что. — Миллер с усилием вытянул из воды кусок проволочного кабеля, — Никто не подумал об этой маленькой штучке.

— Никто, — согласился Меллори. Он нырнул. — А здесь еще и стальная паутина внизу, — проговорил он, вынырнув.

— Противоторпедная сеть?

— Именно.

— Зачем? — Миллер показал на север, где на расстоянии не более двухсот ярдов водохранилище делало крутой поворот между скал. — Ни один бомбардировщик не может здесь сманеврировать, чтобы сбросить торпеды.

— Жаль, что немцы до этого не додумались. Это очень усложняет работу. — Он посмотрел на часы. — Поспешим. Мы уже опаздываем.

Они освободились от проволоки и поплыли быстрее. Через несколько минут, после того как завернули за угол водохранилища и потеряли из виду плотину, Меллори тронул Миллера за плечо. Оба повернулись и посмотрели туда, откуда только что приплыли. К югу, не более чем в двух милях, черное звездное небо внезапно вспыхнуло разноцветным букетом сигнальных огней: красных, желтых, зеленых. Вспыхнув, они медленно тонули в водах Неретвы.

— Ну что ж, очень красиво, — оценил Миллер. — Только кому это все нужно?

— Это нужно нам. По двум причинам. Тем, кто будет смотреть на эту красоту, а будут смотреть все, понадобится потом не менее десяти минут, чтобы снова привыкнуть к темноте. Таким образом, все, что будет происходить здесь в это время, вряд ли будет видно. Это во-первых. А, во-вторых, пока они будут смотреть вверх, они не смогут смотреть вниз.

— Очень логично, — одобрил Миллер. — Наш друг, капитан Дженсен, не из простачков.

— Отнюдь. Он из тех, про кого говорят: семь раз отмерит, один — отрежет. — Меллори снова повернул голову на восток и прислушался. — Можешь полюбоваться. Все как вымерло. А его я уже слышу.

На высоте не более пятисот футов над водой, на бреющем полете, шел с востока «Ланкастер». Не долетев ярдов двухсот до того места, где находились Меллори и Миллер, самолет вдруг выбросил черный шелковый парашют и тут же, взревев двигателями, задрал нос и резко пошел вверх, чтобы не задеть скалы на дальнем конце ущелья.

Миллер посмотрел на медленно снижающийся парашют, затем повернул голову к сверкающим разноцветным огням и провозгласил философским тоном:

— Небо сегодня полно всякой всячины.

Затем они с Меллори поплыли в сторону снижающегося парашюта.

Петар терял силы. Уже долгое время он держал неподвижное тело Гроувса, прижавшись к железной лестнице, его руки дрожали и ныли от напряжения. Зубы были сжаты, а лицо, опущенное и залитое потом, дергалось, и кривилось. Проще говоря, долго он продержаться не мог.

В ярком свете сигнальных ракет Рейнольдс, находившийся с Марией все в том же укрытии, вдруг увидел Петара и Гроувса. Он повернулся к Марии. Одного взгляда на ее напряженное лицо было достаточно, чтобы понять: она тоже их увидела.

Рейнольдс хрипло произнес:

— Оставайтесь здесь. Я должен помочь им.

— Нет! — она схватила его за руку, пытаясь вложить в этот жест всю свою волю и отчаяние. Взгляд ее снова, как и в первый раз, когда Рейнольдс увидел ее, походил на взгляд загнанного зверя. — Пожалуйста, сержант, не надо! Вы должны оставаться здесь!

Рейнольдс пытался возразить:

— Ваш брат…

— Сейчас есть нечто более важное.

— Только не для вас. — Он попытался встать, но Мария вцепилась в него с такой силой, что он не мог освободиться, не причинив ей боли. Рейнольдс произнес почти нежно: — Пусти меня, девочка, я должен идти.

— Нет! Если Дрошный и его люди появятся… — Она замолчала, так как в этот момент последний всплеск разноцветных огней осветил черное ночное небо и тут же погас, погрузив ущелье в полную тьму. Мария снова повторила, уже мягче: — Ведь вы останетесь, правда?

— Теперь я должен остаться. — Рейнольдс приподнялся из-за валуна и поднес к глазам ночной бинокль. Подвесной мост и дальний берег были безжизненны. Он посмотрел в сторону лощины и различил Андреа, который как раз закончил свои землекопные работы и отдыхал. Ощущая какое-то непрестанное беспокойство, Рейнольдс перевел взгляд в сторону моста. Внезапно он насторожился, вытер линзы бинокля, протер глаза и снова поднял бинокль.

Его глаза, потерявшие на некоторое время остроту зрения из-за ярких вспышек ракет, теперь пришли в норму, и не могло быть никакого сомнения в том, что он увидел. Семь — восемь человек во главе с Дрошным по-пластунски ползли по деревянным перекладинам подвесного моста.

Рейнольдс выпрямился и, насколько мог далеко, швырнул гранату в сторону моста. Она взорвалась не ближе сорока ярдов от цели. Граната наделала много шума, подняла кучу гравия, но не смогла причинить ни малейшего вреда ползущим. Зато она дала сигнал Андреа, а за ним уже дело не стало. Андреа уперся обеими ногами в огромный камень, спиной уперся в скалу и сделал первое усилие. Камень только слегка качнулся. Андреа подождал, пока громадина вернется на место, и повторил операцию. Камень качнулся чуть больше, Андреа опять расслабился, потом толкнул в третий раз.

Внизу, на мосту, Дрошный со своими людьми, не понимая, конечно, причины взрыва, застыли на месте. Двигались только их глаза, пытаясь отыскать источник опасности и не подозревая, где она на самом деле.

С каждым новым толчком камень все дальше и дальше выползал из своего ложа. Андреа же все ниже и ниже сползал спиной по своей скалистой опоре. Теперь он уже почти лежал на земле. Андреа тяжело дышал, пот струился по лицу. Когда камень откатывался назад, казалось, что он вот-вот раздавит Андреа. Он глубоко вздохнул и последним мощным, резким движением распрямил ноги и спину. Какое-то мгновение камень качался, как будто раздумывая, не вернуться ли назад, и тяжело покатился вниз.

Дрошный ничего не слышал и уж наверняка в такой темноте ничего не мог видеть. Только инстинктивное предчувствие смертельной опасности заставило его посмотреть вверх. Волосы Дрошного встали дыбом от ужаса, когда он увидел катящийся сверху огромный камень. А камень тем временем уже не катился, а подпрыгивал, продолжая свое неумолимое смертоносное движение. За собой он увлекал поток более мелких камней и гальки. Дрошный предупреждающе вскрикнул. Все вскочили, но большинству из них было уже просто некуда деваться.

Совершив последний большой прыжок, камень достиг моста и переломил его пополам. Двое солдат, которые стояли на пути камня, погибли сразу. Пятерых отбросило в реку, и они помчались вперед, увлекаемые неумолимым водоворотом, навстречу своей смерти. Половинки моста продолжали держаться на веревочных поручнях, которые провисали посередине до самой воды.

Не менее дюжины черных парашютов, прикрепленных к трем цилиндрическим предметам, плавали, наполовину затонув, в черной, под стать им, воде Неретвы. Меллори и Миллер обрезали веревки парашютов и соединили цилиндры в одну линию проволокой, специально имевшейся для этой цели. Меллори обследовал первый цилиндр и осторожно повернул расположенный наверху рычаг. Сжатый воздух взбурлил воду позади. Цилиндр сдвинулся с места и медленно поплыл вперед, увлекая за собой остальные два. Меллори повернул рычаг в прежнее положение и обратился к Миллеру:

— Эти рычаги на правой стороне корпуса контролируют выпускные клапаны. Приоткрой немного один так, чтобы только проверить работу, не более того. Я сделаю то же самое на этом.

Миллер осторожно приоткрыл клапан и почувствовал движение цилиндра.

— Зачем это?

— А тебе хотелось бы самому тянуть на буксире до стены плотины полторы тонны аматола? Реактивный движок своего рода. Похоже на ходовую секцию двадцатидюймовой торпеды. Воздух под давлением в триста атмосфер, дальше вентиль должен работать как надо.

— Пусть работает, как хочет, лишь бы мне не тащить, — Миллер закрыл клапан. — Так?

— Так. — Теперь, когда все было готово, Меллори снова открыл рычаг ведущего цилиндра. Послышался булькающий звук, вода вокруг цилиндров пошла пузырями, и все три цилиндра с двумя сопровождающими отправились в путь к плотине.

После того как камень разбил мост, погибло семеро, но двое остались в живых. Дрошный и сержант-четник, оба в ушибах и синяках, прижались к сломанному концу моста. Сначала они могли только едва держаться за остатки моста, наполовину погрузившись в ревущий поток. Но, постепенно приходя в себя после отчаянной борьбы, они смогли обхватить переломанные бревна ногами и руками и так висели, переводя дух. Дрошный подал сигнал кому-то, находившемуся на берегу, затем показал направление, откуда свалился камень.

Спрятавшиеся за камнями трое четников, те трое, которые, на свое счастье, не успели ступить на мост, поняли сигнал. В семидесяти футах выше того места, где, вцепившись руками и ногами в остатки моста, находился в подвешенном состоянии Дрошный, скрытый высоким берегом, Андреа, лишенный своего последнего укрытия, пытался перебраться повыше. На другом берегу реки один из трех четников тщательно прицелился и выстрелил.

К счастью для Андреа, выстрелы, направленные вверх в такой темноте, редко достигают цели. Пули просвистели в опасной близости к левому плечу Андреа и, отскочив рикошетом от поверхности скалы, только чудом не задели его. «В следующий раз они не промахнутся», — подумал Андреа. Он отскочил в сторону, потерял равновесие и, как ни пытался его вернуть, это сделать не удалось, и он покатился вниз, увлекая за собой целый поток камней. Град пуль сыпался вокруг него. Четники, полностью убежденные в том, что Андреа остался один и больше бояться некого, поднялись в полный рост и палили из автоматов очередь за очередью.

И опять Андреа сопутствовала удача. Рейнольдс и Мария выбежали из-за своего укрытия и помчались по берегу, стреляя на ходу в четников. Те, в свою очередь, сразу забыв об Андреа, повернулись в сторону новой опасности. Тем временем Андреа безуспешно пытался остановить свое падение. Но ему это не удавалось, и он продолжал катиться вниз в центре маленькой лавины, пока не ударился всем телом и головой о большой камень, потеряв сознание.

Рейнольдс сильным рывком вспрыгнул на лежащий у берега камень, стараясь не замечать пуль, свистевших над головой, тщательно прицелился и выпустил длинную очередь, очень длинную, пока магазин «шмайссера» не опустел. Все три четника простились с жизнью.

Рейнольдс выпрямился и с удивлением обнаружил, что дрожат руки. Он посмотрел на Андреа, который лежал без сознания в опасной близости к воде, и сделал к нему несколько шагов. Вдруг совсем рядом услышал стон. Рейнольдс бросился на этот звук.

Мария полусидела-полулежала на каменистом берегу. Обеими руками она обхватила ногу чуть повыше колена, и кровь струилась у нее по пальцам. Лицо, обычно слегка бледное, теперь покрылось смертельной белизной и было искажено страхом и болью. Рейнольдс беззвучно выругался, выхватил нож и стал разрезать ткань вокруг раны. При этом он старался ободряюще улыбаться. Мария закусила нижнюю губу и смотрела на Рейнольдса глазами, полными боли и слез. Рана была страшная на вид, но Рейнольдс сразу понял, что не опасная. Он вытащил свою походную аптечку, готовясь перевязать рану, и снова взглянул на Марию, но она полными ужаса глазами смотрела мимо него.

Рейнольдс мгновенно обернулся. Дрошный выбрался на берег, поднялся на ноги и теперь склонился над распростертым телом Андреа, намереваясь столкнуть его в реку.

Мгновенно схватив свой «шмайссер», Рейнольдс нажал на спусковой крючок: выстрела не последовало. Он забыл, что истратил все патроны на четников. Тогда поискал глазами оружие Марии, но так и не нашел. Больше ждать он не мог — Дрошный был совсем рядом с Андреа. Рейнольдс выхватил нож и бросился к Дрошному. Тот видел его и знал, что Рейнольдс вооружен только ножом. Он обнажил зубы в своей волчьей ухмылке и вытащил один из своих кривых ножей, висящих на поясе.

Двое мужчин приблизились друг к другу и стали ходить кругами. Рейнольдсу никогда в жизни еще не приходилось применять нож, и он не испытывал иллюзий по поводу исхода предстоящего поединка. Ведь, по словам Нойфельда, Дрошному нет равных на Балканах в искусстве владения ножом. И в этом нет оснований сомневаться, подумал Рейнольдс. Во рту у него пересохло.

В тридцати ярдах от них Мария, ослабевшая от боли и потери крови, поползла к тому месту, где, как ей казалось, уронила автомат, когда была ранена. Через несколько секунд, которые показались ей вечностью, она нашла его среди камней. Слабыми руками подняла приклад к плечу, но сразу же опустила.

В том положении, в котором она находилась, вряд ли удастся попасть в Дрошного, не задев Рейнольдса. Могло случиться и так, что она убьет Рейнольдса, даже не ранив Дрошного. Оба они теперь стояли грудь в грудь, схватив левой рукой правую руку соперника, держащую нож.

Темные глаза девушки, которые только что были полны страха и боли, теперь выражали только отчаяние. Так же, как и Рейнольдс, она знала о репутации Дрошного, но, в отличие от Рейнольдса, ей приходилось видеть, как этот человек орудует ножом. «Волк и ягненок, — подумалось ей, — волк и ягненок. После того, как он убьет Рейнольдса, я убью его». Мысли ее путались. Сначала должен умереть Рейнольдс, и помощи ему ждать неоткуда. Но внезапно отчаяние сменилось надеждой и инстинктивной уверенностью, что любой человек рядом с Андреа может рассчитывать на успех в самой безнадежной ситуации.

Нельзя сказать, что Андреа уже был рядом. Он с трудом поднялся на четвереньки и смотрел непонимающим взглядом вниз на беснующуюся воду, покачивая из стороны в сторону головой, видимо, пытаясь таким образом привести ее в порядок. Но вот он, все еще покачивая головой, поднялся на ноги. Вот он уже встал во весь рост. Вот он уже перестал качать головой. Превозмогая боль, Мария улыбнулась.

Медленно, но как будто не испытывая сопротивления, гигант-четник отвел руку Рейнольдса, сжимающую нож, а свой приставил к его горлу. Лицо Рейнольдса, блестящее от пота, покрыла тень неизбежной смерти. Он вскрикнул от боли, когда Дрошный вывернул ему руку, чуть не сломав ее, и выронил нож. Одновременно Дрошный заставил его опуститься на колени и нанес левой рукой удар, от которого Рейнольдс распластался на камнях, ловя раскрытым ртом воздух.

Дрошный в этот момент был похож на сытого волка. Хоть он и понимал, что время не терпит, но не мог не доставить себе удовольствия и не полюбоваться делом рук своих. Такого рода зрелища всегда переполняли его радостью. Наконец, он перехватил поудобнее нож и поднял руку. Улыбка широко расплылась на его лице и вдруг завяла, когда он почувствовал, как его собственный нож выпадает из рук. Он обернулся. Лицо Андреа было как будто высечено из камня.

Дрошный снова расплылся в улыбке.

— Боги благосклонны ко мне, — он говорил медленно и тихо. Почти шептал. — Я мечтал об этом мгновении. Даже лучше, если ты умрешь такой смертью. Это послужит тебе хорошим уроком, приятель…

Он прервал себя на полуслове и, сорвав с пояса другой нож, бросился к Андреа мягкими быстрыми кошачьими шагами. Но улыбке вновь суждено было растаять на его лице, когда стальной обруч левой кисти Андреа стиснул его правую руку.

Так же, как и в первый раз, сцена повторилась: правая рука, сжимавшая нож, — в левой руке противника. Только одно из действующих лиц поменялось. Оба соперника стояли совершенно неподвижно. Лицо Андреа было лишено всякого выражения, лицо Дрошного застыло в оскале. Теперь уже ему ни к чему было устрашать противника, потому на лице была только злобная ярость и ненависть. На этот раз у Дрошного был достойный соперник.

Мария, забыв про боль в ноге, и Рейнольдс, приходя понемногу в себя, затаили дыхание и следили, как левая рука Андреа, делая едва заметные движения, все крепче сжимала правую руку противника. Пальцы Дрошного постепенно ослабевали, наконец, разжались, и нож упал на камни. Его лицо потемнело от невероятного напряжения, на лбу и шее вздулись вены. Вдруг Андреа резким движением освободил свою правую руку, занес ее над головой и так же резко опустил. Нож быстро и послушно прошил грудную клетку Дрошного. Некоторое время гигант-четник стоял прямо с бессмысленной улыбкой. Андреа отпустил его и отошел в сторону, не вынув ножа из тела. Тут же Дрошный стал медленно оседать и, повалившись на каменистый берег, покатился вниз к реке. Сержант-четник, все еще висевший на бревнах рухнувшего моста, с ужасом наблюдал, как непобедимый Дрошный с ножом, торчащим из груди, полетел вниз головой в поток и сразу скрылся из виду.

Рейнольдс с трудом поднялся на ноги и улыбнулся Андреа:

— Я был не прав по отношению к вам, полковник Ставрос. Простите меня и спасибо вам.

— Я просто вернул тебе долг, сынок. Я тоже был несправедлив к тебе. — Он посмотрел на часы: — Два часа. Уже два часа! Где остальные?

— О господи, я совсем забыл. Мария ранена. Гроувс и Петар на лестнице. Я не уверен, но, по-моему, Гроувс тяжело ранен.

— Они могут нуждаться в помощи. Быстрее к ним. Я присмотрю за девушкой.

На южной оконечности моста через Неретву генерал Циммерман стоял во весь рост в своей машине и неотрывно следил за секундной стрелкой часов, пока она не дошла до верхней отметки.

— Два часа, — произнес Циммерман почти спокойно. Правой рукой он сделал резкий взмах. Прозвучала сирена, и почти одновременно с ней взревели двигатели танков, равномерно застучали сапоги солдат. Первая бронетанковая дивизия генерала Циммермана начала переход через Неретвинский мост.

ГЛАВА 13. СУББОТА. 02:00 — 02:15

— Маурер и Шмидт, Маурер и Шмидт! — дежурный капитан охраны, дико вращая глазами, бежал от сторожевой будки и, добежав, схватил сержанта за рукав. — Ради всего святого! Где Маурер и Шмидт? Никто не видел их? Никто? Включите прожектора!

Петар, прижатый к лестнице вместе с телом бесчувственного Гроувса, слышал слова, но не понял их смысла. Обхватив Гроувса обеими руками, он самым немыслимым образом зажал их между лестницей и скалой. В таком положении, пока руки его не сломаются, он мог снова держать Гроувса. Но лицо Петара, напряженное и покрытое потом, говорило о немыслимых страданиях.

Меллори и Миллер тоже слышали крик, но, как и Петар, не могли понять слов. «Что-нибудь не очень для них благоприятное», — подумал Меллори. Но его внимание привлекло нечто более существенное. Они как раз достигли противоторпедной сети. Меллори в одной руке держал кабель, а в другой нож, когда Миллер вскрикнул и схватил его за рукав.

— Бога ради, остановись! — Меллори посмотрел на него с недоумением. — Господи, что у меня вместо мозгов? Это не проволока!

— Это не…

— Это силовой кабель. Неужели ты не видишь?! Меллори пригляделся:

— Теперь вижу.

— Две тысячи вольт, чтоб мне пропасть! — Миллера трясло. — Напряжение электрического стула. Мы бы сгорели заживо. Да еще под вой сирены.

— Перетаскивай поверху, — скомандовал Меллори. Фыркая и отплевываясь, втискивая стальную тушу в небольшой слой воды между кабелем и ее поверхностью, Меллори и Миллер сумели благополучно провести над заграждением первый цилиндр. Именно в этот момент яркий и широкий луч прожектора возник в ночной темноте и стал обшаривать поверхность воды вблизи плотины.

— Как раз то, что нужно в данный момент, — в сердцах Меллори сплюнул в воду. Он отвел цилиндр с взрывчаткой, но зацепившийся за кабель соединительный шнур все равно вытаскивал нос торпеды на поверхность. — Все. Брось его. Ныряй. Держись за сеть.

Оба нырнули. Луч прошел как раз по носу ведущего цилиндра, но, окрашенный в черный цвет, он сливался с черной поверхностью воды. Луч прошел дальше вдоль подножья стены плотины и погас.

Меллори и Миллер осторожно вынырнули и огляделись. Они не заметили никакой опасности. Меллори посмотрел на светящиеся стрелки своих часов:

— Скорее! Бога ради, скорее! Мы уже вышли из графика на три минуты.

Они спешили. За двадцать секунд провели над кабелем два оставшихся цилиндра, открыли выпускной клапан и еще через двадцать секунд уже плыли вдоль стены плотины. В этот момент луна вырвалась из своего заоблачного плена и посеребрила блестками поверхность воды. Меллори и Миллер теперь были как на ладони. Они это знали, но ничего не могли поделать. Потому продолжали плыть, направляя цилиндры, и делали это очень быстро. Обнаружат их или нет, конечно, существенно, но отвратить неотвратимое они были не в силах.

Миллер глубокомысленно произнес:

— За двумя зайцами погонишься… Мы опоздали.

— Нет, еще не совсем. Идея такова: мы должны пропустить на мост танки и разрушить его до того, как пройдут заправщики и пехота.

В это время на вершине плотины сержант охраны выключил прожектор и подошел к капитану:

— Никого. Все тихо.

— Очень хорошо, — капитан кивнул в сторону ущелья. — Теперь посветите туда. Может быть, что-нибудь обнаружите.

Сержант повиновался и, осветив прожектором ущелье, тут же действительно обнаружил кое-что. Он сразу же увидел прижавшихся к лестнице бесчувственного Гроувса и дошедшего до последней степени изнеможения Петара. Несколькими ступенями ниже стоял Рейнольдс. Все трое были абсолютно беспомощны и защититься никаким образом не могли. У Рейнольдса даже не было оружия.

Солдат вермахта уже поставил палец на спусковой крючок и направил ствол по ходу луча прожектора, но в это время капитан резким движением опустил дуло его автомата вниз.

— Идиот! Они нам нужны живые, — капитан был в ярости. — Приготовьте веревки. Мы должны их допросить и во что бы то ни стало выяснить, какого черта им здесь надо.

Его слова достигли ушей тех двоих, кто находился в это время в воде, как раз под ними. Они смогли расслышать каждое слово, так как и бомбежка, и винтовочный огонь к этому времени стихли. Тишина наступила так внезапно, что показалась мертвой.

— Ты слышал? — прошептал Миллер.

— Естественно, — Меллори в это время с надеждой смотрел на небо, где облачко, маленькое, но все же облачко, грозилось ненадолго скрыть свет луны. — Дотащи этих плавающих дур до стены, а я сделаю все остальное.

Он повернулся и поплыл, увлекая за собой один из цилиндров.

Когда луч прожектора вспыхнул со стены плотины, Андреа окончательно понял, что Рейнольдс, Гроувс и Петар спасли Марию и его самого ценой собственных жизней, так как, высветив их лучом, немцы пришли к выводу, что эти трое — единственная причина всех неприятностей, и больше никого не искали. В это время они как раз вытягивали на веревке Гроувса, а остальные двое продвигались самостоятельно. Все это Андреа видел, перевязывая раненую ногу Марии, но ни слова ей не сказал.

Андреа закрепил повязку и улыбнулся:

— Так лучше?

— Значительно, — улыбнулась в ответ Мария. Спасибо. — Улыбка ее была вымученная.

— Прекрасно, — Андреа посмотрел на часы. — Нам пора идти. Мне кажется, если мы еще задержимся здесь, то насквозь промокнем.

Он выпрямился, и это спасло ему жизнь: пущенный кем-то нож должен был попасть ему в спину, но вонзился в левое предплечье. Андреа посмотрел на рукоятку и кусок узкого лезвия, торчавшего из его руки, затем медленно, стараясь не причинять себе боли, повернулся. Сержант-четник, последний, кто остался в живых из группы Дрошного, стоял неподалеку ошеломленный. Он не мог понять, как это так получилось, что Андреа не убит. Он не мог понять, почему этот человек, испытывающий, вероятно, сильную боль, не кричит, не корчится, а внимательно на него смотрит. Андреа медленно поднял правую руку, медленно отвел ее назад и резким движением нанес сокрушительный удар ребром ладони сержанту в шею. Смерть пришла к нему еще до того, как его тело коснулось земли.

Рейнольдс и Петар сидели спиной к спине на вершине плотины у сторожевой будки. Рядом с ними лежал, все еще без чувств, Гроувс. Лицо его было серым и безжизненным. С крыши будки светил прожектор. Охранник направил на них дуло автомата. Рядом стоял капитан вермахта, лицо его выражало крайнее потрясение.

Он говорил по-английски с акцентом, но грамотно, четко:

— Вы собирались взорвать плотину такой величины несколькими шашками динамита? Вы, должно быть, сумасшедшие!

— Никто не предупредил нас, что плотина такая большая, — сердито произнес Рейнольдс.

— Никто их не предупредил! О, господи, это слова невменяемого. И где же ваш динамит?

— Сломался деревянный подвесной мост, и мы потеряли динамит и всех остальных своих товарищей.

— Я не могу в это поверить! Нет, я просто не могу в это поверить! — Капитан покачал головой и обернулся, чтобы уйти, но Рейнольдс окликнул его. — Что еще?

— Мой друг, — Рейнольдс показал на Гроувса, — очень плох. Ему нужна медицинская помощь.

— Позже, — капитан повернулся к солдату, который находился в открытой радиорубке. — Какие новости с юга?

— Они приступили к переходу через Неретвинский мост, герр капитан.

Эти слова достигли ушей Меллори, который в это время был еще недалеко от Миллера. Он довел свой цилиндр до стены и собирался присоединиться к Миллеру, но в этот момент увидел вспышку света. Он затих и посмотрел вверх и направо.

На вершине стены, у парапета, стоял охранник и светил фонарем вниз, как раз туда, где они находились. «Мы обнаружены», — подумал Меллори. Они оба вместе с их малой флотилией должны быть видны как на ладони. Не спеша, придерживаясь за цилиндр, Меллори расстегнул молнию своего водолазного костюма и достал из кармана «парабеллум».

Луч света прошелся вдоль подножья стены и застыл, осветив похожий на торпеду предмет, прикрепленный присоской к стене плотины, и человека в водолазном костюме с револьвером в руке. И этот револьвер — был виден даже прикрепленный к дулу глушитель — направлялся прямо на охранника. Тот уже открыл рот, чтобы поднять тревогу, но ни один звук не успел вылететь из его горла. Пробитая пулей голова дернулась, и он навалился на парапет животом, перегнувшись через него и раскинув руки. Фонарь полетел вниз и упал в воду. Всплеск получился довольно звучным. «В той тишине, которая висела теперь над плотиной, его наверняка услышат наверху», — подумал Меллори. Он подождал секунд двадцать, но реакции не последовало, и Меллори решил больше не ждать. Он посмотрел на Миллера. Миллер смотрел на него. Он, конечно, слышал всплеск и видел пистолет в руках Меллори, но вряд ли понимал, что произошло. Меллори показал ему на тело охранника, висящее на парапете. Миллер понимающе кивнул. В это время луна скрылась за тучей.

Андреа прижав кровоточащую левую руку, правой помогал Марии идти по камням. Девушка совсем не могла наступить на раненую ногу. Наконец они подошли к подножью железной лестницы. Ступени, зигзагом уходящие вверх, показались им нескончаемыми. С раненой девушкой и бездействующей левой рукой задача, подумал Андреа, почти невыполнимая. И одному Богу известно, когда взлетит на воздух эта стена. Он посмотрел на часы. Если все идет по плану, это должно случиться с минуты на минуту. Андреа молился, чтобы Меллори с его обычной пунктуальностью на этот раз хоть немного выбился из графика. Девушка посмотрела на него и все поняла.

— Оставьте меня, — произнесла она. — Пожалуйста, оставьте меня.

— Исключено, — мягко сказал Андреа. — Мария никогда не простит мне этого.

— Мария?

— Другая Мария. — Андреа взвалил девушку на спину и обвил ее руками свою шею. — Моя жена. Я думаю, она мне задаст жару. — Он ухватился здоровой рукой за лестницу и начал карабкаться вверх.

Чтобы непосредственно следить за передвижением своих войск, генерал Циммерман приказал доставить его на мост. Машины остановились прямо на середине, прижавшись к правому краю. Мимо нескончаемой вереницей проходили танки, самоходные орудия и грузовики с орудийными расчетами. Когда последние достигли северной оконечности моста, орудия и танки рассредоточились вдоль берега, подготовленные к началу атаки.

Время от времени Циммерман поднимал бинокль и внимательно изучал небо на западе. Десятки раз ему казалось, что слышен звук приближающейся воздушной армады, и десятки раз он обманывался. Каждый раз генерал ругал себя последними словами, доказывая самому себе безосновательность своих опасений. Он считал, что эти опасения недостойны генерала вермахта. И все же какое-то внутреннее чувство не давало ему покоя. Он снова и снова поднимал бинокль, смотрел в сторону запада. Но ему ни разу не пришло в голову, что он смотрит в неверном направлении.

Менее чем в полумиле к северу генерал Вукалович опустил свой бинокль и повернулся к полковнику Янци.

— Все, — голос генерала звучал невыразимо устало и обреченно. — Ждем еще пять минут и начинаем контрнаступление.

— И начинаем контрнаступление, — в тон ему повторил Янци. — За пятнадцать минут, мы потеряем тысячу человек.

— Мы хотели невозможного. Пришла пора расплачиваться за свои ошибки.

Меллори, волоча за собой длинный шнур, присоединился к Миллеру.

— Готово?

— Готово. — У Миллера тоже был в руке шнур. — Теперь соединим эти концы с гидростатическим взрывателем и смываемся.

— В нашем распоряжении будет только три минуты. Ты знаешь, что с нами произойдет, если мы не вылезем из воды в течение трех минут?

— Лучше не говори об этом, — взмолился Миллер.

Внезапно он весь напрягся и взглянул на Меллори. Меллори тоже услышал наверху топот бегущих людей и кивнул Миллеру. Оба нырнули.

Капитан охраны, в соответствии с воспитанными в нем понятиями чести солдатского мундира и нормы поведения командира, конечно, не бежал, но очень быстро шел вдоль стены плотины, когда увидел фигуру в форме, не подобающим для солдата образом свесившуюся через парапет. Но потом он вдруг понял, что человек, который с какой-то целью хочет посмотреть вниз, будет держаться руками, а рук солдата на парапете видно не было. Он вспомнил пропавших Маурера и Шмидта и тогда уже бросился бежать.

Охранник не слышал его шагов. Капитан схватил его за шиворот и потянул на себя, но тут же отскочил, так как тело охранника безжизненно рухнуло у его ног лицом кверху. Во лбу солдата зияла черная дыра. Капитан схватился сразу за фонарь и автомат и, понимая, что рискует жизнью, перегнулся через парапет.

Но ничего не было видно. Вернее, никого, кто мог бы за последнюю минуту-полторы убить солдата. Зато было ясно видно, что кто-то уже почти выполнил свою задачу: два темных предмета цилиндрической формы прилепились к плотине на уровне воды. Непонимающим взглядом капитан уставился на них, и вдруг до него дошло, что эти непонятные предметы несут смерть. Он выпрямился и пулей помчался на другой конец плотины, выкрикивая не своим голосом:

— Радист! Срочно на связь!

Меллори и Миллер вынырнули. Крики, скорее даже вопли капитана, ясно были слышны в ночной тишине. «Меллори выругался:

— Проклятье, проклятье и еще раз проклятье! — голос его дрожал от глубокого разочарования. — Он предупредит Циммермана. У того будет семь-восемь минут, чтобы отвести танки.

— Что же теперь?

— Теперь мы дергаем за эти чертовы шнуры и даем деру.

Капитан подбежал к сторожке, у которой сидели Рейнольдс, Петар и лежал Гроувс.

— Генерал Циммерман! — прокричал капитан. — Немедленно свяжитесь с генералом Циммерманом. Передайте ему, чтобы он срочно отвел танки подальше от моста. Эти чертовы англичане заминировали плотину!

— Ну вот и хорошо, — голос Петара был едва слышен. — Все хорошо, что хорошо кончается.

Рейнольдс уставился на него в полном изумлении. Почти механически он принял от Петара протянутые им темные очки и, затаив дыхание, смотрел, как Петар нажал на какую-то кнопку на задней стенке гитары. Стенка открылась, и гитара мгновенно превратилась в автомат, хорошо смазанный, в полной боевой готовности.

Палец Петара застыл на спусковом крючке. Автомат ладно и привычно устроился в его руках. Темные глаза были прищурены и смотрели ясно, с холодной уверенностью. Теперь он, Петар, был хозяином положения.

Солдат, охранявший трех пленников, перегнулся пополам и умер мгновенно, прошитый очередью. В следующую секунду капрал, дежуривший в радиорубке, последовал за охранником, не успев даже снять с плеча свой «шмайссер». Капитан на бегу несколько раз выстрелил в Петара, но тот уверенно вел свою партию. Не обращая внимания на пулю, которая пробила ему правое плечо, он выпустил остаток обоймы в передатчик и упал с пробитым плечом и раной в голове. Капитан вложил свой все еще дымящийся револьвер в карман и посмотрел на Петара почти безумным взглядом. В этом взгляде не было злобы. Он был полон печали и осознания своего полного поражения. Его глаза поймали взгляд Рейнольдса: с каким-то удивительным взаимопониманием оба в полном потрясении покачали головами.

Меллори и Миллер лезли по веревке вверх и были уже опять почти на уровне вершины стены, когда смолкли последние звуки стрельбы. Меллори посмотрел на Миллера. Миллер пожал плечами, как только может пожать плечами человек, взбирающийся по веревке, и покачал головой, так и не произнеся ни слова. Оба продолжили восхождение еще быстрее, чем прежде.

Андреа тоже слышал выстрелы, но не имел ни малейшего представления, что это за стрельба. Вернее, в тот момент он просто не обращал на нее внимания. Левое плечо горело, как будто обожженное пламенем, по изможденному лицу струился пот. Он знал, что еще не прошел и половины пути вверх по лестнице. Но остановился, почувствовав, что руки девушки, обвитые вокруг его шеи, слабеют. Тогда он обхватил ее за талию невыносимо горевшей рукой и продолжал изнурительный подъем. Почувствовал, что видит все хуже, и подумал: это от потери крови. Левая рука постепенно немела, и нестерпимая боль начинала охватывать правую, которая должна была выносить тяжесть их обоих.

— Оставьте меня, — в который раз взмолилась Мария. — Ради всего святого, оставьте меня! Вы еще можете спастись.

Андреа улыбнулся ей, или ему показалось, что улыбнулся:

— Вы сами не знаете, что говорите. Моя Мария убьет меня.

— Оставьте! Оставьте меня! — она пыталась вырваться и вскрикнула, почувствовав, как Андреа крепко сжал ее.

— Мне больно!

— Тогда перестаньте вырываться, — сдержанно ответил Андреа и продолжал свой страшный путь.

Меллори и Миллер благополучно добрались до уже знакомого места, где в начале расселины был вбит крюк с привязанной к нему веревкой. Теперь они хорошо видели освещенный огнями сторожевой пост и в свете этих огней то, что там происходило. Бесчувственные Гроувс и Петар, разбитый передатчик, два убитых немецких солдата и так хорошо знакомая гитара, превратившаяся теперь в автомат, — все это рисовало такую ясную картину, что никак нельзя было ошибиться, представляя, что произошло. Меллори поднялся вверх по расселине еще на пятнадцать футов и снова посмотрел вниз: раненый Андреа с раненой девушкой, которая, цепляясь за лестницу левой рукой, пыталась, как могла, облегчить работу Андреа. Они продвигались вперед, но слишком медленно. Им не успеть, пронеслось в голове у Меллори. Это случится со всеми нами, когда-нибудь это должно случиться, подумал Меллори, но представить, что ждет в самом конце такого трудного пути неуязвимого Андреа, было просто невозможно, хотя часто именно то, что невозможно представить, происходит в действительности.

Меллори вернулся к Миллеру. Он снял с плеча веревку, по которой они спускались к водохранилищу, связал ее с другой веревкой, по которой они влезали вверх к расселине, и аккуратно сбросил на крышу сторожевой будки. Затем взял «парабеллум» и приготовился к спуску. В этот самый момент плотина взорвалась.

Взрывы последовали один за другим с интервалом в две секунды. Детонация 3000 фунтов сильной взрывчатки должна была быть оглушительной, но Меллори и Миллер прятались глубоко в расселине, и до них звуки взрывов донеслись приглушенно. Они не столько услышали взрыв, сколько увидели его. Огромные столбы воды взметнулись к вершине плотины, и, казалось, после этого ничего не происходило очень долго. На самом деле прошло секунды три-четыре. Затем медленно, очень медленно отделилась огромная центральная часть плотины и так же медленно осела вниз, в ущелье.

Андреа застыл. Он не услышал звука взрыва, но по тому, как начала вибрировать железная лестница, понял, что произошло. Обхватил Марию обеими руками, крепко прижал к лестнице и посмотрел вверх. Две вертикальные трещины медленно вырисовывались на стене плотины, и она рухнула вниз, как подрубленная. В образовавшееся пространство хлынула выпущенная на свободу зеленая вода Неретвы. Звук рухнувшей тысячетонной громады должен был быть слышен повсюду, но Андреа не слышал ничего, кроме грохота воды. Он успел заметить только, как исчезла под водой взорванная часть плотины и как поверх ее с невероятной скоростью понеслась в их сторону бурлящая, кипящая и грохочущая масса освобожденной воды. Этот бешеный поток, несший камни, обломки бетона, щебень и бог знает что еще, способен был превратить в кровавое месиво все на своем пути. Андреа понял, что если девушка в его руках и останется в живых, то камни, влекомые водой с невероятной силой и скоростью, мгновенно превратят ее лицо в кровавую маску. Он прижал голову девушки к своей груди, и сам, спрятав лицо, нагнув голову, прижался, как мог, теснее к спасительной лестнице, обхватив ее обеими руками.

Водяной вал накрыл их. Перехватило дыхание. Погребенный под этим разрушительным зеленым потоком, Андреа продолжал вести непримиримую борьбу за жизнь. Даже если бы обе руки его были здоровы, невероятно трудно было бы сопротивляться граду ударов, посыпавшихся на них. Ему показалось, что руки вырываются из суставов, и он почувствовал непреодолимое желание разжать их, отдаться во власть жестокому потоку, который, казалось, крушил и рвал на части его мышцы и сухожилия. Но Андреа держался. Стихия пока не могла его сломить. Ломалось другое: с треском и скрежетом выворачивались железные ступени лестницы, которая теперь была единственным их спасением. Лестница гнулась и корежилась, но какие-то опоры чудом уцелели, и именно за них стальной хваткой продолжал держаться Андреа. Через какое-то время, которое показалось вечностью, уровень воды стал снижаться, сила течения ослабевать, совсем немного, но вполне достаточно, чтобы Андреа это почувствовал и продолжил путь наверх. Каждый раз, когда ему приходилось менять руку, хватка ослабевала и, казалось, его должно снести. Но невероятным усилием воли, со скрежетом зубов, он снова сжимал своими огромными руками ступени и продолжал двигаться вверх. Наконец он поднялся выше уровня воды, перевел дыхание и посмотрел на Марию. Светлые волосы прилипли к ее посеревшим щекам, темные ресницы закрывали глаза. Ущелье казалось переполненным доверху бурлящей и пенящейся белыми гребнями водой, которая сносила на своем пути все без разбора. Вода рычала, грохотала и мчалась в ущелье со скоростью курьерского поезда. А может, даже быстрее.

Прошло тридцать секунд после взрыва, и Меллори снова обрел способность двигаться. Он даже не мог себе объяснить, почему застыл. Пытаясь рассуждать, решил, что был загипнотизирован видом провалившейся от взрыва плотины и бешеного потока воды, почти мгновенно доверху заполнившей ущелье. Но он боялся признаться самому себе, что гораздо больше потрясен мыслью о том, что этот поток увлек за собой Андреа и Марию. Конечно, он никак не мог предположить, что в это время Андреа, по-прежнему сжимая в объятиях девушку, преодолевал последние ступени лестницы у вершины остатков плотины. Меллори ухватился за веревку и начал спускаться, не обращая внимания на боль и даже не ощущая ее в ладонях, с которых он сдирал кожу. Он мысленно называл себя убийцей, убийцей Марии и Андреа. Это он, Меллори, взорвал плотину, а взрыв унес из жизни его друзей.

Но как только ноги коснулись крыши сторожевой будки, он увидел привидения. Именно привидения. Такими ему показались Андреа и бесчувственная Мария на вершине лестницы. Меллори понял, вернее, почувствовал, что Андреа не в силах больше двигаться. Он ухватился за последнюю ступень и пытался, очевидно, уже не в первый раз, но безуспешно взобраться на нее. Силы его покинули.

Меллори был не единственным, кто увидел Андреа и девушку. Капитан охраны и один из его помощников застыли от изумления, глядя на появляющуюся голову Андреа. Стоящий рядом солдат опомнился первым и поднял автомат. Меллори не мог отпустить веревку, да и не успел бы вытащить свой «парабеллум». На помощь подоспел Рейнольдс. Он, как кошка, одним прыжком бросился на солдата и дернул на себя ствол его автомата. Произошло это как раз в момент выстрела. Рейнольдс умер мгновенно. Двумя секундами позже смерть настигла охранника от выстрела Меллори, который уже спустился на крышу. Затем он направил ствол своего пистолета на капитана и солдата, стоящего рядом.

— Бросайте оружие.

Они подчинились. Меллори и Миллер спрыгнули с крыши будки, и, пока Миллер держал немцев на прицеле, Меллори бросился к лестнице и помог выбраться Андреа и Марии. Он посмотрел на серое, изможденное лицо Андреа, на его ободранные ладони, на левый рукав, насквозь пропитанный кровью, и спросил:

— Где это ты пропадал столько времени, черт возьми?

— Где? — тихо откликнулся Андреа. — Сам не знаю. — Он стоял, еле держась на ногах, но возвышаясь над всеми своей огромной фигурой. Затем провел рукой по глазам и попытался улыбнуться:

— Задержался, чтобы полюбоваться потрясающим зрелищем.

Генерал Циммерман все еще находился в своей машине, стоящей у парапета неретвинского моста. Он снова поднял к глазам бинокль. Но в первый раз за все время посмотрел не на запад и не на север. Он смотрел на восток, в ту сторону, где находилось ущелье. Через некоторое время повернулся к адъютанту. На лице за одну секунду сменилось несколько выражений — растерянности, непонимания и, наконец, страха.

— Вы слышали? — спросил он.

— Слышал, герр генерал.

— И сейчас слышите?

— Слышу, так точно.

— Что же это, во имя господа бога, может быть? — Он слышал, как нарастающий страшный грохот заполняет постепенно все пространство вокруг, — Это не гром. Звук гораздо сильнее. И продолжительнее. А что значит этот ветер со стороны ущелья? — генерал уже едва мог слышать свой собственный голос из-за раскатов, доносящихся со стороны ущелья, с востока. — Плотина! Неретвинская плотина! Они ее взорвали! Немедленно уезжаем отсюда, — крикнул он водителю. — О, господи, да скорее же!

Машина дернулась и помчалась вперед. Но было слишком поздно. Слишком поздно для генерала, слишком поздно для его танков, рассредоточенных вдоль берега, слишком поздно для двух отборных дивизий, готовых погубить семь тысяч фанатиков-партизан, засевших в Клети Зеницы. Огромная стена воды многометровой высоты, с сокрушительной силой поднимая вверх огромные камни и выворачивая с корнем гигантские деревья, выплеснулась из пасти ущелья.

К счастью для солдат Циммермана, страх смерти и сама смерть настигли их почти одновременно. Мост через Неретву вместе с машиной самого Циммермана были сметены в одно мгновение. Огромной мощности поток накрыл танки и тысячи солдат. Когда стихия угомонилась, на берегах реки едва можно было обнаружить признаки жизни. Одна-две тысячи солдат, успев подняться выше по склону, обеспечили себе, хоть и на короткое время, передышку, но две трети армии исчезли сколь мгновенно, столь и безвозвратно. За минуту, не более, все кончилось. Немецкие танковые дивизии были уничтожены. А смертоносный поток воды продолжал нестись дальше, сметая на своем пути все.

— Молю Бога, чтобы никогда не увидеть ничего подобного, — генерал Вукалович опустил бинокль и посмотрел на полковника Янци. Взгляд его не выражал ни радости, ни удовлетворения. Только усталость и сострадание.

— Человек не должен умирать такой страшной смертью, даже если это твой враг. — Он помолчал, потом продолжил: — Мне кажется, небольшая часть пехоты смогла спастись. Позаботьтесь о них, полковник.

— Я о них позабочусь, — угрюмо произнес Янци. — Этой ночью убитых больше не будет, будут только пленные. И никто больше не будет стрелять. Первый раз в моей жизни, должен признаться, я не рвусь в бой.

— Тогда я вас оставляю, — генерал устало улыбнулся. — Мне предстоит деловое свидание. На неретвинской плотине или, скорее, на том, что от нее осталось.

— С тем самым капитаном Меллори?

— С тем самым. Мы сегодня отбываем в Италию. Судя по всему, мы были несправедливы к этому человеку. Как вы думаете, полковник?

— Лично я никогда в нем не сомневался, — твердо произнес Янци.

Вукалович улыбнулся и повернулся, чтобы уйти.

Капитан Нойфельд с перебинтованной головой стоял, поддерживаемый двумя солдатами, в лощине, спускающейся к Неретве. Он неотрывно смотрел, охваченный ужасом и все еще не веря своим глазам, на то место, где раньше было ущелье. Теперь не более чем в десяти метрах, под его ногами, с огромной скоростью несся все разрушающий на своем пути поток. Он медленно покачал головой. Постепенно до него стал доходить смысл того, что произошло, — это полное и окончательное поражение. Он повернулся к молодому солдату. Лицо солдата, как в зеркале, отражало мысли Нойфельда.

— Возьмите двух лучших лошадей и скачите к ближайшему штабу вермахта к северу от ущелья Зеницы. Сообщите им, что войска генерала Циммермана снесены потоком. Точно мы в этом не уверены, но предполагаем. Скажите им, что долина Неретвы — это долина смерти, и никого не осталось, чтобы защитить ее. Передайте, что союзники могут хоть завтра начать вторжение и ни одного встречного выстрела произведено не будет. Скажите им, чтобы они немедленно передали это сообщение в Берлин. Вы слышите меня, Линдеман?

— Так точно, герр гауптман. — По выражению лица Линдемана Нойфельд понял, как мало тот воспринял из его слов, но чувствовал себя слишком усталым, чтобы повторять распоряжение. Линдеман вскочил в седло, взял под уздцы другую лошадь и поскакал вперед вдоль железнодорожного полотна.

Нойфельд проводил его почти отсутствующим взглядом:

— Ты можешь уже не спешить, мой мальчик.

Второй солдат услышал эту сказанную почти шепотом фразу, но не понял смысла.

— Простите, герр гауптман? — переспросил он.

— Слишком поздно, — Нойфельд низко опустил голову.

Меллори посмотрел в сторону ущелья, в котором все еще бушевала вода, посмотрел на остатки неретвинской плотины и перевел взгляд на мужчин и женщину позади себя. У него не было сил говорить.

Андреа, весь в ушибах и синяках, с наспех перевязанной и все еще кровоточащей рукой, вновь демонстрировал чудо перевоплощения: посмотрев на него, никто не посмел бы сказать, что еще десять минут назад этот человек был на грани смерти. Он держал на руках по-прежнему бесчувственную Марию. Девушка приходила в себя, но очень медленно. Миллер заканчивал бинтовать Петара. Его раны позволяли надеяться на лучшее. Затем он обернулся к Гроувсу. Несколько минут внимательно осматривал его, затем поднялся.

— Мертв? — спросил Меллори.

— Мертв.

— Мертв, — повторил Андреа, горько усмехнувшись. — Он мертв, этот мальчик, и поэтому мы живы.

— Он был обречен, — произнес Миллер.

— И Рейнольдс, — голос Андреа звучал невыразимо устало. — Он тоже был обречен. Что ты ему сказал сегодня, мой дорогой Кейт? Что надо жить сегодняшним днем? Вот он и прожил этот день, вернее, ночь. В эту ночь он спас мне жизнь — дважды. Он спас жизнь Марии. Он спас жизнь Петара. Но он не смог спасти свою. Мы умнее, мудрее, опытнее и старше. И вот старые остались в живых, а молодые ушли из жизни. Так было уже много раз. Мы смеялись над ними, оскорбляли их своим недоверием, потешались над их молодостью и неопытностью… — Неожиданно нежным жестом он убрал с лица Марии светлые волосы, и она улыбнулась ему. — А в конце концов они оказались лучше, чем мы…

— Может быть, они и были лучше, — откликнулся Меллори. Он посмотрел на Петара и грустно покачал головой: — Мертвы трое — Гроувс, Рейнольдс и Саундерс. Погибли, так и не узнав, что Петар был руководителем британской разведки на Балканах.

— Им многое не суждено было узнать, — Миллер провел рукавом по глазам. — Так люди и умирают, ничего не узнав, так и умирают.

ЭПИЛОГ

Вновь капитан Дженсен и генерал-лейтенант британской армии находились в штабе, в Термоли. Но на этот раз они не ходили нервно из угла в угол. Время переживаний закончилось. Они, конечно, выглядели усталыми, черты их лиц потемнели и заострились. Но напряжение исчезло, тревога тоже. Если бы они не сидели, удобно устроившись в мягких креслах, а ходили по комнате, можно было бы подумать, что разрабатывается новая операция. В руках они держали бокалы.

Дженсен сделал глоток виски и улыбнулся:

— Я думал, место генерала — впереди войска.

— Не в этот раз, капитан, — мягко отозвался генерал. — В 1944 году мудрые генералы остаются позади своего войска, далеко позади. Кроме того, танковые дивизии движутся с такой скоростью, что я вряд ли смог бы их догнать.

— Неужели так быстро?

— Быстро, но, конечно, не так, как австрийские и немецкие дивизии, которых спешно перебрасывают с линии Густава к югославской границе. Вот те движутся действительно очень быстро. — Генерал позволил себе большой глоток и удовлетворенно улыбнулся. — Полный разгром. Окончательный и бесповоротный. В общем, можно сказать, ваши люди потрудились на славу.

Оба, генерал и капитан, повернули головы, услышав деликатный стук в дверь. Затем тяжелая, обитая кожей дверь открылась и вошел Меллори, а следом за ним Вукалович, Андреа и Миллер. Все были небриты и выглядели так, как будто не спали неделю. У Андреа рука была на перевязи.

Дженсен встал, осушил свой бокал, поставил его на стол и произнес, обращаясь к Меллори, бесстрастным тоном:

— Много крови пришлось пролить? Меллори, Миллер и Андреа переглянулись. Последовало долгое молчание, затем Меллори произнес:

— Иногда приходится это делать.

Петар и Мария, взявшись за руки, лежали бок о бок на сдвинутых вместе кроватях в военном госпитале в Термоли. Вошли Меллори, Миллер и Андреа. Впереди всех шел Дженсен.

— Прекрасные отзывы о вас обоих. Был рад это услышать. Я привел ваших друзей… Наверное, вам надо проститься.

— Что за порядки в этом госпитале? — возмутился Миллер, — Где армейская честь и мораль? У них что, нет отдельных палат для мужчин и женщин?

— Они уже два года женаты, — улыбнулся Меллори. — Разве я забыл тебе сказать?

— Конечно, не забыл, — снова возмутился Миллер. — Это просто выскочило у тебя из головы.

— Говоря о женитьбе… — Андреа откашлялся и начал сначала: — Капитан Дженсен, может быть, помнит, что я еще на Навароне…

— Да-да, — Дженсен поднял руку, — Конечно, помню. Конечно. Безусловно. Естественно. Но я подумал… может быть… дело в том, что… тут подвернулась еще кое-какая работенка, незначительное дельце. Так вот, я и подумал… Раз уж вы все равно здесь…

Андреа, не мигая, смотрел на Дженсена. На его лице был написан нескрываемый ужас.

Алистер Маклин

Полярная станция “Зебра”

Глава 1

На первый взгляд, коммандер Военно-морских сил США Джеймс Д. Свенсон показался мне всего лишь упитанным коротышкой, на всех парах приближающимся к сорокалетию. Смолисто-черные волосы над розовым личиком херувима, глубокие, неизгладимые морщинки-смешинки, огибающие рот и лучами расходящиеся из уголков глаз, — словом, великолепный образчик этакого бодрячка и краснобая, неунывающая душа общества, заводила в любой компании, оставляющей на время вечеринки свои мозги в прихожей, вместе с пальто и шляпами. Но, разумно рассудив, что в человеке, которому доверено командовать одной из самых новых и самых мощных атомных субмарин американского флота, могут таиться и другие достоинства, я взглянул на него второй раз, теперь уже повнимательнее, и заметил то, что мог бы обнаружить и раньше, если бы мне не мешали зимние сумерки и густой влажный туман, нависший над заливом Ферт-оф-Клайд. Его глаза. Что там ни говори, это не были глаза без умолку острящего и суматошно размахивающего руками жизнелюба. Эти серые глаза были самыми холодными и самыми чистыми из всех, какие мне когда-либо встречались, и служили они своему хозяину так же верно, как зеркальце дантисту, ланцет хирургу или электронный микроскоп ученому-физику. Оценивающие глаза. Они оценили вначале меня, а затем и бумагу, которую Свенсон держал в руке. При этом в них не появилось даже намека на то, какие выводы родились в результате этой оценки.

— Мне очень жаль, доктор Карпентер, — учтиво произнес коммандер, вкладывая в конверт и возвращая мне бумагу, — но я не могу принять эту телеграмму как подлежащее исполнению указание, а вас как своего пассажира.

Поверьте, это не прихоть, просто существуют уставы и инструкции.

— Не можете принять как указание? — Я снова вынул телеграмму из конверта и показал ему подпись. — А это, по-вашему, кто — главный мойщик окон в Адмиралтействе?

Шутка получилась неудачной, и, глядя на Свенсона, я подумал, что, кажется, переоценил глубину морщинок-смешинок у него на лице. Он уточнил: — Адмирал Хьюсон командует восточной группировкой НАТО. На маневрах Северо-Атлантического блока я перехожу в его подчинение. Все остальное время выполняю только приказы Вашингтона. Сейчас как раз такое время.

Прошу извинить. Должен указать и на то, доктор Карпентер, что такую телеграмму мог бы отправить из Лондона кто угодно, вам нетрудно было бы это устроить. Она даже не на специальном бланке Военно-морских сил.

Что ж, он не упустил даже такой мелочи. Я заметил:

— Вы можете связаться с ним, коммандер.

— Разумеется, могу, — согласился он. — Но это ничего не изменит. На борт этого корабля допускаются только граждане США, специально на то уполномоченные. И указание должно исходить прямо из Вашингтона.

— От командующего подводными силами в Атлантике или от начальника управления боевыми операциями подводного флота? — уточнил я. Немного поразмыслив, он медленно кивнул, а я продолжал: — Тогда свяжитесь, пожалуйста, с ними по радио и попросите их в свою очередь переговорить с адмиралом Хьюсоном. Времени у нас в обрез, коммандер.

Может быть, следовало еще добавить, что пошел снег и я начинаю мерзнуть, но я от этого воздержался.

Он на минуту задумался, потом кивнул, повернулся и отошел на несколько шагов к переносному телефону, связанному временной воздушной линией с длинной темной громадиной, протянувшейся вдоль пирса. Коротко переговорив с кем-то вполголоса, он повесил трубку, но не успел даже вернуться ко мне, как по виднеющемуся поблизости трапу торопливо поднялись на берег три фигуры в теплых бушлатах. Подойдя к нам, они остановились. Чуть впереди других стоял самый высокий из этих трех великанов — долговязый мускулистый верзила с пшеничными волосами и ясным взглядом ковбоя, проводящего полжизни в седле.

Коммандер Свенсон махнул рукой в их сторону.

— Мой старший помощник Хансен. В мое отсутствие он о вас позаботится. Коммандер определенно умел выбирать подходящие выражения.

— Мне не нужна никакая забота, — мягко возразил я. — Я давно уже взрослый и к тому же предпочитаю одиночество.

— Постараюсь управиться побыстрее, доктор Карпентер, — ответил на это Свенсон.

Он стремительно сбежал по трапу, я проводил его задумчивым взглядом.

Да, командующий подводными силами США в Атлантике явно не брал в капитаны первого встречного из просиживающих штаны на скамейках Центрального парка. Я попытался проникнуть на борт подводной лодки, не имея соответствующих полномочий, и теперь Свенсон собирался задержать меня до тех пор, пока не установит, что за этим кроется. По-видимому, Хансен и его товарищи были самыми крепкими моряками на корабле.

Корабль. Я перевел взгляд на темную громадину, лежащую почти у самых наших ног. Раньше я никогда не видел подводных лодок с ядерным двигателем и понял, что «Дельфин» не похож на обычные субмарины. Он был почти такой же длины, как океанская подлодка дальнего действия времен второй мировой войны, но этим сходство и ограничивалось. По диаметру он почти вдвое превосходил обычную субмарину. По своим очертаниям предшественницы «Дельфина» все-таки напоминали надводный корабль, его же конструкция была совершенно цилиндрической, а нос напоминал не букву V, а правильную полусферу. Палубы у лодки практически не было, закругленные борта и оконечности плавно сходились в верхней части корпуса, образованная при этом дорожка, соединяющая нос и корму, была такой узкой, опасной и предательски скользкой, что на стоянке вдоль нее всегда протягивались специальные тросы-леера. Примерно в сотне футов от носа располагалась изящная и в то же время мощная боевая рубка, она возвышалась над палубой футов на двадцать и больше всего напоминала гигантский спинной плавник чудовищной акулы. По бокам у рубки, почти посредине, торчали косо срезанные вспомогательные рули глубины. Я попробовал разобрать, что там находится ближе к корме, но туман и мокрый снег, хлопья которого, кружась, все гуще летели с севера, от озера Лох-Лонг, помешали мне это сделать. Впрочем, мое любопытство постепенно гасло. Тоненький плащ не спасал от пронизывающего зимнего ветра, и я чувствовал, как спина у меня покрывается гусиной кожей.

— Нам ведь никто не приказывал околевать от мороза, — обратился я к Хансену. — Вон там ваша столовая. Ваши принципы позволяют принять угощение в виде чашечки кофе от широко известного шпиона доктора Карпентера?

Хансен ухмыльнулся и заявил:

— Что касается кофе, дружище, то все мои принципы помалкивают.

Особенно сегодня вечером. Почему никто не догадался нас предупредить насчет этих шотландских зим? — Оказывается, он не только выглядел, но и разговаривал, как настоящий ковбой. А уж в чем в чем, а в ковбоях я разбирался досконально: слишком часто выматывался так, что даже лень было встать и выключить телевизор. — Ролингс, сходи передай капитану, что мы прячемся от разбушевавшейся стихии.

Ролингс отправился к телефону, а Хансен повел нас к сияющей неоном столовой. Он пропустил меня в дверь первым и двинулся к стойке, в то же время другой моряк, краснолицый парень, повадками и габаритами напоминающий белого медведя, легонько подталкивая, оттеснил меня к столику в самом углу зала. Они явно старались исключить любые неожиданности. Подошедший вскоре Хансен сел сбоку от меня, а выполнивший приказание Ролингс — напротив. — Давно меня так ловко не загоняли в стойло, — одобрительно отметил я.

— Ну и подозрительный же вы народ!

— Зря вы так, — опечалился Хансен. — Мы просто три дружелюбных рубахи-парня, которые приучены выполнять приказы. Вот коммандер Свенсон тот и правда жутко подозрительный. Верно, Ролингс?

— Чистая правда, лейтенант, — без тени улыбки отозвался Ролингс. Наш капитан — он точно, очень бдительный.

Я попытался подъехать с другой стороны.

— Досадная помеха для вас, верно? На корабле ведь каждый человек на счету, особенно когда до отплытия остается меньше двух часов. Я не ошибаюсь?

— спросил я.

— Вы говорите, говорите, док, — подбодрил меня Хансен. Однако в его холодных, голубоватых, точно арктический лед, глазах я не заметил ничего ободряющего. — Люблю послушать умные речи.

— Вы ведь отправляетесь в последний круиз. Ну и как? С охотой? доброжелательно поинтересовался я.

Они были настроены на одну волну, это уж точно. Даже не переглянувшись, абсолютно синхронно передвинулись на пару дюймов ближе ко мне, причем сделали это почти незаметно. Хансен, весело и простодушно улыбаясь, переждал, пока официантка выгрузит на стол четыре дымящиеся кружки кофе, потом произнес все тем же ободряющим тоном:

— Валяйте дальше, дружище. Нас хлебом не корми — дай послушать, как в столовых разбалтывают совершенно секретные сведения. Вам-то какой дьявол сообщил, куда мы отправляемся?

Я потянулся правой рукой за отворот пиджака, и в тот же миг Хансен мертвой хваткой сковал мое запястье.

— Мы не подозрительны, ей-богу, ничего подобного, — извиняющимся тоном пояснил он. — Просто нервишки у нас, у подводников, пошаливают: жизнь-то вон какая рисковая. И потом, у нас на «Дельфине» хорошая фильмотека, а в кино, сами знаете, если кто-то лезет за пазуху, то всегда по одной и той же причине. Во всяком случае, не для того, чтобы проверить, на месте ли бумажник.

Свободной рукой я тоже схватил его за запястье, оторвал его руку от своей и положил ее на стол. Не скажу, что это было легко, в то же время на бифштексах для своих подводников, как видно, не экономят, но и кровеносные сосуды у меня при этом не лопнули. Вынув из внутреннего кармана пиджака свернутую газету, я положил ее перед собой.

— Вы интересовались, какой дьявол сообщил мне, куда вы собираетесь плыть, — сказал я. — Да просто я умею читать, вот и все. Это вечерняя газета, полчаса назад я купил ее в Глазго, в аэропорту Ренфру. Хансен задумчиво потер запястье, потом ухмыльнулся.

— Чем вы заработали свой диплом, док? Поднятием штанги?.. А насчет газеты — как это вы ухитрились купить ее в Ренфру полчаса назад?

— А я сюда прилетел. На геликоптере.

— На вертушке? Правда? Да, я слышал, тарахтел тут один пару минут назад. Но это был из наших.

— Да, на нем буквами в четыре фута высотой было написано:

“Военно-морские силы США", — подтвердил я. — Кроме того, пилот всю дорогу беспрерывно жевал резинку и во все горло расписывал, чем займется после возвращения в Калифорнию.

— Вы шкиперу про это сказали? — насел на меня Хансен.

— Да он мне слова не дал вымолвить!

— У него просто голова забита и хлопот полон рот, — сказал Хансен. Он развернул газету и бросил взгляд на первую полосу. Искать ему особо не пришлось: двухдюймовая шапка занимала целых семь колонок.

— Нет, вы только поглядите! — лейтенант даже не пытался скрыть раздражение и досаду. — Мы тут на цыпочках ходим в этой забытой Богом дыре, рты себе чуть ли не пластырем заклеиваем, чтобы не выболтать нашу великую тайну куда и зачем направляемся, а тут на тебе! Бери себе эту проклятую газетенку и получай во всех деталях самые страшные секреты прямо на первой странице.

— Вы смеетесь, лейтенант, — сказал человек с красным лицом, напоминающий белого медведя. Голос у него исходил, казалось, откуда-то из ботинок.

— Какие уж тут смешки, Забринский! ледяным тоном отозвался Хансен. Можете сами прочесть, что тут написано. Вот смотрите: «Спасательная миссия атомной субмарины». И дальше: «Драматический рейд к Северному полюсу»... О Господи! К Северному полюсу! Еще и снимок нашего «Дельфина»... И нашего шкипера... Боже ты мой, да здесь и мой портрет тоже!

Ролингс протянул свою волосатую лапу и отогнул уголок газеты, чтобы получше рассмотреть плохонькую, нечеткую фотографию сидящего перед ним человека.

— Эта, что ли? Не очень удачная, правда, лейтенант? Но сходство это, ничего не скажешь, сходство заметное. Самую суть фотограф схватил!

— Много вы понимаете в фотоискусстве! — язвительно отреагировал Хансен.

— Лучше послушайте вот это:

“Данное совместное заявление предано гласности сегодня, за несколько минут до полудня /по Гринвичу/ одновременно в Лондоне и Вашингтоне:

“Учитывая критическое положение уцелевших сотрудников дрейфующей полярной станции «Зебра» и провал всех попыток спасти их или вступить с ними в контакт обычными средствами, командование Военно-морских сил США выразило согласие направить ядерную субмарину «Дельфин» со спасательной миссией в Арктику".

Сегодня на рассвете «Дельфин» возвратился на свою базу в Холи-Лох, Шотландия, из восточной Атлантики, где участвовал в продолжительных маневрах Военно-морских сил НАТО. Предполагается, что «Дельфин» (капитан коммандер Военно-морских сил США Джеймс Д. Свенсон) отправится в плавание сегодня, примерно в 7 часов вечера по Гринвичу. Это лаконичное коммюнике возвещает о начале наиболее опасной и наиболее отчаянной спасательной экспедиции за всю историю освоения Арктики. Только шестьдесят часов...”

— "Отчаянной" — кажется, так вы прочли, лейтенант? — Ролингс грозно насупился. — И как там еще — «опасной»? Значит, капитан будет вызывать добровольцев?

— С какой стати? Я уже доложил капитану, что опросил всех восемьдесят восемь членов экипажа и все до единого оказались добровольцами.

— Что-то меня вы не спрашивали.

— Должно быть, пропустил ненароком... А теперь помолчите и дайте сказать слово своему старшему офицеру... "Только шестьдесят часов прошло с того момента, как весь мир был потрясен сообщением о бедствии, постигшем дрейфующую станцию «Зебра», единственную британскую метеостанцию в Арктике.

Знающий английский язык радиолюбитель из Бодо, Норвегия, поймал слабый сигнал SOS с вершины мира. Из последующего сообщения, полученного менее чем 24 часа назад британским траулером «Морнинг Стар» в Баренцевом море, стало ясно, что положение сотрудников, уцелевших после пожара, который возник на рассвете во вторник и уничтожил большую часть дрейфующей станции «Зебра», является исключительно тяжелым. С учетом того, что запасы горючего уничтожены полностью, а продовольствия уцелело незначительное количество, существуют сомнения относительно выживания уцелевших сотрудников станции, тем более что в ближайшее время в полярных областях ожидается понижение температуры до 50 градусов мороза.

Неизвестно, все ли домики, в которых жили и работали члены экспедиции, уничтожены.

Дрейфующая полярная станция «Зебра», основанная только летом этого года, по приблизительным расчетам, находится сейчас в точке с координатами 85 градусов 40 минут северной широты и 21 градус 30 минут восточной долготы, где-то в 300 милях от Северного полюса. Ее точное местоположение не может быть установлено из-за непрерывного дрейфа льдов. За последние тридцать часов сверхзвуковые бомбардировщики дальнего действия Военно-воздушных сил США, Великобритании и России вели непрерывные поиски станции «Зебра» в ледяных просторах Арктики Однако неопределенность положения дрейфующей станции, отсутствие в полярных широтах дневного света в данное время года и исключительно плохие погодные условия не позволили им установить точное местонахождение станции и вынудили вернуться на базу..." — Им и не надо было устанавливать точное местонахождение, возразил Ролингс. — Во всяком случае визуально. У этих нынешних бомбовозов такие приборы, что они даже птичку колибри засекли бы за сотню-другую миль.

Радисту на дрейфующей станции надо только непрерывно посылать сигнал, а они бы использовали это как маяк.

— А может, радист погиб, — угрюмо произнес Хансен — А может, у него рация накрылась. А может, горючего совсем нет, а без него и рация не работает... Какой там у него источник питания?

— Дизель-электрический генератор, — пояснил я. — А на худой конец, батареи из элементов типа «Найф». Возможно, он экономит батареи, используя их только в крайнем случае. Есть там еще и ручной генератор, но у него ограниченные возможности.

— А вы-то откуда все это знаете? — тихо осведомился Хансен.

— Да где-то прочел, наверно.

— Где-то прочли... — он окинул меня лишенным всякого выражения взглядом и снова взялся за газету. "Согласно сообщениям из Москвы, самый мощный в мире ледокол с атомным двигателем «Двина» вышел из Мурманска около 20 часов назад и сейчас на большой скорости продвигается к району сплошного льда.

Однако специалисты не испытывают по этому поводу особых надежд, так как в это время года толщина ледяного покрова значительно возрастает, и он срастается в сплошной массив, сквозь который почти наверняка не сумеет пробиться ни одно судно, даже такое, как «Двина».

Использование субмарины «Дельфин» также не сулит больших надежд на спасение сотрудников станции «Зебра», которые, возможно, еще остались в живых. Шансы на успех близки к нулю. Трудно ожидать, что «Дельфин» не только пройдет в подводном положении под толщей льда несколько сотен миль, но и сумеет отыскать терпящих бедствие, а также пробить сплошной массив льда в заданной точке. Но несомненно одно: если существует корабль, способный это совершить, то им является «Дельфин», гордость подводного флота США". Хансен умолк и несколько минут что-то читал про себя. Потом заключил:

— Ну, в общем-то это и все. Дальше там всякие подробности насчет устройства «Дельфина». И еще смешная чепуховина про то, что экипаж «Дельфина» — это элита, лучшие из лучших в Военно-Морских силах Соединенных Штатов. Ролингс сделал вид, что уязвлен в самое сердце. Забринский, белый медведь с красным лицом, ухмыльнулся, выгреб из кармана пачку сигарет и пустил ее по кругу. Потом согнал с лица улыбку и сказал:

— А интересно, что они вообще там делают, эти чокнутые, на крыше мира?

— Метеорологией занимаются, балда, — пояснил Ролингс. — Лейтенант же сказал об этом, ты что, не слышал? Слово длинноватое, конечно, тут я с тобой согласен, — снисходительно добавил он, — но справился он с ним неплохо. А чтоб тебе стало понятно, Забринский, — изучают погоду.

— И все равно они чокнутые, — проворчал Забринский. — За каким чертом они это делают, лейтенант?

— Это вы лучше спросите у доктора Карпентера, — сухо отозвался Хансен.

Мрачным, отрешенным взглядом он уставился сквозь зеркальные стекла окон на серые хлопья снега, летящие в загустевшей тьме, словно пытаясь разглядеть где-то там, вдалеке, жалкую кучку людей, обреченно дрейфующих к гибели в скованных морозом просторах полярных льдов. — По-моему, он знает обо всем этом гораздо больше меня.

— Кое-что знаю, — согласился я. — Но ничего зловещего или секретного.

Метеорологи рассматривают сейчас Арктику и Антарктику как гигантские фабрики погоды, которые фактически формируют климат по всей планете. Ученым уже довольно хорошо известно, что происходит в Антарктике, а вот об Арктике они не знают почти ничего. Поэтому выбирают подходящую льдину, завозят туда домики, начиненные всякими разными приборами и специалистами, и пускают это все плыть вокруг полюса месяцев на шесть, а то и больше. Ваша страна уже два или три раза оборудовала такие станции. Русские имели их больше нас, если мне не изменяет память, главным образом, в Восточно-Сибирском море. — А как эти станции устраивают, док? — полюбопытствовал Ролингс.

— По-разному. Ваши соотечественники предпочитают зимнее время, когда лед достаточно прочен, чтобы оборудовать аэродром. Сначала вылетают на разведку, обычно из Пойнт-Бэрроу на Аляске, подыскивают вблизи полюса подходящую льдину. Даже когда лед крепко смерзся и лежит сплошняком, эксперты научились определять, какие его куски останутся достаточными по размерам, когда наступит оттепель и появятся трещины. Потом по воздуху перебрасывают домики, оборудование, запасы и людей и постепенно там обустраиваются.

А русские предпочитают использовать морские суда в летнее время.

Обычно они рассчитывают на свой атомный ледокол «Двина». Он просто-напросто пробивается сквозь подтаявший лед, сваливает все в кучу на льдине и полным ходом убирается прочь, пока не начались сильные морозы. Вот таким же способом и мы забросили дрейфующую станцию «Зебра», нашу первую и пока единственную станцию. Русские одолжили нам «Ленин» — кстати, все страны охотно сотрудничают в метеорологических исследованиях, это всем приносит пользу — ну, и на нем мы доставили все, что нужно, далеко к северу от Земли Франца-Иосифа. Местоположение «Зебры» уже сильно изменилось: на полярные льды влияет вращение Земли, и они медленно двигаются к западу. Сейчас станция находится примерно в четырехстах милях к северу от Шпицбергена.

— И все равно они чокнутые, — заявил Забринский. Помолчав, он испытующе взглянул на меня. — А вы с туземного флота, что ли, док?

— Вы уж простите нашего Забринского, доктор Карпентер, холодно произнес Ролингс. — Уж мы учим его, учим, как вести себя в порядочном обществе, но пока без особого успеха. Ничего не попишешь, он ведь родился в Бронксе.

— А я и не собирался никого обижать, — невозмутимо откликнулся Забринский. — Я имел в виду Королевский военно-морской флот... Так вы оттуда, док?

— Ну, можно сказать, я туда прикомандирован.

— А, так вы человек вольный, как я понимаю, — Ролингс покачал головой.

— И чего это вам так приспичило прогуляться в Арктику, док? По-моему, там холодина зверская?

— Сотрудникам станции «Зебра» наверняка понадобится помощь врача.

Если, конечно, кто-то еще остался в живых.

— Ну, у нас на борту и свой лекарь имеется, он тоже ловко обращается со стетоскопом. Так я, во всяком случае, слышал от тех, кто выжил после его лечения. Знахарь хоть куда!

— Ты, деревенщина! — одернул его Забринский. — Не знахарь, а доктор! — Да-да, именно так я и хотел выразиться, — язвительно уточнил Ролингс.. — Знаете, в последнее время слишком редко приходится общаться с интеллигентными людьми вроде меня, вот и проскакивают иногда оговорки. Но ясно одно: что касается медицины, наш «Дельфин» набит под завязку.

— В этом я не сомневаюсь, — улыбнулся я. — Но те, кто выжил, наверняка пострадали от пожара или обморожения, у них может развиться гангрена. А я как раз специалист в этих делах.

— Даже так? — Ролингс принялся внимательно изучать дно своей чашки. А вот интересно, как становятся специалистами в этих вопросах?

Хансен наконец пошевелился и отвел взгляд от черно-белой круговерти за окнами столовой.

— Доктор Карпентер у нас не на скамье подсудимых, — миролюбиво вмешался он. — Так что прокурорам я бы посоветовал заткнуться.

Они заткнулись. Эта небрежная, а порой и бесцеремонная фамильярность в отношениях офицера с подчиненными, эта атмосфера товарищества и терпимости в сочетании с грубоватыми шуточками и подковырками — с ними я уже встречался, правда, очень редко. Например, в славных экипажах фронтовых бомбардировщиков Королевских военно-воздушных сил. Подобные отношения складываются обычно в тесно связанной не только работой, но и бытом, группе высококвалифицированных специалистов, которые могут выполнять поставленные перед ними задачи только совместными усилиями. Такая фамильярность говорит вовсе не об отсутствии дисциплины, а как раз наоборот — о высочайшем уровне самодисциплины, о том, что каждый член такой группы ценит своего товарища не только как аса в своем деле, но и просто как человека. Несомненно, в этих содружествах существуют особые, неписаные правила поведения. Вот и здесь, на первый взгляд, Ролингс и Забринский вели себя с лейтенантом Хансеном развязно, малопочтительно, и тем не менее явственно ощущалась невидимая граница, которую ни один из них не переступал ни на шаг, Хансен же в свою очередь, даже одергивая подчиненных, ловко избегал командирских замашек, хотя периодически и не давал забыть, кто здесь является начальником. Ролингс и Забринский отстали от меня с вопросами и сцепились между собой, горячо обсуждая недостатки Шотландии вообще и Холи-Лох в частности как базы подводных лодок. В это время за окнами столовой проехал джип, под светом его фар закружился белый хоровод снежинок. Ролингс запнулся на полуслове и вскочил на ноги, потом задумчиво опустился на сиденье.

— Все ясно, — объяснил он. — Заговор расширяется.

— Вы заметили, кто это был? — спросил Хансен.

— Еще бы не заметил! Энди Бенди собственной персоной.

— Будем считать, что я этого не слышал, Ролингс, — ледяным тоном заметил Хансен.

— Это был вице-адмирал Военно-морских сил США Джон Гарви, сэр.

— Значит, Энди Бенди? задумчиво произнес Хансен. И улыбнулся мне: Адмирал Гарви — командующий Военно-морскими силами США в НАТО. Ну, доложу я вам, дело становится все увлекательнее. Хотел бы я знать, что он здесь делает.

— Не иначе как вот-вот начнется третья мировая война, провозгласил Ролингс. — И адмиралу самое время пропустить первый за день стаканчик до первого удара...

— Он случайно не с вами летел на вертушке из Ренфру сегодня? резко прервал его Хансен.

— Нет.

— А может, вы с ним знакомы?

— Даже имени его не слыхал раньше.

— Чем дальше в лес, тем больше дров, — пробормотал Хансен. В последующие несколько минут наш разговор стал пустым и бессмысленным: видимо, Хансен и его подчиненные доискивались про себя, с какой стати прилетел адмирал Гарви, а затем дверь столовой отворилась, и вместе с холодным ветром и снегом на пороге возник матрос в темно-синем бушлате. Он направился прямо к нашему столику.

— Вам привет от капитана, лейтенант. Будьте так добры, проводите доктора Карпентера к нему в каюту.

Хансен кивнул, встал и двинулся к выходу. На дворе уже лежал снег, тьма была хоть глаз выколи, а северный ветер прохватывал до костей. Хансен направился было к ближайшему трапу, но тут же остановился, увидев, как несколько матросов и портовых рабочих, чьи фигуры казались призрачными, расплывчатыми в бесконечном мельтешении слабо освещенного снега, осторожно вталкивают подвешенную торпеду в носовой люк. Повернувшись, он последовал к кормовому трапу. Мы спустились вниз, и здесь Хансен предупредил:

— Ступайте осторожнее, док, тут и поскользнуться недолго.

Это было верно, и одна только мысль о ледяной воде Холи-Лох, подстерегавшей мои неверный шаг, помогла мне действовать безошибочно. Мы поднырнули под брезентовый тент, прикрывающий кормовой люк, и по крутой металлической лесенке спустились вниз, в двигательный отсек, это было, сверкающее безукоризненной чистотой помещение, битком набитое выкрашенной в серый цвет аппаратурой и ярко освещенное не отбрасывающими тени флуоресцентными лампами.

— Может, глаза мне завяжете, лейтенант? — спросил я.

— Нет смысла, — ухмыльнулся Хансен. — Если у вас есть допуск, это лишнее. Если же нет допуска — тоже лишнее. Все равно вы не сможете, а точнее — вам не с кем будет поболтать о том, что вы здесь увидите, по крайней мере, несколько ближайших лет, пока вы будете разглядывать окружающий мир из-за тюремной решетки.

Что ж, он опять был прав. Мне оставалось только последовать за ним, и мы беззвучно зашагали по черному каучуковому покрытию палубы, минуя торчащие на пути огромные механизмы, которые я бы определил как турбогенераторы для выработки электроэнергии. Новое нагромождение приборов, дверь, за нею очень узкий проход длиною футов тридцать. Когда мы шли по нему, я почувствовал сильную дрожь под ногами. Где-то там, должно быть, размещался ядерный реактор «Дельфина». Наверняка он был именно здесь, прямо под нами. Я обратил внимание на круглые люки, расположенные на палубе вдоль всего прохода, скорее всего, они закрывали окна с защитными свинцовыми стеклами, служащие для осмотра и контроля и обеспечивающие максимально возможный доступ к ядерному оборудованию.

Конец прохода, еще одна дверь с крепкими запорами — и мы, судя по всему, очутились в центральном посту «Дельфина». Слева размещалась отделенная переборкой радиорубка, справа — куча— мала приборов неизвестного мне назначения, а прямо впереди — большой штурманский стол. Дальше, за столом, виднелись массивные мачтовые опоры, а еще дальше — двойной перископ с соответствующим оборудованием. Этот центральный пост по меньшей мере раза в два превышал те, что мне приходилось видеть на обычных подводных лодках, но все равно каждый квадратный дюйм его поверхности был занят аппаратурой, даже потолок нельзя было разглядеть: его покрывали хитроумно переплетенные кабели, фидеры и трубы всех диаметров и расцветок.

Передняя часть центрального поста была точной копией приборной доски современного многомоторного реактивного лайнера. Там располагались две отдельные штурвальные колонки авиационного типа, а за ними можно было разглядеть укрытые чехлами приборные доски. Перед колонками стояли два мягких кожаных кресла, они, насколько я смог заметить, были снабжены ремнями безопасности для фиксации штурвальных. Меня это немного удивило: на какие же кульбиты и взбрыки способен «Дельфин», если надо так привязываться.

На другом конце прохода, ведущего от центрального поста к носовой части корабля, виднелось еще одно помещение, отделенное переборкой. Что там находилось, у меня не было времени разобраться. Хансен стремительно двинулся в проход, остановился у первой же двери слева и постучался. Дверь распахнулась, и перед нами возник коммандер Свенсон.

— Ага, вот и вы. Простите, что заставил ждать, доктор Карпентер. Мы отплываем в шесть тридцать, Джон... — это уже Хансену. — Успеете?

— Смотря как пойдет дело с загрузкой торпед, капитан. — Мы берем с собой только шесть.

Хансен поднял брови, но не стал возражать. Только спросил:

— Загружаем их прямо в аппараты?

— Нет, в стеллажи. Над ними еще надо поработать.

— Запас не берем?

— Нет.

Хансен кивнул и удалился. Свенсон пригласил меня в каюту и закрыл за мной дверь. Если сравнивать с телефонной будкой, то каюта Свенсона выглядела все же попросторнее, но не настолько, чтобы впадать от этого в восторг. Откидная койка, складная ванна, крохотный письменный стол со стулом, легкое складное кресло, сейф, несколько контрольных приборов над койкой — вот и все, что здесь было. Если бы вам взбрело в голову станцевать твист, вам пришлось бы изгибаться самым немыслимым образом, не сдвигая ног с центра каюты.

— Доктор Карпентер, — сказал Свенсон, — позвольте представить вам адмирала Гарви, командующего Военно-морскими силами США в НАТО.

Адмирал Гарви поставил стакан, который держал в руке, встал со стула и протянул мне руку. Когда он стоял вот так, ноги вместе, я не мог не обратить внимание на изрядный просвет между его коленями и понял, наконец, смысл его прозвища Энди Бенди: адмирал родился если не ковбоем, как Хансен, то уж точно кавалеристом. Это был высокий мужчина со здоровым цветом лица, белыми волосами, белыми бровями и блестящими голубыми глазами. В его облике проглядывало что-то невыразимое словами, но присущее старшим морским офицерам всего мира; независимо от расы и государственной принадлежности. — Рад познакомиться, доктор Карпентер, — сказал он. — Извините за, гм, не слишком радушный прием, но коммандер Свенсон действовал строго по инструкции. Его люди позаботились о вас?

— Они позволили мне купить им по чашечке кофе в столовой.

— Все они неслухи, эти ядерщики... Боюсь, что известное всему миру американское гостеприимство оказалось под угрозой. Виски, доктор Карпентер?

— А я слышал, что на американских кораблях сухой закон, сэр.

— Вот именно, сынок, вот именно. Кроме небольшого запаса для медицинских целей, разумеется. Это из моего собственного резерва... он извлек карманную фляжку размером с солдатскую баклагу, потянулся за стаканчиком для чистки зубов. — Рискнув посетить заброшенные скалы в Шотландии, предусмотрительный человек принимает необходимые меры.., Я обязан извиниться перед вами, доктор Карпентер. Я встречался вчера вечером с адмиралом Хьюсоном и собирался прилететь сюда еще утром, чтобы убедить коммандера Свенсона взять вас на борт, но, увы, опоздал.

— Убедить, сэр?

— Да, убедить, — он вздохнул. — Капитаны наших ядерных субмарин, доктор Карпентер, люди тяжелые и обидчивые. Свои корабли они рассматривают как безраздельную собственность, порой можно подумать, что каждый из них главнейший держатель акций «Электрик Боут Компани» в Гротоне, где почти все эти лодки строились... — он поднял стакан. — Удачи коммандеру и вам!

Надеюсь, вы сумеете отыскать этих чертовых бедолаг-погорельцев. Но я бы оценил ваши шансы на успех как один из тысячи.

— И все же, думаю, сэр, мы их найдем. Вернее, коммандер Свенсон их отыщет.

— Откуда такая уверенность? — он помедлил. — Интуиция?

— Можно и так назвать. Он поставил стакан, глаза его потухли.

— Должен признаться, адмирал Хьюсон так ничего толком про вас и не сообщил. Так кто же вы, доктор Карпентер? Чем занимаетесь?

— Наверно, он все-таки сообщил вам это, адмирал. Я просто врач, прикомандированный к Военно-морским силам для выполнения...

— Морской врач?

— Ну, не совсем... Я...

— Вы штатский, что ли?

Я кивнул. Адмирал и Свенсон обменялись многозначительными взглядами, даже не потрудившись скрыть их от меня. Если у них вызвала бурную радость перспектива иметь на борту новейшей, секретной американской субмарины не просто иностранца, а вдобавок ко всему и штатского, то они скрыли эту радость весьма умело. Адмирал Гарви только сказал:

— Ну что ж, продолжайте.

— Да это, в общем-то, и все. По заказу флота я исследую влияние на здоровых людей окружающей обстановки. Скажем, как люди реагируют на экстремальные условия Арктики или тропиков, как они переносят невесомость во время имитации полетов в космосе или высокое давление, когда им приходится покидать затонувшую подлодку. В основном...

— Подлодку... — адмирал Гарви мигом вцепился в это слово. — Значит, вы ходили в море на подводных лодках, доктор Карпентер. Я имею в виду в настоящее плавание?

— Приходилось. Мы обнаружили, что никакая имитация не может заменить реальной эвакуации экипажа с глубины.

Лица у адмирала и Свенсона стали еще более удрученными. Иностранец плохо. Штатский — еще хуже. Но штатский иностранец, имеющий опыт работы на подводных лодках, — это вообще ни в какие ворота не лезет. Сообразить, что они думают, мне было нетрудно. Я бы на их месте тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

— А почему вас так интересует дрейфующая станция «Зебра», доктор Карпентер? — резко спросил адмирал.

— Приказ направиться туда я получил от Адмиралтейства, сэр.

— Это я знаю, это я знаю, — устало проговорил Гарви. — Адмирал Хьюсон мне все прекрасно объяснил. Но почему именно вы, Карпентер?

— Я немного знаком с Арктикой, сэр. И известен как специалист в области лечения людей, подвергшихся продолжительному воздействию арктической среды, обмороженных и заболевших гангреной. Вероятно, я смогу спасти руки, ноги, а то и жизнь тем людям, которым ваш бортовой врач не сумеет оказать нужной помощи.

— За пару часов я собрал бы здесь полдюжины таких специалистов, спокойно возразил Гарви. — В том числе и офицеров Военно-морских сил США.

Нет, этого недостаточно, Карпентер.

Дело осложнялось. Пришлось заехать с другой стороны. Я сказал:

— Мне хорошо известна дрейфующая станция «Зебра». Я помогал выбирать место ее расположения. Я помогал оборудовать городок. Начальник станции майор Холлиуэлл — мой старый и очень близкий друг. Последняя фраза была правдивой только наполовину, но я чувствовал, что сейчас не время и не место что-то менять в моей версии.

— Ну, хорошо, хорошо, — задумчиво произнес Гарви. — Но вы по-прежнему стоите на том, что вы — самый обычный врач?

— Я выполняю разные задания, сэр.

— Разные задания? В этом я не сомневаюсь... И все-таки, Карпентер, если вы всего лишь заурядный лекарь, то как вы мне объясните вот это? — он взял со стола бланк радиограммы и протянул его мне. — Коммандер Свенсон сделал по радио запрос в Вашингтон относительно вас. Это мы получили в ответ.

Я взглянул на бланк. Там было написано: «Репутация доктора Карпентера не вызывает сомнений. Вы можете доверять ему полностью, повторяю — полностью. При необходимости ему должны быть предоставлены любые средства и любое содействие, за исключением тех, что ставят под угрозу безопасность вашей субмарины или жизнь членов вашего экипажа». Радиограмму подписал начальник управления военно-морских операций.

— Весьма порядочно со стороны начальника управления, должен вам заметить, — я вернул радиограмму адмиралу. — Получив такую рекомендацию, о чем вы еще беспокоитесь? По-моему, это любого должно устроить.

— Меня это не устраивает, — угрюмо заметил Гарви. Именно на мне лежит исключительная ответственность за безопасность «Дельфина». Эта депеша дает вам в какой-то степени карт-бланш действовать так, как вы сочтете необходимым, вы даже можете потребовать от коммандера Свенсона, чтобы он действовал вразрез со своими планами. Этого я не могу допустить.

— А какое теперь имеет значение, можете вы или не можете это допустить?

Вы получили приказ. Почему вы его не выполняете? Он не врезал мне в челюсть.

Он даже глазом не моргнул. Похоже, его самолюбие даже не было уязвлено тем, что от него скрывали причину моего приезда сюда. Кажется, и в самом деле единственное, что его беспокоило, была безопасность подводной лодки. Он заявил:

— Если я решу, что для «Дельфина» важнее продолжать нести свою боевую вахту, чем мчаться сломя голову к черту на кулички, или если я посчитаю, что ваше пребывание на борту опасно для подводной лодки, я имею право отменить приказ НВМО. Я сам командующий и нахожусь здесь, на корабле. И меня все это не устраивает.

Ситуация все больше запутывалась. Адмирал меня не запугивал, он явно так и собирался поступить: как видно, он был из тех, кому наплевать на последствия, если они чувствуют свою правоту. Я взглянул на своих собеседников, взгляд этот был медленный, раздумчивый, я надеялся, что в нем отразились сомнения и колебания. На самом же деле я лихорадочно заготавливал подходящую сказочку, которая была бы убедительной для обоих моряков. После того как я вдоволь поколебался и поразмыслил, я понизил голос на несколько децибел и проговорил:

— Эта дверь не пропускает звуков?

— Более-менее, — ответил Свенсон. Подлаживаясь под меня, он тоже заговорил вполголоса.

— Я не хочу вас оскорблять и не потребую, чтобы вы поклялись сохранять тайну и все такое прочее, — ровным тоном произнес я. — Но хочу зафиксировать, что на меня было оказано сильное давление и я открываю вам некоторые вещи только из-за угрозы адмирала Гарви не допустить меня на борт, если я не удовлетворю ваши пожелания.

— На меня это не подействует, — заявил Гарви, — Как знать!.. Ну, ладно, джентльмены, факты таковы. Официально "Зебра” считается метеорологической станцией министерства авиации. Действительно, она принадлежит министерству авиации, но только пара сотрудников из всех является специалистами-метеорологами. Адмирал Гарви снова наполнил зубной стаканчик и молча передал его мне, лицо его при этом оставалось неподвижным.

Старикан определенно умел скрывать свои мысли.

— Зато, — продолжал я, — среди сотрудников вы можете найти лучших в мире специалистов в области радиотехники, радиолокации, вычислительной и измерительной техники, даже теплолокации, а собранная там аппаратура является вершиной научной мысли. Неважно как, но нам удалось установить последовательность сигналов, которые русские посылают в последнюю минуту перед запуском ракеты. На станции «Зебра» установлена огромная параболическая антенна, способная перехватывать и усиливать подобные сигналы сразу же после их передачи. Радиолокатор и инфракрасный радар дальнего действия мгновенно определяют пеленг цели, и уже через три минуты после запуска выдают высоту и направление полета ракеты с самыми незначительными погрешностями. Все это, как вы понимаете, делается с помощью компьютеров. Еще через минуту эту информацию получают все противоракетные станции между Аляской и Гренландией. Еще минута — и стартуют противоракеты на твердом топливе с инфракрасным наведением. Таким образом, ракеты противника будут перехвачены и уничтожены, не нанеся никакого ущерба, высоко над просторами Арктики. Если вы посмотрите на карту, то увидите, что в настоящее время дрейфующая станция «Зебра» находится практически всего лишь в двух шагах от стартовых позиций русских ракет. Она на многие десятки и даже сотни миль ближе к ним, чем объекты системы дальнего обнаружения ракет. Словом, это новый уровень нашей обороны.

— В этих вопросах я мелкая сошка, — спокойно заметил Гарви. — Я и знать не знал ни о чем подобном.

Меня это не удивило. Я и сам ни о чем подобном не слышал, я просто выдумал все это минуту назад. Интересно только, как поведет себя командир Свенсон, когда, а вернее — если попадет на станцию «Зебра». Ну, да ладно, когда гром грянет, тогда и будем креститься. А пока меня заботило только одно: попасть на станцию.

— Во всем мире, продолжал я, — едва ли найдется дюжина людей, помимо персонала самой станции, которым все это известно. Ну, а теперь и вы это знаете. И можете сами оценить, как жизненно важно для свободного мира, чтобы станция продолжала функционировать. А если что-то произошло, то необходимо как можно скорее установить, что именно произошло, и быстро вновь привести станцию в рабочее состояние.

— Я остаюсь при своем мнении: вы — не простой врач, — улыбнулся Гарви.

Коммандер Свенсон, сколько времени вам потребуется на подготовку?

— Загрузить торпеды, пополнить продовольственный НЗ, прихватить теплую одежду для Арктики — вот и все, сэр.

— И только-то? Вы же говорили, что собираетесь немного понырять возле базы, чтобы проверить маневренность лодки под водой. Сами знаете, недокомплект торпед смещает центр тяжести.

— Да, собирался — пока не услышал рассказ доктора Карпентера. Но теперь я так же, как и он, хочу как можно скорее попасть на станцию, сэр. Посмотрю, есть ли нужда в срочной проверке рулей, если нет, мы разберемся с этим уже в пути.

— Что ж, это ваш корабль, — согласился Гарви. — Кстати, где вы поселите доктора Карпентера?

— Можно втиснуть койку в каюту старшего помощника стармеха, Свенсон улыбнулся мне. — Я уже приказал отнести туда ваш чемодан.

— И как вам замок? Надежный, правда? — поинтересовался я. К его чести, он слегка покраснел.

— Впервые в жизни увидел на чемодане замок с шифром, — признался он.

— Именно это, как и то, что мы не сумели его открыть, сделало нас с адмиралом такими подозрительными. Мне понадобится кое-что обсудить с адмиралом Гарви, так что я прямо сейчас провожу вас в каюту. Обед сегодня в восемь вечера. — Спасибо, но я, пожалуй, обойдусь без обеда.

— Могу вас заверить, улыбнулся Свенсон, — что на «Дельфине» еще никто не страдал от морской болезни.

— И все же я предпочитаю поспать. Я не смыкал глаз почти трое суток, а последние пятьдесят часов без перерыва провел в дороге. Я просто устал, вот и все.

— Дальняя у вас была дорога, — снова улыбнулся Свенсон. Улыбка вообще почти не сходила у него с лица, и, по всей видимости, находились лопухи, принимавшие ее за чистую монету. — И где же вы были пятьдесят часов назад, доктор?

— В Антарктике.

Адмирал Гарви взглянул на меня с видом оскорбленного аристократа, но тем дело и ограничилось.

Глава 2

Я проснулся все еще вялым и сонным, такое состояние обычно испытываешь, когда слишком много проспишь. Мои часы показывали девять тридцать, я решил, что это уже утро, значит, я отключился на пятнадцать часов. В каюте было темно. Я встал, пошарил в поисках выключателя, зажег свет и осмотрелся. Ни Хансена, ни старшего механика не было, они, очевидно, вернулись в каюту после того, как я уснул, а ушли, когда я еще не проснулся.

Я прислушался. Вокруг, как мне показалось, царила полная тишина, я не смог уловить никаких признаков того, что мы движемся. Безмолвие и покой прямо как в спальне у меня дома. Так что же случилось? Что нас задержало? О Господи, что помешало нам отправиться в путь? Вчера вечером я мог бы поклясться, что коммандер Свенсон не меньше меня горит желанием поскорее добраться до цели.

Я на скорую руку ополоснулся в умывальнике пульмановского типа, закрыл глаза на необходимость побриться, надел рубашку, брюки, обулся и вышел из каюты. Неподалеку, по правому борту, виднелась дверь. Я прошел туда, заглянул внутрь. Вне всякого сомнения, это была офицерская кают-компания, а один из офицеров даже сидел еще за завтраком. Он неторопливо подбирал с огромного блюда бифштекс, яйца, жареную картошку, лениво поглядывая на картинки в журнале, тщательно все это пережевывал и производил впечатление человека, который наслаждается жизнью во всей ее полноте. Он был примерно моего возраста, крупный, склонный к полноте — как я потом установил, это было характерно для всех членов команды, питавшихся сытно и калорийно, а занимавшихся физическими упражнениями мало и редко. Темные, коротко остриженные волосы тронуты на висках сединой, лицо умное, жизнерадостное.

Заметив меня, он встал, протянул руку.

— Доктор Карпентер, если не ошибаюсь? Рад приветствовать вас в нашей кают-компании. Моя фамилия Бенсон. Присаживайтесь, присаживайтесь.

Я торопливо поздоровался и тут же спросил:

— В чем дело? Почему мы задерживаемся? Почему еще не отплыли?

— В этом-то вся и беда, — печально заметил Бенсон. — В наши дни только и слышишь: скорее, скорее, скорее. И к чему это приводит? Я вам так скажу...

— Извините меня, мне надо встретиться с капитаном... — Я повернулся, чтобы уйти, но он положил мне руку на плечо.

— Не волнуйтесь, доктор Карпентер. Мы уже в море. Так что присаживайтесь.

— Уже в море? Плывем? Я ничего не ощущаю.

— Вы и не можете ничего ощутить на глубине трехсот футов. Или даже четырехсот. Что касается меня, — дружелюбно добавил он, — то я не интересуюсь такими мелочами. Пусть этим занимаются инженеры.

— Инженеры?

— Ну, капитан, стармех, другие специалисты, — он сделал неопределенный жест, показывая, как широк круг людей, которых он назвал «инженерами». -Вы, наверное, проголодались?

— А Клайд мы уже прошли?

— Если Клайд тянется не слишком далеко на север от Шотландии, то да, прошли.

— И вернулись обратно? Бенсон заулыбался:

— Ко времени последней ориентации мы уже порядком заплыли в Норвежское море и находились примерно на широте Бергена.

— А это все еще утро вторника? Не знаю, какой у меня был вид, но чувствовал я себя дурак дураком.

— Это все еще утро вторника, — засмеялся Бенсон. — И если вы сумеете прикинуть, с какой скоростью мы движемся последние пятнадцать часов, то мы вас очень просим хранить эти данные в секрете... — он откинулся на спинку стула и повысил голос: — Генри!

Откуда-то, видимо, из буфетной, появился стюард в белой куртке, долговязая, тощая личность со смуглой кожей и длинным мрачным лицом страдающего животом спаниеля. Он взглянул на Бенсона и многозначительно произнес:

— Еще одну порцию картошки, док?

— Вы прекрасно знаете, что я никогда не беру добавку этой углеводной жвачки, — с достоинством возразил Бенсон. — Во всяком случае, на завтрак.

Генри, это доктор Карпентер.

— Здрасте, — приветливо отозвался Генри.

— Завтрак, Генри, — потребовал Бенсон. — И запомните: доктор Карпентер — англичанин. Постарайтесь, чтобы у него не осталось неприятных воспоминаний о кормежке в Военно-морских силах США.

— Если кому-то у нас на корабле не нравится готовка, — помрачнел Генри, — то он здорово это скрывает... Завтрак. В комплекте. Один момент!

— Ради Бога, не надо в комплекте, — вмешался я. — Есть вещи, которых мы, выродившиеся британцы, не в состоянии вынести прямо с утра. Одна из таких вещей — жареная картошка. Стюард согласно кивнул и удалился. Я сказал:

— Итак, насколько я понял, вы — доктор Бенсон.

— Штатный медицинский офицер на борту «Дельфина» собственной персоной, кивнул он. — Кстати, приглашение еще одного опытного специалиста ставит под сомнение мою профессиональную репутацию.

— Я здесь только пассажир. И не собираюсь ни с кем конкурировать.

— Знаю, знаю, — откликнулся он. Слишком торопливо.

Достаточно торопливо, чтобы я мог сообразить: к этому приложил руку Свенсон. Видимо, он попросил своих офицеров не докучать доктору Карпентеру излишним любопытством. Я снова подумал о том, как поведет себя Свенсон, если мы сумеем добраться до станции «Зебра» и суровая реальность разоблачит меня как весьма изобретательного лжеца.

Тем временем Бенсон, улыбаясь, продолжал:

— Здесь и одному-то врачу делать почти нечего, а уж двоим и подавно. — Значит, перетруждаться не приходится? Вопрос был явно излишним: уже то, как он лениво благодушествовал за завтраком, говорило само за себя.

— Перетруждаться! У меня каждый день установлены приемные часы так хоть бы кто-нибудь появился! Разве что когда мы прибываем в порт после длительного плавания — тут на следующее утро кое у кого побаливает головка.

Моя основная работа, на ней я специализируюсь, — это контроль за уровнем радиации и загрязнением воздуха. На старинных субмаринах уже через несколько часов плавания под водой нечем было дышать, а мы сейчас, если понадобится, можем прекрасно там жить месяцами, — он ухмыльнулся. — Словом, работенка у меня не бей лежачего. Каждый член экипажа снабжен дозиметром, и мы периодически контролируем получаемую дозу радиации. К слову, она куда меньше, чем вы наберете на пляже в не слишком пасмурный день. А с воздухом еще меньше проблем. Углекислый газ и окись углерода — вот единственное, что нас заботит. У нас есть специальная очистная система, которая абсорбирует выдыхаемую углекислоту и выбрасывает ее в море. Что касается окиси углерода, то ее содержание в воздухе можно свести практически к нулю, если запретить курение, но нам вовсе не улыбается вызвать мятеж на глубине трехсот футов, поэтому мы просто сжигаем ее в специальной печи, превращая в углекислоту, а затем она уже выбрасывается обычным путем в море. В общем это все меня не тревожит, у меня прекрасный техник, который содержит все эти механизмы в отличном состоянии... — он вздохнул. — У меня здесь такая операционная, доктор Карпентер, что вы позавидуете. Стол для хирургических операций, зубоврачебное кресло, множество аппаратуры самого различного назначения а самой серьезной травмой, которую мне пришлось лечить за последнее время, ожег между пальцами от сигареты: наш кок заснул на лекции.

— На лекции?

— Надо же мне что-то делать, чтобы не свихнуться. Я каждый день пару часов провожу за изучением новейшей медицинской литературы, но что от этого толку, если не имеешь никакой практики? Вот и читаю лекции матросам. Собираю сведения о тех местах, куда мы направляемся, и это всем интересно. Читаю лекции о сохранении здоровья и правилах гигиены — с грехом пополам, но слушают. А еще читаю лекции об опасности переедания и вреде малоподвижного образа жизни — и вот тут-то меня никто не желает слушать. Да и мне самому об этом тошно талдычить. Кстати, на одной из таких лекций кок и поджарился.

Из-за этих лекций наш стюард Генри так свысока относится к тем, кому приходится сдерживать себя в еде. Сам-то он лопает за двоих, а все равно остается тощим, как щепка: видимо, какое-то нарушение обмена веществ. Но сам он утверждает, что это благодаря диете.

— Я смотрю, жизнь у вас не такая суровая, как у обычного врача.

— Да, конечно, конечно, — глаза у него повеселели. — А еще у меня есть одна левая работенка, точнее — хобби: ледовая машина. Тут я хоть и самоучка, но стал настоящим экспертом.

—А что об этом думает Генри?

— Что? Генри? — он расхохотался. — Моя машина совсем в другом роде.

Потом я вам ее покажу.

Генри принес мне еду. По-моему, метрдотелям ресторанов в некоторых так называемых пятизвездочных отелях Лондона стоило бы посмотреть, каким должен быть настоящий завтрак. Когда я наелся и заметил доктору Бенсону, что теперь понимаю, почему его лекции о вреде переедания не пользуются успехом, он проговорил:

— Коммандер Свенсон сказал, что вы, возможно, захотите посмотреть корабль. Я в вашем полном распоряжении.

— Очень любезно с вашей стороны. Но сперва я бы хотел побриться, переодеться и перекинуться парой слов с капитаном.

— Брейтесь, если хотите. У нас это не обязательно. А одежда... рубашка и штаны — вот и все, что мы здесь носим. Что касается капитана, то он передал, что немедленно даст вам знать, если случится что-либо интересное для вас.

Что ж, я все-таки побрился, и Бенсон повел меня на экскурсию по этому подводному городу. Признаюсь, по сравнению с «Дельфином» даже лучшие британские субмарины показались мне реликтами доледниковой эры. Ошеломляли уже размеры корабля. Чтобы разместить мощный двигатель, потребовалось соорудить корпус, примерно соответствующий надводному кораблю водоизмещением в 3000 тонн, и три палубы вместо одной у обычных субмарин. Большой объем в сочетании с умело подобранной светло-голубой окраской приборных и рабочих отсеков и переходов создавал невероятное впечатление легкости, воздушности и, более того, простора.

Бенсон, разумеется, первым делом повел меня в медпункт. Мне еще никогда не доводилось видеть такой крохотной и так превосходно оборудованной лечебницы, где можно было сделать все: от пломбирования зуба до сложнейшей полостной операции. При этом одну из свободных от оборудования переборок Бенсон использовал своеобразно: ничего медицинского, ничего утилитарного только множество увеличенных цветных кадров из мультфильмов, где были представлены все известные мне персонажи от Поупи до Пиноккио, а в центре красовался огромный, фута в два высотой, благообразный, при галстуке, медвежонок Йоги, старательно отпиливающий первое слово от таблички с надписью «Не кормите медведей». Фотографии занимали всю переборку, от пола до потолка.

— Обычно на кораблях предпочитают другие картинки, — заметил я.

— Да, у меня других тоже полно, — пояснил Бенсон. — Сами понимаете, какой у нас подбор фильмов. Но я решил обойтись без них, считаю, что они расшатывают дисциплину. А вот эти... Немного скрашивают больничную обстановку, верно? Ободряют болящих и страждущих, как хотелось бы надеяться.

Ну и... отвлекают их внимание, пока я торопливо разыскиваю нужную страницу в старом учебнике, чтобы освежить в памяти методы лечения.

Из медпункта мы прошли в кают-компанию, миновали офицерские каюты и спустились вниз, на палубу, где располагались кубрики для матросов. Бенсон показал мне сверкающие кафелем туалетные комнаты, аккуратную баталерку, а потом завел в столовую.

— Вот вам сердце корабля! — провозгласил он. — Именно это, а не ядерный реактор, как полагают некоторые штатские. Вы только поглядите вокруг. Радиоприемник, музыкальный автомат, проигрыватель, машины для приготовления кофе и мороженого, кинозальчик, библиотечка и наконец приют для наших картежников. Нет, ядерный реактор — чепуха по сравнению со всем этим. Если бы стародавние подводники могли все это увидеть, они бы в грозу перевернулись: по сравнению с пещерными условиями, в каких обитали они, мы выглядим изнеженными и развращенными. Что ж, может, это и так, а может, как раз наоборот: ведь нашим допотопным коллегам не приходилось сидеть под водой месяцами... Кстати, именно сюда я собираю народ поспать на моих лекциях об опасности переедания... — он повысил голос так, чтобы его услышали те семь или восемь человек, которые сидели здесь за столами, попивая кофе, покуривая и почитывая журнальчики. — Вот, доктор Карпентер, можете сами убедиться, каков эффект моих лекций о необходимости соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Вы когда-нибудь видели вместе сразу столько распустившихся толстопузых тюфяков?

Сидевшие за столами жизнерадостно заулыбались. Бенсон, разумеется, преувеличивал, и моряки это прекрасно понимали. Каждый из них, несомненно, выглядел, как человек, который умеет управляться с ложкой и вилкой, но это была только часть правды. Как ни странно, все они, и крупные, и помельче, были чем-то схожи между собой и все напомнили мне Ролингса и Забринского: та же невозмутимость, та же спокойная, с ленцой, уверенность в себе, то же ощущение собственной ценности и незаменимости.

Бенсон добросовестно познакомил меня с каждым из присутствующих, поясняя, какие обязанности они выполняют на корабле, и, в свою очередь, оповестил всех о том, что я — врач Королевских военно-морских сил и прохожу здесь дополнительную подготовку. Видимо, так ему посоветовал Свенсон, это было недалеко от истины и не давало пищи для распространения слухов и сплетен.

Из столовой Бенсон провел меня в соседнее маленькое помещение.

— Отсек для очистки воздуха. А это техник Харрисон. Как тут играет наша волшебная шкатулка, Харрисон?

— Прекрасно, док, просто прекрасно. Окись углерода постоянно держится на уровне тридцати частей на миллион. — Он занес какие-то цифры в вахтенный журнал. Бенсон поставил там свою подпись, они обменялись еще парой реплик, и мы отправились дальше.

— Итак, половину дневных трудов я свалил с плеч одним росчерком пера, заметил Бенсон. — Полагаю, вас не особо интересует осмотр мешков с крупой, окороков, пакетов с картошкой и консервов самых разных наименований.

— Честно говоря, нет. А что?

— Там у нас, под ногами, вся носовая часть — фактически, наш трюм заполнена этими припасами. Страшное количество, я понимаю, но ведь на сотню человек и еды требуется страшное количество, если учесть, что в случае необходимости мы должны быть готовы сидеть под водой как минимум три месяца.

Стало быть, проверять наш НЗ мы не будем, а то для меня это сплошное расстройство. Отправимся лучше туда, где эту пищу готовят.

Мы заглянули в камбуз, маленькое квадратное помещение, сверкающее кафелем и нержавеющей сталью. Рослый, дородный кок в белой куртке встретил Бенсона улыбкой.

— Решили снять пробу сегодняшнего ленча, док?

— Ничего подобного, — холодно возразил Бенсон. -Доктор Карпентер, перед вами наш главный кок и мой злейший враг Сэм Макгуайер. Так в какой форме вы собираетесь пропихнуть эти вреднейшие калории в глотки наших парней?

— Пропихивать ничего не придется, док, — весело заверил Макгуайер. -В меню сегодня ни больше ни меньше как молочный суп, говяжье филе, жареная картошка и каждому по куску яблочного пирога — кто сколько осилит. Пища свежая и очень питательная.

Бенсона передернуло. Он ринулся было прочь из камбуза, но тут же остановился и ткнул в массивную медную трубу десяти дюймов диаметром, которая торчала над палубой фута на четыре. Трубу закрывала сверху откидная крышка, плотно затянутая болтами.

— Вот это может вас заинтересовать, доктор Карпентер. Что это, по-вашему?

— Герметичный котел для приготовления пищи под давлением?

— Похоже, не правда ли? Это наш мусоропровод. В давние времена, когда субмарина то и дело выныривала на поверхность, с отходами проблем не возникало: свалил за борт — и все дела. Но когда вы неделями сидите на глубине трехсот футов, тут уж на верхнюю палубу не прогуляешься, и отходы становятся проблемой. Эта труба уходит вниз до самого днища «Дельфина». Там находится прочный водонепроницаемый люк, связанный с этой крышкой, а специальное устройство исключает возможность того, что оба люка будут открыты одновременно. Если это, не дай Бог, случится, «Дельфину» крышка. Сэм или кто-то из его подчиненных собирает отходы в нейлоновый мешок или полиэтиленовый пакет, сует туда кирпичи для веса...

— Вы говорите — кирпичи?

— Да, именно кирпичи. Сэм, сколько у нас кирпичей на борту?

— Когда считали последний раз, было чуть больше тысячи, док.

— Прямо как на строительном складе, а? — ухмыльнулся Бенсон.

Кирпичи дают гарантию, что мешок с мусором пойдет ко дну и не всплывет на поверхность: даже сейчас, в мирное время, мы стараемся действовать скрытно.

В трубу помещается три или четыре мешка, крышка закрывается и стягивается болтами, а потом уже мешки выбрасываются под давлением. После этого нижний люк тоже закрывается. Просто, верно?

— Да-а...

Уж не знаю почему, но это хитроумное приспособление меня заинтересовало. Пройдет всего несколько дней, и мне припомнится этот необъяснимый интерес, и я даже подумаю, не стал ли я с годами ясновидящим. — Впрочем, эта ерунда не стоит особого внимания, жизнерадостно объявил Бенсон. — Подумаешь — та же канализация, только слегка усовершенствованная. Давайте двигаться дальше, а то путь впереди еще долгий.

Но, скажу вам, по-прежнему интересный.

Прямо из камбуза мы направились к массивной стальной двери в поперечной переборке. Чтобы пройти в эту дверь, нам пришлось отвинтить, а затем завинтить за собой восемь зажимов. — Носовой торпедный склад. — Бенсон понизил голос, потому что из шестнадцати коек, прикрепленных к переборкам или подвешенных между стеллажами с торпедами, почти половина была занята спящими или просто отдыхающими людьми. — Как видите, мы прихватили с собой только шесть торпед.

А вообще-то у нас здесь обычно хранится двенадцать, да плюс шесть прямо в торпедных аппаратах. Но сейчас вот эти шесть — это все, что мы взяли. На учениях НАТО, которые только что закончились, с двумя или тремя торпедами пришлось повозиться, они у нас самоновейшие и что-то там не ладится в радиоуправлении. Вот адмирал Гарви и приказал после возвращения на базу в Холи-Лох выгрузить их все для проверки. На «Ханли», это наша плавучая база, есть специалисты по таким вещам. Однако они взялись за дело только вчера утром, а тут эта операция по спасению станции "Зебра . Ну коммандер Свенсон и приказал прихватить с собой хотя бы шесть штук... — Бенсон улыбнулся. Знаете эти подводные шкиперы терпеть не могут выходить в море без торпед.

Они считают, что тогда уж лучше сидеть дома и никуда не соваться.

— Так эти торпеды не готовы к запуску?

— Понятия не имею... Вот это наше спящее воинство трудится изо всех сил, чтобы привести их в божеский вид.

— А сейчас они почему не работают?

— Потому, что еще до возвращения на базу шестьдесят часов подряд, без сна и отдыха, пытались найти причину неполадок, а заодно установить, исправны ли другие торпеды. Вот я и заявил шкиперу, что если ему охота подождать, пока они разнесут "Дельфин в клочья, пусть тогда разрешит нашим славным торпедистам работать и дальше. А они, между прочим, уже гуляют вокруг, как зомби, так сами скажите, можно ли позволить, чтобы зомби ковырялись в начинке этих суперсовременных машинок. Словом, капитан разрешил им отдыхать..

Бенсон прошагал вдоль тускло поблескивавших торпед и остановился у следующей стальной двери в поперечной переборке. Он открыл ее, но за ней, на расстоянии четырех футов, виднелась еще одна массивная дверь в точно такой же переборке. Порожкикомингсы возвышались дюймов на восемнадцать над палубой.

— Вижу, строя такие корабли, вы на авось не надеетесь, — заметил я. Сюда забраться не проще, чем в Английский банк.

— Так ведь под водой что современная ядерная субмарина, что старинная дизельная — один черт. Риск одинаковый, — пояснил Бенсон. — Да, мы стараемся предусмотреть все. Ведь сколько кораблей было потеряно раньше из-за того, что при столкновении не выдерживали переборки. Корпус «Дельфина» устоит под страшным давлением, но сравнительно слабый удар острого предмета может вскрыть его, как нож консервную банку. А чаще всего удар приходится в носовую часть. Вот на случай такого столкновения и устанавливаются специальные аварийные переборки. Кстати, наша лодка первая, где их поставили. Конечно, это затрудняет движение по кораблю, зато вы и представить себе не можете, насколько громче мы храпим по ночам.

Он закрыл кормовую дверь, открыл носовую, и мы очутились в торпедном отсеке, узком и тесном помещении, где с трудом можно было развернуться, чтобы зарядить или разрядить торпедные аппараты. Сами аппараты, похожие на трубы с массивными задними крышками, стояли по три штуки на двух вертикальных стойках. Над ними виднелись направляющие с прочными такелажными цепями. Больше здесь ничего не было, в том числе и коек. И неудивительно: кому охота спать вне защиты аварийных переборок...

Мы стали продвигаться обратно к корме и уже добрались до столовой, когда нас перехватил матрос, пригласивший меня к капитану. Я последовал за ним по широкому главному трапу в центральный пост, а доктор Бенсон чуть приотстал, чтобы не показаться чересчур навязчивым. Коммандер Свенсон ждал меня у радиорубки.

— Доброе утро, доктор. Как спалось?

— Пятнадцать часов без просыпа. Как вам это нравится? А завтрак выше всяких похвал... Так что случилось, коммандер?

Что-то явно произошло: Свенсон не улыбался.

— Пришла депеша насчет станции «Зебра». Ее надо расшифровать, но это займет всего пару минут.

Не знаю, как насчет расшифровки, но мне показалось, что Свенсон и так прекрасно знает, о чем речь в этой депеше.

— А когда мы всплывали? — уточнил я. Радиоконтакт в подводном положении, как я знал, невозможен.

— С тех пор как прошли Клайд, ни разу. Сейчас мы держимся строго на глубине в триста футов. — Но депеша получена по радио?

— А как же еще? Времена меняются. Чтобы вести передачу, нам пока что приходится всплывать, но принимать сообщения мы можем даже на максимальной глубине. Где-то в штате Коннектикут расположен самый мощный в мире радиопередатчик, использующий сверхнизкие частоты, для него связаться с субмариной в подводном положении проще, чем любой другой радиостанции с надводным кораблем... Пока мы ждем, познакомьтесь с моими людьми.

Он представил мне кое-кого из команды центрального поста, причем ему, как и Бенсону, казалось, было совершенно безразлично, офицер это или матрос.

Наконец он подвел меня к сидевшему у перископа юноше, которого трудно было отличить от студента.

— Уилл Рейберн, — произнес Свенсон. — Обычно мы почти не обращаем на него внимания, но после того, как поднырнем под лед, он станет самой важной персоной на корабле. Наш штурман. Ну, что, Уилл, мы еще не потерялись?

— Мы сейчас вот здесь, капитан, — Рейберн ткнул пальцем в чуть заметную точку, высвеченную на табло, изображающем карту Норвежского моря. — Гиры и кинсы работают четко.

— Гиры — это, очевидно, гирокомпасы. А что такое кинсы?

— Не удивляйтесь, доктор Карпентер, — пояснил Свенсон. — Так лейтенант Рейберн именует аппаратуру КИНС — корабельной инерционной навигационной системы, Раньше она использовалась для наведения межконтинентальных ракет, а сейчас ее приспособили и для подводных лодок, особенно атомных. Впрочем, мне незачем утруждаться, дайте только Уиллу зажать вас в угол, и он заговорит вас до смерти всякими деталями... — Он снова взглянул на точку на карте. Как вам наша скорость, док? Довольны?

— Мне все еще трудно поверить, честно говоря, — сказал я.

— Мы вышли из Холи-Лох немного раньше, чем я рассчитывал, — еще не было семи, — пояснил Свенсон. — Я собирался провести несколько коротких погружений, чтобы проверить рули, но этого не потребовалось. Хоть в носовой части и не хватает двенадцати торпед, корабль, вопреки моим опасениям, отлично слушается руля. Он настолько велик, что ему безразлично, если где-то убрать или добавить пару тонн. Поэтому мы сразу же и двинулись...

Он остановился, чтобы взять у подошедшего матроса депешу, внимательно прочел ее, задумался. Потом дернул головой и отошел в дальний угол. Я последовал за ним. Он, по-прежнему без улыбки, глянул мне прямо в глаза.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Майор Холлиуэлл, начальник дрейфующей станции... Вчера вы сказали, что он ваш близкий друг?

Во рту у меня пересохло. Я кивнул и взял у него депешу. Там было написано: "В 09.45 по Гринвичу британский траулер «Морнинг Стар», уже ловивший передачи дрейфующей станции «Зебра», получил оттуда еще одну радиограмму, отрывочную и трудную для расшифровки. В радиограмме сообщается, что майор Холлиуэлл, начальник станции, и еще трое не названных сотрудников тяжело пострадали или погибли, кто и сколько из четверых погибли, не указано. Все остальные, количество также не сообщается, находятся в очень тяжелых условиях, страдая от ожогов и стихии. Часть передачи относительно запасов пищи и горючего из-за плохих атмосферных условии и слабости сигнала разобрать не удалось. По отрывочным данным можно догадаться, что все уцелевшие находятся в одном домике и не в состоянии передвигаться из-за погоды. Удалось разобрать слова «ледовый шторм». Однако точные данные о скорости ветра и температуре получить не удалось.

Немедленно после получения этой радиограммы "Морнинг Стар” несколько раз пытался установить связь со станцией «Зебра». Ответа не получено.

По приказу Британского Адмиралтейства «Морнинг Стар» покинул район лова рыбы и движется к ледовому барьеру, чтобы действовать как пост радиоперехвата. Конец депеши".

Я сложил бумагу и вернул ее Свенсону. Он снова произнес:

— Мне очень жаль, Карпентер.

— Тяжело пострадали или погибли, — сказал я. — На сгоревшей станции, во льдах, зимой — какая тут разница? — Мой голос изменился до неузнаваемости, он звучал теперь сухо, плоско, безжизненно. — Джонни Холлиуэлл и трое его подчиненных... Джонни Холлиуэлл. Таких людей, как он, коммандер, встречаешь нечасто. Выдающийся человек. Ему было пятнадцать, когда погибли его родители, и он бросил школу, чтобы воспитать брата, который моложе него на восемь лет. Он надрывался, как каторжник, как раб на галерах, он пожертвовал своему младшему брату лучшие годы жизни, но заставил того шесть лет проучиться в университете. И только после этого подумал о себе, и только после этого наконец женился. Он оставил любимую жену и трех прекрасных малышей. Двух моих племянниц и шестимесячного племянника...

— Двух племянниц... Племянника... — Свенсон запнулся и уставился на меня. — О Господи, док! Это ваш брат? Брат?

В этот момент он даже не обратил внимание на разные фамилии. Я молча кивнул. Лейтенант Рейберн, с тревогой на лице, сунулся было к нам, но Свенсон только отмахнулся от него, даже не глянув. Он медленно покачал головой, а я отрывисто выпалил:

— Он твердый парень! Он должен выжить. Должен! Нам надо установить, где находится «Зебра». Мы обязаны это установить!

— Может быть, они и сами этого не знают, — проговорил Свенсон. Он с явным облегчением сменил тему. — Не забывайте, это дрейфующая станция. Кто знает, сколько дней погода мешала им определить свои координаты. А теперь, по всей видимости, все их секстанты, хронометры и радиопеленгаторы погибли в огне.

— Они должны знать свои координаты, пусть даже недельной давности.

Они должны иметь довольно точное представление о скорости и направлении дрейфа.

Так что они вполне могут хотя бы приблизительно определить свое нынешнее положение. Надо передать на «Морнинг Стар», чтобы оттуда постоянно вели передачу, запрашивая, где находится станция. Если вы сейчас всплывете, сумеете связаться с траулером?

— Навряд ли. Траулер находится на тысячи миль к северу от нас.

Его приемнику не хватит мощности, чтобы поймать наш сигнал... Если хотите, можно выразиться иначе: наш передатчик слабоват.

— У Би-Би-Си полным-полно мощнейших передатчиков. Установите связь с Адмиралтейством. Очень прошу, передайте им, пусть любым путем свяжутся с «Морнинг Стар» и попросят рыбаков непрерывно запрашивать «Зебру» о ее положении.

— Они там могут и сами это сделать, без посредников. — Разумеется, могут. Но они не могут услышать ответ. А "Морнинг Стар” может... Если, конечно, ответ будет. Кроме того, траулер продвигается все ближе к станции.

— Хорошо, мы всплывем прямо сейчас, — кивнул Свенсон. Он отошел от карты, у которой мы с ним разговаривали, и направился к пульту погружения.

Проходя мимо штурманского стола, спросил у штурмана: — Что вы хотели сказать, Уилл?

Лейтенант Рейберн повернулся ко мне спиной и снизил голос до шепота, однако я всегда отличался великолепным слухом. Он проговорил:

— Вы видели, какое у него было лицо, капитан? Я уж решил, что он сейчас развернется и врежет вам прямой справа.

— Я и сам так подумал, — вполголоса ответил Свенсон. — Но только на миг. По-моему, он в тот момент меня даже не видел.

Я твердым шагом двинулся к себе в каюту. Захлопнув дверь, тут же повалился на койку.

Глава 3

— Наконец-то! — сказал Свенсон. — Вот он, Барьер!

Огромный цилиндрический корпус «Дельфина» то полностью скрывался под водой, то вылетал на поверхность, направленный точно на север нос раз за разом вспарывал крутые высокие волны. Мы делали сейчас не больше трех узлов, наши мощные двигатели на ядерном топливе проворачивали гигантский восьмифутовый спаренный винт лишь настолько, чтобы корабль не потерял управляемости. Хотя в тридцати футах под мостиком, на котором мы стояли, неустанно прощупывал окружающее пространство лучший в мире сонар, Свенсон не хотел искушать судьбу и старался исключить даже малейшую вероятность столкновения с айсбергом. Даже сейчас, в полдень, арктический небосвод покрывали тяжелые, мрачные тучи, а видимость была — как в густые сумерки. Термометр на мостике показывал температуру морской волны 28 градусов по Фаренгейту, а воздуха минус 16. Штормовой северо-восточный ветер беспрестанно срывал верхушки нескончаемых серо-стальных волн и осыпал отвесные стенки рубки, которую подводники называют «парусом», замерзающими на лету брызгами, так что казалось, будто мы находимся под ураганным пулеметным обстрелом.

Мороз забирал за живое. Одетый в шерстяную куртку и клеенчатый дождевик, я все равно не мог удержаться от дрожи. Высунувшись из-за брезента, который создавал только видимость укрытия, я взглянул туда, куда показывал Свенсон. Громкий стук его зубов не могли заглушить ни пронзительно-тонкое завывание ветра, ни барабанный грохот ледовой шрапнели.

Не дальше чем в двух милях от нас во всю ширину горизонта протянулась тонкая, серовато-белая полоса, казавшаяся с такого расстояния довольно прямой и ровной. Я видел Барьер и раньше, да и смотреть там особенно не на что, и все равно это такое зрелище, к которому человек никогда не привыкнет: ведь эта скромная, малоприметная полоса представляет собой кромку той ледовой шапки, что покрывает верхушку нашей планеты, которая простирается от места, где мы стоим, до Аляски в Западном полушарии. А нам предстоит нырнуть под этот массив, нам предстоит пройти под ним многие сотни миль, чтобы отыскать терпящих бедствие людей, которые, может быть, находятся на краю гибели, или которые, может быть, уже мертвы. Мы не знаем, куда занесло этих умирающих или уже расставшихся с жизнью людей, но мы обязаны с помощью чутья и Господа Бога отыскать их в этих простирающихся перед нами бесконечных пустынных ледовых просторах.

Депеша, переданная нам сорок девять часов назад, была последней.

После этого в эфире воцарилась тишина. Все прошедшие два дня траулер «Морнинг Стар» не прекращал радиопередачи, стараясь поймать ответный сигнал со станции «Зебра», но уходящая к северу, тускло отсвечивающая льдом пустыня по-прежнему хранила молчание. Ни слова, ни звука, ни малейшего шороха не долетало из этого царства зимы.

Восемнадцать часов назад русский атомный ледокол «Двина» подошел к Барьеру и, напрягая все силы, сделал попытку пробиться к сердцу этой страны льда. Считалось, что сейчас, когда зима еще только началась, лед не такой толстый и прочный, как в марте, а по расчетам оборудованная мощным корпусом и двигателями «Двина» могла пробить путь во льдах толщиной до восемнадцати футов. Специалисты полагали, что при хороших условиях «Двина» способна дойти даже до Северного полюса. Однако выяснилось, что толщина ледового поля значительно превышает норму, так что попытка «Двины» оказалась безуспешной.

Она, правда, сумела проложить себе путь на более чем сорок миль в глубину сплошных льдов, но там перед нею встала стена высотой около двадцати футов над уровнем моря, да к тому же уходящая в глубину еще на добрую сотню футов. Сообщалось, что «Двина» получила серьезные повреждения и сейчас не оставляет попыток вырваться из ледового плена.

Нельзя сказать, что русские на этом успокоились. Они, как и американцы, несколько раз отправляли в полет над этим районом свои бомбардировщики дальнего действия. Несмотря на тяжелые облака и сильный ветер, несущий снег и мелкие льдинки, эти самолеты сотни раз пересекли вдоль и поперек те участки ледовых полей, где могла находиться станция, прощупывая подозрительные места своими фантастически точными радарами. Но все напрасно, радары не показывали ничего. В чем причина неудачи, понять не мог никто.

Особенно удивляла безрезультатность действий стратегических бомбардировщиков Б-52, снабженных радаром, который на контрастном фоне легко мог бы засечь небольшой домик в полной темноте с высоты в десять тысяч футов. Предположения высказывались самые разные: что даже острый глаз радара не сумеет отличить обледенелый домик от обычного тороса, каких тысячи в этом районе зимой, что домиков вообще больше не существует и, наконец, что поиски велись не там, где следует. Ближе к истине, скорее всего, были те, кто утверждал, что луч радара отражается от повисших в воздухе облаков ледяной пыли, искажая и размывая получаемую на экране картину. Как бы там ни было, дрейфующая станция «Зебра» продолжала молчать, словно ее никогда не существовало.

— Что толку торчать здесь? Только замерзнем до смерти... -Коммандеру Свенсону приходилось надрывать глотку, чтобы я его расслышал. — Лучше уж нырнуть и двигаться дальше.

Он повернулся спиной к ветру и уставился на запад, где меньше чем в четверти мили от нас тяжело и лениво покачивался на волнах большой и широкий траулер. «Морнинг Стар», который провел последние два дня у самой кромки ледового поля в напрасной надежде поймать сигнал со станции «Зебра», собирался возвращаться в Гулль: запас горючего у него был на исходе.

— Передайте сообщение, сказал Свенсон ближнему из матросов. «Собираемся нырнуть и двигаться подо льдом. Не всплывем минимум четыре, максимум четырнадцать дней...» — он повернулся ко мне и произнес:

— Если мы за это время их не найдем... — и оставил фразу неоконченной.

Я кивнул, и он продолжил сообщение: — «Весьма благодарны за ценное сотрудничество. Удачи и благополучного возвращения домой». -Когда специальный прожектор замигал, передавая депешу, он удивленно добавил: Неужели эти рыбаки ловят рыбу в Арктике даже зимой?

— Да, ловят.

— Всю зиму! Пятнадцать минут — и я чуть не околел от мороза. Вот вам и изнеженные англичане!.. — На «Морнинг Стар» замигали световые сигналы, и коммандер спросил: — Что они отвечают?

— "Берегите головы подо льдом. Удачи и до свидания".

— Веем вниз! приказал Свенсон.

Сигнальщик принялся свертывать прикрывавший нас от ветра брезент, а я спустился по трапу в небольшое помещение под рубкой, протиснулся через люк и по второму трапу добрался до прочного корпуса субмарины, одолел еще один люк еще один трап — и только тогда очутился на одной палубе с центральным постом. За мной следовали Свенсон и сигнальщик, а замыкал эту процессию Хансен, которому пришлось задраивать два тяжелых водонепроницаемых люка. Действия Свенсона при погружении могли бы разочаровать ярых любителей кинобоевиков. Никакой беготни, никаких парней со стальными глазами, лихорадочно манипулирующих непонятными приборами, никаких воплей и рева сирен. Свенсон просто наклонился к микрофону и спокойно произнес:

— Говорит капитан. Мы собираемся идти подо льдом.

Начинаем погружение... — Он отключил микрофон и добавил: — Триста футов. Главный техник по электронике неторопливо включил ряды индикаторов, контролирующих положение всех люков, отверстий и клапанов. Круглые указатели остались мертвы, щелевые ярко вспыхнули. Так же неторопливо техник пощелкал тумблерами для перепроверки, поднял глаза на Свенсона и доложил:

— Прямой доступ закрыт, сэр.

Свенсон кивнул.

Воздух, громко шипя, стал выходить из балластных цистерн — и это было все. Наше путешествие началось. Такое начало могло взволновать примерно так же, как вид человека, трогающегося с груженой тачкой. Странным образом, все это даже действовало успокаивающе.

Через десять минут Свенсон подошел ко мне. За прошедшие два дня я прекрасно узнал коммандера Свенсона, он завоевал мои симпатию и огромное уважение. Команда верила ему слепо и безоговорочно. Я тоже был готов присоединиться к ней. Мягкий, сердечный, он досконально разбирался во всем, что связано с подводными лодками, обладал острым, приметливым глазом, еще более острым умом и сохранял невозмутимость и хладнокровие в любых, самых сложных обстоятельствах. Хансен, его старший помощник, не отличавшийся особым почтением к авторитетам, заявил мне прямо и без обиняков, что Свенсон — лучший офицер-подводник американского флота. Я надеялся, что так оно и есть, именно такой человек и требовался для выполнения стоящей перед нами задачи.

— Скоро мы поднырнем под лед, доктор Карпентер, — сказал капитан. — Как вы себя чувствуете?

— Я бы чувствовал себя куда лучше, если бы знал, куда нам плыть.

— Узнаем, заверил Свенсон. — У «Дельфина» лучшие в мире глаза. Его глаза смотрят одновременно вверх, вниз, прямо перед собой и по сторонам. Наш нижний глаз — это эхолот, или ультразвуковой локатор, он показывает, сколько воды у нас под килем. Конечно, сейчас, когда внизу пять тысяч футов до дна и нам вряд ли грозит опасность наткнуться на риф или отмель, мы включаем его просто для перестраховки. И все-таки ни один серьезный штурман и не подумает его выключить. Два наших сонара смотрят вперед и по сторонам, один прощупывает курс корабля, второй контролирует сектор в пятнадцать градусов по каждому борту. Все видит, все слышит. Кто-то уронит гаечный ключ на корабле в двадцати милях от нас — и мы уже знаем об этом. Точно! И снова это кажется перестраховкой. Сонар предостережет нас от ледовых наростов, придавленных сверху всей толщей ледового поля, но за пять плаваний подо льдом, из них два к самому полюсу, я ни разу не встретил ледяных преград глубже двухсот футов, а мы сейчас на трехстах. И все равно держим и этот сонар включенным.

— Боитесь врезаться в кита? — подкинул я вопрос.

— Боимся врезаться в другую подводную лодку, — без улыбки ответил Свенсон. — Тут уж нам крышка обоим. Учтите, и русские, и наши ядерные субмарины так и снуют подо льдами туда-сюда вокруг полюса в обоих полушариях. Здесь сейчас движение оживленнее, чем на лондонской Тайме Сквер.

— И все-таки шансов мало...

— А какие шансы столкнуться в воздухе у двух самолетов на пространстве в десять тысяч квадратных миль? Теоретически — никаких. А в этом году уже было три таких столкновения. Так что лучше пусть себе сонар попискивает...

Но наш основной глаз, когда мы подо льдом, это тот, что смотрит прямо вверх.

Давайте-ка сходим поглядим, что там и как.

Мы прошли в тот конец центрального поста, где справа по борту и ближе к корме у поблескивающей стеклами машины, состоящей из движущейся бумажной ленты шириной в семь дюймов и самописца, который чертил на ленте узкую прямую черную линию, корпели доктор Бенсон и еще один моряк. Бенсон что-то там подкручивал и был полностью погружен в это занятие.

— Верхний эхолот, — пояснил Свенсон. — Обычно его называют ледовой машиной. Доктор Бенсон вообще-то не имеет к ней никакого отношения, у нас на борту два квалифицированных специалиста, но когда выяснилось, что оторвать его от этого занятия можно только с помощью военного трибунала, мы махнули рукой и оставили все, как есть... — Бенсон заулыбался, но даже глаз от бумажной ленты не отвел. — Работает ледовая машина на принципе отражения звука, как обычный сонар, но эхо приходит ото льда. Если он есть, конечно.

Тонкая черная линия означает чистую воду над головой. Когда мы идем подо льдом, перо совершает вертикальные движения и не только показывает наличие льда, но и дает его толщину.

— Остроумно, — заметил я.

— И очень серьезно! Подо льдом это может стать для "Дельфина” вопросом жизни и смерти. И уж точно это вопрос жизни и смерти для станции «Зебра».

Если мы сумеем засечь ее положение, мы все равно не сможем добраться туда, не пробившись сквозь лед. А где он тоньше всего, нам подскажет именно эта машина.

— А как вы считаете, нам могут встретиться в это время года свободные ото льда места?

— Мы называем их полыньями. Скорее всего, нет. Обратите внимание, лед не стоит на месте даже зимой, так что на него действуют разные силы, и разрывы вполне возможны. Но чистая вода при таких температурах долго не продержится, сами можете это прикинуть. Тонкий ледок нарастает уже за пять минут, а дальше прибавляется по дюйму в час, по футу за два дня. Однако если мы встретим полынью с трехдневным, к примеру, льдом, то вполне можем пробиться сквозь нее наружу.

— Прямо рубкой?

— Именно. Нашим «парусом». У всех современных атомных субмарин рубка специально укреплена с единственной целью — пробиваться сквозь арктический лед. Конечно, действовать приходится очень аккуратно, потому что толчок передается всему корпусу.

Я немного поразмыслил над этим и спросил:

— А что случится с корпусом, если вы всплывете слишком резко — а так, если я правильно понял, может произойти при неожиданном изменении солености и температуры воды — и в последнюю минуту обнаружите, что вас отнесло в сторону и у вас над головой прочный массив в десять футов толщиной?

— В том-то и загвоздка, — ответил Свенсон. — Как вы правильно определили, это последняя минута. Лучше об этом даже не думать, не то что говорить: мне вовсе не улыбается видеть по ночам кошмарные сны...

Я взглянул на него испытующе, но он больше не улыбался. И продолжал, понизив голос:

— Честно говоря, сомневаюсь, что в команде «Дельфина» найдется хотя бы один человек, у которого душа не уходит в пятки, когда мы ныряем под лед. У меня-то уж точно. Я уверен, что наш корабль — лучший в мире, доктор Карпентер, но мало ли что может пойти наперекосяк. А если что-то случится с реактором, паровыми турбинами или электрогенераторами — что ж, понятно что мы уже в гробу и даже крышка заколочена. Эта крышка ледовое поле. В открытом море нас черта с два так просто возьмешь: в случае любой неполадки мы мигом всплывем на поверхность или хотя бы на перископную глубину и включим наши дизели. Но для дизелей нужен воздух — а подо льдом его нет. Стало быть, если что-нибудь случится, нам остается одно: искать полынью, пока еще заряжены аккумуляторы, а это один шанс из десяти тысяч в эту пору, или же ... В общем, дело ясное.

— Да, весьма бодрящий рассказ, — откликнулся я.

— А что? он неопределенно улыбнулся. — Но такого никогда не случится!

Зря, что ли, наш драгоценный Бенсон так возится с этой игрушкой?

— Вот оно! — воскликнул Бенсон. Первая плавающая льдина... Еще одна...

И еще! Поглядите-ка сами, доктор.

Я поглядел. Перо, которое раньше, еле слышно поскрипывая, чертило сплошную горизонталь, теперь прыгало вверх и вниз по бумаге, вырисовывая очертания проплывающего над нами айсберга. Линия было выровнялась, но тут же перо снова задергалось: еще одна льдина появилась и уплыла. Пока я смотрел, горизонтальные отрезки появлялись все реже и реже, становились все короче и короче — и наконец исчезли совсем.

— Вот и все, — кивнул Свенсон. — Теперь мы плывем глубоко, по-настоящему глубоко, и всплывать нам больше некуда.

Коммандер Свенсон обещал поторопиться. Сказано — сделано. На следующий день чья-то тяжелая рука легла мне на плечо еще до рассвета. Я открыл глаза, заморгал от падающего с потолка света и увидел перед собой лейтенанта Хансена.

— Вы так сладко спали, док, что даже жаль было будить, — весело сказал он. — Но мы уже здесь.

— Где здесь? — недовольно пробурчал я.

— В точке с координатами 85 градусов 35 минут северной широты и 21 градус 20 минут восточной долготы. То есть там, где, по последним данным, находилась станция «Зебра». С учетом полярного дрейфа, разумеется.

— Уже? — Я недоверчиво взглянул на часы. — Нет, в самом деле?

— Мы дурака не валяем, со скромной гордостью заявил Хансен. Шкипер приглашает вас подняться и посмотреть, как мы работаем.

— Я мигом!..

Если «Дельфин» все же сумеет пробиться сквозь лед и сделает попытку связаться со станцией «Зебра», пусть даже вероятность удачи равна одному шансу из миллиона, я хотел бы при этом присутствовать.

Мы с Хансеном уже приближались к центральному посту, когда меня вдруг качнуло, потом тряхнуло и чуть не сбило с ног, я едва успел ухватиться за поручень, идущий вдоль коридора. Я почти повис на нем, пока «Дельфин» метался и вертелся, точно истребитель в воздушном бою. Ни одна известная мне субмарина не выдержала бы ничего подобного. Теперь я понял, для чего нужны ремни безопасности на сиденьях в центральном посту.

— Что тут, черт побери, происходит? обратился я к Хансену. — Чуть с кем-то не столкнулись?

— Наверно, попалась полынья. Вернее, место, где лед потоньше. Когда мы такую штуку обнаруживаем, то уж стараемся ее не упустить, вот и крутимся, как реактивный «ястребок», прикрывающий свой хвост. Команда от этого обычно в диком восторге, особенно когда пьет кофе или ест суп.

Мы зашли в центральный пост. Коммандер Свенсон вместе со штурманом и еще одним моряком, низко пригнувшись, что-то внимательно изучал на штурманском столе. Дальше к корме матрос у верхнего эхолота ровным, спокойным голосом считывал цифры, определяющие толщину льда. Свенсон оторвал взгляд от карты.

— Доброе утро, доктор. Джон, по-моему, здесь что-то есть.

Хансен подошел к столу и пристально уставился на табло. По-моему, смотреть там было не на что: крохотная световая точка, пробивающаяся сквозь стекло, и квадратный лист карты, испещренный кривыми черными линиями, которые матрос наносил карандашом, отмечая движение этой точки. В глаза бросились три красных крестика, два из них совсем рядышком, а как раз когда Хансен изучал карту, моряк, обслуживающий ледовую машину, оказывается, доктор Бенсон был все же не настолько увлечен этой игрушкой, чтобы играть с нею посреди ночи, — громко выкрикнул:

— Отметка!

Черный карандаш тут же сменился красным, и на бумаге появился четвертый крестик.

— Похоже, вы правы, капитан, — сказал Хансен. -Только что-то уж сильно узкая, по-моему.

— По-моему, тоже, — согласился Свенсон. -Но это первая щелка в ледовом поле, которую мы встретили за этот час. А чем дальше к северу, тем меньше вероятность такой встречи. Давайте все же попробуем... Скорость?

— Один узел, — доложил Рейберн.

— Разворот на одну треть, — произнес Свенсон. Никакого крика, никакого пафоса, Свенсон бросил эту команду тихо и спокойно, словно обычную фразу, но один из сидящих в откидных креслах матросов тут же наклонился к телеграфу и передал в машинное отделение:

— Лево руля до отказа.

Свенсон пригнулся к табло, следя, как световая точка и не отрывающийся от нее карандаш двигаются назад, примерно к центру квадрата, образованного четырьмя красными крестиками.

— Стоп! — проговорил он. — Руль прямо... — и после паузы: — Вперед на одну треть. Так... Стоп!

— Скорость ноль, — доложил Рейберн.

— Сто двадцать футов, — приказал Свенсон офицеру у пульта погружения.

Только осторожнее, осторожнее.

До центрального поста докатился сильный продолжительный шум.

— Выбрасываете балласт? — спросил я у Хансена.

— Просто откачиваем его, — покачал он головой. — Так легче выдерживать нужную скорость подъема и удерживать лодку на ровном киле. Поднять субмарину на ровном киле, когда скорость нулевая, — это трюк не для новичков. Обычные субмарины даже не пытаются это делать.

Насосы замерли. Снова зашумела вода, теперь уже возвращаясь в цистерны: офицер по погружению замедлил скорость подъема. Наконец и этот звук умолк. — Поток постоянный, — доложил офицер. — Точно сто двадцать футов. — Поднять перископ, — приказал Свенсон стоящему рядом с ним матросу Тот взялся за рычаг над головой, и мы услышали, как в клапанах зашипела под высоким давлением жидкость, выдвигая перископ по правому борту. Преодолевая сопротивление забортной воды, тускло отсвечивающий цилиндр наконец освободился полностью. Свенсон откинул зажимы и прильнул к окулярам.

— Что он там собирается разглядеть на такой глубине да еще и ночью? спросил я у Хансена.

— Кто знает. Вообще-то полной темноты никогда не бывает. То ли луна светит, то ли звезды. Но даже звездный свет все же пробивается сквозь лед, если, конечно, он достаточна тонок.

— И какой толщины лед над нами в этом прямоугольнике?

— Вопросик на все шестьдесят четыре тысячи долларов, отозвался Хансен. А ответ прост: мы не знаем. Чтобы довести ледовую машину до подходящего размера, пришлось пожертвовать точностью. Так что где-то от четырех до сорока дюймов. Если четыре мы проскочим, как сквозь крем на свадебном торте. Если сорок — набьем себе шишек на макушке, — он кивнул в сторону Свенсона. — Похоже, дело табак. Видите, он регулирует фокус и крутит ручки разворота объективов кверху? Значит, пока ничего не может разглядеть.

Свенсон выпрямился.

— Темнотища, как в преисподней, — пробормотал он. Потом приказал: Включить огни на корпусе и «парусе». Он снова прильнул к окулярам. Всего на пару секунд.

— Гороховый суп. Густой, желтый и наваристый. Ни хрена не понимаешь. Попробуем камеру, а?

Я взглянул на Хансена, а тот мотнул головой на переборку напротив, где как раз расчехляли белый экран.

— Все новейшие удобства, док. Собственное ТВ. Камера установлена на палубе и защищена толстым стеклом, дистанционное управление позволяет очень даже легко поворачивать ее вверх и вокруг, да куда хочешь.

— Новейшая модель, наверно? На экране появилось что-то серое, размытое, неопределенное.

— Самая лучшая, какую можно купить, — ответил Хансен. — Это просто такая вода. При такой температуре и солености она становится совершенно непрозрачной. Как густой туман для зажженных фар.

— Выключить огни, — приказал Свенсон. Экран совсем потемнел. Включить огни... — Та же серая муть на экране. Свенсон вздохнул и повернулся к Хансену. — Ну что, Джон?

— Если бы мне платили за воображение, — тщательно подбирая слова, произнес Хансен, — я бы сумел вообразить, что вижу топ «паруса» вон там, в левом уголке. Слишком уж сумрачно там, капитан. Придется играть в жмурки, ничего другого не придумаешь.

— Я предпочитаю называть это русской рулеткой, — у Свенсона было безмятежное лицо человека, покуривающего воскресным днем на свежем воздухе.

— Мы удерживаем прежнюю позицию?

— Не знаю, — Рейберн оторвался от табло. — Трудно сказать что-то наверняка.

— Сандерс? — вопрос человеку у ледовой машины.

— Тонкий лед, сэр. По-прежнему тонкий лед.

— Продолжайте наблюдение. Опустить перископ... — Свенсон убрал рукоятки и повернулся к офицеру по погружению. — Давайте подъем, но считайте, что у нас на «парусе» корзина с яйцами, и надо сделать так, чтобы ни одно не разбилось.

Снова заработали насосы. Я обвел взглядом центральный пост. Все были спокойны, собранны и полны внутреннего напряжения. На лбу у Рейберна проступили капельки пота, а голос Сандерса, монотонно повторяющего «тонкий лед, тонкий лед», стал преувеличенно ровным и невозмутимым. Тревога сгустилась настолько, что, казалось, ее можно пощупать пальцами. Я тихо обратился к Хансену:

— Что-то не вижу радости на лицах. А ведь еще сотня футов над головой.

— Осталось всего сорок, — коротко ответил Хансен. — Измерение ведется от киля, а между килем и топом «паруса» как раз шестьдесят футов. Сорок футов минус толщина самого льда... А тут может подвернуться какой-нибудь выступ, острый, как бритва или игла. И запросто проткнет наш "Дельфин” посередке. Вы понимаете, что это значит?

— Стало быть, пора и мне начинать волноваться? Хансен усмехнулся, но улыбка получилась безрадостной. Мне тоже было не до смеха.

— Девяносто футов, — доложил офицер по погружению.

— Тонкий лед, тонкий лед... — пел свою арию Сандерс.

— Выключить палубные огни, огни на «парусе» оставить включенными, произнес Свенсон. — Камера пусть вращается. Сонар?

— Все чисто, — доложил оператор сонара. — Кругом все чисто... пауза, потом: — Нет, отставить, отставить! Преграда прямо по корме!

— Как близко? — быстро уточнил Свенсон.

— Трудно сказать. Слишком близко.

— Лодка скачет! — резко выкрикнул офицер по погружению. -Восемьдесят, семьдесят пять...

Видимо, «Дельфин» вошел в слой очень холодной или очень соленой воды. — Толстый лед, толстый лед! — тут же отозвался Сандерс.

— Срочное погружение! — приказал Свенсон — и теперь это уже звучало именно как приказ.

Я почувствовал скачок воздушного давления, когда офицер по погружению открутил нужный вентиль и тонны забортной воды ринулись в цистерну аварийного погружения. Но было уже поздно. Сопровождаемый оглушительным грохотом толчок чуть не свалил нас с ног: это «Дельфин» с размаху врезался в толщу льда. Зазвенели стекла, мигнув, выключились все огни, и субмарина камнем пошла ко дну.

Продуть цистерну! — скомандовал офицер по погружению.

Воздух под высоким давлением ринулся в балластную емкость — но при той скорости, с какой мы падали вниз, нам явно грозила опасность быть раздавленными давлением воды раньше, чем насосы сумеют откачать хотя бы часть принятого перед этим балласта. Двести футов, двести пятьдесят мы продолжали падать. Все будто в рот воды набрали, только стояли или сидели, как завороженные, и не сводили глаз с указателя глубины. Не нужна была телепатия, чтобы прочесть мысли всех, кто находился сейчас в центральном посту. Было очевидно, что «Дельфин» наткнулся кормой на что-то твердое как раз в тот момент, когда его «парус» напоролся на тяжелый лед. И если корма у «Дельфина» пробита, мы не остановимся в падении до тех пор, пока давление миллионов тонн воды не раздавит и не сплющит корпус лодки, в мгновение ока лишив жизни всех, кто там находится.

— Триста футов, громко читал офицер по погружению. Триста пятьдесят... Падение замедляется! Замедляется!..

«Дельфин» еще раз, неторопливо минуя четырехсотфутовую отметку, когда в центральном посту появился Ролингс. В одной руке он держал инструментальную сумку, в другой — мешочек с различными лампочками.

— Все это против природы, — заявил он, обращаясь, кажется, к перегоревшей лампочке на табло, которую он тут же принялся заменять. -Я всегда доказывал, что мы встаем поперек законов природы. За каким дьяволом людям надо соваться в глубь океана? Помяните мое слово, все эти новомодные штучки до добра не доведут...

— Вас точно не доведут, если вы не умолкнете, — язвительно бросил ему Свенсон. Но в его голосе не было упрека; как и все мы, он по достоинству оценил целительное воздействие глотка свежего воздуха, внесенного Ролингсом в насыщенную тревогой атмосферу центрального поста. — Держимся? обратился капитан к офицеру по погружению.

Тот поднял кверху палец и улыбнулся. Свенсон кивнул и взял переносной микрофон.

— Говорит капитан, — спокойно произнес он. — Прошу прощения за встряску. Немедленно доложить о повреждениях.

На пульте перед ним загорелась зеленая лампочка Свенсон нажал на тумблер, и на потолке заговорил громкоговоритель.

— Докладывает отсек управления... — Этот отсек находился на корме, как раз над машинным отделением. — Удар был прямо над нами. Пришлось зажечь свечки, кое-какие приборы вышли из строя. Но крыша над головой еще цела.

— Спасибо, лейтенант. Справитесь?

— Конечно!

Свенсон включил другой тумблер.

— Кормовой отсек?

— А мы разве не оторвались от корабля? — осторожно осведомился чей-то голос.

— Пока еще нет, — заверил Свенсон. — Что можете доложить?

— Только то, что нам придется тащить обратно в Шотландию целую кучу грязного белья. Стиральную машину, кажется, хватила кондрашка.

Свенсон улыбнулся и отключился. Лицо у него оставалось безмятежным, а под рубашкой, наверно, работал какой-то потоуловитель, потому что лично мне не помешало бы и банное полотенце. Капитан обратился к Хансену:

— Нам просто не повезло. Вот такое совпадение: подводное течение, где его не должно быть, температурный перепад, где никто не мог его ожидать, и ледяной нарост, который тоже подвернулся не вовремя. Да еще и тьма такая хоть глаз выколи. Но потребуется нам совсем немного: чуточку покрутимся вокруг, чтобы освоить эту полынью, как свои пять пальцев, прикинем скорость дрейфа льдов, ну и дадим побольше света, когда подойдем к девяностофутовой отметке.

— Так точно, сэр. Это все, что нам потребуется. Вопрос в другом: что мы все-таки собираемся делать?

— Именно это и собираемся. Немного поплаваем и попытаемся еще раз. Не люблю ронять свое достоинство, поэтому удержался и не вытер пот со лба.

Значит, поплаваем и попытаемся еще раз. Минут пятнадцать на глубине двести футов Свенсон манипулировал винтами и рулями, пока наконец не изучил очертания полыньи и не нанес их на табло со всей возможной точностью. Потом он придвинул «Дельфин» к одной из границ и приказал начать медленный подъем.

— Сто двадцать футов, — начал счет офицер по погружению. Сто десять...

— Толстый лед, — завел свою песню Сандерс. — Толстый лед...

“Дельфин” продолжал потихоньку всплывать. Я окончательно решил, что в следующий раз, когда направлюсь в центральный пост, прихвачу с собой махровое полотенце. — Если мы переоценили скорость дрейфа, — заметил Свенсон, — боюсь, мы треснемся еще разок... — Он обернулся к Ролингсу, который все еще возился с лампочками. — На вашем месте, я бы повременил с этим делом. Вдруг снова придется все менять — а ведь наши запасы не бесконечны.

— Сто футов, — доложил офицер по погружению. Его ровный голос абсолютно не соответствовал мрачному выражению лица.

— Видимость улучшается, — внезапно произнес Хансен. — Смотрите... Видимость действительно улучшалась, хотя и не слишком заметно.

На экране ТВ отчетливо обрисовался верхний уголок «паруса». А потом, совершенно неожиданно, мы увидели кое-что еще: громадную бесформенную ледяную скалу всего в дюжине футов над «парусом».

В балластные цистерны хлынула вода. Офицеру по погружению не требовалось никаких приказаний. Если бы мы продолжали, как в первый раз, всплывать со скоростью курьерского лифта, мы бы опять подпрыгнули вверх, между тем и одного такого удара с лихвой хватило бы для любой субмарины.

— Девяносто футов, доложил офицер по погружению. -Продолжаем подниматься... — шум воды, заполняющей цистерны, постепенно затих. Останавливаемся... Все еще девяносто футов. — Держитесь этой глубины, — Свенсон бросил взгляд на экран. Мы заметно дрейфуем в сторону полыньи... Надеюсь...

— Я тоже, — отозвался Хансен. — Между топом «паруса» и этой проклятой штуковиной зазор не больше двух футов. — Маловато, — согласился Свенсон. — Сандерс?

— Минутку, сэр. Что-то тут непонятное на графике... Нет, все ясно, — в его голосе наконец-то прорвалось волнение. — Тонкий лед!

Я посмотрел на ТВ-экран. Он был прав. Наискось через весь экран медленно плыла вертикальная стена льда, ограничивающая чистую воду.

— Теперь потихоньку, потихоньку, — сказал Свенсон. — Держите камеру на этой ледяной стене, потом разворот вверх и по сторонам.

Насосы принялись снова откачивать воду. Ледяная стена ярдах в десяти от нас неторопливо проплыла вниз.

— Восемьдесят пять футов, — доложил офицер по погружению. Восемьдесят...

— Не гоните лошадей, — вмешался Свенсон. — Нас больше не сносит.

— Семьдесят пять футов... — Насосы замерли, вода перестала поступать в цистерны. — Семьдесят...

“Дельфин" почти замер, как парящая в воздухе пушинка. Камера подняла объектив кверху, и теперь мы отчетливо различали верхушку «паруса» и плывущую ему навстречу корку льда. Вновь забурлила вода, наполняя цистерны, верхушка «паруса» почти без толчка соприкоснулась со льдиной, и "Дельфин” застыл в неподвижности.

— Красиво сделано, — похвалил Свенсон офицера по погружению. Давайте теперь слегка тюкнем этот ледок. Нас не развернуло?

— Курс постоянный.

Свенсон кивнул. Заработали насосы, теперь они вытесняли воду из цистерн, облегчая корабль и придавая ему дополнительную плавучесть. Время шло, вода вытекала, но ничего не происходило. Я шепнул Хансену:

— А почему он не освободится от главного балласта? В мгновение ока у вас добавится несколько сотен тонн положительной плавучести, против такого напора, да еще на малой площади, никакой лед, будь он даже в сорок дюймов толщиной, не устоит.

— "Дельфин" тоже, — угрюмо ответил Хансен. — Если мгновенно прибавить плавучесть, лодка, конечно, прошибет лед, но потом вылетит в воздух, как пробка от шампанского. Прочный корпус, может, и выдержит, не знаю, но рули нам покорежит, это уж точно. Или вы хотите провести весь крохотный остаток жизни, описывая под водой сужающиеся круги?

Мне не улыбалось провести даже самый маленький остаток жизни, описывая под водой сужающиеся круги, поэтому я умолк. Только проследил, как Свенсон подошел к пульту глубины и принялся изучать приборы. Я с опаской ожидал, что он предпримет дальше: такие парни, как Свенсон, так просто не складывают оружие, в этом я успел убедиться.

— Пожалуй, этого достаточно, — сказал капитан офицеру по погружению. Если мы прорвемся сейчас, под таким напором, то прыгнем очень высоко в небо. Выходит, лед здесь толще, чем мы рассчитывали. Постоянное давление на него не действует. Значит, нужен резкий толчок. Притопите лодку примерно до восьмидесяти футов, только аккуратненько, потом дуньте как следует в цистерны — и у нас все получится, как в пословице про барана и новые ворота.

Тот, кто установил на «Дельфине» 240-тонную махину кондиционера, ей-богу, заслуживал смертной казни: она, по моему мнению, просто-напросто перестала работать. Воздух, а вернее, то, что от него осталось, казался мне густым и горячим. Я осторожно повел глазами по сторонам и убедился, что и все другие заметно страдают от недостатка воздуха, — все, кроме Свенсона, у того, похоже, в организме прятался собственный кислородный баллон. Мне оставалось только надеяться, что Свенсон помнит, во что обошлось строительство «Дельфина»: что-то около 120 миллионов долларов. Хансен ощурил глаза, пряча отчетливую тревогу, даже непрошибаемый Ролингс застыл, потирая смахивающей формой и размерами на лопату ладонью свой выскобленный до синевы подбородок. В мертвой тишине, наступившей после слов Свенсона, раздался громкий скрежет, потом все перекрыл шум хлынувшей в цистерны воды.

Мы впились глазами в экран. Вода лилась в цистерны, и мы видели, как зазор между «парусом» и льдиной расширяется. Сдерживая скорость погружения, медленно заработали насосы. По мере того как мы опускались ниже, пятно света на льдине от палубного фонаря бледнело и расплывалось, потом оно застыло, не увеличиваясь и не уменьшаясь. Мы остановились.

— Пошли! — скомандовал Свенсон. — Пока нас снова не отнесло течением. Раздалось оглушительное шипение сжатого воздуха, вытесняющего из цистерн воду. «Дельфин» нерешительно двинулся вверх, на экране было видно, как световое пятно на льдине постепенно делается все меньше и ярче.

— Больше воздуха, — приказал Свенсон. Я напряг мышцы, одной рукой уцепился за табло, а другой — за вентиль над головой. Лед, видимый на экране, ринулся вниз, навстречу нам. Внезапно изображение запрыгало, заплясало, «Дельфин» вздрогнул, завибрировал всем корпусом, несколько лампочек перегорели, изображение на экране дернулось, пропало, появилось снова — «парус» все еще находился подо льдом. Потом «Дельфин» судорожно взбрыкнул, накренился, палуба надавила нам на подошвы, как скоростной лифт при подъеме. «Парус» пропал, весь экран заволокла темно-серая муть. Голосом, в котором все еще чувствовалось напряжение:

— Сорок футов! Сорок футов!.. Мы пробились-таки сквозь лед.

— Что и требовалось доказать, — негромко произнес Свенсон. Немного упрямства — и дело в шляпе, Я взглянул на этого пухленького коротышку с добродушным лицом и в сотый раз удивился тому, как редко в этом мире железные люди со стальными нервами выглядят соответствующим своему характеру образом.

Спрятав в карман самолюбие, я достал носовой платок, вытер лицо и обратился к капитану:

— И так у вас каждый раз?

— К счастью, нет, — улыбнулся он. И повернулся к офицеру по погружению.

— Мы собираемся побродить по льду. Давайте-ка убедимся, что держимся прочно.

Добавив еще сжатого воздуха в цистерны, офицер по погружению заявил: — Теперь на все сто не потонем, капитан.

— Поднять перископ.

Длинная, отливающая серебром труба снова выдвинулась из колодца.

Свенсон даже не стал откидывать рукоятки, только бросил взгляд через окуляры и выпрямился.

— Опустить перископ.

— Как там наверху? Прохладно? Свенсон кивнул.

— Ничего не видно. Должно быть, вода на линзах тут же замерзла... он снова повернулся к офицеру по погружению. — На сорока прочно?

— Гарантия! Плавучесть что надо.

— Ну, что ж, прекрасно. — Свенсон взглянул на старшину рулевых, который принялся втискиваться в тяжелый тулуп из овчины. — Что, Эллис, немного свежего воздуха нам не помешает?

— Так точно, сэр, — Эллис застегнул тулуп и добавил: — Только может случиться задержка.

— Едва ли, — возразил Свенсон. — Вы думаете, мостик и люки будут забиты ледяной крошкой? Вряд ли. По-моему, лед слишком толстый, скорее всего, он развалился на крупные куски, которые попали с мостика в воду.

Вскоре люк был расстопорен, поднят и зафиксирован защелкой, у меня в ушах закололо от перепада давления. Щелкнул еще один фиксатор, подальше, и мы услышали голос Эллиса в переговорной трубе:

— Наверху все чисто.

— Поднять антенну, — приказал Свенсон. — Джон, передайте радистам, пусть начинают работу и стучат до тех пор, пока у них пальцы не отвалятся...

Итак. мы на месте и останемся здесь, пока не подберем всех со станции «Зебра».

— Если есть, кого подбирать, — бросил я.

— То-то и оно, — согласился Свенсон, не решаясь взглянуть мне в глаза.

— В том-то и загвоздка.

Глава 4

Вот оно, подумалось мне, кошмарное воплощение кошмарных фантазий, леденивших души и сердца наших древних нордических предков, которые на склоне лет, чувствуя, как жизнь капля за каплей покидает слабеющее тело, в ужасе представляли себе этот слепящий, сверкающий ад, это загробное царство вечного, нескончаемого холода. Но для тех достопочтенных жителей это была всего лишь фантазия, а вот нам довелось испытать эту прелесть на собственной шкуре, и кому из нас было легче, у меня сомнений не возникало. Теперь бы мне больше пришлось по душе восточное представление о преисподней, там, по крайней мере, можно было бы погреться.

Одно я мог бы сказать наверняка: никому не удалось бы сохранить тепло, стоя на мостике «Дельфина», там, где мы с Ролингсом медленно промерзали до костей, неся свою получасовую вахту. Наши зубы стучали часто и бешено, как кастаньеты, и в этом была моя вина, и ничья другая. Через полчаса после того, как наши радисты начали передачу на волне станции «Зебра», не получая ни ответа, ни подтверждения о приеме, я заметил коммандеру Свенсону, что «Зебра», возможно, и слышит нас, но отозваться не способна из-за недостатка мощности, зато сумела бы дать о себе знать каким-либо другим способом. Я напомнил, что обычно на дрейфующих станциях имеются сигнальные ракеты, которые помогают заблудившимся полярникам вернуться домой при отсутствии радиосвязи, а также радиозонды со специальными радиоракетами. Зонды это снабженные рацией воздушные шары, которые поднимаются на высоту до двадцати миль для сбора метеорологической информации, а радиоракеты, запускаемые с этих шаров, достигают еще большей высоты. Если запустить шар-зонд в такую лунную ночь, как сейчас, его можно заметить с расстояния по меньшей мере в двадцать миль, а если к нему прикрепить фонарь, то расстояние удвоится.

Свенсон мигом сообразил, к чему я клоню, и стал искать добровольцев на первую вахту, так что, ясное дело, выбора у меня не было. Сопровождать меня вызвался Ролингс.

Открывшийся перед нами пейзаж, если эту стылую, бесплодную, однообразную пустыню вообще можно назвать пейзажем, казался каким-то древним, чуждым нам миром, исполненным тайны и непонятной враждебности. На небесах ни облачка, но в то же время и ни единой звезды, трудно понять, как это возможно. На юге, низко над горизонтом, смутно виднелась серовато-молочная луна, чей загадочный свет лишь подчеркивал безжизненную тьму ледяного полярного поля. Никакой белизны, именно тьма царила вокруг. Казалось бы, озаряемые лунным светом льдины должны блестеть, сверкать, переливаться, точно мириады хрустальных светильников — но вокруг господствовал непроглядный мрак. Луна стояла в небе так низко, что длинные тени, отбрасываемые фантастическими нагромождениями торосов, заливали весь этот замороженный мир своей пугающей чернотой, а там, куда все же попадали прямые лучи, лед был настолько затерт, исцарапан то и дело налетающими ледовыми штормами, что даже не отражал света. Нагромождения льда обладали странной легкостью, изменчивостью, неуловимостью: вот они только что отчетливо рисовались, грубые, угловатые, колющие глаза резким контрастом черноты и белизны — и вот уже туманятся, словно призраки, сливаются и наконец исчезают расплывчатыми миражами, которые рождаются и умирают здесь, во владениях вечной зимы. Причем это вовсе не обман зрения, не иллюзия, это влияние тех ледовых бурь, которые рождаются и стихают под воздействием непрерывно дующих здесь сильных, а часто и тормовых, ветров и несут над самой поверхностью мириады острых, клубящихся секущей мглой кристалликов льда и снега. Мы стояли на мостике, в двадцати футах над уровнем льда, очертания «Дельфина» терялись в проносившейся под нами льдистой поземке, но временами, когда ветер усиливался, эта морозная круговерть поднималась выше и, беснуясь, набрасывалась на обледенелую стенку «паруса», а острые иголочки жалили незащищенные участки кожи, точно песчинки, с силой вылетающие из пескоструйного агрегата. Правда, боль под воздействием мороза быстро стихала и кожа просто теряла чувствительность. А потом ветер снова ослабевал, яростная атака на «парус» угасала, и в наступающей относительной тишине слышалось только зловещее шуршание, точно полчища крыс в слепом исступлении мчались у наших ног по этим ледовым просторам. Термометр на мостике показывал минус 21 по Фаренгейту, то есть 53 градуса мороза. Да, не хотел бы я провести здесь свой летний отпуск.

Беспрестанно дрожа, мы с Ролингсом топали ногами, размахивали руками, хлопая себя по бокам, то и дело протирали обмерзающие защитные очки, но ни на секунду не оставляли без внимания горизонт, прячась за брезентовым тентом лишь тогда, когда несомые ветром ледышки били по лицу уж особенно нестерпимо. Где-то там, в этих скованных морозом просторах, затерялась кучка гибнущих людей, чьи жизни зависели сейчас от такого пустячка, как не вовремя вспотевшие стекла очков. Мы до боли всматривались в эти ледовые дюны и барханы, но результат был один — резь и слезы в глазах. Мы не видели ничего, совершенно ничего. Только лед, лед, лед — и ни малейшего признака жизни. самое что ни на есть настоящее Царство смерти.

Когда подошла смена, мы с Ролингсом неуклюже скатились вниз, с трудом сгибая задубевшие от мороза конечности. Коммандера Свенсона я нашел сидящим на полотняном стульчике у радиорубки. Я стащил теплую одежду, защитную маску и очки, схватил возникшую неизвестно откуда кружку дымящегося кофе и напряжением воли постарался унять уже не дрожь, а судорогу, охватившую тело, когда кровь быстрее побежала по жилам.

— Где это вы так порезались? — встревоженно спросил Свенсон. — У вас весь лоб расцарапан до крови.

— Ничего страшного, ветер несет ледяную пыль, — я чувствовал себя изнуренным до крайности. — Мы зря тратим время на радиопередачу. Если у парней на станции «Зебра» нет никакого укрытия, не приходится удивляться, что их сигналы давно прекратились. В этих краях без еды и укрытия едва ли выдержишь и несколько часов. Мы с Ролингсом совсем не мимозы, но еще пара минут — и отдали бы концы.

— Да как знать, — задумчиво проговорил Свенсон. — Вспомните Амундсена.

Возьмите Скотта или Пири. Они ведь прошли пешком до самого полюса.

— Это особая порода, капитан. И кроме того, они шли днем, под солнцем.

Во всяком случае, я убедился, что полчаса — слишком большой срок для вахты.

Пятнадцать минут будет в самый раз.

— Пускай будет пятнадцать минут, — Свенсон вгляделся в мое лицо, старательно пряча свои чувства. — Значит, вы почти потеряли надежду?

— Если у них нет укрытия, надежды никакой.

— Вы говорили, что у них есть аварийный запас элементов "Найф” для питания передатчика, — раздумчиво произнес он. — И еще вы говорили, что эти элементы не теряют годности, если потребуется, годами, независимо от погодных условий. Должно быть, они пользовались именно этими батареями, когда посылали нам SOS. Это было несколько дней назад. Не могли же их запасы так быстро кончиться.

Намек был так прозрачен, что я даже не стал отвечать. Кончились моя жизнь.

— Я согласен с вами, — продолжал Свенсон. — Мы зря теряем время.

Может, пора собираться домой? Если нам не удастся получить от них сигнал, мы никогда не сумеем их отыскать.

— Может, и так. Но вы забыли, что сказано в директиве из Вашингтона, коммандер.

— Что вы имеете в виду?

— Напомнить? Вы обязаны предоставить мне все средства и любое содействие, за исключением тех, что непосредственно угрожают безопасности субмарины и жизни экипажа. Пока что мы фактически еще ничего не сделали.

Если мы не сумеем с ними связаться, я собираюсь пешком прочесать местность в радиусе двадцати миль, возможно, и наткнусь на станцию. Если из этого ничего не получится, надо искать новую полынью и снова вести поиск. Конечно, мы можем охватить только небольшой район и шансов у нас мало, но все-таки они есть. Чтобы найти станцию, я готов, в конечном счете, провести здесь хоть всю зиму.

— И вы считаете, что это не грозит жизни моих людей? Отправляться на поиски в ледяную пустыню в середине зимы...

— Я ничего не говорил о том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей.

— Тогда вы... Вы что, собираетесь идти в одиночку? — Свенсон опустил глаза и покачал головой. — Даже не знаю, что и думать. Одно из двух: либо вы сошли с ума, либо они там — уж не знаю, правда, кто эти «они» — не зря отправили с этим заданием именно вас, доктор Карпентер... — он тяжело вздохнул, затем задумчиво уставился на меня. — Сперва вы признались, что потеряли надежду, — и тут вы заявляете, что готовы провести в поисках всю зиму. Извините, доктор, но не вижу в этом никакой логики.

— Это просто ослиное упрямство, — сказал я. — Не люблю бросать дело, даже не начав его. И меня не интересует, как относится к этому военно-морской флот Соединенных Штатов. Свенсон еще раз испытующе взглянул на меня, было заметно, что он принимает мои слова примерно так же, как муха — приглашение паука заночевать у него в паутине. Потом он улыбнулся и сказал:

— Американский военный флот не слишком обидчив, доктор Карпентер.

Думаю, вам лучше поспать пару часов, пока есть такая возможность. Это особенно пригодится, если вы собираетесь отправиться на прогулку к Северному полюсу.

— А вы сами? Вы ведь совсем не спали сегодня ночью.

— Пока еще погожу, — он кивнул в сторону радиорубки. — Вдруг все-таки поймаем что-нибудь.

— Что радисты передают? Просто вызов?

— Нет, еще и просьбу сообщить свои координаты и пустить ракеты, если они имеются. Если что-нибудь получим, я сразу же подниму вас. Спокойной ночи, доктор Карпентер. Или, скорее, спокойного утра.

Я тяжело поднялся и отправился в каюту Хансена.

Атмосфера в кают-компании в восемь часов утра за завтраком была далеко не праздничной. За исключением дежурного на палубе и вахтенного механика, все офицеры «Дельфина» собрались здесь, одни только что покинули койки, другие собирались отдыхать, но все были молчаливы и замкнуты. Даже доктор Бенсон, всегда такой оживленный, выглядел сдержанным и рассеянным. Нечего было и спрашивать, установлен ли контакт со станцией «Зебра», и так было ясно, что нет. И это после пяти часов непрерывных радиозапросов. Уныние и безнадежность тяжело нависли над кают-компанией, все понимали, что с каждой секундой у сотрудников станции «Зебра» остается все меньше и меньше шансов сохранить свою жизнь.

Никто не торопился с едой, да и незачем было торопиться, но один за другим они поднимались и уходили: доктор Бенеон принимать больных, молодой торпедист лейтенант Миллс наблюдать за работой своих подчиненных, которые вот уже два дня по двенадцать часов без перерыва копались в торпедах, отыскивая неполадки, третий помощник подменить стоящего на вахте Хансена, а трое других — по койкам. Остались сидеть только Свенсон, Рейберн и я.

Свенсон, по-моему, так и не прилег за всю ночь, но взгляд у него был ясный и выглядел он так, будто безмятежно проспал не меньше восьми часов. Стюард Генри как раз принес еще один кофейник, когда в коридоре вдруг послышался топот бегущего человека и в кают-компанию ворвался запыхавшийся старшина рулевых. Если он не сорвал дверь с петель, то лишь благодаря тому, что «Электрик Боут Компани» устанавливает дверные петли на субмаринах с солидным запасом прочности.

— Мы их поймали! — с ходу закричал он, а потом, спохватившись, что матросу полагается соблюдать субординацию, уже тише продолжал: — Мы их раскопали, капитан, мы их раскопали!

— Что? — никогда бы не подумал, что Свенсон, этот толстячок и увалень, сумеет так быстро вскочить с кресла.

— Мы установили радиоконтакт с дрейфующей станцией «Зебра», уже вполне официально доложил Эллис.

Резко сорвавшись с места и опередив нас с Рейберном, Свенсон ворвался в радиорубку. На вахте сидели два оператора, оба низко согнулись над рациями, один чуть не уткнулся лбом в шкалу настройки, другой склонил голову набок, словно это помогало отключиться от внешнего мира и сосредоточиться на малейшем шорохе, долетавшем из плотно прижатых наушников. Один из радистов что-то машинально чертил в журнале записи радиограмм. DSY, писал он, повторяя снова и снова: DSY, DSY. Позывной станции «Зебра». Уголком глаза он заметил Свенсона и прекратил писать.

— Мы поймали их, капитан, это точно. Сигнал очень слабый и с перебоями, но...

— Плевать, какой там сигнал! — Рейберн прервал радиста, даже не спросив разрешения у Свенсона. Он тщетно пытался скрыть волнение и более чем когда-либо напоминал отлынивающего от занятий студента.

— Пеленг! Вы взяли пеленг? Вот это главное! Второй оператор развернулся вместе с креслом, и я узнал своего давнишнего «телохранителя» Забринского.

Он понимающе уставился на Рейберна.

— Ну, конечно, мы взяли пеленг, лейтенант. Это уж первым делом. Как там ни крути, а получается ноль-сорок пять. Стало быть, северо-восток.

— Спасибо за разъяснение, Забринский, — сухо заметил Свенсон. Ноль-сорок пять — это северо-восток. Нам со штурманом полагается это знать... Координаты?

Забринский пожал плечами и повернулся к своему коллеге, краснолицему мужчине с чисто выбритым затылком и гладкой, блестящей плешью во все темя. — Что скажешь, Керли?

— Ничего. Практически ничего. — Керли поднял глаза на Свенсона. -Я двадцать раз запрашивал их координаты. Никакого толку. Их радист знай себе посылает позывной. Боюсь, он вообще нас не слышит, он даже не знает, что мы его слышим, он просто шлет и шлет свой позывной. Может, не знает, как переключиться на прием.

— Такого не может быть, — возразил Свенсон.

— С этим парнем все может быть, — сказал Забринский. — Сначала мы с Керли думали, что это сигнал такой слабый, потом решили, что радист слабый или больной, и наконец сообразили, что это просто какой-то самоучка.

— И как же вы это поняли? — спросил Свенсон.

— Это всегда можно понять. Это... — Забринский умолк на полуслове и насторожился положив руку на локоть напарника.

Керли кивнул.

— Я слышу, — сосредоточенно произнес он. — Он сообщает, что координаты неизвестны...

Итак, неизвестный радист не сказал практически ничего. Впрочем, не страшно, что он не может сообщить свои координаты, главное, мы вступили с ним в прямой контакт. Рейберн развернулся и выскочил из радиорубки. Вскоре я услышал, как он ведет по телефону торопливый разговора кем-то на мостике.

Свенсон повернулся ко мне.

— Вы говорили о зондах. Там, на «Зебре». Они свободные или привязные? — Можно запускать и так, и так.

— Как работает привязной?

— Свободная лебедка, нейлоновый трос, маркировка через каждые сто и тысячу футов. — Передадим, пусть запустят зонд на высоту в пять тысяч футов, решил Свенсон. — С освещением. Если они где-то в радиусе тридцати-сорока миль, мы заметим зонд, а зная его высоту и учтя скорость ветра, примерно определим расстояние... В чем дело, Браун? — обратился он к матросу, которого Забринский называл Керли.

— Они снова передают, — доложил тот. — Полно сбоев и ошибок.

“Ради Бога, скорее". Что-то вроде этого, дважды подряд. "Ради Бога, скорее...”

— Передайте вот это, — сказал Свенсон. И продиктовал насчет зонда. Только передавайте как можно медленнее.

Керли кивнул и начал передачу. Рейберн бегом вернулся в радиорубку.

— Луна еще не скрылась, — торопливо сообщил он Свенсону. — Градус или два над горизонтом. Сейчас я прихвачу секстант, побегу на мостик и попробую определиться по луне. Передайте, пусть они сделают то же самое. Это даст нам разность координат по долготе. А раз они от нас в направлении ноль сорок пять, можно будет рассчитать их положение с точностью до мили.

— Стоит попробовать, — согласился Свенсон. И продиктовал еще одну депешу Брауну. Тот передал ее сразу же следом за первой. Мы стали ждать ответа. Прошло добрых десять минут. Я обратил внимание, что лица у всех собравшихся в радиорубке напряженные и отсутствующие, словно мысленно они находятся за много миль от этого места. Все они, и я вместе с ними, были сейчас на дрейфующей станции «Зебра», как бы далеко от нас ее ни занесло. Браун снова сделал какую-то запись, очень короткую. Голос у него звучал по-прежнему деловито, но в нем проскользнули нотки разочарования. Он доложил:

— Все зонды сгорели. Луны не видно.

— Луны не видно... — Рейберн не сумел скрыть разочарования. Черт побери! Должно быть, там страшный туман. Или сильный шторм.

— Нет, — возразил я. — Погодные условия не могут быть такими разными на ледовом поле. Они примерно одинаковы по площади, по крайней мере, в 50 тысяч квадратных миль. Луна просто зашла. Для них луна уже зашла. Похоже, что в последний раз они оценили свое положение только приблизительно, и ошибка получилась очень большая. Должно быть, они гораздо дальше к северо-востоку, чем мы считали.

— Спросите, есть ли у них сигнальные ракеты, — обратился Свенсон к Брауну.

— Попробовать, конечно, можно, — сказал я, — но боюсь, это напрасная трата времени. Если они так далеко от нас, как я думаю, то мы не увидим их ракет над горизонтом. Даже если у них есть ракеты.

— Но ведь все-таки есть такой шанс, — возразил Свенсон.

— Теряем контакт, сэр, — доложил Браун. — Что-то насчет пищи, но тут же сигнал ушел.

— Передайте, если у них есть ракеты, пусть их запустят сейчас же, сказал Свенсон. -Да скорее, пока совсем их не потеряли.

Четыре раза Браун передавал сообщение, пока наконец не поймал ответ. — Ответ такой: «Две минуты», — доложил он. — То ли парень сам обессилел, то ли батареи сели. Вот и все. «Две минуты» — так он передал. Свенсон молча кивнул и вышел из радиорубки. Я последовал за ним.

Мы быстро оделись, прихватили бинокли и вскарабкались на мостик. После тепла и уюта центрального поста мороз казался еще злее, а ледяная пыль жалила еще безжалостнее. Свенсон расчехлил запасной гирокомпас, взял азимут ноль сорок пять и объяснил двум морякам, несущим вахту, где и что они могут увидеть. Прошла минута, вторая, пять минут. Я так вглядывался в ледяную мглу, что у меня заболели глаза, неприкрытые участки лица задубели, и я почувствовал, что оторву окуляры бинокля только вместе с лоскутьями кожи.

Зазвонил телефон. Свенсон опустил бинокль, вокруг глаз, на месте сорванной кожицы, проступила кровь, но он, кажется, даже не заметил этого: боль на таком морозе не чувствуется. Он взял трубку, немного послушал и снова повесил ее.

— Это радиорубка, — пояснял он. — Давайте спускаться. Все.

Они запускали ракеты три минуты назад.

Мы отправились вниз. Свенсон заметил свое отражение на стеклянной шкале и покачал головой.

— У них должно быть какое-то укрытие, — тихо сказал он. -Обязательно.

Какой-то домик уцелел. Иначе они бы давно уже погибли ... — Он зашел в радиорубку. — Контакт еще есть?

— Ага, — ответил Забринский. — То есть — то нет. Забавная штука.

Обычно, если контакт пропадает, то уж насовсем. А этот парень каждый раз возвращается. Забавно.

— Наверно, у него вообще уже нет батарей, — сказал я. — Наверно, работает только ручной генератор. Наверно, у них там ни у кого уже не хватает сил крутить его постоянно.

— Может быть, — согласился Забринский. — Доложи капитану последнее сообщение, Керли.

— "Не могу стать дорогу", — произнес Браун. — Вот так он передал.

“Не могу стать дорогу"... По-моему, надо читать так: «Не могу ждать долго».

Ничего другого нельзя придумать...

Свенсон коротко взглянул на меня — и тут же отвел глаза. Кроме него, я никому не говорил, что начальник станции — мой брат, уверен, он тоже не проговорился. Он обратился к Брауну:

— Сверьте с ними часы. Передайте, пусть посылают свои позывные по пять минут в начале каждого часа. Сообщите, что свяжемся с ними снова максимум через шесть часов, может, даже через четыре. Забринский, с какой точностью вы взяли пеленг?

— Абсолютно точно, капитан. Я много раз проверил. Абсолютно уверен: строго ноль-сорок пять. Свенсон вышел в центральный пост.

— Со станции «Зебра» луны не видно. Если мы согласимся с доктором Карпентером, что погодные условия у нас должны быть примерно одинаковые, значит, луна у них зашла за горизонт. Зная положение луны здесь, у нас, и пеленг на станцию «Зебра», можно определить хотя бы минимальное расстояние между ними?

— Сотня миль, как сказал доктор Карпентер. — прикинув, сообщил Рейберн.

— Больше ничего не установишь.

— Ну, хорошо. Уходим отсюда курсом ноль-сорок. Чтобы не слишком отклониться от нужного направления, но получить хорошую базу для контрольного пеленга. Пройдем точно сто миль и поищем полынью. Передайте старшему помощнику — готовиться к погружению, — он улыбнулся мне. — Имея два пеленга и точно отмеренную базу, мы засечем их с точностью до сотни ярдов. — А как вы отмерите сто миль подо льдом? С большой точностью, я имею в виду.

— Это сделает наш инерционный компьютер. Он очень точен, вы даже не поверите, насколько он точен. Я могу нырнуть на «Дельфине» у восточного побережья Соединенных Штатов и всплыть в восточном Средиземноморье и окажусь в радиусе пятисот ярдов от расчетной точки. Ну, а на сто миль промашка будет ярдов на двадцать, не больше.

Радиоантенны были опущены, крышки люков задраены, и через пять минут «Дельфин» уже погрузился под лед и двинулся в путь. Двое рулевых у пульта глубины сидели, лениво покуривая: управление было подключено к инерционной навигационной системе, которая вела корабль с недоступными человеческим рукам точностью и аккуратностью. Впервые я почувствовал вибрацию, сотрясавшую корпус подводной лодки: "Не могу ждать долго ", говорилось в радиограмме, и «Дельфин» выжимал из своих машин все, что можно.

В это утро я так ни разу и не покинул центральный пост. Почти все время заглядывал через плечо доктору Бенсону, который, как обычно, безрезультатно проторчав минут пять в медпункте в ожидании больных, поспешил занять любимое место у ледовой машины. Сейчас показания этой машины становились вопросом жизни и смерти для уцелевших полярников «Зебры». Нам надо было найти еще одну полынью, чтобы всплыть и взять второй пеленг. Не сумеем этого сделать исчезнет последняя надежда. В сотый раз я прикидывал, сколько сотрудников станции могло уцелеть при пожаре. Судя по тихому отчаянию, сквозившему в пойманных Брауном и Забринским депешах, их оставалось не так уж много. Линия, которую вырисовывало на бумажной ленте поскрипывающее перо, не особенно вдохновляла. Она свидетельствовала, что лед над головой оставался не тоньше десяти футов. Несколько раз перо делало скачок, показывая толщину в тридцать и даже сорок футов, а однажды чуть не выпрыгнуло за пределы ленты, обозначив огромный подводный айсберг размером в 150 футов. Я попытался представить себе, какие фантастические усилия нужны, чтобы вдавить такую гору льда в глубину океана, но мне не хватило воображения.

Только дважды за первые восемьдесят миль плавания перо обозначило тонкий лед. Но первая полынья годилась разве что для гребной шлюпки, а вторая была лишь немногим больше.

Незадолго до полудня вибрация корпуса прекратилась: Свенсон приказал снизить скорость до минимальной. Он обратился к Бенсону:

— Ну, что там?

— Страшное дело. Все время тяжелый лед.

— Ну, что ж, как видно, по щучьему велению полынья перед нами не появится, — задумчиво проговорил Свенсон. — Мы уже почти на месте. Придется прочесывать весь район. Пять миль на восток, пять миль на запад, потом четверть мили к северу — и все сначала.

Поиск начался. Прошел час, второй, третий. Рейберн и его помощники не отрывали головы от штурманского стола, дотошно фиксируя каждый маневр «Дельфина».

К четырем часам дня в центральном посту наступила усталая тишина, всякие разговоры прекратились. Только Бенсон еще время от времени повторял «толстый лед, все еще толстый лед», но и его голос звучал все тише, все печальней и только усиливал впечатление от придавившей нас всех гнетущей тишины. Мне подумалось, что атмосфера как раз подходит для похорон, но я постарался отогнать подобные мысли.

Пять часов дня. Мы безмолвствуем и стараемся не глядеть друг на друга.

Тяжелый лед, все еще тяжелый лед. Даже Свенсон перестал улыбаться. Не знаю, о чем думал он, а у меня перед глазами постоянно стояла картина: изможденный бородатый мужчина с жестоко обмороженным лицом, промерзший до костей, страдающий от боли, гибнущий человек, напрягая последние силы, крутит ручку генератора и негнущимися пальцами отстукивает позывной, а потом, склонившись над рацией, пытается в пронзительном вое ледового шторма поймать слабый голосок надежды. Надежды на помощь, которая никогда не придет. Впрочем, есть ли там еще кому стучать позывные? Конечно, люди на станции "Зебра” подобрались недюжинные, но порой наступает такой момент, когда даже самому крепкому, смелому, выносливому человеку остается одно: проститься с надеждой, лечь и умереть. Может быть, последний из них как раз сейчас лег умирать. Тяжелый лед, все еще тяжелый лед...

В половине шестого коммандер Свенсон подошел к ледовой машине и заглянул через плечо Бенсона. Потом спросил:

— Какова обычная толщина этой дряни наверху?

— От двенадцати до пятнадцати футов, — ответил Бенсон. "Голос у него звучал тихо, устало. — Пожалуй, ближе к пятнадцати.

Свенсон взялся за телефон.

— Лейтенант Миллс? Это капитан. Как с торпедами, над которыми вы работаете?.. Четыре готовы к пуску?.. Ну, ладно. Готовьтесь заряжать аппараты. Ищем еще тридцать минут, а потом наступает ваш черед.

Сделаем попытку пробить дыру в ледовом поле... Он повесил трубку. Хансен задумчиво произнес:

— Пятнадцать футов льда — это чертовски много. Учтем еще, что лед сработает как отражатель и почти девяносто процентов ударной волны уйдут вниз... Вы уверены, капитан, что мы сумеем пробить лед толщиной в пятнадцать футов?

— Понятия не имею, — признался Свенсон. — Как я могу сказать, если не пробовал?

— А кто-нибудь пробовал?

— Нет, никто. Во всяком случае, в американском флоте. Может, русские пробовали, не знаю. У них, — сухо добавил он, — нет обыкновения делиться такими подобными сведениями.

— И все-таки, сила взрыва может повредить «Дельфин»? — уточнил я.

Против самой идеи у меня возражений не было.

— Если это случится, мы отправим письмо с серьезными претензиями в адрес «Электрик Боут Компани». Мы взорвем боеголовку, когда торпеда пройдет тысячу ярдов. Кстати, предохранитель снимается, и боеголовка становится на боевой взвод вообще только после того, как торпеда пройдет восемьсот ярдов. Мы развернем лодку носом к направлению взрыва, а если учесть, на какое давление рассчитан корпус, то считаю, что ударная волна не причинит нам никакого вреда.

— Очень тяжелый лед, — проговорил Бенсон. — Тридцать футов. Сорок футов. Пятьдесят футов... Очень, очень тяжелый лед...

— Будет плохо, если торпеда врежется в глыбину вроде этой, — сказал я.

— Боюсь, она если и отколет, то самый краешек.

— Ну, насчет этого мы постараемся. Поищем местечко, где лед более-менее подходящей толщины, хотя бы такой, как был немного раньше, и тогда уже шарахнем. — Тонкий лед! — Бенсон даже не закричал, а поистине заревел. Тонкий лед!.. Да нет, о Господи, чистая вода! Чистая вода! Маленькая, хорошенькая чистенькая водичка!

У меня мелькнула мысль, что и у ледовой машины, и у Бенсона в голове одновременно сгорели предохранители. Но офицер у пульта глубины не колебался ни секунды: пришлось хвататься за что придется, чтобы удержаться на ногах, так как «Дельфин» забрал лево руля и, замедляя ход, круто развернулся назад, к точке, которую только что засек Бенсон. Свенсон взглянул на табло и отдал тихий приказ, огромные бронзовые винты завертелись в обратную сторону, тормозя и останавливая подводную лодку.

— Ну, что там видно, док? — громко спросил Свенсон.

— Чистая вода, чистая вода, — благоговейно выговорил Бенсон. — Я ее превосходно вижу. Полынья довольно узкая, но мы протиснемся. Щель длинная, с резким изломом влево, поэтому мы и не потеряли ее, когда разворачивались. — Сто пятьдесят футов, — приказал Свенсон. Зашумели насосы.

“Дельфин” мягко пошел кверху, точно аэростат, возносящийся в небеса. Вскоре вода снова хлынула в цистерны. «Дельфин» повис без движения.

— Поднять перископ, — дал команду Свенсон. Перископ с тихим шипением встал в боевое положение. Свенсон на миг прильнул к окулярам, потом махнул мне рукой.

— Посмотрите-ка, — широко улыбаясь, произнес он. — Такого вы еще никогда не видели.

Я взглянул. Если бы даже сам Пикассо изобразил на холсте то, что я увидел, ему вряд ли удалось бы сбыть эту картину, и тем не менее я испытал те же чувства, что и капитан. Сплошные темные стены по сторонам и чуть более светлая, отливающая густой зеленью полоса точно по курсу лодки. Открытая щель в ледовом поле.

Через три минуты мы уже находились на поверхности Северного Ледовитого океана, в 350 милях от Северного полюса. Нагромождения ледяных блоков самых причудливых очертаний возвышались футов на двадцать над верхушкой «паруса» и подступали так близко, что, казалось, можно было потрогать их рукой. Три или четыре таких ледяных горы виднелись на западе, а дальше свет наших фонарей пробиться не мог, там стояла сплошная, беспросветная тьма.

На востоке вообще нельзя было ничего разглядеть, тут недолго было и ослепнуть. Даже защитные очки не спасали от нестерпимого блеска, глаза мигом туманились и начинали слезиться. Пригнув голову и сильно прищурясь, удавалось только на долю секунды не то что различить, а скорее, вообразить у самого борта «Дельфина» узкую полосу черной, уже подернутой ледком воды. Пронзительно воющий ветер сотрясал мостик и поднятые антенны, удерживая стрелку анемометра на отметке 60 миль в час. Теперь это был настоящий ледовый шторм: не просто густой, клубящийся туман, который окружал нас сегодня утром, а сплошная, грозящая смертью стена бешено мчащихся крохотных игл, перед которыми не устояла бы никакая фанера и вдребезги разлетелся бы даже стакан в вашей руке. На барабанные перепонки давило погребальное завывание ветра, но даже оно не могло заглушить беспрестанный скрежет, грохот, басовитый гул, производимый миллионами тонн садистски истязаемого льда, который под воздействием могущественной силы, чей центр располагался Бог весть где, за тысячи миль отсюда, трескался, сплющивался и передвигался с места на место, громоздя все новые и новые ледяные горы, хребты и ущелья и порой создавая новые щели, чернеющие чистотой воды и тут же, на глазах, затягивающиеся ледяной пленкой.

— Тут постоять — умом тронешься. Давайте-ка вниз! — сложив рупором ладони, прокричал мне Свенсон в самое ухо, но даже тут я не столько расслышал, сколько догадался: так силача была эта северная какофония.

Мы спустились вниз, в центральный пост, который теперь показался нам оазисом тишины и покоя. Свенсон развязал капюшон своей парки, снял шарф и очки, почти полностью прикрывавшие лицо, посмотрел на меня и недоуменно покачал головой.

— А кто-то еще толкует о «белом безмолвии» Арктики. Да по сравнению со всем этим даже цех, где клепают котлы, покажется читальным залом, — он снова покачал головой. — В прошлом году мы плавали подо льдом и тоже пару раз высовывали нос наружу. Но ничего подобного не видели. И даже не слыхали про такое. Даже зимой. Холодина? Да, конечно, зверский мороз, ветер — но это не слишком мешало нам прогуляться по льду. Я еще, помню, посмеивался над историями про исследователей, которых непогода заставляла долгие дни проводить в укрытиях. Но теперь... Теперь я понимаю, отчего погиб капитан Скотт.

— Да, погодка паршивая, — согласился я. — А как насчет нас, коммандер?

Мы здесь в безопасности?

— Трудно сказать, — пожал плечами Свенсон. — Ветер прижимает нас к западной стенке полыньи, по правому борту остается примерно пятьдесят ярдов чистой воды. Пока нам ничего не угрожает. Но вы сами видели и слышали, что лед все время движется, и к тому же довольно быстро. Щель, в которой мы стоим, образовалась не больше часа назад. А вот надолго ли... Это зависит от состояния льда. Надо иметь в виду, что подобные полыньи могут порой чертовски быстро смыкаться. И хотя у «Дельфина» солидный запас прочности, его корпус не выдержит такого давления. Мы можем простоять здесь многие часы, а может, придется улепетывать через пару минут. Во всяком случае, как только восточный край подступит ближе чем на десять футов, придется нырять.

Сами понимаете, что случится с кораблем, если его зажмет в ледовые тиски. — Понимаю. Его сплющит, протащит через полюс, а потом, через пару лет, отпустит на дно океана. Правительству Соединенных Штатов это не понравится, коммандер.

— Да, карьера коммандера Свенсона окажется под угрозой, согласился капитан. — Я думаю...

— Эй! — донесся выкрик из радиорубки. — Скорее сюда!

— По-моему, я зачем-то понадобился Забринскому, — пробормотал Свенсон и припустил в радиорубку. Я последовал за ним. Забринский, сидя в кресле, развернулся на пол-оборота и, улыбаясь до ушей, протянул наушники Свенсону.

Тот взял их, немного послушал, потом кивнул.

— DSY, — тихо сказал он. — DSY, доктор Карпентер. Мы их поймали.

Взяли пеленг? Отлично! — повернулся к выходу, окликнул старшину рулевых. — Срочно передайте штурману, пусть придет как можно скорее.

— Все-таки мы засекли их, капитан, — бодро заключил Забринский. Но я заметил, что глаза у него не улыбались. — Должно быть, там подобрались крепкие ребятишки.

— Очень крепкие, Забринский, — рассеянно отозвался Свенсон. Взгляд у него стал отсутствующим, и я знал, что он слышит сейчас: металлический скрежет несущихся ледышек, треск и вой сотен тысяч крохотных пневматических молотов, не позволяющих там, на мостике субмарины, разговаривать нормальным голосом. — Очень и очень крепкие... Связь двухсторонняя?

Забринский покачал головой и отвернулся. Улыбка у него исчезла. В радиорубку заглянул Рейберн и, взяв листок бумаги, отправился к своему столу. Мы тоже. Минуты через две он поднял голову и сказал:

— Если вы мечтаете о воскресной прогулке, можете отправляться.

— Так близко? — спросил Свенсон.

— Буквально рукой подать! Пять миль точно на восток, плюс-минус полмили. Ну, что, неплохие из нас ищейки, а?

— Нам просто повезло — отрезал Свенсон. Он вернулся в радиорубку. — Ну, как там? Не поговорили?

— Мы их совсем потерли.

— И поймать снова нельзя?

— Мы и так поймали к всего на минуту, капитан. Не больше.

Потом сигнал угас. Правда, постепенно. Наверное, доктор Карпентер прав, они крутят ручной генератор... — Забринский помолчал, потом ни к селу ни к городу заметил — Моя шестилетняя дочка запросто может крутить такую машинку минут пять, а то и больше.

Свенсон взглянул на меня и молча отвернулся. Мы прошли к пульту глубины. Сквозь приоткрытый люк в центральный пост доносились вой шторма, скрежет льда и барабанный стук маленьких острых ледышек. Свенсон сказал:

— Забринский выразился очень точно... Интересно, как долго будет бушевать этот проклятый шторм?

— Слишком долго. У меня в каюте медицинская сумка, фляга с медицинским спиртом и специальная защитная одежда. Вас я попрошу собрать мне в рюкзак фунтов тридцать аварийных рационов, высококалорийных белковых концентратов. Бенсон знает, что надо.

— Я вас правильно понимаю? — медленно произнес Свенсон. — Или у меня уже котелок не варит?

— У кого тут котелок не варит? — В дверях появился Хансен, его улыбка свидетельствовала, что он услышал слова капитана, но не понял интонации и не увидел лица Свенсона. — Если котелок не варит, дело плохо. Придется мне посадить вас на цепь, капитан, и принять на себя командование. Так там, по-моему, говорится в уставе?

— Доктор Карпентер собирается закинуть за спину рюкзак с продовольствием и прогуляться на станцию «Зебра».

— Так вы их поймали снова? — Хансен забыл про меня. — Правда, поймали?

И взяли второй пеленг?

— Да, только что. Отсюда до них рукой подать. Около пяти миль, как утверждает наш малыш Рейберн.

— О Господи! Пять миль! Всего лишь пять миль! — Однако радостное оживление у него на лице тут же пропало, словно сработал внутренний переключатель. — В такую погодку это все равно что пятьсот. Даже старику Амундсену удалось бы прошагать в этом месиве не больше десяти ярдов. — А вот доктор Карпентер полагает, что способен превзойти Амундсена, сухо сообщил Свенсон. — Он как раз сказал, что намеревается совершить туда прогулку.

Хансен взглянул на мен долгим, оценивающим взглядом, потом снова повернулся к Свенсону.

— Я вот подумываю: ели кого-то и заковывать в цепи, так скорее всего доктора Карпентера.

— Может, вы и правы, согласился Свенсон.

— Послушайте, — заговорил я. — Там ведь люди, на станции «Зебра».

Может их там осталось мало, но они есть. Пусть даже только один человек. Эти люди терпят бедствие. Они на краю гибели. На самой грани жизни и смерти.

Перешагнуть эту грань — мгновенное дело. Я же врач, я это знаю. Им может помочь сущий пустяк. Глоток спирта, немного еды, кружка горячей воды, какая-нибудь таблетка. И они останутся жить. А без такого пустяка они скорее всего умрут. Они имеют право рассчитывать хоть на какую-то помощь. Я не требую, чтобы кто-то шел туда вместе со мной, я только прошу, чтобы вы выполнили приказ Вашингтона и оказали мне любое возможное содействие, не подвергающее опасности «Дельфин» и его команду. Попытка удержать меня силой вряд ли похожа на содействие. Я же не прошу вас рискнуть своей субмариной или жизнью членов ее экипажа.

Опустив голову, Свенсон уперся взглядом в пол. Хотел бы я знать, о чем он сейчас размышляет: о том, каким способом лучше всего меня удержать, о том, как выполнить приказ Вашингтона, или о том, что мой брат начальник станции «Зебра». Во всяком случае, он промолчал.

— Капитан, его надо остановить, — напористо заявил Хансен. Представьте, что кто-то приставил пистолет к виску или бритву к горлу ведь вы же остановили бы его. А это то же самое. Он просто сошел с ума, он хочет совершить самоубийство... — он стукнул кулаком по переборке. — О Господи, док! Как, по-вашему, почему операторы дежурят на сонаре даже сейчас, когда мы сидим в полынье? Да потому, что они предупредят нас, когда лед подступил слишком близко. А вахтенный на мостике не выдержит и полминуты, да он ничего и не разберет в той ледяной круговерти. Да вы сами поднимитесь на мостик, хотя бы секунд на двадцать, — уверен, вы тут же передумаете!

— Мы только что спустились с мостика, — пояснил Свенсон.

— И он все равно собирается идти? Ну, тогда все ясно: он спятил!

— Мы можем сейчас нырнуть, — сказал Свенсон. — Положение станции известно. Поищем полынью в радиусе мили от «Зебры». Вот тогда будет другое дело.

— Это все равно, что искать иголку в стоге сена, — возразил я. -Если даже нам повезет, это займет часов шесть, не меньше. И не говорите мне про торпеды, в этом районе толщина льда доходит до сотни футов. Это многовато даже для вас. Ваши торпеды для этих глыб — все равно что кольт двадцать второго калибра. Короче, пока мы снова пробьемся наверх, пройдут часы или даже дни. А я могу туда добраться за два-три часа.

— Да, если не замерзнете на первой же сотне футов, — заговорил Хансен.

— Да, если не свалитесь с тороса и не сломаете себе ногу. Да, если не ослепнете в первые же секунды. Да, если не провалитесь в свежую полынью и не утонете или, если сумеете выбраться, не превратитесь в сосульку... Ну, ладно, даже если с вами всего этого не случится, будьте так добры, объясните мне, как вы собираетесь вслепую добраться до станции. Гирокомпас весом в полтонны на спине не потащишь, а обычный компас в этих широтах бесполезен.

Магнитный полюс, как вам известно, сейчас южнее нас и далеко, к западу. Да если бы вы и сумели воспользоваться компасом, в такую пургу вы все равно можете не заметить стоянку или что там от нее осталось, пройдете в сотне ярдов и ничего не увидите. И, наконец, если каким-то чудом вы все-таки сумеете туда добраться, как, черт вас побери, вы собираетесь попасть обратно? Привяжете здесь ниточку и будете пять миль разматывать клубочек?..

Нет, это безумие, другого слова и не подберешь!

— Да, я могу сломать ногу, утонуть или замерзнуть, — согласился я. -И все же я сделаю попытку. Что касается поиска пути туда и обратно, то это как раз несложно. Вы запеленговали «Зебру» и знаете точно, где она находится.

Вам не трудно запеленговать и любой другой передатчик. Так что я могу прихватить с собой рацию и поддерживать с вами связь, а вы будете мне подсказывать, куда идти. Все очень просто.

— Может, и так, — отрезал Хансен. — Если бы не одна мелочь: у нас нет такой рации.

— У меня в чемодане лежит «уоки-токи» с радиусом действия двадцать миль, — сообщил я.

— Какое совпадение! — пробормотал Хансен. — Случайно прихватили с собой эту игрушку, верно?.. Держу пари, док, у вас в чемодане еще много всяких забавных вещичек, а?

— Что везет в чемодане доктор Карпентер, разумеется, не наше дело, с легкой укоризной произнес Свенсон. Раньше он так не считал. — А вот то, что он собирается уйти в одиночку, это уже касается и нас. Доктор Карпентер, вы в самом деле полагаете, что мы согласимся с этим легкомысленным намерением?

— Я не прошу вас ни с чем соглашаться, — заявил я. — Ваше согласие мне ни к чему. Прошу вас об одном: не мешайте мне. Ну, и еще, если можно, дайте мне кое-что из продовольствия. Если нет, обойдусь и так.

С этими словами я отправился в свою каюту. Вернее, в каюту Хансена.

Впрочем, моя или чужая, мне было наплевать, притворив дверь, я тут же заперся на ключ.

Законно предполагая, что Хансен будет не слишком доволен, найдя дверь собственной каюты на замке, я не стал зря терять время. Набрав шифр, открыл чемодан. Почти три четверти его объема занимала защитная арктическая одежда, самая лучшая, какую только можно купить. Тем более что покупал я ее не за собственные деньги.

Я сбросил с себя одежду, натянул просторное вязаное белье, шерстяную рубашку и вельветовые рейтузы, а поверх — толстую шерстяную парку с подкладкой из. чистого шелка. Парка у меня была не совсем обычная, слева под мышкой был пришит кармашек странной формы на замшевой подкладке, еще один такой же карман, но уже иной формы, виднелся и справа. С самого дна чемодана я достал три примечательные вещицы. Одну из них, девятимиллиметровый автоматический «манлихер-шенауэр», сунул в карман слева, и он пришелся как раз впору, а остальные две, запасные обоймы, свободно поместились в правом кармане.

Надеть на себя все остальное было уже просто. Две пары толстых вязаных носков, войлочные бурки и наконец меха — верхняя парка и брюки из оленьих шкур. Капюшон из волчьего меха, унты из котика и рукавицы из меха северного оленя поверх перчаток из шелка и варежек из шерстяной пряжи довершили мой наряд. Теперь, если я и уступал белому медведю в способности выжить в условиях арктической бури, то совсем немного.

Я повесил на шею защитные очки и маску, сунул во внутренний карман меховой парки водонепроницаемый фонарь в резиновом чехле, извлек "уоки-токи” и закрыл чемодан. И снова запер на шифр. Сейчас в этом не было необходимости, «манлихер-шенауэр» покоился у меня под мышкой, но пусть будет хоть какое-то занятие Свенсону на время моего отсутствия. Разместив в рюкзаке медицинскую сумку и стальную флягу со спиртом, я отпер дверь каюты.

Пока я собирался, Свенсон даже не сдвинулся с места. Хансен тоже. Но к ним добавились еще двое: Ролингс и Забринский. Хансен, Ролингс и Забринский, трое самых крупных парней на корабле. В последний раз я их видел вместе в Холи-Лох, когда Свенсон вызвал их с «Дельфина», чтобы они присмотрели за мной и помешали мне сотворить что-нибудь нежелательное. Возможно, коммандеру Свенсону снова пришла в голову та же мысль. Хансен, Ролингс и Забринский.

Они показались мне сейчас просто великанами.

Я обратился к Свенсону:

— Ну, так что? Закуете меня в цепи?

— Небольшая формальность, — заявил Свенсон. Он и глазом не моргнул при виде меня, хотя явно мог бы решить, что к нему на подлодку ненароком забрел одинокий шатун-гризли. — Заявление для записи на пленку. Ваши намерения самоубийственны, у вас нет никаких шансов. Я не могу на это согласиться.

— Прекрасно, ваше заявление записано на пленку, к тому же в присутствии свидетелей. Теперь дело за цепями.

— Я не могу дать свое согласие из-за того, что только что обнаружена опасная поломка. Наш техник проводил обычную калибровку ледовой машины и обнаружил, что сгорел один из электромоторов. Запасных у нас нет, надо перематывать катушку. Вы сами понимаете, что это значит. Если нам придется нырнуть, мы не сможем найти дорогу обратно. Стало быть, все, кто останется на льду, будут для нас потеряны.

Я не винил капитана, но был немного разочарован: у него было время придумать что-то получше. Я сказал:

— Давайте свои цепи, коммандер. Дождусь я их или нет?

— Вы все равно собираетесь идти? Даже после того, что я вам сообщил? — Да перестаньте вы, ради Бога! В конце концов, я могу пойти и без запаса продовольствия.

— Моему старшему помощнику, — голос Свенсона звучал теперь совсем четко, — торпедисту Ролингсу и радисту Забринскому все это очень не по душе.

— А мне плевать, по душе им это или нет.

— Они просто не могут позволить вам сделать это, — настойчиво продолжал капитан.

Это были не просто крупные парни, это были гиганты. Я против них был все равно что ягненок против голодных львов. Конечно, я прихватил пистолет, но чтобы достать его из-под верхней парки, мне пришлось бы почти раздеться, а Хансен доказал еще тогда, в столовой, в Холи-Лох, как стремительно реагирует на любое подозрительное движение. Но даже если я достану пистолет — что из этого? Таких людей, как Хансен, Ролингс или Забринский, на испуг не возьмешь. Даже с пистолетом. А выстрелить в них я не смогу. Они ведь тоже всего-навсего выполняют свой долг. — Они и не позволят вам сделать это, — снова заговорил капитан. Если, конечно, вы не позволите им сопровождать вас. Они вызвались добровольно.

— Конечно, добровольно, — фыркнул Ролингс. — Особенно когда в тебя ткнули пальцем.

— Они мне не нужны, — заявил я.

— Вот и вызывайся после этого добровольцем, — как бы про себя проговорил Ролингс. — Могли бы хоть спасибо сказать, док.

— Вы подвергаете опасности жизнь своих подчиненных, коммандер Свенсон.

А помните, что сказано в приказе?

— Помню. Но я помню и то, что в походе по Арктике, как и в горах или разведке, шансы на успех у группы по меньшей мере удваиваются. Я помню и то, что если мы позволим штатскому врачу в одиночку отправиться на станцию «Зебра», а сами будем отсиживаться, как зайцы, в тепле и уюте, то честь американского флота наверняка будет запятнана.

— Значит, вы рискуете жизнью своих людей ради доброго имени подводного флота Соединенных Штатов. А что думают по этому поводу ваши подчиненные?

— Вы слышали, что сказал капитан, — произнес Ролингс, — Мы вызвались добровольно. Да гляньте хоть на Забринского. Вылитый герой!

— Перестань, — потребовал Забринский. -Никакой я не герой!..

И я уступил. А что мне еще оставалось делать? Да и потом, как и Забринский, никаким героем я не был и к тому же вовремя осознал, что с такими спутниками даже самая трудная дорога покажется легче и веселей.

Глава 5

Первым сдался лейтенант Хансен. Нет, слово «сдался» здесь не подходит, Хансен, похоже, даже не знал, что такое понятие существует, просто он первый из нас стал проявлять проблески здравого смысла. Схватив меня за локоть, он почти прижался губами к моему уху, стащил защитную маску и прокричал:

— Все, док! Пора остановиться!

— Еще один торос, — заорал я в ответ.

Хансен успел уже снова натянуть маску, прикрывая лицо от жгучего ледяного ветра, но, кажется, все же услышал эти слова, потому что отпустил мою руку и позволил двигаться дальше. Вот уже два с половиной часа Хансен, Ролингс и я по очереди выдвигались ярдов на десять вперед и прокладывали путь, держа в руке один конец длинной веревки — не столько для того, чтобы вести остальных, сколько чтобы подстраховаться от грозящих жизни ведущего опасностей. Хансена веревка уже однажды выручила, когда он поскользнулся, упал на четвереньки и, карабкаясь по крутому склону, вдруг свалился куда-то в бешено воющую тьму. Восемь футов пролетел он вниз, прежде чем, оглушенный встряской и болью во всем теле, повис в воздухе над дымящейся черной водой.

Досталось и нам с Ролингсом, мы едва устояли на ногах и минуты две из последних сил тащили Хансена из только что образовавшейся трещины. А надо сказать, что при минусовой температуре и штормовом ветре даже на миг окунуться в воду означает верную смерть. Одежда тут же покрывается прочным, негнущимся ледяным панцирем, избавиться от которого невозможно. Если даже сердце не остановится от шока, вызванного мгновенным перепадом температур в сотню градусов, то, скованный этим саваном, человек все равно быстро и неотвратимо погибает от холода.

Поэтому я двигался очень осторожно, очень осмотрительно, пробуя лед специальным щупом, который мы изготовили после случая с Хансеном из пятифутового куска веревки: мы окунули его в воду, а потом заморозили, и теперь он был тверже стали. Я то шагал, скользя и оступаясь, то вдруг терял равновесие от неожиданного резкого порыва ветра и продолжал путь на четвереньках, слепо и монотонно двигая ногами и Руками. И внезапно почувствовал, что ветер потерял силу и острые ледышки больше не хлещут по щекам.

Вскоре я наткнулся на преграду: это была вертикальная ледяная стена. С чувством облегчения я устроился в укрытии и, подняв очки, вынул и включил фонарик, чтобы указать дорогу остальным.

И зря, наверное: они вряд ли могли увидеть свет. Все эти два с половиной часа мы двигались, как слепые, тараща глаза и вытянув вперед руки, а что касается защитных очков, то проще было бы надеть на голову дульный чехол с корабельной пушки: результат был бы тот же. Первым ко мне приблизился Хансен. Я окинул его взглядом: очки, защитная маска, капюшон, одежда — вся передняя часть его тела, от макушки до пят, была покрыта толстым блестящим слоем льда, лишь кое-где на сгибах чернели трещинки. За добрых пять футов я уже расслышал, как эта корка трещит и похрустывает при движении. На голове, плечах и локтях намерзли длинные ледяные перья, в таком виде ему бы только сниматься в фильмах ужасов в роли какого-нибудь жителя Плутона или другого инопланетного чудища. Боюсь, что и я выглядел нисколько не лучше.

Мы все сгрудились поплотнее под защитой стены. Всего в четырех футах над нашими головами стремительно неслась бурная, грязно-белая река ледового шторма. Сидевший слева от меня Ролингс поднял очки, поглядел на схваченный морозом мех и принялся сбивать кулаком ледяную корку. Я схватил его за руку.

— Не надо трогать, — сказал я.

— Не надо трогать? — Защитная маска приглушала его голос, однако не мешала мне слышать, как стучат у него зубы. — Эти стальные доспехи весят целую тонну. Я сейчас не в том настроении, док, чтобы таскать такие тяжести.

— Все равно не надо трогать. Если бы не этот лед, вы бы давно замерзли: он, как броня, защищает вас от ледяного ветра. А теперь покажите-ка мне лицо. И руки.

Я проверил его и остальных, чтобы не было обморожений, а потом Хансен осмотрел меня. Пока что нам везло. Мы посинели, покрылись царапинами, мы беспрестанно тряслись от холода, но пока что никто не обморозился. Меховая одежда моих спутников, разумеется, уступала мое собственной, но тем не менее справлялась со своей задачей неплохо. Что ж, атомным субмаринам всегда достается все самое лучшее, и полярная одежда не была здесь исключением.

Однако если они и не промерзли до костей, то из сил уже почти выбились, это чувствовалось по их лицам и особенно по тяжелому дыханию. Чтобы просто шагать навстречу штормовому ветру, и без того требуется масса энергии, ощущаешь себя, как муха, попавшая в смолу, а тут еще приходилось раз за разом карабкаться на торосы, падая и скользя, катиться куда-то вниз, а то и обходить совсем уж неприступные ледяные горы, да все это с грузом в сорок фунтов за спиной, не считая добавочной тяжести ледяной коры, да все это в темноте, не различая дороги, то и дело рискуя свалиться в какую-нибудь предательскую трещину, — словом, настоящий кошмар.

— Отсюда уже нет смысла возвращаться, — сказал Хансен. Как и Ролинс, он дышал тяжело, с присвистом, словно задыхаясь. — Боюсь, док, мы совсем как загнанные лошади.

— Надо было слушать, что вам вдалбливал доктор Бенсон, укоризненно заметил я. — Уписывать за обе щеки яблочные пироги со сливками да бока себе отлеживать — тут любой потеряет форму.

— Да? — он уставили на меня. — Ну, а вы, док? Как вы себя чувствуете? — Чуточку устал, признался я. -Но не настолько, чтобы обращать на это внимание.

Не настолько, чтобы обращать на это внимание. Да у меня просто ноги отваливались! Но зато и гордости я пока еще не потерял Скинув рюкзак, я достал флягу со спиртом.

— Предлагаю передышку на пятнадцать минут. Больше нельзя: замерзнем. А пока пропустим по капельке этой жидкости, которая заставит наши кровяные тельца крутиться пошустрее.

— А я слышал, что медики не рекомендуют употреблять алкоголь в сильные морозы, — нерешительно произнес Хансен. — Вроде бы поры расширяются...

— Назовите мне любую вещь, — отозвался я, — все, что приходится человеку делать, — и я найду врачей, которые считают это вредным. Если всех слушать... Кроме того, это не просто алкоголь, это лучшее шотландское виски.

— Так бы сразу и сказали. Давайте-ка сюда. Ролингсу и Забринскому только чуть-чуть, они к такому виски не привыкли... Что там слышно, Забринский?

Забринский, сложив ладони рупором, как раз что-то говорил в микрофон, над головой у него торчала антенна «уоки-токи», а в одно ухо под капюшоном был воткнут наушник. Ему, как специалисту-радиотехнику, я отдал рацию еще на «Дельфине». Кстати, именно поэтому мы и не заставляли его прокладывать дорогу по ледяному полю. Стоило ему упасть, а тем более окунуться в воду, как рация, висевшая у него за спиной, тут же вышла бы из строя. А это был бы конец: без радиосвязи мы бы не только потеряли всякую надежду найти станцию «Зебра» — у нас остался бы один шанс из тысячи вернуться назад, на «Дельфин». Забринский напоминал комплекцией средних размеров гориллу и обладал примерно таким же запасом прочности, но мы обращались с ним, как с вазой из дрезденского фарфора.

— Да что-то никак не разберу, — ответил Забринский Хансену. — С этим все нормально, но от этого шторма сплошной писк и треск... Нет, погодите-ка минуточку...

Он пригнулся пониже, снова сложил руки, прикрывая микрофон от ветра, и заговорил;

— Это Забринский... Это Забринский... Да, мы тут порядком выбились из сил, но док считает, что сумеем добраться... Погодите, сейчас спрошу, он повернулся ко мне. — Они хотят знать, как далеко мы ушли... Примерно, конечно.

— Примерно четыре мили, — пожал я плечами. — Три с половиной, четыре с половиной — выбирайте сами. Забринский снова произнес несколько слов в микрофон, вопросительно посмотрел на нас с Хансеном и, когда мы оба покачали головой, закончил сеанс. Потом сказал:

— Штурман предупреждает, что мы на четыре-пять градусов сбились к северу, так что нам надо взять южнее, а то промахнемся на пару сотен ярдов. Это было бы хуже всего. Прошло уже больше часа, как мы получили с «Дельфина» пеленг, а между сеансами радиосвязи мы могли ориентироваться только по силе и направлению ветра, бьющего нам в лицо. Надо учесть, что лица мы прятали под масками, а палец трудно назвать точным инструментом для определения направления ветра, кроме того, была опасность, что ветер может перемениться, а то и вообще повернуть в обратную сторону. Вот это уж точно было бы хуже всего.

Так я и сказал Хансену.

— Да, — мрачно согласился он. — Тогда мы пойдем по кругу и закружимся до смерти. Что может быть хуже этого? — Он отхлебнул еще виски, закашлялся, сунул флягу мне в руку. — Ну, что ж, на душе стало немного веселее. Вы честно считаете, что мы сумеем туда добраться?

— Если хоть чуточку повезет. Может, наши рюкзаки слишком тяжелы? Что-то оставить здесь?

Меньше всего мне хотелось что-нибудь здесь бросать, ничего лишнего мы с собою не брали: восемьдесят фунтов продовольствия, печка, тридцать фунтов сухого горючего в брикетах, 100 унций алкоголя, палатка и медицинская сумка с достаточным запасом лекарств, инструментов и материалов. Но я хотел, чтобы решение приняли мои спутники, и был уверен, что слабости они не проявят.

— Ничего оставлять не будем, — заявил Хансен. Передышка или виски пошли ему на пользу, голос звучал увереннее, зубы почти не стучали.

— Давайте эту мыслишку похороним, — поддержал его Забринский. Когда я впервые увидел его в Шотландии, он напомнил мне белого медведя, здесь, в этих просторах, огромный и грузный в своей меховой одежде, он еще больше походил на этого зверя. И не только телосложением: казалось, он совершенно не ощущал усталости и чувствовал себя во льдах, как рыба в воде. -Эта тяжесть у меня за спиной — как больная нога: с нею плохо, а без нее еще хуже.

— А вы? — спросил я Ролингса.

— Я молчу: надо копить силы, — провозгласил тот. — Сами увидите: чуть погодя мне придется тащить еще и Забринского.

Мы снова надели мутные, исцарапанные и почти бесполезные в этих условиях защитные очки, с трудом разогнувшись, поднялись на ноги и тронулись к югу, пытаясь обойти высокую ледяную гряду, преградившую нам путь. Такой длинной стены мы еще не встречали, но это было даже к лучшему: нам все равно следовало скорректировать курс, а делать это было куда удобнее под прикрытием. Мы отшагали около четырехсот ярдов, когда ледяная стена неожиданно кончилась, и ледовый шторм набросился на нас с такой яростью, что сшиб меня с ног. Держась за веревку, я с помощью остальных кое-как поднялся, и мы продолжили путь, наклоняясь чуть ли не до земли, чтобы сохранить равновесие.

Следующую милю мы одолели меньше чем за полчаса. Идти стало легче, намного легче, хотя по-прежнему то и дело приходилось делать крюк, обходя торосы и трещины, к тому же все мы, кроме Забринского, шли на пределе сил и поэтому часто спотыкались и падали, у меня же вообще каждый шаг отдавался резкой болью в ногах, от щиколоток до бедер. И все-таки, полагаю, я выдержал бы дольше всех, даже дольше Забринского: у меня был мотив, была движущая сила, которая заставила бы меня шагать вперед даже после того, как налитые свинцом ноги отказались бы повиноваться. Майор Джон Холлиуэлл. Мой старший и единственный брат. Живой или мертвый. Был он жив или уже погиб, этот единственный в мире человек, которому я был обязан всем, чего успел достичь и добиться? Или же он умирал — умирал как раз сейчас, когда я думал о нем?

Его жена Мэри и трое его детишек, с которыми мне так весело было валять дурака, имели право знать, как все это произошло, и только я мог поведать им это. Жив он или мертв? Я уже не чувствовал ног, даже жгучая боль стала какой-то чужой, отдаленной. Я должен все узнать, я должен все узнать, и сколько бы миль ни оставалось до станции «Зебра», я проделаю этот путь на четвереньках. Я должен все узнать... И не только о судьбе брата. Была и еще одна причина, которая всему миру показалась бы куда более важной, чем жизнь или смерть какого-то начальника станции. Даже более важной, чем жизнь или смерть всех сотрудников этого оторванного от цивилизации форпоста науки.

Так посчитал бы весь мир...

Давление ветра и беспрерывный обстрел ледяных частиц внезапно прекратились, я оказался под защитой еще одного, даже более высокого ледяного хребта. Я подождал остальных, попросил Забринского связаться с «Дельфином» и уточнить нашу позицию и оделил всех еще одной порцией алкоголя. Большей, чем в первый раз. Сейчас это нам было куда нужнее. И Хансену, и Ролингсу приходилось очень туго, они дышали жадно, с присвистом и всхлипами, точно марафонцы в последние, самые изнурительные минуты бега. Тут я обнаружил, что и сам дышу точно так же, мне с трудом удалось задержать дыхание, чтобы проглотить немного виски. Может, Хансен прав, и алкоголь только вредит нам? Нет. на вкус приятно, значит, помогает.

Сложив ладони, Забринский что-то проговорил в микрофон. Через минуту он вытащил наушники из-под капюшона и выключил «уоки-токи».

— Мы здорово стараемся или нам просто везет, — сказал он. — А может, и то, и другое. «Дельфин» сообщает, что мы сейчас точно на курсе... он принял у меня стакан и удовлетворенно вздохнул. — Это хорошая новость. Но есть и плохая. Края полыньи, где стоит «Дельфин», начинают смыкаться. И довольно быстро. Капитан прикинул, что часа через два оттуда придется уходить. Не больше чем через два часа... — Он помолчал, потом медленно закончил: — А ледовая машина все еще в ремонте.

— Ледовая машина... — как дурак, повторил я. Вернее я чувствовал себя дурак дураком, а как это выражалось внешне, не знаю. — Значит...

— Конечно, браток, — сказал Забринский. Его голос звучал устало. -А вы, небось, не поверили шкиперу, а доктор Карпентер? Решили, что вас хотят одурачить?

— Вот так помощнички, — мрачно произнес Хансен . видите, как все великолепно складывается? «Дельфин» ныряет, лед смыкается, мы здесь «Дельфин» там, мы сверху — они снизу, а между нами эти проклятые льды. Им наверняка больше не удастся найти нас даже если они и починят ледовую машину. Так что придется выбирать: сразу ложиться и помирать или сперва походить кругами пару часов, а уж потом ложиться и помирать?

— Это трагедия, — печально заметил Ролингс. — Не для нас лично — я имею в виду военно-морские силы Соединенных Штатов, Мне кажется, лейтенант, я имею право сказать, что мы являемся, вернее, являлись многообещающими молодыми людьми. Во всяком случае, мы с вами. Забринский, пожалуй, уже достиг потолка своих возможностей. И довольно давно.

Ролингс произнес это, по-прежнему стуча зубами и жадно втягивая в легкие воздух. Я подумал, что именно такого человека, как Ролингс, хорошо иметь рядом, когда дела складываются не в вашу пользу. А наши дела, похоже, складывались далеко не в нашу пользу. Они с Забринским наверняка прослыли на «Дельфине» записными остряками, хотя юмор у них был, конечно, грубоват и тяжеловесен. Не знаю почему, но им нравилось прятать острый ум и немалые знания под маской шутов и балагуров. — Значит, осталось еще два часа, — протянул я. — Если возвращаться на лодку, ветер будет нам в спину, и за час мы вполне успеем. Нас туда донесет, как пушинку.

— А как же люди на «Зебре»? — спросил Забринский:

— Мы сделали все, что в наших силах. Или что-то в этом роде.

— Мы потрясены, доктор Карпентер, — сказал Ролингс. Шутливая интонация в его голосе звучала теперь не так явственно, как секундами раньше.

— И глубоко разочарованы, — добавил Забринский. Слова были вежливы, но тон оставался холодным — и вовсе не из-за ветра.

— А что меня разочаровывает, — довольно резко вмешался Хансен, так это умственное развитие некоторых наших морячков-простачков... — В его голосе я уловил обвинительную нотку. — Конечно, доктор Карпентер считает, что мы должны вернуться. Все, кроме него. Доктор Карпентер сейчас не вернется даже за все золото Форта Нокс... — Он стал неуклюже подниматься на ноги. — Осталось не больше полумили. Давайте скорее с этим кончать.

При свете фонаря я заметил, как Ролингс и Забринский переглянулись и одновременно пожали плечами. Потом тоже медленно встали, и мы продолжили путь.

После этого не прошло и трех минут, как Забринский сломал ногу.

Все произошло очень просто, но остается только удивляться, почему это не случилось гораздо раньше. Мы решили, что, обходя стену льда, рискуем снова сбиться с, курса, и стали карабкаться наверх. Хотя высота тороса достигала десяти футов, но, подсаживая и таща друг друга, мы добрались до его вершины довольно легко. Спускаясь, я тщательно обследовал дорогу с помощью щупа: в этой кромешной тьме от фонаря не было никакого толку, да и очки совсем потеряли прозрачность. Мы проползли по покатому склону футов двадцать, когда наконец достигли крутого обрыва, и я сунул вниз свой щуп. — Пять футов, — сообщил я спутникам, когда они приблизились к обрыву.

Всего пять футов. Я перевалился через край, спрыгнул и стал дожидаться остальных.

Первым за мной последовал Хансен, потом Ролингс. Оба приземлились благополучно. Что произошло с Забринским, трудно было понять: то ли он сам неверно оценил расстояние, то ли ветер внезапно стих и сбил его с толку. Как бы там ни было, прыгая, он что-то крикнул, но ветер унес его слова. Он приземлился рядом со мной на ноги, казалось бы, вполне удачно, но вдруг громко вскрикнул и тяжело опустился на лед.

Я повернулся спиной к ветру, снял бесполезные очки и вынул фонарик.

Забринский полусидел, полулежал на льду, опираясь на локоть, и без перерыва выкрикивал проклятия и ругательства, причем, насколько я мог расслышать сквозь защитную маску, ни разу не повторился. Правая пятка у него была зажата в трещине шириной в четыре дюйма, одной из тысяч трещин, провалов и расселин, покрывающих ледовое поле, а нога изогнулась под таким углом, какого никакая нормальная нога выдержать не в состоянии. Мне не требовалось медицинского диплома, чтобы с первого взгляда определить: лодыжка у него сломана. Впрочем, может быть, не лодыжка, а берцовая кость, потому что высокие ботинки со шнуровкой обычно хорошо защищают лодыжку, и основная нагрузка приходится на голень. Я надеялся, что перелом хотя бы закрытый и, наверно, напрасно: когда нога вывернута под таким острым углом, сломанная кость почти всегда протыкает кожу. Но, в общем-то, разницы особой не было, все равно я не собирался тут же обследовать ногу: несколько минут на открытом воздухе при такой температуре и Забринскому придется весь остаток жизни ковылять на одной ноге.

Мы с трудом приподняли его, освободили ни к чему не пригодную теперь ногу из трещины и осторожно усадили радиста на льду. Я снял медицинскую сумку, опустился на колени и спросил:

— Сильно болит?

— Нет, она онемела, я ее почти не чувствую... — он выругался по-черному. -Вот чертова невезуха! Какая-то трещина — и все! Вот ведь влип...

— Хотите верьте, хотите нет — а ведь я это предсказывал, качая головой, язвительно заметил Ролингс. — Точно предсказывал! Я же сказал, что в конце концов мне придется тащить эту гориллу на спине.

Я наложил шины на поврежденную ногу поверх обуви и одежды и привязал их так прочно, как смог, стараясь прогнать мысль о том, в какую беду мы теперь влипли. Две раны от одного удара. Мы не только лишились самого сильного человека в нашей группе, но теперь на наши плечи ложились дополнительно еще по крайней мере 220 фунтов, если не считать 40-фунтового рюкзака. Поистине смертельная тяжесть! Забринский угадал, что я думаю.

— Вам придется оставить меня здесь, лейтенант, — обратился он к Хансену. Зубы у него стучали от холода и шока. — Мы почти у цели.

Вы подберете меня на обратном пути.

— Перестаньте молоть чепуху! — резко возразил Хансен. — Вы же сами, черт бы вас побрал, должны соображать, что отыскать вас мы не сумеем.

— Точно! подал голос и Ролингс. У него, как и у Забринского, зубы отчетливо выдавали пулеметные очереди. Он опустился на колено, поддерживая грузную тушу своего товарища. — Имей в виду: дуракам медалей не дают. Так сказано в корабельном уставе.

— Но так вы никогда не доберетесь до «Зебры», запротестовал Забринский. — Если вы потащите меня...

— Вы слышали, что я сказал, — прервал его Хансен. — Мы вас не бросим. — Лейтенант прав на все сто, — согласился Ролингс. — Нет, Забринский, ты не подходишь на роль героя. Самое главное — рожей не вышел... Ну-ка, пригнись чуток, я сниму со спины у тебя этот груз.

Я покончил с шинами и торопливо натянул варежки и меховые рукавицы: руки успели замерзнуть в одних шелковых перчаточках. Мы распределили ношу Забринского между собой, снова надели защитные очки и маски, поставили радиста на здоровую ногу, повернулись лицом к ветру и двинулись в путь.

Точнее будет сказать — потащились.

Но зато теперь, наконец, в самый нужный момент, удача повернулась к нам лицом. Перед нами открылось гладкое пространство, напоминающее русло замерзшей реки. Ни торосов, ни завалов, ни расселин, ни даже узеньких трещин, вроде той, куда угодил Забринский. Только чистый, ровный, как биллиардный стол, лед, к тому же даже не скользкий: от ударов несомых ветром крохотных ледышек его поверхность стала шершавой и матовой.

Один из нас по очереди выдвигался вперед, остальные двое поддерживали с боков Забринского, который в полном молчании прыгал на одной ноге. Когда мы прошли по гладкому льду ярдов триста, Хансен, шедший как раз впереди, вдруг остановился так неожиданно, что мы чуть не налетели на него.

— Дошли! — прокричал он, перекрывая вой ветра. — Мы все-таки дошли!

Вот она! Чуете?

— Что мы можем чуять?

— Гарью пахнет. Горелой резиной. Неужели не чуете? Я стащил защитную маску, приставил раскрытые ладони к лицу и осторожно втянул в ноздри воздух.

Этого было достаточно. Я снова надел маску, покрепче, ухватил лежащую у меня на плече руку Забринского и последовал за Хансеном.

А тут и гладкий лед кончился. Перед нами вырос высокий уступ, куда, израсходовав почти все оставшиеся силы, мы кое-как взгромоздили Забринского.

С каждым шагом запах гари становился все сильней и сильней. Теперь я шагал впереди. Обогнав остальных, я двигался спиной к ветру, сняв очки и водя по льду лучом фонаря. Запах теперь уже так шибал в нос, что в ноздрях щекотало.

Похоже, источник запаха был прямо перед нами. Я снова развернулся лицом к ветру, прикрывая рукой глаза, и тут мой фонарь ударился обо что-то прочное, твердое, металлическое. Я присмотрелся и сквозь плотную завесу ледовой пурги различил искореженные стальные конструкции, покрытые слоем льда с подветренной стороны и несущие явные следы огня с другой, — все, что осталось от полярного домика.

Мы все-таки нашли дрейфующую полярную станцию «Зебра»...

Я подождал своих спутников, провел их мимо угрюмого пожарища, потом велел им повернуться спиной к ветру и снять очки. Секунд десять мы осматривали руины при свете моего фонаря. Все молчали. Потом мы снова повернулись лицом к ветру.

Дрейфующая станция «Зебра» состояла из восьми отдельных домиков, по четыре в двух параллельных рядах, расстояние между рядами составляло тридцать, а между домиками в рядах — двенадцать футов, считалось, что это уменьшает опасность распространения пожара. Как видно, этого было недостаточно. Винить в этом кого-то было трудно. Такое могло присниться только в диких ночных кошмарах: взорвались цистерны с горючим, и тысячи галлонов пылающей жидкости понесло ветром по льду. Ирония судьбы, которой невозможно избежать, заключается в том, что огонь, без которого человек не может выжить в арктических льдах, представляет собой и самого опасного врага: ведь хотя здесь практически все и состоит из воды, но она заморожена и ее нечем растопить, чтобы использовать для тушения пожара. Разве что тем же самым огнем... Интересно, подумал я, что случилось с большими химическими огнетушителями, которыми были оборудованы все домики.

Восемь домиков, по четыре в каждом ряду. Первые два с одной стороны были полностью уничтожены. Ни следа не осталось от стен, состоявших из двух слоев клееной фанеры с прокладкой из фибергласса и капки, даже крыши из листового алюминия словно испарились. В одном из домиков мы разглядели груду почерневших деталей генератора, они были так искорежены и оплавлены, что разобраться в их назначении было невозможно. Приходилось только удивляться, какой силы и ярости пламя над этим потрудилось.

Пятый домик, третий справа, ничем не отличался от первых четырех, разве что каркас пострадал от жара еще сильнее. Мы как раз отошли от него, до глубины души пораженные увиденным и не в силах произнести ни слова, когда Ролингс выкрикнул что-то невразумительное. Я придвинулся к нему, откинув капюшон парки.

— Свет! — крикнул он. — Свет! Поглядите, док, вон там! И верно, там был свет длинный, узкий, необычно белый луч пробивался из домика, расположенного напротив того пепелища, у которого мы задержались.

Преодолевая порывы шторма, мы потащили Забринского туда. Наконец-то мой фонарь высветил не просто нагромождение стальных конструкции. Это был дом.

Почерневший, местами обугленный, перекошенный дом с единственным окном, наскоро заколоченным листом фанеры, — но тем не менее дом. Свет выходил из приоткрытой двери. Я протянул руку к этой двери, кажется, это была первая не тронутая огнем вещь на станции «Зебра». Петли заскрежетали, словно ржавые ворота на кладбище в полночь, и дверь уступила моему толчку. Мы, зашли внутрь.

Висящая на крюке в центре потолка лампа Колмана, шипя, бросала свой ослепительный, многократно усиленный зеркальной поверхностью алюминия свет, не оставляя в тени ни единого уголка, ни единой детали помещения размером восемнадцать на десять футов. Толстый, хотя и прозрачный слой льда покрывал не только весь собранный из алюминиевых листов потолок, за исключением трехфутового круга точно над лампой, но и фанерные стены до самой двери. На деревянном полу, также покрытом льдом, лежали тела людей. Возможно, лед был и под ними, этого я не знал.

Первое, что я подумал, вернее, ощутил, и что пронзило мне сердце горечью поражения, а душу обдало морозом почище любого шторма, было чувство вины за то, что мы опоздали. За свою жизнь я видел много мертвецов и то, как выглядят мертвые люди, и вот теперь передо мною лежали трупы. Глядя на эти безжизненные тела, бесформенной кучей громоздящиеся на грудах одеял, пледов, покрывал и мехов, я не поставил бы и цента на то, что сумею отыскать здесь хоть одно еще бьющееся сердце. Расположенные тесным полукругом в дальнем от входа углу, они выглядели невозмутимо спокойными и неподвижными, словно став. частью этого царства вечного холода. И ни звука вокруг, только шипение лампы на потолке да металлическая трескотня льдинок, бьющих в покрытую слоем льда восточную стену дома. Мы посадили Забринского у стены.

Ролингс сбросил со спины свой багаж, вытащил печку и, сняв варежки, принялся доставать брикеты горючего. Хансен поплотнее притворил дверь, оттянул лямки своего рюкзака и устало уронил на пол запас консервированной пищи.

Не знаю, почему, но рев шторма снаружи и шипение лампы внутри только усиливали ощущение безмолвия, и грохот упавших банок заставил нас вздрогнуть. Он заставил вздрогнуть и одного из мертвецов. Человек, лежащий ближе других ко мне у левой стены, неожиданно пошевелился, потом перевернулся на другой бок и сел, обратив к нам изможденное, обмороженное, в пятнах ожогов лицо с неровными клочьями длинной темной щетины. Недоверчиво уставившись мутными, покрасневшими глазами, он долго, не мигая, рассматривал нас, потом, с непонятной мне гордостью отказавшись принять протянутую руку, с трудом, покачиваясь и явно страдая от боли, поднялся на ноги. Его запекшиеся, растрескавшиеся губы изогнулись в подобие улыбки.

— Чертовски долго вы сюда добирались. -Этот хриплый, слабый голос явно принадлежал настоящему лондонцу. — Меня зовут Киннерд, я радист.

— Хотите виски? — спросил я.

Он снова улыбнулся, попытался облизать покрытые коркой губы и кивнул.

Добрый глоток спиртного исчез у него в глотке, как тот парень в бочке, что пытался одолеть Ниагарский водопад: вот только что был — и уже пропал навсегда. Он перегнулся пополам, надрываясь от кашля, из глаз у него хлынули слезы, но когда он снова выпрямился, то буквально ожил: затуманенный взгляд просветлел, а на бледных, впалых щеках проступил чуть заметный румянец.

— Если вы всегда здороваетесь таким образом, дружище, — заметил он, то недостатка в приятелях у вас никогда не будет... — Он снова пригнулся и потряс за плечо лежащего на полу соседа. — Джолли, старина, подымайтесь, покажите свои хорошие манеры. У нас тут гости.

Старину Джолли пришлось как следует потрясти, пока он проснулся, но потом он мигом пришел в себя и резво вскочил на ноги. Это был круглолицый увалень с голубыми фарфоровыми глазами, который, несмотря на такую же, как у Киннерда, щетину, вовсе не казался изможденным, хотя веки у него покраснели, а на носу и губах виднелись следы обморожения. Глаза у него расширились от изумления и тут же засветились радостью. Старина Джолли, как я вскоре понял, умел быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам.

— Значит, гости? -В его густом голосе явственно звучал сильный ирландский акцент. — Что ж, чертовски рады вас видеть. Салютуй, Джефф.

— Мы не представились, — сказал я. — Я доктор Карпентер, а это...

— Вот как, старина? Очередное собрание членов Королевского медицинского общества будем считать открытым? — прервал меня Джолли. Как я убедился позднее, это свое «старина» он употреблял чуть ли не в каждой фразе, что странным образом гармонировало с его ирландским произношением.

— Вы — доктор Джолли?

— Совершенно верно. Штатный медицинский офицер, старина.

— Понятно. Это лейтенант Хансен с американской подводной лодки «Дельфин»...

— С подводной лодки? — Джолли и Киннерд переглянулись, потом снова уставились на нас. — Это верно, старина? Вы сказали — с подводной лодки? — Потом я вам все объясню... Это торпедист Ролингс, радист Забринский.

— Я взглянул на лежащих людей, кое-кто при звуке голосов заворочался и даже привстал на локтях. — Как дела у них?

— Двое или трое очень сильно обгорели, — ответил Джолли. — Двое или трое сильно обморозились и истощены, страдают от холода и недоедания. Но все что им нужно — это тепло и хорошее питание, тогда, как цветы после майского ливня, они за несколько дней придут в норму. Я собрал их вот так, в кучу, чтобы было теплей.

Я посчитал лежащих. Вместе с Джолли и Киннердом их оказалось двенадцать человек. Я спросил:

— А где остальные?

— Остальные? — в глазах у Киннерда мелькнуло недоумение, потом лицо его помрачнело. Он ткнул большим пальцем через плечо. — В соседнем доме, дружище.

— Почему?

— Почему? тыльной стороной ладони он протер свои красные глаза. Потому что нам неохота было спать в обнимку с мертвецами, вот почему.

— Потому что вам неохота было... — Я умолк и снова взглянул на лежащих на полу людей. Семеро уже проснулись, из них трое приподнялись на локтях, все, правда, в разной степени, были возбуждены и ошарашены, лица оставшихся троих, которые продолжали спать или находились без сознания, были прикрыты одеялом. Я медленно проговорил: — Всего вас здесь было девятнадцать...

— Верно, девятнадцать, — невозмутимо отозвался Киннерд. Остальные...

Ну, им не повезло...

Я ничего не сказал. Внимательно вгляделся в лица проснувшихся, надеясь приметить среди них то, которое было мне так знакомо, и утешая себя тем, что, возможно, из-за обморожения, ожогов или истощения не сумею отыскать его сразу. Я глядел во все глаза, но уже отдавал себе отчет: никого из этих людей мне раньше видеть не приходилось.

Я нагнулся над одним из спящих и поднял прикрывающее лицо одеяло.

Снова незнакомец. Я опустил одеяло. Джолли удивленно спросил:

— Что случилось? Чего вы хотите?

Я не ответил. Осторожно пробравшись среди лежащих, которые все еще тупо следили за мной, поднял одеяло с лица второго из спящих. И снова опустил одеяло, чувствуя, как сохнет во рту и свинцовой тяжестью наливается сердце.

Я подошел к третьему спящему и в нерешительности остановился над ним, зная, что надо доводить дело до конца, и страшась того, что сейчас обнаружу. Потом резко нагнулся и поднял одеяло. Передо мной лежал человек, чье лицо почти полностью закрывала повязка. Человек со сломанным носом и густой светлой бородой. Человек, которого я никогда в своей жизни не видел. Я осторожно прикрыл ему лицо одеялом и выпрямился.

Ролингс тем временем уже успел раскочегарить печку.

— Это поднимет температуру почти до точки таяния льда, — сообщил я доктору Джолли. — Горючего у нас полно. Мы принесли с собой также пищу, алкоголь и полный комплект медикаментов и материалов. Если вы с Киннердом готовы этим заняться, то я присоединюсь к вам через минуту... Лейтенант, это была полынья? Тот гладкий участок, который попался нам как раз перед станцией?

— Скорее всего, да, — Хансен как-то странно взглянул на меня. Похоже, эти парни не в состоянии пройти не то что пять миль, а пару сотен ярдов. Кроме того, шкипер сказал, что ему придется вскоре нырнуть... Значит, что свистнем «Дельфину», пусть подплывает прямо к черному ходу?

— Они смогут найти эту полынью? Без ледовой машины?

— Проще простого. Я беру у Забринского рацию, отмеряю точно двести ярдов на север, даю им пеленг, потом отмеряю двести ярдов на юг и снова даю пеленг. Они засекают нас с точностью до одного ярда. Потом отмеряют пару сотен ярдов отсюда и оказываются точно посреди полыньи.

— Но подо льдом. Мы не знаем, какой толщины там лед. К западу еще недавно была чистая вода. Доктор Джолли, как давно это было? — С месяц назад. Может, пять недель, точнее сказать не могу.

— Ну, и какая толщина? — спросил я у Хансена.

— Пять футов. Ну, шесть... Вряд ли они сумеют пробиться. Но у капитана всегда чесались руки пустить торпеды... — Он повернулся к Забринскому. Ваша рация еще работает?

Я не стал вмешиваться в их разговор. Тем более, что и так плохо соображал, что говорю и делаю. Я чувствовал себя старым, больным, разочарованным и опустошенным. И смертельно усталым к тому же. Теперь я получил ответ на свой вопрос. Я преодолел 12000 миль, чтобы найти этот ответ, но я одолел бы еще миллион — только бы уйти от него подальше. Однако правде надо было смотреть в глаза, изменить ее я был не в состоянии. Мэри, моя невестка, никогда не увидит своего мужа, трое моих чудесных племянников никогда не увидят отца. Мой брат был мертв, и больше никто и никогда не сумеет его увидеть. Кроме меня. Я собирался увидеть его сейчас.

Выйдя из домика, я плотно прикрыл дверь, завернул за угол и низко пригнул голову, преодолевая сопротивление ветра. Через десять секунд я уже стоял перед дверью последнего домика в этом ряду. Зажег фонарь, нашел ручку, повернул ее, толкнул дверь и зашел в помещение.

Раньше здесь размещалась лаборатория, теперь это был склеп, прибежище мертвых. Лабораторное оборудование было кое-как сдвинуто к одной стене, а все очищенное пространство занимали мертвые тела. Я знал, что это мертвецы, но только потому, что об этом мне сообщил Киннерд: эти бесформенные, обгорелые, изуродованные .тела легче всего было принять за кучи мусора, в лучшем случае — за неизвестные на земле формы жизни, но никак не за человеческие останки. Страшно воняло паленым мясом и выхлопными газами. Меня удивило, что у кого-то из уцелевших нашлось достаточно мужества и железной выдержки, чтобы перенести сюда, в этот домик, леденящие душу, омерзительные останки товарищей по станции. Крепкие же у них желудки!

Они, все до единого, должно быть, умерли быстро, очень быстро. Пламя не окружало их, не подбиралось к ним — они сразу вспыхнули и мигом сгорели дотла. Штормовой ветер обрушил на них море огня, пропитанные пылающим топливом, они превратились в ослепительно-жаркие факелы и умерли, крича и корчась в дикой, непредставимой умом агонии. Страшнее смерти и не придумаешь...

Одно из лежащих передо мною тел привлекло мое внимание. Я нагнулся и направил луч фонаря на то, что когда-то было правой рукой, а сейчас представляло собой почерневшую клешню с выпирающей наружу костью. Жар был так силен, что оно искривилось, но все же не расплавилось, это странной формы золотое кольцо на безымянном пальце. Я сразу же узнал это кольцо, его при мне покупала моя невестка.

Я не ощущал ни горя, ни боли, ни дурноты. Возможно, тупо подумал я, все это придет потом, когда первоначальный шок отхлынет. Да нет, вряд ли. Это был уже не тот человек, которого я так хорошо помнил, это был не мой брат, которому я был обязан и чьим должником останусь теперь навсегда. Передо мною грудой золы и пепла лежал чужой, совершенно незнакомый мне человек, и отупевший мозг в моем измученном теле отказывался признать в нем того, кто так отчетливо сохранился в моей памяти.

Так я стоял какое-то время, опустив голову, потом что-то необычное в положении тела привлекло мое профессиональное внимание. Я нагнулся пониже, совсем низко и замер в таком положении. Потом медленно, очень медленно выпрямился — и тут услышал, как позади отворилась дверь. Вздрогнув, я обернулся: это был лейтенант Хансен. Он опустил защитную маску, поднял очки и поглядел сперва на меня, а потом на лежащего у моих ног человека. Лицо у него помертвело. Он снова поднял глаза на меня.

— Значит, все было напрасно, док? — Сквозь рев шторма до меня едва долетел его хриплый голос. — О Господи, мне так жаль...

— Что вы хотите сказать?

— Это же ваш брат? — он повел головой в сторону трупа.

— Коммандер Свенсон все-таки рассказал вам?

— Да. Перед самым нашим уходом. Потому-то мы с вами сюда и отправились... — Посерев от ужаса и отвращения, он обвел взглядом все, что лежало на полу. -Извините, док, я на минутку...

Он повернулся и выскочил наружу.

Когда он возвратился, то выглядел чуть получше, но ненамного.

Он сказал:

— Коммандер Свенсон сообщил мне, что именно поэтому разрешил вам идти сюда.

— Кто еще знает об этом?

— Шкипер и я. Больше никто.

— Пусть так и останется, ладно? Сделайте мне такое одолжение.

— Как скажете, док... — В его исполненном ужаса взгляде проступили удивление и любопытство. -О Господи, вы когда-нибудь видели хоть что-то похожее?

— Давайте возвращаться к остальным, — произнес я. — Здесь нам делать больше нечего.

Он молча кивнул. Мы вместе прошли в соседний домик. Кроме доктора Джолли и Киннерда, еще трое оказались теперь на ногах: заместитель начальника станции капитан Фолсом, необыкновенно длинный и тощий, с сильно обгоревшими лицом и руками, затем молчаливый темноглазый Хьюсон, водитель трактора и механик, отвечавший за работу дизельных генераторов, и наконец энергичный йоркширец Нейсби, исполнявший на станции обязанности кока.

Джолли, который уже открыл мою медицинскую сумку и теперь менял повязки тем, кто еще лежал, познакомил меня с ними и снова взялся за дело. В моей помощи, по крайней мере пока, он, по-видимому, не нуждался. Я слышал, как Хансен спрашивает у Забринского:

— С «Дельфином» связь есть?

— Что-то нету, — Забринский перестал посылать свой позывной и зашевелился, поудобнее пристраивая больную ногу. — Точно не знаю, в чем закавыка, лейтенант, но похоже, что сгорела какая-то схема.

— Ну и что дальше? — тяжело произнес Хансен. — Умнее ничего не придумаете? Хотите сказать, что не можете с ними связаться?

— Я их слышу, а они меня нет, — Забринский смущенно пожал плечами. Моя вина, ничего не скажешь. Выходит, когда я свалился, сломалась не только моя нога.

— Ну, ладно, а починить эту штуковину сможете?

— Вряд ли это получится, лейтенант.

— Черт побери, вы, кажется, числитесь у нас радиоспециалистом.

— Все верно, — рассудительно проговорил Забринский.

— Но не волшебником же. Рация устаревшего типа, схемы нет, а все обозначения на японском языке, никаких инструментов и приборов, да еще и пальцы задубели от холода — тут и сам Маркони поднял бы руки кверху.

— А вообще ее можно отремонтировать? — напористо спросил Хансен.

— Это транзистор. Значит, лампы не могли разбиться. Думаю, что отремонтировать можно. Но это займет очень много времени. К тому же, лейтенант, мне придется поискать сперва какие-нибудь инструменты.

— Так ищите! Делайте все что угодно, только наладьте мне эту штуку! Забринский ничего не сказал, только протянул Хансену наушники.

Тот взглянул на Забринского, потом на наушники, молча взял их и приложил к уху.

Пожал плечами, вернул наушники радисту и сказал:

— Да, пожалуй ремонтировать рацию пока ни к чему.

— Да-а, — протянул Забринский. — Сели мы в лужу, лейтенант.

— Что значит — сели в лужу? — спросил я.

— Похоже, нас самих скоро придется спасать, угрюмо ответил Хансен. -С «Дельфина» почти без перерывов передают: «Лед быстро смыкается, немедленно возвращайтесь».

— Я с самого начала был против этого безумства, — вмешался в разговор лежащий на полу Ролингс. Он грустно помешивал вилкой начинающие таять куски консервированного супа. — Предприятие, конечно, отважное, но, скажу я вам, ребята, с самого начала обреченное на неудачу.

— Будьте так добры, не суйте свои грязные пальцы прямо в суп и помалкивайте в тряпочку, — ледяным тоном отозвался Хансен. Потом вдруг повернулся к Киннерду. — А что с вашей рацией? Ну, конечно же! У нас тут мается без дела крепкий парень, который охотно, просто с удовольствием покрутит ваш генератор...

— Прошу прощения. — Киннерд улыбнулся. Наверно, именно так улыбаются привидения. — Дело не в ручном генераторе, он сгорел. Наша рация работала на батареях. Батареи кончились. Весь запас кончился.

— Вы говорите, на батареях? — удивленно посмотрел на него Забринский. Тогда отчего затухал сигнал во время передачи?

— Нам приходилось время от времени менять никель-кадмиевые элементы, чтобы выжать из них весь ток до последней капли. У нас их осталось всего пятнадцать штук, остальные сгорели при пожаре. Вот поэтому и случались затухания. Но даже элементы «Найф» не могут служить вечно. Вот они и кончились. Того тока, что в них осталось, не хватит на самый маленький фонарик.

Забринский не сказал ничего. Никто не сказал ничего. Шторм продолжал обстреливать восточную стену домика ледяной картечью, лампа Колмана шипела под потолком, печка, негромко урча, пожирала брикет за брикетом, но все эти звуки только усиливали ощущение мертвой, непрошибаемой тишины, воцарившейся в помещении. Никто не смотрел на соседа, все уставились в пол тем застывшим, пристальным взглядом, который присущ разве что фанатику-энтомологу, выслеживающему дождевого червя. Если бы какая-нибудь газета поместила на своих страницах сделанную именно в этот момент фотографию, ей с трудом удалось бы убедить читателей, что полярники со станции «Зебра» всего десять минут назад встретили спасательную экспедицию, которая избавила их от верной смерти. Читатели обязательно придрались бы, что картина неправдоподобна: должно же быть на лицах, если не ликование, то хотя бы заметное облегчение.

И они были бы правы: атмосфера действительно установилась не очень-то радостная.

Наконец, прерывая затянувшееся молчание, я обратился к Хансену:

— Ну, что ж, дела обстоят так, а не иначе. Наша электроника не работает, а другой нам взять негде. Значит, кто-то должен вернуться на «Дельфин», причем немедленно. Предлагаю свою кандидатуру.

— Нет! — вспылил Хансен, но тут же взял себя в руки " и продолжал: Простите, дружище, но в приказах шкипера ни слова не говорилось о том, чтобы позволить кому-то наложить на себя руки. Вы остаетесь здесь.

— Ну, хорошо, я остаюсь здесь, — кивнул я. Сейчас не время было подчеркивать, что я не нуждаюсь в его разрешении. Не стоило пока что и размахивать «манлихером». — И все мы останемся здесь. И все здесь умрем.

Тихо, не сопротивляясь, без шума, мы просто ляжем и умрем... По-вашему, в газетах всего мира нас назовут героями? Особенно нашего командира...

Амундсен был бы в восторге от этого...

Это было несправедливо, но мне сейчас было не до справедливости.

— Никто никуда не пойдет, — сказал Хансен. — Конечно, это не мой брат погиб здесь, но будь я проклят, док, если позволю вам отправиться на верную гибель. Вы не в состоянии, никто из нас сейчас не в состоянии добраться до «Дельфина» — после того, что мы уже перенесли. Это первое. И еще: без рации, без связи с «Дельфином» нам не найти дорогу на корабль. И третье: скорее всего, смыкающийся лед заставит «Дельфин» нырнуть еще тогда, когда вы будете на полдороге. И последнее: если вы не попадете на «Дельфин» — из-за того, что заблудитесь, или потому, что он раньше уйдет под воду, — вы никогда не осилите дорогу обратно на станцию. Сил не хватит, да и ориентиров никаких. — Перспективы не слишком-то радужные, — согласился я. — А каковы перспективы на исправление ледовой машины?

Хансен покачал головой, но не сказал ни слова. Ролингс снова принялся размешивать суп, он, как и я, старался не поднимать головы, чтобы не видеть полных ужаса и отчаяния глаз на изможденных, обмороженных лицах. Но он все же поднял голову, когда капитан Фолсом с трудом оторвался от стены и сделал пару неверных шагов в нашем направлении. Мне было ясно без всякого стетоскопа, что состояние у него крайне тяжелое.

— Боюсь, мы не совсем понимаем... — сказал он. Речь получилась невнятная, неразборчивая: губы у него запеклись и распухли, да и двигать ими было больно из-за ожогов. Сколько месяцев фолсому придется терпеть еще эту боль, подумалось мне, сколько раз он ляжет под нож хирурга, прежде чем снова сможет без опаски показать людям свое лицо! И это в том случае, если мы сумеем доставить его в госпиталь. — Может, объясните?.. В чем дело?

— Все очень просто, — сказал я. — На «Дельфине» стоит ледовый эхолот, прибор, измеряющий толщину льда над головой. В нормальных условиях, если бы коммандер Свенсон, командир «Дельфина», потерял с нами связь, он все равно появился бы на пороге через пару часов. Положение станции «Зебра» они засекли достаточно точно. Ему оставалось бы только нырнуть, пройти сюда подо льдом, поискать с помощью эхолота, где лед потоньше, — и дело в шляпе. Они бы мигом нащупали то место, где недавно была чистая вода... Но это в нормальных условиях. А сейчас ледовая машина сломана, и, если ее не починят, Свенсон никогда не сумеет найти тонкий лед. Вот почему я хочу вернуться на лодку. Прямо сейчас. До того, как смыкающийся лед заставит Свенсона уйти под воду.

— Не понимаю, старина, — вступил в разговор Джолли. — Вы-то чем можете помочь? Сумеете починить эту самую ледовую хреновину?

— Это не понадобится. Свенсон знает расстояние до станции с точностью до сотни ярдов. Мне только надо передать ему, чтобы он остановился в четверти мили отсюда и выпустил торпеду. И...

— Торпеду? — спросил Джолли. — Торпеду? Он пробьет лед торпедой?

— Совершенно верно. Правда, этого еще никто никогда не делал. Но не вижу причин, почему бы это не сработало, если лед не слишком толстый. А лед на месте недавней трещины еще наверняка не слишком окреп. Впрочем, не знаю...

— Послушайте, док, они наверняка пришлют самолеты, — тихо сказал Забринский. — Мы же передали сообщение сразу, как только добрались сюда, и теперь всем известно, что станция «Зебра» найдена... В конце концов, известно ее точное положение. Эти здоровенные бомбовозы доберутся сюда за пару часов. — Ну и что они тут будут делать? — спросил я. — Болтаться наверху безо всякой пользы? Даже если им известно наше точное положение, все равно они не сумеют разобрать в такой темноте да еще в шторм, что осталось от станции. Ну пусть засекут нас радаром, хотя это маловероятно, — но даже если они это сделают, что дальше? Сбросить нужные нам припасы? Это возможно. Но сбросить их прямо на нас они побоятся: еще убьет кого-нибудь. Значит, сбросят на каком-то расстоянии. А для нас даже четверть мили — слишком далеко, да еще попробуйте найти груз в таких условиях. А приземлиться... Даже в прекрасную погоду большой самолет, которому нужен солидный разбег для взлета, на неподготовленную льдину не сядет. Вы это сами знаете.

— Вы случаем не пророк, док? — грустно спросил Ролингс.

— На Бога надейся, а сам не плошай, — сказал я. — Старая мудрость, но никогда не подводит. Если мы заляжем в этой берлоге, даже не пытаясь что-то предпринять, а ледовую машину не удастся починить в самое ближайшее время, то мы здесь просто погибнем. Все шестнадцать. Если мне удастся добраться туда, мы все останемся живы. Даже если я не доберусь, есть шанс, что ледовую машину все-таки починят, тогда погибнет только один человек... — я стал надевать свои варежки. -А один — это не шестнадцать.

— С таким же успехом мы можем сделать это вдвоем, — Хансен вздохнул и тоже надел рукавицы.

Меня это не удивило: такие люди, как Хансен, выдержавшие строгий отбор, в критических ситуациях никогда не соглашаются загребать жар чужими руками.

Я не стал тратить время на споры. А тут и Ролингс поднялся на ноги.

— Есть еще один доброволец, имеющий большой опыт в размешивании супа, заявил он. — Если я не буду держать вас обоих за ручки, вы и до дверей-то не дойдете. А кроме того, за это мне уж наверняка повесят медаль. Какую самую высокую награду дают в мирное время, а, лейтенант?

— За размешивание супа пока что не учредили награды, Ролингс, отрезал Хансен. — А этим вы и будете по-прежнему заниматься. Вы останетесь здесь.

— Ого-го, — Ролингс покачал головой. — Считайте, что я взбунтовался, лейтенант. И отправляюсь с вами. Не хочу упустить момент. Если мы доберемся до «Дельфина», то вы будете так счастливы, что просто забудете доложить обо мне, значит, потребуется справедливый человек, который вовремя подскажет начальству, что мы благополучно вернулись на корабль только благодаря торпедисту Ролингсу... — он ухмыльнулся. — А если мы не сумеем добраться ну, что ж, тогда вы все равно никому ничего не доложите, верно, лейтенант? Хансен подошел к нему поближе, И тихо сказал:

— Вы прекрасно знаете, что мы вряд ли попадем на «Дельфин».

Значит, здесь останутся двенадцать больных людей, не говоря уж о Забринском со сломанной ногой. А кто будет за ними ухаживать? Нужен хотя бы один здоровый парень, чтобы позаботиться о них. Нельзя же думать только о себе, а, Ролингс? Вы ведь присмотрите за ними? Верно? Ну, хотя бы из уважения ко мне...

Ролингс постоял несколько долгих секунд, пристально глядя на лейтенанта, потом вновь опустился на корточки и принялся размешивать суп. — Из уважения к вам, понятное дело, — горько произнес он. — Ну, ладно, я остаюсь. Из уважения к вам. Да и потом, вдруг тут без меня Забринский решит прогуляться — ведь обязательно сломает и вторую ногу... Он ел суп все быстрее и яростнее.

— Ну, так чего вы ждете? Шкипер может нырнуть в любую минуту...

В его словах был резон. Мы отмахнулись от капитана Фолсома и доктора Джолли, громко протестовавших и пытавшихся нас удержать, и через тридцать секунд были готовы к путешествию. Хансен вышел наружу первым. Я обернулся и окинул взглядом больных, изможденных и раненых сотрудников станции «Зебра».

Фолсом, Джолли, Киннерд, Хьюсон, Нейсби и еще семеро. Всего двенадцать человек. Вряд ли они все были сообщниками, скорее всего, действовал один человек, может быть, двое. Хотел бы я знать, кто они, эти люди, которых я бы уничтожил безо всякой жалости. Люди, которые убили моего брата и еще шестерых сотрудников полярной станции «Зебра». Никому и никогда я этого не смогу простить. И постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы найти его или их. Убийцам не скрыться от меня, как бы они ни старались. Скорее я погибну сам.

Я закрыл за собой дверь и нырнул вслед за Хансеном в кошмарную мглу ледяной полярной ночи.

Мы ощущали усталость, сильную усталость, еще до того, как отправились в путь. Ноги у нас были налиты свинцом, все кости ныли, и до полного изнеможения оставалось рукой подать. И несмотря на это, мы почти летели сквозь воющую тьму этой ночи, словно два гигантских белых призрака в молочной белизне фантастического лунного пейзажа. Мы больше не гнулись под тяжестью рюкзаков, штормовой ветер дул нам прямо в спину, и если по дороге сюда каждый шаг давался нам ценой изнурительного труда, то теперь мы за то же время проходили пять шагов, да еще с такой кажущейся легкостью, словно вообще не прилагали к этому никаких усилий. Нам не приходилось осторожничать, опасаясь свалиться в открытую трещину или налететь на неожиданное препятствие, мы сняли бесполезные сейчас очки и двигались резвой трусцой, а пляшущие лучи наших фонарей позволяли нам различать дорогу за пять, а то и за десять ярдов. Это была помощь, так сказать, физическая, но гораздо сильнее, заставляя забыть о боли в ногах, нас пришпоривал острый, растущий с каждой секундой страх, что коммандеру Свенсону как раз сейчас приходится уходить на глубину и что, всеми брошенные, мы останемся умирать в этой терзаемой штормом пустыне. Здесь, где нет ни укрытия, ни еды, старуха с острой косой не станет тянуть время. Подобные мысли никак не прибавляли нам хорошего настроения, скорее, заставляли сильнее собраться.

Словом, мы бежали но все-таки не сломя голову, все-таки не так, будто старуха преследует нас по пятам. Ведь при таких низких температурах даже привычные ко всему эскимосы больше, чем чумы, боятся перенапряжения — в этих широтах оно убивает куда быстрее, чем любая чума. Когда сильно напрягаешься в такой тяжелой меховой одежде, обязательно потеешь, а потом, когда напряжение спадает, чего избежать нельзя, пот замерзает прямо на коже. Чтобы не обледенеть, остается одно: снова напрягаться, а от этого еще больше потеть. Так и раскручивается спираль, у которой конец может быть только один. Так что мы не бежали, а продвигались трусцой, вернее, ускоренным шагом, стараясь не перегреться.

Через полчаса, может, чуть больше, я предложил немного передохнуть под прикрытием отвесной ледяной скалы. За последние две минуты Хансен дважды оступался и падал, хотя никакой видимой причины для этого не было. Да и у меня ноги подкашивались.

— Как себя чувствуете? — спросил я.

— Чертовски паршиво, док. — Это было заметно: дышал он часто, коротко и с присвистом. — Но погодите меня списывать. Сколько, по-вашему, мы прошли? — Мили три, что-то вроде этого... — Я провел рукой по ледяной стене.

По-моему, стоит не пожалеть пары минут и попробовать забраться наверх. Мне кажется, торос довольно высокий.

— Забраться наверх при таком шторме? — Когда я кивнул, он покачал головой. — Толку не будет, док. Пурга поднимает ледяную пыль футов на двадцать, так что даже если вы заберетесь выше, «Дельфин» будет не виден в этой круговерти. Его «парус» только чуть-чуть торчит надо льдом. — И все же давайте раскинем мозгами, — предложил я. — Мы так увлеклись собственными передрягами, что совсем забыли про коммандера Свенсона.

По-моему, мы берем грех на душу, недооценивая его.

— Похоже, что это так. Но сейчас все мои мысли и заботы только о лейтенанте Хансене. Ну, так что вы имеете в виду?

— А вот что. Я почти уверен, что Свенсон рассчитывает на наше возвращение. Больше того, он приказал нам вернуться, повторяя это неоднократно. И если он считает, что что-то случилось с нами или с рацией, он все равно надеется, что мы возвращаемся.

— Не обязательно. А может, мы все еще на пути к станции?

— Ну нет! Ну, конечно же, нет. Он полагает, что у нас хватит ума сообразить, на что рассчитывает он сам. Он понимает, что если рация вышла из строя еще до того, как мы нашли «Зебру», то было бы самоубийством искать ее без корректировки по радио. Но вот попробовать вернуться на «Дельфин» совсем не самоубийство. Он наверняка верит, что у нас хватит мозгов догадаться, что он обязательно выставит лампу в окошке, чтобы заблудшие овечки могли найти дорогу домой.

— О Господи, док! Вы правы! Ну, конечно, он так и сделает, наверняка сделает! Боже мой, Боже мой, что случилось с моей головушкой!

Он встал и повернулся к торосу.

Таща и подсаживая друг друга, мы забрались на верхушку стены.

Торос оказался не таким уж высоким: он возвышался меньше чем на двадцать футов над уровнем ледового поля, так что мы не сумели выбраться на поверхность этой бурной, увлекаемой бешеным ветром ледовой реки. Пока мы там стояли, напор ветра вдруг ослаб на несколько секунд, и нам удалось увидеть над головой чистое небо — но совершенно случайно и всего на несколько секунд. Если там и было что-то еще, то мы этого не заметили.

— Здесь есть и другие торосы! — крикнул я на ухо Хансену. Повыше!..

Он молча кивнул. Я не знал, какое у него сейчас выражение лица, но это нетрудно было себе представить. Скорее всего, оба мы думали одно и то же: мы ничего не видели потому, что нечего было видеть. Компандер Свенсон не выставил лампу в окошке, да и само «окошко» нырнуло вглубь вместе с «Дельфином», чтобы не оказаться раздавленным сомкнувшимися льдами.

Пять раз за последующие двадцать минут мы карабкались на торосы и пять раз спускались вниз, с каждым разом у нас убывало надежды и прибавлялось горечи и отчаяния. К этому времени я почти выбился из сил, двигаясь, словно в горячечном бреду, Хансену было еще хуже, он шатался и выписывал кренделя, точно в сильном подпитии. Как врач, я знал о скрытых, порою неожиданных резервах, которые могут прийти на помощь изможденному человеку в минуту крайней необходимости, но понимал, что эти резервы тоже не беспредельны и что мы слишком близко подошли к этому пределу. Когда же мы его переступим, нам останется только приткнуться к ледяной стене и дожидаться нашей старухи, а она, судя по всему, не замедлит к нам пожаловать.

Шестой торос чуть не вымотал нас окончательно. И карабкаться-то было вроде нетрудно, нам то и дело попадались удобные выступы и выбоины для рук и ног, но даже чисто физически подъем стоил нам непомерно больших усилий.

Вскоре я начал смутно соображать, что вам так тяжело из-за слишком большой высоты тороса. Такого нам до сих пор не попадалось. Похоже, огромное давление сосредоточилось именно в этой точке, вспучив и вздыбив, лед, пока он не поднялся футов на тридцать выше общего уровня. А уж подводная его часть уходила не меньше чем на двести футов вглубь, к черному дну океана. За восемь футов до вершины тороса наши головы вынырнули из пурги.

Стоя на самой вершине, мы могли, держась друг за друга, чтобы нас не снесло ураганом, смотреть на клубящийся под нашими ногами буран. Зрелище было фантастическое: то ли бескрайнее, бушующее, серовато-белое море, то ли безбрежная, стремительно несущаяся к горизонту река. Как и многое другое в верхних арктических широтах, весь этот вид дышал зловещей, потусторонней тайной; лишенная жизни и души пустыня казалась совершенно чуждой, заброшенной на землю с враждебной, давно уже мертвой планеты.

Мы прощупывали взглядами горизонт на западе, пока у нас не заболели глаза. Ничего. Совершенно ничего. Ничего, кроме бесконечной пустыни. Мы обшарили поверхность безбрежной реки от самого севера до самого юга, в пределах 180 градусов, — и ничего не заметили. Прошло три минуты. Все равно ничего. Я почувствовал, как мои кровяные тельца потихоньку смерзаются в ледышки.

В робкой надежде, что, может быть, мы уже миновали «Дельфин», обойдя его с севера или с юга, я повернулся и уставился на восток. Это было нелегко, от морозного штормового ветра на глаза мгновенно навернулись слезы, но все же терпимо: теперь не приходилось укрываться от острых ледяных иголок. Я медленно обвел глазами еще один полукруг окоема, сделал паузу, потом обвел еще раз и еще. И схватил Хансена за локоть.

— Взгляните-ка туда, — сказал я. — На северо-восток. Четверть мили, полмили — не больше. Что-нибудь видите?

Несколько секунд Хансен исподлобья вглядывался в указанном мною направлении, потом тряхнул головой.

— Ничего не вижу... А вы что, по-вашему, видите?

— Не знаю. Не уверен. Мне кажется, там, в этой ледяной вьюге, что-то светится. Чуть-чуть. Может, просто такое место — более светлое.

Добрых полминуты Хансен разглядывал поверхность ледяной реки, прикрывая глаза ладонями. Наконец заключил:

— Совсем плохо. Я ничего не вижу. Может, глаза у меня испортились за последние полчаса, но я даже представить не могу, что там что-то есть.

Я отвернулся, дал отдохнуть слезящимся от напряжения и ветра глазам, потом снова уставился вдаль.

— Черт бы его побрал! — сказал я. — Не уверен, что там что-то есть. Но не уверен, что там и нет ничего.

— Ну, а что именно вам кажется? — устало, без особой надежды спросил Хансен. — Свет?

— Вертикальный луч прожектора. Луч, который не в состоянии пробить эту ледяную мглу.

— Это просто самообман, док, — уже почти обреченно заметил Хансен. Вам просто очень хочется это увидеть. Кроме того, получается, что мы уже миновали «Дельфин». А это невозможно.

— Ну, почему же невозможно? Как только мы стали карабкаться на эти проклятые торосы, я потерял ощущение времени и пространства. Нет, это вполне возможно.

— Вы все еще видите что-нибудь? — В голосе у лейтенанта звучали пустота, безразличие, он явно не верил мне и даже разговаривал нехотя.

— Может быть, у меня тоже испортилось зрение, — признался я. — Но, черт меня побери, все равно я не уверен, что ошибаюсь.

— Ну, ладно, док, давайте двигаться дальше.

— А куда двигаться?

— Откуда я знаю? — У него так стучали зубы от пронизывающего нас морозного ветра, что я едва мог разобрать слова. — По-моему, это уже не имеет особого значения...

У меня даже дыхание перехватило, когда именно там, где мне чудилось свечение, не больше чем в четырех сотнях ярдов от нас, бурную ледяную реку вдруг пробила ярко пылающая ракета, — оставляя позади искрящийся след, она унеслась высоко-высоко прямо в чистое небо. Она поднялась на пять или шесть сотен футов над нами и там взорвалась, рассыпавшись ослепительно яркими красными звездочками, ураганный ветер подхватил эти звездочки и понес на запад, и они, постепенно угасая, стали медленно опускаться на землю, оставляя небо гораздо более пустым и холодным.

— Ну? Что теперь скажете? Имеет значение, куда идти? — спросил я у Хансена. — Или, может, вы и этого не заметили?

— То, что я только что видел, — благоговейно произнес лейтенант, это самое прекрасное зрелище, которое сын моей дорогой матушки когда-нибудь видел... И когда-нибудь еще увидит! — Он хлопнул меня по спине так, что я едва не свалился с тороса. — Мы сделали это, док! — заорал он во все горло.

— Мы это сделали! Ты смотри, откуда и силы взялись! О дом, наш дом, наш милый дом! К тебе идем, к тебе идем!..

Через десять минут мы были уже дома.

Глава 6

— О Господи, как здесь чудесно, — вздохнул Хансен в счастливом ошеломлении, переводя взгляд с капитана на меня, потом на стакан в своей руке, на капли воды, стекающие с меховой одежды, на потолок капитанской каюты и снова на капитана. — Тепло, светло, уютно — о дом, мой милый дом!..

А я уже думал, что никогда больше его не увижу. Когда поднялась эта ракета, шкипер, я как раз высматривал местечко поудобнее, чтобы приткнуться там и помереть. И это не хиханьки, это вполне серьезно.

— А доктор Карпентер? — улыбнулся Свенсон.

— А у него что-то не в порядке с головой, — заявил Хансен. — Он все никак не решался признать поражение. Ослиное упрямство, иначе не назовешь...

Хансен говорил так бессвязно, ни к селу ни к городу, не потому, что испытывал ошеломляющее облегчение и раскрепощенность, такие обычные для людей, только что переживших стресс и величайшее напряжение сил. Он был слишком крепок духом для этого. Это знали и я, и Свенсон. Тем более, что мы уже минут двадцать как вернулись на корабль, успели все рассказать, напряжение спало, спасательная операция близилась к счастливому завершению, и жизнь постепенно обретала свои привычные, будничные формы. Но когда опасность позади и все входит в нормальную колею, человеку свойственно возвращаться мыслями в пережитое. Я прекрасно знал, что стоит сейчас у Хансена перед глазами: обугленное, изуродованное, бесформенное тело того, кто когда-то был моим братом. Он не хотел, чтобы я говорил об этом, он не хотел, чтобы я даже думал об этом, хотя, разумеется, отлично понимал, что это выше моих сил. Люди с добрым сердцем очень часто бывают внешне именно такими — жесткими, суровыми, даже язвительными: добрые люди не любят щеголять своей добротой.

— Как бы там ни было, — снова улыбнулся Свенсон, — вы оба можете считать себя самыми везучими людьми на земле. Ракета, которую вы заметили, была у нас из третьей серии, последней перед погружением, мы и так их пускали около часа... Так вы уверены, что Ролингс, Забринский и уцелевшие полярники пока в безопасности?

— Дня два не о чем беспокоиться, — заверил Хансен. — Все будет в порядке. Конечно, там холодрыга, и многим из них желательно поскорее попасть в госпиталь, но их жизнь пока в безопасности.

— Прекрасно. Ну, что ж, пусть будет так. С полчаса назад начало смыкаться, но это уже не имеет особого значения, мы в любое время можем нырнуть или остаться на какое-то время здесь. Главное, мы нашли неисправность в ледовой машине. Работа чертовски сложная и кропотливая, но через несколько часов, думаю, все будет в порядке. По-моему, нам стоит подождать, пока закончат ремонт. Мне вовсе не улыбается вслепую отыскивать тонкий лед возле станции, а потом лупить наугад торпедой. Раз время нас не поджимает, лучше подождем, пока заработает наш эхолот, потом аккуратненько пощупаем ледяное поле и выпустим торпеду точно в центр полыньи. Если там лед не толще четырех или пяти футов, мы проделаем в нем дыру без особых хлопот.

— Так будет лучше, — согласился Хансен. Он допил медицинский спирт из своего стакана — а это получше любого бурбона, — неуклюже поднялся на ноги и потянулся. — Ну, что ж, впрягаемся снова в служебную лямку. Сколько у нас сейчас торпед в боевой готовности?

— По последним докладам, четыре.

— Пожалуй, пройдусь помогу малышу Миллсу с подготовкой к пуску.

Если вы, конечно, не против, шкипер.

— Я, конечно, против, — мягко заметил Свенсон. — Почему — вы сами поймете, если глянете одним глазком в зеркало. У вас сейчас не хватит силенок поднять даже снаряд для зенитной пушки, что уж там говорить о торпеде. Тем более, в воскресенье вы тоже не сходили на берег. Так что спать, Джон, спать! Несколько часов поспите — а там посмотрим. Хансен не стал спорить. Впрочем, с коммандером Свенсоном не очень-то и поспоришь. Лейтенант направился к двери.

— Вы идете, док?

— Да, сейчас. Приятных сновидений.

— Спасибо. — Он положил руку мне на плечо, и в его усталых, налитых кровью глазах появилась улыбка. — Спасибо за все. Всем спокойной ночи! Когда он ушел, Свенсон сказал:

— Паршиво было?

— Да уж, не воскресная прогулка для одиноких старушек.

— Похоже, лейтенант Хансен считает, что чем-то вам обязан, неожиданно поинтересовался Свенсон.

— Мало ли что он считает. Он действовал лучше некуда. Вам повезло со старшим помощником.

— Это я знаю... — Он поколебался, потом негромко проговорил: Обещаю, что больше не буду об этом вспоминать, но... В общем, мне чертовски жаль, доктор.

Я глянул на него и медленно кивнул. Я знал, о чем он говорит, знал, что он не мог этого не сказать, но в таких случаях трудно найти для него что-нибудь подходящее. Поэтому я просто заметил:

— Не он один — шесть человек погибли, коммандер. Он снова заколебался.

— А мы... Мы будем забирать мертвых с собой в Британию?

— Можно еще капельку этого великолепного бурбона, коммандер?

Боюсь, запасы медицинского спирта у вас за последнее время здорово уменьшились...

— Я подождал, пока он наполнит стакан, потом продолжил: — Мы не будем забирать их с собой. Это ведь даже не трупы, это просто куски горелого мяса, их и узнать-то невозможно. Пусть остаются здесь...

У него словно камень упал с души, он понял, что я это заметил, и поторопился переменить тему:

— А это оборудование для обнаружения и слежения за русскими ракетами?

Что с ним? Уничтожено?

— Не знаю, я не проверял...

Скоро он сам обнаружит, что там нет ничего похожего на это оборудование. Как он отнесется ко всему тому вранью, которое я наплел им с адмиралом Гарви в Холи-Лох, мне даже представлять не хотелось. Да мне сейчас было и не до этого. Это было несущественно, все вообще было несущественно после того, что случилось. Внезапно я почувствовал усталость, спать не хотелось, но силы покинули меня, поэтому я неловко встал, сказал «Спокойной ночи» и вышел из каюты.

Когда я вернулся к себе, Хансен уже лежал в койке, а его меховая одежда была разбросана как попало. Я проверил, спит ли он, освободился от своего теплого снаряжения и положил «манлихер-шенауэр» обратно в чемодан. Потом тоже растянулся на постели, но сна не было ни в одном глазу, хотя измотан я был до крайности.

Я был слишком встревожен и растерян, чтобы спать, сразу множество проблем ноющими занозами вонзились мне в мозг. Я встал; надел рубашку, холщовые брюки, отправился в центральный пост и провел там большую часть ночи, слоняясь из угла в угол, поглядывая, как два оператора ковыряются в перепутанных внутренностях ледовой машины, читая приходящие отовсюду телеграммы с поздравлениями, перекидываясь парой слов с вахтенным офицером и чашка за чашкой глотая невероятное количество кофе. К рассвету, как ни странно, я почувствовал себя свежим и полностью отдохнувшим.

За завтраком в кают-компании царило всеобщее оживление. Моряки были уверены, что дело сделано, весь мир считал, что свою задачу они выполнили превосходно, да они и сами думали точно так же. Никто, похоже, не верил, что Свенсон сумеет пробить во льду дыру в нужном месте. Если бы еще на этом торжестве не присутствовал призрак, в роли которого оказался я, они бы чувствовали себя совсем безмятежно.

— Сегодня утром вам не помешает выпить по лишней чашечке кофе, джентльмены, — сказал Свенсон. — Полярная станция «Зебра» все еще ждет нашей помощи, и хотя я уверен, что никто больше не погибнет, но все равно там чертовски холодно и неуютно. Ледовая машина на ходу почти час, так, по крайней мере, мы надеемся. Прямо сейчас мы погружаемся, проверяем, как она действует, а потом готовим торпеду к пуску — двух, по-моему, хватит и пробиваем себе дорогу к станции.

Через двадцать минут «Дельфин» снова был в своей стихии, на глубине 150 футов от поверхности моря — или, точнее, ледового поля. Минут десять, не забывая, конечно, отмечать на штурманской карте наше положение относительно станции «Зебра», мы крутились так и сяк, пока не убедились, что ледовая машина работает нормально, засекая ледяные хребты и ущелья со своей обычной фантастической точностью. Коммандер Свенсон удовлетворенно кивнул головой. — Вот теперь порядочек, — он обернулся к Хансену и командиру торпедистов Миллсу. — Можете приниматься за дело. Если хотите, сходите с ними, доктор Карпентер. Или зарядка торпедных аппаратов уже набила вам оскомину?

— Ни разу не видел, — ответил я чистую правду. — Спасибо, пожалуй, я так и сделаю.

Свенсон относился к людям так же заботливо, как и к своему любимому «Дельфину», поэтому все подчиненные были преданы ему безгранично. Он знал или подозревал, что я не только угнетен смертью брата, но и встревожен чем-то еще. Он, конечно, уже слышал, что я провел ночь, беспокойно и бесцельно слоняясь по центральному посту, хотя даже словом об этом не обмолвился, даже не поинтересовался, как мне спалось, и понимал, что я буду рад отвлечься, найти какое-нибудь занятие, помогающее хоть на время освободиться от забот и волнений. Вероятно, этот человек с необыкновенно острым умом еще многое знал и о многом догадывался. Но думать сейчас об этом не имело смысла, поэтому я выбросил все из головы и отправился вслед за Хансеном и Миллсом. Миллс напомнил мне штурмана Рейберна, он тоже выглядел скорее свежеиспеченным выпускником колледжа, чем высококвалифицированным специалистом, но это, по-видимому, только лишний раз доказывало, что я медленно, но неотвратимо старею.

Хансен подошел к панели на стенде глубины и внимательно изучил группу лампочек. Ночной сон пошел лейтенанту на пользу: если не считать иссеченной ледышками кожи на лбу и скулах, он полностью вернулся в свое обычное состояние бесшабашно-циничного рубахи-парня, был свеж, бодр и готов к работе. Он показал рукой на панель.

— Контрольные лампочки торпедного отсека, доктор Карпентер.

Каждая зеленая лампочка говорит о том, что торпедный люк закрыт. Шесть люков открываются прямо в море — мы их называем носовыми крышками, — а шесть служат для загрузки торпед в аппараты. Всего двенадцать лампочек, но мы изучаем их очень н очень внимательно. Чтобы убедиться, что горят только зеленые. Если загорается хоть одна красная — то есть одна из шести верхних, тех, что связаны с наружными крышками, — ну, тогда дело плохо, верно? -Он взглянул на Миллса. — Все зеленые?

— Все зеленые, — откликнулся Миллс.

Мы двинулись дальше, миновали кают-компанию, по широкому трапу спустились вниз, в матросскую столовую, а уже оттуда направились в носовой торпедный склад. Когда я заглядывал сюда в прошлый раз, сразу после выхода из Клайда, здесь спали в койках девять или десять человек. Сейчас койки пустовали. Нас уже ожидали пять человек: четверо матросов и старшина Боуэн, которого не склонный к официальности Хансен величал попросту Чарли.

— Сейчас вы увидите, — повернувшись ко мне, заметил Хансен, что офицеры вполне заслуженно получают денег больше, чем матросы и старшины.

Пока Чарли со своими доблестными морячками будет тут бить баклуши за двумя защитными переборками, нам придется идти и проверять аппараты. Строго по наставлению. Ну, что ж, холодная голова и стальные нервы — для наших подчиненных нам ничего не жалко.

Боуэн засмеялся и отдраил люк в первой защитной переборке. Мы перешагнули через восемнадцатидюймовый порожек, оставив пятерых моряков позади, подождали, пока люк будет снова задраен, потом отдраили люк в следующей переборке и, переступив еще через один порожек, очутились в тесном торпедном отсеке. Дверь была оставлена открытой и даже закреплена специальным захватом.

— Все точно по инструкции, — сказал Хансен. — Оба люка открыты одновременно только во время зарядки торпедных аппаратов... — Он открутил несколько металлических рукояток на задней крышке аппарата, протянул руку, достал микрофон на стальной пружине и нажал кнопку. — Готовы к проверке аппарата. Все ручные рычаги закрыты. Лампочки зеленые?

— Все лампочки зеленые... — Голос из динамика над головой прозвучал металлически-гулко и как-то безлико.

— Вы же их только что проверяли, — тихо заметил я.

— А теперь проверяем еще разок. Все та же заботливая инструкция, он улыбнулся. -Кроме того, мой дед умер в девяносто семь лет, и я не против побить этот рекорд. Семь раз отмерь — один раз отрежь... Какие там у нас должны быть, Джорж?

— Третий и четвертый.

На круглых задних крышках торпедных аппаратов виднелись медные таблички с цифрами: 2, 4 и 6 по правому борту и 1, 3 и 5 по левому. Лейтенант Миллс предлагал использовать средние аппараты на каждом борту. Сняв висящий на переборке фонарь в резиновом чехле, Миллс направился к номеру 3. Хансен проговорил:

— И снова никаких случайностей. Сперва Джордж открывает контрольный краник на крышке, уточняя, нет ли в аппарате воды. Вообще-то, ее там быть не должно, но иногда немного просачивается через наружную крышку. Если краник сухой, Джордж открывает крышку и светит внутрь фонариком проверяет наружную крышку и смотрит, нет ли внутри аппарата посторонних предметов. Ну, как там, Джордж?

— Номер три порядок, — Миллс трижды открутил краник, но вода не появилась. — Открываю крышку.

Он нажал на большой рычаг, освободил его и потянул на себя тяжелую круглую дверцу. Посветил фонариком по всей длине аппарата, выпрямился.

— Чистый, как глотка, сухой, как кость.

— Боюсь, его не так учили докладывать, — сокрушенно отметил Хансен. Ох, уж эти молодые офицеры! Совсем испортились... Ладно, Джордж, номер четыре.

Миллс улыбнулся, закрыл крышку третьего аппарата и перешел к четвертому. Повернул ручку краника и сказал:

— Ого!

— Что там? — спросил Хансен.

— Вода, — коротко бросил Миллс.

— И много? Надо проверять?

— Да так, чуть капает.

— Дело плохо? — спросил я.

— Да нет, бывает, — коротко ответил Хансен. Он дернул ручку вверх и вниз, вытекло еще немного воды. — Если в наружной крышке есть даже малейший дефект, то при погружении, когда давление возрастает, немного давления и ее выгнет внутрь. Скорее всего, так и сейчас. Если бы крышка была открыта совсем, дружище, то на такой глубине вода вылетала бы из этой дырки, как пуля. И все-таки осторожность и еще раз осторожность... — Он снова потянулся к микрофону. — Крышка номер четыре все еще зеленая?

— Все еще зеленая.

Хансен взглянул на Миллса.

— Сильно идет?

— Да нет, я бы не сказал, что сильно. Потихоньку.

— Центральный пост, — произнес Хансен в микрофон.

— Посмотрите запись о последней проверке, так, на всякий случай.

После небольшой паузы динамик включился вновь.

— Говорит капитан. Все аппараты пусты. Подписи лейтенанта Хансена и старшего инженера.

— Спасибо, сэр. — Хансен повесил микрофон и улыбнулся.

Подписи лейтенанта Хансена я доверяю всегда... Ну, что там?

— Течь прекратилась.

— Тогда открывайте...

Миллс потянул рычаг на себя. Тот сдвинулся на пару дюймов и застрял. — Что-то туго идет, — заметил Миллс.

— Вы, торпедисты, наверно, забыли, что рычаги тоже надо смазать, поторопил его Хансен. — Приложи-ка силенку, Джордж. Миллс нажал посильнее.

Рычаг сдвинулся еще на пару дюймов. Миллс нахмурился, приподнялся на цыпочки и рванул изо всех сил. Одновременно раздался крик Хансена:

— Нет! Стой! Стой, ради Бога!..

Но было уже поздно. Хансен опоздал на целую жизнь. Рычаг громко лязгнул, крышку торпедного аппарата буквально вышибло, и в отсек с угрожающим шумом хлынула вода. Сотрясая все вокруг, она била мощным столбом, точно струя из гигантского брандспойта или из отводной трубы Боулдерской плотины. Она подхватила лейтенанта Миллса, и без того оглушенного сорвавшейся крышкой, протащила его через весь торпедный отсек и пригвоздила к аварийной переборке. Какую-то долю секунды он еще держался на подгибающихся ногах под этим чудовищным напором, а потом бессильно соскользнул на палубу.

— Продуть главный балласт! — закричал в микрофон Хансен. Он уцепился за крышку торпедного аппарата, чтобы удержаться на ногах, но даже в этом грохоте его голос был слышен вполне отчетливо. — Авария! Продуть главный балласт! Аппарат номер четыре открыт в море. Продуть главный балласт!.. -Он отпустил крышку, и его чуть не сшибло с ног потоком воды, поднявшейся примерно до уровня одного фута. — Скорее отсюда! Ради Бога, скорее!..

Он мог бы и поберечь силы и дыхание. Я уже продвигался к выходу.

Подхватив Миллса под мышки, я попытался перетащить его безвольное тело через высокий порожек входного люка, но безуспешно. Удержать субмарину в горизонтальном положении и в обычное-то время дело тонкое, а сейчас, когда «Дельфин» за несколько секунд принял на борт столько воды, его нос резко ушел вниз. Тащить Миллса, сохраняя равновесие в бурлящей, доходящей уже до колен воде, оказалось выше моих сил. Но тут Хансен подхватил Миллса за ноги, я зашатался, запнулся о высокий порожек и опрокинулся навзничь в узкое пространство между двумя аварийными переборками. Миллс рухнул туда же следом за мной.

Хансен еще оставался в торпедном отсеке. Я слышал, как он беспрерывно и однообразно ругается, стараясь освободить тяжелую дверь люка от удерживающей ее защелки. Из-за крена на нос это требовало всех его сил. Стоя в бушующей воде на скользкой палубе, он мог провозиться с этим чертовски долго. Я оставил Миллса лежать на палубе, перепрыгнул через порожек и уперся плечом в неподдающуюся дверь. Громко щелкнув, она освободилась, резко развернулась и потащила нас за собой, швырнув прямо в ревущий поток, по-прежнему бьющий из аппарата номер четыре. Кашляя и отплевываясь, мы кое-как поднялись на ноги и, перешагнув через порожек, попробовали закрыть дверь.

Дважды мы пытались сделать это — и дважды у нас ничего не получалось.

Вода, пенясь, хлестала из аппарата, ее уровень почти достигал высоты порожка.

С каждой секундой нос «Дельфина» опускался все ниже, и с каждым градусом наклона захлопнуть тяжелую дверь становилось все труднее. Вода начала переливаться через порожек. Хансен улыбнулся мне. Нет, это мне только показалось: зубы у него были крепко стиснуты, а глаза безрадостны.

Перекрывая рев воды, он крикнул:

— Сейчас или никогда!

Точно подмечено. Именно сейчас или никогда. Держась одной рукой за дверные ручки, а другой за переборку, мы по сигналу Хансена одновременно поднатужились и подняли дверь на четыре дюйма. Но она осталась открытой. Еще одна попытка. Снова те же четыре дюйма — и я понял, что на большее сил у нас не осталось.

— Сумеете удержать ее на минутку? — крикнул я. Хансен кивнул. Я ухватился обеими руками за нижнюю скобу двери, лег спиной на палубу, уперся ногами в порожек и судорожно рванулся... Дверь с треском захлопнулась.

Хансен зафиксировал защелку, я сделал то же самое со своей — и опасность миновала. На какое-то время. Я оставил Хансена задраивать оставшиеся запоры, а сам принялся отпирать дверь в кормовой защитной переборке. Едва я справился с первым запором, как остальные начали освобождаться сами.

Находившимся по ту сторону двери старшине Боуэну и его подчиненным не надо было подсказывать, что мы стремимся поскорее отсюда вырваться. Дверь рывком распахнулась, в ушах у меня щелкнуло от перемены давления. Потом я услышал ровный несмолкающий рев: это сжатый воздух врывался в балластные цистерны. Я только приподнял Миллса за плечи, а сильные, умелые руки уже подхватили его и перенесли через порожек, спустя пару секунд мы с Хансеном последовали за ним.

— О Господи! — обращаясь к Хансену, воскликнул старшина Боуэн. Что там стряслось?

— Аппарат номер четыре открыт в море.

— О Боже мой!..

— Задрайте дверь, — приказал Хансен. — Да как следует...

И сломя голову помчался прочь по продолжающей уходить из-под ног палубе торпедного склада. Я бросил только короткий взгляд на лейтенанта Миллса большего и не требовалось — и последовал за Хансеном. Бежать я не стал.

Спешка была уже ни к чему.

По всему кораблю раздавался вой сжатого воздуха, балластные цистерны быстро пустели, но «Дельфин» продолжал стрелой уходить вниз, в темную глубь Северного Ледовитого океана: даже мощные компрессорные установки нашей субмарины не могли так скоро нейтрализовать воздействие десятков тонн забортной воды, все еще поступающей в носовой торпедный отсек. Когда, крепко держась за леера, чтобы устоять на бешено кренящейся палубе, я проходил коридором мимо кают-компании, то вдруг почувствовал, как вся подводная лодка затряслась у меня под ногами. Сомневаться не приходилось: Свенсон приказал запустить главные турбины и дать полный назад, теперь гигантские бронзовые винты бешено месили воду, пытаясь остановить погружение лодки.

У страха есть запах. Вы можете не только увидеть, но и учуять его, как учуял я, когда вошел в то утро в центральный пост «Дельфина». Пока я проходил мимо сонаров, на меня никто даже не покосился. Им было не до меня.

Им вообще не было дела ни до чего постороннего: сжатые, напряженные, застывшие, они, точно сидящие в засаде охотники, не отрывали глаз от единственного, что их сейчас интересовало, — от падающей стрелки.

Стрелка уже миновала отметку «600 футов». Шестьсот футов. Ни одна обычная субмарина, на которых мне приходилось раньше бывать, не смогла бы действовать на такой глубине. Да что действовать — даже просто уцелеть.

Шестьсот пятьдесят. Я подумал о том фантастическом давлении, которое скрывалось за этой цифрой, и у меня мороз пробежал по коже. Мороз по коже бежал не только у меня, во и у молодого моряка, занимавшего внутреннее кресло у пульта глубины. Он сжал кулаки так, что побелели суставы, щека у него дергалась, а на шее судорожно пульсировала жилка, словом, выглядел он так, будто уже видел перед собой старуху-смерть, призывно манящую костлявым пальцем.

Семьсот футов. Семьсот пятьдесят. Восемьсот футов... Никогда не слыхал, чтобы субмарина нырнула на такую глубину и уцелела. Никогда не слыхал, очевидно, и коммандер Свенсон.

— Мы только что установили новый предел, ребята, — сказал он. Голос у него звучал спокойно, даже безмятежно, и хотя он был слишком умен, чтобы не осознавать смертельной опасности, в его поведении и интонациях не проскальзывало ни тени страха. — Насколько мне известно, это рекордное погружение... Скорость падения?

— Без изменений.

— Скоро она изменится. Торпедный отсек уже почти заполнен за исключением воздушной подушки... — Свенсон внимательно присмотрелся к шкале и задумчиво постучал по зубам ногтем большого пальца — похоже, он делал это тогда, когда впору было забиться в истерике. -Продуть цистерны с дизельным топливом! Продуть цистерны с пресной водой!

Все это было произнесено невозмутимо ровным голосом, но ясно свидетельствовало, что Свенсон, как никогда, близок к отчаянию: за тысячи миль от базы он решился отправить за борт топливо и питьевую воду, ставя тем самым корабль на грань жизни и смерти. Но сейчас, в этот момент, выбирать не приходилось: надо было любым способом облегчить подводную лодку.

— Цистерны главного балласта пусты, — доложил офицер по погружению.

Голос его прозвучал хрипло и напряженно.

Свенсон кивнул, но не сказал ничего. Уровень шума от сжатого воздуха снизился примерно на семьдесят пять процентов, наступившая относительная тишина казалась пугающей, зловещей и наводила на мысль о том, что "Дельфин” отказывается от дальнейшей борьбы.

Для сохранения жизни у нас оставались еще небольшие запасы дизельного топлива и пресной воды, но «Дельфин» продолжал погружаться, и я уже сомневался, понадобятся ли нам эти запасы. Хансен стоял рядом со мной. Я заметил, что с левой руки у него на палубу капает кровь, и, присмотревшись повнимательнее, понял, что два пальца у него сломаны. Наверно, это случилось еще в торпедном отсеке. В тот момент это не имело особого значения. Для Хансена это и сейчас не имело значения, он, казалось, даже не замечал этого.

Стрелка все падала и падала. Я уже не сомневался, что спасения «Дельфину» нет. Прозвенел звонок. Свенсон взял микрофон, нажал кнопку.

— Это машинное отделение, — прозвучал металлический голос. Придется уменьшить обороты. Главные подшипники уже дымятся, вот-вот загорятся.

— Не снижать оборотов! — Свенсон повесил микрофон. Юноша у пульта глубины, тот, у которого дергалась щека и пульсировала жилка на шее, забормотал: «Господи, помилуй. Господи, помилуй...», не останавливаясь ни на минуту, сначала тихо, потом все громче, почти впадая в исступление. Свенсон сделал два шага, коснулся его плеча.

— Не надо, малыш. Соображать мешаешь... Бормотание прекратилось, парень застыл, точно гранитное изваяние, только жилка на шее по-прежнему билась, как молоточек.

— Сколько примерно она может выдержать? — Я постарался произнести это легко и небрежно, но получилось что-то вроде кваканья придавленной жабы. — Боюсь, мы продвигаемся в область неизведанного, — невозмутимо ответил Свенсон. — Тысяча футов, чуть больше. Если шкала не врет, то мы уже на пятьдесят футов глубже критической отметки, когда корпус должен уступить напору. В данный момент на лодку давит столб свыше миллиона тонн. Безмятежность Свенсона, его ледяное спокойствие просто поражали, не иначе как пришлось обшарить всю Америку, чтобы найти такого человека. Нужный человек в нужное время и в нужном месте — именно так можно было сказать про Свенсона, находящегося в центральном посту терпящей бедствие субмарины, которая неумолимо погружалась на глубину, на сотни футов превосходящую ту, на которую рассчитаны подводные лодки любого класса.

— Она идет медленнее, — прошептал Хансен.

— Она идет медленнее, — кивнул Свенсон. А по-моему, она не слишком торопилась снизить скорость. Было странно, что прочный корпус еще выдерживал такое огромное давление. На секунду я попытался представить себе, каким будет наш конец, но тут же отбросил эту мысль: проверить, как это будет на самом деле, я все равно не успею. Здесь, где давление достигает примерно двадцати тонн на квадратный фут, нас раздавит, точно камбалу, раньше, чем наши органы чувств сумеют на это отреагировать. Снова зазвенел звонок из машинного отделения. На этот раз голос звучал умоляюще.

— Нельзя держать такие обороты, капитан! Передающая шестерня раскалилась докрасна. Прямо на глазах.

— Подождите, пока раскалится добела, а потом уже жалуйтесь, — бросил в ответ Свенсон.

Если машинам суждено выйти из строя — пусть выходят из строя, но пока они на ходу, он собирается выжать из них все, чтобы спасти лодку и ее экипаж.

Новый звонок.

— Центральный пост? — Голос был резкий, пронзительный. — Это матросская столовая. Сюда начинает поступать вода...

Пожалуй, в первый раз за все это время глаза всех присутствующих в центральном посту оторвались от пульта глубины и обратились в сторону динамика. Под сокрушительным весом воды, под этим чудовищным давлением корпус лодки, кажется, начал сдавать. Одна крохотная дырочка, одна трещинка не толще паутины — и все, этого достаточно, чтобы прочный корпус подводной лодки начал продавливаться, разваливаться и сплющиваться, точно детская игрушка под ударами парового молота. Я окинул взглядом собравшихся: все думали примерно одно и то же.

— Где? — напористо спросил Свенсон.

— Через переборку по правому борту.

— Сильно?

— Чуть течет по переборке. Но струя все усиливается. Все время усиливается... О Господи, капитан, что нам делать?

— Что вам делать? — переспросил Свенсон. — Вытирайте ее, черт вас побери! Мы же не собираемся жить в грязи!.. — И повесил микрофон.

— Она остановилась! Она остановилась! Она остановилась!.. — Эти шесть слов прозвучали, точно молитва. Значит не все уставились на динамик одна пара глаз не отрывалась от шкалы глубины, пара глаз, принадлежавшая малышу с бьющейся на шее жилкой.

— Она остановилась, — подтвердил офицер по погружению. Голос его чуть заметно дрогнул.

Больше никто не произнес ни единого слова. Из поврежденной руки Хансена продолжала сочиться кровь. Мне показалось, что на лбу у Свенсона впервые за все это время появились меленькие капельки пота, но я мог и ошибиться.

Палуба у нас под ногами все так же содрогалась от работы гигантских машин, прилагающих все усилия, чтобы вырвать «Дельфин» из смертельной бездны, все так же шипел сжатый воздух, продувая цистерны с дизельным топливом и пресной водой. Я уже не видел шкалы глубины, офицер по погружению наклонился над нею так низко, что почти закрыл ее от меня.

Прошло девяносто секунд, показавшихся нам длиннее високосного года, девяносто бесконечных секунд, пока мы ждали, что море вот-вот прорвется в корпус лодки и заберет нас к себе навсегда, — когда офицер по погружению произнес:

— Десять футов... Вверх.

— Вы уверены? — спросил Свенсон.

— Ставлю годовой оклад!

— Мы еще не выкарабкались, — осторожно заметил Свенсон. — Корпус может вдруг уступить... Он, черт бы его забрал, давно уже должен был уступить. Еще бы сотню футов — и давление станет меньше на пару тонн на квадратный фут.

Вот тогда, думаю, у нас появится шанс выбраться. По крайней мере, половина на половину. А уж потом с каждым футом подъема шансы будут расти, и сжатый воздух вытеснит воду из торпедного отсека, облегчив тем самым корабль.

— Подъем продолжается, — доложил офицер по погружению. Подъем продолжается. Скорость подъема растет.

Свенсон подошел к пульту глубины и стал внимательно следить за медленным движением указателя.

— Сколько осталось пресной воды?

— Тридцать процентов. — Прекратить продувку цистерн с пресной водой. Машины — задний ход на две трети.

Рев сжатого воздуха прекратился, палуба тоже почти перестала дрожать: машины перешли с аварийного режима на две трети своей полной мощности.

— Скорость подъема не меняется, — сообщил офицер по погружению. Сто футов вверх.

— Прекратить продувку цистерн с топливом. Рев сжатого воздуха стих окончательно.

— Задний ход на одну треть.

— Подъем продолжается. Подъем продолжается... Свенсон достал из кармана шелковый платок и вытер лицо и шею.

— Я тут немного переволновался, — произнес он, ни к кому не обращаясь, — и мне плевать, заметил это кто-нибудь или нет.

Он взял микрофон, его голос разнесся по всему кораблю.

— Говорит капитан. Все в порядке, можете перевести дух. Все под контролем, мы продолжаем подниматься. Для любознательных сообщаю, что мы и сейчас еще на триста футов глубже, чем когда— либо раньше опускалась подводная лодка.

Я чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через пресс. Мы все выглядели так, словно нас только что пропустили через мясорубку.

Кто-то произнес:

— Никогда в жизни не курил, но теперь начинаю. Кто даст мне сигарету? — Когда мы вернемся обратно в Штаты, — заявил Хансен, — знаете, что я собираюсь сделать?

— Да, — сказал Свенсон. — Вы соберете все свои денежки до последнего цента, отправитесь в Гротон и устроите грандиозную пьянку для тех, кто построил этот корабль. Вы опоздали, лейтенант, я подумал об этом раньше вас... — Он внезапно умолк, потом резко спросил: — Что у вас с рукой? Хансен поднял левую руку и удивленно ее осмотрел.

— А я и не знал, что поцарапался. Должно быть, об эту проклятую дверь в торпедном отсеке. Вон там аптечка, док. Пожалуйста, перевяжите меня.

— Черт побери, Джон, вы отлично это проделали, — тепло произнес Свенсон. — Я имею в виду с той дверью. Должно быть, это было нелегко.

— Нелегко. Но все лавры принадлежат не мне, а нашему другу, ответил Хансен. — Это он ее закрыл, а не я. А если бы мы не сумели ее закрыть...

— Или если бы я разрешил вам заряжать аппараты вчера вечером, когда вы только вернулись со станции «Зебра», — жестко проговорил Свенсон. — Когда мы еще лежали на поверхности и все люки были открыты... Теперь мы бы уже были на глубине восьми тысяч футов и очень-очень мертвыми.

Хансен неожиданно отдернул руку.

— О Господи! — виновато произнес он. — Я совсем забыл. Черт с ней, с рукой. Джордж Миллс, командир торпедистов! Его же здорово стукнуло. Лучше посмотрите сперва его. Вы или доктор Бенсон.

Я снова взял его руку.

— Нам обоим незачем спешить. Займемся сперва вашими пальцами.

Миллсу теперь уже все равно.

— О Господи Боже мой! — У Хансена на лице было написано, что он изумлен и потрясен моей бессердечностью. — Когда он придет в себя...

— Он никогда больше не придет в себя, — сказал я. — Лейтенант Миллс мертв. — Что! — Свенсон до боли сжал мои локоть. — Вы сказали — мертв?

— Столб воды из четвертого аппарата хлынул со скоростью курьерского поезда, — устало пояснил я. — Швырнул его спиной прямо на кормовую переборку и разбил ему затылок. Всю заднюю часть головы раздавило, как яичную скорлупу. Скорее всего, он умер мгновенно.

— Юный Джордж Миллс, — прошептал Свенсон. Лицо у него побелело. Ах, бедолага!.. А ведь он первый раз отправился на «Дельфине». И вот на тебе погиб...

— Убит, — уточнил я.

— Что? — Если бы коммандер Свенсон вовремя не опомнился, мой затылок превратился бы в сплошной синяк. — Что вы сказали?

— Убит, — повторил я. — Я сказал — убит.

Свенсон тяжело уставился на меня, на его лишенном выражения лице, казалось, жили только глаза испытующие, усталые и внезапно постаревшие. Он резко развернулся, подошел к офицеру по погружению, сказал ему несколько слов и вернулся.

— Пошли, — коротко произнес он. -Вы можете перевязать лейтенанту руку в моей каюте.

Глава 7

— Вы понимаете, насколько серьезно то, что вы сказали? спросил Свенсон. — Вы бросаете суровое обвинение...

— Прекратите, — бесцеремонно перебил я. — Это не суд присяжных, и я никого не обвиняю, — Я только сказал, что совершено умышленное убийство. Тот, кто оставил крышку торпедного аппарата открытой, несет прямую ответственность за смерть лейтенанта Миллса.

— "Оставил крышку открытой" — что вы хотите этим сказать? Почему вы уверены, что кто-то оставил ее открытой? Она могла по разным причинам открыться сама. И даже если, допустим, крышка была оставлена открытой, нельзя кого-то обвинять в преднамеренном убийстве только из-за того, что он проявил халатность, забывчивость или...

— Коммандер Свенсон, — снова не выдержал я. — Готов где угодно подтвердить, что вы, пожалуй, лучший морской офицер из всех, кого я встречал в своей жизни. Но это вовсе не значит, что вы лучший и во всем остальном. В вашем образовании есть заметные пробелы, коммандер, особенно это касается диверсий. Для этого нужен особый склад ума, нужны хитрость, жестокость, изворотливость — а вам этих качеств явно не хватает. Вы говорите крышка открылась сама, под воздействием каких-то естественных факторов. Каких факторов?

— Мы пару раз здорово врезались в лед, — медленно проговорил Свенсон. Крышка могла сдвинуться тогда. Или вчера ночью, когда мы пробивали полынью.

Кусок льда, к примеру, мог...

— Крышки аппаратов находятся в углублениях, верно? Большой кусок льда странной формы погрузился в воду, изогнулся под хитрым углом и зацепил крышку... Сомнительно, не так ли? Но допустим, что так и случилось все равно он бы только прижал ее и закрыл еще плотнее.

— Каждый раз, когда мы приходим на базу, крышки проверяются, негромко, но твердо заявил Свенсон. — К тому же они открываются в дни, когда мы проводим там проверку всех систем, в том числе и торпедные аппараты. А на любой верфи полно всяких обломков, обрезков, словом, мусора, который болтается на воде. Что-то могло попасть под крышку и застопорить ее.

— Но ведь лампочки показывали, что крышка закрыта.

— Она могла быть закрыта не полностью, но щелочка была такая крохотная, что контроль не сработал.

— Крохотная щелочка! Как вы думаете, отчего погиб Миллс? Если вы когда-нибудь видели столб воды, который крутит турбину на гидроэлектростанции, тогда можете себе представить, что это было. Щелочка?

— О Господи!.. Как эти крышки управляются?

— Двумя способами. Есть дистанционное управление, гидравлическое, надо просто нажать кнопку, и еще есть рычаги ручного управления, прямо там, в торпедном отсеке.

Я повернулся к Хансену. Он сидел на койке рядом со мной, пока я накладывал тугую повязку ему на пальцы, лицо у него побелело. Я проговорил:

— Насчет этих ручных рычагов. Они были в закрытом положении?

— Вы же слышали, что я там говорил. Конечно, они были закрыты. Мы всегда проверяем это первым делом.

— Кому-то вы очень не по душе, — сказал я Свенсону. — А может, не нравится ваш «Дельфин». А вернее всего, стало известно, что "Дельфин” отправляется на поиски станции «Зебра». Кому-то это пришлось не по вкусу.

Вот и устроили небольшую диверсию. Помните, как вы удивились, что не пришлось подстраивать рули глубины? Вы ведь сперва собирались провести небольшое погружение и проверить, как «Дельфин» будет маневрировать по вертикали, потому что взяли неполный боекомплект торпед в носовой склад. И вдруг неожиданность — все идет гладко.

— Я слушаю, слушаю, — тихо сказал Свенсон. Теперь он был на моей стороне. Он с самого начала был на моей стороне.

Вновь зашумела вода, заполняя балластные цистерны. Свенсон настороженно поднял брови, взглянув на указатель глубины, дублирующий показания основного прибора: 200 футов. Должно быть, он приказал офицеру по погружению держаться на этом уровне. Нос «Дельфина» все еще был опущен вниз примерно на 25 градусов. — Корректировка управления не понадобилась потому, что некоторые торпедные аппараты были уже наполнены водой. Может быть, третий аппарат вообще единственный свободный от воды. Наш хитроумный приятель оставил крышки открытыми, пересоединил рычаги так, что они находились в положении, когда крышки оставались открытыми, а потом перекинул пару проводков в распределительной коробке, и теперь при открытой крышке горела зеленая лампочка, а при закрытой красная. Сделать все это — пара пустяков, особенно если в этом разбираешься. А если работать вдвоем вообще одно мгновение. Готов держать пари на что угодно, что когда вы проверите остальные аппараты, то обнаружите, что рычаги пересоединены, проводки перепутаны, а контрольные краники забиты воском, быстросохнущей краской или просто жевательной резинкой, так что при проверке вода из них не потечет и вы посчитаете, что аппараты пусты.

— Но из краника на четвертом аппарате все же вытекло немного воды, возразил Хансен.

— Плохая жвачка попалась.

— Вот сволочь! — не повышая голоса, произнес Свенсон. Эта сдержанность впечатляла гораздо больше, чем любые угрозы и вопли возмущения. — Он же мог всех нас убить! Только по милости Бога и мастеров Гротонской верфи он не сумел нас убить.

— Да он и не собирался, — возразил я. — Он никого не собирался убивать.

Вы же намечали провести еще в Холи-Лох вечером, перед отплытием, небольшие испытания под водой. Вы сами мне об этом сказали. Вы сообщили об этом команде, дали письменное распоряжение или что-то в этом роде?

— И то, и другое.

— Вот так. Значит нашему приятелю это стало известно. Он знал и то, что такие испытания проводятся обычно в полупогруженном положении или на очень небольшой глубине. Стало быть, при проверке торпедных аппаратов вода хлынула бы в лодку и не позволила закрыть заднюю крышку, но давление было бы небольшое, и вы вполне успели бы закрыть дверь в передней аварийной переборке и спокойно убраться из отсека. А что дальше? Да ничего особенного.

В худшем случае, вы легли бы на дно и ждали там помощи. На малой глубине опасности для «Дельфина» не было бы никакой. Для старых подлодок, лет десять назад, дело могло бы кончиться плохо из-за ограниченного запаса воздуха. Но сейчас-то, с вашими системами очистки, вы спокойно просидели бы под водой многие месяцы. Просто выпустили бы сигнальный буй с телефоном, доложили о случившемся и попивали бы себе кофеек, пока не прибыл бы спасатель, не закрыл крышку и не откачал воду из торпедного отсека. А потом благополучно всплыли бы... Наш неведомый приятель — или приятели — никого не потопили. Он просто хотел вас задержать. И он бы наверняка вас задержал. Мы знаем теперь, что вы сумели бы сами всплыть на поверхность. Но даже тогда все равно вернулись бы в док денька на два, на три и хорошенько все проверили.

— А зачем кому-то понадобилось нас задерживать? — спросил Свенсон. Мне показалось, что во взгляде у него мелькнуло подозрение, но тут нетрудно было и ошибиться: лицо у коммандера Свенсона выражало всегда только то, что ему хотелось.

— О Господи, вы считаете, что я могу ответить на этот вопрос? раздраженно произнес я.

— Нет... Нет, я так не думаю... — Он мог бы произнести это и поубедительнее. — Скажите, доктор Карпентер, вы подозреваете, что это мог сделать кто-то из команды «Дельфина»?

— Вы в самом деле хотите, чтобы я ответил на этот вопрос?

— Да нет, конечно, — вздохнул он. — Пойти ко дну в Северном Ледовитом океане — не слишком приятный способ самоубийства, так что если бы кто-то из команды подстроил нам такую пакость, он бы тут же все привел в порядок, как только узнал, что мы не собираемся проводить испытания на мелководье.

Значит, остаются только работники верфи в Шотландии... Но все они проверены и перепроверены, все получили допуск к совершенно секретным работам.

— Да какое это имеет значение! В московских кутузках, как и в кутузках Англии и Америки, полно людей, имевших допуск к совершенно секретным работам... Что вы собираетесь делать теперь, коммандер? Я хочу сказать что собираетесь делать с «Дельфином»?

— Я как раз думаю об этом. В нормальной обстановке мы бы закрыли носовую крышку четвертого аппарата к откачали воду из торпедного отсека, а потом зашли туда и закрыли заднюю крышку. Но наружная крышка не закрывается.

Как только Джон понял, что четвертый аппарат открыт в море, офицер по погружению тут же нажал кнопку гидравлического управления, ту, что обычно закрывает крышку. Сами видели — ничего не произошло. Что-то не в порядке. — И еще как не в порядке, — угрюмо заметил я. — Тут понадобится не кнопка, а кувалда.

— Я мог бы вернуться в ту полынью, которую мы только что покинули, всплыть и послать под лед водолаза, чтобы он проверил и посмотрел, что можно сделать. Но я не собираюсь требовать, чтобы кто-то рисковал жизнью ради этого. Я мог бы вернуться в открытое море, всплыть там и провести ремонт, но, сами понимаете, плыть придется долго и не слишком комфортабельно, да и к тому же пройдет много дней, пока мы сумеем вернуться. А кое-кто из уцелевших на станции «Зебра», кажется, дышит на ладан, так что мы можем опоздать.

— Ну, что ж, — вмешался я, — у вас есть под рукой нужный человек, коммандер. Еще при первой встрече я сообщил вам, что специализируюсь на изучении влияния экстремальных условий на здоровье человека, причем в первую очередь меня интересует воздействие высокого давления на организм подводников, покидающих лодку в аварийной ситуации. Сколько раз мне приходилось проделывать аварийный выход в лабораторных условиях, я уже и счет потерял. Так что, коммандер, я прекрасно знаю, что такое высокое давление и как к нему приспосабливаться, а главное — как на него реагирует мой организм.

— И как же он реагирует, доктор Карпентер?

— Проявляет исключительную выносливость. Высокое давление меня не беспокоит.

— Что у вас на уме?

— Черт возьми, вы прекрасно знаете, что у меня на уме, разгорячился я. — Надо просверлить дыру в кормовой защитной переборке, подать туда шланг высокого давления, открыть дверь, послать кого-то в узкий промежуток между переборками, подать сжатый воздух и ждать, пока давление между переборками сравняется с давлением в торпедном отсеке. В носовой защитной переборке запоры уже ослаблены, когда давление сравняется, дверь откроется от легкого толчка. Тогда вы заходите в торпедный отсек, закрываете заднюю крышку аппарата номер четыре и спокойно уходите. Примерно так вы планируете, верно?

— Более-менее так, — признался Свенсон. — С одним исключением: вас это не касается. Каждый член экипажа обучен умению выполнять аварийный выход.

Все они знают о воздействии высокого давления. И почти все намного моложе вас.

— Как вам угодно, — сказал я. — Только способность противостоять стрессам не зависит от возраста. Ну, вот хотя бы первый американский астронавт — разве он был зеленым юнцом? Что же касается тренировок в аварийном выходе из корабля, то это всего лишь свободный подъем в бассейне глубиной в сотню футов. А тут надо зайти в железный ящик, долго ждать, пока поднимется давление, потом выполнить работу при этом давлении, потом опять ждать, пока давление снизится. Большая разница! Я однажды видел, как один рослый, выносливый, хорошо обученный молодой парень в таких условиях буквально сломался и чуть не спятил, пытаясь вырваться наружу. Тут, знаете ли, воздействует очень сложное сочетание психологических и физиологических факторов. — Пожалуй, — медленно проговорил Свенсон, я еще не встречал человека, который умел бы, что называется, так держать удар, как вы. Но есть одна мелочь, которую вы не учли. Что скажет командующий подводными силами в Атлантике, когда узнает, что я позволил гражданскому человеку таскать из огня каштаны вместо нас?

— Вот если вы не позволите мне туда пойти, я знаю, что он скажет. Он скажет: «Придется разжаловать коммандера Свенсона в лейтенанты, потому что, имея на борту „Дельфина“ известного специалиста по такого рода операциям, он из-за своего упрямства и ложно понимаемой гордости отказался использовать его, поставив тем самым под угрозу жизнь членов команды и безопасность корабля».

По губам Свенсона скользнуло подобие улыбки, но, учитывая, что нам только что удалось избежать гибели, что трудности далеко не кончились и что его торпедный офицер погиб ни за что ни про что, трудно было рассчитывать, что он расхохочется во все горло. Он взглянул на Хансена:

— А что вы скажете, Джон?

— Я немало встречал слабаков и неумех, доктор Карпентер к ним не относится, — проговорил тот. -Кроме того, его так же легко ошарашить и взять на испуг, как мешок портландского цемента.

— Вдобавок для обычного врача он слишком многому обучен, согласился Свенсон. — Ну, что ж, доктор, я с благодарностью принимаю ваше предложение.

Но с вами пойдет один из членов экипажа. Таким путем мы примирим здравый смысл с честью мундира.

Приятного было мало. Но и страшного тоже. Все шло, как намечено.

Свенсон аккуратно поднял «Дельфин» так, что он чуть не касался кормой ледового поля, в результате давление в торпедном отсеке упало до минимума, хотя все равно крышки люков находились на глубине около ста футов. В двери задней защитной переборки было просверлено отверстие, куда ввинтили высокопрочный шланг. Надев костюмы из губчатой резины и акваланги, мы с юным торпедистом по фамилии Мерфи кое-как разместились в промежутке между двумя защитными переборками. Раздалось шипение сжатого воздуха.

Давление росло медленно: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят фунтов... Вскоре я почувствовал, как давит на уши и распирает легкие, появилась боль в глазницах, слегка закружилась голова: при таком давлении приходилось дышать чистым кислородом. Но для меня все это было не в новинку, я знал, что от этого не умру. А вот знал ли об этом юный Мерфи?

Подобная обстановка так сильно воздействует одновременно на душу и тело, что выдерживают здесь единицы, но если даже Мерфи и был напуган, растерян или страдал от боли, то скрывал он это очень хорошо. Наверняка Свенсон отправил со мной одного из лучших, а быть среди лучших в такой команде — что-то да значит.

Мы освободили запоры передней защитной переборки, подождали, пока давление окончательно уравняется, и осторожно толкнули дверь. Вода в торпедном отсеке стояла примерно на два фута выше порожка, и едва мы приоткрыли дверь, она, шипя и пенясь, хлынула в промежуток между переборками, а сжатый воздух со свистом устремился в торпедный отсек.

Секунд десять нам пришлось одновременно удерживать дверь и сохранять равновесие, пока вода и воздух сражались между собой, деля завоеванное пространство.

Потом мы распахнули дверь во всю ширь. Вода от защитной до носовой переборки установилась примерно на уровне тридцати дюймов. Мы перешагнули через порожек, включили водонепроницаемые фонари и окунулись с головой. Температура воды была около 28 градусов по Фаренгейту, то есть на четыре градуса ниже точки замерзания. Как раз для такой воды и предназначались наши костюмы из пористой резины, но все равно у меня мигом перехватило дыхание: надо учесть, что дышать чистым кислородом при высоком давлении и без того трудно. Но приходилось поторапливаться: чем дольше мы здесь провозимся, тем дольше нам придется потом проходить декомпрессию. Где вплавь, где пешком мы добрались до четвертого аппарата, нащупали крышку и плотно ее задраили. Правда, сперва я все-таки ухитрился заглянуть внутрь контрольного краника. Сама крышка оказалась неповрежденной: весь удар приняло на себя тело бедолаги Миллса. Она плотно встала на место. Мы повернули рычаг в закрытое положение и отправились восвояси. Добравшись до задней переборки, мы, как было условлено, постучали в дверь. Почти сразу же послышался приглушенный рокот мотора, и в торпедном отсеке заработали мощные помпы, вытесняя воду в забортное пространство. Уровень воды медленно снижался, так же медленно падало и давление воздуха. Постепенно, градус за градусом, «Дельфин» начал выравниваться. Как только вода опустилась ниже порожка, мы снова постучали в дверь и тут же почувствовали, как стали откачивать избыток воздуха.

Когда через несколько минут я снимал резиновый костюм, Свенсон поинтересовался:

— Порядок?

— Полный! А ваш Мерфи — молодец!

— Лучший специалист!.. Большое вам спасибо, доктор, — он Снизил голос.

— Вы, случайно, не заглянули...

— Черт возьми, вы прекрасно знаете, что заглянул, — ответил я. Там нет ни воска, ни жвачки, ни краски. А знаете, что там есть, коммандер? Клей!

Вот так они и закупорили контрольный кран. Самая удобная штука для такого дела.

— Понятно, — заключил Свенсон и зашагал прочь.

«Дельфин» содрогнулся всем корпусом, и торпеда отправилась в путь из третьего аппарата — единственного, на который Свенсон мог полностью положиться.

— Ведите отсчет, — обратился Свенсон к Хансену. — И предупредите меня, когда она должна взорваться и когда мы должны услышать взрыв. Хансен взглянул на секундомер, который он держал в перебинтованной руке, и молча кивнул. Секунды тянулись, как годы. Я видел, как у Хансена чуть шевелятся губы. Потом он сказал:

— Должен быть взрыв — вот! — И через две или три секунды: — Должен быть звук — вот!..

Тот, кто наводил торпеду, знал свое дело. Едва Хансен произнес второе «вот!», как весь корпус «Дельфина» содрогнулся и задребезжал — к нам вернулась ударная волна от взрыва боеголовки. Палуба резко ушла из-под ног, но все равно удар был не таким сильным, как я ожидал. Я с облегчением перевел дух. И без телепатии можно было догадаться, что все остальные сделали то же самое. Никогда еще ни одна подводная лодка не находилась так близко от взрыва торпеды подо льдом, никто не мог предугадать, насколько усилится мощь и разрушительное действие ударной волны при отражении от ледового поля.

— Превосходно, — пробормотал Свенсон. — Нет, в самом деле, сделано превосходно. Оба двигателя вперед на одну треть. Надеюсь, эта хлопушка тряхнула лед посильнее, чем нашу лодку... — Он обратился к Бенсону, склонившемуся над ледовой машиной: — Скажите нам, когда мы подойдем, ладно?

Он двинулся к штурманскому столу. Рейберн поднял глаза и сказал:

— Пятьсот ярдов прошли, еще пятьсот ярдов осталось.

— Всем стоп! — приказал Свенсон. Легкая дрожь от винтов прекратилась. Нам надо держать ушки на макушке. От этого взрыва могут нырнуть куски льда в несколько тонн весом. Если уж встретиться при подъеме с такой глыбой, так уж лучше не на ходу.

— Осталось триста ярдов, — произнес Рейберн.

— Все чисто. Вокруг все чисто, — доложили от сонара.

— Все еще толстый лед, — нараспев сообщил Бенсон. — Ага! Вот оно! Мы под полыньей. Тонкий лед. Ну, примерно пять или шесть футов. — Двести ярдов, — сказал Рейберн. — Скорость уменьшается.

Мы двигались вперед по инерции. По приказу Свенсона винты крутанулись еще пару раз и затем снова замерли.

— Пятьдесят ярдов, — отметил Рейберн. — Уже близко.

— Толщина льда?

— Без изменений. Около пяти футов. — Скорость?

— Один узел.

— Положение?

— Точно тысяча ярдов. Проходим прямо под целью.

— И ничего на ледовой машине... Совсем ничего?

— Ни проблеска... — Бенсон пожал плечами и поднял взгляд на Свенсона. Капитан пересек помещение и уставился на перо, чертившее на бумаге отчетливые вертикальные линии.

— Странно, если не сказать больше, — пробормотал Свенсон. — В этой штуковине было семьсот фунтов аматола высшего сорта... Должно быть, в этом районе исключительно толстый лед... Мягко говоря... Ладно, поднимемся до девяноста футов и прочешем пару раз окрестности. Включить огни и ТВ. Мы поднялись на глубину в девяносто футов и несколько раз прошлись туда-сюда, но ничего путного из этого не получилось. Bода была совершенно непрозрачной, огни и телекамера ничего не давали. Ледовая машина упрямо регистрировала от четырех до шести футов — точнее определить не могла. — Ну, ладно, похоже, тут ничего не отыщешь, сказал Хансен. — Так что?

Снова отойдем и пустим еще одну торпеду?

— Право, не знаю, — задумчиво ответил Свенсон. — А что если попробовать пробить лед корпусом?

— Пробить лед корпусом? — Хансену идея не понравилась. Мне тоже. Это ж какую силищу надо иметь: все-таки пять футов льда!

— Ну, не знаю. Дело в том, что мы рассматриваем только один вариант, а это всегда опасно. Мы решили, что если торпеда не разнесет лед вдребезги, то хотя бы пробьет в нем дыру. А может, в этом случае получилось иначе. Может, сильный и резкий напор воды поднял лед и расколол его на довольно большие куски, которые после взрыва опустились обратно в воду на прежнее место и заполнили всю полынью. Короче, сплошного льда уже нет, есть отдельные куски. Но трещины очень узкие. Такие узкие, что ледовая машина не в состоянии их засечь даже на такой малой скорости... — Он повернулся к Рейберну. — Наше положение?

— По-прежнему в центре нужного района.

— Подъем до касания льда, — скомандовал Свенсон. Он даже не стал добавлять насчет осторожности. Офицер по погружению и сам поднял лодку бережно, как пушинку. Наконец мы ощутили легкий толчок.

— Держите так, — приказал Свенсон. Он пригнулся к экрану ТВ, но вода была такая мутная, что разобрать что-либо над «парусом» не удавалось.

Свенсон кивнул офицеру по погружению: — А ну-ка долбаните ее! Да посильнее...

Сжатый воздух с ревом устремился в балластные цистерны. Какое-то время ничего не менялось, потом «Дельфин» всем корпусом вздрогнул, наткнувшись на что-то тяжелое и очень прочное. Тишина, потом новый удар — и мы увидели на телеэкране, как мимо нас уходит вниз огромный кусок льда.

— Ну, что ж, теперь я уверен, что оказался прав, — заметил Свенсон. Похоже, мы стукнули как раз в середину трещины между двумя льдинами...

Глубина?

— Сорок пять.

— Значит, пятнадцать футов над поверхностью. Не думаю, что нам стоит поднимать сотни тонн льда, навалившихся на остальную часть корпуса. Запаса плавучести хватит?

— Сколько угодно!

— Тогда будем считать, что мы прибыли... Так, старшина, отправляйтесь-ка прямо сейчас наверх и доложите, какая там погода.

Я не стал дожидаться сообщения о погоде. Конечно, она меня интересовала, но гораздо больше я заботился о том, чтобы Хансен не заглянул в каюту как раз тогда, когда я прячу под меховую одежду «манлихершенауэр».

Правда, на этот раз я положил оружие не в специальную кобуру, а в наружный карман брюк из оленьего меха. Лучше, чтобы оно всегда было под рукой.

Ровно в полдень я перешагнул через край мостика и, держась за спущенный вниз трос, скатился с огромной, косо вздыбленной льдины, доходящей почти до верхушки «паруса». На избыток света жаловаться не приходилось: у нас в Англии так обычно бывает зимой, поздними вечерами, когда небо покрыто тяжелыми серыми тучами. Воздух все так же обжигал щеки, но погода заметно улучшилась. Ветер почти стих, повернул на юго-восток и только достиг скорости двадцать миль в час, поднимая ледяную пыль не выше чем на два-три фута над поверхностью льда. Хоть дорогу можно было различить — и на том спасибо.

Всего нас набралось одиннадцать человек: сам капитан, доктор Бенсон, восемь матросов и я. Четверо моряков прихватили носилки.

Даже семьсот фунтов высокосортной взрывчатки не сумели заметно разрушить ледовое поле. Взрыв раздробил лед примерно на площади в семьдесят квадратных ярдов, но огромные куски самой разнообразной формы снова легли на место так, что в трещину между ними не пролезла бы даже рука, и тут же начали снова смерзаться. Словом, урон от торпедной боеголовки оказался не слишком впечатляющим. Впрочем, не стоит забывать, что большая часть ее ударной мощи ушла вниз, и все же она сумела вздыбить и расколоть массив льда не меньше 5000 тонн весом. В общем, не так-то и плохо она сработала. Может, даже нам еще повезло, что хоть этого удалось добиться.

Мы направились к восточному краю ледяной равнины, вскарабкались на подходящий торос и огляделись, чтобы, ориентируясь по лучу прожектора, который, как белый палец, неподвижно упирался прямо в небосвод, определить, куда нам двигаться дальше. Заблудиться сейчас было бы трудновато. Когда ветер не гонит ледяную пыль, здесь легко разглядеть свет в окне на расстоянии в десять миль.

Нам даже не пришлось ничего искать. Стоило отойти на несколько шагов от ледяной равнины — и мы сразу же увидели ее. Дрейфующую станцию «Зебра». Три домика, один из которых сильно обгорел, и пять почерневших остовов там, где когда-то стояли другие домики. И ни души.

— Значит, вот она какая, — прямо в ухо мне проговорил Свенсон. Вернее, то, что от нее осталось. «Я прошел долгий путь, чтобы увидеть все это...» — Процитировал он с пафосом какого-то классика.

— Да уж, еще немного — и мы бы с вами обозревали совсем другие пейзажи, а этого никогда бы не увидели, — заметил я. — Если бы ушли на дно этого проклятого океана... Неплохо, да?

Свенсон медленно покачал головой и двинулся дальше. До станции было рукой подать, каких-то сто ярдов. Я подвел его к ближайшему уцелевшему домику, отворил дверь и зашел внутрь.

В помещении было градусов на тридцать теплее, чем раньше, но все равно чертовски холодно. Не слали только Забринский и Ролингс. В нос шибало гарью, лекарствами и специфическим ароматом булькающего в котелке противного на вид месива, которое Ролингс старательно продолжал размешивать.

— Ага, вот и вы. — охотно вступил в разговор Ролингс, словно увидел не человека, недавно ушедшего отсюда — почти на верную смерть, а соседа по улице, который пять минут назад звонил и просил одолжить газонокосилку. -Вы как раз вовремя, капитан: пора трубить к обеду. Небось, предвкушаете мерилендских цыплят?

— Да нет, чуть попозже, спасибо, — вежливо ответил Свенсон. Очень жаль, что вам не повезло с ногой, Забринский. Как она?

— Отлично, капитан, все отлично. В гипсовой повязке. — Он вытянул вперед негнущуюся ногу. — Здешний лекарь, доктор Джолли, сделал мне все чин-чином... А вам здорово досталось вчера вечером? — обратился он ко мне. — Доктору Карпентеру вчера вечером досталось очень здорово, сказал Свенсон. — А потом и нам всем тоже... Давайте сюда носилки. Вы первый, Забринский. А вы, Ролингс, не прикидывайтесь слабаком. До "Дельфина” всего-то пара сотен ярдов. Через полчаса мы вас всех заберем на борт.

Я услышал позади какую-то возню. Доктор Джолли уже встал на ноги и помогал подняться капитану Фол-сому. Фолсом выглядел даже хуже, чем вчера, хотя лицо у него было почти все забинтовано.

— Капитан Фолсом, — представил я полярников. -Доктор Джолли. А это коммандер Свенсон, капитан «Дельфина». Доктор Бенсон.

— Доктор Бенсон? Вы сказали «доктор», старина? — Джолли .поднял брови, — Похоже, конкуренция в сфере раздачи таблеток обостряется. И коммандер...

Ей-богу, ребята, мы рады видеть вас здесь.

Сочетание ирландского акцента с английским жаргоном двадцатых годов как-то особенно резануло ухо. Джолли напомнил мне одного интеллигентного сингалезца, с которым когда-то свела меня судьба: тот примерно так же безалаберно смешивал чистый, правильный, даже дистиллированный язык Южной Англии с уличными словечками сорокалетней давности: "Железно, старина! Клево базаришь...”

— Могу себе представить, — улыбнулся Свенсон. Он посмотрел на сгрудившихся на полу людей, которых можно было принять за живых только благодаря легкому пару, выходящему изо рта при дыхании, и улыбка его исчезла. Он обратился к капитану Фолсому:

— Не найду слов, чтобы выразить соболезнование. Все это ужасно, просто ужасно.

Фолсом пошевелился и что-то произнес, но мы не разобрали, что именно.

Хотя ему только что наложили свежие повязки, это, кажется, не принесло облегчения: язык двигался нормально, а вот губы и щеки были так изуродованы, что в его речи не оставалось почти ничего человеческого. Левая сторона головы выглядела немного получше, но и она судорожно дергалась, а левый глаз был почти закрыт веком. И дело тут не в нервно-мышечной реакции на сильный ожог щеки. Просто он испытывал невероятные муки. Я спросил у Джолли:

— Морфия нет больше?

Мне казалось, что я оставил ему этого добра предостаточно.

— Абсолютно ничего, — устало ответил Джолли. — Я израсходовал все.

Без остатка.

— Доктор Джолли трудился всю ночь напролет, — тихо заметил Забринский.

— Восемь часов подряд. Ролингс, он и Киннерд. Без передышки.

Бенсон мигом открыл свою медицинскую сумку. Увидев это, Джолли улыбнулся — из последних сил, но с видимым облегчением. Он тоже выглядел гораздо хуже, чем вчера вечером. В нем и так-то душа еле в теле держалась, а он ведь еще и трудился. Целых восемь часов подряд. Даже наложил Забринскому гипс на лодыжку. Хороший врач. Внимательный, не забывающий клятву Гиппократа. Теперь он имеет право на отдых. Теперь, когда прибыли другие врачи, он может и передохнуть. А вот раньше — ни в коем случае.

Он стал усаживать Фолсома, я пришел ему на помощь. Потом он и сам опустился на пол, прислонившись к стене.

— Извините, и все такое прочее. Ну, сами понимаете, — проговорил он.

Его обросшее щетиной лицо скривилось в подобии улыбки. — Хозяева не очень-то гостеприимны.

— Теперь все, доктор Джолли, остальное мы сделаем сами, — тихо заметил Свенсон. — Всю необходимую помощь вы получите. Только один вопрос: эти люди — все они выдержат переноску?

— А вот этого я не знаю, — Джолли сильно потер рукой налитые кровью слезящиеся глаза. — Просто не знаю. Некоторым за последнюю ночь стало намного хуже. Из-за холода. Вот эти двое. По-моему, у них пневмония. В домашних условиях их бы подняли на ноги за пару деньков, но здесь это может кончиться печально. Из-за холода, — повторил он. — Девяносто с лишним процентов энергии уходит не на борьбу с увечьями и заразой, а на выработку тепла. Иначе организм дойдет до точки...

— Не расстраивайтесь, — сказал Свенсон. — Может, нам даже полчаса не потребуется, чтобы забрать вас всех на борт. Кого первого, доктор Бенсон? Ага, значит, доктор Бенсон, а не доктор Карпентер. Конечно, Бенсон корабельный врач, но все равно такое предпочтение показалось ему абсурдным. В его отношении ко мне вдруг стала заметна неприятная холодность — впрочем, чтобы угадать причину такой перемены, мне не надо было ломать голову.

— Забринский, доктор Джолли, капитан Фолсом и вот этот человек, мгновенно сообщил Бенсон.

— Киннерд, радиооператор, — представился тот. — Ну, приятели, мы уже и не надеялись, что вы вернетесь сюда. — это он обратился ко мне. Потом кое-как поднялся и встал перед нами, сильно пошатываясь. — Я сам могу идти.

— Не спорьте, жестко бросил Свенсон. — Ролингс, перестаньте мешать эту бурду и вставайте. Пойдете с ними. Сколько времени вам понадобится, чтобы провести с лодки кабель, установить пару мощных электрообогревателей и освещение?

— Одному?

— Да вы что! Берите в помощь кого угодно!

— Пятнадцать минут. И еще, сэр. я могу протянуть сюда телефон.

— Да, это пригодится. Кто там с носилками — когда будете возвращаться, прихватите одеяла, простыни, горячую воду. Канистры с водой заверните в одеяла... Что еще, доктор Бенсон?

— Пока больше ничего, сэр.

— Тогда все. Отправляйтесь!

Ролингс вынул ложку из котелка, попробовал свое варево, одобрительно чмокнул и печально покачал головой.

— Стыд и позор, — горестно произнес он. — Настоящий стыд и позор. И отправился следом за носильщиками. Из восьми людей, лежащих на полу, четверо были в сознании. Водитель трактора Хьюсон, кок Нейсби и двое других, которые представились как Харрингтоны. Близнецы. Они даже обгорели и обморозились почти одинаково. Остальные четверо спали, или находились в глубоком обмороке. Мы с Бенсоном принялись их осматривать, причем Бенсон действовал куда осторожнее, чем я. С помощью термометра и стетоскопа он искал признаки пневмонии. Не думаю, что искать было трудно. Коммандер Свенсон с немалым любопытством осматривал помещение, то и дело бросая странные взгляды в мою сторону. Временами он принимался махать и хлопать руками по бокам, чтобы разогреться. Оно и понятно: на нем не было такого отменного меха, как на мне, а температура здесь, несмотря на печку, держалась, как в холодильнике.

Первым я осмотрел человека, лежавшего на боку в правом углу помещения.

Глаза у него были полузакрыты, так что виднелись только нижние полукружья зрачков, виски ввалились, лоб приобрел мраморно-белый оттенок, а свободная от повязки часть лица казалась на ощупь такой же холодной, как мраморный склеп на морозе.

— Это кто? — спросил я.

— Грант. Джон Грант, — ответил темноволосый невозмутимый водитель трактора Хьюсон. — Радиооператор. Помощник Киннерда... Что с ним?

— Мертв. И умер уже довольно давно.

— Умер? — резко спросил Свенсон. — Вы уверены? — Я бросил на него снисходительный взгляд профессионала и промолчал. Тогда он обратился к Бенсону: — Есть такие, кого нельзя переносить?

— Я думаю, эти двое, — ответил Бенсон. Не обратив внимания на испытующие взгляды в мою сторону, он доверчиво вручил мне стетоскоп. Через минуту я выпрямился и кивнул.

— Ожоги третьей степени, — сообщил Бенсон капитану. — Это снаружи.

Кроме того, у обоих высокая температура, у обоих учащенный, слабый и неритмичный пульс, у обоих отек легких.

— На борту «Дельфина» им будет гораздо лучше, — заметил Свенсон.

— Переноска для них — верная смерть, — сказал я. — Даже если их как следует закутать, все равно придется нести их по морозу до корабля, втаскивать на борт, спускать по трапам. Они этого не выдержат.

— Мы не можем без конца торчать в этой полынье, — заявил Свенсон. -Я беру ответственность за их переноску на себя.

— Извините, капитан, — Бенсон твердо покачал головой. — Я полностью согласен с доктором Карпентером.

Свенсон пожал плечами и промолчал. Вскоре вернулись моряки с носилками, а следом появился и Ролингс с тремя другими матросами, которые несли кабели, обогреватели, осветительные лампы и телефон.

Через несколько минут заработало отопление, загорелся свет.

Ролингс покрутил ручку полевого телефона и что-то коротко бросил в микрофон. Моряки уложили на носилки Хьюсона, Нейсби и близнецов Харрингтонов. Когда они ушли, я снял с крюка лампу Колмана.

— Вам она теперь не нужна, — сказал я. — Я скоро вернусь.

— Вы куда? — ровным голосом спросил Свенсон.

— Я скоро вернусь, — повторил .я. — Просто осмотрюсь вокруг. Он постоял в нерешительности, затем отошел в сторону. Я шагнул через порог, завернул за угол и остановился. В домике послышалось жужжание ручки, потом кто-то заговорил по телефону. Разобрать слова мне не удалось, но я ожидал чего-то в этом роде.

Штормовая лампа Колмана мигала и подрагивала на ветру, но не гасла.

Ледяная пыль хлестала по стеклу, но оно не трескалось, очевидно, это был особый, высокопрочный сорт, который выдерживает перепад температур в несколько сотен градусов. Я направился по диагонали к единственному домику, уцелевшему в южном ряду. На наружных стенах — никакого следа-огня, золы или даже копоти. Рядом, должно быть, находился топливный склад — в этом же ряду, западнее, прямо по ветру: его расположение можно было определить более или менее точно по степени разрушения других домиков, чьи уцелевшие каркасы были чудовищно вздыблены и покорежены. Именно здесь был эпицентр пожара.

К одной из стен оставшегося целым домика был пристроен капитальный сарай. Шесть футов высоты, шесть ширины, восемь футов в длину. Дверь не заперта. Деревянный пол, тускло поблескивающие алюминием стены и потолок, снаружи и внутри — большие черные обогреватели. От них отходили черные провода, и не требовалось смекалки Эйнштейна, чтобы догадаться: они идут вернее, шли — к разрушенному сейчас домику, где стояли генераторы. Стало быть, пристройка обогревалась круглые сутки. Занимавший почти все помещение небольшой приземистый трактор можно было завести в любое время одним нажатием кнопки. Но это раньше. А сейчас, чтобы только провернуть двигатель, понадобилось бы несколько сильных мужчин и три-четыре паяльные лампы. Я закрыл дверь и зашел в домик.

Здесь размещались металлические столы, стулья, механизмы и новейшие приборы для автоматической записи и обработки всех, даже самых незначительных сведений о погоде в условиях Арктики. Что это за приборы, я не знал, да и не особо интересовался. Я знал, что это метеостанция, этого мне было достаточно. Я торопливо, но тщательно осмотрел станцию, но не сумел обнаружить чего-либо странного или неподходящего. В одном углу, на пустом деревянном ящике, стоял переносной радиопередатчик с головными телефонами-наушниками. Рядом, в коробке из крашеной фанеры, лежали пятнадцать элементов «Найф», соединенных в батарею. С крюка на стене свисала двухвольтовая контрольная лампочка. Я коснулся щупами лампочки наружных контактов батареи. Если бы в ней сохранилось хоть немного энергии, лампочка загорелась бы, но сейчас она даже не мигнула. Я оторвал кусочек провода от стоящей рядом лампы и замкнул контакты. Ни искорки. Киннерд не лгал, говоря, что батареи иссякли полностью. Впрочем, я и не думал, что он попробует солгать.

Я направился в последний домик — домик, где лежали обгорелые останки семерых погибших во время пожара. Отвратительный запах горелого мяса и дизельного топлива стал еще сильнее, еще тошнотворнее. Я остановился в дверях, не испытывая никакого желания двигаться дальше. Снял меховые рукавицы и шерстяные варежки, поставил лампу на стол, вынул свой фонарик и опустился на колени над первым мертвецом.

Прошло десять минут, пока я извлек то, что мне требовалось. Есть вещи, которых врачи, даже весьма загрубевшие патологоанатомы, стараются избежать.

Это, во-первых, трупы, слишком долго находившиеся в море, во-вторых, трупы пострадавших от близкого подводного взрыва и, наконец, тела людей, которые буквально сгорели заживо. Скоро я ощутил дурноту — и все равно не собирался бросать это дело, пока не закончу.

Дверь со скрипом отворилась. Я обернулся и увидел коммандера Свенсона.

Он сильно припозднился, я ожидал его гораздо раньше. Следом появился и лейтенант Хансен с обернутой толстым сукном поврежденной рукой. Смысл телефонного разговора после моего ухода из жилого дома был ясен: коммандер вызывал подкрепление. Свенсон выключил свой фонарь, поднял защитные очки и опустил маску. Увиденное заставило его прищуриться, ноздри у него дрогнули от омерзительной вони, кровь мгновенно отхлынула от раскрасневшегося на морозе лица. Мы с Хансеном говорили ему, что зрелище тут малоприятное, но к такому он все-таки не был готов: очень редко реальность страшнее описания. Я уже было решил, что его вырвет, но тут скулы у него чуть заметно порозовели, и я понял, что он сумел взять себя в руки.

— Доктор Карпентер, — произнес он, и чуть заметная хрипотца только подчеркнула сугубую официальность обращения. — Предлагаю вам немедленно вернуться на корабль, где вы будете находиться под домашним арестом.

Надеюсь, вы сделаете это добровольно, в сопровождении лейтенанта Хансена. Я стремлюсь избежать каких-либо осложнений. Уверен, что и вы тоже. В противном случае, мы доставим вас на корабль сами. За дверью ждут моих распоряжений Ролингс и Мерфи.

— Звучит вызывающе, коммандер, — заявил я в ответ. — Да нет прямо-таки враждебно. Ролингс и Мерфи могут там замерзнуть... — Я сунул руку в карман, где лежал пистолет, и внимательно посмотрел на Свенсона. — У вас что — умопомрачение?

Свенсон взглянул на Хансена и кивнул в сторону двери. Хансен начал было поворачиваться, но приостановился, услышав, как я сказал:

— Хотите продемонстрировать свою власть, так что ли? Даже не соизволите выслушать мои объяснения?

Вид у Хансена был сконфуженный. Ему не нравилась вся эта затея.

Подозреваю, что самому Свенсону тоже. Но он намеревался выполнить то, что считал своим долгом, спрятав чувства в карман.

— Если вы не дурак, — заговорил капитан, — а я считаю вас исключительно умным человеком, то прекрасно понимаете, как я могу принять ваши объяснения.

Когда вы появились на борту «Дельфина» в Холи-Лох, мы с адмиралом Гарви отнеслись к вам в высшей степени подозрительно. Вы втерли нам очки своей басней о том, что вы — специалист по условиям выживания в Арктике и даже участвовали в создании этой станции. Когда это показалось нам недостаточным для того, чтобы взять вас с собой в плавание, вы рассказали довольно убедительную сказочку насчет передового поста обнаружения ракет. Нам показалось странным, что даже адмирал Гарви ничего об этом не слышал, но мы все-таки поверили вам. Огромная параболическая антенна, радары, компьютеры что с ними случилось, доктор Карпентер? Испарились? Так, что ли? Растаяли, как воздушные замки?

Я набрал было воздуха, но все же не стал его прерывать.

— Здесь никогда не было ничего подобного, ведь так? А сами вы по уши в дерьме, приятель. В чем именно дело, я не знаю, и пока что меня это мало интересует. Единственное, что меня заботит, это безопасность корабля, жизнь и здоровье команды и доставка уцелевших полярников обратно на родину. И тут уж полагаться на всякую липу я не собираюсь.

— Просьба Британского Адмиралтейства, приказы вашего собственного начальника подводных операций — все это для вас липа?

— У меня возникли очень сильные сомнения относительно того, как эти приказы получены, — угрюмо сказал Свенсон. — На мой вкус, доктор Карпентер, вы чересчур уж таинственны, да к тому же и лжете на каждом шагу, — А вот это уже грубо, коммандер, довольно грубо.

— Что ж, не зря говорят, что правда глаза колет... Так вы согласны пойти на корабль добровольно?

— Извините, я еще не закончил свое дело.

— Понятно... Джон, пожалуйста...

— Я вам все объясню. Вижу, что иного выхода нет. Вы собираетесь меня выслушать?

— Еще одну побасенку? — он резко мотнул головой. — Нет!

— А я еще не готов уйти отсюда. Тупик... Свенсон взглянул на Хансена, тот повернулся к выходу. Я сказал:

— Ладно, если вы такой упрямый и не хотите даже выслушать меня, зовите своих бульдогов. К счастью, у нас сейчас целых три дипломированных врача. — А это еще к чему?

— А вот к чему!..

Разные виды оружия выглядят по-разному. Одни кажутся относительно безвредными, другие — уродливыми, некоторые имеют чисто деловой вид, а иные так и бьют в глаза злобностью и свирепостью. «Манлихер-шенауэр» у меня в руке выглядел откровенно свирепым. В свете лампы Колмана вороненый металл отсвечивал зловеще и угрожающе. Чтобы пугать людей, лучше орудия не придумаешь.

— Вы не станете стрелять, — хладнокровно заявил Свенсон.

— Мне надоело болтать. Мне надоело просить, чтобы меня выслушали.

Давайте, приятель, тащите своих подручных.

— Вы блефуете, мистер! — разъяренно воскликнул Хансен. — Вы не посмеете!

— Нет уж, слишком многое поставлено на карту. Но вы можете проверить.

Не будьте трусами, не прячьтесь за спины своих матросов. Не посылайте их под пули...

— Я щелкнул предохранителем. — Попробуйте сами отобрать его у меня.

— Стойте на месте, Джон, — быстро кинул Свенсон. — Он не шутит.

Похоже, в этом своем чемоданчике с секретным замком вы прячете целый арсенал, горько добавил он.

— Совершенно верно. Пулемет, шестидюймовую морскую пушку и многое другое. Но для таких вот небольших операций годится и небольшой пистолет...

Так вы собираетесь меня выслушать?

— Да, собираюсь.

— Отправьте назад Ролингса и Мерфи. Мне вовсе не улыбается, чтобы кто-то еще об этом узнал. К слову, они, должно быть, промерзли до костей. Свенсон кивнул. Хансен подошел к двери, открыл ее, что-то коротко произнес и тут же вернулся. Я положил пистолет на стол, поднял фонарик и сделал несколько шагов. — Подойдите сюда и посмотрите, — сказал я. Они подошли. Оба прошли мимо стола с пистолетом, но даже не взглянули на него. Я остановился над одним из лежащих на полу обгоревших трупов. Свенсон приблизился вплотную, вгляделся повнимательнее. Остатки крови отхлынули у него от лица, какой-то странный звук вырвался из горла.

— Это кольцо, это золотое кольцо... — произнес он — и умолк.

— Значит, про это я не соврал.

— Да, не соврали... Я... Я даже не знаю, что сказать. Мне чертовски...

— Да ладно, сейчас это уже не имеет значения, — грубо прервал я его. Посмотрите сюда. На спину. Извините, мне придется убрать немного угля.

— Шея, — прошептал Свенсон. — Она сломана.

— Вы так считаете?

— Наверно, что-то тяжелое, может, какая-то балка в домике...

Она, должно быть, свалилась...

— Вы видели один из этих домиков. Там нет никаких балок. Посмотрите, здесь не хватает полутора дюймов позвоночника. Если бы что-то очень тяжелое свалилось ему на хребет и сломало его, то этот отломанный кусок остался бы на месте. А его здесь нет. Он просто вырван... Он был застрелен спереди, пуля попала в горло и прошла через шею насквозь. Пуля с мягким концом, это видно по размеру выходного отверстия, из пистолета крупного калибра, скажем, из «кольта», «люгера» или «маузера». Я объясняю достаточно понятно?

— О Боже милосердный! — На этот раз Свенсон был действительно потрясен.

Он всмотрелся в лежащие на полу останки, потом перевел взгляд на меня. Убит... Вы считаете, он был убит?

— А кто это сделал? — яростно выкрикнул Хансен. — Кто, приятель, кто? И зачем, черт бы его побрал!

— Я не знаю, кто это сделал.

Свенсон продолжал глядеть на меня, глаза у него сузились.

— Вы обнаружили это только что?

— Я обнаружил это прошлой ночью.

— Вы обнаружили это прошлой ночью... — Свенсон произнес это медленно, с расстановкой. — И все это время, уже на борту лодки, вы ни словом не обмолвились... Вы ничем себя не выдали... О Господи, Карпентер, вы просто бессердечны!

— Да, конечно, — сказал я. — Видите пистолет вон там, на столе? Он бьет оглушительно, но когда я пристрелю того, кто это сделал, я даже глазом не моргну... Вы правы, я бессердечен.

— Это у меня сорвалось. Извините. — Заметно было, что Свенсону с трудом удается взять себя в руки. Он взглянул на «манлихершенауэр», потом на меня, потом снова на пистолет. — Око за око — это уже в прошлом, Карпентер.

Никому не позволено вершить суд собственноручно.

— Перестаньте, а не то я расхохочусь. А в морге это неприлично.

Кроме того, я указал вам еще не все. Есть еще кое-что. Я нашел это только что. Не прошлой ночью... — Я показал на другой труп на полу. — Хотите осмотреть этого человека?

— Пожалуй, нет, — ровным голосом ответил Свенсон. — Может, вы лучше сами нам все скажете?

— Да вам будет видно даже оттуда. Вот голова. Я приподнимаю ее.

Видите?

Крохотная дырочка впереди на лице, чуть правее середины, и огромная дыра на затылке. То же оружие. В руке у того же человека.

Оба моряка не сказали ни слова. Оба были слишком потрясены.

— А траектория у пули очень необычная, — продолжал я. — Как будто стрелявший лежал или сидел, а погибший стоял прямо перед ним...

— Да... — Свенсон, казалось, не расслышал моих слов. — Убийство. Два убийства... Это работа для властей... Для полиции.

— Конечно, — сказал я. — Для полиции. Давайте позвоним в местное отделение и попросим сержанта заглянуть к нам на пару минут.

— Это не наша работа, — упрямо повторил Свенсон. — Как командир американского военного корабля, я несу полную ответственность за все происходящее и в первую очередь обязан сохранить корабль и доставить уцелевших полярников со станции «Зебра» обратно в Шотландию.

— Сохранить корабль? — переспросил я. — Значит, по-вашему, убийца на борту не подвергает корабль опасности?

— Есть ли он... Будет ли он на борту — нам неизвестно.

— Вы сами не верите тому, что говорите. Вам хорошо известно, что он будет на борту. Вы, как и я, прекрасно знаете, отчего возник этот пожар, вы чертовски хорошо знаете, что это вовсе не несчастный случай. Единственный элемент случайности в этом деле — это сила и площадь распространения огня. В этом убийца, скорее всего, просчитался. Но время и погодные условия были против него, а выбирать ему не приходилось. Как иначе он мог уничтожить следы преступления? Только устроив пожар достаточной силы. И он бы вышел сухим из воды, если бы сюда не прибыл я и если бы я не был убежден заранее, еще до отплытия, что в этом деле что-то нечисто. Но, разумеется, убийца принял все меры, чтобы не погибнуть самому. Так что, нравится вам или нет, коммандер, а придется взять убийцу на борт корабля.

— Но ведь все эти люди обгорели, некоторые очень сильно...

— А чего вы еще ожидали? Что этот проклятый мистер Икс предстанет перед нами целехоньким и здоровехоньким, без единой царапинки, и тут же расхвастается на весь мир, как он тут швырял направо и налево спички, а потом стоял и смотрел в сторонке, как все здорово полыхает? Нет, с волками жить — по-волчьи выть. Естественно, ему пришлось обгореть.

— Ничего естественного тут нет, — возразил Хансен. — Он же не мог заранее знать, что у кого-то возникнут подозрения и начнется расследование...

— Знаете, что я вам скажу? Вам и вашему капитану? Не суйте нос в работу детектива! — резко ответил я. — В этом деле замешаны птицы высокого полета с обширными и далеко идущими связями, а за ними прячется настоящий спрут, чьи щупальца тянутся даже в Холи-Лох. Вспомните диверсию на вашем судне...

Зачем они сделали это, я не знаю. Но такие мастера своего дела, как эти, никогда и ничего не оставляют на волю случая. Они всегда предусматривают, что следствие будет вестись. И принимают все меры предосторожности. Так что в самый разгар пожара... А мы ведь еще не знаем, как это все происходило...

Так вот, убийца, скорее всего, бросался в самое пекло и вытаскивал из огня обгоревших. Я бы удивился, если бы он этого не делал. Вот так он и сам обгорел.

— О Господи! — У Свенсона уже зубы стучали от холода, но он даже не замечал этого. — Какой дьявольский замысел!

— Теперь понятно? Боюсь, в корабельном уставе ничего по этому поводу не написано.

— И что... Что нам теперь делать?

— Вызовем полицию. В моем лице.

— Что вы хотите сказать?

— То, что сказал. У меня сейчас больше власти, больше официальной поддержки, больше прав, больше силы и больше свободы действий, чем у любого полицейского. Вы должны мне доверять. То, что я вам сказал, — чистая правда.

— Я начинаю верить, что это правда, — задумчиво произнес Свенсон. — За эти последние двадцать четыре часа вы удивляете меня все больше и больше. Я старался убедить себя, что ошибаюсь, всего десять минут назад я еще убеждал себя, что ошибаюсь... Вы полицейский? Детектив?

— Морской офицер. Секретная служба. Мои документы в чемодане, я имею право предъявить их только в чрезвычайном случае... — Сейчас не время было сообщать им, каким широким выбором документов я располагаю. — Этот случай чрезвычайный...

— Но вы... Вы же врач!

— Естественно. Кроме всего прочего, я еще и морской врач.

Моя специальность — расследование диверсий в Вооруженных силах Соединенного королевства. Врач-исследователь это идеальное прикрытие. Обязанности у меня расплывчатые, я имею право совать нос во все дырки и закоулки, а как психологу мне позволительно беседовать с самыми разными людьми. Для обычного офицера это невозможно.

Наступила долгая пауза, потом Свенсон с горечью заметил:

— Вы могли бы рассказать все это и раньше.

— Может быть, еще объявить об этом по корабельному радио? С какой стати, черт побери, я стал бы это делать? Не хватало только, чтобы всякие сыщики-любители путались у меня под ногами. Спросите у любого полицейского, чего он боится больше всего на свете. Самоуверенного Шерлока Холмса. Я не мог вам доверять — и прежде чем вы начнете рвать и метать по этому поводу, добавлю: я опасался не того, что вы специально ограничите мою свободу, а того, что вы можете помешать мне неумышленно, с самыми лучшими намерениями. А сейчас у меня нет выбора, приходится выложить вам то, что следует, несмотря на возможные последствия. Ну, почему бы вам просто не принять к исполнению директиву вашего начальника военно-морских операций и не действовать в соответствии с нею?

— Директиву? — Хансен бросил взгляд на Свенсона. — Какую директиву?

— Приказ Вашингтона предоставить доктору Карпентеру карт-бланш практически на любые действия, — ответил капитан. — Поймите меня, Карпентер.

Я не люблю действовать в темноте, с завязанными глазами, и, разумеется, я отнесся к вам с подозрением. Вы прибыли на борт при очень сомнительных обстоятельствах. Вы чертовски много знали о подводных лодках. Вы были скользким, как сатана. Вы изложили какую-то туманную теорию насчет диверсии... Черт меня побери, приятель, естественно, у меня появились сомнения. А у вас, будь вы на моем месте, не появились бы?

— Пожалуй, да... Не знаю... Что касается меня, то я приказы выполняю. — Гм... Ну, и какие у вас приказы на этот случай?

— Выложить вам всю правду, — вздохнул я. — Вот я вам все и выложил.

Теперь сами понимаете, почему ваш начальник военно-морских операций так заботился о том, чтобы мне была предоставлена вся необходимая помощь.

— На этот раз вам можно поверить? — спросил Свенсон.

— На этот раз можете мне поверить. То, что я наплел вам в Холи-Лох, тоже не было сплошным враньем. Я просто чуть приукрасил, чтобы вы наверняка взяли меня с собой. У них здесь и в самом деле было установлено специальное оборудование — настоящее чудо электроники, которое использовалось для перехвата импульсов управления советскими ракетами и слежения за их траекторией. Оборудование было установлено в одном из уничтоженных домиков во втором с запада южном ряду. Круглые сутки на высоте тридцати тысяч футов висел шар-зонд — но без рации. Это была просто гигантская антенна. К слову, именно из-за этого горящее топливо разлетелось на таком обширном пространстве: от огня взорвались баллоны с водородом, которые применялись для радиозондов. Они тоже находились в складе горючего. — Кто-нибудь на «Зебре» знал об этом оборудовании? — Нет. Для всех остальных это была аппаратура для исследования космических лучей. Что это на самом деле, знали только четверо: мой брат и еще трое, все они спали в том же домике, где стояло оборудование. Теперь этот домик полностью разрушен. Уничтожен самый передовой пост подслушивания в свободном мире. Теперь вас не удивляет, почему ваш начальник морских операций был так в этом заинтересован?

— Четверо? — Свенсон взглянул на меня, в глазах у него все еще мелькала тень сомнения. — Кто эти четверо, доктор Карпентер?

— И вы еще спрашиваете? Четверо из семи лежащих здесь, коммандер.

Он посмотрел на меня, но тут же отвел глаза в сторону. И проговорил: — Как вы сказали, еще до отплытия сюда вы были убеждены, что здесь дело нечисто. Почему?

— У моего брата был совершенно секретный код. И мы обменивались радиограммами: он был радист высокого класса. Однажды он сообщил, что были сделаны две попытки уничтожить оборудование. Он не вдавался в детали. В следующей радиограмме сообщалось, что кто-то напал на него и оглушил во время ночной проверки. Он обнаружил тогда, что кто-то попытался выпустить водород из баллонов, а без поднятой в воздух антенны оборудование бесполезно. Ему повезло, он пришел в себя через несколько минут, еще немного — и он замерз бы насмерть. Так вот, зная все это, мог ли я поверить, что пожар не связан с попытками уничтожить оборудование?

— Но откуда кто-то мог узнать, что это за оборудование? возразил Хансен. — Кроме вашего брата и тех троих, разумеется... — Как и Свенсон, он взглянул на пол, как и Свенсон, тут же отвел глаза. — Готов биться об заклад, что это дело какого-то психа. Сумасшедшего. Даже преступник, если он в здравом уме, — да разве он пойдет на такое дикое преступление?

— Три часа назад — напомнил я, — вы лично, перед зарядкой торпедных аппаратов, проверили и рычаги, и контрольные лампочки. И что же? Рычаг пересоединен, а провода перепутаны. Это что, тоже работа сумасшедшего? Еще одного психа?

Хансен промолчал.

— Чем я могу вам помочь, доктор Карпентер? — спросил Свенсон.

— На что вы готовы, коммандер?

— Ну, передать вам командование «Дельфином» я не готов, — он даже улыбнулся, хотя улыбка получилась невеселая. — Короче говоря, я и весь экипаж «Дельфина» отныне в вашем полном распоряжении. Вы только скажите, доктор, что нам надо делать, вот и все.

— Значит, на этот раз вы поверили моим словам?

— Да, я поверил вам.

Я был полностью удовлетворен: я даже сам себе чуть не поверил.

Глава 8

Вернувшись в домик, где ютились уцелевшие полярники, мы обнаружили, что он почти опустел, остались только доктор Бенсон и двое самых тяжелых больных. Домик казался теперь гораздо просторнее, чем прежде, просторнее и холоднее, повсюду царил беспорядок, как после благотворительного базара, когда толпы домохозяек уже успели расхватать все более-менее стоящее.

Повсюду на полу валялись изодранные, грязные одеяла, простыни, одежда, рукавицы, тарелки, ножи, всякие мелочи, принадлежавшие полярникам. Эти люди так ослабели и вымотались, так стремились поскорее отправиться в путь, что махнули рукой на свои пожитки. Единственное, что их заботило, — это они сами. Винить их за это я не мог. Обожженные и обмороженные лица двоих тяжелобольных были обращены в нашу сторону. Они то ли спали, то ли находились в глубоком обмороке. И все-таки я не стал рисковать. Я вызвал Бенсона наружу, к западной стене домика, и он тут же присоединился ко мне.

Я рассказал Бенсону то же, что и коммандеру и лейтенанту Хансену.

Ему следовало это знать, учитывая, что именно он будет находиться в постоянном и тесном контакте с больными. Наверное, он был сильно удивлен и даже потрясен, но ничем не обнаружил этого. Лицо врача должно выражать только то, что следует, осматривая пациента, стоящего на пороге смерти, врач не станет рвать на себе волосы и рыдать во весь голос, отнимая у больного последние силы. Итак теперь трое из команды «Дельфина» имели представление о случившемся — ну, скажем, наполовину. Этого было вполне достаточно. Я только надеялся, что они узнали не слишком много.

Потом заговорил Свенсон: все-таки Бенсон был его подчиненным.

Он спросил:

— Где вы собираетесь расположить больных?

— Там, где им будет удобнее. В офицерских каютах, в матросских кубриках, словом, распределим их повсюду. Так сказать, чтобы загрузка была равномерная... — Он помолчал. — Правда, придется учесть последние... гм... события. Это сильно меняет дело.

— Да, меняет. Половину — в кают-компанию, половину — в матросскую столовую... Нет, лучше в кубрик. У нас нет основании лишать их удобств. Если это их удивит, можете сказать, что так сделано, чтобы облегчить лечение и уход, и что они постоянно будут находиться под медицинским контролем, как, например, сердечники в реанимации. Возьмите в союзники доктора Джолли, он, кажется, вполне компанейский мужик. Не сомневаюсь, что он поддержит и другое ваше требование: чтобы все пациенты были раздеты, вымыты и переодеты в больничные пижамы. Если они не в состоянии двигаться, их вымоют прямо в постели. Доктор Карпентер проинформировал меня, что профилактика инфекции играет огромную роль при сильных ожогах.

— А что с одеждой?

— Вы соображаете быстрее, чем я, — признался Свенсон. — Всю одежду надо забрать и пометить. Все, что у них есть, тоже забрать и пометить. Им сообщить, что одежда будет выстирана и продезинфицирована.

— Будет лучше, если вы сообщите мне, что мы ищем, — высказал свое мнение Бенсон. Свенсон перевел взгляд на меня.

— А Бог его знает, — проговорил я. — Все, что угодно. Одно могу сказать точно: пистолет вы там не найдете. Особенно тщательно помечайте рукавицы: когда мы вернемся в Британию, эксперты попробуют найти следы пороха.

— Если на борт корабля попадет что-нибудь крупнее почтовой марки, я это найду, — заверил Бенсон.

— Вы уверены? — уточнил я. — А вдруг вы сами это пронесете на борт?

— Что? Я?.. Что вы хотите этим сказать, черт побери?

— Я хочу сказать, что стоит вам зазеваться, как вам могут подсунуть и в медицинскую сумку, и даже в карман все что угодно.

— Ах ты, Господи! — Бенсон принялся лихорадочно обшаривать карманы. Мне это и в голову не приходило.

— Да, такая уж у вас натура: вам явно не хватает хитрости и подозрительности... сухо констатировал Свенсон. — А теперь отправляйтесь.

Вы тоже, Джон.

Они ушли, а мы со Свенсоном зашли обратно в домик. Я проверил, действительно ли наши больные находятся без сознания, и мы приступили к работе. Прошло, должно быть, немало лет с тех пор, как Свенсон в последний раз драил палубу, подметал строевой плац или убирал кубрик, но действовал он, как заправский сыщик. Он был усерден, неутомим и не пропускал ни единой мелочи. Я тоже. Мы освободили один угол домика и постепенно переносили туда все, что лежало на полу или висело на еще покрытых коркой льда стенах.

Абсолютно все. Каждую вещь мы трясли, переворачивали, открывали и очищали от содержимого. Через пятнадцать минут с этим было покончено. Если бы в помещении таилось что-то крупнее обгорелой спички, мы бы это обнаружили. Но мы не обнаружили ровным счетом ничего. Потом мы все разбросали обратно по полу, и вскоре домик выглядел примерно так же, как и до обыска. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из больных, находящихся в обмороке, придя в себя, догадался, что мы здесь что-то искали. — Детективы из нас получились неважнецкие, — сказал Свенсон. Он был явно разочарован.

— Трудно найти то, чего нет. Плохо еще то, что мы не знаем, что искать.

Давайте все же попробуем найти пистолет. Он может быть где угодно, даже валяться на торосах, хотя это и маловероятно. Убийца не любит расставаться с оружием, тем более что оно всегда может понадобиться снова. На станции не так много подходящих мест для тайника. Здесь, в этом домике, он вряд ли оставил бы его: все время народ. Значит, остаются только метеостанция и лаборатория, где лежат трупы.

— Он мог спрятать его в руинах сгоревших домов, — возразил Свенсон.

— Ни в коем случае. Наш приятель жил здесь несколько месяцев и прекрасно знает, как действуют ледовые ураганы. Ледяная пыль покрывает все, что лежит на ее пути. Металлические каркасы сгоревших домов еще торчат, а полы уже покрыты сплошным льдом толщиной в четыре-шесть дюймов. С таким же успехом он мог сунуть пистолет в быстро застывающий бетонный раствор.

Мы начали с метеостанции. Осмотрели все полки, все ящики, все шкафы и как раз принялись отвинчивать задние стенки металлических стендов с метеорологическим оборудованием, когда Свенсон неожиданно заявил:

— У меня появилась одна идея. Вернусь через пару минут.

Он вернулся даже быстрее, всего через минуту, держа в руках четыре предмета, тускло отсвечивающих в лучах фонаря и сильно пахнущих бензином.

Пистолет, автоматический «люгер», нож с отломанным лезвием и два свертка, оказавшиеся завернутыми в прорезиненную ткань запасными обоймами к «люгеру».

Свенсон заметил:

— Это, наверно, то, что вы ищете.

— Где вы это нашли?

— В тракторе. В бензобаке.

— А как это вам вдруг пришла в голову такая идея?

— Просто удача. Я все думал над вашим замечанием, что этому парню оружие может еще понадобиться. А если пистолет спрятать на открытом воздухе, он может выйти из строя из-за снега и льда. В конце концов просто из-за сжатия металла от холода патроны могут не влезть в патронник или же смазка замерзнет в спусковом механизме. Только две вещи не замерзают при очень низких температурах: спирт и бензин. Ну, а раз спрятать пистолет в бутылке с джином затруднительно...

— Все равно он не будет действовать, — сказал я. — Все равно металл сожмется: бензин имеет такую же температуру, как и окружающая среда.

— Ну, может, наш приятель этого не знал. А если и знал, все равно решил, что это лучшее место для тайника — всегда под рукой... -Он остановился, проследил, как я вынимаю пустой магазин, потом резко спросил: А может, не стоит его трогать, как, по-вашему?

— Отпечатки пальцев? Нет, он же лежал в бензине. Да и к тому же тот парень наверняка работал в перчатках.

— Тогда зачем он вам понадобился?

— Проверить номер. Может, удастся проследить, откуда он взялся.

Очень вероятно, что убийца имеет на него разрешение полиции. Так бывает, хотите верьте, хотите — нет. Кроме того, не забывайте: убийца уверен, что никто ничего не заподозрит, а уж тем более не станет вести поиски пистолета... А вот нож... Теперь ясно, почему убийца взялся за пистолет. Все-таки от него много шума, и, честно говоря, я удивлен, вернее, был удивлен, что он рискнул на это. Он мог разбудить всю станцию. Но ему пришлось пойти на такой риск, потому что эта штуковина его подвела. Лезвие очень тонкое, оно легко ломается, особенно на морозе. Скорее всего, он попал в ребро, а может, лезвие сломалось, когда он пытался его вытащить. Обычно нож входит в тело довольно легко, но там застревает, особенно если попадет на хрящ или кость.

— Так вы... Вы хотите сказать, что преступник убил и третьего человека?

— осторожно поинтересовался Свенсон. — Этим ножом?

— Третьего человека, но первую жертву, — кивнул я. — Отломанный кусок лезвия, должно быть, сидит у кого-то в груди. Но я не собираюсь его искать: это, в общем-то, бесполезно, да и времени отняло бы много.

— Пожалуй, я готов согласиться с Хансеном, — медленно произнес Свенсон.

— Конечно, диверсию на лодке так не объяснишь — но, Господи, разве это не похоже на действия маньяка? Все эти... Все эти бессмысленные убийства...

— То, что это убийства, — верно, — согласился я. — А вот бессмысленные... С точки зрения убийцы — нет. Только не спрашивайте меня, я не знаю, что он думал... или думает. Я знаю — и вы знаете, — почему он стал стрелять, а вот зачем он убил всех этих людей, мы пока не знаем.

Свенсон покачал головой, потом сказал:

— Давайте вернемся в жилой домик. Я позвоню, чтобы установили дежурство у этих больных. И потом, не знаю, как вы, а я промерз до костей. К тому же вы, по-моему, совсем не спали в эту ночь.

— Я пока что покараулю больных, — сказал я. — Хотя бы часок. Мне надо подумать. Хорошенько подумать.

— Не слишком-то далеко вы продвинулись, верно?

— В том-то и вся закавыка...

Я согласился со Свенсоном, что не слишком далеко продвинулся, но следовало бы сказать, что я вообще не продвинулся ни на шаг. Именно поэтому я не стал терять время на раздумья. Вместо этого взял фонарь и снова отправился в лабораторию, где лежали обгоревшие трупы. Я замерз и устал, я был совершенно один, темнота становилась все гуще, и я сам толком не представлял, зачем туда направляюсь, тем более что любой человек в здравом уме и твердой памяти постарался бы держаться подальше от этого ужасающего пристанища смерти. Но именно поэтому я туда и пошел: не потому, что лишился рассудка, а потому, что как раз туда никто добровольно не пошел бы, для этого нужна была очень важная причина — скажем, желание взять какую-то необходимую вещь, которую он там припрятал в полной уверенности, что все остальные будут избегать этого места, как чумного барака. Все это звучит слишком сложно, даже для меня. И к тому же я очень устал. Поэтому я просто сделал в памяти зарубку: вернувшись на «Дельфин», разузнать, кто предложил собрать все трупы именно там, в одном месте.

На стенах лаборатории висело множество полок и шкафчиков с бутылочками и баночками, ретортами и колбами, где хранились различные химикалии, но меня все это не интересовало. Я направился в тот угол, где кучей лежали трупы, провел лучом фонаря вдоль стены и сразу обнаружил то, что искал: одна из половиц чуть возвышалась над остальными. Два куска обгорелого мяса, бывшие когда-то людьми, лежали как раз на этой половице. Делать нечего, пришлось скрепя сердце отодвинуть их в сторону, после чего доска свободно приподнялась.

Выглядело это так, будто кто-то собирался организовать здесь бакалейную лавку. Между полом и основанием домика оставался промежуток в шесть дюймов, и весь он был забит аккуратно уложенными консервными банками: супы, мясо, фрукты, овощи, словом, разнообразный рацион с достаточным набором белков и витаминов. Здесь хранился даже небольшой примус и пара галлонов керосина, чтобы можно было разогреть банки. И тут же тускло поблескивали уложенные двумя ровными рядами элементы «Найф» — штук сорок, не меньше.

Я приладил половицу на место, вышел из лаборатории и направился обратно в метеодомик. Больше часа я провозился здесь, отсоединяя задние стенки стендов и перебирая все их содержимое, но не сумел найти ровным счетом ничего. Вернее сказать, не нашел того, что хотел. Но кое-что весьма примечательное все-таки обнаружил: небольшую выкрашенную в зеленый цвет металлическую коробочку размером шесть на четыре и на два дюйма с круглой ручкой, являющейся одновременно выключателем и регулятором громкости, и двумя застекленными «глазками», не имевшими ни цифр, ни отметок. Сбоку на коробке виднелось отверстие для штеккера.

Я повернул выключатель, и один из «глазков» загорелся, там появились зеленые лепестки. Другой оставался темным. Я повертел регулятор громкости, но ничего не произошло. Чтобы оба «глазка» начали действовать, нужен был, очевидно, радиосигнал. Отверстие сбоку, по всей видимости, предназначалось для наушников. Мало кто догадался бы, что представляет собой это приспособление, но я уже однажды видел такую штуку: это был транзисторный радиопеленгатор, с помощью которого американцы отыскивают спускаемые капсулы своих упавших в море спутников. Для чего могли применяться такие приборы на полярной станции? Я рассказал Свенсону и Хансену, что здесь есть оборудование для перехвата сигналов управления русскими ракетами в Сибири, и это была чистая правда. Но это оборудование включало гигантскую антенну, поднятую высоко в небо. Такая же игрушка принять сигналы из Сибири никак не могла.

Я еще раз осмотрел портативную рацию и использованные батареи элементов «Найф», которые ее питали. На шкале настройки все еще стояла волна, на которой «Дельфин» поймал сигналы бедствия. Ничего особенного там я не обнаружил. Я присмотрелся к никель-кадмиевым элементам и обратил внимание, что они соединены между собой и подключены к клеммам рации с помощью пружинных зубчатых захватов — «крокодильчиков»: такие захваты часто употребляются для обеспечения хорошего контакта. Я отсоединил два захвата, взял фонарь и вгляделся в контакты: на них отчетливо виднелись неглубокие щербинки, оставленные зубчиками.

Я снова вернулся в лабораторию, поднял половицу и осмотрел при свете фонаря лежащие там элементы «Найф». По крайней мере половина из них имела такие же характерные метки. Элементы казались совсем новыми, но метки на них уже были, а ведь наверняка, когда станция «Зебра» только создавалась, никаких отметин на них не было. Несколько элементов закатились так далеко под соседнюю половицу, что мне пришлось пошарить там рукой. Я достал еще два элемента, а за ними различил что-то темное, металлическое, непонятное.

В темноте трудно было разобрать, что за предмет там, пришлось отодрать две соседние половицы. Это оказался цилиндр тридцати дюймов в длину и шести в диаметре с медным краником и указателем давления, стоявшим на отметке «полный». Тут же рядом лежал пакет площадью примерно восемнадцать квадратных дюймов и шириной около четырех, маркировка на нем гласила: «Шары-радиозонды». Водород, батареи, шары-зонды, тушенка и концентрированный суп. Достаточно широкий ассортимент по любым меркам. Но, как мне показалось, отнюдь не случайный.

Когда я возвратился в жилое помещение, больные еще дышали. То же самое можно было сказать и обо мне: я весь трясся от холода, а зубы стучали безостановочно, хотя я и сжимал челюсти изо всех сил. Я подсел к мощному электрообогревателю и наполовину оттаял, после чего взял фонарик и снова отдался в руки ветра, мороза и темноты. На мою долю выпала роль мальчика для битья, это уж точно.

Следующие двадцать минут я потратил на то, чтобы набросать дюжину схем лагеря, передвигаясь с каждой новой схемой на несколько ярдов. При этом мне пришлось прошагать что-то около мили, и в конце концов мороз как следует прихватил мне скулы, не защищенные маской. Я почувствовал, что они уже почти омертвели, потеряли чувствительность, решил, что трачу время без всякой пользы, и направился обратно в лагерь.

Я уже миновал метеостанцию и лабораторию и поравнялся с восточным углом домика, когда вдруг краешком глаза приметил кое-что необычное. Я навел фонарик на восточную стену и вгляделся в наросший за время шторма слои льда.

Почти вся его поверхность была однородной, серовато-белой, очень гладкой, чуть ли не полированной, — почти вся, но не вся: часть ее была испещрена странными пятнышками разной формы и размеров, но не больше одного квадратного дюйма. Я попробовал потрогать эти пятнышки, но они прятались в толще отсвечивающего льда. Я отправился к восточной стене метеостанции, но она была девственно чиста, никаких пятнышек не нашлось и на восточной стене лаборатории.

Я зашел в помещение метеостанции и отыскал там молоток и зубило.

Отколов кусок льда с пятнами, я отнес его в жилое помещение и положил на пол у одного из обогревателей. Через десять минут передо мною в лужице воды плавали клочки обгоревшей бумаги. Вот это уже было действительно странно.

Значит, подо льдом на восточной стене жилого дома скрыто еще множество сюрпризов. Только там — и нигде больше. Разумеется, объяснение могло быть вполне невинное — ну, а вдруг нет?.. . Я снова поглядел на двух человек, лежавших без сознания. В помещении было сравнительно тепло и сравнительно уютно, но не более того. Однако вряд ли больные выдержали бы транспортировку на борт лодки в ближайшие двадцать четыре часа. Я позвонил на корабль, попросил прислать сопровождающего и, когда прибыли два матроса, отправился с ними на «Дельфин».

Атмосфера на корабле в это утро была необычная: тихая, мрачноватая, почти похоронная. И удивляться тут нечему. Еще недавно люди со станции «Зебра» казались далекими и чужими, не имели ни лиц, ни имен. Но теперь, когда эти обгоревшие, обмороженные, истощенные, потерявшие восьмерых товарищей полярники прибыли на корабль и, можно сказать, обрели плоть и кровь, теперь каждый член экипажа «Дельфина» вдруг в полной мере осознал весь ужас случившегося со станцией «Зебра». Кроме того, не прошло и семи часов, как их собственный товарищ, лейтенант Миллс, погиб неожиданно и страшно. Так что, хотя задача и была успешно выполнена, особых поводов радоваться не находилось. Радиола и музыкальный автомат в матросской столовой бездействовали. Корабль, по сути, напоминал гробницу.

Хансена я обнаружил в каюте. Не сняв даже меховых брюк, он сидел на откинутой койке, лицо у него было мрачное, бледное и отрешенное. Он молча смотрел, как я сбрасываю парку, снимаю с плеча и вешаю на крючок кобуру, а потом кладу в нее вынутый из кармана брюк пистолет. Внезапно он произнес: — Я бы не стал раздеваться, док. Если, конечно, вы хотите пойти с нами... — Он окинул взглядом собственную теплую одежду и горько скривил рот.

— Не самая подходящая форма для похорон, верно?

— Вы имеете в виду...

— Шкипер у себя в каюте. Зубрит похоронный ритуал. Джорж Миллс и помощник радиооператора — кажется, Грант, верно? — тот, что умер сегодня.

Двойные похороны. Снаружи, на льду. Там несколько матросов уже орудуют ломами и кувалдами, готовя место у самого основания тороса.

— Я никого не заметил.

— Они с левого борта. С западной стороны.

— А я считал, что Свенсон заберет Миллса с собой в Штаты. Или в Шотландию.

— Слишком далеко. У нас тут и так на борту подобралась такая шайка-лейка, что ее не просто держать в узде. А если еще тащить с собой... Вашингтон дал согласие... — Он запнулся, неуверенно посмотрел на меня и отвернулся. Я и без телепатии угадал, о чем он думает.

— Те семеро на «Зебре»? — Я покачал головой. — Нет, никаких похорон. К чему? Я выражу свои соболезнования другим путем. Глаза у него блеснули, он бросил взгляд на «манлихер-шенауэр», висевший в кобуре, и тут же отвел глаза. С холодной яростью в голосе произнес:

— Черт бы побрал эту черную душу убийцы! У нас на борту дьявол, Карпентер. Прямо здесь, на борту корабля... — Он стукнул сжатым кулаком по ладони. — Так и не додумались, док, в чем тут загвоздка? И кто за всем этим прячется?

— Если бы додумался, то не стоял бы здесь... Кстати, как там Бенсон справляется с больными и ранеными?

— Он все уже сделал. Я только что оттуда. Я кивнул, достал пистолет из кобуры и сунул в карман брюк из оленьего меха. Хансен тихо спросил:

— Даже здесь, на борту?

— Особенно на борту!..

Я вышел из каюты и отправился в операционную. Бенсон сидел за столом, прислонясь к стене, обклеенной кадрами из мультиков. Когда я открыл дверь, он поднял голову.

— Что-нибудь нашли? — спросил я.

— На мой взгляд, ничего примечательного. Сортировкой занимался Хансен.

Может, вы что-нибудь и найдете... — Он ткнул пальцем туда, где на полу лежала аккуратно сложенная груда снабженной ярлыками одежды, атташе-кейсов и полиэтиленовых сумок. Посмотрите сами... А что там с больными, оставшимися на «Зебре»?

— Пока держатся. Думаю, с ними все обойдется, но что-то конкретное говорить пока что рано.

Я присел на корточки и, перебирая уложенные на полу тряпки, принялся обшаривать карманы, но, как и следовало ожидать, не обнаружил ничего. Хансен был не из тех, кто мог пропустить что-либо подозрительное. Тогда я прощупал сантиметр за сантиметром все швы — и снова никакого результата. Наконец я взялся за кейсы и сумки, просматривая всякие мелочи вроде бритвенных приборов, писем, фотографии, двух или трех фотоаппаратов. Фотоаппараты я открыл, но они оказались пустыми. Я сказал Бенсону:

— Доктор Джолли взял свою медицинскую сумку на борт?

— Вы даже своему коллеге не доверяете?

— Не доверяю.

— Я тоже, — он улыбнулся одними губами. — С кем поведешься — от того и наберешься... Я проверил там все, до ниточки. Абсолютно ничего. Я даже измерил толщину дна сумки. Тоже ничего.

— Ну. что ж, примем к сведению... А как пациенты?

— Их девять, — уточнил Бенсон. — Они теперь уверены в спасении, а психологическое воздействие сильнее любых лекарств, — он взглянул на лежащие перед ним записи. — Хуже всех обстоит дело у капитана Фолсома. Опасности для жизни, конечно, нет, но лицо обожжено страшно. Мы договорились, что в Глазго его тут же осмотрит специалист по пластической хирургии.

Близнецы Харрингтоны, метеорологи, обожжены меньше, но очень слабы, сильно пострадали от голода и холода. Тепло, уход и хорошее питание поставят их на ноги буквально за пару дней. Хассард, тоже метеоролог, и Джереми, лабораторный техник, у них умеренные ожоги, умеренные обморожения, чувствуют себя гораздо лучше, чем другие. Вот, кстати, странно: как разные люди по-разному переносят голод и холод... И остальные четверо: старший радиооператор Киннерд, доктор Джолли, кок Нейсби и, наконец, Хьюсон, водитель трактора и ответственный за генераторы, — с ними дела обстоят совсем благополучно. Все они страдают, естественно, от обморожения, особенно Киннерд, у всех есть небольшие ожоги и общая слабость, но силы восстанавливаются очень быстро.

Постельный режим нужен только капитану Фолсому и близнецам Харрингтонам, остальным пропишем различные процедуры. Пока что они все лежат, это понятно, но долго в постели не проваляются: люди они молодые, крепкие, выносливые.

Сосунков и старикашек на полярные станции не посылают.

Постучавшись, в медпункт заглянул Свенсон. Он бросил мне:

— Рад вас снова видеть, — и обратился к Бенсону: — Небольшая проблема с соблюдением режима, доктор, — он отступил в сторону, и мы увидели Нейсби, кока с «Зебры», который стоял за ним в униформе старшины американского флота. — Ваши пациенты услышали о похоронах, и те, кто способен подняться, хотят отдать последний долг своим коллегам. Я, разумеется, ценю и понимаю этот порыв, но их состояние...

— Я против этого, сэр, — заявил Бенсон. — Категорически!

— Против вы или за. — это ваше дело, приятель, — раздался голос из-за спины кока. Там стоял Киннерд, этот кокни тоже был одет в синюю морскую форму. — Не обижайтесь, я не хочу быть грубым или неблагодарным. Но я все равно пойду. Джимми Грант был моим другом.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Бенсон. — Но я знаю и ваше состояние.

Вам пока что следует делать только одно: лежать, лежать и лежать. Иначе мне трудно будет вас лечить.

— Я капитан этого корабля, мягко вмешался Свенсон. — Как вы понимаете, я могу просто запретить это. Могу сказать «Нет!» — и дело с концом.

— Вы поставите нас в затруднительное положение, сэр, — сказал Киннерд.

— Боюсь, это не будет способствовать укреплению англо-американской дружбы и сотрудничества, если мы уже сейчас начнем катить бочку на наших спасителей, — он невесело улыбнулся. — Кроме того. это не будет способствовать заживлению наших ран и ожогов. Свенсон поднял брови и взглянул на меня.

— А что скажете вы своим соотечественникам?

— Доктор Бенсон совершенно прав, — сказал я. — Но не стоит из-за этого начинать гражданскую войну. Если уж они сумели пережить пять или шесть дней в ледяной пустыне, не думаю, что какие-то несколько минут их прикончат.

— Ладно, пусть будет так, — твердо заключил Свенсон. — Если что случится, винить будем вас.

Если бы я даже сомневался, то десять минут на свежем воздухе убедили бы меня окончательно: Арктика — не место для погребальных церемоний. Вероятно, только распорядитель похорон, который старается поскорее отбарабанить положенный текст и закончить дело, нашел бы эту обстановку идеальной. После тепла и уюта на «Дельфине» мороз казался особенно сильным, через пять минут у всех у нас уже зуб на зуб не попадал. Тьма была такая непроглядная, какая бывает только во льдах Арктики, снова поднялся ветер, под ногами зазмеилась поземка. Свет единственного фонаря только усиливал нереальность происходящего: сгрудившуюся толпу людей со склоненными головами, два завернутых в брезент трупа, лежащих у основания тороса, коммандера Свенсона, пригнувшегося над книгой и монотонно бормочущего что-то мало разборчивое, тут же уносимое вдаль ледяными порывами ветра. Обошлось без салюта, без траурного оркестра, только тишина, молчаливые почести — и вот уже все кончено, и спотыкающиеся матросы торопливо забрасывают кусками льда яму с брезентовыми гробами. Пройдет всего двадцать четыре часа, и безостановочно несущиеся по просторам Арктики облака ледяной пыли и снега навсегда замуруют эти саркофаги, которые ныне и присно и во веки веков будут угрюмо кружиться вокруг Северного полюса, и может быть, только через сотни, а то и тысячи лет ледовое поле отпустит на дно океана не тронутые тлением останки... Кошмарные мысли приходят порой в голову... Отдав честь нагромождению снега и льда, мы заторопились на подводную лодку. От верхушки «паруса» нас отделяло всего несколько футов почти отвесной льдины, вздыбившейся, когда «Дельфин» пробивал себе путь на поверхность. На лед были спущены специальные леера, но все равно, чтобы вскарабкаться на борт, требовалось немало силы и ловкости.

Ледяной склон, скользкий, промерзший трос, кромешная тьма и колючий, слепящий ветер со льдом и снегом — самая подходящая обстановка для несчастного случая. И он не заставил себя ждать.

Я уже поднялся футов на шесть и как раз подавал руку Джереми, лабораторному технику со станции «Зебра», который сам не мог ухватиться за леер обмороженными руками, когда у меня над головой вдруг послышался приглушенный вскрик. Я поднял глаза кверху и с трудом различил в темноте, как кто-то машет руками на самой верхушке «паруса», пытаясь удержать равновесие. Я резко притянул Джереми к себе, чтобы его не сбили с ног, и тут же увидел, как потерявший опору человек тяжело падает на спину и мчится мимо нас вниз, на ледяное поле. Я вздрогнул от звука удара, вернее, от двух звуков: одного глухого, тяжелого — и немедленно вслед за этим более громкого и короткого. Сначала тело, потом голова. Мне показалось, что после второго удара послышался еще один, третий, но твердой уверенности в этом у меня не было. Я передал Джереми первому, кто попался на глаза, и, держась за обледенелый трос, заскользил вниз, стараясь не смотреть на то, что меня там ожидало. Так упасть — это все равно что свалиться на бетонный пол с высоты в двадцать футов. Хансен подоспел раньше меня и направил луч фонаря не на одну распростертую на льду фигуру, как я ожидал, а сразу на две, Бенсон и Джолли, оба без сознания.

— Вы видели, что случилось? — спросил я Хансена.

— Нет. Слишком быстро все произошло. Знаю только одно: Бенсон падал, а Джолли пытался смягчить удар. Джолли был рядом со мной за пару секунд до падения.

— Если так, то Джолли, похоже, спас нашему доктору жизнь. Надо поскорее вызвать носилки и занести их на борт. Нельзя их оставлять здесь надолго.

— Носилки? Да, конечно, если вы так считаете. Но они могут прийти в себя в любую минуту.

— Один из них да. Но второй вышел из строя надолго. Вы слышали, как он треснулся головой об лед? Звук был такой, будто его хватили по темени оглоблей. И я пока не знаю. кто именно пострадал.

Хансен помчался за помощью. Я склонился над Бенсоном и стащил у него с головы шерстяной капюшон. Насчет оглобли я был прав. Вся правая сторона головы, на дюйм выше уха, представляла собой кровавую рану длиной около трех дюймов, вытекающая оттуда кровь быстро свертывалась и замерзала. Пара дюймов ближе к виску — и доктор был бы уже мертв, тонкая височная кость не выдержала бы такого удара. Оставалось только надеяться, что остальные кости на черепе у Бенсона достаточно прочные. Хотя все равно треснулся он здорово.

Бенсон дышал очень тихо, грудь почти не поднималась. Зато у Джолли дыхание было глубокое и ритмичное. Я снял капюшон его куртки и осторожно ощупал голову: на затылке, чуть левее макушки, обнаружилась небольшая припухлость. Вывод был очевиден. Я не ошибся: после того, как Бенсон звонко ударился головой об лед, был еще один удар, более слабый. Должно быть, Джолли попался Бенсону на пути, но не смог задержать его падение, а только сам упал спиной на лед и расшиб себе при этом затылок.

Понадобилось десять минут, чтобы уложить пострадавших на носилки, занести их на борт и разместить на раскладушках в медпункте. Свенсон с надеждой смотрел, как я занимаюсь Бенсоном, но многого сделать я не мог, зато едва я принялся за Джолли, как тот заморгал, медленно приходя в сознание, негромко застонал и потянулся потрогать затылок. Потом он попробовал сесть, но я удержал его.

— О Господи, моя голова... — Джолли несколько раз крепко зажмурился, наконец широко открыл глаза и уставился на развешанные по переборке фотографии из мультфильмов. Затем с удивленным видом повернулся к нам. -Ну, я вам скажу, вот это треснулся!.. Кто это сделал, старина?

— Сделал это? вмешался Свенсон.

— Врезал мне по дурацкому котелку? Кто? А?

— Значит, вы ничего не помните?

— Помню? — раздраженно отозвался Джолли. — Какого черта я могу помнить... — Он остановился, его взгляд наткнулся на лежащего в соседней постели Бенсона, у которого из-под груды одеял торчал только перебинтованный затылок. — Да, конечно, конечно. Да, так оно и было. Он свалился мне прямо на голову, верно?

— Именно так, — подтвердил я. — Вы хотели его поймать?

— Поймать? Нет, даже и не пытался. И увернуться не успел. Все произошло за долю секунды. Толком даже ничего не помню... — Он чуть слышно застонал и снова взглянул на Бенсона. — Здорово он кувыркнулся, да? Похоже на то...

— Да, видимо, так. Повреждения серьезные. Я как раз собираюсь просветить ему голову рентгеном. Но вам тоже досталось, Джолли.

— Ничего, переживем, — заметил он. Отведя мою руку, он все-таки сел. Могу я чем-то вам помочь?

— Нет, незачем, тихо вмешался Свенсон. — Поужинать и двенадцать часов спать без просыпа, а потом поесть и еще восемь часов сна. Это, доктор, вам мое медицинское предписание. Ужин будет ждать вас в кают-компании.

— Так точно, сэр, — Джолли пытался изобразить улыбку и, пошатываясь, поднялся с постели. — Предписание звучит заманчиво.

Через пару минут он уже достаточно прочно стоял на ногах и вышел из медпункта. Свенсон спросил меня:

— И что теперь?

— Надо будет разузнать, кто был ближе всех к Бенсону, когда он подымался на мостик. Только потихоньку, без лишнего шума. И еще не помешает, если вы между прочим намекнете, что Бенсон, скорее всего, просто ненадолго потерял сознание.

— А вы-то на что намекаете? — медленно спросил Свенсон.

— Он упал сам или его толкнули? Вот на что я намекаю.

— Он упал сам или... — коммандер остановился, потом устало произнес: А зачем кому-то понадобилось сталкивать доктора Бенсона?

— А зачем кому-то понадобилось убивать семерых... нет, теперь уже восьмерых на станции «Зебра»?

— Да, тут вы попали в точку, — согласился Свенсон и вышел из медпункта.

Я не слишком силен в рентгеноскопии, но, должно быть, слабовато разбирался в этом и доктор Бенсон, во всяком случае, он составил для себя подробную памятку, как делать рентгеновские снимки. И вот теперь ему пришлось испытать эту процедуру на себе. Сделанные мною два негатива едва ли вызвали бы восторг в Королевском фотографическом обществе, но меня они вполне удовлетворили.

А тут и коммандер Свенсон появился снова. Когда он плотно закрыл за собою дверь, я сказал:

— Десять против одного, что ничего не разузнали.

— В нищих вы не умрете, — кивнул он. — Именно что ничего. Так мне доложил старшина торпедистов Паттерсон, а вы сами знаете, что это за человек.

Да, это я знал. Паттерсон отвечал за дисциплину и распорядок дня личного состава, и Свенсон как-то обмолвился, что именно Паттерсона, а не себя самого, считает самым незаменимым человеком на лодке.

— Паттерсон влез наверх как раз перед Бенсоном, — сказал Свенсон. -Он говорит, что услышал, как Бенсон вскрикнул, тут же обернулся, но увидел только, как тот падает на спину. Он даже не знал, кто свалился: было слишком темно, и мела метель. Ему показалось, что перед тем, как упасть, он рукой и коленом уже был на мостике.

— Из такого положения упасть на спину? Очень странно! — заметил я. Центр тяжести тела уже, очевидно, был на борту корабля. И даже если он вдруг начал опрокидываться, у него было достаточно времени, чтобы уцепиться обеими руками за комингс на мостике.

— Может, он и в самом деле потерял сознание, — предположил Свенсон. -К тому же не забывайте, что комингс обледенелый и очень скользкий.

— Когда Бенсон свалился, Паттерсон, наверно, подбежал к борту, чтобы посмотреть, что с ним произошло, верно?

— Именно так, — устало ответил Свенсон. По его словам, в радиусе десяти футов от мостика в момент падения Бенсона не было ни души.

— А в десяти футах кто был?

— Он не может точно сказать. Не забывайте, какая темнотища там была, а потом Паттерсона ослепил яркий свет на мостике. И наконец, он не стал терять время на разглядывание, а помчался за носилками еще до того, как вы или Хансен добрались до Бенсона. Паттерсон не из тех, кого надо водить за ручку.

— Значит, здесь тупик?

— Да, тупик.

Я кивнул, подошел к шкафчику, достал два еще мокрых рентгеноснимка в металлических зажимах и поднес их к свету, чтобы Свенсон мог рассмотреть. — Бенсон? — спросил он и, когда я кивнул, внимательно в них всмотрелся.

Затем спросил: — Эта полоска вот здесь — трещина?

— Трещина. И куда толще волоса, сами видите. Ему, действительно, крепко досталось.

— Значит, очень плохо? Когда он выйдет из комы?.. Он ведь сейчас в коме?

— Совершенно верно. А когда выйдет?.. Если бы я только что окончил медицинский факультет, я назвал бы точное время. Если был бы светилом нейрохирургии, то ответил бы — в пределах от получаса до года, а то и двух: настоящие специалисты на собственном опыте убедились, что о человеческом мозге нам практически ничего неизвестно. Но я ни то и ни другое, поэтому скажу так: он придет в себя через два-три дня... Но могу и безнадежно ошибиться. Вдруг у него сильное церебральное кровотечение? Впрочем, не знаю, не думаю. Судя по кровяному давлению, дыханию и температуре, органических повреждений нет... Теперь вы знаете об этом столько же, сколько и я.

— Вашим коллегам это пришлось бы не по душе, — печально улыбнулся Свенсон. — Признавая свое невежество, вы развеиваете туман таинственности над вашей профессией... А как другие пациенты? Те двое, что остались на станции?

— Я посмотрю их после ужина. Может, они окрепнут настолько, что завтра можно будет перенести их сюда. Кстати, хотел бы попросить вас об одном одолжении. Можете вы передать в мое распоряжение торпедиста Ролингса? И еще: вы будете возражать, если я доверю ему наши секреты?

— Ролингса? Ну, не знаю... Почему именно Ролингса? Все офицеры и старшины на этом корабле — цвет американского флота. Вы можете взять любого из них. Кроме того, мне не нравится, что вы хотите раскрыть рядовому матросу секреты, неизвестные моим офицерам.

Эти секреты не имеют отношения к Военно-морскому флоту США. Так что вопросы субординации тут ни при чем. А Ролингс — это именно тот человек, что мне нужен. Сообразительный, с быстрой реакцией, а главное, по его лицу никогда не разберешь, что он там про себя думает. А это — очень ценное качество в нашей игре. И наконец, в случае — хотя, надеюсь, и маловероятном, — если преступник заподозрит, что мы напали на его след, он вряд ли будет опасаться рядового матроса, которому, по его мнению, не решатся доверить такие секреты.

— Для чего он вам нужен?

— Охранять по ночам Бенсона.

— Бенсона? — лицо Свенсона оставалось невозмутимым, только веки, как мне померещилось, чуть дрогнули. — Значит, вы все-таки считаете, что это был не просто несчастный случай?

— Честно говоря, не знаю. Но ведь вы сами перед тем как выйти в море, проводите сотни всяких разных испытаний, многие из которых совершенно ни к чему. Так и я — береженого и Бог бережет. Если это не был несчастный случай, значит наш приятель постарается довести дело до конца.

— Но чем ему опасен именно Бенсон? — возразил Свенсон. Готов поспорить на что угодно, Карпентер, что Бенсон не знает — или не знал ничего опасного для преступника, ничего, что могло бы выдать его. Если бы он что-то узнал, он тут же сказал бы мне. Это точно.

— Может быть, он увидел или услышал какой-то пустяк, что-то такое, чему не придал особого значения. А преступник боится, что, пораскинув мозгами, Бенсон сообразит, как важен этот пустяк. А может, все это просто плод моей воспаленной фантазии, может, он Действительно упал случайно. И все-таки лучше подключить к этому Ролингса.

— Ладно, вы его получите, — Свенсон встал и улыбнулся. — Не хочу, чтобы вы мне снова тыкали в нос приказ из Вашингтона...

Ролингс прибыл через две минуты. На нем были светло-коричневая рубаха и комбинезон, очевидно, именно так, по его мнению, должны были одеваться настоящие подводники, и впервые за время нашего знакомства он не улыбнулся мне в знак приветствия. Он даже не взглянул на лежащего в постели Бенсона.

Лицо у него было строгое, каменное, лишенное всякого выражения.

— Вы меня вызывали, сэр? Не «док», а «сэр».

— Садитесь, Ролингс. — Когда он сел, я заметил, что один из больших, двенадцатидюймовых карманов его комбинезона довольно заметно оттопыривается.

Я кивнул и спросил: — Что у вас там? Не мешает?

Он и тут не улыбнулся. Только сказал:

— Я всегда ношу с собой кое-какие инструменты. Этот карман для того и предназначен, — Ну, давайте посмотрим, что это у вас, — предложил я.

Он немного поколебался, потом пожал плечами и, не без труда, вытащил тяжелый разводной ключ. Я взял его, взвесил на ладони.

— Вы меня удивляете, Ролингс! Из чего, по-вашему, сделан череп обычного человека — из железобетона? Стоит даже легонько тюкнуть такой штуковиной и вас притянут к ответу за убийство или, по меньшей мере, за тяжкие телесные повреждения... — Я взял пакет бинта. — А стоит обмотать рабочий конец вот этим — десяти ярдов вполне хватит, и вас уже обвинят только в хулиганстве или нанесении легких телесных повреждений.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ровным голосом отозвался Ролингс. — Я говорю о том, что сегодня утром, когда мы с коммандером Свенсоном и лейтенантом Хансеном беседовали в лаборатории, вы с Мерфи, стоя снаружи, должно быть, не удержались и приложили ушко к двери. И услышали то, чего вам не следовало знать. Вы сообразили, что творятся какие-то темные дела, и хотя толком ничего не знаете, но решили так: гляди в оба — враг не дремлет.

Верно?

— Верно. Боюсь, что все оно так и было.

— Мерфи что-нибудь знает?

— Нет.

— Я — офицер военно-морской разведки. В Вашингтоне все обо мне известно. Хотите, чтобы это подтвердил капитан?

— Нет, не надо... — Легкий проблеск улыбки. — Я слышал, как вы наставили пистолет на шкипера, но раз вас не посадили под арест, стало быть, с вами все чисто.

— Вы слышали, как я угрожал пистолетом капитану и лейтенанту Хансену.

Потом вас отправили прочь. Больше вы ничего не слышали?

— Ничего.

— На станции «Зебра» убиты четыре человека. Трое из пистолета, один ножом. Их тела были сожжены, чтобы скрыть следы преступления. Еще трое погибли при пожаре. Убийца находится на борту корабля.

Ролингс не вымолвил ни слова, но явно был потрясен. Глаза у него полезли на лоб, лицо побледнело. Я рассказал ему все, что знали Свенсон и Хансен, и особо подчеркнул, чтобы он держал язык за зубами. Закончил я так:

— Доктор Бенсон пострадал довольно серьезно. Одному Богу известно, по какой причине, но на его жизнь, очевидно, кто-то покушался. Хотя мы в этом и не уверены. Но если это было все же покушение, то оно не удалось... Что дальше — понятно.

Ролингс уже успел взять себя в руки. Лицо снова было невозмутимым, а голос ровным. Он уточнил:

— Значит, наш приятель может попробовать снова?

— Обязательно. Никому из членов команды, кроме капитана, старшего офицера и меня, не позволяйте сюда заходить. Если же кто-то попытается...

Ну, что ж, вы можете задать ему несколько вопросов, когда он наконец придет в сознание.

— Вы рекомендовали десять ярдов бинта, док?

— Этого вполне достаточно. И ради Бога, не переусердствуйте. Бейте не слишком сильно чуть сзади и выше уха. Вы можете устроиться вот здесь, за занавеской, чтобы вас никто не видел.

— Мне будет так одиноко сегодня ночью, — пробормотал Ролингс и принялся бинтовать головку ключа, поглядывая на кадры из мультиков на переборке. Даже старина Йоги-бэр, наш славный медвежонок, не составит мне компанию.

Надеюсь, хоть кто-то другой все-таки заявится...

Я оставил Ролингса в медпункте, испытывая даже некоторое сочувствие к тому, кто попытается сюда забраться, будь это убийца или кто-то другой. Мне показалось, что приняты все возможные меры предосторожности. Но, давая поручение Ролингсу стеречь Бенсона, я допустил одну небольшую ошибку. Всего одну. Я поручил ему охранять не того, кого надо.

Еще один несчастный случай произошел в тот день так стремительно, так просто и так неотвратимо, что мог действительно оказаться всего лишь случаем.

Вечером во время ужина я с разрешения Свенсона объявил, что завтра с девяти утра займусь лечением наших больных: ожоги без регулярной очистки и смены повязок могли серьезно загноиться. Кроме того, я решил, что пора наконец просветить рентгеном лодыжку Забринского. Медикаменты и прочие материалы в медпункте быстро убывали. Где Бенсон хранил свои запасы? Свенсон поручил стюарду Генри проводить меня туда.

Около десяти вечера, осмотрев двоих пациентов на станции «Зебра», я вернулся на. «Дельфин», и Генри повел меня через пустой центральный пост к трапу, ведущему в отсек инерционных навигационных систем и примыкающий к нему приборный отсек. Мы спустились туда, Генри отдраил тяжелый люк в углу приборного отсека и с моей помощью — люк весил не меньше 150 фунтов откинул его назад и вверх, так что он прочно встал на фиксаторы.

На внутренней стороне люка нам открылись три скобы, а дальше вертикальный стальной трап, ведущий на нижнюю палубу. Светя фонариком, Генри стал спускаться первым, я последовал за ним. Небольшой по размерам медицинский склад был оборудован и укомплектован так же превосходно, как и все остальное на «Дельфине». Бенсон и здесь проявил себя большим аккуратистом, повсюду были прикреплены ярлыки и этикетки, так что уже через три минуты я нашел все, что требовалось. По трапу я поднялся первым, остановился, немного не дойдя до верха, протянув руку, забрал у Генри рюкзак с медикаментами, развернулся, чтобы поставить его наверх, на палубу приборного отсека, а потом ухватился за среднюю скобу на люке, собираясь подтянуться и выбраться туда и сам. Но подтянуться мне не удалось.

Вместо этого люк сдвинулся и стал закрываться. Фиксаторы неожиданно освободились, и все 150 фунтов стали со всего размаха опускаться мне на голову. Случилось это все так быстро, что я ничего не успел сообразить.

Все еще держась за перекладину, я опрокинулся на спину и сильно ударился головой о порожек. Вероятно, сработал инстинкт: я опустил голову вниз и сунул в щель левую руку. С головой обошлось более или менее удачно: если бы ее зажало между люком и порожком, мне просто раздавило бы череп, но я нырнул так стремительно, что удар пришелся вскользь, обеспечив мне всего лишь головную боль на ближайшие несколько часов. А вот с рукой получилось намного хуже. Я, правда, чуть не успел вытащить и ее но чуть-чуть, увы, не считается. Если бы моя левая кисть была привязана к наковальне и какой-нибудь мерзавец изо всех сил хватил по ней кувалдой, эффект был бы примерно такой же. Какие-то мгновения я висел, точно в мышеловке, болтаясь на левой руке, потом под тяжестью тела кисть вырвалась из щели, и я рухнул на нижнюю палубу. Мне показалось, что тот же мерзавец еще раз хватил меня кувалдой, теперь уже по голове, и я потерял сознание. — Ну, что ж, старина, не стану нести ученую околесицу, — сказал он.

— Мы с вами оба костоправы, так что чего уж там темнить... Вместо запястья у вас настоящая каша, я выковырял оттуда массу винтиков и шестеренок от ваших часов. Средний палец и мизинец сломаны, причем средний в двух местах. Но больше всего досталось безымянному и мизинцу: порваны сухожилия.

— Что это значит? — спросил Свенсон.

— Это значит, что всю оставшуюся жизнь ему придется обходиться только тремя пальцами, включая большой, — напрямик отрезал Джолли.

Свенсон негромко выругался и повернулся к Генри.

— Ответьте мне, ради Бога, как вы могли действовать так небрежно?

Опытный подводник — как же так? Ведь вы прекрасно знали, что обязаны делать визуальную проверку каждый раз, когда поднимаете люк. Почему же вы этого не сделали?

— Мне не нужно было этого делать, сэр, — Генри выглядел еще более тощим и изнуренным, чем обычно.

— Я слышал щелчок, кроме этого, я потянул люк вниз. Он был зафиксирован, это точно. Клянусь, это было так, сэр.

— Не может быть, чтобы он был зафиксирован. Посмотрите на руку доктора Карпентера. Он только слегка потянул и от этого небольшого усилия... О Господи, когда же мы научимся соблюдать наставления!

Генри молча уставился на палубу. Джолли, который по вполне понятным причинам выглядел таким же измученным, как и я, собрал свои инструменты, посоветовал мне пару деньков передохнуть, всучил пригоршню разнообразных пилюль, устало попрощался и полез по трапу наверх из приборного отсека, где и возился с моей рукой. Свенсон сказал Генри:

— Можете идти, Бейкер. — Наверное, это был первый случай, когда к стюарду кто-то обратился по фамилии, — явный признак того, что Свенсон считал преступление Генри чудовищным. — Утром я решу, что с вами делать. — Не знаю, стоит ли решать уже завтра утром, — сказал я после того, как Генри нас покинул. — Может, послезавтра утром. Или даже еще попозже. Тогда вы сможете извиниться перед ним. Вы и я — мы оба. Люк был прочно зафиксирован. Я сам проверил это визуально, коммандер Свенсон.

В глазах у Свенсона мелькнула холодная ярость. Помолчав, он тихо спросил:

— Вы предполагаете именно то, о чем догадываюсь я?

— Кто-то пошел на риск, — сказал я. — Да, вообще-то, и не очень большой риск: почти все уже спали, даже в центральном посту, когда все это случилось, никого не было. Кто-то в кают-компании сегодня за ужином слышал, что вы дали мне разрешение спуститься вниз, в медицинский склад. Вскоре после этого почти все отправились по своим каютам. Но один человек не сделал этого, он караулил, пока я не вернулся со станции «Зебра». Потом последовал за нами вниз. Ему повезло: вахтенный лейтенант Симе как раз вышел на мостик, чтобы уточнить по звездам положение корабля, и центральный пост был пуст.

Потом он освободил фиксаторы, но оставил люк в верхнем положении. Конечно, тут он понадеялся на удачу, ведь необязательно первым стал бы подниматься именно я, но он рассчитывал на элементарную вежливость стюарда, который должен был пропустить меня вперед. Как бы там ни было, он выиграл, хотя и не до конца. Думаю, что тут его постигло разочарование: он надеялся, что мне достанется куда сильнее.

— Я немедленно организую расследование, — сказал Свенсон. — Кто-нибудь должен был видеть, кто это сделал. Кто-то должен был слышать, как он встал с койки...

— Не тратьте зря время, коммандер. Наш противник — человек умный и предусмотрительный, он не упустит из вида ни единой мелочи. Да и потом, о расследовании станет известно всем и вы просто спугнете преступника, он так затаится, что мне вовек его не засечь.

— Тогда я просто замкну всю эту компанию под замок до нашего прибытия в Шотландию, — угрюмо заметил Свенсон. — Только таким путем мы избавимся от дальнейших неприятностей.

— Таким путем мы никогда не установим, кто убил моего брата и еще шестерых... нет, теперь уже семерых человек. Нет, кто бы ни был этот преступник, ему надо дать некоторую свободу действии.

— Послушайте, дружище, ведь не можем же мы просто сидеть сложа руки и позволять ему вытворять с нами черт-те что! — Нотка раздражения в голосе коммандера была вполне оправдана. — Что мы можем... Что вы можете предложить теперь? Что нам делать теперь?

— Начнем все сначала. Завтра утром устроим допрос всех уцелевших на станции. Выясним все детали пожара. Даже не допрос, а невинное разбирательство скажем, по поручению министерства снабжения. По-моему, мы сумеем узнать немало интересного.

— Вы так считаете? — Свенсон покачал головой. — А я в этом не уверен.

Совсем не уверен. Посмотрите, что произошло с вами. Ведь ясно же, что кто-то знает или подозревает, что вы охотитесь за ним. И уж он-то позаботится, чтобы ничего не выплыло наружу.

— Вы считаете, именно поэтому меня так отделали сегодня?

— А почему же еще?

— А почему тогда пострадал Бенсон?

— Мы точно не знаем, что он был выведен из строя. Намеренно, я хочу сказать. Может, простое совпадение.

— Может, да, — согласился я. — А может, и нет. Но мое мнение, если оно чего-то стоит: оба происшествия никак не связаны с тем, что убийца пронюхал о нашем расследовании... Ну, да ладно, что, сейчас рассуждать: будет день будет пища.

В свою каюту я вернулся только к полуночи. Механик был на вахте, а Хансен спад, так что я не стал зажигать свет, чтобы не беспокоить его. Не раздеваясь, сняв только ботинки, я лег на койку и укрылся одеялом.

Я не спал. Я не мог уснуть. Страшно болела левая рука от самого локтя, ощущение было такое, будто она зажата медвежьим капканом. Дважды я доставал болеутоляющие и снотворные таблетки, которые вручил мне Джолли, и дважды убирал их обратно. Вместо этого устроился поудобнее и принялся размышлять. Первое и самое очевидное, что пришло мне в голову: кто-то на борту «Дельфина» очень уж невзлюбил медиков. Полчаса я промучился, подхлестывая свои усталые мозги и стараясь понять, что же плохого в этой профессии, потом потихоньку встал и на цыпочках отправился в медпункт.

Я зашел туда и тихо прикрыл за собой дверь. При тусклом свете горевшей в углу красной ночной лампы я едва мог различить фигуру лежащего на койке Бенсона. Я включил главное освещение, на секунду зажмурился от хлынувшего в глаза яркого света и повернулся к занавеске в другом углу медпункта. Там не замечалось никакого признака жизни. Я произнес:

— Ролингс, я знаю, что у вас руки чешутся, но все-таки спрячьте свою колотушку. Это я, Карпентер.

Занавеска дрогнула и отодвинулась, передо мною появился Ролингс, в руке он держал разводной ключ, аккуратно обмотанный бинтом. Лицо его выражало разочарование.

— А я ждал кого-то другого, — с сожалением в голосе произнес он. -Так надеялся... О Господи, док, что случилось с вашей рукой?

— Хороший вопрос, Ролингс. Наш приятель на этот раз решил заняться мною. По-моему, хотел убрать меня с дороги. Не знаю, насовсем или на время, но еще немного — и ему бы это удалось... — Я рассказал, что случилось, потом спросил: — Кому из команды вы доверяете полностью?

Ответ я знал заранее. — Забринскому, — без колебаний сказал Ролингс. — Вы сумеете тихо, как кошка, пробраться туда, где он спит, и привести его сюда, никого не разбудив при этом?

Он не ответил на мой вопрос, только заметил:

— Он не может ходить, док, вы же сами знаете.

— Так притащите его. Силенок у вас не хватит, что ли?

Ролингс ухмыльнулся и вышел из медпункта. Через три минуты он уже вернулся вместе с Забринским. Через три четверти часа, отпустив Ролингса отдыхать, я не спеша вернулся в свою каюту.

Хансен все еще спал. Он не проснулся даже тогда, когда я включил одну из лампочек на стене. Я медленно, неуклюже, покряхтывая от боли, надел свою теплую одежду, вынул из чемодана «люгер», две хорошо упакованные обоймы и сломанный нож, — все то, что коммандер Свенсон нашел в бензобаке трактора на станции «Зебра». Положив это все в карман, я отправился в путь. Проходя через центральный пост, сообщил вахтенному офицеру, что собираюсь еще раз осмотреть находящихся на станции пациентов. На мою поврежденную руку была надета меховая рукавица, поэтому он даже глазом не моргнул: доктору лучше знать, что делать, а я для него был всего лишь лекарь, который проявляет профессиональную заботу о больных.

Я, действительно, тщательно обследовал пациентов, состояние которых постепенно улучшалось, и попрощался с двумя матросами, несущими здесь службу. Однако я не отправился прямиком на корабль. Сперва я завернул в сарай, где стоял трактор, и сунул пистолет, обоймы и нож обратно в бензобак.

А уж потом поспешил на «Дельфин».

Глава 9

— Вы уж простите, что я надоедаю вам своими вопросами, извиняющимся тоном произнес я. — Но сами знаете всех этих бюрократов из правительства.

Тысяча вопросов один чище другого, да еще в четырех экземплярах. Но я вынужден подчиниться указаниям начальства, рапорт должен быть срочно передан по радио, так что очень надеюсь, что вы мне поможете собрать всю нужную информацию. Первым делом, кто может сказать почему вообще возник этот проклятый пожар?

Я надеялся, что хорошо играю роль чиновника министерства снабжения, собирающего материал для рапорта, — именно так я им представился. Чтобы избежать недоуменных переглядывании, я также пояснил, что для расследования несчастных случаев, связанных с гибелью людей, министерство всегда посылает врача. Может, это звучало не слишком убедительно, но тут уж я ничего не мог поделать.

— Ну, по-моему, я первым заметил огонь, — неуверенно произнес Нейсби, кок со станции «Зебра».

Его йоркширский акцент прозвучал как никогда отчетливо. Пока что его можно было назвать образцом силы и здоровья, но по сравнению со вчерашним днем он выглядел совсем другим человеком. Ему, как и всем остальным восьми спасенным, которые присутствовали этим утром в кают-компании, явно пошли на пользу тепло, долгий ночной сон и усиленное питание. Точнее будет сказать, как семи остальным. У капитана фол-сома лицо было так сильно обожжено и так плотно забинтовано, что трудно было разглядеть, как он себя чувствует, правда, я знал, что полчаса назад он съел обильный завтрак, состоящий почти исключительно из жидких блюд.

— Дело было примерно в два часа ночи, — продолжал Нейсби. — Да, около двух. Полыхало уже вовсю. Как факел. Я...

— А где именно? — прервал его я. — Где вы спали?

— В том домике, где был камбуз. Там же мы и обедали. Самый крайний домик с запада в северном ряду.

— Вы там спали один?

— Нет, там спал еще Хьюсон, вот он, а еще Фландерс и Брайс. Фландерс и Брайс — они... Они были лабораторными техниками. Мы с Хьюсоном спали в задней части домика, там по обе стороны стояли два больших кухонных ларя, где хранились запасы пищи, а Фландерс и Брайс спали в столовой, возле камбуза.

— Значит, почти у самых дверей?

— Точно. Я, стало быть, вскакиваю, кашляю и задыхаюсь от дыма, в голове мутится — и вдруг вижу пламя: вся восточная стена дома уже полыхает. Я тряхнул Хьюсона, а сам побежал за огнетушителем — он у нас хранился за дверью. Но он не сработал. Замерз, я так думаю. А в общем-то, не знаю. Я бегом обратно. А сам уже ничего не вижу, такой дымище — жуть! Я тряхнул Фландерса и Брайса, крикнул, чтоб они вставали, а потом наткнулся на Хьюсона и велел ему сбегать и разбудить капитана Фолсома. Я перевел взгляд на Хьюсона.

— Вы разбудили капитана Фолсома?

— Я побежал его будить. Но не сразу. Весь лагерь был в огне, пламя подымалось футов на двадцать и распространялось как раз между рядами домов. Ветром по воздуху несло горючее, оно тоже пылало. Мне пришлось сделать солидный крюк к северу, чтобы не попасть в огонь.

— Ветер дул с востока?

— Не совсем. В ту ночь нет. Скорее, с юго-востока. Нет, пожалуй, с востока-юго-востока, так будет точнее. Короче, я дал крюк вокруг генераторной, это рядом с камбузом в северном ряду, и добрался до жилого дома.

— А разбудили капитана Фолсома?

— Да он уже и сам встал. Как только я выскочил из столовой, начали взрываться топливные цистерны на складе горючего, это точно на юг от жилого дома. Ох, и грохоту наделали! Как самые здоровенные бомбы. Тут и мертвый проснулся бы. Короче, этот шум разбудил капитана Фолсома. Он и Джереми, он кивнул на человека, сидящего напротив него за столом, схватили огнетушители и побежали тушить дом, где поселился майор Холлиуэлл.

— Это прямо на запад от склада горючего?

— Точно. Там было настоящее пекло! У капитана Фолсома огнетушитель работал отлично, но он никак не мог подойти поближе к огню. По воздуху летело столько горящего топлива, что мне почудилось, будто даже пена из огнетушителя начала гореть.

— Погодите минутку, — остановил его я. — Давайте вернемся к моему первому вопросу. Как все-таки возник пожар?

— Мы сами толковали об этом сотни раз, — устало произнес доктор Джолли.

— И получается, старина, что толком мы ничего не знаем. Нам хорошо известно, где именно он возник: если посмотреть, какие дома уничтожены по направлению ветра, то это мог быть только склад горючего. А вот как... Трудно даже предположить. Да я и не думаю, чтобы сейчас это имело какое-то значение. — Нет, я с вами не согласен. Это как раз имеет большое значение.

Если мы выясним, как это произошло, мы можем предотвратить подобные трагедии в будущем. Вот почему я и прибыл сюда. Хьюсон, вы отвечали за склад горючего и генераторную станцию. Что вы думаете по этому поводу?

— Ничего. Скорее всего, виновата электрика, а вот как все это случилось, понятия не имею. Похоже, какая-то цистерна подтекала, и в воздухе накопилось много паров горючего. В помещении склада работали два обогревателя, они поддерживали температуру около нуля по Фаренгейту, чтобы топливо не загустело. Должно быть, там что-то замкнуло в термостатах, вот газы и вспыхнули. Но это все мои догадки, и только.

— А как насчет тлеющей тряпки или брошенного окурка? Лицо у Хьюсона побагровело.

— Послушайте, мистер, — я знаю свое дело. Тлеющая тряпка, брошенный окурок... Черт побери, я знаю, как надо вести себя на топливном складе!

— Поберегите нервы, — прервал я его. — Я не собираюсь никого обижать, я только делаю свое дело... — Я повернулся к Нейсби. — А после того, как вы отправили Хьюсона будить капитана Фолсома? Что потом?

— Я помчался на радиостанцию — это домик к югу от камбуза и к западу от дома майора Холлиуэлла...

— А эти двое техников — Фландерс и Брайс, так, кажется? Вы, наверно, посмотрели, встали они или нет, перед тем как выбежать из столовой?

— Прости меня, Господи, я этого не сделал. — Нейсби опустил глаза, нахохлился, лицо у него посерело. — Они погибли. И в этом виноват я. Но вы даже не представляете, что там творилось в столовой. Вся восточная стена полыхала, вокруг полно дыма и копоти, я не мог ничего разглядеть, я даже дышать не мог. Я тряхнул их обоих и крикнул, чтобы они вставали. Я тряхнул их очень крепко, да и крикнул во всю глотку.

— Я тоже виноват, — тихо сказал Хьюсон. — Я был тогда рядом с ними.

— Я не стал их ждать, — продолжал Нейсби. — Но я вовсе не заботился о собственной шкуре. Я просто посчитал, что с Фландерсом и Брайсом все в порядке и они выскочат из домика сразу же следом за мной. Я торопился предупредить остальных. Только через несколько минут я понял, что их ни слуху, ни духу. Но тогда... Тогда уже было слишком поздно...

— Вы помчались к радиостанции. А вы, Киннерд, спали там, верно?

— Да, я спал там, точно, — рот у радиста скривился. — Я и мой помощник Грант, тот парень, что умер вчера. Там же спал и доктор Джолли, за перегородкой в восточной части домика. Там он устроил себе медпункт и берлогу, где колдовал над кусками льда.

— Значит, загорелось сначала с вашей стороны? — спросил я у Джолли.

— Наверно, да, — согласился он. — Честно говоря, старик, я вспоминаю все это, как сон... Как кошмарный сон. Я чуть не задохнулся во сне. Первое, что я помню — это Грант, он наклонился надо мной, трясет меня и что-то кричит. Наверно, он кричал, что весь дом уже в огне. Не помню, что я сказал или сделал, наверно, ничего, потому что потом уже отчетливо помню, как меня шлепнули по обеим щекам, и не слишком-то деликатно, должен заметить. Но, слава Богу, это меня проняло! Я поднялся на ноги, и Грант помог мне выбраться в радиорубку. Так что я обязан жизнью именно Гранту. Я только успел чисто машинально схватить медицинскую сумку, которая у меня всегда под рукой.

— А кто разбудил Гранта?

— Да вот он, Нейсби, и разбудил, — сказал Киннерд. Он нас обоих разбудил, орал и барабанил в дверь, как бешеный. Если бы не он, и я, и доктор Джолли — мы оба погибли бы: воздух в домике уже был как ядовитый газ, и если бы Нейсби не поднял нас своим криком, мы бы оба не проснулись никогда. Я велел Гранту поднять доктора, а сам попытался открыть наружную дверь.

— Она была заперта?

— Эту проклятую дверь заело. Но тут нет ничего странного. Днем в домике обогреватели работали на полную мощь, чтобы поддерживать нормальную температуру, и лед на дверях подтаивал. А по ночам, когда мы залезали в спальные мешки, обогреватели работали на пониженной мощности, и двери примерзали к косяку. Так бывало не только у нас, почти каждый раз всем приходилось ломиться наружу. Но могу вас заверить, что в ту ночь мне не пришлось долго возиться с дверями.

— А потом?

— Я выбежал на улицу, — ответил Киннерд. — Из-за черного дыма и горящего топлива вокруг ничего нельзя было разобрать. Должно быть, я отбежал ярдов на двадцать к югу, чтобы сообразить, что происходит. Мне показалось, что весь наш лагерь в сплошном огне. Когда вас будят в два часа ночи и вы выскакиваете наружу полусонный и полуслепой, да к тому же отравленный газами, мозги работают туго. Но, слава Богу, у меня хватило ума догадаться, что спасти нам жизнь может только срочный сигнал SOS. Поэтому я полез обратно в радиорубку.

— Мы все обязаны жизнью Киннерду, — в первый раз заговорил Джереми, коренастый, рыжеволосый канадец, выполнявший на станции обязанности старшего техника. — А вот если бы я оказался чуток ловчее, мы бы сейчас были трупами.

— Слушай, дружище, заткнись ты, ради Бога, — проворчал Киннерд.

— И не подумаю, — с достоинством отозвался Джереми. Доктору Карпентеру нужен полный отчет о случившемся. Я выскочил из жилого дома сразу же следом за капитаном Фолсомом. Как уже говорил Хьюсон, мы попытались потушить огнетушителями дом майора Холлиуэлла. Надежды с самого начала не было никакой, но мы все равно старались как могли: мы ведь знали, что огонь захватил там четверых наших товарищей. Но все было напрасно. Капитан Фолсом крикнул, что он возвращается за новым огнетушителем, а мне велел посмотреть, что там с радиостанцией... А там было настоящее пекло. Я постарался подобраться как можно ближе к дверям с западной стороны и увидел там Нейсби, он наклонился над доктором Джолли, который как выскочил на свежий воздух, так сразу же и свалился. Нейсби крикнул, чтобы я помог ему оттащить доктора Джолли подальше от огня, я только взялся за дело — а тут вдруг летит Киннерд. Вижу — он лезет прямо в дверь радиорубки... — Джереми невесело улыбнулся. — Я решил, что у него крыша поехала. Бросился его задержать. Он заорал, чтобы я не мешал ему. Я сказал ему, чтобы он не сходил с ума, а он снова заорал на меня... Если хочешь, чтобы тебя услышали, когда так ревет пламя, приходится орать... Ну, в общем, он сказал, что надо вытащить переносную рацию, что все горючее сгорело и что генераторам и камбузу с запасом пищи тоже крышка. Потом он сшиб меня с ног, и я увидел, как он врывается в дом. Оттуда летели дым и пламя, даже не знаю, как он остался в живых...

— Это там вы так сильно обожгли лицо и руки? — тихо спросил коммандер Свенсон. Он сидел в дальнем уголке кают-компании, не принимая участия в разговоре, но ловя каждое слово очень внимательно. Я потому и попросил его присутствовать при беседе: от его внимания не ускользнуло бы ни единой мелочи.

— Я полагаю, да, сэр.

— Думаю, вы заслужили приглашение в Букингемский дворец, пробормотал Свенсон.

— Да черт с ним, с Букингемским дворцом! — гневно возразил Киннерд. -А что с моим помощником, а? Что с малышом Джимми Грантом? Его тоже пригласят в Букингемский дворец? Боюсь, этот разбойник не сумеет туда явиться... Вы хоть знаете, что он сделал? Когда я вернулся в радиорубку, он все еще сидел там, у основного передатчика, и посылал SOS на нашей обычной частоте. У него вся одежда горела! Я стащил его со стула и крикнул, чтобы он прихватил элементы «Найф» и выскакивал наружу. А сам достал портативную рацию, попавшуюся под руку коробку с элементами «Найф» и выбежал наружу. Я думал, что Грант выскочит следом за мной, я ничего не слышал, я почти оглох от рева пламени и грохота взрывов. Такое не представишь, пока сам не увидишь. Я отбежал подальше, чтобы поставить рацию и элементы в безопасном месте. А потом вернулся. И спросил Нейсби, который все еще приводил в чувство доктора Джолли, выходил ли Джимми Грант. Тот сказал, что нет. Тогда я снова бросился к дверям — это последнее, что я помню.

— Теперь уже я оглушил его, — с угрюмым удовлетворением заметил Джереми. — Сзади... Пришлось.

— Я бы тебя прикончил, если бы не потерял сознание, мрачно отозвался Киннерд. — Но, наверно, ты мне спас жизнь...

— Это уж точно, братишка, — скривился Джереми. — Главное, что я делал в ту ночь, — так это хватал и сшибал с ног людей. Вот хотя бы Нейсби. Он, когда доктор Джолли очнулся, вдруг стал кричать: " А где Фландерс и Брайс?

Где Фландерс и Брайс?". Это те двое, что спали с ним и Хьюсоном в камбузе.

Пока подбежал еще кто-то от жилого дома, пока то да се — наконец мы сообразили, что Фландерса и Брайса уже нет в живых. Так вот он, Нейсби, сломя голову ринулся обратно к камбузу. Сунулся было в дверь, а двери-то уже и не видно, сплошная стена пламени. Я бросился на него, когда он пробегал мимо меня, и сбил его с ног, он свалился и ударился головой об лед... Джереми взглянул на Нейсби. — Прости, Джонни, но ты был тогда не в себе. Нейсби потер бороду и устало улыбнулся.

— Я и сейчас еще не в себе. Но, ей-богу, ты прав...

— Потом подбежал капитан Фолсом вместе с Диком Фостером, который тоже спал в жилом доме, — продолжал Джереми. — Капитан Фолсом сказал, что проверил все огнетушители на базе и все они замерзли. Ему сказали, что Грант не сумел выбраться из радиорубки, так они с Фостером схватили одеяла и как следует полили их водой. Я пытался их остановить, но капитан Фолсом приказал мне не вмешиваться... — Джереми изобразил что-то вроде улыбки. — А уж если капитан Фолсом приказывает человеку не лезть — ничего другого не остается...

Потом они с Фостером обмотали головы мокрыми одеялами и бросились внутрь.

Через пару секунд капитан Фолсом появился снова, таща Гранта. В жизни такого не видел: они горели, как факелы. Не знаю, что случилось с Фостером, но он уже оттуда не вернулся. А тут обвалились крыши дома, где жил майор Холлиуэлл, и у камбуза. Никто бы не смог остаться живым возле этих домов. Кроме того, к этому времени майор Холлиуэлл со своими парнями и Фландерс с Брайсом в столовой уже наверняка погибли. Доктор Джолли говорит, что они не очень страдали — скорее всего, задохнулись еще до того, как до них дошел огонь.

— Ну, хорошо, — медленно проговорил я. — Пожалуй, я получил ясную картину этого страшного события. Значит, к дому майора Холлиуэлла нельзя было подобраться никак?

— Ближе чем на пятнадцать футов подойти бы никому не удалось, резко ответил Нейсби.

— А что произошло потом?

— А потом за дело взялся я, старина, — проговорил Джолли. Конечно, многого я не мог сделать, но все же постарался помочь пострадавшим. Мы подождали, пока пожар немного поутихнет, а когда стало ясно, что цистерны с горючим больше рваться не будут, пробрались в жилой дом, и там я сделал, что мог. Киннерд, несмотря на сильные ожоги, проявил себя как первоклассный помощник. Мы уложили самых тяжелых. Грант был в шоковом состоянии, боюсь, уже тогда он был безнадежен. И... Ну, пожалуй, это все, что мы можем вам рассказать.

— Запасов пищи у вас не было?

— Ничего не было, старина. Греться тоже было нечем, остались только лампы Колмана в трех домиках. Для питья мы ухитрились растопить немного льда. Я велел всем укутаться чем только можно и лечь, чтобы экономить тепло и силы.

— Значит, вам досталось больше всех, обратился я к Киннерду.

— Приходилось расходовать энергию на то, чтобы каждые пару часов передавать сигналы SOS.

— Не только мне, — ответил Киннерд. — Я тут не самый морозоустойчивый.

Доктор Джолли потребовал, чтобы все, кто в состоянии, по очереди передавали эти SOS. Это нетрудно. Позывные передавались автоматически, так что главное было надеть наушники и слушать. Если приходила какая-то депеша, я тут же молнией мчался на метеопост. Вот с оператором в Бодо связался Хьюсон, а с траулером в Баренцевом море — Джереми. Ну, конечно, я тоже этим занимался.

Дежурили еще доктор Джолли и Нейсби, так что не так уж все было плохо.

Хассард тоже включился в дело чуть позднее: первое время после пожара он плохо видел.

— Вы все время были за старшего, доктор Джолли? — спросил я.

— О Господи, нет, конечно! Первые двадцать четыре часа, пока капитан Фолсом находился в шоковом состоянии. А потом он немного опомнился и принял командование на себя. Я же только лекарь, старина. А ходить в начальниках и вообще быть крутым парнем — нет, старина, честно говоря, на такое дело я не гожусь.

— Ну, что ж, могу сказать откровенно: вы действовали чертовски здорово, — я окинул взглядом собравшихся. — Многие из вас обязаны жизнью именно доктору Джолли, который сумел оказать вам быструю и квалифицированную помощь в самой неблагоприятной обстановке... Ну, ладно, это все.

Конечно, вспоминать все это было не слишком приятно. Боюсь, мы так и не сумели толком узнать, как начался пожар, чтобы с этим разобраться, нужна Божия милость, как говорят в таких случаях страховые компании. Что касается вас, Хьюсон, я уверен, что вас никак нельзя обвинить в небрежности и неосторожности и что ваша теория скорее всего верна. Да, цена страшно велика — и тем не менее мы получили урок: никогда не размещать склад горючего ближе чем в сотне ярдов от лагеря.

Беседа закончилась. Джолли заторопился в медпункт, не слишком скрывая радость от того, что ему единственному из медиков удалось остаться целым и невредимым. Впереди его ждала серьезная работа: поменять повязки, осмотреть Бенсона, сделать рентгеноснимок лодыжки Забринского и проверить состояние других больных.

Я отправился в свою каюту, открыл чемодан, достал небольшой бумажник, снова запер чемодан и двинулся в каюту Свенсона. Кстати, он улыбался сейчас куда реже, чем тогда, в Шотландии, когда мы с ним познакомились. Когда я, постучавшись, вошел, он взглянул на меня и сказал безо всяких предисловий: — Если тех двоих, что остались в лагере, можно как-то перенести на корабль, я бы хотел сделать это как можно скорее. Чем скорее мы окажемся в Шотландии, в пределах действия закона, тем легче у меня будет на душе. Я предупреждал, что ваше расследование ни к чему не приведет. Одному Богу известно, когда и на кого из нас будет совершено еще одно нападение.

Господи, да вы сами подумайте, Карпентер: среди нас разгуливает убийца!

— У меня есть три возражения, заметил я. — Во-первых, никому больше нападение не грозит, это почти наверняка. Во-вторых, закону, как вы его назвали, этим делом заниматься не позволят. И в-третьих, сегодняшняя встреча кое-какую пользу все же принесла. Трех человек можно исключить из числа подозреваемых.

— Должно быть, я что-то упустил, а вы нет.

— Не в этом дело. Я просто знаю то, .что неизвестно вам. знаю, что в лаборатории под половицей спрятано около сорока элементов «Найф», все они в отличном состоянии, но ими уже пользовались.

— Черт бы вас побрал, — негромко произнес Свенсон. — А мне даже словом не обмолвились. Из памяти выскочило?

— Знаете, в таких делах я никогда, никому и ничего не выбалтываю просто так — только если считаю, что мне это будет полезно. Нравится ли это кому-то или нет.

— Таким способом вы, должно быть, завоевали уйму друзей и произвели неизгладимое впечатление на множество людей, — сухо заметил Свенсон. — Вы меня смущаете... Но посмотрим, кто мог использовать элементы.

Только те, кто время от времени покидал жилой дом, чтобы отправить сигнал SOS. Значит, капитана Фолсома и близнецов Харрингтонов можно исключить: о том, чтобы они выходили из жилого дома, не может быть и речи. У них для этого просто не было сил. Итак, остаются Хьюсон, Нейсби, доктор Джолли, Джереми, Хассард и Киннерд. Выбирайте: один из них — убийца.

— А зачем им понадобились эти лишние элементы? — спросил Свенсон. -И потом, если у них были эти лишние элементы, на кой черт они рисковали жизнью, выжимая последние капли из оставшихся? В этом, по-вашему, есть какой-то смысл?

— Смысл есть во всем, — ответил я.

Чего-чего, а уверток у Карпентера предостаточно. Я вынул свой бумажник и раскрыл перед Свенсоном карты. Он взял документы, внимательно изучил и положил обратно в бумажник.

— Вот, значит, как, — невозмутимо обронил он. — Долгонько же вы собирались мне все это выложить, а? Я имею в виду правду. Офицер МИ6, контрразведка. Секретный агент, верно?.. Ну, что ж, Карпентер, плясать и хлопать в ладоши от радости по этому поводу я не собираюсь, тем более что еще вчера практически догадался об этом. Да и кем бы вы еще могли быть? он испытующе взглянул на меня. — Люди вашей профессии никогда не раскрывают карты без крайней необходимости... — Он не стал завершать фразу.

— Я открыл вам правду по трем причинам. В какой-то степени вы имеете право на мое доверие. Я хочу, чтобы вы были на моей стороне. А еще... Есть еще одна причина, которую вы скоро узнаете. Слыхали когда-нибудь о спутниковой аппаратуре для засечки ракет типа «Перкин-Элмер Роти»?

— Краем уха, — пробормотал Свенсон. — В общем, нет.

— А о Самосе? О Самосе-III?

— Система наблюдения за спутниками и ракетами? — он кивнул. Да, слыхал, и какая же связь может быть между этой системой и безжалостным убийцей, который впал в бешенство на дрейфующей станции «Зебра»?

Я поведал ему, какая тут может быть связь. Не возможная, не предположительная, не теоретическая, а прямая и непосредственная. Свенсон выслушал меня внимательно, не прерывая, а под конец откинулся на спинку стула и кивнул.

— Вы совершенно правы, в этом нет никакого сомнения. Вопрос только в одном: кто? Я просто не могу дождаться, когда увижу этого подонка в кутузке под строгой охраной.

— Значит, вы бы его заперли прямо сейчас?

— О Господи! — он взглянул на меня пристально. — А вы нет?

— Не знаю. Вернее, знаю. Я бы оставил его еще погулять. Я полагаю, что наш приятель — лишь одно звено в очень длинной цепи, и если мы оставим ему кое-какую свободу, он приведет нас и к другим звеньям. Кроме того, я не уверен, что убийца действовал в одиночку, до сих пор, коммандер, убийцы всегда старались иметь сообщников. — Значит, двое? Вы считаете, что на борту моего корабля могут разгуливать двое убийц? — Он закусил губу и сжал рукой подбородок: так, видимо, проявлялось у него крайнее волнение. Потом он покачал головой.

— Нет, скорее всего, он один. Если это так и если я узнаю, кто он, я немедленно его арестую. Не забывайте, Карпентер, нам еще предстоит пройти сотни миль подо льдом, прежде чем мы выйдем в открытое море. Мы не можем постоянно следить за всеми шестью подозреваемыми, а между тем у человека, хоть немного знакомого с подводными лодками, есть сто один способ поставить нас всех перед лицом смерти. В открытом море — еще куда ни шло, но здесь, подо льдом, любая мелочь может стать крайне опасной.

— Не забывайте: если он поставит в опасное положение вас, то и сам разделит вашу участь.

— Знаете, я не совсем согласен с вами, что он психически нормален.

Все убийцы вообще слегка тронутые. Неважно, по какой причине они совершают убийство, уже сам этот факт исключает их из числа нормальных людей. К ним нельзя подходить с обычными мерками.

Он был прав только наполовину, но, к сожалению, эта половина могла в нашей ситуации оказаться решающей. Большинство убийц совершают преступление в состоянии крайнего стресса, который случается раз в жизни, поэтому они и убивают только однажды. Но нашему приятелю, похоже, эмоциональные потрясения вообще не были знакомы, кроме того, он убивал, судя по всему, уже много раз.

— Ну, что ж, — с сомнением произнес я, — все может быть. Да, пожалуй, я соглашусь с вами... — Я не стал уточнять, в чем именно мы с ним сходимся во мнениях. — Ну, и кто ваш кандидат на высший пост, коммандер?

— Провалиться мне на этом месте — не знаю! Я ловил каждое слово, произнесенное сегодня утром. Я смотрел на лица тех людей, которые эти слова произносили, и на тех, которые их слушали. С тех пор я беспрерывно, раз за разом прокручивал все это в голове — и будь я проклят, если нашел ключ к этому делу!.. Как насчет Киннерда?

— Очень подозрителен, правда? Но только потому, что он опытный радиооператор. А между тем, я берусь любого человека за пару дней научить принимать и передавать азбуку Морзе. Медленно, с ошибками, понятия не имея о том, как устроена рация, но работать он сможет. Так что на рации вполне мог быть любой из них. А то, что Киннерд классный радиооператор, может, наоборот, говорить в его пользу.

— Элементы «Найф» были вынесены из радиорубки и спрятаны в лаборатории, — обратил мое внимание Свенсон. — Легче всего это было сделать Киннерду.

Кроме доктора Джолли, который устроил медпункт и свою спальню в том же домике.

— Значит, это ставит под подозрение Киннерда или Джолли? Вы считаете именно так?

— А разве нет?

— Да, конечно. Тогда согласитесь, что консервы в тайнике под половицей ставят под подозрение Хьюсона и Нейсби, которые спали в камбузе, где хранились запасы продовольствия, а шар-зонды и баллоны с водородом бросают тень на Джереми и Хассарда, потому что именно метеорологу и технику проще всего взять их со склада.

— Ну-ну, запутывайте дело, запутывайте, — раздраженно бросил Свенсон. Как будто оно и без того не запутано до крайности!

— Я ничего не собираюсь запутывать. Я просто хочу подчеркнуть, что если уж вы допускаете одну возможность, то надо допускать и другую. Кроме того, у нас есть и свидетельства в пользу Киннерда. Он рисковал жизнью, вытаскивая из радиорубки переносную рацию. Он практически шел на верную смерть, когда лез в пекло второй раз, пытаясь спасти своего помощника Гранта. Если бы Джереми не оглушил его, он, скорее всего, там бы и погиб. Вспомните, что случилось с Фостером, который пошел туда, обмотавшись мокрыми одеялами: он так и не вернулся обратно. И потом, разве упомянул бы Киннерд элементы «Найф», если бы совесть у него была нечиста? А он упомянул. К слову, из-за этого помощник радиста и мог потерять сознание: Киннерд велел ему забрать элементы «Найф», а он никак не мог их отыскать, потому что их там уже не было. Вот он и обгорел так сильно, что умер несколько дней спустя. И еще одна штука, наконец: Нейсби уверял, что дверь в радиорубку заклинило вроде бы из-за льда. Если бы Киннерд чуть раньше играл со спичками, дверь не успела бы примерзнуть.

— Если вы исключаете Киннерда, — медленно произнес Свенсон, — то вам придется исключить и доктора Джолли, — он улыбнулся. — Не представляю человека вашей профессии бегающим по лагерю и дырявящим людей. Ваше дело штопать дырки, а не делать их, верно, доктор Карпентер? Гиппократу это пришлось бы не по душе.

— Я вовсе не исключаю Киннерда, — сказал я. — Но и вешать на него всех собак тоже не собираюсь. А что касается представителей моей профессии...

Может, напомнить вам список лекарей, украшавших скамью подсудимых?..

Конечно, против Джолли у нас нет ровным счетом ничего, никаких улик. Похоже, он и делал-то всего-ничего: выбрался из радиорубки, свалился без чувств на лед да так и пролежал почти все время, пока пожар не кончился. Но, с другой стороны, мы ничего не знаем о том, какую роль он сыграл в событиях, предшествовавших пожару. С него снимает подозрения только заклиненная дверь, да еще то, что Киннерд и Грант не могли не заметить, если бы он что-то сделал: койка Джолли находилась в глубине домика, и. чтобы выбраться наружу, он не мог незаметно миновать их обоих. К тому же не забывайте: он должен был остановиться и взять элементы «Найф». И еще один довод в его пользу, очень важный довод, я бы сказал. Я до сих пор уверен, что Бенсон упал не случайно, а если так, то не могу представить, как Джолли сумел бы это устроить, находясь у подножия «паруса», когда Бенсон был уже на его вершине. Да и потом, неужели, стоя у подножия «паруса», он дожидался, пока Бенсон свалится ему на голову?

— Вы отлично построили защиту Джолли и Киннерда, — пробормотал Свенсон.

— Вовсе нет. Я только догадываюсь, что может сказать адвокат.

— Хьюсон, медленно проговорил Свенсон. — Или Нейсби. Или Хьюсон и Нейсби. Не кажется ли вам чертовски странным, что эти двое — а спали они в задней части, у восточной стены камбуза, то есть там, где дом и загорелся, так вот, они все-таки успели выскочить, а другие двое — Фландерс и Брайс, так, кажется? — те, что спали посредине, задохнулись? Нейсби утверждает, что кричал и тряс их изо всей силы. Может, он мог бы трясти и кричать хоть всю ночь безо всякого результата. Может, они уже были без сознания... или мертвы. Может, они заметили, как Нейсби или Хьюсон, или оба сразу, выносили запасы продовольствия. и им заткнули рот. А может, им заткнули рот еще до того, как начали все нужное выносить... Не забудьте еще про пистолет. Он был спрятан в бензобаке трактора, чертовски странное место для тайника. Но если это придумал Хьюсон, тогда ничего странного нет, правда? Ведь он же водитель трактора. И потом, он заявил, что ему пришлось делать крюк, чтобы поднять капитана Фолсома. Он сказал, что огонь мешал туда пробиться. Но ведь он все же прошел к радиостанции! И еще одна штука, очень, я бы сказал, примечательная: он утверждает, что когда бежал к жилому дому, как раз взорвались цистерны с горючим. Но если они только начали рваться, то как получилось, что дома — те пять, что были полностью уничтожены, уже вовсю полыхали?.. А полыхали они потому, что были залиты горящим топливом, так что первые взрывы произошли задолго до этого. Между прочим, получается, что Хьюсон практически ничего и не делал во время пожара, только оповестил капитана Фолсома, который и без того уже все знал.

— Да, коммандер, из вас получился бы неплохой прокурор. Но не кажется ли вам, что против Хьюсона уж слишком много улик? Разве умный человек допустил бы это? Не кажется ли вам, что он обязательно симулировал бы героический поступок или хотя бы активную деятельность во время пожара, чтобы отвлечь от себя внимание?

— Нет. Вы упустили из вида, что у него не было никаких оснований ждать расследования по поводу пожара. Он и не предполагал, что может возникнуть ситуация, когда ему — или кому-то другому, не имеет значения, придется объяснять свое поведение и оправдываться.

— Я уже говорил и повторю снова. Такие люди, как наш приятель, никогда не надеются на везение. Они всегда действуют с учетом того, что их будут выслеживать.

— С какой стати их стали бы выслеживать? — возразил Свенсон. Как вообще они могли предвидеть, что возникнут какие-то подозрения?

— Значит, вы считаете, что они не могут догадываться, что мы идем по их следу?

— Да, я так считаю.

— Вчера вечером, когда на меня свалился тот проклятый люк, вы говорили по-другому, — напомнил я. — Вы сказали тогда, что кто-то покушался на меня, что это, мол, совершенно очевидно.

— Слава тебе, Господи, что у меня такая простая, непыльная работенка командовать атомной подводной лодкой, тяжело уронил Свенсон. -Честное слово, я теперь вообще не знаю, что и думать... А как насчет этого кока Нейсби?

— Вы считаете, они с Хьюсоном сообщники?

— Если мы согласимся, что те, кто спал в камбузе и не участвовал в преступлении, были убиты, а Нейсби остался жив, то так и получается, верно?

Хотя... Черт побери, он же пытался спасти Фландерса и Брайса!

— Может, это был рассчитанный риск. Он видел, как Джереми оглушил Киннерда, когда тот пытался во второй раз сунуться в радиорубку, и догадался, что тот остановит и его, если он изобразит такую попытку.

— А может, Киннерд второй раз тоже только делал вид, что собирается лезть в огонь, — сказал Свенсон. — Ведь Джереми и в первый раз пытался его остановить.

— Все может быть, — согласился я. — Но вот насчет Нейсби.., Если он тот, кто нам нужен, почему он сказал, что дверь в радиорубку не открывалась из-за льда? И что ему пришлось туда ломиться... Это отводит подозрения от Киннерда и Джолли, а убийца вряд ли что-нибудь сделал бы, чтобы очистить от подозрения других людей.

— Это безнадежно, — вздохнул Свенсон. — Говорю же вам: давайте запрем это проклятое сборище под замок!

— Да, это будет очень умно, — сказал я. — Да, давайте так и сделаем.

Тогда уж точно нам никогда не узнать, кто убийца. Поймите, тут все запутано еще хуже, чем вы думаете. Ведь вы еще забыли про двух наиболее очевидных преступников — Джереми и Хассарда. Это крепкие, башковитые парни, если убийцы именно они, то у них хватит мозгов сообразить, что против них нет ни единой улики. Хотя, конечно, может быть и так, что Джереми не хотел, чтобы кто-нибудь вообще увидел Фландерса и Брайса, и поэтому остановил Нейсби, когда тот попытался забраться снова в камбуз. А может, и нет...

Свенсон откровенно пожирал меня глазами. А ведь когда субмарина потеряла управление и шла ко льду, пройдя тысячефутовую отметку, он только слегка поднял брови. Но здесь было все иначе. Он сказал:

— Ну, ладно, мы позволим убийце разгуливать на свободе, пусть делает с «Дельфином» что хочет. Вы завоевали мое полное доверие, доктор Карпентер. Я уверен, что вы не злоупотребите этим доверием. Но скажите мне еще одну, последнюю вещь. Я убежден, что вы опытнейший сыщик. Но меня удивило одно упущение в вашем допросе. Вы не задали один ключевой вопрос, как мне кажется...

— Кто предложил перенести трупы в лабораторию, зная, что в этом случае его тайник будет в полной безопасности?

— Прошу прощения, — грустно улыбнулся Свенсон. -У вас, разумеется, были для этого причины.

— Да, разумеется. Вы не уверены, знает ли убийца, что мы идем по его следу. Я уверен. Я точно знаю, что он этого не знает. А вот если бы я задал этот вопрос, он сразу бы догадался, почему этот вопрос был задан, и тогда бы он точно знал, что я иду по его следу. Кроме того, я полагаю, что это был капитан Фолсом, хотя подбросил ему эту идею кто-то другой, причем так хитро, что теперь и сам Фолсом этого не припомнит...

Будь это несколькими месяцами раньше, в разгар арктического лета, когда по небу еще разгуливало солнце, это был бы великолепный денек. Но даже сейчас, когда в этих широтах солнце и не думало показываться, о лучшей погоде трудно было и мечтать. За тридцать шесть часов, прошедших с того момента, как мы с Хансеном закончили свой безумный поход к «Дельфину», перемены произошли прямо-таки разительные. Кинжальный восточный ветер стих совершенно. От клубов ледяной пыли не осталось и следа. Температура поднялась градусов на двадцать, а видимость для зимней поры установилась просто потрясающая.

Свенсон, разделявший убеждения Бенсона насчет слишком тепличного образа жизни экипажа, решил воспользоваться прекрасной погодой и предложил всем свободным от вахты размять ноги на свежем воздухе. Авторитет Свенсона был так велик, что к одиннадцати часам утра на «Дельфине» практически не осталось ни души, а экипаж, так много слышавший о дрейфующей станции «Зебра», разумеется, не удержался от искушения посмотреть на лагерь полярников, вернее, на его останки, ради которых они и прибыли сюда, к вершине мира.

Я пристроился к небольшой очереди тех, кто ждал приема у доктора Джолли. Было уже около полудня, когда он наконец освободился и занялся собственными ожогами и обморожениями. Настроение у него было отличное, он уже освоился в медпункте так, будто хозяйничал там долгие годы.

— Ну, что, — обратился я к нему, — соперничество лекарей оказалось не таким уж и острым? Я чертовски рад, что здесь оказался третий врач. Как обстоят дела на медицинском фронте?

— Неплохо, старина, неплохо, жизнерадостно ответил Джолли. Бенсон чувствует себя все лучше, пульс, дыхание, кровяное давление почти в норме, обморок, я бы сказал, уже совсем неглубокий. У капитана Фолсома пока что сильные боли, но угрозы для жизни никакой. Остальные совсем окрепли, причем даже не благодаря нашему медицинскому содружеству: полноценное питание, теплая постель и сознание безопасности сделали то, чего мы с вами никогда бы не добились. И все-таки я очень доволен, ей-богу!

— Ну еще бы! — согласился я. — Почти все ваши друзья, кроме Фолсома и близнецов Харрингтонов, отправились вместе с экипажем на прогулку по льду, а если бы им предложили это еще пару дней назад, боюсь, пришлось бы надевать на них смирительную рубашку.

— Да, способность восстанавливать физические и духовные силы у хомо сапиенс необычайно велика, — благодушно отозвался Джолли. — Порою даже не верится, старина, ей-богу, не верится... А теперь давайте-ка проверим ваше сломанное крылышко.

И он взялся за дело, а поскольку я был его коллегой, он, видимо, считал, что я приучен к боли, и не слишком со мною церемонился. Однако, вцепившись в ручку кресла, я призвал на помощь всю свою профессиональную гордость и не брякнулся на пол, точно кисейная барышня. Закончив, он сказал:

— Ну, что ж, все нормально, меня беспокоят только Браунелл и Болтон, те парни, которые остались на льду.

— Я пойду с вами, — предложил я. — Коммандер Свенсон с нетерпением ждет нашего диагноза. Он мечтает убраться отсюда как можно скорее.

— Я тоже, — горячо откликнулся Джолли. — Но это понятно. А коммандер почему?

— Из-за льда. Никто не знает, когда он вдруг начнет смыкаться. А вам что, охота провести здесь еще годик-другой?

Джолли улыбнулся, потом подумал пару секунд и перестал улыбаться. И с тревогой спросил:

— А сколько мы пробудем под этим проклятым льдом? Я хочу сказать, пока не выберемся в открытое море?

— Свенсон говорит: двадцать четыре часа. Да вы не расстраивайтесь так, Джолли. Поверьте, под ним — куда безопаснее, чем на поверхности. Недоверчиво взглянув на меня, Джолли собрал медицинскую сумку, и мы вышли из медпункта. Свенсон ждал нас в центральном посту. Мы протиснулись через люки, спустились по скользкому склону и зашагали к станции. Большинство экипажа уже возвращались обратно. Лица почти у всех встречавшихся были угрюмые, страдальческие, они проходили мимо, даже не глядя на нас. Я догадывался, отчего у них такой вид: они отворили ту дверь, которую следовало бы оставить закрытой.

Из-за резкого подъема температуры снаружи и круглосуточной работы обогревателей в жилом домике установилась относительная жара, наросты льда на стенах и потолке растаяли без следа. Один из больных, Браунелл, пришел в сознание и теперь, поддерживаемый одним из дежуривших здесь матросов, сидел и пил бульон.

— Ну вот! — обратился я к Свенсону. — Один готов к переноске.

— Никаких сомнений, — торопливо подтвердил Джолли. Потом наклонился над Болтоном, но через несколько секунд выпрямился и покачал головой. А этот очень плох, коммандер, очень плох. Я бы не взял на себя ответственность за его переноску.

— Что ж, придется мне самому взять на себя такую ответственность, жестко отозвался Свенсон. — Давайте послушаем мнение другого врача. Конечно, ему следовало высказаться мягче, дипломатичнее, но ведь на борту «Дельфина» скрывалось двое убийц, а Джолли вполне мог оказаться одним из них, и Свенсон не забывал об этом ни на секунду.

Я виновато взглянул на Джолли, пожал плечами и, склонясь над Болтоном, тщательно, насколько это позволила моя больная рука, осмотрел его. Потом выпрямился и сказал:

— Джолли прав. Он в очень плохом состоянии. Но все же я считаю, что, возможно, он выдержит переноску на корабль.

— Возможно? — заартачился Джолли. — При лечении, нормальном лечении никакие «возможно» недопустимы!

— Я беру ответственность на себя, — сказал Свенсон. — Доктор Джолли, буду вам признателен, если вы возьмете на себя руководство транспортировкой больных на борт. Я немедленно предоставляю в ваше распоряжение столько людей, сколько потребуется.

Джолли попытался было протестовать, но все-таки сдался.

Транспортировкой больных он руководил превосходно. Я задержался на станции «Зебра», наблюдая, как Ролингс с другими матросами убирают обогреватели и фонари и сворачивают кабели, а после того как последний из них отправился на «Дельфин» и я остался один, двинулся к сарайчику, где стоял трактор. Сломанный нож остался в бензобаке. Но пистолет и две обоймы исчезли.

Их мог взять любой, но только не доктор Джолли, которого я не выпускал из поля зрения ни на секунду с того момента, как он сошел с корабля, и до того, когда отправился обратно.

В три часа пополудни наша подводная лодка погрузилась под лед и взяла курс на юг, в открытое море.

Глава 10

День и вечер прошли незаметно и вполне благополучно. То, что мы задраили люки и покинули с таким — рудом найденную полынью, имело важное, можно даже сказать, символическое значение. Толстый слой льда стал для нашего сознания как бы щитом, отгородившим нас от многострадальной станции «Зебра», от этой гробницы, которая веками и тысячелетиями будет отныне кружиться вокруг полюса, а вместе с нею от того ужаса и растерянности, которые обрушились на экипаж за последние двадцать четыре часа. Дверь ледяного ада захлопнулась у нас за спиной. Дело было сделано, долг исполнен, мы возвращались домой, и у моряков все сильнее чувствовалось облегчение, все заметнее становилось радостное оживление и предвкушение заслуженного отдыха.

Общая атмосфера на корабле была веселой и даже слегка легкомысленной. Только у меня на душе не было ни радости, ни покоя: слишком многое я оставил там, позади. Не было покоя и в сердцах Свенсона и Хансена, Ролингса и Забринского: они знали, что вместе с нами на борту плывет убийца, хладнокровный убийца многих людей. Знал это и доктор Бенсон, но пока что Бенсона не приходилось брать в расчет: он все еще не пришел в сознание, и я, совершенно непрофессионально, надеялся, что, хотя бы в ближайшее время, так и не придет. Выходя из комы, ища дорогу к реальности в медленно рассеивающемся тумане, человек начинает бормотать все, что придет в голову, и порой выбалтывает кое-что лишнее.

Спасенные полярники попросили разрешения осмотреть корабль, и Свенсон дал на это согласие. После того, что я рассказал ему утром, боюсь, он разрешил это с тяжелым сердцем, но на его улыбающемся лице не появилось даже тени сомнения. Отказ в этой естественной просьбе был бы воспринят как неоправданная обида, тем более что все тайны «Дельфина» были надежно упрятаны от постороннего взгляда. Свенсон согласился не потому, что был так изысканно воспитан: отказ мог бы вызвать кое у кого подозрение. Экскурсию сопровождал Хансен, увязался с ним и я: не столько из любознательности, сколько из желания проследить, как наши спасенные будут себя вести. Мы обошли весь корабль, пропустив только реакторный отсек, куда никто вообще не заходит, и отсек инерционных навигационных систем, куда доступ был запрещен даже мне. В ходе экскурсии я держал в поле зрения всех, но особенно внимательно и в то же время незаметно наблюдал за двумя полярниками.

Результат этого наблюдения был именно тот, какого я и ожидал: нулевой.

Впрочем, смешно было даже надеяться, что мне повезет что-то обнаружить: маска, которую носил наш вооруженный пистолетом приятель, давно приросла у него к лицу и выглядела вполне естественной. И все-таки я действовал правильно: попытка — не пытка, в этой азартной игре не стоило терять даже самый ничтожный шанс.

После ужина я, как сумел, помог Джолли при приеме больных. Как бы ни относиться к Джолли, но врач он был превосходный. Умело и ловко осмотрев и перевязав ходячих пациентов, он обследовал и обработал раны Бенсона и Фолсома и наконец пригласил меня на корму, в дозиметрическую лабораторию, которая была освобождена от приборов и оборудования для четверых лежачих больных: близнецов Харрингтонов, Браунелла и Болтана. Две койки, стоявшие в самом медпункте, занимали сейчас Бенсон и Фолсом.

Болтон, вопреки предостережениям Джолли, довольно легко перенес доставку на борт. Впрочем, во многом этому способствовало умелое и заботливое участие самого Джолли. Сейчас Болтон пришел в сознание и жаловался на сильную боль в обожженной правой руке. Джолли снял повязку, и я увидел, что рука и в самом деле сильно изуродована, на ней не осталось ни клочка кожи, а кроваво-красная поверхность мышцы местами уже загноилась.

Разные врачи по-разному лечат ожоги. Джолли предпочитал накрывать всю пораженную поверхность алюминиевой фольгой с целебной мазью, легонько затем ее прибинтовывая. Проделав эту процедуру с Болтоном, он сделал ему обезболивающий укол и дал несколько таблеток снотворного, после чего приказным тоном потребовал у дежурившего здесь матроса, чтобы тот безотлагательно докладывал ему о любом изменении, а тем более ухудшении состояния больного. Без проволочек осмотрев других пациентов и сменив где надо повязки, Джолли свою работу на сегодня закончил.

Закончил работу и я. За прошедшие две ночи я практически глаз не сомкнул: даже в те немногие часы, что удалось выкроить сегодня, мне не дала отдохнуть сильная боль в руке. Когда я вернулся в каюту, Хансен уже спал, а механика, как всегда, не было.

В эту ночь я обошелся без снотворного.

Я проснулся в два часа. В голове клубился туман, и чувствовал я себя так, будто проспал не больше пяти минут. Но проснулся я мгновенно и тут же полностью пришел в себя.

Впрочем, тут разве что мертвый не проснулся бы, такую бучу поднял аварийный сигнал над койкой Хансена. Этот высокий, пронзительный, быстро вибрирующий свист ножом вонзился в мои панически дрогнувшие барабанные перепонки. По сравнению с этим сигналом даже вопли вестника баньши, разгулявшегося в старинном шотландском замке, показались бы детской забавой.

Хансен уже вскочил и теперь стремительно одевался. Я даже не предполагал, что этот неторопливый, немногословный техасец умеет так быстро действовать.

— Что это за чертов свист? — набросился я на него. Чтобы Хансен меня расслышал, мне пришлось кричать.

— Пожар! — лицо у него было угрюмое и тревожное. — На корабле пожар. Да еще подо льдом, чтоб его черти забрали!

Еще застегивая рубашку, он перепрыгнул через мою койку, с треском распахнул дверь и исчез.

Пронзительный свист прекратился так же внезапно, как и возник, наступившая тишина, точно бревно, обрушилась мне на голову. Чуть погодя я осознал, что это не простая тишина: исчезла вибрация, корпус подлодки замер.

Главные машины были остановлены. И тут я почувствовал еще кое-что: у меня по спине туда-сюда прошлись ледяные пальцы. Чем вызвана такая резкая остановка ядерных двигателей и что с ними случилось после такой остановки?.. О Господи, подумал я. а вдруг пожар возник в реакторном отсеке?.. Я заглядывал в атомное сердце корабля через толстое свинцовое стекло контрольного люка и видел то неземное, непостижимое для ума излучение, то беспорядочное кружение синего, зеленого и лилового, которое можно было назвать новым «ужасным светом» человечества. Что случится, если этот ужасный свет, обезумев, вырвется на свободу? Этого я не знал, но не сомневался, что поперек пути ему лучше не становиться.

Медленно, не торопясь, я оделся. Поврежденная рука затрудняла мои действия, но время я тянул не потому. Пусть корабль охвачен огнем, пусть ядерный котел вышел из строя, но если превосходно обученный и руководимый знающим командиром экипаж не в состоянии справиться с одним из вполне вероятных чрезвычайных происшествий, то этому уж никак не поможет моя беготня с криком: "Что горит?..”

Через три минуты после ухода Хансена я тоже вышел из каюты и направился в центральный пост: уж если где и знали, как обстоят дела, то несомненно именно здесь. В лицо мне ударили густая волна едкого дыма и резкий голос, кажется, Свенсона:

— Заходите и закрывайте дверь.

Я притворил дверь и огляделся. Во всяком случае. попытался оглядеться.

Это было нелегко. И не только потому, что из глаз тут же покатились слезы, будто мне в лицо швырнули горсть молотого перца. Все помещение было заполнено густым зловонным дымом, куда более плотным и удушливым, чем самый сильный лондонский смог. Я едва различал предметы в радиусе нескольких футов, но, похоже, все члены экипажа находились на своих местах. Одни задыхались, другие давились от кашля, кто-то вполголоса костерил судьбу, и все обливались слезами, но ни паники, ни растерянности я не заметил.

— Вам бы лучше оставаться снаружи, — сухо заметил Свенсон. Извините, что рявкнул на вас, доктор, но мы стараемся ограничить распространение дыма насколько это возможно.

— Где пожар?

— В машинном отделении. -Свенсон вел себя так. словно беседовал о погоде на веранде собственного дома. — Где именно, мы пока не знаем. Это очень плохо. Во всяком случае, дыма много. Мы не знаем, силен ли огонь, потому что не можем его обнаружить. Механик докладывает, что у них там даже собственную ладонь разглядеть трудно.

— Машины, произнес я. — Они остановлены. Что-то не так? Свенсон протер глаза носовым платком, перекинулся парой слов с матросом в тяжелом прорезиненном костюме и с защитной маской в руке и снова повернулся ко мне.

— Опасность испариться нам пока что не грозит, если вы это имеете в виду. — Ей-богу, он даже улыбнулся. — Ядерный реактор оборудован специальной системой безопасности. Если что-то случается непредвиденное, урановые стержни мгновенно, буквально за тысячные доли секунды, опускаются вниз, и ядерная реакция тут же останавливается. Но в этом случае мы остановили ее сами. Команда контрольного поста не различает даже шкалы приборов и не может следить за положением стержней. Так что выхода не было, пришлось реактор заглушить. Команде машинного отделения приказано покинуть свои посты и укрыться в кормовом отсеке.

Ну, что ж, хоть что-то да выяснилось. Нам не грозила опасность быть разорванными на части или испариться во славу ядерного прогресса, нам предстояло умереть старым добрым способом — попросту задохнуться.

— И что нам теперь делать? — спросил я.

— Самое лучшее — это немедленно всплыть на поверхность. Но, имея над головой лед толщиной в четырнадцать футов, это не так-то просто. Извините, я сейчас...

Он заговорил с теперь уже полностью одетым в маску и защитный костюм матросом, державшим в руке небольшой приборчик с окошечком и шкалой. Мы направились мимо штурманского столика и ледовой машины к тяжелой двери, открывающейся в коридор, который вел в машинное отделение. Отдраив дверь, они с силой ее толкнули, матрос в защитной одежде нырнул в прихлынувшую волну плотного черного дыма, и дверь за ним затворилась.

Свенсон задраил ее, неуверенно, точно слепой, прошел обратно к своему месту и снял с крюка микрофон.

— Говорит капитан. — Его голос гулко прозвучал в центральном посту. Пожар возник в машинном отделении. Мы пока что не знаем, почему и что именно загорелось: электрика, химикалии или жидкое горючее. Место пожара тоже не установлено. Действуя по принципу «готовься к худшему», мы сейчас проверяем, нет ли утечки радиации... — Значит, понял я, у матроса в руках был счетчик Гейгера. — Если утечки радиации нет, мы проверим, как с утечкой пара, а если и эта проверка даст отрицательный результат, постараемся установить место пожара. Это нелегко: как мне доложили, видимость там почти нулевая. В машинном отделении уже отключены все электрические системы, включая освещение, чтобы предотвратить возможность взрыва, если ядерное горючее все же проникло в атмосферу. Мы перекрыли клапаны кислородной вентиляции и отключили машинное отделение от системы очистки воздуха, рассчитывая, что после выгорания всего кислорода пожар прекратится сам собой. Курение пока запрещено до особого распоряжения. Обогреватели, вентиляторы и другие электрические приборы и системы, кроме линий связи, должны быть немедленно выключены, это относится также к музыкальному центру и холодильнику. Все освещение, кроме абсолютно необходимого, также немедленно отключить. Все передвижения ограничить до минимума. Я буду вас информировать о дальнейшем развитии событий.

Я почувствовал, что рядом со мною кто-то стоит. Это был доктор Джолли.

Обычно такой жизнерадостный, сейчас он выглядел мрачным и удрученным, по щекам у него катились слезы. Он страдальческим тоном обратился ко мне:

— Трудновато дышать, а, старина? Сейчас я даже не слишком рад, что меня спасли. А все эти запрещения: не курить, не пользоваться электричеством, не передвигаться — что это? Неужели то, чего я опасаюсь?

— Боюсь, что так, — на вопрос Джолли ответил сам Свенсон. — Вот и стал реальностью кошмарный сон командира атомной субмарины: пожар подо льдом. В этом случае мы не просто уравниваемся с обычной подводной лодкой, а будем на две ступени ниже. Во-первых, обычная субмарина вообще не полезет под лед. А во-вторых, у обычных лодок были огромные батареи аккумуляторов, а значит, и вполне достаточный запас энергии, чтобы выбраться из-подо льда. А вот наши резервные аккумуляторы такие слабенькие, что их едва хватит на несколько миль.

— Да, да, — кивнул Джолли. — А все эти «не курить», "не передвигаться” и прочее ...

— Я же сказал: слабенькие аккумуляторы. А сейчас, к сожалению, это единственный источник энергии для питания системы очистки воздуха, освещения, вентиляции, обогрева. Боюсь, у нас на «Дельфине» скоро станет довольно-таки прохладно. Не курить и поменьше двигаться чтобы в воздух поступало меньше углекислого газа. Главная причина, почему мы должны экономить энергию: она потребуется нам для обогревателей, насосов и двигателей, которые применяются при запуске ядерного реактора. Если мы израсходуем аккумуляторы до запуска ... Думаю, остальное понятно.

— Звучит не слишком ободряюще, так ведь, коммандер? — уныло заметил Джолли.

— Да, конечно. Особых поводов для восторга у меня нет, — сухо отозвался Свенсон.

— Держу пари, — сказал я, — что вы отдали бы сейчас всю свою пенсию за чистую полынью.

— Я бы отдал за это пенсии всех старших офицеров американского флота, уточнил Свенсон. — Если бы нам сейчас подвернулась полынья, я бы тут же всплыл на поверхность, открыл люк машинного отделения, подождал, пока большая часть дыма выйдет наружу, запустил дизели — они у нас забирают воздух прямо из машинного отделения — и запросто откачал бы остатки дыма. А пока что мне от наших дизелей пользы — все равно что от фортепиано.

— А как насчет компасов?

— Интересный вопрос, — подтвердил Свенсон. — Если мощность аккумуляторов упадет ниже определенного уровня, наши гирокомпасы системы Сперри, а также Н-6А, то есть инерционная система управления, просто выйдут из строя. Тогда мы заблудимся. Элементарно потеряемся. В этих широтах магнитный компас совершенно бесполезен: стрелка просто бегает по кругу.

— Значит, мы тоже будем бегать по кругу, — задумчиво произнес Джолли. Будем крутить нескончаемые круги под старым добрым льдом. Так? О Господи, коммандер, я и в самом деле жалею, что мы не остались на «Зебре».

— Мы пока что не погибли, доктор... Да, Джон? — обратился он к Хансену.

— Насчет Сандерса, сэр, на ледовой машине. Можно дать ему респиратор? У него глаза просто заливает слезами.

— Дайте ему все что угодно, — сказал Свенсон. — Только пусть как следует наблюдает за льдом. Кстати, выделите ему кого-нибудь в помощь. Если встретится полынья хотя бы толщиной с волосок, я буду туда пробиваться. Если толщина льда снизится до, скажем, восьми-девяти футов, немедленно докладывайте.

— Торпедой? — спросил Хансен. — Вот уже три часа мы не встречаем достаточно тонкого льда. А на такой скорости нам не сыскать его и за три месяца. Я сам буду нести там вахту. Все равно я больше ни на что не гожусь с такой вот рукой.

— Спасибо. Но сначала передайте механику Харрисону, чтобы выключил системы поглощения углекислоты и сжигания окиси углерода. Надо экономить каждый ампер. К тому же нам, современным неженкам, совсем не вредно хлебнуть чуть-чуть лиха, как тем старинным подводникам, когда они засиживались на дне часов на двадцать.

— Не слишком ли суровое испытание для наших больных? — заметил я. Бенсон и Фолсом в медпункте, близнецы Харрингтоны, Браунелл и Болтон в дозиметрической лаборатории. Для их организма зараженный воздух — это лишняя нагрузка.

— Да, я понимаю, кивнул Свенсон. — Мне чертовски жаль. Позднее, когда и если — воздух совсем испортится, мы включим систему очистки воздуха но только там, в медпункте и лаборатории...

Он умолк и повернулся к внезапно открывшейся кормовой двери, откуда хлынула новая волна ядовитого дыма. Из машинного отделения вернулся матрос в защитном костюме, и, несмотря на то, что глаза у меня в этой удушливой атмосфере щипало до слез, я мигом определил, что состояние у него препаршивое. К вошедшему тут же бросились Свенсон и несколько матросов, двое подхватили его и втащили в центральный пост, третий быстро захлопнул тяжелую дверь, отрезав доступ зловещему черному облаку.

Свенсон стащил с матроса защитную маску. Это был Мерфи, тот, с которым мы закрывали крышку торпедного аппарата. Подобная работенка, подумал я, всегда достается людям вроде Мерфи и Ролингса.

Лицо у матроса позеленело, глаза закатились, он судорожно хватал ртом воздух и определенно находился в полуобморочном состоянии. Но, очевидно, по сравнению с машинным отделением атмосфера в центральном посту могла показаться чистейшим горным воздухом, так что уже через полминуты дурнота у него из головы выветрилась, и, сидя в кресле, он даже сумел изобразить кривую улыбку.

— Прошу прощения, капитан, — отдуваясь, произнес он. — Этот респиратор не рассчитан на такой дымище, как в машинном отделении. Ну и картина там, скажу я вам: настоящий ад!.. — Он снова улыбнулся. — Но зато хорошие вести, капитан. Утечки радиации нет.

— А где счетчик Гейгера? — тихо спросил Свенсон.

— Простите, сэр, куда-то задевался. Я там тыкался, как слепой котенок, честно, сэр, там в трех дюймах ничего не разберешь. Ну, споткнулся и свалился в механический отсек. Счетчик выпустил. Искал, искал — нигде не видать... — Он открепил от плеча кассету с пленкой. — Но эта штука покажет, сэр.

— Пусть ее проявят немедленно... Вы все сделали отлично, Мерфи, тепло произнес Свенсон. — А теперь проваливайте в столовую. Там воздух куда чище.

Через пару минут пленка была проявлена, и ее тут же принесли в центральный пост. Свенсон внимательно посмотрел ее, улыбнулся и облегченно свистнул.

— Мерфи прав, утечки радиации нет. Слава Богу, хоть тут повезло.

Если бы была... Ну, ладно, чего теперь об этом вспоминать.

Открылась носовая дверь, и в центральный пост зашел еще кто-то, дверь за ним быстро захлопнулась. Я не разглядел, а угадал, кто это.

— Старшина торпедистов Паттерсон разрешил мне обратиться к вам, сэр, произнес Ролингс сугубо официальным тоном. — Мы только что видели Мерфи, он совсем как пьяный, и мы со старшиной решили, что молокососов вроде него не стоит...

— Как я понимаю, Ролингс, вы вызываетесь следующим? — спросил Свенсон.

Груз напряжения и ответственности тяжелым бременем лежал у него на плечах, но я заметил, что он с большим трудом сохраняет серьезность.

— Ну, сэр, не то чтобы вызываюсь... В общем, кто там еще на очереди? — Наша команда торпедистов, — подколол Свенсон, — всегда была о себе чрезвычайно высокого мнения.

— Пусть попробует кислородный аппарат для работы под водой, предложил я. — Эти респираторы, похоже, не слишком-то эффективны.

— Утечка пара, капитан? спросил Ролингс. — Вы хотите, чтобы я проверил это?

— Итак, вы сами себя выдвинули, сами проголосовали и сами избрали, заметил Свенсон. — Да, именно утечка пара.

— Мерфи вон тот костюмчик надевал? — Ролингс ткнул пальцем в лежащую на полу защитную одежду.

— Да. А что?

— Если бы там была утечка пара, сэр, то на костюме осели бы капли.

— Возможно. Но вполне может быть, что дым и копоть не дают пару конденсироваться. Или, может, там такая жара, что капли тут же снова испаряются. Да мало ли что может быть!.. Слишком долго там не задерживайтесь.

— Ровно столько, сэр, сколько потребуется, чтобы оценить обстановку, доверительно сообщил Ролингс. Он повернулся к Хансену и улыбнулся. -Тогда, на ледяном поле, лейтенант, вы меня приструнили, но уж теперь-то ясно, как божий день, что медаль я все-таки отхвачу. И принесу немеркнущую славу всему кораблю, это уж точно!

— Если торпедисту Ролингсу уже надоело валять дурака, капитан, вступил в разговор Хансен, — то у меня есть предложение. Я знаю, что снять маску там он не сможет. Поэтому пусть просто дает вызов по телефону или звонит по машинному телеграфу каждые четыре или пять минут. Тогда мы будем знать, что с ним все в порядке. Если же он не позвонит, кому-то придется идти на выручку.

Свенсон кивнул. Ролингс надел костюм, кислородный прибор и вышел. В третий раз за последнее время открывалась дверь, ведущая к машинному отделению, и третий раз в центральный пост добавлялась новая порция черного, режущего глаза дыма. Дышать становилось все труднее, кто-то уже надел защитные очки, а некоторые даже респираторы.

Зазвонил телефон. Хансен взял трубку, коротко с кем-то переговорил.

— Это Джек Картрайт, шкипер. — Лейтенант Картрайт следил за скоростью корабля, его пост обычно располагался в отсеке управления, но оттуда ему пришлось перебраться в кормовой отсек. -Похоже, из-за дыма ему не удалось пробиться, и он вернулся обратно в кормовой отсек. Он докладывает, что пока что все в порядке, и просит прислать респираторы или дыхательные аппараты для него и еще одного матроса: поодиночке в двигательный отсек не попасть. Я дал согласие.

— У меня на душе было бы куда легче, если бы Джек Картрайт сумел там провести разведку лично, — признался Свенсон. — Отправьте туда матроса, ладно?

— Можно, я сам туда отправлюсь? У ледовой машины пусть подежурит кто-нибудь еще.

Свенсон бросил взгляд на поврежденную руку Хансена, заколебался, но продолжил.

— Ладно. Но не задерживайтесь в машинном отделении, сразу же обратно. Через минуту Хансен был уже в пути. Еще через пять минут он вернулся, снял дыхательную аппаратуру. Лицо у него побледнело и покрылось каплями пота.

— Горит в двигательном отсеке, это точно, — угрюмо заявил он. Там жарче, чем в аду. Ни искр, ни пламени, но это не имеет значения: там такой дымище, что в двух шагах доменную печь не разглядишь.

— Ролингса видели? — спросил Свенсон.

— Нет. А он еще не звонил?

— Два раза звонил, но... — Его прервал звонок машинного телеграфа. Ага, значит, с ним пока все в порядке... Как насчет кормового отсека, Джон?

— Там чертовски плохая видимость, хуже, чем здесь. Больным очень худо, особенно Болтону. Похоже, там набралось порядком дыма еще перед тем как задраили дверь.

— Передай Харрисону, пусть включит систему очистки. Но только в лаборатории. Остальные пока потерпят.

Прошло пятнадцать минут. Пятнадцать минут, в течение которых трижды звонил машинный телеграф, пятнадцать минут, в течение которых воздух становился все более зловонным и все менее пригодным для дыхания, пятнадцать минут, в течение которых в центральном посту собралась группа матросов, снаряженная для тушения пожара. И вот, наконец, еще одно облако дыма возвестило о том, что кормовая дверь открылась.

Это был Ролингс. Он потерял столько сил, что ему пришлось помочь снять защитный костюм и аппаратуру для дыхания. По его бледному лицу струился пот, а волосы и одежда были такие мокрые, словно он только что вынырнул из воды.

Но он торжествующе улыбался.

— Утечки пара нет, капитан, это наверняка. — Чтобы произнести эту фразу, ему понадобилось трижды перевести дух. — А пожар — там, внизу, в механическом отсеке. Искры летят повсюду. Видно и пламя, но не сильное. Я засек, где оно находится, сэр. Турбина высокого давления по правому борту.

Горит обшивка.

— Вы получите свою медаль, Ролингс, — заявил Свенсон, — даже если мне придется взять за жабры все наше начальство... — Он повернулся к ожидавшей приказа пожарной группе. — Вы сами все слышали. Турбина по правому борту.

Четверо в одной смене. Максимум пятнадцать минут. Лейтенант Рейберн, отправляйтесь с первой сменой. Ножи, кувалды, плоскогубцы, ломы, углекислотные огнетушители. Обшивку сперва тушите, потом отдирайте. Будьте осторожнее, из-под обшивки может вырваться пламя. Ну, насчет паропроводов предупреждать не стану... Все. В дорогу! Смена отправилась выполнять задание. Я обратился к Свенсону:

— Я не совсем понял. Как долго это продлится? Десять минут, четверть часа? Он мрачно взглянул на меня.

— Как минимум, три, а то и четыре часа. Это если нам повезет. В механическом отсеке сам черт ногу сломит. Вентили, трубы, конденсоры, да еще целые мили этих проклятых паропроводов, к ним только прикоснись — тут же ошпаришь руку. Там и в обычных-то условиях работать почти невозможно. Да еще весь корпус турбины покрыт толстым слоем тепловой изоляции инженеры устанавливали его на веки вечные. Парням придется сперва сбить пламя углекислотными огнетушителями, да и то это не слишком-то поможет. Каждый раз, как они отдерут верхний обугленный кусок, туда поступит новая порция кислорода, и пропитанная горючим изоляция снова заполыхает.

— Пропитанная горючим?

— В том-то и загвоздка, — воскликнул Свенсон. — Движущиеся части любой машины требуют смазки. В механическом отсеке полным-полно всяких машин, а значит, полным-полно смазки. А эта тепловая изоляция впитывает масло, как губка. В любых условиях, даже когда атмосфера хорошо вентилируется, обшивка, притягивает капли машинного масла, как магнит железные опилки. И впитывает их, как промокашка.

— И все-таки, отчего произошел пожар?

— Самовозгорание. Такие случаи уже бывали. Корабль прошел уже свыше пятидесяти тысяч миль, так что обшивка очень сильно пропиталась маслом.

После ухода со станции «Зебра» мы почти все время идем полным ходом, турбины, черт бы их побрал, сильно греются, вот и... Джон, от Картрайта еще ничего не слышно?

— Ничего.

— Он там уже добрые двадцать минут.

— Может быть... Но когда я уходил, он как раз начал надевать защитное снаряжение, он и Рингман. Так что они не сразу бросились в машинное отделение. Сейчас позвоню в кормовой отсек... — Он переговорил по телефону, нахмурился. — Из кормового отсека докладывают, что они отправились уже двадцать пять минут назад. Разрешите проверить, сэр?

— Оставайтесь здесь. Я не хочу...

Не успел он договорить, как кормовая дверь с треском распахнулась и оттуда, шатаясь, вывалились два человека. Дверь торопливо задраили, с людей стащили маски. Матроса я узнал: он уже приходил с Рейберном, а второй был Картрайт, старший офицер машинной команды.

— Лейтенант Рейберн отправил меня с лейтенантом, — доложил матрос. Кажется, с ним не все в порядке, капитан...

Диагноз был совершенно точен. С ним действительно было не все в порядке. Картрайт находился в полубессознательном состоянии, но упорно боролся с полным помрачением рассудка.

— Рингман, — выдавил он из себя. — Пять минут... Пять минут назад... Мы как раз шли обратно...

— Рингман, — тихо, но требовательно повторил Свенсон. — Что с Рингманом?

— Он упал... Там внизу, в механическом отсеке... Я вернулся... вернулся за ним, попытался втащить его наверх по трапу. Он застонал... О Господи, он вскрикнул... Я... Он... Картрайт едва не свалился со стула, его подхватили, посадили обратно. Я сказал:

— Рингман. Или перелом, или отравление.

— Черт его побери! — тихо выругался Свенсон. — Чтоб им всем ни дна, ни покрышки! Перелом. Там внизу... Джон, прикажите, пусть Картрайта перенесут в матросскую столовую... Перелом!...

— Пожалуйста, прикажите мне приготовить защитное снаряжение, торопливо вмешался доктор Джолли. — Я сейчас принесу из медпункта медицинскую сумку доктора Бенсона.

— Вы? — Свенсон покачал головой. — Очень благородно, Джолли. Очень вам признателен, но не могу...

— Послушайте, старина, ну хоть разок плюньте вы на ваши уставы, мягко проговорил Джолли. — Не забывайте, коммандер, я тоже с вами на борту этого корабля. Так что мы и потонем вместе, и спасемся тоже вместе. Короче шутки в сторону!

— Но вы не знаете, как обращаться с этим снаряжением...

— Не знаю — так научусь! Что тут сложного? — сурово бросил Джолли и, не дождавшись ответа, вышел.

Свенсон перевел взгляд на меня. На нем были защитные очки, но они не могли скрыть его озабоченности. В его голосе прозвучала необычная для него нерешительность.

— Как вы считаете...

— Ну, конечно, Джолли прав. У вас нет выбора. Если бы Бенсон был здоров, вы бы отправили его туда, не задумываясь. Кроме того, Джолли чертовски хороший врач.

— Вы не были там внизу, Карпентер. Это настоящие железные джунгли.

— Скорее всего, доктор Джолли и не будет там ничего перевязывать или фиксировать. Он просто сделает Рингману укол, тот отключится, и его можно будет спокойно перенести сюда.

Свенсон кивнул, поджал губы и отправился к ледовому эхолоту. Я спросил у Хансена:

— Ну, что, плохи наши дела?

— Да, дружище. Но я бы выразился иначе: дела хуже некуда. Вообще-то, воздуха нам хватило бы на шестнадцать часов. Но сейчас почти половина этого запаса отсюда до самой кормы практически непригодна для дыхания. Остатка нам хватит на несколько часов. Шкиперу приходится вести бой сразу на трех фронтах. Если он не включит систему воздухоочистки, то работающие в механическом отсеке люди ни черта не смогут сделать. Видимость почти нулевая, да еще дыхательные аппараты — парни действуют практически вслепую, почти точно так же, как под водой. Но если он включит воздухоочиститель, то в машинное отделение пойдет кислород, и огонь вспыхнет с новой силой. Кроме того, уменьшится запас энергии, которая нужна для запуска реактора.

— Все это весьма утешительно, — откликнулся я. — А сколько времени вам потребуется, чтобы запустить реактор?

— Не меньше часа. Это после того, как пожар будет потушен и все будет досконально проверено. Не меньше часа.

— Свенсон сказал, что на тушение пожара уйдет три или даже четыре часа.

Ну, возьмем пять. Это очень много. Почему он не потратит немного энергии, чтобы поискать полынью?

— Слишком большой риск. Я согласен со шкипером. Не стоит искать лишних приключений на свою голову.

В центральный пост, кашляя и отплевываясь, вернулся Джолли с медицинской сумкой и стал надевать защитное снаряжение. Хансен показал ему, как управляться с дыхательным аппаратом. Джолли, кажется, все усвоил. В сопровождающие ему был выделен Браун, тот самый матрос, что привел в центральный пост лейтенанта Картрайта. Джолли даже не представлял себе, где находится трап, ведущий из верхнего этажа машинного отделения в механический отсек.

— Действуйте как можно быстрее, — предупредил Свенсон. — Не забывайте, Джолли, вы не имеете практики в таких делах. Жду вас обратно через десять минут.

Они возвратились ровно через четыре минуты. Но не принесли потерявшего сознание Рингмана. Без сознания оказался сам доктор Джолли, Браун приволок его обратно в центральный пост.

— Не могу толком сказать, что случилось, — отдуваясь, доложил Браун.

Его трясло от перенапряжения: Джолли весил больше него фунтов на тридцать. Мы только-только зашли в машинное отделение и закрыли дверь, я показывал дорогу. И тут вдруг доктор Джолли упал прямо на меня — я так думаю, он обо что-то споткнулся. Сшиб меня с ног. Когда я поднялся, он лежал на палубе и не двигался. Я направил на него луч фонарика — а он весь холодный. И маска порвана. Я его в охапку и сюда...

— Вот что я вам скажу, — задумчиво произнес Хансен — Для медиков на «Дельфине» наступили тяжелые времена... — Он угрюмо проследил, как безжизненное тело доктора Джолли тащат к кормовой двери, где воздух был относительно чище. — Теперь все три наших лекаря вышли из строя. Очень кстати, не так ли, шкипер?

Свенсон промолчал. Я обратился к нему:

— Этот укол Рингману — вы-то сами знаете, что давать, как и куда?

— Нет.

— А кто-нибудь из экипажа?

— Что толку об этом говорить, доктор Карпентер? Я открыл медицинскую сумку, принесенную Джолли, пошарил среди бутылочек и флакончиков, нашел, что надо, продезинфицировал шприц и сделал себе укол в левую руку, чуть выше повязки.

— Обезболивающее, пояснил я. — Рука болит, а мне сейчас понадобятся все пальцы... — Я бросил взгляд на Ролингса, который уже пришел в себя, насколько это было возможно в такой зараженной атмосфере. — Как вы себя чувствуете?

— Чуток передохнул. — Он встал и поднял свое дыхательное снаряжение. Не паникуйте, док. Имея рядышком торпедиста первого класса Ролингса...

— В кормовом отсеке у нас полно свежих людей, доктор Карпентер, возьмите их — остановил его Свенсон.

— Нет, Ролингс. Это для его же пользы. Может, он отхватит за нынешнюю работенку сразу две медали.

Ролингс ухмыльнулся и натянул на голову маску Через две минуты мы уже находились в двигательном отсеке.

Здесь было невыносимо жарко, и видимость, даже с фонарем, не превышала восемнадцати дюймов, но в остальном дела обстояли не так уж и плохо.

Дыхательный аппарат действовал отлично, и я чувствовал себя вполне нормально. Разумеется пока.

Ролингс схватил меня за локоть и подвел к трапу, ведущему в механический отсек. Я услышал пронзительное шипение огнетушителей и огляделся, чтобы определить, откуда оно доносится. Как жаль, подумалось мне, что в средние века не существовало подводных лодок: открывшееся передо мною зрелище наверняка вдохновило бы Данте написать еще одну главу своего «Ада».

Над огромной турбиной по правому борту покачивались два мощных прожектора, чьи лучи едва пробивались сквозь густой дым, испускаемый обугленной, но все еще тлеющей теплоизоляцией. Вот кусок изоляции покрылся толстым слоем белой пены: подаваемая под давлением углекислота немедленно замораживает все, с чем соприкасается. Матрос с огнетушителем отступил назад, а трое других тут же заняли его место и принялись в клубящейся полутьме кромсать и отдирать испорченную обшивку. Но едва какой-то пласт отвалился, как нижний слой тут же вспыхнул, пламя поднялось выше роста человека, и одетые в защитное снаряжение фигуры отшатнулись прочь, как от сатаны, готового превратить их в пылающие факелы. И снова вперед выступил человек с огнетушителем, снова нажал на рычажок, снова ударила струя углекислоты, снова пламя дрогнуло, рассыпалось искрами и погасло, задушенное коричневато-белым пузырящимся покрывалом... Эта процедура повторялась опять и опять. Заученные движения ее участников, клубы дыма, яркий свет прожекторов, сыплющиеся вокруг искры все это напоминало таинственные обряды давно сгинувших зловещих культур, где жрецы совершали кровавые жертвоприношения у огненного языческого алтаря. Мне стало ясно, что Свенсон прав: при такой изматывающей, но вынужденно неторопливой работе пожарников сбить огонь за четыре часа было бы великолепным достижением. Только вот какой воздух будет на «Дельфине» к тому времени?.. Я постарался отогнать от себя эту мысль.

Человек с огнетушителем, это был Рейберн, заметил нас, оторвался от дела и провел меня сквозь переплетение труб и конденсоров туда, где свалился Рингман. Он лежал на спине, не двигаясь, но был в сознании: под защитными очками я заметил, как мечутся его зрачки. Я наклонился к нему, прижался маской к его маске.

— Нога? — крикнул я. Он кивнул.

— Левая?

Он снова кивнул, потом осторожно потрогал больное место чуть выше колена. Я открыл медицинскую сумку, достал ножницы и вырезал ему дырку на рукаве. Теперь шприц — и через две минуты Рингман уже спал. С помощью Ролингса я наложил шины и кое-как перевязал больному ногу. Двое из них помогли нам поднять его по трапу, а там уже мы сами с Ролингсом потащили его по коридору над реакторным отсеком. Вот теперь я ощутил, что дышать мне нечем, ноги подкашиваются, а тело обливается потом.

Едва очутившись в центральном посту, я стащил защитную маску и принялся неудержимо кашлять и чихать, из глаз ручьем потекли слезы. За те несколько минут, что мы отсутствовали, воздух здесь страшно ухудшился.

Свенсон обратился ко мне:

— Спасибо, доктор. Как там дела?

— Очень плохо. Терпеть можно, но с трудом, Я думаю, десяти минут для смены пожарников больше чем достаточно.

— Пожарников у меня полно. Пусть будет десять минут.

Пара коренастых матросов отнесла Рингмана в медпункт. Ролингсу было приказано отправляться отдыхать в сравнительно чистой атмосфере матросской столовой в носовой части корабля, но он предпочел задержаться в медпункте.

Взглянув на мою перевязанную руку, заметил:

— Три руки лучше, чем одна, даже если две из них принадлежат Ролингсу.

Бенсон метался по койке, что-то временами бормотал, но по-прежнему находился без сознания. Капитан Фолсом спал, причем очень глубоко, это меня удивило, но Ролингс пояснил, что в медпункте нет аварийной сигнализации, а дверь звуконепроницаемая.

Мы устроили Рингмана на операционном столе, и Ролингс большими хирургическими ножницами разрезал ему левую штанину. Дело обстояло не так уж и плохо: треснула большая берцовая кость, ничего сложного. С помощью Ролингса мне удалось наложить фиксирующую повязку. Я даже не пытался поместить ногу больного в вытяжку, пусть это лучше сделает Джолли, когда придет в себя, у него обе руки в порядке.

Мы как раз закончили дело, когда зазвонил телефон. Ролингс быстро поднял трубку, чтобы не разбудить Фолсома, коротко переговорил.

— Центральный пост, — сообщил он. По его окаменевшему лицу я понял, что новость, которую он собирается мне сообщить, не принесет радости. — Это вам передали. Насчет Болтона, того больного в дозиметрической лаборатории, которого перенесли вчера со станции «Зебра». Так вот, он умер. Около двух минут назад... — Он сокрушенно покачал головой. — О Господи, еще одна смерть!..

— Нет, — уточнил я. — Еще одно убийство.

Глава 11

“Дельфин" превратился в ледяную гробницу. В полседьмого утра, через четыре с половиной часа после начала пожара, на корабле был только один мертвец — Болтон. Но глядя воспаленными, затуманенными глазами на сидящих и лежащих по всему центральному посту людей — стоять уже никто не мог. я понимал, что через час, самое большее через два у Болтона появятся последователи. Если условия не изменятся, то не позднее десяти часов «Дельфин» станет огромным могильником, не сохранившим даже искорки жизни. Как корабль, «Дельфин» был уже мертв. Ритмичный рокот мощных двигателей, низкое гудение воздухоочистки, характерный шорох сонаров, перестук в радиорубке, тихое шипение воздуха, веселые мелодии музыкального автомата, жужжание вентиляторов, лязг и стук посуды на камбузе, человеческие шаги и разговоры — все эти звуки живого корабля умерли, казалось бы, навсегда. Звуки умерли, сердце корабля умолкло, но на смену этому пришла не тишина, а то, что хуже тишины, то, что свидетельствовало не о жизни, а о медленном умирании: частое, хриплое, торопливое дыхание страдающих людей, жадно сражающихся за каждый глоток воздуха, за свою дальнейшую жизнь. Борьба за воздух. Вот ведь в чем ирония: в гигантских цистернах таился еще огромный запас кислорода. На борту имелись и дыхательные аппараты, аналогичные нашим британским, которые подают азотно-кислородную смесь прямо из цистерн, но их оказалось слишком мало, и каждому члену экипажа разрешалось по очереди всласть подышать только две минуты. А все остальное время моряки пребывали в мучительной непрекращающейся агонии, которая могла закончиться лишь одним — смертью. Были еще портативные дыхательные аппараты, но они предназначались только для пожарников. Кислород все же просачивался из цистерн в жилые отсеки, но это не улучшало положение: росло атмосферное давление, и дышать становилось все труднее и труднее. Весь кислород планеты не мог бы нам помочь, пока в воздухе повышался уровень судорожно выдыхаемой нами углекислоты. В обычных условиях воздух на «Дельфине» очищался и обновлялся через каждые две минуты, но гигантский двухсоттонный кондиционер пожирал слишком много электроэнергии, а по оценке электриков запас ее в наших батареях и без того подошел к опасной черте. Поэтому концентрация углекислого газа постепенно приближалась к смертельной, и мы ничего не могли с этим поделать.

А ведь были еще фреон и водород, которые выделялись холодильными агрегатами и аккумуляторами, их уровень в атмосфере тоже постоянно увеличивался. Хуже того, дым по всему кораблю настолько сгустился, что даже в носовых отсеках видимость упала до нескольких футов, и бороться с этим было нечем, потому что электростатические очистители воздуха тоже требовали энергии, а когда их все же порою включали, им не хватало мощности, чтобы справиться с таким количеством сажи и копоти. Каждый раз, когда дверь в машинное отделение открывалась — а это случалось все чаше и чаще, так как силы пожарников тоже были на пределе, — по всей субмарине прокатывались волны зловонного ядовитого дыма. Пожар в механическом отсеке уже два часа как удалось потушить, но остатки тлеющей обшивки испускали, казалось, даже больше смрада, чем прежде.

Но самую грозную опасность представлял растущий уровень содержания в воздухе окиси углерода, этого смертельного, всепроникающего газа, который не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха и убийственно воздействует на красные кровяные тельца. Нормальная концентрация окиси углерода на борту "Дельфина” составляла до тридцати долей на миллион, но сейчас она уже поднялась до четырех, а то и пяти сотен. Когда она вырастет до тысячи, ни одно живое существо не протянет больше минуты.

И наконец холод. Как мрачно напророчил коммандер Свенсон, температура «Дельфина», дрейфующего с остывшими паропроводами и выключенными обогревателями, опустилась до температуры окружающего нас океана, так что холод стоял собачий. В абсолютных величинах это было не так-то и страшно: всего каких-то два градуса ниже нуля по шкале Цельсия. Но на человеческий организм это действовало разрушительно. Надо учесть, что у большинства моряков теплой одежды не было совсем — в нормальных условиях температура на «Дельфине» поддерживалась в районе 22 градусов Цельсия, — и что им было запрещено, да и сил не хватало двигаться, чтобы хоть как-то бороться с холодом, а вся энергия, так стремительно утекавшая из их слабеющих тел, тратилась на то, чтобы заставить мышцы грудной клетки втягивать в легкие все больше и больше режущего горло воздуха, и на выработку биологического тепла ее уже не оставалось. Было в самом буквальном смысле слова слышно, как люди дрожат, как судорожно трясутся у них конечности, заставляя вибрировать палубу и переборки, как стучат у матросов зубы, как некоторые из них, дойдя до крайности, тихо плачут без слез от бессилия и сырого, пронизывающего холода. Но все эти проявления человеческой жизни поглощал один доминирующий звук, от которого мурашки бежали по коже: негромкий, сиплый, свистящий стон, издаваемый людьми, которые с силой втягивали воздух в свои агонизирующие легкие.

В эту ночь каждому на «Дельфине», кроме больных да нас с Хансеном, ставших, хотя, как мы надеялись, и временно, калеками, довелось спуститься в механический отсек, чтобы сразиться с огненным демоном. Число пожарников в смене постепенно возросло с четырех до восьми, а время работы уменьшилось до трех-четырех минут, так что эффективность должна была бы увеличиться, но из-за мрака, ставшего поистине адским, из-за густеющего, мазутно-черного дыма, а главное, из-за тесноты и загроможденности отсека оборудованием дело шло до безумия медленно. А тут еще и страшная слабость, которая одолевала всех нас: у молодых мужчин сил оставалось, как у малых детей, и они чуть не плакали, отчаянно, но без каких-либо видимых результатов вороша и отдирая дымящиеся куски теплоизоляции.

Я побывал в механическом отсеке только раз, в 5.30 утра, когда вытаскивал сломавшего ногу матроса, но знал, что никогда в жизни не забуду того, что там увидел: мрачные, призрачные фигуры в мрачном, призрачном, клубящемся мире, шатающиеся и спотыкающиеся, точно зомби в полузабытом ночном кошмаре, гнущиеся, оступающиеся и падающие на палубу, в какие-то провалы, заполненные сугробами пенящейся углекислоты и бесформенными дымящимися лохмотьями отодранной от корпуса турбины тепловой изоляции. Люди на пределе, люди в крайней стадии изнеможения. Одна вспышка пламени, одна вспышка такого древнейшего элемента, как Время, — и все блестящие технологические достижения двадцатого века сведены к нулю, и рамки выживания человека, так расширившиеся с появлением ядерного топлива, моментально сужены до предысторических масштабов. Каждый час ночи приближал человека к смерти, никто из экипажа «Дельфина» не сомневался сейчас в этом. Разве что доктор Джолли. Он на удивление быстро справился с последствиями своего неудачного похода в механический отсек и появился в центральном посту уже через несколько секунд после того, как я покончил со сломанной ногой Рингмана. Он тяжело воспринял известие о смерти Болтона, но ни словом, ни взглядом не дал понять нам со Свенсоном, что именно мы несем ответственность за гибель этого полярника. В благодарность за это Свенсон, по-моему, уже собирался покаяться, что не прислушался к предостережению доктора Джолли и заставил перенести на корабль человека, балансировавшего на грани жизни и смерти, но в этот момент из машинного отделения прибыл пожарник, доложивший, что еще один из его смены поскользнулся и не то вывихнул, не то сломал ногу в щиколотке. Это был второй за сегодняшнюю ночь серьезный случай в механическом отсеке, если не считать ушибов, синяков и царапин. Джолли схватил один из лежащих под рукой дыхательных аппаратов и, прежде чем мы сумели его остановить, исчез за дверью.

Вскоре мы уже и счет потеряли его походам. Их было по меньшей мере пятнадцать, а скорее всего, много больше: к шести утра голова у меня совсем перестала варить. Недостатка в клиентах у него, разумеется, не было. И вот ведь какой парадокс — два диаметрально противоположных вида поражения наиболее часто встречались этой ночью: ожоги и обморожения. Ожоги от горящей обшивки, а потом, позднее, от паропроводов — и обморожения от углекислоты, попадавшей на лицо и руки. Джолли ни разу не отказался поспешить на помощь, даже после того как сам основательно треснулся головой о трубу или балку.

Время от времени он горько корил «старину-капитана» за то, что тот вытащил его из тишины и покоя станции «Зебра», бросал незамысловатые шуточки, надевал маску и отправлялся в новую вылазку. Дюжина самых пламенных речей в парламенте и конгрессе не сделала бы для укрепления англо-американской дружбы больше, чем сделал за одну эту ночь неутомимый доктор Джолли. Примерно в 6.45 утра в центральный пост заявился старшина торпедистов Паттерсон. Конечно же, он зашел через дверь, но оттуда, где между Свенсоном и Хансеном сидел на палубе я, разглядеть дверь было уже невозможно.

Паттерсон подполз к Свенсону на четвереньках, голова у него моталась из стороны в сторону, он то и дело заходился в кашле и дышал с частотой пятьдесят вдохов в минуту. На нем не было защитной маски, и он безостановочно дрожал всем телом.

— Надо что-то делать, капитан, хрипло проговорил он. Слова вылетали у него изо рта без всякого порядка, как при выдохе, так и при вдохе: когда дыхание затруднено, речь всегда запутывается. — Семь человек уже лежат между носовым торпедным отсеком и матросской столовой. Им очень худо, капитан.

— Спасибо, старшина, — Свенсон тоже был без маски и чувствовал себя не лучше Паттерсона, грудь его тяжело вздымалась, в горле хрипело, по серым щекам обильно стекали пот и слезы. — Как только сможем, обязательно что-нибудь сделаем.

— Надо добавить кислорода, — вмешался я. — Прикажите срочно добавить кислорода в атмосферу на корабле.

— Кислорода? Больше кислорода? — Свенсон покачал головой. — Давление и так слишком высокое.

— Давление их не убьет. — Я жестоко страдал от холода и режущей боли в груди и глазах, мой голос звучал так же странно, как и голоса моих собеседников. — Их убьет окись углерода. Она убивает их уже сейчас. Надо поддерживать соотношение кислорода и окиси углерода. Сейчас этой отравы слишком много. Она постепенно прикончит всех нас.

— Добавить кислорода, — приказал Свенсон. Даже это небольшое усилие далось ему нелегко. — Добавить кислорода...

Тут же были открыты клапаны, и кислород с шипением стал поступать в центральный пост и во все жилые отсеки. Давление резко подскочило, в ушах у меня щелкнуло — но больше ничего особенного я не ощутил. Дышать легче не стало, и это впечатление подтвердилось, когда через какое-то время снова приполз Паттерсон, выглядевший еще слабее, чем в прошлый раз, и прохрипел, что уже дюжина матросов потеряла сознание.

Я отправился вместе с Паттерсоном, прихватив один из немногих еще не израсходованных кислородных аппаратов, и дал всем находящимся в обмороке подышать пару минут, но все это помогало, как мертвому припарки: чистый кислород приводил их в чувство, но стоило снять маску, как они тут же снова впадали в беспамятство. Я вернулся в центральный пост, словно проведя несколько минут в мрачной темнице, битком набитой обессилевшими, теряющими сознание узниками. Я и сам уже с трудом держался на ногах. Интересно, мелькнуло у меня в голове, чувствуют ли и все остальные, как жаркий огонь из легких распространяется по всему телу, замечают ли они, как меняется цвет их лиц и рук, как проступают на коже пурпурные пятна, первые безошибочные признаки отравления окисью углерода. Я обратил внимание, что Джолли до сих пор не вернулся из машинного отделения, похоже, он изо всех сил старался помочь тем, кто, слабея и теряя способность к самоконтролю, мог причинить вред себе и своим товарищам.

Свенсона я нашел на прежнем месте, он сидел, прислонившись к штурманскому столику. Когда я пристроился между ним и Хансеном, он приветствовал меня бледной улыбкой. — Ну, как они, доктор? — прошептал он.

Но даже шепот у него казался непоколебимо-твердым. "Вот это уверенность, вот это спокойствие, вот это глыбища! — подумалось мне. — Ни единой трещинки.

Вам повезет, если за всю свою жизнь вы встретите хотя бы одного такого человека, как Свенсон.”

— Дело плохо, — ответил я ему. Для врачебного диагноза это звучало скуповато, но суть была ясна, да и энергию на болтовню транжирить не стоило.

— В течение этого часа первый человек умрет от отравления окисью углерода. — Так скоро? — И в голосе, и в покрасневших, опухших, слезящихся глазах появилось удивление. — Не может быть, доктор. Она ведь только начала действовать...

— Да, так скоро, — ответил я. — Окись углерода действует очень быстро.

В течение часа погибнут пятеро. За два следующих часа — пятьдесят. Как минимум пятьдесят.

— Вы лишаете меня выбора, — пробормотал Свенсон. — И все же спасибо...

Джон, где наш старший механик? Пробил его час.

— Сейчас вызову.

Хансен с трудом, точно умирающий старик со смертного одра, поднялся на ноги, но в этот момент дверь отворилась и в центральный пост, шатаясь, ввалились изнуренные, почерневшие моряки. Ожидавшие своей очереди матросы зашевелились. Свенсон обратился к одному из вошедших:

— Это вы, Уилл?

— Так точно, сэр.

Штурман лейтенант Рейберн стащил маску и надсадно закашлялся.

Свенсон переждал, пока этот приступ пройдет.

— Как там дела внизу, Уилл?

— Дыма больше нет, шкипер, — Рейберн вытер мокрое лицо, зашатался, словно у него закружилась голова, и вяло опустился на палубу. — Думаю, мы полностью затушили обшивку.

— А сколько времени уйдет, чтобы всю ее выбросить?

— Бог его знает. В нормальных условиях — минут десять. А сейчас...

Может, час, может, больше.

— Спасибо... Ага! — Он скупо улыбнулся, приветствуя возникших из облака дыма Хансена и Картрайта. — Вот и наш старый механик. Мистер Картрайт, буду рад, если вы начнете разогревать свой котел. Какой там у вас рекорд для запуска реактора, подачи пара и раскрутки турбогенераторов?

— Ей-богу, не знаю, шкипер. — Черный от дыма, с воспаленными глазами, страдающий от кашля и мучительных болей во всем теле, Картрайт тем не менее расправил плечи и слабо улыбнулся. — Но могу вас заверить: мы его побьем! Когда он ушел, Свенсон тяжело поднялся на ноги. За исключением двух кратких инспекционных вылазок в машинное отделение, он за все эти бесконечные мучительные часы так ни разу и не надел дыхательного аппарата.

Он приказал подать питание на системы оповещения, снял с крюка микрофон и заговорил чистым, спокойным, уверенным голосом:

— Говорит капитан. Пожар в машинном отделении потушен. Мы запускаем силовые установки. Открыть все водонепроницаемые люки по всему кораблю.

Можете поверить: худшее уже позади. Спасибо вам за все, что вы сделали... Он повесил микрофон и повернулся к Хансену. — Худшее действительно позади, Джон... Если, конечно, нам хватит энергии для запуска реактора.

— Худшее наверняка еще впереди, — заметил я. — Минут сорок пять, а то и час вам понадобится, чтобы раскрутить турбогенераторы и подготовить к включению систему очистки воздуха. А столько времени, по-вашему, понадобится воздухоочистителям, чтобы очистить эту отравленную атмосферу?

— Худо-бедно полчаса. Не меньше. А то и больше.

— Ну вот вы и попались. — Мозги у меня были одурманенные, словно бы ватные, я с трудом подыскивал слова и вообще сомневался, что мои мысли стоят того, чтобы выражать их вслух.

— Значит, всего как минимум полтора часа... — Я тряхнул головой, пытаясь припомнить, что еще собирался сказать. Наконец вспомнил: Через полтора часа каждый четвертый из экипажа будет уже мертв. Свенсон улыбнулся. Я не поверил своим глазам: он улыбнулся!

Потом проговорил:

— Как однажды заметил Шерлок Холмс профессору Мориарти: вот тут вы ошибаетесь, доктор! От отравления окисью углерода не умрет никто. Через пятнадцать минут весь корабль будет дышать чистым воздухом.

Мы с Хансеном переглянулись. Значит, все-таки нагрузка оказалась слишком велика, у старика шарики зашли за ролики. Свенсон заметил наш безмолвный диалог и рассмеялся, но тут же поперхнулся, хватив слишком большую порцию ядовитого дыма, и зашелся в судорожном кашле. Какое-то время он боролся с приступом, потом наконец утих.

— Это мне только на пользу, — просипел он. — Ваши лица... Как вы думаете, доктор, зачем я приказал отдраить все водонепроницаемые люки?

— Понятия не имею.

— А вы, Джон?

Хансен покачал головой. Свенсон испытующе посмотрел на него, потом распорядился:

— Соединитесь с машинным отделением. Передайте, пусть включат дизель. — Есть, сэр... — напряженно ответил Хансен. Но с места не сдвинулся. — Лейтенант Хансен сейчас прикидывает, кого послать, — проговорил Свенсон. — Лейтенант Хансен досконально знает, что дизельный двигатель никогда — слышите — никогда! — не запускается в подводном положении, если не поднят шноркель, а подо льдом, как вы понимаете, это невозможно. Ведь дизель не только забирает воздух из машинного отделения, он к тому же глотает его так жадно, что за считанные минуты буквально высосет весь воздух из корабля... А что нам еще требуется?

Мы пустим сжатый воздух под солидным давлением в носовую часть лодки.

Отличный, чистый сжатый воздух. И запустим дизель на корме. Сперва он будет чихать и глохнуть из-за низкого содержания кислорода в этой отравленной атмосфере — но все же заработает. И отсосет большую часть этого загрязненного воздуха, выбрасывая отработанные газы за борт. А в результате?

Атмосферное давление снизится, и чистый воздух потечет с носа по всему кораблю. До сих пор делать это было бы самоубийством: свежий воздух так раздул бы пламя, что пожар не удалось бы потушить. Но сейчас мы можем так поступить. Конечно, мы дадим дизелю поработать всего несколько минут, но этого вполне достаточно... Вы согласны, лейтенант Хансен?

Хансен, разумеется, был согласен, но промолчал. Он просто встал и ушел.

Прошло три минуты, и мы услышали, как над реакторным отсеком проснулся разбуженный дизель. Он заработал было, умолк, закашлялся, снова заработал.

Позднее мы узнали, что механикам пришлось разлить у воздухозаборника несколько бутылок эфира, чтобы машина наконец заработала. С минуту или две дизель ревел и срывался, а воздух оставался все таким же отравленным, потом, сперва чуть различимо, а там все живее и живее клубы дыма, освещаемые единственной включенной в центральном посту лампочкой, нехотя поползли к переходу над реакторным отсеком. Bскоре дизель уже вовсю сосал зараженный воздух, дым, редея, заклубился в углах центрального поста, а из кают-компании по переходу, постепенно светлея, повалили все новые и новые облака, вытесняемые поступающим из носового отсека чистым воздухом.

А еще через несколько минут чудо стало явью. Дизель, получающий все больше и больше кислорода, заработал мощно и ровно, откачивая из центрального поста ядовитый дым, а на смену ему из носовой части корабля поступал реденький серый туман, который уже нельзя было назвать дымом. С этим туманом продолжал поступать и воздух, насыщенный углекислотой воздух, в котором концентрация углекислоты и окиси углерода приближалась к нулю. Так, по крайней мере, нам казалось. Как подействовал этот воздух на экипаж трудно было поверить. Казалось, маг и чародей прошествовал по кораблю и к каждому прикоснулся своей волшебной палочкой.

Люди, находившиеся в глубоком обмороке, люди, которым до смерти оставалось всего каких-то полтора часа, вдруг начали шевелиться, открывать глаза, больные, изможденные, замученные болью и тошнотой люди, только что в отчаянии лежавшие или сидевшие на палубе, распрямлялись, даже вставали, на их лицах появлялось выражение недоверия и комичного изумления, когда, хватая жадным ртом очередную порцию воздуха, они вдыхали не ядовитую для легких смесь, а свежий, вполне пригодный для дыхания воздух. Люди, уже готовившиеся к смерти, теперь недоумевали, как вообще им могли прийти в голову такие мрачные мысли. Наверняка, по всем экологическим нормам, ту смесь, которой мы сейчас взахлеб дышали, нельзя, было назвать пригодной для дыхания, но для нас это было чище и слаще зимнего горного ветерка.

Свенсон внимательно вгляделся в шкалу прибора, измеряющего давление воздуха на корабле. Стрелка медленно опустилась до пятнадцати фунтов, что считалось здесь нормой, но потом пошла еще ниже. Коммандер приказал добавить сжатого воздуха, и когда стрелка опять вернулась к норме, дал распоряжение выключить дизель и воздушные компрессоры.

— Коммандер Свенсон, сказал я. — Когда будет рассматриваться вопрос о присвоении вам звания адмирала, готов по первой же просьбе дать вам наилучшие рекомендации.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Нам просто повезло. Разумеется, нам повезло. Людям, которые плавают со Свенсоном, всегда будет сопутствовать удача. Вскоре мы услышали шум насосов и двигателей: Картрайт начал медленно возвращать к жизни ядерную установку. Все на корабле знали, что запустить реактор удастся только, если в аккумуляторах сохранилось достаточно электроэнергии, но вот что странно: никто, похоже, и не сомневался, что Картрайт с этим справится. Видимо, слишком многое нам пришлось пережить, чтобы хоть на миг усомниться в успехе.

Никаких сбоев и не произошло. Ровно в восемь утра Картраит доложил по телефону, что пар в турбины подан и «Дельфин» снова обрел способность к передвижению. Я был рад это слышать.

Три часа мы продвигались вперед на малой скорости, пока кондиционеры на полной мощности усердно трудились, до конца очищая воздух на лодке. Затем Свенсон постепенно разогнал корабль до половины нормальной крейсерской скорости, что, по расчетам старшего офицера реакторной группы, обеспечивало нам полную безопасность. Дело в том, что по техническим причинам должны были работать все имеющиеся на лодке турбины, а Картрайт опасался сильно раскручивать ту, которая осталась без теплоизоляции.

Приходилось задерживаться подо льдом, но капитан по системе оповещения разъяснил, что если граница ледового поля осталась там, где была, — а ее положение вряд ли могло измениться больше, чем на пару миль, — мы выйдем в открытое море уже к четырем часам следующего утра.

К четырем часам пополудни работающим посменно членам экипажа удалось наконец очистить механический отсек от накопившегося там за прошлую ночь хлама и застывшей углекислотной пены. После этого Свенсон ограничил число вахтенных до минимума и позволил тем, без кого пока что можно было обойтись, спать сколько душе угодно. Теперь, когда воодушевление от одержанной победы схлынуло, когда, ушла неудержимая радость от того, что нам больше не надо, задыхаясь в агонии, ждать страшного конца в насквозь промерзшей железной гробнице, наступила неизбежная реакция, сокрушительная по силе и размаху.

Долгие бессонные ночи, оставшиеся позади, часы каторжного, на пределе сил, труда в металлических джунглях машинного отделения, беспрерывно терзавшая каждого из нас мысль, удастся ли ему остаться в живых, — все это привело к тому, что запасы нервной и физической энергии моряков были исчерпаны и они чувствовали себя, как никогда, усталыми и опустошенными.

Устраиваясь прикорнуть, они отключались мгновенно и спали, как убитые.

Я же не спал. Во всяком случае, в это время, в четыре часа. Я не мог уснуть. Слишком многое мне следовало обдумать. К примеру, не по моей ли вине, не из-за моей ли ошибки, просчета или тупоголовости «Дельфин» и его экипаж попали в такое отчаянное положение. Или что все-таки скажет коммандер Свенсон, когда обнаружит, как мало я ему сообщил и как много скрыл. Впрочем, если уж я водил его за нос так долго, наверно, не будет вреда, если повожу и еще немного. Утром вполне хватит времени выложить ему все, что мне было известно. Возможно, он будет добиваться медали для Ролингса, но едва ли позаботится о медали для меня. Во всяком случае, после того как я ему все расскажу.

Ролингс. Вот кто мне был нужен сейчас. Я отправился навестить его, поделился с ним своими планами и спросил, не пожертвует ли он ради этого несколькими часами своего сна. Как и всегда, Ролингс был готов взяться за работу.

Позднее в тот же вечер я осмотрел одного или двух пациентов. Джолли, измученный геркулесовыми подвигами минувшей ночи, спал сейчас без задних ног, и Свенсон спросил, не могу ли я его заменить. Так я и сделал, правда, без особого старания. За единственным исключением, все больные крепко спалили срочной необходимости будить их я не нашел. А этим единственным исключением был доктор Бенсон, который к вечеру пришел в сознание. Он явно шел на поправку, хотя и жаловался, что голова у него, как пустая тыква, в которой к тому же кому-то срочно понадобилось поставить заклепки, так что я дал ему несколько таблеток и этим ограничился. Спросил только, что, по его мнению, могло послужить причиной его падения с верхушки «паруса», но он либо еще не совсем оклемался, либо попросту не знал. Да это и не имело особого значения. Я и без того знал ответ на этот вопрос.

После этого я проспал девять часов подряд, что было весьма эгоистично с моей стороны, особенно если учесть, что Ролингсу по моей милости пришлось бодрствовать большую часть ночи. Но выбора у меня не было: Ролингс мог провернуть для меня одно очень важное дело, которое сам я сделать никак не мог. Этой ночью «Дельфин» вышел наконец из-подо льда в открытый простор Северного Ледовитого океана. Я встал около семи, умылся, побрился и оделся так тщательно, насколько позволила больная рука. По моему мнению, судья, намеревающийся вести судебное разбирательство, обязан предстать перед публикой в достойном виде. Плотно позавтракав в кают-компании, около девяти я отправился в центральный пост. На вахте стоял Хансен. Я подошел к нему и потихоньку, убедившись, что никто не может нас подслушать, спросил:

— Где коммандер Свенсон?

— У себя в каюте.

— Я хотел бы поговорить с вами обоими. Наедине. Хансен испытующе посмотрел на меня, кивнул, передал вахту штурману и последовал вместе со мной в каюту капитана. Мы постучались, зашли и плотно прикрыли за собой дверь. Я не стал тратить время на предисловия.

— Я знаю, кто убийца, — заявил я. — У меня нет доказательств, но я собираюсь их сейчас получить. Было бы лучше, если бы вы при этом присутствовали. Если, конечно, у вас найдется время.

Видимо, за прошедшие тридцать часов капитан и старший помощник исчерпали весь запас эмоций, поэтому не стали махать руками, наперебой задавать вопросы или как-то иначе выражать свое недоверие. Вместо этого Свенсон задумчиво посмотрел на Хансена, встал из-за стола, свернул карту, которую как раз изучал, и сухо произнес:

— Думаю, у нас найдется время, доктор Карпентер. Мне еще никогда не приходилось встречаться с убийцей... — Говорил он ровным тоном, чуть небрежно, но его чистые серые глаза буквально поледенели. -Будет очень любопытно познакомиться с человеком, на чьей совести целых восемь жизней. — Скажите спасибо, что только восемь, — заметил я. — Вчера утром он чуть не довел свой счет до сотни.

На этот раз его все же задело за живое. Он внимательно взглянул мне в глаза, потом тихо спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Наш приятель носит при себе не только пистолет, но и спички, пояснил я. — Вчера рано утром он хорошо потрудился с ними в механическом отсеке.

— Кто-то преднамеренно пытался устроить на корабле пожар? Хансен недоверчиво уставился на меня. — Эта версия не проходит, док.

— У меня проходит, — отозвался Свенсон. — У меня проходит все, что утверждает доктор Карпентер. Мы имеем дело с сумасшедшим, доктор. Только умалишенный поставит на карту свою жизнь вместе с жизнями других людей.

— Он просто просчитался, — угрюмо пояснил я. — Ну, пошли...

Как и было условлено, в кают-компании нас ждали одиннадцать человек:

Ролингс, Забринский, капитан Фолсом, доктор Джолли, близнецы Харрингтоны, которые уже достаточно окрепли, чтобы встать с постели, Нейсби, Хассард, Киннерд, Хьюсон и Джереми. Почти все они расположились вокруг обеденного стола, только Ролингс оставался у двери, а Забринский, чья нога все еще была в гипсе, сидел в кресле в уголке, изучая свежий номер "Чудес «Дельфина», газеты, выпускаемой здесь же, на подводной лодке. Кое-кто начал было вставать, когда мы появились в дверях, но Свенсон махнул рукой, отменяя излишнюю официальность. Все молчали, кроме доктора Джолли, который бодро выкрикнул:

— Доброе утро, капитан! Ну, что ж, весьма любопытная компания.

Очень любопытная. По какому поводу решили собрать нас, капитан?

Я откашлялся.

— Прошу извинить за то, что ввел вас в заблуждение. На самом деле это я собрал вас, а не капитан.

— Вы? — Джолли прикусил губу и испытующе посмотрел на меня. — Что-то я никак не соображу, старина. Почему вы?

— Я виновен в еще одном небольшом обмане. Я дал вам понять, что служу в министерстве снабжения. Так вот, это не так. Я агент Британского правительства. Офицер МИ-6, служба контрразведки.

Реакция была именно такой, какой я и ожидал. Они молча уставились на меня, раскрыв рты, точно вытащенные из воды рыбы. — Джолли, как всегда, опомнился первым:

— Контрразведка! О Господи Боже ты мой! Контрразведка!... Шпионы, плащи и кинжалы, красавицы-блондинки, шастающие по купе и каютам... Точнее сказать, по кают-компаниям... Но почему? Для чего вы здесь? Что вам нужно?

Чего вы хотите добиться от нас, доктор Карпентер?

— Небольшое дело об убийстве, — сказал я.

— Об убийстве? — Капитан Фолсом заговорил в первый раз с того момента, как ступил на борт корабля, его голос, исходивший из узкой щели на изуродованном ожогами лице, напоминал сдавленное кваканье. — Об убийстве? — Три человека из тех, что лежат сейчас в лаборатории на станции «Зебра», погибли еще до пожара. Двое были убиты выстрелом в голову. Третий погиб от удара ножом. Я называю это убийством. А вы?

Джолли схватился за край стола и пригнулся в кресле, точно от сильного удара. Остальные тоже выглядели ошеломленными.

— По-моему, излишне добавлять, — уточнил я, — что убийца находится в этой комнате.

Глядя на них, вы бы ни за что этого не подумали. На вид все они казались вполне добропорядочными гражданами, никогда и не помышлявшими об убийстве. Они были так же невинны, как новорожденные младенцы, так же белы и чисты, как свежевыпавший снег.

Глава 12

Мягко говоря, мне удалось заинтересовать собравшихся. Может быть, если бы я предстал перед ними двухголовым инопланетянином, или собрался огласить результаты розыгрыша многомиллионной лотереи, на которую они купили по билету, или, наконец,, предложил бросить жребии, кому первому идти в атаку на пулеметное гнездо, — может быть, тогда мне удалось бы добиться еще большего внимания с их стороны. Но сомневаюсь.

— Если вы запасетесь некоторым терпением, — начал я, — то прежде я собираюсь прочесть вам небольшую лекцию по устройству и использованию оптических камер... И не спрашивайте меня, какая тут связь с убийством, скоро вы сами все превосходно поймете...

При одинаковом качестве пленки и оптики четкость деталей на фотоснимке зависит от фокусного расстояния, то есть от расстояния между объективом и фотопленкой. Всего лишь пятнадцать лет назад максимальное фокусное расстояние любых камер, применяемых вне помещения, составляло около сорока дюймов. Такие камеры применялись на разведывательных самолетах в последний период второй мировой войны. На фотографии, сделанной такой камерой с высоты в десять миль, можно было различить небольшой чемоданчик, лежащий на земле, и это считалось в те дни прекрасным результатом.

Но для американской армии и военно-воздушных сил требовались гораздо лучшие фотокамеры, а это было достижимо лишь одним путем: увеличением фокусного расстояния. Но существовали определенные ограничения: американцы хотели применять такие камеры на самолетах или орбитальных спутниках. А, сами понимаете, при всем желании, никак не установить направленную вертикально вниз камеру с фокусным расстоянием в 250 дюймов, то есть имеющую длину не менее 25 футов, на самолете или спутнике. Но ученые изобрели принципиально новые оптические системы, так называемые складывающиеся объективы, где свет идет не прямо к фотопленке, а отражается многократно с помощью специальных зеркал. Это позволяет увеличить фокусное расстояние, не увеличивая размеры самой камеры. Если камеры времен второй мировой войны могли заметить чемоданчик с высоты в десять миль, то эти новые различали на таком расстоянии уже сигаретную коробку. А потом, еще через десять лет, была создана штука, которую называют спутником для обнаружения ракет системы «Перкин-Элмер Роти». Фокусное расстояние у такого прибора составляет пятьсот дюймов. Соответствующая обычная камера должна иметь длину около сорока футов. Зато эта новейшая аппаратура с высоты в десять миль различает уже кусок сахара...

Я остановился и обвел взглядом собравшихся. Все слушали меня внимательно. Едва ли какому-то еще лектору удавалось так захватить своим рассказом аудиторию.

— Через три года, — продолжал я, — еще одна американская фирма сумела усовершенствовать и эту камеру так, что ее можно было разместить даже на маленьком спутнике. Им понадобилось три года напряженного, чуть ли не круглосуточного труда — но зато и результаты были фантастические.

Нам неизвестно фокусное расстояние, оно держится в секрете, но мы знаем, что на фотоснимке, сделанном из космоса, с высоты 300 миль при нормальных погодных условиях, можно различить белое блюдечко на темном фоне. При этом сам негатив сравнительно невелик по размерам, но допускает возможность почти неограниченного увеличения. Дело в том, что ученые также разработали совершенно новую фотоэмульсию, которая является сверхсекретной, ее чувствительность в сотни раз выше, чем у лучших пленок, имеющихся сегодня в продаже.

Это оборудование планировали установить на двухтонном спутнике, который американцы назвали «Самос-III», что означает «система слежения за спутниками и ракетами». Но вышло иначе. Эта фотокамера, единственная в своем роде во всем мире, исчезла. Она была украдена среди бела дня и, как мы позднее установили, разобрана на части и переправлена из Нью-Йорка в Гавану на польском авиалайнере, который с ходу проскочил Майами и таким образом избежал таможенного досмотра.

Четыре месяца назад эта камера была установлена на советском спутнике, запущенном на полярную орбиту и пересекающем Средний Запад Соединенных Штатов семь раз в день. Подобные спутники могут находиться на орбите неопределенно долгое время, но уже через три дня, при хороших погодных условиях, русские сфотографировали то, что хотели: американские ракетные пусковые установки к западу от Миссисипи. При этом каждый раз, когда большая камера производила снимок небольшого участка территории США, другая камера, поменьше, направленная вертикально вверх, синхронно делала снимок звездного неба. Теперь остается только уточнить координаты по карте, и русские могут спокойно нацелить свои межконтинентальные баллистические ракеты на все стартовые комплексы в Америке. Правда, сперва им надо заполучить эти фотографии. Передать изображение по радио затруднительно: слишком ухудшится качество, многие детали будут потеряны. К тому же негативы очень невелики по размерам. Значит, надо достать сами негативы. Сделать это можно двумя способами: либо приземлить сам спутник, либо доставить на землю капсулу с пленкой. Американцы отработали технику перехвата капсул в воздухе. Русские этого делать не умеют, хотя, по нашим сведениям, у них и отработан сброс капсулы при неожиданном разрушении спутника. Следовательно, им необходимо приземлить сам спутник. Они планировали сделать это в двухстах милях восточнее Каспийского моря, но что-то у них не сработало. Что именно, нам неизвестно, наши эксперты полагают, что не включились тормозные ракетные двигатели с одного борта спутника. Вы начинаете понимать, джентльмены?

— Мы действительно начинаем понимать, тихим голосом проговорил Джереми. — Спутник перешел на другую орбиту.

— Именно так. Тормозные двигатели, сработавшие только с одного борта, не снизили скорость сателлита, а только сбили его с курса. Он перешел на новую, совершенно непредвиденную орбиту, проходящую над Аляской к югу через Тихий океан, над Африкой, Западной Европой и, наконец, над Арктикой примерно в двух сотнях миль от Северного полюса.

Теперь русские могли получить пленку только одним способом: отделив капсулу. При отказе половины двигателей, даже затормозив спутник, трудно рассчитать, где именно он приземлится. Однако задачу русским чертовски затрудняло то обстоятельство, что на этой новой орбите спутник нигде не проходил над Советским Союзом или сферой его влияния. Хуже того, девяносто процентов орбиты оказалось над морем, так что после спуска капсула была бы для русских потеряна: она снабжена мощной алюминиевой и металлокерамической теплоизоляцией, предохраняющей ее от сгорания при выходе в плотные слои атмосферы, и поэтому намного тяжелее воды. А, как я уже говорил, русским не удалось освоить американскую технику подхвата спускаемых капсул в воздухе.

И, естественно, они не могут обратиться к американцам за помощью.

И тогда они решили приземлить капсулу в единственном безопасном для них месте: во льдах. Либо вблизи Северного полюса, либо в Антарктиде. Помните, капитан, я сказал вам, что недавно .побывал в Антарктиде? У русских там есть пара геофизических станций, и до самого последнего момента мы полагали, что вероятность приземления капсулы именно там составляет примерно пятьдесят процентов. Но мы ошибались. Их ближайшая станция в Антарктиде расположена в 30 милях от орбиты, но никаких экспедиций никуда они не отправляли.

— Значит, они решили спустить капсулу вблизи от дрейфующей станции «Зебра»? — тихо спросил Джолли. Он был так выбит из колеи, что даже обошелся без привычного «старины».

— Когда спутник сбился с курса, станции «Зебра» еще не было, хотя подготовка к ее заброске была уже закончена. Мы обратились к канадцам, чтобы они одолжили нам ледокол «Святой Лаврентий», но тут вдруг русские в приступе дружбы, доброй воли и интернациональной солидарности навязали нам свой атомный ледокол «Ленин», который считается сейчас лучшим в мире.

Они хотели быть уверены, что станция «Зебра» обязательно будет установлена, причем в нужном месте и в нужное время. Так и получилось. Но широтный дрейф льдов был в этом году необычно слаб так что прошло целых восемь недель, пока станция не очутилась точно под орбитой спутника.

— Вы знали, что задумали русские? — спросил Хансен.

— Да, мы это знали. Но русские об этом понятия не имели. Они не подозревали, что среди оборудования на станции «Зебра» был и прибор, который позволил бы майору Холлиуэллу определить, когда спутник получит радиосигнал сбросить капсулу... — Я медленно обвел взглядом уцелевших полярников. Готов держать пари, никто из вас об этом не знал. Знал только майор Холлиуэлл и еще три человека, которые спали прямо в том домике, где размещалось это оборудование.

Чего мы не знали? Мы не знали, кто из членов экипажа станции является русским агентом. Мы были уверены, что кто-то обязательно есть, не вот кто именно... Все вы имели допуск к секретам по первому классу. Но кто-то работал на русских — и, вернувшись в Британию, этот кто-то стал бы очень богатым человеком. Вместе со своим агентом русские доставили на станцию «Зебра» портативный прибор для засечки определенных радиосигналов, которые капсула начинает передавать в момент отделения от спутника. Приземлиться она, эта капсула, должна была достаточно точно, примерно в миле от цели, но в темноте да еще на ледовом поле, загроможденном торосами, не так-то легко ее обнаружить, и такие радиосигналы были нашему приятелю как нельзя кстати.

Их передатчик был, видимо, рассчитан примерно на двадцать четыре часа после приземления. Наш приятель взял прибор и отправился на поиски капсулы. Он обнаружил ее, извлек кассету с пленкой и принес ее на станцию «Зебра»... Вы слушаете меня, джентльмены? Особенно один из джентльменов...

— Я думаю, мы все внимательно вас слушаем, доктор Карпентер, тихо заметил коммандер Свенсон. — Все до единого.

— Прекрасно... К сожалению для наших друзей, майор Холлиуэлл и его коллеги тоже узнали, что спутник сбросил капсулу: не забывайте, у них был специальный прибор для круглосуточного слежения за спутником. Они знали, что кто-то должен отправиться за пленкой, но кто именно, не знали. Как бы то ни было, майор Холлиуэлл оставил одного из своих людей дежурить. Ночь была кошмарная: страшный холод, штормовой ветер с ледяной пылью. Но дежурный был начеку. Он засек, когда наш приятель возвращался с кассетой, или, вернее всего, заметил свет в домике, проверил, что там происходит, и увидел, что наш приятель извлекает пленку. Вместо того, чтобы потихоньку доложить майору Холлиуэллу. дежурный, скорее всего, зашел в домик и напрямую обвинил русского агента в предательстве. Если это было так, то он совершил грубейшую ошибку, последнюю в своей жизни. Ответом ему был нож под ребро... -Я поочередно взглянул на каждого из собравшихся. — Интересно, кто из вас это сделал? Кто бы он ни был, он оказался неважным специалистом в этом деле. Нож сломался, лезвие осталось в теле убитого. Я обнаружил его там...

Я поглядел на Свенсона, но тот даже глазом не моргнул, хотя и знал, что это неправда: он сам нашел лезвие в бензобаке. Но об этом еще будет время сказать поподробнее.

— Когда дежурный не вернулся, майор Холлиуэлл встревожился. Что конкретно он думал, я не знаю, да это и не имеет значения. Наш приятель со сломанным ножом теперь был настороже, он понял, что кто-то за ним охотится.

Для него это был сильный шок: он ведь полагал, что его никто ни в чем не подозревает. Но теперь, когда майор послал еще одного человека, он не дал застать себя врасплох. Ему пришлось убить и второго, потому что в домике уже лежал один труп. Кроме ножа, у него нашелся и пистолет. Он воспользовался им.

Оба убитых пришли из домика, где жил Холлиуэлл. наш приятель догадался, что их послал майор, а значит, сам майор с оставшимся помощником немедленно придут сюда, если второй посланный не вернется обратно. Он решил не ждать этого, все равно все мосты уже сожжены. Он взял пистолет, отправился в домик майора Холлиуэлла и застрелил и майора, и его помощника, которые в этот час лежали в постелях. Я это определил по расположению входных и выходных отверстий: убийца стоял в ногах у постелей и стрелял в лежащих. Думаю, сейчас самое время сообщить, что моя настоящая фамилия не Карпентер, а Холлиуэлл. Майор Холлиуэлл был мой старший брат...

— О Господи! — прошептал доктор Джолли. — О Боже всевышний!

— Убийца понимал, что ему срочно надо сделать одну вещь: замести следы. Для этого существовал только один способ: сжечь тела, чтобы ничего нельзя было узнать. Он принес пару ящиков горючего с топливного склада, облил стены домика, куда перед этим перетащил тела убитых, и поджег. Для верности он поджег и сам топливный склад. Как видите, наш приятель большой аккуратист, ничего не оставляет на волю случая... Сидевшие за обеденным столом люди были ошарашены, сбиты с толку, они плохо понимали, что происходит, и ничему уже не верили. Не верили потому, что преступление казалось им слишком чудовищным. Правда, так казалось не всем... — По складу ума я очень любопытен, — продолжал я. — Мне захотелось узнать, зачем больные, обожженные, обессиленные люди потратили время и остатки сил на переноску трупов в лабораторию. Видимо, потому, что кто-то высказал мнение, что это будет хороший, достойный поступок. На самом же деле, надо было просто отбить у кого бы то ни было охоту заходить в этот дом. Я пошарил там под половицами — и что же я нашел? Сорок элементов "Найф” в отличном состоянии, запасы пищи, шар-зонд с баллончиком водорода... Я предполагал, что обнаружу в тайнике элементы «Найф», сидящий здесь Киннерд заверил, что запас их был очень велик, а в огне они сгореть не могли. Ну, слегка подгорели бы, покоробились, но не больше. Все остальное было для меня неожиданностью, но зато теперь практически все прояснилось до конца. Убийце не повезло в двух вещах: его обнаружили, и испортилась погода. Именно погода поломала все его планы. Замысел был прост: как только погода улучшится, он отправит пленку в небеса на шар-зонде, а русский самолет этот зонд подберет.

Одно дело ловить падающую из космоса капсулу и совсем другое почти неподвижный шар-зонд. Использованные, но еще пригодные элементы «Найф» наш приятель применял для поддержания связи со своими хозяевами: ему надо. было предупредить их, когда погода улучшится и он соберется запустить зонд. Радио сейчас слушают все кому не лень, поэтому он пользовался специальным кодом, а когда код стал ему не нужен, он уничтожил его все тем же единственно пригодным для Арктики способом — огнем. Клочки обгорелой бумаги вмерзли в стену одного из домов, куда ветер отнес их от метеопоста, после того как наш приятель развеял пепел. Там я их и обнаружил.

Убийца позаботился и о том, чтобы для передачи SOS и связи с «Дельфином» использовались дышащие на ладан элементы «Найф».

Он старался оттянуть наше прибытие на станцию до того дня, как погода улучшится и ему удастся запустить зонд. Вы сами могли слышать по радио, об этом сообщалось и во всех британских газетах; русские самолеты вместе с американскими и британскими прочесывали весь этот район сразу после пожара. Но если американцы и англичане искали саму станцию «Зебра», то русские искали шар-зонд. То же самое делал и ледокол «Двина», который пытался пробиться к нашей станции несколько дней назад. Но сейчас русские самолеты перестали летать: наш приятель передал своим хозяевам, что надежды на улучшение погоды нет а «Дельфин» уже прибыл, и теперь ему придется забрать пленку на субмарину...

— Минуточку, доктор Карпентер. — озабоченно прервал меня Свенсон. -Вы утверждаете, что пленка находится сейчас на корабле?

— Меня бы очень удивило, коммандер, если бы ее здесь не было... К слову, попытка задержать нас была предпринята еще в самом начале нашего пути сюда. Когда стало известно, что именно «Дельфин» отправляется на поиски станции «Зебра», в Шотландию был передан приказ вывести корабль из строя.

Когда-то Клайдсайд называли красным. Сейчас он не краснее любого другого портового района Британии, но коммунисты всегда найдутся практически на любой верфи, и чаще всего их коллеги об этом не знают. Разумеется, никто не собирался устраивать катастрофу с гибелью людей, тот, кто оставил крышку торпедного аппарата открытой, вовсе не рассчитывал на это. Разведки всех стран в мирное время избегают прямого насилия. Кстати, именно поэтому наш здешний приятель вряд ли дождется похвалы от своих хозяев. Как наши, так и русские спецслужбы не постесняются использовать все законные и незаконные способы для достижения своих целей, но от убийств и они, и мы воздерживаемся. Убийства в планы советской разведки наверняка не входили. — Кто это сделал, доктор Карпентер? — чуть слышно проговорил Джереми.

Ради Бога, скажите, кто это? Здесь нас девять человек и... Вы знаете, кто он?

— Да, знаю. Но подозревать можно не девятерых, а только шестерых.

Тех, кто дежурил на рации после пожара. Капитан Фолсом и близнецы Харрингтоны были практически полностью выведены из строя. На этом сошлись все. Итак, Джереми, остаются, кроме вас, Киннерд, доктор Джолли, Хассард, Нейсби и Хьюсон. Умышленное убийство и измена. Приговор может быть только один. И он вряд ли продлится дольше одного дня. А через три недели все вообще будет кончено. Вы очень умный человек, более того, вы очень талантливый человек.

Но боюсь, ваша дорога на этом закончена, доктор Джолли...

Сперва до них не дошло. Шли секунды, а они по-прежнему ничего не понимали. Слишком они были потрясены, выбиты из колеи. Они услышали мои слова, но их значение сразу воспринять не сумели. Однако постепенно они начали осознавать, что произошло, и, точно марионетки, управляемые кукловодом, медленно повернули головы и уставились на доктора Джолли. Сам Джолли медленно поднялся и сделал два шага ко мне, глаза у него широко открылись, лицо исказилось, губы судорожно задергались.

— Я?.. — В его низком, хриплом голосе прозвучало изумление. — Я?.. Да вы что!.. Вы сошли с ума, доктор Карпентер? Ради Бога, старина...

И тут я его ударил. Сам не знаю, почему я это сделал, в глазах у меня поплыл красный туман, и, прежде чем я понял, что делаю, Джолли уже зашатался и упал на спину, зажав ладонями расшибленный нос и рот. Думаю, если бы мне под руку попался нож или пистолет, я бы убил его. Я бы убил его, как гадюку, как тарантула, как любое другое злобное, ядовитое существо, без колебаний, без сожаления и без раздумий... Но тут же красный туман в глазах рассеялся.

Никто из собравшихся в кают-компании даже не шелохнулся. Никто не сдвинулся с места. Джолли, болезненно кривясь, поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и, прижимая к лицу пропитанный кровью платок, тяжело упал в свое кресло. Воцарилась мертвая тишина.

— Вспомните о моем брате, Джолли, — сказал я. — О моем брате и остальных погибших на станции «Зебра»... Знаете, на что я надеюсь? я помолчал. — Я надеюсь, что палач сделает что-то не так с веревкой, и вы будете умирать долго-долго, медленно-медленно...

Джолли отвел платок ото рта.

— Вы сумасшедший, — с трудом проговорил он разбитыми, быстро опухающими губами. — Вы сами не понимаете, что говорите.

— Об этом будут судить присяжные. А пока, Джолли, я скажу только одно: вот уже шестьдесят часов я слежу за вами.

— Что вы сказали? — сурово спросил Свенсон. — Вы сказали шестьдесят часов?

— Я знал, что рано или поздно мне придется выдержать ваши гневные упреки, коммандер... — Внезапно у меня закололо сердце, я почувствовал себя очень слабым и очень усталым от всех этих передряг. — Но если бы вы узнали, кто он, вы бы тут же посадили его под замок. Вы же сами мне это сказали. А мне надо было выяснить, куда ведут следы в Британии, кто его сообщники и с кем он еще связан. Я собирался уничтожить всю шпионскую сеть... Но боюсь, след ведет в никуда. Он кончается здесь, на месте. Пожалуйста, выслушайте меня!

Скажите, вам не кажется странным, что, выбравшись из охваченного огнем дома, Джолли потерял сознание и долго не приходил в себя? Он утверждает, что чуть не задохнулся от дыма. Но ведь он не задохнулся в самом домике, он сумел выбраться оттуда без чьей-либо помощи. А тут вдруг упал в обморок.

Очень странно. Свежий воздух обычно проясняет мозги. У всех — только не у Джолли. Он человек особой породы. Он хотел убедить своих коллег, что не причастен к пожару. А сколько раз он подчеркивал, что не принадлежит к людям действия... Уж если он не человек действия — то кто же!..

— Вряд ли это можно назвать доказательством вины, — прервал меня Свенсон.

— Я же не представляю суду улики, — устало произнес я. — Я просто обращаю ваше внимание на некоторые детали. Это была деталь номер один. А вот деталь номер два. Вы, Нейсби, мучились оттого, что не смогли добудиться ваших друзей, Фландерса и Брайса. Вы бы могли их трясти целый час — и все равно они бы не проснулись. Вот он, Джолли, использовал эфир или хлороформ, чтобы обезвредить их. Это уже после того, как он убил майора Холлиуэлла и трех его помощников, но перед тем, как занялся игрой со спичками. Он учел, что после пожара может пройти много времени, пока подоспеет помощь, и чертовски хорошо позаботился, чтобы не помереть с голоду. Вот если бы все вы умерли от истощения — что ж, вам просто не повезло. Но Фландерс и Брайс лежали в буквальном смысле слова между ним и запасами пищи. Вас не удивило, Нейсби, что вы и трясли их, и кричали, а они хоть бы хны? Причина могла быть только одна; они были одурманены. А доступ к лекарствам имел только один человек. И еще, вы сказали, что Хьюсон, и вы сами чувствовали себя точно пьяные. Ничего удивительного. Домик очень маленький, пары эфира или хлороформа подействовали и на вас. Вы бы и сами почувствовали запах, когда проснулись, — если бы вонь горящей солярки не перебила бы все остальные запахи. И снова, как я понимаю, это не улика...

Третья деталь. Я спросил сегодня утром капитана Фолсома, кто дал приказ перенести всех мертвецов в лабораторию. Он ответил, что сам отдал такой приказ. Но потом вспомнил, что именно Джолли предложил ему сделать это.

Привел какие-то чисто медицинские доводы: мол, надо убрать трупы, чтобы они не действовали гнетуще на живых.

Четвертая деталь. Джолли сказал, что неважно, как возник пожар.

Явная попытка сбить меня с толку. Джолли так же, как и я, знает, что этот вопрос решающий. Кстати, я полагаю, Джэлли, что перед тем, как зажечь огонь, вы специально испортили все огнетушители, до которых сумели добраться... Насчет пожара, коммандер. Вспомните, вы подозревали Хьюсона, потому что он сказал, что емкости с горючим взорвались только тогда, когда он уже бежал к жилому дому. Он говорил чистую правду. Джолли использовал не меньше четырех емкостей со склада, чтобы поджечь домики, а уж потом загорелся и сам склад... Ну, что скажете, доктор Джолли?

— Это просто кошмар какой-то! — тихо проговорил он. — Это кошмар!

Богом клянусь, я не имею с этим ничего общего!..

— Деталь номер пять. По какой-то, пока не известной мне причине, Джолли постарался оттянуть возвращение «Дельфина». Он прикинул, что лучший способ сделать это заявить, что Болтон и Браунелл, которые сильно пострадали и оставались пока на станции «Зебра», не выдержат переноски на «Дельфин». Но вот загвоздка: на корабле есть еще два врача, которые могут заявить, что больных можно транспортировать. Тогда он попытался, и довольно успешно, вывести нас из строя.

Сперва Бенсон. Вам не показалось странным, коммандер, что с просьбой разрешить уцелевшим полярникам присутствовать на похоронах Гранта и Миллса обратились сначала Нейсби, а потом Киннерд? Между тем, старшим из них по должности, после капитана Фолсома, который пока еще слишком болен, является Джолли, и было бы естественно ожидать такой просьбы именно от него. Однако ему не хотелось привлекать к себе внимание. Уверен, что он вскользь бросил такое предложение и устроил, что кто-то другой обратился к капитану. Джолли учел, что борта «паруса» обросли льдом, стали гладкими и скользкими, и постарался при возвращении на борт пристроиться сразу же за Бенсоном. Вы должны помнить, как тогда было темно — но для Джолли вполне хватило фонаря на мостике, чтобы различить очертания головы Бенсона, когда тот достиг верхнего конца троса, за который мы все держались при подъеме. Быстрый рывок троса в сторону — и Бенсон потерял равновесие. Казалось бы. он должен свалиться на голову Джолли. Но нет! Через долю секунды после падения Бенсона я услышал громкий и резкий звук и решил, что это Бенсон ударился головой о лед. На самом же деле это Джолли изо вех сил лягнул его ногами по голове...

Вы себе пятки не отбили, Джолли?

— Вы сошли с ума, — как заведенный, повторил он. — Это все несусветная чушь!.. Но даже если бы это была правда, вы ничего не можете доказать!

— Посмотрим... Джолли утверждает, что Бенсон свалился прямо ему на голову. Он даже сам полетел вниз по склону и стукнулся головой, чтобы его история казалась правдоподобной. Наш приятель, как мы знаем, старается не допустить даже самой малой оплошности. Я нащупал у него на голове небольшую шишку. Но в обмороке он не был, он притворился. Слишком быстро и легко он пришел в себя, едва попал в медпункт. И вот тогда-то он совершил свою первую ошибку, ошибку, которая навела меня на его след и заставила остерегаться нападения. Вы при этом присутствовали, коммандер.

— Значит, я что-то упустил, — горько отметил Свенсон. — Вы хотите окончательно подорвать мою репутацию?

— Когда Джолли якобы пришел в себя, он увидел лежавшего тут же Бенсона.

Но он мог видеть только одеяло и забинтованный затылок. Джолли не мог знать, кто перед ним лежит: когда это все случилось, было темно. А что он сказал? Я помню его слова абсолютно точно. Он сказал: «Да, конечно, конечно. Да, так оно и было. Он свалился мне прямо на голову, верно?» Он даже и не подумал спросить, кто это, то есть не задал самый естественный вопрос. Однако ему ведь и не надо было спрашивать. Он и так это знал.

— Он это знал. Свенсон внимательно посмотрел на Джолли холодными, суровыми глазами, теперь он больше не сомневался в его вине. — Тут я с вами согласен, доктор Карпентер. Он знал.

— А потом ему надо было вывести из строя и меня. Разумеется, доказать этого я не могу. Но он присутствовал, когда я спросил вас, коммандер. где хранятся медицинские запасы, и, скорее всего, опередив нас с Генри, проскользнул вниз и ослабил фиксатор крышки люка. Правда, на этот раз все вышло не так удачно для него. И все равно он попытался убедить нас. что Болтон слишком слаб и болен. Однако вы, коммандер, взяли ответственность на себя.

— Я был прав относительно Болтона, — сказал Джолли. Он выглядел теперь на удивление спокойным. — Болтон умер.

— Да, он умер, — согласился я. -Он умер потому, что вы убили его, и уже одним этим вы заслужили, чтобы вас повесили. По неизвестной мне причине Джолли все еще старался задержать корабль. Хоть как-то замедлить его возвращение. Думаю, ему требовались всего час или два. И он решил устроить небольшой пожар, не особенно опасный, но достаточный, чтобы припугнуть нас и заставить на время остановить ядерный реактор. Для пожара он выбрал механический отсек — единственное место на корабле, где он мог что-то ненароком уронить. Что-нибудь такое, что могло, никем не замеченное, лежать там часами в этом нагромождении труб и прочей машинерии. Он состряпал в медпункте какую-то химическую смесь, которая загоралась не сразу и давала больше дыма, чем огня: существуют десятки таких смесей, а наш приятель в этом деле собаку съел. Теперь Джолли требовался только повод прогуляться в машинное отделение, когда там тихо, спокойно и почти нет народу. Скажем, в полночь. Он учел и это. Он все учитывает, этот наш приятель. Он действительно очень умен и изобретателен, да к тому же не знает жалости. Поздно вечером, незадолго до пожара, наш костоправ отправился проведать своих больных. Я увязался с ним. Одним из его пациентов был Болтон, который лежал в дозиметрической лаборатории, а чтобы попасть туда, надо, естественно, пройти через машинное отделение. За больными присматривал матрос, которого Джолли предупредил, чтобы его вызвали в любое время, когда больному станет хуже. И его таки вызвали. Мы с командой машинного отделения после пожара все проверили досконально. Инженер был на вахте. еще двое находились в посту управления, но один матрос, который проводил обычный осмотр и смазывал механизмы, видел, как Джолли проходил через двигательный отсек примерно в 1.30 ночи. По вызову матроса, дежурившего у больных.

Проходя мимо люка в механический отсек, он сумел уронить туда небольшой сверточек со своей адской смесью. Но кое-что не учел: его игрушка упала на пропитанную смазкой теплоизоляционную обшивку корпуса турбогенератора по правому борту, и от сильного огня эта обшивка загорелась.

Свенсон пронзил Джолли угрюмым взглядом, повернулся ко мне и покачал головой.

— Тут что-то не сходится, доктор Карпентер. Этот вызов к больному, это же случайность. А Джолли — не тот человек, чтобы полагаться на случай.

— Он и не полагался, — подтвердил я. — Ни в коем случае! В медпункте, в холодильнике, я припрятал прекрасную улику для суда. Кусочек алюминиевой фольги с прекрасными отпечатками пальцев доктора Джолли. На фольге осталось и немного мази. Эту фольгу Джолли наложил на обожженную руку Болтона, а потом сверху все забинтовал. Он сделал это ночью, когда ввел Болтону обезболивающее, потому что тот сильно мучился. Но перед тем как нанести мазь на фольгу, Джолли подсыпал туда кое-что еще: хлористый натрий, то есть самую обыкновенную соль. Джолли знал, что обезболивающее будет действовать три или четыре часа, он также знал, что к тому времени, как Болтон придет в себя, мазь под действием температуры тела растает, и соль попадет на обожженное место. Он знал, что, придя в себя, Болтон станет кричать от боли. Вы только представьте себе: почти вся рука обожжена, там и кожи-то почти не осталось и на живое мясо попадает соль!.. Когда вскоре после этого Болтон умер он умер от болевого шока. А наш лекарь... Какой он добрый, какой заботливый, правда?..

Вот и все, что касается Джолли. Кстати, неправда, что он героически вел себя во время пожара, он, как и все мы, просто старался спастись и выжить.

Но действовал похитрее. Когда он в первый раз попал в машинное отделение, там было слишком жарко и неуютно на его вкус, тогда он просто лег на палубу и позволил вытащить себя в носовые отсеки, где воздух был посвежее. А потом...

— Он оказался без маски, — возразил Хансен. .

— Да он просто сбросил ее! Вы ведь сможете задержать дыхание на десять-пятнадцать секунд, а он что — хуже? А потом он начал демонстрировать свое геройство — когда в машинном отделении условия стали получше, а в других отсеках, наоборот, гораздо хуже.

Кроме того, отправляясь в машинное отделение, он мог получить кислородный прибор. Так что Джолли, в отличие от нас, почти всю ночь дышал чистым воздухом. Он не против обречь кого-то на страшную смерть, но сам не расположен страдать ни в малейшей степени. Он сделает все. чтобы избежать неудобств, не так ли, Джолли? На этот раз он промолчал.

— Где пленка, Джолли?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — тихим и ровным голосом произнес он. Клянусь Богом, мои руки чисты.

— А как насчет отпечатков пальцев на фольге со следами соли?

— Любой врач может допустить оплошность.

— О Господи! Оплошность!.. Так где же она, Джолли? Где пленка?

— Ради Бога, оставьте меня в покое, — устало откликнулся он.

— Что ж, теперь ваша очередь действовать, — я повернулся к Свенсону. У вас найдется безопасное место, где можно запереть эту личность?

— Конечно, найдется, — угрюмо отозвался Свенсон. — Я сам его туда отведу...

— Никто никого никуда не отведет, — произнес Киннерд.

Он смотрел прямо на меня, но мне было наплевать, как именно он смотрел.

Мне было наплевать и на то, что он держал в руке очень неприятную штуку: грозно отсвечивающий «люгер». Он держал пистолет твердо, как привычное орудие производства, и дуло было нацелено точно мне между глаз.

Глава 13

— Ах, этот умненький-разумненький Карпентер! Ах, этот грозный охотник за шпионами! — с ироническим пафосом продекламировал Джолли. — Увы, фортуна бойца переменчива, так-то, старина. Но вам не стоит очень уж удивляться. Вы не раскопали ничего действительно стоящего, но наверняка сообразили, что и в подметки своему противнику не годитесь. Только, пожалуйста, без глупостей.

Киннерд один из лучших стрелков, каких мне когда-либо доводилось встречать.

Кроме того, вы можете оценить, как удачно он устроился в стратегическом плане: практически каждый в этой комнате у него на мушке.

Джолли осторожно погладил носовым платком все еще кровоточащий рот, встал, подошел ко мне сзади и быстро ощупал руками мою одежду.

— Нет, вы только подумайте! — сказал он. — Даже не прихватил с собой пистолет! Вы действительно не готовы к настоящей борьбе, Карпентер.

Повернитесь-ка так, чтобы стоять спиной к Киннерду, хорошо?

Я повернулся кругом. Он благожелательно улыбнулся и дважды изо всей силы ударил меня по лицу: один раз правой, а второй раз левой рукой. Я пошатнулся, но не упал. Во рту появился солоноватый привкус крови.

— Не могу это назвать достойной сожаления вспышкой гнева, удовлетворенно отметил Джолли. — Я сделал это умышленно, с заранее обдуманным намерением. И с огромным удовольствием!

— Значит, убийца — это Киннерд, — медленно, с трудом произнес я. Значит, это он — человек с пистолетом?

— Я бы не хотел приписывать все заслуги себе, приятель, скромно отозвался Киннерд. — Скажем так: мы все делим пополам.

— Это вы ходили с пеленгатором на поиски капсулы, — кивнул я. Оттого-то и лицо у вас так сильно обморожено.

— Чуть не заплутал, — признался Киннерд. — Боялся уже, что никогда не отыщу эту проклятую станцию.

— Джолли и Киннерд, — удивленно произнес Джереми. — Джолли и Киннерд...

Своих товарищей! Вы двое подло прикончили...

— Ну-ка потише! — скомандовал Джолли. — Киннерд, не стоит больше отвечать на вопросы. Пока Карпентер здесь, я не собираюсь распространяться насчет своих методов работы и подробно объяснять, какой я умный и хитрый.

Как вы заметили, Карпентер, я человек действия... Коммандер Свенсон, вот телефон, позвоните в центральный пост и передайте приказ немедленно всплыть и направиться к северу.

— Слишком много на себя берете, Джолли, — невозмутимо ответил Свенсон.

— Вам не удастся похитить целую подводную лодку.

— Киннерд, — сказал Джолли, — прицелься в живот Хассарду. Когда я досчитаю до пяти, нажимай на спуск. Раз, два, три...

Свенсон приподнял руки, признавая поражение, подошел к телефону, висевшему на стене, отдал необходимые распоряжения, повесил трубку и встал рядом со мной. На его обращенном ко мне лице я не мог прочесть ни уважения, ни восторга. Я окинул взглядом всех собравшихся в кают-компании: Джолли, Хансен и Ролингс стояли, Забринский сидел в сторонке, номер газеты лежал теперь у него на коленях, все остальные сидели вокруг стола, Киннерд отдельно от всех, по-прежнему держа в руке пистолет. Причем держал он его твердо, уверенно. Похоже, никто не собирался совершать героические поступки.

Практически все были слишком удивлены и потрясены, чтобы решиться на какие-то серьезные действия.

— Похитить ядерную субмарину было бы очень интересно, коммандер Свенсон, да и наверняка очень выгодно, — заметил Джолли. — Но я хорошо знаю свой потолок. Нет, старина, мы просто расстанемся с вами. В нескольких милях отсюда дрейфует военный корабль с вертолетом на палубе. Через некоторое время, коммандер, вы отправите на определенной частоте радиограмму с указанием своего положения, и вертолет нас заберет. И даже если ваши поврежденные машины разовьют полную мощность, я бы не советовал вам преследовать тот корабль и пытаться торпедировать его или что-то в этом роде. Это было бы весьма романтично, но, наверно, все же не стоит брать на себя ответственность за начало третьей мировой войны. Да и потом, вы просто его не догоните. Вы его даже не увидите, коммандер, а если и увидите, это тоже не играет никакой роли: на нем нет опознавательных знаков о государственной принадлежности.

— Где пленка? — спросил я.

— Она уже на борту нашего корабля.

— Она что? — резко вмешался Свенсон. — Каким чертом она могла?

— Мои вам соболезнования и все такое прочее, старина. Я повторяю: пока Карпентер здесь, я ни словом об этом не обмолвлюсь. Профессионалы, мой дорогой капитан, никогда не раскрывают свои методы работы.

— Значит, вы от нее избавились, — с горечью констатировал я. Губы у меня распухли и с трудом шевелились.

— Не вижу, как вы сумеете задержать нас. Вам следует знать, что за преступлением далеко не всегда следует наказание.

— Восемь убитых, — сокрушенно произнес я. — Восемь человек! И вы можете стоять здесь перед нами и удовлетворенно признаваться, что вы виновны в гибели восьми человек!

— Удовлетворенно? задумчиво возразил Джолли. — Нет, вовсе не удовлетворенно. Я профессионал, а профессионалы никогда не убивают без особой необходимости. Но в этот раз такая необходимость была. Вот и все. — Уже второй раз вы употребляете слово «профессионал», медленно проговорил я. — Значит, в одном я ошибся. Вы не были завербованы после того, как попали в состав экипажа «Зебры». Вы в этом деле уже давно: слишком уж вы умело работаете.

— Пятнадцать лет, старина, спокойно ответил Джолли. — Киннерд и я мы были лучшей группой в Британии. К сожалению, в этой стране мы больше не сможем оставаться полезными. Но, надеюсь, наши, гм, исключительные дарования найдут применение где-нибудь в другом месте.

— Значит, вы признаетесь, что совершили все эти убийства? — спросил я.

Джолли взглянул на меня холодным, задумчивым взглядом.

— Чертовски забавный вопросец, Карпентер. Разумеется. Я же вам сказал.

А что?

— А вы, Киннерд?

Тот взглянул на меня угрюмо и подозрительно.

— А почему вы спрашиваете?

— Ответьте на мой вопрос, и я отвечу на ваш. Краешком глаза я заметил, как Джолли внезапно прищурился. Он очень тонко чувствовал атмосферу и понимал, что действие развивается не так, как ему хотелось бы.

— Вы сами чертовски хорошо знаете, что я это сделал, приятель, хладнокровно ответил Киннерд.

— Теперь все ясно. В присутствии дюжины свидетелей вы оба признались в совершении убийств... Знаете вам бы не стоило этого делать. Вот ответ на ваш вопрос, Киннерд, Я хотел получить ваше признание, потому что кроме листка алюминиевой фольги и еще кое-чего, о чем я еще скажу, у нас не было никаких доказательств вашей вины. Но теперь у нас есть ваше признание. Bаши исключительные дарования не удастся использовать где-нибудь в другом месте.

Боюсь, вы никогда не увидите ни вертолета, ни военного корабля без опознавательных знаков. Вы оба умрете, дергаясь на конце веревки.

— Что за чушь вы несете? — высокомерно прервал меня Джолли. Но под высокомерием пряталась тревога. — Какой еще блеф вы задумали в эту последнюю минуту, Карпентер?

Я даже не обратил внимания на этот вопрос. Я сказал:

— Шестьдесят часов назад, Джолли, я заподозрил не только вас, но и Киннерда. Однако пришлось сыграть в такую вот игру. Вы должны были почувствовать себя победителями, чтобы признаться в совершенных преступлениях. Что ж, теперь у нас есть ваше признание.

— Не тушуйтесь, старина, — обратился Джолли к Киннерду. — Это просто отчаянный блеф. Он и понятия не имел, что вы заодно со мной.

— Когда я понял, что один из убийц вы, — продолжал я, глядя на Джолли, — то сразу же сообразил, что вторым должен быть Киннерд. Он спал вместе с вами, и раз его не оглушили или не одурманили, значит, он с вами заодно.

Когда Нейсби рвался в радиорубку, чтобы предупредить вас, дверь вовсе не примерзла, это вы оба держали ее изо всех сил, чтобы создать впечатление, будто она простояла закрытой уже много часов. По той же причине помощник радиста Грант должен был быть с вами в сговоре — или же умерить. Он не был с вами в сговоре — и вы его уничтожили.

После того как я заподозрил вас, я как следует присмотрелся к Гранту. Я отправился на прогулку и выкопал его из ледовой могилы. Мы с Ролингсом это сделали. У него на шее. у самого основания, я обнаружил огромный кровоподтек. Что-то его насторожило в вашем поведении, или же он проснулся, когда вы расправлялись с одним из людей майора Холлиуэлла, — и вы заткнули ему рот. Вы даже не стали его убивать, вы же собирались поджечь дом, и он просто сгорел бы, так что убийство вам было ни к чему. Но вы не могли предвидеть того, что капитан Фолсом, рискуя жизнью, вытащит Гранта... Живым!

Получилось чертовски неудобно для вас Джолли, верно? Правда, он находился без сознания, но вдруг бы он пришел в себя? Тогда бы он выложил всю правду о вас и испортил вам все дело. Но вам никак не удавалось выбрать момент и прикончить его, так ведь? В жилом доме все время был народ, почти все страдали так сильно, что не могли уснуть. А когда на станции появились мы, вы пришли в отчаяние. Вы заметили признаки того, что Грант приходит в себя, и воспользовались случаем... Впрочем, ничего случайного в этом не было. Помните, как я удивился, когда узнал, что вы использовали весь оставленный мною запас морфия? Тогда я действительно был удивлен. Но теперь нет. Теперь я знаю, куда он пошел. Вы сделали ему инъекцию морфия. И позаботились, черт бы вас побрал, чтобы доза была смертельная Правильно?

— Вы умнее, чем я думал, . невозмутимо заметил Джолли. — Может быть, я немного недооценивал вас. Но особой разницы все равно нет, старина.

— Как сказать... Если я так давно все знаю о Киннерде, то почему, как вы думаете, я позволил вам якобы одержать верх?

— "Якобы" здесь неподходящее слово. А ответ на ваш вопрос очень прост.

Вы не знали, что у Киннерда есть пистолет.

— Вот как? — я взглянул на Киннерда. — Вы уверены, что эта штука исправна?

— Со мной такие номера не проходят, приятель! — презрительно кинул тот.

— Я просто поинтересовался, — кротко отозвался я. — Я подумал: что, если вся смазка растворилась в бензине, пока он лежал в тракторном баке? Джолли вплотную придвинулся ко мне, выражение лица у него стало холодным и безжалостным.

— Вы и это знали? Да что тут происходит, Карпентер?

— На самом деле, это вот он, коммандер Свенсон, нашел пистолет в бензобаке, — пояснил я. — Вы оставили его там, потому что знали, что на корабле вас ждет медосмотр и переодевание, так что пистолет неминуемо будет обнаружен. Но убийца, если он профессионал, Джолли, никогда сам, по доброй воле, не расстанется со своим оружием. Я знал, что при малейшей возможности вы вернетесь за ним. Поэтому я положил его обратно в бензобак.

— Черт бы вас побрал! — Таким разъяренным я Свенсона еще не видел. -А сказать мне об этом, конечно, забыли?

— Так надо было... Помните, я прицепился к вам, как репей, Джолли? Я не был абсолютно уверен, что у вас есть сообщник, но знал, что если есть, то это Киннерд. Поэтому ночью я сунул пистолет обратно в бак и постарался не упускать вас из поля зрения, чтобы не позволить вам, Джолли. навестить ваш любимый трактор. Однако пистолет все-таки исчез на следующее утро, когда почти все отправились прогуляться и подышать свежим воздухом. Так что теперь я уже не сомневался, что у вас есть сообщник. Но положил я пистолет обратно главным образом потому, что без него вы бы не стали болтать о своих подвигах. А вот теперь вы нам все выложили, и дело закончено. Положите пистолет, Киннерд.

— Боюсь, меня вам провести не удастся, приятель. — Киннерд рассмеялся мне в лицо.

— Это ваш последний шанс, Киннерд. Внимательно послушайте, что я вам скажу. Положите пистолет, иначе через двадцать секунд вам придется обратиться к врачу.

Он непечатно выругался. Я сказал:

— Что ж, как хотите... Ролингс, вы знаете, что делать. Все повернулись к Ролингсу, который стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к переборке. Киннерд тоже перевел на него взгляд и дуло своего пистолета.

Раздался выстрел, резкий, сухой треск «манлихера-шенауэра», Киннерд вскрикнул, пистолет выпал из его простреленной руки. Забринский, держа в одной руке мой пистолет, а в другой газету с обгоревшей по краям дырочкой в самой середине, с удовольствием полюбовался своей работой и обратился ко мне:

— Все так, как вы хотели, док?

— Точно так, как я хотел, Забринский. Большое вам спасибо. Мастерская работа.

— Мастерская работа! — Ролингс сморщился. Он поднял с палубы «люгер» и направил его в сторону Джолли. — С четырех футов даже Забринскому не удастся промахнуться... — Он сунул руку в карман, вынул пакет бинта и кинул его Джолли. — Мы так и подумали, что вам эта штука пригодится, так что запаслись заранее. Доктор Карпентер предупредил, что вашему приятелю понадобится медицинская помощь. Так и вышло. Вы врач. Вот и займитесь своим делом.

— Сами этим занимайтесь, — рыкнул в ответ Джолли. И даже не добавил привычное «старина». Маска рубахи-парня исчезла без следа. Ролингс взглянул на Свенсона и ровным голосом произнес:

— Разрешите, сэр, ударить доктора Джолли по голове его же собственным пистолетом.

— Разрешаю, — жестко бросил Свенсон.

Но крутых мер не потребовалось. Джолли выругался и стал накладывать повязку.

Почти с минуту в кают-компании царила тишина, все следили, как Джолли небрежно, торопливо и без особых церемоний обрабатывает руку Киннерда. Потом Свенсон медленно произнес:

— И все-таки я не понимаю, черт возьми, как Джолли сумел избавиться от пленки...

— Это было легко, — пояснил я. -Стоит вам хорошенько подумать, и вы сами все поймете. Они подождали, пока мы вышли на чистую воду, взяли свою пленку, сунули ее в водонепроницаемый футляр, подцепили к специальному буйку и выбросили через мусоропровод на камбузе. Вспомните, они побывали на экскурсии по кораблю и видели эту штуковину. Впрочем, скорее всего, им это посоветовал по радио какой-нибудь специалист. Я попросил Ролингса утречком подежурить, так вот он видел, как Киннерд около половины пятого забрался на камбуз. Может быть, конечно, ему приспичило отведать бутербродов с ветчиной, всякое бывает, но, по словам Ролингса, у него в руках были пакет и буек, а когда он выскользнул обратно, руки были пусты. Пакет всплыл на поверхность, а буек выпустил краску, и на воде расплылось желтое пятно в тысячи квадратных ярдов. Военный корабль вычислил наш кратчайший маршрут со станции «Зебра» и ждал нас в нескольких милях от края льдов. Он бы мог подобрать футляр и без геликоптера, но с вертушкой вообще пара пустяков. К слову, я был не совсем точен, когда сказал, что не знаю, по какой причине Джолли пытался нас задержать. Я это понял сразу же. Ему сообщили, что корабль не успеет подойти к месту нашего предполагаемого выхода из-подо льда до какого-то момента. Джолли даже имел наглость уточнить у меня, когда именно мы рассчитываем выйти в открытое море.

Джолли поднял глаза на меня, лицо его искривилось в злобной гримасе. — Вы победили, Карпентер. Ну, конечно же, вы победили. По всему фронту.

Но вы проиграли в единственном пункте, который на самом-то деле является главным. Мы успели передать пленку, ту пленку, которая фиксирует положение практически всех ракетных баз в Америке. Так что игра стоила свеч. Такую информацию не купишь и за десять миллионов фунтов. А мы ее получили!.. Его зубы обнажились в хищной усмешке. Мы можем проиграть, Карпентер, но все равно мы профессионалы. Мы сделали свое дело!

— Да, пленку вы передали, что верно, то верно, — согласился я. — И я готов отдать свой годовой оклад, чтобы увидеть лица тех, кто ее проявит.

Слушайте внимательно, Джолли. Вы хотели вывести из строя Бенсона и меня вовсе не для того, чтобы вам не помешали убить Болтона и задержать нас.

Главное, что вас интересовало, — чтобы только вы один могли пользоваться рентгеновской установкой. Чтобы никого, кроме вас, не было, когда вы просвечиваете лодыжку Забринского и снимаете повязку. От этого зависело буквально все! Вот почему вы рискнули подстроить покушение на меня: вы услышали, как я сказал, что собираюсь просветить рентгеном ногу Забринского на следующее утро. Тут вы и совершили единственный поступок, лишенный профессионального мастерства и показавший мне, что вы запаниковали. Но вам повезло...

Итак, пару дней назад вы все-таки сняли повязку у Забринского и вынули оттуда пленку, которую спрятали там, завернув в промасленную бумагу, еще тогда, когда перевязывали ему ногу на станции «Зебра». Отличный тайник! Вы могли бы, разумеется, спрятать пленку и в повязке у кого-то другого, но это было бы более рискованно. Идея была блестящая.

К несчастью для вас и ваших хозяев, прошлой ночью я снял у Забринского повязку, вынул пленку и заменил ее другой. Разумеется, это еще одна улика против вас, я упоминал о ней. На кассете есть два отличных отпечатка пальцев — ваш и Киннерда. Вместе с алюминиевой фольгой и вашим собственным признанием, сделанным в присутствии многих свидетелей, этого вполне достаточно, чтобы вы оба через восемь часов уже болтались на веревке.

Поражение и виселица, Джолли. Так что вы даже не профессионал. Ваши хозяева никогда не увидят настоящую пленку...

Что-то беззвучно шепча разбитыми губами, не обращая внимания на пистолеты, Джолли в бешенстве бросился на меня. Он сделал два шага, всего только два. Потом Ролингс, не особо церемонясь, ударил его по темени пистолетом. Джолли свалился на пол так, словно на него обрушился Бруклинский мост. Ролингс хладнокровно присмотрелся к нему.

— Ничего приятнее я еще сегодня не делал, — небрежно бросил он. Кроме, конечно, тех снимков, которые я нащелкал для доктора Карпентера фотоаппаратом доктора Бенсона. Это та пленка, которую мы завернули в промасленную бумажку.

— А что там за снимки? — с любопытством спросил Свенсон. Ролингс широко улыбнулся.

— Да все эти вырезки из журналов, те, что у доктора Бенсона в медпункте. Медвежонок Йоги, утенок Дональд, Плуто, Поупи, Белоснежка и семь гномов... В общем, вся эта братия. Настоящие произведения искусства! И цвет по системе «Техниколор»! — Он, счастливо улыбнулся. — Я, как и доктор Карпентер, отдал бы весь годовой оклад, чтобы увидеть их лица. когда они начнут проявлять негативы...

Алистер Маклин

Прощай, Калифорния!

Посвящается Гизели

От автора

9 февраля 1972 года, за двадцать секунд до шести часов утра, земля содрогнулась. Подобные колебания почвы вряд ли можно назвать заслуживающими внимания: жители Токио и его окрестностей испытывают такое по многу раз в год. Люстры в домах раскачивались, а некоторые неустойчивые предметы упали с полок, но это были единственные видимые следствия земных судорог. Второй толчок, значительно слабее, последовал секунд двадцать спустя. Впоследствии стало известно, что были еще четыре толчка, но настолько малой силы, что их зарегистрировали лишь сейсмографы. В общем-то довольно незначительное событие, однако оно осталось у меня в памяти как первое испытанное мною землетрясение. Когда чувствуешь, как земля дрожит и уходит у тебя из-под ног, невольно испытываешь душевное смятение.

Наибольшие разрушения произошли всего в нескольких милях к северу от моего дома, и я отправился посмотреть на них, но только на следующий день – отчасти из-за сообщения о трещинах на дорогах, поврежденных виадуках и прорванных магистральных водопроводах, но в основном из-за того, что власти недружелюбно относятся к любопытным, чье нежелательное присутствие мешает работе спасателей и врачей.

Городок Силмар, лежащий в долине Сан-Фернандо в Калифорнии, всего в нескольких милях к северу от Лос-Анджелеса, волею судьбы стал эпицентром землетрясения. На первый взгляд могло показаться, что в городе царит хаос, что аварийные машины, бульдозеры и грузовики лишь бестолково ездят с места на место. Однако это было совершенно не так: все работы были тщательно организованы и координировались из единого центра. В отличие от менее удачливых собратьев по несчастью в Никарагуа, Гватемале или на Филиппинах, местах печально привычных к своей несправедливо большой доле землетрясений, калифорнийцы не только подготовлены, но и хорошо оснащены для успешной борьбы со стихийными бедствиями. Например, Сан-Франциско обладает пятнадцатью законсервированными госпиталями, расположенными в различных ключевых местах вокруг города и полностью подготовленными для борьбы с последствиями очередного землетрясения, которое все с опаской считают неизбежным.

Разрушения были заметны повсюду, но не особенно сильные. И только одному-единственному месту – больнице Управления по делам ветеранов войны – не повезло. До землетрясения больница состояла из трех корпусов, расположенных параллельно друг другу. Два из них остались по существу нетронутыми, зато центральный развалился, как карточный домик. Здание разрушилось полностью. Более шестидесяти больных погибли.

Контраст между руинами и двумя неразрушенными корпусами казался необъяснимым любому человеку, не знакомому со строительными законами Калифорнии. Знание этого законодательства проясняет все. По иронии судьбы у Лос-Анджелеса существует свой личный разлом, проходящий под улицами города. Его название – разлом Ньюпорт-Инглвуд. Когда в 1933 году одна сторона разлома внезапно сдвинулась вперед по отношению к другой стороне, произошло землетрясение в Лонг-Бич, которое разрушило ошеломляющее количество зданий только потому, что они были плохо построены на неукрепленной, насыпной почве.

Все это заставило власти ввести новое строительное законодательство. В результате его принятия стали возводиться сейсмоустойчивые дома. Закон строго выполнялся и предъявлял высокие требования к строителям. Именно после введения в силу этого закона были построены два уцелевших корпуса больницы, в конце 30-х и в конце 40-х годов. Разрушившееся здание строилось в середине 20-х годов.

Как бы то ни было, причина его разрушения – землетрясение, эпицентр которого находился примерно в 8 милях к северо-востоку от городка. Когда речь заходит о землетрясении, прежде всего говорят о его силе – самой важной характеристике. Она измеряется в баллах по специальной шкале Рихтера и может колебаться от 0 до 12 баллов. Следует иметь в виду, что в основе построения шкалы Рихтера лежит не арифметический, а логарифмический принцип. Таким образом, удар в 6 баллов по шкале Рихтера в десять раз мощнее, чем удар в 5 баллов, и в сто раз мощнее, чем удар в 4 балла. Землетрясение, которое сравняло с землей больницу в Силмаре, было силой 6,3 балла, а то, что вызвало панику в Сан-Франциско в 1906 году, – 7,9 балла (по новой, усовершенствованной шкале Рихтера). Следовательно, землетрясение, вызвавшее разрушения в Силмаре, по своей силе составляло лишь один процент мощности землетрясения, происшедшего ранее в Сан-Франциско. Это трезвое рассуждение, но у людей, обладающих ярким воображением, подобные сведения вызывают ужас.

Еще более пугающим является тот факт, что, насколько нам известно, ни одно крупное землетрясение – а таковыми считаются лишь те, что оцениваются 8 баллами и выше, – еще ни разу не произошло вблизи большого города[1]. (Подобное катастрофическое землетрясение, возможно, произошло в июле 1976 года в Северном Китае, когда, по неофициальным данным, погибло более трехсот тысяч человек. Но китайцы засекретили информацию об этой трагедии.) Однако по неумолимому закону средних чисел сильное землетрясение когда-нибудь произойдет в таком месте, которое вряд ли можно будет считать пустынным или хотя бы малонаселенным. И эта вероятность вполне может стать реальной возможностью уже сегодня, хотя, наверное, кому-то хочется закрыть глаза и не думать об этом.

Слова «реальная возможность» употреблены не случайно: закон средних чисел подкреплен тем фактом, что землетрясения, за исключением Китая, Турции и в меньшей степени Италии, происходят в основном в прибрежных районах материков или островов. Именно в этих районах, обычно являющихся центрами торговли, от которых идут дороги в глубь страны, возникли некогда крупнейшие города мира. Примером тому служат Токио, Лос-Анджелес и Сан-Франциско.

В том, что землетрясения происходят в этих районах, а не в других, нет ничего случайного. Причины землетрясений, а также извержений вулканов сейчас не вызывают разногласий у большинства геологов. Есть теория, согласно которой в далеком прошлом, когда Земля только-только появилась, существовал один огромный суперконтинент, окруженный со всех сторон суперокеаном. С течением времени и по причинам, до сих пор еще не выясненным, этот континент распался на несколько континентальных масс, так называемых тектонических плит или платформ, дрейфующих по поверхности жидкой магмы. Эти тектонические плиты иногда сталкиваются или трутся друг о друга, в результате происходят колебания земной коры, которые передаются по поверхности земли или по дну океана и приводят к землетрясениям или извержениям вулканов.

Большая часть Калифорнии лежит на Североамериканской платформе, имеющей тенденцию передвигаться на запад. Однако упомянутая платформа не главная возмутительница спокойствия. Этот злосчастный титул принадлежит Северотихоокеанской плите, которая столь сурово обходится с Китаем, Японией и Филиппинами и на которой, к несчастью, лежит часть Калифорнии к западу от разлома Сан-Андреас. Северотихоокеанская плита, очень медленно вращаясь, движется на северо-запад. Время от времени напряжение между плитами становится чрезмерным, и тогда, чтобы снизить его. Северотихоокеанская плита начинает рывками смещаться вдоль разлома Сан-Андреас. Это приводит к незначительным землетрясениям, на которые калифорнийцы, как правило, не обращают внимания.

Протяженность перемещения пластов вдоль этого правостороннего разлома (называемого так потому, что если вы после землетрясения стоите на любой стороне разлома, то вам кажется, что другая сторона движется в правую сторону) имеет прямую связь с силой толчков. Иногда протяженность перемещения равна нулю, иногда – 40-50 сантиметров. Но к этому не стоит относиться легко, ведь сдвиг на 12 метров тоже возможен.

В районе Тихого океана вообще может произойти все, что угодно. Он со всех сторон, как кольцом, окружен районами, где постоянно происходят землетрясения и извергаются вулканы и где произошли два самых мощных землетрясения силой в 8,9 баллов по шкале Рихтера – в Японии и Южной Америке. Не случайно эту зону Тихого океана называют «огненным кольцом». Разлом Сан-Андреас – составная часть этого кольца. Калифорния, также как и другие части кольца, не защищена высшими силами, и нет никакой гарантии, что следующее ужасное землетрясение, превосходящее, например, по силе знаменитое сан-францискское, не произойдет, скажем, в Сан-Бернардино и Лос-Анджелес не опустится на дно Тихого океана. А ведь на шкале Рихтера – 12 баллов!

Эпицентр землетрясений в «огненном кольце» может, к несчастью, находиться не только под землей, но и под водой, на некотором удалении от берега. В этих случаях поднимается огромная волна. В 1976 году в результате подводного землетрясения, эпицентр которого был отмечен в районе залива Моро, поднялась приливная волна высотой четыре с половиной метра. Она буквально смела с лица земли все постройки на острове Минданао в южной части Филиппин. Погибли тысячи людей. Если бы подобное океанское землетрясение произошло вблизи Сан-Франциско, досталось бы не только ему, но и Сакраменто и долине реки Сан-Хоакин.

Как уже говорилось, главной причиной землетрясений является дрейф тектонических плит. Но есть еще три трудно поддающиеся учету причины, которые могут привести к землетрясениям.

Во-первых, это вспышки на Солнце. Известно, что сила и продолжительность солнечного ветра могут меняться весьма существенно и непредсказуемо. Известно также, что это приводит к изменениям химического состава атмосферы, которая, в свою очередь, оказывает воздействие на вращение нашей планеты, замедляя или ускоряя его. Подобное воздействие, измеряемое сотыми долями секунды, совершенно неощутимо, но вполне достаточно, чтобы привести к существенному сдвигу тектонических плит (как, по-видимому, и произошло в прошлом).

Во-вторых, по мнению некоторых уважаемых ученых, нужно учитывать влияние внешних гравитационных сил. Чтобы проверить, верны ли их теории, ученые с нетерпением ждут, когда все девять планет Солнечной системы в 1982 году выстроятся в один ряд[2].

В-третьих, есть вполне обоснованное научное мнение о гравитационном влиянии планет на Солнце, – влиянии, модулирующем силу солнечного ветра. Если данная теория, которую называют «эффектом Юпитера» (по названию книги докторов Джона Криббина и Стивена Плагеманна), верна, «парад планет» может явиться толчком для беспрецедентной солнечной активности, что нарушит стабильность планеты Земля. Поэтому ученые ожидают 1982 год с огромным интересом и немалой тревогой.

Подобная теория может быть использована не только в военных, но и в различных других целях, о чем и пойдет речь в этой книге.

Глава 1

Райдер с трудом открыл глаза и без энтузиазма потянулся к телефону.

– Да?

– Это лейтенант Малер. Немедленно приезжайте сюда. Вместе со своим сыном.

– Что случилось?

Лейтенант обычно требовал от своих подчиненных, чтобы они обращались к нему «сэр», но в случае с сержантом Райдером он отказался от этого уже много лет назад. Райдер приберегал слово «сэр» для тех, кто действительно достоин его уважения. Ни друзья, ни знакомые ни разу не слышали, чтобы он употребил это слово.

– Это не телефонный разговор.

В трубке раздался щелчок. Райдер нехотя встал, надел спортивную куртку и застегнул ее на среднюю пуговицу, чтобы надежнее спрятать «смит-вессон» 38-го калибра, закрепленный ремнем на левой стороне того, что некогда называлось талией. Все так же неохотно, как человек, только что без перерыва отработавший двенадцатичасовую смену, он обвел взглядом комнату: ситцевые занавески, накидки на креслах, безделушки и вазочки с цветами – сержант Райдер явно не был холостяком. Он прошел на кухню, с сожалением принюхался к запаху, который издавало содержимое стоявшей на медленном огне кастрюльки, выключил плиту и написал «Пошел в город» внизу листка с инструкциями, когда и на какое деление он должен установить тот или иной выключатель: таков был предел, достигнутый Райдером в области приготовления пищи за двадцать семь лет супружеской жизни.

Машина Райдера стояла на подъездной дорожке. В подобной машине не хотел бы быть найден застреленным ни один уважающий себя полицейский. То, что Райдер был именно таким полицейским, не вызывало сомнений, но он был детективом и вряд ли нуждался в блестящем седане со светящейся надписью «полиция», мигалкой и сиреной. Его машина – за неимением лучшего слова – представляла собой старенький, видавший виды «пежо». Такие автомобили обожают парижане с садистским складом ума, которые находят особое удовольствие в том, чтобы наблюдать, как владельцы сверкающих лимузинов замедляют ход и прижимаются к тротуару всякий раз, когда замечают в зеркале заднего вида очередную потрепанную развалюху.

Проехав четыре квартала, Райдер остановил машину, прошел по мощеной дорожке к дому и позвонил в дверной звонок. Дверь ему открыл молодой человек. Райдер сказал:

– Надевай форму, Джефф. Нас вызывают в управление.

– Обоих? Зачем?

– Понятия не имею. Малер ничего не стал объяснять.

– Наверное, насмотрелся полицейских телесериалов, вот и напускает на себя таинственность.

Джефф Райдер ушел и через двадцать секунд вернулся уже в форме и галстуке, застегивая на ходу пуговицы. Вместе с отцом он прошел к машине.

Отец и сын были удивительно непохожи. Сержант Райдер напоминал телосложением тяжелый грузовик, некогда видавший лучшие дни. Его помятая куртка и брюки без складки выглядели так, словно он неделю спал в них; если бы Райдер утром купил себе новый костюм, то уже к вечеру старьевщики спешили бы перейти на другую сторону улицы, лишь бы с ним не встречаться. У него были густые темные волосы, темные усы и усталое, изборожденное морщинами, ничем не примечательное лицо с темными глазами, которые повидали на своем веку слишком многое и которым мало что из увиденного нравилось. Обычно на этом лице не отражалось никаких чувств.

Джефф Райдер был на пять сантиметров выше и на пятнадцать килограммов легче отца. Его безукоризненно отглаженная форма калифорнийского дорожного патрульного выглядела как сшитая на заказ у Сакса. У него были светлые волосы и голубые глаза, унаследованные от матери, и живое умное лицо. Только ясновидящий мог бы догадаться, что это сын сержанта Райдера.

По дороге они перекинулись всего несколькими словами.

– Мама что-то сегодня задерживается, – сказал Джефф. – Это имеет какое-то отношение к нашему вызову?

– Я знаю столько же, сколько и ты.

Центральное управление располагалось в мрачном кирпичном здании, которое давно следовало снести. Его как будто специально построили именно таким, чтобы окончательно подавить дух всех тех преступников, что входили в его дверь. Дежурный, сержант Диксон, посмотрел на Райдеров сурово, но этому не стоило придавать значения, просто сами обязанности дежурного удерживали его от любых проявлений легкомыслия. Он небрежно махнул рукой и произнес:

– Его превосходительство ждет вас.

Лейтенант Малер выглядел не менее грозно, чем здание, в котором он обитал. Это был высокий худощавый человек с седеющими висками, тонкими неулыбчивыми губами, тонким крючковатым носом и жестким взглядом. Никто его не любил, поскольку его репутация поборника строгой дисциплины возникла не на пустом месте. Но в то же время никто не испытывал к нему настоящей неприязни, ведь он был честным и вполне компетентным полицейским. «Вполне» – самое подходящее в данном случае слово. Хотя Малера нельзя было назвать дураком, он не страдал избытком интеллекта и достиг своего теперешнего положения отчасти потому, что в точности соответствовал представлениям о столпе законности, а отчасти потому, что его кристальная честность не представляла угрозы для вышестоящих.

Сейчас он чувствовал себя явно не в своей тарелке, что было для него нехарактерно. Райдер извлек из кармана смятую пачку своих любимых «Голуаз», закурил запретную сигарету – Малер испытывал почти патологическое отвращение к вину, женщинам, песням и табаку – и пришел на помощь лейтенанту:

– Что-нибудь случилось в Сан-Руфино?

Малер посмотрел на него с подозрением:

– Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

– Значит, это правда. Никто мне ничего не говорил. Просто в последнее время мы не нарушали закона. По крайней мере, мой сын. Что же касается меня, то я не помню.

– Вы меня удивляете, – язвительно произнес Малер, стараясь преодолеть свое замешательство.

– Нас впервые вызывают сюда вместе, и у нас есть кое-что общее. Во-первых, мы – отец и сын, но это полиции не касается. Во-вторых, моя жена – мать Джеффа – работает на ядерном реакторе в Сан-Руфино. Какой-либо аварии там не было, иначе уже через несколько минут об этом знал бы весь город. Возможно, вооруженный налет?

– Да, – почти прорычал Малер. Он терпеть не мог выступать в роли вестника плохих новостей, но еще больше не любил, когда у него перехватывали инициативу.

– Ничего удивительного, – обыденным тоном произнес Райдер. Он не проявил никаких признаков беспокойства, будто Малер сообщил ему о том, что вскоре должен пойти дождь. – Охрана там паршивая. Я подавал об этом рапорт. Помните?

– Который, как и полагается, был передан соответствующим лицам. Охрана электростанции не входит в обязанности полиции. За это несет ответственность МАГАТЭ. – Он имел в виду Международное агентство по атомной энергии, одна из функций которого заключалась в проверке надежности охранных систем атомных электростанций, прежде всего с целью предотвращения кражи ядерного топлива.

– Ради бога! – Джефф не унаследовал не только внешности отца, но и его непоколебимого спокойствия. – Лейтенант Малер, давайте прежде всего о главном. Что с моей матерью? С ней все в порядке?

– Думаю, да. То есть у меня нет оснований думать иначе.

– Что, черт побери, вы хотите этим сказать?

Судя по натянутому выражению лица, Малер приготовился сделать выговор, но тут вмешался сержант Райдер:

– Похищение?

– Боюсь, что так.

– Похищение? – воскликнул Джефф недоверчиво. – Похищение? Моя мать – секретарь директора. Она же не знает всех этих чертовых вещей! У нее нет даже категории секретности!

– Верно. Но не забывайте, что она была специально отобрана для этой работы. Предполагается, что жена полицейского, как и жена Цезаря, вне подозрений.

– Но почему взяли именно ее?

– Ну, не только ее. По моим подсчетам, забрали еще шесть человек: заместителя директора, заместителя начальника охраны, стенографистку, оператора из пункта управления. Но что важнее, хотя, конечно, не с вашей точки зрения, похищены два приглашенных университетских профессора, оба – высококвалифицированные специалисты в области ядерной физики.

– Выходит, за последние два месяца исчезли пять специалистов-ядерщиков, – сказал Райдер.

– Да, пять человек, – с несчастным видом подтвердил Малер.

Райдер спросил:

– Откуда приехали эти двое ученых?

– Кажется, из Сан-Диего и из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Разве это имеет какое-то значение?

– Не знаю. Может быть, уже слишком поздно.

– Что это значит, сержант?

– А вот что: если у этих двоих есть семьи, их следует немедленно взять под охрану. – Райдер заметил, что Малер не понимает его, поэтому продолжил: – Если их похитили, то, видимо, с какой-то целью. Похитители нуждаются в их сотрудничестве. Разве вы не согласитесь сотрудничать, когда увидите, как у вашей жены вырывают щипцами ногти, один за другим?

Возможно, потому, что у лейтенанта Малера не было жены, он даже не подумал об этом. Впрочем, мышление никогда не было его сильной стороной. Но надо отдать ему должное: когда какая-то мысль внедрялась в его голову, времени он не терял. Следующие две минуты лейтенант провел у телефона.

Помрачневший Джефф тихо, но настойчиво потребовал:

– Давай быстрей отправимся туда.

– Остынь. Нельзя действовать сгоряча. Спешить надо было раньше, а сейчас спешка не приведет ни к чему хорошему.

Они молча дожидались, пока Малер закончит разговор по телефону. Когда лейтенант положил трубку, Райдер спросил:

– Кто сообщил о проникновении на территорию станции?

– Фергюсон, начальник охраны. У него сегодня выходной, но его дом подключен к системе сигнализации в Сан-Руфино. Он сразу же отправился туда.

– Что? Да ведь Фергюсон живет в сорока пяти километрах от станции, где-то на холмах. Он что, не мог позвонить?

– Не мог. Его телефонная линия оказалась перерезана.

– Но у него в машине есть радиопередатчик для связи с полицией...

– Это тоже не упустили из виду. Позаботились и обо всех трех общественных телефонах на дороге. Один из них стоял возле гаража, так владельца гаража и его механика заперли.

– Но была еще сигнальная связь с полицией.

– Вот именно, что была.

– Похоже, свои поработали?

– Послушайте, Фергюсон позвонил всего через две минуты после того, как добрался до места.

– Кто-нибудь пострадал?

– Обошлось без насилия. Весь персонал был заперт в одной комнате.

– И самый важный вопрос...

– Насчет кражи ядерного топлива? Как считает Фергюсон, чтобы установить это, потребуется время.

– Вы собираетесь туда?

– Ко мне тут должны пожаловать гости, – с мрачным видом ответил Малер.

– Я так и думал. А кто сейчас там?

– Паркер и Дэвидсон.

– Мы бы хотели к ним присоединиться.

Не зная, что делать, Малер попытался возражать:

– Неужели вы думаете найти там что-то, чего не заметили они? Эти парни – хорошие детективы. Вы сами так говорили.

– Четыре пары глаз лучше двух. А поскольку она моя жена и мать Джеффа и нам известно, как она может повести себя в той или иной ситуации, мы наверняка сумеем уловить что-нибудь такое, чего не заметят Паркер и Дэвидсон.

Малер, подперев ладонями подбородок, угрюмо уставился в поверхность стола. Какое бы решение он сейчас ни принял, начальство все равно посчитает, что он поступил неверно. Поэтому в виде компромисса он просто промолчал. Райдер кивнул и вместе с сыном вышел из кабинета.

* * *

Вечер был чудесный – ясный, безветренный. Заходящее солнце проложило пылающую золотом дорожку по поверхности Тихого океана. Райдеры направлялись к главным воротам Сан-Руфино. Атомная станция была построена на самом берегу небольшой бухты. Подобно всем станциям такого типа, ей требовалось огромное количество воды – примерно шесть миллионов восемьсот тысяч литров в минуту, чтобы охлаждать стержни реактора до оптимальной рабочей температуры. Никакие искусственные сооружения не охватили бы и малой доли этого количества.

Два огромных, ослепительно белых куполообразных строения, в которых находились ядерные реакторы, были прекрасны благодаря простоте своей внешней конструкции и в то же время зловещи и пугающи, если помнить об их назначении. Они, безусловно, внушали благоговейный страх. Каждое из них было высотой с двадцатипятиэтажное здание, в диаметре – сорок пять метров. Бетонные стены толщиной в метр были надежно усилены самыми большими в Соединенных Штатах стальными перекладинами. Между этими сооружениями, в каждом из которых находились также четыре парогенератора для выработки электрического тока, располагался приземистый, некрасивый дом, не представлявший абсолютно никакой архитектурной ценности. В нем находились два турбогенератора, два конденсатора и два водяных испарителя.

Со стороны моря к этим зданиям примыкало шестиэтажное строение длиной примерно семьдесят метров, не совсем удачно названное вспомогательным корпусом. Здесь располагались центры управления работой обоих реакторов, пульты операторов со сложным оборудованием систем контроля ядерной и радиационной безопасности, а также ремонтные службы.

От вспомогательного корпуса с обеих сторон отходили два крыла, по размерам вдвое меньше основного здания. Эти помещения требовали столь же деликатного и внимательного отношения, как и сам реактор, поскольку здесь хранилось ядерное топливо. В целом на строительство всего комплекса понадобилось где-то около трети миллиона кубических метров бетона и примерно пятьдесят тысяч тонн стали. Но что самое замечательное, для круглосуточного управления этим огромным комплексом требовалось всего лишь восемьдесят человек, включая довольно многочисленную охрану.

За двадцать метров до ворот Райдера остановил охранник, одетый в непривычную форму, с карабином, который он даже не удосужился снять с плеча. Райдер высунулся из окна автомобиля.

– У вас что сегодня, день открытых дверей? Свободный вход и выход?

– Сержант Райдер. – Маленький человечек, говоривший с сильным ирландским акцентом, попытался улыбнуться, но от этого стал выглядеть еще мрачнее. – Что толку запирать пустую конюшню? К тому же скоро пожалуют целые толпы законников.

– И все они будут снова и снова задавать одни и те же глупые вопросы, вот так же, как я сейчас. Не унывайте, Джон. Я прослежу, чтобы они не обвинили вас в государственной измене. Кстати, во время похищения вы были на дежурстве?

– Да, как на грех. Сожалею насчет вашей жены, сержант. А это, наверное, ваш сын?

Райдер кивнул.

– Я вам сочувствую, если, конечно, это чего-нибудь стоит. Но вы меня не жалейте: я нарушил правила. Если старый тополь подойдет для меня, я готов повеситься. Мне не следовало покидать свою будку.

– Почему? – спросил Джефф.

– Посмотрите, какое тут стекло. Даже в Банке Америки вряд ли есть такие бронированные листы. Пробить его можно разве что с помощью «Магнума-44», да и то сомнительно. В будке установлена система двусторонней голосовой связи. Прямо под рукой – кнопка сигнала тревоги, а под ногой – рычаг, который приводит в действие устройство для стрельбы четырехкилограммовыми зарядами гелигнита, способными остановить все, что угодно, кроме танка. Устройство находится под асфальтом, как раз там, где останавливаются машины. И вот на тебе, этот пижон Маккаферти открывает дверь и выходит наружу.

– Но зачем?

– Как говорится, старого дурака ничем не исправишь. Именно в это время, по нашим записям, должна была прийти машина. Обычный топливный фургон из Сан-Диего. Такого же цвета, с теми же самыми надписями, водитель и охрана в той же самой униформе, даже номерные знаки те же.

– Иными словами, тот же фургон, что обычно. Значит, угнали. Но если они сумели угнать пустой фургон, то почему бы не сделать то же самое на обратном пути, когда он полный?

– Они приезжали сюда не только за топливом.

– Верно. Водителя помните?

– Нет, но его пропуск и фотография были в полном порядке.

– Так, а сможете его узнать?

Маккаферти нахмурил брови, припоминая.

– Эту треклятую черную бороду и усы я бы точно узнал, но они наверняка уже валяются в какой-нибудь канаве. Да у меня не было времени даже взглянуть как следует! Не успел глазом моргнуть, как дверцы фургона открылись. А у тех, кто внутри сидел, единственная униформа – вязаные маски на головах. Сколько их там было, одному богу известно. Я просто обалдел, когда увидел, что у них в руках: пистолеты, обрезы двенадцатого калибра, а один парень даже с гранатометом.

– Чтобы открыть стальную дверь с электронным запором, по-видимому.

– Вероятно. Вообще-то говоря, за все это время не было сделано ни единого выстрела. Профессионалы, каких еще поискать. Они в точности знали, что надо делать, куда идти и где что смотреть. Не успел я и рта раскрыть, как меня втащили в фургон и связали по рукам и ногам.

– Представляю, как вас все это ошеломило, – с сочувствием произнес Райдер. – Ну а потом?

– Один из нападавших спрыгнул на землю и вошел в мою будку. У этого ублюдка был ирландский акцент – мне казалось, будто я сам себя слышу. Он поднял телефонную трубку, набрал номер Карлтона – это, если помните, заместитель начальника охраны, у Фергюсона сегодня выходной, – сообщил ему о том, что транспортный фургон пришел, и попросил разрешения открыть ворота. Затем нажал на кнопку – ворота распахнулись, дождался, когда фургон въехал на станцию, закрыл дверь, вышел через другую и забрался в фургон, который остановился, чтобы подобрать его.

– И это все?

– Все, что мне известно. Я оставался там до завершения налета – особого выбора у меня не было, верно? А потом меня заперли вместе с остальными.

– Где Фергюсон?

– В северном крыле.

– Наверное, проверяет, что похищено. Сообщите ему, что я здесь.

Маккаферти прошел в свою будку, быстро переговорил по телефону и вернулся назад.

– Все в порядке.

– Он ничего не сказал?

– Странно, что вы спросили об этом. Он сказал: «Господи, как будто мало у нас неприятностей!»

Райдер едва заметно улыбнулся, что было для него несвойственно, и въехал на станцию.

* * *

Начальник охраны Фергюсон, невысокий коренастый мужчина с недоверчивым взглядом и озабоченным выражением лица, принял Райдеров у себя в кабинете вежливо, но без особого энтузиазма. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ему пришлось читать неприятный рапорт Райдера о состоянии охраны Сан-Руфино, Фергюсон ничего не забыл. Тот факт, что Райдер был совершенно прав и что у Фергюсона не оказалось ни полномочий, ни необходимых средств для выполнения рекомендаций, содержавшихся в рапорте, не улучшал дело.

Фергюсон закончил говорить по телефону, однако и не подумал встать из-за стола.

– Пришли писать очередной рапорт, сержант? – Он хотел, чтобы это прозвучало язвительно, но получилось, что он просто защищается. – Мечтаете прибавить нам забот?

– Ни то ни другое, – мягко возразил Райдер. – Если ваши недальновидные начальники в розовых очках не способны оказать вам поддержку, значит, виноваты они, а не вы.

– Вот как? – Фергюсон явно удивился, но его лицо сохранило настороженное выражение.

Джефф сказал:

– У нас в этом деле личный интерес, мистер Фергюсон.

– Вы – сын сержанта?

Джефф кивнул.

– Сожалею о том, что произошло с вашей матерью. Я хочу сказать, что не слишком-то сумел помочь.

– В то время вы находились за сорок пять километров отсюда, – сдержанно заметил Райдер.

Джефф с некоторым опасением посмотрел на своего отца. Он знал, что сдержанный Райдер может быстро стать весьма опасным Райдером, но в данном случае, похоже, оснований для беспокойства не было. Райдер продолжил:

– Кстати, я думал, что обнаружу вас в хранилище, за выяснением того, сколько добычи унесли наши друзья.

– Это не мое дело. Я никогда и близко не подхожу к этому чертову хранилищу, разве только чтобы проверить систему охранной сигнализации. По правде говоря, я даже не знаю, что искать. Сейчас там находится сам директор с двумя своими помощниками – определяет, каков нанесенный ущерб.

– Мы можем с ним поговорить?

– Зачем? Двое ваших, забыл их имена...

– Паркер и Дэвидсон.

– Ну да. Они с ним уже говорили.

– Все верно, но тогда он еще не знал, каковы потери.

Фергюсон неохотно потянулся к телефонной трубке, поговорил с кем-то по телефону в весьма уважительных тонах, а затем обратился к Райдеру:

– Он как раз заканчивает. По его словам, с минуты на минуту будет здесь.

– Спасибо. Вам не кажется, что кто-то поработал изнутри?

– Изнутри? Вы хотите сказать, что в этом замешан кто-то из моих людей? – Фергюсон бросил на Райдера подозрительный взгляд. Сам он во время налета был в тридцати милях от станции, что снимало с него лично все подозрения; но, с другой стороны, если он каким-то образом оказался вовлечен в это дело, то наверняка постарался бы в день нападения на станцию очутиться как можно дальше от нее. – Не думаю. Десяти хорошо вооруженным людям никакая помощь изнутри не нужна.

– А как им удалось пройти через двери с электронным замком и остаться незаметными для детекторов слежения?

Фергюсон с облегчением вздохнул: это была безопасная территория.

– Дело в том, что фургон ждали и он пришел точно по графику. Когда Карлтон услышал от охранника, стоящего у ворот, о прибытии машины, он, вероятно, автоматически отключил систему электронной сигнализации.

– Допустим. Но как они умудрились найти дорогу туда, куда им было нужно? Ведь это место – самый настоящий лабиринт!

Фергюсон почувствовал себя еще увереннее.

– Нет ничего проще. Я думаю, вы и сами знаете.

– Век живи – век учись. Объясните мне.

– Для того чтобы узнать точный план любой атомной станции, нет необходимости подкупать кого-нибудь из ее работников. Не нужно проникать на станцию и надевать фальшивую форму, снимать копии с чертежей или применять насилие. Не нужно преодолевать тысячи километров до этой чертовой атомной станции, чтобы знать о ней все: какова ее планировка, где именно хранятся уран и плутоний, когда завозят топливо на станцию или когда с нее вывозят отработанное топливо. Надо только зайти в открытый для всех читальный зал Комиссии по атомной энергии, который находится в доме семнадцать-семнадцать по Эйч-стрит в Вашингтоне, округ Колумбия. Вы найдете там немало интересного, сержант Райдер, особенно если вы – злоумышленник, задавшийся целью проникнуть на территорию атомной станции.

– Это что, неудачная шутка?

– Более чем неудачная. Особенно для такого, как я, начальника охраны атомной станции. Там есть картотеки, в которых содержится информация обо всех атомных установках страны, находящихся в частных руках. В зале – кстати, я там бывал – работает очень милый служащий, который по вашему запросу принесет целые кипы материалов о любом ядерном оборудовании, за исключением государственного, разумеется, и многие из этих материалов, на мой взгляд, следовало бы рассматривать как совершенно секретную информацию. Конечно, это смешно, но мне вот почему-то совсем не весело.

– Они, наверное, растеряли остатки мозгов.

Было бы преувеличением сказать, что сержант Райдер потрясен услышанным, – ему вообще было несвойственно чрезмерное проявление эмоций в выражении лица и голосе, но услышанное, несомненно, сильно удивило его.

Фергюсон же производил впечатление человека, у которого слишком сильно затянут галстук.

– Там даже есть ксерокс, и вы можете сделать копии любых нужных вам документов.

– Господи Иисусе! И правительство все это допускает?

– Допускает? Да оно узаконило это. Согласно закону об атомной энергии с поправками от пятьдесят четвертого года, любой гражданин, какой-нибудь там Джон Доу, псих он или нет, имеет право знать об использовании радиоактивных материалов частными лицами. Поэтому, сержант, вам придется пересмотреть свою версию о том, что работники станции имеют отношение к происшедшему.

– Это была не версия, а просто вопрос. Тем не менее считайте, что он снят.

В комнату вошел директор станции, доктор Яблонский. Этот крупный загорелый седоволосый человек шестидесяти с небольшим лет, выглядевший лет на десять моложе, обычно прямо-таки излучал хорошее настроение и жизнерадостность. Но в настоящий момент ему было не до веселья.

– Черт, черт, черт, – выпалил он. – Добрый вечер, сержант. Как бы мне хотелось встретиться с вами при других, более приятных для нас обоих обстоятельствах. – Он вопросительно посмотрел на Джеффа. – А с каких это пор сюда присылают...

– Это Джефф Райдер, доктор Яблонский. Мой сын. – Райдер слегка улыбнулся. – Надеюсь, вы не разделяете всеобщего мнения, что дорожные патрульные только тем и занимаются, что задерживают нарушителей на дорогах? В штате Калифорния они могут арестовать любого, где бы он ни находился.

– Боже! Ну, надеюсь, меня он не собирается арестовывать? – Он уставился на Джеффа поверх очков. – Вы, наверное, беспокоитесь за свою мать, молодой человек, но я не вижу оснований для этого. Вряд ли ей причинят какой-нибудь вред.

– Вы так думаете? – прервал его Райдер. – Вы когда-нибудь слышали о похитителях, которые не угрожали бы пытками? Лично я не слышал.

– Угрозы? Уже?

– Дайте им время. У них его просто нет, пока они не доберутся до места. Кстати, как насчет проверки похищенного?

– Плохо. У нас тут хранилось три типа ядерного топлива – уран-238, уран-235 и плутоний. Основным компонентом всего ядерного топлива является уран-238, который они даже брать не стали. И это вполне понятно.

– Понятно? Почему?

– Потому что это совершенно безопасное вещество. – С рассеянным видом доктор Яблонский выудил из кармана своего белого пиджака несколько маленьких шариков, каждый не больше пули 38-го калибра. – Уран-238. Не совсем, правда, чистый. Содержит около трех процентов урана-235. Обогащенный уран, так мы его называем. Требуется огромное количество этого вещества, чтобы началась цепная реакция с выделением теплоты, превращающей воду в пар, который в свою очередь приводит в действие лопасти турбины, вырабатывающей электрический ток. Здесь, в Сан-Руфино, мы собрали шесть и три четверти миллиона таких шариков, по двести сорок в каждом из двадцати восьми тысяч трехметровых стержней в сердце ядерного реактора. Это, по нашим подсчетам, оптимальная критическая масса для реакции расщепления. Процесс контролируется при помощи огромного количества холодной воды и может быть вообще остановлен, если опустить борные стержни между урановыми.

Джефф спросил:

– А если поступление воды прекратится и вы не сможете активировать эти ваши борные стержни, то что тогда? Произойдет взрыв?

– Нет, хотя последствия будут достаточно серьезными. Появятся облака радиоактивных выбросов, которые приведут к смерти тысяч людей и к заражению десятков, если не тысяч квадратных километров земной поверхности. Но такого никогда еще не было, и вероятность подобного события равна одному к пяти миллиардам. Так что особенно волноваться не о чем. Что же касается взрыва, ядерного взрыва, это совершенно невозможно. Для этого требуется уран-235 чистотой девяносто процентов – именно он использовался в бомбе, сброшенной на Хиросиму. Ужасный материал. Та бомба содержала всего шестьдесят килограммов этого вещества, но она была так неудачно спроектирована – можно сказать, это было детство ядерной науки, – что только около семисот граммов вещества вступило в цепную реакцию. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город. С тех пор мы, безусловно, прогрессировали, если, конечно, здесь уместно подобное слово. В настоящее время Комиссия по атомной энергии считает, что всего пять килограммов вещества составляют так называемую критическую массу, необходимую для приведения ядерной бомбы в действие. Но поскольку всем ученым известно, что Комиссия по атомной энергии довольно консервативна, то в действительности его может потребоваться даже меньше.

Райдер сказал:

– Итак, уран-238 остался нетронут. И это, как вы выразились, вполне понятно. Но разве злоумышленники не могли украсть его и превратить в уран-235?

– Нет. В природе на сто сорок атомов урана-238 приходится только один атом урана-235. Выделение урана-235 из урана-238 – чуть ли не самая трудная научная проблема, которую человечеству еще предстоит решить. Мы используем процесс так называемой газовой диффузии – очень дорогостоящий, чрезвычайно сложный процесс, который нельзя провести незаметно. Строительство предприятия для проведения газовой диффузии обойдется при нынешнем уровне инфляции примерно в три миллиарда долларов. Даже сегодня лишь очень немногие ученые знают, как работает этот процесс, и я в их число не вхожу. Мне известно только, что потребуются тысячи невероятно тонких мембран, тысячи километров различных трубок, стержней и кабелей, а также такое количество электроэнергии, которого хватило бы для жизнеобеспечения города средних размеров. Подобные предприятия настолько огромны, что их строительство невозможно сохранить в тайне: они занимают сотни акров, их можно объехать только на машине. Никакая частная группа, даже самая богатая и криминализированная, не может и надеяться построить такое предприятие. В стране существуют три группировки подобного типа, но ни одной в нашем штате. У британцев и французов имеется по одной такой группировке. О русских ничего не известно. Есть сведения из Китая, что такая группировка находится в Ланьчжоу, провинция Ганьсу. Процесс газовой диффузии проводится в высокоскоростных центрифугах, вращающихся с такой скоростью, что более тяжелые атомы урана-238 отлетают в сторону. Но для реализации процесса в полном объеме потребуются сотни тысяч центрифуг, и стоимость его станет просто умопомрачительной. Не знаю, возможно ли это на самом деле. Южноафриканцы утверждают, что они открыли совершенно новый процесс, но не сообщают ничего конкретного, и американские ученые относятся к этому довольно скептически. Австралийцы заявляют, что открыли метод с применением лазерного луча. Опять-таки мы не знаем сути их метода, но если это возможно, то даже небольшая группа, если, конечно, она состоит из физиков-ядерщиков мирового уровня, способна незаметно произвести уран-235. Но зачем прибегать к таким сложностям, когда можно просто отправиться в нужное место и украсть этот чертов материал в готовом виде, как это и проделали здесь сегодня?

– Как хранятся такие материалы? – поинтересовался Райдер.

– В десятилитровых стальных бутылях. В каждой содержится по семь килограммов урана-235, либо в форме окисла, представляющего собой очень тонкий коричневый порошок, либо в форме кусочков металла, которые обычно называют «ломаными пуговицами». Бутыль вставляется в цилиндр шириной двенадцать сантиметров, который при помощи специальных сварных конструкций помещается в центре обыкновенного двухсотлитрового стального барабана. Думаю, нет необходимости объяснять вам, почему каждая бутыль находится внутри барабана в подвешенном состоянии. Стоит только соединить бутыли вместе – в барабане или в каком-нибудь ящике, и вскоре будет достигнута критическая масса, что вызовет цепную реакцию.

– И тогда произойдет взрыв? – воскликнул Джефф.

– Нет. Произойдет сильное радиоактивное излучение, которое окажет губительное воздействие на все живые существа, особенно на людей, в радиусе многих километров. Барабан вместе с бутылью весит около сорока пяти килограммов, так что его легко перевозить. Такие барабаны называют «птичьими клетками», бог знает почему: по виду они совершенно не похожи на клетки для птиц.

Райдер спросил:

– Как их перевозят?

– На большие расстояния – самолетом, на более короткие – обычным транспортом.

– Вот как?

– Для этого подойдет любой старый грузовик, – с горечью ответил Фергюсон.

– И сколько таких «клеток» можно перевезти в грузовике средних размеров?

– Тот угнанный фургон из Сан-Диего вмещает двадцать штук.

– Сто сорок килограммов вещества. Верно?

– Верно.

– Из такого количества можно сделать целую кучу атомных бомб. Ну и сколько же барабанов было вывезено?

– Двадцать.

– То есть фургон был загружен под завязку?

– Да.

– Значит, вашего плутония они не касались?

– Боюсь, дело обстоит несколько хуже. Когда заложники находились под прицелом, но еще не были посажены под замок, кое-кто из персонала слышал, как заработал второй двигатель. Дизельный, причем очень мощный. Никто не видел, какого типа была эта машина.

Стоявший на письменном столе телефон зазвонил. Фергюсон взял телефонную трубку и стал слушать, изредка бросая: «Кто?», «Где?», «Когда?» Наконец он положил трубку.

– Еще какие-нибудь неприятные новости? – спросил Яблонский.

– Даже не знаю, что и сказать. Найден угнанный фургон. Конечно, пустой, если не считать водителя и охранника, которых связали и бросили в кузов. Они утверждают, что следовали за мебельным фургоном, который, завернув за угол, так резко затормозил, что их машина чуть не врезалась в него. Затем задние двери фургона распахнулись, и тут водитель и охранник увидели всего в двух метрах от ветрового стекла наставленные на них два пулемета и гранатомет. Они, разумеется, решили, что им лучше оставаться на своих местах.

– Вполне понятная точка зрения, – заметил Яблонский. – И где нашелся фургон?

– В карьере, недалеко от заброшенной дороги. На него случайно наткнулись двое ребятишек.

– А рядом, по-видимому, стоял тот мебельный фургон?

– Именно так, сержант. Как вы догадались?

– Неужели вы думаете, что они будут перевозить свой груз в машине, которая уже засветилась? У них наверняка был наготове запасной грузовик. – Райдер повернулся к доктору Яблонскому. – Вы, кажется, начали что-то говорить о плутонии.

– Это очень интересный материал, и если вы собираетесь смастерить атомную бомбу, то лучше воспользоваться плутонием, нежели ураном, хотя в этом случае потребуются специальные знания. Скорее всего, возникнет необходимость в услугах физика-ядерщика.

– Очевидно, сгодится и похищенный физик-ядерщик?

– Что вы имеете в виду?

– Преступники захватили сегодня на станции двух приезжих физиков. Из Сан-Диего и Лос-Анджелеса, если не ошибаюсь.

– Вы говорите о профессорах Барнетте и Шмидте? Абсурдное предположение. Я хорошо их знаю, можно даже сказать, очень близко. Это неподкупные, честные люди. Они никогда не станут сотрудничать с негодяями, укравшими вещество.

– Я весьма высокого мнения о вас, доктор, – со вздохом произнес Райдер, – но вынужден заметить, что вы ведете очень уединенную жизнь. Значит, они принципиальные и порядочные люди?

– Да, я так считаю. Думаю, нет необходимости повторять.

– Люди, вне всякого сомнения, сострадательные?

– Конечно.

– Преступники захватили мою жену и стенографистку...

– Джулию Джонсон.

– Джулию Джонсон. Когда наши похитители начнут пропускать этих женщин через мясорубку, как вы думаете, что перевесит – высокие принципы ваших друзей или же их сострадание?

Яблонский ничего не ответил. Он лишь слегка побледнел.

Фергюсон кашлянул с оттенком скептицизма, что вообще-то довольно трудно сделать, но при его роде занятий он имел массу возможностей попрактиковаться в этом.

– А я-то всегда считал, сержант, что вам не хватает воображения. Но на этот раз оно у вас чересчур разыгралось.

– Разве? Как начальник охраны вы обязаны тщательно проверять каждого человека, поступающего сюда на работу. Эта стенографистка, Джулия, – что о ней известно?

– Зарабатывает на жизнь своим трудом. Снимает вместе с двумя девушками плохонькую квартирку. Имеет подержанный «фольксваген». Родители умерли.

– Может, она миллионерша, работающая смеха ради?

– Миллионерша? Вряд ли. Милая девушка, но ничего особенного.

Райдер перевел взгляд на Яблонского.

– Итак, что же мы имеем? Стенографистка, живущая на зарплату. Сержант, живущий на зарплату.

Патрульный, живущий на зарплату. Может, вы думаете, они держат этих женщин, чтобы получить выкуп в миллион долларов за каждую? Или чтобы просто любоваться ими после долгого дня, проведенного возле атомного верстака?

Яблонский ничего не ответил.

– Значит, все-таки для мясорубки. Кстати, вы начали говорить о плутонии.

– Господи, вы что, бесчувственный?

– Всему свое время. В данный момент может оказаться полезной любая идея, любая информация.

– Понимаю, – произнес Яблонский с напряженным усилием, как человек, который пытается примирить сердце с разумом. – Плутоний, точнее плутоний-239. Именно с его помощью уничтожили Нагасаки. Искусственное вещество, в природе оно не существует. Честь его открытия принадлежит нам, калифорнийцам. Чрезвычайно ядовито, укус кобры просто игрушка по сравнению с ним. Если бы оно было у вас в виде аэрозоля в баллончике под давлением – такого ни у кого нет и пока что никто даже не представляет, как это сделать, но сделают, непременно сделают, – то вы обладали бы невероятно смертельным оружием. Пару раз пшикнуть в переполненной аудитории, скажем, на две тысячи человек – и остается только позаботиться о двух тысячах гробов. Плутоний – неизбежный побочный продукт расщепления урана в ядерном реакторе. Он, как вы понимаете, остается в Урановых стержнях. Стержни извлекаются из реактора и размалываются...

– И кто этим занимается? Вряд ли мне понравилась бы такая работа.

– А никто бы и не узнал, понравилась или нет. Один удар по этим стержням – и вы уже покойник. Переработка осуществляется с помощью дистанционно управляемых дробилок в так называемом «каньоне». Это миленькое местечко, огороженное стенами толщиной в полтора метра, с полутораметровыми стеклами в окнах. Не думаю, что вам захотелось бы туда входить. Размельченные стержни погружаются в азотную кислоту, а затем в различные химические реактивы, чтобы отделить плутоний от урана и других ненужных продуктов радиоактивного распада.

– Как хранится плутоний?

– На самом деле это нитрат плутония. Хранится в десятилитровых сосудах из нержавеющей стали, высотой сто двадцать пять сантиметров и диаметром тринадцать сантиметров. Такой сосуд вмещает около двух с половиной килограммов чистого плутония. С сосудами управляться еще легче, чем с урановыми барабанами, и к тому же это совершенно безопасно, если, конечно, соблюдать осторожность.

– Сколько этого вещества нужно для производства бомбы?

– Никто в точности не знает. Теоретически возможно, хотя на данный момент практически и неосуществимо, изготовить ядерное устройство размером с сигарету. Комиссия по атомной энергии считает, что критическая масса плутония – два килограмма. Скорее всего, это завышенная оценка. Как бы то ни было, в обычной дамской сумочке помещается достаточно плутония для производства атомной бомбы.

– Теперь я буду совершенно иными глазами смотреть на дамские сумочки. Значит, они могут служить вместилищем для бомбы?

– Запросто.

– И много в мире накопилось плутония?

– Более чем достаточно. В частных компаниях хранится плутония больше, чем во всех атомных бомбах на земле.

Райдер закурил сигарету «Голуаз», усваивая полученную информацию.

– Вы действительно сказали то, что я сейчас услышал?

– Да.

– Что они собираются делать с этим материалом?

– Это как раз то, что хотели бы знать все частные компании. Период полураспада плутония составляет тридцать шесть тысяч лет. Из-за радиоактивности он будет оставаться смертоносным еще примерно сто тысяч лет. Хорошенькое наследство оставляем мы нашим еще не родившимся потомкам. Если человечество еще будет существовать через сто тысяч лет, во что, кстати, серьезно не верит ни один экономист, эколог или философ, то можете себе представить, как оно будет проклинать своих далеких предков?

– Им придется решать эту проблему без нас. Меня же волнует судьба нашего поколения. Скажите, это первый случай похищения ядерного топлива с атомной станции?

– Господи, конечно нет. Насколько мне известно, это первый вооруженный налет, однако другие случаи могли просто замять. Мы слишком болезненно воспринимаем такие дела, гораздо болезненнее европейцев, которые несколько раз сообщали о террористических нападениях на их станции.

– Да расскажите ему все как есть, – устало бросил Фергюсон. – Кражи плутония происходят постоянно. Я знаю об этом, и доктор Яблонский знает. Даже Управление по ядерной безопасности, контролирующее деятельность Комиссии по атомной энергии, знает об этом, причем гораздо лучше нас, но стыдливо молчит в ответ на запросы, хотя его директор признает в подкомитете Конгресса по энергетике, что примерно полпроцента ядерного топлива исчезает необъяснимым образом. И похоже, его это вовсе не тревожит. В конце концов, что такое полпроцента, особенно упомянутые скороговоркой? Но этого вполне достаточно для производства такого количества бомб, что они полностью сотрут с лица земли Соединенные Штаты. Доверчивые американские обыватели ничего об этом не ведают. Как говорится, чего не знаешь, того и не боишься. Мои слова кажутся вам чересчур резкими, сержант?

– Пожалуй. У вас есть причины быть резким?

– Есть. Прежде всего, вы задели меня своим рапортом. Вряд ли найдется в стране начальник охраны, который бы не был этим раздосадован. Каждый год мы тратим миллиарды на предотвращение ядерной войны, сотни миллионов на предотвращение возможных аварий на реакторах – и только восемь миллионов на систему охраны. А следовало бы делать все наоборот. Комиссия по атомной энергии утверждает, что задействовала до десяти тысяч человек, чтобы следить за хранением ядерного топлива. Уж и не знаю, смеяться над этим или плакать. Дело в том, что они производят проверку только раз в год. Приезжают, просматривают наши журналы, берут образцы исходных материалов и заносят данные в какой-нибудь идиотский компьютер, который, кстати, зачастую дает неверные ответы. Это не вина компьютера и не вина инспектора. Да и сама система находится вне контроля со стороны государства. Комиссия по атомной энергии, к примеру, утверждает, что при наличии сложной внутренней системы охраны и системы слежения воровство со стороны обслуживающего персонала станций просто исключено. Подобные громкие заявления делаются в расчете на публику. Но это же чепуха! Из «каньона», о котором уже упоминалось, идут специальные трубки. По ним поступают образцы плутония для проведения различных тестов: определения его состава, чистоты и тому подобного. Нет ничего проще, чем отлить немного плутония в небольшую фляжку. Если вы не жадный и лишь время от времени выносите небольшое количество вещества, то можете заниматься этим практически до бесконечности. Если же у вас есть возможность подкупить двух охранников, один из которых ведет наблюдение за телекамерами, установленными в самых уязвимых местах, а другой контролирует детектор металла, через который вы проходите, когда покидаете территорию станции, то можете красть целую вечность.

– И такие случаи уже были?

– Правительство не видит необходимости платить охранникам высокую зарплату за их «неквалифицированную» работу. Как вы думаете, почему у нас столько продажных полицейских? Если, конечно, мне позволено так выразиться.

– Пожалуйста, пожалуйста. Но неужели это единственный способ – выносить материал по крохам? Были ли крупные кражи?

– Конечно, были. И опять-таки все молчат. Не далее как в шестьдесят четвертом году, когда китайцы взорвали свою первую атомную бомбу, в нашей стране считали, что они просто не могут иметь технологии выделения урана-235 из природного урана. Следовательно, они где-то его стащили. Украсть у русских они не могли: в то время китайцев там, мягко говоря, не жаловали. А вот в Штатах, в том числе и в Калифорнии, они как дома. В Сан-Франциско, кстати, находится самая большая китайская колония за пределами Китая. Китайских студентов с распростертыми объятиями принимают во всех калифорнийских университетах. Именно таким образом китайцы завладели секретом производства атомной бомбы. Их студенты приезжали сюда на станцию, проходили специальный курс по физике, включая ядерную физику, а затем вернулись к себе на родину со всей необходимой информацией.

– Вы отклонились от темы.

– Просто обидно, что все так происходит. Короче, после того как они взорвали свою бомбу, неожиданно выяснилось, что в Аполло, штат Пенсильвания, на станции, производящей атомное топливо, недосчитались шестидесяти килограммов урана-235. Случайное совпадение? Никто никого ни в чем не обвиняет. Ядерные материалы пропадают направо и налево. Начальник охраны одной из атомных станций на востоке Штатов сказал мне, что у него со станции похитили сто десять килограммов урана-235. – Фергюсон замолчал и с удрученным видом покачал головой. – Вообще, все это так глупо.

– Что глупо?

– Таскать по нескольку граммов за один раз или вламываться на станцию, чтобы совершить кражу в крупных размерах. Все это глупо, потому что совсем не нужно. Если бы вам сегодня понадобилось большое количество урана-235 или плутония, что бы вы сделали?

– Ну, это очевидно. Я позволил бы команде фургона произвести загрузку, а на обратной дороге захватил бы его.

– Вот именно. Лишь одна-две станции транспортируют обогащенное ядерное топливо на пятнадцатидвадцатитонных грузовиках в массивных железобетонных барабанах, поднять которые можно только с помощью грузоподъемного крана. Это, естественно, исключает возможность нападения. Но нам, как и многим другим, подобное недоступно. Наши барабаны без особого труда поднимет любой сильный мужчина. Уже несколько ученых-ядерщиков публично предлагали нам обратиться за помощью к Кремлю и заключить договор с Красной Армией о выполнении перевозок, как это принято у русских: на тяжелых бронированных грузовиках и с вооруженной охраной спереди и сзади.

– Почему же мы так не делаем?

– А бог его знает. Наверное, все по той же причине – чтобы не напугать народ до смерти. И не испортить имидж ядерной промышленности. Как известно, наш лозунг: «Атом для мира, а не для войны». Во всей цепочке по производству ядерного топлива транспортировка – самое слабое звено в смысле безопасности. Его даже и звеном-то назвать нельзя. Основные компании грузоперевозок – «Пасифик интермаунтин экспресс», «Тристейт» и «Маккормак» – очень встревожены тем, что происходит, но их водители не в состоянии что-либо сделать. При перевозках на грузовиках, которые многие предпочитают называть «дорожным рэкетом», кражи и недостачи – обычное дело. Это наиболее коррумпированная и криминализированная сфера бизнеса в Штатах, но никто, а в особенности сами водители, не смеет заявить об этом достаточно громко. Профсоюз водителей грузовиков – самое могущественное и наводящее страх объединение в Штатах. В Великобритании, Германии и Франции его заправилы были бы вне закона, в России они нашли бы свой конец в Сибири. Но здесь все не так. Никто не посмеет выступать против профсоюза, если ему дороги его жена, дети, пенсия или, в конце концов, собственное здоровье. Каждый день пропадает до двух процентов товаров, перевозимых по дорогам нашей страны. Возможно, цифра должна быть больше. Умудренные опытом с жалобами не обращаются. В редких случаях, когда с жалобой все-таки кто-нибудь приходит, страховые компании спокойно выплачивают ему страховку, поскольку получаемые ими премии значительно перевешивают то, что они оценивают как профессиональные потери. «Профессиональные» – этим словом все сказано. Восемьдесят пять процентов краж осуществляют люди, работающие в транспортной индустрии. Восемьдесят пять процентов ограблений совершается в сговоре с водителями грузовиков, которые конечно же являются членами профсоюза.

– Случалось ли когда-нибудь, чтобы кража ядерных материалов происходила прямо на дороге?

– Не думаю. Такие вещи на открытой дороге не делаются. Все происходит либо на перевалочных пунктах, либо на автостоянках. Водитель Джонс, к примеру, идет в мастерскую, делает там копии своих ключей от машины и передает их Смиту. На следующий день он останавливается возле закусочной для водителей, тщательно запирает дверь кабины и отправляется перекусить, один или вместе со своим напарником. По возвращении он разыгрывает хорошо отрепетированный спектакль: замечает «пропажу», взывает к небесам о мщении и спешит к ближайшей телефонной кабине, чтобы вызвать полицейских. Те прекрасно знают, что на самом деле происходит, но доказать ничего не могут. О таких кражах редко сообщается в рапорте, и они проходят практически незамеченными, потому что очень редко осуществляются с применением насилия.

Райдер терпеливо произнес:

– Всю свою жизнь я был полицейским, и мне все это известно. Я спрашивал конкретно о краже ядерных материалов.

– Я ничего не знаю.

– Не знаете или не хотите сказать?

– Думайте что угодно, сержант.

– Хорошо. Благодарю вас. – По реакции Райдера невозможно было понять, к какому выводу он пришел. Он повернулся к Яблонскому. – Доктор, может быть, мы пойдем проверим кабинет Сьюзен?

– Это не в вашем обычае, сержант, спрашивать чьего-либо разрешения на что бы то ни было, – сухо сказал Яблонский.

– Не нужно язвить. Дело в том, что официально расследованием занимаемся не мы.

– Знаю. – Яблонский бросил взгляд на Джеффа. – Дорожные патрульные здесь в общем-то ни к чему. Скажите, вам запрещали сюда приезжать?

– Нет.

– Впрочем, какая разница? Господи, на вашем месте я бы сходил с ума от беспокойства. Можете обыскать все это чертово здание, если хотите. – Он немного помолчал. – Пожалуй, я пойду с вами.

– Это чертово здание, как вы его называете, я оставлю Паркеру и Дэвидсону, которые уже находятся здесь, и всем тем представителям закона, что прибудут сюда с минуты на минуту. Зачем вам нужно идти вместе с нами в кабинет моей жены? За всю свою жизнь я ни разу не утаивал вещественных доказательств.

– Кто говорит об этом? – Яблонский посмотрел на Джеффа. – Вы знаете, что ваш отец имеет устоявшуюся и вполне заслуженную репутацию человека, который творит закон по своему усмотрению?

– Должен признаться, ходят такие слухи. Значит, вы хотите засвидетельствовать хорошее поведение того, кто нуждается в заботе и покровительстве? – Джефф впервые улыбнулся с тех пор, как услышал о похищении своей матери.

– Никогда не слышал, чтобы слова «забота и покровительство» упоминались в отношении сержанта Райдера, – сказал Яблонский.

– Возможно, Джефф прав, – невозмутимо произнес Райдер. – Я готов идти.

Яблонский недоверчиво улыбнулся.

Глава 2

Дверь кабинета была слегка приоткрыта, вокруг дверной ручки и замка теснились четыре расщепленных отверстия. Райдер хладнокровно посмотрел на них, толкнул дверь и вошел в кабинет. Сержант Паркер, который с усердием двигал кончиком карандаша какие-то клочки бумаги по столу, прервал свое занятие и повернулся. Это был дородный мужчина лет сорока с приятным лицом, совершенно не похожий на полицейского, благодаря чему он сумел стать вторым после Райдера по задержанию преступников.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Чертовски мерзкое дело, просто невероятное. – Он улыбнулся, чтобы ослабить напряжение, которого Райдер, впрочем, как будто вовсе и не чувствовал. – Ты пришел, чтобы взять дело в свои руки и показать неумехам, как работают профессионалы?

– Нет, хочу просто посмотреть. Делом этим я не занимаюсь и уверен, что наш жирнюга получит огромное удовольствие, удерживая меня подальше от него.

«Жирнюга» относилось к начальнику полиции, которого Райдер ни в грош не ставил.

– Этот заплывший жиром садист с радостью пойдет на такое. – Сержант Паркер проигнорировал легкое недовольство доктора Яблонского, который не имел счастья быть знакомым с начальником полиции. – Может, стоит нам с тобой как-нибудь собраться и свернуть ему шею?

– Ну да, учитывая, что у него размер воротничка пятьдесят сантиметров. – Райдер взглянул на простреленную дверь. – Маккаферти, охранник у ворот, заявил, что стрельбы не было. Это что, термиты?

– Нет, глушитель.

– А зачем вообще было стрелять?

– Спроси у Сьюзен. – Паркер был давнишним другом семьи Райдеров. – Налетчики собрали весь персонал и закрыли вон в той комнате, через коридор. А Сьюзен как раз выглянула из двери, увидела, что происходит, и заперлась на ключ.

– И тогда они взломали дверь. Наверное, боялись, что Сьюзен бросится к ближайшему телефону.

– Ты ведь составлял рапорт о здешней системе охраны.

– Что верно, то верно. Я все помню. Только доктору Яблонскому и мистеру Фергюсону было позволено иметь прямую телефонную связь. Все остальные звонки проходят через коммутатор. Значит, их в первую очередь беспокоила сама Сьюзен. Видимо, решили, что она выберется через окно.

– Вряд ли. Судя по тому, что я слышал, хотя еще не успел опросить всех, эти парни ориентировались здесь, как у себя дома. Им прекрасно было известно, что снаружи нет никакой пожарной лестницы, что в каждой комнате установлен кондиционер и что не так-то просто выпрыгнуть через намертво вделанное стекло.

– Зачем же тогда стрелять?

– Возможно, они просто спешили. Или терпения не хватило. По крайней мере, они сделали предупреждение. Один из похитителей сказал: «Отойдите в сторону, миссис Райдер, я буду стрелять, чтобы открыть дверь».

– Ну что ж, отсюда вроде бы вытекают две вещи. Во-первых, они не бессмысленные убийцы. Но я сказал «вроде бы», потому что мертвыми заложниками торговаться не будешь и сопротивляющихся физиков к выполнению нужной задачи не склонишь. Во-вторых, они знали в лицо каждого работающего здесь.

– Это точно.

– Похоже, их очень хорошо проинформировали. – Джефф пытался говорить спокойно, подражая невозмутимости своего отца, но его выдавала быстро пульсирующая жилка на шее.

Райдер указал на поверхность стола, усеянную клочками бумаги:

– В твоем возрасте пора бы уже завязывать с детскими головоломками.

– Ты же знаешь, я дотошный, усердный, добросовестный следователь, который ничего не оставит без внимания.

– Судя по всему, ты уже изучил эти бумажки вдоль и поперек. Есть какие-нибудь идеи?

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет. По-видимому, это содержимое корзины Сьюзен?

– Да. – Паркер с раздражением посмотрел на бумажное крошево. – Я знаю, что секретари и машинистки, выбрасывая использованные листы бумаги в корзину, часто рвут их на половинки. Но не на такие же клочки!

– Ты прекрасно знаешь Сьюзен. Она никогда не рвет на половинки, четвертинки или восьмушки. – Райдер дотронулся до лежащих на столе бумажек – остатков писем, копирки и стенографических записей. – На шестнадцать частей – это да, но не на половинки. – Он отвернулся от стола. – И ты не нашел никаких других зацепок?

– Ни в столе, ни на столе. Она взяла с собой сумочку и зонтик.

– Откуда тебе известно, что у нее был зонтик?

– Выяснилось в результате расспросов, – терпеливо пояснил Паркер. – Ничего не осталось, кроме вот этого. – Он взял фотографию Райдера в рамке, поставил ее обратно на стол и рассеянно заметил: – Некоторые люди сохраняют спокойствие и деловитость при любых обстоятельствах. Боюсь, это как раз такой случай.

Доктор Яблонский прошел вместе с ними к потрепанному «пежо».

– Если я могу чем-нибудь помочь, сержант...

– Вы можете сделать две вещи. Во-первых, попробуйте раздобыть личное дело Карлтона, но так, чтобы не узнал Фергюсон. Меня интересуют детали его карьеры, рекомендации, ну и тому подобное.

– Господи, это же второй по значимости человек в системе охраны!

– Я знаю.

– Есть какие-нибудь основания подозревать его?

– Абсолютно никаких. Просто меня интересует, почему его взяли в заложники. По идее старший охранник должен быть человеком несговорчивым и находчивым. Лично я не стал бы связываться с таким. Надеюсь, что его досье даст ответ на этот вопрос. Во-вторых, я все еще чувствую себя пилигримом, потерявшимся в атомной пустыне. Если мне понадобится дополнительная информация, можно с вами связаться?

– Вы знаете, где находится мой кабинет.

– Возможно, мне придется попросить вас приехать ко мне. Мое начальство может запретить мне присутствовать здесь.

– Полицейскому?

– Нет, не полицейскому, а бывшему полицейскому.

Яблонский в задумчивости посмотрел на него.

– Вы думаете, вас уволят? Господи, да обычно они всего лишь угрожают, что так сделают.

– Не забывайте, этот мир несправедлив.

По дороге в управление Джефф спросил:

– Ответь мне только на три вопроса. Почему именно Карлтон?

– Как я уже сказал, неудачный выбор заложника. Кроме того, если эти негодяи знали в лицо твою мать, не исключено, что они знают всех работающих на станции. Непонятно, почему они проявили особый интерес к нашей семье. Лучшим источником сведений о персонале являются личные дела, к которым имеют доступ только Фергюсон и Карлтон. Ну и, конечно, доктор Яблонский.

– Зачем они прихватили Карлтона с собой?

– Вот уж не знаю. Может, чтобы все выглядело тип-топ? И потом, еще не известно, похищен ли он. Ты ведь слышал, как Фергюсон говорил о правительстве, которое мало платит за неквалифицированную работу. Возможно, Карлтона поманили зелененькими.

– Сержант Райдер, у вас ужасно подозрительное воображение. И более того, вы не лучше самого обыкновенного вора.

Райдер спокойно вытащил сигарету, никак не реагируя на эти слова.

– Хоть ты и заявил Яблонскому, что никогда не утаивал вещественных доказательств, но я сам видел, как ты спрятал в руке несколько клочков бумаги, с которыми пытался разобраться сержант Паркер.

– Подозрительность, похоже, наша семейная черта, – кротко заметил Райдер. – Я не утаивал вещественных доказательств, а просто взял их с собой. Если их вообще можно считать доказательствами.

– Зачем же тогда ты их взял?

– А ты видел, что именно я взял?

– Да я не очень понял, что это. Какие-то закорючки, каракули.

– Стенографические записи, балда. Ты обратил внимание на покрой пиджака Яблонского?

– Это первое, на что обращает внимание любой полицейский. Ему надо бы заказать более свободный пиджак, чтобы скрыть выпирающий пистолет.

– Не пистолет, а кассетный магнитофон, на который Яблонский записывает все свои заметки и мысли, все, что придет ему в голову, когда он находится на станции.

– И что? – Джефф на мгновение задумался, а затем его лицо омрачилось досадой. – Наверное, мне лучше оставаться со своим верным двухколесным другом и выписывать квитанции нарушителям дорожного движения. По крайней мере, там не видно, что я не обладаю выдающимся интеллектом. Значит, в стенографических записях нет никакой необходимости?

– В том-то и дело.

– Тогда зачем их рвать на маленькие кусочки?

– Да-а, поневоле перестанешь верить специалистам, которые утверждают, что интеллект – качество наследуемое. – Райдер с удовлетворением затянулся сигаретой. – Думаешь, я бы женился на женщине неизобретательной, на паникерше?

– Из тех, которые при виде паука выбегают из комнаты? Ты хочешь сказать, что это какое-то послание?

– Надо думать. Знаешь кого-нибудь, разбирающегося в стенографии?

– Конечно. Мардж.

– Кто такая Мардж?

– Черт побери, папа. Это ж твоя крестница. Жена Теда.

– А-а. Ты имеешь в виду Марджори, жену своего напарника, который обожает гоняться по шоссе сломя голову? Когда вернемся домой, пригласи их к нам в гости.

– Что ты имел в виду, говоря Яблонскому, что ожидаешь своего увольнения?

– Это не мои слова, а его. Скажем так: у меня просто предчувствие, что увольнение не за горами. Мне кажется, что буквально через несколько минут мы с начальником полиции Донахью сильно разойдемся во мнениях.

Все в полиции, даже новички, хорошо знали о неприязни шефа полиции к Райдеру, которая по силе уступала только презрительному отношению сержанта к своему начальнику.

Джефф сказал:

– Он и меня терпеть не может.

– Это точно.

Райдер улыбнулся, вспомнив, как незадолго до развода с мужем миссис Донахью была оштрафована Джеффом за превышение скорости, хотя он прекрасно знал, кто она такая. Донахью сразу же вызвал Джеффа к себе и потребовал от него порвать квитанцию. Джефф отказался. Донахью мог бы предвидеть, что все произойдет именно так. Калифорнийская патрульная служба справедливо гордилась заслуженной репутацией чуть ли не единственного полицейского подразделения в штате, не затронутого коррупцией. Незадолго до этого происшествия патрульный оштрафовал самого губернатора за превышение скорости. Губернатор написал хвалебное письмо в управление полиции, но все же вынужден был заплатить штраф.

* * *

Сержант Диксон все еще сидел за столом.

– Где вы оба пропадали? – спросил он, увидев входящих Райдеров.

– Работали, – ответил Райдер. – А что?

– Шеф пытался разыскать вас в Сан-Руфино. – Он поднял телефонную трубку и сказал: – Лейтенант, здесь сержант Райдер и патрульный Райдер. Только что пришли. – Он выслушал, что ему сказали, и положил трубку. – С удовольствием провожу вас, господа.

– Кто у него?

– Майор Данн. – Майор Данн возглавлял местную службу ФБР. – А также некий доктор Дюррер из какого-то Уира.

– Не Уира, а УЭИР – Управления по энергетическим исследованиям и разработкам. Пишется большими буквами, – заметил Райдер. – Я знаю доктора Дюррера.

– И конечно, там ваш сердечный друг.

В кабинете Малера находились четыре человека. Сам Малер сидел за столом с официальным выражением лица, пытаясь таким образом скрыть, что ему не по себе. В креслах расположились доктор Дюррер, похожий на сову человек в пенсне со стеклами бутылочного цвета, которые придавали ему выражение испуганного оленя, и майор Данн, худощавый, седовласый, интеллигентный, с улыбающимися глазами, которые, наверное, видели в жизни не так уж много веселого. Начальник полиции Донахью стоял, и, хотя он не отличался высоким ростом, его массивное грушеобразное тело занимало слишком много пространства. У него были заплывшие жиром глаза, мясистые нос и губы и внушительное количество подбородков. Он с неприязнью уставился на Райдера.

– Полагаю, дело под контролем, сержант?

Райдер проигнорировал его и обратился к Малеру:

– Вы нас вызывали?

Лицо Донахью моментально налилось кровью.

– Я к вам обращаюсь, Райдер! Это я посылал за вами. Где вы, черт побери, болтались?

– Вы только что употребили слово «дело» и к тому же звонили в Сан-Руфино. Если уж мы должны отвечать на вопросы, то почему они такие глупые?

– Господи, Райдер, еще никто не разговаривал со мной...

– Прошу прощения. – Голос Данна был тихим и спокойным, но язвительным. – Я был бы весьма признателен, господа, если бы вы отложили свою перебранку на потом. Сержант Райдер и вы, патрульный, я слышал о миссис Райдер, и мне искренне жаль. Вы нашли там что-нибудь интересное?

– Нет, – ответил Райдер, а Джефф старательно отвел глаза в сторону. – Да и вряд ли кому-нибудь удастся найти. Слишком чистая работа, слишком профессиональная. Никакого насилия. Единственный точно установленный факт – это то, что бандиты похитили пригодное для изготовления бомбы вещество в количестве, достаточном, чтобы уничтожить половину нашего штата.

– И сколько конкретно? – поинтересовался доктор Дюррер.

– Двадцать барабанов с ураном-235, а также неизвестное количество плутония. Наверное, полный грузовик. Второй грузовик появился после того, как они захватили вспомогательный корпус.

– Ну что за беда! – уныло протянул Дюррер. – Далее неизбежно последуют угрозы.

– Вы получаете много угроз? – спросил Райдер.

– Не отвечайте ему, – вмешался Донахью. – Официально Райдер не занимается этим делом.

– Ну что за беда! – повторил Дюррер. Он снял пенсне и взглянул на Донахью глазами, в которых не было ничего совиного. – Вы, кажется, ограничиваете мое право свободно высказываться?

Донахью в полной растерянности посмотрел на Данна, но не нашел поддержки в его холодных улыбающихся глазах. А Дюррер снова обратился к Райдеру:

– Да, мы получаем угрозы. Но штат Калифорния ведет политику замалчивания их количества, хотя это довольно глупая политика, поскольку известно – данные опубликованы и являются достоянием общественности, – что с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года государственным и коммерческим учреждениям угрожали примерно двести двадцать раз.

Дюррер замолчал, как бы выжидая, и Райдер с готовностью подхватил:

– Огромное число.

При этом он заметил, что самая непосредственная угроза – это угроза апоплексического удара: Донахью беспрестанно сжимал и разжимал кулаки, а его лицо приобрело красновато-коричневый оттенок.

– Вот именно, – продолжал Дюррер. – До сих пор все угрозы оказывались ложными. Но однажды угроза может стать реальной, то есть государственному или частному предприятию придется платить либо пострадать от атомного взрыва или радиации. Мы насчитываем шесть типов угроз – две практически невероятные и четыре вполне возможные. Практически невероятными считаются взрыв самодельной бомбы, изготовленной из похищенных радиоактивных материалов, или взрыв уже готовой атомной бомбы, похищенной со склада вооружений. К вполне возможным угрозам относятся распыление различных радиоактивных материалов из контейнеров с отходами ядерного производства; использование обычных взрывчатых веществ, пропитанных солями стронция-90, криптона-85, цезия-137 или даже самого плутония, и просто высвобождение плутония с целью заражения окружающей местности.

– Судя по деловитости, которую проявили преступники в Сан-Руфино, они настроены серьезно.

– Мы понимаем, что на сей раз имеем дело с действительно реальной угрозой. Нами уже предприняты определенные меры, перечисленные в так называемом «Плане ответных действий на случай атомного шантажа в штате Калифорния», утвержденном в семьдесят пятом году. Контроль за ходом его реализации в случае необходимости полностью возлагается на ФБР, которое имеет право задействовать любые органы всех уровней, включая, естественно, полицию, привлекать любых экспертов-ядерщиков из таких мест, как Доннеровская лаборатория в Беркли или лаборатория Лоренса в Ливерморе. К работе на территории штата могут быть привлечены поисковые, дезактивационные и медицинские отряды, возглавляемые врачами, специализирующимися в области радиологии, а также военно-воздушные силы. Мы в УЭИР отвечаем за оценку обоснованности угрозы.

– Как это делается?

– В первую очередь путем обращения к правительственной компьютерной системе, которая сразу же определяет факт пропажи значительного количества расщепляющихся материалов.

– Что ж, доктор Дюррер, в данном случае нам уже известно, сколько материала исчезло, поэтому обращаться к компьютерам не обязательно. Ну и ладно. От них все равно никакого толку.

Дюррер во второй раз снял пенсне.

– Кто вам сказал такое?

Райдер рассеянно бросил:

– Не помню. Это было какое-то время назад.

Джефф спрятал улыбку. Действительно «какое-то время назад» – прошло уже полчаса с тех пор, как Фергюсон сказал им об этом. Дюррер в задумчивости посмотрел на сержанта, но, видимо, решил, что от этого типа все равно ничего не добьешься. А Райдер тем временем обратился к Малеру:

– Я бы хотел принять участие в расследовании. Надеюсь поработать под началом майора Данна.

Донахью улыбнулся, но не злобно, а как человек, который наслаждается наступившим моментом. Его лицо восстановило свой обычный пятнисто-красный вид. Он возразил:

– Ни в коем случае.

Райдер посмотрел на него с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

– У меня в этом деле личный интерес. Забыли?

– Здесь не о чем толковать, сержант. Как полицейский вы обязаны подчиняться в нашем округе только одному человеку – мне.

– Как полицейский – да.

Донахью внезапно почувствовал себя неуверенно.

– Я был бы рад сотрудничать с сержантом Райдером, – вступил в разговор Данн. – С самым опытным вашим работником, лучшим в своем подразделении. И с лучшими показателями по задержанию преступников в вашем округе, да и в любом другом, если уж на то пошло.

– Вот в этом-то и состоит его проблема. Пристрастие к арестам, стрельбе, насилию – все это делает человека эмоционально нестабильным, особенно в таких делах, как наше. – Донахью попытался напустить на себя благочестивый вид, но безрезультатно. – Я не могу позволить, чтобы доброе имя моего отряда было вываляно в грязи.

– Бог ты мой! – только и счел нужным заметить Райдер.

Данн стоял на своем:

– И все-таки я хотел бы привлечь его к работе.

– Нет. При всем моем уважении должен напомнить, что власть ФБР заканчивается по другую сторону этой двери. Поверьте, майор Данн, это ради вашей же пользы. Райдер опасен и не годится для работы в столь деликатной ситуации.

– Похищение невинных женщин вам кажется деликатной ситуацией? – Сухость в голосе Дюррера свидетельствовала о том, что он весьма невысоко оценивает умственные способности Донахью. – Может, объясните нам, как вы пришли к такому заключению?

– Да, как насчет этого, шеф? – Джефф больше не мог сдерживаться, он весь дрожал от гнева. Райдер с легким удивлением посмотрел на сына, но ничего не сказал. – Речь идет о моей матери, шеф. И о моем отце. Опасный человек? Имеет пристрастие к арестам? Только вы так считаете, шеф, только вы. Ведь работа моего отца в том и заключается, чтобы сажать под арест разных мерзавцев – сутенеров, торговцев наркотиками, коррумпированных политиков, «добропорядочных» членов мафии, уважаемых бизнесменов, которые в действительности ничуть не лучше самых последних подонков, и даже, как это ни печально, продажных полицейских. Взгляните на его личное дело, шеф. Произведенные им аресты не завершались судебным решением о вынесении приговора или условном осуждении лишь в тех случаях, когда он сталкивался с судьей Кендриком. Вы, конечно, помните судью Кендрика, шеф? Он был частым гостем в вашем доме. А затем прикарманил у ваших приятелей из городского совета двадцать пять тысяч долларов и попал в исправительный дом. На пять лет. Многие тогда могли оказаться вместе с ним на скамье подсудимых, но им повезло. Правда, шеф?

Донахью издал неопределенный звук, как будто у него отказали голосовые связки. Его кулаки судорожно сжимались, а лицо меняло цвет со скоростью и непредсказуемостью хамелеона, попавшего на шотландский плед.

– Это вы посадили судью в тюрьму, сержант? – спросил Данн.

– Кто-то ведь должен был. Наш жирнюга имел все необходимые доказательства, но ни за что не использовал бы их. Стоит ли осуждать человека за то, что он не смог предъявить обвинение самому себе?

Донахью издал тот же звук. Райдер вытащил из кармана какой-то предмет и, зажав его в кулаке, вопросительно посмотрел на сына, который сумел взять себя в руки и вновь обратился к Донахью:

– Вы оклеветали моего отца в присутствии свидетелей. – Он взглянул на своего отца. – Собираешься подать на него в суд? Или пусть остается наедине со своей совестью?

– С чем, с чем?

– Папа, ты никогда не станешь полицейским, – произнес Джефф почти что с грустью. – Есть разные тонкости, которыми ты не способен овладеть. Например, давать взятки, принимать подношения, получать процент от нелегальных сделок и иметь парочку банковских счетов на чужое имя. – Он посмотрел на Донахью. – Разве я не прав, шеф? У некоторых людей ведь полно счетов на фальшивые имена?

– Ах ты, мерзкий маленький ублюдок! – У Донахью наконец-то прорезался голос. Он попытался улыбнуться. – Похоже, ты забыл, с кем разговариваешь, а?

– Простите, что лишаю вас этого удовольствия, шеф.

Джефф положил на стол Малера револьвер и полицейский жетон и совсем не удивился, увидев, что его отец тоже кладет на стол свой жетон.

– Ваш револьвер, – хрипло потребовал Донахью.

– Он принадлежит мне, а не полиции. Кстати, дома у меня есть и другие. Со всеми полагающимися лицензиями.

– Я их завтра же аннулирую, мистер полицейский. – Злоба в голосе Донахью хорошо сочеталась с выражением его лица.

– Я не полицейский. – Райдер закурил «Голуаз» и с явным удовлетворением затянулся.

– Погасите свою чертову сигарету!

– Вы, кажется, слышали, что я сказал. Я больше не полицейский. Я простой член общества, а полиция находится на службе у общества. И я не позволю, чтобы мои слуги разговаривали со мной в таком тоне. Аннулируете мои лицензии? Только попробуйте это сделать, и я сразу же обнародую копию имеющегося у меня досье с заверенными дубликатами различных документов. Тогда вам придется аннулировать свой приказ об аннулировании моих лицензий.

– Что означает вся эта чертовщина?

– А то, что подлинник этого досье с огромным интересом прочтут в Сакраменто[3].

– Вы блефуете.

Презрение в голосе Донахью прозвучало бы более убедительно, если бы он не облизнул после этого губы.

– Возможно, – бросил Райдер, с притворным интересом созерцая выпущенное им кольцо дыма.

– Предупреждаю вас, Райдер. – Голос Донахью дрожал, причем не только из-за испытываемого гнева. – При первой же вашей попытке вмешаться в ход расследования я посажу вас под арест за препятствование работе правосудия.

– Как же хорошо вы меня знаете, Донахью! А вот я не стану вам угрожать. Помимо всего прочего, мне не доставляет удовольствия видеть жирные телеса, трясущиеся от страха.

Донахью уронил руку на свой пистолет. Райдер медленно расстегнул куртку, распахнул ее и поставил руки на бедра. Его «смит-вессон» оказался у всех на виду, но руки остались свободны от оружия.

Донахью приказал лейтенанту Малеру:

– Арестуйте этого человека!

– Не стройте из себя большего идиота, чем вы есть, Донахью, – с холодным презрением бросил Данн. – И не ставьте своего лейтенанта в неудобное положение. На каком основании вы хотите его арестовать, позвольте спросить?

Райдер застегнул куртку, повернулся и вышел из кабинета. Джефф последовал за ним. Они уже собирались сесть в «пежо», когда их догнал Данн.

– Вы считаете, это было умно?

Райдер пожал плечами:

– Все шло к тому.

– Он опасный человек, Райдер. На прямое столкновение он не пойдет, это всем известно, но спину ему подставлять не советую. У него могущественные друзья.

– Я знаю его друзей. Такие же мерзкие подонки, как он сам. Половина из них должна сидеть за решеткой.

– И все-таки лучше не попадаться им темной ночью. Вы, конечно, собираетесь продолжать это дело?

– На случай если вы забыли, речь идет о моей жене. Думаете, мы поручим ее нежной заботе этого жирного борова?

– А если он станет вставлять вам палки в колеса?

– Не наводите моего отца на такие приятные мысли, – усмехнулся Джефф.

– Что вы, что вы. Я говорил, что хотел бы работать с вами, Райдер. И с вами, молодой человек, если пожелаете. Мое предложение остается в силе. В ФБР всегда найдется дело для предприимчивых и честолюбивых молодых людей.

– Спасибо. Мы обдумаем это предложение. Если нам понадобится помощь или совет, можно связаться с вами?

Данн внимательно посмотрел на них и кивнул:

– Разумеется. Номер моего телефона вам известен. Ну что ж, у вас есть выбор. У меня его нет. Хочешь не хочешь, а придется работать с этим жирным боровом, как вы удачно его назвали. Он имеет большой политический вес в долине. – Данн попрощался с каждым из них за руку. – Берегите спины!

Уже в машине Джефф спросил:

– Собираешься поразмыслить над его предложением?

– Черт побери, конечно нет. Это все равно что попасть из огня да в полымя. И не потому, что Сассун, возглавляющий калифорнийское отделение ФБР, – человек бесчестный. Он, безусловно, достоин доверия. Но он слишком правильный, всегда следует инструкциям и не поощряет проявления инициативы. Нам ведь это не нужно?

* * *

Марджори Хонер, медноволосая девушка, выглядевшая слишком юной для замужней дамы, сидела рядом со своим супругом, одетым в форму таможенника, и внимательно разглядывала клочки бумаги, разложенные на столе.

– Ну же, крестница, – сказал Райдер. – Такой умнице, как ты, стоит только взглянуть...

Марджори подняла голову и улыбнулась.

– Все довольно просто. Надеюсь, это имеет для вас какой-то смысл. Здесь написано: «Посмотри на обороте своей фотографии».

– Спасибо, Марджори.

Райдер снял телефонную трубку и сделал два звонка.

* * *

После ухода Хонеров прошел час с небольшим. Райдер с сыном как раз закончили поглощать содержимое кастрюльки, которую Сьюзен оставила в духовке, когда появился доктор Яблонский с портфелем в руке. Он произнес без всякого выражения:

– Вы, наверное, сошли с ума. Везде болтают, что вас обоих с треском выкинули из полиции.

– Вовсе нет, – с достоинством возразил Райдер. – Мы сами уволились. Добровольно. Правда, только на время.

– Вы сказали, на время?

– Именно. В данный момент меня не устраивает быть полицейским, так как это ограничивает сферу моей деятельности.

– Ты действительно сказал «на время»? – спросил Джефф.

– Конечно. Вернемся назад, когда гроза минует. Мне ведь надо жену содержать.

– Но Донахью...

– Насчет Донахью не волнуйся. Пусть он волнуется сам за себя. Доктор, что-нибудь выпьете?

– Шотландское виски, если у вас есть. Райдер подошел к небольшому бару и откинул дверцу, за которой обнаружилась впечатляющая коллекция разнообразных бутылок.

– У вас богатый выбор, – удивился Яблонский.

– Сам я пью пиво. А все эти бутылки – для моих друзей. Надолго хватает, – добавил сержант несколько непоследовательно.

Яблонский вынул из портфеля папку.

– Вот досье, которое вы хотели получить. Достать его оказалось не так-то просто. Фергюсон как на иголках. Нервный какой-то.

– Фергюсон честный человек.

– Да я знаю. Это фотокопия дела. Я не хотел, чтобы Фергюсон или ФБР заметили отсутствие оригинала.

– Но почему Фергюсон так нервничает?

– Трудно сказать. Он вообще стал уклончивым. Возможно, чувствует, что может вылететь с работы, поскольку его систему охраны оказалось так легко взломать. И потом, он немного напуган. Впрочем, за последние часы мы все, наверное, испытали чувство страха. Уж я-то точно. – Яблонский помрачнел. – Я даже беспокоился, – с извиняющейся улыбкой добавил он, – что мое пребывание здесь, мое общение с бывшим полицейским будет замечено.

– Поздно беспокоиться. Вас уже заметили.

Яблонский сразу перестал улыбаться.

– Что?

– Примерно в пятидесяти метрах отсюда, через дорогу, стоит закрытый фургон. Водителя в кабине нет. Он сидит внутри фургона и ведет наблюдение за моим домом через одностороннее стекло.

Джефф быстро встал и подошел к окну.

– И давно он здесь? – спросил он.

– Всего несколько минут. Появился одновременно с доктором Яблонским. Уже ничего нельзя было сделать. – Райдер на мгновение задумался, а затем сказал Джеффу: – Меня не слишком устраивает, что вокруг моего дома шныряют ищейки. Открой мой шкафчик с оружием и выбери себе любой пистолет. Там, кстати, найдешь и парочку старых полицейских жетонов.

– Он наверняка знает, что я больше не полицейский.

– Конечно знает. Думаешь, у него хватит смелости сказать это и тем самым выдать Донахью?

– Вряд ли. Ну и что я должен сделать? Застрелить его?

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, я должен сказать «нет». Рукояткой пистолета выбей окно и прикажи ему выйти. Фамилия этого человека – Раминов, внешне он несколько смахивает на ласку и такой же увертливый. У него при себе оружие. Донахью считает его своим лучшим секретным агентом. Я слежу за ним уже многие годы. Он не полицейский, а преступник, отсидевший несколько сроков. В машине ты найдешь полицейский передатчик. Потребуй у него соответствующую лицензию. Лицензии, конечно, не окажется. Затем попроси предъявить полицейское удостоверение. Его тоже не будет. Потом немного пошуми, как обычно, и прикажи ему немедленно убраться.

Джефф широко улыбнулся:

– Отставка имеет свои преимущества.

Яблонский с сомнением посмотрел вслед молодому человеку.

– Вы очень уверены в своем сыне, сержант.

– Джефф умеет за себя постоять, – спокойно произнес Райдер. – Ну, доктор, надеюсь, вы не будете уклончивы и поведаете мне, почему Фергюсон был уклончив.

– Что ж, – нахмурился Яблонский, – видно, придется это сделать.

– Так он действительно уклонялся от разговора со мной?

– Да. Я беспокоюсь за вашу жену гораздо больше, чем вы себе представляете. И думаю, вы имеете полное право знать абсолютно все, что может помочь.

– А я думаю, по этому поводу стоит еще выпить.

То, что Яблонский опустошил свой стакан и даже не заметил этого, показывало меру его озабоченности. Райдер прошел к бару и вернулся на место.

– Так о чем же он мне не рассказал?

– Вы спрашивали его относительно похищения радиоактивных материалов, и он сказал, что ничего не знает. На самом деле он знает так много, что у него отбило охоту говорить об этом. Возьмем недавнее дело о «гематитовом похмелье», названное так, вероятно, потому, что вызвало головную боль у всех, кто занимается охраной атомных объектов. Гематит – это объект на Миссури, который находится в ведении Комиссии по атомной энергии в районе Мексиканского залива. Там обычно хранится до тысячи килограммов урана-235. Сырье для его производства поступает на объект в бутылях из Портсмута, штат Огайо. Готовый, обогащенный, высококачественный материал перевозится затем на грузовике из Гематита в Канзас-Сити, а оттуда на самолете – в Лос-Анджелес. Там его грузят в фургон, который, преодолев расстояние в двести километров по пустынным дорогам, доставляет уран на атомную станцию в Сан-Диего. Три перевозки буквально у всех на виду. Хотите знать шокирующие подробности?

– Могу себе их представить. Но почему Фергюсон скрытничает?

– Понятия не имею. Все охранники – профессиональные молчуны. Итак, пропадают целые тонны этого чертова вещества. И это вовсе не секрет, а достояние общественности.

– Если верить доктору Дюрреру из УЭИР, с которым я разговаривал всего несколько часов назад, правительственная компьютерная система чуть ли не сразу может сообщить об отсутствии сколько-нибудь значительного количества расщепляющихся материалов.

Яблонский недовольно скривился и поспешил убрать с лица недовольство, вновь приложившись к виски.

– Интересно, что он подразумевает под «значительным количеством»? Десять тонн? Этого вполне хватит, чтобы сделать несколько сотен атомных бомб! Доктор Дюррер либо несет полную чушь, что на него совсем не похоже, либо намеренно темнит. УЭИР так и не может оправиться с тех пор, как ЦФУ дало им по мозгам. Кажется, это случилось в июле семьдесят шестого.

– А что такое ЦФУ?

– Центральное финансовое управление.

Яблонский замолчал, так как в комнату вошел Джефф и разложил на столе какие-то предметы. Выглядел он очень довольным собой.

– Он убрался. По-моему, направился к ближайшему болоту. – Джефф стал демонстрировать свою добычу. – Полицейский передатчик: лицензии у него не оказалось, поэтому я не мог позволить ему держать передатчик, верно? Револьвер: этот тип явный уголовник, поэтому револьвер оставить ему я тоже не мог. Водительские права: он предъявил их вместо полицейского удостоверения, которого, разумеется, не имеет. Цейссовский бинокль с печатью «Л. А. П. У»: как попал к нему бинокль, он объяснить не мог и клялся всеми святыми, будто ему даже в голову не приходило, что эти буквы означают «Лос-Анджелесское полицейское управление».

– Мне всегда хотелось иметь такой, – сказал Райдер.

Яблонский насупился, выражая свое неодобрение, но тут же справился с этим чувством таким же способом, каким до этого справился со своим недовольством.

– Я записал номер его автомобиля, поднял капот и переписал номера двигателя и ходовой части. А затем сказал ему, что все эти номера и конфискованные предметы вечером будут доставлены в полицейское управление.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спросил Райдер. – Ты же совершенно расстроил нашего шефа Донахью. По крайней мере, он будет совершенно расстроен через несколько минут. – Он притворился огорченным. – Как бы мне хотелось подключиться к его прямой линии! Ему придется заменить все оборудование, что само по себе довольно неприятно, но и вполовину не так неприятно, как необходимость заменить фургон.

– А зачем ему это делать? – спросил Яблонский.

– Потому что этот фургон спекся. Если Раминова возьмут в этом фургоне, то он тут же заложит Донахью. Вот какими лицами окружает себя начальник полиции и вот кому доверяет.

– Но Донахью может задержать любой запрос.

– Ему это не удастся. Джон Аарон, издающий газету «Экземинер», уже многие годы ведет борьбу против коррупции полиции в целом и Донахью в частности. Стоит послать ему письмо с запросом, почему Донахью не принял никаких мер по полученной информации, как это письмо моментально будет опубликовано на первой странице газеты. Ты говоришь, он направился в болото, Джефф? Я бы на его месте сразу поехал к Кипарисовому утесу. Шестьдесят метров до поверхности Тихого океана и восемнадцать метров глубины. Там все дно завалено старыми машинами. Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты взял машину, съездил туда и бросил в воду всю эту конфискованную дрянь. Да, и прибавь к этим железкам мои старые полицейские жетоны.

Джефф скривил губы.

– Уж не думаешь ли ты, что у этого старого болвана хватит наглости приехать с обыском?

– Именно так он и сделает. Состряпает какое-нибудь фальшивое основание. Он и раньше частенько так поступал.

Джефф с непроницаемым лицом спросил:

– И даже может обвинить тебя в утаивании вещественных доказательств, найденных на станции?

– Он способен на все.

– Есть люди, которых лучше не доводить, – заметил Джефф и направился к автомобилю.

– Что он хотел сказать? – спросил Яблонский.

– Бог его знает. Разве поймешь нынешнее поколение? Вы упомянули о ЦФУ. Что там насчет него?

– Ах да. ЦФУ подготовило доклад о пропажах радиоактивных материалов для правительственного учреждения с примечательным названием «Подкомитет по энергетике и окружающей среде, занимающийся вопросами малого бизнеса». Доклад был и продолжает оставаться засекреченным. На его основе подкомитет сделал заявление для прессы. Выяснилось, что ЦФУ весьма низкого мнения об УЭИР, считает, что там занимаются не своими делами. Более того, стало известно, что с тридцати четырех станций, производящих уран и плутоний, пропали тонны радиоактивных материалов – точное количество не указывается. ЦФУ ставит под сомнение способность УЭИР вести учет и контроль и предоставлять точную информацию о наличии или отсутствии материалов.

– Вряд ли это понравилось доктору Дюрреру.

– В УЭИР все прямо с цепи сорвались. Сделали заявление, что на любой станции до ста километров всяких труб, а если это умножить на тридцать четыре – общее количество станций, то получится почти три с половиной тысячи километров труб, в которых полным-полно радиоактивного материала. ЦФУ полностью с этим согласилось, но испортило все дело, указав, что нет никакой возможности определить, сколько же радиоактивных материалов находится во всех этих трубах.

Яблонский с тоской уставился на дно своего опустевшего стакана. Райдер покорно поднялся, а когда вернулся с новой порцией виски, Яблонский вяло упрекнул его:

– Стараетесь развязать мне язык?

– Вы догадливы. Что ответило на это УЭИР?

– Почти ничего. И они сказали еще меньше, когда эту позицию поддержала Комиссия по ядерной регламентации. В сущности, они сказали только две вещи: что практически любая атомная станция может быть захвачена горсткой вооруженных и решительных людей и что системы контроля за сохранностью материалов несовершенны.

– Вы верите в это?

– Пожалуйста, не задавайте глупых вопросов. Особенно после того, что случилось сегодня днем.

– Выходит, по всей стране могут быть припрятаны десятки тонн радиоактивных материалов?

– Скажите, вы будете ссылаться на мой ответ?

– Кажется, теперь ваша очередь задавать глупые вопросы.

Яблонский вздохнул:

– Вот черт. Да, это вполне возможно и более чем вероятно. Зачем вы задаете все эти вопросы, сержант?

– Еще один вопрос, и тогда я вам отвечу. Лично вы сумеете сделать атомную бомбу?

– Конечно, как и любой знающий ученый, причем не обязательно физик-ядерщик. Тысячи людей способны на это. Некоторые, правда, утверждают, что невозможно создать атомную бомбу, не пройдя тем же путем, которым шли творцы Манхэттенского проекта – весьма долгосрочной, очень сложной и дорогостоящей программы, которая привела к созданию атомной бомбы во время Второй мировой войны. Чепуха. Необходимая информация сейчас вполне доступна. Достаточно написать в Комиссию по атомной энергии, вложить в конверт три доллара, и вам с радостью вышлют экземпляр журнала «Лос-Аламос пример», в котором детально изложены основные принципы создания атомной бомбы. Подороже придется заплатить за книгу "Манхэттенская история. Проект "У" или проект «Лос-Аламос»". Чтобы получить эту книгу, сделайте запрос в Техническое управление Министерства торговли США, и вам вышлют книгу по почте, ответят на все вопросы и, что более ценно, объяснят, какие могут возникнуть проблемы при создании первой атомной бомбы и как их преодолеть. Ужасная информация. Немало соответствующей информации печатается и в открытой прессе. Обратитесь в местную библиотеку, и вы увидите, что там полно материалов, которые следует засекретить. В крайнем случае остается Американская Энциклопедия, которая даст умному человеку ответы на все вопросы.

– Наше правительство чересчур услужливо.

– Что верно, то верно. После того как русские стали взрывать свои атомные бомбы, правительство решило, что нет больше необходимости в секретности. Но они не подумали о том, что какие-нибудь «патриотически» настроенные граждане могут воспользоваться этой информацией против них самих. – Яблонский вздохнул. – Очень легко назвать тогдашнее правительство кучкой идиотов, но ведь они не обладали даром Нострадамуса. Задним умом мы все крепки.

– Ну а водородные бомбы?

– Для этого требуется физик-ядерщик. – Он немного помолчал, а затем добавил с досадой: – Если, конечно, ему больше четырнадцати лет.

– Вы о чем?

– В семидесятом году была предпринята попытка атомного шантажа одного городка во Флориде. Полиция попыталась замять дело, но сведения о нем просочились в прессу. Шантажист выдвинул требование: «Миллион долларов и безопасный выезд из Америки, или ваш город перестанет существовать». На следующий день угрозы сопровождались схемой водородной бомбы в кобальтовом цилиндре, наполненном водородистым литием, со взрывателем на конце.

– Именно так изготавливают водородную бомбу?

– Хотел бы я знать!

– Ну разве это не печально? А ведь вы физик-ядерщик. Шантажиста нашли?

– Нашли. Им оказался четырнадцатилетний мальчишка.

– Да, это прогресс по сравнению с запуском фейерверков.

Почти минуту Райдер молчал, уставившись куда-то вдаль, а точнее, на носки своих ботинок, полускрытые плавающим в воздухе облачком голубовато-серого сигаретного дыма. Наконец он произнес:

– Это какой-то трюк. Обман. Фальшивка. Розыгрыш. Вы согласны?

– Я бы согласился, – осторожно произнес Яблонский, – если бы имел хоть какое-то представление, о чем вы говорите.

– Будет ли кража урана и плутония предана гласности?

Яблонский пожал плечами.

– Нет, сэр. Если мы сможем воспрепятствовать этому. Не стоит нагонять страх на великий американский народ.

– Если вы сможете... Готов поспорить: бандиты скромничать не станут, и завтра же эта история попадет в заголовки всех газет штата. Я уже не говорю про общенациональную прессу. Это сенсация, доктор. Люди, ответственные за налет, несомненно, хорошо подготовились и знали, что самый легкий способ раздобыть радиоактивные материалы – это захватить их во время перевозки. С учетом сегодняшней кражи у них этих материалов сейчас наверняка более чем достаточно. И еще нам с вами известно, что за последние два месяца в нашем штате пропали три физика-ядерщика. Как вы предполагаете, кому понадобилось их похитить?

– Ну, не знаю... Думаю, что вряд ли смогу что-либо предположить.

– А я так не думаю. Вы могли бы спасти меня от всех этих «думаю» – я предпочитаю по возможности обходиться без них. Давайте предположим, что у них уже были необходимые материалы. Давайте предположим, что у них уже были физики для производства ядерных устройств и, возможно, даже водородных. Предположим также, что одно такое устройство – хотя зачем останавливаться на одном? – уже готово и спрятано в безопасном месте.

– Мне бы не хотелось делать таких предположений, – с несчастным видом произнес Яблонский.

– Я вас понимаю, но от нашего желания ничего не зависит. Несколько минут назад вы охарактеризовали кое-что как вполне возможное и более чем вероятное. Можете ли вы о моем предположении сказать то же самое?

Яблонский задумался на несколько мгновений, а затем сказал:

– Да.

– Итак, все это – просто дымовая завеса. На самом деле надобности в материалах, физиках и заложниках у них не было. Почему же они сделали нечто такое, что им не нужно? Потому что это им было нужно.

– Да-а, все сразу стало предельно ясно...

Райдер терпеливо продолжил:

– Для производства бомб им уже ничего не было нужно. Заложники понадобились им по трем другим причинам. Во-первых, чтобы добиться максимальной огласки и убедить население в том, что они в состоянии изготовить атомные бомбы и сделают это. Во-вторых, чтобы заставить нас поверить в то, что еще есть время для устранения угрозы. Как я понимаю, атомную бомбу за день или даже за неделю не сделаешь, верно?

– Вы правы.

– Тогда получается, что у нас есть передышка. Но на самом деле ее у нас нет.

– Знаете, чтобы разобраться в ваших словесных построениях, требуется время. Однако если ваше предположение верно, времени у нас действительно нет.

– И в-третьих, заложники нужны, чтобы создать атмосферу страха. Когда люди перепуганы до потери сознания, их поведение становится непредсказуемым. Они не думают, а реагируют.

– Ну и к чему нас все это привело?

– Откуда я знаю? Дальше у меня соображения не хватает.

Яблонский вновь заглянул в свой стакан, но, не обнаружив там источника вдохновения, вздохнул и сказал:

– По крайней мере, это объясняет ваше поведение.

– Что необычного вы увидели в моем поведении?

– В том-то и дело. Оно должно быть необычным. Вы должны с ума сходить от беспокойства за жену. Но если ваши умозаключения верны... что ж, я понимаю...

– Боюсь, что не понимаете. Если мои, как вы любезно выразились, «умозаключения» верны, то она находится в гораздо большей опасности, чем если бы дела обстояли так, как нам сперва показалось. Если бандиты именно такие люди, как я их представляю, тогда к ним нельзя подходить с обычными мерками. Это отщепенцы, диссиденты. Они одержимы жаждой власти, манией величия, если хотите; они ни перед чем не остановятся, пойдут на что угодно без всякой жалости, особенно если окажутся загнанными в угол.

Яблонский несколько минут переваривал услышанное, затем сказал:

– Тогда вы просто обязаны выглядеть обеспокоенным!

– Это, конечно, здорово помогло бы.

Раздался звонок в дверь. Райдер встал и вышел в холл. Там уже стоял сержант Паркер, холостяк, который считал дом Райдера своим вторым домом. Как и Яблонский, он явился с портфелем, но в отличие от директора атомной станции был в хорошем настроении.

– Добрый вечер. Конечно, не стоило бы связываться с уволенным полицейским, но ради священных уз дружбы...

– Я ушел в отставку.

– А это что в лоб, что по лбу. Путь свободен, и теперь я могу принять на себя бремя славы самого ненавистного и страшного полицейского в городе. Не унывай, Райдер. После тридцати лет терроризирования местного населения ты заслужил отдых. – Он проследовал за Райдером в гостиную. – Доктор Яблонский! Не ожидал встретить вас здесь.

– А я и не рассчитывал быть здесь.

– Воспряньте духом, доктор. Общение с разжалованными полицейскими еще не преступление. – Он неодобрительно посмотрел на Райдера. – Кстати, о поднятии духа: у твоего гостя стакан почти пуст. Мне, пожалуйста, лондонского джина.

Год пребывания Паркера в Скотленд-Ярде, куда он попал по обмену, оставил его в глубоком убеждении, что американский джин не стал лучше со времен сухого закона и его по-прежнему производят в ваннах.

– Спасибо, что напомнил. – Райдер повернулся к Яблонскому: – За последние четырнадцать лет только он один поглотил у меня сотни две ящиков этого напитка.

Паркер улыбнулся, порылся в своем портфеле и вынул оттуда фотографию Райдера.

– Прости, что не сразу приехал. Пришлось еще отчитываться перед нашим жирным дружком. Похоже, он как раз приходил в себя после сердечного приступа. Но его интересовал не столько мой отчет, сколько долгое и обстоятельное обсуждение твоей персоны. Бедняга был сильно расстроен, поэтому я похвалил его за проницательность. Эта фотография имеет какое-то значение?

– Надеюсь. А почему ты так решил?

– Потому что ты попросил привезти ее. И еще потому, что Сьюзен, кажется, сперва решила взять ее с собой, а потом передумала. Она взяла фотографию в ту комнату, где их заперли, а затем сказала охраннику, что ее тошнит. Тот проверил туалетную комнату – на предмет окон и телефона, по-видимому, – и только тогда разрешил ей войти. Она вышла через несколько минут, бледная как смерть, по словам свидетелей.

– "Утренняя заря", – сказал Райдер.

– Это ты о чем?

– Название пудры, которой она пользуется.

– А-а. И тут – да здравствуют эмансипированные женщины! – она воспользовалась женской привилегией менять решения и решила оставить фотографию на столе.

– Ты вытаскивал фотографию из рамки?

– Я порядочный человек, честный полицейский и даже помыслить не мог, чтобы...

– А ты и не мысли.

Паркер ослабил шесть пружинных зажимов на задней стороне рамки, убрал белый картонный прямоугольник и с интересом уставился на обратную сторону фотографии.

– Ей-богу, это ключ к разгадке. Я вижу слово «Моро». А дальше, по-моему, стенография.

– Точно. Она торопилась. – Райдер подошел к телефону, набрал номер, но секунд через тридцать повесил трубку. – Черт! Ее нет дома.

– Кого?

– Моей специалистки по стенографии, Марджори. Они с Тедом куда-то ушли. Поесть, попить, потанцевать, посмотреть кино... Понятия не имею, что они делают сегодня вечером и куда вообще ходит молодежь в наши дни. Джефф знает. Придется подождать его возвращения.

– А где твой товарищ по несчастью?

– Отправился на Кипарисовый утес, чтобы выкинуть в океан кое-какие сокровища, принадлежащие нашему шефу Донахью.

– Но не самого шефа Донахью? Жаль. Ну-ка расскажи...

Глава 3

В Америке, как и в Англии, есть немало людей, не способных жить по общепринятым правилам. Это индивидуалисты, которые с великолепным равнодушием к окружающему миру ведут свой собственный образ жизни, имеют собственные убеждения, собственные слабости и собственные, почему-то считающиеся иррациональными, свойства; они с легкой жалостью, грустью и смирением относятся к тем несчастным, что не принадлежат к их касте, к тем толпам безликих конформистов, среди которых они вынуждены влачить существование. Некоторые из этих индивидуалистов, главным образом те, кто придерживается эзотерических форм религий собственного изобретения, периодически пытаются вести наиболее доверчивых из числа непросвещенных по дороге откровения. Но по большей части они считают несчастных конформистов существами, не поддающимися исправлению, и с сожалением позволяют им погрязнуть в невежестве, в то время как сами они следуют извилистыми дорогами и тропами по собственному выбору, совершенно не обращая внимания на параллельные автострады, которые несут основную массу зашоренного человечества. Этих людей обычно называют оригиналами.

В Америке, как уже говорилось, немало таких оригиналов, если не сказать больше. Что же касается Калифорнии, то она в этом смысле впереди всех остальных американских штатов: оригиналы здесь встречаются на каждом шагу. В отличие от истинных английских оригиналов, которые почти всегда одиночки, американские оригиналы стремятся к объединению. Их можно характеризовать как «культистов», сторонников различных культов, которые верят в самые разные вещи: от божественной благодати до мирового катаклизма, от неопровержимой (поскольку невозможно опровергнуть) избранности самозваных гуру до отважной покорности тех, кто знает точную дату, час и минуту наступления конца света или тех, кто карабкается на самые вершины гор, спасаясь от очередного потопа, который еще до заката солнца обязательно зальет их по самые лодыжки – но уж никак не выше. В менее свободном, менее открытом, менее населенном и терпимом обществе, чем калифорнийское, таких людей давно бы запихнули в учреждения, специально предназначенные для неуравновешенных экземпляров человеческой расы. Нельзя сказать, что «золотой» штат, как называют Калифорнию, сильно дорожит ими, но он взирает на них с теплотой, а иногда с преувеличенным интересом.

Однако этих людей нельзя считать истинными оригиналами. В Англии или на Восточном побережье Соединенных Штатов оригинал может быть бедным и избегать любых контактов с другими такими же ненормальными, и тем не менее его будут считать выдающимся образцом того, чем остальное человечество, у счастью, не является. В Калифорнии, разделениой на группы единомышленников, появление таких оригиналов-одиночек практически невозможно, хотя были один-два примечательных экземпляра, как то самопровозглашённый император Сан-Франциско и защитник Мехико. Император Нортон Первый стал настолько знаменитой и почитаемой личностью, что даже похороны его собаки состоялись при огромном стечении несговорчивых и практичных жителей Сан-Франциско девятнадцатого столетия, вследствие чего вся деловая жизнь города, исключая салуны и бордели, полностью замерла. Но такие случаи, когда нищий оригинал достигает подобных немыслимых высот, весьма редки.

Если человек хочет стать в Калифорнии признанным оригиналом, он должен быть по меньшей мере миллионером, ну а миллиардер получает твердые гарантии успеха. Фон Штрайхер был одним из этих последних, одним из немногих избранных. В отличие от бескровных, засушенных «счетных машин» нефти, промышленности и торговли наших дней фон Штрайхер принадлежал к гигантам эры пароходов, железных дорог и стали. К началу XX века он сколотил огромное состояние и завоевал репутацию оригинала, и его статус в обеих этих сферах ни у кого не вызывал сомнения. Но любой статус требует подтверждения, а подтверждение статуса миллиардера не может быть пустым звуком: оно должно быть зримым, причем чем заметнее и больше, тем лучше. И все уважающие себя оригиналы соответствующего денежного ранга, будто сговорившись, выбрали в качестве такого подтверждения дом, который должен указывать на уникальность его владельца. Кубла Хан, как известно, создал свой собственный Занаду[4], а поскольку он был несравненно богаче любого скороспелого миллиардера, то что было хорошо для Кубла Хана, было хорошо и для них.

Выбор места для строительства определили две владевшие фон Штрайхером фобии: он панически боялся приливной волны и высоты. Бояться приливной волны он стал еще в юности, прочитав об извержении вулкана и разрушениях на острове Тира, к северу от Крита, когда мощная приливная волна высотой примерно в пятьдесят метров почти целиком уничтожила ранние минойскую, греческую и тюркскую цивилизации. С тех пор он жил с твердым убеждением, что рано или поздно океан поглотит и его. Почему он опасался высоты, неизвестно, но уважающие себя оригиналы не обязаны объяснять свое непонятное поведение. Этот страх преследовал его и во время единственного его возвращения на родину, в Германию, где он провел два месяца, изучая архитектурные постройки, главным образом замки, которые оставил после себя сумасшедший Людвиг Баварский. По возвращении он остановился на том, что казалось ему меньшим из двух зол, – на высоте.

Очень высоко, однако, забираться фон Штрайхер не стал, а выбрал плато на высоте около четырехсот пятидесяти метров, расположенное среди гор примерно в восьмидесяти километрах от океана, и стал строить свой собственный Занаду, который позднее окрестил Адлерхеймом, что означает «Орлиное гнездо». Поэт говорил о пристанище Кубла Хана как о величественном сооружении, вызывающем восхищение. Адлерхейм был совершенно другим. Он представлял собой неоготический кошмар в виде замка, барочное чудовище, которое потрясало своей безграничной вульгарностью. Массивный, построенный из северо-итальянского мрамора замок представлял собой немыслимую мешанину из башенок, луковиц, зубчатых стен и узеньких окон для лучников. Не хватало только рва и подъемного моста, но фон Штрайхер был вполне доволен тем, что имел. Для других людей, живущих в более современном и, по счастью, более просвещенном мире, единственная искупающая все страдания деталь была видна от стен, если посмотреть на запад: оттуда открывался поистине великолепный вид на широкую долину и отдаленную прибрежную цепь гор – первый оплот фон Штрайхера в борьбе с неизбежной приливной волной.

К счастью для семи узников, которые сидели в кузове второго из двух фургонов, с надсадным воем поднимающихся по извилистой дороге к замку, они не видели того, что для них приготовлено: фургон был закрыт со всех сторон, и вдобавок у всех были завязаны глаза и надеты наручники. Но им предстояло познакомиться с интерьерами Адлерхейма гораздо ближе, чем мог надеяться самый одурманенный и эстетически отсталый поклонник всего, что есть наихудшего в архитектуре XIX века.

Фургон с узниками резко затормозил. Задняя дверь распахнулась, повязки были сняты, и семь человек, все еще в наручниках, спрыгнули на мощенную настоящим булыжником поверхность, оказавшуюся совершенно закрытым внутренним двором. Двое охранников запирали массивные, обитые железом дубовые ворота, в которые они только что въехали. Во внешнем виде охранников были две странности. Во-первых, они держали в руках автоматы «ингрэм» с глушителями, любимое оружие британских элитных специальных воздушно-десантных частей – вопреки названию, армейского подразделения, члены которого пользовались редкой привилегией иметь доступ к своему личному оружию (в отличие от принятой почти во всем мире практики хранения оружия на складе) и выбирать оружие по своему усмотрению. Популярность «ингрэмов» свидетельствовала об их эффективности.

Во-вторых, эти двое охранников с головы до ног были одеты как настоящие арабы – конечно, их бурнусы не были такими ослепительно белыми, какие можно увидеть в штате Калифорния, но тем не менее весьма подходили как для очень жаркой погоды, так и для того, чтобы мгновенно спрятать автоматы в многочисленных складках.

Четверо других мужчин – двое склонившихся над цветочными бордюрами, высаженными параллельно четырем стенам двора, и двое с винтовками через плечо – были одеты точно так же. Все шестеро отличались смуглостью, свойственной обитателям восточных пустынь; но что-то в строении их лицевых костей не соответствовало этому образу.

Человек из первого фургона, очевидно руководитель похитителей, подошел к пленникам и впервые предстал перед ними с открытым лицом – свою вязаную маску он снял уже после отъезда из Сан-Руфино. Это был высокий, худощавый, но широкоплечий мужчина. В отличие от низенького и толстого фон Штрайхера, обычно носившего во время пребывания в замке баварские кожаные штаны на подтяжках и тирольскую шапочку с фазаньим пером, этот человек выглядел так, словно действительно был родом из орлиного гнезда. У него было худое загорелое лицо, крючковатый нос и пронзительно яркий голубой глаз. Только один глаз. Правый глаз был прикрыт черной повязкой.

– Меня зовут Моро, – сказал он. – Я здесь главный. А это, – он махнул в сторону фигур в белых одеждах, – мои последователи, помощники, можно даже назвать их верными слугами Аллаха.

– Это вы можете их так называть. Я бы назвал их беглецами с каторги.

Высокий тощий мужчина в черном костюме носил бифокальные очки и заметно сутулился, что делало его похожим на рассеянного ученого. Это лишь наполовину соответствовало истине. Профессор Барнетт из Сан-Диего был каким угодно, но только не рассеянным. В своем профессиональном кругу он справедливо славился чрезвычайно острым умом и был печально знаменит необыкновенной вспыльчивостью. Моро улыбнулся.

– Каторга может быть в прямом и переносном смысле, профессор. В конце концов, мы все рабы чего-нибудь. – Он жестом подозвал двух мужчин с винтовками. – Снимите с них наручники. Дамы и господа, приношу извинения за то, что таким неприятным образом вторгся в мирное течение вашей жизни. Надеюсь, по дороге сюда никто не испытывал неудобств. – Его речь была гладкой и четкой речью образованного человека, для которого английский язык не родной. – Я не хочу тревожить или пугать вас... – Нет ничего более тревожного и пугающего, чем заявление о том, что человек не собирается делать этого. – Но прежде чем я приглашу вас внутрь, посмотрите на стены, окружающие двор.

Все посмотрели на стены. Поверх этих семиметровых стен шло ограждение из колючей проволоки в три ряда. Проволока поддерживалась L-образными стальными подпорками, вделанными в мрамор, и проходила через изолированные крепления. Моро сказал:

– Выйти отсюда можно только через стены и ворота. Я не советую делать ни того ни другого. В особенности перелезать через стены: по проволоке пущен электрический ток.

– И так уже шестьдесят лет, – кисло заметил Барнетт.

– Значит, вы знаете это место? – Моро, похоже, не удивился. – Вы уже бывали здесь?

– Здесь бывали тысячи людей. Дорогостоящий «каприз фон Штрайхера» был открыт для публики в течение двадцати лет, пока содержался на средства штата.

– Он до сих пор открыт для публики, хотите – верьте, хотите – нет. По вторникам и пятницам. Кто я такой, чтобы лишать калифорнийцев части их культурного наследства? Фон Штрайхер пропустил через проволоку всего пятьдесят вольт, в качестве предупреждающей меры. Такой ток может убить только человека с больным сердцем, но человек с больным сердцем на высокую стену и не полезет. Я же поднял напряжение до двух тысяч вольт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он прошел через арку, расположенную прямо напротив входа. За аркой находился огромный холл размером восемнадцать на восемнадцать метров. Три открытых камина, каждый высотой в человеческий рост, были вделаны в три стены, и три вязанки дров горели, весело потрескивая, вовсе не для украшения, поскольку даже в самый разгар лета толстые гранитные стены не пропускали жару с улицы. Окна в зале отсутствовали – стиль, заимствованный из Праги. Блестящий пол был выложен паркетом из красного дерева. Половину зала занимал ряд обеденных столов и скамеек; вторая половина была пуста, если не считать дубовой резной кафедры, возле которой валялась куча каких-то циновок.

– Это банкетный зал фон Штрайхера, – пояснил Моро и посмотрел на обшарпанные столы и скамейки. – Сомневаюсь, чтобы он одобрил перемены.

Барнетт был потрясен:

– Стулья Людовика Четырнадцатого, столы периода империи – все исчезло? Наверное, отличные получились дрова.

– Вы не должны путать нехристианский подход с варварским, профессор. Подлинная мебель не тронута. В Адлерхейме огромные подвалы. Кстати, сам замок, если не принимать во внимание его изолированного местоположения, не совсем годится для наших религиозных целей. Обеденная половина зала – мирская. Другая же половина, – он показал на пустое пространство, – освящена. Нам приходится довольствоваться тем, что есть. Надеемся, что в один прекрасный день мы построим по соседству мечеть, а пока ею служит эта часть зала. Кафедра предназначена для чтения Корана. Циновки, как вы понимаете, для молящихся. Чтобы призывать правоверных на молитву, нам вновь пришлось пойти на нежелательный компромисс. Эти башни с луковицами, гротескные архитектурные символы греческой ортодоксальной церкви, для магометан прокляты, но нам пришлось освятить одну из них, и теперь она служит в качестве минарета, с которого муэдзин призывает к молитве.

Доктор Шмидт, такой же выдающийся физик-ядерщик, как и Барнетт, и так же известный своей нетерпимостью к глупцам, посмотрел на Моро из-под кустистых белых бровей, прекрасно дополнявших невероятно густую гриву белых волос. На его красноватом лице появилось выражение почти комического недоверия:

– Все это вы рассказываете тем, кто приходит сюда по вторникам и пятницам?

– Конечно.

– Бог мой!

– Аллах, с вашего позволения.

– Как я понимаю, эти милые экскурсии вы проводите сами? Наверное, получаете огромное удовольствие, пичкая доверчивых граждан своей галиматьей.

– Аллах ниспошлет вам возможность однажды увидеть свет, – мягко произнес Моро. – И это обычная работа – впрочем, что я говорю? – священный долг, который я предоставляю исполнять моему помощнику Абрахаму.

– Абрахаму? – Барнетт позволил себе усмехнуться. – Подходящее имя для последователя Аллаха.

– Вероятно, профессор, вы давно не были в Палестине?

– В Израиле.

– Нет, в Палестине. Там многие арабы исповедуют иудаизм. А почему не может быть еврея, исповедующего ислам? Пойдемте. Я познакомлю вас с таким человеком. Смею надеяться, обстановка покажется вам еще более приятной.

Обстановка огромного кабинета, куда Моро провел своих «гостей», была не просто приятной, а бесстыдно сибаритской. Фон Штрайхер предоставил архитекторам и дизайнерам полную свободу в оформлении и меблировке внутренних помещений Адлерхейма, и на этот раз им удалось кое-что сделать правильно. Кабинет был явно скопирован с библиотеки какого-нибудь английского герцога: вдоль трех стен книжные полки сверху донизу, каждая книга в переплете из тончайшей кожи, красновато-коричневый ковер с длинным ворсом, портьеры из дамасского шелка того же цвета, удобные и уютные кожаные кресла, дубовые столы и письменный стол с кожаным верхом, к которому приставлен обитый кожей вращающийся стул. Легкую дисгармонию в интерьер вносили уже находившиеся в кабинете трое мужчин. Все они были в арабских одеждах. Двое из них не заслуживали особого внимания, зато третий сразу приковывал взоры. Глядя на него, можно было подумать, что он сперва намеревался быть баскетболистом, но затем передумал и решил стать игроком американского футбола. Чрезвычайно высокий, с мощной, как у ломовой лошади, грудью, он весил, наверное, не менее ста тридцати килограммов.

– Абрахам, – сказал Моро, – это наши гости из Сан-Руфино. Дамы и господа, это мой помощник, мистер Абрахам Дюбуа.

Гигант поклонился:

– Очень приятно вас видеть. Добро пожаловать в Адлерхейм. Надеемся, что ваше пребывание здесь будет приятным.

И звуки его голоса, и интонации речи явились для всех полной неожиданностью. Подобно Моро, он говорил гладко, как образованный человек. Глядя на его темное бесстрастное лицо, все ждали от него чего-то зловещего, угрожающего, но он был любезен и искренне дружелюбен. Определить его национальную принадлежность на слух не представлялось возможным, однако черты лица выдавали его. Он не был ни арабом, ни евреем, ни ливанцем, ни даже французом, несмотря на фамилию. Бесспорно, это был американец, причем не гладковыбритый университетский герой, а настоящий американский аристократ, чья безупречная родословная затерялась в тумане времен. Дюбуа был чистокровным краснокожим индейцем.

– Приятным, – поддержал его Моро, – и, мы надеемся, кратким.

Он сделал знак Дюбуа. Тот кивнул головой своим товарищам, и они вышли из кабинета. Моро подошел к письменному столу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Много времени это не займет. После того как я познакомлю вас с некоторыми из наших гостей, вас проводят в комнаты.

Он пододвинул крутящийся стул, уселся и вытащил из ящика стола какие-то бумаги. Затем снял колпачок с авторучки и повернул голову в сторону двух невысоких мужчин в арабских одеждах, которые вошли в кабинет, неся серебряные подносы со стаканами.

– Как видите, мы люди цивилизованные. Не угодно ли подкрепить силы?

Профессору Барнетту первому предложили напитки. Он сердито посмотрел на поднос, затем перевел взгляд на Моро, но не сделал ни единого движения. Моро улыбнулся, поднялся со своего места и подошел к нему.

– Если бы мы намеревались избавиться от вас, – хотя по какой, интересно знать, причине? – разве стали бы мы везти всех сюда? Сок цикуты мы оставляем Сократу, цианид – профессиональным убийцам. Предпочитаем напитки в чистом виде. Какой из них, мой дорогой профессор, вы выбираете, чтобы мне не действовать наугад?

Барнетт, о жажце которого ходили легенды, чуть помедлил, прежде чем указать на стакан с янтарной жидкостью. Моро поднял стакан, опустошил его почти на четверть и понимающе улыбнулся:

– "Гленфиддиш". Превосходное шотландское солодовое виски. Рекомендую.

Профессор не стал колебаться. Солодовое есть солодовое, и неважно, каковы моральные устои хозяина. Он выпил, причмокнул губами и усмехнулся без особой благодарности:

– Мусульмане не пьют.

– Отколовшиеся мусульмане пьют, – ответил Моро, не выказав обиды. – Мы – отколовшаяся группа. Что касается тех, кто называет себя правоверными мусульманами, то и они это правило обычно не соблюдают. Поговорите с управляющим любого пятизвездочного отеля в Лондоне, который, как центр паломничества высших эшелонов арабского общества, уже превзошел Мекку. Было время, когда нефтяным шейхам приходилось ежедневно посылать своих слуг за целыми ящиками соответствующим образом закамуфлированных напитков, пока управляющие отелей осторожно не намекнули им, что в этом нет необходимости и все, что требуется, это немного больше заплатить за прачечную, телефон и марки. Я предполагаю, что некоторые правительства Персидского залива оплатили счета за марки на тысячи фунтов стерлингов.

– Отколовшиеся мусульмане... – Барнетт не удержался и фыркнул. – Зачем вам такой фасад?

– Фасад? – Моро продолжал улыбаться, не обращая внимания на обидные намеки. – Это вовсе не фасад, профессор. Вы будете поражены, узнав, сколько в вашем штате мусульман и какое высокое положение в обществе многие из них занимают. Вас удивит, сколько людей приезжает сюда на богослужение и чтобы заняться медитацией. Адлерхейм быстро становится центром паломничества на Западе. А еще вы будете удивлены, когда узнаете, сколько влиятельных граждан, дорожащих своим честным именем, могут удостоверить чистоту и честность нашего имени, предназначения и цели.

– Если бы они знали ваши истинные намерения, – раздался голос доктора Шмидта, – мне не пришлось бы удивляться – я бы в это просто не поверил.

Моро воздел вверх руки и посмотрел на своего помощника. Дюбуа пожал плечами:

– Местные власти уважают нас, доверяют нам и, смею сказать, восхищаются нами. А почему? Неужели только потому, что калифорнийцы терпят и даже балуют своих оригиналов, считая их находящимся под защитой видом? Конечно нет. Мы зарегистрированы как благотворительная организация, но в отличие от большинства подобных организаций не просим денег, а даем их. За восемь месяцев своего пребывания здесь мы выделили более двух миллионов долларов бедным, умственно отсталым, инвалидам и заслуживающим этого пенсионным фондам, вне зависимости от расы и вероисповедания.

Барнетт не упустил возможности отпустить ядовитое замечание:

– Включая пенсионные фонды полиции?

– Включая и их. Причем речь не идет о взяточничестве и коррупции. – Дюбуа говорил так искренне и убедительно, что трудно было не верить ему. – Как говорится, qui pro quo[5]за то, что полиция нас охраняет и защищает. Мистер Кюрра, начальник полиции округа, имеет репутацию порядочного человека и пользуется всеобщим уважением. Власти штата полностью поддерживают его в отношении беспрепятственного осуществления наших добрых дел, мирных проектов и самоотверженных усилий. А чтобы нам не досаждали, у въезда на нашу частную дорогу в долине постоянно дежурит полицейская охрана. – Дюбуа с серьезным видом покачал своей массивной головой. – Вы даже не представляете, господа, сколько в этом мире злонамеренных людей, которые получают удовольствие, воздвигая препятствия на пути тех, кто делает добро.

– Господи Иисусе!.. – Барнетт на мгновение лишился дара речи. – За всю свою жизнь я еще не встречался с таким лицемерием! Знаете, Моро, я верю вам. Вполне допускаю, что вы, даже не подкупая никого и не обращая в свою веру, смогли обмануть и убедить честных людей, таких как начальник полиции и его подчиненные, в том, что вы действительно те, за кого себя выдаете. Не вижу причин, почему бы полиции не верить вам, – в конце концов, у них имеется два миллиона «зелененьких» причин, подтверждающих ваши заявления. Люди обычно не разбрасываются такими деньгами просто ради забавы, верно?

Моро улыбнулся:

– Я рад, что вы согласились с нашей точкой зрения.

– Обычно на такое не идут, за исключением тех случаев, когда хотят сыграть по-крупному. Риск ради преумножения, разве не так, Моро? – Барнетт медленно покачал головой, как бы не веря в услышанное, вспомнил, что у него в руке стакан, и предпринял очередные шаги для подкрепления своих сил в борьбе с ирреальным. – Не зная ситуации, трудно вам не верить. А вот когда она известна, верить просто невозможно.

– О какой ситуации вы говорите?

– О краже радиоактивных материалов и массовом похищении людей. Все это как-то не стыкуется с проповедуемыми вами гуманистическими целями. Хотя не сомневаюсь, при желании вы всему найдете объяснение. Необходимо совсем немного – игра больного воображения.

Моро вновь уселся за стол, подперев подбородок руками. Почему-то он не счел необходимым снять черные кожаные перчатки, в которых все время ходил.

– Мы не больные. И не фанатики. У нас одна-единственная цель – улучшение человеческой породы.

– Чьей именно? Вашей?

Моро вздохнул.

– Я трачу время впустую. Вы, наверное, думаете, что за вас собираются просить выкуп? Не угадали. Возможно, полагаете, что наша цель – заставить вас вместе с доктором Шмидтом изготовить для нас какое-нибудь ужасное атомное оружие? Полный абсурд. Никто не заставит людей вашего положения и убеждений делать то, что они не пожелают делать. Конечно, вы можете предположить – в мире, наверное, так и подумают, – что мы хотим принудить вас работать под угрозой пыток других заложников, например женщин. Нелепость. Должен напомнить, мы не варвары. Профессор Барнетт, если бы я приставил пистолет к вашему виску и приказал не двигаться, вы бы стали двигаться?

– Думаю, что нет.

– Стали бы или нет?

– Конечно нет.

– Как видите, пистолет в данном случае можно и не заряжать. Вы меня понимаете?

Барнетт промолчал.

– Я не буду давать обещаний, что ни одному из вас не причинят вреда, потому что прекрасно вижу – мои слова для вас ничего не значат. Остается только ждать развития событий, не так ли? – Он расправил листок бумаги, лежавший перед ним на столе. – Профессора Барнетта и доктора Шмидта я знаю, миссис Райдер знаю. – Он посмотрел на испуганную молодую девушку в очках. – А вы, очевидно, мисс Джулия Джонсон, стенографистка. – Моро взглянул на оставшихся троих мужчин. – Кто из вас мистер Хейверфорд, заместитель директора?

– Это я, – ответил Хейверфорд, полноватый молодой человек с волосами песочного цвета, явный холерик, и после паузы добавил: – Чтоб у вас глаза повылезли!

– Боже мой, как страшно. А кто мистер Карл-тон, помощник начальника охраны?

– Я.

Карлтоном оказался черноволосый мужчина лет тридцати пяти. Плотно сжав губы, он всем своим видом выражал презрение.

– Вам не в чем себя упрекнуть, – почти заботливо произнес Моро. – Еще не создана система охраны, которую нельзя взломать. – Он посмотрел на седьмого заложника, мертвенно-бледного молодого человека с редкими светлыми волосами, чей гуляющий вверх-вниз кадык словно состязался с дергающимся левым глазом в подаче сигналов тревоги. – А вы – мистер Роллинс из службы контроля?

Роллинс ничего не ответил.

Моро сложил список.

– Предлагаю каждому из вас, после того как пройдете в свои комнаты, написать письмо. Письменные принадлежности найдете у себя в комнате. Сообщите самым близким, самым дорогим вам людям, что вы живы-здоровы и всем довольны, если не считать временного ограничения свободы. Отметьте, что вам совсем не угрожали и угрожать не собираются. Конечно, нельзя упоминать об Адлерхейме и мусульманах и хоть как-то намекать на ваше местонахождение. Письма заклеивать не надо, это сделают за вас.

– Цензура, да? – Даже вторая порция виски не смогла утихомирить профессора Барнетта.

– Не будьте наивны.

– Ну а если мы – или я – откажемся писать?

– Если вы не хотите успокоить ваши семьи, это останется на вашей совести. – Он посмотрел на Дюбуа. – Думаю, сейчас мы можем пригласить докторов Хили и Брамуэлла.

– Двух пропавших физиков-ядерщиков? – спросил доктор Шмидт.

– Я обещал представить вам некоторых из моих гостей.

– А где профессор Аахен?

– Профессор Аахен? – Моро посмотрел на Дюбуа, который поджал губы и покачал головой. – Мы не знаем никого под таким именем.

– Профессор Аахен был самым известным из трех физиков-ядерщиков, пропавших за последние недели. – Шмидт всегда был точен, даже педантичен.

– Так или иначе, он исчез не в нашем направлении. Я никогда не слышал о нем. Боюсь, мы не можем отвечать за каждого ученого, решившего исчезнуть или перебежать к противнику.

– Перебежать к противнику? Это невозможно.

– Похоже, именно так поступают американские ученые и их британские коллеги, которые находят заманчивым предложение Москвы предоставить им государственную квартиру. А вот и ваши коллеги, господа.

Если не считать разницы в росте примерно в пятнадцать сантиметров, Хили и Брамуэлл были на удивление похожи. Темноволосые, с худыми интеллигентными лицами, в одинаковых очках в роговой оправе и в хорошо сшитых старомодных костюмах, они выглядели бы очень уместно в зале заседаний совета директоров где-нибудь на Уолл-стрит. Делать какие-то представления Моро не пришлось, поскольку физики-ядерщики с мировым именем составляют очень тесное сообщество. Характерно, что ни Барнетту, ни Шмидту не пришло в голову познакомить их с другими своими товарищами по несчастью.

После обычной церемонии пожимания рук, похлопывания по плечу и совсем не обычного выражения сожаления, что их личное знакомство произошло при столь печальных обстоятельствах, Хили сказал:

– Мы ожидали вас. Верно, коллеги? – и бросил в сторону Моро неприветливый взгляд.

Барнетт ответил:

– А вот нам это даже в голову не приходило. – Под «мы» он явно подразумевал только Шмидта и себя. – Но поскольку вы здесь, мы надеялись, что Уилли Аахен тоже с вами.

– У меня была такая же мысль. Но его здесь нет. Этот Моро сделал идиотское предположение, что Аахен перебежчик. Сразу ясно, что он никогда не слышал об Уилли и тем более не встречался с ним.

– "Идиотское" – подходящее слово, – согласился Шмидт, а затем ворчливо добавил: – Должен сказать, что вы оба выглядите довольно неплохо.

– А почему бы и нет? – вступил в разговор Брамуэлл. – Конечно, это вынужденный и нежелательный отпуск, но эти семь недель – самые спокойные за последние годы. А возможно, и за всю мою жизнь. Ешь, пей, спи, гуляй, и, что самое лучшее, никакого телефона. Прекрасная библиотека, как вы сами можете убедиться, а для тех, кто пал духом, в каждом номере установлен цветной телевизор.

– Номере?

– Сами убедитесь. Миллиардеры старых времен не отказывали себе ни в чем. Есть какие-нибудь идеи насчет того, почему вы здесь?

– Никаких, – ответил Шмидт. – Надеемся, что вы нам объясните.

– Мы уже семь недель в замке, но так и не нашли ответа.

– Он не пытался заставить вас работать на себя?

– Например, создать атомную бомбу? Откровенно говоря, мы были уверены, что именно с этой целью нас сюда привезли. Но нет, ничего подобного. – Хили невесело улыбнулся. – Даже как будто разочаровывает, да?

Барнетт посмотрел в сторону Моро:

– Незаряженный пистолет, приставленный к виску?

Моро вежливо улыбнулся.

– Это как понимать? – спросил Брамуэлл.

– Психологическая война. Против тех, на кого неизбежно будет направлена угроза. Зачем похищать физика-ядерщика, если не для того, чтобы заставить его создать атомную бомбу? Во всем мире подумают именно так.

– Да, верно. Мир не знает, что для производства атомных бомб физики-ядерщики не нужны. Они необходимы для создания водородных бомб, и кое-кто обязательно это поймет. Мы поняли это в первый же вечер нашего пребывания здесь.

Моро был все так же любезен:

– Разрешите прервать вашу беседу, господа. У вас полно времени, успеете обсудить не только прошлое, но и настоящее и будущее. Через час здесь накроют к ужину. А тем временем, думаю, нашим гостям пора осмотреть свои комнаты и, при желании, написать кое-какие письма.

* * *

Сьюзен Райдер было сорок пять лет, но выглядела она лет на десять моложе. Эта темно-русая женщина с васильково-синими глазами и очаровательной или равнодушно-неодобрительной – в зависимости от общества – улыбкой обладала не только ясным умом, но и чувством юмора. В настоящее время, однако, ей было не до шуток. Она сидела на кровати в комнате, которую ей предоставили. Посредине комнаты стояла Джулия Джонсон, стенографистка.

– Они знают, как принимать гостей, – сказала Джулия, – то есть старый фон Штрайхер знал. Гостиная и спальня прямо-таки из «Беверли уилшир». А ванная комната с позолоченными кранами – вообще предел мечтаний!

– Ну что ж, попробуем воспользоваться этой роскошью, – громко произнесла Сьюзен. Предостерегающе приложив палец к губам, она встала. – Собственно говоря, я собираюсь быстренько принять душ. Много времени это не займет.

Через спальню она прошла в ванную комнату, предусмотрительно выждала несколько секунд, включила душ, вернулась в гостиную и поманила пальцем Джулию, которая последовала за ней в ванную. Сьюзен улыбнулась, увидев удивленное лицо девушки, и тихо сказала:

– Я не знаю, прослушиваются комнаты или нет.

– Конечно, прослушиваются.

– Почему ты так уверена?

– Этот подонок наверняка способен на что угодно.

– Ты о мистере Моро? Мне он показался довольно симпатичным, но я с тобой согласна. Если включить душ, это создает в спрятанном микрофоне помехи. По крайней мере, так утверждает Джон. – Кроме нее и Паркера, никто не называл сержанта Райдера по имени, возможно потому, что оно было известно не многим. Джефф неизменно называл свою мать по имени, Сьюзен, а отца – только папой. – Господи, как бы мне хотелось, чтобы сейчас он был здесь! Хотя, представь себе, я уже умудрилась послать ему записку.

Джулия непонимающе уставилась на нее.

– Помнишь, еще в Сан-Руфино я почувствовала себя плохо и мне пришлось зайти в дамскую комнату? Я прихватила с собой фотографию Джона, вынула ее из рамки, написала на обороте несколько слов, а затем вложила обратно в рамку и оставила ее на столе.

– Но догадается ли он посмотреть на обороте фотографии? Мне кажется, вероятность этого слишком мала.

– Ты права. Поэтому я нацарапала стенографическими значками маленькую записочку, разорвала ее на мелкие клочки и бросила в корзину для бумаг.

– Опять-таки, можно ли надеяться, что ему придет в голову проверять корзину? И даже если так, сообразит ли он собрать и соединить вместе обрывки?

– Шанс невелик, но все же это лучше, чем ничего. Ты его не знаешь, как я. Обычно считается, что женщины непредсказуемы, и меня раздражает в Джоне именно то, что в девяносто девяти случаях из ста он точно знает, как я поступлю.

– Ну, предположим, найдет он твое послание, и что? Разве много ты могла ему сообщить?

– Совсем мало. Описание, насколько вообще возможно описать человека в маске, его дурацкое замечание о том, что там, куда нас везут, ног не промочить, и его имя.

– Странно, что он не предупредил своих головорезов, чтобы не называли его по имени. Хотя, скорее всего, его зовут совсем иначе.

– Конечно, имя не настоящее. У него извращенное чувство юмора. Ворвался на атомную станцию, и, наверное, ему показалось забавно назвать себя по имени другой станции, которая расположена в Моро-Бэй. Впрочем, не думаю, что все это нам поможет.

Джулия неуверенно улыбнулась и вышла из ванной комнаты. Когда дверь за нею закрылась, Сьюзен повернулась, чтобы определить источник сквозняка, который внезапно обдал ее спину холодом, но не обнаружила никакой щели или отверстия, откуда мог бы дуть воздух.

* * *

В тот вечер вода лилась из душей почти непрерывно. Профессор Барнетт, номер которого находился в двух шагах от комнаты Сьюзен, включил душ по той же причине, что и она. Вполне понятно, что поговорить он хотел с доктором Шмидтом. Брамуэлл, перечисляя удобства Адлерхейма, забыл упомянуть о том, что представлялось для Барнетта и Шмидта самым существенным удобством: в каждом номере имелся бар. Двое мужчин молча чокнулись друг с другом: Барнетт поднял стакан с виски, а Шмидт налил себе джин с тоником. В отличие от сержанта Паркера, для Шмидта не имело столь важного значения, где изготовлен джин. В конце концов, джин есть джин.

Барнетт спросил:

– Вы понимаете во всем этом столько же, сколько и я?

– Да. – Подобно Барнетту, Шмидт совершенно не представлял себе, как все это понимать.

– Он сумасшедший, чокнутый или просто коварный дьявол?

– То, что он коварный дьявол, вполне очевидно, – веско произнес Шмидт. – Конечно, ничто не мешает ему быть одновременно и тем, и другим, и третьим.

– Как вы считаете, у нас есть шансы выбраться отсюда?

– Абсолютно никаких.

– А есть ли у нас шансы выбраться отсюда живыми?

– Тоже никаких. Он не может оставить нас в живых, иначе впоследствии мы сумеем опознать его.

– Вы действительно думаете, что Моро готов хладнокровно убить всех нас?

– Ему придется это сделать. – Шмидт немного помолчал. – Впрочем, я не уверен. Он кажется вполне цивилизованным, на свой манер, разумеется. Возможно, это только видимость, но, похоже, у него есть конкретная цель.

Для подкрепления своих рассуждений Шмидт опустошил стакан, и ему пришлось сходить за новой порцией.

– Не исключено, что он собирается обменять наши жизни на свободу от наказания. Не хочу сказать ничего дурного о других... – его интонации свидетельствовали об обратном, – но, держа в заложниках четырех ведущих физиков-ядерщиков, он имеет на руках довольно сильные карты для сделки с властями штата или с правительством, как уж там сложится.

– С правительством, конечно. Доктор Дюррер из УЭИР уже наверняка задействовал ФБР. И хотя мы весьма важные персоны, но нельзя недооценивать мощного психологического воздействия, которое оказывает тот факт, что в качестве заложников взяты две невинные женщины. Государство потребует освободить всех нас, даже если придется остановить колесо правосудия.

– Хоть какая-то надежда, – нахмурился Шмидт. – Это должно нас подбодрить. Если бы только знать, что у Моро на уме! Скорее всего, ядерный шантаж в какой-то форме, иное просто в голову не приходит. Но в какой именно форме, трудно предположить.

– Возможно, Хили с Брамуэллом подскажут нам. В конце концов, у нас еще не было случая поговорить с ними. Они, конечно, не от мира сего, но вроде бы совершенно спокойны и ничего не боятся. Прежде чем приходить к каким-то заключениям, следует поговорить с ними. Готов спорить, они знают что-то такое, чего не знаем мы.

– Они даже чересчур спокойны... – Какое-то время Шмидт размышлял. – Не хотелось бы строить догадки – я не специалист в этой области, но что, если им сделали промывание мозгов и склонили на свою сторону?

– Нет, – решительно заявил Барнетт. – Такая мысль уже приходила мне в голову, когда мы с ними разговаривали. Все свидетельствует против этого. Я слишком хорошо их знаю.

Барнетт и Шмидт отыскали обоих физиков в комнате Хили. Тихо играла музыка. Барнетт приложил палец к губам. Хили улыбнулся и включил звук на полную громкость.

– Это только для того, чтобы вы не волновались. За семь недель пребывания здесь мы сумели выяснить, что комнаты не прослушиваются. Но вас что-то беспокоит?

– Да. По правде говоря, ваше удивительное спокойствие. Откуда вы знаете, что Моро не бросит нас на съедение львам, когда получит то, что ему нужно?

– А мы и не знаем. Просто мы такие толстокожие. Он постоянно повторяет, что не причинит нам никакого вреда и что не сомневается в результатах своих переговоров с властями после того, как осуществит задуманный план.

– Приблизительно об этом мы и говорим. Все это вовсе не означает каких-то гарантий для нас.

– Но это все, что мы имеем. Кроме того, у нас было время выяснить, что мы не нужны ему для практических целей. Следовательно, наше пребывание здесь, как и кража урана и плутония, преследует психологические цели; используя ваши слова, это незаряженный пистолет, приставленный к виску. Но если мы нужны были только ради этого, сам факт нашего исчезновения уже позволил ему достичь желаемого и он мог расправиться с нами прямо на месте. Зачем же держать нас здесь семь недель, прежде чем убивать? Ради удовольствия находиться в нашем обществе?

– В том, что вы смотрите на вещи оптимистически, нет ничего плохого. Возможно, и мы с доктором Шмидтом будем думать точно так же. Надеюсь только, для этого не понадобится еще семи недель. – Хили показал пальцем в сторону бара и сделал многозначительное лицо, но Барнетт отрицательно покачал головой, демонстрируя, насколько он встревожен. – Меня еще кое-что беспокоит. Уилли Аахен. Куда он провалился? Логика мне подсказывает, что если четыре физика оказались у Моро, то пятый тоже должен быть здесь. Почему ему оказана такая милость? Или, если смотреть с вашей точки зрения, почему ему так не повезло?

– Бог его знает. Ясно одно: он не перебежчик.

– А не мог ли он стать перебежчиком против воли? – спросил Шмидт.

– Такие вещи случаются, – ответил Барнетт, – но, как говорится, можно пригнать коня на водопой, однако пить его силой не заставишь.

– Я никогда с ним не встречался, – заметил Шмидт. – Он ведь лучший, верно? По крайней мере, это следует из того, что мне приходилось слышать и читать.

Барнетт улыбнулся Хили и Брамуэллу, а потом ответил Шмидту:

– Мы, физики, люди завистливые и с большим самомнением. Каждый из нас считает, что другого такого, как он, нет и быть не может. Хотя, конечно, он лучший из нас.

– Нам не приходилось встречаться, так как я натурализовался всего шесть месяцев назад и к тому же Аахен работает в области сверхчувствительных материалов. Что он собой представляет? Я не имею в виду его труды: как ученый он всемирно известен.

– Последний раз я видел его на симпозиуме в Вашингтоне десять недель назад. Мы все трое были там. Это жизнерадостный, беззаботный человек с копной черных курчавых волос. Высокий, как я, и довольно плотный, весит около девяноста пяти килограммов. И очень упрямый. Как-то не верится, чтобы русские или кто-то еще могли заставить его работать на себя.

* * *

Ни профессор Барнетт, ни другие люди, знавшие прежде Уилли Аахена, не представляли, насколько они ошибаются. Лицо профессора Аахена, напряженное, осунувшееся, было покрыто множеством морщин, которых и в помине не было еще три месяца назад. Грива курчавых волос стала белоснежной. Он больше не казался высоким, потому что приобрел сильную сутулость, как человек, страдающий кифосколиозом. Одежда болталась на нем мешком: он похудел почти на тридцать килограммов. А еще Аахен готов был работать на кого угодно, особенно на Лопеса. Если бы Лопес приказал ему спрыгнуть с моста Золотые Ворота, Аахен сделал бы это не колеблясь.

Лопес был тем самым человеком, который произвел эти перемены, казалось бы, в неприступном и несгибаемом физике. Лопес (его настоящего имени никто не знал) был лейтенантом аргентинской армии, где служил переводчиком в службе безопасности. Всем известно, что иранцы и чилийцы – самые опытные истязатели в мире, но армия Аргентины, которая неохотно высказывается по таким вопросам, настолько сильна в этой области, что все остальные специалисты по выбиванию информации кажутся по сравнению с ней просто неумелыми подростками. Об изощренности Лопеса многое говорил тот факт, что он вызывал отвращение даже у своих безжалостных начальников – они уже и не знали, как от него избавиться.

Лопеса очень забавляли истории о героях Второй мировой войны, которые неделями, иногда даже месяцами подвергались пыткам, пока не наступал конец. Он заявлял – и это не было похвальбой, потому что подкреплялось сотнями случаев из его практики, – что самые выносливые и фанатичные террористы будут кричать от немилосердной боли через пять минут после того, как попадут к нему, а через двадцать минут назовут имена всех своих товарищей по группе.

Чтобы сломить Аахена, Лопесу понадобилось сорок минут, и он повторял эту процедуру несколько раз в течение следующих трех недель. В последний месяц Аахен не доставлял никаких хлопот. Надо отдать дань дьявольскому искусству Лопеса: несмотря на то что физически ученый был раздавлен и потерял последние остатки гордости, воли и независимости, его ум и память оставались нетронутыми.

Аахен схватился за прутья решетки своей камеры и потухшими, залитыми кровью глазами обвел безупречно оборудованную лабораторию-мастерскую, которая была его домом и его адом предыдущие семь недель. Не мигая, как в гипнотическом трансе, он уставился на противоположную стену, где хранились двенадцать запаянных сверху цилиндров. Одиннадцать из них были высотой примерно в четыре метра и диаметром, равным стволу 4,5-дюймовой морской пушки, на которую они сильно смахивали. Двенадцатый цилиндр был такого же диаметра, но наполовину меньше по высоте.

Мастерская, вырубленная в скале, находилась прямо под банкетным залом Адлерхейма, на глубине двенадцати метров.

Глава 4

Райдер, доктор Яблонский, сержант Паркер и Джефф с разной степенью терпения ждали, пока Марджори расшифрует стенографические заметки Сьюзен. Потратив на это не более двух минут, девушка протянула свой блокнот Райдеру.

– Огромное тебе спасибо. Вот что пишет Сьюзен: «Главаря зовут Моро. Странно».

– А что тут странного? – сказал Яблонский. – Вокруг полно необычных имен.

– Это не имя. Ведь он разрешал одному или двум из своих людей обращаться к нему именно так.

– Псевдоним?

– Наверняка. Далее она сообщает: «Рост 180 см, худощавый, широкоплечий, судя по голосу, образованный. Американец? Носит черные перчатки. Он единственный в перчатках. Мне показалось, что на правом глазу черная повязка. Остальных описать невозможно. Говорит, что нам не причинят вреда. Чтобы мы считали следующие несколько дней каникулами, отдыхом на оздоровительном курорте. Но не на море. Никто и ног не промочит. Бессмысленная болтовня? Не знаю. Выключи духовку». Это все.

Джефф не сумел скрыть разочарования:

– Не много.

– А что ты надеялся получить? Адреса и номера телефонов? Сьюзен ничего бы не пропустила, следовательно, это все, что ей удалось узнать. Обратите внимание на два обстоятельства. У этого Моро что-то не так с обеими руками – может, уродство, шрамы или ампутация пальцев – и с одним глазом. Возможно, несчастный случай, автокатастрофа, взрыв или, наконец, кто-то просто дал ему в глаз. Подобно всем преступникам, он чересчур уверен в себе, поэтому временами излишне болтлив. Не море, но отдых. Конечно, он мог сказать это, чтобы направить на ложный след, но тогда зачем вообще об этом говорить? Оздоровительный отдых. Холмы. Горы.

– В Калифорнии полно холмов и гор. – Голос Паркера звучал не слишком обнадеживающе. – Чуть ли не две трети штата. А значит, район поисков по площади почти равен Англии. И что искать?

Все замолчали. Наконец Райдер сказал:

– Может быть, дело не в том, что и где. Может, нам следует задать себе другой вопрос: зачем?

Раздался неоправданно длинный звонок в дверь. Джефф вышел и вернулся с начальником полиции, который пребывал в своем привычном отвратительном настроении. За ним с несчастным видом следовал молодой детектив по имени Крамер. Донахью грозно огляделся по сторонам с видом владельца дома, куда нежданно-негаданно нагрянула целая коммуна хиппи. Его взгляд остановился на Яблонском.

– Что вы тут делаете?

– Забавно, что вы об этом спрашиваете, – холодно ответил Яблонский и снял очки, чтобы Донахью увидел его глаза, тоже холодные. – Я мог бы задать вам тот же вопрос.

Донахью какое-то время сверлил его взглядом, а затем перенес свое внимание на Паркера:

– А вы какого черта здесь?

Паркер медленно глотнул джина, что вызвало вполне предсказуемое выражение на лице Донахью.

– Друг навещает старого друга. Может, уже в тысячный раз. Вспоминаем старые времена. – Он еще паз приложился к джину. – Впрочем, не вашего ума дело.

– Утром явитесь ко мне с рапортом. – Глотка Донахью вновь начинала давать сбой. – Я знаю, о чем вы говорите. О налете на станцию. Райдер не может заниматься этим расследованием, он больше не полицейский. А обсуждать дела полиции с гражданскими лицами вы не имеете права. Теперь убирайтесь. Я хочу поговорить с Райдером наедине.

Райдер с поразительной для человека его комплекции легкостью вскочил на ноги.

– Из-за вас обо мне станут говорить как о негостеприимном хозяине. Я не могу этого позволить.

– Вон!

Не так-то просто прорычать это слово, но Донахью сделал достойную похвалы попытку. Однако Паркер пропустил его рев мимо ушей. Донахью развернулся, подошел к телефону, поднял трубку – и вскрикнул от боли, когда левая рука Райдера коснулась его руки. Локтевой нерв – наиболее близко расположенный и чувствительный из всех периферических нервов, а пальцы у Райдера были очень сильными. Донахью уронил трубку на стол и начал массировать пострадавшее место. Райдер положил телефонную трубку на место.

– Черт знает что такое! – Донахью продолжал старательно растирать руку. – Ладно же! Крамер, арестуйте Райдера за нападение на представителя правосудия.

– Что? – Райдер огляделся по сторонам. – Кто-нибудь видел, как я напал на этого жирнюгу?

Естественно, никто ничего не видел.

– В Калифорнии действует правило: «мой дом – моя крепость». Никто не имеет права трогать здесь что-либо без моего разрешения.

– Ах вот как? – Забыв о пульсирующем нерве, Донахью порылся в кармане и вытащил оттуда листок бумаги, которым стал с ликованием размахивать перед носом Райдера. – Я могу трогать в этом доме все, что захочу. Знаете, что это такое?

– Конечно. Ордер на обыск, подписанный Левинтером.

– Вот именно, мистер.

Райдер взял ордер.

– Закон гласит, что сперва я должен прочитать его. Или вам это не известно? – Он смотрел на ордер буквально долю секунды, – Да, это судья Левинтер. Ваш коллега по покеру в городском совете, самый коррумпированный после вас чиновник в городе. Единственный судья, который мог выписать ордер по сфабрикованному обвинению. – Он посмотрел на четверых сидящих мужчин. – А теперь обратите внимание на реакцию этого стража общественной нравственности, в особенности на цвет его лица. Джефф, как ты думаешь, что за обвинение здесь сфабриковано?

– Погоди-ка. – Джефф задумался. – Наверное, обвинение в воровстве. Кража водительских прав? Недостача полицейского передатчика? Или что-нибудь более интересное, например укрывательство цейссовского бинокля с отметкой «Л. А. П. У.»?

– А теперь следите за цветом его лица, – произнес Райдер. – Интересное клиническое наблюдение. Фиолетовый с оттенком пурпурного. Готов спорить, что хороший психолог на основании этого сделал бы определенные выводы. Возможно, комплекс вины?

– Я понял! – радостно воскликнул Джефф. – Он пришел сюда искать вещественные доказательства, изъятые с места преступления.

Райдер еще раз посмотрел на ордер.

– Не понимаю, как ты догадался.

Донахью вырвал ордер у него из рук.

– Вы правы. И когда я их найду...

– Найдете что? Это дело сфабриковано, вы не знаете, что искать. Вы даже в Сан-Руфино не были.

– Я знаю, что искать. – Он направился в соседнюю комнату, но резко остановился, заметив, что Райдер идет за ним. – Вы мне не нужны, Райдер.

– Знаю. Но я нужен своей жене.

– Что вы хотите этим сказать?

– Там у нее есть очень неплохие драгоценности.

Донахью в ярости поднял кулаки, посмотрел Райдеру в глаза, тут же переменил свое намерение и гордо прошествовал (если, конечно, гиппопотамы способны гордо шествовать) в спальню. Райдер следовал за ним по пятам.

Донахью начал с комода: вытащил первый ящик, быстро переворошил стопку блузок, свалил их в кучу и задвинул ящик. Затем перешел к другому, но вскрикнул от боли, когда Райдер вновь схватил его за локоть. Сидевший в гостиной Паркер закатил глаза, встал, взял свой стакан и стакан Яблонского и целеустремленно направился к бару.

Райдер процедил:

– Я не люблю неопрятных людей и уж совсем не могу терпеть, когда грязными пальцами копаются в белье моей жены. Я буду показывать ее вещи, а вы можете смотреть. Раз я понятия не имею, что вы такое ищете, значит, не могу ничего спрятать, правильно?

Райдер провел скрупулезный осмотр одежды своей жены, затем разрешил Донахью продолжить обыск.

Джефф принес на кухню стакан с выпивкой. Крамер, прислонившийся к раковине со сложенными на груди руками, выглядел мрачным и недовольным.

– Кажется, вам до чертиков надоел этот рьяный поборник морали. Хотите джину? Донахью нагрузился бурбоном под завязку, так что он ничего не учует.

Крамер с благодарностью взял стакан.

– И что же вы должны делать? – спросил Джефф.

– То, что видите, – обыскивать кухню.

– Что-нибудь нашли?

– Наверное, найду, если начну искать. Кастрюли и сковородки, тарелки и чашки, ножи и вилки – в общем, всякую всячину. – Он сделал глоток. – Даже и не знаю, какого черта я здесь должен найти. Мне ужасно неловко, Джефф. Но что я могу поделать?

– Только то, что делаете. То есть ничего. Бездеятельность вам подходит. Есть какие-нибудь соображения насчет того, что именно ищет наш жирный друг?

– Никаких. А у вас?

– Тоже.

– Возможно, ваш отец знает?

– Возможно. Но если и знает, все равно мне не скажет, даже если ему не будут мешать.

– Видимо, это что-то важное. Нечто такое, из-за чего Донахью близок к отчаянию.

– Интересно почему?

– Причина в сержанте Райдере, конечно. Разве вы не слышали о его репутации страшного чудища?

– А-а.

– Вот именно. Только тот, кто вконец отчаялся, может провоцировать вашего старика.

– Или тот, кто играет по большим ставкам. Так-так. Вы меня заинтриговали.

– Я и сам себя заинтриговал.

– Ну что, будете искать обвинительные улики?

– Обвинительные против кого, хотел бы я знать?

– Я тоже.

Послышались звуки приближающихся шагов. Джефф быстро выхватил у Крамера стакан, а тот успел открыть ящик кухонного стола, прежде чем на кухню вошел Донахью. Райдер не отставал от него ни на шаг. Донахью остановил свой взгляд на Джеффе.

– А ты что тут делаешь?

Джефф опустил стакан.

– Слежу, чтобы ножи не пропали.

Донахью ткнул в него пальцем и рявкнул:

– Вон отсюда!

Джефф посмотрел на отца.

– Стой на месте, – сказал Райдер. – Уйти придется этому жирнюге.

Донахью тяжело задышал.

– Клянусь богом, Райдер, если вы еще раз дотронетесь до меня, я...

– Ну и что вы сделаете? Заработаете сердечный приступ, когда будете собирать свои зубы?

Донахью набросился на Крамера:

– Что нашел? Ничего?

– А здесь ничего и нет.

– Ты тщательно искал?

– Не обращайте на него внимания, – вмешался Райдер. – Если бы в этом доме был слон, Донахью не заметил бы его. Он ни разу не постучал по стенке, не поднял ковер, не пытался найти тайника под полом, даже не заглянул под матрас. Да, разучились преподавать в полицейских школах в наши дни. – Совершенно проигнорировав апоплексические всхлипы Донахью, он вернулся в гостиную и сказал, ни к кому не обращаясь: – Тот, кто назначил этого придурка начальником полиции, либо сошел с ума, либо стал жертвой шантажа. Донахью, теперь я вас открыто презираю. Лучше поспешите отчитаться перед своим боссом. Скажите ему, что совершили классический промах. Точнее, два промаха: один психологический, а другой тактический. Готов поспорить, на этот раз вы действовали по собственной инициативе. Ни один человек с коэффициентом умственного развития выше пятидесяти не станет так явно раскрывать свои карты.

– Босс? Какой еще босс? Что вы имеете в виду, черт побери?

– Артист из вас такой же хороший, как и начальник полиции. Вам прекрасно известно, что я прав. Угрозы – это все, что у вас осталось, но на самом деле вы напуганы. Я сказал «босс», и именно это я и имел в виду. Каждая кукла нуждается в кукловоде. В следующий раз, когда надумаете предпринять самостоятельные шаги, посоветуйтесь сперва с кем-нибудь умным. А то могут подумать, что ваш босс просто идиот.

Донахью уставился на него взглядом василиска, но понял, что это пустой номер, развернулся и вышел из комнаты. Райдер следовал за ним до входной двери.

– Это не ваш день, Донахью. А значит, и не день Раминова, верно? Но для него, надеюсь, он закончился получше. То есть я надеюсь, что ему удалось выпрыгнуть из вашего фургона, прежде чем сбросить его в Тихий океан. – Он хлопнул Крамера по плечу. – Не надо смотреть с таким удивлением, молодой человек. Шеф конечно же расскажет вам все по дороге в участок.

Райдер вернулся в гостиную.

– И что все это значит? – спросил Паркер.

– Не знаю. Я указал ему на ошибки и уверен, что прав. Он никогда не сможет стать ведущей скрипкой. Я тоже иногда совершаю промахи, но совершенно иного рода. Ошибаюсь, когда дело касается тонких материй. Интересно, в чем здесь дело?

– Ты сам ответил на свой вопрос: он исполняет чьи-то приказы.

– Этот плут всю жизнь исполняет чьи-нибудь приказы. Не стоит так удивляться, доктор Яблонский. Он действительно проходимец и всегда таким был, сколько я его знаю, а знаю я его очень давно. Конечно, полиция Калифорнии ничем не лучше полиции других штатов, когда дело касается власти, политики и продвижения по службе. Но она, как ни странно, в основном не подвержена коррупции. Донахью – исключение, подтверждающее общее правило.

– Доказательства у вас есть? – спросил Яблонский.

– Да вы только посмотрите на него – он сам живое доказательство. Но вы имеете в виду документальные доказательства. Они у меня есть. Должен предупредить, чтобы вы на меня не ссылались, поскольку ничего этого я вам не говорил.

Яблонский улыбнулся.

– Больше вы меня с толку не собьете. Я уже привык к вашей манере изъясняться.

– В общем, не повторяйте моих слов. А, вот еще что. – Райдер взял свою фотографию с записями на обороте. – Думаю, об этом тоже не следует распространяться.

– Но Теду я могу рассказать? – спросила Марджори.

– Лучше не надо.

– Что ж, тогда мне придется настучать Сьюзен, что у вас есть от нее секреты.

– Ладно. Но тайна, которую знают несколько человек, уже не тайна. – Райдер заметил вопросительные взгляды, которые девушка бросила на Яблонского и Паркера. – Моя дорогая девочка, первое, чему учатся физики-атомщики и полицейские-оперативники, – это держать язык за зубами.

– Я не болтушка. И Тед тоже будет молчать. Мы просто хотим помочь.

– Мне не нужна ваша помощь.

Она сделала недовольную гримасу. Райдер взял ее за руку.

– Прости меня. Не стоило так говорить. Если ты мне понадобишься, я позвоню. Просто не хочу вмешивать тебя в неприятную историю.

– Спасибо, – улыбнулась девушка.

Они оба прекрасно понимали, что он больше не обратится к ней за помощью.

– У начальника полиции Донахью довольно любопытный дом – в мавританском стиле, с плавательным бассейном, многочисленными барами, дорогой, но ужасно безвкусной мебелью. И при этом дом не заложен. За ним присматривает мексиканская парочка. Есть «линкольн» последней модели, полностью оплаченный при доставке. На банковском счете – двадцать тысяч долларов. Можно сказать, эта свинья живет в роскоши, и к тому же у Донахью нет жены, которая тратила бы все эти деньги, – как вы понимаете, он холостяк. Вполне допустимый образ жизни при его заработке. Что менее допустимо, в семи различных банках под семью разными именами у него лежат свыше полумиллиона долларов. Ему будет затруднительно объяснить, откуда они взялись.

– То, что происходит и произносится в этом доме, меня уже совсем не удивляет. – Тем не менее Яблонский не смог скрыть своего удивления. – А доказательства?

– Разумеется, у него есть доказательства, – сказал Джефф. Убедившись, что Райдер не собирается ничего отрицать, он продолжил: – Я ничего не знал до сегодняшнего вечера. У отца есть досье на Донахью, с письменными показаниями и свидетельствами.

– Это правда? – спросил Яблонский.

– Можете не верить, – ответил Райдер.

– Простите меня, но почему тогда вы не разобьете его в пух и прах? На вас ведь это никак не отразится.

– На мне – нет, зато на других – в полной мере. Почти половина неправедно нажитого имущества нашего приятеля получена в результате шантажа. Трое известных граждан этого города, почти такие же чистые и невинные, как и большинство из нас, будут скомпрометированы. Им это сильно повредит. Я воспользуюсь своими материалами только в том случае, если меня заставят действовать.

– Что же может вас заставить?

– Это государственный секрет, доктор, – с улыбкой сказал Паркер и поднялся с места.

– Ах государственный секрет! – Яблонский тоже встал и, кивнув в сторону принесенной им папки, добавил: – Надеюсь, это вам понадобится.

– Спасибо. Спасибо вам обоим.

* * *

Яблонский и Паркер прошли к своим машинам. Яблонский сказал:

– Вы знаете его лучше, чем я, сержант. Райдер действительно заботится о своей семье? Он не показался мне слишком взволнованным.

– Конечно, заботится. Просто он не любит проявлять эмоции. По-моему, он успокоится только тогда, когда убьет человека, похитившего Сьюзен.

Яблонский расстроился:

– Неужели он так поступит?

– Наверняка. Для него это не впервой. Разумеется, убьет не хладнокровно, а лишь по очень веской причине. Если не будет такой причины, он просто оставит немного работы для пластического хирурга. Такова альтернатива для всех, кто попытается помешать ему подобраться к этому самому Моро. Да-а, похитители совершили крупную ошибку – взяли не того человека.

– Как вы думаете, что теперь собирается делать Райдер?

– Не знаю. А вот я, наверное, сделаю нечто такое, чего и подумать никогда не мог. Я поеду прямо домой и буду молиться за здоровье нашего шефа полиции.

* * *

Джефф показал на личное дело, принесенное Яблонским:

– Есть для меня какое-нибудь задание? Вернувшись домой, я мог бы сразу заняться этим.

– Чтобы дать задание, мне надо сперва подумать в тишине.

– Знаешь, Мардж, а ведь ему кажется, что это тонкий намек. Пошли, я отвезу тебя домой. Увидимся позже, папа.

– Через полчаса.

– Вот это да! – Джефф явно был доволен. – Выходит, ты не собираешься всю ночь сидеть и ничего не делать?

– Нет, не собираюсь.

Правда, какое-то время после их отъезда Райдер действительно сидел и ничего не делал. Через несколько минут он вставил фотографию обратно в рамку, поднялся и поставил ее на пианино между двумя другими. Слева была фотография его жены, а справа – дочери Пегги, студентки второго курса искусствоведческого факультета университета Сан-Диего. Это была веселая девушка с озорными глазами, цвет которых, как и цвет волос, она унаследовала от отца, а вот фигура и черты лица, к счастью, достались ей от матери. Было общеизвестно, что она единственная в состоянии обвести ужасного сержанта Райдера вокруг своего маленького пальчика. Такое положение дел вполне устраивало сержанта и, похоже, совсем его не беспокоило. Он еще несколько секунд смотрел на три фотографии, потом покачал головой, вздохнул, взял свою и сунул ее в ящик.

Набрав номер телефона в Сан-Диего, Райдер с полминуты слушал гудки, затем положил трубку. Следующий звонок он собирался сделать майору Данну из ФБР, но, набрав первую цифру, внезапно передумал. Видимо, ему в голову пришла мысль, заставившая изменить намерение. Вместо этого сержант налил себе непривычного для него виски, взял личное дело Карлтона, уселся и начал его просматривать, делая краткие заметки внизу каждой страницы. Он просматривал дело уже во второй раз, когда вернулся Джефф. Райдер встал.

– Давай-ка немного прокатимся на твоей машине.

– Хорошо. Куда поедем?

– Никуда.

– Никуда? Ну что ж, отлично. – Джефф задумался. – Донахью может быть более настойчивым, чем кажется?

– Вот именно.

Они отъехали от дома на «форде» Джеффа. Проехав с полмили, Джефф заметил:

– Не знаю, как ты догадался. За нами следили. И теперь нас преследуют.

– Убедись.

Джефф попытался оторваться. Спустя еще полмили он сказал:

– Сомнений нет.

– Ты знаешь, что надо делать.

Джефф кивнул. На первом же перекрестке они свернули налево, затем направо, в плохо освещенный переулок, проехали мимо въезда на какую-то строительную площадку и остановились у второго въезда, погасив свет. Оба вышли из машины и неторопливо прошли на площадку.

Автомобиль, следовавший за ними, остановился примерно в пятидесяти метрах позади. Из него показался худой мужчина среднего роста, с лицом, прятавшимся под полями мягкой шляпы с продольной вмятиной – такие вышли из моды еще в тридцатые годы, – и быстро пошел по направлению к «форду». Проходя мимо первого въезда, он вдруг почувствовал что-то неладное, повернулся и сунул руку за пазуху, но тут же забыл о своих намерениях, когда тяжелый носок ботинка ударил его ниже колена. Как известно, очень трудно достать пистолет, когда скачешь на одной ноге, а вторую обнимаешь обеими руками.

– Прекрати шуметь, – приказал Райдер.

Он выхватил у незнакомца из-за пазухи пистолет и со всего размаха ударил его рукояткой по лицу. На этот раз человек закричал. Джефф посветил ему в лицо фонариком и сказал не совсем твердым голосом:

– У него сломан нос. И выбиты верхние зубы. Они вообще исчезли.

– Так же, как и моя жена.

Звук этого голоса заставил Джеффа вздрогнуть, и он внимательно взглянул на отца, как будто увидел его впервые.

– Ты слишком понадеялся на свою удачу, Раминов, – продолжил Райдер. – Если я еще хоть раз застукаю тебя вблизи от моего дома, проведешь месяц в Бельведере, – Это была городская больница. – А после этого я позабочусь о твоем боссе. Можешь так и передать ему. Кто твой босс, Раминов? – Сержант поднял пистолет. – У тебя всего две секунды.

– Донахью, – раздался булькающий звук, единственный, на который был сейчас способен Раминов: кровь текла у него изо рта и из носа.

Райдер бесстрастно выждал несколько секунд, затем развернулся и направился к машине. Усевшись в «форд», он сказал сыну:

– Остановись у первой же телефонной будки. Джефф вопросительно посмотрел на него, но Райдер даже не повернул головы.

В будке сержант провел три минуты, сделав два звонка. Затем вернулся в машину, закурил «Голуаз» и велел:

– А теперь домой.

– Около нас тоже есть телефонная будка. Думаешь, прослушивается?

– Да забудь ты про Донахью! Ты должен знать две вещи. Я только что позвонил Джону Аарону, издателю газеты «Экземинер». Пока о похитителях нигде ни слова. Он сразу же даст мне знать, если появится какая-нибудь информация. Еще я позвонил майору Данну из ФБР. Собираюсь с ним вскоре встретиться. А ты подбрось меня к дому, возьми у меня пистолет, найди что-нибудь такое, что может послужить в качестве маски, и отправляйся к Донахью домой, чтобы выяснить, там он или нет. Незаметно, конечно.

– У него сегодня будут гости?

– Двое. Ты и я. Если он там, позвони мне по этому номеру. – Райдер включил свет в автомобиле, быстро написал номер телефона в блокноте и вырвал листок. – Редокс на Бэй-стрит. Знаешь это местечко?

– Разве что понаслышке, – озадаченно отозвался Джефф. – Одноместные номера, где полно голубых и торговцев наркотиками, не говоря о самих наркоманах. Трудно представить тебя в подобном месте.

– Вот почему я туда и еду. Должен сказать, Данну идея тоже не очень понравилась.

– Собираешься задать Донахью такую же трепку, как Раминову? – помедлив, спросил Джефф.

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, нет. Ему нечего сказать нам. Тот ловкач, который провернул налет на станцию, достаточно умен, чтобы не устанавливать прямой связи с таким придурком, как Донахью. Он будет действовать через посредника, возможно даже через двух. Я поступил бы именно так.

– Что же ты тогда собираешься искать?

– Я пойму это во время самих поисков.

* * *

Райдер переоделся: он был в свежевыглаженном деловом костюме, в котором его видели разве что близкие. Данн тоже постарался изменить свою внешность: надел берет, темные очки и наклеил тонкие усики. Все это совершенно ему не шло и делало его смешным, но серые глаза оставались такими же умными и внимательными, как всегда. Он с неодобрением наблюдал за странно одетыми посетителями, главным образом подростками и теми, кому едва минуло двадцать, и, наморщив нос от отвращения, принюхивался к запахам.

– Пахнет, как в самом настоящем борделе.

– Вы часто посещаете подобные места?

– Только когда этого требует служба. – Данн улыбнулся. – Зато здесь нас никто не станет искать. Лично я не стал бы.

Он неожиданно замолчал – перед ним вдруг возникло существо в розовых брюках, которое поставило на столик в их кабинке два стакана и исчезло. Райдер вылил содержимое обоих стаканов в ближайшую кадку с растением.

– Это ему не повредит. Всего лишь чайная ложка виски, щедро разбавленная водой. – Он вытащил из внутреннего кармана фляжку и налил две изрядные порции. – Солодовое. Всегда под рукой. Ваше здоровье.

– Прекрасно. И что дальше?

– На повестке дня четыре пункта. Во-первых, начальник нашей полиции. Только для вашего сведения: мы с Донахью не сходимся во мнениях.

– Я очень удивлен.

– Вы и вполовину не так удивлены, как удивлен сейчас Донахью. Я его немного побеспокоил. Из-за меня сегодня вечером он потерял свой фургон, который свалился с утеса в Тихий океан. Я конфисковал кое-что из его личных вещей и допросил «хвост», который он установил за мной.

– И «хвост» теперь в больнице?

– Медицинская помощь ему точно понадобится. Но в данный момент, я думаю, он докладывает Донахью о провале своей миссии.

– Как вы приперли его к стенке насчет Донахью?

– Он сам сказал.

– Естественно. Что ж, не могу сказать, что это меня опечалило. Но я вас уже предупреждал: Донахью – опасный человек. Как, впрочем, и его друзья. А вам должно быть известно, как ведут себя крысы, когда их загоняют в угол. По-вашему, существует какая-то связь между ним и Сан-Руфино?

– Все указывает на это. Я собираюсь обыскать его дом сегодня ночью. Посмотрим, что мне удастся обнаружить.

– Он наверняка дома.

– Какая разница? Затем я думаю перекинуться парой слов с судьей Левинтером.

– Вот как? Это птица совсем иного полета, чем Донахью. О нем уже говорят как о следующем главе Верховного суда штата.

– Да они с Донахью одним дегтем мазаны! Что вы о нем знаете?

– У нас на него заведено дело, – признался Данн, уставившись в стакан.

– Значит, еще та сволочь?

– Оставляю это без комментария.

– Ну хорошо. Кое-какая информация для вашего досье: сегодня вечером Донахью заявился ко мне с ордером на обыск по столь явно сфабрикованному обвинению, что только судья-мошенник мог его подписать.

– Если я угадаю кто, мне полагается приз?

– Нет. Во-вторых, я рассчитываю на вашу помощь по этому и еще нескольким вопросам. – Райдер достал из большого конверта досье на Карлтона с пометками, которые сделал во время чтения. – Заместитель начальника охраны, один из семи похищенных сегодня. Вот его curriculum vitae[6], или как там вы это называете. Казалось бы, все тип-топ.

– У негодяев все всегда в порядке.

– Вот именно. Армия, разведка, дважды работал в системе охраны до прихода в Сан-Руфино. Поскольку он все время трудился на армию или на Комиссию по атомной энергии, его прошлое не должно бы вызывать подозрений. Тем не менее я хотел бы получить ответ на несколько вопросов – они выписаны на полях. Особенно меня интересуют его прошлые контакты, даже незначительные. Это самая важная вещь.

– У вас есть причины подозревать этого Карлтона?

– У меня нет причин не подозревать его, а это для меня одно и то же.

– Понятно. Такая привычка. Ну а в-третьих?

Райдер протянул другую бумагу – расшифровку стенографической записи Сьюзен, которую сделала Марджори, и объяснил, как он нашел эту запись. Данн перечел ее несколько раз.

– Похоже, вы заинтересовались, – сказал Райдер.

– Странно. Особенно это место: «Никто и ног не промочит». С начала двадцатого века примерно раз в год некоторые люди в нашем штате с уверенностью ожидают второго потопа. Чудаки, конечно.

– А не могут ли вот такие чудаки и организованные преступники наподобие Моро иметь что-то общее?

– Да они абсолютно несовместимы.

– У ФБР есть их имена?

– Конечно. Целые тысячи.

– Тогда забудем об этом. Если вы захотите засадить всех нонконформистов из этого штата, тогда половина его населения окажется за решеткой.

– И может быть, не та, что надо, – задумчиво произнес Данн. – Вы упомянули слово «организованные». У нас действительно есть группы организованных и преуспевающих чудаков.

– Возмутителей спокойствия?

– Нет, просто странных типов, которые умудрились объединиться вполне приемлемым и понятным образом. То есть приемлемым и понятным для них самих.

– И много таких «организованных» групп?

– Я уже давно не видел этого списка. Примерно сотни две.

– Жалкая горстка. Небось, ни перед чем не останавливаются?

– И используют все возможности. Я достану список. Но это не то, что вас интересует. Теперь о Моро. Имя, безусловно, вымышленное. Могут быть обезображены или повреждены руки и правый глаз. Все понятно. А что там у вас идет в-четвертых?

– Это скорее личное, майор. – Райдер положил на стол фотографию и листок бумаги. – Я хочу, чтобы этому человеку обеспечили безопасность.

Данн внимательно посмотрел на фотографию.

– Прелестная девушка. Явно не ваша родственница, так в чем же дело?

– Это Пегги. Моя дочь.

– А! – Данна было не так-то легко сбить с толку. – Видимо, миссис Райдер – настоящая красавица.

– Вы очень любезны, – улыбнулся Райдер. – Моя дочь – студентка второго курса университета в Сан-Диего. Вот адрес квартиры, которую она снимает вместе с тремя другими девушками. Я пытался дозвониться до нее – это номер ее телефона, – но никто не отвечает. Уверен, ваш человек быстро выяснит, где она находится. Мне бы хотелось, чтобы о происшедшем она узнала от меня, а не по радио или телевидению в какой-нибудь переполненной дискотеке.

– Нет проблем. Но это не все, как я понимаю. Вы ведь просили обеспечить безопасность?

– Они уже взяли мою жену. Если Донахью в этом замешан – я узнаю обо всем через час, – тогда Моро и его друзья могут иметь на меня зуб.

– Просьба необычна.

– Необычны и обстоятельства.

Данн явно колебался.

– У вас есть дети, майор?

– Черт побери, конечно есть. Сколько лет вашей Пегги?

– Восемнадцать.

– Столько же, сколько моей Джейн. Это шантаж, сержант, чистой воды шантаж. Ну хорошо, хорошо. Но, как вам известно, я должен работать в тесном взаимодействии с Донахью. Вы ставите меня в сложное положение.

– А в каком положении я, как вы думаете?

Тут Райдер поднял глаза на обладателя розовых брюк, который приблизился к их столу и обратился к Райдеру:

– Вы мистер Грин?

– Да. А как вы узнали?

– Звонивший попросил позвать крупного мужчину в темном костюме. Вы здесь единственный крупный мужчина в темном костюме. Я провожу вас к телефону.

Райдер последовал за розовыми брюками и взял телефонную трубку:

– Мальчик мой, я не крупный, а хорошо сложенный. Что нового?

– Раминов был здесь и уже удалился. Его повез слуга. У Раминова все еще идет кровь. Наверное, поехали к какому-нибудь костоправу.

– А Донахью дома?

– Не могу представить, чтобы Раминов целых пять минут разговаривал со слугой.

– Встречаемся на углу Четвертой и Хоторна. Минут через десять – пятнадцать.

Райдер вернулся за столик, но не успел он сесть, как розовые брюки вновь возникли перед ним.

– Вас опять к телефону, мистер Грин.

Райдер вернулся через минуту, сел и снова достал свою фляжку.

– Было два звонка. «Хвост» отчитался перед Донахью. Отправляюсь туда через минуту. – Под озадаченным взглядом Данна Райдер осушил полный стакан. – Второй звонок был от Джона Аарона. Знаете его?

– Из «Экземинера»? Знаю.

– Ассошиэйтед пресс и Рейтер обрывают телефонные провода. Им позвонил некий, господин. Ни за что не догадаетесь, каким именем он назвался.

– Моро?

– Вот именно. Заявил, что он устроил налет на Сан-Руфино, о чем они, разумеется, ничего не знали. Сообщил точные цифры похищенного урана-235 и плутония и предложил всем заинтересованным лицам проверить эти данные на указанной станции. Кроме того, назвал имена и адреса всех заложников и предложил всем заинтересованным лицам связаться с родственниками похищенных и проверить эти данные.

Данн сохранял спокойствие.

– Примерно этого вы и ожидали. Ваш телефон сейчас, наверное, надрывается от звонков. Были какие-нибудь угрозы?

– Нет. Думаю, он решил дать нам время, чтобы мы сами представили, какие могут быть осложнения.

– Аарон не сказал, когда будет обнародована эта новость?

– Не раньше чем через час. Теле– и радиостанции в панике. Никто не знает, розыгрыш это или нет, и никому не хочется становиться самыми крупными идиотами на Западе. И даже если эта информация правдива, никто не уверен, что не нарушит инструкции о национальной безопасности. Лично я никогда не слышал ни о каких подобных инструкциях. Видимо, все надеются получить подтверждение и разъяснение со стороны Комиссии по атомной энергии. Если они его получат, то в одиннадцать часов вечера сообщение пройдет по всем каналам штата.

– Ясно. Значит, у меня еще есть время приставить своего человека к вашей Пегги.

– Очень благодарен вам за это. При данных обстоятельствах большинство людей просто забыли бы о какой-то девочке.

– Я же говорил, у меня такая же. Вы на машине?

Райдер кивнул.

– Если вы подбросите меня к дому, я сразу же свяжусь с Сан-Диего и в течение десяти минут приставлю двоих парней к вашей дочери. И никаких волнений. – Данн принял задумчивый вид. – Чего не скажешь о гражданах нашего штата. Завтра им придется поволноваться. Умный парень этот Моро. Я его недооценил. Как ловко он вывернул старый афоризм «Лучше известное зло, чем неизвестное»! Теперь получается так: «Хуже неизвестное зло, чем известное». Да, он всех нас заставит испытать потрясение.

– Это точно. Жители Сан-Диего, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Сакраменто будут теряться в догадках, кто же испарится первым, и каждый город будет надеяться, что это произойдет с одним из трех остальных.

– Вы серьезно так думаете, сержант?

– У меня на самом деле не было времени думать об этом. Я просто пытаюсь представить, как будут рассуждать другие люди. Если же говорить серьезно, то я так не думаю. У умников вроде нашего друга Моро всегда на уме какая-нибудь конкретная цель, которой не достигнуть поголовным истреблением людей. Угроз будет вполне достаточно.

– Мне тоже так кажется. Но тогда людям нужно какое-то время, чтобы понять (если, конечно, они способны это сделать), что мы имеем дело с умным и коварным врагом...

– Для которого такой психологический климат в самый раз, лучше и не придумаешь. – Райдер стал загибать пальцы. – Сначала нас пугали бубонной чумой. К счастью, все обошлось, но половина населения штата перепугалась до безумия. Затем – свиная лихорадка, и повторилось то же самое. Сейчас практически все в этом штате, особенно те, кто живет на побережье, с одержимостью и пара... как же это слово?

– Параноидальным?

– Я в колледж не ходил. С параноидальным страхом ожидают следующего, самого большого и, возможно, самого последнего землетрясения. А теперь еще и это. Ядерная катастрофа. Мы знаем – или думаем, что знаем, – что подобного не произойдет. Но попытайтесь убедить в этом людей. – Райдер положил на стол деньги. – По крайней мере, это на какое-то время заставит их забыть о землетрясениях.

* * *

Райдер и Джефф встретились в условленном месте. Они оставили машины на перекрестке и пешком поднялись по Хоторн-драйв, крутому, узкому и извилистому переулку, усаженному пальмами.

– Слуга вернулся, – сказал Джефф. – Причем вернулся один. Как я понимаю, Раминову поставили нос на место либо его оставили на ночь в отделении неотложной помощи. Слуга и его жена спят не в доме, а в небольшом бунгало в конце сада. Сейчас они оба там, готовятся ко сну. Нам вверх по этому склону.

Они вскарабкались по травянистому склону, перелезли через стену и продрались сквозь кусты роз. Дом Донахью был выстроен по трем сторонам вытянутого бассейна. Центральную часть его занимала длинная гостиная, сейчас ярко освещенная. Ночи стали прохладными, и над бассейном неподвижно висел в воздухе полупрозрачный туман, сквозь который было видно, как Донахью со стаканом в руке тяжело ходит из угла в угол. Скользящие стеклянные двери были широко открыты.

– Спустись вон в тот угол, – прошептал Райдер. – Спрячься в кустах. Я постараюсь подобраться как можно ближе к тому шезлонгу. Когда я взмахну рукой, отвлеки его внимание.

Они заняли позиции: Джефф – в розовых кустах, Райдер – на другой стороне бассейна, в тени двух тисов. (Калифорнийцы, в отличие от европейцев, не понижают тисы и кипарисы до должности кладбищенских деревьев.) Джефф издал громкий стонущий звук. Донахью перестал вышагивать, прислушался, подошел к стеклянным дверям и еще раз прислушался. Джефф вновь застонал. Донахью сбросил туфли и, вооружившись пистолетом, стал тихо красться вперед по плиткам возле бассейна. Не успел он сделать и пяти шагов, как рукоятка «смит-вессона» достала его прямо за правым ухом.

Райдеры приковали Донахью к стояку радиатора с помощью его собственных наручников, залепили ему рот скотчем и завязали глаза салфеткой со стола.

– Главный вход с задней стороны дома, – сказал Райдер. – Спустись к бунгало и убедись, что слуга со своей женой все еще там. Когда вернешься обратно, запри дом, а если кто будет звонить, не открывай. Закрой все двери и окна в доме. Задерни здесь занавески и начинай вон с того стола. Я буду в спальне. Если в доме что-то спрятано, то в одной из этих двух комнат.

– Так ты до сих пор не знаешь, что искать?

– Не знаю. Что-нибудь такое, от чего у тебя глаза полезли бы на лоб, если бы ты увидел это в моем или в своем доме. – Он оглядел комнату. – Никаких следов сейфа, а секретных стенных сейфов в деревянных домах не делают.

– Если бы у меня на совести было столько всякого, как у него, я не стал бы ничего держать в доме, а положил бы в банк, в депозитный сейф. Ну что ж, по крайней мере, ты должен получить удовольствие от сознания, что у него разболится голова, когда он придет в себя. – Джефф немного подумал. – У него тут может быть кабинет или рабочая комната, как во всех домах.

Райдер кивнул и вышел из гостиной. Кабинета в доме не существовало. Первая спальня, в которую он вошел, была нежилой. Вторую занимал Донахью. Райдер включил небольшой фонарик, установил, что портьеры на окнах раздвинуты, задернул их и включил верхний свет и лампу на ночном столике.

Судя по чистоте в комнате, которая облегчала Райдеру выполнение задачи, уборку здесь производила жена слуги. Райдер методично и тщательно в течение пятнадцати минут осматривал спальню, но так ничего и не нашел, потому что нечего было искать. Тем не менее он сделал весьма интересное открытие. В одном из стенных шкафов находился настоящий оружейный склад: револьверы, автоматы, дробовики и винтовки с внушительным запасом патронов. В этом не было ничего плохого: у многих американских любителей оружия имелись свои частные коллекции, и для них иногда выделялись даже отдельные комнаты. Но внимание Райдера привлекли два особых экземпляра – легкие автоматы своеобразной формы, которых не купишь в американских оружейных магазинах. Он прихватил с собой оба автомата, коробку боеприпасов к ним да еще три пары из великолепной коллекции наручников, свисавших с крюков на стене шкафа. Все эти вещи он положил на постель, а сам пошел осматривать ванную. Как и следовало ожидать, ничего интересного там не оказалось. Райдер взял с кровати благоприобретенное имущество и вернулся к Джеффу.

Донахью, уронивший голову на грудь, казался спящим. Прикладом автомата Райдер бесцеремонно ткнул его в солнечное сплетение, но Донахью не пришел в себя.

Джефф сидел за письменным столом и разглядывал содержимое выдвинутого ящика. Райдер спросил:

– Что-нибудь есть?

– Да, – ответил Джефф, явно довольный собой. – Я, может, долго запрягаю, но уж когда поеду...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Стол был заперт. Пришлось попотеть, пока нашелся ключ – он оказался на дне кобуры у жирнюги.

Джефф выложил на стол пачку долларов, разделенных на восемь частей, каждая из которых была перевязана резинкой.

– Несколько сотен банкнот, и вроде бы все малого достоинства. Интересно, что Донахью делает с ними?

– Весьма интересно. Перчатки у тебя есть?

– И ты только сейчас спрашиваешь, есть ли у меня перчатки? Маски, вернее, капюшоны есть, потому что ты мне о них говорил. А теперь, когда мы с тобой уже оставили по всей квартире свои отпечатки пальцев, ты вдруг заговорил о перчатках?

– Наши отпечатки не имеют значения. Неужели ты думаешь, что Донахью сообщит о случившемся и подаст жалобу об исчезновении денег, которые мы, естественно, заберем? Я просто хочу, чтобы ты пересчитал их и при этом не смазал отпечатки пальцев. Старые банкноты не так важны, они побывали в сотнях рук, а вот на новых что-нибудь найдется. Считай, перелистывая купюры снизу слева. Большинство людей и многие кассиры обычно считают сверху справа.

– Где ты нашел эти игрушки?

– В игрушечном магазине Донахью. – Райдер посмотрел на два автомата. – Я всегда мечтал иметь такой. Подумал, что и тебе пригодится.

– У тебя ведь уже есть автоматические винтовки.

– Но не такие. Таких я никогда еще не видел, разве что на схемах.

– Что в них особенного?

– Ты очень удивишься. В нашей стране их достать невозможно. Мы думаем, что изготавливаем лучшие в мире автоматы. Точно так же думают британцы и бельгийцы о своих натовских винтовках. Мы не только думаем так, но и говорим. Однако всем хорошо известно, что эти автоматы – лучшие. Легкие, необыкновенно точные, разбираются за несколько секунд и легко помещаются в карманах куртки. Лучшего оружия для террористов не придумаешь. В Северной Ирландии британские солдаты испытали его на своей собственной шкуре.

– Значит, у ИРА[7]они на вооружении?

– Да. Они называются автоматами Калашникова. Если кто-то охотится за тобой ночью с таким автоматом, снабженным инфракрасным оптическим прицелом, то ты можешь сразу застрелиться. Так, по крайней мере, говорят.

– Русского производства?

– Точно.

– Католики и коммунисты – странная дружба!

– Люди, использующие это оружие в Северной Ирландии, – протестанты. Отколовшаяся экстремистская группировка, от которой ИРА официально отреклась. Коммунистов не особенно беспокоит, с кем иметь дело. Главное, чтобы беспорядки продолжались.

Джефф взял один из автоматов, внимательно его осмотрел, бросил взгляд на бесчувственного Донахью, а затем взглянул на отца. Райдер сразу же откликнулся:

– И не спрашивай меня. Я знаю только, что наш друг – потомок первых американских поселенцев.

– Из Северной Ирландии?

– Да, оттуда. Все совпадает. Возможно, даже слишком хорошо совпадает.

– Донахью – коммунист?

– Нельзя искать красных под каждым кустом. Закон не запрещает быть коммунистом, по крайней мере с тех пор, как сошел со сцены Маккарти. Тем не менее я не думаю, что он коммунист. Слишком глуп и эгоистичен, чтобы интересоваться какими-нибудь идеологиями. Но это не означает, что он откажется принимать от них деньги. Сосчитай все банкноты и проверь другие ящики. Я займусь остальным в этой комнате.

Пока Джефф считал, Райдер осматривал гостиную. Через несколько минут Джефф с сияющим видом поднял голову.

– Слушай, это интересно. Восемь пачек банкнот, в каждой по тысяча двести пятьдесят долларов. Всего десять тысяч.

– Значит, я ошибался. У него теперь есть восьмой неофициальный счет в банке. Очень любопытно, должен признать. Хотя ничего особенно захватывающего.

– Разве? В каждой упаковке несколько новых купюр. Я бросил лишь беглый взгляд, но вроде бы они идут сериями. Причем это двухдолларовые банкноты с номерами, начинающимися с цифры 200.

– А, это уже интереснее. Деньги, от которых отказался неблагодарный американский народ. Казначейство напечатало несколько партий таких банкнот, но только небольшой процент из них находится в обращении. Если они действительно идут сериями, то ФБР не составит особого труда установить, откуда они поступили.

Больше ничего не обнаружилось, и минут через пять они покинули дом, сняв с приходящего в себя Донахью наручники, кляп и повязку.

* * *

Майор Данн все еще сидел в своем кабинете, пытаясь отвечать одновременно по двум телефонам. Когда он положил трубки, Райдер спросил:

– Так еще и не ложились спать?

– Нет. И вряд ли придется, во всяком случае не сегодня. У меня много товарищей по несчастью. Общая тревога, круглосуточный режим работы, подняты на ноги все, кто еще способен ходить. Описание Моро размножено и по телексу отправлено во все концы штата. Я договорился, что мне предоставят список организованных чудаков, но не раньше завтрашнего утра. О вашей Пегги тоже позаботились.

– О нашей Пегги?! – спросил Джефф у Райдера.

– Совершенно забыл сказать тебе. Похитители сделали заявление агентствам Ассошиэйтед пресс и Рейтер. Никаких угроз, только описание украденных материалов и имена людей, захваченных в заложники. Сообщение об этом будет передаваться в одиннадцать вечера. – Сержант посмотрел на часы. – Через полчаса. Я не хотел, чтобы твоя сестра испытала потрясение, услышав о похищении матери по телевидению или радио. Майор Данн любезно обещал обо всем позаботиться.

Джефф перевел взгляд с одного мужчины на другого и сказал:

– Это, конечно, только предположение, но вы не думали о том, что Пегги может оказаться в опасности?

– Во-первых, это только предположение, во-вторых, мы думали об этом. – Ответы Данна всегда отличались исчерпывающей точностью. – Об этом тоже позаботились. – Он уставился на автоматы в руке Райдера. – Поздновато ходить по магазинам.

– Мы позаимствовали их у нашего приятеля Донахью.

– Ага. Ну и как он?

– Пока без сознания. Собственно, это не сильно отличается от его обычного состояния. Он ударился головой о приклад автомата.

Данн просиял:

– Какой позор! У вас были причины забирать эти автоматы? Какие-нибудь особенные причины?

– В общем, да. Это же автоматы Калашникова. Русские. Надо связаться с Вашингтоном, с группой контроля по импорту, и выяснить, есть ли разрешение на ввоз подобных автоматов. Я в этом очень сомневаюсь. Русские любят продавать оружие тем, кто готов заплатить звонкой монетой, но даже они не станут торговать своим самым совершенным оружием.

– Значит, незаконное владение? Тогда ему грозит стать бывшим начальником полиции.

– Независимо от этого он все равно вскоре станет бывшим.

– Может, он коммунист?

– Маловероятно. Хотя, думаю, он из тех, кто готов обратиться в любую веру, лишь бы хорошо заплатили.

– Мне бы тоже хотелось иметь такой автомат.

– Извините, но что нами найдено, то наше. Вы готовы подтвердить в суде, что помогли нам вторгнуться в чужое жилище? Да не хмурьтесь же. Джефф приготовил для вас подарок.

Джефф выложил на стол пачку банкнот.

– Ровно десять тысяч долларов. Все ваши. Джефф, сколько здесь новеньких двухдолларовых банкнот с последовательными номерами?

– Сорок.

– Да это же манна небесная! – с благоговением воскликнул Данн. – У меня уже завтра к полудню будут название банка и фамилии кассира и транссанта. Жаль, что вы не смогли выяснить фамилию кассира.

– Я же говорил вам: Донахью отключился. Вернусь к нему позже и спрошу обо всем.

– Тем же способом? Не искушайте судьбу, сержант.

– Все это ерунда. Я имею несчастье знать Донахью дольше, чем вы. Этот человек хулиган. Считается, что все хулиганы – трусы. Это не вполне соответствует истине, но в данном случае именно так. Взгляните только на его лицо – кошмар какой-то, но другого у него нет, и, надеюсь, он дорожит им. Он видел, что произошло сегодня ночью с лицом его соратника.

– Гм. – Мимолетная радость на лице Данна сменилась хмуростью, но не из-за того, что сказал Райдер. Он постучал пальцем по пачке банкнот. – А вот это? Как я объясню их появление? В смысле, как они попали ко мне в руки?

– Да-а. – На сей раз нахмурился Джефф. – Я как-то не подумал.

– Очень просто, – сказал Райдер. – Донахью отдал их вам.

– Что-что?

– Несмотря на то что у него хранится с полмиллиона неправедных денег под семью или восьмью чужими именами, мы все знаем, что в целом это честный, порядочный, искренний, глубоко преданный делу человек, работающий в духе закона и безжалостно расправляющийся со взяточничеством и коррупцией, где бы она ни поднимала свою мерзкую голову. С ним связался преступный синдикат, ответственный за налет на Сан-Руфино, и предложил деньги в обмен на подробную информацию о шагах, предпринимаемых властями штата и федеральными организациями при расследовании дела. Вы вместе с ним разработали план, цель которого – путем ложной информации сбить негодяев с толку. Естественно, он передал вам эти грязные деньги на сохранение. Вы восхищаетесь неподкупностью и порядочностью этого человека.

– Гениально, но вы упустили из виду главное. Он может попросту все отрицать.

– Учитывая, что на всех банкнотах, и особенно на новых, есть отпечатки его пальцев? Ему придется либо придерживаться моей версии, либо признаться, что банкноты хранились у него дома. В таком случае перед ним встанет трудная задача – объяснить, как деньги попали к нему. Как вы думаете, на чем он остановится?

– У вас дьявольски изощренный ум, – с восхищением признал Данн.

– Вор вора скорее поймает, – улыбнулся Райдер. – И еще. Две вещи, майор. Во-первых, когда вы или кто-то другой будете передавать эти банкноты, не касайтесь их верхнего правого угла. Там отпечатки пальцев, особенно на двухдолларовых купюрах.

Данн посмотрел на деньги.

– Здесь примерно две тысячи банкнот, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я проверил их все на отпечатки пальцев?

– Вы или кто-нибудь другой.

– Ну ладно. А во-вторых?

– У вас здесь есть наборы для снятия отпечатков?

– Сколько угодно. А что?

– Да так, ничего, – туманно заметил Райдер. – Никогда не знаешь, что может понадобиться.

* * *

Судья Левинтер проживал в великолепном здании, приличествующем человеку, которого все уже считали новым главой Верховного суда штата. Калифорнийское побережье на протяжении нескольких миль застроено самыми разнообразными образцами архитектуры, но даже по этим меркам жилище Левинтера выделялось своей необычностью. Это была точная копия алабамского дома середины девятнадцатого века: ослепительная белизна, двухэтажный портик с колоннами, многочисленные балконы, роскошь окружающих магнолий, изобилие белых дубов и длинных нитей испанского мха, которым здесь, в этих климатических условиях, было совсем не место. В такой роскошной резиденции, которую никто не осмеливался называть просто домом, мог проживать только столп правосудия и нравственности. Но это не соответствовало действительности.

Когда Райдер с сыном без всякого стука проникли в спальню, они увидели, что защитник нравственности лежит в постели, но не один и даже не со своей женой. Тем не менее судья, бронзовый от загара, седовласый, с белыми усами мужчина, несмотря на бросающееся в глаза отсутствие белого воротничка и черного галстука-ленточки, чувствовал себя уютно на позолоченной викторианской кровати. Этого нельзя было сказать о его подруге, сильно накрашенной молоденькой даме полусвета, которая принадлежала совершенно к другому кругу, к самым, если выразиться деликатно, краям общества. Оба они ошарашенно уставились широко раскрытыми глазами на двух вооруженных людей в масках. У девушки удивленное выражение постепенно сменилось на виноватое в смеси со страхом, судья же, как и следовало предполагать, пришел в ярость. Его реакцию было нетрудно предугадать.

– Что за дьявольщина! Да кто вы такие?

– Ясное дело, не ваши друзья, – ответил Райдер. – Вам представляться не надо, а вот кто эта молодая дама? – Не дожидаясь ответа, он обратился к Джеффу. – Перкинс, вы прихватили с собой камеру?

– Забыл. Простите.

– Жаль, – Он посмотрел на Левинтера. – Думаю, вам было бы приятно послать вашей жене фотографию, которая продемонстрировала бы ей, что в ее отсутствие вы не изнываете от скуки.

Гнев судьи сразу утих.

– Ладно, Перкинс, снимите отпечатки пальцев.

Джефф не был специалистом, но он сравнительно недавно закончил школу полиции и еще помнил, как берут отпечатки пальцев. Притихший Левинтер отчетливо сознавал, что ситуация ему совершенно неподвластна, поэтому даже не стал возражать и сопротивляться. Закончив с ним, Джефф взглянул на девушку, затем на Райдера, который, помедлив, кивнул головой и сказал, обращаясь к девушке:

– Никто не причинит вам вреда, мисс. Как ваше имя?

Она плотно сжала губы и отвернулась. Райдер вздохнул, поднял сумочку, которая могла принадлежать только даме, и вытряхнул содержимое на туалетный столик. Среди предметов нашел конверт и прочитал адрес на нем:

– Беттина Айвенхоу, восемьсот восемьдесят восемь, Саут-Мейпл.

Он посмотрел на испуганную девушку, светловолосую, с высокими и довольно широкими славянскими скулами. Если бы не ее усилия усовершенствовать природу с помощью макияжа, она была бы совершенно очаровательна.

– Айвенхоу? Иванова было бы правильнее. Русская?

– Нет. Я родилась здесь.

– Зато ваши родители, готов поспорить, родились где-то в другом месте.

Девушка ничего не ответила. Райдер еще раз просмотрел содержимое ее сумочки и нашел две небольшие фотографии, каждая с изображением ее и Левинтера. Значит, она была здесь не случайным визитером. Разница в возрасте у любовников составляла сорок лет.

– Дарби и Джоан[8], – бросил Райдер. Отвращение в его голосе соответствовало жесту, с которым он бросил фотографии на пол.

– Это шантаж? – Левинтер попытался произнести эти слова с презрением, но у него ничего не вышло. – Вымогательство, да?

Райдер бесстрастно заметил:

– Я буду шантажировать вас до самой смерти, если вы действительно таковы, как я думаю. А могу отправить на тот свет, даже не прибегая к шантажу. – Леденящие душу слова повисли в воздухе. – Но сейчас меня интересует нечто другое. Где находится ваш сейф и ключ от него?

Левинтер невольно фыркнул, почувствовав облегчение.

– Дешевый воришка!

– Неподобающие выражения для законника. – Райдер открыл перочинный нож и подошел к девушке. – Ну так что, Левинтер?

Левинтер с решительным видом сложил руки на груди.

– И это цвет южного рыцарства!

Райдер бросил нож Джеффу, который тут же приставил острый конец лезвия ко второму подбородку Левинтера и слегка нажал.

– Она красная, – сказал Джефф, – такая же красная, как у всех нас. Может, надо было простерилизовать нож?

– Теперь вниз и вправо, – подсказал Райдер. – Именно там находится яремная вена.

Джефф передвинул нож и посмотрел на него. Кровь была только на самом кончике узкого лезвия, но Левинтеру, окончательно утратившему всю свою решимость, по-видимому, казалось, что кровь из него так и хлещет.

– Сейф находится у меня в кабинете, внизу, – хрипло произнес он. – Ключ в ванной.

– Где именно? – спросил Райдер.

– В стаканчике, где разводят мыло для бритья.

– Странное место выбирают честные люди для хранения ключа. Содержимое этого сейфа наверняка представляет интерес. – Сержант отправился в ванную комнату и вернулся через несколько секунд с ключом в руке. – В доме есть прислуга?

– Нет.

– Видимо, действительно нет. Представляю, какие волнующие истории они могли бы рассказать вашей жене. Ты ему веришь, Перкинс?

– В принципе, нет.

– Я тоже.

Райдер вынул три пары наручников, еще недавно принадлежавших начальнику полиции. Одну пару он использовал, чтобы приковать правую руку девушки к столбику кровати, вторую – чтобы приковать левую руку Левинтера к другому столбику, а третьей, пропустив ее через ажурную спинку кровати, сковал их свободные запястья. В качестве кляпа он воспользовался наволочками. Прежде чем вставить кляп Левинтеру, Райдер сказал:

– У такого лицемера, как вы, произносящего гневные речи против вашингтонского оружейного лобби, наверняка полно оружия. Где его искать?

– В кабинете.

Джефф начал методически обыскивать комнату. Райдер спустился вниз, отыскал кабинет, нашел шкаф с оружием и открыл его. Никаких автоматов Калашникова. Зато обнаружился необычный пистолет незнакомой марки. Райдер завернул его в носовой платок и опустил в один из карманов своего необъятного пиджака.

Массивный сейф размером один на два метра и весом не менее четверти тонны был установлен еще в те незапамятные времена, когда у взломщиков не было современной изощренной техники. Запорный механизм и ключ вопиюще не соответствовали своему назначению. Если бы сейф стоял отдельно, Райдер вставил бы ключ без всяких колебаний, но он входил в кирпичную стену на глубину в несколько сантиметров, что выглядело странно для сейфов подобного типа. Райдер поднялся наверх, вынул у Левинтера кляп изо рта и показал нож.

– Как отключить сигнализацию сейфа?

– Что еще за сигнализация?

– Вы слишком быстро сказали мне, где находится ключ. Хотели, чтобы я открыл сейф?

Второй раз за эту ночь Левинтер почувствовал нечто более ужасное, чем просто боль, когда кончик ножа проткнул кожу на его шее.

– Так как отключить сигнализацию, чтобы не беспокоить местного шерифа?

На сей раз Левинтер посопротивлялся, но совсем недолго. Райдер спустился вниз, отодвинул в сторону панель, расположенную сразу за дверью в кабинет, и обнаружил обычный выключатель. Он нажал на него и открыл сейф. Половина сейфа служила шкафом для хранения документов, в котором дела были подвешены на металлических зажимах, передвигающихся по параллельным направляющим. Почти все они были с пометками на страницах и касались разбирательств, которые ранее вел Левинтер. На двух папках значилось: «Личная переписка», хотя личного там ничего не могло быть, поскольку почти все письма оказались подписанными от имени Левинтера его секретаршей, мисс Айвенхоу. Видимо, молодая девушка, находившаяся сейчас в комнате наверху, была настолько предана боссу, что расширила границы своих обязанностей. В верхнем отделении сейфа внимание Райдера привлекли только три вещи: список имен с номерами телефонов, книга Вальтера Скотта «Айвенго»[9]в кожаном переплете и зеленая записная книжка, тоже в кожаном переплете.

Записная книжка была довольно большой, двадцать на двенадцать сантиметров, и запиралась на латунный замочек – вполне достаточная мера предосторожности от любопытных, но сущий пустяк для людей с дурными наклонностями, обладающих ножом. Райдер открыл книжку и быстро перелистал страницы – они были заполнены цифрами, которые ни о чем ему не говорили. Сержант не стал тратить время впустую. Сам он понятия не имел о криптографии, но это его ничуть не волновало: в ФБР имелся специализированный отдел по дешифровке, сотрудники которого могли расшифровать все, что угодно, за исключением сложных военных кодов, но даже и они поддавались расшифровке при наличии у шифровальщиков достаточного времени. Время. Райдер посмотрел на часы – без минуты одиннадцать.

Поднявшись в спальню, он увидел, как Джефф методически просматривает карманы многочисленных костюмов, принадлежавших Левинтеру. Сам Левинтер с девушкой продолжали «отдыхать» на кровати. Не обращая на них внимания, Райдер включил телевизор. Он не стал переключать каналы, поскольку сообщение должно было прозвучать по всем программам. Он вообще не стал смотреть на экран. Его ничто не интересовало, кроме парочки на кровати, за которой он пристально следил краем глаза.

Диктор, будто намеренно одетый в черный костюм и галстук, начал передавать сообщение похоронным голосом. Он ограничился только перечислением фактов: сообщил, что атомная станция Сан-Руфино днем подверглась нападению, что преступникам, похитившим радиоактивные материалы и захватившим заложников, удалось скрыться, затем назвал точное количество похищенных материалов, а также имена, адреса и должности заложников. Не забыл упомянуть о том, что источник информации неизвестен, но подлинность ее подтверждают власти, те самые власти, которые в данный момент интенсивно проводят следствие. «Пустая болтовня, – подумал Райдер. – Какое может быть следствие, если ухватиться не за что!» Он выключил телевизор и посмотрел на Джеффа.

– Что-нибудь заметил, Перкинс?

– То же, что и ты. Лицо этого казановы даже не дрогнуло. Никакой реакции. В общем, виновен по всем статьям.

– Считай, признание налицо. Для него эта новость – вовсе не новость. – Райдер перевел взгляд на Левинтера, на мгновение задумался и изрек: – Я решил, кто будет вашими избавителями. Пошлю сюда репортера и фотографа из журнала «Глоб».

– Ну разве это не любопытно? – подхватил Джефф. – Готов поклясться, наш донжуан слегка изменился в лице.

Лицо Левинтера действительно претерпело заметные изменения: его бронзовая кожа приобрела сероватый оттенок, а внезапно округлившиеся глаза чуть не выскочили из орбит. Главная прелесть «Глоб» состояла в том, что его вовсе не обязательно было читать. Журнал специализировался на художественных фотографиях обнаженных красоток, якобы читающих по вечерам Софокла в подлиннике; публиковал снимки, сделанные скрытой камерой, на которых известные всем лица оказываются в недостойных и компрометирующих ситуациях; для самых умных своих читателей журнал готовил статьи с разоблачением различных махинаций, состряпанные в духе крестовых походов против попрания морали и написанные очень доходчивым языком. Редакция трудилась в поте лица, стараясь выполнить свое социальное предназначение и донести благую весть, поэтому неудивительно, что журналисты частенько умалчивали или даже просто забывали о таких пустяках, как международные новости, а из местных событий их внимания удостаивались только самые непристойные происшествия. Не надо было обладать телепатическими способностями, чтобы представить себе, в каком направлении работает мозг судьи: в своем воображении он уже видел первую страницу этого журнала, на которой помещена без всякой ретуши огромная фотография скованных наручниками любовников, снабженная убийственной подписью.

Вновь спустившись в кабинет, Райдер сказал сыну:

– Обрати внимание вон на те судебные дела. Возможно, там отыщется что-нибудь интересное, хотя вряд ли. А я пока позвоню.

Он набрал номер и в ожидании ответа стал просматривать список имен и телефонных номеров, который изъял из сейфа. Наконец он дозвонился и попросил позвать к телефону мистера Джемисона, ночного управляющего телефонной станции. Джемисон подошел почти сразу.

– У телефона сержант Райдер. Это чрезвычайно важно и конфиденциально, мистер Джемисон. – Джемисон питал иллюзии относительно значимости своей персоны и любил, когда к нему обращались соответствующим образом. – Очень прошу вас помочь мне выяснить адрес по телефонному номеру. – Он назвал номер, подождал, пока его повторили, а затем добавил: – Я думаю, это домашний телефон шерифа Хартмана. Не могли бы вы это проверить и дать его домашний адрес? У меня его нет.

– Говорите, чрезвычайно важно? – жадно спросил Джемисон. – И совершенно секретно?

– Вы даже не представляете, насколько важно. Слышали последние новости?

– Насчет Сан-Руфино? Господи, конечно слышал. Сейчас, сейчас. Неужели все так плохо?

– Хуже, чем вы можете вообразить. – Райдер терпеливо дождался возвращения Джемисона. – Ну что?

– Это и в самом деле телефон шерифа. Почему-то засекреченный. Роуэна, сто восемнадцать.

Райдер поблагодарил и положил трубку.

– Кто такой Хартман? – спросил Джефф.

– Местный шериф. Сигнализация от сейфа была проведена к нему. Ты что-то упустил, верно?

– Знаю.

– Откуда?

– Если бы я не упустил, ты бы не стал спрашивать.

– Ты обратил внимание, как легко Левинтер расстался со своим ключом? Что этот факт говорит тебе о шерифе Хартмане?

– Ничего особенного. Точнее, ничего хорошего.

– Вот именно. Число людей, относительно которых Левинтер может оказаться в скандальной, щепетильной ситуации, по всей видимости, достаточно велико. Но он уверен, что шериф Хартман будет молчать. Значит, между ними существует связь.

– У Левинтера вполне может быть друг-полицейский.

– Мы говорим не о том, что может быть, а о том, что наверняка есть. Шантаж? Маловероятно. Если бы судья шантажировал Хартмана, то шерифу наконец представилась бы редкая возможность положить шантажу конец раз и навсегда. Левинтер сам может быть жертвой шантажа, но какой в этом смысл? Скорее всего, они повязаны каким-то очень доходным делом. Преступным делом. Честный судья никогда не стал бы компрометировать себя деловыми связями с полицейским. Как бы то ни было, я знаю, что Левинтер продался. О Хартмане мне ничего не известно, но похоже, они одного поля ягоды.

– Как честные, хоть и безработные полицейские мы должны выяснить, на чем сломался Хартман. Возможно, здесь это уже стало привычным делом.

Райдер кивнул.

– А Донахью может подождать? – забеспокоился Джефф.

– Конечно. Ты что-нибудь выкопал?

– Полный ноль. Все эти «принимая во внимание», «из которого вытекает» и «вследствие чего» сбивают меня с толку.

– Забудь об этом. Даже Левинтер не стал бы выражать свои потаенные мысли или преступные намерения на юридическом жаргоне.

Райдер набрал по телефону еще один номер, подождал немного и сказал:

– Мистер Аарон? Сержант Райдер беспокоит. Не поймите меня неправильно, но как вы смотрите на то, чтобы послать вашего фотографа сделать снимок уважаемого гражданина, застигнутого в пикантной ситуации?

Аарон ответил с недоумением, но без неприязни:

– Я удивлен, сержант. Вы прекрасно знаете, что «Экземинер» – не бульварная газетка.

– Жаль, а я думал, вы заинтересуетесь грешками судьи Левинтера.

– Вот как?! – В списке главных мишеней для критических редакционных статей Аарона имена Левинтера и Донахью стояли рядом. – Ну и куда прыгнул этот старый козел на сей раз?

– Он вообще-то не прыгнул. Он лежит. Лежит в постели со своей секретаршей, которая по возрасту годится ему во внучки. Он прикован к ней наручниками, и оба прикованы наручниками к кровати.

– О господи! – Аарон закашлялся, пытаясь сдержать смех. – Это меня очень сильно заинтриговало, сержант. Но боюсь, мы все равно не сможем...

– Никто не просит вас это публиковать. Просто сделайте фотографии.

– Понимаю. – Наступило молчание. – Вы просто хотите, чтобы он знал, что сделаны фотографии?

– Вот именно. Я буду очень благодарен, если ваши ребята поддержат мою версию. Я сказал ему, что собираюсь вызвать людей из «Глоб».

На этот раз Аарон откровенно захихикал.

– Он, наверное, на седьмом небе от счастья!

– У него истерика. Огромное вам спасибо. Ключи от наручников я оставлю в кабинете на столе.

Данн, как и обещал, все еще был в кабинете, когда Райдеры вернулись к нему.

– Продвигаемся вперед? – поинтересовался Райдер.

– Не особенно. Почти все время звонят. После того как в новостях сообщили о происшедшем, коммутатор не успевает отвечать. Уже чуть ли не сотни людей видели преступников – и, как обычно, в сотне различных мест. Ну а у вас как?

– Не знаю. Нам бы очень пригодилась ваша помощь. Во-первых, вот отпечатки пальцев судьи Левинтера.

Данн недоверчиво посмотрел на них:

– Он разрешил снять отпечатки со своих пальцев?

– Вроде того.

– Должен предупредить вас, Райдер. Если вы свяжетесь с этой старой крысой, то полетите вниз. У Донахью полно влиятельных друзей, но на местном уровне, а вот у Левинтера – во всем округе вплоть до Сакраменто. Только не говорите мне, что вам опять пришлось прибегать к насилию.

– Конечно нет. Оставили его мирно лежащим в постели без единой царапины.

– Он вас узнал?

– Нет. Мы были в масках.

– Ну, спасибо вам большое! Как будто у меня других дел нет. Вы хоть понимаете, какое осиное гнездо разворошили? И кто будет виноват, когда все это кончится? Разумеется, я. – Он закрыл глаза. – Догадываюсь, кто сделает следующий звонок по этому чертову телефону.

– Только не Левинтер. Он сейчас несколько ограничен в передвижении. Мы оставили его вместе с секретаршей, приковав наручниками к постели. Кстати, она русская.

Данн вновь закрыл глаза. Переварив все и подготовившись к неизбежному, он осторожно спросил:

– Ну и?..

– Вот самое интересное. – Райдер развернул носовой платок и положил на стол перед Данном пистолет. – Возникает вопрос: зачем честному судье пистолет с глушителем? Вы можете проверить его на отпечатки пальцев? Кстати, пальчики девушки тоже у нас есть. А вот и записная книжка, закодированная. Мне кажется, ключ следует искать в этом экземпляре «Айвенго». Возможно, ФБР удастся это сделать. И наконец, список телефонов. Некоторые из них, скорее всего, не имеют никакого значения, но у меня не было времени выяснять.

– Еще чем-нибудь я могу быть вам полезен? – с сарказмом произнес Данн.

– Безусловно. Мне необходима копия личного дела Левинтера.

Данн отрицательно покачал головой:

– К нему допущены только работники ФБР.

– Нет, вы послушайте его, – возмутился Джефф. – После всей этой работы, которую мы для него проделали, после всех ценных улик, что мы ему предоставили прямо в руки...

– Ну хорошо, хорошо. Но я ничего не обещаю. Куда вы теперь?

– Еще к одному стражу порядка.

– Заранее сочувствую ему. Я его знаю?

– Нет. И я не знаю. Это Хартман. Наверное, он недавно у нас.

– Чем же этот несчастный навлек на себя ваше недовольство?

– Он приятель Левинтера.

– Это, конечно, все объясняет.

* * *

Хартман жил в небольшом простеньком бунгало на самой окраине города. С точки зрения калифорнийцев, его дом был настоящей трущобой, так как отсутствовал плавательный бассейн. Райдер заметил:

– Похоже, с Левинтером он подружился совсем недавно.

– Да, тут он подкачал. Смотри, дверь открыта. Стучать будем?

– Нет, черт побери.

Они обнаружили Хартмана сидящим за письменным столом в небольшом кабинете. Это был высокий, могучего телосложения мужчина ростом, наверное, чуть более ста восьмидесяти сантиметров. Но уточнить рост не представлялось возможным, поскольку шериф Хартман был не в состоянии подняться. Кто-то заботливо надпилил пулю с мягким наконечником, которая вошла в голову шерифа через левую щеку и благодаря разрывному эффекту напрочь снесла заднюю часть черепа.

Обыскивать дом было бесполезно. Тот, кто явился до них, безусловно, изъял все, что могло бы скомпрометировать третью сторону.

Райдеры сняли у убитого отпечатки пальцев и ушли.

Глава 5

В ту ночь земля вздрогнула. Не вся земля, конечно, но большая часть жителей Южной Калифорнии почувствовала это. Толчок произошел в 1.25, и колебания почвы ощущались в северном направлении до Мерседа в долине Сан-Хоакина, в южном направлении – до океанского побережья между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, в западном направлении – до Сан-Луис-Обиспо, расположенного почти на берегу Тихого океана, в юго-восточном – вплоть до пустыни Мохаве, а в восточном – до Долины Смерти. В Лос-Анджелесе, где никаких разрушений не произошло, этот толчок заметили те, кто не спал, а многое от него проснулись. В других крупнейших центрах штата – Окленде, Сан-Франциско, Сакраменто и Сан-Диего – колебаний не чувствовалось, но чуткие сейсмографы зафиксировали землетрясение, очень слабое, в 4,2 балла по шкале Рихтера.

Райдер и Джефф, сидя в гостиной сержанта, ощутили толчок и даже видели его: от удара лампа на потолке отклонилась в сторону примерно на пять сантиметров и раскачивалась в течение двадцати секунд, пока не остановилась. Данн, продолжавший работать в своем кабинете, тоже почувствовал удар, но не обратил на него никакого внимания: ему пришлось пережить довольно много колебаний почвы, и к тому же его занимали более важные вещи. Левинтер, к тому времени уже одевшийся (как и его секретарша), почувствовал толчок через посредство открытой двери своего сейфа, оставшееся содержимое которого проверял с некоторой тревогой. Даже Донахью, у которого еще раскалывалась голова и разум был затуманен четырьмя большими порциями виски, смутно почуял – что-то не так. И хотя фундамент Адлерхейма был прочно вделан в очень твердую скальную породу Сьерра-Невады, там особенно остро восприняли происшедший удар, по той простой причине, что эпицентр землетрясения находился не более чем в двадцати километрах от замка. Наиболее четко землетрясение было зафиксировано сейсмической станцией, созданной прямо в глубине гор, в пещере, где у фон Штрайхера некогда находились винные погреба, а также двумя сейсмографами, которые Моро предусмотрительно установил в двух своих резиденциях, расположенных на расстоянии двадцати четырех километров друг от друга в диаметрально противоположных направлениях.

Естественно, эти удары зарегистрировали и многочисленные институты, которые, в отличие от Моро, имели вполне законный интерес к проблеме. Здесь располагались отделения Центра сейсмологических исследований. Управления водными ресурсами Калифорнии и Калифорнийского технологического института (Калтеха), а также Национального центра геологических исследований в области землетрясений. Последние два, по всей видимости самые важные из четырех, были удобно расположены поблизости от Лос-Анджелеса или Сан-Франциско, то есть тех мест, где могло произойти мощное землетрясение и, как следствие, самые большие разрушения. Институт технологии располагался в Пасадене, а Центр исследований в области землетрясений – в Менло-Парке[10].

Все четыре института постоянно находились в контакте, что давало им возможность моментально определить с предельной точностью эпицентр любого землетрясения.

Алек Бенсон был крупным, спокойным человеком пятидесяти с небольшим лет. Если не считать официальных церемоний, которых он всячески избегал, его неизменной одеждой были серый фланелевый костюм и серая рубашка «поло», удачно гармонирующие с седыми волосами, венчавшими его полное, безмятежное и неизменно улыбающееся лицо. Директор сейсмологического центра, он имел два профессорских звания и так много докторских степеней, что многочисленные коллеги по науке простоты ради предпочитали называть его Алеком. Он считался лучшим сейсмологом мира, по крайней мере в Пасадене. Русские и китайцы хотя и подвергали это сомнению, тем не менее всегда первыми выдвигали его в качестве председателя не слишком частых международных сейсмологических конференций. Глубокое уважение к нему вызывало и то, что Бенсон никогда не возносился над коллегами, разбросанными по всему миру. Он обращался за советами так же часто, как и давал их.

Его главным помощником был профессор Хардвик, спокойный, скромный, вечно держащийся в тени ученый, имеющий не меньше заслуг, чем Бенсон.

– Примерно треть населения штата почувствовала удар, – сказал Хардвик. – Об этом уже сообщалось по телевидению и радио, будет опубликовано в поздних выпусках утренних газет. И еще одно: в Калифорнии около двух миллионов сейсмологов-любителей. Что мы им скажем? Правду?

Алек Бенсон моментально перестал улыбаться. Он в задумчивости оглядел шестерых ученых, собравшихся у него в кабинете, – ядро его научно-исследовательской группы – и внимательно изучил выражения их лиц в безуспешной надежде найти ответ. Все он ждали, что он возьмет решение на себя. Бенсон вздохнул и сказал:

– Вряд ли кто восхищается Джорджем Вашингтоном больше, чем я, и тем не менее говорить правду мы не будем. Лучше маленькая невинная ложь, которая даже не заставит меня испытывать угрызения совести. Ну скажем мы правду, и что это даст? Только еще больше напугаем калифорнийцев. Если должно произойти что-то более серьезное, значит, оно произойдет, и тут мы ничего поделать не можем. В любом случае пока у нас нет оснований утверждать, что это только прелюдия к более сильному землетрясению.

На лице Хардвика было написано сомнение.

– Никаких намеков, предупреждений? Ничего?

– А какая от этого будет польза?

– Ну, в том районе никогда не было зарегистрировано землетрясений.

– Не имеет значения. И не будет иметь значения, даже если последует более сильное землетрясение. Потери возможны незначительные, поскольку район слабо населен. Вспомните долину Оуэне, тысяча восемьсот семьдесят второй год, самое крупное землетрясение, зарегистрированное в Калифорнии за всю ее историю. Сколько людей тогда погибло? Может, человек шестьдесят. Возьмем Арвин-Течапинское землетрясение девятьсот пятьдесят второго года силой семь и семь десятых балла, самое крупное в Южной Калифорнии. Сколько людей погибло? Примерно дюжина. – Бенсон позволил себе свою обычную улыбку. – Если бы этот последний удар случился вдоль разлома Ньюпорт-Инглвуд, вот тогда можно было бы беспокоиться. – Именно в районе этого разлома, проходящего под самым Лос-Анджелесом, в 1933 году произошло знаменитое лонг-бичское землетрясение. – А в данном случае я предпочитаю не будить спящую собаку. Хардвик кивнул. Неохотно, но кивнул.

– Значит, свалим все на добрый старый разлом «Белый волк»?

– Да. Спокойное, взвешенное сообщение для печати. Можете вновь, очень кратко, напомнить о нашей Программе предотвращения землетрясений, сказать, что все идет по плану и сила недавних толчков вполне соответствует предсказанным нами небольшим подвижкам тектонических плит.

– Передать сообщение на теле– и радиостанции?

– Нет. Местной прессе, по телефону. Мы не видим здесь ничего особенного...

Престон, другой помощник Бенсона, сказал:

– Мы не позволим вмешивать сюда этику, так?

Бенсон бодро кивнул:

– С точки зрения науки это непростительно, а вот с точки зрения гуманитарной – назовем это вполне оправданным.

Стоит ли говорить о том, что престиж Бенсона сыграл свою роль – все единодушно с ним согласились.

* * *

В обеденном зале Адлерхейма Моро был так же бодр и рассудителен, обращаясь к собравшимся здесь взволнованным заложникам:

– Уверяю вас, дамы и господа, что для тревоги нет причин. Я согласен, толчок был ужасный, худший из тех, которые мы здесь переживали, но даже если сила удара окажется в тысячу раз больше, с нами ничего не случится. Вы, наверное, уже знаете из телевизионного сообщения, что никаких разрушений в штате нет. К тому же вы все достаточно умны и образованны, чтобы понять, что землетрясения представляют опасность в первую очередь для тех, кто проживает на искусственно намытых землях, на болотистых почвах, неважно, осушенных или нет, и на аллювиальных почвах. Жилища, чьи фундаменты стоят на скальных породах, редко подвергаются разрушениям а у нас под ногами тысячи метров гор. Горная система Сьерра-Невада существует уже миллионы лет. Маловероятно, что она исчезнет в течение одной ночи. С точки зрения землетрясения вряд ли можно найти в Калифорнии более безопасное место.

Он с улыбкой оглядел свою аудиторию и одобрительно кивнул, заметив, что его слова произвели нужное впечатление.

– Не знаю, как вы, господа, но я не допущу, чтобы такой пустяк повлиял на мой ночной сон. Желаю всем спокойной ночи.

Когда Моро вошел в свой кабинет, улыбка на его лице отсутствовала. За письменным столом сидел Абрахам Дюбуа с телефонной трубкой в одной руке и карандашом – в другой, его могучие плечи склонились над крупномасштабной картой Калифорнии.

– Ну что? – произнес Моро.

– Ничего хорошего. – Дюбуа положил трубку и осторожно ткнул карандашом в карту. – Здесь. Определенно здесь. – Он взял масштабную линейку. – Эпицентр, если уж быть точным, находится в восемнадцати с половиной километрах от Адлерхейма. Ничего хорошего, мистер Моро.

– Да уж. – Моро опустился в кресло. – Тебе не кажется злой иронией судьбы, Абрахам, что из всего штата мы выбрали именно то место, на заднем дворе которого, если можно так выразиться, произошло землетрясение?

– Согласен. Это плохой знак. Как бы мне хотелось, чтобы я ошибался в своих расчетах, но, к сожалению, все верно. Проверено и перепроверено. – Дюбуа улыбнулся. – По крайней мере, мы не остановили свой выбор на потухшем вулкане, который, как оказалось, вовсе не потух. Какой у нас есть выбор? Времени нет, альтернативы тоже нет. Здесь находится наше оружие. Кроме того, здесь единственная имеющаяся у нас многочастотная передающая радиостанция. Да, все наши яйца в одной корзине, но если мы попробуем поднять эту корзину и перенести ее в Другое место, то, скорее всего, уроним ее и нам достанутся одни лишь битые яйца для омлета.

– Ладно, я пошел спать, хотя не думаю, что, проснувшись, буду чувствовать себя лучше, чем ты сейчас. – Моро с трудом встал на ноги. – Мы не должны допустить, чтобы какая-то случайность повлияла на наши задумки и планы. Кто знает, возможно, следующее землетрясение произойдет в этом районе только через сто лет. В конце концов, нам известно из разных источников, что в течение нескольких веков здесь не было никаких землетрясений. Так что спи спокойно.

Но Дюбуа не удалось спокойно поспать по той простой причине, что он так и не добрался до постели. Моро тоже спал не более часа. Он проснулся оттого, что горел свет и Дюбуа тряс его за плечо.

– Извините меня. – Дюбуа казался гораздо более жизнерадостным, чем во время их последнего разговора. – Но я только что записал на видеопленку выпуск телевизионных новостей. Думаю, вам стоит как можно быстрее его посмотреть.

– Насчет землетрясения?

Дюбуа кивнул.

– Хорошие новости или плохие?

– Вряд ли можно назвать их плохими. Мне кажется, вы можете обернуть все в свою пользу.

Видеозапись длилась не более пяти минут. Диктор, хорошо осведомленный и умный молодой человек, видимо, достаточно свободно ориентировался в проблеме и говорил, не обращаясь к телеподсказчику. Выглядел он на удивление энергичным и свежим для того, кто находится на ногах уже в 3 часа утра. У него за спиной висела большая рельефная карта Калифорнии, по которой он водил указкой с уверенной легкостью подающего надежды дирижера.

Начал он с того, что кратко изложил факты, известные о данном землетрясении: район, где ощущались толчки, степень ощущения опасности в разных районах, количество вызванных землетрясением разрушений, которое оказалось равно нулю. Затем он продолжил:

"Судя по последним заявлениям авторитетных источников, это землетрясение следует рассматривать скорее как плюс, чем как минус, скорее как повод поздравить себя с успехом, чем как намек на какие-то будущие бедствия. Короче говоря, согласно данным ведущих сейсмологических центров штата, это первое землетрясение, намеренно вызванное человеком.

Если все обстоит действительно так, то происшедшее событие можно рассматривать как новую веху в изучении землетрясений, как первый успех в реализации Программы предотвращения землетрясений. Для калифорнийцев, несомненно, это приятные новости. Напомню вам, что полное название этой программы таково: «Программа предотвращения сдвигов, вызывающих землетрясения», и это, без сомнений, одно из самых неуклюжих и вводящих в заблуждение названий, придуманных нашим научным сообществом за последние годы. Под сдвигами подразумеваются все те приводящие к землетрясениям процессы – трение, скольжение, сталкивание, – которые возникают, когда одна из восьми или, возможно, десяти (никто не знает в точности) земных тектонических плит, на которых плавают континенты, так или иначе толкает другую тектоническую плиту. Название программы вводит в заблуждение, потому что создается впечатление, будто землетрясения могут быть взяты под контроль путем предотвращения этих сдвигов. На самом же деле это означает нечто совершенно противоположное, а именно предотвращение землетрясений, по крайней мере сильных, путем допущения и даже стимулирования этих сдвигов, но так, чтобы это был постепенный и контролируемый процесс уменьшения напряжения между тектоническими плитами, чтобы они скользили сравнительно гладко по отношению друг к Другу, производя серию мелких и безобидных сотрясений через небольшие интервалы времени вместо мощных землетрясений через продолжительные временные интервалы. Секрет, таким образом, кроется в облегчении скольжения путем смазки.

Случайное открытие показало, что возможно изменять характер землетрясений, например увеличивать их частоту. Некто по каким-то причинам, известным только ему, спустил отработанные воды в глубокую скважину близ Денвера и, к своему удивлению, обнаружил, что это вызвало целую серию землетрясений – незначительных, но, вне всякого сомнения, землетрясений. После этого было проведено множество экспериментов как в лабораторных, так и в полевых условиях, которые отчетливо показали уменьшение трения в зоне разлома при увеличении давления вдоль разлома.

Иными словами, увеличение количества жидкости в разломе приводит к уменьшению напряжения, и наоборот. Если между торцами двух тектонических плит возникает давление, то его можно уменьшить путем «инъекции» жидкости. При этом происходит небольшое землетрясение, параметры которого легко контролировать количеством введенной жидкости. Все это получило свое подтверждение несколько лет назад, когда ученые Геологического центра, работавшие на нефтяных полях Рэнгли, в Колорадо, обнаружили что путем введения или извлечения жидкости они могут вызывать землетрясения по собственному усмотрению.

Сейсмологи нашего штата первыми направили теории в практическое русло".

Телеобозреватель, явно получавший удовольствие от роли лектора, начал постукивать указкой по карте.

«Вот отсюда и досюда, – он обозначил линию от мексиканской границы до залива Сан-Франциско, – буровые установки, специально спроектированные для этой цели, пробурили скважины невероятной глубины – до трех тысяч метров – в десяти выбранных местах по направлению с юго-востока на северо-запад. Все скважины находятся в районе разлома, в тех местах, где были зарегистрированы самые мощные землетрясения».

Начав с юга, он ткнул в несколько мест на карте:

«В общей сложности десять буровых скважин. Ученые экспериментируют с различными смесями воды и нефти, которые должны смягчить напряжение в разломе. Вообще-то это даже не смеси, потому что вода и нефть не смешиваются. Сперва идет нефть, затем состав, который обычно называют грязью. Все это вводится как можно глубже. А затем через трещины в горных скалах под большим давлением подают воду».

Он замолчал, секунд пять смотрел в камеру, вероятно для усиления эффекта, потом повернулся к карте, приложил конец указки к южной оконечности долины Сан-Хоакин и вновь посмотрел в камеру.

«И вот здесь в час двадцать пять после полуночи, похоже, сработала нефть. В тридцати – сорока километрах к юго-востоку от Бейкерсфилда. В том самом месте, где четверть века назад находился эпицентр сильного землетрясения. И в том самом месте, где установлена шестая буровая скважина. Дамы и господа, я представляю вам главного злодея – разлом „Белый волк“. – Ведущий улыбнулся задорной мальчишеской улыбкой. – И теперь, уважаемые телезрители вы знаете столько же, сколько и я, хотя, наверное это немного. Но бояться ничего не надо. Уверен, наши специалисты-сейсмологи подробно объяснят вам все во время следующих встреч».

Дюбуа и Моро молча поднялись со своих мест, посмотрели друг на друга, затем подошли к карте, разложенной на письменном столе.

– Ты абсолютно уверен, что расчеты сделаны правильно? – спросил Моро.

– Все трое наших сейсмологов готовы в этом поклясться.

– И эти трое считают, что эпицентр находится в разломе «Гарлок», а не «Белый волк»?

– Им лучше знать. Не только потому, что у них богатый опыт, но и потому, что мы сидим практически прямо над разломом «Гарлок».

– Неужели Сейсмологический центр, Геологический центр, Калтех и прочие научные организации, тем более работающие в тесном контакте друг с другом, совершили одну и ту же ошибку?

– Нет, конечно, – уверенно заявил Дюбуа. – Это самый лучший район в мире с точки зрения контроля над землетрясениями, и к тому же в этих организациях работают специалисты мирового класса.

– Значит, они солгали?

– Да.

– Зачем им лгать?

– У меня тут было время подумать, – почти извиняясь, произнес Дюбуа. – Мне кажется, это объясняется двумя причинами. Во-первых, Калифорния сегодня охвачена страхом. Все почти уверены, что в один прекрасный день, возможно благодаря деятельности наших знаменитых ученых-сейсмологов, произойдет мощнейшее землетрясение, по сравнению с которым землетрясение девятьсот шестого года в Сан-Франциско покажется невинным фейерверком. Вполне вероятно, что власти штата пытаются снять этот страх, заявляя, что нынешнее землетрясение было вызвано человеком. Во-вторых, не исключено, что все эти умники-сейсмологи сами пребывают в страхе, чувствуя, что плавают в мутной воде, а в действительности не ведают, что творят. Экспериментируя с разнообразными скважинами, они могли вызвать то чего совсем не ожидали, – колебания почвы в разломе «Гарлок», где у них нет никакой скважины. Но зато имеется буровая вышка прямо в самом центре Тиджонского ущелья на разломе Сан-Андреас и в Фрейзиер-Парке неподалеку от Форт-Тиджона, где пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок.

– Вот это, на мой взгляд, и есть объяснение. А если оно верное, то землетрясение может повториться, да еще в более крупном масштабе. Сомневаюсь, что нам это понравится. – Моро сжал губы, а затем медленно улыбнулся. – У тебя было больше времени над этим покумекать, чем у меня. Кажется, ты произнес что-то типа: «Вы можете обернуть все в свою пользу».

Дюбуа улыбнулся в ответ и молча кивнул.

– Сейчас десять минут четвертого. Разве можно придумать лучшее время для «Гленфиддиша»? Ты со мной согласен?

– Для вдохновения.

– Вот именно. Ты считаешь, что мы должны освободить почтенные сейсмологические организации от страха, что широкая публика может связать неожиданные землетрясения – то есть толчки в тех местах, где их никто не ждет, – с их беспорядочными попытками повлиять на сейсмические процессы? И если жители желают знать правду, ее стоит сказать?

– Что-то в этом роде.

Моро вновь улыбнулся.

– Я с нетерпением жду момента, когда сяду писать это коммюнике.

* * *

Когда Райдер проснулся, ему было не до улыбок. Он тихо, но с чувством выругался и протянул руку к телефону. Звонил Данн.

– Извините, что разбудил вас, Райдер.

– Все в порядке. Я проспал почти три часа.

– А я – ни одного. Вы смотрели передачу новостей где-то около трех часов утра?

– Ту, где речь шла о разломе «Белый волк»? Да.

– Новое сообщение, еще более интересное, будет минут через пять. Наверное, по всем каналам.

– И что на этот раз?

– Думаю, лучше будет, если вы сами посмотрите. Я позвоню после.

Райдер положил трубку, вновь ее поднял, сообщил брюзжащему Джеффу, что по телевизору будет передача, которую следует посмотреть, опять выругался и пошел в гостиную. Диктор – тот же самый жизнерадостный юнец, которого он видел часа за три до этого, – перешел прямо к делу:

«Мы только что получили сообщение от мистера Моро, который вчера утверждал, что именно он осуществил нападение на атомную станцию Сан-Руфино, где похитил ядерное топливо. У нас нет оснований сомневаться в том, что он похитил радиоактивный материал именно в таком количестве, как утверждал. Относительно последнего сообщения руководство станции не совсем уверено, что оно поступило от того же человека. Возможно, это мистификация. Но поскольку различные средства массовой информации получили данное сообщение таким же образом, как и предыдущее, и оно не было опровергнуто, этого достаточно, чтобы считать его подлинным. Действительно ли оно подлинное или нет, решать вам».

Дальше шел текст сообщения:

"Граждане Калифорнии, вас намеренно обманывают ведущие сейсмологи штата. Эпицентр землетрясения, которое произошло сегодня ночью, находился, вопреки лживым заверениям, вовсе не в районе разлома «Белый волк», и это могут подтвердить многие жители штата, у которых есть домашние сейсмографы. Каждый из них по отдельности не может бросить вызов руководителям официальных организаций штата, но все вместе мы можем доказать, что эти государственные учреждения лгут. Думаю, мое предложение получит поддержку масс. Причина, по которой эти институты прибегли ко лжи, заключается в том, что они пытаются ослабить не только все возрастающий страх населения перед мощным непредсказуемым землетрясением, но и свои собственные опасения, что жители штата могут связать недавние толчки с их сомнительными попытками оказать воздействие на земную кору в рамках Программы предотвращения землетрясений.

Я могу развеять страхи ученых. Они не несут ответственности за этот сейсмический толчок. Ответственность за него лежит на мне. Эпицентр землетрясения находится не под «Белым волком», а под разломом Гарлок, который является самым большим в штате после разлома Сан-Андреас. Гарлок расположен параллельно «Белому волку» и настолько близко к нему, что сейсмологи могли легко обмануться, неправильно прочитав показания приборов или решив, что они вышли из строя. По правде говоря, я не ожидал, что стану причиной этого небольшого землетрясения, поскольку в данном районе никогда не было зарегистрировано никаких землетрясений, которые могли бы объяснить существование этой огромной трещины. Маленький атомный заряд был взорван мной сегодня в час двадцать пять в чисто экспериментальных целях, чтобы убедиться, сработает он или нет. Результаты удовлетворительные.

Вполне возможно, многие в нашем штате не поверят тому, что я говорю. Все сомнения исчезнут и в штате и в стране, когда завтра – время и место будут объявлены дополнительно – я взорву второй атомный заряд мощностью в одну килотонну. Он уже установлен. Бомба такой силы уничтожила Хиросиму".

«Это все. – На лице ведущего больше не было улыбки, которую он позволил себе в предыдущем выпуске новостей. – Возможно, это просто розыгрыш. Если же нет, то перспектива плачевная, просто ужасная. Стоило бы подумать о возможных последствиях и намерениях...»

Райдер выключил телевизор. Думать он мог и самостоятельно. Он сварил кофе и выпил несколько чашек, пока принимал душ, брился и одевался. День обещал быть долгим. Он пил уже четвертую чашку, когда ему позвонил Данн с извинениями, что не связался с ним сразу после телепередачи.

– Мастерский удар, – сказал Райдер. – У меня возникает только один вопрос: неужели власти штата в лице уважаемых сейсмологов лгали нам?

– Понятия не имею.

– А я думаю, что да.

– Может быть, и так. Дело в том, что у нас нет тесной связи с Пасаденой. Только с нашей конторой в Лос-Анджелесе. Сассун ужасно расстроен, в том числе и из-за вас. Он желает видеть нас обоих. В девять часов. Возьмите с собой сына. Приезжайте как можно быстрее.

– Сейчас? Но еще только без двадцати семь.

– Мне кое-что надо вам сказать. Это не телефонный разговор.

– Телефоны прослушиваются и здесь и там, – пробурчал Райдер. – В нашем штате у человека не осталось права на личную жизнь.

* * *

Райдер с сыном появились в кабинете Данна в самом начале восьмого. Их встретил бодрый, энергичный человек. Ничто не свидетельствовало о том, что Данн провел бессонную ночь. Кроме него, в кабинете никого не было.

– Жучков в комнате нет? – поинтересовался Райдер.

– Когда я оставляю здесь наедине двух подозреваемых, то ставлю. В иных случаях нет.

– Ну и где большой белый начальник?

– Сассун все еще в Лос-Анджелесе. Пока что остается там. Как я уже сказал, он расстроен. Во-первых, происшествие имело место на его территории. Во-вторых, директор ФБР пляшет под дудку из Вашингтона. В-третьих, ЦРУ ухватилось за это дело и тоже хочет принять в нем участие. А всем, наверное, хорошо известно, что ФБР и ЦРУ практически не разговаривают друг с другом. Когда же они вынуждены общаться, все чувствуют, как трещит лед.

– Как же они собираются участвовать в деле?

– Об этом речь пойдет позже. Через несколько минут мы с вами предпримем короткое путешествие на вертолете. В Пасадену. Босс сказал, чтобы мы были в девять ноль-ноль, мы и будем точно в срок.

Райдер с обманчивой мягкостью заметил:

– На ушедшего в отставку полицейского юрисдикция ФБР не распространяется.

– Слова «пожалуйста» от меня не дождетесь. Вас и дикие лошади не остановят. – Данн сложил все бумаги в стопку. – Пока вы с Джеффом отдыхали, мы, как обычно, трудились всю ночь. Записывать что-нибудь будете?

– Нет необходимости. Джефф у меня вместо банка памяти. В радиусе тридцати миль он может по номеру определить владельцев тысячи машин.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы имели дело с номерами машин! Ну да ладно, начнем. Итак, наш друг Карлтон, заместитель начальника охраны, захваченный вместе с другими заложниками. На него имеется несколько дел. Капитан, армейская разведка, НАТО, Германия. Никаких глупостей. Ни шпионажа в духе плаща и кинжала, ни контршпионажа. Кажется, ему удалось просочиться в коммунистическую ячейку немцев, работавших на базе. Есть неподтвержденные подозрения о его чересчур тесных с ними контактах. Ему предлагали перевестись в танковый батальон регулярной армии. Отказался. Ушел в отставку. Со службы его не увольняли, в отставку насильно не отправляли. Можно сказать, с армией ему было не по пути. По крайней мере, так они утверждают. Возможно, так и есть. Даже если бы подобные подозрения не подтвердились, его армейской карьере конец. Больше из Пентагона никаких сведений выудить не удалось.

– Значит, просто намек на связь с коммунистами?

– Для ЦРУ вполне достаточно. В Пентагоне вы на каждом шагу натыкаетесь на их агентов. Стоит какому-нибудь красному чихнуть под кроватью, как ЦРУ сразу же хватается за цианид, пистолет и бог знает за что еще. Характеристики Карлтона как охранника. Работал на станции в Иллинойсе, находящейся в ведении Комиссии по атомной энергии. Хорошие отзывы. Вот, в частности, отзыв начальника охраны. А вот рекомендации с атомных заводов в Декейтере, штат Алабама, хотя Карлтон никогда там не бывал. Во всяком случае, не под таким именем и не в системе охраны. Возможно, в другом качестве и под другим именем, но маловероятно. Между прочим, в то время там совершенно случайно возник чудовищный пожар, но он в этом не виноват. Согласно рекомендациям, именно он выявил, что техники искали утечку воздуха при помощи зажженной свечи.

– Откуда появились рекомендации?

– Сфабрикованы.

Джефф спросил:

– Почему же Фергюсон, начальник охраны, не проверил их подлинность?

Внезапно голос Данна стал скучным.

– Он признает, что не сделал этого. Фергюсон сам бывал на этих заводах и говорит, что Карлтон знал столько подробностей об этом месте, включая данные о пожаре, что он посчитал проверку бессмысленной.

– Как мог Карлтон узнать о пожаре?

– Информация о нем не засекречена. Были сообщения в прессе.

– И сколько времени он якобы провел на заводах? – спросил Райдер.

– Пятнадцать месяцев.

– То есть на это время он просто выпал из жизни?

– Сержант Райдер, вы же знаете, что человек, обладающий определенным опытом, может нелегально проживать в этой стране в течение пятнадцати лет и даже не всплывать на поверхность.

– Он мог выехать из страны. Тогда у него должен быть паспорт.

Данн посмотрел на сержанта, кивнул и сделал себе пометку.

– Вашингтон обратился с запросом в Комиссию по атомной энергии. Они записывают, кто, когда, за какой информацией обратился, какими источниками пользовался и так далее. Оказывается, станцией Сан-Руфино никто не интересовался – нечем было интересоваться. Выясняя этот вопрос, я вытащил Яблонского прямо из постели. Сперва он отказывался говорить. Выдал обычные угрозы в адрес ФБР. Затем признался, что у них был план построить здесь новый ускоритель. А это уже вне ведения Комиссии по атомной энергии. Совершенно секретно. Никаких досье.

– Выходит, Карлтон – человек, который нам нужен?

– Да. Хотя от этого мало толку, ведь он сейчас у Моро. – Данн обратился к другой бумаге. – Вы хотели получить список всех организованных и преуспевающих – кажется, так мы их охарактеризовали – чудаков, странных, оригиналов и прочих имеющихся в нашем штате. Вот он. Я, кажется, говорил, что таких групп около двухсот. На самом деле – сто тридцать пять. Чтобы все проверить, понадобится целая вечность. И потом, если они организованные да преуспевающие, у них у всех наверняка надежная крыша.

– Мы можем сократить список. Для начала, это должна быть большая группа, сравнительно новая, возникшая с какой-нибудь целью где-то в пределах последнего года.

– Придется уточнить численность и даты. – Данн безропотно сделал еще одну пометку. – Видите, как дотошно мы работаем? Ну а теперь о нашем друге Моро. Как ни удивительно, ни нам, ни полиции ничего не известно об одноглазом преступнике с изувеченными руками.

Джефф посмотрел на отца.

– Помнишь записку Сьюзен? Она написала «американец» и поставила знак вопроса.

– И ведь правда. Да, майор, сделайте себе еще пометку. Необходимо связаться с Парижем, с Интерполом.

– Ага, уже понадобился Интерпол. Теперь о записях, которые вы изъяли у Донахью. Выяснить было нетрудно. Пришлось, правда, разбудить чуть ли не половину банкиров и банковских кассиров нашего штата. Местное отделение банка Америки. Счет закрыт четыре дня назад молодой длинноволосой блондинкой в темных очках с толстыми стеклами.

– То есть с нормальным зрением и в парике.

– Похоже на то. Некая миссис Джин Харт, проживающая на Кромвелл-бридж, восемьсот. По этому адресу действительно проживает миссис Джин Харт. Но ей уже за семьдесят, и никакого счета в банке у нее нет. Банковский кассир не стал считать банкноты, просто протянул запечатанную пачку с десятью тысячами.

– Которые Донахью разделил на восемь частей, чтобы вложить в восемь банков. Нам нужны его отпечатки пальцев.

– Мы их раздобыли. Один из моих парней с помощью вашего друга, сержанта Паркера, который, как и вы, терпеть не может Донахью, залезли к нему в кабинет в три часа утра и сняли отпечатки пальцев.

– Вы действительно были очень заняты.

– Я тут ни при чем. Все время сидел здесь и отвечал на телефонные звонки. Но под моим началом четырнадцать человек, и они на самом деле работали всю ночь напропалую. Короче, на банкнотах мы нашли чудесные четкие отпечатки, принадлежащие Донахью. Что самое интересное, там обнаружились и отпечатки пальцев Левинтера.

– Того, кто платит. Что-нибудь выяснилось по поводу его пистолета?

– Ничего. Не зарегистрирован, но в этом ничего подозрительного: судьям постоянно угрожают. Кстати, он им давно не пользовался. В стволе обнаружена пыль. Глушитель, наверное, свидетельствует о том, что это за человек, но нельзя же его повесить на этом основании.

– У ФБР есть на него дело. Все еще не хотите показать мне его?

– На данный момент не хочу. Ничего хорошего в нем нет, но и плохого тоже. Связи с преступниками не установлены. Имеющийся список его телефонных звонков подтверждает это. Судя по списку, он знаком чуть ли не с каждым политиком и мэром в штате.

– А вы говорите, что никаких связей с преступниками не установлено! Что еще?

– Ни мы, ни полиция не удовлетворены некоторыми приговорами, которые он вынес за последние годы. – Данн заглянул в лежащий перед ним документ. – Враги его закадычных друзей получили незаслуженно серьезное наказание, а преступники, связанные с этими друзьями – повторяю, его личные связи с преступным миром не выявлены, – отделались легкими, на удивление легкими приговорами.

– Вероятно, ему за это отстегнули?

– Доказательств нет, но что еще можно подумать? Как бы то ни было, он не столь наивен, как его любимец Донахью. Никаких счетов под фальшивыми именами в местных банках. По крайней мере, известных нам. Но время от времени мы проверяем его корреспонденцию, не вскрывая, конечно.

– Вы такие же мерзавцы, как и КГБ.

Данн проигнорировал это замечание.

– Иногда он получает письма из Цюриха, хотя сам никогда туда не пишет. Наш приятель-законник хорошо заметает следы.

– Действует через посредников? С их помощью делает вклады на номерной счет?

– Что же еще? Но тут глухо. Швейцарские банки раскрывают свои секреты только в тех случаях, когда их вкладчик признан преступником по суду.

– Как насчет книги «Айвенго» и записной книжки с шифровками, которые я нашел в его сейфе?

– Судя по всему, это разные телефонные номера, главным образом в Калифорнии и Техасе. Кое-какие записи похожи на метеорологические сводки. В этом направлении наметился прогресс. По крайней мере, в Вашингтоне. В Калифорнии нет дешифровщиков, специализирующихся на русских шифрах.

– Русских?

– Вне всякого сомнения. Простой вариант – простой для них, разумеется, – хорошо известного русского шифра. Неужели снова красные прячутся в кустах? Записи, возможно, что-то значат, а может быть, и нет. Еще одна причина, чтобы этим делом заинтересовалось ЦРУ. Могу предположить, что основная масса вашингтонских дешифровщиков так или иначе находится на содержании у ЦРУ.

– А секретарша Левинтера – русская. Точнее, русская по происхождению. Может, она шифровальщик?

– Если бы здесь была одна из десятка известных стран в мире, то я доставил бы сюда красотку Беттину и через десять минут выбил бы из нее правду. К сожалению, здесь у нас не одна из этих десяти стран. – Он помолчал. – Кстати, у Донахью ведь были русские автоматы.

– Ну да. Автоматы Калашникова. Разрешение на ввоз...

– Отсутствует. Официально в нашей стране таких автоматов нет. У Пентагона они, конечно, имеются, но вот откуда – они нам не скажут. Думаю, у британцев они тоже есть: в Северной Ирландии удалось захватить несколько складов оружия, принадлежащего ИРА.

– А Донахью к тому же ирландец во втором поколении.

– Господи, у меня и без того голова трещит! – Чтобы продемонстрировать свои мучения, Данн на мгновение уронил голову на руки, затем снова поднял ее. – Кстати, что мог искать Донахью в вашем доме?

– Я догадался. – Судя по всему, эта мысль не доставила Райдеру никакого удовольствия. – Достаточно сложить дважды два, чтобы сделать правильный вывод. Он заявился к нам не потому, что мы с Джеффом были невежливы по отношению к нему и даже нанесли определенный урон его собственности, включая фургон, предназначенный для слежки. Нет, в этом он никогда бы не признался. И конечно, не потому, что нам удалось раздобыть в Сан-Руфино какие-то вещественные доказательства. Он понятия не имел о том, что я нашел, у него даже не было времени съездить в Сан-Руфино. Но это лишний раз доказывает, что он не успел съездить и к Левинтеру за ордером на обыск. Да и вряд ли он осмелился бы на это: если бы Левинтер узнал, зачем на самом деле необходим обыск, он посчитал бы самого Донахью угрозой и не только не подписал бы ордер, но и разделался бы с Донахью.

Данн давно утратил свою первоначальную живость и бодрость.

– Я же сказал вам, у меня болит голова, – жалобно произнес он.

– По-моему, если тщательнее обыскать дом Донахью или его рабочий кабинет, то обнаружится целая пачка ордеров, уже подписанных Левинтером. Донахью оставалось только заполнять их. Я сказал ему, что у меня есть на него досье. Вот он и пришел за ним. Факт настолько очевидный, что вначале я упустил его из виду. А ведь я говорил Донахью, что он слишком туп и действует от себя лично. Так и есть, тем более что происшедшее касается его особы.

– Убедительно, ничего не скажешь. Им обоим понадобится прикрытие.

– Не думаю. Они же не знают, что у нас в руках имеются доказательства. Донахью, сам вор по натуре, автоматически придет к выводу, что только воры могли украсть его деньги и оружие, и не станет афишировать это происшествие. То же самое можно сказать и в отношении Левинтера. Конечно, сперва при мысли о похищенной шифровальной книжке и снятых отпечатках пальцев ему придется немало поволноваться, но затем он узнает, если уже не узнал, что его фотография, где он снят в весьма пикантной ситуации со своей секретаршей, в «Глоб» опубликована не будет. Левинтер тихо наведет справки, поймет, что сфотографировавшие его люди не имеют никакого отношения к журналу, и вынужден будет прийти к заключению, что имеет место шантаж с целью помешать его назначению руководителем Верховного суда штата. Вы же сами говорили, что у него влиятельные друзья. Следовательно, не может не быть влиятельных и сильных врагов. Какой бы ни была причина, шантажистов он не боится. Шантажистам русские шифры неизвестны. Правда, у него взяли отпечатки пальцев, но полицейские в масках не ходят и отпечатки в постели не снимают – сперва они вас арестовывают. А о шантажистах позаботиться он может. Калифорнийский закон безжалостен по отношению к их племени, а Левинтер и есть закон.

– Ты мог сказать мне обо всем раньше, – с укором произнес Джефф.

– Мне казалось, ты и так понял.

– Вы все рассчитали заранее? До того, как отправились к ним? – спросил Данн.

Райдер кивнул.

– Вы намного умнее любого полицейского. И даже работника ФБР. Есть какие-нибудь предложения?

– Прослушивать телефон Левинтера.

– Незаконно. Члены конгресса в наши дни настроены против прослушивания – видимо, сами опасаются, как бы их не стали прослушивать. Это можно устроить за час или два.

– Вы понимаете, конечно, что это будет второй жучок на его линии.

– Второй?

– А как вы думаете, почему шериф Хартман мертв?

– Наверное, слишком много болтал. Новый человек, еще глубоко не увяз и решил выйти из дела, пока не поздно.

– Это, конечно, тоже. Но как все произошло? Вероятно, Моро прослушивал разговоры Левинтера. А я ночью звонил из его дома на телефонную станцию с просьбой дать мне адрес Хартмана. Кто-то подслушал наш разговор и добрался до Хартмана раньше нас. Кстати, бесполезно искать пулю, убившую его. Это была разрывная пуля, и она непригодна для опознания из-за первичной деформации и дальнейшего расплющивания о кирпичную стену. Баллистическая экспертиза тут бессильна.

– Вы сказали «кто-то»?

– Возможно, Донахью – он уже приходил в сознание, когда мы ушли из его дома – или кто-нибудь из его криминальных подручных. Раминов не единственный.

– Вы называли себя, когда звонили?

– Мне пришлось это сделать, чтобы получить нужную информацию.

– Значит, Донахью известно, что вы были у Левинтера. Тогда и судья это знает.

– Не обязательно. Сообщив Левинтеру о моем звонке, Донахью практически признается, что прослушивал его. Точно так же, если Донахью или кто-то другой подслушал мой разговор с Аароном из «Экземинера», то все равно не сможет сказать об этом Левинтеру. Правда, я очень сомневаюсь, что мой второй разговор по телефону прослушивался. Наш любитель подслушивать, услышав имя Хартмана и упоминание его адреса, сломя голову должен был броситься к нему домой.

Данн посмотрел на сержанта с любопытством, можно даже сказать, с некоторым уважением.

– Короче, вы учли все возможности.

– Надеюсь, что да. Но сомневаюсь.

Один из стоявших на столе телефонов зазвонил. Данн молча выслушал сообщение. Его губы сжались, с лица исчезло всякое выражение. Несколько раз он кивнул головой, сказал: «Я это сделаю», положил трубку и посмотрел на Райдера.

Без каких-либо заметных изменений в голосе Райдер произнес:

– Я говорил вам, что невозможно учесть все. Они схватили Пегги?

– Да.

Стул, на котором сидел Джефф, грохнулся на пол. Юноша вскочил на ноги, его лицо мгновенно утратило свои краски.

– Пегги! Что с ней случилось?

– Они схватили ее. Как заложницу.

– Заложницу! Вы же вчера вечером обещали... Будь проклято ваше чертово ФБР!

– Два работника этого проклятого, как вы говорите, ФБР, – тихо произнес Данн, – находятся сейчас в больнице. Один в критическом состоянии. Пегги, по крайней мере, не пострадала.

– Сядь, Джефф, – все так же бесстрастно приказал Райдер и посмотрел на Данна. – Меня уверяли, что беспокоиться не о чем.

– Увы. Вы сможете узнать кольцо с аметистом, который она носит на мизинце левой руки? – Глаза Данна мрачно сверкнули. – Особенно если, по их словам, оно останется на пальце?

Джефф в это время как раз поднимал свой стул. Он застыл на месте, судорожно сжав руками перекладины спинки, словно собираясь сломать их.

– Господи, папа! – хрипло произнес он. – Ну что ты здесь сидишь? Это же... это же не по-людски. Ведь это Пегги! Наша Пегги! Мы не можем больше оставаться здесь. Пошли. Мы быстро туда доберемся.

– Тише, Джефф, тише. И куда же это мы быстро доберемся?

– В Сан-Диего.

Райдер заговорил намеренно холодным голосом:

– Ты никогда не станешь хорошим полицейским, пока не научишься думать как полицейский. Пегги, Сан-Диего – это же только часть огромной паутины. Надо найти самого паука в центре его паутины. Найти и убить его. А искать надо не в Сан-Диего.

– Тогда я пойду сам! Ты меня не остановишь. Если тебе нравится просто сидеть и...

– Заткнись! – Голос Данна был настолько же резок, насколько голос Райдера холоден. Но он тут же смягчил свой тон. – Послушай, Джефф, нам известно, что она твоя сестра. Твоя единственная и любимая сестра. Но Сан-Диего не захолустный городишко, а второй по величине город штата. Там сотни полицейских, десятки опытных детективов, ФБР. Там есть все необходимые специалисты. А ты таковым не являешься, ты даже города не знаешь. Сейчас, наверное, уже десятки людей ее ищут. Чем ты можешь помочь? – Данн пытался взывать к разуму молодого человека. – Твой отец прав. Лучше убить паука в его логове.

– Да, наверное, так лучше. – Джефф опустился на стул, но слабая дрожь в руках показывала, что слепая ярость и страх за сестру еще не покинули его. – Да, наверное, так лучше. Но почему именно ты, папа? Почему? Ведь, схватив Пегги, они нацелились на тебя?

– Потому что они боятся его, – ответил Данн. – Потому что им хорошо известна его репутация, его решительность, то, что он никогда не сдается. А больше всего они боятся его потому, что он действует вне рамок закона. Левинтер, Донахью, Хартман – три винтика из одной машины, а если учитывать Раминова, то четыре, и он раскрыл их за считанные часы. Человек, действующий по указанию, по закону, никогда бы не добрался ни до одного из них.

– Да, но как им удалось...

– Теперь мне все ясно, – перебил его Райдер. – Я говорил, что Донахью никогда не осмелится сказать судье, что мы с тобой были у него в доме. Но он сообщил это тому, кто приказал ему установить прослушивание. Только теперь, когда уже слишком поздно, я вдруг понял, что сам Донахью нипочем бы не догадался поставить жучок.

– И кто же этот неизвестный?

– Скорее всего, просто голос по телефону. Связующее звено. Посредник между Донахью и Моро. А я еще называл Донахью тупицей! Как такое могло со мною произойти? – Он закурил «Голуаз» и уставился на голубоватый дым. – Старый добрый сержант Райдер учел все возможности...

Глава 6

Золотистые утра совсем не редкость в «золотом» штате, и это утро выдалось как раз таким – спокойным, чистым и прекрасным. Горячие лучи солнца пронзали синеву безоблачного неба. Вид, открывающийся с вершин Сьерры на затянутую туманом долину Сан-Хоакина, на залитые солнцем пики и долины прибрежной горной цепи, не мог не приводить в восхищение и вызывал душевный подъем у любого, за исключением, пожалуй, лишь очень больных людей, близоруких слепцов, безнадежных мизантропов, а также преступников, которые держали заложников за мрачными стенами Аолерхейма. Следует добавить, что вид, открывающийся с западной стены замка, высоко возвышающейся над внутренним двором, портила, если не эстетически, то психологически, трехрядная колючая проволока, по которой был пропущен ток в две тысячи вольт.

Как бы то ни было, Сьюзен Райдер не чувствовала никакого душевного подъема. Конечно, ничто не могло бы лишить ее привлекательности, но она была бледной и усталой, а под глазами появилась сумеречная синева, отнюдь не из-за использования косметики. Ночью она спала не более четверти часа и проснулась с глубоким убеждением, что произошло нечто даже более страшное, чем их заточение в столь мрачном месте. Сьюзен, чья мать была шотландкой, часто – и лишь наполовину в шутку – утверждала, что обладает даром ясновидения, потому что всегда знает, в какой момент где-то в другом месте происходит что-то ужасное. Она действительно проснулась в тот самый момент, когда два фэбээровца, охранявших ее дочь, были ранены в Сан-Диего. Тяжесть на сердце была скорее физическим, нежели душевным ощущением, и она не могла объяснить свое состояние. «Да, – угрюмо думала она, – сейчас я совсем не похожа на ту жизнерадостную и улыбающуюся женщину, которая всегда оказывалась в центре внимания, где бы ни появлялась. Я отдала бы все на свете, лишь бы взглянуть в уверенное лицо мужа, почувствовать прикосновение его руки, прижаться к его надежному плечу».

И тут чья-то рука коснулась ее плеча. Это была Джулия Джонсон. Ее глаза потускнели и стали красными, будто она всю ночь не отходила от бара, предусмотрительно установленного Моро в каждом номере. Сьюзен обняла девушку за узкие плечи и прижала ее к себе. Никто не произнес ни слова. Тут нечего было сказать.

Лишь они двое оставались в своем заточении. Все остальные пятеро узников бесцельно бродили по двору замка, избегая разговоров друг с другом. Видимо, каждому из них хотелось оказаться наедине со своими горькими мыслями. Только сейчас они начали осознавать всю сложность своего положения. Впрочем, одних этих зловещих массивных стен было вполне достаточно, чтобы погрузить в мрачное настроение самых легкомысленных и общительных людей.

Удар гонга, раздавшийся со стороны огромного зала, вызвал у всех чуть ли не чувство облегчения. Сьюзен и Джулия осторожно спустились по каменным ступенькам – перил здесь не было – и присоединились к остальным, которые уже сидели за длинными столами, на которых был сервирован завтрак. Он состоял из первоклассного мясного блюда, которое сделало бы честь любой гостинице. Но за исключением доктора Хили и доктора Брамуэлла, поглощавших еду с аппетитом бывалых постояльцев, все лишь потихоньку пили кофе и гоняли по столу кусочки хлеба. В зале царила тревожная атмосфера.

Они уже заканчивали трапезу (которую многие из них и не начинали), когда в зал вошли Моро и Дюбуа, улыбающиеся, приветливые, любезные, щедро рассыпающие налево и направо пожелания доброго утра и выражения надежды, что все хорошо выспались и отдохнули ночью. Покончив с этим, Моро в удивлении поднял брови.

– Насколько я вижу, двое наших новых гостей, профессор Барнетт и доктор Шмидт, отсутствуют. Ахмед, – обратился к одному из своих помощников в белых одеждах. – Спроси у них, не будут ли они так любезны присоединиться к нашему обществу.

Прошло пять минут, и в зале появились ученые – оба в помятой одежде, будто они в ней и спали (что, собственно говоря, соответствовало истине), оба небритые и осоловелые, в чем Моро мог винить только самого себя, ибо это по его указу в их номерах выпивки было в избытке. Возможно, ему просто не было известно, что громкая научная известность, которой пользовались эти двое физиков в Сан-Диего и в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, могла соперничать только с их громкой известностью в области вакхического застолья.

Моро выдержал довольно продолжительную паузу и наконец заговорил:

– Одно небольшое дельце. Я попросил бы вас всех поставить свои подписи. Абрахам, будь любезен.

Дюбуа добродушно кивнул, взял целую пачку бумаг и обошел стол, положив перед каждым из девяти заложников отпечатанное письмо, конверт и ручку.

– Что все это значит, вы, безмозглый ублюдок? – Знаменитый темперамент профессора Барнетта вследствие чудовищного похмелья стал еще более взрывным. – Это же копия письма, которое я вчера написал своей жене!

– Слово в слово, уверяю вас. Вам остается только расписаться.

– Провалиться мне на месте, если я это сделаю!

– Лично мне все равно, – отозвался Моро. – Я попросил вас подписаться под письмами только для того, чтобы ваши близкие знали – вы здоровы и находитесь в безопасности. Подписывать письма будете по очереди, начиная с того конца стола. Ручку сразу же отдаете Абрахаму. Благодарю вас. Миссис Райдер, вы, наверное, сошли с ума.

– Сошла с ума, мистер Моро? – переспросила она с натянутой улыбкой. – Почему вы так решили?

– А вот почему. – Он положил перед ней конверт адресом вверх. – Это вы писали?

– Да, конечно. Мой почерк.

– Очень хорошо.

Моро перевернул конверт, и Сьюзен увидела, что он разрезан с трех сторон. У нее во рту сразу же пересохло. Моро раскрыл конверт, разгладил его и показал на маленькое сероватое пятнышко в центре внутренней стороны.

– Эта бумага первоначально быта совершенно чистой, но существуют химические составы, которые делают видимым любой текст, чем бы он ни был написан. Конечно, даже самая предусмотрительная жена полицейского не станет носить с собой симпатические чернила. Это небольшое пятнышко оставлено уксусной кислотой, которая входит в состав аспирина и в некоторые виды лака для ногтей. Насколько я заметил, вы пользуетесь бесцветным лаком. Ваш муж очень опытный, я бы даже сказал, блестящий детектив. Наверняка и жена у него достаточно умна. Как только он получит письмо, естественно, сразу же отнесет его в полицейскую лабораторию. Вы, я вижу, воспользовались стенографией. И что же тут написано, миссис Райдер?

– Адлерхейм, – тусклым голосом произнесла она.

– Очень, очень дерзко, миссис Райдер. Предприимчиво, умно, изобретательно, называйте как хотите, но дерзко.

Сьюзен уставилась взглядом в стол.

– Что вы собираетесь сделать со мной?

– Сделать с вами? Посадить на две недели на хлеб и воду? Нет, конечно. Я не воюю с женщинами. Ваше разочарование будет достаточным наказанием. – Он огляделся по сторонам. – Профессор Барнетт, доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, буду рад, если вы составите мне компанию.

Моро провел всех четверых в большую комнату, расположенную рядом с его кабинетом. Она отличалась тем, что в ней отсутствовали окна и вдоль трех стен вплотную стояли шкафы с документами. На оставшейся свободной стене висели совершенно неуместные здесь картины эпохи барокко в золоченых рамах, по всей видимости некогда бывшие ядром знаменитой художественной коллекции фон Штрайхера. Тут же висело зеркало в позолоченной раме. В центре комнаты стоял большой стол, вокруг него – с полдюжины стульев. На столе лежала стопка больших листов бумаги, на самом верхнем из которых был какой-то чертеж. Рядом со столом стоял сервировочный столик с разнообразными напитками.

– Так вот, господа, – сказал Моро. – Я буду рад, если вы окажете мне одну любезность. Уверяю вас, это никоим образом не затронет вашу честь. Будьте любезны, просмотрите эти бумаги и скажите, что вы об этом думаете.

– Будь я проклят, если мы станем хоть что-нибудь делать, – заявил Барнетт своим обычным язвительным тоном. – Конечно, я говорю только за себя.

Моро улыбнулся:

– Вот именно.

– И что вы будете делать? Применять силу? Пытать нас?

– Перестаньте ребячиться. Вы обязательно просмотрите все эти бумаги, по двум причинам: во-первых, из-за вполне естественного научного любопытства, а во-вторых, господа, разве вам не хочется узнать, почему вы здесь находитесь?

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Не было слышно, чтобы в замке повернулся ключ, и это само по себе утешало. Впрочем, кнопочные замки с гидравлическим управлением никогда не производят шума.

Моро прошел в свой кабинет, освещенный только двумя красными лампами. Дюбуа сидел перед большим стеклянным экраном в стене. В сантиметре от экрана была задняя сторона зеркала, естественно одностороннего, которое висело в соседней комнате, где находились четверо ученых. Из зазора между зеркалом и экраном был выкачан воздух, чтобы обеспечить звукоизоляцию и не дать возможности ученым услышать то, что говорится за стеной. Те же, кто сидели в кабинете, прекрасно слышали разговор ученых благодаря четырем удачно расположенным скрытым микрофонам, подключенным к громкоговорителю над головой Дюбуа и стоявшему рядом с ним магнитофону.

– Только не записывай все подряд, – сказал Моро. – Большая часть их речей будет состоять из непечатных выражений.

– Понимаю. Но лучше все-таки подстраховаться. В конце концов, потом можно будет убрать лишнее.

Они стали наблюдать. Сначала ученые неуверенно осматривались по сторонам. Затем Барнетт и Шмидт переглянулись и решительно направились к сервировочному столику. Барнетт, как всегда, выбрал себе «Гленфиддиш», а Шмидт удовольствовался гордоновским джином. Последовало короткое молчание, во время которого эти двое привычным способом помогали себе обрести необходимое спокойствие и восстановить расшатанную нервную систему.

Хили, кисло наблюдая за ними, сделал в адрес Моро несколько весьма нелестных замечаний, которые пришлось бы вычеркнуть из окончательной расшифровки звукозаписи. Затем Хили продолжил:

– А ведь он прав, черт побери. Я только бросил взгляд на верхний чертеж, и, должен заметить, он меня заинтересовал, как это ни неприятно. Мне действительно захотелось знать, какого черта мы здесь делаем.

Барнетт молча изучал верхний чертеж в течение тридцати секунд и, несмотря на головную боль, на этот раз впитал большую часть информации. Ведущий физик оглядел своих собратьев, с легким удивлением заметил, что его стакан пуст, вернулся к заветному столику и, пополнив свои запасы солодового, вновь присоединился к остальным. Он поднял стакан на уровень глаз и, глядя сквозь него, сказал:

– Только не подумайте, господа, что это из-за похмелья, хотя оно все еще меня не отпускает. Просто я подбадриваю себя, чтобы набраться храбрости и посмотреть, что же мы здесь обнаружим или, вернее, что мы боимся здесь обнаружить. Ну так что, господа, рискнем?

В соседнем кабинете Моро похлопал Дюбуа по плечу и вышел из комнаты.

* * *

Своим круглым добродушно-умильным лицом и голубыми детскими глазами Барроу напоминал пастора, а точнее, епископа в мирской одежде. Он возглавлял ФБР, поэтому его опасались не только собственные агенты, но и преступники, охоту за которыми он считал целью всей своей жизни. Барроу старался засадить их за решетку на максимально возможный по закону срок, а если удастся, и того больше. Сассун, глава калифорнийского отделения ФБР, высокий, аскетического вида рассеянный человек, внешне был очень похож на вечного студента. В нужных случаях он еще играл эту роль, причем настолько убедительно, что немалое количество калифорнийских заключенных глубоко сожалели, что попались на эту удочку. И только внешность Кричтона, огромного, нескладного, с плотно сжатыми губами, орлиным носом и холодными серыми глазами, соответствовала занимаемой им должности заместителя директора ЦРУ. Ни он, ни Барроу не слишком симпатизировали друг другу, что достаточно хорошо символизировало характер отношений между двумя организациями, которые они представляли.

Алек Бенсон, возле которого сидел профессор Хардвик, обратил свой беззаботный и даже равнодушный взгляд на этих трех мужчин, затем перевел его на Данна и Райдеров и сказал, обращаясь к Хардвику:

– Вы только посмотрите, Артур, какая нам сегодня оказана честь. Целых три важных господина из ФБР и даже один важный господин из ЦРУ. Можно сказать, устроили настоящий праздник для нашего факультета. Ну, их присутствие здесь я еще могу объяснить, не очень хорошо, но могу. – Он посмотрел на Райдера и Джеффа. – Уж не обижайтесь, но, похоже, вам не место в этой почтенной компании. Вы, извините за выражение, самые обыкновенные полицейские, если, конечно, таковые вообще имеются.

– Никаких обид, профессор, – отозвался Райдер. – Обыкновенные полицейские есть, причем в своей основной массе чересчур обыкновенные. Но мы даже и не обыкновенные полицейские – мы просто-напросто бывшие полицейские.

Бенсон поднял брови. Данн посмотрел на Барроу, тот утвердительно кивнул:

– Сержант Райдер и его сын, патрульный полицейский Райдер, со вчерашнего дня ушли в отставку. По чрезвычайным и личным обстоятельствам. Что же касается данного дела, то они знают о нем больше любого из присутствующих. И они достигли гораздо большего, чем любой из нас. По правде говоря, мы не достигли почти ничего, что и неудивительно, поскольку дело, в сущности, началось только вчера вечером. Кроме того, жена сержанта Райдера и его дочь похищены и удерживаются в качестве заложников этим самым Моро.

– Господи Иисусе! – Бенсон больше не выглядел беззаботным. – Ради бога, простите меня. Искренне вам сочувствую. Скорее, это нам здесь не место. – Он посмотрел на Барроу, считая его старшим из присутствующих. – Как я понимаю, вы находитесь здесь, чтобы выяснить, является ли Калифорнийский технологический институт как представитель других государственных учреждений, и в особенности я как представитель этого представителя, если можно так выразиться, виновным в том, что ввел публику в заблуждение. Или, если говорить прямо, попросту обманул ее.

Даже Барроу не знал, что сказать. Как солидный человек, который всегда узнает при встрече другого солидного человека, он взглянул на Бенсона, чья репутация была ему хорошо известна.

– Могли ли эти сотрясения почвы быть вызваны ядерным взрывом?

– Конечно, могли, но точно сказать нельзя. Сейсмограф не в состоянии определить природу источника землетрясения. Как правило, у нас нет сомнений в характере источника. Мы, а также британцы и французы сообщаем о своих ядерных испытаниях. Что же касается других членов так называемого «ядерного клуба», они не столь общительны. Тем не менее существуют некоторые способы определения источника. Когда китайцы взорвали ядерное устройство мощностью в одну мегатонну – как вам наверняка известно, мегатонна эквивалентна миллиону тонн тринитротолуола, – радиоактивное облако достигло Соединенных Штатов. Это облако было незначительным, прошло на большой высоте и ущерба не нанесло, но засечь его не представляло особого труда. Было это в ноябре семьдесят шестого года. Кроме того, при землетрясении за главным толчком почти всегда следуют толчки меньшей силы. Есть, правда, одно классическое исключение. Как ни странно, все произошло тоже в ноябре семьдесят шестого года. Сейсмологические станции Швеции и Финляндии зарегистрировали толчок – небольшой, силой всего лишь четыре балла по шкале Рихтера – у берегов Эстонии. Ученые высказывали различные предположения, в частности, что в этом виноват Советский Союз, что толчок является результатом подземного ядерного взрыва на дне Балтийского моря. Вопрос дискутируется до сих пор. Советы, естественно, никакой ясности так и не внесли.

– Но в том районе мира не могут происходить землетрясения, – вмешался Барроу.

– Я бы не осмелился советовать вам, мистер Барроу, как бороться с преступностью. Это сейсмически активный район, хотя и незначительный.

– ФБР принимает замечание, – сказал Барроу с самой сердечной улыбкой.

– Так что я не могу сказать, взорвал этот Моро небольшое ядерное устройство или нет. – Бенсон посмотрел на Хардвика. – Как вы думаете, Артур, рискнет ли хотя бы один видный сейсмолог нашего штата дать определенный ответ на этот вопрос?

– Нет.

– Ну что ж, вот вам и ответ, каким бы неудовлетворительным он ни был. Хотя, конечно, не это вас интересует. Вы хотите знать, насколько точно мы – если угодно, я – определили эпицентр толчка, указав на разлом «Белый Волк», а не на разлом Гарлок, как утверждает Моро. Господа, откровенно признаюсь, я солгал.

Как и следовало ожидать, наступила тишина.

– Зачем? – спросил наконец Кричтон, который никогда не отличался болтливостью.

– Потому что при тех обстоятельствах это казалось самым лучшим выходом. Даже сейчас, возвращаясь в прошлое, я считаю, что поступил правильно. – Бенсон покачал головой. – Жаль, что появился этот тип Моро и все испортил.

– Но зачем? – Кричтон был также известен своей настырностью.

– Постараюсь объяснить. Мистер Сассун, майор Данн и двое присутствующих здесь полицейских – простите, бывших полицейских – поймут. Для вас и мистера Барроу это будет потруднее.

– Почему?

Алеку Бенсону показалось, что у Кричтона удивительно ограниченный запас слов, но он воздержался от комментариев.

– Потому что они – калифорнийцы, а вы – нет.

Барроу улыбнулся:

– Калифорния – особенный штат. Я всегда это знал. И что дальше? Полное отделение?

– Да, наш штат особенный, но совершенно не в том смысле. Особенный, потому что это единственный штат в Соединенных Штатах, где каждый разумно мыслящий человек подсознательно, а может быть, и вполне сознательно думает о завтрашнем дне. Не в том смысле, когда он наступит, господа, а наступит ли вообще. Калифорнийцы живут в состоянии страха, или боязливой покорности, или просто покорности. Ими владеет неясная мысль, какое-то смутное предчувствие, что однажды нагрянет большая беда.

– Большая беда? – спросил Барроу. – Вы имеете в виду землетрясение?

– Да, причем катастрофическое. Этот страх окончательно выкристаллизовался в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – третий раз за сегодняшнее утро я называю эту дату. Семьдесят шестой был ужасным годом, – годом, который заставил жителей нашего штата думать о том, о чем они хотели бы забыть. – Бенсон взял со стола какую-то бумагу. – Четвертое февраля, Гватемала, 7,5 балла по шкале Рихтера. Погибли десятки тысяч человек. Шестое мая, Северная Италия, 6,5 балла. Сотни человек погибли, огромные разрушения, а последовавшее чуть позже повторное землетрясение смело с лица земли те немногочисленные здания, которые остались после первого. Шестнадцатое мая, Советская Центральная Азия, 7,2 балла. Количество смертей и степень разрушений неизвестны – Советы предпочитают молчать, как обычно. Двадцать седьмое июля, Тянь-Шань, 8,2 балла. Погибло шестьсот тысяч человек и семьсот пятьдесят тысяч получили увечья. Трагедия произошла в густонаселенном районе, где расположены такие большие города, как Пекин и Тяньцзинь. В следующем месяце – самый юг Филиппин, 8 баллов. Огромные разрушения, точное количество погибших неизвестно, но исчисляется десятками тысяч человек. Они погибли не только в результате землетрясения, но и от цунами, огромной приливной волны, вызванной им, поскольку его эпицентр находился в океане. Девятое ноября – землетрясение меньшей силы, 6,8 балла, опустошило северные районы Филиппин. Каких-либо конкретных данных мы не имеем. Вообще, ноябрь в том году был особым месяцем: тогда землетрясения произошли не только на Филиппинах, но и в Иране и Северной Греции, было зарегистрировано пять толчков в Китае и два в Японии. Тяжело пришлось и Турции – там погибло пять тысяч человек. И все эти землетрясения, за исключением тех, что произошли в Греции и Италии, вызваны движением Тихоокеанской платформы, которая привела к появлению так называемого «огненного кольца» вокруг Тихого океана. К нам прямое отношение имеет разлом Сан-Андреас, район, где происходит трение северо-восточной оконечности Тихоокеанской платформы с западной частью Американской платформы. Фактически, господа, с геологической точки зрения район, где мы сейчас с вами находимся, на самом деле лежит не на Американской, а на Тихоокеанской платформе. Особого ума не требуется, чтобы понять: в не столь отдаленном будущем мы вообще перестанем быть частью Америки. В один прекрасный день эта платформа унесет западное побережье Калифорнии в открытый океан, поскольку мы находимся к западу от разлома Сан-Андреас, причем, обратите внимание, всего лишь в нескольких милях от него. Разлом проходит под Сан-Бернардино, а оттуда рукой подать на восток. Кроме того, к западу от нас, примерно на таком же расстоянии, находится разлом Ньюпорт-Инглвуд, который явился причиной лонг-бичского землетрясения 1933 года. Почти на таком же расстоянии к северу, может быть чуть-чуть дальше, проходит разлом Сан-Фернандо, который вызвал, если помните, ужасные события февраля 1972 года. С точки зрения сейсмолога, только идиот может жить в районе Лос-Анджелеса. Утешительная мысль, не правда ли, господа?

Бенсон посмотрел по сторонам. Судя по всему, присутствующие так не считали.

– Неудивительно, что люди стали все чаще задавать себе вопрос, когда же наступит наша очередь. Мы находимся у самой границы «огненного кольца», и наш черед может наступить в любой момент. С такой мыслью тяжело жить. И все боятся, что прошлые землетрясения ничто по сравнению с тем, что нас ожидает. Насколько нам известно, было только четыре крупных землетрясения, и только два из них превысили силу в 8,3 балла по шкале Рихтера. Это землетрясения, происшедшие в долине Оуэнса в 1872 году и в Сан-Франциско в 1906 году. Так вот, я повторяю, люди боятся событий не такого рода: они уверены, что их ждут чудовищные землетрясения. Таких в истории зафиксировано только два, и каждое из них – силой 8,9 балла, что почти в шесть раз превышает силу землетрясения в Сан-Франциско. – Бенсон покачал головой. – Теоретически возможно даже землетрясение в 10 баллов по шкале Рихтера и даже в 12 баллов, но ученые просто не в состоянии представить себе последствия подобного катаклизма. Те два чудовищных землетрясения, о которых я только что упомянул, произошли в 1906 и 1933 году, первое – в Эквадоре, второе – в Японии. Не буду описывать их последствия вам, господа из Вашингтона, иначе вы сразу поспешите к самолету, чтобы вернуться на Восток, – если, конечно, успеете попасть в лос-анджелесский аэропорт до того, как земля разверзнется у вас под ногами. И Эквадор и Япония находятся рядом с тихоокеанским «огненным кольцом», так же как и Калифорния. Может, очередь за нами?

Барроу сказал:

– Вот теперь мысль о самолете начинает казаться мне вполне здравой. Что же может случиться в результате такого землетрясения?

– Должен признаться, что много размышлял об этом. Предположим, что эпицентр землетрясения – в том самом месте, где мы сейчас сидим. Вы просыпаетесь утром – мертвые, конечно, не смогут проснуться – и видите, что воды Тихого океана плещутся там, где был Лос-Анджелес, а на его месте находится то, что раньше было заливом Санта-Моника и каналом Сан-Педро. Горы Сан-Габриэль рухнут прямо на наши с вами головы. Ну а если эпицентр будет в море...

– Как он может оказаться в море? – Голос Барроу звучал менее жизнерадостно, чем обычно. – Ведь разлом проходит через Калифорнию.

– Сразу видно, что вы с Востока. Он проходит по дну Тихого океана к югу от Сан-Франциско, затем через Золотые Ворота, а потом к северу, на материк. Чудовищное землетрясение в районе Золотых Ворот представляло бы научный интерес. Можно сказать сразу, Сан-Франциско перестанет существовать. Скорее всего, даже весь полуостров, на котором он находится. То же самое ожидает округ Марин. Но действительный ущерб...

– Действительный ущерб?! – повторил Кричтон.

– Вот именно. Действительный ущерб нанесут необъятные массы воды, которые ринутся из залива Сан-Франциско. Когда я говорю «необъятные», я это и имею в виду. У нас есть доказательства, что землетрясения вызывали повышение уровня воды вплоть до Аляски на девяносто – сто двадцать метров. Ричмонд, Беркли, Окленд – все пространство от Пало-Альто до Сан-Хосе окажется под водой, горы Санта-Крус станут островом. А что еще хуже – хотя хуже, мистер Кричтон, трудно представить, – будут затоплены две огромные долины, Сан-Хоакин и Сакраменто, являющиеся сельскохозяйственным центром Калифорнии. И это несмотря на то, что значительная часть долин лежит на высоте девяноста метров над уровнем моря. – Бенсон помрачнел. – Я как-то раньше не задумывался но сейчас вдруг понял, что не хотел бы оказаться в это время в столице штата, потому что она прекратит свое существование, как только огромная стена воды устремится в долину реки Сакраменто. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы с коллегами стараемся ограждать людей от информации, наталкивающей на подобные размышления.

– Кажется, я действительно начинаю понимать, в чем дело. – Барроу посмотрел на Данна. – И какие чувства у вас как у калифорнийца все это вызывает?

– Самые печальные.

– Вы согласны с этими соображениями?

– Согласен ли я? Да мне кажется, что профессор Бенсон просто читает мои мысли.

– Должен добавить, – продолжал Бенсон, – существует еще пара дополнительных факторов. Примерно год назад многие стали изучать записи о землетрясениях, о чем впоследствии пожалели. Возьмем северную часть разлома Сан-Андреас. Известно, что в 1833 году там произошло крупное землетрясение, хотя возможности определить его силу в то время не было. Знаменитое землетрясение в Сан-Франциско 1906 года произошло шестьдесят восемь лет спустя. Затем было еще землетрясение в Дейли-Сити в 1957 году, но, с точки зрения сейсмолога, незначительное, силой всего 5,3 балла. А это значит, что уже в течение семидесяти одного года на севере не было ни одного крупного землетрясения. Можно сказать, оно запаздывает. В южной части разлома Сан-Андреас последнее крупное землетрясение произошло в 1857 году, то есть сто двадцать лет назад. Геодезические исследования показывают, что каждый год Тихоокеанская платформа смещается на пять сантиметров на северо-восток в сторону Американской платформы. Когда происходит землетрясение, одна платформа резко сдвигается вперед по отношению к другой – возникает горизонтальное смешение. Например, в 1906 году смещения достигали от пяти до пяти с половиной метров. Если ежегодно происходит пятисантиметровый сдвиг, то за сто двадцать лет создается такое давление, которое может вызвать смещения в шесть-семь метров. Очевидно, землетрясение в районе Лос-Анджелеса, причем весьма внушительной силы, уже давно назрело. Относительно центральной части разлома Сан-Андреас никаких данных нет. Одному богу известно, сколько там могло накопиться энергии. Конечно, эпицентр такого землетрясения может оказаться в любом разломе, например в Гарлоке, втором по величине в штате, где столетиями ничего не происходило.

Бенсон сделал паузу и улыбнулся.

– Но тогда, господа, это будет нечто. Чудовище, скрывающееся в разломе Гарлок. Третий фактор: начинают будоражить умы людей выступления известных лиц и уважаемых ученых в печати, по радио и телевидению на эту тему. Стоит ли им открыто говорить о том, что нас ожидает, – это вопрос их личных принципов и совести. Я предпочитаю подобного не делать, хотя, возможно, не прав. Питер Франкен, весьма уважаемый физик, предсказывает, что следующее землетрясение будет гигантских размеров. Он прямо заявляет, что в результате него погибнет от двухсот тысяч до миллиона человек. Кроме того, Франкен считает, что эпицентр этого землетрясения будет находиться в долго молчавшей центральной части разлома Сан-Андреас, а мощность толчков окажется такой, что будут разрушены и Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Говоря его словами, они будут просто «стерты с лица земли». Неудивительно, что по принятию транквилизаторов и снотворного в расчете на душу населения Калифорния занимает первое место в мире. Или возьмем так называемый План спасательных работ в Сан-Франциско. Известно, что шестнадцать полностью укомплектованных больниц в различных районах вокруг города готовы принять пострадавших в случае необходимости. Один ведущий специалист довольно мрачно заметил, что крупное землетрясение большинство из них сразу же разрушит, а если город будет затоплен, то они окажутся просто бесполезными, никому не нужными. Можете представить, какое настроение было у жителей Сан-Франциско, когда они это услышали. Некоторые ученые считают, что Лос-Анджелесу и Сан-Франциско осталось всего лишь пять лет жизни. Некоторые ограничивают этот срок двумя годами, а один сейсмолог заявил, что Лос-Анджелесу осталось существовать всего лишь год. Может, он сумасшедший? Или Кассандра? Нет, это единственный человек, которого все готовы слушать. Джеймс Уиткомб из Калтеха, лучший предсказатель землетрясений, всегда делает это с необычайной точностью. Так вот он утверждает, что землетрясение вскоре обязательно произойдет, хотя эпицентр его необязательно будет находиться в районе разлома Сан-Андреас.

– Вы верите ему? – спросил Барроу.

– Позвольте мне выразиться так. Если бы крыша рухнула на нас, пока мы здесь сидим, я бы вовсе не удивился – при условии, конечно, что у меня было бы время удивляться. Лично я не сомневаюсь, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно – от Лос-Анджелеса останутся одни руины.

– А какова была реакция на это предсказание?

– Многие просто пришли в ужас. Некоторые ученые только пожимали плечами и уходили от ответа. В конце концов, предсказывать землетрясения стали совсем недавно, да и точной наукой это считать нельзя. Уиткомба же подвергли судебному преследованию со стороны официальных лиц Лос-Анджелеса, которые обвинили его в том, что своими заявлениями он преднамеренно сбивает цены на недвижимость. Это всем известный факт. – Бенсон вздохнул. – Налицо синдром «Челюстей», хотя я бы просто назвал это жадностью. Помните фильм «Челюсти»? Ни один коммерсант не хотел верить в акулу-убийцу. Или возьмите события, происшедшие лет тринадцать назад в Японии, в местечке под названием Мацусиро. Японские ученые пророчили там землетрясение, указали силу и даже время. Владельцы местных отелей пришли просто в ярость, угрожали бог знает чем, а землетрясение произошло точно по расписанию и именно такой силы, как предсказывали ученые.

– И что же случилось?

– Все отели рухнули. Вот вам и коммерческие интересы. Предположим, что доктор Уиткомб предсказал землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. Результатом этого может быть временное закрытие скачек в Голливудском парке – это практически в центре разлома, и нельзя допустить, чтобы десятки тысяч людей оказались в смертельном капкане. Вот проходит неделя, другая, и ничего не случается. Потери начинают составлять миллионы. Можете себе представить, как начнут преследовать доктора Уиткомба? А «челюстной» синдром – родной брат «страусиного», когда суют голову в песок и представляют себе, что вас здесь нет и все скоро пройдет. К такой тактике начинают прибегать все больше и больше людей. А страх во многих районах достиг опасного состояния, близкого к истерии. Позволю себе рассказать вам еще одну историю, не из моей жизни, а просто очень короткий рассказ-предсказание, написанный лет пять тому назад неким Р. Л. Стивенсом. Если я не путаю, рассказ назывался «Запрещенное слово». Краткое содержание: в Калифорнии принят чрезвычайный закон, запрещающий любое упоминание о землетрясении в печати или в общественном месте. Наказание за нарушение закона – пять лет тюрьмы. Дело, кажется, в том, что штат потерял половину своего населения из-за землетрясений: кто-то погиб, кто-то сбежал подальше. Все границы штата блокированы, людям запрещают уезжать из него. Одного мужчину и его девушку арестовывают только за то, что они упомянули слово «землетрясение» в общественном месте. Меня вот интересует, когда у нас действительно будет принят чрезвычайный закон? Неужели тогда, когда истерия достигнет такого же уровня, как в романе Оруэлла «1984»?

– А что там дальше произошло? – спросил Барроу. – В рассказе?

– Хотя это и не относится к делу, но герои рассказа попадают в Нью-Йорк, который наводнен миллионами калифорнийцев, умудрившихся сбежать на Восток. В конце концов их арестовывает комиссия по контролю за населением только за то, что они на публике заговорили о любви. Короче говоря, победителей нет. Так же, как и в нашей ситуации. Что делать? Предупреждать, кричать о том, что конец мира вот-вот наступит? Или, наоборот, ничего этого не делать и не доводить людей до страха, граничащего с паникой? По-моему, это решающий фактор. Можно ли эвакуировать три миллиона людей – столько сейчас живет в Лос-Анджелесе – на основе какого-то предсказания? У нас свободное общество. Можно ли закрыть побережье Калифорнии, где проживает десять, а может, и больше миллионов жителей, и в течение неопределенного времени ждать, пока сбудется ваше предсказание? Куда перевезти и где разместить этих людей? Как заставить их уехать, если они знают, что и ехать-то некуда? Здесь их дом, их работа, их друзья. Здесь, и нигде больше. Именно здесь они живут, здесь вынуждены будут жить, и именно здесь им, рано или поздно, придется умирать. И пока они ждут смерти, я думаю, они имеют полное право жить со спокойствием в душе, пусть даже относительным. Вы – христианин в темнице Древнего Рима, и вы понимаете, что впереди вас ждут арена и львы, это только вопрос времени. Так есть ли смысл каждую минуту напоминать себе об этом? А вот надежда, какой бы нереальной она ни была, вечна. Такова моя позиция, и таков мой ответ. Я беззастенчиво лгал и собираюсь продолжать в том же духе. И мы будем яростно отметать любые утверждения, что не правы. Я, господа, не лгу, я даю надежду. Надеюсь, я прояснил мою точку зрения. Вы ее принимаете?

Барроу и Кричтон переглянулись, а затем повернулись к Бенсону и дружно кивнули.

– Благодарю вас, господа. Что же касается этого маньяка Моро, то здесь я ничем помочь не могу. Боюсь, это ваш объект. – Бенсон помолчал. – Угрожать взрывом атомной бомбы... Должен заметить, мне, как обеспокоенному гражданину, хотелось бы знать, что он замышляет. Вы ему верите?

– Даже и не знаем, – ответил Кричтон.

– И никаких намеков на его цели?

– Никаких.

– Неопределенность, война нервов, напряженность? Нагнетание страха в надежде, что вы будете действовать опрометчиво и наделаете ошибок?

– Очень возможно, – ответил Барроу. – Вот только у нас нет пока никакой зацепки, чтобы начинать действовать.

– Ах, пока. То есть пока он не взорвет бомбу под моей задницей или в каком-нибудь другом населенном пункте. Если вам станет известно о месте и времени его предполагаемой, э-э, демонстрации, могу ли я рассчитывать на зрительское место?

– Считайте, что ваша просьба уже удовлетворена, – ответил Барроу. – Мы в любом случае собирались пригласить вас. Ну что, господа, есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да, – раздался голос Райдера. – Можно ли получить опубликованные материалы о землетрясениях, желательно самые свежие?

Все в недоумении уставились на него. Все, за исключением Бенсона.

– Безусловно, сержант. Передайте библиотекарю вот эту карточку.

– Еще один вопрос, профессор, – заговорил Данн. – Относительно вашей Программы предотвращения землетрясений. Существуют ли способы уменьшить в какой-то степени масштабы разрушений, вызванных землетрясением, которое, как я понимаю, неизбежно грядет?

– Если бы мы этой проблемой начали заниматься лет пять тому назад, то, возможно, ответ был бы положительным. К сожалению, мы только-только начинаем. Понадобится три-четыре года, чтобы получить первые результаты. Нутром же я чувствую, что чудовище ударит первым. Оно уже там, на пороге, ждет своего часа.

Глава 7

В половине одиннадцатого Моро вернулся в свой кабинет. Дюбуа прекратил наблюдение через экран и сидел теперь за письменным столом Моро, обрабатывая записи при помощи двух магнитофонов. Он выключил магнитофоны и поднял глаза.

– Обсуждение закончилось? – спросил Моро.

– Двадцать минут назад. Теперь они обдумывают что-то другое.

– Скорее всего, как остановить нас.

– Что же еще? Я уже давно перестал их слушать. Им не удастся остановить и пятилетнего дебила. Они вообще не способны связно говорить, а тем более разумно мыслить.

Моро подошел к экрану и включил динамик, расположенный прямо над его головой. Все четверо ученых сидели, точнее, развалились вокруг стола, поставив бутылки перед собой, чтобы не утруждать себя хождением к сервировочному столику. Сейчас говорил Барнетт. Его лицо покраснело то ли от алкоголя, то ли от гнева, то ли от того и другого вместе, и каждое второе слово было невнятным.

– Да пошло все это к черту! К такой-то матери! А то и дальше! Нас же четверо! Вы только посмотрите на себя! Лучшие мозги в стране! По крайней мере, так считается. Лучшие ядерные мозги! Неужели мы не в состоянии, господа, неужели у нас не хватит ума, чтобы придумать, как обойти, точнее, поломать дьявольские махинации этого чудовища Моро? То, что я предлагаю...

– Да заткнитесь вы, – прервал его Брамуэлл. – Мы эту речь слышим уже по четвертому заходу.

Он налил себе водки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Хили сидел, упершись локтями в стол и прикрыв глаза руками. Шмидт уставился в бесконечность, явно затуманенную джином.

Моро выключил динамик и отвернулся.

– Не знаю, кто из них больше пьян – Барнетт или Шмидт. Я сказал бы, что они в общем-то в своем привычном состоянии. А вот Хили и Брамуэлл меня удивили. Они не такие пьяные, как остальные, но все же не похожи на себя. Все семь недель, что находятся у нас, эти двое были довольно умеренны в выпивке.

– В течение этих семи недель они не получали такого удара по психике. Да и вообще никогда не испытывали такого потрясения.

– Думаешь, они знают? Хотя, конечно, излишний вопрос.

– Подозревать начали сразу, а через пятнадцать минут были уже уверены. Остальное время пытались найти хоть какую-нибудь ошибку в схемах, но не смогли. А ведь всем четверым известно, как делать водородную бомбу.

– Ну ладно, продолжай обрабатывать записи. Сколько времени это займет?

– Еще минут двадцать.

– А если я тебе помогу?

– Десять.

– Тогда минут через пятнадцать мы нанесем им очередной удар. Они сразу протрезвеют, пусть и не до конца.

Через пятнадцать минут четверых ученых ввели в кабинет. Моро лично усадил каждого в глубокое кресло, а на столик сбоку поставил по стакану. В комнате присутствовали также два помощника в белых одеждах, потому что Моро не знал, какой реакции можно ожидать от физиков. Помощники всегда успеют выхватить «ингрэмы», спрятанные в складках одежды, и направить на ученых, если те вздумают вскочить со своих мест.

– А теперь, – сказал Моро, – вот «Гленфиддиш» для профессора Барнетта, джин для доктора Шмидта, водка для доктора Брамуэлла и бурбон для доктора Хили.

Моро считал, что главное – лишить людей уверенности в себе. Когда они вошли в кабинет, Барнетт и Шмидт были мрачны от злости; Брамуэлл был задумчив, а Хили как будто ощущал неясные опасения. Теперь же все четыре лица выражали подозрение, смешанное с удивлением.

Как и следовало ожидать, первым не вытерпел Барнетт:

– Как, черт побери, вы узнали, что мы пили?

– Мы очень наблюдательны и любим угождать гостям. А еще мы заботливые. Мы подумали, что ваши любимые напитки помогут вам преодолеть потрясение. Впрочем, к делу. Что вы думаете об этих чертежах?

– А не пошли бы вы к черту!

– Мы все с ним встретимся рано или поздно. Я повторяю свой вопрос.

– А я повторяю свой ответ.

– Вам все равно придется ответить, вы же понимаете.

– И как вы собираетесь заставить нас говорить? Пытками? – Грубость Барнетта переросла в презрение. – Мы ничего не можем сказать вам о том, чего не знаем.

– Пытки? Господи, конечно нет. Я мог бы... хотя вы мне обязательно понадобитесь позднее. Но пытки? Хмм. Такое мне и в голову не приходило. А тебе, Абрахам?

– Нет, мистер Моро. – Дюбуа задумался. – А ведь это мысль.

Он подошел к Моро и что-то зашептал ему на ухо. Моро сделал вид, что он просто шокирован.

– Абрахам, ты же меня знаешь. Я не воюю с невинными.

– Мерзкий лицемер! – хрипло выкрикнул Барнетт. – Вот зачем вы привезли сюда женщин!

– Мой дорогой друг...

– Очевидно, это какая-то бомба, – устало произнес Брамуэлл. – Возможно, схема атомной бомбы. Такая мысль сразу появилась у нас в связи с вашим пристрастием к краже ядерных материалов. Но мы понятия не имеем, сработает она или нет. В этой стране сотни физиков-ядерщиков. Но тех, кто может изготовить, именно изготовить такую бомбу, буквально единицы. И мы не входим в круг избранных. Лично я ни разу не встречался ни с кем из тех, кто в состоянии спроектировать водородную бомбу. Наша работа преследует исключительно мирные цели. Когда нас с Хили похитили, мы работали в лаборатории над вопросами получения электричества. Барнетта и Шмидта, насколько нам известно, взяли на атомной станции Сан-Руфино. Господи, да никто не делает водородных бомб возле ядерного реактора!

– Очень умно, – чуть ли не одобрил Моро. – Вы быстро соображаете. Ну ладно, хватит. Абрахам, прокрути все, что мы записали. Сколько времени это займет?

– Тридцать секунд.

Дюбуа нажал на кнопку быстрой перемотки и стал следить за счетчиком. Наконец остановил пленку, нажал на выключатель и сказал:

– Первым идет Хили.

Голос Хили: «Значит, сомнений у нас нет?»

Голос Шмидта: «Никаких. Я понял, что это такое, едва заметил эту чертову схему».

Голос Брамуэлла: «Схема, материалы, обшивка, взрыватель. Все имеется. Ваше окончательное заключение, Барнетт?»

Последовала пауза, затем раздался голос Барнетта, какой-то вялый и глухой: «Вы простите меня, господа, но мне необходимо выпить. Это „Тетушка Салли“, точно. Примерно в три с половиной мегатонны, то есть в четыреста раз мощнее бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Господи, а ведь мы с Уилли Аахеном упились шампанским в ту ночь, когда закончили работу над этой бомбой!»

Дюбуа выключил звук.

– Я абсолютно уверен, – заявил Моро, – что вы, профессор Барнетт, сможете в случае необходимости вспомнить все детали этой разработки. Так что вы весьма полезный человек.

Четыре физика сидели как будто в забытьи. Они были настолько поражены, что никак не реагировали на происходящее.

– А теперь посмотрите сюда, господа, – сказал Моро.

Он подошел к экрану, нажал какую-то кнопку и осветил комнату, в которой ученые изучали чертежи. Затем он взглянул на физиков – без всякого триумфа, даже без заметного удовлетворения. Казалось, Моро совершенно не интересуют их чувства.

– Выражение ваших лиц сказало нам все, что нужно было знать.

Если бы эти четверо не были так подавлены чудовищностью ситуации, в которой они оказались, и смехотворной легкостью, с которой их обманули, они поняли бы, что Моро, явно собиравшийся и дальше использовать их, просто-напросто продемонстрировал свое моральное превосходство, заставив их почувствовать беспомощность и безнадежность.

– Но в этом нам помогли записи, как я и ожидал. Увы, за пределами своих тайных знаний люди, наделенные гениальными умами, не лучше маленьких детей. Абрахам, сколько длится отредактированная запись?

– Семь с половиной минут, мистер Моро.

– Дай им понаслаждаться этим до конца, а я посмотрю, как там с вертолетом. Скоро вернусь.

Вернулся он через десять минут. Трое ученых выглядели удрученными и подавленными. И только Барнетт вполне предсказуемо угощался «Гленфиддишем», запасы которого казались неистощимыми.

– Придется еще немного потрудиться, господа. Я хотел бы записать на магнитофон краткое заявление каждого из вас о том, что у меня есть все необходимое для производства водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Естественно, без упоминания размеров этой бомбы, ее кодового названия «Тетушка Салли» или других идиотских названий, которые вы, ученые, даете этим игрушкам, что лишний раз доказывает ограниченность вашего воображения вне сферы вашей деятельности. Кроме всего прочего, не следует упоминать о том, что разработчиками этой бомбы были профессор Барнетт и его коллега профессор Аахен.

Шмидт спросил:

– Зачем, черт побери, делать из этого секрет, если обо всем остальном вы собираетесь прокричать на весь мир?

– Вам все станет ясно через два-три дня.

– Вы заманили нас в ловушку, одурачили, унизили, а теперь хотите использовать нас как пешек, – сквозь зубы процедил Барнетт. – Но вы слишком многого хотите от людей, Моро. А мы пока что люди.

Моро вздохнул, утомленно махнул рукой, открыл дверь и кивнул головой. В кабинет, с любопытством оглядываясь по сторонам, вошли Сьюзен и Джулия. На их лицах не было ни страха, ни опаски, а только недоумение.

– Дайте мне этот чертов микрофон! – Не дожидаясь разрешения, Барнетт схватил со стола микрофон и уставился на Дюбуа. – Вы готовы?

– Готов.

Голос Барнетта, несмотря на переполнявшую его ярость, звучал отчетливо и твердо, без всякого намека на то, что после завтрака, к которому он не притронулся, ему уже удалось почти полностью осушить бутылку «Гленфиддиша» (что многое говорило о профессоре Барнетте – или о качестве «Гленфиддиша»).

– Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро обладает необходимым набором чертежей и схем для производства водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Постарайтесь поверить мне. А также поверьте докторам Шмидту, Хили и Брамуэллу. Доктора Хили и Брамуэлл уже семь недель содержатся как узники в этом чертовом месте. Повторяю, ради бога, поверьте мне. У него есть все необходимое для создания бомбы. – И после паузы: – Насколько я знаю, одна бомба у этого ублюдка уже есть.

Моро кивнул Дюбуа, и тот нажал на выключатель.

– Я бы убрал последнее предложение, мистер Моро, – сказал Дюбуа.

– Оставь, – с улыбкой бросил Моро. – Это устраняет необходимость проверки голоса по образцу. Все эти выражения так характерны для красочной речи профессора Барнетта! Управишься с этим, Абрахам? Впрочем, дурацкий вопрос. Пойдемте, дамы.

Он вывел женщин из кабинета и закрыл дверь. Сьюзен спросила:

– Может быть, вы нас просветите? В смысле, что происходит?

– Ничего особенного, мои дорогие. Наши ученые физики-ядерщики выполнили для меня сегодня утром кое-какую работенку. Правда, они и не знали, что делают это: незаметно для них мы записали их разговор. Я показал им несколько чертежей и доказал, что действительно знаком с секретами производства водородных бомб. Теперь они ставят мир в известность об этом. Все просто.

– Поэтому-то вы и привезли их сюда?

– В общем-то, да. Хотя у меня есть и другие намерения.

– А зачем вы привели нас в ту комнату? Ведь это ваш кабинет?

– Вот видите? Вы весьма любознательны. А я просто удовлетворил ваше любопытство.

– Но Джулия не отличается любопытством.

Джулия яростно закивала головой. По непонятной причине она была близка к истерике:

– Я хочу уйти отсюда!

Сьюзен взяла ее за руку.

– Что с тобой?

– Ты прекрасно знаешь что. Ты понимаешь, почему он привел нас сюда. Просто мужчины заартачились. Поэтому нас и привели.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сказала Сьюзен. – Неужели вы или ваш ужасный великан стали бы выкручивать нам руки, пока мы не закричим? Или у вас тут есть темницы? В замках ведь всегда есть темницы, правда? Ну знаете, где имеются тиски для больших пальцев, дыба и «железная дева». Или вы предпочитаете колесовать людей, мистер Моро?

– "Ужасный великан"! Абрахам обиделся бы, услышав такое. Это очень добрый и вежливый великан. А что касается остального, помилуйте! Косвенное запугивание, миссис Райдер, гораздо эффективнее прямого. Всегда лучше, чтобы люди сами поверили во что-то, чем заставлять их верить в это.

– А вам необходимо было их заставить?

Моро ничего не ответил.

– Вы стали бы нас пытать?

– У меня и в мыслях такого не было.

– Не верьте ему, не верьте! – дрожащим голосом воскликнула Джулия. – Это чудовище лжет!

– То, что он чудовище, я согласна. – Сьюзен была очень спокойна и даже задумчива. – Очень возможно, что он еще и лжец. Но в данном случае я ему верю, как ни странно.

– Вы не понимаете, что говорите! – в отчаянии воскликнула Джулия.

– Думаю, что понимаю. Думаю, мистеру Моро мы больше не понадобимся.

– Как вы можете такое говорить?

Моро посмотрел на Джулию.

– Когда-нибудь вы станете такой же умной и догадливой, как миссис Райдер. Но для этого вам сперва придется повстречать множество людей и изучить их характеры. Видите ли, миссис Райдер прекрасно понимает, что любой человек, коснись он вас хоть пальцем, будет отвечать передо мной. Она также понимает, что я не причиню вам вреда. Она, разумеется, убедит в этом недоверчивых джентльменов, которых мы только что покинули, и те поймут, что я больше не смогу прибегать к этой угрозе. И я действительно не смогу. Да, больше вы мне не понадобитесь. – Моро улыбнулся. – О господи, это звучит как-то угрожающе. Лучше сказать так: вас никто не обидит.

Джулия бросила на него быстрый взгляд, полный страха и подозрений, затем отвернулась.

– Что ж, я попытался объяснить. Я не виню вас, милая девушка, ведь вы не слышали моих слов, сказанных за завтраком: «Мы не воюем с женщинами». Даже у чудовищ есть свои принципы.

Он повернулся и ушел.

Глядя ему вслед, Сьюзен прошептала:

– Это-то его и погубит.

Джулия посмотрела на нее.

– Я не поняла... Что ты сказала?

– Да ничего особенного. Просто болтаю. Кажется, это место начинает действовать мне на нервы.

Но она знала, что это не так.

* * *

– Пустая трата времени. – Джефф пребывал в мрачном настроении и не скрывал этого. Он почти орал, пытаясь перекричать шум работающих двигателей вертолета. – Ничего, абсолютно ничего. Масса научного трепа о землетрясениях и без толку проведенный час в кабинете у Сассуна. Ничего, совсем ничего! Зацепиться абсолютно не за что.

Райдер оторвался от кипы бумаг, которые изучал, и сказал, почти не повышая голоса:

– Ну, не знаю. Мы обнаружили, что даже ученые умники скрывают правду, когда это им на руку. Мы узнали, по крайней мере я, многое о землетрясениях и о синдроме землетрясения. Что же касается Сассуна, то от него никто ничего особенно и не ждал. Да и с какой стати? Ему ведь ничего не было известно, он все узнал только от нас.

Он вновь обратился к своим бумагам.

– Черт побери! Они захватили Сьюзен, взяли в заложницы Пегги, а ты сидишь туг как ни в чем не бывало и читаешь эту чепуху, как будто...

Дани наклонился вперед. Он уже не был таким энергичным, как несколько часов назад: бессонная ночь давала о себе знать. Он крикнул:

– Джефф, окажи мне любезность.

– Да?

– Заткнись.

* * *

На столе майора Данна лежала пачка бумаг. Он равнодушно взглянул на них, положил рядом портфель, затем открыл шкафчик и, вынув оттуда бутылку «Джек Дэниэлс», вопросительно посмотрел на Райдера и его сына. Райдер ответил улыбкой, а Джефф покачал головой: он все еще не мог прийти в себя после резкости Данна.

Держа стакан в руке, Данн открыл какую-то дверь в стене – там оказалась крохотная комнатка, в которой стояла уже застеленная раскладушка.

– Я не из этих ваших суперагентов ФБР, которые могут работать пять дней и пять ночей без сна. Если что, обращайтесь к Делажу. – Делаж был одним из его помощников. – Его телефоны вот здесь. В случае крайней необходимости можете разбудить меня, но причина должна быть существенной.

– Вроде землетрясения?

Данн улыбнулся, сел за стол, порылся в бумагах и вытащил толстый конверт. Вскрыв его и заглянув внутрь, он сказал:

– Догадайтесь, что здесь.

– Паспорт Карлтона.

– Черт бы вас побрал с вашей проницательностью. Впрочем, приятно видеть человека, у которого есть голова на плечах. – Он вытащил паспорт, пролистал его и протянул Райдеру. – И черт бы вас побрал еще раз.

– Интуиция – главное качество первоклассного детектива. – Райдер перелистал паспорт, но значительно медленнее, чем Данн. – Интересно. Охватывает по крайней мере четырнадцать месяцев из пятнадцати, на которые Карлтон выпал из нашего поля зрения. Тяжелый случай вирусного бродяжничества. Где он только не побывал за это время, а? Лос-Анджелес, Лондон, Нью-Дели, Сингапур, Манила, Гонконг, вновь Манила, Сингапур, опять Манила, Токио, Лос-Анджелес. – Райдер передал паспорт Джеффу. – Кажется, он влюбился в таинственный Восток, особенно в Филиппины.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Данн.

– В общем, ни о чем. Я, конечно, спал сегодня, но совсем немного. Мысли так и расплываются. Короче, мои мозги, как и я, нуждаются во сне. Возможно, когда я проснусь, меня осенит. Хотя я не стал бы очень на это надеяться.

* * *

Райдер высадил Джеффа около его дома.

– Будешь спать?

– Сразу же завалюсь в койку.

– Первый, кто проснется, звонит другому. Договорились?

Джефф кивнул и вошел в дом, но вместо того, чтобы лечь спать, прошел к окну в гостиной и стал смотреть на улицу. Из окна открывался прекрасный вид на подъездную дорожку, ведущую к дому отца.

Райдер тоже не стал ложиться в кровать. Он позвонил в полицейский участок и спросил сержанта Паркера, с которым его тотчас соединили.

– Дейв? Никаких вопросов и возражений. Встречаемся в «Дельмино» через десять минут.

Он подошел к газовой плите, наклонил ее вперед, достал оттуда зеленую пластиковую папку и направился в гараж. Затолкнул папку под заднее сиденье «пежо», сел за руль и поехал задним ходом по дорожке к шоссе. Увидев появившуюся машину, Джефф сразу же встрепенулся, побежал в свой гараж, завел мотор, подождал, пока отец проедет, и последовал за ним.

Похоже, Райдер страшно спешил. Полдороги до первого перекрестка он гнал под семьдесят миль в час, несмотря на ограничения скорости тридцатью пятью милями. Но во всем городе не нашлось бы ни одного полицейского, который не знал бы этой обшарпанной машины и ее владельца и был бы настолько глуп, чтобы осмелиться задержать сержанта Райдера, мчащегося по своим делам. Райдер успел проскочить светофор на зеленый свет, но Джефф попал под красный. Он все еще стоял, когда «пежо» проскочил под следующим светофором. К тому времени когда Джефф доехал до следующего светофора, снова загорелся красный, и, пока он проезжал перекресток, «пежо» уже исчез из виду. Джефф выругался, подъехал к тротуару и припарковался, чтобы подумать, что делать дальше.

Паркер сидел в «Дельмино» в своей излюбленной кабинке, поджидая Райдера, и пил виски. Перед ним стоял еще один стакан – для Райдера, который вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Впрочем, это не повлияло на вкус виски. Райдер перешел прямо к делу:

– Где сейчас жирнюга?

– Рад доложить, что он страдает от похмелья. Сидит дома с жуткой головной болью.

– Ничего удивительного. Рукоятка 38-го калибра – очень твердая штука. Может быть, я ударил его чуть сильнее, чем хотел, зато с удовольствием. Минут через двадцать он должен был почувствовать, как голова раскалывается на части. Спасибо за сведения. Я пошел.

– Подожди-ка минуту. Так это ты вырубил Донахью! Расскажи, как все было.

Райдер быстро ему рассказал. Паркер пришел в возбуждение.

– Подумать только, десять тысяч баксов, два русских автомата да еще это досье! Теперь у тебя на нашего экс-шефа полиции материалов хоть отбавляй. Но послушай, Джон, всему есть предел, смотри не зарвись. Нельзя подменять собой закон.

– В данном случае предела нет. – Райдер коснулся руки Паркера. – Дейв, они захватили Пегги.

В глазах Паркера мелькнуло замешательство, а затем они стали холодными как лед. Пегги впервые села к нему на колени, когда ей было всего четыре года, и с тех пор регулярно посиживала там, приводя его в смущение своей шаловливой привычкой класть локоть ему на плечо, подбородок – на ладонь и смотреть ему в глаза с расстояния всего в пятнадцать сантиметров. Прошло четырнадцать лет, Пегги превратилась в темноволосую очаровательную красавицу, но привычки своей не оставила и прибегала к ней всякий раз, когда хотела выпросить что-нибудь у Райдера, пребывая в твердом убеждении, что этим вызывает ревность у отца. Паркер ничего не сказал. Его глаза говорили за него.

– Произошло это в Сан-Диего. Прошлой ночью. Ранили двух сотрудников ФБР, охранявших ее, – сказал Райдер.

Паркер встал.

– Я иду с тобой.

– Нет. Ты все еще офицер полиции. Если увидишь, что я собираюсь сделать с этим боровом, тебе придется арестовать меня.

– Я сделаю вид, что ослеп.

– Пожалуйста, Дейв. Не надо. Возможно, я нарушаю закон, но я все еще на его стороне, и мне необходим хотя бы один человек в полиции, которому можно довериться. И этот человек – ты.

– Хорошо. Но если с Пегги или со Сьюзен что-нибудь случится, я уйду с работы.

– Тебя с радостью примут в ряды безработных.

Наконец они ушли. Когда дверь за ними захлопнулась, из соседней кабинки появился худой юноша-мексиканец с растрепанными усами. Он подошел к телефону, достал десятицентовик и набрал номер. Целую минуту на другом конце никто не снимал трубку. Юноша повторил попытку с тем же самым результатом. Он порылся в карманах, подошел к стойке, разменял банкноту на монеты, вернулся и попробовал позвонить по другому номеру. Он дважды пытался дозвониться, и дважды его попытка не завершалась успехом. По тому, как он поглядывал на часы, было видно, как растет его разочарование. На третий раз ему повезло, и он тихо и торопливо заговорил по-испански.

* * *

В том, как шеф полиции Донахью спал, не было ничего эстетически привлекательного. Он лежал на кушетке полностью одетый, лицом вниз; левая рука свисала на пол, сжимая наполовину пустой стакан бурбона. На спутанных волосах блестели капельки воды, равномерно стекающей из мешочка с тающим льдом, который Донахью предусмотрительно положил себе на затылок. Причиной громкого храпа была, по-видимому, вовсе не огромная шишка, несомненно скрывавшаяся под мешочком со льдом, а несметное количество бурбона, поскольку шеф полиции не пришел в себя даже после удара. Он официальным тоном заявил, что очень сожалеет, но сегодня никого принять не может, и вновь захрапел. Райдер положил принесенную с собой пластиковую папку, вынул у Донахью кольт и бесцеремонно ткнул его дулом.

Донахью застонал, пошевелился, повернул голову, сбросив при этом мешочек со льдом, и умудрился открыть один глаз. Сначала ему показалось, что он находится в длинном темном туннеле. Когда же в его одурманенном мозгу забрезжило понимание того, что это вовсе не туннель, а дуло его собственного кольта 45-го калибра, он перевел взгляд циклопа чуть выше дула, и наконец лицо Райдера попало в фокус. Тут произошли две вещи: оба глаза Донахью широко открылись, а кирпичный цвет лица сменился на еще более неприятный грязно-серый.

– Садись! – приказал Райдер.

Но Донахью остался в прежнем положении, тряся всеми своими подбородками. Потом он закричал от боли, потому что Райдер схватил его за волосы и силой привел в вертикальное положение. Ясно, что некоторое количество этих волос было прикреплено к надувшейся на затылке шишке. Внезапная боль в области скальпа всегда оказывает определенное воздействие на слезные протоки, и Донахью не был исключением: его глаза стали похожи на налившихся кровью золотых рыбок, плавающих в мутной воде.

– Ну что, жирнюга, знаешь, как проводится перекрестный допрос?

– Знаю, – сдавленным голосом отозвался тот.

– Нет, не знаешь. Но я тебе покажу. В учебниках такой допрос не описывается, и, боюсь, у тебя никогда не будет возможности попрактиковаться. По сравнению с ним допрос в суде – просто цветочки. На кого ты работаешь, Донахью?

– Что, черт побери...

От резкой боли он закричал и закрыл лицо руками. Затем сунул пальцы в рот, вытащил выбитый зуб и бросил его на пол. Его левая щека была разбита, и кровь струилась по подбородку, потому что Райдер со всего размаху приложился к его лицу стволом его же пистолета. Райдер переложил кольт в левую руку.

– Так кто же оплачивает твои услуги, Донахью?

– Что за черт...

Еще один крик и еще одна пауза в разговоре. На сей раз он получил удар по правой щеке. Кровь обильно струилась из его рта на рубашку. Райдер вновь переложил кольт в правую руку.

– Так кто тебе платит, Донахью?

– Левинтер.

Это был странный булькающий звук – Донахью, по-видимому, захлебывался кровью. Райдер смотрел на него без малейшего сочувствия.

– За что?

Опять булькающий звук и еле различимый хрип.

– За то, что закрываешь глаза на нарушения закона?

Кивок головой. На лице Донахью не было ненависти, один лишь неприкрытый страх.

– За то, что уничтожаешь вещественные доказательства против виновных и фабрикуешь их против невинных?

Еще один кивок.

– И сколько ты умудрился заработать, Донахью, за все эти годы? О шантаже, конечно, я не говорю.

– Не знаю.

Райдер вновь замахнулся пистолетом.

– Тысяч двадцать или тридцать...

Вновь раздался крик. Нос Донахью постигла та же судьба, что и нос Раминова.

– Не могу сказать, что это доставляет мне не больше удовольствия, чем тебе, – сказал Райдер, – потому что это доставляет мне удовольствие. Я мог бы продолжать так часами. Конечно, больше двадцати минут ты вряд ли выдержишь, и мне не хотелось бы превращать твою рожу в кровавое месиво, иначе ты не сможешь говорить. Прежде чем до этого дойдет, я просто начну ломать тебе пальцы, один за другим. – Райдер явно не шутил, и на лице Донахью отразился неописуемый ужас. – Так сколько же?

– Не знаю. – Донахью закрыл лицо руками. – Не знаю точно. Сотни.

– Чего? Тысяч?

Опять кивок головой.

Райдер взял пластиковую папку, вытащил бумаги и показал их Донахью.

– В общей сложности пятьсот пятьдесят тысяч долларов в семи различных банках под семью разными именами. Правильно?

Очередной кивок.

Райдер убрал бумаги в папку. Если эта сумма представляла только долю Донахью, то сколько же получил Левинтер, хранивший деньги в Цюрихе?

– А последнее поступление, десять тысяч долларов, за что?

Донахью был настолько одурманен болью и перепуган, что даже не догадался спросить, откуда Райдер знает об этом.

– За полицейских.

– Что ты должен был сделать?

– Перерезать телефонную связь с домом Фергюсона, вырубить все уличные кабины от его дома до станции, вывести из строя его полицейскую рацию и очистить дороги.

– Очистить дороги? Чтобы на пути угнанного фургона не оказалось патрулей?

Донахью кивнул. Чувствовалось, что ему легче кивать, нежели говорить.

– Господи Иисусе! Ну и в компанию же ты попал! Их имена я узнаю позже. От кого ты получил русские автоматы?

– Автоматы? – На гладком узком пространстве между линией волос и бровями появились морщинки – показатель того, что рассудок Донахью наконец заработал. – Это ты взял их. И деньги. Это ты... – Он приложил руку к затылку.

– Я задал вопрос. От кого ты получил эти автоматы?

– Не знаю. – Донахью поспешно поднял руки, как только Райдер вновь замахнулся пистолетом. – Ты, конечно, можешь изуродовать меня, но я все равно не знаю. Я обнаружил их однажды вечером, когда вернулся домой. Мне позвонили по телефону и приказали оставить их у себя.

Райдер поверил ему.

– У этого голоса было имя?

– Нет.

Райдер поверил и этому. Ни один умный человек не станет называть свое имя, разговаривая с таким типом, как Донахью.

– И этот же голос приказал тебе прослушивать Левинтера?

– Как, черт побери... – Донахью замолчал не из-за угрозы очередного удара, а из-за того, что обильно текущая кровь заставляла его испытывать затруднения с дыханием. Наконец он откашлялся и, с трудом переводя дыхание, сказал: – Да.

– Имя Моро тебе о чем-нибудь говорит?

– Моро? Кто это такой?

– Не имеет значения.

Если Донахью не знал имени посредника Моро, то он, конечно, не знал и самого Моро.

* * *

Джефф сперва заскочил в «Редокс» на Бей-стрит, сомнительной репутации заведение, где его отец уже назначал встречу Данну. Ни одного человека, похожего на них по описанию, там не было, во всяком случае ему никто ничего не сказал.

Оттуда он направился в контору ФБР, надеясь там найти Делажа. И нашел, причем не только Делажа но и Данна, который еще и не ложился спать. Данн с удивлением посмотрел на Джеффа.

– Так быстро? В чем дело?

– Мой отец был здесь?

– Нет. А что?

– Когда мы приехали домой, он сказал, что сразу же ляжет спать, но вместо этого уехал через две или три минуты. Я последовал за ним, сам не знаю почему. У меня было такое ощущение, что он собирается с кем-то встретиться и что ему угрожает опасность. Но из-за светофоров я потерял его.

– Не стоит волноваться за этого парня. – Данн немного поколебался. – Кстати, у меня для вас с отцом есть не слишком хорошие новости. Оба агента ФБР, в которых стреляли, всю ночь находились под воздействием седативных препаратов, но сейчас один из них пришел в себя. Он утверждает, что прошлой ночью сперва стреляли не в них, а в Пегги. Попали ей в левое плечо.

– Не может быть!

– Боюсь, что так, мой мальчик. Я хорошо знаю своего агента, он не мог напутать.

– Но... но если она ранена, ей нужна медицинская помощь, больница, ее должны были...

– Очень сожалею, Джефф, но это все, что нам известно. Не забывай, похитители увезли ее с собой.

Джефф начал что-то говорить, но затем повернулся и выбежал из кабинета. Он сразу направился в «Дельмино», излюбленную забегаловку полицейских их участка. Да, сержанты Райдер и Паркер действительно были здесь. Нет, бармен не знает, куда они направились дальше.

Джефф домчался до полицейского участка. Там оказались только Паркер и сержант Диксон.

– Вы видели моего отца? – спросил Джефф.

– Да, а что?

– Знаете, где он сейчас?

– Да, а что?

– Так скажите мне!

– Прямо и не знаю, надо ли... – Паркер посмотрел на Джеффа и увидел его нетерпение и решимость, но не знал, чем они вызваны. Наконец он нехотя произнес: – Он у шефа полиции Донахью, хотя я не уверен...

Паркер замолчал: Джеффа как ветром сдуло. Паркер посмотрел на Диксона и пожал плечами.

* * *

А в это время Райдер продолжал самым обыденным голосом.

– Слышал, что похитили мою дочь?

– Нет. Клянусь богом...

– Хорошо, хорошо. Есть какие-то мысли о том, кто мог раздобыть ее адрес в Сан-Диего?

Донахью покачал головой, но его глаза на мгновение дрогнули. Райдер открыл барабан револьвера: напротив ствола были один или два пустьи незаряженных цилиндра. Он закрыл барабан, засунул толстый палец правой руки Донахью между собачкой и спусковой скобой, взял кольт за ствол и рукоять и сказал:

– По счету три поворачиваю обе руки. Раз...

– Я это сделал, я!

– Как тебе удалось раздобыть его?

– Это было неделю или две назад. Ты пошел перекусить и...

– И оставил записную книжку в ящике стола, поэтому ты, естественно, переписал несколько имен и адресов. Мне действительно следовало бы сломать тебе палец. Но тогда ты не сможешь подписать заявление, правда?

– Заявление?

– Я больше не являюсь представителем закона. Это гражданский арест. Кстати, такой же законный. Я арестую тебя, Донахью, за воровство, коррупцию взяточничество и убийство первой степени.

Донахью не произнес ни слова. Его лицо, серое как никогда, потухло, голова склонилась к трясущимся плечам. Райдер понюхал дуло.

– Недавно из него стреляли. – Он открыл револьвер. – Двух патронов не хватает, значит, из него точно стреляли. – Райдер вынул один патрон и поцарапал его ногтем. – С мягким наконечником. Именно таким был убит шериф Хартман. Полностью соответствует этому стволу. – Он отлично знал, что экспертиза невозможна, но Донахью либо не понимал этого, либо вообще был уже не в состоянии соображать. – А на дверной ручке ты оставил отпечатки пальцев, совершив таким образом грубейшую ошибку.

– Это все тот человек, – глухо выдавил Донахью, – тот, что звонил по телефону...

– Прибереги подобную чушь для судьи.

– Застынь! – раздался за спиной Райдера высокий голос.

Райдер смог дожить до своего возраста, так как всегда точно знал, что нужно делать в нужный момент. А в данный момент следовало выполнять приказание. Он замер.

– Брось оружие!

Райдер повиновался. Это решение далось ему без всякого труда, так как он все равно держал пистолет за ствол, и к тому же барабан был откинут.

– А теперь медленно поворачивайся.

Воспитанный на второсортных боевиках, Райдер подчинился, но это не сделало его менее опасным. Он медленно и осторожно повернулся. Незнакомец, лицо которого ниже глаз закрывал черный платок, был одет в темный костюм, темную рубашку, белый галстук и черную мягкую шляпу с продольной вмятиной. Как в дешевом гангстерском боевике конца тридцатых годов.

– Ни с каким судьей Донахью встречаться не придется. А вот тебе предстоит встреча с Создателем. Даже времени на молитву нет, мистер.

– Бросай оружие! – вновь раздался голос в дверях.

Человек в маске был явно моложе Райдера, потому что не успел узнать, что следует делать в нужное время. Он быстро обернулся и выстрелил в фигуру, появившуюся в дверях. В сложившихся обстоятельствах попытка его завершилась весьма удачно – пуля вырвала клок из верхней части правого рукава Джеффа. Ответный выстрел оказался более эффективным: незнакомец сложился пополам и рухнул на пол. Райдер опустился возле него на одно колено.

– Я хотел попасть ему в руку, – нерешительно Джефф. – Но, кажется, промахнулся.

– Как же, промахнулся. Прямо в сердце. – Райдер содрал с незнакомца маску. – Так-так. Какая неприятность! Ленни Коноплянка отправился в свой последний полет.

– Коноплянка? – Джефф заметно дрожал.

– Ну да. Коноплянка. Певчая птичка. Впрочем, что бы сейчас Ленни ни пел, бьюсь об заклад, что это происходит не под аккомпанемент арфы.

Райдер взглянул в сторону, выпрямился, вынул пистолет из вялой руки Джеффа и выстрелил – все как при замедленной съемке. В пятый раз за минувшую ночь Донахью вскрикнул от боли. Кольт, который он поднял с пола, вылетел у него из руки.

– Не суетись, – сказал Райдер, – подписать заявление ты еще сможешь. А к обвинению в убийстве мы добавим обвинение в попытке убийства.

– Еще один маленький урок? – сказал Джефф.

Райдер коснулся его плеча.

– Как бы там ни было, спасибо тебе.

– Я действительно не хотел его убивать.

– Не стоит проливать слезы по поводу Ленни. Обыкновенный торговец героином. Значит, ты ехал за мной следом?

– Пытался. Сержант Паркер сказал мне, где тебя искать. А как здесь оказался этот Ленни?

– Если ты хочешь увидеть детектива Райдера во всем его блеске, расспроси его, когда все закончится. Я считал, что наш телефон прослушивается, поэтому позвонил и попросил Паркера встретиться со мной в «Дельмино». Мне и в голову не пришло, что они посадят там соглядатая.

Джефф посмотрел на Донахью.

– Вот почему ты не хотел брать меня с собой. Он что, на грузовик налетел?

– Нет, занимался членовредительством. Теперь ты мне, пожалуй, пригодишься. Возьми в ванной пару полотенец. Нельзя допустить, чтобы он умер от потери крови до суда.

Джефф не знал, как поступить: он должен был сообщить отцу о Пегги, но сильно опасался за жизнь Донахью.

– Плохие новости, папа. Вчера вечером Пегги ранили.

– Ранили? – Райдер так сильно сжал губы, что они побелели. Его глаза устремились на Донахью, рука с силой сжала пистолет Джеффа, но все-таки ему удалось сохранить самообладание. Он вновь взглянул на сына. – Тяжело?

– Точно не знаю. Думаю, достаточно тяжело. В левое плечо.

– Принеси полотенца.

Райдер снял телефонную трубку и позвонил сержанту Паркеру.

– Ты не мог бы приехать сюда, Дейв? Вызови «скорую». Прихвати с собой доктора Хинкли... – Хинкли был полицейским хирургом, – и молодого Крамера, чтобы оформить заявление. Попроси также приехать майора Данна. И послушай, Дейв, вчера в Пегги стреляли. Попали в левое плечо.

Он положил трубку.

* * *

Паркер передал просьбу Крамеру, а затем отправился к Малеру, который окинул его встревоженным и в то же время завистливым взглядом. Паркер сказал:

– Я еду к начальнику полиции Донахью. Там что-то произошло.

– Что именно?

– Что-то весьма серьезное, раз просят вызвать «скорую помощь».

– Кто просит?

– Райдер.

– Райдер? – Малер отпихнул стул назад и поднялся. – Какого черта он там делает?

– Не сказал. Думаю, хотел поговорить с Донахью.

– Да я засажу его за решетку! Я сам займусь им.

– Мне хотелось бы поехать, лейтенант.

– Вы останетесь здесь. Это приказ, сержант Паркер.

– Извините, лейтенант. – Паркер положил на стол свой полицейский значок. – Я больше не подчиняюсь вашим приказам.

* * *

Все прибыли одновременно: врачи «скорой», Крамер, майор Данн и доктор Хинкли. Соответственно ситуации главным стал доктор Хинкли, маленький жилистый человечек с выпуклыми глазками, весьма цинично относившийся к жизни. Он осмотрел лежащее на полу тело.

– Господи, да это же Ленни Коноплянка! Для Америки наступил черный день. – Хинкли внимательнее присмотрелся к белому галстуку с окровавленным отверстием. – Задето сердце. Бедняжки, с каждым днем они становятся все моложе. А, начальник полиции Донахью! – Он подошел к стонущему Донахью, который сидел на кушетке, баюкая правую руку, перевязанную пропитанным кровью полотенцем. Хинкли бесцеремонно содрал полотенце. – Господи! А где же концы этих двух пальцев?

– Он пытался выстрелить в меня, – сказал Райдер, – Разумеется, в спину.

– Райдер! – Лейтенант Малер стоял с парой наручников наготове. – Я вынужден вас арестовать.

– Уберите свои игрушки и не валяйте дурака, если не хотите, чтобы вас обвинили в попытке воспрепятствовать правосудию. Я произвожу, точнее, уже произвел совершенно законный гражданский арест по обвинению в краже, коррупции, взяточничестве, попытке убийства и убийстве первой степени. Донахью признает все обвинения, и у меня имеются все необходимые доказательства. Кроме того, он сообщник людей, ранивших мою дочь.

– В вашу дочь стреляли?

Как ни странно, это произвело на Малера большее впечатление, чем обвинение в убийстве. Он убрал наручники. Несмотря на свое солдафонство, это был честный человек. Райдер обратился к Крамеру:

– Шеф хочет сделать заявление, но, поскольку в данный момент ему тяжело говорить, я сделаю это за него, а он подпишет заявление. Произнесите обычное предупреждение о его законных правах, а также о том, что его заявление может быть использовано в качестве доказательства. Впрочем, форму вы знаете.

Райдеру понадобилось четыре минуты, чтобы сделать заявление от имени Донахью. Когда он закончил, ни у кого из присутствующих в комнате, включая Малера не возникло сомнения в том, что заявление сделано добровольно.

Майор Данн отвел Райдера в сторону.

– Превосходно. Вы вырыли для Донахью яму. Но от вашего внимания вряд ли ускользнуло, что вы и сами оказались в этой яме. Нельзя засадить человека в тюрьму без предъявления обвинений, и закон этой страны гласит, что такие обвинения должны быть предъявлены публично.

– Бывают времена, когда я восхищаюсь советской системой правосудия.

– Кстати, через пару часов Моро станет известно о происшедшем. А у него Сьюзен и Пегги.

– Похоже, особого выбора у меня нет. Что-то надо делать. Насколько я заметил, ни полиция, ни ФБР, ни ЦРУ особой активности не проявляют.

– Для того чтобы совершить чудо, нужно хоть немного времени, – нетерпеливо бросил Данн. – А между тем у них члены вашей семьи...

– Да. Я начинаю спрашивать себя, действительно ли они находятся в опасности.

– Господи Иисусе! Конечно же, они в опасности. Ради бога, вспомните о том, что произошло с Пегги!

– Это просто случайность. Если бы они хотели, то могли бы убить ее, но что толку от мертвого заложника?

– Знаете, вы кажетесь хладнокровным негодяем, но я не верю, что это так. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

– Нет. Вам известны те же факты, что и мне. Но у меня такое чувство, что нас обхитрили и мы делаем именно то, чего от нас ждут. Вчера вечером я говорил Яблонскому, что ученых захватили не для того, чтобы заставить их делать бомбу. Причина совершенно в другом. А если я прав, то женщин захватили не для того, чтобы склонить ученых к сотрудничеству. И не в качестве средства воздействия на меня, – с какой стати им заранее беспокоиться обо мне?

– К чему вы клоните, Райдер?

– Мне бы хотелось знать, почему Донахью подбросили автоматы Калашникова. Сам он, похоже, не знает.

– Что-то я вас не понимаю.

– К несчастью, я и сам себя понять не могу.

Данн некоторое время молчал, погрузившись в размышления. Затем посмотрел на Донахью, невольно вздрогнул, увидев его расквашенное лицо, и сказал:

– Кто следующий на очереди в ваше бюро добрых услуг? Левинтер?

– Нет пока что. У нас достаточно оснований для того, чтобы подвергнуть его допросу, но недостаточно, чтобы задержать его на основании неподтвержденного свидетельства неосужденного человека. В отличие от Донахью, он умен и коварен и ни перед чем не остановится. Думаю, я позвоню его секретарше, после того как посплю часок-другой.

Раздался телефонный звонок. Джефф поднял трубку и протянул ее Данну, который выслушал сообщение и обратился к Райдеру.

– Боюсь, что со сном вам придется подождать. Поступило очередное сообщение от наших друзей.

Глава 8

Рядом с Делажем находился молодой человек, которого Райдер прежде никогда не видел: светловолосый, широкоплечий, в сером фланелевом костюме, достаточно свободном, чтобы скрыть любое оружие, и в темных очках той модели, какую предпочитают агенты секретной службы, охраняющие президента и губернаторов штатов.

– Это Лерой из Сан-Диего, – представил его Данн. – Поддерживает связь с Вашингтоном и отделением Комиссии по атомной энергии в Иллинойсе, занимается шифрами Левинтера. Проверяет контакты Карлтона и возглавляет команду, занимающуюся проверкой списков чудаков. Что-нибудь еще, Лерой?

Лерой отрицательно покачал головой:

– Немного позже, быть может.

Данн обратился к Делажу:

– Так о чем это вы не хотели говорить со мной по телефону? Что за секреты такие?

– Все секреты скоро кончатся. Телефонным службам все известно, но Барроу приказал им придержать это, а если директор ФБР велит что-то придержать, то все так и делают. – Он кивнул на магнитофон. – Запись сделана по прямой линии из Лос-Анджелеса. Кажется, Дюрреру из УЭИР послано отдельное сообщение.

Он нажал на кнопку магнитофона, и звучный, ровный голос начал говорить по-английски, но не на американском его варианте:

«Меня зовут Моро, и я, как вы уже знаете, тот самый человек, который несет ответственность за проникновение на атомную электростанцию Сан-Руфино. У меня к вам послание от известных ученых. Полагаю, вы выслушаете их очень внимательно. Ради собственной жизни и благополучия прошу вас отнестись к этому со всей серьезностью».

Данн нажал на кнопку, и голос умолк.

– Кому-нибудь знаком этот голос?

Естественно, такого человека не оказалось.

– Можно ли по его акценту определить, откуда он родом?

– Из Европы? Или из Азии? – Делаж не скрывал своего скептицизма. – Он может быть откуда угодно. И даже американцем с фальшивым акцентом.

– А почему вы не обратитесь к специалистам? – спросил Райдер. – Например, из университета штата Калифорния? Наверняка в одном из многочисленных студенческих городков, разбросанных между Сан-Диего и Стэнфордом, найдется преподаватель, который сможет определить по голосу национальность. Разве они не талдычат все время, что обучают чуть ли не всем мало-мальски распространенным языкам в мире?

– Это мысль. Возможно, Барроу и Сассуну она уже приходила в голову, но лишний раз напомнить не помешает.

Он кивнул Делажу, который нажал на кнопку магнитофона. Раздался полный ярости, негодующий голос: «Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро...» Барнетт продолжал в том же духе, пока не закончил свою гневную тираду. Далее на пленке был записан доктор Шмидт, говоривший с не меньшей яростью, чем Барнетт. Речи Хили и Брамуэлла отличались большим спокойствием но в заявлении всех четырех ученых было одно общее: их искренность не вызывала сомнений.

– Вы верите тому, что они говорят? – спросил Данн у собравшихся.

– Безусловно, – с абсолютной уверенностью в голосе заявил Делаж. – Я уже в четвертый раз слушаю эту запись и все больше убеждаюсь в том, что они говорят правду. Нельзя сказать, что они сделали заявление под влиянием наркотиков, воздействием физического насилия или чего-либо еще. Вслушайтесь в речь профессора Барнетта. Нельзя имитировать гнев подобного рода. Если, конечно, эти четыре человека именно те, за кого себя выдают. Но они не раз выступали по радио и телевидению, их знают сотни коллег, друзей, студентов, которые могут подтвердить подлинность их голосов. Мегатонна? Но это эквивалентно миллиону тонн тринитротолуола! Просто ужасно.

Райдер повернулся к Данну:

– Вот вам частично ответ на то, о чем мы говорили в доме Донахью. Эти заявления подтверждают существование таких планов, а их цель – запугать нас. Не только нас, но и всех жителей Калифорнии. Они преуспеют в этом, как вы считаете?

– Мне не дает покоя то, что они даже не намекнули, какова их цель, – признался Лерой.

– Они хотят, чтобы мы все лишились покоя, – сказал Райдер. – Это часть их психологической игры – запугать всех до смерти.

– Если уж говорить о запугивании, боюсь, что здесь есть кое-что еще.

Делаж вновь нажал на кнопку, и в комнате опять зазвучал голос Моро:

«А теперь постскриптум, если позволите. Власти утверждают, что эпицентр землетрясения, которое сегодня утром произошло в южной части штата, находится в районе разлома „Белый волк“. Но как я уже заявлял, это ложь. Более того, я говорил о том, что несу ответственность за происшедшее. Чтобы показать, что власти штата лгут, завтра я взорву очередное ядерное устройство ровно в десять часов утра. Оно уже находится на месте, и у меня есть возможность вести за ним постоянное наблюдение, так что любая попытка обнаружить устройство или приблизиться к нему будет предотвращена путем его взрыва по радио. Не рекомендую подходить к этой площадке ближе чем на пять миль. Я не отвечаю за жизнь тех, кто нарушит мое требование. Если кто-нибудь ослушается меня и будет настолько глуп, что подойдет к этой площадке без защитных очков, я не несу ответственности за его зрение. Площадка находится в Неваде, в тридцати километрах к северо-западу от пика Черепа, на границе равнин Юкка и Француза. Мощность заряда – одна килотонна, что по разрушительной силе соответствует мощности бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки».

Делаж остановил запись. После недолгого молчания Данн задумчиво заметил:

– Да, хороший сюрприз, нечего сказать. Он собирается воспользоваться официальным испытательным полигоном Соединенных Штатов. Действительно, какова их цель? Вы верите в то, что он заявляет?

– Я верю, – сказал Райдер. – Верю целиком и полностью. Верю, что это устройство уже находится на месте, что оно будет взорвано именно в то время, которое он назвал, и что остановить его мы не в состоянии. Единственное, что мы можем сделать, – это помешать любопытным отправиться туда, помочь им избежать смерти, облучения или еще чего-нибудь. Нужно устроить заслоны на шоссе.

– Чтобы поставить заслоны на шоссе, нужно иметь шоссе, – возразил Джефф. – Но никаких шоссе там нет, только грязные проселочные дороги, вот и все.

– Особой проблемы это для нас не представляет, – заметил Данн. – Тут можно воспользоваться силами армии, национальной гвардии, прибегнуть к помощи танков, бронетехники, пустить в действие «фантомы», отчего у любопытных сразу всякое желание пропадет. Установить кордон вокруг этого района нетрудно. Насколько я понимаю, люди скорее будут бежать в обратном направлении. Единственное, что я хотел бы знать, – это почему. Конечно, здесь и шантаж, и угрозы, но опять-таки – с какой целью? Не зная ответа, чувствуешь себя чертовски беспомощным и ничего поделать не можешь. Более того, не знаешь, что делать.

– Я-то знаю, что мне делать, – сказал Райдер. – Я иду спать.

* * *

Грузовой вертолет приземлился во внутреннем дворе Адлерхейма, но никто из сидевших в обеденном зале не обратил на это внимания. Вертолет, доставлявший все необходимое для жизнедеятельности Адлерхейма, постоянно прилетал и улетал, и все невольно привыкли к его ужасному грохоту. Охранники, заложники, Моро и Дюбуа с гораздо большим интересом наблюдали за тем, что происходит на большом телеэкране. Ведущий с необычайно мрачным выражением лица, вполне соответствовавшим случаю, только что выключил запись с заявлениями четырех физиков и «постскриптумом» Моро. В зал вошел пилот вертолета, одетый в ярко-красную куртку, и подошел к Моро, но тот жестом приказал ему сесть. Не обращая внимания на звучание своего голоса, он наслаждался тем, что слушал комментарии и наблюдал за лицами остальных присутствующих.

Когда чтение «постскриптума» Моро было закончено, Барнетт повернулся к Шмидту и в полный голос сказал:

– Ну, что я тебе говорил, Шмидт? Этот тип совершенно свихнулся.

Его замечание ничуть не обидело Моро. Похоже, его ничто не могло задеть.

– Если вы имеете в виду меня, профессор Барнетт, а по-видимому, так и есть, то это слишком жестокое заключение. Как вы к нему пришли?

– Ну, во-первых, у вас нет атомной бомбы...

– И что еще хуже, это глупое заключение. Я никогда не заявлял о том, что у меня имеется атомная бомба. У меня есть ядерное устройство, и оно производит такой же эффект. Восемнадцать килотонн не сбросишь со счетов.

– Это только ваши слова... – начал было Брамуэлл.

– Вы уж меня простите, но еще сегодня утром, в начале одиннадцатого, ни у вас, ни у Барнетта сомнений не возникало.

Брамуэлл уже не чувствовал себя таким уверенным.

– Даже если у вас есть такое устройство, какой смысл взрывать его в пустыне?

– Ну, это просто: чтобы доказать людям, что у меня действительно есть ядерные устройства. А когда я докажу это, они также поверят, что я обладаю неограниченным количеством таких устройств. Сперва создается атмосфера неуверенности, затем – тревоги, потом – настоящего страха и в конце концов – подлинного ужаса.

– И у вас на самом деле есть еще такие устройства?

– Сегодня вечером я смогу удовлетворить ваше научное любопытство.

– Ради бога, скажите, к чему вся эта игра, Моро? – спросил Шмидт.

– Это отнюдь не игра, в чем скоро убедятся жители не только этого штата, но и всего мира.

– Ага! Так вот в чем психологическая подоплека этого дела! Вы хотите показать людям, что они собой представляют. Хотите, чтобы они взвесили все возможности, чтобы они представили себе самое худшее. А затем скажете им, что самое худшее гораздо хуже того, что они способны вообразить. Это так?

– Прекрасно, Шмидт, просто великолепно. Я этим воспользуюсь в своем следующем радиообращении. Скажу: «Посмотрите, что вы собой представляете. Взвесьте все возможности. Представьте себе самое худшее. Но можете ли вы представить, что самое худшее гораздо хуже того, что вы способны вообразить?». Да, пожалуй, так я и сделаю. Благодарю вас, Шмидт, вы подали стоящую идею. Разумеется, всю ответственность я возьму на себя.

Моро встал, подошел к пилоту вертолета, выслушал все, что тот прошептал ему на ухо, кивнул и подошел к Сьюзен.

– Пожалуйста, пройдемте со мной, миссис Райдер.

Он повел ее по длинному коридору.

– В чем дело, мистер Моро? – спросила Сьюзен. – Приготовили мне какой-нибудь сюрприз? Неприятный, скорее всего? Вам, кажется, доставляет удовольствие шокировать людей. Сперва вы удивили нас тем, что привезли сюда. Затем поразили четверых физиков, предъявив им чертежи водородной бомбы. Теперь потрясли миллионы жителей штата. Неужели это так приятно?

Моро задумался.

– Нет, не особенно. Я вынужден прибегнуть к этим действиям ради осуществления моих дальнейших планов. Но чтобы испытывать садистское удовольствие... Сейчас я думаю, как сообщить вам то, что должен сказать. Вас ожидает потрясение, хотя и не очень сильное, так что волноваться в общем-то не о чем. У меня здесь ваша дочь, миссис Райдер, и она пострадала, впрочем, не сильно. Скоро с ней будет все в порядке.

– Моя дочь! Пегги? Здесь? Ради бога, скажите, что она здесь делает? Что с ней случилось?

Вместо ответа Моро открыл дверь в одну из комнат, выходивших в коридор. Помещение напоминало собой больничную палату. Там находились три кровати, но занята была только одна. На ней лежала очень бледная девушка с длинными темными волосами – единственная черта, которая мешала двум женщинам быть невероятно похожими. При виде матери карие глаза девушки широко раскрылись от удивления, она протянула правую руку. Стало видно, что левое плечо забинтовано. Тут начались охи и ахи, объятия, восклицания, перешептывания, типичные для общения матери и дочери. Моро благоразумно стоял в отдалении, правой рукой придерживая человека, только что вошедшего в комнату. Мужчина был в белом халате, со стетоскопом на шее и черным чемоданчиком в руке. Слово «доктор» было как будто написано на нем.

Сьюзен спросила:

– Что с твоим плечом, Пегги? Сильно болит?

– Да нет, чуть-чуть.

– Что случилось?

– В меня выстрелили. Когда похищали.

– Понятно. – Сьюзен крепко зажмурила глаза, покачала головой и посмотрела в сторону Моро. – Без вас, конечно, не обошлось.

– Мамочка... – На девичьем лице было написано полное непонимание происходящего. – Что все это значит? Где я нахожусь? Что это за больница?

– Ты не в больнице, а в частной резиденции мистера Моро. Человека, который совершил налет на атомную станцию Сан-Руфино. Человека, по указанию которого похитили тебя. И меня.

– Тебя!

Сьюзен с горечью продолжала:

– Мистер Моро не какой-нибудь робкий игрок. Он играет по-крупному. У него здесь содержится еще семь заложников.

Пегги откинулась на подушки.

– Все равно я ничего не понимаю.

Доктор коснулся руки Моро.

– Девушка очень утомилась, сэр.

– Согласен. Пойдемте, миссис Райдер. Доктору надо осмотреть плечо вашей дочери. Доктор Хитуши высококвалифицированный хирург. – Он сделал паузу и взглянул на Пегги. – Мне очень жаль, что так произошло. Скажите, вы не заметили чего-нибудь особенного во внешности напавших на вас людей?

– Заметила. – Пегги невольно вздрогнула. – У одного из них, невысокого, не было левой руки.

– Совсем не было?

– Только что-то вроде двух изогнутых металлических пальцев с резиновыми наконечниками.

– Я скоро вернусь, – сказала Сьюзен и позволила Моро вывести ее под локоть в коридор, где она гневно высвободила руку. – Что вы сделали с моим бедным ребенком?

– Я бесконечно сожалею. Красивая девочка.

– Вы же не воюете с женщинами!

Моро никак не отреагировал на эту колкость.

– Зачем ее привезли сюда?

– Я не причиняю боли женщинам и запрещаю это делать. Это просто несчастный случай. Ее привезли сюда, так как я решил, что с матерью ей будет лучше.

– Вдобавок ко всему вы еще и лицемер.

Моро и на этот раз даже не вздрогнул.

– Ваше негодование вполне понятно, но вы во всех отношениях не правы. Я приказал привезти девушку сюда только для того, чтобы она могла получать квалифицированную медицинскую помощь.

– А чем плох Сан-Диего?

– У меня там есть друзья, но знакомых врачей нет.

– Должна заметить, мистер Моро, что там прекрасная больница.

– А я должен заметить, что больницы означают неприятности с законом. Как вы думаете, много ли найдется в Сан-Диего мексиканцев с протезом вместо левой руки? Его обнаружат за считанные часы, а потом выйдут на меня. Мне ничего другого не оставалось, миссис Райдер. Оставить ее у своих друзей я не мог, иначе она оказалась бы предоставлена самой себе и никто не стал бы ухаживать за ней. А это очень сильно сказалось бы на ее здоровье, и физически, и психологически. Здесь у нее есть вы и квалифицированная медицинская помощь. Думаю, после того как доктор закончит осмотр, он разрешит перевести ее в вашу комнату и она останется с вами.

– Вы странный человек, мистер Моро, – пробормотала Сьюзен.

Он бросил на нее невыразительный взгляд, повернулся и ушел.

* * *

Райдер проснулся в пять тридцать вечера, чувствуя себя менее свежим, чем хотелось, поскольку спад только урывками. И не потому, что беспокоился за свою семью, – постепенно он пришел к необъяснимому выводу, что их положение не столь опасно, как казалось ему вначале, – а потому, что в его голове теснилось множество самых разных мыслей, которые он не сумел бы даже выразить словами. Райдер встал, приготовил несколько сэндвичей и кофе и принялся их поглощать, одновременно просматривая литературу о землетрясениях, которую взял в Пасадене. Впрочем, ни от кофе, ни от литературы особого толку не было. Он вышел из дома и с улицы позвонил в контору ФБР. На звонок ответил Делаж.

– Майор Данн там? – спросил Райдер.

– Он спит. Это срочно?

– Нет. Пускай спит. Раскопали что-нибудь интересное для меня?

– Кажется, что-то есть у Лероя.

– А что слышно о доме восемьсот восемьдесят восемь по Саут-Мейпл?

– Ничего особенного. Ее сосед-сплетник, этакий ревматический старый козел, которому очень хотелось бы поближе узнать вашу Беттину Айвенхоу, если это, конечно, ее настоящее имя, – так вот, он заявляет, что она сегодня не ходила на работу. Все утро просидела дома.

– А он не ошибается?

– Фостер, наш тамошний агент, который постоянно крутится там, говорит, что верит ему.

– Вы хотите сказать, что сосед ведет постоянное наблюдение?

– И наверняка с мощным биноклем. Сегодня днем она выходила только один раз. До ближайшего супермаркета, расположенного на углу. Вернулась из магазина с двумя пакетами. Фостер успел хорошо ее разглядеть. Говорит, что старого козла трудно винить. Во время ее отсутствия Фостер заскочил к ней домой и установил на телефоне жучок.

– Что-нибудь еще?

– Телефоном она не пользовалась. Что касается нашего друга-судьи, то он дважды разговаривал по телефону. Собственно, интересен только второй разговор. Первый звонок сделал сам судья. Он позвонил к себе в контору, сказал, что у него сильный прострел, и просил своего помощника заменить его в суде. Второй звонок был к нему. Очень загадочный звонок. Кто-то посоветовал ему отлежаться с прострелом в течение ближайших двух дней, и тогда все будет в порядке. Вот и все.

– Откуда звонок?

– Из Бейкерсфилда.

– Странно.

– Почему?

– Это рядом с разломом «Белый волк», где предположительно должно произойти землетрясение.

– Откуда вы знаете?

– Просвещаюсь понемногу. – Райдер узнал об этом десять минут назад благодаря библиотеке Калтеха. – Возможно, всего лишь совпадение. Звонили, конечно, из телефона-автомата?

– Да.

– Спасибо. Скоро буду.

Райдер вернулся к себе домой, позвонил Джеффу – он не собирался говорить сыну чего-то такого, что могло заинтересовать подслушивающих, – и попросил заехать за ним, но обязательно переодеться. В ожидании сына он тоже переоделся.

Джефф пришел, посмотрел на обычную для отца мятую одежду, затем на свой отутюженный синий костюм и сказал:

– Сразу видно, что участвовать в показе мод ты не планируешь. Неужели мы будем сидеть в засаде?

– Что-то в этом роде. Вот почему я собираюсь по дороге позвонить сержанту Паркеру и назначить ему встречу в конторе ФБР. Между прочим, Делаж сообщил, что для нас кое-что есть. Сегодня вечером нам предстоит удовольствие допрашивать одну даму, хотя вряд ли она сочтет это удовольствием для себя. Беттину Айвенхоу, или Иванову, или бог ее знает кого. Она может узнать одежду, в которой мы были вчера вечером, – кстати, а ведь мы не сумели бы опознать ее по одежде! Лиц наших она не видела, но может узнать по голосу, поэтому я и хочу, чтобы допрос вел сержант Паркер.

– А что будет, если нас вдруг осенит и мы захотим, чтобы Паркер задал ей какой-нибудь конкретный вопрос?

– Именно поэтому мы и едем все вместе, на случай если такая необходимость возникнет. Мы договоримся об условном знаке, который будет служить для Паркера сигналом. Он сразу скажет ей, что нам нужно выйти, например позвонить в управление по радиотелефону и что-нибудь проверить. Никогда не бойся довести до паники человека, которого мучают угрызения совести. Если она запаникует, то может куда-нибудь позвонить. Ее телефон прослушивается.

– Да, все-таки полицейские – свиньи.

Райдер искоса посмотрел на него, но ничего не сказал.

* * *

– Начнем с Карлтона, – произнес Лерой. – Оказывается, начальник охраны атомной станции в Иллинойсе знал его довольно плохо, как и другие сотрудники – я говорю о тех, кто остался на станции. За два с лишним года многие перебрались в другие места. Похоже, он был скрытным типом.

– В этом нет ничего дурного, – заметил Райдер. – Каждый имеет право на личную жизнь, в свободное от работы время, разумеется. Но в данном случае – кто его знает? Есть какие-нибудь зацепки?

– Только одна, и, похоже, весьма любопытная. Начальнику охраны – кстати, его зовут Деймлер – удалось отыскать его прежнюю домохозяйку. Она рассказала, что Карлтон был очень дружен с ее сыном и почти каждый уик-энд они куда-нибудь ездили. Куда именно, толком не знает. Деймлер говорит, что, по всей видимости, это ее не особенно интересовало.

Женщина она обеспеченная, точнее, была. Муж оставил ей хорошее годовое содержание, но она берет жильцов, потому что большая часть денег у нее уходит на джин и карты. Видимо, другое ее просто не интересует.

– Разумный был муж.

– Наверное, умер в целях самозащиты. Деймлер вызвался съездить к ней, правда без особого энтузиазма. Мы ему благодарны, но все-таки пошлем туда одного из наших ребят – у нас более солидные удостоверения. Наш человек собирается к ней сегодня вечером, так как сын по-прежнему живет у матери. Это все, если не считать комментариев его мамаши. Она считает, что сынок совсем свихнулся на религиозной почве и что его стоит отправить на лечение.

– В ней говорит материнский инстинкт. Что еще?

– Кое-что о загадочных шифрах Левинтера. Мы разгадали почти все телефонные номера. В основном это калифорнийские и техасские номера. Достаточно респектабельная публика, если судить по предварительным результатам. Однако непонятно, какое отношение судья Левинтер имел ко всем этим людям.

– Знаете, – вмешался Джефф, – у меня тоже полно друзей и знакомых, которые не работают в полиции. При этом ни один из них, насколько мне известно, никогда не представал перед судом и тем более не сидел в тюрьме.

– Все так, но только у этого видного юриста – точнее, у человека, который в нашем дурацком мире считается видным юристом, – список знакомых состоит в основном из инженеров и специалистов в самых разнообразных областях техники. Главным образом тех, кто специализируется в нефтехимии, и не только химиков, металлургов и геологов, что вполне естественно, но также и владельцев буровых вышек, бурильщиков и взрывников.

Райдер сказал:

– Возможно, Левинтер решил заняться добычей нефти. Этот старый мошенник за счет взяток наверняка накопил вполне приличную сумму, достаточную для финансирования работ в данной области. Впрочем, такая версия явно притянута за уши. Скорее всего, эти люди имеют какое-то отношение к делам, которыми ему приходилось заниматься раньше. Не исключено, что среди них есть так называемые свидетели-эксперты.

Лерой улыбнулся.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но мы тоже об этом думали. Мы просмотрели список его гражданских дел за многие годы, и оказалось, что он участвовал в слушаниях, имеющих самое прямое отношение к нефти: ее добыче, аренде земель, загрязнению окружающей среды, морским договорам и бог знает чему еще. Прежде чем стать судьей, он выступал в суде защитником, причем очень успешно, чего вроде бы трудно ожидать от такого негодяя...

– Сплошное притворство, – проворчал Райдер.

– Да? Вы сами только что назвали его старым мошенником. Как я уже говорил, он завоевал себе репутацию благодаря защите законных интересов различных нефтяных компаний, совершенно откровенно нарушающих законы. И это ни у кого не вызывало сомнений до тех пор, пока Левинтер не доказывал обратное. Вообще, количество судебных процессов, связанных с нефтяными компаниями, которые проходят в нашем прекрасном штате, просто ошеломляет. Но, по-моему, к нашему делу это не относится. Возможно, у вас другое мнение. Как бы то ни было, он крутится в нефтяном бизнесе уже двадцать лет, так что я не понимаю, что со всем этим делать.

– Я тоже не понимаю, – сказал Райдер. – С другой стороны, он мог все эти годы готовиться, ожидая того дня, когда удастся применить накопленные знания. Но это тоже слишком искусственная версия. А что выяснилось насчет шифровальной книжки Айвенхоу? Как мне дали понять, вашингтонские специалисты по русским кодам добились определенного успеха.

– Возможно, и так. К сожалению, они очень скрытны. Теперь центр их расследования переместился в Женеву.

Райдер был само терпение.

– Не могли бы вы просветить меня, если, конечно, они соблаговолили просветить вас, какое отношение имеет Женева к краже ядерных материалов в нашем штате?

– Не могу, потому что они молчат, словно язык проглотили. А вся причина, как мне кажется, в межведомственных раздоров. Точнее, междоусобных.

– Вы еще скажите, – сочувственно заметил Райдер, – что это чертово ЦРУ снова сует нос не в свое дело.

– Уже сунуло. Мало того что они орудуют в дружественных странах – в союзных, если хотите, – таких как Великобритания и Франция, где они, не спрашивая разрешения у хозяев, делают что хотят, так теперь еще лезут в нейтральную Швейцарию...

– Неужели они там свободно действуют?

– Ну что вы! Все те агенты ЦРУ, которые крутятся вокруг ООН, ВОЗ[11]и прочих многочисленных международных организаций в Женеве, – всего лишь плод нашего воображения, воздействие пьянящего альпийского воздуха. Швейцарцы так им сочувствуют, что даже предлагают им кресла в тени или под солнцем, в зависимости от погоды.

– Не стоит огорчаться. Будем надеяться, что в данном конкретном случае вам удастся быстро разрешить все ваши противоречия. Каковы успехи Интерпола по поводу Моро?

– Никаких успехов. Не забывайте, что добрая половина мира никогда даже не слышала такого слова – «Интерпол». Вот если бы у нас был хоть малейший намек, откуда он вылез, этот паразит!

– А копии записей с его голосом, которые мы разослали нашим видным ученым?

– Прошло совсем немного времени, и пока мы получили ответ только от четверых. Один из экспертов уверен, что голос принадлежит выходцу с Ближнего Востока. Причем он категорически заявляет, что парень из Бейрута. А Бейрут – это котел, в котором варятся чуть ли не все национальности Европы, Среднего и Дальнего Востока, немало и африканцев, точнее, представителей различных африканских народов. Так что трудно понять, на чем основывается его уверенность. Другой эксперт считает, хотя не готов присягнуть, что наш друг – индус. Третий предполагает, что он откуда-то из Юго-Восточной Азии, а четвертый пишет, что это человек, который прожил не менее двадцати лет в Японии и, судя по всему, является образованным японцем, знающим английский язык.

– Моя жена, – сказал Райдер, – описала Моро как широкоплечего мужчину ростом в сто восемьдесят сантиметров.

– А японцев, соответствующих такому описанию, на земле не густо. Я начинаю терять веру в университет штата Калифорния, – вздохнул Лерой. – Короче, мы почти не продвинулись вперед, если не считать Карлтона, да и то мне кажется, что это очень слабая зацепка. Тем не менее у нас есть кое-что обнадеживающее по поводу интересующих вас организаций разных чудаков. Вы уточнили, что организация должна быть достаточно большой и существовать не меньше года. Не буду утверждать, что вы не правы, но нам представляется, что она может быть совсем незначительной или существовать более длительный период и что Моро и его люди просочились в нее и захватили изнутри. Вот список. Возможно, он неполный – в штате нет закона, обязывающего всяких чокнутых регистрироваться. Но за то короткое время, которым мы располагали, лучшего вряд ли можно было достичь.

Райдер бросил взгляд на список, отдал его Джеффу, перемолвился несколькими словами с только что вошедшим сержантом Паркером и снова обратился к Лерою:

– Список достаточно полный, что касается дат и приблизительного количества членов. Но он ничего не говорит мне о том, почему их считают ненормальными.

– Это важно?

– Откуда я знаю? – Райдер имел право быть слегка раздраженным. – Это может подсказать мне какую-то мысль, дать какой-то намек. Иногда достаточно лишь взглянуть на документ, как в голове что-то щелкает. Черт возьми, я не могу гадать на кофейной гуще!

С видом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика, Лерой предъявил другой лист бумаги:

– А вот здесь то, что вам нужно. – Он неодобрительно взглянул на список. – Они были так многоречивы, объясняя причины и мотивы образования своих групп, что оказалось невозможно уместить всех на один лист. О своих идеалах они могут болтать сколько угодно.

– Религиозных придурков среди них нет?

– А что?

– Вроде бы Карлтон состоял в одной из таких организаций. Пусть это и очень отдаленная связь, но хоть какая-то соломинка для утопающего.

– По-моему, вы слишком вольно обращаетесь с метафорами, – мягко заметил Лерой. – Но я понимаю, что вы имеете в виду. – Он просмотрел список. – Ну да, большинство организаций религиозные. Этого и следовало ожидать. Однако лишь некоторые существуют достаточно долго для того, чтобы приобрести определенную респектабельность, и вряд ли их можно назвать придурками. Это последователи дзэн-буддизма, индуизма, зороастризма, а также несколько доморощенных калифорнийских групп – не менее восьми, которые сразу начнут преследовать вас по закону, если вы вздумаете обозвать их чокнутыми.

– Да называйте их как хотите. – Райдер взял список и стал изучать его без особой надежды на успех. Наконец он жалобно произнес: – Половины названий даже не произнести, я уж не говорю об их смысле.

– Мы живем в очень космополитическом штате, сержант Райдер.

Райдер с подозрением покосился на него, но лицо Лероя было совершенно непроницаемым.

– "Борундийцы", – прочитал Райдер. – «Коринфяне». «Судьи». «Рыцари кавалерии». «Голубой крест». Что еще за «Голубой крест»?

– Разумеется, не больничное страховое общество.

– "Искатели"?

– Явно не вокальная группа.

– "1999"?

– Это год, когда ожидается конец света.

– А «Арарат»?

– Откололись от группы «1999». Это место, где пристал Ноев ковчег после потопа. Действуют вместе с группой, которая называется «Откровение», где-то высоко в горах Сьерра-Невады. Строят ковчег, готовясь к новому потопу.

– Ну, с ними все в порядке. Согласно профессору Бенсону из Калтеха, большая часть Калифорнии будет поглощена Тихим океаном. Им осталось подождать совсем немного – примерно миллион лет. А вот это уже интереснее. Группа, насчитывающая около ста человек. Возникла всего восемь месяцев назад. «Храм Аллаха».

– Мусульмане. Тоже располагаются в Сьерра-Неваде, но не так высоко. Забудьте о них. Совершенно безобидная группа, проверенная.

– И тем не менее. Карлтон связан с религиозными психами...

– Если называть мусульман чокнутыми, то тогда и христиан тоже.

– Помните хозяйку Карлтона? Она, наверное, каждого, кто входит в церковь, считает чокнутым. Моро вполне может быть из Бейрута. А там – мусульмане.

– И христиане. Весь семьдесят шестой год убивали друг друга. По-моему, мы зашли в тупик, сержант. Моро может быть индийцем. А Карлтон бывал в Нью-Дели. И тогда он – сторонник индуизма, а не ислама. Моро может быть также из Юго-Восточной Азии. А Карлтон бывал в Сингапуре, Гонконге и Маниле. В первых двух городах буддизм, в третьем – католицизм. Или возьмем Японию. Карлтон и там побывал, а Моро может быть оттуда. И здесь мы имеем дело с синтоизмом. Нельзя выбирать ту религию, которая подходит под вашу версию. Тем более что данных о пребывании Карлтона в Бейруте нет. Говорю вам, эту группу проверяли. Начальник полиции клятвенно заверяет, что они...

– Вполне достаточно, чтобы немедленно выписать ордер на арест.

– Не каждый начальник полиции – Донахью. Этот человек, Кюрра, пользуется уважением. Ему покровительствует сам губернатор Калифорнии. Члены группы выделили два миллиона – повторяю, целых два миллиона – на благотворительные нужды. Открыты для посещения публики...

Райдер поднял руку.

– Хорошо, хорошо. Я понял вашу точку зрения. Где обитают эти образцы добродетели?

– В каком-то замке. Кажется, он называется Адлерхейм.

– Слышал о таком. И даже был там. Детище одного богатого чудака по имени фон Штрайхер. – Райдер помолчал. – Мусульмане они или нет, но те, кто там живет, определенно чокнутые.

Он вновь замолчал, на сей раз надолго, потом хотел было что-то сказать, но передумал.

– Простите, но больше я ничем не могу помочь, – сказал Лерой.

– Благодарю вас. Я возьму эти списки, если не возражаете. Вместе с материалами по землетрясениям они помогут мне сдвинуться с мертвой точки.

Паркер направился к машине. Джефф тихо сказал Райдеру:

– Ладно, пошли отсюда. А что ты тогда хотел сказать, но промолчал?

– Учитывая размеры нашего штата, от Адлерхейма рукой подать до Бейкерсфилда. И именно оттуда поступил загадочный звонок Левинтеру.

– Что это может значить?

– Это значит, что сегодня вечером я пытаюсь все притянуть за уши. Интересно знать, существует ли прямая линия между замком и Бейкерсфилдом?

По дороге к окраине города Райдер подробно проинструктировал Паркера о его действиях.

* * *

Саут-Мейпл была короткой, прямой, засаженной деревьями, приятной и спокойной улицей, застроенной домами в псевдомавританском стиле, столь популярном на юге Штатов. Не доезжая метров двухсот до цели, Райдер остановил машину позади неосвещенного автомобиля без номера, вышел и направился вперед. Человек, сидевший за рулем, вопросительно посмотрел на него.

– Вы, должно быть, Джордж Грин, – обратился к нему Райдер.

– А вы – сержант Райдер. Мне позвонили из конторы.

– Вы все время прослушиваете ее телефон?

– В этом нет необходимости. Здесь установлен очень умный жучок. – Он постучал по прямоугольному основанию своего аппарата. – Как только девушка поднимает телефонную трубку, эта маленькая коробочка издает звяканье и разговор автоматически записывается.

– Мы сейчас с ней немного поговорим, а потом под благовидным предлогом оставим на пару минут одну. В наше отсутствие она может в панике броситься звонить по телефону.

– Я сделаю все, что нужно.

Беттина Айвенхоу проживала в удивительно хорошеньком домике. Конечно, он был маловат по сравнению с особняками Донахью и Левинтера, но все же достаточно велик, и это невольно наталкивало на мысль, что двадцатидвухлетняя секретарша очень хорошо себя обеспечивает – или кто-то очень хорошо ее обеспечивает.

Девушка открыла дверь и опасливо посмотрела на троих мужчин на крыльце.

– Мы из полиции, – сказал Паркер. – Можно побеседовать с вами?

– Из полиции? Наверное, можно. То есть конечно можно.

Она провела их в гостиную и села на диван, подобрав под себя ноги. Райдер, Паркер и Джефф опустились в кресла. Беттина выглядела милой, скромной и застенчивой, однако это еще ни о чем не говорило: в постели Левинтера, прикованная к нему наручниками, она тоже выглядела милой и скромной, но едва ли застенчивой.

– У меня... у меня что, неприятности?

– Надеюсь, что нет. – У Паркера был низкий гулкий голос, один из тех редких голосов, которые могут звучать одновременно сердечно, убедительно и грозно. – Мы собираем среди населения кое-какую нужную нам информацию. К нам поступили заявления, и уверяю вас, вовсе не голословные, о системе взяточничества, в которой участвуют с одной стороны иностранцы, а с другой – несколько высокопоставленных чиновников нашего штата. Года два назад корейцы потратили миллионы, можно подумать, по доброте душевной. – Он вздохнул. – А теперь этим занимаются русские. Как вы понимаете, я не могу вдаваться в детали.

– Да-да, понимаю, – произнесла девушка, хотя было ясно, что она ничего не понимает.

– Давно вы здесь живете? – Сердечная доверительность постепенно исчезала из голоса Паркера.

– Пять месяцев, – коротко ответила девушка, проявляя осторожность. – А что?

– Вопросы буду задавать я. – Паркер неторопливо оглядел комнату. – У вас очень славный домик. Кем вы работаете, мисс Айвенхоу?

– Секретаршей.

– Давно?

– Два года.

– А до этого?

– Училась в Сан-Диего.

– В университете штата Калифорния?

Вместо ответа последовал кивок.

– Но бросили учебу?

Еще один кивок.

– Почему?

Она явно затруднялась с ответом.

– Не забывайте, мы все можем проверить. Провалились на экзаменах?

– Нет. Просто я не могла себе позволить...

– Не могли себе позволить? – Паркер вновь огляделся по сторонам. – И тем не менее за два года, работая секретаршей, причем начинающей, вы смогли позволить себе поселиться здесь? Любая секретарша вашего уровня может позволить себе в лучшем случае лишь отдельную комнату. Или же она вынуждена жить с родителями. – Он постучал себя пальцами по лбу. – Ну конечно! Ваши родители, должно быть, очень отзывчивые люди. И щедрые.

– Мои родители умерли.

– Мне очень жаль. – По голосу, однако, этого не чувствовалось. – Значит, кто-то другой проявляет щедрость.

– Я ни с кем не связана. – Она сжала губы и опустила ноги на пол. – Я отказываюсь отвечать на вопросы, пока не поговорю со своим адвокатом.

– Судья Левинтер сегодня не подходит к телефону. У него прострел.

Это ее доконало. Она бессильно откинулась на подушки, такая ранимая и беззащитная. Возможно, это была умелая игра, а возможно, и нет. Если Паркер и почувствовал к ней что-то вроде жалости, то виду не подал.

– Вы ведь русская, верно?

– Нет. Нет. Нет.

– Да, да, да. Где вы родились?

– Во Владивостоке. – Она сдалась.

– Где похоронены ваши родители?

– Они живы. Вернулись в Москву.

– Когда?

– Четыре года назад.

– Почему?

– Думаю, их просто отозвали.

– Они натурализовались?

– Да. Очень давно.

– Где работал ваш отец?

– В Бурбанке.

– Значит, в фирме «Локхид».

– Да.

– Как вы устроились на эту работу?

– По объявлению. Требовалась секретарша, знающая русский и китайский языки.

– И много народа пришло по объявлению?

– Только я.

– Надо понимать, у судьи Левинтера имеются частные клиенты?

– Да.

– Включая русских и китайцев?

– Да. Иногда переводчик требуется во время судебного разбирательства.

– Приходилось ли вам переводить для него в нерабочее время?

Беттина заколебалась.

– Иногда.

– Военные материалы? Русские, разумеется. И шифрованные.

– Да. – Ее голос упал почти до шепота.

– А также материалы, касающиеся погодных условий?

Ее глаза широко раскрылись.

– Откуда вам это известно?

– Неужели вы не понимали, что здесь что-то не так? Что это, возможно, предательство? И за него полагается тюремное наказание?

Девушка положила руку на спинку дивана и уронила на нее светловолосую голову. Она ничего не ответила.

Райдер спросил:

– Вы любите Левинтера?

Девушка явно не узнала голоса, который слышала прошлой ночью.

– Да я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – Ее голосок дрожал, но прозвучавшая в нем страсть заставляла поверить ей.

Райдер встал и кивнул головой в сторону двери. Паркер сказал:

– Мы сейчас пройдем к машине и свяжемся с полицейским участком. Вернемся минуты через две.

Трое мужчин вышли из дома. Райдер констатировал:

– Она терпеть не может Левинтера, а я, Дейв, тебя.

– Значит, нас двое таких.

– Джефф, иди проследи, чтобы агент ФБР не пропустил ее разговор по телефону, хотя это, конечно, пустая трата времени.

Джефф отошел к другой машине.

– Бедняжка, – покачал головой Паркер. – Представь на ее месте Пегги.

– Именно об этом я и говорю. Отец, скорее всего, занимается промышленным шпионажем. Вызвали его в Россию для отчета, а теперь держат там, чтобы заставить ее работать. Наверняка и мать тоже у них. Зашантажировали девчонку до смерти. Кстати, мы можем сообщить об этом нашим суперагентам в Женеве, пусть попробуют что-нибудь с этим сделать. Она умница. Готов поспорить, она помнит все сводки погоды, что передавали русские, и не только.

– Может, с нее достаточно, Джон? А что будет с ее родителями?

– Думаю, ничего. Тем более если туда просочатся сведения, что она арестована, исчезла или содержится в тюрьме – именно так они поступили бы с девушкой в подобном случае.

– Но наша великая американская демократия не позволяет нам так действовать.

– Русские не верят в нашу великую американскую демократию.

Они дождались возвращения Джеффа, который молча покачал головой.

– Это значит, – сказал Райдер, – что нашей бедной малышке Беттине просто некуда деться.

Они вернулись в дом. Девушка сидела выпрямившись и смотрела на них безнадежным взглядом. Ее карие глаза потускнели, на щеках остались следы от слез. Она посмотрела на Райдера:

– Я знаю, кто вы.

– У вас преимущество передо мной. Я никогда раньше с вами не встречался. Мы намерены взять вас под охрану, вот и все.

– Я знаю, что это значит. Под охрану! Шпионаж, предательство, безнравственное поведение. Под охрану...

Райдер схватил ее за запястья, поднял на ноги и встряхнул за плечи.

– Вы в Калифорнии, а не в Сибири. Взятие под охрану означает, что мы будем держать вас под присмотром, целой и невредимой, пока вся эта история не кончится. Против вас не будет выдвигаться никаких обвинений, потому что и выдвигать-то нечего. Обещаем, что не причиним вам никакого вреда ни сейчас, ни позднее. – Он подвел девушку к двери и распахнул ее. – Если хотите, вы можете идти. Соберите нужные вещи, положите их к себе в машину и уезжайте. Но на улице холодно и темно, а вы – одна. Вы слишком молоды, чтобы оставаться в одиночестве.

Она выглянула на улицу, отвернулась, сделала какое-то слабое движение – то ли пожала плечами, то ли вздрогнула – и неуверенно посмотрела на Райдера.

– У нас есть безопасное место, – сказал он. – Мы приставим к вам женщину-полицейского, не какую-нибудь дуэнью, чтобы вас сторожила, а такую же молодую и симпатичную девушку, как вы, чтобы составила вам компанию. – Он кивнул в сторону Джеффа. – Мой сын с большим усердием – и даже с удовольствием – подыщет такую девушку.

Джефф улыбнулся, и, вероятно, именно его улыбка более, чем все остальное, убедила Беттину. Райдер продолжал:

– Конечно, снаружи будет находиться вооруженная охрана. Два или три дня, не больше. Так что много вещей с собой не берите. И не будьте дурочкой, мы просто хотим приглядеть за вами.

Впервые за все это время она улыбнулась, кивнула и вышла из комнаты. Джефф вновь расплылся в улыбке.

– Я часто удивлялся, как это тебе удалось окрутить Сьюзен. Но теперь, кажется, начинаю...

Райдер холодно посмотрел на сына:

– Грин все еще дежурит в машине. Иди объясни ему, что к чему.

Джефф вышел, продолжая улыбаться.

* * *

Хили, Брамуэлл и Шмидт собрались в гостиной Барнетта после обеда, который был великолепен, как и вообще вся еда в Адлерхейме. Это была очередная мрачная трапеза в ряду других, и отсутствие Сьюзен, которая оставалась около своей раненой дочери, не способствовало улучшению царившей в зале атмосферы. Карлтон тоже отсутствовал, но на это никто не обратил внимания, потому что заместитель начальника охраны Сан-Руфино был по своей натуре человеком малообщительным, угрюмым и замкнутым. Все решили, что он переживает из-за того, что не смог организовать охрану станции должным образом. После обеда, съеденного быстро и в похоронном молчании, все тут же покинули зал. И вот теперь Барнетт твердой рукой раздавал своим гостям послеобеденное угощение – на сей раз великолепный мартель.

– Эта женщина ненормальная, – сказал, а точнее, провозгласил Барнетт.

Брамуэлл осторожно спросил:

– Которая из них?

– Которая из женщин? – Барнетт многое мог бы сказать на эту тему. – Естественно, я говорю о миссис Райдер.

Хили сложил пальцы домиком и рассудительно заметил:

– По-моему, она очаровательна.

– Очаровательна? Конечно, очаровательна. Более того, она настоящая красавица. Но психика у нее расстроена. – Он вяло взмахнул рукой. – Все это плохо влияет на женщин. После обеда я зашел к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение и выразить сочувствие по поводу ранения дочери. Чертовски милая девушка. Лежит там, вся израненная. – Слушая Барнетта, можно было подумать, что в Пегги Райдер стреляли чуть ли не из пулемета. – Я вообще-то довольно спокойный человек, – продолжал он, явно не зная о своей репутации, – но тут даже я не сдержался. Заявил, что этот Моро – в худшем случае хладнокровный монстр, которого нужно уничтожить, а в лучшем случае – опасный сумасшедший, которого нужно изолировать. И поверите ли, она со мной не согласилась! – Он замолчал, размышляя над полной неспособностью миссис Райдер правильно оценивать людей, затем печально покачал головой. – Заявила, что его действительно необходимо отдать под суд, но он, дескать, любезный, внимательный и временами даже чуткий к другим. А я-то думал, что она умная, даже весьма умная женщина. – Барнетт вновь покачал головой, то ли укоряя себя за то, что не смог правильно оценить ее характер, то ли придя к выводу, что от женской половины человечества ничего хорошего ожидать не приходится. Он залпом выпил бренди, даже не почувствовав вкуса. – Я поражен, господа. Я просто поражен.

– Он маньяк, никаких сомнений. Тут я полностью согласен с вами. – Брамуэлл по-прежнему был осторожен в выражениях. – Но не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец. Если бы он хотел ошарашить всех своим дебютом с атомной бомбой, в существовании которой никто из нас не сомневается, то взорвал бы ее без всякого предупреждения. И не в пустыне, а, скажем, на Уилширском бульваре.

– Вздор! Хитрость и коварство – характерные признаки полного сумасшествия, способ убедить всех, что они имеют дело с человеком, находящимся в здравом уме. – Барнетт изучил свой пустой стакан, встал и направился к бару. – Меня ему никогда не провести. Терпеть не могу избитые фразы, но вы еще вспомните мои слова.

Все молча сидели, вспоминая его слова, и продолжали молчать, когда в комнату вошел Моро в сопровождении Дюбуа. Моро либо не заметил, либо просто проигнорировал гнев на лице Барнетта и уныние на лицах других.

– Прошу прощения, господа, вынужден побеспокоить вас. Вечером здесь довольно скучно, и я подумал, что вы захотите увидеть нечто такое, что приятно возбудит ваше научное любопытство. Я не хочу выступать как цирковой зазывала, но вы будете поражены, можно даже сказать, онемеете от неожиданности увидев то, что я вместе с Абрахамом собираюсь показать. Не соблаговолите ли проследовать за нами? Барнетт не мог не воспользоваться возможностью поупражняться в агрессивности:

– А если мы откажемся?

– Ваше право. Я имею в виду лично вас, профессор. Но почему-то мне кажется, что ваших коллег мое приглашение заинтересует и потом они с удовольствием вам обо всем расскажут. Конечно, вы все можете отказаться. Оказывать давление я не собираюсь.

Хили встал.

– Я с детства любопытен. Кормите вы нас превосходно, а вот развлекать не развлекаете. По телевизору смотреть нечего – впрочем, там никогда ничего интересного, – если, конечно, не считать сообщений о мерах предосторожности, предпринимаемых властями, чтобы не допустить любопытных на равнину Юкка, а также ужасных спекуляций относительно побуждений, заставивших вас выступить с подобной угрозой. А действительно, каковы ваши побуждения?

– Об этом позднее. Господа, те из вас, кто желает...

Желание выразили все, даже Барнетт. В коридоре их сопровождали двое слуг в белых одеждах, что ничуть не встревожило физиков: в этом не было ничего нового, как и в уверенности, что в складках этих одежд спрятаны «ингрэмы». Действительно новым было то, что один из слуг держал в руках магнитофон. Первым это заметил, как и следовало ожидать, Барнетт.

– Ну и что за дьявольскую шутку вы придумали на сей раз, Моро? Зачем понадобился этот чертов магнитофон?

– Чтобы произвести запись, – терпеливо произнес Моро. – Я подумал, что вы, возможно, захотите первыми сообщить своим землякам о том, чем я владею и что им приготовил. Мы покончим с ужасными спекуляциями, о которых только что говорил доктор Хили, и дадим знать, как обстоят дела в действительности. Естественно, страх уступит место самой настоящей панике, невиданной доселе панике. Но это вполне оправданно, потому что позволит мне достичь цели, причем – что более важно с вашей точки зрения – без гибели миллионов людей. Если же вы не захотите сотрудничать со мной, человеческие потери будут именно такими.

Голос его звучал весьма убедительно, но когда разум сталкивается с непредставимым, он находит убежище в неверии и отрицании.

– Вы безумны, совершенно безумны. – Барнетт впервые не проявлял ни ярости, ни воинственности, а, наоборот, старался говорить так же убежденно, как Моро. – А если мы откажемся, как вы выразились, «сотрудничать», нас что, пытать будут? Или отыгрываться на женщинах?

– Миссис Райдер уже говорила вам, что женщины находятся в безопасности. Иногда вы становитесь ужасно занудным, профессор. Никаких пыток не будет, кроме угрызений вашей собственной совести. До конца жизни вас будет преследовать мысль о том, что вы могли спасти множество человеческих жизней, но не сделали этого.

– Иными словами, – заметил Хили, – вы даете нам понять, что люди ваше заявление воспримут скорее всего как блеф, а нам они наверняка поверят и поймут, что вы не блефуете.

Моро улыбнулся:

– Ваши слова задевают мое самолюбие, но вы правильно меня поняли.

– Тогда давайте пойдем и посмотрим, насколько сильно у него поехала крыша.

Лифт оказался весьма необычной конструкции. Сама площадка кабины была невелика, всего сто двадцать на сто восемьдесят сантиметров, а вот в высоту он достигал не менее четырех метров. На лицах физиков появилось замешательство. Когда лифт устремился вниз, Моро вновь улыбнулся.

– Действительно необычное сооружение. Но через несколько мгновений вы поймете, почему у него такая странная форма.

Лифт остановился, открылась дверь, и все восемь человек оказались в большом помещении площадью около тридцати пяти квадратных метров, вырубленном прямо в горной породе, с гладким бетонным полом. С одной стороны этой своеобразной комнаты вертикально стояли листы закаленной или нержавеющей стали – определить не было возможности; с другой – несомненно, листы алюминия. В остальном помещение напоминало хорошо оборудованный механический цех с токарными станками, автоматическими прессами, сверлильными аппаратами, мощными резаками, сварочными горелками и горами сверкающих инструментов. Моро взмахнул рукой:

– На автомобильном заводе такое помещение называется кузовным цехом. Здесь мы делаем корпуса. Этим все сказано.

По всей длине цеха под самым потолком проходили стальные балки транспортировочного устройства с блоками и цепями. Моро провел всех в следующее помещение, куда уходил транспортер. Во всю длину этого помещения тянулся рабочий стол, снабженный круглыми металлическими зажимами. Вдоль обеих стен находились складские отсеки, спереди затянутые проволокой, в которых хранились металлические цилиндры, размещенные на определенных расстояниях друг от друга.

– Плутоний – слева, уран-235 – справа, – не замедляя шага, пояснил Моро, направляясь в соседнее, меньшее по размерам помещение. – А вот тут, господа, наша электромастерская, хотя вряд ли вас это заинтересует. – Он продолжал идти дальше. – Зато следующее помещение, которое, если использовать язык автозаводчиков, можно назвать сборочным цехом, наверняка всех заинтригует.

Моро не ошибся. Физики действительно были потрясены как никогда в жизни. И дело тут было не в оборудовании сборочного цеха. Их взоры с недоверием и страхом были прикованы к стеллажу у правой стены. А точнее, к тому, что на нем стояло. Закрепленные в вертикальном положении, один за другим выстроились в ряд десять цилиндров высотой в три с половиной метра и диаметром в одиннадцать с четвертью сантиметров. Они были окрашены в матово-черный цвет, за исключением двух красных полос шириной в два сантиметра, нанесенных на каждом цилиндре на расстоянии одной трети и двух третей его длины. На дальнем конце этого ряда виднелось еще два крепления, которые пустовали.

Моро посмотрел на каждого из физиков по очереди. На всех лицах было одинаковое выражение глубочайшей тревоги, смешанной с ужасающей уверенностью. Лицо самого Моро не выражало ничего – ни сарказма, ни триумфа, ни удовлетворения. Казалось, тишина длится вечно, хотя на самом деле в безмолвии прошло лишь несколько секунд. Наконец Хили, выйдя из оцепенения, нарушил молчание. Он обратил свое мертвенно-бледное лицо в сторону Моро и выдавил из себя хриплым голосом:

– Это кошмар!

– Это вовсе не кошмар. От кошмара можно проснуться. А от этого – нет, потому что это ужасающая реальность. Если хотите, можно сказать, что это пробуждающий кошмар.

– "Тетушка Салли!" – так же хрипло, как Хили, воскликнул Барнетт.

Моро поправил его:

– "Тетушки Салли". Их тут десять штук. Вы, профессор, просто бесподобный проектировщик водородного оружия. Эти детища – воплощение вашей идеи. Конечно, лучше было бы увидеть их при более благоприятных обстоятельствах.

В глазах Барнетта горела настоящая ярость.

– Вы, Моро, злобный и мстительный ублюдок!

– Советую вам помолчать, профессор. Во-первых, ваше утверждение неверно, так как я не получаю от всего этого никакого злорадного удовольствия. А во-вторых, как вы уже заметили, я невосприимчив к оскорблениям.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, Барнетт обуздал свой гнев и возмущение. С подозрением глядя на Моро, он медленно произнес:

– Должен признать, они выглядят как «Тетушка Салли».

– У вас возникли какие-то сомнения, профессор Барнетт?

– Да, возникли. Все это обман, блеф гигантских размеров. Думаю, что то чудесное оборудование, которое здесь имеется, стальные и алюминиевые листы, ядерное топливо, электрическая мастерская, так называемый сборочный цех – все мистификация на беспрецедентном уровне. С помощью своих трюков вы пытаетесь заставить нас поверить, а через нас и весь мир, что действительно обладаете ядерными снарядами, хотя на самом деле все это камуфляж. Ну, цилиндры можно было сделать, не вызывая никакого подозрения, в любом месте штата. А вот определенные компоненты, очень хитрые и сложные детали, нельзя сделать без подробных чертежей. Причем работа над такими деталями обязательно вызвала бы подозрения. Боюсь, Моро, что вы, не будучи инженером, не понимаете, что для создания их требуются высококвалифицированные и высокооплачиваемые специалисты: разработчики, чертежники и инженеры. Таких людей найти очень трудно, и вряд ли они станут портить свою карьеру, работая на преступников.

– Хорошо сказано, – заметил Моро. – Все это очень интересные, но, позвольте вам заметить, весьма поверхностные наблюдения. Вы уже закончили?

Поскольку Барнетт не потрудился ответить, Моро подошел к большой двери в стене и нажал на кнопку сбоку от нее. Дверь бесшумно отошла в сторону, и взору ученых открылось небольшое квадратное помещение, со всех сторон огороженное проволокой, за которой сидели шесть человек. Двое из них смотрели телевизор, двое читали, еще двое играли в карты. Лица у всех были бледные, исхудалые, выражавшие не ненависть и не страх, а нечто среднее.

– Видите этих людей, профессор? – И вновь в голосе Моро не чувствовалось ни удовлетворения, ни триумфа. – Среди них есть один разработчик, один чертежник, два специалиста по токарной обработке, один инженер и еще электрик, точнее, специалист по электронике. – Он взглянул на сидевших в комнате и сказал: – Может, вы подтвердите мои слова о том, что являетесь квалифицированными специалистами в перечисленных областях?

Шестеро мужчин посмотрели на него и ничего не ответили, но крепко сжатые губы и ненависть, написанная на их лицах, говорили сами за себя.

Моро пожал плечами.

– Ну что ж. Такое иногда бывает: раздражительность, нежелание сотрудничать. Иными словами, они так ничему и не научились.

Моро пересек комнату, вошел в небольшое помещение, напоминающее телефонную будку, и снял трубку. С такого расстояния его голос не был слышен. Он оставался в этой будке до тех пор, пока в комнату не вошел незнакомый физикам человек. Моро встретил его и вместе с ним подошел к ученым.

– Это Лопес, – представил он.

Лопес был низкорослым толстяком с круглым лицом, низким лбом, темными усами и добродушной на первый взгляд улыбкой. Пока Моро говорил, он только кивал головой и молча улыбался.

– Лопес, я несколько разочарован в вас. – Моро говорил серьезным тоном, но сиял не хуже Лопеса. – Подумать только, ведь я плачу вам бешеные деньги!

– Я в отчаянии, сеньор. – Лопес вовсе не выглядел удрученным, и улыбка прочно оставалась на его лице. – Если вы мне скажете, в чем я провинился...

Моро молча кивнул в сторону шестерых мужчин, сидевших в комнате за проволокой, на лицах которых появился страх.

– Не хотят со мной разговаривать, – пояснил Моро.

Лопес вздохнул.

– Я так стараюсь привить им хорошие манеры, сеньор Моро, но даже Лопес не волшебник. – Он нажал еще какую-то кнопку, и в колючей проволоке образовался проход. Лопес улыбнулся еще добродушнее и кивнул: – Пойдемте, Петерс. Немного поговорим у меня в комнате, хорошо?

Человек, которого он назвал Петерсом, поспешно произнес:

– Меня зовут Джон Петерс. Я специалист по токарной обработке.

На его лице был написан самый настоящий животный ужас, а голос дрожал. Физики переглянулись с неясным осознанием чудовищности происходящего.

– Я Конрад Броновский, электрик, – заявил второй мужчина.

Точно так же назвались все остальные.

– Благодарю вас, господа.

Моро нажал на обе кнопки и, пока двери закрывались, искоса посматривал на ученых. Но они не глядели на него; они уставились на Лопеса.

– Кто этот человек? – наконец спросил Шмидт.

– Лопес? Их наставник и руководитель. Видите, как люди быстро отреагировали на его дружелюбие, на его здоровый юмор. Спасибо, Лопес.

– Всегда к вашим услугам, сеньор Моро.

С большим трудом Барнетт оторвал свой взгляд от Лопеса и посмотрел на Моро.

– Люди, которых мы только что видели... Они похожи на заключенных в концлагере, где используется рабский труд. А этот человек – их караульный и мучитель. Я никогда еще не видел такого страха в глазах у людей.

– Вы несправедливы. Лопес проявляет большое участие к своим подопечным. Эти шестеро, вынужден признать, действительно находятся здесь как в заключении, но вскоре...

– Выходит, их похитили?

– Можно сказать и так. Но вскоре они будут отпущены домой. Целыми и невредимыми.

– Вы видите? – Барнетт повернулся к своим коллегам. – Точь-в-точь как говорила миссис Райдер: любезный, внимательный и заботливый к другим. Вот чертов лицемер!

– Вы опять за свое, профессор Барнетт. Ну а сейчас, может быть, займемся записью?

– Минутку, – раздался голос Хили. Замешательство на его лице сменилось отвращением. – Допустим, эти люди действительно те, за кого себя выдают или за кого их заставило выдать себя это чудовище...

Лопес как ни в чем не бывало продолжал улыбаться. По-видимому, он так же, как Моро, совершенно не реагировал на оскорбления.

– Тем не менее, они могли сконструировать совершенно не тот механизм. Подобными работами должен руководить первоклассный физик-ядерщик. Из чего я делаю вывод, что специалисты подверглись сильнейшему промыванию мозгов и в результате говорят то, что говорят.

– Вы необычайно проницательны, – заметил Моро, – но только отчасти. Если бы мне понадобилось, чтобы люди говорили то, что мне надо, я просто прибегнул бы к помощи моих товарищей. Тогда не понадобились бы ни уговоры, ни ограничение свободы. Как вы считаете, доктор Хили?

Судя по выражению лица, Хили погрузился в уныние.

– Лопес, – со вздохом произнес Моро, – будьте так любезны, займите кабинет.

Лопес улыбнулся, на этот раз как будто в предвкушении чего-то, и прошел в будку, из которой звонил его шеф. Моро с физиками прошел к другой стальной двери, нажал на кнопку, и перед ними открылась еще одна клетка.

Камера была едва освещена, но даже такого освещения оказалось достаточно, чтобы разглядеть старика, сидевшего на полуразвалившемся кресле. У него были спутанные седые волосы, изможденное, испещренное многочисленными морщинами лицо. Поношенная, изодранная в клочья одежда висела мешком на необычайно худом теле. Глаза были закрыты. По всей видимости, он спал. Если бы не едва заметное дрожание рук, можно было бы подумать, что он умер.

Моро жестом указал на спящего человека:

– Узнаете?

Четверо ученых уставились на старика. Наконец Барнетт презрительно сказал:

– И это ваш козырь? Творец вашего весьма сомнительного атомного оружия? Вы забыли, Моро, что я знаком со всеми ведущими физиками-ядерщиками в нашей стране. Я никогда раньше не видел этого человека.

– Люди меняются, – тихо заметил Моро.

Он потряс старика за плечо, тот встрепенулся и, подняв веки, открыл затуманенные красные глаза. Взяв мужчину под руку, Моро помог ему встать и выйти на свет в соседнее помещение – в сборочный цех.

– Возможно, теперь вы его признаете?

– Что за фокусы? – Барнетт внимательно всмотрелся в старика и покачал головой. – Повторяю, я никогда раньше не видел этого человека.

– Печально, как быстро вы забываете своих друзей, – произнес Моро. – А ведь вы его очень хорошо знаете, профессор. Представьте, что он весит на тридцать килограммов больше, что у него гладкая кожа без морщин, а волосы черные, а не белые, как сейчас. Думайте, профессор, думайте.

Барнетт задумался. Неожиданно его взгляд изменился, кровь отхлынула от лица. Он схватил старца за плечи.

– Иисус Всемогущий! Уилли Аахен! Уилли Аахен! Что они с тобой сделали?

– Мой старый друг Энди! – Голос соответствовал внешности: он был слабым и дрожащим, как у старика. – Как приятно снова тебя видеть.

– Что они с тобой сделали?

– Что? Ты же сам видишь. Похитили, – Он задрожал и попытался улыбнуться. – «Уговорили» меня работать на них.

Барнетт рванулся к Моро, но не успел сделать и шага, как огромные ручищи Дюбуа схватили его сзади за руки. Барнетт был мощным мужчиной, а ярость придала ему дополнительные силы, но высвободиться из этой чудовищной хватки он не сумел.

– Бесполезно, Энди, – печально произнес Аахен. – Бесполезно. Мы бессильны.

Барнетт прекратил бессмысленную борьбу. Тяжело дыша, он в третий раз спросил:

– Что они с тобой сделали? Как? Чьих рук дело? Неожиданно рядом с Аахеном, явно по незаметному сигналу Моро, появился Лопес. Увидев его, Аахен невольно отступил назад и взмахнул рукой, как бы защищая лицо, исказившееся от ужаса. Моро, все еще продолжавший держать его под локоть, с улыбкой посмотрел на Барнетта.

– Как вы наивны и неразумны, несмотря на весь свой интеллект! Профессор Барнетт, вы же знаете, что существуют только два экземпляра чертежей «Тетушки Салли», те, что сделаны вами вместе с профессором Аахеном и хранятся в Комиссии по атомной энергии. Можете не сомневаться, они до сих пор там. Следовательно, копии я мог получить только у двух человек, и оба сейчас находятся здесь. Вы меня понимаете?

Барнетт все еще дышал с трудом.

– Я знаю профессора Аахена. Знаю его лучше всех. Никто не сможет заставить его работать на себя! Никто!

Лопес расплылся в своей вечной улыбке.

– Сеньор Моро, а что, если я дружески поболтаю с профессором Барнеттом в моей комнате? Думаю, десяти минут хватит.

– Согласен. Этого вполне достаточно, чтобы он понял: я могу заставить работать на себя любого человека в мире.

– Не делайте этого, не делайте! – Аахен был близок к истерике. – Ради бога, Энди, поверьте Моро. – Он с ненавистью посмотрел на Лопеса. – Это не человек! Он применяет самые чудовищные, самые невероятные пытки, которые нормальному человеку даже не представить. Ради бога, Энди, не глупите. Этот выродок сломает вас, как сломал меня.

– Вы меня убедили. – Хили шагнул вперед и взял Барнетта за руку, как только Дюбуа ослабил хватку. Посмотрев на Шмидта и Брамуэлла, он снова повернулся к Барнетту. – Трое из нас верят. Безоговорочно. Какой смысл завозить и устанавливать современное оборудование для простого камуфляжа? Мы получили необходимое доказательство. Господи, Барнетт, вы не смогли узнать своего старого друга, которого видели в последний раз недель десять назад. Разве это не доказательство? А те шестеро зомби? Не доказательство ли? – Он посмотрел на Моро. – Наверняка есть и еще. Если эти «Тетушки Салли» подлинные, значит, где-то должен быть готов механизм приведения их в действие. Сделать его можно с помощью часовых или радиоуправляемых взрывателей. Вряд ли вы выбрали часовое устройство – тогда вы должны были бы принять окончательное решение, а это на вас не похоже. Поэтому я делаю вывод, что вы остановились на радиоуправляемом взрывателе.

– Прекрасно, – улыбнулся Моро. – На сей раз вы попали прямо в точку. Следуйте за мной, господа.

Он прошел в небольшую будку, из которой ранее звонил. В одной из ее стен виднелась стальная дверь, справа от нее – отполированная медная пластинка размером двадцать пять на пятнадцать сантиметров. Моро приложил к этой пластинке свою ладонь, и дверь бесшумно отошла в сторону.

За ней оказалась небольшая квадратная комната – два на два метра, У одной из стен стоял металлический столик с радиопередатчиком размером с небольшой чемоданчик. На его верхней крышке под пластиковым покрытием находилась красная пластмассовая кнопка. С одной стороны к столику был прикреплен цилиндр высотой двадцать сантиметров и диаметром вполовину меньше. На одном конце цилиндра была изогнутая ручка, на другом – изолированный провод, ведущий к передатчику. Кроме того, передатчик был подсоединен к аккумулятору, стоящему на полу, и к розетке в стене.

– Как видите, устройство чрезвычайно простое, – сказал Моро. – Самый обыкновенный радиопередатчик, предназначенный для совершенно уникальной цели. Он настроен на определенную радиоволну и, кроме того, защищен паролем. Мы также предусмотрели аварийную систему энергоснабжения на случай падения напряжения: у нас здесь имеются аккумулятор и динамо-машина. – Он коснулся пластикового покрытия красной кнопки. – Чтобы управлять прибором, нужно просто снять защитную пленку и нажать кнопку.

Вместе с учеными он вышел из помещения, вновь приложил ладонь к медной пластинке и подождал, пока дверь бесшумно закрылась.

– Здесь, как вы понимаете, кнопка не подойдет, иначе какой-нибудь беспечный человек может случайно нажать на нее.

– Выходит, только отпечаток вашей ладони может открыть дверь? – спросил Хили.

– Вы же не думаете, что эта пластинка – всего лишь усовершенствованная кнопка? Ну а теперь, господа, займемся записью.

– Последний вопрос, – подал голос Барнетт, кивая головой в сторону «Тетушек Салли». – Там есть два пустых держателя. Почему?

– Я так и думал, что вы спросите об этом, – с непонятной улыбкой сказал Моро.

* * *

Четверо физиков собрались вокруг стола в комнате Барнетта, размышляя с вполне понятной глубокой тоской о бренди и о будущем.

– Ну что, я ведь говорил? – сказал Барнетт. – Я говорил: «Вы еще вспомните мои слова». Разве я не предупреждал?

Никто ему не ответил. Сказать, по-видимому, было нечего.

– Даже комната с кнопкой может оказаться частью гигантской мистификации, – выдавил из себя Шмидт, готовый ухватиться за несуществующую соломинку.

Никто не отреагировал на это предположение.

– Подумать только, а мы еще говорили, что он не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец, – продолжил Барнетт. – Что если бы он на самом деле был чокнутым, то установил бы свою атомную бомбу на Уилширском бульваре.

И на это никто не произнес ни слова. Барнетт встал.

– Я скоро вернусь, – сказал он и вышел из комнаты.

* * *

Пегги все еще лежала в постели, но выглядела намного лучше, чем при появлении в Адлерхейме. По одну сторону от нее сидела ее мать, по другую – Барнетт со стаканом в руке. Свой он забыл у себя в комнате, поэтому, придя к Сьюзен, первым делом направился к бару. Он все еще стоял возле бара, облокотившись о прилавок, устремив на своих слушателей апокалиптический взгляд и пророчествуя апокалиптическим голосом. Армагеддон, ясное дело, не за горами, и темный ангел вот-вот вострубит об этом.

– Можете не сомневаться, дамы, мы пришли к единому заключению, что сидим на верхушке атомного арсенала огромной мощности, который может разнести мир на кусочки, а нас в распыленном состоянии отправить в космос. Здесь находятся снаряды, эквивалентные по мощности тридцати пяти миллионам тонн обычной взрывчатки. Представляете, какой может произойти взрыв?

Наступила ночь молчания, ночь вопросов без ответов. Барнетт мрачно уставился на Сьюзен.

– "Любезный, внимательный, человечный, понимающий" – вот что вы говорили о Моро. А в историю он войдет, скорее всего, как самое хладнокровное и расчетливое чудовище. У него в подземелье – семь сломленных человек, которых он подверг пыткам. Чудовищным пыткам. Вот вам и человечность, разумность. А знаете, где этот любезный господин установил водородную бомбу? Это усовершенствованная версия «Тетушки Салли», совсем пустяковой мощности, всего полторы мегатонны. В семьдесят пять раз мощнее бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки. Если такую бомбу взорвать на высоте тридцать пять километров, она уничтожит половину населения Южной Калифорнии, а остальные погибнут от радиации. Но поскольку бомба уже установлена, она может быть где-то на земле или под землей. Последствия будут настолько катастрофическими, что уму непостижимо. И вот я спрашиваю вас, где, по-вашему мнению, этот милый, христоподобный человек мог установить свою водородную бомбу, чтобы ни одна из тварей Божьих не пострадала?

Он продолжал испепелять взглядом Сьюзен, но она не смотрела на него. Не то чтобы избегала его взгляда; просто, как и у других, ее разум онемел от потрясения и непонимания. Она вообще ничего не видела.

– Так что, мне ответить за вас?

Да, это была ночь молчания.

– В Лос-Анджелесе.

Глава 9

На следующее утро количество прогулов на работе достигло высочайшего уровня за всю историю штата. То же самое почти наверняка наблюдалось и в других штатах, а также, хотя и в меньшей степени, в ряде цивилизованных стран мира, так как телевизионное сообщение о возможном атомном взрыве в долине Юкка транслировалось через спутник. Европу это сообщение взволновало не меньше, так как рабочий день уже закончился и большинство европейцев сидели дома перед телевизором.

Но в Калифорнии прогулы приняли тотальный характер. Даже в учреждениях сферы обслуживания, на транспорте и в полиции недосчитались большинства сотрудников. Этот день мог бы стать великим для преступников, в особенности для грабителей и воров, если бы они тоже не сидели дома, как законопослушные граждане.

По разным причинам: то ли из осторожности, то ли из лености, то ли зная о недосягаемости долины Юкка, то ли просто привыкнув следить за происходящим по телевизору, но большинство калифорнийцев в то утро решили ничего не предпринимать. Те же, кто все-таки отправился в горы (таковых оказалось не более двух тысяч), были остановлены армией, Национальной гвардией и полицией, которые нашли свою задачу – удерживать граждан на расстоянии пяти миль от эпицентра взрыва – до смешного легкой.

Среди присутствующих наблюдателей были крупнейшие ученые штата, главным образом те, кто занимался проблемами атомного оружия и землетрясений. Хотя, если говорить точнее, смотреть-то им было не на что, ведь еще за тридцать лет до этого события стали в точности известны все возможные последствия взрыва атомного заряда мощностью до восемнадцати килотонн – масштабы взрыва, сила ударной волны и воздействие радиации. Многие из них по вполне понятным причинам никогда ранее не видели атомного взрыва. Движимые благословенным (а может быть, проклятым) ненасытным любопытством, характерным для ученых всех времен, они просто хотели увидеть, как взорвется бомба. Конечно, можно было остаться дома, но истинный ученый должен быть на исследовательском полигоне, или он не ученый.

Среди тех, кто не страдал таким любопытством, были майор Данн, продолжавший работать у себя в конторе, и сержант Райдер, остававшийся дома. Даже на вертолете путь туда и обратно составлял восемьсот километров, что представлялось Данну потерей ценного времени, отпущенного на расследование. Для Райдера это представлялось потерей времени, отпущенного на размышления, и хотя он больше не считал это время таким уж ценным, все-таки это было лучше, чем совсем не думать. Джефф Райдер вначале собирался отправиться в долину Юкка, но, когда отец попросил не тратить время впустую из чистого любопытства, а лучше помочь своей семье, с готовностью согласился. Правда, позднее Джефф решил, что у его отца довольно странное представление о помощи, ибо сам он абсолютно ничего не делал. Джеффу было поручено напечатать на машинке подробный отчет о ходе расследования, со всеми деталями, даже самыми незначительными на первый взгляд, и с изложением содержания всех разговоров. Джефф, известный своей отличной памятью, попытался сделать это как можно лучше. Он лишь изредка с осуждением поглядывал на отца, который, казалось, только лениво перелистывал литературу по землетрясениям, полученную от профессора Бенсона.

Примерно без десяти десять Джефф включил телевизор. На экране появились голубоватые дали равнодушной однообразной пустыни. Зрелище было настолько непривлекательным, что телекомментатор попытался компенсировать это воодушевленным рассказом о том, что здесь сейчас происходит, – героическая, но обреченная попытка, потому что ничего особенного не происходило. Он проинформировал зрителей, что камера установлена в долине Француза, на расстоянии примерно восемь километров к юго-западу от объявленного места взрыва, – как будто кого-то волновало, где установлена камера. Он сказал, что, поскольку атомное устройство почти наверняка находится на значительной глубине, не стоит слишком надеяться на появление огненного шара, – об этом говорили уже не раз за последние часы. Присутствующие, продолжал он, должны использовать светофильтры – это было понятно последнему дальтонику. Наконец телекомментатор сообщил, что уже без девяти минут десять, как будто он единственный в Калифорнии имел часы. Похоже, он еще много чего мог сказать, но это был бы всего лишь земной разбег к событию, претендующему на вселенский масштаб.

Джефф сердито посмотрел на отца. Райдер не глядел на экран и, возможно, даже не слышал, что там говорится. Он больше не листал книги, а каким-то невидящим, немигающим взглядом уставился на одну-единственную страницу. Наконец положил бумаги на стол и направился к телефону.

– Ты что, забыл? – сказал Джефф. – До взрыва осталось всего тридцать секунд.

– Ах, да.

Райдер вернулся на свое место и равнодушно уставился на экран.

Телеведущий теперь говорил напряженно-истерическим, задыхающимся голосом, столь характерным для комментаторов на скачках, когда они пытаются к концу забега окончательно завести публику. В данном случае был бы уместнее спокойный, ровный голос: предстоящее событие было настолько значимым, что возбуждать к нему интерес представлялось излишним. Комментатор приступил к обратному отсчету, начав с тридцати. По мере уменьшения чисел его голос звучал все более драматично, как вдруг что-то нарушилось. Атомное устройство взорвалось на четырнадцать секунд раньше назначенного срока. Видимо, у комментатора и у Моро часы шли по-разному.

У людей, привыкших видеть атомный взрыв на экране, дома или в кино, людей пресыщенных и уставших наблюдать за ракетами, взлетающими с мыса Канаверал к Луне, визуальный эффект этой последней демонстрации научных достижений вызвал разочарование. Правда, огненный шар оказался больше, чем предсказывали: бело-голубая вспышка была такой интенсивной, что многие тотчас зажмурили глаза. Но столб дыма, огня и пыли, взметнувшийся в небо Невады (голубизну которого подчеркивали светофильтры телекамер) и постепенно принимавший грибообразную форму, точно следовал предписанному сценарию. Для жителей бассейна центральной Амазонки подобное титаническое содрогание наверняка возвещало бы конец света. Для более просвещенных жителей Запада подобные суждения остались в прошлом, а многие, прежде всего жители отдаленных тихоокеанских атоллов, даже не удосужились наблюдать за происходящим.

Но все это происходило не на тихоокеанском атолле, и Моро отнюдь не преследовал цель устроить для калифорнийцев развлекательное зрелище, чтобы разогнать скуку повседневной жизни. Это было хладнокровное предупреждение, зловещая угроза, еще более страшная из-за неопределенности, неотвратимости и невообразимости несчастья, которое может случиться по прихоти того, кто разместил и задействовал ядерное устройство. Собственно говоря, это было намерение показать, что есть человек, у которого слова не расходятся с делом, что он не шутит и имеет не только желание, но и средства для осуществления своей угрозы. Как бы там ни было, Моро добился того, что страх заполз в сердца большинства рационально мыслящих калифорнийцев, и с этого момента весь штат говорил, по существу, только об одном: когда и где этот непредсказуемый сумасшедший собирается нанести очередной удар и каковы его мотивы. Если уж быть точными, эта тема была у всех на устах только в течение девяноста минут. Для того чтобы привести эту часть Калифорнии в состояние панической тревоги, нужно было бы предъявить им что-то более определенное и конкретное.

Райдер встал.

– Что ж, сомнений нет – он человек слова. Надеюсь, ты не жалеешь, что сэкономил кучу времени, не поехав на это шоу? Потому что это, собственно говоря, все. Ну, правда, люди какое-то время не будут думать о налогах и о последних вашингтонских дрязгах.

Джефф ничего не ответил. Вряд ли он вообще что-либо слышал. Он неотрывно следил за тем, как расползается грибовидное облако над пустыней, и вслушивался в слова комментатора, который с почти благоговейным страхом описывал происходящее во всех деталях, хотя и без него все было прекрасно видно. Райдер покачал головой и поднял телефонную трубку. На его звонок ответил Данн.

– Что-нибудь есть? – коротко спросил Райдер. – Не забывайте, линия прослушивается.

– Появилась кое-какая информация.

– Из Интерпола?

– Появилась кое-какая информация, – повторил Данн.

– Давно?

– Полчаса назад.

Затем Райдер позвонил Паркеру и договорился с ним встретиться в конторе Данна через полчаса. Повесив трубку, он сел и немного поразмышлял над тем фактом, что и Данн, и Паркер настолько верили в реальность угрозы Моро, что даже не сочли нужным обменяться мнениями о происшедшем. Наконец Райдер вернулся к своему чтению.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Джефф выключил телевизор. С некоторым раздражением посмотрев на отца, он сел за стол, отпечатал несколько слов, а затем ехидно спросил:

– Надеюсь, я тебе не мешаю?

– Вовсе нет. Сколько страниц ты уже напечатал?

– Шесть.

Райдер протянул руку и взял напечатанное.

– Через пятнадцать минут мы направляемся на встречу с Данном. Поступила какая-то новая информация.

– Какая?

– Ты, кажется, забыл, что один из прихвостней Моро подключился к нашему телефону?

Разобиженный Джефф продолжил печатать, а Райдер начал читать его отчет.

* * *

Заметно посвежевший после хорошего ночного отдыха Данн сидел вместе с Делажем и Лероем, когда появились Райдер, Джефф и Паркер. Делаж и Лерой выглядели не столь свежими: видимо, им некогда было отдыхать. Данн подтвердил это, кивнув в сторону своих помощников:

– Вот двое преданных агентов, которые думают, что их босс уже на пределе. И это чертовски верно. – Он хлопнул ладонью по стопке бумаг, лежащих перед ним. – Всю ночь по крохам собирали информацию. Кое-что представляет определенный интерес. Кстати, что вы думаете о спектакле, устроенном нашим приятелем Моро?

– Впечатляет. Что там у вас нового?

Данн вздохнул:

– Вы правы, сержант Райдер, радости светской болтовни сейчас не для нас. Есть сообщение от Деймлера. Помните такого?

– Начальник охраны на атомной станции в Иллинойсе?

– Да. У вас отличная память.

– У Джеффа она еще лучше. Я просто прочитал его отчет. Ну так что?

– Деймлер сообщает, что Карлтон связан с какой-то группировкой. Кажется, я уже говорил, что мы предпочитаем получать информацию из первых рук, так что наш агент допросил сына домохозяйки Карл-тона. Нельзя сказать, чтобы парень очень нам помог: сам он посетил всего одно или два собрания – терпеть не может подобной болтовни.

– И как они себя называют?

– "Дамасские апостолы". Больше ничего о них не известно. Как религиозная организация они не регистрировались. Самораспустились всего через шесть месяцев.

– Они придерживались какого-то религиозного учения? В смысле, была ли у них какая-нибудь идея и проводились ли богослужения?

– Богослужений не проводили, а вот идея у них действительно была. Грозили вечными муками христианам, иудеям, буддистам, синтоистам – то есть, насколько я понял, всем, кто не с ними.

– Короче говоря, ничего оригинального. Кстати, мусульмане в этом перечне есть?

Данн взглянул на лист с отчетом.

– Как ни странно, нет. А что?

– Любопытно. Этот парень смог бы узнать кого-нибудь из них?

– Сильно сомневаюсь. Дело в том, что «дамасцы» ходили в плащах, масках и остроконечных ведьминских колпаках, как у куклуксклановцев, только черного цвета.

– Видимо, у них есть что-то общее. Насколько я помню, Ку-клукс-клан не проявляет особой любви к евреям, католикам и чернокожим. Больше они ничем не выделяются?

– Нет. Правда, мальчишка сказал нашему агенту, что среди них есть самый высокий человек, какого ему когда-либо приходилось видеть, настоящий гигант, ростом около двух метров, с грудью, как у ломовой лошади.

– Не заметил ли он чего-нибудь особенного в их речи?

– Судя по тому, что сообщает наш агент, этот парнишка – настоящий идиот.

– Но Карлтона идиотом не назовешь. Интересно, правда? А что слышно о Моро?

– Кое-что насчет его акцента. Мы получили ответы от этих, как их там, лингвистов со всего штата. Пришло уже тридцать восемь писем, и они все прибывают и прибывают. И каждый специалист обязательно ссылается на свою репутацию. Что самое главное, двадцать восемь из них решительно высказываются за то, что он родом из Юго-Восточной Азии.

– Вот как? И никто не может более точно указать место его рождения?

– Нет. Это самое большее, на что они способны.

– Но все равно интересно. А что слышно из Интерпола?

– Ничего.

– У вас есть сведения о городах, с которыми контактировали «дамасцы»?

Данн бросил взгляд на Лероя. Тот кивнул.

– Филиппин там случайно нет?

Лерой просмотрел список.

– Нет.

– Попробуйте обратиться в Манилу. Попросите их проверить район Котабато на Минданао.

– Это еще что такое?

– Минданао – большой южный остров в составе Филиппин. Котабато – приморский город. Правда, Манила вряд ли интересуется тем, что происходит в Котабато, – дотуда почти девятьсот километров по прямой линии и почти полторы тысячи, если ехать по дорогам и на паромах. И все-таки попытайтесь.

– Хорошо. – Данн сделал паузу. – Вам известно что-то такое, о чем не знаем мы?

– Нет. Просто смутные догадки, основанные на абсурдной предпосылке, и мне не хотелось бы выставлять себя законченным дураком. Что насчет Левинтера?

– Только две вещи, причем одна из них необычайно странная. Если помните, в его записной книжке есть телефонные номера самых разных людей, с которыми он вряд ли стал бы поддерживать личные или профессиональные отношения вне зала суда. Инженеры, токари, бурильщики на нефтяных вышках. В общей сложности сорок четыре человека. Барроу по причинам, известным только ему самому, – он так же скрытен, как и вы, – поручил с каждым из них побеседовать агенту ФБР.

– Сорок четыре агента? Это очень много.

– В ФБР всего примерно восемь тысяч сотрудников, – терпеливо объяснил Данн. – Если Барроу решил подключить к какому-либо делу полпроцента своих сотрудников, это его право. Он может выделить и четыреста сорок человек, если захочет. Главное-то в том, что двадцать шесть из этих агентов сделали удивительное, я бы даже сказал, поразительное открытие: двадцать шесть человек из списка как в воду канули. И ни жены, ни дети, ни родственники, ни друзья исчезнувших понятия не имеют о том, где они могут быть. Никто из пропавших не собирался уезжать. Что вы на это скажете?

– Что ж, это тоже интересно.

– Все время только интересно да интересно! И это все, что вы можете сказать?

– Ну, как вы сами сказали, это чертовски странно.

– Послушайте, Райдер, если у вас есть какое-то предположение, если вы что-то утаиваете...

– То есть препятствую осуществлению правосудия?

– Вот именно.

– Знаете, Данн, мне казалось, я законченный дурак. Теперь я вижу, что вы тоже.

Наступило молчание, недолгое, но весьма неприятное.

– Ну ясное дело, я препятствую осуществлению правосудия. Сколько членов вашей семьи Моро держит в заложниках?

Вновь последовало молчание.

– Я собираюсь потолковать с нашим другом Левинтером. Точнее, он будет говорить со мной. Ясно как день, что именно он предоставил Моро этот список и что Моро либо купил этих людей, либо захватил силой. Ваши двадцать шесть агентов могли бы принести пользу, выяснив, нет ли у кого-то из этих двадцати шести людей преступного прошлого. Левинтер заговорит, как пить дать.

Холодную ярость, прозвучавшую в сдержанном голосе Райдера, почувствовали все присутствующие. Джефф облизал губы и посмотрел на отца – таким он его еще не видел. Паркер уставился в потолок. Делаж и Лерой повернулись к Данну. Данн взглянул на свою руку, затем провел тыльной стороной ладони по лбу и произнес:

– Возможно, я был немного не в себе. Возможно, мы все тут немного не в себе. Впрочем, сейчас не время для извинений. В следующий раз вы обвините нас в том, что мы кучка никчемных трусов. Но, черт побери, сержант, никто не имеет права переступать рамки закона. Верно, у Левинтера был список, включавший двадцать шесть человек, которые исчезли. Но подобные списки могли быть и у многих других людей, причем по вполне безобидным причинам. Вы действуете на основе предположений, у вас нет никаких улик, ни прямых, ни косвенных, связывающих Левинтера и Моро.

– Мне не нужны улики.

Данн снова уставился на свою руку.

– Вы только что в присутствии троих представителей власти заявили о том, что собираетесь прибегнуть к насилию, чтобы заполучить необходимую вам информацию.

– Разве кто-нибудь упоминал о насилии? Все будет похоже на сердечный приступ. Кстати, вы говорили, что хотите сообщить мне две вещи о Левинтере. Какая вторая?

– Господи Иисусе! – Данн вытер рукой пот со лба. – Делаж, расскажите лучше вы. Мне необходимо подумать.

– Ладно. Э-э... – Делаж выглядел не лучше своего начальника. – Мисс Айвенхоу, если это ее настоящее имя... ну, секретарша Левинтера... она заговорила. В общем, связь с Женевой действительно имеется.

Все это сильно смахивает на научную фантастику, но если хотя бы половина из этого правда, то становится страшно. Наверное, это все-таки правда, если большинство стран мира – а точнее, тридцать самых главных – сидят сейчас в Женеве на конференции по разоружению и обсуждают эту проблему.

– У меня все утро свободно, – заметил Райдер.

– Простите. В общем, дамочка заговорила, а поскольку в ее словах не было никакого смысла, мы связались с УЭИР, а те – с одним из помощников доктора Дюррера. Просмотрев запись разговора с мисс Айвенхоу, тот сразу понял, в чем дело. Он специалист по этому вопросу.

– Утро у меня свободно, однако день занят.

– Намекаете, что пора переходить к делу? Короче, он написал рапорт.

– Секретный?

– Нет. Немного формальный, но... В общем, вот он: «В течение длительного времени считалось, что любая ядерная война, даже в ограниченном масштабе, приведет к гибели миллионов людей. Примерно два года назад Агентство по контролю над вооружениями и разоружению пришло к выводу, что причиной миллионов смертей может стать не сама ядерная война, а другой фактор. В результате большого количества ядерных взрывов, исчисляемого в мегатоннах, может начать разрушаться озоновый слой, защищающий Землю от смертельного ультрафиолетового излучения Солнца. Большинство людей полагают, что озон – это то, чем они дышат на морском берегу. Озон – это аллотропное состояние кислорода, молекула которого состоит из трех атомов вместо двух. Озон может ощущаться на морском побережье вследствие электролиза воды, а также после грозы в результате электрических разрядов в атмосфере. Но в своем естественном состоянии этот газ существует почти исключительно в нижних слоях стратосферы, на высоте от пятнадцати до пятидесяти километров. Интенсивное тепло, выделяющееся в результате ядерного взрыва, приводит к соединению в атмосфере молекул кислорода и азота. Атомное облако выбрасывает эти окислы азота вверх. Они реагируют с озоновым слоем, и в результате хорошо известной химической реакции трехатомные молекулы озона превращаются в двухатомные, то есть в обычный кислород, который абсолютно не защищает от ультрафиолетового излучения. В озоновом слое образуется дыра, через которую прямые солнечные лучи достигают поверхности Земли. Два эффекта остаются невыясненными. Во-первых...»

Зазвонил телефон, и Делаж прервал чтение. Лерой снял трубку, молча выслушал, поблагодарил звонившего и положил трубку на место.

– Не понимаю, зачем я его поблагодарил. Звонили с местной телестанции. Похоже, Моро кует железо, пока горячо. Собирается сделать новое заявление в одиннадцать часов, то есть через восемь минут. Оно будет передаваться всеми теле– и радиостанциями штата. Не удивлюсь, если и в других штатах тоже.

– Что ж тут удивительного? – произнес Данн. – Это утро все хорошо запомнят. Интересно, почему сперва не согласовали с ФБР? Разве нам не должны сообщать?

Райдер хмыкнул:

– Вы их упрекаете? И это после того, что сделало ФБР, чтобы остановить сегодняшний атомный взрыв в Неваде? Теперь это вопрос общенационального значения, а не только ФБР. С каких это пор вы заимели право объявлять военное положение? Наверное, не только телевизионщики, но и все жители этой страны считают, что ФБР может идти куда подальше. – Он перевел взгляд на Делажа. – Итак, что там насчет первого «невыясненного эффекта»?

– Вы хладнокровный ублюдок, Райдер, – вырвалось у Данна.

Делаж нерешительно посмотрел на Данна, но тот сидел опустив голову. Делаж вернулся к своим записям:

– "Мы не знаем точно, что может произойти. Последствия могут быть незначительными, но могут быть и катастрофическими. Либо мы всего лишь получим возможность сильно загореть, либо ультрафиолетовые лучи уничтожат все живое на земле. Подземные и водные формы жизни могут выжить". – Делаж поднял голову. – Веселый парень, правда?

– Смеяться будем потом, – сказал Райдер. – Давайте перейдем ко второму эффекту.

– Ладно. Он пишет: «Пока не ясно, будет ли эта дыра в стратосфере оставаться локализованной и вращаться вместе с планетой. Хуже то, что мы не знаем, будет ли дыра распространяться на остальную часть озонового слоя. Химические реакции на этом уровне стратосферы нам не известны и совершенно непредсказуемы. Вполне вероятно, что возникнет что-то вроде цепной реакции, и в этом случае огромные пространства земли опустеют. Не стоит сбрасывать со счетов возможность того, что некоторые страны уже провели соответствующие эксперименты в отдаленных и необитаемых районах...»

– В Сибири? – перебил его Паркер.

– Конкретно он не говорит. «...В отдаленных и необитаемых районах, в результате чего такая дыра действительно могла образоваться в озоновом слое, причем довольно стойкая по своим размерам и местоположению. Однако это только предположения. Отсюда мы приходим к Женеве. Не далее как 3 сентября 1976 года тридцать стран – участниц конференции по разоружению направили в Генеральную Ассамблею ООН проект договора о запрещении изменения окружающей среды в военных целях. Данный проект, как и следовало ожидать, все еще находится на рассмотрении в ООН. Как говорится в преамбуле, цель договора – предотвратить искусственное провоцирование в военных целях таких явлений, как землетрясения...»

Райдер так и подскочил:

– Землетрясения!

– Да, землетрясения. Потом он пишет: «...приливная волна...»

– Приливная волна? – Казалось, Райдер начинает что-то понимать.

– Так у него сказано. И далее: «...нарушение экологического равновесия, изменение погоды и климата, изменение океанских течений, состояния озонового слоя и ионосферы (слои Эплтона и Хевисайда – Кеннеди)». Помощник Дюррера сообщает, что представитель Соединенных Штатов в Женеве, некто мистер Джозеф Мартин, высказал мнение, что это должен быть очень серьезный договор, запрещающий враждебное отношение к окружающей среде и ее изменение посредством так называемых модификационных технологий. Правда, мистер Мартин забыл или проигнорировал следующий факт: единственным результатом договоров об ограничении стратегических вооружений стало то, что русские под маркой «разрядки напряженности» начали разворачивать широкомасштабную программу создания нового поколения межконтинентальных баллистических ракет. – Делаж пробежал глазами по странице. – Боюсь, что дальше его научная беспристрастность уступает место некоторой иронии и язвительности. Наверное, из-за того, что мисс Айвенхоу весьма неясно выражает свои мысли.

– Включите вон тот телевизор, – сказал Данн. – Осталась примерно минута. Сержант Райдер, шестидесяти секунд вам хватит, чтобы высказать свои соображения?

– Все это ерунда. Или, выражаясь понятнее...

– Куда уж понятнее. И что, никаких красных под кроватью? – Данн недоверчиво поднял правую бровь.

– Я этого не говорил. Как не говорил и того, что не верю в рассказ – в теорию, если угодно, – об образовании дыры в озоновом слое. Я не ученый. Могу сказать только одно: я не верю, что эта теория имеет отношение к нашей ситуации. Что касается русских шифров... – В тех редких случаях, когда Райдер выказывал презрение, он делал это очень откровенно. – Неужели вы думаете, что русские – или кто угодно другой – поручат молоденькой девчонке, обычной нюне, которая тут же расколется, стоит на нее чуть-чуть нажать, – что они поручат ей заниматься шифровкой так называемых секретных сведений, которые, кстати, уже более двух лет публикуются в открытой печати? Такое предположение нелепо.

– Вы хотите сказать, что нас направили по ложному следу?

– И да, и нет.

– Вы забыли слово «возможно».

– Вот именно. Возможно, Моро преследует какую-то другую цель. А возможно, и нет. Может быть, он думает так: эта идея настолько смехотворна, что мы ее моментально отбросим и у него будет возможность ее использовать. А может быть, он так не думает. Может быть, русские действительно участвуют в этом деле. А может, и нет. Знаете старую историю о трех ковбоях? Они преследуют конокрада, который скрылся в каньоне. На полпути от каньона отходит ответвление. Первый ковбой считает, что конокрад помчался сломя голову в самый конец каньона. Второй, уверенный в том, что он умнее первого, полагает, что конокрад, догадавшись, как будут думать его преследователи, свернет в сторону. А третий ковбой, уверенный в том, что он умнее всех, думает, что конокрад догадался о решении второго ковбоя и убежал в конец каньона. Можно сколько угодно продолжать в том же духе.

Он сделал паузу.

– Конечно, возможно, что впереди есть еще одно ответвление, о котором мы не имеем никакого представления. Впрочем, мы ничего не знаем и о первом ответвлении.

– Это редкая привилегия – наблюдать за работой аналитического ума, – съязвил Данн.

Райдер не пожелал его услышать.

– Еще одна интересная вещь, – продолжал он. – Я говорю об этом эксперте из УЭИР. Как я понял, он физик-ядерщик. Возьмем его размышления об образовании дыры в озоновом слое. Если бы русские – или кто-то другой – проводили такие эксперименты, им пришлось бы взорвать бог знает сколько водородных бомб и нам или нашим союзникам наверняка стало бы об этом известно. Газеты всего мира пестрели бы огромными заголовками на эту тему. Но нигде ни слова, или я не прав?

Ему никто не ответил.

– Значит, таких экспериментов не было. Не исключено, что русские – или кто-то другой – боятся последствий подобных экспериментов не меньше нас. Возможно, ядерной войны на земле никогда не будет. Некоторые считают, что она произойдет в космосе, а наш друг из УЭИР предполагает подземное или подводное использование ядерных зарядов. Неужели нам все-таки придется замочить ноги?

– Хотите сказать, пора мчаться в магазин за болотными сапогами? – Данн повернулся в сторону телевизора. – Думаю, наш друг Моро вот-вот ответит на наш вопрос.

Ведущим новостей на этот раз оказался пожилой, даже болезненный на вид мужчина. Что еще хуже, он был одет в траурный темный костюм – нормальных калифорнийских журналистов видели в подобной одежде лишь на их собственных похоронах. Но что еще хуже того, на лице его была печать страдания, обычно приберегаемая для случаев, когда местная футбольная команда подвергалась сокрушительному разгрому со стороны каких-нибудь выскочек из других штатов. Интонации голоса вполне соответствовали одежде и выражению лица.

«Мы получили очередное сообщение от преступника по имени Моро. – Ведущий явно питал отвращение к фундаментальному принципу англосаксонского правосудия, согласно которому человек считается невиновным, пока его вина не доказана в суде. – Это прямое предупреждение, беспрецедентная угроза всем гражданам Калифорнии. К нему нельзя относиться легкомысленно в свете того, что произошло сегодня утром в долине Юкка. У нас здесь в студии несколько экспертов, которые позднее подробно прокомментируют заявление Моро. Но сперва выслушаем самого Моро».

Как и прежде, Моро говорил спокойным, уравновешенным голосом, как будто обсуждал незначительное колебание котировок на валютной бирже.

"Добрый вечер. Мое заявление записано заранее. Я сделал эту запись, потому что был абсолютно уверен в результатах своего небольшого эксперимента в долине Юкка. К тому времени когда вы услышите меня, вы уже будете знать, что я не обманулся.

Состоявшаяся небольшая демонстрация моих ядерных ресурсов не причинила никому неудобств и вреда. Следующая демонстрация будет более крупной по масштабу, затронет миллионы людей и, вполне возможно, окажется гибельной для многих из них, если они окажутся настолько тупы, что не отнесутся со всей серьезностью к моему предупреждению. Впрочем, я уверен, что вы прежде всего хотите получить научное подтверждение, причем на самом высоком уровне, о наличии у меня всех необходимых средств для реализации задуманного. Профессор Барнетт, пожалуйста".

«У этого мерзкого ублюдка есть все необходимое, это точно. – Для человека с блестящим интеллектом Барнетт был удивительно беспомощен в подборе подходящих эпитетов. – Мне претит использовать слово „умоляю“ в присутствии этого чудовищного маньяка, но я умоляю вас поверить мне: он действительно обладает всеми ресурсами. Теперь ни я, ни мои коллеги-физики нисколько не сомневаемся. У него не менее одиннадцати водородных устройств, каждое из которых может превратить Южную Калифорнию в такую же безжизненную пустыню, как Долина Смерти. Мощностью они в три с половиной мегатонны, то есть взрывная сила каждой из них соответствует трем с половиной миллионам тонн тринитротолуола. Думаю, вы поймете значение моих слов, если я скажу, что каждая такая бомба в двести раз мощнее той, что уничтожила Хиросиму. А у него одиннадцать таких монстров. Точнее, здесь в наличии только десять. Одиннадцатая, по-видимому, уже установлена для взрыва. Где этот сумасшедший мерзавец задумал его...»

Голос Моро прервал профессора:

«Рассказать о местоположении заряда – это привилегия, которую я оставляю за собой. Доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, не будете ли вы так любезны подтвердить заявление вашего коллеги?»

Ученые выступали с различной силой убедительности и ярости, не оставляя у слушателей никаких сомнений в истинности угрозы. Когда Брамуэлл закончил, вновь заговорил Моро:

«А теперь самое весомое подтверждение. Вы услышите профессора Аахена, вероятно самого крупного в стране специалиста по разработке ядерного оружия. Он лично наблюдал за каждым этапом в создании бомб. Если вы помните, профессор Аахен исчез примерно семь недель назад. С того момента он работал на меня».

«Работал на вас? Работал на вас? – дрожащим старческим голосом воскликнул Аахен. – Да вы просто чудовище! Вы... Вы... Я никогда не работал на вас...».

Он зарыдал, а затем наступила тишина.

«Его пытали! – раздался крик Барнетта. – Пытали, говорю вам! Он и еще шесть похищенных технических работников были подвергнуты самым...»

Голос оборвался, и раздался хрип, как будто кого-то душили. По-видимому, так оно и было.

«Может быть, продолжим, профессор Барнетт? – Голос Моро звучал примирительно. – Пожалуйста, профессор Аахен, что вы можете сказать по поводу этих бомб?»

«Они сработают», – тихим, все еще дрожащим голосом отозвался тот.

«Почему вы так считаете?»

«Потому что я их создал. – Судя по голосу, Аахен смертельно устал. – Здесь находится полдесятка физиков-ядерщиков, и если я дам характеристики...»

«В этом нет необходимости».

Наступило короткое молчание. Затем Моро продолжил:

«Итак, вы получили все необходимые подтверждения, которые удовлетворят любого, кроме разве что самых умственно отсталых. Одна небольшая поправка. Хотя оставшиеся здесь десять бомб имеют мощность три с половиной мегатонны, мощность одиннадцатой, уже установленной и готовой к взрыву, всего полторы мегатонны. Дело в том, что я, откровенно говоря, не совсем уверен в последствиях взрыва бомбы в три с половиной мегатонны. Такой взрыв может привести в действие силы, которые я не хотел бы затрагивать, по крайней мере сейчас».

На этом он сделал паузу.

– Он абсолютно сумасшедший! – убежденно сказал Данн.

– Может быть, может быть, – произнес Райдер. – Одно несомненно: он чертовски талантливый актер. Сделал эффектную паузу и выжидает.

Вновь раздался голос Моро:

"Эта бомба, размерами пятьдесят на сто сантиметров – ее можно поместить в багажник автомобиля, – покоится на дне Тихого океана недалеко от Лос-Анджелеса, на границе залива Санта-Моника. По моим расчетам, при взрыве возникнет цунами, приливная волна высотой в пять-шесть метров, хотя ее высота может вырасти вдвое на узких улицах города, идущих с запада на восток. Последствия взрыва будут ощущаться на севере вплоть до мыса Аргуэлло, а на юге – до Сан-Диего. Жителям прибрежных островов, в частности острова Санта-Каталина, придется искать спасения в горах. Боюсь, никому не известно, скажется ли это на разломе Ньюпорт-Инглвуд. Если да, то придется эвакуировать весь город.

Должен серьезно предостеречь всех от глупых попыток определить местонахождение заряда. Бомба может быть взорвана в любое время, и она будет взорвана при любом поползновении помешать мне. Если это произойдет до эвакуации всего населения, последствия окажутся катастрофическими. Я хочу сказать, что любой человек, решивший послать самолеты или суда обследовать район между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, станет непосредственным виновником гибели несчетного количества людей.

У меня есть определенные требования, которые я доведу до вашего сведения в час дня. Если к полуночи они не будут удовлетворены, завтра в десять утра я взорву водородную бомбу. Если же и после этого мои требования останутся без ответа, остальные бомбы – не одна бомба, а все оставшиеся в моем распоряжении бомбы – будут взорваны в субботу ночью, между закатом и рассветом".

На этой жизнерадостной ноте Моро закончил свое послание. Ведущий стал представлять своих экспертов, но Данн выключил телевизор, заметив, что если Моро и сам не знает, каковы могут быть последствия взрыва, то что толку слушать так называемых экспертов.

– Ну что, Райдер, можете по праву считать себя пророком. Вы угадали. Похоже, мы действительно промочим ноги. Вы ему верите?

– Естественно. А вы разве нет?

– Верю. И что нам делать?

– Пусть этим займутся соответствующие власти. Что касается меня, то я собираюсь в горы.

– Поверить в это не могу! – возмутился Делаж.

– Браво, – сказал Данн. – Чую дух покорителей Дикого Запада. Я тебе вот что скажу: оставь мне данные на своих ближайших родственников и отправляйся завтра на прогулку в Лонг-Бич. А еще лучше, прокатись на пароме до острова Санта-Каталина. – Он бросил холодный взгляд на пристыженного Делажа, а затем обернулся к Райдеру. – Вы считаете, что жители Лос-Анджелеса всю оставшуюся часть дня не будут думать ни о чем другом?

– Смотрите на проблему шире. Лучшей встряски для самого психованного города в мире и не придумаешь. Отличный повод отпустить поводья и дать выход скрытым фобиям и неврозам. Для фармацевтических магазинов наступит горячая пора.

– Судя по всему, – сказал Паркер, – этот тип не уверен, что его второго предупреждения достаточно, иначе он не стал бы упоминать о чертовых бомбах. Господи Иисусе, представляю себе, какие требования он выдвинет!

– А мы вот не представляем, каковы могут быть эти требования, – вздохнул Данн. – Целых два часа ждать! Чертов ублюдок. Хорошо знает, как довести всех до психоза. – Он ненадолго задумался. – Интересно, а почему он не стер упоминания о пытках? Ведь это портит его имидж, как вы считаете?

– Вы ему поверили? – спросил Райдер.

Данн кивнул.

– В том-то и дело. Это была не игра, это была реальность. Убедительность и достоверность. Меня больше интересует, действительно ли Моро становится беспечным или просто он настолько самоуверен, что позволил себе сказать так много. Почему он запретил Аахену сообщать характеристики бомб, а позднее сам любезно довел до нашего сведения, что одна из них размером пятьдесят на сто сантиметров? Это не в его стиле. Обычно он говорит мало, к тому же в этой информации не было необходимости. Если бы он позволил Аахену сообщить нам детали, они были бы более точными. Допустим, Моро ничего особенного нам не сообщил, но у меня есть легкое подозрение, что названные им размеры далеки от действительных. И если это так, зачем ему понадобилось нас обманывать?

– Я за вами не поспеваю, – сказал Данн. – К чему вы клоните?

– Если бы я знал к чему. Неплохо бы выяснить, какого типа бомбы обычно проектировал Аахен. Не мог же он не знать, как выглядят бомбы, если осуществлял контроль за их созданием? Было бы славно, если бы вам удалось выяснить.

– Я позвоню директору и попытаюсь узнать, хотя особых надежд не питаю. Это сверхсекретная информация, и есть организации, относительно которых ФБР имеет лишь ограниченное право на расследование. К ним относится и Комиссия по атомной энергии.

– Даже в случае общенациональной угрозы?

– Я же сказал, сделаю все, что в моих силах.

– А вы бы могли разузнать о прошлом шерифа Хартмана? Только не по полицейским материалам. Думаю, Левинтер и Донахью сделали все возможное, чтобы материалы, имеющиеся на него в полиции, были подправлены.

– Тут мы вас опередили, сержант. Все уже сделано.

– Что ж, спасибо. А теперь, в свете услышанного, как вы относитесь к моему намерению нарушить гражданские права Левинтера?

– Левинтера? А кто такой Левинтер?

– Вот именно, – сказал Райдер и вышел из кабинета в сопровождении Паркера и Джеффа.

* * *

Они остановились у здания, где располагалась редакция газеты «Экземинер». Райдер поднялся к Аарону, издателю, быстро с ним переговорил и через несколько минут вышел из здания с плотным конвертом в руке. Внутри машины он вынул из конверта фотографию и показал ее Паркеру и Джеффу. Паркер изучал ее с интересом.

– Красавица и чудовище? Рассвет и закат? Как ты думаешь, сколько нам отвалит «Глоб» за этот шедевр?

* * *

Левинтер сидел дома и, судя по всему, никуда не собирался выходить. Если он и испытывал теплые чувства к своим посетителям, то умело скрывал это. Напротив, он выразил явное неудовольствие, когда трое полицейских втолкнули его в его же собственную шикарно обставленную гостиную. Паркер заговорил первым:

– Мы из центрального управления. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

– Я судья. – Прежнее холодное высокомерие исчезло из голоса Левинтера. – Где ваш ордер?

– Вы были судьей. Впрочем, были вы судьей или все еще являетесь им, в любом случае вы болван. Для вопросов не нужно ордера. И это приводит нас прямо к первому вопросу: почему вы предоставили Донахью подписанные пустые бланки ордеров на обыск? Разве вы не знали, что это нарушение закона? А еще судья! Или будете все отрицать?

– Конечно, буду.

– Это очень глупо для такого опытного судьи. Неужели мы стали бы вас обвинять без достаточных оснований? Они у нас имеются. Вы сможете ознакомиться с ними в управлении. Ну что ж, начало положено. Мы установили, что вы лжец. Впредь каждое ваше заявление будет автоматически подвергаться сомнению, пока мы не получим независимого подтверждения. Вы по-прежнему будете все отрицать?

Левинтер ничего не ответил. Паркер великолепно умел устрашать и запугивать.

– Мы обнаружили ордера в сейфе у Донахью, – продолжал Паркер, – когда обыскивали его дом.

– На каком основании?

– Вы больше не судья. А Донахью арестован.

Левинтер, похоже, забыл, что он больше не судья.

– На каком основании?

– Взяточничество и коррупция. Ну, вы знаете, шантаж и отмывание грязных денег с помощью продажных полицейских. Впрочем, большую часть сумм он удерживал в свою пользу. – Паркер укоризненно посмотрел на Левинтера. – Вам следовало научить приятеля основным вашим трюкам.

– О чем, черт побери, идет речь?

– Об умении хранить незаконные деньги. Знаете ли вы, что у него на восьми счетах полмиллиона долларов? Ему следовало быть умнее, правда? Этот идиот разместил деньги в местных банках. Другое дело Швейцария, номерной счет, как у вас в Цюрихе. Кстати, мы его знаем, банк пошел с нами на сотрудничество. Притворный гнев во взгляде Левинтера тут же сменился на патетику.

– Если вы намекаете на то, что я, главный судья штата Калифорния, замешан в каких-то финансовых махинациях...

– Заткнитесь и оставьте эти словесные построения для настоящего судьи. Мы ни на что не намекаем. Мы знаем. Может быть, вы объясните, каким образом на десяти тысячах долларов, обнаруженных у Донахью, появились отпечатки ваших пальцев?

Левинтер ничего не стал объяснять. Глаза у него забегали из стороны в сторону, но не потому, что в его мозгу зашевелилась мысль о бегстве; просто он боялся встретиться с холодными, осуждающими взглядами трех пар полицейских глаз.

Паркер поймал Левинтера на крючок и не собирался его отпускать.

– Причем это не единственное, в чем обвиняется Донахью. К несчастью для вас, не единственное. Ему придется понести наказание за попытку убийства и совершение убийства. Свидетели и соответствующее признание имеются. В деле об убийстве вы будете проходить в качестве соучастника.

– Убийство? Убийство!

За свою долгую судебную практику Левинтер слышал это слово тысячи раз, но, как ни странно, только теперь вдруг осознал его значение.

– Вы ведь друг шерифа Хартмана?

– Хартмана? – Левинтер начал терять нить разговора.

– Именно так его зовут. В конце концов, вы провели сигнализацию от своего сейфа в его кабинет.

– А, Хартман!

– Да, Хартман. Когда вы видели его в последний раз?

Левинтер нервно облизнул губы, точно так же, как это делали сотни подсудимых, прошедших через его руки за многие годы.

– Не помню.

– Надеюсь, вы хотя бы помните, как он выглядел. Потому что никогда больше не сможете его увидеть. Поверьте мне на слово. Ему оторвало полголовы. Как нехорошо с вашей стороны так поступать с друзьями!

– Да вы сошли с ума! Совсем рехнулись! – Даже новоиспеченному студенту медицинского колледжа не понравился бы странный цвет лица Левинтера, которое приобрело здоровую бледность трупа. – У вас нет никаких доказательств!

– А вы не оригинальны. «Нет доказательств» – именно так говорят все, кто виноват. Кстати, где ваша секретарша?

– Что еще за секретарша? – Последний поворот разговора совсем парализовал мыслительные способности судьи.

– Господи, помоги нам! – Паркер обратил взгляд к небесам, словно взывая о помощи. – Точнее, Господи, помоги вам. Я говорю о Беттине Айвенхоу. Где она?

– Извините, – сказал Левинтер.

Он направился к бару, налил себе бурбона и выпил одним глотком. Однако легче ему от этого не стало. Паркер сказал:

– Думаю, вам действительно нужно было выпить, но вы не поэтому пошли за выпивкой, а чтобы выиграть время на размышление. Так где она?

– Я дал ей выходной.

– Виски вам явно не помогло. Ответ неверный. Когда вы в последний раз разговаривали с ней?

– Сегодня утром.

– Опять ложь. Она со вчерашнего вечера находится под охраной. Оказывает помощь полиции, отвечает на все вопросы. Так что дать ей выходной вы не могли. – Паркер бил без всякой жалости. – Похоже, это у вас выходной. Почему вы не сидите в суде и не вершите правосудие в вашей обычной беспристрастной манере?

– Я плохо себя чувствую, – ответил Левинтер. Его вид соответствовал заявлению.

Джефф посмотрел на отца, надеясь, что он остановит безжалостный допрос, но Райдер взирал на Левинтера с глубочайшим безразличием.

– Плохо себя чувствуете? Ну, по сравнению с тем, что вы почувствуете довольно скоро, когда вам в вашем же суде придется отвечать за убийство, вы сейчас в добром здравии. А дома вы остались потому, что один из ваших преступных сообщников, один из ваших хозяев, если хотите, позвонил из Бейкерсфилда и приказал лечь на дно. А теперь скажите мне, насколько хорошо вы знаете мисс Айвенхоу? Вам, конечно, известно, что ее настоящая фамилия Иванова?

Левинтер вновь устремился к бару с напитками. Усталым голосом отчаявшегося человека он спросил:

– Сколько еще будет продолжаться этот... эта инквизиция?

– Недолго. Если вы скажете правду. Так я жду ответа на свой вопрос.

– Насколько хорошо... Она моя секретарша, вот и все.

– И не более того?

– Конечно.

Райдер шагнул вперед и показал Левинтеру фотографию, которую взял в редакции «Экземинера». Левинтер уставился на нее как загипнотизированный, затем снова облизал губы.

– Милая малютка, – обыденным тоном произнес Райдер. – Конечно, ее шантажировали. Она нам все рассказала. Шантажировали не из-за того, что изображено на фотографии, – это так, побочный продукт. Главным образом, как нам известно, ее использовали для перевода поддельных русских документов.

– Поддельных?

– А! Значит, документы подлинные. Интересно, зачем Моро понадобились от вас списки инженеров, бурильщиков и других специалистов? А еще интереснее, почему двадцать шесть из них пропали?

– Бог знает о чем вы говорите.

– Вы тоже знаете. Смотрели сегодня утром телевизор?

Левинтер озадаченно покачал головой.

– Значит, вы еще не слышали, что завтра в десять часов утра Моро собирается взорвать водородную бомбу где-то в районе залива Санта-Моника?

Левинтер не произнес ни слова, и на его лице не отразилось никаких чувств. Наверное, уже нечему было отражаться.

– У такого известного судьи – и такие странные друзья, Левинтер.

Понимание происходящего с трудом пробилось в сознание судьи. Он спросил тусклым голосом:

– Это вы были здесь вчера вечером?

– Да. – Райдер кивнул на Джеффа. – А это Перкинс. Помните Перкинса? На самом деле это патрульный Райдер, мой сын. Если вы не совсем глухи и слепы, то должны знать, что ваш дружок Моро держит в заложниках двух членов нашей семьи. Одна из них, моя дочь и сестра моего сына, ранена. Догадываетесь, каковы наши чувства к вам? Да, Левинтер, кроме того, что вы насквозь продажны, что вы похотливый старый козел, предатель и соучастник убийства, вы еще и ничтожество, кровопийца, мерзавец и мошенник. Вас загнали в угол точно так же, как вы сами загнали в угол Донахью, мисс Иванову и Хартмана. Вас использовали как подсадную утку, чтобы направить нас по несуществующему русскому следу. Меня интересуют только две вещи: кто платил вам и кому поставляли сведения вы? От кого вы получали деньги, шифровальную книгу, инструкции о найме мисс Ивановой и о составлении списка, двадцать шесть человек из которого теперь исчезли? И кому вы сами вручили этот список?

Наконец-то на лице Левинтера появилось выражение: он крепко сжал губы. Джефф не успел моргнуть, как его отец с совершенно бесстрастным лицом шагнул вперед и замахнулся пистолетом. Левинтер закрыл глаза, вскинул вверх руку, как бы защищаясь, и быстро отступил назад, но зацепился пяткой за коврик и рухнул на пол, ударившись затылком о стул. Секунд десять судья лежал неподвижно, затем медленно сел. Он ошеломленно огляделся, явно испытывая трудности в установлении взаимосвязи между собой и окружающей его обстановкой. Видно было, что он не притворяется.

– У меня больное сердце, – хрипло произнес он. Глядя на него и слыша этот голос, нельзя было ему не поверить.

– Плакать об этом я буду завтра. Кстати, как вы думаете, ваше сердце протянет достаточно долго, чтобы позволить вам встать на ноги?

Медленно, дрожа и опираясь на стул и стол, Левинтер поднялся на нетвердые ноги и остался стоять, вцепившись в стол. Райдер даже не двинулся с места.

– Человек, от которого вы получили все эти вещи, и человек, которому вы передали списки, – это один и тот же человек?

– Позвоните моему врачу, – простонал Левинтер, хватаясь за грудь. – Ради бога, помогите. Я перенес уже два сердечных приступа.

Его лицо исказилось от страха и боли. Он чувствовал – и был недалек от истины, – что его жизни угрожает смертельная опасность, и умолял сохранить ему жизнь. Райдер взирал на него с безразличием средневекового палача.

– Рад это слышать, – отозвался он. Джефф с ужасом посмотрел на отца, но тот не отводил взгляда от Левинтера. – Моей совести будет легче, если вы умрете и при этом на вашем теле не будет следов, когда за вами приедет машина из морга. Так это был один и тот же человек?

– Да, – раздался едва слышный шепот.

– Тот же самый, что звонил вам из Бейкерсфилда?

– Да.

– Как его фамилия?

– Не знаю.

Райдер приподнял свой пистолет. Левинтер со страхом и отчаянием уставился на него и несколько раз повторил:

– Не знаю, не знаю.

Джефф не вытерпел и впервые вмешался в разговор, твердо сказав:

– Он действительно не знает.

– Я ему верю. – Райдер не спускал взгляда с Левинтера. – Опишите мне этого человека.

– Не могу.

– Или не хотите?

– Он был в капюшоне. Как перед Богом клянусь, он был в капюшоне.

– Если Донахью получил десять тысяч долларов, то вы получили значительно больше. Вероятно, во много раз больше. Расписку ему давали?

– Нет. – Левинтер вздрогнул. – Он просто сказал, что если я нарушу слово, то он сломает мне позвоночник; И он может это сделать – такой громадины я еще в жизни не видел.

– Вот как! – Райдер на мгновение остановился, слегка улыбнулся и продолжил свою не слишком обнадеживающую речь: – Он все еще может появиться и выполнить обещание. В свете всех этих неприятностей гораздо безопаснее отдаться в руки правосудия и врачей тюремной больницы.

Он достал пару наручников и защелкнул их на запястьях Левинтера. Голос судьи прозвучал слабо и неубедительно:

– У вас нет ордера на арест.

– Не будьте таким тупым и не смешите меня. Я не хочу никаких переломов позвоночника, никаких ненужных звонков по телефону, никаких попыток бегства и уж конечно никаких самоубийств. – Он посмотрел на фотографию, которую все еще держал в руке. – Вы долго будете меня помнить. Я хочу, чтобы вы сгнили в Сан-Квентине.

Райдер подвел Левинтера к двери, остановился и посмотрел в сторону Паркера и Джеффа.

– Обратите внимание, я до него и пальцем не дотронулся.

– Майор Данн никогда в это не поверит. Так же, как и я, – отозвался Джефф.

Глава 10

– Вы нас использовали! – Лицо Барнетта побелело и исказилось. Он так дрожал от неудержимого гнева, что «Гленфиддиш» выплескивался из его стакана на пол кабинета Моро, но Барнетт даже не замечал этого возмутительного расточительства. – Вы обманули нас! Мерзкий ублюдок! Прекрасная работа, ничего не скажешь, – склеить наши записи и свое собственное обращение!

Моро предостерегающе поднял палец.

– Перестаньте, профессор. Это не поможет. В самом деле, вы должны научиться сдерживать себя.

– А на кой черт это ему нужно?! – Шмидт был в не меньшей ярости, чем Барнетт, хотя лучше контролировал себя. Все пятеро физиков, а также Дюбуа и двое охранников собрались в кабинете Моро. – Мы беспокоимся не за свои репутации и не за свои имена. Мы думаем о жизнях тысяч людей, и если эти жизни погаснут, мы будем нести за это ответственность. По крайней мере, моральную. Каждый зритель, каждый слушатель, каждый читатель в нашем штате убежден, что мощность водородной бомбы, которую вы установили на дне, действительно полторы мегатонны. А ведь нам хорошо известно, что она в три с половиной мегатонны. Но если люди поверят – а с чего бы им не поверить? – что это часть все той же единой записи, то они будут считать, что все сказанное вами произнесено с полного нашего согласия. Вы чудовище! Зачем вы это сделали?

– Чтобы добиться нужного воздействия, – невозмутимо ответил Моро. – Самая элементарная психология. Детонация устройства мощностью в три с половиной мегатонны приведет к весьма впечатляющим последствиям, и я хочу, чтобы люди говорили себе: «Если это была бомба в полторы мегатонны, то что же будет, если взорвать все тридцать пять мегатонн?» Это придаст весомости моим требованиям, верно? В атмосфере террора все возможно.

– Я поверю чему угодно насчет вас, – заявил Барнетт. Он бросил взгляд на развалину, некогда бывшую Уилли Аахеном. – Чему угодно. Даже тому, что вы готовы подвергнуть риску тысячи жизней, чтобы добиться психологического эффекта. Вы понятия не имеете о том, какой характер примет цунами, какой высоты может достичь приливная волна и произойдет или нет землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. И вам на все это наплевать, лишь бы добиться нужного эффекта.

– Вы преувеличиваете, профессор. Если говорить о высоте приливной волны, то люди наверняка сделают значительный запас безопасности между уровнем подъема воды, о котором я говорил, и худшими своими опасениями. Что же касается разлома Ньюпорт-Инглвуд, то лишь безумец останется в том районе после десяти часов утра. Не могу представить, чтобы толпы людей направились завтра в Голливудский парк на скачки. Думаю, ваши страхи в основном необоснованны.

– В основном! В основном! То есть утонет несколько тысяч – и ладно?

– У меня нет причин любить американцев. – Моро по-прежнему сохранял каменное спокойствие. – Они не были особенно добры ко мне.

Наступило молчание, а затем Хили тихо произнес:

– Это даже хуже, чем я предполагал. Расовые проблемы, религия, политика... Этот человек изувер, фанатик.

– Он просто спятил, – подытожил Барнетт и потянулся за бутылкой.

* * *

– Судья Левинтер желает сделать добровольное признание, – сказал Райдер.

– Неужели? – Данн пристально посмотрел на дрожащую от страха фигуру, бледную тень того, кто так долго властвовал в суде. – Дело обстоит именно так, судья?

– Конечно, так, – нетерпеливо перебил его Райдер.

– Послушайте, сержант, я задал вопрос судье.

– Мы с Джеффом были там, – сказал Паркер. – Никакого принуждения или насилия. Сержант Райдер прикоснулся к судье лишь один раз – когда надевал на него наручники. Мы не стали бы лжесвидетельствовать, майор Данн.

– Надеюсь. – Данн обратился к Делажу: – Отведи его в соседний кабинет. Я приму у него заявление через минуту.

– Подождите уводить его, – попросил Райдер. – О Хартмане что-нибудь слышно?

Впервые с начала разговора Данн позволил себе улыбнуться:

– Наконец-то повезло. Сообщение пришло только что. Оказывается, Хартман жил несколько лет в доме своей овдовевшей сестры, вот почему его имени не оказалось в телефонной книге. До последнего времени он редко бывал там. Много путешествовал. Вы ни за что не догадаетесь, чем он занимался.

– Буровыми вышками.

– Черт побери, Райдер, так испортить удовольствие человеку! – с легкой досадой произнес Данн. – Вы правы, он был бригадиром подсобных рабочих на буровой вышке. Самые лучшие характеристики. А как вы узнали?

– Я не знал. Кто был его поручителем?

– Два известных местных бизнесмена, а что?

– Донахью и Левинтер.

– Угадали.

Райдер посмотрел на Левинтера.

– Вместе с Хартманом вы составили тот список бурильщиков и инженеров: вы – воспользовавшись данными, полученными во время судебных расследований, и сообщениями нефтяных компаний, а Хартман – на основе личного опыта. Верно?

Левинтер ничего не ответил.

– Ну, по крайней мере, он этого не отрицает. Скажите, Левинтер, это ведь Хартман нанимал тех людей?

– Не знаю.

– Это он занимался их похищением?

– Не знаю.

– Однако он так или иначе контактировал с ними?

– Да.

– И доставлял их?

– Думаю, что да.

– Отвечайте «да» или «нет».

Левинтер собрал остатки своего достоинства и повернулся к Данну:

– На меня оказывают давление.

– Если вам угодно так это называть, – без всякого сочувствия ответил Данн. – Продолжайте, сержант.

– Так да или нет?

– Да, черт побери, да.

– Итак, он должен был знать, куда доставят людей после найма, добровольного или принудительного.

Если предположить, что именно Моро несет ответственность за их исчезновение, то у Хартмана была прямая связь с Моро или он знал, как с ним связаться. Вы должны признать это.

Левинтер опустился на стул. Он стал еще больше походить на труп.

– Ну, если вы так говорите...

– И конечно, вы с Донахью пользовались той же связью.

– Нет! – закричал Левинтер.

– Ну ладно, – согласился Райдер, – это вполне правдоподобно.

– Вы ему верите? – спросил Данн. – Верите, что у него не было прямой связи с Моро?

– Конечно. Будь у него такая связь, он был бы уже мертв. Милый парень этот Моро. Так хорошо хранит секреты, что его левая рука не знает, чем занимается правая. Только Хартман обо всем знал. Моро считал, что Хартман совершенно чист. Кто бы мог подумать, что я выйду на него благодаря системе сигнализации, связывающей сейф Левинтера и контору Хартмана? Моро, разумеется, ничего об этом не знал. Если бы он знал, то никогда не подставил бы Левинтера и Донахью, подбрасывая с их помощью улики, уводящие нас на ложный путь. Но Моро рисковать не любит. Он отдал строгий приказ Левинтеру и Донахью, что если кто-нибудь выйдет на Хартмана, единственного человека, связанного непосредственно с ним, то Хартмана следует устранить. Как видите, все очень просто. – Он задумчиво посмотрел на Левинтера, а затем на Данна. – Уведите, пожалуйста, этот столп правосудия. Меня от него тошнит.

Когда Левинтера увели, Данн сказал:

– Честная работа! Я недооценил вас, сержант Райдер. В смысле, что вы не сломали ему шею. Я начинаю сомневаться, что смог бы поступить так же.

– Уж таким благородным я родился. Кстати, нет ли чего от вашего босса – Барроу, кажется, – относительно типа бомб, проектированием которых занимался профессор Аахен, когда Моро похитил его?

– Я позвонил Барроу. Он обещал связаться с Комиссией по атомной энергии и перезвонить. Такие люди времени даром не теряют. Но пока ответа от него не было. Он интересовался, зачем нам это нужно.

– Да я и сам толком не знаю. Я уже говорил, что, по-моему, Моро пытается сбить нас со следа. Кстати, о Моро: что-нибудь слышно из Манилы?

Данн посмотрел на часы, а затем, с легким раздражением, на Райдера.

– Вы вышли отсюда ровно час и пять минут назад. Манила, должен напомнить, все-таки не в двух кварталах отсюда. Что-нибудь еще?

– Ну, раз вы предлагаете...

Данн моментально закрыл глаза.

– Друг Карлтона, проживающий в Иллинойсе, упоминал о каком-то гигантском мужчине, входившем в группу религиозных фанатиков, с которыми заигрывал Карлтон. Левинтер тоже говорил, причем весьма испуганным голосом, о похожем человеке, который грозился сломать ему позвоночник. Возможно, это один и тот же тип. Вряд ли найдется много людей ростом в два метра.

– Два метра?

– Вот именно. Думаю, нетрудно проверить, не был ли когда-нибудь в нашем штате обвинен или осужден человек такого роста и не является ли он членом одной из этих дурацких организаций. Такого великана не скроешь, да скорее всего он и не станет скрываться. И еще – вопрос о вертолете.

– Да?

– Не просто о вертолете, а о конкретном вертолете. Было бы славно, если бы вы его разыскали.

– Пустяки, – саркастически бросил Данн. – Во-первых, в Калифорнии вертолетов больше, чем в любом другом районе мира. Во-вторых, ФБР растянется во все стороны...

– Растянется во все стороны! Послушайте, майор, сегодня утром мне не до шуток. Восемь тысяч агентов растянулись во все стороны, и чего они добились? Ничего. Я могу спросить, чем они занимаются, и ответ будет такой же – ничем. Когда я говорил о конкретном вертолете, то имел в виду один очень конкретный вертолет. Тот самый, который доставил атомную бомбу в долину Юкка. Или ваши восемь тысяч агентов уже занялись этой мелочью?

– Ну-ка объясните.

Райдер повернулся к своему сыну.

– Джефф, ты говорил, что знаешь тот район. Долины Юкка и Француза.

– Да, я был там.

– В той местности колеса могут оставлять следы?

– Конечно, только не везде. Там кругом скалы, но есть и камни, и галька, и песок. В общем, шансы есть.

– Так вот, майор, не мог бы кто-нибудь из этих восьми тысяч агентов заняться проверкой следов, оставленных транспортом – грузовиками, машинами, багги – в районе кратера? То есть тех следов, которые эти агенты не уничтожили в своем бешеном броске к месту преступления?

– Сам я там не был. Делаж? – Делаж уже поднял телефонную трубку. – Вертолеты? По-твоему, интересная мысль?

– Думаю, что да. Если бы я был на месте Моро, то именно таким способом опустил бы водородную бомбу на дно Тихого океана. Это сразу исключает необходимость достаточно сложной и к тому же привлекающей внимание доставки бомбы к берегу на грузовике, а затем лодкой в море.

Данн продолжал сомневаться:

– И все-таки в Калифорнии чертовски много вертолетов.

– Ограничьте круг поиска организациями всяких фанатиков, ненормальных, разочарованных и так далее.

– При нашей развитой системе дорог кому придет в голову...

– Ограничьтесь горами. Если помните, мы более или менее согласились, что Моро и его друзья скрываются в горах.

– Вообще-то, чем более экстремистски настроена группа, тем выше она забирается в горы. А из такого места только на вертолете куда-нибудь и доберешься. Однако вертолет – дорогостоящая штука. Его, конечно, могли нанять с почасовой оплатой, но вряд ли наемный пилот согласится везти за своей спиной водородную бомбу.

– А может быть, пилота не нанимали, да и вертолет тоже. Тогда это грузовик. Точнее, грузовики. Пригодные для транспортировки компонентов оружия, например материалов, украденных из Сан-Руфино.

– Уловили мысль, Лерой? – спросил Данн.

Лерой кивнул и, подобно Делажу, потянулся к телефону.

– Спасибо, – сказал Райдер и немного подумал. – Пока это все. Увидимся позже.

Джефф взглянул на часы.

– Не забудь, через сорок пять минут Моро выйдет в эфир со своими условиями, требованиями, угрозами или чем там еще.

– Вряд ли стоит его слушать. В любом случае ты сможешь пересказать мне то, что он говорил.

– А ты куда?

– В библиотеку. Займусь современной историей. Нужно заполнить пробелы в образовании.

– Понятно. – Джефф посмотрел на дверь, захлопнувшуюся за Райдером, и обернулся к Данну. – На самом деле ничего не понятно. Как вы считаете, с ним все в порядке?

– Если уж с ним не все в порядке, – задумчиво произнес Данн, – то что тогда говорить о нас?

* * *

Когда Райдер через полтора часа вернулся домой, Джефф и Паркер пили пиво, сидя перед телевизором. Райдер был в приподнятом настроении. Правда, он не улыбался во весь рот, не смеялся и уж тем более не зубоскалил – это было не в его характере. Но для человека, у которого два члена семьи находятся в заложниках и которому угрожает реальная возможность утонуть или испариться, он был на удивление собранным и спокойным. Райдер взглянул на экран телевизора: сотни небольших судов, некоторые с поднятыми парусами, сбились в кучу в безнадежной попытке отплыть от берега, беря направление явно наугад и все время налетая друг на друга. Гавань была небольшая, и выходу в море мешали с полдюжины пирсов. Площадь для маневра оказалась слишком мала, и царил абсолютный хаос.

– Ну и ну! – воскликнул Райдер. – Это нечто! Прямо-таки Трафальгарское или Ютландское сражение. Тоже были очень суматошные морские битвы.

– Папа, – с нечеловеческим терпением произнес Джефф, – это Марина-дель-Рей в Лос-Анджелесе. Яхтсмены пытаются выбраться из бухты.

– Знаю я это место. Мальчики из Калифорнийского яхт-клуба и клуба Дель-Рей проявляют свое обычное морское хладнокровие, если не сказать стоицизм. При такой скорости им понадобится неделя, чтобы выбраться из бухты. К чему так спешить? Между прочим, это создает для Моро проблему, ведь то же самое происходит, наверное, во всех гаванях Лос-Анджелеса. Он предупреждал, что если хоть одно судно появится в районе между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то он взорвет бомбу. Еще пара часов – и на воде будет не одна тысяча суденышек. Да, Моро совершил промашку, хотя должен был это предвидеть.

– Согласно сообщению комментатора, – сказал Паркер, – никто и близко не собирается туда подходить. Они хотят воспользоваться проливами Санта-Барбара и Сан-Педро и уйти вдоль берега как можно дальше на юг или север.

– Берут пример с леммингов. Даже небольшие лодки в открытом море могут благополучно преодолеть приливную волну как обычное легкое волнение. Только на мелководье или в дельте она начинает представлять угрозу для людей. И все же чем вызвана эта суета?

– Паникой, – ответил Паркер. – Владельцы маленьких суденышек пытаются транспортировать их с помощью трейлеров, число которых ограниченно. Они уже настолько перегружены, что все время ломаются. Запасы бензина и солярки на исходе, а те, у кого есть топливо, зажаты в тиски ищущими топливо, так что не могут сдвинуться с места. Кроме того, уже были случаи, когда суда на полной скорости устремлялись вперед, забыв сняться с якоря. – Паркер грустно покачал головой. – Похоже, все калифорнийцы по природе своей горожане и никогда моряками не станут.

– Это еще что, – заметил Джефф. – Считается, что мы автомобильная нация, а только посмотрите, что происходит на улицах Санта-Моники и Венис. То же самое, что и здесь, разве что на земле. Повсюду громадные пробки. Машины прут напролом, как танки, водители выскакивают из машин и с кулаками бросаются друг на друга. Просто уму непостижимо.

– И такое, наверное, везде, – сказал Райдер. – Готов поспорить, что Моро в экстазе прильнул к экрану. И все, конечно, устремляются на восток. Какие-нибудь распоряжения со стороны городских властей были?

– Мы не слышали.

– Будут. Дайте им время. Они, как все политики, ждут, пока большая часть населения придет в движение, наблюдают за их действиями, а потом выходят на авансцену и говорят, что надо делать. В этом доме есть какая-нибудь еда?

– Что? – Джефф на мгновение утратил равновесие духа. – А, да. На кухне есть сэндвичи.

– Отлично.

Райдер направился было на кухню, но внезапно остановился – что-то на экране привлекло его внимание.

– Какое поразительное совпадение! Можно только надеяться, что этот добрый знак предназначен для нас, а не для Моро.

– Ну да, как же, жди, – проворчал Джефф.

– Видишь причал в нижнем правом углу экрана? На юго-востоке, широкий такой? Или я ошибаюсь, или это и есть источник всех наших тревог.

– Этот причал? – недоверчиво воззрился Джефф.

– Это название. «Минданао».

Минутой позже Райдер удобно расположился в кресле с сэндвичем в одной руке и пивом – в другой, вполглаза наблюдая за экраном. Вдруг он уставился на экран и сказал:

– Интересно...

На экране действительно происходило кое-что интересное. Столкнулись три частных двухмоторных самолета. Кусок крыла одного из них упал на землю. Шасси второго рухнули вниз, а за третьим тянулся шлейф дыма.

– Земля, море и воздух. – Райдер покачал головой. – Знаю я это место. Клеверное поле в Санта-Монике. Выскажу предположение, что авиадиспетчер очень торопился удрать в горы.

– Честное слово, папа! – Джефф едва сдерживался. – Иногда так и хочется тебя треснуть! Лучше скажи, что ты думаешь по поводу ультиматума Моро?

– А ничего.

– Господи Иисусе!

– Спокойнее. Я ничего не знаю об ультиматуме. Ничего не видел, не слышал и не читал.

– Господи Иисусе! – повторил Джефф и впал в молчание.

Райдер вопросительно взглянул на Паркера, который взял на себя труд рассказать о том, что произошло.

– Моро, как всегда, появился в назначенное время. На сей раз он был скуп на слова. Я бы даже сказал, чрезвычайно скуп. Ультиматум его очень прост: дайте мне местонахождение и длину рабочей волны всех радарных установок на Восточном и Западном побережьях, всех стратегических бомбардировщиков США и НАТО, а также всех ваших шпионских спутников, или я нажимаю на кнопку.

– Он действительно так сказал?

– Ну, может, чуть больше, но смысл именно такой.

– Чушь собачья. Я же говорил вам, что не стоит его слушать. Я был о нем лучшего мнения. Ребятки на Потомаке и в Пентагоне, наверное, закрутились, как на высокоскоростной центрифуге.

– Ты что, не веришь этому? – сказал Джефф.

– Если ты пришел к такому выводу, исходя из моей реакции, то ты прав.

– Но послушай, папа...

– Слушать-то нечего. Все это ерунда. Возможно, конечно, что мне придется пересмотреть это суждение о Моро. Возможно, он сам осознает, что выдвинул непомерные требования. Возможно, он прекрасно понимает, что приняты они не будут. Возможно, он и не хочет, чтобы они были приняты. Но попробуйте-ка убедить в этом американский народ, особенно ту его часть, что находится на службе у государства. Для этого требуется время, много времени, которого у нас просто нет.

– Непомерные требования? – осторожно произнес Джефф.

– Дай мне подумать. – Райдер жевал сэндвич и пил пиво, все время думая о чем-то своем. – Тут есть три вещи, и ни одна из них не имеет смысла. Надеюсь, в Пентагоне это тоже сообразят, там сидят отнюдь не тупицы, как считают газетчики Нью-Йорка и Вашингтона. Во-первых, что мешает им скормить Моро вполне убедительную на первый взгляд информацию? Откуда он узнает, что это фальшивка? Но даже если до него дойдут какие-то слухи, как он сможет их проверить? У него такой возможности нет. Во-вторых, Пентагон с радостью махнет рукой на Калифорнию, лишь бы не касались его первой линии обороны при ядерной атаке. И в-третьих, если Моро в состоянии стереть с лица земли Лос-Анджелес и Сан-Франциско – а мы должны признать, что он в состоянии, – тогда что помешает ему проделать то же самое с Нью-Йорком, Чикаго, Вашингтоном и другими городами, пока в конце концов он не добьется прямым путем того, чего смог бы добиться косвенным путем, выводя из строя наши радары? Короче, во всем этом нет никакого смысла. Но все совпадает.

Джефф молча переваривал сказанное. Паркер медленно произнес:

– Конечно, ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с... как там называют это спокойствие?..

– Олимпийское, – услужливо подсказал Райдер.

– Вот именно. Ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с олимпийским спокойствием, но ведь ты заранее настроил свой могучий ум на то, что не поверишь ни единому слову Моро, и к тому же ты уверен, что он не скажет того, что, по твоему убеждению, он не хочет говорить.

– Очень проницательно, сержант Паркер. Правда, несколько путано, но все равно проницательно.

– И еще ты сказал, что все совпадает.

– Да, сказал.

– Значит, тебе известно что-то такое, чего не знаем мы?

– Я знаю то же, что и ты, плюс к тому почерпнул из книжек кое-какие сведения о землетрясениях и современной истории, в результате чего Джефф решил, что я нуждаюсь в услугах психиатра.

– Я вовсе не говорил...

– Иногда и не нужно говорить, чтобы сказать что-то.

– До меня дошло, – сказал Паркер. – У всех хороших детективов есть своя версия. У тебя она имеется?

– Ну, со всей должной скромностью...

– Скромностью? Наверное, солнце теперь садится на востоке! У меня даже нет времени на многозначительную паузу. Это Минданао?

– Да, Минданао.

* * *

Когда Райдер закончил, Паркер сказал Джеффу:

– Ну, и что ты думаешь?

– Я пока что пытаюсь усвоить все это, – пробормотал Джефф. – Мне надо поразмышлять.

– Конечно, конечно, мой мальчик. Но первые впечатления?

– Вроде бы все логично. И чем больше я размышляю – то есть если бы мне дали больше времени на размышления, – тем более логичным это кажется. Наверное, так и есть.

– Посмотри на своего старика, – сказал Паркер. – Разве на его лице видна хотя бы тень сомнения?

– Ничего, кроме самодовольной ухмылки. Вообще-то я не вижу никаких проколов в его версии. – Джефф еще немного подумал и наконец решился: – По-моему, в этом есть смысл.

– Ну вот, Джон, – весело заметил Паркер, – большей похвалы из твоего сына не выжмешь. Я присоединяюсь к его мнению. Пойдемте, господа, посмотрим, как среагирует на эту версию майор Данн.

* * *

Данн даже не стал задумываться, есть ли в предложенной версии какой-то смысл. Он тут же обратился к Лерою:

– Соедините меня с мистером Барроу. И держите вертолет наготове. – Он энергично потер руки. – Так-так. Похоже, вы собираетесь навести шороху в Лос-Анджелесе, сержант.

– Не я, а вы. Высшее начальство вызывает у меня раздражение. Ваш шеф почти похож на человека, а вот в отношении Митчелла я этого сказать не могу. Теперь вы знаете об этом деле столько же, сколько и я, тем более что это всего лишь мои догадки. Кого мне действительно хотелось бы видеть, так это профессора Бенсона. Если вы сможете это устроить, буду признателен.

– Договорились, но только если слетаете со мной на север.

– Шантаж? – не особенно протестуя, спросил Райдер.

– Ну а как же. – Данн сложил пальцы домиком и поверх них посмотрел на Райдера. – Нет, я серьезно. Для этого есть несколько причин. Во-первых, таким образом мы одним ударом убиваем двух зайцев: Пасадена всего в десяти минутах полета от нашего тамошнего офиса. Во-вторых, если вы будете отсутствовать, то Барроу и Митчелл автоматически придут к выводу, что у вас не хватает мужества отстаивать свою точку зрения. К тому же вы единственный, кто может позволить себе разговаривать с ними в таком тоне, из-за которого меня бы тут же уволили. Они начнут копать и задавать вопросы, на которые мне не ответить. Вы, конечно, можете возразить, что рассказали мне обо всем существенном, но ведь есть детали, в тот момент казавшиеся вам несущественными. Какой смысл оставаться здесь? Все равно здесь больше ничего не удастся сделать. Вы же прекрасно понимаете, что самое трудное – это убедить чиновников в правильности вашей версии. – Данн улыбнулся. – Неужели вы будете настолько бессердечны, что лишите меня радости лицезреть эту встречу?

– Он просто боится больших злых волков, – усмехнулся Джефф.

* * *

Как и все помещения подобного рода, предназначенные для придания его обитателям значимого веса и важного вида, конференц-зал производил должное впечатление. Только здесь стены были покрыты панелями из красного дерева, на которых висели портреты разных людей, очень похожих на лица со стендов «Их разыскивает полиция», хотя на самом деле это были прежние и нынешние директора и высшие руководители ФБР. Именно здесь стоял единственный в здании овальный стол из красного дерева, сверкавший тем великолепием, какое редко увидишь у столов, которые честно трудятся изо дня в день. Вокруг стола размещались двенадцать стульев, обтянутых кожей, прибитой медными гвоздями, единственные стулья подобного рода во всем здании. На столе перед каждым стулом лежали письменные принадлежности: пресс-папье, подставка для ручек и карандашей, а также бутылка с водой и стакан. Богато оснащенный бар стоял у стены, рядом со скользящей деревянной дверью. Общее впечатление несколько портили два места для стенографисток, являвшие целый ряд красных, белых и черных телефонных аппаратов. В этот день стенографистки отсутствовали, поскольку совещание по серьезнейшей проблеме национальной безопасности носило сверхсекретный характер. Выражение лиц всех двенадцати его участников лишний раз подтверждало это.

Место во главе овального стола пустовало – Барроу и Митчелл уселись на равном удалении от него, чтобы не было обвинений в их стремлении претендовать на роль председателя. Мир вот-вот готов был провалиться в тартарары, но тем не менее ему приходилось ждать, пока не будет подписан протокол. У обоих начальников имелось по трое помощников, в общей сложности шесть человек, вооруженных важными бумагами и журналами. Сам факт созыва такого совещания свидетельствовал о никчемности всех этих бумаг, но для присутствующих они были необходимы, поскольку придавали значимость – без них те были ничто. Встречу открыл Митчелл, которого выбрали путем подбрасывания монеты.

– Для начала, – заявил он, – я должен в самой вежливой форме предложить сержанту Паркеру и патрульному Райдеру покинуть совещание.

– Почему? – спросил Райдер.

Никто никогда не оспаривал приказов Митчелла. Он окинул Райдера холодным взглядом.

– Если это необходимо, сержант, я готов объяснить. Это – совещание по проблемам национальной безопасности на самом высшем уровне. Названные лица к присяге не приводились, более того, они по своему положению являются – точнее, являлись, поскольку вышли в отставку, – младшими офицерами полиции. К тому же не имеют официальных полномочий: им даже не вменялось в обязанность вести данное расследование. Так что, полагаю, основания вполне очевидны.

Райдер несколько мгновений сверлил Митчелла взглядом, а затем посмотрел на Данна, сидевшего напротив, и произнес тоном величайшего недоверия:

– И меня притащили сюда только для того, чтобы выслушивать всю эту напыщенную, высокомерную галиматью?!

Данн уставился на свои ногти. Джефф уставился в потолок. Барроу уставился в тот же потолок. А Митчелл в бешенстве уставился на Райдера. Его голос мог бы заморозить ртуть:

– Мне кажется, я плохо расслышал вас, сержант.

– В таком случае освободите место для того, кто хорошо слышит. По-моему, я выразился предельно ясно. Я не хотел сюда приезжать. Ваша репутация хорошо известна, но мне на нее наплевать. Если вы собираетесь выкинуть отсюда мистера Паркера и моего сына, можете то же самое проделать и со мной. Вы говорите, что они не имеют официальных полномочий. Но вы их тоже не имеете, поскольку только что подключились к делу. Они имеют гораздо большее право приказать вам выйти, чем вы – приказать выйти им: в пределах Соединенных Штатов вы не обладаете никаким официальным статусом. Если вы этого не поймете и не перестанете третировать людей, которые действительно занимаются делом, то вам лучше уступить свое кресло другому.

Райдер неторопливо оглядел сидящих за столом. Никто не пытался возражать ему. Лицо Митчелла превратилось в маску. Барроу взирал на происходящее абсолютно бесстрастно – этот человек прекрасно владел собой. Если бы он сейчас подслушивал под дверью, то, наверное, покатывался бы со смеху.

– Итак, после того как мы установили, что здесь по крайней мере семь человек без официальных полномочий, давайте обратимся к расследованию. Оно осуществлялось в значительной степени мистером Паркером и моим сыном, что может подтвердить майор Данн. Они раскрыли убийство шерифа округа, по обвинению в убийстве засадили за решетку коррумпированного начальника полиции, а за соучастие в убийстве арестовали судью, которого уже считали будущим председателем Верховного суда штата. Все трое преступников, включая убитого, имели самое прямое отношение к интересующему нас делу. В ходе расследования их преступлений была получена весьма ценная информация.

Митчелл от удивления даже раскрыл рот. Барроу продолжал сидеть с бесстрастным видом. Очевидно, он уже имел возможность переговорить с Данном. Очевидно было и то, что он не потрудился поделиться с Митчеллом полученной информацией.

– А чего добилось ЦРУ? Я скажу вам. Оно выставило себя и своего директора на посмешище, уж не говоря о выброшенных на ветер деньгах налогоплательщиков, когда послало своих агентов в Женеву в поисках так называемой секретной информации, уже в течение двух лет не сходящей со страниц газет и журналов. Чего еще добилось ЦРУ? Нетрудно догадаться: ничего.

Барроу кашлянул и сказал:

– Вам не кажется, что вы чересчур прямолинейны? – Он мог бы произнести эти слова с большей укоризной, если бы приложил чуть-чуть больше усилий.

– Если люди не понимают иначе, приходится быть прямолинейным.

Голос Митчелла напоминал треск сталкивающихся льдин:

– Ваша позиция ясна, сержант. Вы приехали сюда учить нас, как надо работать.

Но Райдер не собирался так просто отставать от Митчелла.

– Я не сержант. Я простой гражданин и как таковой никому не обязан. Я ничему не могу научить ЦРУ, потому что понятия не имею о том, как вести подрывную деятельность в других государствах или убирать их президентов. Ничему не могу научить и ФБР. Единственное, чего я хочу, – это чтобы меня внимательно выслушали, хотя, в общем-то, мне безразлично, поймут меня здесь или нет. – Он бросил взгляд на Митчелла. – Закройте рот и дайте мне сказать то, ради чего меня сюда привезли, против моего желания, кстати. Я хотел бы поскорее уйти отсюда, так как нахожу эту атмосферу неприятной, даже враждебной. Майор Данн обладает всеми необходимыми полномочиями и знает обстоятельства дела.

– Мы дадим вам возможность высказаться, – бесцветным голосом произнес Митчелл.

– Это выражение мне тоже не нравится.

Барроу поморщился. Было нетрудно догадаться, что, несмотря на свою антипатию к Митчеллу, он на какое-то мгновение представил себя на его месте.

– Это выражение, – продолжал Райдер, – использует обычно председатель суда, когда дает осужденному право произнести последнее слово перед казнью.

Барроу повернул руки ладонями вверх и обратился к Райдеру:

– Послушайте, мы уже поняли, что вы человек прямой и откровенный. Пожалуйста, поймите и вы, что мы не считаем ваш приезд бесполезным. Мы внимательно слушаем.

– Благодарю вас. – Райдер не стал тратить время на вступление. – Вы все видели, что творится вокруг на улицах. Когда мы сели на вертолетную площадку у вас на крыше, то увидели сотни таких же улиц. Дорога забиты машинами. Толкотня и давка. Ничего подобного не было уже очень давно. Люди в страхе бегут отсюда. И я их не виню. Если бы я жил здесь, то, наверное, тоже пустился бы в бегство. Они верят, что завтра утром Моро взорвет бомбу. Я тоже не сомневаюсь в этом. Я также уверен, что он собирается взорвать остальные десять атомных бомб, как и обещал. Зато я ни на минуту не поверил в его требования. Это полная ерунда, и он прекрасно об этом знает. Мы должны относиться к его требованиям так, как они того заслуживают: это пустые, бессмысленные требования, которые не могут быть удовлетворены.

– Возможно, вам следует кое-что знать, – сказал Барроу. – Прямо перед вашим приездом прошел слух, что Кремль и Пекин через свои посольства в Вашингтоне заявили протест по этому вопросу. Они клятвенно заверяют, что невинны, как свежевыпавший снег, что выдвинутые против них чудовищные обвинения не имеют абсолютно никаких оснований (правда, никто их ни в чем не обвинял) и что все это – часть разветвленного капиталистического заговора. Впервые на моей памяти они совершенно согласны друг с другом.

– То есть это нельзя назвать обычным официальным отрицанием?

– Вот именно. Они просто сходят с ума.

– Не считайте их виновными в нашем деле. Подобное предположение смехотворно.

– Вы уверены, что на ваше суждение не повлиял тот факт, что вы уже отвергли свидетельства, указывающие на коммунистический след?

– Да, уверен. Впрочем, как и вы.

Митчелл заявил:

– А вот я не уверен.

– Ничего удивительного. Наверное, вы каждую ночь, ложась спать, заглядываете под кровать.

Митчелл скрипнул зубами.

– А если нет, то что?

Сами слова были достаточно безобидны, но их тон не оставлял сомнений, что этот человек готов продолжать упорствовать в своем недоверии ко всему, что скажет Райдер.

– Ну, я как-нибудь это переживу. Все началось, по-видимому, с Филиппин. Вероятно, вы знаете, какая там обстановка. Я, конечно, не специалист по внешней политике, но в последние несколько часов мне пришлось прочитать довольно много литературы по этому вопросу. Сделаю небольшое резюме. На Филиппинах – полная финансовая неразбериха. Огромные амбициозные планы развития, быстро растущие внутренние и внешние долга, гигантские военные расходы – в общем, им приходится туго. Но как и многие другие страны, они прекрасно знают, что надо делать, когда в кошельке пусто, – обратиться к Дядюшке Сэму. И они находятся в выгодном положении, поскольку могут оказывать на нас давление. Филиппины – ключевой пункт военной стратегии США в Тихом океане. Базирование огромного Седьмого флота в Субик-Бэй и стратегически важная авиабаза в том же районе рассматриваются Пентагоном как необходимые и вполне стоящие тех денег, которые выплачиваются за аренду, хотя многим эта сумма представляется чем-то средним между выкупом и вымогательством.

На юге Филиппин, на острове Минданао, проживают мусульмане. Это общеизвестно. В отличие от христианства, в исламе нет нравственных запретов на уничтожение человечества в целом. Правда, были времена, когда запрещались убийства мусульман. Концепция священной войны является составной частью их жизни. Именно это они сейчас и реализуют – ведут священный поход против президента Маркоса и его правительства, которое состоит в основном из католиков. Свои действия они считают религиозной войной угнетенного народа. Справедлива та война или нет, не мое дело. Во всяком случае, война очень жестокая. Мне кажется, что это всем хорошо известно. Зато вряд ли известно, что они с такой же ненавистью относятся к Соединенным Штатам. Почему – понять нетрудно. Хотя конгрессмены с ужасом наблюдают за тем, как Маркое ведет борьбу против гражданских свобод, они, я бы сказал, с радостью платят за аренду земель, на которых располагаются наши базы, до семисот миллионов долларов в год. Значительная часть этой суммы расходуется филиппинским правительством на подавление мусульман. Еще меньше известен тот факт, что исламисты с такой же ненавистью относятся к России, Китаю и Вьетнаму. Какого-либо вреда эти страны им не причиняли, но они установили хорошие дипломатические отношения с филиппинским правительством. Поэтому филиппинские исламисты автоматически причислили их к вражескому лагерю. Но сторонникам ислама отчаянно не хватает оружия. Если бы они были вооружены так же хорошо, как восемьдесят правительственных батальонов, оснащенных благодаря любезности Дядюшки Сэма, то представляли бы собой весьма значительную силу. До последнего года они получали вооружение из Ливии. Но Имельда Маркое слетала туда и уговорила полковника Каддафи и его министра иностранных дел Али Туреки перекрыть последний источник снабжения экстремистов с Минданао. И что же им остается делать? Достать оружие или производить свое собственное на Филиппинах невозможно. Даже если бы они не испытывали никакой ненависти к Америке, американцы все равно не стали бы вооружать мятежников. Не обратиться им и к коммунистам, которых они объявили своими врагами. Так что у этих мятежников остается только один выход – покупать. Любая фирма в мире будет поставлять оружие кому угодно, если ей заплатят, – деньги не пахнут. Так почему бы им не воспользоваться этим? Тем более что многие правительства, такие как американское, французское, британское, постоянно занимаются продажей оружия. Единственная проблема – где найти деньги. Решение оказалось простым: пусть сам противник это оружие и поставит. К несчастью, выбор пал на Дядю Сэма. Лучше всего было бы наносить удар за ударом: сперва неожиданно ограбить, затем задеть его чувства и одновременно – одним ударом убить двух зайцев – дискредитировать СССР и Китай, прикрывшись ими как дымовой завесой. Именно это, как мне кажется, и происходит сейчас в Калифорнии. Самое ужасное заключается в том, что Коран оправдывает любого мусульманина, убившего иноверца, и тот не испытывает при этом никаких угрызений совести. А если ваша совесть чиста, то какая разница между одним человеком и миллионом людей? Если все свободны в проявлении любви и ненависти, то справедлива и священная война?

– Интересная гипотеза, – сказал Митчелл, показывая своим тоном, что он вежливый человек и терпеливо выслушал разглагольствования оппонента о всяких небылицах. – У вас, конечно, есть доказательства в ее подтверждение?

– Ничего такого, что вы сочли бы прямыми доказательствами. Но лучше косвенные доказательства, чем совсем ничего. Во-первых, следует подчеркнуть, что это единственная версия, которая полностью объясняет ситуацию, в которой мы оказались.

– Но вы только что сказали, что им нужны деньги. Если все так, почему же они не потребовали у нашего правительства именно денег?

– Не знаю. У меня забрезжила одна идея, но мне известно, как вы относитесь к подобным озарениям. Во-вторых, эксперты-лингвисты считают, что Моро родом из Юго-Восточной Азии, в которую, кстати, входят и Филиппины. В-третьих, и в этом нет никаких сомнений, он находится в преступной связи с Карлтоном, заместителем начальника охраны Сан-Руфино, якобы похищенным преступниками. Не вызывает сомнений и то обстоятельство, что Карлтон неоднократно посещал Манилу. В-четвертых, Моро, похоже, имеет одну слабость – любовь к шифрам, к псевдонимам. Первый этап операции, которую он проводит, был связан с добычей ядерного топлива, вот почему он намеренно взял себе псевдоним по названию атомной станции, расположенной в заливе Моро, одной из первых ограбленных им. В-пятых, это имя имеет отношение и к другому названию – к заливу Моро на Филиппинах. В-шестых, этот залив находится на острове Минданао и является центром восставших мусульман. В-седьмых, в прошлом году в заливе Моро произошло крупнейшее в истории Филиппин стихийное бедствие: землетрясение в устье залива – он имеет форму полумесяца – вызвало гигантскую приливную волну, унесшую пять тысяч жизней и оставившую без крыши над головой еще семьдесят тысяч жителей. Кстати, подобную волну нам обещают завтра. Я даже готов поспорить, что на субботу пообещают землетрясение. Думаю, тут ахиллесова пята Моро. Видимо, само имя тешит его самолюбие. Ему приятна игра слов, за которой прячутся хищение ядерного топлива, приливные волны и землетрясения.

– И вы называете это доказательствами? – спросил Митчелл мерзким тоном (но все-таки не слишком мерзким).

– Согласен, это не доказательства. Скорее указатели, но очень важные. В полицейской работе вы не можете приступить к делу, пока у вас нет никаких зацепок. Вы начинаете охоту, как ищейка, вставшая в стойку. Можно выразиться иначе. Предположим, я ищу магнитный железняк и пользуюсь компасом. Стрелка вертится и наконец устанавливается в определенном положении, возможно указывая направление, в котором надо искать магнитный железняк. Я беру второй компас – стрелка опять показывает в том же направлении. Это может быть только совпадение, но весьма показательное. Я беру еще несколько компасов, и все они указывают в том же направлении. И я уже перестаю думать о том, что это только совпадение. У меня есть семь стрелок, и все они указывают в одном направлении – Минданао. – Райдер сделал паузу, – Я больше не сомневаюсь, хотя, конечно, понимаю, что вам, господа, нужны конкретные доказательства.

Барроу сказал:

– Я готов поверить в это хотя бы потому, что не вижу ни одной стрелки, указывающей в каком-нибудь другом направлении. Но иметь конкретные доказательства было бы неплохо. Что, по-вашему, можно считать доказательством, мистер Райдер?

– Для меня доказательством послужит ответ на один из семи вопросов. – Райдер вынул из кармана листок бумаги. – Откуда родом Моро? Где находится двухметровый гигант, по всей видимости главный помощник Моро? Какого типа бомбы проектировал профессор Аахен? Мне кажется, Моро солгал о ее размерах, по той простой причине, что вообще не было нужды сообщать о них. – Он укоризненно посмотрел на Барроу и Митчелла. – Я прекрасно понимаю, что Комиссия по атомной энергии никого не допускает к таким материалам. Но если вы вдвоем не можете заставить их пойти нам навстречу, то кто другой в состоянии это сделать? Затем, мне хотелось бы знать, располагаются ли в горах какие-нибудь религиозные или иные организации, имеющие в своем распоряжении вертолеты, а также грузовики. Этими двумя проблемами занимается майор Данн. Кроме того, мне хотелось бы знать, будет ли Моро угрожать нам землетрясением в субботу. Как вы уже слышали, я уверен, что будет. И наконец, мне хотелось бы знать, существует ли радиотелефонная связь между Бейкерсфилдом и местом, которое называется Адлерхейм?

– Адлерхейм? – В голосе Митчелла больше не чувствовалось непримиримости. Вполне разумно было предположить, что он стал директором ЦРУ совсем не благодаря знакомству двоюродного брата его тетки со стенографисткой из машинописного бюро ЦРУ. – Что это за место?

– Я его знаю, – раздался голос Барроу. – Находится в Сьерра-Неваде. Его еще называют «капризом фон Штрайхера», если не ошибаюсь.

– Да. Мне кажется, именно там мы и найдем Моро. Вы не возражаете, если я закурю?

Никто не возражал. Никто, похоже, даже не услышал его слов. Все были заняты: кто-то, закрыв глаза, вглядывался в свой внутренний мир, кто-то изучал лежащие перед ним бумаги, кто-то уставился в бесконечность. Райдер успел выкурить почти всю сигарету, прежде чем вновь заговорил Барроу:

– А это мысль, мистер Райдер. Мне представляется, что вы ничего не упустили из виду. – Он старался не смотреть на Митчелла. – Как вы считаете, Сассун?

– Я услышал вполне достаточно и, думаю, не выставлю себя дураком, если скажу, что ваши стрелки вас не обманывают, мистер Райдер, – с улыбкой ответил Сассун, впервые за все это время подавший голос.

– В том числе и та, о которой вы еще не знаете. В зашифрованной записке, которую оставила моя жена, когда ее похитили, она пишет о том, что Моро упоминал о свежем воздухе и о местечке, где они не промочат ноги. То есть о горах. В горах базируется группа мусульман, причем совершенно открыто, что вполне характерно для самоуверенного и наглого Моро. Называется она «Храм Аллаха» или что-то в этом роде. Полиция официально защищает ее неприкосновенность – факт, говорящий об извращенном чувстве юмора у Моро. Адлерхейм находится неподалеку от Бейкерсфилда, с которым у Левинтера были телефонные контакты. У них наверняка имеется и вертолет, о чем мы скоро узнаем. Вы скажете, что все это только предположения, и к тому же уж слишком очевидные. Таким очевидным фактам умный следователь не придал бы особого значения. А я, дурак, хватаюсь за них, и как раз этого Моро от нас, по-видимому, не ожидает.

– Вы случайно не знакомы с Моро? – спросил Барроу.

– К счастью, нет.

– Однако в его психологии вы разобрались неплохо. Остается только надеяться, что ваши выводы верны.

Паркер вполголоса заметил:

– Вообще-то он прекрасно разбирается в людях. И это не просто слова. Сержанту Райдеру удалось засадить за решетку больше преступников, чем любому другому детективу в нашем штате.

– Будем надеяться, удача не изменит ему и на сей раз. У вас все, мистер Райдер?

– Да. Только две мелочи. Во-первых, когда все закончится, вам придется выписать наградные документы на мою жену. Если бы она не заметила, что у преступника на глазу черная повязка, и не почувствовала, что что-то не так с его руками, мы бы до сих пор бродили в потемках. Мы даже сейчас не совсем уверены, права она или нет. И во-вторых, есть кое-что забавное и не относящееся к делу, но касающееся своеобразного чувства юмора у Моро. Кто-нибудь из вас знает, почему фон Штрайхер построил Адлерхейм высоко в горах?

Никто не ответил.

– Готов спорить, что Моро это знал. Фон Штрайхер смертельно боялся приливной волны.

На какое-то мгновение все лишились дара речи. Наконец Барроу встрепенулся и дважды нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, и в комнату вошли две девушки.

– Нам нужно выпить, – сказал Барроу.

Девушки подошли к одной из стен комнаты и отодвинули в сторону скользящую деревянную панель.

Несколько минут спустя Барроу поставил стакан на стол.

– На самом деле я вовсе не хотел пить. Мне просто надо было время, чтобы подумать. Но ни передышка, ни виски мне не помогли.

– Займемся напрямую Адлерхеймом? – Судя по тону голоса, Митчелл решил на время отказаться от своей агрессивности.

– Нет, – решительно покачал головой Райдер. – Я уверен, что прав. Не мог ошибиться. В любом случае, я меньше всего думаю о доказательствах и законности, но меня заботит кое-что другое. Это физический фактор. Штурмовать замок нельзя. Я уже говорил вам, что он неприступен. Если Моро действительно находится там, то замок охраняется не хуже Форт-Нокса[12]. Если мы устроим штурм и нам окажут вооруженное сопротивление, то мы убедимся, что он там, и что тогда? Использовать танки или артиллерию в горах нельзя. Прибегнуть к самолетам с ракетами и бомбами? Лучше не придумаешь, если учесть тридцать пять мегатонн водородных бомб, которые там находятся.

– Вот это был бы взрыв! – воскликнул Митчелл. Теперь он вел себя почти как нормальный человек. – Да еще какой взрыв! Сколько будет погибших? Десятки тысяч? Сотни? Миллионы? Радиоактивные осадки выпадут во всех западных штатах. Да, скорее всего, миллионы.

– Не говоря уже об образовании дыры в озоновом слое, – заметил Райдер.

– А это что еще такое?

– Не важно.

– Как бы то ни было, это предложение отпадает, – сказал Барроу. – Только главнокомандующий может дать разрешение на подобный штурм. И чем бы он ни руководствовался, политическим цинизмом или любовью к человечеству, ни один президент не решится войти в историю в качестве человека, ответственного за гибель миллионов своих сограждан.

– Это лишь часть проблемы, – возразил Райдер. – Боюсь, мы упускаем из виду самое главное: бомбы настроены на определенную радиоволну, и Моро может нажать на кнопку в любую минуту. Если бомбы уже подготовлены к взрыву, а это вполне допустимо, ему остается только нажать на кнопку. Даже если он сидит на этих бомбах, он все равно завершит задуманное. Это будет превосходный способ отомстить американцам за военную помощь и предоставление миллионов долларов правительству Маркоса в его борьбе с мусульманами. Для исламистов жизни американцев ничего не значат, как, впрочем, и свои собственные. Когда объявлена священная война, они ничего не теряют – врата рая для них широко раскрыты.

Наступила длинная пауза. Наконец Сассун сказал:

– Что-то здесь похолодало. Никто не желает виски, бурбона или чего-то еще?

Похоже, все заметили, что температура понизилась. Последовала еще одна пауза, более длинная. Митчелл спросил чуть ли не жалобным голосом:

– И как же нам добраться до этих атомных бомб?

– Вы до них не доберетесь, – ответил Райдер. – У меня было достаточно времени подумать об этом. Бомбы под постоянной охраной и наблюдением. Стоит подойти к одной из них – и она взорвется прямо у вас перед глазами, а я бы не хотел, чтобы у меня перед глазами взорвалась бомба в три с половиной мегатонны. – Он закурил очередную сигарету. – Впрочем, не знаю. По крайней мере, тогда ни о чем не надо будет волноваться. В распыленном состоянии я все равно не смог бы ничего сделать. Забудем пока о бомбах. Нам нужно добраться до кнопки раньше, чем Моро нажмет до нее.

– То есть проникнуть туда? – спросил Барроу.

– А что же еще?

– Как?

– Воспользовавшись его самоуверенностью и колоссальной самонадеянностью.

– Но как?

– Как? – Райдер проявил первые признаки раздражения. – Вы, кажется, забыли, что я занимаюсь этим делом неофициально.

– Что касается меня – а во всех Соединенных Штатах я действительно единственный, кого это касается, – то отныне вы зачислены в штат ФБР как полномочный и высокооплачиваемый сотрудник.

– Что ж, огромное вам спасибо.

– Так как?

– Господи, если бы я только знал!

Наступила гробовая тишина. Барроу медленно повернулся в сторону Митчелла.

– Ну, что будем делать?

– С ФБР всегда так! – прорычал Митчелл, не обращаясь ни к кому персонально. – Всегда стремятся подставить нам подножку. Я как раз хотел задать вам тот же вопрос.

– Кажется, я знаю, что мне делать. – Райдер поднялся, отодвинув стул назад. – Майор Данн, надеюсь, вы не забыли, что обещали подбросить меня до Паса-дины?

В дверь постучали, и в зал вошла девушка с конвертом в руке.

– Кто здесь майор Данн? – спросила она.

Данн протянул руку, взял конверт, достал из него листок бумаги и прочитал написанное, затем посмотрел на Райдера.

– Котабато, – произнес он.

Райдер вновь пододвинул стул к столу и сел. Данн передал письмо Барроу, который, ознакомившись с его содержанием, передал Митчеллу. Дождавшись, пока тот закончит читать, он вновь взял письмо и вслух прочитал его.

– Письмо из Манилы, от начальника полиции. Подписано также генералом Сельва, с которым я хорошо знаком. Тут сказано: «Описание человека по фамилии Моро полностью совпадает с внешностью хорошо известного нам разыскиваемого преступника. Подтверждаем, что у него сильно повреждены руки и потерян один глаз. Эти ранения получены во время попытки одной из групп заговорщиков, состоящей из трех человек, взорвать загородную резиденцию президента. Второй участник группы, человек огромных размеров, известный как Дюбуа, не пострадал. Третьему члену группы, невысокому человеку, отстрелило руку».

Он сделал паузу и посмотрел на Райдера, который заметил:

– Мир тесен. Снова наш огромный друг. А третий, вероятно, тот тип с протезом, что участвовал в похищении моей дочери в Сан-Диего.

– Очень похоже. «Подлинное имя Моро – Амарак. Осведомители подтверждают наше предположение, что он находится в вашей стране. Вынужденная эмиграция. За его голову обещан миллион долларов. Уроженец местечка Котабато, центра исламских мятежников Минданао. Амарак – глава НОДМ, то есть Национального освободительного движения Моро».

Глава 11

– Иногда просто теряешь веру в людей, – пожаловался профессор Алек Бенсон. – Мы здесь находимся в тридцати километрах от океана, а они все-таки продолжают упорно идти на восток – ведь если машина движется со скоростью два километра в час, то она все равно что идет. Приливная волна угрожает им здесь в той же мере, как если бы они жили в Колорадо, но они не остановятся, пока не разобьют лагерь на вершине гор Сан-Габриель.

Он отвернулся от окна, взял указку и нажал на кнопку. На стене осветилась большая карта Калифорнии.

– Ну а теперь, господа, о нашей Программе предотвращения землетрясений, или, как мы обычно говорим, ППЗ. Где мы выбрали места для бурения и почему – это в принципе один и тот же вопрос. Как я объяснял во время нашей последней встречи, существует теория, согласно которой с помощью жидкости, закачанной в определенные участки разломов, можно уменьшить трение между тектоническими плитами, и таким образом они будут скользить относительно друг друга с минимальным напряжением, вызвав несколько слабых толчков через небольшие промежутки времени, что позволит избежать мощных землетрясений, происходящих через значительные временные интервалы. Если коэффициент трения бесконтрольно растет до тех пор, пока горизонтальное давление не становится недопустимым, то что-то происходит и одна из плит дергается вперед примерно на семь метров по отношению к другой. И тогда мы имеем сильное землетрясение. Наша единственная задача и, возможно, единственная надежда – постепенно уменьшать коэффициент трения.

Он постучал указкой по карте.

– Начнем снизу, с юга. Здесь мы начали бурить первую нашу скважину, одну из так называемых скважин закачки. Находится она в долине Импириал, точнее, между Импириал и Эль-Сентро, где в 1915 году было землетрясение мощностью 6,3 балла по шкале Рихтера, другое достаточно крупное, силой 7,6 балла, произошло в 1940 году, и еще одно незначительное отмечено в 1966 году. Это единственная часть разлома Сан-Андреас, проходящая вдоль американо-мексиканской границы.

Он передвинул указку.

– А вот здесь мы сделали скважину около города Хемет. Тут, в районе ущелья Кайон, было очень мощное землетрясение в 1899 году, но, к сожалению, о нем нет никаких сейсмологических данных. Другое произошло в 1918 году, мощностью 6,8 балла, в той же самой трещине. Именно тут проходит разлом Сан-Хасинто. Третья скважина расположена ближе всего к нам, в районе Сан-Бернардино. Последнее землетрясение мощностью всего 6 баллов было зарегистрировано семьдесят лет назад. У нас есть сильное предчувствие, что дремлющее здесь землетрясение вот-вот проснется; но, возможно, это потому, что мы живем слишком близко к этой чертовой штуке.

– Каковы последствия таких землетрясений, если они происходят? – спросил Барроу. – Я имею в виду крупные землетрясения.

– Любой из этих трех районов принесет жителям Сан-Диего немало неприятностей. Что же касается второго и третьего районов, то здесь прямая угроза для Лос-Анджелеса. – Он вновь передвинул указку. – Следующая скважина – в разломе, где ничего не происходило до 1971 года. Тогда отмечались толчки мощностью 6,6 балла в долине Сан-Фернандо. Мы надеемся, что уменьшение давления в этом районе в какой-то степени может снять напряжение в разломе Ньюпорт-Инглвуд, который, как вам известно, проходит прямо под Лос-Анджелесом, где в 1933 году было землетрясение силой 6,3 балла. Я говорю «мы надеемся», потому что точно ничего утверждать нельзя. Мы, например, даже не знаем, каким образом разломы связаны между собой, и вообще, связаны ли они. Нам очень многое не известно, и поэтому зачастую мы в своих действиях руководствуемся только догадками. Одно несомненно: землетрясение, происходившее в этом районе, существенно сказалось на Лос-Анджелесе. В конце концов, округ Силмар, наиболее сильно пострадавший во время землетрясения, находится в границах Лос-Анджелеса.

Указка вновь передвинулась.

– Ущелье Тиджон. Оно у нас вызывает сильные опасения. Здесь давно уже не наблюдалось никакой сейсмической активности. Последнее землетрясение отмечено сто двадцать лет назад. Самое сильное землетрясение в истории Южной Калифорнии, хотя оно не было таким разрушительным, как землетрясение 1873 года в долине Оуэнса, – кстати, крупнейшее во всей истории Калифорнии. Мы отделены узким ущельем, поэтому долина Оуэнса не относится к Южной Калифорнии. Но сильный толчок в этом районе невольно заставит жителей Лос-Анджелеса призадуматься. Лично я, если бы узнал о возможности подобного толчка заранее, поспешил бы покинуть город. Ущелье Тиджон располагается на разломе Сан-Андреас. Поблизости отсюда, в районе Фрейзиер-Парка и Форт-Тиджона, пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок. В районе Гарлока, насколько известно, крупных землетрясений не наблюдалось. Последние небольшие толчки могли быть вызваны нашим другом Моро, хотя не исключено, что он не имеет к этому никакого отношения. Во всяком случае, никаких толчков там мы не ожидали. Но и в Сан-Фернандо в 1971 году тоже никто не ожидал землетрясения.

Указка передвинулась дальше.

– А здесь у нас, дайте-ка подумать, шестая скважина. Находится она на разломе «Белый волк». Именно здесь...

Его прервал телефонный звонок. Трубку взял один из его помощников и оглядел присутствующих:

– Кто из вас майор Данн?

Данн взял трубку, выслушал, поблагодарил звонившего и повесил ее.

– В Адлерхейме самый настоящий транспортный парк. У них не один, а целых два вертолета, два грузовика без опознавательных знаков и джип. – Он с улыбкой посмотрел на Райдера, – Вот вам еще две стрелки на заметку, сержант.

Райдер кивнул. Если он и испытывал удовлетворение, то никак этого не показал, скорее всего потому, что Данн лишь подтвердил то, в чем Райдер и без того был убежден.

– Что это за стрелки? – спросил Бенсон.

– Обычная проверка в ходе расследования, профессор.

– Ах так. Ну хорошо. Как я понимаю, не моего ума дело. Так о чем я говорил? Да, о разломе «Белый волк». Мощность 7,7 балла, 1952 год, крупнейшее землетрясение в Калифорнии после 1857 года. Эпицентр был где-то между Эрвином и Техачапи... – Он сделал паузу и посмотрел на Райдера. – Вы нахмурились, сержант, и довольно сильно, должен заметить.

– Ничего страшного, профессор. Просто мелькнула одна мысль. Прошу вас, продолжайте.

– Так вот, очень каверзный район, хотя это только подозрения. Что бы ни случилось в районе «Белого волка», это может сказаться на разломах Гарлок и Сан-Андреас в ущелье Тиджон. Но мы опять-таки ничего не знаем. Может существовать какая-то связь между разломами, проходящими через острова Санта-Инес, Меса и Ченел. Весьма привлекательный район в смысле землетрясений. Сведения о них имеются чуть ли не с начала XIX века, причем самое крупное было в Ломпоке в 1927 году. Впрочем, все данные очень приблизительные. Одно не вызывает сомнений: мало-мальски крупные толчки в районе Санта-Инес вызовут серьезные разрушения в Лос-Анджелесе. – Бенсон покачал головой, неизменная улыбка исчезла с его лица. – Бедный старый Лос-Анджелес! Вокруг него, можно сказать, сплошные центры землетрясений, не говоря уже о том, что он сам был в эпицентре одного из них. Во время нашей последней встречи я говорил вам о мощных, чудовищных землетрясениях. Если подобное землетрясение затронет Сан-Хасинто, Сан-Бернардино, Сан-Фернандо, «Белого волка», ущелье Тиджон или остров Санта-Инес, я уж не говорю о Лонг-Биче в Лос-Анджелесе, то западное полушарие недосчитается одного крупного города. Если наша цивилизация исчезнет и возникнет другая, то она будет говорить о Лос-Анджелесе точно так же, как мы об Атлантиде.

Барроу заметил:

– Вы сегодня, кажется, склонны шутить, профессор.

– Увы, происходящие вокруг меня события и люди, постоянно задающие мне вопросы, невольно навевают печаль, вы уж меня простите. Далее, вот здесь, в центральной части разлома Сан-Андреас, мы проводим очень интересное бурение. Это между Чоламе и Паркфилдом. В том месте прямо-таки чувствуется влияние Сан-Андреаса. Очень активная область. Постоянно идут сотрясения почвы, хотя, как ни странно, мощные землетрясения в этом районе никогда не фиксировались. Было, правда, где-то в 80-х годах одно достаточно крупное, немного западнее, близ города Сан-Луис-Обиспо. Но оно могло быть вызвано не только Сан-Андреасом, но и разломом Насимиенто, проходящим параллельно Сан-Андреасу, к западу от него. – Бенсон невесело улыбнулся. – Если эпицентр сильного землетрясения окажется в одном из этих разломов, атомная станция в заливе Моро окажется на дне моря. Далее на север мы пробурили скважину между Холлистером и городом Сан-Хуан-Баутиста, расположенным в нескольких милях к западу. Это еще один «дремлющий» район, лежащий чуть южнее Хейвордского разлома, ответвления которого от залива Сан-Франциско идут прямо на восток и проходят вблизи Хейворда, Окленда, Беркли и Ричмонда, а затем ныряют под залив Сан-Пабло. В Беркли разлом пролегает прямо под университетским футбольным полем – вряд ли это понравится тысячам постоянных болельщиков. Вдоль данного разлома произошло два крупных землетрясения – в 1835 и 1868 годах. А вот в 1906 году здесь было не просто крупное, а огромное, по мнению жителей Сан-Франциско, землетрясение с эпицентром в районе озера Темескал. Вот тут мы и решили пробурить нашу девятую скважину. Десятую скважину заложили у Орехового ручья в разломе Калаверас, который идет параллельно Хейворду. Мы с большим подозрением относимся к этому разлому по одной простой причине – нам о нем вообще ничего не известно.

Барроу сказал:

– Таким образом, получается десять скважин. Вы несколько минут говорили о нашем бедном старом Лос-Анджелесе, а как насчет нашего бедного старого Сан-Франциско?

– Его придется бросить на съедение волкам. Сан-Франциско и в геологическом, и в сейсмическом плане – город, которому суждено умереть. Откровенно говоря, мы боимся там вообще к чему-либо прикасаться. В районе Лос-Анджелеса было семь, можно сказать, исторических землетрясений, о которых есть информация. В районе залива Сан-Франциско их было шестнадцать, но мы понятия не имеем о том, где произойдет очередное, по всей видимости чудовищное. Было предложение – откровенно признаюсь, с ним выступил я – сделать скважину около озера Серсвиль, которое находится рядом со Стэнфордским университетом. В этом районе в 1906 году произошло весьма сильное землетрясение, и, что более важно, там же проходит ответвление разлома Пиларситос от Сан-Андреаса. Пиларситос, тянущийся в Тихий океан на расстояние шести миль от Сан-Андреаса, является на самом деле прародителем разлома Сан-Андреас, проходившего здесь несколько миллионов лет назад. Ну, как бы то ни было, землетрясение 1906 года коснулось главным образом незаселенных холмистых местностей. С того времени бездумные земельные собственники понастроили вдоль разломов множество городов. Даже представить невозможно, какими могут быть последствия землетрясения силой, скажем, 8 баллов в этом районе. Я предложил пробурить скважину рядом с Менло-Парком, но мое предложение натолкнулось на сопротивление со стороны определенных кругов, и идея была загублена на корню.

– Определенных кругов, говорите? – спросил Барроу.

– Да, – со вздохом ответил Бенсон. – В 1966 году здесь был основан Национальный геологический научно-исследовательский центр. Боюсь, землетрясения для них – больная тема.

– Насчет этих скважин, – вступил в разговор Райдер. – Какого диаметра буры использовались?

Бенсон посмотрел на него пристальным взглядом и еще раз вздохнул:

– Это должно было стать первым вопросом. Именно поэтому вы здесь, верно?

– Ну так как?

– Можно применять буры любого размера. Конечно, в пределах разумного. В Антарктиде, например, чтобы пробурить ледовый шельф, пользуются бурами диаметром тридцать сантиметров. Мы же используем буры меньшего диаметра. Двенадцать – пятнадцать сантиметров, точно не знаю. Выяснить это не составит труда. Как я понимаю, вы считаете, что скважины, пробуренные в рамках ППЗ, оказались своего рода палкой о двух концах? Разрушительный эффект приливной волны все-таки ограничен, зато это район землетрясений, так почему бы не использовать потенциальные силы природы и не вызвать мощное землетрясение, использовав для этой цели бурильные площадки ППЗ? Я угадал?

– Это возможно? – спросил Барроу.

– Более чем.

– А если учитывать... – Барроу замолчал. – Десять бомб, десять площадок. Знаменательное совпадение. Неужели так и произойдет?

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

– А если все-таки?

– Столько неизвестных факторов...

– Сделайте теоретическое предположение, профессор.

– Прощай, Калифорния! Вот что я могу предположить. Во всяком случае, значительная часть Калифорнии и половина населения в придачу. Либо она опустится на дно Тихого океана, либо просто будет разрушена серией чудовищных землетрясений – именно этого можно добиться, если взорвать в разломах водородные бомбы. Прибавьте к этому радиацию, которой не бывает ни при подземных, ни при подводных землетрясениях. Да, идея немедленного отъезда на восток внезапно становится необыкновенно заманчивой.

– Вам придется идти пешком, – заметил Сассун. – На дорогах скопление машин, аэропорты в осаде. Авиалинии выслали все самолеты, какие оказались в наличии, но это вряд ли помогло: они забили все воздушное пространство, ожидая возможности приземлиться, а когда самолет наконец приземляется, на каждое место находится сотня желающих.

– Завтра все может измениться к лучшему. Не в природе человека постоянно пребывать в паническом состоянии.

– И не в природе самолетов взлетать из-под семиметрового слоя воды, а именно на такой глубине может завтра оказаться аэропорт.

Телефон снова зазвонил. На сей раз трубку поднял сам Сассун. Выслушав и поблагодарив звонившего, он положил трубку.

– Две новости, – объявил он. – Во-первых, в Адлерхейме действительно есть радиотелефон. Все совершенно законно. На почте не знают ни имени, ни адреса человека, отвечающего на телефонные звонки. Во-вторых, в Адлерхейме находится очень крупный мужчина. – Он посмотрел на Райдера. – Похоже, вы оказались правы не только в этом, но и в том, что они потрясающе самоуверенны. Он даже не потрудился сменить свое имя – Дюбуа.

– Значит, все сходится, – произнес Райдер, не выразив никакого удивления или радости. – Моро похитил двадцать шесть бурильщиков и инженеров – короче, специалистов по нефтедобыче. Предположим, шесть из них привлечены к работам в самом Адлерхейме. Значит, на каждую буровую вышку приходится по два человека, которые работают под дулом пистолета, – Моро требовались опытные люди для того, чтобы опустить эти чертовы атомные штуковины. Думаю, нет необходимости беспокоить Комиссию по атомной энергии, чтобы выяснить размеры бомбы, разработанной профессором Аахеном. Какой бы снаряд ни был сконструирован, его диаметр не должен быть больше тринадцати сантиметров. Скажите, – обратился он к Бенсону, – а бурильные команды во время уик-эндов работают на вышках?

– Не знаю.

– Готов поспорить, что Моро знает.

Бенсон повернулся к одному из своих помощников.

– Вы слышали? Выясните, пожалуйста.

– Что ж, – сказал Барроу, – теперь мы наверняка знаем, что Моро лгал относительно размеров бомбы. Нельзя впихнуть вещь диаметром пятьдесят сантиметров в скважину диаметром всего тринадцать сантиметров. Приходится с вами согласиться, этот человек самоуверен до крайности.

Митчелл мрачно заметил:

– У него есть для этого все основания. Ну ладно, мы знаем, что он живет в своем фантастическом замке, и знаем, а точнее, почти уверены, что ядерные устройства находятся там. Все это замечательно. Но вот как нам до них добраться?

Помощник доложил Бенсону:

– Относительно бурильной команды, сэр. По уик-эндам они не работают. Ночью дежурит охранник, всего один. Как выразился тот, с кем я сейчас разговаривал, никто не сможет увезти буровую вышку на тачке. Наступившая тишина была достаточно красноречива. Митчелл, чья былая самонадеянность растаяла без следа, жалобно спросил:

– Так что же мы будем делать?

Опять повисло молчание, которое нарушил Барроу:

– Не думаю, что мы можем сделать что-нибудь еще. Я имею в виду присутствующих здесь. Не говоря уже о том, что наша задача – в первую очередь расследование, мы не обладаем властью принимать решения на государственном уровне.

– Вы хотите сказать, на международном, – поправил его Митчелл. – Если они способны делать это с нами, то могут проделать то же самое и с Лондоном, и с Парижем, и с Римом. – Он слегка оживился. – И даже с Москвой. Но я согласен: решение должны принимать Белый дом. Конгресс, Пентагон. Лично я предпочел бы Пентагон. Я убежден, что на угрозу силой – а если это не угроза силой, то что же тогда? – следует отвечать только силой. Я также убежден, что из двух зол нужно выбирать меньшее. По-моему, самое время начать атаку на Адлерхейм. По крайней мере, разрушения, пусть даже катастрофические, будут локализованы. То есть мы не допустим уничтожения половины штата.

Он на мгновение задумался и вдруг стукнул кулаком по столу.

– Господи, кажется, меня осенило! И как это мы не подумали? Нам бы тут не помешал физик-ядерщик, специалист по водородным бомбам и снарядам. Мы ведь в этом деле профаны. Что мы знаем о взрывных механизмах подобных устройств? Насколько нам известно, они могут быть свободны от этой, как там ее... ах да, ответной детонации. Если это тот случай, то достаточно послать бомбардировщик или два с тактическими ядерными ракетами, и – пуф! – вся жизнь там немедленно прекратится. Мгновенное уничтожение всех, кто находится в Адлерхейме!

Архимед в своей ванне и Ньютон со своим яблоком вряд ли выражали восторг более откровенно.

Райдер медленно произнес:

– Что ж, премного вам благодарен.

– О чем это вы?

Ему ответил Данн:

– Отсутствие энтузиазма у мистера Райдера вполне понятно, сэр. Неужели вы забыли, что его жену и дочь держат там в заложниках, не говоря уже о восьми других, среди которых пять выдающихся физиков-ядерщиков нашей страны?

– О господи! – Восторженный пыл Митчелла угас. – Простите меня, я совершенно забыл об этом. И тем не менее...

– И тем не менее, хотите вы сказать, из двух зол нужно выбирать меньшее. Но ваше предложение почти наверняка приведет к противоположному результату – к гибели множества людей.

– Докажите это, мистер Райдер. – Митчелл бережно лелеял плоды своего разума, и никто не мог просто так отобрать у него эту скороспелую идею.

– С легкостью. Вы предлагаете использовать ядерные ракеты. Южная часть долины Сан-Хоакин густо заселена. Вы хотите уничтожить всех этих людей?

– Нет, конечно. Мы их эвакуируем.

– Господи, пошли мне силы! – устало произнес Райдер. – Неужели вам не приходило в голову, что из Адлерхейма долина видна как на ладони и что у Моро повсюду есть шпионы и информаторы? Как вы считаете, что он подумает, когда увидит полное исчезновение жителей долины? Он скажет себе: «Ага! Я их раскусил», – а мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы он это понял, иначе он решит: «Я должен преподать им урок, так как, судя по всему, они готовятся к атомной атаке на меня». И тогда он пошлет один из своих вертолетов на юг, в район Лос-Анджелеса, а другой – на север, к заливу Сан-Франциско. Шесть миллионов погибших, и это по самым скромным подсчетам. Неужели такова ваша военная тактика сведения потерь до минимума?

Судя по удрученному выражению на лице Митчелла, он так не думал, как, впрочем, и все остальные.

Райдер продолжал:

– Вот что я думаю, господа, и таково мое личное мнение, пусть даже оно недорого стоит. Я думаю, что ядерные неприятности нам не грозят, если, конечно, мы не будем настолько глупы и сами их не спровоцируем. – Он посмотрел на Барроу. – Совсем недавно в вашем кабинете я говорил о том, что верю в обещание Моро взорвать завтра бомбу в заливе. Я продолжаю верить ему. Еще я сказал тогда, что верю в его намерение взорвать или подготовить к взрыву остальные десять бомб в субботу ночью. Вот здесь нужно внести поправку. Я по-прежнему верю, что, если его спровоцировать, он взорвет устройства. Но теперь я не верю, что он сделает это в субботу ночью. Более того, я готов поспорить, что он этого не сделает.

– Как странно, – задумчиво заметил Барроу. – Я ведь и сам почти поверил Моро. Похищение физиков-ядерщиков и кража ядерных материалов, поступившие к нам сведения о наличии у него ядерных снарядов, его постоянные угрозы, взрыв бомбы в долине Юкка, а также наша убежденность в том, что завтра утром он взорвет очередную бомбу в заливе Сан-Франциско, – все это просто загипнотизировало нас, зачаровало, заставило поверить в неизбежность дальнейших ядерных ударов. Бог свидетель, у нас были причины прислушиваться к словам этого чудовища, но все же...

– Умелое промывание мозгов. Первоклассный пропагандист может заставить вас поверить во что угодно. Возможно, наш друг в его лучшие годы встречался с Геббельсом. Они могли бы быть братьями по крови.

– По-видимому, он не хочет, чтобы мы догадались о чем-то действительно важном?

– Кажется, так и есть. Всего час назад я сказал мистеру Митчеллу, что у меня забрезжила одна идея, но мне известно, как он относится к подобным озарениям. Сейчас это уже не озарение, а яркий свет маяка. По-моему, Моро сделал бы следующее, – точнее, так поступил бы я, окажись я на его месте. Во-первых, направил бы свою подводную лодку в...

– Подводную лодку?! – Было заметно, что Митчелл немедленно вернулся к своему первоначальному мнению о Райдере.

– Пожалуйста, помолчите. Так вот, я прошел бы на своей подлодке под мостом Золотые Ворота и встал на стоянку у одного из пирсов в Сан-Франциско.

– В Сан-Франциско? – снова перебил его Митчелл.

– Тамошние пирсы удобнее, погрузочное оборудование лучше, а воды спокойнее, чем, скажем, в Лос-Анджелесе.

– Но почему именно подводная лодка?

– Чтобы доставить меня домой, – с поразительным терпением объяснил Райдер. – Причем не только меня, но и моих соратников и мой груз.

– Груз?

– Ради бога, заткнитесь и слушайте. Мы сможем совершенно свободно и безнаказанно передвигаться по пустынным улицам Сан-Франциско. Там не должно быть ни единой души, ведь конкретный час взрыва водородной бомбы в течение ночи не указан и поэтому в радиусе ста километров никого не останется. Храбрый пилот, пролетая на высоте десяти километров, ничего не увидит ночью, и даже если он с безрассудной смелостью опустится пониже, то все равно ничего не увидит, поскольку мы знаем расположение всех выключателей всех трансформаторов и электростанций в городе. Затем прикатят наши грузовики. Три из них я направлю по Калифорния-стрит и остановлю возле Банка Америки, как вам известно, крупнейшего банка в мире, где хранится такая привлекательная добыча, как хранилища федерального правительства. Остальные грузовики отправятся к другим банкам – к Трансамериканскому, Федеральному резервному и прочим любопытным зданиям. Этой ночью будет совершенно темно примерно в течение десяти часов. По нашим расчетам, нам необходимо не менее шести часов. Обычно крупные кражи со взломом, например знаменитое ограбление банка в Ницце года два назад, совершаются на протяжении всего уик-энда, но преступникам приходится испытывать серьезные затруднения, поскольку они вынуждены действовать в полной тишине. Мы же сможем использовать столько взрывчатки, сколько понадобится, а в особо сложных случаях применять стодвадцатимиллиметровую танковую пушку, которая в состоянии пробить любую броню. Можно даже взорвать здание и вообще без всяких опасений производить любой шум, ведь вокруг ни души и никто нас не услышит. Мы загрузим наши грузовики, доедем до пирса, перегрузим все на подлодку и отправимся в обратный путь.

Райдер сделал паузу.

– Как я говорил ранее, преступникам необходимы средства для закупки вооружения, а в хранилищах Сан-Франциско денег больше, чем у всех королей Саудовской Аравии и магараджей Индии, вместе взятых. И как я уже говорил, мой простой, лишенный воображения ум способен видеть только очевидное, а в данном случае, по крайней мере для меня, все настолько очевидно, что я не вижу здесь никаких изъянов. Ну, как вам мой сценарий?

– Он ужасен, – произнес Барроу. – То есть ужасен в своей неизбежности. Вероятно, все так и есть, во-первых, потому что это правильно, а во-вторых, потому что иного и быть не может. – Он оглядел присутствующих. – Вы согласны?

Все, кивнули за одним-единственным исключением. Исключение, как и следовало ожидать, представлял Митчелл:

– А что, если вы ошибаетесь?

– Вам обязательно быть таким упрямым и придирчивым? – воскликнул доведенный до белого каления Барроу.

Райдер никак не отреагировал, он только пожал плечами и сказал:

– Значит, я ошибаюсь.

– Да вы просто сошли с ума! Неужели вы возьмете на себя ответственность за смерть бесчисленного количества ваших сограждан?

– Вы начинаете утомлять меня, Митчелл. Собственно говоря, если забыть о вежливости, вы уже давно меня утомили. Я даже думаю, что вам самому следует проверить свою психику. Неужели вы думаете, что я проговорюсь о сделанных нами выводах – выводах, которые вы не разделяете, – за пределами этой комнаты? Или что я попытаюсь убедить кого-либо оставаться в своих домах в субботу вечером? Как только Моро увидит, что люди проигнорировали его угрозу, и узнает, по какой причине они это сделали, – а именно потому, что его планы оказались раскрыты, – то он, обуреваемый яростью и разочарованием, может зайти слишком далеко и действительно нажать кнопку.

* * *

Кафе с неудачным названием «Клеопатра» было просто отвратительной забегаловкой, но в тот лихорадочный, беспокойный и удушливый вечер оно обладало тем несомненным достоинством, что оказалось единственным открытым заведением неподалеку от офиса Сассуна. Вокруг находились десятки других кафе, но их двери были тщательно заперты владельцами, которые перетаскивали свои драгоценные пожитки на верхние этажи, если у них была такая возможность. Те же, у кого такой возможности не было, бежали в горы вместе с толпой паникеров.

Повсюду царил страх. Все умы и сердца были охвачены безумной спешкой, но только не физической: машины и люди практически не могли сдвинуться с места на запруженных улицах. Это был вечер эгоизма, злобы, зависти, ругани и антиобщественного поведения, проявляющегося в широких пределах от обычной грубости до откровенной агрессивности. Жители «королевы побережья» забыли про свою флегматичность.

Это был вечер тех, кого следовало бы классифицировать по нисходящей шкале от злонамеренных до имеющих преступные наклонности, судя по тому, как они проявляли сочувствие, христианское милосердие и братскую любовь к своим согражданам в часы испытаний: вступали в бешеные препирательства, осыпали окружающих проклятиями, размахивали кулаками, шарили по сумочкам, крали бумажники, били витрины крупнейших магазинов и универмагов. Люди беспрепятственно совершали все эти прегрешения, поскольку полицейские машины были неспособны сдвинуться с места.

Это была ночь пироманьяков. По всему городу вспыхивали маленькие пожары, зачастую по вине самих домохозяев, которые в спешке забывали выключить плиту, духовку или обогреватель. Пожарные бригады тоже оказались совершенно бессильны, и их единственным утешением оставалась слабая надежда, что значительное количество мелких возгорании будет мгновенно погашено завтра в десять часов утра.

Это была ночь не для больных и немощных. Пожилых дам, вдов и сирот отпихивали к стенам домов, а то и попросту сталкивали в сточные канавы их здоровые собратья, продолжавшие упорно стремиться в горы. Несчастные в инвалидных креслах вдруг поняли, что чувствовал возница на арене древнеримского цирка Максима, когда видел, как на первом же круге внутреннее колесо его колесницы отваливается. Хуже всего обстояло дело с безрассудными пешеходами: их сбивали машины, владельцы которых думали только о спасении своей семьи и въезжали на тротуар, чтобы обогнать менее предприимчивых, предпочитавших оставаться на дороге. Попавшие под колеса продолжали лежать там, где их переехали, потому что врачи «скорых» не могли добраться до них. Едва ли это зрелище можно было назвать поучительным.

Райдер взирал на все происходящее с отвращением и чуть ли не ненавистью к людям, хотя, по правде говоря, он находился в достаточно плохом настроении еще до того, как окунулся в сомнительные сибаритские удовольствия, предоставляемые кафе «Клеопатра». Возвращаясь вместе со всей группой из Калтеха, он равнодушно выслушивал бесконечные пререкания по поводу того, как лучше действовать, чтобы положить конец преступным деяниям Моро и его сподвижников. В конце концов, разочарованный и раздраженный, он объявил, что вернется через час, и ушел в сопровождении Паркера и Джеффа. Никто не пытался его отговорить. Было в Райдере что-то такое, что исключало саму мысль об уговорах, – Барроу и Митчелл со всеми их помощниками почти сразу поняли это. К тому же Райдер никому ничего не был должен и никому не подчинялся.

– Скоты, – с великолепным презрением бросил Луиджи, владелец кафе.

Он только что принес свежее пиво троим посетителям и теперь взирал на столпотворение, происходившее за его немытым окном. Луиджи называл себя космополитом в истинном смысле слова, проживающим в городе космополитов. Неаполитанец по рождению, он выдавал себя за грека и кое-как управлял своим кафе, которое считал египетским заведением.

– Canaille![13]– Луиджи наивно полагал, что владение несколькими французскими словами усиливает его ауру космополита. – Все за одного, и один за всех! Дух покорителей Дикого Запада! Вот уж точно. Калифорнийская золотая лихорадка какая-то. Или Клондайк. Каждый за себя, и к черту всех остальных. Увы, боюсь, им не хватает афинского духа. – Он эффектно взмахнул рукой и чуть не свалился при этом на пол. – Сегодня здесь – прекрасное заведение, а завтра – потоп. А что Луиджи? Луиджи смеется над богами, потому что они всего лишь манекены, обряженные в одежды богов, иначе они не допустили бы катастрофы, постигшей этих глупых детей. – Немного помолчав, Луиджи задумчиво произнес: – Мои предки сражались при Фермопилах, – и наконец, побежденный собственным красноречием и земным тяготением вкупе с алкоголем, рухнул на ближайший стул.

Сержант Райдер обвел взглядом «прекрасное заведение» Луиджи, самой характерной чертой которого была невероятная обветшалость: потрескавшийся линолеум с полустертым узором, покрытый пятнами пластик на поверхности столов, дряхлые плетеные стулья, грязные оштукатуренные стены, увешанные дагерротипами барельефов с профилями египетских фараонов, у каждого из которых было по два глаза на одной стороне лица, – изображениями настолько ужасными, что единственным желанием при взгляде на них было содрать их с непривлекательных стен, которые они оскверняли, и вернуть этим стенам первозданную непорочность.

– Ваши чувства делают вам честь, Луиджи, – сказал Райдер. – Страна нуждается в таких людях, как вы. А теперь, пожалуйста, оставьте нас одних. Мы должны обсудить очень важные вопросы.

У них действительно было что обсудить, но обсуждение ни к чему не привело. Проблема проникновения в неприступный Адлерхейм казалась непреодолимой. Строго говоря, дискуссия свелась к диалогу между Райдером и Паркером – Джефф не принимал в ней участия. Он сидел, откинувшись на спинку стула, не притрагиваясь к пиву и закрыв глаза, как будто крепко спал или просто потерял интерес к решению неразрешимого. Похоже, он мог бы подписаться под изречением астронома Дж. Аллена Хайнека: «В науке не принято задавать вопросы, когда нет возможности получить ответ». Стоявшая перед ними проблема не была научной, но правило Хайнека вполне годилось.

Неожиданно Джефф зашевелился и сказал:

– Добрый старый Луиджи.

– Что? – уставился на него Паркер. – Что ты хочешь сказать?

– Да и Голливуд всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Послушай, Джефф, – осторожно начал Райдер, – я знаю, ты пережил трудный период. Мы все...

– Папа!

– Да?

– Я, кажется, нашел выход. Манекены, обряженные в одежды богов.

* * *

Пять минут спустя Райдер приканчивал третью кружку пива, но уже в офисе Сассуна. Остальные девять участников совещания все еще оставались там, словно бы даже не шелохнулись с тех пор, как Райдер, Паркер и Джефф ушли прогуляться. Воздух в зале был пропитан табачным дымом, сильным запахом шотландского виски и, что самое тревожное, почти осязаемым ощущением поражения.

Райдер приступил к делу:

– Предлагаемый нами план чрезвычайно опасен. Его даже можно назвать отчаянным, но у отчаяния есть разные уровни, и наш план далеко не такой отчаянный, как обстоятельства, в которых мы сейчас находимся. Успех или провал всецело зависит от степени взаимодействия всех граждан нашей страны, как тех, кто по долгу службы следит за строгим соблюдением законов, так и тех, кто не имеет прямого отношения к закону, и даже – если понадобится – тех, кто находится вне закона. – Он посмотрел на Барроу и Митчелла. – Это не так существенно, господа, но вы рискуете своими должностями.

– Мы это учтем, – отозвался Барроу.

– Мой сын объяснит, в чем состоит план. Это целиком его идея. – Райдер еле заметно улыбнулся. – Чтобы спасти вас от лишней головной боли, господа, он проработал все детали.

Изложение плана заняло у Джеффа не более трех минут. Когда он закончил, на лицах сидевших за столом людей сменилась целая гамма чувств: ошеломление, недоверчивость, затем напряженное обдумывание и наконец, у Барроу, робкие проблески надежды, которая, казалось, была уже окончательно потеряна. Барроу прошептал:

– Господи! А ведь это вполне можно сделать!

– Это нужно сделать, – сказал Райдер. – Необходимо постоянное и полное взаимодействие всех офицеров полиции, а также всех офицеров ФБР и ЦРУ в стране. Необходимо произвести поиски в каждой тюрьме страны, и даже если нужный нам человек окажется убийцей-рецидивистом, ожидающим смертной казни, его придется помиловать. Сколько времени это займет?

Барроу посмотрел на Митчелла.

– Давайте пошлем к черту топоры войны и заключим мир. Согласны?

В его голосе прозвучало настойчивое убеждение. Митчелл ничего не ответил, но кивнул. Барроу продолжил:

– Самое главное – это организация, и мы просто рождены для этого.

– Так сколько же? – повторил Райдер.

– Один день?

– Шесть часов. А мы пока займемся подготовкой.

– Шесть часов? – Барроу усмехнулся. – В годы войны в инженерно-строительных частях ВМС любили говорить, что на невозможное требуется немного больше времени, чем на возможное. Получается, что в нашем случае потребуется немного меньше времени. Вам, конечно, известно, что у Малдуна только что был третий сердечный приступ и его отправили в больницу «Бетшеба»?

– Мне все равно, даже если вы воскресите его из мертвых. Без Малдуна ничего не выйдет.

* * *

Тем же вечером, в 20.00, все теле– и радиостанции США объявили о том, что в десять часов вечера по западному стандартному времени – время для других поясов было уточнено – президент обратится к нации по вопросу чрезвычайной важности, который касается беспрецедентных событий в истории страны. В соответствии с инструкцией объявление не содержало никаких конкретных деталей. Это короткое и загадочное сообщение не могло не вызвать жадного интереса у всех граждан страны, кто был способен видеть и слышать.

В Адлерхейме Моро и Дюбуа посмотрели друг на друга и улыбнулись. Моро потянулся за бутылкой «Гленфиддиша».

В Лос-Анджелесе Райдер не проявил никаких чувств, и это было вовсе не удивительно, если учесть тот факт, что он сам помогал составлять текст сообщения. Райдер попросил у майора Данна разрешения воспользоваться его вертолетом и отправил Джеффа к себе домой, чтобы тот привез нужные ему статьи. Затем он представил Сассуну короткий список других необходимых ему статей. Сассун взглянул на список и ничего не сказал. Он просто поднял телефонную трубку.

* * *

Ровно в 22.00 президент появился на всех телеэкранах страны. Даже первая высадка на Луну не привлекла такой огромной зрительской и слушательской аудитории.

В студии кроме президента присутствовали еще четыре человека, которые были представлены им как начальник генерального штаба, госсекретарь, министр обороны и министр финансов – фигуры, хорошо известные не только в Соединенных Штатах, но и за их пределами. Всеобщее внимание привлек Малдун, министр финансов. По цветному телевизору было хорошо видно, что этот человек серьезно болен. Его лицо было мертвенно-бледным и, как ни странно, почти осунувшимся – странно потому, что при сравнительно невысоком росте Малдун был невероятно толст: когда он сидел, его огромный живот почти касался коленей. Говорили, что министр финансов весит чуть ли не сто пятьдесят килограммов. Самое примечательное было даже не то, что он перенес три инфаркта, а то, что он сумел выжить после каждого из них.

«Граждане Америки! – Глубокий, звучный голос президента дрожал, но не от страха, а от великого гнева, который он не пытался сдерживать. – Вы все знаете об огромном несчастье, которое постигло или вот-вот постигнет наш любимый штат Калифорния. Хотя правительство Соединенных Штатов никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж, совершенно ясно, что мы должны использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства – а ресурсы величайшей страны в мире почти неисчерпаемы, – чтобы предотвратить неминуемую гибель, ужасающую катастрофу, которая нависла над нашим Западом».

Даже в моменты величайшего напряжения президент не мог изменить своей обычной президентской манере речи.

«Я надеюсь, что безнравственный творец этого чудовищного плана слышит меня, ибо, несмотря на неутомимые усилия сотен лучших сотрудников наших спецслужб, его местонахождение продолжает оставаться загадкой и я не знаю, каким еще способом можно связаться с ним. Хочу верить, Моро, что вы видите и слышите меня. Я понимаю, что не в моем положении предлагать вам сделку или угрожать... – тут голос президента оборвался, словно от удушья, и ему пришлось сделать несколько глотков воды, – потому что вы представляетесь мне чрезвычайно безжалостным преступником, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Однако мне кажется, что это в наших общих интересах – прийти к взаимоприемлемому соглашению, и поэтому я предлагаю вам встретиться со мной и моими четырьмя коллегами по правительству и попытаться найти какой-то выход из этой беспрецедентной ситуации. Хотя это идет вразрез со всеми принципами, которыми руководствуюсь не только я, но и любой гражданин нашей великой страны, я предлагаю встретиться на ваших условиях, в том месте и в то время, которое вы назовете, но желательно как можно скорее».

Президент добавил еще несколько громких фраз в ура-патриотическом духе, на которые могли клюнуть только умственно отсталые без малейшей надежды на выздоровление. В общем, он сказал все, что счел необходимым сказать.

* * *

В Адлерхейме славившийся своей бесстрастностью и невозмутимостью Дюбуа вытирал выступившие на глазах слезы.

– Никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж! Не в его положении предлагать нам сделку или угрожать. Взаимоприемлемое соглашение! Может быть, для начала пять миллиардов долларов? А затем мы, конечно, продолжим действовать по нашему первоначальному плану?

Он наполнил «Гленфиддишем» еще два стакана и один из них передал своему вождю.

Моро сделал глоток виски. Он тоже улыбался, но, когда заговорил, в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение:

– Надо замаскировать наш вертолет. Позаботься об этом, Абрахам, друг мой дорогой. Мечта всей нашей жизни становится явью. Америка поставлена на колени.

Он сделал еще один глоток, свободной рукой взял микрофон и начал диктовать очередное послание.

* * *

Барроу сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я всегда утверждал, что удачливым политиком можно стать, только будучи хорошим актером. Но чтобы стать президентом, нужно быть величайшим актером. Мы должны найти какой-то способ, чтобы изменить правила, царящие в мире кино. Этот человек должен получить «Оскара».

– И «Пальмовую ветвь», – подхватил Сассун.

* * *

В 23.00 по радио и телевидению было объявлено, что через час будет передаваться очередное обращение Моро.

* * *

В полночь Моро вновь вышел в эфир. Он старался говорить своим обычным спокойным и внушительным тоном, но за этой сдержанностью скрывались интонации человека, сознающего, что весь мир лежит у его ног. Его обращение оказалось на удивление кратким.

«Я обращаюсь к президенту Соединенных Штатов. Мы, – это „мы“, возможно по чистой случайности, прозвучало с царственным величием, – принимаем ваше предложение. Условия встречи, назначенные нами, будут объявлены завтра утром. Посмотрим, чего удастся достичь, когда два разумных человека сядут за стол переговоров».

Моро создавал впечатление искренности, прекрасно осознавая, что лжет самым бессовестным образом. Он продолжал зловещим тоном:

«Наша предполагаемая встреча не повлияет на мое намерение завтра утром взорвать в океане водородное устройство. Все, включая и вас, господин президент, должны быть абсолютно уверены, что я обладаю безграничными возможностями для выполнения своих обещаний. Возвращаясь к моим обещаниям, должен сообщить вам, что заряды, которые я по-прежнему собираюсь взорвать в субботу вечером, вызовут серию катастрофических землетрясений, далеко превосходящих все природные катаклизмы в истории человечества. Это все».

* * *

– Черт бы побрал вашу проницательность, Райдер, – сказал Барроу. – Вы опять оказались правы. Я имею в виду, насчет землетрясений.

Райдер сдержанно ответил:

– Теперь это вряд ли имеет значение.

В 0.15 пришло сообщение из Комиссии по атомной энергии о том, что водородная бомба под кодовым названием «Тетушка Салли», которую проектировали профессора Барнетт и Аахен, имела в диаметре 11,8 сантиметра.

Это тоже уже не имело никакого значения.

Глава 12

На следующее утро, в 8.00, Моро вновь установил контакт с встревоженным и – такова уж присущая человеку нездоровая страсть к чужим несчастьям и катастрофам – сильно заинтригованным миром. Свое сообщение он сделал намеренно сжатым:

«Моя встреча с президентом и его советниками состоится сегодня в одиннадцать часов вечера. Однако я настаиваю, чтобы президентская команда прибыла в Лос-Анджелес (или, если аэропорт не функционирует, в Сан-Франциско) в шесть часов вечера. Место встречи я не могу и не буду уточнять. Распорядок движения будет объявлен позднее. Надеюсь, население низинных районов Лос-Анджелеса, прибрежных районов к северу до Пойнт-Аргелло и к югу до мексиканской границы, а также островов эвакуировано. Если нет, я снимаю с себя ответственность. Как я и обещал, ядерное устройство будет взорвано через два часа».

* * *

Сассун закрылся в своем кабинете с бригадным генералом ВВС Калвером. Далеко внизу на совершенно пустынных улицах Лос-Анджелеса царила мертвая тишина. Низинные районы города действительно были эвакуированы, в огромной степени благодаря Калверу и двум тысячам подчиненных ему солдат армии и национальной гвардии, призванных помочь выбившейся из сил полиции восстановить порядок. Генерал действовал беспощадно и без всяких колебаний вызвал танки в количестве, приближающемся к батальону, что оказало удивительно отрезвляющее воздействие на горожан, которые до этого, словно одержимые, стремились не к самосохранению, а к самоуничтожению. Развертывание танков производилось во взаимодействии с полицией, частями береговой охраны и армейскими вертолетами, которые точно указывали места основных дорожных пробок. Пустые улицы были загромождены брошенными машинами, многие из которых, судя по внешнему виду, побывали в крупных авариях, причем танки были совершенно не причастны к такому положению дел: горожане устроили все это безобразие сами.

Эвакуация завершилась к полуночи, но уже задолго до этого на улицах города появились пожарные бригады, машины скорой помощи и полицейские автомобили. Пожары, в основном незначительные, были потушены, раненые отправлены в больницы, а полиция произвела рекордное количество арестов грабителей, которые спешили воспользоваться этой беспрецедентной ситуацией, совсем позабыв о чувстве самосохранения: они с веселой бесшабашностью продолжали тащить награбленное, в то время как полицейские с обнаженными пушками взирали на их деятельность чуть ли не с отеческим интересом.

Сассун выключил телевизор и спросил Калвера:

– И что вы об этом думаете?

– Приходится только удивляться колоссальной самонадеянности этого человека.

– Точнее сказать, самоуверенности.

– Если вам так угодно. Понятно, что он хочет провести встречу с президентом под покровом темноты. Очевидно, «распорядок движения», как он это называет, тесно увязан с прибытием самолета. Моро хочет быть уверен в том, что президент прилетит до того, как он даст инструкции.

– А это значит, что у него есть наблюдатели, размещенные в аэропортах Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Что ж, в Адлерхейме имеются три независимые телефонные линии, и мы прослушиваем их все.

– Они могут воспользоваться коротковолновой радиосвязью.

– Об этом мы тоже думали и исключили эту возможность. Моро убежден, что мы не имеем представления, где он находится, а в таком случае зачем беспокоиться о ненужных усовершенствованиях? Райдер с самого начала был прав: непревзойденная самоуверенность Моро погубит его. – Сассун сделал паузу. – Мы на это надеемся.

– Кстати, этот Райдер, что он собой представляет?

– Сами увидите. Я ожидаю его через час. В данный момент он на полицейском стрельбище, практикуется с какими-то русскими игрушками, которые изъял у преступников. Характер у него еще тот, так что не надейтесь услышать от него «сэр».

* * *

В 8.30 утра в специальном выпуске новостей было сделано сообщение о том, что Джеймс Малдун, министр финансов, рано утром перенес повторный сердечный приступ и ему была оказана неотложная помощь по поводу остановки сердца. Если бы он не находился в больнице и рядом с его кроватью не стояло соответствующее оборудование, то вряд ли он выжил бы. Когда болезнь отступила, Малдун решительно заявил, что обязательно поедет на западное побережье, даже если его придется вносить в президентский самолет на носилках.

Калвер сказал:

– Звучит скверно.

– Вот и замечательно. На самом деле он всю ночь проспал крепким сном. Мы просто хотим убедить Моро, что ему придется иметь дело с человеком в критическом состоянии, который требует к себе деликатного отношения. И конечно, это отличный предлог для того, чтобы ввести в президентскую делегацию еще двух человек – врача и заместителя министра финансов, который займет место Малдуна в случае, если тот испустит дух сразу по прибытии в Адлерхейм.

* * *

В 9.00 самолет ВВС США вылетел из аэропорта Лос-Анджелеса. На его борту было только девять пассажиров, все из Голливуда, и каждый из них – специалист в своем хитроумном ремесле. У каждого в руках был небольшой чемоданчик. Кроме того, на борт самолета был погружен маленький деревянный ящик. Ровно через полчаса самолет приземлился в Лас-Вегасе.

* * *

За несколько минут до 10.00 Моро пригласил заложников в свою особую просмотровую комнату. Телевизоры имелись в каждой комнате замка, но этот телеэкран представлял из себя нечто особенное. С помощью относительно простой проекционной аппаратуры Моро сумел увеличить изображение до размеров сто восемьдесят на сто тридцать пять сантиметров, что в четыре раза превышало по высоте и ширине экран обычного телевизора. Зачем он пригласил всех, было неясно. В те моменты, когда Моро не пытал людей, точнее, не приказывал пытать их, он был способен на некоторую любезность. Возможно, он всего лишь хотел видеть их лица. Или, может быть, желал насладиться размахом своих достижений и ощущением своей непобедимой мощи, а присутствие зрителей всегда увеличивает удовольствие от подобных переживаний. Но последнее было маловероятно, ибо злорадство не являлось неотъемлемой чертой характера Моро. Каковы бы ни были причины приглашения, никто из заложников не отказался прийти. Перед лицом катастрофы, пусть даже не касающейся тебя непосредственно, находиться в обществе других людей гораздо спокойнее.

Можно было смело сказать, что все граждане Америки, за исключением занятых сверхважными делами, собрались у телеэкранов, наблюдая за тем же событием. Количество зрителей во всем мире достигало сотен миллионов.

Различные телекомпании, производившие съемку взрыва и его последствий, по вполне понятным причинам старались не рисковать. Как правило, все значительные события, начиная со скачек на Гран-при и кончая извержениями вулканов, снимались с вертолетов, но здесь телевизионщики столкнулись с неизвестностью. Никто не имел ни малейшего представления о том, какова будет сила взрыва и радиация, поэтому телекомпании установили свои камеры на крышах самых высоких зданий на весьма благоразумном расстоянии от берега океана. В результате зрители в Адлерхейме видели только размытые очертания прибрежной части города в нижней части экрана. Если ядерный заряд находился именно в том месте, о котором говорил Моро, то есть между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то основные события должны были произойти на расстоянии по крайней мере в сорок пять километров, что не было непреодолимым препятствием для телескопических объективов. И в данный момент эти объективы были полностью выдвинуты, из-за чего прибрежная часть города оказалась не в фокусе.

День был солнечным и ясным, но в данных обстоятельствах безоблачное небо служило лишь мрачной декорацией для катастрофы, свидетелями которой становились телезрители. Все это играло на руку Моро, так как должно было усилить эмоциональное воздействие предстоящего зрелища. Конечно, грозовое небо, низкие темные тучи, дождь, туман и другие подобные явления природы гораздо больше соответствовали бы обстановке, но зато уменьшили бы общий эффект. Лишь один погодный фактор оказался действительно благоприятным: обычный для этого времени дня и года западный ветер, дувший в сторону материка, сегодня под влиянием фронта низкого давления, двигавшегося с северо-запада, повернул на юг, и в этом направлении ближайшая суша сколько-нибудь значительных размеров находилась на таком же расстоянии, что и Антарктида.

– Обратите внимание на секундную стрелку на настенных часах, – сказал Моро. – Она синхронизирована со взрывным механизмом. Как видите, осталось всего двадцать секунд.

Время – понятие относительное. Для человека, пребывающего в состоянии радостного возбуждения, двадцать секунд – всего лишь краткий миг; для того же, кто находится на дыбе, это целая вечность. Наблюдавшие за происходящим на экране не испытывали физических мучений, но страдали от душевных мук, и эти двадцать секунд показались им бесконечными. Все они вели себя совершенно одинаково: их глаза то и дело перебегали с циферблата часов на экран.

Секундная стрелка достигла цифры «шесть», но ничего не случилось. Пробежали еще одна, две, три секунды – и опять ничего. Все как по команде посмотрели на Моро, который с безмятежным видом развалился в кресле. Он улыбнулся:

– Отбросьте свои сомнения. Бомба установлена глубоко, к тому же вы не учли фактор искривления земной поверхности.

Все взоры обратились на экран, и тогда они увидели это. Сначала на линии горизонта возникла маленькая выпуклость, она стала расти и раздуваться с ужасающей скоростью. Не было ослепляющей вспышки белого света, не было вообще никакого светового излучения, только этот гигантский столб воды и облако водяного пара, которое росло и распространялось до тех пор, пока не заполнило весь экран. Оно было совсем не похоже на атомный гриб, зато очень напоминало своими очертаниями веер, более толстый в центре, чем по краям, нижняя сторона которого располагалась почти параллельно поверхности моря. Если бы можно было посмотреть на это облако сверху, то оно выглядело бы как перевернутый зонтик, но сбоку казалось гигантским веером, раскрытым на 180 градусов и более плотным в центре, там, где взрыв прошел кратчайшее расстояние до поверхности океана. Внезапно этот гигантский веер, занимавший весь экран, съежился почти наполовину.

Испуганный женский голос спросил:

– Что с ним случилось? Что с ним случилось?

– Ничего с ним не случилось, – благодушно ответил Моро. – Дело в телекамере. Оператор втянул объектив, чтобы картинка поместилась на экране.

Телекомментатор, который бессвязно вещал миру о том, что зрители и сами прекрасно видели, продолжал бормотать:

«Сейчас оно высотой две тысячи четыреста метров. Нет, даже больше. Три тысячи будет точнее. Вы только подумайте: три километра высотой и шесть в поперечнике у основания! Господи, неужели эта штука не перестанет расти?»

– Примите мои поздравления, профессор Аахен, – сказал Моро. – Ваша маленькая безделушка неплохо сработала.

Аахен бросил на него взгляд, который должен был быть свирепым, но таковым вовсе не был. Сломленный дух требует долгого времени на исцеление.

Следующие тридцать секунд телекомментатор молчал, но не потому, что злонамеренно уклонялся от исполнения обязанностей. Просто он был настолько потрясен, что не мог найти подходящих слов для описания своих эмоций. Не часто комментатору выпадает возможность стать свидетелем жуткого зрелища, разворачивающегося прямо у него на глазах. А точнее, ни одному комментатору в мире не выпадало такой возможности. Наконец он немного пришел в себя:

«Дайте, пожалуйста, полное увеличение».

Все исчезло, кроме основания центра «веера». По поверхности океана лениво скользила легкая рябь.

«Вот это, видимо, и есть приливная волна, – разочарованно произнес комментатор. Увиденное явно показалось ему весьма незначительным продуктом для того титанического взрыва, который он только что видел. – По-моему, не слишком похоже на приливную волну».

– Невежественный юнец, – печально произнес Моро. – Сейчас эта волна перемещается со скоростью примерно шестьсот километров в час. Достигнув мелководья, она резко снизит скорость, зато ее высота возрастет обратно пропорционально падению скорости. Боюсь, бедный юноша испытает потрясение.

Через две с половиной минуты после взрыва комнату наполнил оглушительный рев, от которого телевизор готов был разлететься на кусочки. Это длилось примерно две секунды, после чего громкость резко уменьшилась до приемлемого уровня.

«Просим у вас прощения, друзья, – раздался новый голос. – Мы не успели вовремя дотянуться до регулятора громкости. Боже! Такого ужасного грохота никто просто не ожидал. По правде говоря, мы вообще не думали, что будет какой-то шум при подводном взрыве».

– Болван!

Щедрый как всегда, Моро обеспечил свой прием освежительными напитками, и теперь он сделал небольшой глоток «Гленфиддиша». В отличие от него Барнетт приложился к своему виски основательно.

«Честное слово, вот это был удар! – Первый комментатор вернулся в эфир. Он опять замолчал на некоторое время, пока камера продолжала фокусироваться на приближающейся приливной волне. – Мне это не слишком нравится. Волна, возможно, не такая высокая, но я никогда не видел, чтобы она передвигалась так быстро. Интересно...»

Зрители так и не выяснили, что же его заинтересовало. Раздался нечленораздельный крик, сопровождаемый грохотом и треском, и неожиданно приливную волну на экране сменила голубизна неба.

– Его снесла ударная волна. Мне следовало предупредить их об этом. – Если Моро и испытывал раскаяние, то очень умело скрывал его. – Могло быть и еще хуже, тогда камера перестала бы работать.

Как обычно, Моро оказался прав. Через несколько секунд комментатор снова вышел в эфир, но он был настолько ошеломлен, что совсем забыл об этом факте.

«Господи! Моя бедная голова! – Затем последовала пауза, то и дело прерываемая вздохами и стонами. – Прошу прощения, уважаемые телезрители. У меня есть смягчающие обстоятельства. Теперь я знаю, на что это похоже, когда тебя сбивает скорый поезд. Если мне позволено слегка пошутить, то я знаю, кем бы мне хотелось работать завтра. Стекольщиком. Эта ударная волна, наверное, выбила стекла во всем городе. Давайте посмотрим, работает ли наша камера».

Она работала. Как только камеру вернули в вертикальное положение, голубизна неба сменилась изображением океана. Оператор, видимо, поработал с объективом, потому что на картинке вновь возник «веер». Он больше не рос и явно начинал распадаться, постепенно теряя форму. Сероватое облако высотой километра в три медленно уплывало вдаль.

«Вероятно, вода падает обратно в океан. Вы видите это облако, движущееся налево, к югу? Это, конечно, не вода. Интересно, облако радиоактивное или нет?»

– Разумеется, радиоактивное, – сказал Моро. – Но вот это серое вещество не радиоактивно, это распыленная вода во взвешенном состоянии.

Барнетт взревел:

– Ах вы, мерзкий ублюдок, разве вы не знаете, что это облако несет смерть?

– Нежелательный побочный продукт, что поделаешь. Оно рассеется. К тому же на его пути нет никакой суши. Вообще-то компетентным органам, если таковые имеются в этой стране, следует временно запретить там судоходство.

Теперь главный интерес сосредоточился на приближающейся приливной волне. Камера была настроена на ее изображение.

«А вот и она. – В голосе комментатора послышалась легкая дрожь. – Она замедлила свое движение, но все равно перемещается быстрее любого скорого поезда и становится все выше. – На несколько секунд он замолчал. – Выразив надежду, что полиция и армия на сто процентов правы, когда утверждают, что все жители низинных районов города эвакуированы, я, пожалуй, немного помолчу. У меня нет для этого слов, да вряд ли они у кого-нибудь найдутся. Пускай говорит камера».

Он замолчал, и нетрудно было предположить, что сотням миллионов людей во всем мире тоже не до разговоров. Слова не могли донести до разума пугающую необъятность надвигающейся водяной стены, но глаза – могли.

Когда волна находилась уже в полутора километрах от берега, она замедлила свое движение до восьмидесяти километров в час, зато в высоту выросла по крайней мере до шести метров. Это, собственно, была уже не волна, а огромный гладкий сплошной вал, приближающийся к берегу в полной тишине, которая только усиливала впечатление, что надвигается чудовищный злобный монстр, готовый к бессмысленному разрушению. За километр до берега чудовище словно бы подняло голову, на ее верху появилось что-то белое, как будто буруны на гигантском прибое, и с этого момента уровень спокойной воды между приливной волной и берегом стал ощутимо снижаться, как будто воду засасывало в алчную пасть монстра.

И наконец все услышали низкий урчащий рев воды, который усиливался с каждым мгновением и достиг такой мощности, что звукооператор был вынужден выключить звук. За пятьдесят метров до берега прибрежную воду полностью всосало в волну, так что обнажилось дно океана. А потом раздался оглушительный треск, как будто прямо над головой разверзлись небеса, – чудовище нанесло удар.

Мгновенно все то, что еще можно было увидеть, исчезло в стене воды, поднявшейся на тридцать метров вверх, и в облаке водяной пыли, взметнувшейся на высоту в пять раз большую. Всей своей неудержимой мощью вода обрушилась на выстроившиеся вдоль побережья здания. Затем стена воды начала падать, хотя облако брызг все еще было достаточно высоким, чтобы скрыть из виду рассасывающийся «веер» водородного взрыва, и наконец приливная волна прорвалась сквозь воображаемую преграду и наложила свои хищные лапы на застывший в ожидании город.

Гигантские потоки воды высотой десять – двенадцать метров, бурля и пузырясь, словно колоссальные водовороты, неся на своих пыточных поверхностях огромное количество неописуемого и неопределимого хлама, ринулись с запада на восток по узким улицам Лос-Анджелеса, сметая на своем пути сотни брошенных машин. Можно было подумать, что город окончательно затоплен и остался лишь в воспоминаниях, но, всем на удивление, оказалось, что это не так, по-видимому, в значительной степени благодаря жесткому контролю за строительством, который был установлен после лонг-бичского землетрясения 1933 года. Все здания вдоль берега оказались разрушены, но город в целом остался невредимым.

Постепенно, по мере повышения уровня суши, потоки воды начали утрачивать свою силу и замедляться, их высота стала снижаться, и наконец, совершенно изнеможенные, они начали с почти непристойным сосущим звуком, напоминающим чавканье, возвращаться в океан, откуда и пришли. Как обычно, за первой приливной волной последовала вторая, но хотя она тоже достигла города, однако была настолько незначительной, что на нее вряд ли стоило обращать внимание.

На этот раз Моро выглядел почти удовлетворенным, когда заметил:

– Надеюсь, это даст им пищу для размышлений.

Барнетт начал осыпать его ругательствами, причем с таким жаром и умудрившись ни разу не повториться, что было ясно: определенную часть своего образования он получил далеко от академических кругов. Внезапно вспомнив о присутствии дам, он схватил свой стакан с виски и затих.

* * *

Райдер хранил стоическое молчание, пока доктор удалял осколки стекла е-его головы: подобно многим другим, в момент нанесения удара он смотрел в окно. Барроу, который уже пострадал от заботы того же самого врача, вытирал кровь с лица. Он принял какое-то стимулирующее средство, которое ему дал помощник, и спросил Райдера:

– Ну и что вы думаете об этой маленькой демонстрации?

– Придется кое-что предпринять, это факт. Есть только один способ справиться с бешеной собакой.

– А каковы наши шансы?

– Лучше, чем когда-либо.

Барроу с любопытством посмотрел на него.

– Мне трудно задавать этот вопрос, но... Вы собираетесь убить Моро?

– Конечно нет. Вы же знаете, нас называют блюстителями порядка. Однако если он только попытается...

– И все-таки мне это не нравится. – Судя по выражению лица Калвера, он действительно так думал. – Я бы очень не рекомендовал этого делать. Очень. Не то чтобы я сомневался в ваших способностях, сержант. Бог свидетель, вы испытанный и надежный человек. Но здесь затронуты ваши чувства, а это очень плохо. И потом, вам уже за пятьдесят. Как видите, я откровенен. У меня есть молодые, опытные, хорошо обученные сотрудники, если хотите – убийцы. Мне кажется...

– Генерал...

Калвер повернулся к майору Данну, который коснулся его руки.

– Я могу лично заверить вас, – тихо произнес Данн, – что сержант Райдер самый эмоционально устойчивый человек во всей Калифорнии. А что касается первоклассных убийц, которые служат под вашим началом, вызовите одного из них сюда и посмотрите как Райдер разделает его под орех.

– Ну... Нет. Я все-таки...

– Генерал, – заговорил Райдер, по-прежнему не выказывая никаких чувств. – Со всей присущей мне скромностью хочу заметить, что на след Моро напал я. Джефф, мой сын, разработал сегодняшний план. У преступников в заложниках находятся мои жена и дочь. У нас с Джеффом есть мотивировка, а у ваших парней никаких мотивов нет. Но что еще более важно, мы имеем на это право. Вы откажете человеку в его праве?

Калвер пристально посмотрел на него, затем улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

– Жаль, что по возрасту вас нельзя зачислить в армию.

* * *

Покидая кабинет Моро, Сьюзен Райдер обратилась к его хозяину:

– Как я понимаю, сегодня вечером вы ожидаете гостей?

Моро улыбнулся. Хотя трудно было представить, что такой человек может быть расположен к кому-либо, он явно благоволил к Сьюзен.

– Да, нам оказывают такую честь.

– А нельзя ли... нельзя ли увидеться с президентом?

Моро удивленно поднял брови.

– Никогда бы не подумал, миссис Райдер, что вы...

– Что я? Будь я мужчиной, а не женщиной, я сказала бы, что делать с президентом. С любым. Дело не во мне, а в моей дочери. Она все время говорит об этом.

– Сожалею, но этот вопрос не подлежит обсуждению.

– Какой от этого может быть вред?

– Никакого. Нельзя смешивать дело с удовольствием. – Он взглянул на нее с любопытством. – Вы видели, что я сделал, и все же разговариваете со мной?

– Я не верю, что вы собирались кого-нибудь убить, – спокойно ответила Сьюзен.

Моро был близок к изумлению.

– Значит, я проиграл. Весь остальной мир мне поверил.

– Этот мир с вами никогда не встречался. Как бы то ни было, президент может захотеть увидеть нас.

– А зачем? – вновь улыбнулся Моро. – Не думаю, что у вас с президентом может быть что-то общее.

– Да мне это и не нужно. Помните, что он сказал о вас вчера вечером? Что вы безжалостный преступник, совершенно лишенный всяких признаков человечности. Я ни на миг не поверила в то, что вы собираетесь причинить зло кому-нибудь из нас, но президент может потребовать в качестве предварительного условия встретиться с нами.

– Вы умная женщина, миссис Райдер. – Он осторожно коснулся ее плеча. – Посмотрим.

* * *

В 11.00 реактивный самолет приземлился в Лас-Вегасе. Из него появились двое мужчин, которых проводили к одной из пяти ожидавших полицейских машин. Через пятнадцать минут прибыли еще четыре самолета, и еще восемь мужчин были препровождены к оставшимся полицейским машинам. Полицейский конвой двинулся в путь. Всякое движение по пути их следования было перекрыто.

В 16.00 в офисе Сассуна появились три господина, прибывшие из Калвер-Сити. По прибытии их сразу же предупредили, что до полуночи они не должны никуда выходить. Мужчины отнеслись к этому с полнейшим равнодушием.

* * *

В 16.15 в Лас-Вегасе приземлился борт № 1, президентский самолет.

* * *

В 17.30 Калвер, Барроу, Митчелл и Сассун вошли в маленькую приемную офиса Сассуна. Трое джентльменов из Калвер-Сити курили, выпивали и вообще имели весьма самодовольный вид. Калвер сказал:

– Я только что узнал обо всем. Мне никогда ничего не говорят.

Райдер заметил:

– Если моя юная дочь узнает меня, вы думаете, найдется в мире такая сила, которая помешает ей закричать «папа»?

Райдер выглядел сейчас так: каштановые волосы, каштановые усы, каштановые брови и даже каштановые ресницы. Полные щеки с ямочками, на правой щеке – едва заметные следы двойного шрама. Даже нос приобрел совершенно другую форму. Сьюзен прошла бы мимо него на улице, не удостоив его второго взгляда. Впрочем, на своего сына и на Паркера она отреагировала бы точно так же.

* * *

В 17.59 президентский самолет приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Даже приливная волна не оказала воздействия на массивные бетонные плиты взлетных полос.

* * *

В 18.00 Моро и Дюбуа сидели около переговорного устройства.

– Ошибки быть не может? – спросил Моро без вопросительной интонации в голосе.

– Президентские почести, сэр. Их встретили две полицейские машины без опознавательных знаков и «скорая». По трапу спустились семь человек. Пятерых мы видели вчера по телевизору. Клянусь жизнью. Мистер Малдун, похоже, в очень плохом состоянии. Ему помогали спускаться по ступенькам два человека, которые проводили его до «скорой». У одного из них был чемоданчик врача.

– Опишите их.

Наблюдатель, по-видимому человек весьма опытный, обрисовал прибывших. Последние детали в его описании соответствовали новому облику Джеффа и Паркера. Моро остался удовлетворен.

– Благодарю вас. Возвращайтесь к себе. – Он выключил связь, улыбнулся и посмотрел на Дюбуа. – Мумаин – лучший специалист в этой области.

– Ему нет равных.

Моро взял микрофон и начал диктовать.

* * *

Сассун выключил подслушивающее устройство и оглядел присутствующих:

– Кажется, он вполне доволен своевременным прибытием гостей.

* * *

В 19.30 поступило очередное, на сей раз последнее, сообщение от Моро. Оно гласило:

"Надеюсь, сегодня утром никто не пострадал. Как я уже говорил, в том не моя вина. Приходится только сожалеть о разрушениях, неизбежных в сложившихся обстоятельствах. Полагаю, этого вполне достаточно, чтобы убедить каждого, что я не шучу и всегда выполняю обещанное.

В связи с этим никого не должно удивлять, что мне уже известно о прибытии президентской команды сегодня, без десяти шесть вечера. За ними ровно в девять часов прибудет вертолет. Он приземлится прямо в центре лос-анджелесского аэропорта, место приземления должно быть обозначено сигнальными огнями. Не следует предпринимать попыток проследить направление полета вертолета. Не забывайте, на борту – президент Соединенных Штатов. На этом все".

* * *

В 21.00 президентская команда покорно поднялась на борт вертолета. Некоторые сложности возникли с Малдуном, но в конце концов посадили и его, умудрившись обойтись даже без очередного сердечного приступа. В качестве стюардов выступали два охранника, вооруженные автоматами «ингрэм». Один из них накинул на голову каждому из членов президентской команды черный капюшон, который затягивался на шее веревочками. Президент гневно запротестовал, но его проигнорировали.

«Президентом» на самом деле был Винсент Хиллари, широко известный голливудский характерный актер. Даже без грима он имел сильное внешнее сходство с президентом. Когда гример закончил колдовать над ним в Лас-Вегасе, настоящий президент мог бы встать перед прозрачным стеклом, разделяющим их, и подумать при этом, что он смотрится в зеркало. Хиллари обладал удивительной способностью копировать голоса различных людей. Он оказался поистине незаменимым и с радостью воспринял этот факт.

Начальником генерального штаба стал полковник Гриншоу, недавно вышедший в отставку из «зеленых беретов». Никто толком не знал, сколько людей он убил, а сам он никогда подсчетами не занимался. Правда, было хорошо известно, что его единственное хобби – убийства, в чем он, безусловно, не имел себе равных.

В качестве министра обороны выступал некий Харлинсон, которого прочили в будущем на место Барроу в качестве главы ФБР. Всем своим обликом он больше походил на министра обороны, чем сам министр обороны. Ему было велено быть поосторожнее.

Госсекретаря представлял весьма преуспевающий адвокат, некогда профессор одного из университетов Лиги Плюща. Йохансен понятия не имел о том, как заряжать пистолет, и ничем особенным не выделялся, если не считать ярого патриотизма, которым отличались пионеры-американцы, и потрясающего внешнего сходства с настоящим госсекретарем. Но этого было достаточно, чтобы все высказались за его кандидатуру.

Помощник министра финансов, некто Майрон Бонн, претендовал также на звание ученого и сверхъестественным образом соответствовал описанию, сделанному ранее Райдером. В настоящее время он в муках рождал диссертацию на звание доктора философии, будучи потрясающе эрудирован в избранной области. Диссертация касалась условий тюремного содержания, и в ней предлагалось существенно улучшить их. В этом вопросе Бонн был признанным экспертом – он сидел в камере смертников в ожидании казни. В его пользу при выборе кандидатуры на роль помощника министра говорили три соображения. Во-первых, он утверждал, что и преступник может быть патриотом. Во-вторых, он отличался изумительным сходством с помощником министра финансов. В-третьих, он был известен полиции как самый опасный человек в Соединенных Штатах, неважно, находился он за решеткой или нет. Убийца-рецидивист, он, как это ни странно, был человеком чести.

Но piece de resistance[14]был, конечно, Малдун, министр финансов. Как и Хиллари, он был актером, и оба за это ночное представление могли претендовать на платинового «Оскара». Потребовались огромные усилия трех лучших голливудских гримеров и шесть часов работы, чтобы сделать из Людвига Джонсона то что он теперь из себя представлял. Джонсон страдал в ходе подготовки и продолжал страдать, ибо даже для человека весом в девяносто килограммов не так-то легко таскать на себе дополнительные тридцать килограммов. С другой стороны, благодаря стараниям тех же гримеров эти тридцать килограммов выглядели как шестьдесят, и за это он был им искренне признателен.

Таким образом, по чистой случайности, а не по необходимости, трое из «команды президента» были людьми действия, а еще трое оказались настолько робки, что не могли бы и мухи обидеть. Впрочем, для Рейдера не имело бы никакого значения, даже если бы все шестеро относились ко второй категории. Но так легли карты.

Глава 13

Вертолет стремительно направился прямо на восток, потому что его пилот ошибочно полагал, будто за ним следят с помощью радара. Пролетев некоторое расстояние, он резко свернул на северо-запад и совершил посадку поблизости от города Горман. В этом пункте пассажиров пересадили в микроавтобус, который затем остановился чуть южнее Гринфилда. Там состоялась очередная пересадка, на сей раз в вертолет. На всем протяжении этого пути Малдун испытывал страдания, при виде которых у окружающих разрывалось сердце. Ровно в одиннадцать часов вертолет опустился во дворе Адлерхейма. Правда, никто из визитеров этого даже не понял. Капюшоны с них не снимали до тех пор, пока они не оказались в обеденном, а по совместительству молельном зале.

Их приветствовали Моро и Дюбуа. Здесь же присутствовали и остальные члены неофициального комитета по встрече, но их вряд ли можно было считать таковыми, поскольку они окружили своих гостей, сжимая в руках «ингрэмы». Они были в цивильной одежде: привычные для них белые халаты были сегодня неуместны.

Вопреки всем ожиданиям Моро вел себя почтительно.

– Добро пожаловать, господин президент.

– Предатель!

– Ну же, ну же, – с улыбкой произнес Моро. – Мы встретились с вами для переговоров, а не для взаимных упреков. К тому же как я могу быть предателем, если я не американец?

– Вы хуже, чем предатель! Человек, способный сделать то, что вы устроили сегодня с Лос-Анджелесом, способен на что угодно. Даже похитить президента Соединенных Штатов и потребовать за него выкуп. – Хиллари презрительно усмехнулся, наверняка испытывая при этом несравненное удовольствие. – Я подвергаю свою жизнь риску, сэр.

– Если вы опасаетесь этого, то можете тотчас же покинуть нас. Называйте меня, как вам заблагорассудится, – предателем, негодяем, преступником, убийцей, человеком, как вы выразились ранее, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Но моя личная честность, мое честное слово, пусть даже оно принадлежит тому, кого вы считаете международным преступником, – в нем не приходится сомневаться. Вы здесь в большей безопасности, чем в Овальном кабинете Белого дома.

– Ха! – Лицо Хиллари медленно налилось кровью от гнева. Мастерское изображение этой эмоции, которое весь мир считал образцом замечательного драматического искусства, принесло ему широкую известность. На самом деле выполнить этот прием не так уж и трудно: достаточно задержать дыхание и как можно сильнее напрячь мускулы живота. Медленно и незаметно расслабив мышцы, Хиллари так же незаметно восстановил дыхание. Его лицо вернуло первоначальный цвет. – Черт побери, кажется, я начинаю вам верить.

Моро поклонился. Это был даже не поклон, а еле заметный кивок, тем не менее символизирующий признательность.

– Вы оказываете мне честь. Абрахам, фотографии.

Дюбуа протянул ему семь увеличенных снимков членов президентской команды. Моро переходил от человека к человеку, тщательно сравнивая каждого с изображением на фотографии. Закончив, он повернулся к Хиллари:

– Можно вас на пару слов, если не возражаете?

Что бы ни почувствовал при этом Хиллари, тридцатипятилетний опыт работы позволил ему превосходно владеть собой, хотя он не был готов к такому повороту событий. Между тем Моро продолжал:

– Почему здесь находится помощник министра финансов? Я, конечно, узнал его, но все-таки почему?

Лицо Хиллари медленно застывало, глаза превратились в ледышки.

– Да вы взгляните на Малдуна!

– Кажется, я понял. Вероятно, вы приехали обсудить, скажем так, финансовые вопросы?

– Среди прочего.

– А тот человек с каштановыми волосами – он похож на полицейского.

– Черт побери, он и есть полицейский. Охранник из секретной службы. Разве вы не знаете, что президента всегда сопровождает агент секретной службы?

– Но на том самолете, на котором вы сегодня прилетели, его не было.

– Конечно. Он является главой моей секретной службы на западном побережье. Я думал, вы лучше информированы. Неужели вам не известно, что во время полета я никогда... – Он резко оборвал себя. – Но откуда вы узнали...

Моро улыбнулся.

– По-видимому, моя разведка почти так же хороша, как ваша. Что ж, давайте присоединимся к обществу. – Вернувшись к остальным, Моро сказал одному из своих охранников: – Приведите доктора.

Это был опасный момент. Райдер понял, что Моро послал за врачом, чтобы проверить состояние здоровья Малдуна. Никто не предусмотрел такой возможности.

– Боюсь, господа, придется вас обыскать, – продолжил Моро.

– Обыскать меня? Президента? – Хиллари вновь покраснел как рак, прибегнув к своему знаменитому трюку, затем расстегнул плащ и пиджак и широко распахнул их. – Никогда еще в жизни я не подвергался такому унижению.

– Прошу прощения. По зрелом размышлении это вовсе не обязательно делать. Однако для одного из вас придется сделать исключение. А, это вы, доктор.

На сцене появился врач, лечивший Пегги. Моро указал ему на Джеффа:

– Этот молодой человек претендует на звание врача. Вы не могли бы осмотреть его чемоданчик?

Райдер облегченно вздохнул и даже не пошевелился, когда Моро ткнул в него пальцем.

– Абрахам, это президентский охранник. Сдается мне, что он представляет собою ходячий арсенал.

Гигант медленно приблизился. Не дожидаясь приказа, Райдер снял пальто и пиджак и бросил их на пол. Дюбуа обыскал его с оскорбительной тщательностью, улыбнувшись при виде сжатых кулаков Райдера, не забыл даже прощупать носки и проверить туфли на предмет двойного каблука. Закончив, он повернулся к Моро и доложил:

– Пока все хорошо.

Затем он поднял пальто и пиджак Райдера и скрупулезно прощупал их, обратив особое внимание на подкладку и швы. Наконец он вернул Райдеру одежду, оставив у себя две шариковые ручки, которые нашел в нагрудном кармане пиджака.

В это же самое время врач проверял чемоданчик Джеффа с такой же основательностью, с какой Дюбуа обыскивал Райдера.

Дюбуа подошел к Моро, взял у него фотографию, вытащил из-за пазухи огромный револьвер, еще раз взглянул на фотографию, протянул одну из шариковых ручек Райдеру и сказал:

– Эта ручка сейчас в нерабочем состоянии. Мне не хотелось бы самому нажимать на кнопку. В наши дни с помощью таких ручек можно выделывать бог знает что. Я не хотел бы вас обидеть, но не могли бы вы что-нибудь написать? Мой пистолет нацелен прямо вам в сердце.

– О господи! – воскликнул Райдер.

Он взял ручку, нажал на кнопку, написал несколько слов, вновь закрыл ручку и вернул ее Дюбуа вместе с фотографией. Бросив взгляд на написанное, тот передал ее Моро со словами:

– Не слишком дружественное послание. Оно гласит: «Идите вы все к черту». – Он протянул Райдеру вторую ручку и напомнил: – Пистолет все еще нацелен вам в сердце.

Райдер повторил те же действия. Дюбуа прочел и, улыбаясь, повернулся к Моро:

– Пишет: «Те же пожелания в тройном размере».

Он вернул Райдеру обе ручки. Одновременно врач возвратил Джеффу его чемоданчик.

– Надеюсь, сэр, – сказал он Моро с осторожной улыбкой, – в один прекрасный день я получу от вас столь же тщательно укомплектованный медицинский чемоданчик.

– Мы все не можем быть президентами Соединенных Штатов.

Доктор улыбнулся немного шире, поклонился и вышел.

– Ну а теперь, – сказал Хиллари, – когда со всеми этими глупостями покончено, я хочу спросить, имеете ли вы хоть какое-нибудь представление о вечерних привычках вашего президента? Я понимаю, у нас не так много времени, но все же сейчас...

– Конечно, вы можете упрекнуть меня в недостаточном гостеприимстве, но я вынужден соблюдать определенные меры предосторожности. Надеюсь, вы это понимаете. Прошу вас за мной, господа.

Оказавшись в личном кабинете Моро, прибывшие смогли воспользоваться всеми сибаритскими удобствами, характерными для какого-нибудь закрытого загородного клуба. Двое из людей Моро, нелепо выглядевшие в строгих вечерних костюмах, обошли присутствующих, предлагая напитки. Моро сохранял свое обычное спокойствие и лишь изредка вежливо улыбался. Возможно, наступил величайший момент в его жизни, однако он не собирался показывать этого. Он сидел рядом с Хиллари.

– Я – президент Соединенных Штатов, – начал Хиллари.

– Мне это известно.

– Кроме того, я политик и, надеюсь, еще и государственный деятель. Я вынужден признать неизбежное. Надеюсь, вы понимаете мое чрезвычайно затруднительное положение.

– Понимаю.

– Я приехал, чтобы заключить с вами соглашение. – Последовала долгая пауза. – Один известный министр иностранных дел Великобритании как-то раз заявил: «Неужели вы пошлете меня голым за стол переговоров?»

Моро ничего не ответил.

– У меня одна просьба. Прежде чем я публично приму на себя обязательства, пусть даже только перед членами моего кабинета, нельзя ли переговорить с вами с глазу на глаз?

Моро явно испытывал колебания.

– Я не вооружен. Если хотите, прихватите с собой вашего гиганта. Или я прошу слишком о многом?

– Нет.

– Вы согласны?

– В сложившихся обстоятельствах мне ничего не остается.

– Благодарю вас. – В голосе Хиллари проскользнуло раздражение: – Разве необходимо иметь трех вооруженных охранников, чтобы приглядывать всего за восемью безоружными людьми?

– Таковы мои привычки, мистер президент.

Неожиданно Малдун, сидевший в кресле, согнулся вдвое. Джефф, на шее которого болтался стетоскоп, сразу же подскочил к министру финансов, держа в одной руке стакан с водой, а в другой – какие-то таблетки.

– Все ТО же самое, доктор? – повысив голос, спросил Хиллари.

Джефф молча кивнул.

– Дигиталис, – произнес Хиллари.

– А! Если не ошибаюсь, сердечный стимулятор?

– Да. – Хиллари пригубил свой напиток, а затем резко сказал: – У вас здесь наверняка есть заложники.

– Конечно есть. Но поверьте, с ними хорошо обращаются.

– Мне трудно понять вас, Моро. Казалось бы, культурный, интеллигентный, умный человек – и занимается всем этим. Что вас на это толкает?

– Я предпочел бы не обсуждать подобные вопросы.

– Приведите ко мне заложников.

– Зачем?

– Приведите их, или, клянусь небесами, я не пойду с вами на сделку. Возможно, я совершаю ошибку, принимая вас за порядочного человека. Может быть, вы – подчеркиваю, может быть, – действительно такое чудовище, как о вас говорят. Если эти люди, боже упаси, мертвы, вы можете убить и меня, но ничего не добьетесь.

После некоторого молчания Моро спросил:

– Вам известна миссис Райдер?

– А кто она такая?

– Одна из моих заложниц. Знаете, создается впечатление, что вы установили с ней телепатическую связь.

Хиллари обозлился:

– Мне приходится постоянно думать о Китае. Мне приходится постоянно думать о России. О Европейском общем рынке. Об экономике. О спаде деловой активности. Человеческий ум не может вместить слишком много вещей. Как, вы сказали, ее зовут?

– Миссис Райдер.

– Если она жива, пусть ее приведут. Если она действительно обладает телепатическими способностями, я заменю ею вице-президента да и многих других.

– Я знал заранее, а миссис Райдер была просто убеждена, что вы об этом попросите. Очень хорошо. Их приведут на десять минут.

Моро пальцем поманил одного из своих охранников.

Эти десять минут прошли достаточно быстро, даже слишком быстро для заложников, но Райдеру они показались бесконечными. Проявляя свое привычное гостеприимство, Моро предложил каждому из них выпить и предупредил, что их привели совсем ненадолго. Центром внимания, естественно, стал Хиллари, который с усталой, но очаровательной улыбкой изображал лучшего президента всех времен и народов. Моро не отходил от него ни на шаг. Даже бесчеловечному монстру не чужды человеческие черты: не каждому выпадает возможность представлять президента его народу.

Райдер со стаканом в руке бродил по залу, время от времени перекидываясь ничего не значащими словами с теми, кто встречался ему по пути. Наконец он подошел к одному из заложников, пятому или шестому из тех, с кем он болтал, и сказал:

– Вы – доктор Хили.

– Да. Откуда вы знаете?

Райдер не стал вдаваться в объяснения. Он очень долго изучал огромное количество разных фотографий.

– Вы можете сохранять невозмутимый вид?

Хили взглянул на него и принял совершенно невозмутимый вид.

– Конечно.

– Моя фамилия Райдер.

– Вот как? – Хили улыбнулся официанту, наполнявшему его стакан.

– Где находится эта кнопка? То есть выключатель?

– Справа. Лифт. Четыре помещения, самое последнее из них.

Райдер пошел дальше, поговорил еще с двоими и опять как бы случайно налетел на Хили.

– Никому ничего не говорите. Даже Сьюзен. – Это уточнение должно было устранить недоверие к нему. – В четвертом помещении?

– Маленькая будка. Внутри стальная дверь. Ключ от двери у него. Кнопка находится внутри.

– Охранник?

– Четверо. Шестеро. Во дворе.

Райдер еще немного походил и сел. Мимо него случайно прошел Хили.

– За лифтом находится лестница.

Райдер даже не поднял глаз. Он незаметно наблюдал за своим сыном, который держался великолепно. Как самоотверженный врач, он ни на шаг не отходил от Малдуна и даже ни разу не посмотрел в сторону матери или сестры. Да, он уже вполне дорос до сержанта. О своем будущем Райдер никогда не думал.

Прошли еще две минуты, и Моро со всей учтивостью положил конец официальной процедуре. Заложники покорно покинули зал. Ни Сьюзен, ни Пегги не обратили никакого внимания на Райдера и Джеффа.

– Простите меня, господа, – сказал Моро, вставая, – но мне необходимо наедине переговорить с президентом. Это займет всего несколько минут, уверяю вас. – Он посмотрел по сторонам: трое вооруженных охранников, каждый с автоматом; двое официантов с пистолетами в потайных карманах. Возможно, он чересчур осторожен, но именно благодаря этому смог выжить в течение всех этих долгих, полных опасностей лет. – Пойдем, Абрахам.

Они вышли вместе с президентом и, пройдя по коридору, вошли во вторую комнату справа. Комната оказалась маленькой, мрачной, в ней стояли лишь небольшой стол и несколько стульев. Моро сразу начал:

– Нам придется обсудить очень серьезные финансовые проблемы, мистер президент.

Хиллари вздохнул.

– Вы так стремительно приступили к делу. Хотите сказать, что у вас больше не осталось этого восхитительного виски?

– Небеса ниспосылают нам... Я бы лучше выразился так: Аллах ниспосылает нам стремление во всем угождать лидеру такой... Впрочем, ладно. Вы упомянули о неизбежном. Я с вами полностью согласен.

Пока Дюбуа, появившийся со стаканами и бутылкой неизбежного «Гленфиддиша», разливал напиток, Моро хранил молчание. Затем он продолжил:

– Ну и что вы предлагаете?

– Надеюсь, вы понимаете, почему я предложил вам переговорить приватно. Я, президент Соединенных Штатов, чувствую себя так, словно торгую Соединенными Штатами. Десять миллиардов долларов.

– За это стоит выпить.

* * *

Райдер, все еще со стаканом в руке, медленно и бесцельно ходил по комнате. Опустив руку в карман пиджака, он шесть раз, как его проинструктировали, нажал на кнопку ручки, и на шестой раз, как и следовало, пишущий наконечник выпал. Харлинсон стоял рядом с одним из официантов. Гриншоу только что попросил еще одну порцию.

Малдун – точнее, Людвиг Джонсон – сидел спиной ко всей компании. Вдруг он вздрогнул и мучительно застонал. Джефф мгновенно наклонился к нему и стал щупать пульс, одновременно приложив стетоскоп к его груди. Лицо Джеффа напряглось. Сняв пиджак с Джонсона и расстегнув толстый жилет, он стал что-то делать с ним. Охранники не видели, что именно, и один из них спросил:

– Что-нибудь не так?

– Заткнитесь! – рявкнул Джефф. – Он очень, очень болен. Я делаю массаж сердца. – Он обратился к Бонну: – Помогите мне его посадить.

Бонн, оказывая помощь, наклонился, и вдруг послышался слабый звук открываемой молнии. Райдер мысленно выругался: ведь пластиковые молнии должны быть совершенно бесшумными. Охранник, задававший вопрос, сделал шаг вперед. На его лице смешались подозрительность и неуверенность.

– Что происходит?

Ближайший охранник был всего в метре от Райдера. На таком расстоянии даже из ручки было бы трудно промахнуться. Охранник издал странный звук, сложился пополам и рухнул на пол. Двое других обернулись и удивленно уставились на него. Трех секунд оказалось более чем достаточно для Майрона Бонна, уголовной звезды из Доннемары, чтобы выстрелить им прямо в сердце из «смит-вессона» с глушителем. В тот же самый момент Гриншоу разделался с официантом, наклонившимся к нему с бутылкой, а Харлинсон вырубил другого, который стоял перед ним.

У Джонсона под рубашкой был надет толстый корсет на молнии. Под ним находился слой пенорезины чуть ли не в тридцать сантиметров толщиной, изображавший нижнюю часть его живота. У самой кожи – еще один слой пенорезины, но не такой толстый. Вот почему трем опытным гримерам понадобилось целых шесть часов, чтобы придать его фигуре облик Малдуна. Между двумя слоями пенорезины были вложены три обтянутых резиной пистолета и составные части двух автоматов Калашникова. Джеффу и его отцу понадобилось меньше минуты, чтобы собрать эти автоматы.

– Бонн, – сказал Райдер, – вы очень меткий стрелок. Встаньте у двери. Если кто-нибудь появится в коридоре с той стороны – вы знаете, что делать.

– А я получу возможность закончить свою диссертацию? Докторскую – на меньшее не согласен!

– Я приду на церемонию присуждения степени. Джефф, полковник Гриншоу и вы, мистер Харлинсон: во дворе есть вооруженные охранники. Убейте их. Не бойтесь наделать шума.

– Папа! – Побледневший от ужаса Джефф смотрел на отца умоляющими глазами.

– Отдай свой «Калашников» Бонну. Эти люди готовы убить миллион, даже миллионы твоих земляков калифорнийцев.

– Господи! Папа!

– Твоя мать у них...

Джефф вышел, сопровождаемый Гриншоу и Харлинсоном. Бонн и Райдер двинулись за ними по коридору, и именно в этот момент сержант совершил свою первую ошибку с того момента, когда расстроенный лейтенант сообщил ему о нападении на Сан-Руфино. В общем-то это была даже не ошибка, просто Райдер не знал, куда Моро и Дюбуа повели Хиллари. А еще он очень устал. В обычных условиях он обязательно просчитал бы ту возможность, что Моро займет комнату между кабинетом и лифтом, который вел к пещерам, расположенным внизу. Но он чертовски устал, хотя всему миру казался сделанным из железа. Человек таким просто не может быть.

Райдер прислушивался к звуку выстрелов из «Калашниковых» и думал, сможет ли Джефф когда-нибудь простить его. «Возможно, нет, – подумал он. – Одно утешение – знать, что миллионы калифорнийцев меня простят. Но позже. Время для этого еще не пришло».

Вдруг в пяти метрах от него, справа по коридору, появился вооруженный пистолетом Дюбуа. За ним следовал Моро, волоча за собой Хиллари. Райдер еще только поднимал автомат, а Дюбуа уже умер – будущий доктор философии жаждал получить свою степень.

Моро попятился, прикрываясь Хиллари как щитом. Дверь лифта находилась всего в пяти метрах от него.

– Стойте, – приказал Райдер. Его голос прозвучал на удивление спокойно. – Посмотрите налево.

Он поставил «Калашников» на одиночные выстрелы и нажал на спусковой крючок. Ему не хотелось делать этого, очень сильно не хотелось. Хиллари жизнерадостно признавался, что он ни на что не годится, но минувшая ночь доказала, что это удивительно славный человек. Смелый, мужественный, веселый и человечный, как миллионы других калифорнийцев.

Пуля попала в левое плечо Моро, однако тот даже не вскрикнул, только заскрежетал зубами, продолжая тащить Хиллари к лифту. Дверь была открыта. Он втолкнул Хиллари в лифт и уже почти вошел туда сам, но вторая пуля успела угодить ему в бедро. На сей раз он вскрикнул. Обыкновенный человек, когда у него перебита берцовая кость, либо теряет сознание, либо впадает в шок и, не испытывая никакой боли – боль приходит позднее – ждет приезда «скорой». Моро же, как стало известно всему миру, был человеком необычным. Дверь в лифт закрылась, и он с визгом стал опускаться вниз, доказывая тем самым, что Моро все еще способен нажать на кнопку.

Райдер с застывшим лицом смотрел на шахту лифта. Несколько секунд он мог думать только о том, как Моро совершает свой путь к апокалиптической кнопке. Потом он вспомнил о том, что ему говорил Хили. Лестница.

Она находилась всего в трех метрах и была не освещена. Где находился выключатель, Райдер не знал. В полной темноте он преодолел первый пролет и упал, налетев на стену. Все же он повернул направо, нашел следующий пролет и осторожно стал спускаться дальше. Автоматически, как это делает большинство людей, он стал считать ступеньки пролета. Тринадцать. Третий пролет был преодолен значительно быстрее. Четвертый уже не представлял никакого труда, тем более что внизу виднелся свет.

Лифт стоял с открытой дверью. Ошеломленный Хиллари сидел рядом с ним, на полу, потирая затылок. Райдера он не увидел, а Райдер не увидел его. Впереди просматривалось несколько пещер. Четвертая, сказал Хили. Райдер добрался до четвертой пещеры и обнаружил Моро. Тот находился внутри деревянной будки, пытаясь встать на ноги. Он, видимо, приполз туда, как раненый зверь, оставляя за собой кровавый след на полу.

Моро поколдовал с замком, и дверь открылась. Он пополз внутрь помещения, безумный мечтатель в своем безумном мире. Райдер поднял автомат. Спешить особо было некуда.

Райдер закричал:

– Остановитесь, Моро! Пожалуйста, остановитесь!

Ужасная рана, полученная Моро, видимо, повлияла на его сознание. Но даже если бы он был здоров душой и телом, то наверняка действовал бы точно так же: для таких моро – к счастью, их немного в этом мире – фанатизм является главной движущей силой, источником всего их существования.

Напрягая все силы, он дотянулся до металлической коробки с циферблатом и стал сдирать пластическое покрытие с красной кнопки. Райдер все еще находился в трех метрах от него – слишком далеко, чтобы успеть остановить.

Он переключил свой «Калашников» на стрельбу очередями...

* * *

– Как ты можешь пить виски этого ужасного человека? – сказала Сьюзен.

– В бурю любая гавань хороша.

Сьюзен трясло, она плакала. Никогда еще Райдер не видел ее в таком состоянии. Он обнял дочь, которая сидела на другом подлокотнике его кресла, и кивнул в сторону кабинета Моро, где Барнетт проводил совещание:

– Что годится для профессора...

– Успокойся. А знаешь, мне даже нравится, как ты сейчас выглядишь. Может, тебе стоит таким и остаться?

Райдер молча отпил немного «Гленфиддиша». Сьюзен продолжала:

– А мне его даже жаль. Он был злодей, но добрый злодей.

Райдер знал, как обращаться со своей женой, поэтому продолжал молчать.

– Конец кошмару, – не умолкала она. – Теперь все хорошо.

– Ты права. Минут через десять прилетит первый вертолет. И носилки для тебя, малышка. Значит, все хорошо? Может быть. Возможно, нам повезет, как Майрону Бонну, и наша экзекуция будет отложена. А может, и нет. Не знаю. Где-то в темноте скрывается чудовище, оно уже на пороге и ждет своего часа.

– О чем ты говоришь, Джон? Ты никогда не говорил ничего подобного.

– Верно. Это мне сказал один профессор из Калтеха. Я вот думаю, не переехать ли нам в Новый Орлеан.

– Господи, да зачем?

– У них там никогда не бывает землетрясений.

Алистер Маклин

Река Смерти

Посвящается Гизеле

Пролог

Над старинным греческим монастырем сгустилась тьма, и на безоблачном эгейском небе замерцали первые вечерние звезды. Море было спокойным; неподвижный воздух, как ему и положено, благоухал вином и розами. Желтая луна, почти полная, только что взошла над горизонтом и залила своим мягким ласковым светом холмистую местность, придавая магический ореол довольно резким и суровым очертаниям мрачного монастыря, который, судя по внешнему виду, мирно дремал, подчиняясь многовековому укладу.

Однако обстановка в самом монастыре в данный момент едва ли соответствовала сказочной нереальности окружающего мира. Магия куда-то улетучилась, никто не дремал, тишины явно не хватало, тьма расступилась перед коптящими масляными лампами, а о вине и розах никто и не вспоминал. Восемь солдат в форме СС волокли дубовые сундуки по мощенному каменными плитами коридору. Обитые медью сундуки были маленькими, но настолько тяжелыми, что каждый приходилось тащить вчетвером. Действиями солдат руководил сержант.

За ними наблюдали четверо мужчин. Двое из них были высокопоставленными офицерами СС: тридцатипятилетний генерал-майор Вольфганг фон Мантойфель, высокий худой человек с холодными голубыми глазами, и полковник Генрих Шпац, коренастый смуглый мужчина примерно того же возраста, с вечно хмурым выражением лица. Двое других, почтенные монахи в коричневых рясах, провожали каждый дубовый сундук взглядами, в которых смешались страх и гордость. Фон Мантойфель коснулся сержанта концом коричневой трости с золотой рукоятью, явно не входившей в обычную экипировку офицера СС:

- Давайте сделаем выборочную проверку.

Сержант отдал команду ближней группе солдат, и они не без труда опустили сундук на пол. Встав на колени, сержант выбил удерживающие штифты в железных накладках и поднял крышку, петли которой издали скрежет, свидетельствующий о том, что в последний раз эту крышку открывали много лет назад. Даже в неверном свете чадящих масляных светильников содержимое сундука сверкало живым блеском. Тысячи золотых монет сияли так, словно их только что отчеканили. Фон Мантойфель задумчиво пошевелил монеты концом трости, с удовлетворением наблюдая за переливами золота, и обернулся к Шпацу:

- Как ты думаешь, Генрих, они настоящие?

- Я потрясен, - ответил Шпац, вовсе не выглядевший потрясенным. - Потрясен до глубины души. Неужели же ты думаешь, что святые отцы станут торговать мусором?

Фон Мантойфель печально покачал головой:

- В наши дни никому нельзя доверять.

Один из монахов, очень худой, согбенный старец лет девяноста, почти с физическим усилием оторвал зачарованный взгляд от сверкающих монет и посмотрел на фон Мантойфеля. Лицо старика оставалось бесстрастным, но в глазах отражалось страдание, которое он был не в силах скрыть.

- Сокровища принадлежат Господу, мы хранили их в течение многих поколений. И теперь нарушили свои обязательства.

- Не приписывайте себе все заслуги, - сказал фон Мантойфель. - Мы вам помогали. Не тревожьтесь, мы позаботимся о сокровищах вместо вас.

- Ну конечно, - подхватил Шпац. - Приободритесь, святой отец. Мы докажем, что способны сберечь эти ценности.

Они стояли в молчании, пока не был вынесен последний сундук, после чего фон Мантойфель указал монахам на тяжелую дубовую дверь:

- Присоединитесь к вашим братьям. Вас освободят, как только наши самолеты поднимутся в воздух.

Павшие духом и ослабевшие телом старики подчинились. Фон Мантойфель закрыл за ними дубовую дверь и задвинул два тяжелых засова. Вошли солдаты с пятилитровой канистрой бензина и положили ее набок возле самой двери. Было ясно, что их заранее проинструктировали. Один из них отвинтил крышку канистры, а другой проложил дорожку из пороха к наружному выходу. Бензин хлынул на каменные плиты пола, какая-то часть его затекла под дубовую дверь. Кое-что осталось в канистре, но солдат это не смутило. Они покинули монастырь. Фон Мантойфель и Шпац вышли следом за ними и остановились у выхода. Фон Мантойфель чиркнул спичкой и уронил ее на пороховой "фитиль" с таким благостным выражением лица, словно присутствовал на церковной службе.

Летное поле находилось всего в двух минутах ходьбы, и к тому времени, когда туда прибыли офицеры СС, солдаты закончили погрузку сундуков в два "Юнкерса-88", стоявших бок о бок на бетонной полосе с уже работающими двигателями. По приказу фон Мантойфеля солдаты побежали вперед и взобрались на борт самолета, стоявшего дальше. Фон Мантойфель и Шпац, несомненно с целью подчеркнуть превосходство офицерского класса, неторопливо продефилировали к ближнему самолету. Через три минуты оба самолета поднялись в воздух. В грабеже, воровстве и разбое, как и во всем другом, тевтонская оперативность была выше всяческих похвал.

В глубине головного самолета, за рядами сундуков, прикрепленных к тщательно подготовленным подставкам, сидели фон Мантойфель и Шпац со стаканами в руках. У них был спокойный, умиротворенный вид людей, хорошо сделавших свое дело. Шпац мельком взглянул в окно. Ему не составило труда обнаружить то, что он и рассчитывал обнаружить. В трехстах-четырехстах метрах ниже слегка накренившегося крыла самолета яростно пылало огромное здание, освещая окружающую местность, берег и море почти на километр вокруг. Шпац дотронулся до руки своего спутника и показал ему на пожар. Фон Мантойфель бросил в окно безразличный взгляд и тут же отвернулся.

- Война - это ад, - заметил он, сделал глоток коньяка, украденного, разумеется, во Франции, и ткнул тростью в ближайший сундук. - Для нашего жирного друга только самое лучшее. В какую сумму ты оцениваешь наш последний вклад в его казну?

- Я не знаток, Вольфганг. - Шпац задумался. - Сто миллионов немецких марок?

- Скромный подсчет, мой дорогой Генрих, очень скромный. А ведь у него уже есть миллиард за океаном.

- Я слышал, что гораздо больше. Так или иначе, не стоит спорить о том, что у нашего фельдмаршала колоссальные аппетиты. Достаточно на него взглянуть. Думаешь, он станет когда-нибудь проверять все это?

Фон Мантойфель улыбнулся и сделал еще глоток коньяка. Шпац продолжил:

- Как ты считаешь, Вольфганг, сколько нужно времени, чтобы все устроить?

- А сколько еще протянет Третий рейх? Несколько недель?

- Даже меньше, если наш любимый фюрер останется главнокомандующим. - Шпац помрачнел. - И я, увы, собираюсь присоединиться к нему в Берлине, где и останусь до самого конца.

- До самого-самого конца, Генрих?

Шпац ухмыльнулся:

- Вношу поправку: почти до самого конца.

- А я буду в Вильгельмсхафене.

- Естественно. Как насчет кодового слова?

После недолгих раздумий фон Мантойфель ответил:

- "Мы будем стоять насмерть".

Шпац глотнул коньяка и грустно улыбнулся.

- Цинизм тебе не идет, Вольфганг.

* * *

В свои лучшие времена порт Вильгельмсхафена без труда пропускал большой поток грузов и пассажиров. Но настоящий момент явно не относился к лучшим временам. Шел дождь, было холодно и очень темно. Темнота была вполне объяснима: порт готовился к неизбежной атаке британских "ланкастеров" на базу подводных лодок в Северном море, а точнее, на то, что от этой базы осталось. Освещался лишь небольшой участок порта, где горело несколько маломощных ламп под металлическими колпаками. Каким бы слабым ни был этот свет, он все же резко контрастировал с окружающей кромешной тьмой и мог служить наводкой для вражеских бомбардиров, скрючившихся в носовых отсеках самолетов, которые уже приближались целыми эскадрильями. Никто в Вильгельмсхафене не испытывал счастья при виде такого нарушения светомаскировки, но в то же время никто не посмел усомниться в правомочности приказов генерала СС, тем более имевшего при себе печать фельдмаршала Геринга.

Генерал фон Мантойфель стоял на мостике подводной лодки, одной из последних в длинном ряду приобретений германского флота. Рядом с ним находился расстроенный капитан Рейнхардт, которому вовсе не улыбалась перспектива торчать у причала, когда появятся английские бомбардировщики, - а в их появлении он был уверен. От волнения капитан с трудом стоял на месте - он бы с радостью походил взад-вперед, но на боевой рубке подлодки нет места для подобных прогулок. Капитан громко прочистил горло с видом человека, который намерен сказать нечто серьезное.

- Господин генерал, я настаиваю на немедленном отплытии. Мы в смертельной опасности!

- Дорогой капитан Рейнхардт, смертельная опасность привлекает меня не больше, чем вас, - заявил генерал, хотя было непохоже, что его вообще способна встревожить какая бы то ни было опасность, - Однако рейхсмаршал очень крут с подчиненными, которые нарушают его приказы.

- Может быть, все-таки рискнем? - Капитан определенно был в отчаянии. - Уверен, что адмирал Дениц...

- Я меньше всего думаю о вас и адмирале Денице. Меня волнуют в первую очередь рейсхмаршал и я сам.

- Эти "ланкастеры" несут десятитонные бомбы, - с несчастным видом произнес капитан Рейнхардт. - Десять тонн! Двух таких бомб оказалось достаточно, чтобы прикончить "Тирпиц", самый мощный линейный корабль в мире. Вы хоть представляете себе...

- Я все прекрасно представляю. Как, впрочем, и гнев рейсхмаршала. Второй грузовик задерживается бог знает почему. Будем ждать.

Фон Мантойфель повернулся и посмотрел на причал, где несколько групп людей торопливо снимали с военного грузовика ящики, переносили их по причалу и поднимали по трапу к открытому люку возле мостика. Ящики маленькие, но несоразмерно тяжелые, - несомненно, те самые дубовые сундуки, что были вывезены из греческого монастыря. Людей никто не подгонял: они прекрасно знали о "ланкастерах" и работали на совесть, как обычно в минуты надвигающейся опасности, угрожающей их жизни.

На мостике зазвонил телефон. Капитан Рейнхардт поднял трубку, послушал и повернулся к фон Мантойфелю:

- Звонок первоочередной срочности из Берлина, генерал. Будете говорить отсюда или спуститесь вниз?

- Могу остаться здесь. - Фон Мантойфель взял у капитана трубку. - А, полковник Шпац!

- Мы будем стоять насмерть, - произнес Шпац. - Русские уже у ворот Берлина.

- Господи! Так быстро? - Казалось, генерал искренне обеспокоен новостями, что было вполне естественно в данных обстоятельствах. - Благословляю вас, полковник. Знаю, вы выполните свой долг перед отечеством.

- Как каждый истинный немец! - В голосе Шпаца, отчетливо доносившемся до капитана Рейнхардта, звучали решимость и смирение. - Мы умрем на боевом посту. Последний самолет отправляется через пять минут.

- Мои надежды и молитвы с вами, дорогой Генрих. Хайль Гитлер!

фон Мантойфель положил трубку, окинул взглядом причал, на мгновение замер, а потом стремительно повернулся к капитану:

- Смотрите! Только что прибыл второй грузовик. Направьте на погрузку всех, кого сможете найти!

- Все, кого я смог найти, уже работают, - со странной покорностью сказал капитан Рейнхардт. - Они хотят жить не меньше меня или вас.

* * *

Высоко в небе над Северным морем воздух грохотал и вибрировал от пульсирующего рева множества авиамоторов. В кабине головного "ланкастера" эскадрильи командир обернулся к штурману:

- Расчетное время прибытия в район цели?

- Двадцать две минуты. Да поможет сегодня бог этим бедолагам в Вильгельмсхафене!

- Что ты за них волнуешься! - досадливо поморщился командир. - Лучше подумай о нас - бедолагах, которые рядом с тобой. Мы вот-вот должны появиться на экранах немецких радаров.

* * *

В то же самое время другой самолет, "Юнкерс-88", приближался к Вильгельмсхафену с востока. На его борту находились лишь два человека - довольно скромный улов для последнего самолета из Берлина. Сидевший рядом с пилотом полковник Шпац очень нервничал, но вовсе не из-за того, что "юнекрс" подвергался обстрелу из зенитных орудий практически на всем протяжении полета над территорией, занятой союзниками. Полковника занимали совсем другие мысли. Он обеспокоенно взглянул на часы и нетерпеливо повернулся к пилоту:

- Быстрее, еще быстрее!

- Это невозможно, полковник.

Солдаты и моряки работали на пределе своих сил, переправляя на подводную лодку оставшиеся сундуки со второго грузовика. Неожиданно истошно завыли сирены, предупреждая о воздушном налете. Работавшие как по команде остановились и со страхом посмотрели в ночное небо. Затем, снова как по команде, возобновили свои неистовые усилия. Казалось невозможным работать еще с большей скоростью, чем прежде, но им это безусловно удалось. Ведь одно дело - пребывать в уверенности, что враг может появиться в любой момент, и совсем другое - потерять последнюю жалкую надежду и знать, что "ланкастеры" уже у тебя над головой.

Через пять минут упали первые бомбы.

Через пятнадцать минут военно-морская база Вильгельмсхафена была объята огнем. Несомненно, это был не обычный налет. К тому времени фон Мантойфель приказал включить самые мощные дуговые лампы и даже прожектора, если нужно, поскольку это теперь не имело никакого значения. Весь район доков превратился в преисподнюю, наполненную густым зловонным дымом, сквозь который пробивались огромные языки пламени. И в этом дыму, как в неком безымянном кошмаре, напоминавшем дантовский ад, двигались неясные фигуры, словно бы не обращая внимания ни на окружающую обстановку, ни на рев авиамоторов, оглушительные разрывы бомб, резкое щелканье зенитных орудий и непрестанный стрекот пулеметов (хотя от последних вряд ли была какая-нибудь польза). Вынужденные теперь двигаться с медлительностью зомби из-за возросшей тяжести сундуков, солдаты СС и моряки, покорившись судьбе, продолжали переносить груз на подлодку.

На боевой рубке фон Мантойфель и капитан Рейнхардт задыхались от кашля из-за окутавшего их плотного дыма с горящих нефтяных танкеров. По щекам обоих мужчин текли слезы. Капитан прохрипел:

- Господи, эта последняя была десятитонной! И прямо в верхушку укрытия для подводных лодок. Что ей бетон в три или даже в шесть метров толщиной! Там вряд ли кто-нибудь уцелел после такого удара. Ради бога, генерал, давайте уходить! До сих пор нам чертовски везло. Мы сможем вернуться, когда все закончится.

- Послушайте, капитан, налет в самом разгаре. Попробуйте выйти сейчас из гавани - а это, как вам известно, дело небыстрое, - и вы получите такую же прекрасную возможность наглотаться воды, как и здесь у причала.

- Может, и так, господин генерал. Но по крайней мере мы будем хоть что-то делать! - Рейнхардт помолчал и добавил: - Не хочу никого обидеть, генерал, однако позволю себе напомнить, что на корабле командует капитан.

- Хотя я не моряк, но знаю это. Знаю также и то, что вы не имеете права командовать, пока не отдадите швартовы и не двинетесь в путь. Так что мы закончим погрузку.

- Пусть меня отдадут под трибунал за эти слова, но вы бесчеловечны, генерал. Не иначе как сам дьявол вас подгоняет!

Фон Мантойфель кивнул:

- Так оно и есть.

* * *

На летном поле Вильгельмсхафена едва различимый во тьме самолет, позже опознанный как "Юнкерс-88", тяжело подпрыгнул при приземлении, чуть не сломав шасси. Этот толчок был вполне объясним: из-за стелющегося над землей густого дыма пилот имел очень слабое представление о своей высоте над взлетной полосой. При нормальных обстоятельствах он ни за что бы не решился на такую рискованную посадку, но сейчас обстоятельства были далеки от нормальных. Полковник Шпац умел быть очень убедительным. Самолет еще не остановился, а Шпац уже отворил дверь и озабоченно огляделся в поисках ожидавшей его машины. Наконец он увидел штабной "мерседес" и через двадцать секунд уже сидел рядом с водителем, приказывая тому ехать как можно быстрее.

* * *

Окутывавший подводную лодку дым стал еще более едким и густым, чем прежде, хотя внезапно налетевший ветер-следствие огненной бури - обещал вскорости улучшить обстановку. Но задыхающийся, полуослепший от дыма фон Мантойфель сумел-таки разглядеть то, что, вопреки его кажущемуся спокойствию, он так отчаянно хотел увидеть.

- Ну все, капитан, последний сундук погружен. Сажайте ваших людей, и пусть теперь дьявол подгоняет вас!

Капитану Рейнхардту не нужно было повторять дважды. Стараясь перекричать оглушительный грохот, он хриплым голосом приказал своей команде подняться на борт, отдать швартовы и малым ходом двигаться вперед. Последние моряки еще карабкались по ускользающему трапу, а субмарина уже начала медленно отваливать от стенки причала. Она отошла всего лишь на метр, когда шум автомобильного мотора и визг тормозов заставили фон Мантойфеля резко обернуться и посмотреть на причал.

Шпац на ходу выпрыгнул из "мерседеса". Он споткнулся, выпрямился и с отчаянным беспокойством уставился на подлодку, двигавшуюся все еще очень медленно.

- Вольфганг! - Это был уже не крик, а визг. - Вольфганг, ради бога, подожди!

И вдруг беспокойство на его лице сменилось выражением крайнего недоверия: фон Мантойфель целился в него из пистолета. На несколько секунд полковник застыл на месте, потрясенный и ничего не понимающий, но щелчок пистолета привел его в чувство, и, когда рядом с ним ударила пуля, Шпац бросился на землю. Он выхватил из кобуры свой "люгер" и опустошил обойму вслед удалявшейся подлодке, что, конечно, дало выход его гневу, но в остальном было бесполезным жестом; поскольку фон Мантойфель и капитан Рейнхардт благоразумно укрылись под защиту стальных стен, от которых пули Шпаца отскакивали, не причиняя никакого вреда. А потом субмарина исчезла в клубах дыма.

Шпац встал на четвереньки, затем поднялся на ноги и в бессильной ярости посмотрел ей вслед.

- Пусть ваша душа сгниет в аду, генерал-майор фон Мантойфель, - тихо произнес он. - Деньги партии, фонды СС, часть личных состояний Гитлера и Геринга да еще и сокровища из Греции... Мой верный и преданный друг! - Полковник усмехнулся. - Однако мир тесен, Вольфи, дружище, и я найду тебя. Третьего рейха уже нет, а у человека должно быть что-то такое, ради чего стоит жить.

Шпац не спеша перезарядил "люгер", отряхнул грязь с одежды и решительно зашагал к "мерседесу".

Пилот "Юнкерса-88" сидел в своем кресле, сосредоточенно рассматривая карту, когда полковник Шпац забрался в самолет и занял соседнее сиденье. Летчик поднял голову и взглянул на него с легким удивлением.

- Как у вас с горючим? - спросил Шпац.

- Полные баки. Я... я не ждал вас, полковник. Уже собирался лететь в Берлин.

- А полетите в Мадрид.

- В Мадрид? - Пилот удивился еще больше. - Но у меня приказ...

- Вот ваш новый приказ, - сказал Шпац, доставая "люгер".

Глава 1

В потрепанном салоне тридцатиместного самолета было грязно и довольно-таки дурно пахло, что вполне соответствовало облику большей части пассажиров, которых трудно было бы отнести к международной элите. Впрочем, двое пассажиров являли собой исключение или, по крайней мере, отличались от остальных, хотя ни того ни другого тоже нельзя было назвать сливками общества: им недоставало псевдоаристократического лоска, присущего богатым и ленивым бездельникам.

Один из них, который называл себя Эдвардом Хиллером - в этом отдаленном районе Южной Бразилии считалось дурным тоном пользоваться своим настоящим именем, - был лет тридцати пяти, коренастый, светловолосый, с резкими чертами лица, по-видимому европеец или американец. На нем был костюм из рыжевато-коричневого тика. Почти все время полета Хиллер уныло изучал пейзаж за окном, который, по правде говоря, едва ли был достоин изучения, поскольку повторялся на десятках тысяч квадратных километров этой поистине неизведанной части мира; единственное, на что стоило посмотреть, был приток Амазонки, прокладывающий свой извилистый путь через бесконечное зеленое пространство тропического леса на плоскогорье Мату-Гросу.

Второй человек, ставший "исключением" (опять-таки вследствие явного знакомства с правилами гигиены), претендовал на имя Серрано и был одет в довольно сносный, хотя и утративший былую белизну костюм. Он был примерно того же возраста, что и Хиллер, худощавый, смуглый, темноволосый и с черными усами, скорее всего мексиканец. Серрано не изучал пейзаж, он изучал Хиллера, и весьма пристально.

- Мы собираемся приземлиться в Ромоно. - Громкоговоритель скрежетал и хрипел, так что почти невозможно было разобрать слова. - Пожалуйста, пристегните ремни.

Самолет накренился, внезапно потерял высоту и сделал заход на посадку прямо вдоль русла реки. В ста - ста пятидесяти метрах ниже траектории полета медленно двигалась вверх по течению маленькая моторная лодка.

На этом суденышке, довольно ветхом при ближайшем рассмотрении, находились три человека. Самому старшему из них, Джону Гамильтону, высокому, широкоплечему человеку могучего телосложения, было около сорока лет. У него были проницательные карие глаза - пожалуй, единственная узнаваемая черта на его лице, так как он был поразительно грязен, лохмат и небрит, отчего создавалось впечатление, что он пережил нечто ужасное, и это впечатление подкреплялось тем, что его одежда превратилась в лохмотья, а на лице, шее и плечах виднелись кровавые пятна. Два его спутника, напротив, выглядели вполне презентабельно. Худощавые и жилистые, они были лет на десять моложе Гамильтона. Оливковый цвет их живых, веселых, умных лиц выдавал их латиноамериканское происхождение, и они походили друг на друга, как могут быть похожи только идентичные близнецы, каковыми они и являлись на самом деле. По причинам, известным только им самим, они предпочитали, чтобы их называли Рамон и Наварро. Оба критически рассматривали Гамильтона, чье настоящее имя было, как ни странно, Гамильтон.

Рамон сказал:

- Вы неважно выглядите.

Наварро кивнул, соглашаясь:

- Сразу видно, ему многое довелось испытать. Думаешь, он достаточно жутко выглядит?

Рамон еще раз оглядел Гамильтона.

- Пожалуй, нет. Не хватает какой-то мелочи. Штришок здесь, штришок там...

Он наклонился вперед и разорвал пошире несколько уже существующих прорех в одежде Гамильтона. Наварро нагнулся ко дну лодки, обмакнул руку в кровь лежавшего там какого-то мелкого животного и сделал несколько художественных мазков по лицу, шее и груди Гамильтона. Откинувшись назад, он критически оценил свою работу и остался более чем доволен результатом своей творческой деятельности.

- Бог ты мой! - Он сокрушенно покачал головой. - Да, мистер Гамильтон, вам пришлось туго!

* * *

Поблекшая и облупившаяся надпись на здании аэропорта, представлявшем из себя обыкновенный сарай, гласила: "Добро пожаловать в международный аэропорт Ромоно!", что свидетельствовало лишь о неистребимом оптимизме или смелости написавшего эти слова. Ни один "международный" самолет никогда не приземлялся и не приземлится в Ромоно, и не только потому, что ни один здравомыслящий человек не стал бы по доброй воле покидать борт самолета, чтобы посетить Ромоно, но главным образом потому, что единственная взлетная полоса, поросшая густой травой, была очень короткой и могла принимать только "дугласы" сорока лет от роду, не моложе.

Самолет зашел на посадку со стороны реки и приземлился, не без труда остановившись почти вплотную к полуразвалившемуся аэропорту. Пассажиры вышли и направились к поджидавшему неподалеку автобусу, который должен был доставить их в город.

Серрано благоразумно держался позади Хиллера, так чтобы между ними было человек десять, но при посадке в автобус ему повезло меньше. Ему пришлось занять место впереди Хиллера, и наблюдение стало невозможным. Теперь уже Хиллер задумчиво наблюдал за Серрано.

* * *

Лодка причалила к берегу, и Гамильтон произнес:

- Нет ничего лучше родного дома, пусть даже и такого скромного.

Употребив слово "скромный", Гамильтон сильно преувеличил. Ромоно был всего лишь затерянными в джунглях трущобами, причем, без сомнения, самыми вонючими из поселений подобного типа. Он располагался на левом берегу водного потока, очень удачно названного рекой Смерти. Одна часть города стояла на засыпанном зловонном болоте, а другая часть - на территории, с трудом отвоеванной у джунглей, которые грозно наступали со всех сторон, стремясь вернуть свои былые владения. Судя по внешнему виду, город мог насчитывать тысячи три жителей, но их наверняка было вдвое больше, потому что нормой проживания здесь считалось три-четыре человека на комнату. В общем, это был типичный грязный приграничный городок, убогий, пришедший в упадок и удивительно несуразный - лабиринт узких, беспорядочно пересекающихся улочек, на которых стояли постройки самого разного свойства: от ветхих деревянных лачуг до винных магазинов, игорных притонов и борделей и, наконец, довольно большого отеля с фальшивым фасадом, радовавшим глаз яркой неоновой вывеской "ТЕЛЬ ДЕ АРИ" - видимо, какое-то несчастье постигло пропавшие буквы О и П.

Прибрежная полоса вполне соответствовала городу. Трудно было понять, где кончается вода и начинается берег, поскольку по всей длине береговой линии выстроились плавучие дома (нужно же было как-то называть этих плавающих уродов!), построенные почти исключительно из толя. Между плавучими домами возвышались кучи принесенного рекой плавника, банок из-под масла, бутылок, мусора, нечистот и роились тучи мух. Вонь была жуткая. Гигиена, даже если она когда-то и приходила в Ромоно, благополучно покинула этот город много лет назад.

Трое мужчин причалили к берегу, высадились из лодки и привязали ее. Гамильтон сказал:

- Как только будете готовы, отправляйтесь в столицу. Встретимся в "Империале".

- Соскучились по мраморной ванне, милорд? - поинтересовался Наварро. - Не терпится надеть смокинг?

- Вроде того. Сними три лучших номера. В конце концов, платить будем не мы.

- А кто?

- Мистер Смит. Он, конечно, об этом пока не знает, но заплатит.

Рамон с любопытством спросил:

- Вы знаете мистера Смита? В смысле, встречались с ним?

- Нет.

- Тогда не лучше ли сначала дождаться приглашения?

- Не надо ничего ждать. Приглашение гарантировано. Наш друг сейчас, вероятно, сходит с ума.

- Вы слишком жестоки к этому бедному мистеру Хиллеру, - укоризненно заметил Наварро. - Он, должно быть, сходил с ума все три дня, пока мы оставались у ваших друзей индейцев-мускиа.

- Вряд ли. Хиллер уверен, что все знает. Когда прибудете в "Империал", держитесь поближе к телефону и подальше от ваших излюбленных притонов.

- В прекрасной столице Бразилии нет притонов, мистер Гамильтон, - обиделся Рамон.

- Ну, вы скоро поправите положение.

Покинув своих спутников, Гамильтон в сгущавшихся сумерках прошел через весь город по кривым, плохо освещенным улочкам и наконец достиг его западной окраины. Здесь, на самом стыке города и джунглей, стояла постройка, прежде считавшаяся бревенчатым домиком, но теперь ставшая полуразвалившейся хижиной, пригодной скорее для скотины, чем для человека: поросшие травой и мхом стены наклонились под самыми немыслимыми углами, дверь покоробилась, в единственном окне не осталось ни одного нетреснувшего стекла. Гамильтон рывком открыл дверь и вошел внутрь.

Он нашарил в темноте и зажег масляную лампу, которая испускала свет и дым примерно в одинаковых пропорциях. Из того немногого, что можно было разглядеть при этом тусклом желтом свете, следовало, что внутреннее убранство хижины полностью соответствует ее внешнему виду. Хижина была весьма экономно обставлена лишь самым необходимым для существования: там стояла ветхая кровать, пара таких же ветхих стульев из гнутого дерева, покоробленный стол с двумя ящиками, несколько полок и плита, почти полностью покрытая ржавчиной, сквозь которую кое-где проглядывали островки черной эмали. Судя по обстановке, хозяин дома не любил роскошь.

Гамильтон устало присел на кровать, которая, жалобно затрещав, просела под ним. Он достал из-под кровати бутылку с какой-то неопределенной жидкостью, сделал несколько больших глотков из горлышка и нарочито неверной рукой поставил бутылку на стол.

Его действия не остались незамеченными. Снаружи у окна появился какой-то человек и стал всматриваться внутрь хижины, держась на безопасном расстоянии, хотя подобная предосторожность была излишней: довольно сложно что-то увидеть, глядя из освещенного помещения во тьму, тем более через такие грязные стекла, которые и днем-то не позволяли что-либо разглядеть. Лицо наблюдавшего было видно неотчетливо, но установить его личность не представляло труда: Серрано был, наверное, единственным человеком во всем Ромоно, который носил костюм, пусть даже не совсем белый. Серрано улыбнулся, умудрившись выразить этим одновременно насмешку, удовлетворение и презрение.

Гамильтон извлек из застегнутых карманов своей изодранной одежды два кожаных мешочка, высыпал содержимое одного из них себе на ладонь и восхищенно уставился на горстку необработанных алмазов, позволив им тонкой струйкой стечь на стол. Нетвердой рукой он взял бутылку и слегка подкрепился, потом открыл второй мешочек и высыпал его содержимое на стол. Это оказались монеты, блестящие золотые монеты, не меньше пятидесяти штук.

Не зря говорят, что золото с незапамятных времен притягивает людей. Оно, конечно же, притянуло и Серрано. Совершенно забыв о том, что его могут обнаружить, он придвинулся поближе к стеклу, настолько близко, что зоркий и наблюдательный человек внутри хижины легко смог бы различить бледное пятно его лица. Но Джон Гамильтон, по-видимому, не был ни зорким, ни наблюдательным. Он завороженно смотрел на лежащие перед ним сокровища. Тем же был занят и Серрано. С его лица исчезли насмешка и презрение, немигающие глаза едва не вылезали из орбит, от волнения он то и дело облизывал губы.

Гамильтон достал из рюкзака фотоаппарат, вынул отснятую пленку и внимательно осмотрел ее. При этом он нечаянно задел два алмаза, которые упали на пол и закатились под стол, на что Гамильтон не обратил никакого внимания. Он положил кассету на полку, где уже лежало несколько таких же кассет и дешевое оборудование для фотографирования, и снова обратился к монетам. Взяв в руку одну из них, он стал тщательно рассматривать ее, словно видел впервые.

Монета, несомненно золотая, была явно не южноамериканского происхождения. Изображенная на ней голова имела очевидное сходство с греческими или римскими образцами. Гамильтон внимательно изучил обратную сторону. Безупречно четкие буквы на монете были греческими. Гамильтон вздохнул, еще больше понизил уровень стремительно уменьшавшегося содержимого бутылки, сложил монеты обратно в мешочек, но по некотором размышлении вытряс несколько монет на ладонь и убрал их в карман брюк, а мешочек положил в застегивающийся карман рубашки. Алмазы он ссыпал во второй мешочек, который спрятал в другой карман. Сделав последний глоток, Гамильтон погасил лампу и вышел. Он не стал запирать дверь, хотя бы по той причине, что даже в запертом состоянии между язычком замка и косяком оставалась щель шириной в пять сантиметров. Было уже совсем темно, но Гамильтон прекрасно знал, куда идти, и через минуту он уже исчез в мешанине лачужек из рифленого железа и толя, образующих оздоровительные пригороды Ромоно.

Благоразумно выждав пять минут, Серрано вошел в хижину Гамильтона с фонариком в руке. Он зажег масляную лампу и поставил ее на полку так, чтобы ее не было видно из окна. Светя себе фонариком, он отыскал на полу два упавших алмаза и положил их на стол. Потом забрал с полки кассету, только что помещенную туда Гамильтоном, заменил ее другой из лежавших там же и как раз собирался положить кассету рядом с алмазами, когда у него неожиданно появилось неприятное ощущение, что он уже не один. Мгновенно обернувшись, Серрано обнаружил, что смотрит в дуло пистолета, который находится в уверенной и опытной руке Хиллера.

- Так, так, - добродушно протянул Хиллер. - Как я понимаю, вы коллекционер. Ваше имя?

- Серрано, - выдавил из себя тот. - Зачем вы наставили на меня оружие?

- В Ромоно визитные карточки не в ходу, поэтому я использую вместо них пистолет. А у вас есть оружие?

- Нет.

- Если оно все же есть и я его найду, то убью вас, - по-прежнему любезно предупредил Хиллер. - Так у вас есть оружие, Серрано?

Серрано медленно сунул руку во внутренний карман, и Хиллер заметил:

- Ну конечно, классический способ. Возьмите свой пистолет двумя пальцами за ствол и аккуратно положите на стол.

Повинуясь приказу, Серрано осторожно достал тупоносый автоматический пистолет и выложил его на стол. Хиллер подошел и сунул оружие Серрано к себе в карман вместе с алмазами и кассетой.

- Вы следили за мной целый день, - задумчиво сказал он. - Начали за несколько часов до посадки в самолет. Кроме того, я видел вас вчера и позавчера. Последнее время вы вообще часто попадаетесь мне на глаза. Советую вам сменить костюм, Серрано. Невозможно вести слежку в белом костюме и остаться незамеченным. - Тон его голоса изменился, и Серрано почувствовал себя еще неуютнее. - Почему вы следите за мной?

- Я слежу вовсе не за вами. Просто нас обоих интересует один и тот же человек.

Хиллер поднял пистолет на несколько сантиметров выше. Но даже если бы он поднял свое оружие всего на миллиметр, это не укрылось бы от внимания Серрано, все чувства которого обострились до предела.

- Мне почему-то не нравится, когда за мной следят, - заявил Хиллер.

- Господи! - с тревогой воскликнул Серрано. - И вы убьете человека из-за такой малости?

- Какое мне дело до всяких подонков? - небрежно бросил Хиллер. - Но вы можете перестать дрожать. В мои намерения не входит вас убивать, по крайней мере сейчас. Я не стану убивать человека за то, что он следил за мной. Но вполне способен прострелить вам коленную чашечку, чтобы вы в ближайшие несколько месяцев не смогли таскаться за мной по пятам.

- Я ничего никому не скажу! - с жаром заявил Серрано. - Клянусь богом!

- Ага! Это уже интересно! А если бы решили сказать, то кому?

- Никому. Абсолютно никому. Да и с кем мне говорить? Это просто такое выражение.

- В самом деле? А если бы вы все же решили сказать, то что именно?

- Ну что я могу сказать? Все, что я знаю - ну, не знаю, но почти уверен, - так это то, что Гамильтон нашел нечто серьезное. Золото, алмазы и всякое прочее - словом, откопал где-то сокровища. Я знаю, что вы идете по его следу, мистер Хиллер. Поэтому старался не упускать вас из виду.

- Вам известно мое имя. Откуда?

- Вы очень важный человек в этих краях, мистер Хиллер. - Серрано пытался подольститься, но у него это плохо получалось. Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль, и его лицо прояснилось. - Поскольку нас обоих интересует один и тот же человек, мы могли бы стать партнерами.

- Партнерами?

- Я могу вам помочь, - с энтузиазмом заявил Серрано, хотя трудно было сказать, чем вызвано это воодушевление: перспективой партнерства или вполне понятным желанием не быть покалеченным. - Клянусь, я действительно могу вам пригодиться.

- Напуганная крыса поклянется в чем угодно.

- Могу доказать. - Судя по всему, Серрано вновь обрел былую самоуверенность, - Я отведу вас на расстояние восьми километров от Затерянного города.

Первой реакцией Хиллёра было удивление, смешанное с недоверием.

- Что вы об этом знаете? - Он замолчал и взял себя в руки. - Впрочем, полагаю, о Затерянном городе слышали все. Гамильтон только о нем и говорит.

- Может быть, может быть. - Почувствовав изменение в настроении Хиллера, Серрано заметно расслабился. - Но многим ли удалось четыре раза проследовать за Гамильтоном почти до самого города?

Если бы Серрано сидел сейчас за игровым столом, он бы удовлетворенно откинулся на спинку кресла, открыв свою козырную карту.

Хиллер настолько заинтересовался, что сначала опустил, а потом и вовсе убрал оружие.

- У вас есть хотя бы приблизительное представление, где это место?

- Приблизительное? - повторил Серрано с легким оттенком превосходства, почуяв, что непосредственная опасность миновала. - Правильнее будет сказать - точное. Очень точное.

- Но если вы точно знаете, где находится город, почему не хотите сами найти его?

- Самому его найти? - Серрано был потрясен, - Вы, наверное, сошли с ума, мистер Хиллер! Вы не понимаете, о чем говорите. Да известно ли вам, что собой представляют местные индейские племена?

- Согласно данным Службы защиты индейцев, это миролюбивые племена.

- Миролюбивые племена? - презрительно рассмеялся Серрано. - Да во всей стране не хватит денег, чтобы заставить лодырей-чиновников покинуть свои оборудованные кондиционерами кабинеты и пойти самим посмотреть, как обстоят дела! Они боятся, до смерти боятся. Даже их полевые агенты - а среди них есть по-настоящему крутые ребята - опасаются близко подходить к местам обитания этих индейцев. Ну да, четверо из них несколько лет назад отправились туда, но ни один не вернулся. А если они боятся, мистер Хиллер, то я и подавно боюсь.

- Да, тут имеется проблема. - Хиллер задумался. - Проблема в том, как туда добраться. Что же такого особенного в этих кровожадных племенах? В мире известно множество малых народов, которым нет дела до внешнего мира, того, что мы с вами называем цивилизованным человечеством.

По-видимому, Хиллер не видел ничего неуместного в причислении себя и Серрано к цивилизованным людям.

- Что в них особенного? Могу вам рассказать. Это самые дикие племена в Мату-Гросу. Поправочка: это самые дикие племена во всей Южной Америке. Все они недалеко ушли от каменного века. На самом деле они во много раз хуже людей каменного века. Если бы люди каменного века были такими, то уничтожили бы друг друга - ведь когда у этих индейцев нет лучшего занятия, они просто устраивают своим соседям резню, видимо для поддержания формы, - и сейчас на всем белом свете не осталось бы ни одного человека. В интересующем нас районе обитает несколько племен. Прежде всего, чапаты. Видит бог, они достаточно ужасны, но они всего лишь достают свои духовые ружья, выпускают в вас несколько дротиков, наконечники которых смазаны ядом кураре, и оставляют вас лежать там, где вы умерли. Достаточно цивилизованно, не так ли? Индейцы-хорена немного другие. От их дротиков вы лишь потеряете сознание, потом вас отнесут в деревню и запытают до смерти, на что уйдет день или два, а после этого вам отрежут голову и засушат ее. Но конечно, самые кровожадные из этой компании - индейцы-мускиа. Не думаю, чтобы их когда-нибудь видел хоть один белый человек. Но один или два индейца из соседних племен, которые встречали их и остались живы, рассказывали, что это настоящие каннибалы. Если они видят что-то, что кажется им особенно аппетитным мясом, они опускают жертву в кипяток живьем. Как будто омаров, понимаете? И вы советуете мне отправиться на поиски Затерянного города в одиночку? Почему бы вам самому не попробовать? Могу указать направление. Лично я предпочитаю наблюдать за кипящими горшками со стороны.

- Что ж, мне надо хорошенько все обдумать, - рассеянно сказал Хиллер, возвращая Серрано пистолет. Он был неплохим психологом, когда приходилось оценивать степень человеческой алчности. - Где вы остановились?

- В отеле "Де Пари".

- И если встретите меня в тамошнем баре?..

- То сделаю вид, что никогда в жизни вас не видел.

* * *

Беспристрастный путеводитель по барам Южной Америки с трудом нашел бы на своих страницах место для бара отеля "Де Пари" в городе Ромоно. Этот бар не был образцом красоты. Неопределенного цвета краска поблекла и облупилась, в потемневшем деревянном полу зияли трещины, а грубо обтесанная стойка несла на себе отпечаток времени. Тысячи пролитых напитков, тысячи загашенных окурков. Зрелище не для привередливых.

К счастью для заведения, его клиенты не были чересчур привередливыми. Исключительно представители мужского пола, одетые по большей части не лучше пугала, они были грубыми, неотесанными, некрасивыми и - сильно пьющими. Посетители проталкивались к стойке и в огромных количествах потребляли напиток, отдаленно напоминающий низкосортное виски. Рядом стояло несколько шатких столиков и стульев с гнутыми спинками, которые почти всегда пустовали. Жители Ромоно предпочитали пить в вертикальном положении. Сейчас среди клиентов бара находились Хиллер и Серрано, державшиеся на почтительном расстоянии друг от друга.

В данной обстановке появление Гамильтона не вызвало выкриков ужаса, которые непременно прозвучали бы в шикарных гостиницах Рио-де-Жанейро или столицы Бразилии. Но даже здесь при виде Гамильтона разговоры стали тише. Спутанные волосы, недельной давности щетина на щеках, вымазанных кровью, разодранная и окровавленная рубашка - все выглядело так, словно он убил по крайней мере троих. Выражение его лица, как и обычно, не располагало к общению. Он не обращал внимания на любопытные взгляды, и хотя люди перед баром столпились в четыре ряда, перед Гамильтоном словно по волшебству образовался проход. В Ромоно такой проход всегда открывался перед Джоном Гамильтоном, человеком очень влиятельным и, по разным причинам, очень уважаемым жителями города.

Высокий толстый бармен, руководивший четырьмя помощниками, без устали обслуживавшими посетителей, поспешил к Гамильтону. Его гладкая, как яйцо, лысина сверкала под лампами. Конечно же все звали его Кучерявым.

- Мистер Гамильтон!

- Виски.

- Ради бога, мистер Гамильтон, что случилось?

- Вы что, глухой?

- Сию минуту, мистер Гамильтон.

Кучерявый достал из-под стойки особую бутылку и налил изрядную порцию. Оказываемое Гамильтону внимание не вызывало зависти у присутствующих, и не потому, что они были дружелюбны по характеру, а потому, что в прошлом Гамильтон весьма убедительно дал понять, что не любит, когда вмешиваются в его дела. Он сделал это лишь раз, но этого оказалось достаточно.

Пухлое добродушное лицо Кучерявого выражало живейшее любопытство, как и лица всех окружающих. Однако они прекрасно сознавали, что Гамильтон не станет доверять всем подряд свои секреты. Он бросил на стойку бара две греческие монеты. Хиллер, который стоял поблизости, заметил это, и его лицо окаменело. Он был не единственным, у кого возникла такая реакция.

- Банк закрыт, - сказал Гамильтон. - Это годится?

Кучерявый взял блестящие монеты и с благоговением уставился на них.

- Годится ли это? Еще как годится, мистер Гамильтон! Золото! Чистое золото! На него можно купить очень много виски, мистер Гамильтон, чертовски много. Одну монету я приберегу для себя, да-да. А другую завтра отнесу в банк для оценки.

- Дело ваше, - безразлично произнес Гамильтон.

Бармен все еще рассматривал монеты.

- Кажется, греческие?

- Похоже на то, - с тем же безразличием ответил Гамильтон. Он глотнул виски и внимательно взглянул на Кучерявого. - Вы ведь не станете спрашивать меня, не ездил ли я за ними в Грецию?

- Конечно, нет, - поспешно ответил Кучерявый. - Не нужно ли послать за доктором, мистер Гамильтон?

- Спасибо. Но это не моя кровь.

- Сколько их было? И кто так поступил с вами... то есть кто заставил вас так поступить с ними?

- Только двое. Индейцы-хорена. Те же, что в прошлый раз.

Большинство посетителей бара все еще пялились на Гамильтона и на монеты, но постепенно заведение снова наполнилось гулом голосов. Держа в руке стакан, Хиллер протиснулся к Гамильтону, который без всякого интереса наблюдал за его приближением.

- Надеюсь, вы извините меня, Гамильтон, - начал Хиллер. - Я не хочу быть назойливым. Понятно, что после стычки с охотниками за головами человеку нужны тишина и покой. Но я хочу сообщить вам нечто важное, поверьте. Не могли бы мы с вами поговорить?

- О чем? - неприветливо спросил Гамильтон. - Кстати, я не люблю обсуждать деловые вопросы - речь ведь идет о деле? - когда каждое мое слово ловят множество любопытных ушей.

Хиллер огляделся. Их беседа неизбежно привлекла внимание. Гамильтон помолчал, словно раздумывая, потом взял бутылку и кивнул в сторону углового столика, самого дальнего от стойки. Как всегда, он выглядел агрессивным и неприступным, и его голос звучал так же:

- Пошли вон туда. И покороче.

Хиллер не обиделся.

- Отлично. Меня это вполне устраивает, я и сам так веду дела. Перейду к делу. Уверен, что вы нашли так называемый Затерянный город; Есть человек, который заплатит вам сумму, выражающуюся шестизначной цифрой, если отведете его туда. Я достаточно четко объяснил?

- Если вы выплеснете ту гадость, что вам налили, угощу вас приличным виски.

Хиллер сделал, как ему велели, и Гамильтон наполнил оба стакана. Было очевидно, что Гамильтон не пытается быть любезным, а просто тянет время, чтобы подумать. И, судя по некоторой невнятности его речи, сегодня ему требовалось больше, чем обычно, времени для размышлений.

- Ну что ж, вы не тратите время даром. Кто вам сказал, что я нашел Затерянный город?

- Никто. Да и кто бы мог это сделать? Ведь никому не известно, куда вы идете, когда покидаете Ромоно, - никому, за исключением разве что двух ваших молодых помощников. - Хиллер еле заметно улыбнулся. - Но они не похожи на болтунов.

- Моих помощников?

- Да ладно вам, Гамильтон. Я имею в виду близнецов. В Ромоно все их знают. Но по моему мнению, только вы один знаете точное место. Итак, все, что я имею, это мои догадки - и пара новехоньких золотых монет, которым может быть тысяча, а то и две тысячи лет. Давайте просто предположим.

- Предположим что?

- Предположим, что вы нашли город.

- Крузейро?

Хиллер не моргнул и глазом, но внутри у него все затрепетало от радости. Когда человек начинает говорить о деньгах, это означает, что он готов заключить сделку, а Гамильтону было чем торговаться. Из этого следовало только одно: Гамильтон нашел Затерянный город. Хиллер ликовал при мысли, что он поймал рыбку на крючок. Теперь нужно было лишь подцепить ее багром и вытащить. На это могло потребоваться время, но в успехе Хиллер не сомневался: он считал себя искусным рыбаком.

- Американские доллары, - сказал он.

После короткого размышления Гамильтон произнес:

- Заманчивое предложение. Очень заманчивое. Но я не принимаю предложений от незнакомых людей. Поймите, Хиллер, я не знаю, кто вы, чем вы занимаетесь и кто уполномочил вас сделать это предложение.

- То есть я могу оказаться жуликом?

- Вполне вероятно.

- Ну, это вы напрасно. Мы с вами не раз пили вместе в последнее время. Можно ли говорить, что мы незнакомы? Вряд ли. Все знают, почему вы вот уже четыре месяца обшариваете эти проклятые леса и целых четыре года занимались поисками на обширных пространствах бассейнов Амазонки и Параны. Все это из-за сказочного Затерянного города в Мату-Гросу, если, конечно, он действительно находится там, и из-за "золотого народа", который жил там, а может быть, и сейчас еще живет. Но главным образом из-за легендарного человека, обнаружившего этот город, - доктора Ганнибала Хьюстона, знаменитого ученого и путешественника, который исчез в лесах много лет назад. С тех пор его никто не видел.

- Вы говорите штампами, - заметил Гамильтон.

Хиллер улыбнулся:

- Все газетчики так говорят.

- Газетчики?

- Да.

- Странно. Мне казалось, у вас совсем другой род занятий.

Хиллер рассмеялся:

- Жулик? Беглый каторжник? Боюсь, все не так романтично. - Неожиданно посерьезнев, он наклонился вперед. - Послушайте, Гамильтон, не хочу вас обидеть, но здесь все знают, почему вы время от времени покидаете Ромоно, да вы и сами часто об этом говорили, хотя совершенно непонятно почему. На вашем месте я бы помалкивал:

- Есть несколько причин. Во-первых, я должен был как-то объяснить свое присутствие в этом городе. Во-вторых, кто угодно подтвердит, что я знаю Мату-Гросу лучше любого белого и вряд ли кто-нибудь осмелится за мною следить. В-третьих, чем больше людей знает, что я ищу, тем больше вероятность получить какую-нибудь подсказку или просто намек, который окажется неоценимым.

- У меня создалось впечатление, что вы больше не нуждаетесь в намеках и подсказках.

- Все может быть. Думайте что угодно.

- Ну хорошо, хорошо. Девяносто девять процентов людей смеялись над вашими дикими, по их словам, идеями, хотя, ей-богу, никто в Ромоно не посмел бы сказать вам об этом в лицо. Но я отношусь к оставшемуся одному проценту. Я вам верю. Более того, верю, что ваши поиски закончены и мечты воплотились в явь. Я хотел бы разделить эти мечты, хотел бы помочь моему работодателю осуществить его грезы.

- Как трогательно, - с сарказмом заметил Гамильтон. - Извините, но... нет, в самом деле... есть тут нечто такое, чего я не могу понять. К тому же, Хиллер, вы величина неизвестная.

- Это компания "Маккормик-Маккензи интернэшнл"?

- Вы о чем?

- Это она неизвестная величина?

- Конечно. Это одна из крупнейших многонациональных компаний в Америке. Вероятно, обычная шайка ловкачей, которым служит армия таких же проныр-юристов, умеющих склонить закон в свою пользу.

Хиллер сделал глубокий вдох, стараясь сдержаться.

- Я собираюсь просить вас об одолжении, поэтому не хочу препираться. Замечу только, что репутация "Маккормик-Маккензи интернэшнл" безупречна. Компания никогда не находилась под следствием, и ей ни разу не предъявляли обвинения в суде.

- Как я уже сказал, у нее толковые юристы.

- Ваше счастье, что здесь нет Джошуа Смита и он вас не слышит.

На Гамильтона это не произвело никакого впечатления.

- Он владелец?

- Да. И к тому же председатель правления и директор-распорядитель.

- Это тот промышленник-мультимиллионер? Если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке.

- Вот именно.

- И одновременно владелец сети крупнейших газет и журналов. Так, так, так. - Он посмотрел на Хиллера. - Вот почему вы...

- Совершенно верно.

- Итак, этот газетный магнат - ваш босс: Вы - один из его журналистов и, как я догадываюсь, занимаете достаточно высокое положение. Мелкую сошку на такие дела не посылают. Очень хорошо. Теперь ясно, кто вы и откуда. Но я все еще не понимаю...

- Чего вы не понимаете?

- Этого человека, Джошуа Смита. Мультимиллионера. Мультипультимиллионера. Словом, богатого, как Крез. Чего ему не хватает? Что еще нужно такому человеку? - Гамильтон сделал большой глоток виски. - Короче, в чем его интерес?

- Вы подозрительный ублюдок, Гамильтон. Деньги? Ну конечно же, нет. Разве вы здесь ради денег? Разумеется, нет. Человек вроде вас может делать деньги где угодно. Нет и еще раз нет. У Джошуа, как и у вас, и отчасти у меня, есть мечта, - мечта, ставшая навязчивой идеей. Не знаю, что его больше захватывает, - дело Хьюстона или Затерянный город, хотя трудно отделить одно от другого. Я хочу сказать, что, найдя одно, найдешь и другое. - Хиллер замолчал и улыбнулся почти мечтательно. - А какая получится история для его издательской империи!

- И это, как я понимаю, ваша часть мечты?

- Что же еще?

Гамильтон задумался, используя виски как катализатор для размышлений.

- В таких делах нельзя спешить. Необходимо время, чтобы все обдумать.

- Разумеется. Сколько времени вам потребуется?

- Скажем, два часа?

- Хорошо. Встретимся в моем номере в "Негреско". - Киллер огляделся вокруг и притворно вздрогнул, а может, и не совсем притворно. - Там почти так же хорошо, как здесь.

Гамильтон осушил свой стакан, встал, прихватил с собой бутылку, кивнул собеседнику и вышел. Никто бы не посмел сказать, что он под мухой, просто его походка утратила обычную твердость. Хиллер отыскал глазами Серрано, который как раз смотрел на него, перевел взгляд на Гамильтона и едва заметно кивнул. Молодой человек кивнул в ответ и вышел следом за Гамильтоном.

Ромоно пока еще не обзавелся уличным освещением, да и вряд ли когда-нибудь обзаведется. Поэтому те улочки, на которых по какой-то случайности отсутствовали пивнушки и бордели, были освещены более чем слабо. Стоило Гамильтону отойти от отеля, как его походка обрела прежнюю устойчивость. Он быстро передвигался вперед, не обращая внимания на темноту. Свернув за угол, он сделал несколько шагов, внезапно затормозил и нырнул в узкий, совершенно темный переулок. Осторожно высунувшись из своего убежища, Гамильтон посмотрел в ту сторону, откуда пришел.

Он увидел то, что и ожидал увидеть. На улице только что показался Серрано. И вышел он явно не для легкой вечерней прогулки. Он шел очень быстро, почти бежал. Гамильтон нырнул обратно в темноту. Ему больше не нужно было напрягать слух. Серрано носил ботинки со стальными носами, которые, вероятно, служили ему подспорьем в рукопашной схватке. В ночной тиши шаги Серрано были слышны за добрую сотню метров.

Гамильтон, слившись с тенью своего укрытия, вслушивался в звук быстро приближающихся шагов. Теперь Серрано уже бежал, не глядя ни влево, ни вправо, а только вперед, встревоженный загадочным исчезновением объекта наблюдения. И продолжал упорно смотреть вперед, поравнявшись с переулком, в котором притаился Гамильтон. Тот, словно тень, отделившаяся от еще более глубокой тени, сделал стремительный рывок и, не издав ни звука, сцепленными в замок руками ударил Серрано по затылку. Он подхватил потерявшего сознание преследователя, не дав ему упасть, и оттащил в темноту переулка. Из нагрудного кармана Серрано он достал пухлый бумажник и извлек из него пачку крузейро, сунул деньги к себе в карман, бросил пустой бумажник на распростертое тело и, не оглядываясь, пошел прочь. Гамильтон не сомневался, что Серрано был один.

Вернувшись в свою покосившуюся хижину, он зажег коптящую лампу, присел на койку и стал размышлять о причине слежки. Не стоило и сомневаться, что Серрано действовал по приказу Хиллера и не собирался на него нападать. Хиллеру отчаянно требовались услуги Гамильтона, и вредить ему вовсе не входило в планы газетчика. Грабеж тоже не мог стать причиной преследования, хотя, конечно, все видели, что карманы рубашки Гамильтона раздулись от двух кожаных мешочков, и к тому же Гамильтон был уверен, что именно Серрано наблюдал за ним через окно хижины. Однако вряд ли Хиллера заинтересовала бы относительно мелкая кража. Значит, оставалось только одно: известно, что где-то у основания радуги зарыт горшочек с золотом, и только он, Гамильтон, знает, где заканчивается эта радуга.

Гамильтон ни минуты не сомневался в том, что у Хиллера и его босса Смита есть какая-то мечта. В чем он действительно сомневался, и очень сильно, так это в версии их мечты, изложенной Хиллером.

Скорее всего, Хиллер хотел выяснить, не попытается ли Гамильтон связаться со своими помощниками или с кем-нибудь еще. Возможно, он надеялся, что Гамильтон наведет его на большой тайник с золотом и алмазами. Возможно, он думал, что Гамильтон ушел, чтобы сделать некий таинственный телефонный звонок. Возможно все, что угодно. Подводя итог своим размышлениям, Гамильтон подумал, что вероятнее всего Хиллер, человек по натуре очень подозрительный, просто хотел узнать, каковы будут дальнейшие действия Гамильтона. Других объяснений быть не могло, и не стоило тратить время на бесполезное гадание.

Гамильтон налил себе немного выпить (неопределенного вида бутылка на самом деле содержала превосходное шотландское солодовое виски, специально для него раздобытое Кучерявым) и разбавил напиток минеральной водой из бутылки, так как водопроводная вода в Ромоно великолепно подходила лишь тем, кто страстно желал умереть от холеры, дизентерии или еще какой-нибудь тропической заразы.

Гамильтон улыбнулся. Когда Серрано очнется и доложит хозяину о своем несчастье, вряд ли они усомнятся в личности нападавшего, ответственного за болезненное онемение шеи, которое обеспечит Серрано длительные страдания. По крайней мере, это научит их быть более осторожными и проявлять больше уважения в дальнейшем общении с ним. Гамильтон был совершенно уверен, что в самом недалеком будущем ему еще предстоит встретиться с Серрано, на этот раз официально, и даже провести немало времени вместе.

Сделав глоток виски, Гамильтон опустился на колени, пошарил под столом и, ничего не найдя, удовлетворенно улыбнулся. Подойдя к полке, он посмотрел на оставленную ранее кассету и улыбнулся еще шире. Потом допил виски, погасил лампу и снова отправился в город.

* * *

Сидя в своем номере в отеле "Негреско" - владелец знаменитого отеля в Ницце содрогнулся бы при мысли, что такая жуткая лачуга носит то же название, - Хиллер пытался поговорить по телефону. На его лице появилось выражение бесконечного терпения и обреченности, как и у каждого безрассудного храбреца, когда-либо пытавшегося дозвониться из Ромоно. Но в конце концов его терпение было вознаграждено.

- Ага! - торжествующе воскликнул Хиллер. - Наконец-то! Дайте, пожалуйста, мистера Смита.

Глава 2

Гостиная комната на вилле Джошуа Смита - вилле "Гайдн" в городе Бразилия - со всей откровенностью демонстрировала, какая бездонная пропасть лежит между мультимиллионерами и просто богатыми людьми. Мебель в стиле Людовика XIV (причем не какой-то там "новодел"), бельгийские и мальтийские занавеси, древние персидские ковры и бесценные картины, представлявшие широкую палитру живописи от "малых голландцев" до импрессионистов - все говорило не только о несметном богатстве, но и о гедонистической решимости использовать его с максимальной эффективностью. Однако несмотря на это изобилие, во всем чувствовался безупречный вкус: все предметы почти идеально подходили друг к другу. Разумеется, современных декораторов сюда и на километр не подпустили бы.

Владелец виллы великолепно соответствовал ее великолепию. Это был крупный, хорошо сложенный и прекрасно одетый мужчина зрелого возраста, уютно, как у себя дома, устроившийся в огромном кресле возле пылающего камина.

Джошуа Смит, носивший зачесанные назад волосы и аккуратно подстриженные усы, все еще сохранявшие темный цвет, был приятным и утонченным человеком, но не чрезмерно приятным и утонченным, а скорее расположенным улыбаться и неизменно добрым и внимательным к тем, кто ниже его по положению, то есть почти ко всем окружающим. С течением времени старательно и усердно культивируемые добросердечие и любезность стали его второй натурой (хотя какую-то часть изначальной безжалостности пришлось оставить, чтобы присматривать за его бессчетными миллионами). Только специалист мог определить, что этот человек перенес обширную пластическую операцию, сильно изменившую его лицо.

Кроме хозяина в гостиной находились еще один мужчина и молодая женщина. Джек Трейси, блондин средних лет с рябым лицом, производил впечатление человека, которому палец в рот не клади. И ему действительно были присущи жесткость и компетентность - качества, необходимые для любого, кому выпало занимать должность главного менеджера в принадлежавшей Смиту необъятной газетно-журнальной сети.

Смуглая кареглазая Мария Шнайдер с черными, как вороново крыло, волосами могла быть уроженкой Южной Америки, Южного Средиземноморья или Среднего Востока. Независимо от ее национальности она была бесспорно красива, с этим ее непроницаемым выражением лица и внимательным острым взглядом. Она умело прятала свою доброту и чувствительность, однако не старалась скрыть свой ум. Ходили слухи, будто Мария - любовница Смита, но официально она была его личным и доверенным секретарем и блестяще справлялась со своей работой.

Зазвонил телефон. Мария сняла трубку, попросила звонившего подождать и поднесла телефонный аппарат с длинным проводом к креслу Смита. Он взял трубку и приложил ее к уху.

- А, Хиллер! - Смит наклонился вперёд, что было для него необычно. В этой позе и в голосе чувствовалось нетерпеливое ожидание. - Надеюсь, у вас есть для меня приятные новости. Да? Очень хорошо. Продолжайте.

Он молча слушал Хиллера, и выражение его лица постепенно менялось от удовольствия до чего-то похожего на блаженство. Но его самоконтроль был настолько велик, что, несмотря на явное возбуждение, он воздержался от вопросов и восклицаний и ни разу не позволил себе перебить Хиллера, пока тот не кончил говорить.

- Превосходно! - ликующе воскликнул наконец Смит. - Поистине превосходно! Фредерик, вы только что сделали меня счастливейшим человеком в Бразилии.

В Ромоно Хиллер представлялся Эдвардом, но, как оказалось, его настоящее имя было другим.

- Уверен, вы тоже не пожалеете о сегодняшнем дне. Моя машина будет ждать вас и ваших друзей в аэропорту в одиннадцать утра. - Смит положил трубку. - Я говорил, что могу ждать целую вечность, но сегодня ожидание кончилось.

Он невидящим взглядом уставился на огонь. Трейси и Мария безмолвно переглянулись. Через какое-то время Смит вздохнул, зашевелился, откинулся на спинку кресла, достал из кармана золотую монету и принялся внимательно ее рассматривать.

- Мой талисман, - произнес Смит, все еще находясь мыслями где-то далеко. - Тридцать лет я хранил его, смотрел на него каждый день. Хиллер видел точно такую же монету. Он утверждает, что у этого человека, Гамильтона, есть несколько идентичных монет. Хиллер обычно не делает ошибок, а это значит только одно: Гамильтон нашел то, что называют основанием радуги.

- И под этой радугой зарыт горшок с золотом? - усмехнулся Трейси.

Смит посмотрел сквозь него:

- Да кого волнует это золото?

Наступило долгое и неловкое для Марии и Трейси молчание. Смит снова вздохнул и убрал монету в карман.

- Дело совсем в другом, - заговорил он. - Гамильтон случайно наткнулся на нечто вроде Эльдорадо.

- С трудом верится, что Гамильтон из тех людей, которые случайно на что-то натыкаются, - возразила Мария. - Он охотник и исследователь. У него есть источники информации, недоступные так называемым цивилизованным людям, в частности среди индейских племен, до сих пор не признанных усмиренными. Для этого человека достаточно намека, чтобы начать поиск в нужном направлении. Потом он постепенно сужает район поиска до тех пор, пока не найдет то, что искал. В расчетах Гамильтона нет элемента случайности.

- Быть может, ты и права, моя дорогая, - согласился Смит, - почти наверняка права. Как бы то ни было, важно то, что, по словам Хиллера, Гамильтон нашел еще и алмазные запасы.

- Возможно, это часть военной добычи? - предположила Мария.

- Заграничных вкладов, дорогая, заграничных вкладов. Никакой военной добычи. По крайней мере, в данном случае. Это необработанные или, точнее, полуобработанные бразильские алмазы. Хиллер понимает толк в камнях, бог знает сколько их он украл за свою жизнь. В общем, похоже, что Гамильтон поверил в его рассказ - заглотил крючок, леску и грузило, как прозаически выразился Хиллер. И это тот Гамильтон, который убил сразу двух зайцев - нашел европейское золото и бразильские алмазы. Похоже, все будет проще, чем мы думали.

Трейси слегка встревожился:

- Его считают человеком, с которым нелегко иметь дело.

- Вероятно, таково мнение индейцев Мату-Гросу, - ответил Смит. Он усмехнулся, словно предвкушая будущее удовольствие. - Гамильтон скоро поймет, что у нас здесь совсем другие джунгли.

- Мне кажется, вы упустили из виду одну вещь, - спокойно заметила Мария. - Вам придется отправиться в эти джунгли вместе с ним.

* * *

В номере отеля "Негреско" Хиллер внимательно изучал золотую монету. От этого занятия его оторвал лихорадочный стук в дверь. Он потянулся за пистолетом и, держа оружие за спиной, подошел к двери и открыл ее.

Предосторожность оказалась излишней. В комнату ввалился шатающийся Серрано, держась обеими руками за затылок.

- Бренди! - прохрипел он, задыхаясь.

- Господи, да что с вами случилось?

- Бренди!

- Бренди так бренди, - покорно согласился Хиллер. Серрано одним глотком выпил двойную порцию. Он как раз приканчивал третью порцию бренди, жалуясь на свои несчастья, когда в дверь опять постучали, на этот раз энергично и уверенно. Хиллер снова предпринял те же меры предосторожности, и снова напрасно. В дверях стоял Гамильтон. Он разительно отличался от того человека, каким был всего два часа назад. Эти два часа, проведенные в номере отеля "Де Пари", высокопарно именуемом президентским (где никогда не останавливался и не захочет остановиться ни один президент, но зато имелась единственная в этом заведении ванна, не изъеденная ржавчиной), совершенно преобразили его. Вымытый и чисто выбритый, Гамильтон был одет в чистый костюм защитного цвета, такого же цвета свежую рубашку без единой дырки и блестящие новые башмаки.

Хиллер посмотрел на часы:

- Ровно два часа. Вы очень пунктуальны.

- Точность - вежливость королей.

Гамильтон вошел в комнату и тут же увидел Серрано, который был занят тем, что наливал себе новую порцию бренди. К этому моменту было трудно судить, от чего он пострадал больше - от удара или от бренди. Неуверенно держа стакан в одной руке, а другой рукой массируя затылок, он продолжал процесс восстановления здоровья, по-видимому не замечая Гамильтона.

- А это что за тип? - спросил Гамильтон.

- Серрано, мой давнишний друг. - По небрежному тону владельца номера трудно было догадаться, что он впервые встретил своего "давнишнего друга" этим вечером. - Не волнуйтесь, ему можно доверять.

- Приятно слышать, - отозвался Гамильтон. Сам он не мог припомнить месяца или даже года, когда в последний раз доверял кому-нибудь. - В наше время такое редко встречается. - Он взглянул на Серрано с видом доброго и внимательного доктора. - Кажется, ваш друг неудачно упал.

- Ему помогли упасть. На него напали сзади, - сказал Хиллер и пристально посмотрел на Гамильтона, но без особых результатов.

- Напали сзади? - слегка удивился Гамильтон. - Он что же, шел по улицам в такое время?

- Да.

- И один?

- Да, - подтвердил Хиллер и добавил значительным тоном: - Но ведь вы же ходите один по ночам.

- Я знаю Ромоно, - ответил Гамильтон. - И, что гораздо важнее, Ромоно знает меня. - Он сочувственно взглянул на Серрано. - Могу поспорить, вы шли не посередине улицы. И, конечно, ваш кошелек сильно полегчал.

Серрано хмуро кивнул, ничего не сказав, и продолжил самолечение.

- Жизнь - великий учитель, - рассеянно заметил Гамильтон. - Но меня поражает, как могут жители Ромоно быть такими чертовски глупыми. Итак, Хиллер, когда мы отправляемся?

Хиллер повернулся к застекленному стенному шкафчику.

- Виски? - предложил он. - Гарантирую, это не "огненная вода".

Бутылка шотландского виски знаменитой марки была даже не распечатана.

- Благодарю.

Широкий жест Хиллера объяснялся отнюдь не приступом гостеприимства. Он отвернулся от гостя только затем, чтобы скрыть выражение триумфа на своем лице. Поистине это был славный момент. В баре отеля "Де Пари" Хиллеру показалось, что рыбка заглотила наживку. Сейчас он ее выудил.

- Ваше здоровье! Отправляемся завтра на рассвете.

- Как будем добираться?

- Маленьким самолетом до Куябы. - Он помолчал и добавил извиняющимся тоном: - Это всего лишь старый разболтанный самолетишко из фанеры и проволоки, но он еще ни разу не падал. Потом пересядем на личный самолет Смита. Это совсем другое дело. Самолет будет ждать нас в Куябе.

- Откуда знаете?

Хиллер кивнул на телефон:

- От этого почтового голубя.

- Вы очень уверены в себе, а?

- Вовсе нет. Мы предпочитаем заранее обо всем договариваться. Я просто проявил предусмотрительность. - Хиллер пожал плечами. - Всегда можно позвонить и договориться, а если нужно - отменить договоренность. Из Куябы полетим на частный аэродром Смита в городе Бразилия. - Он кивнул в сторону Серрано. - Мой друг поедет с нами.

- Зачем?

- А почему бы и нет? - Хиллер изобразил удивление. - Он мой друг и работает на Смита. К тому же он знаток джунглей.

- Всегда хотел встретить одного из них. - Гамильтон задумчиво посмотрел на Серрано. - Остается только надеяться, что в глубинах Мату-Гросу ваш друг будет чуточку осторожнее, чем на улицах Ромоно.

Серрано ничего не сказал, но кое-что подумал, однако проявил достаточно благоразумия и не стал озвучивать свои мысли.

* * *

Похоже, Смит был очень внимательным человеком и продумывал все до мелочей. Он не только снабдил свой самолет великолепным ассортиментом крепких напитков, ликеров, вина и пива, но и предусмотрел наличие чрезвычайно привлекательной стюардессы для обслуживания пассажиров. Все трое - Гамильтон, Хиллер и Серрано - держали в руках большие бокалы с охлажденными напитками. Гамильтон беспечно поглядывал в окно на проплывавшие внизу зеленые просторы амазонских джунглей.

- Летать гораздо приятнее, чем пробивать себе путь через эту гущу, - заметил он, оглядывая роскошный салон. - Но этот самолет предназначен для деловых поездок. А какой транспорт Смит предполагает использовать для путешествия в Мату-Гросу?

- Не имею понятия, - ответил Хиллер. - По таким вопросам босс со мной не консультируется. Для этого у него есть другие советчики. Через пару часов вы его увидите, и тогда он сам все расскажет.

- Вы, кажется, не вполне понимаете, - мягко сказал Гамильтон. - Я спрашивал только о том, какой транспорт он предполагает использовать. А его решения, так же как и решения его экспертов, к делу совершенно не относятся.

Хиллер недоверчиво посмотрел на него:

- Так вы собираетесь указывать ему, на чем мы поедем?

Гамильтон кивнул стюардессе, улыбнулся и протянул ей пустой бокал, знаком попросив вновь наполнить его.

- Нужно наслаждаться хорошей жизнью, пока возможно. - Он повернулся к Хиллеру. - Да, именно это я имел в виду.

- Ясно, - тяжело вздохнул Хиллер. - Думаю, вы со Смитом прекрасно поладите.

- Очень надеюсь, что да. Вы сказали, мы увидим его через два часа. Нельзя ли отложить встречу еще на час? - Он бросил пренебрежительный взгляд на свои мятые брюки, - Эти штаны годятся для Ромоно, но для свидания с мультимиллионером я хотел бы повидаться с портным. Вы говорили, что по прибытии нас будет ждать машина. Не подбросите ли меня до "Гранд-отеля"?

- Господи! - Хиллер был ошеломлен. - "Гранд-отель" и портной! Это ведь страшно дорого! Как же так? Вчера вечером в баре вы сказали, что у вас нет денег.

- Позже я кое-что получил.

Хиллер и Серрано понимающе переглянулись. Гамильтон продолжал невозмутимо смотреть в окно.

* * *

В аэропорту, как и было обещано, их ждала машина. Нет, "машина" - слишком приземленное слово для описания громадного темно-бордового "роллс-ройса", способного вместить целую футбольную команду. В задней его части находились телевизор, бар и даже холодильник. Впереди - очень далеко впереди - сидели двое мужчин в темно-зеленых ливреях. Один вел машину; в обязанности второго входило открывать двери пассажирам при входе и при выходе. Как и следовало ожидать, мотор работал почти беззвучно. Если Смит таким образом хотел внушить благоговение к своей особе, то в случае с Серрано ему это вполне удалось. Но Гамильтон сохранил хладнокровие, возможно потому, что был слишком занят изучением бара: по явному недосмотру Смита официантки в "роллс-ройсе" не было.

Они промчались по широким улицам этого ультрасовременного города и остановились перед дверями "Гранд-отеля". Гамильтон вышел из машины - дверца перед ним, разумеется, распахнулась сама собой - и быстро прошел через вращающиеся двери отеля. Оказавшись внутри, он выглянул на улицу через окно. "Роллс-ройс" уже отъехал на добрую сотню метров и вскоре свернул за угол. Гамильтон подождал, пока машина скроется из виду, покинул отель через те же двери и торопливо зашагал в том направлении, откуда только что приехал. Он производил впечатление человека, хорошо знающего город Бразилия, и это действительно было так.

* * *

Через пять минут после высадки Гамильтона "роллс-ройс" остановился возле фотоателье. Хиллер вошел внутрь, подошел к любезно улыбающемуся служащему и протянул кассету с пленкой, изъятую в хижине.

- Проявите пленку и пришлите мистеру Джошуа Смиту, на виллу "Гайдн". - Добавлять слово "немедленно" не было нужды: имя Смита гарантировало немедленное выполнение заказа. - С этой пленки нельзя снимать копии, и сотрудник, который будет ее обрабатывать, ни с кем не должен обсуждать увиденное. Надеюсь, это хорошо понятно.

- Да, сэр. Конечно, сэр. - Любезность на лице молодого человека сменилась подобострастием. - Скорость и конфиденциальность гарантируются.

- И качество печати?

- Если негатив хороший, отпечатки тоже будут хорошими.

Хиллер не мог придумать, как еще надавить на совершенно запуганного служащего, поэтому он кивнул и вышел из ателье.

* * *

Еще через десять минут Хиллер и Серрано уже находились в гостиной виллы "Гайдн". Серрано, Трейси, Мария и четвертый человек, пока не представленный, сидели в креслах. Несколько поодаль - а в этом громадном помещении "несколько поодаль" означало изрядное расстояние - Смит беседовал с Хиллером, время от времени поглядывая на Серрано. Хиллер говорил:

- Конечно, я не могу за него поручиться, но парень знает много такого, что нам неизвестно, и мне кажется, проблем с ним не будет. Кстати, и с Гамильтоном тоже, хотя он очень крут с людьми, которые переступают черту, - и Хиллер рассказал печальную историю нападения на Серрано.

- Что ж, если вы так считаете... - В голосе Смита прозвучало сомнение, а чего он больше всего не любил, так это сомневаться в чем-либо. - До сих пор вы меня не подводили. - Он помолчал. - Однако мы ничего не знаем о прошлом вашего приятеля.

- Как и большинства людей в Мату-Гросу - по той простой причине, что прошлое у них слишком богатое. Но Серрано знает джунгли и знает больше разных индейских диалектов, чем любой другой человек, кроме, быть может, Гамильтона. И наверняка гораздо больше, чем любой сотрудник Службы охраны индейцев.

- Хорошо. - Смит принял решение и сразу перестал волноваться. - К тому же он бывал вблизи от Затерянного города, а значит, может пригодиться для страховки.

Хиллер кивнул в сторону незнакомца - высокого, крепко сбитого темноволосого красавца лет тридцати пяти.

- А это кто такой?

- Хеффнер, мой старший фотограф.

- Какой еще фотограф? - удивился Хиллер.

- Гамильтону может показаться очень странным, если я не возьму фотографа в историческое путешествие, - объяснил Смит. Его губы еле заметно дрогнули в усмешке. - Однако должен признаться, Хеффнер умеет обращаться не только с фотоаппаратом, но и с кое-какими другими инструментами.

- Не сомневаюсь. - Хиллер взглянул на Хеффнера с новым интересом. - Еще один человек с прошлым или без оного?

Смит снова улыбнулся, но ничего не ответил. Зазвонил телефон. Трейси, находившийся ближе других к аппарату, ответил на звонок, послушал и положил трубку на рычаг.

- Ну и ну! Вот так сюрприз! В "Гранд-отеле" не зарегистрировано постояльца под именем Гамильтон. Более того, никто из служащих не видел человека, который соответствовал бы данному нами описанию.

* * *

В этот момент Гамильтон находился в богато обставленном номере отеля "Империал".

Рамон и Наварро сидели на диване и любовались Гамильтоном, который любовался собой, стоя перед зеркалом в полный рост.

- Всегда мечтал о светло-коричневом костюме в полоску, - промурлыкал Гамильтон. - Ну, что скажете? Смит будет просто повержен.

- Не знаю, как насчет Смита, - заметил Рамон, - но в этом прикиде вы устрашите даже мускиа. Так значит, получить приглашение было нетрудно?

- Совсем нетрудно. Когда Хиллер увидел, как я швыряюсь на публике золотыми монетами, он запаниковал, опасаясь, что кто-нибудь может его опередить. Сейчас он абсолютно убежден, что я у него на крючке.

- Вы все еще думаете, что золотой клад существует? - спросил Наварро.

- Я верю, что он существовал когда-то. Но не уверен, существует ли он до сих пор.

- Тогда зачем вам понадобились эти монеты?

- Когда дело закончится, монеты будут возвращены, а деньги возмещены, за исключением тех двух монет, что я отдал Кучерявому, старшему бармену в отеле "Де Пари". Но монеты были очень нужны: как мы теперь знаем, акула заглотила наживку.

- Значит, никакого клада нет? - спросил Рамон. - Вот так разочарование!

- Клад есть, причем огромный. Но не в таких монетах. Возможно, он переплавлен, хотя это маловероятно. Скорее клад мог по частям попасть в руки коллекционеров. Если кто-то хочет избавиться от художественной ценности, будь то краденый Тинторетто или марка "Черный пенни", Бразилия - самое подходящее место в мире. Здесь немало миллионеров, которые часами сидят в своих подземных бункерах, оснащенных кондиционерами и приборами, контролирующими влажность, и любуются крадеными шедеврами, пугаясь каждой тени. Рамон, позади тебя бар. Пока я тут просвещал зеленых юнцов насчет тонкостей криминальной жизни, у меня в горле пересохло.

Рамон ухмыльнулся, встал и принес Гамильтону большую порцию виски с содовой, а себе и брату только содовую - близнецы никогда не пили ничего крепче.

- Что у вас есть на Смита? - поинтересовался Гамильтон, промочив горло.

- Только то, что вы и предполагали, - ответил Рамон. - Он контролирует бессчетное множество компаний. Это настоящий финансовый гений, обаятельный, любезный и совершенно безжалостный в делах. Многие считают его самым богатым человеком Южного полушария. Своего рода Говард Хьюз[1], только наоборот. Первая половина жизни Хьюза известна во всех подробностях, зато вторая ее половина была окутана тайной, и многие люди, которые узнали, что он умер в том полете из Мексики в Штаты, с трудом поверили в это, ведь все были твердо уверены, что Хьюз скончался много лет назад. У Смита все наоборот. Его прошлое - закрытая книга, он никогда о нем не говорит. Не обсуждают эту тему и его коллеги, друзья и предполагаемые родственники - на самом деле никому не известно, есть ли они у него, - по той простой причине, что никто из них в прошлом не знал Смита. Но сейчас жизнь этого человека совершенно открыта. Он ничего не скрывает. Любой держатель акций его сорока с лишним компаний может в любое время ознакомиться с любой документацией фирмы. Создается впечатление, что ему абсолютно нечего скрывать, и я думаю, что такому блестящему человеку, каковым он несомненно является, нет смысла быть нечестным. Да и какой смысл в тайных делишках, если можно заработать миллионы законным путем? Сегодня Смит знает все о коммерческой деятельности других и позволяет другим знать все о его коммерческой деятельности.

- Однако он что-то скрывает, - сказал Гамильтон. - Я в этом уверен.

- Но что? - спросил Наварро.

- Вот это нам и предстоит узнать.

- Хотелось бы, чтобы вы были с нами откровеннее, - заметил Наварро.

- Насчет чего?

- Мы надеемся увидеть, как вы работаете, мистер Гамильтон, - поддержал брата Рамон. - Думаю, на это стоит посмотреть. По всеобщему мнению, этот человек вне всяких подозрений. Он везде бывает, со всеми встречается, всех знает. И ни для кого не секрет, что они с президентом названые братья.

* * *

В своей великолепной гостиной названый брат президента подался вперед в кресле и, совершенно забыв об окружающих, не отрывал глаз от серебристого экрана. На окнах задернули тяжелые занавеси, и в комнате стало так темно, что присутствующие едва различали друг друга. Но будь даже там светло, как днем, Смит все равно бы никого не замечал. Он был полностью поглощен увиденным.

Слайды, сделанные с помощью прекрасного фотоаппарата опытным фотографом, который отлично знал, что делает, получились превосходными: точная передача цвета, безупречная резкость изображения. А проектор - лучший, какой только можно было купить на деньги Смита.

Первая группа слайдов демонстрировала руины древнего города, невероятным образом забравшегося на вершину узкого плато, на дальнем конце которого виднелся великолепно сохранившийся зиккурат, столь же внушительный, как и подобные сооружения ацтеков и майя.

Вторая группа слайдов показывала одну сторону города, расположенную на краю утеса, который круто обрывался к реке, протекающей в джунглях. На снимках третьей группы была запечатлена другая сторона города, выходившая к такому же ущелью, на дне которого быстро бежала река. Четвертая группа снимков, очевидно, была сделана с вершины гор и показывала общий вид древнего города, поодаль - поросший кустарником участок, который когда-то, вероятно, обрабатывался под посевы, и две обрывистые скальные стены, встречающиеся в середине подъема. На слайдах пятой группы, снятых с того же места, но в противоположном направлении, было изображено плоское, поросшее травой плато, стороны которого сходились, словно нос лодки.

Какими бы невероятными ни казались все эти снимки, но следующие несколько серий произвели поистине ошеломляющее впечатление. Съемка производилась с воздуха, и по мере того, как слайды сменяли друг друга, становилось ясно, что они, как и некоторые из предыдущих, могли быть сделаны только с вертолета.

Первая серия снимков представляла собой взгляд на город сверху. На снимках второй серии, сделанных, когда вертолет поднялся еще на сто пятьдесят метров, было видно, что город лежит на вершине скального массива с вертикальными стенами, сходящимися в виде носа лодки и разделяющими реку надвое. Образовавшиеся рукава реки были несудоходными из-за множества торчащих из воды камней, вокруг которых бурлила белая пена. Слайды третьей и четвертой серии, отснятые с еще большей высоты, буквально потрясали: сделанные в горизонтальном ракурсе, они являли картину плотно смыкающегося зеленого ковра джунглей, уходящих от самой фотокамеры к отдаленному горизонту. Пятая серия, снятая вертикально вниз, ясно показывала, что громадные внешние стены тех двух ущелий на несколько сотен метров возвышаются над вершиной скального массива, образующего остров, на котором и был построен Затерянный город. На снимках шестой серии, сделанных с еще более значительной высоты, могучий, плотный девственный лес слегка расступался, образуя узкую щель, в мрачной глубине которой был едва различим Затерянный город. Седьмая, и последняя, серия слайдов была сделана с вертолета, поднявшегося еще по меньшей мере на двести метров, и оттуда нельзя было различить ничего, кроме величественных, бесконечных джунглей, ненарушимых на всем необозримом пространстве.

Неудивительно, что самолетам бразильского геодезического управления, пилоты которых заявляли (и, по-видимому, правдиво), что избороздили вдоль и поперек каждый квадратный километр Мату-Гросу, так и не удалось обнаружить местонахождение Затерянного города. Просто с той высоты, на которой они летали, город невозможно было увидеть. Древние люди, видимо, случайно нашли это место, эту самую невидимую, самую недоступную, самую неуязвимую крепость, когда-либо созданную природой и придуманную человеком.

Просмотр закончился, но зрители в гостиной виллы "Гайдн" продолжали сидеть в молчании. Они понимали, что увидели нечто такое, чего не видел прежде ни один белый человек, кроме Гамильтона и пилота вертолета, и чего, вполне возможно, не видел вообще никто в течение многих веков. Все они были люди жесткие, сильные, циничные, измерявшие все деньгами и привыкшие не доверять собственным глазам. Но, видно, не родились еще такой мужчина или женщина, в атавистических глубинах души которых не сохранилась примитивная, унаследованная от предков способность испытывать благоговение при виде того, как срываются покровы с некой тайны.

Целую минуту никто не осмеливался нарушить молчание. Наконец Смит почти неслышно перевел дыхание.

- Сукин сын! - прошептал он. - Сукин сын! Он нашел его!

- Если вы хотели поразить нас, - сказала Мария, - то вам это удалось. Но что мы видели? И где это находится?

- Это Затерянный город, - рассеянно ответил Смит. - В Бразилии. В Мату-Гросу.

- Неужели бразильцы строили пирамиды?

- Насколько я знаю, нет. Возможно, их соорудили представители какой-нибудь другой расы. Кстати, это не пирамиды. Это... Трейси, это больше по вашей части.

- Ну, не совсем по моей. Один из наших журналов некоторое время назад поместил статью об этих так называемых пирамидах, и я провел с автором статьи и с фотографом пару дней в то время, когда они ее готовили, причем исключительно из любопытства. Не могу сказать, что я многое узнал. Они, конечно, похожи на пирамиды, но эти плоские сверху сооружения со ступенчатыми стенами называются зиккуратами. Никто не знает, откуда они произошли, хотя известно, что такие строили в Ассирии и Вавилоне. Как ни странно, этот стиль совершенно не коснулся их ближайшего соседа Египта, где строились гладкостенные островерхие пирамиды, но вновь появился в Древней Мексике - некоторые образцы его можно видеть там и сейчас. Археологи используют их как мощный аргумент в пользу доисторических контактов между Востоком и Западом, однако точно они знают только одно: тайна происхождения этих сооружений скрыта во мраке этих самых доисторических времен. Господи, мистер Смит, да при виде Затерянного города бедняги археологи на стенку полезут! Подумать только, зиккурат в Мату-Гросу!

* * *

- Это Рикардо? Я намерен покинуть дом нашего друга через два часа. Я поеду на... Минутку. - Гамильтон прервал разговор и обратился к Рамону, разлегшемуся на диване в номере отеля "Империал": - Рамон, на чем я поеду?

- На черном "кадиллаке".

- На черном "кадиллаке", - сказал в трубку Гамильтон. - Не хочу, чтобы за мной кто-нибудь увязался.

Глава 3

В этот солнечный день в гостиной Смита собрались шесть человек: сам Смит, Трейси, Мария, Хиллер, Серрано и Гамильтон - все с бокалами в руках.

- Еще? - предложил Смит и протянул руку к кнопке вызова дворецкого.

- Я бы предпочел продолжить разговор, - отказался Гамильтон.

Смит слегка поднял брови в искреннем удивлении: во-первых, он слышал от Хиллера, что Гамильтон сильно пьет, а во-вторых, обычно даже самое незначительное его предложение воспринималось как королевский приказ. Он убрал руку с кнопки.

- Как вам угодно. Итак, мы договорились о цели предстоящей поездки. Знаете, Гамильтон, в прошлом я занимался разными вещами, которые доставляли мне большое удовольствие, но никогда прежде я не был так взволнован...

Гамильтон прервал его, чего никто еще не позволял себе по отношению к Смиту:

- Давайте перейдем к деталям.

- Господи, да вы действительно торопитесь! Мне казалось, что после четырех лет...

- На самом деле это заняло гораздо больше времени. Но даже после четырех лет человек начинает испытывать легкое нетерпение. - Гамильтон указал на Марию и Трейси. Гости Смита никогда не позволяли себе подобных жестов. - Кто эти люди?

- Мы все знаем вашу репутацию неограненного алмаза, Гамильтон, однако нет никакой необходимости быть грубым.

Когда Смит решал прибегнуть к ледяному тону, это у него отлично получалось. Гамильтон отрицательно покачал головой:

- Я вовсе не груб. Просто, как вы уже заметили, я спешу. И предпочитаю проверять, в какой компании я оказался. Так же, как и вы.

- Как и я? - Хозяин снова поднял брови. - Мой дорогой друг, не будете ли вы так любезны объяснить...

- И еще одно, - снова прервал его Гамильтон. Он сделал это уже дважды всего за тридцать секунд, поставив своеобразный рекорд. - Не люблю, когда до меня снисходят. Я не ваш дорогой друг. Как вам уже, должно быть, известно, я вообще ничей не дорогой друг. Я сказал: "как и вы", имея в виду проверку. Или вы не знаете человека, который звонил в "Гранд-отель" и справлялся, действительно ли я там остановился?

Последнее было только догадкой, но очень удачной, и быстрый взгляд, которым обменялись Смит и Трейси, послужил ее подтверждением. Гамильтон кивнул в сторону Трейси:

- Я имею в виду этого проныру. Кто он?

От голоса Смита повеяло прямо-таки арктическим холодом:

- Вы хотите обидеть моих гостей?

- Мне совершенно безразлично, кого я там обижаю. Он все равно проныра. И вот еще что: когда я о ком-нибудь спрашиваю, то делаю это честно и открыто, а не за спиной у человека. Так кто он?

- Это Трейси, - сквозь зубы процедил Смит, - директор-распорядитель международной издательской группы " Маккормик-Маккензи".

Гамильтон даже глазом не моргнул.

- Мария - мой доверенный секретарь и, смею добавить, близкий друг.

Гамильтон скользнул взглядом по Марии и Трейси и отвернулся от них с таким видом, словно тут же выкинул их из головы, как что-то несущественное.

- Меня не интересуют ваши взаимоотношения. Каково мое вознаграждение?

Смит явно опешил. Джентльмены не обсуждают деловые вопросы в столь грубой и бесцеремонной манере. Судя по его лицу, в нем боролись удивление и гнев: прошло очень много лет с тех пор, как кто-то осмеливался говорить с ним подобным образом. Наконец он усилием воли подавил свой гнев.

- Кажется, Хиллер говорил о шестизначной сумме. Сто тысяч долларов, американских долларов, мой друг.

- Я вам не друг. Четверть миллиона.

- Это просто смешно!

- Пожалуй, стоит сказать спасибо за выпивку и уйти. Я тут не в игрушки играю. Да и вы, надеюсь, тоже.

Смит не стал бы таким человеком, каким стал, если бы не умел быстро соображать. Он немедленно капитулировал, не показав ни словом, ни жестом, что сдается:

- За подобные деньги я вправе рассчитывать на получение огромного количества услуг.

- Давайте разберемся с терминами. Речь идет о сотрудничестве, а не о службе. Позже я еще вернусь к этому пункту. Я не считаю мое вознаграждение чрезмерным, потому что чертовски уверен: вы ввязались в это предприятие не ради нескольких хороших фотографий и занимательного очерка для газеты. Никто не слышал, чтобы Джошуа Смит занимался делом, в котором деньги не являются основополагающим фактором.

- Что касается прошлого, я готов с вами согласиться, - тихо сказал Смит. - Но в этом конкретном случае деньги для меня - не главное.

Гамильтон кивнул:

- Вполне вероятно. В этом конкретном случае я могу вам поверить.

Смит воспринял заявление Гамильтона с удивлением, затем выражение его лица стало задумчивым. Гамильтон улыбнулся:

- Пытаетесь представить, что я думаю о ваших побудительных мотивах? Не стоит ломать голову, потому что меня они совершенно не волнуют. Теперь о транспорте.

- Что? Что вы сказали? - пробормотал Смит, сбитый с толку внезапным переходом к другой теме, хотя сам он нередко применял этот прием, - А, транспорт!

- Да. Какими транспортными средствами - я имею в виду воздушный и водный транспорт, о наземном можно забыть - располагают ваши компании?

- Самыми разными. То, чего у нас нет, мы всегда сможем нанять, хотя не думаю, что подобная необходимость возникнет. Трейси знает все подробности. Кстати сказать, он опытный пилот, умеет управлять самолетом и вертолетом.

- Это нам пригодится. А что насчет подробностей?

- Трейси знает все, - повторил Смит, давая понять, что мелочи его не волнуют.

Скорее всего, он говорил правду: Смит славился тем, что умел подбирать людей, на которых мог переложить часть работы. Трейси, который внимательно следил за разговором, тотчас же встал, подошел к Гамильтону и протянул ему папку. Выражение его лица нельзя было назвать слишком любезным, что было вполне объяснимо: директора-распорядители не любят, когда их называют пронырами. Гамильтон сделал вид, что ничего не заметил.

Он взял папку, быстро просмотрел лежащие в ней бумаги, время от времени ненадолго задерживаясь, когда что-то привлекало его особое внимание, затем закрыл папку. Создавалось впечатление, что Гамильтон успел усвоить содержимое папки, и так оно в действительности и было. На этот раз он остался удовлетворен:

- Да у вас тут целый воздушный и морской флот! Все - от "Боинга-727" до двухместного самолетика. Двухвинтовой грузовой вертолет - это "скайкрейн" Сикорского?

- Верно.

- И судно на воздушной подушке. Вертолет может поднять это судно?

- Естественно. Поэтому я его и купил.

- Где оно сейчас? В Корриентесе?

- Черт возьми, откуда вы знаете? - изумился Смит.

- Логика. Какой от него прок здесь или в Рио? Я возьму папку. Верну сегодня вечером.

- Сегодня вечером? - недовольно сказал Смит. - Но послушайте, нужно ведь составить план и...

- Я сам составлю план. И изложу его вечером, когда вернусь сюда со своими помощниками.

- Черт побери, Гамильтон, но ведь это я вкладываю деньги, а не вы! Кто платит, тот и музыку заказывает.

- На сей раз вы играете вторую скрипку.

Гамильтон вышел, и в комнате на короткое время установилась мертвая тишина. Ее нарушил Трейси:

- Да-а. Из всех заносчивых, упертых, приземленных...

- Согласен, согласен, - прервал его Смит. - Но у этого человека на руках все карты, все до одной. - Вид у него был задумчивый. - Этот Гамильтон для меня загадка. Грубый, жесткий, но хорошо одевается, хорошо говорит, везде чувствует себя как дома. В общем, есть некоторые детали... Свободно держался в моей гостиной. Немногим чужакам это удавалось. Если уж на то пошло, таких вообще не было.

Трейси заметил:

- Он, видимо, пришел к выводу, что этот Затерянный город настолько недоступен, что нечего и пытаться идти к нему тем же самым путем. Отсюда - вертолет и судно на воздушной подушке.

- Вполне возможно, - все так же задумчиво произнес Смит. - Зачем же еще такому человеку связываться с нами?

- Затем, что он считает, будто может есть нас с потрохами, - сказала Мария и, помолчав, добавила: - А вдруг он так и сделает?

Смит невыразительно взглянул на нее, встал и подошел к окну. Гамильтон только что отъехал в своем черном "кадиллаке". Водитель неприметного "форда" перестал полировать капот, посмотрел на окно, в котором виднелся хозяин, кивнул, сел в машину и поехал за "кадиллаком".

Проезжая по одному из широких столичных бульваров, Гамильтон посмотрел в зеркало заднего вида. "Форд" следовал позади примерно в двух сотнях метров. Гамильтон увеличил скорость. "Форд" сделал то же самое. Теперь обе машины двигались со значительным превышением скорости. Неожиданно к "форду" пристроилась сзади полицейская машина с включенной сиреной и подала водителю сигнал остановиться.

* * *

Министерство юстиции располагалось в роскошном особняке, и большой светлый кабинет, в котором сидели за глянцевым кожаным столом Гамильтон и полковник Рикардо Диас, был столь же великолепен. Диас, крупный, загорелый мужчина в безукоризненно сшитой форме, производил впечатление человека, прекрасно знающего свое дело, что вполне соответствовало действительности. Диас сделал глоток какой-то неопределенной жидкости и вздохнул.

- Относительно Смита, мистер Гамильтон, вы знаете столько же, сколько и мы, то есть все - и ничего. Его прошлое - тайна, его настоящее - открытая книга, с которой может познакомиться любой желающий. Разделительную черту между прошлым и будущим точно провести невозможно, но известно, что он объявился, а скорее, возник или всплыл на поверхность в конце сороковых годов в Санта-Катарине, провинции с традиционно многочисленным немецким поселением. Но немец ли он по происхождению, неизвестно: его английский так же безупречен, как и португальский, но никто и никогда не слышал, чтобы он говорил по-немецки. Его первым деловым предприятием стал выпуск газеты, предназначавшейся для немецкоговорящих жителей, но выходившей на португальском языке; газета была довольно консервативной и очень добропорядочной и положила начало тесной дружбе Смита с правительством того периода, дружбе, которую он поддерживает и сейчас, хотя с тех пор правительство не раз поменялось. Потом он распространил свою деятельность на область пластмассовых изделий и шариковых ручек. Этот человек никогда не был новатором, он был и остается непревзойденным специалистом по захвату предприятий. Издательская и промышленная части его бизнеса развивались с удивительной скоростью, и через десять лет Смит по любым стандартам был уже очень богатым человеком.

- Однако нельзя начать свое дело без лишних крузейро, - заметил Гамильтон.

- Согласен. Расширение деятельности в таких масштабах, как у Смита, должно потребовать громадного капитала.

- И источник этого капитала неизвестен?

- Совершенно верно. Но за это никого нельзя привлечь к ответственности. В нашей стране, как и в некоторых других, не обращают внимания на подобные вещи. Теперь мы подошли к Хиллеру. Он действительно руководит одним из издательств Смита. Способный человек с твердым характером. В криминальном плане о нем ничего неизвестно, из чего следует, что он либо честен, либо очень умен. Лучше всего сказать о нем так: он наемник, солдат удачи. Полиция уверена, что значительная часть его деятельности нелегальная - бриллианты имеют странную привычку исчезать, когда Хиллер появляется поблизости, - однако его никогда не арестовывали и тем более не судили. Что же касается Серрано, это просто второсортный мошенник, не слишком умный и очень трусливый.

- Ну, не такой уж трусливый, если отважился в одиночку пойти в джунгли Мату-Гросу. Немногие белые способны на это.

- Признаюсь, эта мысль и у меня мелькала. Я всего лишь передал вам сообщенные мне сведения, точность не гарантируется. Далее - Хеффнер. Темная личность. Еще тот фотограф: не узнал бы фотоаппарат, даже если бы споткнулся об него. Хорошо известен полиции Нью-Йорка. Подозревался в жестоких преступлениях, связанных с гангстерскими разборками, но ему всегда удавалось выкрутиться. Ничего удивительного: полиция любой страны не будет слишком усердствовать, когда преступники расправляются друг с другом. Ловкий парень. Обычно правильно изъясняется и производит впечатление воспитанного человека - вы только взгляните на этих столпов общества, главарей мафии, - но от внешнего лоска не остается и следа, стоит ему оказаться рядом с бутылкой бурбона. У него слабость к бурбону.

- И несмотря на все это, Смит остается чист?

- Как я уже сказал, против него ничего нет, но нельзя общаться с такими типами, как Хиллер и Хеффнер, и не запачкаться. Конечно, что-то должно быть.

В дверь постучали, и он повысил голос:

- Входите, входите!

Вошли Рамон и Наварро. Близнецы, одетые в костюмы защитного цвета, широко улыбались. Полковник Диас посмотрел на них и поморщился:

- Знаменитые сыщики Херера! Или печально знаменитые. Далеко же вы забрались от дома, господа!

- Это вина сеньора Гамильтона, сэр, - развел руками Рамон. - Он всегда сбивает нас с пути.

- Бедные невинные овечки! А, вот и майор.

Вошел молодой офицер и развернул на столе карту Южной Бразилии, испещренную пометками различного рода. По-разному окрашенными флажками в кружочках и квадратиках были отмечены различные племена, народы и языки. Другие значки показывали степень их воинственности. Майор сказал:

- Это самые последние сведения, которые дала мне Служба защиты индейцев. Как вы понимаете, есть такие места, которые даже Служба не смогла подробно исследовать. Большинство племен вполне дружелюбны - усмирены, если вам угодно. Другие настроены враждебно, но в этом почти всегда виноваты белые. И несколько каннибальских племен. Они известны.

- И конечно, их следует избегать, - добавил Диас. - Это чапаты, хорена и особенно мускиа.

Гамильтон указал город на карте и посмотрел на Диаса:

- Это Корриентес. Здесь Смит держит судно на воздушной подушке. Причины очевидны: именно тут сливаются реки Парана и Парагвай, а он почти уверен, что Затерянный город лежит в верховьях одной из этих рек. Я собираюсь поднять судно вверх по Парагваю. Я не очень хорошо знаю эту реку, слышал только, что на ней есть опасные пороги, но в этом случае поможет вертолет.

- У вашего друга есть вертолет? - спросил Диас.

- У моего друга, как вы его называете, есть все. Вертолет у него огромный - "скайкрейн"[2] Сикорского. Весьма удачное название: он может поднять любую махину. Вертолет будет базироваться в Асунсьоне. Судно на воздушной подушке может подняться по реке в три этапа: сначала до Пуэрто-Касадо или до Пуэрто-Састре в Парагвае, потом по бразильской территории до Корумбы, а уже оттуда до Куябы. Далее вертолет доставит его к реке Смерти.

- И вы хотите, чтобы несколько подразделений федеральной армии проводили учения в районе Куябы?

- Да, если возможно.

- Это уже делается.

- Я ваш должник, полковник Диас.

- Правильнее было бы сказать, что мы все в долгу у вас. Если, как бы это выразиться...

- Если я вернусь?

- Вот именно.

Гамильтон махнул рукой в сторону близнецов:

- Когда эта божественная парочка защищает мою спину, что может со мной случиться?

Диас с сомнением посмотрел на Гамильтона и нажал на кнопку вызова. Вошедший адъютант принес коричневый кожаный футляр, извлек из него что-то похожее на большую кинокамеру и протянул Гамильтону, который включил ее. Послышалось слабое жужжание, типичное для камеры, работающей от батареек.

- Вы не поверите, - сказал Диас, - но она даже может выдавать картинку.

Гамильтон невесело улыбнулся:

- Не думаю, что позволю себе удовольствие заниматься там фотографией. Какова дальность передачи?

- Пятьсот километров.

- Достаточно. Водонепроницаемая?

- Естественно. Вы отправляетесь завтра?

- Нет. Нужно запастись провизией и снаряжением для джунглей и перебросить все в Куябу. Предстоит также проверить судно в движении. Но что гораздо важнее, я должен наведаться к нашему другу мистеру Джонсу.

- Снова в Колонию?

- Снова в Колонию.

Диас медленно произнес:

- Вы чрезвычайно настойчивый человек, мистер Гамильтон. Видит бог, у вас есть на это право. - Он покачал головой. - Я сильно опасаюсь за здоровье ваших товарищей по предстоящему путешествию.

* * *

Гамильтон вновь встретился на вилле "Гайдн" со своими будущими товарищами по путешествию. За окнами гостиной виднелось совсем уже темное небо. Сама комната была залита ярким, но приятным светом трех хрустальных люстр. Здесь находилось девять человек, большинство из них стояли, и почти все держали в руках рюмки с аперитивом. Присутствовали Гамильтон, братья Херера, Смит и его свита. Хеффнер, которому только что представили Гамильтона, был чересчур румяным, говорил чересчур громко и к тому же сидел на подлокотнике кресла, которое занимала Мария. Трейси поглядывал на него с неодобрением.

Смит обратился к Гамильтону:

- Должен сказать, ваши замечательные близнецы производят впечатление знающих людей.

- Им не слишком уютно в гостиной. Зато в джунглях они чувствуют себя превосходно. Они оба хороши. Зоркие, как охотники на белок.

- Что вы имеете в виду?

- Любой из них за сотню метров попадет из винтовки в игральную карту. Многие на таком расстоянии даже не видят этой карты.

- Вы пытаетесь запугать меня?

- Ни в коем случае. Скорее успокоить. Подобные умения очень пригодятся там, где полно диких кабанов, аллигаторов, охотников за головами и каннибалов. Наша экспедиция - не пикник в воскресной школе.

- Я это прекрасно осознаю, - сказал Смит, сдерживая раздражение. - Что ж, ваш план вполне приемлем. Мы выезжаем через пару дней?

- Более вероятно, что через неделю. Повторяю, это не пикник. Нельзя бросаться в джунгли Амазонки очертя голову, особенно если придется пересекать территорию враждебных племен, - и, поверьте мне, нам придется это делать. Нашему судну нужно дать несколько дней, чтобы добраться до Куябы, ведь мы не знаем, с какими трудностями оно столкнется. Затем, нам нужно подготовить провиант и снаряжение и переправить по воздуху в Куябу. Вот этим вы и займетесь. А у меня есть одно безотлагательное дело.

Смит поднял одну бровь. Он блестяще владел этим искусством.

- Какое дело?

- Извините, но не могу вам сказать, - ответил Гамильтон вовсе не извинительным тоном. - Где в этом городе можно нанять вертолет?

Смит сделал глубокий вдох и приказал себе проигнорировать очередную грубость Гамильтона.

- Как вы знаете, у меня есть грузовой "скайкрейн"...

- Эта громоздкая штуковина? Нет уж, спасибо.

- Имеется и маленький. И пилот к нему.

- Опять-таки спасибо, не надо. Трейси - не единственный, кто умеет управлять вертолетом.

Смит молча смотрел на своего "партнера". Его лицо оставалось бесстрастным, однако нетрудно было догадаться, о чем он думает. А думал Смит о том, что это вполне в духе Гамильтона с его скрытной натурой и его принципом не давать левой руке узнать, что делает правая, - летать в одиночку на вертолете к Затерянному городу, чтобы никто другой не знал туда дороги. Наконец Смит сказал:

- Вы так любезны. Вам не кажется, что у нас могут возникнуть трения, когда мы отправимся на поиски?

Гамильтон безразлично пожал плечами:

- Какие там поиски? Я знаю дорогу. А если вы думаете, что могут возникнуть трения, то почему бы не оставить дома тех, кто может их вызвать? Лично мне все равно, с кем ехать.

- Это буду решать я.

- В самом деле? - Снова то же равнодушное, способное довести до бешенства пожатие плечами, - Сомневаюсь, что вы верно оцениваете ситуацию.

Это настолько взбесило Смита, что он даже встал, подошел к бару и налил себе изрядную порцию. В обычной обстановке он бы вызвал дворецкого для выполнения этой черной работы. Обернувшись к Гамильтону, он сказал:

- Еще одна вещь. Вы настояли на том, чтобы вам позволили самому составить план. Но мы пока не решили, кто будет нести ответственность за нашу маленькую экспедицию, не так ли?

- Я уже решил. Это буду я.

Невозмутимость окончательно покинула Смита. Теперь он до кончиков пальцев выглядел как типичный мультимиллионер.

- Повторяю, Гамильтон, я плачу за все.

- Владелец судна платит капитану. Но кто несет ответственность в море? И что же тогда сказать о джунглях? Без меня вы там не протянете и дня.

Внезапно в комнате наступила тишина. Напряженность, возникшая между Смитом и Гамильтоном, была слишком очевидна. Хеффнер встал с подлокотника кресла, слегка пошатнулся и решительно направился к ним. В его свирепых, налитых кровью глазах сверкал огонь битвы.

- Послушайте, босс, вы, кажется, еще не поняли, - с издевкой произнес он. - Ведь это сам неустрашимый исследователь! Единственный и неповторимый Гамильтон! Разве вы не слышали? Гамильтон всегда отвечает за все!

Гамильтон коротко глянул на Хеффнера и перевел взгляд на Смита.

- Вот как раз один, из тех раздражителей, о которых я говорил. Они просто рождены, чтобы доставлять неприятности и вызывать трения. Какую функцию он выполняет?

- Он - мой старший фотограф.

- Артистическая натура, значит. Он тоже едет?

- Разумеется, - ледяным тоном ответил Смит. - Иначе зачем бы мы с Трейси взяли его сюда?

- Я подумал, может, у него возникла срочная необходимость покинуть то место, откуда он явился.

Хеффнер шагнул ближе.

- Что вы мелете, Гамильтон?

- Право, ничего. Я просто подумал, что, наверное, ваши друзья из департамента полиции Нью-Йорка начали слишком сильно интересоваться вами.

У Хеффнера просто челюсть отвисла от изумления. Потом он сделал еще один угрожающий шаг вперед.

- Черт побери, что это значит? Уж не собираетесь ли вы помешать мне, а, Гамильтон?

- Помешать вам ехать? Упаси боже, нет!

Рамон посмотрел на Наварро. Оба поморщились.

- Поразительно, - пробормотал Хеффнер. - Всего-то и требуется заплатить человеку лишние двадцать фунтов, чтобы заставить его смотреть на вещи твоими глазами.

- При условии, конечно, что к тому времени вы хотя бы наполовину протрезвеете.

Пьяный Хеффнер недоверчиво уставился на Гамильтона, размахнулся и попытался ударить его справа по голове. Гамильтон уклонился в сторону и нанес противнику сокрушительный удар тоже правой, в то время как кулак Хеффнера попусту пробил воздух. Фотограф с посеревшим лицом сложился вдвое и упал на колени, схватившись руками за диафрагму.

Рамон задумчиво заметил:

- Кажется, синьор Гамильтон, этот господин уже наполовину протрезвел.

- Быстрый способ укрощения смутьянов, да? - Смит остался равнодушен к страданиям своего доверенного фотографа. Его раздражение сменилось любопытством. - Кажется, вам что-то известно о Хеффнере?

- Иногда я читаю нью-йоркские газеты, - ответил Гамильтон. - Правда, с некоторым опозданием, но это не так уж и важно, ведь деятельность вашего сотрудника распространяется на значительный период времени. То, что американцы называют издевательством над правосудием. Хеффнер подозревается в соучастии в различных преступлениях с применением силы, даже в гангстерских разборках. Либо он гораздо умнее, чем выглядит, хотя я в этом сомневаюсь, либо у него очень ловкий адвокат. Так или иначе, он всегда выходит сухим из воды. Трудно поверить, мистер Смит, что вы даже ничего не подозревали.

- Признаюсь, до меня доходили кое-какие слухи, но я не обращал на них внимания. Тому есть две причины: во-первых, парень знает свое дело, а во-вторых, человек считается невиновным, пока его вина не доказана. - После короткой паузы Смит спросил: - Вы и обо мне знаете что-нибудь предосудительное?

- Нет. Всем известно, что ваша жизнь - открытая книга. В вашем положении человек не может вести себя иначе.

- А обо мне? - полюбопытствовал Трейси.

- Не хочу задеть ваши чувства, но до сегодняшнего дня я вообще о вас не слышал.

Смит мельком взглянул на распростертого Хеффнера, словно впервые его увидел, и позвонил в колокольчик. Вошел дворецкий. Его лицо осталось бесстрастным при виде лежащего на полу мужчины. Как нетрудно было сообразить, он наверняка уже не раз видел Хеффнера в подобном состоянии.

- Мистеру Хеффнеру нехорошо, - объяснил Смит. - Отнесите его в комнату. Ужин готов?

- Да, сэр.

Когда все выходили из гостиной, Мария взяла Гамильтона за руку и тихо сказала:

- Лучше бы вы этого не делали.

- Неужели я нечаянно избил вашего жениха?

- Моего жениха! Да я его терпеть не могу! Но он злопамятен, и у него дурная репутация.

Гамильтон похлопал ее по руке.

- Хорошо, в следующий раз я подставлю другую щеку.

Мария отдернула руку и быстро прошла вперед.

* * *

После ужина Гамильтон с близнецами уехал в черном "кадиллаке". По пути Наварро восхищенно сказал:

- Ну, теперь все считают Хеффнера паршивой овцой, а Смит, Трейси, Хиллер и, насколько я понимаю, Серрано думают, будто они чисты, как только что выпавший снег. Вы ужасный лжец, синьор Наварро!

- Подобные таланты приходится скрывать. Как и во всем другом, совершенство достигается практикой.

Глава 4

Когда сгустились сумерки, вертолет, снаряженный сразу и поплавками, и лыжами, сел на песчаную полосу на левом берегу Параны. В обе стороны, насколько можно было различить в полумраке, тянулись густые и в полном смысле слова непроходимые джунгли. Противоположный, западный, берег реки уже скрыла тьма. Здесь, неподалеку от места впадения реки Икуэлми, Парана была шириной около восьми километров.

Салон вертолета был слабо освещен, хотя из предосторожности на окнах были задернуты плотные черные занавески. Гамильтон, Наварро и Рамон ужинали, поглощая холодное мясо, хлеб, пиво и содовую: Гамильтон - пиво, а близнецы - содовую.

Рамон преувеличенно вздрогнул:

- Не нравится мне здесь!

- Никому здесь не нравится, - отозвался Гамильтон. - Но это вполне устраивает Брауна, известного как мистер Джонс, и его друзей. Нужно отдать им должное: это, пожалуй, самое недоступное место во всей Южной Америке. Много лет назад я выследил Брауна и его приятелей-беженцев в городке Сан-Карлос-де-Барилоче возле озера Ранко на аргентино-чилийской границе. Видит бог, там была настоящая крепость, но и в ней Браун не чувствовал себя в безопасности, поэтому он двинулся искать убежища в чилийских Андах, а уже потом перебрался сюда.

- Браун знал, что вы за ним охотитесь? - спросил Наварро.

- Да, знал. Многое годы. Наш богатенький друг из города Бразилия выслеживал его гораздо дольше. Думаю, были и другие.

- И теперь Браун не чувствует себя в безопасности даже здесь?

- Почти наверняка. Я знаю, что в этом году он был в Затерянном городе, бывал там и прежде несколько раз. Однако Браун любит комфорт, а среди руин комфорта не найдешь. Он мог сделать вылазку и вернуться сюда. Маловероятно, но все же нужно проверить. Если он здесь, нет смысла отправляться в Затерянный город.

- Придется вам устроить очную ставку Брауну и его другу.

- Да. У меня нет улик против него. Эта, э-э, встреча даст мне все требуемые доказательства.

- Напомните мне, чтобы я был поосторожнее. Хочу дожить до этого момента и увидеть все своими глазами. - Наварро повернулся и выглянул из-за занавески на окне, выходившем на реку. - Кажется, будет нелегко туда добраться?

- Действительно, нелегко. Поместье Брауна - его обычно называют Колонией Вальднера-555 - охраняется лучше, чем президентский дворец. Все тамошние охранники - профессиональные убийцы, и когда я это говорю, то имею в виду, что они обучены убивать и уже доказали свое умение. К северу и к югу от поместья простираются непроходимые джунгли - на юге лежит Парагвай, с президентом которого Браун связан тесной дружбой; на востоке протекает река, а вдоль дорог на Асунсьон и Белла-Висту расположены многочисленные немецкие поселения, где живут почти исключительно бывшие члены СС. В этих местах не найдешь ни одного речного лоцмана - бразильца по происхождению, здесь все лоцманы - немцы с Эльбы.

В разговор вступил Рамон:

- В свете того, что вы нам сейчас рассказали, меня интересует, как же мы туда попадем?

- Должен признаться, я долго размышлял об этом. Возможностей не слишком много. Есть дорога, по которой ходят грузовики с продовольствием, но она слишком длинная и опасная и проходит через пропускной пункт с вооруженной охраной, по обе стороны от которого тянется ограда, находящаяся под током. Кроме того, в пятнадцати километрах отсюда вниз по реке есть пристань, примерно в двадцати пяти километрах от границы с Парагваем. От пристани идет полуторакилометровая дорога к огороженной территории, усиленно патрулируемая. Но это наш единственный вариант. По крайней мере, вдоль правого берега Параны нет забора под током, то есть не было, когда я был там в последний раз. Подождем два часа и двинемся.

- Как вы считаете, - спросил Наварро, - не стоит ли нам на всякий случай взглянуть на оружие?

- Безусловно, - согласился Гамильтон. Он открыл рюкзак, достал оттуда три "люгера" с глушителями, три запасных магазина к ним и три охотничьих ножа в ножнах и раздал их. - А пока поспите, если можете. Я посторожу.

* * *

Вертолет с выключенным двигателем дрейфовал по течению вдоль правого берега Параны, держась в тени растущих у воды деревьев, чтобы спрятаться от яркого света сверкающего полумесяца, плывущего высоко в безоблачном небе. Отворилась боковая дверца, и из нее появилась фигура человека, который встал на поплавок и тихо опустил якорь на дно реки. Потом в дверном проеме возникла вторая фигура с объемистым пакетом под мышкой. Послышался приглушенный свист, и через тридцать секунд на воду была спущена резиновая лодка. Из вертолета показался третий человек, несущий подвесной мотор и небольшие аккумуляторы. Двое спустились в лодку и приняли у третьего его ношу. Мотор тут же установили на корме, а аккумуляторы осторожно опустили на небольшой дощатый настил на дне лодки и соединили их с мотором.

Мотор заработал почти бесшумно, и юго-восточный ветер, преобладающий в этих краях, отнес звук вверх по течению. От вертолета отвязали носовой фалинь, и лодка двинулась вниз по течению. Трое пассажиров пригнулись, внимательно прислушиваясь и с некоторым опасением всматриваясь в темноту под нависшими над водой ветвями прибрежных деревьев.

Через сотню метров река сворачивала вправо. Гамильтон выключил мотор, близнецы спустили на воду весла, и очень скоро лодка миновала поворот.

Менее чем в двухстах метрах впереди показалась пристань, выдававшаяся в реку метров на шесть-семь. Рядом на берегу стоял домик охраны, света из окна которого было достаточно, чтобы разглядеть потрескавшиеся доски настила и двух мужчин с винтовками, удобно устроившихся на стульях с гнутыми спинками. Оба курили и по очереди прикладывались к бутылке. Из домика вышли два человека, при виде которых охранники встали. После короткого разговора двое новых часовых заняли стулья и завладели бутылкой, а сменившиеся с дежурства охранники вошли в домик.

Лодка бесшумно ткнулась носом в грязный берег, фалинь был привязан к низко свисающим ветвям. Три человека сошли на берег и исчезли в подлеске.

Они прошли уже около десяти метров, когда Гамильтон еле слышно прошептал, обращаясь к Наварро:

- Ну, что я говорил? Никаких заборов под током.

- Лучше проверьте, нет ли медвежьих капканов.

* * *

В домике охраны отдыхали четыре человека, одетые в серую полевую форму вермахта периода Второй мировой войны. Все они лежали на походных койках. Трое спали или дремали, четвертый читал журнал. Не звук, а скорее какой-то инстинкт заставил читавшего взглянуть на дверь.

Рамон и Наварро добродушно улыбнулись ему. Однако "люгеры" с глушителями, которые они держали в руках, выглядели далеко не так добродушно.

Двое новых часовых на пристани любовались течением Параны, и вдруг позади них кто-то деликатно прочистил горло. Они мгновенно обернулись. Но Гамильтон даже не позаботился улыбнуться.

* * *

Все шестеро охранников были надежнейшим образом связаны, и каждому воткнули кляп. Рамон посмотрел на два телефонных аппарата, потом вопросительно - на Гамильтона, который кивнул и добавил:

- Никакого риска.

Рамон перерезал провода, а Наварро начал собирать винтовки пленников. Он спросил у Гамильтона:

- Значит, никакого риска?

Тот снова кивнул. Все трое вышли из домика, побросали винтовки в реку и направились по дороге, связывающей пристань с Колонией-555. Рамон и Наварро держались ближе к лесу по левой стороне дороги, Гамильтон - по правой. Шли медленно, ступая легко и бесшумно, как индейцы, - при желании все они могли сколь угодно долго передвигаться среди враждебно настроенных племен Мату-Гросу.

Когда до ограды осталось всего несколько метров, Гамильтон знаком велел своим товарищам остановиться. Территория Колонии, представлявшая собой квадрат со стороной пятьдесят метров, была хорошо освещена луной. Восемь бараков окружали центральную площадь. Почти все здания изрядно обветшали, и только одно из них, расположенное в дальнем левом углу, оказалось прочным бунгало. К нему примыкал металлический ангар с полукруглой крышей, за которым тянулась короткая взлетная полоса. У входа на территорию Колонии, по диагонали от коттеджа, стояла крытая соломой хижина, по-видимому служившая караульным помещением, что подтверждалось одинокой фигурой, прислонившейся к стене. Подобно своим товарищам у причала, охранник был одет в военную форму и носил на плече винтовку.

Гамильтон подал знак Рамону, тот махнул ему в ответ. Все трое исчезли в подлеске.

Запрокинув голову, часовой пил из бутылки. Неожиданно раздался звук приглушенного удара, глаза у часового закатились, и неизвестно откуда появились три отдельные руки. Одна забрала из бессильной руки часового бутылку, а две другие подхватили его под мышки, когда он начал оседать на землю.

* * *

В хижине, действительно оказавшейся караульным помещением, лежали на полу шестеро связанных мужчин с кляпами во рту. Гамильтон, стоя посредине комнаты, методично выводил из строя винтовки и пистолеты. С фонарями в руках в комнату вошли близнецы и на его вопросительный взгляд отрицательно покрутили головами. Затем все трое вышли и начали обходить остальные хижины. Когда они подходили к очередной из них, Гамильтон и Рамон оставались снаружи, а Наварро заходил внутрь. Всякий раз, выходя, он отрицательно качал головой. Наконец они дошли до последней постройки - прочно сколоченного бунгало. Все трое зашли внутрь. Гамильтон, шедший первым, нащупал выключатель и заполнил помещение светом.

Первая комната представляла собой сочетание кабинета и гостиной и была довольно уютно обставлена. Молодые люди обыскали все ящики столов и шкафов, но не нашли ничего, что могло бы заинтересовать Гамильтона. Тогда они перешли в соседнюю комнату, которая оказалась спальней, тоже очень уютной. Здесь на стенах висели три фотографии с дарственными надписями, вставленные в рамки, - предмет гордости хозяина дома. Это были портреты Гитлера, Геббельса и Стресснера, бывшего президента Парагвая. Содержимое шкафов оказалось очень скудным - видимо, хозяин забрал большую часть с собой. В одном из шкафов стояла пара коричневых сапог для верховой езды. Нацисты всегда настаивали, чтобы подобная обувь была черной, они презирали коричневый цвет как декадентский; в то же время Стресснер питал пристрастие к коричневому.

Из спальни все трое перешли в коммуникационный центр Брауна, где стояли два больших многоканальных приемопередатчика последней модели. Рядом стоял ящик с инструментами, и пока Гамильтон и Рамон работали стамесками и отвертками, вскрывая корпуса и разрушая внутренности передатчиков, Наварро собрал все запчасти и превратил их в груду лома и битого стекла.

- У него тут еще есть очень миленькое радио и передающее устройство, - сказал Наварро.

- Ну, ты ведь знаешь, что с этим делать?

Наварро, конечно, знал.

Оттуда они отправились в металлический ангар. Это было весьма примечательное место, поскольку здесь размещалось то, что являлось, видимо, гордостью и радостью Колонии, - настоящий американский кегельбан. Однако трое друзей даже не посмотрели на него. Их внимание привлек маленький самолет, стоявший рядом с дорожкой кегельбана. Этим умельцам потребовалось менее десяти минут, чтобы навсегда лишить этот летательный аппарат возможности отправиться в полет.

На обратном пути к Паране шли не таясь, посредине дороги.

- Итак, ваш друг уехал, - заметил Рамон.

- Выражаясь попросту, птичка выпорхнула из гнезда, прихватив с собой багаж - нацистов, выродков из поляков и украинцев. Трудно представить лучшую коллекцию военных преступников. Вся эта свора входила в состав второй дивизии.

- Куда, по-вашему, они делись?

- Может, спросим у оставшихся?

Все трое спустились к домику у пристани. Не говоря ни слова, они перерезали веревки на лодыжках одного из охранников, вытащили кляп, подняли его на ноги и вывели на пристань. Гамильтон повел допрос:

- У Брауна было три самолета. Где остальные два?

Мужчина презрительно сплюнул. По знаку Гамильтона Наварро сделал надрез на тыльной стороне руки пленника. Потекла кровь. Охранника подтолкнули вперед, и он забалансировал на самом краю пристани.

- Пираньи, - сказал Гамильтон, - чувствуют кровь на расстоянии в четыреста метров. Через полторы минуты от тебя останутся одни белые кости. Если, конечно, крокодил не доберется до тебя первым. В любом случае, не очень приятно, когда тебя едят живьем.

Мужчина в ужасе смотрел на свою кровоточащую руку. Его била дрожь.

- На север, - выдавил он. - Они полетели на север, к Кампу-Гранди.

- А оттуда куда?

- Клянусь богом...

- Бросьте его в воду!

- На плоскогорье Мату-Гросу. Это все, что я знаю. Клянусь...

- Прекрати свои дурацкие клятвы! - устало сказал Гамильтон. - Я тебе верю. Браун ни за что не доверил бы свою тайну такому паразиту.

- Что будем делать с пленными? - спросил Рамон.

- Ничего.

- Но...

- Все равно ничего. Полагаю, рано или поздно сюда кто-нибудь забредет и освободит их. Отведите этого типа в дом, свяжите и не забудьте вставить кляп.

Наварро нерешительно сказал:

- Порез довольно глубокий. Он может истечь кровью и умереть.

- Ах он бедняжка!

Глава 5

Гамильтон, Рамон и Наварро ехали в такси по одному из широких бульваров столицы Бразилии. Рамон спросил:

- А эта девушка, Мария, тоже поедет?

Гамильтон посмотрел на него и улыбнулся:

- Поедет.

- Там будет опасно.

- Чем опаснее, тем лучше. Легче будет держать этих клоунов под контролем.

Наварро, некоторое время хранивший молчание, наконец заговорил:

- Мы с братом ненавидим все, что символизируют собой подобные люди, но вы, сеньор Гамильтон, ненавидите их гораздо сильнее.

- У меня есть для этого причины. Но я их не ненавижу.

Рамон и Наварро недоуменно переглянулись, а потом кивнули друг другу, словно что-то поняли.

* * *

Из шестиместного гаража пришлось выкатить "роллс-ройс" и "кадиллак", чтобы освободить место для снаряжения, которое Смит, хотя бы на время, посчитал более важным, чем его автомобили. Гамильтон в компании восьми человек, которые намеревались стать его спутниками, осматривал, но не слишком критически, складированное в гараже разнообразное снаряжение, самое современное и дорогое, необходимое для выживания в джунглях Амазонки. Он потратил на осмотр столько времени, что некоторые из наблюдателей начали поглядывать на него если не настороженно, то неодобрительно. Смит к их числу не относился. О его растущем нетерпении можно было догадаться лишь по слегка поджатым губам. Это почти закон природы, что магнатов нельзя заставлять ждать. Наконец Смит дал понять, что его терпение на пределе:

- Ну, Гамильтон?

- Вот, значит, как мультимиллионеры путешествуют по джунглям. Отличное снаряжение, действительно превосходное.

Смит заметно расслабился.

- Правда, есть одно исключение, - добавил Гамильтон.

- В самом деле? - Нужно быть по-настоящему богатым человеком, чтобы научиться поднимать брови таким способом. - И что же это?

- Не то, чтобы чего-то не хватало, с этим полный порядок. Но есть кое-что лишнее. Для кого предназначены эти винтовки и пистолеты?

- Для нас.

- Так не пойдет. Оружие будет у меня, Рамона и Наварро. И больше ни у кого.

- И у нас.

- В таком случае сделка отменяется.

- Почему?

- В джунглях вы все - малые дети. А детям не нужны пугачи.

- Но Хиллер и Серрано...

- Согласен, они знают о джунглях больше, чем вы. Это не значит "очень много". В Мату-Гросу они оба - не более чем подростки. Забудьте о том, что они вам нарассказывали.

Смит пожал плечами и посмотрел на собранный им великолепный арсенал, потом перевел взгляд на Гамильтона.

- Но самозащита...

- Мы вас защитим. Мне не улыбается перспектива видеть, как вы разгуливаете по джунглям, стреляя в безобидных животных и невинных индейцев. Еще меньше меня вдохновляет перспектива получить выстрел в спину после того, как я покажу вам Затерянный город.

Хеффнер шагнул вперед. Он явно не сомневался, что это камушек в его огород. Его лицо потемнело от гнева, кулаки сжимались и разжимались.

- Послушайте-ка, Гамильтон...

- Я бы предпочел не слушать.

- Прекратите! - резко оборвал их Смит. Когда он снова заговорил, в его словах, обращенных к Гамильтону, прозвучала горечь: - Да будет мне позволено сказать, вы просто мастер заводить себе друзей!

- Как ни странно, это так. У меня их предостаточно даже в этом городе. Но прежде чем сделать человека своим другом, я хочу убедиться, что он мне не враг и врагом не станет. Да, я очень чувствителен к таким вещам. Все дело в моей спине - она чувствительна к удару ножа. Со мной это уже дважды случалось. Возможно, вас всех следовало бы обыскать на предмет пружинных ножей и тому подобных игрушек, но вряд ли в данном случае у меня есть причины для беспокойства. Безобидные животные и невинные индейцы защищены от дурных намерений, которые могут у вас появиться, потому что, откровенно говоря, никто из ваших спутников не смог бы справиться с ягуаром или вооруженным индейцем с помощью того, что, в конечном счете, немногим лучше, чем перочинный нож.

Гамильтон сделал слабое пренебрежительное движение рукой, словно начисто отметал такую возможность. Увидев, как внезапно сжались и побелели губы Смита, он уже не в первый раз подумал о том, что этот человек вполне может оказаться самым опасным из всех участников экспедиции. Гамильтон снова поднял руку, на этот раз указав на внушительные кипы снаряжения, лежащие на полу гаража:

- Как эти вещи были доставлены сюда? Я имею в виду, в какой упаковке?

- В ящиках. Нужно положить все обратно?

- Нет. Это чертовски неудобно для погрузки в вертолет и на судно. Я думаю, потребуются...

- Водонепроницаемые мешки. - Смит улыбнулся, заметив на лице Гамильтона легкое удивление. - Нам подумалось, что вы захотите использовать что-нибудь в этом роде. - Он указал на две большие картонные коробки. - Мешки куплены одновременно со всем снаряжением. Вот видите, мы вовсе не умственно отсталые.

- Замечательно. А ваш самолет, "Дуглас-6", кажется, - какова степень его готовности?

- Это излишний вопрос.

- Ну разумеется. Где сейчас вертолет и судно на воздушной подушке?

- Почти в Куябе.

- Почему бы нам не присоединиться к ним?

* * *

"Дуглас-6", стоявший в конце взлетной полосы на частном аэродроме Смита, был далеко не первой свежести, но, если судить по сверкающему фюзеляжу, находился в безупречном состоянии. Гамильтон, Рамон и Наварро с помощью Серрано, неожиданно оказавшегося полезным, наблюдали за погрузкой. Это было тщательное, дотошное, усердное наблюдение. Каждый мешок был открыт, его содержимое извлечено, проверено и положено обратно, после чего мешок запечатывали, чтобы сделать его водонепроницаемым; Весь этот нудный процесс потребовал довольно много времени, и терпение у Смита скоро иссякло.

- Вы не очень-то любите рисковать, - кисло заметил он.

Гамильтон бросил на него быстрый взгляд.

- А вы? Как вы сделали свои миллионы?

Смит молча повернулся и вскарабкался в самолет.

* * *

Через полчаса после вылета из города Бразилия все пассажиры, кроме Гамильтона, спали или пытались заснуть. Чтение по разным причинам никого не привлекало, а разговаривать было практически невозможно из-за оглушительного рева старых двигателей. Подчиняясь неясному побуждению, Гамильтон осмотрел салон, и его взгляд застыл на фотографе.

Хеффнер развалился в кресле и, судя по приоткрытому рту и мерному дыханию, спал. В это можно было поверить, потому что его белая тиковая куртка, небрежно застегнутая, распахнулась таким образом, что с левой стороны под мышкой стал виден белый войлочный футляр, очевидно предназначенный для алюминиевой фляжки. Это не слишком озаботило Гамильтона, так как отлично согласовалось с повадками Хеффнера. Гораздо больше его обеспокоило то, что на другой стороне под курткой виднелась отделанная перламутром рукоятка небольшого пистолета в белой войлочной кобуре.

Гамильтон встал и прошел в хвостовую часть самолета, в то отделение, где были сложены снаряжение, провизия и личный багаж. Всего этого добра набралось очень много, но Гамильтону не пришлось долго рыться, чтобы найти то, что нужно: при погрузке он запомнил, где лежит каждый предмет. Он нашел свой рюкзак, открыл его, незаметно огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, достал пистолет и спрятал его во внутренний карман куртки. Затем убрал рюкзак обратно и вернулся на свое место.

* * *

Полет до аэропорта Куябы был не богат событиями, и посадка прошла без происшествий. Пассажиры вышли из самолета и огляделись по сторонам с вполне понятным любопытством: контраст между городами Куяба и Бразилия был значительным.

Мария смотрела вокруг, не веря своим глазам.

- Так это и есть джунгли? Потрясающе!

- Здесь цивилизация, - возразил Гамильтон и показал на восток. - Джунгли лежат там. Там, где мы окажемся очень скоро, и еще до конца нашего пути вы будете готовы продать душу дьяволу, только бы вернуться сюда. - Он обернулся и резко спросил Хеффнера: - Куда вы собрались?

Хеффнер шел по направлению к зданию аэропорта. Он остановился, повернулся и взглянул на Гамильтона с нагловатой скукой.

- Это вы меня спрашиваете?

- Кажется, я не косой и смотрю на вас. Куда вы идете?

- Послушайте, я не понимаю, какое вам до этого дело, но я иду в бар. Я страдаю от жажды. Есть возражения?

- Сколько угодно. Мы все хотим пить, но дело - прежде всего. Я хочу, чтобы все снаряжение, провиант и личный багаж были перегружены на вон тот "Дуглас-3", причем немедленно. Через два часа будет слишком жарко для подобной работы.

Хеффнер зло уставился на Гамильтона, потом перевел взгляд на Смита, который покачал головой. Помрачнев, Хеффнер возвратился обратно и подошел к Гамильтону с перекошенным от ярости лицом.

- В следующий раз я буду готов, так что не обманывайтесь своей победой.

Гамильтон повернулся к Смиту и утомленным тоном произнес:

- Это ваш работник. Еще одна неприятность или хотя бы намек на неприятность, и он возвращается в Бразилию на "Дугласе-6". Или возвращаюсь я. Выбор за вами.

Гамильтон с презрительным видом прошел мимо Хеффнера, который смотрел ему вслед, сжимая и разжимая кулаки. Смит взял фотографа за руку, отвел в сторону и вполголоса сказал ему, с трудом сдерживая гнев:

- Черт побери, я согласен с Гамильтоном. Вы что, хотите все испортить? Сейчас не время и не место для подобного поведения. Имейте в виду, мы полностью зависим от Гамильтона. Вы поняли?

- Простите, босс. Этот ублюдок чертовски заносчив! А как известно, гордыня до добра не доводит. Настанет мой черед, и это поражение обернется победой.

Смит был почти любезен:

- Боюсь, вы не совсем меня поняли. Гамильтон считает вас потенциальным нарушителем спокойствия, кем вы, собственно, и являетесь, а он относится к тем людям, которые стремятся исключить любой потенциальный источник неприятностей. Господи, разве вы не понимаете? Гамильтон пытается спровоцировать вас, чтобы иметь основание или, по крайней мере, предлог избавиться от вас.

- И как же он это сделает?

- Отправит вас назад в столицу.

- А если у него не получится?

- Давайте не будем даже обсуждать подобные вещи.

- Я в состоянии о себе позаботиться, мистер Смит.

- Позаботиться о себе - это одно, а позаботиться о Гамильтоне - совсем другое.

* * *

Все наблюдали (причем некоторые с явным опасением), как огромный двухвинтовой вертолет, к четырем подъемным скобам которого были прикреплены тросы, прокладывал себе путь вверх, увлекая за собой небольшое судно на воздушной подушке. Скорость подъема была почти неощутима. Поднявшись на высоту около ста пятидесяти метров, вертолет медленно двинулся на восток.

Смит с беспокойством сказал:

- Эти горы кажутся мне просто громадными. Вы уверены, что вертолет сможет их преодолеть?

- Вам бы лучше надеяться, что сможет. В конце концов, это ваше имущество. - Гамильтон покачал головой. - Неужели вы думаете, что пилот стал бы взлетать, не изучив предварительно карту? Там высота всего девятьсот метров. Не волнуйтесь.

- Далеко это?

- Истоки реки Смерти в ста шестидесяти километрах отсюда. А до взлетно-посадочной площадки - около ста тридцати. Мы отправляемся на "Дугласе-3" через полчаса и прибудем на место раньше вертолета.

Гамильтон отошел в сторону, сел на берегу реки и стал лениво швырять камни в темную воду. Через несколько минут к нему подошла Мария и нерешительно остановилась рядом. Гамильтон поднял на нее глаза, слабо улыбнулся и равнодушно отвел взгляд.

- Здесь не опасно сидеть? - спросила Мария.

- Ваш дружок отпустил вас погулять без поводка?

- Он не мой дружок!

Она произнесла это с такой горячностью, что Гамильтон озадаченно посмотрел на нее:

- Вы могли бы одурачить меня. Ведь так легко сделать неверные выводы! Вы, должно быть, пришли, а точнее, присланы задать мне парочку вопросов на засыпку?

Мария тихо спросила:

- Почему вам хочется оскорблять всех и каждого? Зачем вы постоянно задираетесь? В Бразилии вы как-то сказали, что у вас есть друзья. Непонятно, как вы вообще сумели ими обзавестись.

Гамильтон сначала оторопел от неожиданности, потом улыбнулся:

- Ну и кто кого сейчас обижает?

- Между беспричинным оскорблением и чистой правдой есть огромная разница. Извините, что побеспокоила.

Мария отвернулась и собралась уходить.

- Постойте! Посидите со мной. Ну прямо как ребенок! Может быть, это я попробую задать вам несколько вопросов на засыпку, пока вы будете поздравлять себя с тем, что нашли прореху в моей броне. Хотя эти мои слова тоже могут быть неверно восприняты как оскорбление. Присядьте же.

Мария с сомнением посмотрела на Гамильтона.

- Я спросила вас, не опасно ли здесь сидеть.

- Гораздо безопаснее, чем пытаться перейти улицу в городе Бразилия.

Девушка осторожно села, благоразумно оставив между собой и Гамильтоном расстояние в полметра.

- Кто-нибудь может к нам подкрасться.

- Вы начитались глупых книжек или говорили не с теми людьми. Ну кому тут нужно к нам подкрадываться? Индейцам? Враждебных индейцев здесь нет на триста километров вокруг. Что касается аллигаторов, ягуаров или змей, то, поверьте, они гораздо больше нас озабочены тем, как бы избежать нашей встречи. В этом лесу водятся только два действительно опасных вида: квиексада - дикие кабаны - и карангагейрос. Они нападают без предупреждения.

- Каран... кто?

- Гигантские пауки. Громадные мохнатые твари размером с суповую тарелку. Они бросаются на вас с расстояния в один метр. Просто прыгают. Один метр - и готово!

- Какой ужас!

- Не бойтесь. В этой части леса их нет. Но лучше бы вы сюда вообще не приезжали.

- Опять начинаете! - Мария покачала головой. - Мы вам и в самом деле не слишком нравимся, да?

- Человеку нужно иногда побыть одному.

- Сплошные увертки. Вы и так всегда один. Женаты?

- Нет.

- Но были женаты.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

Гамильтон посмотрел в ее удивительные карие глаза, которые мучительно напоминали ему другую пару глаз, единственную похожую на эти из всех когда-либо виденных им.

- Можете говорить что угодно.

- Я и говорю.

- Ну хорошо. Да, я был женат.

- Развелись?

- Нет.

- Нет? Вы хотите сказать...

- Да.

- О, простите меня! Как... как она умерла?

- Пойдемте, нам пора в самолет.

- Ну пожалуйста, скажите, что случилось?

- Ее убили.

Гамильтон смотрел на реку и спрашивал себя, что заставило его сделать подобное признание совершенно чужому человеку. Рамон и Наварро знали о его горе, но они были единственными людьми в мире, которым он это рассказал. Прошла, наверное, целая минута, когда Гамильтон ощутил прикосновение тонких пальцев к своей руке. Он повернулся к Марии и сразу понял, что она не видит его: огромные карие глаза были наполнены слезами. Его первой реакцией было недоумение: эти слезы совершенно не соответствовали тому образу умудренной опытом, прожженной деловой женщины, который она создала явно не без умелой помощи Смита.

Гамильтон ласково дотронулся до руки Марии, но поначалу она не обратила на это внимания. Только через полминуты она отняла руку, вытерла слезы другой рукой и смущенно улыбнулась:

- Простите меня. Бог знает что вы теперь обо мне думаете!

- Думаю, что неверно судил о вас. И еще думаю, что когда-то вы тоже очень страдали.

Мария ничего не ответила. Она еще раз вытерла глаза, встала и пошла прочь.

* * *

"Потрепанный" - вот то прилагательное, которое неизменно и неизбежно употребляют при описании старых, безнадежно устаревших "Дугласов-3", и этот конкретный самолет не был исключением. Пожалуй даже, он мог бы послужить хрестоматийным образцом. Время не пощадило некогда сверкающий фюзеляж, металл был покрыт множеством царапин и вмятин, и казалось, что отдельные части обшивки держатся вместе только благодаря толстому налету грязи. Мотор, едва заработав, тут же доказал, что прекрасно дополняет все остальное: он так кашлял, чихал и вибрировал, что оставалось загадкой, почему он до сих пор не рассыпался. И все же этот самолет не зря славился надежностью своей конструкций. С усилием, достойным Геракла, но не вполне оправданным, поскольку был недостаточно нагружен, он оторвался от земли, поднялся в вечернее небо и взял курс на восток.

В самолете находилось одиннадцать человек: Гамильтон и его компания, пилот и второй пилот. Хеффнер, как всегда, общался главным образом с бутылкой виски - алюминиевая фляжка, видимо, являлась неприкосновенным запасом. Сидя через проход от Гамильтона, фотограф повернулся к нему и спросил, стараясь перекричать жуткий шум древних двигателей:

- От вас ведь не убудет, Гамильтон, если вы поделитесь с нами вашими планами?

- Не убудет. Но зачем? Как вам это сможет пригодиться?

- Просто любопытно.

- Что ж, тут нет секрета. Мы приземлимся в Ромоно примерно в то же время, что и вертолет с судном на воздушной подушке. Затем вертолет заправится - даже эти огромные птички имеют ограничение по дальности, - отнесет судно вниз по течению реки, оставит там и вернется, чтобы завтра утром доставить нас к судну.

Сидевший рядом с Гамильтоном Смит прислушивался к разговору. Он приложил руку рупором к уху Гамильтона и прокричал:

- Как далеко вниз по течению и почему?

- Примерно на сто километров. В восьмидесяти километрах от Ромоно есть водопады. Даже ваше судно не смогло бы их преодолеть, поэтому и приходится переправляться вертолетом.

- У вас есть карта? - спросил Хеффнер.

- Вообще-то есть, но мне она, в сущности, не нужна. А почему вы спрашиваете?

- Если с вами что-нибудь случится, понадобится установить, где мы находимся.

- Лучше молитесь о том, чтобы со мной ничего не случилось. Без меня вы пропадете.

Смит сказал на ухо Гамильтону:

- Вам что, обязательно нужно постоянно стыкаться с ним, задирать и провоцировать его?

Гамильтон холодно посмотрел на Смита:

- Вовсе нет, но это доставляет мне удовольствие.

* * *

Взлетная полоса в Ромоно, как и сам город, была похожа на жуткий кошмар. "Дуглас-3" и вертолет с судном на воздушной подушке приземлились на ней с интервалом в одну минуту. Как только перестали вращаться лопасти винта, к нему подъехал небольшой заправщик.

Пассажиры вышли из самолета и огляделись. Недоверие на их лицах быстро сменилось отвращением. Смит ограничился коротким восклицанием:

- Бог ты мой!

- Не могу поверить, - процедил Хеффнер. - Какая-то вонючая помойка! Господи, Гамильтон, неужели у вас не нашлось для нас ничего получше?

- Что вас не устраивает? - Гамильтон указал на жестяной ангар, совместивший в себе залы прибытия и отправления. - Посмотрите на вывеску: "Международный аэропорт Ромоно". Разве не убедительно выглядит? Возможно, в это же время завтра, господа, вы будете вспоминать об этом месте как о родном доме. Наслаждайтесь им. Думайте о нем как о последнем оплоте цивилизации. Как писал поэт: "В последний раз, глаза, глядите, на то, что мило сердцу вашему"[3]. Советую каждому взять с собой все, что потребуется на ночь. У нас тут есть великолепный отель "Де Пари". Тем из вас, кто не представляет, как туда попасть, поможет мистер Хиллер. - Гамильтон немного помолчал. - Хотя, если подумать, я мог бы найти для Хиллера лучшее применение.

- Какое еще применение? - спросил Смит.

- С вашего позволения, разумеется. Вы знаете, что без судна на воздушной подушке наша экспедиция не состоится?

- Я не так уж глуп.

- Сегодня оно станет на якорь в очень опасных водах. Я имею в виду, что среди племен, обитающих по обоим берегам реки Смерти, есть и ненадежные, и откровенно враждебные. Поэтому судно нужно охранять. Я полагаю, что один человек, в данном случае капитан Келлнер, с этой задачей не справится. Собственно, я не полагаю, а утверждаю. Одному человеку, даже если он в состоянии бодрствовать всю ночь, чрезвычайно сложно за всем углядеть. Следовательно, нужен второй человек. - Гамильтон повернулся к Хиллеру. - Вы умеете обращаться с автоматическим оружием?

- Думаю, что справлюсь.

- Прекрасно. - Гамильтон вновь обратился к Смиту. - У здания аэропорта вас ждет автобус.

Он поднялся в самолет и через две минуты появился снова, держа в руках два автомата и несколько запасных магазинов. К этому времени у самолета остался один Хиллер, и Гамильтон предложил ему:

- Давайте пойдем к нашему кораблику.

Капитан Келлнер, крепкий загорелый мужчина лет тридцати, ждал их возле своего судна.

- Когда будете вечером бросать якорь, не забудьте, что сделать это нужно посредине реки, - напомнил Гамильтон.

- Для этого есть какая-то причина? - поинтересовался Келлнер, который, очевидно, был ирландцем.

- Если вы причалите к любому берегу, то утром можете проснуться с перерезанным горлом. То есть, конечно, проснуться вы не сможете.

- Мне такая перспектива не нравится, - невозмутимо заявил Келлнер. - Лучше мы последуем вашему совету.

- Но и там вы не будете в полной безопасности. Именно поэтому с вами останется Хиллер - нужно два человека, чтобы охранять судно от нападения с обоих бортов. И кстати, вам очень пригодятся эти два маленьких израильских автомата.

- Понимаю. - Келлнер помолчал. - Но мне вовсе не хочется убивать беспомощных индейцев.

- Как только эти "беспомощные" индейцы начнут обстреливать вас стрелами, наконечники которых смазаны смертельным ядом, вы измените точку зрения.

- Я ее уже изменил.

- Вы умеете обращаться с оружием?

- Служил в Специальной воздушно-десантной службе, если это вам о чем-то говорит.

- О многом. По крайней мере, мне не придется объяснять вам, как обращаться с этими игрушками.

- Я уже держал их в руках.

- Ну, сегодня мне везет, - обрадовался Гамильтон. - Что ж, завтра увидимся.

* * *

В баре отеля "Де Пари" после закрытия осталось шесть человек. Хеффнер, держа в руке стакан, обмяк в кресле, но глаза у него были открыты. Неподалеку от него на скамьях и даже на полу спали (или делали вид, что спят) Гамильтон, Рамон, Наварро, Серрано и Трейси. В ту ночь в отеле не хватало свободных номеров, а поскольку они все равно были ужасно грязны и кишели насекомыми, то, как объяснил Гамильтон, сожалеть особенно было не о чем.

Хеффнер зашевелился, наклонился и осторожно снял ботинки. Стараясь не шуметь, он подошел к стойке и поставил на нее рюмку, потом тихо подобрался к ближайшему рюкзаку. Нетрудно догадаться, что это был рюкзак Гамильтона. Хеффнер открыл его, после недолгих поисков достал карту и несколько минут внимательно ее рассматривал, затем сунул на место. Он снова вернулся к стойке и налил себе изрядную порцию скотча из запасов отеля "Де Пари". Каково бы ни было происхождение Данной марки этого напитка, горы и острова Шотландии явно не имели к этому отношения. Вернувшись на место, Хеффнер надел ботинки, откинулся в кресле, собираясь порадоваться стаканчику на ночь, но тут же сплюнул и выплеснул содержимое стакана на пол.

Гамильтон, Рамон и Наварро, положив руки под голову, задумчиво наблюдали за Хеффнером.

- Ну и как, вы нашли, что искали? - спросил Гамильтон.

Хеффнер ничего не ответил.

- Теперь нам троим придется до конца ночи по очереди следить за вами. Попробуйте шевельнуться, и я с превеликим удовольствием поколочу вас. Не люблю людей, которые роются в моих вещах.

Гамильтон и близнецы преспокойно проспали до утра. Хеффнер ни разу не покидал кресла.

Глава 6

Как только рассвело, пилот вертолета Джон Сильвер, более известный как Длинный Джон, занял свое место за штурвалом. Следом за ним на борт поднялись восемь участников экспедиции. Гамильтон занял место второго пилота. Изнутри "скайкрейн" смахивал на огромную пещеру и оттого казался почти пустым. Вертолет без малейших усилий поднялся в воздух и взял курс на восток, параллельно руслу реки Смерти. Все пассажиры вытянули шеи, вглядываясь в немногочисленные окна: они впервые увидели настоящие джунгли Амазонки.

Гамильтон обернулся и показал вперед:

- Вот интересное зрелище!

Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

На широком илистом мелководье примерно в полтора километра длиной и на левом берегу лежали без движения десятки и сотни крокодилов.

- О господи! - воскликнул Смит. - Боже мой! Неужели на свете живет столько аллигаторов? - Он прокричал Сильверу: - Спуститесь пониже, приятель, пониже! - и повернулся к Хеффнеру: - Дайте вашу камеру! Да побыстрее! - Внезапно ему на ум пришла какая-то мысль, и он повернулся к Гамильтону: - Или мне следовало сначала спросить разрешения у начальника экспедиции?

Гамильтон пожал плечами:

- Пять минут погоды не делают.

Вертолет снизился и сделал над рекой несколько широких, мастерски выполненных кругов. Длинный Джон оказался первоклассным пилотом.

Крокодилы занимали узкую полосу между лесом и рекой, тянувшуюся так далеко, насколько хватал глаз. В зависимости от точки зрения этот вид можно было назвать захватывающим, пугающим или ужасным.

Трейси с благоговением произнес:

- Не дай бог дотерпеть крушение среди этого сборища!

Гамильтон снисходительно взглянул на него:

- Поверьте, это наименьшая из опасностей, которые могут ожидать внизу.

- Наименьшая?

- Мы сейчас в самом центре территории чапатов.

- Это должно мне о чем-то говорить?

- У вас короткая память. Я уже рассказывал о них. И вы сразу все вспомните, как только окажетесь у них в котле.

Смит с сомнением посмотрел на Гамильтона, явно не зная, верить ему или нет, и обратился к пилоту:

- Это уже достаточно низко, Сильвер. - Обернувшись к Хеффнеру, он прокричал: - Поспешите же, ради бога!

- Сейчас, сейчас! - прокричал в ответ фотограф. - Тут все снаряжение сбилось в одну чертову кучу!

Но дело было вовсе не в "чертовой куче". Хеффнер уже нашел свою камеру - она лежала у его ног. В рюкзаке Гамильтона обнаружилось кое-что, чего он не заметил вчера вечером, по той простой причине, что искал не это. И теперь он держал в руках кожаный футляр, который дал Гамильтону полковник Диас. Вынув из футляра кинокамеру, Хеффнер озадаченно посмотрел на нее, а затем нажал на боковую кнопку. Небольшая крышка бесшумно откинулась на хорошо смазанных петлях. Изумление на лице Хеффнера сменилось пониманием. Внутри камеры находился миниатюрный транзисторный приемопередатчик. Но гораздо важнее оказались несколько слов на португальском, выбитые на внутренней стороне крышки. Хеффнер умел читать по-португальски. Он прочел надпись, и ему все стало окончательно ясно: данное оборудование являлось собственностью бразильского министерства обороны, из чего следовало, что Гамильтон - правительственный агент. Хеффнер защелкнул крышку камеры.

- Эй! - снова окликнул его Смит. - Долго вы там будете... Хеффнер!!!

Хеффнер уже шел по проходу, держа в одной руке камеру с передатчиком, а в другой - свой пистолет с перламутровой рукояткой. На его лице застыла торжествующая улыбка.

- Гамильтон! - выкрикнул он.

Гамильтон обернулся, увидел перекошенное злобой лицо, поднятую вверх кинокамеру и пистолет и сразу бросился на пол в проходе между креслами, выхватив свое оружие из куртки. Несмотря на стремительность его движения, Хеффнер мог без труда попасть в Гамильтона, так как держал его на прицеле и к тому же его мишень, на тот момент беззащитная, была всего в нескольких метрах. Но после долгой мучительной ночи, проведенной в отеле, руки Хеффнера потеряли твердость, реакция стала несколько замедленной, а координация нарушилась.

Хеффнер выстрелил дважды. После первого выстрела пилот вскрикнул от боли. После второго вертолет неожиданно накренился. Тогда выстрелил Гамильтон, он сделал всего один выстрел, и на лбу у Хеффнера расцвела красная роза.

Гамильтон сделал три быстрых шага по проходу и добрался до рухнувшего на пол фотографа прежде, чем кто-либо другой успел двинуться с места. Он наклонился над мертвецом, забрал у него футляр с камерой-передатчиком, убедился, что крышка закрыта, и выпрямился. Рядом с ним появился дрожащий Смит и в ужасе уставился на Хеффнера.

- Прямо между глаз! - Смит ошеломленно потряс головой. - Прямо между глаз! Господи, зачем было его убивать?

- Послушайте меня, - сказал Гамильтон. Если он и был расстроен, то держал свои эмоции под контролем. - Во-первых, я собирался только ранить его, а я хороший стрелок, особенно с четырех шагов, но вертолет накренился. Во-вторых, он дважды пытался убить меня, прежде чем я нажал на спусковой крючок. В-третьих, я запретил брать с собой оружие. Насколько я могу судить, этот человек сам виноват в собственной смерти. Бога ради, зачем он поднял на меня оружие? Он что, сумасшедший?

К счастью, у Смита не было ни времени, ни особого желания искать ответы на эти вопросы. Вертолет накренился снова, на сей раз еще сильнее, и, хотя движение вперед по инерции продолжалось, он трепетал и падал с неба, как подстреленная птица. Ощущение было на редкость неприятное.

Гамильтон бросился вперед, хватаясь за что попало, чтобы удержаться на ногах. Сильвер, по щеке которого текла кровь, предпринимал отчаянные попытки сохранить контроль над неуправляемым вертолетом.

- Я могу чем-то помочь? - спросил Гамильтон.

- Помочь? Ничем. Я и сам ничего не могу сделать.

- Что случилось?

- Первым выстрелом мне обожгло щеку. Чепуха, простая царапина. Второй выстрел, похоже, пробил гидропровод. Точно трудно сказать, но вряд ли это что-то другое. А что произошло в салоне?

- Это Хеффнер. Пришлось его застрелить. Он пытался убить меня, но попал в вас и в вашу технику.

- Невелика потеря. - Учитывая обстоятельства, Сильвер был на удивление спокоен. - Я имею в виду Хеффнера. Другое дело - вертолет.

Гамильтон бросил быстрый взгляд в салон. Пассажиры были растеряны и напуганы, но признаков паники он не заметил. Мария, Серрано и Трейси, все трое с озадаченными лицами, сидели на полу в проходе. Остальные отчаянно цеплялись за кресла, потому что вертолет вращался по спирали в небе. По всему салону летали снаряжение, провизия и личные вещи.

Гамильтон отвернулся и прижался лицом к ветровому стеклу. К этому времени вертолет начал раскачиваться из стороны в сторону, как маятник, и земля внизу тоже заходила ходуном, словно пьяная. Река по-прежнему была прямо под ними. Единственным положительным фактором было то, что мелководье с лежбищем крокодилов осталось позади. Внезапно Гамильтон заметил, что прямо по курсу, примерно в восьмистах метрах, посредине реки лежит поросший лесом островок метров двести в длину и сто в ширину. Гамильтон повернулся к пилоту:

- Ваша машина плавает?

- Как топор.

- Видите впереди остров?

Теперь они летели не более чем в шестидесяти метрах от широкой коричневой глади реки. До острова оставалось еще около четырехсот метров.

- Вижу, - ответил Сильвер. - А еще я вижу, что там полно деревьев. Послушайте, Гамильтон, вертолет уже практически неуправляем. Мне ни за что не опустить его туда.

Гамильтон холодно глянул на него:

- Плевать на этот чертов вертолет! Вы можете опустить туда нас?

Пилот бросил на него короткий взгляд, пожал плечами и ничего не ответил.

Теперь до острова оставалось двести метров. В качестве посадочной площадки он выглядел крайне обескураживающе. Помимо растущих там и сям деревьев его покрывал густой кустарник, и свободной оставалась лишь совсем крошечная полянка. Даже для полностью исправного вертолета приземление на подобном участке было бы почти невозможным.

В этот критический момент у Гамильтона сработал инстинкт, и он посмотрел влево. На берегу, в пятидесяти метрах от острова, находилась большая индейская деревня. По лицу Гамильтона, а точнее, по отсутствию выражения на его лице было ясно, что ему не нравятся большие деревни вообще и эта конкретная деревня в частности.

Лицо Сильвера, исчерченное струйками пота и крови, выражало смесь решимости и отчаяния, причем преобладало последнее. Застывшие в напряжении пассажиры судорожно ухватились за что попало и молча смотрели вперед. Они, конечно, видели, что происходит.

Вертолет, раскачиваясь и виляя из стороны в сторону, продолжал свой непредсказуемый путь к острову. Сильвер уже не мог остановить болтанку. Когда они приблизились к этой маленькой, слишком маленькой полянке, вертолет все еще двигался чересчур быстро. Зазор между землей и машиной оставался не более трех метров. Деревья и кустарники стремительно неслись навстречу.

- Мы не горим? - спросил Сильвер.

- Нет.

- Выключаю зажигание.

Секундой позже вертолет врезался в подлесок и еще метров шесть двигался по инерции, пока не остановился, наткнувшись на ствол большого дерева.

Несколько мгновений стояла полная тишина. Перестал реветь двигатель. Люди молчали, отчасти из-за потрясения, вызванного жестким приземлением, отчасти из-за радости, что все остались живы. Как ни странно, никто не получил никаких травм.

Гамильтон похлопал пилота по плечу:

- Могу поспорить, вам этого в жизни не повторить!

Сильвер дотронулся до своей окровавленной щеки.

- Не стану и пытаться, - ответил он, ничем не показывая, что гордится своим мастерством пилота.

- Наружу! Все наружу! - раздался громоподобный голос Смита, который, видимо, не сознавал, что теперь снова можно говорить нормальным тоном. - Мы сейчас взлетим на воздух!

- Не говорите глупости, - устало ответил Гамильтон. - Зажигание выключено. Оставайтесь на месте.

- Но если я хочу выйти...

- Что ж, это ваше дело. Никто не собирается вас останавливать. Потом похороним ваши ботинки.

- И что, черт возьми, это должно означать?

- Цивилизованное погребение останков. Хотя не исключено, что и ботинок не останется.

- Если в вы изъяснялись...

- Посмотрите в окно.

Смит посмотрел на Гамильтона, потом повернулся к окну и привстал, чтобы увидеть землю рядом с вертолетом. Он побледнел, глаза его расширились, челюсть отвисла. У самой машины два огромных крокодила, раскрыв свои жуткие пасти, зловеще били громадными хвостами. Смит молча опустился на место.

- Еще до начала экспедиции, - заговорил Гамильтон, - я предупреждал вас, что в Мату-Гросу нечего делать неразумным детям. Эти двое друзей как раз и поджидают таких детишек. И не только эти двое. Аллигаторов тут превеликое множество. А также змей, тарантулов и тому подобных тварей. Не говоря уже о... - Он оборвал себя и показал на левое ветровое стекло. - Не хотел вас пугать, но посмотрите-ка вон туда.

Все посмотрели. На левом берегу реки среди деревьев расположились кругом около двадцати индейских хижин. Одна, побольше, стояла в центре. Кое-где в утреннем воздухе колебались столбы дыма. Перед деревней видны были несколько каноэ и нечто вроде небольшого баркаса. У кромки воды стояли и разговаривали почти нагие индейцы. Они оживленно жестикулировали, показывая на остров.

- Кажется, нам везет, - обрадовался Смит.

- Лучше бы вы остались в столице, - с непривычной мрачностью заметил Гамильтон. - Конечно, нам везет, везет как утопленнику. Я смотрю, вожди уже подготовились к встрече.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Мария спросила вполголоса:

- Чапаты?

- Вот именно. Как вы и сами теперь видите, с оливковыми ветвями и визитными карточками.

Индейцы на берегу спешно вооружались пиками, луками, духовыми ружьями и мачете. Свирепое выражение их лиц вполне соответствовало угрожающим жестам в сторону острова.

- Они скоро пожалуют, - сказал Гамильтон, - и вовсе не для того, чтобы выпить чашечку чаю. Мария, вы не могли бы обработать рану мистера Сильвера?

- Но ведь мы здесь в безопасности, верно? - забеспокоился Трейси. - У нас полно оружия. Эти дикари не смогут пробить наши стекла, не говоря уже о фюзеляже.

- Все верно. Рамон, Наварро, возьмите винтовки и пойдемте со мной.

- Что вы собираетесь делать? - спросил Смит.

- Отпугнуть индейцев. Помешать им пересечь реку. Стыдно, конечно, ведь они наверняка даже не знают о таком оружии.

- Трейси прав, когда говорит, что мы здесь в безопасности. Вам что, очень хочется погеройствовать?

Гамильтон пристально посмотрел на Смита, которому под этим взглядом явно стало не по себе, и ответил:

- Речь идет не о героизме, а о выживании. Интересно, надолго ли у вас хватит смелости бороться за свою жизнь? Лучше предоставьте это тем, кто знает, как чапаты ведут войну. Или вы хотите быть полностью готовыми к употреблению, когда до вас доберутся?

- Что вы имеете в виду? - Вопреки желанию Смита в его голосе прозвучала неуверенность.

- А вот что: стоит индейцам высадиться на остров, первым делом они подожгут кустарник и зажарят вас живьем в этом металлическом гробу.

Опять наступило молчание, которое длилось до тех пор, пока Гамильтон, Рамон и Наварро не вышли из вертолета.

Первым спрыгнул на землю Рамон и сразу же прицелился в ближайшего аллигатора, но предосторожность оказалась излишней: оба крокодила тут же развернулись и исчезли в подлеске.

- Прикрой нас сзади, Рамон, - попросил Гамильтон.

Молодой человек кивнул. Гамильтон и Наварро прошли к хвосту вертолета и осторожно выглянули.

Приземистый, крепко сбитый индеец, всю одежду которого составляли головной убор из розовых перьев, ожерелье из зубов на шее и несколько браслетов на руках, - определенно вождь, - командовал воинами, сидящими в полудюжине каноэ. Сам он оставался на берегу.

Наварро нерешительно посмотрел на Гамильтона:

- У нас нет выбора?

Гамильтон с сожалением кивнул. Наварро одним быстрым движением вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Звук выстрела мгновенно парализовал движение на берегу. Только вождь, вскрикнув от боли, схватился за верхнюю часть правой руки. В следующую секунду, пока индейцы продолжали оставаться в оцепенении, раздался еще один выстрел и еще один воин схватился за то же самое место. Наварро был исключительно метким стрелком.

- Нехорошо, сеньор Гамильтон.

- Ты прав. Верно говорят, что именно благодаря людям вроде нас с тобой индейцы стали такими, какие они есть. Но сейчас не время и не место объясняться с ними.

На берегу воины выскочили из каноэ, подхватили раненых и бросились под укрытие своих лесных хижин. Оказавшись в безопасности, индейцы тут же натянули луки и поднесли к губам духовые ружья. Гамильтон и Наварро едва успели спрятаться за вертолет. Стрелы застучали по обшивке, не нанося ей ни малейшего вреда. Наварро сокрушенно покачал головой:

- Могу поспорить, они понятия не имеют, что такое винтовка. Это несправедливо, сеньор Гамильтон!

Гамильтон кивнул, но ничего не ответил. Слова тут были излишни.

- Ну что ж, пока все, - сказал он. - Не думаю, что они рискнут предпринять что-либо еще до темноты. Но нужно быть настороже. Будем наблюдать по очереди. Тем временем вы с Наварро попробуйте избавиться от наших четвероногих друзей и всяких ползучих гадов. Постарайтесь их отпугнуть. Если все же придется стрелять, ради бога, не делайте этого у кромки воды или в воде. Сегодня вечером мне предстоит искупаться, и я не хочу привлекать пираний со всей округи.

Гамильтон поднялся в вертолет. Трейси встретил его вопросом:

- Нам показалось, что пошел сильный дождь или град. Это что, стрелы и дротики?

- Разве вы не видели?

- Я не такой храбрый, чтобы выглядывать. И хотя утверждают, что эти окна сделаны из стекла повышенной прочности, я не собираюсь искушать судьбу. Стрелы отравлены?

- Конечно. Яд почти наверняка не смертельный, не кураре. Эти индейцы стремятся лишь обездвижить жертву, а не убить. Кураре портит вкус мяса.

- Вы быстро разобрались с противником, - мрачно заметил Смит.

- Я что, должен был вступить с ними в переговоры? Или подарить им разноцветные бусы? Почему бы вам самому не попытаться?

Смит ничего не ответил.

- Если у вас есть толковые предложения, сами и претворяйте их в жизнь, а если нет, то лучше помолчите. У меня не хватает терпения постоянно выслушивать дурацкие замечания.

В разговор вмешался Сильвер, который спросил примирительным тоном:

- А что теперь?

- Долгий сладкий сон до наступления сумерек. Это что касается меня. А вас я вынужден попросить дежурить по очереди. Наблюдать не только за деревней, но также смотреть вверх и вниз по течению: чапаты могут попытаться высадиться на другом конце острова, хотя это и маловероятно. Заметите что-нибудь необычное - дайте мне знать. Рамон и Наварро вернутся минут через двадцать. Об этом мне можно не сообщать.

- Вы, кажется, очень верите в своих помощников, - заметил Трейси.

- Я им полностью доверяю.

- Значит, мы должны бодрствовать, пока вы будете спать. Почему? - спросил Смит.

- Мне нужно подзарядить мои батареи для предстоящей ночи.

- А потом что?

Гамильтон вздохнул:

- Этот вертолет, очевидно, уже никогда не поднимется в воздух, поэтому придется поискать другое средство передвижения, чтобы добраться до нашего судна - оно, по моим расчетам, ждет нас километрах в сорока пяти вниз по течению. Мы не можем отправиться туда по суше: потребуется не один день, чтобы прорубить путь через джунгли. Впрочем, чапаты все равно не дали бы нам далеко уйти. Нам нужна лодка. Придется одолжить ее у индейцев. Здесь у деревни к берегу привязана большая и очень старая моторная лодка. Вряд ли она принадлежит племени. Ее настоящих владельцев, вероятно, съели уже довольно давно. Мотор, конечно, полностью проржавел и совершенно бесполезен, но по течению мы можем плыть и без него.

- И как же вы предлагаете нам, э-э, обзавестись этой лодкой, мистер Гамильтон? - спросил Трейси.

- Я приведу ее. После захода солнца. - Гамильтон слабо улыбнулся. - Вот для чего мне и нужно подзарядить "батареи".

- Вы просто вынуждены быть героем, не так ли? - сыронизировал Смит.

- А вы просто не в состоянии ничего понять, не так ли? Нет, я не рвусь в герои. Можете отправиться вместо меня. И станете героем. Ну, давайте же! Вызовитесь добровольцем! Произведите впечатление на свою подругу!

Смит медленно разжал кулаки и отвернулся. Гамильтон сел в кресло и стал устраиваться поудобнее, не обращая внимания на мертвого Хеффнера, лежавшего неподалеку. Остальные лишь молча переглянулись.

* * *

Несколько часов спустя, уже в сумерках, Гамильтон спросил:

- Все ли упаковано? Оружие, патроны, спальные мешки, провиант, вода, медикаменты... Кстати, Сильвер, нам могут пригодиться оба компаса из вертолета.

Пилот указал на коробку возле его ног:

- Они уже тут.

- Отлично! - Гамильтон огляделся вокруг. - Ну, кажется, все.

- Как это "кажется, все"? - возмутился Смит. Он кивком указал на мертвого Хеффнера. - А что насчет него?

- Ну, и что же насчет него?

- Вы собираетесь оставить его здесь?

- Это вам решать, - с полнейшим равнодушием произнес Гамильтон, даже не пытаясь объяснить, что конкретно имеет в виду.

Смит резко повернулся и спустился по ступенькам на землю.

Все, кроме Наварро, собрались на том конце острова, который располагался ниже по течению. В сгущающейся темноте Гамильтон еще раз проверил все упакованное и остался удовлетворен.

- Скоро взойдет луна, - сказал он, - но это произойдет слишком поздно и нас не спасет. Восход луны примерно через два с половиной часа. Индейцы нападут - заметьте, я не говорю "если" - именно в течение этих двух с половиной часов, то есть в любую минуту, хотя я склонен считать, что они дождутся, пока не станет совсем темно. Рамон, отправляйся к Наварро. Если индейцы нападут прежде, чем ты получишь мой сигнал, отбивайся как сможешь и постарайся продержаться подольше. Если мой сигнал поступит до атаки, оба возвращайтесь сюда. Что вы хотите, Трейси?

- Позвольте сказать, - начал Трейси, - что в последние часы мне здесь как-то неуютно. Да, крокодилов нет. Их нигде не видно. Нет даже ряби на воде. Но все равно, идти без пистолета?

- Пистолет производит много шуму. И может отсыреть.

Мария вздрогнула и указала на большой нож в чехле:

- А это - бесшумное и непромокаемое?

- Если не удается убить с первого удара, тогда бывает много шума. Но давайте не будем о грустном. Надеюсь, мне вообще не придется пускать оружие в ход. В противном случае можно считать, что я плохо делаю свое дело.

Гамильтон посмотрел на берег. Стало так темно, что он еле различал береговую линию. Убедившись, что веревка, водонепроницаемый фонарик и нож надежно закреплены на поясе, он беззвучно вошел в воду и медленно, стараясь не шуметь, поплыл.

Вода была теплой, течение - не очень сильным. Вокруг он видел только спокойную темную воду. Неожиданно Гамильтон замер и стал внимательно всматриваться. Впереди он заметил легкую рябь на черной поверхности воды. Нужно было выяснить ее происхождение. Его правая рука нащупала нож и обхватила рукоять. Рябь все еще оставалась на том же месте, но, когда Гамильтон всмотрелся пристальнее, она исчезла. Он сунул нож в ножны - не он первый спутал плывущее бревно с крокодилом - и поплыл дальше.

Через минуту Гамильтон достиг берега и ухватился за подходящий древесный корень. Выпрямившись, он немного подождал, осторожно огляделся и прислушался, затем бесшумно вышел из воды и исчез в лесу.

Через сотню метров Гамильтон оказался у внешней границы деревни. Здесь стояло около двух десятков беспорядочно разбросанных хижин, но нигде не было заметно каких-либо признаков жизни. В предполагаемом центре селения находилась более крупная по размерам круглая хижина. Сквозь многочисленные щели в ее стенах пробивался свет. Невидимый и неслышимый, Гамильтон двинулся вправо и обошел деревню по периметру, пока не оказался прямо позади интересующего его сооружения. Выбрав щелочку побольше, он стал смотреть внутрь.

В общинной хижине горело множество сальных свечей. Мебель здесь вообще отсутствовала. Несколько десятков индейцев стояли вокруг свободного пространства в центре, где пожилой индеец чертил палкой на песчаном полу какую-то схему, одновременно что-то поясняя собравшимся на непонятном языке. Схема воспроизводила очертания острова и левый берег реки, на котором стояла деревня. Старик провел несколько линий от деревни и ее окрестностей к острову. Массированная атака была направлена на вертолет и его пассажиров. Время от времени старый воин тыкал палкой то в одного, то в другого соплеменника - видимо, объяснял, какую позицию они должны занять.

Гамильтон двинулся по направлению к берегу выше по течению, все так же обходя деревню по периметру. Миновав последнюю хижину, он остановился. К берегу были привязаны пеньковой веревкой по меньшей мере двадцать каноэ, некоторые из них довольно большие. Почти в самом конце этого ряда была обшарпанная и грязная моторная лодка примерно шести метров в длину. Она сидела глубоко в воде, но все же держалась на плаву, а значит, годилась для использования.

У ближайшего каноэ, тихо разговаривая, стояли на страже два воина-индейца. Вскоре один из них махнул рукой в сторону деревни и пошел по направлению к Гамильтону, который тотчас зашел за хижину и пригнулся. Воин прошел с другой стороны.

Тут возникла новая проблема, как будто Гамильтону их и без того не хватало. Еще пятнадцать минут назад оставшийся на посту индеец не смог бы увидеть притаившегося в нескольких метрах от него противника. Теперь все изменилось. Хотя последний луч солнца погас, а луна еще не взошла, но, к несчастью, вечерние облака, совсем недавно плотно затягивавшие небо, вдруг рассеялись и на небе засияли звезды, которые в этих широтах кажутся гораздо крупнее и ярче, чем в северных. Видимость существенно улучшилась.

Однако Гамильтон не мог ждать, пока снова набегут облака. Он выпрямился и бесшумно подкрался к индейцу, готовый метнуть нож. Воин стоял к нему спиной и смотрел на остров, который теперь хорошо просматривался. Неожиданно позади него мелькнула тень, и послышался короткий звук сильного удара - брошенный нож попал тяжелой рукояткой в основание шеи индейца. Гамильтон не дал человеку упасть в воду, быстро подхватил его и не слишком заботливо опустил на песок.

Он бросился к моторной лодке, достал фонарик, прикрыл его рукой и посветил внутрь.

Лодка и в самом деле оказалась грязной, а на дне стояла вода слоем в десять сантиметров. Луч фонарика упал на установленный в центре мотор, который, как и предполагал Гамильтон, давно проржавел и ни на что не годился. Рядом с ним плавали три кастрюли, которые, вероятно, использовались в качестве ковшей. Когда-то они принадлежали оптимистам-миссионерам, которых уже давно не было в живых. Луч света быстро обежал внутреннее пространство лодки. Там не было никаких средств для продвижения вперед: ни мачты, ни паруса, ни даже весел.

Пришлось поискать в ближайших каноэ. Гамильтон быстро раздобыл целую дюжину весел и отнес их в старую моторку. После этого он снова вернулся к каноэ, выбрал два самых больших и, смотав с пояса веревку, привязал их одно за другим позади лодки. Перерезав пеньковую веревку, Гамильтон столкнул суденышко в воду, вскочил в него и принялся бесшумно грести по направлению к острову.

Он намеревался двигаться по диагонали, под углом к течению, но ему это плохо удавалось. Моторка оказалась довольно неуклюжей и низко сидела в воде, а Гамильтон был в состоянии работать только одним веслом, которым греб по очереди то с одной, то с другой стороны, чтобы держать курс. Вскоре он перестал грести, определил по еле различимым очертаниям, что находится напротив верхнего по течению конца острова, достал фонарик и трижды нажал на кнопку. Затем повернул фонарик по диагонали вниз по течению и просигналил еще трижды. Убрав фонарик, Гамильтон снова взялся за весла.

Из общинной хижины вышел индеец и не спеша направился к берегу. Неожиданно он заторопился вперед и наклонился к лежащему лицом вниз воину. На затылке пострадавшего образовался большой кровоподтек, из которого сочилась тоненькая струйка крови. Его соплеменник выпрямился и начал кричать, призывая на помощь.

Гамильтон мгновенно перестал грести и невольно оглянулся, затем с удвоенной энергией заработал веслом.

Рамон и Наварро, в соответствии с предварительной договоренностью, уже начали двигаться к другому концу острова. Они сразу же остановились, услышав, как на берегу раздался крик, а затем зазвучали гневные голоса, которых становилось все больше.

- Мне кажется, у сеньора Гамильтона проблемы, - сказал Рамон. - Думаю, нам лучше немного подождать здесь.

Держа наготове винтовки, молодые люди осторожно пробрались поближе к берегу и стали осматривать реку и противоположный берег. Скоро они различили очертания моторной лодки, за которой на буксире шли два каноэ. Гамильтон был примерно в тридцати метрах от них. С противоположного берега отчалили несколько каноэ, пустившиеся в погоню за Гамильтоном.

- Держитесь поближе к острову! - прокричал Рамон. - Мы вас прикроем!

Гамильтон оглянулся через плечо. Его преследовали шесть каноэ, часть которых была от него уже не далее чем в тридцати метрах. В первом каноэ два индейца поднялись во весь рост. Один из них приложил к губам духовое ружье, другой натягивал тетиву лука.

Гамильтон пригнулся пониже, почти с отчаянием вглядываясь вправо. Он видел, как близнецы прицелились. Два выстрела грянули одновременно. Индеец с духовым ружьем рухнул спиной в свою лодку, а тот, что был с луком, упал в реку. Стрела просвистела над водой, никого не задев.

- Скорее бегите к остальным! - прокричал Гамильтон.

Рамон и Наварро сделали еще несколько выстрелов, главным образом для того, чтобы отпугнуть преследователей Гамильтона, и бегом направились в нижний конец острова. Через тридцать секунд они присоединились к другим членам экспедиции, и все вместе стали с тревогой смотреть вверх по течению. Гамильтон безуспешно пытался направить неуклюжее трио лодок к берегу. Ему грозило проскочить в нескольких метрах от нижней оконечности острова.

Оставив винтовки на берегу, близнецы бросились в воду и вплавь добрались до моторки, ухватили ее за нос и развернули к острову. Никто не отдавал никаких приказов, никто никого не подгонял - в этом не было нужды. Уже через несколько минут все снаряжение и пассажиры оказались в лодке, и весла тут же были разобраны. Некоторое время они еще тревожно оглядывались, ожидая погони, но волноваться было не о чем. Каноэ остались далеко позади, и никто не собирался преследовать лодку.

- Неплохо проделано, Гамильтон! - похвалил Смит. - А что теперь?

- Прежде всего нужно вычерпать воду. Здесь где-то должны быть три кастрюли. Потом выберемся на середину реки - просто на случай, если из деревни пошлют на левый берег нескольких метких стрелков. Ночь сегодня безоблачная, скоро взойдет луна, так что постараемся уплыть как можно дальше. Думаю, Келлнера и Хиллера давно уже беспокоит наше отсутствие.

- А зачем нам два пустых каноэ? - спросил Трейси.

- Как я уже говорил вчера вечером, водопады находятся примерно в восьмидесяти километрах вниз по течению от Ромоно. Именно поэтому нам пришлось отправить наше судно еще дальше. Думаю, сейчас до водопадов примерно тридцать пять километров. Там придется переправлять лодки волоком, а с таким слоном нам не справиться. Каноэ мы перетащим, а разгруженную моторку столкнем в водопад. Может быть, она и уцелеет, ведь высота водопада всего пять метров.

Скоро вода была вычерпана, и утлая посудина неторопливо заскользила по реке. Лодку несло течением, и шестеро гребцов не слишком напрягались. Взошла луна, ласковым сиянием осветившая водную гладь. Вокруг царили тишина и покой.

* * *

Пять часов спустя, когда Гамильтон подвел лодку к левому берегу, впереди отчетливо послышался шум водопада - конечно, не рев Ниагары, но все-таки впечатляюще. Лодку привязали к деревьям. Предстояло перетащить все имущество примерно на сотню метров. Сначала отнесли продовольствие и снаряжение, потом оба каноэ и три кастрюли для вычерпывания, в надежде, что моторка уцелеет при падении.

Гамильтон и Наварро забрались в каноэ и направились к тому месту, где в сотне метров ниже водопада вода переставала пениться. Они потихоньку гребли, стараясь удерживать каноэ на одном месте, и вглядывались в сторону водопада. Рамон должен был позаботиться о лодке.

Примерно полминуты они видели только коричнево-белую гладь реки Смерти, обрывающуюся вертикально вниз. Потом показался нос лодки, нерешительно задержался на месте, и неожиданно лодка рухнула вниз, с шумом ударилась о воду, подняв фонтан белых брызг, и скрылись из виду. Несколько секунд спустя она вынырнула на поверхность, даже не перевернувшись.

Почти до краев полная воды, старая калоша неторопливо поплыла вниз по реке. Гамильтон и Наварро без труда отбуксировали ее к левому берегу. Теперь оставалось только вычерпать воду.

* * *

Ярко освещенное судно на воздушной подушке стояло на якоре посреди реки. Горели навигационные и палубные огни и свет в каюте. Келлнер и Хиллер были близки к отчаянию. Ожидаемое прибытие вертолета задерживалось уже на пятнадцать часов, и начинало казаться, что если он не появится прямо сейчас, то вряд ли вообще когда-нибудь появится. Собственное положение их не волновало: спустившись вниз по течению реки до ее слияния с Арагуаей, они вновь оказались бы в цивилизованном мире. Они были готовы ждать до бесконечности, и для этого имелись веские основания: оба верили, что с Гамильтоном экспедиция не может просто так исчезнуть. Именно поэтому судно было освещено, как рождественская елка. При такой иллюминации вертолет просто не мог не заметить его в темноте.

Келлнер и Хиллер, оба с автоматами наизготовку, стояли на кормовой палубе и напряженно прислушивались в надежде расслышать отдаленный шум вертолета. Но не уши, а глаза дали Келлнеру ответ, ради чего он так долго ждал. Он бросил взгляд вверх по реке, вгляделся пристальнее, затем включил и повернул мощный поисковый прожектор.

Лишенная былой силы, но уверенно направляемая старая моторная лодка и два каноэ только что вывернули из-за поворота реки Смерти.

Глава 7

Каюта судна была роскошно меблирована, несмотря на неизбежные в данном случае скромные размеры. Бар поражал великолепным выбором напитков и пользовался огромной популярностью. При взгляде на пассажиров разбившегося вертолета создавалось впечатление, что они чудом выскользнули из когтей смерти. Настроение у всех было приподнятое, почти праздничное, и дух покойного Хеффнера не мог омрачить всеобщей радости.

- Какие-нибудь проблемы ночью были? - спросил Гамильтон у Келлнера.

- Да в общем, никаких. Около полуночи подъехали два каноэ с индейцами, но мы направили на них прожектор, и они тут же вернулись на берег.

- Не стреляли?

- Нет.

- Хорошо. Наша главная задача на завтра - преодолеть пороги. Индейцы называют это место Хоэна.

- Пороги? - удивился Келлнер. - Но на карте не отмечено никаких порогов.

- Верно. И тем не менее они существуют. Сам я их не проходил, но видел с вертолета. Вроде бы ничего особенного, но кто знает? У вас есть опыт прохождения порогов?

- Очень небольшой, - признался Келлнер. - Ничего такого, что не могла бы преодолеть обычная лодка.

- Насколько я слышал, лодки там проходят.

- Тогда чего волноваться? Судно на воздушной подушке способно преодолеть пороги, о которые разобьются надежды любой другой лодки, построенной человеком.

В разговор вмешался Серрано:

- Зная вас, сеньор Гамильтон, я подумал, что вы прикажете немедленно отправляться в путь. Ночь сегодня ясная, луна яркая. Прекрасное время для плавания. Или к таким судам, как наше, более подходит слово "полет"?

- Прежде всего нам нужно хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжелый день. До порогов Хоэна около ста пятидесяти километров. За какое время мы преодолеем это расстояние, Келлнер?

- Часа за три. При желании - даже быстрее.

- Пороги не следует проходить ночью. И вообще, только сумасшедший отправится туда в такой темноте. Не забывайте, там живут хорена.

- Хорена? - спросил Трейси. - Еще одно индейское племя?

- Да.

- Такое же, как чапаты?

- Совсем не такое, как чапаты. Образно говоря, хорена - это римские львы, а чапаты - христиане. Хорена для чапатов - хуже смерти.

- Но вы говорили, что мускиа...

- А Мускиа для хорена то же самое, что хорена для чапатов. Во всяком случае, так утверждают. Спокойной ночи!

* * *

- Пороги! Впереди пороги! - закричал Рамон.

В течение двух с половиной часов судно двигалось со скоростью около пятнадцати узлов по совершенно спокойной реке, и хотя видимость была неважной из-за сильного дождя, причин для беспокойства не возникало. Но теперь обстановка разительным образом изменилась. Сначала едва различимые сквозь пелену дождя, они с пугающей внезапностью стали видны даже слишком отчетливо, эти зазубренные, изъеденные водой, выпирающие из ложа реки камни. Если верить глазам, здесь были сотни камней, и они перекрывали реку по всей ее ширине, а между ними бурлила и пенилась вода. Судно, замедлившее ход в точке, где еще можно было удерживать контроль за направлением движения, почти сразу ринулось в этот огромный кипящий котел.

Келлнер был несправедлив к себе, когда утверждал, что имеет небольшой опыт преодоления порогов. С точки зрения наблюдателя-непрофессионала, он действовал мастерски. Рычаги управления будто танцевали джигу под его руками. Он больше не отводил дроссель до упора, а все время варьировал его положение между средними оборотами и полным вперед, что при данной скорости могло показаться безрассудным, но только показаться. Поступая так, не обращая внимания на воздухопроводы и поддерживая давление воздушной подушки на максимальном уровне, он мог с большей легкостью избегать резких изменений курса, при которых грозила опасность пробить борта. Келлнер намеренно направлял судно через наименее опасные скалы. Но и здесь ему приходилось выбирать, ища более гладкие камни и избегая зазубренных, которые при такой скорости разорвали бы даже сверхпрочный опоясывающий фартук, что привело бы к исчезновению воздушной подушки и превращению судна в обычную лодку, которая бы вскоре затонула. Келлнер резко тянул на себя регулятор килевой качки, подавая мощность в левый вентилятор, а если этого было недостаточно, поворачивая правый руль. А через секунду повторял все действия в обратном порядке. Его задача затруднялась тем, что высокоскоростные стеклоочистители не успевали очистить ветровое стекло от пены и брызг.

Наклонившись к Гамильтону, который сидел рядом с ним, Келлнер попросил:

- Расскажите-ка мне еще раз о тех лодках, которые предположительно сумели пройти эти пороги.

- Боюсь, меня неверно информировали, - ответил тот.

Остальным участникам экспедиции было не до разговоров: всю свою энергию они отдавали на то, чтобы удержаться в креслах. По основному воздействию на пассажиров движение судна напоминало "американские горки", но, в отличие от ярмарочного аттракциона, эти "американские горки" еще и жутко раскачивались из стороны в сторону.

Взглянув вперед, Келлнер пробормотал:

- Вы видите то же, что и я?

Примерно через пятьдесят метров река неожиданно обрывалась. Это могло означать только одно - водопад.

- К сожалению, да, - ответил Гамильтон. - Что вы собираетесь делать?

- Вам все шуточки!

Течением беспомощное судно сносило к обрыву. Перепад уровней реки составлял не менее трех метров. Единственное, что мог сделать капитан, - это попытаться удержаться на прежнем курсе.

Судно промчалось через водопад, резко наклонилось и нырнуло вниз под углом примерно сорок пять градусов. С оглушительным звуком и всплеском оно на мгновение исчезло в воде - все, кроме кормы. Не только нос, но и передняя часть каюты скрылись под водой, и в таком положении и под таким углом судно оставалось несколько секунд, но затем оно медленно вышло на поверхность, обрушив с палубы каскады воды. Теперь оно глубже сидело в воде, что объяснялось частичной потерей воздушной подушки в тот момент, когда корма оказалась над водой.

В каюте царила ужасная неразбериха. Из-за сильного крена и резкого удара о воду всех выбросило из кресел на пол. Снаряжение, хранившееся в носовой части и незакрепленное, рассыпалось по всей каюте. Вдобавок одно из окон разбилось, и внутрь хлынули сотни галлонов воды. Пассажиры, один за другим, с трудом поднимались на ноги. Они получили ушибы, были ошеломлены и слегка контужены, но, кажется, обошлось без переломов костей.

По мере того как воздушная подушка восстанавливалась и вода вытекала через специальные отверстия, судно медленно, но ощутимо поднималось в свое нормальное положение.

Еще трижды в течение последующих нескольких минут судно подвергалось подобному испытанию, хотя ни один из водопадов не был таким высоким, как первый. Наконец они вышли на спокойную, свободную от камней воду, но здесь заявила о себе новая опасность. Лесистые берега перешли в невысокие поначалу скалы, которые быстро становились все выше и выше, пока судно не оказалось в настоящем каньоне. В то же самое время река сузилась примерно до одной трети своей прежней ширины, а скорость течения и, следовательно, скорость судна мгновенно возросла более чем вдвое.

Гамильтон и Келлнер посмотрели через ветровое стекло, переглянулись и снова уставились перед собой. Крутые каменные стены впереди резко снижались, но это не означало конца испытаний. Примерно в полукилометре отсюда река была от берега до берега перегорожена огромными черными скалами.

- Проклятые карты! - воскликнул Келлнер.

- Да уж!

- Очень жаль. Это судно стоит довольно дорого.

- Держите ближе к левому берегу.

- Почему именно к левому?

- Индейцы хорена живут на правом.

- К левому так к левому.

До скал оставалось меньше трехсот метров. Они образовывали непреодолимую преграду: расстояние между любыми двумя из них было явно недостаточным для прохода судна.

Гамильтон и Келлнер посмотрели друг на друга и одновременно пожали плечами. Гамильтон повернулся назад:

- Держитесь крепче. Нам предстоит неприятная остановка.

Еще не успев произнести эти слова, он обнаружил, что его предупреждение излишне. Пассажиры увидели, что их ждет, и держались изо всех сил.

До скал оставалось не более ста метров. Келлнер направил судно к самому большому просвету, обнаруженному между двумя скалами, а именно первой и второй от левого берега.

На какой-то короткий момент показалось, что им удастся благополучно миновать узкое место, ведь капитан следовал строго по центру просвета. Нос судна вошел между скал, но на этом все кончилось: ширина судна почти на полметра превышала ширину прохода. Раздался скрежет, звук разрываемого металла, и судно резко остановилось, зажатое намертво.

Келлнер попытался дать задний ход, включил двигатель на полную мощность, но безрезультатно. Тогда он уменьшил обороты, оставив ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать воздушную подушку, и выпрямился, пробормотав себе под нос:

- Теперь нас сдвинет только океанский буксир...

* * *

Через десять минут палуба была завалена рюкзаками, холщовыми мешками и другими импровизированными емкостями со снаряжением. Гамильтон закрепил на поясе веревку и сказал:

- До берега всего шесть метров, но течение очень сильное, и я убедительно прошу вас не упустить конец этой веревки.

Однако эта опасность была не единственной. Едва Гамильтон закончил говорить, как Келлнер коротко всхрапнул и рухнул на палубу. Из затылка у него торчала стрела. Гамильтон мгновенно обернулся.

На правом берегу, примерно в пятидесяти метрах от судна, стояла группа индейцев, человек десять или двенадцать. Каждый из них держал у рта духовое ружье.

- Хорена! - закричал Гамильтон. - Все вниз! Прячьтесь в каюте! Рамон! Наварро!

Рамон и Наварро, забывшие о своих гуманных принципах при виде упавшего капитана, мгновенно оказались на крыше каюты с винтовками в руках и заняли позицию лежа, опираясь на локти. По металлической обшивке судна застучали новые стрелы, но ни одна из них не достигла цели. В течение трех секунд близнецы сделали по три выстрела. Каждый из них мог метко выстрелить с пятисот метров, а уж с пятидесяти они били наповал. Один за другим три индейца упали в реку, еще трое рухнули там, где стояли, остальные растворились в лесу.

Гамильтон с горьким сожалением посмотрел на безжизненное тело капитана. Не в обычае хорена было использовать тимбо, ядовитую кору лесной лианы, которая лишь парализует на время. Нет, стрела, поразившая капитана, была смазана ядом кураре.

- Если бы не Келлнер, - с трудом произнес Гамильтон, - мы все погибли бы. И вот теперь он мертв.

Не говоря больше ни слова, он спрыгнул в реку. Кроме быстрого течения, других опасностей здесь не существовало. Ни крокодилы, ни пираньи не обитают на стремнине.

Сначала течение сбило Гамильтона с ног, и ему пришлось отступить. Но со второй попытки ему все же удалось добраться до берега. Он немного постоял, восстанавливая дыхание, - бороться с течением было трудно. Затем размотал веревку с талии и обвязал ее вокруг ствола дерева. С судна ему бросили еще одну веревку, которую он перекинул через ветку дерева и бросил обратно на судно, где ее пропустили через кронштейн вентилятора и вернули Гамильтону. Получилось примитивное устройство для переправки груза на берег.

Первый предмет экипировки - собственный рюкзак Гамильтона - был благополучно переправлен на берег на приличном расстоянии от воды. За ним последовало и все остальное снаряжение. Ну а членам экспедиции пришлось помокнуть.

Глава 8

Тяжело нагруженные, взмокшие от пота и спотыкающиеся от усталости участники экспедиции с трудом продвигались вперед в сумраке джунглей. Даже в самый полдень в глубине тропического леса царила полутьма. Кроны увитых лианами деревьев смыкались и переплетались в ста метрах над их головами, не пропуская солнечный свет.

Продвижение было медленным, но не потому, что приходилось с помощью мачете прорубать себе дорогу в густом подлеске, - никакого подлеска вообще не было. Низкорастущим растениям для жизни нужен солнечный свет, а он сюда не доходил. Джунглей в африканском смысле этого слова здесь не существовало. Продвижение было медленным прежде всего потому, что твердая почва перемежалась с болотистой и постоянно присутствовала опасность наткнуться на трясину. Человек мог доверчиво поставить ногу на приветливую зеленую травку - и оказаться по уши в болоте. Прежде чем сделать шаг, приходилось предварительно прощупывать почву палкой. За то время, которое экспедиция тратила на один километр, по твердой почве можно было пройти пять. Подобный способ передвижения вызывал раздражение, потому что требовал массу времени и терпения и к тому же очень утомлял.

Особенно тяжело пришлось Смиту. Его одежда насквозь промокла от пота, как будто его только что вытащили из реки. Ноги у него подгибались, и он тяжело дышал.

- Что, черт побери, вы пытаетесь нам доказать, Гамильтон? Что вы такой выносливый, а мы, городские жители, никуда не годимся? Ради бога, давайте сделаем привал. Ведь один час передышки не сможет нас убить?

- Нет. Но хорена могут.

- Как? Вы же сказали, что их территория на правом берегу!

- Верно. Но не забывайте, мы убили шестерых их соплеменников. Эти люди очень мстительны. Я почти не сомневаюсь, что они переправятся через реку и пойдут по нашим следам. Быть может, уже сотни их подобрались к нам совсем близко и только и ждут, когда можно будет пустить в ход духовые ружья. А мы даже знать ничего не будем, пока не станет уже поздно.

По-видимому, Смит обладал запасами силы и выносливости, о которых и не подозревал. Он торопливо двинулся дальше.

* * *

К вечеру они вышли на небольшую, сильно заболоченную поляну. Большинство участников экспедиции не шли, а еле волочили ноги.

- Ну, достаточно, - сказал Гамильтон. - Сделаем привал.

С наступлением сумерек лес словно ожил. Он наполнился разнообразными звуками. В основном это были птицы: обычные попугаи, попугаи ара, длиннохвостые попугаи. Но здесь присутствовали и животные. Визжали обезьяны, мычали лягушки-быки, а время от времени из глубины леса доносился приглушенный рев ягуара.

Везде росли ползучие растения - лианы, орхидеи-паразиты, а поляна была покрыта экзотическими цветами самых невероятных оттенков. Влажный тяжелый воздух был пропитан миазмами. Жара изматывала, давила и лишала воли. Под ногами хлюпала вязкая, липкая зловонная грязь.

Все, даже Гамильтон, с облегчением рухнули на те немногие участки твердой земли, которые удалось отыскать. Над рекой, чуть выше верхушек деревьев, неподвижно зависли в воздухе несколько птиц с огромным размахом крыльев.

- Что это за жуткие создания? - спросила Мария.

- Урубы, - ответил Гамильтон. - Амазонские грифы. Похоже, они что-то высматривают.

Мария поежилась. Все с опасением посмотрели на грифов.

- Да, выбор бедноват, - продолжал Гамильтон. - Котлы для варки, охотники за головами или грифы. Кстати, о котле: немного свежего мяса нам бы не помешало. Из местной фауны особенно вкусны курасо - это что-то вроде дикой индейки, - броненосцы и дикие кабаны. Наварро!

- Я тоже пойду, - вызвался Рамон.

- Ты останешься, Рамон. Пожалуйста, прояви благоразумие. Кто-то ведь должен позаботиться об этих беднягах.

- Вы имеете в виду, последить за нами, - с вызовом сказал Трейси.

- Не представляю, какую глупость вы могли бы здесь совершить.

- А ваш рюкзак?

- Не понимаю.

- Кажется, Хеффнер в нем что-то нашел, прежде чем вы его убили.

Рамон перебил его:

- Прежде чем мистер Хеффнер встретил свой несчастливый конец, хотели вы сказать.

Гамильтон внимательно посмотрел на Трейси, повернулся и пошел в лес в сопровождении Наварро. Менее чем через двести метров от лагеря Гамильтон остановил своего спутника, дотронувшись до него рукой, и указал вперед. В сорока метрах от них стоял квиексада, самый свирепый дикий кабан в мире. Эти животные были настолько лишены чувства страха, что иногда вторгались целыми стадами в небольшие города, заставляя жителей прятаться по домам.

- Вот и наш ужин! - сказал Гамильтон.

Наварро кивнул и поднял ружье. Как всегда, ему было достаточно одного выстрела. Они направились к мертвому животному, но резко остановились. Неожиданно перед ними появилось стадо из трех-четырех десятков квиексада, вышедших из леса. Кабаны остановились, скребя копытами землю, потом снова двинулись вперед. Их намерения было нетрудно угадать.

В амазонских джунглях только у деревьев, растущих по берегам рек, есть ветви, поскольку только сюда проникает солнце. Гамильтон и Наварро поспешно забрались на нижние ветви ближайшего дерева, ненамного опередив кабанов, которые окружили дерево и, словно по какому-то невидимому сигналу, начали подрывать его корни своими жуткими клыками. Корни у амазонских деревьев, как и у калифорнийской гигантской секвойи, чрезвычайно длинные, но растут очень неглубоко.

- Такое впечатление, что они уже проделывали это прежде, - заметил Наварро. - Как вы думаете, сколько им понадобится времени?

- Совсем немного.

Гамильтон прицелился из пистолета и выстрелил в кабана, трудившегося особенно прилежно. Мертвое животное скатилось в реку. Несколько секунд спустя гладкая поверхность реки покрылась густой мелкой рябью и донесся пронзительный, холодящий душу визг: острые как иголки зубы прожорливых пираний принялись разделывать кабана.

Наварро прочистил горло и сказал:

- Пожалуй, не стоило убивать его так близко к реке.

Гамильтон оценил обстановку:

- Квиексада - с одной стороны, пираньи - с другой. Ты случаем не видишь удава, спрятавшегося в верхних ветвях?

Наварро невольно посмотрел наверх, потом вниз, на стадо, удвоившее свои усилия. Оба мужчины начали стрелять, и через несколько секунд на земле лежала дюжина мертвых квиексада. Наварро сказал:

- В следующий раз, отправляясь на охоту за кабанами, - если, конечно, будет следующий раз, - я возьму автомат. У меня кончились патроны.

- У меня тоже.

Вид мертвых сородичей лишь усилил жажду крови у остальных. Они яростно разрывали корни - и уцелевших корней оставалось все меньше.

- Сеньор Гамильтон, - сказал Наварро, - как вы думаете, это я так дрожу или же дерево становится все более... как же это слово?

- Неустойчивым?

- Да, неустойчивым.

- Я не думаю. Я знаю.

Раздался выстрел, и один из кабанов упал мертвым. Гамильтон и Наварро оглянулись в ту сторону, откуда пришли. Рамон, у которого на спине виднелась какая-то поклажа, благоразумно остановился метрах в сорока от них возле дерева с низкорастущими ветвями. Он продолжал стрелять с убийственной точностью. Внезапно раздался щелчок, возвещавший о том, что магазин опустел. Наварро и Гамильтон переглянулись, но Рамон остался невозмутим. Он достал из кармана новый магазин, вставил его и возобновил стрельбу. Еще три выстрела, и до кабанов наконец дошло, какая их ждет судьба. Все уцелевшие животные повернулись и побежали в лес.

Трое друзей направились к лагерю, прихватив с собой кабана. Рамон сказал:

- Я услышал стрельбу, вот и пришел. На всякий случай прихватил с собой побольше патронов. - Он невозмутимо похлопал себя по оттопырившемуся карману и добавил извиняющимся тоном: - Это моя вина. Я не должен был отпускать вас одних. Нужно хорошо знать лес...

- Ладно, хватит, - оборвал его Гамильтон. - С твоей стороны было очень предусмотрительно прихватить мой рюкзак.

- Нельзя подвергать искушению слабых духом, - смиренно ответил Рамон.

- Да успокойся ты! - велел брату Наварро и повернулся к Гамильтону, - Видит бог, он и раньше был невыносим, но теперь, после всего...

Ярко полыхающий огонь костра вгрызался в надвигающуюся тьму, а на слое раскаленных углей шипели куски кабанины.

- Я понимаю необходимость этих выстрелов, - начал разговор Смит. - Но если кругом хорена... Ведь вы привлекли внимание всех и каждого на много километров вокруг.

- Не беспокойтесь, - откликнулся Гамильтон. - Хорена никогда не нападают ночью. Если индеец-хорена умрет ночью, его душа будет вечно бродить в потустороннем мире. Его боги должны видеть, как он умирает. - Гамильтон потыкал кабанину ножом. - По-моему, мясо уже почти готово.

Готовое или нет, мясо было роздано, и все набросились на него со вздохами удовольствия. Когда закончили есть, Гамильтон сказал:

- Ему бы повялиться с недельку, но все равно вкусно. А теперь - спать! На рассвете двинемся дальше. Я подежурю первым.

Участники экспедиции приготовились ко сну: одни улеглись на кусках брезента, другие - в гамаках, развешанных между деревьями по краю поляны. Гамильтон подбросил в костер дров и продолжал заниматься этим, пока огонь не разгорелся так ярко, что языки пламени взметнулись вверх на три метра. Взяв мачете, он отправился в лес, чтобы раздобыть еще топлива, и вернулся с целой охапкой веток, большую часть которых тут же бросил в костер.

- Послушайте, - не выдержал Смит, - я готов признать, вы умеете разжигать костер. Но зачем все это нужно?

- Меры безопасности. Для отпугивания разных пресмыкающихся. Дикие животные боятся огня.

Ответ Гамильтона оказался верным лишь наполовину.

Возвращаясь из третьей вылазки за топливом, Гамильтон услышал пронзительный вопль. Он бросил дрова и помчался к ярко освещенной поляне. Такие высокие звуки могла издавать только Мария, и когда Гамильтон подбежал к ее гамаку, причина ее ужаса стала очевидна: гигантская, почти девятиметровая анаконда сделала свой страшный виток вокруг одной из крепежных веревок гамака, продолжая цепляться хвостом за дерево. Мария не была придавлена, просто парализована страхом и не способна двинуться с места. Анаконда разинула свою огромную пасть.

Гамильтону уже приходилось встречаться с анакондами, и он относился к ним с должным почтением, но не более. Он знал, что взрослая особь в состоянии целиком проглотить жертву весом до семидесяти килограммов. Но хотя эти твари могут проявлять бесконечное терпение и даже хитрость, выслеживая свою очередную жертву, они чрезвычайно медлительны в действиях. Пока Мария продолжала кричать в безумном страхе, Гамильтон приблизился к жуткой голове на расстояние полуметра. Как и любому другому существу на земле, анаконде хватило трех пуль в голову из "люгера". Она умерла немедленно, но даже после ее смерти соскользнувший ниже тугой виток продолжал обвивать лодыжки Марии. Гамильтон попытался разжать скользкое кольцо, но Рамон отстранил его и аккуратно всадил две пули в верхнюю часть витка, перебив спинной мозг. Мышцы змеи мгновенно расслабились.

Гамильтон отнес Марию на свое ложе у костра. Девушка была в состоянии слабого шока. Гамильтон часто слышал, что в таких случаях человека нужно держать в тепле, и не успела эта мысль пронестись у него в голове, как Рамон уже появился со спальным мешком в руках. Вдвоем они быстро уложили в него Марию, застегнули молнию и сели рядом. Наварро подошел к ним и ткнул большим пальцем в направлении заснувшего Смита:

- Вы только посмотрите на нашего галантного кавалера! Он спит? Ничего подобного. И не спал все это время. Я за ним наблюдал.

- Лучше бы ты пришел и понаблюдал за нами, - недовольно заметил Рамон.

- Если вы с сеньором Гамильтоном не в состоянии разобраться с глупой рептилией, то нам всем пора на пенсию. Я видел лицо Смита: он был напуган и не мог даже двинуться с места. Хотя вряд ли у него было такое намерение. Девушка пострадала?

- Физически - нет, - ответил Гамильтон. - Боюсь, все произошло по моей вине. Я разжег большой костер, чтобы отпугнуть диких животных. Анаконды тоже дикие животные и не меньше других боятся огня. Змея всего лишь хотела уйти. Но к несчастью, она устроилась на ночлег на дереве, к которому мы привязали гамак Марии. Я совершенно уверен, что она не собиралась причинять вред, просто старалась сползти вниз. Не говоря уже о том, что живот у змеи полон и, следовательно, пища ей понадобилась бы только недели через две, у нее на уме были вещи поважнее - как бы смотаться отсюда поживее. Впрочем, несмотря на неудачное стечение обстоятельств, все обошлось.

- Возможно, - сказал Рамон. - Я надеюсь.

- Ты надеешься? - сказал Гамильтон многозначительно.

- Я насчет травмы, - продолжал Рамон. - Как глубоко ее воздействие? Это было болезненное переживание, но, я думаю, это лишь часть проблемы. Мне почему-то кажется, что вся ее жизнь - сплошное болезненное переживание.

- Я вижу, ты крупный специалист в области психологии, психиатрии и так далее, - заметил Гамильтон без тени улыбки.

- А я согласен с Рамоном, - сказал Наварро. - Мы ведь близнецы, - добавил он, словно извиняясь. - Что-то во всем этом неправильно. Ее действия, ее поведение, то, как она говорит и улыбается, - трудно поверить, что она плохой человек, обыкновенная шлюха. Вот насчет Смита мы точно знаем, что он плохой человек. Мария к нему равнодушна, это понятно любому дураку. Тогда почему она с ним?

- Ну, - осторожно начал Гамильтон, - Смиту есть что предложить...

- Не обращай внимания на сеньора Гамильтона, - посоветовал Рамон. - Он пытается нас спровоцировать.

Наварро кивнул в знак согласия и сказал:

- Мне кажется, Мария в некотором роде узница.

- Возможно, - согласился Гамильтон. - А вам не приходило в голову, что и Смит в каком-то смысле ее узник, хотя и не знает этого?

Наварро посмотрел на брата, потом, укоризненно, на Гамильтона:

- Ну вот, опять вы за свое, сеньор Гамильтон. Вам известно что-то такое, чего мы не знаем, и вы нам не рассказываете.

- Я знаю то же, что и вы, и не претендую на то, что более внимателен или более глубоко мыслю. Просто вы еще молоды.

- Молоды? - возмутился Наварро. - Ни одному из нас никогда уже не исполнится тридцать лет.

- Я про это и говорю.

Гамильтон приложил палец к губам, потому что Мария пошевелилась. Она открыла глаза, все еще полные ужаса. Гамильтон ласково дотронулся до ее плеча.

- Все хорошо, - тихо произнес он. - Неприятности уже позади.

- Эта страшная, кошмарная голова... - хрипло прошептала Мария и задрожала.

Рамон встал и куда-то отошел.

- Эта жуткая змея...

- Змея мертва. А вы живы и здоровы. Обещаем, ничего плохого с вами больше не случится.

Мария прилегла, стараясь успокоить дыхание, и закрыла глаза. Она открыла их снова, когда Рамон вернулся и опустился возле нее на колени. В одной руке он держал алюминиевую кружку, в другой - бутылку.

- Что у тебя там? - спросил Гамильтон.

- Превосходный коньяк, - ответил Рамон. - О таком можно только мечтать. Из личных запасов Смита.

- Я не люблю коньяк, - отказалась девушка.

- Рамон прав. Вам нужно немного выпить. Даже необходимо.

Рамон налил ей изрядную порцию коньяка. Мария попробовала, закашлялась, потом зажмурилась и в два глотка опустошила кружку.

- Вот и молодец, - сказал Гамильтон.

- Ужасно! - откликнулась Мария и посмотрела на Рамона. - Но все равно спасибо. Мне уже лучше. - Она окинула взглядом поляну, и в ее глазах снова появился страх. - Этот гамак...

- Вы туда не вернетесь, - успокоил ее Гамильтон. - Теперь там, конечно, вполне безопасно. Это чистая случайность, что анаконда оказалась на дереве, к которому был привязан гамак. Но мы понимаем, что вам туда возвращаться не хочется. Вы останетесь здесь, в спальном мешке Рамона, а мы будем всю ночь поддерживать огонь и по очереди дежурить до утра. Обещаю, что к вам даже комар не приблизится.

Мария медленно обвела взглядом всех троих и хрипло сказала:

- Вы так добры ко мне. - Она сделала неудачную попытку улыбнуться. - У девицы истерика. Да?

- Наверное, не совсем так, - ответил Гамильтон. - Но сейчас не время говорить об этом. Лучше постарайтесь заснуть. Думаю, Рамон нальет вам еще чуть-чуть, чтобы лучше спалось. О, черт!

Смит, который, видимо, почувствовал, что достаточно долго сохранял дистанцию, решил наконец приблизиться, всем своим видом выражая недовольство по поводу слишком тесной близости Марии к трем мужчинам. Когда он бухнулся на колени рядом с ней, Гамильтон встал и ушел от костра, а близнецы последовали за ним.

- Да, сеньор Гамильтон, - протянул Рамон. - Дикие кабаны, пираньи, анаконда, больная девушка и злодей... Выискать такое дивное место для отдыха, да еще в такой избранной компании, - это редкий дар!

Гамильтон только взглянул на него и молча отправился в лес за очередной порцией дров.

* * *

Ранним утром Гамильтон повел остальных участников экспедиции, выстроившихся в цепочку, через джунгли. Шли по твердой земле - местность постепенно поднималась над уровнем воды. Через два часа после начала движения Гамильтон остановился и подождал, пока подойдут другие.

- С этого момента - никаких разговоров. Ни единого слова. Смотрите под ноги, чтобы даже сучок не хрустнул. Понятно? - Он посмотрел на Марию, которая выглядела бледной и измученной, не столько от ходьбы, сколько оттого, что всю ночь не могла заснуть из-за пережитого потрясения. - Идти недолго, самое большее полчаса, затем отдохнем и продолжим путь во второй половине дня.

- Со мной все в порядке, - сказала Мария. - Просто я начинаю ненавидеть эти джунгли. Наверное, сейчас вы снова скажете, что меня никто не заставлял сюда соваться.

- Что, змеи на каждом дереве?

Мария кивнула.

- Пусть вас это больше не тревожит. Вам больше не придется ночевать в лесу. Это я тоже обещаю.

Трейси медленно произнес:

- Я так понимаю, что это может означать только одно: сегодня вечером мы будем в Затерянном городе.

- Если все пройдет, как я рассчитываю, то да.

- Вы знаете, где мы находимся?

- Знаю.

- Знали еще с тех пор, как мы покинули судно.

- Верно. Но почему вы так решили?

- Потому что с тех пор вы ни разу не взглянули на компас.

* * *

Через полчаса, как и обещал, Гамильтон остановился, прижал палец к губам и подождал, пока подойдут остальные. Говорил он шепотом:

- Ради вашей жизни. Ни звука. Оставайтесь в укрытии, пока я не скажу. Сейчас на четвереньках, потом ляжете на землю и будете ждать моего сигнала.

В полном молчании все двинулись вперед на четвереньках. Гамильтон упал на живот и медленно продвигался, отталкиваясь локтями и пальцами ног. Он снова остановился и подождал, пока к нему не подтянутся остальные. Потом указал вперед, между деревьями. Внизу перед ними, в покрытой буйной зеленью долине, расположилась индейская деревня. Там было несколько десятков больших хижин, а в центре - очень большая общинная хижина, которая, судя по виду, могла вместить не менее двухсот человек. Селение казалось опустевшим, и вдруг появился меднокожий мальчуган с кремневым топориком в одной руке и орехом - в другой. Он положил орех на плоский камень и принялся колотить по нему топориком. Это было похоже на сценку из каменного века, из доисторических времен. Из той же хижины вышла статная женщина с такой же медно-красной кожей и с улыбкой взяла ребенка на руки.

Трейси удивленно сказал:

- Что за цвет кожи? Что за наружность? Они не индейцы!

- Тише! - приказал Гамильтон. - Они, конечно, индейцы, но не из бассейна Амазонки. Они пришли с Тихоокеанского побережья.

Трейси с изумлением посмотрел на него и потряс головой.

Неожиданно из общинной хижины появилось множество людей. Они определенно не были амазонскими индейцами, хотя бы потому, что среди них оказалось много женщин (индейцы, живущие в бассейне Амазонки, обычно запрещают женщинам присутствовать на собраниях вместе с воинами и старейшинами). Всех их отличал необычный для этих мест медно-красный цвет кожи, и все обладали величественной, можно сказать, царственной осанкой. Жители деревни начали расходиться по хижинам.

Смит дотронулся до руки Гамильтона и вполголоса спросил:

- Кто эти люди?

- Индейцы-мускиа.

Смит побледнел.

- Проклятые мускиа! - шепотом воскликнул он. - В какую игру вы играете? Сами же говорили, что это охотники за головами! Коллекционеры голов! Каннибалы! Я выхожу из игры!

- Выходите? И куда же? Бежать некуда. Оставайтесь здесь. И не высовывайтесь!

Совет был явно излишним. Никто не имел ни малейшего намерения обнаруживать себя.

Гамильтон встал и уверенно направился к деревне. Он сделал десяток шагов, когда его заметили. Внезапно наступила тишина, шум голосов смолк, затем все заговорили громче прежнего. Удивительно высокий старый индеец, руки которого до локтей были покрыты браслетами, вне всякого сомнения золотыми, несколько секунд смотрел на Гамильтона, потом бросился ему навстречу. Они обнялись.

Старик, очевидно вождь племени, и Гамильтон вступили в оживленный, хотя и непонятный разговор. Вождь несколько раз недоверчиво покачал головой. Гамильтон так же решительно закивал. Неожиданно он вытянул вперед правую руку и описал ею полукруг, резко остановив движение. Вождь посмотрел на него долгим взглядом, взял его за руки, улыбнулся и тоже закивал. Обернувшись, он что-то быстро сказал своим соплеменникам.

Трейси заявил:

- Мне кажется, эти двое уже встречались прежде.

Вождь закончил говорить с индейцами, собравшимися на поляне, и опять обратился к Гамильтону. Тот кивнул и повернулся к своим товарищам, ждавшим в укрытии.

- Теперь вы можете подойти, - крикнул он. - Но держите руки подальше от оружия.

Не совсем понимая, что происходит, остальные восемь участников экспедиции вышли на поляну. Гамильтон сказал:

- Это вождь Корумба, - и представил их всех по очереди.

Старый вождь серьезно выслушал его, пожимая каждому руку.

- Но индейцы не пожимают руки, - заметил Хиллер.

- Эти индейцы пожимают.

Мария коснулась плеча Гамильтона.

- Но эти свирепые охотники за головами...

- Самый добрый, самый дружелюбный народ на земле. В их языке нет слова "война", потому что они не знают, что такое война. Они - потерянное племя исчезнувших времен, строители Затерянного города.

- А я-то думал, что знаю об индейских племенах Мату-Гросу больше всех живущих на свете! - воскликнул Серрано.

- Так и есть, Серрано, так и есть. Во всяком случае, если верить полковнику Диасу.

- Полковнику Диасу? - спросил совершенно запутавшийся Смит. - Кто такой полковник Диас?

- Мой друг.

- Но их репутация кровожадных... - начал было Трейси.

- Выдумка доктора Ганнибала Хьюстона, человека, который первым обнаружил этих людей. Он полагал, что подобная репутация сможет обеспечить им, как бы это выразиться, некоторое уединение.

- Хьюстона? - подал голос Хиллер. - Вы... вы встречались с Хьюстоном?

- Много лет назад.

- Но вы провели в Мату-Гросу только четыре месяца.

- Это произошло довольно давно. Помните, в Ромоно, в отеле "Де Пари" вы говорили о моих поисках "золотого народа"? Я забыл тогда упомянуть, что когда-то уже встречался с этим племенем. Вот они перед вами, дети Солнца.

- А доктор Хьюстон все еще в Затерянном городе? - спросила Мария.

- Да, он все еще там. Пойдемте, эти добрые люди хотят оказать вам гостеприимство. Но прежде я должен дать вам кое-какие объяснения.

- Самое время! - заметил Смит. - Зачем понадобилась вся эта комедия, зачем нужно было красться к ним?

- Подойди мы сюда всей группой, индейцы просто убежали бы от нас. У них есть серьезные основания бояться людей из внешнего мира. Мы, по какой-то иронии называющие себя цивилизованными людьми, хотя во многих отношениях индейцы гораздо цивилизованнее нас, - мы несем им так называемый прогресс, так называемые перемены, так называемую цивилизацию, которые губительны для них, а также болезни, которые убивают их. У них нет естественного иммунитета к кори или гриппу. Для них эти болезни - все равно что бубонная чума для средневековой Европы и Азии. За две недели может погибнуть половина племени. Именно так и случилось с индейцами из Тьерра-дель-Фуэго. Добрые миссионеры дали им одежду, главным образом для того, чтобы женщины смогли прикрыть свою наготу. Одеяла были взяты из больницы, где только что прошла эпидемия кори. В результате почти все племя вымерло.

- Выходит, наше присутствие здесь представляет для них угрозу? - спросил Трейси.

- Нет. Почти половина племени мускиа погибла от гриппа и кори. Здесь живут те, кто сумел выжить, приобретя естественный иммунитет таким вот тяжким способом. Как я уже говорил, их нашел доктор Хьюстон. Хотя он известен главным образом как исследователь, делом его жизни было совсем иное. Хьюстон был основателем Национального фонда для индейцев и первым из так называемых сертанистов - людей, знающих жизнь джунглей и посвятивших свою жизнь защите индейцев от цивилизации и от так называемых цивилизованных людей. Конечно, некоторые из племен действительно настроены враждебно - их совсем немного, ведь коренных индейцев в Бразилии вообще осталось не более двухсот тысяч, - но их враждебность продиктована страхом и вполне понятна. Даже в наше время эти цивилизованные господа из внешнего мира - и, кстати, не только бразильцы - расстреливают индейцев из автоматов, взрывают их динамитом с воздуха и дают им отравленную еду.

- Это для меня полнейшая новость, - сказал Смит, - а ведь я живу в этой стране уже очень давно. Откровенно говоря, мне трудно поверить в услышанное.

- Серрано может подтвердить.

- Я подтверждаю, - откликнулся Серрано. - Насколько я понимаю, вы тоже состоите в обществе сертанистов.

- Да. Эта работа не всегда приятная. У нас бывают неудачи. Как вы видели, чапаты и хорена не слишком поддерживают идею сотрудничества с внешним миром. К тому же мы невольно несем с собой различные болезни. Пойдемте, вождь Корумба приглашает всех на обед. Вкус еды может показаться немного странным, но, уверяю вас, никто не отравится.

* * *

Час спустя гости все еще сидели вокруг грубо сколоченных столов, расставленных возле общинной хижины. На столах лежали остатки прекрасного, хотя и несколько экзотического угощения: дичь, рыба, фрукты и всякие незнакомые деликатесы, о происхождении которых лучше было не спрашивать. Все это запивалось довольно крепким напитком. По окончании обеда Гамильтон от общего имени поблагодарил вождя Корумбу, а затем повернулся к остальным участникам экспедиции:

- Нам пора двигаться дальше.

- Меня тут кое-что заинтриговало, - сказал Трейси. - Никогда в жизни не видел столько золотых украшений.

- Я так и думал, что это вас заинтригует.

- Откуда пришли эти люди?

- Они и сами не знают. Потерянные люди, которые потеряли все, в том числе и свою историю. Доктор Хьюстон выдвинул теорию, что они - потомки древнего племени квимбайя, пришедшего сюда из долин рек Каука или Магдалена, что находятся в западной части колумбийских Анд.

Смит уставился на Гамильтона:

- Как же они здесь оказались, скажите ради бога?

- Никто не знает. Хьюстон считает, что люди покинули родину много веков назад, что они бежали на восток, к истокам Амазонки, двигались все время вниз по ее течению, пока не достигли реки Токантинс, потом направились к Арагуайе, а уже затем к реке Смерти. Но кто знает? Иногда происходят очень странные миграции. За время переходов могло смениться несколько поколений: их путь был отягощен всем тем имуществом, которое они принесли с собой. Принесли все, чем обладали, я в этом уверен. Подождите, вот придем в Затерянный город, и вы поймете, на чем основывается моя уверенность.

- Далеко еще до этого проклятого города? - спросил Смит.

- Часов пять или шесть пути.

- Всего пять часов!

- И к тому же идти будет легко. Никаких болот, никаких трясин.

Джон обернулся к вождю, который улыбнулся и снова тепло обнял его.

- Он желает нам счастливого пути? - спросил Смит.

- В том числе. Завтра я побеседую с ним подольше.

- Завтра?

- А почему бы и нет?

Смит, Трейси и Хиллер обменялись быстрыми взглядами. Ни один из троих ничего не сказал.

Перед выходом Гамильтон вполголоса посоветовал Марии:

- Оставайтесь здесь. Индейцы позаботятся о вас, я обещаю. Там, куда мы идем, не место для женщины.

- Я пойду.

- Дело ваше. Получите великолепную возможность погибнуть еще до полуночи.

- Я вам не слишком нравлюсь, да?

- Вполне достаточно, чтобы попросить вас остаться.

* * *

День близился к вечеру, а Гамильтон и его спутники все еще продолжали идти к Затерянному городу. Почва под ногами, сухая, покрытая листьями и пружинистая, как нельзя лучше подходила для пешего перехода.

К несчастью для людей наподобие Смита, подъем оказался ощутимым, а невыносимая жара еще больше осложняла дело.

- Думаю, мы можем сделать получасовой привал, - сказал Гамильтон. - Мы опережаем наш график - нам все равно не войти в город, пока не стемнеет. Кроме того, некоторые из вас, наверное, считают, что заслужили отдых.

- Вот именно что заслужили! - воскликнул Смит. - Сколько еще вы намерены истязать нас?

Он устало опустился на землю и вытер вспотевшее лицо головным платком. Остальные, за исключением Гамильтона и близнецов, тоже учащенно дышали и растирали ноющие ноги: Гамильтон действительно установил очень резвый темп ходьбы.

- Вы все держитесь просто прекрасно, - отметил Джон. - Однако все чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы не ели и не пили с такой жадностью в деревне. Со времени ухода оттуда мы поднялись примерно на шестьсот метров.

- Сколько... еще... осталось? - хрипло выдавил Смит.

- Отсюда до вершины? Примерно полчаса, не более. Но боюсь, после подъема еще придется немного потрудиться, спускаясь вниз, - там довольно крутой склон.

- Полчаса - пустяки! - заявил Смит.

- Подождите, пока не начнете спускаться.

* * *

- Последнее усилие, - сказал Гамильтон. - Мы в десяти метрах от края ущелья. Если у кого-нибудь кружится голова от высоты, лучше скажите сейчас.

Никто не признался в подобной слабости, и Гамильтон медленно пополз вперед. Остальные последовали за ним. Скоро он остановился и махнул рукой, предлагая всем приблизиться к нему.

- Вы видите то же, что и я? - спросил он.

- Господи! - прошептал Смит.

- Затерянный город! - воскликнула Мария.

- Шангри-Ла! - выдохнул Трейси.

- Эльдорадо, - подхватил Гамильтон.

- Что? Что вы сказали? - переспросил Смит.

- Да ничего, на самом деле. Здесь никогда не было Эльдорадо. Кстати, это означает "золотой человек". По преданию, новые правители инков покрывали себя золотой пылью, а потом ныряли в озеро - на время, конечно. Видите вон там, вдали, необычную ступенчатую пирамиду с плоской вершиной?

Вопрос был излишним. Трудно было не заметить главное сооружение Затерянного города.

- Вот одна из причин - а всего их три, - почему Хьюстон считал, что дети Солнца пришли из Колумбии. Такие сооружения называются зиккуратами. Изначально они служили храмами в Древнем Вавилоне и в Ассирии. В Старом Свете от них не сохранилось ничего - египетские пирамиды совсем другой формы.

- Она единственная в своем роде? - спросил Трейси, словно ничего не зная.

- Отнюдь нет. Вы найдете превосходно сохранившиеся экземпляры в Мексике, Гватемале, Боливии и Перу. То есть в Центральной Америке и на северо-западе Южной Америки. И больше нигде в мире - кроме этого места.

Серрано сказал:

- Значит, они пришли с Анд. Вам не найти лучшего тому доказательства.

- Вам не найти. Но у меня они есть.

- Еще более веские доказательства? Неоспоримые?

- Я покажу вам их позже. - Гамильтон протянул вперед руку. - Видите вон те ступеньки?

От реки до вершины плато, на всю высоту скальной стены, поднимались каменные ступеньки, на которые было страшно смотреть даже с такого расстояния: угол подъема составлял примерно сорок пять градусов.

- Там двести сорок восемь ступенек, - сказал Гамильтон. - Каждая из них шириной семьдесят пять сантиметров. Они изрядно стерты, гладкие и скользкие - и никаких перил.

- Кто их считал? - спросил Трейси.

- Я.

- Вы хотите сказать...

- Да. Во второй раз я бы не стал этого делать. Когда-то здесь были перила, но мне пришлось принести с собой специальное снаряжение и натянуть перила из веревки. По вполне понятным причинам моя веревка осталась на судне.

- Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон! - настойчивым шепотом позвал Сильвер.

- Что случилось?

- Я вижу, как между руинами ходят люди. Клянусь вам!

- Орлиное око летчика, а? Можете не клясться. Людей там немало. Теперь понимаете, почему я не отправился сюда на вертолете?

- Значит, их нельзя назвать друзьями? - констатировал Серрано.

- Да, - ответил Гамильтон и повернулся к Смиту. - Кстати, о вертолетах. Думаю, нет нужды объяснять вам планировку города. Вы ее уже знаете.

- Не понимаю, о чем вы.

- О пленке, которую выкрал для вас Хиллер.

- Не знаю, что вы...

- Я отснял ее много лет назад. Хиллеру не оставалось иного выбора, кроме как украсть ее. Съемка велась с вертолета. Неплохо для любителя, правда?

Смит ничего не сказал о качестве снимков. У него на лице промелькнуло очень странное выражение, весьма похожее на сильное беспокойство. Хиллер и Трейси, кажется, чувствовали то же самое. А Гамильтон продолжал:

- Посмотрите налево, туда, где река разветвляется и омывает остров.

На расстоянии около восьмисот метров и на сто метров ниже их теперешнего местонахождения висела путаница провисших перекрученных веревок, которые протянулись над ущельем между вершиной плато и точкой примерно посередине подъема скалы, на которой лежали участники экспедиции. Прямо у основания скалы начинался небольшой водопад.

- Веревочный мост, - пояснил Гамильтон. - Точнее, мост из лиан. Или из соломы. Обычно такие мосты обновляют раз в год, но этот не обновлялся по крайней мере лет пять. Он, должно быть, совсем сгнил.

- И что? - спросил Смит, у которого возникли нехорошие предчувствия.

- А то, что другого пути у нас нет.

Наступило гробовое молчание. Наконец Серрано произнес:

- Еще одно доказательство того, что они пришли с Анд, верно? Насколько мне известно, веревочных мостов нет ни в Мату-Гросу - ну, если не считать вот этого, - ни вообще в Бразилии. Местные индейцы даже не знают, как их делать. Да и зачем, если они в них не нуждаются? Но инки и их потомки умели строить веревочные мосты - жителям Анд они просто необходимы.

- Я видел подобный мост в Перу, - сказал Гамильтон, - высоко в горах, на реке Апуримак, на высоте примерно трех с половиной тысяч метров. Тамошние индейцы используют в конструкции шесть туго сплетенных соломенных веревок: четыре - для пешеходной дорожки, две - для перил. По бокам протягивают небольшие веревки, а на дорожке делают настил из веток, так что только трехлетний ребенок способен провалиться сквозь щели. Новый мост может выдержать одновременно несколько десятков человек. Но этот, боюсь, не новый.

Со скалы сбегала вниз под углом примерно в шестьдесят градусов небольшая расщелина. По этой расщелине не протекал, а скорее падал, перепрыгивая с уступа на уступ, небольшой ручей, питавшийся из источника, расположенного где-то выше. С одной стороны расщелины были высечены, видимо много лет назад, ступеньки.

Гамильтон и его спутники начали спускаться. Спуск был довольно крутой, но нельзя сказать, чтобы трудный или опасный, поскольку Гамильтон принял меры предосторожности: связав вместе несколько крепких лиан, он привязал один конец полученной веревки к дереву, а второй опустил в расщелину.

У основания расщелины, как раз над тем местом, где водопад обрушивался в реку, в скале была выбита площадка размером примерно два с половиной на два с половиной метра. Гамильтон спустился на нее первым, остальные один за другим присоединились к нему.

Гамильтон осмотрел каменную тумбу и вбитый в площадку железный стояк. К обеим опорам были привязаны по три обтрепанные лианы. Гамильтон вынул нож и поскреб по стояку. Посыпались густые коричневые хлопья.

- Говорите тише, - велел он, - Видите эту ржавчину?

Он обернулся и окинул взглядом ущелье. Остальные сделали то же самое. Подвесной мост был очень хлипким и обветшалым. И перила и дорожка сильно износились. Многие боковые веревки сгнили и отвалились.

- Мост не в лучшем состоянии, вы не находите? - сказал Гамильтон.

Судя по расширившимся глазам, Смит был напуган.

- Боже всемилостивый! Это же самоубийство! Только сумасшедший пойдет по такому мосту. Неужели вы думаете, я буду рисковать своей жизнью?

- Конечно, нет. С какой стати? Вы здесь только ради нескольких снимков для газетной статьи. Было бы безумием рисковать из-за этого жизнью. Знаете что? Дайте мне ваш фотоаппарат, и я сделаю для вас снимки. Не забывайте: люди, которые сейчас там находятся, вряд ли обрадуются тем, кто вторгнется на их территорию.

Немного помолчав, Смит произнес:

- Я предпочитаю сам доводить все до конца.

- Возможно, конец ближе, чем вы думаете. Уже достаточно стемнело. Я пойду первым.

- Сеньор Гамильтон, я гораздо легче... - начал Наварро.

- Спасибо. Но в том-то все и дело: у меня приличный вес, к тому же я понесу тяжелый груз. Если мост выдержит меня, то остальным можно не волноваться.

Рамон пробормотал:

- У меня тут появилась одна мысль.

- У меня тоже, - и с этими словами Гамильтон ступил на мост.

- О чем это вы говорите? - спросила Мария.

- Он, наверное, подумал, что те люди могут быть готовы к неожиданным визитам.

- О, понимаю. Часовой.

Гамильтон непоколебимо шел по мосту. Точнее сказать, он непоколебимо продвигался вперед. Сам же мост был до ужаса колеблющимся и раскачивался из стороны в сторону. Гамильтон прошел уже больше половины пути. Середина моста провисла так сильно, что пришлось подниматься сильно наклонившись. Впрочем, особых трудностей Гамильтон не испытывал и вскоре благополучно сошел на площадку, подобную той, которая осталась на другой стороне ущелья. Он низко пригнулся, потому что площадка была лишь ненамного ниже уровня плато, и осторожно поднял голову.

Там действительно находился часовой, но он не слишком серьезно относился к своим обязанностям. Развалившись в шезлонге, он курил сигарету. Гамильтон поднял согнутую руку до уровня плеча, держа за лезвие свой тяжелый нож. Часовой затянулся, и огонек сигареты осветил его лицо. Когда рукоятка ножа ударила его точно между глаз, он, не издав ни звука, наклонился набок и упал с шезлонга.

Гамильтон обернулся и трижды посигналил фонариком. Через несколько минут к нему один за другим присоединились остальные восемь человек, пребывавшие в растрепанных чувствах после перехода по шаткому мостику.

- Давайте поищем главного, - предложил Гамильтон.

Он мог найти здесь дорогу с завязанными глазами и в полном молчании повел своих спутников через древние руины. Вскоре он остановился и указал вперед.

Там стоял большой и довольно новый деревянный дом, в окнах которого горел свет. Слышался гул голосов.

- Это казарма, - пояснил Гамильтон. - Столовая и жилые помещения. Тут живет охрана.

- Охрана? - нахмурился Трейси. - Зачем?

- Нечистая совесть требует защиты.

- Что это шумит? - спросил Смит.

- Генератор.

- Куда мы теперь пойдем?

- Вон туда, - показал Гамильтон.

У подножия огромного зиккурата находилось еще одно деревянное строение, меньших размеров. В его окнах тоже горел свет.

- Там живет нечистая совесть. - Гамильтон помолчал и добавил: - Человек, который давно уже не может спокойно спать по ночам.

- Мистер Гамильтон... - начал Сильвер.

- Ладно, ладно. Рамон, Наварро, вы видите то же, что и я?

- Да, - отозвался Рамон. - В тени у крыльца стоят двое.

После некоторого размышления Гамильтон сказал:

- Интересно, что они там делают?

- Сейчас пойдем спросим.

Близнецы растворились в темноте.

- Кто эти двое? - спросил Смит. - Я говорю о ваших помощниках. Они не бразильцы.

- Верно.

- Европейцы?

- Да.

Рамон и Наварро вернулись так же бесшумно и незаметно, как и исчезли.

- Ну, - поинтересовался Гамильтон, - что они сказали?

- Не слишком много, - ответил Наварро. - Завтра расскажут, когда проснутся.

Глава 9

Внутри меньшего деревянного дома была просторная комната, служившая одновременно и гостиной и столовой. Ее стены были сплошь увешаны флагами, вымпелами, портретами, мечами, рапирами, оружием и картинами - все немецкого происхождения. За столом сидел крупный краснолицый мужчина с тяжелой челюстью и обедал в одиночестве, запивая еду пивом из большой оловянной кружки. Он удивленно поднял голову, когда дверь неожиданно отворилась.

С пистолетом в руке в комнату вошел Гамильтон. За ним последовали Смит и другие участники экспедиции.

- Guten Abend[4], - произнес Гамильтон. - Я привел к вам вашего старого друга. - Он кивнул в сторону Смита. - Полагаю, старые друзья должны улыбнуться, пожать друг другу руки и сказать "привет", разве нет?

Пистолет Гамильтона выстрелил, выщербив ямку в столе перед сидящим.

- Экие беспокойные руки! - посетовал Гамильтон. - Рамон, проверь.

Его помощник обошел вокруг стола и достал из выдвинутого наполовину ящика пистолет.

- Проверь другой ящик, - приказал Гамильтон.

Рамон извлек из стола еще один пистолет.

- Трудно вас винить, - заметил Гамильтон. - В наши дни воры и грабители встречаются на каждом шагу. А что это за неловкое молчание? Позвольте мне представить вас друг другу. За столом сидит генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель, которого все теперь знают как Брауна или Джонса. Рядом со мной стоит полковник СС Генрих Шпац, также известный как Смит. Главный инспектор концентрационных лагерей на территории Польши и его заместитель, воры грандиозных масштабов, убийцы стариков-священников, грабители монастырей. Вспомните место вашей последней встречи - тот греческий монастырь, в котором вы заживо сожгли монахов. Впрочем, вы оба - специалисты по кремации, не правда ли?

Ни генерал, ни полковник не ответили. В комнате стояла мертвая тишина. Глаза всех присутствующих были устремлены на Гамильтона. Всех, кроме Шпаца и фон Мантойфеля: эти двое смотрели только друг на друга.

- Печально, - сказал Гамильтон. - Очень печально. Шпац проделал весь этот длинный путь, чтобы увидеть вас, фон Мантойфель. Конечно, он пришел, чтобы убить вас, но ведь пришел же. Вероятно, хочет прояснить дело с той дождливой ночью в порту Вильгельмсхафена.

Раздался сухой треск малокалиберного автоматического пистолета. Трейси упал на пол, выронив оружие из безвольной руки, и по состоянию его головы было ясно, что он уже никогда не поднимется. Гамильтон обернулся: сильно побледневшая Мария держала в руках пистолет.

- Я держу вас под прицелом, - предупредил Гамильтон.

Мария убрала пистолет в карман своей куртки и сказала:

- Трейси хотел убить вас.

- Это правда, - подтвердил Рамон.

Гамильтон озадаченно смотрел на нее:

- Он хотел убить меня, и тогда вы убили его?

- Я ждала этого.

Наварро задумчиво произнес:

- Мне кажется, эта девушка совсем не такая, как мы о ней думали.

- Похоже на то, - так же задумчиво отозвался Гамильтон. - На чьей вы стороне? - спросил он Марию.

- На вашей.

Шпац наконец отвел глаза от фон Мантойфеля и с величайшим недоверием уставился на своего доверенного секретаря. Мария тихо продолжала:

- Иногда трудно отличить еврейку от женщин других национальностей.

- Вы израильтянка? - переспросил Гамильтон.

- Да.

- Из разведки?

- Верно.

- А! Не желаете ли заодно пристрелить и Шпаца?

- Его ждут в Тель-Авиве.

- Вот такая альтернатива?

- Ну да.

- Приношу вам свои безоговорочные извинения. Вы становитесь очень непопулярным, Шпац. Но до фон Мантойфеля вам далеко. Израильтяне хотят заполучить его по вполне очевидным причинам. Греки... - Он кивнул на Рамона и Наварро. - Эти два господина - офицеры греческой военной разведки. Грекам вы нужны по тем же причинам. - Гамильтон перевел взгляд на Хиллера. - Кстати, они и снабдили меня теми золотыми монетами. - Он снова повернулся к фон Мантойфелю. - Бразильское правительство хочет наказать вас за выселение племени мускиа и убийство многих его представителей, а лично я - за убийство доктора Ганнибала Хьюстона и его дочери Люси.

Фон Мантойфель улыбнулся и наконец заговорил:

- Боюсь, вы все хотите слишком многого. Но у вас ничего не выйдет!

Раздался звон разбитого стекла, и в трех окнах показались стволы трех автоматических винтовок. Фон Мантойфель удовлетворенно улыбнулся:

- Любой, у кого будет найдено оружие, будет застрелен на месте. Нужно ли объяснять, как вам следует поступить?

Объяснять не пришлось. Все оружие со стуком упало на пол, в том числе два пистолета, принадлежащие Смиту и Хиллеру, о которых Гамильтон и не подозревал.

- Вот так, - кивнул фон Мантойфель. - Это гораздо лучше кровавой бани, вам не кажется? Какие же вы простаки! Думаете, как мне удавалось выживать все это долгое время? Только благодаря постоянным предосторожностям. Таким, как эта маленькая кнопочка у меня под правой ногой.

Вошли четверо вооруженных мужчин и молча принялись обыскивать пленников. Как и следовало ожидать, ничего не нашли.

- Посмотрите в рюкзаках, - приказал фон Мантойфель.

И здесь обыск ничего не дал.

- Теперь я собираюсь перекинуться словечком со своим старым другом Генрихом, который, по-видимому, напрасно проделал столь долгий путь. Да, и еще с этим человеком. - Он указал на Хиллера. - Насколько я понимаю, он помощник моего бывшего товарища по оружию. Остальных вместе с их смертоносным имуществом отправьте в старый амбар. Возможно, я захочу подвергнуть их интенсивному и, боюсь, весьма болезненному допросу. А может быть, и нет. Я решу позже, после того как поболтаю с Генрихом.

Глава 10

Старый амбар был выстроен из прекрасно обтесанного и тщательно подогнанного камня без малейших признаков строительного раствора. На площади размером шесть на три с половиной метра размещались шесть бункеров для зерна, по три с каждой стороны, разделенных толстыми перегородками из струганного дерева. В центре амбара горела свисающая с потолка тусклая электрическая лампочка без абажура. Окон не было, как не было и двери - только дверной проем, совершенно бесполезный, потому что снаружи возле него стоял часовой с карабином наизготовку. Мебели никакой тоже не было. Гамильтону и его товарищам по несчастью ничего не оставалось, кроме как смотреть друг на друга или на часового, который стоял, направив на них старый, но, без сомнения, все еще смертоносный "шмайссер", и, казалось, только и ждал повода пустить свое оружие в дело.

Наконец Наварро прервал молчание:

- Я опасаюсь за здоровье нашего мистера Смита. Да и Хиллера тоже, если уж на то пошло.

- Нечего думать об их чертовом здоровье, - пробурчал Гамильтон. - Лучше начинай опасаться за свое собственное. Когда он разберется с теми двумя, кто, по-твоему, будет следующим в его списке, независимо от того, позволит ли он себе удовольствие немножко попытать нас вначале? - Гамильтон вздохнул. - Позволь уж старому надежному секретному агенту Гамильтону сказать все. Фон Мантойфель знает, кто такой я и кто такая Мария. Знает с моих слов, что вы двое - офицеры греческой разведки. Он просто не может оставить нас в живых и, боюсь, не пощадит и Сильвера с Серрано.

- Что касается Серрано, - сказал Рамон, - не могли бы мы с вами поговорить?

- Давай говори.

- Я хотел бы с глазу на глаз.

- Ну, если тебе так угодно.

Они отошли в угол, и Рамон заговорил приглушенным голосом. Гамильтон поднял брови, и на его лице отразилось изумление - эмоция, которую он практически никогда не проявлял. Потом он пожал плечами, дважды кивнул, в задумчивости повернулся и посмотрел на часового.

- Крупный мужчина, - заметил он. - Мой размер. С головы до ног в черном: берет, куртка, брюки, ботинки. Мне пригодилась бы его одежда и, что гораздо важнее, его оружие. А самое главное, и то и другое нужны мне немедленно.

- Ну, это нетрудно, - ответил Рамон. - Просто попросим у него.

Вместо ответа Гамильтон сделал нечто такое, отчего Мария издала судорожный вздох: он с какой-то свирепостью укусил себя за подушечку большого пальца левой руки. Из пальца сразу потекла кровь. Гамильтон сдавил поврежденное место, чтобы кровь полилась еще сильнее, и вымазал ею лицо недоумевающего Рамона.

- Это в интересах дела, - объяснил Гамильтон. - Дружище, ну и драку мы с тобой сейчас устроим!

"Драка" началась в углу амбара, вне поля зрения часового, который не был бы человеком, если бы не захотел найти источник доносящихся до него звуков борьбы, криков и ругательств. Он шагнул в дверной проем.

Гамильтон и Рамон колошматили друг друга с дикой яростью, пинались ногами и размахивали кулаками. Создавалось впечатление, что они собираются нанести друг другу тяжкие телесные повреждения. Часовой был удивлен происходящим, но ничего не заподозрил. У него было неподвижное звероподобное лицо без признаков мощного интеллекта.

- Прекратите! - рявкнул он. - Эй вы, психи! Прекратите, или...

Он внезапно замолчал, когда один из дерущихся, получив особенно сильный удар, зашатался и упал на спину, наполовину вывалившись в дверной проем. Глаза у него закатились, лицо было залито кровью. Часовой наклонился к нему, чтобы пресечь в зародыше дальнейшие беспорядки, и в тот же момент руки Рамона сомкнулись на его лодыжках.

* * *

Четверо мужчин приготовились вынести из комнаты фон Мантойфеля три уложенных на носилки тела, прикрытые одеялами. Хозяин комнаты глубокомысленно изрек:

- Было бы роковой ошибкой позволять врагу жить дольше, чем необходимо. - Он на мгновение задумался. - Бросьте их в реку. Нужно позаботиться о бедных пираньях, умирающих с голоду. Что касается остальных наших приятелей, сидящих в амбаре, вряд ли они выдадут мне еще какую-нибудь полезную информацию. Вы знаете, что делать.

- Да, господин генерал, - ответил один из них, - мы знаем, что делать, - и оскалился в предвкушении.

Фон Мантойфель посмотрел на часы.

- Жду вас обратно через пять минут - после того, как подадите пираньям второе блюдо.

* * *

Одетый во все черное человек стоял лицом к амбару, держа наготове "шмайссер". Услышав у себя за спиной шум шагов, он быстро оглянулся. Метрах в тридцати от него появились четверо мужчин, те самые, что избавились от Шпаца и Хиллера. У каждого с плеча свисал автомат. Человек в черном, не отрывая глаз от дверей амбара, подождал, пока уши не подсказали ему, что группа людей находится не далее чем в пяти метрах, и резко развернулся вместе со "шмайссером", изрыгающим огонь.

- Вы действовали наверняка, да? - прерывающимся голосом произнесла Мария. - Совсем не обязательно было их убивать!

- Конечно, конечно. Просто я не хотел, чтобы они убили меня. С загнанными в угол крысами не стоит заигрывать. Это отчаянные люди, и можно поклясться, что все они - хорошо обученные и опытные убийцы. Я вовсе не чувствую себя виноватым.

- И правильно, - подхватил Рамон, который, так же как и его брат, совершенно спокойно отнесся к происшедшему. - Хороший нацист - мертвый нацист. Итак, у нас пять автоматов. Что будем делать?

- Останемся в амбаре, поскольку здесь мы в безопасности. У фон Мантойфеля человек тридцать или сорок, а может, и больше. На открытой местности они нас уничтожат. - Гамильтон посмотрел на шевельнувшегося часового. - А, малыш приходит в себя! Давай-ка пошлем его прогуляться и заодно сообщить начальству, что положение слегка изменилось. Снимите с него форму, пусть фон Мантойфель немножко поволнуется.

* * *

Фон Мантойфель делал какие-то заметки, сидя за столом, когда раздался стук в дверь. Он посмотрел на часы и удовлетворенно улыбнулся. Прошло ровно пять минут после ухода его людей и две минуты с тех пор, как раздалась автоматная очередь, которая означала, что с шестью пленниками покончено. Он пригласил подчиненных войти, сделал последнюю запись, сказал:

- Вы очень пунктуальны, - и поднял голову.

От неожиданности у него чуть не выкатились глаза из орбит: стоявший перед ним человек был в одном нижнем белье и с трудом держался на ногах.

* * *

Амбар погрузился во тьму. Единственная лампочка была выключена, и лишь молодая луна лила на землю свой слабый свет.

- Прошло пятнадцать минут - и ничего, - заметил Рамон. - Это хорошо?

- Это вполне естественно, - ответил Гамильтон. - Мы в темноте, а люди фон Мантойфеля будут хорошо видны, если выйдут из укрытия. Вот они и не высовываются. Что еще они могут сделать? Попытаться выкурить нас отсюда, если ветер будет подходящим? Но ветра нет, а значит, нет и дыма.

- Будут морить нас голодом? - предположил Рамон.

- Ну, это может продлиться очень долго.

* * *

Время ползло еле-еле. Все улеглись на пол, кроме Наварро, стоявшего у дверного проема, и тщетно пытались заснуть. Некоторые даже закрыли глаза, но все равно бодрствовали.

- Прошло два часа, - сказал Наварро. - Два часа - и по-прежнему ничего.

- Чем ты недоволен, часовой? Можно попробовать поспать. - Гамильтон сел. - Хотя я вряд ли засну. Эти люди наверняка что-то замышляют. У меня кончились сигареты. У кого-нибудь закурить найдется?

Серрано предложил ему пачку.

- Думал, вы спите. Спасибо, Серрано. Знаете, я долго колебался, верить или нет тому, что вы мне рассказали. Но теперь я вам верю, хотя бы по той причине, что все так и есть, как вы говорили. По-видимому, я должен перед вами извиниться. - Гамильтон запнулся. - Похоже, извиняться входит у меня в привычку.

Рамон полюбопытствовал:

- Можно узнать, по какому поводу вы извиняетесь сейчас?

- Конечно, можно. Серрано работает на правительство. Полковник Диас, следуя принципу "знать только то, что нужно", забыл сказать мне об этом.

- На правительство?

- На министерство культуры. Он занимается изобразительным искусством.

- Помоги нам бог! - воскликнул Рамон. - Мне казалось, что в этих богом забытых краях вполне достаточно всяких природных хищников, чтобы добавлять сюда еще и хищников от культуры. Что, ради всего святого, вы здесь делаете, Серрано?

- Я тоже хотел бы это выяснить.

- Какая откровенность! Правда, сеньор Гамильтон?

- Я же вам говорю, что и сам узнал об этом пару часов назад, - откликнулся Гамильтон.

Рамон укоризненно посмотрел на него:

- Ну вот, вы опять!

- Что такое?

- Опять становитесь загадочным и уклончивым.

Гамильтон пожал плечами и ничего не ответил.

- Благородное сомнение не требует извинений, - сказал Серрано.

- Если бы только это, - вздохнул Гамильтон. - Я считал вас человеком Хиллера. Еще в Ромоно, когда мы впервые встретились. Должен признаться, это я стукнул вас по шее. Конечно, я верну вам деньги, которые взял из вашего бумажника. С шеей сложнее. Не знаю, что могу для нее сделать. Простите меня.

- Простите, простите, - передразнила его Мария. - Интересно, кто-нибудь намерен прощать меня?

Наступило короткое молчание, потом Гамильтон спокойно сказал:

- Я же извинился.

- Извинение и прощение не одно и то же, и вы явно считаете, что моя дружба со Смитом - а это самое обтекаемое из возможных определений - была непростительна. Тут все зависит от того, кто будет судить и кто будет бросать первый камень. Две мои бабушки и два деда умерли в Освенциме, и вероятность того, что именно фон Мантойфель и Шпац отправили их туда, очень велика. Знаю, мир уже устал слушать об этом, но в концентрационных лагерях погибло шесть миллионов евреев. Неужели я поступила неправильно? Я знала, что, если достаточно долго пробуду со Смитом, он приведет меня к фон Мантойфелю, который и был нам нужен на самом деле. У меня имелась единственная возможность оставаться со Смитом. И вот я, точнее, мы нашли Мантойфеля. Неужели я так уж плоха?

- Значит, Тель-Авив? - Гамильтон даже не пытался скрыть своего отвращения. - Еще один из этих варварских показательных процессов, как над Эйхманом[5]?

- Да.

- Фон Мантойфель никогда не покинет Затерянный город.

- Этот доктор Хьюстон, - осторожно спросил Серрано. - Он так много для вас значит? И его дочь?

- Да.

- Вы были здесь в то время, когда они... умерли?

- Когда их убили. Нет. Я был в Вене. Но мой друг Джим Клинтон был здесь. Он их похоронил. И даже сделал надгробие с надписью - выжег ее по дереву. Позднее фон Мантойфель убил и его.

- Вы были в Вене? - переспросила Мария. - В Визентале? В Институте?

- О чем вы, юная леди? - удивился Серрано.

- Выбирайте выражения, мистер Серрано. Я вам не юная леди. Институт - это центральная еврейская организация по розыску и поимке военных преступников. Он расположен именно в Австрии, а не в Израиле. Мистер Гамильтон, почему у руководства Института левая рука никогда не знает, что делает правая?

- Видимо, все тот же старый принцип "знать только то, что нужно". Все, что я действительно знаю, так это то, что у меня была двойная причина охотиться на Мантойфеля. Я дважды близко подбирался к нему в Аргентине, дважды - в Чили, один раз - в Боливии, дважды - в Колонии-555. Неуловимый тип, вечно в бегах, всегда окружен головорезами из нацистов. Но теперь мне удалось его поймать.

- Или наоборот, - заметил Серрано.

Гамильтон не ответил.

- Ваши друзья похоронены здесь?

- Да.

* * *

До рассвета оставалось полчаса.

- Я хочу есть и пить, - пожаловался Наварро.

- Глубоко тронут твоими страданиями, - ответил Гамильтон. - Однако ты жив, а это гораздо важнее. Я не хотел огорчать всех вас еще больше, высказывая то, что у меня на уме, но, честно говоря, не очень верил, что мы доживем до утра.

- И как бы им удалось справиться с нами? - спросил Рамон.

- Вообще-то это довольно просто. Есть множество способов. Например, с помощью небольшой пушки, ракетной установки или миномета. Они могли просто кинуть в дверной проем килограмм-другой взрывчатки. Возможно, шрапнель кое-кого из нас и не достала бы, зато взрывная волна в этом замкнутом пространстве уж точно прикончила бы всех. Они могли сзади подобраться по крыше к двери и швырнуть несколько гранат или шашек. Эффект был бы такой же. Может быть, у них не оказалось под рукой ничего из перечисленного, но в это я не поверю ни на минуту: фон Мантойфель всегда таскает с собой вооружения на целый батальон. Не верю я и в то, что такая идея вообще не приходила ему в голову. Скорее всего, он решил, и не без причины, что в темноте мы опасны, и ждет рассвета, чтобы покончить с нами.

Серрано уныло заметил:

- А ведь рассвет ухе совсем скоро.

- И в самом деле.

При первых слабых проблесках света Мария, Серрано и Сильвер с удивлением наблюдали за тем, как Гамильтон достал из рюкзака кинокамеру, вынул ее из футляра, откинул боковую крышку, за которой обнаружился приемопередатчик, выдвинул антенну и заговорил в микрофон:

- Ночной дозор! Ночной дозор!

В динамике раздалось потрескивание, и кто-то немедленно ответил:

- Ночной дозор, мы вас слышим.

- Приступайте немедленно.

- Вас поняли. Сколько стервятников?

- Предположительно от тридцати до сорока.

- Повторите за мной: "Оставаться в укрытии. Напалм".

- Оставаться в укрытии. Напалм. - Гамильтон выключил рацию. - Полезная штучка, правда? Полковник Диас очень предусмотрителен.

- Напалм! - воскликнул Рамон.

- Ты сам слышал.

- Но напалм!

- Ну да, в воздушном десанте очень крутые ребята. Однако они не используют напалм напрямую и не намерены сбрасывать его нам на голову. Они возьмут в кольцо этот участок. Прием не новый, но весьма устрашающий.

Гамильтон нажал на другую кнопку на камере, и послышался слабый прерывистый сигнал.

- Радиомаяк, - объяснил Рамон остальным. - Как же еще, по-вашему, десантники смогли бы найти это место?

- У вас все было заранее организовано, но вы даже и не подумали рассказать нам! - с горечью сказала Мария.

- Да с какой стати? - равнодушно ответил Гамильтон. - Мне ведь никто ничего не рассказывает.

- Сколько времени им потребуется, чтобы добраться сюда?

- Минут двадцать, не больше.

- И как раз в это время рассветет?

- Да, примерно так.

- Уже начало светать. Атака может начаться до того, как подоспеют ваши друзья.

- Очень сомневаюсь. Во-первых, фон Мантойфелю и его подчиненным потребуется некоторое время, чтобы подготовиться, и если мы не сможем сдерживать их в течение нескольких минут после этого, значит, мы вообще не имели права здесь появляться. Во-вторых, как только они заслышат звук вертолетов, им тут же станет не до нас.

Стало уже заметно светлее, но двор оставался пустым. Если фон Мантойфель и готовился начать атаку, то очень умело это скрывал.

Вскоре Рамон сказал:

- Звук моторов. Слышите? Они приближаются с юга.

- Я ничего не слышу, но если ты говоришь, что они приближаются, значит, так и есть. Ты видишь то же, что и я?

- Да. Я вижу человека с биноклем на крыше большого дома. Должно быть, у него тоже хороший слух. По ногам?

- Если можешь.

Характерным для него быстрым движением Рамон вскинул винтовку и нажал на спусковой крючок. Мужчина с биноклем свалился на крышу и через несколько секунд поспешно стал удирать ползком, опираясь на руки и на одно колено и волоча ногу. Гамильтон заметил:

- По-видимому, наш друг генерал фон Мантойфель утратил хладнокровие, раз он позволяет своим людям делать такие глупости. Думаю, наблюдателей мы больше не увидим. - Он ненадолго замолчал. - Теперь и я слышу.

Шум двигателей быстро усиливался по мере приближения вертолетов и превратился в почти нестерпимый грохот, когда три большие военные машины начали снижаться между отражающими звук стенами ущелья.

- Всем внутрь! - приказал Гамильтон.

Мария задержалась в дверном проеме:

- Можно посмотреть?

Гамильтон бесцеремонно втолкнул ее внутрь, за деревянную перегородку, и сам укрылся там же.

- Это напалм, дурочка! Может и сюда случайно залететь.

- Ракеты? Или бомбы?

- Боже упаси! Это уже достояние истории.

Через несколько мгновений Мария, вынужденная кричать, чтобы ее услышали, пожаловалась:

- Какой ужасный запах!

- От напалма.

- Может быть, может, нужно выйти и помочь им?

- Помочь? Мы им только помешаем! Поверьте, этим парням никакая помощь не требуется. И кстати, вам не приходит в голову, что они скосят нас раньше, чем мы успеем сделать три шага от амбара? Они ведь не знают, кто мы, а у десантников есть странная привычка сначала стрелять, а потом спрашивать. Так что - немного осторожности и терпения, пока мир и покой не воцарятся вновь.

Мир и покой наступили через две минуты. Шум вертолетных двигателей затих. Потом прозвучала сирена, вероятно означающая, что операция окончена. Не было сделано ни единого выстрела.

Наконец Гамильтон сказал:

- Думаю, бесстрашный капитан Гамильтон и его храбрая команда могут теперь без особого риска выглянуть наружу.

Один за другим все вышли из амбара.

Во дворе перед зиккуратом стояли три военных вертолета. Руины древнего города были окружены кольцом дыма от догорающего напалма. Около полусотни десантников, очень крепких, очень уверенных и, разумеется, вооруженных до зубов, держали под прицелом три дюжины сподвижников фон Мантойфеля, а четверо десантников, один из которых нес коробку с наручниками, обходили пленных и сковывали им запястья за спиной. Впереди стоял фон Мантойфель собственной персоной, уже в наручниках.

Когда Гамильтон и остальные приблизились к центру двора, к ним направился армейский офицер.

- Мистер Гамильтон? Майор Рамирес к вашим услугам.

- Вы уже оказали нам достаточно услуг. - Гамильтон обменялся с майором рукопожатием. - Мы вам весьма признательны. Все проделано очень профессионально.

- Мои люди разочарованы, - сказал Рамирес. - Мы надеялись на более серьезное, э-э, тренировочное занятие. Хотите сразу уехать отсюда?

- Через час, если можно. - Гамильтон показал на фон Мантойфеля. - Я хотел бы поговорить с этим человеком.

Двое солдат подвели генерала. Его лицо было серым и невыразительным.

- Майор, это генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель.

- Вероятно, последний из этих отвратительных военных преступников? Я не обязан пожимать ему руку?

- Не обязаны. - Гамильтон изучающе посмотрел на Мантойфеля. - Вы наверняка уже убили полковника Шпаца. И Хиллера. А также доктора Хьюстона, его дочь, несколько десятков индейцев-мускиа и бог знает сколько еще других людей. Ну что ж, все когда-нибудь кончается. С вашего позволения, майор, тут есть несколько вещей, которые я хотел бы показать фон Мантойфелю.

Вместе с группой солдат, вооруженных лопатами, мощными электрическими фонарями и двумя прожекторами, питающимися от аккумуляторов, все направились к основанию зиккурата.

- Этот зиккурат уникален, - сказал Гамильтон. - Другие подобные сооружения целиком сплошные. А в этом есть коридоры и камеры, как в больших египетских пирамидах. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он повел всю группу по извилистым, разрушающимся проходам, и наконец они оказались в низкой сводчатой пещере с гладкими стенами, из которой хода дальше не было. Пол был усеян обломками камней и огромным количеством гравия, слой которого достигал полуметра. Гамильтон поговорил с Рамиресом и указал конкретное место. Восемь солдат с лопатами немедленно принялись копать. За короткое время был расчищен участок размером два на два метра, и в полу обнаружилась квадратная каменная плита с вделанными в нее железными кольцами. В кольца вставили ломы и, приложив некоторые усилия, подняли плиту.

В полу пещеры открылся проем, из которого вниз вела лестница. Все спустились по ней, прошли по коридору с грубо обтесанными стенами и остановились у тяжелой деревянной двери.

- Ну вот, Серрано, - сказал Гамильтон, - здесь вы найдете то, что хотели, А что до вас, фон Мантойфель, поразмышляйте напоследок над иронией судьбы. Вы бы отдали свою жизнь и душу, если бы она у вас имелась, за то, что лежит за этой дверью, но все эти годы вы сидели наверху, даже не догадываясь о том, что находится под вами.

Он замолчал, словно погрузившись в какие-то мысли, а затем продолжил:

- Там совершенно темно. Нет ни окон, ни светильников. Майор, будьте любезны, прикажите своим людям включить все фонари и прожекторы. Боюсь, воздух там немного затхлый, но это никому не повредит. Рамон, Наварро, помогите мне открыть дверь.

Тяжелая дверь долго не поддавалась, но в конце концов отворилась с мрачным скрежетом. Гамильтон взял один из прожекторов и вошел внутрь, остальные держались позади него.

Большая квадратная пещера была выдолблена прямо в скале. По всем четырем ее сторонам были устроены каменные полки, вырубленные в скале на глубину сорока сантиметров. Глазам вошедших предстало удивительное, невероятное зрелище: вся пещера сверкала и переливалась блеском тысяч и тысяч изделий из чистого золота.

Здесь были чаши, кувшины и разнообразная посуда - все из чистого золота. Здесь были шлемы, щиты, таблички, ожерелья, бюсты и статуэтки - все из чистого золота. Здесь были колокольчики, флейты, окарины, цепи, вазы, нагрудные пластины, ажурные головные уборы, филигранной работы маски и ножи - все из чистого золота. Здесь были обезьянки, аллигаторы, змеи, орлы, кондоры, пеликаны, грифы и бесчисленные ягуары - все из чистого золота. И в дополнение ко всему здесь стояло шесть открытых сундуков, сверкающих несметным количеством драгоценных камней, большей частью изумрудов. Эта сокровищница далеко превосходила все самые смелые мечты.

Благоговейное молчание длилось целую вечность. Первым заговорил Серрано:

- Утерянные сокровища индейцев! Эльдорадо, о котором мечтали миллионы! Испанцы всегда считали, что некое исчезнувшее племя унесло с собой несметные богатства. Человечество верило в красивый миф, и тысячи людей погибли, пытаясь отыскать Эльдорадо. Но это не миф!

Было очевидно, что он едва способен поверить собственным глазам.

- Это, конечно, миф, - сказал Гамильтон. - Но золотые сокровища действительно были, просто все искали совсем не в том месте - в Гвиане. И искали совсем не то - все думали, что ищут золото благородных инков. Но его не существовало. Все эти изделия, которые мы видим, создал народ квимбайя из долины реки Каука, величайшие мастера-златокузнецы в мире. Золото для них не имело коммерческой ценности - это был просто красивый материал.

- И испанцы наверняка переплавили бы все и отправили в Испанию в виде слитков. Мистер Гамильтон, вы оказали миру искусства неоценимую услугу. А ведь вы единственный не индеец, который знал о сокровищах. Вы могли бы стать самым богатым человеком на свете.

Гамильтон пожал плечами:

- Они всегда принадлежали народу квимбайя.

- И что теперь со всем этим делать? - спросил Рамирес.

- Здесь будет национальный музей. Настоящие владельцы сокровищ, индейцы-мускиа, вернутся сюда и станут их хранителями. Боюсь, в этот музей будут допущены немногие - лишь самые знаменитые ученые со всего мира, и только небольшими группами. Бразильское правительство, которое пока даже не знает о местонахождении города, решило, что мускиа должны быть защищены от цивилизации.

Гамильтон посмотрел на фон Мантойфеля. Тот в полном трансе созерцал огромные сокровища, так долго лежавшие у него под ногами. Он был ошеломлен, как, впрочем, и все остальные.

- Фон Мантойфель! - окликнул его Гамильтон.

Генерал медленно повернул голову и посмотрел на него невидящими глазами.

- Пойдемте. Я хочу вам показать еще кое-что.

Гамильтон прошел в другую пещеру, гораздо меньших размеров. В дальнем ее конце стояли рядом два каменных саркофага. На каждом лежала простая сосновая доска с выжженной надписью.

- Эти надписи, фон Мантойфель, сделал мой друг. Джим Клинтон. Помните Джима Клинтона? А должны бы помнить. В конце концов, вы убили его вскоре после этого. Читайте. Читайте вслух!

Все тем же невидящим взглядом фон Мантойфель обвел пещеру, посмотрел на Гамильтона и прочитал:

- "Доктор Ганнибал Хьюстон. Покойся с миром".

- А вторую?

- "Люси Хьюстон Гамильтон. Возлюбленная жена Джона Гамильтона".

Все посмотрели на Гамильтона. На лицах окружающих медленно начало проступать понимание.

- Я уже мертвец, - произнес генерал.

* * *

Гамильтон, Рамон, Наварро и идущие сразу следом за ними фон Мантойфель и все остальные направлялись к вертолету, стоявшему на краю двора, всего в нескольких метрах от края плато. Неожиданно фон Мантойфель, руки которого были все еще скованы наручниками за спиной, побежал к обрыву. Рамон бросился было ему вдогонку, но Гамильтон поймал его за руку:

- Оставь! Ты же слышал, что он сказал. Он уже мертвец.

Алистер Маклин

Сан-Андреас

От автора

* * *

В сюжете этого романа имеются три отдельных, но неизбежно взаимосвязанных элемента: коммерческий флот (официально именуемый торговым) и обслуживающий его персонал; «свободные» суда (Liberty Ships); соединения германских сил — подводные, надводные, воздушные, чья единственная цель состояла в том, чтобы отыскать и уничтожить суда и команды коммерческого флота.

1

Когда в сентябре 1939 года разразилась война, британский коммерческий флот был просто в ужасном состоянии, точнее было бы сказать — в жалком. Большинство судов устарели, значительная часть была немореходной, а некоторые представляли из себя ржавеющие остовы, как будто чумой поражённые механические развалины. Но даже будучи такими, эти суда находились в относительно лучшем состоянии, чем те, кому выпало на долю несчастье обслуживать их.

Причину такого варварского забвения и судов, и их команд можно обозначить одним-единственным словом: жадность. Прежние владельцы флота, как, впрочем, и многие нынешние, были скупы и алчны. Они посвятили себя своей высшей богине — получению доходов любой ценой, при условии, что расходы падут не на них. Централизация, сосредоточение монополий с частичным совпадением интересов в нескольких загребущих руках — вот главный лозунг тех дней. В то время как заработки экипажей урезывались, а условия их жизни ухудшались, владельцы торговых судов жирели, как, впрочем, и беспринципные директора судовых компаний, а также значительное число тщательно отобранных и пользующихся привилегиями держателей акций.

Диктаторская власть собственников, осуществляемая, конечно, со всей осторожностью, была практически безграничной. Флот был их сатрапией, их феодальным уделом, а экипажи — их крепостными. Если крепостной начинал бунтовать против установившегося порядка, его ждала незавидная доля. Ему ничего не оставалось, как только покинуть своё судно и оказаться в полном забвении: даже если не учитывать тот факт, что он автоматически попадал в чёрный список, безработица в торговом флоте была столь высока, что на немногие вакантные места брали только тех, кто с готовностью шёл в рабство. На берегу безработица была ещё выше, но, даже если бы это было не так, моряки органически не могли приспособиться к сухопутному образу жизни. Мятежному рабу идти было некуда. Выражали недовольство лишь единицы, разобщенные друг с другом. Большинство знали своё место в жизни и цеплялись за него. Официальная история приукрашивала подлинное состояние дел, а чаще просто его игнорировала. Вполне понятная близорукость. Отношение к морякам торгового флота между войнами и в особенности в период Второй мировой войны никак нельзя отнести, к достойным главам в британской военно-морской летописи.

Сменявшие друг друга между войнами правительства прекрасно знали истинное положение дел в торговом флоте — не могли же они быть настолько глупы, чтобы не знать. Ханжески спасая собственное лицо, они приняли целый ряд постановлений, определяющих минимальный перечень мер относительно размещения, питания, гигиены и безопасности обслуживающего персонала. И правительства, и владельцы прекрасно понимали — относительно судовладельцев и сомнений быть не может! — что все эти постановления не являются законами и как таковые силы не имеют. Рекомендации (а иначе эти постановления и не назвать) были почти полностью проигнорированы. Любой добросовестный капитан, стремившийся воплотить их в жизнь, почти гарантированно оставался без работы.

В зафиксированных свидетельствах очевидцев об условиях жизни на судах торгового флота в годы, непосредственно предшествующие Второй мировой войне, — нет причин подвергать сомнению эти показания, учитывая, что все они удручающе единодушны, — каюты экипажей представляются такими убогими и отвратительными, что их трудно описать. Инспектора-медики свидетельствовали о том, что в некоторых случаях условия жизни судовых команд были непригодны для животных, не говоря уж о людях. Каюты были чрезмерно переполнены и лишены каких-либо удобств. Полки — влажные, одежда моряков — влажная, и даже матрасы и одеяла, если такая роскошь имелась, были пропитаны водой. Санудобств никаких или же самые примитивные. Всюду пронизывающий холод, а обогрев в любом своём виде, за исключением дыма и нещадно смердящих печек, был настолько же непривычным, как и любая форма вентиляции. Пища, которую, по словам одного очевидца, не стали бы из-за её мерзости терпеть ни в одном доме, была ещё хуже, чем условия жизни.

Возможно, вышесказанное выходит за границы мыслимого или, по крайней мере, кажется притянутым за уши, но на самом деле это не так. Никто никогда не обвинял в неточности или преувеличениях ни Лондонскую школу гигиены и тропической медицины, ни начальника службы регистрации актов гражданского состояния. Первая в довоенном отчете категорически утверждала, что смертность в возрасте до пятидесяти пяти лет вдвое выше среди моряков, нежели среди остального мужского населения, а приведенная вторым статистика показывала, что уровень смертности среди моряков всех возрастов на 47 процентов выше среднего общенационального уровня. Убийцами выступали туберкулёз, кровоизлияния в мозг и язвы желудка и двенадцатиперстной кишки. Чем были вызваны проявления туберкулёза и язв — вполне понятно, и нет сомнения, что их сочетание способствовало ненормальному возрастанию количества случаев кровоизлияния в мозг.

Главным вестником смерти был, конечно, туберкулёз. Если кто-нибудь бросит сегодня взгляд на Западную Европу, где туберкулёзных санаториев, к счастью, становится всё меньше и меньше, он вряд ли сможет представить себе, каким ужасным бедствием была эта болезнь ещё совсем недавно. Это отнюдь не означает, что туберкулёз по всему миру уничтожен: во многих слаборазвитых странах он по-прежнему остается страшным бичом и основной причиной смерти, как ещё не так давно, в начале двадцатого века, он был убийцей номер один в Западной Европе и Северной Америке. Ситуация изменилась, когда ученые научились укрощать и уничтожать бациллу туберкулёза. Но в 1939 году мир ещё находился в его власти: открытие химиотерапевтических средств — рифампина, изониацида и в особенности стрептомицина — было делом далекого будущего.

И вот на плечи этих чахоточных моряков, живших в невыносимых условиях и имевших скудное питание, Британия возложила задачу перевозки продуктов питания, нефти, вооружения и боеприпасов к своим берегам и берегам своих союзников. Это был sine qua non[1] канал, артерия, «дорога жизни», от которой Британия полностью зависела; без этих судов и их экипажей она, вне всякого сомнения, погибла бы. Следует отметить, что контракты моряков заканчивались, как только торпеда, мина или бомба подрывали судно. В годы войны, так же как и в мирное время, владельцы защищали свои доходы до конца: как только судно тонуло, вне зависимости от того, где, как и при каких обстоятельствах это произошло, морякам сразу же прекращали платить жалованье — они считались уволенными. Владелец судна в случае его гибели не проливал горючих слез, так как все его суда были застрахованы, зачастую на сумму, значительно превышающую их стоимость.

Правительство, Адмиралтейство и судовладельцы того времени должны были испытывать страшный стыд. Но даже если так и было, то они умело скрывали это: по сравнению с престижем, славой и доходами убогие условия жизни и ужас смерти моряков коммерческого флота отступали на задний план.

Жителей Британии нельзя винить в этом. За исключением семей и друзей моряков торгового флота, а также добровольных благотворительных организаций, созданных для оказания помощи уцелевшим в кораблекрушениях, — такие филантропические мелочи не волновали ни владельцев судов, ни Уайт-холл — лишь немногие знали или догадывались о том, что происходит.

2

Как «дорога жизни», как канал и артерия, «свободные» суда сравнимы лишь с судами британского коммерческого флота. Без них Британия, вне всякого сомнения, потерпела бы поражение. Всё продовольствие, топливо, оружие и боеприпасы, которые заморские страны, в особенности Соединенные Штаты, горели желанием и просто жаждали поставлять, были бы бесполезны, если бы отсутствовал транспорт для их перевозки. И двух лет войны не прошло, как стало очевидным, что из-за страшного развала британского торгового флота вскоре, причём неизбежно, совсем не останется судов, способных что-либо перевозить, и Британия неумолимо и довольно быстро вынуждена будет признать поражение — из-за голода. В 1940 году даже непробиваемый Уинстон Черчилль отчаялся найти спасение, не говоря уж о конечной победе. Естественно, период его отчаяния был недолгим, но одним только небесам известно, чего ему это стоило.

За девять столетий своего существования Британия, единственная из всех стран мира, никогда не подвергалась вторжению извне, но в мрачные дни войны это представлялось не только возможным, но и неизбежным. Оглядываясь назад, на события более чем сорокалетней давности[2], кажется просто невероятным, что страна выжила: если бы факты об истинном положении дел стали известны обществу, этого почти наверняка бы не произошло.

Потери британского морского флота были чудовищными, немыслимыми даже для самого живого воображения. За первые одиннадцать месяцев войны Британия потеряла 1 500 000 тонн общего водоизмещения флота. За первые несколько месяцев 1941 года потери составили около 500 000 тонн. В 1942 году, в самый мрачный период войны на море, 6 250 000 тонн общего водоизмещения флота пошло на дно. Даже работавшие на полную мощность британские верфи смогли возместить лишь незначительную часть таких огромных потерь. Все это вкупе с тем фактом, что за этот суровый год число находящихся в строю немецких подводных лодок возросло с 91 до 212, заставляло думать, что, по закону уменьшения отдачи, британский торговый флот неизбежно прекратит своё существование, если не произойдет чуда.

Имя этому чуду — «свободные» суда. Всякому, кто может вспомнить те дни, эти слова сразу же напоминают о Генри Кайзере. Кайзер — при тех обстоятельствах казалось просто смешным, что его имя звучит как титул последнего германского императора, — был американским инженером и вне всякого сомнения гением. Его карьера поражала воображение: он был ключевой фигурой при строительстве Гуверской и Кулевской плотин и моста в Сан-Франциско. Это ещё вопрос, смог бы Генри Кайзер спроектировать гребную шлюпку, но дело не в этом. В то время, наверное, не было ни одного человека в мире, который бы лучше его разбирался в массовом изготовлении заводским способом стандартных, повторяющихся, конструкций-модулей, и он не проявлял колебаний, высылая контракты на поставку модулей на заводы Соединенных Штатов, лежавшие в сотнях миль от океанского берега. Готовые секции пересылались для сборки на верфи, сперва в Ричмонд, штат Калифорния, где Кайзер возглавлял компанию «Перманент семент», а затем на другие судостроительные заводы, находившиеся под его контролем. Объёмы и скорость производства Кайзера были на грани возможного: он сделал для производства торговых судов то же самое, что конвейерные сборочные линии Генри Форда — для моделей «форда». До этого массовое производство океанских лайнеров считалось немыслимым.

Широко было распространено ошибочное, хотя вполне понятное мнение в том, что «свободные» суда первоначально были спроектированы в конструкторских бюро судостроительных заводов Кайзера. На самом же деле их прототипами явились британские корабли, задуманные и спроектированные судостроителями фирмы «Дж. Л. Томпсон оф Норт Сэндс» в Сандерленде. Первым из этой необычайно длинной вереницы судов был «Эмбэсидж», строительство которого было завершено в 1935 году. Понятие «„свободные“ суда» появилось лишь семь лет спустя и относилось только к некоторым судам, построенным Кайзером. «Эмбэсидж», водоизмещением 9300 тонн, с наклонным форштевнем, круглой кормой и тремя работающими на угле двигателями, не представлял интереса в эстетическом отношении, но эстетика как таковая Дж. Л. Томсона и не интересовала. Цель заключалась в создании современного, практичного и экономичного грузового судна, и в этом отношении они добились поразительного успеха. До начала войны удалось спустить на воду двадцать четыре судна подобного типа.

Они были построены в Британии, Соединенных Штатах и Канаде, главным образом на верфях Кайзера. Конструкция их оставалась прежней, но американцы, причём только американцы, внесли два изменения, которые рассматривали как усовершенствование. Одно из них, которое заключалось в том, что в качестве топлива стала использоваться нефть, а не уголь, можно считать таковым, чего нельзя сказать о другом новшестве, касавшемся размещения команды и офицерского состава. В то время как канадцы и англичане придерживались первоначальной концепции, согласно которой жилые каюты экипажа размещались по всей длине судна, американцы создали для этого специальную надстройку, расположённую вокруг трубы парохода. Там они разместили не только каюты для экипажа, офицерского и вспомогательного состава, но и капитанский мостик. Если обратиться к прошлому (а суждение задним числом, на горьком опыте, — лучший способ поумнеть), такое решение оказалось роковой ошибкой. Американцы собрали, как гласит пословица, все яйца в одной корзине.

Эти суда были, можно так сказать, оснащены вооружением: стреляющими под низким углом четырехдюймовыми и двенадцатифунтовыми противовоздушными орудиями, не отличавшимися особой эффективностью; «бофорсами» и скорострельными «эрликонами», представлявшими смертельное оружие в опытных руках, которых, к сожалению, на борту практически не было. Использовались и такие странные типы вооружения, как запускаемые с помощью ракет парашюты, к которым крепился трос с гранатами, — они представляли опасность не только для самолётов противника, но и для тех, кто их применял. На некоторых судах имелись истребители «харрикейн», которые запускались с помощью катапульт. Они являлись ближайшим эквивалентом самолётов японских камикадзе, когда-либо имевшимся у британцев. Вернуться на своё судно лётчики не могли. Им оставался неприятный выбор: либо прыгнуть с парашютом, либо совершить вынужденную посадку на воду. А зимой в Арктике выживали немногие.

3

С воздуха, с моря и из глубин его немцы, зачастую с невероятным талантом и всегда с невероятным упорством и жестокостью, применяли все средства, имевшиеся в их распоряжении, для уничтожения военно-морских конвоев, сопровождавших торговые суда.

Они использовали в основном пять типов самолётов. Наиболее привычным бомбардировщиком был «дорнье», летавший на жёстко установленных высотах и освобождавшийся от своих бомб по точно разработанному графику. Эти самолёты нашли широкое применение, добились определённых успехов, но в целом были не особенно эффективны.

Гораздо больший страх, в возрастающем порядке, вызывали «Хейнкель», «Хейнкель-111» и «штука». «Хейнкель» представлял собой торпедоносец, который мог атаковать на бреющем полете. лётчик сбрасывал торпеду в самый последний момент, а затем, воспользовавшись облегчением веса самолёта, быстро взмывал вверх и пролетал над атакуемым судном. Эти самолёты обладали необыкновенной неуязвимостью. Когда артиллеристы торговых судов наводили прицел своих «эрликонов», «бофорсов» или малокалиберных зенитных артустановок, мысль о том, что «или я его достану, или он меня», отнюдь не способствовала хладнокровию, наиболее уместному при подобных обстоятельствах. Впрочем, в Арктике зимой эти торпедоносцы нередко оказывались в невыгодном положении. В особенности это касалось доблестных, но несчастных лётчиков, управлявших самолётами. Мороз вызывал обледенение торпедосбрасывающих механизмов. Перегружённый самолёт был не в состоянии взмыть вверх и перелететь свою цель. Впрочем, это не имело особого значения для несчастных команд торговых судов: вне зависимости от того, удавалось ли противнику сбросить торпеду или же вражеский самолёт врезался в корабль, последствия в равной степени были ужасными.

«Хейнкель-111» применял крайне эффективные планирующие бомбы, от которых фактически невозможно было уклониться. Пилоты этих самолётов подвергались риску в гораздо меньшей степени. К счастью для торгового флота Британии, у немцев имелось сравнительно немного оборудованных таким образом самолётов.

Но больше всего боялись «штук» — пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» с крыльями, напоминающими крылья чаек. Обычно они летали звеньями, на большой высоте, а затем летели вниз чуть ли не вертикально. Даже много лет спустя матросы и солдаты — а немцы использовали «юнкерсы» на всех полях действий — не могли забыть тот жуткий вой, с которым эти самолёты ныряли вниз, включив сирены. Этот звук бил по нервам и в значительной степени уменьшал эффективность противовоздушной обороны. Матросы Королевского флота, чтобы ослепить неприятеля, прибегали к прожекторам, обычно к 44-дюймовым, пока им не указали на то, что лётчики, хорошо знакомые с подобной тактикой, пользуются тёемными очками, которые не только уменьшают степень ослепления, но и точно показывают местоположение судна, что позволяет безошибочно поражать цель. С точки зрения немцев, у «штук» был один существенный недостаток: будучи в основном самолётами малой дальности, они могли эффективно действовать только против конвоев, двигавшихся к северу от Норвегии, в сторону Мурманска и Архангельска.

Но как это ни странно, наиболее эффективным у немцев оказался самолёт «Фокке-Вульф-Кондор-200», практически не участвовавший в воздушных боях. Это верно, что он мог нести на борту 250-килограммовые бомбы и имел довольно внушительный набор пулемётов, но без бомб, с дополнительными баками для горючего, он становился бесценным разведывательным самолётом. Дальность его полета в этот сравнительно ранний период воздухоплавания, каковым были сороковые годы двадцатого века, была просто удивительной. «Кондоры» чуть ли не ежедневно совершали полеты из Тронхейма в оккупированной немцами Норвегии вдоль западного побережья британских островов в сторону оккупированной немцами Франции. Более важно другое: они могли патрулировать Баренцево море, Гренландское море и, что опаснее всего, Датский пролив между Исландией и Гренландией, ибо именно через этот пролив проходили конвои из Канады и США, направлявшиеся в Россию. Для такого конвоя появление одного «кондора» было равносильно неминуемой гибели.

Летя на большой высоте, вне досягаемости огня зенитной артиллерии, «кондор» в буквальном смысле слова кружил над конвоем, определяя количество судов, скорость их движения, курс и точные координаты. По радио эта информация передавалась в Алта-фьорд или Тронхейм, а оттуда в Лорьян, французскую штаб-квартиру адмирала Карла Деница, который, пожалуй, являлся лучшим главнокомандующим подводным флотом своего времени, а может быть, и всех времен. Оттуда эта информация поступала к формирующимся «волчьим стаям» подводных лодок, давая им точное указание, когда и где перехватить конвой.

Что же касается надводных кораблей, немцы уже к началу войны были прекрасно подготовлены. По англо-германскому соглашению 1937 года Германия могла иметь столько же подводных лодок, сколько и Англия, но не более 35% её надводного флота. На самом же деле немцы построили вдвое больше подводных лодок и совершенно игнорировали ограничение в 35%. «Дойчланд», «Адмирал граф Шпее» и «Адмирал Шеер» формально были крейсерами тоннажем в 10 000 тонн, на самом деле — быстрыми и мощными торговыми рейдерами, а по существу — «карманными линкорами» значительно большего тоннажа, чем сообщалось. «Шарнхорст» и «Гнейзенау», линейные крейсеры в 26 000 тонн, были закончены в 1938 году, и в тот же самый год на верфях «Блюма и Вёсса» в Гамбурге были заложены «Бисмарк» и «Тирпиц» — самые лучшие, самые мощные из когда-либо спускавшихся на воду линейных крейсеров. Это утверждение остается справедливым по сей день. По договору с Англией их водоизмещение ограничивалось 35 000 тонн, на самом же деле оно составляло 53 000 тонн.

У «Бисмарка» была короткая, но блестящая карьера, у «Тирпица» послужного списка как такового не было вообще. Он всю войну простоял в Северной Норвегии. Тем не менее он выполнял просто неоценимую задачу — связывал действия основных соединений британского военно-морского флота, опасавшегося, что этот гигантский линейный крейсер может покинуть свою стоянку в Алта-фьорде и выйти в Атлантический океан. На этой стоянке «Тирпиц» и погиб — от десятитонных бомб ВВС Великобритании.

Англичане имели значительное преимущество в линейных кораблях, которые, однако, по своим характеристикам не могли сравниться с германскими линкорами, что наиболее трагически проявилось, когда «Бисмарк» одним-единственным залпом отправил на дно линейный крейсер «Худ», красу и гордость Королевского военно-морского флота.

В подводной войне немцы использовали как мины, так и подводные лодки. Не прошло и трёх месяцев после начала войны, как немцы преподнесли союзникам неприятный сюрприз — магнитную мину. В отличие от мин обычного типа, которые приводились в действие только после непосредственного соприкосновения с судами, магнитные мины активизировались электрическими потоками, генерируемыми металлическим корпусом корабля. Такие мины могли быть размещены с корабля или с самолёта, и в первые же четыре дня их использования на дно было отправлено не менее пятнадцати судов. Тот факт, что почти все эти суда принадлежали нейтральным странам, не особенно волновал немцев. Магнитные мины — весьма умное изобретение, но не настолько умное, чтобы различать своих и чужих. Британцам удалось заполучить неповрежденную магнитную мину. её разобрали на части с огромным риском для тех, кто принимал в этом участие, и изобрели электронные контрмеры, которые позволили минным тральщикам взрывать такие мины на значительном расстоянии.

Немецкие подводные лодки, вне всякого сомнения, оказались самым опасным противником, с которым торговому флоту пришлось столкнуться лицом к лицу. Потери в первые три с половиной года войны были настолько велики, что просто не укладывались в сознание. И только к началу лета 1943 года эту угрозу удалось взять под контроль. Лишь к концу 1944 года, когда за предшествующие два года удалось уничтожить 80 немецких подводных лодок, эти неуловимые преследователи и молчаливые убийцы перестали быть фактором, который стоило принимать в расчет.

Неудивительно, что германские подводные лодки стали объектом ненависти, а их команды изображались, как в годы войны, так и впоследствии, хитрыми, беспринципными и хладнокровными убийцами и фанатичными нацистами вплоть до последнего человека. Невидимые и неслышимые, они вели охоту за ничего не подозревающими невинными жертвами, которых уничтожали без сожаления и содрогания, а потом, погрузившись в глубину, вновь исчезали. В определённом смысле такой взгляд оправдан. Причину возникновения подобного представления о немецких подводных лодках следует искать в первых днях войны, когда была торпедирована «Атения», мирный пассажирский лайнер, переполненный людьми — мужчинами, женщинами и детьми. Спутать «Атению» с чем-то другим было просто невозможно. И это наверняка было хорошо известно обер-лейтенанту Фрицу-Юлиусу Лемпе, командовавшему немецкой подводной лодкой, отправившей на дно «Атению». Данных, свидетельствующих о том, что Лемпе за свои действия понёс наказание, нет.

Такое обвинение в жестокости, конечно, может быть предъявлено и союзникам — в меньшей, правда, степени, что объясняется только тем, что у субмарин союзников был более ограниченный выбор целей.

Однако общее представление о командах немецких подводных лодок не соответствует действительности. Безжалостные нацисты, возможно, и были среди экипажей, но представляли собой незначительное меньшинство. Моряков побуждала к действию главным образом гордость за имперский германский флот. Безусловно, наблюдались акты жестокости со стороны отдельных командиров подводных лодок, но были также и проявления гуманности и сострадания. Что не вызывает сомнения, так это огромное личное мужество и дух самопожертвования, присущий германским подводникам. Следует помнить, что из 40 000 немецких моряков, служивших на подводных лодках, погибло 30 000 — самые ужасные потери за всю историю военных действий на море. В то время как действия этих людей нельзя оправдать, их самих нельзя осуждать. Они были безжалостны, как этого требовал характер их деятельности, но в то же время беспримерно храбры.

Таковы условия, при которых приходилось жить и умирать морякам британского торгового флота; таковы были их враги, которые неуклонно стремились уничтожить их. Учитывая состояние здоровья, условия жизни, а также необычайно высокое «внимание» со стороны противника, шансов на выживание у «купцов» почти не было. Это была классическая проигрышная ситуация. При таких обстоятельствах поражал ставший обыденным факт: люди, спасшиеся в ходе нескольких торпедных атак, когда судно сразу же шло на дно, по возвращении в Англию тут же начинали искать другое судно и отправлялись в море. По сути, эти люди не являлись бойцами, но своей выносливостью, упорством и решительностью (они наверняка рассмеялись бы, если в мы воспользовались словами «доблесть» и «мужество») они не уступали тем, кто охотился за ними и стремился их погубить.

Глава 1

Тихо, незаметно, без всякого предупреждения, будто какая-то внезапная и неожиданная сила приложила к этому руку, за час до рассвета погасли огни на «Сан-Андреасе». Такие светомаскировки, хотя и крайне редко, порою случались и не вызывали особой тревоги. На мостике остались освещенными только компас, маршрут движения и основная телефонная связь с машинным отделением, поскольку для них требовалось небольшое напряжение и, кроме того, для их освещения имелся свой отдельный электрогенератор. Верхние огни зависели от главного генератора, но это не имело значения, поскольку они были отключены. Мостик, как, впрочем, и любой другой мостик, по ночам погружался в темноту. Единственным исключением был так называемый кентский экран, круглая, стеклянная, вращающаяся на большой скорости пластина прямо перед рулевым, дающая точную информацию обо всех окружающих условиях. Третий помощник капитана Бейтсман, стоявший на вахте, был спокоен: насколько ему было известно, на сотни миль вокруг не было ни суши, ни кораблей, за исключением «Андовера», фрегата его королевского Величества. Бейтсман понятия не имел, где находится фрегат, но это не имело значения. На фрегате всегда было хорошо известно, где находится «Сан-Андреас», поскольку этот корабль был оснащен очень чувствительным радаром.

В операционной и послеоперационной палатах все текло как обычно. Хотя окружающее море и небо были покрыты тьмой, как в полночь, уже царило утро. На этих высоких широтах и в это время года утренний свет или, точнее, то, что им называлось, появлялся не ранее десяти часов утра. В этих двух основных помещениях, наиболее важных на госпитальном судне, каковым был «Сан-Андреас», свет автоматически подавался от электрических батарей, если главный электрогенератор выходил из строя. Во всех остальных помещениях судна аварийное освещение осуществлялось с помощью никель-кадмиевых ламп: спираль, идущая от основания этих ламп, давала необходимый минимум освещения.

Тревогу вызывало другое — полное отсутствие света на верхней палубе.

Корпус «Сан-Андреаса» был выкрашен в белый цвет, точнее, он был когда-то белым, но под воздействием времени, мокрого снега, града и льдинок, приносимых арктическими ветрами, стал мрачным, грязновато-серым. Вокруг всего корпуса шла широкая зелёная полоса. Огромные красные кресты были нарисованы по обеим сторонам судна, а также на носу и на корме. Ночью эти красные кресты освещались мощными прожекторами, а ночь в это время года царила двадцать часов в сутки. Мнение относительно необходимости этих огней было у всех разным. Согласно Женевской конвенции, такие красные кресты гарантировали безопасность от нападений противника.

Следовательно, «Сан-Андреас» теоретически был в полной безопасности.

Находившиеся на его борту никогда не подвергались никаким нападениям противника, поэтому были склонны верить в силу Женевской конвенции. Но члены команды, которые служили на флоте ещё до того, как «Сан-Андреас», бывший обычным грузовым судном, получил свой нынешний статус, относились к конвенции довольно скептически. Плавание по ночам освещёнными, как рождественская ёлка, было чуждо всем инстинктам людей, которые за годы службы привыкли весьма справедливо считать, что прикуривать сигарету на верхней палубе — это всё равно, что привлекать внимание блуждающей поблизости немецкой подводной лодки. Они не доверяли огням. Они не доверяли красным крестам. Но больше всего они не доверяли немецким подводным лодкам. Для такого цинизма имелись вполне достаточные основания: другим госпитальным судам, как им было известно, в отличие от них, менее повезло, но были ли нападения на них преднамеренными или случайными, никто точно не знал. В северных морях свидетелей, как правило, не оставалось. То ли из-за деликатности, то ли из-за понимания бессмысленности подобных вопросов члены команды никогда не обращались с ними к тем, кто, по их мнению, проживал просто в райских условиях: к докторам, медсёстрам, сиделкам и санитарам.

Стеклянная дверь по правому борту открылась, и в ходовую рубку вошёл человек с фонариком в руке.

— Капитан, это вы? — спросил Бейтсман.

— Кто же ещё? Дадут мне когда-нибудь спокойно позавтракать? Вот ещё несколько ламп. Пойдёт?

Капитан Боуэн был жизнерадостным человеком среднего роста, начинавшим полнеть, хотя ещё и довольно крепкого телосложения, с серебристо-белой бородой и глазами-буравчиками. Уже давно миновал тот возраст, когда он мог уйти в отставку, но он никогда не просил отставки и не собирался этого делать, ибо и суда и команды торгового флота страдали от серьёзных потерь, и если новый корабль построить можно было довольно быстро, то не так легко было создать нового капитана, а капитанов уровня Боуэна практически не осталось.

Три дополнительные лампы давали не больше света, чем обыкновенные свечи, но и этого было вполне достаточно, чтобы заметить, как быстро, всего за несколько секунд, которые понадобились капитану, чтобы пройти расстояние от кают-компании до рубки, его плащ покрылся снегом. Капитан снял свой плащ, в дверях стряхнул с него снег и немедленно закрыл дверь.

— У чертова генератора опять перебои, — произнёс Боуэн. Казалась, это его не особо волнует, никто и никогда не видел капитана расстроенным. — А тут ещё и кентский экран опять замигал. Ничего удивительного. Впрочем, от него всё равно толку мало. Густой снег. Ветер тридцать узлов, и видимость нулевая. — В его голосе чувствовалось какое-то удовлетворение, но ни Бейтсман, ни Хадеон, рулевой, не осмеливались спросить, чем это вызвано. Они все трое принадлежали к тем, кто мало доверял Женевской конвенции, а при таких погодных условиях можно было надеяться, что ни самолёт, ни корабль, ни подводная лодка не обнаружат их. — С машинным отделением связывались?

— Лично я — нет, — с чувством бросил Бейтсман, и Боуэн невольно улыбнулся. Старший механик Паттерсон, родом с северо-востока Британии, из района Ньюкасла, очень гордился своим высоким мастерством, отличался весьма взрывчатым характером и относился с нескрываемым отвращением к тем, кто, по его мнению, постоянно совал нос в его дела.

— Я сам ему позвоню, — сказал капитан. Боуэн дозвонился до старшего механика и в трубку произнёс:

— Джон, это вы? Опять нам повезло, да? Что там? Катушки полетели? Щетки? Или, может быть, предохранители? Всего хватает? Угля? Щеток? Пробок? Ага, значит, аварийное отключение вызвано... Ну, хорошо. Надеюсь, на сей раз топлива у нас хватит. — Капитан Боуэн говорил серьёзным тоном, и Бейтсман улыбнулся: каждому члену команды, вплоть до помощника буфетчика, было хорошо известно, что Паттерсон был абсолютно лишен чувства юмора.

Ссылка Боуэна на топливо относилась к тому случаю, когда во время отдыха Паттерсона после дежурства главный электрогенератор остановился из-за отсутствия топлива, а заменявший Паттерсона молодой инженер не сообразил переключиться на подачу топлива из вспомогательного резервуара. Можно себе представить, какова была реакция Паттерсона на эти слова. Боуэн едва сдерживался от смеха, держа трубку на расстоянии, пока треск и вопли в ней не прекратились, а затем быстро закончил разговор и, повесив трубку, дипломатично заметил:

— Мне кажется, Паттерсону сейчас гораздо труднее, чем обычно, отыскать причину перебоев с электричеством. Правда, заявляет, что ему на это понадобится всего лишь десять минут.

Минуты две спустя телефон вновь зазвонил.

— Готов поспорить на пять фунтов, новости плохие.

Боуэн поднял трубку, послушал, а затем произнёс:

— Вы хотите переговорить со мной, Джон? Так вы и так разговариваете со мной... Ага, теперь я понимаю. Очень хороню.

Он повесил трубку.

— Паттерсон хочет мне что-то показать.

Боуэн, однако, не пошёл в машинное отделение, как мог подумать Бейтсман. Вместо этого он отправился к себе в каюту, куда вскоре подошёл и старший механик, высокий тощий человек с невыразительным, постоянно помятым лицом. Он принадлежал к тому разряду людей, которые, совершенно не понимая юмора и не сознавая этого, постоянно улыбались, причём, как правило, в самый неподходящий момент. Однако, сейчас он не улыбался. Вытащив из кармана три камушка, по внешнему виду напоминающих черный графит, он разложил их на капитанском столе в виде продолговатой фигуры.

— Как вы думаете, что это такое?

— Вы же прекрасно знаете, Джон, что я простой моряк. Это, наверное, защитная щётка для динамо-машины или электрогенератора. Или что-то в этом роде.

— Вот именно.

На сей раз Паттерсон выдавил из себя некое подобие кривой улыбки.

— Этим и вызвано прекращение подачи электроэнергии?

— К отключению энергии это не имеет никакого отношения. Полетела изоляция обмотки. Где-то произошло короткое замыкание. Джемисон пытается найти его. Думаю, много времени это не займет.

В это Боуэн был готов верить, поскольку Джемисон, второй механик, был не только умным молодым человеком, но и имел довольно необычный статус: он был членом научного общества при институте электроинженеров.

— Ну, хорошо, — сказал Боуэн, — это щётка от вспомогательного генератора. Она сломалась, чем вы весьма недовольны. Из этого можно сделать вывод, что дело весьма необычное.

— Необычное? Да просто неслыханное! По крайней мере, я с подобным ещё никогда не сталкивался. Щётка находится под постоянным давлением со стороны обмотки якоря генератора, поэтому она не может разбиться на такие куски.

— Но это же произошло. Рано или поздно всё случается. — Боуэн коснулся кусочков щётки. — Наверное, на верфи работали на скорую руку. Или же, просто образовалась трещина.

Паттерсон ничего не ответил. Он сунул руку в карман плаща, вытащил оттуда маленькую коробочку, снял с неё крышку и положил её рядом со сломанной щеткой. Две щетки из коробочки были идентичными по форме и размеру с той, которую Паттерсон первоначально разложил на столе. Боуэн бросил на них взгляд, невольно засвистел, а затем посмотрел на Паттерсона.

— Запасные?

Паттерсон кивнул. Боуэн взял одну щетку, однако только половина её оказалась в его руке, другая осталась в коробке.

— Наши единственные запасные щетки, — сказал Паттерсон.

— А если посмотреть другой генератор?

— Бесполезно. Когда мы были в Галифаксе, были осмотрены оба генератора и признаны годными. С того времени мы уже дважды воспользовались вспомогательным генератором.

— Одна сломанная щётка может рассматриваться как необычная случайность. Но три сломанные щётки уже случайностью не назовешь. Даже не чеши в затылке, Джон. В наших рядах появился ненормальный с дурными наклонностями.

— Ненормальный? Вы хотите сказать, диверсант?

— Пожалуй, да. По крайней мере, человек, который враждебно относится к нам или же к «Сан-Андреасу». Но действительно ли это диверсант? Хотелось бы знать. Диверсанты прибегают к самым разнообразным формам диверсии с одной-единственной целью: вывести из строя всё судно. Вряд ли можно в качестве подобного намерения рассматривать три сломанные щётки от электрических генераторов. Но если человек, сделавший это, не сходит с ума, вряд ли он будет стремиться отправить на дно «Сан-Андреас», по крайней мере, пока он на нём находится. Но почему же это всё-таки произошло, Джон, почему?

Пока оба мужчины сидели и мрачно размышляли над тем, кто приложил ко всему этому делу руки, раздался стук в дверь, и в капитанскую каюту вошёл Джемисон, краснолицый молодой человек с легким, совершенно беспечным отношением к жизни, но в данный момент от его легкомыслия и беспечности не осталось и следа. Он был мрачен и встревожен, что никак не вязалось с его натурой.

— Мне сказали, что я найду вас здесь. Я решил, что мне необходимо немедленно видеть вас.

— И явиться с плохими известиями, — высказал предположение капитан Боуэн. — Вы обнаружили две вещи: место короткого замыкания и следы... как бы это выразиться, работы диверсанта?

— Чёрт побери.. Простите, сэр, но как вы...

— Объясните ему, Джон, — сказал Боуэн.

— В этом нет необходимости. Этих сломанных щёток вполне достаточно. Ну, что вам удалось обнаружить, Питер?

— Начну с плотницкой мастерской. Через переборку в свинцовой оболочке проходит кабель. Зажимы с каждой стороны, в тех местах, где он проходит через переборку, ослаблены.

— Обыкновенная вибрация судна, болтанка во время шторма — этого вполне достаточно, чтобы привести к износу мягкого свинца, — заметил Боуэн.

— Свинец гораздо твёрже, чем вам кажется, сэр. В данном случае кто-то приложил руку. Но не это важно. Важно то, что находящаяся внутри свинцовой оболочки резина, которая защищает электрический кабель, оказалась выжжённой.

— И нам следует ожидать очередного замыкания?

— Вот именно. Только мне хорошо знаком запах резины, подпаленной электрическим током, и он совсем не похож на другие запахи. Какой-то умник, чтобы проделать этот трюк, воспользовался спичками. Я оставил там Эллиса. Он всё починит. Это много времени не займет, и я думаю, что он вот-вот освободится.

— Ну ладно. Выходит, лишить судно электрического тока особого труда не составляет.

— В общем-то, да. Но этому типу ещё необходимо было проделать кое-какую работу. Сразу же за плотницкой мастерской расположен электрический щиток. Прежде чем приступить к работе, диверсанту нужно было удалить соответствующий предохранитель. Затем он возвращался к щитку и с помощью плоскогубцев, отвертки или чего-нибудь в этом роде, покрытых изоляционным материалом, устраивал замыкание на линии, а затем, ставил предохранитель на своё прежнее место. Если бы он с самого начала не удалил предохранитель, тот в результате замыкания взорвался бы, но вся электрическая система совершенно не пострадала бы. Но это в теории, практически же предохранители не всегда так надежны и порою не срабатывают. — Джемисон едва заметно улыбнулся. — И будь у меня насморк, я бы ничего не заметил.

Зазвонил телефон. Капитан Боуэн, подняв трубку, протянул её Паттерсону, который, выслушав сообщение, произнёс:

— Хорошо. Сейчас буду. — И отдал трубку капитану. — Звонили из машинного отделения. Свет сейчас будет.

Прошло несколько секунд, и капитан Боуэн едва слышно заметил:

— Похоже, света не будет.

Джемисон поднялся.

— Вы куда? — спросил его Боуэн.

— Сам не знаю, сэр. Ну, во-первых, в машинное отделение, за Эллисом и за приборами, а затем даже не знаю. Похоже, что наш Невидимка готовит нам ещё не один сюрприз.

Вновь зазвонил телефон, и Боуэн, ничего не говоря, протянул трубку Паттерсону, который, выслушав сообщение, быстро произнёс:

— Благодарю вас. Мистер Джемисон сейчас подойдет.

Передав трубку назад, он сказал:

— Опять то же самое. Я вот думаю, в каких ещё местах наш милый друг приложил руку и когда он собирается привести это в действие.

Джемисон остановился в дверях:

— Будем держать все случившееся в секрете?

— Ни в коем случае, — категорически заявил Боуэн. — Будем говорить об этом в открытую, направо и налево. Конечно, наш Невидимка, как вы его называете, таким образом будет предупреждён и будет иметь возможность предпринять определённые шаги для самозащиты, но, зная, что на судне находится диверсант, члены команды вынуждены будут пристально следить друг за другом, пытаясь его вычислить. Всё это заставит этого типа действовать более осмотрительно и, если нам повезет, в какой-то степени уменьшит его активность.

Джемисон кивнул и вышел из рубки.

— Джон, мне кажется, — произнёс Боуэн, — вам следует усилить наблюдение за машинным отделением. По крайней мере, выделить два-три человека... И совсем, как вы понимаете, не для вахты.

— Понимаю. Вы считаете, что...

— Если бы вам нужно было провести диверсию, сделать неуправляемым судно, куда бы вы направились?

Паттерсон встал, подошёл к дверям, остановился там, как это сделал ранее Джемисон, и, повернувшись к Боуэну, спросил:

— Но почему именно мы? Почему? Почему?

— Не знаю почему. Но у меня неприятные предчувствия. Вот-вот что-то произойдет, причём значительно быстрее, чем нам хотелось бы. Такое ощущение, — добавил Боуэн, — что кто-то только что прошёлся по моей могиле.

Паттерсон бросил на него долгий взгляд и вышел, тихо прикрыв за собою дверь.

Боуэн взял телефон и, набрав всего лишь одну цифру, сказал:

— Арчи, зайдите в мою каюту.

Только он положил трубку, как сразу же раздался телефонный звонок.

Это был мостик. По голосу Бейтсмана чувствовалось, что ему не до веселья.

— Шторм затихает, сэр. На «Андовере» нас уже могут видеть. Они хотят знать, почему у нас потушены огни. Я сообщил им, что у нас прекратилась подача электричества. После этого сразу же последовал запрос, почему мы так долго не можем устранить неполадки.

— Сообщите: диверсия.

— Не понял, сэр.

— Диверсия. Д — Долли, И — Ирвинг, В — Виктория, Е...

— О боже! А что же... Я хотел сказать, почему...

— Кто его знает почему, — ответил капитан Боуэн достаточно сдержанно.

— Сообщите им это. Я расскажу вам всё, что мне известно, а это практически ничего, когда поднимусь на мостик. Минут через пять. Может быть, десять.

Вошёл Арчи Маккиннон, боцман. Капитан Боуэн считал своего боцмана, как, впрочем, считают и многие другие капитаны, самым важным членом команды. Родом он был с Шетлендских островов. Ростом в шесть футов, соответствующего телосложения, примерно сорока лет, краснолицый, с серо-голубыми глазами и волосами соломенного цвета, что он, по всей видимости, унаследовал от своих предков, викингов, которые прошли через его родные земли чуть ли не тысячу лет тому назад.

— Присаживайтесь, — произнёс Боуэн со вздохом. — Арчи, у нас на борту диверсант.

— Вот как? — Боцман поднял брови, но особенного удивления не проявил. — И что же он успел сделать, капитан?

Боуэн рассказал ему о том, что произошло, и спросил:

— Я практически ничего не мог поделать. Может, вы могли бы что-нибудь ещё придумать?

— Если вы не смогли, капитан, то я тоже не смог бы. — На откровенность капитана боцман всегда отвечал откровенностью. — Он не ставит своей целью потопить судно, по крайней мере, пока он находится на его борту, а температура в море ниже точки замерзания. И останавливать движение он тоже не думает. Существует множество способов поведения умного человека в подобной ситуации. Лично я думаю, он добивался только одного, по крайней мере, в ночное время: чтобы на судне погасли огни, которые позволяют опознать нас как госпитальное судно.

— Но зачем ему это нужно, Арчи?

Согласно их молчаливому соглашению, капитан только с глазу на глаз обращался к Маккиннону по имени, во всех остальных случаях называя его боцманом.

— Ну... — задумчиво протянул боцман, — я не какой-нибудь шотландец или ирландец и категорически утверждать ничего не могу... — В голосе боцмана прозвучала какая-то странная смесь неодобрения и самодовольства, но капитан удержался от улыбки. Ему прекрасно было известно, что жители Шетлендских островов никогда не считали себя шотландцами и всегда это всячески подчеркивали. — Но, подобно вам, капитан, я всегда чую опасность, и мне очень не нравится то, что происходит. Всего через полчаса, в худшем случае — через сорок минут, станет видно, что мы — госпитальное судно. — Он замолчал и с некоторым удивлением, наиболее близкой ему эмоцией, посмотрел на капитана. — Представить себе не могу, зачем всё это было сделано, но у меня такое ощущение, что перед самым рассветом на нас собираются напасть. Или в тот самый момент, когда начнет светать.

— Я тоже ничего иного представить себе не могу, Арчи, и ощущения у меня такие же, как у вас. Может, стоит поднять по тревоге команду? Приготовить пункты первой помощи. Распустить слух, что среди нас находится вражеский диверсант.

Боцман улыбнулся.

— Чтобы все не спускали глаз друг с друга? Не думаю, капитан, что нам таким образом удастся выявить этого человека среди членов экипажа. Он уже давно среди нас.

— Думаю, что не удастся, и надеюсь на это. Точнее сказать, мне очень хотелось бы этого, хотя, конечно, это человек, которому прекрасно всё известно. И, хотя таким типам платят не ахти как щедро, вы просто поразитесь, как даже небольшой мешочек с золотом может повлиять на преданность человека.

— После двадцати пяти лет пребывания в море меня уже ничем не удивишь. А те, уцелевшие, которых мы сняли с танкера вчера вечером... лично я не осмелился бы никого из них назвать братом по крови.

— Ладно, ладно, боцман. Проявите, пожалуйста, хотя бы чуточку христианского милосердия. Это был греческий танкер, а Греция, если вы помните, считается нашим союзником. Да и команда была вся греческая. Точнее, среди них не только греки, но и киприоты, ливанцы, готтентоты, если хотите. Не могут же все быть похожи на шотландцев. И, насколько я заметил, к богачам их не отнесешь.

— Это точно. Но у некоторых, я имею в виду тех, кто совсем не пострадал, были чемоданы.

— На некоторых плащи, а у троих, по крайней мере, даже галстуки. А почему бы и нет? «Аргос», после того как подорвался на минах, часов шесть держался на плаву. Этого времени было вполне достаточно, чтобы люди могли упаковать свои ценности или то немногое, что может быть у греческих моряков. Я думаю, Арчи, было бы несколько преувеличенным считать, что на борту несчастного, греческого танкера в центре Баренцева моря среди команды мог оказаться мешок с золотом или, точнее, опытный диверсант.

— Но и такое случается не каждый день. Госпиталь будете ставить в известность?

— Безусловно. Кто там на дежурстве сейчас?

Боцман всегда был в курсе того, что происходит на борту «Сан-Андреаса», вне зависимости от того, имеет это к нему отношение или нет.

— Доктор Сингх и доктор Синклер только что закончили операцию.

Прооперировали одного человека с переломанным тазом, а другого — с обширными ожогами тела. Они сейчас находятся в послеоперационной палате, так что всё будет нормально. За ними присматривает сиделка Магнуссон.

— Чёрт побери, Арчи, похоже, вы всегда единственный в курсе того, что происходит.

— Сиделка Магнуссон — с Шетлендских островов, — ответил боцман, как будто это всё объясняло. — В палате А — семь раненых, которым двигаться нельзя, но хуже всего обстоит дело со старшим помощником «Аргоса», правда, как утверждает Джанет, он вне опасности.

— Джанет?

— Я имею в виду сиделку Магнуссон. — Боцмана сбить было просто невозможно. — Десять человек — в палате В для выздоравливающих. Те, кто уцелел с «Аргоса», расположены в каютах по левому борту.

— Я немедленно туда спущусь. Сходите и предупредите команду. Когда закончите, зайдите в корабельный лазарет. И возьмите с собой пару матросов.

— В корабельный лазарет? — Боцман посмотрел в сторону палубы. — Только постарайтесь, чтобы сестра Моррисон не слышала, как вы их называете.

Боуэн улыбнулся.

— А-а, грозная сестра Моррисон. Ну хорошо, госпиталь. Там двадцать человек раненых. Не говоря уже о сёстрах, сиделках и санитарах, которые...

— И врачей...

— И врачей, которые ни разу в жизни не слышали, как стреляют. Внимательно за всем наблюдайте, Арчи.

— Вы ждёте худшего, капитан?

— Я не жду, — с мрачным видом ответил Боуэн, — ничего лучшего.

Площадь, которую на «Сан Андреасе» занимал госпиталь, была в высшей степени просторной и вместительной, в высшей степени, но это и не удивительно, так как «Сан-Андреас» в первую очередь был госпиталем, а не судном, и более половины пространства нижней палубы было отдано под медицинские цели. Проходы между водонепроницаемыми переборками, а госпитальное судно, как таковое, теоретически в них не нуждалось, увеличивали как ощущаемое, так и подлинное пространство. На этой площади размещались две палаты (операционная, послеоперационная), госпитальная аптека, стационар, камбуз, не имевший никакого отношения к судовому камбузу, обслуживавшему команду, каюты для медицинского персонала, две столовых (одна для персонала, а другая — для выздоравливающих) и небольшая комната отдыха. Именно в последнюю и направился капитан Боуэн.

Там сидели трое: доктор Сингх, доктор Синклер и сестра Моррисон. Они пили чай. Доктор Сингх был симпатичным человеком среднего возраста с пакистанским акцентом и в пенсне. Он принадлежал к тому немногочисленному типу людей, которым шли такие очки. Он был квалифицированным и опытным хирургом, который терпеть не мог, когда к нему обращались «мистер», а не «доктор». Двадцатишестилетний доктор Синклер, рыжеволосый и почти такой же симпатичный, как его коллега, покинул интернатуру в большой больнице на втором году практики и отправился служить добровольцем во флот. Никто никогда не осмелился бы назвать сестру Моррисон красавицей. Примерно такого же возраста, как доктор Синклер, рыжеватая, с огромными карими глазами и благородными формами рта, но все это как-то не сочеталось с её привычно натянутым выражением лица, очками в стальной оправе, которые она обычно носила, И с едва заметной, но ощущаемой аурой аристократической надменности. Капитану Боуэну всегда хотелось знать, как она выглядит, когда улыбается, и улыбается ли она вообще. Он быстро объяснил причину своего прихода. Реакция присутствующих была вполне предсказуемой. Сестра Моррисон вытянула губы, доктор Синклер поднял брови, а доктор Сингх с едва заметной улыбкой заметил:

— О боже! Диверсант или же диверсанты, шпион или шпионы — на борту британского судна! Просто уму непостижимо! Впрочем, — добавил он задумчиво, — не всех на корабле можно назвать британцами в буквальном смысле этого слова. Ну, например, меня.

— Ваш паспорт утверждает обратное, — с улыбкой ответил Боуэн. — А то обстоятельство, что вы находились в операционной в тот самый момент, когда наш диверсант орудовал в другом месте, автоматически исключает вас из числа подозреваемых. К несчастью, у нас нет списка подозреваемых, ни потенциальных, ни... Среди нас, доктор Сингх, действительно есть немало людей, родившихся не в Британии. Например, у нас тут есть двое индусов-матросов — ласкаров, двое генуэзцев, двое сингальцев, двое поляков, один пуэрториканец, один ирландец и, по какой-то странной причине, один итальянец, который как официальный противник должен быть объявлен военнопленным или отправлен в какой-нибудь лагерь для интернированных. Ну и, наконец, оставшиеся в живых с «Аргоса». Они все до единого иностранцы и британскими подданными не являются.

— И не забудьте обо мне, — холодно заметила сестра Моррисон. — Я наполовину немка.

— Вы? А как же объяснить ваше имя? Маргарет Моррисон?

Она сжала губы. Видимо, подобное было для неё вполне естественным.

— А почему вы считаете, что моё имя Маргарет?

— У капитана есть список членов команды. Нравится вам это или нет, но вы — её член. Но не в этом дело. Шпионы и диверсанты могут быть любой национальности. И чем более невероятно предположение — в данном случае о том, что диверсанты являются британскими подданными, — тем более успешны их действия. Но, как я уже сказал, в данный момент это не имеет значения. Важно другое. Боцман и его люди будут здесь с минуты на минуту. В случае чрезвычайных обстоятельств он возьмет на себя полное руководство, за исключением, конечно, самых тяжелых раненых. Думаю, вы все знаете боцмана?

— Удивительный он человек, — сказал доктор Сингх. — Очень уверенный в себе, очень компетентный. Даже не представляю себе кого-нибудь другого в случае необходимости.

— Мы все его знаем. — Сестра Моррисон с одинаковым успехом умела не только сжимать губы, но и обдавать холодом. — Одному богу известно, сколько времени он здесь проводит.

— Навещает раненых?

— Раненых? Мне не нравится, когда обыкновенный матрос докучает одной из моих сиделок.

— Мистер Маккиннон совсем не простой матрос. Это необычайный человек, который, кстати, никогда в жизни никому не докучал. Давайте вызовем сюда Джанет и спросим у неё, согласна ли она с вашими нелепыми утверждениями.

— Вы... вам даже известно её имя?

— Конечно, мне оно известно, — уверенным тоном произнёс Боуэн. Сейчас не время, подумал он, говорить о том, что буквально пять минут тому назад он понятия не имел об имени сиделки Магнуссон. — Они родом с одного острова, и им есть о чём поговорить. Было бы лучше, мисс Моррисон, если б вы относились к своему персоналу с большим вниманием, как это делаю я.

«Вполне удобный момент, чтобы уйти», — подумал Боуэн, хотя в целом он был собою недоволен. Несмотря на то, как мисс Моррисон разговаривала с ним, она ему нравилась, потому что он чувствовал, что все её поведение было наигранным и что для этого, наверняка, имеются вполне серьёзные причины. И всё же она не была Арчи Маккинноном.

Старший помощник капитана с довольно необычным именем Джеран Кеннет, единственный потомок древнего аристократического рода, стоял на мостике и ожидал появления Боуэна. Кеннет был черноволосым сухопарым ирландцем, с худым лицом и с весьма непочтительным отношением к окружающим.

— Задумались, Кеннет? — спросил Боуэн, который давным-давно отказался от своей старой привычки говорить старшему помощнику при обращении «мистер».

— Час пробил, сэр, и Кеннет на месте. Я услышал, как тут мечется молодой Джейми. — «Молодым Джейми» Кеннет называл Бейтсмана, третьего помощника капитана. — Как я понимаю, нас ожидает что-то неприятное.

— Вы совершенно правы. Правда, я не знаю, насколько это всё серьёзно.

Боуэн рассказал, что произошло.

— Таким образом, мы имеем две аварии, если это можно назвать авариями, в результате чего погас свет. Причины третьей аварии сейчас расследуются.

— И было бы наивным полагать, что третья не имеет никакого отношения к первым двум?

— Очень наивным.

— Эти признаки какие-то зловещие.

— У вас что, в ваших ирландских школах, не обучают английскому?

— Нет, сэр. То есть я хочу сказать — да, сэр. Короче, вы пришли к не очень благоприятному заключению?

Раздался телефонный звонок. Бейтсман снял трубку и передал её Боуэну, который, выслушав сообщение, поблагодарил звонившего и вернул трубку обратно.

— Это Джемисон. На сей раз холодильная камера. Как туда могли пробраться? Ключ имеется ведь только у кока.

— Очень просто, — сказал Кеннет. — Если человек диверсант, тем более, обученный этому искусству, а так, видимо, и есть, то следует ожидать, что он — опытный взломщик или, в худшем случае, у него имеется целая связка различных ключей. При всем моем уважении к вам, сэр, я думаю, что вряд ли это была его цель, Тогда возникает вопрос, когда этот негодяй вновь нанесет удар?

— Да, действительно, когда? Этот Невидимка, как окрестил его Джемисон, — негодяй не только с воображением, но и даром предвидения.

— Наверняка от него следует ждать ещё сюрпризов.

— Джемисон считает точно так же. Он мне сказал, что если будет ещё одно отключение электричества, то после его восстановления он собирается с помощью своего мегоомметра проверить каждый дюйм электропроводки, где бы она ни проходила.

— Знаете, некоторые виды инструментов, которые используются для обнаружения утечки, не срабатывают при замыкании электрической цепи, и я вот подумал...

Из радиорубки с донесением в руке показался старший радист Спенсер, — Сообщение от «Андовера», сэр.

— Отсутствие света, — прочитал Боуэн, — вызывает серьёзную обеспокоенность. Примите срочные меры. Диверсант задержан?

— Ну и сигнал, — заметил Кеннет. — Похоже, там крайне недовольны.

— Этот человек — идиот, — заметил Боуэн. — Я имею в виду капитана первого ранга Уоррингтона, капитана фрегата. Спенсер, ответите следующее: «Если у вас имеются представители спецотдела или отдела уголовного розыска, приглашаем к нам на борт. Если таковых нет, убедительно прошу воздержаться от бессмысленных посланий. Неужели, чёрт побери, вы не понимаете, что мы стараемся сделать?».

— При сложившихся обстоятельствах, сэр, весьма сдержанное послание, — заметил Кеннет. — Так вот, я хотел сказать...

Вновь раздался телефонный звонок. Бейтсман снял трубку, выслушал сообщение, понимающе кивнул, повесил трубку на место и обернулся к капитану.

— Звонили из машинного отделения, сэр. Очередная неполадка. Туда направляется Джемисон с третьим механиком Ральсоном.

Боуэн вытащил трубку и молча стал прикуривать. Он производил впечатление человека, потерявшего дар речи, чего нельзя было сказать о Кеннете, который заметил:

— На этом мостике человек никогда не может закончить своё предложение. Вы пришли к какому-нибудь заключению, сэр? Насколько тяжело наше положение?

— Заключение? Нет, пока не пришёл, хотя определённые предчувствия и подозрения имеются. Неприятные предчувствия. Готов поспорить, что перед рассветом или во время него на нас нападут.

— К счастью, — произнёс Кеннет, — я никогда не спорю. В любом случае я не стал бы заключать пари, противоположное моим собственным заключениям, а они совпадают с вашими, сэр.

— Но мы же госпитальное судно, сэр, — сказал Бейтсман, хотя даже в его голосе не чувствовалось надежды.

Боуэн окинул его угрюмым взглядом.

— Если вас не трогают страдания раненых и умирающих, если вас волнует только хладнокровная и запутанная логика, то тогда мы — военный корабль, хотя и совершенно беззащитный. Ибо что мы делаем? Мы отправляем домой больных и раненых, лечим их и вновь отправляем на фронт или в море для борьбы с немцами. Если же вы подумаете, то поймёте, что нельзя позволить госпитальному судну добраться до родных берегов, потому что это равносильно оказанию помощи противнику. Обер-лейтенант Лемп торпедировал бы нас, даже не задумываясь.

— Какой ещё обер-лейтенант?

— Лемп. Тот самый тип, что послал на дно «Атению», хотя прекрасно знал, что у неё на борту только гражданские лица: пассажиры, мужчины, женщины, дети, которые — и это ему тоже было известно — даже и не думают сражаться против немцев. А «Атения» — это тот случай, что заслуживает большего сострадания, чем мы. Как вы считаете, третий помощник?

— Мне бы хотелось, чтобы вы так не говорили, сэр. — Бейтсман был не просто угрюм, как капитан, но беспросветно мрачен. — Откуда нам известно, а вдруг этот Лемп где-нибудь здесь притаился, может, он сразу же за горизонтом?

— Этого можете не опасаться, — сказал Кеннет. — Обер-лейтенант Лемп давно отошёл к своим праотцам, чему нельзя не радоваться. Но у него, к сожалению, может быть двойник или родственная душа. Как правильно делает выводы капитан, мы живём в беспокойное и ненадёжное время.

Бейтсман обратился к Боуэну:

— Капитан, разрешите попросить старшего помощника заткнуться?

Кеннет широко улыбнулся, но его улыбка мгновенно исчезла, как только зазвонил телефон. Бейтсман потянулся за трубкой, но Боуэн опередил его.

— Это привилегия хозяина, третий помощник. Известия могут оказаться настолько серьёзными, что вы как молодой человек можете их не выдержать.

Он выслушал сообщение, выругался и повесил трубку. Когда он обернулся, на его лице было написано отвращение.

— Чёрт побери! Офицерский туалет.

— Опять Невидимка? — спросил Кеннет.

— А вы как думаете? Санта-Клаус?

— Кстати, логичный выбор, — рассудительно бросил Кеннет. — Очень даже логичный. Где ещё человек может находиться неограниченное время в таком спокойствии, одиночестве и блаженстве, не опасаясь, что ему помешают? Можно даже прочитать главу из любого триллера, как это вошло в привычку у одного нашего молодого офицера, имени которого я называть не буду.

— Третий помощник имеет на это полное право, — заметил Боуэн. — Будьте любезны, заткнитесь.

— Да, сэр. Это звонил Джемисон?

— Да.

— Ну, а теперь с минуты на минуту может позвонить Ральсон.

— Джемисон уже связывался с ним. Матросский гальюн, по левому борту.

На сей раз Кеннету, похоже, нечего было сказать, и на мостике наступило молчание. По вполне понятной причине комментарии, как говорят, в таких случаях излишни. Первым, как и следовало ожидать, нарушил молчание Кеннет.

— Пройдёт ещё несколько минут, и наши бесценные инженеры могут заканчивать работу и не суетиться. Неужели я единственный на этом судне, обративший внимание на то, что светает?

Действительно, занимался рассвет. На юго-востоке чёрное небо, вполне привычное для северных широт, стало серо-чёрным и всё больше бледнело.

Снег совершенно перестал идти, ветер упал до двадцати узлов, и «Сан-Андреас» стало подбрасывать, правда, не очень сильно, на встречных волнах, шедших со стороны северо-запада.

— Сэр, а что, если направить двоих вперёдсмотрящих срочно посмотреть, что делается по каждому борту?

— И что это нам даст? Возможность скорчить рожу противнику?

— Многого это нам не даст. Это факт. Но если кто-то собирается на нас напасть, то это должно произойти сейчас. Это может быть «кондор», летящий на большой высоте. Можно даже увидеть, как он освобождается от бомб, а это даст возможность совершить отклоняющий маневр.

В голосе Кеннета, однако, не было особенного энтузиазма и уверенности.

— А если это подводная лодка, пикирующий или планирующий бомбардировщик, торпедоносец?

— Если мы обнаружим кого-то из них, это даст нам время помолиться. Может, совсем немного времени, но помолиться мы успеем.

— Ну, как хотите, мистер Кеннет.

Кеннет отдал по телефону необходимые распоряжения, и минуты три спустя на мостик поднялись впередсмотрящие в брезентовых накидках с капюшонами, застегнутыми по самые брови, как проинструктировал их Кеннет. Макгиган и Джонс, один — из Южной Ирландии, а другой — из Уэльса, были совсем мальчишками, моложе восемнадцати лет.

Кеннет дал им бинокли и отправил по разные стороны от мостика: Джонса — к левому борту, а Макгигана — к правому. Не успела закрыться дверь с левого борта, как вновь появился Джонс.

— Корабль, сэр! По левому борту, — возбужденно воскликнул он. — Кажется, военный.

— Охолонись, — бросил Кеннет. — Я очень сомневаюсь, что это «Тирпиц».

Лишь несколько человек на борту судна знали о том, что ночью их сопровождал «Андовер». Он вышел на палубу по левому борту и чуть ли не сразу же вернулся на мостик. — Молодец парнишка. Настоящий пастух, — добавил он. — Всего в трёх милях.

— Уже почти рассвело, — сказал капитан Боуэн. — Мы, видимо, ошибались, мистер Кеннет.

В этот момент дверь радиорубки распахнулась, и показалось лицо Спенсера.

— «Андовер», сэр. Передают: «охотник, охотник, один охотник... 045... десять миль... пять тысяч».

— Ну вот, — произнёс Кеннет. — Я знал, что мы правы. Полный ход, сэр?

Боуэн кивнул, и Кеннет отдал необходимые распоряжения машинному отделению.

— Итак, совершаем отклоняющий маневр? — с едва заметной улыбкой произнёс Боуэн. Знание, каким бы неприятным оно ни было, всегда есть знание, поскольку приходит конец неопределённости. — Вы полагаете, это «кондор»?

— Даже не сомневаюсь, сэр. В таких широтах только «кондоры» могут летать в одиночку. — Кеннет открыл дверь по левому борту и бросил взгляд на небо. — Облака довольно прозрачные. Мы увидим появление нашего «друга». Он наверняка зависнет над кормой. Может, нам стоит выйти в бортовой коридор, сэр?

— Подождите минуту, мистер Кеннет. Может быть, две. Надо собирать цветочки, пока можем, или, по крайней мере, сохранять тепло как можно дольше. Если судьба от нас отвернулась, вскоре мы насмерть замерзнем от холода. Мистер Кеннет, ничего в голову вам гениального не пришло?

— Мыслей более чем достаточно, но ни одной дельной.

— Как вы думаете, каким образом удалось «кондору» обнаружить нас?

— Может, подводная лодка? Увидела нас на поверхности и передала сообщение об этом в Альта-фьорд.

— Никаких субмарин здесь нет. Если б появилась хоть одна подводная лодка, эхолокатор «Андовера» давно бы её обнаружил. Ни самолётов, ни надводных кораблей не было. Это точно.

Кеннет, нахмурившись, несколько секунд о чём-то думал, а затем улыбнулся.

— Тогда наш Невидимка, — с уверенностью произнёс он. — Передал сообщение с помощью радио.

— В этом даже не было необходимости. Вполне достаточно небольшого электрического приспособления, которое, вполне возможно, подзаряжалось через нашу основную электрическую систему и постоянно передавало один и тот же сигнал.

— Поэтому если мы выживем, то только случайно, если сможем тщательно всё прочесать?

— Вот именно. Только...

— «Андовер», сэр, — вновь показалась голова Спенсера. — «Четыре охотника, четыре охотника... 310... восемь миль... три тысячи».

— Интересно, что мы такого могли сделать, чтобы заслужить это? — произнёс траурным голосом Кеннет. — Мы оказались даже более правы, чем надеялись, сэр. Это наверняка торпедоносцы или пикирующие бомбардировщики. Налетят из темноты, с северо-запада, когда наши очертания хорошо видны на фоне рассвета.

Двое мужчин вышли на левый борт. «Андовер» всё ещё находился в поле зрения левого борта. Он постоянно приближался, пока расстояние не стало меньше двух миль. Низкие облака, находившиеся почти на этом расстоянии, закрывали его со стороны кормы.

— Что-нибудь слышите, мистер Кеннет? Может быть, видите?

— Ничего не слышу и не вижу. чёрт бы побрал эти облака. Да, слышу. Слышу. Это «кондор».

— «Кондор». Стоит один раз услышать — и никогда уже не забудешь устрашающий рёв моторов «Фокке-Вульфов-200». Боюсь, мистер Кеннет, вам придется отложить свой отклоняющий маневр до лучших времен. Судя по звукам, этот тип летит на очень низкой высоте.

— Да, на низкой. И мне известно почему, — произнёс он озлобленным голосом, что было совершенно для него непривычным. — Он намеревается сбросить несколько бомб. Видимо, получил приказ любым образом остановить нас, но не топить. Готов поспорить, что этот Невидимка чувствует себя в полной безопасности.

— Вы попали в самую точку. Он может остановить нас, разбомбив машинное отделение, но, если он так сделает, почти наверняка мы отправимся на дно. А вот и он.

«Фокке-Вульф-Кондор» появился из облаков и устремился прямо к корме «Сан-Андреаса». Все пушки на «Андовере», как только «фокке-вульф» появился в небе, открыли огонь, и вскоре весь правый борт «Андовера» клубился от дыма. Для фрегата огневая мощь «Андовера» была просто внушительной: массивные пушки, бьющие под низким углом, счетверённые зенитные малокалиберные артиллерийские установки, «эрликоны» и в равной степени смертельные «бултон-полы», а также артиллерийские установки. В «фокке-вульф» попали, по всей видимости, не один раз, но выносливость «кондоров» была просто легендарной. Он всё ещё продолжал лететь, на высоте всего лишь двухсот футов над водой. Устрашающий рёв его моторов стал громовым.

— Видимо, нет места в мире для парочки честных моряков, мистер Кеннет, — крикнул капитан Боуэн, стараясь, чтобы его услышали. — Полагаю, уже поздно.

— Думаю, вы правы, сэр.

Две бомбы, всего лишь две бомбы, лениво полетевшие вниз, сбросил уже дымящийся «кондор».

Глава 2

Если бы американцы придерживались первоначальной британской концепции расположения жилых помещений на судах «Свободы», трагедия, даже оставаясь таковой, не была бы столь сильной. По первоначальным сандерлендским планам каюты должны были размещаться на носу и на корме.

Проектировщики Генри Кайзера, решившие блеснуть умом, а, как выяснилось впоследствии, проявившие тупость, разместили все каюты, как для офицеров, так и для матросов, а также штурманский мостик в одной-единственной огромной надстройке вокруг дымовой трубы.

Боцман и доктор Синклер бросились на верхнюю палубу и успели добежать до неё раньше, чем «кондор» долетел до «Сан-Андреаса». К ним чуть ли не сразу же присоединился Паттерсон, который с трудом воспринимал артиллерийскую стрельбу «Андовера», напоминавшую ему удары тяжёлым металлическим прутом по стенам его машинного отделения.

— Ложись! — крикнул боцман, обхватил доктора Синклера и Паттерсона за плечи и вместе с ними упал на палубу. «Фокке-вульф» долетел до «Сан-Андреаса» раньше своих тяжёлых бомб, и боцман был абсолютно уверен в том, что бомбардировщик не колеблясь воспользуется своими пулемётами, если представится такая возможность. Однако пулемёты сохраняли молчание, видимо, потому, что пулемётчики были уже мертвы, так как, судя по густому черному дыму, тянувшемуся за «кондором», тот был подбит — то ли в фюзеляж, то ли в двигатель, определить это было невозможно, — и, резко сделав вираж к правому борту «Сан-Андреаса», он готов был и сам погибнуть.

Две контактные бомбы, к счастью, не бронебойные, ударили по обе стороны от дымовой трубы и сразу же взорвались, как только прошили палубу над жилыми помещениями, и разорвали на части внутренние перегородки. Воздух наполнился свистом летящих металлических и стеклянных осколков, которые, однако, не долетели до трёх мужчин, лежавших ничком. Боцман осторожно приподнял голову и в остолбенении уставился на трубу. Внешне она выглядела целой, но оказалась оторванной от своего основания. Она стала медленно крениться на левый борт и упала в море. Шум всплеска утонул в рёве мощных авиационных двигателей.

— Не вставать! Лежать!

Распростёршись на палубе, боцман повернул голову вправо. На расстоянии полумили, на высоте всего лишь двадцати футов над водой, выстроившись в цепь, показались четыре «хейнкеля», торпедоносца, которые устремились прямо к правому борту «Сан-Андреаса». Десять секунд, от силы двенадцать, подумал боцман, и к мертвецам в разорванной на части надстройке добавятся новые, и в избытке. Почему замолчали пушки «Андовера»? Он повернул голову влево, в сторону фрегата, и сразу же понял, что произошло. Зенитчики «Андовера» не только не слышали приближающихся «хейнкелей», но и не видели их, потому что те летели ниже верхней палубы «Сан-Андреаса», который оказался прямо между фрегатом и самолётами.

Боцман вновь повернул голову вправо и к своему удивлению увидел, что «хейнкели» взмыли вверх, явно намереваясь облететь «Сан-Андреас», что они и сделали несколько секунд спустя, пролетев всего лишь в десяти футах над палубой по обе стороны от искорежённой надстройки.

«Сан-Андреас» был не целью, а прикрытием «хейнкелей», которые устремились к «Андоверу». Бомбардировщики были уже на полпути между ним и «Сан-Андреасом», когда ошеломлённые защитники фрегата поняли, что происходит.

Они почувствовали гнев и полное отчаяние. От основного вооружения, по существу, не было никакого толку. Необходимо время для наведения и установки орудий на цель, а когда цель находится поблизости и стремительно движется, времени просто нет. Все зенитные орудия и установки «Андовера» действительно могли воздвигнуть мощный заградительный огонь, но торпедоносцы, по общепринятому мнению, представляли сложную цель. Положение в не меньшей степени усугублялось и тем, что артиллеристы и наводчики, понимая, что всего лишь несколько секунд отделяют их от смерти, были просто неспособны вести точную, прицельную стрельбу.

Бомбардировщики были всего лишь в трёх сотнях ярдов от фрегата, когда крайний слева самолёт оторвался от цепи и, сделав вираж, пролетел над кормой «Андовера». Ни самолёт, ни лётчик не пострадали. Торпеда, однако, выпущена не была. Видимо, пусковой механизм оледенел, и торпеда примёрзла. Примерно в то же самое время самолёт справа нырнул вниз, затем коснулся воды, и стало ясно, что лётчик, скорее всего, убит.

Победа. К сожалению, пиррова. Два других «хейнкеля» выпустили свои торпеды и взмыли над «Андовером».

Три торпеды почти одновременно поразили «Андовер»: две, которые выпустили бомбардировщики, и одна, которая всё ещё оставалась прикрёпленной к самолёту, упавшему в воду. Все три торпеды продетонировали, но взрыва почти не было слышно, поскольку вода заглушает шум. Зато поднялась огромная волна — почти на две сотни футов, которая медленно-медленно начала падать. Когда она наконец спала, «Андовер» лежал на борту, почти погрузившись в воду. Прошло секунд двадцать, и «Андовер», испуская слабые свистящие звуки, производимые воздухом, вытесняемым водой из машинного отделения, и, как ни странно, мало пузырьков, исчез под поверхностью моря.

— Боже! Боже! Боже! — простонал доктор Синклер, вскочивший на ноги и раскачивавшийся из стороны в сторону. Как врач он сталкивался со смертью, но не в такой ужасной форме. Он все ещё был ошеломлён, не совсем ещё понимая до конца, что происходит вокруг него. — О боже! Этот огромный самолёт возвращается!

Огромный самолёт, «кондор», действительно возвращался, но угрозы для них он не представлял. Густой дым тянулся шлейфом из всех его четырех двигателей. Самолёт сделал полукруг и стал приближаться к «Сан-Андреасу». Меньше чем в полумиле от него он коснулся поверхности моря, нырнул в него и вновь на секунду показался. Дыма больше не было.

— Да упокоит их Господь! — сказал Паттерсон. Он почти пришёл в норму и был спокоен, как прежде. — Надо сформировать команду по устранению повреждений. Выяснить, нет ли течи, хотя я думаю, что нет.

— Да, сэр, — ответил боцман и бросил взгляд на то, что осталось от надстройки. — А также группу по борьбе с огнем. Там повсюду одеяла, матрасы, одежда, бумага... Одному богу известно, может быть, уже что-нибудь тлеет.

— Как вы думаете, удалось кому-нибудь на фрегате спастись?

— Я даже думать не буду, сэр. Если такие есть, то слава богу. Мы всё-таки госпитальное судно.

Паттерсон повернулся к доктору Синклеру и осторожно его встряхнул.

— Доктор, нам нужна ваша помощь. — Он кивнул в сторону надстройки. — Ваша, а также доктора Сингха и санитаров. Я пошлю несколько человек с кувалдами и носилками.

— И с ацетиленовыми сварочными аппаратами? — подсказал боцман.

— Конечно.

— У нас на борту вполне достаточно медицинского оборудования и запасов, чтобы оснастить госпиталь небольшого города, — сказал Синклер.

— Если имеются оставшиеся в живых, единственное, что нам нужно, — шприцы. — Похоже, он вновь вернулся в прежнее состояние. — Сиделок не будем брать?

— Господи, конечно, нет. — Паттерсон энергично закачал головой, — Поверьте, мне самому не хочется идти туда. Даже если кто-то уцелел, им позднее придется пережить новый ужас.

— Разрешите взять спасательную шлюпку, сэр? — спросил Маккиннон.

— А зачем?

— Могут быть уцелевшие с «Андовера».

— Уцелевшие? Да он же погрузился за тридцать секунд!

— «Худ» разорвало на части за одну секунду. Тем не менее, три человека осталось в живых.

— Тогда конечно. Я — не моряк, боцман. И вам не надо спрашивать у меня разрешения.

— Нет, надо, сэр. — Боцман показал в сторону надстройки. — Все офицеры были там. Так что командование теперь в ваших руках.

— О боже! — Такая мысль Паттерсону даже в голову не приходила. — ещё и командование принимать!

— Кстати, о командовании, сэр. «Сан-Андреас» совершенно неуправляем. Его быстро разворачивает в левую сторону. По всей видимости, повреждено рулевое управление.

— Это может подождать. Я остановлю двигатели.

Три минуты спустя, спустив на воду спасательную шлюпку, боцман направлялся к надувному спасательному плоту, который тяжело покачивался на том месте, где только что исчез «кондор». На плоту было только два человека — остальные члены экипажа самолёта, решил боцман, вместе с «фокке-вульфом» отправились на дно морское. Один из оставшихся в живых, совсем ещё мальчик, сидел выпрямившись и цеплялся за спасательный леер.

Он явно страдал от морской болезни и со страхом оглядывался по сторонам.

«Что ж, — подумал боцман, — у него есть все основания бояться». Другой с закрытыми глазами лежал на спине. Его летный комбинезон в области левой части груди, левой руки и правого бедра был насквозь пропитан кровью.

— Господи Иисусе! — воскликнул с сильным ливерпульским акцентом матрос Фергюсон, чьё испещрённое шрамами лицо красноречиво говорило о поражениях и победах, одержанных главным образом в барах. Он с недоумением и яростью посмотрел на боцмана. — чёрт побери, боцман, неужели вы собираетесь спасать этих негодяев? Они же пытались послать нас на дно. Нас! Госпитальное судно!

— А разве вам не хотелось бы знать, почему они бомбили госпитальное судно?

— Это-то так, так. — Фергюсон с помощью багра подцепил плот.

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски? Раненый открыл глаза, которые, похоже, тоже налились кровью.

— Да. Я говорю.

— Похоже, вы сильно ранены. Прежде чем мы возьмем вас на борт, я должен знать куда.

— В левую руку, левое плечо и, кажется, в правое бедро. Потом, если не ошибаюсь, пострадала и моя правая нога. — Он достаточно бегло говорил по-английски, с едва заметным акцентом, но не немецким, а южно-английским.

— Вы капитан «кондора»?

— Да. Все ещё хотите взять меня на борт?

Боцман кивнул Фергюсону и двум другим матросам, которых прихватил с собою. Трое матросов изо всех сил старались как можно осторожнее поднять раненого пилота на борт, но, поскольку и спасательная шлюпка и плот с трудом продвигались против движения волн, сделать это было почти невозможно. Они уложили его поперёк шлюпки рядом с боцманом, который сидел на носу. Другой пострадавший жалкой кучей был положен прямо посередине шлюпки. Боцман увеличил скорость и направился к тому месту, где, по его расчетам, «Андовер» пошёл на дно.

Фергюсон посмотрел на раненого, который, раскинув руки, неподвижно лежал на спине. Красные пятна становились все больше. Видимо, кровь всё ещё сильно текла, но на это могла оказать влияние и соленая морская вода.

— Боцман, как вы считаете, он умирает?

Маккиннон дотронулся до шеи лётчика и через 10 секунд нащупал пульс.

Быстрый, слабый и неустойчивый, но всё-таки пульс.

— Потерял сознание. Обморок. Для него это явилось отнюдь не простым испытанием.

Фергюсон с невольным уважением посмотрел на пилота.

— Он, может быть, и кровавый убийца, но он чертовски крепкий убийца. Должно быть, испытывал сильные боли, но не издал ни звука. Может быть, мы их сперва доставим на корабль? Дадим им шанс выжить?

— Я уже думал об этом. Нет. На «Андовере» тоже могут оказаться оставшиеся в живых. Если таковые есть, они долго не протянут. Температура воды в море ниже нуля. Человек замерзает обычно за минуту. Для тех, кому удалось спастись, минута задержки равносильна смерти. Им тоже следует предоставить шанс. Потом, это много времени не займет, и мы сразу же вернемся на судно.

«Сан-Андреас», кренящийся влево, совершил полукруг и под ударом направленных в противоположную сторону волн постепенно остановился.

Паттерсону удалось сделать маневр и направить временно неуправляемое судно на то место, где был торпедирован «Андовер».

Только жалкие обломки, деревянные балки, всякий бытовой мусор, спасательные пояса и жилеты свидетельствовали о местоположении ушедшего под воду фрегата. И повсюду — ни души, если не считать четырёх человек, трое из которых держались вместе. Один из них, в серой вязаной шапочке с помпоном, махал рукой приближающейся спасательной шлюпке и держал над водой голову другого человека, который был то ли без сознания, то ли мёртв. Вся эта троица была в спасательных жилетах и, что наиболее важно, в непромокаемых костюмах, благодаря которым они смогли остаться в живых после пятнадцати минут пребывания в ледяных водах Арктики.

Все трое были втащены в лодку. Юноша с непокрытой головой, которого поддерживал человек в серой шапочке, был без сознания, но не мёртв.

Неудивительно, что он без сознания, подумал боцман. Причиной этого был огромный кровоподтек, чуть повыше правого виска. Третий человек — совершенно неуместный при сложившихся обстоятельствах — был в украшенной тесьмой форменной фуражке командующего военно-морских сил. Фуражка совершенно промокла. Боцман хотел её снять, но затем передумал, увидев кровь: фуражка, по всей видимости, прилипла к голове. Командующий был пока в сознании и от всего сердца поблагодарил боцмана за своё спасение, но взгляд его ничего не выражал. Маккиннон помахал рукой у него перед глазами, но реакции не последовало. Командующий, по крайней мере, на какое-то время, совершенно ослеп.

Понимая, что он попросту теряет своё время, боцман, тем не менее, направился к четвёртому человеку, плавающему в воде, но, не доплыв всего лишь пяти ярдов, повернул обратно. Человек был мёртв, но смерть его, хотя он и лежал, лицом погрузившись в воду, наступила не от утопления, а от холода, поскольку он был без костюма. На обратном пути к «Сан-Андреасу» боцман осторожно коснулся плеча командующего.

— Как вы себя чувствуете, командующий Уоррингтон?

— Что? Как я себя чувствую? А как вы узнали, что я — командующий Уоррингтон?

— По вашей фуражке, сэр. — Командующий потянулся рукой к своей фуражке, но боцман остановил его:

— Не надо этого делать, сэр. Вас ранило в голову, а фуражка прилипла к вашей голове. Мы доставим Вас в госпиталь в течение пятнадцати минут. Там полно врачей и сиделок, которые поставят Вас на ноги, сэр.

— Госпиталь. — Уоррингтон покачал головой, как бы желая, чтобы мысли прояснились. — А-а, ну да, конечно. «Сан-Андреас». Вы, должно быть, оттуда.

— Да, сэр. Я — боцман.

— Что случилось, боцман? С «Андовером», я имею в виду. — Уоррингтон дотронулся до своей головы. — У меня голова вся гудит.

— Ничего удивительного. Три торпеды, сэр. Почти одновременно. Вас, наверное, взрывом сбросило с мостика, а затем смыло, когда ваш корабль пошёл ко дну. Это заняло всего лишь двадцать секунд.

— Сколько нас... точнее, сколько осталось в живых?

— Простите, сэр. Всего лишь трое.

— О боже! Только три человека! Вы в этом уверены, боцман?

— Почти уверен, сэр.

— А где мой связист?

— Я здесь, сэр.

— А, это вы, Хеджес. Слава богу. А кто третий?

— Штурман, сэр. Он получил довольно сильный удар по голове.

— А мой помощник?

Хеджес ничего не ответил. Обхватив голову руками, он качался из стороны в сторону.

— Боюсь, командир, Хеджес не в состоянии ответить. Ваш помощник был в красной куртке? — Уоррингтон кивнул. — Значит, именно его мы нашли, сэр. Он просто замёрз.

— Он не мог не замёрзнуть. — Уоррингтон едва заметно улыбнулся. — Всегда любил смеяться над нами и нашими непромокаемыми костюмами. Имел при себе только заячью лапку и говорил, что это единственное, что ему нужно.

Первым человеком, встретившим боцмана, когда тот поднимался на борт «Сан-Андреаса», был доктор Сингх. Вместе с ним были Паттерсон, двое санитаров и двое кочегаров. Боцман посмотрел на кочегаров и сперва не мог понять, что они делают на палубе, но вскоре до него дошло: они выполняли обязанности матросов, так как последних явно не хватало.

Фергюсон со своими напарниками-матросами входил в команду по борьбе с пожарами. По всей видимости, эти трое были единственными уцелевшими матросами. Все остальные моряки во время атаки находились в надстройке.

— Пятеро, — произнёс доктор Сингх. — Всего лишь пятеро. С фрегата и с самолёта только пять человек!

— Да, доктор. И даже им чертовски повезло. Трое из них довольно слабы. Командующий выглядит неплохо, но, по-моему, он — в самом тяжёлом положении. Похоже, он ослеп в результате сильного удара по затылку. Или контузии. Кажется, это так называется, доктор?

— Что? Ах да. Да, конечно, контузия. Мы сделаем всё, что в наших силах.

— Минутку, боцман, если позволите, — прервал разговор Паттерсон. Он отошёл в сторону. Маккиннон последовал за ним. На полпути к покорёженной надстройке Паттерсон остановился.

— Неужели все так плохо, сэр? — спросил боцман. — Нас никто не подслушивает. Но доверять кому-то надо?

— Думаю, что надо, — согласился Паттерсон. По голосу его чувствовалось, что он смертельно устал. — Но, чёрт побери, только единицам. В особенности после того, что я увидел. Но сперва о главном.

Корпус судна, похоже, не пострадал. Течи нет. Сперва мы попытаемся установить временное рулевое управление в машинном отделении. Возможно, нам удастся восстановить связь с мостиком, который в надстройке пострадал меньше всего. В матросской столовой возник пожар, но мы с этим справились. — Он кивнул в сторону покорёженной надстройки. — Будем надеяться, что погода будет спокойной. Джемисон утверждает, что опоры у надстройки так ослабели, что она может свалиться за борт, если нас застигнет шторм. Внутрь пройти не желаете?

— Желаю? Конечно, не желаю, но сделать это надо. — Боцман замолчал в нерешительности, не желая услышать ответ на вопрос, который хотел задать. — Каковы потери, сэр?

— Пока что мы обнаружили тринадцать трупов. — Паттерсон скорчил гримасу. — Все разорваны на куски. Я решил пока их не трогать. Оставшихся в живых может оказаться больше.

— Больше? Вам кого-нибудь удалось найти?

— Пятерых. Правда, они в довольно плохом состоянии, по крайней мере, некоторые из них. Они в госпитале. — Он вошёл в искорёженную надстройку.

— Здесь работают две сварочные команды. Работа идет медленно. Видимых разрушений, как будто бы, нет. Одни лишь покорёженные или погнутые двери. Некоторые из них — я имею в виду двери — просто разорвало на части. Как, например, эту.

— Холодильная камера, — пробормотал боцман. — По крайней мере, здесь никого не было. Правда, здесь находился трехнедельный запас мяса, рыбы и других портящихся продуктов. Через пару дней нам придётся выкидывать их за борт.

Они медленно двинулись по проходу вперёд.

— Сама камера не пострадала, сэр, хотя, я думаю, от постоянной фруктово-овощной диеты особого толку не будет. О боже!

Боцман уставился на столовую, лежавшую на пути от холодильной камеры.

Поверхность плиты для приготовления пищи была под довольно странным углом, хотя ни шкафы ни рабочие столы не пострадали. Но внимание боцмана привлекла не мебель, а две мужские фигуры, распростертые на полу.

Казалось, они были целы и невредимы, если не считать тоненьких ручейков крови из их ушей и ноздрей.

— Нетли и Спайсер, — шёпотом произнёс боцман. — Они, похоже... они мертвы?

— Да. Контузия. Смерть наступила мгновенно, — ответил Паттерсон.

Боцман покачал головой и пошёл вперёд.

— Запасы консервов, — сказал он, — не пострадали. Это следовало ожидать. А вот запасы спирта. Ни одна бутылка не разбилась, ни одна фляга не покорёжена. — Он перевел дух. — С вашего разрешения, сэр, я думаю, сейчас самое подходящее время нарушить неприкосновенность запаса спиртного. По хорошему глотку рома никому не помешает, по крайней мере тем, кто вкалывает здесь. Работа здесь не сахар. И если она вызывает отвращение, то пьют ром. Это в традициях королевского флота.

Паттерсон едва улыбнулся, но глаза у него не улыбались.

— А я не знал, что вы служили в королевском флоте, боцман.

— Служил. Двадцать лет. Замаливал свои грехи.

— Все ясно. Кстати, вы высказали просто прекрасную мысль. Я первый её поддерживаю.

Они поднялись по покоробившемуся, но ещё вполне пригодному трапу на другую палубу. Боцман в одной руке держал бутылку рома, а в другой — несколько кружек. На этой палубе располагались каюты экипажа. Представившийся вид радости не вызывал. Трап S-образно изогнулся, а палубу искривило так, что она стала волнообразной. В дальнем конце коридора работали две сварочные команды, которые пытались открыть покоробившуюся дверь. На коротком пространстве между основанием трапа и тем местом, где работали спасательные команды, было восемь дверей, четыре из которых болтались на петлях, а три были вскрыты с помощью сварочных аппаратов. Все помещения когда-то были жилыми. В первых семи каютах были обнаружены двенадцать трупов, а в восьмой они увидели доктора Синклера, который, склонившись над распростёртой фигурой, делал инъекцию морфина. Человек был в полном сознании. Ни к кому не обращаясь конкретно, он матерился на весь свет.

— Как вы себя чувствуете, Чипс? — спросил боцман. Чипсом на судне звали Рафферти, корабельного плотника.

— Я умираю, — простонал он, но, как только он увидел бутылку рома в руке у боцмана, его настроение сразу же изменилось:

— Но я могу и быстро поправиться...

— Этот человек не умирает, — сказал доктор Синклер. — Ему слегка раздробило большую берцовую кость. Вот и всё. Никакого рома. Морфин и алкоголь только для тяжелобольных. Выпьет позднее. — Он выпрямился и попытался выдавить из себя улыбку. — Впрочем, боцман, если вы не возражаете, я бы выпил. Чувствую, что мне это просто необходимо.

По его напряжённому и побледневшему лицу было ясно, что выпить ему действительно необходимо. Никогда ещё доктору Синклеру за всю его короткую врачебную карьеру даже отдалённо не приходилось сталкиваться с тем, что он увидел ныне своими собственными глазами. Боцман налил довольно внушительную порцию доктору Синклеру, Паттерсону, себе, а затем передал бутылку с ромом и кружки сварщикам, а также двум санитарам, которые с несчастным видом стояли рядом, держа наготове носилки. При виде рома их настроение заметно улучшилось.

Палубой выше располагались офицерские каюты. Разрушения здесь тоже были серьёзными, но не столь ужасающими, как внизу. Паттерсон остановился у первой же каюты, к которой они подошли. Взрывом дверь снесло, а каюта выглядела, как будто по ней с кувалдой в руке прошёлся самый настоящий маньяк. Это была каюта старшего механика Паттерсона.

— Меня не очень-то волнует, что происходит в машинном отделении, сэр, — сказал боцман, — но порою, похоже, это имеет и свои преимущества. — Он бросил взгляд на пустую, но столь же разрушенную каюту третьего механика, расположённую напротив. — По крайней мере, Ральсона здесь нет. Кстати, где он, сэр?

— Он мёртв.

— Мёртв, — медленно повторил боцман.

— Когда разорвались бомбы, он всё ещё был в матросском гальюне, исправляя замыкание.

— Мне чертовски жаль, сэр, — сказал боцман, которому было известно, что Ральсон был единственным близким другом Паттерсона на корабле.

— Да, — с отсутствующим взглядом произнёс Паттерсон. — У него остались молодая жена и двое деток. Совсем крошек.

Боцман покачал головой и заглянул в следующую каюту, которая принадлежала второму помощнику капитана.

— Мистера Ролингса тоже здесь нет.

— Да, нет и не может быть. Он — на мостике.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, затем отвернулся и направился в каюту капитана, располагавшуюся напротив. Как ни странно, казалось, с нею ничего не произошло. Боцман сразу же подошёл к небольшому деревянному шкафчику, стоявшему у переборки, вытащил складной ножик и открыл его замок.

— Не успели войти и сразу же начинаете взламывать чужие вещи, — произнёс старший механик озадаченным, но отнюдь не обвиняющим тоном, ибо ему было хорошо известно, что боцман никогда ничего не делает без веской причины.

— Взламывают тогда, когда двери и окна закрыты, сэр. А это лучше назвать вандализмом. — Дверца шкафчика открылась, и боцман выудил оттуда два пистолета. — Кольт-45. Вы знакомы с этим оружием, сэр?

— Никогда в жизни не держал пистолета. А вы, наверное, знакомы с оружием так же хорошо, как с ромом?

— Да, имею представление. Сперва обращаете внимание на этот рычажок. Слегка его нажимаете и переключаете. Таким образом, снимаете с предохранителя. Вот, пожалуй, и всё, что необходимо знать об оружии. — Он посмотрел на взломанный шкафчик, на пистолеты и вновь покачал головой. — Не думаю, что капитан Боуэн стал бы возражать.

— Не станет. Не стал бы. Точнее, не станет.

Боцман осторожно положил пистолеты на стол.

— Вы хотите сказать мне, что капитан жив?

— Да, жив. И старший помощник тоже.

Боцман улыбнулся, впервые за всё утро, а затем укоризненно посмотрел на старшего механика.

— Могли бы и сказать мне, сэр.

— Наверное. Я мог бы многое вам рассказать. Но согласитесь, боцман, у нас с вами и так голова идет кругом от множества проблем. А они оба в лазарете. У них довольно сильно обгорели лица, но сами они вне опасности, по крайней мере, по словам доктора Сингха. Их спасло то, что они находились по левому борту мостика, и они не испытали на себе прямого воздействия взрыва.

— Почему же они так сильно обгорели, сэр?

— Не знаю. Они едва могут говорить. Их лица все в бинтах, и они похожи на самые настоящие египетские мумии. Я попытался расспросить капитана, а он только что-то невнятно бормочет. Что-то вроде Эссекса или Уэссекса или что-то в этом роде.

Боцман понимающе кивнул.

— Уэссекс, сэр. Ракеты. Сигнальные. На мостике было целых два ящика этих ракет. В результате взрыва, по всей видимости, сработали детонаторы, и ракеты стали взрываться. Простая случайность. Просто не повезло.

— Чертовски повезло, боцман, по сравнению с теми, кто находился в надстройке.

— Он знает о том, что произошло?

— Пока что не время говорить ему об этом. Кстати, он всё время повторяет ещё кое-что, как будто это имеет громадное значение. «Домашний сигнал, домашний сигнал» — что-то вроде этого. Повторяет снова и снова. Может, у него мысли стали путаться, может, я просто не правильно его понял. Они оба говорят с трудом. И у одного, и у другого сильно обгорели губы. Потом, не стоит забывать, что им постоянно вкалывают морфий. «Домашний сигнал»? Это вам о чём-нибудь говорит?

— В данный момент нет.

В дверях показался Маккриммон — весьма непривлекательный, молодой, довольно тщедушный кочегар, примерно двадцати с небольшим лет, который постоянно жевал резинку, вёл себя вызывающе, вечно злился и говорил гадости.

— Чёрт побери, какой кошмар! Самое настоящее кровавое кладбище.

— Не кладбище, Маккриммон, а морг. Морг, — сказал Паттерсон. — Что вам надо?

— Мне? Ничего, сэр. Меня послал Джемисон. Он сказал что-то вроде того, что телефоны не работают и вам, возможно, понадобится связной.

— Значит, Маккриммон, вас послал второй механик. — Паттерсон бросил взгляд на боцмана. — Очень разумно с его стороны. В настоящее время в машинном отделении делать нечего. Только надо установить аварийный штурвал. А на палубе, боцман?

— Поставить двух вперёдсмотрящих, хотя одному богу известно, что они там будут высматривать. Сколько же у нас народу? Два человека у вас, сэр, два санитара внизу, Фергюсон и Керран, специалист по изготовлению парусов, точнее — он им был. Ну и я буду помогать. Керран прекрасно знает, что для этого нужно. Я предлагаю, сэр, заняться уборкой матросской столовой.

— То есть нашей покойницкой?

— Да, сэр.

— Вы слышали, Маккриммон? Сколько вас там человек?

— Восемь.

— Восемь. Двое — на вахту. Два человека принесут брезент и всё, что необходимо. ещё четыре человека займутся уборкой столовой. Только не вздумайте сами им об этом говорить, а то они могут выбросить вас за борт. Скажите об этом второму механику, а он сообразит, как поставить их в известность. Когда они закончат работу, пускай сообщат мне об этом, сюда или на мостик. Вы, кстати, тоже. Можете идти.

Маккриммон удалился.

Боцман показал на два кольта, лежавшие на столе.

— Интересно, что Маккриммон подумал об этом?

— Наверное, вспомнил какой-нибудь анекдот с бородой. Джемисон выбрал человека что надо. Маккриммон — человек тяжёлый, не склонный к сентиментальности. Из ирландских шотландцев. Родился в трущобах Глазго. Побывал в тюрьме. И если б не война, там бы он находился и сейчас.

Боцман кивнул и открыл маленький стенной шкафчик. На сей раз с помощью ключа. Это был небольшой бар, из которого Маккиннон вытащил бутылку рома и положил её на капитанскую койку.

— Я не думаю, что капитан стал бы и в этом случае возражать, — сказал Паттерсон. — Для ребят с носилками?

— Да, сэр. — Боцман стал просматривать содержимое ящиков капитанского стола и в третьем ящике обнаружил то, что искал, — две книги в кожаном переплете, которые протянул Паттерсону. — Молитвенник и книга для проведения заупокойной службы, сэр. Но, думаю, последней будет вполне достаточно. Надо только решить, кто будет читать.

— О боже. Я же не священник, боцман.

— Это так, сэр. Но вы — командир.

— О боже, — повторил Паттерсон. — Он почтительно положил книги на капитанский стол. — Я взгляну на них позже.

— «Домашний сигнал», — медленно произнёс боцман. — Эти слова всё время повторяет капитан, да? «Домашний сигнал»[3].

— Да.

— Самонаводящий сигнал — вот, что он пытается сказать. Самонаводящий сигнал. Мне об этом следовало догадаться раньше, но именно поэтому Боуэн — капитан, а я — нет. Как вы думаете, почему «кондору» удалось обнаружить нас в темноте? Ну, пускай даже уже наполовину рассвело, когда он нас атаковал, но он наверняка уже был в пути, когда ещё царила ночь. Так каким образом он узнал о нашем расположении?

— Может, получил информацию от немецкой подводной лодки?

— Нет, лодка тут ни при чём. Иначе эхолокатор «Андовера» её бы обнаружил.

Боцман вновь повторил слова капитана Боуэна.

— Да. — Паттерсон кивнул головой. — Самонаводящий сигнал. Наш друг диверсант.

— Или «Невидимка», как окрестил его Джемисон. Он не только приложил руку к нашей электрической сети, но и постоянно передавал сигнал.

Направленный сигнал. «Кондору» точно было известно наше местоположение, вплоть до дюйма. Не знаю, оснащены ли «кондоры» необходимым оборудованием для принятия подобных сигналов, мне ничего неизвестно об оснащении самолётов, но его совершенно спокойно могли принять в каком-нибудь месте, например в Альта-фьорде, и передать наши координаты «кондору».

— Скорее всего, боцман, вы правы. — Паттерсон посмотрел на пистолеты.

— Один — для меня, а другой — для вас?

— Если вы так решите, сэр.

— Не сходите с ума, кому же ещё доверить оружие? — Паттерсон взял пистолет. — Я никогда не держал в руках оружия, тем более, никогда не стрелял. Но, откровенно говоря, боцман, я совершенно не против этого. Не прочь сделать хотя бы один выстрел. Всего лишь один.

— То же самое я могу сказать и о себе, сэр.

Второй помощник капитана, Ролингс, лежал у штурвала. Осколком снаряда ему срезало голову.

— Где рулевой? — спросил боцман. — Он-то остался в живых?

— Не знаю. Мне даже неизвестно, кто чём занимался. Возможно, Ролингс послал его за чем-нибудь. Но, кроме капитана и его старшего помощника, два человека точно уцелело. Макгиган и Джонс, — Макгиган и Джонс? А что они здесь делали?

— Кажется, мистер Кеннет вызвал их для того, чтобы поставить впередсмотрящими на каждый борт судна. Именно поэтому, я думаю, они и уцелели, так же как остались в живых капитан Боуэн и мистер Кеннет.

— Они сильно пострадали?

— Насколько мне известно, нет. Правда, испытали сильный шок, но только и всего.

Боцман прошёл на левый борт корабля. Паттерсон последовал за ним.

Внешне борт не пострадал. Никаких нигде повреждений. Боцман обратил внимание только на сильно обожжённый, некогда серый металлический ящик, расположённый под щитом для защиты от ветра.

— Вот здесь хранилась, уэссекские ракеты, сказал боцман.

Они вернулись на мостик и боцман направился радиорубке, деревянная дверь которой была сорвана. — Я бы не стал смотреть, если бы был на вашем месте, — сказал Паттерсон.

— Бомба угодила прямо в ребят, да?

Старший радист лежал на полу, но узнать его было просто невозможно. Это была какая-то аморфная масса из мяса, костей и клочков одежды, насквозь пропитанной кровью. Если бы не одежда, можно было бы подумать, что тут лежат окровавленные останки какого-то животного. Когда Маккиннон отвернулся, Паттерсон заметил, что его сильно загоревшее лицо заметно побледнело.

— Первая бомба, по всей видимости, разорвался прямо у него под ногами, — сказал боцман. — Боже никогда не видел ничего подобного. Я сам займусь им. Интересно, а где третий помощник капитана Бейтсман? Вы имеете хоть какое-нибудь представление об этом?

— В штурманской рубке. И туда я бы не советовал вам ходить.

Бейтсмана можно было узнать, но не более того. Он все ещё сидел на своём стуле, полунаклонившись, полулёжа на столе, положив то, что осталось от его головы, на окровавленную карту. Маккиннон вернулся на мостик. :

— Я думаю, что их родственникам легче не станет, если они узнают, что эти парни умерли, даже не сознавая этого. Третьим помощником я тоже сам займусь. Я не могу поручить это другим. — Он посмотрел вперёд, на разбитые вдребезги ветровые стекла. «По крайней мере, — подумал боцман, — его больше не будет волновать вопрос о том, чтобы кентский экран давал ясный обзор окружающей обстановки». — Ветер подул в обратную сторону, к востоку, — рассеянно произнёс он. — Наверняка принесёт снег. Это даст нам, по крайней мере, возможность спрятаться от волков, если здесь поблизости есть какие-нибудь волки.

— Вы считаете, что они могут вернуться и добить нас?

Старшего механика сильно трясло, потому что он привык к теплу машинного отделения, а на мостике было морозно, и ветер задувал со скоростью двенадцать узлов.

— А кто его знает, сэр. Лично я так не думаю. Любой из «хенкелей» мог нас прикончить. Было бы желание. Если подумать, то и «кондор» мог это сделать.

— Он и так хорошо постарался, если хотите знать моё мнение.

— Ну, не так уж хорошо, как мог бы. Мне, например, известно, что «кондор» обычно несет на своём борту 250-килограммовые бомбы, то есть весом примерно в 550 фунтов. Несколько таких бомбочек — скажем, три или четыре — и мы бы давно уже пошли на дно. Даже двух было бы вполне достаточно, и они бы разнесли надстройку в щепки, а не просто покурочили её.

— Это вы судите по своему опыту в королевском флоте, боцман?

— Я имею представление о снарядах, сэр. Бомбы сброшенные на нас, были по всей видимости, пятидесятикилограммовые. Вам не кажется, сэр, что было бы неплохо расспросить капитана «кондора» как только он придет в сознание?

— И получить ответы на кое-какие интересные вопросы, я вас правильно понял? Включая ответ на вопрос, почему он стал бомбить госпитальное судно.

— Пожалуй, да.

— Что вы хотите сказать этим «пожалуй»?

— Существует возможность — правда, весьма слабая, — что он представления не имел о том, что бомбит госпитальное судно.

— Не смешите меня, боцман. Конечно, ему было известно, что он атакует госпитальное судно. Что он, красных крестов не видел?

— Я не пытаюсь его оправдать, сэр, — довольно грубо ответил Маккиннон.

Паттерсон нахмурился. Это было так не похоже на боцмана. Значит, для этого у него есть основания.

— Не надо забывать, сэр, что всего лишь наполовину рассвело. Сверху все вещи кажутся темнее, чем с уровня моря. Заберитесь на дерево и сразу же это поймете. — Поскольку Паттерсон в жизни ни разу не залезал на дерево, ответить что-либо на слова боцмана он не мог. — Далее. Поскольку он летел прямо со стороны кормы, он не мог видеть опознавательных знаков по бортам судна, а так как он летел на очень низкой высоте, он был просто не в состоянии разглядеть красный крест на носу — здесь поле зрения закрывала надстройка.

— Но есть ещё красный крест на кормовой части палубы. Даже если только едва рассвело, он должен был увидеть его.

— Нет, если учитывать то огромное количество дыма, которое вы напустили, когда пошли полным ходом.

— Что ж, вполне возможно.

Слова боцмана его явно не убедили, и он с некоторым нетерпением наблюдал за тем, как тот крутанул совершенно ненужный ныне штурвал и проверил компасы, надеяться на восстановление которых было просто бессмысленно.

— Мы так и будем здесь стоять? — недовольно проворчал Паттерсон. — Все равно ничего сейчас сделать мы не можем, а я чертовски замёрз. Предлагаю пройти в капитанскую каюту.

— Я как раз собирался предложить вам то же самое, сэр.

Температура в каюте была чуть выше нуля, но, тем не менее, в ней было значительно теплее, чем на мостике, а кроме того, что самое важное, здесь не дул ветер. Паттерсон сразу же прошёл к бару и вытащил бутылку виски.

— Если вы можете это сделать, почему мне не сделать то же самое. А капитану объясним потом. Я не очень люблю ром, но выпить просто необходимо.

— Для профилактики? Чтобы не заболеть пневмонией?

— Что-то в этом роде. Вы присоединитесь ко мне? — Да, сэр. Холод меня не особенно волнует, но выпить необходимо, судя по тому, что меня ожидает в ближайшие час или два. Как вы считаете, сэр, восстановить управление машинами можно?

— Наверное, но придется сильно попотеть. Я попрошу Джемисона заняться этим.

— Это не так уж важно. Я знаю, что все телефоны вышли из строя, но восстановить телефонную связи много времени не займёт. В машинном отделении можно установить временное управление. Немного времени нужно и для электриков, чтобы провести несколько запасных кабелей. Но мы ничего этого сможем сделать, пока небо над морем не прояснится. Паттерсон поставил на стол свой стакан, опустошенный наполовину.

— Управлять «Сан-Андреасом» с мостика просто невозможно. Лично мне хватило пары минут. Пятнадцать минут — и человек там замёрзнет от холода.

— Но управлять судном с другого места нельзя. Холод — это действительно проблема, я с вами согласен. Значит, мостик надо закрыть со всех сторон фанерой, которой полным-полно в плотницкой мастерской.

— Но тогда ничего не будет видно.

— Время от времени можно выглядывать в дверь, но этого не понадобится. Мы просто сделаем окошки в фанерной обшивке.

— Прекрасно, — согласился Паттерсон. Виски явно вернуло его к жизни.

— Значит, нам необходим стекольщик и несколько оконных рам, но у нас нет ни того, ни другого.

— Стекольщик нам не нужен. И стекло тоже, чтобы постоянно билось. Нам необходимы рулоны изоляционной ленты. Из вашего электромашинного отделения.

— У нас там целые сотни миль такой ленты, но окон все равно нет.

— Нам не нужны привычные окна с оконными рамами. Необходимо только стекло. А лучшее стекло, насколько мне известно, толстое листовое.

Поверхность всех этих красивых тележек и подносы в госпитале сделаны как раз из такого стекла.

— Ага, теперь я понимаю, что вы имеете в виду, боцман.

— Ну и прекрасно, сэр. Думаю, сестра Моррисон позволит вам воспользоваться ими.

Паттерсон, что было ему несвойственно, широко улыбнулся.

— Пусть только не позволит. Всё-таки я командир, хотя и временно.

— Вот именно, сэр. Только сделайте так, чтобы меня поблизости не было, когда вы поставите её перед фактом. Так, теперь осталось ещё несколько мелочей. Наибольшую тревогу вызывают три вещи. Во-первых, радиопередатчик превратился в груду металла. Мы не в состоянии ни с кем связаться, и с нами этого сделать не могут. Во-вторых, от компасов никакого толку. Мне известно, что у вас установлен гирокомпас, но он никогда не работал, так ведь? Но самое серьёзное — это проблема навигации.

— Навигации? Ах, навигации! Ну и в чём же тут проблема?

— Если перед вами стоит задача из пункта А добраться в пункт В, то это самая серьёзная проблема. На борту нашего судна есть, точнее, — было, восемь штурманов, двое из которых мертвы, а остальные двое, по вашим же словам, напоминают египетские мумии. Командующий Уоррингтон мог бы взять управление ходом судна на себя, но он ослеп и, судя по выражению лица доктора Сингха, навсегда. — Боцман замолчал, а затем покачал головой. — У нас есть штурман, с «Андовера», но он то ли контужен, то ли находится в состоянии ступора, это следует уточнить у доктора Сингха. Если бы игрок в карты имел на руках такой расклад, он наверняка бы застрелился. Четыре штурмана, которые ничего не видят, а если вы ничего не видите, то вести судно вы просто не в состоянии. Вот почему радиоприёмник для нас чертовски необходим. Наверняка в радиусе одной-двух сотен миль есть британский военный корабль, который мог бы выделить нам штурмана. А вы, сэр, можете управлять ходом судна?

— Я? Ходом судна? — Паттерсон явно подобного не ожидал. — Я — механик, а вот вы, Маккиннон, вы — моряк, и двенадцать лет прослужили в королевском флоте.

— Это не имеет значения, сэр, даже если б я прослужил сотню лет в королевском флоте. От этого управлять ходом судна я всё равно бы не научился. Тем более, что я был торпедистом, а по званию — всего лишь старшина. Если вам необходимо выпустить торпеду, сбросить глубинную бомбу, подорвать мину или провести элементарную проводку, тогда вы можете прямо обращаться ко мне. Но я вряд ли узнаю секстант, даже если увижу его. А такие вещи, как ориентирование по солнцу, по луне или по звёздам, если они вообще существуют, для меня пустой звук. Конечно, мне приходилось слышать такие термины, как девиация, вариация или деклинация, но я лучше разбираюсь в греческом, нежели в них.

У нас есть небольшой ручной компас на спасательной шлюпке, которым я пользовался сегодня, но от него никакого толку. Безусловно, это магнитный компас, но он бесполезен, поскольку мне прекрасно известно, что рядом с географическим Северным полюсом нет никакого магнитного полюса. Он находится бог знает за сколько миль отсюда. То ли в Канаде, то ли на Баффиновой Земле, то ли ещё где-то. В любом случае, на тех широтах, где мы сейчас находимся, магнитный полюс скорее к западу, а не к северу. — Боцман выпил немного виски и посмотрел на Паттерсона. — Старший механик Паттерсон, мы пропали.

— Ну, успокоил, — произнёс Паттерсон, с мрачным видом уставившись на стакан, а затем спросил, без особой надежды:

— Может быть, в полдень будет солнце и по нему мы узнаем, где находится юг?

— Судя по погоде, мы не сможем в полдень увидеть солнце. Потом, что такое полдень? По нашим часам это отнюдь не двенадцать часов.

Представьте себе, что мы находимся в самом центре Атлантики, что вполне возможно, и знаем, в какой стороне юг. Поможет ли это нам найти Абердин, куда, если я не ошибаюсь, мы и направляемся? Хронометру, кстати, капут.

Впрочем, это не важно, так как я все равно по нему не смогу определить долготу. И даже если мы сможем сориентироваться в южном направлении, мы не сможем ничего поделать, так как здесь из двадцати четырех часов приходится на ночь, целых двадцать часов, а автоматическая система управления судном вышла из строя, как, впрочем, и всё остальное на этом мостике. Конечно, мы не будем ходить кругами. Ручной компас поможет нам, но мы всё равно не знаем, в каком направлении продолжать движение.

— Если хотите знать моё мнение, боцман, я знаю, что не надо делать. Если мы приблизительно представляем себе, где находимся, это как-то нам поможет?

— Может быть, но нам известно только то, что мы где-то к северу или северо-западу от Норвегии. Вокруг — ну, скажем, — двадцать тысяч квадратных миль моря. Есть только две возможности, сэр. Капитану и его старшему помощнику должно быть известно, где мы находимся. Если они могут нам это сказать, они наверняка скажут. Я в этом уверен.

— Ну конечно, господи! Как мы только сразу же не догадались. По крайней мере, мне это в голову не пришло. Но почему вы сказали «если»? Капитан Боуэн был в состоянии разговаривать всего лишь двадцать минут назад.

— Но это было двадцать минут назад. Вы же знаете, как болезненны ожоги. Доктор Сингх наверняка дал им болеутоляющие лекарства, которые иногда просто посылают вас в нокаут.

— Ну, хорошо, а вторая возможность?

— Штурманская рубка. Мистер Бейтсман что-то наносил на карту. У него даже в руке остался карандаш. Я пойду туда.

Паттерсон скорчил рожу.

— Да, лучше вы, чем я.

— И не забывайте про Невидимку, сэр. — Паттерсон сунул руку в карман своего плаща и нащупал пистолет. — И о погребальной службе.

Паттерсон с отвращением посмотрел на книгу в кожаном переплете.

— И куда мне её положить? На операционный стол?

— В госпитале, сэр, пустуют целых четыре каюты. Для выздоравливающих высокопоставленных лиц, каковых у нас на данный момент нет.

— Ну, хорошо. Тогда встречаемся через десять минут.

Боцман вернулся через пять минут, а старший механик — через пятнадцать. Паттерсон был мрачен.

— Не повезло, сэр?

— Да, чёрт побери. Угадали. Они оба находятся под влиянием седативных препаратов. Пройдет немало часов, прежде чем они начнут приходить в себя. Но даже если они очнутся, доктор Сингх, по его словам, собирается вновь напичкать их лекарствами. Они, правда, пытались сорвать бинты со своих лиц, и он вынужден был забинтовать им руки. Даже находясь в беспамятстве, утверждает доктор, люди пытаются сорвать то, что раздражает их. Впрочем, их руки тоже обгорели, не так сильно, но обгорели, поэтому бинты вполне уместны.

— Но есть специальные ремешки для привязывания рук к кроватям.

— Доктор Сингх упоминал об этом, правда, он сказал, что вряд ли капитану Боуэну понравится, когда он придет в себя, видеть себя в буквальном смысле связанным на своём собственном корабле. Кстати, относительно пропавшего рулевого — Хадсона. Ему поломало рёбра, одно из которых прошло сквозь лёгкое. Доктор говорит, что он в очень тяжёлом состоянии. Ну, а как у вас?

— То же самое, что и у вас. Полный нуль. Рядом с Бейтсманом лежали параллельно линейки. Думаю, что он прокладывал курс.

— И вы ничего не смогли понять по карте?

— Это уже была не карта, а пропитанная кровью тряпка.

Глава 3

Шёл сильный снег, а с востока дул пронзительный ветер, когда они хоронили своих мертвых в почти стигийском мраке раннего утра. Кое-какое освещение уже было. По-видимому, диверсант, более чем удовлетворённый результатами своей утренней активности, почивал на лаврах. Палубы освещались прожекторами, но свет из-за густого снега был нечётким, рассеянным, только подчёркивая мрачность погребального обряда. С фонариком в руке старший механик Паттерсон провёл заупокойную службу. С таким же успехом он мог объявлять последние цены на фондовой бирже, ибо ни одного его слова не было слышно. Мёртвые — один за другим, в белых саванах, накрытые британским флагом, — соскальзывали с поднятой доски и исчезали, погружаясь в глубины Баренцева моря. Никаких гудков, никаких горнистов, ничего. Единственным реквиемом им служили завывания ветра, рвавшего на части надстройку.

Дрожа от холода, посиневшие и побледневшие участники погребального обряда возвратились в единственное сравнительно тёплое место, оставшееся на «Сан Андреасе», — в госпиталь, точнее, в столовую и комнату отдыха, которые располагались между палатами и каютами.

— Мы вам крайне обязаны, мистер Маккиннон, — произнёс доктор Сингх, участвовавший в траурной церемонии. Он всё ещё стучал зубами. — Очень быстро и по делу. Наверное, эта задача для вас была не из приятных?

— Мне помогали шесть добровольцев, — отозвался боцман. — Это больше сказалось на них, нежели на мне. — Боцман не стал объяснять, что он имел в виду. Всем прекрасно было известно, что невозмутимые жители Шетландских островов переносят жизненные невзгоды гораздо легче других.

Он посмотрел на Паттерсона:

— У меня есть предложение, сэр.

— Как матроса, служившего в королевском флоте?

— Нет, сэр. Как рыбака. Мы, как никак, находимся поблизости от тех районов, где работают арктические трайлеры. Кстати, надо выпить за отошедших в мир иной.

— Присоединяюсь. Правда, не из желания соблюсти традиции или по сентиментальным причинам, — произнёс доктор Сингх, продолжая стучать зубами, — а из чисто медицинских соображений. Не знаю, как вы, но мои кровяные шарики нуждаются в помощи.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, который одобрительно кивнул.

Маккиннон повернулся и посмотрел на низкорослого с веснушчатым лицом юношу, который стоял на почтительном расстоянии.

Вейланд быстро подошёл.

— Да, мистер Маккиннон, сэр.

— Возьмите Мари и сходите в столовую. Принесите что-нибудь закусить.

— Да, мистер Маккиннон, сэр. Я мигом, мистер Маккиннон, сэр.

Боцман давно уже махнул рукой, пытаясь заставить Вейланда обращаться к нему как-то по другому.

— В этом нет необходимости, мистер Маккиннон, — произнёс доктор Сингх. — У нас здесь всё есть.

— В медицинском плане, конечно?

— Конечно. — Доктор Сингх посмотрел вслед Вейланду, исчезнувшему на камбузе. — Сколько лет этому мальчику?

— Уверяет, что семнадцать или восемнадцать, хотя сам толком не знает. Но, как бы то ни было, он всё равно врёт. Думаю, он ещё даже ни разу не брился.

— Кажется, он был приставлен к вам, да? В качестве помощника буфетчика, насколько я понимаю. Он почти весь день проводит здесь.

— А я ничего не имею против, доктор, если вы не возражаете.

— Нет, нет, совсем не возражаю. Очень старательный парнишка, всегда готов помочь.

— Он в вашем полном распоряжении. Кроме того, буфета у нас больше нет. Он, наверное, заигрывает с одной из ваших сиделок?

— Вы недооцениваете мальчика. А тем более сестру Моррисон. Она его держит на значительном расстоянии.

— Г-господи! — произнёс боцман.

Вошёл Марио. В поднятой руке он нёс довольно изящный серебряный поднос с бутылками и стаканами, что при сложившихся обстоятельствах можно было бы считать чуть ли не подвигом, потому что «Сан-Андреас» сильно болтало. Профессиональным движением Марио опустил поднос на стол.

Не раздалось даже звяканья. Откуда появился поднос — непонятно. Видимо, только Марио это знал. Официант вполне соответствовал общепринятому представлению об итальянцах. Он был тёмноволосым, с пышными усами, а вот блестели у него глаза или нет, никто сказать не мог, так как он всё время носил темные очки. Кто-то мимоходом заметил, что очки свидетельствуют о его связи с сицилийской мафией, но все восприняли это замечание как шутку, потому что Марио производил хорошее впечатление.

Марио был тяжеловат, неопределённого возраста и утверждал, что работал в «Савой-Гриль», что, возможно, соответствовало истине. Что не вызывало сомнений, так это то, что было за плечами итальянца в прошлом, — лагерь для военнопленных или интернированных лиц, как считал капитан Боуэн, а не привычная карьера.

Выпив всего лишь пару глотков виски, но явно почувствовав, что его красные шарики восстановили свою работу, доктор Сингх спросил:

— Так что мы будем сейчас делать, мистер Паттерсон?

— Кушать, доктор. Правда, время ленча давным-давно прошло, но лучше от голода никому не будет. Боюсь, готовить ленч придется на вашем камбузе, и завтракать мы будем здесь.

— Уже готовится, а потом?

— Ну а затем займемся прокладкой маршрута. — Он посмотрел на боцмана. — Мы на время перенесли в машинное отделение компас со спасательной шлюпки. Кстати, там уже установлено временное рулевое управление.

— Он не будет там работать, сэр. В вашем машинном отделении столько металла, что компас будет показывать неправильно. — Он отодвинул в сторону свой стул и встал. — Пожалуй, есть я не буду. Я думаю, вы согласитесь со мной, Паттерсон: восстановление телефонной связи мостика с машинным отделением и его электрического обеспечения, чтобы мы имели возможность видеть, что мы делаем, — сейчас самое главное.

— Эти уже занимаются, боцман, — сказал Джемисон.

— Благодарю вас, сэр, но ленч может подождать. Надо подать свет на мостик, — продолжил он, обращаясь к Паттерсону. — После этого мы можем попытаться, сэр, навести порядок в некоторых каютах в надстройке, определить, какие из них более или менее пригодны для житья, попытаться восстановить их освещение и отопление. Небольшое отопление на мостике тоже не помешало бы.

— Этим займется персонал машинного отделения. После того, как мы немного перекусим. Лично вам требуется какая-то помощь?

— Фергюсона и Керрана вполне хватит.

— Осталось только одно. Паттерсон кивнул в сторону палубы. — Листовое стекло для окон на мостике.

— Действительно, сэр. А я полагал, что вы...

— Пустяки, — Паттерсон помахал рукой, как бы демонстрируя, что это на самом деле пустяки. — Вам стоит только сказать, боцман.

— Что, какие-то затруднения? — спросил доктор Сингх.

— Мне необходимо толстое стекло, которое используется в медицинских тележках и из которого изготовлены подносы. Возможно, доктор Сингх, вы могли бы...

— Нет, нет, ни в коем случае, — быстро и решительно ответил доктор Сингх. — На нас с доктором Синклером возложено ведение операций и наблюдение за прооперированными больными. Что же касается оборудования больничных палат, к нам это не имеет никакого отношения. Вы со мной согласны, доктор?

— Да, это действительно так, сэр.

Доктор Синклер тоже умел разыгрывать из себя человека, полного решимости.

Боцман окинул врачей и Паттерсона бесстрастным взглядом, который говорил гораздо больше, чем иное выражение лица, и направился в палату В, где было десять пациентов и которую обслуживали две сиделки: одна из них была яркой брюнеткой, другая — столь же яркой блондинкой. Брюнетка, сиделка Айрин, который едва исполнилось двадцать лет, родом из Северной Ирландии, была хорошенькой, темноглазой и с таким приятным и весёлым нравом, что никому даже в голову не приходило называть её по фамилии, которую, похоже, никто толком и не знал. Она подняла взгляд, когда в палату вошёл боцман, и впервые за всё время, что служила на флоте, она не улыбнулась ему приветственной улыбкой. Он осторожно похлопал её по плечу и прошёл в дальний конец палаты, где сиделка Магнуссон перевязывала руку матросу.

Джанет Магнуссон была всего лишь на несколько лет старше Айрин и выше, но не намного. Она была, вне всякого сомнения, хорошенькой, очень походила на боцмана — и своими соломенного цвета волосами, и серо-голубыми глазами, и в лице у неё что-то было от викингов, но, к счастью, в отличие от боцмана, она не была краснолицей. Как и другая сиделка, она почти всегда улыбалась, но, как и той, ей было сегодня не до улыбок. Она выпрямилась, когда подошёл боцман, и коснулась его руки.

— Это было ужасно, да, Арчи?

— Ни за что я не хотел бы пройти через это снова. Я рад, что тебя там не было, Джанет.

— Я имею в виду не это... не похороны.... Это ты зашивал их... Говорят, от связиста остались одни куски и клочки.

— Преувеличение. Кто тебе сказал об этом?

— Джонни Холбрук. Ну, ты знаешь, молодой санитар. Тот самый, который тебя боится.

— Нечего меня бояться, — рассеянно бросил боцман, оглядываясь по сторонам. — А здесь, похоже перемены.

— Нам пришлось выкинуть из палаты нескольких так называемых выздоравливающих пациентов Ты бы видел эту сцену. Можно было подумать, их отправляют на верную смерть. Или, по крайней мере, в Сибирь. А так с ними всё в порядке. Конечно они не симулянты, но чересчур привыкли к мягкой постели и испортились.

— А кто в этом виноват, как не ты с Айрин? Они просто не могли вынести разлуки с вами. А где наша львица?

Джанет бросила на него неодобрительный взгляд.

— Это ты так относишься к сестре Моррисон?

— Ну, конечно. Именно её я называю львицей. И я сунул нос в её логово.

— Ты просто её не знаешь, Арчи. Она действительно чудесный человек. Мэгги — моя подруга. Нет, на самом деле.

— Мэгги?

— Так мы обращаемся к ней, когда не на работе. Она сейчас в соседней палате.

— Мэгги! Кто бы мог подумать! А я-то считал, что она плохо к тебе относится, потому что она терпеть меня не может, и ей не нравится, когда я с тобой болтаю.

— Пустяки. Да, кстати, Арчи.

— Да?

— У львицы логова нет.

Боцман даже не соблаговолил ответить. Он прошёл в соседнюю палату.

Сестры Моррисон там не оказалось. Из восьми больных, похоже, только двое — Макгиган и Джонс — были в сознании. Боцман подошёл к их постелям — они были расположены напротив друг друга — и спросил:

— Ну, как дела, ребята?

— Прекрасно, боцман, — ответил Макгиган. — Нам совсем здесь делать нечего.

— Вы будете оставаться здесь до тех пор, пока вам не разрешат уйти.

Всего восемнадцать лет! Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем они забудут обезглавленного Ролингса, лежащего у штурвала? Только он подумал об этом, как в палату вошла сестра Моррисон.

— Добрый день, сестра Моррисон.

— Добрый день, мистер Маккиннон. Делаете обход, как я вижу?

Боцман почувствовал, как закипает, но сдержался, продолжая выглядеть задумчивым. Он, по всей видимости, не сознавал, что его задумчивость, при определённых обстоятельствах, вызывала у людей состояние тревоги.

— Я просто зашёл перекинуться с вами парой слов, сестра. — Он оглядел палату. — Н-да, не очень-то веселая у вас здесь компания.

— Я думаю, что сейчас не время и не место шуток, мистер Маккиннон.

Губы её не были сжаты, как это могло бы быть, слова были произнесены сквозь зубы.

Боцман несколько секунд смотрел на неё, достаточно долго, чтобы она стала проявлять признаки нетерпения. Подобно большинству людей, за исключением болтливого Джонни Холбрука, она считала боцмана весёлым, лёгким в общении человеком, на котором можно ездить верхом. Но одного взгляда на это холодное, жёсткое, суровое лицо было ей достаточно, чтобы понять, насколько сильно она ошиблась. Неприятное ощущение.

— Мне не до шуток, сестра, — медленно произнёс боцман. — Я только что похоронил пятнадцать человек. До этого мне пришлось всех их зашивать. A ещё до этого я вынужден был собирать их по кускам, затем хоронить. Что-то, сестра, я вас не видел среди тех, кто был на похоронах.

Боцман прекрасно понимал, что ему не стоило разговаривать с ней таким образом, но то, что он пережил и испытал на себе, не могло не оказать него влияния. При нормальных обстоятельствах его было не так-то просто спровоцировать, но ситуацию в которой он оказался, нормальной назвать было нельзя, а провоцирование было чересчур сильным.

— Я пришёл за толстым стеклом, которое используется в ваших тележках и из которого изготовлены ваши подносы. Оно мне крайне необходимо и отнюдь не для веселья. Или вам нужны какие-то объяснения?

Она ничего не ответила, не стала с трагическим выражением лица опускаться в кресло, хвататься за грудь или в ужасе закрывать рукою рот.

Нет, ничего этого делать она не стала. Она просто побелела.

Боцман снял стеклянную поверхность со стола у постели Джонса, огляделся по сторонам в поисках подносов, ни одного не увидел, кивнул сестре Моррисон и вернулся в палату В. Джанет Магнуссон посмотрела на него в удивлении.

— Так ты ради этого приходил? — Боцман кивнул. — А Мэгги — сестра Моррисон — не возражала?

— Даже не пикнула. У тебя есть стеклянные подносы?

Старший механик Паттерсон и другие только приступили к ленчу, когда вернулся боцман, неся в руке пять листов толстого стекла. Паттерсон не скрывал своего удивления.

— Всё прошло гладко, боцман?

— Без сучка и задоринки. Стоило только попросить. Теперь мне нужны инструменты для мостика.

— Сделано, — произнёс Джемисон. — Я уже побывал в машинном отделении, и оттуда отнесли на мостик целый ящик самых разнообразных инструментов, которые могут вам понадобиться, а также гвозди, болты, шурупы, изоляционную ленту, электрическую дрель и пилу.

— Прекрасно. Благодарю вас. Теперь необходимо электропитание.

— Тоже сделано. Только учтите — кабель временный, но ток есть. Ну и, конечно, свет. На установку телефонной связи потребуется некоторое время.

— Прекрасно. Спасибо вам, мистер Джемисон.

Он повернулся в сторону Паттерсона.

— Вот ещё что, сэр. У нас в команде достаточно людей других национальностей. У капитана греческого танкера — Андрополуса, если не ошибаюсь, тоже может быть смешанная команда. Думаю, сэр, вполне возможно, что кто-нибудь из нашей команды и кто-нибудь из греческой могут найти общий язык. Может, вы поинтересуетесь этим, сэр.

— Какой от этого прок, боцман?

— Капитан Андрополус может вести судно.

— Конечно, конечно. Всё время встает вопрос об управлении судном. Да, боцман?

— Ничего не поделаешь, сэр. Кстати, вы не могли бы разыскать Нейсбая и Трента, которые находились со мной во время нападения? Погода портится, сэр, а палуба уже покрылась льдом. Пусть они восстановят спасательные леера здесь и в районе надстройки.

— Портится? — повторил доктор Сингх. — А как быстро, мистер Маккиннон?

— Боюсь, что довольно быстро. Барометр на мостике разбит, но, кажется, в капитанской каюте он остался цел. Я проверю. — Он вытащил ручной компас, который взял на спасательной шлюпке. — Толку от него практически никакого, — заявил он, — но он, по крайней мере, показывает изменения направления. Нас постоянно разворачивает влево. Следовательно, ветер и волны идут на нас с левого траверза. Направление ветра быстро меняется. За то время, что мы здесь, нас развернуло обратно градусов на пять. Ветер дует с северо-востока. По опыту известно, что это предвещает снегопад, шторм и постоянное падение температуры.

— Неужели никакого просвета, мистер Маккиннон? — спросил доктор Сингх. — Ведь говорят, бог предполагает, а человек располагает. Или же наоборот?

— Маленький лучик надежды есть, доктор. Если температура будет падать, как сейчас, холод в холодильной камере будет сохраняться, и мясо с рыбой не испортятся. Вы, наверное, беспокоитесь за своих больных, да, доктор? В особенности за тех, кто в палате А?

— Ну, вы просто телепат, мистер Маккиннон. Если условия начнут сильно портиться, они просто станут падать с постелей. Не привязывать же мне раненых?

— И последнее, что необходимо, — сбросить эту надстройку за борт.

Джемисон с грохотом вскочил со стула.

— Я имею право отдать свои распоряжения или нет, боцман?

— Конечно, конечно, мистер Джемисон. Огромное вам спасибо.

— Ну, что теперь нам скажет телепатия? — со слабой улыбкой спросил доктор Сингх.

Боцман на улыбку ответил улыбкой. Доктор Сингх, казалось, был самым нужным человеком в нужное время.

— Думаю, он побежал дать указания своим людям, которые восстанавливают телефонную связь между мостиком и машинным отделением.

— И затем я запущу машины, — сказал Паттерсон.

— Да, сэр. И повернем на юго-запад. Думаю, мне не нужно объяснять вам зачем.

— Ну, мне-то вы могли бы сказать почему, — заметил доктор Сингх.

— Конечно, конечно. По двум причинам. Движение на юго-запад означает, что ветер и волны будут бить прямо в корму. Это уменьшит качку, так что вам не придется одевать на своих пациентов смирительные рубашки или что-то в этом роде. Конечно, судно будет рыскать, но немного, а потом мистер Паттерсон может уравновесить движение судна, если доведет его скорость до скорости волн. Другое преимущество заключается в том, что, двигаясь на юго-запад, налететь на мель нам не грозит, так как в радиусе сотен миль нет никакой земли. Ну, а теперь простите меня, господа.

Боцман вышел, унося стекло и компас:

— Кажется, он ничего не упустил, — заметил доктор Сингх. — Он компетентный человек? Как вы считаете, мистер Паттерсон?

— Компетентный? Даже более того. Это, наверное, самый лучший боцман, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться, а надо сказать, что плохих боцманов я пока что не видел. Если мы доберемся до Абердина, а с Маккинноном, я считаю, наши шансы весьма значительны, мне будет неприятно, если именно меня будут благодарить за это.

Боцман вернулся на мостик, который уже освещался двумя яркими дуговыми лампами, нашёл там Фергюсона и Керрана, которые были снабжены вполне достаточным количеством фанеры самой разнообразной конфигурации для сооружения скромной хижины. Чрезмерно тепло одевшиеся парни с трудом передвигались и напоминали собой больших неуклюжих медведей.

Боцман осторожно поставил толстое стекло в угол, причём сделал так, чтобы оно случайно не соскользнуло на палубу. Качка его не беспокоила, а вот скрежет и стон надстройки и периодические содрогания мостика волновали его больше.

— Керран, быстрее! К старшему механику Паттерсону. найдёте его в госпитале. Скажете ему: пусть запускает машины и разворачивает корабль либо по ветру, либо против него. Против лучше. Это значит, разворачивать нас будет прямо на правый борт. Передайте также, что надстройка может свалиться за борт в любую минуту.

Для человека, который обычно был тяжёл на подъём и медленно исполнял приказания, Керран проявил непостижимую прыть. Вполне возможно, что при экстремальных ситуациях он надёжный человек, но, скорее всего, он просто не желал ждать на мостике, когда тот исчезнет в водах Баренцева моря.

Фергюсон выплюнул изо рта оба конца шарфа.

— Ужасные условия работы, боцман. Просто невозможные. Любой это скажет. Вы не смотрели, какая температура?

Боцман бросил взгляд на настенный термометр, который был, пожалуй, единственным рабочим инструментом на мостике.

— Два градуса выше нуля, — ответил он.

— Ага. Два градуса. А по какой шкале? Если по Фаренгейту, то это означает тридцать градусов мороза. — Он многозначительно посмотрел на боцмана. — Вы когда-нибудь слышали о коэффициенте резкости погоды, а?

— Да, Фергюсон, слышал, — едва сдерживаясь, ответил боцман.

— Если скорость ветра увеличивается на один узел, температура поверхности кожи падает на один градус. — У Фергюсона явно было что-то на уме, а что касается боцмана, то он никогда не слышал о коэффициенте резкости погоды. — Скорость ветра примерно тридцать узлов. Это означает, что на этом мостике температура ниже шестидесяти градусов. Шестидесяти!

В этот самый момент корабль сильно качнуло, гигантская надстройка сильно заскрипела. Это даже был не скрип, а скрежет. Нетрудно себе представить, как под ударами бокового ветра металл отрывало от основания.

— Если вы хотите покинуть мостик, — сказал боцман, — я не могу приказать вам остаться.

— Только не надо меня стыдить, ладно? И, взывать к лучшим сторонам моей души. Я много чего могу вам сказать. Сентиментальностью я не страдаю, старина.

— Никто ещё на борту этого судна не называл меня «старина», — мягко произнёс боцман.

— Ну, хорошо, боцман. — Фергюсон не стал пытаться осуществить свою скрытую угрозу и даже проявлять признаков недовольства. — А мне заплатят за опасность? Или за сверхурочную работу?

— Пару глотков шотландского виски из запасов капитана Боуэна. Давайте, Фергюсон, используем наши последние минуты с толком. Надо сделать кое-какие измерения.

— Уже сделано. — Фергюсон показал рулетку в своей руке и не смог сдержать самодовольной улыбки. — Мы с Керраном уже измерили передний и боковые экраны. Написано карандашом вон на тех фанерках.

— Чудесно. — Боцман убедился в том, что электродрель и электропила работают. — Никаких проблем. Когда будем резать фанеру, ваши размеры увеличим на три дюйма, как в длину, так и в ширину, чтобы у нас был необходимый запас. Затем сделаем дырки наверху, внизу, по бокам, каждую в три четверти дюйма, повесим фанеру на экраноносители, сделаем пометки на металле и просверлим дырки в стали.

— Эта сталь толщиной в три восьмых дюйма. Мы будем дрелью делать эти дырки вплоть до следующей недели.

Боцман просмотрел содержимое ящика с инструментами и вернулся, неся различные свёрла. Первое он забраковал. Свёрла же второго типа, с голубыми наконечниками, он показал Фергюсону.

— Вольфрамовые. Проходят через сталь, как сквозь масло. Мистер Джемисон обойдется и без них.

Он замолчал и прислушался, хотя это была чисто автоматическая реакция. Любые звуки со стороны юта заглушал ветер. Единственное, что не вызывало сомнения, — колебания надстройки. Он посмотрел на Фергюсона, который выдавил из себя улыбку.

Боцман подошёл к двери, выходящей на правый борт, на подветренную сторону, и уставился в дырку, где раньше стояло стекло. Снег шёл настолько густой, что моря почти не было видно. «Сан-Андреас» продолжало болтать. Судну любого размера, остановившемуся на воде, понадобилось бы значительное время, в зависимости, конечно, от обстоятельств, чтобы, стать управляемым. И тут боцман вдруг почувствовал, что «Сан-Андреас», медленно разворачивается. Он этого не видел, но чувствовал — в качке стала ощущаться вибрация, к которой они давно привыкли.

Маккиннон вернулся в центр мостика.

— Мы поворачиваем на правый борт. Мистер Паттерсон решил идти по ветру. Скоро волны и снег будут позади нас. Чудесно, просто чудесно.

— Да, чудесно, — произнёс чуть позднее Фергюсон, хотя, судя по его голосу, он имел в виду всё, что угодно, только не это. Он чувствовал себя просто отвратительно, и не без основания. Судно повернуло прямо на юг. Массивные волны били в левый борт, и «Сан-Андреас» крутило, как в штопоре. А скрежет и стон надстройки ещё больше действовал на нервы. — Господи, ну почему мы не остались на месте?

— Через минуту поймёте почему.

И вскоре он действительно понял почему. Кручение и качка постепенно уменьшились, а затем совсем затихли, так же как и скрежет надстройки.

«Сан-Андреас», взяв курс на юго-запад, прочно держался на воде. Немного, правда, кренило, но по сравнению с тем, что они только что испытали, это была такая мелочь, о которой можно было бы и не упоминать. Фергюсон, чувствуя, что прочно стоит на палубе, что страх тут же утонуть миновал, а снег перестал кружиться вокруг, с облегчением вздохнул.

Вскоре после того, как боцман и Фергюсон стали выпиливать прямоугольники из фанеры, на мостик поднялись четыре человека: Джемисон, Керран, Маккриммон и ещё один кочегар по имени Стефан. По национальности он был поляком, и все обращались к нему только по имени. Никто даже не пытался произнести его фамилию — Пржинижевский. Джемисон принёс телефонный аппарат, Керран — два черных обогревателя, Маккриммон — пару калориферов, а Стефан — две катушки кабеля — тонкого и толстого, которые разматывал по дороге.

— Вот это гораздо лучше, боцман, — сказал Джемисон. — Можно сказать, спокойно, как в пруду. Это сразу же подняло настроение внизу. У некоторых даже аппетит появился. Кстати, раз уж я упомянул об аппетите, как он у вас? Вы, похоже, единственный на всем судне, кто ещё не дотронулся до ленча.

— Это может подождать, — ответил боцман, обратив свой взор на Маккриммона и Стефана, которые соединили тяжёлый кабель с обогревателями. — А вот за это спасибо. Они как раз будут к месту через час — через два, когда нам удастся удалить отсюда весь этот свежий воздух.

— Я лично думаю, что не просто к месту, — произнёс Джемисон, дрожа от холода. — По-моему, здесь чересчур уж свежо. Интересно, а сколько здесь градусов?

Боцман посмотрел на термометр.

— Ровно ноль. Всего за несколько минут температура упала на пару градусов. Боюсь, мистер Джемисон, ночью будет чертовски холодно.

— Только не в машинном отделении, — ответил Джемисон. Он снял заднюю стенку телефонного аппарата и стал подсоединять тонкий провод. — Мистер Паттерсон считает, что это ненужная роскошь и что он вам нужен только для того, чтобы с кем-нибудь поболтать, когда вам станет скучно. Он утверждает, что держать курс по ветру для него — плёвое дело, и он сможет это делать часами, отклоняясь от курса не более, чем на один-два градуса.

— Я в этом не сомневаюсь. Но в таком случае мы никогда не увидим Абердина. Можете передать мистеру Паттерсону, что, если ветер стихнет, и стихнет в достаточной степени, а он будет продолжать движение по ветру, мы в конечном итоге проделаем маленькую дырку в северной Норвегии, а большую — в нашем судне.

— Я постараюсь это объяснить старшему механику, — с улыбкой ответил Джемисон. — Я не думаю, что такая возможность приходила ему в голову. Лично я до этого не додумался.

— И потом, сэр, когда вы спуститесь вниз, пришлите мне Нейсбая. Он опытный рулевой.

— Хорошо, я это сделаю. Вам нужна ещё от нас какая-нибудь помощь?

— Нет, сэр. Нас трое. Этого вполне достаточно.

— Ну, как хотите. — Джемисон поставил на место заднюю стенку телефонного аппарата, привинтил её, нажал кнопку вызова, быстро переговорил и повесил трубку. — Будете довольны. Гарантирую. Вы уже закончили, Маккриммон? А вы, Стефан? — Оба матроса кивнули, Джемисон вновь связался с машинным отделением и попросил дать ток, а Маккриммону и Стефану приказал включить по отдельности все обогревательные приборы.

— Боцман, Маккриммон в качестве связного вам ещё нужен?

— Благодаря вам, — боцман кивнул в сторону телефона, — связной у меня уже есть.

Когда один из калориферов Маккриммона раскалился докрасна, Стефан коснулся одного из черных радиаторов и удовлетворенно кивнул головой.

— Прекрасно, — сказал Джемисон. — Если хотите, можете выключить. Похоже, боцман, наш Невидимка на сегодня успокоился. Мы спустимся вниз посмотрим, какие из кают можно использовать для жилья. Боюсь, таковых окажется немного. Придется заняться уборкой. Думаю, много времени это не займет. Я уже послал туда двоих своих парней, чтобы они заменили вышедшую из строя отопительную систему. Это единственное, что имеет значение. К сожалению, большинство дверей или слетели со своих петель, или были вырезаны сварочными аппаратами. Мы не сможем восстановить отопление, пока не заменим двери. Мы постараемся сделать все, что в наших силах. — Он крутанул бесполезный штурвал. Когда мы закончим внизу, а вы здесь, и когда температура будет устраивать меня и другие тепличные растения из машинного отделения, мы придем сюда и займемся этим штурвалом.

— Это потребует много усилий, сэр?

— Всё зависит от того, насколько серьёзны разрушения внизу, в трюме. Только не давите на меня, боцман. Вполне возможно, что работать он будет. Наверное, уже вечером, но когда точно — я не знаю. Мне нужно время.

Температура на мостике продолжала стабильно падать. Маккиннону и его двум помощникам понадобилось целых два часа, чтобы закончить работу.

Если бы температура была нормальной, они бы справились с этой работой вдвое быстрее. Почти всё время они работали, включив все свои четыре обогревателя. Температура стала подниматься, но крайне медленно.

Маккиннон был вполне удовлетворен тем, что они сделали. Пять древесных плит прочно заняли своё место. В каждой из них было сделано окно с толстым стеклом: одно большое окно в центре, перед штурвалом, где обычно стоит штурман, и четыре в боковых стенах, одинаковые по размерам, примерно наполовину меньше главного. Неизбежные щели между стеклом, фанерой и металлом были заделаны специальной замазкой Хартлиса, желтым пластичным материалом, который обычно используется для заделывания щелей в водонепроницаемой внешней электрической проводке. Мостик стал непродуваемым, точнее, настолько не продуваемым, насколько это было возможно сделать.

Фергюсон убрал инструменты и, кашлянув, сказал:

— Кто-то нам обещал пару глотков из специальных запасов капитана Боуэна?

Маккиннон бросил взгляд на него и Керрана. Их лица от холода посинели и побледнели, а дрожали они так, что у вечных нытиков даже сил не хватало поплакаться.

— Вы это действительно заслужили. — Боцман повернулся к Нейсбаю. — Как у нас дела с курсом?

Нейсбай с недовольным видом посмотрел на ручной компас.

— Если эта штука не врет, двадцать два градуса. В ту или иную сторону. Таким образом, за последние пару часов ветер изменил направление на пять градусов. Поставим в известность машинное отделение?

Джордж Нейсбай — солидный, молчаливый, темноволосый смуглый йоркширец, родом из Уитби, родины капитана Кука, был вторым "я" Маккиннона, его ближайшим другом. Боцман до «Сан-Андреаса» дважды отправлялся в море только потому, что служил на судне вместе с Нейсбаем.

Несмотря на то, что Нейсбай не имел какого-то официального ранга, на корабле, вплоть до капитана, считали его вторым человеком среди младшего состава.

— Из-за пяти градусов их беспокоить не стоит, Вот если изменение курса будет ещё на пять-десять градусов, тогда придется их побеспокоить. Давайте спустимся вниз. Ничего не произойдет, если мы уйдём на несколько минут. А потом Трент сменит тебя.

Уровень виски в бутылке из капитанских запасов довольно сильно упал — у Фергюсона и Керрана были свои собственные представления о том, что считать вполне разумным глотком. Маккиннон, потихоньку прикладываясь к виски, тщательно осмотрел капитанские секстант, термометр и барометр.

Секстант, судя по всему, не пострадал. Термометр, похоже, тоже работал и показывал 17 градусов по Фаренгейту, что вполне соответствовало температуре в каюте. Капитанская каюта — одна из немногих, у которых двери не пострадали. Кроме того, Джемисон уже успел установить в ней обогреватель.

Он передал термометр Нейсбаю, сказал, что его можно использовать на мостике, а затем занялся осмотром барометра. Он функционировал нормально, ибо, когда он постучал по стеклу, черная стрелка резко отклонилась влево.

— Двадцать девять с половиной, — сказал боцман. — 999 миллибар, а давление все продолжает падать.

— Значит, ничего хорошего, да? — спросил Фергюсон.

— Конечно. Впрочем, это понять можно и без барометра.

Маккиннон вышел и отправился в офицерские каюты. В самом конце коридора он столкнулся с Джемисоном.

— Как дела, сэр?

— Мы уже почти закончили. Конечно, подойдут ли пять кают, найденных нами, для нормального жилья, трудно сказать. Все зависит от того, что подразумевать под словом «нормальный».

Боцман постучал по переборке.

— Их можно считать надежными, сэр?

— Едва ли. При данной ситуации они вполне надежны, но, насколько я понимаю, ситуация может вот-вот измениться.

— Если ветер не стихнет и мы будем придерживаться этого курса, то волны окажутся по правому борту, и нас начнет крутить, как в штопоре. Я вот думаю, может быть...

— Я догадываюсь, что вам пришло на ум. В конце концов, боцман, я — судовой инженер, а не строительный. Я взгляну. Может, нам удастся закрыть наиболее слабые места стальными пластинами. Правда, я ничего не гарантирую. Но прежде всего нам необходимо заняться рулевым управлением на мостике. Как дела наверху?

— Ветер гуляет вовсю. Четыре обогревателя. Идеальные условия для работы.

— А температура?

— Пятнадцать градусов.

— Выше нуля или ниже?

— Ниже.

— Да, действительно идеальные. Ну, благодарю вас. Прямо-таки обрадовали.

Когда Маккиннон вошёл в столовую для персонала, там было четверо: старший механик Паттерсон, доктор Сингх и сиделки Джанет Магнуссон и Айрин. Они сменились с дежурства. На «Сан Андреасе», как на любом другом госпитальном судне, имелся сменный персонал. Боцман прошёл на камбуз, попросил кофе и сэндвичей, сел за стол и рассказал о проделанной работе старшему механику. Закончив рассказ, он спросил:

— А как у вас дела, сэр? Я имею в виду переводчика.

Паттерсон аж зарычал.

— При нашей-то удаче?! — воскликнул он.

— Впрочем, я на это особых надежд не возлагал, сэр. Тем более, при нашей, как вы говорите, удаче. — Он посмотрел на Джанет Магнуссон. — А где сестра Моррисон?

— В комнате отдыха. Ни в её голосе, ни в глазах даже чуточки тепла нет. Она ужасно расстроена. А виноваты вы. Вы же её расстроили.

— А она расстроила меня. Все это ерунда. — Боцман сделал нетерпеливый жест рукой. — Сейчас для этого не время и не место. Если вообще для подобного может быть время и место.

— Да ладно, успокойтесь, — произнёс с улыбкой доктор Сингх. — Думаю, что вы оба не правы. Сестра Моррисон отнюдь на вас не дуется, как это вам наверняка кажется, мистер Маккиннон. И вы, Джанет, не правы. Если она и недовольна, то не по вине боцмана. Просто она видеть не может мистера Ульбрихта.

— Ульбрихта? — переспросил боцман.

— Да, лейтенанта Карла Ульбрихта, если я не ошибаюсь. Капитана «кондора».

— Он пришёл в сознание?

— Не только пришёл, но и жаждёт встать с постели. Просто удивительно быстро восстановил свои силы. Три пулевые ранения, но все в мякоть, неглубокие. Потерял много крови. И, должен сказать, ему делалось переливание. Надеюсь, что лучшая британская кровь подойдет к его собственной арийской. Как бы то ни было, сестра Моррисон была со мной, когда он заявился. Она назвала его мерзким нацистским убийцей. Как-то не вяжется с идеальной сестрой.

— Да уж, это точно, — произнёс Паттерсон. — Раненый человек, едва пришедший в сознание, мог бы рассчитывать и на лучшее отношение. Ну и как он отреагировал?

— Очень спокойно. Даже чересчур, я бы сказал. Заявил, что он не нацист и никогда в жизни никого не убивал. Она просто встала и уставилась на него... Ну, вы, наверное, представляете, как она это делает, и...

— Могу себе представить, что это была за сцена, — с чувством сказал боцман. — Она на меня часто пялится.

— Видимо, — едко заметила сиделка Магнуссон, — у вас с лейтенантом Ульбрихтом много общего.

— Ну, пожалуйста, не надо. — Доктор Сингх жестом попытался всех остановить. — Лейтенант Ульбрихт выразил глубокое сожаление, сказал что-то о превратностях войны, правда, не стал взывать к состраданию и посыпать голову пеплом, и на этом месте я их разговор прервал. Ясно было, что толку от него никакого. Так что будьте к сестре помягче, боцман. Она всё-таки не бой-баба, а уж тем более не мегера. Она слишком всё пропускает через себя и по-своему выражает свои чувства.

Маккиннон думал было ответить, но заметил, что Джанет всё ещё сердится, и передумал.

— А как остальные наши раненые, доктор?

— Другой член экипажа «кондора» — пулемётчик, если не ошибаюсь, по имени Гельмут Винтерман, в порядке, но этот парень боится, что его на рассвете просто расстреляют. Командующий Уоррингтон, как вы понимаете, мистер Маккиннон, в тяжёлом состоянии. Насколько тяжёлом — не знаю. У него повреждена затылочная часть черепа, но только хирург может сказать нам, насколько это серьёзно. Я хирург, но не нейрохирург. Придется подождать, пока не доберёмся до суши. Только в большом госпитале удастся выяснить, можно ли облегчить давление на его зрительный центр и сможет ли он когда-нибудь снова видеть.

— Ну, а штурман с «Андовера»?

— Лейтенант Куннингэм? — Доктор Сингх покачал головой. — К сожалению, этот молодой человек скорее всего не скоро встанет к штурвалу. Он сейчас в состоянии комы. Рентген показал наличие трещины в черепе, правда, пульс, дыхание и температура свидетельствуют об отсутствии каких-либо органических повреждений. Он выживет.

— Как вы считаете, доктор, когда он придет в себя?

Доктор Сингх вздохнул, — Если бы я был в интернатуре первый год, я бы с полной уверенностью заявил, когда это произойдет. К сожалению, с того времени прошло двадцать пять лет. Когда это произойдет — через пару дней, пару недель или пару месяцев — я просто не знаю. Что касается остальных, капитан и его старший помощник всё ещё находятся под действием седативных препаратов, и, когда они проснутся, я собираюсь вновь дать им эти лекарства. Состояние Хадсона, у которого пробито легкое, стабилизировалось. По крайней мере, прекратилось внутреннее кровотечение. Что касается раздробленной большой берцовой кости Рафферти, то здесь проблем нет. Два члена команды с «Аргоса» — один с переломанным тазом, а другой — с многочисленными ожогами — всё ещё находятся в палате для выздоравливающих, но не потому, что их состояние не вызывает тревогу, а потому, что палата А, куда их следовало бы поместить, была переполнена. Я распорядился выписать двух матросов, не помню их имен.

— Джонс и Макгиган.

— Точно. Они пережили только шоковое состояние и больше ничего. Думаю, им повезло, что они остались живы.

— Нам всем повезло остаться в живых.

Маккиннон кивком головы поблагодарил Марио, когда тот поставил перед ним кофе и сэндвичи, затем посмотрел на Паттерсона.

— Как вы считаете, сэр, может, нам стоит поговорить с лейтенантом Ульбрихтом?

— Ну, если вы так считаете, боцман, может быть, и стоит. По крайней мере, вреда от этого не будет.

— Боюсь, вам придется подождать, — сказал доктор Сингх. — Лейтенант был чересчур активен или стал себя чувствовать таковым, поэтому ради него же пришлось... В общем, он придет в себя через час, возможно, через два. Вопрос не терпит отлагательства, да, мистер Маккиннон?

— Пожалуй. По крайней мере, имеет определённое значение. Возможно, он сможет нам объяснить, почему нам так повезло и мы до сих пор живы. Если мы это будем знать, тогда мы поймём или, по крайней мере, сможем догадываться, что нас ожидает.

— Вы считаете, что противник нас ещё в покое не оставил?

— Я буду крайне удивлен, доктор, если это произошло.

Маккиннон, оставшись в одиночестве, приканчивал третью чашку кофе, когда в столовую вошёл Джемисон в сопровождении троих своих работников.

Все это сопровождалось похлопыванием по бокам, потиранием рук и стуком зубов. Джемисон прошёл на камбуз, заказал себе и своим людям еду и сел рядом с Маккинноном.

— Идеальные условия для работы, как вы точно выразились, боцман. Можно сказать, чертовски уютно. Температура повышается. Почти десять градусов. В минусе.

— Сожалею, сэр. Как с рулевым управлением?

— Всё сделано. По крайней мере, сейчас. Работа оказалась не такой уж сложной. Пришлось немного повозиться со штурвалом, но Трент утверждает, что он вполне управляем.

— Прекрасно. Благодарю вас. Ну, а управление с мостика восстановлено?

— Да. Я сообщил об этом в машинное отделение и попросил воздержаться от каких-либо действий. Похоже, старшему механику Паттерсону это не очень понравилось. Похоже, он считает, что ему лучше видно, чем с мостика. Что нам ещё осталось сделать?

— Пока что ничего. По крайней мере, что касается меня.

— Ага! Я вас понял. Намекаете на то, что мы бездельничаем, да? Ну, мы посмотрим, что можно сделать с надстройкой на данный момент. Может быть, каким-то образом её укрепить... но все зависит от того, сколько времени нам понадобится на разморозку.

— Конечно, конечно, сэр. — Боцман бросил взгляд через плечо. — Я, кстати, заметил, что доктор Сингх совершенно не беспокоится о том, чтобы держать закрытым шкафчик со спиртом.

— Это уж точно. Может, немного добавим в наш кофе?

— Я бы это сделал, сэр. Это может ускорить процесс разморозки.

Джемисон посмотрел на него осуждающе, встал и направился к шкафчику.

Джемисон осушил вторую чашку двойного кофе и посмотрел на Маккиннона.

— Вас что-то беспокоит, боцман?

— Да. — Маккиннон положил обе ладони на стол, как бы собираясь встать. — Движение изменилось. Несколько минут назад судно чуть-чуть пошло в бакштаг, как будто Трент сделал небольшие изменения курса, но сейчас мы чересчур сильно поворачиваем в бакштаг. Вполне возможно, что рулевое управление вновь вышло из строя.

С этими словами Маккиннон выскочил из столовой, Джемисон побежал следом за ним. Достигнув палубы, покрытой тонким слоем льда, Маккиннон ухватился за леер и остановился.

— Опять нас крутит в штопоре, — закричал он. Он вынужден быть кричать, потому что из-за штормового ветра его просто не было слышно. — Отклонение от курса на двадцать, а может быть, и на тридцать градусов. Что-то там не так.

И это действительно было так. Когда они поднялись на мостик, оба мужчины моментально замерли, а Маккиннон сказал:

— Примите мои извинения, мистер Джемисон. Дело, как мы видим, не в рулевом управлении.

Рядом со штурвалом, лицом вниз, лежал Трент. Из-за качки его швыряло из стороны в сторону. Трент дышал. В этом сомнений не было. Его грудь подымалась и медленно, ритмически опускалась. Маккиннон наклонился к нему, внимательно всмотрелся в его лицо, принюхался и выпрямился.

— Хлороформ.

Он подошёл к штурвалу и попытался вернуть «Сан-Андреас» на прежний курс.

— И это. — Джемисон наклонился, поднял упавший на пол компас и показал его Маккиннону. Стекло компаса было разбито, а стрелка согнута.

— Невидимка вновь нанес удар.

— Похоже на то, сэр.

— Вот как. Вы, кажется, даже не удивлены, боцман?

— Я видел, что компас лежит на полу. Смотреть на него не было необходимости. На борту есть и другие рулевые. А компас у нас был один.

Глава 4

— Кто бы ни был виноват в том, что произошло, он в любом случае имеет доступ к лекарствам, — произнёс Паттерсон. Он сидел вместе с Джемисоном и Маккинноном в комнате отдыха.

— Это не поможет, сэр, — сказал Маккиннон. — С десяти часов утра каждый на этом корабле, за исключением, конечно, раненых, имел доступ к лекарствам. И все побывали на территории госпиталя: кто приходил поесть, кто спал, кто отдыхал.

— Может, мы ищем не в том направлении, — выдвинул предположение Джемисон. — Зачем кому-то понадобилось разбивать компас? Ну, наверное, не для того, чтобы сбить нас с нашего курса? Скорее всего, наш Невидимка по-прежнему продолжает передавать свои позывные, и немцы точно знают, где мы находимся.

— Возможно, он пытается вызвать среди нас панику, — сказал Маккиннон.

— Возможно, надеется, что мы сбавим ход. Это вполне вероятно, если погода ухудшится, начнет штормить, а у нас не будет компаса. Наверняка поблизости находится немецкая подводная лодка, и он не хочет, чтобы мы далеко ушли. Существует и худшая возможность. Мы всё время считали, что у Невидимки есть передатчик, но вполне возможно, у него есть и приёмник. А что, если он имеет радиосвязь с Альта-фьордом или с какой-нибудь немецкой подводной лодкой или же разведывательным самолётом? Вполне возможно, что где-то поблизости находится и британский военный корабль. Конечно, немцы не заинтересованы, чтобы мы вступили с ним в контакт. Впрочем, сами мы сделать этого не в состоянии, но его радар может обнаружить нас за десять-пятнадцать миль.

— Слишком много всяких «если», «возможно», «вероятно» и тому подобное, — решительно заявил Паттерсон с видом человека, принявшего решение. — Сколько человек имеется на этом судне, боцман, на которых вы можете положиться?

— Сколько... — Маккиннон замолчал и задумался. — Ну, нас трое и Нейсбай. И медицинский персонал. Это не значит, что у меня есть какие-то особые причины им доверять, — нет у меня и причин им не доверять, но нам известно, что они все были здесь, все до единого, когда Трент подвергся нападению. Так что их следует исключить.

— Двое врачей, шесть сестер, три санитара и нас четверо. Всего пятнадцать человек, — сказал Джемисон и улыбнулся. — Значит, всех остальных можно подозревать?

Боцман позволил себе улыбнуться в ответ.

— Трудно как-то представить себе таких мальчишек, как Джонс, Макгиган и Вейланд Дей опытными шпионами. Если их не считать, то в отношении прочих я поручиться не могу. По крайней мере, я бы им свою жизнь не доверил.

— А как в отношении команды «Аргоса»? — спросил Паттерсон. — Тех, кому удалось уцелеть? Или в отношении тех, кто стал нашими гостями волею обстоятельств?

— Я понимаю, что это странно, сэр, но кто может доказать, что здесь ничего подозрительного нет? Я просто никому не доверяю. — Боцман перевёл дух. — Или, может быть, я ошибаюсь, если думаю, что вы собираетесь обыскать все каюты и вещи всех, кто находится на судне.

— Нет, не ошибаетесь, боцман.

— При всем моем уважении к вам, сэр, мы в этом случае попросту потеряем время. Любой тип, если он так опытен как наш Невидимка, не станет разбрасывать всё вокруг или, по крайней мере, оставлять свои вещи там, где они могут ассоциироваться только с ним. На судне сотни мест, где можно устроить тайники, а нас с вами опытными ищейками не назовешь. С другой стороны, лучше делать это, чем не делать ничего. Только боюсь, мистер Паттерсон, мы с вами ничего не найдем. Абсолютно ничего.

Обыск ничего не дал. Были обысканы все жилые помещения, просмотрены каждый гардероб и каждый шкаф, каждая сумка и каждый вещевой мешок, каждый укромный уголок и каждая щель, а в итоге ничего. Довольно неловкая ситуация возникла, когда капитан Андрополус — кудрявый, темнобородый и явно несдержанный человек, которому выделили одну из пустующих кают, обычно предназначенных для выздоравливающих, — стал энергично возражать и даже физически мешать обыску в своей каюте.

Маккиннону, который не знал ни слова по-гречески и в результате оказался в безвыходном положении, ничего не оставалось, как приставить свой кольт к виску капитана, после чего тот, видимо, понял, что Маккиннон действует отнюдь не ради собственного удовольствия. Капитан стал оказывать содействие и даже сопровождал боцмана, приказав всей своей команде предъявить все свои вещи для досмотра.

Два сингальских повара на госпитальном камбузе оказались более чем профессионалами, а доктор Сингх, который, похоже, был знатоком в области вин, выкатил бутылку «Бордо», которую, по всей видимости, купил в каком-нибудь шикарном ресторане, но ни яствам, ни, что странно, вину в этот вечер за обедом не воздали должное. Атмосфера была безрадостной.

Чувствовалась какая-то скованность, даже страх. Одно дело, когда вам говорят, что на борту диверсант, другое, когда обыскивают и профессионально осматривают ваши вещи, как будто вы и есть тот самый диверсант. В особенности неуютно — скорее всего, это было проделано преднамеренно — чувствовали себя члены медицинского персонала. Принадлежащее им не обыскивали, хотя официально подозрения с них сняты не были. Вполне естественно, что при таких обстоятельствах возникло раздражение.

Паттерсон не доел, отодвинул в сторону тарелку и спросил, обращаясь к доктору Сингху:

— Лейтенант Ульбрихт уже проснулся?

— Не просто проснулся, — едва скрывая раздражение, бросил доктор Сингх. — Потрясающее восстановление сил. Хотел присоединиться к нам за обедом. Я, конечно, запретил. А зачем он нужен?

— Мы с боцманом хотели бы с ним переговорить.

— Я не вижу оснований, почему бы этого не сделать, — быстро ответил доктор Сингх. — Есть только две небольшие помехи. Там сейчас сестра Моррисон, Она только что отпустила обедать сестру Марию.

Он кивнул в дальний конец стола, где обедала светловолосая широкоскулая девушка. Кроме Стефана Пржинижевского она была единственной полькой на борту. Когда узнали, что её фамилия, Щаржинская, произносится так же трудно, как и фамилия Стефана, её стали называть просто сестрой Марией.

— Ну, это мы как-нибудь переживём, — сказал Паттерсон. — А вторая помеха?

— Капитан Боуэн. Так же как и лейтенант Ульбрихт, он с трудом переносит седативные препараты. Всё чаще и чаще приходит в сознание. В такие моменты он очень мрачно шутит. Кто-нибудь когда-либо видел, чтобы капитан Боуэн мрачно шутил?

Паттерсон встал.

— Если бы я был капитаном, мне было бы не до веселья. Пойдемте, боцман.

Когда они пришли, они увидели, что капитан не спит. Точнее, он не только не спал, но и находился в довольно раздражённом состоянии. Сестра Моррисон сидела на скамеечке рядом с его койкой. Она хотела была встать, но Паттерсон движением руки приказал ей оставаться на месте. На соседней койке сидел лейтенант Ульбрихт, закинувший правую руку за шею.

— Как вы себя чувствуете, капитан?

— Как я себя чувствую? — Очень быстро, в крепких выражениях Боуэн рассказал о своём состоянии. Он, наверное, воспользовался бы ещё более крепкими выражениями при описании своего состояния, если бы рядом с ним не сидела сестра Моррисон. Он закашлялся, прикрыв рот забинтованной рукой. — Все пошло к чёрту, прямо псу под хвост. Правда, старший механик?

— Пожалуй, да. Всё могло быть лучше.

— Хуже не бывает. — Язык у капитана стал заплетаться. Понять его можно было с трудом. Видимо, движение обожжённых губ причиняло большую боль, — Сестра мне всё рассказала. Даже компас разбил. Невидимка. Он всё ещё где-то здесь.

— Арчи! — Можно представить себе, в каком состоянии находился капитан, если впервые за всё время он, находясь в обществе других людей, обратился к боцману по имени. — Вы здесь?

— Да, сэр.

— Кто на вахте, боцман?

— Нейсбай, сэр.

— Хорошо. А как с Невидимкой?

— Он, видимо, не один, сэр. Я в этом уверен. Почему? Не знаю почему, но абсолютно в этом уверен.

— Вы никогда не говорили мне об этом, — заметил Паттерсон.

— Не говорил. Потому что до сего момента это не приходило мне в голову. И ещё об одном я как-то не задумывался. О капитане Андрополусе.

— Греческий капитан, — сказал Боуэн. — Так что с ним?

— Дело в том, сэр, что у нас, и вам это, наверное, известно, небольшие проблемы с управлением судном.

— Небольшие? Сестра Моррисон говорила мне совершенно иначе.

— Ладно, пускай, большие. Мы полагали, что капитан Андрополус сможет нам помочь, если мы сумеем установить с ним контакт. Но нам это не удалось. Возможно, нам не следует этого делать. Возможно, капитан, если мы покажем ему ваш секстант и дадим ему карту, этого будет вполне достаточно. Вся трудность заключается в том, что карта пострадала. Она вся пропитана кровью.

— Ну, это не проблема, — сказал Боуэн. — У нас всегда есть дубликаты. Копию найдёте в одном из ящиков стола в штурманской рубке.

— Вернусь через пятнадцать минут, — сказал боцман.

Времени это заняло значительно больше. Когда он наконец вернулся, по его каменному лицу и по тому факту, что он нес в руке коробку с секстантом и карту, было ясно, что он потерпел поражение.

— Установить контакт не удалось? — спросил Паттерсон. — Или опять вмешался Невидимка?

— Невидимка. Капитан Андрополус лежал на своей койке и храпел как бревно. Я пытался его разбудить, но с таким же успехом можно было трясти мешок картофеля. Я сперва подумал, что капитана навестил тот же самый человек, что позаботился и о Тренте, но запаха хлороформа не было. Я вызвал доктора Сингха, который сказал, что капитана сильно накачали наркотиками.

— Наркотики? — Боуэн попытался выразить удивление. — О господи! Неужели этому не будет конца? Наркотики! Как, чёрт побери, его могли накачать наркотиками?

— Довольно просто, сэр. Доктор Сингх не знает, что это за наркотики, но подмешали их, по всей видимости, ему в еду. Мы поинтересовались у Ахмеда, старшего кока, что ел капитан. Может быть, что-нибудь отличное от других? Кок сказал, что капитан ел то же самое, что и все, но после обеда пил ещё кофе. Капитан Андрополус всегда любил, чтобы ему делали особый кофе — наполовину кофе, наполовину бренди. Доктор Сингх сказал, что бренди убивает привкус любого наркотика. На столике, рядом с койкой капитана, стояла пустая чашка с блюдцем.

— Вот как, — задумчиво произнёс Паттерсон. — В чашке наверняка остался осадок. Я, правда, ничего в этом не смыслю, но мне кажется, что доктор Сингх мог провести анализ этих остатков.

— В чашке ничего не было. Вполне возможно, капитан сам её вымыл. Но, скорее всего, это сделал Невидимка, заметая свои следы. Возможности вести расспросы и выяснять, видели ли кого-нибудь входящим или выходящим из каюты капитана, не было.

— Опять, выходит, контакта установить не удалось, — сказал Паттерсон.

— В том-то и дело. И поблизости в это время никого не было, кроме членов его команды.

— Допустим, — выдвинул предположение Паттерсон, — что наш диверсант вновь принялся за дело... я полагаю, иного мы допустить не можем... Возникает вопрос, где, чёрт побери, он смог раздобыть столь сильные наркотики?

— А откуда он мог взять хлороформ? Я начинаю думать, что наш Невидимка оснащен всем, что считает существенным. Вполне возможно, он неплохо разбирается в химии. Может быть, он даже знает, что искать в госпитальной аптеке.

— Нет, — возразил Боуэн. — Я спрашивал доктора Сингха. Аптека госпиталя под замком.

— Это так, сэр, — согласился Маккиннон. — Но если этот человек профессионал, опытный диверсант, тогда у него наверняка имеется целая связка ключей, которые подходят ко многим замкам.

— В голове просто не укладывается, — пробормотал Боуэн. — Как я уже сказал, всё пошло псу под хвост. Если погода серьёзно испортится, а, похоже, к этому и идёт, мы можем оказаться в любом месте. Скорее всего, на побережье Норвегии.

— Можно мне сказать, капитан? — раздался голос лейтенанта Ульбрихта.

Боуэн повернул в сторону голову. Это опрометчивое движение заставило его застонать от боли.

— Это лейтенант Ульбрихт?

— Да, сэр. Я могу прокладывать путь.

— Вы очень любезны, лейтенант. — Боуэн постарался произнести эти слова холодным тоном, что было нелегко, учитывая его запекшиеся губы. — Вы — последний человек в мире, к которому я обратился бы за помощью. Вы совершили преступление против человечества. — Он помолчал несколько секунд, собираясь с силами, чтобы преодолеть боль. — Если мы доберемся до Британии, вы будете расстреляны. Вы! О господи!

— Я понимаю, как вы себя чувствуете, сэр, — сказал Маккиннон. — Из-за бомб, из-за погибших людей. Именно он виноват в том, что вы находитесь в таком состоянии. И старший помощник, и Хадсон, и Рафферти. И всё же я думаю, вам стоит его выслушать.

Капитан молчал, как показалось, чуть ли не целую вечность. Можно представить себе, с каким сильным уважением он относился к боцману, на месте которого любой другой человек давно бы уже не вытерпел. Когда он заговорил, голос его был исполнен горечи.

— Конечно, нищие выбирать не могут. Так ведь, кажется, говорят? — Маккиннон ничего не ответил. — Правда, управление самолётом — это не то же самое, что управление судном.

— Я могу управлять судном, — заявил Ульбрихт. — Ещё до войны я учился в морской школе. У меня даже есть удостоверение морского штурмана. — Он улыбнулся во весь рот. — Конечно, оно не при мне, но оно у меня действительно есть. Кроме того, мне много раз приходилось в воздухе ориентироваться по звёздам, а это гораздо сложнее, нежели с судна. Повторяю, я могу управлять судном.

— Он? Это чудовище! — воскликнула сестра Моррисон с ещё большей горечью, нежели капитан. — Я абсолютно уверена, что он может управлять судном, капитан Боуэн. Я также уверена, что он нас доставит прямо или в Альта-фьорд, или в Тронхейм, или в Берген, или в какое-нибудь другое место в Норвегии.

— А вот это вы говорите глупость, сестра, — возразил Ульбрихт. — Мистер Маккиннон, может быть, и не умеет управлять судном, но он наверняка очень опытный моряк, и ему достаточно одного взгляда на солнце или на Полярную звезду, чтобы определить, сбились ли мы с курса или нет.

— И все равно я не доверяю ему ни на йоту, — заявила сестра Моррисон.

— Если то, что он говорит, правда, я тогда доверяю ему ещё меньше. — Её глаза метали молнии, губы упрямо сжались. Она явно выбрала не ту профессию. Она вполне могла быть повелительницей Родена, богиней, которая низводит на роль трепещущих, пресмыкающихся червей таких типов, как Ульбрихт. — Вы только посмотрите, что произошло с Трентом. А что произошло с греческим капитаном? Где гарантия того, что то же самое не произойдет с мистером Маккинноном?

— При всем моем уважении к вам, сестра, — произнёс боцман голосом, в котором заметно не хватало уважения, — я должен повторить то, что сказал лейтенант Ульбрихт, — это действительно глупость, причём по двум причинам. Во-первых, Нейсбай — тоже боцман и очень, кстати, хороший.

Думаю, что вы прекрасно это знаете. — Боцман намеренно сделал ударение на «вы». — Трент, Фергюсон и Керран могут также определить, где север, а где юг. То же самое могут сделать, я в этом абсолютно уверен, и старший механик Паттерсон и мистер Джемисон. Таких людей в команде наберется с полдюжины. Или вы хотите сказать, что по какой-то таинственной, неясной для меня причине лейтенант Ульбрихт сумеет всех нас парализовать?

— Ну, а вторая причина? — разжав сильно сжатые, побледневшие от гнева губы, произнесла сестра Моррисон.

— Если же вы считаете, что лейтенант Ульбрихт находится в сговоре с людьми, сбившими его самолёт, в результате чего он чуть было не погиб, — если вы верите в это, то вы поверите во что угодно.

— Знаете, капитан, — откашлявшись, произнёс Паттерсон, — присутствующий здесь лейтенант, может быть, и не такой уж негодяй, как считаете вы вместе с сестрой Моррисон.

— Не негодяй?! Эта мерзкая... — Боуэн замолчал, а когда он вновь заговорил, голос его был спокойным и задумчивым. — Вы вряд ли сказали бы подобное без причины, старший механик. Что заставляет вас так думать?

— Первым такое предположение высказал боцман. И я с ним согласен. Боцман, расскажите капитану все, что сказали мне.

— У меня было время подумать над этим, — извиняющимся тоном произнёс Маккиннон. — А у вас нет. Из того, что мне рассказал доктор Сингх о болях, которые вы испытываете, вам, наверное, вообще очень трудно думать. Мне кажется, сэр, что Люфтваффе просто обмануло лейтенанта.

— Обмануло? Что вы, чёрт побери, хотите этим сказать?

— Мне кажется, он понятия не имел о том, что атакует госпитальное судно. Естественно, сейчас ему это известно. Но вряд ли он знал об этом, когда сбрасывал бомбы.

— Хотите сказать, что он не знал? Должен напомнить вам, боцман, что у всех лётчиков прекрасное зрение. А все эти красные кресты...

— Думаю, что он их не видел, сэр. Света на корабле не было. День только-только начинался. ещё было довольно темно. А он подлетал к судну прямо со стороны кормы, и, следовательно, он не мог видеть крестов на бортах. Потом он летел так низко, что надстройка закрывала крест на передней палубе. Потом труба в это время так дымила, что судно было как в тумане. Я не думаю, что лейтенант Ульбрихт пошёл бы на такой смертельный риск и стал бы нападать на «Сан-Андреас», если б точно знал, что всего в паре миль отсюда находится британский фрегат. В противном случае я бы за его жизнь не дал бы ни гроша.

— Я тоже, — с чувством заметил лейтенант Ульбрихт.

— И, наконец, самый основной довод, сэр. Четыре «хейнкеля», четыре торпедоносца. Мне известно, что вы не видели их, сэр, даже не слышали, потому что в это время уже были без сознания. Но старший механик Паттерсон и я видели их. Они намеренно пролетели над нами и направились к «Андоверу». Что же получается, сэр? «Кондор» атакует нас, вооружённый только малыми бомбами, а «хейнкели», которые могли отправить нас на дно, пролетают мимо. Значит, им было известно, что там находится «Андовер», а вот лейтенанту Ульбрихту — нет. У Люфтваффе, капитан, похоже, две руки, каждая из которых не знает, что делает другая. Я более чем уверен, что лейтенанта намеренно подставили, что он был продан не только своим высшим командованием, но и диверсантом, потушившим освещение наших красных крестов.

— Кроме того, он не похож на человека, который стал бы бомбить госпитальное судно.

— Как, чёрт побери, можно утверждать, на кого он похож? — бросил с некоторым раздражением Боуэн. — Любая крошка со скрипочкой в руке может оказаться хуже любого убийцы, как бы кротко она ни выглядела.

— Я с вами согласен, боцман, это невольно вызывает некоторые вопросы, на которые напрашиваются довольно странные ответы. Вы согласны со мной, сестра?

— Пожалуй, — ворча, но явно с сомнением в голосе произнесла она. — Вполне возможно, что мистер Маккиннон действительно прав.

— Он прав, — решительно заявил Кеннет.

— Мистер Кеннет, — произнёс Боуэн и повернул голову в сторону. Он тут же, едва слышно, выругался, потому что резкая боль сразу же напомнила ему о том, что такие движения не рекомендуются. — А я думал, вы спите.

— Уже давно не сплю, сэр. Просто я не очень настроен говорить. Конечно, боцман прав. Должен быть прав.

— Ну, ладно. — На сей раз Боуэн осторожно повернул голову в сторону Ульбрихта, — Конечно, за то, что вы сделали, прощения вам быть не может, но вполне возможно, что вы действительно не такой уж отпетый негодяй, как мы считали ранее. Боцман, старший механик сказал мне, что вы в моей каюте разнесли всю мою мебель на кусочки.

— Даже более того, сэр. Я никак не мог найти ключи.

— Ключи находятся в глубине левого ящика моего стола. Загляните также в правый рундук под моей койкой. Там лежит хронометр. Кажется, он работает.

— Ещё один хронометр, сэр?

— Многие капитаны берут запасной. Лично я всегда так делаю. Если секстант не пострадал от взрыва, возможно, что и хронометр уцелел. Секстант ведь работает, да?

— Насколько я могу судить, да.

— Можно мне взглянуть на него? — Лейтенант быстро осмотрел прибор и сказал:

— Да, работает.

Маккиннон вышел, прихватив с собою секстант и карту.

Вернулся он с улыбкой на лице.

— С хронометром всё в порядке, сэр. Я поставил Трента к штурвалу, а Нейсбая — в вашу каюту. Оттуда он сможет увидеть любого, кто попытается подняться на мостик и, что более важно, задержать тех, кто попытается проникнуть в вашу каюту. Я сказал, что он имеет право впускать туда только мистера Паттерсона, мистера Джемисона и меня.

— Прекрасно, — одобрил Боуэн. — Лейтенант Ульбрихт, нам всё-таки могут понадобиться ваши услуги. — Он помолчал. — Вы наверняка понимаете, что тем самым направитесь прямо в плен.

— Но не под расстрел же?

— Однако к профессиональной деятельности вы вернётесь нескоро. Ой, нескоро.

— Лучше быть военнопленным, чем болтаться в море и замёрзнуть, а так бы и произошло, если бы не мистер Маккиннон, присутствующий здесь. — Ульбрихт поднялся с постели. — Не будем терять времени.

— Извините, лейтенант, но это пока подождёт.

Маккиннон остановил лейтенанта, взяв его за плечо.

— Вы хотите сказать, пока... доктор Сингх?

— Вряд ли ему это понравится, если не сказать иначе. А потом сейчас шторм. Видимость нулевая. звёзд нет, да и ночью не будет.

— Ах да. — Ульбрихт откинулся на подушку. — Впрочем, сегодня я себя что-то не очень хорошо чувствую.

Именно в этот момент, в третий раз за день, погас свет. Маккиннон включил свой фонарик, отыскал и зажёг четыре никель-кадмиевые запасные лампы и задумчиво посмотрел на Паттерсона.

— Что-нибудь случилось? — спросил Боуэн.

— Простите, сэр, — произнёс Паттерсон, который совершенно забыл о том, что капитан не может видеть. — Опять свет погас.

— Опять. О господи! — Голос капитана звучал скорее с отвращением, нежели с тревогой и злостью. — Не успели мы подумать, что разделались с одной проблемой, как возникла другая. Опять наверняка наш Невидимка.

— Может быть, сэр, — ответил Маккиннон, — а может быть, и нет. Я не могу себе представить, что свет погас только из-за того, что кого-то там накачали наркотиками или усыпили хлороформом. Или из-за того, что кому-то просто захотелось подурачиться, потому что видимость — ноль. Если же это диверсия, то причина здесь совершенно в ином.

— Пойду-ка я спущусь в машинное отделение, — сказал Паттерсон. — Что они мне там скажут? Похоже, для мистера Джемисона появилась новая работка.

— Он занимается надстройкой, — сказал Маккиннон. — Я схожу туда, тем более, что я туда собирался. Пошлю его к вам. Встречаемся здесь. Да, сэр?

Паттерсон кивнул и выбежал из палаты.

На верхней палубе бортовые леера были незаменимы как своеобразные ориентиры при отсутствии света. Поскольку шёл снег, Маккиннон в буквальном смысле этого слова не видел дальше своего носа. Он резко остановился, когда на кого-то налетел.

— Кто это? — резко спросил он.

— Маккиннон? Это я, Джемисон. Невидимка опять приложил руку.

— Похоже на то, сэр. Мистер Паттерсон хотел видеть вас в машинном отделении.

На палубе, у входа в надстройку, боцман столкнулся с тремя матросами из машинного отделения, которые заделывали пробоины на двух бимсах. Двумя палубами выше он увидел Нейсбая, погружённого в задумчивость у входа в капитанскую каюту.

— Никто тут не появлялся, Джордж?

— Ни одного человека, Арчи, но, похоже, кто-то бродит поблизости.

Боцман кивнул, поднялся на мостик, убедился, что Трент на месте, и спустился вниз. Он остановился у капитанской каюты и посмотрел на Нейсбая.

— Что-нибудь заметили?

— Да. Я обратил внимание на то, как уменьшились обороты двигателя и мы замедлили ход. На сей раз бомба, как я понимаю, в машинном отделении?

— Нет. Если бы это было так, мы бы в госпитале услышали её взрыв.

— Вполне хватило бы и ручной гранаты.

— Вы всегда ждёте самого худшего, так же как и я, — сказал Маккиннон.

Он обнаружил Паттерсона и Джемисона в госпитале, в районе столовой.

Их сопровождал, к удивлению Маккиннона, Фергюсон, правда, это удивление длилось недолго.

— Как в машинном отделении? Все в порядке? — спросил Маккиннон.

— Да, — ответил Паттерсон. — На всякий случай сбавили скорость. А откуда вы узнали?

— Присутствующий здесь Фергюсон вместе с Керраном был в мастерской плотника, расположённой в самом дальнем конце судна. Так что место происшествия скорее всего где-то на носу, потому что ничто — ну, если, конечно, не считать землетрясения — не заставит Фергюсона поднять свою задницу с койки или что он там использует вместо неё.

— Я уже собирался лечь спать, как вдруг раздался взрыв. Керран его тоже слышал. Мы его не только слышали, но и почувствовали. Прямо под нами. Даже, скорее не взрыв, а внезапный шум, грохот. Какой-то металлический. Керран крикнул, что мы либо подорвались на мине, либо в нас попала торпеда. Я ему посоветовал не говорить чепухи, потому что, если б мы подорвались или если б в нас попала торпеда, от нас бы ничего не осталось и мы бы не смогли разговаривать. Поэтому я со всех ног помчался на корму, хотя быстро туда не добежишь: палуба превратилась в настоящий каток.

— Значит, вы думаете, — сказал Маккиннон, обращаясь к Паттерсону, — что корпус корабля повреждён?

— Я даже не знаю, что и думать, но если это действительно так, то чём тише мы идем, тем лучше. Повреждение в корпусе не будет увеличиваться. Конечно, слишком сбавлять скорость тоже нельзя, потому что мы тогда потеряем управление и нас начнет крутить и мотать, что только увеличит повреждение в корпусе. Надеюсь, у капитана Боуэна где-нибудь в каюте лежит план судна?

— Вот этого я не знаю. Думаю, что есть, но это сейчас не важно, тем более что, конструкция судна мне известна. Думаю, что и мистеру Джемисону тоже.

— О боже! Выходит, только я не знаю?

— Я этого не сказал, сэр. Дайте мне лучше объяснить это следующим образом. Я не могу допустить, чтобы старший механик ползал по днищу. Кроме того, вы должны оставаться наверху, сэр. Вдруг понадобится принять важное решение, а днище отнюдь не место для командующего офицера.

Паттерсон вздохнул.

— Я часто задаю себе вопрос, боцман, где проходит граница между здравым смыслом и дипломатией.

— Так вы думаете, боцман, всё дело в этом?

— Иного быть не может, сэр.

Джемисон и боцман, сопровождаемые Фергюсоном и Маккриммоном, находились в самом низу трюма, в передней его части, по левому борту, — там, где хранились запасы краски. Боцман, прикоснувшись рукой к водонепроницаемой переборке, сказал:

— Нормальная температура вверху, почти нормальная, а здесь, внизу, — холод, чуть ли не мороз. С обратной стороны — вода, сэр. Уровень воды, думаю, дюймов восемнадцать.

— Кстати, что касается цифр, — заметил Джемисон. — Мы находимся примерно на уровне ватерлинии. Ниже — балластный отсек.

— Ага, значит, там — балласт.

— А здесь — малярная мастерская. — Джемисон жестом показал на металлическую пластинку, кое-как приваренную к борту судна. — Старший механик никогда не доверял русским судоремонтникам, которых он называл просто «русскими плотниками».

— Это может быть, сэр. Правда, я ещё не знал ни одного русского, чтобы он оставлял часовую бомбу в трюме.

Русские судоремонтники действительно бывали на борту «Сан-Андреаса», который первоначально ходил под именем «Океанская красавица». Под этим названием, которое ему дали на американской верфи «Суда Свободы», — слово «океанский» обязательно включали в названия всех судов этой верфи, — корабль и был спущен на воду в Галифаксе, в Новой Шотландии. Отплыл он как грузовое судно, которое уже на самом деле было на три четверти переделано под госпитальное. Вооружение его сняли, погреб боеприпасов опустошили, переборки, за исключением самых существенных, убрали или проделали в них проходы; создали операционную, каюты для медицинского персонала и амбулаторию, снабдив её всем необходимым; получили медикаменты и медицинское оборудование; частично оснастили камбуз, в то время как работа над палатами, послеоперационной и столовыми так и не начиналась. Медицинский персонал, прибывший из Великобритании, был уже на борту.

Из Адмиралтейства поступило предписание немедленно присоединиться к конвою, следующему в северную Россию. Суда конвоя уже собирались в Галифаксе. Капитан Боуэн не отказался от приказа — отказ был равносилен подписанию себе смертного приговора, но он так сильно протестовал, что это было равносильно отказу. Чёрт побери, заявлял он, как же я могу отплыть в Россию, когда на борту полно гражданских лиц. Он имел в виду медицинский персонал, который насчитывал двенадцать человек.

Медицинский персонал, по мнению Боуэна, — это не совсем обычные гражданские лица. Доктор Сингх как-то сказал ему, что девяносто процентов медицинского персонала в вооружённых силах составляют гражданские лица, которые носят только другой тип униформы — белый.

Капитан Боуэн попытался прибегнуть к последнему средству защиты. Он заявил, что он не может взять на себя ответственность за жизнь женщин в военной зоне, намекая при этом на шесть человек из медицинского персонала. Доведенный до раздражения командующий конвоя вынужден был указать на три основных положения, которые Адмиралтейство довело до него. Тысячи женщин и детей, транспортированные как беженцы в США и Канаду, побывали в районах боевых действий. В текущем году, по сравнению с двумя предшествующими, потери немецких подводных лодок увеличились в четыре раза, в то время как потери торгового флота упали на восемьдесят процентов. Русские попросили, даже, скорее, потребовали, чтобы союзники вывезли как можно больше своих раненых из переполненных госпиталей в Архангельске. Капитан Боуэн капитулировал, и «Океанская красавица», загружённая запасами белой, красной и зеленой краски, но сохраняя пока что защитный серый цвет, отправилась в путь вместе с конвоем.

По дороге в северную Россию, что было вполне характерно для конвоев, следующих в этом направлении, ничего заслуживающего внимания не произошло. Дошли все торговые суда и корабли сопровождения. Произошли только два инцидента, и оба на борту «Океанской красавицы». Несколько к югу от острова Ян-Майен они увидели остановившийся старый эсминец, у которого полетел двигатель. Этот эскадренный миноносец входил в число кораблей, сопровождавших предшествующий конвой, и остановился, чтобы взять на борт людей с горящего грузового судна. Это случилось в 2.30 пополудни, сразу же после заката солнца, но спасательная операция была прервана воздушным налетом. Нападающего видно не было, зато он, похоже, прекрасно видел эсминец, контуры которого резко выделялись на фоне горящего судна. Позднее пришли к выводу, что нападавшим был разведывательный «кондор», ибо он не сбросил ни одной бомбы, а удовлетворился только тем, что обстрелял мостик из пулемёта. В результате радиорубка вышла из строя. Поэтому, когда у этого корабля полетели двигатели, ничего поделать было нельзя. Они оказались не в состоянии связаться с исчезающим вдали конвоем.

Три дня спустя, где-то в районе мыса Нордкап, они увидели столь же древний корвет «Королевский рыбак», который вообще непонятно каким образом оказался в таких широтах. Он остановился и настолько сильно погрузился в воду, что она уже заливала корму. На его борту было также несколько русских, которых сняли с русской подводной лодки, всплывшей в районе, где горела разлитая на поверхности моря нефть. Русские, большая часть из которых сильно обгорела, были помещены, естественно, на «Океанской красавице», команду же корвета отправили на эсминец. Корвет был потоплен выстрелом из пушки. Именно в этот момент «Океанская красавица» получила две пробоины: одну по левому борту, ниже ватерлинии, — там, где хранились краски, а вторую — в балластном отсеке. Что вызвало эти повреждения, так и не было установлено.

Конвой отправился в Архангельск, а «Океанская красавица.» получила предписание зайти в Мурманск, и капитан Боуэн, и командующий конвоем прекрасно понимали, что дальше следовать судно не в состоянии: оно несколько осело в головной части и кренилось на левый борт. Нормальных сухих доков в Мурманске не было, но русские — мастера импровизации.

Тяготы войны научили их этому. Они убрали плиты бетонного балласта, притопили корму, пока не обнажились пробоины в отсеке для красок и в балластном пространстве, после чего им понадобилось всего несколько часов; чтобы заделать пробоины.

В это же время на судне эффективно работала небольшая армия русских плотников, бригады которых трижды сменялись за каждые 24 часа. Они занимались госпитальным сектором, послеоперационной палатой, столовыми, камбузом и хранилищем медикаментов. Капитан Боуэн был поражён их отношением. Он уже дважды бывал в русских портах и каждый раз встречал со стороны своих союзников, братьев по крови, которые должны были бы лить слезы благодарности за те жизненно необходимые их стране поставки, угрюмость, безразличие, нежелание идти на контакт, а временами даже открытую враждебность. Это изменение настроения он приписал тому факту, что русские таким образом выражали благодарность «Океанской красавице» за то, что она вернула домой их раненых подводников.

Когда работы закончились, это уже было госпитальное судно. Команда Боуэна с радостью работала кистями во время их краткого пребывания в Мурманске. Но они не отправились, как этого все ожидали, через Белое море в Архангельск, чтобы взять на борт своих раненых. Предписание от Адмиралтейства было кратким: на всех парах следовать на Абердин в Шотландии.

Джемисон поставил на место крышку небольшой электрической соединительной муфты, успешно изолировав балластное пространство от основной системы электрического снабжения. Он постучал по водонепроницаемой двери.

— Замыкание где-то здесь. Могло быть вызвано или взрывом, или водой. Неважно чём. Главное, могло выбить предохранитель. Но этого не произошло. Замыкание было вызвано гвоздем или чем-нибудь вроде этого. Это тоже не имеет значения. Я не собираюсь это искать. Маккиннон, сходите в машинное отделение. Пусть они попытаются запустить генератор.

Маккиннон постучал по той же двери.

— И то мы здесь будем делать?

— Действительно, что? — Джемисон сел на бочку с краской и задумался.

— Существуют, я бы сказал, три возможности. Мы могли бы спустить сюда воздушный компрессор, просверлить дырку в переборке на уровне плеча и вытеснить воду, что было бы прекрасно, если бы мы знали, на каком уровне находится дырка в корпусе. Но мы этого не знаем. Кроме того, существует возможность, что сжатый воздух из балластного отсека освободится раньше, чем мы успеем вставить носик шланга со сжатым воздухом в сделанное нами отверстие. В итоге ещё больше воды наберется в балластный отсек. Или же мы можем укрепить переборк. Третья возможность заключается в том, чтобы ничего не делать. Лично я стою именно за это. Водонепроницаемые переборки достаточно толстые. Конечно, нам придется сбавить скорость. Ни одна переборка не выдержит давления, если судно идет на полном ходу и имеется огромная пробоина в его корпусе.

— Да, огромная пробоина — это серьёзно, — сказал Маккиннон, — Пожалуй, мне надо взглянуть.

Было очень холодно, шёл густой снег, и почти закоченевший Маккиннон с трудом поднялся на кормовую часть палубы, которая, из-за того что двигатели стояли, тяжело раскачивалась на волнах. Бледный свет дуговых ламп заливал палубу. Джемисон, Фергюсон и Маккриммон напоминали собою привидения в белых саванах. Маккиннон выглядел не лучше. Вода на его водолазном костюме при температуре в 35 градусов ниже нуля стала превращаться в лёд. Жест со стороны Джемисона — и Маккриммон нырнул в машинное отделение, а Фергюсон тут же убрал лестницу. Джемисон взял Маккиннона под руку и провёл его в надстройку, где тот наконец-то смог сиять своё снаряжение. Зубы у него без конца лязгали.

— Чертовски плохо внизу, да, боцман?

— Не то слово, сэр. А ещё в этом мерзком резиновом костюме. — Он показал на дырку на уровне груди. — Зацепил за какую-то металлическую штуковину. Через эту дырку в костюм попала вода.

— О боже! Да вы ж совершенно замёрзли. Быстрее, быстрее! — В своей каюте, точнее, в том, что от неё осталось, Маккиннон быстро скинул с себя водолазный костюм. — Вам удалось обнаружить повреждение?

— Да. Труда это не составило. Дырка не такая уж большая. Величиной с мой кулак.

Джемисон улыбнулся.

— Стоило ли рисковать заполучить воспаление легких, чтобы только это узнать. Я схожу на мостик. Встретимся в капитанской каюте.

Когда, переодевшись в сухое бельё, но всё ещё дрожа от холода, Маккиннон прошёл в капитанскую каюту, там уже находились Джемисон и Нейсбай. «Сан-Андреас» вернулся на прежний курс и постепенно набирал скорость. Джемисон протянул ему стакан шотландского виски.

— Боюсь, боцман, что запасы капитана убывают просто устрашающими темпами. Зато виски уменьшит риск заболеть пневмонией. Кстати, мы восстановили внутреннюю связь с госпиталем, и я уже переговорил с мистером Паттерсоном и с капитаном. Сказал им о том, что в такую погоду вы решили спуститься вниз и посмотреть, что там произошло. Они сказали, что вы просто сошли с ума.

— Капитан Боуэн редко ошибается. Это факт. — Руки у Маккиннона сильно тряслись, и он расплескал своё виски. — Есть какие-нибудь распоряжения от капитана или мистера Паттерсона?

— Никаких, но оба заявили, что очень довольны, что вы стоите у руля управления.

— Очень мило с их стороны. А на самом деле они хотели сказать, что у них просто нет выбора. Остались только я да Джордж.

— Джордж?

— Простите, сэр. Нейсбай, который здесь. Он тоже боцман. Мы служили на одном корабле и дружим уже двадцать лет.

— А я и не знал. — Джемисон задумчиво посмотрел на Нейсбая. — Теперь я всё понимаю. Боцман, вы здесь сделали всё, что необходимо?

— Почти что, сэр. Мы с Джорджем будем время от времени заглядывать сюда, чтобы с нашими «семейными драгоценностями» ничего не случилось. Трент, Фергюсон и Керран будут сменять друг друга за штурвалом. Я попросил их разбудить меня, если я засну, когда погода прояснится.

— Берёте пример с лейтенанта Ульбрихта?

— Так точно. Мне бы хотелось кое-что предложить, сэр, если, конечно, можно. Я хотел бы поставить несколько человек наблюдать за входами в госпиталь со стороны носа и кормы, чтобы быть абсолютно уверенным, что никто не станет бродить по ночам.

— Чтобы вести наблюдение за тем, кто сам за всем следит?

— Вы попали прямо в яблочко. К числу этих лиц, по-моему мнению, могут относиться Джонс, Макгиган, Маккриммон и Стефан. Первые двое чересчур юны и невинны, чтобы быть преступниками, если, конечно, они не являются талантливыми актерами. У Маккриммона, может быть, и есть преступные наклонности, но мне кажется, что он — порядочный преступник. И Стефан производит впечатление человека, которому можно доверять. Более того, он вряд ли забыл о том, что его в Северном море подобрал минный тральщик.

— А я, кстати, этого не знал. Похоже, вы более осведомлены о моих работниках, нежели я сам. Я возьму на себя Стефана и Маккриммона, а вы понаблюдайте за другими. Наш постоянный диверсант вряд ли так просто сдастся?

— Я буду крайне удивлен, если это произойдет. А вы?

— Ещё бы. Меня волнует, что нового он нам приготовил.

— Понятия не имею. Но мне пришла к голову другая мысль, сэр. Человек, которого вы поставите наблюдать за входом в госпиталь со стороны кормы, может также вести наблюдение и за теми, кто входит в палату А.

— В палату А? Там, где полным-полно больных? А зачем?

— Людям, стремящимся заставить нас сбавить ход и делающим всё возможное, чтобы застать нас врасплох, может прийти в голову мысль вывести из строя лейтенанта Ульбрихта.

— Да, это они могут сделать. Я сам на всю ночь останусь в палате. Там есть одна пустующая постель. Если я засну, дежурная сестра всегда может меня разбудить, если вдруг зайдёт человек, которому там делать нечего. — Джемисон несколько мгновений помолчал. — Что за всем этим кроется, боцман?

— Мне кажется, вы это так же хорошо понимаете, как и я. Кто-то где-то собирается завладеть «Сан-Андреасом», хотя я даже представить себе не могу, зачем кому-то понадобилось госпитальное судно.

— Я этого тоже не понимаю. Может быть, дело тут в немецкой подводной лодке?

— Это может быть, разве не так? То есть я хочу сказать, что с воздуха судно не захватишь, а «Тирпиц» по нашу душу вряд ли станут посылать. — Маккиннон покачал головой. — Немецкая подводная лодка? Да при чём тут подводная лодка? Достаточно небольшой группы вооружённых решительных людей, и они захватят нас на простой рыбацкой лодке, когда им это в голову взбредет.

Глава 5

Маккиннон, хотя спал очень крепко, мгновенно проснулся, как только Нейсбай к нему прикоснулся, и спустил ноги с койки капитана Боуэна.

— Который час, Джордж?

— Шесть часов утра. Керран только что спустился с мостика. Говорит, что буран стих.

— А звёзды?

— Об этом он ничего не сказал.

Боцман одел ещё один джемпер, куртку с капюшоном и сапоги, поднялся на мостик, быстро переговорил с Керраном и вышел на палубу правого борта. В пару мгновений от сильного порыва ветра его согнуло надвое, он закашлялся и охнул, когда в лёгкие проник леденящий воздух. «Господи, — подумал он. — Лучше бы я оказался где угодно, только не здесь». Он включил фонарик и осветил термометр, который показывал восемь градусов ниже нуля, что соответствовало сорока градусам по Фаренгейту. Учитывая яростные порывы ветра, а также фактор влияния холода на поверхность кожи живого организма, следовало считать, что сейчас примерно восемьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту.

Он медленно выпрямился и посмотрел в сторону носа. Отчётливо виднелся красный крест, освещаемый дуговыми лампами. Бархатное небо, яркие, сияющие звёзды. Да, Керран прав, буран стих. Прикрывая рот и нос варежкой, Маккиннон повернулся в сторону ветра и посмотрел на корму.

Поначалу он ничего не увидел, так как от жгучего ветра на глаза у него навернулись слезы. Он нырнул под защиту парусинового ветролома, вытащил защитные очки из кармана куртки, надел их прямо на капюшон, выпрямился и наконец смог увидеть, что происходит на корме.

Волны — погода пока что не настолько испортилась, и море не штормило, — поднимались на высоту двенадцати-пятнадцати футов. Звёзды так же ярко сияли на небе, как и в противоположном направлении. Вскоре Маккиннон отыскал Полярную звезду. Она была по правому борту. Ветер больше не дул на север, и «Сан-Андреас», насколько он мог судить, придерживался курса между юго-запад и юго-юго-запад.

Маккиннон вернулся на мостик и, облегчённо вздохнув, закрыл дверь.

Курс судна, судя по всему, не представлял опасности. С другой стороны, они не имеют права, да и не должны придерживаться этого курса. Погода в облачном районе между Баренцевым и Норвежским морями была довольно покладистой. Он, например, не ожидал — и никто не говорил ему об этом, — что ночью небо здесь может быть таким ясным. В то же время кто мог гарантировать, что так и будет продолжаться, а ветер не сменит своего направления на северное. Он спустился на нижнюю палубу, выбрал из запасов для команды кучу теплой одежды и направился в сторону госпиталя.

Преодолевая необычайно скользкую верхнюю палубу и держась за леер, он вдруг с болью осознал, что погода начинает меняться. Остроконечные колючие льдинки попали на его незащищенную одеждой кожу.

В госпитальной столовой он натолкнулся на Джонса и Макгигана, которые дружно заверили его, что никогда никто из них не бывал за границей.

Маккиннон прошёл в дальнюю палату, палату В, где Джанет Магнуссон сидела за своим столом, подперев подбородок руками. Глаза у неё были закрыты.

— Ага! — воскликнул Маккиннон. — Спите на посту, сиделка Магнуссон.

Она в удивлении подняла взгляд и заморгала глазами.

— Сплю? Конечно же, нет, — оскорблённым тоном произнесла она, уставившись на одежду, которую он держал в руке. — Что это, чёрт побери? Превратились в старьевщика, Арчи? Нет, нет, ничего не говорите. Это для того бедняги. Мэгги там тоже находится. Она будет недовольна.

— Что же касается вашей драгоценной Мэгги, я решил, что, если немного потревожить лейтенанта Ульбрихта, вреда не будет. По крайней мере, ни сестра Моррисон, ни лейтенант плакать не станут.

— Арчи! — Сиделка Магнуссон вскочила на ноги. — На вашем лице кровь!

— Когда дело касается меня и лейтенанта, то это должно доставить удовольствие вашей подруге. — Он стер кровь с лица. — Наверху не сладко.

— Арчи...

Она неуверенно посмотрела на него, с тревогой в уставших глазах.

— Всё нормально, Джанет.

Он коснулся её плеча и прошёл в палату А. Сестра Моррисон и лейтенант Ульбрихт бодрствовали. Оба пили чай. Сестра — за своим столом, а Ульбрихт — сидя в постели. Этот светлоглазый германский лётчик, по словам доктора Сингха, на удивление быстро выздоравливал. Джемисон, в одежде, растянулся на своей постели. Он приоткрыл глаз, когда Маккиннон проходил мимо.

— Доброе утро, боцман. Ведь уже утро, не так ли?

— Шесть тридцать, сэр.

— О боже! Это же самый настоящий эгоизм... Проспать целых семь часов. Как обстоят дела?

— Ночь наверху прошла спокойно. А здесь?

— Наверное. Никто меня не беспокоил. — Он посмотрел на узел с одеждой в руке Маккиннона, а затем на Ульбрихта. — А звёзды есть?

— Да, сейчас. По крайней мере, сейчас. Боюсь, что это долго не продлится.

— Мистер Маккиннон! — Голос у сестры Моррисон был холодным, даже резким, таким, каким она обычно разговаривала с боцманом. — Вы что же, собираетесь вытащить этого беднягу из постели в такую ночь? В него же несколько раз стреляли.

— Мне это известно, или, может быть, вы забыли, кто его вытащил из воды? — Боцман был врождённым кавалером, но это никогда не проявлялось в его взаимоотношениях с сестрой Моррисон. — Значит, он уже бедняга... Всё-таки это лучше, чем быть мерзким нацистским убийцей. А что вы подразумевали под словами «в такую ночь»?

— Конечно, погоду.

Она сжала руки в кулаки. Джемисон осматривался по сторонам, как будто ничего не замечая.

— А что вам известно о погоде? Вы же всю ночь не выходили отсюда? Если бы вы выходили, мне это сразу же стало бы известно.

Он перевёл взгляд на Ульбрихта.

— Как вы себя чувствуете, лейтенант?

— А разве у меня есть право выбора? — с улыбкой бросил Ульбрихт. — Чувствую себя довольно неплохо. Даже если б это было не так, я всё равно бы пошёл. А на нашу сестру, боцман, сердиться не надо. Она просто сквозь пальцы смотрит на эгоизм, заложённый во мне природой. Но я ведь тоже нахожусь на борту корабля.

Он с трудом поднялся с постели, с помощью Маккиннона и Джемисона стал натягивать одежду поверх пижамы. Сестра Моррисон наблюдала за всем происходящим с молчаливым неодобрением, которое в конечном итоге вылилось в постукивание кончиками пальцев по столу.

— Думаю, — наконец произнесла она, — что следовало бы сперва посоветоваться с доктором Сингхом.

Маккиннон медленно повернулся в её сторону, окинул взглядом, и, когда он заговорил, голос его был таким же бесстрастным, как и его лицо.

— То, что вы думаете, сестра, не имеет никакого значения. Я предлагаю вам побеспокоить капитана Боуэна и спросить у него, имеет ли ваше мнение какое-либо значение.

— Капитан находится под действием сильных седативных препаратов. Когда он придет в себя, я сообщу ему о вашей наглости.

— Наглости? — Маккиннон посмотрел на неё с полным безразличием. — Я думаю, от предпочтет наглость тупости — тупости человека, пытающего подвергнуть опасности не только «Сан-Андреас», но и всех, кто находится на его борту. Жаль, что на этом корабле нет наручников.

Она остолбенела, попыталась было ответить, а затем повернулась, когда в палату вошёл взъерошенный, полусонный доктор Синклер. Он с удивлением уставился на спектакль, который разворачивался перед ним.

— Доктор Синклер! Слава Богу что вы пришли! — Она быстро рассказала ему о том, что происходит. — Вот они... собираются то ли определять путь по звёздам, то ли заниматься навигацией или ещё чем-то, и, несмотря на все мои протесты, они насильственно вытаскивают из постели и тащат на мостик или куда-то там ещё тяжело больного человека...

— Я вижу, что происходит, — спокойно ответил Синклер. — Но если лейтенанта действительно насильственно тащат, то он что-то не очень сопротивляется, как вы считаете? И при самом богатом воображении вряд ли можно назвать его тяжело больным. Но вашу тревогу, сестра, я понимаю. Он должен быть под постоянным медицинским наблюдением.

— Вот и я так говорю. Спасибо вам, доктор. — Сестра Моррисон даже позволила себе выдавить из себя улыбку. — Ну что ж, больному придется опять лечь в постель.

— Ну, это не обязательно. Пожалуйста, мне пальто с капюшоном, пару теплых башмаков и сумку с инструментами. Я пойду с ними. Таким образом, лейтенант будет всё время под постоянным медицинским контролем.

Даже при помощи трёх человек лейтенанту Ульбрихту понадобилось вдвое больше времени, чем можно было бы ожидать, чтобы добраться до капитанской каюты. Едва он оказался в ней, как тяжело опустился на стул позади стола.

— Огромное вам спасибо, господа. — Он был очень бледен, быстро и прерывисто дышал. — Простите меня. Похоже, я ещё не настолько хорошо поправился, как полагал.

— Чепуха, — отрывисто бросил доктор Синклер. — Вы прекрасно поправились, просто на вас действует английская кровь, которую мы вынуждены были влить вам сегодня утром, вот и всё. — Он стал копаться в запасах капитана Боуэна. — Лучшая шотландская кровь. Эффект гарантирую.

Ульбрихт едва заметно улыбнулся.

— Там ничего такого не найдётся, чтобы поры открылись?

— Ну, не так уж долго были вы на открытом воздухе, чтобы поры ваши успели закрыться.

На мостике Маккиннон надел на Ульбрихта защитные очки, укутав его голову шарфом так, чтобы ни одного открытого места не осталось. Когда он закончил, лейтенант Ульбрихт уже не способен был чувствовать погоду: его голову защищали две вязаные шапочки, а также капюшон куртки, перевязанный тесёмкой.

Маккиннон вышел на палубу по правому борту, повесил лампу на брезентовый ветролом, затем вновь вернулся на мостик, взял в одну руку секстант, правой рукой схватил Ульбрихта и осторожно вывел его на палубу. Хотя боцман предупреждал его, и отчасти он сам успел почувствовать, лейтенант совершенно не ожидал такой силы и мощи от ветра, что ударил в него, как только он оказался на палубе. Его ослабевшие конечности явно были не готовы к этому. Он сделал всего два маленьких шага вперёд и вынужден был схватиться за верхушку ветролома.

Он наверняка бы упал, если бы Маккиннон не поддержал его. Если бы в руках лейтенанта был секстант, он, вне всякого сомнения, уронил бы его.

С помощью Маккиннона, поддерживающего его за руку, Ульбрихт определил местоположение судна по звёздам в южном, западном и северном секторах неба, с трудом нацарапав результаты. Первые координаты — в южном и западном направлениях — определились быстро и просто; в третьем же — северном — потребовали большей затраты времени и усилий, так как Ульбрихту постоянно приходилось очищать секстант и свои защитные очки от налипавшего снега. Когда он закончил, он вернул секстант Маккиннону, облокотился локтями на край борта и в оцепенении уставился в сторону кормовой части, временами механически протирая очки рукой. После примерно двадцати секунд такого оцепенения Маккиннон схватил его за здоровую руку и в буквальном смысле втащил на мостик, хлопнув за собою дверью. Протянув секстант Джемисону, он быстро снял с Ульбрихта капюшон, вязаные шапочки и очки.

— Вы уж извините меня, лейтенант, но всему своё время, в том числе и грёзам наяву или же высматриванию, что у нас там находится по борту.

— Труба. — Ульбрихт явно был несколько поражён. — Что случилось с ней?

— Она свалилась.

— Понимаю. Свалилась. Вы что же, хотите сказать, что... я...

— Прекрасная работа, — философски заметил Джемисон и протянул стакан Ульбрихту. — За то, чтобы ваши расчеты были точными.

— Благодарю вас, — качая головой, произнёс Ульбрихт. — Да, за мои расчеты.

Несмотря на то, что он был слаб и его трясло от холода, а температура на мостике была уже пятьдесят пять градусов по Фаренгейту, Ульбрихт, как штурман, прекрасно знал, что ему надо делать. Определив маршрут по звёздам, он уже мог не беспокоиться относительно капризов девиации и вариации. Имея морскую карту, измерительные циркули, параллельные линейки, карандаши и хронометр, он закончил свои расчеты за удивительно короткое время и, сверившись с навигационными таблицами, поставил на карте небольшой крестик.

— Мы находимся вот здесь. Или почти здесь. 68.05 градуса северной широты и 7.20 градуса восточной долготы. К западу от Лофотенских островов. Курс — 218. Могу ли я поинтересоваться, куда мы направляемся?

Джемисон улыбнулся.

— Откровенно говоря, лейтенант Ульбрихт, от вас будет мало толку, если вы не будете этого знать. Мы следуем в Абердин.

— Ах, вот как! Абердин! Там, кажется, находится знаменитая тюрьма, если я не ошибаюсь. По-моему, называется она «Петерхед». Интересно, какие там камеры.

— Это тюрьма для гражданских лиц, для лиц, не поддающихся перевоспитанию. Я очень сомневаюсь, что вас направят туда. Или в какую-нибудь другую тюрьму. — Джемисон посмотрел на него с любопытством. — А откуда вы узнали о «Петерхеде»?

— Я хорошо знаю Шотландию, а Англию даже лучше. — Большего Ульбрихт объяснять не стал. — Итак, Абердин. Нам следует идти этим курсом, пока мы не достигнем широты Тронхейма, затем повернуть на юг, пока не доберемся до широты Бергена или, если вам так нравится больше, мистер Маккиннон, широты ваших родных островов.

— Как вы узнали, что я с Шетлендских островов?

— Некоторые сиделки любят поболтать со мной. Кроме того, я обратил внимание на то, что мы постоянно придерживаемся направления на запад. Так что, как видите, всё очень просто. Никаких проблем.

— Да, действительно никаких проблем, — согласился Джемисон, — как будто вы пианист и исполняете Рахманинова.

— Вы чересчур преувеличиваете мои скромные способности, — с улыбкой ответил Ульбрихт. — Единственная проблема возникнет, когда нам необходимо будет подойти к берегу, что, безусловно, нужно делать только днём. В это время года туман в северных водах довольно обычное явление, а я не умею управлять судном в тумане без радио и компаса.

— Скорее всего, это особой проблемы не составит, — заметил Маккиннон.

— Невзирая на военные действия, вдоль восточного берега до сих пор довольно большое движение судов, так что у нас наверняка будет шанс подцепить какое-нибудь судно, которое станет нашим проводником и поможет добраться до гавани.

— Согласен, — произнёс Ульбрихт. — Корабль с красными крестами трудно не заметить, тем более, если у этого корабля нет трубы. — Он сделал большой глоток, задумался, а затем сказал:

— Вы собираетесь отправить меня обратно в госпиталь?

— Естественно, — сказал Синклер. — Там ваше место. А почему это вас так интересует?

Ульбрихт посмотрел на Джемисона.

— Я просто ожидал, что какое-то время буду управлять движением судна.

— Ожидали, лейтенант? «Рассчитывали» — так будет точнее.

— Ожидал, что буду управлять движением, когда будут позволять погодные условия. Дело в том, что мне не очень хочется тащиться вниз, назад в госпиталь, и подыматься каждый раз, когда необходимо сделать расчет по звёздам. Может быть, я лягу здесь, в капитанской каюте?

— Лично у меня никаких возражений нет, — сказал Джемисон. — А как вы на это смотрите, доктор Синклер?

— В этом есть какой-то смысл. Нельзя сказать, что лейтенант Ульбрихт в критическом состоянии. Это даже будет способствовать его быстрейшему выздоровлению. А я буду заглядывать каждые два-три часа и следить за его здоровьем.

— А вы что скажете, боцман?

— Просто прекрасное решение. И с точки зрения сестры Моррисон тоже. Могу себе представить её реакцию.

— Конечно, со мной кто-нибудь будет?

— С вами? — переспросил Синклер. — Вы имеете в виду сиделку, лейтенант?

— Нет, не сиделку. При всём моём уважении к вашим милым девушкам, доктор Синклер, я думаю, от них будет мало толку, если тип которого вы называете Невидимкой, вдруг задумает уничтожить секстант и хронометр, а я чувствую, что я не в том состоянии, когда можно отразить преднамеренный налёт. Кроме того, он, естественно, будет избавляться от свидетелей, а мне это совершенно не нравится.

— Никаких проблем, лейтенант, — сказал боцман. — Он будет стремиться избавиться либо от Нейсбая, либо от меня. И я не думаю, что ему это понравится. А вот нам, пожалуй, наоборот.

Синклер с печальным видом покачал головой.

— Сестре Моррисон всё это ужасно не понравится. Ещё раз ударили по её авторитету. В конце концов, лейтенант — её пациент, а не мой.

— Вновь никаких проблем. Скажите ей, что лейтенант упал за борт, — съязвил Маккиннон.

— Ну, как ваши больные сегодня утром, сэр? — спросил Маккиннон у доктора Сингха за завтраком.

— Ничего серьёзного не произошло, боцман. Двое из команды «Аргоса», которые сейчас в палате для выздоравливающих, вызывают много хлопот, но в этом нет ничего удивительного, если учитывать, что у одного из них раздроблен таз, а у другого многочисленные ожоги. Состояние командующего Уоррингтона и его штурмана без изменений. Куннингэм всё ещё в глубокой коме, и питание ему вводится внутривенно. Состояние Хадсона стабилизировалось, Кровотечение в легком не возобновилось. Старший помощник Кеннет явно пошёл на поправку, хотя одному богу известно, когда мы сможем снять с его лица эти повязки. Единственный, кто вызывает тревогу, — капитан. Состояние его нельзя назвать критическим, даже серьёзным, просто оно вызывает тревогу. Вы же сами вчера его видели — дышит прерывисто, с трудом. Сейчас он странным образом успокоился, впал чуть ли не в летаргическое состояние. А может быть, он просто успокоился и расслабился, узнав о том, что произошло с судном и где мы сейчас находимся. Вы проделали чудесную работу, боцман.

— Благодарить за это надо не меня, сэр, а лейтенанта Ульбрихта.

— Ну, как бы то ни было, капитан Боуэн, похоже, находится сейчас в менее философском настроении. Я бы посоветовал вам навестить его.

Когда лицо человека целиком в бинтах, невозможно себе представить, в каком он находится настроении. В обожжённых губах капитан Боуэн держал курительную трубку, сделанную из корня дурно пахнущего верескового дерева. Трудно сказать, доставляло ему это удовольствие или нет. Услышав голос Маккиннона, он вынул трубку изо рта.

— Мы ещё на плаву, боцман? Произношение его было менее отчетливым, чем усилия, затраченные на это.

— Лучше, сэр, давайте выразимся так: мы больше не плывем к чертям собачьим. Никакого больше аврала и отклонения от курса. Насколько я могу судить, лейтенанта Ульбрихта вполне можно назвать экспертом. Думаю, вы, не задумываясь, поставили бы его штурманом. Он сейчас расположился в вашей каюте, сэр, по причинам, о которых вам уже сообщили.

— И, как я понимаю, поглощает мои быстро тающие запасы.

— Он действительно выпил пару глотков, сэр, но это было необходимо. Всё-таки он ещё болен, слаб, а холод наверху настолько ужасный, что мне ещё в жизни с таким морозом сталкиваться не приходилось. Во всяком случае, когда я уходил, он никуда нос не совал, а спал без задних ног.

— Ну ладно, пока он нам нужен, пускай суёт. Передайте ему мою искреннюю благодарность.

— Хорошо. Каковы будут ваши распоряжения, сэр?

— Распоряжения, боцман? Распоряжения? Как я могу отдавать какие-то распоряжения?

— Не знаю, сэр. Я никогда капитаном не был.

— Вы чертовски прекрасно со всем справляетесь. Я сейчас не в том состоянии, чтобы отдавать распоряжения. Просто делайте то, что считаете нужным. Из того, что я слышал, вы прекрасно понимаете, что надо делать. Впрочем, — добавил Боуэн, — иного от Арчи Маккиннона я и не ожидал.

— Благодарю вас, сэр. Сделаю все, что нужно.

Маккиннон повернулся, намереваясь выйти из палаты, но был остановлен сестрой Моррисон. На сей раз она смотрела на него так, как будто всё-таки причисляла его к человеческой расе.

— Как он, мистер Маккиннон?

— Вы о ком говорите? О лейтенанте? Отдыхает. Он намного слабее, чем говорит, но он никогда в этом не признается. Очень мужественный человек. И прекрасный штурман. Джентльмен. Когда он уверяет, что не знал, что «Сан-Андреас» — госпитальное судно, я склонен ему полностью верить, хотя многим я обычно не верю.

— Ну, мне уж это хорошо известно, — с прежней враждебностью резко заметила она, но тут же успокоилась. — Не думаю, что ему это известно. Я уверена в этом.

— Прекрасно, — глядя на неё, с улыбкой бросил Маккиннон и тут про себя отметил с некоторым удивлением, что никогда прежде он ей не улыбался. — Джанет... простите, сиделка Магнуссон... сказала мне, что вы родом с восточного побережья. А точнее, откуда? Надеюсь, вы не будете считать это наглостью с моей стороны?

— Ну что вы. — Она улыбнулась, и Маккиннон с ещё большим изумлением понял, что она впервые за всё время их знакомства улыбнулась ему. — Из Абердина. А что?

— Странно. Создаётся такое впечатление, что лейтенант Ульбрихт прекрасно знает Абердин. Ему хорошо известно о тюрьме «Петерхед» и обо всём, что имеет к ней отношение.

На какое-то мгновение в её лице отразилась озабоченность.

— А его что?..

— Вряд ли. Если он доведёт судно до Абердина, то ему наверняка дадут медаль. Сестра, а ваши родители тоже из Абердина?

— Только отец, а мать из Киля.

— Киля?

— Да, из Германии. А разве вы не знали?

— Конечно, нет. Откуда я мог это знать? Но даже если бы и знал, какая разница?

— Я же наполовину немка. — Она вновь улыбнулась. — Разве вы не удивлены, мистер Маккиннон? Неужели это вас не шокирует?

— Совсем нет, — с мрачным видом ответил Маккиннон. — У меня в этом смысле тоже есть свои проблемы. Моя сестра Джин вышла замуж за итальянца. У меня есть племянник и племянница, двое крошек, которые не могут, точнее, не могли до войны сказать своему старому дяде ни одного слова по-английски.

— Что весьма осложняло общение, да?

— К счастью, нет. Я говорю по-итальянски.

Она сняла очки уставилась на них.

— Так, значит, вы говорите по-итальянски, мистер Маккиннон?

— Да. И по-испански. И по-немецки. Вы же наверняка говорите по-немецки, так что можете как-нибудь испытать меня. Удивлены, сестра? А может быть, шокированы?

— Нет. — Она медленно покачала головой и улыбнулась в третий раз.

Маккиннон подумал, что улыбающаяся Маргарет Моррисон, когда её карие глаза излучали тепло и дружелюбие, представляла собою совершенно другое создание, не похожее на сестру Моррисон, которую, как ему казалось, он знал. — Нет, совсем нет.

— У вас в роду были моряки. Да, сестра?

— Да-а. — На этот раз она не скрывала своего удивления. — А откуда вы узнали?

— Я ничего не узнавал. Просто догадался. А потом Киль. Многим британским матросам хорошо известен этот город, в том числе и мне. Там проходит, точнее, проходила лучшая в Европе регата. Ваш отец из Абердина. Наверное, рыбак? Или же какой-нибудь моряк?

— Какой-нибудь моряк.

— И какой же?

— Ну...

Она явно не знала, что ответить.

— Но всё-таки?

— Капитан королевского флота.

— Г-господи! — Маккиннон уставился на неё в полном изумлении, а затем почесал свой небритый подбородок. — Придется в будущем, сестра Моррисон, относиться к вам с большим уважением.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, мистер Маккиннон. — Голос её звучал бесстрастно, чего нельзя было сказать о последовавшей за этим улыбкой. — По крайней мере, сейчас.

— Вы говорите так, как будто стыдитесь того, что являетесь дочерью капитана королевского флота.

— Ну что вы. Я очень горжусь своим отцом. Но это может вызвать определённые затруднения. Вы меня понимаете?

— Да. Кажется, понимаю.

— Ну, ладно, мистер Маккиннон. — Она вновь надела очки и приняла вид деловой сестры Моррисон. — Вы идёте к лейтенанту Ульбрихту? — Маккиннон кивнул. — Скажите ему, что я зайду к нему через час, может быть, через два.

Маккиннон кивнул. Большего проявления эмоций он позволить себе не мог.

— Вы?

— Да, я.

— Но доктор Синклер сказал, что он придёт...

— Доктор Синклер — врач, а не сестра. — Сестра Моррисон произнесла эти слова таким тоном, как будто есть что-то постыдное в профессии врача. — Я, как сестра, несу ответственность за лейтенанта. Возможно, ему нужно сделать новую перевязку.

— Когда вы точно к нему зайдёте?

— Разве это имеет значение? Я сама найду к нему дорогу.

— Нет, сестра, не найдёте. Вы понятия не имеете о том, что происходит наверху. Дует штормовой ветер, температура сорок градусов ниже нуля, темно, как у черта за пазухой, а палуба — самый настоящий каток. Никто не имеет права подниматься наверх без моего разрешения, тем более, сиделки. Вы свяжетесь со мной, я приду за вами.

— Хорошо, мистер Маккиннон, — спокойно ответила она и едва заметно улыбнулась. — После того, что вы сказали, спорить не приходится.

— Вы уж меня извините и не обижайтесь. Когда соберетесь подниматься наверх, оденьтесь как можно теплее. А затем поверх этой одежды накиньте ещё что-нибудь.

Когда он проходил через палату В, там была Джанет Магнуссон. Она быстро взглянула на него и спросила:

— Что с вами?

— Приготовьтесь, сиделка Магнуссон. Конец близок.

— Чёрт побери, Арчи, что вы имеете в виду?

— Дракон рядом. — Он пальцем показал в сторону палаты А. — Она только что...

— Дракон? Это кто, Мэгги? Ещё вчера вы называли её львицей.

— Самый настоящий дракон, правда, огнем уже не дышит. Она улыбнулась мне. Впервые с того времени, как мы покинули Галифакс. Улыбнулась. Четыре раза. Поневоле почувствуешь себя не в своей тарелке.

— Ну что ж! — сиделка пожала плечами. — Приятно слышать. Значит, вы признаёте, что предвзято к ней относились?

— Да, признаю. Но должен сказать, что, по-моему, она тоже в какой-то степени относилась ко мне предвзято.

— Я же говорила, Арчи, что она чудесная женщина. Помните?

— Да, помню. И это действительно так.

— Прекрасно, просто прекрасно.

Маккиннон с подозрением посмотрел на неё.

— И как я должен это понимать

— Она улыбнулась, глядя на вас.

Боцман бросил на неё холодный взгляд и вышел из палаты.

Лейтенант Ульбрихт уже не спал, когда Маккиннон вернулся в капитанскую каюту.

— Наносим официальные визиты? Да мистер Маккиннон? Или очередная проблема?

— Лежите спокойно, лейтенант. Звёзд нет. Сплошные облака. И снег больше, по-моему. Как вы себя чувствуете?

— Довольно сносно. По крайней мере, пока лежу. Я имею в виду, в физическом плане. А вот что касается здесь, — он постучал себя пальцами по лбу, — то похвастаться не могу. Всё время в голову лезут разные мысли. И я всё время думаю и задаю себе самые разные вопросы.

— Наверное, спрашиваете себя, почему именно вы лежите здесь?

— Вот именно.

— Вы думаете, мы не задаем себе подобные вопросы? По крайней мере, лично я только этим и занимаюсь. Правда, без особого успеха. Точнее говоря, вообще без какого-либо успеха.

— Я не скажу, что это поможет в какой-то степени. Считайте это просто любопытством, если хотите, но не могли бы вы мне рассказать, что же произошло с «Сан-Андреасом» с того времени, как он покинул Галифакс? Конечно, если это не является военной тайной.

— Маккиннон улыбнулся.

— Тайны тут никакой нет. Кроме того, даже если б она и была и я её вам рассказал, что бы вы стали с нею делать?

— Логично. Действительно, что?

Маккиннон вкратце рассказал о том, что произошло с судном после Новой Шотландии, и, когда он закончил, Ульбрихт сказал:

— Хорошо, а теперь посмотрим, правильно ли я умею считать. Следите за ходом моих рассуждений. Насколько я понял, судьбой «Сан-Андреаса» обеспокоены семь сторон. Ну, во-первых, ваша собственная команда. Затем, те раненые, которым удалось спастись с погибшего эсминца. Потом идут оставшиеся в живых с русской подводной лодки, снятые с корвета, который вы вынуждены были потопить. Затем в Мурманске вы взяли на борт несколько раненых военнослужащих. Потом вы подобрали оставшихся в живых после гибели «Аргоса», «Андовера», а также меня с Гельмутом. В итоге получается семь, правильно?

— Да, правильно.

— Мы можем исключить лиц с эсминца и с утонувшего корвета. Их присутствие на борту вашего судна можно приписать счастливой случайности и больше ничему. В равной степени мы можем забыть о командующем Уоррингтоне и его людях, а также о Гельмуте Винтермане и обо мне. Остаются только члены вашей команды, уцелевшие с «Аргоса», а также те лица, которых вы взяли в Мурманске.

— Более необычное трио подозреваемых трудно себе вообразить.

— Я тоже так считаю, боцман, но здесь мы имеем дело не с воображением, а с логикой. Искать нужно среди этой тройки. Возьмем, к примеру, раненых, которых вы взяли в Мурманске. Один из них вполне мог быть подкуплен. Это, может быть, противоречит здравому смыслу, а разве сама война соответствует ему? Самые невероятные вещи происходят в казалось бы нелепых ситуациях. Одно не вызывает сомнений: мы не сможем разгадать эту загадку, если будем искать ответ в царстве здравого смысла. Сколько раненых вы взяли на борт своего корабля в Мурманске?

— Семнадцать.

— Вам известно, как они получили свои ранения?

Маккиннон с подозрением посмотрел на лейтенанта.

— Я имею довольно ясное представление.

— Они все тяжелораненые?

— Ну, тяжелоранеными их я не назову. Состояние тех, кто находится на борту, менее критическое. Если бы было иначе, их бы здесь не было.

— Но они лежачие больные? Неподвижные?

— Раненые — да.

— А они что, не все раненые?

— Только восемь человек.

— О господи! Всего восемь. Вы хотите сказать мне, что девять человек не раненые?

— Это всё зависит от того, что вы понимаете под словом «раненый». Три человека, которые отморозили себе различные части тела. Затем три человека с туберкулёзом, и оставшиеся трое страдают от психических расстройств. Русские конвои, лейтенант, понесли просто чудовищные потери.

— Я понимаю, мистер Маккиннон, что у вас нет оснований любить наши подводные лодки или нашу авиацию.

Боцман пожал плечами.

— Ну, мы тоже послали на Гамбург чуть ли не тысячу бомбардировщиков.

Ульбрихт вздохнул.

— Думаю, сейчас не время философствовать, кто прав, а кто виноват. Итак, у нас девять человек, которые ранеными на самом деле не являются. И все они ходячие?

— Если не считать обморожённых, которые практически передвигаться не могут. Вряд ли вы видели когда-нибудь людей, которые были бы так забинтованы. Что же касается остальных шестерых, то они могут передвигаться, как вы и я. Точнее, как я, и значительно лучше вас.

— Итак. Шесть человек у нас ходячих. Я плохо разбираюсь в медицине, но мне хорошо известно, что очень трудно определить, насколько серьёзно человек болен туберкулёзом. Что же касается психических расстройств, то их очень просто симулировать. Один из этих троих может быть таким же здоровым человеком, как мы с вами, или же считать себя таковым. Если подумать, то все трое могут оказаться такими. Мне не нужно говорить вам, мистер Маккиннон, что полно людей, которые настолько устали от бессмысленности, чудовищности войны, что они готовы прибегнуть к любым средствам, лишь бы избавиться от неё. Их обычно называют симулянтами, зачастую несправедливо. Просто они всем уже насытились и больше терпеть не в состоянии. Во время Первой мировой войны значительная группа британских солдат была охвачена неизлечимой болезнью, которая гарантировала возвращение на родину. Называлась эта болезнь РСД — расстройство сердечной деятельности. Более бесчувственные английские врачи называли её просто «рвать со службы домой».

— Да, я слышал об этом. Лейтенант, я по природе не любопытен, но можно мне задать вам вопрос личного характера?

— Конечно.

— Ваш английский. Он намного лучше моего, то есть вы так говорите, что даже в голову не придет, что вы — иностранец. У вас произношение, как у англичанина, точнее, как у англичанина, закончившего среднюю школу. Смешно.

— Ничего смешного нет. Вы ничего не упускаете из виду, мистер Маккиннон, и в этом вы тоже правы. Я действительно учился в английской средней школе. Моя мать — англичанка, а отец долгие годы служил атташе в германском посольстве в Лондоне.

— Так, так, так, — произнёс Маккиннон, качая головой, и улыбнулся. — Ну, это уж чересчур. Действительно чересчур. Два потрясения буквально за какие-то двадцать минут.

— Если бы вы мне объяснили, о чём вы говорите...

— О сестре Моррисон. Вам нужно с нею быть вместе. Я только что узнал, что она наполовину немка.

— О господи! Вот это да! — Сказать, что Ульбрихт был ошарашен, значит преувеличить реальность, но то, что он был поражён, в этом сомнений быть не могло. — Ну конечно же, у неё мать — немка. Потрясающе! Должен сказать, боцман, это сразу же поднимает серьёзный вопрос. Я хочу сказать, что она всё-таки моя медсестра. Военное время. Международные осложнения, вы прекрасно всё понимаете.

— Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Вы просто оба выполняете свои обязанности. Как бы то ни было, она вскоре придет навестить вас.

— Навестить меня? Мерзкого нацистского убийцу?

— Вполне возможно, отношение её изменилось.

— Конечно, под давлением.

— Она сама это предложила и даже настаивала на этом.

— Ну ясно, придёт со шприцем. Вколет мне летальную дозу морфина или ещё что-нибудь в этом духе. Но к делу. Я вернусь к нашим шести ходячим, но не раненным. Поле поисков расширяется, согласны со мной? Подкупленный симулянт или, что то же самое, больной туберкулёзом. Как вам это нравится?

— Мне это вообще не нравится. Как вы думаете, сколько подкупленных типов, шпионов, диверсантов среди тех, кого мы подобрали с «Аргоса»? Я понимаю, что это ещё одна идиотская тема для размышления, но вы же сами сказали, что мы ищем несуразный ответ на несуразные вопросы. А если уж говорить о несуразных вопросах, вот вам ещё один. Откуда мы можем знать, действительно ли «Аргос» подорвался на минах? Нам только известно, что танкеры необычайно прочны, имеют много отсеков, а этот возвращался с совершенно пустыми баками. Танкеры погибают с трудом, и даже перегружённые, торпедированные, они выживают. Мы даже не знаем, был ли «Аргос» торпедирован. Может быть, его захватили диверсанты, чтобы иметь возможность проникнуть на наше судно. А, как вам это нравится?

— Как и вам, вообще не нравится. Но неужели вы серьёзно считаете, что капитан Андрополус мог преднамеренно...

— Я ничего не могу сказать в отношении капитана Андрополуса. Единственное, я знаю, что он может оказаться негодяем, двойным агентом, каких сейчас на море хватает. Хотя я готов обдумать любое идиотское решение наших вопросов, я всё-таки не могу примириться с мыслью о том, что капитан может пожертвовать своим судном, даже ради любой воображаемой цели. Но люди, для которых «Аргос» ничего не значит, могут с легкостью пойти на это. Было бы также интересно узнать, не набирал ли Андрополус в Мурманске новых членов команды, каких-нибудь земляков, которым удалось спастись, когда их судно пошло ко дну. К сожалению, и Андрополус, и члены его команды говорят только по-гречески, и никто больше на борту моего корабля греческого не понимает.

— Я говорю немного по-гречески, только чуть-чуть, в размере школьной программы. Просто английские средние школы уделяют значительное внимание греческому, но я почти всё забыл. Впрочем, от этого всё равно было бы мало толку, даже если бы выяснилось, что кто-то — один или несколько человек были набраны в команду «Аргоса» в Мурманске. Они сразу же все будут строить из себя обижённых и заявлять, что они вообще не понимают, о чём мы говорим. Что можно поделать в таком случае?

Ульбрихт ненадолго замолчал, а потом вдруг произнёс:

— Русские судоремонтники.

— Что русские судоремонтники?

— Те, что устраняли повреждение вашего корпуса и приводили в порядок ваш лазарет. В особенности те, что чинили корпус.

— Ну и что с ними такого?

— Минутку. — Ульбрихт вновь задумался. — Я не знаю, где и как на «Сан-Андреасе» искать подозрительные обстоятельства, но я абсолютно уверен в том, что начинать надо с новых членов вашей команды.

— Почему вы так считаете? Говорите всё. Меня, напоминаю вам, удивить невозможно.

— Вы получили повреждение корпуса, когда «Сан-Андреас» подошёл к борту тонущего корвета, прежде чем вы потопили его артиллерийским огнем. Правильно?

— Правильно.

— Как это произошло?

— Не знаю. Ни торпед, ни мин, ничего подобного. С одной стороны корвета был эсминец, который снимал его команду, а мы — по другую сторону — снимали тех, кто уцелел на тонущей русской подводной лодке.

Внутри корвета раздалось несколько взрывов. В результате одного разнесло паровой котел, другие повредили пороховой погреб, разнесли пушки, а затем в трюме возник пожар. Примерно в это время мы и получили повреждение корпуса.

— Думаю, что всё произошло совсем иначе. Мне кажется, что кто-то из членов вашей команды, из людей, которым вы доверяете, что-то взорвал в трюме, в балластном пространстве по левому борту. Этот неизвестный точно знал, какой мощности должен быть заряд, чтобы судно не пошло ко дну, но получило бы вполне серьёзные повреждения и вынуждено было бы направиться в ближайшим порт на ремонт, в нашем случае — в Мурманск.

— Что же, в этом есть какой-то смысл. Так действительно могло произойти. Но ваши слова меня всё равно не убеждают.

— А когда вы были в Мурманске, кто-нибудь видел, каковы размеры повреждений в корпусе?

— Нет.

— А кто-нибудь пытался это сделать?

— Да. Мистер Кеннет и я.

— Но, как ни странно, вам это не удалось. Не удалось, потому что вам не разрешили это сделать.

— Да, действительно так и было. Откуда вы узнали?

— Повреждённую часть корпуса, которую решили ремонтировать, покрыли просмоленной парусиной, так?

— Да, так.

Маккиннон помрачнел.

— А какие-нибудь объяснения вам дали?

— Избегать ветра и снега.

— А это каким-нибудь образом может повлиять на повреждения?

— Очень незначительно.

— Вы просили разрешения поднять парусину и посмотреть, что за повреждения?

— Да, просили. Нам не дали это сделать. Сказали, что это слишком опасно и только будет мешать работе судоремонтников. Мы не стали спорить, потому что считали, что это не важно. Причин думать иначе у нас не было. Если бы вы имели дело с русскими, то должны были бы знать, как они могут быть упрямы, когда дело касается самых странных вещей. Кроме того, они оказывали нам любезность, а у нас не было оснований для подозрений. Ну ладно, ладно, лейтенант, нечего мне доказывать, что дважды два четыре. Для того чтобы понять, что пробоина в корпусе возникла в результате взрыва изнутри, не надо быть инженером или металлургом.

— А вам не показалось странным, что второе повреждение корпуса произошло точно в том же самом отсеке, в балластном отделении?

— До данного момента не казалось. Наши любезные — наши, а не ваши — любезные союзники почти наверняка оставили там заряд с достаточно длинным бикфордовым шнуром. Вы правы, лейтенант.

— Так что нам остается только одно: выяснить, кто из членов вашей команды разбирается во взрывчатке. Вам известно подобное лицо, мистер Маккиннон?

— Да.

— Что? — Ульбрихт приподнялся на локте. — Кто же это?

Маккиннон посмотрел в сторону палубы.

— Уже какой-то толк. — Ульбрихт опустился вновь на койку. — Большой толк.

Глава 6

Было чуть позднее десяти часов утра, когда снег пошёл вновь.

Маккиннон провёл в капитанской каюте ещё пятнадцать минут и ушёл только тогда, когда заметил, что у лейтенанта слипаются глаза. Затем он переговорил по очереди с Нейсбаем, Паттерсоном и Джемисоном, который опять руководил работами по укреплению надстройки. Все трое согласились, что Ульбрихт почти прав в своих предположениях, только толку от этого никакого. Когда Маккиннон вернулся на мостик, шёл густой снег.

Он осторожно попытался открыть боковую дверь, но сила ветра была такова, что её вырвало у него из рук. Снег шёл под углом, чуть ли не параллельно палубе. Что-то разглядеть сквозь него было невозможно, но, повернувшись к нему спиной, в сторону носа, боцман смог разглядеть, как меняется характер волн. При первых проблесках рассвета уже было видно, что это не ровные ряды, а вспенивающиеся, вздымающиеся вверх стены, которые, достигнув определённой высоты, рушились, превращаясь в бесформенные пузырьки. Палуба под его ногами задрожала. Холод стал невыносимым. Маккиннон с трудом закрыл дверь, возвращаясь на мостик.

Он перекидывался отрывочными фразами с Трентом, стоявшим за штурвалом, когда раздался телефонный звонок. Звонила сестра Моррисон.

Она сказала, что готова идти к лейтенанту Ульбрихту.

— Я бы не советовал вам этого делать, сестра. Наверху штормит. Время сейчас не для прогулок.

— Должна напомнить вам, что вы мне обещали, — произнесла она голосом благовоспитанной девушки.

— Я это помню. Просто погодные условия несколько изменились.

— Ну, право, мистер Маккиннон...

— Иду, иду. Пеняйте на себя. Когда он проходил через палату В, Джанет Магнуссон посмотрела на него с неодобрением.

— Госпиталь — не место для ряженых.

— Да я просто мимо проходил. Выполняю миссию милосердия. Так, по крайней мере, считает ваша крепколобая подружка.

Выражение лица сиделки Магнуссон несколько смягчилось.

— Значит, идете к лейтенанту Ульбрихту?

— Ну к кому же ещё? Самое главное, что я его уже видел, и он показался мне вполне здоровым. Просто она чокнулась.

— Вся беда в том, Арчи Маккиннон, что вы не способны на тёплые, человеческие чувства. Во всех отношениях, а не только когда дело касается больных. Сестру же вы считаете чокнутой только потому, что она рассказывает о вас разные вещи.

— Обо мне? Да она же не знает меня!

— Это уж точно, Арчи. — Она одарила его нежной улыбкой. — Зато капитан Боуэн знает.

Маккиннон хотел было сказать, что негоже капитанам болтать с сиделками, но не нашёл подходящих слов и молча прошёл в палату А. Сестра Моррисон, тепло одетая, ожидала его прихода. Рядом с нею на столике стоял небольшой медицинский саквояж. Маккиннон кивнул ей.

— Не могли бы вы снять эти очки, сестра?

— А зачем?

— В нём наверняка проснется донжуан, — с несколько развязной интонацией бросил Кеннет, — а без очков вы понравитесь ему ещё больше.

— Полярный день ещё не наступил, медведи спят, мистер Кеннет, а уж донжуаны тем более.

— Кстати, боцман, — вмешался в разговор капитан Боуэн, — какова сила ветра?

— Одиннадцать метров, сэр. Буря. Восемь ниже нуля. Девятьсот девяносто девять миллибар.

— Волна поднялась?

Даже в госпитале чувствовались содрогания судна.

— Да, сэр. Немного.

— Проблемы есть?

— Кроме присутствующей здесь сестры, жаждущей совершить самоубийство, нет.

Нет, подумал он, пока надстройка находится на своём месте.

Сестра Моррисон в ужасе ахнула, когда они поднялись на верхнюю палубу. Как бы мысленно она ни готовилась к тому, что её ожидает, она даже представить себе не могла, что ветер может дуть с такой ураганной силой и сопровождаться снежной бурей. Маккиннон не терял времени. Одной рукой он с силой притянул сестру Моррисон к себе, другой ухватился за леер. Их в буквальном смысле пронесло над предательски скользкой палубой в сторону надстройки. Оказавшись в укрытии, сестра, сняв капюшон, долго не могла отдышаться.

— В следующий раз, мистер Маккиннон, если, конечно, он будет, я обязательно прислушаюсь к вашим словам. Даю слово! Я представить себе не могла... мне даже в голову не приходило, что подобное возможно. А мои ребра! — Она осторожно провела руками по бокам, как бы убеждаясь, что всё на месте. — Вы же переломали мне все кости!

— Весьма сожалею, — с мрачным видом произнёс Маккиннон, — но, думаю, вам бы не понравилось, если бы вы вдруг свалились за борт. И следующий раз, к сожалению, будет. Не забывайте, что нам ещё придется возвращаться. И идти против ветра, а это значительно тяжелее.

— В данный момент я не спешу возвращаться. Благодарю вас покорно.

Маккиннон поднялся с ней по трапу наверх, к каютам экипажа. Она остановилась и в шоке уставилась на изогнутый коридор, сломанные перегородки и искорёженные двери.

— Так вот, где они все погибли, — хриплым голосом произнесла она. — Когда подобное видишь, нетрудно представить, как это всё произошло. Но сперва надо это видеть, иначе не поймёшь. Ужас! Просто ужас — иного слова и не найдёшь. Слава богу, что я не видела, как это всё произошло. А вам пришлось всё это приводить в порядок.

— Я делал это не один.

— Знаю, но самое ужасное выпало на вашу долю. Мистер Спенсер, мистер Ролингс, мистер Бейтсман пострадали больше всех. Это ведь так? Мне известно, что вы запретили к ним прикасаться. Джонни Холбрук рассказал об этом Джанет, а она — мне. — Она вздрогнула. — Я не могу больше стоять здесь. Пойдемте к лейтенанту.

Маккиннон отвел её к капитанской каюте, где Нейсбай не спускал глаз с лежащего на койке лейтенанта.

— Ещё раз доброе утро, лейтенант. Я только что имела удовольствие испытать на себе погоду, которой вы подвергались благодаря любезности мистера Маккиннона. Это было ужасно. Как вы себя чувствуете?

— Плохо, сестра. Очень плохо. Думаю, мне необходимы уход и внимание.

Она сняла с себя штормовку и пальто с капюшоном.

— По-моему, на больного вы совсем не похожи.

— Это только внешне. Я чувствую себя очень слабым. Конечно, я не собираюсь назначать себе какое-нибудь лекарство, но мне кажется, что мне просто необходимо какое-нибудь тонизирующее средство, восстанавливающее силы. — Он протянул безжизненную руку. — Вы, случайно, не знаете, что находится в том стенном шкафчике?

— Нет, не знаю, — резко ответила сестра, — но догадываюсь.

— Вы знаете, я подумал, что, может быть... при сложившихся обстоятельствах...

— Это личные запасы капитана Боуэна.

— Капитан просил передать, — вмешался в разговор Маккиннон, — что лейтенант Ульбрихт, пока занимается навигацией, имеет право опустошать его запасы. Клянусь, он так и сказал.

— Но я не вижу, чтобы он сейчас занимался навигацией. Ну, ладно. Только немного.

Маккиннон налил и протянул лейтенанту стакан виски. По выражению лица Моррисон было видно, что она совершенно по-иному, в отличие от боцмана, понимает слово «немного».

— Пойдёмте, Джордж, — сказал Маккиннон. — Здесь для нас места нет.

Сестра Моррисон даже не стала скрывать своего удивления.

— Вы можете остаться.

— Мы не выносим вида крови. Или страданий, если уж на то пошло.

Ульбрихт опустил свой стакан.

— Вы хотите оставить нас на милость Невидимки?

— Джордж, если вы подождёте в коридоре, я схожу и на время заменю Трента у штурвала. А вы, сестра, когда будете готовы отправиться в путь, знаете, где меня найти.

Маккиннон думал, что обязанности сестры займут у Моррисон минут десять, от силы — пятнадцать. На самом деле прошло почти сорок минут, прежде чем она появилась на мостике. Маккиннон с сочувствием посмотрел на неё.

— Оказалось больше проблем, чем вы думали? Да, сестра? Похоже, он не шутил, когда сказал, что очень плохо себя чувствует.

— Я бы так не сказала. Просто язык у него хорошо подвешен. Боже, как он говорит!

— Не со стенкой же он разговаривал!

— Что вы хотите этим сказать?

— Думаю, — с глубокомысленным видом произнёс Маккиннон, — он не стал бы растекаться по древу, если бы у него не было такой слушательницы.

Сестра Моррисон, которая, похоже, никуда не спешила и уходить не собиралась, несколько секунд помолчала, а затем с едва уловимой улыбкой на лице произнесла:

— Меня это... как бы это сказать... не бесит, а раздражает. Многим наверняка было бы интересно знать, о чём мы говорили.

— Лично меня это интересует, хотя по натуре я — человек не любопытный. Хотите что-то рассказать мне — рассказывайте. Если же я у вас буду о чём-то допытываться, а вы не захотите говорить, значит, не говорите, хотя, по правде говоря, мне было бы любопытно услышать, о чём вы говорили.

— Даже не знаю, взбесило меня это или нет. — Она помолчала. — Зачем вы сказали лейтенанту Ульбрихту, что я наполовину немка?

— А разве это секрет?

— Нет.

— Вам нечего стыдиться. Вы сами мне это сказали. Так что же в этом такого? Почему я не упомянул вам о том, что сказал ему? По правде говоря, не знаю. Мне это даже в голову не приходило.

— Но вы могли бы, по крайней мере, сказать мне о том, что он наполовину англичанин.

— Мне и это в голову не приходило. Какая разница? Лично меня совершенно не волнует, к какой национальности принадлежит человек. Я рассказывал вам о своём зяте. Как и лейтенант Ульбрихт, он — лётчик. И тоже лейтенант. Если бы он считал, что он должен сбросить бомбу прямо на меня, он бы это сделал не задумываясь. И, тем не менее, лучше человека вы вряд ли найдёте.

— Вы — очень великодушный человек, мистер Маккиннон.

— Великодушный? — Он посмотрел на неё с удивлением. — Вряд ли. Просто я хочу сказать, что бомбу на меня он ещё не сбросил.

— Я не об этом говорила. Даже если бы он сбросил, это все равно ничего не изменило бы.

— Почему вы так считаете?

— Я просто знаю.

Маккиннон решил сменить тему.

— Ну, я думаю, это не очень интересная тема для разговора. Во всяком случае на сорок минут её не растянешь.

— Ему, кстати, доставило большое удовольствие подчеркивать, что он в большей степени англичанин, нежели я. С точки зрения крови, я имею в виду. Пятьдесят процентов британской крови изначально плюс более двух пинт английской крови вчера.

— Неужели? — уважительным тоном произнёс Маккиннон.

— Ну, хорошо, статистика тоже неинтересная тема. Он мне также сказал, что его отец знает моего.

— Вот как? А это действительно интересно. Он говорил мне о том, что его отец был атташе в германском посольстве в Лондоне, правда, при этом он не уточнил, каким атташе — по торговым или культурным делам или ещё по каким-то. Может быть, он вам говорил, что его отец был там военно-морским атташе?

— Да, говорил.

— Только не говорите мне, что его старик — капитан германского военно-морского флота.

— Так и есть.

— Значит, вы чуть ли не кровные братья. Точнее сказать, брат и сестра. Помяните моё слово, сестра, — с серьёзным видом произнёс Маккиннон, — это рука судьбы. Божественное предопределение — кажется, так говорят.

— Фи...

— И оба они ещё служат?

— Да, — печальным голосом произнесла она.

— А вам не кажется забавным, что ваши папаши таинственно рыскают по северным водам в надежде отыскать способ, как бы свести вас друг с другом?

— Ничего забавного в этом нет.

— Я не совсем правильно выразился. Я хотел сказать — странным. — Если бы кто-то когда-нибудь сказал бы Маккиннону, что Маргарет Моррисон в один прекрасный день поразит его своим безутешным горем, он сразу же задал бы себе вопрос, а в здравом ли он ещё уме. Он решил, что её неожиданная печаль не стоит того. — Не надо тревожиться, девочка моя. Этого никогда не произойдет. — Правда, он сам не был уверен, что он хотел этим сказать.

— Конечно, не произойдет. — По голосу её чувствовалось, что она совсем в этом не уверена. Она хотела было что-то сказать, застыла в нерешительности, посмотрела вдоль палубы, а затем медленно подняла голову. Хотя лицо её было в тени, ему показалось, что оно всё в слезах.

— Я сегодня много чего о вас слышала.

— Да? Уверен, что не в мою пользу, хотя в наши дни нельзя верить каждому слову. И что же вы слышали, сестра?

— Я бы хотела, чтобы вы меня так не называли.

Раздражение, которое слышалось в её словах, было таким же непривычным, как и её уныние. Маккиннон вежливо приподнял брови.

— Не говорить «сестра»? Но вы же сестра?

— Но не в том смысле, в каком это слово звучит в ваших устах. Простите меня, вы произносите его так же, как и любое другое слово, но звучит оно, как в дешёвом американском фильме, где охотник каждую девушку называет «сестрой».

Боцман улыбнулся.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня хулиганом. Сестра Моррисон?

— Вам же известно моё имя?

— Да, известно. Знаю я также и то, что вы собирались что-то сказать, затем передумали, а теперь пытаетесь уйти от этого разговора.

— Нет. Да. Точнее, не совсем. Всё это трудно, а я не умею говорить о подобных вещах. Сегодня утром я слышала, как рассказывали о вашей семье. Это как раз было перед тем, как мы поднялись сюда. Простите, мне очень жаль.

— Джанет вам рассказала?

— Да.

— Но я из этого секрета не делаю.

— Они погибли от взрыва бомбы, которую сбросил немецкий лётчик. — Она долго смотрела на него, а затем покачала головой. — И вдруг появляется другой немецкий лётчик, вновь бомбит невинных людей, и вы первым встаете на его защиту.

— Не надо делать из меня героя или превращать в ангела, хотя я не уверен, что это комплимент. Что вы ждёте от меня? Чтобы я в ярости набросился на невинного человека?

— Вы? Не надо говорить чепухи. Может, я сморозила глупость и этого не стоило говорить, но вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Я ведь слышала об унтер-офицере Маккинноне, награждённом медалью Британской империи, медалью «За выдающиеся заслуги» и бог знает ещё какими наградами, который лежал в госпитале на Мальте, когда узнал о том, что произошло с его семьёй. Итальянский бомбардировщик сбросил бомбу на вашу подводную лодку. Похоже, вражеские бомбардировщики так и липнут к вам.

— Джанет об этом неизвестно.

Сестра Моррисон улыбнулась.

— Мы с капитаном Боуэном почти друзья.

— Капитан Боуэн, — произнёс Маккиннон без всякой злобы, — старая сплетница.

— Капитан Боуэн — старая сплетница. Мистер Маккиннон — старая сплетница. И мистер Паттерсон. И мистер Джемисон. Все вы старые сплетницы.

— О боже! Это серьёзное обвинение, сестра. Простите. Маргарет.

— Старые сплетницы либо говорят чуть слышно, либо тихо шушукаются. Когда двое из них, трое, а то и все четверо шепчутся, сразу же чувствуется напряжение, какой-то страх... нет, это не совсем точное слово, лучше сказать — дурное предчувствие. Возникает вопрос: почему они шепчутся?

— Может быть, у них есть секреты?

— Я заслуживаю гораздо лучшего к себе отношения, чем это.

— У нас на борту диверсант.

— Я знаю это. И все это знают. И те, кто шепчутся, тоже это знают. — Она уставилась на него немигающим взглядом. — И всё же я заслуживаю лучшего к себе отношения. Вы не доверяете мне?

— Доверяю. За нами идет охота. У кого-то на борту «Сан-Андреаса» есть радиопередатчик, который постоянно посылает сигнал. Люфтваффе и немецкие подводные лодки точно знают, где мы находимся. Кто-то выслеживает нас. Кто-то хочет захватить «Сан-Андреас».

Она долго смотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти ответ на вопрос, который сама была не в состоянии сформулировать.

Маккиннон покачал головой и сказал:

— К сожалению, это всё, что мне известно. Вы должны верить мне.

— Я вам верю. Кто мог бы посылать этот сигнал?

— Это может быть кто угодно. Я полагаю, что это кто-то из членов нашей команды. А может, и человек с «Аргоса». Может быть, кто-то из больных, которых мы взяли в Мурманске. Но кто точно, мне неизвестно.

— А зачем мы им нужны?

— Если б я это знал, я смог бы найти ответ на многие вопросы. К сожалению, понятия не имею.

— Как они могут, нас захватить?

— С помощью подводной лодки. Другого способа нет. Надводных кораблей у них здесь нет, а авиация отпадает. Остаётся только молиться. Молиться, чтобы снег не прекращался. За снежной завесой нас не видно. Это наша единственная надежда. Остается молиться, как говорили в старину, чтобы судьба не покинула нас.

— А если нас все таки...?

— Значит, такова судьба.

— Вы что же, не собираетесь ничего делать? — Она, казалось, не верила своим глазам. — Вы даже не попытаетесь что-то сделать?

Ещё несколько часов назад Маккиннон принял решение о том, что он будет делать, но время и место для раскрытия его планов ещё не настало.

— Что, чёрт побери, я должен, по вашему мнению, делать? Послать их на дно залпом из черствого хлеба и гнилой картошки? Вы, кажется, забыли о том, что это госпитальное судно, на котором только больные, раненые и гражданские лица.

— Наверняка что-то сделать вы в состоянии. — В её голосе послышались странные нотки, чуть ли не нотки отчаяния. Она с горечью продолжала:

— Неоднократно награждённый унтер-офицер Маккиннон.

— Неоднократно награждённый унтер-офицер Маккиннон, — тихо произнёс он, — постарается выжить, чтобы в один прекрасный день вступить с ними в борьбу.

— Боритесь с ними сейчас, — с надрывом в голосе, произнесла она. — Боритесь! Боритесь! Боритесь!

Она закрыла лицо руками.

Маккиннон обнял её за сотрясающиеся от рыданий плечи и с удивлением посмотрел на неё. Он чувствовал себя в полной растерянности, так как не знал, как реагировать на её странное поведение. Он тщетно пытался найти слова утешения. Повторяющиеся фразы, типа «ну ладно, ладно, будет», казалось, тоже не к месту, и, в конце концов, он удовольствовался тем, что произнёс:

— Я сперва отправлю Трента наверх, а затем спущусь с вами вниз.

Когда наконец они спустились вниз, после довольно мучительного путешествия между надстройкой и госпиталем — им пришлось идти против штормового ветра и усиливающейся бури, — он провёл её в небольшую комнату отдыха и отправился на поиски Джанет Магнуссон. Когда он разыскал её, он сказал:

— Лучше бы вы сходили к вашей подруге, Мэгги. Она ужасно расстроена.

Он поднял руку. — Нет, Джанет, клянусь — я не виновен. Это не я её расстроил.

— Но вы были с ней, когда она расстроилась? — обвиняющим тоном произнесла девушка.

— Она разочаровалась во мне, вот и всё.

— Разочаровалась?

— Она хотела, чтобы я совершил самоубийство. У меня же была другая точка зрения.

Джанет постучала себя по лбу.

— Один из вас точно тронулся. Лично я не сомневаюсь, кто именно.

Маккиннон уселся на скамейку у обеденного стола, а девушка отправилась в комнату отдыха. Она объявилась вновь минут пять спустя и уселась напротив него. Выглядела она встревожённой.

— Простите, Арчи. Вы действительно невиновны. И никто из вас не чокнулся. У неё просто амбивалентные чувства по отношению к немцам.

— Амби... какие?

— Короче, смешанные. То, что у неё мать немка, не помогает. У неё тяжёлый душевный кризис. Очень тяжёлый. У вас тоже, но вы совершенно другой.

— Конечно, другой. Я же не способен на тёплые, человеческие чувства.

— О боже, успокойтесь. Вы не знали... Вообще-то, я, наверное, одна это знаю. Примерно пять месяцев назад она потеряла своего единственного брата и своего жениха. Оба были сбиты над Гамбургом. Причём в разное время, в разных эскадрильях, с разрывом в несколько недель.

— Господи Иисусе! — Маккиннон медленно покачал головой и несколько минут молчал. — Бедняжка. Это многое объясняет. — Он встал, подошёл к шкафчику с личными запасами доктора Сингха и вернулся со стаканом. — Сила воли легендарного Маккиннона. И вы, Джанет, были с Мэгги, когда это случилось?

— Да.

— Вы знали её до этого?

— Конечно. Мы дружим многие годы.

— Значит, вы знали этих ребят? — Девушка ничего не сказала. — Я имею в виду, вы хорошо их знали? — И вновь она не ответила, только сидела, склонив свою соломенную головку и уставившись на стол, на свои стиснутые пальцы. Маккиннон взял её за руку и осторожно встряхнул. — Джанет.

Она подняла голову.

— Да, Арчи?

Её глаза блестели от слез.

— О боже! — Маккиннон вздохнул. — И ты туда же. — Он вновь покачал головой и некоторое время молчал. — Послушай, Джанет, эти парни знали, что делают. Они понимали, что рискуют жизнью, что их могут сбить германские противовоздушные батареи или ночные перехватчики. Тем не менее, они пошли в авиацию и имели на это полное право. И вам хорошо известно, что это были не налёты на единичные объекты, а бомбёжка больших площадей, и вы понимаете, чем это сопровождается. Оплакивая с Мэгги самих себя, вы могли бы также оплакивать и родственников всех тех тысяч невинных жертв, которые остались в Гамбурге после налетов королевских военно-воздушных сил. Вы могли бы оплакивать всё человечество.

Две слезы скатились по её щекам.

— Вы, Маккиннон, бессердечное чудовище.

— Такой уж я есть. — Он встал. — Если я кому-то понадоблюсь, я буду на мостике.

Наступил день. Снег валил не переставая. Ветер всё усиливался, пока по визгу и грозной мощи не стал напоминать ураганы и тайфуны тропиков. К двум часам дня, когда начало темнеть, с мостика уже ничего не было видно — только стены волн высотой с пригородный дом, вполне способных поглотить сельскую церковь вместе с её шпилем. «Сан-Андреас», грузоподъёмностью в 9300 тонн, что совсем не мало, оказался в беде. И хотя боцман сбавил обороты двигателей, корабль продолжал оставаться в беде. Причина заключалась не в размерах судна, не в морских просторах, которые «Сан-Андреас» при нормальных условиях мог даже в шторм преодолеть без особого труда. Причины заключались в другом.

Во-первых, обледенение. Судно в морском понимании может быть либо остойчивым, либо неостойчивым. Если оно остойчивое, оно выдерживает качку и удерживает нужное положение на волнах. Неостойчивость возникает, когда верх перевешивает низ, тем самым смещается центр тяжести. Главное, что вызывает это, — обледенение. Чем больше увеличивается толщина льда на верхних палубах, тем больше становится неостойчивость. Когда лёд становится чересчур толстым, судно не в состоянии при качке возвращаться в нормальное положение. Оно все больше кренится, переворачивается и идет ко дну. Даже великолепные океанские траулеры, специально построенные для работы в арктических широтах, становились жертвами обледенения. Авианосцы тоже не миновала эта судьба.

Маккиннон был серьёзно обеспокоен этой проблемой, но ещё большую тревогу вызывало у него состояние надстройки, которая тряслась, скрежетала, скрипела, стонала, как бы выражая протест против пыток. На самой верхней её точке, на мостике, на котором он сейчас стоял, колебания составляли от четырёх до шести дюймов. Чертовски неприятное ощущение, невольно наводящее на тревожные мысли: какой силы должен быть крен судна и под каким углом, чтобы пришёл в действие принцип сдвига и надстройка навсегда распрощалась бы с « Сан-Андреасом»? Обуреваемый такими мыслями, Маккиннон направился вниз, к лейтенанту Ульбрихту.

Ульбрихт, отведавший виски с сэндвичами и после этого два часа проспавший беспробудным сном, приподнялся на капитанской койке. Он явно был в философском настроении.

— «Сан-Андреас» — хорошее название. Кто бы ни придумал его, поступил правильно, правда, под названием «Сан-Андреас» фигурирует какое-то знаменитое, а может быть, малоизвестное землетрясение или что-то в этом роде. — Он схватился за край койки, ибо в этот момент судно сильно встряхнуло, и оно накренилось. — Похоже, сейчас тоже начинается землетрясение.

— Название предложил мистер Кеннет, у которого временами довольно странное чувство юмора. Ещё неделю назад наш корабль назывался «Океанская красавица». Когда же наша серая окраска сменилась цветами Красного креста — белым, зеленым и красным, мистер Кеннет решил, что мы просто обязаны сменить название. Этот корабль был построен в Ричмонде, штат Калифорния, а в этом городе расположен филиал фирмы «Сан-Андреас». Называется он «Хейуордс-фолт» — «вина охотника». Мистер Кеннет утверждал, что «Сан-Андреас» — более романтичное имя, нежели «Хейуордс-фолт». Кроме того, ему казалось забавным назвать судно именем района, где произошло землетрясение. — Маккиннон улыбнулся. — Интересно было бы знать, считает ли он свою идею забавной сейчас?

— Ну, я думаю, со вчерашнего утра, когда я сбросил бомбы, у него более чем достаточно времени для размышлений. Наверняка он успел пересмотреть своё решение задним числом. — Ульбрихт с силой ухватился за край койки, так как «Сан-Андреас» вновь сильно встряхнуло. — Похоже, погода не улучшилась. Да, мистер Маккиннон?

— Нет, не улучшилась. Именно об этом я пришёл переговорить с вами, лейтенант. Сила ветра двенадцать. Темнота. Буря сильнее, чем прежде. Видимость практически нулевая. Звёзды увидеть в течение нескольких часов шанса не будет. Я думаю, вам будет гораздо лучше в госпитале.

— Конечно, нет. Чтобы добраться до госпиталя, мне придется пробиваться сквозь ураган, а не через бурю. Человеку в таком ослабленном состоянии, как я? Даже думать нельзя об этом.

— Внизу теплее, лейтенант. Удобнее. И трясёт, естественно, меньше.

— Дорогой мой мистер Маккиннон, как вы могли упустить из виду самую важную приманку — очаровательных сиделок. Нет, благодарю вас. Я предпочитаю капитанскую каюту, не говоря уж о капитанском виски. Проблема же, безусловно, заключается в том, что вы боитесь, что надстройка может в любой момент свалиться в море, и вы хотите вытащить меня отсюда, пока этого не произошло. Разве не так?

— Ну-у, — протянул Маккиннон, коснувшись балки над головой. — Она действительно немного непрочная.

— Пока вы здесь, конечно.

— Я должен выполнять свои обязанности.

— Немыслимо. На кон поставлена честь Люфтваффе. Вы остаетёсь, и я остаюсь.

Маккиннон не стал спорить. Как бы то ни было, но втайне он был доволен решением Ульбрихта. Он постучал по барометру и поднял брови.

— Три миллибара?

— Выше?

— Выше.

— Значит, ещё есть надежда.

— Пройдет немало часов, пока улучшится погода, если это действительно произойдёт. Тем не менее, надстройка может свалиться в любой момент. Даже если этого не случится, наша единственная надежда — снегопад.

— Ну, а если снег перестанет идти?

— Тогда объявится ваша подводная лодка.

— Вы уверены в этом?

— Да. А вы?

— Боюсь, что да.

Три часа спустя, примерно в пять часов пополудни, когда Маккиннон этого и ожидал, погода начала меняться, сперва почти незаметно, затем с необыкновенной быстротой. Ветер стих, волны успокоились, перейдя на рябь, «Сан-Андреас» почти больше не кренило, лёд на палубах перестал представлять угрозу, а надстройка угомонилась, как будто не было никаких рычаний и стонов. Но лучше всего, с точки зрения боцмана, было то, что снег усилился, пошёл густыми хлопьями. Маккиннон вполне разумно полагал, что если будет нападение, то оно, скорее всего, произойдет в дневные часы, хотя любой решительный капитан немецкой подводной лодки не откажется от нападения даже при луне. По опыту он знал, что большинство немецких подводников отличаются решительностью. Луна ночью наверняка будет. От снега днём — никакой пользы, но ночью — это уже гарантия безопасности.

Он прошёл в капитанскую каюту, где лейтенант Ульбрихт, развалившись на койке, курил дорогую гаванскую сигару — капитан Боуэн, несмотря на то что курил трубку, позволял себе выкурить одну сигару в день — и маленькими глоточками поглощал столь же дорогое виски, что в немалой степени способствовало его сравнительно благодушному настроению.

— А, это вы, мистер Маккиннон. Погода, кажется, улучшается. Ветер, похоже, скоро стихнет. Снег ещё идет?

— Да, и очень сильный. Просто не знаю, что и лучше. Звёзд вообще не видно. Это, по крайней мере, удерживает ваших друзей от нападения на нас.

— Друзей? Ах да. Я уже давно размышляю над тем, кто же на самом деле мои друзья. — Он попытался сделать жест свободной рукой, что было не просто со стаканом виски в руке и сигарой во рту. — Сестра Моррисон приболела?

— Не думаю.

— Насколько я помню, я её пациент. Нельзя же пренебрегать больным до такой степени. Человек запросто может истечь кровью.

— Мы этого не допустим, — с улыбкой ответил Маккиннон. — Я вызову её к вам.

Он позвонил по телефону в госпиталь, и ко времени его прихода туда сестра Моррисон уже его ждала.

— Что-нибудь случилось? — спросила она. — Он себя плохо чувствует?

— Он обижается на то, что им жестоко пренебрегают, и заявляет, что может истечь кровью. Вообще-то, он в хорошем настроении, курит сигару, пьет виски и, по-моему, пышет здоровьем. Он просто скучает или чувствует себя одиноким, или то и другое вместе, и ему хочется кое с кем поболтать.

— Он всегда может поболтать с вами.

— Я сказал не с кем-нибудь, а кое с кем. Я — не Маргарет Моррисон. Всё-таки хитрецы эти лётчики Люфтваффе, Он всегда может обвинить вас в уклонении от своих обязанностей.

Он отвел её в капитанскую каюту, велел позвонить ему в госпиталь, как только она соберётся идти обратно, взял из капитанского стола списки и личные дела членов команды и отправился на поиски Джемисона. Вдвоем они затратили почти полчаса, просматривая личные документы каждого матроса и каждого механика, пытаясь вспомнить в деталях, что им известно об их прошлом и что члены экипажа говорили друг о друге. Когда они закончили, Джемисон отодвинул документы в сторону, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Ну и что вы думаете обо всем этом, боцман?

— То же самое, что и вы, сэр. Абсолютно ничего подозрительного.

Подходящих кандидатов на роль диверсанта нет, даже мало-мальски подходящих. Можно спокойно идти в суд и свидетельствовать в пользу каждого из них. Но если мы принимаем версию лейтенанта Ульбрихта, а мы все — и вы, и мистер Паттерсон, и Нейсбай, и я — её принимаем, то в первоначальном составе команды обязательно должен быть человек, который бросил заряд в балластное отделение в тот момент, когда мы были борт о борт с корветом. И этот человек должен быть среди тех, чьи дела мы только что рассматривали. Если же не среди них, то среди медицинского персонала.

— Персонала госпиталя? — Джемисон покачал головой. — Персонал госпиталя, — повторил он. — Сестра Моррисон в роли Мата Хари? У меня богатое воображение, боцман, но такого я себе представить не могу.

— Я тоже. И в их пользу мы можем спокойно свидетельствовать в суде.

Но это обязательно должен быть человек, который находился на борту нашего корабля, когда мы вышли из Галифакса. Когда мы уйдем в отставку, мистер Джемисон, нам лучше не искать работу в уголовном отделе Скотланд-Ярда. Кроме того, существует возможность, что этот неизвестный находится в сговоре с кем-нибудь с «Аргоса» или с кем-нибудь из тех девяти больных, которых мы взяли в Мурманске.

— И о которых нам практически ничего не известно.

— В отношении команды с «Аргоса» это так. Что же касается больных из Мурманска, нам известны их имена, звания и солдатские номера. Один из больных туберкулёзом, по фамилии Хартли, — механик и наверняка разбирается в электричестве. Другой же, Симмонс, психически больной или прикидывающийся таковым, — старший оператор-торпедист и должен разбираться во взрывчатых веществах.

— Чересчур это очевидно, боцман.

— Даже более чем очевидно. Может быть, это специально для того, чтобы мы не обратили внимания на этих парней.

— А вы видели их? Разговаривали?

— Да. Думаю, и вы это уже сделали. Они оба рыжеволосые.

— Ах, вот это кто. Ясно. Грубовато-добродушные, честные моряки. Совершенно не похожи на преступников. Но, насколько мне известно, так в жизни и бывает. — Он вздохнул. — Я с вами согласен, боцман. Уголовному отделу от нас толку никакого.

— Это уж точно. — Маккиннон встал. — Пожалуй, я пойду и спасу сестру Моррисон из тисков лейтенанта.

Сестра Моррисон отнюдь не была в тисках лейтенанта и не проявляла никакого желания быть освобождённой.

— Время идти? — поинтересовалась она.

— Конечно, нет. Просто зашёл сказать, что я буду на мостике, если вдруг вам понадоблюсь. — Он посмотрел на Ульбрихта, а затем перевел взгляд на сестру Моррисон. — Выходит, вам удалось его спасти?

По сравнению с тем, что было всего за несколько часов до этого, по правому борту царила тишина. Ветер почти полностью стих, волны успокоились, лишь иногда как бы недовольно взбрыкиваясь и креня корабль всего на несколько градусов. Это был плюс. Минус же заключался в том, что снег практически перестал идти, и боцману не представляло особого труда разглядеть на носовой части красный крест, освещенный дуговыми лампами. Он вернулся опять на мостик и связался с Паттерсоном в машинном отделении.

— Это боцман, сэр. Пурга затихает. Похоже, снег скоро перестанет идти. Я прошу разрешения погасить наружные огни.

Волна ещё достаточно высокая, так что немецкие подводные лодки не могут увидеть нас в перископ, но если они на поверхности, если снег прекратится, а мы будем по-прежнему освещены, нас тогда будет хорошо видно из их боевых рубок.

— Нам этого, конечно, не надо. Погасить огни.

— Ещё одно. Вы не могли бы выделить людей и все, что необходимо для уборки снега в проходе между госпиталем и надстройкой. Сделать тропинку всего в два фута шириной. Этого вполне достаточно.

— Считайте, что это уже сделано.

Пятнадцать минут спустя, видя, что Маргарет Моррисон всё ещё не появляется, боцман вновь вышел на палубу. Снег уже полностью перестал идти. Появились куски чистого неба, показались звёзды, хотя Полярной звезды видно не было. Ещё было довольно темно. Маккиннон вновь отправился в капитанскую каюту.

— Снег прекратился, лейтенант. На небе появились звёзды, правда, Полярной пока нет. Я не знаю, сколь долго продлятся такие условия, поэтому я подумал, что вам лучше было бы взглянуть на небо. Как я понимаю, сестре Моррисон удалось остановить поток крови.

— Его и не было, — сказала сестра. — Как вам прекрасно известно, мистер Маккиннон.

— Да, сестра.

Она улыбнулась.

— Арчи Маккиннон.

— Ветер стих, — сказал Маккиннон. Он помог Ульбрихту одеться. — Но тёплая одежда нужна, как и прежде. Температура ещё ниже нуля.

— По Фаренгейту?

— Извините. Вы этим не пользуетесь. Примерно двадцать градусов ниже нуля, по Цельсию.

— А может ли больной просить, чтобы его сиделка пошла вместе с ним? В конце концов, доктор Синклер в прошлый раз сопровождал его.

— Конечно, может.

Маккиннон взял секстант, хронометр и сопроводил их на мостик. На этот раз помощь Ульбрихту не понадобилась. Он выходил на палубу с обеих сторон мостика и, в конце концов, остановился на правом борту, с которого и стал проводить свои наблюдения. Времени это заняло у него больше, чем в предшествующий раз, поскольку ему пришлось ориентироваться не по Полярной звезде, которая осталась скрытой облаками, а по целой группе звёзд. Он вернулся на мостик, некоторое время работал над навигационной картой и наконец поднял голову.

— Приемлемо. При данных обстоятельствах вполне приемлемо. Я говорю не о том, что я сделал, а о том курсе, которого мы придерживаемся. Некоторые отклонения не имеют значения. Мы сейчас находимся южнее Северного полярного круга, примерно на 66.20 градуса северной широты и 4.20 градуса восточной долготы. Курс 213. Значит, ветром нас за последние двенадцать часов снесло только на пять градусов. У нас прекрасное положение, мистер Маккиннон, лучше и быть не может. Если волна и ветер будут со стороны кормы, то мы спокойно продержимся всю ночь, и, даже если мы собьемся с курса, мы ни на что не налетим. А завтра утром, примерно в это время, мы возьмем значительно южнее.

— Огромное вам спасибо, лейтенант, — сказал Маккиннон. — Как гласит пословица, вы честно заработали свой ужин. Я распоряжусь, чтобы вам его принесли. Вы также заработали хороший сон. Обещаю, что ночью я вас беспокоить больше не буду.

— А разве я не заработал ещё чего-нибудь? Тут ведь довольно холодно, мистер Маккиннон.

— Я уверен, что капитан ничего против иметь не будет. Он же сказал: пока вы занимаетесь навигацией. — Боцман повернулся к девушке. — Вы идете?

— Конечно, она идет, — сказал Ульбрихт. — Это моя вина, моя. — Если его и мучили угрызения совести, внешне это было совсем незаметно. — Все ваши больные...

— Все мои больные в прекрасном состоянии. За ними приглядывает сестра Мария. Я уже закончила дежурство.

— Закончили дежурство. Тогда я ещё больше виноват. Вы должны отдыхать, моя дорогая девочка, или же спать.

— Я уже проснулась, благодарю вас. А вы вниз собираетесь? Тревога миновала, корабль твёрдо придерживается курса, а в ваших услугах, как уже упоминалось, нужды сегодня ночью не будет.

— Ну, ладно. — Ульбрихт благоразумно замолчал. — Для равновесия я, пожалуй, останусь здесь. На случай непредвиденных обстоятельств. Надеюсь, вы понимаете.

— Офицерам Люфтваффе не к лицу врать. Конечно, я понимаю. Я прекрасно понимаю, что все ваши непредвиденные обстоятельства сводятся к бутылке, а единственная причина, по которой вы отказываетесь, спуститься вниз, заключается в том, что вместе с обедом у нас не подается виски.

Лейтенант с печальным видом покачал головой:

— Вы мне нанесли глубокую рану.

— Нанесла ему рану! — воскликнула сестра Моррисон, когда они вернулись в столовую госпиталя. — Нанесла рану!

— Думаю, так и есть. — Маккиннон посмотрел на неё с улыбкой. — И он вам нанес рану.

— Мне? Ну вы скажете!

— Нет, действительно. Его слова задели вас, потому что вы считаете, что он предпочитает виски вашему обществу. Разве не так? — Она ничего не ответила. Если же вы уверены в этом, значит, вы очень низкого мнения не только о лейтенанте, но и о себе. Вы сегодня вечером провели с ним целый час. Что он пил в это время?

— Ничего, — спокойным голосом ответила она.

— Ничего. Он — не пьяница, а ранимый парнишка. Ему неприятно, что он — враг, что он — под арестом, военнопленный, а кроме того, он прекрасно чувствует, что теперь ему придется всю свою жизнь жить с сознанием того, что он убил пятнадцать невинных человек. Вы спросили его, собирается ли он спуститься вниз. Вы поставили перед ним условие, а он хочет, чтобы его уговаривали, даже приказывали. Условие означает безразличие. Неудивительно, что он к подобным предложениям относится отрицательно.

Итак, что же происходит? Палатная сестра говорит о своём женском сочувствии, о намерении дать себе отдых и делает несколько резких замечаний, которые Маргарет Моррисон никогда бы себе не позволила.

Ошибка, которую, правда, можно легко исправить.

— Как?

Этот вопрос явился молчаливым подтверждением того, что такая ошибка действительно была сделана.

— Дурочка. Да возьмите вы его просто за руку и извинитесь. Или вы слишком гордая?

— Слишком гордая? — она была явно смущена. — Не знаю.

— Слишком гордая, потому что он — немец? Послушайте, мне всё известно о вашем женихе и брате, и мне ужасно жаль, но это не...

— Джанет не следовало вам об этом рассказывать.

— Не сходите с ума. Вы же рассказали ей о моей семье?

— И это не всё. — Она почти не скрывала своего недовольства. — Вы сказали, что они убили тысячи невинных людей и что...

— Это не мои слова. И Джанет этого не говорила. Вы делаете то же самое, в чем обвиняли лейтенанта, — врёте. Кроме того, вы пытаетесь уйти от вопроса. Ну хорошо, мерзкие немцы убили двух человек, которых вы знали и любили. Интересно, сколько тысяч людей они убили прежде, чем их сбили? Но разве это имеет значение? Вы никогда не знали ни их, ни их имен. Как вы можете проливать слезы о людях, которых вы никогда не видели, о мужьях и женах, о влюбленных и детях без лиц и имен? Странно, не правда ли, а от статистики веет такой скукой. Скажите мне, ваш брат когда-нибудь рассказывал вам о том, что он чувствовал, когда на своём бомбардировщике убивал земляков своей матери? Конечно, он никогда их не видел, так какое это имеет значение, правда?

— Вы просто ужасный человек, — произнесла она шёпотом.

— Вы считаете меня ужасным человеком. Джанет думает, что я — бессердечное чудовище. А мне кажется, что вы чудная парочка лицемеров.

— Лицемеров?

— Ну знаете, как доктор Джекил и мистер Хайд. Палатная сестра и Маргарет Моррисон. Джанет точно такая же. По крайней мере, я не имею дело с двойными стандартами. — Маккиннон повернулся, чтобы уйти, но она схватила его за рукав и позволила себе, уже в который раз, уставиться ему прямо в глаза.

— Но вы же это не всерьёз, правда? Вы же не считаете на самом деле, что мы с Джанет лицемерки?

— Нет, не считаю.

— Ну вы хитрец! Ну ладно, ладно. Я помирюсь с ним.

— Я знал, что вы это сделаете. Маргарет Моррисон.

— Не сестра Моррисон?

— Вы не похожи на миссис Хайд. — Он помолчал. — Когда вы должны были выйти замуж?

— В минувшем сентябре.

— Джанет. Джанет и ваш брат. Они были очень дружны, не правда ли?

— Да. Она сказала вам об этом?

— Нет. В этом нужды не было.

— Да, они были очень дружны. — Она несколько мгновений помолчала. — Это должна была быть двойная свадьба.

— О чёрт, — произнёс Маккиннон и удалился.

Он быстро проверил иллюминаторы в госпитале, спустился в машинное отделение, быстро переговорил с Паттерсоном, возвратился в столовую, пообедал, а затем прошёл в палаты. Джанет Магнуссон из палаты В наблюдала за его приближением без особого интереса.

— Значит, вы опять приложили руку?

— Да.

— А вы знаете, о чём я говорю?

— Нет. Не знаю и не хочу знать, но догадываюсь, что вы говорите о своей подруге Мэгги и о себе. Мне вас жаль обеих, ужасно жаль, и, может быть, завтра, или когда мы доберемся до Абердина, я буду с печалью в сердце вспоминать о вчерашнем, но не сейчас, Джанет. Сейчас у меня в голове совершенно другое, в частности как бы добраться до Абердина.

— Арчи. — Она положила ладонь на его руку. — Я даже не буду говорить, что мне жаль. Я просто храбрюсь. Неужели вы этого не понимаете, тупица? Я не хочу думать о завтрашнем дне. — Она вздрогнула. — У меня странное настроение. Я разговаривала с Мэгги. Это должно произойти завтра, Арчи, да?

— Если под завтрашним днём вы понимаете время, когда наступит рассвет, тогда — да. Может произойти и сегодня ночью, если будет светить луна.

— Мэгги говорит, что это должна быть подводная лодка. Так, во всяком случае, она утверждала.

— Так, наверное, и будет.

— И как вы представляете себя в качестве пленника?

— Никак не представляю.

— Но вас же возьмут в плен, разве не так?

— Надеюсь, что нет.

— Как вы можете на это надеяться? Мэгги говорит, что вы собираетесь сдаться. Она не сказала это прямо, потому что знает, что мы с вами друзья. Мы же с вами друзья, мистер Маккиннон?

— Да, друзья, мисс Магнуссон.

— В общем, она впрямую это не сказала, но мне кажется, она считает вас немного трусом.

— Необычайно — как бы это сказать — проницательная, очень проницательная девушка, наша Мэгги.

— Она не такая догадливая, как я. Вы действительно считаете, что у нас есть шанс добраться до Абердина?

— Да, шанс есть.

— А после этого?

— Ага! Умненькая, умненькая Джанет Магнуссон. Если я не планирую ничего на будущее, значит, не вижу никакого будущего. Так ведь? Ну так вот, я представляю себе будущее и имею определённые планы. Я собираюсь впервые после тридцать девятого года отдохнуть и провести пару недель на родных Шетлендских островах. Когда вы в последний раз были дома, на Шетлендах?

— Много лет тому назад.

— Поедете со мной, Джанет?

— Конечно.

Маккиннон прошёл в палату А и по проходу прошёл к сестре Моррисон, которая сидела за столом.

— Как состояние капитана?

— Довольно неплохо. Но он несколько мрачен и спокоен. Зачем, впрочем, расспрашивать меня. Расспросите его самого.

— Я прошу разрешения у сестры выйти с ним из палаты.

— Выйти из палаты. С какой целью?

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Вы можете это сделать здесь.

— Мне неприятно видеть ваши подозрительные взгляды, когда мы шепчемся. Моя дорогая Маргарет, нам надо обсудить вопросы государственного значения.

— Выходит, вы не доверяете мне, да?

— Вы уже во второй раз задаете мне этот глупый вопрос. Я даю прежний ответ. Я действительно доверяю. Абсолютно. Я доверяю и присутствующему здесь мистеру Кеннету. Но здесь ещё пять человек, и я не знаю — можно им доверять или нет.

Маккиннон вышел с капитаном из палаты и вернулся с ним вновь буквально минуты через две. После того как она уложила капитана в постель, Маргарет Моррисон заметила:

— Это была самая короткая конференция в истории.

— Мы — люди немногословные.

— И это единственное коммюнике, которое мне предоставят?

— Здесь задействована высокая дипломатия. Должна соблюдаться тайна.

Когда он входил в палату В, его остановила Джанет Магнуссон.

— Что всё это значит? Я имею в виду ваш разговор с капитаном Боуэном.

— Я не имел бы возможности переговорить с капитаном с глазу на глаз, если бы обязан был отчитываться перед больными палаты В. Я нахожусь под клятвой молчания.

В палату вошла Маргарет Моррисон. Она перевела взгляд с боцмана на сиделку, а затем сказала:

— Ну что, Джанет, с вами он был более откровенен, чем со мной?

— Откровенен? Заявил, что дал клятву молчать. Свою собственную клятву, я в этом не сомневаюсь.

— В этом сомнения быть не может. Что вы делали с капитаном?

— Делал? Я ничего не делал.

— Тогда что говорили. Как только он пришёл, его настроение изменилось. Он кажется бодрым и довольным.

— Довольным? Как вы можете такое говорить? У него же бинтами закрыто всё лицо.

— Об этом говорит многое. Он всё время сидит в постели, время от времени потирает руки, а дважды даже сказал «ага».

— Меня это не удивляет. Нужно обладать специальным талантом, чтобы понять сердце и настроение больных и людей в состоянии депрессии. Это особый дар. Некоторые из нас им обладают. — Он по очереди посмотрел на каждую из девушек. — А некоторые — нет.

Он вышел из палаты, а девушки уставились друг на друга.

В два часа ночи боцмана разбудил Трент.

— Луна вышла, боцман.

Маккиннон выглянул с левого борта мостика. Луна действительно вышла — на три четверти, — и была необыкновенно яркой. По крайней мере, такой она ему показалась. Небо — ясное, видимость — чуть ли не идеальная. Он даже умудрился разглядеть линию горизонта, а раз так, то любая подводная лодка могла их заметить на расстоянии в десять миль, в особенности если силуэт «Сан-Андреаса» вырисовывался на фоне луны. Маккиннон почувствовал себя обнажённым и совершенно беззащитным. Он спустился вниз, разбудил Керрана, приказал встать ему вперёдсмотрящим по правому борту мостика, разыскал Нейсбая, попросил его проверить фалы на шлюпбалках моторных спасательных шлюпок, чтобы они были очищены ото льда и свободно спускались, затем вернулся к левому борту, где в течение нескольких минут обозревал в бинокль линию горизонта. Но море между «Сан-Андреасом» и горизонтом было пустым.

«Сан-Андреас» представлял собою удивительное зрелище: полностью покрытый инеем и снегом, блестящий, сияющий и сверкающий в лучах яркого лунного света. Деррик-краны на носовой и кормовой частях напоминали огромные сияющие рождественские елки, а якорные цепи превратились в толстые крученые нити из мягчайшей шерсти. Это был странный, загадочный мир, полный притягательных тайн, но стоило подумать о смертельной опасности, притаившейся в окружающих водах, как очарование таинственности и красоты исчезало.

Прошёл час. Всё по-прежнему было спокойно. Прошёл ещё один час, и ничего неожиданного не случилось. Маккиннон не мог даже поверить, что судьба преподнесла ему подарок. Третий, такой же спокойный час был на исходе, когда облака закрыли луну и вновь пошёл снег. Всё возвращалось на круги своя. Приказав Фергюсону разбудить его, как только прекратится снег, боцман отправился вниз, чтобы немного поспать.

Проснулся он в девять часов, что было для него непривычно поздно, но его специально не будили — до рассвета оставался ещё целый час. Идя по верхней палубе, он обратил внимание на то, что погодные условия точно такие же, какими были четыре часа назад: умеренно взволнованное море, ветер силой в три балла и всё ещё падающий снег. Маккиннон не верил, что может повезти ещё раз. Всем своим существом он чувствовал, что мир и спокойствие вскоре исчезнут.

Внизу он переговорил по очереди с Джонсом Макгиганом, Стефаном и Джонни Холбруком, которые должны были следить за всеми, кто приходит и вы ходит с территории госпиталя. Все они клятвенно уверяли его, что ночью ни один человек не покидал госпиталя.

Боцман позавтракал в компании с доктором Сингхом, доктором Синклером, Паттерсоном и Джемисоном. Доктор Сингх, подумал он, выглядит необычайно уставшим и напряжённым. Затем он прошёл в палату В, где нашёл Джанет Магнуссон. Она была бледной, с кругами под глазами.

Маккиннон обеспокоенно посмотрел на неё.

— Что случилось, Джанет?

— Я не могла заснуть. Сегодня ночью я совершенно не сомкнула глаз. А всё по вашей вине.

— Конечно. Я всегда виноват. Во всех случаях номер первый. Если что-то не так, винить надо боцмана. Что я должен был делать в это время?

— Вы сказали, что немецкая подводная лодка атакует нас, если появится луна.

— Я сказал, может атаковать, а не атакует.

— Это то же самое. Я всю ночь просидела, уставившись в иллюминатор. Нет, мистер Маккиннон, свет у меня в каюте не горел. Когда около двух часов ночи появилась луна, я была уверена, что нас могут атаковать в любой момент. А когда луна скрылась, я была уверена, что она вновь появится. Луна. Подводная лодка. Это ваша вина.

— Должен признаться, в ваших словах есть определённая логика. Искажённая логика, конечно, но что ещё можно ожидать от женского ума. Я очень сожалею.

— Зато вы выглядите просто прекрасно. Отдохнувшим. Расслабленным. И вы сегодня что-то поздновато начинаете свой обход. Наш доверенный страж спит на посту.

— Вашему стражу минувшей ночью спать почти не пришлось, — сказал Маккиннон. — Только что вернулся с вахты. Я должен видеть капитана.

Дежурство в палате А несла сестра Мария, а не сестра Моррисон.

Маккиннон быстро переговорил с капитаном и его первым помощником, а затем сказал Боуэну:

— Вы ещё уверены, сэр?

— Более чем уверен, Арчи. Когда рассвет?

— Через пятнадцать минут.

— Желаю тебе удачи.

— Я думаю, вам следует пожелать удачи всем.

Он вернулся в палату В и спросил Джанет:

— А где твоя подруга?

— Навещает больных. Она у лейтенанта Ульбрихта.

— Ей не следовало идти одной.

— Она пошла не одна. Вы так крепко спали, что проводить её вызвался Джордж Нейсбай.

Маккиннон посмотрел на неё с подозрением.

— Вам что-то кажется забавным?

— Она уже второй раз за сегодняшнее утро поднимается к лейтенанту.

— Он что, — умирает?

— Вряд ли она улыбалась бы так часто, если б пациент ускользнул, не прощаясь.

— Ага! Наводит мосты, как вы считаете?

— Она дважды назвала его «Карл». — Девушка улыбнулась. — Лично я считаю это наведением мостов, а вы разве нет?

— О боже! Карл. Этот известный мерзкий нацистский убийца.

— Кстати, она говорит, что вы просили её помириться. Даже не просили, а приказали. Выходит, заслуга принадлежит вам?

— Как сказать, — рассеянно произнёс Маккиннон. — Но она должна немедленно спуститься вниз. Она подвергается там чрезмерной опасности.

— Рассвет. — Голос девушки был необычайно спокоен. — На сей раз вы уверены, да, Арчи?

— Да, уверен. Немецкая подводная лодка появится на рассвете.

И она действительно появилась. На рассвете.

Глава 7

Едва рассвело, в тот момент, когда случайно образовался просвет между падающими хлопьями снега, на фоне серого неба, всего в полумиле от «Сан-Андреаса», показалась немецкая подводная лодка. Она на полной скорости неслась по поверхности моря. У боевой рубки было несколько человек: трое стояли в полный рост, а трое склонились над палубной пушкой, представляя собою, по всей видимости, боевой расчет. Лодка появилась по правому борту, так что «Сан-Андреас» оказался между нею и постепенно светлеющим в южном направлении небом. Маккиннон по телефону передал в машинное отделение переключить работу двигателей на полную мощность, немного подал штурвал на левый борт и стал незаметно приближаться к подводной лодке.

На мостике кроме него и Нейсбая никого больше не было. По существу, они единственные остались в надстройке, потому что минут десять назад Маккиннон приказал всем, даже гневно протестующему лейтенанту Ульбрихту, спуститься в госпиталь. Нейсбай ему был необходим по двум причинам. Нейсбай, в отличие от него самого, был прекрасным сигнальщиком по азбуке Морзе и уже держал сигнальную лампу в руке. Что ещё более важно, Маккиннон был убеждён, и не без основания, что вскоре мостик подвергнется обстрелу, и ему необходим был опытный рулевой на тот случай, если он сам выйдет из строя.

— Держись вне поля их зрения, Джордж, — сказал Маккиннон. — Но не спускай с них глаз. Они вот-вот начнут нам сигналить.

— Они наверняка вас видят, — сказал Нейсбай.

— Возможно, они видят мою голову и плечи, видят, как я стою за штурвалом. А может, и не видят. Это не имеет значения. Главное в том, что они уверены, что я их не вижу. Не забывайте, что они находятся в том секторе, где ещё темно, и у них нет оснований считать, что мы ждём неприятностей. Кроме того, штурман должен не спускать глаз с компаса и смотреть вперёд. С какой стати я должен крутить головой по сторонам?

Он почувствовал, как надстройка стала трястись, когда Паттерсон увеличил обороты двигателя, ещё немного подал на левый борт, взял в руку оловянную кружку и сделал вид, что пьёт.

— Это ж закон природы. Ничто так не расслабляет, как вид ничего не подозревающего невинного человека, пьющего свой утренний чай.

В течение минуты, длившейся чуть ли не вечность, ничего не происходило. Потом вдруг началась сильная вибрация надстройки, и Маккиннон понял, что «Сан-Андреас» идет на полной скорости. Они приблизились к подводной лодке уже, по крайней мере на сотню ярдов. Если бы Маккиннон шёл на прежней скорости, его поворот в сторону подводной лодки привел бы к тому, что он оказался бы у её кормы. Капитан лодки, похоже, ничего не подозревал. Никто в его положении не стал бы ждать неприятностей от беззащитного госпитального судна.

— Он нам сигналит, Джордж, — сказал Маккиннон.

— Вижу. «Остановитесь, — сигналит он. — Стоп машины, или я потоплю вас». Что будем отвечать, Арчи?

— Ничего. — Маккиннон ещё на три градуса подал на левый борт, взял оловянную кружку и сделал вид, что пьёт. — Не обращайте на него внимания.

— Не обращать внимания! — с удручённым видом произнёс Нейсбай. — Вы же слышали, что он передал. Что он потопит нас.

— Он лжёт. Он не стал бы преследовать нас, если бы хотел отправить нас на дно. Мы нужны ему живыми. Не будет он нас и торпедировать, он просто не может этого сделать, если, конечно, не изобрели новых торпед, которые могут обходить углы. Так каким ещё образом он собирается остановить нас? С помощью той малюсенькой пушки, что стоит у него на носу? Так она же совсем крошечная.

— Должен предупредить вас, Арчи, что этот человек может рассердиться.

— А ему нечего сердиться. Мы просто не видели его сигналов.

Нейсбай опустил бинокль.

— Должен также предупредить вас, что он может воспользоваться той маленькой пушечкой.

— Конечно, он так и сделает. Классический предупредительный сигнал над носом корабля, чтобы привлечь внимание, а если он действительно хочет привлечь наше внимание, то выстрелит прямо в нос.

Раздалось несколько выстрелов. Два снаряда исчезли в волнах всего в нескольких ярдах от носа «Сан-Андреаса», а третий разорвался. Дальше игнорировать присутствие подводной лодки было нельзя.

— Покажитесь, Джордж, — сказал Маккиннон. — Попросите их прекратить стрельбу и спросите, что они хотят.

Нейсбай вышел на правый борт и передал послание. Ответ не замедлил себя ждать.

— Он мыслит только в одном направлении, — сказал Нейсбай. — Требует остановиться или угрожает потопить нас.

— Какой лаконичный тип. Передайте ему, что мы — госпитальное судно.

— Вы думаете, он — слепой?

— Ещё только наполовину рассвело, а наш правый борт находится в темноте. Пускай думает, что мы считаем, что он не видит наших крестов. Скажите ему, что мы — нейтральное судно. Упомяните Женевскую конвенцию. Может, он более порядочный человек по своей природе.

Нейсбай передал послание, дождался ответа, а затем с мрачным видом повернулся к Маккиннону.

— Вы не угадали — к порядочным он не относится.

— Ничего удивительного. Это характерно для большинства капитанов немецких подводных лодок. Что он говорит на сей раз?

— Женевская конвенция неприменима в Норвежском море.

— Н-да, мало порядочности осталось в наши дни в северных широтах. Давайте попытаемся сыграть на его патриотических чувствах. Передайте ему, что у нас на борту имеются германские раненые.

Пока Нейсбай передавал послание, Маккиннон связался с машинным отделением и приказал замедлить ход. Нейсбай повернулся в дверях мостика и печально покачал головой.

— Его патриотизм сродни его порядочности. Заявляет, что, когда поднимется на борт корабля, посмотрит, что это за немецкие раненые. Обещает начать стрельбу через двадцать секунд.

— Передайте: «Не стрелять. Останавливаемся. Следите за кильватером».

Нейсбай передал послание, а затем сказал:

— Вот это он воспринял нормально. Уставился свой подзорной трубой на нашу корму. Знаете, мне даже кажется, что он повернулся под углом к нам. Под незначительным, но повернулся.

— Думаю, что вы правы. — Маккиннон повернул штурвал, сделав ещё небольшой поворот на правый борт. — Если он что-нибудь заметит, он подумает, что мы так поступаем, потому что он наступает нам на пятки. Он всё ещё следит за нашим кильватером?

— Да.

— Турбулентность в кормовой части уже давно должна прекратиться. И это должно его успокоить.

— Он опустил подзорную трубу, — сказал Нейсбай. — Новое послание.

— Заявляет, — переводил Нейсбай, — что мы поступили очень разумно.

Приказывает немедленно спустить трап.

— Понятно. Передай Фергюсону, чтобы немедленно начал спускать трап, до высоты примерно восьми футов над водой. Затем прикажи Керрану и Ренту опустить спасательную шлюпку, примерно до той же самой высоты.

Нейсбай передал оба распоряжения, а затем спросил:

— Вы считаете, что нам понадобится спасательная шлюпка?

— Откровенно говоря, понятия не имею. Но если она действительно понадобится, нам придется воспользоваться ею в спешке.

Он связался с Паттерсоном, находившимся в машинном отделении.

— Шеф? Это боцман. Мы немного, как вам известно, сбавили ход, но буквально на несколько мгновений. К нам приближается немецкая подводная лодка. Мы опускаем трап и спасательную шлюпку, трап — по распоряжению командира подводной лодки, а шлюпку — по моему приказу... Нет, спасательную шлюпку они не видят. Она — по левому борту, который вне поля их зрения. Как только они подойдут вплотную к трапу, я отдам приказ — полный ход. К вам просьба, сэр. Если придется воспользоваться лодкой, я был бы вам премного обязан, если бы вы разрешили мистеру Джемисону быть со мной. Вооружённым вашим пистолетом. — Он несколько секунд через треск трубки выслушивал ответ, а затем сказал:

— Ещё две вещи, сэр. Мне необходим мистер Джемисон, потому что, кроме вас и Нейсбая, я больше никому в команде не доверяю. Покажите ему, где находится предохранитель. Нет, сэр. Вы прекрасно понимаете, что не можете пойти вместо мистера Джемисона. Вы — командир, и вы не можете покидать «Сан-Андреас». — Маккиннон положил трубку, а Нейсбай с печальной укоризной в голосе сказал:

— Могли бы и меня попросить.

Маккиннон холодно посмотрел на него.

— А кто будет управлять этим чёртовым судном, когда я уйду?

— Да-а, пожалуй, верно, — со вздохом произнёс Нейсбай. — Похоже, Арчи, они готовятся навестить нас целой группой. У их боевой рубки на три человека стало больше. Они вооружены автоматами или пистолетами-пулемётами. В общем, чем-то вроде этого. В любом случае, чем-то мерзким.

— А роз мы и не ждали. Как там дела у Фергюсона? Если он сейчас же не спустит трап, у капитана подводной лодки начнут возникать подозрения. Ещё хуже будет, если он начнет испытывать нетерпение.

— Я так не думаю. По крайней мере, пока что все нормально. Мне виден Фергюсон. Думаю, капитану подводной лодки тоже. У Фергюсона какие-то затруднения. Он чего-то там возится внизу с молотком. Наверное обледенение на борту.

— А как дела со шлюпкой?

Нейсбай перешёл на другую сторону мостика, вышел на левый борт и через несколько секунд вернулся.

— Она внизу. На высоте восьми футов над водой, как вы и приказывали.

Он вышел на правый борт, в бинокль внимательно рассмотрел подводную лодку, потом посмотрел вниз, вдоль борта и вернулся к Маккиннону.

— Чертовски смешно. На всех этих типах что-то вроде противогазов.

— Противогазы? Вы уверены?

— Конечно, уверен. У них у всех подковообразные спасательные жилеты, которые гофрированными трубками связаны с противогазами. Противогазы, правда, у них сейчас не одеты, болтаются спереди. Интересно, когда германские подводники стали пользоваться отравляющими газами?

— А они ими и не пользуются. И на кой чёрт они нужны в подводной лодке? — Он взял у Нейсбая бинокль и быстро посмотрел на немецкую подводную лодку. — Эти спасательные жилеты, Джордж, называются «Tauchretter» или «Drager Lung». По-нашему, «всплыть, а не утонуть». В них есть специальные устройства для водорода и углекислого газа. Единственное предназначение этих жилетов — спасать людей на тонущей подводной лодке.

— И никакого газа?

По голосу Нейсбая чувствовалось, что он явно разочарован.

— И никакого газа.

— Но что-то непохоже, чтобы эта лодка тонула.

— Некоторые командиры подводных лодок заставляют свою команду носить эти жилеты всё время, пока они находятся под водой. По-моему, довольно бессмысленно в этих водах. Здесь глубина не меньше шестисот футов, а может быть, и тысячи. Спастись на такой глубине нет никакой возможности. В жилетах вы или без них. Как идут дела у Фергюсона?

— Насколько я вижу, никак. Всё копается с молотком. Хотя... нет, минуточку, минуточку. Он отложил молоток и пытается освободить рычаг. Все в порядке, Арчи. Трап опускается.

— Ага!

Маккиннон отдал в машинное отделение пустить машины на полный ход.

Прошло несколько секунд, наконец Нейсбай сказал:

— Трап опустился наполовину. — Примерно через такой же промежуток времени он бесстрастным голосом произнёс:

— Трап внизу, Арчи. Примерно на высоте восьми футов. Фергюсон закрепил его.

Маккиннон кивнул и полностью вывернул штурвал. Медленно, поначалу с трудом, но постепенно всё увеличивая скорость, «Сан-Андреас» начал вращение.

— Джордж, вы хотите, чтобы вам снесло голову?

— Конечно, нет.

Нейсбай вошёл внутрь, прикрыв за собою дверь и уставился в маленькое окошечко в двери. «Сан-Андреас» уже не бороздил спокойно морские воды, а стал крутиться по спирали. Вся надстройка угрожающе затряслась, когда двигатели стали работать на полную мощность.

— Вам не кажется, что лучше лечь?

— Минуточку, Арчи, минуточку. Вам не кажется, что они там на лодке заснули?

— То, что у них не в порядке с глазами, это точно. Они их трут и не верят тому, что происходит.

Если не считать того, что потирания глаз на борту немецкой лодки не было, догадки Маккиннона были недалеки от истины. Реакция и командира подводной лодки, и его экипажа была на удивление замедленной, хотя вполне понятной при сложившихся обстоятельствах. Члены команды подводной лодки сделали вполне простительную и в то же время совершенно непростительную ошибку: они расслабились, потеряли бдительность и чувство опасности в тот самый момент, когда они более всего необходимы.

Вид спускаемого трапа в полном соответствии с их распоряжениями, должно быть, убедил их в том, что не может быть и мысли о сопротивлении со стороны «Сан-Андреаса» и захват его — лишь простая формальность. Кроме того, во всей истории войн не было случая, чтобы госпитальное судно использовалось как средство нападения. Это было немыслимо. И потребовалось время, чтобы осознать происходящее.

«Сан-Андреас» делал уже большие круги. Немецкая подводная лодка находилась в 45 градусах от носовой части корабля по левому борту.

Нейсбай передвинулся от двери, выходящей на правый борт, к ближайшему окошечку впереди мостика.

— Они наводят свою маленькую пушечку, Арчи.

— Ну, значит, мы все вместе отправимся на дно.

— И целятся они не в мостик, а в кормовую часть, хотя, право, не могу понять, что они собираются сделать... — Он осекся и крикнул:

— О нет! Нет! Ложись! Ложись!

И он кинулся на пол, увлекая за собою Маккиннона. Не успели они приземлиться, как тысячи пуль, сопровождаемые стрекотом пулемётов, прошили носовую часть мостика. Все четыре окна мостика разлетелись вдребезги. пулемётный обстрел длился всего несколько секунд. Едва он закончился, как пушечка на палубе подводной лодки быстро выстрелила три раза. Каждый выстрел вызывал содрогание «Сан Андреаса», так как выпущенные снаряды разрывались где-то в кормовой части корпуса.

Маккиннон вскочил на ноги и взялся за штурвал.

— Если бы я здесь стоял, я бы уже давно был покойным Арчи Маккинноном. Благодарить вас буду завтра.

Он посмотрел в окно прямо перед ним. Оно было в отверстиях, трещинах, царапинах, разводах и совершенно тусклым.

— Джордж?

Но звать Нейсбая не было необходимости. Схватив огнетушитель, он двумя ударами выбил все окно. Вытянув шею, осторожно посмотрел, что происходит внизу, увидел, что «Сан-Андреас» как стрела несется на нос немецкой подводной лодки, и только затем резко выпрямился, как человек, осознавший, что опасность позади.

— На боевой рубке — ни души, Арчи. Все ушли. Чертовски забавно, правда?

— Ничего забавного нет, — сухим тоном ответил боцман. Если он и был каким-то образом потрясен случайностью своего недавнего спасения, он даже виду не показывал. — Обычное дело, Джордж. Спуститься вниз и задраить за собой люк, когда, готовишься к погружению. В нашем случае — к срочному погружению.

— Срочному погружению?

— А у капитана нет выбора. Он понимает, что своими огневыми средствами он не в состоянии остановить нас, так же как, по всей видимости, не может воспользоваться и своими торпедами. В настоящее время он продувает свой основной балласт. Видите те пузырьки? Это вода, вытесняемая из балластного отсека под высоким давлением — порядка трёх тысяч фунтов на каждый квадратный дюйм.

— Но... он оставил пушечный расчет на палубе.

— Действительно, оставил. Видимо, опять не было выбора. Подводная лодка представляет большую ценность, нежели жизнь трёх человек. Видите те клапаны на правой стороне их жилетов? Это кислородные клапаны. Джордж, вы не могли бы взглянуть, нет ли у нас там загорания на корме?

— Вы можете воспользоваться телефоном.

Маккиннон показал на телефонный аппарат перед штурвалом, который пулемётными пулями был разбит вдребезги. Нейсбай понимающе кивнул и сходил по очереди на оба борта.

— Ничего. Ничего не видно. — Он посмотрел вперёд, на немецкую подводную лодку, которая была на расстоянии всего лишь в сто ярдов.

— Она опускается, Арчи. Палубу и на носу, и на корме уже заливает водой.

— Я это вижу.

— И она поворачивает на правый борт.

— Это я тоже вижу. Шаг отчаяния. Он надеется, что если сможет развернуть свою подлодку и встать под острым углом к нам, тогда мы его заденем только по касательной. В таком случае он может спастись. Так я понимаю.

— Корпус уже погрузился. Неужели ему удастся?

— Он чересчур поздно начал погружение.

Повернув штурвал несколько влево, Маккиннон на полном ходу устремился к немецкой подводной лодке. Пять секунд спустя, когда волны едва коснулись основания боевой рубки, «Сан-Андреас» своей нижней частью форштевня прорезал корпус подводной лодки в тридцати футах от боевой рубки. «Сан-Андреас» вздрогнул, но, как это ни странно, воздействия практически никакого не было. В течение нескольких секунд слышался скрежет стали, а затем наступила тишина.

— Вот и всё, — произнёс Нейсбай. — Эта лодка, наверное, превратилась в груду металла. Если гребной винт заденет её...

— Этого не произойдет. Подводная лодка опустилась глубоко, и они всё ещё продувают основной балласт. Будем надеяться, что мы сами не очень пострадали.

— Вы сказали, что у командира подводной лодки не было выбора. У нас тоже. Как вы думаете, у них кто-нибудь спасется?

— Не знаю. Если кому-то удастся уцелеть, мы это довольно скоро узнаем. Я очень сомневаюсь, что у них вообще было время задраить водонепроницаемые двери. Если это им не удалось, значит, лодка погружается на дно. Если кто-то из них решится спастись, им надо покинуть лодку до того, как она достигнет глубины двухсот пятидесяти футов, — мне ещё не приходилось слышать, чтобы кому-то удалось уцелеть на большей глубине.

— Им придется воспользоваться боевой рубкой?

— Наверное, хотя на носу есть спасательный люк, правда, носовая часть лодки наверняка уже затоплена, и от неё мало толку. Возможно, у них есть спасательный люк в кормовой части. Этого я не знаю. Думаю, что боевая рубка — единственный возможный для них выход, если мы, конечно, не протаранили это судно.

— Мы ударили не у самой боевой рубки.

— А это ещё ничего не значит. Давление примерно в десять тысяч тонн — это ужасная сила. Люк боевой рубки мог просто заклинить. Смогли они его открыть или нет неизвестно. Ещё хуже, если этот люк у них распахнулся и сотни галлонов воды устремились внутрь, сметая всё на ходу и сбивая всех с ног, так что за считанные секунды они могли превратиться в бессознательные живые трупы. Сейчас я выйду на палубу. Держите право руля и назад, пока не остановитесь, затем развернитесь. Я спущу моторную лодку, когда вы полностью сбросите ход.

— Какой смысл спускать лодку, если спасшихся не будет?

Маккиннон вывел его на корму по левому борту и показал на троих человек, качающихся в воде.

— Это пулемётный расчет. Насколько я могу видеть, они только в плащах и штормовках. Может быть, у каждого из них ещё один-два свитера, но это погоды не делает. Если оставить их в воде минут на десять-пятнадцать, они погибнут от холода.

— Ну и пусть. Эти три негодяя выпустили по нам три снаряда. Некоторые из этих снарядов могли разорваться внутри госпиталя.

— Знаю, Джордж, знаю, но должен вам сказать, что о подобной ситуации упоминается в Женевской конвенции.

Маккиннон похлопал Джорджа по плечу и направился вниз.

У самого входа в госпиталь со стороны палубы Маккиннон увидел, что его появления ждут несколько человек: Паттерсон, Джемисон, Керран, Трент, Маккриммон и Стефан.

— Насколько я понял, боцман, — произнёс Паттерсон, — мы с кем-то столкнулись.

— Да, это так, сэр. С немецкой подводной лодкой.

Маккиннон пальцем показал вниз.

— Надеюсь, мы туда не последуем. Надо проверить прочность и водонепроницаемость всех перегородок в носовой части, сэр.

— Конечно, конечно. Я немедленно распоряжусь. — Он посмотрел на Маккриммона и Стефана, которые ушли, не говоря ни слова. — А дальше что, боцман?

— Нам нанесли три выстрела по кормовой части, сэр. Какие-нибудь разрушения в госпитале есть?

— Кой-какие есть. Все три выстрела попали в госпиталь. Один из них, похоже, угодил в перегородку между палатами А и В. Кое-кого задело, но без смертельных исходов. Доктор Синклер ухаживает за пострадавшими.

— А разве не доктор Сингх?

— Он был в послеоперационной палате, где занимался двумя ранеными с «Аргоса». Дверь в эту палату заклинило, и мы никак не можем попасть туда.

— Там что, разорвался снаряд?

— Никто ничего толком не знает.

— Никто не знает. Она же находится следом за палатой А. Там что, все оглохли?

— В том-то и дело. В результате первого выстрела, когда снаряд разорвался между палатами А и В, все моментально оглохли.

— Так, ясно. Послеоперационная палата пока подождёт. Что случилось с третьим снарядом?

— Он не разорвался.

— Где он?

— В столовой. Потихоньку вращается на полу...

— Потихоньку вращается, — медленно повторил Маккиннон. — Это хорошо, если только он не коснётся... — Он внезапно прервал свою мысль и, обращаясь к Керрану, сказал:

— В моторной лодке — два мотка бросательных концов. Не забудь взять ножи. — Он вошёл в столовую, появился оттуда секунд через двадцать. В руке у него был маленький, совершенно невинный на вид снаряд, который он бросил за борт и, повернувшись к Джемисону, спросил:

— Револьвер при вас, сэр?

— Да. Зачем же тогда нужны бросательные концы, боцман?

— По той же самой причине, что и ваш револьвер, сэр. Чтобы отбить у тех, кто спасся, возможность сопротивляться. Думаю, если кто-то с лодки уцелел, вряд ли они будут благодарны нам за то, что мы сделали с их судном и их ребятами.

— Но эти люди не вооружены. Они же с подводной лодки.

— Вы сами в это не верите, сэр. Многие офицеры вооружены пистолетами. Унтер-офицеры тоже, насколько мне известно.

— Даже если они вооружены пистолетами, что они могут сделать?

— Взять нас в заложники, вот что они могут сделать. А если они смогут взять нас в заложники, они смогут захватить и весь корабль.

— Вы, похоже, многим не доверяете? — чуть ли не в восхищении произнёс Джемисон.

— Нет, только некоторым. Я просто не люблю рисковать.

Моторная лодка была менее чем в пятидесяти ярдах от места, где в воде болтался пулемётный расчет подводной лодки, когда Джемисон коснулся руки Маккиннона и, показывая в воду по правому борту, сказал:

— Пузырьки. Множество пузырьков.

— Я их вижу. Значит, кто-то поднимается наверх.

— Я почему то всегда считал, что при такой ситуации поднимается наверх один большой воздушный пузырь.

— Ничего подобного. Возможно, такой пузырь образуется в самом начале, но он сразу же разбивается на пузырьки.

Маккиннон сбавил скорость, когда лодка подошла к группе в воде.

— Кто-то уже поднялся на поверхность, — сказал Джемисон. — Нет, их даже двое.

— Да. И на них надувные жилеты. Так что они подождут.

Маккиннон выключил двигатели и стал ждать, пока Керран, Трент и Джемисон торопливо вылавливали из воды матросов, членов оружейного наряда. Казалось, сами они были не в состоянии двигаться. Все трое были совсем молодыми, чуть ли не мальчишками, зубы у них стучали, их нещадно трясло, и они с трудом пытались не показывать своего страха.

— Мы их искали? — спросил Джемисон. — Их связать?

— О боже! Конечно, нет. Вы только посмотрите на их руки — они синие, от холода совершенно одеревенели. Они едва ли сумеют самостоятельно перевалиться через борт, как тогда они смогут нажать на курок пистолета, если даже не в состоянии расстегнуть свои штормовки?

Маккиннон нажал на газ и направился к тому месту, где на поверхности воды появились два человека с подводной лодки. Когда он к ним подплыл, примерно в двух сотнях ярдов от них появился третий человек.

Двое, которых они подняли на борт лодки, оказались во вполне нормальном состоянии. Один из спасенных был темноволосым, темноглазым, примерно тридцати лет, с худым, умным и насторожённым лицом. Второй был очень молодым, крайне испуганным блондином. Маккиннон обратился к старшему из них по-немецки:

— Ваше имя и звание?

— Обер-лейтенант Дениц.

— Дениц? Весьма подходящее имя. — Адмирал Дениц был главнокомандующим немецкого подводного флота. — Вы вооружены, Дениц? Если вы ответите отрицательно и я найду у вас пистолет, я вынужден буду пристрелить вас прямо на месте, потому что вам нельзя доверять. Так у вас есть пистолет?

Дениц пожал плечами, засунул руку за пазуху и вынул оттуда завёрнутый в пластик револьвер.

— А у вашего друга?

— Молодой Ганс — помощник кока, — со вздохом на беглом английском языке, произнёс Дениц. — Ему нельзя доверить сковородку, не то что пистолет.

Маккиннон поверил его словам и направился к третьему из уцелевших.

Когда лодка к нему приблизилась, Маккиннон обратил внимание на то, что человек, скорее всего, без сознания, так как, наклонив голову, он погрузился лицом в воду. Причина стала тут же ясной. Его спасательный жилет был не полностью надут, кислорода в его трубке почти не осталось, поэтому он и впал в полубессознательное состояние. Маккиннон наклонился и подтянул его к лодке за спасательный жилет, затем взял за подбородок и поднял его голову.

Несколько секунд он изучал лицо этого человека, а затем спросил, обращаясь к Деницу:

— Вы, конечно, хорошо его знаете?

— Это Хейсманн, первый помощник командира корабля.

Маккиннон уронил лицо Хейсманна в воду. Дениц уставился на него. Его явно обуревали противоречивые чувства — удивление и одновременно злость.

— Вы что же, не собираетесь брать его на борт корабля? Он, наверное, только без сознания и захлебнуться ещё не успел.

— Ваш первый помощник командира мертв, — полным убеждения голосом заявил Маккиннон. — Во рту у него кровь. Лёгкие пробиты. Он забыл выдохнуть кислород, когда поднялся наверх.

Дениц кивнул.

— Вполне возможно, что он не знал этого. Лично я не знал. Боюсь, мы в наши дни мало уделяем времени тому, как спасаться на воде. — Он с любопытством посмотрел на Маккиннона. — Но как вы это узнали? Вы же не подводник.

— Был подводником. Целых двенадцать лет. С носа лодки раздался голос Керрана.

— Ещё один, боцман. Только что всплыл на поверхность. Прямо впереди.

Маккиннон направил лодку к барахтающемуся в воде человеку. Не прошло и минуты, как тот уже лежал поперек лодки. Лежал в довольно странном положении: ухватившись руками за колени, прижав их к груди и мерно покачиваясь из стороны в сторону. Он явно испытывал сильную боль. Маккиннон заставил его открыть рот, быстро взглянул в него и затем осторожно его закрыл.

— Этот человек теперь знает, что значит выпускать кислород, всплывая на поверхность. — Он посмотрел на Деница:

— Этот человек, конечно, вам известен?

— Конечно. Обер-лейтенант Клаусе.

— Ваш капитан? — Дениц кивнул. — Он явно испытывает большую боль, но, думаю, он вне опасности. Видите, он порезал себе лоб, когда, наверное, спасался через люк. Но не это причина его состояния, в противном случае он сохранял бы сознание до самого конца и не стал бы избавляться от кислорода в легких. В течение ночи вы плыли под водой или на поверхности?

— На поверхности. Всю ночь.

— Значит, двуокись углерода, которая могла оказаться ядовитой, тоже исключается. Углекислый газ также не мог накопиться, если вы плыли на поверхности и боевая рубка была открыта. Судя по его позе у него кессонная болезнь. Только она может вызвать сильнейшую боль.

— Кессонная болезнь?

— Болезнь ныряльщиков. Она возникает в результате быстрого образования пузырьков азота в крови, когда вы чересчур быстро поднимаетесь наверх. — Маккиннон направил моторную лодку на полном ходу к «Сан-Андреасу», который застыл на месте на расстоянии примерно в полмили. — Кроме того, вам пришлось какое-то время дышать воздухом под высоким давлением, а ваш капитан, по всей видимости, давно этого не делал. Возможно, он поднялся с очень большой глубины, гораздо большей, чем все остальные. В таком случае я не знаю, каковы могут быть последствия. У нас есть на борту врач, но вряд ли он тоже сможет дать ответ. Обычный врач может лечить всю жизнь и ни разу не столкнуться с подобным случаем. Но, по крайней мере, он может дать обезболивающее.

Моторная лодка подошла вплотную к носовой части «Сан-Андреаса», которая, как это ни странно, совершенно не пострадала. Но определённые повреждения не вызывали сомнений. «Сан-Андреас» в своей головной части погрузился не менее чем на три фута. Такое возможно только в том случае, если затоплены передние отсеки, что, по-видимому, и произошло.

Маккиннон чуть ли не на руках внес по трапу капитана немецкой подводной лодки, находившегося без сознания. Наверху их ждали Паттерсон, доктор Синклер, а также три члена команды из машинного отделения.

— Это капитан подводной лодки, — сказал Маккиннон доктору Синклеру. — Возможно, он страдает от кессонной болезни, от отравления азотом.

— Увы, боцман, но кессонной камеры у нас на борту нет.

— Я знаю, сэр. Возможно, его боли объясняются тем, что он поднимался с очень большой глубины. Я точно не знаю. Единственное, что мне известно, это то, что он испытывает довольно сильную боль. Остальные — в довольно приличном состоянии, единственное, что им нужно, — сухая одежда. — Он повернулся к Джемисону, который только что поднялся на палубу. — Возможно, сэр, вы проследите за тем, чтобы им дали смену одежды?

— Вы хотите сказать, чтобы убедиться, что у них нет ничего постороннего?

Маккиннон улыбнулся и повернулся к Паттерсону.

— Как перегородки в передней части, сэр?

— Пока держат. Сам смотрел. Прогнулись, искривились, но держат.

— С вашего позволения, сэр, мне нужен водолазный костюм. Хочу взглянуть.

— Прямо сейчас? Это немного подождать не может?

— Боюсь, что ожидание — это единственное, что мы не можем себе позволить. Наверняка подводная лодка находилась на прямой связи с Тронхеймом в тот самый момент, когда сигналила нам остановиться. Думаю, было бы глупо допускать иное. Невидимка всё ещё среди пас. Немцам точно известно, где мы находимся. До настоящей минуты, по причинам, известным только им самим, они обращались с нами мягко. Вполне возможно, что сейчас они уже решают проявить жёсткость по отношению к нам. Я не могу представить себе адмирала Деница, спокойно принявшего известие о гибели своей подводной лодки от какого-то госпитального судна. Мне кажется, сэр, мы должны удирать отсюда на всех скоростях. Вся беда заключается в том, что сперва мы должны решить, какой частью судна мы должны нестись на полной скорости вперёд — носом или кормой.

— Всё ясно.

— Вот так-то, сэр. Если в носовой части имеется достаточно большая пробоина, тогда, даже если мы наберем какую-то скорость, боюсь, перегородки долго не выдержат. В таком случае нам придется двигаться кормой. Я не вижу в этом ничего страшного. Только движение будет замедленным, а управление судном будет нелегким. Но это можно сделать.

Мне известен случай с танкером, который налетел на немецкую подводную лодку примерно в семистах милях от порта своего назначения. Так он всю дорогу шёл кормой. Так что мы можем таким же образом добраться до самого Абердина, если, конечно, прояснится погода.

— Вы заставляете меня содрогаться всем сердцем, боцман. На полном ходу, как вы сказали, на полном ходу. И сколько времени это может у нас занять?

— Столько же, сколько потребуется на то, чтобы найти мне водолазный костюм, дать мне факел и дождаться, пока я поднимусь наверх. Самое большее двадцать минут.

Маккиннон отсутствовал пятнадцать минут. Наконец он поднялся по трапу на палубу, где его возвращения нетерпеливо ожидал Паттерсон.

— Можем идти носом, сэр, — сказал Маккиннон. — Думаю, всё будет в порядке.

— Прекрасно, прекрасно. Как я понимаю, повреждение совершенно незначительное. Каких размеров пробоина?

— Это даже не пробоина, а огромная, чертовски большая дыра. Целый кусок металла с подводной лодки, размером восемь футов на шесть, вклинился прямо в нашу носовую часть, образуя своеобразную затычку, так что, мне кажется, чем быстрее мы будем идти, тем надёжнее она будет закрывать пробоину.

— А если мы остановимся, или вынуждены будем идти кормой, или попадём в шторм... Я хочу сказать, если эта затычка отвалится?

— Я был бы рад, сэр, если бы вы об этом не говорили.

Глава 8

— А вы что делаете здесь?

Маккиннон смотрел на скорчившуюся Джанет Магнуссон, которая с сильно побледневшим лицом, лежала на постели рядом со столом, за которым она обычно сидела.

— Как правило, утром в это время я отдыхаю.

Она попыталась произнести эти слова язвительным тоном, но сердцем она была против этого, поэтому она лишь с трудом улыбнулась. — Благодаря вам, Арчи Маккиннон, я получила серьёзное ранение.

— О боже! — Маккиннон присел к ней на постель и положил свою руку ей на плечо. — Я сожалею. Как...

— Только не сюда. — Она отстранила его руку. — Именно туда я и ранена.

— Вновь сожалею. — Он посмотрел на доктора Синклера. — Как серьёзно её ранение?

— У сиделки Магнуссон лёгкое ранение в правое плечо. Видимо, задело шрапнелью. — Синклер сперва показал на дыру с неровными краями в шпангоуте примерно на высоте шести футов над уровнем палубы, а затем — на испещрённую царапинами и выбоинами носовую часть палубы. — Видимо, основная часть шрапнели попала туда, но во время выстрела сиделка Магнуссон стояла и взрывной волной была брошена поперёк кровати, на которой она сейчас лежит. К счастью, тогда на ней никого не было, и понадобилось всего десять минут, чтобы привести сиделку в себя. Шоковое состояние, вот и всё.

— Что же я бездельничаю? — Маккиннон встал. — Я ещё вернусь. Доктор, здесь есть ещё пострадавшие?

— Двое. В дальнем конце палаты. Моряки с «Аргоса». Одного задело в грудь, другого — в ногу. Шрапнель отскочила рикошетом от потолка. Ранения поверхностные, даже не потребовались бинты — только вата и пластырь.

Маккиннон посмотрел на человека, лежавшего в постели напротив. Он метался и постоянно что-то бормотал.

— Обер-лейтенант Клаусен, командир немецкой подводной лодки. Как его состояние?

— Всё время в бреду, вы же сами видите. Вся беда в том, что я не знаю, что с ним такое. Сперва я пытался придерживаться вашего предположения: что ему пришлось подниматься с очень большой глубины. Если в этом причина, тогда мы имеем дело с неизвестной болезнью. Весьма сожалею, но больше помочь ничем не могу.

— Думаю, жалеть не о чем, сэр. Любой другой врач сказал бы то же самое. Я ещё не знаю ни одного человека, которому удалось бы выжить, поднявшись с глубины более двухсот пятидесяти футов. Если Клаусен выживет, значит, ему просто повезло. И никакой литературы по этой болезни быть не может.

— Арчи.

Маккиннон обернулся. Джанет Магнуссон приподнялась на локте.

— Вы же сказали, что отдыхаете?

— Я встаю. Что вы собираетесь делать с этой кувалдой и зубилом, что держите в руках?

— Попытаюсь открыть дверь, которую заклинило.

— Понятно. — Она несколько мгновений молчала, прикусив нижнюю губу. — Послеоперационную палату?

— Да.

— Там доктор Сингх и два человека с «Аргоса»: один с многочисленными ожогами, а другой — с переломом таза. Они ведь, кажется, там?

— Так мне сказали.

— Так почему же вы не идете к ним? — воскликнула она чуть ли не в ярости. — Почему вы стоите здесь, болтаете и ничего не делаете?

— Думаю, это едва ли справедливо, сиделка Магнуссон, — укоризненно произнёс Джемисон, сопровождавший Маккиннона и доктора Синклера. — Почему это ничего не делает? Боцман делает намного больше, чем мы все вместе взятые.

— Думаю, нет нужды торопиться, Джанет, — сказал Маккиннон. — В ту дверь уже колотят целых пятнадцать минут, а ответа никакого. Это может что-то значить, а может и вообще ничего не значить. Дело в том, что не было смысла ломать ту дверь, пока там под рукою был врач и пока доктор Синклер не закончил свой обход.

— Вы хотите сказать, Арчи, что тем, кто находится в той палате, помощь врача не понадобится?

— Надеюсь, что я не прав, но боюсь, что так и есть.

Она тяжело опустилась на свою постель.

— Значит, я ничего не поняла. Простите меня.

— Извиняться не за что.

Маккиннон повернулся и прошёл в палату А. Первым человеком, привлекшим его внимание, оказалась Маргарет Моррисон. ещё более бледная, чем Джанет Магнуссон, она сидела на стуле за своим столом, а сестра Мария осторожно перевязывала ей голову. Однако Маккиннон пошёл не к ней, а в дальний правый конец палаты, где находились кровати лейтенанта Ульбрихта, Боуэна и Кеннет. Лейтенант сидел на постели, а Боуэн и Кеннет лежали пластом.

— Ещё три жертвы, — сказал доктор Синклер. — Я бы сказал, случайное невезение. В то время как взрывная волна в палате В прошла прямо, здесь она, похоже, несколько отклонилась...

Маккиннон посмотрел на Ульбрихта.

— Что с ним?

У Ульбрихта была перевязана шея.

— Ему повезло, — сказал Синклер. — Просто чертовски повезло. Кусочек шрапнели — видимо, острый как бритва — прошёл через шею. ещё четверть дюйма вправо и он бы перерезал сонную артерию. И тогда бы нам пришлось говорить о лейтенанте Ульбрихте как о покойнике.

Ульбрихт посмотрел на Маккиннона. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— Насколько я помню, вы послали нас сюда ради нашей собственной безопасности?

— Я тоже так считал и был уверен, что весь свой огонь они направят на мостик. Я не извиняюсь, поскольку считаю, что расчеты мои были верны, просто боевой расчет подводной лодки впал в панику. Я уверен, что Клаусен не давал распоряжения стрелять в корпус.

— Клаусен?

— Да, обер-лейтенант. Капитан. Кстати, выжил, хотя находится в довольно плачевном состоянии.

— Сколько человек смогли спастись?

— Шестеро.

— А остальных вы отправили на дно?

— Да, виновная сторона, если это вы имеете в виду, хотя я не особенно чувствую себя виноватым. Но я несу ответственность, да.

— Думаю, что это можно сказать о нас обоих. Несём ответственность, но не виновны.

Ульбрихт пожал плечами и, похоже, больше был не склонен продолжать разговор. Маккиннон подошёл к постели капитана.

— Сожалею, что приходится слышать, что вы вновь пострадали, сэр.

— Не только я, но и Кеннет. Оба получили ранения в левое бедро.

Доктор Синклер убеждает меня, что это только царапина, но мне что-то не верится. Я хочу сказать, что по ощущению на царапину не похоже. Ну что ж, Арчи, мой мальчик, вы всё-таки сделали это. Я знал, что вы сможете это сделать. Если бы не эти чертовы бинты, я бы пожал вам руку и поздравил. Вы можете гордиться собой.

— Я так не считаю, сэр. С другой стороны, если бы им удалось спастись и добраться до запечатанного отделения, они не стали бы жалеть своих жизней... и тогда... мы бы покоились на дне Норвежского моря.

— Так оно, конечно, так. Но укорять себя, Арчи, не следует. Они или мы. Неприятно, но вопрос может стоять только так. — Боуэн быстро сменил тему разговора:

— Мы, кажется, набираем скорость, да? Как я понимаю, носовая часть пострадала незначительно.

— Напротив, сэр. Там огромная дыра. Но большой кусок обшивки подводной лодки закрыл эту дыру. Будем надеяться, что он там и останется.

— Нам остается только молиться, боцман. Иного выхода у нас нет. Вне зависимости от того, как вы сами себя чувствуете, каждый человек на борту этого корабля у вас в долгу.

— Я навещу вас позже, сэр.

Он повернулся, посмотрел на Маргарет Моррисона, а затем на доктора Синклера.

— Её сильно задело?

— Довольно сильно, но ничего серьёзного. Она как раз сидела на постели капитана Боуэна, когда раздался взрыв. Её задело дважды. Довольно глубокое ранение в верхней части правой руки и незначительная царапина на лбу, сестра Мария только что закончила бинтовать.

— Ей предписан постельный режим?

— Да. Но как я ни настаивал, все напрасно. Больше я и пытаться не буду. Может быть, вы попытаетесь?

— Нет, благодарю вас покорно.

Маккиннон подошёл к девушке, которая обратила на него укоризненный взгляд карих глаз, слегка затуманенных от боли.

— Это ваша вина, Арчи Маккиннон.

— Точно так же сказала и Джанет, — со вздохом произнёс Маккиннон. — Невозможно всем угодить. Очень, очень сожалею.

— И будете жалеть, и не только за это. Физическая боль, чтоб вы знали, ничто по сравнению с болью душевной. Вы обманули меня. Наш горячо уважаемый боцман на самом деле является тем, в чем обвинял меня, — выдумщиком.

— О, господи. Многострадальный боцман вновь предстал перед судом. И что же я сейчас не так сделал?

— Не только то, о чём я уже упомянула, но вы заставили меня почувствовать себя полной дурой.

— Вот как? Ничего подобного я не делал.

— Нет, делали. Помните, на мостике вы сказали — шутя, конечно, — что вы можете сражаться с подводной лодкой только ведя огонь черствым хлебом и гнилой картошкой. В общем, что-то вроде этого.

— Ага.

— Вот именно — ага! Помните ту эмоциональную сцену на мостике — эмоциональную с моей стороны, когда я говорила, что меня тошнит от дурацких разговоров, когда я умоляла вас сражаться и сражаться с ними. Вы же это помните?

— Да, кажется, помню.

— Кажется! Вы уже тогда решили, что будете сражаться с ними, разве не так?

— Допустим, да.

— Допустим, да, — передразнила она его. — Вы уже тогда приняли решение протаранить эту лодку.

— Да.

— Так почему вы не сказали мне этого, Арчи?

— Потому что вы могли случайно проболтаться об этом кому-нибудь, а тот человек — Невидимке, который сделал бы всё возможное, чтобы об этом стало известно капитану подводной лодки, и тогда, уверяю вас, лодка встала бы в такое положение, что у нас не было бы возможности её протаранить. Вы могли даже, совершенно не зная об этом, проболтаться самому Невидимке.

Она даже не попыталась скрыть боль в своих глазах.

— Значит, вы мне не доверяете. А утверждали обратное.

— Я вам абсолютно доверяю, и повторяю вам это.

— Тогда почему...

— Причин много. Тогда вы были сестрой Моррисон. Я не знал, что есть ещё Маргарет Моррисон. Теперь мне это известно.

— Т-так! — Она сжала губки, затем улыбнулась, явно успокоившись. — Теперь всё ясно.

Маккиннон оставил её, присоединился к ожидавшим его доктору Синклеру и Джемисону, и они втроем прошли к послеоперационной палате. Джемисон нес электродрель, молоток и несколько деревянных колышков.

— Вы видели входное отверстие от снаряда, — спросил Джемисон, — когда осматривали носовую часть?

— Да, видел. Оно примерно на дюйм-два выше ватерлинии. Через него могла попасть вода, но не обязательно. Трудно сказать.

— На какую высоту?

— Дюймов на восемнадцать. Это можно только предполагать.

Джемисон включил дрель. Сверхпрочное сверло без особого труда вошло в стальную дверь.

— Что произойдет, если там вода? — поинтересовался Синклер.

— Вставьте один из деревянных колышков, затем попытайтесь чуть выше.

— Прямо насквозь, — сказал Джемисон и немного отошел. — Все ясно.

Маккиннон дважды ударил кувалдой по стальной ручке. Ручка даже не шевельнулась. Когда он ударил третий раз, она затряслась и упала на пол.

— Какая жалость, — сказал Маккиннон. — Но выяснить, что произошло, мы все равно обязаны. Джемисон пожал плечами.

— Выхода нет. Осталась только сварка.

— Да, пожалуй.

Джемисон ушёл, вернулся он буквально минуты через две со сварочной горелкой и в сопровождении Маккриммона, тащившего газовый баллон, а также лампу на длинном шнуре. Джемисон включил горелку и начал делать полукруг в том месте, где была ручка. Маккриммон вставил вилку в розетку, и лампа с жестяным абажуром ярко загорелась.

— Мы можем только предполагать, где дверь заклинило, — раздался глухой голос Джемисона из-под защитной маски для сварочных работ.

— Если мы ошибаемся, будем разрезать вокруг петель. Думаю, однако, нам не придется этого делать. Главное, что дверь не прогнулась. Обычно заклинивает в районе замка или защелки.

— Я уверен, что сделал дыру насквозь, а эта чёртова дверь и не думает падать. Щеколда ещё стоит в своём гнезде.

Маккиннон осторожно ударил кувалдой по двери, и полукруглый кусок металла упал внутрь. Он вновь ударил по двери, на сей раз сильнее, и она чуть-чуть подалась. Со вторым ударом она открылась на несколько дюймов.

Боцман отложил в сторону кувалду и стал толкать дверь, пока она, протестуя и скрипя, чуть ли не распахнулась. Он взял лампу у Маккриммона и вошёл внутрь.

На полу была вода. Немного. Всего, наверное, дюйма два. Шпангоуты и головная часть палубы в результате взрыва сильно пострадали от шрапнели.

Входное отверстие от снаряда находилось во внешнем шпангоуте, примерно на высоте фута над палубой, и представляло собою дыру с неровными краями.

Двое матросов с «Аргоса» лежали в своих постелях, в то время как доктор Сингх, склонив голову к груди, сидел в небольшом кресле.

Казалось, что все трое мужчин совершенно не пострадали. Боцман поднёс лампу к лицу доктора Сингха. Что сделала шрапнель с его телом — было неясно, но лица его она не затронула. Единственными признаками ранения были тоненькие ручейки крови из его носа и ушей. Маккиннон передал лампу доктору Синклеру, который склонился над своим мертвым коллегой.

— О боже! Доктор Сингх. — Он несколько секунд его осматривал, а потом выпрямился. — И надо же такому случиться с чудесным врачом, с таким врачом, как доктор Сингх.

— Как я понимаю, доктор, вы не ожидали чего-то другого?

— Нет, не ожидал. Должно было произойти либо это, либо что-то вроде этого. — Он быстро проверил раненых, лежавших на своих постелях, покачал головой и отвернулся. — Всё равно такое спокойно воспринимать нельзя.

Ясно, что он имел в виду доктора Сингха.

— Согласен, — произнёс Маккиннон, кивая головой. — Не хочу казаться бессердечным, доктор, но что поделаешь, если слова звучат именно так... Вам больше не нужны эти люди? Я говорю, конечно, не о вскрытии.

— О господи! Нет, не нужны. Смерть наступила практически мгновенно. Контузия. Если это может служить каким-то утешением, они умерли, даже не сознавая этого. — Он помолчал. — Вы можете просмотреть их одежду, боцман. Может, там остались какие-нибудь документы.

— Вы имеете в виду бумаги с фамилиями, датами рождения и тому подобное? Да, сэр?

— Да. Мне придется выписывать свидетельства о смерти.

— Я прослежу за этим.

— Благодарю вас, боцман. — Синклер попытался улыбнуться, но это ему не удалось. — Как всегда, самую грязную работу я оставляю вам.

С этими словами он вышел из палаты, довольный тем, что может уйти.

Боцман повернулся к Джемисону.

— Могу я на время позаимствовать у вас Маккриммона, сэр?

— Конечно.

— Маккриммон, отыщите Керрана и Трента. Скажите им, что произошло. Керран знает, каких размеров необходимо брать парусину.

— А иглы и нить, боцман?

— Керран по специальности изготовитель парусов, так что предоставьте всё ему. Можете также передать ему, что здесь необходимо провести уборку.

— Уборку? — произнёс Джемисон, когда Маккриммон вышел. — Это же мерзкая работа. Почему-то вы, Маккиннон, всегда беретесь за самую грязную работу. Честно говоря, я даже не представляю, как вы можете её осуществлять. Если происходит что-то ужасное или надо сделать что-то неприятное, вы всегда вызываетесь первым.

— На сей раз нет. Первым, сэр, придется быть вам. Надо сообщить о том, что произошло, капитану, а затем — Паттерсону. Но самое худшее — хуже и не придумаешь — кто-то должен сказать об этом медицинскому персоналу, а вот этого, откровенно говоря, мне бы совершенно не хотелось делать.

— Девушки. Господи, я как-то даже не подумал об этом. Да, сообщать им об этом я тоже не хотел бы. Боцман, а не думаете ли вы, учитывая, что вы их хорошо знаете...

— Нет, не думаю, сэр, — едва улыбнувшись, ответил Маккиннон. — Разумеется, как офицер, вы же не станете посылать к подчиненным кого-нибудь другого, если вы сами в состоянии сделать это.

— К подчиненным! Ну, это уж чересчур! Очень хорошо. Надеюсь, больше не будет разговоров о том, что я якобы увиливаю от своих обязанностей, но с данного момента мне вас стало меньше жаль.

— Прекрасно, сэр. И вот ещё что: когда вы здесь закончите с уборкой, пусть ваши люди заделают дыру в шпангоуте. Я думаю, что они уже навострились это делать.

— Конечно. Будем надеяться, что это последняя заплата.

Джемисон вышел, а Маккиннон от нечего делать стал смотреть по сторонам. Его внимание в одном из углов палаты привлекла довольно большая деревянная коробка, и то только потому, что от взрыва её крышка несколько съехала в сторону. Не без труда боцман открыл крышку и несколько секунд просматривал содержимое коробки. Он закрыл крышку и, подняв кувалду, осторожно поставил коробку на место. Прямо на крышке большими красными буквами было выведены слова: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА».

Маккиннон тяжело опустился за обеденный стол, за которым, как будто так и следовало ожидать, сидели пострадавшие сестра и сиделка — с таким видом, как будто они только что встали с постели, а на самом деле поставленные на ноги сестрой Марией и сиделкой Айрис; лейтенант Ульбрихт, совершенно позабывший, что был на волосок от смерти, и по существу вернувшийся к прежнему состоянию, что выразилось в том, что он уселся меж двух девушек. Синклер, Паттерсон и Джемисон устроились за круглой боковиной стола. Маккиннон задумчиво посмотрел на Ульбрихта, а затем обратился к доктору Синклеру:

— Не хочу ставить под сомнение вашу профессиональную компетентность, но лейтенант уже здоров и может вставать и ходить?

— Моя компетентность никого не интересует. — По всему было видно, что доктор Синклер всё ещё не отошел от шока, вызванного смертью его коллеги. — Лейтенант, так же как сестра Моррисон и сиделка Магнуссон, совершенно не управляем и не подчиняется никаким указаниям. Возможно, эти трое считают своё поведение проявлением свободы личности. Лейтенант Ульбрихт, если уж на то пошло, вне всякой опасности. То, что с ним произошло, даже нельзя назвать ранением. Просто оторвало кусок кожи, вот и все.

— Тогда, лейтенант, вы наверняка не будете возражать, если я ещё раз воспользуюсь вами как специалистом по навигации, которой мы не занимались с прошлой ночи.

— Я в вашем распоряжении, боцман. — Если лейтенант испытывал негативные эмоции по отношению к боцману из-за смерти своих земляков, он умело их скрывал. — В любое время. Я предлагаю прямо в полдень.

— Боцман, вы закончили все дела в послеоперационной палате? — спросил Паттерсон. Маккиннон кивнул. — Если человека без конца благодарить, он устает от этого, поэтому я воздержусь от благодарностей. — Когда мы будем их хоронить?

— Когда скажете, сэр.

— Ранним утром, прежде чем начнет светлеть. — Паттерсон натянуто рассмеялся. — Таково моё решение. Старший механик Паттерсон — ваш человек, когда речь заходит о принятии решений по вопросам, не имеющим значения. Но я что-то не помню, чтобы принималось решение атаковать подводную лодку?

— Это решение было принято, после моего разговора с капитаном Боуэном, сэр.

— Ага! — раздался голос Маргарет Моррисон. — Так вот что означало ваше двухминутное совещание с ним.

— Конечно. И он одобрил мой план.

— А если бы он не одобрил? — поинтересовалась Джанет. — Вы всё равно бы протаранили подводную лодку?

— Он не только одобрил, — сдерживаясь, произнёс Маккиннон, — но даже почувствовал вдохновение, сильный прилив сил. При всём моём уважении к присутствующему здесь лейтенанту Ульбрихту, капитан не чувствовал особого расположения к немцам. По крайней мере, в тот момент.

— Вы уходите от ответа, Арчи Маккиннон. Отвечайте на мой вопрос. Если бы он не одобрил вашего плана, вы всё равно пошли бы на таран?

— Пошёл бы, правда, говорить об этом капитану не следует.

— Сиделка Магнуссон. — Паттерсон с улыбкой обратился к Джанет, стараясь сгладить свою обидчивость словами. — Я думаю, что мистер Маккиннон заслуживает не допроса и порицаний, а только поздравлений за прекрасно выполненную работу. — Он поднялся, подошёл к шкафчику, где доктор Сингх хранил свои личные запасы, взял бутылку виски, несколько стаканов и, налив порцию Маккиннону, поставил стакан перед ним. — Я думаю, доктор Сингх с одобрением отнесся бы к этому.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Маккиннон, уставившись на стакан, стоявший на столе. — Да, ему это больше не понадобится.

За столом воцарилась гробовая тишина, которую, как и следовало ожидать, нарушила Джанет.

— Я считаю, Арчи, это, по крайней мере, нелюбезно.

— Вы считаете это так сейчас. Может быть, вы правы, а может быть, и нет. — По его голосу чувствовалось, что он совершенно не раскаивается в своих словах. Он поднял стакан и сделал из него несколько глотков. — Узнаю его виски, действительно виски доктора Сингха.

Наступившая тишина на сей раз была длиннее, длиннее и напряжённее.

Смущенный этой тишиной, её нарушил Синклер:

— Я думаю, мистер Маккиннон, мы все поддерживаем те слова признательности, что произнёс мистер Паттерсон. Действительно, отличная работа. Но, пользуясь вашими же словами, — я не ставлю под сомнение вашу профессиональную компетенцию: может, вам всё-таки просто повезло?

— Вы хотите сказать, что я подвергал опасности жизни всех, кто находился на борту?

— Я этого не говорил.

Однако полная растерянность доктора Синклера свидетельствовала о том, что эта мысль приходила ему в голову, хотя вслух он её и не высказал.

— Это был точно рассчитанный риск, — сказал Маккиннон, — хотя не всё удалось рассчитать. Преимущества были на моей стороне, причём довольно существенные. Я абсолютно уверен в том, что подводная лодка имела приказ захватить нас, но не топить, вот почему я в равной степени уверен в том, что пушечный расчет стрелял в «Сан-Андреас» без приказа.

Капитан подводной лодки, капитан Клаусен, оказался не тем человеком, не в том месте и не в нужное время. Он либо от всего устал, либо не имел достаточного опыта, либо был некомпетентен, либо чересчур самоуверен. В конце концов, он мог обладать всеми этими «достоинствами» вместе. Одно очевидно: опытный командир подводной лодки никогда не стал бы двигаться параллельно нам на расстоянии всего какой-то полумили. Он бы держался на расстоянии примерно в пару миль, чтобы иметь возможность нырнуть в случае необходимости, приказал бы нам выслать ему навстречу лодку, которую заняли бы его люди, вооружённые автоматами, чтобы иметь возможность захватить «Сан-Андреас». И мы ничего не смогли бы сделать, чтобы остановить их. А ещё лучше, он мог подойти со стороны кормы, что сделало бы таран просто невозможным, а затем запросто подняться по трапу.

И, безусловно, он был слишком уверен в себе и наполовину расслабился.

Когда он увидел, что мы спускаем трап, он решил, что игра закончилась.

Ему даже в голову не пришла мысль о том, что госпитальное судно можно использовать как военный корабль. И он был либо так слеп, либо так глуп, что даже, не заметил, что мы все время приближаемся к нему. Короче говоря, он делал ошибку за ошибкой, о которых пишется в книгах. Более неподходящего человека для подобной работы было бы трудно отыскать.

Настудила длинная, довольно неуютная пауза. Марио, незаметный и, как всегда, услужливый, наполнил всем сидящим за столом стаканы, но никто, за исключением боцмана, к выпивке так и не прикоснулся.

— На основании того, что вы говорите, — сказал Синклер, — капитан подводной лодки действительно был самым неподходящим человеком для такой работы. И вы, безусловно, тактически переиграли его. И всё же опасность существовала. Действительного столкновения, я имею в виду. Подводная лодка могла потопить нас, а не мы — её. У нас же корпус — как скорлупа, а у подводной лодки — настоящая броня.

— Доктор Синклер, у меня не хватило бы смелости читать вам лекцию по медицинским вопросам.

— Намекаете, что сую нос не в своё дело, — с улыбкой произнёс доктор Синклер. — Но, мистер Маккиннон, вы всё-таки боцман на торговом судне.

— Сейчас — да. А до этого я двенадцать лет прослужил на подводной лодке.

— О нет. — Синклер покачал головой. — Это уж слишком, действительно слишком. Да, сегодня, похоже, доктору Синклеру не везет.

— Мне известны многочисленные случаи столкновения торговых судов и подводных лодок. Почти во всех эти случаях столкновения были или между союзниками, или, в мирное время, между подводными лодками и безобидными иностранными судами. Результаты каждый раз были одни и те же. Надводное судно выходило победителем.

Это кажется нелогичным, но смысл здесь всё же есть. Возьмите полую стеклянную сферу толщиной в треть дюйма и погрузите её на большую глубину — я говорю о сотнях футов, — и она все равно не взорвется.

Поднимите её на поверхность, слегка коснитесь её молотком, и она разлетится на сотни кусочков. То же самое можно сказать о давлении, которое испытывает корпус субмарины. Он может выдерживать давление на больших глубинах, но стоит ему на поверхности испытать на себе короткий, но резкий удар, как, например, носовой части торгового судна, и его просто разорвёт. Кроме того, шансы подводной лодки не улучшает и то обстоятельство, что торговое судно может нести груз в несколько тысяч тонн и идти на сравнительно малой скорости. С другой стороны, даже такое маленькое судно, как траулер, может потопить субмарину. Выходит, доктор Синклер, операция не представляла особой опасности. Я совершенно не сомневался в её результате.

— Все понятно, мистер Маккиннон, но вы видите перед собой тупого сапожника, который всё равно будет стоять на своём.

— Раньше сталкиваться с подобной ситуацией вам приходилось? — спросил Паттерсон, обращаясь к боцману.

— Нет, не приходилось. Если бы это произошло, меня сейчас с вами, скорее всего, не было. Но я знаю множество примеров. В двадцатые годы, у берегов острова Девон, одно торговое судно налетело на британскую подводную лодку. Все погибли. Вскоре после этого итальянский пассажирский лайнер под названием «Город Рим» задел американскую разведывательную подводную лодку. Все погибли. Ещё чуть позже, у мыса Кейп-Код, на другую американскую субмарину налетел эсминец береговой охраны. Все погибли. Британская лодка «Посейдон» пошла на дно по милости японского судна. Случайное столкновение. У берегов северного Китая. Спастись удалось многим, но некоторые умерли от кессонной болезни. Где-то в начале войны самая большая в мире субмарина «Surcouf», настолько большая, что её называли подводным крейсером, с французским экипажем на борту, пошла на дно в Карибском море от столкновения с кораблём в конвое, который она сопровождала. Команда этой лодки насчитывала сто пятьдесят человек. Все погибли. — Маккиннон провёл рукой у своих глаз. — Были и другие, большинство из которых я забыл. Ах да, вот ещё один. В сорок первом году, если я не ошибаюсь. Лодка под названием «Умпайр», третейский судья. Чтобы её потопить, понадобился только траулер, причём совсем крошечный.

— Ваша точка зрения понятна, — сказал Паттерсон, — даже более того. Я согласен, что риск был невелик. Просто вам надо считаться с нами, мистер Маккиннон, какими бы любителями мы ни были. Мы же ничего не знали, а вы знали. Тот факт, что ныне подводная лодка покоится на дне моря, является подтверждением этого. — Он помолчал. — Хотя должен сказать, боцман, по вашему виду не подумаешь, что вы получили удовлетворение.

— Вы правы.

— Понятно, — Паттерсон кивнул. — Не так-то приятно сознавать, что несешь ответственность за смерть большого числа людей. Да, эту мысль веселой не назовешь.

Маккиннон посмотрел на него в полном удивлении.

— Что сделано, то сделано. Лодка утонула, а вместе с ней и её команда. Это не повод для веселья, но и не повод для осуждения. Появись в перископе Клаусена другое торговое судно союзников — и оно уже бы лежало на дне, там, где сейчас покоится подводная лодка Клаусена. Единственной хорошей подводной лодкой может быть только лодка с разорванным корпусом на дне океана.

— Тогда почему... — Паттерсон замолчал, подбирая слова, а затем произнёс:

— Чёрт с ними, со всеми плюсами и минусами. Всё-таки это была прекрасная работа. Мне тюрьма нравится не больше, чем вам. И я бы на вашем месте не стал бы скромничать, как вы. — Он посмотрел по сторонам.

— Я поднимаю тост за присутствующего здесь боцмана, а также предлагаю выпить в память доктора Сингха.

— Я не настолько скромен, как вы думаете. И не имею ничего против, чтобы выпить за себя. — Маккиннон обвел всех взглядом. — Но следующим я предлагаю тост в память о Невидимке.

Вновь, уже в четвертый раз, наступила тишина. Маккиннон явно стал экспертом по этой части. Тишина была дольше и более тревожной, чем ранее. Все шестеро сидевших за столом сперва уставились на боцмана, затем в недоумении, нахмурившись, посмотрели друг на друга и вновь обратили взоры на Маккиннона. И вновь молчание нарушила Джанет:

— Вы понимаете, о чём вы говорите, Арчи? Надеюсь, что понимаете.

— Боюсь, что понимаю. Доктор Синклер, в послеоперационной палате у вас есть аптечка для лечения остановки сердца. Есть ли у вас такая же аптечка ещё где-нибудь?

— Да. В амбулатории.

— Разве вам не было наистрожайше предписано, чтобы в случае необходимости в первую очередь пользоваться амбулаторной аптечкой?

— Да, это так. — Синклер недоумевающе уставился на него. — Как, чёрт побери, вы узнали об этом?

— Узнал, потому что мозги есть. — Обычная сдержанность и безразличие изменили боцману, и он не смог скрыть своего недовольства. — После определённых событий я стал очень умным. — Он покачал головой. — Вам нет нужды объяснять мне, где я свалял дурака. Я советую вам пойти — всем вам — в послеоперационную палату и взглянуть на эту аптечку. Её там больше нет. Она — в палате А, у стола для сестер. Крышка закрыта, но замок был поврежден, так же как и печать. Так что крышка теперь открывается запросто.

Все шестеро присутствующих переглянулись, встали, вышли и тут же вернулись. Всё это происходило в полной тишине. Они были или поражены тем, что увидели, или просто были не в состоянии словами выразить свои чувства.

— Чудесно, не правда ли? — сказал Маккиннон. — Мощный радиопередатчик. Скажите мне, доктор Синклер, доктор Сингх когда-нибудь закрывался в послеоперационной палате?

— Я не могу сказать, — резко бросил Синклер, как бы не веря тому, что происходит. — Насколько известно, это мог сделать любой.

— Но он часто один ходил в эту палату?

— Да. Один. Довольно часто. Он настаивал на том, что должен лично присматривать за двумя ранеными. Это его право, в конце концов, ведь он же их оперировал.

— Всё верно. После того как я обнаружил радио — до сих пор не понимаю, что заставило меня открыть эту аптечку, — я проверил замок, который мистер Джемисон вырезал с помощью сварочной горелки, и щеколду. Они были сильно смазаны маслом. Когда доктор Сингх поворачивал ключ, вы бы не услышали ни звука, ни малейшего стука, даже если бы вы были совсем рядом. Однако ни у кого не было основательной причины скрываться буквально в двух шагах. Открыв дверь и убедившись, что оба раненых находятся под действием седативных препаратов, — а если это было не так, он быстро приводил их в соответствующее состояние, — он мог пользоваться радио в полное своё удовольствие. Не удивлюсь, если выяснится, что он пользовался им достаточно часто. Основная, главная цель радио заключалась в том, что он постоянно посылал сигналы о нашем местонахождении.

— И всё-таки я не могу поверить в это, — медленно произнёс Паттерсон, как человек, который все ещё пытается выйти из состояния транса. — Конечно, это так, должно быть, так, но, тем не менее, всё это кажется не правдоподобным. Он был такой хороший человек, добрый, прекрасный врач. Не правда ли, доктор Синклер?

— Он был превосходным врачом. Тут сомнений быть не может. Блестящий хирург.

— Таким же был и доктор Криппен, знаменитый убийца, насколько мне известно, — заметил Маккиннон. — Мне это так же кажется непостижимым, как и вам, мистер Паттерсон. Я понятия не имею, какие мотивы двигали его поступками, и думаю, мы этого никогда не узнаем. Он был очень умным человеком, очень осторожным, не полагающимся на счастливый случай, человеком, который тщательно заметал свои следы. Если бы не дурость пушечного расчета подводной лодки, мы никогда бы не узнали, кто такой Невидимка. Его предательство может быть каким-то образом связано с его происхождением. Хотя он говорил с пакистанским акцентом, он, безусловно, был индусом, а, насколько я понимаю, образованные индусы не испытывают особой любви к Британскому владычеству. Возможно, это имеет какую-то связь с религией. Если он — пакистанских корней, тогда, вполне возможно, он был мусульманином. Где искать ответ, понятия не имею. Существует десятки причин кроме национальности, политики или религии, из-за которых человек может стать предателем. Откуда, доктор Синклер, появились эти аптечки для борьбы с остановкой сердца?

— Их загрузили в Галифаксе, в Новой Шотландии.

— Мне это известно. Но вы знаете, откуда они поступили?

— Понятия не имею. А разве это имеет значение?

— Может и иметь. Дело в том, что мы не знаем, установил ли доктор Сингх радиопередатчик уже после того, как эти аптечки появились на борту, или же одна из них была снабжена передатчиком. Довольно рискованная вещь. Не так-то просто спрятать передатчик на борту, а кроме того, куда девать лекарства из аптечки, если она приспособлена под хранение передатчика?

— Я сказал, что не знаю, откуда поступили эти аптечки, и это действительно так, — сказал Синклер. — Но мне известна страна-производитель. Это Британия.

— Почему вы так решили?

— По маркировке.

— Много ли в Британии фирм, которые изготовляют подобные аптечки?

— Понятия не имею. Даже в голову такой вопрос не мог прийти. Аптечка как аптечка. Но думаю, что немного.

— Значит тогда можно будет довольно быстро определить источник. И я ни на секунду не сомневаюсь в том, что аптечка вышла из ворот фабрики, уже снабжённая радиопередатчиком. — Он посмотрел на Паттерсона. — Военно-морскую разведку наверняка заинтересует маршрут, по которому прошла эта аптечка на пути от ворот фабрики до «Сан-Андреаса» и какие она остановки делала по дороге.

— Наверняка заинтересуются. И им понадобится немного времени, чтобы выяснить, где она получила свою начинку. Довольно глупо со стороны наших диверсантов оставлять такие следы.

— Ничего не глупо, сэр. Просто они не думали, что это обнаружится.

— Да, пожалуй, так и есть. Скажите мне, боцман, почему вам понадобилось так много времени, чтобы решиться рассказать нам о докторе Сингхе.

— Потому что сперва у меня была такая же реакция, как и у вас. Мне пришлось затратить чертовски много усилий, прежде чем я убедился в справедливости того, что я увидел. Кроме того, вы все очень высоко ценили доктора Сингха, а никому не хочется быть вестником плохих известий. — Он посмотрел на Джемисона. — Сколько времени займет, сэр, чтобы установить на сестринском столе в палате А звонок, зуммер которого можно было бы слышать, скажем, здесь, на мостике и в машинном отделении?

— Практически нисколько, — Джемисон немного помолчал. — Я думаю, у вас есть весьма основательные причины для создания этой — как бы сказать? — системы оповещения. Можно поинтересоваться, с какое целью?

— Конечно. Чтобы сестры или сиделки, находящиеся на дежурстве в палате А, имели возможность дать нам знать, если в палату вошёл человек, которому не разрешено туда входить. Это человек совершенно не будет знать, так же как и мы сейчас, в рабочем состоянии находится передатчик или нет. Он должен будет допустить мысль, что в рабочем, он должен будет уверить себя в том, что мы в состоянии послать SOS в штаб-квартиру Королевского флота. Для немцев чрезвычайно важно, чтобы такого сигнала не было и мы остались бы незащищенными и в одиночестве. Мы нужны им, нужны живыми, так что незваный гость сделает все, что в его силах, чтобы уничтожить приёмник.

— Минуточку, минуточку, — прервал боцмана Паттерсон. — Незваный гость? Неизвестное лицо? Какое ещё неизвестное лицо? Доктор Сингх ведь мертв.

— Понятия не имею, кто он такой. Я только уверен, что такой человек есть. Может быть, вы помните, как я раньше говорил о том, что на борту скорее всего несколько Невидимок. Теперь я в этом уверен. Доктор Синклер, за целый час до появления лейтенанта Ульбрихта и его «фокке-вульфа» вы вместе с доктором Сингхом оперировали двоих раненых матросов с «Аргоса», матросов, которые сейчас мертвы. Правильно?

— Да. И по виду, и по голосу было ясно, что доктор Синклер смущен.

— Вы хоть на секунду выходили из операционной?

— Ни разу.

— Но именно в это самое время кто-то неизвестный ковырялся в нашей электропроводке и с нашими предохранителями. Выходит, Невидимка номер два?

— Как это только не пришло нам в голову? — заметил Джемисон. — Конечно, вы правы. Мы могли бы и сами до этого додуматься.

— Могли бы. Обнаружение трупа доктора Сингха и ознакомление с тем, что он представлял из себя на самом деле, — этого вполне достаточно, чтобы лишить вас соображения. Это только сейчас пришло мне в голову. Выходит, мне понадобилось больше времени, чтобы преодолеть шок.

— Возражаю, — заявил Паттерсон. — Если передатчик разбит, у немцев нет способов преследовать нас.

— Они и не преследуют нас сейчас, — продолжал терпеливо объяснить Маккиннон. — Батарейные контакты разъединены. Передатчик разбит, но это меньшее из двух зол. Больше всего Невидимке номер два не хочется видеть на горизонте судно Королевского флота. Они могут спрятать где-нибудь другой передатчик, хотя я очень сильно в этом сомневаюсь. Доктор Синклер, проверьте аптечку в амбулатории, хотя я уверен, что с нею все в порядке.

— Хорошо, — сказал Синклер, — есть, по крайней мере, хоть какое-то удовлетворение от сознания того, что они нас потеряли.

— В этом случае я бы не стал заключать пари, доктор. Скорее всего, я бы поспорил, что они, напротив, продолжают следить за нами. Подводная лодка не может пользоваться радиопередатчиком под водой, но вы не забывайте, что этот тип преследовал нас на воде и наверняка постоянно находился в контакте с береговой базой. Им точно известно наше местонахождение и курс в момент гибели их подводной лодки. Я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, что за нами по пятам следует другая подводная лодка — по какой-то неясной причине мы представляем для немцев большой интерес. И вам не следует забывать о том, что чём больше мы продвигаемся на юго-запад, тем длиннее становятся дни. Небо довольно ясное. Вполне пригодные условия для «фокке-вульфа» или ещё для кого-нибудь, кто может нас подобрать среди бела дня.

Паттерсон холодно на него посмотрел.

— Вы — великолепный утешитель, боцман.

Маккиннон улыбнулся.

— Извините, сэр. Просто взвешивал наши шансы, вот и всё.

— Шансы, — повторила Джанет. — Так вы сомневаетесь в том, что у нас есть шансы добраться до Либердина, да, Арчи?

Маккиннон повернул руки ладонями вверх.

— Я — не игрок. Слишком много неизвестных. Любое мнение может сыграть важную роль. Я не сомневаюсь в наших шансах, Джанет. Думаю, что определённый шанс у нас есть. — Он помолчал. — Но надо сделать три вещи.

Сходить к капитану Андрополосу и его людям. «Радио» — международное слово. Если не слово, то язык жестов поможет. Большая часть команды «Аргоса» спаслась, так что вполне возможно, что среди них есть радист.

Он может взглянуть на эту машину и сказать, сможем ли мы ею воспользоваться как передатчиком. Лейтенант Ульбрихт, я был бы очень благодарен вам, если бы вы в полдень поднялись на мостик и сделали необходимые расчеты. И, наконец, третье. Если свет в палате А вдруг погаснет, то, кто бы ни был на дежурстве, он должен немедленно нажать на сигнальную кнопку.

Маккиннон поднялся, остановился и посмотрел на своей недопитый стакан.

— Ну и напоследок за тех, кто уже не с нами. Тут ещё полагается выругаться по галльски. Доктор Сингх. Да пусть твоя тень с сегодняшней ночи гуляет только по темной стороне ада. — Он поднял стакан. — За Невидимку.

Только боцман осушил свой стакан.

Глава 9

Прошло менее десяти минут после возвращения Маккиннона на мостик, как раздался телефонный звонок.

— Это Джемисон, — раздался голос в трубке. — Похоже, неприятности на этом чёртовом судне продолжаются. Очередной несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Причём преднамеренный. Пострадал ваш приятель — Лимассол.

Это имя Маккиннон дал радиооператору, которого он отыскал среди команды «Аргоса». Ему также удалось выяснить, что этот человек — греческий киприот, родом из Лимассола.

— И что же произошло с моим дружищей Лимассолом?

— Его ударили чем-то тяжёлым по голове.

— Так, ясно, — спокойно произнёс Маккиннон, который по своей природе не был склонен к проявлению чувств. — Кто ударил его?

— Боцман, вы же прекрасно знаете ответ, так что зачем задавать этот вопрос? Откуда, чёрт побери, мне может быть известно, кто его ударил? Никому ничего неизвестно, кто что делает на борту «Сан-Андреаса». Старший помощник капитана оказался пророком, как будто он точно знал, какое следует дать имя этому кораблю. Название местности, где происходили одни несчастья. Я могу только изложить факты, так, как они мне известны. В тот момент, когда Лимассол уселся за передатчик, чтобы посмотреть, что с ним такое, дежурила сестра Мария. Спустя какое-то время Лимассол встал и знаками стал показывать, что ему нужны инструменты. Первого, кто подвернулся ей под руку, она послала с ним в машинное отделение. Я был там и дал ему все необходимые инструменты. Он также взял с собой мегомметр. Короче, он производил впечатление человека, который прекрасно знает, что делает. На обратной дороге, когда он проходил по коридору, ведущему в столовую, его ударили по голове. Чем-то тяжелым.

— А чем именно?

— Если вы немного подождёте, я свяжу вас с палатой А, куда мы его положили. За ним присматривает доктор Синклер, который может ответить на этот вопрос лучше, чем я.

После непродолжительного молчания в трубке раздался голос Синклера.

— Боцман? Вот вам, чёрт побери, и подтверждение существования Невидимки номер два — не то чтобы подтверждение было необходимо, но я не думал, что это произойдет так быстро. Этот тип времени даром не теряет. Опасный, непредсказуемый, Действующий по своей собственной инициативе, мыслящий на одной и той же волне, что и мы с вами.

— В каком состоянии находится Лимассол?

— В довольно плачевном, если не сказать хуже. Ударили чем-то металлическим, вне всякого сомнения. Вполне возможно, что балкой. Думаю, что нападающий имел только одну цель — убить его. С любым другим он наверняка добился бы успеха, но у Лимассола череп по прочности как у слона. Конечно, есть трещины. Мне придется сделать рентген его головы. Рутинная, довольно нудная работа, но совершенно необходимая. Мозг, похоже, не затронуло, но категорически утверждать этого нельзя. Я уверен только в следующем, мистер Маккиннон. Он выживет, но какое-то время будет нетрудоспособен. Сколько, сказать трудно.

— Это очень напоминает доктора Сингха, который в отношении лейтенанта Куннингэма постоянно говорил: ему станет лучше через два часа, через два дня, через две недели, через два месяца.

— Я то же самое могу сказать, потому что понятия не имею, когда ему станет лучше. Единственное, что я точно знаю, что, даже если он быстро поправится, от него будет мало толку ещё много дней, так что вы можете спокойно вычеркнуть его из своих планов, если таковые у вас есть.

— Я сделаю поправку в своих планах, доктор.

— Вот так-то. Похоже, выбора у нас нет. Тут мистер Джемисон хочет ещё что-то вам сказать.

— Это моя вина, боцман, — раздался в трубке голос Джемисона. — Возможно, если бы я хотя бы чуть-чуть подумал, этого бы не произошло.

— Откуда, чёрт побери, вы могли знать, что на Лимассола собираются напасть?

— Это верно, но я мог пойти с ним — не в качестве охраны, а просто чтобы посмотреть, что он будет делать, и приобрел бы, таким образом, кое-какие знания. Пусть совсем рудиментарные, совсем ничтожные, но это дало бы нам возможность освободиться от полной зависимости от одного-единственного человека.

— Тогда Невидимка наверняка шарахнул бы и вас. Нечего, сэр, корить себя за то, к чему вы не имеете отношения. Молоко свернулось, и не вы виноваты в этом. Если немного подумать, то окажется, что именно я совершил ошибку.

Маккиннон повесил трубку и передал содержание разговора Нейсбаю, который стоял за штурвалом, а также лейтенанту Ульбрихту, который ещё ранее заявил, что чувствует себя настолько хорошо, что больше не считает нужным для себя постельный режим.

— Это уже начинает действовать на нервы, — заявил Ульбрихт. — Наш друг, похоже, неистощим на выдумки, быстро соображает и, по всему, похож на человека решительного и деятельного. Мне только что пришла в голову мысль, что именно этот Невидимка скорее номер один, а не доктор Сингх.

Если это так, нас ждут ещё большие неприятности. В любом случае можно исключить команду «Аргоса», поскольку никто из них не говорит по-английски, так что вряд ли им было известно об аптечке в палате А.

Маккиннон стоял с угрюмым видом.

— Тот факт, что ни один из них, похоже, не понимает ни слова по-английски — все они прекрасно делают непонимающий вид, когда к ним обращаешься на этом языке, — отнюдь не означает, что кто-то из них не говорит по-английски лучше меня. Так что исключить команду «Аргоса» нельзя. И, безусловно, нельзя исключить членов нашей собственной команды, а также те девять человек, которых мы взяли на борт в Мурманске.

— А откуда они могли узнать, что поврежденная аптечка из послеоперационной палаты переместилась в палату А? Только — дайте я подумаю — семь человек знали об этом. Те семеро, что были за столом сегодня утром. Может, кто-то из нас проболтался?

— Этого быть не может, — категорически заявил Маккиннон.

— Никаких сомнений?

— Абсолютно.

— Вы так нам доверяете? — с улыбкой заметил Ульбрихт. — Или вы просто вынуждены кому-то доверять?

— Я доверяю вам всем, — довольно усталым голосом произнёс Маккиннон. — Дело в том, что болтать просто не надо. Всем известно, что доктор Синг и двое раненых матросов с «Аргоса» мертвы. — Он сделал едва заметный жест рукой. — В конце концов, через полчаса мы собираемся хоронить их. Всем известно, что они погибли от разрыва снаряда, угодившего в их палату. Нашему новому Невидимке должно быть известно, что в этой палате находился передатчик. Вполне возможно, он догадался, что в результате взрыва аптечка пострадала и открылось её содержимое. На самом деле было не так. Просто мне чертовски повезло.

— Как вы объясните нападение на радиста?

— Очень просто, — с горечью в голосе ответил Маккиннон. — Невидимке не было необходимости знать, где находится радиопередатчик. Он вполне удовольствовался тем, что мы проявили определённый интерес к радио.

Мистер Джемисон считает, что это он виноват в том, что на радиста напали. Совсем напрасно. Когда всем заправляет такой выдающийся ум, как Маккиннон, то его и следует винить. Это полностью моя вина. Когда я искал радиста, я отправился к команде «Аргоса», которая, как обычно, своей отдельной группой сидела в углу столовой, где ещё были раненые из Мурманска и члены нашей команды, но на таком почтительном расстоянии, что нашего разговора они слышать не могли. Впрочем, разговора как такового не было. Я просто несколько раз повторил слово «радио», достаточно тихо, чтобы не слышали посторонние, и этот парень из Лимассола посмотрел на меня. Затем я жестами показал передачу сигналов по системе Морзе, а потом якобы я кручу ручку воображаемого электродатчика. Этих манипуляций никто не видел, кроме членов команды «Аргоса». А затем я сделал идиотскую ошибку. Я приставил руку к уху, как будто слушаю что-то. К этому времени Лимассол все понял и поднялся. Но наш новый Невидимка тоже все понял. Только одно движение рукой — и до него все дошло. Он не только опасен, но и крайне умён. Весьма неприятная комбинация.

— Да, действительно, — согласился Ульбрихт. — Вы сделали все правильно, и я не вижу причин для самообвинений. Всё-таки я правильно сказал — это уже начинает действовать на нервы.

— Вы, случайно, не помните, — спросил Нейсбай, — кто присутствовал в столовой, когда вы были там?

— Как же, помню. Все члены команды, которые были свободны от вахты. Дежурили тогда четверо: двое на палубе и двое: вы и Трент, в капитанской каюте, где вы не сводили глаз с секстанта и хронометра. В столовой также были свободные от дежурства механики из машинного отделения. Два кока и Марио. Кроме того, семеро из семнадцати больных, которых мы прихватили в Мурманске. Трое, которые якобы больны туберкулёзом, трое, страдающие от психических расстройств. И один обморожённый. Он так забинтован, что едва ходит, так что его не стоит принимать в расчет. Присутствовали также две сиделки, которых тоже можно не принимать в расчет. Нет сомнения, лейтенант, вы правы — команда «Аргоса» наверняка вне всяких подозрений.

— Это уже кое-что, — заметил Ульбрихт. — Буквально минуту тому назад вы делали оговорку в их адрес, что показалось мне весьма странным, так как во время нашего длинного разговора в капитанской каюте мы пришли к примерно одинаковому выводу, что команда «Аргоса» вне подозрений. Причём первоначально это предположение, если вы помните, исходило от вас.

— Помню. Здесь нет ничего удивительного. Такой уж я человек. Может, через минуту я буду смотреться в зеркало и заявлять: «И вам я тоже не верю». Да, помню, я сделал это предположение, но тень сомнения, малюсенькая совсем, у меня всё-таки оставалась. В то время я только подозревал, что на борту корабля есть ещё один Невидимка, но уверенность я почувствовал только примерно полчаса тому назад. Трудно представить, что наш новый Невидимка не имеет никакого отношения к той пробоине в передней части балластного отсека, которая возникла, когда мы были борт о борт с тонущим корветом. Немыслимо, по крайней мере у меня это как-то не укладывается в голове, чтобы член команды «Аргоса» намеренно пошёл на убийство человека, который является не только его коллегой, но и земляком.

— По крайней мере, это уже что-то, — сказал Нейсбай. — И мы опять возвращаемся к нашей собственной команде, так?

— Да, к нашей команде или же, по крайней мере, к шести калекам из Мурманска, которые якобы страдают физическими и умственными расстройствами.

Нейсбай печально покачал головой.

— Арчи, это путешествие разрушит вас как личность. Никогда мне ещё не приходилось сталкиваться с человеком, который с подозрением относится буквально к каждому. Вы даже себе до конца не доверяете.

— Если подозрительность даёт хотя бы какую-нибудь надежду на спасение, Джордж, то я буду оставаться таким. Помните, мы вынуждены были покинуть Галифакс в чрезвычайной спешке, в качестве грузового судна, который даже наполовину не успели переделать в госпитальное. А почему? Чтобы как можно быстрее добраться до Архангельска. Затем, после того небольшого происшествия с корветом, вдруг срочно понадобилось, чтобы мы направились в Мурманск. А почему?

— Потому что у нас был небольшой крен и пробоина в головной части судна.

— Погодные условия были тогда вполне нормальными. Мы могли добраться до Белого моря, пересечь его и без особых хлопот дойти до Архангельска. Но нет, приказ был таков: Мурманск или ничего. Вновь возникает вопрос: почему?

— Чтобы русские могли подложить взрывчатку в балластный отсек, — с улыбкой произнёс Ульбрихт. — Я помню, как вы говорили: «Наши милые союзники».

— Я помню их тоже. Как бы хотелось об этом не вспоминать! Мы все делаем ошибки, и я безусловно — не исключение, но здесь я совершил одну из крупнейших своих ошибок. Русские не подкладывали этой взрывчатки, это сделали ваши люди.

— Немцы! Это невозможно!

— Лейтенант, если вы считаете, что в Мурманске и Архангельске нет германских шпионов и агентов, значит, вы живете в алисовской «Стране Чудес».

— Это вполне возможно, а вот проникнуть в рабочую бригаду русских судостроителей — нет.

— В этом нет ничего невозможного, но в этом даже нет необходимости. Людей можно подкупить, и, хотя утверждение, что каждый человек имеет свою цену, не совсем справедливо, некоторые люди действительно имеют свою цену.

— То есть вы намекаете на русского предателя?

— А почему бы и нет. У вас есть свои предатели, у нас — свои. В каждой стране есть предатели.

— Но зачем немцам необходимо было пронести взрывчатку на борт «Сан-Андреаса»?

— Понятия не имею. По этой же самой причине я просто не понимаю, почему немцы атаковали нас, выслеживали и преследовали, даже не пытаясь потопить нас. И это происходит с того самого момента, как мы обогнули мыс Нордкап. Думаю, что вполне возможно, что германский агент или, может быть, агенты подкупили кого-нибудь из раненых, которых мы взяли на борт в Мурманске. Больной с так называемым психическим расстройством, который устал и от войны, и от моря, — вполне идеальный выбор на роль предателя. Я даже могу себе представить, что и плата была совсем невысока.

— Возражаю, мистер Маккиннон. Решение убрать «Сан-Андреас» из конвоя было принято в самую последнюю минуту. За одну ночь человека к предательству не склонишь.

— Верно. В лучшем случае, крайне маловероятно, но, может быть, заинтересованным лицам уже за неделю-две стало известно, что мы получим предписание идти в Мурманск?

— Чёрт побери, каким же образом они могли узнать об этом?

— Не знаю. Точно так же понятия не имею, почему кому-то в Галифаксе уже задолго было известно о том, что доктору Сингху понадобится передатчик?

— А вам не кажется странным, что русские, если они действительно не имеют никакого отношения к проносу взрывчатки на борт корабля, заставили «Сан-Андреас» идти в Мурманск только ради интересов ваших таинственных германских агентов?

— Ну, во-первых, они — не мои, а то, что таинственные, — это действительно так. Ответ вновь один — я просто не знаю. По существу, я ничего не знаю ни о чём. — Он вздохнул. — Да, кстати, уже почти полдень, лейтенант. Я схожу за секстантом и хронометром.

Лейтенант Ульбрихт распрямился над картой.

— Чудесно, мы по-прежнему следуем тем же курсом — 213. Точнее, вдоль 64-го градуса северной широты. В идеале нам бы следовало сейчас немного подать на юг, но мы поблизости от Тронхейма, а в результате такого маневра мы бы оказались к нему ещё ближе. Думаю, что нам следует пока придерживаться этого курса, а вечером или в полночь подать чуть южнее, благодаря чему к завтрашнему утру, мистер Маккиннон, мы окажемся южнее восточного берега ваших родных островов. Тогда я и сделаю кое-какие поправки.

— Вы же у нас прокладываете курс, вам и карты в руки, — любезным тоном произнёс Маккиннон.

В отличие от массового захоронения, которое имело место всего лишь сорок восемь часов тому назад, погода на сей раз была почти милосердной.

Умеренный ветер, спокойное море, небольшие белые кудряшки облаков на ребристом небе. Маккиннон, стоя у ограждения правого борта «Сан-Андреаса», совершенно равнодушно воспринимал нововведения, лично он предпочел бы белые саваны, как во время первых похорон.

Кроме боцмана на этом событии присутствовали Паттерсон, Джемисон, Синклер, а также двое кочегаров и двое матросов, которые принесли тела.

При самом богатом воображении нельзя было сказать, что эти лица испытывали горе. Больше никого не пригласили по одной простой причине: никому не хотелось оплакивать доктора Сингха, и только Синклер знал мертвых матросов с «Аргоса», и то в качестве двух бессознательных тел на операционном столе.

Доктора Сингха бесцеремонно швырнули за борт, чтобы не было ему удачного пути в загробном мире. Паттерсон, которому явно никогда не приходилось выступать в роли священника, быстро прочитал из молитвенника литургию над двумя мертвыми греками, и они отправились вслед за доктором.

Паттерсон закрыл молитвенник.

— Дважды хоронить — это слишком часто. Будем надеяться, что третьих похорон не будет. — Он посмотрел на Маккиннона. — Как я понимаю, мы только что ушли с веселенькой дорожки?

— Мы делаем всё, что в наших силах, сэр. Лейтенант Ульбрихт предлагает понемногу изменять курс, двигаясь больше к югу. Таким образом, мы выйдем чуть ли не напрямую на Абердин. А он знает, о чём говорит. Но это произойдет примерно часов через двенадцать.

— Чем раньше, тем лучше. — Паттерсон уставился на пустой горизонт. — Вам не кажется странным, боцман, что нас оставили в покое или, по крайней мере, не трогают вот уже три часа? С того самого мгновения, как прекратились позывные с подводной лодки? Немцы, наверное, очень тупы, если до них не дошло, что что-то не так.

— Командующего немецким подводным флотом адмирала Деница, который сейчас находится в Тронхейме, тупым не назовешь. Как раз наоборот. У меня такое чувство, что немцам прекрасно известно, где мы находимся. Я даже допускаю, что некоторые немецкие подводные лодки позднейших моделей, которые отличаются необычайной скоростью движения под водой, спокойно следуют за нами, определяя наше местонахождение с помощью гидролокатора, только мы ничего не знаем об этом. — Так же, как Паттерсон, но более внимательно он осмотрел горизонт, а затем повернулся лицом в сторону левого борта. — За нами хвост.

— Что? Что это?

— Вы что, не слышите?

Паттерсон прислушался, а затем медленно кивнул головой.

— Кажется, слышу. Да, слышу.

— «Кондор», — сказал Маккиннон. — Или же «фокке-вульф». — Он показал пальцем. — Я его уже вижу. Летит прямо с востока, а Тронхейм сейчас — к востоку от нас. Лётчику точно известно, где мы находимся. Ему сообщила об этом — возможно, через Тронхейм — подводная лодка, что следует за нами.

— Я почему-то считал, что лодка должна подниматься на поверхность, чтобы передать своё сообщение?

— Совсем не обязательно. Ей надо только поднять над водой антенну. Лодка может быть в двух милях от нас, и, естественно, антенны мы не увидим. Вполне возможно, что она даже на большем расстоянии от нас.

— Интересно было бы знать, каковы намерения «кондора».

— Мы, к несчастью, не можем проникнуть в замыслы командующих немецкими подводным и воздушным флотами, базирующимися в Тронхейме.

Предполагаю, что они не собираются уничтожить нас, и не только потому, что они потратили массу усилий, лишь бы не потопить нас. Если бы они хотели потопить нас, одной торпеды с подводной лодки вполне хватило бы.

Если же они хотели бы отправить нас на дно с воздуха, они не стали бы прибегать к «кондорам», которые являются разведывательными самолётами.

«Хейнкели», «хейнкели 111» или «штуки» проделали бы эту работу с большей эффективностью, а Тронхейм всего лишь в паре сотен миль отсюда.

— Что же он тогда делает?

«Кондор» уже находился примерно на расстоянии двух миль, быстро снижая высоту полета.

— Собирает информацию. — Маккиннон посмотрел на мостик и увидел, как Нейсбай выглянул на левый борт и стал смотреть в сторону кормовой части.

Он сложил руки рупор и крикнул: «Джордж!».

Нейсбай обернулся.

— Ложись! Ложись!

Маккиннон сделал соответствующий жест рукой. Нейсбай поднял руку в знак того, что он все понял, и исчез внутри мостика.

— Мистер Паттерсон, надо укрыться. Все — в надстройку. Немедленно.

Паттерсон прекрасно понимал, когда можно задавать вопросы, а когда — нет. Через десять секунд они остановились в покорёженных дверях надстройки.

— Собирает информацию, — повторил Паттерсон. — Что за информацию?

— Секунду, — бросил боцман, быстро подошёл к борту корабля, секунды две смотрел в сторону кормовой части, а затем вернулся в их укрытие.

— В полумиле, — сказал Маккиннон. — Медленно, очень медленно, примерно пятьдесят футов. Вы спрашиваете, что за информацию? Ну, скажем, о наших повреждениях, пробоинах, состоянии надстройки, в общем обо всем, что может свидетельствовать о том, что мы вступали в сражение с другим кораблем. Он не увидит наши пробоины по левому борту.

Паттерсон начал что-то говорить, но его слова потонули в неожиданном стрекоте пулемётов, в яростной какофонии сотен пуль, угодивших в считанные секунды в надстройку и в борт корабля, в резком вое мощных двигателей самолёта, пронесшегося всего лишь в каких-то пятидесяти ярдах от судна. Ещё несколько секунд — и все стихло.

— Теперь я понимаю, почему вы приказали Нейсбаю лечь, — заметил Джемисон.

— Собирать информацию, — чуть ли не жалобным голосом произнёс Паттерсон. — Веселенький способ они избрали для сбора информации. А я действительно думал, что они, как вы сказали, не собираются нападать на нас.

— Я сказал, что они не будут топить нас. Любые наши потери им на руку. Чем больше из нас им удастся отправить на тот свет, тем больше они будут уверены в том, что мы — в их власти.

— Вы хотите сказать, что они получили нужную им информацию?

— Даже не сомневаюсь. Можете быть уверены, что весь экипаж «кондора» во все глаза рассматривал нас, когда они пролетали в пятидесяти ярдах.

Они не видели повреждений в нашей носовой части, потому что они находятся под водой, но они не могли не заметить, что наша грузовая ватерлиния тоже под водой, что наша головная часть осела. Если они не тупицы, они должны донять, что мы либо ударились обо что-то, либо кто-то ударил нас. Это не может быть мина или торпеда, иначе мы уже были бы на дне. Они наверняка сразу же поняли, что мы, скорее всего, кого-то протаранили, и уж, конечно, нетрудно догадаться, кого.

— О боже, — простонал Джемисон. — Мне это совсем не нравится, боцман.

— Мне тоже, сэр. А вам не кажется, что кое-какие изменения произошли.

Наш вопрос, насколько я понимаю, стал приоритетом верховного немецкого командования. Вопрос о том, оставить нас в живых или нет. Что более важно для них: подобрать нас более или менее живыми или же отомстить за гибель своей подводной лодки?

— Что бы они там ни решили, мы всЁ равно ничего поделать не можем, — сказал Паттерсон. — Пойдемте лучше перекусим.

— Думаю, надо немного подождать, — сказал Маккиннон и несколько мгновения молчал, а затем сказал; — Он возвращается.

И он действительно вернулся, летя на той же самой высоте, высоте волн. Второе появление самолёта было зеркальным отражением первого: тот же самый стрекот пулемётов, тот же самый свист пуль. После того как стрельба закончилась, Маккиннон вместе с другими вышел из своего укрытия и вернулся к лееру по левому борту.

«Кондор» взмыл вверх и стал удаляться в противоположную от их движения сторону.

— Ну и ну, — произнёс Джемисон. — Похоже, мы ещё легко отделались.

Наверняка они заметили следы от пушечных выстрелов по правому борту. Как вы считаете, боцман?

— Они не могли их не заметить, сэр.

— Чтобы свести счеты с нами и сбросить на нас бомбы, им нужно набрать соответствующую высоту.

— Он мог разбомбить нас с высоты ста футов без особой опасности для себя.

— Может, у него просто не было бомб?

— Ну что вы. Бомбы у него наверняка были. Только «фокке-вульфы», летающие над Британскими островами в радиусе между Тронхеймом и Лорьяном во Франции или же ведущие наблюдение в таком дальнем районе, как Датский пролив, не несут бомб. Вместо этого они несут дополнительные баки с топливом. Те же самолёты, что осуществляют разведку на более близких расстояниях, обычно имеют 250 килограммовые бомбы, а не такие маломощные, что использовал лейтенант Ульбрихт. Лётчик «кондора», вне всякого сомнения, поддерживает прямую радиосвязь с Тронхеймом. Он наверняка сообщил туда, почему больше не слышно позывных от их подводной лодки. Тем не менее, ему приказали оставить нас в покое. По крайней мере, на какое-то время.

— Вы правы, — согласился Паттерсон. — Что-то не слышно его возвращения. Странно. Он же мог провести вести день, кружась над нами и сообщая о нашем положении. Но он вместо этого улетел. Странно — почему?

— Ничего странного здесь нет, сэр. Появление «кондора» — доказательство того, что за нами следует подводная лодка. Этого вполне достаточно, так что использовать самолёт больше нет необходимости.

— А мы можем что-нибудь сделать с этой чертовой подводной лодкой?

— Протаранить её мы не можем, потому что не знаем, где она находится, и мы можем быть уверены, что на поверхность она не всплывет, потому что ей уже известно или вскоре станет известно, что произошло с другой подводной лодкой. Мы можем попытаться оторваться от неё, но только не сейчас. Конечно, если мы остановим машины и генераторы, она потеряет нас из виду, но ненадолго. Достаточно ей поднять свой перископ, оглядеть горизонт, и мы будем вновь обнаружены.

— Только не сейчас. Значит, когда стемнеет?

— Да. Думаю, тогда мы можем, попытаться. На полчаса мы притаимся, а затем при малых оборотах двигателей свернем на новый курс. Чем меньше шума мы будем производить, тем больше шансов, что нас не обнаружат.

Вполне возможно, что потребуется чуть ли не целый час, чтобы развить полную скорость. Это сродни игре в азартные игры. Даже если мы в ней одержим победу, все равно нет гарантии, что мы свободны. Немецкая подводная лодка просто радирует в Тронхейм, что потеряла наш след. Где мы приблизительно находимся, им известно, а «кондор», пуская сигнальные ракеты, за короткое время облетит значительную площадь.

— Вы невольно поднимаете мой боевой дух, — сказал Джемисон. — Однако их тактика кажется мне весьма странной. Зачем «кондору» летать туда, прилетать, как вы говорите, когда наступит темнота, если все можно сделать значительно проще. Один «кондор» какое-то время летает над нами, а затем его сменяет другой «кондор». Смысла в их тактике не вижу.

— А я вижу. Хотя мы ещё довольно далеко от Абердина, германские шишки в Норвегии гадают, как поступить в нашем случае — остановить нас вновь или нет. «Кондор» это сделать не в состоянии — мы просто пойдем на дно или не сможем идти своим ходом. Из этого становится очевидным, что немцы этого не желают. Немецкая подводная лодка могла бы всплыть на расстоянии буквально в милю, определить со всей тщательностью, направление нашего движения, а затем начать выпускать в нашу надстройку или госпитальную снаряд за снарядом, пока мы не вывесим белый флаг.

— Да, боцман, вы — великий утешитель.

Когда Маккиннон поднялся на мостик, Нейсбай протянул ему бинокль.

— По правому борту, Арчи. Нет нужды выходить на палубу. Ближе к западу, я бы сказал.

Маккиннон взял бинокль, несколько секунд изучал указанный район, а затем вернул бинокль Нейсбаю.

— Примерно в полутора милях. Похоже на зеркальце. Это отражается на солнце перископ немецкой подводной лодки. Ну что, Джордж, нас пытаются взять психическими методами.

— Вы это так называете?

— Всё это, конечно, преднамеренно сделано, чтобы мы увидели. Как будто это произошло случайно. Джордж, медленно, очень медленно подайте на левый борт, пока мы не будем двигаться курсом на восток. Так и держите. Пока вы это делаете, я свяжусь со старшим механиком и испрошу у него разрешения.

Он нашёл Паттерсона в столовой, рассказал ему о ситуации и попросил разрешения взять курс на восток.

— Делайте, как считаете нужным, боцман. Похоже, ближе к дому мы не становимся?

— Именно это и обрадует немцев, сэр. Это обрадует и меня. Пока мы будем приближаться к берегам Норвегии, то есть делать то, что добиваются от нас немцы, а не следовать курсом на Шотландию, они вряд ли будут исподтишка бить нас по головам. Конечно, как только наступит тьма, мы крикнем хей-хо! — и вновь повернем на Шотландию.

— Приемлемо, боцман, вполне приемлемо. Другим будем сообщать об этом?

— Я думаю, сэр, вам следует сказать об этом мистеру Джемисону и лейтенанту Ульбрихту. Что же касается остальных, если опять завести разговоры о подводных лодках, они окончательно потеряют всякий аппетит.

Глава 10

— Могу ли попросить разрешения у сестры быстро поговорить с капитаном?

— Капитан — через две койки. — Маргарет Моррисон с подозрением уставилась на боцмана. — Очередная консультация?

— Что-то в этом роде, правда, личного характера.

— Уж не собираетесь ли вы протаранить ещё одну подводную лодку?

— Я бы хотел никогда больше этих лодок не видеть, — с чувством произнёс Маккиннон. — Героизм может привести только к ранней смерти и упокоению в водах. — Он кивнул в сторону постели, где метался в бреду обер-лейтенант Клаусен. — И так всё время?

— Всё время. И что-то бормочет, бормочет, бормочет.

— А смысл в его словах какой-нибудь есть?

— Никакого смысла. Абсолютно никакого.

Маккиннон провёл капитана в небольшую комнату отдыха рядом со столовой для команды и усадил в кресло.

— Мистер Паттерсон и мистер Джемисон тоже здесь, сэр. Я хочу, чтобы они слышали, что у меня на уме. Хочу получить также ваше разрешение на осуществление ряда мер, которые пришли мне в голову. Короче, я хочу сделать три предложения.

— Первая наша проблема — порт нашего назначения. Мы обязательно должны следовать в Абердин, сэр? Иначе говоря, мне хотелось бы знать, насколько сильны предписания Адмиралтейства, нашего Военно-морского министерства?

Капитан Боуэн сделал несколько ярких, но нецензурных замечаний относительно Адмиралтейства, а затем сказал:

— Спасение «Сан-Андреаса», а также всего, что находится на его борту, имеет первостепенное значение. Если я посчитаю, что судну угрожает опасность, я отведу его в любой безопасный порт в мире, и плевать мне на Адмиралтейство. Здесь — мы, а не Адмиралтейство, и мы находимся в смертельной опасности, а шишкам в Адмиралтействе в худшем случае угрожает потеря своих насижённых мест в Уайтхолле.

— Верно, сэр, — едва улыбнувшись, произнёс боцман. — Я понимал, что эти вопросы ни к чему, но я вынужден был задать их.

— Почему?

— Потому что я убежден, что существует немецкая шпионская сеть в Мурманске. — Он обосновал своё заключение, ссылаясь на те же причины, которые привел часом ранее в разговоре с лейтенантом Ульбрихтом. — Если немцам так много известно о нас и наших передвижениях, тогда им наверняка известно, что нашим портом назначения является Абердин. Придерживаясь курса на Абердин, мы только подтверждаем то, что им и так известно.

— Ещё более важным, по крайней мере с моей точки зрения, является вопрос — почему немцы так заинтересованы в нас. Мы наверняка этого не узнаем, пока не доберемся до какого-нибудь безопасного порта, и то узнаем об этом спустя какое-то время. Но если этот неизвестный фактор представляет такую большую ценность для немцев, может быть, для нас он представляет ещё большую ценность? Я убеждён, хотя солидных оснований для такого убеждения я представить не могу, что немцы скорее пойдут на потерю этой неизвестной ценности, нежели допустят, чтобы она попала к нам в руки. Я почему-то думаю, что, если мы окажемся поблизости от Абердина, сразу же одна или две подводных лодки начнут болтаться поблизости от Питерхеда, а это всего в двадцати пяти милях к северо-северо-востоку от Абердина, с целью ни в коем случае не дать нам возможности ещё больше опуститься к югу. Это может означать только одно — торпеды.

— Не говорите ничего больше, боцман — сказал Джемисон. — Вы меня убедили. Я как раз тот пассажир, которому никак не хочется, чтобы Абердин стоял в нашем маршруте.

— У меня аналогичные чувства, — сказал Боуэн. — Тем более, что шансов у нас — одна сотая процента. Даже если бы наши шансы составляли целых десять процентов, это все равно не оправдывало бы предпринятый риск. Я хотел бы пожаловаться на самого себя, боцман. Считается, что я — капитан. Так почему я не додумался до этого сам?

— Потому что ваши мысли занимали другие проблемы, сэр.

— Ну, а меня это каким-то образом касается? — спросил Паттерсон.

— Я только что сам над этим подумал, сэр. Я уверен, что, когда мы с мистером Кеннетом сходили на берег в Мурманске, мы что-то упустили из виду. Наверняка упустили. Я до сих пор не понимаю, почему русские вытащили нас в Мурманск, почему они так торопились, так быстро заделали пробоину в корпусе и приспособили нас под госпиталь. Если у меня будет ключ к ответу на этот вопрос, тогда я смогу ответить на все, включая вопрос, почему русские были так дружелюбны и шли на контакт, что совершенно не соответствовало их привычному поведению, нечто среднему между недружелюбием и открытой враждебностью. Но ключа этого у меня нет, — Мы можем только строить догадки, — сказал Боуэн. — Если у вас хватило времени задуматься над этим, боцман, вы наверняка уже подумали и о запасных портах. Безопасных портах. Норочек, если вам так нравится.

— Да, сэр. Исландия или Оркнейские острова, то есть Рейкьявик или Скапа Флоу. Недостаток Рейкьявика в том, что он расположен вдвое дальше, чем Скапа. С другой стороны, чем дальше на запад мы удалимся, тем больше мы станем вне досягаемости «хейнкелей» и «штук». Если же мы направимся в Скапу, мы будем в пределах их досягаемости практически на протяжении всего маршрута, поскольку «хейнкели» и «штуки» базируются в Бергене.

Кроме того, есть другой недостаток: с того времени, как обер-лейтенант Приен потопил «Ройал Оук», проход стал невозможен, так как он закрыт минными полями. Но в то же время здесь есть и преимущество: там располагаются военно-морская и военно-воздушная базы. Я точно этого не знаю, но, думаю, они осуществляют постоянное воздушное наблюдение за Оркнейскими островами. В конце концов, это база всего нашего флота. Я понятия не имею, в каком радиусе осуществляется это наблюдение — в радиусе пятидесяти миль или, может быть, ста. Не знаю. Думаю, нас обнаружат ещё до того, как мы доберемся до Скапы.

— Это всё равно что оказаться у родного очага, да, боцман?

— Я бы не стал так говорить, сэр. Ещё ведь есть немецкие подводные лодки. — Маккиннон замолчал и задумался. — Насколько я понимаю, сэр, можно сделать четыре вывода. Ни один британский лётчик не станет нападать на британское госпитальное судно. Наверняка нас заметит патрульный самолёт, типа «бленхейма», который, не теряя времени, свяжется с истребителями, и ни один немецкий бомбардировщик, если он совсем не потерял голову, не рискнет пойти на встречу с «харрикейнами» или «спитфайерами». Патрульный самолёт, конечно, свяжется по радио со Скапой и попросит их открыть нам проход в минных полях. Наконец, они наверняка пошлют эсминец, фрегат или сторожевой корабль, чтобы отбить охоту у любой немецкой подводной лодки околачиваться поблизости.

— Такому выбору не очень позавидуешь, — заметил Боуэн. — И сколько дней до Скапы? Вы говорите — три?

— Если мы сможем избавиться от подводной лодки, которая следует за нами. Пять дней — до Рейкьявика.

— А если нам не удастся оторваться от нашего невидимого преследователя? У них не возникнет подозрений, когда они увидят, что мы меняем курс на Скапа Флоу?

— Если им всё-таки удастся продолжать следовать за нами, они не заметят изменения курса ещё дня два, а то и больше. Всё это время мы будем идти напрямую к Абердину. Как только мы окажемся южнее острова Фэр-Айл, мы изменяем курс на юго-запад, или запад-юго-запад, или ещё как-нибудь и направляемся к Скапе.

— Что же, это шанс. Действительно шанс. Какие ваши предложения, мистер Паттерсон?

— Я полностью полагаюсь на боцмана.

— Я тоже такого же мнения, — произнёс Джемисон.

— Ну? Я буду чувствовать себя счастливее в Скапе, сэр.

— Думаю, у нас у всех такое настроение. Итак, боцман, с предложением номер один покончено. Номер два?

— В районе госпиталя — шесть выходов: три — на нос и три — на корму.

Вам не кажется, сэр, что было бы разумнее ограничить передвижение всех только территорией госпиталя, за исключением, конечно, тех, кто находится на вахте или на мостике. Нам известно, что наш последний Невидимка всё ещё среди нас, и было бы неплохо ограничить сферу его действий. Я предлагаю запечатать четыре двери, по две на носу и на корме, а у оставшихся двух дверей поставить охрану.

— Вы предлагаете их запаять? — спросил Джемисон.

— Нет. В госпиталь может угодить бомба. Незапечатанные двери может заклинить. И все окажутся в ловушке. Мы просто их закроем привычным нам образом, а затем пару раз ударим по ним кувалдой.

— А если у Невидимки есть собственный инструментарий, включая кувалду? — поинтересовался Паттерсон.

— Он никогда не осмелится ею воспользоваться. При первом же металлическом грохоте все, присутствующие на борту корабля, навалятся на него.

— Это верно, — вздохнул Паттерсон. — Видимо, я старею. Ну, а третье предложение?

— Оно касается вас, если вы позволите. Думаю, не будет особого вреда, если мы соберем абсолютно всех и расскажем им, что происходит, потому что, я уверен, большинство об этом понятия не имеют. Расскажем им о докторе Сингхе, о передатчике, о том, что произошло с Лимассолом. О том, что есть ещё один Невидимка, поэтому мы и решили закрыть четыре двери, чтобы ограничить его передвижения. И я обращаюсь с этой просьбой к вам. Пожалуйста, расскажите им обо всем. Скажите, что, хотя это и неприятно, им следует не спускать друг с друга глаз и сообщать о любом подозрительном поведении. В конце концов, это в интересах их собственного спасения.

— Боцман, вы действительно думаете, — сказал Боуэн, — что опечатывание дверей и предупреждение всех на борту заставит Невидимку успокоиться?

— На основании уже полученного нами опыта, — с мрачным видом ответил Маккиннон, — я очень сомневаюсь в этом.

Весь день и ранний вечер, а вечер на широтах в трехстах милях к югу от Северного полярного круга, где они сейчас находились, наступал действительно очень рано, прошли на удивление тихо. Даже Маккиннон такого не ожидал. Немецкой подводной лодки видно не было, но боцман прекрасно понимал, что показываться она пока не собирается. Не было также признаков разведывательных «кондоров», что подтверждало его уверенность в том, что противник притаился внизу. Не появлялись на восточном горизонте ни «хейнкели», ни «штуки». Значит, час смертельной битвы ещё не настал.

Через полчаса после захода солнца было так темно, как может быть только в Норвежском море.

Небо покрылось лоскутными облаками и потускнело, хотя некоторые звёзды проглядывались.

— Мне кажется, Джордж, время наступило, — сказал Маккиннон, обращаясь к Нейсбаю. — Я иду вниз. Когда машины встанут, а это произойдет минут через семь-восемь, разверните судно на 180 градусов, пока не повернётесь в точно противоположную сторону. Вы сможете определить наш курс, несмотря на то что темно. А после этого будем надеяться, что вам удастся найти звезду для ориентировки. Я вернусь минут через десять.

По дороге вниз он прошёл мимо капитанской каюты. Охраны у её дверей больше не было. После опечатывания четырех выходов из госпиталя и установки караула у оставшихся никто не мог подняться на верхнюю палубу, а тем более на мостик, чтобы его не заметили. На палубе было так темно — это боцман отметил про себя с удовлетворением, — что ему пришлось держаться за леерное ограждение, чтобы добраться до госпиталя. В карауле стоял Стефан, молодой кочегар. Маккиннон приказал ему присоединиться к остальным, находившимся в районе столовой. Когда они пришли туда, Паттерсон уже его ждал.

— Все собрались, сэр?

— Все. Даже не забыли Керрана и Фергюсона. — Эти двое обычно находились в плотницкой мастерской в носовой части судна. Как полагается, присутствующим был зачитан закон об охране общественного спокойствия и порядка. Всех предупредили, что, если кто-то после полной остановки двигателей хоть пикнет — намеренно или нет, — его силой заставят замолчать. Говорить только шёпотом.

— Скажите, боцман, неужели на подводной лодке могут услышать шум ножа или вилки, царапающей тарелку?

— Откровенно говоря, не знаю. Понятия не имею о том, какие звукоулавливающие приспособления имеются на современных подводных лодках. Одно знаю точно: шум гаечного ключа, упавшего на стальную палубу, эти машины уловят. В этом можно не сомневаться.

Он посетил обе палаты, убедился в том, что всех предупредили в необходимости соблюдать абсолютную тишину, включил аварийное освещение и спустился в машинное отделение. Там находились только Джемисон и Маккриммон. Джемисон бросил взгляд на вошедшего боцмана и включил аварийный свет.

— Ну что, начинаем?

— Темно как раз именно так, как нам и нужно, сэр.

К тому времени, когда Маккиннон вернулся в столовую, обороты двигателей уменьшились. Боцман сел за обеденный стол рядом с Паттерсоном и замер в ожидании, пока машины не остановились и электрогенератор не замер. При полной тишине и тусклом аварийном освещении атмосфера помещения, казалось, была какой-то зловещей и жуткой.

— А если на подводной лодке решат, что у них сломалась прослушивающая аппаратура? — шёпотом спросил Паттерсон.

— Такого не может быть, сэр. Не надо даже быть опытным гидроакустиком, чтобы понять, когда двигатель снижает обороты, а когда замирает.

Появились Джемисон и Маккриммон. Оба несли лампы аварийного освещения. Джемисон сел рядом с Маккинноном.

— Единственное, боцман, чего нам не хватает, — это капеллана.

— Несколько молитв, сэр, нам действительно не помешали бы. В особенности молитвы о том, чтобы Невидимке не удалось установить жучка, посылающего сигналы о нашем местонахождении.

— Ради бога, давайте больше не будем говорить об этом. — Он несколько мгновений молчал, а затем спросил:

— Мы что, накренились?

— Да, накренились. Нейсбай делает разворот на 180 градусов, прямо в противоположную сторону.

— Ах вот как. — Джемисон задумался. — И она промахнется, потеряет наш след. А разве она не может сделать то же самое? Может быть, это первое, что придет им в голову?

— Откровенно говоря, я не знаю и понятия не имею о том, какая у них возникнет первая мысль, вторая, третья. Сперва на лодке наверняка подумают, что наше изменение курса настолько очевидно, что и так всё ясно. Там даже могут решить, что мы направляемся прямо к норвежскому побережью. Опять всё ясно. Или направляемся на северо-восток, в сторону Баренцева моря. Конечно, только сумасшедший может пойти на это, поэтому на лодке немного призадумаются, пытаясь понять, сумасшедшие мы или нет. Наконец, альтернативный вариант, а альтернатив всегда много. Враг может прийти к выводу, что раз мы решили, что освободились от его слежки, значит, мы тут же продолжим наш курс на Абердин. Или какое-то место в северной Шотландии. Или на Оркнейские острова, а может быть, Шетлендские. Перед нами открывается чертовски много возможностей, а также шансов, что на лодке примут не правильное решение.

— Понятно, — произнёс Джемисон. — Должен признаться с восхищением, боцман, что у вас дьявольски изощренный ум.

— Давайте будем надеяться, что какой-нибудь обер-лейтенант, являющийся командиром этой немецкой подводной лодки, обладает менее изощренным умом. — Маккиннон повернулся к Паттерсону. — Я поднимусь наверх, к Нейсбаю, и посмотрю, есть ли наверху какие-нибудь признаки жизни.

— Признаки жизни? Вы хотите сказать, что подводная лодка могла всплыть и теперь высматривает нас?

— Вполне возможно.

— Но ведь уже темно, вы сами сказали.

— В её распоряжении есть прожектор, а может быть, даже и два. Откуда мне известно?

— И вы считаете, что командир этой лодки воспользуется ими? — спросил Джемисон.

— Вполне, возможно. Но категорически утверждать не стану. Он наверняка уже знает, что произошло с другой немецкой подводной лодкой сегодня утром.

Паттерсон коснулся его руки.

— Надеюсь, вы не собираетесь пойти на очередное столкновение?

— Господи, мне это даже в голову не пришло. И, потом, я не думаю, что «Сан-Андреас» сможет остаться на плаву после ещё одного такого удара. Нет, конечно, и капитану подводной лодки это хорошо известно. Он наверняка убежден, что мы находимся в отчаянном положении.

— А разве это не так?

— До дна Норвежского моря далеко. — Маккиннон замолчал в задумчивости. — Единственное, чего нам не хватает, — привычной снежной бури. Хотя бы ненадолго.

— Это успокоит «кондоров» и прекратит наши поиски. Так, боцман?

— Всё это не так просто. — Он повернулся к Джемисону. — Через полчаса — в путь. Да, сэр?

— Да, через полчаса. Только осторожно, осторожно.

— Как скажете, сэр.

Маккиннон поднялся на верхнюю палубу, оглядел море и с правого, и с левого борта. Всё было тихо и спокойно. Он поднялся на мостик, но даже оттуда ничего не было видно. Ни луча прожектора, ничего. Сплошная тьма.

— Ну что ж, Джордж, это уже кое-что. Всё спокойно, всё мирно.

— Это хороший признак или плохой?

— Трудно сказать. Как у вас дела?

— Я только что попал в попутный поток и нашёл две звезды: одну по левому борту, а вторую — по правому. Понятия не имею, что это за звёзды, но они помогут нам держаться более или менее западного направления, пока мы не доберёмся до места назначения.

— Что произойдет нескоро, да?

На долгих пятнадцать минут «Сан-Андреас» замер намертво в водах моря.

В последующие пятнадцать минут он приходил к жизни, правда, очень, очень медленно. Никаких звуков из машинного отделения до мостика не долетало.

Только дрожание надстройки свидетельствовало о том, что судно постепенно оживает. Через несколько минут Маккиннон спросил:

— Как дела с нашим курсом, Джордж?

— Довольно сносно. Мы отклонились примерно градусов на десять от нашего прежнего курса. К югу. Пару минут — и мы вновь будем следовать прямо на запад. Интересно...

— Вам интересно, мне интересно, всем интересно — одни мы в Норвежском море или у нас есть попутчики, которые, однако, не заинтересованы в том, чтобы мы знали об этом? Думаю, мы — одни. Во всяком случае, очень хотелось бы этого.

Примерно через полчаса после появления Маккиннона на мостике раздался резкий телефонный звонок. Нейсбай поднял трубку и протянул её боцману.

— Боцман? Это палата А. Говорит Синклер. Думаю, вам лучше спуститься.

— Голос у Синклера был каким-то странным — то ли от усталости, то ли от подавленности, то ли от того и другого вместе. — Невидимка вновь объявился. Произошел несчастный случай. Только не мчитесь сломя голову. Никто не пострадал.

— Что-то давно у нас не было несчастных случаев. — Боцман, явно чувствовал не меньшую усталость, чем Синклер. — Что случилось?

— Передатчик разбит.

— Совсем прекрасно. Я иду — прогулочным шагом. — Он повесил трубку. — Невидимка, Джордж, вновь объявился. Похоже, от передатчика в палате А ничего не осталось.

— Господи Иисуси! — По голосу Джорджа чувствовалось, что он уже не испытывает ни ужаса, ни злости, что ему уже все чертовски надоело. — А почему не нажали сигнальную кнопку?

— Не сомневаюсь, это станет ясно, как только я доберусь туда. Я пошлю Трента вам на смену. Можете немного приложиться к запасам капитана Боуэна. А жизнь на борту «Сан-Андреаса», Джордж, идет своим чередом, так же как и везде: одна неприятность сменяет другую.

Когда Маккиннон оказался в палате А, первое, что он увидел, — лежащую на постели с закрытыми глазами Маргарет Моррисон и склонившуюся над ней Джанет Магнуссон. Боцман посмотрел в сторону доктора Синклера, который в отчаянии согнулся на стуле, где обычно сидела палатная сестра.

— Вы же сказали, что никто не пострадал!

— Никто не пострадал в медицинском смысле этого слова, хотя сестра Моррисон наверняка бы не согласилась со мной. Её отравили хлороформом, так что она придет в себя через несколько минут.

— Хлороформом? Похоже, Невидимка не обладает оригинальностью мышления.

— Он мерзкий негодяй. Эта девушка перенесла несколько ранений, одно из которых довольно неприятное, но у этого типа, видимо, нет ничего человеческого.

— А вы что же, ждёте деликатности и нежности чувств со стороны преступника, который пытается убить человека с помощью металлической балки? — Маккиннон подошёл к столу и посмотрел на ту груду, что осталась от передатчика. — Я понимаю, что вам хочется сказать, поэтому обойдусь без ваших замечаний. Естественно, никто ничего не знает, поскольку свидетелей нет.

— В том-то и дело. То, что произошло, обнаружила присутствующая здесь сиделка Магнуссон.

Маккиннон посмотрел на Джанет.

— Почему вы пришли сюда? Услышали шум? Девушка подняла голову и с недовольством посмотрела на него.

— Вы холодны как рыба, Арчи. Вот лежит несчастная, бедная девушка, вот разбитый передатчик, а вам хоть бы что. Вы даже не расстроились, я уж не говорю о раздражении или ярости. А я — в ярости!

— Я это вижу. Но Маргарет скоро придет в себя, а от передатчика ничего осталось, так что я не вижу оснований для ярости. Сделать я тут ничего не могу. Меня беспокоит другое. Вы что-нибудь слышали?

— Вы безнадежны. Нет, я ничего не слышала. Я просто зашла поговорить с нею. Она лежала, свалившись прямо на стол. Я сбегала за доктором Синклером, и мы вдвоем переложили её на постель.

— Наверняка кто-то что-то видел. Не могли же все спать.

— Капитан и его старший помощник не спали. — Она одарила его нежнейшей улыбкой. — Вы, наверное, заметили, мистер Маккиннон, — ехидным тоном произнесла она, — что глаза и капитана Боуэна, и старшего помощника Кеннета сильно забинтованы?

— Мы с вами потом разберемся, — вполголоса сказал Маккиннон, — когда я доставлю вас на Шетлендские острова. Меня хорошо знают в Леруике. — Девушка сделала недовольную гримасу, а боцман повернулся в сторону Боуэна:

— Вы что-нибудь слышали, капитан?

— Да, слышал. Какое-то звяканье. Что-то очень похожее на звон разбиваемого стекла. Точно не разобрал.

— А вы, мистер Кеннет?

— То же самое, боцман. И также не понял, что это такое.

— А тут и понимать не надо. Чтобы разбить несколько ламп, кувалды не требуется. Наступить башмаком на лампы — и дело сделано. — Он вновь повернулся к Джанет. — А Маргарет не следовало спать. Тем самым она себя обрекла, иначе бы он не осмелился пройти здесь. Ему пришлось бы идти через вашу палату. Я что-то сегодня совсем ничего не соображаю, как вы считаете?

— Это уж точно. — Девушка вновь улыбнулась ему, но уже без всякого недовольства Во всяком случае, до ястребиного взгляда далеко.

Маккиннон повернулся и обратил свой взор на дверь в послеоперационную палату, которая была чуть-чуть приоткрыта.

— Вполне логично, — произнёс он, кивая головой. — Зачем утруждать себя и закрывать дверь, когда всем и так станет очевидно, — он просто не подумал обо мне, — что иным образом он войти в палату не мог. Столовая, коридор, операционная, послеоперационная, палата А. Ясно как божий день.

Все двери, конечно, открыты, а разве может быть иначе? Мы сейчас тоже не будем утруждать себя и запирать их. Когда это произошло, кому-нибудь известно? Наверное, где-то между запуском двигателей и включением, да?

— Мне кажется, что примерно в это время, — сказал Синклер. — Самое идеальное время и лучшие условия. Примерно через десять минут после запуска двигателей и минут за пять до включения генератора мистер Паттерсон разрешил всем говорить нормально и передвигаться, не производя большого шума. Вокруг почти ничего не было видно, потому что аварийные лампы дают очень слабое освещение. Все возбужденно заговорили. Это можно рассматривать как спад напряжения, как выражение надежды, что удалось ускользнуть от подводной лодки, благодарности, что мы ещё все живы, что-то в этом роде. Началась ходьба. Так что незаметно исчезнуть и вернуться через минуту не представляло труда.

— Наверное, так и было, — согласился боцман, — причём этот мог сделать либо человек из вашей команды, либо кто-нибудь из тех, кого мы взяли на борт в Мурманске. Тем не менее, к разгадке мы не приближаемся. Мы так и не знаем, что же за человек имеет доступ к амбулатории. Капитан и вы, мистер Кеннет, меня удивляет только одно: почему вы не позвали сестру Моррисон? Вы же наверняка почувствовали запах хлороформа?

Арчи, успокойтесь, ну так нельзя — укоризненно произнесла Джанет. — Неужели вы не видите, что у них перевязаны даже носы? Почувствуете ли вы что-нибудь, когда у вас на носу платок?

— Сиделка, вы правы, но только наполовину, — сказал Боуэн. — Я действительно почувствовал запах, но он был слишком слаб. Вся беда в том, что в палате столько пахучих лекарств и антисептических средств, что я даже не обратил внимания.

— Ясно. Вернуться в столовую с губкой, пропитанной хлороформом, он, конечно, не мог. С руками в хлороформе тоже. Минуточку. Я сейчас вернусь.

Боцман взял лампу аварийного света, прошёл в послеоперационную палату, быстро осмотрел её, затем перешел в операционную, где включил свет. Тут же в корзине он нашёл то, что искал, и вернулся в палату А.

— Губка. Вся пропитана хлороформом. Разбитая ампула и пара резиновых перчаток. Совершенно бесполезные.

— Ну, по крайней мере, не для Невидимки, — сказал Синклер.

— Я говорю, бесполезные для нас. Бесполезные в качестве улики. Опять мы остаемся на месте.

Маккиннон уселся за сестринский стол и в каком-то раздражении уставился на обер-лейтенанта Клаусена, который метался на кровати.

— И он всё время так?

Синклер кивнул.

— Да, без остановки.

— Думаю, это чертовски раздражает. Других больных, а также дежурных сестер и сиделок. Почему его не положили в послеоперационную палату?

— Потому что сестра, ухаживающая за ним, а это Маргарет, если помните, против этого возражала, — терпеливым холодным голосом произнесла Джанет. — Он — её больной. Она хочет, чтобы он был постоянно у неё на виду. Есть ещё вопросы, Арчи?

— Намекаете на то, что мне пора успокоиться и заняться каким-то делом? Каким? Расследованием? — Он помрачнел. — А расследовать нечего. Я просто жду, когда Маргарет придет в себя.

— Наконец-то хоть какие-то признаки благородства.

— Мне хочется задать ей несколько вопросов.

— Мне следовало догадаться. Что ещё за вопросы? Ведь и так очевидно, что нападавший незаметно подкрался к ней сзади, приложил к её носу губку с хлороформом, она потеряла сознание, не понимая, что происходит. В противном случае она нажала бы на кнопку или позвала бы на помощь. Она не сделала ни того, ни другого. Вы не можете задать ей вопросы, на которые она не в состоянии ответить.

— Поскольку я с вами пари не заключал, денег брать у вас не буду. Вопрос первый. Откуда Невидимка знал или узнал, что все в палате А будут спать, за исключением, конечно, капитана Боуэна и мистера Кеннета, у которых забинтованы лица? Он никогда бы не осмелился сделать то, что он сделал, если бы существовала хоть малейшая возможность, что кто-то может проснуться. Так откуда он это знал? Ответьте, пожалуйста.

— Я... я не знаю. — Джанет явно опешила. — Это как-то раньше не приходило мне в голову. Думаю, другим — тоже.

— Вполне объяснимо. Такие вопросы могут прийти в голову только старым тупым боцманам. Вы только что перешли к защите, Джанет. Вопрос второй: кто сообщил ему об этом?

— И этого я не знаю.

— Может быть, Мэгги знает. Номер три. Кто из членов команды или пассажиров на корабле ненароком интересовался состоянием здоровья больных в палате А?

— Откуда я могу это знать?

— А Мэгги может, разве не так? В конце концов, ей могли задавать подобные вопросы, разве не так? А вы утверждали, что в состоянии ответить на любой вопрос, на который она сможет. Чепуха! Вопрос номер четвертый.

— Арчи, вы начинаете вести себя как прокурор. Я ни в чём не виновата.

— Не уплывайте в сторону. Вы — не в доке. Четвертый вопрос, и самый главный из всех. Невидимка, насколько нам известно, совсем не дурак. Наверняка он догадался, что рано или поздно Мэгги спросят: с кем вы, сестра Моррисон, обсуждали состояние ваших больных? Он должен был прийти к выводу, что при таком раскладе Мэгги покажет на него пальцем. Мой вопрос заключается в следующем: почему он в своём стремлении сохранить свою анонимность не перерезал ей горло, когда она потеряла сознание?

Острый нож так же бесшумен, как и губка с хлороформом. Ведь это было бы логично, разве не так, Джанет? Но он этого не сделал. Почему он не убил её?

Джанет побледнела как полотно и, когда она заговорила, её было чуть слышно.

— Чудовищно, — произнесла она. — Просто чудовищно.

— Как я понимаю, это опять относится ко мне? Что ж, вполне подходит, если вспомнить ваш последний отзыв обо мне — бессердечное чудовище.

— Нет, нет, я — не о вас. — Она все ещё говорила едва слышно. — Чудовищны не вы, а сам вопрос. Сама мысль о том, что подобное возможно. Неужели подобное могло произойти, Арчи?

— Я в не меньшей степени удивлен, почему этого не произошло. Но я думаю, мы найдем ответ, когда Мэгги придет в себя.

Наступила тишина, которую прервал Боуэн.

— Очень любезно с вашей стороны, боцман, действительно очень любезно. Укорять молодую даму за то, что она не в состоянии ответить на ваши вопросы, даже если хвалилась в обратном. Если это может в какой-то степени послужить утешением вам, милая Джанет, ни один из этих вопросов даже в голову мне не пришёл.

— Благодарю вас, сэр, — ответила девушка. — Очень любезно с вашей стороны. Я даже почувствовала себя получше. Вот видите, Арчи, я не могу быть такой идиоткой.

— А никто вас такой и не считает. Как вы думаете, доктор Синклер, через какое время она придет в себя?

— Минут через пять, пятнадцать, двадцать пять? Точно сказать невозможно. Люди по-разному приходят в себя. Но даже когда это произойдет, она какое-то время будет как в тумане, плохо соображать, с трудом вспоминать, что произошло, и не сразу сможет ответить на трудные вопросы.

— Когда она будет в нормальном состоянии, пожалуйста, сообщите мне. Я буду на мостике.

Глава 11

Полчаса спустя Маккиннон нашёл Маргарет Моррисон в небольшой комнате отдыха рядом со столовой. Она была бледной, серьёзной и вполне собранной. Он уселся прямо напротив неё.

— Как вы сейчас себя чувствуете?

— Немного тошнит. — Она едва заметно улыбнулась. — Доктор Синклер, кажется, чересчур встревожен моим состоянием. Я думаю, всё будет нормально.

— Прекрасно. В смысле, конечно, не в том, что подобная неприятность могла произойти с вами, а в том, что вам повезло. Поздравляю вас.

— Да, Джанет рассказала мне. Незачем пожимать плечами, Арчи. Значит, он мог это сделать, да? Перерезать мне горло?

— Да, мог сделать. И должен был это сделать.

— Арчи!

— Боже! Может быть, я не очень хорошо выразился, но ради своего спасения он должен был это сделать. Он же не мог оставить нить, которая потом приволокла бы его на виселицу!

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — со слабой улыбкой произнесла она. — И думаю, никто этого не поймет. Джанет говорит, что у вас ужасно неровный характер. Заявила, что у вас ко мне масса вопросов.

— Совсем не масса, а один-единственный, точнее, вариации одного и того же вопроса. Где вы были этим днём после того, как мы остановились.

— В столовой. Вон там. А затем до того, как погас свет, я пошла сменить Айрин.

— Когда вы были в столовой, кто-нибудь интересовался состоянием больных в палате А?

— Конечно. — Она не скрывала своего удивления. — Меня часто спрашивают об этом. Это же вполне естественно, разве не так?

— Я имею в виду сегодня днём, ближе к вечеру.

— Да, я сказала им. Это же естественно?

— А у вас не спрашивали, кто спит, а кто нет?

— Нет. Если подумать, в этом не было нужды. Помню, что я сказала им, что капитан и его старший помощник не спят. Это была своего рода шутка.

— Она вдруг резко замолчала, прикусила губы и даже как-то сморщилась. — Понимаю. Это была вовсе не шутка. Видимо, это явилось причиной, почему меня насильственно отослали ко сну. Так, да?

— Боюсь, что да. И кто же задавал вопросы?

— Вейланд Дей.

— Ага, наш буфетчик, точнее — наш бывший буфетчик, а ныне — ваш преданный слуга и воздыхатель издалека.

— Не так уж издалека, как вам может показаться. Иногда это вызывает раздражение. — Она улыбнулась и тут же вновь стала серьёзной. — Вы лаете не на то дерево, Арчи. Он, может быть, и паразит, но он всего лишь мальчишка. Очень смазливый мальчишка. Это немыслимо.

— Я не это дерево имею в виду. Соглашаюсь, немыслимо. Наш Вейланд никогда не примкнет к людям, мечтающим нанести вам вред. А кто ещё присутствовал за столом? В радиусе слышимости, я имею в виду.

— Откуда вы узнали, что ещё кто-то был за моим столом?

— Маргарет Моррисон слишком умна, чтобы быть идиоткой.

— Мария была...

— Сестра Мария?

Она кивнула.

— Она исключается. Кто ещё?

— Стефан. Польский парнишка. Никак не могу научиться произносить его фамилию. Впрочем, никто этого сделать не в состоянии. Затем присутствовали Джонс и Макгиган, которые почти всё время находятся в обществе Вейланд Дея, наверное, потому, что это самые молодые члены команды судна. Два матроса по имени Керран и Фергюсон. Я едва знаю их, потому что они редко попадаются мне на глаза. И, кажется, двое из тех больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Не помню их имен.

— Кажется?

— Нет, точно были. Я так выразилась просто из-за того, что не знаю их имен. Один из них — больной туберкулёзом, а у другого — нервное расстройство.

— Вы бы смогли опознать их, если б увидели снова?

— Без особого труда. У обоих рыжие волосы.

— Все ясно. Механик Хартли и старший оператор-торпедист Симмонс. — Маккиннон открыл дверь и крикнул:

— Вейланд!

Вейланд Дей тут же появился и с почтением произнёс:

— Слушаю, сэр.

— Разыщите мистера Паттерсона и мистера Джемисона. И ещё лейтенанта Ульбрихта. Передайте им мои извинения и попросите их прийти сюда.

— Да, сэр. Сей минут, сэр.

Маргарет Моррисон в удивлении посмотрела на боцмана.

— Как вы узнали, что Вейланд тут, поблизости?

— Чтобы у солнца не было своей тени? А вы для него — все равно что солнце. Я могу прогнозировать события, причём это не имеет никакого отношения к прозрению или душевному свету. Я могу, например, поспорить, что первым придет лейтенант Ульбрихт.

— Да будет вам. А это вам что-нибудь даст? Опять дурацкий вопрос. Конечно, даст, иначе вы не стали бы посылать за другими.

— Вы правы. Могут возникнуть определённые трудности, но это мелочь. Как-нибудь утрясём. Ага, а вот и наш лейтенант Ульбрихт. Садитесь, лейтенант.

Он сел рядом с Маргарет Моррисон. Маккиннон сделал вид, что рассматривает потолок.

— А вот этого делать не следовало, — с досадой произнесла девушка.

Ульбрихт в удивлении посмотрел на неё.

— Что ты хочешь этим сказать, Маргарет?

— У боцмана довольно своеобразное чувство юмора.

— Вы её не слушайте, — сказал Маккиннон. — Просто ей не нравится, когда я говорю ей правду.

Он огляделся по сторонам, приветствовал входящих Паттерсона и Джемисона, затем поднялся и решительно хлопнул дверью.

— Неужели все так серьёзно? — спросил Паттерсон.

— Просто я не хочу, чтобы нас случайно подслушали, сэр. — Боцман быстро изложил содержание своих разговоров с Джанет Магнуссон и Маргарет Моррисон, а затем сказал:

— Один из этих девяти, слышавших, что говорила сестра Моррисон, узнал о том, что в, палате А только капитан Боуэн и мистер Кеннет не спят, и решил воспользоваться этой информацией. Вы со мной согласны?

Никто не возразил.

— Мы можем исключить сестру Марию. Просто её немыслимо вообразить в образе Невидимки. Керран и Фергюсон не настолько тупы, чтобы устраивать взрыв в балластном отсеке, прямо под плотницкой мастерской, где они и ночуют, В итоге остаются Симмонс и Хартли, из больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Как вы считаете, мистер Паттерсон, может, их стоит вызвать сюда?

— Тут даже говорить не приходится, боцман. Да, дело становится интересным.

Маккиннон открыл дверь.

— Вейланд!

Вейланд Дей появился быстрее, чем в первый раз. Маккиннон отдал ему нужные распоряжения, а затем добавил:

— Чтобы они здесь были через пять минут. И чтобы они принесли свои расчетные книжки.

Он захлопнул дверь и посмотрел на Маргарет Моррисон.

— Может, вам стоит уйти?

— Нет, не стоит. И потом, зачем мне уходить? Я — сторона заинтересованная и имею к этому делу не меньше отношения, чем вы. — Чисто автоматически она коснулась горла. — Даже больше, чем вы.

— Вам может не понравиться то, что вы увидите.

— Собираетесь прибегнуть к допросу в духе гестапо?

— Как с ними будут обращаться, решать будет мистер Паттерсон. Я только высказываю мнение, но мне кажется, что мистер Паттерсон — не сторонник пыток типа дробления конечностей, подвешивания на дыбе и прочее. Тем более, что подобного оборудования в машинном отделении нет.

Она холодно посмотрела на него.

— Шутовство вам не к лицу.

— Иногда, похоже, наоборот.

— Хартли и Симмонс, — произнёс Джемисон. — Они были в нашем списке подозреваемых. Помните вы это, боцман?

— Разрешите мне сказать, — вмешался Ульбрихт. — Возможно, вам это будет неприятно слышать, но я должен сказать. Я находился здесь с того момента, как погас свет, вплоть да того, как он появился снова.

Учитывая, что оба эти парня — рыжеволосые, ошибки тут быть не может. За это время ни один из них даже не вставал со своего места.

— Т-так, — протянула Маргарет с довольным видом. — Что-то не строится ваша, версия, боцман.

— Печально, сестра, очень печально. Неужели вы действительно желаете доказать мне, что я не прав? У меня такое странное чувство, что ещё до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав. Правда, вы тут будете ни при чем. — Он покачал головой. — Действительно печально.

Сестра Моррисон умела быть упорной. С видом благовоспитанной медсестры она заметила:

— Вы же слышали, что сказал лейтенант: никто из этих парней во время отсутствия света не покидал своего места.

— Я был бы крайне удивлен, если бы они сделали иначе. — Маргарет Моррисон почувствовала себя в замешательстве. Маккиннон обратился к Ульбрихту:

— Лейтенант, мы имеем дело не с Невидимкой номер два, а Невидимками номер два и три. Мы установили, что номером два был член нашей команды, который сделал пробоину в балластном пространстве, когда мы были рядом с тонущим корветом. Но ни один из членов команды, находящихся под подозрением, не слышал слов сестры Моррисон, за исключением Хартли и Симмонса. Разумно.

Но мы их никак не можем связать с происшествием в балластном отсеке, потому что, когда там произошел взрыв, они оба были, скорее всего, в Мурманске, в госпитале, где кого-то из них, а может и обоих, подкупили.

Поэтому, конечно, никто из них не поднимался со своего места в то время, когда произошел несчастный случай. Иначе все было бы чересчур очевидно.

Ульбрихт похлопал себя по голове.

— Что-то сегодня лейтенант Ульбрихт с головой не в ладах. Обычно наоборот. Да. боцман, вы абсолютно правы. Это чересчур очевидно. — Он посмотрел на Маргарет Моррисон. — А вы не согласны?

— Думаю, что так и есть, — произнесла она, слегка покраснев.

— И думать тут нечего, — потеряв терпение, выпалил Маккиннон. — Просто информация прошла до того, как остановили двигатели. За сколько минут до этого момента Вейланд Дей интересовался у вас состоянием больных в палате А?

— Я не знаю, точнее — не уверена.

— Хватит, Маргарет. Неужели вы не видите, что это важно?

— Пятнадцать минут? — Она явно не знала, что сказать. — Может быть, двадцать. Я действительно не уверена;.

— Конечно, вы не уверены. Люди не смотрят на свои часы каждые пять минут. Но кто-то из этих двух типов в это время выходил из столовой?

— Да, — еле слышно произнесла она.

— Который из них?

— Я не знаю. Я действительно не знаю. Я говорю правду. Раньше я сказала, что с легкостью опознаю их...

— Успокойтесь, Маргарет. Все вам верят. Вы хотите, наверное, сказать, что вы их всегда воспринимали как единую пару, а не как отдельные личности. Оба они чрезвычайно похожи, оба рыжеволосые, и вы не знаете их имен.

Она благодарно улыбнулась ему, но ничего не сказала.

— Вы всё верно поняли, боцман. Кроме всего прочего, я уверена в этом, потому что иного объяснения быть не может.

Паттерсон почесал подбородок.

— Я вот думаю относительно предстоящего допроса. Как мы будем его проводить?

— Я предлагаю сперва проверить их на честность, то есть выяснить, действительно ли они являются теми, кем себя называют. Хартли утверждает, что он механик. Им, выходит, займетесь вы. Симмонс говорит, что он старший оператор-торпедист. Значит, с ним поговорю я. — Он посмотрел на часы. — Через пять минут они будут здесь.

Никому из вошедших Паттерсон даже не предложил сесть. В течение нескольких секунд он холодно и задумчиво рассматривал их, а затем сказал:

— Я — старший механик Паттерсон. Временно я исполняю обязанности командира этого корабля. У меня к вам несколько вопросов. Почему эти вопросы возникли, вы узнаете позже. Кто из вас механик Хартли?

— Я, сэр.

Хартли был несколько выше, более кряжистым, чем Симмонс. В остальном они совершенно не отличались друг от друга. Смущение Маргарет Моррисон, когда заходила речь об этой парочке, теперь было понятным.

— Вы утверждаете, что вы — механик. Вы в состоянии это доказать?

— Доказать? — Хартли несколько опешил. — Что вы имеете в виду под этими словами, сэр? У меня нет при себе никакого удостоверения, если речь идет об этом.

— Можете ли вы пройти практический тест?

— Практический тест? — Лицо Хартли прояснилось. — Конечно, сэр. Я никогда не был в вашем машинном отделении, но это не имеет значения. Механик есть механик. Отведите меня в ваше машинное отделение, и я назову вам каждый механизм, который там имеется. Я могу это сделать с забытыми глазами — достаточно одного прикосновения. Я расскажу вам о предназначении каждого предмета оборудования, разложу его на части и тут же соберу.

— Гм, — хмыкнул Паттерсон и посмотрел на Джемисона. — Что вы скажете об этом?

— Я бы не стал терять времени, сэр.

— Я бы тоже.

Паттерсон кивнул боцману, который обратился к Симмонсу:

— Вы старший торпедист Симмонс?

— Д-да. А вы кто такой? — Маккиннон взглянул на это тонкое, наглое лицо и подумал, что кровными братьями они никогда бы не стали. — Вы — не офицер.

— Я — моряк.

— Я не отвечаю на вопросы моряков торгового флота.

— Не отвечаете, так будете отвечать, — рявкнул Паттерсон. — Мистер Маккиннон — не простой моряк. Равного ему среди моряков не найдешь. Он — старший матрос, что у вас соответствует мичману. Но даже это не имеет значения. Он действует в соответствии с моими приказами, и, если вы не подчиняетесь ему, значит, вы не подчиняетесь мне. Вы это понимаете?

— Нет.

Маккиннон спокойным, ровным голосом поправил:

— «Нет, сэр», когда разговариваете со старшим офицером.

Симмонс фыркнул. Мгновение — и Симмонс согнулся вдвое, булькая горлом и глотая воздух ртом. Не обращая на него никакого внимания, Маккиннон обратился к Паттерсону:

— Вы разрешите мне переговорить с этим человеком, сэр? Он явно подозрительная личность.

— Я с вами согласен. Можете заниматься им.

— Либо на цепь, голый хлеб и воду, пока мы не доберемся до порта, либо вы отвечаете на мои вопросы.

— На цепь! — прохрипел Симмонс, потому что не так-то легко прийти в себя после удара в солнечное сплетение, которым его наградил Маккиннон. — Вы не имеете права меня бить.

— Имеем и, если возникнет необходимость, будем бить, — ледяным тоном произнёс Паттерсон. — Я несу ответственность за всё, что происходит на корабле. Если я приму такое решение, вас просто бросят за борт. Если у меня появятся доказательства, что вы — шпион, вас как шпиона расстреляют.

— Я его лично допрошу, — сказал Маккиннон.

— Арчи, каковы можете... — в ужасе воскликнула Маргарет Моррисон.

— Успокойтесь, — ледяным тоном остановил её Паттерсон. — Я предлагаю вам, Симмонс, даже советую ответить на несколько простых вопросов...

— Вы — старший оператор-торпедист? — спросил Маккиннон.

— Конечно.

— Можете ли вы это доказать?

— Подобно Хартли, присутствующему здесь, у меня при себе нет соответствующего документа. А у вас нет торпед, чтобы испытать меня. Впрочем, вы не сможете отличить одну торпеду от другой.

— Где располагается ваша воинская часть?

— В Портсмуте.

— Где вы получили квалификацию старшего оператора-торпедиста?

— Конечно, в Портсмуте.

— Когда?

— В начале сорок третьего года.

— Покажите мне вашу расчетную книжку. — Маккиннон быстро пролистал её, а затем посмотрел на Симмонса:

— Чересчур новая и чистая.

— Некоторые люди умеют хранить вещи.

— Но сохранить старую вы не смогли, да?

— Что, чёрт побери, вы хотите этим сказать?

— Это либо совершенно новая книжка, либо ворованная, либо подделанная.

— О господи, я не понимаю, о чём вы говорите!

— Прекрасно все понимаете. — Боцман швырнул расчетную книжку на стол.

— Это подделка, а сами вы — лжец и совсем не старший оператор-торпедист. К несчастью для вас, Симмонс, я был помощником командора в торпедном подразделении Военно-морского флота. Ни в начале сорок третьего, ни раньше, ни позже не готовили операторов-торпедистов в Портсмуте. Их готовили в Родан-колледже близ Брайтона, в колледже, который до войны был ведущей женской школой в Британии. Вы — мошенник и шпион, Симмонс. Как зовут вашего сообщника на борту «Сан-Андреаса»?

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Потеря памяти. — Маккиннон посмотрел на Паттерсона. — Вы разрешаете его запереть, сэр?

— Разрешаю.

— Никто не имеет права запирать меня, — заорал Симмонс. — Я требую...

Его голос перешел в визг, когда Маккиннон заломил ему руку за спину.

— Вы остаётесь здесь, сэр? — спросил Маккиннон.

Паттерсон кивнул.

— Я недолго. Вернусь минут через пять — десять. Нам больше не нужен механик Хартли?

— Конечно, не нужен. Простите, механик, но нам необходимо было выяснить.

— Я понимаю, сэр, — сказал Хартли, хотя по его голосу чувствовалось, что он ничего не понял.

— Вряд ли. Но позднее мы всё объясним.

Хартли вышел, за ним следом — Маккиннон и Симмонс, правое запястье которого находилось где-то в районе левой лопатки.

— Десять минут, — произнесла Маргарет Моррисон. — Нужно всего десять минут, чтобы запереть человека, как в камеру.

— Сестра Моррисон, — сказал Паттерсон. Она повернула к нему своё лицо. — Я восхищаюсь вами как сиделкой. Я ценю вас как человека. Но не вмешивайтесь в дела и не судите о том, о чём вы понятия не имеете. Боцман может быть просто боцманом, но он может действовать на уровне, о котором вы представления не имеете.

Если б не он, вы бы сейчас сидели в лагере для военнопленных или лежали бы на дне. Вместо того чтобы постоянно подначивать его, вы лучше благодарили бы весь свет, что есть ещё такие люди, как Арчи Маккиннон.

Он замолчал и едва слышно выругался, когда увидел, как у неё покатились слезы.

Маккиннон втолкнул Симмонса в свободную каюту, запер дверь, положил ключ в карман, развернулся и ударил Симмонса в то же самое место, что и раньше, но с большей силой. Симмонс отшатнулся назад, со всего размаха налетел на переборку и упал на пол. Маккиннон взял его за шкирку, вытянул его правую руку и со всей силой ударил по её бицепсам. Симмонс закричал, попытался поднять правую руку и не смог: её полностью парализовало. То же самое боцман проделал с его левой рукой.

— Я буду это делать, не переставая, — любезным голосом прошептал он. — Я буду продолжать бить тебя, в любые места, с головы до ног. На твоем лице не останется живого места. Я ненавижу шпионов, терпеть не могу предателей, и меня совершенно не волнует жизнь тех, у кого на руках кровь невинных жертв.

Маккиннон вернулся в комнату отдыха и сел на своё прежнее место.

Ульбрихт посмотрел на свои часы и сказал:

— Четыре минуты. Клянусь честью, мистер Маккиннон, вы умеете держать слово.

— Небольшое внушение — и дело сделано. — Он посмотрел на Маргарет Моррисон и увидел на её лице следы горьких слез. — Что случилось?

— Ничего. Просто неприятно как-то сознавать, что общаешься с людьми, а они...

— Да уж, хорошенького тут мало. — Он немного нахмурился, глядя на неё, а затем сказал:

— Кстати, Симмонс, в конце концов, выразил желание дать показания, причём добровольно.

— Добровольно? — в удивлении спросила Маргарет.

— Никогда не судите о человеке по его внешности. В каждом из нас масса тайн. Оказывается, его фамилия не Симмонс, а Браун , причём через "а" (Brown (англ.) — Braun (нем.)).

— Я так и думал, — бросил Паттерсон. — Немец.

— Так-то это так, но он — из наших Королевских Военно-морских сил.

Паспорт его, естественно, поддельный. Ему его вручили в Мурманске.

Короче, он — член шпионской сети, которая находится там. И никакой он не старший оператор-торпедист, а просто санитар корабельного лазарета, что вполне объясняет умелое применение им различных медикаментов. — Он швырнул на стол связку ключей. — Уверен, доктор Синклер подтвердит, что это ключи от амбулатории.

— О боже, — произнёс Джемисон — Да, вы времени даром не теряли, боцман. Тут уж ничего не скажешь. Похоже, этот... как его... Браун... добровольно давал показания.

— Не то слово! Он мне даже описал внешность Невидимки номер два.

— Что?!

— Помните, Маргарет, что всего несколько минут назад я заявлял вам, что ещё до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав? Это и произошло. Оказывается, Невидимкой номер два является Маккриммон.

— Маккриммон! — воскликнул Джемисон, едва не свалившись со стула. — Маккриммон. Какой негодяй!

— Поосторожнее. Вы всё-таки сидите рядом с молодой дамой, — с мягким укором произнёс Маккиннон.

— Ах да. Действительно. Извините, сестра. — Джемисон вновь сел на своё место. — Но Маккриммон!

— Думаю, что ошибка главным образом моя, сэр. Я заявлял, что, хотя он и преступник, он — из тех преступников, которым можно доверять. Серьёзный просчет в суждении. Но наполовину я был прав.

— Лично мне это кажется вполне допустимым, — холодным тоном заметил Паттерсон. — Никогда он мне не нравился. Агрессивный, злой, сквернослов.

Провести два срока в Барлинни, тюрьме усиленного режима близ Глазго! И оба срока за грабеж с применением насилия прямо на улице. Думаю, ощущение металлической балки в руках для него не ново. В ряды Королевского Военно-морского флота нельзя принимать людей с таким прошлым. Невольно приходишь к выводу, что у нас заниженные требования. — Он в задумчивости помолчал, а затем сказал:

— Будем его вызывать?

— Я вот тоже над этим думаю. Мне бы очень хотелось с ним поговорить. Только, боюсь, мистер Паттерсон, мы не сможем вытянуть из него полезной для себя информации. Люди, нанявшие его и знающие, что он из себя представляет, вряд ли станут говорить ему больше, чем требуется. Они, естественно, не говорили ему о своих планах, своих целях. Разговор был короток, типа: «Надо сделать то-то и то-то» или «Вот ваш гонорар». С другой стороны, сэр, если мы не станем его арестовывать, у нас будет возможность проследить за каждым его шагом и получить очень ценную информацию. Какую — понятия не имею, но чувствую, что стоит немного поиграть с ним.

— Согласен. Повесить мы его всегда успеем.

Лейтенант Ульбрихт нашёл звезду для определёния курса. Он стоял на мостике вместе с Маккинноном. «Сан-Андреас» на всех парах несся на запад. За штурвалом стоял Керран. Небольшие облака на небе, легкий ветер и сравнительно спокойное море. Ульбрихту хватило быстрого взгляда на Полярную звезду, чтобы заявить, что они находятся точно в том самом месте, где они были в минувший полдень. Он остался на мостике, где он предпочитал проводить всё время, за исключением тех случаев, с сожалением отметил про себя боцман, когда Маргарет Моррисон была свободна от дежурства.

— Неужели мы от неё оторвались, мистер Маккиннон? Если это действительно так, то это произошло примерно три с половиной, а может, даже четыре часа тому назад.

— То, что от неё ни слуху ни духу, это факт. Но если мы её не видим, то это отнюдь не означает, что её нет поблизости. Я уже не раз говорил об этом. И всё-таки у меня какое-то странное чувство. Может, мы действительно от неё улизнули.

— Я не могу без уважения относиться к вашим так называемым «странным чувствам».

— Я сказал — «может». Точно мы сможем сказать только тогда, когда появится первый «кондор» в поисках огней.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы больше не говорили об этом. Как бы то ни было, возможно, мы на самом деле оторвались от неё, а «фокке-вульф» не смог нас обнаружить. Как долго вы собираетесь следовать этим курсом?

— Чем дольше, тем лучше, я думаю. Если они потеряли нас, они наверняка подумают, что ничего страшного не произошло, что мы следуем курсом на Абердин, ибо, насколько нам известно, у них нет оснований думать, что мы можем пойти не на Абердин, а в какое-то другое место.

Поэтому они все ещё будут полагать, что мы идем на юго-юго-запад, а не следуем прямо на запад. Я помню, лейтенант Ульбрихт, кто-то из великих сказал, что у некоторых немцев временами проявляется одномерное мышление.

— Чепуха. Вы посмотрите на наших поэтов и драматургов, наших композиторов и философов. — Ульбрихт несколько мгновений помолчал, и Маккиннон мысленно представил себе, как лейтенант в темноте улыбается про себя. — Хотя, конечно, временами такое, может быть, и случается. Я искренне хочу надеяться, что это один из таких случаев. Чем дольше они будут прочесывать район в направлении Абердина и чем больше времени мы будем двигаться на запад, тем меньше будет у них шансов обнаружить нас. Сколько мы уже следуем этим курсом? Час или два? А может, больше?

— Да. Больше. Я предлагаю придерживаться этого курса всю ночь, а вскоре после рассвета свернуть прямо на Скапа Флоу.

— Мне кажется это вполне приемлемым. Это значит, мы пройдем мимо Шетлендских островов, которые будут у нас по левому борту. Хоть одним глазом на них взглянуть. Жаль, что, когда мы будем проходить мимо них, у вас не будет возможности заскочить домой.

— Когда-нибудь этот день придет. Кстати, уже пора на обед, лейтенант.

— Так быстро? Пропускать его не стоит. А вы идете?

— Наверное. Керран, свяжитесь по телефону с Фергюсоном и прикажите ему подняться сюда. Скажите, чтобы он вёл постоянное наблюдение за тем, что делается вокруг, то есть в радиусе 360 градусов. Понимаете?

— Сделаю. Что он должен высматривать, боцман?

— Огни.

Как только Маккиннон вошёл в столовую, он увидел Джемисона и сразу отвел его в сторону.

— Наш вероломный друг опять куда-то сунул нос? Да, сэр?

— Нет, нет. Это точно. Гарантирую. Просто мы со старшим механиком посоветовались и решили довериться всем работникам машинного отделения.

Точнее, всем, за исключением Рейли, который, похоже, единственный поддерживает с ним контакт. За исключением Рейли никто в машинном отделении не любит Маккриммона. Поэтому мы переговорили с каждым человеком в отдельности, рассказали ему, в чём дело, и попросили не касаться этого вопроса в разговоре с другими. Так что Маккриммон будет под постоянным наблюдением как в столовой, так и в машинном отделении. — Он всмотрелся в лицо Маккиннона. — Мы решили, что это хорошая идея. А вы, похоже, так не считаете?

— Что бы вы с мистером Паттерсоном ни решили, для меня это закон.

— Ч-чёрт, — с чувством протянул Джемисон. — Я же предлагал шефу сперва переговорить с вами, но он был уверен, что вам эта идея понравится.

— Даже не знаю, нравится она мне или нет, сэр, — с сомнением в голосе произнёс Маккиннон. — Как будто бы, это хорошая идея. Но Маккриммон — не просто негодяй, а умный негодяй. Не забывайте, что, если бы не простая случайность, он долго бы занимался своими черными делами. И никому бы даже в голову не взбрело его подозревать. То, что он груб, склонен к насилию, готов человека балкой убить, ещё не означает, что он не способен чувствовать атмосферу вокруг себя, в особенности когда люди становятся, с одной стороны, чересчур осторожными, а с другой — чрезмерно любопытными. И потом, если Рейли находится в приятельских с ним отношениях, почему его также не взяли под наблюдение?

— Ну, не всё так плохо, боцман. Если он даже догадается, что за ним следят, разве это не явится гарантией его хорошего поведения?

— Или явится или же станет гарантией того, что, когда ему будет необходимо что-то провернуть, он сделает так, что рядом не будет ни души, а нам как раз этого и не нужно. Если бы он считал, что его по-прежнему никто не подозревает, он мог бы выдать себя. Теперь он этого не сделает. — Маккиннон посмотрел на стол. — Где мистер Паттерсон?

Джемисон почувствовал себя не в своей тарелке.

— Следят за происходящим.

— Следит за происходящим? То есть не спускает глаз с Маккриммона. Это вы хотите сказать? Мистер Паттерсон, появившись на этом корабле, ещё ни разу не пропустил обеда. Я это знаю, вы знаете, и будьте уверены, что Маккриммон это тоже знает. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что мы подозреваем его, то можно даже себе представить, какова будет его реакция.

— Похоже, — медленно произнёс Джемисон, — Эта идея, в конце концов, была не такой уж хорошей.

Не только Паттерсон в тот вечер отсутствовал за обедом. Джанет Магнуссон была на дежурстве, а сестра Мария и доктор Синклер занимались весьма серьёзным делом: они перевязывали заново голову капитану Боуэну.

Капитан Боуэн, как передавали, производил много шума.

— Интересно, что думает доктор Синклер по поводу зрения капитана, восстановится оно или нет? — сказал Джемисон, сидя в ожиданий первого блюда за обеденным столом с бокалом вина в руке.

— Он почти уверен, что восстановится, — ответила Маргарет Моррисон.

— Я тоже так думаю. Хотя на это уйдет несколько дней. Ресницы слишком сильно обгорели.

— А остальные в палате всё время так и спят? — Она заморгала и покачала головой. Джемисон поспешил добавить:

— Простите за бестактный вопрос.

— Нет, нет, всё нормально. Она улыбнулась. — Просто я никак не могу выкинуть из головы Симмонса и Маккриммона. Как обычно, только мистер Кеннет не спит, возможно, обер-лейтенант Клаусен тоже, трудно сказать. Он всё, мечется по постели и бормочет.

— И все время произносит бессмысленные слова? — спросил Маккиннон.

— В общем, да. Все слова, конечно, немецкие, за исключением, пожалуй, одного английского. Он его повторяет снова и снова, как будто это слово преследует его. Довольно странно. Это термин, который у шотландцев означает «собирать урожай круглый год». — Она посмотрела на Ульбрихта. — Вы Шотландию хорошо знаете. Мы направляемся в Шотландию. Я — наполовину шотландка. Арчи в Джанет, хотя они уверяют, что с Шетлендских островов, тоже шотландцы.

— И не забудьте того типа с хлороформом, — съязвил Маккиннон. Она скривила лицо.

— Лучше бы не напоминали.

— Извините. Свалял дурака. Так какое отношение шотландцы имеют к Клаусену?

— Слово, которое он постоянно повторяет, — Эдинбург.

— Так. Эдинбург. Афины Севера! — с энтузиазмом произнёс Ульбрихт. — Знаем, знаем. Очень даже хорошо. Лучше, чем многие шотландцы, уверяю вас. Эдинбургский замок. Холирудский дворец. Усыпальница. Сады. Принсес-стрит — самая красивая из всех... — Тут он оборвал свои воспоминания и резко спросил:

— Мистер Маккиннон! В чем дело?

Маргарет Моррисон и мистер Джемисон тоже обратили внимание на боцмана. Казалось, он находится где-то далеко, а костяшки его огромной руки, державшей стакан, побелели. Неожиданно стакан треснул, и вино разлилось по столу.

— Арчи! — Маргарет Моррисон перегнулась через стол и схватила его за руку. — Арчи! Что такое?

— Простите, как глупо с моей стороны, — спокойным, ровным голосом произнёс боцман. Он вновь был самим собой, взял бумажную салфетку и вытер ею стол. — Прошу прощения.

Она повернула его за кисть руки и разогнула ладонь.

— Вы же порезались. И довольно сильно.

— Это ерунда. Говорите, Эдинбург? Преследует его. Вы же так выразились, Маргарет. Преследует. Так, чёрт побери, и должно быть. Господи, каким же идиотом я оказался! Каким слепцом. Тупицей.

— Зачем вы говорите это? Если вы себя считаете тупицей, то что тогда говорить о нас? Выходит, мы ещё...

— Нет, нет. Просто я знаю то, что вам неизвестно.

— Что же это тогда? Что? Маккиннон улыбнулся.

— Маргарет, мне казалось, что вы лучше всех поняли, насколько опасно говорить при людях. Вы можете привести в комнату отдыха капитана Боуэна?

— Нет, не могу. Ему перевязывают голову.

— Маргарет, я думаю, вам следовало бы сделать то, что предлагает боцман. — Ульбрихт впервые в присутствии других назвал её по имени.

— И приведите вашу подругу, — сказал Маккиннон. — То, что я хочу сказать, может заинтересовать её.

Она бросила на него долгий, задумчивый взгляд, а затем, не промолвив ни слова, вышла из комнаты. Маккиннон также задумчиво посмотрел ей вслед, а затем обратился к Джемисону.

— Думаю, вам следует послать кого-нибудь из ваших людей за мистером Паттерсоном. Пусть он тоже придет сюда.

Капитан Боуэн вошёл в комнату отдыха в сопровождении доктора Синклера, которому ничего не оставалось, как прийти вместе со своим пациентом, так как он не успел ещё забинтовать ему голову.

— Похоже, нам придется опять менять наши планы, — произнёс Маккиннон с выражением боли на лице, причиной которой, однако, была не перемена планов, а то, что Джанет чересчур сильно перевязывала его порезанную руку. — Теперь уже точно можно утверждать, что немцы, если им не удастся захватить нас, пошлют нас на дно. «Сан-Андреас» — больше не госпитальное судно, а корабль, полный сокровищ. Сколько их у нас на борту, я не знаю, но, думаю, примерно на сумму в двадцать-тридцать миллионов фунтов стерлингов.

Все молчали. Что можно было сказать на такое заявление? Уверенность боцмана отнюдь не вызвала моря голосов, восклицаний удивления, сомнения или недоверия.

— Это, конечно, русское золото, плата за ленд-лиз. Немцы хотели бы наложить на него свою лапу, поскольку золото есть золото, и не имеет значения, в какой стране оно произведено, но, если им не удастся этого сделать, будьте уверены, что и Британия его не получит. Дело вот в чем.

Британскому правительству должно быть известно, что у нас на борту золото. Вы только задумайтесь над этим — и поймёте, что это спланированная совместная операция между Советским и Британским правительствами.

— Использовать госпитальное судно для перевозки золота? — в полном недоумении произнёс Джемисон. — Британское правительство никогда не пошло бы на это.

— Я не собираюсь комментировать ваше высказывание, сэр. Я считаю, что ваше правительство, как и любое другое, способно на что угодно. Тем более, что в годы войны об этике отношений не говорят. И вообще, существует ли этика войны? Единственное, что я хочу сказать, что наше правительство с большим недовернем относится к русским, и наше исчезновение получит самое грязное истолкование, вплоть до утверждения, что русские, после, того как судно вновь пустилось в плавание, перехватили его, избавились от его команды, отправили «Сан-Андреас» в какой-нибудь порт северной России, выгрузили золото, а затем потопили корабль. С другой стороны, они могут считать, что русские не отправили золота, потому что так и не дождались «Сан-Андреаса», Но у русских есть свой подводный флот, небольшой, который базируется в Мурманске и Архангельске.

Какого мнения будет придерживаться правительство, неважно. Результат в любом случае будет один и тот же — на радость немцам. Британское правительство придёт к выводу, что русские не хотят и не умеют держать своих обещаний, поэтому будет с подозрением относиться к возможным с ними сделкам в будущем. Доказать они ничего не смогут, а вот сделать — да: сократить или совершенно приостановить любые поставки по ленд-лизу в Россию. Это окажется более эффективным способом прекращения поставок союзников в Россию, нежели действия немецких подводных лодок в Северной Атлантике и Арктике.

Наступило долгое молчание. Затем Боуэн сказал:

— Вполне возможный сценарий, боцман. Даже убедительный, если можно воспользоваться этим словом. Но невольно возникает один вопрос: почему вы считаете, что на нашем борту золото?

— Я не считаю, сэр. Я знаю. Несколько минут тому назад, когда мы все уселись пообедать, сестра Моррисон, присутствующая здесь, случайно обмолвилась, что обер-лейтенант Клаусен в бреду постоянно повторяет одно и то же слово — Эдинбург. — Она сказала, что создается такое впечатление, будто это слово преследует его. Думаю, так и есть. Совсем недавно одна немецкая подводная лодка послала на дно крейсер «Эдинбург», возвращавшийся из России. На борту «Эдинбурга» было по крайней мере двадцать миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках.

— Господи! — чуть слышно прошептал Боуэн.

— Все чертовски прекрасно увязывается, сэр. Клаусену вдолбили, что он не должен повторять ошибки своего чрезмерно старательного предшественника, который потопил «Эдинбург». В то же время это прекрасно объясняет — я имею в виду потопление «Эдинбурга» — всю ту таинственную возню относительно использования «Сан-Андреаса». Любой крейсер, любой эсминец можно потопить. Но по Женевской конвенции топить госпитальные суда запрещается.

— Как я жалею о том, что не сказала об этом вам раньше, — произнесла Маргарет Моррисон. — Он произносил это слово с первого момента появления у нас. Мне следовало догадаться, что это может иметь какое-то значение.

— Вам незачем корить себя, — сказал Маккиннон. — Почему какое-то слово должно иметь для вас значение? Люди в бреду говорят всё, что угодно. Даже если б мы узнали об этом раньше, разницы не было бы никакой. Важно то, что оно стало нам известно не слишком поздно. По крайней мере, я надеюсь, что не слишком. Если есть какие-то укоры, то они должны быть в мой адрес. Я хоть знал о том, что произошло с «Эдинбургом». Не думаю, что другим было это известно.

— Выходит, это было все заранее подстроено, да? — заметил Джемисон. — Теперь понятно, почему ни вам, ни мистеру Кеннету они не разрешили посмотреть, что происходит за брезентом, когда в судне за делывали пробоину на боку. Они просто не хотели, что вы видели, как они заменяют вынимаемый балласт балластом другого типа. Вы, наверное, знаете, как выглядел первоначальный балласт?

— Вообще-то, нет. Думаю, что и мистер Кеннет тоже.

— А русским этого не было известно, и они решили не рисковать. Я даже уверен, что они покрасили бруски золота в тот же самый цвет, что был у первоначального балласта, хотя размеры и формы блоков и кирпичей из золота наверняка были другими. Вот почему на брезенте была надпись «Вход воспрещен». Все, что произошло с нами с того времени, можно объяснить наличием этого золота. — Джемисон помолчал, как бы не зная, продолжать или нет, наконец кивнул головой, как будто он принял решение. — А вам не кажется, боцман, что поведение Маккриммона не совсем объяснимо?

— Нет, не кажется. Он же двойной агент.

— Чёрт! — Джемисон даже сморщился от досады. — я надеялся, что хоть раз мне удастся первым придти к решению проблемы.

В истории шпионажа, — продолжал Маккиннон, — полно двойных агентов. Маккриммон — один из них. Его основным хозяином и, безусловно, настоящим является Германия. Мы можем выяснить, а может быть, и нет, как немцам удалось внедрить его в русскую разведку, но это им удалось. Вне всякого сомнения, взрыв в балластном пространстве был сделан им по указанию русских, что было скорее в интересах Германии, нежели России. И те и другие были заинтересованы в том, чтобы «Сан-Андреас» направился в Мурманск. Русским это надо было для того, чтобы загрузить судно золотом, а немцам — чтобы внедрить на корабль Симмонса и пронести заряд для балластного пространства.

— Запутанная история, — сказал Боуэн, — но не такая запутанная, когда видны все нити. Это существенно меняет дело, так я понимаю, боцман?

— Думаю, что да, сэр.

— Какой же нам лучше всего взять курс на будущее? Я использую это слово в обоих его значениях.

— Я готов выслушать предложения.

— Лично я вам предложить ничего не могу. При всем моем уважении к доктору Синклеру должен сказать, что благодаря его уходу за мной моя голова практически перестала работать.

— Мистер Паттерсон, у вас какие предложения? — сказал Маккиннон. — И у вас, мистер Джемисон.

— У меня никаких, — ответил Джемисон. — Я не хочу опять попасть впросак, чтобы мне объясняли, почему мой блестящий план вдруг не сработал и почему следовало делать иначе. Потом, я — инженер. Что я могу предложить?

— Тогда я предлагаю следующее. Мы продолжаем следовать этим курсом, то есть прямо на запад, примерно до полуночи. Таким образом, мы ещё дальше удалимся от «хейнкелей» и «штук». Меня они, правда, не особенно беспокоят, они редко переходят в атаку, когда стемнело. Если же мы правы и нам действительно удалось ускользнуть от немецкой подводной лодки, значит, они не знают, где нас разыскивать.

Отсутствие огней «кондора» даст нам возможность предположить, что они ищут нас не в том месте.

В полночь я попрошу лейтенанта рассчитать новый курс — на Абердин.

Будем надеяться, что со звёздами нам повезет. Таким образом, мы довольно близко подойдем к восточному берегу Шетлендских островов. Правильно, лейтенант?

— Я бы сказал, на довольно близкое. На расстояние крика. Вы сможете даже передать своё последнее прости родным островам, мистер Маккиннон.

— Мистер Маккиннон не собирается ни с чем прощаться, — раздался решительный голос Джанет Магнуссон. — Ему нужен отдых. Он сказал, что он скучает по дому, а Леруик — его родной город. Правильно, Арчи?

— Вы прямо читаете мои мысли, Джанет, — оказал боцман. — У меня, капитан, возникла, по-моему, неплохая идея. Остановиться невдалеке от Леруика и посмотреть, какова обстановка. Думаю, существуют две возможности. Теперь мы уверены, что немцы скорее отправят нас на дно, чем допустят, чтобы мы спокойно вошли в какой-нибудь британский порт.

Чем больше мы будем спускаться на юг, тем больше вероятность того, что нас потопят. Следовательно, надо подальше держаться от юга. Второе. Если нас обнаружит самолёт или подводная лодка, они смогут подтвердить, что мы по-прежнему придерживаемся курса на Абердин, так что масса времени впереди. В подходящий момент мы свернём на запад, у местечка под названием Бардхед, затем на северо-запад и север — в направлении на Леруик. Время от времени мы будем понемногу менять курс, пока не доберемся до гавани. Это займет у нас не более часа, а немецким бомбардировщикам, чтобы добраться до нас из Бергена, понадобится значительно больше времени.

— Лично мне такой план кажется вполне приемлемым, — сказал Джемисон.

— Хотел бы я сказать то же самое. Он слишком прост. Всегда существует возможность, что немцы могут догадаться, что мы будем делать. А может быть, и нет. Чем чёрт не шутит.

— Я всегда говорил, боцман, — сказал Джемисон, — что ваше присутствие — большое утешение.

Глава 12

Время клонилось к полуночи, а «кондоров» всё не было видно. За исключением двоих вахтенных в машинном отделении, Нейсбая и Трента на мостике, лейтенанта Ульбрихта и Маккиннона в капитанской каюте, двух постов у входов в госпиталь, а также двух дежурных сиделок, все остальные спали, или делали вид, что спят, или должны были спать. Ветер, сменивший направление на северное, усилился до четырех баллов. По воде побежала волна. «Сан-Андреас» стало раскачивать, хотя он упорно продолжал идти на запад.

В капитанской каюте лейтенант Ульбрихт оторвался от карты, которую он изучал, и посмотрел на часы.

— Без десяти минут полночь. Впрочем, точность времени не имеет значения. Будем менять курс на ходу. Предлагаю в последний раз бросить взгляд на звёзды, а затем направиться на Шетлендские острова.

Наступил рассвет. Холодный, серый, буйный рассвет, а «кондоров» так и не было. В десять часов утра валящийся от усталости Маккиннон — он стоял за штурвалом с четырех часов — отправился вниз позавтракать. В столовой он увидел Джемисона, который пил чашку кофе.

— Спокойная ночь, боцман. Похоже, что мы сбросили их со своего хвоста. Как вы считаете?

— Так оно кажется.

— Кажется? Только кажется? — Джемисон в задумчивости посмотрел на него, — Я что-то не слышу радости в вашем голосе. Целую ночь никаких признаков противника. Неужели мы не должны радоваться при таких обстоятельствах?

— Должны, должны. Положение наше сейчас просто прекрасное. Что меня волнует, так это наше будущее. Оно на данный момент не просто спокойное и мирное, а чертовски спокойное и мирное. Как гласит пословица, перед бурей бывает затишье. Так вот сейчас у нас затишье. Буря впереди. Неужели вы этого не чувствуете, сэр?

— Нет, не чувствую! — Джемисон отвернулся и нахмурился. — Не чувствовал, пока не появились вы и всё не испортили. ещё немного — и вы вообще заявите мне, что я живу иллюзиями.

— Ну, это было бы чересчур, сэр.

— Слишком всё тихо, слишком мирно? Может быть, это и так. Опять игра кошки с мышкой. И мы, конечно, как всегда, в роли мышки? Они нас обнаружили и выжидают удобный момент. Удобный для чего? Нападения?

— Да. Я только что шесть часов провёл за штурвалом, и у меня было много времени для размышлений над этим вопросом. Двух минут для его изложения вполне достаточно. Если кто и живет иллюзиями, так это я. Как вы думаете, сэр, сколько у них «кондоров» на аэродромах в Тронхейме и Бергене?

— Не знаю. Наверное, чертовски много.

— Так считаю и я. Три-четыре «кондора», действующие вместе, за пару часов могут прочесать пространство в десять тысяч квадратных миль. Все зависит от высоты полета и видимости. Тем более, что цель одна — обнаружить нас, самый ценный подарок на Норвежском норе. Но они ничего не делают, даже не пытаются делать. Почему?

— Потому что им известно, где мы находимся. Потому что нам не удалось выйти из-под наблюдения подводной лодки.

Маккиннон кивнул головой и уперся кулаком в подбородок. Завтрак нетронутым стоял перед ним.

— Вы сделали всё, что было в ваших силах, боцман. Никто никогда гарантии дать не пожег. Вам не за что себя корить.

— В том-то и дело, что есть. Если бы нам чуть-чуть повезло, мы бы смогли от неё уйти вчера вечером. Но этого не произошло. Почему? Потому что мы забыли про фактор «Икс».

— Фактор «Икс». Знаете, это что-то странное, боцман. Как в рекламе: фактор «Икс» — новый, секретный ингредиент в самой последней женской косметике!

— Я хочу сказать, что, даже если мы ускользнули от неё, вышли из радиуса действия её гидролокатора, она все равно могла найти нас, причём без помощи локатора или «кондора». Мы забыли о том, что у нормального лучника всегда есть в запасе вторая стрела.

— Вторая стрела? — Джемисон осторожно поставил чашку на стол. — Вы имеете в виду какой-нибудь жучок-передатчик у нас на борту?

— А вы можете предложить иное решение, сэр? Удача сделала нас настолько самодовольными, самоуверенными, что мы просто стали недооценивать простых смертных. Сингх, Маккриммон, Симмонс — все они трое, насколько мне известно, оказались умнее нас, настолько умнее, что мы не замечали очевидного, того, что нельзя не заметить. Вполне возможно, что это даже не приёмопередатчик, а самый простенький передатчик размером не больше дамской сумочки, которым наши Невидимки время от времени пользовались.

— Но мы же все обыскали, боцман. Причём очень тщательно. И ничего не нашли. Передатчики или что там ещё просто так из воздуха не возникают.

— Это верно. Но всё ли мы обыскали? Мы прочесали госпиталь, каюты, кладовые, камбузы — и больше ничего.

— Да, но где ещё...

Джемисон вдруг замолчал и задумался.

— Вот-вот, я подумал о том же самом. Надстройка наша в данный момент все равно что нежилая палата.

— Только ли? — Джемисон поставил чашку и встал. — Ну что ж, займемся надстройкой. Я прихвачу с собой пару своих парней.

— А как вы определите, жучок это или нет? Думаю, я не смог бы.

— А я смогу. Надо только собрать вместе всё, что не должно находиться на корабле.

После его ухода Маккиннон подумал, что Джемисон, в дополнение к своим инженерным способностям, был ещё и ассоциированным членом Института инженеров-электриков, а это наверняка поможет ему определить жучок.

Не прошло и десяти минут, как Джемисон вернулся. Он улыбался, явно довольный.

— У вас поразительный нюх на всякие там «жучки», боцман. Нашли сразу же. Можно сказать, попали в точку.

— Где?

— Хитрые дьяволы. Наверное, решили, что это смешно, и туда никто заглядывать не станет. Что может быть более подходящим местом для радиопередатчика, чем разбитая радиорубка? Они не только воспользовались для питания одной из неповрежденных батареек, но даже приделали самодельную антенну. Правда, вряд ли это сразу же придет в голову, если её внимательно не рассматривать.

— Поздравляю вас, сэр. Блестяще проделано. Вы всё оставили на месте?

— Да. Сперва, чисто инстинктивно, было желание всё вырвать с корнем. Но потом, если так можно выразиться, победил разум. Если они знают о нашем положении благодаря этому передатчику, то они могут и следить за нами с помощью гидролокатора. — Вот именно. Поэтому, когда мы остановили двигатели, они просто подняли перископ и без особого труда обнаружили нас. Ну ладно, время ещё будет, и мы разберем этот жучок.

— Сегодня ночью. Да, боцман? Если мы к ночи ещё будем на плаву.

— Я не совсем уверен, сэр. Все зависит, как вы правильно заметили, от того, в каком состоянии мы будем к наступлению тьмы.

Джемисон посмотрел на него в задумчивости и ничего не сказал.

Маккиннон крепко спал в свободной каюте, расположённой рядом с каютой капитана Андрополуса, когда в половине первого после полудня его разбудил Джонни Холбрук.

— На проводе мистер Нейсбай, сэр.

Маккиннон сел на койке, протёр глаза и с некоторым неодобрением посмотрел на молодого санитара, который, подобного Вейланду Дею, стал своеобразной тенью боцмана.

— А другой никто не может с ним поговорить?

— Извините, сэр. Он настаивает на разговоре с вами.

Маккиннон прошёл в столовую, где люди уже собирались на ленч. Там присутствовали Паттерсон, Джемисон, Синклер, Маргарет Моррисон и сиделка Айрин. Боцман взял трубку.

— Джордж, вы оторвали меня от сна.

— Очень сожалею, Арчи. Но я подумал, что вам лучше об этом знать. Мы — не одни.

— Вот как.

— По правому борту. На расстоянии двух миль. Едва появившись над водой, приказывает остановиться, иначе обещает открыть огонь.

— Вот как.

— Также заявляет, что, если мы попытаемся изменить курс, он потопит нас.

— Даже так?

— Так он заявляет. Может, действительно так и сделает. Мне свернуть к нему?

— Да.

— На полном ходу?

— Я должен получить распоряжение. Подожди минутку.

Он положил трубку.

— Судя по всему, разговор интригующий, — заметила Маргарет Моррисон, — Но по вашим ответам информации не получишь.

— Боцманы — люди немногословные. Мистер Паттерсон, можем мы дать полный ход?

Паттерсон кивнул, ничего не говоря поднялся со своего места и подошёл к трубке.

— Как я понимаю, вопросов задавать не следует? — покорным тоном произнёс Джемисон.

— Правильно понимаете, сэр. Извините, что испортил вам ленч.

— Как всегда... тактика напролом? — спросил Синклер.

— Другого выхода нет. Он угрожает потопить нас.

— Он ещё не то заговорит, когда увидит, что мы направляемся прямо к нему, — сказал Джемисон. — Наверняка он скажет, что на борту «Сан-Андреаса» одни чокнутые.

— Если он это скажет, может быть, он и прав.

Боцман уже повернулся, чтобы уйти, как его задержал Ульбрихт.

— Я тоже пойду с вами.

— Не надо, лейтенант. Я не верю, что наш новый знакомый собирается нас потопить, но попытку остановить нас он сделает. Главной целью, я в этом уверен, будет мостик. Вы хотите пустить насмарку всю ту хорошую работу, что проделали доктор Синклер и медицинский персонал, чтобы вас опять шили и бинтовали? He будьте эгоистом. Маргарет!

— Вы остаетесь здесь, Карл Ульбрихт.

Ульбрихт зарычал, пожал плечами, улыбнулся и остался на своём месте.

Когда Маккиннон поднялся на мостик, «Сан-Андреас» на полном ходу начал разворачиваться на правый борт. Нейсбай обернулся, когда Маккиннон входил в рубку.

— Беритесь за штурвал, Арчи. Он сигналит.

Нейсбай передвинулся к правому борту. Кто-то у боевой рубки подводной лодки действительно пользовался сигнальной лампой, но передача послания происходила очень медленно. Скорее всего, передающий, решил Маккиннон, не знает английского языка и сигналит букву за буквой. Перед боевой рубкой трое матросов сгрудились у боевого орудия, которое, судя по всему, было нацелено прямо на них. Передача послания прекратилась.

— Что он сказал, Джордж?

— Вернитесь на свой курс. Остановитесь — или я стреляю.

— Передайте ему, что мы — госпитальное судно, и напомните о Женевской конвенции.

— Он не обратит на это внимания.

— Тем не менее, посылайте. Отвлеките его. Дайте нам время. По правилам ведения военных действий, в человека никогда не стреляют, если он говорит.

Нейсбай начал сигналить, но тут же вскочил обратно на мостик.

Раздался пушечный выстрел. Снаряд разорвался внутри надстройки. Нейсбай укоризненно посмотрел на боцмана.

— Вы сами играете не по правилам, Арчи.

— Куда он попал?

Нейсбай вышел на правый борт, посмотрел ниже и в сторону кормы.

— В матросский камбуз, — сказал он. — Точнее, в то, что им когда-то было. Конечно, там не было ни души.

— Конечно, они не в это целились, можете быть уверены. Сила ветра в четыре балла для нас ничего не значит, но она делает весьма неустойчивым пушечное основание субмарины. Мне это ужасно не нравится, Джордж, потому; что они могут попасть куда угодно, только не туда, куда целятся.

Будем надеяться, что в следующий раз снаряд пролетит мимо нас и на таком же расстоянии, только не ниже, а выше.

Следующий снаряд пролетел прямо через мостик. Он пролетел через первое окно по правому борту, прошёл через металлический лист, отделявший мостик от того, что некогда было радиорубкой, и разорвался там. Взрывной волной вышибло дверь, которая влетела на мостик, и шарахнуло обоих мужчин. Маккиннон налетел на штурвал, а Нейсбай — на небольшой стол для навигационных карт. К счастью, остроконечные осколки полетели в другую сторону, и никто из них не пострадал.

— Они делают прогресс, Арчи, — произнёс Нейсбай, когда наконец смог отдышаться.

— Это случайность.

«Сан-Андреас», надстройка которого дико вибрировала, поскольку генераторы работали на полных оборотах, продолжал нестись прямо на боевую рубку подводной лодки, которая, правда, была ещё на довольно значительном расстоянии — более чем в одной миле. — Следующий снаряд пронесся недалеко от капитанского мостика.

Третий снаряд действительно пронесся мимо судна и упал, не разорвавшись, в море в сотне ярдов от кормы «Сан-Андреаса».

Следующий снаряд попал в носовую часть. Где он разорвался, сказать было невозможно, — с мостика этого не было видно. Послышался грохот якорной цепи: один из носовых якорей стал опускаться на дно Норвежского моря. Грохот этот прекратился так же резко, как и начался. С якорем, вне всякого сомнения, вырвало и якорный замок.

— Невелика потеря, — заметил Нейсбай.

— Да, действительно, кого волнует якорь? Вопрос в другом: нет ли у нас пробоины.

Ещё один снаряд угодил в носовую часть, и на этот раз не было сомнения, что он попал в полубак на палубе, с левого борта.

— Есть у нас пробоина или нет, — заметил Нейсбай, — сейчас не время выяснять, тем более, что они стреляют по носовой части. Мы все ближе к ним, поэтому выстрелы их становятся более точными. А целятся они, по всей видимости, в ватерлинию. Вряд ли они стремятся потопить нас. И откуда они могут знать, что у нас есть золото.

— Понятия не имею, что им известно. Может, они действительно знают, что у нас золото. Можно подумать, что золото, побитое шрапнелью, от этого перестанет быть золотом. В любом случае, мы должны быть благодарны судьбе. Под таким углом, под которым мы находимся по отношению друг к другу, невозможно попасть в район госпиталя.

Следующий снаряд разорвался в носовой части, почти в том же самом месте, что и предыдущий, правда, чуть выше.

— Там же находится плотницкая мастерская, — рассеянно заметил Нейсбай. — Я, кстати, тоже об этом подумал.

— Фергюсон и Керран были в столовой, когда вы уходили?

— Я вот как раз и пытаюсь вспомнить. Не могу вспомнить, видел я их или нет, но это отнюдь не значит, что их там не было. Это такая парочка, что будут жевать ленч целый час. Нужно было предупредить их.

— У вас на это не было времени.

— Я мог послать человека к ним. Я полагал, что они сконцентрируют весь огонь на мостике, но послать человека к ним я все же мог. Моя вина. Просчет.

Он помолчал, внимательно посмотрел, что делается на море, и сказал:

— Кажется, они поворачивают обратно, Джордж.

Нейсбай посмотрел в бинокль.

— Точно. На мостике какой-то человек, капитан или кто-то другой, с рупором в руке. Ага! Боевой расчет возится с пушкой, а теперь они выстраиваются. Что это может значить, Арчи?

— Ну, если в боевой рубке никого нет, а боевой расчет спускается в люк, то это может означать только то, что вы думаете. Пузырьки на поверхности видно?

— Нет. Хотя минутку. Да. Да, много.

— Продувают балластный отсек.

— Но мы в миле от них.

— Капитан решил не рисковать, и я его прекрасно понимаю. Этот не такой клоун, как Клаусен.

В течение нескольких минут они молча следили за происходящим.

Немецкая подводная лодка была уже под углом в 45 градусов. Вскоре она исчезла.

— Беритесь за штурвал, Джордж. Свяжитесь со старшим механиком, скажите ему о том, что произошло, и попросите сбросить ход до нормальной скорости. Затем возвращаемся на курс, которым следовали. А я схожу посмотрю, нет ли какой пробоины в носовой части.

Нейсбай смотрел вслед удаляющемуся боцману, прекрасно понимая, что не пробоина его в первую очередь волновала, что он отправился посмотреть, не решили ли Керран и Фергюсон на этот раз пропустить ленч.

Маккиннон вернулся минут через десять. В руке у него была бутылка виски и два стакана. Ни тени улыбки на лице.

— Им не повезло? — спросил Нейсбай.

— Судьба отвернулась от них, Джордж. Так же как и я отвернулся.

— Арчи, прекратите. Хватит винить себя. Сделанного не воротишь. — Джанет перехватила его, когда он вошёл в столовую. Он спустился вниз вместе с Нейсбаем, оставив за штурвалом Трента, а Джонса и Макгигана в качестве дозорных. Она отвела его в сторону. — Я понимаю, что это банально, бессмысленно, если хотите, но мёртвых не вернешь.

— Это верно, безрадостно улыбнулся боцман. А если уж говорить о мёртвых, а о покойниках, как известно, плохо не отзываются, это была ещё та парочка! Но оба они были женаты, у обоих были дочери. Что они подумают, если узнают, что любезный боцман в своём стремлении дорваться до немецкой подводной лодки совершенно забыл об их мужьях? .

— Лучше будет, если вы забудете о них. Я знаю, это звучит жестоко, но пусть мёртвые хоронят мертвецов. Мы — живые. Когда я говорю «мы», я говорю не о вас, я говорю обо всех, кто находится на борту, включая себя. Ваша обязанность — жить ради живущих. Неужели вы не понимаете, что жизнь каждого человека, на этом судне, вплоть до капитана, зависит от вас? Именно от вас зависит, доберемся мы домой или нет.

— Успокойся, женщина.

— Вы отвезёте меня домой, Арчи?.

— Галопом? Прыг-скок! Конечно, отвезу.

Она вытянула руки, взяла его за плечи, внимательно посмотрела ему в глаза, а затем широко улыбнулась.

— Знаете, Арчи, а я ведь действительно верю в это.

Он улыбнулся ей в ответ.

— Я рад этому.

Сам он в этот момент не был в этом уверен, но зачем усугублять подавленность и уныние.

Они подошли к столу, за которым уже сидели Паттерсон, Джемисон и Ульбрихт. Паттерсон поставил перед ним стакан.

— Должен сказать, вы заслужили это, боцман. Прекрасная работа.

— Не такая уж прекрасная, сэр. Я делал то, что я делал, иного выбора у меня просто не было. Не могу сказать, что мне жаль капитана немецкой подводной лодки, но перед ним почти невыполнимая задача. Ему приказано ни в коем случае нас не топить. Что он может сделать? Только на время вывести нас из строя. Мы же бросаемся за ним вдогонку. Он скрывается.

Вот и всё. Очень просто.

— В ваших устах все звучит просто. Я слышал, что на мостике вас чуть-чуть не задело.

— Если бы снаряд пролетел через металлическую стену и разорвался прямо на мостике, это одно дело, но он влетел через стекло. Повезло.

— А в носовой части?

— Три пробоины. Все выше ватерлинии. Привычная работа для судоремонтников, когда судно ставят в доки. Шпангоуты, похоже, достаточно прочные. Это положительные результаты. Что же касается отрицательных, боюсь, это полностью моя вина...

— Арчи! — раздался резкий голос Джанет.

— Ну, хорошо, хорошо. Вы уже об этом слышали. Фергюсон и Керран мертвы.

— Я знаю и сожалею. Чертовски жаль. Уже двадцать человек погибли. — Паттерсон на какое-то время задумался. — Вы считаете, что эта ситуация будет продолжаться какое-то время?

— Какая ситуация, сэр?

— Что они будут пытаться остановить нас, вместо того чтобы потопить.

Маккиннон пожал плечами.

— Немцам не столько важно получить золото, сколько дискредитировать русских перед нашим правительством. По тому, как складываются обстоятельства в настоящее время, они хотят и свой пирог поиметь, и чужой съесть. Самый настоящий фактор жадности.

— Пока они руководствуются жадностью, мы сравнительно в безопасности. Да?

— В смысле, что нас не потопят? Да. А вот захватить нас могут.

— Но вы же сказали...

— Стоит им направить ещё одну подводную лодку — и мы готовы. С двумя подводными лодками шансов у нас никаких. Если мы погонимся за одной, вторая пристроится нам в хвост и будет в своё удовольствие поливать нас шрапнелью. Конечно, не в машинное отделение, потому что им надо доставить нас в Норвегию. А в госпиталь. Стоит одному снаряду туда попасть, и мы сразу же вывесим белый флаг.

В следующий раз, когда я буду подниматься на мостик, я прихвачу прекрасную белую простыню.

— Бывают случаи, боцман, сказал Джемисон, — когда мне хочется, чтобы вы держали свои мысли при себе.

— Я просто отвечаю на вопрос, сэр. Кстати, у меня появилась другая мысль, другой вопрос, если позволите. Только небольшой группе людей было известно об этой операции, о том, что «Сан-Андреас» используется для перевозки золота. Один-два человека из состава кабинета министров, один или два адмирала. И всё. Хотелось бы мне знать, кто из них оказался предателем и продал наши жизни. Если мы вернемся назад и если кто-то из известных деятелей совершит самоубийство, тогда мы узнаем, что это за человек. — Он встал. — Простите меня, мне нужно ещё кое-что сделать.

— Что сделать, Арчи? — спросила Джанет. — Неужели ты ещё не всё сделал на этот день?

— Боцману работа всегда найдётся. Обыденная, Джанет, работа, обыденная.

Он вышел из столовой.

— Обыденная, — повторила Джанет. — Что ещё за обыденная?

— Керран мертв.

— Я это знаю.

По её виду было ясно, что она ничего не понимает.

— Керран был мастером по изготовлению парусов, и в его обязанности входило делать саваны для покойников.

Глава 13

Джанет быстро встала и вышла из-за стола. Паттерсон недовольно посмотрел на Джемисона.

— Бывают случаи, второй помощник, когда мне ужасно хочется, чтобы вы держали свои мысли при себе. Вы ничего понять не можете.

— Это верно. Деликатности у меня никакой. Буйвол и тот лучше сделает.

Паттерсон закончил молитву. К этому времени он уже профессионально проводил погребальную службу. Доски накренились, и зашитые в саваны тела Керрана и Фергюсона исчезли в ледяных водах Норвежского моря. Именно в это время шум машин в машинном отделении стал затихать, а «Сан-Андреас» снижать скорость.

Почти вся команда была на палубе — покойники были приятными людьми, и их любили. На нижней палубе собрались коки, стюарды, медицинский персонал н три кочегара. Трент и Джонс были на мостике.

Первым двинулся с места Джемисон.

— Похоже, — сказал он, — мы совершили ошибку.

Он медленно удалился с видом человека, которому спешить пока некуда.

Паттерсон и Маккиннон шли ещё медленнее.

— Интересно, что он имел в виду? — произнёс Паттерсон. — Под словами «Мы совершили ошибку»?

— Он ещё мягко сказал, сэр. Он просто намекнул, что всезнающий боцман опять сделал очередной промах. Кто стоял на вахте внизу?

— Только Стефан. Ну, этот, польский мальчишка.

— Будем надеяться, что он не пойдет вслед за теми, кого мы спускали за борт сегодня.

Паттерсон остановился и схватил Маккиннона за руку.

— Что вы хотите этим сказать? И о каком «промахе» вы говорите?

— Все взаимосвязано, — печально отозвался Маккиннон. — Наверное, я устал. Может быть, просто поленился подумать. Сэр, вы, случайно, не обратили внимания, кого не было на похоронах?

Паттерсон несколько мгновений молча смотрел на него, а затем стал перечислять:

— Медицинский персонал. Персонал столовой. Стюарды. — Он схватил боцмана за руку. — И Маккриммон.

— Действительно. А кто это разрешил Маккриммону болтаться здесь без дела?

— Видимо, наша тактика в отношении его не сработала. Всего не предусмотришь. Ни один человек этого сделать не в состоянии. Этот Маккриммон — скользкий тип. Как вы считаете, мы сможем что-нибудь ему пришить?

— Уверен, что не сможем. Тем не менее, сэр, я прошу вашего разрешения посадить его под замок. — Он с мрачным видом покачал головой и горько добавил:

— Что толку запирать дверь, когда лошадь понесла.

Стефан лежал на палубе, залитой нефтью, продолжавшей вытекать из поврежденного топливного трубопровода. За его правым ухом был кровавый синяк. Синклер осмотрел его голову и выпрямился.

— Я отправлю его в госпиталь. Сделаем рентген, но думаю, в этом нет необходимости. Он скоро очнется. Будет голова болеть. Вот и всё. — Он бросил взгляд на два стальных предмета, валявшихся на палубе рядом со Стефаном. — Вам известно, кто это сделал, боцман?

— Да. Гаечным ключом он его оглушил, а топориком повредил трубопровод. Могут быть отпечатки пальцев.

— Нет, не могут. — Маккиннон носком сапога коснулся обтирочного материала. — Этим он стёр отпечатки пальцев. — Он посмотрел на Паттерсона. — Этот трубопровод можно заменить, сэр?

— Можно. Сколько времени это займет, второй помощник?

— Пару часов, — ответил Джемисон.

— Вы не пройдете со мной, Паттерсон? — спросил Маккиннон.

— С удовольствием, боцман.

— Вы знаете, что могли убить его? — спросил Маккиннон.

— О чём, чёрт побери, вы говорите? — развязно бросил Маккриммон, сидевший в столовой.

— О Стефане.

— Стефане? А что такое со Стефаном?

— У него пробита голова.

— И все же я не понимаю, о чём вы говорите. Пробита голова? И как он умудрился пробить себе голову?

— Благодаря вам. Вы спустились в машинное отделение и ударили его по голове, а затем перебили топливный трубопровод.

— Вы что, с ума сошли? Я не вставал с этого места последние четверть часа.

— Тогда вы должны были видеть, кто спустился в машинное отделение. Вы — кочегар, мистер Маккриммон. Двигатель остановился, а вы даже не спустились вниз, чтобы посмотреть, что произошло?

Маккриммон жевал какую-то жвачку.

— Не надо взводить на меня напраслину. Факты у вас есть?

— Достаточно, — рявкнул Паттерсон. — Я заключаю вас под арест, Маккриммон. Какое-нибудь укромное местечко для вашего заключения мы найдем. Когда мы вернемся в Британию, вас будут судить за убийство, предательство, объявят приговор и, вне всякого сомнения, расстреляют.

— Это абсолютная чушь! — крикнул он, предпослав слову «чушь» несколько нецензурных выражений. — Я ничего такого не сделал, и вы не в состоянии доказать ничего.

— А нам это и не понадобится делать, — сказал Маккиннон. — Ваш дружок — Симмонс, или Браун, или как там его зовут — уже давно заливается, как говорят американцы, как канарейка. Пытаясь спасти свою жизнь, он всю вину за содеянное пытается переложить на вас.

— Негодяй!

Маккриммон вскочил на ноги, оскалил зубы, правую руку он сунул за пазуху.

— Не советую, — произнёс Паттерсон. — Что бы это ни было, не советую. Бежать вам некуда, Маккриммон, а боцман может убить вас одной рукой.

— Давайте, что там у вас есть, — сказал Маккиннон и протянул руку.

Маккриммон вытащил нож и положил на ладонь боцмана.

— Победы вы не одержали. — Лицо у него одновременно было испуганным и наглым. — Смеётся тот, кто смеётся последним.

— Может быть. — Маккиннон в задумчивости посмотрел на него. — Вам что-то известно, чего мы не знаем?

— Может быть.

— Как, например, наличие передатчика, спрятанного в радиорубке?

Маккриммон бросился вперёд, встретился с кулаком боцмана и рухнул с перебитым носом на пол.

Паттерсон посмотрел надлежащее тело и спросил Маккиннона:

— Вы почувствовали хоть какое-нибудь удовлетворение?

— Может, этого и не стоило делать... да, да, почувствовал.

— Я тоже, — произнёс Паттерсон.

День перешел в вечер, затем наступила ночь, а немцев всё не было.

«Сан-Андреас», восстановив прежнюю скорость, держал курс на Абердин.

Стефан пришёл в сознание и, как и предсказывал доктор Синклер, ничего кроме небольшой головной боли не испытывал. Синклер провёл две небольшие операции, восстанавливая перебитый нос Маккриммону, — работа, весьма сложная для хирурга по пластическим операциям. Синклер таким хирургом не был.

Лейтенант Ульбрихт, разложив перед собой на столе навигационную карту, в задумчивости почесал подбородок, а затем посмотрел на Маккиннона, сидевшего напротив него в капитанской каюте.

— Пока что нам везло. Везло? Никогда не думал, что я буду говорить такое на борту британского корабля. Почему мы остались одни?

— Потому что нам повезло, как вы только что выразились. Потому что поблизости у них нет свободной подводной лодки, а наш друг, который преследует нас по пятам, не решился сам снова заняться нами. Потом, мы по-прежнему держим курс на Абердин. Им известно, где мы находимся, и у них нет оснований полагать, что мы совсем не идем туда, куда нам следует идти. Они не знают, что произошло на судне. Средств таких у них нет.

— Пожалуй, разумно. — Ульбрихт посмотрел на карту и постучал по зубам. — Если с нами ничего не произойдет ночью, значит, это произойдет завтра. Вот что я думаю. По крайней мере, чувствую.

— Знаю.

— Что вы знаете?

— Завтра. Ваши земляки — не тупицы. Завтра мы будем проходить рядом с Шетлендскими островами. Наверняка у них возникнет подозрение, что мы собираемся зайти в Леруик или в другое подобное место. И будут действовать, исходя из этого предположения.

— Пошлют самолёты? «Кондоры»?

— Возможно.

— А у Королевских Военно-воздушных сил там есть истребители?

— Думаю, что да, хотя точно не знаю. Не был там многие годы.

— В Люфтваффе, конечно, знают. Если там есть «харрикейны» или «спитфайеры», они не станут рисковать и посылать туда своих «кондоров».

— Они могут послать их в сопровождении «мессершмитов», самолётов дальнего радиуса действия.

— Ну, а если не пошлют самолёты, значит, в нас могут выпустить торпеду?

— Меня это как-то мало волнует. Я думаю совершенно о другом.

— Я тоже. Торпеда — это уж на крайний случай. Знаете, может, нет необходимости сворачивать на юг вокруг Брессау и вокруг Бардхеда. Мы можем воспользоваться северным путем. Мимо селения Мерифилд. Так, кажется, оно называется?

— Я родился там.

— Боже, какой же я идиот. Если мы повернем на север, то нас же наверняка собьют торпедой. Так ведь?

— Да.

— Если же мы будем идти прямо на юг мимо Брессау, они подумают, что мы придерживаемся курса на Абердин.

— Можно только на это надеяться, лейтенант. Гарантии никто не даст. И сделать мы больше ничего не можем, — Совсем ничего?

— Ну, кое-что можем. Спуститься вниз и пообедать.

— Вполне возможно, это будет наш последний обед, да?

Маккиннон скрестил пальцы, улыбнулся и ничего не сказал.

За обедом, по вполне понятным причинам, все сидели с серьёзными лицами. Паттерсон был в необычайно печальном настроении.

— Вы никогда не задумывались о том, боцман, что мы просто можем обогнать подводную, лодку? Совершенно не опасаясь, что взорвутся паровые котлы, мы можем выжимать скорость на два-три узла больше.

— Задумывался, сэр. Уверен, это мы можем сделать. — В атмосфере чувствовалось напряжение. — Но я также уверен и в том, что немецкая подводная лодка сразу же заметит усиление оборотов наших двигателей. Ей останется только всплыть — тем самым она увеличит свою скорость — и разделаться с нами. Наверняка у неё на борту есть не менее дюжины торпед. Интересно, которая по счету попадет в нас?

— Нам и одной достаточно. — Паттерсон вздохнул. — Когда люди в отчаянии, они делают отчаянные предложения. Могли бы сказать что-нибудь и подбадривающее, боцман.

— После тяжелого труда, — сказал Джемисон, — бывает отдых. После шторма — порт. А нас, боцман, похоже, ничего хорошего не ждёт — ни отдых, ни безопасная гавань. Так, да?

— Должно было бы быть, сэр. Но, как вы помните, — он показал на Джанет Магнуссон, — я обещал этой даме отвезти её домой.

— Вы очень милы, Арчи Маккиннон. — Джанет улыбнулась ему. — Хотя врёте, не стесняясь. Маккиннон ответил ей улыбкой.

— А вы имейте немного терпения.

Ульбрихт первым почувствовал изменение общего настроения.

— Что-нибудь случилось, мистер Маккиннон?

— Да. По крайней мере, я надеюсь, что да. — Он посмотрел на Маргарет Моррисон. — Я вот думаю, будете ли вы так любезны попросить капитана Боуэна прийти в комнату отдыха?

— Ещё одна секретная конференция? Мне казалось, что все шпионы, преступники и предатели уже за бортом.

— Ну, я так не думаю, но кто знает? — Он осмотрел присутствующих за столом. — Мне бы также хотелось, чтобы вы все присоединились к нам.

На следующее утро, на рассвете, а светлеть в этих широтах начинает очень поздно, лейтенант Ульбрихт смотрел в окно по правому борту на равнинную местность, периодически проглядывавшую в просветах между шквалами мокрого снега.

— Так это и есть Унст, да?

— Да, это Унст.

Несмотря на то что Маккиннон почти всю ночь был на ногах, он выглядел свежим, отдохнувшим и почти весёлым.

— И вот ради этого вы — шетлендцы — разбиваете себе сердца?

— Да, ради этого.

— Я не хочу вас обидеть, мистер Маккиннон, это, по-моему, это самый пустынный, бледный и неприветливый остров, на который я имел несчастье обратить свой взор.

— Дом, милый дом, — спокойно произнёс Маккиннон. — У каждого свои представления о красоте, лейтенант. А потом, ни одно шикарное место не будет выглядеть лучше в таких погодных условиях, как эти.

— Это другое дело. А погода на Шетлендах всегда такая плохая?

Маккиннон с удовольствием обозревал синевато-серые волны моря, тяжелые облака и падающий снег.

— Мне кажется, погода просто чудесная.

— Ах да, у каждого свои представления. Думаю, лётчик любого «кондора» с вами не согласился бы.

— Невероятно. — Маккиннон показал вперёд. — Чуть-чуть правее. Это Фетлар.

— Да? — Ульбрихт взглянул на карту. — В пределах мили, от силы — двух. Неплохо мы поработали, мистер Маккиннон, неплохо.

— Мы? Вы, именно вы. Прекрасное судовождение, лейтенант. Адмиралтейство просто обязано дать вам медаль за ваши услуги.

Ульбрихт улыбнулся.

— Я очень сомневаюсь, что адмирал Дениц одобрит это решение. А если уж говорить об услугах, то они закончились. Как специалист по навигации я вам больше не нужен.

— Мой отец был рыбаком, профессиональным. Свои первые четыре года на море я провёл с ним вокруг этих островов. Здесь я, конечно, с курса не собьюсь.

— Я думаю.

Ульбрихт вышел на правый борт, в течение нескольких секунд вглядывался в направлении кормы, затем быстро вернулся, дрожащий и запорошенный снегом.

— Небо или то, что можно назвать небом, в северном направлении ужасно чернеет. Ветер стал более свежим. Похоже, что ваша ужасная — простите, чудесная, по вашим словам, — погода ещё может продлиться достаточно долго. Кажется, этого в расчет вы не принимали.

— Я же не чародей. И не гадальщик. Предсказание будущего не входит в мои обязанности.

— Ну что ж, назовем это вовремя выпавшей удачей.

— Удачей можно воспользоваться. Хотя бы чуть-чуть.

Фетлар был по правому траверзу, когда Нейсбай взялся за штурвал.

Маккиннон вышел на правый борт, чтобы посмотреть, какая погода.

Поскольку «Сан-Андреас» отклонился к югу на градус или два, а ветер был с севера, корабль почти не кренился. Облака почернели, стали зловещими, но не это привлекло его внимание. Сперва ему просто почудилось, потом он стал почти уверен, пока, наконец, не убедился, что их ожидает нечто более зловещее. Он вернулся на мостик и посмотрел на Ульбрихта.

— Помните, мы с вами говорили об удаче, хотя бы чуть-чуть. Мы не одни. Вон там «кондор».

Ульбрихт ничего не сказал, только вышел на борт и прислушался.

Вернулся он через несколько секунд.

— Я ничего не слышу.

— Его заглушает шум ветра. Я его точно слышал. В северо-восточном направлении. Я абсолютно уверен в том, что лётчик думает, будто мы его не услышим. Спутаем с завываниями ветра. Видимо, на этот раз они очень осторожны или чего-то боятся. Они вынуждены считаться с возможностью, что мы можем прорваться к какому-нибудь порту на Шетлендах. Можно представить, как всё произойдет. Перед рассветом подводная лодка поднимается на поверхность и вызывает «фокке-вульф». Лётчику, вне всякого сомнения, приказывают держаться вне поля видимости и слышимости.

Он так и делает, пока не получает сообщения от подлодки о том, что мы неожиданно сменили курс. Вот тогда он и появляется.

— Чтобы покончить с вами, — произнёс Нейсбай.

— Ну уж, розовых лепестков они кидать не будут. Это точно.

— Значит, вы считаете, что ни бомбардировщики-торпедоносцы, ни пикирующие бомбардировщики, ни «штуки» нами заниматься не будут?

— Нет, не будут. Они не смогут оказаться здесь в нужное время.

Прилететь раньше и болтаться в воздухе без дела они тоже не могут.

Единственный самолёт, который может весь день крутить над одной местностью, если в этом есть необходимость, — «кондор». Причём может прилететь не один самолёт, а несколько. Не забывайте, что мы — очень важная цель.

— Такой способностью, боцман, как у вас, — успокаивать людей и вселять в их души надежду, — обладают немногие, — с унылым видом произнёс Ульбрихт.

— Присоединяюсь к вашему мнению, — сказал не менее тоскливым голосом Нейсбай.

— Вы что, желаете, чтобы я все секреты держал при себе, да? Но вам болтать не следует. Зачем распространять печаль и уныние, в особенности если мы знаем, что надо делать в таких случаях.

— Изображать счастливую невинность, так, что ли? — спросил Нейсбай.

Маккиннон кивнул.

— Ну, это мы можем.

Вскоре после полудня, когда они проходили мимо череды небольших, скрытых туманом островов, которые Маккиннон назвал Скерриз, боцман вместе с Ульбрихтом спустился вниз, оставив на мостике Нейсбая и Макгигана. Снег, напоминавший скорее дождь, а не снег, прекратился, но не совсем. Ветер тоже стих. Видимость, если уместно было использовать это слово, составляла две — четыре мили. Облачность протянулась на высоту да двух тысяч футов, и там, где-то за её пределами, парил «кондор». Маккиннон больше его не слышал, но он ни на мгновение не сомневался в том, что он всё ещё там.

Капитан и Кеннет сидели на своих постелях. Боцман провёл с ними и с Маргарет Моррисон почти весь день. Все старались быть спокойными, но в атмосфере чувствовалась напряжённость ожидания. Было бы лучше, подумал про себя Маккиннон, если бы они знали, что за облаками за нами ведет наблюдение «кондор».

В столовой он разыскал Паттерсона и Синклера.

— Что-то сегодня на удивление спокойно, — сказал Синклер. — Как вы считаете, боцман?

— У нас ещё долгий путь впереди. — Интересно, подумал он, как среагирует доктор, если узнает о «кондоре». — Погода на нашей стороне. Снег, плохая видимость — не туман, но плохая. Низкая облачность.

— Звучит многообещающе. Может быть, мы ещё коснемся земли Хэппли-Айлз?

— Будем надеяться. Кстати, раз вы упомянули об этих островах, вы сделали все необходимые приготовления для переправки на них ваших тяжелораненых, когда мы будем проходить мимо?

— Да. Нет проблем. Лежачий больной только один — Рафферти. Затем четыре человека из Мурманска: двое с ранениями ног, двое — с отморожениями. Всего пять человек.

— Хорошо. Мистер Паттерсон, а эти два негодяя, Маккриммон и Симмонс, или как там его. Когда будем отправлять их на берег, их придется связать — ну, хотя бы руки за спиной.

— Правда, неизвестно, будет ли у нас шанс отправить их на берег. Они будут оставаться на судне до конца. И будут отправлены на берег, только когда корабль пойдет ко дну. Хоть они и преступники, преступники разной категории, они всё же люди.

— Пожалуйста, не надо об этом, — взмолился Синклер.

— Конечно, сэр. Как их кормят? Впрочем, это меня мало волнует.

— Оно и заметно, — съязвил Синклер. — Я их видел. Симмонс говорит, что потерял аппетит, а у Маккриммона лицо так разбито, что он от боли не может есть. Он говорит с трудом. Похоже, боцман, вы ударили его кувалдой.

— И не лью по этому поводу слезы.

Маккиннон поднялся и, прежде чем уйти, бросил:

— Пойду облегчу судьбу Нейсбаю.

— Часа два, — сказал Маккиннон. — Может быть, даже меньше, если мне удастся найти гряду низких облаков, снега и даже тумана. Чего угодно, лишь бы это дало нам возможность исчезнуть. Кто-нибудь из вас с мистером Джемисоном будет в это время в машинном отделении?

— Скорее всего, мы оба там будем, — со вздохом произнёс Паттерсон. — Можно только надеяться, что это сработает, боцман.

— Это единственное, что нам остается, сэр.

Вскоре после трёх часов дня, находясь с Нейсбаем и Ульбрихтом на мостике, Маккиннон принял решение двигаться дальше.

— Этого видеть мы не можем, — сказал он, обращаясь к Ульбрихту, — но мы действительно находимся напротив южной оконечности Брессау?

— Я бы так и сказал. Прямо назад от нас.

— Ну что ж, чему бывать, того не миновать. — Он связался с машинным отделением. — Мистер Паттерсон? Начнем, пожалуй. Джордж, лево руля. Курс — прямо на запад.

— Откуда я знаю, где запад? Маккиннон подошёл к двери, выходящей на правый борт, и распахнул её.

— Будет немного прохладно и сыро, но, когда ветер усилится и станет бить вам прямо в правую щеку, это и будет почти соответствовать западу.

Он прошёл в радиорубку, отсоединил жучок, возвратился на мостик и вышел на левый борт.

Погода почти не изменилась. Серое небо, серое море, видимость не более двух миль. Он вновь вернулся на мостик, оставив открытой дверь, чтобы северный ветер свободно проходил через мостик.

— Интересно, — сказал Ульбрихт, — о чём сейчас думает капитан подводной лодки?

— Вряд ли о чём-то приятном. Все зависит от того, как он организовал слежку за нами. Опирался ли он при этом только на передачи жучка, или только на результаты гидролокации, или же использовал и то и другое.

Если дело было только в жучке, он мог следить за нами на расстоянии.

Достаточно было, не всплывая, поднять над поверхностью воды антенну и получать сигналы жучка. В этом случае он мог и не пользоваться гидролокацией. Если это так, он может решить, что передатчик просто сдох. В конце концов, у него нет оснований полагать, что мы могли случайно наступить на жучок или узнать о художествах Маккриммона.

«Сан-Андреас», двигаясь почти на запад, развивал всё большую скорость.

— Итак, она где-то в этом квадрате, — продолжал Маккиннон. — Не хотел бы я здесь оказаться. Так какое же он примет решение? Станет ли он увеличивать скорость и двигаться нашим курсом в надежде догнать нас или же уйдёт в укрытие и в надежде найти нас пойдёт на перехват в районе Бардхеда? Все зависит от опыта капитана.

— Лично я не знаю, — ответил Ульбрихт.

— А я знаю, — сказал Нейсбай. — Мы исходим из предположения, что он не следит за нами с помощью гидролокатора. Если он так же опытен, как вы, Арчи, он пойдёт на перехват, затем попросит «кондора» спуститься и отыскать нас.

— Я так и боялся, что вы это скажете.

Пятнадцать минут прошли в странной тишине, затем Маккиннон вышел на левый борт. Отсутствовал он недолго.

— Вы правы, Джордж. Он там, высматривает нас. Я легко распознаю двигатели «кондора», но он ещё не показался. Но покажется, будьте покойны. Ему надо только один квадрат пересечь, а это займет немного времени, и он нас обнаружит. Затем даст сигнал подводной лодке, сбросит на нас несколько бомб, а остальное доделает лодка.

— Приятная мысль. Лучше не скажешь, — заметил Нейсбай.

Ульбрихт вышел на левый борт и тут же вернулся. Он ничего не сказал, только кивнул головой.

Маккиннон поднял трубку телефона.

— Мистер Паттерсон? Начинаем. Постарайтесь развить наибольшую скорость. Как можно быстрее. Нас выслеживает «кондор». Ещё несколько минут, и он нас обнаружит. Я бы несся отсюда на всех парусах.

— У вас не такая скорость, как у «кондора», — заметил Нейсбай.

— К сожалению, Джордж, я это понимаю, но и сидеть, как утка, и ждать, когда он прилетит и разбомбит меня, я не желаю. Мы всегда можем попытаться уклониться.

— Он тоже может свернуть и вывернуться, и сделать это значительно быстрее нас. Вы бы лучше вспомнили хоть какие-нибудь молитвы.

«Кондору» понадобилось ещё двадцать минут, чтобы отыскать их. Как только он их нашёл, он не стал терять времени и появился над ними. В классической манере зашёл со стороны кормы на самой низкой, как и предсказывал Нейсбай, высоте в три сотни футов. Нейсбай вывернул штурвал влево до отказа, но толку от этого было мало. Как он и говорил, «кондор» развернулся и выкрутился быстрее них.

Бомба, весом не более 500 фунтов, ударила по корме, примерно в шестидесяти футах от надстройки. Взметнулся большой фонтан маслянисто-черной жидкости, и вспыхнуло пламя.

— Странно, — заметил Нейсбай. Боцман покачал головой.

— Ничего странного нет. Просто жадность.

— Жадность? — Ульбрихт посмотрел на него, а затем кивнул. — Действительно, золото ведь.

— Значит, они ещё не отказались от надежды им завладеть. Сколько, вы сказали, до Бардхеда?

— Мили четыре.

— Примерно так. Если они не остановят нас до этого места, значит, они тогда нас потопят.

— А если они остановят нас?

— Тогда они дождутся, пока не поднимется на поверхность немецкая подводная лодка и не захватит нас.

— Как это все мерзко, — произнёс Нейсбай. — Очень мерзко. Я говорю о любви к деньгам.

— Думаю, — сказал Маккиннон, — они появятся примерно через минуту, чтобы показать нам пример любви.

И действительно, «кондор» очень быстро развернулся и возвращался к «Сан-Андреасу» со стороны левого борта.

— Некоторые из ваших лётчиков, — сказал Маккиннон, обращаясь к Ульбрихту, — отличаются необыкновенной настырностью и однобокостью мышления.

— Да, бывают случаи, когда бы лучше этого не было.

Второе нападение было точным повторением первого. Лётчик или его штурман был специалистом по точности попадания. Вторая бомба разорвалась в том же самом месте и с теми же результатами, что и первая.

— Это не очень большие бомбы, — сказал Маккиннон, — но ясно, что больше мы терпеть не можем. Ещё одна такая бомба — и можно прощаться с жизнью.

— Накрываться белой простыней?

— Вот именно. Кстати, она у меня здесь. Я не шучу. Послушайте! Я слышу авиадвигатель.

— И я тоже, — сказал Ульбрихт. — Сделан в Германии.

— Я не про этот, а про другой. Совершенно по-иному работает. Это истребитель. Господи, да какой же я тупица! Столько прожить — и остаться таким тупым, А этот лётчик «кондора»? Куда он лезет? Конечно, у них же есть радар на острове. И военных полным-полно. Все уже, наверное, на ногах. «Кондора» засекли, и кого-нибудь послали посмотреть, что происходит. Нет, не кого-нибудь. Я слышу двоих. — Маккиннон протянул руку и включил лампы, освещающие красные кресты на палубах и боковинах «Сан-Андреаса». — ещё не хватало, чтобы нас приняли за «Тирпиц».

— Я вижу их, — бесстрастным голосом произнёс Ульбрихт.

— Я тоже. — Маккиннон посмотрел на Ульбрихта и постарался сдержать обуревающие его чувства восторга. — Вы узнаете их?

— Да. «Харрикейны».

— Мне жаль, лейтенант. — Сожаление в голосе боцмана было подлинным. — И вы знаете, что это означает?

— Боюсь, что да.

Это даже не было соревнованием. «Харрикейны» быстро настигли «кондора» и моментально выстрелили: один сверху, другой — снизу.

«Фокке-вульф» не взорвался, не распался, не вспыхнул ярким пламенем.

Ничего столь драматичного не произошло. Он просто загорелся. Таща за собой хвост дыма, он по косой рухнул в море и исчез в его глубинах.

Лейтенант Ульбрихт бесстрастно наблюдал за происходящим.

Два истребители вернулись к «Сан-Андреасу» и начали кружить над ним: один поближе, другой — на расстоянии мили. Их присутствие, несмотря на то что трудно было представить, что они могли бы сделать подводной лодке (в лучшем случае — сбить перископ), если она задумала пустить торпеду, все равно приносило успокоение и надежду.

Маккиннон вышел на левый борт и помахал рукой одному из самолётов, кружившему почти над самым судном. «Харрикейн» ответил взмахом крыльев.

Джемисон поднял трубку, когда позвонил Маккиннон.

— Думаю, вы можете перейти на нормальную скорость, сэр. «Кондор» ушёл.

— Ушёл? — озадаченно спросил Джемисон. — Куда?

— В море. Парочка «харрикейнов» расстреляла его.

«Харрикейны» были с ними, пока они не оказались в пределах одной мили от Бардхеда, где из сгущающейся тьмы появился им навстречу фрегат.

Боцман вышел на палубу.

Человек на борту фрегата — по всей видимости, капитан — держал у рта рупор.

— Вам нужна помощь, дружище?

— Не сейчас.

— Вы сильно пострадали?

— Отчасти. Несколько снарядов и бомб. Но не это самое важное. Здесь где-то поблизости крутится немецкая подводная лодка.

— Сейчас уже не крутится. Она по дороге в преисподнюю. Что вон там у меня на корме?

— А-а, все ясно. Глубинные бомбы.

— Ну и ну. — Бородатый коммодор в удивлении покачал своей головой и посмотрел на тех, кто собрался в небольшом салоне в гостинице. — История кажется просто невероятной, но доказательства у меня перед глазами. Я только сейчас окончательно вам поверил. Всех разместили, мистер Паттерсон?

— Да, сэр. Здесь и в соседних домах. У нас есть всё, что нам необходимо.

— А уже кто-то в Кабинете министров или в Адмиралтействе наверняка рассказывает небылицы. Немного времени понадобится, чтобы его вычислить.

— Боцман, вы абсолютно уверены в происхождении этого золота?

— Готов с вами поспорить, сэр. Поставить свою пенсию против вашей. Думаю, есть разница.

Он встал, взял Джанет Магнуссон за руку и помог ей подняться.

— Прошу прощения у всех. Я обещал этой даме отвезти её домой.

Алистер Маклин

Санторин

Глава 1

Громкоговоритель на мостике фрегата «Ариадна» захрипел и ожил. Дважды пробили склянки, а потом из динамика раздался голос О'Рурка, спокойный, хорошо поставленный, с несомненным ирландским акцентом. О'Рурка все называли метеорологом, хотя он им и не являлся.

— Я только что заметил какого-то подозрительного типа. Милях в сорока отсюда, курс два-два-два.

Тальбот нажал на кнопку обратной связи и ответил:

— Небо над нами кишмя кишит подозрительными типами, шеф. Над этим районом Эгейского моря проходит не менее шести авиалиний. Вам лучше, чем любому из нас, известно, что здесь кругом полно самолетов НАТО, в том числе надоедливых истребителей и бомбардировщиков Шестого флота.

— Да, но этот тип уж очень странный. — Голос О'Рурка был по-прежнему спокойным, несмотря на непочтительное упоминание Шестого флота, у которого «метеоролог» был временно позаимствован. — Самолеты трансэгейской линии здесь не летают. И натовских именно в этом секторе я тоже не вижу на моем дисплее. В противном случае американцы обязательно сообщили бы нам. Они весьма любезны — я имею в виду Шестой флот.

— Что верно, то верно. — Тальбот был уверен, что американцы дали бы ему знать о появлении своего самолета, но не из любезности, а потому, что так предписывали правила. И об этом О'Рурку было известно так же хорошо, как и ему самому. — Больше на этого парня ничего нет?

— Почти ничего, за исключением двух вещей. Во-первых, он летит с юго-запада на северо-восток. Во-вторых, я абсолютно уверен, что это очень большой самолет. Мы в этом убедимся минуты через четыре. Его курс пересекается с нашим.

— Шеф, неужели его размеры имеют значение? Вокруг полно больших самолетов.

— Но ни один из них не летит на высоте тринадцати километров. Только «конкорды» поднимаются на такую высоту, но здесь они, как нам известно, не летают. Похоже, это военный самолет.

— И неизвестного происхождения. Неужели нарушитель? Вполне возможно. Не упускайте его из виду.

Тальбот огляделся по сторонам и заметил своего первого помощника, капитан-лейтенанта Ван Гельдера. Это был невысокий , широкоплечий, очень загорелый человек с волосами соломенного цвета, убежденный, что жизнь — это одно сплошное удовольствие. Он и сейчас улыбался, подходя к командиру корабля.

— Считайте, уже сделано, сэр. Принести подзорную трубу и сделать фотографию для вашего семейного альбома?

— Вот именно. Заранее благодарю.

На борту «Ариадны», в отличие от других надводных кораблей, имелись самые разнообразные средства наблюдения и прослушивания эфира. Среди них было и то, что Ван Гельдер называл подзорной трубой. На самом деле это был разработанный французами телескоп с фотокамерой, вроде тех, которыми снабжены космические спутники-шпионы. При идеальных атмосферных условиях с помощью такого аппарата можно обнаружить и сфотографировать белую тарелку с высоты четырехсот километров. Фокусное расстояние телескопа можно подстраивать. В данном случае Ван Гельдер наверняка воспользуется разрешающей способностью один к ста. Тогда, благодаря оптическому эффекту, самолет-нарушитель в случае его появления будет различим, как если бы был на высоте в сто двадцать метров. В безоблачном июльском небе над Кикладами это не представляло никаких проблем.

Едва Ван Гельдер покинул мостик, как ожил динамик связи с радиорубкой. Рулевой, старший матрос Харрисон, наклонился вперед и увеличил громкость.

— Я только что получил сигнал SOS. Кажется, судно находится к югу от Тиры, хотя я не совсем уверен. И это все, что у нас есть. Передавал явно самоучка. Без конца повторял одно и то же: «Мейдей».

Судя по всему, Майерс, дежурный радист, был очень раздражен. По его голосу можно было понять, что каждый радист должен быть таким же опытным, как он сам.

— Минуточку. — Последовала небольшая пауза, после которой вновь раздался голос Майерса: — Передает, что тонет. Четыре раза повторил: «тону».

— Это все? — спросил Тальбот.

— Все, сэр. Передача прекратилась.

— Что ж, продолжайте слушать на частоте для передачи сигналов бедствия, Харрисон. Ноль-девять-ноль, кажется. Судно должно быть не дальше десяти-двенадцати миль.

Тальбот перевел ручку машинного телеграфа на полный ход. «Ариадна», в соответствии с веяниями времени, имела двухсекционное машинное отделение и пульт управления на ходовом мостике. В машинном отделении обычно находился только один вахтенный, и то не по необходимости, а лишь потому, что этого требовал обычай. Вахтенный, пребывавший в полном одиночестве, мог ходить по всему машинному отделению с лампой в руке, но скорее всего он сидел, погруженный в чтение одного из скандальных журналов, которыми была буквально забита тамошняя библиотека. Старший механик «Ариадны» лейтенант Маккафферти редко отваживался появляться в своих владениях. Первоклассный инженер, Маккафферти утверждал, что у него аллергия на дизельное топливо, и презрительно хмыкал, когда ему возражали, что из-за сильных вентиляторов, установленных в машинном отделении, запах топлива уловить практически невозможно. В тот день старшего механика обнаружили, как всегда, на кормовой части палубы: развалившись в кресле, он читал детективный роман, обильно разбавленный любовными эпизодами весьма сомнительного свойства.

Шум со стороны машинного отделения усилился — «Ариадна» была в состоянии выжать тридцать пять узлов, — и мостик стал заметно вибрировать. Тальбот взял трубку и связался с Ван Гельдером:

— Мы только что получили сигнал бедствия. Милях в десяти-двенадцати отсюда. Дайте мне знать, когда обнаружите этого нарушителя, и я выключу двигатели.

Телескоп, которому были нипочем любые капризы погоды и любая качка, совершенно не выносил малейшей вибрации, из-за которой фотографии часто получались смазанными.

Тальбот вышел из рубки на левый борт и присоединился к стоявшему там лейтенанту, высокому, худощавому, светловолосому молодому человеку в массивных очках, с вечно траурным выражением лица.

— Ну что, Джимми, как вам нравится обстановка? Какой-то непонятный нарушитель и тонущее судно. Причем в одно и то же время. Это развеет нам скуку долгого жаркого дня, как вы считаете?

Лейтенант посмотрел на него без всякого энтузиазма. Достопочтенный лорд Джеймс Денхольм (для краткости Тальбот называл его Джимми) редко проявлял интерес к чему-либо.

— Мне все это не нравится, командир, — вяло махнул рукой Денхольм, — так как нарушает спокойное течение моей жизни.

Тальбот улыбнулся. Денхольма окружала почти осязаемая аура аристократической изнеженности. В первые дни их знакомства это сбивало с толку и раздражало Тальбота, но подобное ощущение длилось обычно не более получаса. Денхольм был совершенно не приспособлен выполнять обязанности морского офицера, а крайне плохое зрение должно было автоматически лишить его права входить в состав любого флота. Но он оказался на борту «Ариадны» не потому, что принадлежат к высшим эшелонам общества, наследовал графский титул и обладал голубой кровью, а потому, что был, вне всякого сомнения, нужным человеком в нужном месте. Обладатель трех научных степеней по электромашиностроению и электронике, полученных в Оксфорде, Калифорнийском университете и Массачусетском технологическом институте, Денхольм слыл настоящим кудесником в области электроники. Несмотря на свое происхождение и академическую квалификацию, он был до невозможности скромен и застенчив. Эта застенчивость распространялась даже на способность протестовать, и из-за этого его чуть ли не силой принудили поступить во флот, вопреки его слабым возражениям, что он не хочет туда идти.

— Командир, — спросил Денхольм, — что вы намерены сделать с нарушителем, если это действительно нарушитель?

— Ничего.

— Но если он нарушитель, значит, он шпионит, разве не так?

— Конечно.

— Но тогда...

— Чего вы от меня хотите, Джимми? Чтобы я спустил его сюда? Или вам не терпится испытать вашу экспериментальную лазерную пушку?

Денхольм ужаснулся:

— Я никогда в жизни от злости не стрелял из пушки. Точнее, я вообще никогда из нее не стрелял.

— Если бы у меня было желание сбить этот самолет, лучше ракеты с тепловой системой наведения вряд ли найдешь. Но мы подобных вещей не делаем. Мы люди цивилизованные. И к тому же не заинтересованы в провоцировании международных конфликтов. Неписаный закон.

— Мне он кажется довольно странным.

— Вовсе нет. Когда США или НАТО разворачивают военные игры, как мы сейчас, Советы начинают за нами открытую слежку — на земле, на море и в воздухе. И мы не жалуемся. Когда они начинают свои игры, мы делаем то же самое по отношению к ним. Иногда возникают неприятные ситуации. Недавно, когда военно-морские силы США проводили учения в Японском море, в результате выстрела американского эсминца сильно пострадала русская подводная лодка — подошла в процессе слежки слишком близко.

— И это не вызвало международного конфликта?

— Конечно, нет. Никто ведь не виноват. Два капитана принесли друг другу извинения, и русский военный корабль отбуксировал поврежденную лодку в безопасный порт. Во Владивосток, если не ошибаюсь. Простите, — произнес Тальбот, поворачиваясь в сторону мостика. — Опять из радиорубки.

— Докладывает Майерс, — раздалось из динамика. — «Делос». Так называется тонущее судно. Очень короткое сообщение: взрыв, пожар, быстрое погружение.

— Продолжайте слушать, — сказал Тальбот. Он посмотрел на рулевого, который приложил к глазам бинокль. — Ты его видишь, Харрисон?

— Да, сэр. — Харрисон передал ему бинокль и повернул руль влево. — Пожар на носу, с левого борта.

Тальбот разглядел тонкий черный столб дыма, поднимающийся чуть ли не вертикально в голубое безветренное небо. Едва только он опустил бинокль, как дважды прозвенел телефонный звонок. Это был О'Рурк, «метеоролог», или, говоря официальным языком, старший радиометрист.

— Боюсь, я потерял нарушителя. Я стал осматривать сектора по обе стороны от него, надеясь обнаружить его друзей, а когда вернулся в прежний сектор, его уже не было.

— Какие есть идеи?

— Ну, — неуверенно произнес О'Рурк, — он мог взорваться, но я очень в этом сомневаюсь.

— Я тоже. Мы навели на него нашу подзорную трубу, и взрыв был бы замечен.

— Значит, он совершил крутое пикирование. Причем очень крутое. Бог знает почему. Я отыщу его.

Он повесил трубку.

Но тут же телефон зазвонил вновь. На сей раз это был Ван Гельдер.

— Курс два-два-два, сэр. Дым. Самолет. Возможно, нарушитель.

— Почти наверняка он. Метеоролог только что потерял его на экране радара. Возможно, это пустая трата времени, но попытайтесь сделать хоть какие-нибудь фотографии.

Тальбот перешел на правый борт и, приложив к глазам бинокль, осмотрел небо. И сразу обнаружил шлейф густого темного дыма, в центре которого, как ему показалось, было что-то красное. Самолет все еще находился на достаточно большой высоте — тысяча двести или тысяча пятьсот метров. Не задержавшись, чтобы проверить, насколько круто пикирует самолет и действительно ли он горит, командир вернулся на мостик и поднял трубку внутренней связи.

— Младшего лейтенанта Кусто. Быстро. — Последовала короткая пауза. — Генри? Это командир. Срочно готовьте к спуску за борт баркас и спасательную шлюпку. Матросам стоять у спусковых механизмов. О выполнении доложите на мостик. — Затем он отдал в машинное отделение приказ «малый вперед», а Харрисону сказал: — Лево руля. Курс — на север.

Денхольм, который только что перешел на правый борт, повернулся, опустив бинокль.

— Даже я вижу самолет. Впрочем, не самолет, а густой шлейф дыма. Сэр, это, наверное, тот самый нарушитель?

— Вполне возможно.

— Что-то мне очень не нравится его курс, сэр, — осторожно произнес Денхольм.

— И мне не нравится, лейтенант, особенно если это военный самолет, да еще с бомбами на борту. Но если вы подождете, то увидите, как мы уйдем из зоны его падения.

— Все ясно. Совершаем маневр уклонения. — Денхольм помолчал, а затем с сомнением в голосе добавил: — Только бы он не изменил своего курса.

— Мертвецы курса не меняют.

— Верно, — подхватил Ван Гельдер, который только что вернулся на мостик. — Кто бы на этом самолете ни был, он, безусловно, мертв. Мне незачем было оставаться там, сэр: Гибсон лучше меня справляется со своей подзорной трубой. Мы сделали массу фотографий, сэр, только вряд ли они нам дадут что-нибудь.

— Неужели все так плохо? Вам не удалось ничего установить?

— Практически ничего. Я разглядел внешний двигатель на левом крыле. Так что самолет, вероятно, четырехмоторный. А вот гражданский или военный, понятия не имею.

— Минутку.

Тальбот вышел на левый борт, посмотрел в сторону кормы и увидел горящий самолет — в том, что он горел, сомнений уже не было, — на высоте вдвое меньшей, чем его обнаружили первоначально. Он вернулся на мостик, приказал Харрисону следовать прямо на север и вновь повернулся к Ван Гельдеру.

— Это все, что вам удалось установить?

— Почти. Если не считать того, что пожар определенно возник в носовом отсеке, так что любой взрыв двигателей исключается. Самолет не был сбит — мы знаем, что в этом районе нет самолетов с ракетами на борту. Даже если бы такие самолеты были, ракета с тепловой системой наведения — только она может сбить цель на подобной высоте — ударила бы по двигателям, а не в нос. Взрыв явно произошел внутри.

Тальбот понимающе кивнул, взял трубку внутренней связи и приказал немедленно соединить его с корабельным лазаретом.

— Доктор? Пошлите санитара с аптечкой первой помощи к спасательной шлюпке. — Он замолчал, слушая, что говорят в трубку. — Очень сожалею, но времени объяснять нет. Поднимайтесь на мостик. — Он еще раз посмотрел через окно двери в сторону кормы, повернулся и взял штурвал у рулевого. — Ну-ка взгляните, Харрисон. Хорошенько взгляните.

Харрисон вышел на палубу с правого борта, хорошенько взглянул — это заняло у него всего несколько секунд, — вернулся на мостик и вновь взялся за штурвал.

— Ужасно, — произнес он, качая головой. — Им каюк. Правда, сэр?

— Думаю, да.

— Они перелетят нас по меньшей мере на четверть мили. Может быть, даже на полмили. — Харрисон бросил взгляд в открытую дверь. — Учитывая угол падения, они приземлятся, вернее, приводнятся милях в полутора перед нами. Если только по какой-то случайности не дотянут до острова. Точно, им крышка, сэр.

— Пожалуй.

Тальбот посмотрел вперед через переднее стекло рубки. Остров Тира лежал милях в четырех. На севере его виднелся мыс Акротири, а чуть к востоку от него вздымалась гора Элиас, самая высокая точка острова, высотой около шестисот метров. Между ними, но чуть далее, милях в пяти, лениво висел в воздухе едва заметный на фоне безоблачного неба тонкий столб голубоватого дыма. Поблизости от этого места находилась деревня Тира, единственное поселение на острове.

— Надеюсь, пострадает только самолет. Юго-западная оконечность острова пустынна. Насколько мне известно, никто там не живет.

— Что будем делать, сэр? Остановимся рядом с местом падения?

— Примерно так. С этим вы сами управитесь. Или пройдем немного дальше по линии его полета. Давайте подождем и посмотрим. Честно говоря, Харрисон, я знаю об этом столько же, сколько и вы. При падении самолет развалится на части или просто нырнет в воду. Вряд ли на большую глубину, если у него действительно пострадал нос. Кстати, первый помощник, — это уже относилось к Ван Гельдеру, — какая у нас здесь глубина?

— Вдоль южной оконечности острова на расстоянии полумили от берега на карте отметка — пять фатомов[1]. Далее идет значительное увеличение глубины. Чтобы уточнить, мне придется заглянуть в штурманскую рубку. Там же, где мы сейчас находимся, глубина двести-триста фатомов. Может, проверить с помощью сонара[2], сэр?

— Да, будьте любезны.

Ван Гельдер вышел, на ходу потрепав по голове младшего лейтенанта Кусто, бесшабашного молодого человека лет двадцати с небольшим, всегда энергичного и готового прийти на помощь, и к тому же весьма опытного моряка. Тальбот кивком головы позвал его на правый борт.

— Вы это видели, Генри?

— Да, сэр, — с непривычным для него серьезным видом произнес Кусто. Он не мог отвести взгляда от дымящегося самолета, находившегося теперь прямо на траверзе на высоте трехсот метров. — Ужасное зрелище.

— Н-да, хорошего тут мало, — заметил присоединившийся к ним офицер медицинской службы Эндрю Грирсон. Он был одет в белые шорты и свободную разноцветную гавайскую рубаху, видимо считая такую одежду вполне приемлемой для летнего жаркого дня в Эгейском море. — Так вот зачем вам понадобился Мосс и его аптечка первой помощи. — Мосс был старшим корабельным санитаром. — Я еще подумал, может, мне самому сходить. — Грирсон говорил с ярко выраженным западно-шотландским акцентом, который не пытался скрывать, так как не видел в этом необходимости. — Если кто-нибудь останется в живых, во что верится с трудом, может понадобиться моя помощь. В отличие от Мосса я имею кое-какое представление о декомпрессии.

Тальбот почувствовал под ногами сильную вибрацию. Харрисон увеличил скорость и повернул немного на восток. Это не беспокоило Тальбота: он был абсолютно уверен в своем старшем рулевом.

— Весьма сожалею, доктор, но у меня для вас есть более важное дело. — Он показал на восток. — Посмотрите влево от шлейфа дыма, оставленного самолетом при падении.

— Вижу. Я еще раньше заметил. Кто-то тонет.

— Да. «Делос», частная яхта. Она, как вы правильно говорите, тонет. Произошел взрыв, и она загорелась. Пожар, насколько я понимаю, был очень сильным. Думаю, там есть обгоревшие и раненые.

— Самолет молчит, сэр, — сказал Кусто. — Должно быть, моторы отключены.

— Думаете, кому-то удалось выжить? Боюсь, что нет. Взрыв мог вывести из строя приборную панель, и в этом случае двигатели перестали работать.

— Развалится или нырнет в море? — спросил Грирсон. — Впрочем, дурацкий вопрос. Скоро и так все станет ясно.

К ним подошел Ван Гельдер.

— Как я понимаю, сэр, глубина здесь примерно восемьдесят фатомов. Сонар показывает семьдесят. Возможно, так и есть. Впрочем, это не имеет особого значения, глубина уменьшается.

Тальбот кивнул. Все молчали, никому не хотелось говорить. Самолет или, скорее, источник густого столба дыма находился всего в тридцати метрах над водой. Внезапно этот клубок дыма и огня нырнул и резко погас. Но даже в этот момент они не смогли различить очертаний самолета, который, соприкоснувшись с водой, вызвал фонтан брызг высотой в пятнадцать метров. Ни грохота столкновения, ни шума разлетающихся осколков. Когда море успокоилось, ничто не напоминало о происшедшей трагедии. Только небольшие волны, скорее походившие на рябь, расходились от места падения.

Тальбот коснулся руки Кусто:

— Теперь ваша очередь, Генри. На вельботе радио работает?

— Вчера проверял, сэр. Все было в порядке.

— Если что-нибудь обнаружите или кого-то увидите, сразу же дайте нам знать. Хотя у меня такое чувство, что радио вам не понадобится. Когда мы остановимся, спускайтесь на воду и покружите там. Мы вернемся примерно через полчаса.

Кусто ушел, и Тальбот повернулся к Ван Гельдеру.

— Передайте гидроакустику, что я хочу знать точную глубину на месте нашей остановки.

Пять минут спустя вельбот был спущен на воду и отошел от борта «Ариадны». Тальбот приказал включить машины на полную мощность и следовать на восток.

— Гидроакустик докладывает, что глубина тридцать фатомов, — сказал Ван Гельдер, вешая трубку. — Плюс-минус один фатом.

— Хорошо. А вы что скажете, доктор?

— Пятьдесят пять метров, — произнес Грирсон. — Даже думать не о чем. Ответ может быть только один: нет. Даже если кому-то удалось выбраться через фюзеляж, — в чем я очень сомневаюсь, — он все равно умрет сразу после всплытия от разрыва легких. Вряд ли они знают, что при всплытии надо все время выдыхать. Только тренированные, опытные подводники при наличии специальной экипировки могут более или менее спокойно подняться на поверхность. Но в самолете наверняка нет таких опытных людей. Так что вопрос, по существу, чисто академический. Я согласен с вами, командир. Те, кто находятся на борту самолета, уже мертвы.

Тальбот кивнул и снял трубку телефона.

— Майерс? Свяжитесь с генералом Карсоном и пошлите сообщение: «В четырнадцать часов пятнадцать минут неопознанный четырехмоторный самолет рухнул в море в двух милях от мыса Акротири, южной оконечности острова Тира. Определить, военный это самолет или гражданский, не представляется возможным. Впервые был обнаружен на высоте в тринадцать тысяч метров. Причина падения — внутренний взрыв. Детали пока неизвестны. Никаких самолетов НАТО в данном районе нет. Располагаете ли какой-либо информацией? Сильвестер». Пошлите шифром "Б".

— Будет исполнено, сэр. Куда послать сообщение?

— В Рим. Где бы ни находился генерал, он получит шифровку сразу же, минуты через две.

— Конечно, если кому-нибудь известно, где он находится, — бросил Грирсон.

Карсон был главнокомандующим сил НАТО на юге Европы.

Грирсон поднес бинокль к глазам и посмотрел на вертикальный столб дыма милях в четырех к востоку.

— Яхта, говорите? Прекрасно горит! Если на борту кто-то есть, им там жарко приходится. Хотите подойти поближе, командир?

— Поближе? — Тальбот посмотрел на Денхольма. — Во сколько вы оцениваете стоимость электронного оборудования у нас на борту?

— Миллионов в двадцать, может, в двадцать пять. Во всяком случае, достаточно дорого.

— Вот вам и ответ, доктор. Яхта уже один раз взорвалась. Может взорваться еще раз. Так что приближаться к ним я не собираюсь. А вот вы это сделаете. На баркасе, который не представляет особой ценности, в отличие от «Ариадны».

— Ну что ж, премного вам благодарен. И какой же смельчак...

— Я уверен, первый помощник будет счастлив доставить вас к месту назначения.

— А-а. Первый помощник, пусть ваши люди наденут плащи, перчатки и защитные маски. Ожоги от горящего дизельного топлива могут быть весьма неприятными. — Грирсон помолчал, а затем, пожав плечами, добавил: — Пойду приготовлюсь к самопожертвованию.

— И не забудьте свой спасательный пояс.

Грирсон даже не стал отвечать.

Они прошли уже почти половину расстояния до горящей яхты, когда Тальбот вновь связался с радиорубкой:

— Сообщение передали?

— Передал и получил подтверждение.

— От «Делоса» есть что-нибудь?

— Ни звука.

— Делос[3], — задумчиво сказал Денхольм. — Это в восьмидесяти милях к северу отсюда. Увы, Киклады уже никогда не будут для меня прежними.

Денхольм вздохнул. Хотя он был специалистом по электронике, но считал себя в первую очередь человеком классического образования. Ради справедливости следует отметить, что Денхольм не только свободно объяснялся, но и читал и писал на латыни и на греческом языке. А если судить по книгам в его каюте, то он просто сходил с ума от этих древних культур, обожал цитировать древних авторов. Не обошелся он без этого и на сей раз:

— Острова Греции, острова Греции,

Где любила и пела незабвенная Сафо,

Процветали искусства войны и мира,

Где Делос возник и явился божественный Феб,

А вечное лето...

— Ваша точка зрения понятна, лейтенант, — прервал его Тальбот. — Поплачем завтра, а сейчас подумаем о судьбе тех бедных душ, что мы видим впереди. Я насчитал пятерых.

— И я. — Денхольм опустил бинокль. — Почему они так неистово машут? Неужели им кажется, что мы их не видим?

— Они нас заметили, это хорошо. Успокойтесь, лейтенант. Они просто не могут дождаться, пока их спасут. Хотя в их поведении есть нечто большее. В том, как они машут, чувствуется какая-то настойчивость, что-то похожее на примитивную форму сигнализации. Будто они хотят сказать: «Черт побери, вызволите нас отсюда, и как можно быстрее».

— Возможно, они предполагают, что будет еще один взрыв?

— Может быть. Харрисон, я хотел бы подойти к ним справа и остановиться, как вы понимаете, на благоразумном расстоянии.

— Примерно в сотне метров, сэр?

— Прекрасно.

«Делос» был великолепной двадцатипятиметровой яхтой обтекаемой формы, совсем еще недавно ослепительно белой. Теперь же из-за дыма она стала почти черной. Довольно сложная надстройка яхты состояла из ходового мостика, кают-компании, столовой и камбуза. Густой дым и языки пламени, поднимавшиеся на два метра над полуютом, указывали на источник пожара — без сомнения, он находился в машинном отделении. На корме на шлюпбалках все еще висела небольшая моторная лодка. Нетрудно было догадаться, что из-за огня или из-за взрыва механизмы спуска заклинило и ее не смогли спустить.

— Довольно странно, — заметил Тальбот. — Как вы считаете, лейтенант?

— Странно? — осторожно произнес Денхольм.

— Да. Видите, пламя затухает. Любой сразу бы сообразил, что это уменьшает возможность нового взрыва. — Тальбот перешел на левый борт. — Вы, наверное, обратили внимание на то, что вода поднялась почти до самой палубы.

— Я вижу, что яхта погружается.

— Вот именно. Если бы вы оказались на борту судна, которое должно вот-вот опуститься на дно и утащить вас вместе с собой, как бы вы реагировали?

— Захотел бы оказаться где-нибудь в другом месте, сэр. Но, насколько я вижу, им не спустить моторную лодку.

— Согласен. Однако на плавательном средстве подобных размеров не может не быть спасательного оборудования, какой-нибудь надувной спасательной лодки или плотика. У настоящего владельца всегда есть для своих пассажиров и членов команды большой запас спасательных поясов и жилетов. Они не воспользовались ими и не покинули судно. Вот у меня и возникает вопрос: почему?

— Понятия не имею, сэр. Но это действительно чертовски странно.

— Когда мы снимем испуганных моряков и они поднимутся на борт, вы. Джимми, сделаете вид, что совершенно не умеете говорить по-гречески.

— Но слушать-то по-гречески я могу?

— Вот именно.

— Коммандер[4] Тальбот, вы удивительно хитрый и подозрительный человек.

— Такая у меня работа, Джимми.

Благодаря умению Харрисона «Ариадна» остановилась, как и было обусловлено, на расстоянии ста метров от «Делоса». Ван Гельдер сразу отошел от фрегата на баркасе и вскоре оказался у самой яхты. Как только баркас поравнялся с ее носом, в дело пошли багры, с помощью которых баркас и яхта удерживались рядом. В течение нескольких секунд с яхты удалось принять шестерых пассажиров — на одного человека больше, чем насчитал Тальбот. Они представляли собой настолько печальное зрелище из-за покрывавшей их копоти, что невозможно было определить их возраст, пол или национальность.

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски? — спросил Ван Гельдер.

— Мы все говорим, — ответил ему коренастый человек невысокого роста. — Правда, плоховато, но вполне достаточно, чтобы понять.

Действительно, говорил он с сильным акцентом, но понять его было можно. Ван Гельдер посмотрел на Грирсона.

— Кто-нибудь пострадал? Обожженные есть? — спросил Грирсон.

Все отрицательно закачали головами и что-то забормотали.

— Здесь мне делать нечего, «первый». Горячий душ, моющие средства, мыло. Я уж не говорю о том, что необходимо сменить одежду.

— Кто здесь главный? — спросил Ван Гельдер.

— Я, — ответил тот же самый человек.

— Кто-нибудь остался на борту?

— Три человека. Они не могут идти с нами.

— Вы хотите сказать, что они мертвы?

Мужчина кивнул.

— Я проверю.

— Нет, нет! — крикнул тот, схватив Ван Гельдера за руку. — Слишком опасно, чересчур опасно. Я запрещаю.

— Вы не можете мне что-либо запрещать. — Когда Ван Гельдер переставал улыбаться, что бывало очень редко, выражение лица у него становилось довольно-таки расхолаживающим, и мужчина отдернул руку. — Где эти люди?

— В коридоре между машинным отделением и отдельной каютой на корме. Мы вывели их туда после взрыва, до того как начался пожар.

— Райли, — сказал Ван Гельдер, обращаясь к старшему матросу, — пойдете со мной. Если вы почувствуете, что яхта тонет, дайте мне знать.

Он взял фонарик и уже собрался подняться на борт «Делоса», как его остановила рука, держащая пару защитных очков. Ван Гельдер улыбнулся:

— Благодарю вас, доктор. Я как-то не подумал о глазах.

Оказавшись на борту яхты, он сразу же повернул в сторону кормы и спустился вниз по трапу. Коридор был заполнен дымом. С помощью фонарика он без особого труда нашел троих человек, бесформенной грудой лежавших в углу. Справа виднелась дверь в машинное отделение, которую, по-видимому, заклинило в результате взрыва. Не без труда Ван Гельдеру удалось ее открыть, но он тут же закашлялся, так как мерзкий запах и дым проникли в горло и в глаза. Он надел защитные очки, но по-прежнему почти ничего не видел, за исключением затухающего огня из непонятного источника. Ван Гельдер захлопнул дверь, разумно полагая, что осматривать ему в машинном отделении, в общем-то, нечего, и склонился над мертвыми. Зрелище это было довольно неприятное, но он заставил себя потерпеть, чтобы провести тщательный осмотр. Над одним из мертвецов он стоял, склонившись, почти тридцать секунд — достаточно долго при таких обстоятельствах, а когда наконец выпрямился, лицо у него было удивленное и задумчивое.

Дверь в каюту на корме открылась с легкостью. Задымление там тоже было, но совсем слабое, так что прибегать к защитным очкам не пришлось. Помещение было шикарно обставлено и отличалось безукоризненной чистотой, но Ван Гельдер быстро изменил это положение. Сдернув простыню с кровати и разложив ее на полу, он стаи без всякого разбора — времени на это просто не было — вытряхивать из шкафов и различных ящиков одежду (как потом выяснилось, главным образом женскую). Затем он связал четыре уголка простыни и, подойдя к трапу, вручил этот тюк Райли.

— Передай на баркас. Я пойду быстро взгляну на другие каюты. Со стороны кают-компании можно по трапу попасть прямо на мостик.

— Думаю, вам следует поторопиться, сэр.

Ван Гельдер ничего не ответил. Он и сам заметил, что волны стали заливать верхнюю палубу. Пройдя в кают-компанию, он сразу обнаружил трап и спустился в центральный коридор.

Там он включил фонарик — электричества, конечно, уже не было. По обе стороны шли двери кают. Первая дверь по левому борту вела в продуктовый склад, дверь по правому борту оказалась закрыта. Ван Гельдер даже не стал пытаться ее открывать: «Делос» совершенно не походил на судно, где отсутствовали бы значительные запасы вина. За остальными дверьми оказались четыре каюты и две ванные комнаты. Везде было пусто. Ван Гельдер вновь расстелил на полу простыню, на сей раз в коридоре, сбросил на нее кипу одежды, связал узлом и поспешил на палубу.

Баркас был всего в тридцати метрах, когда «Делос», все еще на ровном киле, медленно скрылся под водой. Ничего драматичного при этом не произошло — лишь показалось множество пузырьков воздуха, которых становилось все меньше и меньше, а через двадцать секунд они и вовсе исчезли.

Тальбот стоял на палубе, когда баркас доставил шестерых спасенных. Он с сочувствием посмотрел на жалкие перепачканные фигуры, стоявшие перед ним.

— Боже, в каком состоянии эти люди! Здесь все, «первый»?

— Только те, кому удалось спастись, сэр. Трое погибли. Времени поднять их тела на борт баркаса просто не было. — Он указал на человека, стоявшего к нему ближе всех. — Вот хозяин яхты.

— Андропулос, — произнес человек. — Спирос Андропулос. Вы командир корабля?

— Коммандер Тальбот. Позвольте выразить мое сочувствие, мистер Андропулос.

— А вы, командир, нашу признательность. Мы очень благодарны...

— С благодарностью, сэр, можно подождать. Сперва займемся самым необходимым, а самое необходимое для вас на данный момент — привести себя в порядок и переодеться. Значит, проблема в одежде. Ну, одежду мы вам подберем.

— Одежда у нас есть, — сказал Ван Гельдер, показывая на два больших тюка. — И для мужчин и для женщин.

— Смелое предположение, первый помощник. Вы сказали — для женщин?

— Их две, командир, — подтвердил Андропулос, глядя на двух персон, стоявших рядом с ним. — Это моя племянница и ее подруга.

— Ах вот как. Что ж, прошу прощения. Как вы понимаете, в таких обстоятельствах трудно определиться.

— Меня зовут Ирен Чариал, — раздался несомненно женский голос — А это моя подруга Евгения.

— Лучше бы мы встретились при более благоприятных обстоятельствах. Лейтенант Денхольм проводит вас в мою каюту. Ванная комната там очень маленькая, но вполне сносная. Лейтенант, я надеюсь, что к тому времени, когда вы все вернетесь обратно, каждый будет походить сам на себя. — Тальбот повернулся к крупному темноволосому человеку, который, в отличие от большинства членов команды, не имел знаков различия. — Главный старшина Маккензи, перед вами четверо мужчин. Вы знаете, что делать.

Маккензи был старейшим военнослужащим сержантского состава.

— Будет исполнено, сэр. Господа, прошу следовать за мной.

Грирсон тоже удалился, и Ван Гельдер с Тальботом остались на палубе одни.

— Интересно, мы сможем в случае необходимости отыскать это место вновь? — спросил Ван Гельдер.

— Без труда. — Тальбот задумчиво посмотрел на него и указал на северо-запад. — Я запомнил ориентиры — монастырь и радарную станцию на горе Элиас. Глубина под нами, по показаниям эхолота, восемнадцать фатомов. Но чтобы окончательно быть уверенными, мы сбросим здесь в качестве отметки буй.

* * *

Генерал Карсон отложил в сторону бумагу, которую изучал, и поднял глаза на полковника, сидевшего напротив за столом.

— Ваше мнение, Чарльз?

— Это может ничего не значить, а может оказаться важным. К сожалению, нам от этого не легче. Но у меня нехорошие предчувствия. Было бы неплохо пообщаться с каким-нибудь моряком.

Карсон улыбнулся и нажал на кнопку внутренней связи:

— Вы случайно не видели поблизости вице-адмирала Хокинса?

— Он здесь, сэр, — ответил женский голос. — Вы хотите поговорить с ним по телефону или же встретиться?

— Встретиться, Джин. Спросите его, не будет ли он так любезен заглянуть ко мне.

Вице-адмирал Хокинс был слишком молод для своего звания. Это был невысокий, немного грузноватый, чересчур румяный, излучавший веселое простодушие человек. По его внешнему виду нельзя было сказать, что он очень умен, хотя его считали одним из самых блестящих умов в составе Королевского военно-морского флота.

Хокинс уселся в кресло, предложенное ему Карсоном, и погрузился в чтение полученного сообщения.

— Понятно, понятно, — произнес он, положив сообщение на стол. — Но вы пригласили меня сюда не затем, чтобы объяснять очевидное. «Сильвестер» — одно из кодовых имен фрегата ее королевского величества «Ариадна». Кстати, один из кораблей, находящихся под вашим командованием, сэр.

— Не сыпьте соль на рану, Дэвид. Я, конечно, знаю этот корабль, точнее, знаю о нем. Не забывайте, я все-таки не моряк. Необычное название, вам не кажется? В Королевском флоте — корабль с греческим именем.

— Просто знак внимания к грекам, сэр. Мы проводим вместе с ними гидрографические исследования.

— Вот как? — Генерал Карсон провел рукой по седеющим волосам. — Я и не думал, что имею какое-то отношение к гидрографии, Дэвид.

— Нет, сэр, хотя я не сомневаюсь, что в случае надобности этот корабль может проводить и такие исследования. «Ариадна» снабжена радиосистемой, которая дает ей возможность не только передавать, но и получать сообщения из любой точки земного шара. Ее телескопы и оптические приборы позволяют уловить, скажем, очертания любого пролетающего искусственного спутника даже на геостационарной орбите, то есть на высоте в тридцать пять тысяч километров. На ее борту находится один из лучших в мире радаров. А кроме того, у нее есть гидроакустический комплекс, который способен обнаружить на дне океана любой затонувший предмет с такой же легкостью, с какой он засекает затаившуюся подводную лодку. «Ариадна», сэр, — это глаза, уши и голос вашего флота.

— Должен признаться, приятно такое слышать. Весьма впечатляет. А командир «Ариадны» соответствует всем тем невероятным приборам, что находятся под его контролем?

— Несомненно, сэр. Для такой исключительно сложной работы выбран исключительно квалифицированный человек. Коммандер Тальбот — выдающийся офицер. Более подходящего человека на это место не найти.

— Кто его выбирал?

— Я.

— Понимаю. Здесь все ясно. — Карсон задумался. — Полагаю, полковник, нам следует спросить обо всем этом генерала Симпсона.

Симпсон, главнокомандующий НАТО, был единственным человеком в Европе, превосходившим Карсона по рангу.

— Не вижу, что еще мы можем сделать, сэр.

— Вы согласны, Дэвид?

— Нет, генерал. По-моему, вы только потеряете время. Если вам ничего не известно, то я твердо уверен, что и генерал Симпсон ничего об этом не знает. Можете относиться к этому как хотите, но у меня такое чувство, что упал один из ваших самолетов, сэр. Американских, я имею в виду. Почти наверняка бомбардировщик, который еще не вычеркнут из секретных списков. В конце концов, уж очень необычна высота, на которой он летел.

— На «Ариадне» могли ошибиться.

— На «Ариадне» ошибок не делают. Головой ручаюсь. — Ровный, бесстрастный голос Хокинса звучал очень убедительно. — Коммандер Тальбот не единственный, кто обладает уникальными профессиональными способностями. Там не менее тридцати таких же специалистов. Например, специалист по электронике, который столь блестяще разбирается в своей области, что ни один из ваших умников, занятых высокими технологиями в Силиконовой долине, просто не поймет, начни он рассуждать о своем деле.

Карсон поднял руку.

— Согласен, Дэвид, согласен. Итак, это американский бомбардировщик. Очень особенный бомбардировщик, несущий на борту очень особенный груз. Интересно, что бы это могло быть?

Хокинс едва заметно улыбнулся:

— Я, сэр, пока что не имею никакого отношения к ЕКП[5]. Это были либо люди, либо предметы. Очень секретные, очень важные предметы или же очень секретные, очень важные люди. Есть только один источник, из которого вы можете получить ответ, и имеет смысл подчеркнуть, что их отказ разглашать эту информацию поставит под удар все будущее НАТО и что человек, в конечном счете ответственный за это неверное решение, будет отвечать непосредственно перед президентом Соединенных Штатов. Невозможно себе представить, чтобы этот человек продолжал оставаться на своем ответственном посту достаточно долго.

Карсон вздохнул.

— Если бы я мог поплакаться, Дэвид, я бы сказал, что вам просто говорить, а еще проще говорить жестко, потому что вы — британский офицер, а я — американский.

— Я это учитываю, сэр.

Карсон взглянул на полковника, который какое-то время продолжал молчать, затем дважды медленно кивнул. Тогда Карсон нажал на кнопку переговорного устройства у себя на столе.

— Джин?

— Да, сэр?

— Свяжите меня с Пентагоном. Немедленно.

Глава 2

— Вы чем-то озабочены, Винсент?

Винсентом звали Ван Гельдера. В кают-компании собрались трое: Тальбот, Ван Гельдер и Грирсон.

— Скорее озадачен, сэр. Не могу понять, почему Андропулос и другие не покинули корабль раньше. Я видел на борту судна две надувные спасательные лодки. Они, правда, были свернуты, но надуть их и спустить на воду — дело нескольких секунд. Были там и спасательные пояса, жилеты. Так что не было никакой необходимости стоять на горящей палубе и махать руками. Они могли покинуть судно в любую минуту. Не хочу сказать, что они пошли бы на дно вместе с яхтой, но пережить несколько неприятных минут им пришлось бы.

— Мне подобная мысль тоже приходила в голову. Кстати, я говорил об этом и Эндрю. — Тальбот кивнул в сторону Грирсона. — Странно. Возможно, у Андропулоса была на то причина. Что-нибудь еще?

— Владелец пытался помешать мне подняться на борт яхты. Может быть, он заботился о моем здоровье. Но мне кажется, что дело в ином. Поэтому очень хотелось бы знать, что стало причиной взрыва в машинном отделении. На такой роскошной яхте обязательно должен быть судовой механик — выяснить это нетрудно, — и, следовательно, все механизмы должны содержаться в идеальном состоянии. Тогда что же вызвало взрыв? Придется спросить у Маккафферти.

— Теперь понятно, почему вы так хотели, чтобы мы точно определили место, где «Делос» пошел на дно. Вы считаете, что специалист по взрывам сможет выявить причину этого взрыва? Думаю, что сможет, особенно если это специалист из авиации. Там они гораздо лучше разбираются в подобных вещах, чем взрывники из военно-морского флота. У нас на борту есть эксперты по минам, но не по взрывам. К тому же у нас здесь нет аквалангистов — я не говорю о нас с вами, — обученных работать на глубине до тридцати метров. Мы, конечно, можем одолжить такого специалиста на каком-нибудь спасательном судне или буксире, но наверняка окажется, что он понятия не имеет о взрывчатых веществах. Впрочем, я не вижу тут проблемы. Любое подъемное судно с легкостью вытащит на поверхность затонувший самолет. — Тальбот задумчиво посмотрел на Гельдера. — Но вас что-то еще тревожит, я прав?

— Да, сэр. Три мертвеца на борту «Делоса», точнее, один из них. Вот почему я попросил доктора прийти сюда. Все трое от копоти почернели. Трудно сказать, во что они одеты, но, похоже, двое из них были в белых костюмах, а третий — в синей морской униформе. Механик не стал бы носить белое. То есть, я хочу сказать, наш механик, лейтенант Маккафферти, в этом смысле исключение, он вообще уникальный человек и к машинам никогда близко не подходит. Как бы то ни было, я считаю, что человек в униформе — механик. Именно он и привлек мое внимание. На затылке у него была ужасная рана, как будто взрывом его отбросило на очень тяжелый и острый предмет.

— Или же наоборот, — заметил Грирсон, — нанесли удар чем-то очень тяжелым и острым.

— Возможно. Не знаю. Я не судмедэксперт.

— Затылок был размозжен?

— Нет. По крайней мере, я в этом не совсем уверен. Ведь в таком случае он должен быть мягким, а он таким не был.

— Подобный удар мог оставить большие кровоподтеки. Вы что-нибудь видели?

— Трудно сказать. У него густые волосы. Но они были чистыми. Нет, не думаю.

— А как насчет кровотечения?

— Крови вообще никакой не было. Я абсолютно в этом уверен.

— Каких-нибудь дырок в его одежде не заметили?

— Нет, не заметил. Он не был застрелен, если вы об этом спрашиваете. Кому понадобится стрелять в мертвеца? У него шея сломана.

— Вот как? — Грирсона, похоже, это совсем не удивило. — Бедняге пришлось пройти через большие испытания, верно?

— Что вы имеете в виду, Эндрю? — спросил Тальбот.

— Даже и сам не знаю. Нанесение удара по голове и перелом позвоночника могли произойти одновременно. Если это не так, — задумчиво произнес Винсент, — значит, мы имеем дело с убийством.

— Исследование трупа может нам чем-нибудь помочь?

— Может, хотя я очень сомневаюсь. А вот исследование переборок в машинном отделении точно оказало бы нам службу.

— То есть надо посмотреть, есть ли там острые углы или выступы, которые могли вызвать такую рану головы? — спросил Грирсон и кивнул в знак согласия. — Потом, если нам когда-нибудь удастся поднять яхту, мы сможем убить двух птиц дуплетом: определить не только причины взрыва, но и причины смерти мужчины.

— Может быть, даже трех птиц, — сказал Ван Гельдер. — Очень хочется знать, сколько топливных цистерн имеется в машинном отделении и где конкретно они находятся? Насколько мне известно, существуют только два типа расположения топливных цистерн. В первом случае топливо находится в одной большой цистерне, расположенной поперек судна у передней переборки. С одной стороны от такой цистерны размещаются электрогенераторы, с другой — электробатареи. Плюс имеются баки с водой по левому и правому бортам. Может быть и другое расположение. В этом случае у каждого борта — по топливной цистерне, рядом с которой находятся баки с водой. При этом обе цистерны с топливом должны быть соединены друг с другом, чтобы топливо находилось на одном уровне, а судно сохраняло равновесие.

— Подозрительный вы человек, первый помощник, — сказал Тальбот. — Очень подозрительный. Вы, наверное, хотели бы обнаружить там только одну цистерну, так как думаете, что Андропулос собирается заявить следующее: он не покинул яхту потому, что был уверен — вторая цистерна вот-вот взорвется, и не хотел, чтобы его драгоценные пассажиры плескались в море горящего топлива, которое, кстати, могло бы погубить резиновые надувные шлюпки.

— Очень сожалею, сэр, но это первое, что пришло мне в голову.

— Ничего удивительного. Когда пассажиры приведут себя в порядок, поговорите с молодой девушкой, с Ирен Чариал, вдруг ей что-нибудь известно о машинном отделении. Только сделайте это осторожно, Винсент, изобразите из себя невинного ангелочка, хотя последнее и выше ваших сил. Впрочем, возможно, что она там ни разу не была и понятия ни о чем не имеет.

— С таким же успехом возможно, сэр, что ей все известно, но она просто не захочет ничего мне сказать. Ведь мисс Чариал — племянница Андропулоса.

— Такая мысль приходила мне в голову. Однако наверняка в команде есть человек, которому Андропулос всецело доверяет. Почему-то мне кажется, что это мужчина, хотя утверждать ничего не могу: в отличие от вас я плохо знаю греков. Кроме того, не следует забывать, что Андропулос может оказаться так же чист, как только что выпавший снег, а всему происшедшему есть вполне рациональное объяснение. В любом случае следует сделать попытку, и к тому же, Винсент, эта девушка может оказаться настоящей греческой красавицей.

* * *

Судя по тому, как баркас медленно покачивался на воде, а Кусто со скучающим видом опирался на румпель, он считал, что ожидание бессмысленно. Об этом он и заявил, поднявшись на мостик фрегата.

Тальбот связался с гидроакустиком.

— Вы установили точное место падения самолета?

— Да, сэр. Мы находимся прямо над ним. Глубина — восемнадцать фатомов. Звук отражается от верхней части фюзеляжа. Самолет лежит по направлению своего полета — с юго-запада на северо-восток. Снизу доносится какой-то странный шум, сэр. Может быть, вы спуститесь к нам?

По причинам, понятным только ему самому, Хольцман, старший гидроакустик, не решился обсуждать возникшие проблемы по внутренней связи.

— Хорошо, иду. Буду минуты через две. — Тальбот повернулся к Ван Гельдеру. — Пусть Маккензи спустит с середины судна буй, только осторожно, чтобы не повредить корпус самолета. После этого мы станем на якорь. Якоря развести: с кормы — в сотне метров от буя на северо-запад, с носа — на то же самое расстояние на юго-восток.

— Слушаюсь, сэр. Но позвольте предложить сделать наоборот: кормовой якорь бросить на юго-восток, а носовой — на северо-запад.

— Да, да, конечно. Я совершенно упустил из виду нашего «старого друга».

Под «старым другом» Тальбот подразумевал северо-западный ветер, который в летние месяцы постоянно дул на Кикладах, как и на большей части Эгейского моря, причем обычно во второй половине дня. Если бы этот ветер поднялся, «Ариадна» имела бы более устойчивое положение, стоя на якоре носом к ветру.

Тальбот спустился на палубу ниже и прошел к гидроакустикам. Тускло освещенное помещение с эхолотом, располагавшееся в кормовой части судна, было тщательно изолировано от внешнего шума. Здесь находились три дисплея, две панели управления и множество наушников. На переборках по всему периметру помещения зеркально отсвечивали стеклянные планшеты отображения обстановки. Увидев в одном из них отражение Тальбота, Хольцман снял наушники и жестом показал на соседнее кресло. У гидроакустиков разговоры и все прочие звуковые помехи были сведены до минимума.

— Вот вам наушники, сэр, — сказал Хольцман, сразу переходя к делу. — Думаю, стоит хотя бы минуту послушать.

Тальбот сел и надел наушники. Через пятнадцать секунд он снял их и довернулся к Хольцману. Тот тоже снял наушники.

— Я абсолютно ничего не слышал.

— Со всем уважением, сэр, если я сказал минуту, то ее и имел в виду. Первое, что вам необходимо сделать, это услышать тишину. Только потом вы сможете уловить что-то другое.

— Ну что ж, попытаюсь.

Тальбот вновь прислушался. Не прошло и минуты, как он наклонился вперед и нахмурился. Секунд тридцать спустя он снял наушники.

— Странный звук, Хольцман, вы правы. Как будто что-то тикает. Сначала ничего не слышно, а потом доносится: тик-так, тик-так. С интервалом в две-три секунды. Звук регулярный, хотя очень слабый. Вы считаете, что он идет из самолета?

— Несомненно, сэр.

— Раньше вам приходилось слышать что-нибудь похожее?

— Нет, сэр. Я провел сотни, точнее, тысячи часов, слушая гидролокатор и гидрофон, но это для меня что-то новенькое.

— У меня отличный слух, но я не сразу расслышал этот звук. Уж очень он слабый, верно?

— Так и есть. Мне пришлось максимально напрячь слух, прежде чем я смог его засечь. Обычно я избегаю подобной практики, так как при неблагоприятных обстоятельствах могут лопнуть барабанные перепонки. Почему звук такой слабый? Видимо, потому, что его источник очень слаб. Это механическое или электрическое устройство. Находится оно, несомненно, в водонепроницаемом корпусе. Механический источник может работать в воде, даже если он в нее полностью погружен, но в таком случае звуков никаких не будет. Что же касается электрического источника, то он обязательно должен быть изолирован от морской воды. Электрическая система самолета, безусловно, перестала функционировать, так что это какой-то отдельный источник, скорее всего, на батареях. В любом из этих двух случаев звуковым импульсам приходится преодолевать водонепроницаемую оболочку, а затем корпус самолета.

— Есть ли у вас хоть какие-нибудь идеи насчет того, что это может быть?

— Пока никаких. Сигнал, по моим замерам, идет с интервалом в две с половиной секунды. Мне неизвестны часы, работающие с таким интервалом. А вам, сэр?

— Мне тоже. Может, какой-то специальный хронометр?

— Подобная мысль приходила мне в голову, сэр, но я отбросил ее. — Хольцман улыбнулся. — Возможно, я предубежден, поскольку насмотрелся по видику низкопробных кинофильмов с различными спецэффектами и псевдонаучными рассуждениями. В одном я уверен, сэр: на дне моря лежит загадочный самолет, и одному богу известно, что за таинственный груз у него на борту.

— В этом я с вами согласен. Думаю, пока мы оставим все как есть. Пусть кто-нибудь из ваших парней следит за этими сигналами с интервалом, скажем, в пятнадцать минут.

* * *

Возвратившись на мостик, Тальбот увидел сразу за кормой буй, который мирно покачивался на небольших волнах, появившихся во время маневров Ван Гельдера. Тот осторожно продвигал «Ариадну» к северо-востоку, включая и выключая двигатели, пока не убедился, что нос корабля находится на расстоянии ста метров от буя. Тогда он бросил якорь и медленно пошел задним ходом, вытравляя на ходу якорную цепь. Вскоре был брошен и кормовой якорь, после чего «Ариадна» вернулась в исходную позицию, где по левому борту подпрыгивал на волнах буй.

— Прекрасно справились, — сказал Тальбот, обращаясь к Ван Гельдеру. — А теперь скажите мне, первый помощник, умеете ли вы разгадывать головоломки?

— Ну, здесь от меня мало толку. Даже простейший кроссворд ставит меня в тупик.

— Неважно. Мы зарегистрировали сонаром странный звук. Может, подежурите в гидроакустической рубке, попробуете его идентифицировать? Меня этот звук действительно поставил в тупик.

— Считайте, что уже сделано. Вернусь минуты через две-три.

Но прошло почти двадцать минут, прежде чем он вновь появился на мостике. Все это время Тальбот был один. Поскольку корабль стоял на месте, Харрисон вернулся к своим прямым обязанностям.

— Что-то слишком долго тянулись ваши две минуты, Винсент. Чем вы так довольны?

— Я просто не знаю, как вы это делаете, сэр. Невероятно. Уж не течет ли в вас шотландская кровь?

— Ни капли, насколько мне известно. Я верно улавливаю ход ваших мыслей, первый помощник?

— Тогда это, наверное, ясновидение. Да, вы оказались правы. Эта Ирен, то есть мисс Чариал, — настоящая греческая красавица классического типа. Одно странно: она блондинка. Я почему-то всегда считал, что у горячих южных красоток волосы черные, как вороново крыло.

— Вы ведете жизнь затворника, Винсент. Вам бы следовало съездить в Андалузию, в Севилью. Там, куда ни пойдешь, с одной стороны улицы — смуглые, мавританского типа девушки, а с другой — нордические блондинки. Но о цвете волос мы поговорим как-нибудь в следующий раз. Удалось ли вам что-нибудь узнать?

— Да, и немало. Это ведь настоящее искусство — вести непринужденный разговор и одновременно пытаться что-то выяснить. Она честная и достаточно открытая девушка, бесхитростная, если вы понимаете, что я имею в виду, и довольно прямолинейная. В общем, производит впечатление человека, которому нечего скрывать. Она заявляет, что плохо знает машинное отделение, хотя пару раз там была. Постепенно перешли к вопросу о причинах взрыва. Я пытался изобразить удивление и естественное любопытство. Надеюсь, она это так и восприняла. Я был абсолютно не прав, считая, что возможны только два способа размещения топливных цистерн. Оказывается, возможен и третий. В обеих частях машинного отделения находятся по две цистерны — одна с топливом, а другая с водой. Какого объема были эти цистерны, она понятия не имеет, но считает, что не меньше нескольких тысяч литров. Был ли там запасной топливный бак, она тоже не знает. С нетерпением жду, сэр, что нам скажет мистер Андропулос по поводу своего решения не покидать судно.

— Я тоже жду. Думаю, это будет интересно. Ну а пока — мои поздравления. Хорошая работа.

— Обратите внимание, сэр, ни одного судна! — Ван Гельдер окинул взглядом морские просторы. — Вам это не кажется странным? Неужели только мы одни услышали сигналы SOS? Мне почему-то казалось, что горизонт должен буквально чернеть от многочисленных кораблей, спешащих на помощь.

— Ничего странного тут нет. В это время года здесь можно натолкнуться только на частные яхты да на рыбацкие лодки. У большинства из них вообще нет рации, а те, кто имеют ее, как правило, настроены на другие частоты и не ловят сигналы бедствия.

— Но мы-то здесь!

— Тут я оказался сообразительнее вас. На «Делосе» знали — по крайней мере, Андропулос знал, — что мы будем постоянно настроены на частоту, на которой передаются сигналы бедствия, и сразу уловим любой сигнал, откуда бы он ни исходил. Отсюда следуют две вещи: он знал, что мы — военный корабль и что мы находимся где-то поблизости.

— Вы понимаете, о чем говорите, сэр? Простите, я не хотел, чтобы это так прозвучало. Но ваши предположения наводят на нехорошие мысли.

— Мне тоже они не нравятся, зато открывают простор для интересных размышлений, вы согласны? — Он повернулся к Маккензи, который в этот момент поднялся на мостик. — Ну, как там наши заляпанные нефтью страдальцы, главный старшина? — спросил Тальбот.

— В полном порядке, сэр. Все вымылись и переоделись, хотя, конечно, вид у них еще тот. — Он посмотрел на Ван Гельдера. — Как я понимаю, сэр, времени для отбора одежды у вас не было, поэтому они выглядят немного странно, но вполне прилично. Я знаю, что вы хотели их видеть, капитан. Мистер Андропулос очень жаждет поговорить с вами. А так как вы не любите, когда на мостике находятся посторонние люди, я осмелился пригласить четверых мужчин и двух молодых дам в офицерскую кают-компанию. Надеюсь, я все сделал, как надо, сэр.

— Прекрасно. Попросите нашего врача и лейтенанта Денхольма подойти туда. А также поставьте двоих ваших парней впередсмотрящими. Кто знает, может, нашему радару удастся взять выходной.

* * *

Шесть уцелевших с «Делоса» в неловком молчании стояли, сбившись в кучку, когда в кают-компанию вошел Тальбот в сопровождении Ван Гельдера. Четверо мужчин действительно представляли собой неординарное зрелище. По их внешнему виду можно было подумать, что они ограбили лавку старьевщика: ни один предмет их одежды не сочетался с другими. В отличие от них девушки были одеты шикарно — в белых юбках и белых блузках, словно только что сошли со страниц журнала «Вог».

— Пожалуйста, располагайтесь, — сказал Тальбот. — Прежде чем мы начнем разговор, я хочу расставить наши приоритеты. Прежде всего — самое главное. Вы пережили немало неприятных минут и счастливо спаслись. Думаю, вы нуждаетесь в восполнении своих сил. — Он нажал на кнопку вызова, и появился буфетчик. — Дженкинс, принесите закуски. Выясните, что предпочитают наши гости.

Дженкинс опросил присутствующих и вышел.

— Я капитан, — продолжал Тальбот. — Моя фамилия Тальбот. Это капитан-лейтенант Ван Гельдер. — Он оглянулся на дверь, которая снова открылась. — А это командир медицинской службы Грирсон, с которым вы встречались и чьи услуги, к счастью, вам не понадобились, и лейтенант Денхольм. — Он посмотрел на маленького коренастого мужчину, сидевшего напротив него. — Вы, как я понимаю, мистер Андропулос, владелец «Делоса».

— Да, командир, это я.

Андропулос был необычайно смуглым человеком с черными волосами, темными глазами и белыми зубами. Он выглядел так, словно забыл побриться; впрочем, он был из разряда тех людей, которые всегда кажутся небритыми. Вскочив на ноги, Андропулос схватил Тальбота за руку и стал энергично ее трясти. Он прямо-таки светился, излучая потоки благожелательности и признательности.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Вы появились очень вовремя, командир. Каждый из нас обязан вам своей жизнью.

— Не буду долго распространяться, лишь замечу, что ваше положение было плачевным.

— Плачевным?

— Я имею в виду, вы попали в опасную ситуацию. Глубоко сожалею о гибели членов вашей команды и вашей яхты.

— Яхта — ничто. Я всегда могу купить другую. У меня есть представитель в Лондоне, который сделает это. Печально, конечно, потерять такого старого друга, как «Делос», но еще печальнее, намного печальнее, потерять троих членов моей команды. Я с ними был многие годы и высоко их ценил.

— Кто погиб, сэр?

— Мой механик, шеф-повар и буфетчик. Они много лет проработали у меня. — Андропулос покачал головой. — Их будет сильно не хватать.

— А почему шеф-повар и буфетчик оказались в машинном отделении? Это вам не кажется странным?

Андропулос печально улыбнулся:

— Для «Делоса», капитан, нет ничего странного. Мы живем не по правилам кораблей Королевского военно-морского флота. У этой парочки была привычка после обеда немного выпить с механиком — с моего разрешения, конечно, но они предпочитали делать это в уединении. А более уединенного места, чем машинное отделение, не найдешь. Увы, их осторожность стоила им жизни.

— Н-да, ирония судьбы. Вы мне не представите своих спутников?

— Конечно, конечно. Это мой лучший друг, Александр.

Александром оказался высокий человек с худощавым лицом и темными холодными глазами. У него было настолько мрачное выражение лица, что его трудно было представить чьим-то другом.

— А это мой капитан, Аристотель.

Андропулос не стал вдаваться в подробности и объяснять, имя это или фамилия. У Аристотеля был настороженный взгляд и серьезное выражение лица, но в отличие от Александра временами он пытался изобразить на лице улыбку.

— Это Ахмед.

Андропулос не сказал, чем занимался этот улыбчивый молодой человек с приятной внешностью. Тальбот даже не стал задумываться, какой национальности этот юноша. Было очевидно, что не грек.

— Но я совершенно забыл о манерах. Прискорбно, достойно сожаления. Ведь сначала следовало представить дам. Моя племянница, Ирен.

Тальбот подумал, что Ван Гельдер был прав в отношении ее, только он не заметил, что у девушки зеленые глаза и очаровательная улыбка.

— А это Евгения.

Эта девушка как раз соответствовала представлениям Ван Гельдера о горячих южных красотках: смугловатая кожа, черные волосы и теплые карие глаза. Она тоже была довольно красива. «Похоже, — решил Тальбот, — Ван Гельдер вскоре окажется в затруднительном положении».

— Поздравляю вас, мистер Андропулос, — любезным тоном произнес Тальбот, — да и нас. Таких чудесных пассажиров еще не было на борту «Ариадны». А, вот и буфетчик.

Андропулос взял свой стакан с изрядной порцией виски и одним глотком уничтожил половину содержимого.

— Боже, как мне это было необходимо! Благодарю вас, командир, благодарю. Конечно, я уже не молод и не так вынослив, как раньше. Впрочем, все мы рано или поздно постареем.

Он допил оставшееся виски и вздохнул.

— Дженкинс, — сказал Тальбот, — налейте мистеру Андропулосу еще. На этот раз побольше.

Дженкинс бесстрастно посмотрел на капитана, на мгновение прикрыл глаза и вышел.

— "Ариадна", — произнес Андропулос — Странное название, вам не кажется? Греческое название у британского корабля.

— Знак внимания в адрес вашего правительства, сэр. Мы вместе с греками проводим здесь гидрографические работы.

Тальбот не счел необходимым добавить, что никогда в жизни не занимался гидрографическими исследованиями и что корабль был специально назван «Ариадной», чтобы напомнить грекам о его многонациональной функции и склонить колеблющееся греческое правительство на сторону НАТО, иметь дело с которым, в конце концов, не так уж плохо.

— Гидрографические, говорите? Так поэтому вы стати на мертвый якорь — зафиксировали свое положение с носа и с кормы, чтобы иметь возможность точно определять координаты?

— Зафиксировали, да, но в данном случае совсем с другой целью. У нас сегодня был довольно тяжелый день, мистер Андропулос. Мы бросили якорь в точке, куда рухнул в море самолет. Кстати, это произошло в то же самое время, когда мы получили ваши сигналы SOS.

— Самолет? Рухнул в море? О боже! И что за самолет?

— Понятия не имею. Он был так объят пламенем, что мы не смогли его разглядеть.

— Вы считаете, что это был большой самолет?

— Могло быть и так.

— Но что, если это был большой реактивный самолет? Там же сотни пассажиров!

Даже если Андропулос знал, что погибший самолет не был реактивным и не нес на своем борту сотни пассажиров, на лице его ничего нельзя было прочесть.

— Вполне возможно, — согласился Тальбот, посчитав излишним сообщать Андропулосу о том, что упал бомбардировщик, на котором пассажиры отсутствовали.

— Вы хотите сказать, что ушли из того района, чтобы оказать нам помощь?

— Я считаю, решение вполне разумное. Мы были почти уверены, что на борту «Делоса» есть живые люди, и абсолютно не сомневались в том, что на самолете не осталось никого в живых.

— Там могли остаться выжившие. Я хочу сказать, вы же не проверяли.

— Мистер Андропулос, — холодным тоном произнес Тальбот, — надеюсь, вы понимаете, что мы не идиоты и не бессердечные люди. Прежде чем отправиться к вам на помощь, мы направили в район падения самолета наш баркас. Он исследовал все вокруг. В живых не осталось никого.

— О боже, — произнесла Ирен Чариал. — Разве это не ужасно? Все эти люди мертвы, а мы ничего не делали, только оплакивали самих себя. Я не любопытна, капитан, знаю, что это не мое дело, но почему вы бросили якорь здесь? Ведь маловероятно, что кто-то всплывет на поверхность.

— Да, надеяться не приходится, мисс Чариал. Мы остаемся здесь как своего рода отметка на местности, пока не придет спасательное судно с водолазами.

— Но... спасать кого-либо будет уже поздно.

— Уже и сейчас поздно, моя юная леди. Но они пошлют на разведку водолазов, чтобы определить, что это был за самолет, пассажирский или нет, и выяснить причину катастрофы.

Тальбот украдкой бросил взгляд на Андропулоса, и ему показалось, что при последних словах выражение лица у грека на мгновение изменилось.

— На какой глубине лежит самолет, капитан? — спросил Аристотель, впервые вмешавшись в разговор.

— Семнадцать-восемнадцать фатомов. Немногим более тридцати метров.

— Тридцать метров, — повторил Андропулос — Даже если им удастся проникнуть внутрь самолета, а этого гарантировать нельзя, смогут ли они вообще что-нибудь увидеть?

— Гарантирую вам, что внутрь самолета они попадут. Как вам известно, существуют такие веши, как кислородно-ацетиленовая горелка, мощные подводные фонари и другое. Но водолазы к этому прибегать не будут. Они воспользуются тросами, с помощью которых спасательное судно поднимет самолет на поверхность. А там уже можно будет изучать его в свое удовольствие.

На этот раз лицо Андропулоса даже не дрогнуло. Видимо, он заметил, что за ним следят.

Вошел Дженкинс и протянул Тальботу запечатанный конверт.

— От радиста, сэр. Майерс сказал, что срочно.

Тальбот кивнул, распечатал конверт, вытащил листок бумаги и прочитал написанное. Затем сунул радиограмму в карман и поднялся.

— Прошу прощения, дамы и господа. Я должен подняться на мостик. Встретимся за обедом, в семь часов. Первый помощник, пойдете со мной.

Как только они вышли из кают-компании, Ван Гельдер сказал:

— Вы ужасный лжец, сэр. Ужасно убедительный, хотел я сказать.

— Андропулос не хуже.

— У него хоть практика есть. Впрочем, оба вы одной породы. Ах да, спасибо. — Он развернул листок бумаги, который дал ему Тальбот. — «Жизненно необходимо чтобы вы оставались на месте затонувшего самолета точка встретимся с вами рано утром точка Хокинс». Это случайно не вице-адмирал, сэр?

— Он самый. «Жизненно необходимо». Прилетит к нам. Что вы скажете на этот счет?

— Думаю, ему известно то, чего не знаем мы.

— Вот именно. Кстати, вы совершенно забыли рассказать мне о своем посещении гидроакустиков.

— Прошу прощения, сэр. Просто я о чем-то задумался.

— Не о чем-то, а о ком-то. Как только я ее увидел, сразу все понял. Итак?

— Вы имеете в виду звуки со стороны самолета? Тик-так, тик-так... Это может быть все, что угодно. Хольцман наполовину уверен, что мы слышим какой-нибудь часовой механизм. Возможно, он прав. Не хочу наводить панику, сэр, но должен заметить, что мне это крайне не нравится.

— Я и сам не в восторге. Ну что ж, вперед, к радисту.

— Кажется, вы сказали, что собираетесь на мостик?

— Это для Андропулоса я туда собирался. Чем меньше он знает, тем лучше. Я думаю, перед нами очень хитрый и коварный человек, чутко улавливающий любые нюансы.

— Именно поэтому вы даже не заикнулись о взрыве в машинном отделении?

— Да. Возможно, конечно, что я несправедлив к нему.

— Вы сами в это не верите, сэр.

— Не верю.

Майерс был в радиорубке один.

— Еще одно послание в Рим, — сказал Тальбот. — Вновь шифром "Б". «Вице-адмиралу Хокинсу. Послание получил. Настоятельно рекомендую прибыть как можно быстрее. Сегодня ночью. Со стороны самолета слышится тиканье с интервалом в две с половиной секунды. Возможно, часовой механизм. Пожалуйста, немедленно позвоните».

* * *

— Тиканье, возможно издаваемое часовым механизмом, по словам Тальбота.

Вице-адмирал Хокинс стоял у кресла Карсона, который без конца перечитывал послание, принесенное ему Хокинсом.

— Часовой механизм. Даже обсуждать не стоит, что это означает. — Карсон посмотрел из окна своего кабинета на крыши Рима, затем перевел взгляд на полковника, сидевшего напротив за столом, и наконец на Хокинса. Он нажал кнопку внутреннего переговорного устройства. — Дайте мне Пентагон.

* * *

Председатель объединенного комитета начальников штабов тоже стоял перед столом, за которым сидел человек, только что получивший от него ту же шифровку. Этот человек трижды прочитал сообщение, осторожно положил его на стол, разгладил и обратил свое усталое, изможденное лицо к председателю.

— Мы знаем, что это означает или может означать. Если что-то пойдет не так, нас ожидают серьезные международные осложнения, генерал.

— Прекрасно это понимаю, сэр. Нас ждет не только всеобщее осуждение. Мы станем изгоями. Мир от нас отвернется.

— И никаких намеков на причастность Советов к происходящему.

— Абсолютно никаких. Никаких доказательств, ни прямых, ни косвенных. В международном плане их обвинить ни в чем нельзя. Моей первой реакцией было, что они здесь ни при чем. Но самое интересное, что я и теперь так думаю. Не вижу, каким образом они могут быть связаны с этим. Бремя ответственности ляжет на нас, сэр.

— Да, на нас. И все человечество станет нас обвинять.

Генерал ничего не ответил.

— Есть какие-нибудь предположения у начальников штабов?

— Ничего заслуживающего внимания. Короче говоря, абсолютно ничего. Нам придется опираться на своих людей. Даете карт-бланш, сэр?

— Другого выбора нет. В Средиземном море у вас хорошие агенты?

— Самые лучшие. Это не пустые заявления, сэр. Все обстоит действительно так.

— А что за британское судно там?

— Фрегат «Ариадна»? Весьма специфическое судно, как мне дали понять. Сможем ли мы найти с ними общий язык, понятия не имею. Слишком много неясного.

— Можем ли мы самоустраниться от этого?

— Решение принимать не мне, сэр.

— Знаю, что не можем. — Человек долго молчал, а затем сказал: — Возможно, это наша единственная надежда.

— Да, господин президент.

* * *

Тальбот находился на мостике вместе с Ван Гельдеррм, когда раздался звонок из радиорубки.

— Вызов из Рима, сэр. Где будете разговаривать?

— Прямо здесь. — Он жестом приказал Ван Гельдеру взять параллельные наушники. — Тальбот на проводе.

— Говорит Хокинс. Через несколько минут я отбываю с двумя гражданскими лицами в Афины. Оттуда вам позвонят и сообщат о точном времени нашего прибытия. Мы приземлимся на острове Тира. Для нашего приема держите наготове баркас.

— Слушаюсь, сэр. Возьмите такси до Афинио. Там новая пристань, в трех километрах к югу от якорной стоянки в Тире.

— По моей карте стоянка в Тире ближе.

— На вашей карте, вероятно, не указано, что до этой стоянки можно добраться только по тропинке, протоптанной мулами, через отвесную скалу высотой в двести метров.

— Благодарю вас, Тальбот. Вы спасли мне жизнь. Не забыли мои отвратительные черты, мои извечные недостатки. Значит, до вечера.

— Что еще за отвратительные черты? — спросил Ван Гельдер, когда разговор закончился. — Какие такие недостатки?

— Он терпеть не может лошадей. Думаю, что его отвращение распространяется и на мулов. Кроме того, он страдает акрофобией.

— Судя по названию, что-то ужасное. А на самом деле, что это такое?

— Вертиго, или боязнь высоты, которая чуть не помешала ему вступить в военно-морской флот. У него отвращение к такелажу, особенно если необходимо подниматься по нему наверх.

— Значит, вы его хорошо знаете?

— Довольно хорошо. Итак, сегодня вечером. Когда нужно кого-нибудь встретить, я обычно посылаю нашего молодого Генри. Но вице-адмирал Хокинс и два сопровождающих его гражданских лица — это вам не кто-нибудь. Следовательно, мы должны быть на высоте. Думаю, капитан-лейтенант, вы подойдете.

— С удовольствием выполню поручение, сэр.

— По дороге расскажите им все, что известно о самолете, о «Делосе» и о тех, кому удалось спастись. И о наших подозрениях. Так мы сэкономим время, и когда они сюда прибудут, то будут уже в курсе дела.

— Все сделаю. Кстати, раз зашел разговор о спасенных: не хотите ли, чтобы я взял их с собой на берег и бросил их там?

— Вы что, заболели, первый помощник?

— Совершенно здоров. Я ни на секунду не сомневаюсь в том, что вы только и думаете, как бы от них избавиться. Но бросить на бесплодной каменистой горе двух молодых девушек мы просто не имеем права.

— Какое счастье, что жители острова вас не слышат. В одном только городе Тира тысяча четыреста человек, да и вокруг полно туристских заведений. Между прочим, если не упоминать о тех трех гостях, которых мы ожидаем, нам надо еще подумать, куда бы пристроить на ночь несчастных с «Делоса». Вице-адмирала можно поселить в адмиральской каюте. Там пока никто не жил, и она наконец-то получит своего хозяина. Кроме того, у нас есть еще три свободные каюты. Вы можете располагать и моей, а я проведу ночь здесь или в штурманской. Остальных вы найдете где разместить.

— Сделаю за пять минут, — самоуверенно заявил Ван Гельдер.

Вернулся он на мостик через сорок пять минут.

— Понадобилось немного больше времени, чем я думал. Возникли некоторые деликатные проблемы.

— Кто разместился в моей каюте?

— Ирен. Евгения — в моей.

— И на это понадобилось три четверти часа?

— Не так-то просто все было сделать. Пришлось проявить деликатность и немного любезности.

* * *

— Поверьте моему слову, командир, мы такого обхождения еще не видели, — сказал Андропулос, попивая кларет. — Или же вы специально стараетесь для нас?

— Мы всех гостей так принимаем, уверяю вас.

Андропулос, который, по словам Грирсона, был склонен к употреблению спиртного, вроде бы расслабился и говорил не умолкая. Однако Тальбот готов был поклясться, что грек абсолютно трезв. Он болтал на самые разнообразные темы, но даже не заикнулся о том, что просит доставить их на берег. Было ясно, что у него и у Тальбота имеется по крайней мере одно общее: оба хотят, чтобы Андропулос остался на борту «Ариадны».

В каюту вошел Дженкинс и что-то прошептал Ван Гельдеру на ухо. Тот посмотрел на Тальбота.

— Звонок из радиорубки. Мне ответить?

Тальбот кивнул. Ван Гельдер ушел и вернулся буквально через полминуты.

— Разговор отложен, сэр. Не смогли связаться с нами. Они будут здесь менее чем через полчаса. Я, пожалуй, пойду.

— Я ожидал, что посетители будут сегодня вечером, но позднее, — сказал Тальбот. — Попрошу вас, после того как они придут, некоторое время не входить в кают-компанию. Недолго. Самое большее двадцать минут.

— Посетители? — спросил Андропулос — В такое время? Кто же это может быть?

— Прошу прощения, мистер Андропулос, но это военный корабль. Есть некоторые вопросы, которые я не имею права обсуждать с гражданскими лицами.

Глава 3

Вице-адмирал Хокинс первым поднялся по трапу. Он горячо пожал руку Тальботу. Отдавать честь вице-адмирал посчитал излишним.

— Рад снова видеть вас, Джон, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Как поживаете, мой мальчик?

— Прекрасно, сэр. Даже, как вы говорите, несмотря на сложившиеся обстоятельства.

— А как дети? Маленькая Фиона и Джимми?

— Все нормально. Благодарю вас, сэр. Вы быстро преодолели такое большое расстояние.

— Нужда даже черта заставит, а он, можно сказать, следует за мной по пятам. — Вице-адмирал повернулся к двум мужчинам, поднявшимся вслед за ним по трапу. — Профессор Бенсон. Доктор Уикрэм. Господа, разрешите вам представить капитана третьего ранга Тальбота, командира «Ариадны».

— Будьте любезны, господа, проследовать за мной. По дороге я распоряжусь, чтобы ваши вещи отнесли в ваши каюты.

Тальбот прошел с гостями в кают-компанию и предложил им сесть.

— Наверное, вы хотите, чтобы я действовал согласно заведенному порядку?

— Конечно.

Тальбот нажал на кнопку вызова, и в каюту вошел Дженкинс.

— Два больших джина с тоником для этих господ, — сказал Хокинс — Как можно больше льда — это американцы. А для меня стакан шотландского виски с водой. Каюты, говорите? Какие каюты?

— Хотя вы не были на борту корабля с тех пор, как передали бразды правления мне, все-таки не должны были забыть адмиральскую каюту. В ней так никто и не жил.

— Прекрасно. Почту за честь. А где расположатся мои друзья?

— Каждому выделена отдельная каюта. Кстати, ими тоже не пользовались. Думаю, что им понравится. Я хотел бы представить вам некоторых из моих офицеров, сэр.

— Конечно, конечно. Кого конкретно вы имеете в виду?

— Офицера медицинской службы Грирсона.

— Знаю такого, — сказал Хокинс — Умный парень.

— Лейтенанта Денхольма. Нашего вундеркинда в области электроники. Мне кажется, вы встречались с ним, сэр.

— Да, встречался. — Хокинс, широко улыбаясь, посмотрел на своих сопровождающих. — Будьте предельно осторожны в его отношении. Лейтенант Денхольм — наследник графства, самый настоящий. Чертовски томный и аристократичный. Но его не проведешь. Ум острый, как бритва. Как я уже говорил генералу Карсону, Денхольм настолько хорошо разбирается в электронике, что все ваши технические шишки из Силиконовой долины в подметки ему не годятся.

— Потом хочу познакомить вас с лейтенантом Маккафферти, нашим старшим механиком, и, конечно, с капитан-лейтенантом Ван Гельдером, которого вы уже видели.

— Да, впервые. Производит благоприятное впечатление. Очень благоприятное. Показался мне весьма способным парнем.

— Он такой на самом деле, даже более того. Если я, допустим, завтра свалюсь, вам незачем беспокоиться. Он в любую минуту может взять управление «Ариадной» в свои руки, и вы не заметите разницы.

— Такая похвала из ваших уст равносильна дюжине любых рекомендаций. Я запомню.

* * *

Когда все формальности были закончены, Хокинс посмотрел на Тальбота, его четырех офицеров и сказал:

— Конечно, господа, вам не терпится задать вопрос, почему я привез с собой двух гражданских лиц. Сначала я представлю их вам, затем доложу о цели нашего визита, и тогда вы поймете, почему они оказались здесь. Кстати, я должен сказать, мне сильно повезло, что эти люди со мной. Они редко покидают свой родной штат Калифорнию, но так уж случилось, что оба присутствовали на международной конференции в Риме. Это профессор Алек Бенсон.

Бенсон оказался крупным, спокойным на вид, розовощеким седовласым человеком примерно шестидесяти лет. Он был одет в спортивную куртку, фланелевые брюки и в рубашку поло — все в серых тонах. Одежда хорошо сидела на нем, но была сильно поношена, как будто досталась ему в наследство от дедушки.

— Профессор руководит сейсмологическим отделением Калифорнийского технологического института в Пасадене, специализируется в геологии и вулканологии. Все, что заставляет земные пласты сотрясаться и передвигаться, представляет для него научный интерес, — продолжал Хокинс — Поскольку в этой области его считают ведущим в мире экспертом, то, пока я грубо не вмешался, он председательствовал на международной конференции по сейсмологии, которая проходит в настоящее время в Риме. Вам, конечно, известно, что такое сейсмология.

— Только в самых общих чертах, — сказал Тальбот. — Это что-то вроде науки, точнее, область знаний, занимающаяся изучением причин и последствий землетрясений.

— Что-то вроде науки? — удивленно переспросил Хокинс — Вы меня разочаровываете. Это самая настоящая наука.

— Думаю, обижаться не стоит, — вмешался в разговор Бенсон. — Командир совершенно прав. Мы не доросли до уровня науки, поскольку все еще топчемся на периферии предмета, имеем лишь общие представления о нем.

— Ну ладно. Доктор Уикрэм — физик, который так же хорошо известен в своей области, как профессор Бенсон в своей. Специалист по ядерной физике.

Тальбот посмотрел на доктора Уикрэма, который в отличие от Бенсона был темноволосым, худым, в безукоризненном синем костюме, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и черном галстуке. Весь его похоронный вид вполне соответствовал мрачному выражению лица. Тальбот спросил:

— Доктор Уикрэм, ваши интересы в области ядерной физики распространяются на ядерное оружие?

— Безусловно, распространяются.

— Вас и профессора следует поздравить и, наверное, вручить медаль для гражданских лиц. Вице-адмирал Хокинс, конечно, вынужден выполнять свою обязанность, а вот вам, господа, как мне кажется, следовало бы остаться в Риме. Там ведь безопаснее, разве я не прав?

Хокинс прочистил горло.

— Вы не задумывались о том, что можете вызвать гнев своего начальства?

— Нет, не задумывался, сэр.

— Ну ладно, давайте ближе к делу. Оба сообщения получены. Первое вызвало некоторое недоумение, а второе произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

— Вы имеете в виду сообщение о... тиканье, сэр?

— Вот именно, о тиканье. Оба сообщения были отправлены в Пентагон, а второе, кроме того, в Белый дом. Думаю, что слово «остолбенение» вполне характеризует их реакцию. Это, конечно, только предположение, но я сужу по скорости их ответа на второе сообщение. Обычно можно ждать месяцами, чтобы получить из Пентагона самую незначительную информацию, но на сей раз они ответили буквально через несколько минут. Когда я прочитал их ответ, то сразу все понял.

Хокинс замолчал, видимо желая произвести более драматический эффект.

— Я тоже понял.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы я был на месте Пентагона или Белого дома, то тоже почувствовал бы себя не в своей тарелке, когда американский бомбардировщик или грузовой самолет с бомбами на борту неожиданно падает в море. Особенно если эти бомбы или ракеты, которые нес самолет, ядерные. Или, еще хуже, водородные.

— Черт побери, Тальбот, вы лишаете стареющего вице-адмирала последних радостей в жизни. Я разгневаюсь.

— Но это совсем нетрудно понять, сэр. Мы догадались, что упал бомбардировщик. Гражданские самолеты, за исключением «конкордов», на такой высоте не летают. Глупо было бы не сообразить, в чем дело. Бомбардировщики обычно имеют на борту бомбы. По реакции американцев сразу же стало ясно, что это их самолет. И вам не пришлось бы в такой дикой спешке прибывать сюда, тем более в сопровождении эксперта по ядерному оружию, если бы бомбы не представляли особой опасности. Лично я не могу представить себе чего-либо хуже водородных бомб.

— Да и никто не может этого представить. Мне следовало бы догадаться, что вы все поймете. Даже Пентагону неизвестно, какого типа был самолет. Они предполагают, что, скорее всего, это последняя модель самолета С-141 «старлифтер», способного перевозить грузы, который заправился на Азорских островах и направлялся в Грецию. Из вашего первого послания мы поняли, что вы видели, как самолет упал в море, но не смогли его идентифицировать. Почему?

— Первый помощник, объясните вице-адмиралу, почему мы этого не сделали.

Ван Гельдер вытащил пачку фотографий и протянул Хокинсу, который быстро просмотрел их, перебрал еще раз, но медленнее, наконец вздохнул и поднял голову.

— Завораживающее зрелище. Думаю, оно меня заинтересовало бы, если бы я любил фотографировать пожары с огромными языками пламени и дымом. Но меня это не интересует. Единственное, что я смог разглядеть, — левый внешний двигатель, правда, толку от этого никакого. В любом случае нет ответа на то, что явилось источником или причиной пожара.

— Думаю, сэр, Ван Гельдер не согласится с вами, — сказал Тальбот. — Он считает, что пожар возник в носовой части и причиной его явился внутренний взрыв. Я согласен с ним. Самолет явно не был сбит с моря противовоздушными средствами. По крайней мере, теми, что нам известны. Единственным исключением могут служить ракеты с тепловой системой наведения. Здесь мы, однако, имеем два «но». Прежде всего, такая ракета ударила бы в двигатели, а не в фюзеляж, и, кроме того, что весьма важно, в этом районе нет никаких судов. Наш радар сразу обнаружил бы их. А отсюда следует и то, что удар не мог быть нанесен с воздуха. Надеюсь, адмирал, нет необходимости напоминать о том, что радарная установка на борту «Ариадны» — самая совершенная в мире.

— Возможно, это уже и не так, сэр, — почтительным, но уверенным тоном заметил Денхольм. — И если я прав, тогда мы не можем с такой легкостью отбросить ракеты. Только не считайте мое предположение нереальным, фантастическим. Мне только сейчас пришла в голову одна мысль.

— Поделитесь с нами, лейтенант, — сказал Хокинс.

— Я не уверен, сэр, что нам это что-то даст, но все же... Мне известно о бытующем мнении, что Советы в области развития технологий всегда следуют по пути Запада. Насколько такое представление обоснованно, не знаю. Признаю, что Советы потратили определенное время на выуживание военных секретов Запада. Я говорю «определенное», потому что и среди американцев, и среди англичан немало ученых, которые готовы продать Советам все, что угодно, главное, чтобы хорошо платили. Уверен, что это относится и к компьютерам, где Советы больше всего отстают. Но я не думаю, что это относится и к радарам. Ведущие специалисты Запада в этой области находятся в Плесси, в Англии. Им удалось совершить революционный переворот в этой сфере и разработать совершенно новую радарную систему, типа 966, предназначенную для установки на самолетах-невидимках, эсминцах типа 42 класса «Шеффилд» и фрегатах типа 23 класса «Норфолк». Этот новый радар создан не только для обнаружения и слежения за ракетами «земля-воздух» и «вода-воздух», но и для...

Хокинс закашлялся.

— Извините, что прерываю вас, Денхольм. Вам, возможно, и известно многое, но наверняка данная информация проходит под грифом секретности.

— Если бы это было так, я бы не стал говорить о радарах даже здесь. Все можно найти в средствах массовой информации. Так вот, продолжаю свою мысль. Радар предназначен также для управления летательными снарядами в полете и для точнейшего наведения их на цель. Насколько я понимаю, на них совершенно не действуют радиотехнические и тому подобные помехи. Если в Плесси удалось создать такую установку, то аналогичную могли сделать и Советы, которые, в отличие от западников, такие вещи не афишируют. Мне почему-то кажется, что они владеют ноу-хау.

— И поэтому, — сказал Хокинс, — вы считаете, что причиной пожара явилась ракета?

— Совсем нет, сэр. Я только выдвинул предположение. Возможно, что командир и капитан-лейтенант Ван Гельдер абсолютно правы. Вся беда в том, что я понятия не имею о взрывчатых веществах. Вероятно, существуют ракеты с небольшим зарядом, вызывающим незначительные повреждения. Мне кажется, что, если бы самолет был сбит обычной ракетой, он распался бы на тысячи кусочков, а не рухнул целиком в море. Но должен опять повторить, точно мне ничего не известно. Мне хотелось бы знать, каковы были меры безопасности на базе в США, откуда вылетел этот самолет?

— Безопасности? В таком случае, как этот? Когда речь идет о сверхсекретном самолете? Конечно, максимальные меры безопасности!

— Неужели вы, вице-адмирал, верите, что существует такая вещь, как максимальные меры безопасности?

Хокинс лишь молча отхлебнул из своего стакана.

— За последний год произошли четыре авиакатастрофы, причем все четыре самолета вылетели из аэропортов, где обеспечивались максимальные меры безопасности. И во всех четырех случаях террористы проникли в аэропорты с помощью детских уловок.

— Но это были гражданские аэропорты, а мы с вами говорим о сверхсекретной американской базе военно-воздушных сил, весь персонал которой состоит исключительно из военных людей, специально отобранных и проверенных на детекторе лжи.

— При всем моем уважении к вам, вице-адмирал, и к вашим американским друзьям, должен сказать, что детекторы лжи, точнее, полиграфы — ерунда. Любой более или менее образованный человек может научиться его обманывать. В конце концов, показания полиграфа основываются на примитивных измерениях частоты пульса, уровня кровяного давления и потовыделения. При соответствующей подготовке вы сумеете дать такой ответ, какой вам нужен, и тот, кто проводит тест, ничего не заметит.

— Это имеет какое-нибудь отношение к вашим занятиям электроникой, а?

— Абсолютно никакого, сэр. Полиграфы относятся к отжившей уже эре. Вы только что воспользовались словом «сверхсекретный», сэр. «Ариадна», если так можно выразиться, набита всякими сверхсекретными штучками. И сразу же возникает вопрос, а кто из членов команды проходил испытания на детекторе лжи? Никто!

Хокинс в течение нескольких мгновений молча сидел, уставившись на стакан в своей руке, а затем поднял голову и посмотрел на Тальбота.

— Если возникнет такая необходимость, капитан, сколько времени вам понадобится, чтобы связаться с Пентагоном?

— Практически нисколько. От силы полминуты. Связаться немедленно?

— Нет, подождите. Я должен еще подумать. Вся беда в том, что даже у Пентагона возникают трудности, когда необходимо получить информацию с военно-воздушной базы, которая, если не ошибаюсь, находится где-то в Джорджии. Конечно, это вина самого Пентагона, хотя сам он никогда не признается. Там приучили старших офицеров всех четырех родов войск соблюдать полную секретность, и никто не отважится дать ни малейшей информации без разрешения командира военно-воздушной базы, корабля или еще чего-то там. В данном случае командир базы, к полному неудовольствию Пентагона, оказался не лишен человеческих слабостей и выписал сам себе увольнительную на двадцать четыре часа. Никто понятия не имеет, где он находится.

— Вам не кажется, сэр, — заметил Ван Гельдер, — что это создаст определенные неудобства, если вдруг через полчаса начнется война?

— Ничего страшного не случится. База постоянно находится в полной боевой готовности. Но существуют железные правила, запрещающие разглашать секретную информацию.

— Вы бы, наверное, не сидели здесь, — сказал Тальбот, — если бы они не поделились кое-какой информацией.

— Конечно. Эта информация весьма туманна и неопределенна, но весьма тревожна. Согласно одному сообщению, на борту самолета было четырнадцать ядерных зарядов, согласно другому — пятнадцать. Были ли в нем ракеты или бомбы, неизвестно. Единственное, мне дали понять, что это были водородные устройства, каждое — настоящее чудовище в двенадцать — пятнадцать мегатонн. Кроме того, на борту самолета были еще две атомные бомбы.

— Думаю, мне придется нарушить свои правила и тоже выпить виски, — сказал Тальбот.

Полминуты прошло в молчании, а потом он добавил:

— Мне и во сне не могло такое присниться.

— Во сне? — воскликнул Грирсон. — Да это самый настоящий кошмар!

— Сон или кошмар — это сейчас не важно, — заметил лейтенант Денхольм. — Важно, что мы вот-вот можем взлететь в стратосферу в распыленном состоянии.

— Итак, доктор Уикрэм, это водородная бомба, — произнес Тальбот. — Будем считать так. Существует ли вероятность того, что она может внезапно сдетонировать?

— Сама по себе? Нет, невозможно. Президент Соединенных Штатов должен нажать одну кнопку, другой человек в определенном месте — другую. Радиочастоты настолько разные, что вероятность того, что кому-то удастся угадать правильную комбинацию, одна на миллион.

— А есть ли вероятность, пусть одна на миллион, что Советам такая комбинация известна?

— Нет.

— Вы утверждаете, что сама по себе бомба взорваться не может. Нет ли каких-нибудь внешних средств, источников, которые могли бы вызвать ее взрыв?

— Не знаю.

— Как вас понимать? Вы не хотите сказать или вы не уверены? Думаю, доктор Уикрэм, что при сложившейся ситуации не время проявлять щепетильность.

— Я не уверен. Если поблизости произойдет достаточно мощный взрыв, он, возможно, вызовет детонацию бомбы. Но утверждать точно мы не в состоянии. Мы просто не знаем.

— То есть как, такая возможность даже не рассматривалась? И соответствующих экспериментов не проводилось?

— Надеюсь, что нет, — встрял в разговор лейтенант Денхольм. — Если бы такой эксперимент закончился удачей, мне бы не хотелось оказаться в радиусе по меньшей мере тридцати-сорока миль от места его проведения.

— Это во-первых. — Впервые за все время разговора доктор Уикрэм попытался улыбнуться, но улыбка получилась немного кислой. — Во-вторых, если говорить откровенно, нам даже в голову не приходила мысль, что может возникнуть подобная ситуация. Мы, безусловно, смогли бы провести такой эксперимент, и без тех ужасных последствий, о которых говорил лейтенант. Можно было взорвать очень маленькую атомную бомбу вблизи другой. Даже обыкновенного взрывчатого вещества рядом с небольшой атомной бомбой было бы вполне достаточно. Если бы эта маленькая атомная бомба взорвалась, то же самое могла бы сделать и водородная бомба. Всем известно, что цепная реакция в атомной бомбе включает реакцию синтеза в водородной бомбе.

— Встраиваются ли какие-нибудь часовые механизмы, особенно замедленного действия, в водородные бомбы? — спросил Тальбот.

— Нет.

Категоричный тон доктора Уикрэма не оставлял сомнений.

— По словам вице-адмирала Хокинса, на борту затонувшего самолета могут оказаться два обыкновенных атомных заряда. Могут ли они быть снабжены часовым механизмом?

— Вновь повторяю, я не знаю. Это не моя область исследований. Но я не вижу причин, почему бы и нет.

— С какой целью?

— Понятия не имею. Просто выдвигаю предположение. Моя догадка может быть не хуже вашей, капитан. Единственное, что мне приходит на ум, это использование их в качестве мин. Обыкновенных морских мин, которые аккуратно сбрасываются с любого пролетающего транспортного самолета.

— Нужно мыслить шире, — сказал Ван Гельдер. — Водородную мину можно аккуратно сбросить с любого проходящего боевого корабля.

— С какого боевого корабля? Одного из наших? В военное время, так же как и в мирное, моря открыты для всех.

— Но Черное море и в мирное время открыто не везде. Впрочем, все это немного притянуто за уши. Как приводятся в действие мины?

— Мое невежество вызовет у вас большое разочарование, но я совершенно не разбираюсь в минах.

— Когда-то мины были либо магнитными, либо акустическими. Из-за размагничивания магнитные мины стали вчерашним днем. Следовательно, здесь у нас акустическая мина. Включается шумом двигателей проходящего корабля. Интересно, правда? Мы ведь несколько раз прошли над тем местом, до того как услышали тиканье, и ничего не включили. Пока не включили. Поэтому, как мне кажется, тиканье вовсе не означает, что мина установлена на определенное время. Возможно, она активизируется, то есть взорвется под проходящим судном, в тот момент, когда тиканье прекратится. К сожалению, мы не имеем понятия, что инициировало это тиканье в первый раз. Я не понимаю, каким способом можно сделать это преднамеренно. Приходится предположить, что его спровоцировал взрыв в самолете или же удар самолета о воду при падении.

— Умеете вы успокоить, Ван Гельдер, — пробормотал Хокинс.

— Должен сказать, сэр, что другие варианты менее предпочтительны. По моим выводам, хотя, возможно, они и бесполезны, тиканье — это передышка, своего рода отсрочка, и никакого взрыва не произойдет, пока продолжается тиканье. А вот когда оно закончится, бомба активизируется и способна взорваться под проходящим судном. Мне кажется, не такая уж дикая мысль, сэр. Я исхожу из предположения, что бомбу могли сбросить не только с самолета, но и с любого надводного средства. В таком случае кораблю надо как можно дальше удалиться от места взрыва. Для этого и используется часовой механизм, который начинает работать, как только бомбу сбрасывают за борт. Я абсолютно уверен, сэр, что Пентагон мог бы пролить хоть какой-то свет на происходящее.

— Уверен, что мог бы, — согласился Хокинс. — И ваши выводы вовсе не бесполезны. Лично мне они кажутся весьма разумными. Ну, капитан, что вы предполагаете делать в таком случае?

— Мне казалось, сэр, что цель вашего визита сюда заключается в том, чтобы сказать мне, что надо делать.

— Отнюдь. Я приехал сюда, чтобы войти в курс дела и получить некоторую информацию в обмен на ту, что я предоставил вам.

— Означает ли это, адмирал, — как бы это выразиться осторожнее? — что я могу самостоятельно принимать решения?

— Вы не просто можете принимать их, вы обязаны сделать это. Я готов подписаться под каждым из них.

— Благодарю вас. Тогда мое первое решение, точнее, предложение: вы вместе с вашими друзьями немедленно возвращаетесь в Рим. Здесь вы никому не поможете, а научному миру и военно-морскому ведомству придется пережить огромную потерю, если вдруг три такие величины принесут себя в жертву. Кроме того, разрешив мне самостоятельно принимать решения, вы тем самым подтвердили, что нет ничего такого, что я не мог бы сделать вместе со своей командой. Капитан-лейтенант Ван Гельдер в вашем полном распоряжении.

— Капитан-лейтенанту придется подождать. По крайней мере, меня. Ваша логика безупречна, но я в данный момент не могу руководствоваться логикой. Что же касается моих друзей, то здесь я с вами полностью согласен. Они могут завтра возвратиться на конференцию в Рим, и никто не заметит их отсутствия. Мы не имеем права рисковать жизнью гражданских лиц, тем более столь именитых.

— Вы только что высказали свою точку зрения, — заметил Бенсон, попыхивая старой трубкой. — Именитые мы или нет, но мы — гражданские лица и приказам военных не подчиняемся. Лично я предпочитаю Эгейское море Риму.

— Согласен, — произнес Уикрэм.

— Похоже, адмирал, вы можете повлиять на своих друзей не больше, чем я на всех вас — Тальбот вынул из внутреннего кармана два листка бумаги. — Я хотел бы, сэр, чтобы вы это подписали.

Хокинс взял протянутые листки, задумчиво посмотрел на Тальбота, быстро пробежал взглядом обе страницы, а затем зачитал вслух одну из них:

— "Для поднятия на поверхность затонувших самолета и яхты прошу немедленно отправить ближайшее спасательное судно в точку с координатами 36 градусов 21 минута северной широты, 25 градусов 22 минуты восточной долготы к югу от мыса Акротири, остров Тира. Прошу также направить самолетом на остров Тира двух водолазов с необходимым снаряжением для четверых, повторяю, для четверых. Приоритет 1АА. Вице-адмирал Хокинс".

Хокинс посмотрел на Бенсона и Уикрэма.

— Указание предназначено для корабля ее величества «Аполлон». Контр-адмирал Блайт — командующий тактическими военно-морскими соединениями НАТО в Восточном Средиземноморье. Приоритет 1АА означает «Бросить все дела, это важнее всех». Вице-адмирал Хокинс — это, кажется, я. Но почему, капитан, вы просите снаряжение для четырех водолазов?

— Мы с Ван Гельдером опытные водолазы, сэр. Когда-то вместе служили в подводном флоте.

— Понятно. Второе послание предназначено для министра обороны Греции: «Срочно свяжитесь с диспетчерской службой аэропорта Афины. Выясните, есть ли какая-нибудь информация о самолете, скорее всего американском, потерпевшем крушение сегодня в 14.15 к югу от острова Тира. Запрашивал ли он разрешения приземлиться в Афинах или в другом греческом городе. Обратитесь за помощью к полиции и к разведке. Выясните, есть ли какие-нибудь сведения о некоем Спиросе Андропулосе, владельце яхты „Делос“». Приятно сознавать, что послание тоже подписано мною. Ну что ж, капитан, минуты две назад я чуть было не совершил несправедливость по отношению к вам. Я, было, подумал, что вы не готовы взяться за эту проблему, а оказывается, вы все обдумали еще до моего прибытия. У меня только два вопроса.

— Относительно самолета и Андропулоса?

Хокинс кивнул.

— На высоте тринадцать тысяч метров пилот мог не беспокоиться о том, обнаружит его кто-нибудь или нет. Ему было прекрасно известно, что он один в небе. Но как только он начал снижаться, ситуация коренным образом изменилась. Ему, конечно, не хотелось с кем-нибудь столкнуться, особенно учитывая груз на его борту. Безусловно, он должен был попросить разрешения приземлиться.

— Но почему Греция?

— Если судить по его курсу, он летел в сторону Анкары или в какое-нибудь другое место поблизости. Турция, по крайней мере номинально, является членом НАТО. Уверен, что у американцев нет военно-воздушных баз в районе Анкары, даже не знаю, есть ли у них вообще базы в Турции. Мне только известно, что там нет ракетных баз. В Греции же у американцев есть и то и другое. Итак, остается Греция. Что же касается Андропулоса, то я с моими офицерами пришел к выводу: это весьма хитрый тип и подозрительная личность. Конечно, в суде такое не воспримут. Мы подозреваем, что ему что-то известно о самолете, упавшем в воду. Что-то такое, чего мы не знаем. Он заявляет, что «Делос» пошел на дно в результате взрыва. Но здесь сразу же возникает извечный вопрос: он сам затонул или ему помогли? Короче говоря, был ли этот взрыв случайным или нет? Если мы сможем поднять «Делос» на поверхность, то сразу все выясним.

— Да, вполне возможно. Но сначала дела. — Хокинс еще раз взглянул на тексты. — Похоже, они вполне отвечают стоящей перед нами задаче. Я охотно подпишу их. — Хокинс вытащил ручку, подписал и протянул бумаги Тальботу. — Поскольку вы все это разработали раньше, подозреваю, еще до моего отлета из Рима, почему же вы сами не послали эти донесения?

— Командиры моего ранга не имеют права отдавать приказания контр-адмиралу Блайту. У меня нет таких полномочий, как у вас. Вот почему я просил вас прибыть как можно быстрее. Благодарю вас за то, что подписали, сэр. Это полдела. Теперь наступает самое трудное.

— Трудное? — уныло произнес Хокинс — Что еще за трудности?

— Имеем ли мы моральное право просить команду спасательного судна, не говоря уж о водолазах, присоединиться к нам и совершить, говоря словами лейтенанта Денхольма, полет в стратосферу в распыленном состоянии.

— Это, конечно, вопрос. И что вы предлагаете?

— Вновь должен заметить, что решение не для низших чинов, а только для адмиралов.

— Если что-то произойдет, все будет не на вашей совести. Мир обвинит только меня.

— Если что-то пойдет не так, сэр, думаю, что у нас вообще не будет возможности что-либо сказать — мы испаримся.

— Вы правы. Я неверно выразился. Никому не хочется нести ответственность за подобные решения. Посылайте шифровки.

— Прекрасно, сэр. Лейтенант Денхольм, попросите Майерса прийти сюда.

Хокинс сказал:

— Как я понимаю, — только не считайте, что я делаю сравнения, — президент Соединенных Штатов оказался перед тем же выбором, что и я. Он спросил председателя объединенного комитета начальников штабов, стоит ли выводить из дела «Ариадну», хотя прекрасно было известно, что она стоит прямо над упавшим в воду самолетом. Председатель ответил, и вполне справедливо, что не он должен принимать подобное решение: старинная и почитаемая американская традиция перекладывать ответственность на чужие плечи. Президент решил, что «Ариадна» должна оставаться на месте.

— Весьма любезно со стороны президента, тем более что он не вылетит со своего места в Овальном кабинете, когда все это дело всплывет. Впрочем, я ничего не говорил. А вообще я бы не хотел принимать подобное решение. Наверное, он объяснил, почему так сделал?

— Конечно. Ради всеобщего блага.

Вошел Майерс. Тальбот протянул ему оба донесения.

— Немедленно передайте. В обоих случаях воспользуйтесь шифром "Б". Оба донесения сопроводите словами: «Срочно. Повторяю: срочно! Подтвердите получение».

Майерс вышел из каюты.

— Насколько я понимаю, адмирал, — спросил Тальбот, — как командующий военно-морскими силами в Восточном Средиземноморье вы имеете право отменить указания президента?

— Да.

— Такое уже бывало?

— Нет. Вас, наверное, интересует почему. По той же самой причине — ради всеобщего блага. А почему вы спрашиваете, капитан? Вы бы не ушли отсюда, даже если бы я получил прямой приказ.

— Меня несколько смущает объяснение: «Ради всеобщего блага». Вызов спасательного судна — кстати, моя идея — только увеличит угрозу во много раз.

— Вы не вполне понимаете, скольких людей касается все происходящее. Думаю, профессор Бенсон может просветить вас, да и всех нас, поскольку лично я слаб в этой области. Вот почему профессор Бенсон находится здесь.

— Профессор не в ударе, — сказал Бенсон. — Он голоден.

— Это наша небрежность, — извинился Тальбот. — Конечно, вы же еще не ели. Обед минут через двадцать вас устроит?

— Меня вполне устроит сэндвич.

Тальбот посмотрел на Хокинса и Уикрэма, которые закивали головами. Он нажал на кнопку вызова.

— Я и сам имею довольно смутное представление о масштабах угрозы, — продолжил Бенсон. — Некоторые факты не вызывают сомнений. Например, то, что под нами лежат водородные бомбы. Если же верить тому, что утверждает Пентагон, то на дне находится в общей сложности от ста сорока четырех до двухсот двадцати пяти мегатонн в тротиловом эквиваленте. Причем в данном случае не имеет значения, какая из этих цифр, меньшая или большая, соответствует истине. Взрыв всего лишь пятисот граммов сильного взрывчатого вещества в этой кают-компании убьет всех нас. То, о чем мы говорим, по своей взрывной силе соответствует примерно... дайте подумать... ага, двум миллионам тонн. Человеческий разум такие цифры не воспринимает, поэтому разница становится несущественной. Единственное, что мы можем с точностью утверждать, — это будет сильнейший взрыв в истории человечества. Последствия такого взрыва неизвестны, но они будут ужасающи, каким бы оптимистом вы ни были. Взрыв может повредить земную кору, что неизбежно приведет к катаклизмам. Может разрушить озоновый слой, что увеличит ультрафиолетовое излучение Солнца, и тогда человечество либо обгорит, либо сгорит заживо, в зависимости от размеров дыры в атмосфере. Он может вызвать наступление ядерной зимы, о которой так много говорили как ученые, так и обыватели. И наконец, он может спровоцировать эффект цунами. Тогда огромные волны, обычно вызываемые подземными землетрясениями, обрушатся на прибрежные страны, чтобы унести жизни десятков тысяч людей.

Бенсон с благодарностью взял стакан, протянутый ему Дженкинсом. Воспользовавшись паузой, Тальбот сказал:

— Если вы стараетесь как-то обнадежить нас, профессор, то у вас плохо получается.

— Ну вот, теперь лучше, намного лучше, — со вздохом произнес Бенсон, ставя стакан на стол. — Иногда выпить просто необходимо! Бывают дни, когда я сам на себя навожу ужас. Обнадежить? Спрогнозирована только половина возможных последствий. Санторин — другая половина. Причем самая главная. Какие бы таланты ни проявлял человек при создании самых бессмысленных средств разрушения, природа каждый раз загоняла его в угол.

— Санторин? — спросил Уикрэм. — Кто или что это такое?

— Невежество, Джордж, полное невежество. Вам с вашими коллегами-физиками стоило хотя бы изредка покидать свои башни из слоновой кости, чтобы узнать о происходящем на белом свете. Санторин находится всего лишь в трех километрах от того места, где вы сидите. Этот остров называли так в течение многих столетий. Теперь его чаще называют Тира, тем самым именем, которое он носил пять тысяч лет назад, в самый расцвет своей цивилизации. Остров имеет очень бурную сейсмическую и вулканическую историю. Не беспокойтесь, Джордж, я отнюдь не собираюсь садиться на своего конька, но кое-какие объяснения, думаю, дать нужно. Почему-то все считают, что землетрясения и взрывы вулканов — две стороны одной и той же медали. Совсем не обязательно. Так, например, всеми уважаемый Оксфордский словарь утверждает, что землетрясения — это, как правило, содрогания земной поверхности, вызванные вулканическими силами. Составители словаря допустили ошибку. Здесь следовало бы вставить слово «иногда». Землетрясения, особенно сильные, вызываются столкновением двух тектонических плит, когда одна как бы находит на другую. В истории человечества зафиксированы только два гигантских землетрясения подобного типа — в Эквадоре в 1906 году и в Японии в 1933 году. Точно такими же, правда менее мощными, но тем не менее достаточно сильными, были землетрясения в Калифорнии, в Сан-Франциско, и в долине Оуэнса. Они были вызваны движениями земной коры, а не вулканами. Действительно, практически все действующие вулканы мира — их насчитывается пятьсот или шестьсот, точную цифру не знаю — расположены по линиям соприкосновения тектонических плит. Но верно и то, что они практически не имеют никакого отношения к землетрясениям. За последние годы произошли три крупных извержения вулканов по границам этих плит: в районе горы Сент-Хелен в штате Вашингтон, Эль-Чичон в Мексике и вулкана, расположенного к северо-западу от Боготы в Колумбии. Последнее, произошедшее в прошлом году, оказалось самым сильным. Вулкан Руис высотой в пять тысяч четыреста метров, который дремал последние четыреста лет, вдруг проснулся и растопил весь снег и лед на своих вершинах. Образовался мощный грязевой поток, на пути которого встал город Армеро. В результате погибло двадцать пять тысяч человек. Но главное не это, а то, что извержения вулкана не сопровождались никаким землетрясением. То же можно сказать о вулканах, расположенных в районах, где тектонические плиты не соприкасаются. Не имели никакого отношения к землетрясениям ни Везувий, хотя он погубил и засыпал пеплом Помпеи и Геркуланум, ни Стромболи, ни Этна, ни двойные вулканы на Гавайях. Ни один из них не вызывал землетрясения. Главной причиной сейсмической активности являются так называемые термальные дыры, где раскаленные газы и лава, выходя через трещины в земной коре, вызывают землетрясения, извержения вулканов или то и другое вместе. Об этих термальных дырах много говорят, но почти ничего не знают. Неизвестно даже, имеют ли они постоянное местонахождение или же они распространяются по краям тектонических плит и способствуют их передвижению. Единственное, что нам точно известно: их наличие приводит к весьма неприятным последствиям. Между прочим, одно из сильнейших землетрясений в нашем столетии вызвано именно этим явлением.

— Вы меня совершенно сбили с толку, профессор, — сказал Хокинс — Вы упомянули о крупных землетрясениях, которые произошли в Японии и Эквадоре. О них все известно, они описаны в литературе, а где же данные о последнем упомянутом вами землетрясении?

— Они, конечно, есть. Но такие страны, как Россия и Китай, неохотно сообщают о деталях подобных явлений. У них бытует странное представление о том, что природные катаклизмы отражаются на их политических системах.

— Тогда возникает вопрос: а как вы узнали?

— Правительства могут принять любые решения, но ученых трудно провести. Землетрясение произошло в Северо-Восточном Китае, в Тянь-Шане, затронуло города Пекин и Тянь-Цзинь. Ничего подобного никогда не происходило в столь густонаселенном районе. Основной причиной происшедшего, вне всякого сомнения, был выход на поверхность раскаленных газов. О существовании границ тектонических плит в том районе точно не было известно, хотя о вероятности землетрясения там говорили еще в древности. Случилось же оно 27 июля 1976 года.

— Буквально вчера, — отметил Хокинс — Каковы потери?

— Две трети миллиона погибли, три четверти миллиона получили серьезные увечья. Плюс-минус сто тысяч в каждом случае. Мои слова могут показаться бессердечными, но это не так. Просто при таком порядке цифр несколько десятков тысяч не имеет значения, все зависит только от того, как вы это воспринимаете душой и разумом. Играет роль и еще один фактор — то, что мы обычно называем «безликими неизвестными в далеких странах». В данном случае мы понятия не имеем о количестве погибших людей, но абсолютно уверены, что землетрясение в Тянь-Шане — третье по силе среди крупнейших катаклизмов на Земле. Чуть более столетия назад на острове Кракатау в Индонезии проснулся вулкан. Точнее, взорвался в буквальном смысле этого слова, и звук взрыва был слышен за тысячи километров. В стратосферу вырвалось огромное количество вулканического материала, поднялось цунами, вызванное извержением. Точно известно, что три крупнейших острова в Яванском море — Суматра, Ява и Борнео, а также почти все его маленькие острова оказались затоплены водой, местами на высоту до шестидесяти метров. Подсчета погибших никто не произвел. Возможно, и к лучшему, что мы не знаем цифр.

— А возможно, к лучшему то, что мы не знаем, куда вы клоните, — заметил Тальбот. — Впрочем, мне безразлично, куда вы нас заведете.

— Дело в том, что и мне безразлично, — со вздохом произнес Бенсон и отпил еще немного джина. — Кто-нибудь из присутствующих слышал когда-нибудь греческое слово kalliste?

— Конечно, — раздался голос Денхольма. — Оно означает «прекрасная». Очень древнее слово. Восходит еще к временам Гомера.

— О боже! — воскликнул Бенсон, разглядывая лейтенанта сквозь дым от своей курительной трубки. — Я думал, вы специалист по электронике.

— Лейтенант Денхольм — в первую очередь специалист по античности, — сообщил Тальбот. — Электроника — его хобби.

— О! — Бенсон поднял вверх большой палец. — Каллисто — имя, которое носил этот остров, прежде чем его назвали Тира или Санторин. Кстати, по-моему, самое неподходящее для него имя. Так вот, в 1450 году до нашей эры вершина этого острова взорвалась. Сила взрыва в четыре раза превосходила мощность извержения Кракатау. От конуса вулкана осталась котлообразная впадина, — кальдера, как мы говорим, — площадью почти в восемьдесят квадратных километров, затопленная морем. Волнующие были времена, господа, просто волнующие. К несчастью, эти волнения докатились и до нас. У Санторина весьма активная сейсмическая история. Согласно мифологии, двадцать пять тысяч лет назад на острове произошло еще более мощное извержение. Однако после 1450 года извержения были не столь разрушительными. В 236 году до нашей эры другое извержение отделило Тиразию от северо-западной Тиры. Сорок лет спустя появился маленький островок, получивший название Каймени. С того времени так и пошло: взрывы, извержения, появление и исчезновение островов и вулканов. В конце XVI века южное побережье Тиры вместе с портом Элефсис погрузилось в море. Там оно и находится. В 1956 году другое довольно сильное землетрясение уничтожило половину зданий на западном побережье острова. Санторин, таким образом, лежит на непрочном основании.

— А что произошло в 1450 году до нашей эры? — спросил Тальбот.

— К сожалению, наши предки, проживавшие здесь тридцать пять столетий назад, не очень-то думали о своих потомках и не оставили нам никаких записей, которые могли бы удовлетворить наше интеллектуальное любопытство. Трудно их за это винить. У них в то время хватало более важных проблем. И все же согласно одному сообщению известно, что взрыв вызвал волну высотой в пятьдесят метров. Лично я в это не верю. Правда, высота воды на побережье Аляски вследствие цунами и землетрясений поднимается до девяноста метров, но только на мелководье у берегов; на глубине же цунами передвигается с огромной скоростью в три-четыре тысячи километров в час, а на поверхности воды, кроме ряби, ничего нет. Ученые резко разделились по вопросу о том, что же произошло на Тире. Между ними происходят настоящие баталии. Это просто какое-то археологическое минное поле. Часть ученых утверждают, что взрыв мог уничтожить Киклады, стереть с лица земли минойскую цивилизацию на Крите, залить водой острова в Эгейском море и прибрежные земли Греции и Турции. Он мог также затопить Нижний Египет, переполнить Нил и отвести воды Красного моря, что дало возможность евреям бежать от фараона. Далее. В 1950 году ученый по имени Эмануил Великовский вызвал самый настоящий переполох среди историков, церковных деятелей и астрономов, заявив, что наводнение произошло под влиянием Венеры, которая, перестав быть спутником Юпитера, устремилась к Земле и прошла мимо нее непозволительно близко. Он проделал очень большую работу, которая в то время получила одобрение, но позже, правда, не раз подвергалась нападкам. Что это? Профессиональная зависть? Попытка спутать все карты? Шарлатанство? Маловероятно, потому что Великовский был другом и коллегой Альберта Эйнштейна. Далее. Астроном Эдмунд Галлей, именем которого названа комета, утверждал, что причиной наводнения стало именно это небесное тело. Как бы то ни было, ясно одно: в тот год произошла мощная природная катастрофа. Что же касается ее причины, думайте сами. Вы можете это сделать не хуже меня. Оценивая же ситуацию, в которой мы сейчас оказались, надо учитывать четыре факта. Во-первых, прочность основания Санторина весьма сомнительна. Во-вторых, остров находится на вершине термальной дыры, где скапливаются раскаленные газы. В-третьих, вполне вероятно, что он к тому же располагается на тектонической границе, которая проходит через Средиземное море с востока на запад, то есть там, где приходят в соприкосновение африканская и евразийская плиты. В-четвертых, и в этом нет сомнения, мы сидим, грубо выражаясь, на двух миллионах тонн тринитротолуола. Если все они взорвутся, то, я думаю, в высшей степени возможно и даже неизбежно, что раскаленные газы освободятся и приведут в действие зону землетрясения. Остальное пусть дорисует ваше воображение.

Бенсон осушил свой стакан и в надежде посмотрел по сторонам. Тальбот нажал на кнопку вызова.

— Мне такое даже в голову прийти не могло, — признался Хокинс.

— К счастью, не только вам. Мы говорим о возможном одновременном мощном термоядерном взрыве, извержении вулкана и землетрясении. Такого опыта у человечества еще не было, поэтому трудно представить себе последствия. Можно только гадать, но понятно, что действительность будет хуже любой догадки, любого кошмара. Единственное утешение, конечно, в том, что мы не успеем что-либо почувствовать, понять, реальность это или кошмар. Размеры потенциальной аннигиляции невозможно представить. Под аннигиляцией я подразумеваю полное истребление жизни, за исключением, возможно, подземных или водных форм. То, что не смогут сделать лава, вулканические пепел и зола, доделают взрывы, ураганные ветры, огонь и цунами. Если на площади в тысячи квадратных километров останутся какие-то живые существа, на их головы выпадут мощные радиоактивные осадки. Едва ли необходимо говорить о таких вещах, как ядерная зима или жара, вызванная ультрафиолетовым излучением. Теперь вы, наверное, понимаете, коммандер Тальбот, что мы имеем в виду, когда говорим о благе для всех. Какая разница, сколько у нас здесь судов — два или десять? Сколько людей — двести или две тысячи? Каждый дополнительный человек, каждый дополнительный корабль может на долю процента повысить шансы на нейтрализацию этих чертовых штуковин, лежащих на морском дне. Что такое две тысячи по сравнению с неисчислимым количеством людей, которые погибнут в случае детонации этих бомб? А детонация произойдет рано или поздно, если мы не попытаемся что-нибудь предпринять.

— Вы изложили предельно ясно, профессор. Не то чтобы «Ариадна» собиралась уходить отсюда, но приятно иметь веские основания для того, чтобы остаться здесь. — Тальбот немного помолчал. — Тем не менее надо решить одну небольшую задачку. У меня на борту шесть человек, которых удалось спасти с «Делоса». Я хотел высадить троих из них на берег, но сейчас вижу, что в этом нет необходимости.

— Увы, да. Находятся ли они здесь или на Санторине — это не будет иметь значения, когда они присоединятся к нашему, как выразился лейтенант Денхольм, полету в стратосферу.

Тальбот поднял трубку телефона, назвал номер и выслушал сообщение.

— Я связывался с гидроакустиками. Прибор продолжает тикать.

— Ах так, — заметил Бенсон, — продолжает тикать...

Глава 4

— Ну как, получили удовольствие от разговора с мистером Андропулосом, сэр?

Вице-адмирал Хокинс в сопровождении своих друзей-ученых поднялся на мостик, куда их пригласил Тальбот.

— Удовольствие? Ха! Спасибо, что вытащили нас оттуда. Удовольствие? Все зависит от того, что под этим понимать, Джон.

— Я хотел сказать, встреча произвела на вас должное впечатление?

— Скорее, должное разочарование. Человек он, безусловно, интересный, но неприятный. Мужской характер — под этим я не подразумеваю его склонность к горячительным напиткам. Хитер, а старается выглядеть простым. Если человек изображает чрезмерную искренность, значит, ему есть что скрывать.

— А кроме того, он неправильно расставляет акценты, — заметил Бенсон.

— Акценты, сэр? — непонимающе переспросил Тальбот.

— Да, командир. Он понижает голос, пытаясь уверить, что говорит правду, и делает ударение не там, где следовало бы. Может быть, так делают греки, но у англичан это не принято. Кстати, он обладает холодным рассудком и умен. Во всяком случае, достаточно умен, чтобы запудрить мозги своим очаровательным спутницам. Мне кажется, они поверили его обману.

— А вот его закадычный друг Александр умом не блещет, — заметил Хокинс — И вообще похож на того, кем и является, — на крупного мафиози, если не на крестного отца. Он никак не отреагировал, когда я выразил им сочувствие в связи с потерей членов команды. Андропулос же заявил, что он в отчаянии и горько оплакивает своих бесценных друзей. Все как и предсказывал Ван Гельдер. Может, он действительно скорбит, а может, и нет. Я, как и вы, считаю его бессовестным лжецом и опытным актером. Если он виноват в их смерти, то, возможно, его мучает совесть, хотя лично я так не думаю. То есть он, может, и несет ответственность за их смерть, но совесть его совершенно не мучает. Единственное, что мне удалось из него вытянуть, — это утверждение, будто он покинул яхту, опасаясь, что вот-вот взорвется запасная цистерна с топливом. В общем, наш новый друг полон тайн.

— Он действительно полон тайн. Мультимиллионер. Не обычный греческий нефтяной магнат с флотом танкеров — таких слишком много. Он бизнесмен международного уровня, имеет контакты во многих странах.

— Ван Гельдер ничего такого мне не говорил, — заметил Хокинс.

— Конечно, не говорил. Он и не знал. Ваша подпись на донесении, адмирал, гарантирует удивительно быстрый ответ. Двадцать пять минут назад мы получили его от греческого министра обороны.

— Бизнесмен. А каким бизнесом он занимается?

— Об этом не сообщается. Я знал, что такой вопрос последует, поэтому тотчас отправил радиозапрос с просьбой уточнить сведения.

— Запрос, конечно, подписан моим именем?

— Естественно, сэр. Если бы вопрос выходил за рамки нашего донесения, я испросил бы вашего разрешения. Ответ пришел всего несколько минут назад — в нем список десяти различных стран, в которых Андропулос ведет бизнес.

— Но какой именно бизнес?

— Об этом ни слова.

— Странно, очень странно. Как вы это объясняете?

— По-видимому, министр иностранных дел кое-что подчистил или убрал из текста. Предполагаю, что у таинственного мистера Андропулоса в правительстве имеются друзья.

— Мистер Андропулос становится все более и более таинственным.

— Может, так, сэр, а может, и нет. Взгляните на список стран, где он имеет деловых партнеров. Особый интерес представляют Триполи, Бейрут, Дамаск и Багдад.

— А ведь действительно интересно, — согласился Хокинс. — Вы считаете, он связан с торговлей оружием?

— Сомневаться не приходится, сэр. Официально она не запрещена — Британия и Америка просто кишат такими типами. Но ни одно правительство никогда официально не признает своей связи с торговцами оружием. Они не могут позволить, чтобы их называли торговцами смертью. Может быть, этим и объясняется осторожность со стороны греческого правительства?

— Похоже, вы правы.

— Мне показалось странным только одно. Почему в списке нет Тегерана?

— Действительно, почему? Ведь иранцы нуждаются в оружии, как никто другой, за исключением, пожалуй, только афганцев. Но торговцы оружием не взрывают самолеты, летящие в воздухе.

— Не понимаю, о чем вы говорите, сэр. Лабиринт в Хэмптон-корте и то легче пройти. У меня такое чувство, что на выяснение всего этого нам придется затратить немало времени. К счастью, нам предстоит сейчас заняться иным.

— К счастью? — Хокинс в удивлении поднял брови. — Вы сказали, к счастью?

— Да, сэр. Винсент, — сказал Тальбот, обращаясь к Ван Гельдеру, — я думаю, Дженкинсу уже известны вкусы вице-адмирала и его друзей.

— А вы к нам не присоединитесь? — спросил Бенсон.

— Лучше не стоит. У нас сегодня вечером масса дел. — Он вновь повернулся к Ван Гельдеру. — Скажите нашим шестерым несчастным мореплавателям, чтобы они вернулись в свои каюты и без разрешения не выходили оттуда. Поставьте охрану, чтобы проследила за выполнением приказа.

— Думаю, лучше мне самому проследить за этим, сэр.

— Прекрасно. Лично я сейчас не склонен к любезностям.

— Вы думаете, что они согласятся на такое... гм... заключение? — спросил Хокинс.

— Заключение? Назовем это мерами предосторожности. Мне не хотелось бы, чтобы они увидели то, что будет происходить в ближайшие часы. Сейчас все объясню. Министр обороны прислал новые сведения. На сей раз о бомбардировщике. Самолет действительно связывался с диспетчерской службой в Афинах и получил указание следовать на остров Аморгос. Это примерно в сорока милях к северо-востоку отсюда. Два истребителя F-15 американских ВВС отправились ему навстречу, чтобы сопровождать его.

— Вы видели какие-нибудь самолеты в этом районе?

— Нет, сэр. Местом встречи был выбран остров Эвбея. А местом назначения — не Афины, а Фессалоника. Думаю, у американцев там ракетная база, хотя точно я не знаю. Адмирал Блайт с «Аполлона» тоже дал о себе знать, так что нам дважды повезло. Ремонтное судно, направлявшееся в Пирей, развернули и приказали двигаться к Санторину. Там все есть: команды спасателей и необходимое ремонтное снаряжение. Вы знаете это судно, сэр. «Килчарран».

— Да, знаю. Вспомогательное судно. Формально находится под моим командованием. Я говорю «формально», потому что имею несчастье знать его капитана, типа по имени Монтгомери. Очень сварливый ирландец, который придерживается невысокого мнения об уставе Королевского военно-морского флота, хотя, конечно, к делу это не относится. Зато работу свою он знает. Вряд ли можно найти на его место более знающего специалиста. Что еще хорошего вы можете сообщить?

— На Санторин уже вылетел самолет, на борту которого двое водолазов и водолазное снаряжение для четверых. Как мне сообщили, это очень опытные люди, главный старшина и старшина. Я послал младшего лейтенанта Кусто на берег встретить их. Они будут примерно через полчаса.

— Чудесно. А когда вы ожидаете прибытия «Килчаррана»?

— Часов в пять утра, сэр.

— Положение начинает меняться в лучшую сторону. У вас есть еще что-то?

— Да, сэр. Это, кстати, даст ответы на ваши вопросы, почему мы с Ван Гельдером находимся наверху, а шесть наших гостей вынуждены сидеть в своих каютах. Когда Кусто прибудет с водолазами и необходимым снаряжением, мы с Ван Гельдером тоже хотим опуститься вниз и посмотреть, что с самолетом. Я абсолютно уверен, что многого мы не узнаем, но у нас, по крайней мере, будет возможность оценить повреждения самолета, а если повезет, то и разыскать тикающее чудовище. А при удаче и изъять его. Я уже заранее знаю, что такая удача вряд ли возможна, но, как говорится, попытка не пытка. Вы наверняка согласитесь со мной, сэр, что при сложившихся обстоятельствах абсолютно все имеет значение.

— Да, вы правы. Надеюсь, вы простите меня, что первоначально я отнесся к вашим планам несколько неодобрительно. Вы с Ван Гельдером — самые важные люди на корабле.

— Нет, сэр. Если с нами что-нибудь произойдет, вам не привыкать командовать военным кораблем. Думаю, с простым фрегатом вы справитесь великолепно. Ну а если действительно произойдет что-то катастрофическое, уже никого и ничто волновать не будет.

— Вы хладнокровный человек, командир, — заметил Уикрэм.

Хокинс со вздохом уточнил:

— Не хладнокровный, доктор Уикрэм, а обладающий железной логикой. Что вы собираетесь делать дальше, когда подниметесь наверх?

— Тогда мы отправимся взглянуть на «Делос». Надеюсь, это будет интересное зрелище. Андропулос совершил ошибку, заявив, что он опасался взрыва другой топливной цистерны. Но тогда он не знал, что мы захотим взглянуть на «Делос». Вот почему он теперь сидит в каюте. Не хочу, чтобы ему стало известно, что у нас на борту находятся водолазы, и еще больше не хочу, чтобы он увидел, как я отправляюсь вместе с ними в сторону затонувшего «Делоса». Если мы обнаружим, что другой топливной цистерны там нет, то будем знать: за нашим типом нужно следить. И не только за ним, но и за его дружком Александром, и за их капитаном Аристотелем. Я не верю, что молодой моряк, Ахмед или как там его зовут, и девушки имели какое-то отношение к происшедшему. Мне кажется, они находились на яхте ради камуфляжа, респектабельности, если хотите. В любом случае мы должны вернуться до прибытия «Килчаррана». — Тальбот повернулся и бросил взгляд в сторону Денхольма, который только что поднялся на мостик. — Ну, Джимми, что заставило вас оторваться от мирских благ?

— Со всем почтением, сэр, простое желание показать всем пример. Мне пришла в голову одна мысль. Вы позволите, адмирал?

— Я думаю, молодой человек, любая ваша мысль заслуживает внимания. На этот раз, по-видимому, это не греческая литература, а... ну да, это имеет отношение к вашему хобби. К электронике, да?

— Да, сэр. — Денхольм несколько удивился. Он посмотрел на Тальбота. — Я относительно атомной бомбы, которая тикает. Мне кажется, вы надеетесь отделить ее от остальных взрывчатых веществ?

— Если представится возможность.

— Ну а потом, сэр?

— Пока не знаю, Джимми. Я не могу думать обо всем сразу. Сначала надо сделать одно, а потом переходить к другому.

— Будем ли мы пытаться дезактивировать ее? — Денхольм посмотрел на Уикрэма. — Как вы считаете, сэр, ее можно отключить?

— Откровенно говоря, не знаю, лейтенант. У меня есть одно сильное подозрение, но я действительно не знаю. Здесь скорее область ваших интересов, чем моих. Я говорю об электронике. Я знаю, как создаются эти чертовы снаряды, но понятия не имею об их взрывных устройствах.

— Я тоже. Точнее, я могу представить себе, как они работают, но, чтобы выключить их пусковой механизм, мне нужно увидеть схему устройства. Вы сказали, что у вас есть какое-то сильное подозрение, сэр?

— Я подозреваю, что часовой механизм отключить нельзя. Собственно говоря, я уверен, что процесс необратим. Не стоит даже пытаться это сделать.

— В этом мы с вами согласны. Но какие другие перспективы открыты для нас?

— Может, вы позволите полному невежде высказать свое мнение? — раздался голос Бенсона. — А что, если вывезти эту бомбу куда-нибудь за сотни миль отсюда и похоронить на дне глубокого синего моря?

— Заманчивое предложение, профессор, — сказал Денхольм, — но не практичное. Ставлю один к ста, что часовой механизм работает на аккумуляторных батареях. Последние поколения таких батарей, насколько мне известно, могут бездействовать месяцами, даже годами, но мгновенно сработают, когда почувствуют, что наступила их очередь. Вы же не станете объявлять Средиземное море закрытым для судоходства на долгие годы?

— Выдвигая свое предложение, я сказал, что оно исходит от полного невежды. Ну хорошо. Еще одно идиотское предположение. А что, если вывезти бомбу в какое-нибудь безопасное место и там ее взорвать?

Денхольм покачал головой.

— Боюсь, это столь же проблематично. Во-первых, как мы доставим ее на новое место?

— Просто отвезем.

— Так. Просто отвезем. Или, лучше сказать, попытаемся перевезти. Где-то по пути тиканье прекратится. Тогда взрывное устройство навострит ушки: «Ага! Что же я такое слышу? Да это же работают машины корабля!» — и взорвется без всякого предупреждения.

— Я как-то не подумал. Но мы можем отвезти его на буксире.

— А наш маленький дружок тем временем будет слушать. Мы не знаем и не имеем средств выяснить, насколько чувствительно это устройство. Работа машин, конечно, приведет его в действие. И генератора тоже. В принципе, роль импульса может сыграть любая мелочь, даже кофемолка на камбузе.

Тальбот не выдержал:

— Вы специально поднялись на мостик, Джимми, чтобы всем поднять настроение таким вот специфическим способом?

— Нет, сэр. Просто мне в голову пришла пара мыслей. Похоже, доставить бомбу туда, куда нужно, не составит труда. Мы можем воспользоваться парусником, которых в этом районе предостаточно. Эгейским люгером[6].

Тальбот посмотрел на Хокинса.

— Обо всем сразу и не вспомнишь, сэр. Я забыл упомянуть о том, что лейтенант Денхольм прекрасно разбирается не только в древнегреческом языке и литературе, но и в парусниках Эгейского моря. Здесь он проводил почти каждое лето, пока мы его не похитили.

— Я не стал бы и пробовать управлять такими судами, как люгер или каик, даже если бы мне за это заплатили. Но я действительно их изучал. Большинство из них — с острова Самос или из турецкого порта Бодрум. До войны — я имею в виду Первую мировую войну — все здешние суда ходили только под парусом. В наши дни почти все они оснащены двигателями, паруса используются лишь в редких случаях. Но есть немало парусников, которые ходят не только под машинами, но и под большими парусами. Это суда типа перамы[7]. Насколько мне известно, на Кикладах они есть. Такие суда почти идеально подходят для наших целей. Из-за небольшой осадки и отсутствия балласта они не могут двигаться против ветра, но в данном случае это значения не имеет. Сейчас здесь преобладает северо-западный ветер, а море к юго-востоку совершенно открыто.

— Что ж, полезная информация, — сказал Тальбот. — Даже очень. Может, вы знаете человека, у которого есть такое судно?

— Как ни странно, знаю.

— Боже мой! Да вам цены нет! — Тальбот замолчал, так как в этот момент на мостик поднялся Ван Гельдер. — Все сделали, первый помощник?

— Да, сэр. Андропулос проявил некоторое неудовольствие, но не сопротивлялся. Чего не скажешь об Александре и Аристотеле. Они наотрез отказались сидеть в своих каютах. Заявили, что нарушаются их права как граждан Греции, ну и все в таком духе. Пожелали знать, кто отдал подобные распоряжения. Я сказал, что вы. Тогда они захотели увидеть вас. Я сказал, что только утром. Тут они совсем разозлились. Я не стал с ними спорить, а вызвал Маккензи с его командой весельчаков, которые насильно впихнули их в каюты. Потом я велел Маккензи никаких постов не выставлять, просто запереть двери на ключ. Думаю, сэр, вам придется потом разбираться с греческими властями.

— Прекрасно. Жалею, что меня с вами не было. Ну, а как девушки?

— Все нормально. Никаких проблем.

— Очень хорошо. Итак, Джимми, вы сказали, что вам в голову пришли две мысли. Одну мы уже знаем. А вторая какая?

— Вторая мысль касалась той проблемы, которую затронул профессор, — проблемы детонации. Мы могли бы вызвать ответную детонацию, сбросив на бомбу тяжелый груз, но, поскольку мы все равно будем в районе действия взрыва, это вряд ли хорошая идея.

— Я тоже так думаю. И какой же выход?

— Ответ может дать Пентагон. Хотя они пытаются заявить, что ничего не знают, всем хорошо известно, что именно Пентагон контролирует деятельность НАСА — Национального управления США по аэронавтике и исследованию космического пространства. Считается, что НАСА, в свою очередь, осуществляет управление Космическим центром имени Кеннеди. Я говорю «считается», потому что на самом деле все не так. Центром заправляет какая-то фирма, деловой партнер министерства обороны. Она и осуществляет надзор за испытаниями ядерного оружия, за работами в области так называемых звездных войн. Доктору Уикрэму детали известны лучше меня. Важнее всего то, что они занимаются разработкой критрона, электронного устройства, позволяющего взрывать ядерное оружие на расстоянии. Стоит адмирату шепнуть только одно словечко руководителям Пентагона, как произойдет чудо.

— Один только вопрос, лейтенант, — кашлянув, произнес Хокинс. — Вы узнали об этом, как и обо всем остальном, из средств массовой информации?

— Да, сэр.

— Вы меня поражаете, лейтенант. Интересная информация, просто потрясающая! Она дает ответы чуть ли не на все наши вопросы. Как вы считаете, капитан?

Тальбот утвердительно кивнул.

— Думаю, нам следует немедленно действовать в этом направлении. Ага! А вот и тот, кто нам нужен.

В каюту вошел Майерс. В руке он держал лист бумаги, который протянул Тальботу.

— Ответ на ваш последний запрос в Пентагон, сэр.

— Благодарю. Нет, не уходите. Нам нужно послать им еще кое-что.

Тальбот протянул Хокинсу полученную радиограмму. Тот начал читать:

— "На базе гарантирована секретность на 99,99 процентов. Нарушения возможны в 1 случае из 10 000. Это, видимо, и произошло в данном случае". Как вам это понравится? Что толку от такой информации? Так, далее. «На борту самолета было пятнадцать водородных бомб по пятнадцать мегатонн каждая и три атомные бомбы с часовыми механизмами». Совсем прекрасно. Значит, теперь нам придется разбираться уже с тремя тикающими монстрами.

— Если повезет, то все-таки с одной, — сказал Тальбот. — Сонар уловил тиканье лишь одного механизма. Крайне маловероятно, что все три работают в унисон. Впрочем, вопрос чисто риторический. Одна или сто — они все равно могут взорваться.

— Здесь указаны их размеры. — Хокинс обратился к радиограмме: — «Полтора метра на пятнадцать сантиметров». Я бы сказал, слишком маленькие для атомных бомб. Четыре тысячи килотонн. Как вы думаете, доктор Уикрэм?

— По нынешним стандартам, просто скорлупки. По размерам наполовину меньше бомбы, сброшенной на Хиросиму. Но если они действительно таких размеров, как сообщается, то должны быть мощнее.

— Лишнее свидетельство, что они предназначены для использования на море. Полагаю, именно поэтому они называются минами. Так что вы оказались правы, доктор Уикрэм.

— Это объясняет и размер бомбы. Часть ее пространства занимает часовой механизм, и кроме того, она должна быть достаточно тяжелой, чтобы не всплыть на поверхность.

— Самое главное в конце, — продолжал Хокинс — «Когда завод часового механизма заканчивается, активизируется взрыватель, который приводится в действие механическими стимуляторами». Под ними, как я понимаю, они подразумевают судовые механизмы. Выходит, вы были правы, Ван Гельдер. А под конец, как бы желая нам всего наилучшего, они пишут, что остановить работу часового механизма нельзя. Процесс необратим.

Последние слова были встречены молчанием. Говорить было не о чем.

— Майерс, пошлете в Пентагон радиограмму следующего содержания: «Срочно сообщите, на какой стадии находится разработка критрона» — так, кажется, вы говорили, лейтенант? — «электронного взрывателя для ядерного оружия». — Тальбот сделал паузу. — Добавьте следующее: «Если существует опытная модель, немедленно сообщите принципы ее действия». Вы согласны, адмирал?

Хокинс кивнул.

— Поставите подпись: «Адмирал Хокинс».

— Думаю, от этого у них в Пентагоне головы разболятся, — с некоторым удовлетворением в голосе произнес Хокинс. — Придется глотать аспирин.

— Аспирин тут не поможет, — сказал Ван Гельдер. — Бессонные ночи — вот что их ждет.

— Вам что-то пришло в голову, Ван Гельдер?

— Да, сэр. Им, вероятно, не известно об ужасной ситуации, которая сложилась на Санторине: о том, что здесь мы имеем дело не только со всеми этими мегатоннами водородных бомб, но и с термальными дырами, с возможностью извержения вулканов и землетрясений. Вот если бы профессор Бенсон прочитал им ту самую лекцию, которую мы прослушали здесь, в кают-компании, тогда бы они действительно призадумались.

— Все-таки у вас изощренный ум, Ван Гельдер. Какое великолепное предложение! Они ведь в Пентагоне и так всю ночь места себе не найдут. Как вы считаете, профессор?

— Это доставит мне огромное удовольствие.

* * *

Когда младший лейтенант Кусто в сопровождении двух водолазов и с необходимым снаряжением вернулся с Санторина, «Ариадна» стояла погруженная в полную темноту. Зная, что зловещий жучок на дне моря прислушивается к каждому звуку, Тальбот последовал совету лейтенанта Денхольма и отдал приказ отключить все механизмы на корабле, от генераторов до электробритв. Только самое необходимое — освещение, радар и радио — продолжало функционировать, поскольку все эти устройства могли работать на аккумуляторных батареях. Сонар постоянно следил за тикающим механизмом в недрах потерпевшего крушение самолета.

Водолазы, главный старшина Каррингтон и старшина Грант, были на удивление похожи друг на друга: оба примерно тридцати лет, среднего роста и плотного телосложения. Они казались весьма компетентными, несмотря на то что почти все время улыбались. По прибытии они сразу прошли в кают-компанию, где находились Тальбот и Ван Гельдер.

— Вот все, что я могу сказать о сложившейся ситуации, — произнес Тальбот. — Сам Господь Бог знает не намного больше. Меня интересуют только три вещи: во-первых, насколько велики повреждения самолета; во-вторых, где находится часовой механизм, и, в-третьих, можно или нельзя, в чем я больше уверен, его удалить. Вот теперь вы представляете всю опасность стоящей перед вами задачи. Поэтому приказать я вам не могу. Спуск — дело добровольное. Как вам все это нравится, главный старшина?

— Совершенно не нравится, сэр, — с невозмутимым видом заявил Каррингтон. — Ни Билл Грант, ни я не числимся в героях, поэтому спускаться будем очень осторожно. Беспокоиться за нас не надо, лучше подумайте о том, что скажете своей команде. Как только мы спустимся в воду, они сразу начнут гадать, в чем дело. Я знаю, сэр, что вы тоже хотите спуститься вниз, но есть ли в этом необходимость? Нам уже не раз приходилось работать на затонувших судах, и у нас хватит опыта случайно не привести бомбу в действие.

— А у нас, значит, такого опыта нет? — спросил с улыбкой Тальбот. — Вы очень дипломатичны, сэр. Лучше было бы сказать это открытым текстом. Когда вы спрашиваете о том, есть ли в этом необходимость, то, по всей видимости, хотите уточнить, разумно ли это? Намекаете на отсутствие у нас опыта работы в качестве водолазов?

— Мы знаем, что такой опыт у вас есть, сэр. Когда мы узнали, какая работа нам предстоит, то осторожно навели справки и узнали, что вы были командиром подводной лодки, а капитан-лейтенант — вашим старшим помощником. Нам известно, что именно вам вдвоем удалось спастись с тонущей британской подводной лодки «Дельфин» и вы немало часов провели под водой, выполняя водолазные работы. Нет, мы не думаем, что вы помешаете или будете задевать все вещи вокруг. — Каррингтон в знак согласия протянул капитану руку. — На сколько хватит ваших батарей, сэр?

— Если только для бытовых нужд, без использования для работы различных машин и механизмов, то надолго, думаю, на несколько дней.

— Мы возьмем с собой три дуговые лампы, установим их на высоте шести метров над дном, это позволит нормально осветить самолет. Кроме того, у каждого из нас будет по мощному подводному фонарю, небольшая сумка подручных инструментов, кислородно-ацетиленовые резаки, которыми, однако, гораздо труднее пользоваться под водой, чем некоторые себе представляют. В конце концов, работа много времени не займет, ведь нам пока предстоит только разведка. Дыхательная смесь состоит наполовину из кислорода и азота, что позволит без особого труда, без риска кислородного отравления или получения кессонной болезни пробыть под водой около часа. Впрочем, вам это хорошо известно. Если ничто не помешает нам добраться до самолета и если его фюзеляж не поломан, мы за несколько минут узнаем все, что нужно. Еще пару слов о шлеме. У самого подбородка имеется специальное переговорное устройство с рычажком, нажимая на который вы сможете приводить в действие переговорное устройство, позволяющее общаться лицом к лицу. Повторное нажатие отключает это устройство. В шлеме над ушами есть также пара разъемов, куда можно вставить то, что обычно называют стетоскопом.

— Это все?

— Да.

— Мы можем приступить прямо сейчас?

— Проверьте еще раз, сэр.

Каррингтон не стал уточнять, что требуется проверить.

Тальбот быстро переговорил по телефону.

— Наш дружок все еще продолжает работать.

* * *

Вода была теплой, спокойной и настолько чистой, что даже когда они опустились в самые глубины Эгейского моря, то могли видеть огни подвесных дуговых ламп. Первым шел вниз Каррингтон. Пользуясь якорным тросом буя, вся группа опустилась на пятнадцать метров и остановилась.

Три дуговые лампы зависли по сторонам от затонувшего самолета, освещая фюзеляж и два крыла. Левое крыло было почти полностью оторвано от фюзеляжа и висело под углом в тридцать градусов. Хвост самолета почти целиком разрушился. Фюзеляж, точнее, та его часть, которая была видна сверху, казалась совершенно нетронутой. Нос самолета скрывался в тени.

Они продолжали спускаться вниз, пока не коснулись ногами верхушки фюзеляжа. Затем, временами передвигаясь по дну, временами проплывая некоторое расстояние, добрались до передней части самолета, включили свои фонарики и, всматриваясь в темные окна, попытались разглядеть кабину экипажа. Оба пилота продолжали сидеть на своих местах, хотя это уже были не люди, а просто оболочки человеческих существ. Смерть, по всей видимости, наступила мгновенно. Каррингтон посмотрел на Тальбота и покачал головой, а затем спустился на морское дно у носового конуса самолета.

Там виднелась большая, чуть ли не полтора метра в диаметре, круглая дыра с рваными, неровными краями, выгнутыми наружу — лишнее доказательство того, что взрыв произошел внутри. Медленно и осторожно двигаясь, чтобы случайно не порвать свои резиновые костюмы, они все вместе пробрались внутрь самолета, салон которого был высотой всего один метр двадцать сантиметров и длиной шесть метров. По обе стороны салона размещалось различное оборудование и металлические ящики, настолько сильно смятые и раздавленные, что невозможно было понять их предназначение.

Сразу за креслами пилотов зияла огромная дыра с выгнутыми вверх краями. Немного далее — то, что осталось от небольшой радиорубки. Там лежал человек, голова которого покоилась на столе, как будто бы он мирно спал, а рука лежала на ключе радиопередатчика. Еще в нескольких шагах была овальная дверь на восьми шарнирных защелках, часть из которых в результате взрыва оказалась раздавленной. Каррингтон воспользовался сумкой с инструментами и вытащил поврежденные шарниры.

За дверью находилось грузовое отделение. По его оформлению и некоторым устройствам было ясно, что оно предназначалось только для одной цели — перевозки смертоносных снарядов, которые удерживались на своих местах с помощью тяжелых стальных зажимов, а те, в свою очередь, были ввернуты в стальные бимсы, связанные с полом и боковыми сторонами фюзеляжа. Вода перемешалась с маслом, но даже в этом странном желтоватом свете снаряды не казались угрожающими или зловещими. Длинные и изящные, они выглядели совершенно безобидными, хотя каждый из них обладал мощностью в пятнадцать мегатонн.

В первой секции грузового отсека размещалось шесть таких снарядов. Просто ради формальности Тальбот и Каррингтон вытащили свои стетоскопы и сразу начали прослушивать снаряды. Результаты, как они и предполагали, оказались отрицательными. Доктор Уикрэм был прав: часовых механизмов в них не было.

В центральной части салона находилось еще шесть снарядов. Три из них были точно такого же размера, что и в первом отсеке. Остальные три снаряда, длиной не более полутора метров, видимо, и были атомными бомбами. Каррингтон своим стетоскопом проверял уже третью из них и вдруг жестом подозвал Тальбота. Тот подошел и также стал прислушиваться. Он услышал то же самое тиканье, что и по гидрофону.

В кормовой части салона они проверили все оставшиеся снаряды и, как и следовало ожидать, ничего не обнаружили. Каррингтон повернулся к Тальботу.

— Ну что, закончим? — спросил он по переговорному устройству.

— Закончим.

* * *

— Недолго вы отсутствовали, — сказал Хокинс.

— Но вполне достаточно, чтобы найти то, что нам нужно. Снаряды все на месте, точно такие, как сообщалось в радиограмме Пентагона. Одна бомба пришла в действие. Три мертвеца. Это все, за исключением, конечно, самого главного. Бомбардировщик потерпел крушение из-за взрыва на борту самолета. Какая-то добрая душа подложила бомбу прямо в кабину экипажа. Пентагон может радоваться, что оказался прав, когда заявил о возможности нарушения секретности на базах в одном случае из десяти тысяч. Это стало явью. Невольно возникают самые разнообразные вопросы. Кто? Что? Почему? Когда? Мы не спрашиваем где, потому что уже знаем ответ на этот вопрос.

— Не хочу показаться мрачным и злопамятным, потому что это не так. Ну может быть, лишь слегка, — сказал Хокинс — Но происшедшее заставит господ из Фогги Боттома[8] поменьше задирать нос и быть более корректными в будущем. В той ужасной ситуации, что сложилась здесь, виноват не только самолет, но и какой-то американский администратор. Если когда-нибудь удастся выяснить, кто же ответствен за принятое решение, и добраться до него, тогда многим придется краснеть. Держу пари, ответить должен кто-то из весьма высокопоставленных гражданских лиц, имеющих доступ к секретной информации о составе спецгруза, времени его вывоза и поступлении. Вы со мной не согласны, капитан?

— Разве может быть иначе? Это не та проблема, которой я хотел бы заниматься. Тем более что это, в конце концов, их проблема. А перед нами стоит более важная задача.

— Да, это так, — со вздохом согласился Хокинс — И что же мы предпримем? Я имею в виду, как будем поднимать бомбу и возвращать американцам?

— Думаю, сэр, вопрос следует адресовать главному старшине Каррингтону, а не мне. Ведь они со старшиной Грантом являются специалистами.

— Ситуация довольно рискованная, сэр, — сказал Каррингтон. — Вырезать огромное отверстие в фюзеляже и через него поднять эту бомбу ничего не стоит. Но прежде следует освободить ее от зажимов. В этом заключается самая большая сложность. Зажимы сделаны из высокопрочной стали и закрыты на замок. Чтобы их открыть, нужен ключ, а где его взять, мы понятия не имеем.

— Ключ должен быть на той военной базе, откуда вылетел самолет, — заметил Хокинс.

— При всем моем уважении к вам, сэр, думаю, что это маловероятно. Зажимы закрывались на той военно-воздушной базе, где происходила погрузка. Значит, ключ должен быть в самолете. Я думаю, будет намного проще и логичнее, если мы станем искать ключ именно там. Проблема в том, что ключик слишком мал, а бомбардировщик слишком велик.

— Если ключ не обнаружится, есть два способа удаления зажимов. Один — химический, с помощью размягчителя металла или коррозийного средства. Примерно с таким материалом работают фокусники, которые делают вид, что глотают ложку и тому подобное.

— Фокусники? — переспросил Хокинс — Вы хотите сказать, шарлатаны?

— Какая разница, как их называть. Они пользуются бесцветной пастой, которая не оказывает никакого влияния на кожу, но способствует изменению молекулярного строения металла, делает его более мягким. Коррозийным же средством может служить очень сильная кислота, которая в буквальном смысле слова пожирает металл. Этих средств полно на рынке. Но в данном случае и у размягчителен, и у коррозийных средств один существенный недостаток: ими нельзя пользоваться под водой.

— Вы сказали, что существуют два способа удаления зажимов, — сказал Хокинс — Ну и какой же второй?

— Кислородно-ацетиленовая резка, сэр. Она за считанные минуты расправится с любым зажимом. При резке, правда, выделяется очень много тепла, поэтому любой, как мне кажется, кто осмелится воспользоваться ею для работы над атомной бомбой, может сразу же считать себя кандидатом в покойники.

Хокинс посмотрел на Уикрэма.

— Комментарии есть?

— Без комментариев. Все и так понятно.

— Вы только поймите меня правильно, Каррингтон, — сказал Хокинс, — но слова ваши не очень-то обнадеживают. Как я понимаю, вы предлагаете дождаться прибытия «Килчаррана» и только тогда поднимать эту мерзость на поверхность?

— Да, сэр, — с некоторым колебанием в голосе произнес Каррингтон, — но даже здесь существует препятствие.

— Препятствие? — спросил Тальбот. — Вы, наверное, имеете в виду неприятную вероятность того, что тиканье прекратится, когда лебедки «Килчаррана» начнут поднимать бомбу на поверхность?

— Именно так, сэр.

— Чепуха. На «Ариадне» коллективный разум и не такие задачи решал. — Тальбот повернулся к Денхольму. — У вас уже есть решение, лейтенант?

— Да, сэр.

— Но как, сэр?

В голосе Каррингтона слышалось не простительное в данной ситуации сомнение, а явное недоверие. Лейтенант Денхольм совершенно не походил на человека, который может с чем-либо справиться.

Тальбот улыбнулся:

— Лейтенант Денхольм знает об электронике больше, чем любой человек на Средиземноморье.

— Очень просто, главный старшина, — сказал Денхольм. — Мы объединим мощность всех аккумуляторных батарей «Ариадны» и «Килчаррана». Лебедки «Килчаррана» наверняка работают от дизеля. А мы попытаемся запитать их от аккумуляторов. Не получится — бог с ним. На «Ариадне» есть прекрасные якорные электрические лебедки.

— Да, но если хотя бы одна из таких лебедок будет использоваться не по назначению, вы перестанете стоять на месте и начнете дрейфовать, разве не так?

— Дрейфовать мы не будем. На спасательном судне, как правило, имеется четыре якоря для удержания его над нужным местом в океане. Мы просто пришвартуемся к «Килчаррану» и будем продолжать стоять на месте.

— Что-то я все-таки плохо понимаю. Ну ладно, разбейте мое последнее возражение, хотя и довольно слабое. Якорь — это всего лишь якорь. Бомбардировщик со своим грузом весит более ста тонн, то есть груз весьма значительный.

— У спасательных судов всегда в запасе надувные плоты. Мы привяжем их к фюзеляжу и будем накачивать сжатым воздухом до тех пор, пока не добьемся равновесия.

— Сдаюсь, — произнес Каррингтон. — С этого момента я занимаюсь только погружением в воду.

— Ну что ж, будем бить баклуши, пока не придет «Килчарран», — сказал Хокинс — Впрочем, как я понимаю, командир, вам будет не до этого?

— Думаю, нам следует еще раз взглянуть на «Делос», сэр.

Глава 5

Они прошли почти милю, прежде чем Тальбот решил связаться с «Ариадной». Он быстро переговорил с кораблем, затем повернулся к Маккензи, который стоял за румпелем.

— Сушите весла. Часовой механизм пока работает, поэтому, думаю, мы можем включить машины. Только сначала на малых оборотах. На этом расстоянии ход едва ли будет слышен. Других шансов у нас нет. Курс ноль-девять-пять.

В вельботе было девять человек: Тальбот, Ван Гельдер, два водолаза, Маккензи и четыре матроса, до этого сидевшие на веслах.

Через сорок минут Ван Гельдер прошел на носовую часть судна, вооружившись большим карманным фонариком, который в ясную ночь освещал море в радиусе более мили. Фонарик был не так уж и необходим, поскольку светила почти полная луна — Тальбот спокойно разглядел в бинокль ночного видения монастырь и радарную станцию на горе Элиас. Вскоре вернулся Ван Гельдер и протянул фонарик Маккензи.

— Посветите налево от носа, старшина, — попросил он.

— Нашел, — ответил Маккензи. В лунном свете отчетливо виднелся желтый буй. — Якорь бросать?

— Нет необходимости, — сказал Тальбот. — На море совершенно спокойно, ветра никакого. Только закрепитесь за буй, и все.

Маккензи так и сделал. Четыре водолаза скользнули под воду и вскоре уже стояли на палубе «Делоса». Каррингтон с Грантом направились в сторону носового трапа, Тальбот и Ван Гельдер — в противоположную.

Тальбот даже не стал заходить в гостевую каюту, расположенную на корме. В ней размещались девушки, и он прекрасно понимал, что ничего интересного там не найдет. Он посмотрел на мертвого механика, точнее, на человека, которого Ван Гельдер из-за его синей одежды принял за механика, и стал тщательно осматривать затылочную часть головы. Отчетливо виднелась глубокая вмятина, хотя череп проломлен не был. Никаких других следов обнаружить ему не удалось. Он присоединился к Ван Гельдеру, находившемуся уже в машинном отделении.

Сейчас здесь, конечно, ничего не дымилось и были лишь следы масла. С помощью мощных фонарей они за две минуты тщательно осмотрели помещение, но ничего не обнаружили.

На обратном пути открыли ящик для инструментов и взяли по длинной тонкой стамеске.

Мостик на яхте оказался таким, как и следовало ожидать, — напичканным всевозможными, но совершенно бесполезными навигационными приборами, а в целом — ничего особенного. Правда, одна вещь привлекла внимание Тальбота. Это был деревянный шкаф у перегородки со стороны кормы. Он был заперт, но Тальбот, не задумываясь, вскрыл его стамеской. Там находились только судовые бумаги, и все.

Дверь с левой стороны той же самой перегородки вела в небольшую каюту, служившую одновременно радиорубкой и штурманской. В штурманской части также ничего подозрительного не было, за исключением еще одного запертого шкафчика, который Тальбот вскрыл тем же манером, что и на мостике. В нем оказались штурманские документы и инструкции по навигации. Похоже, Андропулос просто обожал запирать все на ключ. Радиооборудование оказалось стандартным.

Тальбот с Ван Гельдером направились в кают-компанию, где их с нетерпением ожидали Каррингтон и Грант. У Каррингтона в руках был портативный радиоприемник, а у Гранта — небольшой черный металлический ящичек размерами тридцать два на сорок сантиметров и толщиной примерно в восемь сантиметров. Каррингтон приблизился к маске Тальбота.

— Это все, что мы обнаружили, точнее, что показалось интересным.

— Вполне достаточно.

* * *

— Следует признать, командир, что быстрота является основным принципом ваших изысканий, — заметил Хокинс, сидя за столом со стаканом в руке напротив Тальбота. Разговор проходил в офицерской кают-компании. — Хочу сказать, что вы были под водой считанные минуты.

— Для того чтобы найти самое интересное, много времени не потребовалось, сэр. По крайней мере, мне так кажется. И о находке можно кое-кого спросить.

— Вы имеете в виду наших друзей, потерпевших кораблекрушение?

— А кого же еще, сэр? Итак, выяснилось следующее. Во-первых, Ван Гельдер оказался прав: на голове у механика, там, куда его ударили, ни следов крови, ни кровоподтека. При осмотре машинного отделения не обнаружилось ни выступов, ни балок, ни острых металлических углов, которые могли причинить такое повреждение. Но в то же время очевидно, что его ударили тяжелым металлическим предметом. Во-вторых, боюсь, что владелец «Делоса» виновен, поскольку все нам наврал. Он заявил, что покинул «Делос», потому что опасался взрыва второй, резервной цистерны с топливом. Ее там нет.

— Вот это уже действительно интересно. Кажется, дела для Андропулоса складываются не лучшим образом.

— В общем-то да, хотя он всегда может заявить, что понятия не имел о том, что находится в машинном отделении, и всегда считал, что там есть резервная цистерна. Он может также сказать, что, опасаясь за жизнь любимой племянницы, все перепутал или совершенно забыл о том, что никакой резервной цистерны нет. Без сомнения, он умен. Нам с вами хорошо известно, что он неплохой актер и сможет убедительно сыграть свою роль в любом суде, но ему не удастся опровергнуть другое обвинение — в том, что взрыв был вызван не естественными причинами, а бомбой, скорее всего пластиковой, подложенной под основной топливный бак.

— Так, так, так. Остается только удивляться, зачем он это сделал. Вы абсолютно уверены?

— Мы с капитаном, — вступил в разговор Ван Гельдер, — внимательно изучили последствия взрывов и их следы на металле. В бомбардировщике, например, края фюзеляжа были выгнуты наружу, а в данном случае металлические края топливного бака вогнуты внутрь.

— Мы не специалисты по взрывчатым веществам, сэр, — сказал Тальбот, — но похоже, что Андропулос тоже. А вот они, — он кивнул в сторону Каррингтона и Гранта, — специалисты. На обратном пути мы с ними все обсудили и пришли к выводу, что Андропулос — если это действительно он, а не Александр или Аристотель — совершил ошибку, типичную для неспециалиста. Кто бы это ни был, ему следовало поставить вверх дном круглую пластическую мину, которая крепится с помощью магнита. В таком случае девяносто процентов взрывной силы устремилось бы вверх. Но они, по всей видимости, воспользовались иным средством.

Хокинс посмотрел на Каррингтона.

— Вы уверены, главный старшина?

— Даже сомнений нет, сэр. Мы ведь знаем, что здесь применялась мина либо плоская, либо цилиндрическая. От них сила взрыва идет равномерно во все стороны. Нам с Грантом кажется, что намерения потопить яхту у исполнителей не было. Просто в силу своего невежества они вызвали взрыв, который пробил дыру в днище яхты.

— Если бы не три мертвеца, все выглядело бы довольно забавно. А так остается только сказать, что жизнь полна неожиданностей. Что это у вас в руках, Каррингтон?

— Что-то вроде радиоприемника, сэр. Взял его из каюты Александра.

— Зачем?

— Мне это показалось странным, сэр, необычным. В каждой каюте есть свой собственный громкоговоритель. Все они, по всей видимости, связаны с центральным радиоприемником в кают-компании. Возникает вопрос: зачем ему понадобился дополнительный радиоприемник, тем более что Александр имел доступ — и, вероятно, был единственным, кто имел эту возможность, — к мощному радиопередатчику в радиорубке?

— Как вы считаете, это обычный приемник? — спросил Тальбот, обращаясь к Денхольму.

— Не совсем. — Денхольм взял прибор и быстро его осмотрел. — Это устройство, которое не только принимает, но и передает. Здесь их повсюду сотни, если не тысячи. Широко используются для радиосвязи между частными яхтами. Кстати, такие радиопередатчики применяют при геологических и сейсмологических работах, а также в строительстве для проведения дистанционных взрывов. — Он замолчал и обвел всех своими близорукими глазами. — Не хочу никого пугать, но такой передатчик с успехом мог использоваться для приведения в действие взрывного устройства, которое было установлено на бомбардировщике американских ВВС. Ненадолго наступила тишина, а затем Хокинс заметил:

— Должен признаться, Денхольм, вы обладаете удивительной способностью усложнять ситуацию.

— Сэр, я сказал «мог использоваться», а не «использовался». Это разные вещи, хотя, учитывая те таинственные и необъяснимые обстоятельства, в которых мы оказались, я бы предпочел слово «использовался». Но в таком случае перед нами встает ряд еще более загадочных проблем. Как удалось Андропулосу или кому-то другому узнать, когда и откуда полетит бомбардировщик? Как он узнал, что за груз на борту самолета? Как до него дошли сведения о том, что взрывное устройство оказалось на борту? Откуда он разузнал, какой частотой надо воспользоваться, чтобы привести его в действие? Ну и, безусловно, почему, почему, почему?

На сей раз молчание было более долгим. Наконец Хокинс промолвил:

— Может быть, мы несправедливы по отношению к Андропулосу? Может, виноват во всем Александр?

— Ничего подобного, сэр, — категорически заявил Ван Гельдер. — Андропулос лгал о втором топливном баке. Он связан с основными центрами торговли оружием. То обстоятельство, что у Александра был свой радиоприемник, особого значения не имеет. Можно предположить, что Ирен Чариал часто заглядывала в каюту к своему дядюшке. Если бы она вдруг увидела у него этот приемник и поинтересовалась, зачем он ему нужен, когда в каюте имеется другой, — как бы он это объяснил? А к Александру она бы не стала заглядывать. Поэтому радиопередатчик и был у Александра.

— Вы упомянули, сэр, о возможности существования лазутчика на этой американской военно-воздушной базе, — сказал Тальбот. — Думаю, тут дело не в одном человеке. Здесь действует целая группа агентов. Вы не считаете, что следует направить донесение в Пентагон, ЦРУ и в разведку ВВС? Пускай почешутся. Вероятно, они уже со страхом ждут очередных сообщений с борта «Ариадны». А вот необходимости в вашей поездке в Вашингтон, чтобы предстать перед всей этой публикой лично, я не вижу.

— Мы уже привыкли к тому, что нас забрасывают камнями и поливают грязью. Что там у вас в коробке?

— Коробку старшина Грант прихватил в каюте Андропулоса. Мы ее пока что не открывали. — С большим трудом Тальбот открыл крышку. — Водонепроницаемая. — Он быстро просмотрел содержимое. — Эти бумаги ни о чем мне не говорят.

Хокинс взял у него коробку, перебрал несколько бумаг и покачал головой.

— Для меня это тоже китайская грамота. А для вас, Денхольм?

Денхольм стал копаться в коробке.

— Все бумаги, естественно, на греческом языке. Представляют, по-моему, списки имен, адресов и телефонных номеров. Только смысла я в них не вижу.

— А мне казалось, что вы понимаете по-гречески.

— Понимать-то я понимаю, но греческого шифра не знаю. Все записи шифрованные.

— Черт побери! Шифр! — с чувством воскликнул Хокинс — Информация может оказаться срочной и жизненно необходимой.

— Похоже на то, сэр, — сказал Денхольм, глядя на оборотную сторону некоторых бумаг. — Здесь напечатана «Одиссея» Гомера. Думаю, это неслучайное совпадение. Если бы мы знали, как использовался текст поэмы для шифровки, прочесть бумаги не представляло бы для нас никакого труда. Но ключика к этому у нас нет. Он — в уме у Андропулоса. Анаграммы и кроссворды, сэр, у меня на родине непопулярны. Расшифровывать я не умею.

Хокинс с тоской посмотрел на Тальбота.

— Очевидно, среди вашей разношерстной команды шифровальщиков нет?

— Насколько мне известно, нет, сэр. Тем более речь идет о греческом шифре. Хотя, как мне кажется, найти шифровальщика несложно. У греческого министра обороны и его секретной службы в штате они должны быть. Надо просто послать радиограмму. Какие-нибудь полчаса, и все готово, сэр.

Хокинс посмотрел на свои часы.

— Два часа ночи. Все нормальные шифровальщики в это время дома, в теплой постели.

— Как и все нормальные адмиралы, — заметил Денхольм. — За исключением, конечно, моего друга Уотерспуна, которого наверняка уже час назад вытащили из постели.

— А кто такой этот Уотерспун? — поинтересовался Тальбот.

— Профессор Уотерспун. Мой друг. Тот, у кого есть эгейский люгер. Вы просили меня связаться с ним. Неужели забыли? Он живет на Наксосе, в семи-восьми часах хода отсюда. Он уже в пути, на своей «Ангелине».

— Настоящий гражданский подвиг с его стороны, должен признать. «Ангелина»? Что за странное название!

— Только не вздумайте сказать ему это, сэр. Ангелина — древнее и почитаемое греческое имя, что-то из мифологии, кажется. К тому же так зовут его очаровательную жену.

— Он что, слегка эксцентричен?

— Все зависит от того, что вы понимаете под этим. Лично он считает эксцентричным весь остальной мир.

— Вы сказали, он профессор? И что же он преподает?

— Археологию. Точнее, преподавал. Сейчас он на пенсии.

— На пенсии? О господи! Имеем ли мы право втягивать в наши дела пожилого археолога?

— Он совсем не пожилой. Просто отец оставил ему целое состояние.

— Вы его предупредили о возможных опасностях?

— Да, чуть ли не открытым текстом. Похоже, ему это даже понравилось. Заявил, что не может позорить своих предков, которые участвовали в каких-то знаменитых сражениях или что-то в этом роде.

— То, что подходит удалившемуся на покой археологу, не может не подойти для греческого шифровальщика, — сказал Хокинс — Если я, конечно, правильно следую вашей логике. Так что распорядитесь, капитан.

— Мы сейчас же свяжемся по радио с Афинами. Только еще две веши, сэр. Я предлагаю выпустить Андропулоса с друзьями. Пусть позавтракают. Запирать их вновь не будем. Мы собрали уже достаточно информации, хотя и не получившей пока окончательного подтверждения. От них самих мы все равно ничего не узнаем. Они держат рот на замке, разговаривать с нами не будут, а если и будут, то все равно не проболтаются. Но зато они станут разговаривать между собой. Лейтенант Денхольм будет незаметно прислушиваться к их разговорам. Главное, чтобы они не знали, что он говорит по-гречески не хуже их. Первый помощник, предупредите Маккензи и его матросов, чтобы они ни при каких условиях не упоминали о том, что ночью мы исследовали «Делос». И еще одно. Присутствие шифровальщика, когда он появится, не пройдет незамеченным.

— Никто не собирается говорить о том, что он криптолог. Представим его как обыкновенного гражданского специалиста по электронике, который приехал устранить некоторые неполадки, возникшие в оборудовании. Это послужит прекрасным объяснением того, почему он почти не выходит из каюты Денхольма — ведь в это время ему придется заниматься расшифровкой документов.

— Ну что ж, премного вам благодарен, — с улыбкой произнес Денхольм и повернулся к Тальботу. — Если капитан позволит, я хотел бы сразу пройти к себе и хорошо выспаться до приезда этого самозванца.

— Прекрасная идея. Вице-адмирал Хокинс, профессор Бенсон и доктор Уикрэм, предлагаю вам последовать его примеру. Обещаю, что вас немедленно разбудят, если произойдет что-то непредвиденное.

— Еще одна прекрасная идея, — произнес Хокинс — И это после нашего ночного бдения, после того, как вы связались с Афинами, а я составил довольно тревожное донесение в Вашингтон, председателю объединенного комитета начальников штабов.

— Тревожное?

— Конечно. Почему только я должен страдать от бессонницы? Я сообщил ему о том, что, по нашим предположениям, на борту самолета находится нелегально вывезенная мина, часовой механизм которой настроен на определенную радиоволну, и что виновник происшествия у нас в руках, но прямых доказательств нет. Я упомянул имя Андропулоса и сообщил, что мне очень любопытно, откуда он мог узнать, когда и в каком направлении полетит указанный самолет? Откуда ему стало известно, что находится на борту самолета? Как такие бомбы были вывезены из США и оказались за границей? Откуда ему стало известно о длине волны, на которой работают взрыватели? Я предложил немедленно сообщить о происшедшем в Белый дом, ЦРУ, ФБР и в разведупразление ВВС и намекнул, что Андропулос мог получить сверхсекретную информацию только от очень высокопоставленного официального лица. Это должно сузить поле поисков. И под конец написал, что предатель, по всей видимости, служит под его командованием в Пентагоне.

— Действительно тревожное сообщение. Можно сказать, прямо в точку. — Тальбот сделал паузу. — Вам не кажется, адмирал Хокинс, что вы ставите под угрозу свою карьеру?

— Только если я не прав.

— Только если мы все не правы.

— При сложившихся обстоятельствах это ерунда. Вы бы сделали то же самое.

* * *

— Уже пять часов, сэр.

Тальбот, спавший в своей каюте, расположенной вблизи ходового мостика, открыл глаза и увидел, как над ним склонился Ван Гельдер.

— "Килчарран" находится всего в трех милях от нас.

— Что показывает сонар?

— Тиканье продолжается, сэр. Капитан Монтгомери говорит, что пройдет еще с полмили и остановит машины. Видит нас хорошо и считает, что сможет близко подойти к нам и встать борт к борту. Если же почувствует, что удаляется от нас, то либо бросит якорь, либо попытается пришвартоваться к «Ариадне». Судя по его тону, он считает такую свою промашку маловероятной. В общем, складывается впечатление, что это самоуверенный и хвастливый тип.

— То же самое мне говорил адмирал. Кстати, шифровальщик прибыл?

— Да. Представился Теодором. Прекрасно говорит по-английски, хотя, как мне кажется, по национальности он грек. Расположился в каюте Денхольма. Сам Денхольм в настоящее время находится в офицерской кают-компании и пытается вновь заснуть.

Ван Гельдер замолчал, так как в дверях появился матрос, который протянул ему лист бумаги. Ван Гельдер быстро взглянул на полученную радиограмму и, не говоря ни слова, передал ее Тальботу. Тот прочитал, пробормотал что-то невнятное и опустил ноги на пол.

— Придется ему поспать в другое время. Передай ему, чтобы немедленно шел в адмиральскую каюту.

* * *

Одетый в пижаму вице-адмирал Хокинс сидел на койке, подложив под спину подушку. Он бросил недовольный взгляд на радиограмму в своей руке, а затем передал ее Денхольму.

— Из Пентагона. Без подписи. По поводу критрона, о котором вы говорили.

— Жаль, что я не склочник, а то бы быстро вывел их на чистую воду, — произнес Денхольм после вторичного прочтения радиограммы. — «Разбираюсь насчет экспериментального образца критрона. Постараюсь выяснить поскорее». Чушь какая-то, сэр. Автор или полный невежда, или дурак, или считает, что он чересчур умный. Наверное, и то, и другое, и третье вместе. Что он подразумевает под словом «постараюсь»? Он либо сделает это, либо нет. Что значит «поскорее»? Должно быть «немедленно». Что значит «экспериментальный»? Он либо работает, либо нет. Чушь какая-то.

— Джимми прав, — произнес Тальбот. — Это уже начинает раздражать. Пустая трата времени. Они ясно дают нам понять, что не собираются делиться секретами своей последней игрушки с ближайшим союзником, поскольку тот сразу же расскажет об этом первому встречному русскому.

— Прекрасно, — заметил Денхольм, — просто превосходно. Американцы поставляют свои ракеты «стингер» класса «земля-воздух» повстанцам, которые борются против марксистского режима в Анголе, и контрас в Никарагуа. Ни для кого не секрет, что партизанские банды имеют в своих рядах столько же негодяев, сколько диктаторские правительства, против которых они якобы борются. Они могут, совершенно не задумываясь, за какие-то считанные гроши продать эти ракеты, стоящие не менее шестидесяти тысяч за штуку, первому встречному террористу, который, в свою очередь, не колеблясь, выпустит их по пролетающему мимо «Боингу-747», на борту которого почти пятьсот американских граждан. Но все о'кей, потому что американской администрации на сей раз удалось предвидеть возможную реакцию других стран. Но чтобы передать критрон в руки своего старейшего союзника? Ни в коем случае! Вот что у меня вызывает отвращение.

— А меня это откровенно бесит, — признался Хокинс. — Надо им преподать урок на чистейшем английском языке. «Получена неподписанная радиограмма, совершенно бессмысленная по содержанию, не дающая никакого ответа. Требую немедленно, повторяю дважды, немедленно, немедленно дать сведения о критроне. Или немедленно, повторяю дважды, немедленно, немедленно сообщить, почему нет сведений. Отправитель сообщения или лицо, виновное в задержке ответа, будет нести ответственность за возможную смерть тысяч людей. Вы не можете себе представить реакцию мировой общественности, когда станет известно, что в возможной катастрофе виновата не столько Америка, сколько высшие чины американских военных. Копия этой радиограммы направлена прямо президенту Соединенных Штатов». Такой текст пойдет?

— Сэр, его можно было бы сделать чуточку сильнее, — сказал Тальбот, — но мне пришлось бы просидеть всю ночь, чтобы отредактировать его. Вы говорили о том, что многим на Потомаке будет не до сна. Думаю, теперь многие головы окажутся в Потомаке. Если бы я был на вашем месте, сэр, какое-то время обходил бы Вашингтон стороной, я имею в виду — всю свою оставшуюся жизнь. — Он встал. — «Килчарран» будет здесь с минуты на минуту. Как я понимаю, встречаться с капитаном Монтгомери вы не спешите?

— Правильно понимаешь. Милосердием я не отличаюсь. — Хокинс посмотрел на часы. — Пять пятнадцать. Передай капитану мой сердечный привет и приглашение позавтракать со мной, ну скажем, в восемь тридцать. Прямо здесь, у меня в каюте.

* * *

Капитан Монтгомери то ли случайно, то ли намеренно — Тальбот был уверен, что намеренно, — подошел на «Килчарране» вплотную к борту «Ариадны». Сделал это тютелька в тютельку. Тальбот перепрыгнул с борта на борт — они были чуть ли не на одной высоте — и поднялся на ходовой мостик. Капитан Монтгомери оказался высоким, дородным человеком с выступающей черной бородой, белоснежными зубами, чуть крючковатым носом и насмешливыми глазами. Несмотря на идеально сидящую форму и четыре золотые нашивки на каждом обшлаге, его совершенно спокойно можно было бы принять за преуспевающего и добродушного пирата восемнадцатого века. Он протянул руку.

— Как я понимаю, вы — коммандер Тальбот, — произнес он низким голосом с явным ирландским акцентом. — Добро пожаловать к нам на борт. Положение изменилось или нет?

— Пока что нет. О возможном изменении, капитан, я предпочитаю даже и не думать.

— Понимаю. Это атомная бомба или что там такое у вас тикает?

— Атомная. И ухудшение ситуации произойдет, когда тиканье прекратится. Вам не следовало сюда приходить, капитан. Вы должны были остановиться в Коринфском заливе — вполне прекрасное место для стоянки.

— Такое мне даже в голову не пришло. Героя я из себя не строю. Герои — только в Голливуде. Просто я не смог бы вынести того, что скажет тогда обо мне этот человек.

— Вы, наверное, говорите о вице-адмирале Хокинсе?

— Вот именно. Все время злословит и изображает меня в самых черных красках. Я прав?

— Едва ли, — с улыбкой произнес Тальбот. — Он, правда, мимоходом упомянул о том, что вы терпеть не можете некоторые флотские правила. Однако заметил, что лучше вас свое дело никто не знает.

— Ах вот как. Вообще-то он мужик справедливый и чертовски хороший адмирал. Только, пожалуйста, ничего ему об этом не говорите. Командир, я предлагаю выпить кофе у меня в каюте. Возможно, вы будете так любезны, что расскажете обо всем, что вам известно.

— Это не займет много времени.

* * *

— Одиннадцать часов вечера, — произнес президент. — Какое там сейчас время?

— Шесть утра. Разница между поясами в семь часов.

— Судя по всему, этот адмирал Хокинс — очень прямолинейный человек, — сказал президент, в задумчивости глядя на две радиограммы, лежавшие у него на столе. — Вы, конечно, его знаете?

— Довольно хорошо, сэр.

— Способный человек, генерал?

— На удивление способный.

— И видимо, хороший командующий?

— Даже сомневаться не приходится, сэр. В противном случае именно вам бы пришлось командовать военно-морскими силами НАТО в Средиземноморье.

— А вы с ним знакомы, Джон? — обратился президент к Джону Хейману, министру обороны, который тоже присутствовал при разговоре.

— Да. Не так, конечно, хорошо, как генерал, но вполне прилично, чтобы полностью согласиться с точкой зрения генерала.

— Жаль, что я никогда с ним не встречался. Кто назначил его на должность, генерал?

— Комитет НАТО, как обычно.

— А вы на том заседании комитета присутствовали?

— Да, я на нем председательствовал.

— И ваш голос был решающим?

— Нет. Решение было принято единогласно.

— Понятно. Похоже, он весьма невысокого мнения о Пентагоне.

— Он прямо не говорит, хотя, видимо, он действительно невысокого мнения и подозревает некоторых лиц в Пентагоне.

— Ставит вас в довольно щекотливое положение. Я думаю, в Пентагоне все как на иголках.

— Как вы любите говорить, господин президент, пришлось кое-кого погладить против шерсти. Одни уже на грани помешательства, другие серьезно призадумались. В общем, можно сказать, там царит атмосфера полного остолбенения.

— Вы сами готовы поверить в это немыслимое предположение? И вообще, что можно назвать немыслимым?

— Вы хотите знать, что я думаю? Инстинктивно я чувствую, что такого просто не может быть, что все мои друзья и коллеги — чистые и честные люди. Но инстинкт — плохой советчик, господин президент. Здравый смысл и некоторые известные мне факты истории подсказывают, что каждый человек имеет свою цену. Мне придется провести расследование. Выяснение обстоятельств и наведение справок уже ведется. Я посчитал разумным не вмешиваться в работу контрразведок всех четырех родов войск. Остается ФБР. Но Пентагон не позволит, чтобы расследование вели агенты ФБР. Это очень сложная и весьма деликатная ситуация, сэр.

— Да, все верно. Так просто к адмиралу флота не подойдешь и не станешь его спрашивать, что он делал в пятницу, в ночь на тринадцатое. Остается только пожелать вам удачи. — Президент посмотрел на одну из бумаг, лежавших на столе. — Ваш ответ относительно критрона, спровоцировавший Хокинса на новый запрос, был плохо сформулирован.

— Да, плохо. Очень плохо. Этим сейчас занимаются.

— Критронное устройство, точнее сказать, критронный детонатор уже находится в тактическом использовании?

— Да.

— Кому-нибудь его посылали?

Генерал покачал головой.

Президент нажал на кнопку вызова, и в кабинет вошел молодой человек.

— От имени присутствующего здесь генерала пошлите следующую радиограмму: «Критронный детонатор в пути. Глубоко признателен вам за понимание существующих проблем и принимаемые меры. Полностью осознаю необычайную глубину, опасность и сложность ситуации. Лично гарантирую полную и немедленную, повторяю дважды, немедленную, немедленную поддержку и помощь по всем принимаемым мерам. Держите в курсе событий». Этого достаточно. Подпись поставьте мою.

— По-моему, ему больше понравилось бы «повторяю трижды», — съязвил генерал.

* * *

— Восемь сорок, сэр, — доложил Маккензи. — Адмирал приносит свои извинения, но ему хотелось бы вас видеть. Он у себя в каюте с капитаном Монтгомери.

Тальбот поблагодарил его, встал, смыл водой с лица последние остатки сна и направился в сторону адмиральской каюты. Хокинс, в рубашке с короткими рукавами, сидел с Монтгомери за столом, накрытым для завтрака. Он жестом пригласил Тальбота присоединиться к ним.

— Кофе? Прошу прощения за то, что побеспокоил вас — Хокинс выглядел свежим, хорошо отдохнувшим. — Но капитан Монтгомери стал рассказывать о положении дел и я посчитал, что вам это тоже стоит услышать. Кстати, наш дружок — тикающий часовой механизм — все продолжает работать.

— Определенный прогресс есть, — сказал Монтгомери. — Определенный прогресс. Присутствие того, что адмирал называет «нашим дружком», оказывает достаточно сдерживающее действие, и мы принимаем меры предосторожности, прежде всего акустические. Но мы имеем дело с дьяволом, о котором абсолютно ничего не знаем, и потому платим ему больше, чем он заслуживает. Наш сонар слушает только этот прибор, а каюта гидроакустиков превратилась в средоточие интересов «Килчаррана». Нам удалось сделать две вещи. Во-первых, в результате объединения аккумуляторных батарей наших кораблей у нас есть теперь возможность, используя только электрическую энергию, поднять на поверхность самолет. Ваш лейтенант Денхольм прекрасно знает свое дело. Впрочем, ваш механик, Маккафферти, и наш механик тоже отличные работники. В общем, никаких проблем. Во-вторых, мы отрезали левое крыло бомбардировщика.

— Что вы сделали? — удивленно спросил Тальбот.

— Ну, как бы это сказать, — произнес Монтгомери чуть ли не извиняющимся тоном. — По существу, самолет распался на три отдельные части, и я решил, что ни вы, ни ВВС США больше им все равно пользоваться не будете, поэтому я отрезал левое крыло.

Несмотря на интонацию, было очевидно, что Монтгомери абсолютно не жалеет о том, что принял решение, ни с кем не советуясь. Похоже, он собирался поступать в таком духе и дальше.

— Трудное было решение и рискованная операция, — продолжал он. — Насколько мне известно, никто и никогда еще не отрезал крыльев у затонувшего самолета. Именно там располагаются топливные баки. Хотя крыло было почти полностью оторвано и топливопроводы, по всей видимости, перебиты, нельзя было гарантировать, что ничего не произойдет, если вдруг струя газовой сварки случайно заденет топливный бак. Но мои люди были очень осторожны. Оказалось, что никакого топлива нет и тревожиться не о чем. В настоящее время мои люди устанавливают понтоны и прикрепляют тросы к самолету. Удаление этого крыла дает нам два преимущества. Первое — менее существенное. Оно заключается в том, что, убрав крыло и два очень тяжелых реактивных двигателя, мы в значительной степени облегчили самолет. Тем самым уменьшили подъемный вес, хотя я абсолютно уверен в том, что смогли бы поднять без особого труда весь самолет целиком. Более существенное то, что если бы мы оставили левое крыло, то при поднятии самолета оно могло бы развернуться по направлению к днищу «Килчаррана» под таким острым углом, что доступ к этой чертовой бомбе оказался бы затруднен или стал бы вообще невозможен.

— Прекрасная работа, капитан, — признал Хокинс, — но одна проблема все же остается. Не кажется ли вам, что при поднятии на поверхность самолет именно под тяжестью второго крыла с двигателями тоже может развернуться в противоположном направлении?

Монтгомери снисходительно улыбнулся вице-адмиралу. Такая улыбка могла привести в ярость любого обычного человека.

— Не проблема, — ответил Монтгомери. — Мы поднимем его с помощью понтонов. Когда фюзеляж окажется на поверхности, крыло еще будет под водой — вы же знаете, что на современных самолетах крылья находятся ниже. Поэтому на первом этапе подъема на поверхности окажется только верхушка фюзеляжа. Затем мы удалим прямоугольную секцию над тем местом, где находится бомба. Чем меньше там будет воды, тем меньше будет жар, вызываемый газовой резкой. Потом мы сделаем в верхушке фюзеляжа отверстие и сможем тогда его приподнять достаточно высоко, чтобы в нем не осталось никакой воды.

— Сколько времени займет этот подъем?

— Часа два, точно не знаю.

— Часа два? — Хокинс даже не попытался скрыть свое удивление. — Я думал, несколько минут. Вы говорите, что точно не знаете. Мне же почему-то всегда казалось, что такие вещи можно довольно точно рассчитать.

— В нормальных условиях — да. — Чувствовалось, что Монтгомери с большим трудом сохраняет любезность. — Но в обычных условиях мы пользуемся мощными дизельными компрессорами. А в данном случае, из почтения к той милой «даме», что покоится на дне моря, нам придется от них отказаться. Мы вынуждены использовать батареи, а это только лишь часть полной мощности, поэтому точно определить время подъема невозможно. Вы не возражаете, если я еще выпью кофе?

Монтгомери явно хотел показать, что разговор закончен. Ван Гельдер постучал в открытую дверь и вошел с очередной радиограммой в руке. Он протянул ее Хокинсу.

— Это для вас, адмирал. Пришла пару часов назад. В ней нет ничего срочного, поэтому я решил вас не будить.

— Разумное решение, мой мальчик.

Читая радиограмму, Хокинс улыбался во весь рот. Он протянул ее Тальботу, который, бросив на нее взгляд, тоже улыбнулся и зачитал ее вслух.

— Ну и ну, — заметил он, — мы уже накоротке с президентами. Похоже, сэр, вы все-таки сможете спокойно гулять по Пенсильвания-авеню и не опасаться, что на вас наденут наручники. Важнее другое: теперь вы имеете критрон и столь лестное обещание о сотрудничестве. Ваше возмущение, которое более циничные люди назвали бы расчетливой игрой, себя оправдало. Нравится мне и это «повторяю дважды». Похоже, у президента есть чувство юмора.

— Это так. Стоило бы поблагодарить его за то, что он лично вмешался. Что ж, очень даже хорошо. Он просит, чтобы мы держали его в курсе событий. Может быть, вы составите ему ответ?

— Как пожелаете. Акцент, естественно, сделать на тяжести ситуации и опасности возможных последствий?

— Конечно.

— Кстати, сэр, у меня есть еще кое-какие новости, — вмешался в разговор Ван Гельдер. — Только что состоялся весьма интересный разговор с Ирен Чариал.

— Могу представить себе, что она сказала. Андропулос со своей бандой уже, конечно, на свободе. Как они себя ведут сегодня утром?

— Потихонечку расцветают, сэр. По крайней мере, так можно сказать в отношении Андропулоса и Александра. Они постепенно начинают оттаивать. Всю дорогу болтают между собой на греческом. Кок в прекрасной форме. Я оставил с ними Денхольма, который делает вид, что ничего не понимает. Ирен там не было.

— Вот как? Поэтому, естественно, вы поспешили к ней в каюту, чтобы узнать о ее здоровье, да?

— Угадали. Я ведь знал, сэр, что именно этого вы от меня и ждете. По ее внешнему виду было заметно, что она спала довольно плохо, в чем она и сама призналась. Казалось, она встревожена, даже предчувствует что-то недоброе. Сперва даже не хотела говорить о том, что ее беспокоит. Неправильно понимаемое чувство лояльности, я бы так охарактеризовал ее поведение.

— Я бы точно так же сказал, — вставил Тальбот, — если все было так, как вы говорили.

— Прошу прощения, но я сомневаюсь в этом. Оказалось, ее интересует, посылал ли дядя Адам какую-нибудь радиограмму. Похоже, что...

— Дядя Адам?

— Ну, Адамантиос Андропулос, которого мы знаем под именем Спирос. Оказывается, вместе со своей подругой Евгенией — сами девушки учатся в Афинском университете, а их родители живут в Пирее — они имеют привычку каждый вечер звонить домой. Она хотела, чтобы ее родителям сообщили о том, что яхта потерпела крушение, они подобраны британским военным кораблем и скоро будут дома.

— Насколько я понимаю, так и есть, — заметил Хокинс.

— Да, сэр. Но я сказал ей, что никаких радиограмм не было. Выдвинул предположение, что ее дядя, будучи бизнесменом, просто не заинтересован, чтобы все знали о потере яхты, тем более что потеря произошла по его собственной вине. Она заявила, что это не может служить оправданием, ведь родственники других членов команды «Делоса» должны знать о смерти их близких. Я уточнил, просила ли она его об этом. Она ответила, что нет. Вообще попыталась уйти от ответа на вопрос. У меня сложилось впечатление, что девушка либо почти ничего не знает о своем дядюшке, либо он ее совершенно не волнует. — Ван Гельдер вынул из кармана какую-то бумагу. — Вот, предложил ей написать небольшую записку и обещал проследить за тем, чтобы ее отправили.

— Она на греческом, — протянул Тальбот, пытаясь разобраться в тексте телеграммы. — Возможно, что этот дядя Адам...

— У нас с вами, сэр, одинаково подозрительный склад ума. Я позвал Джимми, оторвав его от завтрака. Он сказал, что записка вполне невинна.

— Могу предложить нечто лучшее. Давайте пригласим молодых дам в радиорубку — подключаться к наземным телефонным линиям через Пирейскую радиостанцию не стоит, — откуда они смогут напрямую поговорить со своими предками.

— А Джимми как бы между прочим окажется тоже там?

— Как вы заметили, у нас с вами одинаково подозрительный склад ума. Но до этого, я думаю, нам следует посмотреть, как обстоят дела у нашего нового рекрута.

— Вы имеете в виду шифровальщика?

Тальбот кивнул:

— После того как мы побываем у него, а молодые девушки закончат разговаривать по телефону, я хочу, чтобы вы под каким-нибудь благовидным предлогом отвели Ирен Чариал в сторону. Похоже, они с дядей не испытывают друг к другу родственных чувств, и девушка, безусловно, будет тебе благодарна за то, что ты разрешил поговорить ей с родителями. Постарайся выяснить все, что можно, об Андропулосе. Узнай, что она думает о нем. Может, тебе удастся выяснить, какими видами бизнеса он занимается. Было бы очень интересно знать, куда заносят его путешествия и почему именно в те места, а не в другие — я, конечно, не имею в виду круизы, которые она совершает с ним на его яхте.

— С удовольствием исполню, сэр.

Теодор оказался веселым полным человеком примерно пятидесяти лет, бледнолицым и в роговых очках, которые как бы свидетельствовали о том, что ему всю жизнь пришлось провести, склонившись над загадочными шифрами.

— Вы, вероятно, пришли посмотреть, как продвигаются у меня дела. С радостью могу сообщить, что кое-какой прогресс есть. Мне пришлось потратить немало времени, прежде чем удалось найти ключ к шифру. После этого дела пошли почти без сучка и задоринки. Эти документы делятся на три раздела. Я уже прочитал первый раздел на две трети.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил Тальбот.

— Интересное? Не просто интересное, а потрясающее! Слышите, капитан? Потрясающее! Данные о его счетах, банковских вкладах, если хотите. Он рассовал или, точнее, распихал свои деньги по всему миру. Между прочим, по мере расшифровки я выписываю суммы его вкладов и складываю. Сделать это оказалось несложно, потому что все его счета в американских долларах. Итак, в общей сумме у него на счетах — дайте-ка мне посмотреть — двести восемьдесят. Да, двести восемьдесят. В долларах.

— Имея такую сумму, человек может спокойно удалиться на покой, — заметил Ван Гельдер.

— Да, действительно. Двести восемьдесят. С шестью нулями.

Тальбот и Ван Гельдер молча посмотрели друг на друга, а затем склонились над расчетами Теодора. Несколько секунд спустя они выпрямились, еще раз переглянулись и вновь склонились над цифрами.

— Двести восемьдесят миллионов долларов, — прошептал Тальбот. — На такие деньги, Винсент, человек действительно может удалиться на покой.

— Если бы я немного поскреб по сусекам, я бы смог набрать себе такую сумму. Кстати, Теодор, а в каких банках находятся те счета? Я имею в виду города и страны.

— В одних случаях мне удалось это выяснить, а в других — нет. Наверное, есть еще один шифр, ключ к которому он держит в уме. У меня нет возможности узнать, где находится по меньшей мере половина его счетов.

— Можете показать некоторые из таких счетов? — спросил Тальбот.

— Конечно. — Теодор ткнул пальцем в несколько записей, сделанных на различных листках. — Видите, только общие суммы. Но обратите внимание: после каждой суммы — заглавная буква. Буквы для меня ничего не значат, а вот для Андропулоса...

Тальбот вновь пробежал взглядом по записям шифровальщика.

— Постоянно повторяются одни и те же пять букв — Z, W, V, В и G. Теперь представим следующее. Вы процветающий бизнесмен и хотите спрятать ваши банковские счета подальше от любопытных глаз соседей, полиции и налоговых инспекторов. Какую страну вы выберете?

— Швейцарию.

— Я думаю, подобная мысль пришла в голову и Андропулосу, судя по этим буквам. Z, скорее всего, Цюрих. W, наверное, Винтертур. А вот что за город на V? Сразу как-то ничего не приходит в голову.

— Веве? — предложил Ван Гельдер. — На Женевском озере?

— Не думаю. Такую дыру вряд ли назовешь международным финансовым центром. Ага! Кажется, вспомнил. Только это не в Швейцарии, а в Лихтенштейне. Вадуц. Я почти не разбираюсь в подобных вещах, но почему-то думаю, что, если что-то скрыто в банковских кладовых Вадуца, на поверхности оно уже больше не появится. В вполне подходит под Берн или Базель — Андропулос точно знает. Ну, a G — это Женева. Что скажете, первый помощник?

— Превосходно. Думаю, вы правы. Не хотелось подливать ложку дегтя, сэр, но названий и адресов банков у нас пока что нет.

— Верно. Но зато у нас есть названия и адреса других банков. Вы составили список городов, где находятся банки?

— В этом нет необходимости, — ответил Теодор, — я держу их все в своей голове. Они по всему свету, на западе и востоке. Города самые разнообразные: Майами, Мехико, Богота в Колумбии, Бангкок, Исламабад в Пакистане, Кабул в Афганистане. Зачем кому-то надо вкладывать деньги в Кабуле, ума не приложу. Страна разрывается на части, оккупирована русскими, которые контролируют столицу.

— Похоже, что у Андропулоса друзья повсюду, — заметил Тальбот. — Зачем же бедных русских оставлять без внимания? Итак, это все?

— Есть и другие места, — сказал Теодор. — Там счета в основном небольшие, правда за одним-единственным исключением. Это самый большой депозит во всем списке.

— Где?

— В Вашингтоне, округ Колумбия.

— Ничего себе! — Тальбот молчал несколько минут. — Что вы думаете по этому поводу, первый помощник?

— Думаю, что уже просто не в состоянии думать о чем-либо. Такое ощущение, будто меня заклинило. Но глаза мои продолжают работать, и я, если так можно выразиться, вижу слабый свет в конце туннеля.

— Мне кажется, он скоро станет ярче. Какова сумма вклада в Вашингтоне?

— Восемнадцать миллионов долларов.

— Восемнадцать миллионов долларов, — задумчиво повторил Ван Гельдер. — Даже в Вашингтоне, округ Колумбия, человек может многое купить на восемнадцать миллионов долларов.

Глава 6

«Ангелина» производила поразительное впечатление. Восьмидесятитонная постройка из сосны, добытой на острове Самос, поражала ослепительной белизной корпуса, которая резко, можно сказать, до неприличия контрастировала с ярко-красным цветом планширя. Широкая, с низкой посадкой, с резко выраженным развалом бортов по всей длине и изогнутым ютом, «Ангелина» была оснащена прямыми парусами и двумя кливерами. Если бы она оставалась такой, какой ее задумали, то была бы прекрасным образцом парусников. К сожалению, все пошло иначе.

Ее владелец, профессор Уотерспун, хотя и являлся сторонником традиционализма, тем не менее уделял чрезмерное внимание своему комфорту. Он не только перестроил значительную часть помещений судна (изначально оно предназначалось для перевозки грузов), приспособив их под каюты и душевые, но и соорудил палубу с ходовым мостиком, кают-компанией и галереей, которые, несмотря на свои практические функции, совершенно перечеркнули эстетическую красоту «Ангелины».

Около десяти часов утра «Ангелина», как призрак, возникла из тумана и застыла у правого борта «Ариадны». Тальбот, сопровождаемый Денхольмом, спустился на ее палубу по веревочной лестнице, чтобы поприветствовать владельца парусника.

Увидев Уотерспуна, Тальбот подумал, что тот совершенно не похож ни на профессора, ни на археолога, но затем командир вынужден был признаться себе, что понятия не имеет о том, как должны выглядеть в жизни люди этой профессии. Профессор оказался высоким, тощим, сильно загорелым человеком с взлохмаченными волосами. По тому, как он говорил и отпускал шуточки, трудно было представить себе, как такой человек мог оказаться в недрах академической науки. По виду ему было не более сорока лет. Его жена, обладательница рыжих волос и смеющихся карих глаз, была лет на десять моложе его и, кажется, тоже археолог.

После приветствий и краткого введения в курс дела (это сделал Денхольм) Тальбот сказал:

— Мне очень приятно, профессор, что вы прибыли. Я очень вам благодарен. Вы хоть понимаете, что можете преждевременно оказаться в мире ином? Лейтенант Денхольм объяснил, какая опасность может вас подстерегать?

— Да, мимоходом он коснулся этого вопроса, правда в самых общих чертах. Он вообще стал немногословен после того, как пошел служить в военно-морской флот.

— Я не добровольно пошел служить. Меня заставили.

— Он что-то упомянул об испарении. Конечно, человек, изучающий древнюю историю, рано или поздно от нее устает. Куда лучше самому участвовать в ее становлении.

— А миссис Уотерспун разделяет вашу точку зрения?

— Пожалуйста, называйте меня Ангелиной. На днях нам пришлось развлекать одну весьма чопорную и манерную леди из Швейцарии, так она упорно называла меня мадам профессор Уотерспун. Кошмар какой-то! Я не могу сказать, что разделяю все экстравагантные увлечения моего мужа, но он, увы, обладает одним весьма существенным профессорским недостатком: он до невозможности рассеянный. Приходится за ним приглядывать.

Тальбот улыбнулся:

— Печально, что такая молодая и красивая женщина вынуждена принести себя в жертву. Еще раз огромное вам обоим спасибо. Буду весьма признателен, если вы присоединитесь к нам за ланчем, а пока покину вас. Лейтенант Денхольм объяснит вам все ужасы сложившейся ситуации, в особенности те, с которыми вам предстоит столкнуться за обеденным столом.

* * *

— Тоска и уныние, — иронически констатировал Ван Гельдер. — Негоже молодой и красивой девушке находиться в подавленном состоянии. Что случилось, Ирен?

Ирен Чариал с мрачным видом смотрела на волны.

— Мне сейчас не до шуток, капитан-лейтенант Ван Гельдер.

— Меня, кстати, зовут Винсентом. И я вовсе не шучу, хотя вы правы, сейчас не то настроение. Вы встревожены, расстроены. Что вас беспокоит?

— Ничего.

— Такая красивая девушка, а говорите неправду. Я понимаю, что вы оказались в очень неприятном положении, но мы делаем все возможное, чтобы помочь вам. Или, может быть, вы расстроились из-за того, что сказали вам родители?

— Вы прекрасно знаете, что не в этом дело.

— Возможно, и так. Еще утром, когда я впервые увидел вас, вы были не в лучшем настроении. Что-то тревожит вас. Неужели этот секрет настолько ужасен, что вы не можете поделиться со мной?

— Вы пришли сюда шпионить, да?

— Да. Подглядывать и подслушивать. Задавать изощренные, хитрые, коварные вопросы, чтобы выведать то, чего вы не хотите сказать. — На сей раз Ван Гельдер принял мрачный вид. — Боюсь, что тут я не мастак.

— И я так думаю. Вас подослал тот человек?

— Какой человек?

— Теперь вы ведете себя нечестно. Коммандер Тальбот. Ваш капитан. Холодный, сухой, мрачный.

— Никакой он не холодный и не сухой. И у него прекрасное чувство юмора.

— Вот как? Что-то я этого не заметила.

— Теперь начинаю понимать почему, — с серьезным видом произнес Ван Гельдер. — Видимо, он посчитал, что с вами бесполезно шутить.

— Может быть, он прав. — Девушка, похоже, даже не обиделась. — Просто я не вижу, над чем можно было бы сейчас смеяться. А в отношении остального я все-таки права. Он действительно холодный и неприветливый человек. С такими людьми, как он, я уже встречалась.

— Сомневаюсь. Впрочем, я вообще сомневаюсь в вашей способности правильно оценивать людей. Похоже, вы не очень-то сильны в этом.

— Да? — Она скорчила гримасу. — Что, уже не до комплиментов и любезностей?

— А я с вами не любезничал. И вообще я мужлан, вы не заметили?

— Простите, я не хотела вас обидеть. Я не вижу ничего плохого в карьере офицера. Однако вашего капитана ничто не волнует, его беспокоят только две веши — Королевский военно-морской флот и «Ариадна».

— Вы не правы, — спокойно произнес Ван Гельдер. — Впрочем, откуда вам знать? Джона Тальбота беспокоят только его дети, дочь и сын. Фиона шести лет и Джимми — двух. Он их обожает. И я тоже. Я их дядя Винсент.

— Вот как! — Она какое-то время молчала. — А его жена?

— Умерла.

— Простите. — Она схватила его за руку. — Я этого не знала. Продолжайте. Ну, назовите меня идиоткой.

— Я не умею льстить и не умею очаровывать. И я не лгу.

— Но говорить комплименты вы умеете. — Она убрала руку, облокотилась на перила и снова уставилась на волны, а затем, не оборачиваясь, спросила: — Наверное, вас интересует дядя Адам? Я права?

— Да. Мы его не знаем, не доверяем и вообще считаем весьма подозрительной личностью. Извините, что я говорю прямым текстом.

Она повернулась к нему. Ни в голосе, ни в выражении ее лица не чувствовалось никакого возмущения. Так, небольшое удивление, и все.

— Я сама его не знаю, не доверяю ему и считаю его в высшей степени подозрительным.

— Если вы его не знаете, что же вы тогда делали на его яхте?

— Думаю, что это тоже покажется подозрительным, хотя ничего такого здесь нет. Что я делала на его яхте? Во-первых, он умеет убеждать. Складывалось такое впечатление, что он действительно любит всю нашу семью: и моего младшего брата, и сестру, и меня. Он все время приносил нам подарки, очень дорогие подарки, кстати, и казалось просто неприличным отклонить его приглашение. Во-вторых, здесь сыграло роль его умение очаровывать. Я практически не знала ни о нем, ни о его делах, ни о том, почему он столько времени проводит за границей. Ну и наконец, третья причина заключается в том, что мы с Евгенией в душе снобы и нам было лестно получить приглашение прокатиться на столь дорогой яхте.

— Что ж, вполне объяснимые причины. Но они не дают ответа на вопрос, почему вы все-таки решили поехать с ним, хотя он вам не нравился?

— Я не сказала, что он мне не нравился. Я сказала, что не доверяю ему. А это не одно и то же. И не доверять я ему начала только во время этого путешествия.

— Почему?

— Из-за Александра, вот почему. — Она пожала плечами. — Вы же не доверяете ему?

— Откровенно говоря, нет.

— И Аристотель не лучше. Они втроем почти все время проводят вместе, главным образом в радиорубке. Как только я или Евгения проходим мимо них, они тут же замолкают. Почему?

— Неужели вам не ясно? Они не хотят, чтобы вы слышали, о чем они болтают. Вы когда-нибудь были с ним за границей в деловой поездке?

— Слава богу, нет.

Ее, похоже, поразила сама мысль об этом.

— Даже на «Делосе»?

— Я только один раз была на нем до этого. С моими братом и сестрой. Во время короткой поездки в Стамбул.

«Ну что ж, капитану будет что сказать, — подумал про себя Ван Гельдер. — Она явно ничего не знала о своем дяде. Понятия не имела о том, какими делами он занимается, никогда не путешествовала с ним. А не доверяет ему только из-за Александра, что вполне естественно. Он почти у всех вызывает недоверие». Ван Гельдер предпринял еще одну попытку.

— Адам, наверное, брат вашей матери?

Она кивнула головой.

— Что она думает о нем?

— Она никогда не говорит о нем плохо. Она вообще не имеет привычки плохо говорить о людях. Это прекрасная женщина, великолепная мать, которая просто не может сказать дурное слово о ком-то.

— Похоже, она не встречалась с Александром. А что думает ваш отец?

— Он тоже никогда не упоминает о дяде Адаме, но его молчание объясняется совершенно иными причинами. Мой отец очень прямой человек, честный и очень умный, возглавляет одну строительную фирму. Его все уважают, и тем не менее о моем дяде он никогда не вспоминает. Мне кажется, папа не одобряет дел, которыми занимается дядя Адам. У меня такое впечатление, что они не разговаривают уже много-много лет. — Она пожала плечами и натянуто улыбнулась. — Простите, но, по-моему, от меня никакого толку. Ведь вы не узнали ничего интересного, правда?

— Правда, но зато я понял, что могу доверять вам.

На этот раз его улыбка была теплой, искренней и дружелюбной.

— Вы не умеете льстить, очаровывать, лгать, но вы любезны и учтивы.

— Надеюсь, — ответил Ван Гельдер.

* * *

— Сэр Джон, — сказал президент, — вы поставили меня в чертовски неловкое положение. Надеюсь, вы понимаете, что это не гнев, а сожаление.

— Да, господин президент, я прекрасно осознаю и очень сожалею о происшедшем. Конечно, вам не станет легче, если вы узнаете, что я тоже нахожусь в неловком положении. — Если сэр Джон Трэверс, посол Великобритании в Соединенных Штатах, и оказался в щекотливом положении, то по его внешнему виду этого сказать было нельзя. Недаром сэра Джона хорошо знали в дипломатических кругах как человека находчивого, непоколебимого, спокойного, способного выходить из самых сложных и запутанных ситуаций. — Я ведь только мальчик на побегушках. Правда, с определенным рангом.

— Кто он такой, этот Хокинс? — спросил Ричард Холлисон, заместитель директора ФБР, который не отличался таким спокойствием, как сэр Джон, но тем не менее умел сдерживать обуревавшие его чувства. — Я считаю, что иностранец не должен советовать Белому дому, Пентагону и ФБР, как им вести свои дела.

— Хокинс — вице-адмирал британского военно-морского флота, — пояснил генерал, последний участник разговора, происходившего в кабинете президента. — Удивительно способный человек. Не могу припомнить ни одного морского офицера США, которого я смог бы представить на его месте в аналогичной, поистине невероятной ситуации. Думаю, не стоит говорить о том, что из всех присутствующих в самом неловком положении нахожусь я. Пентагон все-таки на моей совести, поймите меня правильно.

— Ричард Холлисон, — сказал сэр Джон, — я знаю вас уже много лет. Мне известна ваша репутация жесткого, но вместе с тем откровенного человека. Будьте откровенны и сейчас. Адмирал Хокинс, как только что заметил генерал, находится в невероятной ситуации, которая вынуждает принимать самые немыслимые решения, и это вам известно в силу вашего положения лучше, чем нам. Он никому не дает указаний, как надо делать свое дело. Просто он решил обойти все привычные пути связи, чтобы его послание дошло до президента и никто из правительства или Пентагона не смог бы увидеть его раньше главы государства. Конечно, в Пентагоне известно, что ведется следствие, но Хокинс отнюдь не хотел тыкать пальцем в разные стороны. Если вы намереваетесь посадить кошку среди голубей или выпустить орла в голубятне, вы не посылаете почтовую открытку заранее, предупреждая о том, что собираетесь сделать.

— Да, я это принимаю, — произнес Холлисон. — Но все равно мне это не нравится.

— Нравится нам или не нравится, — заметил президент, — но принимать приходится. И мне тоже. — Он с мрачным видом посмотрел на бумагу, лежащую на столе. — Похоже, этот Адамантиос Андропулос, являющийся в настоящее время гостем Хокинса, — мне кажется, адмирал считает своим гостем всякого, кто оказывается у него на борту, вплоть до уголовников, закованных в кандалы, — имеет счет в одном из вашингтонских банков — название и адрес прилагаются. На счету примерно восемнадцать миллионов долларов. Адмирал хотел бы знать, снимались ли со счета деньги. Если да, то когда и какие суммы. Вам нетрудно узнать это, Ричард. Вопрос только в том, сколько времени вам понадобится.

— Все зависит от того, сколько в данном деле фальшивых имен, дутых компаний и прочей неразберихи. Он ведь может иметь счет даже во Внутренней Монголии. Маловероятно, конечно, но вы меня поймите. Сколько займет? Час, может, три. Прошу прощения, господин президент. Прошу прощения, господа, — сказал Холлисон и вышел из кабинета.

— Армии и морским пехотинцам будет приятно узнать, что Хокинс не удостоил их своим вниманием, — продолжал президент. — Только военно-воздушные и военно-морские силы. То, что он упоминает ВВС, при сложившихся обстоятельствах я еще могу понять. Но было бы интересно знать, почему он и военно-морские силы считает заслуживающими внимания. На сей счет он ничего не пишет. — Президент вздохнул. — Может, он не доверяет даже мне? Или же он знает что-то, что нам неизвестно?

— Я очень сомневаюсь, что он расскажет нам обо всем, даже когда представится такая возможность, — спокойно заметил сэр Джон.

* * *

Человек, о котором шла речь в Белом доме, в это же самое время на другом конце земли думал примерно о том же самом.

— Время — крылатая колесница, Джон. Жаль, не помню цитату до конца. — Откинувшись на спинку удобного кресла, с бокалом холодного лимонного сока в руке, Хокинс производил впечатление человека, находившегося в согласии со всем миром.

— Думаю, сэр, вы можете быть спокойны: пациент, как и ожидалось, ведет себя пока тихо. Наш плотник на борту «Ангелины» делает по размерам, которые нам дал Пентагон, специальную люльку для бомбы. К этой люльке будут приделаны две петли, чтобы с ней ничего не произошло даже при ухудшении погоды, чего, как вы сами чувствуете, пока не предвидится.

— Вот уж точно, — согласился адмирал, бросив взгляд на море через окно своей каюты. — Погода совсем не та, что нужно, Джон. Раз перед нами стоит апокалиптическая и судьбоносная задача, надо, чтобы дули ураганные и шквалистые ветры, лил проливной дождь, гремел гром, сверкали молнии, бушевали торнадо. В общем, чтобы были соответствующие погодные условия. А что мы имеем? Ослепительное июльское солнце, безоблачное синее небо и темное спокойное море, даже ряби нет. Тоска зеленая. Паршиво и то, что «Ангелина», если будет по-прежнему дуть тот же легкий ветерок, и половины пути до горизонта за неделю не покроет.

— Не стоит беспокоиться на этот счет, сэр. Погодные условия на Кикладах с начала июля и до середины сентября на удивление предсказуемы. Уже одиннадцать сорок пять. С минуты на минуту с северо-запада начнет дуть «мельтеми», сезонный ветер. Сила его достигает пяти-шести, а иногда и семи баллов. К вечеру он, как правило, замирает, но бывали случаи, когда он дул всю ночь. Такой ветер идеально подходит для «Ангелины». Люгеры, по верному замечанию Денхольма, совершенно бесполезны, когда им надо двигаться против ветра. Иное дело, когда ветер бьет прямо в корму, как в данном случае. «Ангелину» понесет в пролив Касос, к восточной оконечности Крита.

— Звучит, конечно, прекрасно. Но даже если Монтгомери сможет поднять бомбардировщик или умудрится проделать дыру в фюзеляже, не взорвав при этом всех нас, даже если ему удастся извлечь бомбу и спокойно переложить ее в люльку на «Ангелину», что произойдет, когда он достигнет пролива Касос? Не взорвется ли она?

— Все зависит от Уотерспуна и его команды. Мы рискуем меньше всего. Я разговаривал с доктором Уикрэмом. Он абсолютно убежден во внутренней стабильности водородных бомб — в конце концов, он сам их и создает. Он говорит, что если атомная бомба разорвется вблизи водородной, то взорвется и она. Другое дело — более отдаленный взрыв, произведенный на расстоянии в несколько миль. Эти бомбы уже дважды подверглись испытанию: первый раз — когда произошел взрыв в носовой части самолета, и затем — когда самолет на огромной скорости рухнул в море. Кроме того, есть надежда на то, что расстояние в значительной степени смягчит последствия возможного взрыва.

— К сожалению, для тех, кто на борту «Ангелины», это не будет иметь никакого значения. Что движет этим человеком, Джон? Он, несомненно, храбрец, но все ли с ним в порядке?

— Вы хотите сказать, что он сошел с ума? Тогда мы все сумасшедшие. Он в таком же здравом уме, как вы и я. По духу он — романтик, прирожденный авантюрист. Пару столетий назад он наверняка пропадал бы на другом конце света, пытаясь сколотить какую-нибудь странную империю.

— Ужасает сама мысль, что такому человеку придется умереть за нас.

— За всех нас умирать ему не придется. Я тоже собираюсь отправиться на «Ангелине». И Ван Гельдер.

Хокинс поставил бокал на стол и уставился на Тальбота.

— Да вы понимаете, о чем говорите? Вы потеряли чувство реальности! Или, может, вы сошли с ума? И вы, и Ван Гельдер. Совсем уже чокнулись?

— Ван Гельдер настаивает на том, чтобы ему разрешили отправиться в путь на «Ангелине», я присоединяюсь к его просьбе. Вот и все.

— Я категорически запрещаю это.

— При всем моем глубочайшем к вам уважении, адмирал, должен заметить, что вы ничего не можете мне запретить. Неужели вы действительно думаете, что я позволю ему отправиться туда одному и погибнуть? Хочу напомнить, что я командир данного корабля и что в море никто, даже адмирал, не имеет права отдавать мне приказы, наносящие вред моему кораблю.

— Это нарушение субординации! — Хокинс взмахнул рукой, в которой держал бокал с соком, и добавил: — Есть ли что-нибудь посильнее?

— Разумеется. — Тальбот подошел к каютному бару и приготовил напиток, а адмирал в это время смотрел в пространство, словно изучал какую-то невидимую точку. — Большой скотч с водой. Безо льда.

— Благодарю вас.

Что-то бормоча себе под нос, Хокинс одним залпом осушил чуть ли не полбокала.

— Впрочем, — заметил Тальбот, — на рее меня никто не повесит. Да и рей этот мой. Вы не видели Ангелину — я имею в виду не люгер, а жену профессора Уотерспуна. Еще увидите. Я пригласил их к нам на ланч. Молодая, довольно красивая, с прекрасным чувством юмора и зациклившаяся на своем муже. А что ей остается? Невольно зациклишься. Может, ей и не хочется этого делать, но она вынуждена отправиться в путь вместе с ним, а заодно и с бомбой, которая будет спокойно себе почивать на люгере.

— Уверен, мне доставит удовольствие знакомство с ней. — Хокинс еще раз приложился к бокалу. — Как мы поступим в сложившейся ситуации?

— После того как на люгер будет водружена бомба, госпожа Уотерспун дальше не поедет. И профессор тоже, а возможно, и два члена его команды. Все они останутся на борту «Ариадны». Уотерспуна, конечно, придется принудить силой. Мы с Ван Гельдером отправимся на «Ангелине» на юг, через пролив Касос. Двух медалей будет вполне достаточно.

Хокинс какое-то время молчал, а затем спросил:

— Куда вы собираетесь прицепить медали, когда будете кружить над землей в парообразном состоянии?

— Я сразу двух проблем не решаю. Главное, чтобы с нами не было девушек.

— Господи, конечно. Я бы никогда себе этого не простил. Даже подумать страшно. Интересно...

— На «Ангелине» нет места для трех героев. И потом, кому-то надо довести «Ариадну» до дома. Надеюсь, вы не разучились командовать кораблем. Ну ладно, с "Ангелиной, все ясно. Теперь, что будем делать с «Килчарраном»? Я только что разговаривал с капитаном Монтгомери. У него уже все готово к подъему. Он считает, что благодаря понтонам бомбардировщик имеет нулевую плавучесть. Еще минут двадцать, от силы тридцать — и он начнет его подъем. Вы не должны пропустить такой момент, сэр.

— Конечно, конечно. Может, это последнее, что мне доведется увидеть на белом свете.

— Очень надеюсь, что до такого не дойдет, сэр. Кроме люгера и подъема бомбардировщика перед нами еще три задачи. Во-первых, выяснить, как отреагировал президент на наше послание, которое мы передали через наше посольство в Вашингтоне. Даже наиболее готовые к сотрудничеству банки, хотя им претит сама мысль о каком-либо сотрудничестве, с очень большой неохотой дают сведения о своих важных клиентах, потому что таким клиентам подобные вещи не нравятся. Что же касается генералов ВВС и адмиралов, то они представляют интерес не в финансовом плане, а с точки зрения престижа и власти и наверняка будут оказывать сильное давление. Хочу надеяться, что наше послание не затронуло там слишком много лиц. Надеюсь также, что скоро греческая контрразведка ответит на наш запрос и даст знать, где, когда и какими делами в последние годы занимался Андропулос, а возможно, сопроводит ответ полным списком мест. И наконец, последнее: нам следует ожидать доставки из Америки критронного детонатора.

— Который может прибыть бог знает когда. У американцев, кажется, есть сверхзвуковые самолеты?

— Да, есть, но только истребители, ближайшее место дозаправки которых находится на Азорских островах. Не думаю, что есть истребители, которые могут летать со скоростью почти три тысячи километров в час, чтобы быстро покрыть расстояние до этого места. Им топлива не хватит. Ну а нам нет необходимости добиваться получения детонатора до того, как мы сможем отплыть отсюда с бомбой. Если, конечно, нам удастся это сделать. Мы всегда можем уронить бомбу, сбросить сигнальные буи и предупредить, что район опасен для судоходства, дождаться прибытия критрона, добраться до нужного места и взорвать там бомбу.

— Было бы гораздо лучше все проделать одним махом. — Хокинс чуть призадумался, а затем, улыбаясь, произнес: — Который сейчас час в Вашингтоне?

— Думаю, четыре утра.

— Прекрасно, просто прекрасно. Давайте-ка пошлем им небольшой запрос. Поинтересуйтесь, как обстоят дела с отправкой критронного детонатора и когда ожидать его доставки. Пусть пошевелятся.

Тальбот соединился по телефону с радиорубкой и продиктовал радиограмму.

— Что-то я давно не вижу вашего помощника, — сменил тему Хокинс — Насколько я понял, он пытался выведать секреты у племянницы Андропулоса?

— Винсент всегда быстро и добросовестно выполняет данные ему поручения. Видимо, в случае с Ирен Чариал приходится тратить больше времени.

— Еще несколько лет назад, будь я на его месте, я тоже задержался бы. Ага, вот и он сам. Легок на помине.

В дверях показался Ван Гельдер.

— А мы только что говорили о вас, молодой человек. Как я догадываюсь, разговор оказался трудным и занял гораздо больше времени, чем мы надеялись?

— Возможно, и так, сэр, но зато она мне рассказала все, что ей известно. — Он укоризненно посмотрел на Тальбота. — По вашему выражению лица, сэр, чувствую, что вы скептически относитесь к сказанному. Ошибаетесь, уверяю вас. Я верю ей. И прямо признался, что вы послали меня специально, чтобы выведать все возможное. После этого мы с ней прекрасно поладили.

— Короче говоря, добились нужного иным путем, — с улыбкой заметил Тальбот. — И что же ей известно?

— Ничего. Уверяю вас, вы придете к такому же мнению. Она совершенно не знает своего дядю, вернее, знает, но поверхностно. И не доверяет ему. Считает, что Александр — в высшей степени подозрительный человек, хотя не требуется особой проницательности, чтобы понять это. Девушка представления не имеет о том, какими делами занимается ее дядя. Никогда раньше не путешествовала с ним. Ее отец, которого она явно боготворит и уважает, считает, что Андропулос — подозрительный человек. Оба не разговаривают уже многие годы. Ирен уверена, что ее отцу хорошо известно, чем занимается дядя, но отец отказывается даже обсуждать данный вопрос.

— Судя по вашим словам, можно только сожалеть, что ее отца здесь нет, — заметил Хокинс. — У меня такое чувство, что мы могли бы узнать от него много интересного.

— Уверен, сэр. Одно только странно: ей почему-то кажется, что дядя любит ее.

Хокинс улыбнулся.

— Трудно не любить молодую, красивую девушку. Кроме того, хочу напомнить: многие убийцы, погубившие не одну человеческую жизнь, души не чаяли в детях.

— Очень сомневаюсь, сэр, что он убил много людей.

— К тому же она все-таки не ребенок. — Он испытуюше взглянул на Тальбота. — Как вы считаете, Джон?

— Я с вами полностью согласен.

Тальбот какое-то время стоял, уставившись в окно, а затем повернулся к Хокинсу.

— Да и откуда нам знать, убийца он или нет?

— Без причин вряд ли вы стали бы утверждать подобное, — рассудил вслух Хокинс — У вас есть мысли?

— Пожалуй, да. Но они промелькнули столь стремительно, что я не успел осознать их. Ничего, вспомню.

Раздался стук в дверь.

— Кто там?

В каюту вошел Денхольм.

— Я был с мистером Андропулосом и его друзьями. Они слегка расслабились и пришли к выводу, что я глуповат. Наши гости абсолютно уверены, что я ни слова не понимаю по-гречески, однако все еще продолжают сохранять осторожность, поэтому во время разговора говорили в основном какими-то намеками. Кстати, разговор шел на македонском диалекте.

— Который вы впитали с молоком матери?

— Нет, это произошло немного позднее, но я довольно сносно им владею. Не знаю, посчитаете ли вы это хорошей или плохой новостью, но должен доложить, сэр: Андропулосу известно, что на затонувшем самолете были водородные бомбы. Он даже знает, что всего бомб пятнадцать.

В каюте наступила тишина. Трое мужчин молча обдумывали сказанное Денхольмом. Наконец Хокинс изрек:

— Новость одновременно и хорошая, и плохая. Хорошая — для нас, плохая — для Андропулоса. Прекрасно поработали, мой мальчик.

— Присоединяюсь к вашей похвале, сэр, — произнес Тальбот. — Лейтенанту Денхольму цены нет. Андропулос не мог узнать здесь, на «Ариадне», о существовании этих бомб. Значит, он знал обо всем раньше. Следовательно, ему удалось проникнуть в секреты Пентагона.

— Должен заметить, сэр, — вставил Денхольм, — что слов «водородные бомбы» в разговоре не звучало. Просто у меня сложилось такое впечатление.

— Не имеет значения. Мы с вами все-таки не в суде. И встречных вопросов не будет. Главное, мы знаем об их осведомленности, а они понятия не имеют о том, что нам известно.

— Моя функция на этом закончилась или же мне следует продолжать?

— Конечно, продолжать. Может, наша троица планирует что-нибудь. Теперь нам известно, почему они так стремились попасть на борт «Ариадны». Хорошо бы узнать, что они намереваются делать здесь. Продолжайте пьянствовать с ними.

— Пьянствовать? — с горечью повторил Денхольм. — Я дал слово Дженкинсу, что больше ничего не буду пить, кроме тоника с лимонным соком и водой. Какой кошмар!

Он уже собрался уходить, но Тальбот задержал его, так как в этот момент дверь открылась и в каюту вошел матрос. В руке он держал очередную радиограмму.

— Я подумал, что вы захотите узнать, что тут написано, — сказал Тальбот, пробегая содержание радиограммы глазами. — Здесь ответ на наш запрос в греческую разведку, в котором мы просили прислать полный список мест, где у Андропулоса имелись дела или где он заключал контракты. В этом списке нет ни имен, ни адресов. Одни города. В общей сложности сорок или пятьдесят. Список, чувствуется, составлялся с умом, что заняло, похоже, немало времени. Судя по всему, греческую разведку тоже интересует, чем занимался наш друг Андропулос в последние годы. Интересно почему? Примерно половина мест отмечена звездочками. Тоже непонятно почему. Зачем поставлены звездочки? Чтобы намекнуть нам на что-то? Или они это сделали для каких-то своих целей?

Он протянул радиограмму Хокинсу, который, быстро пробежав ее взглядом, произнес:

— Мне известны места, отмеченные звездочками, но ке знаю, какое они могут иметь значение в данной ситуации. Совершенно не представляю. Готов поклясться, ни одно из них не может иметь даже отдаленной связи с водородными бомбами.

— Действительно, — поддержал его Тальбот, прочитав радиограмму. — Может, тут кроется какой-то иной смысл? Сэр, разрешите мне еще раз посмотреть список.

Он уселся за стол, сделал несколько пометок на перечне городов, лежавшем перед ним, а затем поднял голову.

— Бангкок, Исламабад, Кабул, Богота, Майами, Мехико, Тихуана, Сан-Диего, Багамские острова, Охо-Риос, Анкара, София. Если судить по последним двум названиям, Андропулос ведет дела по обе стороны железного занавеса. Туркам в Болгарии сейчас приходится довольно плохо, но это не мешает ему. Так, тут и Амстердам. К какому же выводу мы приходим?

— Может, наркотики? — выдвинул предположение Ван Гельдер.

— Наркотики. Героин, кокаин, марихуана. Смотрим дальше. Тегеран, Багдад. Ага, вновь Андропулос играет в противоположных лагерях. Иран и Ирак уже шесть лет как находятся в состоянии войны. Триполи, Дамаск, Бейрут, Афины, Рим, Восточный Берлин, Нью-Йорк и Лондон. Невольно напрашивается...

— Терроризм, — выпалил Ван Гельдер. — Только не совсем понятно, при чем тут Нью-Йорк и Лондон.

— Насколько я помню, были две попытки — одна в аэропорту имени Джона Кеннеди, а вторая в Хитроу — пронести бомбы на борт самолета. Обе попытки провалились. Думаю, вполне можно предположить — на самом деле было бы просто преступно отрицать такую возможность, — что террористы, планировавшие оба преступления, до сих пор находятся в Лондоне и Нью-Йорке, ожидая подходящего момента. Джимми, сходите, пожалуйста, к себе в каюту и приведите сюда Теодора, нашего гостя-шифровальщика. Пусть прихватит все, что он успел наработать.

— Насколько я понимаю, — сказал Хокинс, обращаясь к капитану «Ариадны», — вы считаете, что Андропулос — своего рода мозговой центр, возможно, координатор всех мировых дел по контрабанде наркотиками? Не это ли вы имели в виду, когда говорили, что мы не знаем, убийца он или нет?

— Именно так, сэр. Где еще он мог сделать себе такое состояние, как не в мире наркотиков?

— Но список не доказательство.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под доказательствами. Факт очень существенный, наводящий на размышления, хотя и косвенный. До каких пор все происходящее можно считать случайным? До бесконечности?

— Вы что же, действительно считаете, что он имеет отношение к терроризму и тратит огромные средства, которые получает от торговли наркотиками, на финансирование террористов?

— Чем черт не шутит! Хотя я считаю, что он одновременно занимается и тем и другим.

— Контрабанда наркотиками — одно дело, а терроризм — совершенно другое. Совместить их невозможно. Это как два полюса, которые никогда не сходятся. Как гласит пословица, двое никогда не сойдутся.

— Как-то не принято возражать старшему по званию офицеру, но боюсь, сэр, вы не правы. Винсент, будьте любезны, просветите адмирала. Вы знаете, что я имею в виду.

— Так точно, сэр. Это было в октябре 1984 года, адмирал, во время нашего последнего дозора на подводной лодке. В Северной Атлантике, примерно в двухстах милях от Ирландского побережья. Я помню все так, как будто это происходило вчера. Нам было приказано занять определенную позицию и наблюдать, не вмешиваясь, за небольшим американским судном на пути из Штатов в Ирландию. Мы знали маршрут движения того судна и время его прохождения через определенную точку. Ни члены команды судна, ни сам капитан, некий Роберт Андерсон, который, уверен, все еще плавает, понятия не имели о том, что с момента их выхода из американского порта за ними следит еще и американский космический спутник-шпион. Мы подняли перископ, обнаружили судно, опустили перископ и стали ждать. Нас никто не заметил. Это был траулер «Валгалла» из Глостера, штат Массачусетс, откуда он вышел всего несколько дней назад. Затем наш подопечный передал свой груз на борт ирландского буксира «Марита-Анна». А в нужное время и в нужном месте его задержали корабли ирландских военно-морских сил. Груз целиком состоял из вооружения — ружья, пулеметы, автоматы, пистолеты, ручные фанаты, ракетницы и, насколько я помню, около семидесяти тысяч патронов. Все предназначалось для ИРА, Ирландской республиканской армии. По-видимому, это была поставка самой большой партии оружия ИРА. Но она была сорвана в ходе операции «Гном», в которой принимали участие ЦРУ, а также — вольно или невольно, все зависит от вашей точки зрения — британская и ирландская контрразведки, которые заинтересовались деятельностью «Норейд». Это ирландско-американская группировка, которая занималась закупкой американского оружия и его поставкой ИРА. Примерно в то же самое время зарегистрированное в Панаме грузовое судно под названием «Рэмсленд», то есть «Земля Овена», руководимое той же бандой, что отправляла оружие на «Валгалле», вошло в Бостонский порт и в буквальном смысле слова было захвачено силами береговой охраны США. В трюмах «Рэмсленда» были специальные секретные отсеки, о которых береговая охрана прекрасно знала. Там было сокрыто тонн тридцать марихуаны — еще один своеобразный рекорд контрабандистов. Доходы от продажи наркотиков, естественно, предназначались для финансирования террористической деятельности ИРА.

— Нас заинтересовала эта связь между торговцами наркотиками и террористами, — встрял Тальбот, — и мы стали наводить справки. В результате узнали, что по крайней мере еще пять таких тандемов было обнаружено и уничтожено, хотя считается, что основная масса их осталась нетронутой. Почему Андропулос должен быть исключением, когда давно известно, что существует прямая связь между торговлей наркотиками и терроризмом?

— Ну все, разбили меня в пух и прах, — сказал Хокинс. — Сколько живем, столько и учимся. Вам вдвоем следует проситься на службу в контрразведку.

Едва Хокинс закончил говорить, как в каюту вошел Денхольм, за которым следовал Теодор с какими-то бумагами. Он протянул их Тальботу. Тот молча взглянул на них, а затем передал Хокинсу.

— Так, так, так, — произнес Хокинс — Какое потрясающее совпадение, точнее, подтверждение того, о чем я только что узнал. Все те же пятнадцать городов, которые греческая контрразведка отметила звездочками, только на сей раз с именами и адресами. Потрясающе! Капитан, мне пришла в голову одна мысль. Среди городов, отмеченных звездочкой, вы забыли упомянуть Вашингтон. Под какой раздел он подпадает у вас? Под наркотики или терроризм?

— Ни под то, ни под другое. С этим городом связано другое — взяточничество. Вы закончили со своим списком, Теодор?

— Пожалуй, две трети я уже осилил.

— И это все?

— Нет, капитан. Есть еще один лист.

— Было бы хорошо, если бы в нем оказалось что-нибудь новое, хотя, возможно, надеяться уже не на что. С которого часа вы на ногах, Теодор?

— С трех утра. Или с половины четвертого. Не уверен, потому что чувствовал себя неопределенно. Если бы я знал, что утром кому-то понадоблюсь, то не пошел бы вчера на день рождения.

— А сейчас уже около полуночи. Часов семь у вас ушло, чтобы привести свои мысли в порядок. Сейчас вы наверняка совсем без сил. Но я был бы вам крайне признателен, если бы вы все же закончили этот список. После чего, Джимми, я думаю, Теодору следует выпить, закусить и выспаться. Именно в таком порядке.

Денхольм с шифровальщиком вышли из каюты.

— Если вы ничего не имеете против, адмирал, думаю, после того как Теодор закончит составлять свой список городов, Винсенту следует связаться с греческой разведкой и предоставить им расширенный перечень, с соответствующими именами и адресами. Тем самым мы окажем им посильную помощь.

— И что, по вашему мнению, может сделать греческая контрразведка?

— Думаю, немного. Но у них есть возможность переслать список в Интерпол. Правда, Интерпол работает не по всему миру. Боюсь, у них нет никаких связей в Триполи, Тегеране или Бейруте. Это ведь скорее агентство по сбору и предоставлению информации, нежели исполнительное подразделение, но им известно о правонарушителях больше, чем любой другой организации в мире. Вы поинтересуйтесь одним вопросом, только поинтересуйтесь, доказательств требовать не надо: имеет ли Андропулос какое-нибудь отношение к торговле наркотиками?

— Понял, сэр. Подпись поставить — «адмирал Хокинс»?

— Естественно.

Хокинс утвердительно кивнул головой.

— Адмирал Хокинс тут, адмирал Хокинс там. Похоже, он повсюду. Или кто-то другой навострился ставить за него подпись. Придется мне проверить свою чековую книжку.

Глава 7

В средней части «Килчаррана» был установлен мощный подъемный кран-деррик, торчащий в сторону и вверх на тридцать градусов от вертикали. Через барабан наверху крана был пропущен трос, к концу которого было прикреплено металлическое кольцо, которое сейчас находилось примерно в шести метрах от фюзеляжа самолета. От кольца шли тросы к талям, подведенным под носовую и хвостовую части затонувшего бомбардировщика.

Мотор заработал, но барабан вращался ужасно медленно, хотя мощности электромоторов крана хватило бы для более быстрого подъема. Однако капитан Монтгомери считал, что в такой ситуации торопиться не следует. Внешне он сохранял полное спокойствие, как будто отдыхал на палубе в шезлонге, внутренне же был предельно собран и отгонял всякую мысль о том, что самолет может сорваться и вновь удариться о дно. Капитан был в наушниках, так как одновременно слушал сообщения от двух водолазов, следивших за поднятием самолета со скоростью три метра в минуту.

Прошло пять минут. На глубине стали вырисовываться гротескные очертания самолета. Гротескные из-за оторванного левого крыла, смутно видневшегося под покрытой рябью поверхностью воды. Прошло еще три минуты, и бомбардировщик стал виден гораздо лучше. Монтгомери остановил подъем, подошел к борту судна, перегнулся через леера, а затем повернулся к офицеру, стоявшему рядом с ним.

— Слишком близко к борту. Самолет может зацепить нас. Установите дополнительные понтоны по всей длине судна и сделайте растяжки к носу и хвосту самолета.

Капитан Монтгомери вновь вернулся к рычагам и опустил стрелу крана еще на двадцать градусов. Самолет, верхняя часть которого оставалась под водой, медленно отодвинулся от корпуса корабля. Монтгомери вновь включил моторы, и вскоре корпус самолета показался на поверхности воды. Капитан выключил мотор, когда фюзеляж поднялся на сорок пять сантиметров над поверхностью моря. Правое крыло самолета еще не показалось. Монтгомери повернулся к адмиралу Хокинсу.

— Как видите, ничего сложного нет. Если ничто не помешает, скоро поднимем и все остальное. Сделаем как по маслу. Затем удалим соответствующую секцию в верхней части фюзеляжа, одновременно добавим несколько понтонов к боковым его частям и к крылу. Потом продолжим подъем и, когда фюзеляж почти полностью покажется над поверхностью моря, проберемся внутрь. — Он поднял трубку зазвонившего телефона, кого-то поблагодарил и положил трубку на место. — Как по маслу не получится. Похоже, часовой механизм остановился. Тиканье прекратилось.

— Что же теперь будем делать? — Хокинс, похоже, абсолютно не был удивлен и встревожен. — Конечно, было бы лучше, если бы это произошло в другое время и в другом месте. Но раз случилось, значит, случилось. Выходит, наш дружок оживился.

— Вот именно. Тем не менее причин прекращать нашу работу нет, будем действовать по плану.

— К тому же другого выбора у нас нет. Поставьте в известность каждого человека на обоих кораблях о том, что произошло. Чтобы не пользовались никакими механическими приспособлениями, не стучали и не гремели, чтобы все ходили на цыпочках. Все, конечно, об этом уже знают. Просто надо напомнить, чтобы были вдвойне осторожнее.

С борта корабля на корпус поднимаемого самолета спустили трап, по которому сошли Каррингтон и Грант. С помощью рулетки они измерили расстояние от кокпита до места будущего отверстия (внутреннее расстояние от кабины летчика до места нахождения бомбы было уже давным-давно просчитано). Затем они вытерли фюзеляж ветошью из машинного отделения и нарисовали черной краской прямоугольник. Это была отметка для двух газорезчиков, которые были готовы в любой момент приступить к работе.

— Сколько времени это займет? — спросил Хокинс.

— Можно только предполагать, — ответил Монтгомери. — Час, может, чуть больше. Мы же не знаем, какой толщины фюзеляж и насколько прочен материал, из которого он изготовлен. Нам неизвестно, насколько прочны переборки. Что я знаю наверняка, это то, что мы будем производить резку при минимальном пламени горелок. Но даже при этом можем довольно сильно нагреть воздух и воду. Думаю, не надо уточнять, что никому никогда не приходилось делать ничего подобного.

— Помогает ли делу то, что вы там стоите и руководите всей операцией, а точнее, просто смотрите, как все идет? Я хочу сказать, помогает ли это решать возникающие вопросы?

— Конечно нет. Может, стоит перекусить?

— Будем ли мы торчать здесь или сидеть в кают-компании «Ариадны», разницы никакой. Все идет своим чередом.

— Да, верно. Долей секунды больше или меньше, а приговоренный успеет хорошо позавтракать. Правда, для нас это будет уже не завтрак, а ланч.

* * *

Несмотря на то что почти все присутствовавшие за столом прекрасно осознавали, что сидят в буквальном смысле слова на бомбе, часовой механизм которой перестал тикать, ланч не был похож на последний прием пищи приговоренного. Разговор протекал непринужденно и не скатывался в нервную болтовню людей, находящихся в состоянии стресса. Профессор Уотерспун подхватывал любую тему, но не потому, что был чересчур словоохотлив, а потому, что обожал дискуссии и свободный обмен мнениями. Андропулос тоже не молчал, но казалось, его преследует одна-единственная мысль о тайне бомбардировщика, который только что подняли из глубин моря. На борт «Килчаррана» его не пригласили, но и с «Ариадны» он прекрасно видел, что происходит. Он не скрывал своего глубокого и вполне понятного интереса, но был достаточно умен, чтобы не задавать вопросов и никоим образом не показать, что осведомлен о происходящем. Капитан Тальбот, сидевший за столом напротив адмирала Хокинса, краем глаза уловил, как тот почти незаметно кивнул ему. Было очевидно, что держать Андропулоса в неведении стало бессмысленно.

— До сего момента, мистер Андропулос, — сказал Тальбот, — мы многого вам не говорили. Сделано это было специально, поэтому мы не считаем необходимым приносить какие-либо извинения. Мы не хотели возникновения ненужной паники и старались не встревожить людей, особенно ваших молодых дам. Но такой человек, как вы, безусловно, интересуется международной политикой. Вдобавок ко всему вы грек, а Греция входит в состав НАТО, поэтому вы имеете право все знать.

Никто не мог догадаться по спокойным, взвешенным словам Тальбота, что, по его мнению, Андропулос интересуется не международной политикой, а международными преступлениями.

— Так вот, дело в следующем. Самолет, который мы сейчас поднимаем на поверхность, является американским бомбардировщиком, на борту которого находится смертоносный груз — водородные и атомные бомбы. Скорее всего, это оружие предназначалось для какой-нибудь базы НАТО в Греции.

Андропулос сменил выражение лица с ошеломленного на гневное.

— Мы можем только догадываться, — продолжат Тальбот, — что явилось причиной крушения самолета. Вполне возможно, произошел взрыв двигателя. Но, учитывая, что самолет нес на своем борту самое разнообразное оружие, включая неядерное, что-то из последнего, видимо, вышло из строя. Мы уже не можем ничего выяснить, и, скорее всего, все так и останется тайной. Экипаж самолета погиб.

Андропулос покачал головой. Казалось, его чистые невинные глаза были тронуты печалью.

— О господи! Какой ужас! Кошмар! — Он замолчал и задумался. — Взрыв не может быть каким-то образом связан с террористами? Я понимаю, это звучит глупо, но не является ли он результатом диверсии?

— Исключено. Самолет вылетел со сверхсекретной военно-воздушной базы, где соблюдаются самые строгие меры безопасности. Конечно, ротозейство везде возможно, но чтобы в самолет подложили взрывчатку... Чепуха! То, что произошло, можно назвать только волей Божьей.

— Как бы я хотел разделить вашу веру в людей, — заметил Андропулос и снова покачал головой. — Не существует границ человеческой подлости, но, если вы уверены, что физически совершить подобное было невозможно, значит, так оно и есть. Ну да ладно, прошлое осталось в прошлом, а что нас ждет впереди?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, надо как-то проникнуть внутрь самолета. И не стоит забывать, что находящееся на его борту ядерное оружие подверглось отрицательному воздействию в результате взрыва внутри самолета и его столкновения с морскими водами во время падения. Все это могло оказать определенное влияние на весьма нежные взрывные механизмы.

— А вы или кто-нибудь из членов вашей команды разбираетесь в подобных делах?

— Нет, но в двух шагах от вас сидит человек, который способен ответить на ваш вопрос. Знакомьтесь: доктор Уикрэм. Не обращайте внимания на то, что он краснеет. Это от скромности. Так вот, доктор Уикрэм — известный во всем мире физик-ядерщик, который специализируется по ядерному оружию. Нам повезло, что он у нас на борту.

— Господи, действительно повезло. — Андропулос чуть поклонился в сторону Уикрэма. — Я даже не подозревал, что вы эксперт по таким вопросам. Очень надеюсь, что вы сможете разрешить эту ужасную дилемму.

— Скорее, не ужасную дилемму, а серьезную проблему, — заметил Тальбот и повернулся в сторону Денхольма, который в этот момент вошел в кают-компанию. — Что там, лейтенант?

— Не хотелось вас беспокоить, сэр, но лейтенант Маккафферти приносит свои извинения и просит вас спуститься в машинное отделение.

Выйдя из кают-компании, Тальбот спросил у Денхольма:

— Джимми, в чем дело? Что случилось в машинном отделении?

— Ничего. Просто получили радиограмму из Пентагона, сэр, и у Теодора есть кое-какая интересная информация.

— А я думал, он отдыхает.

— Он решил, что пока не до этого. Думаю, на его месте вы бы так же поступили. — Денхольм протянул капитану радиограмму. — Из Вашингтона.

— "Критронный детонатор отправлен из Нью-Йорка в Афины на «конкорде»". Готов поспорить, что кто-то пытается разрешить это дело побыстрее. Чувствуется рука президента. Представьте себе, каково будет возмущение пассажиров, толпящихся у самолета на взлетной полосе в аэропорту Джона Кеннеди, если они вдруг узнают, что летят как прикрытие для переброски в Европу малюсенького электрического прибора! Впрочем, никто из них ничего не узнает. Так, что же там дальше: «Гарантируем самое тесное сотрудничество со стороны руководства британских, испанских и итальянских авиалиний».

— А почему испанских и итальянских? — спросил Денхольм. — Ведь при полете над дружественными странами разрешения не требуется, просто нужно уведомить авиадиспетчеров, и все.

— За исключением, по всей видимости, тех случаев, когда вы нарушаете спокойствие воздушного пространства непрерывными сверхзвуковыми хлопками. Кстати, радиограмма заканчивается словами: «Прибытие в 3 часа дня по европейскому времени». Значит, через час. Нужно договориться, чтобы в афинском аэропорту уже стоял наготове самолет. Теперь хорошо бы узнать, как обстоят дела у Теодора. Надеюсь, у него есть что-нибудь важное для нас.

У Теодора действительно оказалась интересная информация, хотя на первый взгляд ее значимость не была столь очевидной.

— Я начал расшифровку третьего, последнего списка, капитан, — сказал Теодор. — Шестым в нем значилось имя Джорджа Скеперциса. Здесь указан вашингтонский адрес, а под ним идут буквы — Ref. К. К., Т. Т., которые мне абсолютно ни о чем не говорят.

— И мне, — признался Тальбот. — А вам, лейтенант?

— Посмотрим. Скеперцис — греческая фамилия, сомнений быть не может. Возможно, земляк Андропулоса. Если у нашего друга есть связи в Пентагоне, то, могу поспорить, он не станет связываться напрямую, а, скорее всего, будет действовать через посредника.

— Возможно, вы правы. Значит, надо послать запрос в вашингтонский банк, нет ли у них счетов на такое имя, и в ФБР, чтобы выяснили, нет ли среди генералов и адмиралов ВВС лиц с такими инициалами. Конечно, это выстрел наугад, но вдруг попадем в цель. А чтобы у них не возникло желания расслабиться и хорошо выспаться, пошлем через ФБР радиограмму лично на имя президента о том, что тиканье прекратилось и атомная бомба может взорваться в любую минуту. Но сперва надо переговорить с адмиралом. Вызовите его, а вместе с ним первого помощника и доктора Уикрэма. Предлагаю собраться на мостике. Думаю, по дороге в кают-компанию вы придумаете убедительный предлог.

— И думать не о чем, сэр. Предлог у меня уже на языке — поиск подобных предлогов стал моей специализацией.

* * *

— Что ж, сойдет. — Хокинс положил на стол три радиограммы, подготовленные Тальботом, — Когда «конкорд» приземлится, на аэродроме будет стоять наготове самолет. Этим займется греческое министерство обороны. Если время прибытия указано точно, то критронный детонатор будет доставлен на Санторин примерно в полчетвертого. Если учитывать, что вашим людям придется добираться до мыса Акротири и обратно, то мы получим этот детонатор где-то часам к пяти. Наверняка радиограммы в ФБР и в Вашингтон дадут положительный результат. Интересно посмотреть, какой будет реакция президента, когда он узнает, что бомба может взорваться в любой момент. Да, немедленно пошлите радиограммы. Капитан, вы, похоже, что-то еще надумали? Дело срочное, да?

— Сэр, время не ждет, а тут без конца возникают вопросы, многие из которых требуют немедленного ответа. Например, почему Андропулос не проявил видимого интереса к самолету? Не потому ли, что он знал все, что можно было знать? Почему он не удивился, когда узнал, что при таком критическом стечении обстоятельств у нас на борту вдруг оказывается доктор Уикрэм? Любой обратил бы внимание на то, что доктор Уикрэм оказался на борту «Ариадны» именно в тот момент, когда он больше всего нужен. Что будет происходить в голове у этого хитрого и расчетливого человека, когда он увидит, как мы пытаемся извлечь бомбу из фюзеляжа самолета? И что нам надо делать, чтобы удовлетворить его любопытство?

— Могу ответить на два последних ваших вопроса и объяснить причину моего здесь присутствия, — сказал Уикрэм. — У меня было время подумать, хотя, откровенно говоря, на это много времени не надо. Вы узнали, что на борту самолета имеется водородная бомба. Поскольку вы не представляли, насколько велика опасность, вызвали специалиста, то есть меня. Как эксперт, я сообщаю вам о том, что опасность весьма велика. Нет никакой возможности уменьшить уровень непрерывного радиоактивного излучения водородной бомбы, а таких бомб на борту самолета пятнадцать. Вследствие этого растет уровень радиоактивности внутри атомной бомбы, которая имеет совершенно иную конструкцию. Рост продолжается до критической стадии, а потом все — происходит взрыв. Спокойной всем ночи. Все зависит от массы атомной бомбы.

— Действительно так?

— Откуда, черт побери, я могу знать? Я все придумал прямо сейчас. Но звучит вполне убедительно, особенно для людей, которые имеют нулевые знания о ядерном оружии. И потом, кому придет в голову подвергать сомнению слова знаменитого на весь мир физика, каковым являюсь я, если вы не забыли слова коммандера Тальбота.

— Доктор Уикрэм, я даже и не думал подвергать ваши слова сомнению, — с улыбкой произнес Тальбот. — Прекрасно. Следующий вопрос. Как оказались на борту «Ариадны» шифровальные листы Андропулоса?

— Ну, для начала замечу, — сказал Хокинс, — это вы их сюда принесли. Так что нечего напускать на себя таинственный вид, капитан. Вы что-то еще хотите спросить?

— Да, есть еще вопрос. А почему он их оставил на яхте? Забыл? Маловероятно. Такие важные документы не забывают. Думал, их никогда не найдут? Убедительнее, хотя тоже маловероятно. Думал, если эти документы найдут, то вряд ли догадаются, что они зашифрованы, и не станут ими заниматься? Вполне возможно. Правда, я думаю, что главная причина заключалась в том, что он понимал, как опасно проносить их на борт «Ариадны». Тот факт, что это единственный предмет, который он хотел обезопасить от воздействия воды, уже наводит на серьезные подозрения. Итак, он решил оставить их на яхте, а затем поднять наверх с помощью водолаза. Это он мог сделать в любое время, и если все было задумано действительно так, то он должен был оставить свои документы не в какой-нибудь картонной папочке, а в водонепроницаемом металлическом ящике. Мы уже знаем, что он так и сделал. Чтобы поднять со дна моря этот ящик, необходимо присутствие специального подъемного судна с водолазами на борту. Кстати, мне только что пришла в голову мысль, что «Делос» затонул совершенно случайно и ничего преднамеренного здесь нет. Следовательно, нужды в таком судне у Андропулоса не было. С другой стороны, судно с водолазами очень удобно для иных целей, ну, скажем, для поднятия ядерного оружия с затонувшего бомбардировщика. Заинтересованные в этом лица, кто бы они ни были, не стали бы осуществлять подъем в Критском море между полуостровом Пелопоннес на западе, Додеканес на востоке, островами Киклады на севере и Критом на юге, потому что там слишком глубоко. Примерно четыреста семьдесят метров. Может быть, оружие затонуло там, где и планировалось его затопить. И какое-то гипотетическое судно должно было быть там, где, к их несчастью, оказались мы.

— Выстрел наугад, но, похоже, вы попали в цель, — сказал Хокинс. — Это все объясняет. А вам хотелось бы знать, нет ли где-нибудь поблизости в данном районе специального судна с водолазами?

Тальбот кивнул:

— Выяснить не составит труда.

— Обратитесь с запросом в Ираклион на Крите?

— Конечно. Военно-воздушная база США, расположенная там, — главный центр электронного слежения в регионе. Для обнаружения полетов военных самолетов СССР. Ливии и других стран используются «АВАКСы» и другие самолеты с радарными установками. Греческие военно-воздушные силы используют для своих целей «фантомы» и «миражи». Командующего базой я довольно хорошо знаю. Надо немедленно связаться. У них либо уже есть информация, либо они быстро соберут ее. Думаю, в течение двух часов мы получим все необходимые данные.

* * *

— Не подумайте, что я хочу поплакаться, — заметил капитан Монтгомери, обращаясь к Тальботу. Чувствовалось, однако, что он явно не в духе. — Только этого нам не хватало, — сказал он и показал на огромную черную тучу, приближающуюся с северо-запада. — Ветер уже дует с силой пять баллов, и нас потихоньку начинает качать. Тому, кто занимается туристическим бизнесом, такое не понравится. А ведь считается, что в летний период на прекрасном Эгейском море стоят прекрасные деньки.

— В это время года в дневные часы ветер в пять баллов — дело вполне привычное, зато дождь здесь бывает крайне редко, но, похоже, на наши бедные головы выпало и это испытание. Прогноз погоды плохой, да и показания барометра тоже. — Тальбот перегнулся через борт «Килчаррана». — Именно поэтому вы такой мрачный?

На самом деле корабль Монтгомери совершенно не качало. Направляемый точно на северо-запад накатом метровых волн, он казался почти неподвижным, чего нельзя было сказать о самолете, закрепленном вдоль его борта. Из-за малой длины самолет, на девять десятых еще погруженный в воду, швыряло из стороны в сторону, временами натягивая до предела канаты, связывавшие его с «Килчарраном». Фюзеляж постоянно заливало водой, что делало практически невозможной работу газорезчиков. Вместо того чтобы вырезать отверстие в верхней части корпуса самолета, они следили за тем, как бы их не смыло водой.

— Да не мрачный я, просто погода меня раздражает. Из-за качки работа почти застопорилась, и одному богу известно, когда все закончится. Даже в нормальных условиях работа продвигалась бы крайне медленно, потому что фюзеляж и остальные части самолета оказались гораздо прочнее, чем мы думали. Если погода не улучшится, а судя по всему, этого не произойдет, мне придется убрать газорезчиков. Им ничего не угрожает, чего не скажешь о самолете. Мы не знаем, насколько у него ослабли носовая и хвостовая части, и я даже не представляю, что произойдет, если что-нибудь из них не выдержит и оторвется.

— Так вы собираетесь тащить его за собой на одном только тросе?

— Не вижу другого выхода. Я собираюсь сделать растяжки от носа и крыла самолета к судну и тащить его за кормой на тросе. Но сперва надо доложить обо всем адмирату.

— В этом нет необходимости. Он никогда не мешает человеку, хорошо знающему свое дело. У меня в голове вертится один неприятный вопрос, капитан. Что произойдет, если самолет оторвется?

— Вышлем лодку, на веслах, конечно, и обезопасим его с помощью якоря.

— А если и он оторвется?

— Выпустим воздух из понтонов и затопим его. Мы не можем все время ждать, когда бомба, почувствовав работу двигателей какого-нибудь корабля, вздумает взорваться.

— Если он затонет, мы не сможем стронуться с места.

— Ну нельзя же гоняться сразу за двумя зайцами.

* * *

— Ничего не имею против, — сказал Хокинс — Тем более что иного выбора у Монтгомери нет. Когда он собирается приступить к работе?

— Прямо сейчас. Может, вы сперва переговорите с ним? Я, правда, сказал, что вы возражать не будете, но лучше, если вы ему скажете это сами.

— Хорошо, — согласился Хокинс — Какой прогноз погоды?

— Ничего успокаивающего. Кстати, вы уже получили какие-нибудь ответы из вашингтонского банка, ФБР и Ираклиона?

— Пока ничего. Зато масса всяческой чепухи от каких-то там руководителей штатов, президентов, премьеров и прочих шишек, которые, все как один, выражают нам сочувствие и интересуются, почему мы не принимаем никаких мер. Просто диву даешься, как они умудрились обо всем разузнать. Интересно, где произошла утечка информации?

— Понятия не имею, сэр. Впрочем, меня это уже не волнует.

— Меня тоже, — сказал адмирал и жестом показал на радиограммы, которыми был завален его стол. — Хотите почитать? Они еще не знают, что тиканье прекратилось.

— Что-то не хочется мне их читать.

— Я так и думал. Что вы предпримете теперь, Джон?

— Прошлой ночью мне не пришлось толком поспать. Возможно, что и ночью не удастся. Так что иного времени для сна мне не остается, как только сейчас. К тому же мне пока все равно делать нечего.

— Превосходная идея. Я, пожалуй, сделаю то же самое, как только вернусь с «Килчаррана».

* * *

Тальбот вышел из своей каюты в седьмом часу вечера. Обычно в это время солнце еще светило вовсю, но сейчас черные облака висели так низко, что, казалось, наступили сумерки. Ван Гельдер и Денхольм с нетерпением ждали его появления.

— Мы не бездельничали, — сказал Ван Гельдер. — И капитан Монтгомери тоже. У него бомбардировщик унесло на юго-восток, вытянуло трос на всю длину. Но самолет пока не развалился. Сила ветра — шесть-семь баллов. Монтгомери осветил самолет импровизированным прожектором — шестидюймовой сигнальной лампой, чтобы знать, не оторвало ли самолет, а заодно отбить охоту у горячих голов избавиться от груза. Хотя не могу вообразить, кто бы мог это предпринять. Я бы не советовал вам выходить на палубу, сэр. Может смыть.

Небо затянули черные свинцовые тучи. Дождь лил как из ведра, временами напоминая тропический циклон штормовой и ураганной силы. Тяжелые теплые капли отскакивали от палубы на высоту чуть ли не в пятнадцать сантиметров.

— Понимаю. — Тальбот бросил взгляд на коричневый металлический ящик, лежащий на палубе. — А это что такое?

— То, чего мы так долго ждали. Важнейшая часть.

И Денхольм дернул крышку за ручку, как заправский фокусник, который хочет показать свой последний трюк. У прибора была старомодная по виду панель управления, очень похожая на довоенное радио, с двумя дисками, на которых была нанесена градуировка, какими-то ручками, кнопкой и двумя полукруглыми выпуклыми вставками из оранжевого стекла обрамлении.

— Как я понимаю, — сказал Тальбот, — это критрон.

— Он самый. Следует крикнуть «гип-гип-ура» в честь президента. Все-таки он сдержал свое слово.

— Чудесно, просто чудесно. Остается надеяться, что мы воспользуемся им, как бы это сказать, при оптимальных условиях.

— Хорошо вы подметили, — согласился Денхольм, — «оптимальный» как раз подходящее слово. Кстати, довольно простое устройство. Я имею в виду его использование, хотя внутри наверняка все чертовски сложно. Эта модель — говорят, есть и другие — работает на батарейке в двадцать четыре вольта. — Он положил указательный палец на кнопку. — Стоит на нее нажать — и все готово!

— Если вы хотите заставить меня нервничать, Джимми, то уже добились этого. Уберите палец с чертовой кнопки!

Денхольм нажал на кнопку несколько раз.

— Видите, батарейки нет, хотя нам их поставили. Установим, когда понадобится. Нет проблем! Вон там, под оранжевыми стеклянными вставками, две ручки, которые надо повернуть на сто восемьдесят градусов. Специально сделаны для таких бестолковых идиотов, как я. Есть еще одна мера предосторожности: нельзя откручивать эти вставки. Легкий удар металлическим предметом, говорится в инструкциях, и они моментально разлетятся на кусочки. Как я понимаю, все сделано для таких людей, как я. Вдруг мы задумаем открутить вставки и начнем вертеть ручки во все стороны? Вообще прибор предназначен для разового использования. Ручки настраиваются перед самым нажатием кнопки взрыва бомбы.

— Когда вы собираетесь вставить в прибор батарейку?

— Только перед самым использованием. Это дополнительная мера предосторожности — на сей раз с моей стороны. Для установки батарейки используются специальные зажимы-крокодильчики на пружинках. Потребуется всего две секунды. Три секунды, чтобы разбить эти стеклянные вставки и настроить ручки. Одна секунда, чтобы нажать на кнопку. Нет ничего проще. Остался только один пустячок, сэр... Чтобы бомба, когда мы нажмем на кнопку, взорвалась где-нибудь подальше от нас.

— Вы хотите совсем немного, Джимми, — сказал Тальбот и бросил взгляд на мрачное небо, откуда не переставая лил дождь, затем на темные пенящиеся волны моря. — Придется немного подождать — в лучшем случае час или два, в худшем всю ночь. А затем отправимся в путь. Что-нибудь еще?

— Я повторяю, дурака мы не валяли, — сказал Ван Гельдер. — Мы получили сообщение с военно-воздушной базы в Ираклионе. Поблизости от нас было обнаружено водолазное судно, если, конечно, считать, что западная оконечность Крита вблизи от нас.

— Так я не понял, это судно находилось или сейчас там находится?

— Находилось. Пару дней оно еще было на стоянке в Суда-Бее, а сегодня в час ночи снялось с якоря. Проход в тот район ограничен, почти запрещен, Суда-Бей — секретная греческая военно-морская база. Во всяком случае судам, даже безобидным прогулочным яхтам, там делать нечего. В Суда-Бее заинтересовались этой посудиной. Впрочем, подозрительность их, особенно после того как район стал театром действий НАТО, вполне объяснима.

— Ну и что они обнаружили?

— Немногое, но весьма существенное. Судно называется «Таормина» и зарегистрировано в Панаме.

— Название, похоже, сицилийское. Понятия не имею, что оно означает, а Панама — удобное место для регистрации судов. Многие проходимцы там регистрируются. Впрочем, название можно сменить на другое без особого труда. Достаточно несколько банок краски и трафарет. Откуда оно прибыло?

— Это им неизвестно. Поскольку судно бросило якорь вдали от берега, оно не проходило таможню, не отмечалось у местных портовых властей. Они сообщают, что судно снялось с якоря и направилось в северо-восточном направлении, то есть на Санторин, хотя вполне возможно, что это совпадение. А поскольку Суда-Бей находится отсюда всего в ста милях, то, как бы медленно ни двигалось судно, оно могло оказаться в этом районе задолго до падения бомбардировщика. Так что предчувствие вас не обмануло, сэр. Одна лишь проблема: мы это судно в глаза не видели.

— Возможно, действительно совпадение. Возможно, «Делос» послал ему предупреждение. Из Ираклиона не сообщали, собираются ли они отправиться на поиски этого судна?

— Нет, не сообщали. Мы с Джимми, кстати, обсудили эту идею, но решили, что не настолько она важна, чтобы беспокоить вас, когда вы едва заснули. Как, впрочем, и адмирала.

— Возможно, это и не имеет никакого значения, но попытаться стоит. В какой стороне отсюда находится Ираклион? Прямо на юг?

— Пожалуй.

— Достаточно послать на разведку пару самолетов: один — прочесать район на севере, другой — на востоке, и если эта посудина находится в этом районе, то через полчаса, а может, и меньше его засекут. Внезапные маневры НАТО, ну, вы понимаете. К сожалению, условия сейчас далеки от нормальных. Видимость близка к нулю. Посылать самолеты — пустая трата времени. Можно только надеяться на то, что погода улучшится. Что-нибудь еще?

— Да. Мы получили сообщения из вашингтонского банка и из ФБР. Из банка сообщают, что под инициалами К.К. у них есть вклад на некоего Кирьякоса Кадзаневакиса.

— Многообещающее начало. Более греческого имени не найдешь.

— Под инициалами Т.Т. у них числится Томас Томпсон. Типичное англосаксонское имя. ФБР утверждает, что среди офицеров Пентагона, под которыми, я думаю, они имеют в виду адмиралов и генералов ВВС, а также вице-адмиралов и генерал-лейтенантов, ни одного человека с такими инициалами нет.

— На первый взгляд, информация отрицательная, с другой стороны, это может быть цепь из мелких звеньев, чтобы труднее было добраться до хозяина. ФБР вступало в контакт с банком? Конечно, нет. Мы ведь упомянули им о банке. Это оплошность с нашей стороны, скорее даже с моей. В банке наверняка имеются адреса этих господ. Думаю, у нас будут только адреса гостиниц, но тем не менее они могут навести нас на след. И еще один недосмотр — опять-таки моя вина. Мы не сообщили ФБР, что нам известны фамилия и адрес самого Джорджа Скеперциса. Надо исправить ошибку сейчас же. Вполне возможно, ФБР удастся установить наличие связи между Скеперцисом, К.К. и Т.Т. А какова реакция президента на сообщение, что тиканье бомбы прекратилось?

— Похоже, у него нет слов.

* * *

Монтгомери с мрачным видом потягивал что-то из стакана и время от времени бросал взгляд в иллюминатор своей каюты. В конце концов он подмигнул своему отражению и отвернулся.

— Коммандер Тальбот, погода за последние полчаса стала еще хуже.

— Не похоже.

— Я спец в этих вопросах, — со вздохом произнес Монтгомери. — При такой погоде я всегда чувствую тоску по родному дому в Моурнских горах. У нас там такие же дожди. Вы считаете, что в ближайшее время прояснится?

— Вряд ли раньше полуночи.

— И я думаю, это в лучшем случае. А к тому времени, когда мы подтащим самолет к борту корабля, вырежем в фюзеляже дыру, откачаем воду и извлечем бомбу, будет уже рассвет, а то и утро. Как вы понимаете, ваше предложение пообедать я вынужден отклонить. Немного перекушу и сразу в постель. Ночью меня могут поднять в любое время. На корме на всю ночь я оставлю двух вахтенных, которые будут наблюдать за самолетом и сразу меня разбудят, если погода начнет улучшаться и мы сможем подтянуть самолет поближе.

* * *

— Что вы скажете о речи, которую я собираюсь произнести сегодня вечером за столом? — сказал доктор Уикрэм. — По-моему, не слишком длинная и не слишком короткая.

— Как раз то, что нужно. Только интонации должны быть более обреченными.

— На пол-октавы ниже? Странно, как легко лезет в голову такая чепуха.

— На борту «Ариадны» подобное становится эпидемией.

* * *

— Я только что перекинулся парой слов с Евгенией, — сказал Денхольм. — Думаю, вам следует знать о нашем разговоре.

— Как я понимаю, вы говорили с нею с глазу на глаз, так?

— Да, сэр. У нее в каюте, точнее, в каюте первого помощника.

— Вы меня поражаете, Джимми.

— Сэр, мы обсуждали вопросы на чисто интеллектуальном уровне, если так можно сказать. Евгения — очень умная девушка. Учится в университете. Изучает греческий язык и литературу, древнюю и современную.

— Теперь все ясно. Два сапога пара.

— Да нет, я объяснялся только по-английски и был уверен, что она не сомневается в том, что я не знаю ни слова по-гречески.

— А теперь она уже в этом сомневается? Наблюдательная малышка, ничего не скажешь. Видимо, вы каким-то образом отреагировали на ее слова, произнесенные по-гречески, хотя по логике вещей должны были проявлять невозмутимость. Я подозреваю, что по наивности вы попались в хитрую женскую ловушку.

— Сэр, а как бы вы отреагировали, если бы вам сказали, что по вашему ботинку ползет скорпион?

— Как я понимаю, — с улыбкой произнес Тальбот, — говорила она по-гречески. А вы немедленно поспешили проверить, так ли это. Кто угодно мог попасть в такой капкан. Надеюсь, вы не очень краснели и смущались?

— В общем-то нет, сэр. Она оказалась чудесной девушкой. И очень встревоженной. Она хотела довериться мне.

— Да что вы? А мне почему-то казалось, что дни, когда очаровательные девушки плачутся вам в жилетку, уже прошли.

— Мне кажется, сэр, она вас немного боится. Как и Ирен. Она желала поговорить об Андропулосе. Все, конечно, девичьи домыслы, но, похоже, девушкам просто не с кем обсудить положение. Согласитесь, это несправедливо. Как я понял, Ирен пересказала подруге свой утренний разговор с первым помощником. Оказывается, Евгении известно об этом дяде кое-что такое, о чем его племянница даже представления не имеет. Можно мне выпить воды, сэр? Я с самого рассвета только и делаю, что пью тоник с лимоном.

— Наливайте себе сами. Короче говоря, последовали откровения.

— Даже не знаю, как это назвать, сэр. В любом случае было интересно. Оказывается, отец Евгении общается с отцом Ирен — они хорошие друзья, оба крупные бизнесмены, знают Андропулоса и считают его мошенником. Ну, это и нам хорошо известно. Мы все считаем его мошенником. Но отец Евгении, в отличие от отца Ирен, любит говорить обо всем в открытую и много чего рассказывал об Андропулосе. Евгения ничего не говорила Ирен об этом, потому что не хотела задеть ее чувства. — Денхольм допил воду и удовлетворенно вздохнул. — Оказывается, Адамантиос Спирос Андропулос патологически ненавидит американцев.

— Насколько нам известно, человек он интеллигентный, поэтому для ненависти должны быть основания.

— Они у него есть. Во-первых, это его сын, а во-вторых, его единственный племянник. Оказывается, он души в них не чаял. Евгения абсолютно уверена в этом. По ее мнению, поэтому он теперь так любит ее и Ирен. Испытывает чувства, которые они совершенно не разделяют.

— Что произошло с его сыном и племянником?

— Исчезли при самых таинственных обстоятельствах. И никто никогда их больше не видел. Андропулос убежден: это дело рук ЦРУ.

— ЦРУ действительно имеет репутацию — справедливую или нет, другой вопрос — организации, которая убирает тех, кого считает неугодными. Правда, обычно у нее есть к этому причины. Может, отец Евгении знает, что за причины?

— В том-то и дело, что знает. Он убежден, что оба молодых человека были торговцами героином.

— Ну и ну. Теперь все наши домыслы и подозрения увязываются в одну цепочку. А ведь бывают моменты, Джимми, когда я считаю ЦРУ просто раковой опухолью.

* * *

Вечером, за обедом, атмосфера за столом была более напряженной, чем днем. Разговор поддерживался с трудом, да и разговаривали всего три человека — Хокинс, Тальбот и Ван Гельдер. Они часто замолкали, временами устремляя свои взгляды на какой-то невидимый остальным объект на дальнем горизонте. Наконец, Андропулос не выдержал и сказал:

— Вы уж извините меня, господа, что я сую нос не в свои дела. Может, я не прав — подобное случается со мной довольно часто, — но у меня складывается такое впечатление, что сегодня за столом царит какое-то напряжение. — Он улыбнулся открытой, добродушной улыбкой, и слова его казались откровенными и искренними. — Или это только игра моего воображения? Вас, наверное, удивляет такое заявление, коммандер Тальбот?

— Да нет, не особенно. — Единственное, что удивляло Тальбота, почему Андропулос так долго терпел и молчал. — Вы очень наблюдательны, мистер Андропулос. Должен сказать, что я разочарован. Думал, по крайней мере, надеялся, что наша обеспокоенность не будет так бросаться в глаза.

— Обеспокоенность, капитан?

— Небольшая обеспокоенность. Пока еще не тревога. А почему бы, черт побери, вам не узнать то же, что знаем мы?

«Вот черт, — подумал Тальбот, — а ведь доктор Уикрэм прав, заявляя, что совсем немного нужно практики, чтобы ложь стала второй натурой. И потом, почему Андропулосу действительно не рассказать о том, что ему так хочется знать?»

— Вы, наверное, обратили внимание на то, что плохая погода вынудила нас прекратить работы по подъему бомбардировщика?

— Я заметил, что сейчас он находится в нескольких сотнях метров за кормой. Что это за работы? Неужели вы пытаетесь достать это ужасное оружие?

— Только одну бомбу, атомную.

— А почему только одну?

— Доктор Уикрэм, может быть, вы нам объясните?

— Конечно, конечно. Скажу все, что мне известно. У нас сейчас ситуация необыкновенно сложная, нам впервые приходится иметь дело с неизвестным. Вы, наверное, слышали, что ядерный взрыв происходит, когда достигается критическая масса урана или плутония. Мы не можем определить уровень радиации, исходящей от водородных бомб, которых — не забывайте — на борту пятнадцать. Радиоактивность в атомной бомбе, совершенно иной по своей конструкции, постоянно растет, пока не достигнет критической точки. После чего бомба взрывается. Пуф! И все. К несчастью, в результате так называемой сопутствующей детонации произойдет взрыв водородных бомб. Не буду говорить о том, что нас ждет. Обычно именно из-за этой, хорошо известной опасности водородные и атомные бомбы никогда не складируют на длительное время вместе. Максимум на двадцать четыре часа. За это время любой самолет может доставить бомбы на какое угодно расстояние, но по прибытии их надо разместить отдельно. Что происходит после двадцати четырех часов, просто неизвестно. Некоторые ученые, и я в том числе, считают, что по истечении этого времени ситуация быстро может стать критической. Именно поэтому я попросил капитана застопорить все машины и генераторы, чтобы акустическая вибрация не подгоняла наступление критического периода.

Слова, которые произносил глубоким, страстным и властным голосом Уикрэм, звучали убедительно и производили нужное впечатление. Если бы Тальбот не знал, что доктор Уикрэм несет самую откровенную наукообразную чепуху, он поверил бы каждому его слову.

— Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы хотим быстрее снять с самолета атомную бомбу и затем увезти ее подальше, лучше всего на паруснике — вот почему сюда пришла «Ангелина». Спад критической массы происходит очень медленно. Нам нужно перенести бомбу в какое-нибудь отдаленное место, а там нежно опустить ее на дно моря.

— Как же вы все сделаете? — поинтересовался Андропулос. — Как вам удастся «нежно» опустить эту бомбу на глубину в тысячу метров? А если бомба камнем упадет вниз?

Уикрэм улыбнулся.

— Я обсуждал вопрос с капитаном Монтгомери, командиром «Килчаррана». — На самом же деле Уикрэм ни с кем ничего подобного не обсуждал. — Мы присоединим понтоны к бомбе, придадим им отрицательную плавучесть, и она, как перо, опустится на дно морское.

— А затем?

— А затем ничего. — Перед мысленным взором Уикрэма предстала картина того, как пассажирский лайнер проплывает над атомной подводной миной. — Она будет разлагаться и покрываться ржавчиной. Пройдут годы, может, даже столетия. Возможно, у рыбной братии начнется понос, не знаю. Одно очевидно: если мы не избавимся от этой чертовой бомбы, нам придется столкнуться больше чем с пищеварительными проблемами. Лучше пусть некоторые из нас, особенно те, кто занят извлечением бомбы, будут не спать всю ночь, нежели мы все вместе заснем вечным сном.

Глава 8

Тальбот встряхнул головой, сел на своей койке и с трудом открыл глаза. Ему в глаза хлынул яркий свет лампочки: в дверях каюты стоял Ван Гельдер.

— Два тридцать. Хуже времени нет, Винсент. Наверное, что-то случилось. Погода успокоилась, и капитан Монтгомери буксирует самолет. Я прав?

— Да, сэр. Но есть нечто более срочное. Пропал Дженкинс.

Тальбот спустил ноги на землю.

— Дженкинс? Говорите, пропал? Но если это утверждаете вы, значит, он действительно пропал. Вы, конечно, уже все обыскали?

— Разумеется. Принимало участие сорок добровольцев. Вы же знаете, как его все любили.

Тальботу это было известно. Дженкинс, их буфетчик и, кстати, морской пехотинец, прослуживший на флоте пятнадцать лет, спокойный, энергичный человек с отменным чувством юмора, пользовался большим уважением тех, кто его знал.

— Может, Брауну что-то известно?

Сержант морской пехоты Браун, такой же мощный и солидный, как главный старшина Маккензи, был закадычным другом Дженкинса. Они оба любили немного выпить в буфетной после окончания дневной смены. Дурная привычка, на которую Тальбот молчаливо закрывал глаза. Ведь во всей королевской морской пехоте трудно было найти еще двух таких бойцов, как они.

— Нет, сэр. Они вместе отправились в свой кубрик. Браун заснул, а Дженкинс сел за письмо к жене. Больше его Браун не видел.

— Кто обнаружил его отсутствие?

— Картер, старшина-оружейник. Вы же знаете, он обожает шарить по всем углам и выискивать несуществующие преступления. Картер заглянул в офицерскую кают-компанию, в буфетную, ничего там не нашел, прошел в кубрик к морской пехоте и разбудил Брауна. Они вдвоем быстро все обыскали и никого не нашли. Тогда они направились ко мне.

— Наверное, бесполезно спрашивать, есть ли у вас какие-нибудь идеи.

— Да. Браун, похоже, убежден в том, что его друга на борту корабля нет. Говорит, что Дженкинс никогда не ходил во сне. У него не было никаких проблем — в этом Браун абсолютно уверен — и никаких врагов на борту корабля. Точнее, я хотел сказать, среди экипажа. Пил умеренно и был предан своей жене и двум дочерям. Браун убежден, что Дженкинс случайно стал свидетелем того, чего ему не следовало видеть, хотя трудно себе представить, что это могло быть, если он сидел и писал письмо жене. Подозрение Брауна немедленно пало на Андропулоса и его компанию — думаю, они с Дженкинсом часто вели о них разговор, — и он готов был сразу же отправиться к каюте Андропулоса и вышибить из него дух. Я еле удержал его, хотя, между нами, я бы с гораздо большим удовольствием сделал обратное.

— Вполне понятная реакция с его стороны, — сказал Тальбот и сделал паузу. — Только непонятно, какое отношение к этому может иметь Андропулос со своими друзьями. И какая у них причина для убийства Дженкинса. Вам не кажется, что он просто мог пойти на борт «Килчаррана»?

— Что ему там делать? Хотя такая мысль приходила мне в голову. Я обратился к Данфорту, первому помощнику командира на «Килчарране», поискать Дженкинса. Он собрал кое-кого из их команды, они провели поиски. На водолазном судне особо не спрячешься, поэтому осмотр занял не более десяти минут. Дженкинса они не нашли.

— Ну что ж, в настоящий момент мы ничего поделать не можем. Боюсь, что и в будущем. Пойдемте посмотрим, как обстоят дела у капитана Монтгомери.

Сила ветра упала до трех баллов, море почти успокоилось, и дождь был уже не таким сильным. Монтгомери, одетый в штормовку, по которой стекали потоки дождя, стоял у лебедки. Самолет, все еще двигаясь рывками, медленно, но уверенно приближался к корме подъемного судна. Команда газорезчиков, тоже вся в штормовках, стояла наготове у леерного ограждения.

— Ваши люди смогут устоять на ногах? — спросил Тальбот, обращаясь к Монтгомери.

— Это будет непросто. Конечно, мы постараемся закрепить самолет с обеих сторон с помощью тросов, но мешает этот мерзкий дождь. Мы сделаем все, что нужно, но уйдет много времени. Видимо, лучшей погоды у нас не будет.

Поэтому смысла вам здесь оставаться никакого. Думаю, вы можете спокойно еще поспать. Я дам знать, как только мы вырежем дыру в фюзеляже и будем готовы извлечь бомбы. — Он вытер лицо. — Я слышал, что пропал ваш человек. Чертовски странно, не правда ли? Не кажется ли вам, что здесь дело нечисто?

— Я в ужасном положении — вынужден подозревать всех и вся. Мы с Ван Гельдером пришли к выводу, что подобное не происходит случайно. Да, здесь дело нечисто. Но кто виновен в его исчезновении — непонятно.

Когда Ван Гельдер разбудил Тальбота, было шесть тридцать утра. Погода за прошедшие четыре часа совершенно не изменилась. Небо по-прежнему было тяжелым и мрачным. Ни сильный ветер, ни проливной дождь не стихли за прошедшие четыре часа.

— Вот вам и эгейский рассвет, от красоты которого захватывает дух, — с кислым выражением лица произнес Тальбот. — Как я понимаю, капитан Монтгомери наконец-то проделал дыру в корпусе самолета?

— Да. Это произошло сорок минут назад. И фюзеляж уже почти наполовину подняли из воды.

— Трос и деррик-кран выдерживают нагрузку?

— Как я понял, особой нагрузки нет. Для облегчения подъема фюзеляжа и крыла Монтгомери добавил еще четыре понтона. Кстати, он просил вас прийти. Да, чуть было не забыл. Мы получили ответ от греческой разведки на наш запрос относительно Андропулоса.

— Похоже, вы не очень-то удовлетворены их ответом.

— Да. Информацию они дают интересную, но толку нам от нее никакого. Она лишь подтверждает, что наши подозрения относительно дяди Адама не беспочвенны. Они отослали нашу радиограмму в Интерпол. Оказывается, — кстати, должен заметить, что их сообщение написано очень осторожно, — и греческая контрразведка, и Интерпол уже несколько лет интересуются Андропулосом. Обе стороны убеждены, что наш друг занимается противозаконной деятельностью.

Но если бы его судили по шотландским законам, суд наверняка вынес бы вердикт «не доказано». У них нет прямых фактов. Андропулос действует через посредников, которые, в свою очередь, используют подставных лиц. Основные свои средства компания вкладывает в производство вооружения, расположенное в Панаме и на Багамских островах. Банки упорно отказываются отвечать на наши запросы, они делают вид, что не знают о его существовании. Швейцарские банки тоже отказываются с нами сотрудничать, ссылаясь на свои неписаные правила. Имена своих вкладчиков они раскрывают только в тех случаях, если те совершили правонарушение, которое по швейцарским законам считается преступлением. Андропулос, естественно, ни в чем не обвинялся.

— Они пишут о противозаконной деятельности. Что это за деятельность?

— Наркотики. Их послание заканчивается просьбой, которая звучит как приказ: держать всю полученную информацию в полной тайне и гарантировать ее нераспространение.

— Что за информацию? Они нам не сообщили ничего нового. Все это и так было известно. Ничего, что представляло бы для нас интерес. Например, кто в высших эшелонах власти является мощным покровителем и другом Андропулоса? Возможно, они и не знают, но, скорее всего, не хотят, чтобы мы это узнали. А из Вашингтона есть что-нибудь?

— Абсолютно ничего. Может быть, ФБР не работает по ночам?

— Скорее все остальные не работают по ночам. У них сейчас одиннадцать тридцать вечера. Банки закрылись, персонал разошелся по домам до следующего утра. Так что мы еще не скоро услышим от них что-нибудь.

* * *

— Мы уже почти у цели, — сообщил капитан Монтгомери. — Сейчас приостановим подъем сверху, будем приподнимать самолет снизу, с помощью понтонов. Когда уровень воды упадет ниже пола, мы сможем, не замочив ноги, пробраться внутрь.

Тальбот кинул взгляд на человека, который сидел на верху самолета, спустив ноги в прямоугольное отверстие, вырезанное в фюзеляже.

— Нам еще придется немало помочить ноги, прежде чем мы достанем груз. Сперва надо пройти через отделение под полетной палубой, а уж там воды будет предостаточно.

— Что-то я не понимаю, — сказал Монтгомери. — Зачем это делать? Мы же просто хотели опуститься внутрь самолета через отверстие в фюзеляже.

— Прекрасно, но тогда мы доберемся только до грузового отсека, а попасть оттуда в кабину пилотов не удастся. В переборке стальная дверь, которая запирается со стороны носовой части. Разобраться с зажимами мы можем только с полетной палубы, следовательно, сперва придется пробираться через затопленный отсек.

— Но зачем нам вообще пробираться через него?

— Потому что зажимы, которыми крепится атомная бомба, на замках. А куда вы в первую очередь заглянете, если будете искать ключ от этих замков?

— А-а, теперь все понятно! В карманы мертвецов.

— Дело сделано, капитан, — крикнул человек, сидевший на фюзеляже. — Палуба свободна.

Монтгомери остановил лебедку, закрепил рычаг, убедился, что со всеми тросами все в порядке, а затем, довольный проделанной работой, произнес:

— Это много времени не займет, господа. Просто быстро взглянем, что там.

— Мы с Ван Гельдером отправляемся вместе с вами. Водолазные костюмы у нас с собой. — Тальбот посмотрел, на какой высоте по отношению к поверхности моря находится дыра в носовой части корпуса самолета, и сказал: — Думаю, шлемы нам не понадобятся.

Оказалось, что шлемы действительно не понадобились. Отделение под полетной палубой только на две трети было заполнено водой. Они пробрались через открытый люк в кабину летчиков. Монтгомери взглянул на двух мертвецов и быстро зажмурил глаза.

— Какое кровавое месиво. Тошно делается при одной мысли о том, что негодяй, виновный в этом, разгуливает на свободе как ни в чем не бывало.

— Не думаю, что он долго будет разгуливать.

— Но вы же сами говорили, что против него у вас ничего конкретного нет.

— Андропулос никогда не попадет под суд. Винсент, откройте, пожалуйста, вон ту дверь и покажите капитану Монтгомери, где находится наша «подружка».

— Только не стучать! Вдруг наша «подружка» не выносит шума. — Ван Гельдер вытащил гаечный ключ. — Осторожнее. Так вы идете, сэр?

— Секунду.

Они ушли, а Тальбот принялся обыскивать карманы мертвых летчиков. Ничего не найдя, он осмотрел каждую полочку, каждый ящичек и уголок в кабине летчиков. Тогда он пошел в сторону кормового отсека, к Монтгомери и Ван Гельдеру.

— Что-нибудь нашли, сэр?

— Абсолютно ничего. И на летной палубе тоже.

— Как я догадываюсь, вы пошарили в карманах мертвецов, — скорчив мину, произнес Монтгомери. — Я бы не смог на это решиться. Это большой самолет, и ключ, если он существует на самом деле, мог быть засунут куда угодно. Вряд ли мы найдем его. Надо придумать другой способ. Ваш первый помощник предлагает воспользоваться коррозионным средством, чтобы избавиться от зажимов, а я считаю, что надо вспомнить дедовский метод и взять обыкновенную ножовку.

— Не советовал бы так делать, сэр, — заметил Ван Гельдер. — Если вы все-таки решитесь на это, то сразу же скажите, чтобы я смог убраться как можно дальше отсюда, миль на двести. Не знаю, насколько чувствительно устройство лежащей здесь «дамочки», но меня интересует, сможет ли она отличить ритмический скрежет ножовки от вибрации двигателей.

— Согласен с Винсентом, — произнес Тальбот. — Даже если наши шансы велики, рисковать не стоит. Госпожа удача так долго сопутствовала нам, что она может обидеться и решить, будто мы чересчур долго ее испытываем.

— Итак, вы считаете, что следует остановиться на коррозионном средстве? Сомневаюсь. — Монтгомери замолчал и стал тщательно осматривать зажимы. — Думаю, сперва надо провести несколько опытов на борту корабля. Даже не думал, что зажимы могут быть такими толстыми. Если я не ошибаюсь, это закаленная сталь. У меня на корабле есть только одно коррозионное средство — серная кислота, чистая серная кислота с удельным весом 1,8. Действует почти на все металлы. Но, боюсь, зажимы ей будет тяжеловато «съесть». Придется набраться терпения и выдержки, поскольку этот процесс может занять несколько часов.

— А вы что скажете, Винсент?

— Вообще-то я не специалист в этой области, но мне кажется, что капитан Монтгомери совершенно прав. Итак, коррозионные средства, ножовки и газовая сварка исключаются. Остается только это.

Ван Гельдер помахал гаечным ключом.

Тальбот внимательно посмотрел на зажимы и утвердительно кивнул.

— Конечно, как мы только сразу не догадались! А уж мне-то вообще непростительно. — Он еще раз осмотрел зажимы на фюзеляже и двери. Все четыре крепились двумя массивными болтами на гайках. — Сами зажимы мы трогать не будем, а освободим их, отвинтив гайки.

Ван Гельдер без особого труда открутил с помощью гаечного ключа одну из гаек.

— Пошла как по маслу, — констатировал он.

— Прекрасно. — Тальбот бросил взгляд на бомбу, прикинул размеры отверстия в фюзеляже и сказал: — Бомбу будет вытащить не так просто: мешают зажимы. Нам придется расширить отверстие. Вы сможете это сделать, капитан?

— Без особого труда. Но тогда нам придется опустить фюзеляж до прежнего положения. Я согласен с Ван Гельдером. Рисковать нельзя. Необходимо, чтобы в секции было как можно больше воды, чтобы уменьшить жар от газовых горелок. Понадобится пара часов, чтобы все сделать. Может быть, чуть больше, но лучше, наверное, подождать два-три лишних часа, чем оказаться сами знаете где.

— Так мне сейчас откручивать гайки? — спросил Ван Гельдер.

— Нет, пока не надо. Сейчас бомба прочно закреплена, и не дай бог, если вдруг резко изменится погода. Бомбу начнет швырять по всему отсеку. Думаю, это не лучшее решение.

— Согласен с вами.

* * *

Тальбот и Ван Гельдер по возвращении на борт «Ариадны» сидели в пустой кают-компании и пили кофе. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошел радист, который протянул Тальботу радиограмму. Он быстро пробежал ее глазами и передал Ван Гельдеру, который дважды прочитал ее, а затем с удивлением посмотрел на своего командира.

— Похоже, сэр, я был несправедлив к ФБР. Выходит, по ночам они все-таки работают.

— Даже не стесняются поднимать с постели других, например служащих банка, и заставляют их работать. Судя по радиограмме, таинственный друг Андропулоса Джордж Скеперцис знаком с еще более таинственными Кирьякосом Кадзаневакисом и Томасом Томпсоном.

— Если Джордж Скеперцис внес в последнее время на счета каждого из них по миллиону долларов и снабжал их деньгами ранее, значит, знакомство не мимолетное. К несчастью, единственный человек, который мог бы опознать их троих, банковский служащий, занимавшийся их счетами, куда-то переведен. Они пишут, что наводят справки. Бог его знает, что они хотят этим сказать.

— Все понятно: ФБР собирается вытащить несчастного банковского клерка прямо из постели и привезти на опознание.

— Как-то не могу себе представить, чтобы генералы и адмиралы добровольно согласились принимать участие в подобной процедуре.

— А в ней нет необходимости. В ФБР или в Пентагоне наверняка есть необходимые фотографии. — Тальбот привычно посмотрел в иллюминатор. — Так, рассвет явно вступает в свои права. Дождь почти прекратился, чуть-чуть покрапывает. Предлагаю связаться с военно-воздушной базой в Ираклионе и попросить их, если они, конечно, будут так любезны, отыскать водолазный корабль «Таормина».

* * *

Завтрак подходил к концу. За столом сидели адмирал, двое ученых, Тальбот и Ван Гельдер. Раздался стук в дверь, и в каюту вошел посыльный с «Килчаррана», который сказал:

— Капитан Монтгомери только что закончил работы по расширению отверстия в верхней части корпуса бомбардировщика и собирается вновь поднимать самолет. Он приглашает вас к себе на борт. В первую очередь он хотел бы видеть первого помощника Ван Гельдера.

— Да не я ему нужен, — с улыбкой произнес Ван Гельдер, — а мой гаечный ключ. Как будто у него на борту их нет.

— Не могу отказываться от такого зрелища, — произнес Хокинс и посмотрел на Бенсона и Уикрэма. — Уверен, господа, и вы не откажетесь. В конце концов, это же воистину историческое событие. Настоящую атомную бомбу не часто поднимают из воды на палубу корабля.

* * *

— У вас возникли затруднения, капитан? — спросил адмирал. — Вы какой-то мрачноватый.

Монтгомери, перегнувшись через леерное ограждение, уставился на фюзеляж, верхняя часть которого вновь возвышалась над уровнем моря.

— Да не мрачноватый я, просто задумчивый. Вот мы вытащим бомбу из самолета и перенесем ее на «Ангелину» — и потом «Ангелина» отправится в путь, правильно?

Хокинс кивнул. Монтгомери послюнявил палец и поднял его вверх.

— Но для этого нужен ветер. К сожалению, он стих.

— Хуже не придумаешь. Что ж, если нам удастся перенести бомбу на «Ангелину» без всяких неприятностей, то мы отбуксируем парусник.

— И как же, сэр? — спросил Ван Гельдер.

— С помощью вельбота «Ариадны». Не включая мотора, конечно. С помощью гребцов.

— Откуда мы знаем, как отреагирует хитроумное устройство бомбы на ритмический скрип весел? Не примет ли она его за вибрацию двигателей? Нельзя забывать, сэр, что это все-таки акустическое устройство.

— Тогда мы воспользуемся опытом прошлого — обмотанными веслами.

— Но «Ангелина», сэр, имеет водоизмещение в восемьдесят или сто тонн. Даже сильнейшие наши гребцы не смогут делать более одной морской мили в час. Да будь это самые сильные мужчины в мире, им пришлось бы выкладываться до конца. Самые сильные и опытные команды — участницы гребных гонок из Оксфорда, Кембриджа и «Тэмз-Тайдуэй» — начинают выдыхаться через двадцать минут. Мы не спортсмены и потому выдержим от силы минут десять, то есть пройдем полмили, если повезет. Потом будем делать в час четверть мили, а до пролива Касос около сотни миль.

— Когда мне потребуется, чтобы меня утешили и придали мужества, — сказал Хокинс, — я буду обращаться только к вам. Лучше человека не найдешь. Вы прямо дышите оптимизмом. Профессор Уотерспун, что вы скажете?

— Ночь была совершенно нетипичной для этих мест, а утро вполне нормальное. Ветра нет. Так и должно быть. Ветер в этих местах начинает дуть после полудня. Обычно это северный или северо-западный ветер.

— А если ветер подует с юга или с юго-востока? — поинтересовался Ван Гельдер. — Грести будет совершенно невозможно, наоборот, нас будет отбрасывать назад. Представляете себе такую картину — «Ангелину» несет на скалы Санторина?

— Я смотрю, вы вошли в роль утешителя, — сказал Хокинс — Может, будете так любезны и воздержитесь от своих замечаний?

— Дело тут не в утешении. Лично я вижу себя скорее в роли Кассандры, — заметил Ван Гельдер.

— Что еще за Кассандра?

— Прекрасная дочь Приама, царя Трои, — пояснил Денхольм. — Пророчества этой принцессы всегда сбывались, хотя по велению Аполлона в них никто никогда не верил.

— А вот я равнодушен к греческой мифологии, — признался Монтгомери. — Если бы речь шла о лепреконах или гномах, я бы еще послушал. А так — нам надо работать. Мистер Данфорт, — обратился он к своему первому помощнику, — отберите дюжину человек, только дюжину, пусть они подведут «Ангелину» к нашему левому борту. Как только бомба будет вынута, мы продвинем фюзеляж вперед и «Ангелина» займет его место.

Под руководством Монтгомери крюк деррика был отсоединен от подъемного кольца, а сам деррик слегка повернули по направлению к корме, так чтобы крюк висел точно по центру прямоугольного отверстия в фюзеляже. Монтгомери, Ван Гельдер и Каррингтон спустились по сходням на фюзеляж. Ван Гельдер держал в руках разводной ключ, а Каррингтон — две затягивающиеся веревочные петли, каждая с двумя прикрепленными шнурами: один — в два с половиной метра длиной, второй — в четыре раза длиннее. Ван Гельдер и Каррингтон спустились в грузовой отсек, подсунули и затянули веревочные петли на суживающихся концах атомной мины, в то время как Монтгомери, остававшийся наверху, довернул стрелу деррика так, чтобы крюк пришелся точно над центром бомбы. Крюк опустили с помощью лебедки, пока он не завис в метре от бомбы.

Ни одна из восьми гаек крепления не оказала серьезного сопротивления Ван Гельдеру. Как только одно из креплений освобождалось, Каррингтон подтягивал или ослаблял два коротких шнура, соединивших петли с крюком. Через три минуты атомная мина была освобождена из плена, а еще через полминуты медленно, со всеми мыслимыми предосторожностями поднята над фюзеляжем самолета. Два более длинных шнура, соединенных с петлями, были заброшены на палубу «Килчаррана», где с их помощью мину держали параллельно корпусу корабля.

Монтгомери опять занялся лебедкой. Мину поднимали, пока она не оказалась на одном уровне с палубой. Угол наклона деррика был увеличен, и мину аккуратно подвели к обложенному резиновыми подушками борту «Килчаррана». Этот маневр был необходим, чтобы мина случайно не ударилась о левые крепления фок-мачты «Ангелины», когда корабли встанут рядом.

Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле подвести «Ангелину» к «Килчаррану» удалось всего за полчаса. Оттянуть фюзеляж самолета вперед, чтобы освободить место люгеру, было просто. Поддерживаемый понтонами, он находился в состоянии нейтральной плавучести, и эта задача была под силу одному человеку. Но водоизмещение «Ангелины» равнялось восьмидесяти тоннам, и даже дюжина матросов с трудом подтягивали ее вперед, подтвердив таким образом слова Ван Гельдера, что отвести люгер на веслах будет почти невозможно. Наконец «Ангелина» встала на место, атомная бомба была осторожно уложена в специально приготовленную для нее люльку и закреплена.

— Рутинное дело, ничего особенного, — равнодушно произнес Монтгомери, обращаясь к Хокинсу. Если он и испытывал чувства облегчения и удовлетворения, то никак их не показывал. — Ничего неожиданного не могло произойти и не произошло. Осталось дождаться только небольшого ветерка, отправить парусник в путь, и все наши тревоги останутся позади.

— Может быть, наши тревоги только начинаются, — возразил Ван Гельдер.

Хокинс бросил на него подозрительный взгляд.

— И что нам следует ожидать после столь загадочного пророчества?

— Небольшой ветерок уже есть, сэр, — заметил Ван Гельдер, поднимая вверх облизанный указательный палец. — К несчастью, это не северо-западный, а юго-восточный ветер. Это, если не ошибаюсь, знаменитый «эрос». Кстати, я о нем читал сегодня ночью, — продолжал Ван Гельдер менторским тоном. — В летние месяцы такой ветер бывает крайне редко, но бывает. Думаю, профессор Уотерспун подтвердит мои слова.

Уотерспун с мрачным видом кивнул головой:

— Этот неприятный штормовой ветер достигает иногда семи-восьми баллов. Как я понимаю, радиооператоры на «Килчарране» и на «Ариадне» малость расслабились и уменьшили бдительность. Это вполне объяснимо, если учесть, через что им пришлось пройти. Хотя в прогнозах погоды наверняка были сообщения об этом ветре. Если он будет усиливаться, любые попытки управлять «Ангелиной» или оттащить ее куда-нибудь закончатся тем, что ее вынесет не на скалы Санторина, как я предполагал, а на острова Сикинос или Фолегандрос, где, насколько мне известно, есть немногочисленное население. Если же «эрос» начнет дуть с востока, то ее вынесет на остров Милос, где проживает пять тысяч человек.

— Конечно, я не римский император, но вы знаете, что делали с гонцами, которые приносили плохие вести? — произнес Хокинс.

— Отрубали головы.

В то утро людям, принесшим плохие вести, пришлось худо по обе стороны Атлантики.

* * *

Президент Соединенных Штатов находился в Овальном кабинете уже в пять часов утра. Этот немолодой уже человек выглядел еще более постаревшим. На озабоченном лице стали заметны многочисленные морщины, а загар приобрел какой-то сероватый оттенок. Но его глаза были неожиданно ясными для человека, который провел бессонную ночь.

— Я начинаю жалеть, господа, не только тех несчастных на Санторине, но и всех остальных, в том числе себя и вас.

В роли господ выступали председатель объединенного комитета начальников штабов, Ричард Холлисон из ФБР, министр обороны Джон Хейман и сэр Джон Трэверс, посол Великобритании.

— Наверное, мне стоит извиниться за то, что я собрал вас в такое время, но, откровенно говоря, мне не до церемоний. Себя мне жаль больше всех. — Президент начал перебирать бумаги на своем столе. — Адмирал Хокинс и его коллеги, можно сказать, сидят верхом на бомбе, готовой взорваться в любой момент. Против них абсолютно все: и природа, и обстоятельства. Когда я получил от адмирала последнее сообщение, то решил, что все, дошел до предела. Оказывается, еще нет. — Он с тоской посмотрел на заместителя начальника ФБР. — Ричард, вы не должны были так поступать со мной.

— Прошу прощения, господин президент. — Холлисон, по-видимому, действительно испытывал чувство сожаления, хотя и скрывал его под маской недовольства. — Это не просто плохие новости, это сокрушительные известия, которые затронут вас, но прежде всего генерала. Я до сих пор не могу прийти в себя и поверить, что это на самом деле произошло.

— А я готов поверить в случившееся, — произнес сэр Джон Трэверс, — и готов пойти ко дну вместе с лучшими из вас, хотя не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— И в этом я тоже виноват, — со вздохом произнес президент. — Это не значит, что мы были небрежны, просто никак не могли выкроить времени. Ричард, посол не имел возможности ознакомиться с соответствующими документами. Пожалуйста, обрисуйте ему и нам ситуацию.

— Много времени это не займет. Положение, сэр Джон, из ряда вон выходящее. Оно затрагивает всех американцев, и Пентагон в особенности. К сожалению, мы в ЦРУ только сейчас стали осознавать это. Центральная фигура в сценарии, о котором вы уже, конечно, слышали, — некий Адамантиос Спирос Андропулос, который вдруг превратился в международного преступника немыслимых масштабов. Как вам известно, в настоящее время он находится на борту фрегата «Ариадна». Это необыкновенно богатый человек, он имеет сотни миллионов, если не миллиарды долларов. Все его деньги вложены под вымышленными именами в различные банки, разбросанные по всему свету. Маркос на Филиппинах и Дювалье на Гаити — люди того же сорта, но они у всех на виду. К счастью для нас, у них не было такого опытного специалиста, как Андропулос.

— Ричард, его нельзя назвать опытным человеком, — возразил сэр Джон, — ведь вы же вышли на него.

— Нам просто повезло. Такое происходит один раз на миллион. При других обстоятельствах он унес бы эту тайну в могилу. И не я отыскал его, у меня таких возможностей вообще не было. На него вышли благодаря необыкновенной удаче, а также удивительной проницательности тех, кто находится на борту «Ариадны». Мне даже пришлось изменить свое первоначальное, должен признаться, весьма предубежденное мнение об адмирале Хокинсе. Он настаивает, причем очень упорно, на том, что вся заслуга принадлежит не ему, а капитану «Ариадны» и двум его офицерам. Среди разбросанных по всему свету счетов у Андропулоса есть один на восемнадцать миллионов долларов в вашингтонском банке, который открыл посредник по имени Джордж Скеперцис. Он и перевел по миллиону долларов на счета двух лиц, зарегистрированных в том же банке под именами Томаса Томпсона и Кирьякоса Кадзаневакиса. Имена все, естественно, вымышленные. Таких людей не существует. Единственный банковский служащий, который занимался этими счетами и мог опознать этих троих, уволился из банка. Но мы его отыскали, вытащили, как ни печально, из постели и предъявили целую пачку фотографий. Двоих он опознал сразу, но среди фотографий не оказалось ни одной Джорджа Скеперциса. Тем не менее банковский служащий дал нам дополнительную, весьма ценную информацию об этом человеке, который, похоже, проникся к нему определенным доверием. Собственно говоря, почему бы и нет? Скеперцис имел все основания полагать, что очень хорошо замел за собой следы и отыскать его невозможно. Где-то месяца два назад он попросил собрать сведения, причем в деталях, о ряде банковских учреждений в городах Соединенных Штатов и Мексики. Банковскому служащему — кстати, его имя Брэдшоу — на все потребовалась примерно неделя. Думаю, за свои труды он был хорошо вознагражден, хотя Брэдшоу, конечно, отрицает это. Предъявить ему какие-то обвинения мы не можем. Брэдшоу дал Скеперцису названия и адреса банков, которые того интересовали. Мы сравнили его список со списками банковских вкладов Андропулоса, которые получили с «Ариадны» и от греческой разведки, сотрудничавшей с Интерполом. Скеперциса интересовали банки в пяти городах, которые вполне предсказуемо оказались и в списках счетов Андропулоса. Мы сразу стали наводить справки. Банкиры, прежде всего старшие банковские служащие, конечно, выражали недовольство, когда их будили посредине ночи, отказывались давать нам нужную информацию, но среди восьми тысяч сотрудников ФБР, действующих на территории Соединенных Штатов, есть такие, которые могут нагнать страху даже на самых законопослушных граждан. Кроме того, у нас есть друзья в Мексике. Выяснилось также, что Скеперцис открыл банковские счета в этих пяти городах, и все под своим именем.

— Вы даже меня обскакали, — заметил президент, — для меня это новость. И когда все стало известно?

— Примерно полчаса назад. Прошу прощения, господин президент, но у нас просто не было времени получить подтверждение и сообщить вам. В двух банках — в Мехико и Сан-Диего — по три четверти миллиона долларов переведено на счета Томаса Томпсона и Кирьякоса Кадзаневакиса, причем эти типы настолько уверены в своей безопасности, что даже не позаботились поменять имена. Интересно, что две недели назад банк в Мехико получил на имя Джорджа Скеперциса перевод на сумму два миллиона долларов из одного уважаемого — по крайней мере, он считается уважаемым — банка в Дамаске. Неделю спустя точно такая же сумма была переведена в Грецию, на имя некоего Филиппа Трипаниса. Нам известно название афинского банка, куда поступила данная сумма, и мы обратились в греческую контрразведку, чтобы та выяснила, кто такой Трипанис и от чьего имени он выступает. Готов поспорить, это человек Андропулоса. В комнате наступила тишина, долгая, глубокая, даже несколько тоскливая.

— Этот рассказ, — нарушив ее, сказал президент, — наводит на размышления. Как вы считаете, сэр Джон?

— Да, наводит. Ричард прав, это сокрушительные известия. Иначе не скажешь.

— Ну хорошо. Какие-нибудь вопросы у вас есть?

— Нет.

Президент недоумевающе посмотрел на него.

— Что? Ни одного вопроса?

— Ни одного, господин президент.

— Разве вы не хотите знать, кто скрывается под именами Томпсона и Кадзаневакиса?

— Нет, не хочу. Если уж мы должны на них ссылаться, то можем называть их просто генералом и адмиралом. — Сэр Джон посмотрел на Холлисона. — Я угадал, Ричард?

— Боюсь, что да. Ваш адмирал Хокинс, сэр Джон, весьма проницателен.

— Пожалуй, я с этим соглашусь, но будьте справедливы к себе. Хокинс имел доступ к информации, которой у вас не было буквально до последней минуты. У меня тоже есть преимущества, которых нет у вас. Вы находитесь в самой середине леса, я же — на опушке и смотрю на вас со стороны. Кстати, господа, хочу обратить ваше внимание на два следующих обстоятельства. Как представитель правительства ее королевского величества, я обязан сообщать в Министерство иностранных дел и в Кабинет министров обо всех мало-мальски значимых событиях. Но если у меня отсутствует определенная информация, например нет конкретных имен, то я не смогу сделать точного сообщения, так ведь? Послам предоставлены широкие полномочия, право на свободу действий, в том числе право свободно решать, как поступить. В данном конкретном случае я решил воспользоваться своим правом не делать сообщения. И второе. Почему-то все уверены, судя по вашим мрачным лицам, что это дело, это предательство в высших эшелонах власти, если хотите, станет известно широкой публике. У меня один только вопрос: почему вы так думаете?

— Почему, почему. — Президент покачал головой, как будто пораженный наивностью вопроса. — Черт побери, сэр Джон, такие сведения обязательно всплывают в обществе. Это просто неизбежно. И как мы все объясним? Если мы допустили ошибку, если все произошло по нашей вине, то мы должны со всей откровенностью признаться в этом. Должны набраться мужества и открыто рассказать о том, что произошло.

— Мы давние друзья, господин президент. Друзьям позволено открыто высказываться?

— Конечно, конечно.

— Надо отдать должное вашему мужеству, господин президент, но едва ли оно уместно сейчас, когда уместнее международная дипломатия. Речь должна идти не о хитрости или каких-то уловках, а о том, что практично и имеет политическое значение. Вы говорите о том, что сведения о происшедшем обязательно всплывут в обществе. Конечно, всплывут, но только если президент Соединенных Штатов решит, что так и должно быть. Вы задаете вопрос: «Как мы будем объяснять то, что произошло?» Да очень просто — никак. Вы привели одну более или менее вескую причину, почему это дело должно стать достоянием общественности. С таким же успехом я могу привести вам дюжину не менее веских причин, почему так делать не стоит.

Сэр Джон замолчал, как бы подыскивая необходимые факты, хотя на самом деле ждал возражений собеседников. Нужные факты он уже подобрал.

— Я думаю, господин президент, ничего плохого не будет, если мы выслушаем, что собирается нам сказать сэр Джон, — с улыбкой произнес Холлисон. — Кто знает, может, мы узнаем что-нибудь новое. Как посол, как представитель старинной дипломатической школы, сэр Джон имеет определенный опыт в этой области.

— Благодарю вас, Ричард. Я скажу прямо и без обиняков, господин президент. Вы имеете полное право сохранить все в тайне. Вынося сор из избы, вы вряд ли что выиграете, а вот потеряете многое. В лучшем случае на публике будут трепать ваше имя, в худшем — вам придется передать образцы бесценного вооружения нашему противнику. Открытое и, я бы сказал, противоречащее здравому смыслу признание приведет в лучшем случае к абсолютному нулю, а в худшем — сослужит плохую службу не только вам, но и Пентагону, и гражданам Америки. В Пентагоне, я в этом абсолютно уверен, в основном работают честные и порядочные люди. Конечно, есть там и некомпетентные лица, и совсем тупицы, но назовите мне хотя бы одну большую бюрократическую структуру, где бы не было таких людей. Главное, что это в основном честные люди, и я не вижу оснований смешивать их с грязью только потому, что мы обнаружили среди них две паршивых овцы. Вы же, господин президент, находитесь в еще худшей ситуации. Значительную часть своего времени вы посвятили борьбе с терроризмом во всех его проявлениях. А теперь подумайте, как отнесется мир к известию о том, что двое высокопоставленных лиц в ваших вооруженных силах ради денег оказывали активную помощь террористам. И хотя вы лично можете не знать этих двух типов, будут говорить, что они чуть ли не ваши помощники и доверенные лица. Это в лучшем случае. А в худшем — вас обвинят в том, что вы не только пригрели у себя на груди террористов, но и оказываете им всяческую помощь. Представьте себе заголовки первых страниц ведущих газет мира! А что будет писать желтая пресса! К тому времени, когда с вами покончат, от вас останется одно-единственное слово — лицемер. Вас будут считать человеком, который строил из себя благородного, неподкупного и принципиального президента, а на самом деле всю свою жизнь оказывал помощь и содействие злу, с которым обещал бороться. Ваша репутация во всем мире, в странах, которые не любят или боятся Америки из-за ее силы, мощи и богатства, то есть в большинстве стран, будет опорочена. В своей собственной стране благодаря своей огромной популярности вы, безусловно, сможете выжить, но я очень сомневаюсь, что это будет иметь значение. А вот то обстоятельство, что ваша кампания против терроризма окончательно рухнула, безусловно скажется. Из такого пепла не возродится ни один феникс. Для мира вы будете конченым человеком. Говоря простым, недипломатичным языком, сэр, если вы сделаете так, как думаете, то у вас не все дома.

Президент молчал, устремив взгляд куда-то вдаль, а затем как-то растерянно спросил:

— Кто-нибудь еще думает, что у меня не все дома?

— Никто так не думает, господин президент, — сказал генерал, — и присутствующий здесь сэр Джон, осмелюсь заметить, меньше всего. Он просто сказал то, что обязательно сказал бы ваш госсекретарь, который, к сожалению, отсутствует. И он, и сэр Джон — прагматики, люди, обладающие холодной логикой, противники необдуманных, поспешных решений. Возможно, не мне судить об этом, но я буду безмерно счастлив, если репутация Пентагона хотя бы отчасти останется незатронутой. Я абсолютно уверен, что если кто-то собирается спрыгнуть с Эмпайр стейт билдинг или с другого небоскреба, то должен сперва подумать, к каким фатальным, непоправимым последствиям это приведет.

— Могу только энергично кивнуть в знак поддержки такого заявления, — сказал Джон Хейман, министр обороны. — Считаю, что у нас есть только две возможности: говоря метафорически, не будить спящую собаку или же спустить псов войны. Спящие собаки никогда вреда не приносят, чего не скажешь о своре псов войны — они непредсказуемы. И вместо того чтобы кусать неприятеля, могут развернуться и наброситься на нас — в данном случае наверняка так и произойдет.

Президент посмотрел на Холлисона.

— Ричард, а вы что скажете?

— Господин президент, вы поставили на карту всю свою жизнь. У вас остался один только козырь, и называется он «молчание»!

— Значит, четверо против одного, так?

— Нет, господин президент, — возразил Хейман. — Нет, не так, и вы прекрасно это понимаете. Мы все пятеро заодно.

— Видимо, так и есть. — Президент усталой рукой провел по лицу. — И как же мы обеспечим это молчание, сэр Джон?

— Прошу прощения, господин президент. Если вам интересно узнать мое мнение, то, как вы уже заметили, я с радостью и незамедлительно его выскажу, но в данном случае действуют уже другие правила. Я не имею права определять политику суверенного государства. Решения должны принимать вы и присутствующие здесь члены военного комитета.

В кабинет вошел секретарь с бумагой в руке.

— Сообщение с «Ариадны», господин президент.

— Господи, у меня больше нет сил, — выдохнул президент. — Как только я слышу о сообщениях с «Ариадны», у меня сразу же руки опускаются. Надеюсь, когда-нибудь я получу хорошее сообщение с борта этого корабля... — он пробежал глазами радиограмму, — но, конечно, не на сей раз. «Атомная бомба, — говорится в этом послании, — извлечена из бомбардировщика и благополучно перенесена на борт парусника „Ангелина“». В общем-то довольно приятные новости, но далее следует: «Неожиданное изменение направления ветра на сто восемьдесят градусов делает передвижение парусника невозможным. Вынужденная задержка на три — шесть часов. Водородные бомбы с самолета переносятся на подъемное судно „Килчарран“. Окончание работ ожидается к полуночи». Конец сообщения. Что мы будем делать?

— Господин президент, — сказал Джон Трэверс, — мы получили несколько часов передышки.

— И что следует из данного факта?

— Надо умело воспользоваться этим, хотя ничего заслуживающего внимания сейчас я придумать не могу, просто размышляю вслух. — Трэверс посмотрел на начальника объединенного комитета начальников штабов. — Скажите мне, генерал, а тем двум господам в Пентагоне известно, что они находятся под подозрением? Точнее, известно ли им о том, что имеются доказательства их предательства?

— Нет. И я полностью согласен с тем, что вы хотите сказать: в настоящий момент никаких мер против них приниматься не будет, чтобы они ни о чем не догадались.

— Прекрасно. С вашего разрешения, господин президент, я хотел бы удалиться и заняться проблемами международной дипломатии. С помощью подушки, конечно.

— Прекрасное предложение, — улыбнулся президент. — Я, пожалуй, сделаю то же самое. Уже почти шесть часов, господа. Как вы смотрите на то, чтобы в следующий раз собраться в половине одиннадцатого утра?

* * *

Днем, в два тридцать, Ван Гельдер, держа в руке радиограмму, поднялся к Тальботу на ходовой мостик «Ариадны».

— Сообщение из Ираклиона, сэр. Оказывается, «фантом» греческих ВВС буквально через десять минут после того, как покинул базу, обнаружил «Таормину» к востоку от острова Авго. Если судить по карте, то остров находится примерно в сорока милях к северо-востоку от Ираклиона. Очень удобное расположение, если задаться целью пересечь пролив Касос.

— В каком же направлении она двигалась?

— В том-то и дело, что ни в каком. Чтобы не вызвать никаких подозрений, греческий пилот не стал ее облетать. Он сообщил, что «Таормина» просто стояла.

— Притаилась. А вот зачем притаилась? Кстати, раз об этом зашел разговор, что в настоящее время делает Джимми?

— Последний раз я его видел в офицерской кают-компании. Он шушукался с девушками. Остальные греки разошлись по своим каютам. По всей видимости, решили отоспаться. Поведение девушек почти не изменилось, хотя они перестали болтать о своем затруднительном положении, да и вообще стали относиться ко всему философски. Видимо, они решили смириться или же, наоборот, что-то задумали, но что именно, я даже представить себе не могу.

— А вы что скажете, Винсент?

— Относительно того, что они задумали? Мне кажется, они решили отдохнуть, потому что наверняка понимают — предстоящей ночью будет не до этого.

— У меня такое же странное ощущение.

— Ага! Вот видите! Предчувствие? Да, сэр? Вот и проявилась ваша шотландская кровь!

— Когда она проявится еще сильнее, я дам вам знать. Я все не могу понять, куда исчез Дженкинс.

Раздался звонок. Тальбот снял телефонную трубку.

— Радиограмма из Пентагона для адмирала? Несите ее сюда.

Тальбот повесил трубку и посмотрел вперед, через стеклянное ограждение мостика. Чтобы защититься от полутораметровых волн, поднятых порывистыми юго-восточными ветрами, «Ангелина» заняла положение между кормовой частью «Ариадны» и носом «Килчаррана».

— Кстати, о Пентагоне. Только час тому назад мы пообещали им, что к полуночи будет закончен перенос водородных бомб. И что мы сейчас имеем? Ветер шесть баллов и остов самолета, который на канате уносит в сторону северо-запада. Одному богу известно, когда мы закончим перенос бомб. Как вы думаете, может, стоит сообщить об этом?

— Полагаю, не надо, сэр. Президент Соединенных Штатов намного старше нас с вами, а те жизнерадостные послания, которые он получает с «Ариадны» в последнее время, не прибавили ему здоровья.

— Пожалуй, вы правы.

На мостик поднялся дежурный радист Майерс и принес очередную радиограмму.

— Благодарю вас, Майерс.

— Очень странное послание, сэр. Я ничего не понимаю.

— Все специально делается, чтобы нас испытать.

Тальбот дождался, когда Майерс ушел, и только тогда прочитал сообщение: «Личность кукушек в гнезде установлена. Имеются неоспоримые доказательства их связи с нашим щедрым благодетелем. Самые искренние поздравления адмиралу Хокинсу и всему офицерскому составу „Ариадны“».

— Наконец-то пришло признание, — произнес Ван Гельдер.

* * *

— Ну вот, все в сборе, сэр Джон. Ждали только вас, — сказал президент. — Скажу сразу, мы уже решили, что нужно предпринять.

— Сделать это было непросто, господин президент. По-видимому, принято самое трудное решение в вашей жизни.

— Да, вы правы. Но теперь решение принято окончательно и бесповоротно, так что вы не должны обвинять себя в том, что вмешиваетесь в дела суверенного государства. А что бы вы сделали, сэр Джон?

— То же самое, что и вы. Никому ничего не сказал бы. Тем двоим сообщил бы, что президент отстранил их от службы до окончания расследования и выяснения, справедливы ли обвинения в их адрес.

— Черт побери, — удивленно произнес президент. — Вместо того чтобы спать, я все время боролся со своей совестью, чтобы в конце концов прийти к тому же самому решению!

— А иного решения быть и не могло, сэр. У вас не было выбора. Кроме того, должен подчеркнуть, что решение могли бы принять и мы, но только вы имеете право отдать приказ о его выполнении.

— Надеюсь, я не оскорблю вас, если спрошу, а какой именно приказ я собираюсь отдать?

— Думаю, нетрудно догадаться. Теперь, когда никто не спрашивает моего мнения, я без колебаний скажу, что сделал бы то же самое. Это смертный приговор, и весьма печально, что вас не пригласили руководить приведением его в действие.

Глава 9

— Манхэттенский проект? — удивленно спросил адмирал Хокинс — Что она имеет в виду, говоря о Манхэттенском проекте?

— Понятия не имею, сэр, — ответил Денхольм. — И Евгения тоже не знает. Она услышала это название, когда выходила из кают-компании. Разговаривали трое: Андропулос, Александр и Аристотель. Эти слова были произнесены дважды, что показалось ей весьма странным, поэтому она и сообщила мне. Когда они ее заметили, разговор моментально перешел на другую тему. Евгения утверждает, что, повторяя эти слова, они явно испытывали удовольствие.

— Даже Александр? — спросил Тальбот.

— Как известно, по части юмора Александр слабоват. На «Ариадне» никто ни разу не видел его улыбки. Очень сомневаюсь, что он вообще когда-либо улыбался. Кстати, именно Александр затронул тему Манхэттенского проекта. Возможно, он никогда не смеется даже над своими шутками.

— Может, его слова все-таки наводят вас на какие-то размышления, Денхольм? — спросил Хокинс.

— Трудно сказать, сэр. Единственное, что сразу приходит в голову, — это связь с атомной бомбой. Манхэттенский проект был долгим, довольно сложным и необычайно дорогим и привел к созданию атомной бомбы. «Манхэттен» — кодовое название проекта. На самом же деле исследования проводились в штатах Нью-Мексико и Невада и где-то еще поблизости. Прошу прощения, сэр, но смысл этих слов применительно к нашей нынешней ситуации для меня совершенно непонятен.

— Думаю, если вы прочитаете две последние радиограммы, — сказал Хокинс, взяв со стола два листка бумаги, — их смысл вам тут же станет ясен.

— Ба! Да это из самого Белого дома! «Двое ваших филантропов-бенефициантов покинули нас. Бенефициант А трагически погиб в автомобильной катастрофе». — Денхольм оторвался от радиограммы. — Он что, действительно погиб?

Как я понимаю, под бенефициантом А следует понимать либо адмирала X, либо генерала Y. Так он что, сбежал или же его прикончили? — Он вновь взглянул на текст радиограммы. — Далее сообщается, что бенефициант B просто исчез. Как удобно для них! — Денхольм перевел взгляд с Хокинса на Тальбота. — Судя по сдержанному тону послания, об этой новости не будут кричать все радиостанции мира.

— К сожалению, так, — ответил Хокинс — И я уже распорядился, чтобы первоначальную шифровку уничтожили.

— Но тогда, сэр, обсуждать данный инцидент бессмысленно.

— Не только бессмысленно, но и бесполезно. Они покончили с собой. Возможно, то, что я скажу, покажется циничным, но это, пожалуй, их самый достойный поступок за долгое время. Ну да ладно. Что там во второй радиограмме, Денхольм?

— Она поступила из Ираклиона. Весьма интересное сообщение, сэр. Оказывается, последним портом, в который заходила «Таормина», был Тобрук. И хотя она зарегистрирована в Панаме, но постоянно базируется в Тобруке. Все не просто интересно, но наводит на размышления. А если учесть, что у знаменитого филантропа, который сидит у нас в офицерской кают-компании, весьма значимые деловые интересы в Триполи, то... Да, чертовски неприятно, сэр!

— Что такое?

— У нас нет ни одного факта против него, я уж не говорю о доказательствах.

— Я так и думал, — сказал Тальбот, — никаких доказательств мы не получим, и Андропулос никогда не попадет под суд.

Хокинс в задумчивости посмотрел на него.

— Знаете, капитан, вы уже во второй раз говорите это. У вас что, есть информация, о которой мы не знаем?

— Нет, такой информацией не владею, сэр. Просто я вновь убедился, что богиня справедливости, та, что с весами в руке, действительно слепа. Возможно, во мне разыгралась кровь высокородных шотландцев, которая, как постоянно намекает Ван Гельдер, течет в моих жилах. А может, это просто предчувствие, наваждение или что-нибудь в подобном роде.

— Радиограмма от греческой контрразведки, — провозгласил появившийся Ван Гельдер.

— Только, пожалуйста, поосторожнее, — взмолился Хокинс, — а то у меня скоро будет аллергия на плохие новости, которые вы обычно приносите.

— Но в радиограмме ничего плохого нет, сэр. По крайней мере, для нас. В ней сообщается о том, что некий человек, имени которого они не упоминают, — по всей видимости, какой-то министр, приписанный к министерству по делам Ближнего Востока и Северной Африки, направлялся на правительственном самолете в Кани — это город, расположенный рядом с военно-воздушной базой Суда-Бей, — но так туда и не прибыл. В то же самое время, когда этот человек должен был туда прилететь, патрульный «мираж» греческих ВВС прямо над Ираклионом засек самолет, очень похожий на тот, на котором он должен был лететь. Чересчур много совпадений.

— Я с вами согласен, — сказал Тальбот. — Короче, вы обратились к карте и пришли к заключению, что он направлялся в определенное место. Какое именно?

— Тобрук.

— И вы также поняли, что возвращаться оттуда он не собирался?

— Учитывая непредсказуемость человеческой природы, сэр, я бы так не сказал. Греческой контрразведке удалось установить, что исчезнувший министр, если это вообще был министр, имел счет в том же афинском банке, что и Филипп Трипанис. Похоже, сейчас идут по следу мистера Трипаниса. Поймают они его или нет, вряд ли это имеет к нам какое-то отношение.

— Мне кажется, — сказал Хокинс, — если бы наш друг-филантроп из кают-компании знал о судьбе своего дружка из здешнего правительства и о судьбах А и В, а точнее, X и Y, в Вашингтоне, ему стало бы не до шуток. А если бы он еще узнал, что нам все известно о «Таормине» и базе в Тобруке, он бы призадумался. У вас все, Ван Гельдер?

— По данному вопросу все, сэр. Мы с капитаном Монтгомери и профессором Уотерспуном обсуждали погоду.

— Что вы делали? — Хокинс посмотрел на него с подозрением. — Только не говорите, что вновь оказались во власти Кассандры.

— Конечно нет, сэр. Ветер прекратился полностью. Нам кажется, что пройдет немного времени и погода вернется е прежнее русло. И думается, это произойдет очень скоро. Последние прогнозы погоды подтверждают наше предположение. «Ангелина» в настоящее время находится между нашим кораблем и «Килчарраном», носом на северо-запад. Из такого положения мы не сможем отправить ее в плавание. Возможно, имеет смысл пока тащить ее на буксире.

— Конечно, — согласился Тальбот. — Проследите за этим, первый помощник. А после этого давайте соберемся на наш последний ужин.

Ван Гельдер выглянул наружу через дверь мостика.

— Темнеет, сэр. Вам не кажется, что следует дождаться рассвета, прежде чем отправляться в путь?

— Я все бы отдал, чтобы дождаться рассвета, но чем быстрее мы тронемся в путь, тем меньше будет болеть голова у тех, кто сейчас спит на Потомаке, не говоря уже о тех, кто находится на борту «Килчаррана» и «Ариадны».

Денхольм перевел взгляд с Тальбота на Ван Гельдера. На его лице было выражение, близкое к недоумению.

— Как вас понимать, капитан? Вы что же, хотите сказать, что отправляетесь на «Ангелину»?

Тальбот покачал головой:

— Кажется, младшие офицеры сомневаются в наших навигационных способностях, первый помощник.

— Но я не понимаю, сэр, что, черт побери, вы там забыли? Мы же тащим ее за собой. Я хочу сказать...

— Мы на «Ангелине» не будем идти на буксире, а отправимся в самостоятельное плавание. Профессор Уотерспун с женой никуда не поедут. Им, конечно, об этом ничего пока не известно. Бедняга профессор сильно расстроится, но всем угодить нельзя.

— Понимаю, сэр. Теперь понимаю. Мне следовало бы самому догадаться. Я бы хотел отправиться вместе с вами, сэр.

— Я отвечу и да и нет. Вы отправитесь вместе с нами, но не на «Ангелине», а на баркасе. Мотора не включать, пока мы не удалимся от вас на расстояние не меньше чем в три мили. Надеюсь, вы понимаете, что не хотелось бы вызвать преждевременный взрыв.

— А затем мы последуем за вами на расстоянии?

— Не столько последуете, сколько прикроете нас, но, естественно, на приличном расстоянии, не менее чем в три мили. Цель, конечно, в том, чтобы никакое судно не смогло неожиданно подойти к нам.

— А затем мы отбуксируем вас обратно?

— Когда мы сбросим бомбу в море и отойдем на безопасное расстояние, то включим двигатель и вернемся назад. Будет неплохо, если адмирал сможет снять нас и перевезти на «Ариадну». Мы еще не решили, каким образом все проделаем, но сейчас это значения не имеет. А вот то, что я собираюсь сказать, очень важно. Вы возьмете с собой главного старшину Маккензи, сержанта морской пехоты Брауна и старшину Майерса, чтобы было кому держать связь. Но самое главное, вы возьмете с собой, предварительно завернув в пластик, критронный детонатор. Обязательно его спрячьте. Я бы предложил под палубой, в рулевой рубке. Старшине Майерсу прикажите найти небольшой портативный передатчик и припрятать его там же. Проверьте, чтобы все доски в рулевой рубке потом хорошо прибили, чтобы нельзя было ничего заметить.

— Могу ли я поинтересоваться, к чему такая секретность, сэр?

— Поинтересоваться вы можете, но дать убедительное объяснение я не смогу. Самое большее, что я могу сделать, это развести руками и сказать, что просто готовлюсь ко всяким непредвиденным обстоятельствам. Вся беда в том, что предвидеть ничего нельзя. Вы меня понимаете?

— Думаю, да, сэр.

— А теперь отправляйтесь и соберите всех, кого я вам перечислил. И не дай бог, если кто-нибудь увидит, что вы расхаживаете повсюду с критроном под мышкой!

Лейтенант Денхольм ушел выполнять приказание. Хокинс задумчиво сказал:

— Бывают случаи, капитан, когда я чувствую, с сожалением, конечно, что вы не можете поклясться, что говорите правду, только правду и ничего, кроме правды.

— Вы совершенно правы, сэр, — раздался голос Ван Гельдера. — Это служит очень плохим примером для младших офицеров.

— Если человек абсолютно чист, — с улыбкой произнес Тальбот, — то кривотолков ему не избежать. Или чего-нибудь в этом роде. Мы, капитаны, не исключение. У меня странное предчувствие — ну хорошо, хорошо, Винсент, будем считать, что это вновь взыграли микроскопические капли шотландской крови, — у меня такое предчувствие, что сегодня вечером за столом Андропулос как бы между прочим задаст один странный вопрос. Надо бы позвать сюда доктора Уикрэма.

* * *

Андропулос действительно собирался задать за столом один загадочный вопрос, но делать это не спешил. Только когда все разделались с первым блюдом, он сказал:

— Мы не собираемся совать нос в чисто морские дела, к которым не имеем абсолютно никакого отношения, но то, что происходит вокруг, безусловно, касается и нас. Поэтому — мы все-таки люди — нам очень интересно, зачем на «Ангелину» со всеми предосторожностями была перенесена в своей люльке атомная бомба. Цель, как я понимаю, заключается в том, чтобы вывезти ее отсюда как можно дальше.

— И мы этим займемся, мистер Андропулос, сразу же после окончания обеда. Как я понимаю, пока она здесь, вам не до веселья?

— Откровенно признаюсь, я почувствую огромное облегчение, когда увижу, как «Ангелина» исчезла за горизонтом, а надо мной — чистое небо и полная луна. Хотите сказать, что я эгоист? Что я трус? Может быть. — Андропулос вздохнул. — Я не вижу себя в образе героя.

— И я себя таковым не числю, как любой здравомыслящий человек.

— Но по-моему, атомная бомба все еще находится в очень нестабильном положении. Я прав?

— Вряд ли она сейчас столь же опасна, как была. А почему этот вопрос вы задаете мне? Вы же сидите рядом с экспертом.

— Конечно, я совершенно забыл! Доктор Уикрэм, а вы что скажете? Кто из нас прав?

— Капитан прав. По крайней мере, я надеюсь на это. Радиоактивное излучение водородных бомб, от которых атомная сейчас отделена, действует на очень близком расстоянии. Сейчас они больше не оказывают влияния на атомную бомбу, так что она постепенно приходит в свое прежнее состояние. Но должен подчеркнуть, что это очень медленный процесс.

— Сколько времени понадобится ей для полной стабилизации? То есть я хочу спросить, когда она дойдет до такого состояния, что шум двигателей проходящих судов не будет оказывать на нее никакого влияния?

— Ну, как сказать. — Профессор пожал плечами. — Я уже сообщал, что мы имеем дело с областью неведомого, неизвестного, но мною сделаны кое-какие расчеты. Это довольно трудные расчеты, из высшей математики, поэтому не буду вдаваться во все подробности. По моей оценке, часов через двенадцать бомба станет почти безопасной. Возможно, даже раньше, уже через шесть часов. Но до этого риск еще будет достаточно велик.

* * *

— Пошел ты к черту, Тальбот, — возмущенно произнес Уотерспун. Он уже взял себя в руки и говорил ровным голосом, но костяшки его пальцев побелели — до такой степени он был взбешен. — Ты все-таки говоришь о моей яхте. Это не собственность вашего поганого военно-морского флота!

— Все понятно, профессор, я очень сожалею. — Тальбот вместе с Хокинсом, Уотерспуном и его женой находились в адмиральской каюте. — Вы никуда не поедете. Неужели вы действительно считаете, что Королевский ВМФ будет молча смотреть, как вы рискуете жизнью ради нас? — Тальбот улыбнулся. — Это наша обязанность, нам платят за это.

— Да это же самое настоящее пиратство! Похищение! Незаконные действия, с которыми, кстати, вы сами обещали бороться. Вы собираетесь прибегнуть к силе, чтобы остановить меня?

— Конечно, если будет необходимость.

Тальбот кивнул в сторону дверей. Уотерспун повернулся и увидел три фигуры, наполовину скрытые в тени. От ярости он в буквальном смысле не мог слова сказать.

— Мы прибегнем к силе только в крайнем случае, — сказал Тальбот. — Надеюсь, это не понадобится. Откровенно говоря, Уотерспун, — продолжал он холодным тоном, — меня в первую очередь тревожит не ваша персона, а то, что вы на удивление эгоистичный и неуравновешенный тип. Как давно вы замужем, миссис Уотерспун?

— Как давно... — Она попыталась улыбнуться, но это было явно выше ее сил. — Почти шесть месяцев.

— Значит, меньше шести месяцев, — Тальбот бросил на Уотерспуна взгляд, не обещающий ничего хорошего. — И тем не менее вы готовы подвергнуть супругу опасности, которая, кстати, велика. Послать на смерть миссис Уотерспун! А все потому, что задета ваша непререкаемая честь. Да, вам есть чем гордиться. И вы действительно хотите отправиться в плавание, миссис Уотерспун?

— Ангелина. — Она поправила Тальбота чисто автоматически, не задумываясь, и тут же улыбнулась, поняв, насколько неуместны ее слова в сложившейся ситуации. — Я оказалась перед неразрешимой задачей. — Она замолчала, а затем быстро продолжила: — Нет, нет, конечно же нет. Я не хочу никуда отправляться. И не хочу, чтобы Джеймс это делал. Наше дело — античность, древние времена, а не насилие и смерть. Я совсем не амазонка и не хочу, чтобы мой муж становился святым Георгием и убивал каких-то драконов. Джеймс, ну пожалуйста...

— Я не хочу затронуть ваших чувств, профессор, — заговорил адмирал Хокинс — Прошу только об одном: попробуйте поставить себя на место капитана Тальбота. Думаю, вы поймете, что он находится в сложнейшем положении.

— Да. — Уотерспун разжал кулаки. — Теперь я понимаю. Чета Уотерспунов покинула адмиральскую каюту.

— Думаю, Джон, трех депеш вполне достаточно, — сказал Хокинс, обращаясь к капитану Тальботу. — Одну направим в Белый дом, другую — генералу Карсону в Рим, а третью — контр-адмиралу Блайту. По содержанию все радиограммы будут одинаковы и, конечно, зашифрованы. Как вам такой текст: «Благодаря северо-западному ветру установилась хорошая погода. „Ангелина“ с взведенной бомбой на борту отправляется в плавание. Перенос водородных бомб с самолета на „Килчарран“ благополучно продолжается». Пойдет?

— Превосходно. Думаю, получив такие сообщения, они все со страха умрут.

— Надо признаться, в последнее время мы сообщаем им мало хорошего.

* * *

Небольшая группа заинтересованных лиц собралась в носовой части «Ариадны». Оттуда на «Ангелину» спустили трап. Паруса уже были подняты — яхта готовилась к отходу. Среди самых заинтересованных был и Андропулос.

Он повернулся к Тальботу и спросил:

— Сколько еще ждать, капитан?

— Примерно минут десять.

Андропулос, как бы не веря в происходящее, покачал головой.

— И нам не о чем беспокоиться?

— Похоже на то, разве вы сами не видите?

— Вроде бы так. Скажите, а зачем спущен баркас?

— Это понятно: он идет вместе с нами.

— С вами? Не понимаю, зачем? Разве шум его моторов не может...

— Спровоцировать бомбу? Вы это хотите спросить? Двигатель на баркасе не будет включаться, пока мы не отойдем на расстояние в три мили. Он будет кружить вокруг нас, на расстоянии опять-таки в три мили, предупреждая все суда, прежде всего мощные, о том, какая им угрожает опасность. Мы не сможем далеко удалиться, мистер Андропулос, если не предпримем мер безопасности.

— О необходимости таких мер предосторожности я не подумал. Увы, боюсь, никогда не смогу стать человеком действия.

Тальбот улыбнулся:

— Не всем же быть таковыми, сэр.

— Вы готовы к отправлению, капитан? — спросил Хокинс, только что подошедший к ним.

— Еще несколько минут, сэр. Паруса, насколько я вижу, хорошо наполняются ветром.

— Вы собираетесь отправиться на «Ангелине», капитан? — спросил Андропулос, который был явно в замешательстве.

— Конечно. Я всегда мечтал поработать шкипером на эгейском люгере. А вы, похоже, удивлены, мистер Андропулос?

— Удивлен. Причем довольно сильно, хотя давно уже ничему не удивляюсь. — Он посмотрел вниз, на палубу «Ангелины», где Ван Гельдер прикреплял фал к фок-мачте для поднятия флага. — А ведь следовало ожидать: капитан-лейтенант Ван Гельдер специально подобран вами. Поздравляю вас, капитан, и салютую вам. Подозреваю, что эта миссия намного опаснее, чем вы пытаетесь нас уверить, рискованнее, иначе вы не стали бы отбирать для ее осуществления членов своей команды.

— Чепуха, мистер Андропулос. Вы преувеличиваете. Адмирал, мы готовы к отплытию. По расчетам доктора Уикрэма, мы сможем избавиться от бомбы часов через девять — примерно в шесть утра. Если ветер будет продолжать дуть с такой же силой, хотя этого никто не гарантирует, мы к тому времени будем на пути к проливу Касос.

Хокинс кивнул:

— Если ничто не помешает, то мы догоним вас послезавтра рано утром. Мы останемся с капитаном Монтгомери, пока он не закончит переносить водородные бомбы и пока не подойдет эсминец, который я вызвал по радио. Он будет сопровождать его до Фессалоник, что продлится до девяти-десяти утра. Затем мы отправимся искать вас — Он повернул голову. — Вы уже уходите, мистер Андропулос? А мне казалось, вы хотите остаться, чтобы стать свидетелем воистину исторического момента.

— Я как раз собирался запечатлеть его на пленке. Хочу сбегать за верной «лейкой», точнее, за «лейкой» лейтенанта Денхольма. Он мне ее одолжил примерно час назад.

Тальбот быстро переговорил с Хокинсом, попрощался, спустился по трапу, перекинулся парой слов с Денхольмом на баркасе и затем поднялся на борт «Ангелины». Ван Гельдер отдал носовой конец, Тальбот начал быстро отдавать кормовой. Вдруг послышался какой-то шум, раздались крики — он выпрямился и поднял голову вверх.

На палубе «Ариадны» вновь появился Андропулос, но не с «лейкой», как обещал, а с кольтом 44-го калибра. Дуло кольта он приставил к виску Ангелины Уотерспун, которая остолбенела от страха. За спиной бизнесмена стояли вооруженные Ахмед, Александр и Аристотель, которые наставили свои пистолеты на Ирен Чариал и ее подругу Евгению. Девушки выглядели не лучше Ангелины.

— Подождите, капитан, — сказал Андропулос, — мы отправимся вместе с вами.

— Ради бога, что все это значит? — раздался голос адмирала Хокинса, который в равной степени был и ошарашен, и взбешен. — Вы что, совсем из ума выжили?

— Ничего подобного. Просто мы отплываем вместе с ними. — Он вдавил ствол пистолета в висок Ангелины с такой силой, что та поморщилась от боли. — Только после вас, миссис Уотерспун.

Шестеро человек спустились по трапу и поднялись на борт «Ангелины». Андропулос наставил свой кольт на Тальбота и Ван Гельдера.

— Пожалуйста, без всяких необдуманных поступков, в том числе и геройских, — предупредил он. — В особенности геройских. В противном случае возможны весьма печальные последствия и для вас, и для трех молодых дам.

— Вы шутите? — спросил Тальбот.

— Кажется, ваше железобетонное спокойствие рухнуло? Будь я на вашем месте, капитан, не стал бы принимать меня за шутника.

— А я и не принимаю. — Тальбот не пытался скрыть свое огорчение. — Я считал вас богатым бизнесменом и человеком чести, но теперь вижу, кто вы на самом деле. Как говорится, на ошибках учимся.

— Вам уже поздно учиться на своих ошибках. Вы правы только в одном: признаюсь, я действительно богатый бизнесмен. Очень богатый. Что же касается второго... — Он с безразличным видом пожал плечами. — У каждого свои представления о чести. Давайте не будем терять времени. Посоветуйте этому молодому человеку, — Денхольм стоял на носу баркаса всего в двух метрах от них, — точно исполнять полученный приказ. Приказ, который вы, капитан, ему отдали. А именно: не включать двигатели, пока мы не отойдем на расстояние трех миль от него, а затем кружить вокруг нас на этом расстоянии, отклоняя в сторону ненужных гостей.

— Лейтенант Денхольм прекрасно знает свои обязанности.

— В таком случае отходим.

Ветер был свежим, но не сильным. «Ангелине» потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть первоначальную инерцию и развить три-четыре узла в час. «Ариадна» осталась за кормой. Минут через пятнадцать она уже была на расстоянии примерно мили.

— Прекрасно, — заявил Андропулос, — просто чудесно, когда все идет как по маслу. — В его голосе прозвучало удовлетворение. — Вы поверите мне, коммандер Тальбот, если я скажу, что искренне люблю свою племянницу и ее подругу Евгению и даже миссис Уотерспун?

— Не знаю, почему я должен вам верить, и не понимаю, какое это имеет ко мне отношение.

— Поверите ли вы мне, если я скажу, что с их головы не упадет ни один волос?

— Боюсь, что поверю.

— Боитесь?

— Другие не поверят или не будут знать, верить этому или нет, в результате девушки превратятся в прекрасных заложников.

— Вот именно. Нет нужды говорить о том, что им ничего не угрожает. — Он в задумчивости посмотрел на Тальбота. — Я смотрю, вас совершенно не интересуют мотивы моего поведения.

— Почему же не интересуют? Очень интересуют, но никто не становится богачом, занимаясь обыкновенной болтовней. Если бы я спросил вас, вы ответили бы мне в точности то, что хотели, и ни словом больше.

— А ведь действительно. Подойдем к вопросу совершенно иначе. Эти три девушки для меня не представляют никакой угрозы, чего не скажешь о вас с Ван Гельдером. Я с моими друзьями считаю вас необычайно опасными типами. Мы уверены, что вы способны разработать дьявольски хитрые планы и, осуществляя их, готовы прибегнуть к насилию, если у вас появится хоть малейший шанс на успех. Надеюсь, вы понимаете, почему мы вынуждены лишить вас свободы действий. Я останусь здесь, за штурвалом. Вы же вдвоем в сопровождении трех девушек пройдете в салон, где Аристотель, прекрасный специалист по морским узлам, свяжет вам руки и ноги, а Александр, который так же свободно обращается с пистолетом, как Аристотель с веревками, будет следить за тем, чтобы все шло мирным путем.

* * *

Хокинс склонился над профессором Уотерспуном, который лежал на диване в офицерской кают-компании. Уотерспун, производивший странные булькающие звуки — нечто среднее между стонами и проклятиями, пытался открыть глаза. Наконец ему почти это удалось.

— Что, черт побери, произошло? — Понять его можно было с большим трудом, потому что произносимые им звуки напоминали астматическое хрипение. — Где я?

— Выпейте это.

Хокинс взял его за плечи и поднес ко рту стакан с бренди. Уотерспун сделал несколько глотков, поперхнулся, а затем допил все до дна.

— Что случилось? — повторил вопрос профессор.

— Вас ударили чем-то тяжелым по голове, — сказал Грирсон, — скорее всего, рукояткой пистолета.

Уотерспун попытался сесть.

— Кто?

— Андропулос, — сказал Хокинс, — или кто-то из его сообщников. Еще немного бренди ему можно, доктор?

— Обычно говорят, что нет, — ответил Грирсон, — но в данной ситуации можно разрешить. Я знаю, профессор, что затылок у вас ужасно болит, поэтому не прикасайтесь к нему. Кровоточит, напух, но кость цела.

— Андропулос захватил ваше судно, — сказал Хокинс, — конечно, вместе с бомбой, и взял заложников.

Уотерспун кивнул и зажмурился от боли.

— Как я понимаю, моя жена среди них.

— Очень сожалею, профессор. И еще Ирен Чариал и ее подруга Евгения. Мы не могли их остановить.

— А вы пытались?

— А вы стали бы пытаться, если бы увидели дуло кольта, приставленное к виску вашей жены? И остальные пистолеты, приставленные к вискам других девушек?

— Пожалуй, не стал бы. — Уотерспун покачал головой. — Я стараюсь представить себе ситуацию. Но когда голова все равно что спелая тыква, готовая лопнуть в любую минуту, сделать это непросто. Тальбот и Ван Гельдер — что с ними?

— Мы не знаем. Скорее всего, на них надели наручники или сделали что-нибудь в этом роде.

— Или навечно отправили в мир иной. Ради бога, адмирал, скажите, что за всем этим кроется? Может, этот Андропулос сошел с ума?

— Думаю, сам он считает, что совершенно здоров. У нас есть все основания полагать, что это профессиональный преступник международного класса. Многие годы занимается терроризмом и контрабандой наркотиков. Вдаваться в детали сейчас нет времени. Дело в том, что лейтенант Денхольм вскоре отплывает на баркасе вслед за ними. Как вы себя чувствуете? Готовы ли вы отправиться вместе с ним?

— Чтобы преследовать преступников? Взять на абордаж «Ангелину» и захватить их? Так, да?

— Извините, профессор, но у вас работают не все цилиндры. Если баркас приблизится к «Ангелине» на расстояние меньше двух миль, атомная бомба под воздействием шума моторов баркаса может сдетонировать.

— Как вы справедливо заметили, я действительно не в лучшей форме. Но если у вас есть ружья или пистолеты, прихватите их с собой. Так, на всякий случай.

— Никакого оружия мы не возьмем. Если последует обмен выстрелами, то вы прекрасно понимаете, куда полетит первая пуля. Так?

— Да, понимаю. Вы четко изложили суть дела, лучше не скажешь. Еще меньше часа тому назад вы готовы были удерживать меня любым путем. Сейчас, адмирал, вы, похоже, совершенно изменили мнение.

— Изменились обстоятельства, а не мое мнение.

* * *

— Быстрая смена обстоятельств, — сказал президент, — дает человеку более сбалансированное представление о жизни, хотя воспоминание о предательстве останется с нами еще на долгое-долгое время. Должен отметить, что то, как нам удалось утрясти неприятности с Пентагоном, говорит о многом. Сейчас с повестки дня снята главная проблема, которая вызывала беспокойство. Но это была местная и, давайте откровенно признаемся, эгоистическая озабоченность. Самое важное вот здесь. — Он помахал радиограммой, которую держал в руке. — «Ангелина» со смертельным грузом на борту движется на юго-восток. С каждой минутой увеличивается расстояние между нею и Санторином. Стоит ли говорить, господа, что удалось избежать катастрофы невообразимых масштабов. — Он поднял бокал. — Я предлагаю выпить за вас, сэр Джон. И за Королевский военно-морской флот.

Не успел президент поставить бокал на стол, как в кабинет вошел секретарь с радиограммой в руке. Президент бросил на него взгляд, отвернулся, но затем вновь посмотрел, и все следы удовлетворения исчезли с его лица.

— Плохие новости, Джонсон?

— Боюсь, что да, господин президент.

— Самое худшее?

— Не самое худшее, но хорошего мало.

Президент взял радиограмму, молча прочитал текст, а затем произнес:

— Кажется, мы поспешили начать праздновать. «Ангелина» захвачена.

Все застыли в гробовом молчании. Говорить было нечего.

— Шифровка гласит: «„Ангелина“ с атомной бомбой была захвачена Андропулосом и тремя его преступными помощниками. Взяты пять заложников: коммандер Тальбот, капитан-лейтенант Ван Гельдер и девушки, одна из которых — племянница Андропулоса. Чисто физически „Ангелина“ не может вернуться в прежний район, поэтому главной опасности больше не существует. Будем связываться с вами ежечасно. Наша главная и единственная ныне задача — освобождение заложников».

— Боже, о боже! — простонал сэр Джон. — Это просто ужасно! Зловещее развитие событий. Я совершенно сбит с толку. Мы имеем дело то ли с сумасшедшим, то ли с гением. Впрочем, как всем известно, это две стороны одной и той же медали. Знает ли преступник, что атомная бомба может взорваться? Можно выдвинуть предположение, что не знает. Потом, откуда вдруг появились эти три женщины и что они делали на борту фрегата ее королевского величества? И почему негодяй вдруг решил взять в заложники свою племянницу? Почему? Я уж не спрашиваю о том, как он взял в заложники капитана фрегата и его старшего помощника. Куда он собирается направить яхту, в каком направлении? Ведь он же должен понимать, что его будут разыскивать все самолеты и суда НАТО. Судя по всему, надеется выкрутиться. Его многолетняя успешная карьера преступника, о которой мы до недавнего времени понятия не имели, показывает: это очень хитрый, коварный человек и блестящий организатор. У него наверняка есть какой-то план. Теперь мы по собственному горькому опыту знаем, что таких людей не стоит недооценивать.

— Остается только надеяться, что коммандер Тальбот окажется более находчивым и сможет показать это на деле, — заметил президент.

— У меня неприятное предчувствие, — сказал сэр Джон. — Мне кажется, что в настоящий момент Тальботу просто не до того.

Глава 10

В Восточном Средиземноморье была полночь. Коммандеру Тальботу было действительно не до проявления находчивости. Он лежал связанный на диване в салоне «Ангелины». Ван Гельдер в таком же неудобном положении находился на другом конце дивана. Аристотель, положив совершенно ненужный пистолет себе на колено, важно восседал в мягком кресле, стоящем перед диваном. Три девушки, крепко-накрепко связанные, как и Тальбот с Ван Гельдером, сидели в небольших креслах в дальнем конце салона. По всему было видно, что им нелегко.

Два часа прошли в гробовом молчании. Никто не обмолвился ни словом. Похоже, и говорить-то было не о чем. Всех занимали свои мысли, что было вполне объяснимо.

— Передайте Андропулосу, что я хочу поговорить с ним, — наконец произнес Тальбот.

— Вот как? — Аристотель опустил стакан с вином. — Вы не в том положении, капитан, чтобы отдавать приказы.

— Может быть, вы будете так любезны передать мой поклон капитану и попросить его прийти сюда?

— Вот это уже лучше.

Аристотель встал, подошел к небольшому трапу, ведущему в рулевую рубку, и что-то произнес по-гречески. Андропулос моментально появился. Он был спокоен, уверен в себе и даже пытался улыбаться.

— Когда вы были на борту моего корабля, — сказал Тальбот, — мы исполняли все ваши желания. Мне очень хотелось бы сказать то же самое о греческом гостеприимстве.

— Кажется, я понял, что вы хотите сказать. Думаю, вам неудобно там лежать и смотреть, как Аристотель постоянно прикладывается к бутылке. Наверное, жажда замучила?

— Да.

— Это легко исправить.

Аристотель связал Тальбота и Ван Гельдера спиной друг к другу, освободив Тальботу левую, а Ван Гельдеру — правую руку. В их высвободившихся руках появились бокалы с вином.

— Ваше поведение, капитан, начинает вызывать у меня подозрение, — заявил Андропулос, хотя его внешний вид не соответствовал этим словам. — Вас совершенно не беспокоит ни то, что произошло совсем недавно, ни то, что ожидает вас в будущем. Это кажется странным.

— Ничего странного тут нет. Вот ваше поведение я действительно нахожу на удивление странным. Я, например, не могу понять, зачем вы подвергаете опасности свое дело, рискуете угодить в тюрьму. Хотя не сомневаюсь, что при ваших деньгах вы можете позволить себе вертеть законом, как заблагорассудится. Более того, я вообще не понимаю, как вы собираетесь выкрутиться из сложившейся ситуации. Завтра к шести, возможно, к семи часам утра каждый корабль и каждый самолет НАТО будет разыскивать вас. Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что обнаружить вас не составит особого труда.

— Мне знаком ваш знаменитый сигнал ВМФ — найти и уничтожить. Найти меня, может быть, и найдут, а вот уничтожить — нет, — спокойным тоном произнес Андропулос — Они будут учитывать, какой у меня на борту груз и какие заложники. Что же касается возможного риска для карьеры, то должен сказать: приходит время, когда многие люди меняют направление своей деятельности. Разве с вами такого не произошло, капитан?

— Что касается меня, то нет. А что касается вас, то, видимо, перемена вызвана не вашим желанием или выбором, а просто необходимостью. Гадать не имеет смысла. Я ничего не знаю и, откровенно говоря, не хочу знать. Можно мне еще немного вина?

— Что вы собираетесь с нами делать? — Ирен Чариал старалась говорить спокойно, но все равно в ее голосе чувствовалось напряжение. — Что с нами будет?

— Не смешите меня, моя дорогая. Ничего с вами не произойдет. Вы слышали, что я об этом говорил коммандеру Тальботу, когда мы были наверху. Вам не о чем беспокоиться. Я не причиню вам вреда.

— Куда вы нас везете?

— Да, собственно, никуда. Может быть, я буду потом очень сильно сожалеть, но вскоре планирую расстаться с вами. Я переправлю вас на борт баркаса с «Ариадны» и пожелаю вам всего хорошего.

— А эти два офицера? Вы собираетесь их застрелить или, вновь связав им руки, бросить за борт?

— Я думал, что моя племянница умнее, — сказал Андропулос — Если бы я намеревался с ними разделаться, то осуществил бы задуманное, как только мы оказались на борту парусника.

— Так почему же вы не хотите взять их с собой?

— Ирен, не глупите, — скорчив гримасу, произнес Ван Гельдер.

— Боюсь, мне придется согласиться и с Ван Гельдером, и с вашим дядей, — произнес Тальбот. — Вы до невозможности наивны. — Он согнул пальцы, изображая пистолет. — Пиф-паф — и двигатели выведены из строя! Пиф-паф — и нет радио!

Андропулос улыбнулся.

— Вы совершенно правы. Двух выстрелов будет вполне достаточно.

* * *

Денхольм посмотрел на огоньки, несколько раз вспыхнувшие на севере.

— О чем сигналят с «Ангелины», Майерс?

— Приказывают нам остановиться в двух милях к юго-востоку от них и выключить двигатели. Что мне отвечать, сэр?

— У нас нет выбора. Передавай: «Будет исполнено». — Он подождал, пока Майерс передаст ответ, и спросил: — Что там слышно о «Таормине»?

Почти три часа «Ариадна» прослушивала радиоразговоры между «Ангелиной» и «Таорминой» и установила местонахождение последней с точностью до нескольких метров.

— Она находится в десяти милях к северу от острова Авго и очень медленно движется на север.

— Продвигается вперед, соблюдая осторожность. — «Ариадна» перехватила предупреждение Андропулоса на «Таормину» об опасности чересчур быстрого сближения. — Сколько времени пройдет, прежде чем они смогут установить визуальный контакт?

— Примерно часа три, может, чуточку больше, если «Ангелина» на время сойдет с курса.

— Лейтенант, — вмешался Уотерспун, — уж не думаете ли вы, что они собираются потопить нас?

— Я буду вам очень признателен, профессор, если вы перестанете даже думать о подобном.

* * *

Под бдительным наблюдением четырех мужчин, вооруженных пистолетами, Маккензи и Браун поймали концы и закрепили их, как только «Ангелина» подошла к ним. Сперва на борт поднялся сам Андропулос, за ним последовала Ангелина Уотерспун, которую профессор чуть не задушил в объятиях, затем две девушки, Тальбот и Ван Гельдер со связанными руками за спиной и наконец Ахмед, Александр и Аристотель. Последний нес какую-то сумку.

— Мы ненадолго, — заявил Андропулос — Сперва надо позаботиться кое о каких мелочах, а затем мы отправимся в путь.

— Можно поинтересоваться, что у вас в этой сумке? — спросил Уотерспун. — Бомба замедленного действия?

— В наши дни люди не доверяют друг другу, — сказал Андропулос. Он осторожно встряхнул сумку, и оттуда послышалось тихое звяканье. — Это вам, скоротать время до прибытия спасателей. Вообще-то это не я придумал, а коммандер Тальбот. В конце концов, выпивка ведь ваша, профессор Уотерспун. А это, как я понимаю, радио.

— Окажите мне еще одну любезность, — обратился к нему Тальбот, — любезность для всех нас. Не надо стрелять в него. Лучше легонько ударьте рукояткой вашего револьвера. То же самое сделайте и с двигателем. Будет вполне достаточно, чтобы вывести их из строя. — Он кивнул в сторону атомной мины, лежавшей в люльке. — Я не знаю, как отреагирует наша подружка на пистолетный выстрел.

— Разумная идея, — согласился Андропулос — Неизвестно, насколько темпераментна эта малышка. — Он ударил рукояткой пистолета по транзисторам, едва ли больше времени затратил на двигатель, а затем, обратив внимание на сигнальную лампу, разбил и ее вдребезги. После этой операции он повернулся к Майерсу: — А где запасная?

Майерс вполголоса чертыхнулся. Андропулос навел на него пистолет.

— Не будь идиотом, Майерс, — сказал Тальбот, — отдай ее.

Стиснув зубы, Майерс протянул греку небольшую сигнальную лампу. Андропулос разбил и ее, а осколки выкинул в воду. Затем он обратил внимание на небольшую металлическую коробку рядом с рулевой рубкой и, наведя пистолет на Маккензи, потребовал:

— Вон в том ящичке ракеты для подачи сигналов бедствия. За борт их, пожалуйста. — Затем он замолчал, как бы перебирая варианты. — Так, двигатель, радио, сигнальные лампы и ракеты. Пожалуй, способа связаться с кем-нибудь у вас больше нет. Да тут вокруг и нет никого. Связываться не с кем. Думаю, вам придется долго ждать, прежде чем вас снимут отсюда.

Он повернулся к Ирен Чариал.

— Ну что ж, моя дорогая, вынужден попрощаться с тобой.

Девушка ничего не ответила и даже не взглянула в его сторону. Андропулос пожал плечами, перешел на борт «Ангелины» и исчез в рулевой рубке. Ахмед, Александр и Аристотель последовали за ним, отдали швартовы, соединявшие их с баркасом, и оттолкнули его баграми. «Ангелина» медленно начала набирать скорость и вновь направилась на юго-восток.

* * *

Маккензи кортиком перерезал веревки, которыми были связаны руки Тальбота и Ван Гельдера.

— Судя по узлам, — заметил он, — кто-то получил огромное удовольствие, завязывая их.

— Они все тут с ума сходят, — сказал Тальбот, потирая распухшие запястья и руки. Он посмотрел на сумку, оставленную на баркасе Аристотелем. — Будь у меня свободны руки, я бы знал, за что ухватиться.

Ирен Чариал бросила на него недовольный взгляд.

— И это все, что вам приходит в голову?

— Считайте, что так.

Она какое-то время смотрела на него, затем отвернулась и потянулась за сумкой.

— Вы уверены, что с вами все в порядке, капитан? — обратился к нему Уотерспун. — Как вы можете быть так неестественно спокойны? Вы же проиграли, неужели не ясно? Проиграли по всем статьям.

— Это как посмотреть.

Дул свежий ветер. Небо было безоблачным, а полная луна, непривычно огромная и яркая, бросала золотистый свет на Критский пролив. Даже на расстоянии в полмили все детали «Ангелины» были отчетливо видны. Тальбот продолжал:

— Мир, безусловно, заявит, что проиграл Андропулос. Андропулос и его три друга-убийцы.

Ирен удивленно уставилась на Тальбота. Она совершенно ничего не понимала.

— Иногда все идет не так, как хотелось бы.

— Уверен, вы знаете, о чем говорите. — По лицу Уотерспуна было видно, что он, напротив, ни в чем не уверен. — Вы испытали все превратности судьбы, если так можно выразиться. Он же мог убить вас и Ван Гельдера.

— Он мог попытаться это сделать, но тогда ему самому пришлось бы умереть. Вместе со своими преданными Ахмедом, Александром и Аристотелем.

— У вас были связаны руки за спиной. И у Ван Гельдера... — Уотерспун не скрывал, что не верит капитану. — Как бы вы смогли...

— Главный старшина Маккензи и сержант Браун очень опытные люди и необычайно меткие стрелки, единственные в своем роде на борту «Ариадны». Вооруженные легким огнестрельным оружием, они смертельно опасны. Вот почему они отправились вместе с нами. Андропулос со своими дружками оказался бы на том свете раньше, чем до него дошло бы, что на самом деле происходит. Ну-ка, покажите профессору, главный старшина.

Маккензи вытащил из-под маленького штурманского столика два кольта и, не говоря ни слова, протянул их профессору. Несколько секунд прошли в молчании. Наконец профессор оторвал взгляд от пистолетов и спокойным голосом произнес:

— И вам было известно, что пистолеты находятся там?

— Я сам положил их туда.

— Вы положили их туда! — Уотерспун покачал головой, как бы не веря, что такое возможно. — Но вы же могли воспользоваться оружием.

— И убить их? Это вы хотите сказать?

— Пожалуй, нет. Не было необходимости. Ну, скажем, ранить или просто взять в плен.

— Какой вы получили приказ, главный старшина?

— Стрелять на поражение.

— Стрелять на поражение. — Опять наступило молчание. — Но вы этого не сделали, так?

— Я решил не стрелять.

Ирен Чариал стиснула руки, ее охватила дрожь, как будто ей стало холодно. Похоже, не только она вдруг почувствовала резкое падение температуры. Евгения и Ангелина Уотерспун с ужасом уставились на него, как будто только сейчас до них дошло, что могло произойти. Слова Тальбота повисли в воздухе, как отдаленное эхо смертного приговора.

— Достаньте радиопередатчик, главный старшина, — приказал Тальбот, обращаясь к Майерсу.

— Сейчас будет готово, сэр. — Майерс сбегал на корму, принес молоток с зубилом и стал вскрывать пол в рулевой рубке. Затрещала доска, и он вытащил из-под нее небольшой радиопередатчик с микрофоном. — Сэр, вы будете говорить в микрофон, а ответ примете через приемник, который включается с помощью вот этой кнопки.

Тальбот кивнул и включил приемник.

— На связи «Ариадна», фрегат ее королевского величества, — раздался отдаленный, но вполне четкий голос адмирала Хокинса.

— Говорит Тальбот, сэр. Девушки, Ван Гельдер и я вернулись на баркас. Целые и невредимые. Андропулос вместе со своими дружками в пути. Движутся на юго-восток.

— Господи, слава богу, что все так закончилось. Тальбот, вы вновь, черт побери, оказались правы! Вы уже решили, что будете делать?

— Да, сэр.

— Есть какие-нибудь вопросы?

— Да, сэр. Когда приблизительно может произойти их встреча? Есть ли у вас такие сведения?

— Учитывая скорость движения «Таормины» и направление ветра, часа через два. В три тридцать.

— Благодарю вас, сэр. Я свяжусь с вами через час.

— "Таормина"? — переспросил Уотерспун. — Что это еще за «Таормина»?

— Водолазное судно, к которому Андропулос проявляет интерес. И не просто интерес. Думаю, судно принадлежит ему.

— Коммандер Тальбот? — Ирен Чариал говорила очень тихим голосом.

— Да?

— Адмирал Хокинс сказал, что вы опять правы. Что он хотел этим сказать?

— Наверное, то, что он сказал.

— Ну пожалуйста. — Она безуспешно попыталась выжать из себя улыбку. — Вы, похоже, продолжаете думать, что я дурочка, но, право, незаслуженно.

— Прошу прощения.

— Мне начинает казаться, что вы не всегда полагаетесь на свою догадливость. — Она посмотрела на два пистолета. — Вы точно знали, что это оружие находится здесь. И мне кажется, что вы не догадались, а точно знали, что мой дядя и его люди вооружены.

— Конечно знал.

— Откуда?

— Дженкинс, наш стюард, обслуживавший офицерскую кают-компанию, писал письмо домой. По какой-то причине — возможно, он что-то забыл — он отправился в кают-компанию и увидел в коридоре рядом с ней вашего дядю и его людей, которые открывали какой-то ящик. В этом ящике — кстати, это стандартная вещь на всех морских судах — находились кольты сорок четвертого калибра. Поэтому они убили Дженкинса и бросили тело за борт. Мне очень жаль, Ирен, действительно жаль, потому что я понимаю, насколько неприятно это все для вас.

На этот раз она выжала из себя улыбку.

— Неприятно, да, но не настолько ужасно, как могло бы быть. И вы догадались, что мой дядя постарается захватить «Ангелину»?

— Догадался.

— И возьмет нас обеих в качестве заложниц?

— И такое мне приходило в голову.

— А вы не думали, что он может взять в заложницы всех трех женщин?

— Откровенно признаюсь, нет. Мог строить предположения, но не более того. Если бы мне пришла в голову подобная мысль, я бы застрелил вашего дядю вместе с его помощниками прямо на борту «Ариадны».

— Я ошибалась в отношении вас, капитан. На самом деле вы необычайно добрый человек, хотя очень много говорите об убийствах.

— Я таких слов не заслуживаю, — с улыбкой ответил Тальбот. — Вы, наверное, ошиблись.

— Ирен здорово разбирается в человеческих характерах, сэр, — вставил Ван Гельдер. — Вас, например, она приняла за жестокого, бесчеловечного монстра.

— Я не говорила ничего подобного! Когда вы разговаривали с моим дядей на «Ангелине», то сказали, что понятия не имеете о происходящем. Но ведь это была неправда? Вы все прекрасно знали.

— Должен признаться, что я один не смог бы ничего сделать, если бы не огромная помощь капитан-лейтенанта Ван Гельдера и лейтенанта Денхольма — они-то и догадались, что это за игра. Боюсь, со временем вы узнаете массу неприятного о вашем дяде. Может быть, это и преувеличение, но он преступник международного класса и безжалостный убийца. Контрабанда наркотиков и международный терроризм — его занятия. Одному богу известно, сколько сотен или тысяч людей погибло от его рук. Мы знаем, и знаем наверняка, что он виновен в их гибели, но потребуются месяцы, даже годы, чтобы получить необходимые доказательства. К тому времени он исчезнет из поля зрения. Впрочем, и в настоящее время он пытается улизнуть. Даже в последние два дня он не смог сойти со своей стези. Убил механика, кока и буфетчика с «Делоса» — они слишком много знали. Знали то, чего мы никогда, видимо, не узнаем.

— Откуда вам все известно? — воскликнула она. В лице — ни кровинки. Ни горя, ни ужаса. Просто шок. — Как вы могли до такого додуматься, ведь у вас нет доказательств!

— Мы пришли к этому выводу вместе с Ван Гельдером, после того как обшарили весь «Делос», до самого киля. Он взорвал свою яхту, чтобы попасть на «Ариадну». Вы, конечно, не догадались об этом, да вы и не должны были. Кроме того, он несет прямую вину за самоубийства двух американцев — одного очень важного адмирала и высокопоставленного генерала. Самоубийства произошли всего несколько часов назад. Ему еще неизвестно о них, но даже если бы он и знал, то глазом не моргнул. — Он посмотрел на Маккензи. — Главный старшина, вино просто гадость. Ничего лучшего у вас нет?

— Действительно ужасное, сэр, я пробовал его. При всем моем уважении к профессору Уотерспуну, боюсь, у греков весьма специфический вкус. Но, кажется, в шкафчике на рулевом мостике есть по бутылке джина и виски. Только не знаю, как они туда попали. Сержант Браун считает, что вы сами туда их поставили.

— Ладно, я разберусь с вами позднее, а пока выполняйте поручение. Я знаю, сержант, что Дженкинс был вашим лучшим другом, и сожалею о происшедшем до глубины души. Вы слышали, — продолжил Тальбот, поворачиваясь к Евгении, — как Андропулос упомянул Манхэттенский проект?

— Да, слышала, только не поняла, о чем идет речь.

— Мы тоже сперва ничего не поняли, но потом разобрались. Андропулоса водородные бомбы совершенно не интересовали, ведь их нельзя использовать как террористическое оружие, ибо они уничтожают все вокруг. Да и транспортировать их практически невозможно. А вот атомные бомбы его заинтересовали. Андропулосу было известно, что на борту самолета есть три такие бомбы. Первоначальный его план, по всей видимости, состоял в том, чтобы сбросить их в море вблизи каких-нибудь крупнейших морских портов, таких как Сан-Франциско, Нью-Йорк, Лондон или Роттердам, и сообщить об этом главам правительств ряда стран. При этом упомянуть, что если будут предприняты попытки отыскать и нейтрализовать бомбы, то он их взорвет с помощью дистанционного управления. Цель ясна: парализовать все морские и пассажирские перевозки через указанные порты. В случае же взрыва атомной бомбы террористы всегда могли лицемерно заявить, что они тут ни при чем, что виновато соответствующее правительство. Так называемый Манхэттенский проект, по всей видимости, предусматривал затопление атомной бомбы в Амброзском канале, на подходе к Нью-йоркскому заливу. Этот блестящий план был разработан остроумным человеком. Но в нем был один существенный недостаток, о котором Андропулосу ничего не было известно, а мы знали.

— Откуда, черт побери, вы могли это знать? — спросил Уотерспун.

— Постараюсь объяснить. Итак, Андропулос раздобыл нужную ему бомбу, незаменимую для его целей. По крайней мере, он так считает. Но есть кое-что, о чем он понятия не имеет. Когда самолет рухнул в море, он активизировал действие часового механизма внутри бомбы. Как только завод кончается, бомба готова к взрыву и может взорваться при первых звуках судовых механизмов. Фактически любых механизмов. Таким образом, мина, которая сейчас на борту «Ангелины», может взорваться в любую минуту. Андропулос пал жертвой той болтовни, которой его угостил Уикрэм, наговоривший всякую чушь о временной нестабильности бомбы в результате излучения водородных бомб. В действительности атомная бомба всегда нестабильна, готова в любой момент взорваться. Главный старшина, вы забыли выполнить мою просьбу.

— Прошу прощения, сэр. — Маккензи протянул капитану стакан скотча. — Это не моя вина, сэр. Просто, редко можно услышать такую историю.

Тальбот попробовал напиток.

— Будем надеяться, что больше ничего подобного вам не придется услышать.

— И что же произойдет в конце концов? — поинтересовался Уотерспун.

— Могут случиться только две вещи. Андропулос попытается перетащить бомбы на «Таормину». Работа судовых механизмов вызовет взрыв, и они окажутся в мире ином. Или преступники отправятся на паруснике до Тобрука, конечной цели своего путешествия. Не забывайте, он уверен, что бомба совершенно безопасна, а мир считает, что у него в заложниках находится целых пять человек. При звуке первого двигателя в Тобруке бомба взорвется. Вопрос в том, сколько погибнет в этом случае ни в чем не повинных людей. Десять тысяч, самое малое. Лейтенант Денхольм, я уже устал говорить. Вы специалист «Ариадны» по электронике, покажите известное вам устройство и объясните его назначение.

— Устройство называется критронным детонатором, — вступил в разговор Денхольм. — Очень похож на старенькое переносное радио, правда? Если бы Андропулос знал о существовании такого прибора, то не пытался бы захватить атомную бомбу. Путем ряда простых действий, хотя на самом деле это очень сложный механизм, о котором я практически ничего не знаю, можно послать электронный импульс на определенной волне и вызвать взрыв атомной бомбы. Если бы у Андропулоса был такой прибор, он мог бы произвести взрыв в Амброзском канале с любого расстояния, не дожидаясь, пока в него войдет какое-нибудь судно или пока над ним не пролетит самолет.

— Можно ли поинтересоваться, — спросил Уотерспун, — как прибор оказался в ваших руках?

— Мы посылали за ним в Америку. Его привезли только вчера.

— Что означает следующее: во-первых, вы уже заранее знали о существовании прибора и, во-вторых, знали о том, что у Андропулоса на уме. А еще кто-нибудь знал об этом?

— Командир не любит, когда его офицеры сплетничают.

Уотерспун повернулся в сторону Тальбота.

— Вы собираетесь взорвать «Ангелину»? Мою «Ангелину»?!

— К сожалению, да. Должен сказать, вы получите компенсацию в той или иной форме.

— Что за компенсацию?

— Пока не знаю. Я не уполномочен делать какие-либо предложения. Мне придется обратиться с этим вопросом к адмиралу.

— А иначе нельзя поступить? — спросила Ирен. — У вас есть радио. Вы можете связаться с беглецами и предложить им бросить бомбу за борт, а потом снять их с яхты.

— Во-первых, Андропулос мне не поверит. Во-вторых, я не собираюсь делать ничего подобного. Я уже сказал вам, что сбор доказательств против него может занять месяцы, даже годы. Я бы предложил вам с Евгенией поговорить со своими отцами, и тогда вы убедитесь, что они полностью согласны со мной. Нельзя позволять бешеному псу носиться по всему миру.

— Вот, значит, что вы подразумевали, когда говорили, и не один раз, что Андропулос никогда не попадет под суд.

— Он уже осужден.

* * *

В 2.30 утра Тальбот связался с «Ариадной», точнее, с адмиралом Хокинсом.

— Два тридцать, сэр. Работы по переносу водородных бомб на борт «Килчаррана» закончились?

— Да.

— Тогда мы приступаем к делу. Еще две небольшие мелочи, сэр. Профессор Уотерспун весьма опечален неизбежной потерей своей «Ангелины».

— Скажите ему, что это ради благого дела.

— Хорошо, сэр. Как вы считаете, министерство обороны сможет возместить ему убытки?

— Да, я гарантирую.

— Он еще упомянул о каких-то золотых кранах в ванной комнате.

— О черт побери! Ничего себе мелочь! Это же целое состояние! Тут есть о чем подумать.

— И еще один пустячок, сэр. Как вы смотрите на то, чтобы дать небольшой отпуск команде «Ариадны»? Все-таки она хорошо потрудилась.

— Эта мысль уже приходила мне в голову. Думаю, недели хватит. А вы где намерены отдыхать?

— Наверное, в Пирее. К тому же было бы неплохо отвезти девушек домой. Тогда и профессор Уотерспун с супругой смогут отправиться на поиски новых золотых безделушек. Мы свяжемся с вами минут через пять.

Тальбот положил трубку и сказал, обращаясь к Маккензи и Брауну:

— Берем курс на юго-восток. Профессор, что вы думаете о предложении адмирала?

— Вполне удовлетворен.

— Ну и прекрасно! Хотя Адмиралтейство могло отказаться компенсировать вам стоимость яхты, ведь Андропулос все равно собирался утопить ее. Лейтенант Денхольм, передайте мне критронный взрыватель.

— Это моя работа, сэр. Кажется, я отвечаю за электронику.

— Вы обязаны соблюдать устав, — строго сказал Ван Гельдер. — Передайте прибор мне.

Тальбот подошел, взял у Ван Гельдера критронное устройство, вставил в него батарейку.

— Это сделаю я. Вам рисковать нельзя. Когда мы прибудем в Пирей, молодым дамам, мне так кажется, очень понадобится ваша помощь. Они будут водить вас по университетским окрестностям и все время просвещать. И вряд ли им будет уютно в присутствии человека, который нажат на кнопку.

Тальбот разбил молотком стеклянную вставку, повернул переключатели на сто восемьдесят градусов и нажал кнопку.

* * *

«Коммандер Тальбот принял решение и уничтожил „Ангелину“ взрывом атомной бомбы. Сделал это с полного нашего одобрения и согласия. На „Ангелине“ был Андропулос со своими людьми».

Президент покачал головой и положил радиограмму на стол.

— Командир Тальбот удивительно безжалостный, но изобретательный человек.

— Его нельзя назвать безжалостным, сэр, — возразил сэр Джон. — Если бы этот очень добрый и умный человек был безжалостным, он мог бы допустить уничтожение какого-нибудь корабля или даже города. Изобретательный? А вот в этом ему действительно не откажешь.

Алистер Маклин

Страх открывает двери

Пролог

3 мая 1958 года.

Если можно назвать офисом деревянный вагончик размером два на три метра, установленный на четырехколесном прицепе, считайте, что я сижу в своем офисе. Торчу здесь уже четыре часа. От наушников болит голова, а с болот и моря надвигается мгла. Но даже если бы мне пришлось провести тут всю ночь, я поступил бы именно так: эти наушники – самая важная вещь на свете. Они – единственное средство, связывающее меня с миром.

Питер должен был выйти на связь три часа назад. Рейс из Барранкильи на север – дальний рейс, но мы уже добрую дюжину раз летали туда. Три наших старых самолета ДК находятся в отличном состоянии благодаря неустанному и тщательному уходу за ними. Пит – прекрасный пилот. Барри первоклассный штурман. Прогноз погоды на западно-карибском побережье самый благоприятный. А время, когда начинается сезон тропических циклонов, еще не настало.

Нет ни единой серьезной причины, объясняющей, почему они не вышли на связь несколько часов назад. Возможно, пропустили время сеанса из-за того, что отклонились на север в направлении Тампы – места их назначения. Может быть, они нарушили мою инструкцию о длинном перелете через Юкатан Страйт и вместо этого махнули прямо над Кубой? С самолетами, пролетающими в эти дни над охваченной войной Кубой, может случиться все что угодно. Нет, непохоже. Я подумал о грузе, с которым они летели, и это показалось еще более невероятным. Когда дело касалось риска, Пит осторожнее и предусмотрительнее меня.

Из угла офиса, где стояла рация, доносилась тихая музыка. Рация настроена на какую-то станцию, говорящую на английском языке, и уже вторично в этот вечер певец пел под гитару народную песню о смерти то ли матери, то ли жены, то ли любимой. Я так и не понял, о ком он пел. Песня называлась «Моя красная роза стала белой». Красный цвет символизировал жизнь, белый – смерть. Красный и белый – цвета трех самолетов нашей Транс-Карибской чартерной службы, занимающейся доставкой грузов на дальние расстояния. Я обрадовался, когда песня кончилась.

Мой офис не перегружен вещами: не считая рации, там только стол, два стула да картотека наших клиентов. Ток к большой рации подведен силовым кабелем, пропущенным через дырку в двери и, словно змея, извивающимся по траве и грязи до главного терминала, находящегося в одном из углов бетонированной площадки. Да, совсем забыл: в офисе еще висит зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда навестила меня здесь, а я так и не удосужился снять его со стены.

Посмотрев в зеркало, я понял, что этого не следовало делать: черные волосы, черные брови, синие глаза и бледное, измученное, напряженное лицо сразу же напомнили о том, как отчаянно я нервничал. Я отвернулся и уставился в окно.

Это едва ли было лучше. Единственным преимуществом представшего перед моим взором вида было то, что я уже не мог видеть своего лица. Но не видел и ничего другого. Смотреть из окна вагончика даже в самые лучшие времена не на что: впереди на многие мили тянулись пустынные, унылые, плоские топи, простирающиеся от аэропорта Стенли Филд до Блейза.

С сегодняшнего утра в Гондурасе начался сезон дождей: тоненькие струйки воды непрестанно скатывались по стеклу единственного окна офиса. Низкие, растрепанные и гонимые ветром тучи низвергали с неба косой дождь, и от пересохшей земли поднимались густые испарения, превращающие мир за окном в какую-то серую и мистическую нереальность.

Я снова отстучал позывные. Результат был, как и в последние пятьсот вызовов. Молчание. Я изменил частоту, желая убедиться, что с приемом все о'кей, и, услышав шум голосов, треск статического электричества, пение и музыку, снова перешел на заданную частоту.

Этот полет – самый важный из всех, которые когда-либо совершали самолеты Транс-Карибской чартерной службы. Потому и надо торчать в этом крохотном вагончике и бесконечно ждать, когда доставят запасной карбюратор. А его все не привозили. Пока нет карбюратора, красно-белый самолет ДК, припаркованный в пятидесяти метрах на площадке перед ангаром, мне так же необходим, как очки от солнца в этот дождливый день.

Нет сомнений, они уже вылетели из Барранкильи. Первое известие я получил три дня назад, когда прибыл сюда. В закодированной телеграмме не упоминалось о том, что им грозит какая-либо опасность. Операция хранилась в полнейшей тайне, и только трем надежным государственным служащим было частично известно о ней. Ллойд не хотел рисковать даже за такой баснословный куш, которого мы раньше и в глаза не видели. Поэтому вечерняя радиосводка новостей о предпринятой вчера экстремистами попытке сорвать выборы либерала Ллераса не встревожила меня: все самолеты военно-воздушных сил и гражданской авиации стояли на аэродромах на приколе, а самолеты иностранных воздушных линий не допускали к полетам. Экономика Колумбии была в таком плачевном состоянии, что она не могла себе позволить оскорбить даже иностранных голодранцев, каковыми нас считали.

И все же я не хотел рисковать. Если 4 мая, то есть послезавтра, экстремисты одержат верх и разоблачат нас, Транс-Карибская чартерная кампания должна быстро сматывать удочки. Вернее, смываться немедленно. Если к тому же учесть баснословную выручку за доставку груза на Тампу, то…

В наушниках потрескивало. Разряды слабые, но частые, словно кто-то настраивался на нашу волну. Повернув регулятор громкости до отказа, я максимально усилил звук и, отрегулировав диапазон тонкой настройки частоты, стал тщательно, как никогда, вслушиваться в эфир. Полная тишина. Ни голосов, ни морзянки. Ничего. Я сдвинул на затылок один из наушников и сунул руку в карман, чтобы вытащить пачку сигарет.

Рация оставалась включенной. И тут, в третий раз за этот вечер, менее чем через 15 минут с тех пор, как я слушал ту грустную песню в последний раз, певец запел ее снова: «Моя красная роза стала белой».

Этого нельзя было выдержать. Я сорвал наушники, подбежал к рации и выключил динамик таким резким рывком, что чуть было не сломал выключатель. Вытащив из-под стола бутылку виски и не разбавляя содовой, плеснул его в стакан. Потом снова надел наушники. И вдруг услышал…

– CQR вызывает CQS. CQR вызывает CQS. Ты слышишь меня? Отбой.

Я вцепился в ключ передатчика и микрофон так поспешно, что задел стакан. Виски расплескалось по столу, стакан упал на деревянный пол и со звоном разбился.

– CQS здесь. CQS здесь! – заорал я. – Это ты, Пит? Отбой.

– Я. Придерживаюсь курса и времени. Сожалею, что запоздал со связью, – голос Пита был слабым и далеким, но даже ровный металлический тон микрофона не мог заглушить в нем напряжения и злости.

– Торчу здесь уже несколько часов, – в моем голосе сквозь облегчение проскальзывало раздражение. Когда я почувствовал это, мне стало стыдно. – Что-нибудь не так, Пит?

– Да, неприятности. Какой-то шутник узнал о грузе у нас на борту. А может, мы просто не понравились ему. Он сунул за рацию взрывное устройство. Детонатор и взрыватель сработали, а начинка – гелигнит, тротил или еще какая-то хреновина – не взорвалась. Вышла из строя рация. Хорошо еще, что Барри захватил с собой полный ящик запасных деталей. Он только что отремонтировал рацию.

Мое лицо стало мокрым от пота, руки дрожали. Голос тоже.

– Ты хочешь сказать, что кто-то подложил бомбу и пытался взорвать самолет?

– Да.

– Кто-нибудь ранен? – я с ужасом ждал ответа.

– Успокойся, брат. Только рация вышла из строя.

– Слава Богу. Будем надеяться, что на этом неприятности кончились.

– Ты только не волнуйся, но вот уже 30 минут у нас на хвосте висит сторожевой пес – какой-то самолет американских военно-воздушных сил. Из Барранкильи, должно быть, вызвали эскорт, чтобы присмотреть за нами, – Питер резко рассмеялся. – Ведь американцы весьма заинтересованы в грузе, который у нас на борту.

– Что это за самолет? – я совершенно растерялся, ведь он не только прошел 200-300 миль до Мексиканского залива, но к тому же еще и перехватил наш самолет без радионаведения. – Тебя предупреждали об этом самолете?

– Нет, но тревожиться нечего, он и вправду американский. Мы только что разговаривали с кем-то из его экипажа. Им все известно и о нас, и о нашем грузе. Это старый «Мустанг», оборудованный дополнительными бензобаками для дальних рейсов. Истребитель не смог бы так долго продержаться в воздухе.

– Понятно, – видно, я, как всегда, волновался без всяких на то оснований. – Какой держишь курс?

– Постоянный 040.

– Где находишься?

Он что-то сказал, но я не разобрал. Прием ухудшился, нарастали помехи.

– Повтори, будь добр…

– Барри сейчас исправляет навигационный прибор. Трудится вовсю. Просит еще минуты две…

– Дай мне Элизабет.

– Привет, Вилко! – Потом пауза, и снова ее голос. Голос женщины, которая была мне дороже всего на свете: – Я очень сожалею, дорогой, что мы так напугали тебя. – В этих словах была вся Элизабет: сожалела, что меня напугала, и ни слова о себе самой.

– У тебя все в порядке? Ты уверена, что у тебя…

– Конечно, – голос ее тоже был отдаленным и еле слышным, но в нем звучали присущая ей жизнерадостность и бодрость. Я слышал их, хотя нас разделяли 15 тысяч километров. – Мы почти у цели. Вижу на земле огни, – минутное молчание, и ее тихий, едва слышный голос: – Я очень люблю тебя, дорогой. Люблю навсегда, навсегда, навсегда…

Счастливый, я откинулся в кресле, расслабился и наконец-то начал успокаиваться. Потом вскочил и уже наполовину наклонился над рацией, как вдруг услышал крик Элизабет и вслед за ним резкий, голос Пита:

– Он пикирует прямо на нас! Ты слышишь?! Этот подонок спикировал прямо на нас. Он открыл огонь и стреляет из всех пулеметов. Он идет прямо…

Голос Пита перешел в какой-то задыхающийся, булькающий стон. Стон прервал отчаянный и мучительный крик Элизабет, и в то же самое мгновенье меня оглушило стаккато взрывающихся снарядов, от которого завибрировали наушники на моей голове. Все это продолжалось не более двух секунд, а то и меньше. Потом тишина: ни пальбы, ни стона, ни крика. Гробовая тишина.

Две секунды. Две секунды, отнявшие все, что было для меня жизнью. Две секунды, оставившие меня в полном одиночестве в пустом, жестоком, разрушенном и бессмысленном мире.

Моя красная роза стала белой.

Это произошло 3 мая 1958 года.

Глава 1

Не знаю, какого именно человека я ожидал увидеть за полированным столом красного дерева. Подсознательно он ассоциировался в моем представлении с аналогичными нелицеприятными персонажами, облик которых возник при чтении книг и просмотре кинофильмов. Это происходило в те далекие времена, когда было достаточно свободы для подобного времяпрепровождения, когда книги читались, а фильмы смотрелись без разбора. Единственные отклонения в наружности судей, служащих в соответствующих заведениях юго-востока Соединенных Штатов я усматривал в их весе: одни – высушенные, худосочные и жилистые, а другие – с тройными подбородками и соответствующим этим подбородкам обилием мяса и жира на теле. Как правило, судья оказывался пожилым человеком, одетым в белый помятый костюм и бывшую когда-то белой, но потерявшую свежесть рубашку. На шее обычно повязан галстук в виде шнурка от ботинок, на голове красовалась панама с цветной лентой. Лицо чаще всего красное, нос сизый, и, конечно, судью украшали серебристые, в стиле Марка Твена, усы с опущенными концами, облитые водой из сифона, мятной водкой или чем-то еще, что они употребляют в местах, подобных судам. Выражение лица равнодушное, осанка аристократическая, моральные принципы высокие, а интеллект весьма умеренный.

Судья Моллисон очень разочаровал меня. Он не соответствовал ни одной из моих характеристик, за исключением, возможно, моральных принципов, а их с первого взгляда не обнаружишь. Он был молод, чисто выбрит, в безупречно сшитом светло-сером костюме из тонкой шерсти. Галстук старомодный. Что касается мятной водки, то сомневаюсь, что он вообще заглядывал в бар, если не считать случаев, когда у него возникало желание прихлопнуть это заведение. Он выглядел мягким, не будучи таковым, он выглядел умным и полностью соответствовал этому определению. Его ум был острым, как игла. И сейчас, проткнув меня ею, он с бесстрастным лицом наблюдал, как я извиваюсь. И выражение его лица было мне совсем не по вкусу!

– Давайте, давайте, говорите, мы ждем ответа, мистер… э… Крайслер. – Он не выразил словами, что не верит тому, что мое имя Крайслер, но если бы присутствующие в зале суда люди не заметили недоверия в его тоне, они с успехом могли бы сидеть дома и не искать развлечений.

И, конечно, не могли не заметить его тона несколько школьниц, которые, с круглыми от впечатлений глазами, храбро постигали уроки уголовного права в атмосфере греха, порока и беззакония. Не могла не заметить этого блондинка с грустными глазами, спокойно сидящая на скамейке в первом ряду, а также огромный, заросший черными волосами обезьяноподобный тип в четвертом ряду. По крайней мере, его сломанный нос под едва заметным просветом между бровями и лбом то и дело заметно подергивался. А может, его просто донимали мухи. В зале суда их полным-полно. Я с раздражением подумал, что если внешность человека говорит о его характере, то этот верзила должен был бы сидеть на моем месте. Я снова повернулся к судье.

– Вот уже в третий раз, судья, вы испытываете затруднения, припоминая мое имя. Между тем некоторые наиболее сообразительные люди, слушающие вас, уже уловили его. Вам следовало бы быть более собранным, мой друг!

– Я вам не друг, – голос судьи Моллисона был подчеркнуто официальным и недружелюбным, – и вы еще не на скамье подсудимых. Здесь нет присяжных заседателей, и дело только слушается, мистер… э… Крайслер.

– Крайслер, а не э… Крайслер. Но вы ведь чертовски уверены, что суд состоится. Не так ли, судья?

– Советую следить за выражениями и манерами, – резко бросил судья. – Не забывайте, что я могу отправить вас под стражу и в тюрьму, причем на неопределенное время. Вернемся к вашему паспорту. Где он?

– Не знаю. Наверное, потерял.

– Где?

– Если бы я знал, то не потерял бы.

– Это понятно, – сухо сказал судья, – но если бы мы могли ориентировочно установить место, где он был утерян, то уведомили бы соответствующие полицейские участки. Когда вы впервые заметили пропажу и где находились в это время?

– Три дня назад. И вы хорошо знаете, где я находился все это время. Сидел в ресторане мотеля «Контесса», ел обед и занимался своими собственными делами. Тут явился дикий Билл Хичкок со своими полицейскими, и они набросились на меня, – я жестом показал на крошечного шерифа, одетого в костюм из легкой ткани, называемой «альпага». Шериф сидел в кресле с соломенным сиденьем прямо напротив судьи, и я подумал, что в Марбл-Спрингс нет ограничений в отношении роста полицейских офицеров, стоящих на страже закона: рост шерифа от макушки до выполненных на заказ ботинок с внутренним каблуком и максимально толстой стелькой не превышал 160 сантиметров.

Шериф так же, как и судья, весьма разочаровал меня. Хоть я ничего особенного и не ждал от этого законника с Дикого Запада вместе с его кольтом, но все же думал, что при нем будет хотя бы шерифский значок или пистолет. Не было ни значка, ни пистолета. По крайней мере, в пределах видимости. Единственным пистолетом в зале суда оказался короткоствольный кольт в кобуре офицера, стоящего справа в полуметре у меня за спиной.

– Они не набрасывались на вас, – терпеливо втолковывал судья Моллисон. – Они искали заключенного, который бежал из ближайшего лагеря, находящегося под охраной дорожного контроля нашего штата. Марбл-Спрингс город маленький, и незнакомые люди тут как на ладони. Их замечают сразу. Вас здесь никто не знает. Совершенно естественно…

– Естественно! – перебил его я. – Послушайте, судья, я разговаривал с тюремным надзирателем. Он сказал, что заключенный сбежал днем, в 6 часов дня, чтобы быть точным, а конный полицейский задержал меня в 8 вечера. Значит, вы полагаете, что за два часа я сбежал из тюрьмы, освободился от наручников, принял ванну, помыл голову шампунем, сделал маникюр, побрился, сходил к портному, чтобы он снял с меня мерку, и успел сшить костюм, купил нижнее белье, рубашку и ботинки?

– Да, и такое случалось, – прервал меня судья. – Отчаянный парень с револьвером или дубинкой…

– И с отросшими на 75 миллиметров волосами… И все это за два часа?

– Там было очень темно, – вмешался было шериф, но судья сделал ему знак молчать.

– Вы возражали против допроса и обыска. Почему?

– Я уже говорил, что занимался своими собственными делами. Сидел в респектабельном ресторане и никого не трогал. Там, откуда я прибыл, человеку не требуется разрешения властей на то, чтобы дышать и ходить, где ему заблагорассудится.

– Здесь такого разрешения этому человеку тоже не требуется, – терпеливо объяснял мне судья. – От вас потребовали только предъявить ваши водительские права, страховое свидетельство, поручительское свидетельство, старые письма или любые другие документы, удостоверяющие вашу личность. Вам следовало всего-навсего выполнить это требование.

– Я и хотел выполнить его…

– Тогда почему же это произошло? – судья кивнул вниз на шерифа. Я проследил за его взглядом. Когда впервые увидел шерифа в мотеле «Контесса», он и тогда показался мне далеко не красавцем, теперь же наклеенные на лоб, подбородок и скулу широкие куски пластыря подчеркивали это.

– А чего вы хотели? – пожав плечами, спросил я. – Когда взрослые парни начинают играть в свои игры, маленькие дети должны сидеть дома со своими мамочками.

Шериф подскочил на стуле, глаза его сузились, руки с такой силой вцепились в подлокотники кресла, что побелели суставы. Судья нетерпеливо махнул ему рукой, усаживая на место.

– Две гориллы, которые были с шерифом, набросились на меня и начали избивать. Это была самозащита.

– Если они напали на вас, – ледяным голосом спросил судья, – то как вы объясните тот факт, что один из офицеров шерифа все еще лежит в госпитале с поврежденной коленной чашечкой, а у другого сломана челюсть, в то время как на вас нет никаких следов побоев?

– Я объясню это тем, что ваши парни не в форме и мало тренируются, судья. Штату Флорида следует тратить больше денег на обучение своих полицейских офицеров и уделять больше внимания их внешнему виду. Возможно, если бы они не объедались гамбургерами и меньше пили пива…

– Молчать! – наступила короткая пауза, пока судья пытался привести в норму свои нервы. Я снова оглядел зал суда. Школьницы все еще сидели с вытаращенными глазами: такого зрелища они никогда еще не видели в своем классе; блондинка из первого ряда, не отрываясь, смотрела на меня, выражение ее лица было одновременно и любопытным и удивленным, словно она усиленно пыталась осознать что-то. Сидящий позади нее тип со сломанным носом, устремив взгляд в пространство, с ритмичностью автомата жевал окурок потухшей сигары; судебный репортер казался спящим; конвойный у двери с олимпийским спокойствием созерцал сцену битвы. За спиной конвойного через открытую дверь я видел ослепительный свет полуденного солнца, серую от пыли улицу. Еще дальше виднелась роща беспорядочно посаженных карликовых пальм, озаренных мерцающим блеском солнца, отраженного в зеленых водах Мексиканского залива…

Наконец, судья пришел в норму.

– Мы установили, – резко проговорил он, – что вы жестокий, высокомерный, дерзкий и опасный человек. При вас найден револьвер, кажется, его называют малокалиберным лилипутом. У меня есть все основания заключить вас в тюрьму за неуважение к суду, оказание сопротивления и нападение на полицейских, находящихся при исполнении своих обязанностей, а также за незаконное ношение смертельно опасного оружия. Но я этого не сделаю, – после небольшой паузы он заговорил снова: – Мы предъявим вам значительно более серьезные обвинения.

Судебный репортер открыл на мгновение один глаз, но тут же отключился и снова заснул. Тип со сломанным носом вытащил изо рта то, что осталось от окурка, осмотрел его, сунул обратно в рот и снова принялся методично жевать его. Я промолчал.

– Где вы были перед тем, как прибыли сюда? – резко спросил судья.

– В Санта-Катарине.

– Я не это имел в виду. Но ладно… Как вы прибыли сюда из Санта-Катарины?

– Автомобилем.

– Опишите эту машину и шофера.

– Зеленый «салон-седан», так, наверное, вы называете его. А за рулем бизнесмен средних лет. Рядом сидела его жена. Он – седой, она – блондинка.

– И это все, что вы запомнили? – вежливо спросил Моллисон.

– Да, все.

– Полагаю, вам ясно, что подобное описание годится для миллиона супружеских пар и их автомобилей?

– Но вы ведь знаете, как это бывает, – пожал я плечами. – Когда не ожидаешь, что тебя будут допрашивать, незачем запоминать.

– Хватит. Хватит, – прервал судья. – И автомобиль этот не нашего штата, конечно?

– Да, не вашего. Но слово «конечно» здесь ни к чему.

– Вы впервые прибыли в нашу страну и уже знаете, как отличать номерные знаки?

– Человек за рулем сказал, что приехал из Филадельфии. Ну я и решил, что машина не из вашего штата.

Судебный репортер закашлялся. Судья окинул его холодным взглядом и повернулся ко мне.

– И вы прибыли в Санта-Катарину из…?

– Майами.

– И также на автомобиле, конечно?

– Нет, автобусом.

Судья посмотрел на судебного клерка, тот слегка покачал головой. Потом судья снова повернулся ко мне. Выражение его лица даже с натяжкой нельзя было назвать дружелюбным.

– Вы не только беззастенчивый и наглый лжец, Крайслер, – он опустил слово «мистер», и я понял, что время любезных изъяснений прошло. – Вы к тому же еще и беспечный человек. К вашему сведению, нет автобусных рейсов из Майами до Санта-Катарины. Вы провели прошлую ночь в Майами?

Я кивнул.

– Вы провели ночь в отеле, но, конечно, забыли его название?

– На самом деле…

– Хватит. Поберегите наше время, – судья поднял руку, прерывая меня. – Ваша наглость перешла все границы, и мы не можем больше превращать суд в балаган. Мы уже достаточно наслушались сказок. Автомобили, автобусы, Санта-Катарина, отели, Майами – все это вранье! Вы вообще никогда не были в Майами. Как думаете, почему мы держали вас три дня под арестом?

– Уж лучше вы сами скажите, почему держали, – подзадорил его я.

– И скажу. Держали, чтобы провести полное расследование. Мы связались с иммиграционными властями и всеми авиалиниями, самолеты которых совершают рейсы в Майами. Ваша фамилия не значится ни в списках иностранных, ни в списках местных пассажиров, описанию вашей внешности не соответствует ни один из пассажиров, находящихся в тот день в самолетах. А вас не так-то просто проглядеть!

Я знал, что он имеет в виду. На моей голове был огненно-рыжий парик, а брови черны, как смоль. Мне никогда в жизни не встречались люди с подобным поразительным сочетанием. Такой человек сразу бросался в глаза. Сам-то я привык к необычной раскраске, хотя, должен признаться, мне потребовалось немало времени. А если к этому маскараду прибавить еще и хромоту да длинный шрам от правой брови до мочки правого уха, то какая уж тут может быть идентификация! Именно в этом маскараде и скрывался ответ на полицейский рапорт.

– Насколько мы могли установить, – холодно продолжал судья, – вы сказали правду всего один раз. Только один раз, – судья замолчал, посмотрел на юношу, который только что открыл дверь, ведущую из служебного помещения, и высокомерно вскинул брови. Ни нетерпения, ни раздражения, полное спокойствие – словно всем своим видом хотел сказать, что он, судья Моллисон, не из слабаков и намерен еще потягаться со мной.

– На ваше имя только что пришел вот этот конверт, сэр – сказал юноша и показал конверт. – Это, наверное, радиодонесение.

– Давай его сюда, – судья посмотрел на конверт, кивнул неизвестно кому и снова повернулся ко мне.

– Итак, как я уже говорил, вы сказали правду только один раз. Сказали, что прибыли сюда из Гаваны. И вы действительно оттуда. В полицейском участке, где вас держали, чтобы допросить и произвести доследование, вы забыли вот этот документ, – он сунул руку в ящик стола и вытащил что-то в голубовато-золотисто-белых тонах.

– Узнаете?

– Это британский паспорт, – спокойно сказал я. – И хотя мои глаза не телескопы, допускаю, что он принадлежит мне. Иначе бы вы не прибегли к этому концерту. Но если мой паспорт все это время находился у вас, почему…

– Потому что пытались определить, насколько вы погрязли во лжи, и убедились, что вам нельзя доверять ни на грош, – он с любопытством посмотрел на меня. – Вам, конечно, известно, что это означает? Если ваш паспорт у нас, значит мы имеем еще кое-какие сведения впридачу. Вы производите впечатление человека бесстрастного и хладнокровного, Крайслер. К тому же вы весьма опасны. А впрочем, может быть, просто-напросто глупы?

– Что вам от меня нужно? Вы хотите, чтобы я упал в обморок?

– Наша полиция и иммиграционные власти, по крайней мере в настоящее время, установили хорошие взаимоотношения с кубинскими коллегами, – он, по-видимому, не расслышал, что я пытаюсь перебить его, и продолжал: – Телеграммы в Гавану дали нам гораздо больше, чем сведения в вашем паспорте. Они содержат очень интересную информацию. Вы – не Крайслер, а Форд. Два с половиной года провели в Вест-Индии и хорошо известны местным властям на основных островах.

– Слава, судья, великое дело! Когда у тебя столько друзей…

– Дурная слава. За два года трижды сидели в тюрьме за мелкие проступки, – судья Моллисон бегло просмотрел бумагу, которую держал в руке. – Неизвестно, на какие доходы существовали. Вы работали всего три месяца в должности консультанта гаванской фирмы, специализирующейся на подводных работах, – он посмотрел на меня. – Может быть, вы поподробнее расскажете, чем именно занимались, работая на этой фирме?

– Я определял глубину…

Он задумчиво посмотрел на меня и снова занялся изучением бумаги.

– Вы были связаны с преступниками и контрабандистами. В основном с преступниками, занимающимися кражей и контрабандой драгоценных камней и металлов. Известно также, что они подстрекали или пытались подстрекать рабочих к беспорядкам в Нассау и Мансанильо, хотя их цели не имели никакого отношения к политике. Некоторые из них высланы из Сан-Хуана, Гаити, Венесуэлы и объявлены персонами «нон грата» на Ямайке. Им запрещено высаживаться на берега Нассау и Багамских островов, – он внезапно остановился и посмотрел на меня. – Вы британский подданный и вместе с тем персона, нежелательная на британской территории.

– Это явное предубеждение, судья.

– Нет сомнений, что вы нелегально проникли на территорию Соединенных Штатов Америки, – судью Моллисона, видимо, трудно было сбить с пути, когда он закусил удила. – Как вы сюда проникли – не мое дело. Такое постоянно происходит в этих местах. Возможно, прибыли через Ки-Уэст и ночью высадились на берег где-нибудь в районе порта Шарлотты. Это не имеет значения. Теперь вдобавок к нападению на полицейских офицеров, стоящих на страже закона, и к незаконному ношению оружия без заполнения декларации на его принадлежность или без лицензии на его ношение вам можно предъявить обвинение в нелегальном проникновении в нашу страну. Человек с таким досье заслуживает за эти преступления сурового наказания, Форд. Однако приговор не будет вынесен. Во всяком случае, его вынесут не здесь. Я проконсультировался с государственными иммиграционными властями, и они согласились со мной: лучшее решение дела – депортация. У нас нет ни малейшего желания заниматься людьми, подобными вам. Кубинское руководство сообщило, что вы сбежали из-под охраны и вырвались из полицейского участка, где содержались по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам среди докеров. Пытались застрелить полицейского. За такие преступления на Кубе выносят суровые приговоры. Первое обвинение не влечет за собой необходимости выдачи вас кубинским властям, по второму обвинению у нас нет требований о выдаче от компетентных служб. Однако, как я уже упоминал, мы намерены руководствоваться не законами о выдаче преступников, а законами о депортации. И мы решили депортировать вас в Гавану, где соответствующие официальные лица встретят самолет, когда он приземлится завтра утром на Кубе.

Я стоял неподвижно и не проронил ни слова. В зале суда воцарилась тишина. Откашлявшись, заявил:

– Думаю, что вы слишком жестоки ко мне, судья.

– Это зависит от точки зрения, – безразлично произнес он и поднялся, чтобы уйти. Но, бросив взгляд на конверт, который ему принес юноша, сказал: – Одну минуту. – Снова сел, вскрыл конверт, вытащил из него тонкие листы бумаги, взглянул на меня, и слабая улыбка тронула его губы: – Мы просили Интерпол навести справки на вашей родине. Правда, я не думаю, что получим еще какую-то полезную информацию. Мы уже располагаем ею. Полагаю, здесь нет свежих, еще неизвестных нам сведений, которые не были бы уже зафиксированы. Хотя, минутку!

Его спокойный, неторопливый голос вдруг перешел в крик. Задремавший репортер взвился на стуле, как игрушечный черт из коробки, потом выпрямился и тут же, вдвое согнувшись, стал поднимать с полу упавшие записную книжку и ручку.

– Одну минуту, – сказал судья и снова стал читать первую страницу телеграммы: – Улица Поля Валери, дом 37-б. Ваш запрос получен и т. д. и т. д.

Основной текст содержал следующее:

«С сожалением вынуждены информировать вас, что преступник по имени Джон Крайслер в нашей картотеке не значится. Есть картотеки на четверых других мужчин, но среди них едва ли может быть интересующее вас лицо. Идентификацию провести невозможно, так как мы не располагаем обмерами черепной коробки и отпечатками пальцев. Судя по описанию, человек по вашему запросу очень похож на умершего Джона Монтегю Тальбота. Учитывая вашу просьбу срочно установить личность неизвестного, высылаем вам копию досье Тальбота. Сожалеем, что ничем больше помочь не можем.

Джон Монтегю Тальбот. Рост 1 м 80 см, вес 83 кг. Густые рыжие волосы с пробором слева, синие глаза, густые черные брови, над правым глазом шрам от удара ножом, орлиный нос, исключительно ровные зубы. Левое плечо держит немного выше правого, сильно хромает».

Судья посмотрел на меня, а я через открытую дверь стал смотреть на улицу. Должен признаться, описание было составлено неплохо.

Судья продолжал читать:

«Дата рождения неизвестна. Возможно, это начало тысяча девятьсот двадцатого года. Место рождения неизвестно. Сведений о службе в армии во время войны не имеется. В тысяча девятьсот сорок восьмом году окончил Манчестерский университет и получил диплом бакалавра технических наук. В течение трех лет работал на фирме „Сибл-Горман и K°“».

Моллисон замолчал и неприязненно уставился на меня:

– Что это за фирма – «Сибл-Горман и K°»?

– Никогда не слышал о такой.

– Уж конечно, не слышали. Зато я слышал. Это хорошо известная инженерная фирма, специализирующаяся, кроме всего прочего, на изготовлении всех типов оборудования для подводных работ. Эта фирма тесно связана с фирмой, где вы работали в Гаване. Не так ли?

Судья, видимо, не ожидал ответа, так как сразу вернулся к чтению:

«Специализировался по поднятию ценностей с затонувших кораблей и в глубоководных погружениях. Ушел из фирмы „Сибл-Горман и K°“, поступил на работу в датскую фирму, из которой через полтора года уволился. За увольнением последовало расследование в связи с пропажей двух золотых слитков весом 12,7 кг и стоимостью 60000 долларов, поднятых фирмой со дна Бомбейской гавани с останков затонувшего корабля „Форт Стрикене“, на борту которого находились сокровища. 14 апреля 1944 г. из-за взрыва боеприпасов корабль взлетел на воздух и затонул. Вернулся в Англию, работал на фирме подводных работ в Портсмуте. Во время работ по поднятию затонувшего у мыса Лизард судна „Нантакет Лайт“ в июне 1955 года связался с известным похитителем драгоценностей Мораном по кличке „Корнере“. На борту корабля был ценный груз – он перевозил из Амстердама в НьюЙорк бриллианты. Поднятые со дна драгоценности, оцененные в 80000 долларов, исчезли. Тальбота и Морана выследили в Лондоне, арестовали, но им удалось бежать из тюремной машины. При этом Тальбот выстрелил в полицейского офицера из припрятанного автоматического пистолета. Вскоре офицер скончался».

Я резко наклонился вперед, до боли вцепившись руками в перила ограждения. Глаза всех присутствующих устремились на меня, а мои глаза смотрели только на судью. В душном зале воцарилась тишина, которую нарушало только сонное жужжание мух, летающих где-то высоко над головой, да мягкий шелест лопастей большого вентилятора, укрепленного под потолком.

Снова зазвучал голос судьи:

«Тальбота и Морана в конце концов выследили: они скрывались в помещении склада резиновых изделий, расположенном на берегу реки». Моллисон теперь читал медленно, почти запинаясь, словно ему нужно было время, чтобы полностью оценить значение произносимых им слов. «Окруженные бандиты отказались сдаться и целых два часа сопротивлялись всем попыткам полицейских, вооруженных пистолетами и бомбами со слезоточивым газом, обезвредить их. Последующий взрыв вызвал необычайной силы пожар, в результате которого склад сгорел дотла. Выходы из склада были перекрыты полицией, чтобы отрезать преступникам все возможности побега. Оба преступника погибли в огне. Через 24 часа пожарные, не обнаружив никаких следов Морана, пришли к заключению, что его труп полностью превратился в пепел. Найдены были обгоревшие останки Тальбота, личность которого удалось точно установить по рубиновому кольцу, которое он носил на левой руке, медным пряжкам ботинок и автоматическому пистолету немецкого производства калибра 4,25, который, как известно, он постоянно носил при себе».

Несколько минут судья просидел в полном молчании. Потом он, словно не веря своим глазам, удивленно воззрился на меня, заморгал и медленно стал переводить взгляд с предмета на предмет, пока не остановил его на маленьком человеке, сидящем на стуле с плетеным сиденьем.

– Пистолет калибра 4,25, шериф. У вас есть какие-либо соображения на этот счет?

– Есть, – лицо шерифа было холодным и твердым, а голос под стать выражению лица. – Такой пистолет мы называем автоматическим пистолетом 21-го калибра. Насколько мне известно, есть только один пистолет такого типа – «Лилипут» немецкого производства. Именно такой пистолет был обнаружен у задержанного при аресте.

Это было утверждение. Шериф не сомневался в своей правоте.

– И к тому же у него на левой руке рубиновое кольцо, – судья снова покачал головой и потом долгим, долгим взглядом уставился на меня.

– Леопард, преступный леопард никогда не меняет своей пятнистой шкуры. Тот, кого разыскивают за убийство, а возможно – за два убийства, может сделать все что угодно со своим сообщником на складе. Ведь нашли его труп, а не ваш, не так ли?

Люди, находящиеся в зале, сидели в гробовом молчании, шоке и неподвижности. Если бы на пол упала булавка, она произвела бы такой же эффект, как появление авиадесанта.

– Он убил полицейского, – шериф облизнул губы и взглянул на Моллисона, – а за убийство полицейского в Англии вешают, не так ли, судья?

Тот снова обрел равновесие.

– Вынесение приговора не относится к компетенции нашего суда, определить…

– Воды! – прохрипел я.

Голос был мой, но даже для моего собственного слуха он прозвучал, как карканье. Перегнувшись через ограждение и слегка покачиваясь, я оперся одной рукой о перила, а другой вытер пот со лба.

У меня было достаточно времени, чтобы обдумать эту сцену. И мне кажется, что вид мой стал таким, как надо. По крайней мере, надеялся на это.

– Я… мне кажется, я теряю сознание… воды… неужели здесь нет воды?!

– Воды? – голос судьи был неторопливым и доброжелательным. – Боюсь, что здесь нет…

– Вон там, – задыхаясь, я сделал слабый жест, указывая рукой куда-то справа от офицера, который сторожил меня. – Умоляю, воды…

Полицейский посмотрел назад. Мне было бы очень удивительно, если бы он не сделал этого. И в ту же самую минуту я развернулся на носках и левой рукой изо всех сил ударил его в солнечное сплетение, врезавшись костяшками пальцев в украшенный стальными заклепками и тяжелой бронзовой пряжкой ремень, опоясывающий его талию. Костяшки пальцев практически вышли из строя, и неплохо было бы заменить их новыми. От нечленораздельного крика заколебался воздух, и еще не успело отзвенеть в неподвижном зале суда эхо его голоса, как он начал падать. Увидев это, я резко повернул его лицом к себе и, выхватив из кобуры тяжелый кольт, стал медленно обводить им зал. Все это произошло до того момента, когда полицейский, ударившись о перегородку, отделяющую место подсудимого, кашляя, задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, медленно осел на деревянный пол.

Я быстро оглядел всех присутствующих в зале. Человек со сломанным носом уставился на меня с таким изумлением, какое вообще могло отразиться на его тупом лице. Рот у него широко раскрылся, а изжеванный огрызок сигары каким-то непонятным образом удерживался в углу рта на нижней губе.

Блондинка с широко раскрытыми глазами нагнулась, держась рукой за щеку. При этом большим пальцем она поддерживала подбородок, а указательным прикрывала рот. Судья перестал быть судьей, он превратился в восковую персону и неподвижно, как изваяние, только что вышедшее из-под резца скульптора, сидел в кресле. Клерк, репортер, полицейский у двери замерли в неподвижности, как и судья, а группа школьниц и пожилая старая дева, сопровождавшая их, по-прежнему сидели с вытаращенными глазами, но любопытство на их лицах сменилось страхом. Брови девушки-подростка, которая сидела рядом со мной, поднялись на лоб, губы дрожали. Казалось, она вот-вот закричит или заплачет от ужаса. Я смутно надеялся, что до крика не дойдет, но через какое-то мгновение понял, что это уже не имеет значения, так как в самые ближайшие минуты в зале все равно воцарится невообразимый шум.

Оказалось, что шериф не был безоружен, как я предполагал: он потянулся за пистолетом. Его движение было не таким быстрым и незаметным, как учило кино моей юности. Длинные борта легкого пиджака мешали движению руки, к тому же ограниченному препятствием в виде подлокотника соломенного кресла. Прошли целые четыре секунды, прежде чем его рука коснулась рукоятки пистолета.

– Не надо, шериф! – проговорил я. – Пушка в моей руке нацелена верно.

Но храбрость, вернее, безрассудная храбрость маленького мужчины была обратно пропорциональна его росту. По решимости в глазах, по губам, слегка приподнятым над плотно сжатыми пожелтевшими от табака зубами, я понял, что остановить его может только одно. Вытянув руку на всю длину, я поднял пистолет так, что его ствол оказался на одном уровне с моими глазами. Прием стрельбы с бедра, не прицеливаясь, применял Дан, стреляя в птиц. Но здесь он не годился. Как только рука шерифа показалась из пиджака, я нажал на курок.

Эхо выстрела из тяжелого кольта, увеличенное во множество раз отражением от стен небольшого судебного зала, заглушило все другие звуки. Никто так и не понял, что произошло: то ли закричал шериф, то ли пуля пробила ему руку, то ли она попала в револьвер и рикошетом отскочила от него. Все, кто был в зале, могли быть уверены только в том, что видели собственными глазами. Правая рука и правый бок шерифа конвульсивно задергались, револьвер, несколько раз перевернувшись в воздухе, отлетел назад и упал на стол в нескольких сантиметрах от записной книжки испуганного репортера.

А мой кольт был уже нацелен на человека, стоящего у двери.

– Иди-ка поближе к нам, приятель, – пригласил я. – У тебя такой вид, словно ты решил позвать кого-нибудь на помощь.

Я подождал, пока он прошел полпути до прохода между рядами, потом быстро повернулся вокруг своей оси, услышав шаркающие шаги за спиной.

Торопиться было незачем. Полицейский встал на ноги, но это было, пожалуй, все, что можно было сказать о нем. Он уже стоял, согнувшись вдвое, одной рукой держась за солнечное сплетение, а другой вытирал костяшками пальцев пыль с пола. Потом затрясся от безудержного кашля и, хватая ртом воздух, стал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь унять боль. Вскоре его тело приняло скорченную жалкую позу. Но на его лице не было страха, на нем были написаны только боль, ярость и стыд… И смертельная решимость.

– Отзови своего сторожевого пса, шериф, – отрывисто бросил я. – На этот раз влеплю ему на всю катушку.

Шериф злобно посмотрел на меня и выругался одним-единственным, но очень нецензурным словом. Он сидел, согнувшись в кресле, вцепившись левой рукой в кисть правой и производя впечатление человека, слишком занятого своими собственными неприятностями, чтобы его беспокоила боль, испытываемая другим.

– Отдай мой пистолет, – прохрипел полицейский. Голос его осип, и эти два слова дались с величайшим трудом. Шатаясь, как пьяный, он сделал один неверный шаг вперед и был уже в двух метрах от меня. Совсем молоденький паренек: ни днем больше двадцати одного года.

– Эй, судья! – крикнул я.

– Не суйся, Доннелли! – рявкнул судья Моллисон, сбрасывая шок своего первого оцепенения. – Не смей, говорю тебе. Этот человек – убийца. Ему терять нечего.

Ему ничего не стоит прикончить и тебя. Стой на месте и не ерепенься.

– Отдай мне пистолет, – повторил полицейский, словно судья Моллисон говорил не с ним, а сам с собой. Предупреждение Моллисона не возымело на парня ни малейшего эффекта. Голос. Доннелли был деревянным и бесстрастным. Это голос человека, решение которого уже не зависит от его воли, это уже было не решение, а единственный смысл его жизни.

– Стой на месте, сынок, – спокойно сказал я. – Судья сказал истинную правду – мне терять нечего. Если ты сделаешь лишь один шаг, прострелю тебе ягодицу. Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, что может натворить неслышно летящая, быстрая свинцовая пуля? Ты слышишь, Доннелли? Если эта пуля угодит тебе в бедро, она так разворотит его, что ты станешь таким же калекой, как я, и будешь хромать до конца своих дней; если же она попадет в бедренную артерию, и глазом не успеешь моргнуть, как истечешь кровью. Понял, дурачок?

Зал суда вторично содрогнулся от резкого выстрела из кольта и глухо прозвучавшего отзвука. Лоннелли упал на пол, обхватив обеими руками щиколотку ноги. На его лице отразилась вся гамма чувств: непонимание перешло в удивление, которое сменилось неверием в то, что такое могло произойти с ним.

– Рано или поздно все мы должны усвоить уроки, которые преподносит нам жизнь, – ровным голосом сказал я, бросив взгляд в направлении открытой двери: выстрелы могли привлечь внимание. Но никого не было видно. Может быть, потому, что в придачу к двум констеблям – причем временно ни тот ни другой не могли приступить к выполнению своих обязанностей, так как оба набросились на меня еще в «Контессе» – все полицейские силы Марбл-Спрингс включали только шерифа да Доннелли. И все же медлить было так же глупо, как и опасно.

– Тебе далеко не уйти, Тальбот! – тонкогубый рот шерифа извивался, как червяк, делая отчаянные движения, так как шериф говорил одними губами, не разжимая плотно сомкнутых зубов. – Не пройдет и пяти минут со времени твоего побега, как каждый полицейский офицер в округе бросится тебя искать, а через 15 минут приказ найти тебя будет отдан по всему штату. – Он замолчал, потом сморщился, лицо исказили спазмы. Когда он снова посмотрел на меня, вид его был ужасен.

– Мы сообщим куда следует об убийце, Тальбот, о вооруженном убийце, и будет отдан приказ застрелить тебя, как бешеную собаку. Стрелять в тебя будут с одной целью: чтобы убить.

– Послушайте, шериф, – начал судья, но тот перебил его.

– Простите, судья. Он мой, – шериф посмотрел вниз на лежащего и стонущего полицейского. – В ту самую минуту, когда Тальбот схватился за пистолет, он вычеркнул себя из списка ваших подопечных. Тебе не жить, Тальбот. Недолго тебе еще бегать!

– Итак, вы намерены застрелить меня? – задумчиво спросил я и оглядел зал суда. – Нет, нет, джентльмены, видно, все вы воспитаны на одной идее: смерть или слава. На идее, что вам на грудь повесят медали…

– Что за вздор вы несете? – заинтересовался шериф.

– Школьница для этой цели не годится. С ней может быть истерика, – пробормотал я и, покачав головой, посмотрел на блондинку. – Очень сожалею, мисс, но мой выбор пал на вас.

– Что? Что вы хотите этим сказать? – Возможно, она испугалась, а возможно, хотела казаться испуганной. – Что вам от меня нужно?

– Вы. Кстати, вы слышали, что сказал карманный ковбой? Как только полицейские увидят меня, они начнут пальбу во все, что будет у них перед глазами. Но они не станут стрелять в хорошенькую девушку, особенно в такую милашку, как вы. Я в цейтноте, мисс, и мне нужна охранная грамота. Моей охранной грамотой будете вы.

– Будь все проклято, – раздался осипший от испуга голос судьи Моллисона. – Тальбот, вы не имеете права! Это же ни в чем не повинная девушка, а вы ставите под угрозу ее жизнь!..

– Нет, не я, – голос мой был тверд. – Если кто-то решил подвергнуть ее жизнь опасности, так это присутствующие здесь друзья шерифа.

– Но… но, мисс Рутвен – моя гостья. Сегодня днем я пригласил ее сюда, чтобы…

– Отлично понимаю, что это нарушение законов гостеприимства, которым так славятся южные штаты. Да, я отлично понимаю это. Знаток этикета Эмили Пост наверняка бы вынесла порицание моим манерам, – я схватил девушку за руку и резким рывком заставил встать. Не выпуская ее руки, потащил к выходу. – Пошевеливайтесь, мисс, у нас не так уж много…

Я выпустил ее руку, быстрыми шагами направился к проходу между рядами и, схватив заряженный пистолет, начал совершать им круговые движения. Какое-то время я внимательно разглядывал верзилу со сломанным носом, сидящего через три ряда от девушки, наблюдая за сменой настроений на бугристом ландшафте его лица – типичного лица неандертальца, который тщетно пытается что-то сообразить и прийти, наконец, к какому-то определенному решению. Но, видимо, решение ему могли подсказать только звенящие колокольчики да разноцветные огни балагана.

Он уже принял вертикальное положение и сделал было движение выйти в проход. Его правая рука скользнула за лацкан пиджака, но тут конец кольта уперся в локоть его правой руки. Сильный удар отбросил мою руку, и я только могу предположить, что же произошло с его рукой. Наверное, что-то очень плохое, если только его отчаянный вопль и тяжелое падение на скамейку, с которой он только что поднялся, могли служить верным критерием. Возможно, я перестраховался: ведь этот громила мог сунуть руку во внутренний карман только для того, чтобы вытащить новую сигару. Ничего, теперь мой прием научит его носить портсигар в левом, а не в правом кармане.

Он все еще стонал, когда я, быстро пройдя по проходу между скамьями, вытолкнул девушку в подъезд и, захлопнув за собой дверь, запер ее. Это даст мне фору в десять, а может быть, и пятнадцать секунд. Но больше и не потребуется. Я схватил девушку за руку и потащил по тропинке на улицу.

У обочины стояли два автомобиля. «Шевроле» с открытым верхом без опознавательных знаков был полицейской машиной, на которой шериф, Доннелли и я приехали в суд. Вторая машина скорее всего принадлежала судье Моллисону и была марки «студебекер хавк» низкой посадки. Машина судьи показалась мне более быстроходной, чем полицейская, но я подумал о том, что большинство машин американского производства снабжено автоматическим управлением, незнакомым мне. Я не смог бы управлять «студебекером», а время, необходимое на обучение, было очень дорогим. С другой стороны, я очень хорошо знал, как управлять «шевроле»: по пути в суд сидел вместе с шерифом на переднем сиденье и внимательно наблюдал, как он управляет машиной.

– Садитесь, – я посмотрел на девушку и кивнул, указав на полицейскую машину. – Да поживее!

Краем глаза я видел, как она открыла дверцу машины. Одновременно успел окинуть взглядом и «студебекер». Самый быстрый и надежный путь вывести машину из строя – разбить распределитель зажигания. Три или четыре секунды у меня ушло на то, чтобы найти и открыть замок капота. Потом я обратил внимание на шину ближайшего ко мне переднего колеса. Если бы шина была бескамерной и если бы при мне был мой привычный автомат, то малокалиберная пуля в стальной оболочке смогла бы пробить только крохотное отверстие. Причем не успел бы я пробить его, как оно снова загерметизировалось бы. Но грибообразная пуля кольта разворотила основательную дыру на боковой поверхности шины. «Студебекер» тяжело осел.

Девушка уже сидела в «шевроле». Не затруднившись тем, чтобы открыть дверцу машины, я перешагнул через борт и опустился на место водителя. Мельком взглянув на приборную доску, схватил белую пластмассовую сумку, лежащую на коленях у девушки, сломал замок, порвав при этом пластмассу, так как торопился, и высыпал ее содержимое на сиденье рядом с собой. Ключи от машины оказались сверху всей этой кучи. Это означало только одно: девушка сунула их на самое дно сумки. Я мог бы поклясться, что она испытывает страх, но еще с большим рвением поклялся бы в том, что ее воля противостоит страху.

– Видно, вы решили: это самое умное, что можно предпринять в данной ситуации, – я включил мотор, нажал на кнопку автоматического включения, снял машину с ручного тормоза и так резко дал газ, что задние колеса сначала завизжали, потом завертелись с бешеной скоростью, пробуксовав на покрытой гравием дорожке, и машина рванулась вперед. – Если еще хоть раз попытаетесь выкинуть нечто подобное, очень пожалеете об этом. Считайте, что предупредил вас.

Я довольно опытный водитель, если дело не касается сложной езды с обгонами и двойными обгонами и не связано с машинами американского производства с автоматическим управлением. Когда же надо ехать по прямой и только нажимать на педаль газа, то эти большие машины с У-образными восьмицилиндровыми моторами дадут сто очков вперед посредственным британским и европейским спортивным моделям, которые в сравнении с ними кажутся совсем беспомощными.

Машина пошла так, словно была снабжена ракетным ускорителем. Я решил, что так как она принадлежала полиции, то имеет форсированный двигатель. Выровняв ее на шоссе, бросил беглый взгляд в зеркало и увидел, что здание суда уже далеко позади: у меня едва хватило времени, чтобы мельком взглянуть на выбежавших судью и шерифа. И тут, пропустив крутой поворот справа, я резко повернул руль. Машину занесло, один из брызговиков оторвался. Несмотря на это, ногу с педали газа я не снял, и мы вырвались за пределы города. Впереди был простор!

Глава 2

Машина шла по шоссе на север. Серая от пыли лента дороги на несколько десятков сантиметров возвышалась над уровнем лежащей за пределами шоссе земли. Слева искрилась и сверкала, как переливающийся изумруд, озаренная палящим солнцем поверхность Мексиканского залива. Между шоссе и заливом по побережью шла не вызывающая интереса полоса низких мангровых деревьев, а справа мелькал заболоченный лес, но, вопреки моему ожиданию, это были не пальмы или карликовые пальмы, которые я думал встретить в этих местах, а сосны и приводящие в уныние перелески из молодой сосновой поросли.

Езда не доставляла мне удовольствия. Я вел «шевроле» на такой скорости, на какую только решил отважиться, и мягкое покачивание подвески отнюдь не давало мне ощущения безопасности. Не хватало солнцезащитных очков. Хотя солнце не ослепляло прямыми лучами, безжалостный свет этого субтропического светила, сверкающего в небе прямо над шоссе, был таким резким, что причинял боль глазам. Машина была открытой, но ветровое стекло таким большим и таким выпуклым, что затрудняло проникновение в кабину свежего воздуха и не охлаждало ее, несмотря на то, что ветер свистел в ушах: скорость превышала 130 километров в час. Там, в зале суда, температура в тени достигала почти 40 °C, а какой она была здесь, в этом открытом пекле, даже невозможно представить.

Езда не доставляла удовольствия и девушке. Она даже не побеспокоилась снова положить в сумочку барахло, которое я вытряхнул. Несколько раз, когда машина делала очередной крутой поворот, она хваталась рукой за верхнюю кромку двери, но, не считая этого, не сделала ни единого движения с тех пор, как Марбл-Спрингс остался позади. Только повязала белым шелковым шарфом светлые волосы. На меня она не взглянула ни разу, и я не представлял, какого цвета у нее глаза. И уж, конечно, не заговорила со мной. Раз или два я посмотрел на нее, но она все время смотрела вперед. Губы плотно сжаты, лицо бледное, на левой щеке горело яркое пятно. Она все еще боялась, а может, боялась более, чем когда-либо. Возможно, она думала о том, что с ней будет. Я и сам думал об этом.

Через 13 километров пути и 8 минут времени произошло то, чего я ожидал. Кто-то позаботился и быстро принял меры. Дорогу заблокировали в том месте, – где какая-то предприимчивая фирма оборудовала справа от шоссе асфальтированную площадку – место отдыха водителей – и бензоколонку, применив для этого раздробленный камень и кораллы. Поперек шоссе стояла большая черная полицейская машина, вращались сигнальные огни, горел красным светом сигнал «стоп». Слева, как раз за капотом полицейской машины, поверхность земли резко снижалась, образуя ров глубиной в 1 или 1,5 метра, который в конце немного приподнимался, переходя в мангровую поросль. Прорваться с этой стороны было невозможно. Справа дорога расширялась, образуя двор заправочной станции, где выстроились в высокую вертикальную линию черные гофрированные 200-литровые цистерны с бензином, полностью блокирующие пространство между полицейской машиной и передней линией бензонасосов, установленных параллельно шоссе.

Все, что я разглядел за 4–5 секунд, заставило меня так резко тормознуть, что «шевроле» содрогнулся и его с заклиненными намертво колесами занесло в сторону. Скорость со 110 километров упала до 50. В ушах стоял пронзительный визг шин, а сзади на сером от пыли шоссе остались черные дымящиеся следы от расплавившейся резины. Еще я успел увидеть полицейских: один согнулся за капотом полицейской машины, а голова и правая рука второго виднелись над багажником. Оба были вооружены револьверами. Третий полицейский стоял, выпрямившись во весь рост, почти полностью скрытый ближайшей цистерной с бензином. Зато его оружие было отчетливо видно. Это было самое смертоносное из всех типов оружия для стрельбы с близкой дистанции – хлопушка-дробовик с укороченным стволом и гильзами 20-го калибра, начиненными дробью среднего размера.

Скорость «шевроле» снизилась до 30 километров. До дорожного блока оставалось не более 35 метров. Револьверы полицейских нацелились мне в голову, а сами полицейские встали и вышли из укрытий. И тут боковым зрением я увидел, что девушка схватилась за ручку двери и, наполовину отвернувшись от меня, приготовилась выпрыгнуть из машины. Ни слова не говоря, я нагнулся, схватил ее за руку и с дикой силой рванул к себе. Она вскрикнула от боли. В ту же минуту я перенес свою хватку на ее плечо и притянул к себе на грудь, чтобы полицейские не осмелились выстрелить. Потом до отказа нажал на педаль газа.

– Сумасшедший! Вы убьете нас! – на какую-то долю секунды ее глаза разглядывали 200-литровые цистерны, на которые неслась машина. Выражение ужаса на лице соответствовало панике, прозвучавшей в ее голосе. Потом она закричала и отвернулась, спрятав лицо у меня на груди, ее острые ногти впились мне в плечо.

Мы врезались во вторую цистерну слева, точно угодив в нее серединой бампера.

Подсознательно я теснее прижал к себе девушку и, вцепившись в руль, приготовился к ошеломляющему оглушительному удару. Отчетливо представил себе этот удар, который раздавит меня о рулевое колесо или выбросит вперед прямо через ветровое стекло в тот самый момент, когда мертвый груз 200-килограммовой цистерны срежет болты, крепящие мотор к раме, и он, сорвавшись, пробьет кузов и врежется в кабину.

Но этого сокрушительного удара не произошло. Раздался скрежет и лязг металла; крыло машины, оторвав цистерну от земли, отбросило ее с дороги. В момент удара я подумал, что цистерна свалится на капот, разобьет ветровое стекло и пригвоздит нас к сиденью. Свободной рукой резко крутанул руль влево, и вращающаяся в воздухе цистерна, отскочив от крыла машины, исчезла из виду. Я удержал руль, выровнял машину. Цистерна была пуста. Не раздалось ни единого выстрела.

Девушка медленно подняла голову, посмотрела через мое плечо назад и уставилась на меня. Ее ногти все еще вонзались в мои плечи, но она совершенно не осознавала этого.

– Вы сумасшедший, – я едва расслышал ее хриплый шепот сквозь крещендо ревущего мотора. – Вы сумасшедший, вы наверняка сумасшедший. – Возможно, раньше ужас не коснулся ее, но теперь он овладел ею полностью.

– Отодвиньтесь от меня, леди. Вы закрываете мне видимость.

Она отодвинулась на несколько сантиметров, но глаза, полные страха, все еще были устремлены на меня. Ее било как в лихорадке.

– Вы сумасшедший, – повторила она. – Прошу, умоляю вас, выпустите меня.

– Я не сумасшедший и еще немного соображаю, мисс Рутвен. У них были не больше двух минут, чтобы соорудить это заграждение, а требуется гораздо больше двух минут, чтобы выкатить из склада шесть полных цистерн и поставить их в ряд. У той цистерны, в которую я врезался, отверстие для отсоса бензина было повернуто ко мне, и в нем не было пробки. Значит, цистерна пустая. Что же касается вашей просьбы выпустить из машины – извините, но не могу терять на это время. Оглянитесь.

Она оглянулась.

– Они… они гонятся за нами!

– А чего вы ожидали – думали, они пойдут в ресторан и выпьют по чашечке кофе?

Теперь дорога шла совсем рядом с морем, извиваясь по береговой полосе. Шоссе оказалось довольно свободным, но все-таки движение было достаточно интенсивным, и я воздерживался от того, чтобы наверстать время на крутых поворотах, где не было видимости и где я не был уверен в дорожной обстановке. Полицейская машина настигала. Ее водитель знал свою машину лучше, чем я «шевроле», да и дорога, по всей вероятности, была ему знакома как пять пальцев.

Через десять минут нас разделяло примерно 140 метров.

Последние несколько минут девушка внимательно наблюдала за преследующим нас автомобилем. Она повернулась и посмотрела на меня, сделав попытку унять дрожь в голосе. И это ей почти удалось.

– Что… что теперь произойдет?

– Все что угодно, – коротко ответил я. – Скорее всего, они пойдут на какую-нибудь грубую выходку. Думаю, происшествие у бензозаправочной станции не привело их в восторг.

Как только я произнес эти слова, один за другим, почти без интервала, раздались два или три резких, как удар хлыста, выстрела, заглушившие шелест шин и рев мотора. Я посмотрел на девушку и по выражению ее лица понял, что мне незачем пояснять, что происходит. Она и сама все отлично понимала.

– Ложитесь на пол! Ложитесь скорее и не высовывайте голову. Что бы они ни применили, пули или таран, единственный шанс для вас уцелеть – лечь на пол.

Она легла, видны остались только ее плечи и затылок. Вытащив из кармана револьвер, я быстро снял ногу с педали газа и, резко потянув на себя рукоятку, поставил машину на ручной тормоз. Неожиданная и резкая остановка машины без всякого предупреждения, так как при пользовании ручником тормозные огни, естественно, не загорелись, совершенно сбила с толку преследующего водителя и привела его в состояние паники, о чем свидетельствовал визг шин и отвратительный запах горелой резины.

Я, не прицеливаясь, выстрелил. Пуля попала точно в центр ветрового стекла. Оно лопнуло и покрылось сеткой мелких трещин. Я выстрелил снова: колеса полицейского автомобиля бешено забуксовали, машину резко занесло, и она, накренившись одним бортом, почти перегородила дорогу, попав ближайшим передним колесом в кювет на правой стороне дороги. Это было какое-то неуправляемое скольжение колес, которое могло произойти в результате того, что пуля пробила переднее колесо и шина лопнула.

Естественно, полицейские в машине остались целы и невредимы. Через пару секунд они все трое выскочили на дорогу и стали беспорядочно палить вслед нашей машине, заботясь только о том, чтобы как можно быстрее нажимать на курки. Но мы уже были в 100, а потом в 150 метрах от них, и с такого расстояния они могли стрелять в нашу машину из своих пистолетов и карабинов с таким же успехом, как забрасывать ее камнями.

Через несколько секунд мы скрылись за поворотом и потеряли полицейских из виду.

– Порядок. Война окончена. Вы можете подняться, мисс Рутвен.

Она выпрямилась и снова села на сиденье. Несколько прядей волос упали ей на лицо. Она сняла шелковый шарф, поправила волосы и снова повязала его. Женщины, подумал я, если даже будут падать со скалы, но им станет известно, что у подножья ждет общество, обязательно причешут волосы в полете.

Завязав шарф, она, не глядя на меня, покорно сказала:

– Спасибо, что заставили меня лечь. Меня… меня могли бы убить.

– Это верно, могли бы, – пришлось безразлично согласиться. – Но я думал о себе, леди, а не о вас. Вы сами и ваше здоровье тесно связаны с моим благополучием. Если рядом со мной не будет живой охранной грамоты, они применят все что угодно, начиная от ручной гранаты и кончая залпом из военно-морского орудия диаметром 350 мм, только бы остановить меня.

– Значит, они пытались попасть в нас, они пытались убить нас? – ее голос задрожал, и она кивнула, указывая на дырку от пули в ветровом стекле. – Я сидела как раз напротив.

– Именно так. Один шанс из тысячи. Вероятно, у них был приказ не стрелять в вас, но они так разозлились на меня за то, что я натворил, когда прорывался через заграждение, что забыли о приказе. А возможно, они охотились за одним из наших задних колес, чтобы воспользоваться нашей покрышкой. Вообще-то тяжело стрелять из автомобиля, который движется с такой скоростью, как их полицейская машина. А может, они вообще не умеют метко стрелять.

Встречных машин было мало – две или три через каждые полтора километра, но и этого было больше чем достаточно для нарушения моего спокойствия. В большинстве автомобилей были семьи, отправляющиеся отдыхать, или группы студентов, едущих на каникулы. И подобно всем людям, получившим возможность проводить время в праздности, они не только живо интересовались всем, что встречали на пути, но к тому же имели и время и желание удовлетворить свое любопытство. Почти каждая машина снижала скорость, поравнявшись с нашей, и в зеркало заднего обзора я видел, как на трех или четырех машинах загорался красный свет, когда водитель нажимал на тормоз. Машины останавливались, и сидящие в них люди оборачивались нам вслед. Фильмы, сделанные в Голливуде, и тысячи телефильмов способствовали тому, что пробитое пулей ветровое стекло стало объектом, на который с готовностью обращали внимание миллионы людей.

Одно это не способствовало сносному настроению. А еще хуже была уверенность в том, что в любую минуту каждая местная радиостанция, находящаяся на расстоянии 150 км, передаст в новостях дня сообщение о том, что произошло в зале суда в Марбл-Спрингсе, и даст подробное описание «шевроле», моей персоны и девушки, сидящей рядом.

Добрая половина людей, едущих во встречных машинах, вероятно, включает в пути радио и слушает бесконечные программы, передающие песни менестрелей, любимую всеми игру на гитаре и народные песни, транслируемые местными радиостанциями. Ну и, конечно, новости дня. Если в сводке новостей передадут обо мне и если хотя бы в одной из встречных машин за рулем будет сидеть псих, который опознает мою машину, то он может увязаться за нами только для того, чтобы показать своей жене и детям, какой он герой, тогда как они даже не подозревают об этом.

Я взял все еще пустую сумочку, сунул внутрь правую руку, сжал ее в кулак и, размахнувшись, ударил в центр лобового стекла. Теперь вместо маленького круглого отверстия от пули появилась дыра, которая была раз в 100 больше, но зато теперь разбитое ветровое стекло уже ни у кого не вызовет подозрений. В те дни ветровые стекла изготовлялись из специального закаленного стекла и разбивались самым таинственным образом, что не вызывало никаких комментариев. Разбитые ветровые стекла не являлись большой редкостью. Причиной мог быть отлетевший из-под колес камень, внезапное резкое изменение температуры и даже слишком громкий звук при критически высокой частоте.

И все же предпринятой меры предосторожности было явно недостаточно, и я знал это. Знал, что не смогу намеренно разбитым стеклом отвлечь все подозрения. Внезапно в порядком наскучившую музыкальную программу, передаваемую по имеющемуся в «шевроле» приемнику, ворвалась взволнованная скороговорка неясных голосов. Затем чей-то голос передал краткую, но весьма приукрашенную сводку о моем побеге, предупредив дорожную полицию, чтобы она при обнаружении «шевроле» немедленно доложила об этом. Стало ясно, что надо освободиться от «шевроле», и освободиться немедленно. Было очень жарко. Главное шоссе шло с севера на юг. Возможность избежать опознания полностью исключалась. Я должен был найти новую машину. И найти ее как можно скорее.

Я нашел ее через несколько минут. Мы проезжали по улице одного из новых городов, которые, как грибы, дюжинами вырастали вдоль побережья Флориды. Тут я услышал сигнал и менее чем в 200 метрах за ограничительной зоной увидел стоянку, расположенную между берегом моря и дорогой. На стоянке – три машины. Очевидно, какая-то компания вместе путешествовала, так как через просветы между деревьями и низким кустарником, росшими вокруг, виднелась группа людей из 7–8 человек, спускающаяся вниз, к берегу, на расстоянии около 300 метров от нас. Люди несли гриль для жарки мяса на вертеле, плиту и сумки с продуктами. У меня сложилось впечатление, что они решили устроить здесь привал.

Выпрыгнув из «шевроле» и прихватив с собой девушку, быстро осмотрел все три автомобиля. Два – с откидывающимся верхом, третий – спортивный. Машины стояли с открытым верхом. Ни в одной из машин не было ключей зажигания, но владелец спортивного автомобиля, как обычно поступают многие водители, держал запасные ключи в вещевом отсеке, расположенном рядом с рулевой колонкой. Ключи были прикрыты сложенной вчетверо замшевой салфеткой.

Я мог бы сесть в этот спортивный автомобиль и укатить, бросив «шевроле». Но это было бы весьма неразумно. Пока «шевроле» в розыске, все силы будут сконцентрированы на ней. Тогда обычному автомобильному вору достанется не очень много внимания. Когда же найдут «шевроле», по всему штату начнут разыскивать спортивный автомобиль.

Через 30 секунд я отвел «шевроле» в городок. При первом съезде с шоссе снизил скорость и поехал по бетонной дорожке, ведущей к первому дому, окна которого были обращены в сторону залива. Никого вокруг не было, и я ни минуты не колебался: въехал в открытую дверь гаража, выключил мотор и быстро закрыл дверь.

Через две-три минуты любому человеку потребовалось бы очень внимательно рассмотреть нас, прежде чем у него возникли какие-либо подозрения. Одного взгляда для этого было уже недостаточно. По странному стечению обстоятельств, на девушке была зеленая блузка с короткими рукавами, цвет которой был точно таким, как цвет моего костюма. По радио уже дважды сообщали об этом факте. Достаточно первой беглой проверки, и мы разоблачены. Но теперь этой блузки на девушке уже не было.

Теперь ее украшал белый купальник, оказавшийся под блузкой. В этот ослепительный солнечный полдень большинство девушек ходили в купальниках, и мою блондинку невозможно стало отличить от тысячи других абсолютно похожих на нее молоденьких женщин. Что же касается зеленой блузки, то ее спрятали внутрь моего пиджака, который висел на руке серой подкладкой наружу. А галстук я снял и сунул в карман. Взяв ее шелковый шарф, набросил его себе на голову, незавязанные концы свешивались справа спереди, прикрывая шрам. Меня могли бы выдать рыжие волосы на висках, так как они виднелись из-под шарфа. Но к этому времени я догадался намочить ее тушь и покрасить волосы. Никогда в жизни не видел прически такого странного цвета, но главное – он не был рыжим.

Пистолет лежал между блузкой и пиджаком.

Мы шли очень медленно, чтобы моя хромота не бросалась в глаза. Через три минуты подошли к спортивному автомобилю. Он, как и полицейский автомобиль, который мы спрятали в гараже, оказался «шевроле» с точно таким же мотором. На этом сходство кончалось. Это был двухместный автомобиль с пластмассовым кузовом. Я водил такой в Европе и знал, что его рекламируемая скорость 120 километров соответствовала действительности.

Подождав, пока тяжелый, нагруженный гравием грузовик подъедет к нам, под стук его колес я завел спортивный автомобиль и быстро поехал вслед за грузовиком. На лице девушки появилось удивление, когда мы поехали в том же направлении, откуда недавно прибыли.

– Знаю, что вы хотите сказать. Ну что же, повторите еще раз, что я сумасшедший. Только это не так. Следующее заграждение будет установлено где-нибудь поблизости, в направлении на север. И оно будет фундаментальным, а не таким, как прошлый раз. Это заграждение сможет остановить пятидесятитонный танк. Возможно, они решат, что я, боясь натолкнуться на мощное заграждение, сверну с шоссе на одну из проселочных дорог и по бездорожью поеду на восток. По крайней мере, на их месте я решил бы именно так. На востоке самая подходящая местность, чтобы скрыться. И потому мы едем на юг. До этого они не додумаются. А потом на несколько дней где-нибудь спрячемся.

– Спрячемся? Где? Где вы можете спрятаться? – Я промолчал, и она заговорила снова: – Выпустите меня! Пожалуйста! Теперь вы в безопасности. Вы ведь знаете, что в безопасности. Вы ведь уверены в себе! Иначе бы не поехали на юг. Пожалуйста!

– Не смешите меня. Если отпустить вас, то уже через десять минут каждый полицейский в штате будет знать, какой у меня автомобиль и в каком направлении я еду! Видимо, вы действительно считаете меня сумасшедшим.

– Но вы же не можете доверять мне, – настаивала она. За двадцать минут я никого не застрелил, она уже не боялась, по крайней мере была не так напугана, чтобы страх помешал ей рассуждать логически. – Откуда знаете, что я не подам людям какого-нибудь знака, не закричу, когда, например, остановимся перед светофором? А может быть, я… я ударю вас, когда отвернетесь? Откуда знаете…

– Тот молодой полицейский, Доннелли, – некстати вспомнил я. – Интересно, успели ли доктора оказать ему помощь?

Она поняла меня. Ее порозовевшие было щеки снова побледнели. Она была храброй девушкой, только эта храбрость могла оказать ей плохую услугу.

– Мой отец – больной человек, мистер Тальбот, – впервые она обратилась ко мне по фамилии, к тому же я оценил ее вежливое обращение «мистер». – Я очень боюсь, думая о том, что случится с ним, когда он узнает… У него такое больное сердце и…

– А у меня жена и четверо умирающих от голода детишек, – перебил я. – Мы не можем утирать друг другу слезы. Успокойтесь.

Она не сказала ни слова, она молчала даже тогда, когда я через несколько минут подъехал к аптеке, остановил машину, вошел внутрь и позвонил по телефону. Она была со мной. Достаточно далеко, чтобы не слышать, о чем речь, но достаточно близко, чтобы видеть пистолет под переброшенным через руку пиджаком. Выходя из аптеки, я купил сигареты. Продавец посмотрел сначала на меня, а потом на стоящий у аптеки автомобиль.

– Слишком жаркий день для езды на машине, мистер. Издалека едете?

– Нет, всего-навсего с Чиликутского озера. – В 5–6 километров к северу я видел знак поворота на озеро. Меня передергивало от тщетных попыток говорить с американским акцентом. – Решил порыбачить.

– Порыбачить, да? – тон его был вполне миролюбивым, чего нельзя сказать о косых взглядах, которые он то и дело бросал на сидящую рядом со мной девушку. Но мои инстинкты в тот день временно бездействовали, и поэтому я не обратил на это внимания. – И каков же улов? Удалось что-нибудь поймать?

– Так, мелочь, – у меня не было ни малейшего представления о том, какая рыба водится в этом озере, если вообще она там водилась. И тут мне показалось совершенно невероятным, чтобы какой-нибудь чудак стал ловить рыбу в мелком заболоченном озере, когда весь Мексиканский залив лежал у его ног. – Ко всему прочему, лишился даже этой мелкой рыбешки, – мой голос стал резче, словно я вспомнил ту злость, которую почувствовал, когда это произошло. – На минуту поставил корзинку с рыбой на землю, и тут какой-то сумасшедший проехался по ней со скоростью 130 километров. И прости-прощай жареная рыбка! К тому же на проселочных дорогах такая пыль, что не смог разглядеть номер его машины.

– Этот номер легко установить, – внезапно он стал внимательно смотреть вперед, а потом спросил: – Какой марки тот автомобиль, мистер?

– «Шевроле». Голубого цвета. С разбитым ветровым стеклом. А в чем дело?

– В чем дело, – повторил он. – Уж не хотите ли сказать, что вы не… вы видели парня, который сидел за рулем?

– Нет. Он слишком быстро гнал машину. Видел, что он рыжий с пышной копной волос, но…

– Рыжий. Чиликутское озеро. Господи! – он повернулся и побежал к телефону.

Мы вышли на залитую солнцем улицу.

– Вы ничего не упустили по дороге, – сказала девушка. – Как вам удается сохранять такое хладнокровие? Он же мог узнать…

– Садитесь в машину. Узнать меня? Он был занят только тем, что разглядывал вас. Когда шили купальник, материала, наверное, было в обрез, но они решили продолжить свою работу и в любом случае закончить ее.

Мы сели в машину и тронулись. Через шесть километров подъехали к месту, которое я заметил еще по дороге на север. Это была затененная пальмами стоянка, расположенная между шоссе и берегом залива. Под временно сооруженной деревянной аркой висел указатель, на котором крупными буквами было написано: «Строительная компания Годвелла», а под ним еще более крупными буквами: «Полицейский пост. Проезжайте под арку».

Я проехал под арку. На стоянке было около 15 или 20 машин. Некоторые люди устроились на скамейках, но большинство все еще сидело в машинах, наблюдая за изготовлением фундаментов, предназначенных для дальнейшей застройки нового города и расширения строительства в сторону залива. Четыре громадные драги, смонтированные на гусеничном ходу, с мощными, тяжеловесными, медленно передвигающимися ковшами вырывали со дня залива огромные глыбы коралловых рифов и сбрасывали их к строящемуся пирсу. Один из пирсов широкой лентой уходил прямо в море. Он должен был стать новой улицей города. Два других были поменьше и располагались справа от основного. Они предназначались для строительства домов, снабженных индивидуальными пристанями. Четвертый пирс представлял собой большую петлю, уходящую на север и постепенно изгибающуюся обратно к берегу. Вероятно, это была гавань для яхт. Этот процесс – процесс создания города из дна моря – был увлекательнейшим зрелищем, но у меня не было настроения восхищаться им.

Поставив машину между двумя пустыми автомобилями с открывающимся верхом, я открыл пачку только что купленных сигарет и закурил. Девушка полуобернулась и удивленно посмотрела на меня.

– Неужели именно это место вы имели в виду, думая о том, где спрятаться?

– Да, это, – подтвердил я.

– Вы намерены остаться здесь?

– А чем это место не пришлось вам по вкусу?

– Но разве вы не видите, сколько здесь народу? Здесь же все увидят вас… В двадцати метрах отсюда любой полицейский патруль…

– И вам непонятно, почему я остановился именно здесь? Каждый человек будет рассуждать, как вы. Ни один здравомыслящий человек, за которым гонится полиция, не сунется сюда. Значит, это идеальное место для того, чтобы переждать. Именно здесь мы и останемся.

– Вы не сможете находиться здесь длительное время, – убежденно сказала она.

– Конечно, не смогу, – согласился я. – Просто дождусь темноты. Сядьте поближе, мисс Рутвен, пододвиньтесь еще. Я должен скрыться, чтобы спасти свою жизнь, мисс Рутвен. Как вы представляете себе человека, за которым гонится полиция? Наверное, вы представляете его измученным, выбившимся из сил человеком с диким взглядом, пробирающимся через непроходимые леса или по плечи увязающим во флоридских болотах. Вам и в голову не придет, что он сидит на солнышке и к нему прижимается хорошенькая девушка, разговаривая на интимные темы? Разве эта влюбленная парочка может кому-то показаться подозрительной, а? Придвиньтесь ко мне поближе, леди.

– Господи, больше всего на свете хотела, чтобы у меня в руке был пистолет, – спокойно сказала она.

– Не сомневаюсь. Что вы медлите? Придвиньтесь ко мне вплотную.

Она придвинулась. Я почувствовал, как она вздрогнула от непреодолимого отвращения, когда ее обнаженное плечо коснулось моего. Попытался представить себе, что бы почувствовал я, если бы был молоденькой девушкой, находящейся в обществе убийцы. Но представить такое было слишком трудно. Я не был девушкой, не был молод и красив, поэтому и перестал думать на эту тему. Просто показал ей пистолет, лежащий у меня на коленях и накрытый пиджаком. Потом сел на заднее сиденье, чтобы насладиться бризом, доносившимся с залива и смягченным лучами солнца, пробивающимися сквозь шелестящие листья пальм. Но уже не казалось, что солнце долго еще будет с нами. Бриз охлаждал опаленную солнцем землю и был напитан влагой. Крохотные белые лоскутки облаков, кочуя по небу, группировались в тяжелые серые кучевые облака. Это совсем не нравилось: хотелось, чтобы был предлог не снимать с головы белый шелковый шарф.

Минут через десять после того, как мы прибыли на стоянку, со стороны юга на шоссе показался черный полицейский автомобиль. В зеркало заднего обзора я видел, как он замедлил ход у стоянки и как двое полицейских высунули в окно головы, чтобы осмотреть стоянку. Но эта проверка была беглой и быстрой, и можно было заметить, что они не ожидают увидеть здесь что-либо интересное. Их машина поехала дальше, не успев остановиться.

Надежда, появившаяся было в глазах девушки – глаза ее были серые, холодные и ясные, теперь я хорошо разглядел их – погасла, как пламя потушенной свечи, загорелые плечи разочарованно опустились.

Через полчаса у нее снова появилась надежда. В арку одновременно въехали, одновременно остановились, одновременно заглушили моторы двое полицейских на мотоциклах в шлемах и перчатках. Они казались суровыми и уверенными в себе. Несколько минут посидели на мотоциклах, опустив ноги в сверкающих ботинках на землю, потом слезли с мотоциклов, опустили опоры, чтобы их машины не упали, и стали обходить каждый автомобиль. Один из них держал в руке револьвер.

Они остановились у ближайшего к выходу автомобиля, окинули его беглым взглядом и, не говоря ни слова, стали внимательно и долго рассматривать сидящих в нем людей. Полицейские ничего не объясняли и не приносили извинений – они выглядели так, как выглядят полицейские, услышавшие о том, что в их собрата кто-то стрелял, что он умирает или уже умер.

Внезапно, пропустив несколько машин, они направились прямо к нам. По крайней мере, мне показалось, что они намерены подойти к нам, но они прошли мимо и направились к «форду», стоящему слева перед нашей машиной. Когда они проходили мимо, я почувствовал, как напряглась девушка, услышал, как у нее перехватило дыхание.

– Не делайте этого! – я обхватил ее рукой и крепко прижал к себе. Вздох, который она сделала, чтобы набрать воздух в легкие и закричать о помощи, перешел в приглушенный крик боли. Полицейский, стоящий ближе к нам, обернулся и увидел, что голова девушки лежит у меня на плече. Он отвернулся и довольно резко сказал что-то своему компаньону. Может быть, в нормальных условиях он принял бы какие-то меры. Но обстоятельства не были нормальными. И мне стало спокойнее.

Когда я отпустил девушку, пылало не только ее лицо, но даже шея и грудь: я так крепко прижимал ее к себе, что ей не хватало воздуха. Я решил, что замечание полицейского относилось к ненормальному цвету ее лица. Возможно, он решил, что девушка пьяна. Ее глаза горели злостью, как глаза дикой кошки. Впервые за все это время страх совершенно покинул ее, и она отчаянно боролась.

– Я сейчас выдам вас, – голос ее был тихим, но непримиримым. – Лучше сдайтесь.

Полицейский проверял «форд». На водителе «форда» был пиджак точно такого же зеленого цвета, как мой, и низко надвинутая на лоб панама. Я видел этого парня, когда он въезжал на стоянку. У него были черные волосы и загорелое толстое усатое лицо. Дальше полицейские не пошли. Они стояли не более чем в четырех метрах от нас, но скрежет и грохот драги заглушал наши голоса.

– Не будьте идиоткой, – спокойно сказал я. – У меня пистолет.

– И в нем всего одна пуля.

Она была права. Две пули были истрачены в зале суда, одной я разорвал покрышку у «студебекера» судьи, две израсходовал, когда нас преследовал полицейский автомобиль.

– А вы, малышка, неплохо считаете, – пробормотал я. – И у вас будет предостаточно времени для упражнений по арифметике в больнице после того, как хирурги сделают свое дело. Если им это только удастся.

Она, приоткрыв рот, смотрела на меня и не произносила ни слова.

– Одна маленькая пуля может натворить массу неприятностей, – я вытянул руку с пистолетом, прикрытым пиджаком, и прижал пистолет к ее бедру. – Вы слышали, что я говорил этому дурачку Доннелли, объясняя, что может натворить мягкая свинцовая пуля? Пистолет прижат к вашему бедру. Вы представляете, что это означает? – я говорил очень тихо, но в голосе звучала угроза. – Пуля разнесет вам кость так, что ее уже не починишь. А это означает, что вы уже никогда не сможете ходить, мисс Рутвен. Вы уже никогда не сможете ни бегать, ни танцевать, ни плавать, ни скакать верхом на лошади. Весь остаток жизни будете таскать свое прекрасное тело на костылях или будете ездить в инвалидной коляске. При этом всегда будут мучить боли. Всю оставшуюся жизнь… Неужели еще не пропало желание позвать на помощь полицейских?

Она молчала. Лицо было без кровинки, и даже губы побелели.

– Вы верите мне? – тихо спросил я.

– Верю.

– И как же намерены поступить?

– Намерена позвать полицейских, – просто сказала она. – Пусть вы искалечите меня, но зато вас схватят. И вы уже никогда и никого больше не убьете. Я обязана сделать это.

– Ваш благородный порыв делает вам честь, мисс Рутвен, – насмешка в моем голосе была прямо противоположна мыслям, проносящимся в голове. Она собиралась сделать то, чего я, будь на ее месте, не сделал бы.

– Ну что ж, зовите их. И смотрите, как они будут умирать.

Она не сводила с меня глаз.

– Что… что вы хотите этим сказать? Ведь у вас всего одна пуля…

– И она уже не для вас. При первом вашем крике, леди, этот коп с пушкой в руке получит пулю. Выстрелю ему прямо в грудь. Я неплохо управляюсь с кольтом. Вы же собственными глазами видели, как я выстрелом выбил пистолет из рук шерифа. Рисковать не стану. Выстрелю в грудь. Потом схвачу другого полицейского – это сделать проще простого, так как его пистолет находится в застегнутой кобуре. Полицейский знает, что я убийца, но ему неизвестно, что моя пушка пустая. Отниму у него пистолет, обезврежу его и смоюсь. Не думаю, чтобы кто-то попытался остановить меня.

– Но я крикну ему, что пистолет не заряжен. Я крикну…

– Нет. Прежде всего я расправлюсь с вами, леди. Заеду локтем в солнечное сплетение, и минут пять вы не сможете вымолвить ни единого слова.

Наступила долгая пауза. Полицейские все еще торчали на стоянке.

Потом послышался ее еле слышный шепот:

– Неужели вы действительно способны на это?

– У вас есть только одна возможность получить ответ на свой вопрос.

– Ненавижу вас, – ее голос был лишен всякого выражения, ясные серые глаза потемнели от отчаяния, сознания собственного бессилия и горечи поражения. – Никогда не думала, что смогу так ненавидеть человека. Это… это пугает меня…

– Бойтесь, и вы останетесь в живых, – я наблюдал за тем, как полицейские, закончив осмотр машин на стоянке, медленно подошли к мотоциклам и уехали.

Медленно надвигался вечер. Скрежетали и скрипели драги, постепенно пробивая себе дорогу в море. Одни патрульные полицейские приезжали, другие уезжали, но большинство из них уезжало, и вскоре на стоянке остались всего две машины: наша и «форд», принадлежащий парню в зеленом костюме.

Постепенно сгустились сумерки, небо покрылось облаками и потемнело, став цвета индиго. Начался дождь…

Он лил с яростью, присущей субтропическим ливням. Пока я возился, поднимая верх машины, тонкая рубашка из хлопка промокла так, словно я, не снимая ее, выкупался в море. Подняв боковые стекла, посмотрел в зеркало: по моему лицу от висков до подбородка струились черные потоки. С волос тушь почти смылась. Я, насколько смог, стер тушь с лица платком и посмотрел на часы.

Черные тучи покрывали небо от горизонта до горизонта. Вечер наступил раньше времени. У машин, проезжающих по шоссе, горели подфарники, хотя был скорее день, чем ночь. Я завел мотор.

– Вы же хотели подождать до темноты, – в голосе звучало удивление. Может быть, она ждала, что на стоянку снова приедут полицейские, но более наблюдательные и сообразительные.

– Да, собирался, – подтвердил я. – Скорее всего к этому времени мистер Чес Брукс устроит шумный концерт с пением и танцами в нескольких километрах от шоссе, и его словоизлияния будут весьма красноречивыми.

– Какой мистер Чес Брукс? – по ее тону было понятно, что она снова принимает меня за сумасшедшего.

– Мистер из Питсбурга, штат Калифорния, – я постучал пальцами по лицензионному талону, прикрепленному к рулевой колонке. – Да, далеко надо ехать, чтобы вернуть ему украденный автомобиль. – Я поднял глаза и прислушался к пулеметной симфонии тяжелых дождевых капель, барабанящих по брезентовой крыше. – Ведь вы же не думаете, что он все еще жарит мясо на той маленькой стоянке на берегу?

Мы выехали из-под импровизированной арки и повернули направо на шоссе.

Когда девушка заговорила, я понял, что она действительно принимает меня за сумасшедшего.

– Вы решили вернуться в Марбл-Спрингс? – это были одновременно вопрос и утверждение.

– Именно так. Едем в мотель «Контесса». Туда, где меня схватили копы. Я оставил там кое-какие вещи и хочу их забрать.

Она промолчала. Наверное, подумала: «Сумасшедший». Хотя это слово абсолютно не соответствовало действительности.

Я сорвал с головы шарф – в сгущающихся сумерках белое пятно на моей голове привлекало излишнее внимание и могло показаться более подозрительным, чем рыжие волосы, – и продолжал:

– Там они никогда не станут разыскивать меня. Проведу там ночь, а может быть и несколько ночей – до тех пор, пока не найду лодку. Вы тоже.

Я сделал вид, что не услышал, как она вскрикнула.

– Помните телефонный разговор в аптеке? Я позвонил в мотель и узнал, свободен ли коттедж номер 14. Мне ответили, что он свободен, и я забронировал его, сказав, что мои друзья останавливались в этом коттедже и порекомендовали мне его, так как из этого коттеджа открывается самый живописный вид. Это и на самом деле так. Кроме того, это самый уединенный коттедж, так как он построен в конце территории мотеля и окна его выходят на море. Поблизости находится и шкаф, куда положили мой чемодан, когда меня схватили копы. Кроме всего прочего, рядом с коттеджем есть прекрасный личный гараж, где можно спрятать машину от любопытных глаз, и никто не задаст ни единого вопроса.

Летели километры: один, другой, третий, а девушка все молчала. Она снова надела свою зеленую блузку, но это был уже просто кусок кружев, состоящий из одних дырок. Она, как и я, промокла насквозь, когда я натягивал брезентовую крышу. Временами девушка дрожала, как в лихорадке. После дождя стало прохладно.

Мы приближались к окраине Марбл-Спрингса, когда она снова заговорила.

– Вы не сможете остановиться в мотеле. Разве возможно осуществить такой план? Вам надо зарегистрироваться, расписаться в журнале приезжих, взять ключи, поужинать в ресторане. Вы же не можете…

– Я все могу. Я попросил не запирать дверь мотеля, пока мы не приедем, просил, чтобы ключи от коттеджа и гаража были вставлены в двери. Сообщил, что мы выехали из дома очень рано и проехали длинный утомительный путь. Сказал, что очень устали и просим не беспокоить до утра, чтобы мы могли отдохнуть. Сказал, что зарегистрируемся утром и утром же оплатим все, что с нас причитается, – я откашлялся. – Сказал, что мы совершаем свадебное путешествие. И женщина, с которой я разговаривал, кажется, поняла наше желание побыть вдвоем.

Мы подъехали к мотелю раньше, чем она нашла слова для ответа.

Через резные, окрашенные в сиреневый цвет ворота подъехали к залу обслуживания, находящемуся в центральной здании мотеля, и припарковали машину прямо под мощной, лампой, отбрасывающей такую густую тень, что мои рыжие волосы стали совершенно не видны под крышей автомобиля.

У входа в зал обслуживания стоял негр, одетый в сиреневую, отделанную голубым кантом униформу с золотыми пуговицами. Модель этой униформы и сочетание цветов скорее всего были разработаны каким-то дальтоником, надевшим к тому же очки с дымчатыми стеклами.

Я окликнул его.

– Где находится коттедж номер 14? – спросил я. – Как проехать к нему?

– Мистер Брукс? – я кивнул, и он продолжал: – Все приготовлено для вас. Ключи в дверях. Спуститесь, пожалуйста, вниз, вон туда.

– Благодарю, – я посмотрел на него: седой, сгорбленный, худощавый человек с поблекшими глазами. Наружность негра, словно мутное зеркало, отражала тысячи невзгод и поражений, которые он претерпел на своем жизненном пути.

– Как ваше имя?

– Чарльз, сэр.

– Я хотел бы чего-нибудь выпить, Чарльз, – и протянул ему деньги. – Пожалуй, виски. Скотч без содовой. И принесите немного брэнди. Принесете?

– Сейчас же, сэр.

– Спасибо, – я включил передачу и спустился по территории кемпинга до коттеджа номер 14.

Он находился в конце узкого полуострова. Слева был залив, справа плавательный бассейн овальной формы.

Дверь гаража была открыта. Я въехал внутрь, выключил фары и задвинул дверь гаража. Потом, двигаясь ощупью и в полутьме, включил верхний свет.

Внутри гаража в стене слева находилась единственная дверь. Мы вошли в нее и оказались в маленькой, аккуратной, опрятной кухоньке, которая была прекрасно экипирована, особенно если считать, что требуется лишь чашечка кофе. Кофе там было столько, что можно было варить его всю ночь напролет. Далее дверь вела в комнату, представляющую собой гостиную-спальню. Мы увидели сиреневый ковер, сиреневые шторы, сиреневое покрывало на кровати, сиреневые абажуры на лампах, сиреневые чехлы на стульях. Куда бы вы ни бросили взгляд, всюду этюды в сиреневых тонах. По-видимому, кто-то очень любил этот цвет. В комнате были две двери. Слева – дверь в ванную, а дверь в дальнем конце вела в коридор. Через десять секунд после того, как вошел в комнату, втащив за собой девушку, я уже находился в коридоре. Шкаф стоял в двух метрах от меня и был не заперт. Удостоверился, что мои вещи находятся там, где их оставили. Отнес чемодан в комнату, открыл его и хотел было выбросить на кровать кое-какие вещи, когда постучали в дверь.

– Это, наверное, Чарльз, – пробормотал я. – Откройте дверь, отступите на несколько шагов, чтобы она не ударила вас, возьмите бутылки и скажите, что сдачи не надо. И не пытайтесь как-то предупредить его: что-то прошептать, сделать какие-то знаки или выскочить в коридор. Я оставлю щель в двери ванной и буду следить за тем, чтобы этого не произошло. Пистолет будет нацелен вам в спину.

А она уже и не пыталась предпринять что-либо. Наверное, слишком замерзла и чувствовала себя несчастной и измученной. Все возрастающее напряжение этого кошмарного дня, видимо, лишило ее воли и желания действовать.

Старик-негр отдал ей бутылки, взял сдачу, удивленно бормоча слова благодарности, и осторожно прикрыл за собой дверь.

– Вы дрожите от холода, – резко сказал я. – Ни к чему моей страховке получать воспаление легких.

Я принес пару стаканов.

– Выпейте глоток брэнди, мисс Рутвен, а потом примите теплую ванну. Может быть, удастся подобрать себе какую-то сухую одежду в моем чемодане.

– Вы так добры… – с горечью сказала она. – Пожалуй, я выпью брэнди.

– А принять ванну не хотите?

– Нет. – Пауза колебания, и скорее предполагаемый, чем увиденный блеск ее глаз. И тут я понял, что ошибаюсь, думая, что она слишком устала, чтобы отколоть какой-нибудь номер. – Впрочем, пожалуй, приму и ванну.

– Прекрасно, – я дождался пока она осушила стакан с виски, вывалил на пол содержимое чемодана и отступил назад, чтобы пропустить ее. – Надеюсь, что не будете принимать ванну всю ночь. Я голоден.

Дверь ванной закрылась, в замке щелкнула задвижка.

Послышался шум заполняющей ванну воды. Слышно было, как она намыливает тело и разбрызгивается вода, когда девушка погрузилась в ванну. Этот звук ни с чем не спутаешь. Она предприняла все, чтобы заглушить мои подозрения.

Потом я услышал, что она вытирается полотенцем. Через одну-две минуты послышался шум сливаемой воды. Я отошел от двери и, пройдя через две двери кухни, вышел во двор, встал рядом с дверью гаража. Как раз в это время окно ванной открылось и из него вырвалось облачко пара. Когда девушка спрыгнула на землю, я одной рукой вцепился в ее плечо, а второй рукой зажал рот. Потом снова втащил ее внутрь.

Закрыв дверь кухни, посмотрел на нее. Она казалась посвежевшей и сверкала чистотой. На ней была моя белая рубашка, засунутая за пояс широкой в складку юбки. В глазах стояли слезы разочарования и поражения. Но если бы не они, то ее лицо заслуживало того, чтобы уделить ему особое внимание. Я впервые как следует рассмотрел его, несмотря на длительное время, проведенное вдвоем в автомобиле.

У нее были удивительные, густые и блестящие, с золотым отливом, волосы, разделенные прямым пробором и заплетенные в косы. Такие косы бывают у девушек из прибалтийских стран. Эта девушка никогда бы не выиграла состязаний на звание «Мисс Америка»: для этого у нее слишком волевое лицо. Она не стала бы даже «Мисс Марбл-Спрингс». В ее лице неуловимо проглядывало что-то славянское: слишком выделялись на нем широкие скулы и слишком полные губы; серые, цвета стали, глаза слишком широко расставлены, носик вздернутый. Подвижное, умное лицо: симпатичное, доброе, насмешливое и жизнерадостное, если бы только исчезли с него следы усталости и страха.

В те дни, когда я еще не распростился с мечтой и не начал грезить только о домашних тапочках и камине в собственном доме, ее лицо было бы воплощением моей мечты.

Она была женщиной, которая всегда будет выглядеть моложе своих лет, женщиной, которая станет вашей половиной и надолго войдет в вашу жизнь, навсегда оттеснив всех, словно сошедших с конвейера, смазливых крашеных блондинок с волосами цвета платины, хотя порой вам казалось, что ради этих куколок с платиновыми волосами вы готовы преодолеть горы.

Я стоял в гараже, и мне было немного жаль ее и жаль себя. И тут я почувствовал холодный сквозняк, дующий в шею. Сквозняк был из двери ванной, хотя всего десять секунд назад она была закрыта. Теперь же – оказалась открытой.

Глава 3

Мне незачем было смотреть во внезапно расширившиеся глаза девушки, чтобы сообразить, что сквозняк, дующий мне прямо в шею, не игра моего воображения. Облачко пара из перегретой ванной подплыло к правому уху.

Пара было слишком много, чтобы он вышел из замочной скважины запертой двери. Его было в тысячу раз больше. Я медленно повернулся, инстинктивно развел руки в стороны. Возможно, потом придумаю что-то более разумное, но пока было не до этого.

Первое, что я увидел, – оружие в его руке. И это оружие не было оружием, которое обычно носят при себе новички. У него в руке чернел матовый немецкий маузер калибра 7.63. Маузер – одно из самых экономичных оружие: пуля может пробить трех человек.

Второе, что я заметил, – уменьшившаяся в размерах дверь спальни с тех пор, как я в последний раз видел ее. Его плечи почти касались обеих сторон дверной коробки, хотя просвет был очень широким. Шляпа его касалась притолоки.

Третье, что я заметил, – шляпа и цвет его пиджака. Панама и зеленый пиджак. Это был наш сосед, владелец «форда», припарковавший утром свою машину рядом с нашей.

Он протянул левую руку и захлопнул дверь ванной. – Тебе не следовало бы оставлять окна открытыми. Давай сюда свою пушку, – у него был спокойный, красивый баритон, в котором не было ничего показного или угрожающего. Было очевидно, что он всегда говорит таким голосом.

– Пушку? – я прикинулся растерянным.

– Послушай, Тальбот, – миролюбиво сказал он, – я подозреваю, что мы оба, как говорят, профессионалы. Незачем затевать ненужный диалог. Давай пушку. Она лежит в правом кармане твоего пиджака в двух пальцах от твоей левой руки. Я жду. Брось пушку на ковер. Спасибо.

Ему незачем было тратить время на то, чтобы произнести последние слова: я и без них уже отшвырнул ногой пистолет в его сторону.

Я хотел, чтобы ему стало понятно: я – профессионал не хуже его.

– А теперь сядь. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. Теперь я разглядел, что его лицо не просто толстое, а толстощекое, если только можно было назвать огромные куски мяса щеками. Лицо было таким широким, что можно бы запросто срезать с него половину мяса без ущерба для объема. Узкие черные усики и тонкий римский нос с горбинкой выглядели как-то не к месту. Они выглядели так же нелепо, как морщинки от смеха вокруг его глаз и с обеих сторон рта. У меня не было ни малейшего доверия к этим морщинкам. Казалось, этот парень улыбался только для практики, когда бил кого-нибудь по голове своим маузером.

– Вы узнали меня на стоянке? – спросил я.

– Нет, – он открыл левой рукой затвор пистолета, извлек последнюю пулю, снова закрыл затвор и небрежным жестом отбросил его метра на три. Пистолет прямым попаданием угодил в мусорную корзину. Парень окинул ее уверенным взглядом, словно демонстрируя, что такое точно попадание он обеспечит в десяти случаях из десяти возможных. Все, что делал этот человек, получалось стопроцентно. Если он был настолько точен, работая левой рукой, можно только вообразить, что он выделывал правой!

– Я никогда не видел тебя до сегодняшнего дня. Никогда даже не слышал о тебе, пока не увидел на стоянке, – продолжал он. – Но я увидел эту девушку. Вот о ней слышал, наверное, не менее тысячи раз. Ты англичанин, иначе бы тоже слышал. А может, ты слышал ее имя, но не имеешь о нем ни малейшего представления. И поверь, ты далеко не первый, кого она дурачит. Эта девушка не применяет макияжа, говорит без акцента, заплетает волосы в косы. А стоит только женщине выглядеть так, как ты сразу же сдаешься и приходишь к выводу, что тебе не с кем бороться, – он посмотрел на девушку и снова улыбнулся. – Абсолютно все пасуют перед Мэри Блер Рутвен. Если у тебя такой вес в обществе, как у нее, если твой отец занимает такой же пост, как ее отец, ты запросто сможешь освободиться от своего провинциального акцента и позволить себе любую прическу. Это я говорю тебе в качестве пояснения.

– И кто же ее отец?

– Твое невежество удивляет меня. Его зовут Блер Рутвен. Генерал Блер Рутвен. Ты хотя бы слышал, что такое «Четыре сотни»? Это его журнал. А ты слышал когда-нибудь о Мейфлавер? Именно предки старого Рутвена разрешили пилигримам пристать к берегам Мексиканского залива. Этот старик самый богатый старик в Соединенных Штатах, возможно, за исключением только Поля Гетти.

Я не перебивал его и внимательно слушал. Хотя меня это не касалось. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал мои мечты о домашних тапочках и пылающем камине. А также о мультимиллионной наследнице. Вместо этого я сказал:

– Твой радиоприемник был включен, когда ты сидел в машине на стоянке. Я знаю это. И тогда передавали сводку новостей.

– Именно так, – оживленно согласился он.

– Кто вы? – это был первый вопрос, который задала ему Мэри Блер Рутвен с тех пор, как он появился в комнате. И мне стало ясно, что может фирма «Четыре сотни» сделать с человеком. Такой человек не упадет в обморок, не прошепчет «Слава Богу, что вы спасли меня», не разрыдается, не бросится обнимать своего спасителя. Такой человек всего-навсего посмотрит на своего спасителя с дружелюбной улыбкой, считая его на мгновение равным себе, прекрасно зная, что ни о каком равенстве не может быть и речи.

– Мое имя Яблонский, мисс. Герман Яблонский.

– Полагаю, что вы тоже прибыли на «Мейфлавер» вместе с пилигримами? – съязвил я и внимательно посмотрел на девушку. – Итак, у вас миллионы и миллионы долларов, не так ли? Мне кажется, что это слишком большая сумма, чтобы запросто расхаживать по городу. Теперь я понимаю, зачем там присутствовал Валентине.

– Валентине? – недоуменно повторила она, все еще принимая меня за сумасшедшего.

– Ну да. Эта горилла, которая сидела в трех рядах от вас в зале суда. Если ваш старик проявляет такой же здравый смысл в приобретении нефтяных скважин, как в выборе ваших телохранителей, то вы скоро обанкротитесь.

– Обычно меня сопровождает не он, – Мэри закусила губу, и что-то похожее на тень боли промелькнуло в ее ясных серых глазах. – Я очень обязана вам, мистер Яблонский.

Он снова улыбнулся и промолчал. Потом вытащил пачку сигарет, постучал пальцами по дну и зубами вытащил одну сигарету. Вынул спички в бумажной упаковке и кинул сигареты со спичками мне. Именно так поступают парни высокого класса в наше время. Цивилизованные, вежливые, подмечающие все. Хулиганы тридцатых годов не идут ни в какое сравнение с ними. Именно поэтому такие парни, как этот Яблонский, особенно опасны: они похожи на смертельно опасный айсберг, на 7/8 скрытый под водой. Да, хулиганы тридцатых годов очень проигрывают на их фоне.

– Мне кажется, вы уже можете применить свой маузер, – продолжала Мэри Блер. Она была далеко не так хладнокровна и спокойна, какой хотела казаться. И хотя говорила ровным спокойным голосом, я видел, как пульсирует голубая жилка у нее на шее: она билась с такой силой, с какой рвется вперед гоночный автомобиль на ралли. – Ведь теперь этот человек не представляет для меня опасности?

– Это точно, – успокоил ее Яблонский.

– Благодарю вас, – у нее вырвался едва заметный вздох, словно она до сих пор не могла поверить в то, что весь этот кошмар кончился и что теперь ей нечего бояться. Она сделала несколько шагов по комнате. – Сейчас я позвоню в полицию.

– Нет, – спокойно возразил Яблонский.

Она остановилась:

– Что вы сказали?

– Я сказал: нет, – пробормотал Яблонский. – Ни телефонных звонков, ни полиции. Обойдемся без представителей закона.

– Что вы этим хотите сказать? – На ее щеках снова загорелись два ярких красных пятна. Когда я в прошлый раз их видел, они говорили о страхе, на этот раз больше свидетельствовали о приступе злости.

– Раз ваш старик потерял счет своим нефтяным скважинам, вы не привыкли к тому, чтобы люди перечили вам.

– Мы обязаны вызвать полицию, – медленно и спокойно, словно объясняя что-то ребенку, сказала она. – Этот человек – преступник. Преступник, которого разыскивает полиция. Он – убийца. Он убил какого-то человека в Лондоне.

– В Марбл-Спрингсе он тоже убил человека, – спокойно добавил Яблонский. – Сегодня в 17.40 скончался патрульный Доннелли.

– Доннелли умер? – прошептала она. – Вы уверены в этом?

– В 18.10 я собственными ушами слышал об этом по радио. Сводку передали перед тем, как я, выслеживая вас, выехал со стоянки. Говорили что-то о хирургах, о переливании крови. Видно, судьба. Парень скончался.

– Это ужасно! – она мельком взглянула на меня. Ее глаза вспыхнули и тут же погасли, словно вид мой был ненавистен ей. – А вы еще говорите: «Не вызывайте полицию». Что хотите этим сказать?

– То, что уже слышали, – ответил он. – Никаких законников.

– У мистера Яблонского есть свои собственные соображения на этот счет, мисс Рутвен, – сухо сказал я.

– Ваш приговор предрешен, – бесстрастно произнес Яблонский. – Правда, для человека, которому остается жить не более трех недель, вы ведете себя довольно хладнокровно. Отойдите от телефона, мисс!

– Надеюсь, вы не станете стрелять в меня? – она уже пересекла комнату. – Вы-то ведь не убийца?

– Я не стану стрелять в вас, – согласился Яблонский. – Это противоречит моим планам. – Он сделал три широких шага и настиг ее. Движения его были быстры и бесшумны, как у кота. Он отобрал у нее телефонный аппарат и, схватив за руку, отвел к креслу рядом со мной. Ее попыток вырваться он даже не заметил.

– Значит, вы не хотите приглашать представителей закона? – задумчиво спросил я. – Предпочитаете играть краплеными картами, приятель?

– Вы имеете в виду то, что я против компании? – пробормотал он. – Может, вы думаете, что мне потребуются большие усилия, чтобы разрядить эту пушку?

– Да, именно так я думаю.

– Я не поставил бы на эту карту, – улыбнулся он.

– А я поставил именно на эту.

Я засунул ноги под стул, руки положил на подлокотники кресла. Спинка стула плотно прижималась к стене. Я рванулся и нырнул вниз почти параллельно полу, выбрав себе мишенью место, находящееся на 150 сантиметров ниже его грудной клетки.

Мне не удалось попасть в свою мишень. Я хотел представить себе, какие фортели он может выделывать правой рукой. Теперь я хорошо представлял себе, на что способна его правая. Он перебросил пушку из правой руки в левую, молниеносным движением выхватил из кармана пиджака кастет и с поразительной быстротой ударил нырнувшего под него человека сверху по голове. Он, конечно, ожидал, что я выкину нечто подобное. И все же это зрелище было достойно самых искушенных ценителей: ловок был этот парень, очень ловок.

Потом кто-то плеснул мне в лицо холодной воды. Я со стоном сел и попытался проверить, что же случилось с моей головой. Но сделать это просто невозможно, когда руки связаны за спиной. Мне ничего другого не оставалось, как дать возможность голове самой позаботиться о себе. Потом я, шатаясь, с трудом встал на ноги и, прижавшись связанными за спиной руками к стене, доковылял до ближайшего кресла.

Взглянув на Яблонского, увидел, что он привинчивает барабан к стволу своего маузера. Он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Он всегда улыбался.

– В следующий раз едва ли смогу ударить вас так удачно, – спокойно сказал он.

Я нахмурился.

– Мисс Рутвен, – продолжал он, – я намерен позвонить по телефону.

– А почему вы ставите меня в известность об этом? – она переняла мой тон, но он совершенно не подходил ей.

– Потому что я намерен позвонить вашему отцу. Прошу дать мне номер его телефона. Он нигде не зарегистрирован.

– А зачем понадобилось звонить ему?

– Дело в том, что за нашего друга, сидящего рядом с вами, объявлено вознаграждение, – любезно ответил Яблонский. – О вознаграждении сообщили сразу же после информации о смерти Доннелли. Местные власти штата готовы выплатить пять тысяч долларов всякому, кто даст сведения, которые помогут найти и арестовать Джона Монтегю Тальбота. Монтегю, да? – он улыбнулся мне.

– Продолжайте, – холодно сказал я.

– Власти объявили открытый сезон для отлова мистера Тальбота, – сказал Яблонский. – Они намерены заполучить его живым или мертвым, и их не очень-то беспокоит, в каком конкретно виде. А генерал Рутвен предложил удвоить это вознаграждение.

– Значит, я стою десять тысяч долларов?

– Да, десять тысяч.

– Ну и скупердяи.

– По последней оценке, старик Рутвен стоит двести восемьдесят пять миллионов долларов. Он мог бы, – рассудительно сказал Яблонский, – отвалить и побольше. Например, пятнадцать тысяч. А что такое пятнадцать тысяч?

– Продолжайте, – серые глаза девушки блестели.

– Папаша сможет заполучить свою дочку за пятьдесят тысяч долларов, – холодно сказал Яблонский.

– За пятьдесят тысяч, – задыхаясь, проговорила она. Если бы Мэри была бедна так же, как я, то можно было бы понять, отчего у нее перехватило дыхание. Но она же сидела на куче денег!

Яблонский кивнул:

– Итак, пятьдесят тысяч за вас плюс пятнадцать тысяч, которые получу за Тальбота, как лояльный житель нашего города.

– Кто вы? – дрожащим голосом спросила девушка. Казалось, она на пределе нервного напряжения. – Что вы за человек?

– Человек, который хочет – минуту, сейчас я досчитаю – который хочет отхватить шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но это шантаж!

– Шантаж? – Яблонский вопросительно поднял брови. – Уж не решили ли вы, милочка, прочесть мне лекцию о том, что такое закон. Так вот, выражаясь языком закона, шантаж – это взятка за молчание, это деньги, выплаченные за то, чтобы купить себе безопасность, деньги, полученные в результате угрозы сообщить людям какие-то постыдные тайны человека. Вот что такое шантаж. Разве у генерала Рутвена есть какие-либо постыдные тайны? Сомневаюсь. Можно сказать, что шантаж – это требование выплатить деньги, прибегнув к угрозам. А где вы видите угрозу в данном случае? Я ведь не угрожаю вам. Если старик откажется выплатить выкуп, я просто уйду и оставлю вас наедине с Тальботом. И кто же посмеет обвинить меня? Я боюсь Тальбота. Он – опасный человек. Он – убийца.

– Но… но, в таком случае вы вообще ничего не получите…

– Свое получу, – усмехнулся Яблонский.

Я попробовал представить этого человека взволнованным или неуверенным в себе. Это было невозможно.

– Пригрожу старику, и он не станет рисковать своим детищем. Заплатит все до копейки, как миленький!

– Но киднепинг – преступление, – медленно произнося слова, сказала девушка.

– А кто это отрицает, – радостно согласился Яблонский. – За киднепинг полагается электрический стул или газовая камера. Именно такая смерть и ждет Тальбота. Ведь похитил-то вас он, а не я. Что касается меня, то я только брошу вас здесь. А это не киднепинг, – голос его стал жестче. – В каком отеле остановился ваш отец?

– Он живет не в отеле, – голос Мэри был ровным и безжизненным: она проиграла это состязание. – Отца нет в городе. Он находится на объекте Х-13.

– Говорите яснее!

– Объект Х-13 – одна из нефтяных вышек. Она находится в море в двадцати или двадцати пяти километрах отсюда. Это все, что мне известно.

– Значит, в море? Вы имеете в виду одну из плавучих платформ для бурения нефтяных скважин? А я-то думал, что все они находятся на заболоченных реках где-то за штатом Луизиана.

– Теперь их везде полно: и в окрестностях Миссисипи, и на Алабаме, и во Флориде. А одну отец приобрел вблизи Ки-Уэста. И они не плавучие… Впрочем, какое это имеет значение? Сейчас отец находится на объекте Х-13.

– И телефона там, конечно, нет?

– Туда подведен кабель с подводной лодки. Можно также поддерживать связь по радио из офиса, расположенного на берегу.

– Радио отпадает. Слишком много слушателей. Остается телефон. Видимо, надо попросить оператора соединить с объектом Х-13.

Она молча кивнула. Яблонский подошел к телефону, позвонил на коммутатор и попросил соединить его с объектом Х-13. Он ждал ответа, насвистывая непонятную мелодию. Внезапно замолчал, словно в голову пришла какая-то важная мысль.

– Как осуществляется связь между нефтяной вышкой и берегом?

– С помощью лодки или вертолета. Обычно пользуются вертолетом.

– В каком отеле останавливается ваш отец?

– Он живет не в отеле, а в обычном частном доме. Он постоянно снимает имение в трех километрах к югу от Марбл-Спрингса.

Яблонский кивнул и снова принялся насвистывать. Его глаза уставились в одну точку на потолке, но стоило мне только слегка пошевелить ногами в качестве эксперимента, как он тут же перевел глаза на меня.

Мэри Рутвен тоже заметила мои телодвижения, заметила и то, с какой быстротой Яблонский переключил внимание с потолка на мою персону. На какое-то мгновение наши глаза встретились. В ее глазах не было симпатии, но так как я не был лишен воображения, то подумал, что прочел в них что-то похожее на взаимопонимание. Мы находились в одной и той же лодке, и эта лодка быстро погружалась на дно.

Свист прекратился. Послышался какой-то щелчок, и потом Яблонский сказал:

– Попросите к телефону генерала Рутвена. Это очень срочно. Это по поводу… Что… Повторите! Понятно, понятно. – Он положил трубку и посмотрел на Мэри. – В 16.00 ваш отец уехал с объекта Х-13 и до сих пор не вернулся. Мне сказали, что он не вернется, пока не найдет вас. Кровь, как говорится, не водица, видно, она подороже нефти. Это упрощает мою задачу, – он набрал номер, который ему сообщили на объекте Х-13, и снова попросил к телефону генерала. Генерал сразу же взял трубку. Яблонский не стал тратить слов попусту.

– Генерал Блер Рутвен? У меня есть для вас новости, генерал. Есть хорошая новость, а есть плохая. Хорошая – то, что ваша дочь у меня. Плохая – чтобы получить ее, вы должны заплатить мне 50 тысяч, – Яблонский замолчал и, вращая маузер вокруг указательного пальца, ждал ответа. И, как всегда, улыбался. – Нет, генерал, это не Джон Тальбот. Но как раз сейчас Тальбот находится рядом со мной. Я убедил его, что держать дочь и отца в разлуке столь длительное время бесчеловечно. Вы знаете Тальбота, генерал, вернее, знаете о нем. Мне стоило большого труда убедить его переговорить с вами. Правда, 50 тысяч баксов стоят того, чтобы потратить время на убеждение и уговоры.

Внезапно улыбка исчезла с лица Яблонского, и оно стало холодным, мрачным и жестким. Это была уже не маска, а подлинное лицо.

И все же, когда он заговорил, голос был мягким и вкрадчивым. В нем звучал вежливый упрек, словно он пытался наставить на истинный путь расшалившегося ребенка.

– Послушайте, генерал, что это? Я только что услышал какой-то странный, еле слышный щелчок. Именно такие щелчки раздаются в телефонной трубке, когда какие-то любопытные самоуверенные наглецы подключаются к линии и начинают хлопать ушами или когда кто-нибудь подключает записывающее устройство. Не люблю, когда подслушивают мои разговоры. Я категорически против записи личных разговоров. Вам незачем заниматься этим. Незачем, если хотите снова увидеть свою дочь живой и невредимой… Вот так-то лучше… И прошу, генерал, не пускайтесь на хитрости и не пытайтесь поручить кому-либо подключиться к нашему разговору или позвонить копам по другому телефону, чтобы просить их установить, откуда я звоню. Ровно через две минуты нас здесь не будет. Что мне ответите? Только, пожалуйста, побыстрее.

Воцарилась еще одна короткая пауза. Потом Яблонский добродушно рассмеялся.

– Вы говорите, что я угрожаю вам, генерал? Шантажирую, генерал? Называете это киднепингом, генерал? Не будьте таким наивным человеком, генерал. Закона, который запретил бы бежать от опасного убийцы, не существует. Даже если этот преступник и убийца совершил киднепинг и держит вашу дочь в качестве заложницы. Я просто уйду и оставлю их вдвоем. Вы что решили поторговаться за жизнь дочери, генерал? Неужели и вправду считаете, что дочь не стоит 1/50 доли процента вашего состояния? Неужели эта цена слишком высока для любящего отца? Да, она здесь и слышит весь наш разговор, генерал. Интересно, что она подумает о вас, генерал? Неужели вы готовы пожертвовать жизнью дочери ради пуговицы от старого ботинка? Ведь для вас сумма в 50 тысяч баксов – такая мелочь, о которой и говорить-то нечего. Да, конечно, вы можете поговорить с ней, – он кивком подозвал девушку. Она подбежала к телефону и выхватила у Яблонского трубку.

– Папа? Папа! Да, да, это я, конечно, это я. О, папа, я никогда не думала…

– Поговорили и хватит, – Яблонский закрыл своей большой квадратной, коричневой от загара рукой микрофон и отобрал у девушки трубку.

– Вы удовлетворены, генерал Блер? Статья, как говорят, подлинная и без подделок, не так ли?

Наступила короткая пауза, затем Яблонский широко, во весь рот улыбнулся.

– Благодарю вас, генерал Блер. Нет, гарантии меня не беспокоят. Слово генерала Рутвена всегда было самой надежной гарантией. – Какое-то время Яблонский внимательно слушал генерала, затем заговорил снова, со злобной насмешкой смотря на Мэри Рутвен. И эта злобная насмешка резко контрастировала с доверительностью и искренностью, звучащей в его голосе. – Что тут говорить, вы ведь прекрасно знаете: если решите надуть меня с деньгами и предоставить свой дом копам, то дочь уже никогда не заговорит с вами снова… Волноваться, что я не явлюсь, нет оснований. У меня достаточно причин, чтобы быть пунктуальным. Самая главная из причин та, что 50 тысяч баксов на дороге не валяются, генерал.

Яблонский повесил трубку.

– По коням, Тальбот. Нас ждет встреча в высшем обществе.

– Ясно, – не двигаясь, сказал я. – Нас ждет встреча, после которой ты передашь меня в полицию и отхватишь 15 тысяч долларов?

– Именно так. А почему бы и нет?

– Потому что я могу выложить тебе целых 20 тысяч причин.

– Да? – он изучающе посмотрел на меня. – А они у тебя при себе?

– Не будь дураком. Дай мне неделю, а может, и того меньше, и…

– Нет, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Таков мой принцип. Шевелись, похоже, что нам предстоит отличная работенка сегодня ночью.

Он разрезал веревку на моих руках, и мы вышли через дверь в гараже. Яблонский держал девушку за руку, а его маузер находился в метре от моей спины. Я не видел маузера, но мне это было ни к чему: я знал, что пистолет нацелен мне в спину.

Наступила ночь. С северо-запада подул резкий морской ветер, доносящий запах водорослей. Холодные, тяжелые капли дождя, разлетаясь на мириады брызг, громко застучали по шелестящим, сгибающимся под их тяжестью листьями пальм и, под углом отскакивая от них, падали прямо нам под ноги. Яблонский оставил свой «форд» менее чем в ста метрах от центрального здания мотеля, но, одолев эти сто метров, мы промокли до нитки. Стоянка в этот ливень была пустынна, но Яблонский поставил свой автомобиль в самый темный угол. Он был предельно осторожен.

Яблонский открыл боковые двери «форда», вылез из машины и остановился у передней двери кузова.

– Садитесь первой, леди. Нет, на другое сиденье. А ты садись за руль, Тальбот.

Как только я сел, он захлопнул дверь. Потом сел на заднее сиденье, закрыл свою дверь и тут же больно уперся маузером в мою шею. Скорее всего, он опасался, как бы меня не подвела память.

– Сворачивай на шоссе и жми на юг.

Мне каким-то чудом удавалось нажимать на нужные кнопки. Проехали пустынную территорию мотеля и повернули направо…

– Дом старика находится как раз у съезда с шоссе? – обратился Яблонский к девушке. – Я правильно его понял?

– Да.

– А можно ли проехать туда другой дорогой? Может быть, можно подъехать к дому с окраины или проехать к нему проселочной дорогой?

– Да. Можно сделать круг по городу и…

– Ясно, – перебил ее Яблонский. – Поедем кратчайшей дорогой, по шоссе. Я разработал точно такой же маршрут, как и Тальбот, когда он приехал в «Контессу». Очень разумный маршрут, ведь никому бы и в голову не пришло искать его в восьмидесяти километрах от Марбл-Спрингса.

Мы ехали по городу в гробовом молчании. Дорога была почти пустой: не более шести прохожих. Проезжая Марбл-Спрингс, я дважды останавливался на красный свет перед светофорами, и оба раза маузер немедленно вонзался в мою шею. Мы сами не заметили, как выбрались из города. Дождь плотной завесой заслонял все вокруг, низвергая с неба каскады обильных потоков и немилосердно барабаня по крыше и брезентовому верху машины. Это очень напоминало езду под водопадом. Стеклоочистители не могли справиться с потоками воды, заливающей стекла окон, но они ведь и не были предназначены для выполнения этой работы под водопадом. Мне ничего другого не оставалось, как снизить скорость до 30 километров в час, но даже при такой скорости я не мог разглядеть, что делается на дороге, особенно когда меня ослепляли фары встречных машин, отбрасывающие туманный расплывчатый свет на залитое потоками воды ветровое стекло. Ослепление становилось полным, если учесть водяную стену, блокирующую не только ветровое стекло, но и боковые стекла. Я ехал наугад и определял приближающиеся или проезжающие мимо нас машины только по свистящему звуку от соприкосновения резины шин с мокрым асфальтом дороги, а также по встречным волнам, которые, наверное, очень бы пришлись мне по сердцу, если бы я не сидел за рулем, а был капитаном эсминца.

Мэри Рутвен всматривалась в меняющуюся за окнами обстановку, тесно прижавшись лбом к стеклу. Возможно, она хорошо знала эту дорогу, но сейчас не узнавала ее.

Какой-то встречный грузовик приблизился к нам с севера и, проезжая мимо, перекрыл видимость. И девушка пропустила поворот…

– Вот он! – она с такой силой вцепилась мне в руку, что я не успел справиться с рулем, и машина вышла из-под контроля. «Форд» занесло на обочину.

Сквозь дождевые потоки смутно промелькнул фосфоресцирующий свет слева, но машина уже метров на пятьдесят ушла вперед… Дорога была слишком узкой, чтобы развернуться. Я дал задний ход и полз до тех пор, пока доехал до освещенного места. Потом так же медленно свернул в боковой проезд. Я не испытывал ни малейшего желания увеличивать скорость.

Удалось проползти еще несколько метров. Потом я нажал на тормоз, и машина остановилась вблизи окрашенных белой краской, состоящих из шести толстых брусьев железных ворот, которые могли бы остановить даже бульдозер.

Сквозь пелену дождя казалось, что эти ворота находятся в конце туннеля с плоской крышей.

Слева была стена из белого известняка высотой 2,5 метра и длиной около 7 метров.

Справа стоял белый домик сторожа с дубовой дверью и ситцевыми занавесками на окнах, выходящих в сторону туннеля. Сторожка и стена соединялись слегка изогнутой крышей. Я не стал разглядывать, из какого материала сделана эта крыша: она не интересовала меня. Зато во все глаза смотрел на человека, который только что вышел из двери сторожки. Он вышел раньше, чем я успел нажать на тормоз и остановил «форд».

Он был воплощением мечты вдовы-аристократки об идеальном шофере. Он был совершенством. Он был безукоризнен. Он был поэмой в темнобордовых тонах. Даже его сверкающие охотничьи сапоги казались темно-бордовыми. На нем были ослепительно яркие вельветовые бриджи фирмы «Бедфорд» и наглухо застегнутый до самого горла китель. Перчатки из тонкой кожи аккуратно сложены и подсунуты под одну из погон кителя. Даже козырек фуражки был точно такого же изумительного темно-бордового тона. Он снял фуражку. Его волосы не были темно-бордовыми. Волосы оказались густыми, черными и блестящими, с ровным правым пробором. Очень гладкое загорелое лицо. Черные глаза так же широко расставлены, как и плечи. Поэма, но поэма, лишенная всякой лиричности. Он был такого же высокого роста, как я, но во всем остальном выглядел гораздо лучше.

Мэри Рутвен опустила стекло, и шофер согнулся, чтобы взглянуть на нее, держась мускулистой загорелой рукой за край дверцы машины. Когда увидел ее, его лицо расплылось в широкой белозубой улыбке, и если радость и облегчение, промелькнувшие в его глазах, были в действительности фальшивыми, это означало бы, что он лучший актер-шофер, которого я когда-либо знал.

– Неужели это вы, мисс Мэри! – у него был глубокий голос воспитанного человека, и голос этот несомненно принадлежал англичанину. Когда у вас 285 миллионов долларов, нет смысла мелочиться: в Англии можно нанять хорошо воспитанного пастуха для присмотра за своим стадом импортных «роллс-ройсов». Английские шоферы – шоферы высшего класса.

– Я счастлив, что вы вернулись домой, мэм! Как себя чувствуете?

– Я тоже счастлива, что вернулась, Симон, – на какой-то краткий миг ее рука легла на его руку и пожала ее. У нее вырвался то ли вздох, то ли стон. Потом она добавила: – Со мной все в порядке. Как отец?

– Генерал ужасно волновался, мисс Мэри, но теперь он придет в норму. Мне ведено встретить вас. Я немедленно сообщу о вашем возвращении, – сделав полуоборот на каблуках, он наклонился и заглянул внутрь на заднее сиденье машины. Тело его заметно напряглось.

– Да, это пушка, – спокойно подтвердил Яблонский. – Я держу ее в руке просто так, сынок. Очень неудобно сидеть, когда в боковом кармане брюк лежит пушка. Да ты, наверное, и сам знаешь это?

Я посмотрел на шофера и, опустив глаза, заметил небольшую выпуклость в правом кармане его брюк.

– Эта штука портит покрой костюма маленького лорда Фаунтлероя, не так ли? – продолжал Яблонский. – И пусть тебе в голову не приходят идеи о том, чтобы воспользоваться своей пушкой. Время для этого уже потеряно. Кроме того, ты можешь ранить Тальбота. Парня, который сидит за рулем. А я хочу за 15 тысяч долларов на лапу вручить его полиции в лучшем виде.

– Не понимаю, о чем вы говорите, сэр, – лицо шофера потемнело, видимо, вежливый тон с трудом давался ему. – Я должен позвонить на виллу.

Он повернулся, открыл дверь, вошел в небольшую прихожую, поднял трубку и нажал кнопку.

Тяжелые ворота бесшумно и легко, словно бы сами по себе, раскрылись.

– Этой крепости не хватает только рва с водой и подъемных ворот, – пробормотал Яблонский, когда машина тронулась. – Старый генерал хорошо приглядывает за своими 285 миллионами. Окна с электрической сигнализацией, патрули, собаки… Всего хватает, а, леди?

Она промолчала. Мы проехали мимо большого гаража на четыре машины, пристроенного к сторожке. Гараж был в виде навеса без дверей, и я имел возможность убедиться, что был прав в своих предположениях относительно «роллс-ройсов». Их было два: один песочно-коричневый с бежевым. Другой голубой с металликом. Стоял там и «кадиллак». Им, наверное, пользовались для доставки продуктов.

Яблонский заговорил снова:

– Мой старый знакомый в своем маскарадном костюме снова здесь. Я имею в виду англичанина. Где вы подхватили эту неженку?

– Хотела бы я видеть, как вы заговорите с ним, когда у вас не будет пистолета в руке, – спокойно сказала девушка. – Он с нами уже три года. Девять месяцев назад трое мужчин в масках вломились в наш автомобиль. В автомобиле были только Кеннеди и я. Все они были вооружены. Один из них мертв, а двое других все еще в тюрьме.

– Неженке крупно повезло, – усмехнулся Яблонский и снова погрузился в молчание.

К дому вела узкая длинная асфальтированная аллея, извивающаяся между густо растущими деревьями. Небольшие вечнозеленые листья дубов и длинные намокшие серые гирлянды бородатого испанского мха высовывались на дорогу и, свешиваясь вниз, цеплялись за крышу и боковые стекла автомобиля. Внезапно деревья с обеих сторон отступили, освещенные находящимися где-то над головой лампами, и открылся путь к расположенной в строгом порядке группе обычных и карликовых пальм. И потом за гранитной стеной со ступеньками и балюстрадой и за уложенной гравием террасой показался дом генерала.

Девушка сказала, что это обычный дом для семьи. Но он был построен для семьи человек из пятидесяти. Дом был громадный. Старый белый особняк колониального типа. Такие особняки строили еще до гражданской войны Севера и Юга. Дом был такой старый, что поскрипывал. Двухэтажный холл с колоннами и двухскатной крышей такого странного типа, какой я еще никогда не видел, и такое количество окон, что для них требовался очень активный, работающий круглый год мойщик окон. Над входом в нижний холл висели два больших старинных фонаря с мощными лампами. Такими фонарями раньше украшали кареты.

Под лампами стоял целый комитет по приему гостей или официальных представителей. Я не ожидал ничего подобного. Подсознательно ожидал, что нам устроят старинную церемонию приема с полным соблюдением этикета. Думал, нас встретит дворецкий, который предложит пройти в библиотеку, где меня будет ожидать генерал, маленькими глотками потягивающий свой скотч перед камином, потрескивающим сосновыми поленьями.

Думать о подобном приеме было полной глупостью. Когда ждешь возвращения дочери с того света и вдруг раздается звонок входной двери, то уже не до виски. Человеку не до виски, если он не может найти себе места от тревоги.

Шофер уже предупредил всех: нас ждали. И дворецкий тоже ждал. Он спустился по ступенькам, держа в руке огромный зонт. Зонт был таких же размеров, как зонт для гольфа. Дворецкий вышел прямо под дождь. Он не походил на обычного дворецкого. Ливрея была слишком мала и туго обтягивала мощные руки, плечи и грудь. Он скорее был похож на гангстера, чем на дворецкого. И его лицо никоим образом не рассеивало этого впечатления. Он мог бы вполне сойти за двоюродного брата Валентине, того обезьяноподобного парня в зале суда. Вполне возможно, что они еще более близкие родственники. У него даже точно такой же сломанный нос.

У генерала, видимо, странный вкус в отношении дворецких, особенно если учесть и выбор шофера.

Дворецкий казался достаточно вежливым. По крайней мере, подумал я, до тех пор, пока он не увидел, кто сидит за рулем машины. Увидев меня, он сделал резкий поворот, обошел машину спереди и сопроводил Мэри Рутвен под отеческий кров. Она бросилась вперед и стала обнимать отца.

Яблонский и я шли сами по себе. Мы промокли, но, кажется, это никого не беспокоило. К этому времени девушка перестала обнимать отца. И я хорошо разглядел его. Это был очень высокий, худощавый, но не слишком худой мужчина в белом с серебринкой хлопчатобумажном костюме. Цвет костюма абсолютно гармонировал с цветом волос. Длинное худощавое, словно изваянное из камня, лицо, похожее по типу на лицо Линкольна. Правда, почти вся нижняя половина его была скрыта роскошными седыми усами и бородой. Он не походил на крупного делового магната, если ориентироваться на тех, кого мне довелось встретить в жизни. Но так как он обладал 285 миллионами долларов, ему этого и не требовалось. Он выглядел таким, каким я ожидал увидеть того судью из южного штата, разочаровавшего меня.

– Входите, джентльмены, – вежливо пригласил он. Интересно, имел ли он в виду и меня среди трех других мужчин, стоящих на затемненной веранде. Подобное обращение ко мне казалось невозможным, но я все же вошел. У меня не было выбора. Яблонский подталкивал меня в спину своим маузером, навстречу из полутьмы веранды вышел еще один человек с пистолетом в руке.

Мы промаршировали по цветным мозаичным плиткам огромного, широкого, освещенного канделябрами холла и спустились по широкой лестнице в большую комнату. Тут я действительно угадал. Это была библиотека, и в камине ярко пылали сосновые дрова. В воздухе витал едва уловимый маслянистый запах старинных кожаных переплетов, смешанный с ароматом дорогих сигар «Корона» и с ароматом первоклассного шотландского виски. И этот смешанный аромат был неповторимо приятным и изысканным.

Стены, свободные от книжных полок, отделаны панелями из полированного вяза. Кресла и кушетки обиты кожей цвета старого золота. Шторы на окнах были из переливающегося золотистого шелка. На полу от стены до стены лежал ковер «мокет» цвета бронзы, высокий ворс которого под довольно сильным потоком воздуха перекатывался волнами, как колышущееся под ветром поле созревшей ржи. Колесики кресел утоплены так глубоко, что их почти не видно.

– Виски, мистер… э… э..? – спросил генерал Яблонского.

– Яблонский. Ничего не имею против, генерал. Пока я стою и пока я жду…

– А чего вы ждете, мистер Яблонский? – у генерала Рутвена был спокойный, приятного тембра голос, хотя он не утруждал себя тем, чтобы отчетливо произносить окончания слов. Но когда у тебя в кармане 285 миллионов, то незачем напрягать голос, чтобы тебя услышали.

– А вы шутник, генерал! – Яблонский был так же спокоен, как и генерал. – Я жду маленького клочка бумаги, генерал, с вашей подписью в самом низу. Бумажку на пятьдесят тысяч долларов.

– Ах, да, – генерал казался слегка удивленным тем, что Яблонский напомнил ему об их соглашении.

Он подошел к облицованному камнями камину и вытащил из-под пресс-папье желтый банковский бланк.

– Вот эта бумага. Остается только вписать имя предъявителя чека. – Мне показалось, что губы генерала тронула слабая улыбка, но я не был уверен в этом из-за растительности на его лице. – И вам не следует тревожиться, что я позвоню в банк и дам инструкцию не оплачивать этот чек. Такими делами не занимаюсь.

– Я понимаю, генерал.

– Моя дочь стоит для меня неизмеримо больше, чем эта сумма. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы привезли ее домой.

Яблонский взял чек и мельком просмотрел его, потом внезапно заблестевшими глазами посмотрел на генерала.

– Ваше перо сделало описку, генерал. Я просил пятьдесят тысяч, а здесь написано семьдесят тысяч.

– Именно так. – Рутвен наклонил голову и посмотрел на меня. – Я предложил десять тысяч долларов за информацию о человеке, находящемся в этой комнате. Кроме того, я чувствую моральную ответственность за пять тысяч, предложенных местными властями. Вы согласны, что на одного человека проще выписать один общий чек?

– Ну, а еще пять тысяч?

– Это за ваши хлопоты и за то удовольствие, которое я получу, когда лично передам этого человека властям.

И снова у меня появилось какое-то неуверенное ощущение, что генерал улыбается.

– Я могу себе позволить удовольствие удовлетворить свою прихоть.

– Что ж, ваше удовольствие, генерал, это и мое удовольствие. Я поеду, генерал. А вы уверены, что сможете управиться с этим парнем? Это крепкий орешек, генерал. Действует молниеносно и горазд на всякие трюки.

– У меня есть люди, которые смогут управиться с ним. – Было ясно, что генерал не имеет в виду дворецкого и еще одного из своих слуг в ливрее, стоящего сзади. Генерал нажал на кнопку, и в комнату вошел еще один человек в ливрее. – Флетчер, – обратился к нему генерал, – не будете ли вы так любезны попросить мистера Вилэнда и мистера Ройяла зайти ко мне.

– А почему вы сами не попросите их зайти, генерал? – я считал себя главной фигурой в этой маленькой группе, но он даже не заговорил со мной, поэтому я решил, что пора самому вмешаться в разговор. Наклонившись над вазой с искусственными цветами, стоящей на столике у камина, я вытащил хорошо спрятанный микрофон. – В комнате установлена аппаратура для подслушивания. Ваши друзья слышали каждое слово, произнесенное здесь. Для миллионера и лжеца из высшего общества, Рутвен, у вас весьма странные наклонности, – воскликнул я и посмотрел на трио, которое только что появилось в комнате. – И еще более странные друзья.

Это было очень мягко сказано. Первый из вошедших в комнату людей чувствовал себя как дома в этой роскошной обстановке. Он был среднего роста, средней упитанности, в прекрасно скроенном смокинге. Во рту у него торчала длинная, как рука, сигара. Ее аромат я почувствовал в воздухе, как только вошел в библиотеку. Ему было немного за пятьдесят, черные волосы, седые виски и черные, как смоль, аккуратно подстриженные усики. Лицо гладкое, темное от загара и без единой морщины. Это был бы идеальный для Голливуда актер на роль делового человека, деятельного, с отличными манерами, спокойного, вежливого и чертовски компетентного. Только когда он подошел ближе и я увидел его глаза и черты лица, я понял, что передо мной один из самых крепких и твердых людей из всех, кого я встречал: этот человек был крепким физически и обладал незаурядным умом. Такому человеку было не место среди актерской братии. С таким человеком надо быть постоянно настороже.

Характер второго человека определить было трудно. Еще труднее – четко обозначить черты его характера. На нем был мягкий фланелевый серый костюм, белая рубашка и галстук точно такого же оттенка, как и костюм. Немного ниже среднего роста, ширококостный, с бледным лицом и прямыми, гладко зачесанными волосами почти такого же цвета, как волосы Мэри Рутвен. И только если пристально вглядеться в лицо, становилось понятно, почему так трудно определить характер этого человека: его определяли не те черты, которые вы видели, а те, которые отсутствовали на его лице. Оно было совершенно невыразительным, глаза пустые. Таких пустых глаз я еще не видел никогда в жизни.

Характеристика «неопределенный характер» совершенно не подходила человеку, стоящему сзади. К этой библиотеке он имел такое же отношение, как Моцарт к клубу любителей рок-н-ролла. Около 21 или 22 лет, высокий, худой, со смертельно бледным лицом и черными, как угли, глазами. Ни на минуту не оставаясь спокойными, Глаза перебегали с предмета на предмет, словно состояние неподвижности причиняло им боль. Они перебегали с одного лица на другое, как блуждающий огонек в осенний вечер. Я не заметил, во что он одет, видел только его лицо. Лицо наркомана, погрязшего в своем пороке. Если у него на 24 часа отобрать этот белый порошок, он будет биться в истерике, словно в него вселились все дьяволы ада.

– Входите, мистер Вилэнд, – обратился генерал к человеку с сигарой, и я уже в десятый раз пожелал, чтобы выражение лица старого Рутвена не было столь непроницаемым. Он кивнул в мою сторону. – Это Тальбот, которого разыскивает полиция. А это мистер Яблонский, который задержал Тальбота.

– Рад познакомиться с вами, мистер Яблонский, – Вилэнд дружески улыбнулся и протянул руку. – Я генеральный директор строительно-производственной фирмы.

Он был таким же генеральным директором, как я президентом Соединенных Штатов Америки. Вилэнд кивнул в сторону человека в сером костюме:

– Это мистер Ройял, мистер Яблонский.

– Мистер Яблонский! Мистер Яблонский, – высокий, худощавый, черноглазый человек скорее прошипел, чем произнес эти слова. Его рука с удивительной быстротой нырнула в карман пиджака, и в ней уже дрожал пистолет. Он выругался, произнеся подряд три нецензурных слова, и глаза его стали стеклянными и сумасшедшими. – Два долгих года я ждал этой встречи… черт бы вас побрал, Ройял! Почему вы?..

– В комнате находится молодая леди, Лэрри, – я мог бы поклясться, что рука Ройяла не ныряла под пиджак или в карман брюк, и тем не менее в его руке блеснул тусклый блеск стали, послышался резкий удар ствола по запястью Лэрри и стук его пистолета, отскочившего от медной поверхности стола. Такой ловкости рук мне еще не доводилось наблюдать!

– Мы знаем мистера Яблонского, – продолжал Ройял. Голос его был удивительно музыкальным, спокойным и мягким. – По крайней мере, его знаю я и Лэрри. Разве это не так, Лэрри? Однажды Лэрри отсидел шесть месяцев, как наркоман. А отправил его в тюрьму Яблонский.

– Яблонский отправил… – начал генерал.

– Да, Яблонский, – Ройял улыбнулся и кивнул в сторону огромного человека. – Имею честь представить: детектив в чине лейтенанта Герман Яблонский из уголовной полиции Нью-Йорка.

Глава 4

Наступила тишина. Она все длилась, длилась без конца. Такую тишину называют гробовой. Меня это известие не встревожило, но, что говорить, я был удивлен.

Первым нарушил молчание генерал. Его лицо и голос, когда он взглянул на человека в смокинге, было неприязненным и холодным.

– Объясните свое возмутительное поведение, Вилэнд! – потребовал Рутвен. – Вы привели в мой дом человека, который не только является наркоманом и держит при себе пистолет, но, ко всему прочему, еще и сидел в тюрьме… Что же касается присутствия в моем доме офицера полиции, то кто-нибудь мог бы побеспокоиться и предупредить меня…

– Не волнуйтесь, генерал. И прекратите свой боевой выпад, – таким же спокойным голосом, как раньше, сказал Ройял. Но в его тоне не было ни малейшего намека на дерзость. – Извините, я был не совсем точен. Мне следовало бы отрекомендовать Яблонского как экс-детектива в чине лейтенанта. Он был самым умным работником бюро, занимался в основном наркотиками и самоубийствами. Он арестовал несколько человек, но еще больше выписал ордеров на аресты. Он работал гораздо более продуктивно, чем любой другой полицейский офицер западных штатов. Но ведь ты поскользнулся, Яблонский, не так ли?

Яблонский молчал. Лицо его было бесстрастно, но это еще не означало, что голова не была занята интенсивной работой. Моя голова делала то же самое. Я думал о том, что предпринять для побега.

Генерал сделал жест рукой, и слуги исчезли. В течение короткого времени, казалось, все потеряли ко мне интерес. Я как бы случайно повернул голову и убедился, что не прав: один человек все еще продолжал интересоваться моей особой. Это был Валентине, мой знакомый из зала суда. Он стоял в проходе у открытой двери, и всепоглощающий интерес, который он проявлял ко мне, оставлял его совершенно безразличным к находящимся в библиотеке книгам. Я с удовольствием посмотрел на его покоящуюся на перевязи правую руку. Большой палей левой руки был согнут и засунут в боковой карман пиджака. И хотя большой палец был очень мясистым, одного его было явно недостаточно, чтобы карман пиджака оттопыривался так сильно. Наверное, Валентине жаждал, чтобы я пустился в бега.

– Присутствующий среди нас Яблонский, – сказал Вилэнд, – был центральной фигурой самого большого полицейского скандала в Нью-Йорке, имевшего место после войны. В Нью-Йорке внезапно произошла серия убийств, и убийств весьма серьезных. Они были совершены в округе Яблонского. Все знали, что убийцам покровительствует какая-то банда. Все знали об этом, за исключением Яблонского. Он провел всех: знал, что получит десять тысяч долларов, если будет искать убийц не там, где они скрываются. Он не учел только одного: внутри полицейского участка у него было гораздо больше врагов, чем за его пределами, и Яблонского накрыли. Это произошло полтора года назад. Заголовков в газетах об этом скандале хватило бы для изучения на целую неделю. Вы помните это дело, мистер Вилэнд?

– Теперь вспомнил, – кивнул Вилэнд. – Шестьдесят тысяч долларов исчезли, как сквозь землю провалились, и из них не нашли ни цента. Яблонский получил три года, не так ли?

– А через полтора года вышел на свободу, – закончил Ройял. – Ты, наверное, спрыгнул со стены, Яблонский?

– Я был досрочно освобожден за примерное поведение. Теперь я снова уважаемый человек в городе. Чего не скажешь о тебе, Ройял. Неужели вы наняли такого человека, генерал?

– Я не вижу…

– Вы не видите только потому, что если увидите, то это обойдется вам на сотню баксов дороже. Сотня баксов – эта та сумма, которую Ройял взимает со своих нанимателей на венок для жертвы. Очень изысканные венки. А может, ты уже повысил цену, Ройял? И на ком же решил подзаработать на этот раз?

Все молчали. Потом заговорил Яблонский:

– Ройял, присутствующий здесь, зарегистрирован в полицейских досье в половине американских штатов, генерал. И хотя никому еще не удавалось взять его с поличным, о нем все известно. Он специалист по устранению людей. Специалист номер один в Соединенных Штатах. Дорого берет за свою работу, но он мастер своего дела. После его вмешательства никто с того света не возвращается. Свободный художник и работает чисто. Его услуги пользуются большим спросом у самых высокопоставленных людей. И не только потому, что он полностью удовлетворяет своих работодателей, но также и потому, что в его правилах никогда не втягивать их в свои грязные делишки и не называть имени человека, который нанял его. За ним они, как за каменной стеной. Множество людей, которые наняли его, спят по ночам спокойно, генерал. Только потому, что Ройял вписал их в список неприкасаемых. – Яблонский потер заросший щетиной подбородок огромной, как лопата, рукой. – Интересно, за кем Ройял охотится на этот раз, генерал? Вам не приходит в голову, что он охотится за вами?

Впервые генерал заволновался. Даже борода и усы не могли скрыть его внезапно сузившихся глаз и плотно стиснутых губ. Щеки немного, но все же заметно побледнели. Он облизал губы и посмотрел на Вилэнда.

– Что вы можете сказать на этот счет? Что во всем этом правда?

– Яблонский выстрелил наугад, – вежливо ответил Вилэнд. – Попросите всех выйти в другую комнату, генерал. Мы должны переговорить.

Рутвен кивнул. Лицо его все еще было бледным. Вилэнд посмотрел на Ройяла. Тот улыбнулся и спокойно сказал:

– Хорошо, вы двое выйдите из комнаты. И оставьте здесь свое оружие, Яблонский.

– А если не сделаю этого?

– Вы еще не предъявили свой чек к оплате, – вежливо напомнил ему Ройял. Да, они подслушивали.

Яблонский положил маузер на стол. Ройял взял его. Наркоман Лэрри встал сзади меня и с такой силой сунул пистолет мне в почки, что я скорчился от боли. Все промолчали, и тогда я сказал:

– Если ты, проклятый наркоман, еще раз вытворишь такое, дантисту придется потратить весь день, чтобы починить тебе морду.

Он снова пребольно дважды сунул пистолет мне в ребра, но стоило мне повернуться, как он быстро отскочил в сторону и ударил меня рукояткой пистолета в лоб. Пистолет скользнул вниз и ободрал большой кусок кожи на моей щеке. Потом Лэрри отступил на два шага и направил дуло револьвера мне в пах. Его сумасшедшие глаза быстро окинули все вокруг, а наглая улыбка провоцировала меня наброситься на него. Я кое-как стер кровь с лица, повернулся и вышел из двери.

Валентине с пушкой в руке и тяжелых бутсах на ногах уже поджидал меня. К тому времени, как Ройял ленивой походкой вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь, и остановил Валентине одним-единственным словом, я уже не мог тронуться с места. У меня с ногами полный порядок, долгие годы они служили мне верой и правдой, но они сделаны не из дерева, к тому же на бутсах Валентине были железные подковы.

Да, эту ночь нельзя было назвать самой удачной в моей жизни.

Яблонский помог мне подняться с пола и поддерживал меня, пока мы не вошли в соседнюю комнату. Я остановился на пороге, оглянулся на усмехающуюся рожу Валентине, потом посмотрел на Лэрри и занес их обоих в свой черный список.

Мы просидели в комнате минут десять, Яблонский и я, в то время как наркоман ходил взад и вперед по комнате, держа в руке пистолет и надеясь на то, что у меня задергается бровь. Ройял стоял, небрежно наклонившись над столом. Никто не проронил ни слова. Потом вошел дворецкий и объявил, что генерал ожидает нас. Мы вышли из комнаты. Стараясь держаться подальше от Валентине, я прошел в библиотеку. Возможно, Валентине поранил палец на ноге, но я знал, что дело не в этом: Ройял сказал ему одно-единственное слово, чтобы он оставил меня в покое, но одного слова Ройяла было вполне достаточно любому человеку.

Пока мы отсутствовали, атмосфера в комнате заметно изменилась. Девушка все еще сидела, наклонив голову, на стульчике у камина, и отблески пламени играли на ее косах. Зато Вилэнд и генерал казались спокойными, довольными и уверенными в себе. Генерал даже улыбался.

Интересно, подумал я, имеет ли отношение к установившейся между ними, внезапно потеплевшей обстановке пара газет, лежащих на журнальном столике с напечатанным крупными черными буквами заголовком «Разыскиваемый полицией преступник убивает полицейского и ранит шерифа», а также моей далеко не лестной фотографией?

И словно чтобы еще больше подчеркнуть перемену атмосферы, в комнату вошел лакей с подносом, на котором стояли стаканы, графин и сифон с содовой. Лакей был молод, но передвигался с трудом какой-то тяжелой, деревянной поступью. Он с видимым трудом поставил на стол графин и стаканы, и мне показалось, что я слышу, как скрипят его суставы, когда он сгибался и разгибался. Цвет лица тоже показался подозрительным. Я отвернулся, снова посмотрел на него и снова с явным безразличием отвернулся, надеясь на то, что новость, которую я внезапно узнал, не отразится на моем лице.

Они, наверное, прочли все самые лучшие книги об этикете: и лакей, и дворецкий отлично знали свои обязанности. Лакей принес напитки, дворецкий стал обходить с напитками всех присутствующих. Он подал девушке бокал с хересом, а каждому из четырех мужчин – виски. Наркомана он намеренно пропустил. Потом дворецкий остановился передо мной. Мой взгляд перебегал с его волосатых рук и сломанного носа на стоящего сзади генерала. Генерал кивнул, и тогда я снова посмотрел на серебряный поднос. Гордость говорила мне «нет», а великолепный аромат наливаемой в бокалы янтарной жидкости из трехгранного хрустального графина говорил «да». Но гордость моя подверглась в этот день тяжелым испытаниям голода, промокшей одежды и побоев, только что выпавших на мою долю. И аромат победил. Я поднял рюмку, поднес ее к глазам и через край рюмки посмотрел на генерала:

– Последний бокал за осужденного, не так ли, генерал?

– Вы еще не осуждены, – он поднял бокал. – За ваше здоровье, Тальбот.

– Весьма остроумно, – усмехнулся я. – Интересно, как поступают с такими, как я, в штате Флорида, генерал? Связывают ремнями и суют в рот цианид или поджаривают на электрическом стуле?

– За ваше здоровье, Тальбот, – повторил генерал. – Вы пока не осуждены, и, вполне возможно, вас вообще не осудят. У меня есть для вас одно предложение.

Я осторожно опустился в кресло. Бутсы Валентимо, наверное, задели какой-то нерв в моей ноге, поскольку мускулы непроизвольно дрожали. Я махнул рукой в сторону лежащих на журнальном столике газет.

– Как я понимаю, вы уже прочли это. И, как я понимаю, вам известно, что произошло сегодня в зале суда, и известен отчет об этих событиях. Какое предложение может сделать такой человек, как вы, генерал, такому человеку, как я?

– Весьма заманчивое, – и мне показалось, что скулы генерала слегка порозовели, хотя говорил он достаточно твердым голосом. – Я хочу, чтобы вы оказали мне одну маленькую услугу, в обмен за которую я предлагаю вам жизнь.

– Отличное предложение. И в чем же заключается эта маленькая услуга, генерал?

– В данную минуту я не могу сказать об этом. Только через тридцать шесть часов – ведь вы назвали такой срок, Вилэнд?

– Да. К этому времени мы уже получим сообщение, – согласился Вилэнд. Теперь, когда я внимательно рассмотрел его, он все меньше и меньше казался мне похожим на инженера.

Вилэвд затянулся своей «Короной» и посмотрел на меня:

– Итак, вы приняли предложение генерала?

– Не смешите меня. А что еще мне остается? Может быть, вы все же намекнете, в чем заключается эта услуга?

– Вас снабдят бумагами, паспортом и направят в одну южноамериканскую страну, в которой нечего будет опасаться, – ответил генерал. – У меня есть связи.

«Черта с два мне дадут бумаги и направят путешествовать по Южной Америке, – подумал я. – Мне дадут пару железных носков и в лежачем положении опустят на дно Мексиканского залива».

– А если не соглашусь, что тогда?

– Если не согласитесь, тогда восторжествует высокое чувство гражданского долга и вас передадут копам, – с язвительной улыбкой перебил меня Яблонский. – Зловонный запах от этой кухни поднимается до небес. Интересно, на кой черт вы понадобились генералу? Он может нанять практически любого человека среди людей нашей нации. Зачем ему потребовалось нанимать убийцу? Какую услугу вы можете оказать ему? Почему он готов помочь убийце, которого разыскивает полиция, избежать правосудия? – Яблонский задумчиво потягивал виски. – Генерал Блер Рутвен – моральный оплот Новой Англии, второй человек после Рокфеллеров, человек, известный своими высокими помыслами и добрыми деяниями… А от этого дела воняет. Вы ловите рыбку в мутной воде, генерал… В очень грязной и мутной воде. Вы можете увязнуть по самую шею, генерал. Одному Богу известно, на какие ставки вы играете. Только это, должно быть, фантастически высокие ставки, – он покачал головой. – Если бы кто-то сказал мне об этом, если бы я не убедился сам, никогда бы не поверил.

– Ни в своих поступках, ни в мыслях я не был бесчестным, – твердо заявил генерал.

– Черт знает что! – воскликнул Яблонский. Несколько минут он молчал и потом сказал: – Благодарю за отличное виски, генерал. Помните, если вы связались с дьяволом, пеняйте на себя. Сейчас я возьму свою панаму, чек и поеду своей дорогой. Яблонский получил от вас фонд, с которым может уйти в отставку, поэтому он у вас в долгу, генерал.

Я не видел, кто подал сигнал. Возможно, Вилэнд. Я не видел, откуда в руке Ройяла появился пистолет. Это был крохотный, совершенно плоский пистолет с обрезанным стволом. Пистолет был еще меньше «Лилипута», который отобрал у меня шериф. Но у Ройяла был меткий глаз и точность охотника за белками, а большего и не требовалось: огромная дыра в сердце от выстрела из кольта превращает в мертвеца с таким же успехом, как крошечная дырочка от пули из пистолета 22-го калибра.

Яблонский задумчиво посмотрел на пистолет:

– Значит, вы предпочитаете, чтобы я остался, генерал?

– Уберите этот проклятый пистолет, – взорвался Рутвен. – Яблонский в одном лагере с нами. По крайней мере, я надеюсь, что он перейдет в наш лагерь. Да, я предпочитаю, чтобы вы остались. Но никто не намерен заставить вас пойти на это, если не захотите.

– А что может заставить меня захотеть это? – осведомился Яблонский, обращаясь ко всем сразу. – Может ли быть, чтобы генерал, который по своей воле не совершил ни единого бесчестного поступка в своей жизни, решил придержать выплату денег по этому чеку? А может, генерал вообще решил порвать этот чек?

Мне не нужно было видеть, как Рутвен внезапно отвел глаза, чтобы понять: Яблонский оказался прав в своей догадке.

Послышался вежливый голос Вилэнда:

– Выплата будет задержана всего на два, максимум три дня. Вы ведь получите очень большие деньги за небольшую работу. Все, что от вас требуется, это пасти Тальбота, пока он не выполнит порученной ему работы.

Яблонский медленно кивнул.

– Ясно. Ройял не хочет снизойти до роли телохранителя. У него хватает работы: он присматривает за убийцей, который стоит в дверях, за дворецким и нашим маленьким другом Лэрри. Тальбот может запросто сожрать их всех перед завтраком. Вам очень нужен Тальбот, не так ли?

– Да. Он нам нужен, – спокойно подтвердил Вилэнд. – Те сведения, которые сообщила нам мисс Рутвен, и то, что известно о вас Ройялу, дает основание считать, что только вы можете приглядеть за Тальботом. Попасите его, и ваши денежки останутся при Вас.

– Угу… Скажите мне только одно: я заключенный, присматривающий за другим заключенным, или я свободный человек и могу прийти и уйти по своей воле?

– Вы же слышали, что сказал генерал, – ответил Вилэнд. – Вы свободны. Но если решите уйти, то прежде убедитесь, что Тальбот надежно заперт или так крепко связан, что не вырвется отсюда.

– Семьдесят тысяч долларов стоят того, чтобы наняться в сторожа, не правда ли? – мрачно сказал Яблонский. – Тальбот находится на таком же надежном приколе, как золото в Форт-Ноксе. – Я заметил, что Ройял и Вилэнд переглянулись, а Яблонский продолжал: – Но меня тревожат эти семьдесят тысяч. Если кому-то станет известно, что Тальбот здесь, то я не получу их. Учитывая мое досье, получу десять лет за то, что помешал правосудию осудить преступника и оказал помощь убийце, которого разыскивает полиция, – он изучающе посмотрел на Вилэнда, генерала и продолжал: – Можете ли дать мне гарантию, что никто в этом доме не проговорится?

– Будьте спокойны. Никто не проговорится, – ровным голосом ответил Вилэнд.

– Но ведь шофер живет в сторожке, не так ли? – вежливо спросил Яблонский.

– Да, – задумчиво и мягко сказал Вилэнд. – Это разумная мысль избавиться от…

– Нет, – громко крикнула Мэри. Она вскочила со стульчика, ее опущенные по бокам руки сжались в кулаки.

– Ни при каких обстоятельствах, – спокойно вмешался генерал Рутвен. – Кеннеди останется. Мы слишком многим обязаны ему.

Черные глаза Вилэнда на какой-то миг сузились, и он вопросительно посмотрел на генерала. Но на его незаданный вопрос ответила девушка.

– Симон не проговорится, – спокойно сказала она и пошла к двери. – Я поговорю с ним.

– Симон? – Вилэнд поскреб ногтем большого пальца усы и одобрительно посмотрел на девушку. – Симон Кеннеди – шофер и подручный генерала.

Девушка отступила на несколько шагов, остановилась против Вилэнда и долго усталыми глазами смотрела на него. В ее взгляде можно было увидеть все пятнадцать поколений, начиная с «Мейфлавер» до поколения с состоянием 285 миллионов долларов. Отчеканивая слова, девушка сказала:

– Еще ни одного человека из всех, кого я знаю, не ненавидела так, как ненавижу вас. – И она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Моя дочь слишком возбуждена, – нервно сказал Рутвен. – Она…

– Не будем говорить об этом, генерал, – голос Вилэнда был таким же вежливым, как обычно, но он казался взвинченным. – Ройял, покажите Яблонскому и Тальботу их комнаты. Они находятся в восточном конце нового крыла особняка. Сейчас эти комнаты прибирают.

Ройял кивнул, но Яблонский сделал жест, останавливая его.

– Та работа, которую Тальбот должен выполнить, в этом доме?

Генерал Рутвен посмотрел на Вилэнда и покачал головой.

– Где он должен будет выполнить эту работу? Если этого парня увезут отсюда и кто-то опознает его на расстоянии 150 километров, нас ждут крупные неприятности. Причем самые крупные неприятности будут у меня, так как я должен буду распроститься со своими денежками. Думаю, что имею право на гарантии на этот счет, генерал.

Снова Рутвен и Вилэнд обменялись мимолетными взглядами, и генерал едва заметно кивнул головой.

– Считаю, что мы должны посвятить вас в это дело, – сказал генерал. – Работа предстоит на объекте Х-13, на моей нефтяной вышке, находящейся в заливе, – он слабо улыбнулся, – в 24 километрах отсюда и далеко от берега. Там вообще нет людей, которые могли бы увидеть Тальбота.

Яблонский кивнул, словно ответ генерала на какое-то время удовлетворил его, и замолчал. Я уставился в пол и не осмелился поднять глаза.

– Пойдемте, – тихо сказал Ройял.

Я допил виски и встал. Тяжелая дверь библиотеки открывалась наружу в коридор. Ройял, в руке у которого был пистолет, отступил в сторону, пропуская меня.

Видимо, Ройял чего-то не додумал. А может быть, его обманула моя хромота. Люди довольно часто думали, что хромота замедляет мои движения, но они ошибались.

Валентине куда-то исчез. Я вышел в коридор, замедлил шаг и, держась ближе к стене, зашел за дверь, словно дожидаясь, когда подойдет Ройял и покажет мне, куда идти дальше. Потом резко повернулся и ударил правой ногой в дверь с такой быстротой и силой, на которые только был способен.

Ройял оказался зажатым между дверью и стеной. Если бы была зажата его голова, это означало бы конец представления. Но в щели были зажаты его плечи. Этого было вполне достаточно, чтобы он взвыл от боли и пистолет выпал из его руки, отскочив метра на два, в коридор. Я бросился за пистолетом, схватил его за ствол, перевернулся. Но, еще не успев разогнуться, услышал за спиной чьи-то быстрые шаги. Рукоятка пистолета угодила нырнувшему вниз Ройялу в лицо, я не знал, куда именно ударил его, но судя по звуку, удар был такой, словно двухкилограммовый топор врезался в ствол сосны. Он потерял сознание, прежде чем успел ударить меня. И все-таки Ройял помешал мне: топор не может остановить падение срубленной сосны. Для того, чтобы столкнуть его и перехватить пистолет за рукоятку, потребовалось не более двух секунд. Но двух секунд всегда бывает достаточно такому человеку, как Яблонский.

Он ударил меня ногой по руке, в которой был зажат пистолет, и оружие упало в шести метрах от меня. Я сделал бросок, чтобы схватить Яблонского за ноги, но он с легкостью боксера наилегчайшего веса отскочил к стене и прижался к ней, потом поднял колено и с такой силой ударил меня, что я упал плашмя, врезавшись в косяк открытой двери. А потом было уже слишком поздно, я увидел в руке у Яблонского пистолет, направленный мне в переносицу.

Я медленно поднялся и уже не делал попыток сопротивляться. Через открытую дверь в коридор вбежали генерал и Вилэнд с пистолетом в руке. Они сразу же успокоились, увидев, что Яблонский держит меня под прицелом. Вилэнд наклонился и помог стонущему Ройялу принять сидячее положение. У Ройяла была глубоко рассечена левая бровь и сильно кровоточила. Завтра на этом месте вздуется желвак величиной с гусиное яйцо. Чтобы прийти в себя, Ройял несколько секунд тряс головой, потом ладонью стер кровь и медленно стал обводить всех взглядом, пока его глаза не встретились с моими. Я ошибался, думая, что глаза у Ройяла пустые и ровным счетом ничего не выражающие. Заглянув в них, я вдруг почувствовал влажный запах только что вырытой могилы.

– Вот теперь я убедился, джентльмены, в том, что действительно нужен вам, – весело сказал Яблонский. – Никогда бы не подумал, что кто-то, выкинув с Ройялом такой номер, останется жив и невредим, чтобы хвастаться друзьям своей ловкостью. Теперь мы все убедились в том, на что способен Тальбот. – Яблонский сунул руку в боковой карман, вытащил довольно изящные, из вороненой стали, наручники и ловко защелкнул их на моих запястьях. – Сувенир, оставшийся мне на память от тяжело прожитых лет, – объяснил он. – Может быть, в этом доме найдется еще одна пара наручников, проволока или цепь?

– Это можно устроить, – почти механически ответил Вилэнд. Он все еще не мог поверить в то, что произошло с его надежным палачом.

– Отлично, – усмехнулся Яблонский и посмотрел на Ройяла. – Можете сегодня не запирать дверь на ночь. Тальбот не тронет ни единого волоска с вашей головы.

Ройял перевел мрачный и злобный взгляд с моего лица на Яблонского. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. У меня появилось такое ощущение, что в голове Ройяла возникла мысль вырыть еще одну могилу.

Дворецкий повел нас наверх. Мы прошли по узкому коридору в конец большого дома. Он вынул из кармана ключ, отпер дверь и пропустил нас в комнату. Это была спальня, скудно обставленная дорогой мебелью. В углу умывальник, а у правой стены, в самом центре, деревянная кровать. В стене слева еще одна дверь. Дворецкий вынул ключ из кармана и отпер ее. Это была еще одна спальня – зеркальное отражение первой спальни, но только кровать была не современной, а старинной, с никелированными спинками в виде решетки. Кровать выглядела так, словно была сделана из куска фермы моста, возведенного на острове Ки-Уэст. Она была очень массивной и прочной. Наверное, эта кровать предназначалась для меня.

Мы вернулись в первую спальню, и Яблонский протянул руку в сторону дворецкого:

– Теперь дай, пожалуйста, ключи от комнат.

Дворецкий заколебался, неуверенно посмотрел на Яблонского, пожал плечами, отдал ему ключи и повернулся, чтобы уйти. Яблонский остановил его и добродушно сказал:

– Этот маузер, дружок, я всегда ношу при себе. Вот здесь. Неужели ты хочешь, чтобы двумя-тремя выстрелами я снес тебе башку?

– Боюсь, что не понимаю вас, сэр.

– Ты сказал – сэр? Неплохое обращение. Признаться, не ожидал, что у них тут есть книги с инструкциями о системе замков для дверей камер тюрьмы в Алькатрасе. – Немного помолчав, он приказал: – А теперь давай еще один ключ, дружок, ключ от коридора.

Дворецкий нахмурился, отдал третий ключ и ушел, с силой хлопнув дверью. Но это была очень прочная дверь, и она выдержала.

– В инструкции по охране камер тюрьмы в Алькатрасе дворецкий, видимо, пропустил главу, в которой говорилось о том, как надо запирать двери.

Яблонский усмехнулся, запер дверь, стараясь производить как можно больше шума, задернул шторы и быстро осмотрел стены в поисках глазков для подсматривания. Потом он подошел ко мне. Раз пять-шесть он врезал своим огромным кулаком по здоровенной пальме, размахнувшись, ударил ногой в стену и с такой силой ударил кулаком по креслу, опрокинув его, что этот удар потряс всю комнату.

Потом не слишком тихо он сказал:

– Как только будешь готов, вставай, дружок. Будем считать, что это просто предупреждение, и не пытайся выкинуть какие-нибудь фокусы, подобные тому, который ты попробовал выкинуть с Ройялом. Стоит тебе только пошевелить пальцем, можешь считать, что на твою голову обрушится небоскреб «Крайслер Империал».

Я не пошевелил пальцем. Не пошевелил пальцем и Яблонский. Мы усиленно прислушивались к тишине. И тишина в коридоре не была нерушимой. Из коридора слышались плоскостопные шаги и затрудненное свистящее аденоидное дыхание дворецкого, с трудом вырывающееся из его перебитого носа. Дворецкому поручили совсем не подходящую для него роль последнего из могикан, и он находился в пяти-шести метрах от нас, но вскоре толстый ковер поглотил последние отзвуки его шагов, которым вторило поскрипывание пола.

Яблонский вытащил ключ, тихо отомкнул наручники и положил их в карман, затем так сильно потряс мне руку, будто хотел сломать все до единого пальца. По крайней мере, у меня было такое ощущение. Но несмотря на это, я улыбался во весь рост с таким же удовольствием, с каким улыбался мне в ответ Яблонский. Мы закурили и молча стали тщательно, как зубной щеткой, прочесывать обе комнаты в поисках потайных микрофонов и подслушивающих устройств. Комната была нашпигована ими до отказа.

Ровно через 24 часа я влез в пустой спортивный автомобиль. В замке зажигания торчал ключ. Автомобиль стоял в трехстах метрах от входа в дом генерала. Это был «шевроле-корветт» – точно такой же автомобиль, как украденный мною днем раньше, когда я захватил в заложницы Мэри Рутвен.

От ливня, бушевавшего накануне, не осталось и следа. Небо было голубое и чистое весь длинный день. Этот день, показавшийся мне невероятно длинным, я провел полностью одетый с наручниками на руках. К тому же наручники были пристегнуты к кровати. Так я пролежал целых 12 часов. Окна в комнате были закрыты и выходили на юг, а температура в тени была около 27°. Эта жара и сонная бездеятельность вполне бы подошли для черепахи, обитающей на Галапагосских островах. Мне такие условия не подходили, и я был похож на вялого подстреленного кролика. Меня продержали в комнате-душегубке целый день. Яблонский принес еду и вскоре после обеда отвел меня к генералу, Вилэнду и Ройялу, чтобы они отметили для себя, какой он надежный сторожевой пес, и чтобы увидели, что я до сих пор сравнительно инертен. Слово «сравнительно» было самым подходящим, и, чтобы усилить этот эффект, я удвоил свою хромоту и заклеил заранее пластырем щеку и подбородок.

Ройялу не требовались такие меры, и без них было видно, что он побывал в бою. К тому же трудно было бы найти такой широкий пластырь, чтобы скрыть длинный порез у него на лбу. Правый глаз совершенно закрылся, и под ним, как и на лбу, был здоровенный сине-пурпурный синяк. Я отлично поработал над Ройялом и знал по пустому, отсутствующему выражению его лица и единственного уцелевшего глаза, что он не успокоится до тех пор, пока не отделает меня еще сильнее. Теперь это станет его постоянной заботой.

Ночной воздух был прохладен и приятно холодил кожу. В нем чувствовался аромат моря. Я надвинул на лицо капюшон и пошел к югу, откинув голову назад и склонив ее к плечу, чтобы свежий воздух прогнал последние остатки сна. Мой разум был вялым и одурманенным не только из-за жары, но также потому, что я проспал слишком много часов в тот полный неопределенности день. Я переспал и теперь расплачивался за это, зная, что предстоит бессонная ночь.

По дороге раз или два вспомнил о Яблонском, черноволосом, улыбающемся гиганте с загорелым лицом и добродушной улыбкой. Сейчас он сидел в своей спальне на втором этаже, усердно и торжественно охраняя мою опустевшую спальню. Все три ключа лежали у него в кармане.

Я ощупал карман пиджака: ключи все еще лежали там, вернее, не ключи, а их дубликаты, которые Яблонский сделал для меня, когда уходил на прогулку в Марбл-Спрингс. Да, у Яблонского дел было хоть отбавляй в то утро.

Я перестал думать о Яблонском. Он прекрасно и сам позаботится о себе. Он сумеет это сделать лучше, чем все, кого я знал. На предстоящую ночь у меня и своих забот было предостаточно.

Догорали последние отблески ярко-красного заката над поверхностью залива и исчезали где-то на западе. Высоко в безветренном небе горели яркие звезды. И тут справа от дороги я увидел зеленый свет фонариков. Проехал мимо одного, второго, а у третьего резко повернул направо и быстро поехал вниз к маленькой каменной пристани. Выключил фары и уже потом остановил на берегу машину, подъехав к высокому широкоплечему мужчине, который держал в руке узкий, похожий на карандаш фонарик.

Мужчина схватил меня за руку – ему запросто удалось сделать это. Я был ослеплен, так как, подъезжая, смотрел на яркие пятна света, отбрасываемые фарами машины. Не говоря ни слова, мужчина помог мне спуститься вниз по деревянным ступеням к плавающей пристани. Он пересек пристань и подвел меня к длинному и темному боту. Теперь мои глаза адаптировались, и я мог уже кое-что разглядеть. Ухватился за что-то рукой и уже без посторонней помощи прыгнул в бот. Коренастый невысокий человек поднялся мне навстречу и поприветствовал.

– Мистер Тальбот?

– Да. Это вы, капитан Зеймис?

– Зовите меня Джон, – усмехнулся он и насмешливо продолжал: – Мои мальчики смеются надо мной: «Как же наш бот теперь называется – „Королева Мэри“ или „Соединенные Штаты“». Мои мальчики – дети нашего времени, – полупечально, полунасмешливо вздохнул капитан Зеймис. – Мне кажется, что имя Джон такое же хорошее имя для капитана, как и имя «Метален» для его судна.

Я посмотрел через плечо капитана на его мальчиков. Их фигуры были еще неясными очертаниями на фоне темно-синего неба, но было уже достаточно светло, чтобы разглядеть, что все они высокие, около 180 см, и имеют соответствующее телосложение. Да и «Метален» оказался не таким уж маленьким судном. Он был длиной около 12 метров с двумя мачтами и ограждением около 2 метров высотой, идущим по корме, носу и бортам бота.

Капитан и человек, который меня встретил, были греки. Судно было греческим. Команда состояла из одних греков. Впрочем, если «Метапен» не был полностью греческим судном, то он был наверняка построен греческими кораблестроителями, которые приехали в штат Флорида и осели здесь с единственной целью: строить вот такие боты для ловли морских губок. Если бы этот бот увидел Гомер, если бы он увидел грациозные и изящные очертания этого судна с взмывающим ввысь носом, то без труда узнал бы в нем прямого потомка галер, бороздящих бесчисленное число столетий назад освещенные солнцем Эгейское и Левантийское моря.

Меня внезапно охватило чувство полной безопасности, от того, что я находился на борту этого судна среди надежных людей.

– Отличная ночь для предстоящей работы, – сказал я.

– Может, да, а может, и нет, – сказал капитан, но юмора не было в его голосе. – Я лично не думаю, что это хорошая ночь. Что касается Джона Зеймиса, то он не выбрал бы эту ночь.

Я промолчал о том, что у нас не было выбора. Вместо этого сказал:

– Вы считаете, что погода слишком ясная, не так ли?

– Нет, дело не в этом, – на минуту капитан отвернулся и отдал какие-то распоряжения явно на греческом языке. Мальчики стали отвязывать канаты от швартовых тумб причала. Капитан снова повернулся ко мне. – Извините, что я говорю с ними на нашем древнем языке. Трое из моих мальчиков приехали в эту страну меньше полугода назад. Уж очень тяжела жизнь ныряльщиков за морской губкой. Мои дорогие мальчики не будут нырять за губкой. Именно поэтому я и привез их сюда из Греции. Мне не нравится сегодняшняя погода, мистер Тальбот. Не нравится потому, что эта ночь была слишком хорошей.

– Это и мои слова.

– Нет, – он энергично покачал головой. – Слишком хорошая. Воздух чересчур спокоен. Если не считать слабого бриза, дующего с севера-запада. Это плохой признак. Вечером солнце пылало в небе. Это тоже плохой признак. Вы чувствуете, как «Метален» покачивает на легкой зыби? Когда погода действительно благоприятная, небольшие волны ударяют в борта бота каждые три-четыре секунды. А что сегодня? – он пожал плечами. – Волны ударяют в борта через каждые 12–15 секунд. Я выхожу в море из Тарапон-Спрингс вот уже 40 лет. Я хорошо знаю навигацию в этих местах, мистер Тальбот, и я сказал бы неправду, если бы стал утверждать, что какой-то человек знает эти места лучше меня. Надвигается сильный шторм.

– Сильный шторм? Во время больших штормов я чувствую себя отвратительно. Меня всегда укачивает. Скажите, было ли официальное предупреждение о том, что надвигается тропический циклон?

– Нет. Не было.

– А всегда ли перед тропическими циклонами наблюдаются признаки, о которых вы упомянули?

Капитан Зеймис не делал попыток успокоить меня.

– Нет, не всегда, мистер Тальбот. Однажды, лет пятнадцать назад, поступило предупреждение о шторме, но я не увидел никаких его признаков. Ни единого признака. Рыбаки с островов Южного Кайкоса вышли в море, и пятьдесят человек из них утонули. Но когда я обнаруживаю такие признаки, как сегодня, в сентябре, они совершенно точно предупреждают меня о приближении сильного шторма. И шторм бывает всегда. Эти признаки меня еще никогда не подводили.

Никто не хотел успокоить и ободрить меня сегодня:

– И когда же вы ожидаете шторма?

– Не знаю. Может быть, через восемь часов, а может быть, через двое суток, – он указал на запад, где сосредоточился источник обширной, медленно нарастающей маслянистой зыби.

– Ураган приходит оттуда. Ваш гидрокостюм внизу, в трюме, мистер Тальбот.

Через два часа, пройдя двадцать километров, мы подошли к месту, откуда ожидали приближения беспокоящего нас, но еще отдаленного шторма. Бот шел на максимальной скорости. Правда, максимальная скорость «Метапена» была такова, что хвастаться особенно нечем. Около месяца назад два гражданских инженера, которые дали клятву держать все в секрете, перекрыли выхлопную трубу мотора на судне подводным глушителем с оригинально выполненной системой экранов. Работа была выполнена ими отлично: уровень шума от выхлопных газов стал таким же неслышным, как человеческий шепот, но при этом наполовину уменьшилась мощность мотора. И все же судно имело достаточную скорость. Оно устремилось вперед. Что касается меня, то оно шло даже слишком быстро, и чем дальше мы углублялись в освещенный звездами залив, тем продолжительнее и глубже становились перепады моего настроения от надежды к отчаянию, и я все более убеждался в безнадежности той работы, которую должен был выполнить. Вместе с тем, кто-то все-таки должен был выполнить эту работу, и именно я, по иронии судьбы, стал человеком, вытянувшим из колоды карт джокера.

В эту ночь небо было безлунное. Мало-помалу звезды стали светлеть и исчезать с неба. Перистые облака длинными серыми полотнищами заволакивали небо. Начался дождь, не сильный, но холодный и пронизывающий. Джон Зеймис протянул мне брезентовую накидку, чтобы укрыться от дождя. И хотя на судне была кабина, мне не хотелось спускаться туда.

Видимо, я задремал, убаюканный плавным скольжением бота по воде, потом почувствовал, что дождь кончился, хотя дождевые капли все еще продолжали стекать по накидке. Кто-то тряс меня за плечо. Это был капитан, который тихо сказал:

– Вот эта нефтяная вышка, мистер Тальбот. Именно это и есть объект Х-13.

Я ухватился за мачту, подтянулся и встал. Зыбь уже доставляла неприятные ощущения и стала еще сильнее там, куда указывала рука шкипера, то есть в направлении нефтяной вышки. Указывать, где находится вышка, не было необходимости. Даже на расстоянии полутора километров объект Х-13, казалось, заполнил все небо.

Посмотрев на вышку, я отвернулся, потом снова посмотрел на нее. Она все так же возвышалась впереди. Я потерял больше, чем самое главное в жизни, мне не для кого было теперь жить, но, видимо, какая-то малость все же привязывала меня к жизни. Я стоял в боте и желал самому себе быть за пятнадцать тысяч километров от этой нефтяной вышки. Я испытывал страх. И если это был конец моего пути, молил Бога, чтобы моя нога никогда не ступала на эту вышку.

Глава 5

Раньше я слышал о таких нефтяных вышках, установленных в море. Однажды мне даже рассказывал о них человек, который их проектировал, но прежде не довелось видеть ни одной из них. И теперь, когда увидел ее, понял, что конструкция вышки, возникшая в моем представлении на основании описания ее инженером, а также фактов и статистики, – это скелет, который необходимо облечь в плоть.

Я посмотрел на объект Х-13 и не поверил своим глазам.

Вышка была громадной, на удивление угловатой и неуклюжей. Подобной конструкции мне еще не доводилось видеть. Вышка была нереальной, сверхъестественной комбинацией, созданной любителями романов Жюль Верна и любителями научной фантастики, начитавшимися романов о полетах в космическое пространство. На первый взгляд вышка, освещенная мерцающим, призрачным светом звезд, напоминала лес из громадных заводских труб, устремившихся ввысь со дна моря. На полпути вверх все трубы объединялись толстенной массивной платформой, пронзенной в нескольких местах этими трубами. Справа, у самого края платформы, была построена уходящая в небо конструкция из грациозно переплетенных балок, таинственная и кажущаяся хрупкой, словно сплетенная пауком сеть. Это была буровая вышка.

Высота вышки вдвое превышала высоту труб, на которых установлена платформа. Вышка резко выделялась на фоне ночного неба, тем более что она освещалась белыми и цветными лампочками: одни лампы имели эксплуатационное назначение, другие служили предупреждением пролетающим самолетам.

Я не принадлежу к людям, которые, чтобы убедиться в том, что их окружают не химеры, а реальные предметы, начинают щипать себя. Но если бы я был одним из них, то это была бы самая лучшая возможность и причина ущипнуть себя.

При виде этого невероятного переплетения марсианских структур, неожиданно вставших из глубины моря, самые беспробудные пьяницы, позабыв о выпивке, полезли бы на штурм этого водяного чудовища.

Трубы, насколько я знал, были металлическими мощными опорами, обладающими невероятной прочностью: каждая опора могла выдерживать вес в несколько сотен тонн. Я насчитал на вышке не менее четырнадцати таких опор. С каждой стороны платформы было по семь опор. Расстояние между первой и последней опорами – около 100 метров.

Самым удивительным было то, что эта громадная платформа была подвижной. С помощью домкрата она связывалась со второй платформой, находящейся глубоко под водой, и с опорами, поднимающимися почти до уровня буровой вышки. Опоры, закрепленные в определенных местах, опускались на самое дно моря.

Вся эта громадная платформа с построенной на ней буровой вышкой весила, вероятно, четыре или пять тысяч тонн. Огромные мощные моторы перемещали ее вверх и вниз по опорам. При перемещении вверх платформа, с которой стекала вода, могла устанавливаться на такой высоте над поверхностью моря, что даже самые высокие волны, сметающие все на своем пути во время тропических циклонов, бушующих в Мексиканском заливе, не могли достичь ее.

Все это я знал, но знать – это одно, а видеть – совсем другое.

Я так глубоко задумался, что, когда чья-то рука коснулась моей руки, вскочил на ноги, совершенно позабыв о том, где нахожусь.

– Ну как, понравилась эта громадина или нет, мистер Тальбот?

Это был капитан.

– Славная вышечка! Интересно, сколько эта игрушка стоит?! У вас есть какое-то представление о том, сколько она может стоить?

– Четыре миллиона долларов, – Зеймис пожал плечами, – а возможно, и четыре с половиной.

– Отличное вложение капитала, – сказал я, – четыре миллиона долларов.

– Вернее, восемь миллионов, – поправил Зеймис. – Ведь никто не может просто так появиться здесь и начать бурить, мистер Тальбот. Для начала надо купить землю на дне моря. Тут не менее пяти акров земли, и стоят они три миллиона долларов. Потом надо приступать к бурению скважины. Пробурить только одну скважину глубиной около трех километров обойдется в 750 тысяч долларов. Да еще если человеку повезет, если он сразу найдет нефть. – Зеймис умолк.

Восемь миллионов долларов. Да и капиталовложением это не назовешь. На такое мероприятие может решиться только азартный игрок. Ведь геологи могут ошибиться в прогнозах. И они чаще ошибаются, чем попадают в точку.

Но какой дурак поверит, что такой человек, как генерал Блер Рутвен с его репутацией, пойдет на риск и выбросит на ветер восемь миллионов долларов! Он все рассчитал точно, он намерен получить баснословный выигрыш и ради этого выигрыша готов даже на то, чтобы преступить закон.

Мне оставался один-единственный путь разведать все это. Я вздрогнул и повернулся к Зеймису:

– Вы можете подплыть к вышке? Подплыть к ней вплотную?

– Тогда надо будет пройти весь этот путь, – показал Зеймис на ближнюю к нам сторону громадного сооружения. – Вы видите корабль, пришвартованный рядом с платформой?

Я не видел корабля, но, присмотревшись, разглядел какие-то узкие, темные очертания длиной около восьмидесяти метров, кажущиеся ничтожно малыми по сравнению с громадным сооружением. Концы мачт корабля едва достигали половины высоты до палубы платформы буровой вышки.

– Наверное, очень сомнительно причалить к этому кораблю, Джон?

– Вы имеете в виду, что мы не сможем напрямую подойти к нему? Мы можем сделать большую дугу и приблизиться к кораблю с юга.

Зеймис коснулся руля, и «Метапен» повернул в сторону порта, чтобы обогнуть объект Х-13и направиться к югу. Если бы мы шли на север, то есть вправо, «Метапену» пришлось бы пройти под яркой полосой света верхних ламп и ламп, опоясывающих огромную рабочую платформу буровой вышки. Но даже на расстоянии полутора километров мы видели какие-то мужские фигуры, снующие вокруг буровой вышки, и хорошо слышали доносящийся до нашего слуха по темной поверхности воды ослабленный расстоянием шум мощных механизмов, напоминающий гул дизельных компрессоров.

По крайней мере, в этом повезло: шум был нам на руку. Мне и в голову не приходило, что на этой подвижной платформе работают 24 часа в сутки. Шум от производимых на платформе работ полностью заглушал шепот мотора нашего судна.

Бот отчаянно пробивался сквозь волны. Мы повернули на юго-запад. Длинная, поднимающаяся из глубин волна рассекалась о нос бота и ударяла справа и слева в его борта. Воду начало захлестывать через борта, и моя одежда промокала все сильнее. Я согнулся под брезентом рядом с рулем, прикурил последнюю сигарету, стараясь уберечь ее от воды, и посмотрел на капитана.

– Меня беспокоит этот корабль, Джон. Как вы думаете, есть какие-либо шансы, что он уберется отсюда?

– Не знаю. Думаю, что нет. Он привозит припасы, питьевую воду и топливо, а также глинистый раствор для буров и тысячи галлонов нефти. Приглядитесь повнимательнее, мистер Тальбот. Этот корабль – своего рода небольшой танкер. Сюда он привозит нефть для больших машин и дает электроток от своих генераторов. Позже, когда забьет фонтан, он увезет отсюда нефть.

Я выглянул из-под брезента. Похоже, что Джон прав. Это небольшой танкер. Много лет назад, когда был на войне, я видел точно такие же корабли-танкеры: высокая, искусственно приподнятая платформа, пустая центральная часть палубы, потом каюты и машинное отделение. Такие танкеры обслуживали порты.

Больше всего меня заинтересовали слова Джона, что корабль причален у нефтяной вышки.

– Я хотел бы попасть на борт этого корабля, Джон. Как вы думаете, это возможно? – У меня не было большого желания пробираться на борт корабля, но я знал, что должен это сделать. Мне никогда не приходила в голову мысль о том, что здесь более или менее постоянно может быть пришвартован какой-то корабль. Теперь я столкнулся с этим фактом, и он стал для меня самым важным, ему следовало уделить особое внимание.

– Но… но мне сказали, что вы хотели попасть на нефтяную вышку, мистер Тальбот, а не на корабль.

– Да, это так, но я решил побывать на вышке немного позже. Вы могли бы подвезти меня к кораблю?

– Можно попытаться, – хмуро сказал Зеймис. – Сегодня плохая ночь, мистер Тальбот.

Подумать только, и он говорил мне об этом! Для меня эта ночь была просто ужасной. Но я промолчал.

Бот находился как раз напротив центра одной из длинных сторон платформы, и я видел, что массивные стальные колонны, поддерживающие ее, были расположены не совсем симметрично, как мне показалось вначале. Между четвертой и пятой громадными опорами с каждой стороны был зазор шириной около десяти метров. И в этих местах платформа имела впадину, расположенную на гораздо более низком уровне, чем основная палуба. На этом более низком уровне тонкое, длинное, сигарообразное очертание подъемного крана было равным по высоте колоннам. Корабль был пришвартован к этой низкой палубе, соединяющей четвертую и пятую колонны.

Через пять минут, изменив курс, судно снова пошло прямо к югу нефтяной вышки.

Неприятная зыбь осталась позади, но у нас не было времени привыкнуть к сравнительному комфорту: капитан снова повернул руль, и бот направился на северо-запад.

Мы взяли курс прямо в направлении платформы и прошли всего в десяти метрах от носа пришвартованного к нижней палубе корабля. Едва не зацепив опору, находящуюся в тридцати сантиметрах от бота, оказались прямо под массивной платформой буровой вышки.

Один из молодых греков, черноволосый, бронзовый от загара юноша по имени Эндрю, занимался чем-то на носу бота. Когда мы поравнялись со второй со стороны моря колонной, он тихо окликнул Джона и одновременно с силой бросил как можно дальше в воду спасательный пояс, прикрепленный к тонкой веревке, намотанной на катушку. Джон сбросил обороты мотора до минимальных, и «Метапен», подгоняемый волнами, начал медленно дрейфовать назад, обходя колонну. В это же время спасательный пояс тоже двигался назад, огибая колонну с другой стороны. Вскоре веревка полностью обхватила колонну. Эндрю подхватил багром спасательный пояс и стал втягивать его на палубу бота. Конец тонкой веревки был связан с толстым канатом из манильской пеньки. Выбрав веревку и обхватив колонну канатом, Эндрю надежно привязал к ней «Метапен». Мотор бота работал на низких оборотах, уменьшая натяжение троса при все возрастающем приливе.

Никто не слышал, никто не видел нас: по крайней мере, так нам казалось.

– Постарайтесь обернуться как можно быстрее, – тихо и взволнованно сказал Джон. – Не знаю, сколько мы еще сможем ждать. Чую, что надвигается шторм.

Он нервничал. Я тоже. Нервничала вся команда. Но Джону не оставалось ничего другого, как ждать, сидя в боте. Никто не собирался оглоушить его ударом по голове, связать веревками и бросить в Мексиканский залив.

– Не волнуйтесь, – ободряюще сказал я.

Хотя уж если кто и волновался, то это был я.

Сняв пиджак, под которым был заранее надетый гидрокостюм, застегнул молнии спереди у горла и на манжетах костюма, накинул на плечи кислородный аппарат и затянул ремни. Взяв в одну руку маску, а в другую пиджак, брюки и шляпу, я осторожно шагнул через борт бота в резиновую надувную лодочку, которую кто-то из команды заранее опустил на воду рядом с бортом бота. Эндрю уже сидел на корме этой хлипкой лодчонки, держа в руке веревку. Как только я уселся в лодке, он начал понемногу отпускать веревку, привязанную к планширу «Метапена». Прилив быстро уносил нас под мрачную громаду платформы. По мере продвижения Эндрю все больше отпускал ее. Грести веслом в резиновой лодчонке при сильном течении довольно трудно, а грести против течения вообще невозможно. Было бы в сто раз легче добраться до «Метапена», перебирая веревку руками и подтягиваясь. Я шепнул Эндрю одно слово, и он, зафиксировав веревку, сделал поворот. Все еще находясь в глубокой тени, мы приблизились к борту корабля, стоящего вплотную к массивным опорам. Платформа, нависая над опорами, отбрасывала тень. Она была над нами на высоте трех метров. Свет ламп на вышке и верхней палубе едва достигал дальней стороны верхней палубы корабля. Остальная часть корабля была погружена в глубокую тьму, если не считать дорожки света на полубаке, проникающего из прямоугольной щели верхней платформы. Через эту щель проходили вертикальные сходни, представляющие собой зигзагообразную лестницу, установленную в металлическом коробе и очень похожую на пожарную лестницу. Короб с лестницей можно было поднимать и опускать в зависимости от прилива или отлива.

Эта лестница словно специально предусмотрена для меня.

Корабль был глубоко погружен в воду, ребристые нефтехранилища находились высоко, но планшир достигал только до пояса. Я вынул из кармана фонарик-карандаш и поднялся на борт. Продвигался вперед в полной темноте, если не считать тусклого отблеска света на корме. Борт корабля вообще не был освещен, не было даже навигационных и якорных огней. И только иллюминация на буровой вышке сверкала, как рождественская елка, на которой огней было больше чем достаточно.

Движущиеся в глубоких пазах раздвижные двери выходили на приподнятый полубак. Я потянул за верхний и нижний болты одной из створок, подождал, пока мне поможет слабая бортовая качка, и толкнул дверь назад так, чтобы в образовавшуюся щель пролезла моя голова и рука с фонариком. Я увидел пустые бочки с краской, канаты, пиломатериалы, тяжелые цепи. Это напоминало складское помещение. То, что я увидел в нем, не представляло для меня ни малейшего интереса. Я задвинул створку двери, вставил в гнезда болты и снова отправился на поиски…

Пробрался на корму над цистернами. Там были поднимающиеся двери с большими защелками, выступающими над поверхностью дверей. Я увидел продольные и поперечные трубы различных размеров. На трубах, на соответствующей высоте, были большие маховики, предназначенные для открытия и закрытия вентилей, и ребристые вентиляторы. Продвигаясь по корме, я налетал почти на каждый вентилятор и прочувствовал их своей головой, коленными чашечками и голенями. Казалось, что прокладываю себе путь через девственные джунгли. Металлические девственные джунгли. Но я упорно продвигался вперед. Надо удостовериться, что на корме нет ни люков, ни трапов, размеры которых равнялись бы размерам человеческого тела.

На корме тоже не нашел ничего интересного. Большую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк каюты, напоминающий вагонную дверь, был застеклен и имел пару открытых форточек. Я включил фонарик и осветил люк. Внутри были только моторы. Значит, люк тоже отпадал. Отпадал, как и вся верхняя палуба.

В лодке терпеливо ждал Эндрю. Я скорее почувствовал, чем увидел, его вопрошающий взгляд и покачал головой. Мне незачем было качать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновый шлем и надеваю кислородную маску, ему уже не требовалось ответа. Он помог мне обвязать вокруг талии спасательный шнур, и на это ушла целая минута: резиновую лодку раскачивало на волнах так сильно, что каждый из нас мог работать только одной рукой, а другой держался за борт лодки, чтобы не упасть.

Если пользоваться при погружении кислородным баллоном, то самая большая глубина, на которую можно опуститься, – не более восьми метров. Но учитывая, что корабль был погружен в воду на четыре – пять метров, у меня был достаточный запас глубины. Поиски под водой провода или чего-то, прикрепленного к проводу, оказались гораздо легче, чем я предполагал, так как даже на глубине около пяти метров влияние волн было почти незаметно.

Эндрю все время вытравливал спасательный шнур, то ослабляя, то натягивая его, чтобы следить за каждым моим передвижением. Создавалось впечатление, что он выполнял эту работу всю свою трудовую жизнь, а кстати, так и было на самом деле.

Я дважды внимательно осмотрел днище и борта корабля от носа до кормы, освещая каждые полметра мощным фонарем, предназначенным для подводных работ. Возвращаясь после второго осмотра, увидел на полпути огромную мурену, которая выплыла из темноты, куда не достигал свет фонаря, и ткнулась головой со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз мигнул фонарем, и она уплыла.

Больше я ничего не увидел и, почувствовав себя усталым, вернулся к надувной лодке. Влез в нее, думая о том, что пятнадцать минут интенсивного плавания, да к тому же еще с кислородным снаряжением, заставили бы выдохнуться любого человека. Вместе с тем я отлично знал, что если бы нашел то, что искал, усталость прошла бы сама собой. Я все поставил на карту, чтобы обнаружить это, и, вернувшись без находки, чувствовал себя разочарованным, измученным, опустошенным и отчаявшимся. К тому же я совсем замерз, и мне очень хотелось курить. Представил себе потрескивающие поленья горящего камина, подумал о горячем кофе, от которого вверх поднимается пар, и долгом-долгом безмятежном сне. Снова подумал о Германе Яблонском, мирно спящем в доме генерала в удобной кровати из красного дерева.

Я стащил маску, сбросил кислородные баллоны. Потом снял с ног ласты и надел ботинки онемевшими негнущимися пальцами, бросил на палубу корабля брюки, пиджак и шляпу, подтянулся, влез на палубу и облачился в собственный костюм. Через три минуты, мокрый насквозь, как одеяло, которое только что вытащили из стиральной машины, подошел к лестнице, ведущей на палубу буровой вышки. Палуба находилась в 30 метрах над головой.

Плывущие по небу серые тучи перекрыли свет звезд, но этот призрачный свет все равно не помог бы. Мне казалось, что висящая над головой лампа была слишком слабой, чтобы освещать лестницу, но это было не так. Просто она находилась слишком далеко от лестницы. На расстоянии трех метров от платформы обнаружил, что это не лампа, а прожектор. А что если они охраняют эту лестницу? Что я скажу, если меня задержат? Скажу, что я еще один инженер с танкера и что меня мучает бессонница? Скажу, что я стою здесь и сочиняю правдоподобный рассказ, в то время как с моих брюк, надетых прямо на гидрокостюм, стекают струйки воды, образуя под моими ногами лужу? Что я скажу людям, с интересом разглядывающим мой блестящий от воды резиновый водолазный костюм, тогда как вместо него положено быть рубашке и галстуку? У меня не было пистолета, а я уже отлично усвоил, что любой человек, так или иначе связанный с генералом Рутвеном и Вилэндом, едва продрав глаза, наденет первым делом кобуру на ремне и только потом натянет носки: все, кого мне довелось встретить из этой компании, были самыми настоящими складами оружия. Что если кто-то из этих людей направит на меня пистолет? Побегу ли я вниз по этим ста тридцати ступенькам, чтобы кто-то спокойненько перехватил меня внизу? Впрочем, и бежать-то некуда: пожарная лестница – единственное убежище, защищенное с трех сторон, и только ее четвертая сторона выходит на море. Если прыгну, то приземлюсь где-то вблизи от вентилей и труб на танкере. Я пришел к выводу, что более или менее разумному человеку остается только один выход – броситься вниз, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Я стал подниматься вверх. Там не было ни живой души. Трап кончался закрытой с трех сторон площадкой: одна сторона ограждена перилами, две Другие – высокими стальными стенками. Четвертая сторона выходила прямо на палубу, где стоял кран. Все, что я видел на палубе, ярко освещено; слышался шум работающих машин и голоса мужчин, находящихся в десяти метрах от меня. Мысль оказаться в гуще этой толпы пришлась мне не по вкусу, и я стал искать путь к отступлению. И тут же нашел его. Рядом находилась стальная перегородка высотой около семи метров, в которую были вмонтированы скобы. Тесно прижимаясь к перегородке, поднялся по этим скобам наверх, прополз несколько метров и, очутившись под прикрытием одной из громадных колонн, поднялся на ноги.

Моим глазам открылась вся панорама буровой вышки.

В сотне метров к северу, на большой приподнятой платформе, находилась буровая вышка, кажущаяся еще более внушительной и массивной от расположенных у ее основания кабин управления буровой и снующих под платформой людей. Я предполагал, что под этой платформой расположен генератор, вырабатывающий электроэнергию, и жилые помещения. Меньшая платформа была на южной стороне, и именно на ней я стоял сейчас. Она была почти пустой и имела только полукруглую площадку, которая, выходя за пределы платформы, нависала над поверхностью моря с юга. Назначение этого большого, ничем не занятого пространства на какую-то минуту озадачило меня, но потом я вспомнил: Мэри Рутвен говорила, что генерал обычно летал с вышки на берег и с берега на вышку вертолетом. Вертолету требовалось место для посадки. Эта платформа и была предназначена для посадки.

На основной палубе между двумя платформами, почти у моих ног, мужчины, используя кран на гусеничном ходу, передвигали большие бочки и опускали их в ярко освещенное отверстие, находящееся на полпути от высокой перегородки на северной платформе. Нефть будут перекачивать на борт корабля, поэтому в этих бочках могла находиться только «грязь», то есть химическая смесь баритов, добавляемая под давлением в цементный раствор для формирования наружных стенок при бурении с целью предотвращения осыпания грунта. Там было множество таких бочек для хранения «грязи». Большая часть бочек была открыта. Они занимали всю ширину палубы. Именно здесь могло быть то, что мне нужно.

Я направился к дальней стороне южной платформы, обнаружил еще один трап и спустился по нему на палубу. Теперь от моей осторожности и бесшумного передвижения ничего не зависело. Наоборот, это могло показаться подозрительным.

Самым важным теперь был фактор времени: погода заметно ухудшилась, ветер стал вдвое сильнее, чем полчаса назад.

Возможно, капитан Зеймис будет вынужден отплыть, не дождавшись меня.

Эти печальные мысли лишали надежды на будущее. Вернее, на свое собственное будущее: капитан и его люди уйдут в море, а я останусь здесь. Выбросив эти мысли из головы, подошел к первому хранилищу.

Дверь открывалась при помощи тяжелой стальной щеколды. Других замков не было. Я отодвинул щеколду, толкнул дверь назад и вошел внутрь в кромешную тьму. Включил фонарь, тут же нашел выключатель, включил свет и огляделся.

Длина хранилища – около тридцати метров. На почти пустых, расположенных с двух сторон стеллажах сложено в штабеля около сорока труб с резьбой на концах. Трубы такой же длины, как и длина помещения. Почти на самом конце труб были глубокие выемки, словно трубы прогрызли чьи-то мощные металлические клыки. Ничего больше в этом помещении не было. Я выключил свет, вышел из хранилища, запер дверь и почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку.

– Что это вы тут ищете, приятель? – голос был грубым, не терпящим шуток, и так же несомненно принадлежал ирландцу, как только что вылезший из земли росток трилистника принадлежит к эмблеме Ирландии.

Я медленно обернулся и замедлил движения для того, чтобы успеть обеими руками плотнее запахнуть на груди полу пиджака, словно защищая себя от ветра и холодного дождя, который начал барабанить по палубе, слабо поблескивающей под лучами верхних ламп и затем снова уходящей в темноту. Перед мной стоял коренастый невысокого роста человек средних лет с потрепанным лицом, выражение которого могло быть в зависимости от настроения то простодушным, то свирепым. В данную минуту выражение лица не сулило ничего хорошего, но не было и свирепым… Пришлось рискнуть.

– Я действительно ищу здесь кое-что, – я не только не пытался скрыть свой английский акцент, а, наоборот, старался преувеличить его. Заметный высококлассный английский акцент не вызывает в Штатах иного подозрения, кроме того, что его обладатель занимается благотворительностью; и такого человека всегда принимают за слегка тронутого. – Дело в том, что меня просили переговорить с мастером. Вы, случайно, не мастер?

Видимо, он хотел сказать что-то похожее на «клянусь Богом», но вместо этого выдал такой грамматический шедевр, который окончательно сразил его самого, и можно было видеть, как его мысль пытается войти в привычное русло.

– Вас направил ко мне мистер Джеральд?

– Конечно. Сегодня такая мерзкая погода, не правда ли? – я надвинул на глаза шляпу. – Вам сегодня не позавидуешь, друзья…

– Если искали меня, – перебил он, – то что вы позабыли здесь?

– Я нашел вас, но увидел, что вы заняты, и, чтобы вы не подумали, какого черта он вертится здесь, решил, что мне лучше…

– Кто потерял, что потерял и где потерял? – со спокойствием монумента уставился он на меня.

– Генерал. Я имею в виду генерала Рутвена, который потерял дипломат с очень важными личными бумагами. Бумаги срочно ему понадобились. Вчера он приезжал сюда на проверку, подождите, в каком же часу это было? Это было где-то часов в одиннадцать дня, и генерал получил очень неприятное известие…

– Что?

– Ему сообщили, что его дочь похитили. Генерал тут же бросился к вертолету, начисто позабыв о своем дипломате и…

– Ясно. И эти бумаги очень важные…

– Сверхважные. Генерал Рутвен сказал, что поставил дипломат на пол, где-то у двери. Это большой дипломат из сафьяновой кожи с золотыми буквами К.К.Ф.

– К.К.Ф.? А я подумал, что генерал потерял свой собственный дипломат. Вы ведь сказали, что это дипломат генерала?

– В дипломате только бумаги принадлежат генералу. Дипломат мой, просто генерал одолжил его у меня. Я – Фарнбороу, личный доверенный секретарь генерала, – этот титул был гораздо значительнее, чем имена полдюжины мастеров, нанятых генералом и знающих имя его секретаря К. К. Фарнбороу.

– Вы сказали К. К., не так ли? – все сомнения на мой счет у него сразу исчезли. Он широко улыбался. – Ваше имя, случайно, не Клод Каспар?

– Одно из моих имен действительно Клод, – тихо сказал я. – Только не вижу в этом ничего смешного.

Я правильно разгадал этого ирландца. Он тут же сник.

– Извините, мистер Фарнбороу, поговорим о другом. Я, право, не хотел обидеть вас. Хотите, мои ребята помогут найти дипломат?

– Был бы очень обязан.

– Если только дипломат здесь, мы найдем его через пять минут.

Он ушел и отдал рабочим какое-то распоряжение. Меня не интересовал результат поисков. Меня интересовало только одно: как можно быстрее смыться с этой платформы. Не существовало никакого дипломата, так же как не было на платформе и того, что я искал. Рабочие шумно открывали двери без всякой опаски: им нечего было скрывать от посторонних глаз. Мне незачем было заглядывать внутрь открытых хранилищ. Меня вполне устраивал тот факт, что двери можно было запросто открыть, так как они не запирались на ключ, открывали их в присутствии совершенно незнакомого человека. Все это служило для меня доказательством того, что там нечего было прятать. Кроме всего прочего, здесь толкалось слишком много народу, чтобы заставлять их клясться в сохранении тайны. К тому же, за целую милю было видно, что гениальный ирландец не относится к типу людей, занимающихся преступной деятельностью. Есть люди, которых можно раскусить с первого взгляда и с первого слова. Мастер был одним из таких людей.

Я мог бы незаметно улизнуть и спуститься вниз, пока шли поиски, но это было бы глупостью. Поиски пропавшего дипломата можно было сравнить только со всеобщим розыском К. К. Фарнбороу, которые еще предстояло предпринять. Хотя можно было с успехом предположить, что он свалился в море.

Свет мощных прожекторов мог обнаружить «Метапен» за считанные минуты. Но даже если бы я находился на борту «Метапена», все равно не хотел бы покинуть район буровой вышки. Пока еще не хотел. Но более всего не хотел, чтобы до берега донеслось известие, что на объекте Х-13 обнаружили незваного гостя, маскирующегося под секретаря генерала, вернее, выдававшего себя за секретаря генерала Рутвена.

Что предпринять, когда поиски кончатся? Мастер решит, что я должен вернуться на буровую вышку, где находятся служебные и жилые помещения, и сообщить мистеру Джеральду о том, что дипломат найти не удалось.

Как только поднимусь туда, путь к возвращению на трап будет отрезан. Пока мастер еще не задумался о том, как я попал на буровую вышку. А уж он-то должен был знать, что в течение нескольких часов не прибывали ни вертолеты, ни катер. Это свидетельствовало о том, что я нахожусь на корабле уже несколько часов. Но если я находился здесь такое длительное время, то почему так затянул столь важные поиски пропавшего дипломата?

Поиски, насколько я мог видеть, подошли к концу. Двери с лязгом закрывались, и мастер уже направился ко мне, когда зазвонил телефон. Я забился поглубже в тень и застегнул пиджак на все пуговицы. Это не вызовет подозрений: ветер был пронизывающим, по палубе стучал дождь, падающий под углом в 45°.

Управляющий повесил трубку, пересек палубу и подошел ко мне.

– Очень сожалею, мистер Фарнбороу, нам не повезло. Вы уверены, что генерал оставил дипломат именно здесь?

– Уверен, мистер… э…

– Курран. Джо Курран. Дипломата нигде нет. Да и поиски мы не можем продолжать, – он плотнее запахнул черный пластмассовый дождевик. – Надо идти работать.

– Понимаю.

Он усмехнулся и объяснил:

– Застрял бур, надо вытащить его и заменить.

– И вы будете заниматься этим в такую мерзкую ночь, при таком сильном ветре? Но ведь на это уйдет масса времени!

– Конечно. Потребуется часов шесть, да и то если повезет. Проклятый бур заклинило на глубине около четырех километров, мистер Фарнбороу.

Вместо того, чтобы вздохнуть с облегчением, я издал соответствующий моменту крик досады. Предстоящая мистеру Куррану шестичасовая работа на палубе, да еще в такую мерзкую погоду, исключала то, что он станет интересоваться блуждающим по кораблю секретарем.

Он сделал движение, чтобы уйти вслед за своими людьми, которые прошли мимо нас и поднялись по трапу на северную платформу.

– Вы идете, мистер Фарнбороу?

– Пока нет, – я слабо улыбнулся. – Пойду на трап и укроюсь от дождя на несколько минут, чтобы обдумать, что сказать генералу, – на меня нашло вдохновение. – Он звонил пять минут назад. Вы же знаете, что он за человек. Одному Богу известно, что сказать ему.

– Что и говорить, человек он суровый, – эти слова мастер произнес машинально: его голова была занята мыслями о том, как извлечь бур. – Надеюсь, мы еще увидимся, мистер Фарнбороу.

– Конечно. Благодарю вас, – я дождался, пока он скроется из виду, и уже через две минуты вернулся в резиновую лодку, а еще через две минуты мы подплыли к «Метапену».

– Вас не было слишком долго, мистер Тальбот, – недовольным голосом сказал капитан Зеймис.

Его небольшая фигурка походила в темноте на обезьяну, суетливо прыгающую по палубе судна, которое то поднималось на волнах, то проваливалось в глубину. При этом, несмотря на все свои прыжки, обезьяне удавалось каким-то чудом не свалиться за борт. Шум мотора стал теперь намного громче не только из-за того, что капитан увеличил обороты мотора, чтобы ограничить натяжение каната, привязывающего «Метален» к опоре, но также и потому, что судно прыгало на волнах с такой силой, что почти при каждой волне его нос глубоко зарывался в воду, а корма поднималась так резко, что шум работающего мотора сопровождался каким-то глухим отзвуком.

– Вам удалось? – крикнул капитан Зеймис прямо мне в ухо.

– Нет.

– Жаль. Теперь это уже не имеет значения. Мы должны немедленно отплыть.

– Я прошу всего десять минут, Джон. Только десять минут. Это очень важно.

– Нет. Мы должны отплыть немедленно, – он уже отдал молодому греку команду «отчалить», но я вцепился в его руку.

– Неужели вы трус, капитан Зеймис? – это был запрещенный прием, но положение мое было отчаянным.

– Да, я начинаю бояться, – с достоинством ответил капитан. – Все разумные люди знают, когда наступает время бояться, и я тоже не считаю себя дураком, мистер Тальбот. Бывают времена, когда человек может позволить себе быть эгоистом, даже если он не боится. У меня шестеро детей, мистер Тальбот.

– А у меня трое, – у меня не было ни одного ребенка, я даже не был теперь женат.

Около минуты мы стояли, цепляясь за мачту, а «Метален» сильно бросало на волнах и раскручивало в этой кромешной тьме под густой тенью, отбрасываемой буровой вышкой. Если не считать свиста ветра и шума дождя, барабанящего по одежде и снастям, то это был длительный миг молчания. Я изменил тактику.

– От этого зависят жизни людей, капитан Зеймис. Не спрашивайте, откуда мне это известно, могу сказать одно: знаю это наверняка. Неужели вы хотите, чтобы говорили: эти люди погибли только потому, что капитан Зеймис отказался подождать десять минут?

Наступило долгое молчание. Только дождь все сильнее стучал в сгущающейся тьме, падая в простирающееся под нами черное море. И тогда он сказал:

– Десять минут. Не больше.

Сбросив ботинки и верхнюю одежду, я проверил, надежно ли закреплен спасательный шнур на моей талии как раз над грузом, надел кислородную маску и, покачиваясь, направился к носу бота. Без всяких на то причин снова подумал о Германе Яблонском, спящем сном невинного младенца в кровати красного дерева. Дождавшись самой высокой волны, постоял еще немного, пока она не ушла под дно бота, и, когда нос бота опустился глубоко в воду, прыгнул вниз, ухватился за канат, которым «Метапен» был привязан к колонне, находящейся не более чем в шести метрах от меня.

Канат в какой-то мере облегчал передвижение, но, несмотря на это, в висках бешено стучала кровь и резкими толчками колотилось сердце. Если бы не кислородная маска, мне пришлось бы вдоволь наглотаться воды.

Я наткнулся на колонну и только тогда понял, что уже поравнялся с ней. Отпустив канат, попытался ухватиться за колонну. Не знаю, зачем делал эту попытку: с таким же успехом я мог бы обнять железнодорожную цистерну, так как диаметр колонны и цистерны был почти одинаков. Затем снова вцепился в канат, и едва успел сделать это, как большая волна чуть было не отбросила меня назад. Пришлось передвигаться вокруг колонны влево в направлении моря. Это было нелегко. Каждый раз, когда нос «Метапена» поднимался на волне, канат сильно натягивался и намертво прижимал мои скрюченные пальцы к металлической поверхности. Но пока все мои пальцы были при мне, это не слишком беспокоило.

Добравшись до места, где волны стали ударять мне в спину, прибивая к колонне, я отпустил канат и, раздвинув руки и ноги, стал спускаться по колонне примерно так же, как спускаются мальчишки из Сенегала с огромных пальм. Эндрю травил спасательный шнур так же искусно, как и раньше. Я спускался все ниже: 3 метра, 6 метров, передышка, 10 метров, передышка, 15 метров, передышка. Снова начались перебои в сердце, кружилась голова.

Я спустился гораздо ниже уровня безопасности, который обеспечивал кислородный аппарат, и быстро полупоплыл, полупополз вверх. Потом остановился, чтобы передохнуть, в четырех метрах от поверхности воды и прильнул к огромной опоре. Я был похож на кошку, которая наполовину забралась на дерево и уже не может спрыгнуть вниз. Из десяти минут, которые подарил капитан Зеймис, прошло пять. Мои минуты были почти полностью исчерпаны. И все же это должно находиться на буровой вышке, только там. Рутвен сам сказал об этом, а ему незачем было лгать человеку, у которого не было ни единого шанса на побег: генерал хорошо подстраховался. Я вспомнил о негнущемся человеке с оловянными ногами, под тяжелой поступью которого жалобно скрипели половицы генеральского дома, о человеке, который принес поднос с напитками. Да, он был более чем убедителен.

Так где же? Я мог бы поклясться, что ничего не было на нижней части бортов и на дне корабля, не было ничего и на буровой вышке. В этом тоже мог бы поклясться. Но если не было ничего на платформе, значит, это было под платформой. Если эта догадка верна, то оно должно быть соединено проводом или цепью. И этот провод или цепь должны быть прикреплены к какому-то предмету, находящемуся под водой, возможно, к какой-нибудь опоре.

Я старался быстро и отчетливо просчитать все варианты. Какую из четырнадцати опор они предпочли бы? Почти наверняка можно исключить восемь опор, являющихся несущими для платформы, на которой расположена буровая вышка. Здесь толчется слишком много народу, слишком много глаз, слишком сильное освещение, слишком много опущенных в воду сетей для ловли рыбы, привлекаемой мощным светом верхних ламп. Да, это место слишком опасно. Может быть, они выбрали платформу для посадки вертолета, под которой сейчас болтается на волнах привязанный к колонне «Метапен»? Чтобы еще больше сузить фронт поисков, а мне уже ничего не оставалось, как поставить на карту предпочтительный вариант и проигнорировать возможный или вероятный варианты: в запасе оставались считанные минуты. Я стал обдумывать новые вероятные ситуации. А что если искомое находится со стороны моря, где я сейчас нахожусь? Тем более что со стороны берега всегда есть опасность при швартовке кораблей…

Среднюю, третью со стороны моря, колонну, к которой был пришвартован «Метапен», я уже обследовал. Средних колонн было три, значит, оставалось обследовать две. С какой начать, решил сразу же: мне помогло то, что спасательный шнур был привязан к левой. Чтобы подплыть к колонне, времени потребуется немного… Я поднялся на поверхность и дважды дернул шнур, предупредив Эндрю, чтобы он отпустил его и дал мне больше свободы. Потом прижался ногами к металлической опоре, с силой оттолкнулся и поплыл к угловой колонне.

Доплыл до нее еле-еле. Теперь я понимал, почему так нервничал капитан Зеймис: длина бота двенадцать метров, а мощность мотора всего сорок лошадиных сил, и при этом бот должен был противостоять не только силе ветра, но и волнам. А ветер и волны бушевали все сильнее. Волны поднимались откуда-то из глубин, и на их гребнях появились белые барашки. Все, что было у меня, – это я сам, и я рисковал только своей жизнью. Тяжелый груз вокруг моей талии мешал плыть и тянул вниз. Чтобы одолеть 15 метров от одной колонны до другой, я с неистовым сердцебиением бешено колотил по воде руками и задыхался. В результате потратил на эти пятнадцать метров столько сил, сколько бы потратил на то, чтобы проплыть 100 метров. Кислородные баллоны не предназначены для такого интенсивного дыхания. Но я достиг своей цели. Я должен был достичь ее.

Снова очутившись на стороне, выходящей к морю, прибитый волной к колонне, стал, как краб, пятиться вниз под воду. На этот раз мне повезло, так как сразу же совершенно случайно моя рука наткнулась на несколько широких, глубоких, с острыми концами, металлических, незначительно изогнутых, идущих вниз вертикальных впадин. Я не инженер, но понял, что это червяк, приводимый во вращение большим мотором и передающий вращение червячному колесу, которое обеспечивает подъем или опускание опор платформы буровой вышки. Такое устройство было, вероятно, и на последней опоре, но я не заметил его.

Дальнейшее погружение напоминало спуск со скалы по скобам, забитым в горный монолит. Постепенно спускаясь, я останавливался каждые 30 сантиметров, проверяя впадины сразу с обеих сторон. И снова ничего не нашел ни защиты, ни провода. Ничего, кроме гладкой, покрытой слизью поверхности. Планомерно и тщательно все проверяя, спускался все ниже и все сильнее ощущал нарастающее давление воды. Дыхание становилось все более затрудненным. Где-то на высоте пятнадцати метров наступил предел: повреждение барабанных перепонок и легких, а также попадание в кровь азота привело бы к тому, что врач мне уже не потребовался бы. Я сдался и стал подниматься.

У самой поверхности остановился, чтобы передохнуть и немного отдышаться. Горькое разочарование. Слишком многое было поставлено на это последнее погружение, и все напрасно. Мне остается только одно: начать все сначала, а я понятия не имел, с чего начинать. Чувствовал себя уже смертельно усталым и прислонился головой к колонне. И вдруг в одну секунду усталости как не бывало. В большой стальной колонне уловил какой-то звук. В этом не было сомнений: вместо того, чтобы быть мертвой, немой, заполненной водой, колонна была полна звуков. Я стащил резиновый шлем, закашлялся, рот заполнился слюной, отплеваться никак не удавалось, пока из-под кислородной маски не потекла вода. Потом я вплотную прижался ухом к холодной стали.

В колонне раздавался глубокий, вибрирующий от резонанса звук, отзывающийся в моей прижатой к металлу щеке. Заполненные водой колонны не вибрируют от звука, и один только звук не может вызвать в них вибраций. А в колонне, не было никаких сомнений, раздавались звуки. Это означало, что она заполнена не водой, а воздухом. К тому же я сразу определил, что это за звук. Мне, как специалисту, легко было определить его. Такое ритмическое повышение и снижение громкости было похоже на шум работающего мотора, то усиливающийся, то уменьшающийся, снова усиливающийся и снова затихающий. Много лет назад этот звук был неотъемлемой частью моей жизни, жизни профессионала. Это работал компрессор, мощный компрессор, находящийся где-то глубоко под водой, внутри одной из опор подвижной буровой вышки, расположенной далеко от берега в глубине Мексиканского залива. Бессмыслица, полная бессмыслица. Я прижался лбом к металлу, и мне показалось, что вздрагивающая вибрация похожа на чей-то визгливый, настырный голос, пытающийся сказать мне что-то очень срочное и жизненно важное. Голос словно просил меня прислушаться. И я прислушался. Через полминуты, а может быть, через минуту, я внезапно получил ответ, о котором даже не мог мечтать, – ответ сразу на несколько вопросов. Мне понадобилось время, чтобы предположить, что это ответ. И время, чтобы убедиться, что это ответ. Но когда я все осознал, мои сомнения разом отпали.

Я трижды резко дернул за шнур и уже через три минуты был на борту «Метапена». Меня втянули на борт с такой быстротой и так бесцеремонно, словно мешок с углем. Не успел расстегнуть ремни кислородного баллона и снять маску, как капитан Зеймис рявкнул, чтобы отвязали канат, привязывающий бот к колонне, и запустил мотор. Бот тронулся и зацепил бортом колонну. Капитан резко повернул руль. «Метапен» отклонился от курса и его так развернуло, что в левый борт ударили потоки воды и, разбиваясь, полетели через правый борт. Потом судно повернулось кормой к ветру, и «Метапен» лег на постоянный курс, направляясь к берегу.

Через десять минут я стащил с себя гидрокостюм, вытерся полотенцем, оделся и уже приканчивал второй стакан бренди, когда в каюту вошел капитан Зеймис. Он улыбался. То ли был доволен, что я не подвел его, то ли от облегчения. Так и не понял, почему он улыбался. Может быть, он улыбался потому, что все опасности остались позади? Надо сказать, «Метапен», несмотря на бушующее море, уверенно шел по курсу. Капитан плеснул себе в стакан немного бренди и впервые с тех пор, как меня втащили на борт, спросил:

– Вам повезло?

– Да, – я подумал, что этот короткий ответ прозвучал нелюбезно и добавил: – Мне повезло благодаря вам, капитан Зеймис.

Он просиял.

– Вы очень добры, мистер Тальбот, и я счастлив. Только благодарить надо не меня, а нашего доброго друга, который смотрел на нас с небес, оберегая всех тех, кто отлавливает морскую губку, и всех тех, кто находится в море.

Капитан зажег спичку и поднес ее к фитилю наполненной маслом керамической лампады, выполненной в виде лодочки и стоящей перед застекленной иконкой святого Николаса.

Я печально посмотрел на него, уважая его набожность, понимая его сентиментальные чувства, но подумал о том, что капитан немного запоздал поджечь фитиль лампады.

Глава 6

Ровно в 2 часа ночи капитан Зеймис остановил «Метапен» у деревянной пристани, от которой бот отчалил всего несколько часов назад. Небо потемнело, и наступила такая тьма, что стало невозможно отличить землю от моря. Дождь громко барабанил по крыше каюты. Я должен был уходить, и уходить немедленно, чтобы незамеченным пробраться в дом. Мне предстоял длинный разговор с Яблонским. Надо также высушить одежду: мой багаж все еще находился в «Контессе». Имелся только один костюм, в котором я сейчас и находился. Надо было до наступления утра высушить его. Я не мог рассчитывать, что никого не увижу до вечера, как это было вчера. Генерал сказал, что уведомит меня, какую работу приготовил. Ее надо было сделать в течение 36 часов: это время истекало сегодня в 8 часов утра.

Я попросил дать взаймы длинный пластмассовый дождевик, чтобы предохранить костюм от дождя, и натянул его поверх плаща. Дождевик был на пару размеров меньше, чем требовалось, и появилось ощущение, что на мне смирительная рубашка. Я пожал всем руки, поблагодарил за все, что они для меня сделали, и ушел.

В 2.15, после короткой остановки у телефонной будки, я поставил машину туда, откуда ее взял, и затопал по грязной дороге в направлении аллеи, ведущей к дому генерала. Боковых тропинок не было, так как люди, живущие в непосредственной близости от моря, не нуждаются в них. Размытые дождем канавы превратились в небольшие речки, наполненные грязной водой. Мои ботинки полностью утопали в этом месиве, а их тоже надо высушить к утру.

Пройдя мимо сторожки, где жил шофер, вернее, где он жил согласно моим представлениям, я пошел по аллее. Крыша туннеля ярко освещалась, и карабкаться через ворота из шести стальных труб, в этом ярком пятне света было более чем неразумно. Кроме того, насколько я знал, верхняя перекладина могла быть снабжена звуковой сигнализацией, срабатывающей при дополнительной весовой нагрузке на нее. Я уже знал, что живущие в этом доме способны на любые ухищрения.

В 30 метрах от аллеи нашел небольшой провал в густой, высотой в два с половиной метра живой изгороди, окружающей земельные владения генерала, и протиснулся через него. Менее чем в двух метрах от этой великолепной живой изгороди находилась такая же великолепная, высотой в два с половиной метра стена с битыми стеклами. Осколки были зацементированы в верхний край стены, гостеприимно приглашая проникнуть внутрь.

Мощное препятствие в виде живой изгороди, скрывающей стену, и сама высоченная стена выглядели столь внушительно, что никоим образом не вдохновили бы на штурм никого, кто оказался бы слишком робким и постеснялся войти через главные ворота. Яблонский, который заранее все разведал, сказал, что не эта изгородь, не эта стена были особенностью генеральского имения. У большинства соседей Рутвена, людей обеспеченных и занимающих солидное положение, были точно такие же заборы, надежно защищающие их собственность.

Веревка, свисающая с сучковатой ветки дуба, росшего за стеной на территории имения, была там, где я ее оставил. Тесный дождевик сковывал движения, поэтому я не перелез, а, скорее, перевалился через стену и очутился на другой стороне. Потом влез на дуб, отвязал веревку и сунул ее под выступающие корни дерева. Я не думал, что веревка еще раз понадобится мне, но предусмотреть все заранее было невозможно. Пока заботился только о том, чтобы ее не нашел один из людей Вилэнда…

В отличие от соседей в поместье генерала за каменной стеной была шестиметровая конструкция из горизонтально натянутых пяти толстых проволок, причем три верхних ряда были не из обычной, а из колючей проволоки. Если бы человек захотел проникнуть через это проволочное заграждение, то пришлось бы поднять вверх вторую снизу гладкую проволоку и отпустить бы до земли нижнюю, потом согнуться и пролезть между ними.

Но благодаря Яблонскому я знал то, чего не мог знать человек, решившийся проникнуть через проволочное заграждение: если приподнять второй ряд и опустить первый ряд проволочного заграждения, то включится сигнал тревоги. Именно поэтому я с величайшим трудом преодолел три верхних ряда колючей проволоки под аккомпанемент цепляющегося за шипы и с тонким писком рвущегося плаща. Эндрю получит взятый мною дождевик в непригодном виде, если он вообще получит его.

Деревья росли очень густо, и под ними было совершенно темно. Я не осмелился включить фонарик и надеялся только на инстинкт и удачу. Мне нужно было обойти большой сад, где расположена кухня, находящаяся слева от дома, и добраться до пожарной лестницы в глубине сада. Надо было пройти около ста метров, и я рассчитал, что на это потребуется около четверти часа.

Я шел такой же тяжелой походкой, как старина дворецкий, когда крался мимо двери и под его ногами скрипели половицы. Правда, у меня были определенные преимущества: я не страдал плоскостопием и аденоиды мои были в норме. Я шел, широко расставив руки в стороны, но, уткнувшись лицом в ствол дерева, понял, что нельзя идти, вытянув руки вперед или в стороны. Свисающие плети испанского мха все время лезли в лицо, но я ничего не мог поделать с ними, хотя прекрасно справлялся с сотнями прутьев и веток, валяющихся на земле. Я не шел, а шаркал ногами по земле, почти не отрывая от нее ног, скользящим движением отбрасывал в сторону все, что валялось на земле, что могло хрустнуть. Пока удавалось двигаться без шума.

Это имело большое значение. Но минут через десять я начал всерьез тревожиться, не сбился ли с пути. Внезапно через просветы деревьев и пелену дождевых капель, стекающих с листвы дуба, мне вдруг показалось, что вижу мерцающий свет. Он вспыхнул и погас. Возможно, мне это только показалось, хотя никогда не страдал избытком воображения. Я замедлил движения, надвинул на лоб шляпу и поднял воротник плаща, чтобы лицо и шея не выделялись светлым пятном в окружающем меня мраке и не выдали моего присутствия. Что же касается шуршания тяжелого дождевика, то его никто бы не услышал в полутора метрах от меня.

Я проклинал испанский бородатый мох, длинные липкие плети которого лезли в лицо и мешали видеть. Из-за этого проклятого мха был вынужден то и дело закрывать глаза, хотя ни в коем случае не должен был делать этого. Постоянное моргание настолько утомило зрение, что я готов был встать на четвереньки и ползти на всех своих четырех опорах. Возможно, и встал бы, но меня удержала мысль, что тогда шуршание дождевика выдаст меня.

Потом в десяти метрах от себя я снова увидел мерцающий свет, но этот свет был направлен не туда, где стоял я, а в землю. Пришлось сделать пару быстрых бесшумных шагов вперед, чтобы определить источник света и зачем его включили. Тут я обнаружил, что абсолютно точно ориентируюсь в темноте. Рядом с кухней был огород, окруженный деревянной оградой, сверху которой шла проволока. Сделав полшага, уткнулся в эту ограду. Верхняя проволока заскрипела, как давно не смазанная дверь заброшенной подземной темницы.

Кто-то внезапно вскрикнул, снова зажегся свет. Потом наступило короткое затишье и снова вспыхнул свет, но блуждающий луч был теперь направлен не к земле, а на огород. Человек, державший в руке фонарик, видимо, очень нервничал, так как не мог сообразить, откуда послышался звук. Если бы он правильно сориентировался, то направленный твердой рукой свет фонарика через три секунды обнаружил бы меня. Фонарик то гас, то загорался, блуждая по огороду, но я успел вовремя и бесшумно сделать шаг назад. Всего один шаг. На то, чтобы сделать еще хотя бы один, у меня не было времени. Надо было скорее спрятаться за ближайший дуб. Я слился с деревом, так тесно прижавшись к нему, словно хотел свалить. Никогда в жизни еще так не хотел, чтобы в руке был пистолет.

– Дай сюда фонарь, – холодный спокойный голос принадлежал явно Ройялу. Луч фонаря снова начал блуждать по саду и потом снова уткнулся в землю. – Продолжайте. Работайте.

– Но мне показалось, мистер Ройял, – это был Лэрри, его тонкий, возбужденный шепот. – Посмотрите туда. Я знаю. Я совершенно точно слышал…

– Я тоже слышал. Ничего, все в порядке, – такой голос, как у Ройяла, в котором было столько же тепла, как в куске льда, вряд ли мог успокоить кого-либо, и все же он, несмотря на то, что забота о человеке была противна его натуре, попытался успокоить Лэрри. – В лесу, да еще в темноте, всегда много всяких звуков. День был жаркий, ночью шел холодный дождь, и он мог сбить на землю какие-то засохшие ветки с деревьев. Вот тебе и шум. Хватит разглагольствовать. Давай работай. Может, ты решил проторчать всю ночь на этом проклятом дожде?

– Послушайте, мистер Ройял, – шепот из возбужденного превратился в отчаянный. – Я не ошибся. Честное слово, я не ошибся. Я слышал…

– Уж не перебрал ли ты сегодня? – резко прервал его Ройял. Попытка казаться хотя бы минуту добрым привела его в ярость. – И как только меня угораздило связаться с проклятым наркоманом, вроде тебя. Заткнись и работай.

Лэрри замолчал. Меня заинтересовали слова Ройяла, заинтересовали с тех самых пор, как увидел его в обществе Лэрри. Поведение Лэрри и тот факт, что его допустили к совместным делам генерала и Вилэнда, вольности, которые он позволял себе, а самое главное – его присутствие в доме генерала сразу же насторожили меня. Крупные преступные организации ставят целью получить огромные барыши, а если банда охотится за целым состоянием, то подбирает людей так же продуманно и тщательно, как и крупные корпорации своих служащих. Преступные организации подбирают людей даже еще более тщательно, потому что одна досадная ошибка в выборе, один опрометчивый шаг, одно неосторожное слово могут оказаться для преступной организации пагубными, в то время как крупную корпорацию подобное никогда не приведет к полному краху. Крупные преступления – дело весьма серьезное, и большие преступники должны быть прежде всего крупными бизнесменами, ведущими свои противозаконные дела с величайшей осторожностью и со скрупулезным соблюдением административной осмотрительности. Они вынуждены быть более осторожными, чем люди, послушные закону. И если что-то идет не так гладко, как им хотелось бы, считают необходимым убрать соперников или людей, представляющих опасность для их спокойного и безбедного существования. Они безжалостно убирают ненужных людей со своей дороги, поручая их уничтожение таким бесстрастным и вежливым людям, как Ройял. Лэрри так же опасен для них, как зажженная спичка, брошенная в пороховой склад.

Теперь я хорошо разглядел: в огороде были Ройял, Лэрри и дворецкий. Видимо, круг обязанностей дворецкого гораздо шире, чем требуют от людей его профессии в первоклассных загородных имениях Англии. Лэрри и дворецкий усердно орудовали лопатами. Вначале я решил, что они роют яму, так как Ройял прикрывал рукой фонарик, чтобы уменьшить свет, хотя даже в десяти метрах при таком дожде было трудно разглядеть что-либо. Мало-помалу, доверяя скорее слуху, чем зрению, понял, что они не роют, а засыпают яму. Я улыбнулся в темноте. Можно было поклясться, что они зарывают в землю что-то очень ценное, что пролежит в земле не очень долго. Огород, окружающий кухню, едва ли идеальное место для длительного хранения зарытого в землю клада.

Минуты через три работа закончилась. Кто-то заровнял граблями землю. Я решил, что они выкопали яму на недавно перекопанной грядке с овощами и хотели скрыть следы своей работы. Потом они вошли в сарай, находящийся в нескольких метрах от ямы, и оставили там лопаты и грабли. Тихо разговаривая, вышли. Впереди с фонарем в руке шел Ройял. Если бы я продолжал стоять на одном и том же месте, они прошли бы в пяти метрах от меня, но пока они находились в сарае, я успел на несколько метров углубиться в лес и спрятался в большом дупле дуба. Они направились к аллее, ведущей к дому, и я слышал их тихие голоса, хотя не разбирал слов. Потом их голоса стали еще тише и, наконец, совсем смолкли. Луч света осветил террасу, открылась дверь в дом, а потом захлопнулась. Ее заперли на задвижку. Воцарилась тишина.

Я не двигался. Дыхание было ровным и легким. Дождь пошел с удвоенной силой. Листва дуба укрывала меня от дождя с таким же успехом, как зонтик из марли. Но я не двигался… Дождь попадал под плащ и костюм, стекал по моей спине и ногам. Но я не двигался. Вода стекала по моей груди, заливая ботинки, но я не двигался. Уровень воды у меня под ногами уже достиг щиколоток, но я не двигался и стоял на одном и том же месте, представляя собой статую, вырубленную из куска льда, а вернее – из материала, который был гораздо холоднее льда. Руки онемели, ноги замерзли, и безудержная дрожь колотила все тело. Я дрожал, как в лихорадке, и отдал бы все на свете, только бы подвигаться и хоть немного согреться. Но я не двигался. Двигались только мои глаза.

Теперь слух был бессилен помочь. Ветер, усиливаясь, свистел в ушах, вершины деревьев под его порывами раскачивались и шелестели, а с листвы падали тяжелые капли дождя. Даже если бы кто-то, ничего не опасаясь, беззаботно шел в трех метрах от меня, шагов я не услышал бы. Так простоял минут сорок пять. Мое зрение адаптировалось к темноте, и внезапно в десяти метрах от себя я уловил какое-то движение.

Я уловил это движение, хотя его никоим образом нельзя было назвать неосторожным. Кто-то целеустремленно шел вперед. Внезапный яростный порыв ветра и дождя привел к тому, что терпение тени, появившейся из-под укрытия ближайшего дерева, кончилось, и она стала бесшумно подниматься по аллее, ведущей к дому. Если бы я не сосредоточил свое внимание на этой тени, уставившись в темноту воспаленными, напряженными глазами, то наверняка пропустил бы ее, так как шагов не слышал. Но я не пропустил ее, эту тень, движущуюся бесшумно, как и положено тени. Крадущийся в темноте человек был смертельно опасен. Это был Ройял. Слова, которые он произнес, чтобы успокоить Лэрри, были блефом, рассчитанным на то, что их услышит притаившийся в саду. Ройял тоже, конечно, слышал шум и насторожился. Но он, видимо, все же сомневался, что в сад проник посторонний. Если бы Ройял был уверен в этом, он оставался бы в доме всю ночь, ожидая момента, чтобы нанести удар. Этот удар должен быть неожиданным. Я подумал, что произошло бы, если я вместо того, чтобы оставаться под укрытием деревьев, вышел бы в сад при кухне после того, как эта троица удалилась, взял бы лопату и начал бы раскопки. И меня затрясло еще сильнее. Я словно бы видел себя, видел, как я наклонился над засыпанной ямой, видел, как ко мне подкрался Ройял, и видел пулю, всего одну медно-никелевую маленькую пулю, выпущенную из револьвера 22-го калибра и вонзившуюся мне в затылок.

И все же я знал, что должен войти в сарай, взять лопату и расследовать, что произошло. Сейчас для этого было самое подходящее время. Потоки дождя, темная, как могила, ночь. Ройял едва ли явится в сад снова, хотя я не мог побиться об заклад, что этот человек с проницательным дьявольским умом не придет сюда вторично. Если он решит выйти в огород, то яркий свет, включенный в доме, и темнота снаружи дадут мне минут десять: за это время глаза его адаптируются к темноте, и можно будет двигаться. Было очевидно, что фонарем не воспользоваться: если он считает, что в огород проник посторонний, который видел, как они что-то закапывали, но стоял, притаившись, Ройял расценит этого постороннего как человека осторожного и жестокого и не воспользуется фонарем хотя бы по той причине, что может стать мишенью и получить пулю в спину. Ведь Ройял не знает, что человек, спрятавшийся в саду, безоружен.

Десяти минут мне вполне хватит на то, чтобы все разведать. Любое захоронение в огороде – дело сугубо временное. Ни Лэрри, ни дворецкий не похожи на людей, которым доставляет удовольствие орудовать лопатой, и яма, которую они вырыли, ни на один сантиметр не будет глубже, чем этого требует необходимость. Я оказался прав. Нашел в сарае лопату, а потом место в огороде, где копали яму. С той минуты, как я вошел через калитку, до той минуты, когда отбросил два-три сантиметра земли с поверхности белого из сосновых досок ящика, прошло не более пяти минут. Дождь, барабанящий по моей согнутой спине и по крышке ящика, был таким сильным, что через минуту крышка отмылась до белизны, и на ней не осталось никаких следов земли. Ящик лежал под небольшим углом, и грязная вода стекала с него. Я осторожно включил фонарик и осветил крышку. Ни имени, ни названия, которые дали бы мне какое-то представление о содержимом ящика. На концах ящика – деревянные, обмотанные веревками ручки. Я ухватился за одну из ручек и попытался приподнять ящик. Он был длиной более полутора метров и такой тяжелый, словно набит кирпичами. И все же я мог бы сдвинуть ящик с места, если бы его не засосала тяжелая влажная земля, в которую все глубже погружались мои сползшие в яму ботинки.

Я снова включил фонарик, отрегулировав его так, чтобы пятно света было меньше двухцентовой монеты, и стал внимательно обследовать крышку. На ней не было никаких металлических замков, никаких винтов с гайками. Единственное, что мешало открыть крышку ящика, пара гвоздей с каждой ее стороны. Я сунул лезвие лопаты под крышку. Гвозди жалобно заскрипели, словно протестуя. Но обращать внимание на этот протест не было возможности. Я приподнял крышку на несколько сантиметров и посветил.

Даже мертвый, Яблонский все еще улыбался. Улыбка была кривой и натянутой. Как им удалось заставить самого Яблонского, осторожного и хитрого, втиснуться в этот узкий Ящик, было для меня загадкой. Направив на его лицо свет фонарика, разглядел крохотное отверстие на переносице. Такое отверстие оставляет пуля в медно-никелевой оболочке. Пуля из автомата 22-го калибра.

Прошлой ночью я дважды вспоминал Яблонского и думал, что он мирно спит в своей комнате, когда я мокну под проливным дождем. Он действительно спал уже несколько часов: тело холодное, как мрамор.

Я не стал проверять его карманы, Ройял и Вилэнд наверняка сделали это до меня. Кроме того, я знал, что Яблонский не носит при себе ничего, что могло бы изобличить его и указать на истинную причину проникновения в дом генерала, ничего, что могло бы выдать меня и дать повод ткнуть в меня пальцем.

Стерев с мертвого лица дождевые капли, я опустил крышку ящика, поставил гвозди на их места и тихо, без лишнего шума, забил их рукояткой лопаты. Потом углубил яму, забросал могилу землей и заровнял землю граблями. Ройялу крупно повезло, что он не встретился со мной в эту минуту.

Поставив лопату и грабли в сарай, я направился к сторожке.

Свет у черного входа в сторожку не горел. Я нашел дверь и два окна, находящихся на одном уровне с поверхностью земли. Сторожка была одноэтажной. Дверь и окна заперты, чего и следовало ожидать. В подобном месте все и всегда будет на запоре.

Правда, гараж был открыт. Наверное, только сумасшедший попытался бы угнать два «роллс-ройса»: через управляемые электротоком ворота выезд машин абсолютно исключался. Гараж отлично экипирован и соответствовал стоящим в нем машинам: полка с инструментами и оборудованием была мечтой автомобилиста, верного девизу «Сделай все сам».

Мне пришлось сломать пару отличных деревянных зубил, но зато ровно через минуту шпингалеты на одном из окон открылись.

Непохоже, чтобы сторожка была оборудована сигнализацией против взлома, а рамы окон – устройствами против проникновения воров. И все же я решил не рисковать и, потянув верхнее окно вниз, пролез внутрь. Когда на окне устанавливают сигнализацию, всегда почему-то считают воров рабами привычки, считают, что когда они проникают в дом через окно, то толкают нижнюю раму вверх и проползают под ней. Поэтому электрик обычно устанавливает сигнализацию или на уровне плеч, или на уровне талии, а не на уровне головы. В данном случае я обнаружил, что электрик поработал над окном. Сторожка находилась под охранной сигнализацией.

Я не спрыгнул в спальню и не испугал спящего, не наткнулся на кастрюли и посуду в кухне, а по вполне понятной причине выбрал комнату с матовыми непроницаемыми стеклами. Готов был отдать голову на отсечение, что в сторожке только в одной комнате могли быть такие стекла – в ванной. И я, естественно, выбрал ванную. Выйдя в коридор, внимательно осмотрел его, поводя фонариком то вверх, то вниз. Сторожка спроектирована – если только это слово отражает мою мысль – примитивно. Коридор напрямую соединялся с парадной и черной дверями. С каждой стороны коридора находились двери в две небольшие комнаты. Вот и все. Комната в конце коридора, напротив ванной, служила кухней. Ничего интересного, если не считать скрипа моих ботинок, в ней не было. Стараясь идти как можно тише, я продвигался вперед по маленькому коридору. Потом с величайшей осторожностью, буквально по миллиметрам, повернул ручку левой двери и тихо проскользнул внутрь. Именно эта комната и была целью моих поисков. Прикрыв дверь, я направился к левой стене, откуда доносилось глубокое, спокойное дыхание спящего человека. В метре от спящего я вытащил фонарик, включил его и направил свет прямо в его закрытые глаза.

Вскоре он проснулся. Не мог не проснуться под сконцентрированным лучом направленного на него света. Человек проснулся так, словно этот луч был чьей-то дотронувшейся до него рукой. Он наполовину присел в кровати, опираясь одной рукой на локоть, а другой прикрывал ослепленные невидящие глаза. Я заметил, что даже разбуженный среди ночи, он выглядел так, словно всего десять секунд назад расчесал свои блестящие черные волосы. Когда просыпался я, мои волосы напоминали наполовину высохшие космы, точную копию стрижки современных уличных девиц. Такую прическу мог сделать или полуслепой или сумасшедший, вооруженный секатором.

Проснувшийся не пытался ничего предпринять. Он казался уверенным в себе, знающим свое дело и прекрасно владеющим собой человеком, отлично разбирающимся, когда и как надо действовать, а когда оставаться пассивным. Он знал, что пока еще время действовать не настало, потому что он почти ослеплен.

– После фонаря я направлю на вас дуло револьвера, Кеннеди, – сказал я – Где ваша пушка?

– Какая пушка? – в голосе не было страха, потому что он его не испытывал.

– Вставайте, – приказал я. В душе очень обрадовался, увидев, что он в пижаме, а не в кожаной темно-бордовой куртке с карманом, в котором мог быть пистолет. Если бы мне предложили выбрать для него на сегодняшнюю ночь одежду, то я выбрал бы именно пижаму. – Подойдите к двери.

Он подошел. Я сунул руку под подушку.

– А вот и ваша пушка, – сказал я. Это был небольшой серый автоматический пистолет неизвестного мне производства. – Подойдите к кровати и сядьте на нее.

Свет фонарика осветил мою левую руку и пистолет в правой руке. Я мигом обшарил фонариком всю комнату. В сторожке было только одно окно с плотно задернутыми красными портьерами. Я подошел к двери, включил верхний свет, посмотрел на пистолет и снял его с предохранителя. Часы стучали громко, равномерно и деловито.

– Значит, у вас не было пистолета? – сказал Кеннеди.

– Зато теперь есть.

– Он не заряжен, друг.

– Не рассказывайте мне сказок, – устало сказал я. – Неужели вы держите его под подушкой только для того, чтобы украсить простыню пятнами машинного масла? Если бы пистолет был не заряжен, вы набросились бы на меня и раздавили бы, как экспресс из Чаттануги.

Я оглядел комнату. Неплохое местечко для любого мужчины, не перегруженное обстановкой, но комфортабельное. Хороший ковер, хотя ему далеко до ковра ручной работы в библиотеке генерала, пара кресел, стол с поверхностью из дамасской стали, кушетка и буфет со стеклянной дверцей. Я подошел к буфету, открыл дверцу, вытащив бутылку виски и пару стаканов, взглянул на Кеннеди.

– С вашего разрешения.

– Странный вы человек, – холодно отозвался Кеннеди.

Его холодный тон не остановил меня, и я налил в один из стаканов виски. Большую порцию. Мне это было необходимо. По вкусу оно было таким, каким ему и полагалось быть, хотя виски соответствующего качества попадается довольно редко. Я наблюдал за Кеннеди, а он – за мной.

– Кто вы, дружище? – спросил он.

Дело в том, что в пределах его видимости было не более двух сантиметров моего лица. Я опустил воротник дождевика и снял превратившуюся в тряпку шляпу. Мокрые волосы прилипли к голове, но от этого они, вероятно, не казались менее рыжими, чем сухие. Рот Кеннеди сжался в узкую линию. По выражению его глаз я понял, что он узнал меня.

– Тальбот, – медленно проговорил он. – Джон Тальбот. Убийца.

– Вы правы, – согласился я. – Убийца.

Он сидел, не двигаясь, и наблюдал за мной. Скорее всего, в голове его пронесся рой самых разнообразных мыслей, но ни одна из них не нашла отражения на лице – словно выпиленном из дерева лице индейца. Его выдавали только карие умные глаза: они не могли полностью скрыть его враждебности ко мне и холодной ярости, проглядывающей из их глубин.

– Что вам надо, Тальбот? Что вы здесь делаете? Зачем вернулись. Не знаю, с какой целью они заперли вас в доме во вторник вечером. Вы сбежали так ловко, что вам не пришлось убирать кого-то с вашей дороги, иначе мне было бы известно об этом. Может быть, они не знают о побеге? Скорее всего, так, иначе я бы тоже знал это. Вы пользовались лодкой. Это я могу сказать наверняка, так как от вас пахнет морем и на вас такой дождевик, которыми пользуются моряки. Вы отсутствовали несколько часов и промокли так, словно полчаса простояли под водопадом. Но даже простояв полчаса под водопадом, не смогли бы промокнуть сильнее. И все же вернулись. Убийца, человек, которого разыскивает полиция. Весь этот спектакль чертовски подозрителен и непонятен.

– Да, все чертовски запутано, – согласился я. Виски было отличным и, впервые за многие часы, я почувствовал, что наполовину возвратился к жизни. Он был очень неглупым, этот шофер, и соображал трезво и быстро. Я снова заговорил.

– Этот спектакль так же запутан и противоестествен, как и то, что вы работаете в подобном месте.

Он промолчал, но я и не ожидал ответа. Будь на его месте, тоже не стал бы тратить время на то, чтобы обсуждать своих хозяев и их дела со случайно оказавшимся в доме убийцей. Я решил пощупать его с другой стороны.

– Эта смазливая генеральская дочка, мисс Мэри, очень смахивает на девицу легкого поведения.

Попадание в самую точку! Он вскочил с кровати, глаза загорелись яростью, руки сжались в тяжелые, как гири, кулаки. Он уже почти подбежал ко мне, когда увидел направленный ему в грудь пистолет.

– Хотел бы я посмотреть, как вы повторили бы свои слова, Тальбот, если бы в руке не было этой пушки, – тихо сказал он.

– Вот так-то лучше, – усмехнулся я и одобрительно посмотрел на него. – Наконец-то вижу у вас какие-то признаки жизни, и они совершенно явно свидетельствуют о том, что вы иного мнения о девушке. Реакция человека может сказать больше, чем слова. Если бы я спросил, какого вы мнения о мисс Мэри Рутвен, вы или вообще не проронили бы ни слова, или послали бы меня ко всем чертям. Я тоже не считаю мисс Мэри девицей легкого поведения. Более того, я знаю, что она не такая. Я считаю ее милым ребенком, действительно считаю ее отличной девушкой.

– Уж конечно, – в голосе зазвучали горькие нотки, но в глазах я впервые уловил нечто похожее на удивление. – Именно поэтому вы и напугали ее до смерти в то утро.

– Весьма сожалею об этом, искренне сожалею. Но поверьте, у меня не было другого выхода, Кеннеди. Не было выхода, хотя совершенно не по той причине, которую принимаете в расчет лично вы или любой из банды убийц, находящейся в этом доме, – я налил в стакан остатки виски, посмотрел, на него долгим пристальным взглядом и бросил ему пистолет.

– Полагаю, нам есть о чем поговорить.

Он был явно удивлен, но, несмотря на это, его реакция оказалась быстрой, очень быстрой. Кеннеди схватил пистолет, осмотрел его, взглянул на меня так, словно решал, делать ему ставку на меня или нет. Он явно колебался. Потом пожал плечами и слабо улыбнулся.

– Не думаю, что пара новых пятен машинного масла причинит какой-то вред моей простыне, – он сунул пистолет под подушку, подошел к столу, протянул мне стакан с виски и, стоя, ждал, когда я заговорю.

– Возможно, вы думаете, что Тальбот решил воспользоваться шансом. Но это не так. Я собственными ушами слышал, Вилэнд пытался убедить генерала и Мэри избавиться от вас. Я понял, что вы потенциальная угроза для Вилэнда, генерала и всех остальных. Из того, что мне довелось услышать, понял, что вы не в курсе тех делишек, которыми они занимаются. А вам следует знать, что здесь творятся какие-то странные дела.

– Я всего-навсего шофер. И что же они сказали Вилэнду, услышав его предложение? – он произнес слово «Вилэнд» так, что мне стало ясно: он не симпатизирует ему.

– Они начисто отказались.

Кеннеди был доволен, но старался не показать этого. Правда, ему не удалось.

– Я слышал, что не так давно вы оказали семейству Рутвен большую услугу: разделались с двумя головорезами, которые пытались похитить мисс Мэри.

– Мне просто повезло.

Там, где требовались мгновенная реакция и сила, подумал я, ему всегда должно везти.

– Когда-то я был телохранителем, а не шофером. Мисс Мэри – лакомый кусочек для каждого хулигана в стране, которому кажется, что он запросто может отхватить миллион. Но теперь я уже не телохранитель, – резко сказал он.

– Я видел человека, который сменил вас. Его называют Валентине.

– Валентине? – он усмехнулся. – Его имя Эль Грундер. Но имя Валентине подходит больше. Слышал, что вы повредили ему руку?

– А он мне ногу, превратив ее в сплошной черно-пурпурный синяк, – я ожидающе посмотрел на него. – Вы забыли, что говорите с убийцей, Кеннеди?

– Вы не убийца, – ровным голосом ответил он. Наступила длинная пауза. Потом он отвел от меня взгляд и уставился в пол.

– А как насчет патрульного Доннелли? – спросил я.

Он молча кивнул.

– Доннелли жив и здоров, – сказал я. – Правда ему пришлось потратить несколько минут на то, чтобы смыть с брюк следы пороха, что же касается всего остального, то он не пострадал.

– Значит, это фальсификация? – тихо спросил Кеннеди.

– Вы прочли обо мне в газетах, – я махнул рукой в сторону стоящего в углу стенда для газет и журналов. На обложке нового журнала опять напечатали мое фото, и эта фотография была еще хуже, чем предыдущая. – Кое-что вам рассказала Мэри. Некоторое из того, что вы слышали и читали обо мне, – правда, а некоторое – бессовестная ложь. Мое имя действительно Джон Тальбот, и я, как объявили в суде, специалист по поднятию со дна моря затонувших кораблей. Если не считать Бомбея, то я был во всех местах, которые упоминались. Хотя время моего пребывания указано не точно. Но я никогда не занимался какого-либо рода преступной деятельностью. Что же касается Вилэнда, а возможно, и генерала, а вполне возможно, и их обоих, то они действительно преступники, по которым давно плачет тюрьма. Они разослали телеграммы своим агентам в Голландии, Англии и Венесуэле, в которых просили проверить мою подноготную. Со всеми этими тремя странами генерала связывают вполне определенные интересы, я имею в виду нефть. Данные, которые они получили на мой счет, вполне удовлетворили генерала. Мы потратили очень много времени на создание достоверной легенды.

– Откуда вам известно, что они разослали телеграммы в эти страны?

– Каждая телеграмма, отправляемая за рубеж из Марбл-Спрингса за последние два месяца, тщательно проверялась. Все телеграммы отправлялись от имени генерала и были закодированы. Это дело вполне легальное. В Вашингтоне недалеко от почты живет один старичок. Гений в том, что касается расшифровки кодов. Он сказал, что расшифровать код генерала – детское дело. Это, конечно, с его точки зрения.

Эффект от выпитого виски начал проходить. Было ощущение, что я погружен в холодную мокрую трясину.

– Я должен был проникнуть в этот дом. До сегодняшнего дня мы работали вслепую. Не буду сейчас вдаваться в пространные объяснения. Мы знали, что генералу очень нужен эксперт по поднятию со дна моря затонувших кораблей.

– Вы сказали «мы»? – Кеннеди все еще не доверял мне.

– Да. Я имею в виду своих друзей. Не тревожьтесь, Кеннеди, на моей стороне законы всех стран и народов. Участвуя в этом деле, я не преследую никаких личных интересов. Мы должны были подключить к этой операции дочь генерала, чтобы заставить его проглотить наживку. Она, конечно, не в курсе истинной стороны дела. Судья Моллисон находится в дружеских отношениях с семьей генерала, и мне удалось убедить его пригласить Мэри на обед. Но перед обедом она должна была заехать в суд и подождать, пока он окончит рассмотрение последнего дела.

– Неужели и судья Моллисон тоже занимается этим делом?

– Да. У вас здесь есть телефон и телефонный справочник. Может, хотите позвонить ему?

Он покачал головой.

– Моллисон знает. Он и еще дюжина копов в курсе дела. Со всех взята подписка о неразглашении. Все они знают: одно лишнее слово, один неверный шаг – и работы не оберешься. Единственный человек, не являющийся представителем закона, которому кое-что известно, – хирург, который якобы оперировал Доннели и затем подписал свидетельство о его смерти. Хирург – человек с преувеличенным представлением о профессиональной чести, но в конце концов мне удалось уговорить его пойти на обман.

– Значит, все это подстроено, – пробормотал Кеннеди. – Неужели и Моллисон стал жертвой этой чудовищной фальсификации? Неужели и он участвовал в этом?

– Все участвовали. Так и должно быть. Фальшивые отчеты из Интерпола и с Кубы с полным прикрытием стоящих за этим официальных лиц, служащих в полиции, холостые патроны в первых двух камерах кольта Доннели, ложные заграждения на дорогах, подстроенные погони копов…

– А пуля, разбившая ветровое стекло машины, которой вы управляли?

– Я сказал мисс Мэри, чтобы она легла на пол машины, и сам выстрелил в ветровое стекло. Автомобиль и пустой гараж тоже были заранее приготовлены. Яблонский тоже работал на нас.

– Мэри говорила мне о Яблонском, – тихо сказал он.

Я отметил, что он сказал «Мэри», а не «мисс Мэри», как полагалось. Возможно, это не имело значения, а возможно, он думал о девушке как не о далекой «мисс Мэри», в глубине души считая ее просто Мэри.

– Она назвала Яблонского коррумпированным полицейским. Значит, и Яблонский был подсадной уткой?

– Да, и Яблонский тоже. Мы работали над этой операцией более двух лет. Вначале нам понадобился человек, который знал бы карибский преступный мир как свои пять пальцев. Именно таким человеком был Яблонский, родившийся и выросший на Кубе. Еще два года назад он был полицейским Нью-йоркского департамента, расследующего убийства. Именно Яблонский придумал все фальшивые обвинения относительно себя самого. Он был очень умным человеком. Обвинение Яблонского в несуществующих нарушениях полицейской этики не только объясняло внезапное исчезновение одного из лучших копов в стране, но также давало ему возможность сблизиться с преступными элементами и проникнуть в их круги, когда это потребовалось. Последние полтора года он работал со мной по Карибскому делу.

– Он использовал шанс, не так ли? Я хочу сказать, что Куба – это дом для половины преступников из Соединенных Штатов и шансы…

– Яблонский изменил свою внешность, – терпеливо объяснял я. – Бороду и усы он отрастил еще на Кубе. Перекрасил все, кроме глаз. Стал носить очки. Даже родная мать с трудом узнала бы его.

Воцарилась долгая тишина. Кеннеди внимательно смотрел на меня.

– Что происходит, Тальбот?

– Очень сожалею, но ничего не могу сказать кроме того, что уже знаете. Вам остается только одно – довериться мне. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Моллисон не знает, никто из представителей закона тоже ничего не знает. Они получили соответствующий приказ на этот счет и подчиняются ему.

– Это очень важное дело, не так ли? – медленно спросил он.

– Достаточно важное. Послушайте, Кеннеди, не задавайте лишних вопросов. Я прошу помочь мне. И еще вот что. Если вас до сих пор не беспокоило здоровье Мэри, пора побеспокоиться о нем. Мне кажется, что Мэри догадывается о том, что связывает ее отца с Вилэндом. Более того, я убежден, что она в опасности. Девушке угрожает большая опасность, Кеннеди. Короче говоря, речь идет о ее жизни. Я против воротил, играющих по крупному, так как, чтобы выиграть, они уже восемь раз совершили убийство. Об этих восьми убийствах знаю наверняка. Я играю с вами в открытую и хочу предупредить, что если ввяжетесь в это дело, то будут все шансы на то, что получите пулю в затылок. И несмотря на это, я прошу вас ввязаться в это дело, хотя не имею ни малейшего права на это. Каков ответ, Кеннеди?

Его загорелое лицо стало чуть светлее, но это практически не было заметно. Кеннеди явно не нравились слова, которые я только что сказал. У него слегка дрожали руки, но я сделал вид, что не заметил этого.

– Вы умный человек, Тальбот, – тихо проговорил он. – Возможно, даже чересчур умный. Знаю только одно: вы достаточно умны и не посвятили бы меня, хотя бы частично, в это дело, если бы не были заранее уверены в том, что я выполню все, что мне поручите. Вы сказали, что они играют на большие ставки. Что ж, я не прочь принять участие в такой игре.

Я не стал тратить время на то, чтобы благодарить его или поздравлять с тем, что он смело сунул голову в петлю. С таким отчаянным решением человека не поздравляют, как правило. Вместо этого сказал:

– Я хочу, чтобы вы и Мэри уехали отсюда. Куда бы она ни захотела поехать, я хочу, чтобы вы были рядом с ней. Почти уверен, что завтра утром, вернее, сегодня утром, все мы отправимся на буровую вышку. Мэри наверняка тоже поедет с нами. Вернее, у нее не будет другого выбора. А вы будете сопровождать ее.

Он попытался прервать меня, но я предостерегающе поднял руку, сделав ему знак молчать.

– Знаю, что вас лишили работы. Придумайте что-нибудь, но завтра рано утром у вас должен быть повод войти в дом. И повидайтесь с Мэри. Скажите ей, что утром с Валентине произойдет небольшой несчастный случай, и Мэри…

– Что означает «небольшой несчастный случай»?

– Пусть это вас не тревожит, – хмуро ответил я. – Хотя неприятность с ним действительно случится, и в течение некоторого времени он будет не в состоянии присмотреть за собой, не говоря уже о том, чтобы присмотреть за кем-то другим. Просите ее настоять на том, чтобы вас вернули на прежнюю работу. Если она пойдет ва-банк и будет бороться до конца, чтобы достичь положительного результата, она выиграет этот бой. Генерал не станет перечить ей, и, по-моему, Вилэнд тоже не станет, так как это будет уступка всего на один день, а еще через два дня вопрос о том, кто будет присматривать за дочерью генерала, перестанет беспокоить его. Не выпытывайте, откуда мне это известно, так как я все равно ничего не скажу. Знайте только одно: я поставил именно на эту карту. Так или иначе, Вилэнд решит, что желание Мэри вернуть вас объясняется ее неравнодушным отношением… Не знаю, соответствует ли это действительности, не мое дело. Но Вилэнд воспримет ее требование именно так и уступит, принимая также во внимание тот факт, что он не доверяет вам и что его вполне устроит, если вы со всеми вместе будете находиться на нефтяной вышке у него на глазах.

– Хорошо, – он ответил с таким хладнокровием, словно я предложил ему поехать со мной на пикник. Этот парень действительно отлично владел собой. – Я скажу обо всем Мэри. Скажу так, как вы хотите, – он на минуту задумался и потом добавил: – Вы сказали, что я суну голову в петлю. Возможно, так оно и есть. Возможно. Но я иду на это по своей воле и считаю, что это должно побудить вас быть откровеннее со мной. Быть честнее по отношению ко мне.

– Неужели вы считаете, что я вел себя нечестно по отношению к вам? – Я не рассердился на него, просто чувствовал себя до предела измученным.

– Да. Считаю именно так. Вы не сказали мне всей правды. Хотите, чтобы я приглядел за дочерью генерала? По сравнению с тем, за чем вы охотитесь, Тальбот, безопасность Мэри для вас ничего не значит. Вы оцениваете ее жизнь не дороже двух центов. Если бы ее безопасность действительно имела для вас какое-то значение, вы могли бы спрятать ее, когда позавчера взяли заложницей. А вместо этого привезли обратно. Вместе с тем, предупредили меня, что ей угрожает серьезная опасность. Хорошо, я не спущу с нее глаз. Но знаю, что понадобился не только для того, чтобы охранять Мэри, а еще для чего-то другого.

Я кивнул.

– Да, вы действительно нужны мне. Я вступаю в это дело со связанными руками. Я – пленник и должен найти человека, которому смог бы доверять. Я доверяю вам.

– Но вы можете доверять Яблонскому, – спокойно сказал он.

– Яблонский мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Потом протянул руку, взял бутылку и налил в стаканы виски. Его губы сжались в тонкую линию, похожую на шрам на загорелом лице.

– Посмотрите, – я кивнул на свои залепленные грязью ботинки. – Это земля с могилы Яблонского. Я зарыл его могилу пятнадцать минут тому назад, перед тем, как пришел сюда. Ему выстрелили в голову из пистолета небольшого калибра. Пуля угодила точно в переносицу. Он улыбался. Вы слышите? Он улыбался, Кеннеди. Человек не станет улыбаться, зная, что за ним пришла смерть. А Яблонский не видел, что за ним пришла смерть. Его застрелили, когда он спал.

Я дал краткий отчет о том, что произошло с тех пор, как ушел из дома генерала. Рассказал, как подплыл на боте для ловли морских губок к объекту Х-13, и о том, как снова приехал сюда. Выслушав все, он спросил:

– Это сделал Ройял?

– Да.

– Вам никогда не удастся доказать это.

– Мне незачем доказывать, – сказал я, почти не сознавая от усталости своих слов. – Ройял никогда не предстанет перед судом. Яблонский был моим лучшим другом.

Кеннеди отлично знал, что это правда. Он тихо сказал:

– Не хотел бы я, чтобы вы стали охотиться за мной, Тальбот.

Я допил виски. Теперь оно уже не оказывало на меня никакого эффекта. Я чувствовал себя старым, измученным, опустошенным, мертвым.

Кеннеди заговорил снова:

– Что вы намерены предпринять?

– Предпринять? Намерен занять у вас сухие носки, ботинки и белье. Потом вернуться в дом в отведенную мне комнату, высушить свою одежду, надеть на руки наручники, пристегнуть их к кровати и выбросить ключи, которые сделал для меня мой друг. Утром они придут за мной.

– Вы сумасшедший! Почему они убили Яблонского?

– Не знаю, – устало ответил я.

– Вы должны знать, – настаивал он. – Почему они должны были убрать его, если не знали, кем он был в действительности и чем он занимался? Они убили его, так как обнаружили, что он слуга двух господ, обнаружили, что он обманывает их. А если они разоблачили его, должны были разоблачить и вас. Они уже поджидают в комнате, Тальбот. Им известно, что вы вернетесь, ведь они не знают, что вы нашли труп Яблонского. Как только ступите за порог, получите пулю в лоб. Неужели не понимаете этого, Тальбот? Господи, неужели вы действительно не понимаете этого?

– Предвидел это давным-давно. Возможно, они знают обо мне, а возможно, нет. Я и сам многого не знаю, Кеннеди. Но может быть и так, что они не убьют меня. Не убьют, пока им нужен. – Я поднялся на ноги. Я уже подготовил себя. Надо возвращаться.

Какую-то секунду казалось, что Кеннеди намерен силой задержать меня. Но, видимо, выражение моего лица заставило его изменить намерения. Он дотронулся до моего рукава.

– Сколько платят за такую работу, Тальбот?

– Гроши.

– А вознаграждение?

– Никакого.

– Тогда, ради Бога, скажите, какое принуждение заставило такого человека, как вы, взяться за эту безумную работу? – его красивое смуглое лицо выражало полнейшее недоумение, он не мог понять меня. Да я и сам не вполне понимал себя.

– Не знаю… Нет, знаю. И когда-нибудь скажу вам об этом…

– Не удастся дожить до этого дня. Вам не удастся дожить до того дня, когда сможете сказать об этом кому-либо, – мрачно сказал Кеннеди.

Я взял со стула сухие ботинки и одежду, пожелал ему спокойной ночи и ушел.

Глава 7

Никто не ждал меня в моей комнате. Я отпер дверь в коридор дубликатом ключа, который дал мне Яблонский, со звуком, похожим на шепот, открыл ее и вошел внутрь. Никто не прострелил мне голову. Комната была пуста.

Тяжелые шторы были задернуты так же плотно. Я не стал включать свет.

Возможно, они не знали, что я уходил ночью из дома. Но если кто-то увидит, что из комнаты человека, у которого на руках наручники, пристегнутые к кровати, пробивается свет, они наверняка учинят целое расследование. Никто, кроме Яблонского, не смог бы включить свет. А Яблонский мертв.

Я обследовал каждые сорок сантиметров пола и стен своим фонариком. Все было на месте, ничего не пропало, ничто не изменилось. Если кто-то и побывал здесь, то не оставил никаких следов визита. Но я, честно говоря, и не ожидал, что он оставит следы.

Рядом с дверью, ведущей из моей комнаты в комнату Яблонского, был большой настенный отопительный прибор. Я включил его на полную мощность, разделся под яростным свечением его спирали, насухо вытерся полотенцем и повесил на спинку стула брюки и пиджак, чтобы просушить их. Надел нижнее белье и носки, которые занял у Кеннеди, сунул свое промокшее белье в промокшие ботинки, раздвинул шторы и, открыв окно, насколько мог далеко бросил их в кусты, росшие сзади дома, где я еще раньше спрятал плащ, прежде чем поднялся по пожарной лестнице. Напряг слух, но не услышал никакого звука, когда вещи упали на землю. Я был совершенно уверен, что никто другой тоже ничего не услышал: завывание ветра и непрерывный стук дождя заглушали все другие звуки.

Вынув из кармана пиджака, от которого уже шел пар, ключи, пересек комнату и остановился у двери, соединяющей мою комнату с комнатой Яблонского. Возможно, члены ожидающего меня комитета притаились там. Меня это не тревожило.

Никакого комитета там тоже не было, и комната была такой же пустой, как и моя собственная. Подошел к двери в коридор и подергал за ручку. Комната была заперта. Я отпер дверь. Вмятины на кровати говорили о том, что в ней кто-то спал. Простыни и одеяло сброшены на пол. Я не заметил никаких других следов борьбы. Не было никаких улик, что в комнате совершено убийство.

Я обнаружил эти следы, только когда перевернул подушку. Она была вся измята. Правда, это еще не свидетельствовало о том, что смерть наступила не сразу. Видимо, пуля прошла навылет. Она застряла бы где-то в черепной коробке, если бы убийца пользовался пистолетом 22-го калибра. По-видимому, мистер Ройял пользовался особенными пулями. Я стал искать пулю и нашел ее в нижней части подушки. Это была пуля в медно-никелевой оболочке. Непохоже, чтобы Ройял был так небрежен. Ничего, я позабочусь об этом крохотном кусочке металла. Буду хранить его, как сокровище, словно это не пуля, а уникальный алмаз «Куллинан». Я порылся в ящике стола и нашел кусочек клейкой ленты. Стащив с ноги носок, приклеил пулю лентой между вторым и третьим пальцами ноги: там на нее не будет прямого давления, и она не помешает при ходьбе. Там она будет в полнейшей безопасности. Самый тщательный и последовательный обыск, если когда-либо дойдет до этого, не обнаружит ее.

Встав на четвереньки, я осветил фонариком ворс ковра. Затем направил свет вниз, чтобы определить его размеры. Ковер был не очень большой, но вполне достаточный по длине. Разглядел две параллельные бороздки примятого ворса – это были отметки от ботинок Яблонского, когда по ковру тащили его труп. Они были ясно видны. Я поднялся, снова осмотрел кровать, поднял брошенную мной в кресло подушку и снова осмотрел ее. Никаких следов не увидел. Потом наклонил голову и понюхал ее. Все сомнения исчезли: я уловил едкий запах жженого пороха. Он не выветривается из ткани длительное время. Затем подошел к маленькому столику в углу, налил в стакан грамм сто виски, сел и попытался представить, как все произошло.

Сначала вся эта инсценировка показалась мне совершенно бессмысленной. Ничто не сходилось. Во-первых, как Ройялу и тому, кто пришел с ним, так как одному человеку было не по силам вынести отсюда труп Яблонского, удалось войти в комнату? Яблонский чувствовал себя в этом доме так, как чувствует отбившийся от стада ягненок в стае голодных волков. Он наверняка запер дверь. По-видимому, у кого-то из них был запасной ключ от двери. Но ведь Яблонский, в целях предосторожности, всегда оставлял ключ в замке. При этом он вставлял ключ так, чтобы его не могли вытолкнуть снаружи. Следовательно, они не смогли бы открыть дверь вторым ключом. Открыть дверь снаружи можно было только силой. Если бы дверь попытались взломать, Яблонский тут же проснулся бы от шума.

Значит, Яблонского застрелили, когда он спал в кровати. У него была с собой пижама и, ложась спать, он всегда надевал ее. Но когда я нашел труп в саду, он был в верхней одежде. Зачем им одевать труп? Это же полная бессмыслица, особенно если учесть, что они одевали мертвеца, весящего около 120 килограммов. Почему из пистолета стреляли без глушителя? Было ясно, что стреляли без глушителя: при его применении давление пороховых газов снижается, и даже специальные пули в медно-никелевой оболочке никогда не пробьют в черепной коробке два отверстия. Кроме того, убийца, чтобы заглушить звук выстрела, воспользовался подушкой. Впрочем, можно объяснить, почему из пистолета стреляли без глушителя: комната, в которой спал Яблонский, находится в дальнем крыле дома, кроме того, подушки и шума разразившейся бури было вполне достаточно, чтобы приглушенные выстрелы не услышали в основной части дома. Но ведь они знали, что в соседней комнате нахожусь я, и знали, что я услышу выстрел, если только не оглох и не умер. Значит, Ройялу было известно, что меня нет в комнате. Возможно, он решил проверить, все ли в порядке, обнаружил, что меня в комнате нет, понял, что выпустить меня мог только Яблонский, и прикончил его. Эта версия соответствовала фактам, но она не соответствовала улыбающемуся лицу убитого Яблонского.

Я снова вернулся в свою комнату, перевесил костюм, из которого шел пар, другой стороной и снова вернулся в комнату Яблонского. Взяв стакан, посмотрел на бутылку виски. Это была бутылка емкостью в поллитра. В бутылке оставалось более половины. Но это тоже ничего не объясняет. Яблонский от такой дозы не опьянел бы. Однажды мне довелось видеть, как он запросто один управился с целой бутылкой рома с одним-единственным эффектом: улыбался чаще, чем обычно. Теперь никогда уже не улыбнется больше. А виски он не любил…

Я сидел в полном одиночестве и в полутьме. Единственный свет проникал из моей комнаты от включенного обогревателя. Я поднял стакан. Хотел поднять тост, прощальный тост. Именно так назвали бы люди мой порыв. Я пил за Яблонского. Медленно потягивая виски, перекатывал его во рту по языку, чтобы полностью ощутить неповторимый букет и отменный вкус, вкус прекрасного старого шотландского виски. Две-три секунды сидел совершенно неподвижно, потом поднялся, быстро прошел в угол комнаты к раковине и вылил туда виски. Потом тщательно прополоскал рот.

Виски принес Вилэнд. Принес после того, как Яблонский той ночью проводил меня в сад. Вилэнд дал ему запечатанную бутылку виски и стаканы, чтобы он отнес их в свою комнату. Яблонский налил виски в два стакана вскоре после того, как мы спустились вниз. Держа в руке наполненный стакан, я вдруг вспомнил, что принимать алкоголь, а потом на глубине дышать кислородом противоречит здравому смыслу. Не прикоснувшись к виски, поставил свой стакан на стол. Яблонский выпил оба стакана, и вполне возможно, что, когда я ушел, удвоил эту дозу. Ройялу и его приятелям незачем было взламывать дверь в комнату: у них был запасной ключ. Но даже если бы им все же пришлось взломать дверь топорами, то Яблонский не услышал бы этого: в виски было столько снотворного, что его хватило бы даже на то, чтобы свалить с ног слона. Видимо, Яблонский кое-как доковылял до кровати и упал замертво. Я знал, что это глупо, но стоял в полной тишине и мраке, горько упрекая себя за то, что не прикончил тогда налитый мне стакан. Если бы я сделал хотя бы один глоток, то сразу бы понял, что здесь дело не чисто. Яблонский не любил виски и, скорее всего, подумал, что шотландское виски должно иметь именно такой привкус. Найдя два стакана с остатками виски на дне, Ройял решил, что я погрузился в такой же беспробудный сон, как и Яблонский. Скорее всего, в их планы не входило убивать меня.

Теперь все прояснилось. Все, кроме одного вопроса, имеющего решающее значение: почему они убили Яблонского? У меня не было времени искать ответ на этот вопрос. Интересно, заглянули они в мою комнату, чтобы убедиться, сплю ли я? Скорее всего, нет, но я не мог за это поручиться. Сидеть и рассуждать на такую тему было излишней роскошью. И все же в течение двух часов я не мог заниматься ничем другим: сидел и рассуждал. За это время одежда высохла или почти высохла. Брюки были измяты и в морщинах, словно ноги слона. Но что с них возьмешь, если их владелец спал, не снимая их всю ночь. Я оделся. Только галстук не повязал. Открыв окно, решил было выбросить в сад дубликаты трех ключей – от дверей комнат и от наручников, но услышал осторожный стук в дверь комнаты Яблонского.

Я подскочил к двери и замер. Стоя у двери, пытался лихорадочно сообразить, что предпринять. Если вспомнить все, через что мне пришлось пройти этой ночью, и все, что передумал и перечувствовал за последние два часа, можно понять, что голова отказалась работать: мысли не бежали, как обычно, а еле копошились. На меня напал столбняк. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. В течение десяти жизненно важных секунд ни одна разумная мысль не пришла в голову. Мною владел только один непреодолимый импульс, один-единственный, всепоглощающий импульс: бежать. Но бежать было некуда. Да, это был Ройял, спокойный и хладнокровный убийца, человек с маленьким пистолетом. Это был Ройял, он стоял за дверью, сжимая в руке пистолет. Ему наверняка было известно, что я уходил из дома этой ночью. Он проверил это. И он знал, что я вернусь, знал, что Яблонский и я – сообщники, знал, что я ушел не так далеко, чтобы не вернуться в этот дом при первой же возможности. Он рассчитал, что я уже вернулся. Возможно, он даже видел, как я вернулся. Тогда почему же он так долго медлил, прежде чем явиться сюда?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Он знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонского, решив, что тот ушел по какому-то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке, поэтому Яблонский не сможет открыть ее своим ключом, чтобы войти. Он постучит в дверь тихо, едва слышно, а я, безуспешно прождав своего сообщника целых два часа, буду нервничать из-за его длительного отсутствия. Услышав стук в дверь, рванусь, чтобы впустить его, и тут-то Ройял пустит мне в лоб одну из своих медно-никелевых пуль. Если у них нет сомнений в том, что мы с Яблонским работаем вместе, то они поймут, что я не стану трудиться на них и не выполню той работы, которую они решили поручить. Если откажусь работать, они потеряют интерес ко мне, и я стану лишь обузой. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно – пуля в лоб. Точно так же, как получил свою пулю Яблонский.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом. И страх тут же исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. На цыпочках пробрался в комнату Яблонского, обхватил рукой горлышко бутылки с виски, так же неслышно вернулся в свою комнату и сунул ключ в замок двери, ведущей в коридор. Задвижка открылась совершенно бесшумно, и в эту минуту снова постучали в дверь. На этот раз стук был громче, настойчивее. Используя этот шум, я чуть-чуть приоткрыл дверь, чтобы образовалась щель, – поднял вверх руку с бутылкой, готовясь нанести удар, и осторожно высунул голову за дверь.

Коридор слабо освещала одна-единственная лампа ночного света, находящаяся в дальнем конце длинного коридора, но света было достаточно для того, чтобы разглядеть, что у стоящего в коридоре человека не было в руках пистолета. Света было достаточно, и я разглядел: это не Ройял, а Мэри Рутвен. Я опустил руку с бутылкой и бесшумно вернулся в свою комнату.

Через пять секунд я уже стоял у двери комнаты Яблонского. Стараясь как можно лучше имитировать его глубокий хрипловатый голос, спросил:

– Кто там?

– Мэри Рутвен. Впустите меня. Скорее. Прошу вас!

Я впустил ее, не теряя времени. Я так же, как и она, не хотел, чтобы ее увидели стоящей перед дверью в коридоре, я стоял за дверью, которая скрывала меня от ее глаз. Она стремительно вошла в комнату и быстро захлопнула за собой дверь. Комната снова погрузилась в темноту, и Мэри не успела разглядеть меня.

– Мистер Яблонский, – она говорила торопливо и взволнованно, едва уловимым прерывающимся от страха шепотом. – Я вынуждена была прийти и поговорить с вами. Просто вынуждена… Думала, что мне так и не удастся вырваться, но, к счастью, Гюнтер уснул, правда, он каждую минуту может проснуться и обнаружить, что я…

– Успокойтесь, успокойтесь, – сказал я.

Приходилось говорить шепотом: так было легче имитировать голос Яблонского, и все же, несмотря на то, что я говорил шепотом, это была самая неудачная имитация из всех, которые мне когда-либо доводилось слышать.

– Зачем вам потребовалось увидеть меня?

– Мне не к кому обратиться, кроме вас. Вы – не убийца и не негодяй. Я знаю, что вы хороший человек, чего бы мне не наговорили.

Она действительно была умной девушкой. Ее интуиция, женская прозорливость или какая-то аналогичная способность были таковы, что ни Вилэнд, ни генерал не могли бы похвастаться подобным даром.

– Вы должны помочь мне. Вернее, нам. Я очень прошу помочь нам. Нашей семье угрожает большая опасность.

– Кого вы имеете в виду?

– Отца и себя, – она замолкла. – Правда, я ничего не знаю о делах отца, честное слово, ничего не знаю. Возможно, что и он в опасности, а может быть, он работает с этими… подонками. Он приезжает и уезжает, когда хочет, но это так непохоже на него. Может быть, он вынужден сотрудничать с ними. Не знаю… Возможно, они имеют какую-то власть над ним, и что-то вынуждает его подчиняться…

Я увидел прядь ее золотистых волос, когда она покачала головой.

– Отец всегда был добрым, честным и прямым человеком… Он всегда был порядочным, но теперь…

– Успокойтесь. – Я не мог больше обманывать ее. Если бы она не была так испугана и расстроена, она уже разоблачила бы меня. – Вам известны какие-либо факты, мисс?

В моей комнате был включен электрокамин. Дверь в смежные комнаты была открыта, и я был абсолютна уверен, что вскоре она разглядит мое лицо: рыжие волосы выдавали меня с головой. Я повернулся спиной к горящему камину.

– С чего начать? – спросила она. – Похоже, что мы лишились свободы, вернее, отец лишился ее. Я уже сказала, что он может приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится. Он не пленник, но мы не можем сами решить ни одного вопроса, вернее, отец не может. Все мои вопросы отец решает за меня, а за него решает кто-то другой. Мы должны постоянно находиться вместе. Отец сказал, что все письма, которые пишу, я должна перед тем, как отправить их, показывать ему. Он запрещает мне звонить по телефону и ездить куда-либо, если поблизости от меня нет этого ужасного Гюнтера. Даже если еду в гости к другу, например к судье Моллисону, этот шпион все время рядом. Отец сказал, что недавно ему угрожали похитить меня. Я не поверила этому, но если это правда, то Симон Кеннеди – я имею в виду шофера – охранял бы меня гораздо лучше Гюнтера. Меня ни на минуту не оставляют одну. Когда я нахожусь на нефтяной вышке – объекте Х-13, то не могу покинуть ее, когда захочу: окна моей комнаты заперты, их невозможно открыть, а этот противный Гюнтер всю ночь напролет проводит в прихожей и следит, чтобы я…

На то, чтобы сказать три последних слова, ей потребовалось много времени. Потом она долго молчала. Волнение и страстное желание, наконец-то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, заставили ее подойти ко мне почти вплотную. Теперь ее глаза уже привыкли к темноте. Она вся дрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься ко рту. Она дрожала и дергалась, как рука марионетки, рот приоткрылся, глаза широко раскрылись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. У нее перехватило дыхание. Это была прелюдия крика.

Но все окончилось этой прелюдией, так как крика не последовало. Моя профессия приучила меня к мгновенной реакции. Я действовал автоматически: одной рукой зажал ей рот, другой обхватил ее прежде, чем она успела отскочить в сторону и предпринять что-то. В течение нескольких секунд с поразительной силой для такой хрупкой девушки она яростно сопротивлялась, потом приникла ко мне, безжизненная, как подстреленный зайчик. Я был поражен, поскольку думал, что те дни, когда молодые леди теряли сознание в подобных ситуациях, исчезли в небытие так же, как исчезли с лица земли люди, жившие во времена правления короля Эдуарда. Но, скорее всего, я переоценил свою приводящую в ужас репутацию, которую сам создал для себя, и переоценил действие шока, вызванного нервным напряжением и долгой бессонной ночью, когда эта девушка заставляла себя предпринять последнюю отчаянную попытку просить о помощи после многих недель бесконечного напряжения. Каковы бы ни были причины, она не притворялась. Она все похолодела. Я поднял ее на руки и отнес на кровать. И тут у меня промелькнула какая-то смутная, тревожная мысль, вызвавшая чувство отвращения: я не мог позволить ей лежать на той кровати, на которой только что застрелили Яблонского. Снова поднял ее на руки и отнес на кровать в свою комнату.

У меня были довольно обширные познания в оказании первой помощи, но я не имел ни малейшего представления о том, как привести в чувство молодую леди, потерявшую сознание. У меня было какое-то смутное предчувствие, что любая попытка предпринять что-либо может только навредить, а то и оказаться опасной. Учтя все эти соображения, я пришел к выводу, что подождать, когда она придет в себя сама, не только самый лучший, но и вообще единственный выход для меня. Вместе с тем, я не хотел, чтобы она пришла в себя, когда меня нет рядом. И, возможно, с криками ужаса, которые всполошат весь дом. Поэтому я осторожно присел на край кровати и направил на ее лицо свет фонарика, но так, чтобы свет падал ниже ее глаз и не ослепил ее.

На Мэри был голубой стеганый шелковый халатик, надетый на голубую шелковую пижаму. Ночные туфли на высоком каблуке были тоже голубыми. И даже сетка для волос, поддерживающая ее толстые золотистые косы, точно такого же цвета. Лицо девушки в эту минуту было белым, как старая слоновая кость. Ничто, никогда не сделает ее лицо красивым, но я подумал, что если бы оно было красивым, сердце мое не встрепенулось бы вновь. Оно впервые проявило признаки жизни и удивительную активность, совершенно не свойственные ему на протяжении трех последних пустых лет. Ее лицо словно увяло, и тут перед моими глазами возникли те две ночи погони, я услышал выстрелы, раздававшиеся в ту ночь. Но между нами стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил бы ее снова потерять сознание от ужаса. Я заставил себя отбросить все мечты о ней.

Она снова зашевелилась и открыла глаза. Я почувствовал, что тот прием, который я применил к Кеннеди, заявив, что сзади фонаря держу наготове пистолет, в данном случае мог бы иметь самый плачевный результат. Я взял ее руку, безжизненно лежащую на покрывале, наклонился и тихо укоризненно произнес:

– Вы маленькая глупышка, зачем так опрометчиво поступили, зачем пришли сюда?

То ли удача мне сопутствовала, то ли инстинкт, а возможно, и то и другое сразу заставили меня выбрать правильный путь. Ее глаза были широко открыты, но в них уже не было ужаса. Я увидел в них только удивление. Наверное, она поняла, что убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Так поступают только отравители или люди, наносящие смертельный удар в спину. Люди с моей репутацией беспощадного убийцы действуют иначе.

– Вы ведь не станете кричать снова? – спросил я.

– Нет, – голос ее был хриплым. – Я очень сожалею, что поступила так неразумно.

– Все в порядке, – прервал ее я. – Если вы сносно себя чувствуете, давайте поговорим. Мы должны поговорить, а времени у нас в обрез.

– Не можете ли вы включить свет? – спросила она.

– Нет. Его увидят сквозь шторы, а нам ни к чему, чтобы у кого-то возникло желание навестить нас.

– Но ведь есть же ставни, – вмешалась она, – деревянные ставни на всех окнах.

Ничего себе, Тальбот – Соколиный Глаз! Целый день бездельничал, сидел, уставившись в окно, и не обратил внимания на ставни. Я встал, закрыл и запер ставни, потом закрыл дверь в комнату Яблонского и включил свет. Она уже сидела на кровати, обхватив себя руками, словно ее знобило.

– Вы обидели меня, вам достаточно было одного-единственного взгляда на Яблонского, чтобы решить, что он не негодяй, но чем дольше вы смотрите на меня, тем все более убеждаетесь, что я – убийца.

Увидев, что она хочет начать говорить, я жестом остановил ее.

– Конечно, у вас есть на это веские причины, но вы ошибаетесь, – я поднял брючину и продемонстрировал ей свою ногу в элегантном вишневого цвета носке и строгом черном ботинке. – Вы когда-нибудь видели эти вещи?

Ей достаточно было секунды, чтобы, посмотрев на них, перевести взгляд на мое лицо.

– Это вещи Симона, – прошептала она.

– Да, это вещи вашего шофера. Он дал их мне пару часов назад. Причем дал без принуждения, по своей доброй воле. Мне потребовалось ровно шесть минут, чтобы убедить его: я – не убийца и совсем не такой человек, которым кажусь. Вы можете уделить мне точно такое же время?

Не говоря ни слова, она медленно кивнула головой. Мне потребовалось менее трех минут. Тот факт, что Кеннеди отнесся ко мне благосклонно, был наполовину выигранной битвой: она доверяла ему. Я не обмолвился ни единым словом о том, что нашел труп Яблонского. Она еще не была готова для шока подобного рода, вернее, пока не была готова.

Когда я окончил рассказ, Мэри с ноткой недоверия в голосе спросила:

– Значит, вам все уже было известно о нас? Об отце, обо мне, о наших неприятностях…

– Нам известно о вас вот уже несколько месяцев. Правда, мы ничего не знали о ваших неприятностях, а знали только о неприятностях вашего отца, хотя их характер был нам не известен. Мы знали только одно: генерал Блер Рутвен замешан в каком-то неблаговидном деле, в котором он не должен был бы участвовать. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, кого я имею в виду под словами «мы», или кто я такой на самом деле. Мне не хотелось бы отказаться отвечать вам. А я вынужден был бы отказаться ради вас самой. Чего же боится отец, Мэри?

– Я… я не знаю. Мне известно только, что он боится Ройяла, но… мы все боимся Ройяла. Я тоже боюсь Ройяла.

– Могу побиться об заклад, что Вилэнд постоянно пичкает отца россказнями о Ройяле, но дело не в этом. Первопричина совсем иная. Генерал боится за вас. С некоторого времени генерал стал испытывать еще больший страх: он понял, какая компания его окружает. Я имею в виду их истинное лицо. Думаю, он решился на это с открытыми глазами и преследовал при этом свои собственные цели, хотя не совсем ясно понимал, с кем связался. Сколько времени отец и Вилэнд занимаются общими делами?

Она немного подумала и сказала:

– Не могу точно ответить. Все началось, когда мы в конце апреля прошлого года отправились в Вест-Индию отдыхать на нашей яхте «Искусительница». На Ямайке, в городе Кингстоне, отец получил уведомление от адвоката, что мама просит дать ей официальный развод. Возможно, вам довелось слышать об этом, – с трудом продолжала она, – ведь в Северной Америке не было ни одной газеты, в которой не печатали бы об этом. В некоторых газетах статьи были особенно злобные и бесцеремонные.

– Вы хотите сказать, что генерала считали образцовым гражданином Штатов и многие годы его брак с вашей матерью – идеальным браком?

– Да, что-то в этом роде. Они стали настоящей мишенью для желтой прессы, – горько сказала она. – Не знаю, что произошло с мамой, нам всегда было так хорошо вместе. На этом примере я убедилась, что дети никогда не знают об истинных отношениях своих родителей.

– Дети?

– Я говорила вообще о подобных случаях, – голос ее был усталым, безнадежным, это был голос человека, потерпевшего в жизни тяжелое фиаско. Да и выглядела она соответственно своим словам. Мэри Рутвен действительно была сбита с толку неожиданной переменой судьбы, иначе она никогда бы не стала говорить на эту тему с незнакомым человеком. – Но что касается нашей семьи, то у меня есть сестра. Ее зовут Джин, она на десять лет моложе меня. Похоже, что она будет жить с матерью. Юристы все еще работают над составлением условий бракоразводного процесса, но я надеюсь, что его не будет, – она натянуто улыбнулась. – Вы не знаете Рутвенов из Новой Англии, мистер Тальбот, но если бы их знали, то знали бы и то, что некоторые слова начисто отсутствуют, в их лексиконе. Одно из этих слов развод.

– И ваш отец не сделал ни единой попытки, чтобы помириться?

– Он дважды пытаются повидаться с мамой. Эти попытки были безрезультатны. Она не хочет видеть его. Она не хочет видеть даже меня. Она куда-то уехала и никому, если не считать отца, неизвестно, где находится. Если есть деньги, это устроить нетрудно. – Упоминание о деньгах направило ее мысли в совершенно иное русло.

Когда она заговорила снова, в голосе звучали двести восемьдесят пять миллионов долларов, а с лица снова проглянула «Мейфлауэр», на которой ее предки прибыли в Штаты.

– Не могу понять, что дает вам право интересоваться личными делами нашей семьи, мистер Тальбот.

– Я тоже не понимаю, зачем вы рассказываете мне о Них, – голос мой был таким, словно я просил у нее извинения. – Возможно, я тоже читал желтую прессу. Меня ваши дела интересуют постольку, поскольку они касаются Вилэнда. Он появился на горизонте как раз в это время, не так ли?

– Да, приблизительно в это время. Через неделю или две. Отец был в ужасном состоянии и, чтобы отвлечься, готов был выслушать любое деловое предложение, только бы не думать о своих семейных неурядицах.

– И, скорее всего, он был в таком состоянии, что не вникал в дела и не мог трезво судить об этих деловых предложениях. Иначе бы не пустил Вилэнда на порог. Вилэнд хочет казаться большим боссом: посмотрите на фасон стрижки его усов, на то, как он демонстрирует платки в нагрудном кармане. Он, несомненно, прочел все книги об Уолл-стрите и в течение многих лет ни разу не пропустил ночного субботнего сеанса в кино. Вилэнд учитывает все мелочи, чтобы совершенствовать свой внешний вид. Значит, Вилэнд не так давно появился на сцене?

Она молча кивнула. Мне казалось, она вот-вот расплачется. Слезы могут растрогать меня, но не тогда, когда времени в обрез. А сейчас отчаянно не хватало времени. Я выключил свет, подошел к окну, открыл одну ставню и посмотрел наружу. Ветер совсем разбушевался, дождевые капли били в стекло, маленькие торопливые ручейки стекали по раме. Но самое главное было то, что на востоке темнота стала окрашиваться в серые тона. Близился рассвет. Я отвернулся, закрыл ставню, включил свет и посмотрел вниз на утомленную девушку.

– Как вы думаете, смогут они отправиться сегодня на вертолете на объект Х-13? – спросил я.

– Вертолеты летают практически в любую погоду, – ответила Мэри. – А вам кто-то сказал, что они полетят сегодня?

– Сегодня полечу я. – Хитрить было ни к чему. – Может быть, теперь вы все же скажете правду, зачем вам понадобилось встретиться с Яблонским.

– Вы хотите знать правду?

– Вы сказали, что у него доброе лицо. Может быть, это так, а может, нет. Но доброе лицо еще не причина, чтобы быть откровенной.

– Я ничего не скрываю. Честное слово, ничего не скрываю. Все дело в том, что у меня сдали нервы и я очень тревожусь. Услышала кое-что о нем и решила…

– Давайте ближе к делу, – грубо оборвал я.

– Вы знаете, что библиотека оборудована подслушивающим устройством?

– Да, слышал об этом. Схема подслушивающего устройства меня не интересует, мисс.

Ее бледные щеки слегка порозовели.

– Очень сожалею. Я была в кабинете, находящемся рядом с библиотекой и, сама не знаю зачем, включила подслушивающее устройство. – Я усмехнулся: малышка не прочь послушать чужие разговоры. – В библиотеке были Вилэнд и Ройял, они говорили о Яблонском.

Я уже не улыбался.

– Они следили за Яблонским, когда утром он уехал в Марбл-Спрингс. Он зашел в слесарную мастерскую, их это удивило.

Я мог бы дополнить их сведения: Яблонский ездил в город, чтобы заказать дубликаты ключей и купить веревку, а также основательно переговорить по телефону. – Он пробыл в мастерской около получаса. Человек, который следил за ним, тоже вошел в мастерскую.

Потом Яблонский вышел из мастерской, а тот человек, который преследовал его, куда-то исчез, – она слабо улыбнулась. – Скорее всего, Яблонский заметил слежку и принял меры.

Я уже не улыбался. Понизив голос, спросил:

– Откуда они узнали об этом? Насколько я понял, человек, следивший за Яблонским, так и не появился, не правда ли?

– За Яблонским следили три человека. Двоих из них он не заметил…

Я устало кивнул:

– И что было потом?

– Яблонский пошел на почту. Я сама видела, как он вошел внутрь, когда отец и я шли в полицию. Отец настаивал, чтобы я рассказала, как вы похитили меня и как я добралась до дома. Кажется, Яблонский взял несколько телеграфных бланков, зашел в кабину, заполнил бланк и отправил телеграмму. Один из людей Вилэнда, дождавшись ухода Яблонского, взял верхний бланк из оставшихся в кабине, на котором остались отпечатки текста телеграммы, и принес его сюда. Из разговора Вилэнда и Ройяла я поняла, что Вилэнд обработал этот листок каким-то порошком и держал его под светом лампы.

Значит, даже Яблонский мог совершить оплошность! Но будь на его месте, я совершил бы то же самое, сделал точно такую же ошибку. Обнаружив слежку и обезвредив человека, который следил за мной, я бы подумал, что теперь все в порядке, и успокоился бы. Да, Вилэнд – человек умный и предусмотрительный, возможно, он перехитрил бы и меня. Я спросил девушку:

– Вы слышали что-нибудь еще из их разговора?

– Совсем немного. Из услышанного я поняла, что они расшифровали почти всю телеграмму, но ничего не поняли. Наверное, текст был закодирован, – она внезапно замолчала, облизнула пересохшие губы и сказала: – Адрес, конечно, не был закодирован.

Я прошел в дальний угол комнаты:

– Да, адрес не был закодирован. – С высоты своего роста я посмотрел на нее. Я знал ответ на свой следующий вопрос, но должен был задать его девушке. – И какой же был адрес?

– Мистеру Д. С. Куртину, Федеральное бюро расследований. Именно из-за этого я и пришла. Я знала, что должна предупредить мистера Яблонского. Мне кажется, что ему угрожает серьезная опасность, мистер Тальбот. Что же касается разговора Вилэнда и Ройяла, то больше ничего мне не удалось услышать, так как кто-то вошел в коридор, и я выскользнула из комнаты в боковую дверь.

Последние пятнадцать минут я ломал голову над тем, как сообщить ей новость о Яблонском, и теперь, наконец, решился.

– Вы опоздали, – я не хотел, чтобы голос мой звучал резко и холодно, но он был именно таким. – Яблонский мертв. Убит.

Они пришли за мной в восемь утра на следующий день, Ройял и Валентине.

Я был полностью одет, если не считать пальто, и моя рука, на которую был надет один-единственный наручник, была пристегнута к кровати. Ключ от наручников я выбросил вместе с тремя ключами – дубликатами, которые мне передал Яблонский, после того, как запер все двери.

У них не было причины обыскивать меня, и я, как никогда раньше, надеялся, что они не станут этого делать. После того, как ушла заплаканная, подавленная Мэри, которая против воли дала мне обещание, что наш разговор она сохранит в тайне даже от отца, я сел и тщательно все обдумал. Мои мысли до сих пор кружились по замкнутому кругу, и я так глубоко увяз в своих размышлениях, что уже не видел просвета. Именно в то время, когда голова вообще отказалась работать, меня, как молния, озарила яркая вспышка, блеснувшая в мрачной безысходности рассуждений: ослепительно яркая вспышка то ли интуиции, то ли здравого смысла. С тех пор, как попал в этот дом, я почувствовал такое озарение впервые. В течение получаса сидел и все обдумывал. Потом взял листок тонкой бумаги и на одной его стороне написал длинное послание. Свернул бумагу несколько раз, пока она не превратилась в узенькую полоску, запечатал ее клейкой лентой и написал домашний адрес судьи Моллисона. Потом приблизительно на половине длины я перегнул бумагу пополам, спрятал ее на шее под галстуком и опустил воротник рубашки. Когда они пришли за мной, я немногим меньше часа пролежал в кровати, хотя не вздремнул ни на минуту.

Услышав, что дверь отпирают ключом, притворился крепко спящим. Кто-то грубо встряхнул меня за плечо.

Я не прореагировал. Он встряхнул меня снова. Я пошевелился. Сочтя этот прием малоэффективным, он перестал трясти меня и сильно ударил ладонью по лицу. Достаточно. Надо во всем знать меру. Я застонал, заморгал глазами, сморщился, словно от боли, и наполовину приподняло я в кровати, потирая свободной рукой лоб.

– Вставайте, Тальбот, – если не считать верхней левой стороны его лица, где красовался миниатюрный закат солнца, расцвеченный всеми тонами индиго, Ройял выглядел как обычно и казался спокойным и уравновешенным. Видимо, он прекрасно отдохнул: еще один мертвец не потревожил его совести и не лишил сладких сновидений. Я с удовольствием увидел, что рука Валентине все еще болталась на перевязи: это поможет мне устранить его и превратить из настоящего в бывшего телохранителя мисс Мэри.

– Поднимайтесь! – повторил Ройял. – Почему это вы щеголяете в одном наручнике?

– Что? – я потряс головой точно так, как отряхивается только что вылезшая из воды собака. Потом отлично сыграл роль человека удивленного и наполовину одурманенного. – Какой гадости я наелся вчера за обедом?

– За обедом? – Ройял едва заметно улыбнулся – Вы и ваш тюремщик вчера пили только виски. Осушили целую бутылку. Можете считать, что это и был ваш вчерашний обед.

Я медленно кивнул. Ройял чувствовал себя в полной безопасности. Он знал, что ему ничего не угрожает: если я получил свою порцию виски из этой бутылки, то мои воспоминания о том, что произошло незадолго до того, как я отключился, будут весьма туманными. Я хмуро посмотрел на него и показал глазами на наручник:

– Снимите эту проклятую штуковину! Вы слышали, что я сказал?

– Почему на вас только один наручник? – спросил Ройял.

– Какое имеет значение, сколько на мне наручников, один или двадцать? – раздражено спросил я. – Ничего не помню. Наверное, Яблонский спровадил меня сюда в большой спешке и ему удалось найти только один наручник. Мне кажется, что он не очень-то хорошо чувствовал себя, – я опустил голову на руки и стал растирать, чтобы привести ее и глаза в норму. Сквозь пальцы я увидел, как Ройял медленно кивнул в знак того, что понимает мое состояние. Я почувствовал, что разыграл эту сцену правильно. Именно так поступил бы Яблонский, если бы почувствовал, что с ним происходит что-то непонятное: он из последних сил сделал бы все, чтобы обеспечить мою безопасность, а уж потом отключился бы.

Наручник сняли. Проходя через комнату Яблонского, я, словно невзначай, посмотрел на стол. Бутылка из-под виски все еще стояла на столе. Пустая. Ройял или Вилэнд учли все.

Мы вышли в коридор. Ройял шел впереди, я за ним, а Валентине за мной. Внезапно я замедлил шаги, и Валентине уперся пистолетом мне в ребра. Все, что делал Валентине, не отличалось мягкостью, но на этот раз он сравнительно слабо двинул меня пистолетом. Мой громкий крик боли был бы оправдан, если бы этот удар был раз в десять сильнее. Я остановился, и Валентине врезался в меня. Ройял резко обернулся, сделал какое-то неуловимое движение, и у него в руке молниеносно появился смертельно опасный, маленький, словно игрушечный, пистолет.

– Что происходит? – холодно спросил он. Голос был ровным и спокойным. Как бы я хотел дожить до того дня, когда Ройяла схватят, и я увижу страх в его глазах. Страх за свою судьбу.

– Вот что происходит, – стиснув зубы, проговорил я. – Держите свою дрессированную обезьяну подальше от меня, Ройял, или я разорву ее на куски независимо от того, будет он с пушкой или без нее.

– Оставь его, Гюнтер, – спокойно сказал Ройял.

– Послушайте, босс, да я почти не прикоснулся к нему. – Если не считать низкого лба человекообразной обезьяны, сломанного носа, следов от оспы и шрамов, то на лице Валентине почти не оставалось места для выражения чувств, и все же оно пыталось выразить удивление и острое чувство несправедливости. – Я просто немного толкнул его…

– Знаю, – Ройял уже двинулся дальше. – Сказано тебе, отстань.

Ройял первым подошел к лестничной площадке и спустился на несколько ступенек. Я, подходя к лестничной площадке, резко замедлил шаги, и снова Валентине налетел на меня. Развернувшись на каблуках, я резко ударил его по руке и выбил пистолет, который упал на пол. Валентине нырнул вниз, чтобы подхватить пистолет левой рукой, и заорал от боли: каблук моей правой ноги с силой опустился ему на пальцы, расплющив их на металлическом полу. Я не слышал, как хрустнули кости, но прибегать к таким крутым мерам и не требовалось, так как обе руки Валентине все равно вышли из строя. Теперь Мэри Рутвен потребуется новый телохранитель.

Я не пытался нагнуться и поднять пистолет, не пытался сделать ни единого движения. Я слышал, как Ройял медленно поднимается по лестнице.

– Отойдите от пистолета, – приказал он. – Оба отойдите.

Мы отошли. Ройял поднял пистолет, отступил в сторону и жестом показал, чтобы я спускался по лестнице впереди него. Я не знал, что у него в голове: выражение лица не выдавало его мыслей. Он не сказал больше ни слова, даже не удостоил взглядом окровавленную руку Валентине.

Генерал, Вилэнд и Лэрри-наркоман ждали нас в библиотеке. Выражение лица генерала рассмотреть было невозможно, так как его наполовину скрывали усы и борода, но глаза были красные, а кожа за те тридцать шесть часов, что я не видел его, приобрела какой-то мертвенно-серый оттенок. Впрочем, возможно, это была игра моего воображения. Все выглядело для меня не так в это утро. Вилэнд был изысканным и элегантным, и хотя на его лице играла улыбка, она не обманула меня: он был жестким, как всегда. Чисто выбрит, глаза ясные, отлично скроенный темно-синий костюм сидел на нем безупречно. Костюм дополняла белая рубашка и красный галстук. Он был образцом денди. Что же касается Лэрри, то он ничем не отличался от того Лэрри, каким я привык его видеть постоянно: бледное лицо, бессмысленные глаза наркомана. Он ходил взад и вперед позади стола. Правда, сегодня дергался меньше, чем обычно, и даже улыбался. Я сделал вывод, что он хорошо позавтракал, и в основном героином.

– Доброе утро, Тальбот – сказал Вилэнд. Преступники экстра-класса в наши дни считают, что быть вежливыми так же необходимо, как кричать и бить по голове. Многие даже считают, что быть вежливыми целесообразнее, чем прибегать к побоям, так как это приносит лучшие результаты.

– В чем причина шума, Ройял? – осведомился Вилэнд.

– Это все Гюнтер, – Ройял безразлично кивнул в сторону Валентине, который только что вошел в комнату. Левой рукой он поддерживал правую и стонал от боли.

– Гюнтер слишком сильно толкнул Тальбота, и тому не понравилось.

– Убирайся со своими стонами куда-нибудь подальше, – холодно сказал Вилэнд.

Потом он внезапно превратился в доброго самаритянина и спросил меня:

– Наверное, вы мерзко себя чувствуете, Тальбот, и поэтому так раздражительны? – Теперь уже не предпринималось никаких попыток притворяться, что хозяин положения Вилэнд и что он имеет равные с генералом права в его собственном доме. Генерал Рутвен, не говоря ни слова, стоял сзади Вилэнда безучастный и полный чувства собственного достоинства. Это в какой-то степени было трагично. А возможно, мне это только казалось: я мог и ошибаться в генерале. Жестоко, фатально ошибаться.

– Где Яблонский? – поинтересовался я.

– Яблонский? – Вилэнд лениво приподнял бровь. Даже отличный актер Джордж Рафт не смог бы лучше выразить чувство удивления. – А собственно, кто такой для вас Яблонский, Тальбот?

– Мой тюремщик, – коротко ответил я. – Где он?

– Вы, кажется, очень хотите знать это, Тальбот? – он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, и мне это совсем не понравилось. – Я уже видел вас где-то раньше, Тальбот. Генерал тоже. Я очень бы хотел вспомнить, кого вы напоминаете мне.

– Дональда Дика, – это было действительно опасное утверждение. – Так где Яблонский?

– Уехал. Исчез со своими семьюдесятью тысячами.

Слово «исчез» было весьма неосторожным со стороны Вилэнда, но я сделал вид, что не заметил его.

– Где он?

– Вы нагоняете на меня скуку своими повторными вопросами, – он щелкнул пальцами. – Лэрри, неси телеграммы.

Лэрри, взяв со стола какие-то бумаги, передал их Вилэнду, по-волчьи оскалился, глядя мне в лицо, и возобновил свое хождение взад-вперед по комнате.

– Генерал и я – люди очень осторожные, Тальбот, – продолжал Вилэнд. – Некоторые назвали бы нас людьми, которые всех подозревают. Впрочем, осторожность и подозрительность – понятия очень близкие. Мы навели о вас справки. Запросили материалы из Англии, Голландии и Венесуэлы, – он помахал бумагами. – Ответы на запрос пришли сегодня утром. Нам сообщают, что вы тот, за кого себя выдаете, один из лучших в Европе экспертов по подводным погружениям. Поэтому теперь мы можем продвинуться вперед и использовать вас. Мы больше не нуждаемся в Яблонском и отпустили его сегодня утром. С чеком. Он сказал, что предполагает отправиться путешествовать по Европе.

Вилэнд был спокоен, убедителен и казался откровенным. Полностью откровенным. Он мог бы заставить даже самого Святого Петра поверить ему. Я выглядел так, как в моем представлении выглядел бы Святой Петр, которого пытались убедить в том, что дело обстоит именно так, но потом я не сдержался и наговорил массу вещей, которые Святой Петр никогда бы не произнес, и в конце концов злобно прорычал:

– Этот Яблонский – грязный лгун!

– Яблонский? – он снова поднял бровь в стиле Джорджа Рафта.

– Да, Яблонский. Подумать только, я поверил этому обманщику! Целых пять минут выслушивал его. Он обещал мне…

– И что же он обещал? – тихо спросил Вилэнд.

– Хорошо, скажу. Теперь это уже никому не повредит, – проворчал я. – Он сказал, что я нахожусь здесь для того, чтобы совершить головокружительный прыжок. Он сказал, что те обвинения, из-за которых его уволили из Нью-Йоркской полиции, были сфабрикованы. Он думает, вернее сказал, что думает, что сможет доказать это, если представится случай допросить некоторых полицейских и проверить кое-какие полицейские досье. – Я снова стал ругаться. – Подумать только, и я поверил ему…

– Вы отклоняетесь от темы, Тальбот, – резко прервал Вилэнд. Он смотрел на меня очень внимательно, словно изучая. – Продолжайте.

– Яблонский хотел заставить меня работать на него. Он думал, что если поможет мне, то я буду вынужден помогать ему. Целых два часа в нашей комнате он пытался вспомнить старый код Федерального бюро, а потом настрочил телеграмму в какое-то агентство с предложением представить в распоряжение этого агентства какую-то весьма интересную информацию о генерале Рутвене в обмен на шанс предоставить ему для изучения досье на некоторых людей. Каким же я был идиотом, решив, что он действительно намерен действовать подобным образом!

– А вы, случайно, не запомнили фамилию человека, которому была адресована телеграмма?

– Нет.

– А может, вы попытаетесь вспомнить ее, Тальбот? Тогда вам, возможно, удастся купить то, что очень дорого для вас, – жизнь.

Я бессмысленными глазами посмотрел на него и потом уставился в пол. В конце концов, не поднимая глаз, я сказал:

– Катин, Картин, Куртин… Да, именно так – Куртин Д. С.

– И все, что он предлагал, – это информация, если его условия будут соблюдены?

– Да, только информация.

– Знаете, Тальбот, только что вы купили свою жизнь.

Это уж точно, я купил себе жизнь. Я заметил, что Вилэнд не уточнил, на какой срок мне позволят сохранить ее. Может, всего на сутки. Все зависело от того, как пойдет работа. Но мне это было безразлично. То удовлетворение, которое я получил, раздавив руку Валентине, было ничто по сравнению с радостью, которую испытывал теперь: они клюнули на историю, рассказанную мной, заглотнули и крючок, и леску, и грузило. В сложившихся обстоятельствах, когда карты разыграны точно, они неизбежно должны были попасться на крючок. Я разыграл свои карты абсолютно правильно. С точки зрения их представления обо мне я не мог придумать такую историю. Они не знали и не могли знать, что мне известно о смерти Яблонского, и о том, что вчера они выследили его и расшифровали адрес на телеграмме. Они не знали, что всю прошлую ночь я провел в огороде при кухне, что Мэри подслушала их разговор в библиотеке и что она приходила ко мне в комнату. Если бы они считали меня во всем сообщником Яблонского, застрелили бы меня, не мешкая. Сейчас у них нет намерения застрелить меня, но кто знает, сколь долго это может продлиться. Скорее всего, недолго, но, возможно, мне хватит этого.

Я заметил, что Вилэнд и Ройял переглянулись. Один едва заметно мигнул, другой слегка пожал плечами. Да, оба они были преступниками хладнокровными, жестокими, расчетливыми и опасными. Последние двенадцать часов они, должно быть, прожили, зная или предвидя возможность того, что агенты Федерального бюро расследований в любую минуту схватят их за горло, но держались так, что ничем не выдавали признаков волнения и напряженности в этот критический момент. Интересно, что бы они подумали, как бы отреагировали, если бы знали, что агенты Федерального бюро могли схватить их еще три месяца назад. Но тогда время для этого еще не пришло. Теперь тоже рановато.

– Итак, джентльмены, есть ли необходимость в дальнейшей проволочке?

Генерал вступил в разговор впервые, но несмотря на все его спокойствие, где-то глубоко скрывалось предельное напряжение.

– Давайте покончим с этим. Погода быстро ухудшается. Предупредили, что надвигается ураган. Надо ехать, не откладывая.

Что касалось погоды, то генерал был прав. Если пренебречь фактором времени, она не ухудшалась, а основательно испортилась. Ветер уже не стонал, он продолжительно завывал на высоких нотах, прорываясь сквозь раскачивающиеся ветви дубов. Вопли ветра сопровождались аккомпанементом то возобновляющихся, то утихающих порывистых ливней, коротких, но на удивление интенсивных. В небе было множество низких облаков, постепенно сгущающихся. Я посмотрел на барометр в холле и увидел, что его стрелка резко упала до 690 мм ртутного столба, что сулило крупные неприятности. Мне было неизвестно, окажемся ли мы в эпицентре урагана или он пройдет стороной. Если окажемся у него на пути, то он нагрянет часов через двенадцать. А возможно, и гораздо раньше.

– Еще минута, и мы едем, генерал. Все готово. Петерсен ожидает нас в заливе, – сказал Вилэнд.

Интересно, кто такой Петерсен? Можно предположить, что летчик, управляющий вертолетом.

– Два быстрых перелета, и все мы через час с небольшим будем на месте. И Тальбот сможет приступить к делу.

– Кто это все? – спросил генерал.

– Вы, я, Ройял, Тальбот, Лэрри и, конечно, ваша дочь.

– Мэри? Неужели необходимо, чтобы и она летела с нами?

Вилэнд промолчал. Он даже не прибег к своему излюбленному трюку и не приподнял бровь, только пристально посмотрел на генерала. Еще пять секунд или чуть больше, и руки генерала бессильно разжались, плечи опустились. Картинка без слов.

В коридоре послышались быстрые легкие шаги, и в открытую дверь вошла Мэри Рутвен. На ней был лимонного цвета костюм, состоящий из юбки и жакета, под которым виднелась зеленая открытая блузка. Под глазами у нее были темные круги, она казалась бледной и утомленной, и я подумал, что она просто удивительная девушка. Сзади нее стоял Кеннеди, но он, соблюдая приличия, остановился в дверях. В руке держал шляпу. Рапсодия в вишневых тонах. На лице отсутствующее выражение отлично вышколенного семейного шофера, ничего не видящего и не слышащего. Я, как бы бесцельно, направился к двери, подождал, пока Мэри сделает то, что я просил ее сделать менее двух часов тому назад, перед тем, как она вернулась в свою комнату.

– Я поеду в Марбл-Спрингс с Кеннеди, папа, – начала Мэри без всякого предисловия. Она говорила о поездке как о деле решенном, но на самом деле эти слова прозвучали как просьба разрешить ей поездку.

– Но… но мы же летим на вышку, дорогая… – генерал был явно огорчен тем, что приходится отказать дочери. – Вчера вечером ты сказала…

– Я полечу на вышку, – с ноткой нетерпения отозвалась она. – Но мы все равно не можем лететь одновременно. Я полечу вторым рейсом. Мы прилетим не более чем через двадцать минут после вас. Вы имеете что-либо против, мистер Вилэнд? – любезно спросила она.

– Боюсь, что это довольно затруднительно, мисс Рутвен, – вежливо ответил Вилэнд. – Гюнтер получил травму.

– Хорошо. Я поеду в город с Кеннеди.

Вилэнд снова задергал бровями.

– Для вас в этом нет ничего хорошего, мисс Рутвен. Вы же знаете, что ваш отец предпочитает, чтобы вы находились под охраной, когда…

– Лучшей охраны, чем Кеннеди, мне не требуется, – холодно сказала она. – И до сих пор именно он был моей охраной. А еще вот что: я не полечу на буровую вышку с вами, Ройялом и вот тем… существом…

Сомнений, что она имеет в виду Лэрри, ни у кого не возникло.

– Я полечу на вышку только в том случае, если со мной полетит Кеннеди. Это мое окончательное решение. Кроме всего прочего, я должна съездить в Марбл-Спрингс, и немедленно.

Интересно, когда и кто позволил себе в последний раз так говорить с Вилэндом. Девушка была непреклонна.

– Зачем вы должны поехать туда, мисс Рутвен?

– Есть вопросы, которые истинный джентльмен никогда не задает даме, – ледяным голосом сказала она.

Эти слова поставили его в тупик. Вилэнд не знал, что она имеет в виду. Я тоже, будучи на его месте, не понял бы. В результате он растерялся. Все находящиеся в комнате смотрели на них двоих. Не смотрел только я: мой взгляд был устремлен на Кеннеди, а его взгляд – на меня. Теперь я стоял рядом с дверью, повернувшись ко всем спиной. Я вытащил из-под воротника тоненькую полоску бумаги. Это было нетрудно. Теперь я прижимал ее к груди так, чтобы Кеннеди мог разобрать написанное на ней имя судьи Моллисона. Выражение его лица не изменилось, и для того, чтобы уловить едва заметный наклон его головы, потребовалось бы стоять вплотную к нему и не отрывать от него глаз. Но рядом находился только я. Все шло прекрасно. Оставалось пожелать только, чтобы Ройял не пустил мне пулю в лоб до того, как я выйду за дверь.

Ройял разрядил напряжение, царящее в комнате, позволив Вилэнду легко выйти из создавшегося положения.

– Я не прочь получить глоток свежего воздуха, мистер Вилэнд, и могу поехать в город вместе с ними.

Я выскочил за дверь с такой стремительностью, с которой торпеда вылетает из своего аппарата. Кеннеди протянул руку, я поймал ее, и мы тяжело упали на пол. Потом, вцепившись друг в друга, покатились по коридору. В первые же две секунды я засунул записку глубоко во внутренний карман его кителя. Мы все еще продолжали молотить друг друга кулаками, нанося удары по плечам, спине и всюду, где они не причиняли боли, пока не услышали щелчок взведенного курка. Этот щелчок нельзя спутать ни с каким другим звуком.

– Прекратите потасовку! Эй, вы, двое!

Мы прекратили возню. Я поднялся под направленным на меня дулом пистолета Ройяла. Лэрри тоже маячил рядом, размахивая своим огромным пистолетом. На месте Вилэнда я не доверил бы этому психу даже рогатку.

– Вы хорошо поработали, Кеннеди, – оживился Вилэнд. – Я не забуду этого.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Кеннеди. – Я не люблю убийц.

– Я тоже не люблю их, мой мальчик, – одобрительно сказал Вилэнд. Видимо, он нанимал их только для того, чтобы перевоспитывать!

– Мисс Рутвен, я согласен. С вами поедет мистер Ройял. Возвращайтесь как можно скорее.

Она вышла из двери, гордо подняв голову, не удостоив Вилэнда ни единым словом, а меня ни единым взглядом. И снова я подумал о том, какая это замечательная девушка!

Глава 8

Я не получил никакого удовольствия от полета вертолетом на буровую вышку. Привык к самолетам. Летал на своем собственном самолете. Даже был совладельцем одной небольшой чартерной авиакомпании. Вертолеты не для меня. Не для меня, даже если погода отличная. А погода в то утро была отвратительная, настолько отвратительная, что у меня нет слов, чтобы описать ее. Мы раскачивались и тряслись в воздухе. Вертолет то резко проваливался вниз, то снова взмывал. У меня создалось такое впечатление, что какой-то вдребезги пьяный человек посадил нас на один конец гигантского флюгера и манипулирует им, как хочет. Девять десятых времени полета мы вообще не видели, куда направляемся, так как стеклоочистители не справлялись с потоками воды, заливающими ветровое стекло. Благодаря тому, что Петерсен, видимо, был прекрасным пилотом, мы все же долетели. Вертолет опустился на предназначенную для посадки палубу объекта Х-13. Это произошло вскоре после десяти утра.

Потребовалось шесть человек, чтобы удержать вертолет, пока генерал, Вилэнд, Лэрри и я спустились по натянутой лестнице. Петерсен тут же включил мотор и поднялся в воздух, как только последний из нас оказался на палубе. Через десять секунд вертолет исчез в сплошном шквале ливня. Интересно, увижу ли я его когда-нибудь еще!

На выступающей далеко вперед палубе ветер был гораздо сильнее и пронзительнее, чем на земле, и мы, как могли, пытались сохранить равновесие на скользкой металлической платформе. Опасность упасть назад мне не угрожала, так как пушка Лэрри все время упиралась в поясницу. На Лэрри было пальто с большим воротником, большими лацканами, поясом, эполетами и кожаными пуговицами. Насмотревшись голливудских фильмов, он решил, что это самый подходящий и соответствующий современной моде наряд для такой погоды, как сегодня. Пистолет он держал в одном из глубоких карманов этого плаща и запросто мог молниеносно разрядить его мне в спину. Поэтому я был в напряжении. Лэрри меня терпеть не мог. Он счел бы дыру в своем великолепном плаще не слишком высокой ценой за привилегию первым разрядить в меня свою пушку. Постоянно издеваясь над Лэрри, я держал его в напряжении, вцепившись в него, как бур в седло, и не имел намерения ослаблять свою хватку. Я редко обращался к нему, но, когда это случалось, величал его не иначе как наркоманом. При этом всегда с издевкой справлялся, регулярно ли пополняются его запасы «снежка», как называют героин. Когда мы сегодня шли к вертолету, осведомился, не забыл ли он подкрепиться героином на дорожку и взял ли его с собой про запас, чтобы не корчиться и не строить страшных рож, когда мы прилетим на вышку. Вилэнд и генерал, объединив усилия, с трудом оторвали его от меня. Нет никого на свете, кто был бы так опасен и непредсказуем, как наркоман, так же как нет никого, кто вызывал бы такое острое чувство жалости. Но тогда моему сердцу было неведомо это чувство. Лэрри был самым слабым звеном в цепи, и я намеренно доводил его до белого каления, дожидаясь, когда терпение его лопнет.

Ветер дул в лицо. Спотыкаясь под его напором, мы подошли к приподнятому входному люку, который открывал проход к трапу на нижнюю палубу. Там нас ожидала группа мужчин. Я поднял воротник, надвинул на глаза поля шляпы и, вытащив из кармана носовой платок, стал стирать с лица дождевые капли. Но моя тревога была напрасной: прораба Джо Куррана, с которым я говорил десять часов назад, не было. Я попытался представить, что могло бы произойти, если бы он был там и, например, спросил генерала, нашел ли его личный конфиденциальный секретарь К. К. Фарнбороу потерянный дипломат. Я заставил себя отбросить эти мысли, ибо воображение слишком ярко рисовало возможные последствия. Не исключено, что мне осталось бы только выхватить у Лэрри пистолет и застрелиться.

Вперед вышли два человека, чтобы поприветствовать нас. Генерал Рутвен представил их:

– Мартин Джеральд, наш прораб, Том Гариссон, наш инженер-нефтяник. А это, джентльмены, Джон Смит, инженер. Квалифицированный специалист, приглашенный из Англии, помочь мистеру Вилэнду найти нефть.

Джон Смит, как я понял, было имя для меня, подсказанное ему вдохновением.

Прораб и инженер стали шумно приветствовать нас. Лэрри сунул мне под ребра пистолет, и поэтому я тут же среагировал, сказав, что счастлив познакомиться с ними. Они не проявили ни малейшего интереса к моей особе. Оба казались озабоченными и не в своей тарелке, хотя старались скрыть это. Но генерал заметил их настроение.

– Вы чем-то обеспокоены, Гариссон? – на буровой, видимо по указанию Вилэнда, старались держать язык за зубами.

– Очень обеспокоены, сэр, – ответил Гариссон, мужчина с короткой стрижкой типа «ежик» и очками в тяжелой роговой оправе. Он показался мне таким молодым, словно все еще был студентом колледжа, хотя, по-видимому, был очень способным инженером, если выполнял такую ответственную работу.

Он вытащил небольшую карту, раскрыл ее и, ткнув карандашом, которым пользуются плотники, сказал:

– Это хорошая карта, генерал Рутвен. Лучшей не найдешь, а «Прайд и Хонивелл» – лучшая геологическая фирма, определяющая месторождения нефти. Вместе с тем, мы прошли лишние триста шестьдесят метров, хотя должны были найти нефть гораздо раньше. По крайней мере, не надо было проходить последние полтораста метров. Пока нет даже запаха сопутствующих газов. Никак не могу найти объяснение этому.

Я, конечно, мог бы объяснить все, да только время было неподходящее.

– Это иногда бывает, мой мальчик, – ободряюще сказал генерал. Чувствуя всем своим нутром, что старик испытывает невероятное напряжение, но каким-то чудом умудряется сохранять поистине удивительное самообладание и сдержанность, я невольно восхитился генералом.

– Считайте, что нам крупно повезло бы, если мы наткнулись бы на нефть там, где рассчитывали найти ее. Кроме того, ни один геолог не смог бы указать со стопроцентной уверенностью месторасположение нефтяного слоя. Пройдите еще триста метров. Ответственность беру на себя.

– Благодарю вас, сэр, – Гариссон сразу воспрянул духом, но все же чувствовалось, что не все его удовлетворяет. Генерал моментально уловил это.

– Вас что-то тревожит?

– Нет, сэр. Конечно, нет, – ответ Гариссона был слишком быстрым и слишком подчеркнутым. Он не был таким опытным актером, как генерал. – Нет, меня абсолютно ничто не тревожит.

Генерал несколько секунд изучающе смотрел на него, а потом перевел взгляд на Джеральда.

– У вас тоже есть какие-то сомнения на этот счет?

– Меня смущает погода, сэр.

– Да, конечно, – генерал понимающе кивнул. – Самые последние сводки говорят о том, что надвигается ураган «Диана». Он пройдет точно над Марбл-Спрингсом. Это означает, что он пройдет и над объектом Х-13. Вам незачем было говорить мне об этом, Джеральд. Вы – капитан этого судна, а я всего-навсего пассажир. Мне не очень-то хочется терять по десять тысяч долларов в день, но вы должны приостановить бурение в тот самый момент, когда сочтете нужным.

– Дело не в этом, сэр – печально сказал Джеральд. Он ткнул пальцем через плечо. – Эта экспериментальная опора, над которой вы работаете, сэр… может быть, стоит опустить ее, чтобы обеспечить максимальную устойчивость буровой вышки?

Значит, бурильщики действительно знали, что с этой опорой, которую я обследовал прошлой ночью, что-то происходит. Видимо, несмотря на то, что они могли так ничего и не узнать о проводимых там работах, руководители сочли целесообразным предупредить их и дать какое-то правдоподобное объяснение. Иначе, если бы они ввели охрану, это только вызвало бы излишнее любопытство и никому не нужные подозрения, наводящие на опасные размышления. Интересно, какую сказочку подсунули бурильщикам. Надо как можно скорее узнать это.

– Вилэнд? – генерал обернулся к стоящему рядом с ним человеку, вопросительно приподняв брови.

– Да, генерал. Я беру всю ответственность на себя, – он говорил своим обычным спокойным, уверенным голосом, хотя меня бы весьма удивило, если бы я узнал, что он может отличить гайку от болта. Но он был человеком умным и поэтому, не вдаваясь в подробности, перевел разговор на погоду.

– Ураган идет с запада, и максимальная разрушительная сила придется на прибрежную полосу. Что же касается этой стороны, то ураган потреплет ее лишь слегка, – он сделал неодобрительный жест. – Мне кажется, совершенно незачем опускать дополнительную опору, когда другие опоры на этой же стороне будут выдерживать нагрузку, которая будет гораздо меньше нормальной. Кроме того, генерал Рутвен, мы теперь настолько близки к применению усовершенствованной техники, которая внесет революцию в методы подводного бурения, что было бы преступлением откладывать работы на несколько месяцев, на что мы будем вынуждены пойти, если решим опустить дополнительную опору. Кроме того, опуская опору, мы можем разрушить нашу довольно хрупкую конструкцию.

Такова была установка, данная Вилэндом, и она была абсолютно правильной, учитывая цель, которую он поставил перед собой. Должен признаться, что энтузиазм, звучащий в его голосе, был взвешен в точнейшей пропорций.

– Меня существующая техника вполне устраивает, – сказал Джеральд. Он повернулся к генералу. – Вы пройдете в свою каюту, сэр?

– Да. Чуть позже. Чтобы перекусить. К ужину нас не ждите. Попросите принести ужин в мою комнату. Надеюсь, это не затруднит вас? Мистер Смит хочет как можно скорее приступить к работе.

Черта с два я хотел приступить к работе!

Мы пожелали им всего доброго и по широкому коридору спустились вниз. Здесь шум ветра и разбушевавшихся волн, разбивающихся об опоры, был совершенно не слышен. Возможно, отдаленный шум был бы слышнее, если бы воздух в этом ярко освещенном стальном коридоре не был наполнен шумом мощных генераторов. Видимо, мы шли мимо помещения, где установлен дизельный мотор.

В дальнем конце коридора мы повернули налево, прошли почти весь коридор до тупика и в самом его конце остановились перед дверью справа. На двери большими белыми буквами было напечатано: «Научно-исследовательская лаборатория бурения». Под ними буквами немного меньшего размера: «Личное помещение. Сверхсекретно. Вход строго воспрещен».

Вилэнд тихо, условным кодом постучал в дверь. Я прислушался: четыре коротких, два длинных, четыре коротких удара. Изнутри донеслись три длинных удара и четыре коротких. Через десять секунд мы вошли в дверь. Ключ дважды повернули в замке, кроме того, лязгнула задвижка. Теперь слова «Личное помещение. Сверхсекретно и вход строго воспрещен» показались мне совершенно излишними.

Стальная дверь, стальные переборки, стальной потолок – мрачная, унылая коробка, а не комната. По крайней мере, три стены были стенками этой коробки: переборка, через которую мы только что вошли, голая стена – перегородка слева и точно такая же стена – перегородка справа с высокой решетчатой дверью в центре.

Четвертая сторона была выпуклой и вдавалась внутрь комнаты в форме почти правильного полукруга с люком в центре, закрывающимся поворотной задвижкой. Я был уверен, что эта вогнутая стена – часть, большой стальной колонны, опускающейся на дно моря. С каждой стороны люка висели большие барабаны с аккуратно намотанными на них резиновыми трубками, армированными гибкой стальной оболочкой. Под каждым барабаном стоял большой мотор, прикрепленный болтами к полу: мотор справа был, как я уже знал, воздушным компрессором – узнал об этом, когда находился здесь прошлой ночью; мотор слева, возможно, был гидравлическим всасывающим насосом. Что касается обстановки комнаты, то даже спартанцам она показалась бы убогой: рабочий стол, две скамейки и металлическая настенная полка. В комнате находились двое мужчин. Один был тот, который открыл нам дверь, второй сидел за столом, зажав зубами потухшую сигару. На столе перед ним лежала разложенная пачка засаленных карт. Оба парня, казалось, были отлиты из одного и того же металла. На обоих были рубашки с длинными рукавами, с левого бока у каждого висела кожаная кобура, перекрещивающая их торсы высоко на бедрах. И эти кобуры делали их удивительно похожими друг на друга. Подчеркивали сходство также их одинаковый рост, одинаковый вес и широкие мускулистые плечи. Но больше всего – кобура… Одинаковыми были их лица: суровые, непроницаемые, с холодными, неподвижными, настороженными глазами. Мне и раньше довольно часто доводилось видеть людей, отлитых из металла, профессионалов высшего класса с мощными руками и могучим торсом, и эти двое ни в чем не уступали им. Лэрри отдал бы жизнь за то, чтобы быть похожим на них, но у него не было ни малейшей надежды стать таким. Эти парни так точно соответствовали типу людей, которых нанимал Вилэнд, что на их фоне Лэрри проигрывал еще больше, и его присутствие среди членов банды Вилэнда казалось еще загадочнее.

Вилэнд проворчал приветствие и тут же забыл об их существовании. Он подошел к настенной полке, снял с нее длинный рулон бумаги на матерчатой основе, намотанной на деревянный валик, развернул его на столе и положил с обеих концов бумаги грузики, чтобы она не сворачивалась. Это была большая и очень сложная схема длиной метра полтора и шириной около восьмидесяти сантиметров. Потом он сделал шаг назад и посмотрел на меня.

– Вы когда-нибудь видели нечто подобное, Тальбот?

Я наклонился над столом. На схеме был изображен какой-то необычный объект, напоминающий по форме нечто среднее между цилиндром и сигарой. Длина объекта была раза в четыре больше ширины. Верхняя поверхность была плоской, как и средняя треть дна. При этом к каждому концу дно сужалось и имело конусообразную форму. По меньшей мере восемьдесят процентов его объема занимали какие-то емкости – я видел топливные линии, которые шли к емкостям от конструкции, выполненной в виде мостика, установленного сверху на одном конце объекта. Такой же мостик шел от вертикальной цилиндрической камеры через весь корпус машины, выходил через дно, резко поворачивая влево, и входил в камеру овальной формы, подвешенную под корпусом сигары. С обеих сторон этой овальной камеры к днищу сигары были прикреплены большие четырехугольные контейнеры. Слева, по направлению к более узкому конусообразному концу, находилось что-то вроде прожекторов, а также длинные изящные, закрепленные в пружинных защелках, автоматические ковши-захваты с дистанционным управлением.

Я долго внимательно изучал схему и потом выпрямился.

– Сожалею, – я покачал головой, – такого никогда в жизни не видел.

Мне незачем было делать усилия, чтобы выпрямиться, так как в следующее мгновение я уже лежал на палубе. Секунд через пять заставил себя встать на коленки и стал трясти головой, пытаясь освежить ее. Посмотрел вверх и застонал от боли за ухом. Перед глазами у меня все плыло, и я попробовал сфокусировать зрение. Один глаз мне все же удалось сфокусировать, и я увидел Вилэнда, стоящего надо мной с пистолетом в руке.

– Я ожидал именно такого ответа, Тальбот, – голос его был спокойным и бесстрастным, словно мы наслаждались полуденным чаем в доме священника и он предлагал мне отведать свежих булочек. – Что с вашей памятью, Тальбот? Может быть, вы хотите немного освежить ее?

– Неужели все это действительно необходимо? – раздался встревоженный голос генерала Рутвена. Он казался расстроенным. – Послушайте, Вилэнд…

– Заткнитесь! – выпалил Вилэнд. Мы уже не были в гостях у священника. Когда я встал на ноги, он обернулся ко мне. – Вы вспомнили?

– Какая польза от того, что вы бьете меня по голове? – злобно спросил я. – Разве это поможет мне вспомнить то, чего я никогда…

На этот раз я прикрыл голову рукой и, быстро увернувшись от Вилэнда, избежал удара. Пошатываясь, сделал несколько шагов и уткнулся в перегородку. Это был настоящий спектакль, и, чтобы эффектно завершить его, я соскользнул на пол. Никто не проронил ни слова. Вилэнд и два его бандита уставились на меня с неподдельным интересом. Генерал побледнел и закусил нижнюю губу. Лицо Лэрри превратилось в маску, изображающую поистине дьявольское ликование.

– Ну, а теперь вы вспомнили что-нибудь?

Я выругал его нецензурным словом и, шатаясь, поднялся на ноги.

– Прекрасно, – Вилэнд пожал плечами. – Мне кажется, что Лэрри не прочь попытаться убедить вас.

– Правда? Вы разрешите мне? Неужели можно? – готовность, написанная на лице Лэрри, вызывала у меня отвращение и страх. – Вы правда хотите, чтобы я заставил его заговорить?

Вилэнд улыбнулся и кивнул.

– Только не забудь, что после того, как ты обработаешь его, он должен еще поработать на нас.

– Я буду помнить об этом.

Это был звездный час Лэрри. Наконец-то он был в центре внимания и мог отплатить мне за все насмешки и издевательства и, самое главное, доставить себе огромное удовольствие, мучая меня. Ведь парень был настоящим садистом. Эти минуты должны были стать минутами наивысшего счастья, которого он еще не испытал за все свое существование. Он приблизился ко мне, играючи помахивая внушительным пистолетом, то и дело облизывая губы и хихикая отвратительным визгливым фальцетом.

– Вначале я врежу ему в промежность. Он завизжит, как свинья, которую режут. Потом врежу в правый бок. И не беспокойтесь, работать он сможет, – из его широко раскрытых, смотрящих на меня в упор глаз сквозило безумие. Впервые в жизни я стоял лицом к лицу с человеческим существом, изо рта которого капала слюна.

Вилэнд был хорошим психологом; он знал, что меня в десять раз больше напугает садизм психически неустойчивого существа, чем любая холодно рассчитанная жестокость его самого и двух его подручных. Да, я был напуган, но не показывал вида, так как от меня ждали именно этого. Но переигрывать тоже было ни к чему.

– Это усовершенствованная модель более ранней конструкции батискафа, разработанного во Франции, – быстро проговорил я. – Эта модель является комбинацией проектов, разработанных британским и французским морскими ведомствами. Она предназначена для достижения только двадцати процентов глубины, на которую опускались все предыдущие модели. Она хорошо показала себя в работе на глубине до восьмисот метров. Достоинство этой модели в том, что у нее повышенная скорость погружения, лучшая маневренность и оборудование, более приспособленное для подводных работ.

Никто никогда не питал к другому человеку такой ненависти, которую сейчас испытывал ко мне Лэрри. Он был похож на мальчишку, которому обещали подарить меня как игрушку. Это была самая чудесная игрушка из всех, которые у него были. И эту чудесную игрушку отняли. Он готов был заплакать от ярости, разочарования и горечи. Все еще размахивая пистолетом, он прыгал вокруг меня.

– Он лжет, – пронзительно завизжал Лэрри. – Он хочет…

– Нет, он не лжет, – холодно прервал Вилэнд. В его голосе не было ни триумфа, ни удовлетворения – цель была достигнута. И как только он достиг своей цели, прошлое перестало интересовать его. – Брось пистолет.

– Но я же говорю вам, – Лэрри вскрикнул от боли: один из здоровенных подручных Вилэнда молча схватил его за запястье и с силой опустил его так, что дуло пистолета повернулось вниз.

– Убери свою пушку, наркоман, – прорычал он. – Или я отберу ее у тебя.

Вилэнд мельком посмотрел на них и тут же отвернулся: его эта сцена не интересовала.

– Вы ведь не только понаслышке знаете, что это такое, Тальбот, но вы погружались в этой штуке на дно. У генерала есть надежные информаторы в Европе, и сегодня утром мы получили новые сообщения. – Он наклонился вперед и, понизив голос, продолжал: – Позже вы тоже работали на нем. Совсем недавно. Наши информаторы на Кубе еще более надежны, чем информаторы в Европе.

– Вы ошибаетесь: недавно я не работал на батискафе.

Вилэнд сжал губы.

– Когда этот батискаф доставили на грузовом судне, чтобы произвести пробное, без людей, погружение в закрытой зоне в Нассау, – продолжал я, – англичане и французы решили, что разумнее и дешевле нанять местное судно, подходящее для выполнения этой работы, вместо того, чтобы доставлять корабль из Европы. В это время я работал в Гаване на фирме, специализирующейся по подводным работам. У этой фирмы был корабль с мощным краном, вылет стрелы которого приходился на правую сторону кормы. Корабль идеально подходил для предстоящей работы. Я был на его борту, но в самом батискафе не работал. Сами посудите, какой мне смысл лгать, – я слабо улыбнулся. – Кроме того, я находился на борту этого спасательного корабля всего неделю или что-то вроде этого. Им откуда-то стало известно, что я на корабле, а я знал, что они охотятся за мной, поэтому должен был немедля бежать.

– Они? – брови Вилэнда все еще работали безупречно.

– Какое это имеет значение сейчас? – даже мне самому мой голос показался усталым. Это был голос человека, потерпевшего полное поражение.

– Правильно, – улыбнулся Вилэнд. – Из вашего досье нам известно, что за вами могут охотиться полицейские силы по крайней мере полдюжины стран. Так или иначе, генерал, это объясняет тревожащий нас вопрос, откуда нам знакомо лицо Тальбота. Объясняет, где мы видели его раньше.

Генерал промолчал. Если прежде мне требовалось подтверждение, что он ведет себя, как дурак, и является пешкой в руках Вилэнда, то теперь я в этом не нуждался. Генерал был глубоко несчастен и жалок. Было совершенно ясно, что он не желает участвовать в происходящих событиях.

Я сказал так, словно на меня неожиданно нашло озарение:

– Неужели это вы, именно вы те люди, которые ответственны за пропажу батискафа? Господи, наверное, и вправду это были вы! Как вам удалось…

– Неужели вам пришло в голову, что мы притащили вас сюда только для того, чтобы обсуждать схему этого судна? – Вилэнд позволил себе едва заметно улыбнуться. – Конечно, это были мы. Это было несложно. Те дураки пришвартовали батискаф на стальном тросе на глубине двадцать метров. Мы отвязали его, подменили целый стальной трос на оборванный, чтобы они решили, что трос разорвался и прилив отнес батискаф в открытое море. Потом наша яхта отбуксировала батискаф. Большую часть пути мы проделали ночью, и когда нам изредка попадались корабли, наша яхта просто замедляла ход, мы подтягивали батискаф к ее борту со стороны, противоположной той, с которой к нам приближался корабль. Таким образом мы и отбуксировали батискаф, – он опять улыбнулся. Вилэнда словно подменили в это утро. – Это было нетрудно. Никто из встречных людей не ожидал увидеть батискаф на буксире у частной яхты.

– Частной яхты? Вы имеете в виду…

Я почувствовал, что мои волосы встали дыбом, и чуть было не совершил грубейшей ошибки, которая сразу же выдала бы меня с головой. На кончике моего языка уже вертелось, готовое сорваться, слово «Искусительница», тогда как никто не знал, что я мог когда-либо слышать это название, если не считать Мэри Рутвен, которая назвала мне его. Я вывернулся как раз вовремя.

– Вы имеете в виду личную яхту генерала? У него ведь есть яхта?

– Что касается меня и Лэрри, то у нас, конечно, нет яхты, – усмехнулся он. Фраза «Лэрри и я» была привычной в его устах, но так как для меня она не содержала никаких новых сведений, я пропустил ее мимо ушей. – Конечно, это яхта генерала.

– И, наверное, этот батискаф находится где-то поблизости. Может быть, вы соизволите сказать мне, на кой черт понадобился этот батискаф.

– Пока нет. В свое время узнаете об этом. Мы – охотники за сокровищами, Тальбот.

– Уж не хотите ли вы убедить меня в том, что верите во всякий вздор про капитана Кидда и про Синюю Бороду? – усмехнулся я.

– Мне кажется, вы снова становитесь храбрецом, Тальбот, а? Об этом стало известно совсем недавно, да и место это находится поблизости.

– Как нашли это место?

– Как мы нашли его? – Вилэнд разом забыл обо всех своих делах: подобно каждому преступнику, когда-либо жившему на свете, он не мог упустить шанса погреться в лучах собственной славы, рассказав, что может отхватить такой жирный кусок. – У нас было довольно слабое представление о том, где находится этот клад. Мы пытались протащить по дну траловые сети и выловить его – это было еще до того, как я встретил генерала. Но попытка оказалась неудачной. Потом мы встретились с генералом. Возможно, вам это неизвестно, но генерал предоставил свою яхту в распоряжение геологов, которые занимались разведкой нефтеносных пластов и устанавливали на дне океана небольшие бомбочки. Потом они взрывали их и с помощью сейсмографических приборов определяли, где находятся нефтеносные пласты. Когда геологи выполняли свою работу, мы по определенной схеме устанавливали на дне океана сверхчувствительные регистрирующие устройства. Именно так мы и нашли то, что искали.

– Это близко отсюда?

– Очень близко.

– Тогда почему же не извлекли свою находку со дна моря? – Актер Тальбот приступил к своей новой роли – роли специалиста по подводным работам, полностью поглощенного проблемами своей профессии и начисто забывшего о неблагоприятных обстоятельствах, в которых он находился.

– Интересно, как бы вы сделали это, Тальбот, как бы вы подняли этот клад со дна моря?

– Я, конечно, нырнул бы на дно. На такой глубине это сделать довольно просто. Здесь ведь проходит большая континентальная отмель, и надо пройти не менее ста шестидесяти километров вглубь моря из любой точки восточного побережья Флориды, прежде чем глубина достигнет ста пятидесяти метров. Сейчас мы находимся вблизи от береговой полосы, и глубина здесь, вероятно, в пределах от тридцати до сорока пяти метров.

– На какой глубине находится объект Х-13, генерал?

– При отливе глубина составляет девять метров, – механически ответил Рутвен.

Я пожал плечами.

– Что и требовалось доказать. Глубина минимальная.

– А вот и не минимальная, – покачал головой Вилэнд. – На какой самой большой глубине водолазы могут эффективно работать, Тальбот?

Я на минуту задумался:

– Пожалуй, на глубине девяносто метров. Насколько мне известно, на самой большой глубине работали водолазы из Соединенных Штатов в Гонолулу. Она равнялась восьмидесяти пяти метрам. При этом погружение осуществлялось на американской подводной лодке Ф4.

– Вы действительно специалист, Тальбот?

– Да. Это известно каждому водолазу и каждому спасателю, который не зря ест свой хлеб.

– Вы сказали, что они работали на глубине восемьдесят пять метров? Но, к несчастью, то, за чем мы охотимся, находится на дне огромной ямы, в глубоководной впадине на дне моря. Геологи генерала очень заинтересовались, когда мы обнаружили эту впадину. Сказали, что это, наверное… Как они назвали ее, генерал?

– Они сказали, что это впадина Хурда.

– Вот-вот… Именно так они и сказали, это – глубоководная впадина Хурда. В проливе Ла-Манш. Глубокая долина на дне моря, где англичане потопили свои старые запасы взрывчатых веществ. Глубина здешней впадины равняется ста сорока метрам.

– Это большая разница, – медленно проговорил я.

– Да, теперь вы, наверное, уже не скажете, что это минимальная глубина. И как бы вы опустились на такую глубину?

– Все зависит от того, насколько тяжело добраться до нее. Так или иначе, чтобы опуститься туда, надо достать самый новейший водолазный костюм НьюфельдаКунке: жесткий водолазный костюм, армированный стальными пластинками. Правда, сомневаюсь, что найдется водолаз, который мог бы достичь каких-либо результатов на такой глубине. Он будет находиться под давлением в четырнадцать атмосфер, и каждое его движение будет напоминать движения человека, засунутого в бочку со смолой. Все действия, за исключением простейших маневров, будут ему не по силам. Кроме того, потребуются турели фирмы «Галиацци» и фирмы «Сибл-Горман», где я раньше работал. Это лучшие из фирм, которые не только производят такое оборудование, но и применяют его. Эти турели можно опускать на глубину четыреста пятьдесят метров. Надо войти внутрь, позвонить по телефону и отдать нужные команды, например, куда надо опустить взрывчатку или землечерпалки, кошки иди силовые захваты. Именно с помощью таких турелей удалось поднять с такой же глубины золота более чем на четыре миллиона долларов с корабля «Ниагара» и на четыре миллиона долларов с корабля «Египет». Я привел два примера, два современных классических случая и хочу сказать, что действовал бы точно так же, как эти парни.

– И, конечно, потребуется не менее двух кораблей, которые бы стояли вблизи от места поиска затонувшего клада, а также самое разнообразное специализированное оборудование, – тихо сказал Вилэнд. – Как вы считаете, сможем ли мы приобрести где-нибудь поблизости турели, если их вообще можно купить в этой стране, и еще землечерпалки, и потом сидеть на якоре в течение недели на одном и том же месте, не вызывая подозрений?

– Мне понятны ваши опасения, – подтвердил я. – Такое оборудование сразу бросится в глаза.

– Да, и к тому же еще такая штуковина, как батискаф, – улыбнулся Вилэнд. – Эта впадина на дне моря находится в пятистах метрах отсюда. Мы возьмем с собой захваты и крюки, прикрепленные к тросам, намотанным на барабаны и установленные снаружи батискафа. Потом надежно зацепим захватами и крюками свой подводный груз. Эту работу можно успешно проделать с помощью манипуляторов, установленных снаружи батискафа. Потом мы вернемся сюда, скручивая по мере продвижения трос. Подойдя к объекту Х-13, поднимем батискаф на поверхность и при помощи троса вытянем со дня на буровую вышку свою находку.

– Неужели все так просто?

– Да, так просто, Тальбот. Умно придумано, не так ли?

– Очень умно, – я никоим образом не считал это решение умным и не думал, что Вилэнд осознает трудности, с которыми нам придется столкнуться: бесконечно медленное продвижение, впереди попытки, и снова неудачные попытки, и безрезультатные погружения в поисках клада, многократные первоначальные приготовления, требующие многих лет тренировок, умения и опыта. Я попытался прикинуть, сколько лет у меня ушло на то, чтобы поднять с корабля «Лаурентик», затонувшего на глубине немногим больше тридцати метров, золото и серебро, оцененное в два с половиной миллиона долларов. Если я прикинул правильно, то около шести лет. А Вилэнд говорил об этом так, словно намеревался проделать все за один день.

– И где же точно находится батискаф? – спросил я.

Вилэнд показал на полукруглую стену.

– Это одна из опор буровой вышки. Она приподнята на шесть метров от дна моря. Батискаф пришвартован под этой опорой.

– Он пришвартован под опорой? – я с недоумением уставился на него. – Что вы подразумеваете под словами «пришвартован под опорой»? Как вам удалось затащить его туда? Как, каким образом?

– Запросто, – ответил он. – Как вы уже, наверное, поняли, я не такой уж хороший инженер, но зато один мой друг-инженер изобрел простое по конструкции, но очень нужное нам устройство. В нижней части опоры на расстоянии двух метров от дна он установил стальной водонепроницаемый пол, выдерживающий большие нагрузки, и прикрепил к нему стальной цилиндр диаметром в один метр и длиной два метра таким образом, что верхнее основание цилиндра соединяется с полом, а нижнее находится на уровне дна колонны. Кроме того, верхнее основание цилиндра герметично перекрывается люком, соединяющим полость цилиндра с внутренней полостью опоры. Внутри цилиндра, в нижней его части, на расстоянии шестидесяти сантиметров от его конца в углублении установлена резиновая кольцевая трубка… Перед вами, как мне кажется, уже забрезжил свет, Тальбот?

– Да, свет забрежжил. – Ничего не скажешь, талантливая собралась компания. – Каким-то образом, несмотря на то, что работы производились ночью, вам удалось заставить инженеров, работающих на вышке, участвовать в опускании опоры. Возможно, что сказали им о необходимости проведения сверхсекретных научно-исследовательских работ, предупредив, что никто из них не имеет права ознакомиться с содержанием этих работ и участвовать в них. Вы подняли батискаф на поверхность, открыли люк входной камеры и стали медленно опускать опору до тех пор, пока входная камера батискафа не вошла внутрь цилиндра опоры и его резинового кольца. Затем подали внутрь кольца сжатый воздух, и оно плотно обхватило входную камеру батискафа, обеспечив герметичность. При опускании опора вместе с батискафом погружалась в воду. Внутри батискафа находился какой-то человек, возможно это был ваш друг-инженер, который регулировал гидростатическое давление в одной из затопляемых камер батискафа, обеспечивая его погружение и все время поддерживая необходимую положительную плавучесть для создания небольшого усилия, чтоб прижимать батискаф к опоре. Положительная плавучесть обеспечивает всплытие батискафа на поверхность. Если потребуется использовать батискаф для работы, кто-то влезает внутрь его и, закрыв люк цилиндра и люки батискафа, сообщает человеку, который находится на буровой, чтобы он выпустил сжатый воздух из резинового кольца и высвободил входную камеру батискафа. Потом затопляемая камера батискафа заполняется водой, что обеспечивает отрицательную плавучесть и способствует опусканию батискафа на дно. Вот так и происходит весь процесс. Когда надо всплыть, процесс происходит в обратном порядке. При этом необходимо, чтобы человек на буровой включил откачивающую помпу для удаления воды, заполнившей цилиндр. Я правильно все изложил?

– Абсолютно правильно. Каждая деталь изложена точно, – Вилэнд позволил, чтобы на его лице появилась одна из его редких улыбок. – Гениально, не правда ли?

– Я бы не сказал. По-моему, единственная гениальная идея во всем этом деле – это идея украсть батискаф. Все остальные идеи могут предложить полдюжины достаточно компетентных инженеров, не хватающих звезд с неба. Точно таким же устройством снабжена любая подводная лодка, на которой установлена камера с двумя люками. Этот известный принцип используется для кессонных работ, например для монтажа подводных опор мостов или других аналогичных работ. И ничего гениального в этой идее нет. Ваш друг-инженер просто не был дураком. Жаль его, не правда ли?

– Жаль? – Вилэнд уже не улыбался.

– Да, жаль. Ведь он мертв, не так ли?

Наступила тишина. Секунд через десять Вилэнд спокойным голосом спросил:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что он мертв. Когда кто-нибудь из тех, кто работает на вас, случайно умирает, Вилэнд, это означает, что он вам больше не нужен. Но надобность в том инженере у вас еще не отпала, так как ваше сокровище еще не поднято со дна моря, поэтому на этот раз ваши люди не убирали его. Это был несчастный случай.

Снова воцарилось молчание.

– Почему вы решили, что произошел несчастный случай?

– Ваш инженер, наверное, был пожилым человеком, Вилэнд?

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему решили, что с ним произошел несчастный случай? – в каждом слове была скрытая угроза. Лэрри прислушивался к разговору и снова облизывал губы.

– Водонепроницаемый пол, вмонтированный в дно колонны, не был таким водонепроницаемым, как вам хотелось. Он давал утечку, не правда ли, Вилэнд? В полу была одна-единственная маленькая дырочка, возможно, в стыке между полом и стенкой колонны. Возможно, результат плохой сварки. Но вам повезло, я не сомневаюсь, что где-то выше того места, где мы сейчас стоим, в опоре есть поперечная уплотнительная перемычка для придания конструкции дополнительной прочности. Используя вот эту машину, – я указал на один из генераторов, привернутых к полу болтами, – послали кого-то внутрь опоры, герметично закрыли за ним дверь, впустили в камеру сжатый воздух и подавали его до тех пор, пока он не вытеснил накопившуюся на полу камеры воду, после чего этот человек или эти люди, находившиеся в камере, смогли заварить дырку в полу. Я прав, Вилэнд?

– Да, – он снова обрел равновесие, так как мог сказать правду человеку, который не доживет до того дня, когда сможет повторить его слова кому-либо.

– Откуда вам это известно, Тальбот?

– Мне подсказала эту мысль внешность лакея, которого я встретил в доме генерала. Я видел много таких людей. Он страдает от болезни, которую обычно называют кессонной, и он никогда не излечится от нее. Эта болезнь довольно часто встречается у водолазов. Лакей генерала ходит, согнувшись и сильно наклонив корпус вперед, Вилэнд. Когда люди работают при большом давлении воздуха или на большой глубине, а потом это давление резко снижается, в их кровь попадают пузырьки азота. Ваши люди, работающие внутри опоры, находились там при давлении в четыре атмосферы. Если бы они проработали в таких условиях больше получаса, они должны были бы провести по меньшей мере полчаса в условиях декомпрессии. Но какой-то преступный идиот провел декомпрессию слишком быстро. Работами, которые могут стать причиной кессонной болезни, могут заниматься только молодые. Да к тому же у вас, вероятнее всего, и декомпрессора не было. Поэтому он и умер. Лакей сможет прожить достаточно долго, но он уже никогда не сможет жить, не испытывая боли. Но мне кажется, что вас это не очень-то тревожит, Вилэнд.

– Мы напрасно теряем время, – я увидел облегчение на лице Вилэнда, хотя на какое-то мгновение у него, наверное, возникло подозрение, что мне, а возможно, и кому-нибудь еще, известно слишком многое о том, что происходит на объекте Х-13. Но теперь он был удовлетворен… и снова воспрянул духом. Меня уже не интересовало выражение лица Вилэнда, зато очень заинтересовало выражение лица генерала.

Генерал Рутвен смотрел на меня как-то странно. Я видел на его лице недоумение и тревогу, но больше всего меня насторожило, что увидел на его лице первые слабые и недоверчивые проблески понимания того, что происходит.

Мне это не понравилось, мне это совсем не понравилось. Я мигом перебрал в уме все сказанные мною слова и продумал их смысл. В таких случаях память никогда не подводит меня, но не мог припомнить ни единого слова, из-за которого так могло бы измениться выражение лица генерала. Словно он заметил что-то необычное и непонятное. Может быть, Вилэнд тоже что-то заметил? Лицо Вилэнда ничем не выдавало, что он что-то заметил или что у него возникли в отношении меня какие-то неприятные подозрения. Правда, из этого не следует, что любое невпопад сказанное мною слово или какое-то обстоятельство, замеченное генералом, будет также замечено и Вилэндом. А генерал-то, оказывается, действительно очень умный человек: дураки не начинают свою жизнь с нуля и не сколачивают на протяжении одной короткой человеческой жизни капитал около трехсот миллионов долларов.

Но я не собирался дать Вилэнду время посмотреть на лицо генерала и увидеть, какое на нем выражение: он был достаточно умен, чтобы по выражению лица генерала судить, о чем тот думает.

– Значит, теперь, когда ваш инженер отдал Богу душу, вам понадобился шофер для батискафа?

– Дело не в этом. Мы и сами знаем, как управлять батискафом. Надеюсь, вы не считаете нас настолько тупоумными, чтобы красть его, не зная, что с ним делать. Из соответствующего офиса в Нассау мы получили полный комплект инструкций по обслуживанию и эксплуатации батискафа на французском и английском языках. Пусть это вас не тревожит, мы умеем управлять батискафом.

– Неужели? Очень интересно! – я бесцеремонно, не спрашивая разрешения, уселся на скамейку и закурил сигарету. Они ожидали от меня именно такого жеста. – Тогда чего же вы от меня хотите?

Впервые за время нашего короткого знакомства Вилэнд выглядел озадаченным. Немного помолчав, он нахмурился и резко сказал:

– Мы не можем запустить эти проклятые моторы.

Я глубоко затянулся сигаретой и попытался выпустить изо рта колечко дыма, но у меня ничего не вышло. Мне никогда это не удавалось…

– Так, так, так… – пробормотал я. – Плохи дела. Я имею в виду, что для вас дела плохи, что же касается меня, то мне это только на руку. Все, что вам следует сделать, запустить два этих маленьких мотора, а вы хотите сделать все гоп-ля, как в цирке, и ухватить фортуну за хвост, расспрашивая меня, как надо поступить. Но, видно, вы поняли, что на шермачка это дело не пройдет… Вы не сможете запустить их без моей помощи. А мне это очень подходит, как я уже сказал.

– Вы знаете, как запустить эти моторы? – холодно спросил Вилэнд.

– Думаю, смогу справиться. По-моему, это довольно просто… ведь это обыкновенные электрические моторы, работающие от силовых батарей, – улыбнулся я. – Но электрические цепи, выключатели и предохранители довольно сложны. Они, наверное, описаны в инструкции по обслуживанию, не так ли?

– Да, указаны, – в спокойном вежливом голосе отчетливо прорывались какие-то каркающие злобные нотки. – Они закодированы. А кода у нас нет, – сказал Вилэнд.

– Чудесно. Просто чудесно, – я лениво встал и остановился перед ним. – Без меня вы пропали?

Он промолчал.

– Тогда я назову вам свою цену, Вилэнд. Эта цена – гарантия безопасности моей жизни. – Меня это абсолютно не беспокоило, но я знал, что должен устроить это представление, иначе он станет чертовски подозрительным. – Какие гарантии можете предложить, Вилэнд?

– Господи, послушайте, вам не нужны никакие гарантии, – генерал был одновременно возмущен и удивлен. – Кому придет в голову убивать вас?

– Знаете, генерал, – стараясь сохранить терпение, сказал я, – возможно, что вы очень крупный тигр, когда рычите в своих джунглях на Уолл-стрит, но здесь вас нельзя причислить даже к кошачьему роду, здесь вы даже не кот, а маленький котенок. Любой человек, который не работает на вашего друга Вилэнда и слишком много знает, рискует тем, что его уберут, когда этот человек не сможет больше быть ему полезен. Вилэнд хорошо знает цену деньгам и бережет их даже тогда, когда они ему не принадлежат, чтобы потом ему побольше досталось.

– Значит, вы предполагаете, что и я могу прийти к такому плачевному концу? – поинтересовался генерал.

– Кто угодно, только не вы, генерал. Вы в безопасности. Я не знаю, что связывает вас с Вилэндом, и мне это безразлично. Возможно, он имеет на вас какой-то компромат и, шантажируя, держит в руках. А возможно, вы оба по уши погрязли в совместных нечистоплотных делах. Главное, не причина этой связи, а то, что она вообще существует. Вы в безопасности, генерал. Исчезновение одного из богатейших людей в стране приведет к самой большой за последнее время охоте на человека, и эта охота станет сенсацией последнего десятилетия. Сожалею, если мои слова показались вам циничными, генерал, но я высказал то, что думаю. Имея большие деньги, генерал, вы можете купить небывалую активность полиции, которая начнет оказывать на подозреваемых сильное давление, и такой кокаинист, как находящийся здесь наш молодой друг-наркоман, – я через плечо указал генералу на Лэрри, – быстро разговорится, если его слегка прижмут. Вилэнду это хорошо известно, и поэтому вы в безопасности. А когда все это дело будет закончено, если вы не окажетесь верным до гроба партнером Вилэнда, он найдет средство заставить вас молчать. Не имея никаких доказательств против него, вы не сможете обвинить его. Это будут всего-навсего ваши показания против показаний его самого и его людей. Ведь даже ваша собственная дочь не понимает, что происходит. И, конечно, нельзя сбросить со счета Ройяла: одно сознание того, что Ройял находится не в тюрьме, а на свободе, здесь, рядом с вами, и ждет, когда вы совершите хотя бы один-единственный неверный шаг, чтобы начать действовать, причем он не остановится даже перед убийством, одного этого достаточно, чтобы заставить молчать даже самого говорливого, – я отвернулся от генерала и улыбнулся Вилэнду. – Кажется, я слишком разоткровенничался, не так ли? Теперь перейдем к делу. Какие вы можете дать мне гарантии, Вилэнд?

– Я гарантирую вам жизнь, Тальбот, – спокойно сказал генерал. – Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы – убийца. Но я против того, чтобы даже убийцу лишали жизни без суда и следствия. Если с вами произойдет что-либо, я заговорю независимо от того, какие меня будут ожидать последствия. Вилэнд – прекрасный, выдающийся бизнесмен. Если вас убьют, то это никоим образом не компенсирует те несколько миллионов, которые он потеряет. Вам нечего бояться!

Миллионы. Впервые были упомянуты размеры прибылей, которые сулило успешное завершение их дела. И эти миллионы должен был заработать для них я.

– Благодарю вас, генерал, это решение обеспечит вам пребывание в раю, – пробормотал я. Погасив сигарету, повернулся и с улыбкой взглянул на Вилэнда. – Пусть принесут ящик с инструментами, приятель, а потом пойдем посмотрим на вашу новую игрушку.

Глава 9

Создавать могильные памятники в виде металлических цилиндров высотой около шестидесяти метров пока еще не вошло в моду, но если бы это стало модным, то колонна на объекте Х-13 стала бы сенсацией. Она была и холодной, и сырой, и темной, то есть имела все, что соответствовало представлению о склепе. Мгла скорее подчеркивалась, чем рассеивалась, тремя крошечными лампочками, установленными на вершине, в центре и в нижней части колонны. Этот свет был мрачным и зловещим. В полой колонне отдавался шум голосов, рождающий многоголосое эхо, повторяющееся то тут, то там в черных бездонных полостях, долго хранящих в своих глубинах неясный резонанс гибельного финала черного ангела, молящего вас о милосердии в день страшного суда. Так было и так будет – мелькнула у меня неясная мысль. Это место похоже на чистилище, куда человек попадает после смерти, потому что при жизни такого места вообще нигде не увидишь. В конце этого дня мне было уже безразлично, куда я попал, в чистилище или в ад.

В качестве могильного захоронения место было прекрасно, а как средство попасть куда-то, хотя бы в тот же батискаф, ужасно. Единственной связью между верхом и дном колонны служил бесконечный ряд стальных лестниц, приваренных к внутренней поверхности колонны. Таких лестниц было двенадцать, и каждая состояла из двенадцати ступенек, идущих сверху донизу без единой площадки, на которой можно было бы передохнуть. С таким тяжелым грузом, который висел у меня за спиной, – прибором для проверки электрических цепей, учитывая, что ступеньки были мокрыми и скользкими, мне приходилось изо всех сил цепляться за перекладины, чтобы не свалиться с лестницы. Мускулы рук и плеч испытывали предельные нагрузки. Дважды одолеть эту лестницу я не смог бы.

Хозяину всегда положено идти впереди, показывая дорогу человеку, попавшему сюда впервые, но Вилэнд не воспользовался этой привилегией. Возможно, он боялся, что если будет спускаться по лестнице впереди меня, то я не упущу случая заехать ему ногой по голове, и тогда он, пролетев более тридцати метров, упадет на стальную платформу и разобьется насмерть. Как бы то ни было, я спускался первым, а Вилэнд и двое его подручных с рыбьими глазами, которые ожидали нас в маленькой стальной комнате, спускались вплотную за мной. Что касается Лэрри и генерала, они находились наверху, но всем было ясно, что Лэрри не способен сторожить кого-либо. Генералу, если он того хотел, разрешалось находиться, где заблагорассудится. Казалось, Вилэнд не боится, что генерал, воспользовавшись своей свободой, выкинет какой-то трюк. Это казалось мне прежде необъяснимым, но теперь я начал понимать, в чем дело. Вернее, я думал, что понимаю: если бы я ошибался, наверняка бы погибли невинные люди. Я постарался не думать об этом.

– Откройте люк, Кибатти, – приказал Вилэнд.

Более высокий из двух мужчин нагнулся, отвинтил болты с крышки люка и, повернув ее на петлях, открыл проход вниз. Я заглянул внутрь узкого стального цилиндра, ведущего в расположенную под ним стальную кабину батискафа, и обратился к Вилэнду:

– Полагаю, вы знаете, что следует наполнить водой эту входную камеру, когда отправитесь на поиски сокровищ Синей Бороды?

– Что это такое? А это еще зачем? – он подозрительно, в упор, посмотрел на меня.

– А вы собирались оставить ее незаполненной? – не веря своим ушам, спросил я. – Эта входная камера обычно заполняется в ту самую минуту, когда начинаете спуск, если вы начинаете его с поверхности моря, а не с глубины в сорок метров, на которой мы находимся сейчас. Да, я понимаю, что стенки входной камеры кажутся прочными и способными выдержать вдвое большую глубину. Но я наверняка знаю, что снаружи к стенке входной камеры примыкают емкости с бензином, обеспечивающие плавучесть батискафа. В этих емкостях содержится около тридцати тысяч литров бензина, и они в нижней части имеют отверстие, сообщающееся с морем. Давление внутри этих емкостей точно соответствует давлению воды снаружи, поэтому стенки емкостей делают из тончайшей листовой стали. Но когда внутри входной камеры находится только воздух, то на ее стенки со стороны моря при нашем максимальном погружении будет действовать давление, по крайней мере, в четырнадцать атмосфер, и стенки не выдержат. Они прогнутся внутрь, бензин вытечет, положительная плавучесть будет навсегда утеряна, и вы окажетесь на глубине ста сорока метров, где вам будем суждено пребывать до скончания века.

В полутьме этого замкнутого пространства трудно было разглядеть что-то, но я мог поклясться, что от лица Вилэнда отлила кровь.

– Брайсон никогда не говорил мне об этом, – злобным дрожащим голосом прошипел он.

– Брайсон? Ваш друг-инженер никогда бы не сказал об этом, – Вилэнд молчал, и я заговорил снова: – Брайсон не был вашим другом, Вилэнд. Ваш пистолет упирался ему в спину, и он отлично понимал, что когда перестанет быть нужным, его пристрелят. Какого черта тогда ему было посвящать вас во все тонкости этого дела? – я отвернулся от него и снова вскинул на плечи тяжелый прибор. – Нет никакой необходимости, чтобы кто-то из вас спускался со мной, это только будет нервировать меня.

– Неужели вы подумали, что я позволю вам спуститься одному? – холодно спросил он. – Или снова решили прибегнуть к вашим трюкам?

– Не будьте идиотом, – устало проговорил я. – Можно саботировать в батискафе и в вашем присутствии, стоя перед приборной доской или повредив что-то в предохранительной коробке, с тем чтобы навсегда лишить батискаф возможности передвигаться. И ни вы, ни ваши друзья ничего не узнали бы об этом. Я заинтересован в том, чтобы заставить эти моторы работать, чтобы как можно скорее покончить со всем этим. Причем чем скорее, тем лучше, – я посмотрел на часы. – Без двадцати одиннадцать. Мне потребуется часа три, чтобы обнаружить неполадки. И это самое меньшее. Через два часа должен сделать перерыв. Я постучу по стенке люка, чтобы выпустили меня.

– В этом нет нужды. – Вилэнду это не очень-то нравилось, но пока он не уличил меня в прямом предательстве, был вынужден выполнять мои требования. – В кабине батискафа есть микрофон, длинный кабель которого намотан снаружи на барабан, пропущен через сальник в стенке опоры и выведен в комнату, где мы сейчас находимся. Предусмотрен и кнопочный вызов. Дайте нам знать, когда вас выпустить.

Я кивнул и стал спускаться по ступенькам, приваренным к внутренней стороне цилиндра. Потом приоткрыл верхний люк входной затопляемой камеры батискафа. Полностью люк не открывался, так как диаметр входной камеры был немного больше диаметра люка. Нащупав ногой ступеньки, с трудом протиснулся в проход люка, плотно прикрыл его за собой и стал спускаться в узкий цилиндр. В самом низу цилиндр поворачивал под прямым углом и заканчивался еще одним тяжелым стальным люком. Извиваясь всем телом, вместе с прибором прополз через это колено и, открыв люк, попал, наконец, внутрь батискафа. Потом запер за собой люк.

Ничто не изменилось. Все было так, как я запомнил. Только кабина была гораздо больше той, сконструированной ранее научно-исследовательской фирмой «СилбГорман», занимающейся разработкой подводного оборудования. Кроме того, кабина была значительно усовершенствована по сравнению с ее предшественницей, и форма ее из круглой превратилась в овальную. Но качества, утерянные за счет прочности, были более чем компенсированы улучшением обзора и удобством перемещения внутри кабины. Но так как батискаф предназначен для спасательных работ на глубине до восьмисот метров, то сравнительная потеря прочности не имела большого значения. Из трех иллюминаторов один был вмонтирован в пол и представлял собой конус, сужающийся по направлению к кабине. Стекло вставлено в основание меньшего диаметра. Точно так же было сконструировано входное отверстие в камеру батискафа. При такой конструкции давление морской воды еще сильнее прижимало стекло иллюминатора и входное отверстие камеры к корпусу батискафа, обеспечивая дополнительную герметичность. Окна иллюминаторов казались очень хрупкими, но я знал, что они изготовлены из плексигласа специального состава и что даже самое большое стекло, диаметр которого около тридцати сантиметров, могло выдерживать нагрузку до двухсот пятидесяти тонн. А такая нагрузка во много раз превышала ту, которую мы будем испытывать, работая в батискафе на глубине.

Что касается самой кабины, то она представляла собой конструкторский шедевр. Одна стена, занимающая приблизительно шестую часть внутренней поверхности кабины, – если ее вообще можно было назвать стеной – была занята приборами, электрошкафом, панелями и весьма разнообразным научно-исследовательским оборудованием, которое нам вряд ли потребуется.

С одной стороны стены была установлена панель управления для запуска моторов, регулирования числа оборотов, включения переднего или заднего хода батискафа, включения прожекторов и дистанционного управления захватами, установленными снаружи батискафа, а также для управления свисающим канатом, необходимым для стабилизации положения батискафа вблизи морского дна. При опускании части каната на дно моря батискаф облегчается на этот незначительный вес, что позволяет удерживать его в состоянии полного равновесия. И наконец, здесь были отличные аппараты для поглощения выдыхаемого углекислого газа и регенерации кислорода.

Один из приборов я никогда прежде не видел. Это был реостат, рукоятку которого можно было перемещать в положения «вперед» и «назад». В приборе две шкалы, расположенные с обеих сторон рукоятки. Под прибором укреплена медная табличка с надписью: «Управление буксировочным канатом». Я сразу не мог сообразить, для чего нужен этот прибор, но через несколько минут раздумий сделал довольно уверенное предположение. Вилэнд или, скорее, Брайсон по приказу Вилэнда установил в верхней задней части батискафа действующий от электросети барабан с намотанным на него канатом. Один конец каната был привязан к кольцу, вмонтированному в основание опоры буровой. Идея, как я теперь понял, заключалась не в том, чтобы подтягивать батискаф к буровой в случае какой-либо аварии, так как при этом потребовалась бы во много раз большая мощность, чем та, которую могли обеспечить моторы батискафа, а в том, чтобы решить довольно хитрую навигационную проблему, заключающуюся в точном возвращении батискафа к опоре буровой вышки. Я включил прожектор, отрегулировал его луч и посмотрел вниз через иллюминатор, находящийся у меня под ногами. Глубокое круглое кольцо на дне океана, где раньше находилась опора буровой, было все еще на месте. Я увидел кольцевую траншею глубиной более тридцати сантиметров. Хитрое навигационное устройство, снабженное буксировочным канатом, позволяло легко устанавливать батискаф при возвращении туда, куда требовалось, и совмещать входную камеру батискафа с опорой буровой вышки.

Теперь наконец-то я понял, почему Вилэнд так рьяно возражал против того, чтобы я спустился в батискаф один: заполнив входную камеру батискафа водой и раскачав батискаф из стороны в сторону, я мог бы запустить моторы и, высвободив входную камеру батискафа из охватывающего ее резинового кольца, вырваться на свободу, обеспечив тем самым свою безопасность. Правда, далеко бы мне уйти не удалось, так как бегству помешал бы тяжелый канат, привязывающий батискаф к опоре объекта Х-13. И все же Вилэнд предпочитал не рисковать. Возможно, он допускал какую-то фальшь в одежде и манерах, но что касается ума, то ума ему было не занимать. Он был умным человеком.

Если не считать приборов, расположенных на одной стене, то вся остальная площадь кабины батискафа была практически пустой, так как там были только три небольших стульчика с полотняными сиденьями, висящих на противоположной стене, и полка, на которой лежало несколько кинокамер различных фирм и другое оборудование для подводной съемки.

Быстрый, но внимательный осмотр всего этого интерьера занял у меня мало времени. Первое, на что я обратил внимание, была контрольная коробка ручного микрофона, висящая рядом с одним из стульчиков с полотняными сиденьями. Вилэнд был человеком недоверчивым, и он, скорее всего, захочет удостовериться, работал ли я. Вполне возможно, что он намеренно поменяет провода в контрольной коробке микрофона таким образом, чтобы даже при выключенном положении микрофон продолжал работать. Это позволит ему узнать, ориентируясь на характер звуков, работаю я или нет, хотя он, конечно, не сможет определить, какой работой занят. Но, видимо, я или недооценил, или переоценил Вилэнда: провода были в полном порядке.

Следующие пять минут или около того я уделил проверке каждого прибора, находящегося в кабине, за исключением моторов: если бы я включил их, любой человек, дежурящий у нижней двери опоры, наверняка почувствовал бы вибрацию.

После этого отвинтил болты, поднял крышку самого большого электрошкафа с элктроцепями и вытащил около двадцати разноцветных проводов из их гнезд. Перепутав все эти провода, я оставил их висеть в полнейшем беспорядке. Прикрепил провод прибора, который притащил сюда, к одному из разноцветных проводов, открыл крышки двух других электрошкафов с электроцепями и предохранителями, выложил большую часть своих инструментов на рабочую полку, прикрепленную под электрошкафами. Таким образом создал впечатление, причем весьма убедительное, что здорово потрудился.

Площадь пола этой стальной кабины была настолько мала, что я не мог вытянуть во всю длину ноги на узком дощатом настиле. Но меня это не смущало. Прошлой ночью я ни на минуту не сомкнул глаз. Кроме того, за последние двенадцать часов мне пришлось пройти через такие испытания, что я действительно смертельно устал.

Я спал. Моими последними впечатлениями перед тем, как отправиться на буровую, были ветер и бушующие волны. На глубине около тридцати метров и более движение волн или вообще не чувствуется, или чувствуется очень слабо, и качание батискафа в воде было ни с чем не сравнимым ощущением, мягким и убаюкивающим. Оно убаюкало меня, и я уснул.

Когда проснулся, часы показывали половину третьего. Для меня это было необычно: как правило, когда требовалось, я мог поставить в уме на нужное время воображаемый будильник и проснуться еще до наступления этого срока. На этот раз я проспал, но меня это едва ли удивило. Чертовски болела голова, воздух в кабине был тяжелым и влажным. В этом оказался виноват сам, так как был невнимательным. Я протянул руку и включил аппарат поглощения углекислого газа. Я включил его на максимум. Через пять минут, когда голова начала проясняться, включил микрофон и попросил, чтобы кто-то открыл задвижку люка у основания опоры. Тот, кого они называли Кибатти, спустился вниз и выпустил меня. Тремя минутами позже я снова поднялся в маленькую стальную комнату.

– Вам не кажется, что вы запоздали? – резко бросил Вилэнд. Он и Ройял – видимо, второй рейс вертолета прошел благополучно – были единственными, кто находился в комнате, если не считать Кибатти, который только что закрыл за мной дверь.

– Разве вы не хотите, чтобы эта проклятая штуковина когда-нибудь смогла передвигаться? Может, мне только показалось, что вы этого хотите? Я нахожусь здесь не ради того, чтобы малость поразвлечься, Вилэнд.

– Нет, вам не показалось. Я хочу этого, – у главы преступной шайки не было намерения враждовать с кем-либо без особой на то причины. Он внимательно посмотрел на меня. – Какого черта вы беситесь?

– Я проработал целых четыре часа в этом узком гробу, у меня затекли руки и ноги, – раздраженно сказал я, – и к тому же еще никто не побеспокоился отрегулировать прибор для очистки воздуха, и я дышал черт знает чем, но теперь прибор, кажется, в порядке.

– Какие у вас успехи?

– Почти никаких, – я инстинктивно поднял руку, прикрывая голову, поскольку увидел, что брови его поползли вверх и лицо потемнело от гнева. – Работы было предостаточно. Смею уверить, я не бездельничал. Проверил все до единого контакты и электроцепи батискафа, но только в последние двадцать минут понял, в чем дело.

– Так… Ну и в чем же дело?

– Ваш умерший друг-инженер Брайсон напортачил с ними, вот в чем дело, – я выжидающе посмотрел на него. – Вы намерены были взять Брайсона с собой или нет, когда отправились бы за своим товаром? Может быть, вы решили отправиться за своим сокровищем в одиночестве?

– Спуститься в батискафе должны были Ройял и я. Мы думали…

– Можете не продолжать. Мне это известно. Не было никакого смысла брать Брайсона с собой. Умерший ничем не мог бы помочь вам, и поэтому он не представлял для вас никакого интереса. Возможно, вы намекнули, что не возьмете его в свою компанию, а возможно, он понял это сам, понял, что оказался лишним и почему оказался лишним, и поэтому подстроил все так, чтобы хоть посмертно насладиться местью. Впрочем, возможно, что он так ненавидел вас что если бы ему пришлось, как говорится, уйти в мир иной, то он прихватил бы с собой и вас. И вы навсегда бы бесследно исчезли из этого мира. Ваш друг приготовил очень умную ловушку, правда, у него не хватило времени довести дело до конца, так как оно приняло роковой оборот для него самого… Именно поэтому моторы и неисправны. Ловушка, подстроенная вашим другом, заключалась в том, что батискаф двигался бы отлично: и вперед и назад, и вверх и вниз, он выполнял бы любые операции, которые требовалось, но все это до той минуты, пока он не опустился бы на глубину, незначительно превышающую девяносто метров. Потом стал бы действовать определенный гидростатический эффект, и это был бы конец. Он отлично проделал свою работу, ваш инженер, – я не слишком передергивал, зная, что они ни черта не смыслят и глубоко невежественны в том деле, за которое взялись.

– И что было бы потом? – цедя сквозь зубы слова, спросил Вилэнд.

– Потом ничего бы не было. Батискаф никогда бы не поднялся из морских глубин и не мог бы преодолеть девяностометровый путь вверх. Через несколько часов сели бы батареи, вышел бы из строя аппарат для очистки воздуха и вы бы умерли от удушья, – я внимательно посмотрел на Вилэнда. – После того, как отказал бы аппарат очистки воздуха, вы могли бы орать до тех пор, пока не потеряли рассудок.

В прошлый раз мне показалось, что загорелые щеки Вилэнда слегка поблекли, на этот раз сомнения на этот счет у меня совершенно отпали: он побледнел и, стараясь скрыть свое волнение, стал вытаскивать из кармана пачку сигарет. Руки его дрожали, и он не мог унять эту дрожь. Ройял, сидевший на краешке стола, только улыбался едва заметной кривой улыбкой и, как ни в чем не бывало, помахивал ногой в воздухе. Ройял не был храбрее Вилэнда, но, по-видимому, был менее впечатлительным. Профессиональный убийца не может позволить себе поддаваться воображению. Он живет наедине с самим собой и тенями своих жертв. Я снова взглянул на Ройяла и поклялся себе, что настанет день, когда увижу, как его лицо превратится в маску ужаса. Такие маски Ройял часто видел на лицах многих своих жертв, когда они в самую последнюю минуту осознавали, что сейчас умрут, осознавали еще до того, как он нажимал на курок своего маленького смертоносного пистолета.

– Вы очень образно обрисовали все, – резко бросил Вилэнд. Он уже начал приходить в себя.

– Да, описание было довольно образным и четким, но я, по крайней мере, симпатизирую взглядам вашего друга-инженера и понимаю цель, которую он поставил перед собой.

– Забавно. Очень забавно, – прорычал он. Иногда Вилэнд забывал, что хорошо воспитанные деловые магнаты не позволяют себе рычать.

Он посмотрел на меня и внезапно задумался.

– Надеюсь, что вы не прибегнете к таким приемам, Тальбот, надеюсь, что вы не выкинете такой номер, который пытался выкинуть Брайсон?

– Это очень заманчивая мысль, – усмехнулся я, глядя на него, – но вы недооцениваете мои умственные способности. Во-первых, если бы я замыслил нечто подобное, то ни словом бы не намекнул об этом. Во-вторых, на эту прогулку отправитесь не только вы, но и я вместе с вами. По крайней мере, надеюсь отправиться вместе с вами.

– Надеетесь, да? – Вилэнд полностью обрел равновесие, снова стал проницательным и быстро соображал. – Что-то вы вдруг стали слишком уж компанейским, Тальбот?

– Ничего не изменишь, – вздохнул я. – Если бы сказал, что не хочу спускаться в батискафе, вы сочли бы это еще более подозрительным. Не ребячьтесь, Вилэнд. Дело обстоит уже не так, как обстояло несколько часов назад. Разве не помните слов генерала, который гарантировал мне долгую спокойную жизнь? Ведь генерал не шутил, и каждому его слову можно верить. Только попытайтесь. Только попытайтесь спровадить меня на тот свет, и он спровадит вас. Вы слишком азартный игрок, Вилэнд, и слишком трезвый бизнесмен, чтобы остаться ни с чем. Ничего не поделаешь, на этот раз Ройялу придется лишить себя удовольствия прикончить меня.

– Я не получаю никакого удовольствия от убийства, – тихо сказал Ройял. Это была просто констатация факта, и временно сбитый с толку абсурдностью этого утверждения, я внимательно посмотрел на него.

– Я слышал ваши слова или мне только показалось, что вы сказали их? – медленно спросил я.

– Вы когда-нибудь слышали, что могильщик копает могилы ради собственного удовольствия, Тальбот?

– Мне кажется, я понимаю вас, – я посмотрел на него долгим взглядом: он был еще более бесчеловечным, чем я представлял его себе. – Так или иначе, Вилэнд, теперь, когда у меня появилась уверенность, что выживу, я стал по-другому смотреть на вещи. Чем скорее это дело кончится, тем скорее я распрощаюсь с вами и вашими милыми дружками. Да, а еще я хотел бы, чтобы генерал и мне подбросил несколько тысчонок. Ему же не понравится, если станет известно, что он в самых широких масштабах помогал криминальным элементам и покровительствовал им.

– Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что намерены подложить свинью человеку, который спас вам жизнь? – видимо, еще существовало что-то, что могло удивить Вилэнда.

– Так вы, оказывается, ничем не лучше любого из нас. Вы хуже.

– А я никогда и не отрицал этого. Настали тяжелые времена, Вилэнд. Человек должен как-то зарабатывать себе на жизнь, и я не хочу упустить свой шанс. Именно поэтому и предлагаю свою помощь. Да, я подтверждаю, что, прочитав инструкции, даже ребенок сможет заставить батискаф двигаться, заставит его опуститься на дно или подняться на поверхность, но спасательные работы не для любителей. Поверьте мне, Вилэнд, я знаю, что говорю. Все вы – любители. Я – эксперт. Это единственное, что я умею делать в жизни действительно хорошо. Итак, вы берете меня в это путешествие?

Вилэнд посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом и тихо сказал:

– Я и не думал спускаться без вас, Тальбот.

Он повернулся, открыл дверь и жестом предложил мне идти впереди него. Он и Ройял шли за мной. Проходя по коридору, я услышал, как Кибатти запер за нами дверь, задвинув тяжелый засов и повернув ключ в замке. Такие предосторожности обеспечивали не меньшую безопасность и сохранность, чем в Английском банке, если бы не одно обстоятельство: в Английском банке кодовый стук автоматически дверь в хранилище не открывает, а здесь дверь автоматически открывалась на кодовый стук. Я запомнил и этот факт, и код. И даже если бы факт выскользнул из моей памяти, то сейчас она снова оживилась бы, так как Вилэнд снова применил этот прием у двери, находящейся в пятнадцати метрах по коридору.

Дверь открыл напарник Кибатти, живущий в комнате напротив. Эта комната была обставлена немного лучше той, из которой мы только что вышли, но в общем мало чем отличалась от нее. В ней не было ни настенных, ни напольных ковров, в ней даже не было стола, но у одной стены стояла мягкая кушетка, на которой сидели генерал и Мэри. Кеннеди, неестественно прямо, сидел на деревянном стуле в углу, а Лэрри, с вытащенным напоказ большим пистолетом и нервно бегающими глазами, лихорадочно ходил взад и вперед по комнате, словно преданно несущий свою службу сторожевой пес. Я безразлично и угрюмо посмотрел на них.

Генерал, как всегда, держался прямо и отчужденно, подчинив все свои мысли и эмоции жесткому контролю, но под глазами у него были темные круги, которых не было еще пару дней назад. Под глазами его дочери тоже были голубоватые тени, лицо ее было бледным, но довольно спокойным, хотя в нем не чувствовалось твердости и решительности ее отца. Ее слегка опущенные, хрупкие плечи заметили все. Что касается меня, то я никогда не любил женщин с железным характером. Больше всего на свете мне хотелось обнять эти хрупкие плечи, но время и место были неподходящими, и, кроме того, это могло вызвать самую непредсказуемую реакцию. А Кеннеди был Кеннеди, каким я привык видеть его: красивое жесткое лицо, похожее на гладкую бронзовую маску; казалось, ничто не тревожит его. А темновишневый китель сидел на нем лучше, чем обычно, и не потому, что он ездил к портному, а потому, что кто-то побеспокоился отобрать у него пистолет, и теперь там, где был карман, ничего не выпирало и не портило отглаженного совершенства его униформы.

Как только за нами закрылась дверь, Мэри Рутвен встала. Глаза ее сердито блестели, и я подумал, что в ней гораздо больше металла, чем мне казалось вначале. Она махнула рукой в сторону Лэрри, даже не взглянув на него.

– Неужели все это действительно необходимо, мистер Вилэнд? – холодно спросила она. – Должна ли я понимать, что теперь мы находимся на такой стадии, что с нами обращаются как с преступниками, преступниками, находящимися под вооруженной охраной?

– Почему вы не обращаете ни малейшего внимания на нашего маленького друга Лэрри? – успокаивая ее, сказал я. – Пистолет в его руке ничего не означает, он просто перестраховывается на всякий случай. Все наркоманы, или, как их называют, «снежные птички», очень нервные и возбужденные, и этот точно такой же, как они, но стоит ему взять в руку пистолет, как это вселяет в него уверенность. Скорее всего, он просрочил время очередного укола, но когда он дорвется и уколется, то вырастет на целых три метра.

Лэрри сделал пару быстрых шагов и сунул пистолет мне в живот. На этот раз движение его нельзя было назвать слишком мягким. Глаза его остекленели, на щеках пылали пунцовые пятна, ярко выделяясь на смертельно бледных щеках, из оскаленных, но плотно сжатых зубов вырывалось прерывистое дыхание, напоминающее то ли шипение, то ли какой-то странный присвист.

– Я уже предупреждал вас, Тальбот, – прошипел он, – предупреждал, чтобы оставили меня в покое. Это последнее предупреждение…

Я посмотрел через его плечо и улыбнулся.

– Оглянись, наркоман, – прошептал я и снова посмотрел за его плечо, слегка кивнув при этом.

Он слишком долго ждал очередной дозы и был взвинчен до предела, чтобы не попасть в ловушку. Я был настолько уверен, что он не устоит, что вцепился правой рукой в его пистолет, когда он только начал поворачивать голову, и когда повернул ее под максимальным углом, моя рука, с силой сжав его руку, направила дуло пистолета в сторону, а потом в пол. Если бы даже он выстрелил, то никто бы не пострадал. Вернее, исключался выстрел в упор, хотя, конечно, я не мог гарантировать того, с какой силой и в каком направлении пуля отскочит рикошетом от стальной палубы и стальных переборок.

Лэрри повернулся ко мне. Лицо его превратилось в безобразную маску ненависти и ярости. Он, задыхаясь, непрерывно бормотал какие-то ругательства и угрозы. Опустив свободную руку, попытался вырвать пистолет. Но самую тяжелую физическую работу, которую когда-либо делал Лэрри, он делал тогда, когда нажимал на поршень шприца. Он напрасно терял время со мной. Я вырвал пистолет, сделал шаг назад и резко ударил его ребром ладони по лицу, одновременно отбросив его в сторону. Я открыл пистолет и, вытащив обойму, зашвырнул ее в один угол комнаты, а пистолет – в другой. Лэрри стоял, согнувшись, у дальней стены, к которой он отлетел после моего удара. Из его носа текла кровь, а из глаз катились по щекам слезы ярости, бессилия и боли. Вид его вызвал у меня ощущение тошноты и холода.

– Все в порядке, Ройял, – не поворачивая головы, сказал я. – Можете убрать свою пушку. Представление окончено.

Но представление еще не окончилось. Я услышал резкий голос.

– Идите и поднимите пистолет, Тальбот. И обойму тоже. Вложите обойму в пистолет и отдайте его Лэрри.

Я медленно повернулся. В руке у Вилэнда был пистолет, костяшки его пальцев, нажимающих на курок, побелели. Мне все это было безразлично. Я посмотрел на Вилэнда: элегантный и сдержанный, как всегда, но напряженность руки, в которой зажат пистолет, и едва заметное учащенное дыхание выдают волнение. Странно: такие люди, как Вилэнд, никогда не позволяют давать волю своим эмоциям и уж, конечно, не вступаются за таких ничтожеств, как Лэрри.

– У вас нет желания подняться на верхнюю палубу и охладить свой пыл, Вилэнд? – спросил я.

– Считаю до пяти.

– А что потом?

– Потом я выстрелю.

– Вы не осмелитесь, – презрительно парировал я. – Такие, как вы, на курок не нажимают, Вилэнд. Иначе зачем бы нанимать своего головореза. И потом у меня есть один вопрос. Кто будет спускаться в батискафе?

– Я начинаю считать, Тальбот. – Я решил, что он малость тронулся.

– Раз… два…

– О'кей, – перебил я его, – считайте хоть до ста. Ничего не могу сказать, считать вы мастак. Могу побиться об заклад, что все математические операции вы проделаете в лучшем виде, но даю голову на отсечение, что не сможете сосчитать все те миллионы, которые потеряете только потому, что у меня нет желания поднять пистолет.

– Я могу найти других людей для того, чтобы спуститься в батискафе.

– Конечно, можете, но только не в Атлантике, где мы сейчас находимся. Здесь таких людей не найти. А у вас не так уж много времени, чтобы заниматься дурацкими играми и вставать в позу, Вилэнд. Держу пари, что самолет с людьми из Федерального бюро расследований в эту самую минуту летит в Марбл-Спрингс, чтобы расследовать ту любопытную телеграмму, которую они получили от Яблонского. А может быть, они уже прилетели? Может быть, в эту самую минуту люди из ФБР стучат в дверь виллы генерала Рутвена и спрашивают: «Где генерал?», а дворецкий отвечает: «Извините, джентльмены, но генерал только что улетел на буровую вышку». На что люди из ФБР говорят: «Мы должны немедленно позвонить генералу. Нам необходимо обсудить с ним важные вопросы». И они позвонят сюда, Вилэнд, позвонят в ту самую минуту, как кончится ураган.

– Боюсь, что он прав, мистер Вилэнд. – Неожиданная помощь пришла от Ройяла. – Времени у нас и вправду не так уж много.

Вилэнд долго молчал. Потом опустил пистолет, повернулся и вышел из комнаты.

Ройял, как всегда, не проявлял никаких признаков волнения или напряжения. Он улыбнулся и сказал:

– Мистер Вилэнд пошел к себе перекусить. Завтрак для нас всех тоже готов, – он отступил в сторону, пропуская нас вперед.

Эпизод с Лэрри и реакция Вилэнда были неожиданными и странными. Непонятная реакция. Совершенно непонятная. Я глубоко задумался, пытаясь найти этому хотя бы какое-то туманное объяснение, пока Лэрри поднимал с пола свой пистолет и обойму. Но так и не нашел объяснения внезапной запальчивости Вилэнда. Внезапно я почувствовал, что очень голоден. Посторонился, чтобы пропустить всех, кроме Ройяла. Я поступил так не из вежливости, а потому что боялся, как бы Лэрри не пустил мне пулю в спину, потом ускорил шаги, делая вид, что не пытаюсь нагнать Мэри и Кеннеди.

Пройти на противоположную сторону буровой вышки мы могли, если бы пересекли верхнюю палубу и преодолели бы при этом около тридцати метров. Сегодня на этой палубе я рано утром разговаривал с Джо Курраном. Это были самые длинные, самые мокрые и самые ветреные тридцать метров, которые мне когда-либо довелось пройти в своей жизни.

С одной стороны палубы до другой были протянуты два каната, но не помешало, если бы через всю палубу была протянута пара дюжин канатов, чтобы людей не смыло в море.

Сила ветра была фантастической, казалось, что с тех пор, как мы прибыли на буровую вышку четыре часа тому назад, сила ветра возросла вдвое. Теперь я понял, что нечего ждать прибытия на вышку лодки или вертолета, пока не утихнет ураган. Мы были полностью отрезаны от внешнего мира.

В половине третьего дня стало темно, словно наступили сумерки, и из огромной черной гряды грозовых туч, скопившихся над нашими головами, несся ветер, который набрасывался на объект Х-13 с такой бешеной силой, словно хотел вырвать его с корнем вместе со всеми его тринадцатью опорами, опрокинуть и сбросить в морскую пучину. Ветер ревел и выл, носясь по буровой вышке с неукротимой яростью, и даже на расстоянии шестидесяти метров мы слышали заглушающую глухой гром шторма какофонию, кричащую сатанинскую музыку бешеного ветра, свистящего и визжащего фальцетом, когда он прорывался через сотни стальных балок, из которых была построена вся эта устремленная ввысь громада буровой вышки. Медленно продвигаясь вперед, мы сгибались почти вдвое, выдерживая напоры встречного ветра, и, чтобы удержаться на ногах, повисали на одном из спасательных канатов, панически боясь, что он выскользнет из рук. Если кто-то выпустит этот канат, то ветер тут же собьет его с ног, и он покатится по палубе и будет катиться до тех пор, пока ветер не швырнет его за борт: именно такой была сила ветра. Он вырывают дыхание из легких, и под его острыми, как лезвие ножа, ураганными и резкими, как удары хлыста, порывами хлестал дождь, обжигая незащищенную кожу нескончаемым градом тяжелых капель, похожих на крошечные свинцовые пули.

Мэри первой пробивала себе путь, пересекая охваченную стихией палубу, и почти вплотную за ней двигался Кеннеди, одной рукой вцепившись в канат, а второй крепко обхватив девушку за талию. В другое время у меня могло бы появиться желание поразмышлять на тему о счастье, о том, что некоторым людям чертовски везет и что, наверное, они родились в рубашке. Но сейчас у меня на уме были гораздо более важные вещи. Я подошел к Кеннеди совсем близко и, почти наступая ему на пятки, приблизил свою голову к его голове и, стараясь перекричать шум шторма, крикнул:

– Пришло ли хоть слово?

Он был умен, этот шофер. Не убыстрил и не замедлил своих шагов и не обернулся, только едва заметно покачал головой.

– Проклятье! – крикнул я. – Вы звонили?

Он снова покачал головой. На этот раз я увидел в его кивке нетерпение, но подумав, чем он рискует, не мог упрекнуть его. У него действительно было очень мало шансов услышать или узнать что-либо, ведь Лэрри все время крутился вокруг него, размахивая своим огромным пистолетом. Крутился с той самой минуты, как Кеннеди появился на буровой вышке.

– Мне необходимо переговорить с вами, Кеннеди! – крикнул я.

На этот раз он тоже услышал меня: кивок был едва заметен, но я уловил его.

Мы наконец-то перешли на другую сторону палубы, прошли в тяжелую запирающуюся на скобу дверь и сразу же очутились в совершенно ином мире. Дело не в том, что внезапно наступила тишина, не в том, что стало тепло, не в том, что не было больше дождя и ветра, нет, главное было не в этом, хотя это несомненно имело свой положительный эффект: по сравнению с другой стороной буровой вышки, откуда мы только что добрались сюда, эта сторона была похожа на роскошный отель.

Вместо холодной стали переборок стены были отделаны какой-то разновидностью пластика, то ли полифена, то ли формика, в виде панелей, окрашенных в приятные для глаз пастельные тона. Пол выстлан толстой, заглушающей звуки шагов резиной. Расстеленная нам под ноги ковровая дорожка шла от одного до другого конца коридора. Вместо резкого, ничем не затененного света висящих над головой ламп, разбросанных в беспорядке, от закрепленных в панелях неоновых трубочек шел теплый рассеянный свет. В коридоре было несколько дверей. Одна или две из них были открыты, что позволяло видеть прекрасно обставленные комнаты, мебель в которых напоминала мебель кают старшего офицерского состава на линкорах. Бурение нефтяных скважин вынуждает людей жить в тяжелых условиях, но в часы, свободные от работы, бурильщики на этой буровой вышке, видимо, жили совсем неплохо. Найти такой комфорт, граничащий почти с роскошью, в металлическом марсианском сооружении, находящемся на расстоянии многих километров от берега в открытом море, казалось чем-то сверхъестественным и вместе с тем, как ни странно, нелепым.

Но более всего из всех этих проявлений комфорта меня удивило то, что там были скрытые громкоговорители, расположенные вдоль коридора через определенные интервалы. Из них доносилась музыка, тихая, но достаточно громкая для той цели, которую я поставил перед собой. Когда последний из нас пересек порог комнаты, Кеннеди повернулся и посмотрел на Ройяла.

– Куда мы, направляемся, сэр? – Да, он действительно был образцовым шофером: любой, кто обратился бы к Ройялу и назвал бы его «сэр», заслуживал медали.

– В комнату генерала. Идите впереди.

– Я привык обедать вместе с бурильщиками, – твердо сказал Кеннеди.

– Только не сегодня. Не теряйте времени на споры и поторопитесь.

Кеннеди тут же поймал его на слове. Вскоре почти все отстали от него метра на три. Все, за исключением меня. Я знал, что времени у нас в обрез, и тихо, наклонив голову и не глядя на него, прошептал:

– Можем ли мы позвонить по телефону в город?

– Нет. Разговор прослушают. Один из людей Вилэнда постоянно дежурит в радиорубке, где работает оператор, соединяющий буровую вышку с городом. Человек Вилэнда прослушивает все разговоры: и когда звонят сюда, и когда звонят отсюда.

– Вы видели шерифа?

– Я видел его помощника. Он получил какое-то сообщение.

– Как они дадут нам знать, если все пройдет удачно?

– Сообщат генералу, что вы… или человек, похожий на вас, арестованы в Джексонвилле в то время, когда он отправился на север…

Мне захотелось громко выругаться, но я удовлетворился тем, что выругался про себя. Возможно, это лучшее, что пришло им в голову за такое короткое время, но это решение было неудачным и граничило с провалом. Постоянный оператор мог действительно передать сообщение генералу, и я, если бы мне крупно повезло, мог случайно, оказаться рядом с ним в это время. Но подручный Вилэнда, наблюдающий за оператором, сообразил бы, что сообщение фальшивое, или вообще не передал бы его, или передал бы с опозданием на несколько часов, да и то в виде шутки. Кроме того, не было ни малейшей уверенности в том, что даже тогда это сообщение могло бы достичь моих ушей. Все, все могло провалиться. Люди могли умереть только из-за того, что я не получил это, так необходимое мне известие. Это уже была не неудача, это был провал. Тревога и огорчение, которые я испытывал, были настолько сильными, а крайняя необходимость получения известия настолько отчаянной, что я стал мучительно искать выход.

Музыка неожиданно оборвалась. В это время я и Кеннеди как раз поворачивали за угол, который на какую-то секунду отрезал нас от остальных. Я воспользовался этим и, замедлив шаги, тихо спросил:

– Оператор, работающий на коротких волнах, дежурит постоянно или нет?

Кеннеди колебался.

– Не знаю. Мне кажется, что когда он куда-нибудь уходит, то включается звуковой сигнал. – Я знал, что он имеет в виду. Когда по какой-то причине оператор вынужден выйти из радиорубки и оставить радио без присмотра, а в это время кто-то звонит издалека, то на этот случай в радиорубке имеется прибор, подающий звуковой сигнал, который поступает на пост прослушивания.

– Вы умеете работать на коротковолновом передатчике? – спросил я. Он покачал головой.

– Вы должны помочь мне, Кеннеди. Очень важно, чтобы…

– Тальбот!

Это был голос Ройяла. Он слышал мои слова, я был уверен, что он слышал их. Если у него появится хоть малейшее подозрение, можно считать, что я и Кеннеди обменялись последними словами в своей жизни и что с нами покончено. Я быстро преодолел ступеньки, на которые отстал, но потом стал все больше замедлять шаг и оглядываться по сторонам с выражением удивления на лице. Ройял был в трех метрах от меня, но я не заметил никаких признаков подозрительности или враждебности на его лице. Вместе с тем его лицо никогда не отражало его впечатлений или настроений: Ройял давным-давно забыл, что на его лице может быть какое-то выражение.

– Подождите здесь, – отрывисто сказал он, прошел вперед, открыл дверь, заглянул в комнату, огляделся вокруг и сделал нам знак, приглашая войти. – Все в порядке. Проходите.

Мы вошли. Комната была большая, более шести метров длиной, и роскошно обставленная. От стены до стены красный ковер, квадратные с матовыми стеклами окна обрамляли красные шторы, на креслах зеленые с красным ситцевые чехлы. В одном углу комнаты находился бар, рядом с которым стояли высокие стулья с сиденьями, обитыми красной кожей, вблизи от двери стоял стол с поверхностью из пластика и вокруг него восемь стульев. В противоположном углу, как раз напротив бара, был альков, отделенный занавеской от остальной части комнаты. Это была столовая, двустворчатые двери которой открывались внутрь. В этой столовой генерал обедал, когда приезжал на буровую, обходясь там без особых удобств.

Вилэнд уже ожидал нас. Казалось, к нему вернулись его обычное хладнокровие и невозмутимость, и я должен был согласиться с тем, что его холеное лицо с гладкой кожей, аккуратными усиками и благородной сединой на висках как нельзя лучше вписывалось в интерьер этой роскошной комнаты.

– Закрой дверь, – сказал он Лэрри и, повернувшись ко мне, кивнул в сторону занавешенного алькова. – Вы будете обедать там, Тальбот.

– А как же иначе, – согласился я. – Вы меня наняли. Я ваш слуга и должен есть на кухне.

– Вы будете обедать там по той простой причине, по которой не встретили в коридоре ни одной живой души по дороге сюда. Неужели думаете, что нас устроит бригада бурильщиков, члены которой будут бегать взад и вперед и кричать направо и налево о том, что по буровой вышке расхаживает Тальбот, убийца, которого разыскивает полиция? Не забывайте о том, что здесь есть радио и что сюда ежедневно доставляются свежие газеты… Мне кажется, пора пригласить официанта, генерал. А вы какого мнения на этот счет?

Я откинул занавеску, прошел в альков и сел на стул, стоящий у маленького столика. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Меня тревожил Ройял. Я воспрянул бы духом, если бы узнал, что он ни в чем не заподозрил меня, что подошел к нам, желая убедиться, что все в порядке, прежде чем мы пошли в столовую генерала. Вместе с тем я лихорадочно искал, где совершил ошибку и чем выдал себя. Мое внимание было слишком занято животрепещущими проблемами, и я совсем забыл, что должен играть роль убийцы. Если бы я был настоящим убийцей, которого разыскивает полиция, то старался бы прятать лицо при виде людей и никогда бы не ходил один, стараясь смешаться с другими людьми и затеряться среди них. Со страхом заглядывал бы за каждый угол, прежде чем идти дальше. Но я не делал ничего подобного. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем Ройялу придет в голову удивиться, почему я не предпринимал никаких мер предосторожности.

Я услышал, как открылась дверь и в комнату кто-то вошел. Наверное, это официант. Генерал снова стал хозяином, а Вилэнд превратился в его подчиненного и гостя: талант генерала переходить от одной роли к другой, его удивительный дар владеть собой в любых обстоятельствах производили на меня все большее впечатление по мере того, как я наблюдал за ним. У меня появилась надежда, что разумно рассказать генералу кое-что из происходящего. Попробовать найти у него поддержку и помощь в одном серьезном деле. Теперь я убедился, что он отлично может скрывать свои истинные чувства и может играть на два фронта, если этого потребует ситуация. Но все дело в том, что он был за тысячу километров от моей надежды вступить с ним в контакт.

Генерал отдал официанту какое-то распоряжение, и тот вышел. Почти целую минуту в комнате царила полная тишина. Потом кто-то встал, и я услышал звук открываемых бутылок и звон бокалов. Такие мелочи, как убийство и насильственное принуждение к поднятию со дна моря затонувших миллионов, не могут помешать соблюдению традиционных многовековых обычаев гостеприимства, которыми издавна славятся южные штаты Америки. Если бы я заключил пари, что генерал собственной персоной выполняет обязанности бармена, то я бы выиграл, но если бы мне привелось заключить еще более убедительное пари, что генерал никогда не пригласит к столу убийцу Тальбота, то я бы проиграл. Вскоре занавеска алькова была откинута в сторону, и генерал собственноручно поставил передо мной на стол наполненный бокал. В течение нескольких секунд он стоял, наклонившись над маленьким столиком, и смотрел на меня таким взглядом, каким никто не удостоит человека, зная, что он – убийца, зная, что он похитил его дочь и угрожал убить ее. Это был долгий, оценивающий, внимательный взгляд, и потом, к моему величайшему удивлению, углы его рта приподнялись в улыбке, и он подмигнул мне. Я не верил своим глазам, но ошибка исключалась: он улыбнулся и подмигнул мне. А еще через мгновение вышел, и занавеска снова отгородила мой альков, отрезав меня от собравшейся в комнате компании. То, что произошло, мне не пригрезилось и не было плодом моего воображения. Генерал был на моей стороне. Я не мог предположить, насколько надежно он перешел на мою сторону, так как не имел ни малейшего понятия о том, какие причины заставили его переменить мнение обо мне в мою пользу. Возможно, он что-то узнал, возможно, что-то заподозрил. Только в одном я был уверен: его дочь не сказала ему обо мне ни слова. Я сделал ей достаточно сильное внушение о необходимости соблюдать абсолютную секретность.

Из комнаты доносился шум голосов, и, прислушавшись, я понял, что говорит генерал Рутвен.

– Это чертовски оскорбительно и совершенно нелепо, – говорил он голосом, которого я никогда не слышал раньше: сухим, ледяным голосом, которым говорят тогда, когда хотят достичь максимальной степени убедительности, чтобы подавить сопротивление непокорного совета директоров. – Я не виню Тальбота, хоть он и убийца. Это размахивание пистолетом, эту мелочную опеку над ним пора прекратить. Я настаиваю на этом, Вилэнд. В этом нет никакой необходимости. Никогда не думал, что такой человек, как вы, Вилэнд, устроит такую дешевую мелодраму. – Генерал горячился все больше, он говорил о том, что меня пасут, словно овцу, и все время держат под дулом пистолета. – Посмотрите, какая погода, Вилэнд… По крайней мере, в ближайшие двенадцать часов никто не сможет вырваться отсюда… Нет никаких оснований устраивать переполох, и вам известно, что кто-кто, а я уж меньше всего заинтересован в этом… Я готов поручиться за дочь и за Кеннеди.

Генерал был колючим, колючим, как игла, он был гораздо колючее Ройяла или Вилэнда. Правда, немного запоздал выступить против надзора за мной. Мне казалось, он выдал эту тираду потому, что фактически боролся не за мою, а за свою собственную свободу, быть может, даже за свою жизнь. Впрочем, еще более вероятно, что он боролся за своего шофера. И что самое главное, он добился победы. Вилэнд пошел на уступки, но с условием, что когда он и Ройял будут спускаться в батискафе в море, то генерал, его шофер и Мэри проведут время в комнате над колонной с людьми Вилэнда. Я до сих пор не имел понятия, сколько людей было у Вилэнда на буровой вышке, но думал, что если не считать Лэрри, Кибатти и его напарника, то там было еще по меньшей мере три человека. И этими тремя будет в отсутствие Вилэнда и Ройяла распоряжаться Кибатти.

Вскоре разговор прервался, так как снова постучали в дверь. Официанты поставили на стол блюда с едой и хотели обслужить гостей генерала, но он сказал, что их услуги им не потребуются. Как только за ними закрылась дверь, он сказал:

– Мэри, будь добра, отнеси что-нибудь Тальботу.

Я услышал, как ножки стула тихо скользнули по ковру, чей-то голос сказал:

– Если вы не возражаете, сэр… – это был голос Кеннеди.

– Благодарю вас, Кеннеди. Подождите минутку, пока дочка разложит на тарелки еду.

Вскоре занавеску снова откинули, и Кеннеди осторожно поставил передо мной тарелку. Кроме тарелки, положил на стол маленькую записную книжечку в переплете из голубой кожи. Потом выпрямился, безразлично посмотрел на меня и вышел.

Он ушел так быстро, что я не успел осознать важности того, что он сделал. Он хорошо понимал, что, каких бы уступок в свободе передвижения ни добился генерал, меня они не касались. С меня не спустят глаз ни на минуту. Кеннеди знал, что наш последний шанс переговорить утерян. Но пока эта маленькая записная книжка в голубом переплете лежала рядом, этот последний шанс связи все еще оставался.

Это была не совсем обычная записная книжка. Это было нечто среднее между книжкой, в которой ведут дневники, и книжкой, в которую заносят расходы. В корешок переплета был всунут тоненький карандаш. Такими книжками пользуются также владельцы гаражей и владельцы автомагазинов в канун Рождества, чтобы можно было быстрее обслужить своих покупателей. Они делают записи в книжке, а клиент рассчитывается за свои покупки в удобное для себя время. Почти все шоферы тоже имели такие книжки и вносили в них расходы: стоимость бензина, масла, ремонта, число пройденных километров и расход бензина. Меня, конечно, все эти статьи расходов совершенно не интересовали: меня интересовали только пустые строчки на страницах книжки и маленький, такого же голубого цвета, как переплет, карандаш.

Одним глазом я посматривал на занавеску, другим – на записную книжку, внимательно прислушиваясь к голосам и звукам, доносящимся из-за занавески. Я писал минут пять правой рукой, стараясь уложиться в это короткое время и написать Кеннеди все, что хотел, но не смог сказать ему. Когда дело было сделано, я совершенно резонно почувствовал себя удовлетворенным, хотя многое еще зависело от случая. Но мне больше ничего не оставалось. Отдаться на волю случая входило в правила этой игры.

Минут через десять после того, как я кончил писать, Кеннеди принес мне чашку кофе. Книжечки на столе он не увидел, но без всяких колебаний сунул руку под лежащую перед мной скомканную салфетку, вытащил книжечку и быстро сунул ее в карман. Я полностью доверял теперь Симону Кеннеди.

Через пять минут Вилэнд и Ройял отвели меня на другую сторону буровой вышки. Преодолевать бешеные порывы ветра, свирепствующего на открытой палубе, на этот раз было ничуть не легче, чем полчаса тому назад. За это время, пока мы находились в уютной столовой, тьма сгустилась настолько, будто наступила ночь.

В три часа двадцать минут я снова влез в батискаф, плотно захлопнув над головой его крышку.

Глава 10

В половине седьмого вечера я вылез из батискафа и был очень доволен, что наконец-то выбрался оттуда. Когда не занят работой, – а я занимался ею точно по часам одну минуту, а потом не пошевелил и пальцем – время тянется очень медленно и томительно. Тем более что внутри батискафа нет ничего, что могло бы ослабить напряжение. Я сказал Кибатти, чтобы он открыл люк и один поднялся по ста восьмидесяти железным ступенькам в верхнюю камеру. Ройял был уже там. В полном одиночестве.

– Кончили работу, Тальбот? – спросил он.

– Сделал все, что можно было сделать. Теперь мне нужны бумага, карандаш и инструкции по эксплуатации батискафа, и если я прав, а я думаю, что прав, смогу через пять минут после того, как снова спущусь в кабину батискафа, запустить все моторы. Где Вилэнд?

– Минут пять тому назад его позвал генерал.

Да, видно, старик – крепкий орешек.

– Они куда-то уехали, а куда, мне неизвестно.

– Это не имеет значения. У меня на все дела и на то, чтобы разобраться с инструкциями, уйдет не больше получаса. Можете доложить, Ройял, что вскоре после семи батискаф будет готов к спуску. Итак, повторяю: мне нужна бумага, тишина и покой для того, чтобы сделать расчеты. Где я могу поработать поблизости отсюда?

– А здесь вы можете работать? – тихо спросил Ройял. – Я попрошу Кибатти, чтобы он принес вам бумагу.

– Если вы думаете, что я буду работать, а Кибатти все время торчать рядом и наблюдать за мной своими рыбьими глазами, то ошибаетесь, – на какое-то мгновение я задумался. – Когда мы возвращались сюда, то проходили мимо какой-то похожей на кабинет комнаты. Она находится в нескольких метрах отсюда в коридоре. Комната была открыта. Я видел в ней хороший стол и все необходимое для работы. Вам остается только дать мне бумагу и инструкцию.

– Хотите в эту комнату? Ну что ж, никто, наверное, от этого не пострадает, а? – Ройял пожал плечами и отступил в сторону, пропуская меня. Когда я вылез наружу, тут же появился Кибатти. Не успели мы пройти метра три по коридору, как я услышал за спиной весьма убедительный глухой стук задвигаемого засова, а потом – как повернулся ключ в двери. Кибатти относился к своим обязанностям со всей ответственностью хранителя замка.

Пройдя половину коридора, я через открытую дверь снова увидел эту комнату, маленькую, но обставленную довольно комфортабельно. Посмотрев через плечо на Ройяла, увидел, что он кивнул, и вошел. Комната выглядела, как офис архитектора. Там была пара больших чертежных досок на подставках. Над досками укреплены лампы дневного света. Я прошел мимо досок, так как меня привлекал большой стол, поверхность которого была обтянута кожей. Рядом со столом стояло удобное кресло.

Ройял оглядел комнату. Он был в своем репертуаре. Может, привычка? Да, Ройял всегда был предельно осторожным. Невозможно представить, чтобы он сидел где-то спиной к двери или спиной к окну, как невозможно представить его с блеском в глазах. Мне кажется, он не изменил бы своей привычке, даже если бы находился в детской комнате. Правда, на этот раз он осмотрел комнату больше с точки зрения оценки ее в качестве тюремной камеры. То, что он увидел, видимо, удовлетворило его: не считая порога, через который мы только что переступили, второй выход из комнаты был только через застекленное окно, выходящее на море. Ройял взял стул, стоящий прямо под лампами дневного света, установленными над головой, и закурил сигарету. Сидел и молчал. Свет лампы поблескивал на его гладких золотистых волосах. Его не отражающее никаких мыслей и настроений лицо находилось в тени. Он сидел не более чем в полутора метрах от меня. В руках у него ничего не было. Правда, он мог бы запросто вытащить свой маленький черный пистолет и всадить мне две пули промеж глаз прежде, чем я проделал бы половину пути к его креслу. Но, видимо, карты еще не предсказывали гибели, по крайней мере, моей гибели.

Я потратил десять минут на то, чтобы написать на листке бумаги какие-то цифры. Время от времени, от нечего делать, передвигал взад и вперед рейсшину на чертежной доске, изучая одновременно прокладку электропроводов и, естественно, не получая никаких разумных результатов. Я щелкал языком от нетерпения, почесывал концом карандаша голову, сжимал губы и с возрастающим раздражением смотрел на стены, дверь и окно. Но чаще всего раздраженно смотрел на Ройяла. И в конце концов он заметил это слишком явной была демонстрация моего раздражения, чтобы продолжать оставаться в неведении о моем отношении к нему.

– Мое присутствие раздражает вас, Тальбот?

– Что? Как сказать, не то, чтобы… но только я не могу получить…

– Значит, вам работается не так легко, как вы думали, а?

Я злобно и молча уставился на него. Если он промолчит, мне ничего не останется, как самому подсказать ему убраться отсюда. К счастью, он сам пришел мне на выручку.

– Я так же, как и вы, хочу, чтобы это дело подошло к концу. Мне сдается, что вы относитесь к таким людям, которые не любят, когда их отвлекают, – он легко поднялся на ноги, посмотрел на бумагу, которая лежала передо мной, поднял одной рукой свой стул и направился к двери. – Лучше подожду снаружи.

Я молча кивнул головой. Он вынул ключ из двери, вышел в коридор и запер дверь на ключ. Я встал, на цыпочках подкрался к двери и замер.

Долго ждать не пришлось. Не прошло и минуты, как я услышал шум шагов в коридоре и чей-то голос:

– Извини, Мак, – человек говорил с явным американским акцентом, и не успел он произнести эти слова, как послышался сильный, глухо прозвучавший удар. Этот тяжелый удар заставил меня сморщиться, словно от боли. Через мгновение ключ повернулся в замке, и дверь открылась. Я помог втащить в комнату тяжелый груз.

Этим тяжелым грузом был Ройял, бездыханный и сразу похолодевший, как камбала. Мы подтащили его к порогу. Человек в плаще приподнял его над порогом, перетащил через порог и запер ключом дверь. Не медля ни минуты, человек начал энергично стаскивать с себя плащ, пальто и краги. Под этой одеждой я увидел темно-бордовый, безупречный, как всегда, китель.

– Неплохо, – пробормотал я, – и маскировка, и американский акцент. Вам удалось обмануть даже меня.

– Самое главное, мне удалось обмануть Ройяла, – Кеннеди наклонился и посмотрел на начинающую синеть ссадину на виске Ройяла. – Жаль, если я саданул его слишком сильно. – Кеннеди действительно очень встревожился. Точно так же встревожился бы и я, если бы случайно наступил на тарантула.

– Ничего, он выживет, Симон. Зато вы получили удовольствие, которое пришлось неоднократно откладывать. – Я сбросил одежду и стал быстро натягивать плащ. – Вам удалось договориться? Материалы в мастерскую доставлены?

– Послушайте, Тальбот, – укоризненно сказал он. – У меня было всего три часа, и ни одной минутой больше.

– Этого времени вполне достаточно. А что если наш друг начнет проявлять признаки жизни?

– Тогда я снова приму такие же меры, – задумчиво сказал Кеннеди.

Я улыбнулся и вышел из комнаты. Неизвестно, сколько времени генералу удастся продержать Вилэнда по поводу того ложного поручения, ради которого он вызвал его, но я подозревал, что не особенно долго. Вилэнд уже, наверное, начал тревожиться, что слишком долго отсутствует. Может быть, я сослужил себе дурную службу, сообщив ему, что агенты ФБР ждут не дождутся улучшения погоды, чтобы приехать на буровую и начать допрос генерала Рутвена. Но тогда на меня был наставлен пистолет Вилэнда, он угрожал убить меня, и мне ничего не оставалось, как выбросить вперед руку и ухватиться за самую толстую соломинку, которая попалась на глаза.

Ветер на открытой верхней палубе пронзительно свистел и сбивал меня с ног с такой же силой, как прежде, но направление ветра переменилось, и я должен был пробиваться, идя ему навстречу. Теперь это был северный ветер, и я понял, что центр урагана тоже переместился куда-то на север в направлении Тампы. Казалось, ветер и море через несколько часов успокоятся. Но в эту минуту ветер был таким же сильным, как прежде, и, пересекая палубу, я шел, согнувшись почти вдвое и вытянув далеко вперед голову и плечи, подставляя их яростным порывам ветра. При этом моя голова была повернута в ту сторону, откуда шел. Мне показалось, что недалеко от меня, в полутьме, маячит какая-то фигура, вцепившаяся в канат и медленно ползущая по нему вперед. Этот кто-то был позади меня, но я не обратил на него особого внимания. Наверное, люди пользовались спасательными канатами с утра и до вечера.

Время, когда я проявлял осмотрительность и боялся любой опасности, внимательно обследовал все, что подстерегало меня на пути, осталось позади. Теперь пришло другое время: надо идти ва-банк, все или ничего. Добравшись до другой стороны палубы, я прошел по широкому коридору, где сегодня днем шепотом говорил с Кеннеди, и в конце коридора повернул не налево, куда мы поворачивали раньше, а направо. Потом остановился, чтобы сориентироваться, и направился к широкому трапу, который, как сказала Мэри, вел к палубе буровой вышки. По палубе бродило несколько человек. Одна из открытых дверей комнат, мимо которых я проходил, видимо, была комнатой отдыха. В ней сидело много людей, окутанных голубоватым дымом: видимо, все бурильные работы на верхней палубе прекращены. Это обстоятельство отнюдь не тревожило бурильщиков: их десятидневная вахта полностью оплачена с того самого момента, как они покинули берег, и до того дня, когда они вернутся. Меня это тоже не тревожило, так как целью моих устремлений была рабочая палуба, и отсутствие суеты и передвижений, которые в обычное время здорово помешали бы, теперь намного облегчили мою задачу.

Я снова повернул за угол и едва не столкнулся нос к носу с двумя людьми, которые горячо спорили о чем-то. Это были Вилэнд и генерал. Говорил Вилэнд, но, увидев приближающегося к ним человека, он замолчал и посмотрел на меня. Извинившись, что толкнул, я продолжал спускаться. Я был уверен, что он не узнал меня: клеенчатая шапка была надвинута почти на глаза, а развевающийся на ветру воротник плаща был поднят до самого носа. Но самой лучшей маскировкой было то, что я распрощался со своей хромотой. И все же, несмотря на все эти предосторожности, у меня появилось отвратительное ощущение, что между лопаток пробежал озноб. Оно сохранялось до тех пор, пока не свернул за угол. Я не знал, что в дальнейшем сулит этот явный спор между генералом и Вилэндом – хорошее или плохое. Если генералу удалось серьезно заинтересовать Вилэнда в какой-то спорной проблеме, сулящей немедленную личную выгоду для них обоих, тогда все к лучшему, но если Вилэнд протестовал против этого и доказывал, что это только никому не нужная отсрочка, дело могло принять очень плохой оборот. Если Вилэнд вернется на другую сторону буровой вышки раньше меня, лучше вообще не думать об этом, потому что последствия будут губительными. И я старался не думать о них. Вместо этого побежал, не обращая внимания на удивленные взгляды немногих людей, находящихся поблизости. Они, конечно, никак не могли понять причину такой бешеной активности, когда их сегодняшний рабочий день уже превратился в хорошо оплаченный праздник. Я добежал до трапа и стал подниматься, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Мэри, плотно завернувшаяся в пластмассовый плащ с капюшоном, ждала у закрытой двери на верхней ступеньке. Увидев меня, она отпрянула назад и вскрикнула от испуга – так внезапно выросла перед ней моя фигура. Немного придя в себя, она оттянула воротник моего плаща, чтобы убедиться, что это я.

– Вы! – она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – А ваша больная нога… Почему вы не хромаете?

– Я никогда не хромал. Это уловка. Самая гарантированная уловка, чтобы одурачить наиболее подозрительных. Кеннеди передал, для чего вы нужны мне?

– Да. Он сказал, что я должна быть чем-то вроде сторожевого пса и нести караульную службу.

– Правильно. Я не хочу получить пулю или нож в спину в радиорубке. Сожалею, что мне пришлось остановить свой выбор на вас, но у меня нет иного выхода. Где находится эта радиорубка?

– Надо войти в эту дверь, – показала она, – и пройти около пятнадцати метров вперед.

– Пойдемте, – я схватил дверную ручку и неосторожно повернул ее.

Дверь с силой распахнулась, и если бы я не так крепко сжимал ручку, то свалился бы к подножию лестницы. Мощный порыв завывающего ветра отбросил и меня и дверь на переборку с такой силой, что перехватило дыхание. Меня наверняка оглушило бы, если бы не смягчившая удар штормовка, когда я затылком врезался в стальную переборку. Какое-то мгновение никак не мог прийти в себя. Голова кружилась, перед глазами мелькал калейдоскоп цветной оскольчатой мозаики. Согнувшись пополам, пытался противостоять напору урагана и, заливаясь болезненным кашлем, старался набрать хоть немного воздуха в легкие и справиться с болевым шоком. Потом я выпрямился и, шатаясь, прошел в дверь, таща за руку Мэри. Дважды я пробовал плотно прикрыть дверь, но не мог сделать это даже наполовину. Я прекратил эти безуспешные попытки: снизу надо было бы послать целый взвод рабочих, чтобы справиться с этой дверью и плотно закрыть ее. Мне некогда было возиться, у меня более важные дела. Это была кошмарная ночь, темная, заполненная воем ветра ночь. Я почти совсем прикрыл глаза, оставив только узкие щелочки. Только так можно было выдержать хлесткие, кинжальные удары дождя и ветра. Потом поднял голову вверх и посмотрел на черное небо. Метрах в шестидесяти над моей головой был отчетливо виден огонь маяка, установленного на самом верху буровой вышки для того, чтобы давать сигнал пролетающим мимо самолетам. Правда, в такую ночь, как эта, маяк был абсолютно бесполезен, если только в небо не поднялся сумасшедший летчик, желающий продемонстрировать кому-то мастерство и похвастаться, что может летать даже в такую погоду. Использовать свет маяка для освещения палубы было абсолютно бесполезно. Вместе с тем, отсутствие света давало и большой выигрыш. Если отрицательным фактором была возможность столкнуться в темноте с какой-либо опасностью, так как я шел наугад и ничего не видел, и даже покалечиться, то положительным фактором было то, что другие люди не видели, куда я направляюсь.

Взявшись за руки, раскачиваясь и спотыкаясь, я и Мэри, словно пьяные, брели вперед, пересекая палубу и направлясь к квадратному пятну света, отбрасываемого на палубу из невидимого нам окна. Мы дошли до двери на южной стороне, расположенной за ближайшим углом, и укрылись там от ветра. Не успел я нагнуться, чтобы посмотреть в замочную скважину, как Мэри схватилась за ручку, толкнула дверь и вошла в небольшой неосвещенный коридор. Чувствуя себя довольно глупо, я выпрямился и последовал за ней. Она тихо прикрыла за нами дверь.

– Входная дверь – в дальнем конце справа, – прошептала она. Затем обхватила обеими руками мою шею и прошептала на ухо: – Мне кажется, в радиорубке кто-то есть. – На расстоянии полуметра голоса ее никто бы не услышал.

Я замер и прислушался. Руки Мэри все еще обвивали мою шею. В другое время я мог бы простоять так всю ночь. Но сейчас время было самое неблагоприятное:

– А может, они просто оставили свет, чтобы оператор не сбился с пути по дороге к рубке, если зазвонит сигнал тревоги?

– Мне кажется, я слышала какое-то движение, – прошептала она.

– Сейчас некогда осторожничать. Оставайтесь в коридоре, – пробормотал я. – Все будет, как надо, – я ободряюще пожал ее руки, снимая их со своей шеи и горько размышляя о том, что Тальботу «везет», как всегда. Затем прошел вверх по коридору, открыл дверь и вошел в радиорубку.

Какое-то мгновение я стоял в дверях, мигая от яркого света, но мигая не слишком быстро, чтобы успеть разглядеть того, кто был в радиорубке. Крупный дородный парень, сидящий у радиостола, повернулся на вращающемся стульчике, как только открылась дверь. Даже если я не увидел бы его, то через какую-то долю секунды услышал бы, как он вскочил, оттолкнув свой вращающийся стул, и тот с громким стуком упал на пол. С быстротой, удивительной для такого крупного мужчины, парень повернулся ко мне лицом. Он был выше меня, гораздо шире в плечах и более тяжелого веса. И гораздо моложе. У него были до синевы выбритые скулы, черные глаза, черные волосы и лицо бандита. Такие лица можно иногда встретить в первом или втором поколении итало-американцев. Если он был радистом, то я – королевой Шебой.

– К чему вся эта паника? – быстро спросил я. Это был мой лучший американский акцент, и он был ужасен. – Босс просил передать вам сообщение.

– Какой босс? – тихо спросил он. У него была мускулатура чемпиона в тяжелом весе и соответствующее лицо. Такие данные не всегда свидетельствуют о том, что перед вами идиот, и этот парень не был идиотом. – Покажите мне ваше лицо, Мак.

– Какая муха вас укусила? – я опустил воротник пальто. – Вы этого хотите?

– А теперь шляпу, – спокойно сказал он.

Я снял шляпу, бросил ему в лицо и одновременно услышал, как из его губ вырвалось одно-единственное слово:

– Тальбот!

Я нырнул вниз одновременно с тем, как бросил в него шляпу, и ударил его поддых левым плечом, вложив в этот удар всю свою силу. Я словно врезался в ствол дерева, но он оказался не таким устойчивым, как дерево, и отлетел в сторону.

Его голова и плечи врезались в дальнюю стенку. Удар был такой, что от него задрожала не только радиорубка, но и ее металлический фундамент. Он должен был рухнуть на пол, но этого не произошло. Более того, я мог бы поклясться, что он и глазом не моргнул. Парень поднял одно колено в яростном пинке, который мог бы оказаться для меня последним печальным прощанием, если бы его нога угодила в то место, куда он намеревался попасть. К счастью, этого не произошло, она угодила мне в грудь и в плечо с вполне достаточной силой, чтобы опрокинуть меня на бок. А в следующий момент мы, сцепившись, покатились по полу, пиная друг друга ногами, молотя кулаками, размахивая в воздухе всеми своими конечностями.

Два серьезных обстоятельства были не в мою пользу: тяжелый плащ сковывал мои движения, и хотя он смягчал удары, которые наносил мой противник, все-таки лишал мои собственные удары присущей им силы. Второе обстоятельство не в мою пользу было еще важнее: он был молод. Кроме того, было еще одно соображение, которое я должен был учитывать. Совершенно очевидно, что он жаждал превратить всю радиорубку в свалку, заваленную разбитой мебелью и радиодеталями, что меня абсолютно не устраивало. Все, буквально все зависело от того, удастся ли мне сохранить радио в целости и сохранности. Теперь мы оба катались по столу, на котором стояло радио, и я находился внизу. Из этого положения я хорошо видел, что одна из ножек стола начала оседать и расщепляться под двойным весом наших катающихся по столу тел.

К этому времени я уже порядком выдохся и чувствовал себя неважно. Я видел, что у этого парня сильные руки, а не пара гнущихся оглоблей, и тяжелые, как гири, кулаки. Кроме того, меня приводил в отчаяние один вид шаткого радиостола. Особенно яростный удар, словно мне врезали по ребрам тяжелой дубинкой, привел к тому, что я, болезненно глотнув воздух, безжизненным мешком свалился на пол. Пользуясь моей беспомощностью, он тут же поднял свой правый молот, чтобы вбить меня в пол. Я поднял правое колено и одновременно изо всех сил ударил его ребром правой ладони по вытянутой шее. Ударил настолько сильно, насколько позволил связывающий движения моих рук плащ.

Согласно всем правилам, парень должен был рухнуть, как легковес, но, видимо, он никогда не читал этих правил. И все же я доконал противника: его мучительный стон был таким же неподдельным, как мой собственный фальшивым. На какое-то мгновение он ослеп, но за это мгновение я, словно червяк, успел отползти в сторону и начал перекатываться до тех пор, пока не докатился до полуоткрытой двери, через которую я так недавно вошел в радиорубку. Я мог бы тогда добить его, но не воспользовался этим шансом, не схватил сломанную ножку стола, который каким-то чудом не упал на стальной пол радиорубки.

Он действительно оказался на редкость выносливым парнем. К тому времени, как я встал на ноги, он тоже поднялся. Он качался, но все же стоял на ногах. Какоето время мне казалось, что парень потерял всякий интерес к рукопашной. Но он поднял тяжелый деревянный стул, который со свистящим звуком перелетел через его плечо. Я едва успел отскочить в сторону и услышал, как стул ударился в дверь за моей спиной и развалился на куски. Мне повезло. Оказалось, что этот стул был его единственной дальнобойной артиллерией. Бомбардировка прекратилась, но атакующие войска быстро продвигались вперед. Он снова бросился на меня, но мне удалось уклониться от этого наскока разъяренного быка и, перевернувшись на 180 градусов, я приготовился встретить его новую атаку.

Но атаки не последовало. Стоя на коленях, он оскалил зубы и смотрел на меня глазами, превратившимися в пару злобных щелочек на смуглом лице, руки его упирались в стену позади, чтобы легче было встать на ноги. И тут я увидел узкое запястье руки в белой перчатке в дверном проходе сзади него. В руке была зажата сломанная ножка стула. Это была Мэри Рутвен! Я готов был поклясться, что эта девушка поступит именно так. Удар по голове был неуверенным, как бы пробным. Такой удар не убил бы даже таракана, и тем не менее он принес совершенно неестественный эффект. Эффект электрошока. Парень повернул голову, чтобы установить источник новой угрозы, и когда он отвернулся, я сделал два больших шага и сильно ударил его по шее, как раз под ухом. Костяшки моих пальцев врезались в ямку его левой челюсти.

Это один из самых нокаутирующих ударов в боксе. Такой удар мог запросто свернуть челюсть или сломать шею любому нормальному человеку, но он был на удивление крепким парнем. Он качнулся назад, уперся спиной в стальную переборку и начал, медленно скользя по ней, оседать на пол. Глаза бессмысленно блуждали вокруг, но даже сползая, он сделал последнюю отчаянную попытку броситься на меня и, обхватив руками мои ноги, повалить меня на пол. Но координация и синхронность движений изменили ему. У меня было достаточно времени, чтобы отступить назад, и его лицо оказалось как раз под моей правой ногой. Причины, которая помешала бы мне осуществить контакт моей ноги с его головой, не существовало, но существовало множество причин, которые убеждали меня поступить так, поэтому именно так я и поступил.

Он лежал на полу, распластавшись в неловкой позе, прижавшись лицом к холодной стали пола, молчаливый и неподвижный. Зато меня никоим образом нельзя было назвать молчаливым: мое дыхание вырывалось неровными толчками, словно пришлось пробежать целый километр, в то время как в течение многих лет я не пробежал и стометровки. Руки, плечи и лицо были мокрыми от пота. Я вытащил носовой платок и стер пот с лица. Крови не было, да я и не чувствовал, что у меня поцарапано лицо. Иначе при встрече с Вилэндом мне было бы очень трудно объяснить, откуда появился синяк, царапина или разбитый нос, из которого капает кровь. Я сунул платок в карман и посмотрел на стоящую в дверях девушку. Ее рука, все еще сжимающая сломанную ножку стула, слегка дрожала, глаза были широко раскрыты, губы побелели, но на побледневшем лице впервые появились признаки такого выражения, которое можно было легко распознать как начальную стадию благоговейного восхищения.

– Неужели вам и вправду… Вам и вправду было необходимо пускать в ход ногу? – дрожащим голосом спросила она.

– А вы ожидали, что я пущу в ход что-то другое? – грубо спросил я. – Например, ладонь, чтобы погладить его горячий лоб? Не будьте ребенком, леди. Поверьте мне, этот парень никогда не слышал о маленьком лорде Фаунтлерое. Он, если бы смог, сделал бы из меня отбивную котлету и, бросив ее в море, скормил бы акулам. Да и вы стоите здесь со своей дубинкой, чтобы пустить ее в ход, если только он моргнет глазом, и я уверен, что на этот раз вы ударите его посильнее, чем несколько минут назад. Правда, – поспешно добавил я, чтобы она не сочла меня неблагодарным, – я весьма признателен за то, что вы для меня сделали.

Я повернулся и посмотрел на радио. С тех пор, как я вошел в радиорубку, одна драгоценная минута была уже потеряна. Я осмотрелся и тут же отыскал то, что было нужно. На стене было несколько крючков, и на них, как гирлянды, висели катушки с намотанной проволокой и гибким шнуром для проводки антенны, запасными деталями для ремонта радио. Я взял рулон отличного гибкого шнура, и через минуту оператор стал похож на цыпленка со связанными крылышками и ножками, подготовленного для жаренья. Вокруг его шеи я пропустил скользящий узел, а конец шнура привязал к ручке буфета: в радиорубке могла быть звуковая сигнализация, кнопки или телефон, до которых он мог бы дотянуться, но теперь он не станет делать таких попыток. Если начнет двигаться, то петля вопьется в его шею и начнет душить. Я подумал, не засунуть ли ему в рот кляп, но тут же отказался от этой мысли. Есть люди, которые, засовывая в рот кляп, умеют найти золотую середину, чтобы человек не задохнулся и получал достаточно воздуха для дыхания и чтобы этот кляп был засунут достаточно надежно, чтобы голос не был бы слышен на расстоянии более ста метров. Я, к сожалению, в этом деле новичок и не смогу уловить золотой середины, к тому же ураган ревет и воет с такой силой, что парень может вопить сколько душе угодно, пока не заработает ларингит. Никто из находящихся под палубой не услышит его. Я взял единственный оставшийся в радиорубке стул и сел перед радиоприемником. Это был стационарный авиационный радиопередатчик. Я хорошо знал устройства такого типа и умел работать на них. Включил, настроил на длину волны, которую передал мне шериф через Кеннеди, и надел наушники. Я знал, что мне не придется долго ждать связи: полиция в течение двадцати четырех часов была на связи и не выключала своих коротковолновых приемников. Через три секунды в наушниках послышался треск.

– Полицейский участок. У телефона шериф Прендергаст. Говорите.

Я включил микрофон.

– Полицейская машина номер девятнадцать докладывает, – Паролей для идентификации не требовалось. Каждую полицейскую машину в стране предупредили, чтобы она не выходила на связь, и шериф знал, что это мог быть только я. Правда, это было время страстных поклонников радио, и любители прослушивали эфир. К тому же я допускал такую мысль, что люди из окружения Вилэнда могут поймать волну, на которую настроена полиция, и время от времени прослушивать разговоры. Я продолжал: – Подозреваемый соответствует описанию человека, задержанного вблизи пересечения дорог на Вентуру. Надо ли нам задержать его?

– Ответ уже получен. Отрицательный, – я слышал голос и потрескивание. Пауза. Потом шериф продолжил: – Мы нашли нашего человека. Пожалуйста, освободите подозреваемого.

Я почувствовал себя так, как почувствовал бы себя человек, которому только что дали миллион долларов на мелкие расходы.

Почти не сознавая этого, я с облегчением откинулся на спинку стула. Напряжение последних сорока восьми часов было гораздо сильнее, чем я думал. Полнейшее умственное облегчение и глубочайшее удовлетворение, которые я испытывал в эту минуту, превышали все, что мне когда-либо довелось чувствовать.

– Машина номер девятнадцать, – повторил я, и мой голос показался мне каким-то неуверенным и чужим. – Повторите, пожалуйста, что вы сказали.

– Освободите вашего подозреваемого, – медленно и отчетливо повторил Прендергаст. – Мы нашли человека, которого искали. Повторяю… Мы нашли…

Внезапно радиоприемник отлетел назад на несколько сантиметров, и как раз посередине шкалы настройки у него образовалась большая дыра. Радиорубку, казалось, потряс взрыв – таким оглушительным для моих барабанных перепонок, таким сокрушительным был эффект выстрела из тяжелого пистолета в этом ограниченном пространстве.

Отскочив не более чем на полметра, я упал и затем медленно и осторожно поднялся на ноги. Я не хотел, чтобы напавший слишком нервничал. Тот, кто выкинул эту глупую шутку, выстрелив без всякой на то необходимости в радиоприемник, теперь всполошил полицейских и дал им знать: произошло что-то экстраординарное. Теперь у того, кто стрелял, нервы, должно быть, на пределе. Я тоже нервничал. Медленно повернувшись лицом к двери, я увидел незваного гостя. Это был Лэрри, и дымящийся кольт был поднят так высоко, как позволяла его дрожащая рука. Кольт был нацелен мне в переносицу. Он казался огромным, как гаубица. Гладкие черные волосы Лэрри были мокрыми от пота и прилипли ко лбу, горящие, как угли, глаза блуждали из стороны в сторону из-под дрожащего дула пистолета, горя сумасшедшим блеском. Вернее, один глаз. Я не видел второго глаза Лэрри и его самого. Я видел только половину его лица, правую руку, в которой он держал свою пушку, и левую руку, словно крюком обхватившую шею Мэри Рутвен. Все остальные части его тела были полностью перекрыты телом Мэри. Я с упреком посмотрел на нее.

– Вы и вправду прекрасная сторожевая собака, – мягко сказал я.

– Заткнитесь! – прорычал Лэрри. – Значит, вы коп, да? Вы фараон. Вы грязный подслушивающий и подсматривающий шпион, – он добавил еще несколько нецензурных ругательств. Голос его, похожий на шипение ядовитой змеи, дрожал от ненависти.

– Нельзя ли повежливее, – прервал его я. – Ведь здесь присутствует молодая леди, приятель…

– Леди? Проститутка! – он еще крепче вцепился в ее шею, словно получая от этого удовольствие. Мне пришло в голову, что когда-то он совершил досадную ошибку и приударил за ней, а она отреагировала таким образом, что он решил, будто на его голову свалилась крыша.

– Ты считаешь себя очень умным, Тальбот, не так ли? Ты думал, что знаешь ответы на все вопросы, не так ли? Ты думал, что одурачил нас всех, не так ли? Но меня тебе не удалось одурачить, Тальбот. Я следил за тобой. Я ходил за тобой каждую секунду с тех самых пор, как ты появился на буровой вышке, – он напичкал себя наркотиками до самых бровей, он дрожал и подпрыгивал, словно у него была болезнь Святого Вита. В голосе звучало злорадство и мстительный триумф ничтожества, которым все пренебрегали и над которым все издевались. А в конце концов он оказался прав, в то время как те, которые презирали его, ошибались. Это была ночь, когда Лэрри мог заливаться соловьем, и он не намерен был пропустить ни единой ноты. Но мне доводилось слышать и более приятные голоса.

– А тебе и в голову не приходило, что я знал о твоем сговоре с Кеннеди, признайся, что ты не знал этого, коп, – продолжал хвастаться он, – и с этой проституткой ты тоже был в сговоре. Я следил за тобой с той самой минуты, когда ты вылез из батискафа десять минут тому назад, я видел, как этот подхалим-шофер дал по башке Ройялу…

– Откуда тебе известно, что это Кеннеди, – перебил я. – Он был так одет…

– Я подслушивал под дверью, подонок. Я уже тогда мог бы прикончить тебя, но хотел посмотреть, что ты надумал и куда это ты так торопился. Может быть, ты думаешь, меня беспокоит, что Ройял отдаст концы? – внезапно он замолчал и выругался.

Мэри, потеряв сознание, упала прямо на него. Он попытался удержать ее, но так как героин не является заменой протеина в том, что касается крепости мускулов, то даже ее легкий вес оказался ему не под силу. Он мог бы аккуратно положить ее на землю, но не сделал этого. Внезапно он отступил назад, и девушка тяжело упала на пол.

Я сделал полшага вперед и с такой силой сжал кулаки, что почувствовал боль. Я готов был убить его. Лэрри обнажил зубы в волчьем оскале.

– Пойди и подними ее, коп. Иди же сюда и подними ее, – прошептал он.

Я смотрел то на него, то на лежащую на полу Мэри, потом снова на него и на нее, и руки мои медленно разжались.

– Испугался, коп? Ты ведь даже пожелтел от страха, коп, да? Ты втрескался в нее, коп, не так ли? Ты втрескался в нее точно так же, как в нее втрескался я и этот педераст Кеннеди, – он засмеялся визгливым фальцетом, в котором звучало безумие. – Мне кажется, что с Кеннеди произойдет несчастный случай, когда я вернусь на ту сторону. Ведь никто не обвинит меня в том, что я застрелил Кеннеди, увидев, что он ударил Ройяла по башке?

– Хорошо, я согласен. Согласен, что ты герой и великий детектив. Пойдем к Вилэнду и покончим с этим.

– Да, с этим давно пора покончить, – кивнул он. Внезапно голос его стал очень спокойным. Это мне совсем не понравилось. – Но только ты не увидишь Вилэнда, коп. Ты вообще больше никогда и никого не увидишь, коп. Я убью тебя, Тальбот. Я прикончу тебя сейчас же.

От волнения у меня пересох рот, словно кто-то провел по небу промокашкой. Я слышал медленные, тяжелые удары своего сердца, мои ладони стали влажными от пота. Он сделает, что сказал. Нажмет на курок тяжелого кольта, и даже если ему посчастливится дожить до ста лет, он уже не получит большего удовольствия в своей жизни. Это конец. Каким-то чудом мне удалось говорить без дрожи в голосе.

– Итак, ты намерен убить меня, – медленно сказал я. – Почему?

– Потому что смертельно ненавижу тебя, Тальбот, – прошептал он, и в этом шепоте слышался какой-то дребезжащий, ужасный звук. – Потому, что ты довел меня. Ты издевался надо мной с первой минуты, как увидел, ты все время называл меня наркоманом, словно не было других слов, то и дело интересовался, наполнен ли мой шприц. А еще потому, что ты неровно дышишь к этой женщине, потому, что если она не достанется мне, то не достанется никому. А еще потому, что я ненавижу копов.

Он ненавидел меня. Я видел и понимал это. Даже когда он молчал, рот его извивался и дергался, как у эпилептика. Он не сказал мне ничего нового. Но сказал то, что никогда не скажет никому другому. И я знаю, почему он стал таким откровенным. Мертвые молчат. Пройдет несколько секунд, и я стану мертвецом. Я умру. Умру, как Герман Яблонский, засыпанный слоем земли толщиной в пятьдесят сантиметров. А труп Тальбота будет похоронен в воде на глубине более сорока метров. Но когда все будет кончено, не все ли равно, где тебе суждено спать вечным сном. Не облегчало моих дум и то, что мой конец наступит от руки дергающейся, набитой наркотиками массы, маскирующейся под человека.

– Ты непременно хочешь, чтобы я умер сейчас? – мои глаза, не отрываясь, смотрели на дергающийся на курке палец. Я ни на секунду не оторвал глаз от этого пальца.

– Конечно, – захихикал он. – Я застрелю тебя в заливе, где не очень глубоко, чтобы увидеть, как ты плюхнешься в воду и будешь барахтаться в ней и вопить, пока не охрипнешь. И никто не услышит твоих криков, коп, и не придет тебе на помощь. Тебе нравится такая смерть, коп?

– Наркоман, – тихо проговорил я. Мне нечего было терять.

– Что? – его лицо превратилось в маску неверия словам, которые он услышал. Он скорчился над своим пистолетом. В другое время его поза вызвала бы у меня смех. Даже, пожалуй, и сейчас я мог бы рассмеяться ему в лицо. – Повтори, что ты сказал, коп!

– Наркоман, – отчетливо сказал я. – Ты так накачался наркотиками, что сам не знаешь, что творишь. Что ты сделаешь с моим трупом? – я впервые подумал о себе как о трупе. – Ты и оператор не сможете вдвоем вытащить меня отсюда, а если меня найдут застреленным в радиорубке, станет известно, что именно ты застрелил меня, и тогда тебе останется только одно: побыстрее смыться отсюда, потому что они нуждаются в моих услугах более чем когда бы то ни было. Ты не станешь популярным, Лэрри, мальчик мой.

Он согласно кивнул, словно додумался до этой мысли сам.

– Ты прав, коп, – пробормотал он, – здесь я не могу пристрелить тебя. Мы должны выйти из радиорубки, коп, не так ли? Я застрелю тебя у самого борта, а потом столкну в море.

– Вот это правильно, – кивнул я. Это было мрачное согласие на аккуратное устранение своего собственного трупа, но я не сошел с ума и не был таким безумным, как Лэрри. Я делал ставку на свою последнюю надежду, хотя эту игру вполне можно было назвать безумной.

– А потом они будут бегать кругом и искать тебя, – задумчиво сказал Лэрри, – и я буду бегать вместе с ними, и все время буду смеяться про себя, думая о том, что твой труп уже, наверное, сожрала акула. Акула будет плавать среди морских водорослей, а я буду знать, что я хитрее всех твоих копов.

– Прекрасно, – сказал я. – Оказывается, ты и вправду умный парень.

– А разве нет? – снова захихикал он отвратительным фальцетом. Я почувствовал, что волосы на моей голове встают дыбом. Он пырнул Мэри ногой, но она не пошевелилась. – Девушка полежит, пока я вернусь. Я ведь задержусь ненадолго, правда, коп? Вставай и выходи первым. И помни, что у меня в руках фонарь и пистолет.

– Буду помнить.

Ни Мэри, ни оператор не шевелились. Я был уверен, что пройдет достаточно времени, прежде чем оператор зашевелится. У меня до сих пор болели кулак и нога. Правда, что касалось Мэри, то тут я сомневался. Не был уверен в том, что она действительно потеряла сознание. Мне казалось, что она просто притворяется: уж слишком частым и неровным было ее дыхание для человека, потерявшего сознание.

– Иди же, – нетерпеливо сказал Лэрри и больно пнул меня пистолетом в бок. – Выходи отсюда.

Я прошел дверь радиорубки, коридор и вышел через входную дверь на палубу, где по-прежнему свирепствовали ветер и дождь. Входная дверь открывалась на защищенную от стихии сторону радиорубки, но не пройдет и минуты, как мы окажемся под бешеным напором ветра. Я знал: когда эта минута настанет, тогда все и должно решиться. Тогда или никогда.

Все произошло именно тогда. Подталкиваемый пистолетом, уткнувшимся мне в бок, я завернул за угол радиорубки, низко наклонился и, почувствовав первый резкий порыв ветра, рванулся ему навстречу. Лэрри растерялся. Он не ожидал ничего подобного. Лэрри был слабосильным и к тому же он стоял, выпрямившись во весь рост. Колеблющийся и раскачивающийся луч фонаря на палубе у моих ног яснее ясного говорил о том, что Лэрри нетвердо стоит на ногах. Возможно даже, что напор ветра отбросил его назад. Я еще больше наклонил голову и принял такое положение, которое принимает спринтер, когда он, делая первые два шага стометровки, бросается навстречу ветру. И тут же понял, что неправильно рассчитал силу ветра: ворваться в ураган было равносильно тому, чтобы пробежать сквозь огромную бездонную бочку, наполненную патокой. К тому же я не учел, что встречный ветер, дующий со скоростью, близкой к ста десяти километрам в час, создавая непреодолимые препятствия для человека, не может оказать заметного воздействия на тяжелую пулю из кольта, вылетающую с начальной скоростью шестьсот метров в секунду. Удалось преодолеть не более семи метров, когда бешено шарахающийся из стороны в сторону свет фонарика выхватил меня из темноты и замер. Отчаянным усилием удалось одолеть еще около двух метров. Лэрри выстрелил.

Гангстеры и бандиты – самые плохие стрелки в мире. Обычно они применяют один и тот же метод стрельбы: прежде чем выстрелить, подходят к своей жертве на расстояние около двух метров и обстреливают ее градом пуль, чтобы заставить работать на себя закон средних арифметических чисел. Я сотни раз слышал, что эти парни не могут даже с десяти шагов попасть в дверь сарая. Но, видимо, Лэрри никогда не слышал об этом, а возможно, это правило относилось только к дверям сараев.

Если кого-то лягнет копытом мул, то это ничто в сравнении с оглушительным хлопком выстрела из пистолета 45-го калибра, когда пуля вылетает из дула, как пробка из горлышка бутылки с шампанским. Пуля ударила в левое плечо, крутанула меня волчком, опрокинула и отбросила в сторону. Но именно это спасло мне жизнь. Падая, я почувствовал резкий рывок своего брезентового плаща, прошитого второй пулей. Лэрри не давал предупредительных выстрелов. Он стрелял с намерением убить меня.

И он, конечно, убил бы, если бы я хоть пару секунд задержался на палубе. Я снова услышал приглушенный хлопок выстрела из кольта – на расстоянии девяти метров. Я едва слышал его сквозь завывание ветра, но увидел, как от поверхности палубы отлетели искры и прошли в нескольких сантиметрах от моего лица. Потом услышал свист использованных гильз, отлетевших от чего-то рикошетом в темноте ночи. Искры вселяли в меня какую-то надежду, так как это означало, что Лэрри пользуется пулями в металлической оболочке. Точно такими же пулями пользуются полицейские для стрельбы в кузова машин и запертые двери. После стрельбы такими пулями остаются отверстия с совершенно ровными краями, совсем непохожие на отверстия с рваными краями от грибообразных мягких пуль. Возможно, что пуля, которой был ранен я, тоже прошла через плечо навылет.

Я поднялся и побежал, не видя, куда бегу. Мне это было безразлично. Значение имело только одно: не куда бежать, а от чего бежать. И надо было убежать как можно дальше. Ослепляющая канонада дождя свистела по палубе, заставляя одновременно плотно закрывать оба глаза. Меня это радовало: если мои глаза закрыты, значит, глаза Лэрри тоже закрыты.

Устремляясь вперед с закрытыми глазами, остановился только тогда, когда налетел на металлическую лестницу. Я ухватился за нее, чтобы не упасть, и, не сознавая, что делаю, успел подняться по лестнице метра на три, прежде чем понял, что поднимаюсь. Я продолжал неуклонно лезть вверх. Возможно, это был стародавний инстинкт человека: влезть повыше, чтобы избавиться от опасности, заставившей меня искать спасения на высоте. Сознание, что лестница должна окончиться площадкой, на которой я мог бы дать отпор Лэрри, заставляло меня подниматься все выше. Это был тяжелый и изнурительный подъем. Если бы не было этого бешеного ветра, подъем не был бы для меня слишком тяжелым. Кроме того, я мог пользоваться только одной рукой. Левое плечо болело не очень сильно, потому что онемело. Боль придет позже. Теперь же у меня было такое ощущение, что вся левая рука парализована, и каждый раз, как правая рука отпускала очередную ступеньку, чтобы схватиться за следующую, расположенную выше, ветер сдувал меня с лестницы, и мои пальцы хватались за следующее кольцо при полностью вытянутой руке. Затем я должен был, вплотную прижавшись к лестнице, подтянуться здоровой рукой вверх, и утомительный процесс начинался снова. После того, как одолел ступенек сорок, моя здоровая правая рука и плечо горели, как в огне.

Я набрал в легкие воздуха, закинул руку на следующую ступеньку и посмотрел вниз. Этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы начисто забыть о боли, усталости и, сгорбившись, как гигантский сумчатый медведь-коала, подниматься еще быстрее. У подножия лестницы, размахивая фонариком во всех направлениях, стоял Лэрри. Несмотря на то, что у него птичьи мозги, он все же догадается посветить наверх. Только вопрос времени, когда он осветит меня.

Это была самая длинная лестница, на которую я когда-либо взбирался. Она казалась бесконечной. Теперь я понял, что лестница – какая-то часть буровой вышки. Более того, я понял, что эта лестница приведет меня к «обезьяньей доске» – узенькой доске, стоя на которой, кто-то из работающих на вышке направлял полутонные секции бура, поднимающегося из земли на находящиеся сзади стеллажи. Я мог вспомнить об этой «обезьяньей доске» только то, что на ней не было оградительных канатов или перил, так как они только помешали бы направлять тяжелые секции бура в нужном направлении.

Резкая дребезжащая вибрация сопровождалась каким-то лязгающим звуком. Было такое впечатление, что по железной лестнице бьют кувалдой. Так Лэрри объявил, что обнаружил меня. Пуля ударилась о ступеньку, на которой стояла моя нога. Какое-то кошмарное мгновение! Мне казалось, что она пробила мне ногу. Потом я понял, что с ногой все в порядке, и снова посмотрел вниз.

Лэрри лез вслед за мной. Я не видел его, но видел кольт, которым он размахивал, поднимаясь по лестнице в три раза быстрее меня. Лэрри не отличался особой храбростью, но то ли подбодрил себя наркотиками, то ли его гнал вверх страх, что мне удастся уйти от него и Вилэнду станет известно, что он пытался убить меня. А возможно то, что в его пистолете осталась всего одна, максимум две пули. Он наверняка считал, сколько сделал выстрелов и сколько пуль осталось.

И тут я почувствовал, что над моей головой и вокруг как-то посветлело. Вначале решил, что свет идет от сигнальных огней, горящих на буровой вышке, но как только мне в голову пришла эта мысль, понял, что ошибаюсь. Крыша буровой вышки была все еще более чем в тридцати метрах у меня над головой. Я снова набрал воздух в легкие, прищурил глаза так, что ресницы почти сомкнулись, чтобы предохранить глаза от дождя, и сквозь ресницы посмотрел вверх в сумрачную мглу.

Метрах в трех от моей головы была площадка, освещенная справа слабым светом. Но этого слабого света было достаточно, чтобы в лабиринте балок, из которых состояла буровая вышка, я увидел справа что-то похожее на будку. Фонарь Лэрри на мгновение замер, а потом стал светить вертикально вверх, и я увидел то, от чего мне стало, мягко говоря, не по себе: площадка у меня над головой была не из цельного листового металла, а представляла собой решетку, через которую можно было увидеть каждое движение человека, если он стоял на ней. Моей надежде дождаться того момента, когда голова Лэрри появится на уровне площадки, и ударить его ногой по плечам не суждено было осуществиться.

Я посмотрел вниз. Лэрри был метрах в трех от меня. Дуло его пистолета и свет фонарика были направлены на меня. Я видел слабый отблеск света на дуле его пистолета и темную дырку в середине, где пряталась смерть. Легкий нажим на курок, и из этой темной дырки покажется яркий язычок пламени, который на мгновение озарит мрак ночи. И занавес для Тальбота опустится. Интересно, отвлеченно и отупело думал я, успеют ли мои глаза увидеть эту яркую вспышку, прежде чем пуля и забвение, которое она несет с собой, навсегда закроют мои глаза. И тут я медленно осознал, что Лэрри не выстрелит. Не выстрелит даже если сошел с ума настолько, что готов выстрелить, потому что всей душой ненавидит меня. И все же сейчас он не выстрелит. Мертвый груз моего тела, весящий восемьдесят три килограмма, падая, сбросит его с лестницы, как муху. Падение с этой высоты, равной высоте десятиэтажного дома, грозит тем, что мы ударимся о стальную платформу, отскочим от нее и упадем в море с такой быстротой, что ни одна живая душа не увидит нас.

Я продолжал лезть вверх и добрался до решетки. Если бы это была цельная площадка, думаю, что я не смог бы влезть на нее при таком ветре: моя единственная здоровая рука царапала бы гладкую металлическую поверхность до изнеможения, а потом я свалился бы с лестницы. Теперь я просунул руку через решетку, и мне удалось вцепиться в металл, подтянуться и влезть на решетку.

Лэрри был совсем рядом. Он жестикулировал своим фонарем, и я понял, что он хочет этим сказать. Я передвинулся на одну сторону площадки и прошел мимо будки. В углу ниши на полке была лампа, отбрасывающая слабый свет. Я стал ждать. Лампа освещала только верхнюю половину тела. Дальше свет не достигал.

Медленно, осторожно, не отрывая от меня глаз, Лэрри вылез на решетку и встал на ноги. Я продолжал продвигаться вперед по «обезьяньей доске», медленно пятясь задом и повернувшись лицом к Лэрри. Справа я смутно видел длинные стеллажи, на которых хранились трубы для бурения. Слева был край «обезьяньей доски». Никакого ограждения не было. Впереди отвесная пропасть глубиной более тридцати метров. Я остановился. «Обезьянья доска» проходила снаружи буровой вышки по всему ее периметру, и Лэрри пытался вынудить меня перейти на северный край доски: там независимо от того, есть ветер или нет, достаточно одного сильного удара прикладом пистолета 45-го калибра, чтобы я, кувыркаясь в воздухе, упал в море с высоты пятидесяти метров. Лэрри подобрался совсем близко ко мне. Фонарик свой он выключил. Свет, падающий из ниши, освещал только верхнюю часть будки, оставляя в тени только около метра снизу. Но этого света Лэрри было достаточно. Он не хотел пользоваться фонариком еще и потому, что его колеблющийся свет могут заметить с палубы и заинтересоваться, какой сумасшедший полез на «обезьянью доску» при таком ураганном ветре, когда все работы отменены.

Лэрри остановился в метре от меня. Он тяжело дышал и по-волчьи скалил зубы.

– Иди, иди, Тальбот! – крикнул он.

Я покачал головой:

– Дальше не пойду. – Вообще-то, я не слышал этих его слов и ответил автоматически.

Сейчас я увидел то, от чего в моих жилах застыла кровь, то, что было несравненно холоднее хлестких ударов дождя. В радиорубке мне показалось, что Мэри Рутвен только притворилась, потеряв сознание. Теперь я знал, что был прав. Она не теряла сознания, и как только мы вышли из радиорубки, встала на ноги. Невозможно было не узнать эту поблескивающую в темноте золотую головку, эти тяжелые косы, которые появились над верхней ступенькой лестницы на фоне окружающей ее ночи.

«Милая глупышка, – подумал я, – сумасшедшая, маленькая глупышка». Я не думал о том, какая была нужна отчаянная храбрость, чтобы влезть на эту лестницу, чтобы совершить этот изнурительный подъем, который может только присниться в кошмарном сне. Я даже не подумал о том, что отчаянная храбрость этой девушки вселила в меня надежду. Я испытывал только горечь, возмущение и отчаяние, но самым сильным было ощущение, что мир навсегда потерян для Мэри Рутвен.

– Иди, иди, – снова крикнул Лэрри.

– Идти, чтобы ты сбросил меня в море? Нет.

– Повернись.

– Чтобы ты ударил меня пистолетом и меня нашли на палубе внизу, и при этом никто бы не догадался, что это твоих рук дело? – Мэри была уже на полпути ко мне. – Нет, я не повернусь, Лэрри. Освети фонарем мое левое плечо.

Вспыхнул свет фонарика, и я снова услышал его безумное хихиканье.

– Значит, я все же попал в тебя, Тальбот?

– Да. Ты попал в меня. – Теперь Мэри оказалась сзади него, но ветер был настолько сильным, что заглушил бы ее любое неосторожное движение. Уголком глаза я следил за ней и теперь через плечо Лэрри посмотрел на нее в упор. Глаза мои широко раскрылись, и в них вспыхнула надежда.

– Попробуй схватить меня, коп, – хихикал Лэрри. – Вторично тебе уже не удастся схватить меня.

Вцепись руками в его шею или ноги, молился я. Или набрось ему на голову пальто. Но только не приближайся к его руке, в которой зажат пистолет.

Она решила вырвать у него пистолет. Она обошла его справа, и я ясно услышал шлепок, когда ее рука схватила его за запястье правой руки. В течение какой-то секунды Лэрри оставался неподвижным. Если бы он прыгнул, постарался бы вырваться или сделал хотя бы одно движение, я бы бросился на него с быстротой и сокрушительностью экспресса, но он стоял, не двигаясь: шок на время ошеломил его. Он словно окаменел. Неожиданность превратила в камень его руку, держащую пистолет, все еще в упор направленный на меня.

Пистолет все еще был направлен мне в сердце, когда он левой рукой вцепился в правую руку Мэри, так и не выпустившей его руки. Рывок вверх левой рукой, рывок вниз правой, и его рука с пистолетом вырвалась из руки Мэри. Он слева слегка придвинулся к ней, резко рванул ее на себя сантиметров на тридцать, прижал ее к расположенным справа стеллажам, где лежали трубы для буров, и начал выкручивать ей руку. Теперь он знал, кто помешал ему свести счеты со мной, и его зубы снова по-волчьи оскалились в усмешке, а черные, как угли, глаза и пистолет были все время направлены на меня.

В течение пяти или десяти секунд они стояли там, замерев в напряженных позах. Страх и отчаяние придали девушке такую силу, которой у нее никогда не было в нормальных условиях. Но Лэрри тоже был в отчаянном положении и заставил себя найти неведомые ему самому ресурсы сил. У Мэри вырвалось приглушенное рыдание и почти одновременно крик боли и отчаяния. Она упала на колени перед Лэрри, потом она упала на бок, а Лэрри все еще сжимал ее запястье. Теперь я не видел ее лица. Я видел только ее поблескивающие волосы, освещенные слабым светом лампы. Свет не касался ее лежащего на металлической решетке тела. Я видел безумие на лице стоящего напротив меня Лэрри. Свет из ниши, находящейся в нескольких метрах, освещал его сзади. Я выдернул из решетки каблук правой ноги и стал вытаскивать из ботинка ногу, помогая себе левой ногой. Это был не очень большой шанс, но все же…

– Иди же сюда, коп, – деревянным голосом проговорил Лэрри, – иди сюда, или я снова начну выкручивать руку твоей подружке. Тогда тебе ничего не останется, как помахать ей рукой на прощанье, – он действительно хотел убить ее, он должен был убить ее: она слишком много знала.

Я приблизился к нему еще на два шага. Мне уже удалось вытащить пятку из правого ботинка. Он с размаху ударил меня рукояткой кольта по зубам. Я почувствовал, как сломался зуб, почувствовал соленый вкус крови из глубокой раны изнутри верхней губы. Отодвинувшись, я сплюнул кровь, и он с силой уперся пистолетом мне в горло.

– Струсил, коп? – тихо сказал он. Говорил почти шепотом, но этот шепот был отчетливо слышен даже сквозь завывание ветра. Видно, и вправду чувствительность людей, стоящих на пороге смерти, обостряется в несколько раз. А я стоял на пороге смерти.

Да, меня объял ужас. Он проник в самую глубину моего существа. Такого ужаса я еще никогда не испытывал. В плече появилась резкая боль. К горлу подступила тошнота. Этот проклятый пистолет, впившийся мне в горло, вызывал наплывающие приступы тошноты, следующие один за другим. Стараясь не терять равновесия, я пытался целиком вытащить правую ногу из ботинка, но большой палец зацепился за его язычок.

– Ты не сделаешь этого, Лэрри, – прокаркал я. Давление пистолета на гортань причиняло мучительную боль. Другой стороной пистолет больно вонзился мне в подбородок. – Если ты убьешь меня, им не видать этого сокровища, как своих ушей.

– Не смеши меня, – его действительно сотрясал ужасный безумный смех. – Ты слышишь, коп, как я смеюсь. Мне ведь все равно не видать ни гроша из этого сокровища. Наркоман Лэрри не получит ни гроша. Белый порошок это все, что старик когда-либо давал своему любимому сыну.

– Это Вилэнд? – мне надо было бы давным-давно понять, что Вилэнд его отец.

– Он мой отец. Будь он проклят, – пистолет уткнулся мне в пах. – Прощай, коп!

Моя правая нога плавно и быстро вытянулась вперед, но в темноте Лэрри не увидел этого.

– Я передам ему твой прощальный привет, – сказал я и еще не успел окончить фразу, как ботинок с силой врезался в рифленое железо будки.

Лэрри резко повернул голову, чтобы, посмотрев через правое плечо, установить этот новый источник опасности и угрозы. В считанную долю секунды перед тем, как он начал поворачивать голову обратно, его левая скула была открыта для моего удара. Точно так же несколькими минутами раньше была открыта для удара щека оператора в радиорубке.

Я ударил его. Ударил с такой силой, словно он был спутником, и я посылал его в космический полет на лунную орбиту. Я ударил его с такой силой, словно жизнь всех живущих на земле зависела от мощи этого удара. Я ударил его так, как никогда никого не ударял в жизни, и нанося этот сокрушительный удар, знал, что никогда никого не смогу ударить с такой силой впредь.

Послышался сухой, глухой треск. Кольт выпал из руки Лэрри и ударился о решетку у моих ног. В течение двух-трех секунд казалось, что Лэрри, не потеряв равновесия, как ни в чем не бывало стоит на ногах. Затем с неправдоподобной замедленностью и неотвратимой безысходностью, словно обрушившаяся фабричная труба, он стал падать в пространство.

Не было исполненного ужаса крика, не было отчаянных взмахов рук и ног при падении Лэрри с высоты более тридцати метров на стальную палубу. Лэрри был мертв еще до того, как начал падать. У него были сломаны шейные позвонки.

Глава 11

Через восемь минут после того, как умер Лэрри, и ровно через двадцать минут после того, как я ушел, оставив Кеннеди и Ройяла, я снова вернулся в эту комнату, предварительно поспешно постучав в дверь. Дверь открылась, и я быстро проскользнул внутрь. Кеннеди тут же снова запер ее на ключ. Я посмотрел на Ройяла, который в неестественной позе без сознания лежал на палубе.

– Как обстоят дела с нашим пациентом? – осведомился я у Кеннеди. Дыхание мое было учащенным: напряжение последних двадцати минут и тот факт, что всю дорогу назад я проделал бегом, никоим образом не способствовали тому, чтобы дыхание вошло в норму.

– Пациент отдыхает, – усмехнулся Кеннеди. – Пришлось дать ему еще одну порцию успокаивающего. – Кеннеди посмотрел на меня, и улыбка медленно исчезла с его лица: он увидел кровь, текущую тонкой струйкой из моего разбитого рта, и дырку в плаще от выстрела в плечо.

– Вы плохо выглядите, Тальбот. Вы ранены. У вас неприятности?

Я кивнул.

– Теперь неприятности окончились и все взято под контроль, – я старался как можно быстрее скинуть брезентовый плащ, так как плечо ужасно болело, что мне, естественно, совсем не нравилось.

– Удалось добраться до радио и выйти на связь. Все идет отлично. Вернее, до этой минуты все шло отлично.

– Прекрасно. Просто прекрасно, – Он говорил автоматически: Кеннеди был доволен, услышав хорошие новости, но его тревожил мой вид. Осторожно и заботливо он помог снять плащ. Я услышал, как у него перехватило дыхание, когда он увидел через разорванную мною на плече рубашку пропитанные кровью марлевые тампоны, которыми Мэри заткнула обе стороны раны. Пуля прошла через мягкие ткани, не задев кости, но разорвала пополам дельтовидную мышцу. Мери обработала рану в ту короткую минуту, когда мы, спустившись с лестницы, забежали в радиорубку. – Господи, какую же боль вы испытываете.

– Ничего, терпеть можно, – соврал я. На самом же деле у меня было такое ощущение, что в ране копается пара лилипутов, работающих по сдельному тарифу. Лилипуты вскарабкались с каждой стороны моего плеча и распиливали его поперек с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь. Рот тоже отчаянно болел, а у сломанного зуба обнажился нерв, который давал дикие вспышки боли, каждую секунду словно иглами пронизывающие лицо и голову. В нормальных условиях комбинация этих болей заставила бы меня лезть на стену, но сегодняшний день никак нельзя было назвать нормальным.

– Так долго продолжаться не может, вы не выдержите, – настаивал Кеннеди. – Вы теряете кровь и…

– Это не главное. Скажите, может ли кто-нибудь заметить, что меня ударили в челюсть? – внезапно спросил я.

Кеннеди подошел к раковине, намочил носовой платок и стер с моего лица кровь.

– Мне кажется, нет, – задумчиво ответил он. – Завтра ваша верхняя губа распухнет вдвое, но пока она в норме, – он улыбнулся, но в его улыбке не было радости. – И пока рана в плече не позволяет вам смеяться во весь рот, никто не увидит, что у вас сломан зуб.

– Отлично. Именно это я и хотел знать. Вам известно, что мне ничего не оставалось, что я должен был сделать это?

Я стаскивал краги от плаща и должен был переложить пистолет за пояс брюк. Кеннеди, который уже начал натягивать на себя плащ, увидел пистолет.

– Это кольт Лэрри?

Я кивнул.

– Он стрелял в вас из этого кольта?

Я снова кивнул.

– А Лэрри?

– Там, куда он отправился, героин больше не потребуется, – морщась от непереносимой боли, я натянул пальто, испытывая чувство благодарности к самому себе за то, что снял его перед тем, как ушел. – Я сломал ему шею.

Кеннеди долго и внимательно смотрел на меня.

– Вы хотите казаться опаснее, чем есть на самом деле, не так ли, Тальбот?

– Нет. Если бы вы были на моем месте, вы были бы вдвое опаснее, – мрачно ответил я. – Лэрри поставил Мэри на колени на «обезьяньей доске» буровой вышки и на высоте около тридцати метров от палубы предложил ей спуститься туда, не пользуясь лестницей.

Кеннеди замер и перестал застегивать плащ на пуговицы. Последняя пуговица так и осталась незастегнутой. Он двумя быстрыми шагами пересек комнату и схватил меня за плечи, но, услышав вырвавшийся у меня стон, тут же отпустил.

– Извините, Тальбот. Я веду себя, как последний идиот, – лицо его уже не казалось таким смуглым, как обычно, глаза вспыхнули, губы дергались. – Как… с ней все в порядке?

– Да, с ней все в порядке, – устало сказал я. – Через десять минут она будет здесь, и вы своими глазами убедитесь в этом. Вам пора уходить, Кеннеди. Они могут явиться с минуты на минуту.

– Хорошо, – пробормотал он. – Генерал сказал, что у меня есть полчаса… и эти полчаса уже подходят к концу. Вы… вы уверены, что с ней все в порядке?

– Конечно, уверен, – раздраженно ответил я и тут же пожалел об этом. Этот человек мог бы очень прийтись мне по душе, я мог бы даже полюбить его. Я улыбнулся ему. – Никогда в жизни я еще не встречал шофера, который бы так тревожился за свою хозяйку.

– Я ухожу, – сказал он. У него пропало настроение шутить и улыбаться. Он протянул руку за кожаной записной книжкой, лежащей рядом с моими бумагами на столе, и сунул ее во внутренний карман. – Чуть было не забыл о ней. Будьте добры, отоприте дверь и посмотрите, свободен ли путь.

Я открыл дверь, увидел, что в коридоре никого нет и кивнул ему. Он сунул руки под мышки Ройялу, перетащил его через порог и бесцеремонно бросил за дверью в коридоре рядом с опрокинутым креслом. Ройял зашевелился и застонал. В считанные минуты он мог прийти в сознание.

Кеннеди, стоя в дверях, долго смотрел на меня, словно подбирая слова, которые хотел сказать мне на прощанье, затем легонько похлопал меня по здоровому плечу.

– Желаю счастья, Тальбот, – пробормотал он. – Господи, как бы я хотел быть там с вами.

– Я тоже очень хотел бы этого, – растроганно сказал я. – Не тревожьтесь за меня: теперь моя миссия почти закончена, – Сам-то я отнюдь не обманывался на этот счет, да и Кеннеди отлично знал это. Он вышел, закрыл дверь и, повернув ключ в замке, оставил его в замочной скважине. Я прислушался, но не услышал его шагов: он был удивительно легким и быстрым на ногу для человека такого высокого роста и атлетического сложения.

Теперь, когда я остался один и к тому же в полном бездействии, боли начали мучить меня с удвоенной силой. Попеременными приступами накатывали боль и тошнота. Они накатывали как волны, словно приливы и отливы. Я чувствовал то возвращение, то потерю сознания. Господи, как хорошо было бы бросить все и забыться, но я не имел на это права. Пока еще не имел. Теперь было уже слишком поздно… Я отдал бы все на свете за укол, который снял бы боль, я отдал бы все на свете, чтобы перенести ближайший час или два. Я даже обрадовался, когда менее чем через две минуты после ухода Кеннеди услышал приближающиеся к двери шаги. Да, мы точно рассчитали время. Я услышал чей-то возглас, потом шаги превратились в топот бегущих ног. Я подошел к столу, сел на стул и взял карандаш. Перед тем, как сесть, я выключил свет над головой и включил настольную лампу, прикрепленную к стене. Я установил ее под таким углом, чтобы она отбрасывала свет над головой, оставляя мое лицо в глубокой тени. Возможно, мой рот пока не распух, как сказал Кеннеди, но у меря было такое ощущение, что теперь он здорово раздулся, и я не хотел рисковать.

В замке заскрежетал ключ, и дверь с шумом распахнулась. Видимо, ее толкнули с такой силой, что она едва не слетела с петель. Она отскочила от переборки, и в комнату вошел бандит, которого я никогда еще не видел. Он был такого же сложения, как Кибатти и его напарник. Бандит ворвался в комнату, как ураган. Видимо, Голливуд научил его всем приемам открывания дверей в подобных ситуациях. Если при этом ломались дверные коробки, выдирались петли и со стен отлетала штукатурка, это не имело значения. Это расценивалось так, что хозяину головореза малость не повезло, и он должен потратить какую-то непредвиденную сумму на то, чтобы оплатить расходы на мелкий ремонт. В данном случае, так как дверь была стальная, все, что ему удалось повредить, был его собственный большой палец на ноге, когда он открывал ею дверь. И даже человек, которого никоим образом нельзя было причислить к знатокам человеческих душ, без труда определил бы, что, впав в ярость от того, что причинил себе боль, бандит больше всего жаждал разрядить пистолет, которым он размахивал из стороны в сторону, в первого, кто попадется ему на глаза. Единственным человеком, которого он увидел, был я – с карандашом в руке и мирным вопрошающим выражением лица. Тем не менее, увидев меня, он нахмурился, повернулся на носках и кивнул тем, кто стоял в коридоре.

В комнату вошли Вилэнд и генерал, которые полунесли и полутащили Ройяла, наполовину пришедшего в сознание. Мое сердце успокоилось, когда я увидел, как тяжело он опустился в кресло. Пару ночей тому назад я, а Кеннеди – сегодня отменно поработали: шрам на его лице был не только самым длинным из тех, что мне приходилось видеть, но и самым живописным, так как был окрашен почти всеми цветами радуги, как полотно художника-мариниста, написанное в сине-фиолетово-багрово-желтых тонах. Я сидел за столом и с пристрастным интересом думал о том, останется ли этот шрам на лице Ройяла, когда он сядет на электрический стул. Я склонен был думать, что останется. После убийства Яблонского не мог беспристрастно думать о Ройяле.

– Выходили ли вы из этой комнаты сегодня вечером, Тальбот? – Вилэнд казался нервным и раздраженным, даже голос его изменился. Он позволил отдохнуть своему обычному голосу – вежливому голосу вершителя высшей исполнительной власти.

– Конечно, перейдя из одной материи в другую и испарясь через замочную скважину, – я с интересом уставился на Ройяла. – А что произошло с моим приятелем Ройялом? Уж не свалилась ли на него буровая вышка?

– Нет, Тальбот, вышка на меня не свалилась, – Ройял оттолкнул поддерживающую его руку Вилэнда, сунул руку под пальто и вытащил пистолет, изящный смертоносный пистолет, который всегда первым приходил на ум своему хозяину. Подержав его немного в руке, он готов было снова сунуть его в карман, но тут в голову ему пришла какая-то мысль, и он открыл магазин. Все медно-никелевые пули были на месте. Ройял снова вложил магазин в пистолет и хотел сунуть его в кобуру, но тут ему в голову пришла новая мысль, и он сунул руку в карман пиджака. В его единственном глазу, поскольку второй совсем закрылся, появилось выражение, которое впечатлительный человек мог бы принять за проявление какой-то эмоции: вначале это было удивление, потом облегчение. Он посмотрел на Вилэнда:

– У меня… у меня пропал бумажник.

– Да? – в голосе Вилэнда звучало неподдельное удовлетворение. – Это просто-напросто вор. Он оглушил Ройяла, украл у него бумажник и сбежал.

– Вы сказали, что кто-то украл бумажник? Здесь, на буровой вышке? Возмутительно, чертовски возмутительно! – усы генерала дергались от негодования. – Господи, я не являюсь вашим сторонником, Ройял, но чтобы у меня на буровой… Я прикажу немедленно разыскать его, и виновник…

– Вы можете избежать этого, генерал, – сухо перебил его я. – Денежки спокойно лежат у виновника в кармане брюк, а бумажник покоится на дне моря. На мой взгляд, любой, кто украдет деньги у Ройяла, заслуживает медали, а не наказания.

– Вы слишком много болтаете, приятель, – холодно сказал Вилэнд. Он задумчиво посмотрел на меня. Взгляд мне совсем не понравился. – Возможно, это просто прикрытие или, как говорят, дохлая рыба, которую нам подсунули для того, чтобы скрыть истинную причину выведения Ройяла из строя. Тальбот, возможно вам известна истинная причина нападения на Ройяла?

Я похолодел. Вилэнд был не дурак, и я не предусмотрел подобной реакции с его стороны. Если у них возникнет подозрение, они обыщут меня и обнаружат пистолет Лэрри или рану на плече, а скорее всего и то, и другое… Если так, то это будет последний выход Тальбота на сцену.

– Вероятно, это действительно была «дохлая рыба», – Ройял, покачиваясь, встал со стула и направился к моему столу. У меня побежали по спине мурашки. Он подошел к столу и уставился на лежащие передо мной бумаги.

Ясно, зачем он стал рассматривать их. Теперь я вспомнил вроде бы случайный, но слишком уж внимательный взгляд Ройяла, каким он осматривал эти бумаги перед тем, как вышел из комнаты. Перед тем, как он вышел, я исписал около полстраницы цифрами и буквами. И с тех пор не добавил к ним ни единой цифры и ни единой буквы. А других доказательств Ройялу и не потребуется. Я не сводил глаз с его лица, не осмеливаясь посмотреть на бумаги и думая о том, сколько пуль выпустит в меня Ройял, прежде чем я протяну руку, чтобы вытащить пушку Лэрри из-за пояса. И тут я, не веря своим ушам, услышал:

– Мы идем по ложному следу. Тальбот здесь ни при чем. Он работал, мистер Вилэнд, и я сказал бы, что работал без передышки.

Только тут я посмотрел на бумаги, лежащие на столе, и увидел, что там, где оставил полстраницы цифр и букв, теперь лежали две с половиной страницы! Они были написаны той же ручкой, и потребовалась бы тщательная экспертиза, чтобы определить, чьим почерком они написаны. Ройял никогда бы не установил, что это подделка. Эти две с половиной страницы были решающими для него. Да, этих двух страниц чуши, добавленной к моей полстраничной чуши, этой полнейшей бессмыслицы было больше чем достаточно. Эта абракадабра оказалась моим паспортом на жизнь. И выдал мне этот паспорт Кеннеди, который предвидел, чем все может кончиться в случае, если он не выручит меня и не добавит этих страниц. Кеннеди превзошел меня в своем предвидении. Как было бы здорово, если бы я встретил его на несколько месяцев раньше…

– О'кей. Теперь ясно, что это дело рук человека, нуждающегося в деньгах, – Вилэнд был полностью удовлетворен и выбросил эту историю из головы.

– Как продвигаются дела, Тальбот? Времени осталось мало.

– Никаких проблем, – заверил я. – Все проработано. Гарантирую. После пятиминутного контрольного спуска в батискафе и моего возвращения можем немедленно спускаться все вместе.

– Отлично. – Вилэнд казался довольным, но он не знал того, что знал я. Он повернулся к бандиту, который открыл дверь ногой, и сказал: – Дочь генерала и шофер… они в каюте генерала. Немедленно пригласите их сюда. Вы готовы, Тальбот?

– Готов. – Я встал из-за стола, слегка покачиваясь. Но по сравнению с Ройялом казался абсолютно здоровым, и никто не заметил, что нетвердо стою на ногах.

– Этот день был для меня длинным и утомительным, Вилэнд. Я хотел бы чем-нибудь подкрепиться, прежде чем спускаться в батискафе.

– Я очень удивлюсь, если Кибатти и его друг не заготовили столько продовольствия, чтобы им заполнить целый бар. – Вилэнд, предвидя конец пути, был в отличном настроении. – Конечно. Идемте.

Мы вышли в коридор, прошли его почти до конца и остановились у двери комнаты, где находились Кибатти и его приятель. Вилэнд постучал в дверь условным сигналом, и я с радостью отметил, что сигнал остался прежним. Дверь открылась, и мы вошли.

Вилэнд был прав: Кибатти с приятелем отлично обеспечили себя всем, что касалось спиртного, и к тому времени, как я пропустил внутрь три порции шотландского виски, двое лилипутов, перепиливающих мое плечо, перешли со сдельной работы на почасовую ставку, а у меня пропало желание биться головой о стену. Казалось логичным пропустить еще одну порцию этого обезболивающего средства, чтобы достичь дальнейшего улучшения, и я уже налил виски в стакан, но тут дверь открылась и появился бандит, которого Вилэнд послал за Мэри и Кеннеди. Он пропустил их в комнату и вошел последним. Моему сердцу пришлось многое пережить этой ночью: и тяжелые, напряженные часы бессонницы, и страх за Мэри, и борьбу с Лэрри. Сердце мое не привыкло к таким перегрузкам, но стоило мне один раз взглянуть на Мэри, и мое сердце снова стало делать рывки, хотя разум мой работал без рывков. Я смотрел на ее лицо и думал о приятных вещах, которые были начисто исключены из моей жизни. А еще думал о том, что мне хотелось бы сделать с Вилэндом и Ройялом. Под глазами Мэри большие голубые круги. Она казалась побледневшей, напряженной и больной. Я мог бы поклясться, что последние полчаса, проведенные со мной, напугали и потрясли ее. Ничего подобного ей не приходилось испытывать раньте. Да и меня самого они напугали и потрясли. Но ни Вилэнд, ни Ройял, казалось, ничего не заметили: люди, вынужденные общаться с ними, не могли не испытывать потрясения и страха. Те, кто чувствовал себя иначе, были скорее исключением, чем правилом.

Кеннеди не казался ни потрясенным, ни испуганным. Он вообще казался безразличным и выглядел именно так, как должен выглядеть безупречный шофер. Но вид его не одурачил ни меня, ни Ройяла. Он повернулся к Кибатти и его другу и сказал:

– Обыщите эту птицу и посмотрите, нет ли на ней того, что она не должна носить при себе.

Вилэнд вопросительно посмотрел на него.

– Возможно, он и вправду так безобиден, как выглядит, только я очень сомневаюсь в этом, – объяснил Ройял. – Сегодня утром он куда-то уезжал с буровой вышки. Вполне возможно, что приобрел где-нибудь пистолет, а если у него есть пистолет, он может напасть на Киббати и остальных, когда они этого меньше всего ожидают, – Ройял кивнул в сторону двери в полукруглой стене. – Я бы не хотел взбираться по тридцатиметровой лестнице под прицелом его пистолета.

Они обыскали Кеннеди, но ничего не нашли. Нет сомнений, Ройял был сообразительным парнем, но кое-что он все же упустил: ему надо было бы приказать обыскать меня, а не Кеннеди. Да, сегодня он был не таким сообразительным, как всегда.

– Мы не хотим торопить вас, Тальбот, – с подчеркнутым сарказмом сказал Вилэнд.

– Уже иду, – отозвался я и, выпив последнюю порцию обезболивающего, с недоумением стал рассматривать свои записи, держа их в руке, потом сунул их в карман и повернулся к двери в колонну.

Я старался не смотреть на Мэри, генерала и Кеннеди.

Вилэнд схватил меня за раненое плечо. Если бы не обезболивающее, я пробил бы головой переборку и вылетел через эту дыру. Теперь же только подпрыгнул на два или три сантиметра, а два лилипута снова стали распиливать мое раненое плечо с небывалым усердием.

– Вы уже нервничаете, да? – усмехнулся Вилэнд. Он кивнул в сторону стоящего на столе механизма. Это был простой соленоидный переключатель, который я принес из батискафа. – Вы даже кое-что забыли, не так ли?

– Ничего я не забыл. Эта штука нам больше не понадобится.

– Тогда пошли… Идите впереди… Следите за всеми, Кибатти.

– Не беспокойтесь, босс, я буду следить за ними, – заверил Кибатти.

Нет сомнений, он действительно будет следить. Он пробьет пистолетом голову любому, кто будет дышать слишком глубоко. Генерал и Кеннеди не полезут на рожон, когда Вилэнд и Ройял спустятся со мной в батискафе. Они будут сидеть в этой комнате, и их будут держать под прицелом до нашего возвращения. Я был уверен, что Вилэнд предпочитает, чтобы и генерал спустился с нами в батискафе: если бы генерал был у него на глазах, Вилэнду было бы спокойнее. Но в батискафе сравнительно комфортабельно может уместиться не более трех человек, а Вилэнд никогда бы не отважился подвергнуться даже незначительной опасности и предпочитал всегда иметь рядом своего головореза Ройяла. Поэтому старый генерал должен был остаться. Кроме того, он никогда бы не одолел спуска по лестнице из ста восьмидесяти ступенек.

Да я и сам едва одолел эту проклятую лестницу. Проделав половину спуска, почувствовал себя так, словно мое плечо, руку и шею окунули в литейную форму с расплавленным свинцом. Вспышки обжигающей боли пронзали голову, где пламя превращалось в кромешную тьму, а потом обжигающая боль переходила ниже, в грудь и затем в живот, вызывая тошноту. Несколько раз непереносимая боль, темнота перед глазами и острое чувство тошноты почти лишали меня сознания, и я в отчаянии вцеплялся в ступеньки единственной здоровой рукой, ожидая, когда пламя боли стихнет и ко мне полностью вернется сознание. С каждой новой ступенькой, на которую удавалось спуститься, периоды темноты и тошноты становились все продолжительнее, а периоды сознания короче. Последние тридцать или сорок ступенек я спускался, наверное, как автомат, руководствуясь только инстинктом и памятью, а также какой-то подсознательной волей. В мою пользу было только то, что галантные Вилэнд и Ройял предложили мне спускаться первым, чтобы у меня не возникло искушения сбросить им на головы что-нибудь тяжелое. Поэтому им и не посчастливилось видеть мои мучения. К тому времени, как я добрался до платформы на дне, и после того, как появился Кибатти, который должен был закрыть крышку люка платформы, я мог хотя бы стоять, не качаясь. Кажется, мое лицо было белым, как бумага, и покрылось бисеринками пота. К счастью, свет от маленькой лампочки у подножия этой цилиндрической могилы был слабым, и опасность, что Вилэнд или Ройял заметят мое плачевное состояние, мне не угрожала. Наверное, Ройял после этого спуска тоже будет чувствовать себя довольно мерзко: любой человек, перенесший два нокаута, уложившие его на целых полчаса, не сможет похвастаться, что находится в отличной форме через пятнадцать минут после того, как к нему вернулось сознание. Относительно же Вилэнда у меня было слабое подозрение, что он изрядно трусил и в данную минуту его интересовали только собственная персона и предстоящее путешествие. Люк платформы был открыт, и мы с трудом пролезли через отверстие заполняемой камеры батискафа, спустились в стальной шар. Я спускался со всей осторожностью, стараясь уберечь раненое плечо, но путешествие причиняло мучения, граничащие с агонией. Я включил свет над головой и, открыв электрошкаф, занялся предохранителями и электропроводами, предоставив Вилэнду удовольствие закрыть за собой тяжелый круглый люк затопляемой камеры батискафа.

Как я и ожидал, неимоверное количество разноцветных перепутанных проводов, свисающих из электрошкафа, а также скорость и оперативность, с которой я подключил их в их гнезда, ориентируясь на сделанные мной записи, произвели на них неизгладимое впечатление. К счастью, электрошкаф был установлен на уровне моей талии: моя левая рука почти совсем вышла из строя и действовала только от кисти до локтя, но не выше… Я подключил последний провод, закрыл крышку электрошкафа и стал проверять все электроцепи. Если Вилэнд наблюдал за мной с нетерпением, то на физиономии Ройяла вообще отсутствовало выражение. Его избитое лицо было удивительно похоже на каменный лик Большого Сфинкса из Гизы. Тревога и нетерпение Вилэнда меня совершенно не трогали: в батискафе с ними был только я, и мне не хотелось упускать этого шанса. Включив контрольный реостат обоих моторов, получающих ток от силовых батарей, я повернулся к Вилэнду и показал на пару светящихся дисков.

– Моторы. Здесь их шум совсем не слышен, но они работают так, как положено. Вы готовы?

– Да, – он облизнул губы. – Готов, если готовы вы.

Я кивнул, повернул регулирующий клапан, чтобы заполнить входную камеру батискафа водой, и, указав на микрофон, стоящий на полке на уровне головы между Ройялом и мной, повернул стенной переключатель с положение «включено».

– Может быть, вы изволите дать команду сбросить давление из резинового уплотнительного кольца?

Он кивнул, отдал приказ и снова поставил микрофон на полку. Я выключил микрофон и стал ждать.

Батискаф начал плавно раскачиваться в пределах трех-четырех градусов в направлении с носа на корму. Внезапно раскачивание прекратилось. Я посмотрел на манометр глубины погружения. Показания его были неустойчивы: мы находились еще достаточно близко к поверхности моря, и большие волны, бушующие над нашими головами, вызывали эту неустойчивость. И все-таки никаких сомнений не оставалось: по шкале манометра было видно, что глубина погружения заметно увеличилась.

– Батискаф оторвался от опоры, – сказал я Вилэнду и, включив вертикальный прожектор, направил свет через плексигласовый иллюминатор под нашими ногами. Теперь песчаное дно было в двух метрах от нас.

– Говорите, какое направление надо взять. Скорее, у меня нет желания утонуть в этом иле.

– Вперед. Никуда не сворачивайте!

Я включил сцепление винтов с двумя моторами, передвинул регулятор на половину максимальной скорости и отрегулировал горизонтальные рули на максимальный угол подъема. Угол подъема был небольшой, не более двух градусов: горизонтальные рули батискафа имели второстепенное значение для подъема на поверхность и погружения в воду. Этим горизонтальные рули батискафа в корне отличаются от горизонтальных рулей самолета. Я плавно передвинул регулятор скорости на максимальное значение.

– Мы идем почти на юго-запад, – Вилэнд все время сверялся с какой-то бумагой, которую он вынул из кармана. – Курс 222.

– Это правильное направление?

– Что вы имеете в виду под словом «правильное»? – сердито спросил он. Теперь, когда его желание исполнилось и батискаф опустился на дно, Вилэнда раздражало все. Вполне возможно, у него клаустрофобия, и он боится замкнутого пространства.

– Это направление по карте или по вашему компасу? – нетерпеливо спросил я.

– По компасу.

– Компас был отрегулирован на девиацию?

Вилэнд снова посмотрел на листок бумаги.

– Да. И Брайсон сказал, что если мы все время будем идти прямо в этом направлении, то металлические опоры буровой вышки не будут влиять на отклонение компаса.

Я промолчал. Брайсон, погибший от кессонной болезни, где он теперь? Когда мы прошли шестьдесят метров, у меня появилась полная уверенность в следующем: чтобы пробурить нефтяную скважину глубиной четыре километра, понадобилось бы, по крайней мере, шесть тысяч мешков цемента, причем два из них пошли бы на то, чтобы обеспечить нахождение трупа Брайсона на дне океана достаточно длительное время, так как он должен был превратиться в скелет, который нельзя было бы опознать. Возможно, он пролежал бы на дне океана до тех пор, пока труп вообще перестали бы искать.

– Пятьсот двадцать метров, – прервал мои размышления голос Вилэнда. – Если считать от опоры до самолета.

Это было первое упоминание о самолете.

– Иначе говоря, – продолжал Вилэнд, – это расстояние по горизонтали. Если же учесть глубину погружения на дно, то она составляет что-то около шестисот двадцати метров. По крайней мере, так сказал Брайсон.

– Где начало впадины?

– Приблизительно в двух третях расстояния отсюда. Глубина здесь сорок пять метров. На такой же глубине установлена буровая вышка. Потом спуск под углом тридцать градусов до глубины сто сорок метров.

Я молча кивнул. Мне доводилось слышать, что человек не может одновременно иметь два источника боли. Люди сказали мне неправду. Это возможно. Моя рука, плечо и спина были широким океаном боли. Она прокалывала острием копья мою верхнюю челюсть. Это было острие агонии. У меня отсутствовало желание говорить, отсутствовало вообще желание жить… Я попытался забыть о боли и сконцентрировать мысли на работе, которой были заняты мои руки.

Канат, привязывающий батискаф к опоре, как я установил, был обмотан вокруг силового барабана с электроприводом. Барабан создавал натяжение только в одном направлении: в направлении буровой вышки при нашем возвращении обратно. Теперь же, когда мы двигались от опоры, барабан раскручивался, освобождая изолированный телефонный кабель, находящийся внутри каната. Количество оборотов барабана отмечалось счетчиком, установленным внутри барабана. Таким образом, у нас была точная информация о пройденном батискафом расстоянии. Кроме того, счетчик регистрировал скорость батискафа. Его максимальная скорость равнялась четырем километрам в час, но даже легкая нагрузка при разматывании каната снижала скорость вдвое, хотя и эта скорость была вполне достаточной, так как идти батискафу предстояло недалеко.

Вилэнд, казалось, был очень удовлетворен тем, что доверил мне управлять батискафом. Большую часть времени он проводил у бокового иллюминатора, предаваясь дурным предчувствиям. Единственный глаз Ройяла, холодный и немигающий, был неотрывно прикован к моему лицу: он следил за малейшим движением, за тем, как я управляю батискафом и регулирую приборы. Но, видимо, это было больше по привычке, так как его незнание принципа работы батискафа и законов регулирования было совершенно очевидно. Вскоре у меня появилась возможность убедиться в этом: я настроил прибор поглощения углекислого газа на минимум и увидал, что он не прореагировал на это.

Мы медленно дрейфовали по курсу на расстоянии около четырех метров от дна моря. Нос батискафа был направлен слегка вверх, а направляющий канат, разматывающийся с барабана батискафа, то цеплялся за подводные скалам и коралловые рифы, то проходил над колонией губок. Вода была совершенно темной, но два наших прожектора и свет, льющийся через иллюминаторы со стеклами из плексигласа, достаточно хорошо освещали дно. Один или два морских окуня лениво проплыли мимо. Занятые своими собственными делами, они не обращали на нас никакого внимания. Гибкая, как змея, барракуда, извиваясь узким серебристым телом, подплыла к нам, ткнулась зубастой головой в иллюминатор и, словно не веря своим глазам, целую минуту заглядывала внутрь. Косяк рыб, похожих на скумбрию, какое-то время плыл рядом с батискафом, и вдруг мгновенно исчез, словно его снесло сильным порывом ветра. Его спугнула акула с носом в форме бутылки, величественно выплывшая откуда-то. Она плыла вперед, неуловимо помогая себе движениями длинного мощного хвоста. Но чаще всего дно моря казалось пустынным: возможно, бушующая на поверхности буря повлияла на поведение рыб и заставила их уйти на глубину.

Точно через десять минут после того, как мы отошли от буровой, дно внезапно провалилось, и мгла настолько сгустилась, что, казалось, свет нашего прожектора не сможет проникнуть до основания почти вертикальной скалы. Но я знал, что это только иллюзия: Вилэнд нанимал людей, которые сделали топографические съемки дна океана не менее дюжины раз, и если он сказал, что угол равняется тридцати градусам, так оно и было. И все же впечатление от этой внезапно появившейся перед глазами бездонной пропасти ошеломляло.

– Вот она, – тихо сказал Вилэнд. На его гладком, ухоженном лице я увидел капельки пота. – Опускайте батискаф, Тальбот.

– Немного позже. Если мы начнем спускаться сейчас, то буксирный канат, который мы травим, поднимет вверх хвостовую часть батискафа. Наши прожекторы не могут освещать пространство перед нами, они освещают только дно. Вы хотите, чтобы мы врезались носом в скалу, которую не сможем увидеть? Вы хотите повредить переднюю емкость с бензином? Не забудьте, эти емкости выполнены из тончайшей листовой стали. Достаточно повредить хотя бы одну из них, и мы получим такую негативную плавучесть, что никогда уже не всплывем на поверхность. Надеюсь, вам это ясно, Вилэнд, не так ли?

Его лицо блестело от пота. Он снова облизал губы и сказал:

– Поступайте, как знаете, Тальбот.

Я поступил так, как считал нужным: придерживался курса 222° до тех пор, пока счетчик не показал, что пройдено шестьсот метров. Потом выключил мотор и создал незначительную величину отрицательной плавучести, чтобы горизонтальные рули при движении вперед не дали батискафу всплыть.

Мы опускались на дно предельно медленно. Стрелка глубиномера едва двигалась. Вес свисающего каната тянул нас назад, и каждые двадцать метров погружения между шестьюдесятью и ста сорока метрами я включал моторы и слегка вытравливал канат.

Точно на глубине сто тридцать метров прожекторы осветили дно моря. На дне не было ни скал, ни коралловых рифов, ни морских губок. Там были только неглубокие дорожки на сером песке и длинные темные полосы ила. Я снова включил моторы и отрегулировал скорость движения на половину максимальной. Потом отрегулировал горизонтальные рули и начал медленно продвигаться вперед. Мы прошли около пяти метров. Расчет Брайсона был абсолютно правильным. Когда счетчик показал шестьсот двадцать пять метров пройденного пути, я увидел какой-то предмет, возвышающийся над дном моря слева, почти за пределами видимости. Это был хвост самолета. Оказывается, мы проскочили нашу цель, которая находилась справа: нос самолета был направлен в сторону приближающегося к нему батискафа. Я включил моторы на обратный ход и перевел барабан на намотку каната. Пройдя назад около двадцати метров, я снова направился вперед, слегка отклоняясь влево, и подошел к месту, которое считал местом назначения. Тут же переключил моторы на обратный ход и сразу выключил их. Батискаф начал медленно погружаться, так как свисающий канат, коснувшись дна, увлек его за собой. Но этот уменьшенный вес все же не мог противостоять небольшой отрицательной плавучести, и батискаф тяжело опустился на черный ил дна.

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я переведена минимум регулятор аппарата поглощения углекислого газа, но уже чувствовалось, что воздух в камере батискафа начал портиться. Ни Вилэнд, ни Ройял, казалось, не замечали этого. Возможно, они думали, что воздух должен быть именно таким в этих условиях. Скорее же всего, они вообще не заметили этого. Они были полностью поглощены тем, что видели в ярком свете прожекторов через передний иллюминатор. И только одному Богу известно, как я был поглощен этим. Сотни раз задавал себе один и тот же вопрос: что я буду чувствовать и как буду реагировать, когда увижу то, что находится на дне, наполовину захороненное под илом. Думал, что меня охватит гнев. Гнев и ярость, ужас и душераздирающая горечь утраты. И страх. Но этих чувств уже не осталось во мне. Вернее, почти не осталось. Я испытывал только чувство жалости и глубокую грусть. Нет, даже не грусть, а глубочайшую меланхолию, доселе неведомую мне. Возможно, моя реакция не была такой, как я предвидел, потому, что мой ум затуманили водовороты боли. И все же я знал, что причина не в этом. Знать, что жалость и меланхолия удел не каких-то других людей, а мой собственный, не было облегчением. Меланхолия, вызванная воспоминаниями об утерянном прошлом, – все, что осталось мне в этой жизни. Меланхолия и чувство жалости к самому себе, человеку, непоправимо затерянному в своем одиночестве.

Самолет более чем на метр погрузился в ил. Правого крыла не было: видимо, оно отлетело, когда самолет ударился о воду. Кончик левого крыла обломлен, но хвостовая часть и фюзеляж сохранились почти полностью, если не считать изрешеченной пулями носовой части и разбитого стекла, усеянного сеткой трещин. Это наглядно демонстрировало, как умер пилот самолета. Мы находились совсем близко от фюзеляжа. Наблюдательная камера батискафа была не более чем в двух метрах от разбитых окон кабины самолета и почти на одном уровне с ними. За разбитыми вдребезги ветровыми стеклами я увидел два скелета: один, на месте капитана, все еще находился в выпрямленном положении и опирался на разбитое боковое окно, удерживаясь в таком положении ремнем безопасности; другой скелет, на месте штурмана, сильно наклонен вперед. Он был почти вне поля зрения.

– Чудеса, не так ли, Тальбот? Ну разве не чудеса? – Вилэнд, который на время забыл о своей клаустрофобии, довольно потирал руки. – Прошло столько времени, но игра стоила свеч, игра стоила свеч! Подумать только, целый! А я-то думал, что он уже рассыпался в прах по дну моря. Для такого опытного специалиста, как вы, никаких осложнений не предвидится, правда, Тальбот? – не ожидая ответа, он тут же отвернулся и с интересом уставился в иллюминатор. – Просто чудесно! – повторил он. – Просто чудесно!

– Да, чудесно! – согласился я, поражаясь твердости и безразличию своего голоса. – Если не считать английского фрегата «Де Браак», затонувшего во время шторма недалеко от побережья залива Делавэр в 1798 году, это самое большое затонувшее сокровище в западном полушарии, оцененное в десять миллионов двести пятьдесят тысяч, сокровище в золотых монетах, алмазах и изумрудах.

– Десять миллионов и двести… – голос его замер. – А откуда… откуда вам это известно, Тальбот?

– Я знал об этом сокровище еще до того, как вы услышали о нем, Вилэнд. Оба они мгновенно отвернулись от иллюминатора и уставились на меня. Удивление на лице Вилэнда сменилось подозрением, потом в нем начал проглядывать страх. Ройял широко раскрыл свой единственный, плоский, холодный, мраморный глаз. Так широко он еще никогда не раскрывал его. – Боюсь, что вы не так умны, как генерал, Вилэнд. Я тоже не додумался до этого. Он зашел ко мне сегодня утром. Я понял, почему он сделал это. А вы-то знаете почему, Вилэнд? Вы хотите знать, почему?

– О чем это вы? – резко спросил он.

– Генерал – умный человек, – продолжал я, пропустив мимо ушей его вопрос. – Он заметил: когда мы прилетели на вертолете на буровую вышку в то утро, то я прятал лицо до тех пор, пока не убедился, что среди людей, встречающих нас, не было кого-то, кого я не хотел увидеть, и когда я убедился, что его нет, уже лицо не прятал. Этот вопрос перестал волновать меня. Согласен, немного легкомысленно с моей стороны, но это навело генерала на мысль, что я не убийца. Если бы я был убийцей, должен был бы прятать лицо от каждого встречного. Это также навело его на мысль, что я уже побывал на нефтяной вышке и боялся, что кто-то из работающих там людей узнает меня. Генерал был прав как в отношении своего первого, так и в отношении второго предположения: я не убийца и ранее действительно побывал на буровой вышке. Я был там сегодня на рассвете.

Вилэнд сник. Ошеломляющий эффект моих слов и непредвиденные последствия, скрытые за тем, что он узнал, совершенно выбили его из колеи. Он был настолько ошарашен, что потерял дар речи.

– Генерал заметил и кое-что еще, – продолжал я. – Он заметил: когда вы говорили о работе по поднятию этого сокровища со дна моря, то я ни разу не задал самых необходимых и самых очевидных вопросов: какое сокровище надо поднимать и на каком корабле или самолете оно находилось и вообще находилось ли оно на корабле или самолете. Ведь я не задал ни одного из этих вопросов, Вилэнд, не так ли? Снова я проявил легкомыслие, не так ли? Но вы ничего не заметили, Вилэнд. Что же касается генерала Рутвена, он и это заметил. И понял: я все знал заранее.

Секунд десять царило молчание. Потом Вилэнд прошептал:

– Кто вы, Тальбот?

– Единственное могу ответить: я не отношусь к числу ваших друзей, Вилэнд, – я улыбнулся ему, насколько позволяла причиняющая сильную боль верхняя губа. – Вы умрете, Вилэнд, вы умрете мучительной смертью, до последнего вздоха проклиная мое имя и день, когда мы встретились.

Снова наступило молчание, более продолжительное, чем раньше. Мне ужасно хотелось курить, но внутри батискафа это было невозможно, и одному Богу известно, каким отвратительным стал воздух. Наше дыхание становилось все более учащенным, по лицам струился пот.

– Разрешите мне рассказать вам одну небольшую историю, – продолжал я. – И, хотя это не волшебная сказка, начну ее теми словами, которыми обычно начинаются сказки, словами: «Однажды жила-была…» Итак, однажды жила-была одна маленькая страна, имеющая крохотный флот и авиацию: пару истребителей, фрегат и канонерку. Это не такой уж большой военно-морской флот, Вилэнд, не так ли? Именно поэтому правители страны решили удвоить его. У этой страны отлично шли дела с экспортом нефти и кофе, и она решила, что сможет позволить себе это. Отметьте для себя только одно, Вилэнд: правители страны могли бы потратить деньги в сто раз более выгодно, но страна была очень склонна к революции, а сила любого нового правительства в значительной мере зависит от мощи вооруженных сил, которыми располагают правители. Давайте удвоим военно-морской флот страны, решили они. Кто именно сделал это предложение, Вилэнд?

Он попытался говорить, но вместо слов вырвалось что-то очень напоминающее воронье карканье. Он облизал губы.

– Интересно, откуда вам это известно? Вы говорите о Колумбии.

– Вы правы, о Колумбии. Ее правители договорились получить пару подержанных истребителей у Англии, а также несколько фрегатов, канонерок и минных тральщиков у Соединенных Штатов. Если учесть, что эти подержанные фрегаты были почти новыми, их продавали почти задаром – всего за десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов. Но затем возникло препятствие: Колумбии снова стала угрожать революция, гражданская война и анархия. Цена 1Тесо за границей стала падать. Англия и Соединенные Штаты, которым Колумбия должна была выплатить общую сумму платежа, отказались получать платеж в песо. Ни один международный банк не предоставит денег такой маленькой стране, как Колумбия. В конце концов, между Колумбией, Англией и Соединенными Штатами была достигнута договоренность, что этот платеж будет выплачен натурой. Одно из предыдущих правительств Колумбии ранее импортировало на индустриальные цели алмазы из Бразилии, оцененные в два миллиона долларов. Эти алмазы так и не были использованы. К алмазам было добавлено колумбийское золото весом около двух тонн на сумму в два с половиной миллиона долларов. Золото было в слитках весом тринадцать килограммов каждый. Основную часть платежа надо было выплатить ограненными изумрудами. Мне не надо напоминать вам, Вилэнд, что шахты в Восточных Андах – самый известный и важный источник изумрудов в мире. Возможно, это вам известно?

Он промолчал. Вытащил из нагрудного карманчика выставленный напоказ носовой платок такого же цвета, как галстук, и вытер пот с лица. Вилэнд выглядел так, словно был болен.

– Ладно, это не суть важно. Потом возник вопрос о транспортировке. Вначале предполагали переправить груз в Тампу, пользуясь самолетом авиакомпании «Авианка» или грузовым самолетом авиакомпании «Ланса», но все национальные авиалинии в начале мая 1958 года, когда должны были пройти выборы нового правительства Колумбии, временно закрылись, самолеты стояли в ангарах. Некоторые члены парламента жаждали побыстрее освободиться от этих денег, чтобы они не попали к тем, кому не предназначались, и стали подыскивать грузовую авиалинию за границей, самолеты которой выполняли только внешние рейсы. Они остановились на Транс-Карибской воздушной чартерной компании. Агентство Ллойда согласилось выдать страховой полис.

На рейс грузового самолета была составлена фальшивая карта полета, и он вылетел из Барранкильи на Тампу через Юкатан Страйт.

В самолете летело всего четыре человека, Вилэнд. Брат-близнец владельца Транс-Карибской чартерной компании был пилотом, второй пилот выполнял также обязанности штурмана. Кроме них, в самолете находились женщина и маленький ребенок, которого решили взять с собой, а не оставлять на родине, потому что во время выборов могли быть беспорядки, кроме того, могли обнаружить, какую роль сыграла Транс-Карибская компания в вывозе из страны ценностей. Но фальшивые документы не помогли тем, кто был в самолете, потому что один из благородных высоконравственных гражданских служащих, который жаждал выплатить долг Англии и Соединенным Штатам, оказался прожженным негодяем, был подкуплен и работал на вас, Вилэнд. Ему был известен настоящий план полета, и он сообщил его вам по рации. Вы были вне себя от счастья и решили действовать, составили свой план.

– Откуда вам известно все это? – прокаркал Вилэнд.

– Мне это известно потому, что я владелец… я был владельцем Транс-Карибской чартерной компании. – Я чувствовал себя предельно усталым. Причиной усталости были то ли боли, то ли мерзкий воздух, а возможно – чувство пустоты жизни, охватившее меня с необычайной силой. – В это время я находился в Белизе, в Британском Гондурасе, но мне удалось поймать их по рации после того, как починили ее. Они рассказали мне, что кто-то пытался взорвать самолет. Теперь я знаю, что это не совсем так: кто-то просто пытался вывести из строя рацию, чтобы отрезать самолет от внешнего мира. И это почти удалось. Вы не знали, Вилэнд, что я установил контакт с этим самолетом незадолго перед тем, как он был расстрелян в воздухе. Да, я был на связи с этим самолетом в эти самые минуты, Вилэнд. – Я медленно поднял голову и посмотрел на него невидящим взглядом. – Был на связи всего две минуты. И эти две короткие минуты приговорили вас к смерти. Сегодня ночью вы умрете…

Вилэнд уставился на меня. В глазах его застыл ужас. Он отлично знал, что его ожидает, вернее, думал, что знает. Теперь он узнал, кто я, понял, что означает встретиться с человеком, который потерял все в жизни, с человеком, для которого жалость и сострадание стали пустым звуком. Медленно, словно делая неимоверные усилия или испытывая мучительную боль, он повернул голову и посмотрел на Ройяла, но впервые за все время их сотрудничества не встретил в нем ни успокоения, ни надежности, ни защиты: произошло нечто невероятное – Ройял испугался!

Я слегка повернул голову и указал на разбитую кабину самолета.

– Смотрите во все глаза, Вилэнд. Вглядитесь повнимательнее в дело рук своих. Смотрите и гордитесь собой. Скелет, сидящий на месте капитана, был когда-то Питером Тальботом, моим братом-близнецом. Другой скелет это Элизабет Тальбот. Она была моей женой, Вилэнд. На заднем сиденье самолета вы видите все, что осталось от совсем маленького ребенка, от Джона Тальбота, моего сына. Ему всего три с половиной года. Я тысячи раз думал о том, как погиб мой мальчик, Вилэнд. Пули, убившие жену и брата, не долетели до него, и он был жив до тех пор, пока самолет не упал в воду. Минуты две-три… Кувыркаясь в воздухе, самолет падал через все небо, Вилэнд, и маленький ребенок, объятый ужасом, кричал и рыдал, зовя мать, а она так и не пришла ему на помощь. А Джон снова и снова звал ее… Но она не могла прийти. Вилэнд… Разве она могла прийти? Она сидела в своем кресле мертвая. И потом самолет упал в воду. Возможно, даже тогда Джонни был еще жив. Возможно, что фюзеляж какое-то время был на поверхности воды и не тонул, так часто бывает, вы ведь это знаете, Вилэнд. Возможно даже, что когда самолет затонул, то внутри кабины еще оставался воздух. Сколько же прошло времени, прежде чем волны сомкнулись над самолетом? Вы можете себе это представить, Вилэнд… Трехлетний ребенок кричит, отчаянно борется за свое существование и умирает… И рядом с ним нет ни единой живой души. Да… А потом он перестал кричать и бороться за свое существование… мой маленький сын утонул…

Я долго смотрел в иллюминатор на разбитую кабину самолета, и это время показалось мне целой вечностью… Когда отвернулся, Вилэнд вцепился в мою правую руку. Я оттолкнул его, и он упал на пол, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Его охватила паника. Рот открылся, дыхание участилось, он дрожал всем телом. Ройял все еще держал себя в руках, хотя костяшки пальцев его рук, сложенных на коленях, побелели, а глаза непрерывно метались по наблюдательной камере. Он был похож на животное, мучительно ищущее путь к спасению.

– Я долго ждал этого дня, Вилэнд. Ждал целых два года и четыре месяца. И не думал ни о чем другом хотя бы пять минут. В моей жизни не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Вам, наверное, понятно это. Я натерпелся достаточно. Может быть, это и страшно, но я хотел бы остаться здесь, рядом с ними… Я перестал уговаривать себя, что должен продолжать жить. После того, что увидел сейчас, решил, что с успехом могу остаться здесь… К жизни меня привязывало только одно обещание, которое я дал себе третьего мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Обещание, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду и не уничтожу человека, который сломал мою жизнь и лишил ее всякого смысла. Я наполовину выполнил свое обещание. Теперь могу со спокойной совестью уйти из жизни. Сознание того, что вы ходите по той же земле, что и я, делает мою жизнь отвратительной. Убийцы и их жертвы до самого конца будут вместе…

– Вы сумасшедший, – прошептал Вилэнд. – Вы сумасшедший. Что вы хотите этим сказать?

– Только одно. Вы помните электропереключатель, который остался на столе в комнате? Вы тогда спросили меня о нем, и я ответил, что он больше не понадобится нам. Да, он действительно не понадобится. Это было устройство, без которого невозможно освободиться от балласта. Мы никогда не всплывем снова. Мы на дне моря, Вилэнд, и останемся здесь навечно.

Глава 12

Наши лица ручьями заливал пот. Температура внутри камеры батискафа поднялась почти до пятидесяти градусов. Воздух был влажным и отвратительным. Наше дыхание стало хриплым и затрудненным. Это было удушье. Не хватало кислорода. Дыхание было единственным звуком в этом тонкостенном стальном шаре, находящемся на дне Мексиканского залива на глубине сто сорок метров над уровнем моря.

– Вы нарочно оставили прибор в комнате? – голос Вилэнда превратился в слабый недоверчивый шепот, в его глазах застыл ужас. – Мы останемся… здесь? Здесь в этом… – голос его замер. Он стал озираться. На его лице были отчаяние и ужас. Так смотрит перед смертью крыса, попавшая в крысоловку. А он и был не чем иным, как крысой.

– Отсюда нет выхода, Вилэнд, – сурово подтвердил я. – Выход только через люк. Может быть, вы хотите попробовать открыть его. На такой глубине усилие снаружи, прижимающее люк, равно пятидесяти тоннам или около того. Но если бы даже вы смогли открыть его, вас с такой силой расплющило бы о переборку, находящуюся напротив люка, что вся ваша толщина стала бы не больше десяти миллиметров. Не воспринимайте мои слова слишком тяжело, Вилэнд, последние минуты вашей жизни будут очень мучительны. Если бы вам сказали, что человек может испытать такие муки, то вы никогда бы не поверили этому. Вы своими собственными глазами увидите, как ваши руки и лицо станут голубыми, а затем, в последние несколько секунд, пурпурными и уже только потом начнут разрушаться все главные кровеносные сосуды ваших легких. И вскоре после того, как они начнут рваться, вы уже не сможете…

– Замолчите! Замолчите! – закричал Вилэнд. – Замолчите, ради всего святого! Выпустите нас отсюда, Тальбот! Выпустите нас отсюда! Я дам вам все, что хотите: миллион, два миллиона, пять миллионов! Заберите себе все это сокровище, Тальбот! Заберите себе все это: и золото, и изумруды, и алмазы! Все! – Его рот и лицо дергались, как у эпилептика, глаза вылезли из орбит.

– Меня тошнит от вас. Я не выпустил бы вас отсюда, даже если бы мог, Вилэнд. Я пошел бы на это только в том случае, если бы у меня появилось искушение оставить включенным контрольный выключатель на буровой вышке. Тот прибор, который остался там. Нам остается жить пятнадцать, от силы двадцать минут, если только можно назвать агонию, которую мы должны испытать, жизнью. Вернее, агонию, которую вам придется испытать, – я поднес руку к своему пальто и, оторвав центральную пуговицу, сунул ее в рот. – Я ничего подобного не испытаю, так как на протяжении нескольких месяцев готовился. Это не пуговица, Вилэнд, это капсула с концентрированным цианидом. Стоит только надкусить ее, и я умру прежде, чем успею осознать, что умираю.

Мои слова окончательно доконали его. Из угла рта у него потекла слюна и, бормоча что-то нечленораздельное, он, неизвестно По какой причине, бросился на меня. У него настолько помутился рассудок, что он и сам не понимал, что делает. Но я ожидал такой выпад. Под рукой оказался тяжелый гаечный ключ. Я схватил его и кинул в Вилэнда прежде, чем он успел прикоснуться ко мне. Удар получился не очень сильный, но и его было достаточно. Вилэнд отклонился назад, ударился головой об обшивку стены и тяжело рухнул на пол.

Оставался Ройял. Он, скорчившись, сидел на маленьком стуле с матерчатым сиденьем. Он начисто забыл о том, что его лицо должно быть бесстрастным, как у сфинкса: знал, что остается жить считанные минуты, и на лице его начало появляться выражение, которое было ему совершенно неведомо и несвойственно в течение всех этих долгих лет. Он видел, как к нему подбирается его собственная смерть, а не смерть, которую он приносил своим многочисленным жертвам в течение многих лет. Страх стал глубоко проникать в его мозг, захватывая самые сокровенные уголки. Но пока паника еще не коснулась его, и он еще не совсем потерял контроль над собой, как это случилось с Вилэндом. Но его способность рассуждать и разумно мыслить исчезли. Все, что пришло ему на ум, было обычным для него в случае опасности: он вытащил свой маленький черный смертоносный пистолет и прицелился в меня, но я знал, что он не выстрелит. Просто-напросто это был его обычный рефлекс. Впервые за всю свою жизнь Ройял встретился с проблемой, которую невозможно было разрешить нажатием пальца на курок.

– Ты тоже испугался, Ройял? – тихо спросил я.

Теперь даже для того, чтобы сказать несколько слов, требовалось делать заметные усилия. Мое нормальное дыхание – около шестнадцати вздохов в минуту – участилось до пятидесяти. Стало трудно выдавить из себя хотя бы одно слово.

Он молча посмотрел на меня, и все дьяволы ада выглянули из глубины его черных глаз. Я мог бы поклясться, что вторично за эти сорок восемь часов, и на этот раз несмотря на влажный, гнилой и отвратительный воздух в кабине батискафа, на меня повеяло запахом свежевыкопанной сырой могилы.

– Сильный, жестокий головорез Ройял, – хрипло прошептал я. – Ройял-убийца, помнишь ли ты всех тех людей, которые, стоя перед тобой, дрожали от страха, помнишь ли ты всех тех, кто до сих пор дрожит перед тобой, стоит им только услышать твое имя? Может быть, ты хочешь, чтобы они увидели тебя в эту минуту? Ты хочешь этого, Ройял? Ты хочешь, чтобы они увидели, как ты дрожишь от страха? Ведь ты дрожишь от страха, не так ли, Ройял? Ты испытываешь такой ужас, какого еще никогда не испытывал. Ведь ты испытываешь ужас, Ройял?

И снова он промолчал. Дьяволы все еще выглядывали из глубины его глаз, но им было уже не до меня, они уже наблюдали не за мной, они принялись за самого Ройяла. Они вгрызались все глубже и глубже в потаенные уголки этого темного ума и, блуждая там, играли выражением его искаженного лица. И это искаженное лицо являлось ясным доказательством того, что эти дьяволы раздирали его в разные стороны, и все же самый мощный из них тащил его к черной пропасти полного краха, к тому всепоглощающему ужасу, который граничит с безумием.

– Как тебе нравится твое состояние, Ройял? – хрипло спросил я. – Ты чувствуешь, как стало болеть твое горло и легкие? Я тоже чувствую боль в своем горле и своих легких… Я вижу, что твое лицо уже начинает синеть… Пока оно еще не очень синее… синева появилась только под глазами… Вначале синева всегда появляется под глазами, потом начинает синеть нос. – Я сунул руку в нагрудный карман и вытащил маленький прямоугольник. – Вот зеркало, Ройял. Разве ты не хочешь посмотреть на себя в зеркало? Разве ты не хочешь увидеть, как..?

– Будь ты проклят, Тальбот, – он выбил зеркало из моей руки, и оно отлетело в сторону. Голос его был похож и на рыдание, и на крик: – Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

– А разве твои жертвы хотели умирать, Ройял? – я уже не мог говорить разборчиво, мне надо было сделать четыре или пять вдохов, прежде чем смог выговорить это предложение. – Все твои жертвы, наверное, хотели покончить жизнь самоубийством, и ты просто помогал им осуществить мечту от всех щедрот и доброты твоего сердца?

– Ты умрешь, Тальбот, – голос был похож на зловещее карканье. Пистолет в его дрожащей руке был направлен мне в сердце. – Ты умрешь сейчас.

– Не смеши, Ройял, – я хотел бы рассмеяться во все горло, да у меня в зубах зажата таблетка цианида. Моя грудь болела, а наблюдательная камера плыла перед глазами. Я знал, что не выдержу больше, знал, что приближается смерть.

– Не тяни, – выдохнул я. – Не тяни и нажми на курок.

Он посмотрел на меня сумасшедшими блуждающими глазами, которые уже потеряли все контакты с реальностью, и сунул маленький черный пистолет в кобуру. То, что незадолго перед спуском его били по голове, начало сказываться и звучало похоронным звоном. Он был в худшем состоянии, чем я. Он начал раскачиваться на матерчатом стульчике и, внезапно повалившись вперед и встав на четвереньки, принялся мотать головой направо и налево, словно для того, чтобы развеять туман в голове. Едва не теряя сознание, я наклонился к нему, сжал пальцами ручку контрольного аппарата поглощения углекислого газа и повернул ее от минимальной отметки на максимальную. Но заметно улучшиться воздух мог только через две-три минуты. А минут через пять атмосфера внутри камеры приблизится к нормальной. Но это не имело значения. Я наклонился над Ройялом.

– Ты умираешь, Ройял, – выдохнул я. – Интересно, как себя чувствует умирающий, Ройял? Скажи мне, что он испытывает при этом? Что чувствует человек в могиле, находящейся на дне моря в ста сорока метрах от поверхности? Что чувствует человек, зная, что ему уже никогда не придется вдохнуть чудесный, чистый, свежий воздух, никогда не придется увидеть ласковое солнце? Что чувствует человек, который умирает? Скажи мне, Ройял, что он ощущает. – Я еще ниже склонился над ним. – Скажи, Ройял, ты хотел бы жить?

Он не реагировал, он был где-то далеко.

– Ты очень хотел бы жить, Ройял, – я должен был почти выкрикнуть эти слова.

– Я хочу жить, – его голос был похож на мучительный стон, его сжатая в кулак правая рука слабо ударяла по дну камеры. – Господи, как же я хочу жить!

– Возможно, я еще позволю тебе жить, Ройял. Возможно. Ты сейчас стоишь на коленях, не так ли, Ройял? Ты на коленях вымаливаешь себе жизнь, не правда ли, Ройял? Я поклялся, что доживу до того дня, когда ты, стоя на коленях, будешь умолять сохранить тебе жизнь, а сейчас именно это ты и делаешь, не так ли, Ройял?

– Будь ты проклят, Тальбот! – его голос был похож на охрипший, отчаянный, мучительный крик. Теперь он стоял на коленях и качался из стороны в сторону, его голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, веки плотно сомкнуты. Внизу, на полу, воздух был совершенно испорченным, отвратительным и почти лишенным кислорода, и на его лице начали появляться голубые тени. Он дышал, как задыхающаяся от бега собака. Каждый вздох доставлял ему мучительную агонию. – Выпустите меня отсюда. Ради Бога, выпустите меня отсюда.

– Ты еще не умер, Ройял, – прошептал я ему на ухо. – Кто знает, может быть, ты снова увидишь солнце. А может, и не увидишь. Я солгал Вилэнду, Ройял. Переключатель для освобождения от балласта еще может сработать. Я заменил только пару проводов, и все. Тебе понадобится несколько часов, чтобы найти, какие именно провода заменены. Я же найду их за тридцать секунд.

Он перестал мотать головой и посмотрел на меня залитыми кровью, потемневшими от ужаса глазами, в которых промелькнул слабый проблеск надежды. Под глазами у него были темные круги, лицо заливал пот.

– Выпусти меня отсюда, Тальбот, – прошептал Ройял. Он не знал, осталась ли у него какая-нибудь надежда спастись или это начало новых, более изощренных пыток.

– Я мог бы выпустить тебя отсюда, Ройял. Конечно, мог бы. Посмотри, у меня есть отвертка, – я показал ее и улыбнулся, не испытывая к этому убийце никакой жалости. – Но у меня во рту все еще таблетка цианида, Ройял, – я показал ему зажатую в зубах пуговицу.

– Не надо, – хрипло крикнул он. – Не раскусывайте ее. Вы сумасшедший, Тальбот! Вы сумасшедший! В вас нет ничего человеческого. – Неплохо! Даже Ройял заговорил о человечности! Этот великий гуманист Ройял!

– Кто убил Яблонского? – тихо спросил я. Дышать становилось легче, но только не на полу, где лежал Ройял.

– Я. Я убил его, – простонал Ройял.

– Как?

– Я застрелил его. Выстрелил в голову. Он спал.

– А потом?

– Мы закопали его в огороде, – Ройял все еще стонал и раскачивался, но старался излагать неповинующиеся ему мысли как можно более связно: ему на какое-то мгновение удалось справиться со своими нервами. Он знал, что от этого зависит его жизнь.

– Кто стоит за Вилэндом?

– Никто.

– Кто стоит за Вилэндом? – неумолимо и настойчиво повторил я.

– Никто, – его голос почти перешел в крик, он отчаянно пытался убедить меня, что не лжет. – На Кубе были два человека: министр, работающий в правительстве, и Хоурас – постоянный гражданский служащий в Колумбии. Теперь их уже нет в живых.

– Что с ними произошло?

– Они… они уничтожены. Их уничтожил я.

– Кого еще вы убрали с тех пор, как стали работать с Вилэндом?

– Больше никого.

Я показал ему зажатую меж зубов пуговицу. Он вздрогнул.

– Пилота. Пилота, который вел истребитель и сбил тот самолет, который лежит сейчас на дне. Он… он слишком много знал.

– Ясно. Именно поэтому мы так и не нашли этого пилота, – кивнул я. – Да, ничего не скажешь, премиленькая собралась компания. Но вы совершили одну ошибку, Ройял, не так ли? Вы поторопились застрелить своего пилота. Он не успел даже сообщить вам точные координаты места гибели нашего самолета… Все эти приказы вы получили от Вилэнда?

Он кивнул.

– Вы слышали мой вопрос? – потребовал я.

– Да. Вилэнд отдал мне приказы сделать все это.

Наступила короткая пауза. Я посмотрел в иллюминатор и увидел, как к батискафу подплыло какое-то странное существо, похожее на акулу. Оно с недоумением уставилось на батискаф, самолет и потом, лениво махнув хвостом, исчезло в адской тьме. Я повернулся и постучал Ройяла по плечу.

– Постарайтесь привести его в чувство.

Когда Ройял наклонился над своим хозяином, я протянул руку у него над головой и выключил подачу кислорода. Не хотел, чтобы воздух преждевременно стал слишком свежим.

Через минуту или две Ройялу удалось привести Вилэнда в чувство. Его дыхание было тяжелым. Первая стадия недостатка кислорода в крови зашла у него уже довольно далеко, но, несмотря на это, он все еще мог дышать, так как, открыв глаза, стал дико озираться вокруг и, увидев меня с пуговицей во рту, закричал. Он то разражался ужасными, дергающими все нервы криками, то затихал.

В замкнутом пространстве камеры батискафа эти крики казались особенно резкими и неприятными. Я протянул было руку, чтобы ударить его по щеке и вывести из истерического состояния, вызванного паникой и ужасом, но Ройял опередил меня. У него возникли робкие и слабые проблески надежды, и он, видимо, решил не терять этой надежды до самого конца. Ройял поднял руку и довольно сильно ударил Вилэнда по щеке. Он уже не церемонился с ним.

– Прекратите истерику! – крикнул Ройял и стал резко и грубо трясти Вилэнда. – Прекратите! Прекратите! Тальбот сказал, что может все наладить. Вы слышите меня? Тальбот сказал, что может все наладить!

Постепенно крики стихли. Вилэнд посмотрел на Ройяла глазами, в которых впервые промелькнули признаки сознания, одержавшего верх над ужасом и безумием.

– Что вы сказали? – хрипло прошептал он. – Повторите, что вы сказали, Ройял.

– Тальбот сказал, что может все наладить. Он говорит, что солгал нам и что переключатель, который оставил наверху, не так уж необходим для сброса балласта. Тальбот сможет обойтись без него! Тальбот сможет обойтись без него, слышите?

– Вы действительно можете, Тальбот? – от удивления глаза Вилэнда раскрылись так широко, что я увидел кольцо белка, окружающее радужную оболочку. Его дрожащий голос звучал благоговейно, как молитва, и вся его поза выражала мольбу. Он еще не осмеливался надеяться, слишком далеко его разум погрузился в долину смерти, чтобы над ним снова забрезжили даже отблески света. Вернее, он не осмеливался открыть глаза и посмотреть, боясь, что не увидит света. – Значит, вы можете забрать нас отсюда? Даже теперь… даже теперь вы…

– Возможно, я это сделаю, а возможно – нет, – мой голос, несмотря на сильную хрипоту, был в меру безразличным. – Я уже сказал, что предпочел бы остаться здесь. Я действительно хотел бы остаться здесь, но это зависит от нескольких причин. Идите сюда, Вилэнд.

Он, дрожа, встал и с трудом подошел. Его ноги и все тело дрожали так сильно, что он с трудом стоял на ногах. Я схватил его здоровой рукой за лацканы пиджака и подтянул к себе так, что наши лица почти соприкасались.

– Воздуха осталось на пять минут, Вилэнд, а может, и того меньше. Быстро скажите, какую роль вы играли во всем этом деле вплоть до того момента, когда встретились с генералом Рутвеном. И поторопитесь!

– Возьмите нас отсюда! – простонал он. – Здесь совсем нет воздуха! Здесь нечем дышать! У меня болят легкие. Я не могу… я не могу дышать, – он не преувеличивал. Испорченный воздух с хрипом входил и выходил из его горла при каждом вдохе и выдохе с частотой нормального сердцебиения. – Я не могу говорить… я просто не могу говорить…

– Говорите, будьте вы прокляты, говорите, – Ройял сзади схватил Вилэнда за горло и начал трясти взад и вперед, пока его голова не стала вертеться, как у сломанной куклы. – Говорите! А может, вы хотите умереть, Вилэнд? Вы решили заодно и меня погубить? Вы думаете, что я хочу погибнуть из-за вас? Говорите же!

И Вилэнд заговорил. Менее чем за три минуты натруженного дыхания, кашля и удушья он рассказал мне все, что я хотел знать. Рассказал, как он договорился с кубинским министром военно-воздушных сил, что тот предоставит в его распоряжение самолет, простаивающий целыми неделями. Рассказал, как подкупил офицера, который заведовал радарной станцией на Западной Кубе, как подкупил очень ответственного гражданского служащего в Колумбии, как были перехвачены позывные нашего самолета, как наш самолет был обнаружен в воздухе и сбит. Потом он рассказал, как поручил Ройялу ликвидировать тех двух человек, которые помогли осуществить задуманный план. Он начал говорить о генерале, но я жестом остановил его.

– Этого достаточно, Вилэнд. Идите, сядьте на место.

Я снова настроил прибор на максимум.

– Что вы делаете? – прошептал Вилэнд.

– Впускаю сюда немного свежего воздуха. Вам не кажется, что здесь слишком спертый воздух и нечем дышать?

Они переглянулись, посмотрели на меня, но промолчали. Честно говоря, я ожидал вспышки ярости, упреков и даже попытки нападения, но ничего такого не произошло. Ими все еще владел страх, который оставался доминирующей эмоцией. Они знали, что все еще полностью находятся в моей власти, что от меня зависит их жизнь.

– Кто… кто вы, Тальбот? – прокаркал Вилэнд.

– Пожалуй, вы можете считать меня копом, – я опустился на матерчатый стул. Не хотелось начинать довольно тонкую работу поднятия батискафа на поверхность, пока воздух не очистится полностью и полностью не прояснится мой разум. – Когда-то я был порядочным и честным человеком, который вместе со своим братом работал по поднятию со дна моря затонувших кораблей и самолетов. Мой брат – это человек, вернее то, что осталось от человека, сидящего на месте пилота, Вилэнд. Мы были отличной командой. Мы вдвоем подняли золото со дна моря у побережья Туниса и использовали свой капитал на то, чтобы создать свою собственную авиатранспортную компанию. Во время войны и брат, и я были летчиками и летали на бомбардировщиках. И у него, и у меня были лицензии на вождение гражданских самолетов. Наши дела шли отлично, Вилэнд… они шли отлично, пока мы не встретили вас. После того, как вы сделали это, – я ткнул большим пальцем в сторону разбитого, покрытого илом и водорослями самолета, – я снова вернулся в Лондон. Меня арестовали. Они решили, что я имею к этому какое-то отношение. Но вскоре все прояснилось, и лондонское страховое агентство Ллойда, потерявшее весь страховой пакет, наняло меня на работу в качестве специального следователя. Оно было намерено истратить нелимитированную сумму, чтобы вернуть хоть какой-то процент своих денег. А так как в этом деле были заинтересованы правительства Англии и Америки и были замешаны государственные денежные ресурсы, то за моей спиной прочно стояли оба эти правительства. Ни у кого никогда не было лучшей поддержки. Американцы даже пошли на то, что освободили от работы своего самого лучшего полицейского и полностью подключили его к этому делу. Как вы понимаете, этим полицейским был Яблонский.

Это сообщение потрясло Вилэнда и Ройяла. К этому времени ужас немедленной смерти частично отступил, они снова вернулись в реальный мир и могли по достоинству оценить то, что услышали от меня, и представить, как это отразится на их судьбах. Они уставились друг на друга. Потом перевели глаза на меня. Я не мог пожелать себе более внимательной аудитории.

– Итак, вы совершили грубейшую ошибку, джентльмены, – продолжал я. – Застрелить Яблонского было непоправимой ошибкой с вашей стороны. Одного этого вполне достаточно, чтобы отправить вас обоих на электрический стул: судьи не жалуют людей, которые убивают полицейских. Возможно, это не назовешь справедливым с их стороны, так как они должны быть абсолютно беспристрастны, на что поделаешь, именно так обстоит дело. Если убийство обыкновенного жителя еще может как-то сойти с рук, то убийство полицейского в любом случае требует самого сурового возмездия. Нам известно о вас вполне достаточно, чтобы отправить и того и другого на электрический стул полдюжины раз за все ваши преступления.

Я рассказал им, как Яблонский и я год с лишним работали вместе, причем большую часть времени провели на Кубе: мы искали хоть какие-то следы золотых слитков. Рассказал, как мы впоследствии пришли к заключению, что слитками, алмазами и изумрудами пока никто не воспользовался, так как на мировом рынке еще не появился ни один ограненный изумруд: стоило на мировом рынке появиться хотя бы одному камешку, как через два, максимум три дня об этом стало бы известно Интерполу.

– И мы были вполне уверены, что слитки пока не найдены. Этому было только одно объяснение: самолет упал в море, и кто-то поторопился уничтожить единственного человека, который мог точно указать, где затонуло сокровище. Я имею в виду пилота с истребителя. Ответы на наши запросы позволили сузить район поисков, и мы решили уделить особое внимание западному побережью штата Флорида. Мы рассуждали так: искателям сокровищ, которых мы должны обнаружить и привлечь к ответственности, потребуется корабль. Вы нашли яхту генерала. «Искусительница» вполне устроила вас. Кроме судна был необходим глубиномер высокой чувствительности. Тут-то вы и совершили фатальную ошибку, Вилэнд. Мы обязали всех основных поставщиков, занимающихся морским и подводным оборудованием в Европе и Северной Америке, немедленно уведомить нас в случае, если они продадут кому-либо специализированное оборудование для замера больших глубин. Естественно, что суда военно-морского флота, торговые и рыболовецкие суда исключались. Речь шла только о частных. Надеюсь, вы внимательно слушаете меня?

Они очень внимательно слушали! Теперь они на три четверти вернулись к своей обычной форме и полностью пришли в себя. Они смотрели на меня с такой ненавистью, словно хотели испепелить своими взглядами.

– В течение четырех месяцев частными лицами было куплено шесть высокочувствительных глубиномеров. Все шесть были куплены владельцами больших яхт. Мы установили, что две яхты отправились в кругосветное путешествие, одна была в Рио, одна – в узком проливе на острове Лонг-Айлэнд, одна была на побережье Тихого океана. И наконец, шестая курсировала вверх и вниз западного побережья штата Флорида. Ее название было «Искусительница», и принадлежала она генералу Блеру Рутвену. Это была блестящая идея, вынужден согласиться. Лучшего прикрытия для того, чтобы, не вызывая подозрений, обследовать буквально каждый квадратный километр флоридского побережья, не сыщешь. Пока геологи генерала расставляли на дне моря свои бомбочки и изготовляли сейсмологические карты подводных горных пластов, вы, пользуясь глубиномером, тоже составляли свои карты, отмечая контуры каждого даже небольшого предмета, покоящегося на дне моря. На эту работу ушло почти сорок два дня: вы немного просчитались и начали работы, уйдя слишком далеко на север. И уже тогда мы наблюдали за каждым вашим передвижением. У нас даже была специальная лодка для ночных дежурств. Именно на этой лодке я и уплыл в то раннее утро. Так или иначе, вы нашли самолет. Вы даже потратили три ночи на то, чтобы попытаться поднять на поверхность что-либо с затонувшего самолета с помощью крюков. Правда, вам удалось вытащить только конец левого крыла, – я сделал жест в сторону иллюминатора. – Вы и обломили его: при аварии самолетов такие поломки происходят крайне редко.

– Откуда известно все это? – прошептал Вилэнд.

– Знаю это по той простой причине, что работал сменным инженером на борту «Искусительницы», – я проигнорировал испуганный возглас Вилэнда и то, что его руки непроизвольно сжались в кулаки. – Помните, вы говорили, что и вы и генерал видели меня где-то раньше: то ли на борту спасательного судна в Гаване, то ли где-то еще. Вы ошибались, хотя было время, когда я действительно работал на этой фирме. Я провел на «Искусительнице» пять недель. Потом ушел оттуда, окрасил свои волосы в этот проклятый рыжий цвет, попросил хирурга по пластическим операциям сделать вот этот шрам и захромал. Вас не назовешь наблюдательным, Вилэнд. Вам следовало бы задавать себе различные тесты и тренироваться на наблюдательность. Именно так обстояли дела. Вы уже знали, где находятся сокровища, но не могли дотянуться до них. Любой водолаз, который стал бы при нырянии пользоваться колокольчиками и всяким сложным оборудованием, необходимым для подобной работы, собственными руками накинул бы петлю на свою шею. Но потом кому-то из вас пришла в голову блестящая мысль. Эта идея заключалась в том, чтобы использовать для спуска на глубину батискаф. И эту идею мы осуществили сегодня. Бьюсь об заклад, эта идея пришла в голову вашему умершему другу, инженеру Брайсону. Он прочитал всю имеющуюся литературу об испытаниях батискафов на островах Вест-Индия и решил использовать эти данные на буровой вышке генерала.

Воздух в наблюдательной камере почти полностью очистился, но температура была еще слишком высокой, чтобы чувствовать себя комфортно. Кислорода в камере было теперь достаточно, и дыхание не вызывало никаких болевых ощущений. И с каждой минутой поведение Вилэнда и Ройяла становилось все наглее и нахальнее.

– Да, у каждого были свои блестящие идеи, – продолжал я. – Но по-настоящему гениальной была только одна – та, которая привела вас обоих к концу вашего пути, и эта идея принадлежала Яблонскому. Именно Яблонский решил, что большим плюсом для нас будет, если мы обеспечим вас батискафом, с помощью которого вы смогли бы выполнить свою задачу.

Вилэнд грязно выругался, посмотрел на Ройяла и потом на меня.

– Вы хотите сказать, что… – начал он и замолчал.

– Да, все это было подстроено, – устало ответил я, не испытывая никакого удовольствия. – Объединенные французские и британские военно-морские силы в то время проводили в Лионском заливе испытания батискафа. Когда мы обратились к ним с просьбой, то они с готовностью согласились продолжить испытания здесь. Мы позаботились о широкой рекламе этих испытаний и, убедившись в том, что преимущества батискафа изложены как можно нагляднее и заманчивее для вас, время от времени возобновляли эту рекламу, изложенную с такой подробной характеристикой, что даже самый большой идиот понял бы, что батискаф отлично приспособлен для подводных работ по спасению и поднятию со дна моря затонувших кладов. Мы знали, что рано или поздно вы клюнете на эту наживку и что «Искусительница» обязательно появится здесь. И она действительно появилась. Мы с совершенно определенной целью оставили батискаф в укромном, уединенном месте. Но предварительно я так «заколдовал» его, что никто, кроме электрика, который сделал электропроводку, и меня самого, не смог бы заставить его спуститься в воду. Вам необходимо было после того, как завладели батискафом, найти человека, который привел бы его в боевую готовность, не так ли, Вилэнд? Когда я в нужный момент оказался рядом, вы решили, что это счастливое совпадение, не так ли? Интересно, что скажут наши друзья старший прораб и инженер-нефтяник, когда обнаружат, что почти три месяца они потратили на то, чтобы пробурить по указанию геологоразведчиков около двух километров. Думается мне, что именно вы и Брайсон заменили их отметки, чтобы максимально приблизиться к сокровищу. Вам наплевать, что они на многие километры отошли от нефтеносных пластов. Теперь им остается только бурить дно до тех пор, пока не дойдут до Индийского океана, конечно, так и не обнаружив нефти.

– Вам не удастся уйти живым с такой информацией, – грубо оборвал меня Вилэнд. – Клянусь Богом, вам это не удастся…

– Помолчите, – презрительно сказал я. – Иначе снова выключу аппарат, и вы оба снова будете ползать передо мной на коленях, умоляя спасти вашу жизнь, так же, как ползали на коленях не более пяти минут тому назад.

По-моему, они могли бы убить меня в эту минуту, с удовольствием наблюдая за моими предсмертными мучениями; они наблюдали бы за моей агонией, и по их щекам катились бы слезы радости и счастья. Никто еще не говорил с ними так, как я. Они растерялись, они не знали, как ответить и что предпринять в этой ситуации, так как их жизни все еще зависели от меня. После длительной паузы Вилэнд откинулся назад на своем стуле и улыбнулся. Он снова строил планы…

– Я полагаю, Тальбот, вы решили передать нас властям. Так ведь? – он ждал ответа, но его не последовало, и он продолжал: – Если решили поступить так, то было бы гораздо лучше, если бы вы изменили решение. Для такого умного копа, Тальбот, вы на удивление слепы. Я уверен, что вы не захотите стать виновником смерти двух ни в чем не повинных людей. Я ведь не ошибся в вас, Тальбот?

– О чем это вы? – медленно спросил я.

– Я говорю о генерале и его семье, – Вилэнд мельком посмотрел на Ройяла, и впервые за время, проведенное под водой, в его глазах не было страха. На его лице было торжествующее выражение. – Если точнее, я говорю о жене генерала и его младшей дочери. Вы знаете, что я имею в виду, Тальбот?

– Какое отношение к этому делу имеет жена генерала?

– Господи, а я на какое-то мгновение подумал, что мы в ваших руках! – на лице Вилэнда было явное облегчение. – Оказывается, вы дурак, Тальбот, слепой дурак! Неужели вам никогда не приходило в голову, что мы были вынуждены прибегнуть к определенным мерам, чтобы заставить генерала сотрудничать с нами. Неужели вас ни разу не удивило, почему такой всеми уважаемый и известный человек, как генерал, позволил нам пользоваться его яхтой, его буровой вышкой и вообще всем, чем нам заблагорассудится? Неужели вас еще ни разу не заинтересовало это?

– Ну, я думал…

– Вы думали! – недобро усмехнулся Вилэнд. – Да вы просто идиот! Старик Рутвен был вынужден помогать нам независимо от того, хотел он этого или нет. Он помогал нам, так как знал, что от нас зависит, останутся ли в живых его жена и младшая дочь!

– Его жена и младшая дочь? Но… но они же официально получили развод. Я имею в виду генерала и его жену… Об этом писали во всех газетах… Я сам читал об этом!

– Конечно, вы читали об этом, – забыв о недавнем ужасе, Вилэнд почти ликовал. – Точно так же поступили сто миллионов других людей. Генерал сделал все, чтобы эта история приобрела широкую известность. Было бы никуда не годно, если бы она не получила широкой огласки. Жена и дочь генерала – наши заложники, Тальбот. Мы держим их в одном безопасном месте, и они останутся там до тех пор, пока мы не завершим этого дела. А может, и подольше…

– Вы… вы похитили их?

– Готов дать вам пенни за сообразительность, Тальбот, – снова недобро усмехнулся Вилэнд. – Конечно, мы похитили их…

– Вы и Ройял?

– Я и Ройял.

– Вы подтверждаете это? Но ведь это преступление заслуживает смертной казни, а вы добровольно и откровенно признаетесь, что совершили его. Так ведь?

– Да, так. А что нам мешает подтвердить это? – самодовольно ухмыльнулся Вилэнд. Внезапно он стал нервничать. – Советую забыть о копах и выбросить из головы мысль о том, чтобы передать нас полиции. Теперь перейдем к делу. Как вы намерены доставить нас на буровую вышку? И никаких штучек, иначе мы сделаем из вас отбивную котлету.

– Жена и дочь генерала в ваших руках, – сказал я, пропустив мимо ушей его последнюю фразу. – Вы неплохо придумали! Вы заставили их подчиниться и действовать по вашей указке. Вам больше ничего не оставалось: это дело в десять раз серьезнее дела Линсберга, и вы были готовы на все. К тому же знали, что генерал не сможет возбудить против вас судебного процесса: ведь никаких свидетелей не было. Ваше слово против слова генерала. Ко всему прочему, у вас всегда был наготове козырной туз – Ройял. Пока Ройял ходит по американской земле, генерал будет вынужден молчать. Наверное, ваша операция обошлась генералу в кругленький миллиончик? Ведь для него его собственная жизнь – пустяк по сравнению с жизнями жены и детей. Хорошенькое же дельце заварили!

– Да, все четыре туза в моих руках, Тальбот.

– Конечно, – рассеянно сказал я, думая о другом. – Каждый день, ровно в полдень, вы отправляли закодированную телеграмму, используя код, которым пользовался генерал в своей переписке. Вы направляли эти телеграммы вашим сторожевым псам, охраняющим миссис Рутвен и Джин. Как видите, Вилэнд, я даже знаю имя дочери генерала. Если такая закодированная телеграмма не поступила бы в течение суток, то согласно полученному от вас указанию женщин переправили бы в какое-то другое, более безопасное место. А вам не кажется, что держать их в Атланте было слишком рискованно?

Лицо Вилэнда стало серым, руки задрожали, он взволнованно прошептал:

– Что вы сказали?

– Я додумался до этого только двадцать четыре часа тому назад. Да, вы ловко провели нас. Мы были как слепые котята. Многие недели проверяли каждую телеграмму, отправляемую из Марбл-Спрингса, совершенно выпустив из виду телеграммы, курсирующие на материке. Когда я, наконец, додумался проверять и их, то через Кеннеди сообщил об этом судье Моллисону. Вы помните мою драку с Кеннеди? Именно тогда я и передал с ним свою записку судье, и с этого момента началась самая яростная и беспощадная охота на ваших людей, Вилэнд, охота, которой не было равной в течение всех последних лет. С той самой поры, как вы убили Яблонского, ФБР шло на все, чтобы найти виновных. Оно не останавливалось ни перед чем. Теперь, Вилэнд, у меня есть для вас одно сообщение: миссис Рутвен и Джин находятся в безопасности и чувствуют себя отлично, а что касается ваших друзей, то они, сидя под надежными замками, выкладывают людям из ФБР все, что только им известно о ваших делишках, надеясь смягчить свои собственные приговоры добровольными признаниями. Когда я сообщил шерифу о необходимости проверять телеграммы, курсирующие в пределах Атланты, я действовал, конечно, наугад, ведь у меня не было возможности проверить свою догадку, я только был твердо уверен, что этот вариант надо обязательно проверить.

– Вы все это придумали на скорую руку, – осипшим от волнения голосом прошептал Вилэнд. Лицо его снова исказила гримаса страха и, словно хватаясь за соломинку, он сказал: – Вы все придумали… Вы же весь день были под охраной и…

– Если бы вы зашли в радиорубку и увидели, в каком состоянии оказался ваш человек, попытавшийся помешать мне сообщить по рации необходимые сведения шерифу, не были бы так уверены, что я сидел взаперти. Освобождая меня из-под вашей стражи, Кеннеди так ударил Ройяла, что у него до сих пор шумит в голове. Когда Ройял рухнул, как подкошенное дерево, Кеннеди втащил его в комнату и, заполнив два листа цифрами и буквами, подложил их к половине листа, который заполнил я. Потом он остался в комнате с Ройялом, а я отправился заниматься своими собственными делами. Вам, должно быть, ясно, что я не осмеливался действовать до тех пор, пока не освободили миссис Рутвен и Джин. Да, теперь они на свободе!

Я посмотрел на его серое, сразу постаревшее лицо и отвернулся. Зрелище было не из приятных.

Пора было возвращаться на буровую вышку. Я узнал все, что хотел знать, получил все доказательства, которые могли потребоваться. Открыв электрошкаф, разобрал перепутанные провода и вставил их в соответствующие гнезда. Потом закрыл электрошкаф и включил один из четырех переключателей, управляющий электромагнитной защелкой, удерживающей балласт. Защелка сработала, и в боковых иллюминаторах появились два облачка серой песчаной пыли и сразу же исчезли в черном иле морского дна. Но несмотря на то, что после освобождения от балласта вес уменьшился, батискаф не двигался.

Я включил второй переключатель, освободил вторую пару контейнеров, но батискаф не двигался. Мы довольно глубоко погрузились в ил. Насколько глубоко, не знаю, но при испытаниях этого никогда не случалось. Я сел и стал вспоминать, не упустил ли чего-нибудь, не забыл ли. Теперь, когда напряжение спало, меня снова стали мучить боли в плече и во рту. Они мешали ясно мыслить и отвлекали. Я вытащил изо рта пуговицу и рассеяно сунул ее в карман.

– Это действительно… это действительно цианид? – лицо Вилэнда все еще было измученным и серым.

– Не будьте идиотом. Разве вы не видите, что это самая обыкновенная роговая пуговица, правда, высшего качества, – я поднялся и одновременно потянул два других переключателя. Они сработали и… снова ничего не произошло. Я посмотрел на Вилэнда и Ройяла и увидел на их лицах страх. Я и сам стал испытывать его. Господи, подумал я, какой иронией судьбы может все обернуться, если в конце концов все мои слова сбудутся и мы навсегда останемся на дне моря. Медлить не было ни смысла, ни времени. Надо было срочно принимать решение. Я запустил оба мотора, установил на максимальный подъем горизонтальные рули батискафа, запустил мотор барабана для намотки каната и одновременно нажал на переключатель, сбросивший за борт две большие электрические батареи, укрепленные снаружи батискафа. Батареи с глухим шумом, потрясшим батискаф, одновременно погрузились в воду, подняв вверх темное облачко быстро расплывающегося вокруг батискафа отвратительного ила. В течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, ничего не произошло. Последняя надежда исчезла. И вдруг в какую-то долю секунды батискаф покачнулся, вырвал погруженную в ил корму и начал приподниматься. Я услышал, как после ужаса и перенапряжения последней секунды зарыдал от облегчения Вилэнд.

Я выключил моторы, и батискаф начал плавно, не раскачиваясь, подниматься вверх. Время от времени я включал мотор барабана, чтобы не давать провисать канату. Мы уже поднялись метров на тридцать, когда заговорил Ройял.

– Значит, все было подстроено, Тальбот? У вас и в мыслях не было оставлять нас на дне, – злобно прошептал он. Здоровая сторона его лица стала такой же непроницаемой, как обычно.

– Да, я обманул вас.

– Зачем вы это сделали, Тальбот?

– Я хотел точно установить, где находится сокровище. Но фактически это вторичная причина, так как я знал, что оно где-то поблизости. Правительственный инспекционный корабль нашел бы его в течение одного дня.

– Так зачем вы это сделали, Тальбот? – так же монотонно повторил он.

– Я хотел получить доказательства. Мне необходимы были доказательства, чтобы послать вас обоих на электрический стул. До сегодняшнего дня у нас не было никаких доказательств: следы совершенных вами преступлений вели к целой серии мелких раздробленных дел, эти дела можно сравнить с разделенными на отсеки водонепроницаемыми камерами с запертыми дверями. Ройял запирал эти двери, уничтожая всех и каждого, кто мог бы дать какие-то показания против вас. Это неправдоподобно, но мы не могли вменить вам ни единого преступления. Не было ни одного человека, который мог бы вас разоблачить. И все по той единственной причине, что все, кто мог заговорить, мертвы. Мы всюду натыкались на запертые двери. Но сегодня вы открыли все эти двери передо мной. Страх был ключом, открывшим все эти двери.

– У вас все равно нет никаких доказательств, Тальбот, – ухмыляясь, сказал Ройял. – Это всего-навсего ваше слово против нашего, да вы и не доживете до того часа, когда сможете дать показания.

– Ожидал услышать от вас нечто подобное, – кивнул я. Мы уже были на глубине около восьмидесяти метров. – Насколько я вижу, ваша храбрость снова вернулась, Ройял? Но дело в том, что вы не осмелитесь уничтожить меня. Без меня не сможете управлять батискафом и добраться до буровой вышки. И отлично знаете это. Что же касается доказательств, то могу вас успокоить. У меня есть конкретное доказательство. К пальцам моей ноги клейкой лентой надежно прикреплена пуля, которая убила Яблонского. – Они обменялись быстрыми испуганными взглядами. – Это потрясло вас, не так ли? Мне все известно. Я даже отрыл труп Яблонского там, в огороде. Проще простого доказать, что пуля, которой был убит мой друг, соответствует вашему пистолету, Ройял. Одного этого доказательства вполне достаточно, чтобы вы окончили свою жизнь на электрическом стуле.

– Отдайте мне эту пулю, Тальбот. Немедленно отдайте ее мне. – Плоские мраморные глаза вдруг заблестели, а рука потянулась за пистолетом.

– Не будьте идиотом. На что вам она? Что вы сделаете с ней? Выбросите в иллюминатор? Вам не избавиться от нее, и вы отлично знаете это. Впрочем, если вам и удалось бы избавиться от этой пули, то имеется кое-что еще, чего вы никогда не сможете уничтожить. Истинная причина вашего сегодняшнего путешествия на дно моря означает, что вы оба умрете.

В моем голосе, видимо, было что-то такое, что убедило их. Ройял замер. Вилэнд, лицо которого оставалось землисто-серым, дрожал всем телом и, словно от нестерпимой боли, раскачивался из стороны в сторону. Еще не зная причины, они знали, что наступил конец. – Канат, наматываемый на барабан, ничто иное, как электрокабель микрофона, связанного с громкоговорителе, установленным на буровой вышке. Посмотрите, вот переключатель микрофона. Вы видите, что он находится в положении «выключено»? Так не верьте глазам своим. Сегодня утром я «заколдовал» его и настроил так, чтобы микрофон не выключался. Микрофон работает, и именно поэтому я заставил вас говорить, заставил повторять то, что вы уже говорили ранее. Именно поэтому я подтащил вас к себе, Вилэнд, чтобы вы говорили, чуть ли не упираясь ртом в микрофон. Каждое слово, сказанное вами здесь сегодня, так же, как и каждое слово, сказанное сейчас, раздается в громкоговорителе на буровой вышке, и при этом каждое слово дублируется трижды: на телеграфной ленте, на пульте гражданского стенографиста и на пульте стенографиста, являющегося работником полиции Майями. Возвращаясь сегодня утром на буровую, я позвонил в полицию и попросил их еще утром приехать на буровую вышку. Возможно, именно их приезд так взволновал старшего прораба и инженера-нефтяника. Их прятали в течение двенадцати часов, но Кеннеди было известно, где они находятся. Во время завтрака, Вилэнд, я показал Кеннеди код, которым вы пользуетесь, когда хотите, чтобы Кибатти открыл дверь. Теперь с ними уже все кончено.

Вилэнд и Ройял молчали. Им нечего было сказать, по крайней мере, пока нечего. Они будут молчать до той самой минуты, пока полностью не осознают все значение услышанного.

– И пусть вас не тревожит запись на телеграфной ленте, – добавил я. – Обычно такие материалы не принимают в качестве свидетельских показаний в суде, но эта запись станет исключением. Каждое сделанное вами заявление было добровольным – вспомните, как это было, и вы убедитесь, что это именно так. Да и в той комнате на буровой вышке будет по меньшей мере десять свидетелей, которые готовы принести присягу в подлинности этих записей и в том, что они не могли прийти из какого-либо другого источника, чем батискаф. Любой прокурор Соединенных Штатов потребует вердикта «виновны» и получит его. Причем присяжным заседателям не потребуется удаляться на совещание, а вам известно, что это означает.

Ройял снова вытащил свой пистолет. Возможно, у него возникла безумная мысль повредить канат, пустив в него пулю, и попытаться вырваться в батискафе на свободу.

– Значит, все мы ошибались в отношении вас, Тальбот? Значит, вы гораздо умнее, чем все мы вместе взятые. Я признаю это. Вы своего добились, но никогда не доживете до того дня, когда жюри объявит нам смертный приговор. Прощайте, Тальбот!

– Я бы на вашем месте не стал стрелять. Разве вам не хочется, когда вы будете сидеть на электрическом стуле, сжимать его подлокотники обеими руками в роковую минуту?

– Хватит болтать, Тальбот, я же сказал…

– Вы бы лучше заглянули в дуло, – посоветовал я ему. – Если очень хотите, чтобы вам оторвало руку, то знаете, как поступить, и выстрелите из своего пистолета. Хочу только предупредить. Когда вы были без сознания в той комнате, Кеннеди взял ваш пистолет и забил по всей длине ствола свинцовую заглушку. Неужели думаете, что я настолько сошел с ума, чтобы спуститься с вами в батискафе, зная, что вы вооружены? Можете не верить мне, Ройял, но стоит вам только нажать на спусковой крючок, как…

Он заглянул в ствол, и его лицо исказила ненависть. В один-единственный сегодняшний день на его лице появилось все разнообразие выражений, которых оно было лишено лет десять. И теперь его лицо, словно по телеграфу, выдавало сигналы о намерениях своего владельца. Я знал, что он запустит в меня пистолет еще до того, как он швырнул его в меня, и успел уклониться. Пистолет угодил в плексигласовый иллюминатор за моей спиной и, не причинив никаких повреждений, упал у моих ног.

– Зато мой пистолет при мне, – хриплым голосом проговорил Вилэнд. Его почти невозможно было узнать: цветущий, уверенный в себе человек с манерами крупного босса превратился в измученного старика с землистым лицом, покрытым бисеринками пота.

– Наконец-то вы допустили хотя бы одну ошибку, Тальбот, – он дышал неровно, задыхаясь. – Вам не удастся…

Вилэнд замолчал, рука, наполовину опущенная в карман, замерла. Он, не мигая, уставился в дуло тяжелого кольта, направленного ему в переносицу.

– Где, где вы взяли этот пистолет? Это же… разве это не пистолет Лэрри?

– Был его пистолетом. Вам следовало бы обыскать меня, а не Кеннеди. Дураки! Конечно, это пистолет Лэрри – этого наркомана, который утверждал, что вы – его отец. – Я внимательно смотрел на него. Мне совершенно ни к чему была пистолетная канонада в пятидесяти метрах от поверхности моря. Я не знал, чего ожидать, не знал, как отреагирует Вилэнд. – Этот пистолет я отобрал у него вечером, около часа тому назад, перед тем, как убил его…

– Перед тем… перед тем… как…

– Перед тем, как я убил его. Я сломал ему шею.

Вилэнд издал звук, похожий одновременно на рыдание и на стон, и бросился на меня. Но реакция его была замедленной, а движения еще более медлительными. Он беззвучно упал на пол, когда рукоятка кольта Лэрри угодила ему в висок.

– Свяжите его, – сказал я Ройялу. Вокруг валялось множество обрывков гибкого шнура, и Ройял воспользовался ими. Пока он связывал Вилэнда, я продувал бензиновые емкости через клапан и замедлил скорость подъема, когда батискаф был в сорока метрах от уровня моря. Как только Ройял окончил свою работу и еще не успел выпрямиться, я ударил его кольтом Лэрри где-то около уха. Если когда-то и было время на то, чтобы играть роль джентльмена, то это время давно прошло. Я чувствовал себя таким слабым и затерянным в приливах океана боли, что понимал только одно: не смогу одновременно довести батискаф до буровой вышки и следить за Ройялом. Я вообще сомневался, что смогу доставить батискаф куда следует.

И все же мне это удалось. Помню, как приподнял люк батискафа, открыв проход в кессонную камеру в опоре буровой вышки, помню, как заплетающимся, совершенно чужим голосом передал по микрофону, чтобы надули резиновое кольцо, обеспечив этим герметичность стыковки батискафа с опорой буровой вышки. Помню, как открыл люк батискафа, задыхаясь, вполз внутрь входной камеры и повернул ручку, открывающую входную дверь. И больше ничего не помню… Потом мне сказали, что нас троих нашли лежащими на полу батискафа без сознания.

Эпилог

Я спустился по лестнице зала суда и вышел наружу. Стоял спокойный, теплый и солнечный октябрь. Только что Ройялу объявили смертный приговор, и всем было известно, что апелляция будет отклонена, приговор останется в силе. Жюри, как я и предсказал, вынесло ему приговор, не удаляясь на совещание. Суд длился всего один день, и в течение всего этого длинного дня, час за часом, Ройял сидел, застыв, как каменное изваяние, устремив глаза на одно и то же место. Он смотрел на меня. Его пустые, плоские, мраморные глаза, как всегда, были лишены всякого выражения. Они ничего не выражали ни когда прокурор включил запись, в которой Ройял умолял оставить его в живых и ползал на коленях в батискафе на дне моря, ни когда зачитывали смертный приговор. Но несмотря на то, что глаза Ройяла ничего не выражали, даже слепой мог бы прочесть в них его послание: «Вечность – это длительное время, Тальбот. Вечность – это навсегда. Но я буду ждать».

Ну, что же, пусть ждет: вечность для меня слишком большой срок, чтобы тревожиться.

Вилэнд так и не дождался вынесения приговора, и судьям даже не представился шанс судить его. Поднимаясь из батискафа по лестнице из ста семидесяти ступенек, он просто выпустил из рук перила и немного отклонился назад. Он не издал ни единого крика за все время своего длинного полета вниз…

На лестнице я обогнал генерала и его жену. Я впервые увидел миссис Рутвен в первый же день, как только вышел из больницы. Это было вчера. Она была просто очаровательна, необыкновенно грациозна и бесконечно благодарна мне. Они предложили мне все, начиная от работы на самой вершине служебной лестницы в их нефтяной компании и кончая такой огромной суммой денежного вознаграждения, которой любому смертному хватило бы на то, чтобы прожить полдюжины жизней. Я только улыбнулся им, поблагодарил за честь и распрощался. Они не представляли для меня никакого интереса: все самые высокие должности и все деньги мира не могли купить тех дней, которые ушли в небытие и стали прошлым. И ни за какие деньги я не смог бы купить того единственного, чего я еще хотел в этом мире, в мире сегодняшнего дня.

Мэри Рутвен стояла на тротуаре рядом с песочно-бежевым «роллс-ройсом» отца. На ней было белое скромное платье простого покроя, которое не могло стоить больше тысячи долларов. Заплетенные в косы волосы цвета спелой ржи уложены короной. Я еще никогда не видел ее такой очаровательной. Сзади нее стоял Кеннеди. Впервые я увидел его в темно-синем безупречного покроя костюме. Стоило мне только увидеть его в этом новом облике, я уже не мог себе представить его в каком-либо ином виде. Шоферские дни для него кончились: генерал знал, скольким обязана ему вся семья Рутвенов, а такой долг невозможно оплатить даже самой щедрой зарплатой. Я про себя пожелал ему всяческого счастья, которое только есть на земле. Он действительно был отличным парнем.

У подножия лестницы я остановился. От голубой искрящейся глади Мексиканского залива доносился легкий бриз.

Мэри увидела меня, но какую-то минуту еще колебалась, а потом перешла на другую сторону улицы и подошла ко мне. Ее глаза казались темными и странно затуманенными. Но возможно, мне это только показалось. Она что-то сказала, а я не расслышал ее слов. Потом внезапно, стараясь не причинить боли моей левой руке, которая все еще была на перевязи, она обеими руками обхватила меня за шею, наклонила мою голову и поцеловала меня. И уже через мгновение ушла, удаляясь в направлении «роллс-ройса». Она шла так, как идет человек, у которого плохо со зрением. Кеннеди, увидев, что Мэри идет к нему, поднял на меня глаза. Его лицо было бесстрастно. Я улыбнулся ему, он улыбнулся мне. Отличный парень!

Я стал спускаться по улице и по дороге завернул в бар. У меня не было намерения заходить туда, пить мне тоже не хотелось, но, проходя мимо, я все же зашел. Выпил два двойных виски и с сожалением подумал о том, что он не идет ни в какое сравнение с ликером. Потом вышел из бара и стал спускаться к скамейке у самого берега залива.

Час, а может и два, сам не знаю сколько, я сидел там. Солнце спустилось почти к самой кромке залива. Море и небо стали золотисто-оранжевыми, и я видел на горизонте таинственные и туманные на фоне пылающего заката очертания буровой вышки Х-13.

Объект Х-13, подумал я, отныне и навсегда станет моей неотъемлемой частью. Объект Х-13 и самолет со сломанными крыльями, лежащий на юго-западе в пятистах восьмидесяти метрах от буровой вышки, захороненный под стосорокаметровой толщей воды. К лучшему или к худшему, он всегда будет частью меня самого. Наверное, к худшему, подумал я. Все было кончено, все ушло, и осталась пустота. Но это уже не имело значения, так как это было все, что осталось.

И вот солнце опустилось до кромки моря, весь восточный мир превратился в огромное красное пламя. Пламя, которое вскоре погаснет и исчезнет, словно его никогда и не было. Точно так же было и с моей красной розой, перед тем как она превратилась в белую.

Солнце зашло за горизонт, и на море стремительно опустилась ночь. Вместе с темнотой пришел холод. Поэтому, с трудом поднявшись на затекшие ноги, я поплелся в отель.

Алистер Маклин

Ущелье Разбитых Сердец

Глава 1

В баре отеля Риз-Сити, носившего громкое название «Имперский», витал дух заброшенности, безнадежного упадка, щемящей тоски по полузабытому великолепию давно минувших дней — дней, которым нет возврата. Стены, время от времени покрывавшиеся штукатуркой, пестрели трещинами и грязными пятнами и были щедро увешаны выцветшими фотографиями усатых головорезов.

Отсутствие под ними надписей: «Разыскивается...» как-то бросалось в глаза и казалось почти неестественным упущением. Выщербленные доски — с позволения сказать, пол — невероятно покоробились и приняли такой оттенок, по сравнению с которым стены имели почти свежий вид. Вокруг плевательниц, как будто нарочно поставленных для того, чтобы целить мимо, не было ни одного квадратного дюйма, свободного от окурков — они валялись тысячами, и черные пятна обуглившегося под ними пола свидетельствовали, что курильщики не давали себе труда гасить их не до того, ни после того, как их бросили на пол. Абажуры на масляных лампах, как и потолок над ними, почернели от копоти. Высокое зеркало позади стойки было загажено мухами и в грязи. Усталому путнику, который нуждался в тихой гавани, этот бар-салун не обещал ничего, кроме полного отсутствия гигиены, полной запущенности и почти отупляющего чувства подавленности и отчаяния.

Не лучше выглядело и большинство посетителей. Они удивительно подходили к общему заразному характеру салуна. Большей частью это были люди довольно пожилые, заметно павшие духом, небритые и потрепанные жизнью, и почти все, за редким исключением, созерцали свое будущее сквозь дно своих бокалов с виски. Одинокий бармен в фартуке с нагрудником, который он в далеком прошлом выкрасил в черный цвет, решив таким образом проблему стирки, казалось, разделял общую болезнь. Орудуя полотенцем почтенного возраста, на котором лишь с трудом можно было различить слабые следы беловатого цвета, он с мрачным видом пытался выполнить невыполнимую задачу — натереть до блеска надтреснутый и выщербленный по краям стакан.

Его ультра-медленные движения напоминали движения кретина, страдающего артритом.

Во всем салуне был лишь один изолированный оазис, где журчал живой ручеек человеческих голосов. Вокруг стола, расположенного у самой двери, сидело шесть человек, трое из них — у стены, на скамье с высокой спинкой.

Человек, сидящий посередине, несомненно доминировал в этой тройке. Высокий и худощавый, с загорелой кожей и множеством морщинок вокруг глаз, он был одет в форму полковника кавалерии Соединенных Штатов, выглядел лет на пятьдесят, был чисто выбрит и обладал умным лицом, увенчанным серебристыми волосами, зачесанными назад.

В данный момент выражение его лица едва ли можно было назвать ободряющим.

Выражение это относилось к человеку, стоявшему напротив него по другую сторону стола — высокому человеку мощного сложения с угрюмым и замкнутым лицом и с черной полоской усиков. Он был одет во все черное, а на груди его сверкала звезда шерифа. Он говорил:

— Право же, полковник Клэрмонт, при данных обстоятельствах...

— Закон есть закон! — тон Клэрмонта, хотя и достаточно вежливый, звучал резко и категорично и был точным отражением его внешнего облика.

Дело армии есть дело армии, а гражданское дело — это гражданское дело. Мне очень жаль, шериф, но, как говорится... э... э...

— Пирс... Меня зовут Натан Пирс.

— Да, да, конечно! Прошу прощения. Мне следовало это знать, Клэрмонт с сожалением покачал головой, но в голосе его не слышалось и нотки сожаления. — Наш поезд — это воинский эшелон. И никаких штатских!

Разве что по разрешению из Вашингтона.

— Но разве все мы не находимся на службе у Федерального правительства? — кротко заметил Пирс.

— По армейским понятиям — нет!

— Понятно... — Пирсу явно ничего не было понятно. Медленным и задумчивым взглядом он обвел остальным пятерых. Все они были в штатском, и среди них находилась женщина. Пирс сосредоточил свое внимание на маленьком тощем человечке с воротником проповедника, с высоким выпуклым лбом, как будто догонявшем отступающие назад волосы и с выражением постоянной тревоги и настороженности на лице. Ему стало явно не по себе под проницательным взглядом шерифа, и кадык его судорожно запрыгал, словно он начал делать частые и мелкие глотки.

Клэрмонт перехватил этот взгляд и сухо проговорил:

— Преподобный отец Теодор Пибоди имеет, как особое разрешение, так и права, — по его тону было ясно, что его уважение к проповеднику имеет свои границы. — Его кузен — личный секретарь президента. Преподобный отец Пибоди собирается стать священником в Вирджиния-Сити...

— Собирается стать — чем? — Пирс взглянул на уже совсем съежившегося проповедника, а потом недоверчиво посмотрел на Клэрмонта. — Он, наверное, с ума сошел! Среди индейцев-пайутов он и то продержался бы дольше!

Пибоди облизнул губы, словно сделал последний судорожный глоток.

— Но... но говорят, что пайуты убивают всякого белого, который попадается им на глаза?

— Ну, не сразу же... Они обычно не спешат, — Пирс снова оглядел сидящих за столом. Рядом с совершенно уже перепуганным пастором мило улыбался массивный полный человек в пестром клетчатом костюме. У него были тяжелые челюсти, под стать его фигуре, широкая улыбка и зычный голос.

— Разрешите представиться, шериф, доктор Эдвард Молине.

— Полагаю, вы тоже направляетесь в Вирджиния-Сити? Там для вас масса работы, док... Заполнять свидетельства о смерти. Но опасаюсь, что лишь в немногих случаях смерть там наступает от естественных причин.

— Ну, что вы! — спокойно ответил Молине. — Такое скопище греха, каким является Вирджиния-Сити, не для меня. Перед вами, шериф, новый военный врач форта Гумбольдт. Мне просто еще не подобрали мундир по мерке.

С ноткой раздражения в голосе Клэрмонт заявил:

— Я могу сэкономить ваше время, шериф, избавив вас от индивидуального допроса... и не потому, что вы имеете на это право, а так, из вежливости.

Трудно сказать, был ли это упрек, и так же трудно было сказать, как были восприняты эти слова Пирсом.

А Клэрмонт уже показал на человека, сидевшего справа от него. Вид у этого человека был по-патриархальному великолепен: белые волнистые волосы, усы и борода. Такой человек мог спокойно занять место в сенате Соединенных Штатов и никому не пришло бы в голову спросить, а почему он здесь. Если не считать бороды, то всем своим обликом он поразительно походил на Марка Твена.

— Губернатор Невады — Фэрчайлд, — представил его Клэрмонт.

Пирс кивнул, а затем с некоторым интересом посмотрел на молодую женщину, сидевшую слева от Клэрмонта. Ей было лет 25, у нее было бледное лицо и таинственно-темные с дымным оттенком глаза. Волосы — по крайней мере, насколько их было видно из-под широкополой шляпы — были черными, как смоль. Она сидела в пальто серого цвета и слегка поеживалась. Владелец «Имперского отеля» считал, что его доходы не позволяют ему слишком расточительно расходовать топливо.

Клэрмонт представил и ее:

— Мисс Марика Фэрчайлд, племянница губернатора. Она едет к своему отцу, коменданту форта Гумбольдт. Затем он качнул головой, указывая на того, что сидел левее. — Адъютант губернатора и офицер связи майор Бернард О'Брайен...

Он внезапно замолчал и с любопытством посмотрел на Пирса. Тот в свою очередь впился глазами в О'Брайена, грубоватого, загорелого человека с пухлым и веселым лицом. О'Брайен ответил ему взглядом, в котором неожиданно проснулся интерес, а потом, точно узнав знакомого, вскочил на ноги. В следующее мгновение они бросились друг к другу, схватились за руки, как потерявшие и неожиданно нашедшие друг друга братья и крепко обнялись, похлопывая взаимно по спине. Завсегдатаи «Имперского отеля» с изумлением взирали на эту сцену, никто из присутствующих не помнил, чтобы шериф Натан Пирс хоть в малейшей степени давал выход чувствам.

Лицо О'Брайена излучало светлую улыбку.

— Сержант Пирс! Тот самый Натан Пирс! Ни за что бы вас не узнал! Ведь там, в Чаттануга у вас была борода...

— Почти такой же длины, как ваша лейтенант.

— Майор, — О'Брайен произнес это с шутливой строгостью, а потом печально добавил:

— Повышение приходит не скоро, но приходит... Натан Пирс! Отважный разведчик, знаменитый на всю армию! Смелый борец против индейцев, лучший стрелок...

Голос Пирса звучал сухо:

— За исключением вас, майор! За исключением вас. Вспомните тот день...

Обняв друг друга за плечи и, видимо, совершенно забыв об остальных присутствующих, оба направились к стойке, столь нелепой по конструкции, что она против вашей воли вызывала у вас восхищение своим дешевым величием. Несмотря на ненадежность этой конструкции, Пирс не побоялся облокотиться на эту стойку и послать соответствующие сигналы поглощенному стаканами бармену, после чего друзья углубились в тихую, захватившую их беседу.

Пятеро за столом некоторое время молчали. Потом Марика Фэрчайлд озабоченно промолвила:

— Что имел в виду шериф, говоря «за исключением вас?» Ведь они говорили о разведке, о борьбе с индейцами и о стрельбе, а все что умеет майор — это заполнять бланки, петь ирландские песни, рассказывать страшные истории и... и...

— ...и убивать людей лучше, чем кто-либо из тех, того я знаю. Вы согласны со мной губернатор?

— Согласен, — губернатор положил руку на плечо племянницы. О'Брайен, дорогая, был один из самых заслуженных офицеров во время войны между штатами. Нужно было видеть его сноровку в стрельбе из ружья или ручной пушки, чтобы поверить чудесам, на которые он был способен. О'Брайен — мой адъютант, это правда, но адъютант особого рода. В этих горных штатах политика, а я в конце концов политик, имеет тенденцию — как бы сказать? принимать физический характер. Но пока рядом со мной О'Брайен, перспектива насилия меня мало интересует.

— Вы хотите сказать, что у вас есть враги?

— Враги? — губернатор переспросил это таким тоном, который был весьма похож на рычание. — Покажите мне губернатора западнее Миссисипи, который бы утверждал, что у него нет врагов, и тогда я покажу вам отъявленного лжеца!

Марика нерешительно посмотрела на него и перевела взгляд на широкую спину О'Брайена. На ее личике появилось выражение недоверия. Она хотела что-то сказать, но передумала, так как в этот момент майор и шериф, держа стаканы в руке, направились обратно к столу. Теперь они говорили серьезно, а Пирс даже раздраженно. О'Брайен старался сохранить примирительный тон.

— Но вы же знаете, О'Брайен, что за человек этот Сепп Кэлхаун, черт возьми! — возмутился Пирс. — Если кто и заслуживает виселицы, так это он.

Он убивал, грабил почтовые кареты и поезда, подстрекал к вооруженным распрям, продавая оружие и виски индейцам!

— Мы все знаем, что это за тип! — примирительно произнес майор. — Да, Кэлхаун заслуживает виселицы в первую очередь. И он все-таки попадет на виселицу!

— Сперва он должен попасть в руки закона. А закон — это я, а отнюдь не вы и не ваша компания. И он уже там под стражей! В форте Гумбольдт...

Все, чего я хочу, это забрать его. Добраться туда вашим поездом, а обратно — на ближайшем.

— Вы же слышали, Натан, что сказал полковник, — О'Брайен смущенно повернулся к полковнику. — Как вы думаете, сэр, мы не могли бы отослать этого преступника из форта Гумбольдт в Риз-Сити под вооруженной охраной?

— Это можно, — без колебаний ответил Клэрмонт.

Пирс холодно взглянул на него и процедил сквозь зубы:

— Вы, кажется, говорили, что это не армейское дело?

— Конечно? Но вам я пойду навстречу. Либо так, либо вообще никак, шериф, — он вынул из кармана часы и с раздражением уставился на них. — А что с этими проклятыми лошадьми? Их уже накормили и напоили? О, боже ты мой, если в сегодняшней армии что-то нужно сделать, то это приходится делать самому. — Он оттолкнул стул и поднялся. — Извините, губернатор, но через полчаса мы отправляемся. Я скоро вернусь.

Полковник вышел.

— Что ж, хоть он и не платит — это делает американский налогоплательщик! А распоряжается всем все равно он. Через полчаса? — Пирс взял О'Брайена под руку и они вновь направились к стойке. — У нас слишком мало времени, чтобы восполнить десятилетнюю разлуку.

— Минутку, джентльмены! — бросил им вдогонку губернатор Фэрчайлд. Он вытащил из портфеля запечатанный пакет. — Вы кое-что забыли, майор!

— Ах да, конечно! — О'Брайен взял конверт и протянул его Пирсу. Шериф из Огдена просил передать это вам.

Пирс кивнул в знак благодарности и оба пошли к стойке. По пути О'Брайен небрежно окинул взглядом зал и его веселые ирландские глазки ни упустили ни одной детали. За последние пять минут ничего не изменилось, никто не шевельнулся. Казалось, завсегдатаи у стойки и за столом замерли навечно, превратившись в восковые фигуры. Именно в этот момент входная дверь открылась и впустила пять человек, направившихся к отдаленному столику. Они уселись и кто-то сразу вытащил колоду карт. Никто из них не проронил ни слова.

— Ну и шустрые граждане водятся у вас в Риз-Сити! — заметил О'Брайен.

— Все шустрые граждане, а в их число я включаю и несколько человек, которым пришлось помогать сесть в седло, отбыли несколько месяцев назад, когда в Комсток Лоуд открыли ту богатую золотоносную жилу. Здесь остались старики и, видит бог — их тоже мало. Здесь мало кто доживает до старости, поскольку люди эти неустойчивые — бродяги да пьяницы. Не подумайте, что я жалуюсь, но в Риз-Сити шериф, обеспечивающий спокойствие, нужен так же, как на кладбище. — Он вздохнул, взял у бармена нож, вскрыл пакет и вынул из него пачку плохо иллюстрированных объявлений «Разыскивается...» и разгладил их на потрескавшемся зеленом линолеуме, покрывавшем стойку.

— Кажется, особого энтузиазма вы не испытываете, — сказал шерифу О'Брайен.

— Вообще никакого. Большинство преступников успевает прожить в Мексике уже полгода, пока эти фотографии появятся. Кроме того, их очень часто путают и печатают совсем не тех людей.

* * *

Здание железнодорожной станции в Риз-Сити находилось в таком же плачевном состоянии, как и салун «Имперского отеля». Позолоченные буквы названия станции «РИЗ-СИТИ» так облупились и облиняли от непогоды, что стали почти неразличимы. Начальник станции, единственный в Риз-Сити служащий железнодорожной компании Юнион Пасифик, неизменно находился в задней комнате «Имперского отеля» и упорно поглощал виски, словно оно ему не стоило ни цента. Фактически так оно и было: между владельцем отеля и начальником станции существовало молчаливое дружеское согласие. Хотя все поставки спиртного осуществлялись по железной дороге из Огдена, отель уже три года не получал ни одного счета за оплату этих перевозок.

Клэрмонт отдернул занавеску и вышел на платформу, пробежав взглядом по всей длине его воинского эшелона. К локомотиву с высокой трубой и тендеру, загруженному древесным топливом, было прицеплено семь вагонов и один тормозной. Четвертый и пятый вагоны не были пассажирскими. Это явствовало из того, что вместо подножек к центральному входу каждого были приставлены мостики. У одного из них стоял крепкий и смуглый человек с великолепными усами. Он усердно отмечал что-то в списке, который держал в руке. Клэрмонт бодрыми шагами направился к нему. Он считал Белью лучшим сержантом в кавалерии Соединенных Штатов, а Белью, в свою очередь, считал Клэрмонта лучшим из всех офицеров, под чьим началом он когда-то служил.

Правда, оба старались скрыть свое мнение друг от друга.

Клэрмонт кивнул Белью, взобрался на мостики и заглянул внутрь вагона.

Почти четыре пятых его длины занимали лошадиные стойла. Оставшееся место было отведено для запасов воды и корма. Все стойла пустовали.

Клэрмонт спустился вниз.

— Белью, а где лошади? Не говоря уже о ваших солдатах. Куда они, черт возьми, подевались?

Белью застегнул мундир. Он ничуть не смутился.

— Накормлены и напоены, полковник. Люди вывели их на маленькую прогулку. После двух дней пребывания в вагоне, им необходим моцион, сэр.

— Мне тоже. Но у меня нет на это времени. Ну, ладно, ладно, наши четвероногие друзья на вашей ответственности. Но все-таки гоните их в вагоны. Мы отправляемся через полчаса. Фуража и воды для них достаточно?

До форта дотянем?

— Так точно, сэр!

— А топлива для печей, включая вагоны с лошадьми? В горах будет чертовски холодно.

— Топлива более, чем достаточно, сэр!

— То-то же! Это для вашего же блага и для нашего общего. Но где капитан Оукленд? И лейтенант Ньювелл?

— Были здесь перед тем, как я вывел солдат и лошадей из вагонов. Я видел, как они шли вдоль состава в сторону города. Разве они не в городе, сэр?

— Откуда мне знать, черт возьми? Если бы я знал, то не спрашивал бы... — раздражение Клэрмонта явно нарастало, готовое выплеснуться наружу.

— Отправьте в город наряд на их поиски. И велите им явиться с объяснениями ко мне в «Имперский»... Бог ты мой, «Имперский»! Ну и название!

Когда он повернулся и зашагал к локомотиву, Белью облегченно вздохнул. Между тем Клэрмонт поднялся по металлическим ступеням в кабину машиниста. Крис Банлон — машинист, был низеньким и тощим человеком, почти кожа да кости. У него было неестественно морщинистое и бурое, как орех, лицо, которое совершенно не гармонировало с голубыми, как цвет барвинка, глазами. Он был чем-то занят, орудуя тяжелым гаечным ключом. Ощутив присутствие постороннего человека, он последний раз повернул ключ, положил его в ящик с инструментами и улыбнулся полковнику.

— Добрый день, сэр! Вы оказали мне честь!

— Что-нибудь не в порядке?

— Нет, все в порядке. Обыкновенная проверка, сэр.

— Пар разведен?

Банлон распахнул дверцу топки. Раскаленное дыхание пода, на котором пылали дрова, заставило Клэрмонта нервно отступить в сторону. Крис закрыл дверцу.

— Можем трогаться в путь.

Клэрмонт взглянул назад, на загруженный дровами тендер.

— А как насчет топлива?

— До первого депо более, чем достаточно, — Банлон с гордостью посмотрел на тендер. — Мы с Генри набили его до отказа. Этот Генри прекрасный работник!

— Генри? — в голосе Клэрмонта прозвучала нотка хмурого удивления, хотя лицо оставалось таким же приветливым. — Но ведь вашего помощника, кажется, зовут Джексон? Так зовут кочегара?

— Ох, уж этот мой язык! — сокрушенно сказал Банлон. — Никак не научусь держать его на привязи. Мне помогал Генри... Джексон... э-э-э... помог нам позднее, после того...

— После чего?

— После того, как вернулся из города с пивом, — блестящие голубые глаза машиниста встревоженно смотрели на Клэрмонта. — Надеюсь, полковник, вы ничего не имеете против?

Клэрмонт не стал вникать в детали.

— Вы — служащие железнодорожной компании, а не мои солдаты. Мне безразлично, что вы делаете, лишь бы не пили слишком много и не бросили бы нас с одного из тех хлипких мостов в этих проклятых горах! — он собрался было спуститься вниз, но потом снова повернулся к машинисту. — Вы не видели капитана Оукленда или лейтенанта Ньювелла?

— Откровенно говоря, видел и того и другого. Они останавливались тут, чтобы поболтать со мной и Генри, а потом направились в город.

— Не сказали, куда именно?

— К сожалению, нет, сэр.

— Ну, все равно спасибо! — Клэрмонт слез с локомотива и глянул вдоль состава туда, где Белью седлал коня и окликнул его. — Скажите наряду, что они в городе!

Белью отдал честь.

В салуне О'Брайен и Пирс уже отошли от стойки. Пирс сунул свои объявления со словами «Разыскивается...» обратно в конверт. Внезапно оба резко остановились: из дальнего конца салуна раздался гневный окрик. Из-за стола, за которым играли в карты, поднялся человек, одетый в молескиновые брюки и куртку, выглядевшие так, словно он получил их в наследство от деда. В правой руке он держал нечто похожее на маленькую пушку — так вполне справедливо можно было назвать его кольт — в то время, как левая рука пригвоздила к столу левую кисть человека, сидевшего за столом против него. Лицо сидевшего было в тени и к тому же полузакрыто высоко поднятым воротником из овчины и низкой надвинутой на лоб шапкой.

Пирс приблизился к столу и мягко осведомился:

— Что случилось, Гэрритти?

Вместо ответа тот придвинул пистолет к лицу сидящего.

— Скользкие пальчики у этого типа, шериф! Обманом вытянул из меня сто двадцать долларов, и всего за пятнадцать минут!

Дверь салуна открылась и вошел Клэрмонт. Пирс быстро обернулся, скорее инстинктивно, чем из любопытства. Полковник на миг задержался, оценил происходящее и не колеблясь направился к нему.

Пирс снова обратился к Гэрритти:

— Может быть, он просто хороший игрок?

— Хороший? — Гэрритти улыбнулся. — Можно даже сказать блестящий! Но меня не проведешь, шериф! Ведь я играю в карты уже пятьдесят лет!

Пирс кивнул.

— Я сам стал беднее после встречи с вами за карточным столом.

Пленник Гэрритти тщетно пытался высвободиться, но где ему было с ним тягаться. Тот вывернул его руку ладонью вверх, так что все его карты оказались на виду. Среди них красовался червонный туз.

— На мой взгляд, вполне честные карты, — заметил Пирс.

— Я бы не употреблял слово «честные», — проворчал Гэрритти и кивком указал на карты оставшиеся в колоде. — Где-то в середине, шериф.

Тот взял остаток колоды и стал перебирать карты, всматриваясь в них.

Внезапно он остановился и поднял правую руку, в колоде был еще один червонный туз. Пирс положил карту на стол рубашкой вверх, взял из рук человека еще одного туза и положил рядом, также лицевой стороной вниз. Обе «рубашки» были одинаковыми.

— Две одинаковые колоды... Откуда они взялись? — поинтересовался Пирс.

— Я вам подскажу, — голос Гэрритти и так был достаточно мрачен, но звучавшие в нем нотки были и того хуже.

— Старый трюк... — пробормотал уличенный игрок. Он говорил тихо, но учитывая компрометирующие обстоятельства, удивительно спокойно. — Кто-то его подсунул... Кто-то, кто знал, что у меня туз.

— Ваше имя?

— Дикин. Джон Дикин.

— Встаньте, Дикин!

Человек поднялся. Пирс неторопливо обошел стол и оказался лицом к лицу с Дикином. Глаза их оказались на одном уровне.

— Оружие? — буркнул Пирс.

— Не ношу.

— Вы меня удивляете. Я полагал. что для такого человека, как вы, оружие просто необходимо — хотя бы для самозащиты.

— Я противник насилия.

— И, тем не менее, у меня такое чувство, что вам придется узнать, что это такое, нравится вам это или нет.

Правая рука Пирса приподняла полу овчиной куртки Дикина, а свободная рука скользнула во внутренний карман. Пошарив в нем, Пирс извлек оттуда интересный набор тузов и фигурных карт.

— Ну и ну! — пробормотал О'Брайен. — Настоящая-то игра идет, оказывается, не от головы, а от сердца!

Пирс подтолкнул лежавшие перед Дикином деньги в сторону Гэрритти, который, однако, не проявил никакого желания взять их и лишь резко сказал:

— Одних моих денег недостаточно!

— Знаю! — Пирс был само терпение. — Но и вы должны были это понять из моих слов. Вы же знаете мою позицию в этом вопросе, Гэрритти. Жульничество в картах не подлежит рассмотрению в федеральном суде, так что тут я не могу вмешиваться. Но если в моем присутствии совершается насилие, то тогда я, как местный блюститель мира и спокойствия, обязан вмешаться. Отдайте-ка мне ваш револьвер!

— С удовольствием! — в голосе Гэрритти прозвучало зловещее удовлетворение, которое он и не пытался скрыть. Он вручил Пирсу гигантский револьвер, злобно взглянул на Дикина и указал большим пальцем на дверь.

Дикин не шевельнулся. Гэрритти обошел стол и подойдя ближе повторил жест.

Дикин сделал едва заметное движение головой, которое недвусмысленно означало отрицательный ответ. Тогда Гэрритти ударил его тыльной стороной ладони по лицу. Никакой реакции в ответ.

— Выйдем! — настаивал Гэрритти.

— Я же сказал вам, что я противник насилия, — ответил Дикин.

Гэрритти злобно размахнулся и ударил его. Дикин отпрянул, наткнулся на стол и тяжело рухнул на пол. Шапка слетела с его головы. Он остался лежать, как упал — в полном сознании, но не делая никаких попыток подняться. Из уголка его рта сочилась алая кровь.

С невероятным проворством все присутствующие до единого покинули насиженные места и столпились вокруг, чтобы лучше видеть происходящее.

Выражение недоверчивого удивления на их лицах сменялось постепенно другим — их взгляды выражали полнейшее презрение. Насилие органически вплеталось в беспокойную жизнь этого горного края. А насилие, не получившее отпора, покорно принятое оскорбление рассматривалось как крайняя степень деградация и утрата мужского достоинства.

Гэрритти смотрел на пораженного и неподвижного Дикина и не верил своим глазам. В нем начинал закипать гнев, грозя прорвать последнюю плотину его самообладания.

Пирс подался вперед, чтобы предупредить его следующее движение. Как только Гэрритти шагнул к Дикину и отвел назад правую ногу с явной целью нанести опасный удар в пах, Пирс также шагнул вперед и подставил Гэрритти отнюдь не мягкий локоть, угодив тому прямо в диафрагму. Гэрритти вскрикнул от боли и согнулся, схватившись за живот руками. Его дыхание сбилось.

— Я же предупреждал вас, Гэрритти, никакого насилия в присутствии шерифа Соединенных Штатов! Еще одно движение — и вы мой гость на всю ночь... Правда, теперь это неважно. Это не имеет к вам никакого отношения.

Гэрритти выпрямился, что явно не доставило ему никакого удовольствия.

И когда он, наконец, заговорил, голос его напоминал кваканье лягушки, страдающей ларингитом:

— Что за чепуху вы несете, черт вас побери! Как это не имеет отношения?

— Это дело федерального суда. Пирс вынул из кармана объявления «Разыскивается...» и быстро перебрав всю пачку выбросил одно на стол, убрав остальные в конверт. Он взял со стола объявление, внимательно всмотрелся в него, еще раз взглянул на Дикина, а затем повернулся и поманил жестом полковника Клэрмонта, который подошел к нему ближе. Пирс показал полковнику объявление. Фотография человека, которого разыскивали, была мутно-серого цвета с неясными и смазанными очертаниями, но это несомненно был человек, называющий себя Джоном Дикином.

— Ну что ж, полковник, я думаю, что это дает мне право на билет на ваш поезд.

Клэрмонт взглянул на Пирса и ничего не ответил. Он просто вежливо ожидал, что будет дальше.

Пирс стал читать:

— Разыскивается за карточные долги, кражу, поджог и убийство...

— Как точно соблюдается очередность тяжести преступлений! — буркнул О'Брайен.

— Джон Хаустон, он же Джон Мэррей, он же Джон Дикин, он же... Ну, это неважно. У него предостаточно и других имен. Бывший преподаватель медицины в университете штата Невада!

— В университете? — удивленный тон Клэрмонта соответствовал выражению его лица. — В этих забытых богом горах?

— Прогресс остановить невозможно, полковник. Университет открыт в этом году, — он продолжал чтение:

— Уволен со службы за карточные долги и запрещенные азартные игры в карты. Установлено также, что именно он заменил купюры в университете на фальшивые, а потом был обнаружен в Лейк-Кроссинге при попытке ограбления промтоварного магазина. Пытаясь замаскировать следы преступления при побеге, облил помещение магазина керосином и поджег его. В результате возникшего пожара пострадала центральная часть Лейк-Кроссинга и семь человек погибли.

Чтение этого документа взволновало присутствующих, вызвав целую гамму реакций от недоверия и презрения до гнева и ужаса. Только Пирс, О'Брайен и, как ни странно, сам Дикин, не выразили никаких эмоций.

Пирс снова обратился к бумаге:

Позднее был обнаружен в вагоноремонтных мастерских в Шарже. Поджег вагон со взрывчаткой, разрушив при этом три цеха и весь подвижной состав.

Местопребывание в настоящее время неизвестно.

Гэрритти вновь прохрипел:

— И все это сделал он? Вот этот? Сжег Лейк-Кроссинг и подорвал Шарже?

— Если верить объявлению, а я ему верю, то все сделал именно он. Мы все знаем, какие бывают совпадения, но в данном случае говорить о совпадениях было бы уже слишком. Теперь понятна история с вашими 120 долларами, не правда ли, Гэрритти? Кстати, я бы на вашем месте немедленно забрал эти деньги у Дикина — ведь мы теперь очень долго его не увидим! Пирс сложил бумагу и взглянул на Клэрмонта. — Итак?

— Здесь даже не нужны и присяжные — и так все ясно! Но, тем не менее, это не имеет к армии никакого отношения.

Пирс снова развернул бумагу и протянул ее Клэрмонту.

— Кое-какие детали я выпустил — тут слишком много всего написано, он указал на один из абзацев. — Прочтите хотя бы вот это...

Клэрмонт прочитал вслух следующее:

— Вагон с взрывчаткой направлялся в Сакраменто, штат Калифорния, на склады артиллерийских боеприпасов армии, — сложив бумагу, он возвратил ее Пирсу. — Это меняет дело. Теперь я понимаю, почему это все-таки касается армии...

Глава 2

Полковник Клэрмонт, чей бурный темперамент постоянно готов был вырваться наружу, в данный момент прилагал геркулесовы усилия, чтобы держать его в узде. Придирчиво-строгий и исключительно добросовестный человек, приверженец предписанных правил, он не умел потихоньку выпускать вспыхивающий при каждой неприятности и быстро разгорающийся гнев, который бурлил в нем и всячески вредил его здоровью.

В настоящий момент аудиторию полковника составляли восемь человек, весьма встревоженный губернатор, Марика, священник и врач, который чему-то усмехался, стоя у главного входа в «Имперский отель», а также Пирс, О'Брайен и Дикин, находившиеся немного поодаль и внимательно наблюдавшие за полковником. Восьмым был злополучный сержант Белью. Он стоял в положении «смирно», насколько это было вообще возможно сделать, сидя верхом на норовистой лошади. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, через левое плечо полковника. К вечеру похолодало, но Белью был мокрым от пота.

— Всюду? — Клэрмонт ни на йоту не поверил тому, что только что сообщил ему сержант Белью. — Вы действительно искали всюду?

— Да, сэр.

— В этих краях офицеры Соединенных Штатов едва ли привычное зрелище.

Их просто не могли не заметить.

— И тем не менее, никто из тех людей, с кем мы разговаривали, их не видел. А мы спрашивали всех, кого встречали.

— Это просто невозможно, сержант! Невозможно!

— Да, сэр... то есть нет, сэр... — Белью теперь смотрел прямо в лицо полковнику. Потом сказал спокойно и удрученно:

— Мы не нашли их, сэр.

Физиономия полковника приняла угрожающее выражение. Не нужно было иметь богатое воображение, чтобы понять, что лава его ярости вот-вот выплеснется наружу.

Пирс поспешно вышел вперед и предложил:

— Может быть, это удастся сделать мне, полковник? Я смогу собрать двадцать-тридцать человек, знающих все ходы и выходы, а видит бог, их в этом городишке великое множество! За какие-нибудь двадцать минут мы найдем ваших офицеров, если они действительно в городе.

— Отлично, шериф! Сделайте это, пожалуйста! И спасибо вам! Мы отбываем через двадцать минут. Будем ждать вас в депо.

— Хорошо. Услуга за услугу, полковник. Вы не могли бы отрядить двух-трех человек, чтобы доставить арестованного в поезд?

— Арестованного? — Клэрмонт не скрывал своего презрения. — Насколько я понял, он едва ли человек насилия.

Пирс кротко заметил:

— Это зависит от того, что вы понимаете под насилием, полковник. Там, где насилие относится к нему самому... Ну, вы поняли, что он не любитель драк в кабаке. Но если судить по его прошлому, он вполне в состоянии сжечь «Имперский отель» или подорвать ваш любимый эшелон — стоит мне только отвернуться.

Оставив Клэрмонта с этой веселой альтернативой, Пирс поспешил в отель.

— Кстати, отзовите своих людей, Белью! Сопроводите арестованного в эшелон, — приказал Клэрмонт. — Свяжите ему руки за спиной и наложите на него путы — восемнадцатидюймовые, конские. А то наш новый друг того гляди улетучится без следа!

— О, боже ты мой! Да кто вы такой!? — в тоне Дикина, слегка вызывающем, звучал гнев. — Вы не имеете на это право! Вы не блюститель закона! Вы всего лишь военный.

— Всего лишь военный!? Вы понимаете... — Клэрмонт сдержался и произнес с некоторым удовлетворением:

— Сержант Белью, давайте двенадцатидюймовые.

— С удовольствием, сэр! — сержант был явно доволен, что гнев полковника обратился на их общего антагониста.

Будучи исполнительным, Белью вытащил свисток, набрал в легкие воздух и три раза пронзительно свистнул. Клэрмонт передернул плечами, жестом приказал остальным следовать за ним и направился в сторону депо. Из дверей отеля уже выползла толпа, которую едва ли можно было охарактеризовать, как сборище убогих, хромых и слепых, но эта процессия довольно близко подходила к этой категории.

Пирс присоединился к ним, и, по-видимому, уже дал какие-то указания.

О'Брайен видел, как эта седобородая толпа рассыпается в разных направлениях, и неодобрительно качнул головой.

— Если бы они искали клад, состоящий из виски, я бы поставил на них все деньги, но...

— Знаю, знаю, — бросил Клэрмонт, подавленный этим зрелищем и зашагал к депо еще быстрее. Там уже клубились облака пара и дыма. Банлон выглянул из кабины локомотива и поинтересовался:

— Ну как, нашли их, сэр?

— Боюсь, что их не найдут, Банлон. Машинист помолчал и нерешительно осведомился:

— Может спустить пары, полковник.

— Нет, зачем?

— Вы считаете, что мы отправимся независимо от того, объявятся ли капитан с лейтенантом или нет?

— Именно так я считаю. Через пятнадцать минут, Банлон, ровно через пятнадцать минут!

— Но капитан Оукленд и лейтенант Ньювелл...

— Им придется догонять нас на следующем поезде.

— Но ведь он может пойти весьма не скоро, сэр...

— В данный момент я не могу позволить себе проявлять заботу о капитане и лейтенанте! — он повернулся к остальным и указал им на первый вагон.

Полковник Клэрмонт почти ничего не смыслил о железнодорожном транспорте, но у него был прирожденный инспекторский глаз, к тому же он был комендантом этого эшелона и считал своим долгом внимательно и ревниво следить за любой своей собственностью, даже если эта собственность принадлежала ему временно.

Первый вагон состоял из своего рода салона, где офицеры проводили дневные часы и куда только что с благодарностью скрылся губернатор. В нем находились спальные купе офицеров, губернатора, его племянницы и столовая для офицеров. Второй вагон вмещал походную кухню, купе, где спали буфетчик Генри и повар Карлос, и спальные купе офицеров, не попавших в первый вагон. Третий вагон был багажным. В четвертом и пятом везли лошадей.

Передняя часть шестого вагона была отведена под кухню для солдат, а остальная его часть и весь седьмой вагон были предоставлены солдатам.

Клэрмонт дошел уже до восьмого вагона, когда услышал стук копыт. Он повернулся и увидел, как сержант Белью вел Дикина. В левой руке он держал веревку, другой конец был затянут петлей на шее Дикина, который не испытывал от этого наслаждения. Связанный двенадцатидюймовыми путами, он был вынужден передвигаться маленькими прерывистыми шажками и больше походил на марионетку, чем на человеческое существо. Как только полковник заметил, что Белью передал Дикина О'Брайену, он толкнул дверь и вошел вовнутрь тормозного вагона.

По сравнению с холодным воздухом снаружи, в тормозном вагоне было жарко и даже угнетающе душно. Причина была налицо: печурка, стоящая в углу, была так усердно набита дровами, что ее верхняя чугунная часть раскалилась до малинового свечения. По одну сторону от печки, в ящике, лежали дрова, дальше шкафчик с провизией и еще дальше большое тормозное колесо. По другую сторону печки стояло массивное кресло, а рядом на полу лежал матрац, на котором возвышалась груда полинявших солдатских одеял и нечто похожее на пару медвежьих шкур.

Почти утонув в глубоком кресле, читая книгу через очки в стальной оправе, в кресле сидел человек, которого можно было назвать не иначе, как седовласым ветераном. Для защиты от сквозняка он был укутан от пояса до щиколоток толстым индейским одеялом. При появлении Клэрмонта тормозной шевельнулся, учтиво снял очки и уставился на полковника бледно-голубыми водянистыми глазами.

— Вы оказала мне большую честь, полковник Клэрмонт, удостоив меня своим посещением, — удивленно промолвил тормозной.

Клэрмонт поспешил закрыть дверь и спросил:

— Дэвлин, не так ли?

— Так точно, Симус Дэвлин к вашим услугам, сэр!

— Довольно одинокая у вас жизнь, не правда ли?

— Все зависит от того, что под этим понимать. Разумеется, я тут один, но тем не менее, я никогда не ощущаю себя одиноким, — он закрыл книгу, которую читал, и бережно прижал ее к груди обеими руками. — Если уж говорить об одиночестве, полковник, то вы скорее найдете его в кабине у машиниста. Конечно, там можно перекинуться парой слов с кочегаром, но разве что услышишь в таком шуме! А если дождь, снег или туман? Ведь приходится все время выглядывать и смотреть на линию, все ли в порядке.

Так что там вы то паритесь у топки, то коченеете от холода. — Мысль тормозного уже бежала дальше. — Мне ли не знать этого — я провел свои 45 лет подобным образом, но несколько лет назад — слава богу! — разделался с этим. — Он с известной долей гордости огляделся по сторонам. — Здесь у меня самая лучшая работа на всей железной дороге. Собственная печурка, собственная еда, постель, кресло, книги...

— Еще много лет до пенсии?

Дэвлин довольно улыбнулся.

— Полковник, очень... как бы это сказать дипломатичнее, что ли.

Разумеется, вы правы, сэр, я уже староват для работы, но я куда-то затерял свое свидетельство о рождении, и это обстоятельство поставило компанию Юнион Пасифик в несколько затруднительное положение. Тем не менее, это мой последний рейс, полковник. Когда я вернусь на восток, мне останется только сидеть у очага в доме внучки.

— Скажите, Дэвлин, как вы тут проводите время?

— Ну, я стряпаю, ем, сплю...

— Да, кстати, насчет сна. Если вы спите, а на линии крутой поворот или спуск, что тогда?

— Не волнуйтесь, сэр! Крис Банлон и я наладили, как теперь говорят коммуникацию: простая проволока в трубке, но действует отлично. Крис дергает за веревку несколько раз и тут звенит. Тогда я в ответ дергаю один раз: дескать жив и не сплю. Тогда он дергает один раз, два, три или четыре, в зависимости от того, с какой силой я должен повернуть тормозное колесо. Работает безотказно, полковник!

— Но вы ведь не можете все время только есть и спать?

— Я читаю, сэр, много читаю. По несколько часов в день.

Клэрмонт недоуменно огляделся.

— А вы, вероятно хорошо спрятали библиотеку?

— У меня нет библиотеки, сэр. Только вот эта книга. Это все, что я читаю, — он протянул книгу Клэрмонту. Это была старая и потрепанная Библия.

— Понятно! — полковнику, Клэрмонту который принципиально не ходил в церковь и соприкасался с религией только во время похоронной службы, стало как-то неловко. — Ну что ж, Дэвлин, будем надеяться на благополучное прибытие в форт Гумбольдт, а для вас и на обратное путешествие на восток.

— Благодарю вас, сэр! — Дэвлин снова надел очки и не успел полковник выйти из тормозного вагона, как вновь принялся за свою любимую библию.

Полковник бодро зашагал к голове эшелона. У вагонов с лошадьми хлопотал Белью с подчиненными.

— Животные и люди — все на месте? — спросил Клэрмонт.

— Да, сэр.

— Пяти минут хватит?

— Вполне, сэр.

Полковник кивнул и двинулся дальше. Из-за угла депо возник Пирс и поспешно направился к Клэрмонту.

— Я знаю, вы никогда этого не сделаете, полковник, — проронил Пирс, но по-настоящему вам следовало бы извиниться перед Белью и его людьми.

— Не нашли? И никаких следов?

— Я не знаю, куда они исчезли, но одно могу сказать наверняка: в Риз-Сити их нет! И могу дать голову на отсечение, что это так!

Как ни странно, первой реакцией полковника было чувство облегчения.

Оно было вызвано тем, что сброд Пирса потерпел неудачу там, где потеряли надежду и его кавалеристы. Но в следующее мгновение он уже осознал, что это дезертирство или непростительная безответственность и процедил сквозь зубы:

— Я предам их военно-полевому суду и добьюсь, чтобы их вышвырнули вон из армии!

Пирс задумчиво посмотрел на полковника и осведомился:

— И часто они позволяют себе такое?

— Нет, черт побери! Конечно, нет! — Клэрмонт злобно хлопнул себя по голени тростью. — Оукленд и Ньювелл — лучшие из моих офицеров! Ну хорошо, шериф, пошли! Пора ехать!

Пирс пошел в вагон. Клэрмонт оглянулся, чтобы удостовериться, что вагоны с лошадьми надежно закрыты, а потом повернулся и поднял руку.

Колеса дрогнули, заскользили и состав тронулся...

Глава 3

К наступлению сумерек поезд был уже довольно далеко от Риз-Сити. И город, и равнина, на которой он раскинулся, скрылись из виду. Поезд медленно карабкался выше и выше по холмам, предвестникам настоящих гор.

Небо потемнело, сгустившиеся тучи погасили последние отблески заката. Было похоже, что это ночью не будет ни звезд, ни луны — свинцовое небо обещало снегопад.

Однако, собравшиеся в офицерском купе почти не обращали внимание на холодный мрак и грозящее ненастье. В купе находилось восемь человек, у семи из них в руках находились стаканы. Натан Пирс, сидя на кушетке рядом с Марикой, держал в руке стакан виски, а девушка — стакан портвейна.

Стаканы с виски были также в руках губернатора и полковника Клэрмонта, сидевших на другой кушетке, и у доктора Молине и майора О'Брайена, расположившихся в креслах. В третьем кресле преподобный отец Теодор Пибоди прихлебывал из стакана минеральную воду и поглядывал по сторонам с видом праведного превосходства. Единственным человеком, которому не предложили подкрепляющего, был Джон Дикин. Не говоря уж о том, что никому не пришло в голову оказывать гостеприимство преступнику, настолько себя запятнавшему.

Он просто не мог бы поднести стакан к губам, так как руки его были связаны за спиной. Ноги его также были связаны. Он сидел на полу сгорбившись самым неудобным образом у прохода, который вел в спальное купе. Не считая Марики, которая иногда бросала на него тревожные и сочувствующие взгляды, никто, казалось, не чувствовал, что присутствие здесь Дикина вносило какой-то диссонанс — на границе востока с западом жизнь ценилась дешево, а страдания казались таким обычным явлением, что не стоили внимания и тем более — сочувствия.

Натан Пирс поднял стакан и произнес:

— За ваше здоровье, джентльмены! Честное слово, полковник, я и не подозревал, что армия путешествует с таким комфортом. Неудивительно, что наши налоги...

Клэрмонт жестко оборвал его:

— Армия, шериф, не путешествует с таким комфортом! Просто это личный вагон губернатора Фэрчайлда. За вашей спиной два спальных купе, зарезервированных для губернатора и его супруги — в данном случае, для губернатора и его племянницы, а дальше опять-таки, их персональная столовая. Губернатор был столь любезен, что пригласил нас ехать и питаться в его вагоне.

Пирс снова поднял стакан.

— В таком случае за ваше здоровье, губернатор! — он замолчал и с любопытством посмотрел на Фэрчайлда. — В чем дело губернатор, мне кажется вас что-то беспокоит.

Губернатор и в самом деле был чем-то обеспокоен. Он принужденно улыбнулся и попытался придать голосу легкий, почти шутливый тон:

— Государственные дела, мой дорогой шериф. Жизнь у кормила власти это, знаете ли, не только приемы и балы.

— Не сомневаюсь, губернатор, — в миролюбивом голосе Пирса появились нотки любопытства. — А затем вы совершаете эту поездку, сэр? Я хочу сказать, что будучи человеком штатским...

— Губернатор осуществляет в своем штате и военную власть, Натан! прервал его О'Брайен. — Разве вы этого не знаете?

Фэрчайлд величественно произнес:

— Некоторые дела требуют моего личного присутствия в форте Гумбольдт, — он взглянул на Клэрмонта, который едва заметно покачал головой. Большего я не могу сказать... во всяком случае, в настоящий момент.

Пирс кивнул, точно был удовлетворен таким ответом, и больше не пытался разговаривать на эту тему. В купе воцарилось вынужденное молчание, которое было дважды прервано появлением Генри, высокого, неимоверно тощего, чахоточного вида буфетчика. Первый раз он вошел, чтобы убрать стаканы, второй — чтобы подкинуть в печь дровишек. Через некоторое время он вошел снова и провозгласил:

— Обед подан!

Часть вагона, отведенная под столовую для офицеров, вмещала только два столика на четыре человека каждый, но была обставлена так роскошно, что не верилось. Губернатор, его племянница, Клэрмонт и О'Брайен сели за один столик; Пирс, доктор Молине и преподобный отец Пибоди — за другой.

Пибоди сурово поднял руку, когда Генри предложил ему вино, и демонстративным жестом перевернул стакан вверх дном, после чего вновь уставился на Пирса со смешанным выражением благоговения и страха.

— Вышло так, шериф, — начал Пибоди, — что и доктор, и я происходим из Огайо, но даже и в тех отдаленных краях все о вас наслышаны. Я испытываю весьма странное чувство. Я имею ввиду — сидеть здесь за одним столом с вами э-э-э... прославленным законником Запада!

— Вы имеете дурную славу, пастор? — улыбнулся Пирс.

— Нет, нет, нет! Уверяю вас, прославленным в самом хорошем смысле этого слова. Я человек мирный, служитель бога, но я совершенно уверен, что по долгу службы, только по долгу службы, вы убили десятки индейцев...

— Полегче, пастор, полегче! — запротестовал Пирс. — Не десятки, а только горсточку, да и то по необходимости. И среди них почти не было индейцев, в основном, белые ренегаты и преступники. К тому же это было много лет назад. Сегодня я тоже мирный человек.

Пибоди собрался с духом и спросил, — В таком случае, почему вы носите два револьвера, шериф?

— Потому что в противном случае мне конец! Есть, по меньшей мере дюжина людей, которые спят и видят мою голову на блюдечке. Это бывшие заключенные, которые теперь на свободе. Ни один из них не осмелится в меня стрелять, потому что у меня репутация хорошего стрелка, но эта репутация защитила бы меня не лучше, чем лист бумаги, если бы хоть один из них застал меня невооруженным. — Пирс похлопал по револьверам. — Это оружие не для нападения, пастор! Это мой страховой полис!

На лице пастора по-прежнему было написано недоверие.

— Есть много способов умиротворения индейцев гораздо лучших, чем проделывать в них дырки. Я попросил губернатора назначить меня агентом по общению с индейцами на здешней территории. Кое-каких успехов я уже добился. Думаю, что пайуты мне сейчас почти доверяют. Кстати, мне это кое-что напомнило... — он взглянул на соседний столик. — Полковник!

Клэрмонт вопросительно поднял бровь.

— Было бы неплохо задернуть занавески. Мы въезжаем на вражескую территорию и нет смысла привлекать к себе внимание.

— Уже? Так скоро? Хотя вам лучше знать... Генри, вы слышали? Пойдите и передайте сержанту Белью, пусть сделает то же самое.

Пибоди потянул Пирса за рукав. Лицо его застыло от ужаса.

— Вы сказали «враждебная территория»? Враждебные индейцы?

— Часто мы просто называем их враждебными.

Безразличный тон Пирса лишь усилил опасения Пибоди.

— Но... но вы сказали, что они вам доверяют?

— Верно! Они доверяют, но только мне.

— А-а-а! — что это означало было непонятно, но Пибоди не собирался этого уточнять. Несколько раз он судорожно сглотнул и погрузился в молчание.

Генри подал кофе в офицерском купе, а О'Брайен весьма эффектно разлил бренди и ликеры. Зеленые плюшевые занавески в купе были плотно задернуты.

Посидев немного вместе со всеми, доктор Молине поставил свой стакан на стол, поднялся, потянулся и прикрыл рукой нескромный зевок.

— Прошу извинить меня, но завтра трудный день, а в моем возрасте человек должен как следует выспаться.

— Трудный день, доктор Молине? — переспросила Марика.

— Боюсь, что да. Почти вся наша аптечка была погружена в Огдене лишь вчера. Придется все тщательно проверить до прибытия в форт Гумбольдт.

Марика посмотрела на него с лукавым любопытством.

— Зачем же так спешить, доктор Малине? Разве вы не успеете сделать это уже на месте? — поскольку он медлил с ответом, она улыбнулась и добавила:

— Или та эпидемия в форте Гумбольдт, о которой вы нам говорили инфлюенца или гастро-инфлюенца, приняла уже катастрофический характер?

Молине не ответил на улыбку девушки.

— Эпидемия в форте Гумбольдт... — он внезапно умолк, внимательно посмотрел на Марику, а потом повернулся к полковнику Клэрмонту. — Полагаю, что скрывать дальше истину не только бессмысленно, но и оскорбительно для людей взрослых и умных. Я допускаю, что секретность была необходима, чтобы не вызвать ненужного страха, но сейчас все те, кто находится в этом поезде, отрезаны от остального мира и останутся в таком положении, пока мы не прибудем в форт, где истина все равно обнаружится...

Клэрмонт устало поднял руку, чтобы остановить этот поток многословия.

— Понимаю вас, доктор, понимаю! Пожалуй, тайну можно раскрыть. Доктор Молине, который вот здесь перед вами, вовсе не военный врач и никогда им не был. И если уж на то пошло, он не какой-нибудь заурядный практикующий врач, а ведущий специалист по тропическим заболеваниям. Солдаты в этом поезде — вовсе не новая смена. Просто они должны заменить тех людей, которые погибли в форте Гумбольдт.

Недоумение на лице девушки постепенно сменилось страхом. Голос ее упал почти до шепота:

— Тех людей, которые погибли в форте Гумбольдт?

— Как бы я хотел, мисс Фэрчайлд, чтобы нам не нужно было отвечать на ваши вопросы: почему поезд идет так быстро? Почему доктор Молине так спешит? — полковник немного помолчал и продолжил:

— Весь форт Гумбольдт охвачен эпидемией смертоносной холеры.

Из присутствующих лишь двое остро отреагировали на эти слова губернатор, Молине и О'Брайен уже были в курсе дела, Пирс лишь слегка приподнял левую бровь, а Дикин просто впал в задумчивость. Вероятно, он еще меньше, чем Пирс, привык выказывать свои чувства. Сторонний наблюдатель был бы разочарован равнодушием этих пяти человек, но зато эмоции отца Пибоди и Марики вознаградили бы его с лихвой. И тот, и другая были неподдельно испуганы. Первой заговорила Марика:

— Холера! О, мой отец! Мой отец!

— Понимаю, дитя мое, понимаю! — губернатор поднялся с места, подсел к ней и обнял ее за плечи. — Я бы избавил вас от всего этого, Марика, но подумал, что если бы... ну, если бы ваш отец заболел, вы бы захотели...

Реакция преподобного Пибоди была неожиданной по быстроте и пафосу. Он вырвался из глубины кресла и закричал с изумлением и яростью.

— Да как вы смеете! Губернатор Фэрчайлд, как вы смеете подвергать это бедное дитя такому риску? Такой ужасной болезни! Я не нахожу слов и настаиваю на немедленном возвращении в Риз-Сити и... и если...

— Возвратиться в Риз-Сити? Сейчас? — О'Брайен спросил это почти безразличным тоном. — Повернуть состав на одноколейной дороге, пастор это весьма мудреное дело.

— О, боже мой, пастор! За кого вы нас принимаете? За убийц? Или за потенциальных самоубийц. Или просто за дураков? Ведь поезд везет продукты и медикаменты, которых хватит на месяц. И в этом поезде все мы и останемся, пока доктор Молине не объявит, что с эпидемией все покончено...

— возмутился губернатор.

— Но это невозможно, невозможно! — Марика схватила за руку доктора и выпалила почти в отчаянии:

— Я знаю, вы — врач, но ведь и у врачей столько же шансов, и даже больше, заразиться холерой, как и у любого другого!

Молине нежно похлопал ее по руке, — Только не у меня. Я уже перенес холеру и выжил. У меня к ней иммунитет. Спокойной ночи!

С пола послышался голос Дикина:

— А где вы ее подцепили, доктор?

Все удивленно уставились на него. Предполагалось, что преступникам, как и детям, разрешалось присутствовать, но не разговаривать. Пирс хотел было встать, но Молине жестом попросил его не беспокоиться.

— В Индии, — ответил он на вопрос Дикина. — Там, где я изучал эту болезнь. — Он невесело ухмыльнулся. — Соприкасался с ней вплотную. А почему вы спросили?

— Так... Обыкновенное любопытство. И когда это было?

— Восемь-десять лет назад... И все же почему это вас так интересует?

— Вы же слышали, что сообщил обо мне шериф. Я кое-что смыслю в медицине. Вот меня это и заинтересовало.

— Неприятное известие, — задумчиво произнес Пирс. — И сколько там уже умерло? Я имею в виду гарнизон форта Гумбольдт.

Клэрмонт вопросительно посмотрел на О'Брайена, который, как всегда, ответил четко и авторитетно:

— По последним данным, а это было шесть часов назад, из гарнизона в семьдесят шесть человек умерло пятнадцать. Мы не имеем данных о тех, кто уже заболел, но еще жив, но Молине, у которого огромный опыт в этих делах, считает, что число заболевших должно достигать двух третей или трех четвертей от всех оставшихся.

— Выходит, защищать форт могут приблизительно пятнадцать человек? осведомился Пирс.

— Что-то в этом духе.

— Какой удобный случай для Белой Руки! Если бы он об этом знал!

— Белой Руки? Вашего кровожадного вождя пайутов?

Пирс утвердительно кивнул, а О'Брайен отрицательно покачал головой.

— Мы подумали о такой возможности, но решили, что это маловероятно.

Все мы знаем о фантастической ненависти Белой Руки к белому человеку вообще и к американской кавалерии в частности, но он далеко не дурак, иначе армия уже давно бы разделалась с ним. Если Белая Рука узнает, что форт Гумбольдт находится в таком отчаянном положении, он узнает и то, почему он оказался в таком положении, и будет обходить его за тысячу миль, — на лице О'Брайена появилась холодная улыбка. — Извините, я не пытался быть остроумным.

— Мой отец!? — выкрикнула Марика сорвавшимся голосом.

— О нем пока ничего не известно.

— Вы хотите сказать...

— Простите, — О'Брайен слегка коснулся ее руки. — Я только хотел сказать, что знаю не больше вас.

— Значит пятнадцать детей господних уже обрели вечный покой? — голос Пибоди прозвучал словно из гробницы. — Хотелось бы мне знать, сколько еще несчастных уйдет от нас до рассвета.

— На рассвете мы это узнаем, — сухо проронил Клэрмонт.

— Узнаем? — правая бровь Пибоди слегка приподнялась. — Каким образом?

— Самым обычным. У нас есть с собой портативный телеграфный аппарат.

Мы подключимся к телеграфным проводам, которые тянутся вдоль железной дороги и связывают форт с Риз-Сити и даже с Огденом, — он взглянул на девушку. — Вы нас покидаете, мисс Фэрчайлд?

— Я... я просто устала. Не по вашей вине, полковник, но вы недобрый вестник, — она направилась было к двери, какое-то время смотрела на Дикина, а затем резко повернулась к Пирсу.

— И этому бедняжке так и не дадут ни есть, ни пить?

— Бедняжке? — в тоне Пирса прозвучало неприкрытое презрение, которое относилось к Дикину. — Вы бы повторили эти слова, мэм, родственникам тех несчастных, которые погибли во время пожара в Лейк-Кроссинге! На костях этого злодея еще много мяса. С голоду он не сдохнет!

— Но, надеюсь, вы не оставите его связанным на ночь?

— Именно это я и собираюсь сделать! — решительно заявил Пирс. — А утром развяжу.

— Утром?

— Так точно. И поверьте не от нежных чувств к нему. К тому времени мы уже достаточно углубимся во враждебную нам территорию и он не отважится бежать. Белый человек, один, без оружия и коня не проживет среди пайутов и двух часов. Даже двухлетний ребенок найдет его по следам на снегу, не говоря уже о том, что ему грозит смерть от холода и голода...

— Выходит, он будет лежать так и мучиться всю ночь?

Пирс терпеливо пояснил:

— Он убийца, поджигатель, вор, мошенник и трус. Вы избрали для сочувствия слишком неудачный объект.

— Но закон Соединенных Штатов гласит ясно: человек невиновен, пока его вина не доказана. А мистер Пирс уже осудил этого человека, вынес ему приговор и повесит на первом удобном дереве. Покажите мне хотя бы одну статью закона, которая разрешала бы обращаться с человеком, как с дикой собакой!

Марика резко повернулась, взмахнув подолом длинного платья, и в гневе удалилась.

О'Брайен произнес с притворной тревогой на лице:

— Я полагал, что вы знаете законы, Натан!

Пирс злобно взглянул на него, потом усмехнулся и потянулся к стакану с виски.

* * *

Темные тучи на западе приняли угрожающий иссиня-черный оттенок.

Поезд, который скорее полз, чем ехал по крутому склону, все ближе продвигался к зоне жестокого холода и ледяной тьмы горного района.

По сравнению с наружной температурой, в купе было тепло и светло, однако Дикин, оставшийся теперь один в офицерском купе, вряд ли был в настроении наслаждаться этим сравнением. Положение его не изменилось, если не считать того, что теперь он окончательно сник и лежал, завалившись набок. Гримаса боли исказила его лицо, когда он предпринял еще одну отчаянную, но тщетную, попытку ослабить веревки, которыми были связаны его руки за спиной.

Но Дикин был не единственным человеком, который не мог заснуть. На узкой койке, занимавшей больше половины крохотного купе, задумчиво покусывая нижнюю губу и временами нерешительно поглядывая на дверь, сидела Марика. Она думала о мучительном положении, в котором оказался Дикин.

Наконец решившись, она поднялась, плотнее затянула на себе халат и бесшумно вышла в коридор.

У соседнего купе она нерешительно остановилась и приложила ухо к двери. Удостоверившись, что дядюшка спит, Марика двинулась дальше, вошла в офицерское купе и устремила взор на лежавшего на полу Дикина.

Он тоже взглянул на нее, но безучастным взглядом. Марика заставила себя говорить спокойным, бесстрастным тоном:

— Как вы себя чувствуете?

— Ну и ну! — промолвил пленник, глядя на нее с некоторым интересом.

Пожалуй, племянница губернатора не такая уж улитка, какой она кажется на первый взгляд. Вы знаете, что сделали бы с вами губернатор и полковник или даже Пирс, если бы застали вас тут?

— Интересно, что бы они со мной сделали? — в голосе Марики прозвучала нотка суровости. — Я думаю, мистер Дикин, в вашем положении вряд ли уместно предостерегать кого-либо или читать нотации. Я спросила, как вы себя чувствуете?

Дикин вздохнул.

— Вот-вот! Это все равно, что лягнуть лежачего. Разумеется, я чувствую себя прекрасно! Разве вы не видите? Я привык спать в таком положении...

— Если вы хотите излить свой сарказм, то вряд ли это уместно делать сейчас и тем более по отношению ко мне. Вероятно, я просто напрасно трачу время. А я пришла спросить, не могу ли я для вас что-нибудь сделать?

— Простите... Я не хотел вас обидеть. Вы же слышали, что сказал шериф. Не проявляйте ко мне сочувствия.

— То, что говорит шериф, входит в мое левое ухо и выходит из правого.

В походной кухне осталось кое-чего из еды...

— У меня нет аппетита, но все равно спасибо.

— Может вы хотите пить?

— Вот это уже другое дело! Эти слова звучат для меня сладкой музыкой.

Весь вечер я следил, как они пили, и это было не очень приятно. Но я не люблю, когда меня кормят из ложечки... Вы не могли бы развязать мне руки?

— Развязать вам... Я еще не сошла с ума! Если вам хоть на минутку развязать руки, то вы...

— ...то я обвил бы ими вашу прелестную шейку, — он пристально поглядел на девушку, — а шейка действительно прелестная. Однако дело обстоит совсем не так, как я бы хотел. В данный момент я вряд ли смог обнять даже стакан виски. Вы видели мои руки?

Он, как мог, повернулся и она увидела его руки. Они были синими и уродливо распухшими, особенно у запястий, где веревка глубоко врезалась в тело.

— Что ни говори, а шериф вкладывает в дело весь свой пыл! — заметил Дикин.

Марика сжала губки. В ее глазах были гнев и сострадание.

— Обещаете ли вы...

— О-о! Теперь уже мой черед сказать: я еще не сошел с ума! Вы хотите сказать — бежать? И попасть в руки этих отвратительных пайутов, которыми кишат здешние места? Нет... Мне бы только глоток этой отравы... губернаторского виски.

Прошло минут пять, прежде чем Дикин смог вкусить этот глоток. Марика развязала его в одну минуту, но еще четыре ушли на то, чтобы Дикин кое-как смог добраться до ближайшего кресла и восстановить кровообращение в онемевших руках. Вероятно, он испытывал ужасную боль, однако виду не показал. Пристально наблюдая за ним, Марика сказала:

— Пожалуй, Джон Дикин намного выносливее, чем о нем думают другие личности.

— Мужчине не пристало скулить в присутствии женщины, — он сгибал и разгибал себе пальцы. — Кажется, вы спрашивали, хочу ли я пить, мисс Фэрчайлд?

Она поднесла ему стакан с виски. Одним глотком Дикин отпил половину, удовлетворенно вздохнул, поставил стакан рядом с собой на стол, нагнулся и начал развязывать веревки на ногах. Марика вскочила, сжав кулачки. Глаза ее сверкали от гнева. Она выбежала из купе.

Когда через несколько секунд она вернулась, Дикин все еще возился с путами. Он с неудовольствием взглянул на маленький, но всерьез направленный на него револьвер с перламутровой рукояткой, который она держала в руках.

— Зачем вы его с собой возите? — поинтересовался он.

— Дядя Чарльз сказал, что если меня когда-нибудь сзади схватят индейцы... — она запнулась и лицо ее вспыхнуло от гнева. — Будьте вы прокляты! Вы же обещали мне!

— Если человек может быть убийцей, вором, поджигателем, мошенником и трусом, то можно ли удивляться, что он ко всему прочему окажется и обманщиком? Нужно быть полным идиотом, чтобы ожидать чего-либо другого...

Он снял веревки, с трудом поднялся на ноги, довольно нетвердо шагнул к девушке и небрежным движением взял из ее руки револьвер, затем очень мягко втолкнул ее в кресло и бросил револьвер на ее колени, а сам, ковыляя, вернулся на место.

— Не бойтесь, леди! — сказал он передернувшись от боли. — В данных обстоятельствах я никуда не двинусь. Кровообращение полностью нарушено. Не хотите ли взглянуть на мои ноги?

— Нет! — она кипела от гнева, виня себя за нерешительность.

— Сказать по правде, мне тоже не хочется этого делать... Ваша матушка еще жива?

— Моя матушка? — неожиданный вопрос выбил ее из колеи. — А почему это вас интересует?

— Я спросил об этом просто для поддержания разговора. Вы же знаете, как бывает трудно вести беседу, когда двое незнакомых людей впервые встречаются друг с другом. Ну, так как, жива ваша матушка или нет?

Марика коротко ответила:

— Да, но она не очень здорова...

— Догадываюсь...

— Почему вы так решили? И вообще, какое вам дело?

— Никакого. Я просто любопытен от природы.

— На какие красивые слова вы способны! — издевательский тон был вообще чужд ее натуре, но сейчас она превзошла себя. — Вот уж никак не ожидала этого от вас, мистер Дикин!

— Когда-то я преподавал в университете. А там было очень важно внушить студентам, что вы намного умнее их. Вот и пришлось научиться говорить красивые слова. Итак: матушка ваша нездорова. Иначе почему к коменданту форта решилась поехать его дочь, а не жена? Ведь последнее гораздо естественнее. Лично я подумал, что ваше место у постели больной матери и, мне кажется, очень странным, что вам разрешили отправиться в форт зная, что там холера и что индейцы настроены враждебно. А вам это не кажется странным, мисс Фэрчайлд? По всей вероятности, ваш отец очень настойчиво просил вас приехать к нему, хотя один бог знает по какой причине. Он просил вас об этом в письме.

— Не буду отвечать на ваши вопросы! — ответила она, хотя было видно, что они заставили ее задуматься.

— Помимо всех тех недостатков, о которых упоминал шериф, у меня имеется еще один: нахальная настойчивость. Итак, в письме или нет?

Конечно, нет! Он послал вам телеграмму, — внезапно он переменил тему разговора. — Вы, видимо, хорошо знакомы с полковником Клэрмонтом, с О'Брайеном, не говоря уже о вашем дядюшке...

— Ну, знаете! — Марика снова сжала губы. — Это уж слишком!

— Спасибо! — Дикин допил виски, сел и принялся связывать себе ноги.

Это все, что я хотел знать. — Он поднялся, протянул ей вторую веревку и повернулся, скрестив руки за спиной. — Будьте столь любезны... Только не так туго, как было.

— Почему это у вас ко мне такой интерес и все эти вопросы? Я полагала, вам хватает и собственных неприятностей...

— Хватает, крошка, хватает! Я просто стараюсь отвлечься, — он скосил глаза на веревку, обхватившую его воспаленные запястья, и протестующе заметил:

— Полегче, пожалуйста, полегче!

Марика ничего не ответила, затянула последний узел, помогла Дикину сначала сесть, а потом и лечь на пол и удалилась, не проронив ни словечка.

Вернувшись в свое пустое купе, она тихо закрыла дверь и долго еще в задумчивости сидела на койке.

* * *

Лицо машиниста Банлона, освещенное отблесками яркого красного пламени, тоже было задумчиво. Он вел состав и часто выглядывал из бокового окна, проверяя состояние пути и неба над головой. Кочегар Джексон был весь в поту: на таких крутых подъемах необходимо было поддерживать полный пар, и он обязан был непрерывно подбрасывать в топку дрова. Джексон захлопнул дверь топки и отер лоб грязным полотенцем. В этот момент послышался зловещий металлический скрежет.

— Что случилось? — уставился он на Банлона.

Тот ничего не ответил и быстро схватился за тормоз. На мгновение воцарилась тишина, потом скрежещущее громкое лязганье и поезд начал замедлять ход. Многие пассажиры были разбужены столь резким и неожиданным торможением.

— Опять этот проклятый парорегулятор! — бросил Банлон. — Наверное соскочила стопорная гайка. Звякните Дэвлину, пусть нажмет на тормоза!

Он снял с крючка тускло горевший фонарь и попытался рассмотреть провинившийся регулятор, затем выглянул в окно и посмотрел назад вдоль состава.

— А вот и наши пассажиры! Идут сюда.

Но один из спутников направился не в сторону локомотива. Он соскочил с подножки, быстро огляделся, соскользнул на обочину, спустился с насыпи и низко надвинув на лоб странного фасона шапку, бросился бежать сломя голову к концу состава.

А до локомотива первым добежал полковник Клэрмонт, несмотря на то, что сильно ушиб бедро при торможении поезда. С большим трудом он сумел забраться в кабину машиниста.

— Черт бы вас подрал, Банлон! Зачем надо было пугать нас таким образом?

— Прошу прощения, сэр! — Банлон держался подтянуто и корректно. Все сделано согласно правилам безопасности. Стопорная гайка в пароре...

— Можете не объяснять! — Клэрмонт потер ушибленное бедро. — Сколько времени вам понадобится, чтобы привести все в порядок? Ночи вам хватит?

Банлон позволил себе снисходительно усмехнуться, — Пять минут, не больше...

Пока он ликвидировал неисправность, человек в странной шапке достиг ближайшего телеграфного столба. Он осмотрелся по сторонам, выхватил из-за полы длинный пояс, обхватил им столб и себя самого и быстро полез наверх.

Добравшись до верхушки, он извлек из кармана кусачки и перерезал телеграфные провода, затем также быстро соскользнул на землю.

Между тем Банлон выпрямился, все еще держа в руке инструменты для ремонта.

— Готово? — буркнул Клэрмонт.

— Готово, — Банлон прикрыл рот рукой, чтобы скрыть зевок.

— Вы уверены, что продержитесь до утра?

— Сейчас все, что нам нужно — это горячее кофе. Но если бы вы могли дать нам завтра с Джексоном отгул...

— Там видно будет! — отрывисто ответил Клэрмонт не потому, что сердился на машиниста, а потому, что боль в бедре все еще давала о себе знать. Он не без труда слез вниз, хромая дошел до первого вагона и с усилием забрался на подножку. Поезд медленно тронулся. В это время человек в странной шапке появился справа от набирающего скорость поезда, огляделся, сделал рывок вперед и вскочил на заднюю площадку третьего вагона.

Глава 4

Начало рассветать. Буфетчик Генри подбрасывал дрова в уже пылавшую печь в офицерском купе, когда туда вошел полковник Клэрмонт. Не удостоив даже взглядом распростертого на полу Дикина, он приблизился к печке и потер руки. Походка его приобрела обычную уверенность — от ушиба, очевидно, осталось одно воспоминание.

— Холодное утро, Генри...

— И даже очень, сэр! Будете завтракать?

— Чуть позже. Похоже, что погода изменится, а до этого я хотел бы связаться с Риз-Сити. Но в первую очередь с фортом Гумбольдт. Пожалуйста, пришлите сюда телеграфиста Фергюсона и пусть он захватит всю аппаратуру.

Генри направился к выходу, но по пути посторонился, давая пройти губернатору, О'Брайену и Пирсу. Последний направился к Дикину, резко тряхнул его и принялся развязывать на нем веревки.

— С добрым утром! — Клэрмонт буквально светился свойственной ему энергией. — Собираюсь связаться с фортом и с Риз-Сити. Сейчас явится телеграфист.

— Остановить поезд, сэр? — осведомился О'Брайен.

— Если это вас не затруднит.

Майор открыл дверь, вышел на переднюю площадку и, закрыв за собой дверь, дернул за проволоку над головой. Через пару секунд из кабины выглянул Банлон. Он заметил, что О'Брайен подает ему знаки, ответил условленным жестом и скрылся. Поезд стал замедлять ход. О'Брайен вернулся в купе, потирая руки.

— Ну и морозец, черт возьми!

— Это всего лишь заморозки, дорогой майор, только и всего! — заметил Клэрмонт с ноткой превосходства в голосе и перевел взгляд на Пирса.

— Где вы собираетесь держать этого молодчика, шериф? Я могу Белью приказать взять Дикина под стражу.

— При всем моем уважении к сержанту, сэр, я бы предпочел держать его под личным наблюдением. Уж слишком он ловко орудует керосином и взрывчаткой, а какой военный эшелон не имеет подобного груза?

Клэрмонт коротко кивнул и повернулся к двум солдатам, которые в этот момент вошли в купе. Телеграфист Фергюсон нес складной столик, моток кабеля и небольшой чемоданчик с письменными принадлежностями. За ним шел его молодой помощник по имени Браун, неся увесистый передатчик.

— Приготовьте все и доложите, как будете готовы! — приказал Клэрмонт.

Через две минуты провод уже был закреплен на верхушке телеграфного столба, на котором полусидел-полувисел Браун. Он закончил подготовку и махнул рукой.

— Отлично! Сперва соединитесь с фортом.

Телеграфист принялся выстукивать позывные сигналы три раза подряд.

Почти сразу же в его наушниках послышался слабый звук морзянки. Фергюсон сдвинул наушники и сообщи:

— Минутку, сэр! Они связываются с Фэрчайлдом.

Пока все они ждали, вошла Марика, за ней плелся преподобный отец Пибоди. Вид у него был мрачный — было похоже, что он провел скверную ночь.

Марика бесстрастно взглянула на Дикина, потом перевела свой взгляд на дядюшку.

— Мы соединяемся с фортом Гумбольдт, дорогая, — сообщил ей губернатор. — Через минуту мы получим свежайшие сведения.

В наушниках снова послышалась морзянка. Фергюсон что-то быстро записал, вырвал из блокнота листок и протянул его Клэрмонту.

* * *

На расстоянии более чем дня пути, за горным перевалом, в телеграфной форта Гумбольдт, сидели или стояли восемь человек. Тот, кто был несомненно главным, развалился во вращающемся кресле за весьма дорогим столом красного дерева, положив ноги в грязных сапогах прямо на стол. Шпоры, которыми он явно и преувеличенно козырял, повредили кожаный верх стола, что однако нисколько не смутило их обладателя. Даже сидя он казался высоким и широкоплечим. Под распахнутой курткой виднелся пояс, отвисший под тяжестью двух огромных кольтов. И лицо, и поза оставляли впечатление, будто вы находитесь в компании жестокого бандита, что и было фактически точной характеристикой Сеппа Кэлхауна.

За столом, сбоку от Кэлхауна, сидел человек, одетый в форму кавалериста Соединенных Штатов. В нескольких футах дальше за телеграфным аппаратом сидел другой солдат.

Кэлхаун взглянул на того, кто сидел за столом.

— Ну-ка, Картер, взглянем, действительно ли Симпсон передал текст телеграммы, который я ему дал?

Картер со злобной гримасой передал ему текст телеграммы. Кэлхаун взял ее и вслух прочитал:

«Еще три случая. Смертельных исходов нет. Надеемся, что эпидемия пошла на убыль. Сообщите время прибытия».

Он посмотрел на телеграфиста и заметил:

— Чтобы не быть слишком умным, тоже нужен ум, не так ли Симпсон? Мы не из тех, кто может позволит себе ошибаться! Верно я говорю?

* * *

В офицерском купе полковник Клэрмонт внимательно прочитал телеграмму.

Положив сообщение на стол, он сказал, уставившись на О'Брайена:

— Ну что ж, новости неплохие! Время нашего прибытия? Хотя бы приблизительно, майор?

— Учитывая, что весь состав тянет один локомотив... — О'Брайен быстро прикинул в уме. — Пожалуй, часов тридцать, сэр. Могу поинтересоваться мнением Банлона.

— Нет необходимости. Я тоже так думаю, — он повернулся к Фергюсону.

Слышали? Сообщите им...

— Мой отец? — вырвалось у Марики.

Фергюсон утвердительно кивнул и отстукал сообщение. Выслушав ответ, он ослабил наушники и сообщил:

«Жду вас завтра днем. Полковник Фэрчайлд здоров».

Марика облегченно вздохнула и улыбнулась, а Пирс попросил:

— Нельзя ли передать полковнику, что я еду с этим поездом, чтобы арестовать Кэлхауна?

* * *

В аппаратной форта Гумбольдт Сепп Кэлхаун тоже улыбнулся, но не потому, что почувствовал облегчение. Он и не пытался скрыть злобную радость, с какой он передал телеграфный бланк седовласому полковнику кавалерии Соединенных Штатов.

— Честное слово, полковник Фэрчайлд, лучше и не придумаешь! Они едут, чтобы арестовать бедняжку Сеппа Кэлхауна! Что мне теперь несчастному делать?

Фэрчайлд прочел сообщение, но не проронил ни слова. Он с презрением разжал пальцы и листок упал на пол. На мгновение Кэлхаун замер, но в следующий момент уже вновь заулыбался. Сейчас он мог позволить себе улыбаться. Он посмотрел на четверых окружавших его бандитов и сказал:

— Полковник Фэрчайлд вероятно голоден. Уведите его! Пусть доедает завтрак!

* * *

— А теперь постарайтесь связаться с Риз-Сити, — приказал Клэрмонт.

Выясните, нет ли у них каких-нибудь сведений относительно пропавших капитана Оукленда и лейтенанта Ньювелла.

Фергюсон попробовал связаться, но передав сообщение раз двенадцать, доложил:

— Кажется, мне с ними не связаться.

— Никого нет на приеме, не так ли?

— Похоже, что никого, сэр, — Фергюсон озадаченно почесал затылок. — И я скажу больше: мне кажется, что линия вообще мертва. Видимо где-то обрыв линии, сэр.

— Непонятно, как это могло случиться. Ведь не было ни снегопада, ни сильного ветра. К тому же вчера вечером мы разговаривали из Риз-Сити с фортом Гумбольдт и все было в порядке. Попытайтесь еще раз, а мы пока позавтракаем.

Все семеро заняли те же места, что и накануне, только на место доктора Молине, который еще не появлялся, за стол уселся Дикин.

Преподобному отцу Пибоди, который должен был сидеть рядом с доктором, было явно не по себе. Он то и дело украдкой поглядывал на Дикина, а тот не обращал на присутствующих никакого внимания, весь сосредоточившись на еде.

Клэрмонт покончил с едой, откинулся на спинку кресла, кивнул Генри, чтобы тот налил ему кофе, закурил сигарету и, взглянул на столик Пирса, холодно заметил:

— Боюсь, что доктору Молине будет трудновато привыкнуть к нашему армейскому распорядку. Генри, ступайте и разбудите его! — он повернулся в кресле и позвал:

— Фергюсон!

— Ничего нового, сэр. Все словно вымерло.

С минуту Клэрмонт сидел молча, нерешительно постукивая пальцами по столу, потом принял решение. — Убирайте аппаратуру! Мы трогаемся. Майор О'Брайен, будьте так добры... — он неожиданно оборвал свою реплику, так как в этот момент в помещение опрометью ворвался Генри, глаза которого были широко раскрыты от ужаса.

— Черт возьми, Генри! В чем дело?

— Он умер, полковник... Он лежит там мертвый... я имею ввиду доктора Молине.

— Умер!? Доктор Молине умер? Вы уверены в этом, Генри? Может, он крепко спит? Вы пробовали его разбудить?

Генри кивнул, его всего трясло. Он жестом показал на окно.

— Он холоден, как лед на этой реке...

Он посторонился, так как О'Брайен стремительно бросился к выходу.

— Наверное, сердце, сэр, — добавил Генри. — Похоже, что он умер тихо, во сне.

Клэрмонт поднялся и зашагал взад-вперед по узкому пространству купе.

— О боже ты мой! Какой ужас!

— В самом расцвете сил... — скривился отец Пибоди и погрузился в безмолвную молитву.

Вошел О'Брайен: лицо его было серьезным и озабоченным. Перехватив вопросительный взгляд Клэрмонта, он утвердительно кивнул.

— Мне тоже кажется, что он умер, сэр! Похоже на сердечный приступ.

Судя по его лицу, он даже не успел понять, что умирает.

— Можно мне взглянуть? — внезапно спросил Дикин.

Все взоры мгновенно устремились на него. Взгляд полковника Клэрмонта был полон холодной враждебности.

— На кой черт вам это понадобилось?

— Чтобы установить точную причину смерти, — безразлично проговорил Дикин. — Вы же знаете, что я был врачом.

— Вы получили квалификацию врача?

— Да, но меня лишили этого звания.

— Иначе и быть не могло...

— Но не из-за моей некомпетентности, а скажем, за другие провинности.

Но ведь врач — всегда врач.

— Возможно... — Клэрмонт привык смотреть на вещи реально, чтобы не признать справедливости последнего замечания, каковы бы ни были его личные чувства по отношению к этому человеку. — В конце концов, почему бы и не разрешить. Проводите его, Генри!

Когда Дикин и Генри покинули купе, там воцарилось молчание и даже появление Генри с порцией свежего кофе, не нарушило его.

— Ну что? Сердце? — осведомился Клэрмонт, когда Дикин вернулся.

— Пожалуй, это можно назвать сердечным приступом или чем-то вроде этого, — он взглянул на Пирса. — Нам повезло, что с нами едет представитель закона...

— Что вы хотите этим сказать? — губернатор Фэрчайлд был гораздо более обеспокоенным, чем накануне вечером.

— Кто-то оглушил Молине, вынул из его ящичка с хирургическими инструментами зонд, ввел его в грудную клетку и пронзил сердце. Смерть наступила мгновенно, — Дикин обвел присутствующих небрежным взглядом. — Я бы сказал, что это мог сделать человек знакомый с медициной или, по крайней мере, с анатомией. Кто-нибудь из вас знает анатомию?

Резкость, с которой ему ответил Клэрмонт, была вполне объяснима:

— Что за чушь вы тут несете, Дикин?

— Я утверждаю, что его ударили по голове чем-то тяжелым, скажем, рукояткой пистолета. У него рассечена кожа над левым ухом. Но смерть наступила прежде, чем образовался синяк. Под самыми ребрами крошечный багровый укол. Сходите и убедитесь сами!

— Но ведь это нелепо! Кому это могло понадобиться? — тем не менее в голосе полковника прозвучали тревожные нотки.

— Действительно, кому? Вероятно, он сам себя проткнул насквозь, потом вытер зонд и вложил его обратно в ящичек... Так что никто здесь не виноват. Просто глупая шутка со стороны доктора Молине...

— Едва ли уместно...

— В вашем поезде совершенно убийство, полковник! Почему бы вам не сходить и не проверить все на месте?

После минутного колебания Клэрмонт решительно направился во второй вагон и все двинулись за ним. Дикин остался наедине с Марикой, которая смотрела на него с каким-то странным выражением лица.

— Это вы его и убили! Вы ведь убийца! Вот почему вы заставили меня развязать и снова завязать веревки... Для того, чтобы позднее изловчиться и...

— О, боже ты мой! — Дикин усталым движением налил себе кофе.

Разумеется, мотив налицо: я хотел занять его место! Поэтому я пробрался к нему, расправился на свой манер: сделав все так, чтобы смерть выглядела естественной, а потом объявил всем, что его убили. А после убийства я, конечно, снова связал себе руки, по всей вероятности ногами. — Он поднялся, подошел к запотевшему окну и стал его протирать. — Неудачный день для похоронного обряда.

— Обряда не будет. Доктора Молине отвезут обратно в Солт Лейк.

— Но на это потребуется много времени.

Не глядя на него, она сообщила:

— В багажном отделении около тридцати гробов и они пустые.

— Вот как? Черт возьми, это не воинский состав, а прямо-таки железнодорожный катафалк!

— Что-то в этом роде. Нам сказали, что гробы везут в Элко, но теперь-то мы знаем, что их везут в форт Гумбольдт. Скажите, кто по-вашему это сделал?

— Это не сделали ни вы, ни я. Значит, остаются только шериф да семь десятков других... Не знаю, сколько тут везут солдат... Ага, вот они и возвращаются.

Вошел Клэрмонт, а за ним Пирс и О'Брайен. Полковник угрюмо кивнул Дикину и тяжело опустился в кресло. Через мгновение он протянул руку к кофейнику.

Как и предсказывал Дикин, снег с каждым часом становился все гуще.

Поезд шел теперь по живописным местам, прокладывая себе путь через решетчатый мост, перекинутый через бездонную с виду пропасть. Подпорки моста терялись в мрачной, наполненной снежными хлопьями глубине. Тормозной вагон только что миновал мост, как вдруг весь эшелон сильно тряхнуло и состав резко остановился. Взрыв крепких словечек со стороны Клэрмонта выразил чувства всех присутствующих. Через несколько секунд Клэрмонт, О'Брайен, Пирс, а за ними и Дикин были уже на ногах и, соскочив с подножки, стали по колено в снегу передвигаться к локомотиву.

Банлон, морщинистое лицо которого было искажено тревогой, уже бежал вдоль состава им навстречу.

— Он сорвался вниз!

— Кто?... Куда сорвался?

— Мой кочегар, Джексон! — Банлон подбежал к мосту и устремил взгляд в белесую бездну. К нему подошли остальные, включая сержанта Белью и нескольких солдат. Все осторожно и со страхом посмотрели вниз через край моста.

На глубине шестидесяти-семидесяти футов, на выступе скалы, в неестественной позе виднелась человеческая фигурка. А футами ста ниже смутно белела на дне пропасти пенящаяся вода реки.

— Что скажете, доктор Дикин? — спросил Пирс, сделав легкий акцент на слове «доктор».

Тот коротко бросил:

— Он мертв! Это и дураку ясно!

— Я не считаю себя дураком, но мне это не ясно, — мягко возразил Пирс. — А что если он нуждается в медицинской помощи? Вы согласны со мной, полковник?

— Моя власть не распространяется на Дикина, — заметил полковник Клэрмонт.

— И власть Пирса тоже, — добавил Дикин, — если я спущусь вниз, где гарантия того, что он не подстроит мне «несчастного случая»? Вроде обрыва веревки... Ведь вы все знаете, какого мнения обо мне шериф. И все знают, что после суда мне крышка. Шериф сэкономил бы массу времени, если бы просто отправил меня сейчас на дно этой пропасти.

— Веревку будут держать шесть моих солдат, Дикин, — проронил Клэрмонт с каменным выражением лица. — И не надо меня оскорблять!

— Прошу прощения! — Дикин поймал конец веревки, сделал двойную петлю, просунул в нее ноги и обернул веревку вокруг пояса. — Мне необходима вторая веревка! Я подумал, что кочегару все-таки неприлично лежать вот так на скале, пока вороны не очистят его кости.

Через минуту один из солдат вернулся неся веревку, а еще через две минуты после головокружительного и опасного спуска Дикин очутился на выступе скалы, где лежало искореженное тело Джексона. Не обращая внимания на порывы ледяного ветра, Дикин обвязал вторую веревку вокруг тела кочегара, выпрямился и подал знак, чтобы поднимали. Вскоре они были подняты на мост.

— Ну, что? — нетерпеливо осведомился Клэрмонт.

Дикин освободился от веревок и потер исцарапанные колени.

— Перелом основания черепа, а также всех ребер, — затем он вопросительно взглянул на Банлона. — У него была привязана тряпка на правом запястье?

— Точно, была. Привязывать себя за руку тряпкой — привычка многих старых кочегаров.

— На этот раз уловка не помогла и, кажется, я догадываюсь, почему.

Шериф, вы подошли бы сюда, ведь вас, как представителя закона, попросят подписать свидетельство о смерти. Дисквалифицированным врачам в этой привилегии отказано.

Пирс какое-то время находился в нерешительности, затем кивнул и пошел за Дикином. О'Брайен последовал за ними. Они добрались до локомотива.

Дикин обошел кабину машиниста и взглянул наверх. Окно машиниста было очищено от снега. Затем Дикин внимательно обследовал кабину машиниста.

Теперь тендер был на две трети пуст, а остаток дров был сложен у задней стенки. Справа дрова валялись в беспорядке, точно часть их упала и рассыпалась. Дикин сунул руку за рассыпавшиеся дрова и выпрямился, держа в руке бутылку.

— Мексиканская водка! — бросил он и недовольно посмотрел на Банлона.

— И вы ничего об этом не знали?

— Бог мне свидетель, шериф! Я не знал Джексона до того, как он поступил к нам на работу в Огдене, и я никогда не видел, чтобы он пил эту водку.

— Зато теперь вы об этом знаете, — заявил Клэрмонт, который тоже поднялся на тендер. — А что касается вас, Банлон, то я беру вас под наблюдение. Если вы выпьете хоть каплю, то кончите тюрьмой в форте Гумбольдт.

— Я никогда не пью на службе, сэр.

— Вы пили вчера днем в депо Риз-Сити.

— Я хотел сказать, когда веду состав.

— Довольно! Придется приказать Белью отрядить на место кочегара солдата! — он дал знаком понять, что вопрос исчерпан и повернулся, собираясь уходить.

Банлон поспешно сказал:

— Еще два вопроса, полковник. Как вы видите, топлива осталось мало, а в полутора милях вверх по долине есть депо...

— Да, я отряжу солдат для погрузки. Что еще?

— Я немного не в себе, сэр... Эта история с Джексоном... Если бы Дэвлин, тормозной кондуктор, мог сменить меня через пару часов...

— Это мы сделаем...

* * *

Солдат в островерхой шапке кавалериста выглянул из окна кабины, всматриваясь в густо падающий снег.

— Кажется, сейчас будет топливный склад, — сообщил он Банлону.

Тот кивнул, вернулся к рычагам управления и плавно остановил поезд, так что локомотив оказался прямо против склада с топливом.

— Созывай своих грузчиков, — буркнул Банлон.

Наряд из двенадцати солдат появился в один миг, но за дело они взялись не очень-то ретиво. Дрожа от холода и притоптывая, они выстроились в цепочку, спиной к усилившемуся ветру, и стали передавать из рук в руки поленья дров со склада.

А в этот момент с противоположной стороны состава быстро двигалась какая-то фигура. Поравнявшись с передней площадкой багажного вагона, человек поднялся на площадку и подергал дверь: она была заперта. Человек вытащил связку ключей, выбрал один из них и вставил в замочную скважину.

Дверь открылась и человек проник внутрь вагона.

Чиркнула и загорелась спичка, и в темноте появился огонек маленькой масляной лампы. Дикин стряхнул снег с шинели, которой снабдил его О'Брайен для защиты от стихии, вышел на середину вагона и огляделся по сторонам.

У задней стены вагона на самодельных полках было размещено 32 совершенно одинаковых по форме и по размеру гроба. Справа в вагоне находились пищевые продукты, слева — окованные металлом деревянные ящики и непонятные предметы, накрытые брезентом. На деревянных ящиках была надпись: «МЕДИКАМЕНТЫ. АРМИЯ США».

Дикин приподнял край брезента. На всех ящиках повторялась надпись:

«Опасно! Опасно!» Последним был высокий узкий серый ящик с кожаной ручкой. На нем была надпись: «Телеграф армия США»

Дикин снял покрывавший этот ящик кусок брезента, свернул и спрятал его под шинель, подхватил ящик и выбрался из вагона, закрыв за собой дверь. Почти не скрываясь, Дикин поспешно миновал вагон с провиантом и взобрался на переднюю площадку вагона с лошадьми. Дверь оказалась не запертой. Он вошел, прикрыл за собой дверь, опустил на пол передатчик и, отыскав фонарь зажег его.

Почти все лошади стояли. Большинство из них меланхолично пережевывали сено из кормушек и не обращали внимание на Дикина, который осмотрелся, затем взобрался наверх большого ящика с сеном, вырыл в нем глубокую яму, потом спрыгнул на пол, забрал передатчик, снова забрался наверх опустил передатчик в приготовленное углубление, после чего забросал его сеном сверху. Даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, по его подсчетам, ящик не был бы обнаружен по меньшей мере сутки, а больше ему и не требовалось.

Погасив фонарь, он вышел и добрался до второго вагона, стряхнул с себя снег, вошел в вагон, повесив шинель на крючок в тамбуре, и направился по коридору к открытой двери, из которой доносился приятный манящий запах кофе, умело приготовленного низеньким и толстым негром по имени Карлос.

Стоя рядом с Клэрмонтом, Банлон осматривал тендер. Наконец, он повернулся и удовлетворенно произнес:

— Вот теперь отлично! Полный тендер топлива. Благодарю армию за помощь.

Сержант Белью торжественно поднял руку в ответ, повернулся и что-то сказал солдатам. Они тотчас же с довольным видом зашагали к своим вагонам и почти сразу же исчезли, затерявшись в белесой мгле.

— Значит, можно трогаться, Банлон?

— Как только немного поутихнет этот снежный шквал, сэр.

— Да, да, конечно! Вы просили, чтобы тормозной вас сменил? Сейчас самое время, так?

Банлон твердо сказал:

— Я действительно просил вас об этом, но сейчас как раз не время, сэр. На ближайшие три мили я хотел бы, чтобы Дэвлин оставался на своем посту.

— На ближайшие три мили?

— Да. До того, как мы войдем в ущелье Палача. Это самый крутой подъем в этих горах.

Клэрмонт кивнул.

— Да, пожалуй, в этом случае без тормозного не обойтись.

Глава 5

Форт Гумбольдт располагался в начале узкой каменистой долины, которая спускалась в западном направлении. Со стратегической точки зрения место для форта было выбрано идеально. С северной стороны поднималась сплошная отвесная стена из утесов, с востока и юга форт был защищен ущельем, узким, но глубоким. Восточный рукав этого ущелья имел железнодорожный мост.

Лучшего места для обороны нельзя было и желать. Приблизиться к форту можно было только через мост или поднявшись по долине, и в обоих случаях кучка решительных и умело скрывающихся за частоколом людей могла бы с легкостью отразить нападение противника, превосходящего их раз в десять.

Деревянное укрепление было воздвигнуто в обычной квадратной форме с настилом по внутреннему периметру в четырех футах от верхнего края.

Большие тяжелые ворота находились на южной стороне, обращенные к железной дороге и к реке. Сразу же у ворот находилось караульное помещение, а слева — оружейный склад, в котором хранилась взрывчатка. В западной части располагались солдаты и кухня, в северной — офицеры, административные службы и телеграф. На много миль вокруг форт был единственным населенным пунктом.

Закутавшись по самые уши, к форту приближалась группа всадников. Это были индейцы. Лошади их совсем выдохлись и буквально вязли в глубоком снегу.

Вождь пайутов, индеец с необычайно светлой кожей и удивительно красивым лицом провел своих людей в открытые и никем не охраняемые ворота, дал жестом понять, что они свободны и спешился у здания, над входом которого красовалась надпись: «КОМЕНДАНТ».

Поднявшись по ступенькам, он вошел в здание и быстро захлопнул за собой дверь, чтобы не впустить внутрь крутящиеся на ветру снежные хлопья.

В кресле за столом полковника Фэрчайлда восседал Сепп Кэлхаун: ноги его были на столе, в одной руке он держал сигару, в другой — стакан виски из запасов полковника.

Заметив вошедшего, он опустил ноги на пол и поднялся с кресла, проявив необычайную почтительность к вошедшему.

— Добро пожаловать домой, Белая Рука! — приветствовал его Кэлхаун. А вы не теряли зря время!

— В такую погоду мудрый человек не мешкает.

— Все прошло благополучно? Линия на Сан-Франциско?

— Перерезана... — величественным и почти презрительным жестом Белая Рука отклонил предложенную ему бутылку виски. — Мы разрушили мост через ущелье Анитоба.

— Ты отлично потрудился, Белая Рука! Сколько у нас времени?

— До того, как тут могут появиться солдаты с запада?

— Да... Правда, нет оснований предполагать, что они что-то заподозрят и явятся в форт Гумбольдт настороженные, но... необходимо учитывать и случайности.

— Риск велик, Сепп Кэлхаун... Три дня не меньше.

— Этого более, чем достаточно. Поезд прибудет после полудня.

— А что известно насчет солдат в этом поезде?

— Пока ничего... — Кэлхаун нерешительно посмотрел на Белую Руку и смущенно кашлянул. — Было бы неплохо, Белая рука, если бы ты и твои храбрецы немного отдохнули. Может статься, что вам придется вновь забраться на коней.

Наступило молчание. Белая рука бесстрастно разглядывал смущенного Кэлхауна. Наконец, он сказал:

— Бывают моменты, Кэлхаун, когда Белая Рука ставит под сомнение твои слова. Как ты помнишь, мы договорились захватить этот форт. Ты и твои друзья должны были прибыть сюда с наступлением темноты и просить приюта на ночь. Вас оставили бы переночевать, а ночью вы должны были прикончить патруль, открыть ворота, впустить нас в форт и уничтожить спящих солдат.

Кэлхаун потянулся за бутылкой бурбона.

— Ночь была очень бурной, не было видно ни зги, ветер бушевал как сумасшедший. Мы думали...

— Буран был у вас в голове, а снег шел из этой бутылки с огненной водой. В результате двое часовых остались живы и успели предупредить солдат, и 15 моих лучших людей встретили смерть, но я готов потерять еще часть, но не ради тебя, Кэлхаун, и не ради твоего злого бурбона. Я просто буду мстить за свой народ. Армия белых людей — мои враги и они будут врагами, пока живет Белая Рука. Если они узнают, что нападение совершили пайуты, они не успокоятся, пока не будет убит последний пайут. Я считаю, что это слишком большая цена, Кэлхаун!

— А если не останется ни одного белого, который мог бы рассказать о случившемся? — Кэлхаун помолчал и многозначительно добавил:

— Вознаграждение превысит цену риска!

* * *

Уже пятнадцать минут поезд полз вверх к ущелью Палача. Марика стояла у окна в офицерском купе и смотрела в окно, не замечая присутствия за спиной шести человек. Она видела оставшийся позади изгиб железнодорожного полотна на протяжении двух миль спускающегося по окаймленной хвойными лесами белой долине до самого моста, который издали походил на паутину.

Клэрмонту было не до природных красот. У него на уме вертелись более важные дела.

— Ну как, шериф? — спросил он. — Что-нибудь прояснилось?

— Нет, сэр. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Можно считать, что не прояснилось!

— Я не согласен с вами! — резким тоном произнес Дикин. — Ведь даже самая малость может помочь следствию. Например, я был связан.

Следовательно, убийца не я. Значит, под подозрением остаются лишь восемьдесят человек...

Внезапно раздавшийся громкий лязг прервал его слова.

— О, боже! Что это еще? — вскочил Клэрмонт с кресла.

Марика с ужасом воскликнула:

— О, мой бог! Только не это! Только не это!

На лицах всех шестерых отразилось замешательство, потрясение и ужас, вызванные отчаянным воплем Марики.

Последние три вагона — два с солдатами и тормозной оторвались от состава и стремительно катились в обратном направлении по длинному крутому склону ущелья Палача. Быстро увеличивающееся пространство между оторвавшимися вагонами и последним вагоном с лошадьми, показывало, с какой скоростью неслись вниз по склону оторвавшиеся вагоны.

Солдат, находившихся в этих вагонах охватил переполох, выражавшийся в самой разнообразной реакции — от волнения до паники. Большинство из них металось без всякой цели. Они походили на безумцев. Но четверо солдат, подчиняясь приказу сержанта Белью старались изо всех сил открыть боковые двери, но те не открывались.

Перекрывая шум голосов, один из солдат в панике закричал:

— Какой ужас! Двери заперты снаружи!

А в офицерском купе шестеро мужчин и девушка, будто завороженные, с ужасом смотрели вслед уносившимся вагонам, не в силах помочь погибающим людям. Наконец, вагоны достигли того места, где начинался изгиб. Их скорость неуклонно возрастала и вагоны раскачивались все больше и больше еще мгновение и колеса оторвутся от рельсов.

— Дэвлин! Тормозной! — закричал Клэрмонт. — Почему он бездействует?

Спотыкаясь и падая, он побежал на заднюю площадку, в то время как солдаты почти все столпились у окон, охваченные ужасом и растущим предчувствием неизбежной гибели.

Белью добрался до двери и дернул за ручку. Тщетно! Эта дверь тоже оказалась закрытой. Он выхватил кольт и выстрелил поверх замка с обеих сторон. Он сделал четыре выстрела, не замечая, что две пули рикошетом отскочили от двери и зловеще просвистели через весь вагон. Но то, что угрожало им сейчас, было намного страшнее пуль. После четвертого выстрела дверь наконец поддалась под его отчаянным натиском.

Белью выскочил на заднюю площадку и обеими руками вцепился в поручни, отбросив револьвер. Он шел на смертельный риск, но выбора не было. Он сумел перепрыгнуть на переднюю площадку тормозного вагона, ухватился за поручни и поймал дверную ручку. Он дергал ее, нажимал и крутил со всей силой отчаяния и ужаса, но и эта дверь была заперта. Тогда он прижался лицом к стеклу боковой створки двери и заглянул внутрь. В тот же миг глаза его расширились от ужаса, а лицо превратилось в маску полного отчаяния, как бывает у людей, когда ужасная истина открывается слишком поздно.

Большое тормозное колесо оставалось без присмотра. Рука Дэвлина сжимала Библию, которая валялась на полу. Сам Дэвлин тоже лежал на полу на животе рядом со своей самодельной постелью, а между лопатками у него торчала рукоятка ножа.

Семеро людей в офицерском купе следили за происходящим не произнося ни слова. Подобно Белью они тоже поняли неизбежность гибели людей.

Оторвавшиеся вагоны удалились уже на две мили, но все еще каким-то чудом держались на рельсах, приближаясь к последнему повороту, ведущему на мост.

Марика непроизвольно отпрянула от окна и закрыла лицо руками, когда произошел последний акт драмы: вагоны не одолев этого поворота сорвались с рельс, накренились и взлетели над бездной. В воздухе они словно нехотя перевернулись, а потом все три, все еще сцепленные вместе, одновременно ударились о противоположную отвесную скалу. Раздался оглушительный шум.

Без сомнения, для каждого, кто был в этих вагонах, смерть наступила мгновенно. Сплющенные и разорванные остатки вагонов медленно рухнули в невидимую бездну.

Оставшиеся в живых одиннадцать человек из всех, кто ехал в этом поезде, собрались у второго вагона с лошадьми, который стоял теперь последним вагоном. Многие до сих пор не могли унять дрожь. Они внимательно осмотрели сцепление. Из четырех массивных болтов, три, хотя и расшатанные, были на месте. Клэрмонт невозмутимо посмотрел на них и недоверчиво спросил:

— Но как, как это могло случиться? Взгляните на размер этих болтов!

О'Брайен печально заявил:

— Мне совсем не хочется спускаться в это ущелье и обследовать все на месте. Все равно это без толку — все разбито в щепки. Но мне бы хотелось посмотреть, в каком состоянии было дерево в том месте, где крепились эти болты.

— Но почему доска должна была расколоться, Банлон? — возмутился Клэрмонт. — Вы — машинист, и вы единственный железнодорожник, оставшийся в живых...

— Клянусь богом, понятия не имею! Может, дерево было гнилым. А этот подъем, действительно самый крутой в этих горах... Но все это лишь догадки и предположения. Я не могу понять, почему ничего не предпринял Дэвлин?

Клэрмонт с какой-то мрачной торжественностью на лице произнес:

— На некоторые вопросы мы никогда не получим ответа. Что случилось, то случилось, и теперь нам в первую очередь необходимо еще раз связаться с Риз-Сити или с Огденом. Нужно немедленно найти смену этим несчастным. Да упокоит господь их души! Какая ужасная смерть! Слава богу, что у нас хоть остались запасы медикаментов.

— Что толку в медикаментах, если нет врача, — бросил Дикин.

— А вы?

— Что "я"? Я уже не врач.

Клэрмонт начал вскипать.

— Но черт возьми, Дикин! Там же холера! Ваши ближние...

— Мои ближние собираются меня повесить. Возможно на самом первом дереве, вопреки протестам Пирса. Кроме того, ведь это холера. Вы сами сказали...

Клэрмонт с отвращением отвернулся и оглядел все еще не пришедшую в себя компанию...

— Морзянке я не обучался... Может быть, кто-нибудь...

Я, конечно, не Фергюсон, — проронил О'Брайен, — но если вы дадите мне время...

— Благодарю вас, майор! Генри, найдите передатчик в вагоне с припасами. Он под брезентом. И принесите его, пожалуйста, в офицерское купе, — затем он обратился к Банлону:

— Полагаю, что единственное утешение в этой страшной драме заключается в том, что мы сможем развить большую скорость. Сейчас у нас на три вагона меньше...

— Мы не сможем развить большую скорость, — угрюмо возразил Банлон.

Единственным человеком, кто еще мог вести поезд, был Дэвлин. Ведь мне нужно хоть немного поспать.

— О, совсем забыл! Что же нам делать?

— Днем я могу выжать вдвое больше, чем ночью. Постараемся дотянуть до ночи, а к тому времени... — он кивнул в сторону солдата, исполняющего обязанности кочегара, — к тому времени Рэфферти и я, оба мы порядочно измотаемся, сэр.

— Понимаю, — полковник взглянул на болтающуюся цепь сцепления вагонов. — А как насчет надежности сцепки, Банлон?

Тот долго тер морщинистое лицо, потом вздохнул и сказал:

— Не знаю, полковник. Случиться может все, что угодно. Хотя такая случайность — один шанс из миллиона. Никогда раньше ни о чем подобном я не слышал. Значит, и впредь имеется шанс на миллион, что это повториться.

Груз немного уменьшился, значит и нагрузка на сцепки стала меньше. На этом участке самый крутой подъем, и как только мы доберемся до вершины, дело пойдет намного легче. Сейчас проверю сцепления во всем составе, посмотрю, не прогнило ли еще где-нибудь. И тогда все...

— Благодарю, Банлон, — к этому моменту Клэрмонт уже переключил внимание на Генри, который приближался с видом человека, которого уже не может сразить никакой удар судьбы. — Ну, как дела, Генри?

— Нет...

— Что значит, нет?

— Передатчик пропал.

— Что!?

— Его нет в том вагоне, сэр.

— Вы хорошо искали? — в тоне Клэрмонта звучало не столько недоверие, сколько недоумение.

— Не хочу показаться нахалом, сэр, но вы можете проверить все это сами.

Клэрмонт мужественно подавил вспышку гнева.

— А ну, все вместе! Обыскать вагоны!

— Хочу обратить ваше внимание на два момента, полковник, — произнес Дикин и стал загибать пальцы. — Во-первых, из десяти человек, кому вы можете здесь приказывать, это Рэфферти. Ни один из остальных не находится под вашим командованием. А во-вторых, я думаю, что искать бесполезно.

Полковник еще раз произвел над собой усилие и подавил бурные эмоции.

А Дикин продолжал:

— Когда сегодня утром мы грузили топливо, я видел, как кто-то вынес из вагона с боеприпасами ящичек, похожий на ваш передатчик и направился в конец состава. Видимость была, сами понимаете, какая. Просто невозможно было разглядеть, кто это был.

— Вот как? Предположим, что это был Фергюсон. Но с какой бы стати он стал бы это проделывать? А вы мастер ставить всех в затруднения, Дикин.

Мне почему-то очень знакомо ваше лицо. Вы служили в армии?

— Никогда.

— Ни в Конфедеративной, ни в армии США?

— Ни в той, ни в другой. Я же вам уже говорил, что я противник всяческого насилия, — ответил тот безразличным тоном, повернулся и пошел вдоль состава. Генри проследил за ним мрачным взглядом, потом повернулся к О'Брайену и заметил:

— У меня такое чувство, как и у полковника. Мне тоже кажется, что я где-то видел его раньше.

— Кто же он?

— Не знаю и не могу вспомнить ни его имени, ни где я с ним встречался.

* * *

Вскоре после полудня вновь повалил снег. Поезд, состоявший сейчас только из пяти вагонов, пыхтел по извилистому ущелью, преодолевая подъем с приличной скоростью. В офицерском купе все оставшиеся в живых пассажиры, кроме отца Пибоди, мрачно готовились к трапезе. Клэрмонт повернулся и попросил Генри:

— Передайте отцу Пибоди, что еда уже на столе.

Когда Генри вышел, Клэрмонт обратился к губернатору:

— У меня совершенно пропал аппетит. Такое ужасное путешествие!

Капитан Оукленд и лейтенант Ньювелл пропали без вести. Кто знает, может, их уже нет в живых! Может, они убиты, а шериф не имеет ни малейшего представления, кто... кто... О, господи! Ведь он, возможно, находится среди нас... Я имею ввиду убийцу.

— Десять к одному, что его здесь нет. Он остался там, в ущелье, коротко заметил Пирс.

Губернатор качнул головой.

— Откуда вы знаете? И кто это вообще может знать? Один бог знает, что еще может случиться!

— Я лично не знаю, но судя по физиономии Генри, что-то уже случилось.

У Генри, который в этот момент появился в купе, был чрезвычайно затравленный вид. Кулаки его конвульсивно сжимались и разжимались. Он хрипло произнес:

— Я не могу найти его, сэр... проповедника. В спальном вагоне его тоже нет.

Губернатор и Клэрмонт многозначительно переглянулись, словно почувствовав что-то недоброе. Лицо Дикина на мгновение окаменело, в глазах промелькнуло мрачное и холодное выражение. Затем он расслабился и буркнул небрежным тоном:

— Он, наверняка, где-то поблизости. Я разговаривал с ним пятнадцать минут назад.

— Я это заметил, — угрюмо проворчал Пирс. — И о чем же вы разговаривали — Он пытался спасти мою душу, — объяснил Дикин.

— Прекратите разговоры! — голос Клэрмонта звучал спокойно. — Обыщите состав!

— В этом поезде происходят странные вещи, — заговорил О'Брайен. Возможно он находится в поезде, а возможно, его уже нет в поезде. Если это так, значит он где-то на линии. В пропасть он свалиться не мог, ибо на пути больше не было никаких ущелий. Если он действительно на линии, то нам нужно вернуться назад, чтобы разыскать его там.

— Понятно! Генри, передайте Банлону, чтобы он остановил состав!

Генри побежал выполнять приказ, а губернатор, Клэрмонт и О'Брайен вместе с Пирсом двинулись по вагонам в конец состава. Дикин остался в кресле, не имея ни малейшего желания куда-то идти. Марика смотрела на него далеко не дружелюбно.

— Может быть, ему плохо... Может быть, он ранен или умирает, а вы сидите тут и даже не собираетесь его разыскивать!

Дикин скрестил ноги, закурил сигарету и удивленно спросил:

— Зачем Кто он мне? К черту преподобного!

— Кто вы? — прошептала она.

Он пожал плечами.

— Джон Дикин.

— Что вы за человек?

— Вы же слышали, что сказал шериф...

Он замолчал, так как из коридора послышались голоса — громкие и возбужденные. В купе вошли Пирс, Клэрмонт, губернатор и О'Брайен.

— Если его здесь нет, — говорил Клэрмонт, — то он, вероятно, выпал с поезда и лежит где-нибудь на линии. В поезде его нет!

* * *

Банлон вел состав в обратном направлении. Одна миля сменяла другую, но никаких следов преподобного не наблюдалось. На последней площадке состава стояли четверо: полковник Клэрмонт и Пирс следили за левой стороной, губернатор и О'Брайен — за правой. Не было абсолютно никакого намека на то, что преподобный отец Пибоди выпал или был сброшен с поезда.

Клэрмонт выпрямился и повернулся, то же самое сделал майор О'Брайен с противоположной стороны. Он медленно покачал головой и майор неохотно кивнул в знак согласия. Потом он перегнулся через поручни и стал сигналить Банлону. Последние пятнадцать минут машинист постоянно следил за хвостом состава и, заметив знак, махнул рукой. Поезд остановился и уже через несколько секунд двинулся в обратную сторону.

Все четверо нехотя покинули площадку и вернулись в офицерское купе.

Клэрмонт созвал всех, кто остался в живых, за исключением Банлона и его помощника Рэфферти. Все старались не встречаться взглядами.

Клэрмонт устало провел рукой по лбу.

— Какой-то кошмар, и только! Мы знаем, что Пибоди в поезде нет. Мы знаем, что он нигде не мог сойти. И все же его никто не видел с тех пор, как он вышел из этого купе. Но ведь человек не может исчезнуть просто так!

— Клэрмонт оглядел присутствующих, но никто не шевельнулся, слышались лишь осторожные шаркающие шаги Карлоса, чернокожего повара, которому было явно не по себе в присутствии господ.

— Не мог же он просто так исчезнуть! — повторил Клэрмонт.

— Да как вам сказать, — буркнул Дикин.

Пирс среагировал мгновенно.

— Что вы имеете в виду? Вы, наверняка, что-то знаете об его исчезновении, мистер!

— Откуда мне знать? Ничего я не знаю! Я ведь был тут с того момента, как Пибоди вышел, и до того момента, когда Генри сообщил об его исчезновении. Мисс Фэрчайлд может это подтвердить.

Клэрмонт жестом остановил Пирса, который хотел сказать что-то злое, и обратился к Дикину:

— И, тем не менее, у вас имеются какие-то соображения.

— Да, есть, вы правы. Мы не пересекли ни одного ущелья с тех пор, но зато переехали через два узких решетчатых моста. Он мог сорваться и упасть туда, не оставив следов.

О'Брайен даже не пытался скрыть скептицизма насчет этой версии.

— Любопытная теория, Дикин. Остается лишь объяснить, почему он надумал спрыгнуть.

— А еще вероятнее, его подхватили и сбросили под мост. Ведь он был маленьким человечком, и крупный сильный человек вполне мог скинуть его с поезда. Интересно, кто мог это сделать? Во всяком случае, не я. У меня имеется алиби. И не мисс Фэрчайлд, ей это просто не по силам. К тому же, я ее алиби. Но все вы остальные — крупные и сильные мужчины! Все без исключения! Все шестеро! Интересно, кто же из вас это сделал?

Губернатор мгновенно вскипел, зашипел и забрызгал слюной:

— Какая нелепость!

— Я лишь пытаюсь обосновать факты теоретически, — ответил Дикин. Или у кого-нибудь найдется другая версия?

Наступившее молчание двусмысленно свидетельствовало, что никакой другой версии нет.

— Но кому... кому понадобилось уничтожать такого безобидного и маленького человечка, как мистер Пибоди? — спросила Марика.

— Не знаю... А кто мог убрать такого безвредного и старого врача, как доктор Молине? Кому нужно было уничтожать двух безобидных офицеров кавалерии, как Оукленд и Ньювелл? Я сильно подозреваю, что они давно мертвы...

Подозрения Пирса сразу же вырвались наружу:

— С чего вы взяли, что с ними что-то произошло?

— Если после всего, что произошло, вы считаете, что их исчезновение простое совпадение, то тогда вам необходимо передать ваши шерифские права вместе со звездой кому-нибудь другому, у кого между ушами не просто твердая лобная кость. А может быть, шериф, вы и есть тот человек, которого мы ищем?

Пирс с обезображенным яростью лицом бросился вперед, размахивая кулаками, но между ними быстро встал полковник Клэрмонт.

— Хватит, шериф! Насилия у нас и так предостаточно!

— Совершенно согласен с полковником, — губернатор важно надул щеки и произнес это внушительным тоном. — Думаю, мы просто поддались панике. Мы не знаем, соответствует ли истине хоть что-нибудь из того, что говорил этот злодей. Мы не знаем, был ли убит Молине... Мы имеем только заявление Дикина, что он был врачом... И мы знаем, что могут стоить слова Дикина. Мы незнаем, что Оукленд и Ньювелл были убиты! Мы также не знаем, что Пибоди стал жертвой...

— Неплохо поете! — презрительно буркнул Дикин. Он посмотрел на губернатора, как бы оценивая его возможности. — Или, может быть, вы не собираетесь запереть сегодня на ночь свое купе? А если не запрете, то только потому, что наверняка знаете, что вам нечего беспокоиться!

Губернатор сурово посмотрел на него и прорычал:

— Клянусь богом, Дикин, вы заплатите мне за эти инсинуации!

— Чем же я за них заплачу? — устало произнес Дикин. — Собственной шеей? Но ведь мы о ней уже договорились. Как все чудесно получается, все вы тут намерены отдать меня в руки правосудия, а ведь среди нас находится убийца, руки которого обагрены кровью четырех человек. А, может быть, даже не четырех, а восьмидесяти четырех!

— Восьмидесяти четырех? — Фэрчайлд выпустил последний заряд своего быстро угасающего высокомерия.

— Говоря вашими же словами, губернатор, мы незнаем, случайно ли погибли три вагона с людьми, точно также, как незнаем, кто несет ответственность за массовое убийство, но наверное, один из вас восьмерых, ибо мы не исключаем Банлона и Рэфферти, хотя они здесь и не присутствуют, но, разумеется, обязаны исключить мисс Фэрчайлд. Возможно, действовал не один человек, а двое. А может быть и больше. А что касается меня, то я действительно изучал судебную медицину, хотя вы этому можете и не верить.

Помедлив, Дикин демонстративно повернулся спиной ко всей компании, облокотился на медный поручень под окном и устремил взор в сгущающиеся и насыщенные снегом сумерки.

Глава 6

Банлон остановил поезд, проверил надежность тормозов, зафиксировал их, устало протер лоб тряпкой и повернулся к Рэфферти, который стоял полуприслонившись к стенке кабины, полузакрыв глаза от крайней усталости.

— Хватит, — прохрипел Банлон.

— Да, хватит, просто умираю от усталости, — отозвался Рэфферти.

— Мы уже трупы! Пошли, найдем нашего полковника!

В это время полковник сидел у топившейся топки. Рядом с ним съежившись и теснясь поближе друг к другу, сидели губернатор, О'Брайен, Пирс и Марика. У каждого в руке находился стакан с каким-нибудь напитком.

Дикин сидел на полу в дальнем углу, дрожа от холода. В его руке, разумеется, не было никакого стакана.

Дверь на первую площадку открылась и в вагон ввалились Банлон и Рэфферти. Вместе с ними ворвалась струя холодного воздуха и снега. Они быстро прихлопнули за собой дверь. Лица их были бледные и изможденные.

С трудом подавив очередной зевок, Банлон сказал:

— Такое дело полковник: либо мы должны поспать, либо мы просто свалимся.

— Вы прекрасно потрудились, Банлон! Что касается вас, Рэфферти, то я горжусь вами. Можете лечь на мою койку, Банлон, а вы Рэфферти — на койку майора.

— Благодарю, — Банлон еще раз зевнул. — Одна деталь, полковник...

Кто-то должен все время поддерживать пар. Если этого не сделать, то вода в конденсаторах замерзнет, а до форта Гумбольдт еще далековато.

Дикин с трудом поднялся на ноги.

— Я не любитель пеших прогулок и берусь поддерживать огонь.

— Вы? — Пирс подозрительно уставился на Дикина. — Откуда вдруг такая сознательность?

— Сознательность? Меньше всего я желаю сотрудничать с любым из вас.

Но мне холодно — в этом углу здорово дует, а в кабине машиниста мне будет тепло и уютно. Кроме того, мне не хотелось бы провести здесь остаток ночи, Пирс. Чем дальше я буду от вас, тем спокойнее буду себя чувствовать. Я ведь единственный человек, которому можно доверять! Или вы забыли, что я остался единственным среди вас, на кого не падает подозрение.

Дикин повернулся и вопросительно посмотрел на Банлона, который в свою очередь глянул на полковника. После непродолжительного колебания, тот утвердительно кивнул.

— Подкидывайте дров столько, чтобы стрелка манометра оставалась между синей и красной отметками, — подсказал Банлон Дикину.

Дикин кивнул и вышел. Пирс с беспокойством проводил его взглядом и повернулся к полковнику Клэрмонту.

— Не нравится мне это! Что помешает ему отцепить паровоз и удрать? Мы же знаем, на что способен этот подонок!

— Ему помешает вот это, шериф! — Банлон взял ключ из кармана и показал его Пирсу. — Я запер тормозное колесо. Хотите взять ключ на хранение?

— Конечно хочу! — Пирс взял ключ, откинулся на спинку кресла и потянулся за стаканом. В этот момент О'Брайен поднялся с сидения и обратился к Банлону и Рэфферти:

— Я покажу вам, где можно поспать. Пошли!

Все трое вышли. Майор провел их в конец второго вагона, водворил Банлона в купе Клэрмонта, а Рэфферти — в свое собственное. Пока Рэфферти осматривался с должным почтением, О'Брайен ловко вытащил из шкафчика бутылку бурбона и поставил ее в коридоре на видном месте.

— Большое спасибо вам, сэр! — поблагодарил Рэфферти.

— Ну и прекрасно! Спокойной ночи! — майор закрыл дверь и, захватив с собой еще одну бутылку, направился обратно. Дойдя до походной кухни, он, не постучав, вошел и закрыл за собой дверь.

Карлос приветствовал его ослепительной улыбкой, а Генри — мрачным, безнадежным взглядом живого покойника.

О'Брайен поставил бутылку на крошечный кухонный столик.

— Вам это может пригодиться! Ночь предстоит очень холодная.

— Пожалуй, да, мистер О'Брайен, — Карлос широко улыбнулся и показал горячую плиту. — Зато у нас есть вот это. Самое теплое место во всем поезде.

* * *

Другим теплым местечком была, несомненно, кабина машиниста. Дикин не ощущал холода: лицо его блестело от пота, когда он подкидывал дрова в огонь.

Забросив последнюю порцию, он выпрямился и взглянув на циферблат манометра, удовлетворенно кивнул и прикрыл топку. Затем снял с крючка один из фонарей и отправился с ним в тендер, который еще был заполнен дровами на две трети. Он поставил фонарь на пол и принялся перекладывать дрова с правой стороны на левую. Пятнадцать минут спустя лицо его не просто блестело от пота — пот лил с его тела ручьями. Он устало выпрямился, вернулся в кабину и посмотрел на манометр. Стрелка приближалась к синей отметке. Дикин открыл дверцу топки, помешал головешки, подбросил еще дров в жаркую печь и даже не взглянув снова на манометр, вернулся к изнурительной работе на тендере.

Он перебросил более двадцати охапок дров, потом внезапно прекратил работу и стал внимательно вглядываться в оставшуюся груду дров. Затем отбросил еще несколько поленьев и снова взял в руки фонарь. Он медленно опустился на колени и его, обычно безразличное, лицо озарила горькая печаль и гнев.

Два человека, лежавшие бок-о-бок, были несомненно мертвы и буквально превратились в ледяные статуи. Дикин сбросил еще несколько поленьев, освободив их тела до пояса. У обоих на голове зияли страшные раны, на обоих была форма офицеров американской кавалерии, на одном — капитана, на другом — лейтенанта. Сомнений не было: это были два офицера, которых безуспешно разыскивал полковник Клэрмонт — Оукленд и Ньювелл.

Дикин выпрямился, передохнул, а затем стал быстро укладывать дрова в том виде, в каком их обнаружил. Из-за усталости, которая теперь граничила с изнеможением, он потратил на это вдвое больше времени, чем на разборку.

Покончив с этим страшным делом, он опять проверил показания стрелки манометра и обнаружил, что она далеко ниже синей линии. Открыв топку он убедился, что головешки уже догорают. Преодолевая усталость, он снова стал загружать топку дровами, пока не забил ее до отказа, затем поднял воротник, надвинул на лоб шапку и спрыгнул с подножки в белую мглу, которая уже переходила в буран.

Дойдя до конца второго вагона, он остановился и прислушался, после чего осторожно выглянул из-за угла вагона.

На передней площадке третьего вагона, там, где хранились провизия и боеприпасы, на подножке сидел человек и пил прямо из горлышка бутылки.

Дикин без труда узнал в нем Генри.

Дикин прижался к стенке вагона и осторожно перешел к задней площадке третьего вагона. Словно на посту, тут стоял еще один человек. Хотя на лице его на этот раз не было улыбки, ошибиться было невозможно — Дикин видел перед собой черное и круглое, как луна, лицо Карлоса.

Повторив свой обходной маневр, Дикин пробежал к задней площадке первого вагона с лошадьми. Он забрался в вагон и закрыл за собой дверь.

Когда он пробирался в переднюю часть вагона, одна из лошадей нервно заржала. Дикин быстро приблизился к ней, потрепал по загривку и ласково шепнул ей что-то в ухо. Лошадь обнюхала его лицо и успокоилась. Достигнув передней части вагона, Дикин осторожно посмотрел в дверную щель. Карлос, который находился сейчас всего в нескольких футах от Дикина, угрюмо созерцал свои совсем закоченевшие ноги. Дикин подошел к ящику с сеном, осторожно снял верхний слой, достал передатчик и привел ящик в первоначальный вид. Потом он вышел через заднюю площадку и осмотрелся по сторонам. Видимость все еще была нулевой. Он спрыгнул в снег и быстро добрался до конца состава.

Ярдах в пятидесяти от последнего вагона он наткнулся на телеграфный столб. Размотав телеграфный провод, он закрепил его конец у себя на поясе и начал взбираться на столб. Это было тяжелое испытание, так как мороз и снег покрыли столб толстой коркой льда. Когда после больших усилий он, наконец, достиг верхушки столба, то минуты две растирал кисти рук, пока сильная боль — признак возродившегося кровообращения — не убедила его, что опасность обморожения миновала. Тогда он отцепил от пояса конец провода, прикрепил его к телеграфным проводам и скользнул вниз.

Затем он открыл ящик, вынул передатчик и, склонившись над ним, заслоняя его по возможности от леденящего снега, приступил к передаче.

* * *

В комендатуре форта Гумбольдт находились Кэлхаун, Белая Рука и еще двое бледнолицых.

Открылась дверь и вошел человек. По его лицу — насколько это позволяли покрывавшие его усы, борода и снег — было заметно что произошло что-то важное.

Кэлхаун и Белая Рука переглянулись, вскочили и быстро направились в телеграфную. Картер сидел на приеме и что-то записывал. Кэлхаун взглянул на него и на второго пленного — телеграфиста Симпсона, кивнул часовым и уселся за свое обычное место за столом. Белая Рука остался стоять.

Картер бросил записывать и вручил листок Кэлхауну. Лицо Сеппа тотчас же исказилось от бессильного гнева.

— Неприятности, Кэлхаун? — спросил Белая Рука.

— Вот послушай:

«Попытка уничтожить вагоны с солдатами не удалась. Жду указаний...»

— Как же эти проклятые идиоты не сумели...

— Слова не помогут, Кэлхаун... Мои люди и я, мы поможем...

— Уж очень плохая сегодня ночь, — Кэлхаун подошел к двери, открыл ее и вышел. Белая Рука последовал за ним. Через несколько секунд их фигуры побелели от густо падающего снега.

— Ты же сказал, что сильно вознаградишь за это. Таковы твои слова, Сепп Кэлхаун.

— Значит, ты готов рискнуть? Даже в такую ночь? — Белая Рука утвердительно кивнул. — Отлично! У восточного входа в Ущелье Разбитых Надежд с одной стороны утесы, с другой — склон, покрытый камнями, за которыми ты и твои люди смогут надежно укрыться. Лошадей можешь оставить в полумиле...

— Белая Рука сам знает, что делать и как.

— Прошу прощения! Пошли! Я прикажу, чтобы они устроили остановку именно в том месте. Справиться с ними тебе не составит большого труда.

— Знаю. И мне это не нравится. Я воин и живу, чтобы сражаться. Резня мне не по душе.

— Вознаграждение будет щедрым.

Белая Рука кивнул, не сказав ни слова.

Оба вернулись в телеграфную. Кэлхаун написал краткий текст для передачи и поручил часовому передать его Картеру.

Картер отстукал текст и Кэлхаун обратился к Симпсону:

— Ну, что он там отстукал?

— "Инструктируйте Банлона остановить поезд через двести ярдов после въезда в Ущелье Разбитых Надежд".

Кэлхаун одобрительно кивнул в сторону Картера.

— Пожалуй, ты доживешь до старости.

В наушниках послышался шум морзянки. Послание было кратким и Картер тут же расшифровал его:

«Принято. Заканчиваем прием».

Кэлхаун благосклонно кивнул вождю пайутов и произнес с довольной улыбкой:

— Теперь они в наших руках!

* * *

Судя по довольному выражению на лице Дикина, он был несколько иного мнения на этот счет. Сняв наушники, он рывком сдернул телеграфный провод и сильным толчком скинул передатчик с насыпи, так что тот, кувыркаясь, сразу исчез в ночной мгле. Затем он быстро вернулся в кабину машиниста, стряхнул с себя снег и взглянул на стрелку манометра.

Она стояла ниже синей линии. Дикин открыл топку, увидел едва тлеющие огоньки и стал быстро подбрасывать дрова. На этот раз то ли от усталости, то ли от избытка добросовестности, он не спешил отойти от топки и следил за стрелкой почти хозяйским взглядом, пока она не доползла почти до красной линии. Наконец, он захлопнул дверцу ярко пылающей топки, взял банку со смазкой, кое-какие инструменты из ящика Банлона и, подняв воротник овечьей куртки, вновь спустился вниз.

Обходным путем он добрался до задней площадки вагона с припасами.

Карлос, сгорбившийся и дрожащий от холода, все еще стоял на том же месте.

Дикин опустился на четвереньки, подлез под вагон и добрался до буферов между багажным и первым вагоном с лошадьми. На площадке багажного вагона, всего в пяти футах от него, маячила фигура Карлоса. Очень осторожно, пытаясь не произвести ни звука, Дикин попытался отцепить вагон с лошадьми, но с первой попытки ему это не удалось. Тогда он поднял банку со смазкой и щедро вылили ее на сцепление. В этот момент до него донесся какой-то звук.

Осторожно поставив банку на снег, он обернулся и посмотрел в сторону Карлоса.

В этот момент тот выпрямился и начал расхаживать по площадке, притоптывая ногами и прихлопывая в ладоши, чтобы хоть немного согреться.

Но через несколько секунд он отказался от этих малоэффективных приемов согревания и вернулся к начатой бутылке бурбона.

Дикин тоже вернулся к своей работе, однако и на этот раз результат не обрадовал его. По сравнению с металлическими частями сцепления, инструменты показались ему почти горячими. Действуя ими, как рычагами, он добился некоторого положительного результата, но раздавшийся при этом тихий скрип, заставил его застыть на месте. Он взглянул на Карлоса. Тот шевельнулся, поднял голову, огляделся без всякого энтузиазма и снова припал к бутылке.

Дикин терпеливо приступил к работе. Через некоторое время, орудуя попеременно то банкой со смазкой, то инструментами, он наконец добился своего — цепи разомкнулись и провисли, разомкнув вагоны. Карлос даже не шевельнулся. На локтях и коленях Дикин выбрался из-под вагона и возвратился в кабину локомотива. Как он и ожидал, стрелка манометра вновь скатилась к синей черте. Через некоторое время после того, как Дикин вновь наполнил ненасытную утробу топки, стрелка вернулась к красной линии. Дикин устало опустился на сиденье в углу и закрыл глаза.

Трудно сказать спал он или бодрствовал. Если и спал, то несомненно, в его мозгу работало нечто вроде часового механизма, так как через определенные промежутки времени он открывал глаза, вставал, подбрасывал дрова в топку и снова возвращался на свое место. Когда Банлон и Рэфферти вернулись в сопровождении О'Брайена в кабину, они увидели, что он сидит сгорбившись, опустив голову на грудь и закрыв глаза. Казалось, он спал.

Внезапно он вздрогнул и открыл глаза.

— Так я и знал! — презрительно выпалил О'Брайен. — Спите на посту, Дикин!

Тот ничего не ответил, а просто указал на манометр. Банлон проверил показания.

— Смею доложить, майор, если он и спал, то недолго. Все в порядке, он обернулся и посмотрел на тендер. — И топлива потратил сколько нужно не больше, не меньше. Хорошая работа! Конечно, имея такой опыт обращения с огнем, как поджег в Лейк-Кроссинге...

— Довольно, Банлон! — О'Брайен жестом приказал Дикину встать.

Ступайте за мной!

Дикин с трудом поднялся и посмотрел на часы.

— Уже полночь... Я тут просидел семь часов, а вы говорили четыре.

— Банлону необходимо было выспаться... Чего вы от меня хотите, Дикин?

Сочувствия?

— Чего-нибудь пожрать.

— Карлос приготовил ужин... (Дикин в душе удивился: когда же он успел?) ...в походной кухне. Мы уже поели.

— Еще бы не поели!

О'Брайен и Дикин спустились вниз и дошли до первого вагона.

Поднявшись на площадку, майор подал знак Банлону. Тот махнул в ответ рукой и скрылся в кабине. О'Брайен открыл дверь в офицерское купе.

— Входите, что ли...

Дикин потер лоб.

— Минутку... После семичасового пребывания там, у меня голова, как тыква.

О'Брайен внимательно посмотрел на Дикина и, очевидно, решив, что тот ничего не выкинет, оставшись один на несколько минут на площадке, кивнул и вошел внутрь.

В этот момент Банлон нажал на рычаги. Колеса завертелись на обледеневших рельсах, паровоз шумно запыхтел, из трубы вырвались клубы дыма и состав медленно тронулся. Ухватившись за поручни, Дикин перегнулся и взглянул назад. Оба вагона с лошадьми стояли на линии неподвижно, становясь с каждой секундой все меньше и призрачней в мутной ночной пелене.

Дикин выпрямился. Хотя на первый взгляд его лицо было хмурым и замкнутым, как обычно, но в нем все же можно было заметить едва уловимое выражение удовлетворения. Он нажал на ручку двери и вошел в вагон.

Губернатор, Клэрмонт, Пирс и О'Брайен сидели у печки со стаканами в руках.

Марика расположилась чуть в стороне, скромно положив руки на колени. Все посмотрели в его сторону, а О'Брайен проронил:

— Еда в походной кухне.

— А где мне можно поспать?

— Могли бы хоть «спасибо» сказать!

— Что-то не припомню, чтобы мне кто-то сказал «спасибо» за те семь часов, что я просидел в кабине паровоза. Так где же мне спать этой ночью?

— Здесь, на любом ложе, — сказал Клэрмонт. — Вам пришлось изрядно потрудиться. Я думал, все будет проще и легче. Замерзли?

— Как видите, выжил.

Клэрмонт кинул взгляд на губернатора. Тот в некотором колебании небрежно кивнул. Клэрмонт вынул бутылку бурбона и протянул ее Дикину, который нехотя взял ее.

— По словам мисс Фэрчайлд, вы являетесь невиновным, пока суд не признал вашей вины. Надеюсь вы меня поняли? — осведомился полковник.

Согрейтесь немного, Дикин.

— Спасибо, полковник.

Дикин взял бутылку бурбона и вышел из купе.

* * *

Каким-то чудом все трое — Дикин, Карлос и Генри разместились в маленькой кухоньке. Карлос с Генри с удовольствием разделили с Дикином содержимое бутылки, а потом Дикин принялся за еду, которая, если и не была вкусной, то в количественном отношении ее было вполне достаточно. После окончания ужина, он снова поставил бутылку с остатками бурбона на стол.

— Никогда не был мастаком пить. Может быть, вы докончите ее за меня?

— Постараемся, мистер Дикин! — просиял Карлос. — Постараемся!

Дикин направился в офицерское купе. Когда он вошел, Марики там уже не было, а остальные собирались разойтись по своим спальным купе. Никто даже не взглянул в его сторону и Дикин ответил им тем же. Он подкинул в печку немного дров, растянулся на кушетке и взглянул на часы. Они показывали час ночи.

Глава 7

— Час ночи, — прогудел Сепп Кэлхаун. — К рассвету вернешься?

— К рассвету вернусь.

Белая Рука спустился по ступенькам комендатуры и присоединился к своим людям. Его поджидали, по крайней мере, пятьдесят индейцев, собравшихся в форте. Все были верхом.

Белая Рука тоже вскочил в седло и поднял руку в торжественном приветствии. Кэлхаун ответил тем же. Белая Рука быстро повернул коня и пустил его быстрой рысью к воротам. За ним последовали пятьдесят всадников.

* * *

Дикин шевельнулся, открыл глаза, спустил ноги на пол и вновь взглянул на часы: четыре часа утра.

Он поднялся и пошел по коридору мимо спальных купе губернатора и Марики, мимо офицерской столовой и вышел на площадку. Отсюда он перебрался на переднюю площадку второго вагона. Затем очень осторожно заглянул в окошко двери второго вагона.

Менее, чем в пяти футах от двери, из походной кухни в коридор высовывалась пара ног. Как раз в этот момент они пошевелились. Генри явно не спал.

Дикин отпрянул от двери, какое-то время раздумывал, а потом, шагнув к краю площадки, взобрался на поручни, подтянулся и оказался на крыше вагона. Опустившись на колени и опираясь на ладони, он пополз к хвосту вагона от одного вентилятора к другому, в любой миг рискуя свалиться с заснеженной и обледенелой крыши, тем более, что вагон сильно раскачивало.

Поезд шел по краю узкого и высокого ущелья, вдоль линии запорошенных снегом сосен. Иногда их ветви чуть ли не задевали крышу. Дважды ему пришлось прижиматься к крыше, чтобы проносившиеся над ним ветки не сбросили его вниз.

Он с трудом добрался до края вагона и глянул вниз. Его не удивило, что на площадке, закутавшись по уши и сражаясь с холодом, топчется Карлос.

Дикин повернулся лицом к паровозу и увидел, что прямо на него несется большая сосновая ветвь. Дикин ни на мгновение не колебался. Он понимал, что не сделай он этого сейчас, у него вряд ли хватит духу решиться на это вообще. Он отступил немного назад, чтобы ослабить удар, и в этот момент ветка подхватила его на уровне груди и подняла над крышей вагона. Он вцепился в ветку обеими руками и тут к своему ужасу понял, что она вовсе не такая уж крепкая, как он предполагал. Его обманул толстый слой снега, покрывавший ее. Она прогнулась. Он отчаянно вскинул ноги, но даже при этом его спина была лишь в двух футах над крышей вагона. Дикин взглянул вниз.

Карлос промелькнул в одно мгновение. Дикин отпустил ветку и одновременно опустил ноги, сознавая, что рискует быть искалеченным, если наткнется на один из вентиляторов несущегося ему навстречу третьего вагона.

Этого не случилось. Парадоксально, но те самые вентиляторы, которых он опасался, спасли его. Ибо при падении скольжение его по обледенелой крыше было столь стремительным, что он, несомненно, пролетел бы до конца вагона и сверзился с него. И скорее инстинктивно, чем сознательно, он успел ухватиться за первый же вентилятор, который в этот момент летел на него. Ощущение было такое, будто его правое плечо вырвало из сустава. Тело его занесло в сторону, так что ноги свалились с крыши, но он удержался.

Затем медленно, превозмогая боль, он поднялся на середину, подполз к концу крыши и скорее упал, чем опустился на площадку вагона.

Жадно ловя ртом воздух и совершенно без сил, он просидел там добрых пять минут, после чего осторожно и тщательно ощупав себя, он убедился, что цел и невредим. Множественные ушибы и сильная боль — вот что будет мучить его длительное время, но он постарается не обращать на это внимание.

Наконец, он поднялся на ноги, открыл дверь в вагон и вошел. Между ярусами гробов и ящиками с медикаментами, он пробрался к двери на переднюю площадку и выглянул в окно. Карлос находился на своем посту, притоптывая и явно не подозревая о происходящем. Дикин скинул куртку и приладил ее к стеклу, закрыв тем самым окошко. Потом он зажег один из фонарей, которые через определенные промежутки свисали с потолка по всей длине вагона. С некоторым беспокойством он заметил, что в правой стене вагона имеется узенькая щель, через которую мог проникнуть свет. Но с ней уже ничего нельзя было поделать. Дикин перестал о ней думать и принялся за дело.

С помощью отвертки и стамески, которые он благоразумно прихватил с собой из ящика с инструментами Банлона, Дикин открыл громоздкий, окованный железом, ящик, где судя по надписи хранились медикаменты. Крышка соскочила с громким треском, но он не обратил на это ни малейшего внимания, считая, что грохот движущегося поезда заглушит его.

Медикаменты были упакованы в необычайного вида контейнеры из сероватого металла, причем без всяких пометок и надписей. Дикин вынул один из контейнеров и открыл крышку. В ящичке находились блестящие металлические патроны, чему он ничуть не удивился. Это не было для него неожиданностью. Он вскрыл еще два, там тоже находились патроны. Дикин отбросил этот ящик с оторванной крышкой и перешел к другому ящику, который вскрыл тем же манером. Картина оказалась идентичной.

Тогда он дошел до гроба и взялся за ближайший из них. Для пустого гроба он оказался неестественно тяжелым.

* * *

Карлос явно не утратил веру в согревающую силу бурбона и вновь приложился к бутылке, подняв ее почти вертикально, но безрезультатно: бутылка была пуста. Он сокрушенно приник к боковому поручню площадки, прогнулся и швырнул бутылку в ночь, печально проводив ее взглядом.

Неожиданно печальное выражение на его лице исчезло, сменившись не обычной для него улыбкой, а жесткой и холодной настороженностью. На мгновение он зажмурился, а потом взглянул снова: нет, ошибки не было. На стенке багажного вагона виднелась тоненькая полоска света. Двигаясь с быстротой и осторожностью, какие трудно было предположить в этом коренастом теле, он перемахнул со своей площадки на переднюю площадку багажного вагона. Помедлив, он сунул руку за пазуху и вытащил из-под куртки неприглядного вида нож, который обычно метают в цель.

А в конце багажного вагона в это время Дикин стащил с гроба треснувшую крышку. Приблизив фонарь, он заглянул внутрь. Лицо его окаменело, но не выразило удивления — Дикин нашел то, что и ожидал найти: место куда упрятали преподобного отца Пибоди. По состоянию трупа можно было придти к выводу, что он был мертв уже в течение многих часов.

Дикин надвинул крышку обратно на гроб и стащил на пол другой. Это отняло у него гораздо больше времени и сил. Гроб оказался гораздо тяжелее предыдущего. Используя инструменты, он быстро снял крышку. Заглянув внутрь, он кивнул, как человек, мгновенно понявший, что к чему. Гроб был доверху набит оружием — тщательно смазанными маслом винтовками марки Винчестер новой конструкции. Дикин набросил на него крышку, поставил сверху фонарь, вытащил третий гроб и ловко открыл его. Он успел только заметить, что и этот гроб забит новенькими Винчестерами, как вдруг всколыхнувшееся словно от сквозняка пламя фонаря привлекло его внимание.

Но ведь в этом вагоне не могло быть сквозняков!

Он резко обернулся как раз в тот момент, когда на него размахивая ножом кинулся Карлос. Дикин успел поймать держащую нож руку и началась короткая и яростная схватка, которая на миг прекратилась, когда оба, споткнувшись о гроб, упали в разные стороны. Дикин — в проход между двумя рядами гробов, а Карлос — посреди нагона. Оба тотчас же вскочили на ноги, при этом Дикин, несмотря на свои ушибы, на какую-то долю секунды опередил противника. Когда Карлос снова размахнулся, собираясь запустить ножом в Дикина, а тот зажатый в тесном пространстве, где нельзя было бы ни сманеврировать, ни уклониться, яростно толкнул ногой крышку ближайшего гроба — ту, на которой стоял фонарь. Крышка взметнулась вверх, а фонарь опрокинулся на пол. Все погрузилось в темноту. Дикин не стал ждать.

Сражаться в темноте с человеком, у которого убийственный нож, было бы величайшей глупостью.

Он бросился к выходу на заднюю площадку и выскочив наружу, захлопнул за собой дверь. Путь к спасению был один: наверх. Дикин мгновенно забрался на крышу вагона, лег ничком и посмотрел вниз, ожидая появления Карлоса, чтобы либо броситься на него сверху, либо выждать, пока тот не полезет наверх, и тогда сбросить его ударом по голове. Проходили секунды, но Карлос не появлялся. Прозрение наступило слишком поздно. Он повернул голову и посмотрел в белое пространство, заполненное снегом.

По крыше, от передней площадки вагона, к нему подползал Карлос и в этот момент находился не более, чем в десяти футах от него. Держа в руке нож, он осклабился в предвкушении победы над противником. Белые зубы зловеще сверкали на его черном лице. Карлос напоминал человека, который не только наслаждался происходящим, но и предвкушал еще большее наслаждение от того, что произойдет. Дикин не разделял его чувств. Только одно обстоятельство могло уменьшить преимущество Карлоса над ним. В то время, как на стороне Карлоса было физическое преимущество, его умственные способности были намного ниже, тем более, что он влил в себя изрядную порцию спиртного.

Упираясь в крышу коленями и ладонями, Дикин повернулся лицом к противнику. При этом его взгляд уловил что-то вроде решетчатого моста через ущелье. У Дикина не оставалось времени на размышления. Карлос приблизился уже на четыре фута и с сияющей волчьей ухмылкой поднял руку с грозящим смертью Дикину ножом. Он был уверен, что не промахнется. Дикин неожиданно схватил горсть снега и метнул его в морду Карлоса. Тот инстинктивно зажмурился и метнул ножом вслепую. Дикин успел увернуться и, бросившись вперед, сильно ударил Карлоса в грудь правым плечом.

И сразу же понял, что Карлос отнюдь не жирный толстяк, каким казался, а крупный и сильный человек. Он даже не качнулся от удара, а сомкнув руки на шее Дикина, начал его душить. Тот попытался вырваться, но тщетно. Тогда в слепой ярости он ударил могучего негра по челюсти, собрав в кулак все оставшиеся силы. Карлос лишь усмехнулся. Медленно, весь дрожа от напряжения, Дикин подсунул под него ступни и поднялся на ноги. Карлос тоже поднялся: он не собирался держать Дикина ничком. Главным для него было не выпустить его из рук.

В этот момент Карлос случайно взглянул влево. Впереди был решетчатый мост, а под ним — бездонная пропасть. В предчувствии близкой победы Карлос оскалил зубы, а его пальцы еще крепче впились в глотку Дикину. Излишняя самоуверенность, а еще вероятнее, изрядная порция спиртного, помешали ему понять намерения Дикина. Схватив Карлоса за куртку, Дикин резко откинулся назад. Карлос, захваченный врасплох, потерял равновесие на скользкой крыше и стал падать на противника. Падая, Дикин подтянул ноги к подбородку и ударил ими Карлоса в солнечное сплетение. От неожиданной боли Карлос разжал пальцы и в тот же миг, беспомощно колотя руками и ногами по воздуху, стремительно, что-то вроде копья, брошенного сильной рукой, слетел с крыши и, миновав край моста, исчез в пропасти. До Дикина донесся долгий, полный ужаса крик.

Последний крик Карлоса услышал и Генри, который хлопотал у плиты над кофейником. Он встрепенулся и несколько секунд стоял прислушиваясь, но поскольку крик не повторился, пожал плечами и вернулся к кухонным заботам.

Жадно ловя ртом воздух и массируя шею, Дикин немного посидел у вентилятора, потом осторожно подполз к концу вагона и спустился на заднюю площадку. Войдя в багажный вагон, он зажег двойной фитиль следующего фонаря и возобновил поиски. Вскрыв еще два ящика, он обнаружил, что и в них лежит оружие. Его внимание привлек ящик более длинный, чем все остальные. Он вновь пустил в ход инструменты. Ящик оказался забитый мешками, в каких часто перевозят порох. Дикин решил вскрыть еще один ящик.

Он был заполнен какими-то предметами цилиндрической формы около восьми дюймов длиной и обернутыми серой промасленной бумагой, непроницаемой для воды.

Дикин сунул пару цилиндров в карман, погасил фонарь, пробрался к передней двери и снял куртку, которой прикрыл окно. В эту минуту он увидел, как дверь второго вагона, ведущая на заднюю площадку открылась и вышел Генри. Закрыв дверь, он огляделся с удивленным видом по сторонам. Он не предполагал, что Карлос может покинуть пост. Дикин не стал больше ждать. Он быстро пересек вагон, вышел на заднюю площадку и стал наблюдать через окошечко в двери.

Высоко держа над собой фонарь, Генри открыл дверь, вошел в багажный вагон и остолбенел от изумления. Это было вполне понятно: менее всего он ожидал увидеть шесть раскрытых гробов, наполненных оружием, порохом и взрывчаткой. Медленно, точно во сне, он поставил кофейник и кружки на пол и подошел к гробу с бренными останками преподобного отца Пибоди.

Оправившись от первого потрясения, Генри со страхом оглянулся, желая удостовериться, что за его спиной никто не притаился. Какое-то время он колебался и хотел уйти, но потом передумал и направился к двери, ведущей на заднюю площадку. Дикин, уже привыкший к подобным ситуациям, быстро взобрался на крышу вагона.

Генри появился на площадке и не сразу понял, что произошло. Когда до него дошло, что все остальные вагоны исчезли, на его физиономии появились смятение и ужас. Он будто окаменел. Когда самообладание вернулось к нему, он стремительно повернулся и исчез в оставшейся настежь открытой двери.

Дикин соскочил с крыши и последовал за ним, хотя и более спокойным шагом.

А Генри опрометью побежал через все вагоны, пока не добрался до офицерского купе, где, как предполагалось, спал Дикин. Интуиция его была на верном пути: Дикин сбежал! Генри не стал терять время на эмоции.

Убедившись, что Дикина нет, он сразу повернулся и побежал обратно во второй вагон. Пожалуй, присутствие Дикина в купе удивило бы его гораздо больше. Увидев Генри, Дикин притаился и стал ждать, что же будет дальше.

Долго ждать не пришлось. Он услышал отчаянный стук в дверь спального купе, а потом голос Генри:

— Вставайте, майор! Вставайте! Они исчезли!

— О ком, черт возьми, ты говоришь!? — голос О'Брайена прозвучал весьма раздраженно. — И что за чепуху ты там несешь?

— Исчезли, майор! Исчезли! Оба вагона с лошадьми! Их больше нет!

— Ты что, перепил?

— Если бы так! Говорю вам, они исчезли! И гробы... И Карлос исчез! И Дикин тоже! Никаких следов, майор... Я слышал чей-то крик...

Дальше Дикин слушать не стал. Он вошел во второй вагон, миновал офицерскую столовую и остановился у двери купе, где спала Марика. Нажав на ручку он убедился, что дверь заперта, сунул в замок ключ, открыл дверь и, войдя в купе, плотно закрыл за собой дверь.

На столике у койки Марики тускло горел ночник. Дикин дотронулся до покрытого одеялом плеча девушки и осторожно потряс. Марика шевельнулась, повернулась, приоткрыла глаза, потом открыла рот... Но большая ладонь Дикина быстро прикрыла его.

— Тихо! Иначе вы погибли...

Ее глаза стали еще шире, а Дикин покачал головой, стараясь придать себе бодрый вид, что при данных обстоятельствах было не так-то просто.

— Не от моей руки, мэм, — он кивнул в сторону двери. — Там ваши друзья. Они преследуют меня и, если схватят, то убьют. Вы можете помочь мне спрятаться Он убрал руку. Несмотря на то, что жилка на ее шее лихорадочно билась, она уже не боялась, но глаза все еще смотрели настороженно. Губы ее шевельнулись и она вымолвила чуть слышно:

— С какой стати?

— Вы спасете меня — я спасу вас!

Марика посмотрела на него безучастным взглядом — не столько из равнодушия, сколько из-за непонимания — потом качнула головой.

Дикин перевернул свой пояс, открыл скрытый на обратной стороне кармашек и, вынув из него карточку, протянул ее девушке. Она прочитала то, что было на ней написано, сначала не поняла, но затем глаза ее вновь раскрылись от изумления. Она кивнула и посмотрела на него, словно прозревая. В этот момент в коридоре послышались голоса. Марика соскользнула с кровати и настойчивым жестом приказала ему лечь. Он быстро лег, натянул на себя одеяло и плотно прижался к стенке. Марика уменьшила пламя ночника и устроилась рядом с Дикином. В этот момент в дверь постучали. Она легла пристроив одеяло таким образом, что Дикина не было видно. Стук в дверь повторился, на этот раз более настойчиво.

Марика приподнялась и сонно спросила:

— Кто там?

— Майор О'Брайен, мэм!

— Входите... входите, дверь не заперта.

Дверь открылась и в проеме появился майор. Марика сразу же набросилась на него:

— С какой стати вы беспокоите меня, майор, в такой поздний час!?

Тот смутился.

— Дело в том, что сбежал арестованный Дикин...

— Сбежал? Не смешите меня! Куда мог сбежать человек в таких диких местах?

— В том и дело, мэм. Бежать некуда. А найти его надо, вот почему мы подозреваем, что он скрывается где-то в поезде.

Марика взглянула на него холодным взглядом.

— И вы подумали, что, я, возможно...

Стараясь выпутаться из неловкого положения, майор поспешно заявил:

— Нет, нет, мисс Фэрчайлд! Он просто мог незаметно пробраться сюда, пока вы спали...

— Во всяком случае, под моей койкой его нет! — съязвила Марика.

— Вижу, мэм... И, пожалуйста, извините меня, — О'Брайен ретировался с необыкновенной поспешностью и вскоре его шаги замерли где-то в глубине вагона.

Дикин высунул голову из-под одеяла и почтительно сказал:

— Восхищен вами, мэм! Просто удивительно! Вы даже ни разу не солгали!

Никогда бы не подумал...

— Уходите! Вы весь в снегу... и я замерзла...

— Нет, это вы уходите! Оденьтесь и приведите полковника Клэрмонта!

— Одеваться! В вашем присутствии!

Дикин устало прикрыл глаза.

— Мне, детка, то есть я хотел сказать «мадам», сейчас совсем не до вас. Вы же видели мою карточку. Постарайтесь привести сюда полковника Клэрмонта. Только так, чтобы никто об этом не узнал. И не говорите ему, что я здесь.

Марика посмотрела на него, но ничего не сказала. В лице Дикина было нечто, не допускавшее возражений. Она быстро оделась, вышла и через две минуты вернулась с полковником, удивленным и даже озадаченным.

Как только Марика закрыла дверь, Дикин откинул одеяло и сел, спустив ноги на пол.

— Дикин! — полковник не верил собственным глазам. — Да что же это такое делается! — он схватился за кольт.

— Оставьте ваш чертов револьвер в покое! — устало произнес Дикин. — У вас еще будет возможность пострелять из него, но не в меня.

Он протянул Клэрмонту карточку. Тот не без колебаний взял ее, пробежал написанное взглядом и прочитал все это вслух:

— "Джон Стентон Дикин... Правительство Соединенных Штатов...

Секретная служба... Аллан Пинкертон".

Весь апломб полковника вернулся к нему в ту же секунду и он спокойно вернул Дикину карточку.

— Как же, как же, я лично знаю мистера Пинкертона. Это действительно его подпись. И вас я тоже знаю, или, по крайней мере, про вас. В 1966 году вас звали Джон Стентон. Ведь это вы раскрыли тайну похищения семисот тысяч долларов!? — Дикин кивнул. — Что ж вы хотите от меня, мистер Дикин?

— Чего он хочет от вас? Но ведь вы только сейчас узнали, кто он! Марика не скрывала своего недоверия. — Откуда вы знаете, что он... Что ему можно верить?

— Джон Стентон Дикин вне всяких подозрений, дорогая, — голос полковника звучал почти ласково.

— Но я никогда не слышала о нем.

— Нам не позволено рекламировать себя, — терпеливо объяснил Дикин. В карточке же написано: секретная служба. И сейчас не время для вопросов.

Меня преследуют, да и ваша жизнь сейчас не стоит и обгоревшей спички.

Сейчас все, кто остался в этом поезде в живых, желают только одного, чтобы нас троих не было в живых! — он слегка приоткрыл дверь, прислушался и снова закрыл. — Сейчас они все в офицерском купе. Слышите, они беседуют! И сейчас у нас единственная возможность спастись. Пошли! — он сорвал с постели Марики простыни и, свернув их, спрятал у себя под курткой.

— Зачем они вам? — удивился Клэрмонт.

— Потом скажу. Пошли!

— Пошли? — возмущенно проговорила Марика, — А мой дядя? Не могу же я оставить его...

Дикин мягко сказал:

— Я позабочусь о том, чтобы достопочтенный и честный губернатор, ваш любимый дядюшка, был привлечен к суду за убийство, государственную измену и крупный грабеж.

Марика смотрела на него ничего не понимая, будучи не в силах вымолвить хотя бы слово. На ее личике был написан ужас.

Не обращая на нее внимания, Дикин открыл дверь купе. Из офицерского купе доносился возбужденный гул голосов. Среди них выделялся голос Генри:

— Ричмонд! Вот где я его видел! — судя по тону, он был глубоко расстроен. — Это федеральный агент! Я видел его лишь однажды! Тогда ему удалось сбежать. Но это он, я уверен!

— Черт возьми, федеральный агент! — злобно и в то же время с беспокойством проговорил О'Брайен. — Вы понимаете, что это означает, губернатор?

Вероятно губернатор прекрасно понимал, что это значит. Он заговорил срывающимся и неестественно высоким голосом, — Найдите его! Ради всего святого, найдите его! Слышите!? И убейте, убейте немедленно!

— Кажется, он хочет, чтобы меня убили, — шепнул Марике Дикин. — Очень милый старичок ваш дядюшка, не правда ли?

Он начал быстро и бесшумно передвигаться по коридору, за ним плелась смертельно бледная и потрясенная Марика. Замыкал шествие Клэрмонт. Он был на удивление спокоен.

Они быстро прошли мимо офицерской столовой и вышли на заднюю площадку. Дикин молча кивнул на крышу. Клэрмонт озадаченно взглянул на него, но в следующую секунду все понял. С помощью Дикина он тотчас же очутился на крыше. Ухватившись одной рукой за вентилятор, он протянул другую Марике. Вскоре все трое были наверху, прижавшись друг к другу и повернувшись спинами к летящему на них снегу.

— Какой ужас! — голос девушки дрожал, но не от холода, а от страха.

Мы не замерзнем на крыше через полчаса.

— Не говорите плохо о вагонных крышах, — упрекнул ее Дикин. — Для меня они стали вторым домом. Кроме того, в данный момент они являются самым надежным местом во всем поезде... Наклонитесь!

Повинуясь его внезапному приказу, они наклонились и мохнатые сосновые ветки пронеслись над ними, лишь слегка коснувшись их плеч.

— Самое надежное место, — повторил Дикин. — Конечно, если вы будете следить за этими мохнатыми чудовищами.

— А что дальше? — осведомился Клэрмонт очень спокойно и с такой интонацией, будто впереди их ожидали захватывающие приключения.

— Будем ждать! Ждать и прислушиваться!

Дикин наклонился и приложил ухо к вентилятору. Клэрмонт поступил таким же образом.

Затем Дикин обхватил Марику рукой и притянул ее к себе.

— Вовсе не обязательно обнимать меня! — холодно проронила она.

— Уж больно романтическая обстановка, а я очень чувствителен к подобным вещам.

— В самом деле? — тон ее был таким же ледяным, как и окружающая ночь.

— Я не хочу, чтобы вы сорвались с этой проклятой крыши.

Марика обиженно смолкла.

— Они там! — шепнул Клэрмонт.

Дикин кивнул.

О'Брайен, Пирс и Генри стояли в нерешительности в офицерской столовой, держа в руках револьверы.

— Если Генри слышал крик, — произнес Пирс, — и если Дикин действительно схватился с Карлосом, то, вполне возможно, что они оба свалились с площадки и...

В это мгновение в столовую вбежал губернатор, насколько он вообще был способен бегать и, задыхаясь от гнева и испуга, громко выкрикнул:

— Моя племянница! Она исчезла!

Наступило короткое недоуменное молчание. Первым опомнился О'Брайен.

Повернувшись к Генри, он приказал:

— Ступайте и посмотрите, где полковник Клэрмонт! Впрочем, не надо — я сам пойду!

Дикин и Клэрмонт переглянулись. Дикин перегнулся и посмотрел вниз на площадку как раз в тот момент, когда о'Брайен переходил из первого вагона во второй. Как успел заметить Дикин, майор забыл правила элементарной вежливости и не спрятал револьвер в кобуру, как полагалось бы сделать, направляясь к командиру. Дикин вновь придвинулся к вентилятору, рассеянно обняв девушку за плечи. Если у Марики и были какие-то возражения, то на этот раз она их не высказала.

— Вам действительно пришлось схватиться с Карлосом? — поинтересовался Клэрмонт.

— Вроде того... на крыше багажного вагона. Бедняге не повезло, свалился вниз!

— Карлос свалился вниз? Этот веселый и симпатичный негр! воскликнула Марика. — Но... он, наверное, сильно ушибся? Он же может замерзнуть на таком ужасном морозе?

— Разумеется, он сильно ушибся... Но уверяю вас, сейчас он не страдает, он вообще уже ничего не чувствует... Дело в том, что в тот момент, когда его угораздило свалится с крыши, мы как раз переезжали мост через глубокое ущелье. И он упал на дно этого ущелья.

— Вы... вы убили его... — едва слышно прошептала девушка. — Вы совершили убийство!

— У каждого человека есть свое хобби! — Дикин крепче обхватил плечи девушки. — Или вы предпочли бы, чтобы в ущелье упал я?

Несколько секунд она молчала, а потом сказала, вздохнув:

— Простите меня... Я просто дура.

— Разумеется, — подтвердил Клэрмонт, на какое-то время забыв об офицерской галантности. — Так что же будет дальше, мистер Дикин?

— Дальше нам необходимо захватить локомотив!

— И там мы будем в безопасности?

— Да... как только избавимся от нашего общего знакомого Банлона, Клэрмонт удивленно уставился на Дикина, а тот продолжал:

— Да, да, полковник, как бы неприятно вам это слышать.

— Просто не верится...

— Трупы трех человек, которых он прикончил, заставили бы вас в это поверить?

— Трех человек?

— Насколько я знаю — трех.

Полковнику не понадобилось много времени, чтобы освоиться с новым фактом реальной действительности.

— Значит, он вооружен? — спокойно спросил полковник.

— Не знаю, но думаю, что да... Во всяком случае, у Рэфферти был револьвер... И Банлон может им воспользоваться, если, скажем, сбросит Рэфферти с поезда.

— Выходит, и нам проникать туда опасно?

— В этом мире все опасно, полковник!

— Но мы могли бы занять хорошую позицию в самом поезде. В коридоре, например, или в дверях. У меня есть револьвер...

— Бесполезно, полковник. Они отчаянные люди, все до единого. И при всем моем уважении к вам, я сомневаюсь, что вы справитесь с Пирсом или О'Брайеном, имея только револьвер. Но даже, если бы вам и сопутствовала удача, поднялась бы сильная стрельба. Первый же выстрел заставил бы Банлона насторожиться. После этого мы бы не смогли захватить паровоз, и он живенько доставил бы нас прямо в форт Гумбольдт!

— Ну и прекрасно! Там бы мы были среди друзей!

— Боюсь, что нет... — Дикин предостерегающе поднял руку, так как в этот момент О'Брайен вернулся из второго вагона в первый.

Дикин вновь приложил ухо к вентилятору. По тону майора, Дикин догадался, что свойственная О'Брайену вежливость совершенно покинула его.

— Полковника тоже нет! Генри, стойте тут и, если кто-нибудь пройдет мимо, туда или сюда — стреляйте! Стреляйте, как только увидите кого-либо из них! Стреляйте, не раздумывая ни секунды... Натан, губернатор... мы начнем с конца и обшарим весь этот проклятый поезд...

Дикин энергичным жестом показал, что пора двигаться вперед.

Не производя ни звука, все трое стали продвигаться по центру крыши первого вагона. Добравшись до конца, Дикин спустился на площадку и заглянул в дверное окошко. В конце коридора он увидел Генри, стоявшего спиной к офицерской столовой, так что он мог свободно обозревать весь коридор от передней до задней площадки. В правой руке он держал наизготовку кольт.

Дикин взглянул наверх, предостерегающе приложил палец к губам, хотя в этом вряд ли была необходимость, а затем помог Марике и полковнику спуститься на площадку. Так же молча он протянул руку полковнику. Тот немного поколебался, но затем вложил в руку Дикина свой револьвер. Дикин знаком показал, что они должны оставаться на площадке и, держась за поручни, ступил на буфер, уцепился за заднюю стенку тендера, подтянулся и заглянул внутрь.

Высунувшись из окошка кабины, Банлон смотрел вперед. Рэфферти открыв топку, подкидывал дрова. Оставив дверцу открытой, он деловито повернулся и направился к тендеру. Дикин быстро спрятал голову. Рэфферти взял охапку дров и пошел обратно. Тогда Дикин снова подтянулся, перемахнул через край тендера и бесшумно спрыгнул внутрь.

Банлон и Рэфферти, точно по команде, повернулись в его сторону. В четырех футах от них стоял Дикин. Его кольт был направлен прямо на машиниста.

— Я вижу там стоит ружье, — обратился Дикин к Рэфферти. — Не вздумайте прикоснуться к нему! Прочтите это!

Рэфферти нехотя взял из рук Дикина карточку, прочитал ее при свете пылавшего в топке пламени, затем вернул его Дикину с каким-то озадаченным выражением на лице.

— Полковник Клэрмонт и мисс Фэрчайлд находятся на передней площадке, — сказал Дикин. — Помогите им перебраться сюда... Спокойно, Рэфферти, если не желаете лишиться будущего!

Какое-то время Рэфферти колебался, потом кивнул и исчез. Через минуту он вернулся в сопровождении Клэрмонта и Марики. После этого Дикин приблизился к Банлону, схватил его за лацканы и, оттолкнув к стенке, приставил к его глотке кольт.

— Ваше оружие, Банлон! Такие змеи, как вы, всегда имеют при себе оружие!

Банлон попытался выразить возмущение, что свидетельствовало о его незаурядных актерских способностях.

— Клянусь богом, что-то я вас не пойму... Полковник Клэрмонт...

Дикин завел его правую руку за спину и подтолкнул к открытой двери с правой стороны.

— Прыгайте!

— Нет! — глаза Банлона заполнились ужасом. В вихре снега он видел несущиеся навстречу и мелькавшие внизу шпалы.

Дикин приставил дуло револьвера к его спине и нажал.

— Прыгайте, вам говорят!

Марика, пораженная поведением Дикина, сделала движение в его сторону, но властная рука полковника остановила ее.

— Ящик с инструментами! — выкрикнул в отчаянии Банлон. — Он под ящиком с инструментами.

Дикин отступил, позволив Банлону отодвинуться от двери и приказал машинисту стоять в углу.

— Ну-ка достаньте его! — приказал Дикин Рэфферти.

Рэфферти взглянул на полковника, тот кивнул. Тогда солдат сунул руку под ящик с инструментами и, пошарив, вытащил оттуда револьвер. Он протянул его Дикину, который взял его и вернул полковнику его кольт. Клэрмонт указал на тендер. Дикин понимающе кивнул.

— Они не дураки и быстро сообразят, что если мы не в поезде, то можем находиться только здесь. Во всяком случае, нас, наверняка, выдадут следы на крыше. — Дикин резко повернулся к Рэфферти:

— Держите его на мушке и не спускайте с него глаз! При малейшем подозрительном движении стреляйте так, чтобы уложить его наповал! Тут нет места сентиментальности...

— Наповал?

— Конечно! Ведь не стали бы вы стремиться только легко ранить гремучую змею, если бы та собралась напасть на вас! А Банлон гораздо опаснее гремучей змеи. Так что можете спокойно отправлять его к праотцам, ведь он все равно умрет на виселице, если не станет прыгать из поезда на полном оду...

— Я?... На виселице? — физиономия машиниста задергалась в непрекращающемся нервном тике. — Не знаю, кого вы из себя разыгрываете, Дикин, но закон гласит...

Без сякого предупреждения Дикин шагнул к нему и ударил с такой силой, что Банлон стремительно отлетел к рычагам управления.

Изо рта и носа машиниста алым потоком хлынула кровь, залившая все вокруг.

— У-у-у... — застонал Банлон, со страхом глядя на окружающих его людей.

— Я и есть закон! — отрезал Дикин.

Глава 8

Банлон попытался остановить кровь, прижимая к губам и к носу довольно грязную тряпку, но кровотечение не унималось. Его сморщенное лицо осунулось и заострилось, глаза бегали по сторонам, как у загнанного зверя.

— Джон Стентон Дикин действительно представляет закон, — произнес Клэрмонт. — Он секретный агент федерального представительства. А вы знаете, Банлон, что это значит?

Банлону, вероятно, это было известно. Его физиономия приняла еще более затравленное выражение.

А Дикин перебрался в тендер и принялся раскидывать сложенные дрова.

Наконец, он отступил в сторону. Марика в ужасе приложила руку ко рту.

Клэрмонт невозмутимо уставился на два скрюченных трупа, показавшихся из под дров.

— Оукленд! Ньювелл!

Дикин мрачно взглянул на машиниста.

— Я же сказал, что вас ждет виселица, — он повернулся к Клэрмонту.

Теперь вам понятно, почему вы не смогли найти Оукленда и Ньювелла в Риз-Сити? Ведь они так и не сошли с поезда!

— Видимо, узнали о чем-то, о чем не должны были знать.

— Как бы то ни было, но с жизнью они распрощались тут, в паровозной кабине. Ведь невозможно пронести двух убитых офицеров по платформе, где полно солдат. Не думаю, что они что-то увидели, скорее услышали. Возможно, Банлон с кем-то обсуждал некоторые щекотливые вопросы, и они вошли в кабину. Это была их последняя ошибка в жизни.

— Вторым наверняка был Генри. Банлон сам признался мне, что они отослали кочегара Джексона в город, а сами в это время...

— А сами в это время прятали трупы под дровами. Поэтому и погиб бедняга Джексон: он обнаружил их трупы, — Дикин нагнулся и тщательно прикрыл офицеров дровами. — Думаю, Банлон испугался, что дрова расходуются слишком быстро и Джексон может наткнуться на трупы, даже если он их и не обнаружил. Возможен и другой вариант: Банлон напоил Джексона в надежде, что тот просто свалится с ног и заснет. Однако, добился лишь того, что Джексон стал работать слишком рьяно. Брал дрова для топки как попало и случайно наткнулся на мертвецов. Тогда Банлону пришлось прикончить его. каким-нибудь тяжелым инструментом. Но рана, тем не менее, не была смертельной...

— Клянусь богом, полковник, я и понятия не имею о чем тут бредит этот сумасшедший, — Банлон уже не говорил, а выл, словно зверь. Но полковник не обратил на него внимания и слушал Дикина.

— Продолжайте!

— Когда Джексон ударился о камни ущелья, смерть наступила мгновенно.

У него на затылке была глубокая рана, из которой вытекло много крови...

— Но у мертвецов не бывает кровотечений...

— Да, у мертвых не бывает. Банлон только оглушил его, привязал к его запястья тряпку, сбросил с моста, и остановив поезд, рассказал нам свою версию случившегося.

— Вы ничего не сможете доказать, — испуганно прохрипел Банлон.

— Что верно, то верно... Не смогу я доказать и того, что вы перерезали телеграфные провода и тем самым ликвидировали связь с Риз-Сити.

— Я видел, как Банлон налаживал паровоз, пока мы были в Риз-Сити, неуверенно произнес Клэрмонт.

— Или, вернее, разлаживал его. Не смогу я доказать и того, что остановив поезд для загрузки тендера топливом раньше, чем это нужно было сделать, сам в это время приладил взрывчатку к сцеплению между вагонами с таким расчетом, чтобы взрыв произошел у вершины самого крутого подъема в этих горах. Теперь не трудно догадаться, почему никто не смог выпрыгнуть из оторвавшихся вагонов. Когда мы найдем их обломки, то наверняка обнаружим, что все двери заперты снаружи, а кондуктор в тормозном вагоне убит.

— Выходит, все эти люди были убиты преднамеренно? — прошептала Марика.

Внезапно один за другим раздалось четыре выстрела.

— Ложитесь! — крикнул Дикин.

— Все легли, — сообщил Клэрмонт, но он ошибся.

На пол легли все, кроме Банлона, которому нечего было терять. Тяжелый восемнадцатидюймовый ключ, неизвестно как оказавшийся в его руке, прочертил в воздухе дугу и сокрушительным ударом обрушился на голову Рэфферти. В следующее мгновение Банлон выхватил из его ослабевших рук револьвер и резко обернулся.

— Не двигаться, — приказал он Клэрмонту, револьвер которого в этот момент был направлен в сторону первого вагона. Затем он обратился к Дикину:

— И вы не шевелитесь!

Никто не шелохнулся.

— Положите оружие!

Они положили револьверы на пол.

— Встать! Руки вверх!

Все трое послушно встали. Дикин и Клэрмонт подняли руки.

— А вы, глухая — обратился Банлон к Марике.

Она, видимо, не слышала его. Взгляд девушки был прикован к Рэфферти.

Он, несомненно, был мертв.

Банлон шевельнул дулом револьвера:

— Говорю вам в последний раз, леди!

Будто во сне Марика медленно подняла руки. Когда Банлон перевел взгляд на Дикина, правая рука Марики слегка передвинулась и оказалась у одного из фонарей, подвешенных к потолку. Если Дикин и уловил это, едва заметное движение, то виду не подал. Пальцы девушки сомкнулись на дужке фонаря.

— Не знаю, зачем вам эти белые простыни, — прорычал Банлон, — но нам они даже очень пригодятся. Полезайте на дрова и помашите одной из них!

Живо!

В этот момент рука Марики сняла фонарь с крючка и сильно взмахнула им в воздухе. Уголком глаза Банлон увидел несущееся на него пятно света. Он отшатнулся, но было уже поздно: фонарь угодил ему в лицо. Он удержал оружие, но на две-три секунды потерял равновесие, что было вполне достаточно для Дикина. Нагнувшись, он ударил Банлона в живот. Оружие выпало из рук преступника, а сам он налетел на паровой котел. Дикин, словно тигр, бросился на него, схватил за горло и с силой стукнул его головой о котел пару раз.

Марика впервые со страхом увидела Дикина в такой ярости, а тот еще раз ударил Банлона о котел, затем поднял обмякшее тело машиниста и выбросил его в ночь. Затем его лицо быстро приняло свойственное ему бесстрастное выражение.

— Ну, говорите все, что хотите! — сказал он Марике. — Знаю наперед, что вы скажете... Скажете, что этого не следовало делать?

— Почему же? — ответила она рассудительно. — Вы же сами говорили, что ничего бы не смогли доказать!

Второй раз за эту ночь Дикин был вынужден выдать свои чувства. Он удивленно уставился на девушку.

— Может статься, — произнес он, осторожно выбирая слова, — что между нами больше общего, чем вы думаете.

Марика дружески улыбнулась Джону.

— Откуда вы знаете, о чем я думаю!

* * *

В офицерском купе О'Брайен, Пирс, Генри и губернатор держали нечто вроде военного совета. Во всяком случае — первые трое. Губернатор с полным стаканом виски в руке уставился на печку. На его старческом лице было написано отчаяние.

— Какой ужас! — тоскливо простонал он. — Я пропал! О, боже милостивый!

— Вы не считали ужасным, — со злобой заявил О'Брайен, — когда обманывали избирателей, которые вам доверяли. К тому же, вы требовали у меня и Натана половину доходов от всех наших сделок. Тогда вам не было страшно! Мне тошно на вас смотреть, губернатор Фэрчайлд!

— Но я не думал, что дойдет до такого, — растерянно пробормотал губернатор. — Все эти смерти. Эти убийства... Вы не сказали мне, что моя племянница необходима вам в качестве заложницы, если у вас возникнут разногласия с ее отцом! Почему вы сидите тут и ничего не предпринимаете?

О'Брайен кинул на него презрительный взгляд.

— А что именно мы должны предпринять, глупый вы старик? Вы что, не видели, какую баррикаду из дров соорудили у задней стенки тендера? Ее может пробить только пушечное ядро! И они наверняка следят за нами в целях самосохранения в щели между поленьями, чтобы сразить первого же, кто осмелится сунуть нос на площадку вагона. С расстояния в шесть футов, мрачно добавил он, — они вряд ли промахнуться!

— Зачем же атаковать их в лоб? Выйдите на заднюю площадку нашего вагона и проберитесь к тендеру по крыше. Всех, кто находится на тендере, сверху будет видно, как на ладони.

О'Брайен недоверчиво посмотрел на губернатора и ненадолго задумался.

— Гм... — наконец выдавил он из себя. — В конце концов, возможно, вы и не такой уж глупый старик!

* * *

В это время Дикин осваивал паровозную механику, а Клэрмонт подкидывал в топку дрова. Марика, накрывшись куском брезента для защиты от снега, пристально наблюдала за передней площадкой первого вагона. Клэрмонт прикрыл топку и выпрямился.

— Значит, это был Пирс? — спросил он.

— Да, Пирс, — ответил Дикин. — Он давно у нас на подозрении. Правда, когда-то он отличился в борьбе с индейцами, но шесть лет назад переметнулся на другую сторону. А для всех он оставался доверенным дядюшки Сэма, по-отечески пекущемся об индейских резервациях. Виски и оружие! Это называется «по-отечески»!

— А майор — Никаких улик против него нет. Все подробности его военной карьеры известны. Прекрасный солдат, но, как говорится, гнилое яблоко. Помните ту сцену, которую он разыграл в Риз-Сити при встрече с Пирсом? Объятия, воспоминания о добром старом времени в Чаттануга в 63-ем? О'Брайен там действительно был, а Пирс никогда не был и за тысячу миль от того места.

Значит, у майора тоже не все чисто.

— То же самое вы можете сказать и о губернаторе?

— Не совсем... Он слаб, жаден и способен заключать слепые сделки с совестью.

— Но он тоже будет висеть на том же дереве?

— Да, на том же...

— Значит, вы подозревали практически всех?

— Такова моя профессия.

— А меня не заподозрили. Почему?

— Вы не хотели брать Пирса с собой. Уже одно это снимало с вас подозрения. Но мне, тем не менее, нужно было сделать так, чтобы вы его взяли, и меня — тоже. Это было не так уж трудно сделать с этим великолепным объявлением «Разыскивается...», которое сфабриковала секретная служба...

— Значит, вы меня надули, — в голосе Клэрмонта прозвучала скорее горечь, чем гнев.

— Вас никто не надувал. Мы подозревали, что в форте Гумбольдт, возможно, что-то неладно и решили перестраховаться. Когда я попал на этот поезд, то знал о происходящем не больше, чем вы.

— А теперь знаете?

— Знаю.

— Дикин!

Он резко обернулся и его рука схватила револьвер у пояса.

А тот же голос продолжал:

— Ваша барышня под прицелом! Не вздумайте что-либо выкинуть, Дикин.

Он и не пытался ничего «выкидывать». На крыше первого вагона, спустив ноги и держа в руке кольт, сидел Пирс. На его мрачной физиономии играла далеко не дружеская улыбка. Дикин широко раскинул руки, так как позади Пирса он заметил еще и О'Брайена с оружием в руке.

— Чего вы от меня хотите? — крикнул Дикин.

— Вот это уже другое дело, мистер агент секретной службы! — заметил Пирс почти весело. — Остановите поезд!

Дикин повиновался. Он повернул регулятор и слегка тронул тормоз, а потом резким движением нажал сразу все тормоза. Оба противника не были готовы к столь резкой остановке: Пирса сбросило на площадку и он едва успел ухватиться за поручни, чтобы вообще не выпасть, но зато уронил кольт, который сразу же исчез в ночной мгле. О'Брайен же распластался на крыше, судорожно вцепившись в вентилятор, дабы не последовать за Пирсом.

— Ложитесь! — крикнул Дикин.

Он отключил тормоза и нырнул в тендер. Клэрмонт уже лежал ничком на полу кабины, а Марика сидела в тендере, морщась от боли. Дикин рискнул выглянуть поверх деревянной баррикады.

Пирс, уже поднявшись на ноги, быстро улепетывал в вагон, а майор со злобным рычанием поднимал свой револьвер. Раздался выстрел. Для Дикина выстрел и звук ударившей о кабину пули слились воедино. Почти машинально он схватил ближайшее полено и швырнул его в О'Брайена. Майор не видел своей мишени, но это его мало волновало: любая пуля, отскочившая рикошетом, могла оказаться столь же смертельной, как и при прямом попадании. Но ему не удалось увернуться от летящего полена — оно ударило ему в плечо. Револьвер вылетел из его руки.

Не зная, что он обезоружил майора первым же поленом, Дикин продолжал забрасывать его дровами. Еще несколько попаданий в майора и тот вынужден был отступить и спуститься вниз.

Дикин осторожно выглянул из-за баррикады. На передней площадке и на крыше никого не было. Тогда он повернулся к Марике и озабоченно осведомился:

— Вас не задело?

Улыбнувшись, она потерла себя пониже спины.

— Только здесь, когда я неожиданно упала на пол.

Дикин тоже улыбнулся и обратился к Клэрмонту:

— А вас?

— Задело только мое достоинство.

Дикин кивнул, поднял с пола ружье Рэфферти и принялся сооружать бойницу в дровяной баррикаде.

* * *

В офицерском купе вновь собрались на военный совет. Все понимали, что если они и не потерпели крупного поражения, то неудача была явно налицо.

Но это были люди, которые не привыкли принимать неудачи, как окончательное поражение.

— Есть еще какие-нибудь умные идеи, губернатор? — со злостью спросил Пирс.

— Замысел был отличный, а исполнение — дерьмо! Разве я виноват, что ему удалось вас перехитрить? Ей-богу, будь я лет на двадцать моложе...

— Но вы старик с обделанными штанами, — огрызнулся О'Брайен. — Так что лучше заткнитесь!

— У нас есть порох, — нерешительно проговорил Генри. — Если бросить палочку...

— Если это все, что вы можете предложить, то тоже заткнитесь! Нам нужен этот поезд, мы должны вернуться на нем обратно на восток.

Наступило продолжительное молчание, которое внезапно было прервано самым неожиданным образом — раздался ружейный выстрел и графин с виски разбился вдребезги. Губернатор схватился за щеку и, когда отнял ее, увидел кровь. Раздался второй выстрел и с головы Пирса слетела шляпа. В следующее мгновение все бросились на пол и стали ползком пробираться в коридор и дальше к офицерской столовой.

Дикин вытащил ружье из бойницы в баррикаде, поднялся, взял Марику за руку и отвел ее в кабину локомотива. Затем он перенес труп Рэфферти в тендер, накрыл его брезентом и вернулся в кабину.

— Наверное, мне лучше вернуться на наблюдательный пост, — предложил Клэрмонт.

— В этом нет необходимости. Сегодня они нас не потревожат, — Дикин пристально уставился на полковника. — А вот это уже больше, чем ваше достоинство, не так ли? — он поднял левую руку Клэрмонта. Она была в крови. — Пожалуйста, мэм, перевяжите рану куском вон той простыни.

После этого он переключил внимание на ведение поезда, который со скоростью пятнадцать миль в час — это был максимум того, что можно было себе позволить в условиях столь плохой видимости.

Клэрмонт дернулся, когда Марика дотронулся до его руки. Он скривился и поинтересовался у Дикину:

— Давеча на крыше вы заявили, что в форте у нас не будет никаких друзей, так?

— Кое-кто будет, только под замком. Форт захвачен. Там наверняка Сепп Кэлхаун. Ему, наверняка, помогали индейцы.

— Индейцы!? Но ведь их за это накажут. Репрессии их не минуют!

— Могут получить очень многое. Им уже не раз платили тем, что мы сейчас везем в этом поезде.

— Им платили?

— Ну, да! Тем, что находится в багажном вагоне, и из-за чего погиб доктор Молине... и Пибоди тоже... Помните, Молине сказал, что идет проверять медикаменты? Вот почему он умер. Ему пришлось умереть из-за своей добросовестности.

— Пришлось?

— В этом поезде нет никаких медикаментов. Все ящики забиты оружием и амуницией.

Клэрмонт поглядел на руку, которую перевязывала девушка и спросил:

— Понятно... А преподобный отец?

— Пибоди? Сомневаюсь, что этот отец хоть раз бывал в церкви. В течение двадцати лет он был агентом федерального правительства, из них восемь лет — моим партнером.

— Преподобный отец Пибоди? — изумился полковник. — Кем, вы говорите, он был?

— Агентом. Они застукали его, когда он вскрывал гроб... один из тех, знаете, что предназначались для жертв эпидемии холеры.

— Знаю, знаю! Всем известно, для какой цели нужны гробы! раздраженно заявил Клэрмонт.

— В форте Гумбольдт столько же холеры, сколько мозгов в моей голове!

— Дикин в этот момент испытывал к себе глубокое отвращение. — Эти гробы доверху наполнены оружием — магазинными винтовками марки Винчестер новейшего образца.

— Вот как! Я о таких никогда не слышал.

— О них мало кто слышал. Их производство началось несколько месяцев назад. Они были похищены прямо с фабрики. Теперь мы знаем, что похищенное оружие в этом поезде.

— А что случилось с вагонами, в которых были лошади?

— Я отцепил их.

— Ну, конечно, так я и предполагал. Но зачем?

— Секунду! — поднял руку Дикин. — У нас падает давление.

* * *

В офицерской столовой, где Фэрчайлд и другие в третий раз собрались вместе, царила напряженная обстановка.

— Ну как? Ничего не придумали? — поинтересовался губернатор.

— Нет! — зло буркнул майор.

— Но мы же должны что-то предпринять!

Генри, подкинув несколько поленьев в печку, повернулся к присутствующим.

— Вы сами найдете выход, если зададите себе всего один вопрос. Что будет, если нам не удастся заставить их остановить поезд? Все очень просто... Дикин не остановит поезд до тех пор, пока не окажется в безопасности среди друзей в форте Гумбольдт!

Слова Генри вызвали некоторый интерес и после короткой паузы, во время которой все обдумывали сказанное, О'Брайен заметил:

— Ей-богу, а ведь вы правы, Генри! Он знает о нас лишь то, что мы поставляем оружие индейцам, а мы вообразили, что он знает о нас решительно все! Что он знает о нашей главной цели? Ничего! Откуда ему об этом знать?

И никто ничего не знает? Ведь это просто невозможно... Кроме нас, никто не связывался с фортом Гумбольдт. Каков же напрашивается вывод? — заключил майор решительно махнув рукой. — Я предлагаю предоставить мистера Дикина самому себе, пусть себе гонит дальше в форт Гумбольдт! Кажется, он достаточно компетентен, вы не находите.

Довольно улыбаясь, губернатор потянулся за бутылкой виски. Предвкушая благополучный исход предприятия, он сказал:

— Хороший прием окажет ему там Белая Рука!

* * *

В это время Белая Рука находился довольно далеко от форта Гумбольдт.

За вождем пайутов следовало, оседлав лошадей, до пятидесяти индейцев.

Белая Рука повернулся в седле, указал на восток, где небо начало светлеть и настойчивым жестом приказал своим людям ехать быстрее. Пайуты начали вытягиваться в шеренгу, ускорив бег лошадей по извилистой долине.

Дикин тоже заметил первые признаки рассвета. Он проверил показания манометра, удовлетворенно кивнул и закрыл топку. Клэрмонт и Марика с бледными лицами сидели в позах, выражавших крайнюю усталость. Сам Дикин чувствовал себя чуть лучше их и чтобы поддержать в себе бодрость духа, он возобновил свой рассказ с того места, на котором его прервали дела.

— Так вот, о вагонах с лошадьми... Мне пришлось их отцепить. Индейцы — почти наверняка пайуты под предводительством Белой Руки — собираются устроить засаду у восточного входа в Ущелье Разбитых Надежд и остановить поезд. Я знаю это ущелье. Им придется оставить своих лошадок почти за милю до этого места и мне не хотелось бы преподносить им подарок в виде двух вагонов свежих лошадей.

— Собираются устроить засаду... — повторил полковник. — Но я думал, что индейцы заодно с этими... этими ренегатами в вагоне у нас за спиной — Вы правильно мыслите, полковник. Но бандиты, захватившие форт, и индейцы считают, что попытка уничтожить вагоны с солдатами не удалась и решили, что этих солдат необходимо перебить. Мне просто позарез нужно было выманить индейцев из форта... Иначе мы никогда бы туда не попали. Живыми, разумеется!

Клэрмонт недоверчиво повторил:

— Считаю, что попытка уничтожить солдат не удалась...

— Вы, наверное помните о пропавшем передатчике? Ну, так знайте теперь, что мне пришлось спрятать его в ящике с сеном.

Клэрмонт внимательно посмотрел на Дикина.

— Вы развили тут кипучую деятельность, Дикин.

— Во всяком случае, я не бездельничал.

— Но почему? Почему? Почему нужно было захватывать форт ради нескольких ящиков с оружием? — Марика беспомощно развела руками. — Зачем эти кровавые убийства? Почему мой дядя, О'Брайен, Пирс рискуют жизнями и губят свою карьеру?

— Эти гробы прибудут в форт не пустыми и по воле тех людей покинут форт также не пустыми...

Клэрмонт нетерпеливо перебил Дикина.

— Но вы же сами сказали, что холеры нет!

— Холеры там действительно нет, но в форте Гумбольдт есть еще кое-что, правда, не имеющее ничего общего с холерой, — то, за что люди готовы продать свою жизнь, честь, душу! Вы когда-нибудь слышали о людях по имени Маккей, Фейр, Фладе?

— Имена как будто знакомы.

— Эти люди нашли большую жилу в начале этого года. Известно, что добытое ими золото уже сейчас исчисляется в десять миллионов долларов. А единственный путь, по которому весь этот металл может быть переправлен на восток — вот эта железная дорога. Я думаю, что в данный момент в форте больше золота и серебра, чем в любом другом месте, кроме государственной казны...

— Хорошо, что я уже сижу, — бросил Клэрмонт. — Иначе мне все равно пришлось бы сесть от удивления.

— Когда через какой-нибудь штат перевозят драгоценный груз, об этом, как вы знаете, уведомляют губернатора штата, а тот в свою очередь обращается к военным или гражданским властям, чтобы те обеспечили надежную охрану. На этот раз Фэрчайлд не известил ни тех, ни других. Вместо этого он известил О'Брайена, который передал известие Пирсу. Пирс сообщил Кэлхауну, а тот нанял пайутов, пообещав им определенное вознаграждение. Не правда ли, все чрезвычайно просто?

— А золото должно быть переправлено в этих гробах?

— А как же иначе? Подумайте сами, можно ли придумать более надежный способ для транспортировки такого груза? Никому не придет в голову вскрывать гробы, тем более гробы с трупами людей, умерших от холеры. При необходимости, эти «золотые» гробы можно было бы даже предать земле с воинскими почестями, чтобы потом вырыть их в удобное время.

Клэрмонт покачал головой. Казалось, он совершенно пал духом и был близок к отчаянию.

— Эти жестокие пайуты... Один бог знает, сколько их. Да и эти бандиты у нас за спиной. Кэлхаун с бандой, поджидающие нас в форте Гумбольдт...

— Не тревожьтесь, — успокоил его Дикин. — Что-нибудь придумаем.

Глава 9

Ущелье, метко названное Ущельем Разбитых Надежд, окаймлялось с юга почти вертикальной стеной утесов, а с другой стороны, довольно пологим склоном, спускавшимся к давно уже пересохшему руслу рукава реки, густо усеянному обломками скал, которые представляли собой великолепное укрытие для людей, но не для лошадей. Другим укрытием в этой каменистой горной долине могла служить густая сосновая роща, находившаяся в миле от железной дороги. Именно в этой роще Белая Рука отдал приказ остановиться.

— Вон там остановиться поезд и там же мы устроим засаду. Придется идти туда пешком, — он повернулся к двум индейцам. — Поручаю вам лошадей. Держите из здесь или уведите подальше в лес. Их никто не должен заметить.

* * *

Генри сидел у печки в офицерской столовой и дремал. Фэрчайлд, О'Брайен и Пирс расположились за столиками, положив головы на руки. Они спали или делали вид, что спали. В кабине машиниста Дикин, высунувшись в окно, вглядывался в снежную мглу.

— Мы приближаемся к Ущелью Разбитых Надежд. Осталось ехать всего две мили. Видите вон ту сосновую рощу справа от полотна? — Клэрмонт утвердительно кивнул. — Там они наверняка прячут своих лошадей. — Он кивнул на ружье Рэфферти, которое полковник держал в руках. — Не давайте им никаких шансов на сопротивление. Ни мгновения, чтобы они могли что-то сообразить!

Клэрмонт медленно кивнул головой. Лицо его было таким же сосредоточенным и решительным, как у Дикина.

* * *

Белая Рука и индейцы притаились за обломками скал. Их взоры были прикованы к восточному входу в ущелье. Внезапно один из индейцев вытянул руку и тронул вождя за плечо. Оба повернули головы в ту сторону и внимательно прислушались. Где-то далеко и едва слышно различалось тяжелое пыхтение паровоза. Белая Рука взглянул на своего помощника и кивнул.

* * *

Дикин сунул руку под куртку и достал две палочки взрывчатки, которые еще раньше захватил из багажного вагона.

Затем начал плавно останавливать поезд.

* * *

О'Брайен мгновенно проснулся и кинулся к ближайшему окну, после чего повернулся к Пирсу.

— Вставайте! Мы останавливаемся! Натан, вы знаете, где мы находимся?

У входа в Ущелье Разбитых Надежд!

Они вопросительно уставились друг на друга. Фэрчайлд тоже поднялся и подошел к окну. В его голосе прозвучала тревога, когда он спросил:

— Что этот дьявол выкинет на этот раз?

* * *

Дикин действительно что-то задумал. Когда поезд почти остановился, он поджег шнур от взрывчатки, выждал нужное, с его точки зрения, время, а потом швырнул ее через правую дверь кабины. В тот же момент Клэрмонт вышел на площадку локомотива с левой стороны. Пирс, О'Брайен, Фэрчайлд и Генри невольно отшатнулись и закрыли лицо руками, когда снаружи неожиданно вспыхнул ослепительный свет и раздался резкий грохот взрыва. Через одну-две минуты они снова приникли к окну, но Клэрмонт уже успел соскочить с подножки, скатиться с насыпи и притаиться внизу. Облаченный в маскировочный халат, сделанный из простыней, он был практически не виден, тем более, что был неподвижен. Дикин вновь прибавил скорость.

* * *

Белая рука и индейцы были удивлены еще больше, чем четверка в офицерском купе. Вождь неуверенно произнес:

— Может быть, наши друзья хотели предупредить нас о своем приближении? Смотрите они снова поехали быстрее.

— Да, и я вижу еще кое-что, — его помощник в волнении вскочил на ноги. — Вагоны с солдатами! Ведь их нет!

— Ложись, глупец! — спокойствие вождя на какой-то миг изменило ему.

Он был совершенно озадачен и сбит с толку, обнаружив, что весь состав состоит всего лишь из локомотива и трех вагонов.

* * *

На физиономии О'Брайена была та же озабоченность.

— Какого дьявола он задумал? Создается впечатление, что он сумасшедший!

— Могли бы выяснить, в чем дело! — недовольно проворчал губернатор.

Пирс сунул в руку губернатора один из револьверов.

— Вот что, губернатор... Идите сами и выясняйте!

Губернатор сжал револьвер в руке.

— И выясню! Наверняка, выясню!

Фэрчайлд прошел вперед, приоткрыл дверь на переднюю площадку и осторожно взглянул в щель.

В ту же секунду раздался выстрел и пуля ударила в стенку вагона, чуть выше головы губернатора. Он быстро отпрыгнул и захлопнул дверь. В купе он вернулся явно потрясенным.

— Ну что, выяснили? — участливо съехидничал Пирс.

Губернатор ничего не ответил. Он бросил оружие на стол и схватил бутылку виски.

* * *

— Наши приятели? — спросил Марику Дикин.

— Мой дядюшка... — Марика с отвращением посмотрела на все еще дымящийся кольт в руке.

— Попали в него?

— Нет.

— Очень жаль...

* * *

Клэрмонт в белом облачении медленно продвигался вперед, всматриваясь в темноту, но пока не обнаружил ничего подозрительного. Другого он и не ожидал: Белая Рука был слишком опытен, чтобы преждевременно обнаружить свое присутствие. Он посмотрел на видневшуюся вдали сосновую рощу. Если Дикин прав и у индейцев есть лошади, то они укрылись именно в этой роще.

Теперь уже Клэрмонт не сомневался в правильности суждений Дикина. Ползком, опираясь на колени и локти, он продолжил путь к роще.

* * *

Дикин вновь замедлил скорость. Марика, не покидавшая поста у задней стенки тендера, кинула на него быстрый взгляд.

— Останавливаемся — Замедляем ход... — он поманил ее в кабину. — Оставьте пост и идите в кабину.

— Думаете будут стрелять?

— Во всяком случае, нас не будут забрасывать розами, будьте уверены!

Теперь состав полз совсем медленно, делая не более десяти миль в час.

* * *

Выражение озадаченности на лице Белой Руки сменилось пылким гневом.

— Кретины! — бросил он. — Почему они не останавливаются? — он вскочил на ноги и начал махать руками, но поезд полз вперед, не останавливаясь.

Белая Рука крикнул своим подчиненным, чтобы они следовали за ним. Все повыскакивали из укрытий и, скользя и спотыкаясь, побежали вверх по склону. Дикин увеличил скорость.

* * *

И снова О'Брайен, губернатор, Пирс и Генри с тревогой столпились у окон.

— Белая Рука! — завопил Пирс. — Белая Рука и его индейцы! — он бросился к выходу на заднюю площадку. Когда они там собрались, поезд опять сбросил скорость.

— Сейчас мы могли бы спрыгнуть, — проворчал Фэрчайлд. — Белая Рука прикрыл бы нас...

— Идиот! — уважение, которое Пирс когда-то питал к губернатору, явно упало до нуля. — Именно на это он нас и провоцирует! До форта Гумбольдт еще очень далеко... — Пирс замахал в окно рукой, показывая на локомотив.

Там, там!

Белая Рука махнул ему в ответ и отдал какой-то приказ. Тотчас же два десятка ружей нацелились на кабину машиниста.

Дикин бросился на пол кабины и в тот же миг пули градом ударили в локомотив. В наступившем на мгновение затишье он выглянул наружу. Индейцы на ходу перезаряжали ружья и явно догоняли поезд.

— Совсем с ума сошел! — со все возрастающим беспокойством прорычал О'Брайен. — Куда, черт возьми, гнет Дикин? Ведь он легко мог бы оставить их позади, если бы...

Он посмотрел на Пирса. Тот недоуменно ответил ему таким же недоуменным взглядом.

* * *

Благополучно достигнув леса, Клэрмонт быстро и бесшумно пробирался среди деревьев, намереваясь зайти неприятелю в тыл. Он был уверен, что охрана находится на опушке леса, наблюдая за действиями в долине, а это означало, что он очутится у них за спиной, в тылу.

Лошадей было около шестидесяти и ни одна из них не была ни привязана, ни стреножена. Клэрмонт наметил трех лошадей, показавшихся ему наиболее подходящими — остальных он собирался разогнать, и медленно продолжил свой путь, пробираясь среди лошадей.

Часовые — их было двое — стояли на самой опушке леса, задумчиво переглядываясь при звуках доносившейся до них беспорядочной стрельбы.

Поскольку оба были полностью поглощены тем, что происходило почти за две мили от них, Клэрмонту удалось приблизиться к ним почти вплотную. С такой ничтожной дистанции стрелять из ружья показалось ему излишним. Он тихонько прислонил его к стволу дерева и вытащил кольт.

* * *

Высунувшись из поезда, Пирс и О'Брайен неистово жестикулировали, стремясь показать Белой Руке, что он с людьми должен вернуться в сосновую рощу. Поняв, наконец, значение их сигналов, вождь пайутов остановился и знаком приказал остальным сделать то же самое.

— К лошадям! — повернувшись, выкрикнул он.

Он бросился было бежать, но вдруг остановился. В морозном воздухе отчетливо прозвучали два далеких револьверных выстрела. С бесстрастным лицом вождь тронул двух своих воинов за плечо. Они тотчас же направились в сторону рощи, но не очень поспешно. Поведение Белой Руки ясно указывало, что спешить уже некуда.

Пирс злобно проговорил:

— Теперь понятно, зачем Дикин замедлял ход и устраивал этот последний взрыв... Чтобы отвлечь внимание, когда Клэрмонт спрыгивал с другой стороны!

— Меня гораздо больше беспокоят два других обстоятельства: почему Белая Рука оказался здесь и как Дикин узнал, что он тут окажется? — пробурчал О'Брайен.

Индейцы стояли понурой группой, опустив ружья. Поезд находился от них уже в трехстах ярдах. Оглянувшись назад, Дикин немного замедлил ход.

— Мы должны остановить его! — истерически завопил Фэрчайлд. Должны! Должны! Смотрите поезд плетется почти шагом! Мы можем по двое спрыгнуть с каждой стороны, атаковать с двух сторон и...

— И увидеть, как он помашет нам на прощание ручкой, мгновенно прибавив скорость, — продолжил О'Брайен.

— Вы уверены, что он притормаживает именно с этой целью?

— А с какой же еще?

* * *

Клэрмонт, сидя на лошади, вел за собой еще две. Остальные животные разбежались по всей долине. Впереди виднелись телеграфные столбы. Это был западный выход из Ущелья Разбитых Надежд.

Поморщившись от боли, Клэрмонт посмотрел на перевязанную левую руку.

И повязка, и уздечка — там, где он держал ее в руке — намокли от крови. Он отвел взгляд от руки и пустил лошадь галопом.

Теперь поезд шел быстрее, удаляясь от застывшей в неподвижности группы индейцев. Белая Рука, не меняя позы, смотрел на возвращающихся из сосновой рощи разведчиков. Приблизившись, первый из них не сказал ни слова, а лишь поднял руки ладонями вверх. Белая Рука кивнул и понимающе отвернулся. Его люди подошли к нему и все они зашагали по шпалам в сторону уже исчезающего поезда.

* * *

Находясь на задней площадке, Фэрчайлд, О'Брайен и Пирс следили за уменьшающимися фигурками индейцев. Их настроение совсем упало, когда они услышали два далеких револьверных выстрела.

— Что это? — в отчаянии спросил Фэрчайлд.

— Наверняка, Клэрмонт! — убежденно ответил Пирс. — Вероятно, сигнализирует Дикину, что разогнал ко всем чертям всех лошадей Белой Руки и теперь возвращается. А это означает, что нашим друзьям индейцам предстоит долгий путь пешком до форта Гумбольдт. Когда они туда доберутся, Дикин уже будет там и устроит им достойную встречу с огоньком.

— Но ведь там Сепп Кэлхаун! — с надеждой возразил губернатор.

— У Кэлхауна столько же шансов расправиться с Дикином, сколько у моей покойной бабушки! — прорычал Пирс. — Тем более, что Сепп обычно навеселе.

— Губы шерифа сжались в тонкую линию. — Ну что я говорил! Теперь он прибавил скорость!

* * *

Дикин смотрел вперед через окно кабины. Снег перестал заметать пути.

До западного выхода из Ущелья Разбитых Надежд оставалось не более двухсот ярдов. В этом месте у них должна была произойти встреча с Клэрмонтом.

— Держитесь крепче! — приказал он девушке.

Он повернул регулятор и резко затормозил. Четверка на задней площадке с тревогой и с небольшим, но верным предчувствием, обменялась взглядами.

Дикин вложил в руку Марики револьвер Банлона и достал из ящика с инструментами палочку взрывчатки.

— Ну! — буркнул Дикин, когда поезд остановился.

Девушка спустилась с подножки, спрыгнула и тяжело упала в снег, несколько раз перевернувшись и вскрикнув от боли. Дикин затормозил и дал задний ход и увеличил скорость. Скоро он уже был на полотне рядом с Марикой.

Прошло несколько минут, прежде чем четверо в поезде поняли, что двигаются в обратном направлении. Первым очухался О'Брайен. Он высунулся и сразу же раскрыл глаза от ужаса: Дикин, стоя на полотне, целился в него из револьвера. Едва он успел отшатнуться, как раз раздался выстрел.

— О, боже! — выкрикнул майор, добавив к этому восклицанию нецензурные изысканные выражения. — Он выпрыгнул из поезда!

— И в кабине никого нет!? — Фэрчайлд впал в истерику. — Ради бога, прыгайте!

О'Брайен загородил ему путь.

— Нет!

— Ради бога! Вспомните, что случилось с солдатами в закрытых вагонах!

— Нам нужен этот поезд! — заявил майор и обратился к Пирсу:

— Вы бы смогли вести поезд, Натан?

Тот покачал головой.

— Я тоже не умею, но попробую, — он махнул рукой. — Дикин!

Пирс понимающе кивнул и спрыгнул с площадки. Снег смягчил его приземление и в следующее мгновение он был уже на ногах и быстро огляделся по сторонам.

Вдалеке он увидел Дикина, который поддерживал едва стоявшую на ногах девушку.

* * *

— Это было необходимо, — заявил Дикин. — Вы что-то повредили?

— Щиколотку и запястье.

— Стоять можете?

— Не знаю. Кажется, нет.

— Ну тогда присядьте, — довольно бесцеремонно он усадил ее на край насыпи и посмотрел на поезд, который удалился уже на четверть мили. В тендере поезда появился О'Брайен и в нерешительности остановился перед рычагами управления, озадаченный неожиданно свалившейся на него ролью машиниста.

Дикин наклонился и подсунул взрывчатку под рельс. Он закрепил ее землей и камнями, освободив шнур.

— Вы собираетесь взорвать пути? — поинтересовалась Марика.

— Угадали.

— Только не сейчас! — раздался голос Пирса, который стоял перед ними с кольтом в руке. Он взглянул на Марику, которая поддерживала левое запястье правой рукой. — Может быть это научит вас, как прыгать на ходу с поезда. — Потом он обратился к Дикину. — Ваше оружие, приятель! Рукояткой вперед!

Дикин сунул руку под куртку, намереваясь достать револьвер.

— У меня тоже есть оружие, шериф! — неожиданно крикнула Марика.

Повернитесь! И руки вверх.

Пирс медленно повернулся. Его глаза расширились от изумления, когда он увидел в правой руке девушки револьвер.

В это мгновение Дикин уже выхватил свой кольт. Пирс почувствовал, что сейчас раздастся выстрел, и резко бросился в сторону. Пуля не задела его, но падая, он выронил кольт. Он попытался достать его, но Дикин оказался шустрее. Подскочив к Пирсу, он сильно ударил его ногой.

Услышав глухой звук удара, Марика вздрогнула от страха и отвращения.

— Вы ударили его, когда он повернулся к вам спиной, и... и...

— Он потянулся, чтобы достать оружие, и тогда я ударил его по голове!

А вы в следующий раз, когда возьмете на мушку такого человека, как Пирс, позаботьтесь о том, чтобы предварительно снять предохранитель!

Она смущенно посмотрела на него, потом на револьвер и покачала головой.

— Могли бы, по крайней мере, сказать «спасибо»!

— Ах да, конечно, спасибо!

Из-за холма, ведя на поводу двух лошадей и сидя на третьей, появился Клэрмонт. По знаку Дикина он остановился поблизости. Затем Дикин оттащил Пирса от рельс, вернулся, поджег шнур и, подхватив девушку, сбежал с ней с насыпи.

Он помог ей взобраться на одну из лошадей, сам вскочил на вторую и жестом дал понять, что им немедленно следует покинуть это место.

Удалившись на некоторое расстояние, все трое остановились и обернулись.

Взрыв оказался на удивление тихим. Когда желтый дым рассеялся они обнаружили, что одна из шпал исковеркана, а левая сторона пути сильно повреждена.

— А знаете, ведь они смогут это починить, если удалят поврежденный рельс и заменят его другим с уже пройденного участка, — сказал Клэрмонт.

— Знаю и не исключаю такой возможности. Если бы повреждение оказалось для них непоправимым, им бы не оставалось ничего другого, как добираться до форта пешком.

— Ну и что?

— А то, что они дошли бы туда живыми... А это представляет довольно большую опасность.

Марика со страхом посмотрела на него.

— Неужели вы не понимаете, — мягко проговорил Дикин, — что у меня нет другого выхода.

Марика содрогнулась и отвернулась от него, а он уже пустил лошадь рысью. Через мгновение полковник и Марика последовали за ним.

Глава 10

О'Брайен, привалившись к стенке кабины, с облегчением вытирал потный лоб. Поезд все еще катил в обратном направлении, но скорость заметно падала.

Майор выглянул из окна. До Белой Руки и его индейцев оставалось не более четверти мили. Индейцы кучей двигались им навстречу. Минуты через две вождь пайутов вскочил на подножку подъезжающего локомотива, где его приветствовал О'Брайен. Как только все индейцы разместились по вагонам, он пустил поезд вперед.

— Лошади все разбежались?

— Все... И двое моих людей схлопотали по пуле в спину. Ты избавил нас от долгого похода пешком, майор О'Брайен... А мой друг, шериф Пирс...

Почему я его не вижу?

— Скоро увидишь. Он соскочил с поезда, чтобы выполнить одно важное дело.

Внезапно он бросился к двери, высунулся наружу и пристально уставился вперед. Сомнений не было: впереди у насыпи лежало тело Пирса. О'Брайен грязно выругался и бросился к тормозу.

Поезд, содрогаясь, остановился.

Майор и Белая Рука соскочили с подножки и с хмурыми лицами остановились перед телом Пирса. Невдалеке они увидели воронку, торчащую исковерканную шпалу и изогнутый кусок рельса.

— Дикин заплатит за это жизнью! — зловеще прошептал Белая Рука.

— Этот Дикин — агент федерального правительства США. Выражаясь твоим языком, он хитер, как змея, и удачлив, как дьявол. Пирсу еще повезло, что, по-моему, он остался жив. Необходимо срочно починить путь.

Под руководством О'Брайена пайуты принялись за дело и через двадцать минут все было исправлено. Получившийся импровизированный участок пути мог выдержать вес поезда с тремя вагонами. За это время благодаря усилиям Генри, Пирс пришел в себя. Опираясь на Генри, он с трудом добрался до вагона.

Когда пайуты вернулись в вагоны, Белая Рука с О'Брайеном поднялись в кабину локомотива. Майор дал самый малый путевой ход вперед. Когда колеса достигли этого места рельс слегка просел, но все же выдержал. После того, как этот участок миновал последний вагон, О'Брайен успокоился и дал полный ход.

* * *

Дикин, Клэрмонт и Марика сделали остановку, но с лошадей не сошли.

Дикин принялся быстро делать полковнику перевязку.

— Мы теряем время! — нетерпеливо заявил Клэрмонт. — Сейчас каждая секунда на счету!

— И потеряем еще больше, если не остановим кровотечение! — Дикин взглянул на девушку, которая плотно сжав губки, чтобы не застонать от боли, крепко держала правой рукой запястье левой. — Как у вас дела, Марика?

— Ничего... Все... в порядке.

— Очень больно?

— Не рука... щиколотка. Не могу вставить ногу в стремя.

Дикин подъехал к ней вплотную, пересадил ее на свою лошадь и, взяв поводья ее лошади свободной рукой, пустил обеих лошадей бодрой рысью.

Клэрмонт, выглядевший не лучше Марики, следовал за ними. Теперь они довольно быстро передвигались параллельно железнодорожному полотну по направлению к форту.

* * *

Сепп Кэлхаун сидел на своем обычном месте, положив ноги на стол. Он потягивал виски и курил комендантскую сигарету. Кроме него в комнате находился только полковник Фэрчайлд, сидевший на стуле. Его руки были связаны за спиной.

— Все в порядке, Кармоди? — спросил Кэлхаун у вошедшего бандита.

— В порядке. Телеграфисты под замком вместе с остальными. Бенсон у ворот. Хэррис распоряжается насчет жратвы и выпивки.

— Отлично! Сейчас самое время закусить, прежде чем вернуться наши друзья. А они вернуться через час, а то и раньше, — он с издевкой уставился на Фэрчайлда. — Битва в Ущелье Разбитых Надежд уже принадлежит истории, полковник. — Он снова ухмыльнулся. — Правда, самое подходящее для этого слово — «резня», а не «битва»!

* * *

В багажном вагоне все еще окончательно не пришедший в себя, но уже оправившийся Пирс, раздавал магазинные винтовки толпившимся вокруг него пайутам. Те радовались как дети, получившие новые игрушки. Пирс пробрался между ними и вскарабкался на тендер, зажав под мышкой три винтовки. Войдя в кабину машиниста, он вручил одну из них Белой Руке.

— Это тебе в подарок, Белая Рука!

Вождь улыбнулся.

— Ты — человек слова, шериф Пирс!

Превозмогая боль тот попытался улыбнуться и произнес:

— Осталось двадцать минут... не более двадцати минут.

* * *

Дикин опередил их на пятнадцать минут. На миг задержав лошадей, он посмотрел вперед. Мост через ущелье виднелся в полумили от них, а сразу за ним располагался форт Гумбольдт.

Стоявший на часах Бенсон преградил им путь, выставив вперед ружье.

— Кто такие? — прохрипел он. — И что вам нужно в форте?

— Нам нужен Сепп Кэлхаун и побыстрей! — авторитетным тоном заявил Дикин.

— А кто это с вами?

— Вы что, ослепли? Пленные с поезда!

— С поезда? — нерешительно кивнул Бенсон: соображал он туго.

Проезжайте!

Он пошел вперед них, показывая путь. Когда они приблизились к комендатуре, дверь открылась и из нее вышел Кэлхаун. В каждой руке он держал по револьверу.

— Кого это ты приволок, черт тебя возьми, Бенсон! — свирепо посмотрел он на подчиненного.

— Говорят, что с поезда, босс!

Дикин направил свой револьвер на Марику и Клэрмонта. — Слезайте вы, оба! — он повернулся к Кэлхауну. — Вы Сепп Кэлхаун? Войдемте, надо поговорить.

В ответ Сепп наставил на него оба револьвера.

— Только не так быстро, мистер! Вы-то кто такой?

Дикин с раздражением в голосе прорычал:

— Я Джон Дикин! Меня послал Натан Пирс.

— А кто это может подтвердить?

— Они! — он показал на уже спешившихся Марику и Клэрмонта. — Вот мой паспорт! Заложники! Гарантия! Называйте их как хотите! Натан приказал мне захватить их с собой в качестве доказательства.

— Я видывал доказательства и получше этих! — уже менее агрессивно сказал Кэлхаун.

— Вот как? В таком случае познакомьтесь. Полковник Клэрмонт, ехавший в этом поезде на смену коменданту, и мисс Марика Фэрчайлд, дочь нынешнего коменданта!

Глаза Кэлхауна расширились от удивления, револьверы дрогнули в его руках, но он мгновенно овладел собой.

— Мы еще посмотрим, кто есть кто! Входите!

Он и Бенсон пропустили всех троих вперед, держа их под прицелом.

Когда дверь открылась, полковник Фэрчайлд от изумления подскочил на стуле.

— Маричка! Дочурка моя! Полковник Клэрмонт?

Марика, хромая, бросилась к отцу на шею.

— Девочка, родная моя! Что они с тобой сделали? И как ты здесь очутилась?

— Ну что, убедились? — рявкнул Дикин на Кэлхауна.

— Да... вроде бы все в порядке... Только я никогда не слышал о Джоне Дикине.

Джон сунул свой револьвер под куртку и этот мирный жест успокоил Кэлхауна.

— А кто, по-вашему, раздобыл эти четыре винтовки из Винчестерского арсенала?

Дикин видел, что превосходство уже на его стороне и спешил использовать его в своих целях. — Ради бога, приятель, не теряйте зря времени. Дела плохи, очень плохи! Все испортил ваш дружок, Белая Рука. Он погиб. О'Брайен тоже. Пирс тяжело ранен. Поезд захвачен солдатами и когда они его снова пустят...

— Белая Рука... О'Брайен... Пирс!

Дикин повелительно кивнул в сторону Бенсона.

— Велите ему подождать снаружи.

— Снаружи? — Кэлхаун, похоже, потерял способность соображать.

— Ну да! Я должен сообщить вам еще более важное! Но только вам одному!

Кэлхаун с отчаянием произнес:

— Что может быть еще хуже, чем то, что вы мне сообщили?

— Кое-что...... вот это, например! — в руке Дикина вновь появился револьвер, который он приставил к голове Кэлхауна. Второй рукой он быстро выхватил у остолбеневшего бандита револьверы и передал один из них Клэрмонту, который тотчас же направил его на бывшего владельца. Вытащив нож, Дикин мгновенно перерезал веревки, которыми были связаны руки полковника Фэрчайлда, и положил второй револьвер Кэлхауна на стол перед комендантом. — Это вам! Как только придете в себя, возьмите его! Сколько у Кэлхауна людей, не считая вышедшего Бенсона?

— Именем господа бога, скажите, кто вы?

Дикин схватил Кэлхауна за воротник и снова обратился к коменданту:

— Сколько у Кэлхауна бандитов?

— Двое... Кармоди и Хэррис... так он их называет...

Дикин повернулся и сильно ударил Кэлхауна револьвером в область печени. Тот вскрикнул от боли. Дикин ударил еще раз, а потом устало проронил:

— Ваши руки Кэлхаун, обагрены кровью десятков людей... Можете мне поверить, что я только ищу повода, чтобы прикончить вас! (По глазам Кэлхауна можно было видеть, что он полностью верил Дикину). Скажите Бенсону, что вам нужен он, Кармоди и Хэррис! Пусть немедленно явятся все сюда!

Дикин приоткрыл дверь и подтолкнул Кэлхауна, упершись стволом револьвера ему в спину. В нескольких футах от двери расхаживал Бенсон.

— Позови Кармоди и Хэрриса! — хрипло приказал Кэлхаун. — И сам сюда приходи! Живо!

— Что еще стряслось, босс? У вас вид, как... как у недельного покойника...

— Скорее, скотина!

Бенсон мгновение колебался, а потом повернулся и побежал по двору.

Дикин закрыл дверь и угрожающе обратился к Кэлхауну:

— Повернись!

Тот слепо повиновался. Дикин размахнулся и с силой ударил его по голове рукояткой револьвера. Кэлхаун безмолвно свалился на пол. Марика с ужасом посмотрела на Джона.

— Только избавьте меня, ради бога, от ваших нотаций, — холодно, но вежливо отчеканил Дикин. — Еще минута и он стал бы агрессивным, как загнанная в угол крыса. — Он повернулся к Фэрчайлду. — Сколько ваших осталось в живых?

— Мы потеряли только десять человек. Они пали смертью храбрых, Фэрчайлд все еще растирал онемевшие руки. — Остальные были захвачены в плен во время сна. Мы приютили этих проклятых предателей на ночь, а они перебили караул и впустили в форт индейцев. Сейчас наши люди в двух милях отсюда, в заброшенной шахте под охраной индейцев.

— Неважно... Мне они не нужны. И меньше всего мне хочется устраивать здесь массовую бойню! Как вы себя чувствуете?

— Намного лучше, мистер Дикин... Скажите, что я должен делать?

— Достаньте мне мешок взрывчатки и фитили. И, пожалуйста, сделайте это как можно быстрее! Где тут у вас свободное помещение?

— Вон там! — показал комендант.

— Ключи?

Фэрчайлд снял один из ключей с доски на стене и вручил его Дикину.

Тот благодарно кивнул, положил его в карман и занял у окна наблюдательный пост.

Ждать пришлось всего несколько секунд. Бенсон, Кармоди и Хэррис бегом приближались к комендатуре. По сигналу Дикина дверь распахнулась и Клэрмонт сбросил бесчувственное тело Кэлхауна со ступенек к ногам бандитов. Замешательство было полным. Когда возник Дикин с кольтом в руке, бандиты не смогли даже вытащить свое оружие, ослабев от страха. За Дикином выскочил полковник Фэрчайлд и побежал на противоположный конец площадки.

Бандиты были окружены и обезоружены. Они подхватили тело своего главаря и под дулами револьвером направились к свободному помещению. Когда все четверо были заперты под замок, Фэрчайлд притащил довольно тяжелый мешок. Дикин уже находился на лошади. Подхватив мешок, он пустил лошадь галопом. Оказавшись за воротами форта, он сразу свернул налево.

Из комендатуры вышла Марика, ее поддерживал Клэрмонт. У обоих был такой вид, будто один слепой показывал дорогу другому слепому. Вместе с Фэрчайлдом они поспешили к воротам форта.

Дикин остановил лошадь и спрятал ее за скалу возле железнодорожного моста, вскинул мешок на плечо и направился на середину моста.

* * *

Пирс высунулся из левого окна кабины машиниста и смотрел вперед.

Вскоре на его израненном лице появилась довольно широкая улыбка.

— Мы прибываем! — крикнул он. — Мы почти на месте.

Белая Рука присоединился к нему и тоже выглянул из окна. До моста через ущелье оставалось менее мили. Белая Рука высунулся еще дальше, потом сделал шаг назад, улыбнулся и с любовью потер ствол новой винтовки.

* * *

Между тем Дикин заканчивал свое дело. С обеих сторон между деревянными быками и контрфорсами моста уже была заложена взрывчатка. Он не использовал и половины того, что принес полковник, но и этого, по его мнению, было вполне достаточно. После этого он занял удобную позицию, бросил остатки взрывчатки на линию и осторожно приподнял голову. Поезд уже находился в четверти мили от моста.

Дикин быстро спустился вниз, поджег оба фитиля и быстро поднялся обратно на мост. Подхватив мешок, он быстро перебежал на западный край моста.

В этот момент Пирс и Белая Рука заметили бегущую фигуру. Оба одновременно подняли винтовки и выстрелили. Однако, из-за того, что локомотив сильно раскачивало, ни одна из пуль не попала в цель. В следующее мгновение Дикин уже находился под прикрытием скалы.

— Мост!!! — завопил Пирс! — этот дьявол заминировал мост!

О'Брайен, с исказившемся от страха и ярости лицом, схватился за тормоза, но было уже поздно. Оставалось лишь немедленно покинуть обреченный состав. Три фигуры с винтовками выскочили на западную сторону моста и укрылись за ближайшей санклюдовой скалой.

Через секунду или две, локомотив с вагонами рухнул в пропасть.

Послышался страшный треск ломающихся вагонов, скрежет металла и вой людей...

Потрясенные, но не растерявшиеся — Пирс, О'Брайен и Белая Рука двинулись навстречу Дикину. Оказавшись под дулами трех винтовок, Дикин на мгновение застыл, будто парализованный, потом резко бросился на землю. Но выстрелов не последовало. Пережитое явно подействовало на реакцию стрелков.

Дикин сунул руку под куртку и медленно вытащил ее обратно: револьвера при нем не было, он оставил его на столе в комендатуре форта. Тройка преступников приближалась к нему. Они поняли, что он безоружен. Однако Дикин не собирался умирать — в правой руке он уже держал подожженную палочку взрывчатки. Выждав несколько секунд, показавшихся ему вечностью, он швырнул ее навстречу противнику.

Взрыв ослепил их и лишил возможности ориентироваться. Дикин быстро выбежал из укрытия. Сквозь дым и пыль он заметил, что Белая Рука схватился за голову и выронил винтовку. Дикин мгновенно воспользовался этим и через пару секунд она находилась у него в руках. Он направил ее на оглушенных взрывом майора О'Брайена и Пирса.

— Не делайте глупостей! — выкрикнул Дикин. — Не вынуждайте меня делать вам больно! Не делайте из меня человека, который впервые в жизни убил другого человека из магазинной винтовки Винчестера!

Пирс пришел в себя немного быстрее О'Брайена. Он отпрянул в сторону и начал прицеливаться в Дикина. Тот не стал ждать смерти и тотчас же выстрелил.

— Думаю, что для истории одного человека вполне достаточно! воскликнул Дикин.

О'Брайен в растерянности бросил винтовку. Глаза его слезились от дыма, он почти ничего не видел.

В этот момент к Дикину подошли Марика, полковник Фэрчайлд и Клэрмонт.

Последний крепко держал в руке револьвер, несмотря на рану.

Дикин, Фэрчайлд и Марика подошли к самому краю разрушенного моста и взглянули вниз. Глубоко на дне пропасти виднелась груда искореженных остатков состава. Никакого движения, никаких признаков жизни.

— Око за око! — произнес Дикин с некоторой торжественностью. Полагаю, что в наших руках остались те, кто нам больше всего нужен: О'Брайен, Кэлхаун и Белая Рука.

Полковник Фэрчайлд мрачно проворчал:

— Не хватает еще одного!

— Вы... вам известно о деяниях вашего брата? — взглянул на него Дикин.

— Всегда подозревал, но не знал наверняка. Он что, и был заправилой?

— Боссом был О'Брайен. Он использовал жадность вашего брата и другие его слабости.

— И вся его жадность нашла приют на дне пропасти.

— Для вас и для вашей дочери это лучший исход дела.

— А что дальше?

— Пошлем один отряд ваших людей за вагонами с лошадьми, оставшимися на пути, когда я их отцепил. Другой отряд займется восстановлением телеграфной связи. А потом вызовем отряд военных и гражданским инженеров и заново отстроим мост.

— А вы вернетесь в Риз-Сити? — поинтересовалась Марика.

— Я вернусь в Риз-Сити, когда восстановят мост и пришлют поезд, чтобы вывезти из форта Гумбольдт все золото и серебро. Я не спущу глаз с этого груза, пока его не доставят в Вашингтон.

— На восстановление моста и связи, — задумчиво произнес полковник Фэрчайлд, — уйдут недели, если не больше.

— Вполне возможно.

Марика счастливо улыбнулась.

— Похоже, нам предстоит длинная и скучная зима.

Дикин тоже улыбнулся и возразил девушке:

— Ну, не знаю... Во всяком случае, думаю, что у нас найдется о чем поговорить...

Алистер Маклин

Цирк

Глава 1

— Будь вы настоящим полицейским полковником, — произнес Пилгрим, — не малоубедительной фальшивкой, а настоящим, вам можно было бы прибавить сразу три звезды. Замечательная работа, дорогой Фосетт, замечательная.

Пилгрим был потомком пэров Английского королевства, и это ощущалось во всем. И в своей одежде, и в своей речи он был немного типичным одвердинцем: монокль на цепочке, старомодный штоковский галстук. Носил он изысканного покроя костюм от Сэвилла Боу, рубашки от Турнболла и Азара, а пара спортивных пистолетов, которые он сравнительно дешево приобрел за четыре тысячи долларов, были, несомненно, от Пордейса с Вест-Вила. Туфли ручной работы из Рима дополняли его портрет. В нем трудно было распознать скрытого Шерлока Холмса.

Фосетт не прореагировал на эту то ли критику, то ли правду, за которой слышалась похвала. Движение мускулов его лица вообще крайне редко можно было заметить, скорее всего потому, что из-за своей полноты оно у него было почти лунообразным.

Фосетт оторвал взгляд своих полузакрытых, утонувших в круглом лице глаз от кожаных корешков книг в библиотеке и перевел его на горящие в камине сосновые поленья. Затем он произнес задумчивым голосом:

— Хотелось бы, чтобы продвижение по службе в ЦРУ было более быстрым и эффективным.

— Башмаки умирающего, мой мальчик, — Пилгрим был на пять лет моложе Фосетта. — Башмаки умирающего. — Он с некоторым удовлетворением кинул взгляд на свои итальянские туфли и перевел его на лучезарный набор орденских ленточек на груди Фосетта. — Вижу, что ты даже наградил себя орденом «За отвагу».

— Полагаю, что это в соответствии с моим характером.

— Понятно. Тот субъект, которого ты откопал... Бруно... Как ты на него вышел?

— Это не я. Это Смизерс, а я находился в Европе. Смизерс — большой любитель цирка.

— Понятно, — казалось, что Пилгрим подыскивает слова. — Бруно...

Кажется, у него есть другое имя.

— Вилдермен. Но он им никогда не пользуется — ни в личной жизни, ни в профессиональной деятельности.

— Почему?

— Не знаю. Я его ни разу не видел. А Смизерс его об этом не расспрашивал. Вы можете спрашивать Пеле, или Балао, или Либераса... Какие у них в цирке есть еще имена?

— Вы приравниваете его к ним?

— По-моему, цирковой мир заколебался от английской поговорки: «Не мечтай о башмаках умирающего — босиком находишься».

Пилгрим просмотрел несколько машинописных листков.

— Говорит с легким акцентом.

— Он уроженец Восточной Европы.

— Если верить афишам, он величайший в мире воздушный гимнаст. Это что «отважный молодой человек на подвесной трапеции под куполом цирка»?

— И это тоже. Но в основном он специалист по работе на высоко натянутом канате.

— И тоже лучший в мире?

— Его коллеги не сомневаются в этом.

— Если наша информация по Грау верна, то это неплохо. Я вижу, он еще мастер карате и дзюдо?

— Этого он никогда не утверждал. За него утверждаю я — вернее, Смизерс, а он специалист в этом деле. Он видел, как Бруно работал сегодня в клубе самураев. Там у инструктора черный пояс — в дзюдо выше ранга не бывает. Так Бруно переборол его. Но Смизерс не видел, чтобы Бруно кого-нибудь отрубал с помощью карате: он даже считает, что это ему не по праву.

— В этом досье еще говорится, что он менталист, — Пилгрим поднял палец в лучших традициях Холмса. — Может быть, это и хорошо для Бруно. Но, черт возьми, что такое менталист?

— Парень, проделывающий психологические трюки.

Пилгрим уважительно потрогал массивное досье.

— Чтобы стать гимнастом, надо ли быть интеллектуалом?

— Я не знаю, нужно ли быть интеллектуалом или даже просто интеллигентным человеком, чтобы быть воздушным гимнастом. Это между прочим. Практически каждый циркач владеет одной, а то и двумя специальностями дополнительно к своему номеру. Некоторые выступают в качестве подсобных рабочих, другие развлекают зрителей.

Бруно из таких развлекателей. Прямо рядом с цирком у них эстрада или балаган — называйте как хотите — которая отделяет прибывающих зрителей от экономящих деньги. Бруно выступает в маленьком разборном театрике из фанеры. Он угадывает мысли, называет имя вашей бабушки, заодно говорит номера банкнот в вашем кармане, определяет, что написано внутри запечатанного конверта. Ну и остальное в том же духе.

— Понятно. Собирается публика, и ей показывают всякие фокусы-покусы.

— Возможно, хотя дело в том, что он проделывает такие трюки, какие не под силу и профессионалам. Но что наиболее ценно для нас — это то, что у него фотографическая память. Дайте ему раскрытый журнал, скажем, «Таймс».

Он посмотрит на него, а после того, как журнал уберут, он повторит содержание, начиная с любого предложенного слова. Если вы спросите, какое слово написано в третьей строчке третьего столбика правой страницы, он скажет. И он может проделать это с текстом, написанном на любом языке ему совсем не обязательно знать язык.

— На это надо посмотреть. А вообще-то, если он столь одарен, чего же это он подвизается исключительно на манеже? Ведь он мог бы добиться большего, не рискуя жизнью, кувыркаясь где-то под облаками.

— Этого я не знаю. Смизерс утверждает, что он даже не требует прибавки. Он — просто самая выдающаяся звезда в самом знаменитом цирке мира. Но не в этом истинная причина. Он лидер трио акробатов, называемого «Слепые орлы», а без него они пропадут. Полагаю, что они не менталисты.

— Удивительно. Мы не можем позволить себе излишней сентиментальности или верности в нашем деле.

— Насчет сентиментальности верно, но верность нам нужна. И по отношению к другим лицам тоже. Если они два ваших младших брата.

— У них что, семейное трио?

— Я полагал, вы знаете.

Пилгрим качнул головой.

— Вы назвали их «Слепые орлы»?

— Смизерс сообщил мне, что никаких преувеличений в этом нет. Они скорее всего не работают, как вы изволили выразиться «под облаками», но и отнюдь не близко от земли. На своей трапеции они раскачиваются где-то в 80 футах от земли. Ну, а если свалишься с такой высоты, результат будет тот же. Особенно, если у вас завязаны глаза, снизу подсказка невозможна, а тело подсказать тем более не может.

— Вы хотите сказать...

— Перед своим выступлением они надевают такие черные шелковые перчатки. Публика думает, что в них специальное электронное устройство, что-то вроде разноименных заряженных предметов, притягивающихся к трапеции, но это не так. У них нет системы наведения. Повязки на их глазах абсолютно непроницаемы, но они никогда не промахиваются. Ну, это понятно, что не промахиваются, иначе на одного «Слепого орла» было бы меньше.

Думаю, что это одно из проявлений экстрасенса, и им обладает лишь Бруно, поэтому именно он ловит двух других в полете.

— Это я должен увидеть своими глазами.

— Нет проблем, — Фосетт взглянул на часы. — Мы можем отправиться прямо сейчас. Мистер Ринфилд ждет нас?

Пилгрим молча кивнул.

Уголок рта Фосетта дрогнул, что могло означать улыбку.

— Поехали сейчас, Джон. Все любители цирка в душе счастливые дети, а у вас не очень радостный вид.

— Не могу. В этом цирке работают люди 25 национальностей, и не менее восьми из них из Восточной или Центральной Европы. Как я могу быть уверен, что кто-то из них не любит меня настолько, что носит мое фото во внутреннем кармане? А может быть, половина из них таскает мои фотографии?

— Вот цена славы. Вы должны загримироваться, — Фосетт самодовольно посмотрел на свою форму полковника, — скажем, подполковником, а?

* * *

По Вашингтону они ехали на служебном, но без опознавательных знаков лимузине: Пилгрим и Фосетт на заднем сидении, шофер и еще один мужчина спереди. Четвертым был сумрачный лысый тип в плаще и с незапоминающейся физиономией.

Пилгрим обратился именно к нему:

— Не забудьте, Мастерс, что вы должны вызваться первым из публики.

— Я буду первым, сэр.

— Придумали свое слово?

— Да, сэр. «Канада».

Спустились сумерки, и в пелене мелкого дождя замаячил опоясанный сотнями разноцветных огоньков высокий купол цирка.

Фосетт приказал шоферу припарковаться. Мастерс, держа в руке сложенный журнал, без слов выбрался из нее и растворился в толпе. Машина поехала дальше и снова припарковалась уже возле самого входа в здание. Они вышли из нее и направились ко входу.

Широкий коридор вел прямо к главному залу на 7 тысяч мест. Справа от коридора угадывались кулисы цирка: рычащие тигры в клетках, беспокойные стреноженные слоны, лошади и пони, обезьяны, копошившиеся в ожидании представления, фокусники — им, как и пианистам, требуются постоянные упражнения — и кроме всего, оттуда шел неповторимый, незабываемый запах.

Слева доносились звуки музыкальных инструментов. Музыка, если можно так назвать эту какофонию, была просто набором невообразимых звуков, издаваемых отнюдь не нью-йоркской филармонией.

Пилгрим и Фосетт направились к одной из боковых дверей, над которой висела интригующая табличка «Великий Маг». Они заплатили по доллару и заняли свои скромные стоячие места позади публики. Сидячих мест не было, так как слава Великого Мага бежала впереди него. На крошечной сцене работал Бруно Вилдермен.

Не очень высокий, и не слишком широкоплечий, он не впечатлял своей фигурой, если бы не длинный до пят, разноцветный в широких волнистых полосах халат китайского мандарина. Его смуглое орлиное лицо, обрамленное длинными черными волосами, выглядело достаточно интеллигентно, но его можно было назвать скорее красивым, чем заметным: встретишь такого на улице — вслед ему не оглянешься.

Пилгрим прошептал на ухо Фосетту:

— Поглядите на его рукава. В них можно упрятать стадо кроликов.

Но Бруно не проделывал никаких трюков в своем представлении. Он ограничивался, как было объявлено в афишах, ролью менталиста. У него был глубокий, не очень громкий голос с легким иностранным акцентом, делавшим его запоминающимся.

— Да, интересная личность, — снова шепнул Пилгрим.

Бруно попросил одну женщину из числа зрителей задумать какой-нибудь предмет и шепнуть его название своему соседу. Затем он без колебаний тут же дал правильный ответ.

— Подсадка, — заявил Пилгрим.

Бруно попросил выйти на сцену трех желающих. После недолгих колебаний вызвались три женщины. Посадив их за стол, он вручил им по конверту и квадратному листку бумаги и попросил нарисовать какую-нибудь простую фигуру, а затем спрятать листки в конверт. Пока они проделывали это, Бруно находился к ним спиной, лицом к публике. Когда женщины закончили свою работу, он повернулся к ним и, сжимая руку за спиной, осмотрел лежащие на столе конверты. Через несколько секунд он изрек:

— В первом конверте изображена свастика, во втором знак вопроса, а в третьем — квадрат с двумя диагоналями. Покажите их, пожалуйста, уважаемой публике.

Женщины подняли листочки вверх, Там действительно были изображены свастика, знак вопроса и квадрат с двумя диагоналями.

Фосетт наклонился к Пилгриму:

— Три подсадки?

Пилгрим задумчиво посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Может быть, кто-нибудь считает, что у меня есть среди зрителей сообщники? — поинтересовался Бруно. — Ну, все вы не можете быть моими помощниками, иначе зачем вам приходить сюда и платить деньги за то, чтобы посмотреть на меня? Не могу же я платить свей этой толпе, которая меня окружает. Но то, что сейчас будет, отбросит все ваши сомнения. — Он сделал бумажный самолетик и продолжил:

— Сейчас я запущу его к вам. И хотя я могу сделать многое, но направить полет в нужное место не в состоянии. Да и никто не сможет этого сделать. Думаю, что тот, кого коснется самолет, будет достаточно хорош для выхода на сцену.

И он запустил его в зрителей. Тот полетел по замысловатой траектории и ударился в плечо молодого человека не старше двадцати лет. Тот как-то неуверенно встал со своего места и поднялся на сцену. Бруно ободряюще улыбнулся ему и протянул листок бумаги и конверт, аналогичный тем, что давал женщинам.

— Вам очень простое задание. Напишите три цифры и положите листок в конверт.

Пока молодой человек проделывал все это, Бруно стоял к нему полуобернувшись. Когда листок был уже в конверте, Бруно повернулся, взглянул на конверт и сказал:

— Сложите эти фигурные цифры и назовите сумму.

— Двадцать.

— Написанные вами цифры — семь, семь и шесть.

Юноша вытащил листок из конверта и поднял его вверх: там были эти цифры.

Фосетт взглянул на Пилгрима, у которого был весьма задумчивый вид.

Если Бруно и не профессиональный, то, по крайней мере, умелый фокусник.

Бруно объявил о своем наиболее сложном трюке — что он обладает фотографической памятью и готов это доказать, назвав месторасположение любого слова с раскрытого листа журнала на любом языке.

Мастерс, чтобы никто из зрителей не сумел опередить его, стремительно рванулся на сцену еще до того, как тот закончил объяснение.

Бруно забавно приподнял брови, взял у него раскрытый журнал: быстро взглянув на него, возвратил владельцу и вопросительно посмотрел на Мастерса.

— Левая сторона, вторая колонка, — произнес Мастерс и с победной улыбкой посмотрел на Бруно.

— Канада, — последовал мгновенный ответ.

Усмешка Мастерса испарилась. Он в недоумении пожал плечами и сошел со сцены.

Выбравшись из зала, Фосетт заявил:

— С трудом верится, что Бруно согласится работать на ЦРУ.

— Убедительно?

— Убедительно. Когда начнется представление?

— Через полчаса.

— Давайте посмотрим его на проволоке, или на чем там еще. Если он хотя бы наполовину так же хорош, как и здесь — ну, тогда это тот, кто нам необходим.

* * *

Трибуны, окружавшие три крупные арены, были полностью заполнены.

Атмосфера была пронизана музыкой, на этот раз безупречной. Тысячи ребятишек восхищенно смотрели на очарование Волшебной страны. Все сверкало. Это был не дешевый блеск мишуры, а то, что являлось неотъемлемой частью настоящего цирка. На безукоризненной серовато-коричневой арене появились ослепительно одетые девушки на невозмутимых слонах. И если существовал какой-либо цвет в этом параде красок, который пропустил художник-декоратор, то ни один глаз не смог бы этого заметить.

На всех аренах клоуны и арлекины соревновались друг с другом в нелепости своих гримас. Зрители наблюдали это зрелище в очаровании, но с некоторой долей нетерпения — ведь это было только прелюдией к основному действию.

Нет в мире ничего подобного атмосфере, предшествующей началу представления.

Фосетт и Пилгрим сидели на очень удобных местах, почти напротив центра основной арены.

— Кто здесь Ринфилд? — осведомился Фосетт.

Не указывая пальцем, Пилгрим кивнул на человека, сидящего на их же ряду всего через два места. На нем был безупречно сидящий костюм, галстук в тон и белая рубашка. У него было худое задумчивое лицо ученого, с опрятными седыми волосами и контактными линзами.

— Это Ринфилд? — удивился Фосетт. — Больше похож на профессора колледжа.

— Когда-то он им и был. Экономист. Но быть руководителем современного цирка — не сидячая работа. Это большой бизнес, предъявляющий много требований к человеку и интеллигентности. Теско Ринфилд очень интеллигентный человек. С таким именем, и все-таки работает здесь.

— Может быть, слишком интеллигентный для такой работы...

— Он американец в пятом поколении.

Последние слоны покинули арену, и под аккомпанемент барабанов и оркестра золоченая колесница, запряженная парой великолепных жеребцов, на полном скаку выехала на арену. За ней выбежала дюжина наездников, время от времени по очереди исполняя акробатические трюки. Зрители кричали и аплодировали. Представление началось...

Прошла полная вереница имен и номеров, не знающих себе равных в цирковом мире: Генрих Бейбацер — несравненный укротитель с группой львов, Мальтус — единственный, кто мог сравниться с Бейбацером, дрессировщик группы тигров, выглядевших еще более свирепо, но подчиняющихся словно котята, Карредала — обезьянки которого имели более интеллигентный вид, чем он сам; Кан Дах, рекламируемый в афишах, как сильнейший человек в мире, проделывал головокружительные трюки на высоко натянутой проволоке в окружении привлекательных девиц, цепляющихся за него. Женни Лоран клоун-канатоходец, проделывающий такие трюки, что страховые агенты хватались за голову, Рон Росбак — вытворяющий такие трюки с лассо, какие не снились ни одному ковбою, Макуэло — метатель ножей, попадавший в кончик зажженной сигареты с двадцати футов с завязанными глазами, и целый ряд других циркачей — от воздушных танцоров до группы эквилибристов на высоких лестницах, перебрасывающихся томагавками на огромной высоте без всякой страховки.

Примерно через час Пилгрим снисходительно заметил:

— Неплохо, совсем неплохо. А сейчас должна подойти очередь нашей звезды.

Погас свет, оркестр выдал барабанную дробь, затем свет снова зажегся.

Высоко на площадке трапеции, освещенные направленными на них прожекторами, находились трое мужчин, облаченных в сверкающие костюмы. В центре стоял Бруно. Без своего халата он выглядел необычайно эффектно. Широкоплечий, мускулистый, настоящий атлет, каким он и должен был быть. Двое других внешне уступали ему. Глаза всех троих были завязаны. Смолкла музыка и зрители с замиранием сердца следили, как все трое натягивают поверх повязок еще и капюшоны.

— Я бы предпочел быть внизу, — заметил Пилгрим.

— И я тоже. Даже смотреть страшно.

Но они просмотрели все выступление «Слепых орлов», как они под барабанный бой летали с трапеции на трапецию, не видя ее раскачивания, и не зная, где кто из них находится. Номер продолжался четыре минуты в полной тишине, после чего свет вновь ненадолго погас, и весь зал вскочил на ноги, топая, вопя и крича.

— Что известно о его братьях? — осведомился Пилгрим.

— То, что их имена Владимир и Иоффе. И это все. Но я полагаю, что наша работа будет для одного человека.

— Да, это так. А у Бруно имеются какие-нибудь мотивы согласиться?

— Как и у любого человека. Я навел справки, когда он был в последний раз в Европе. Многого я не узнал, но думаю, что и того, что выяснил, вполне достаточно. Семеро из их семьи участвовали в цирковых представлениях — отец и мать постепенно отошли от работы — а как только эта тройка стала выступать за границей, ими сразу же заинтересовалась секретная служба. Почему они заинтересовались, я не знаю. Это было шесть или семь лет назад. Жена Бруно умерла — это точно. Имеются свидетели, готовые это подтвердить. Женат он был всего две недели. Что случилось с его младшим братом и родителями — никто не знает: они просто исчезли.

— Как и миллионы других. Ладно, он нам подходит. Мистер Ринфилд готов к игре. А Бруно?

— Он будет играть, — уверенно заявил Фосетт. — Самый подходящий для нас человек. После всех этих треволнений вы тоже согласитесь с этим.

Освещение вспыхнуло еще ярче. «Слепые орлы» стояли теперь на платформе, от которой на 25-ти футовой высоте была натянута проволока к другой платформе в дальнем конце центральной арены. Обе другие арены пустовали. Музыка опять смолкла, зрители тоже сохраняли гробовую тишину.

Бруно оседлал велосипед. Поперек его плеч положили деревянное ярмо, а один из братьев взял двадцатифутовый стальной шест. Бруно направил велосипед вперед, пока переднее колесо не съехало с платформы, и поджидал, пока его брат не поставил шест в паз ярма. Это было смертельно опасно.

Когда Бруно тронулся с места, братья ухватились за концы шеста и абсолютно синхронно оттолкнулись от платформы и повисли в воздухе, держась за шест руками. Проволока провисла, но Бруно медленно и упорно двигался вперед.

В течение нескольких минут Бруно катался по проволоке взад и вперед, а его братья проделывали сотни сложнейших акробатических трюков. В одном случае, когда он на несколько секунд полностью остановился, его братья, двигаясь с той же безупречной синхронностью, постепенно увеличили амплитуду своих движений до тех пор, пока не вышли в стойку на руках на месте.

Невероятная тишина установилась в зале, дань, которая не была принадлежащей исключительно представлению, где безумствовали братья: прямо под ними, на арене, расположился Бейбацер и его 12 львов, головы которых были задраны вверх.

В конце представления тишина в зале сменилась общим продолжительным вздохом облегчения, который вскоре перерос в неистовую овацию.

— С меня достаточно, — вздохнул Пилгрим. — Мои нервы больше не выдержат. Ринфилд последует за мной. Если он, возвращаясь на свое место, коснется вас, это будет означать, что Бруно готов поговорить, и что после представления вы должны будете пройти на некотором расстоянии перед Ринфилдом.

Не подавая никаких знаков и не оглядываясь по сторонам, Пилгрим с ленцой поднялся и вышел. Почти сразу же за ним последовал Ринфилд.

Несколькими минутами спустя двое мужчин сидели запершись в одном из кабинетов Ринфилда, небольшом, но уютном. В его кабинете находился небольшой бар, но в соответствии с принципами, по которым он запрещал любому выпивать в расположении цирка, он отказывал в этой привилегии и себе.

Кабинет, тем не менее, был крошечной частью сложного и прекрасно организованного целого, которое составляло передвижной дом цирка. Все ночевали здесь, за исключением нескольких человек. Во время турне поезд также предоставлял жилище всем животным, а в конце, прямо перед тормозным вагоном, размещались четыре массивные платформы, на которых располагалось оборудование, от тягачей до кранов, без которых была невозможна работа цирка. В целом это было чудо изобретательности, дотошного планирования и максимального использования имеющегося пространства. Сам цирковой поезд был гигантским, более полумили в длину.

Пилгрим взял коктейль и произнес:

— Бруно нам подходит. Как вы думаете, он примет наше предложение?

Если нет, то мы можем со своей стороны аннулировать вашу поездку по Европе.

— Он согласится по трем причинам, — речь Ринфилда стала похожа на него самого: краткая, с тщательно подобранными словами.

— Как вы убедились, этот человек не знает страха. Во-вторых, как и все недавно натурализованные американцы — ладно, ладно, пусть он натурализовался уже пять лет назад, но это все равно, что вчера — его патриотизм по отношению к признавшей его стране делает ваш или мой бледным. В-третьих, у него большой счет к его прежней родине.

— Даже теперь?

— Даже теперь! Когда мы с вами поговорим еще?

— Теперь вы будете разговаривать с другими. Необходимо, чтобы нас реже видели вместе. И ближе чем на милю к моей конторе не подходите — у нас тут целый легион иностранных агентов, кто с интересом присматривается к нам и за нашей входной дверью. Полковник Фосетт, сидевший рядом со мной в форме, знает об этом значительно больше.

— Я не полагал, что в вашей организации носят форму, мистер Пилгрим.

— Мы и не носим. Это маскировка. Он носит ее так часто, что его в ней значительно легче узнать, чем когда он в цивильном платье, поэтому почти все называют его «полковником», но они его недооценивают.

* * *

Фосетт дождался конца представления и вышел, не взглянув на Ринфилда: тот уже подал ему сигнал. Он покинул цирк и медленно пошел так, чтобы Ринфилд в темноте не смог упустить его из виду. Наконец, он подошел к огромному темному лимузину, на котором они приехали вместе с Пилгримом, и сел на заднее сидение. С другой стороны приткнулась чья-то темная фигура.

— Хэлло. Меня зовут Фосетт. Надеюсь, никто не заметил вашего прихода?

— поинтересовался он.

Никто, — ответил шофер. — Я следил. — Он посмотрел сквозь забрызганные окна. — Не та погода, чтобы посторонние совали нос в чужие дела.

— Это точно, — Фосетт повернулся к фигуре, сидящей в тени.

— Рад вас видеть. Я приношу извинения за эту одежду и шпионскую обстановку, но боюсь, что оно запоздало. Вы знаете, это у нас в крови. Мы ждем одного вашего друга... А вот и он.

Фосетт открыл дверцу, и Ринфилд уселся рядом с ним. Восторга на его физиономии не наблюдалось.

— На проспект, а потом на Пойнтон-стрит, Баркер, — приказал Фосетт.

Шофер кивнул и тронулся. Все молчали.

— Мне кажется, нас преследуют, — заметил Ринфилд.

— Так и должно быть, — произнес Фосетт, — но водитель той машины останется без работы. Мы должны были быть уверены, что нас никто не преследует.

— Понятно, — проронил Ринфилд.

По мере того, как они приближались к району трущоб, Ринфилд становился все более и более несчастным. Недовольным голосом он протянул:

— Это не лучшая часть города. А это здание... напоминает бордель.

— А это и есть бордель. Наша собственность. Очень уютное местечко.

Кто, скажите на милость, может себе представить, что Теско Ринфилд посещает такие места? Пойдем.

Глава 2

Гостиная для такого соблазнительного местечка была на диво уютной, хотя могло показаться, что у человека, обставлявшего ее, имелось пристрастие к красновато-коричневому цвету, поскольку и диван, и кресла, и тяжелые занавески были такого же или близкого к нему оттенка. От камина шло тепло. Ринфилд и Бруно сидели в креслах. Фосетт расположился за столиком для коктейлей.

— Растолкуйте мне, пожалуйста, еще раз об этой антиматерии, или как там ее, — осторожно попросил Бруно.

— Я боялся, что вы попросите об этом. Знаю, что в первый раз рассказал вам все правильно, потому что вызубрил и повторил как попугай.

Мне пришлось все вызубрить, так как в этих вопросах я ни черта не смыслю, — Фосетт протянул Бруно содовую и потер подбородок. — Попытаюсь повторить еще раз. Может быть, на этот раз что-нибудь дойдет и до меня. Как известно, материя состоит из атомов. Те же состоят из целой кучи всякой всячины — и яйцеголовые могли бы перечислить эти составные части — но нам достаточно двух основных компонентов: протонов и электронов. В нашей Вселенной, в том числе и на Земле, электроны заряжены неизменно отрицательно, протоны — положительно. Если я не ошибаюсь. К несчастью, по вине наших ученых и астрономов жизнь чертовски усложнилась. Например, только в этом году они открыли какие-то бог знает какие частицы, которые двигаются со скоростью во много раз превышающие скорость света, и это здорово потрясло весь ученый мир, так как все они были уверены на сто процентов, что быстрее света двигаться невозможно. Но тем не менее, это факт. Некоторое время назад два астронома — Дикки и Андерсон — сделали, основываясь на своих вычислениях, необычайное открытие об обязательном существовании положительных электронов. Теперь их существование всемирно признано, и они получили название позитронов. Дальше больше — в Бирили открыли существование антипротонов — электрически противоположных нашим протонам. То, что состоит из позитронов, и называется теперь «антиматерией». И она существует, несмотря на существенные разногласия серьезных ученых. В одном они сходятся: если столкнуть электрон с позитроном, или протон с антипротоном, или обе пары вместе, результатом будет взрыв. Они аннигилируют друг с другом, испуская смертельные гамма-лучи и тепло, уничтожающие жизнь на десятках, а может и сотнях квадратных милях. В этом ученые солидарны. Рассчитано, что если только два грамма антиматерии ударят в нашу планету со стороны, противоположной Солнцу, то Земля, если не развалится при взрыве, будет вытолкнута с орбиты на Солнца.

— Восхитительная перспектива, — буркнул Ринфилд, — но для меня это звучит как сказка.

— Для меня тоже. Но я должен верить тому, что говорю. И даже больше, я начинаю этому действительно верить.

— Понимаю. А на Земле нет хоть немного этой гадости?

— Конечно, нет! Ведь оно аннигилирует с любым веществом, с которым приходит в соприкосновение.

— Тогда откуда оно возьмется?

— Откуда я, черт возьми, могу знать? — Фосетт не собирался выходить из себя, но ему не нравилось продираться сквозь дебри познания. — Мы думаем, что существует только наша Вселенная. А откуда мы это знаем? Может быть, где-то есть еще одна Вселенная, а, может быть, их много. И в соответствии с последними гипотезами ученых, если существуют такие вселенные, то почему бы некоторым из них не состоять из антиматерии! Фосетт мрачно помолчал. — Думаю, что если там есть свои яйцеголовые, то они считают, что это именно мы состоим из антиматерии. Конечно, может и в нашу Вселенную заложен бесовский материал в момент ее создания. Что вы на это скажете?

— Вся эта антиматерия — теоретический бред. Это всего лишь гипотеза.

Теоретические просчеты и все. Нет доказательств, полковник Фосетт, заявил Бруно.

— Думаем, что есть, — улыбнулся тот. — Простите множественное число.

Ведь в совсем недавний период человеческой истории кое-что произошло. Я имею в виду бедствие в, по счастью, малонаселенном районе Сибири в 1908 году. Когда русские ученые начали обследовать этот район через двадцать лет после катастрофы, они обнаружили, что на площади более чем в сто квадратных миль деревья были уничтожены тепловым излучением: не огнем, а мгновенно испепелены, многие окаменели. Если бы этот феномен произошел в другом месте, скажем, в Нью-Йорке или в Лондоне, они бы превратились в мертвые города.

— Где же тут доказательства? — не унимался Бруно. — Мы говорим о доказательствах, полковник.

— Доказательства... Остальные известные катастрофы, имевшие место на Земле от столкновений с предметами из космоса, были все без исключения от метеоритов. Следы, оставленные ими — это не та пустыня, что в Сибири.

Метеориты, упавшие в Аризоне или в Южной Америке, оставляли только кратеры. Существует признанное заключение, что в Сибирь залетела частица антиматерии массой что-то около одной стомиллионной доли грамма.

Последовало длительное молчание, после которого Ринфилд многозначительно произнес:

— Ну, будем считать, что уяснили. От второй лекции стало немного яснее. Итак?

— Несколько лет назад возникло предположение, что русские разгадали секрет получения антивещества, но не смогли удержать его в руках — ну, потому, что антивещество имеет неприятное свойство аннигилировать с любым веществом, с которым вступает в контакт. Создание, хранение и использование его было невозможным. БЫЛО невозможным. А что, если это стало возможным или близко к этому? Страна, владеющая таким секретом, может держать в руках весь мир. Ядерное оружие по сравнению с этим безобидная игрушка для развлечения малышей.

Снова последовала длительная пауза, и вновь ее прервал Ринфилд:

— Вы бы ученые не разглагольствовали бы в таком духе, если бы у вас не было причин верить в существование или возможность существования подобного оружия.

— У меня есть причины верить. Эта возможность нервирует все разведывательные службы мира уже в течение нескольких лет.

— Очевидно, что этот секрет не в наших руках, иначе вы бы не рассказывали нам об этом.

— Очевидно.

— И не в руках такой страны, как Великобритания?

— Это бы нас не беспокоило.

— Потому что в этом случае секрет попал бы в надежные руки?

Бруно взял стакан и отпил содовой.

— Вы имеете в виду выкрасть? — поинтересовался он.

— Просто достаньте. Можно ли называть это воровством, если вы отберете оружие у маньяка?

— Но почему я?

— Потому что у вас уникальные способности. Я не могу обсуждать, каким образом мы собираемся их использовать, пока не получу вашего согласия.

Все, что я знаю, так это то, что мы вполне уверены в существовании только формулы, и в том, что есть один человек, знающий ее и способный ее воспроизвести. И мы знаем, где находится этот человек со своей формулой.

— Где?

— Крау! — без колебаний ответил Фосетт.

Бруно же отреагировал на это так, как и ожидал Фосетт. Лишенным тональности голосом он лишь повторил:

— Крау...

— Крау, ваша старая родина и ваш родной город.

Бруно ответил не сразу. Он повернулся в своем кресле, и спокойно ответил.

— Если я соглашусь, как я туда смогу попасть? Нелегальный переход границы? Парашют?

Фосетт приложил героические усилия и успешно, чтобы не выказать своего торжества. Ринфилд и Бруно — он достал их обоих! Обыденным голосом он проговорил:

— Ничего эффектного и рискованного. Вы поедете с цирком.

На этот раз Бруно, казалось, был ошарашен, поэтому в разговор вмешался Ринфилд:

— Это вполне реально, Бруно. В этом вопросе я дал согласие сотрудничать с правительством. Мы собираемся проделать турне по Европе, в основном, по Восточной. Договоренность уже есть. Они присылают к нам свой цирк, а мы едем к ним.

— Всю труппу?

— Нет, естественно, нет. Это невозможно. Только лучших, — Ринфилд слабо улыбнулся. — Понятное дело, что и ты будешь включен.

— А если я откажусь?

— Мы просто аннулируем турне.

Бруно взглянул на Фосетта.

— Тогда мистер Ринфилд потеряет прибыль. И это будет стоить вашему правительству миллион долларов.

— Нашему правительству. Мы готовы положить за это и миллиард.

Бруно перевел взгляд с Фосетта на Ринфилда, потом обратно на Фосетта и отрубил:

— Я согласен!

— Великолепно. Примите мою благодарность и благодарность вашей страны. Теперь детали...

— Мне не нужна благодарность моей страны, — мрачно, но без обиды, произнес Бруно.

Фосетт попытался поразмышлять над значением его ответа, но сразу же отказался от этого.

— Как вам угодно. Детали, о которых я упомянул, могут и подождать.

Мистер Ринфилд, мистер Пилгрим говорил вам, что мы были бы благодарны, если бы взяли с собой в турне еще двух человек.

— Нет. Выясняется, что мистер Пилгрим не сообщил мне массу вещей.

— Мистер Пилгрим знает, что делает. Не было необходимости обременять вас деталями, пока вы не дали согласия на сотрудничество. Эти двое доктор Харпер и наездница Мария Хопкинс. Это наши люди, весьма нужные для нашего дела. Есть вещи, которые я должен сначала согласовывать с мистером Пилгримом. Скажите, Бруно, почему вы согласились? Должен предупредить вас, что это может быть чрезвычайно опасным делом, а если вас схватят, мы вынуждены будем отречься от вас. Так почему?

Бруно пожал плечами.

— Кто знает? Может быть много причин, которых нельзя объяснить даже самому себе. Может быть, благодарность. Америка приняла меня к себе, когда собственная страна выгнала. Здесь живут люди, которым я хочу отплатить благодарностью. Я знаю, что в стране, где я родился, имеются опасные и безответственные люди, которые без колебания могут применить это оружие, если оно существует. И потом, вы сказали, что я очень подхожу для этого задания. Каким образом, этого я еще не знаю, но если это так, то как я могу позволить другому занять мое место? Не только потому, что он может провалиться, выполняя это задание, но он может даже погибнуть при этом. Я бы не хотел иметь ни того, ни другого на своей совести, — он слабо улыбнулся. — На меня ложится очень большая ответственность.

— А настоящая причина?

— Я просто ненавижу войну...

— М-м-м... Не тот ответ, что я ожидал, но достаточно честный. Фосетт поднялся. Спасибо, господа, за ваше время, за ваше терпение и ваше понимание. Обратно вас отвезут.

— А вы сами? — поинтересовался Ринфилд. — Как вы доберетесь до конторы мистера Пилгрима?

— У нас с хозяйкой полное взаимопонимание. Уверен, что она обеспечит меня каким-нибудь транспортом.

* * *

Фосетт, подойдя к апартаментам Пилгрима — тот жил и работал в одной комнате — достал ключи, но тут же убрал их. Пилгрим не только не запер, но даже плотно не прикрыл свою дверь. Фосетт толкнул дверь и вошел внутрь.

Первой мыслью было, что он несколько погорячился, уверяя Ринфилда в том, что Пилгрим знает, что делает.

Пилгрим лежал на ковре. У того, кто уложил его туда, вероятно, была достаточно большая коллекция кинжалов, так как он даже не потрудился вытащить всаженный по самую рукоять в его шею.

Смерть, по всей вероятности, наступила мгновенно, поскольку на рубашке не было крови. Фосетт присел на колени и взглянул в лицо убитого.

На нем было то же безмятежное спокойствие, что и при жизни. Пилгрим не только не знал, кто его ударил, но он даже не знал, что его ударили.

Фосетт поднялся, подошел к телефону и поднял трубку.

— Доктора Харпера, пожалуйста. Пускай немедленно придет сюда.

* * *

Доктор Харпер не походил на стандартный тип доброго врачевателя, но в другой роли его трудно было представить. В нем было все, что требуется медику. Он был высок, строен, и носил очки. Его внешность была вполне внушительной: этому способствовала седина на висках, а его очки придавали его взгляду особенное выражение. Очки — большое подспорье для врача: пациенту никогда не угадать, здоров он или ему осталось жить всего несколько недель. Одежда на нем была так же безупречна, как и у покойника недельной давности, которого никто не трогал на секционном столе в морге.

Стоя у трупа, он задумчиво смотрел на него. У него была с собой медицинская сумка, но ею он пользоваться не собирался.

— Итак, это все, что вы знаете о сегодняшнем вечере? — спросил он.

— Все.

— Ринфилд? В конце концов, он единственный, кто знал. До этого вечера, я имею в виду.

— До этого вечера он не знал многих деталей. И у него не было возможностей, ведь он был со мной.

— Существуют еще сообщники.

— Ерунда! Подождите до встречи с ним. Его досье безупречно. Не думайте о нем так, ведь Пилгрим потратил на него столько дней. Его патриотизм вне сомнений. Меня не удивит, если у него на груди окажется татуировка «Боже, спаси Америку!» Однако, как вы считаете, он успеет вовремя подготовить свой цирк, вернее, большую часть его, к поездке в Европу, если это понадобится?

— Не очень, вероятно, при данных обстоятельствах.

— Я полагаю, что сюда стоит вызвать Бруно. Чтобы показать, на что именно он идет. И мы немедленно должны известить Адмиралтейство. Не займетесь ли вы этим, пока я вызову Баркера и Мастерса?

Доктор Харпер все еще висел на телефоне, когда прибыли Баркер и Мастерс.

— Доставьте сюда Ринфилда и Бруно, — произнес Фосетт. — Скажите им, что они срочно нужны, но ничего не сообщайте о случившемся. Проведите их через черный ход. И побыстрей!

Фосетт прикрыл за ними дверь, но запирать ее не стал. Харпер повесил трубку.

— Мы скроем это. По данным Адмирала, единственного, кто был в курсе дела, у Пилгрима нет близких родственников, поэтому для всех он скончался от инфаркта, клянусь Гиппократом! Адмирал скоро прибудет.

Фосетт мрачно заметил:

— Думаю, что должен прибыть. И будет очень счастлив от всего этого.

Пилгрим был у него как бельмо на глазу, и не для кого не секрет — основной претендент на кресло Адмирала. Ну, ладно, надо пригласить пару ребят, чтобы они поискали тут отпечатки пальцев, хотя вряд ли они тут что-то найдут.

— Вы так уверены?

— Да. Тот, кто хладнокровно оставляет орудие убийства на месте преступления, должен быть весьма уверен в себе. А вы заметили, что он лежит ногами к двери?

— Ну и что?

— То, что тело так близко к двери, без сомнения, доказывает, что Пилгрим сам открывал дверь. А повернулся бы он спиной к подозрительному человеку? Как бы там ни было, убийца был человеком Пилгрима, которого он не только знал, но и доверял.

Фосетт был прав. Два эксперта, пришедшие со своими коробочками, ничего не обнаружили. Те места, где наверняка должны были быть отпечатки пальцев — рукоятка кинжала и дверная ручка — были тщательно протерты. Они уже собирались уходить, когда в комнату без стука вошел мужчина.

Адмирала можно было принять за любимого дядюшку или даже за преуспевающего фермера, или, наконец, за того, кем он был — флотского адмирала в отставке. Дородный, краснолицый, с шевелюрой цвета перца с солью. Он излучал властность и выглядел лет на десять моложе своих 55 лет.

Адмирал уставился на труп, лежащий на полу, и все его показное добродушие мигом покинуло его. Он резко повернулся к Харперу:

— Причину смерти уже установили? Сердце, конечно...

Доктор покачал головой.

— Тогда сделайте это и отправьте тело Пилгрима в морг.

— Нам бы немного подождать, сэр. Я имею в виду морг. Тут должны подойти два человека — владелец цирка и наш последний новобранец. Я убежден, что они непричастны к этому, но очень интересно понаблюдать за их реакцией. Ну и посмотреть, останутся ли они с нами после этого, — закончил Фосетт.

— Какие гарантии вы можете дать, что они, выходя отсюда, тут же не бросятся к ближайшему телефону? Ни одна газета страны не упустит такую сенсацию.

— Вы думаете, мне это не пришло в голову, сэр? — в голосе Фосетта появились сердечные нотки. — Гарантий нет. Это всего лишь мое мнение.

— Пусть будет так, — миролюбиво проронил Адмирал, чтобы как-то извиниться. — Хорошо. — Он замолк, но чтобы вернуть свои позиции, добавил:

— Надеюсь, они не будут стучаться и входить через переднюю дверь?

— Баркер и Мастерс проведут их через черный ход.

Как будто по сценарию, в дверях появились Баркер и Мастерс, пропуская впереди себя Ринфилда и Бруно. Фосетт понимал, что Адмирал и Харпер так же внимательно взирают на их лица, как и он сам. Понятно, что ни Бруно, ни Ринфилд не смотрели на них. Когда видишь возле своих ног покойника, то глаза по сторонам бегать не будут. Как и следовало ожидать, Бруно почти никак не среагировал на увиденное: у него лишь слегка сузились глаза и крепко сжались губы, но реакция Ринфилда превзошла все ожидания: кровь отхлынула у него от лица, сделавшегося мертвенно-бледным, он приложил дрожащую руку к сердцу, как бы проверяя достаточно ли он жив, и какое-то время казалось, что он вот-вот попятится и упадет. Через три минуты — три минуты, в течение которых Фосетт упрекал себя в том, что он мало знает Ринфилд сидел со стаканом бренди в руках и продолжал дрожать. Бруно от предложенного успокоительного средства отказался. Молчание прервал Адмирал:

— У вас в цирке есть враги?

— Враги? В цирке? — Ринфилд явно был захвачен врасплох. — Слава Богу, нет. Вам это покажется странным, но мы действительно одна большая счастливая семья.

— Враги в другом месте?

— Каждый преуспевающий человек имеет недоброжелателей. Разного пола и разного рода. Ну, тут и соперничество, и конкуренция, и зависть. Но враги?

— он почти с ужасом взглянул на тело Пилгрима и содрогнулся. — Таких у нас нет.

Ринфилд минуту помолчал, затем взглянул на Адмирала с выражением близким к обиде, и когда снова заговорил, в его голосе слышалась дрожь:

— А почему вы задаете мне подобные вопросы? Меня они не убили. Они убили мистера Пилгрима.

— Есть взаимосвязь, Фосетт?

— Есть. Я могу говорить прямо, сэр?

— Я ведь уже извинялся.

— Ну, есть телефонные кабины и безответственные редакторы...

— Не валяйте дурака. Я уже за это извинялся.

— Да, сэр, — Фосетт покопался в памяти, но извинений не припомнил. Но на этом не стоило заострять внимание. — Как вы сказали, сэр, взаимосвязь есть. А так же имеется и утечка информации, и она может быть где-то в нашей организации. Как я говорил, сэр, и как я объяснял этим господам, совершенно ясно, что Пилгрим был убит кем-то хорошо ему знакомым. В этой утечке не должно быть ничего специфического — только вы, Пилгрим, доктор Харпер и я знали о действительных целях. Но кроме того, об этом могли догадываться еще целый ряд людей: эксперты, телефонисты и шоферы нашей организации, знающие о наших регулярных контактах с мистером Ринфилдом.

Трудно разыскать разведывательную или контрразведывательную организацию в мире, в чьи ряды не затесался бы вражеский агент, который при известных обстоятельствах может поставить себя вне подозрений. Не такой уж большой секрет, что мистер Ринфилд планирует турне по Европе, и сравнительно легко можно выяснить, что Крау тоже попал в список городов. Ну, а в Крау, как известно, находятся джентльмены, ответственные за важные научные исследования. Совпадение совпадением, но явная связь с ЦРУ — это слишком.

— Поэтому они убили Пилгрима? Как предостережение?

— В своем роде да, сэр.

— Не могли бы вы поподробнее, Фосетт?

— Хорошо, сэр. Без сомнения, это было предостережение. Мы имеем дело с умными людьми, а не безрассудными. Смерть Пилгрима подтвердила этот факт. И это не только предостережение. Это убийство — смесь приглашения и вызова. Это предостережение, которое хотели бы видеть отклоненным. Если они нас считают крестными отцами будущего турне мистера Ринфилда и если, несмотря на смерть Пилгрима, в которой, как они никоим образом не сомневаются, мы обвиним их, мы все же организуем турне, значит, нам это чрезвычайно выгодно и необходимо. Решающие доказательства они надеются получить в Крау. И тогда мы будем дискредитированы в международном масштабе. Представьте себе, если сможете, какую сенсацию вызовет высылка из страны целого цирка. Представьте себе, какой сокрушительной силы оружие попадет в руки Востока для будущих переговоров. Мы станем международным посмешищем, мы потеряем доверие в мире, станем объектом насмешек как на Востоке, так и на Западе. Случай с У-2 Гарри Пауэрса — детская шалость по сравнению с этим.

— В самом деле. Скажите мне, а где, по вашему мнению, можно искать эту кукушку в гнезде ЦРУ?

— Понятия не имею.

— Доктор Харпер?

— Полностью согласен. Шансов нет. Это означает прикрепить наблюдателей за несколькими сотнями служащих этого здания, сэр...

— А кто будет наблюдать за наблюдающими? Ведь вы именно это имеете в виду?

— Вы прекрасно меня поняли, сэр.

— Увы, — Адмирал залез во внутренний карман, вытащил оттуда карточки и протянул их Бруно и Ринфилду. — Если я вам понадоблюсь, позвоните по этому телефону и попросите Чарльза. Еще раз сожалею, но ваши рассуждения, Фосетт, верны. Другого объяснения не придумать. Тем не менее, этот секрет должен быть в наших руках. Надо придумать что-нибудь хитроумное.

— Ничего другого не придумаешь, сэр, вздохнул Фосетт.

— Ничего другого не придумать, — согласился Харпер.

— Ничего другого не придумаешь. Или Бруно или ничего, — кивнул Адмирал.

Фосетт покачал головой:

— Бруно и цирк, или ничего.

— Посмотрим, — Адмирал внимательно взглянул на Ринфилда. — Скажите, считаете ли вы эту фантастическую идею реальной?

Ринфилд поднял стакан с бренди. Он уже успокоился и его рука больше не дрожала.

— Честно говоря, нет.

— Я вас понимаю. Могу ли я считать, что вы переменили свою точку зрения?

— Не знаю. Сейчас я ничего не знаю, — он отвел взгляд в сторону. Бруно!

— Я готов, — голос Бруно был ровным, без оттенков драматизма.

— Если я поеду, то поеду один, Пока я не знаю, как я туда попаду, не знаю пока, что буду делать, когда попаду туда, но поеду.

Ринфилд вздохнул. — Пусть будет так, — улыбнулся он. — Мужчина должен быть твердым в своих поступках. Новоиспеченный американец пристыдил американца в пятом поколении.

— Благодарю, мистер Ринфилд, — Адмирал с любопытством взглянул на Бруно. — Вам тоже спасибо. Скажите мне, что заставляет вас ехать туда?

— Я уже говорил об этом мистеру Фосетту. Ненавижу войну!

* * *

Адмирал ушел. Доктор Харпер тоже. Ушли Ринфилд и Бруно, а Пилгрима унесли: в трехдневный срок он будет похоронен со всеми почестями, но о причине его смерти никто не узнает. Обычное явление среди тех, кто занимается разведкой и контрразведкой, и чья карьера неожиданно подходит к концу. Фосетт мерил тяжелыми шагами комнату, когда зазвонил телефон. Он мгновенно снял трубку.

Голос в трубке был хриплым и испуганным.

— Фосетт? Фосетт? Это вы, Фосетт?

— Да. А кто это?

— Не могу сказать по телефону. Вы, черт побери, отлично знаете кто, голос настолько дрожал, что его невозможно было опознать. — Ради бога, приезжайте сюда, случилось нечто ужасное!

— Что?

— Приезжайте! — умолял голос. — И, ради Бога, один. Я в своем кабинете, в цирке.

Телефон замолчал. Фосетт потряс трубку, но без успеха. Он бросил трубку, вышел из комнаты, запер за собой дверь, добрался на лифте до подземного гаража и направился к цирку.

Цирковая иллюминация, за исключением подсветки, была погашена — было уже поздно. Фосетт вылез из машины и направился к зверинцу, где у Ринфилда был маленький кабинетик. Здесь было достаточно светло. Кругом не было никаких признаков жизни, что весьма удивило Фосетта, но он тут же сообразил, что ни один здравомыслящий человек не будет находиться среди слонов и львов. Не потому, что их трудно заставить слушаться, но и просто находиться рядом с ними весьма затруднительно. Почти все животные лежали и спали, и только слоны, спящие или нет, стояли, привязанные за одну ногу, постоянно раскачивались из стороны в сторону, а в одной большой клетке без устали метались 13 тигров и без всяких причин рычали.

Он направился к кабинету Ринфилда, но потом в недоумении остановился, заметив, что в его единственном окне не было света. Фосетт подошел и толкнул дверь. Она не была заперта.

Он открыл ее и вошел, и свет померк у него в глазах.

Глава 3

Не удивительно, что Ринфилд, из-за выпавших на его долю хлопот и приключений, плохо спал в эту ночь. Наконец, в пять часов он не выдержал и поднялся. Побрившись и приняв душ, он оделся и на трамвае направился в свой зверинец. Это было для него обычным явлением. Когда он был чем-то недоволен или расстроен, он проводил время в цирке, так как любил его и проводил там больше времени, чем где-либо. Взаимоотношения между ним и животными все больше и больше налаживались по сравнению с тем, что было между ним и студентами-экономистами, на обучение которых он потратил лучшие годы своей жизни. Кроме того, он мог скоротать время с ночным сторожем Джонни, который, несмотря на разницу в их положении, был его близким другом и доверенным лицом. Больше ни с кем секретничать Ринфилду не хотелось.

Но Джонни нигде не было, а ведь он был не из тех, кто спит на работе.

Вначале с легким недоумением, затем с возрастающим беспокойством, он принялся за тщательные поиски и, наконец, обнаружил его в темном углу.

Джонни был тщательно связан. Во рту его торчал кляп, но он был жив и очень зол. Ринфилд вытащил кляп, развязал Джонни и помог старику подняться на дрожащие ноги. Жизнь в цирке научила Джонни массе всяких непечатных выражений, и он не выбирал эпитетов для излияния своих чувств, когда его освободил Ринфилд.

— Кто это сделал? — возмутился он.

— Не знаю, босс. Для меня это загадка. Я ничего не видел и ничего не слышал, — Джонни осторожно потер затылок. — Как будто мешком с песком...

Ринфилд осмотрел его загривок. Там был синяк и кровоподтек, но кожа была цела. Ринфилд обнял Джонни за подрагивающие плечи.

— Действительно, мешок с песком. Пошли, посидим в кабинете. У меня там есть кое-что, чтобы привести тебя в чувство, затем сообщим в полицию.

Они уже были на полпути к кабинету, когда плечи Джонни дрогнули и он прошептал странным голосом:

— Мне кажется, что мы сможем сообщить полиции нечто более важное, чем удар мешком с песком, босс.

Ринфилд вопросительно посмотрел на него, затем перевел свой взгляд туда, куда в ужасе уставился Джонни.

В клетке с тиграми лежали страшно изуродованные останки того, что недавно было человеком. На нем остались жалкие лохмотья, и лишь по иконостасу нашивок Ринфилд опознал в них то, что осталось от полковника Фосетта.

Он как зачарованный в ужасе наблюдал за продолжающейся сценой цирковые рабочие, артисты, полицейские в форме и детективы в штатском болтались по зверинцу, чрезвычайно занятые разгадкой происшедшего.

Санитары унесли останки Фосетта, бросив их на носилки. В маленькой группке, стоявшей отдельно от других, находились Мальтус — дрессировщик тигров, Бейбацер — укротитель львов, и Бруно — трое вошедших в клетку и вытащивших куски Фосетта. Ринфилд повернулся к Адмиралу, которому он позвонил первому, и который с самого прибытия не побеспокоился объяснить свое присутствие или кто он такой, и никто из полицейских не обратился к нему за разъяснениями, но это и понятно. Кое-кто из полицейских чинов приказал: «Не подходите к этому человеку».

— Боже мой, кто мог сделать такую ужасную вещь, сэр? — спросил Ринфилд.

— Очень сожалею, мистер Ринфилд, — это было нехарактерно для Адмирала сожалеть о чем-либо. — Извините за все. Извините за Фосетта, одного из способнейших моих заместителей и чудесного человека. Извините за то, что я вовлек вас в эту страшную историю. Это такой род рекламы, без которой обошелся бы любой цирк.

— Черт с ней, с рекламой! Кто, сэр, кто?

— Мне нужно извиниться и за себя, — Адмирал тяжело пожал плечами. Кто? Вероятно, тот же самый или те же самые, кто ликвидировал Пилгрима, если ваши предположения кто они аналогичные моим. Одно можно сказать с уверенностью, что они — кто бы они ни были — знали, что он придет сюда, иначе им не нужно было бы заставлять молчать сторожа, который должен благодарить судьбу, что не оказался в клетке вместе с Фосеттом. Возможно, это был ложный телефонный звонок. Это мы скоро узнаем. Я это проверю.

— Что проверите?

— Все звонки в нашу резиденцию, за исключением, конечно, специальных, которые записываются. По счастью, через несколько минут мы получим эту запись. А пока мне хотелось бы поговорить с теми тремя, которые вытащили части Фосетта из клетки. Как я понимаю, один из укротитель тигров. Как его зовут?

— Мальтус. Но... но он вне подозрений.

— В этом я не сомневаюсь, — Адмирал старался быть спокойным. — Вы думаете, что таинственные убийства могут быть раскрыты, если задавать вопросы лишь подозрительным лицам? Пожалуйста, приведите его сюда.

Мальтус, темноглазый болгарин с открытым лицом, был глубоко расстроен. Адмирал мягко обратился к нему со словами:

— Не надо так сильно переживать.

— Это проделали мои тигры, сэр.

— Похоже, они бы сделали то же самое с любым, за исключением вас.

Так?

— Не знаю, сэр. Если человек будет лежать спокойно, то не думаю, — он заколебался. — Ну... при определенных обстоятельствах могут.

Адмирал спокойно выжидал, и Мальтус продолжил:

— Если их спровоцируют. Или...

— Да?

— Если учуют кровь.

— Вы в этом уверены?

— Конечно, он уверен, — Адмирал, не знающий о чрезвычайной привязанности Ринфилда к своим людям, был удивлен резкости его тона. — Что вы думаете, сэр? Мы кормим их кониной и говядиной, а это сырое, пахнущее кровью мясо. Тигры сразу же рвут его на куски зубами и когтями. Вы когда-нибудь видели тигров за обедом?

Подумав, Адмирал мысленно представил себе картину гибели Фосетта и внутренне содрогнулся.

— Нет, не видел, и сомневаюсь, чтобы хотел видеть, — он опять повернулся к Мальтусу. — Итак, он мог быть живым — в сознании или без ведь кровь не течет, если человек мертв и брошен в клетку?

— Вполне возможно, сэр. Но теперь вы не найдете следов от ударов тяжелым кинжалом.

— Пожалуй, что так. Вы нашли дверь запертой снаружи. А это можно сделать изнутри?

— Нет. Изнутри можно закрыть ее на засов.

— Это что, достаточно сложное устройство?

Мальтус впервые чуть улыбнулся.

— Только не для укротителя, сэр. Когда я вхожу в клетку, я снаружи проворачиваю ключ и оставляю его там. Зайдя внутрь, запираю дверь на засов — не могу рисковать, что дверь распахнется или ее откроет один из тигров.

— Он улыбнулся еще раз и снова не очень весело. — Это может быть полезным и для меня. Если что-то не ладится, я отодвигаю засов, выскакиваю из клетки и запираю ее на ключ снаружи.

— Спасибо. Не могли бы вы попросить своего приятеля...

— Генрих Бейбацер, сэр. Укротитель львов.

— Мне бы хотелось поговорить с ним.

Мальтус уныло ушел, а Адмирал произнес:

— По-моему, он очень переживает.

— Еще бы! — вновь резкость тона Ринфилда резала Адмиралу слух. — Он не только чувствует личную ответственность, но и обеспокоен тем, что его тигры впервые ощутили вкус человеческого мяса. Как вы понимаете, сам Мальтус сделан из такого же материала.

— Об этом я не подумал.

Адмирал задал Бейбацеру несколько ничего не значащих вопросов, и затем пригласил Бруно. Когда тот подошел, Адмирал сказал:

— Собственно, по-настоящему мне были нужны только вы. Двое других были лишь прикрытием — за нами смотрят как циркачи, так и полиция.

Некоторые полицейские считают, что я очень важный полицейский чиновник, другие, что я из ФБР. Ну, и оставим им то, что они воображают. Ужасная история, Бруно, очень ужасная. Она показывает, что бедняга Фосетт был прав, нас толкают к тому, чтобы мы в отчаянии полезли в Крау. Что касается меня, то я уже зашел далеко. Но кто знает, кто окажется следующим? Я не знаю, право, никто не имеет права просить вас продолжать участвовать в этом страшном деле. Есть предел и патриотизму — у Пилгрима и Фосетта его было предостаточно, не так ли? Отныне вы свободны от всех обязательств, которые вы взяли на себя.

— Говорите только за себя, — тон Ринфилда изменился. Это задело его и становилось его личным делом. — Погибли два хороших человека. Вы хотите, чтобы их гибель оказалась напрасной? Я еду в Европу.

Адмирал заморгал и взглянул на Бруно.

— А вы?

Бруно молча бросил на него быстрый взгляд.

— Ладно, — Адмирал был несколько ошарашен. — Если вы готовы идти на риск, что же, я готов принять вашу жертву. Да, это эгоизм с моей стороны, но нам отчаянно нужны эти сведения. Я не буду пытаться вас благодарить, честно говоря, я не знаю как это сделать. Но единственное, чем я смогу вас обеспечить, так это безопасность. Я приставлю к вам пятерку лучших своих людей, скажем, в качестве представителей прессы, а когда вы будете на борту корабля...

В этот момент его прервал Бруно.

— Если вы приставите к нам своих людей, то никто никуда не поедет, в том числе и я. А из того, что мне рассказали, хотя я до конца в этом не разобрался, если не поеду я, то и другим ехать незачем. Исключением является доктор Харпер, за которого поручился покойник. Лучшего порекомендовать вы не сможете. Что касается других ваших людей, то кто, как вы думаете, прикончил Пилгрима и Фосетта? Без поддержки у нас больше шансов на успех.

Бруно резко повернулся и вышел. Адмирал посмотрел ему вслед, испытывая на миг недостаток в словах, но от необходимости комментариев его спасло появление полицейского сержанта с небольшой черной коробочкой. В это время к Чарльзу вернулся его обычный цвет лица, и успокоившийся Ринфилд понял, что это человек, который быстро уравновешивал нервы.

— Это запись? — спросил Адмирал и, когда сержант кивнул, добавил: Можно воспользоваться вашим кабинетом, мистер Ринфилд?

— Конечно, — он оглянулся, — но лучше не здесь, а в поезде. Тут слишком много посторонних.

Когда за ними закрылась дверь кабинета, Ринфилд осведомился:

— Что вы ожидаете услышать?

— Ваш голос.

Ринфилд изумился, а Адмирал уточнил:

— Или что-то похожее на ваш или на голос Бруно. В цирке Фосетту были знакомы лишь ваши голоса, ни на чьи другие он бы сюда не пришел.

Они прослушали запись, после чего Ринфилд спокойно заметил:

— Это не мой голос. Вы сами понимаете, что не мой.

— Мой дорогой Ринфилд, а я и не думал, что это будете вы. Но я вынужден был прослушать это дважды, чтобы убедиться. Когда человек говорит так быстро и в отрывистой манере, в его голосе появляются необычные тона.

Этому может способствовать кусок шелка, положенный на микрофон трубки. Я не виню беднягу Фосетта за то, что позволил себя одурачить, особенно если учесть, что мысли его в это время были заняты другим. Но, черт побери, какое все-таки великолепное подражание, — Адмирал смолк, задумался и внимательно взглянул на Ринфилда. — Чтобы я лучше знал и был уверен, да и вы тоже — никого из моих людей не знаете и ни с кем не разговаривали, так?

— Ринфилд кивнул. — Тогда этот звонок сделал тот, кто досконально знал ваш голос и изучил его.

— Абсурд! Если вы предполагаете...

— Прежде всего, я боюсь того, что предполагаю. Послушайте, если могут проникнуть в нашу организацию, то не думаете ли вы, что в ваш чертов цирк нельзя проникнуть? В конце концов, у вас работают люди 25 национальностей, а у меня только одной.

— Вы — ЦРУ. Все хотят просочиться в ЦРУ. А кому нужно внедрятся в безвредный цирк?

— Никому. Но в глазах этих безбожников вы не безвредный цирк, вы филиал ЦРУ, и поэтому вполне созрели для внедрения. Не позволяйте вашему патриотизму затмевать вашу проницательность. Давайте послушаем запись еще раз. Только на этот раз не слушайте свой голос, слушайте чей-то другой. Я предполагаю, что вы знаете голоса всех, кто служит в вашем заведении. И чтобы сузить поле поисков, вспомните, что многие из ваших людей говорят с иностранным акцентом. Это голос англосакса, возможно американца, хотя я и не могу быть уверенным в этом.

Они прослушали запись еще четыре раза и в конце концов Ринфилд покачал головой.

— Ничего определенного. Очень сильные искажения.

— Благодарю, сержант, вы свободны. — Когда сержант удалился, Адмирал принялся быстро расхаживать по кабинету, затем довольно кивнул головой. Какая представительная мысль. Чудесная мысль! Соединительное звено между моим полем деятельности и вашим.

— Вы дьявольски уверены.

— Я дьявольски уверен в одном: человек моего круга скорее махнет рукой на поиски, чем решится открыть клетку с тиграми.

Ринфилд подтверждающе кивнул. В свою очередь должен заметить, что тоже думал об этом.

— Ладно... Что будем делать дальше? Вы под вражеским контролем, моя карьера под угрозой, — он уныло замолчал, но потом поглядел на собеседника и продолжил:

— А когда все это закончится, моей карьере станет еще хуже.

— Думаю, что мы уладим это, — в голосе Ринфилда послышалась привычная уверенность. — Вы слышали, что я сказал в цирке, вы слышали, что сказал Бруно. Мы едем.

Адмирал задел боком стул при ходьбе по кабинету, и раздраженно проговорил:

— Ваши позиции с прошлого вечера заметно изменились, точнее, стали заметно тверже.

— Мне кажется, что вы не совсем ясно меня поняли, сэр, — Ринфилд успокоился. — В цирке моя жизнь, вся моя жизнь. Кто тронул мой цирк трогает меня и наоборот. У нас имеется одна козырная карта.

— И я ее упустил?

— Бруно еще чист.

— Это я учел, и чтобы это так и оставалось, я хотел бы ввести в ваше окружение девушку. Ее зовут Мария Хопкинс, и хотя я ее не очень хорошо знаю, доктор Харпер рекомендовал мне ее как блестящего оперативника, а ее преданность не вызывает сомнений. Они с Бруно должны закрутить любовь. Что может быть естественней? — Адмирал печально улыбнулся. — Будь я лет на 20 моложе, я сказал, что нет ничего проще. Она действительно довольно-таки красива. Таким способом она сможет держать связь с Бруно, с вами, с Харпером, а во время вашего отъезда со мной, не вызывая подозрений. Может быть, ее устроить в качестве наездницы? Это был идея Фосетта.

— Невозможно. Она может считать себя хорошей наездницей, она может быть действительно хорошая наездница, но в цирке нет места любителям, кроме того, все сразу поймут, что она не настоящая циркачка, а это самый лучший способ привлечь к себе внимание, — Ваши предложения?

— Да, Фосетт упоминал о такой возможности в том ужасном борделе, куда он нас привез, и я продумал этот вариант. Моя секретарша через несколько недель выходит замуж за чудака, не любящего цирка, поэтому она уходит. Об этом известно всем. Пусть Мария станет моим новым секретарем. Самая естественная причина быть в постоянном контакте со мной, а через меня с вашим доктором и Бруно. И все без лишних вопросов.

— Нет ничего лучше. А теперь я хочу, чтобы завтра поместили объявление, что вам необходим врач для сопровождения вашего цирка в турне по Европе. Я понимаю, что это не самый лучший способ найма нормального медика, но у нас нет времени. Кроме того, необходимо сделать так, чтобы всем было ясно, что вы подобрали доктора не имея никого конкретно на уме, что ваш выбор был сделан случайно. Вы можете побеседовать со многими, чтобы создалась видимость конкуренции, но выберете Харпера. Он не практиковался в медицине уже много лет, хотя можно утверждать, что он прекрасный разведчик. В это меня заставили поверить Пилгрим и Фосетт, Адмирал сделал раздраженный жест. — Не все повторяется трижды. Фортуна изменчива. Те двое знали цену риска. Харпер тоже. Кроме того, он ни в чем не может подозреваться. Между ним и цирком не было никакой связи.

— А вам не приходит в голову, что они могут проверить его окружение?

— А приходит ли вам на ум, что я мог бы иметь лучшего хозяина и лучше управлять цирком, чем вы?

— Хорошо, но все же...

— Есть два момента. Проверять Харпера у них не больше причин, чем проверять кого-либо из ваших служащих. Его прикрытие безупречно: он консультант в Бельведере. Более высокой квалификации и опыта у других претендентов нет. Естественный выбор. Вы с радостью его берете.

— Но у него нет практики...

— Он занимался больными в госпитале. В одном из отделений нашего учреждения.

— Для ваших людей нет ничего святого!

— Согласен. Как скоро вы приготовитесь выехать в Европу?

— Куда?

— В Европу...

— У нас есть много предварительных контрактов, но это не проблема.

Еще три дня мы даем представления здесь, затем еще три дня на Восточном побережье.

— Аннулируйте их!

— Аннулировать? Это невозможно! Я имею в виду, что все приготовления уже проделаны, помещения забронированы, подготовлена реклама, проданы тысячи билетов.

— Компенсация, мистер Ринфилд. Вам все возместят по самым великолепным расценкам. Подумайте о подходящей цифре, и завтра же мы перечислим всю сумму на ваш счет в банке.

Ринфилд только что не поднял руки, но по его физиономии было ясно, что он готов это сделать.

— Но мы и в будущем намереваемся заключать здесь контракты. У нас тут хорошие связи.

— Удвойте цифру, о которой подумали вначале. А контракты аннулируйте.

Теплоход будет подготовлен для вас в Нью-Йорке через неделю. Когда вы свяжетесь с Харпером, он организует прививки. Если возникнут трудности с визами, мы вам немного поможет. Я не ожидаю затруднений со стороны посольств и консульств тех стран Восточной Европы — они умирают от желания заполучить вас. Я буду сегодня вечером у вас на представлении.

Очаровательная мисс Хопкинс будет тоже, но не со мной. Пусть кто-нибудь, но не вы сами, встретят ее.

— У меня есть весьма сообразительный приятного вида племянник. Так что...

— Чудесно! Ему ничего не говорите. Путь он побудет гидом, пока новая секретарша знакомится с местом своей будущей работы. Пусть она познакомится с некоторыми вашими знаменитостями, прежде всего, конечно, с Бруно. Дайте ему знать об этом.

* * *

Генри Ринфилд внешне скорее походил на сына Теско Ринфилда, чем на племянника. У него были такие же темные глаза, такое же приметное лицо, та же интеллигентность. Если бы он был так же умен, как его дядя, то вырывался из списка посредственностей, но был достаточно сообразителен, чтобы не сталкиваться с трудностями, сопровождая Марию Хопкинс за кулисы цирка. За это время, что-то около часа, он практически забыл Или Лигуэр, с которой был помолвлен, и был скорее удивлен, когда через час впервые вспомнил о ней — он редко проводил более десяти минут, не вспоминая ее но угрызений совести при этом не испытывал.

У Мэри Хопкинс была хорошенькая фигурка, длинные темные волосы, великолепные темные глаза и необыкновенная манера смеяться и улыбаться.

Она совершенно не походила на сотрудника разведки, и это могло быть причиной того, что Харпер так высоко ценил ее.

Генри, без всякой к тому необходимости, вел ее под руку, показывая ей животных, представил ей Мальтуса и Бейбацера, которые готовили животных к выходу на арену. Мальтус был обаятелен и грациозен, и пожелал ей всего самого приятного. Бейбацер, хотя и был достаточно вежлив, но как быть галантным он не знал, и поэтому ничего не пожелал.

Затем Генри отвел ее в сторону, туда, где звучали тяжеловесные шлепки. Там находился играющий огромными шарами Кан Дах. Выглядел он как всегда внушительным и мощным. Он взял ее маленькую ручку в свою огромную лапу, широко улыбнулся и объявил ей, что она самый лучший доброволец, прибывший в цирк с тех пор, как несколько лет назад он сам сюда прибыл, и пожелал ей счастливого пребывания здесь. Он всегда был большим юмористом, хотя никто с уверенностью не мог сказать — то ли это от здоровой натуры, то ли потому, что несколько лет назад он был вынужден скрывать свою неприязнь к окружающим.

Макуэло, мексиканский мастер метания ножей, стоял за перегородкой и благосклонно смотрел, как молодые и не очень молодые зрители кидают ножи в движущиеся мишени. Наконец, он вышел из-за перегородки и в течение нескольких секунд сбил шесть целей, показывая публике, что это очень просто. Он приветствовал Марию со всем своим латиноамериканским темпераментом, и предложил себя к ее услугам на все время пребывания в цирке.

Чуть позже ее серьезно, но дружелюбно приветствовал Рон Росбак специалист по лассо. Он поразил ее тем, что когда она повернулась и стала двигаться к выходу, вокруг ее тела замелькали кольца веревки, но не коснулись ее. Она повернулась к нему, подарила обаятельную улыбку, и он перестал быть серьезным.

Бруно уже собрался выходить из своей маленькой гримерной, когда в нее вошли Генри и Мария. Он был одет в одежду китайского мандарина и выглядел весьма внушительно. Генри представил их друг другу, и Бруно оценивающе посмотрел на девушку. Как обычно, его мысли было прочитать практически невозможно, но он улыбнулся ей — сравнительно редкий жест для него, но очень меняющий его лицо.

— Добро пожаловать в цирк. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет долгим и счастливым.

— Спасибо, — обворожительно улыбнулась она в ответ. — Почту за честь.

Вы... вы звезда?

Бруно указал на небо:

— Все звезды там, мисс Хопкинс. Внизу только исполнители. Все мы делает то, что умеем.

— Да. Все такие красивые и вежливые.

Генри рассмеялся.

— Ну, мы не только что слезли с деревьев.

Он взял ее под руку и повел к арене. Образ его невесты Иви Лигуэр растаял словно облачко на горизонте.

* * *

В это же время в цирке присутствовал кое-кто, кого нельзя было назвать очень приятным и вежливым, но Адмирала работником цирка не назовешь, а менять свои планы он не собирался. Более того, у него был долгий, утомительный день, и его обычная любезность покинула его.

— Не думаю, что вы как следует выслушали меня, — проговорил Адмирал со зловещей сдержанностью. — Но вы меня выслушали, и этого достаточно.

Так как у служебного входа в цирк освещение было слабым, так как было темно и моросил дождь, а старые глаза уже не так хорошо видели, ночной сторож Джонни не признал Адмирала.

— Вход для публики гораздо дальше. Идите туда.

— Вы арестованы, — произнес Адмирал без всякого выражения. Он повернулся к расплывчатой фигуре позади себя. — Заберите этого парня в ближайший участок. Пусть знает, как препятствовать следствию.

— Полегче, полегче, — Джонни несколько сбавил тон. — В этом нет необходимости... — Он подался вперед и всмотрелся в Адмирала. — Вы ведь тот джентльмен, что был здесь утром, когда у нас были легкие хлопоты?

— Если убийство — это легкие хлопоты, то да. Проведите меня к мистеру Ринфилду.

— Извините, сэр, но я на дежурстве.

— Вас зовут Джонни, не так ли? А завтра хотите здесь дежурить?

Джонни пришлось проводить его к Ринфилду. Их встреча оказалась короткой.

— С визами для турне проблем не будет, — сообщил Адмирал.

— Да? В один день?

— У меня штат в четыре сотни, и среди них достаточно таких, у которых при внимательном рассмотрении можно обнаружить проблески ума. Доктор Харпер прибудет сюда в десять утра. Будьте на месте, пожалуйста. Он сразу подключится к делу. Наша работа и усилия полиции в расследовании убийства Пилгрима и Фосетта ничего не дали. Да я этого и не ожидал. Предвижу, что может случиться еще кое-что, так что будет хорошо, если вы не потеряете бдительность.

— А что может случиться?

— Не знаю. Но могут произойти серьезные события. Далее... Я тут прощупал Джонни, ночного сторожа. Чтобы проверить возможность сотрудничества с ним. Он агрессивен, немного тускловат, но надежен.

— Я доверяю ему до гроба.

— Мы несколько по разному ценим наши жизни. Я выделил шесть человек для патрулирования жилых помещений сегодня ночью. Они не из нашей организации, поэтому на этот счет у вас не должно быть беспокойства. Они будут дежурить здесь по ночам до тех пор, пока вы не уедете, что, между прочим, произойдет через пять дней.

— Зачем мне это? Мне не по душе такие штучки.

— Честно говоря, неважно, нравится вам это или нет, — устало улыбнулся Адмирал, чтобы смягчить свои слова. — С того момента, когда вы согласились на наше предложение, вы выполняете приказы правительства.

Патрулирование необходимо, как мера безопасности. А Джонни я хочу использовать в роли сторожевой собаки.

— А для чьей это безопасности?

— Бруно, Марии, Харпера и вашей.

— Моей? Я в опасности?

— Если по правде, то я уверен, что нет. Но ведь если по какой-то причине что-нибудь случится с вами, то ваше турне будет аннулировано, а это совсем не устраивает наших друзей. Но чем черт не шутит...

— И вы считаете, что патрулирование поможет?

— Да. В таком близком окружении, как ваше, об их присутствии станет известно всем уже через час. Объясните это тем, что полиция получила угрозы по адресу вашего коллектива. Если в него кто-то затесался. Эта новость заставит их притаиться.

— Но ведь вы сказали, что дальнейшие инциденты невероятны, не так ли?

— Я думаю, что души Пилгрима и Фосетта всецело одобрят меня, — сухо проронил Адмирал. — Бруно и Мария уже встретились? — Ринфилд подмигнул. Какова их реакция?

— У Бруно никакой. Если она и есть, то он ее не выкажет. Что касается Марии, то Генри сказал, что она не в восторге.

— Можно сказать, что не впечатлило?

— Да.

— Она смотрит представление?

— Да. С Генри.

— Удивлюсь, если ее не впечатлит.

* * *

— Все еще не впечатляет? — осведомился Генри, не отрывая взгляда от Марии.

Девушка ответила не сразу. Она во все глаза, как зачарованная, как и все остальные десять тысяч зрителей, смотрела, как «Слепые орлы» проделывают немыслимые трюки. В конце представления она с трудом перевела дыхание.

— Невероятно, — прошептала она. — Не верю своим глазам.

— Я и сам с трудом верю в это, а ведь я видел это сотни раз. Первое впечатление может быть ошибочным, так?

— Как ошибочным?

Через полчаса она с Генри уже находилась возле гримерной, когда из нее вышел Бруно, одетый в будничную одежду. Он вернулся к облику, не привлекающему внимания. Бруно остановился, улыбнулся девушке и сказал:

— Я видел вас на представлении.

— С завязанными глазами?

— На низкой проволоке, на велосипеде.

Она удивленно уставилась на него.

— Проделывая такую немыслимую вещь? И у вас остается время разглядывать публику?

— Я должен на чем-то сконцентрировать внимание, — произнес он с дразнящей бравадой. Вам понравилось? — она кивнула и он вновь улыбнулся. Даже «Слепые орлы»? Я, конечно, напрашиваюсь на комплимент.

Мария без улыбки взглянула на него, перевела взгляд вверх и заметила:

— Звезда упала с неба.

После этого она повернулась и ушла. По легкому движению брови невозможно было понять, как отреагировал на это Бруно: позабавился или остался в недоумении.

* * *

Доктор Харпер, выглядевший каждым своим дюймом как высокооплачиваемый консультант, кем он и был, прибыл ровно в десять часов, но ему пришлось ждать Ринфилда более получаса, пока тот разбирался с другими претендентами на место циркового врача, прибывшими еще раньше.

Ринфилд был один, когда в его кабинет постучал и вошел доктор Харпер.

— Доброе утро. Доктор Харпер.

Ринфилд в полном удивлении посмотрел на него и собрался было открыть рот, чтобы проинформировать того, что не забыл его хотя бы потому, что познакомились у трупа Пилгрима, но тут Харпер протянул ему записку, чтобы Ринфилд прочитал ее.

«ЭТОТ КАБИНЕТ МОЖЕТ БЫТЬ С ЖУЧКАМИ. БЕСЕДУЙТЕ СО МНОЙ КАК С ОБЫЧНЫМ КАНДИДАТОМ».

— Доброе утро, — Ринфилд даже не мигнул. — Ринфилд, хозяин цирка.

Затем он приступил к собеседованию. Харпер одновременно слушал и отвечал, и одновременно написал другую записку:

«ЗАКАНЧИВАЙТЕ БЕСЕДУ И БЕРИТЕ МЕНЯ НА РАБОТУ. СПРОСИТЕ МЕНЯ О МОИХ БЛИЖАЙШИХ ПЛАНАХ И ПРИГЛАСИТЕ ОСМОТРЕТЬ ЦИРКОВЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ.»

— Ладно, достаточно, — проговорил Ринфилд. — Я слишком занятый человек, чтобы тянуть с решением. Я беру вас. Честно говоря, когда приходится выбирать между опытным консультантом и молодыми врачами, которые были тут до вас, то выбирать не приходится. Я не так наивен, чтобы думать, что это венец вашей карьеры.

— 12 лет в Бельведере — очень долгий срок.

— Как скоро вы освободитесь, док?

— Уже свободен.

— Чудесно! И каковы ваши ближайшие планы?

— Все зависит от того, как скоро вы отправитесь в турне.

— Дней через пять.

— Времени куча. Сперва, мистер Ринфилд, нужно ваше разрешение на осмотр медицинского хозяйства. Затем мне необходимо просмотреть все паспорта на предмет выяснения, кому понадобятся прививки и вакцинация. Как я понял, за рубеж вы отправляетесь впервые. Боюсь, что некоторым вашим артистам придется отказаться от выступлений в ближайшие дни.

— Все это я могу уладить немедленно. Но вначале я хотел бы, чтобы вы все здесь осмотрели. Когда вы увидите, что взвалили на свои плечи, то, может быть, откажетесь от своего решения.

Мужчины покинули кабинет и Ринфилд повел нового доктора на центральную арену, место, пожалуй, самое уединенное, чем любое другое в миле отсюда.

Тем не менее, Ринфилд поковырял песок носком своего ботинка и внимательно осмотрелся по сторонам, прежде чем спросить:

— Для чего все это?

— Простите эти штучки. Мы не часто к этому прибегаем — все портит наша фантазия. Между прочим, примите поздравления. Вы дали нашей организации чудесного новобранца. Однако, перед самым моим приходом сюда, мы беседовали с Адмиралом и оба одновременно пришли к одному неприятному подозрению.

— Что в моем кабинете жучки?

— Если это так, то многое объясняется.

— Но зачем эти записки, что вы протягивали мне? Почему бы просто не позвонить и не предупредить меня? — Харпер слегка улыбнулся, и Ринфилд постучал себя по голове. — Да, не блестящая мысль. Телефон могут тоже прослушивать.

— Конечно. Через несколько минут вы примете еще одного врача, точнее претендента на роль врача в вашем цирке. Его зовут доктор Морли, и у него будет с собой черный полицейский саквояж. Но он не доктор, он эксперт-электронщик. А в саквояже у него необходимое оборудование для обнаружения жучков. Ему хватит десяти минут, чтобы выяснить этот вопрос.

Через 15 минут, когда Харпер и Ринфилд подошли к кабинету, оттуда вышел темноволосый человек с черным саквояжем. Они прошли в буфет и заняли отдельный столик в углу.

— Два жучка, миниатюрные радиопередатчики. Один в светильнике на потолке, другой в телефоне, — сообщил Морли.

— Значит, я снова смогу спокойно дышать? — поинтересовался Ринфилд.

Никто ему не ответил, и он продолжил не так уж уверенно:

— Я имею в виду, вы их обезвредили?

— Конечно, нет, — ответил Харпер. — Жучки там и останутся, возможно, до вашего возвращения из Европы. Вы думаете, мы хотим, чтобы противники знали о том, что мы догадались? Подумайте, сколько дезинформации мы сможем им пропихнуть. — Можно было почувствовать, как Харпер мысленно потирает руки. — С этого времени разговоры в кабинете только о цирковых делах, за исключением, конечно, тех случаев, когда я буду давать противоположные инструкции и дезинформацию.

* * *

В последующие дни цирк жил исключительно четырьмя заботами. Первая из них, несомненно, ожидание предстоящей поездки в Европу, эйфоричное состояние, которое не коснулось тех неудачников, которым предстояло вернуться на зимние квартиры во Флориде по вполне логичной причине — в турне участвовало лишь две трети штата цирка. Но для этих двух третей предстоящий визит в Европу, особенно если к этому присовокупить поездку через океан туда и обратно, представлялся сплошными каникулами. Половина штата цирка были американцами, и лишь немногие из них ездили раньше за границу из-за финансовых затруднений или же из-за того, что цирковой сезон настолько долог, что в году остается только три недели свободного времени, причем в самое неподходящее время года — глубокой зимой — и эта поездка была для них единственным в жизни шансом. Другая половина была преимущественно европейцами, большей частью из-за Железного Занавеса, и это, возможно, также был их единственный шанс увидеть свою родину и родных.

Второй заботой была неприятная активность доктора Харпера и двух временно нанятых медицинских сестер. Уровень их непопулярности был очень высок. Харпер был строг и безжалостен, и когда дело коснулось вакцинации и прививок, никто не смог проскользнуть сквозь его широко расставленные сети, и когда ставился вопрос «быть или не быть», он никогда не пренебрегал своим долгом. Цирковой люд, несомненно, тверже и мужественней, чем большая часть людей, но когда дело касается отвратительных инъекций, уколов и последующей боли в руках, они ничем не отличались от простых смертных. Но никто из них не сомневался в том, что в их среду попал подлинный и квалифицированный врач.

Третья забота — два таинственных происшествия. Сначала патруль, охраняющий жилые помещения по ночам, и ранним утром. Никто серьезно не верил в угрозу неизвестных, но они не знали во что еще верить. Затем последовал настораживающий инцидент с двумя неизвестными мужчинами, называвшими себя техниками, прибывшими для проверки проводки. Они уже почти завершили свою работу, как их заподозрили, и была вызвана полиция.

Никто в цирке, кроме Харпера, не знал, что за пять минут до того, как их взяли под стражу, один из техников позвонил Адмиралу и доложил, что в жилых помещениях жучков не обнаружено.

Последней, но, несомненно, всепоглощающей темой были отношения Бруно и Марии. К огорчению Генри, вступившего в битву со своей совестью, их не только стали видеть вместе, но и было заметно, что они не стараются примкнуть к другим компаниям. Реакция на это была различной. Некоторых забавляло то, что до сих пор несокрушимая оборона Бруно была прорвана.

Другие завидовали, потому что Бруно почти без всяких усилий привлек внимание девушки, которая вежливо, но твердо отвергла попытки других приблизиться к ней. Женщины — потому что Бруно самый подходящий в цирке холостяк, который твердо игнорировал все их попытки сблизиться с ним.

Большинство радовались за Бруно, несмотря на то, что кроме Кана Даха, Макуэло и Росбака в цирке друзей у него не было, так как всем было известно, что после смерти жены он стал печальным, одиноким, сторонящимся людей человеком, никогда не смотрящим на женщин. Но большинство считали естественным и неизбежным, что ярчайшая звезда цирка смогла сойтись с такой девушкой, бесспорно самой хорошенькой молодой леди среди изобилия хорошеньких девушек в цирке.

Все началось с того последнего в этом городе выступления, когда Бруно довольно-таки робко предложил ей посмотреть его комнату в вагончике. Мария без колебаний согласилась. Он провел ее вдоль ряда вагончиков и помог забраться по ступенькам, ведущим к крыльцу.

У него была великолепная для таких условий квартира, состоящая из гостиной, кухни-столовой, ванной комнаты и спальни. Мария была почти ошеломлена, когда они вошли в гостиную.

— Я обещал, что смешаю то, что американцы называют мартини только после окончания выступлений в этом городе. Алкоголь и высота несовместимы.

Вы присоединитесь ко мне?

— С удовольствием. Должна сказать, что вы живете своеобразно. У вас должна быть жена, чтобы поддерживать все это.

— Будьте добры, возьмите лед, — предложил он Марии и спросил:

— Это предложение?

— Нет. Но все это... только для вас одного?

— Мистер Ринфилд очень добр ко мне.

— Не думаю, чтобы мистер Ринфилд раздавал что-нибудь просто так. У кого-нибудь еще есть такая квартирка? — сухо осведомилась Мария.

— Я не присматривался.

— Бруно!

— Нет.

— И я, конечно, тоже. У меня жилье похоже на горизонтально лежащую телефонную будку. Ах, я понимаю, что и тут существует большая разница между квалифицированным секретарем и вами.

— Это так.

— О, мужчины! Воплощенная скромность! Я этого не понимаю!

— Пойдемте со мной на трапецию с завязанными глазами, тогда поймете.

Она вздрогнула.

— Я даже сидя на стуле испытываю головокружение. Правда. Добро пожаловать в ваши апартаменты! Надеюсь, что смогу навещать вас одна.

Он протянул ей бокал.

— Специально для вас я закажу пригласительный плакат.

— Благодарю, — Мария подняла бокал. — За нашу первую встречу наедине.

Предполагается, что мы влюбились. Интересно, что думают другие о том, как мы проводим время?

— Я не могу говорить за других, но думаю, что поступаю достаточно хорошо, — он взглянул на ее поджатые губки и поспешно добавил:

— Я думаю, мы делаем все хорошо. К этому моменту добрая сотня человек должна знать, что вы здесь у меня. Вы не смущены?

— Нет.

— Это забытое искусство. Ладно, я не думаю, что вы явились сюда ради моих чудесных глаз. Что вы хотите мне сказать?

— Ничего существенного. Вы спросили меня, помните? — она улыбнулась.

— Почему?

— Чтобы отшлифовать наши совместные действия, — она перестала улыбаться и поставила бокал. Бруно быстро нагнулся и коснулся ее руки. Не будьте гусыней, Мария. — Она неуверенно взглянула на него, многозначительно улыбнулась и снова подняла бокал. — Скажите мне, что я должен буду сделать в Крау и как я должен буду сделать?

— Об этом знает лишь Харпер, а он еще не готов рассказать. Думаю, что он расскажет нам по дороге в Европу или на месте. Но сегодня утром он сообщил мне две вещи...

— Я знал, что вы мне должны что-то сказать.

— Да. Я только пыталась вас подразнить, но это не сработало, не так ли? Помните двух так называемых техников, арестованных полицией? Это были наши люди, эксперты-электронщики, обнаруживающие подслушивающие устройства. В основном, они работали в ваших апартаментах.

— Жучки? В моей квартире? Продолжайте, Мария, это похоже на мелодраму.

— Так ли? Другая новость — несколько дней назад в кабинете Ринфилда обнаружили двух жучков — один для комнаты, другой для телефона. Это тоже мелодрама? — Бруно не ответил, и она продолжила:

— Этих жучков не тронули.

Мистер Ринфилд по предложению доктора Харпера звонит Чарльзу по несколько раз в день, делая туманные намеки и давая завуалированные предложения по некоторым работникам цирка, которые могли бы быть полезны для Чарльза. О нас, конечно, ничего. Он предлагал столь многих, что те, кто подслушивает, не будут иметь времени на проверку остальных, в том числе и нас.

— Я думаю, они не сумасшедшие. Под «они» я подразумеваю не «тех», а Ринфилда и Харпера. Играют в детские игры.

— Убийства Пилгрима и Фосетта тоже игры?

— Избавьте меня от женской логики. Я не это имел в виду.

— Доктор Харпер очень опытен.

— Полагаю, что опытней меня. О'кей, отдаю себя в спасительные руки специалистов. Думаю, что жертвенному телефону больше ничего не остается делать?

— Нет. Ах, да! Вы можете мне сказать, как вас вызывать?

— Постучите два раза и спросите Бруно.

— У вас тут большая свита. Я не смогу вас видеть, когда цирковой поезд тронется.

— Ладно, ладно, — Бруно широко улыбнулся: очень редкое для него явление. Впервые она увидала, что улыбка затронула даже его глаза. — Я прогрессирую. Вы думаете, что захотите увидеть меня снова?

— Не будьте дурачком! Я должна буду вас видеть.

Бруно подался вперед.

— Есть возможность проникнуть в любую часть поезда во время движения, не привлекая постороннего в внимания. В углу моей спальни имеется дверь, которая ведет в коридор. Но у этой двери только одна ручка, и она с моей стороны.

— Если я постучу так: та-та, та-та, знайте — это я.

— Та-та, та-та, — повторил он спокойно. — Обожаю детские игры.

Он проводил Марию до ее вагончика и в футе от ступенек произнес:

— Ну, спокойной ночи. Благодарю за визит, — затем он наклонился и поцеловал ее.

Мария не возражала и мягко проговорила:

— Это еще не означает, что нам стоит идти до конца!

— Не совсем, но приказ есть приказ. У нас должны возникнуть определенные отношения, и это наилучший способ их продемонстрировать. В конце концов, за нами наблюдает много людей.

Она криво улыбнулась, повернулась и взбежала по ступенькам.

Глава 4

Большая часть последующих дней прошла в демонтаже невероятно разнообразного оборудования арен, кулис и погрузки его в поезд, растянувшийся почти на полмили.

Для перемещения всех этих массивных и нетранспортабельных вещей: клеток для животных, разборных кабинетов, участков арены, ветхого театрика психологических миниатюр Бруно так, чтобы не потревожить животных, приходилось выполнять невероятное. Даже погрузка продуктов для сотен животных и людей казалась невыполнимой задачей, но тем не менее, последний грузовик с провизией был загружен не позднее чем через час после первого.

Вся операция была проведена с военной точностью.

Цирковой поезд должен был тронуться в десять вечера. В девять доктор Харпер все еще сидел с Адмиралом, изучая два чертежа. В одной руке Адмирал держал свою трубку, в другой — стакан с бренди. На вид он был спокоен, расслаблен и апатичен. То, что он был расслаблен и спокоен, можно было допустись.

— У вас все готово? Охрана, подход, проникновение в здание, проходы и маршрут для отхода на Балтику? — спросил он.

— У меня есть все. Я даже надеюсь, что этот чертов корабль уже там, Харпер свернул чертежи и спрятал их в карман.

— Операцию вы проведете в четверг ночь. Мы будем курсировать вдоль берега с пятницы до следующей пятницы. В запасе целая неделя.

— Восточные немцы, поляки или русские ничего не заподозрят?

— Наверняка ничего.

— А возражать они не будут?

— А что они смогут сделать? С каких это пор Балтийское море стало чьим-то частным водоемом? Конечно, они свяжут присутствие корабля — или кораблей — с прибытием цирка в Крау. Это неизбежно, и тут ничего не поделаешь. Цирк, Цирк... — вздохнул Адмирал. — Будет лучше, если вы достанете груз, Харпер, или мне придется еще до конца года отправиться на пенсию.

— Мне бы этого не хотелось, сэр. Ну и вы лучше чем кто-либо знаете, что главная роль в доставке груза не моя.

— Это я знаю. У вас уже сложилось мнение о последнем новобранце?

— Ничего большего, что бросается в глаза всем, сэр. Он интеллигентный, жестокий, сильный и, кажется, рожден без нервов. Весьма замкнутая личность. Мария утверждает, что его невозможно раскрыть.

— Что? — Адмирал нахмурил брови. — Этот восхитительный ребенок?

Уверен, что если бы она постаралась...

— Я совсем не это имел в виду, сэр...

— Мир, Харпер, мир. Я не собираюсь шутить. В определенные моменты можно попытаться раскрыть душу мужчины. Хотя у нас и нет выбора, но полагаться на незнание при окончательном анализе будет очень затруднительно. Кроме того, он может провалиться. Такая возможность существует, и это будет на моей совести до конца моих дней. Не добавляйте к этой ноше себя.

— Сэр?

— Будьте осторожны, я это имел в виду. Эти бумаги, что вы только что спрятали — надежно, я полагаю. Надеюсь, вы представляете, что будет, если вас схватят с ними?

— Представляю. Я окажусь с перерезанной глоткой и привязанный к надежному грузу в каком-нибудь канале или реке, и только так. Несомненно, вы всегда найдете замену, — заметил Харпер.

— Несомненно! Но дело в том, что в этом случае замену вам придется подыскивать уже не мне, поэтому об этом я не беспокоюсь. Вы достаточно уверены, что у вас хватит времени передать и вызубрить код?

— У вас, сэр, не достает веры в своих подчиненных, — усмехнулся Харпер.

— Последние события заставляют меня усомниться в самом себе, а не то что в других.

Харпер коснулся дна своего саквояжа.

— Этот передатчик размером с почтовую марку. Вы уверены, что услышите меня?

— Мы пользуемся надежным оборудованием. Мы все услышим даже с Луны.

— Когда-нибудь мне захочется побывать и там.

Через шесть часов цирковой поезд выехал с запасных путей, где, несмотря на освещение, было темно, так как лил проливной дождь. После бесконечного маневрирования, лязганья и скрипа колес, часть вагонов и платформ были отцеплены, чтобы затем отправиться на зиму во Флориду.

Основная же часть поезда продолжила свой путь в Нью-Йорк.

В дороге ничего необычного не случилось. Бруно, который неизменно готовил для себя сам, не покидал своего жилища. Дважды его навестили братья, и один раз Харпер, и больше никого.

И до самого прибытия в Нью-Йоркский порт, где стояло грузопассажирское судно, которое должно было доставить их в Геную, выбранную потому, что она была одним из немногих средиземноморских портов, оснащенных оборудованием для выгрузки вагонов и платформ, Бруно не покидал свой салон.

С одной из первых он встретился с Марией. На ней были брюки, штормовка и выглядела она крайне несчастной.

— Мы не очень-то общались, не правда ли?

— Сожалею, но вы знали, где я.

— Мне нечего было вам сказать, — заметила она и добавила:

— А вы знали, где я.

— Телефонные будки были заперты.

— Могли бы меня пригласить. Так как предполагается, что между нами должны возникнуть особые отношения, а я не намерена в открытую охотиться за мужчинами.

— Понимаю, — он улыбнулся, чтобы смягчить последующие слова:

— Вы предпочитаете проделывать это тайком?

— Очень смешно. Очень умно. Вам не стыдно?

— За что?

— За постыдную невнимательность.

— Очень.

— Тогда пригласите меня вечером пообедать.

— Телепатия, Мария, настоящая телепатия.

Она недоверчива взглянула на него и отошла.

По дороге в выбранный Марией маленький итальянский ресторанчик они трижды меняли такси. Когда они уже расположились за столиком, он поинтересовался:

— Разве все это было необходимо? Такси, я имею в виду?

— Не знаю, но таков приказ.

— Почему мы здесь? Вы так по мне соскучились?

— У меня есть для вас инструкция.

— Не ради моих красивых глаз? — она улыбнулась и покачала головой. Он тяжело и печально вздохнул. — Так какие инструкции?

— Я подумала, что вы собираетесь сказать, что я легко могла бы прошептать их где-нибудь в темном углу на пристани.

— Предположение не лишено привлекательности, но не сегодняшней ночью.

— Почему?

— Дождь.

— Что это может значить для романтика?

— А мне нравится здесь. Очень приятный ресторанчик, — он внимательно посмотрел на нее, на ее голубое вельветовое платье, на меховое манто, слишком дорогое для секретарши, на капельки дождя на ее блестящих черных волосах. — Кроме того, я не мог бы любоваться на вас в темноте, а здесь могу. Вы действительно очень красивы. Там какие инструкции?

— Что? — она моментально вспыхнула от этого неожиданного перехода, а затем сжала губы в наигранном гневе. — Завтра в одиннадцать утра мы отчаливаем. Будьте в своей каюте в шесть часов, пожалуйста. В это время к вам зайдет стюард, чтобы обсудить с вами вопросы, связанные с устройством.

Он действительно настоящий стюард, но и еще кое-кто. Он проверит, нет ли в вашей каюте жучков. — Бруно промолчал. — Я вижу, что теперь вы уже не вспоминаете о мелодраме.

Бруно устало заметил:

— Об этом говорить бесполезно. Кому на свете придет в голову подсовывать жучки в мою каюту? Я вне подозрений. Но буду, если Харпер и вы станете продолжать вокруг меня эту идиотскую тайную возню. Зачем искали жучков в кабинете Ринфилда? Зачем послали искать их в моем вагончике?

Зачем вы это повторяете сейчас? Очень много людей знают, что у меня нет их, очень многие знают, что я не тот, за кого себя выдаю или за кого меня выдает цирк. Внимание очень большого числа людей привлекается ко мне, и мне это совсем не нравится.

— Пожалуйста, нет нужды быть, как...

— Разве я не прав? Не надо со мной сюсюкать!

— Послушайте, Бруно, я всего лишь связная. Действительно, брать вас под подозрение нет причин. Но мы имеем и будем иметь дело с чрезвычайно сильной, эффективной и бдительной тайной полицией, которая, конечно, не пропустит ничего мало-мальски подозрительного. Кроме того, необходимая нам информация находится в Крау. Мы едем туда. И они знают, что у вас есть сильная возбудительная причина — месть. Они убили вашу жену...

— Хватит! — Мария отпрянула, испуганная холодной яростью его голоса.

— Шесть с половиной лет мне о ней никто не говорил. Еще раз побеспокоите мою мертвую жену, и я выхожу из игры, сорву всю операцию и оставлю вас, чтобы вдолбить вашему драгоценному шефу, почему ваша опека, ваше болезненное воображение, ваша бедность чувств, ваше невероятное бесчувствие разрушили все. Вы поняли?

— Я поняла, — она была бледна, почти в шоке, пытаясь понять гнусность своего промаха. Мария нервно провела кончиком языка по своим губкам. — Мне жаль. Мне Очень жаль. Я допустила большую ошибку. — Она все еще не понимала, в чем состоит ее ошибка. — Но я обещаю вам, что этого больше не повториться.

Он ничего не ответил и она продолжила:

— Доктор Харпер просил, чтобы вы в 6.30 утра вышли из своей каюты и уселись на палубу в футе от кают-компании. Вы упали и повредили лодыжку.

Вас найдут и помогут добраться до каюты. Доктор Харпер немедленно явится туда. Он хочет дать вам полный инструктаж о деталях операции.

— Вам он уже сказал, — констатировал Бруно с обычной беспристрастностью.

— Мне он ничего не сказал. Насколько я знаю доктора Харпера, он наверняка попросит вас ничего не сообщать мне.

— Я сделаю все, как вы сказали. Теперь, поскольку вы свою миссию выполнили, мы можем вернуться. Конечно, тройная смена такси для вас правило из правил, я же отправлюсь прямо на корабль. Это быстрее и дешевле, и к черту ЦРУ.

Она дотронулась до его руки.

— Я раскаиваюсь. Искренне. Как долго я должна это делать? — не услышав ответа, она улыбнулась, и эта улыбка, как и ее ладонь была неуверенной. — Мне кажется, что человек, зарабатывающий столько, сколько вы, может позволить себе покормить бедную девушку, вроде меня. Или вернемся в порт? Не уезжайте пожалуйста, я не хочу сейчас возвращаться.

— Почему?

— Не знаю. Это — все те же неясные подозрения. Просто я хочу все делать правильно.

— Я был прав в тот первый раз. Вы гусыня, — Бруно вздохнул, взял меню и протянул Марии, странно взглянув на нее. — Забавно. Я полагал, что у вас темные глаза, а они стали карими. Темные, темно-карие, понятно вам, не карие. Как это вам удается? У вас что, есть переключатель или как?

Она торжествующе посмотрела на него.

— Нет.

— Тогда он у меня в глазах. Скажите, а почему доктор Харпер не мог придти сам и рассказать все это?

— Это произвело бы очень странное впечатление, если бы вас увидели вместе. Вы никогда друг с другом не разговаривали. Что он для вас или вы для него?

— А-а!

— Другое дело мы. Или вы забыли? Это самая естественная вещь на свете. Я влюблена в вас, а вы в меня.

* * *

— Он все еще влюблен в свою покойную жену, — голос Марии был спокойным и ровным. Положив руки на перила, она стояла на палубе теплохода «Карпентарий», почти не обращая внимания на холодный ночной ветер, наблюдая с кажущейся зачарованностью, но на самом деле ничего не видя. В это время гигантские портовые краны, сверкая прожекторами, грузили на борт вагоны.

Она невольно вздрогнула, когда на ее руку легла чью-то ладонь и насмешливый голос спросил:

— Ну, так кто влюблен и в чью жену?

Она повернулась и увидела Генри Ринфилда. Его тонкое интеллигентное лицо улыбалось.

— Вы должны были кашлянуть или еще что-то в этом роде, — с укоризной промолвила она. — Вы меня напугали.

— Извините. Но на мне могли быть сапоги с подковами, и вы все равно бы не услышали меня из-за этого ужасного грохота. Ну ладно, оставим это.

Так кто в кого влюблен?

— О чем вы говорите?

— О любви, — терпеливо ответил он. — Когда я подошел, вы говорили о ней.

— Я? — неуверенно произнесла она. — Не удивительно. Моя сестра утверждает, что во время сна я все время болтаю. Может быть, я стоя и уснула. Вы когда-нибудь читали последователей Фрейда?

— Увы, нет. Уверен, что это мое упущение. Но ради бога, что вы делаете здесь?

Она задрожала.

— Мечтаю, конечно, и что-то замерзла.

— Поднимемся выше. Тут есть прекрасный бар в старом стиле. Очень теплый бар. Бренди вас согреет.

— Постель меня тоже согреет, а в баре я уже была.

— Вы отказываетесь от вечерней порции с последним из Ринфилдов?

— Никогда! — она рассмеялась и взяла его под руку. — Ведите!

В буфете — это заведение вряд ли можно было назвать баром — стояли глубокие зеленые кожаные кресла, бронзовые столы. Тут же находились очень незаметный официант и отличное бренди. Мария заказала одну порцию, Генри три, и, приканчивая третью порцию, он, потеряв голову от алкоголя, начал форсировать события, устремив в ее глаза свой тоскующий и жаждущий взгляд.

Он взял ее руку в свою и затосковал еще больше.

Мария взглянула на его руку.

— Это несправедливо, — заметила она. — Правила диктуют женщинам носить обручальные кольца, если они помолвлены, и свадебные, если она замужем. Мужчин это не касается, и я полагаю, что это неправильно.

— Я тоже так думаю.

Если бы она сказала, что он должен носить колокольчик на шее, он бы и с этим согласился.

— Тогда где же ваше?

— Что?

— Ваше обручальное кольцо? Иви свое носит. Ваша невеста, зеленоглазая. Вы ее помните?

Хмель мгновенно выветрился у него из головы.

— Как вы про это узнали?

— Вы забыли, что я провожу по несколько часов в день с вашим дядей? У него нет своих детей, поэтому предметом его гордости и радости являются его племянники, — она взяла свою сумочку и поднялась. — Спасибо за бренди.

Спокойной ночи. Надеюсь, что во сне вы увидите свою невесту.

Генри грустно посмотрел ей вслед.

* * *

Мария пробыла в постели не более пяти минут, как в дверь ее каюты постучали.

— Входите, не заперто, — сказала она.

Вошел Бруно и прикрыл за собой дверь.

— Надо запирать. Учитывая мой характер, и то, что вокруг ходит Генри.

— Генри?

— Его видели заказывающим двойную порцию. Вид у него как у Ромео, обнаружившего, что он исполнял серенады возле чужого балкона. Чудесная каюта.

— Вы пришли сюда для этого?

— Вам дали эту каюту?

— Забавный вопрос. Но для ясности. Стюард, очень чудесный человек, предложил мне семь или восемь кают на выбор. Я выбрала именно эту.

— Понравилась обстановка, да?

— Зачем вы пришли, Бруно?

— Думаю, чтобы пожелать спокойной ночи, — он присел рядом с ней и притянул ее к себе. — И извиниться за свое поведение в ресторане. Я объясню вам все позже, когда будем возвращаться домой. О'кей?

Он резко поднялся, открыл дверь и приказал:

— Запритесь!

Дверь за ним закрылась. Мария глядела ему вслед с глазами, полными изумления.

* * *

«Карпентарий» был большим судном, водоизмещение примерно в тридцать тысяч тонн, построенным первоначально как рудовоз, но имеющим возможность в кратчайший срок быть переоборудованным в контейнеровоз. Оно также имело возможность перевозить до двухсот пассажиров, хотя на трансатлантических линиях это было затруднительно. В данный момент два его трюма были отведены под двадцать цирковых вагончиков, остальные вагоны ожидали на пристани своей очереди. А она скоро должна была наступить. Платформы были тщательно закреплены на защищенном от дождя баке. В Италии их встретит достаточное количество пустых вагонов и мощный локомотив, чтобы перевезти через горы Центральной Европы.

На следующий день к шести вечера «Карпентарий», уверенно преодолевая дождь и тяжелую зыбь — он был отцентрирован, чтобы свести к минимуму качку — уже находился в семи часах ходу от Нью-Йорка.

Когда постучали в дверь, и в каюту, одну из самых роскошных на судне, вошел одетый в униформу стюард, Бруно поднялся с дивана. К его удивлению, в руках у стюарда находился толстый черный портфель.

— Добрый вечер, сэр. Вы ждали меня?

— Кое-кого я ждал. Возможно и вас.

— Благодарю, сэр. Можно начинать? — он запер за собой дверь, повернулся к Бруно и раскрыл портфель. — Бумажная работа для современного стюарда бесконечно надоедлива, — печально сказал он.

Из раскрытого портфеля он достал плоскую прямоугольную коробку, щедро усеянную приборами и кнопками. Выдвинув из нее антенну, он принялся медленно проверять каюту. Минут через десять он закончил и уложил все в портфель.

— Чисто, — произнес он. — Я в этом уверен. Почти...

Бруно взглянул на портфель и заметил:

— В этих штуках я ничего не понимаю, полагаю, что они надежны.

— Так оно и есть, особенно на сухом месте. Но на корабле так много железа, корпус является проводником, кабели питания создают магнитное поле — в этих условиях можно и ошибиться. И я могу, и мой электронный друг тоже, — он схватился рукой за стойку, так как судно неожиданно накренилось. — Похоже, нам предстоит скверная ночка. Не удивлюсь, если этим вечером на корабле окажется несколько вывихнутых ног и живописных синяков. Знаете, в первые сутки у людей не успевает выработаться нужная походка.

Бруно не мог понять, видел ли он на самом деле, как стюард подмигнул ему или это просто игра воображения. Он не был в курсе взаимоотношений стюарда с Харпером. Бруно произнес ничего не значащую реплику, стюард вежливо откланялся и вышел.

Ровно в шесть тридцать Бруно уже находился в коридоре, по счастью, практически пустом. Он как можно удобнее расположился на палубе и принялся ждать. Через мять минут, когда он стал ощущать, что правую ногу стала сводить судорога, появились двое стюардов и спасли его от ненужных мучений. Они сочувственно помогли ему подняться, довели его до гостиной и уложили на диван.

— Полежите минутку, — произнес один из них на сильнейшем кокни. — Я мигом приведу доктора Беренсона.

Бруно, да очевидно и Харперу, не приходило в голову, что на судне обязательно должен находиться свой врач.

— Не могли бы вы позвать нашего циркового доктора? Его зовут доктор Харпер.

— Я знаю, где его каюта. Один момент, сэр.

Харпер, вероятно, уже ждал в своей каюте с саквояжем в руке, так как уже через тридцать секунд явился в каюту Бруно. Как только стюарды вышли, он запер дверь и уселся, чтобы обработать лодыжку Бруно с помощью мази и бинта.

— Мистер Картер, эконом, прибыл вовремя? — осведомился он.

— Да.

Харпер прекратил свои манипуляции и осмотрелся.

— Чисто?

— А вы ожидали другого?

— Не исключал.

Харпер полюбовался на свою работу, затем он принес маленький столик, залез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда два чертежа. Разгладив их, он положил рядом с ними несколько фотографий, после чего слегка стукнул по одному из чертежей.

— Сначала этот. Здесь показано здание Исследовательского центра Лабиан. Знаете такой?

Бруно без всякого энтузиазма взглянул на доктора.

— Надеюсь, это последний идиотский вопрос, который вы задаете мне в этот вечер, — Харпер постарался принять вид, что ответ Бруно не задел его.

— Прежде чем ЦРУ привлекло меня к этой работе...

— Откуда вы знаете, что это ЦРУ?

Бруно прикрыл глаза, чтобы сдержаться.

— Прежде чем ваши разведчики привлекли меня к этой работе, они проверили каждый мой шаг от колыбели. Вам, несомненно, известно, что первые 24 года жизни я прожил в Крау. Так как же я не могу знать Лабиан?

— Ладно, хорошо. Как это ни странно, в Лабиане проводят научные исследования, большая часть которых, к прискорбию, связана с химическим оружием и тому подобному.

— К прискорбию? А США этим не занимаются?

Харпера, казалось, это задело.

— Это не моя область.

Бруно терпеливо заметил.

— Послушайте, доктор, если вы мне не доверяете, то как же вы можете ждать моего доверия к вам? Это ваша область и вы, черт возьми, хорошо знаете об этом. Помните армейский центр в аэропорту Орли? Все главные секретные связи между Пентагоном и американской армией в Европе проходили через него. Согласны?

— Да.

— Помните некоего сержанта Джонсона? Парень по имени Робер Ли — ярый христианин. Наиболее успешно внедренный шпион русских бог знает как долго переправлял все ваши секреты в Москву. Это вы помните?

Харпер кивнул с несчастным видом. Инструктаж Бруно шел совсем не по его плану.

— Тогда вы не забыли и как русские опубликовали фотокопию секретнейшей директивы, которую выкрал Джонсон. Это был основной план США на случай захвата Россией Западной Европы. Там предусматривалось опустошение континента путем применения бактериологического, химического и ядерного оружия: при этом допускалось, что население практически будет уничтожено. Это произвело в Европе взрывной эффект, и обошлось американцам около двухсот миллионов. Сомневаюсь, что это было опубликовано даже на последней странице «Вашингтон Пост».

— Вы очень хорошо информированы.

— Не быть сотрудником ЦРУ — не значит быть неграмотным. Я умею читать. Немецкий — мой второй язык, а моя мать из Берлина. Эту историю опубликовали одновременно два немецких журнала.

«Шпигель» и «Штерн», сентябрь 69-го года, — подчинился неизбежному Харпер. — Вам доставляет наслаждение смотреть, как я изворачиваюсь?

— Этого я не хотел. Я просто хочу подчеркнуть две вещи. Если вы не доверяете мне всегда и во всем, как вы можете ожидать понимания с моей стороны? Теперь я хочу, чтобы вы знали, почему я ввязался в это дело. Мне наплевать, будут ли американцы впереди в этом деле. Я и не верю, но допускаю, что если страны Восточной Европы поверят, что американцы могут без колебаний осуществить свои угрозы, у них может возникнуть болезненное искушение нанести упреждающий удар. Как я понял из объяснений полковника Фосетта, миллионной доли грамма антиматерии достаточно, чтобы уничтожить Америку раз и навсегда. Я не думаю, чтобы кто-нибудь обладал подобным оружием, но из двух зол я предпочитаю выбрать меньшее: я родился в Европе, но усыновила меня Америка. Я придерживаюсь взглядов моей приемной Родины.

А теперь давайте продолжим и разложим все по полочкам. Представим, что я никогда не видел и ничего не слышал о Крау. Отсюда и будем танцевать.

Харпер взглянул на него без энтузиазма и проговорил с кислым видом:

— Если у вас было намерение ловко изменить наши отношения, то, вне всяких сомнений, лучшего вы не могли придумать. Я не хочу утверждать, что это был тонкий ход... Ну ладно, Лабиан. Нам повезло, что он расположен всего в четверти мили от того места, где будет размещаться наш цирк.

Лабиан, как вы видите, выходит фасадом на центральную улицу.

— На плане показаны два здания.

— До этого я дойду. Эти два здания связаны между собой высокими строениями, которые на плане не указаны, — Харпер быстро набросал эскизы.

— Сзади Лабиана лишь пустырь. Ближайшее здание в том направлении электростанция. В здании, выходящем на центральную улицу — давайте назовем его западным — проводятся основные исследования. В восточном здании, примыкающем к пустырю, тоже проводятся исследования, но другого характера.

Там проводят серию экспериментов на людях. В восточном здании содержатся под охраной секретной полиции враги государства — от возможных убийц премьера до слабоумных поэтов-диссидентов. Думаю, что смертность там значительно выше средней.

— Мне кажется, что теперь моя очередь сказать вам, что вы великолепно проинформированы.

— Мы не посылаем своих людей с завязанными глазами и со связанными руками... На уровне пятого этажа проходит пересекающий двор коридор, связывающий оба здания. Стены и крыша у него стеклянные и там горит яркий свет. По нему нельзя пройти незамеченным. Все окна зданий имеют прочные решетки и снабжены надежной сигнализацией. Оба здания имеют по одному входу, который постоянно заперт и с надежной охраной. Оба здания девятиэтажные, связывающие их стены той же высоты. Весь верхний периметр с наружной стороны окружен колючей проволокой, находящейся под высоким напряжением. На каждом углу наблюдательные пункты типа вышек. Часовые на них оснащены пулеметами, прожекторами и сиренами. Внутренний дворик также постоянно освещается, но не это главное: там постоянно находятся специально натасканные доберман-пинчеры.

— У вас великолепный дар ободрять людей, — улыбнулся Бруно.

— А вы разве не знали таких деталей? Есть лишь два способа беспрепятственно уйти оттуда — смерть по приговору трибунала или самоубийство. Оттуда еще никто не сбежал, — тут Харпер указал на другой чертеж. — Это план девятого этажа западного здания. Ваша цель проникновение туда. Это здесь работает Ван Димен. Здесь он спит, ест, существует.

— Я должен был знать его?

— Маловероятно. Он практически неизвестен в широких кругах. На Западе ученые произносят его имя с благоговением. Неизвестный гений — но гений бесспорный — в области исследования элементарных частиц. Открыватель антиматерии, единственный в мире человек, владеющий секретом изготовления, хранения и применения этого страшного оружия.

— Он голландец?

— Несмотря на имя — нет. Он ренегат из Западной Германии, дезертир.

Бог его знает, почему он дезертировал. Здесь вы видите его лаборатории и кабинет. Здесь комната охраны — место, конечно, охраняется как Форт-Нокс 24 часа в сутки. Это его мини-апартаменты — маленькая спальня, еще более маленькая ванная и крошечная кухня.

— Вы хотите сказать, что у него нет дома? Все было бы значительно проще, если бы он был.

— У него есть дом, великолепный особняк с участком, подаренный правительством, но он там никогда не бывает. Для него ничего в жизни не существует, кроме работы, поэтому он не покидает Лабиана. Правительство от этого в восторге: проблема сохранения секретности решается сравнительно просто.

— Тогда перейдем к другой простой проблеме. Вы говорили, что оттуда еще никто никогда не сбежал. Откуда же тогда, черт побери, и как я туда попаду?

— Сейчас, — Харпер откашлялся. Это был его первый шаг на весьма скользкой почве. — Прежде чем обратиться к вам, мы, конечно, хорошенько подумали. Поэтому обратились к вам и только к вам. Это место, как я уже говорил, обнесено колючей проволокой под высоким напряжением.

Электричество подводится извне, а именно от электростанции, расположенной позади восточного здания. Подвод осуществляется от высоковольтной линии через кабель, соединяющий пилон электростанции с крышей восточного здания.

— Вы с ума сошли! Это точно. Если вы настолько безумны, чтобы предлагать...

Харпер приготовился быть дипломатичным, убедительным и благоразумным.

— Давайте рассмотрим это так. Пусть это будет обычная проволока на высоте. Сколько бы вы не находились в контакте с проволокой руками или ногами, не касаясь при этом земли, то в этом случае...

— Будем думать о кабеле, как о простой проволоке, — повторил Бруно. Две тысячи вольт, которые по ней проведены, могут быть использованы и на электрическом стуле, не так ли?

Харпер уныло кивнул.

— В цирке приходится сходить с платформы на проволоку, а на другом конце ступать с нее на противоположную платформу. Если я буду перебираться с пилона на кабель или с кабеля на тюремную стену, у меня одна нога будет на земле, другая на кабеле, так? Я в одно мгновение зажарюсь. А вы представляете себе, какое будет провисание на трехстах ярдах? Вы можете себе представить, что значит такое провисание при ветре, которым также нельзя пренебрегать? А известно ли вам, что в это время года на кабеле может быть и лед, и снег? Ради бога, Харпер, разве вам не известно, что жизнь канатоходца зависит от трения между подошвами его ног и проволокой, а в данном случае кабелем. Поверьте, доктор, вы можете знать все о контрразведке, но вы чертовски мало смыслите о работе на высоте, — Харпер стал еще более унылым. — И если я попаду в западное здание, то как я миную охрану? — теперь Харпер выглядел совсем несчастным. — А если мне удастся все это — я не игрок, но ставлю тысячу против одного — как я обнаружу место, где находятся нужные бумаги? Не думаю, чтобы они валялись просто так на столе. Они должны быть спрятаны. Вероятно, Ван Димен даже спит с ними, держа их под подушкой.

Харпер старательно избегал взгляда Бруно. Он явно чувствовал себя неудобно.

— Открыть любой кабинет или сейф не составит труда. Я могу достать вам любые ключи.

— А если он открывается комбинацией?

— Похоже, вам на всем пути понадобится немного удачи.

Бруно отодвинул бумаги и уставился в потолок, предаваясь размышлениям. Через довольно-таки продолжительное время, он встрепенулся, посмотрел на Харпера и заявил:

— Боюсь, что мне понадобится пистолет. Бесшумный пистолет и много всякой амуниции.

Харпер тоже поразмышлял и ответил:

— Вы хотите сказать, что попытаетесь? — даже если он и испытывал чувство надежды или облегчения, он их не выказал. В его голосе слышалось лишь скучное недоверие.

— Семь бед — один ответ. Нужен пистолет, стреляющий не пулями, а газовый или со специальными ампулами. Это возможно?

— Для этого и существует дипломатическая почта, — почти рассеянно произнес Харпер. — Знаете, по-моему, я не смогу оценить все трудности. Но если вы считаете возможным... — Вы безумец и я безумец. Все мы безумцы.

Если мы ничего другого не придумаем, придется обратиться к нашим кровавым друзьям. За пистолетом.

Харпер попытался подыскать подходящие слова, но не сумел, — Вы сможете поместить эти чертежи в сверхнадежное место? — спросил он.

— Да, — Бруно встал, сгреб все бумаги, разорвал их на мелкие кусочки, отнес в ванную и спустил в унитаз. Вернувшись, он проговорил:

— Теперь они в безопасности.

— Да, трудновато будет кому-нибудь добраться до них. У вас замечательный дар. Буду молиться, чтобы вы не свалились со ступенек особенно сейчас. Ну, а своих идей у вас нет?

— Послушайте, я менталист, а не колдун. Сколько времени вы знакомы с этим?

— Не так много, несколько недель...

— Не так много, несколько недель... — Бруно произнес это так, как будто это было несколько лет. — И вы уже разрешили эту сложную проблему?

— Нет.

— И вы хотите, чтобы я сделал это за несколько минут?

Харпер качнул головой и поднялся.

— Думаю, что скоро вас навестит Ринфилд. Ему ведь сообщат, что произошло с вами. Он не знает, что это розыгрыш, хотя вы можете ему об этом сказать. Что вы ему намереваетесь сказать?

— Ничего. Если я расскажу о том самоубийственном способе, что вы мне предложили, он развернет корабль скорее, чем вы успеете умыть руки.

Глава 5

Дни проходили в качке. Казалось, стабилизаторы корабля забыли о своем назначении. Для артистов не оставалось никакого занятия, кроме как кормить животных да чистить их клетки. Те, кто могли отрабатывать свои номера репетировали.

Бруно проводил с Марией достаточно много времени для того, чтобы укрепить веру окружающих в любовном романе. И что было наиболее интригующим, все уверовали в возможность сразу двух романов, так как когда с ней не было Бруно, Генри Ринфилд не оставлял ее своим вниманием. А так как Бруно большую часть времени проводил с Каном Дахом, Росбаком и Макуэло, Генри испытывал недостаток не во времени, а в сопернике.

Кают-компания, огромная комната, рассчитанная более чем на сто человек, постоянно хорошо сервировалась к обеду. На третий вечер Генри сидел с Марией за дальним угловым столиком и что-то горячо доказывал ей. В противоположном конце сидел Бруно со своими друзьями и играл в карты.

Перед игрой они репетировали. Кан Дах не занимался разминкой. Он был уверен, что его могучая сила не покинет его в ближайшие дни.

Друзья играли в покер. Игра шла по малым ставкам и Бруно почти неизбежно выигрывал. Остальные утверждали, что он видит сквозь карты, говорили, что он отчаянно блефует, хотя в предыдущий вечер он играл с повязкой на глазах и выиграл четыре партии подряд. Кан Дах опрокинул очередную пинту пива, взглянул в другой конец зала и тронул Бруно за руку.

— Ты бы лучше следил за своей прелестью, парень. Твоя ненаглядная в осаде.

Бруно взглянул и мягко заметил:

— Она не моя любимая. И даже если бы это было так, то я полагаю, что Генри не из тех, кто сможет ее схватить и убежать. Да и куда он отсюда сбежит?

— Достаточно далеко, — мрачно проронил Росбак.

— Его зеленоглазая любовь осталась в Штатах, — по слогам произнес Макуэло, — а наша Мария здесь. Это большая разница.

— Кто-нибудь расскажет ей об Иви, — предположил Росбак.

— Малютка Мария знает о ней все. Она сама мне об этом говорила. Даже знает об обручальном кольце, которое так любит носить Иви, — Бруно вновь взглянул на парочку и вернулся к игре. — Ну, я все-таки не думаю, что они обсуждают сердечные дела.

* * *

Мария и Генри в самом деле не обсуждали сердечные дела. Генри был очень горяч, очень пылок, очень искренен. Внезапно он замолчал, взглянул в другой конец зала и вновь на девушку.

— Вот подтверждение! — в голосе Генри прозвучала смесь триумфа и опасения.

— О чем вы?

— Парень, о котором я вам говорил. Парень, который следит за вами.

Тот стюард, который только что вошел в бар. Ну, тот, со скучающим лицом.

Он не имеет права бывать здесь, так как работает в другом месте.

— Прекратите, Генри! Кстати, лицо у него не хитрое, а просто чужое.

Вот и все.

— Он англичанин, — непоследовательно заявил Генри.

— Я встречала некоторых англичан, которые не были преступниками. А вы не упустили из виду тот факт, что наше судно британское?

— Я видел, что он шел за вами достаточно много раз, — упорствовал он.

— Я видел это, потому что шел за вами обоими. — Она с удивлением взглянул на Генри, но уже без улыбки. — Он также шел и за моим дядей.

— А! — Мария выглядела задумчивой. — Его зовут Барри. Он каютный стюард.

— Я же говорил вам, что он не имеет правила быть здесь. Он следит за вами, так что... — он еле сдерживал себя. — Каютный стюард... Откуда вы знаете?

— Я впервые увидела его у вашего дяди, — Мария еще больше задумалась.

— Теперь я вспоминаю, что видела его довольно часто.

— Будьте уверены, так оно и было.

— Что бы это все могло значить?

— Не знаю, — нахмурился Генри, — но я не ошибаюсь.

— Почему кто-то должен следить за мной? Вы думаете, он замаскированный детектив, а я — преступница? Или я похожа на секретного агента, как Мата Хари?

— Нет, совсем нет! Кроме того, Мата Хари была уродлива, вы же красивы, — он поднял свой бокал, чтобы подтвердить это. — Вы действительно красивы.

— Генри! Помните то утро? Мы пришли к соглашению ограничить наши беседы интеллектуальными темами.

— К черту это! — Генри подумал и осторожно взвешивая свои слова, сказал:

— Я пришел к выводу, что люблю вас. — Он еще немного подумал и добавил:

— Сражен!

— Не думаю, чтобы Иви...

— Черт с ней! Извините, вырвалось, — он повернулся. — Смотрите, Барри уходит.

Они смотрели, как он уходит, невысокий, худой, темноволосый мужчина с маленькими тоненькими усиками. Проходя в футах десяти от их столика, стюард бросил на них быстрый взгляд и отвернулся.

— Точно преступник. Вы видели его взгляд?

— Да, — она дрожала, — но почему, Генри, почему?

Он пожал плечами.

— У вас есть драгоценности?

— Я никогда не ношу драгоценности.

Генри одобрительно кивнул.

— Они для женщин, которые нуждаются в них, а такая красавица, как вы...

— Генри, если так будет продолжаться, я не смогу с вами разговаривать. Утром я сказала, что день чудесный, вы сделали бездушное и пренебрежительное замечание об этом дне. Когда я похвалила мою красавицу Мелбу, вы заявили, что она и половину не так привлекательна, как я. А когда мы смотрели на прелестные краски заката...

— У меня поэтическая натура. Спросите у Иви. Нет, это так вырвалось, не спрашивайте у нее. Мне постоянно хочется смотреть на вас.

— Вы можете просверлить дырку в моем лице своим взглядом.

— Ах! — нераскаявшиеся глаза Генри блестели, но не от алкоголя, и не пытались отвести взгляд от девушки. Он прошептал:

— Вы знаете, я всегда хотел быть чем-то вроде сэра Галахера.

— Мне бы на вашем месте этого бы не хотелось, Генри. В современном мире сэр Галахер не сможет найти себе места. Рыцарство умерло. Пора рыцарских турниров миновала. Наступила пора ударов ножом в спину.

— Да, — пробормотал Генри. Все его чувства, кроме зрения, были отключены. Слова ее отскакивали от его закрытых ушей.

* * *

На четвертый вечер доктор Харпер навестил Бруно в его каюте. Его сопровождал Картер, эконом, который занимался выявлением подслушивающей аппаратуры в первый вечер.

Картер вежливо поздоровался, повторил свои поиски, покачал головой и ушел. Харпер открыл бар, налил спиртного, попробовал и произнес с удовлетворением:

— Ваши пистолеты мы получим в Риме.

— Пистолеты?

— Да.

— У вас есть связь с Штатами? А радист не удивился?

Харпер сдержанно улыбнулся и проинформировал:

— Я сам себе радист. У меня имеется передатчик размером с почтовую марку, который работает на частотах, не совпадающих с корабельными. Как сказал Чарльз, с его помощью можно связаться хоть с Луной. Конечно, передача была закодирована. Как-нибудь я покажу вам передатчик, тем более, что я обязан вам его показать и объяснить, как им пользоваться, на случай, если со мной что-то случится.

— А что с вами может случиться?

— А что случилось с Пилгримом и Фосеттом? Теперь вот что... Вы получите два пистолета, а не один, и на это есть свои причины. Пистолет, стреляющий специальными пульками-капсулками, размеры которых не больше иголки, очень эффективен, но утверждают, что у Ван Димена очень крепкое сердце. Поэтому, если вам придется его успокоить, то использование капсулы может привести к обратному эффекту. Для него у вас будет газовый пистолет.

Вы уже придумали, как пробраться туда?

— Неплохо бы, конечно, иметь вертолет, но его нет. Пока я не представляю, как туда проникнуть.

— Вы знаете, что занесены в список приглашенных на обед сегодня вечером за капитанским столиком вместе со мной?

— Нет.

— Этой привилегией пользуются по очереди. Обычная вежливость. Так что увидимся там.

* * *

Они уже сидели за столом, когда к капитану подошел стюард и что-то прошептал ему на ухо. Капитан поднялся, извинился и вышел из салона вслед за стюардом. Вернулся он через две-три минуты в сильном смятении.

— Странно, очень странно, — удивился он. — Картер, вы его видели, это наш эконом, сказал, что на него кто-то напал. Чисто по-американски, захватывают сзади шею и затыкают рот. Следов нападения на нем нет, но вряд ли он шутит.

— Что-нибудь пропало? — осведомился Харпер.

— Да, из его внутреннего кармана исчез бумажник.

— Судя по манере нападения его бумажник, но уже без содержимого, наверняка, скорее всего на дне океана. Может быть, взглянуть на него?

— Что ж, пожалуй, это разумно. Беренсон сейчас щупает пульс у одной старой гусыни, считающей, что у нее сердечный приступ.

— Благодарю, док. Стюард вас проводит. — Харпер ушел. — Очень вежливый человек. Кто же мог ограбить Картера? Не в его характере сочинять. Кто-то нуждался в деньгах и решил, что если и у кого есть при себе деньги, так это у эконома. Неприятные вещи случаются в море, хотя с подобным случаем мне не приходилось сталкиваться на своем веку. Я поручу старпому расследовать этот прискорбный случай.

Бруно улыбнулся.

— Надеюсь, что наши артисты не попадут под подозрение. Среди благоразумных граждан наша репутация не на высоте, но я не знаю более честных людей.

— Не знаю, но опасаюсь, что мой старпом вряд ли разыщет грабителя. Бруно облокотился о стенку помещения и безразлично посмотрел на капитана, после чего вышел.

* * *

Выйдя на палубу, Бруно безразлично смотрел на фосфоресцирующий след корабля. Он оживился и повернулся, когда кто-то подошел к нему.

— Есть кто поблизости? — спросил он.

— Никого, — проронил Бруно. — Тебя никто не беспокоил?

— Никто, ответил Макуэло, белые зубы которого блеснули в темноте. Ты оказался абсолютно прав. Несчастный мистер Картер действительно подвергся нападению вечером на рик-баке, так что надо как следует подумать. Кан Дах слегка прижал его. Росбак вытащил ключ от его каюты, передал мне и наблюдал за коридором, пока я там находился. Искал я недолго. В чемодане было забавное электронное устройство... Думаю, что я знаю, что это...

— А что это?

— Устройство для обнаружения подслушивающих устройств. Здесь все очень подозрительно.

— При нашем окружении это неудивительно.

— Что еще?

— В бумажнике было полторы тысячи долларов десятками.

— Об этом я не знал. Пользованные?

— Нет, новенькие, и номера по порядку.

— Какая беспечность!

— Действительно, — Макуэло протянул Бруно бумажку. — Я записал номера первой и последней банкнот.

— Чудесно. А они настоящие?

— Да. Я показал одну Росбаку и он это подтвердил.

— Больше ничего?

— Несколько адресованных ему писем. Не от частных лиц, а от почтовых ведомств различных городов, в основном, Лондон и Нью-Йорк.

— На каком языке? Английском?

— Нет. Язык мне не знаком. Штемпель в Гданьске. Это, кажется, в Польше?

— Наверное. Дальше мы оставили все как было, заперли двери, а ключи вернули отключившемуся мистеру Картеру.

Бруно поблагодарил Макуэло, вернулся в свою каюту, взглянул на цифры, написанные на клочке бумаги и спустил его в унитаз.

Никто не удивился, что грабителя так и не нашли.

* * *

Вечером, за день до прибытия в Геную, Харпер зашел в каюту Бруно. И сразу же взбодрил себя виски из почти нетронутой бутылки.

— Появились какие-нибудь мысли насчет проникновения в Лабиан? Боюсь, что нам это не удастся.

— Возможно, это и к лучшему, особенно для моего здоровья, если я там завязну, — ответил Бруно.

Харпер сел в кресло и поджал губы.

— Так есть у вас идеи?

— Не знаю. Что-то мелькает. Для меня есть новая информация? Или ничего нет? Тогда поговорим о западном здании и как пробраться на девятый этаж. Ну, прежде всего крыша. Там есть какие-нибудь отдушины, что-то вроде вентиляционных шахт и люков?

— Честно говоря, не в курсе.

— Думаю, о вентиляционных шахтах можно забыть. В таком весьма любопытном месте, как это, воздух циркулирует, вероятно, внутри стен, и у них скорее всего узкие отверстия. А вот люки, я полагаю, есть. Иначе как же часовые поднимаются на свои вышки, или электрики, когда случаются неполадки с оборудованием? Трудно представить, что они карабкаются по лестнице, привинченной к стене. Вы не знаете, там есть лифты?

— Это я знаю. В каждом здании имеются лестницы и по две лифтовые шахты по обеим сторонам.

— Вероятно, они обслуживают в числе прочих и девятый этаж. Это означает, что головка лифта должна выступать над крышей. А это может быть путем в здание.

— Это может оказаться и отличным путем быть раздавленным, если вы спуститесь в шахту, когда лифт будет подниматься. Такие случаи бывали.

— Риск, безусловно, есть. А прогулка по обледенелому кабелю, находящемуся под высоким напряжением, да еще при ветре, это не риск? Что находится на восьмом этаже? Лаборатория?

— Как ни странно, нет. Этот этаж относится скорее к восточному зданию. Там спит вся тюремная верхушка, может быть, не желают слышать криков, а может, не хотят оказаться в здании тюрьмы, когда враги государства попытаются вырваться на свободу. Все служащие там. Кроме комнат охраны и столовой, все остальное на этаже занимают камеры. Плюс к этому в подвале расположены несколько чудненьких местечек, которые благозвучно называются центрами допроса.

Бруно вопросительно взглянул на Харпера.

— Позволительно ли мне будет спросить, откуда у вас такая подробная информация? Думаю, что посторонних вряд ли туда пропустят, а охранники не осмелятся болтать.

— Не совсем так. В Крау у нас, как говорится, есть свой человек. Не американец, а местный. Он был осужден на 15 лет по какому-то пустяковому политическому делу, прошел, назовем это очищением, в течение нескольких лет, и его выпустили из здания. К режиму, центру и к тем, кто там работает, он воспылал глубокой ненавистью. Он упал в наши руки, как спелое яблочко с дерева. Он все еще выпивает со стражниками Лабиана и имеет возможность держать нас в курсе дела. Прошло уже четыре года, как его освободили, но стражники все еще помнят и уважают его. Они свободно болтают при нем, особенно когда он угощает их выпивкой. Деньгами мы его обеспечиваем.

— Хорошее занятие.

— Как и весь шпионаж и контршпионаж. Здесь не до романтики.

— Проблема все еще остается. Может удастся найти приемлемое решение, не знаю. Вы разговаривали об этом с Марией?

— Нет. Времени еще достаточно. Чем меньше людей знает...

— Я хотел бы поговорить с ней сегодня вечером, не возражаете?

— Три головы лучше двух. Не очень-то приятный для вас комплимент.

— Да, это так. Я не могу позволить, чтобы вы слишком явно были вовлечены во все, что делаю. Вы координатор, единственный человек, который знает, что в действительности происходит — я все еще не верю в то, что вы сообщили мне все, что я обязан знать, но теперь это не кажется мне столь важным. Кроме того, я ведь усиленно ухаживаю за молоденькой девушкой — и хотя это было предписано мне инструкцией, я не нахожу эту задачу слишком неприятной — люди привыкли видеть нас вместе.

Харпер беззлобно улыбнулся.

— Они также привыкли видеть крутящегося вокруг нее Генри.

— Я вызову его на дуэль где-нибудь в Европе. А от Марии мне нужна активная помощь, но об этом — потом. Нет смысла обсуждать с вами, пока у меня ничего нет.

— Понятно. Когда?

— После обеда.

— Где? Здесь?

— Нет. Мой доктор может зайти и осмотреть меня, но ее могут засечь. а мне бы этого не хотелось.

— Тогда я предлагаю ее каюту.

Бруно подумал и согласился:

— Хорошо.

Перед обедом Бруно зашел в буфет и нашел там Марию. Подсев к ней, он заказал стакан сока.

— Это невероятно. Мария Хопкинс сидит одна!

— А кто в этом виноват? — сурово спросила она.

— Конечно, не я.

— Здесь полно мужчин, горящих желанием угостить меня и немного поболтать. Но, увы, я чумная. В любой момент может войти великий Бруно, она немного подумала и добавила:

— Или Генри, что еще хуже, и не только потому, что он свет и радость сердца своего дядюшки — неплохо вспомнить, что его дядюшка большой босс — он также умеет пугающе жмуриться.

Единственный, кто не обращает на это внимания — ваш громадный друг. Вы знаете, что он называет меня вашей любимой?

— А это так? Как говорится, вопрос ребром, — она молча прореагировала на его реплику. — А где же мой соперник на руку любимой сейчас? Я совсем недавно разговаривал о нем с доктором Харпером. Генри и я будем драться на дуэли, как только доберемся до Карпат. Приглашаю вас посмотреть. В конце концов, из-за вас же!

— О, успокойтесь, — она долго смотрела на него, затем широко улыбнулась и непроизвольно положила свою руку на его ладонь. — А какой мужской эквивалент слова «возлюбленная»?

— Его нет, а если бы и был, не думаю, что мне его было бы приятно услышать. Так где Генри?

— Следит, — она как-то инстинктивно понизила голос. — Я думаю, что он наблюдает кое за кем. Последние два дня он тратит массу времени, следя за кем-то, кто, как он считает, следит за мной.

— Удивительно, но Бруно это не позабавило.

— Почему вы не сообщили мне об этом раньше?

— Не сочла это важным, не приняла всерьез.

— Не приняли? А сейчас?

— Не совсем уверена.

— А почему кто-то должен за вами следить?

— Этого я не знаю.

— Доктору Харперу не говорили?

— Нет, потому что нечего сказать. Я не желаю, чтобы надо мной смеялись. Думаю, что доктор все-таки оберегает меня. Мне бы не хотелось, чтобы он считал меня большей простофилей, чем я есть.

— Кто же все-таки за вами следит?

— Барри. Каютный стюард. Невысокий мужчина, узколицый, очень бледный, узкие глазки и маленькие черные усики.

— Я его видел. Это ваш Стюард?

— Мистера Ринфилда.

Бруно на мгновение задумался, а потом как-то потерял интерес к теме.

Он поднял стакан и произнес:

— Хотелось бы видеть вас после обеда в вашей каюте, если не возражаете.

Она подняла свой бокал и улыбнулась.

— Хорошо.

После обеда они направились вместе, не делая из этого секрета. Это было естественно и ни у кого не вызывало удивления.

Через минуту после их ухода появился Генри и тут же удалился в противоположную дверь столовой. Он быстро перешел на другую сторону и добрался до кают. Бруно и Мария находились в 50 футах впереди. Генри прошел вперед и спрятался в тени.

Неожиданно из бокового прохода показалась чья-то фигура. Она всмотрелась вдоль главного коридора, заметила Бруно и Марию, и быстро отпрянула назад в укрытие. Но не настолько быстро, чтобы Генри не смог узнать ее. Конечно, это был Барри. Генри ощутил удовлетворение. Барри отважился выглянуть еще раз. Мария и Бруно как раз повернули за угол, и Барри последовал за ними. Генри подождал, пока тот скроется из виду и последовал за ним. Дойдя до угла, он украдкой выглянул одним глазом и отпрянул назад. Барри был рядом и наблюдал за правым коридором. Генри не было нужды угадывать, куда тот смотрит — дверь каюты Марии была четвертой.

Когда он выглянул еще раз, Барри исчез. Генри переместился на его место и снова выглянул. Барри он увидел в неприятном положении — с плотно прижатым к двери каюты правым ухом. Действительно, это была каюта Марии. Генри отодвинулся назад и затаился. Торопиться было нельзя. Выждав секунд 30, он снова рискнул выглянуть. Коридор был пуст.

Генри не спеша прошел по коридору, миновал каюту Марии — оттуда раздавался мягкий шелест голосов — дошел до поворота и направился к служебным каютам. Два дня, потраченные на наблюдение за Барри, не прошли даром — он знал, где обитает стюард.

Генри не ошибся. Барри действительно был у себя и был так беспечен, что даже оставил дверь нараспашку. Что для такой явной небрежности могут существовать определенные причины, Генри не подумал. Тот сидел, повернувшись к нему спиной. На голове у него были наушники, присоединенные к приемнику. Барри, как и все стюарды, делил каюту с напарником, а так как они работали в разных сменах и спали в разное время, наушники использовались для того, чтобы слушать радио, когда другой спит.

* * *

Мария сидела на кровати в своей каюте и потрясенно смотрела на Бруно.

Краска схлынула с ее лица, глаза округлились и стали еще больше. Она тревожно прошептала:

— Это безумие! Вы сумасшедший! Это самоубийство!

— Все это так и даже в значительно большей степени. Но, как вы могли заметить, доктор Харпер предложил совсем невыполнимый план.

— Бруно! — она соскользнула с кровати и встала на колени возле его кресла, взяв его левую руку в свою. На ее лице читался страх, и он с неловкостью увидел, что боится она не за себя. — Вас убьют, вы знаете, вас убьют. Не надо, пожалуйста, не надо! Нет, Бруно, худшего у вас в жизни не было! О боже, у вас нет ни единого шанса!

Он посмотрел на нее с нежным удивлением.

— А я все время считал вас стойким агентом ЦРУ.

— Ну, а я нет, не стойкая, я имею в виду, — в ее глазках блеснули слезы.

Почти рассеянно он погладил ее по волосам, она отвернулась.

— Должен быть какой-то другой путь, Мария.

— Другого пути нет.

— Посмотри, — незаметно переходя на «ты», сказал Бруно. Свободной рукой он набросал чертеж. — Давай забудем путь по силовому кабелю. Тот факт, что эти окна зарешечены, может быть для нас спасением. Точнее, для меня. Я предполагаю подойти по этому переулку с юга здания. У меня будет длинная веревка с крюком на конце. Пара бросков и я цепляюсь за решетку первого этажа. Потом подтягиваюсь, освобождаю веревку и дальше, пока не окажусь наверху.

— Да? — скептицизм не согнал испуг с ее личика, а наоборот, усилил его. — А что потом?

— Я найду способ заставить замолчать часового или часовых на вышке.

— Как это понимать, Бруно? Откуда такая одержимость? Ты не работаешь в ЦРУ, и до этой проклятой антиматерии тебе нет никакого дела. И еще я знаю — не думаю, а знаю, что ты умрешь, лишь бы попасть в эту проклятую тюрьму. Хотелось бы знать зачем, Бруно?

— Не знаю, — она не могла видеть его лица, но в этот момент оно было расстроенным и настороженным. — Возможно, об этом лучше спросить тени Пилгрима и Фосетта.

— Что они тебе? Ты едва знал их.

Он не ответил.

Мария устало продолжала:

— Итак, ты собираешься заставить часовых молчать. А как ты собираешься заставить молчать две тысячи вольт на колючей проволоке, Бруно?

— Я найду способ проникнуть через нее, но мне необходима твоя помощь, и ты можешь оказаться в тюрьме.

— Какая помощь? — ее голос был лишен интонаций. — И что значит тюрьма, если ты будешь мертв?

* * *

Генри слышал последние слова. Барри снял наушники, чтобы поискать сигареты, и разговор из каюты Марии, хотя слабый, но вполне разборчивый.

Генри вытянул шею. В каюте был не только радиоприемник. На столике стоял маленький магнитофон с вращающимися катушками. Барри нашел сигареты, закурил и уселся на место. Затем он взял наушники и хотел снова надеть их, но тут в дверь вошел Генри.

— Если не возражаете, то я заберу эту пленку, Барри.

— Мистер Ринфилд?

— Да, это я. Вы удивлены? Пленку, Барри!

Непроизвольно, как это могло показаться, Барри поглядел чуть выше левого плеча Генри.

Тот рассмеялся и сказал:

— Очень жаль, Барри...

Но тут он услышал тихий звук, последний звук в своей жизни — почти неслышный свист позади себя. Его слух зафиксировал это моментально, но тело не успело отреагировать. Ноги его подкосились и Барри успел подхватить его, прежде чем Генри упал на пол.

* * *

— Ты слышишь меня? — голос Марии все еще был лишен эмоций. — Что тюрьма, что все на свете, если ты мертв? Обо мне ты подумал? Ладно, ладно, пусть я эгоистка, но обо мне ты мог подумать?

— Прекрати! Перестань! — он старался придать своему голосу грубость и холод, но в нем не было ни того, ни другого. — В Крау мы прибываем в следующий четверг и будем до будущей среды — это самая длительная остановка в турне. Представления у нас в пятницу, субботу, понедельник и вторник. Воскресенье свободно. Поэтому в воскресенье мы нанимаем машину и едем на маленькую экскурсию в город. Не знаю, как далеко нам позволят уехать, думаю, что ограничения смягчились. Прогулка будет вечером, так что на обратном пути мы окажемся рядом с Лабианом и посмотрим, есть ли там охрана снаружи, и если она есть, то мне понадобится твоя помощь.

— Пожалуйста, брось эту бредовую идею. Пожалуйста!

— Когда я заберусь на нижнюю стену корпуса, ты встанешь на углу южного переулка и центральной улицы. Операция начнется — это я уже решил после нашего последнего выступления во вторник ночью. Машина должна стоять на улице рядом. Стекла должны быть опущены, а у тебя под рукой должна находиться небольшая канистра с бензином. Если ты увидишь, что приближается патруль, то плесни немного, совсем немного на сидения, выйди из машины и брось горящую спичку, и уходи. Это не только отвлечет внимание всех, но пламя создаст такую тень, что я окажусь практически в темноте.

Боюсь, что тебя схватят и подвергнут допросу, но мистер Ринфилд и доктор Харпер сумеют вырвать тебя на свободу, — он немного подумал и добавил:

— А может быть и нет.

— Ты совершенно обезумел, совершенно!

— Слишком поздно менять себя, — он поднялся и она вместе с ним. Сейчас мы должны связаться с доктором Харпером.

Она подошла к нему и обняла за шею. Голос ее отражал горе, написанное на ее лице.

— Пожалуйста, Бруно, ради меня... Пожалуйста...

Он взял ее за руки и мягко произнес:

— Послушай, любовь моя, ведь нам только предписано было влюбиться. А это шанс.

Мария печально заметила:

— Что толку, если ты покойник.

* * *

На полпути к своей каюте, Бруно обнаружил телефон и позвонил доктору Харперу, который как обычно в это время сидел за обеденным столом в салоне.

— У меня снова разболелась лодыжка, — сказал Бруно.

— Буду через десять минут.

И через десять минут, как и обещал, Харпер был у Бруно. Он отказался от предложенной выпивки, сел в кресло и выслушал отчет Бруно о разговоре с Марией. Немного поразмыслив, он, наконец, проговорил:

— Хочу заметить, что это даст нам реальный шанс. Должен признать, что это лучше моего плана. Когда вы намерены осуществить операцию?

— Окончательное решение, конечно, за вами. Разведку я думал провести в воскресенье, а операцию во вторник ночью. Самый лучший вариант, так как на следующий день цирк уезжает, и у полиции останется меньше времени на допросы, если они к ним прибегут.

— Не возражаю, думаю так будет действительно лучше.

— Если дело выгорит, есть ли у вас план возвращения в США?

— Есть, но еще не утвержден. Как только его утвердят, я вам сообщу.

— Через свой маленький передатчик? Помните, вы обещали при случае показать его?

— Сделаю все, что обещал. Одновременно я проделаю три вещи: покажу передатчик, вручу пистолеты и сообщу план возвращения. Когда именно — я дам знать. А как отнеслась Мария к вашей идее?

— Без особого энтузиазма, но вашу она отвергла начисто. Тем не менее, она будет помогать, — Бруно замолчал и стал в замешательстве оглядываться по сторонам.

— Что-то не так? — осведомился Харпер.

— Не знаю почему, но корабль замедлил ход. Разве вы этого не чувствуете? Почему он замедляет ход, точнее останавливается, посреди Средиземного моря? Думаю, что мы узнаем об этом в ближайшее время.

Об этом они узнали через секунду. Дверь резко распахнулась и в каюту ворвался мистер Ринфилд. Его лицо было серым, а дыхание тяжелым и прерывистым.

— Генри исчез! Исчез! Мы не можем найти его!

— Вот почему корабль замедлил ход, — заметил Бруно.

— Мы обыскали все, — Ринфилд взял стакан бренди, который протянул ему Харпер. — Искали всем экипажем и до сих пор его ищут, но нет никаких следов. Исчез, просто исчез!

Харпер попытался утешить его и взглянул на часы.

— Посмотрите, мистер Ринфилд, прошло ведь не более 15 минут, а ведь наше судно очень большое.

— И с большим экипажем, — добавил Бруно. — И у них есть специально разработанный план в такого рода случаях — при поисках пропавших пассажиров. Они могут скрываться где угодно. — Он повернулся к расстроенному Ринфилду. — Утешить это вас не может, сэр, но я думаю, что если капитан приказал замедлить ход, то это сделано, чтобы не уходить далеко от того места, где ваш племянник мог выпасть за борт.

— Я тоже того же мнения, — Ринфилд прислушался. — Вам не кажется, что они увеличили скорость?

— По-моему, мы поворачиваем, — сказал Бруно. — Боюсь, это означает, что Генри на борту нет. Капитан разворачивает корабль на 180 градусов и возвращается назад. Если Генри свалился за борт, он может продержаться на воде. Такие случаи бывали и раньше, так что шанс есть, мистер Ринфилд.

Тот с безумным взглядом подозрительно посмотрел на него, и Бруно не мог винить его за это: он сам себе не верил.

Они вышли на палубу. «Карпентарий» изменил курс и шел со скоростью не более 10 узлов. Спасательный плот на талях уже был заполнен моряками. Два мощных прожектора по обеим сторонам мостика были направлены вперед. На носу корабля два матроса шарили по морю лучами малых прожекторов. Чуть дальше двое матросов держали наготове спасательные пояса.

Прошло двадцать минут. Неожиданно Ринфилд оставил своих спутников и направился на мостик. Там находился капитан с биноклем. Когда он подбежал, капитан опустил бинокль и медленно покачал головой.

— На борту вашего племянника нет, мистер Ринфилд, — сообщил он и посмотрел на часы. — Прошло 38 минут с того момента, когда его видели в последний раз. Сейчас мы на том месте, где были 38 минут назад. Если он жив, извините меня за прямоту, он должен находиться где-то здесь.

— Может, вы его не заметили?

— Вряд ли. Море спокойное, безветренная ночь, волн почти нет.

Средиземное море, как известно, сильных течений не имеет. Он должен быть на нашем курсе, — капитан что-то шепнул стоявшему рядом офицеру и тот сошел с мостика.

— А что теперь? — спросил Ринфилд.

— Пойдем по малому кольцу, затем сделаем еще три или четыре расходящихся круга, а если и потом ничего не обнаружим, пойдем с той же скоростью на место, где мы повернули.

— Так и будет?

— Боюсь, что да.

— Вы не очень-то надеетесь, капитан.

— Да.

Через 40 минут корабль закончив поиски вернулся в точку поворота.

Когда машины прибавили оборотов и корабль начал увеличивать ход, Мария, стоявшая рядом с Бруно в тени спасательной шлюпки, вздрогнула.

— Это конец, не так ли? — испуганно спросила она.

— Прожекторы выключили.

— Это моя вина, это моя вина... — голос Марии был хриплым.

— Не глупи, — обнял ее Бруно. — Этого нельзя было предусмотреть.

— Можно, можно! Я не принимала его всерьез. Я открыто смеялась над ним, и даже его не до конца выслушивала. Я должна была понять это два дня назад, — на ее глазах появились слезы. — Надо было рассказать об этом тебе или доктору Харперу. Генри был таким хорошим.

Бруно услышал слово «был» и понял, что она наконец, согласилась с тем, с чем он смирился час назад.

— Хорошо бы тебе поговорить с мистером Ринфилдом, — мягко произнес он.

— Да, да, конечно, но... я не могу смотреть людей. Не могли бы мы сделать это вместе... если бы он пришел сюда... если бы ты его привел...

— Небезопасно для твоей жизни, Мария. Одну тебя я тут не оставлю.

Даже в темноте он увидел, как она уставилась на него.

— Ты думаешь, что кто-то...

— Я не знаю, что думать, потому что не знаю, как погиб Генри. В одном я уверен: это не было случайностью, он погиб потому, что сделал ошибку, узнав слишком много. У меня есть пара вопросов. Очевидно, он покинул салон сразу же после нас. Он вышел в другую дверь, но думаю, что он сделал это, чтобы избегнуть очевидных подозрений. Я уверен, что он следил за нами.

Генри мог иметь смутное подозрение о том, что мы соучастники, а он был прямым и честным парнем. Полагаю, что он играл роль невидимой охраны и обнаружил, что кто-то следит за нами. У него был романтический характер и такого рода открытие подстегнуло его. Могу предположить, что он действительно обнаружил этого типа и заметил его в крайне компрометирующей ситуации. Компрометирующей для злодея, я имею в виду. Но это не меняет того факта, что начальным объектом внимания была ты. Не думаю, что ты смогла бы долго продержаться на воде, если тебе в свою очередь размозжат затылок. — Он вытащил платок и вытер слезы с ее плачущего лица. — Ты пойдешь со мной.

Проходя по палубе, они встретились и поздоровались с Росбаком. Бруно подал ему незаметный знак следовать за ними. Тот последовал за ними в десяти шагах.

Ринфилда они нашли в радиорубке. Он составлял телеграммы родным и близким Генри. Когда первоначальный шок прошел, он успокоился и сосредоточился. Своим видом он больше успокоил Марию, чем она его. Они оставили его в рубке и нашли ожидающего Росбака.

— Где Дах? — буркнул Бруно.

— В баре. Сидит в уголке и утоляет семилетний пивной голод.

— Проводи, пожалуйста, девушку в каюту.

— Зачем? — Мария не была раздражена, а была лишь в замешательстве. Разве я не в состоянии...

— Мятежников на рею, — продекламировал Росбак, мягко сжимая ее руку.

— И запри дверь. Сколько времени тебе нужно, чтобы лучшим образом успокоиться и лечь в постель? — спросил Бруно.

— Десять минут.

— Я буду у тебя через пятнадцать минут.

* * *

Услышав голос Бруно, Мария отворила дверь. Он переступил порог каюты, следом за ним показался Кан Дах с двумя одеялами под мышкой. Он дружелюбно улыбнулся девушке, втиснул свое массивное тело в кресло и аккуратно прикрыл колени одеялами.

— Кан Дах считает, что в его каюте слишком укачивает. Он думает, что здесь он сможет отдохнуть.

Мария взглянула на них сперва с протестом, затем с замешательством, потом беспомощно покачала головой, улыбнулась и ничего не сказала. Бруно пожелал им спокойной ночи и вышел из каюты.

Дах дотянулся до ночника, слегка убавил свет и развернул светильник так, чтобы свет не падал на лицо девушки. Он взял ее руку в свою массивную ладонь.

— Спи спокойно, малышка, Кан Дах рядом.

— Вы не сможете уснуть в этом ужасном кресле.

— И не надо.

— Вы не заперли дверь.

— Неужели не запер? — беспечно сказал он.

Она быстро уснула и никто, что было очень хорошо для состояния его здоровья, в эту ночь к ней не заходил.

Глава 6

Причаливание, разгрузка и высадка на берег в Генуе прошли гладко и необычайно быстро. К Ринфилду вернулись его обычное спокойствие, деловитость и способность все подмечать и наблюдая, как он занимается своим делом, нельзя было предположить, что всего лишь одна ночь прошла со смерти его любимого племянника, заменявшего ему сына. Но Ринфилд прежде всего был артистом: банально выражаясь, представление на носу, а если он здесь, оно состоится.

Цирковой поезд с помощью специального тепловоза был составлен и переведен на маневровые пути в миле от причала, где уже дождались несколько пустых вагонов и пища для животных и людей.

К исходу дня все приготовления были завершены, тепловозы отцепили и их место занял огромный итальянский локомотив, который должен был их доставить через обширное горное пространство, лежащее на их пути. Когда начало смеркаться, поезд потихоньку тронулся и отправился в Милан.

Бросок через Европу по территории десяти государств — трех в Западной Европе и семи в Восточной — было нечто большим, чем просто огромный успех.

Это был триумф. Слава цирка неслась впереди него, всеобщий энтузиазм и дифирамбы становились весьма смущающими, пока не достигли той фазы, когда в залах негде было яблоку упасть, а многие из были громадными, превышающими по вместимости любые в США. В загрязненных кварталах городов их приветствовали толпы побольше тех, что окружают моднейшие музыкальные ансамбли или лидеров легендарных футбольных команд.

Теско Ринфилд с удовольствием работал локтями, прокладывая себе дорогу через эти толпы. Это была его стихия. Он знал Европу, в особенности Западную, где доводилось участвовать в гастролях или просто путешествовать на поезде. Он знал, что зрители здесь более разборчивы и взыскательны, чем в Америке или Канаде, и он наполнялся гордостью и радостью, что его цирк самый великий во все времена. Это было дополнительным бальзамом на его сердце артиста. Он не пренебрегал и деловой стороной поездки: руководя крупным цирком нельзя быть только великим артистом, не являясь при этом крупным бизнесменом. Подсчеты показывали, что прибыль была баснословной.

И наконец, как счастливы были те из его артистов — а их было больше половины — которые были родом из Европы. Для них, особенно для негров, болгар и румын, чья цирковая школа была лучшей в Европе, а может быть и в мире, это было долгожданным возвращением домой. Перед лицом своих земляков они превосходили самих себя, демонстрируя такие великолепные трюки, на которые раньше и не замахивались. Ринфилд никогда не видел этих людей такими счастливыми и довольными.

Они проехали Италию, Югославию, Болгарию, Румынию и Венгрию и через Железный Занавес вернулись в Австрию.

После заключительного представления их первого дня в Вене, которое было принято ставшими уже традиционными овациями, Харпер, урезавший в момент вступления их на континент контакты до минимума, навестил Бруно.

— Как закончите с делами, зайдите в мое купе, — попросил он.

Когда Бруно пришел, он без всяких предисловий сказал:

— Я обещал вам как-нибудь кое-что показать, — он вынул дно своего саквояжа и извлек оттуда металлическую коробку размером со спички. Маленькое транзисторное чудо. Наушники и антенна. Регулятор мощности. Это переключатель выбора волны и вызова — станция в Вашингтоне работает круглосуточно. Это рычажок для ведения передачи. Все очень просто.

— Вы говорили о коде.

— Не буду вас этим обременять. Я знаю, что если напишу его на бумаге, вы тут же запомните его, но ЦРУ имеет правило не доверять бумаге даже на короткое время. Но если вам все-таки придется воспользоваться этим агрегатом, а это будет означать, что я попал в беду, вам не придется возиться с кодом. Вы просто крикните по-английски: «Помогите!» С помощью этой машинки сегодня днем, вернее вечером, я получил подтверждение на план возвращения. Через десять дней на Балтике будут происходить маневры НАТО.

Некий военно-морской корабль — скорее всего американский, будет стоять или курсировать вдоль побережья с пятницы по пятницу. На нем будет вертолет.

Он сядет в том месте, которое я покажу вам непосредственно на местности ведь не очень-то мудро таскать при себе карты. Приемная станция корабля настроена на ту же волну, что и в Вашингтоне. Мы нажимаем эту корректирующую кнопочку передатчика, все очень просто, и вскоре появляется вертолет.

— Похоже, что это будет происходить в открытую. Мне кажется, что правительство считает бумаги Ван Димена чрезвычайно важными.

— Ваше впечатление не обмануло вас, Бруно. Кстати, из любопытства, как долго вы можете удерживать сведения в памяти?

— Столько, сколько захочу.

— Выходит, вы сможете вспомнить содержание этих бумаг и воспроизвести их, скажем, через год?

— Думаю, что смогу.

— Будем надеяться, что так и будет, что у вас появится возможность воспроизвести их. Будем надеяться, что вы все отыщете, запомните и незаметно уйдете, чтобы вас там никто не обнаружил. Другими словами, будем надеяться, что вам не придется применить вот это, — Харпер вытащил из нагрудного кармана курточки две «ручки» — черную и красную. Они были вроде тяжелых фломастеров с кнопками на конце. — Я получил их сегодня в городе.

Бруно взглянул на ручки, потом на Харпера.

— С какой стати я должен захотеть ими воспользоваться?

— Это разработка нашего научно-технического отдела. Они просто помешались на таких штучках. Не думаете ли вы, что я собираюсь тащить вас через две границы с парой «кольтов» под пиджаком? Это пистолеты. Красный стреляет специальными ампулами, но не слишком опасен для здоровья тех, у кого хорошее сердце, другой — газовый.

— Такие маленькие? — удивился Бруно.

— При современной технологии они еще достаточно большие. Эффективная дальность действия импульсного пистолета — 40 футов, газового — не более четырех. Пользоваться ими очень просто. Нажимаете кнопку на кончике и пистолет на взводе, надавливаете на карманный зажим и он стреляет. Вложите их в нагрудный карман, пусть люди привыкнут к их виду. А теперь внимательно выслушайте планы относительно Крау.

— Но я полагал, что вы уже приняли мой план?

— Принял и принимаю. Это просто уточнения оригинальной части этого плана. Вас наверное удивляет, почему ЦРУ избрало для поездки с вами медицинского работника. Когда я закончу, вы это поймете.

* * *

Примерно в пятистах милях к северу трое мужчин сидели в очень освещенной и эстетичной комнате без окон, вся меблировка которой состояла в основном из ряда металлических ящиков, металлического стола и нескольких стульев с металлическим каркасом. Все трое были в военной форме. Один из них носил знаки различия полковника, другой — капитана, третий — сержанта.

Первым был Серж Сергиус, худой мужчина с ястребиным лицом, с кажущимися без век глазами и с разрезом в том месте где должен был находиться рот: весь его облик соответствовал его должности — он был крупной фигурой в секретной полиции. Второй — капитан Модес, его помощник, был хорошо сложенным атлетичным мужчиной лет 30 с улыбающимся лицом и холодными голубыми глазами. У третьего — сержанта Анжело — было только одно достоинство, но и его вполне хватало. При своих шести футах трех дюймах роста Анжело был еще очень и очень широк, мускулист и массивен, весом не менее 250 фунтов. Он выполнял одну-единственную функцию — был личным телохранителем Сергиуса. Никто не мог подступиться к его шефу без его тщательного присмотра.

На столе стоял включенный магнитофон. Записанный голос произнес: «... вот и все, что мы имеем на текущий момент». Модес подался вперед и выключил магнитофон.

— И этого предостаточно. Вся информация, что нам необходима. Четыре различных голоса. Я уверен, дорогой Модес, что если вы один встретите обладателей этих голосов, то сразу их распознаете, не так ли? осведомился полковник.

— Без сомнения, господин полковник.

— А ты, Анжело?

— Разумеется, господин полковник.

— Теперь, капитан, займитесь, пожалуйста, подготовкой наших обычных номеров в столичном отеле — три дня нас и еще три дня для фотографа.

Вы его уже подобрали, Модес?

— Я думаю о молодом Николасе, господин полковник. У него великолепные данные и способности.

— Выбирать вам, — беззубый рот полковника раздвинулся на четверть дюйма. Это означало, что он улыбается. — Я не был в уютном цирке вот уже тридцать Ведь он очаровал весь мир. О нем так много говорят... Между прочим, Анжело, там есть один участник, которого, я уверен, ты хотел бы, если не встретить, то увидеть.

— Мне нет дела ни до каких американских циркачей, господин полковник.

— Ладно, ладно, Анжело, нельзя же быть таким шовинистом.

— Шовинистом, господин полковник?

Сергиус начало было объяснять, но понял тщетность своих попыток.

Острый ум не входил в число достоинств Анжело.

— В цирке нет национальностей, Анжело, только артисты. Для зрителей не имеет значения откуда родом парень на трапеции — из России или Судана.

Человека, о котором я говорю, зовут Кан Дах, и утверждают, что он даже крупнее тебя. Он разрекламирован, как сильнейший в мире.

Анжело ничего не ответил, а лишь расправил свою огромную грудь и самодовольно ухмыльнулся со злым недоверием.

* * *

Прошли три дня небывалого успеха в Вене. Оттуда поезд двинулся на север и после единственной остановки прибыл в город, куда для встречи с ним приехали Сергиус и его подчиненные.

На вечернее представление эта четверка получила лучшие места: шестой ряд напротив центральной арены. Все четверо были в гражданской одежде, но в них безошибочно можно было признать военных, переодетых в штатское, в этом нельзя было ошибиться. Один из них сразу же достал дорогую кинокамеру с большим объективом. Вид этой кинокамеры немедленно вызвал появление полицейского офицера. Фотографирование было запрещено. В цирковом поезде все кинокамеры были при въезде в стану изъяты, и их обещали возвратить только после выезда из страны.

— Вашу камеру и документы, пожалуйста, — попросил полицейский.

— Офицер...

Полицейский повернулся к Сергиусу и уставился на него холодным взглядом. Он смотрел на полковника несколько секунд, затем сглотнул образовавшийся в горле комок, шагнул к нему и мягко проговорил:

— Извините, господин полковник, меня не предупредили.

— Ваше руководство было информировано. Найдите виновного и накажите...

— Извините за...

— Не мешайте мне смотреть!

А на арене, конечно, было на что посмотреть. Без сомнения, тот факт, что на них смотрели знатоки, большие энтузиасты цирка, и возраставшая день ото дня слава вокруг их выступлений, заставляли артистов совершенствовать свое мастерство, доводить его до небывалых величин. Даже Сергиус, чье обычное состояние напоминало замороженный компьютер, полностью отдался очарованию цирка. Только Николас, молодой и весьма способный фотограф, деловито выполнял свою задачу: непрерывно снимал всех основных участников представления. Но даже и он, и его спутники забыли о кинокамере, когда «Слепые орлы» начали свой самоубийственный воздушный номер.

Вскоре после завершения их выступления к Сергиусу подошел неприятный тип и прошептал:

— Двумя рядами ниже и десятью креслами левее...

Сергиус корректным кивком поблагодарил и показал, что понял.

Завершал представление Кан Дах. Он работал с железными брусками и тяжелыми штангами. Словно играючи, он завязывал бруски в узел и поднимал четырехсотфутовые штанги, предварительно показав, что они сделаны из железа. На прощание Кан Дах обошел вокруг центральной арены с тяжелым брусом, лежащим на его плечах. На каждой стороне этого бруса сидело по пять девушек. Даже если он чувствовал этот вес, заметно этого не было. Он непринужденно остановился, чтобы почесать левую икру пальцами правой ноги.

Сергиус перегнулся через Модеса и сказал Анжело, который наблюдал за представлением с самым непринужденным видом.

— Крупный парень, а, Анжело?

— Это все показуха. Одутловат. Как-то в Афинах я видел одного деда лет семидесяти и весом не более 50 кг, так тот пронес по улице большое пианино. Приятели должны были поставить его ему на спину, но ему нельзя было согнуть ноги. Если бы он их согнул, то рухнул бы.

Пока он произносил эту тираду, Кан Дах начал карабкаться по массивной лестнице, стоявшей посреди арены. На вершине лестницы была платформа в три квадратных фута. Кан без видимых усилий забрался на лестницу, встал на вращающуюся площадку и, перебирая ногами, привел платформу в движение.

Скорость вращения все увеличивалась, и вскоре девушки, сидевшие на концах бруса, замелькали подобно стеклам в калейдоскопе.

Наконец, движение замедлилось, гигант остановился, сошел с лестницы, опустился на колени и наклонил плечи, чтобы ноги девушек коснулись арены.

Сергиус вновь перегнулся к Анжело.

— А твой старикан из Афин мог бы проделать такое со своим пианино? Анжело не ответил. — Ты знаешь, говорят, что он может проделать то же самое и с четырнадцатью девицами, но администрация не позволяет ему. Анжело снова промолчал.

Представление закончилось и раздалась обычная овация, длившаяся несколько минут. Когда ревущая публика начала расходиться, Сергиус осмотрелся, заметил Ринфилда и направился в его сторону, чтобы перехватить его в проходе.

— Мистер Ринфилд? — спросил он.

— Да, но я вас что-то не припомню.

— Мы не встречались, — Сергиус взглянул в фото на программке, которая было у него в руках. — Сходство, вы должны согласиться, безошибочное. Меня зовут полковник Сергиус. — Они обменялись рукопожатием. — Изумительно, мистер Ринфилд! Невероятно! Если бы мне сказали, что такое можно увидеть, я бы такого человека назвал лжецом.

Ринфилд приветливо улыбнулся. Девятая симфония Бетховена оставляла его равнодушным, а эта музыка растапливала сердце.

— Я с детства преклоняюсь перед цирком, — Сергиус врал как по-написанному и даже еще лучше. — Но в жизни я не видел ничего подобного.

Ринфилд снова улыбнулся.

— Вы очень любезны, полковник.

Тот печально покачал головой.

— Передайте мою благодарность вашим великолепным артистам. Но это не единственная причина, по которой я вам представился. Следующая ваша остановка, насколько я знаю, Крау, — он протянул свою визитку. — Я начальник тамошней полиции. — У него были с собой различные варианты визиток. — Все, что смогу, я готов для вас сделать. Только скажите, и я сделаю это для вас с большим удовольствием. Если, конечно, не буду отсутствовать. Я собираюсь присутствовать на всех ваших представлениях, так как другого случая увидеть такое чудо, боясь, мне не представится. Во время вашего визита в Крау все преступления будут оставаться безнаказанными.

— Премного вам благодарен. Надеюсь, вы будете моим персональным и постоянным гостем в цирке. Сочту за честь... — он умолк и посмотрел на трех мужчин, не выказывающих намерения приблизиться. — Они с вами?

— Совсем вылетело из головы. Боюсь, что слишком увлекся.

Сергиус представил своих спутников, а Ринфилд представил стоявшего рядышком Харпера.

— Как я говорил, полковник, — продолжил Ринфилд, — сочту за честь, если вы и ваши люди посетите мой кабинет и мы разопьем по стаканчику вашего национального напитка.

Сергиус ответил, что он почтет это за честь.

Все прошло весьма сердечно.

В кабинете за первым стаканчиком последовал второй, потом третий.

Николас, предварительно испросив разрешения, непрерывно снимал, не забывая и Марию, которая сидела за своим столом, когда они вошли.

— А не хотите ли полковник встретиться с некоторыми артистами? Прямо сейчас?

— Вы читаете мои мысли, мистер Ринфилд! У меня мелькнула подобная мысль, но я не смел позволить себе... я имею в виду, что я и так злоупотребил вашим гостеприимством...

— Мария... — Ринфилд назвал несколько имен. — Сходите в гримерную и спросите их, не будут ли они так любезны и не присоединятся ли к нашим высоким гостям? — в последние недели Ринфилд пал жертвой цветистых оборотов речи среднеевропейцев.

И приглашенные пришли, чтобы присоединиться к высоким гостям: Бруно с братьями, Бейбацер, Кан Дах, Рон Росбак, Макуэло, Мальтус и многие другие.

За исключением определенной сдержанности со стороны Анжело при встрече с Каном Дахом, все было весьма сердечно.

Сергиус не стал злоупотреблять гостеприимством и сразу же после того, как они с Ринфилдом обменялись рукопожатием и изысканными выражениями доброй воли, ушел.

У выхода Сергиуса ожидал большой черный лимузин, в котором сидел шофер в форме и темноволосый мужчина в штатском. Через четверть мили Сергиус приказал остановиться и проинструктировал человека в штатском, которого он называл Алексом. Тот кивнул и вышел из машины.

Вернувшись в свой номер, Сергиус обратился Модесу и Анжело:

— Затруднения с идентификацией голосов с пленки были? — оба покачали головами. — Хорошо, Николас, когда будут готовы фотографии этих людей?

— Фотографии? Через час, господин полковник, будет проявлена пленка.

Снимки несколько позже.

— Сначала сделайте фотографии Ринфилда, Харпера, Марии и ведущих артистов.

Николас вышел и Сергиус обратился к телохранителю:

— Ты тоже можешь идти, Анжело. Я тебя вызову.

— Можно поинтересоваться, зачем это понадобилось? — спросил Модес, когда Анжело удалился.

— Можно. Я могу сказать, почему я отправил Анжело. Кристально честная душа, но не хочется отягощать его девственные мозги сложными вещами.

* * *

Бруно и Мария в первый раз прогуливались по слабо освещенной улице и оживленно болтали. Бруно держал девушку под руку. Ярдах в тридцати от них с непринужденностью опытного филера следовал Алекс. Когда парочка свернула к двери с непонятной вывеской, он замедлил шаги.

В кафе царил полумрак и было дымно от чадящего камина — на улице было прохладно, что-то возле нуля — но при наличии противогаза там было бы уютно комфортабельно. Зал был полупустым. Около стенки кафе сидели Макуэло, Кан Дах. Первый — с кофе, а второй — с пивом. Макуэло оправдывал свою легендарную потребность в пиве.

Бруно приветствовал их и извинился за то, что не может к ним присоединиться. Дах улыбнулся, простил их, и Бруно с Марией направились к угловому столику. Через несколько секунд ввалился Росбак, отметил их присутствие приветственным жестом и присоединился к своим приятелям. Все трое начали отрывисто переговариваться, затем начали рыться в своих карманах. С того места, где сидел Бруно, было видно, как они исходят желчью и переходят к взаимным обвинениям с использованием крутых выражений. Наконец, Росбак нахмурился, сделал успокаивающий жест и направился к столику Бруно.

— Росбак просит милостыню. Мы понадеялись друг на друга в финансовом вопросе. Никто не взял с собой денег и Кан Дах собирается за несколько долларов идти на кухню мыть посуду, — печально завершил он свою речь.

Бруно рассмеялся, вытащил бумажник и протянул несколько банкнот Росбаку. Тот откланялся и отошел. Бруно и Мария заказали омлет.

Алекс, дрожа от холода на тротуаре, дождался пока принесут заказ, пересек улицу и зашел в телефонную будку. Опустив монету, он набрал номер и буркнул:

— Алекс.

— Да?

— Я проследил мужчину с девушкой до «Черного Свана». Они только что приступили к трапезе, значит еще некоторое время они тут пробудут. Сразу после того, как они вошли в кафе, они поболтали с двумя уже находившимися там мужчинами.

— Вы уверены, что следили за нужными нам людьми?

— У меня имеется их фото, полковник. После того, как они сели за свой столик, вошел третий мужчина. Он посидел с первыми двумя, а затем подошел к Бруно. Похоже, попросил денег, так как я видел, что банкноты поменяли хозяев.

— Эту тройку вы знаете?

— Нет, но одного из них я узнаю и через двадцать лет. Настоящий гигант, самый крупный из всех, кого я видел. Даже больше, чем Анжело.

— У меня нет и тени сомнений, кто это. Возвращайтесь обратно, не мешкая. Встаньте так, чтобы никто из кафе вас не заметил. Я пошлю Владимира и Йозефа сменить вас через некоторое время. Инструкции они получат, вы им только укажете людей. Машина прибудет через несколько минут.

— Что-нибудь не так, Бруно? — промолвила Мария.

— Что не так?

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Я и обеспокоен. День Х неумолимо приближается, осталось около недели. Как тут не беспокоиться, если предстоит попасть в этот проклятый Лабиан.

— Я не об этом. Ты стал отдаляться от меня, стал холодным, далеким.

Может, я что-то не то сказала или сделала?

— Не будь глупышкой.

Она положила ладонь на его щеку.

— Ну, пожалуйста...

— Это что, показная любовь или что-то другое?

— Зачем ты меня обижаешь?

— Я не хотел этого, — в его голосе не было убежденности. — Ты когда-нибудь была актрисой?

Она отняла свою руку. На ее лице отразилось расстройство и боль.

— Я не могу представить, что я не так сделала или не так сказала — ты просто хочешь меня обидеть. Тебе вдруг так захотелось. Тогда почему ты меня не ударишь? Прямо здесь, на людях? Так ты заденешь и меня и мою гордость. Я не понимаю тебя, просто не понимаю! — Мария откинулась в кресле.

Теперь уже Бруно взял ее руку. Было ли это показной любовью или лишь желанием успокоить девушку — трудно сказать.

— Думаю, что сумел.

— Что сумел?

— Найти способ, — он взглянул на нее, слегка сморщив лоб. — Ты давно работаешь в ЦРУ.

— Около четырех лет.

— Кто привлек тебя к такой работе?

— Доктор Харпер, а что?

— Я полагал, что тот, кого зовут Чарльз.

— Он заметил меня, а Харпер сделал предложение. Он был совершенно уверен, что я единственная, кто подходит для такой трудной задачи.

— Держу пари — он был прав.

— Что это значит?

— Просто поздравления доктору Харперу и его безупречному вкусу. Кто такой Чарльз?

— Просто Чарльз.

— Он не Чарльз. У него есть другое имя.

— Почему ты не спросил у него об этом?

— Мне бы он не сказал. Я думаю, что скажешь ты.

— Ты ведь понимаешь, что мы не имеем права разглашать некоторые сведения.

— Это мне нравится! Я собираюсь для ЦРУ рискнуть жизнью, а они не могут доверить мне даже простейшей информации. Я думал, что к этому времени мы могли бы начать доверять друг другу. Похоже, что я ошибаюсь. Вы вполне допускаете, что я погибну, но не желаете сообщить даже такой мелочи. Доверие и преданность великая штука, не так ли? Их надо использовать, такое теперь не часто встречается.

— Его зовут адмирал Джордж К. Джемисон.

Бруно долго смотрел на нее, затем его лицо расплылось в широкой улыбке. Она отняла свою руку и яростно взглянула на него. Кон Дах за своим столиком подтолкнул Росбака и Макуэло, и вся тройка с интересом наблюдала за этой сценкой.

— Ты ужасный человек! Ты лживый, хитрый притворщик — вот как я могу тебя называть! И ты еще осмеливаешься спрашивать, была ли я артисткой. Я ею никогда не была, но если бы и была, то мне все равно не сравниться с тобой в притворстве. Зачем тебе все это? Я не заслужила такого.

— Через минуту она взбесится, — заявил Росбак.

— Как мало ты знаешь людей, — возразил Кан Дах. — Через тридцать секунд она сделает ему предложение.

— Прошу прощения, но я должен был это сделать, — улыбнулся Бруно.

— Проверял, доверяю ли я тебе?

— Для меня это ужасно важно. Пожалуйста, прости меня, дорогая, — он взял ее руку, переставшую сопротивляться, и с нежностью посмотрел на Марию.

— Но мне кажется, что нам кое-чего не хватает, — продолжил Бруно.

— То есть?

— Ты знаешь, что мы должны лишь казаться влюбленными?

— Да, — она помолчала и спросила:

— Или ты считаешь, что с этим необходимо покончить? — голос девушки прозвучал с явной печалью.

— Я это твердо знаю. Ты любишь меня, Мария?

— Да, — шепотом, но сразу же ответила она и улыбнулась, глядя на свою руку. — На ней кое-чего не хватает, не так ли?

Кан Дах самодовольно откинулся в кресле.

— Ну, что я вам говорил? Кто-то должен мне выпивку.

— Уверена? — спросил Бруно.

— Только самый проницательный мужчина способен задавать столь глупые вопросы. Разве ты не видишь?

— Думаю, что вижу. Надеюсь, что вижу.

— Я влюблена уже много недель, — она перестала улыбаться. — С самого начала я следила за твоими безумствами на трапеции, затем уходила из зала и переживала. Теперь я не могу находиться в зале, а просто переживаю. Она замолкла и глаза ее увлажнились. — Но я могу еще слушать музыку, твою музыку, и во мне все сразу обрывается.

— Ты пойдешь за меня замуж?

— Конечно, болван! — Мария уже почти кричала.

— Нет нужды в таких вульгарных выражениях. Должен заметить, что Кан Дах, Росбак и Макуэло с крайним интересом наблюдают за этой сценой. У меня такое чувство, что они заключили пари по этому поводу. И у меня такое чувство, что я буду страдать, когда они оставят меня одного.

— Я не могу их видеть, — Бруно протянул ей платок и она вытерла глаза. — Да, вид у них такой, как ты сказал. — Машинально сжав платок в руке, она повернулась к Бруно. — Я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж, если это не старомодно, я готова выйти хоть завтра, но я не могу любить и выйти замуж за величайшего в мире гимнаста и канатоходца. Я точно знаю, что не смогу. Думаю, что и ты это знаешь. Ты хочешь, чтобы я всю жизнь сходила с ума?

— В этом не было бы ничего хорошего для нас обоих. Но я думаю, что обычно шантаж начинается после свадьбы.

— Ты живешь в странном мире, Бруно, если думаешь, что честность и шантаж одно и то же.

Бруно, казалось, задумался.

— Ну, в конце концов, ты всегда можешь выйти замуж за величайшего в мире экс-гимнаста и экс-канатоходца.

— Экс!?

— Нет проблем! — Бруно сделал правой рукой сокрушающий жест. — Я сожгу свою трапецию.

Она удивленно уставилась на него.

— Как, как это? Ведь это твоя жизнь, Бруно.

— У меня есть другие интересы.

— Какие?

— Когда тебя будут звать миссис Вилдермен, я скажу.

Брак ей был явно ближе к сердцу, чем будущие увлечения мужа.

— Можно послезавтра.

Она снова уставилась на него.

— Ты имеешь в виду здесь? В этой стране?

— Боже упаси, нет. В Штатах. Официальное разрешение. Мы можем вылететь завтра же первым рейсом. Никто нас не остановит, и у меня достаточно денег.

Ей понадобилось время, чтобы переварить все это.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, — произнесла она.

Бруно согласно кивнул.

— Обычно ты права, сейчас — нет. Я знаю, что я говорю, потому что — и это не преувеличение — я знаю, что мы в смертельной опасности. Я знаю, что они вышли на меня. Я почти абсолютно уверен, что они вышли и на тебя.

Сегодня вечером за нами следили, а я не хочу...

— Следили? Откуда ты знаешь?

— Знаю. Об этом потом. А сейчас я не хочу, чтобы ты погибла. Какое-то время он задумчиво потирал свою щеку. — Более того, я очень не хочу погибнуть сам.

— Ты оставишь своих братьев? Ты оставишь мистера Ринфилда и цирк? Ты отказываешься от святого дела?

— Я брошу все на свете ради тебя.

— Ты напуган, Бруно?

— Вполне вероятно. Пойдем прямо сейчас в американское посольство и все там уладим. Правда, уже поздновато, но не оставят же они в беде своих соотечественников.

Мария в полном недоумении посмотрела на него, затем недоумение сменилось на нечто очень близкое к презрению. Потом это выражение уступило место крайне задумчивому. Неожиданно на ее лице появилась слабая улыбка, и вдруг она рассмеялась. Бруно также задумчиво посмотрел на нее, а троица за соседним столиком была ошеломлена и ничего не понимала.

— Ты невозможен. Мало тебе было одной проверки, так ты затеял еще одну? — сказала она.

Он пропустил это мимо ушей.

— Ты слышала? Я готов бросить ради тебя весь мир. Можешь ли ты это проделать для меня?

— Охотно, но весь мир, Бруно. Ты знаешь, что случится, если мы сунемся в посольство. Завтра я окажусь в самолете, но без тебя. Ты останешься здесь. И не отпирайся. Это написано на твоем лице, хотя ты и считаешься загадочным Бруно Вилдерменом. Все так считают... Вернее, почти все. Трех месяцев оказалось достаточно, чтобы ты перестал быть для меня загадкой.

— Этого я и опасался. Что ж, о'кей. Фокус не удался и меня это не удивило. Только ничего не говори об этом Харперу. Он не только считает меня дураком, но у него возникнут подозрения в моих деловых качествах, он положил деньги на стол. — Пошли! Когда мы подойдем к двери, я вернусь под каким-нибудь предлогом, чтобы переброситься парой слов с Росбаком. А ты тем временем осмотришься вокруг, не проявляет ли кто-нибудь к нам интерес.

Дойдя до двери, Бруно, как и было условлено, вернулся назад. Он подошел к Росбаку и спросил:

— Как он выглядел?

— Среднего роста, темные волосы, черные усы. Темное пальто. Он шел за вами от самого цирка.

— Ваши купе могут прослушиваться. Сомнительно, но чем черт не шутит.

Увидимся.

Они уже шли под руку на улице, когда Мария осведомилась:

— Кто для тебя эти трое?

— Очень старые друзья, и не больше... Но положить головы друзей на плаху... Тот, кто следит за нами, с черными волосами и в темном пальто.

Видела такого?

— Видела двоих, но ничего общего с этим типом. У одного кудрявые светлые волосы, а другой лысый, как пень.

— Это означает, что предыдущий отправился с рапортом к шефу.

— Своему шефу?

— К полковнику Сергиусу.

— Начальнику полиции Крау?

— Никакой он не начальник полиции, он начальник государственной секретной службы.

Она остановилась и удивленно взглянула на Бруно.

— А ты откуда знаешь?

— Я знаю. Я знаю его, хотя он меня не признал. Ты забыла, что это моя родина. Но я отлично знаю Сергиуса и никогда его не забуду. Разве можно забыть этого человека? Человека, убившего мою жену?

— Человека, который... о, Бруно, — Мария примолкла. — Но теперь он наверняка знает о тебе.

— Он знает.

— Но тогда он должен догадаться зачем ты здесь!

— Допускаю и это.

— Завтра я пойду с тобой. Клянусь! — в ее голосе появились истерические нотки. — А этот самолет, Бруно... Ты разве не понимаешь, что не вернешься из этой страны живым?

— Я должен это сделать. И, пожалуйста, говори потише. Кучерявый подошел к нам достаточно близко.

— Я боюсь... я боюсь...

— Это схватка мужчин. Пойдем, дорогая, я угощу тебя настоящим кофе.

— Где?

— В моих апартаментах, которым ты так завидовала.

Какое-то время они шагали молча, затем она тревожно проговорила:

— А ты не думаешь, что если они вышли на тебя, то могли организовать у тебя прослушивание?

— А кто говорит, что мы будем обсуждать государственные тайны?

* * *

А Сергиус в это время глубоко завяз в обсуждении государственных тайн.

— И это все, Алекс? Бруно с девушкой вошел в кафе, быстро поговорил с теми двумя, что пришли раньше, отвел девушку за столик и заказал еду.

Затем появился третий, присоединился к двум другим, а через некоторое время подошел к столику Бруно, попросил у него денег и вернулся на свое место? — Алекс кивнул. — И вы сказали, что вы не знаете эту троицу и никогда не видели их раньше, но один из них такой же гигант, как атлет Анжело?

Алекс взглянул на телохранителя.

— Крупнее, — удовлетворенно произнес он.

Анжело не хватало добродушия Кана Даха, и это не делало его привлекательным. Он зловеще нахмурился, но никто не обратил на это внимания, вероятно потому, что трудно уловить разницу между его зловещим и нахмуренным обычным выражением лица.

— Ладно, кто это мы знаем. Вы узнаете этих мужчин по фото?

— Несомненно, — обиделся Алекс.

— Анжело, скажи Николасу, чтобы принес фотографии.

Анжело вернулся с Николасом, у которого было с собой около двадцати фотографий. Сергиус молча протянул их Алексу и тот принялся быстро их просматривать.

Наконец, он положил одну на стол.

— Это девушка.

— Мы знаем, что это девушка, — сдержанно буркнул Сергиус.

— Прошу прощения, полковник, — Алекс отобрал еще три фото. — Эти.

Сергиус собрал их и протянул Модесу, который, бросив на них взгляд, произнес:

— Кан Дах, метатель ножей — Макуэло и Росбак — специалист по лассо.

— Точно, — Сергиус саркастически улыбнулся. — За ними следить постоянно.

Модес выразил сомнение в этом распоряжении:

— Присутствие этой троицы могло быть случайным. Все они входят в число ведущих артистов цирка и их дружба естественна. Кроме того, «Черный Сван» — ближайшее к цирку кафе.

Сергиус вздохнул:

— Увы, все это так. Фактически, мне одному приходится заниматься всем: принятием основных решений, всем необходимым анализом у нас занимается старший офицер, то есть я, — ложная скромность не была единственным пороком Модеса и особенно Сергиуса. — Наш Бруно Вилдермен умен и, возможно, способен рискнуть. — Немного подумав, он добавил:

— Он подозревал, не знаю по каким причинам, что находится под наблюдением и проверил свои наблюдения. Этот его Росбак должен был следить за тем, кто мог следить за Бруно. Это делает Росбака, а возможно и тех других нечто большим, чем просто другом. Итак, Росбак следил за Алексом. Он подошел не за деньгами, а чтобы проинформировать Бруно, что за ним следит человек с определенными приметами — человек в черном пальто, с черными усами и очень глупый. — Он наградил агента взглядом, полным сожаления. — Я не уверен, Алекс, что вам пришло в голову оглянуться через плечо хотя бы раз.

— Виноват, полковник.

Сергиус бросил на него свирепый взгляд.

Глава 7

Цирк отправился в Крау в среду вечером. Предстоящая поездка решала все. Перед отъездом Бруно заглянул в купе к Харперу. Для человека с таким воображением, стоящего перед лицом безусловно решающего момента своей профессиональной карьеры, Харпер был необычайно спокоен и расслаблен.

Этого нельзя было сказать о Ринфилде, который сидел тут же со стаканом в руке и с выражением глубокого уныния на лице. Ринфилд собрал все мужество в кулак, но сейчас у него был вид человека, вбившего себе в голову, что все вокруг него рушится.

— Добрая компания собралась. Что будешь пить, Бруно?

— Благодарю, ничего. Я позволяю себе лишь стаканчик в неделю и оставлю это на следующий раз.

— С прелестной мисс Хопкинс, надеюсь?

— Совершенно верно.

— Почему ты не женишься на ней? — угрюмо спросил Ринфилд.

— В том состоянии, в каком она сейчас, пользы от нее мало: целыми днями то хандрит, то мечтает.

— Я собираюсь сделать это. Вероятно, она беспокоится и нервничает, как и вы, мистер Ринфилд.

— Что собираетесь сделать? — осведомился Харпер.

— Жениться на ней!

— Боже милостивый!

Бруно не обиделся.

— Женитьба — это обычное явление.

— А она знает об этом? — Ринфилд искренне заботился о девушке, и в последнее время особенно, после смерти Генри. Он начал обращаться с ней, как с дочерью, которой никогда не имел.

— Да, — улыбнулся Бруно. — И вы это знали бы, если бы держали глаза открытыми. Вечером за столом она сидела рядом с вами.

Ринфилд хлопнул себя рукой по лбу.

— У нее на руке было кольцо, а до этого она не носила его, — он остановился и с трудом продолжил:

— Обручальное кольцо с камнем.

— Вы должны были сообразить, сэр.

— Ну, поздравляю. Когда поезд отъедет, мы должны будем собраться и поднять тост за счастливую пару, — Бруно вздрогнул, но ничего не сказал. Эй, Харпер!

— Конечно.

— Спасибо. Но я пришел поговорить не об этом, а о компании, которая присутствовала при его покупке. Боюсь, что и сейчас кто-то следит за мной.

Два дня назад я был с Марией в кафе. Так получилось, что сразу после нас туда зашел Росбак. Он сообщил, что его заинтересовало поведение одного типа, появившегося из тени возле цирка, когда мы проходили мимо. Он явно следил за нами до самого кафе, а потом занял место на противоположной стороне, когда мы вошли внутрь кафе. Это могло быть совпадением и живым воображением Росбака. Прошлым вечером и мне показалось, что за нами следят, но я не был в этом уверен. Сегодня днем я уверовал, так как все происходило при дневном свете. И не один хвост, а два. Они работали по очереди. Один с искусственно завитыми светлыми волосами, другой совершенно лысый. Мы бесцельно бродили, как пара туристов, идущих куда глаза глядят, а они всюду следовали за нами.

— Мне это не нравится, — заявил Харпер.

— Благодарю, что не взяли под сомнение мои слова, мне это тоже не нравится и я в недоумении. Я ничего не сделал, абсолютно ничего, чтобы могло привлечь ко мне внимание. Может быть, это потому, что моя фамилия Вилдермен и Крау мой родной город. Но это лишь догадка. А может быть, и другие артисты находятся под таким наблюдением? Кто знает!

— Очень печально, — промямлил Ринфилд, — очень печально... Что ты собираешься делать, Бруно?

— Что я могу делать? Продолжать все по-прежнему, вот и все. Играть, как получится. В одном я уверен: ночью они сделать этого не смогут и не будут.

— Ночью?

— Разве Харпер не говорил вам?

— А... во вторник. Хотел бы я знать, где мы все будем тогда.

Поезд лязгая и вздрагивая, стал набирать ход.

— Я знаю, где я буду. До скорого свидания, — Бруно повернулся, чтобы уйти, затем остановился, заметив миниатюрный передатчик на столе Харпера.

— Скажите-ка мне, меня это часто интересовало. Как это получается, что таможенники разных стран проверяют чуть ли не все пломбы в ваших зубах, а вам удается проскочить с этим передатчиком?

— Передатчиком? Каким передатчиком? — Харпер надел наушники на голову, приложил микрофон к груди Бруно, включил питание и передвинул рычажок назад. Машинка зажужжала и из нее выползла узенькая полоска бумаги. Через десять секунд Харпер выключил устройство, оторвал несколько дюймов ленты и протянул Бруно. По самой середине шла тонкая извилистая линия. — Это кардиограф, мой дорогой Бруно. Такой необходим каждому путешествующему врачу. Вы не представляете, как я забавлялся, предъявляя кардиограф таможенникам.

— Что-то они подумают на очередной границе? — Бруно вышел, прошелся по коридору поезда, вытащил Марию из своего купе, отпер двери и впустил девушку.

— Не послушать ли нам музыку? Потом по стаканчику моего сухого мартини, чтобы отпраздновать, если можно так назвать, мое попадание в рабство.

Он включил проигрыватель, установил тихое звучание, смешал две порции мартини, поставил их на стол, сел на диванчик рядом с ней и вдавил свое лицо в темные волосы приблизительно там, где должно было находиться ее ушко. По выражению ее лица — сначала испуг, затем крайнее недоверие стало ясно, что у Бруно было свое представление о сладких пустяках, с которыми она прежде не сталкивалась.

* * *

До Крау было всего около двухсот миль, поэтому даже для медленно идущего поезда с двумя промежуточными остановками — рейс был коротким. Они выехали в темноте и приезжали в темноте, и было еще темно, когда они разгружались. И еще было очень холодно. Первым ошеломляющим впечатлением от Крау было его суровое гостеприимство. Но когда запасные пути, особенно в темноте и холоде, были где-нибудь гостеприимными местами? Запасной путь, куда они прибыли, пролегал не слишком удобно: в трех четвертях мили от здания цирка, но все сработало с четкой эффективностью и целая армия грузовиков, автобусов и частных машин была уже наготове.

Бруно направился вдоль поезда к группе артистов, стоявших под фонарем и пожал им руки. Затем он осмотрелся в поисках своих братьев, но не увидел их. Тогда он обратился к стоящему рядом Мальтусу:

— Вы не видели моих братьев?

— Нет, — отозвался тот и обратился к присутствующим:

— Кто-нибудь видел сегодня утром Владимира и Иоффе?

Когда стало ясно, что никто их не видел, Мальтус повернулся к одному из своих ассистентов.

— Сходи и разбуди, хорошо?

Паренек быстро ушел. Доктор Харпер и мистер Ринфилд, оба в надвинутых шляпах и с поднятыми воротниками, приблизились и поздоровались.

— Не хочешь ли пойти со мной и взглянуть, что за зал нам приготовили здесь? — обратился Ринфилд к Бруно. — Главное, чтобы в нем было хорошее отопление.

— Схожу, но не могли бы вы немного подождать? Мои братья все еще никак не проснутся. Ага, вот и Коган!

Ассистент Мальтуса тревожно сказал:

— Думаю, что вам нужно пройти туда самому, мистер Бруно, и побыстрей.

Тот молча забрался в вагон. Доктор Харпер и Ринфилд непонимающе переглянулись и последовали за ним.

Владимир и Иоффе занимали двухместное купе, не такое шикарное, как у старшего брата, но достаточно комфортабельное. Безусловно, они бы поразились, увидев, в каком состоянии их жилище.

Это была мясная лавка и выглядела она так, как будто по ней недавно пронесся небольшой, но сокрушительной силы ураган. Постели валялись на полу, два стула были сломаны, стаканы разбиты, маленький таз расколот и даже окно разнесено вдребезги. И что выглядело наиболее зловещим, так это кровавые пятна на разодранных постелях и кремовых панелях стен.

Бруно хотел было войти, но Харпер положил руку ему на плечо.

— Не надо. Полиции это не понравится.

Полиции, когда она прибыла, не понравилось все. Они были шокированы таким чудовищным преступлением, тем более, что похищение двух знаменитых американских артистов — если они и знали, что Владимир и Иоффе родились в полумиле от места исчезновения, то эту информацию они держали про себя.

Сразу же было предпринято тщательное расследование. Прибывший полицейский инспектор приказал своим людям очистить территорию и оцепить ее. Последнее прозвучало слишком громко, так как в оцеплении было всего два человека.

Обитателей вагона, где жили братья, пригласили для дачи показаний. Ринфилд предложил воспользоваться вагоном-рестораном, так как температура снаружи была около нуля, и инспектор согласился на это приглашение. Когда они отправились туда, к делу приступили детективы в штатском и эксперты по дактилоскопии. Ринфилд, отдав необходимые указания по выгрузке циркового оборудования и клеток с животными, присоединился к тем, кто находился в вагоне-ресторане.

Там было почти жарко, огромный локомотив стоял под парами и своим теплом должен был весь день до вечера обеспечивать вагоны с некоторыми животными, которых лишь вечером должны были направить в цирк.

Бруно встал в стороне от Харпера и Ринфилда, которые коротко перебрасывались своими предположениями о том, что могло случиться с братьями, но так как было ясно, что этот вопрос им не прояснить, они умолкли до тех пор, пока не появился полковник Сергиус собственной персоной. Лицо его выражало печаль и едва сдерживаемый гнев.

— Подло! Невероятно! Унизительно! И это в моем городе! Уверен, что на это дело будут брошены все полицейские силы страны. Какой желанный и какой черный день для Крау! — возмущался он.

— Вряд ли это дело рук граждан города. Они не заметили нашего прибытия. По дороге сюда у нас было две остановки, и это могло произойти на любой из них, — мягко заметил Харпер.

— Ваша правда, Крау реабилитирован. Но вы полагаете, что это уменьшает нашу ответственность? Что причиняет боль всей стране, то причиняет боль всем нам, — это вряд ли могло случиться на тех двух остановках. — Он взглянул на Бруно. — Мне очень жаль, но я вынужден предположить, что они были выкинуты из поезда во время движения.

Бруно не вытаращил глаза: свои чувства и эмоции он всегда держал под жестким контролем, но сейчас был близок к тому, чтобы потерять его.

— Кому это понадобилось? Кому понадобилось поднимать на них руку? Я отлично знаю своих братьев. Они никому и никогда не причинили вреда.

Сергиус жалостливо взглянул на него.

— Разве вы не знаете, что чаще всего страдают невинные? Когда совершают кражу со взломом, то для этого не выбирают известных гангстеров.

— Он повернулся к помощнику. — Доставьте сюда телефон и соедините меня с министром путей сообщения. Сделайте это лично. Если он еще в постели и будет артачиться, скажите, что это срочно. Скажите, что я хочу, чтобы ощупали каждый дюйм полотна от столицы до Крау в поисках двух исчезнувших людей. Скажите ему, что они могут быть тяжело ранены и что наружная температура весьма низкая — они могут замерзнуть. Скажите ему, что я жду доклада через два часа. Затем свяжитесь с военно-воздушными силами, и пусть они пошлют на поиски вертолеты. Их доклада я жду через час.

Помощник быстро удалился.

— Вы считаете, что есть серьезная опасность... — осторожно проговорил Ринфилд.

— Я ничего не считаю. У меня мало надежды на эту старую развалину, министра путей сообщения, но за ВВС можно быть спокойными. Пилоты полетят на высоте десять метров по обе стороны полотна. — Он посмотрел на Бруно с выражением, как будто выражающим симпатию. — Я вам сочувствую, Вилдермен.

И вам, мистер Ринфилд.

— Почему мне? Это относится не только ко мне, но и ко всем другим в цирке, — заметил Ринфилд.

— С других нельзя требовать выкуп. Это, правда, мое предположение.

Если такое случится, вам придется выложить кучу денег для возврата братьев, не так ли?

— О чем вы говорите?

— Увы, даже в нашей стране есть преступники. У нас случаются такие невероятные вещи, как похищения людей, и их излюбленный метод — похищение людей с поезда. И занимаются этим очень отчаянные люди — похищение людей считается самым тяжким преступлением и сурово карается. Это хотя и предположение, но весьма реальное. — Он вновь взглянул на Бруно и уголки его рта слегка раздвинулись, он почти улыбался. — Повторяю, что мы очень сочувствуем вам. Похоже, Крау не удастся полюбоваться на «Слепых орлов».

— Вы увидите одного из них.

Сергиус удивленно посмотрел на него. Остальные также бросили на него свои взоры. Мария медленно провела языком по пересохшим губкам.

— Как я понимаю... — начал Сергиус.

— До того, как подросли мои братья, я выступал один. Несколько тренировок — и я снова смогу вернуться к старому номеру.

Полковник уважительно посмотрел на него.

— Все знают, что вы человек без нервов. Неужели вы к тому же и без чувств...

Бруно, не отвечая, отвернулся.

Сергиус задумчиво посмотрел ему в спину и тоже отвернулся.

— Все обитатели этого вагона здесь? — спросил он.

— Все, полковник, — ответил Ринфилд. — Но вы выразили предположение о возможности похищения.

— Все возможно. И работа полицейского заключается в том, чтобы учитывать все до мелочей. Кто-нибудь слышал ночью шум или иные звуки? — по гробовому молчанию стало ясно, что никто ничего не слышал. — Ладно. Братья спали в самом последнем купе, а кто спал рядом?

— Я, — Кан Дах продвинул вперед свое могучее тело.

— Вы уверены, что ничего не слышали?

— Я уже дал отрицательный ответ на этот вопрос. Нет. Я очень крепко сплю.

Сергиус задумчиво уставился на гиганта.

— Вы такой огромный, что справились бы с этим и один.

— Вы позволяете себе подозревать меня? — мягко произнес Кан.

— Я просто высказал предположение.

— Владимир и Иоффе были моими хорошими друзьями. Мы хорошо знали друг друга много лет. Зачем мне нужно было так долго ждать и только сейчас совершать это безумие? Кроме того, если бы это сделал я, то вряд ли бы тут были следы борьбы. Я бы просто сгреб их в охапку и утащил с собой.

— В самом деле? — усомнился Сергиус?

— Может быть вам это продемонстрировать, полковник?

— Это должно быть интересное зрелище.

Кан Дах предложил двум дородным полицейским в форме стать рядом.

— Как вы думаете, они ведь крупнее и сильнее братьев?

— Думаю, что да.

Хотя Кан Дах и был гигантом, но двигался он так грациозно и стремительно, как пантера. Прежде чем полисмены успели принять оборонительную позицию, он был уже возле них. Его обезьяньи руки обвили их, прижав их руки к телам. Мгновение и оба полицейских барахтались в воздухе. Они делали отчаянные попытки вырваться. Выражение их лиц показывало, что объятия были далеко не дружескими и не доставляли удовольствия.

— Перестаньте дергаться, или я сдавлю вас, — еще более мягким голосом заявил он.

Считая, что сильнее сдавить уже невозможно, полицейские удвоили свои усилия в попытке высвободиться. Тогда силач сжал их чуть крепче. Один полисмен закричал, а другой замычал от боли. Кан еще сильнее сдавил их, и они перестали сопротивляться. Осторожно и бережно он опустил их на пол, отступил и с сожалением смотрел, как они корчатся.

Сергиус задумчиво наблюдал за этой сценой.

— Утром здесь будет Анжело. Вы реабилитированы, Кан Дах, — тон у него был почти юмористический. Тут он повернулся на звук шагов капитана Модеса:

— Ну?

— Все, что мы имеем — это отпечатки пальцев, полковник. Отпечатки двух людей мы нашли в очень многих местах. Вероятно, они принадлежат братьям. Были также обнаружены и другие отпечатки в необычных местах: на стенах, на окне, на внутренней поверхности дверей, то есть там, где человек ищет опору во время яростной борьбы.

— Так, — Сергиус на мгновение задумался, обводя отсутствующим взглядом полицейских, которые сразу же вскочили. Их страдания не заставили его сдвинуться с места. Он повернулся к Ринфилду. — Сегодня утром у всех ваших сотрудников должны быть сняты отпечатки пальцев в зале, где будет размещаться ваш цирк.

— Если это действительно необходимо...

Полковник устало подчеркнул:

— Я вынужден пойти на это. И я в третий раз вынужден повторить, что работа полицейского заключается в том, чтобы ничего не упустить.

* * *

Хотя Крау строго на севере от столицы, основная железнодорожная магистраль входила в город не с юга, как это можно было ожидать, а из-за неблагоприятного рельефа огибала город и подходила с севера. Поэтому, когда черный лимузин, не слишком старый и не слишком новый, помчался к дворцу, ему пришлось направиться на юг к основной артерии города. Эта улица, ведущая с севера на юг, называлась Западная.

Бруно сидел сзади, а Харпер рядом с ним. Ринфилд, чей угрюмый вид показывал, что его мрачные предчувствия по поводу Крау сбываются, занял место рядом с водителем. Погода не способствовала бодрости духа — был ранний рассвет, хмурый, унылый, темные низкие тучи сыпали снегом. Отъехав несколько сот ярдов от запасных путей, Харпер, сидевший справа, протер запотевшее стекло и всмотрелся сквозь него, после чего тронул Бруно за руку.

— Никогда не видел ничего подобного. Что бы это могло быть?

— Я отсюда не вижу.

— На крышах тех домов. Кустики, кусты... О, боже, они даже деревья там посадили!

— Сады на крыше. Очень распространено в Центральной Европе. Если ты живешь в городской квартире, это не значит, что ты не можешь иметь клочка земли. Многие имеют даже газоны.

Бруно протер стекло со своей стороны. Здание слева от него было самым зловещим, мрачным и неприступным из всех, что он когда-нибудь видел. Он сосчитал этажи — девять, увидел окна — все зарешечены. Он осмотрел угрожающие обводы колючей проволоки на крыше, сторожевые вышки на северном и южном углах. Снизу нельзя было рассмотреть, что находится на вышках, но он и так знал, что там прожектора и сирены. Он взглянул на Харпера и приподнял брови: шофер, когда к нему обратились по-английски, улыбнулся и пожал плечами, но вероятность того, что тот работал на Сергиуса, была очень велика, а полковник не привлекал к работе тех, кто не говорил по-английски. Харпер перехватил взгляд и кивнул, хотя подтверждение это было лишним: он сам слишком красочно расписал Лабиан. Его вид убеждал в бесперспективности всяких попыток проникновения туда.

Через четверть мили они проехали мимо вереницы черных автомобилей, стоявших у правого тротуара. Впереди располагался катафалк — был ранний час, но день уже начался, и кортеж, подумал Бруно, должен был куда-то тронуться. На противоположной стороне тротуара размещалось строение с черными занавесками на окнах. Дверь была также задрапирована черным материалом, и на нем был изображен белый крест. Бруно увидел, что дверь открылась и показался гроб, покоящийся на плечах двух передних носильщиков.

— Как по заказу, — прошептал Бруно.

Затем показался и весь гроб, но Харпер сделал вид, что не видит этой картины.

* * *

Зимний дворец был гордостью Крау, и вполне заслуженно. Построенный в стиле пышного барокко, как внутри, так и снаружи, он выглядел весьма внушительно, и было ему от роду всего три года. Возведен он был из нержавеющей стали и бетона, облицован внутри и снаружи белой мраморной плиткой, благодаря которой здание и получило свое название. Он представлял собой эллиптической формы строение колоссальных размеров. Интерьер сочетался со шпилями, минаретами и фантастическими фигурами, которыми в изобилии были украшены внешние стены. В этом здании нашли воплощение самые современные представления об архитектуре. Возможности перестановок на аренах и в зале как для артистов, так и для зрителей, были практически не ограничены. Здесь можно было ставить оперные и театральные спектакли, использовать для кино и мюзик-холла, проводить различные спортивные соревнования — от хоккея до большого тенниса, ну а для цирка это было просто незаменимое место. По самым скромным подсчетам удобные кресла могли принять не менее восемнадцати тысяч зрителей. Это был, как объявил Ринфилд, самый прекрасный зал из тех, что он когда-либо видел. А это было самым блестящим комплиментом из уст человека, видевшего лучшие залы мира.

При этом следовало учесть, что население Крау составляло всего лишь четверть миллиона человек.

Поголовное снятие отпечатков пальцев у персонала прошло до полудня.

Вполне объяснимое возмущение и негодование, охватившее людей, потребовало от Ринфилда такта и усилий. На толстокожего Сергиуса, удобно расположившегося в кресле и наблюдавшего за процедурой, угрюмый вид и мрачные взгляды циркового люда мало действовали. Когда дело уже шло к концу, его позвали к телефону, но так как разговор шел на его родном языке, то ни Ринфилд, ни Мария содержание разговора не поняли.

Сергиус осушил рюмку и осведомился:

— А где Бруно Вилдермен?

— На арене. Но... вы что, всерьез собираетесь взять отпечатки и у него? Его родные братья...

— Я настолько глупо выгляжу? Идемте. Вы тоже...

Когда появились Сергиус и Ринфилд, Бруно отошел от натянутой низко над ареной проволоки. Без всякого выражения, взглянув на Сергиуса, он поинтересовался, приблизившись к ним:

— Какие новости, полковник?

— Поступили сообщения и от железнодорожников и от авиаторов. Но, к сожалению, результаты отрицательные. Ничьих следов вдоль дороги не обнаружено.

— Выходит, это похищение?

— Других объяснений я не нахожу.

* * *

В полдень, когда Бруно репетировал свой номер на трапеции, его вызвали в кабинет Ринфилда. Он соскользнул на арену, накинул халат и направился в кабинет, который располагался всего в нескольких футах от пока еще пустых тигриных клеток.

Ринфилд сидел за столом. Мария занимала свое место секретарши.

Сергиус и Модес стояли. Атмосфера была нечто среднее между спокойной и натянутой.

Сергиус взял у Ринфилда листок бумаги, который тот внимательно изучал, и протянул его Бруно. Там был напечатанный по-английски текст, которые гласил:

"Братьев Вилдермен вернут живыми за выкуп в 50 тысяч долларов.

Банкноты бывшие в употреблении и различных достоинств. Инструкция по обмену в воскресенье, освобождение в понедельник. В случае отказа — в понедельник получаете два мизинца. Установить их принадлежность можете как угодно. Еще два пальца — во вторник. В среду — двух одноруких цирковых гимнастов".

Бруно вернул листок Сергиусу.

— Ваши подозрения подтвердились.

— Да, я оказался прав. У вас нет нервов и чувств. Да, это так похоже.

— Похоже, что они не знают жалости.

— Это так.

— И они профессионалы?

— Да.

— Они сдерживают свои обещания?

— Неужели вы так наивны, что пытаетесь таким образом заманить меня в ловушку? Вы задаете такие вопросы, как будто я лично знаком с этими людьми. Если это те, о ком я думаю, а почерк весьма похож, значит это достаточно опытная и умелая шайка похитителей, осуществившая похищения многих людей за последние годы, — вздохнул полковник.

— Вы знаете членов этой шайки?

— Мы думаем, что знаем одного-двух.

— Тогда почему они на свободе?

— Подозрения, мой дорогой Вилдермен, еще не доказательства. Нельзя вынести смертный приговор, основываясь на одних подозрениях.

— Вернемся к предыдущему вопросу. Об их обещаниях. Они осуществляют свои угрозы? И если выкуп будет заплачен, вернут ли они моих братьев живыми?

— Гарантировать не могу. Но по прошлым случаям можно сказать, что шансы достаточно высоки. Для них, как специалистов по похищению людей, это очень выгодное дело. В данном контексте это звучит нелепо, но в послании чувствуется глубокое доверие и добрая воля. Если похищенных людей вернут целыми и невредимыми после выплаты выкупа, то родственники будущей жертвы сразу откликнутся на требования, понимая, что только так можно вернуть жертву похищения. Но если похищение совершено с целью сначала получить выкуп, а жертву потом прикончить, то родственники следующего похищенного могут посчитать, что выкуп напрасная трата времени и средств.

— Есть ли шанс выследить их до понедельника?

— Четыре дня? Боюсь, что этого слишком мало.

— Тогда нам необходимо держать деньги наготове, не так ли?

Сергиус кивнул, а Бруно повернулся к Ринфилду.

— Мне потребуется год, чтобы расплатиться с вами, сэр.

Ринфилд улыбнулся, но не очень весело.

— Я сделаю это для ребят сам, не нужно никаких возвратов. Я совершенно эгоистичен, потому что нигде и никогда не будет группы, подобной «Слепым орлам».

* * *

Прогуливаясь, они свернули в переулок напротив похоронного бюро на Западной улице.

— Как вы думаете, за нами следят? — осведомился Харпер.

— Не знаю. Может быть наблюдают, но по пятам не идут.

Через двести или триста ярдов переулок переходил в извилистую загородную тропку. Очень скоро она привела к прочному деревянному мосту, переброшенному через спокойную и, вероятно, очень глубокую речку шириной футов в тридцать, уже покрытую льдом вдоль обоих берегов.

Бруно быстро обследовал мост и поспешил присоединиться к Харперу, чье хождение по кругу явно выдавало, что он не в ладах с низкими температурами. Сразу же за мостом дорожка скрывалась в густом сосновом лесу. Менее чем через четверть мили мужчины вышли на большую полукруглую поляну, лежащую справа от дороги.

— Вертолет приземлится здесь, — сообщил Харпер.

* * *

Уже смеркалось, когда Бруно приодевшись понаряднее, снова зашел в кабинет Ринфилда. Там были только он и Мария.

— Ничего, если я заберу невесту на чашку кофе? — осведомился Бруно.

Ринфилд улыбнулся, кивнул, и снова принял озабоченный вид. Бруно помог девушке надеть меховое манто и они вышли на улицу под мелкий снег.

— Кофе мы могли бы попить в буфете или у тебя. Сейчас холодно и сыро, — сердито сказала Мария.

— Уже ворчишь, а мы ведь еще не женаты. Тут всего пара сотен ярдов. И ты увидишь, что у Бруно Вилдермена всегда имеются веские причины.

— И какие же?

— Помнишь трех приятелей, что прошлой ночью столь преданно следовали за нами?

— Да, — она испуганно взглянула на него. — Ты имеешь в виду...

— Нет, они отдыхают — снег неприятен как для завитой, так и для лысой головки. Сейчас за нами следит коротышка на три дюйма ниже тебя, в зимней шапке, поношенном пальто, мешковатых брюках и стоптанных башмаках.

Они зашли в кафе. В этой стране, похоже, во всех кафе было максимально дымно и минимально освещено. У вошедшего сюда сразу же начинали болеть глаза. Пара канделябров едва освещала помещение. Бруно провел Марию, успешно ориентируясь, к угловому столику. Она с отвращением осмотрелась.

— Семейная жизнь похожа на это кафе?

— Может случиться так, что об этом ты будешь вспоминать, как о самых счастливых днях.

Коротышка опустился на ближайший к двери стул, вытащил откуда-то рваную газету и, положив локти на стол, подпер голову руками. Бруно повернулся к Марии.

— Кроме шуток, тут есть какой-то багажный шарм, — он приложил палец к губам, наклонился вперед и поднял воротник ее пальто. В изгибе воротника удобно расположилось маленькое блестящее устройство, не более горошины. Он показал его ей. Глаза девушки широко раскрылись. — Наведи порядок, ладно?

Бруно поднялся, приблизился к изогнувшейся за столом их тени, бесцеремонно схватил его за правую кисть и резко крутанул. У мужчины вырвался крик боли, но остальные посетители никак на это не отреагировали.

Это послужило для них хоть каким-то развлечением. В руке мужчины были зажаты наушники. От них шел провод к маленькой, не больше пачки сигарет, металлической коробочке, которая находилась во внутреннем кармане его пиджака. Бруно опустил эти игрушки в свой карман и ласково сказал:

— Передай своему шефу, что следующему, кто будет следить за мной, уже не удастся вернуться назад для доклада. Убирайся!

Мужчина торопливо ушел, держась за руку, и постанывая. Бруно вернулся на свое место и показал девушке трофеи.

— Давай-ка их испытаем, — он пристроил крохотный наушник себе в ухо.

Мария приблизила губы к воротнику.

— Я люблю тебя. Правда. Навсегда, — прошептала она.

Бруно вытащил наушник.

— Работает прекрасно, хотя и не понимает, что вещает, — он убрал приборчик в карман. — Они очень настойчивы, но уж слишком явно.

— Не для меня. Думаю, что ты делаешь мою работу. Но зачем ты раскрылся, что мы знаем о слежке?

— Они и так все знают. Вероятно, теперь они уберут от меня хвост и я смогу спокойно передвигаться. Да и как бы я смог рассказать тебе о своей тайне?

— О чем ты собираешься рассказывать?

— О братьях.

— Прости, но я никак не могу понять, зачем их похитили?

— Ну, с одной стороны это сделал изворотливый лгун и садист...

— Сергиус?

— А что, разве можно еще найти подобного лицемерного, изворотливого, лживого садиста? Ему всего-навсего необходимо было получить отпечатки пальцев всего штата цирка.

— Что это ему даст?

— Кроме того, что они помогут ему почувствовать, что он всемогущ и умен, ничего придумать не могу. Но это и не имеет значения. Братья будут его заложниками. Если я зайду слишком далеко, с ними случится непоправимое.

— Ты говорил об этом доктору Харперу? Ты не можешь рисковать их жизнями, Бруно, не можешь! Ох, если я потеряю тебя, и исчезнут они, то с кем останусь я...

— Ну, ладно, похоже ты самая большая плакса из всех, кого я встречал.

И как тебя держат в ЦРУ?

— Итак, ты не веришь в историю с похищением?

— Любишь меня? — она кивнула. — Веришь мне? — Мария снова кивнула. Тогда не обсуждай ни с кем то, о чем я буду с тобой говорить.

Мария кивнула в третий раз и поинтересовалась:

— Включая и Харпера?

— Включая и Харпера. У него светлый ум, но он ортодокс и у него нет европейского склада ума. А у меня обыкновенный ум, но я родился здесь. Он может не заинтересоваться теми импровизациями, которые могут заинтересовать меня.

— Какие импровизации?

— Ну, вот, идеальная жена. «Как могло попасть то красное пятнышко на твой носовой платок»? Откуда я могу знать, какие будут импровизации? Я даже не знаю, что буду делать сам.

— Похищение?

— Чепуха! Он должен был придумать историю, чтобы оправдать их исчезновение. Ты же слышала, как он заявил, что знает парочку человек из шайки, но доказать ничего не может? Если бы Сергиус действительно их знал, то быстренько отправил бы их в Лабиан и вытряхнул бы из них правду за пять минут до того, как они сдохнут в агонии с выпущенными кишками, обмотанными вокруг их шей. Ты что, считаешь, что мы еще в Новом Свете?

Девушка печально вздохнула.

— Но почему угрозы? Почему обещание отрубить твоим братьям пальцы?

Зачем требовать выкуп?

— Для правдоподобности. Кроме того, легко можно предположить, что бесчестный Сергиус будет чувствовать себя уверенней, имея в кармане 50 тысяч долларов, — Бруно с отвращением посмотрел на нетронутый кофе, положил деньги на стол и поднялся. — Хочешь настоящего кофе?

Когда они снова нырнули в уличную темноту, то столкнулись с входящим Росбаком. У него был жалкий вид, он посинел и дрожал. Остановившись, он проговорил:

— Привет! Возвращаетесь на поезд? — Бруно кивнул. — Подвезите своего усталого и страдающего друга.

— Чем ты страдаешь?

— Наступила зима, и все таксисты этого города впали в спячку и сосут лапу.

Пока они ехали на станцию, Бруно молча восседал на переднем сидении.

Когда они высадились возле вагона, Бруно скорее угадал, чем ощутил, как что-то скользнуло в карман его куртки.

После кофе, приятной музыки и сладкого безделья в гостиной Бруно, Мария ушла. Он вытащил из куртки клочок бумаги. На нем почерком Росбака было написано:

«4.30 Западный вход. Никаких вопросов».

Бруно сжег записку и смыл пепел в умывальник.

Глава 8

Это случилось во время последнего представления следующим вечером официально это было открытием программы, хотя фактически они уже дали два представления — детский утренник и некий упрощенный вариант шоу днем.

Среди огромной аудитории царил тот восторженный энтузиазм, что когда это произошло, потрясение было сильнейшим.

В зале не было ни одного свободного места, было продано более 10 тысяч билетов. Атмосфера перед началом выступления была веселой, праздничной, наэлектризованной ожиданием. Женщины были одеты изящно и роскошно, как будто в город приехал Большой театр, а мужчины блистали в своих лучших костюмах или в усыпанных наградами мундирах. Сергиус, сидевший за Ринфилдом, выглядел ослепительно. За ними располагались Модес и Анжело. Последний пытался пренебрежительно не замечать общей атмосферы восхищения. Доктор Харпер, как обычно, сидел в переднем ряду со своим неизменным черным саквояжем под креслом.

Зрители, подогретые полными восторга репортажами, приготовились к чуду, в которое они должны были попасть этим вечером. Как бы в компенсацию за отсутствие «Слепых орлов», по радио перед началом представления было с сожалением объявлено о нездоровье двух воздушных гимнастов, остальные артисты, удивив даже Ринфилда, выступали триумфально. Зрители — более 10 тысяч — были очарованы.

Номера сменяли друг друга гладко и без задержек, этим особенно славился цирк, и каждый последующий номер был лучше предыдущего. Но всех в этот вечер превзошел Бруно. Он выступал с повязкой на глазах и в натянутом на голову капюшоне, и его программа, в которой ему помогали лишь две девушки, поддерживающие две свободные трапеции, идущая под мерную дробь барабанов, приковала взоры даже искушенных цирковых артистов. Апофеозом этого выступления было двойное сальто между двумя трапециями, когда его протянутые руки пропустили приближающуюся трапецию. Ощущалось физически, как замерли сердца зрителей — в отличие от болельщиков, любители цирка всегда желают благополучного исхода для артистов — и так же ощутимо было их облегчение, когда Бруно поймал трапецию согнутыми ногами. Чтобы показать, что это не случайность, Бруно продемонстрировал этот трюк еще дважды.

Зрители были в истерике. Дети и подростки визжали, мужчины кричали, женщины рыдали в облегчении — в зале царила такая какофония звуков, какой даже Ринфилд не слышал. Ведущему манежа понадобилось целых три минуты, чтобы успокоить публику.

Сергиус осторожно потер бровь шелковым платком.

— Сколько бы вы не платили нашему другу, все равно он стоит большего.

— Я плачу ему целое состояние, но я с вами согласен. Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

— Никогда. И знаю, что такого больше не увижу.

— Почему?

Сергиус помедлил с ответом, и наконец сказал:

— В нашей стране есть старинная пословица: «Только раз в жизни человеку позволено играть с богами». А сегодняшний вечер и есть такой.

— Может быть, вы и правы, может быть.

Ринфилд с трудом расслышал его, он пытался что-то сказать своему соседу. Между верхней и нижней частью рта Сергиуса образовалась щель толщиной в миллиметр. Он позволил себе еще раз улыбнуться.

Вновь вспыхнул свет. Как обычно, во второй части своего номера Бруно выступал на низкой, если 20 футов можно было назвать невысокой проволоке, проходящей над ареной, где располагался Бейбацер со своими львами. Эта дюжина зверей не подпускала к себе никого, кроме хозяина.

Для первого путешествия над ареной и обратно на велосипеде и с балансирующим шестом Бруно — без обычной ноши, какой были его братья посчитал смехотворным демонстрировать акробатический баланс, который могли исполнить и другие цирковые артисты. Публика, казалось, чувствовала легкость выполнения этого номера и, ценя искусство, бесстрашие и мастерство, ждала чего-то необычного. И она его получила.

Следующий рейс над ареной он продолжал на машине с седлом, поднятым на четыре фута, с педалями под сиденьем и приводной цепью в четыре фута.

Он снова проехал взад и вперед над ареной, снова выполнил акробатические трюки, но на этот раз с большими усилиями, когда же он пересекал арену в третий раз, зрители явно забеспокоились: на этот раз седло было поднято на восемь футов и настолько же удлинилась цепь. Губы зрителей сжались в мрачном предчувствии, и беспокойство еще более возросло, когда достигнув середины троса, велосипед, если так можно было назвать это странное сооружение, начал угрожающе раскачиваться, а Бруно фактически отказался от самых элементарных попыток сохранить равновесие. Он начал балансировать лишь тогда, когда дыхание, пульс и адреналин в крови большинства зрителей подскочил до предела. В четвертый и последний заезд и сиденье и цепь достигли 12 футов. Теперь его голова была на высоте 16 футов от проволоки и в 30 от арены.

Сергиус посмотрел на Ринфилда, который нервно прижав руки ко рту, внимательно наблюдал номер.

— Этот ваш Бруно... он что, в доле с аптекарями, продающими успокоительное, или с врачами-кардиологами? — спросил он.

— Такого раньше не исполняли, полковник. Никто и не пытался.

Бруно начал раскачиваться сразу же после того, как съехал с платформы, но его сверхъестественное чувство баланса и невероятная реакция сводили колебания до минимума. На этот раз никакой акробатики и даже попыток ее. Глаза, сухожилия, мускулы, нервы сосредоточились на одном — на сохранении равновесия.

Неожиданно на полпути Бруно перестал крутить педали. Даже самые неискушенные зрители понимали, что это невероятно, что это самоубийство, когда фактор баланса достигнет критической величины, а он, похоже, уже прошел этот критический момент — только движение может восстановить равновесие.

— Это в последний раз, — сдавленным голосом прохрипел Ринфилд. Посмотрите на них! Только посмотрите на них!

Сергиус мельком взглянул на зрителей. Нетрудно было понять восклицание Ринфилда. Зритель может соучаствовать в опасности, когда она вполне приемлема, и это может доставлять ему удовольствие, но всегда опасность становится непереносимой и длительной, как в данном случае, удовольствие превращается в страх, в тревогу. Сжатые руки, стиснутые зубы, у многих отведенные взгляды, полные испуга — все это вряд ли снова привлечет толпу зрителей в цирк.

В течение десяти бесконечных секунд длилось это невыносимое напряжение, за это время колеса велосипеда не сдвинулись ни на дюйм, а угол раскачивания заметно увеличился. Тогда Бруно с силой нажал на педали.

Щелкнула цепь.

Не нашлось бы двух человек, сумевших одинаково объяснить то, что после этого произошло. Велосипед сразу же наклонился вправо — Бруно надавил на правую педаль, и бросил себя вперед. Руля, препятствовавшего его движению вперед, не было. С вытянутыми для амортизации руками он боком упал на проволоку, которая, казалось, обхватила его за внутренние части бедер и за горло, отчего голова его откинулась под непонятным углом. Затем тело соскользнуло с проволоки. Казалось, он повис на правой руке и подбородке, потом с проволоки соскользнула голова и он упал вниз на арену, приземлившись ногами на опилки, но тут же осел, словно сломанная кукла.

Бейбацер, у которого в этот момент сидели на овальных тумбах двенадцать львов, среагировал мгновенно. И Бруно и велосипед упали в центре арены и хорошо были видны львам, но они плохо реагируют на внезапное нарушение порядка, к которому привыкли.

А это вторжение было для них действительно внезапным. Трое львов в центре полукруга уже поднимались на все четыре лапы. Бейбацер наклонился и бросил им в глаза пригоршни песка. Они не сели, но временно ослепли и потеряли ориентировку. Двое из них принялись тереть лапами глаза.

Открылась дверь клетки и ассистент укротителя с клоуном вошли в клетку, подошли к Бруно, подняли его, вынесли из клетки и закрыли дверь.

Доктор Харпер тут же присоединился к ним. Он наклонился, быстро осмотрел Бруно, выпрямился и подал знак рукой, но в этом не было необходимости. Кан Дах с носилками был уже рядом.

Через три минуты последовало объявление, что у знаменитого «Слепого орла» лишь легкое сотрясение мозга, и что, вероятно, он повторит свое выступление на следующий день. Публика, непредсказуемая как и любая толпа, дружно поднялась на ноги и аплодировала целую минуту: лучше «Слепой орел» с сотрясением мозга, чем мертвый.

Представление продолжалось.

За кулисами же атмосфера была отнюдь не веселая, а скорее похоронная.

В комнате находились Харпер, Ринфилд, двое директоров из ассоциации цирков, Сергиус и седоусый джентльмен лет семидесяти. Он и Харпер находились в том конце комнаты, где все еще на носилках, поставленных на стол, лежал Бруно.

— Доктор Хасид, если бы вы могли лично осмотреть его, — предложил Харпер.

— Вряд ли есть в этом необходимость, — печально улыбнулся тот. Он посмотрел на одного из директоров по имени Армстронг. — Вы когда-нибудь видели мертвых? — Армстронг кивнул. — Потрогайте его лоб. Что скажете?

Армстронг, поколебавшись, положил ладонь на лоб Бруно, и тут же отдернул ее.

— Холодный... — он вздрогнул. — Он уже остыл.

Доктор Харпер обвязал голову Бруно белым полотенцем и накинул на него покрывало, которым были покрыты носилки, после чего отступил назад.

— Как говорят в Америке, — вздохнул Хасид, — врач есть врач и я не оскорблю коллегу. Но по законам нашей страны...

— По законам любой страны, — заявил Харпер, — иностранный врач не может констатировать смерть.

Взяв ручку, Хасид принялся заполнять бланк.

— Перелом позвоночника, второй и третий позвонок, вы сказали? Отрыв позвоночной ткани, — он выпрямился. — Если вы хотите, чтобы я договорился...

— Я уже договорился с санитарами. Морг госпиталя...

— В этом нет необходимости. Не более чем в ста метрах отсюда имеется похоронное бюро, — сообщил Сергиус.

— Да? Тогда все проще. Но в такое позднее время...

— Доктор Харпер...

— Мои извинения, полковник. Мистер Ринфилд, вы можете выделить мне двух человек, надежных и не болтливых?

— Джонни, ночной сторож.

— Пусть он отправится к поезду. У меня под кроватью черный чемодан.

Пусть он принесет его сюда.

* * *

Задняя комната похоронного бюро была ярко освещена неоновой лампой, подчеркивающей антисептическую гигиену обстановки — изразцовых стен, мраморного пола, раковины из нержавеющей стали. Вдоль одной из стен стояли гробы. В центре зала на мраморных столиках с металлическими ножками стояли еще три гроба. Рядом с ним переминался с ноги на ногу пухлый гробовщик, мужчина в глянцевых башмаках и с глянцевой макушкой. Его профессиональные чувства были глубоко попраны.

— Но нельзя так, прямо в гроб, я имею в виду, — возмутился он. — Есть вещи, которые необходимо соблюдать.

— Я сделаю все, что нужно. За всем необходимым уже послано.

— Но его понадобится вытащить.

— Он был моим другом. Я сделаю это.

— Но саван...

— Вам простительно не знать, что артистов цирка хоронят в их цирковой одежде.

— Все это неправильно. У нас своя этика. В нашей профессии...

— Полковник Сергиус... — утомленно произнес Харпер.

Сергиус кивнул, взял гробовщика за руку, отвел в сторону и что-то спокойно ему сказал. Через двадцать секунд он возвратился с гробовщиком, бледным как тень, и с ключом, который тот протянул Харперу.

— Бруно в вашем распоряжении, доктор Харпер, — он повернулся к Гробовщику. — Вы свободны.

Тот ушел.

— Я думаю, мы тоже пойдем, — сказал Ринфилд. — У меня в кабинете есть превосходная выпивка.

* * *

В кабинете сидела Мария с головой на сложенных руках. Когда они вошли, она подняла голову и взглянула на них невидящим взглядом.

Обеспокоенный Харпер подошел к ней, а Сергиус стал рядом: выражение симпатии на его физиономии атрофировалось уже много лет назад. Глаза Марии были влажными и припухшими, щеки ее горели. Ринфилд печально посмотрел на нее и неловко взял за руку.

— Извините меня, Мария. Я забыл... я не знал... через пару минут мы уйдем.

— Пожалуйста, все в порядке, — она вытерла лицо платком. Пожалуйста, не уходите.

Мужчины с явной неохотой остались. Ринфилд вытащил бутылку водки, а Харпер обратился к Марии со словами:

— Откуда ты узнала? Мне очень жаль, Мария, — он посмотрел на ее обручальное кольцо и отвел взгляд в сторону. — Откуда ты об этом узнала?

— Не знаю, я просто знала, — она опять вытерла слезы. — Да, я знала.

Я слышала объявление о его падении, но не вышла посмотреть, потому что боялась выходить. Я была уверена, что если бы он не разбился, то послал бы за мной, или вы послали бы за мной. Но никто не пришел.

Мужчины в молчании вышли. Харпер, выходивший последним, сказал ей:

— Я захвачу все необходимое. Через пару минут вернусь.

Он закрыл за собой дверь. Мария выждала некоторое время, поднялась, бросила взгляд в окно, открыла дверь и осторожно выскользнула наружу.

Вблизи никого не было. Она вернулась, закрыла дверь, заперла ее, выдвинула ящик стола, достала оттуда чашку и втерла еще немного глицерина себе в глаза и щеки. После этого она открыла дверь.

Вскоре вернулся Харпер с пальто. Он плеснул себе немного выпивки, посмотрел по сторонам, избегая взгляда девушки, точно не зная с чего начать. Затем он откашлялся и примирительно произнес:

— Я понимаю, что ты никогда не простишь мне этого, но я обязан тебе сказать. Понимаешь, я не знал, какой хорошей артисткой ты можешь быть. Я боялся, что не слишком хорошей, боялся, что чувства выдадут тебя.

— Мои чувства выдадут... Вы знаете, что Бруно и я... — она умолкла и затем поинтересовалась:

— Ради бога, что это значит?

Он широко улыбнулся.

— Вытри слезы, пойдем и ты все увидишь.

Первые проблески понимания появились на ее личике.

— Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, что нужно пойти и посмотреть.

Бруно откинул покрывало и уселся в гробу. Без всякого энтузиазма он взглянул на Харпера и укоризненно произнес:

— Что-то вы не очень спешили. Как вам понравится лежать в гробу в ожидании, что какому-то помощнику гробовщика придет в голову придти сюда и заколотить крышку?

Мария спасла Харпера от необходимости отвечать. Когда Бруно, наконец, выпутался из покрывала, он мягко соскочил на пол, пошарил внутри гроба и вытащил мягкий полотняный мешок, из которого что-то капало.

— Кроме того, я насквозь промок, — вздохнул он.

— Что-о? — удивилась Мария.

— Небольшая уловка, моя дорогая, — Харпер взбадривающе улыбнулся. Мешок со льдом. Ведь было необходимо, чтобы у Бруно был холодный лоб. Но лед, к несчастью, тает. — Он поставил саквояж на гроб и открыл крышку. И увы, Бруно должен был еще немного пострадать: мы должны превратить его в нечто веселое и красивое.

Превращение заняло целых двадцать минут. Харпер ошибся в выборе профессии, он вполне подошел бы любой киностудии в качестве гримера.

Работал он споро, умело и явно получал от этого удовольствие.

Когда он закончил, Бруно взглянул на себя в большое зеркало и содрогнулся. Волосы светло-коричневого цвета были слишком длинными и лохматыми, светлые усы — роскошными, яркий полукруглый шрам, шедший ото лба к самому носу был, несомненно, результатом разбитой бутылки. Из одежды на нем была рубашка в белую и голубую полоску, горчичного цвета носки и ботинки такого отвратительного цвета. Кольца на его пальцах были обязаны своему происхождению ярмарке или рождественскому карнавалу.

— Можно сказать, красавец, — скривился Бруно. — Меня запросто можно сдать напрокат в качестве пугала. — Он бросил обескураживающий взгляд на Марию, чьи руки сдерживающе прикрыли рот, но не закрывали веселых морщинок вокруг глаз. Затем он взглянул на Харпера. — Это делает меня неузнаваемым?

— Совершенно верно. Это делает вас настолько приметным, что никому не захочется посмотреть на вас во второй раз, за исключением тех, кто захочет проверить, не обманулись ли его глаза в первый раз. Пусть незаметные серые люди крадутся по переулкам и привлекают любопытных. Вы — Джон Пейхас, торговец машинами из Восточной Германии. Паспорт и другие документы в вашем внутреннем кармане.

Бруно вытащил паспорт, весьма почтенного возраста документ, который подтверждал тот факт, что его владельцу по торговым делам пришлось побывать фактически во всех странах, лежащих за Железным Занавесом, и в некоторых из них по несколько раз. Он взглянул на фотографию, а затем в зеркало. Сходство было поразительным.

— Чтобы все это подготовить нужно было время. Где это делали, Харпер?

— В Штатах.

— И весь реквизит был у вас собой все это время? — Харпер кивнул. Вы должны были показать мне это пораньше, чтобы дать время привыкнуть к этому ужасному виду.

— Тогда бы вы отказались ехать, — Харпер взглянул на часы. Последний поезд прибывает через 15 минут. Машина вас ждет прямо на улице в сотне ярдов отсюда. Она доставит вас на станцию, где можете быть уверенными, вас заметят. Там сразу сядете в поезд. В этом чемодане необходимая одежда и туалетные принадлежности. На этой же машине доберетесь до отеля, где две недели назад для вас забронировали место.

— Вы все уже подготовили?

— Да. Точнее, это сделал один из наших агентов. Как говорят, наш человек в Крау, бесценный человек. В этом городе он может уладить все — он не последний винтик в муниципалитете. Один из его людей поведет машину.

Бруно задумчиво посмотрел на него.

— Вы все еще верите в жесткую игру, доктор Харпер.

— И поэтому жив, — он позволил себе терпеливый вздох. — Когда вы проведете большую часть своей сознательной жизни в приключениях, подобных этим, то обнаружите, что чем меньше люди знают, тем это для них безопаснее. Завтра утром Мария возьмет напрокат машину. В двух кварталах отсюда есть отель под названием «Охотничий рожок». Как только начнет смеркаться, будьте там. Она подъедет туда сразу после вас. Посмотрит на дверь и отойдет. Вы пойдете за ней. У вас необычайный дар чувствовать слежку, поэтому на этот счет я не беспокоюсь. Любые изменения плана и дальнейшие инструкции вам передаст Мария.

— Вы сказали, что ваш человек здесь может уладить все?

— Да, я это говорил.

— Пусть он достанет несколько шашек динамита и запалы, рассчитанные на десять секунд. Это можно устроить?

Харпер заколебался.

— Надеюсь. А зачем вам это?

— Об этом я скажу вам через пару дней. И это не потому, что я поступаю, как доктор Харпер, и не потому, что я играю в тайны. Я еще не уверен, но у меня выклевывается идея, как выбраться из Лабиана.

Тень беспокойства вновь омрачила чело девушки, но Бруно даже не взглянул в ее сторону.

— Полагаю, что есть шанс попасть туда незамеченным. Но не думаю, что мне удастся незамеченным выбраться оттуда. Ведь мне придется удирать оттуда весьма поспешно, и как только поднимется тревога, как все выходы автоматически перекроются. Поэтому, возможно, лучшим выходом для меня будет идти напролом.

— Кажется, вы говорили, что не хотите никого убивать? При взрыве могут погибнуть люди.

— Я буду осторожен, если получится, и употреблю динамит лишь в крайнем случае. Будем надеяться на лучшее. Так я получу динамит или нет?

— Вы должны дать мне время на раздумья.

— Послушайте, Харпер, я понимаю, что вы отвечаете за конечный результат, но здесь не вы главная фигура. Главная фигура — Я. Ведь я буду рисковать жизнью, чтобы проникнуть туда и выбраться живым и с положительным результатом. Не вы... Вы будете сидеть в безопасности и отречетесь от меня, если я провалюсь. — Он с отвращением поглядел на свою одежду. — Если я его не получу, можете примерить эти лохмотья сами.

— Повторяю, мне нужно время.

— Я не могу ждать! — Бруно положил локти на гроб. — Я жду всего пять секунд. Начинаю отсчитывать. Затем я сбрасываю эту чертову одежду и возвращаюсь в цирк. И желаю вам благополучно выбраться из этого положения.

Желаю вам также удачно объяснить полиции по поводу вашего заключения о моей смерти. Раз... два... три...

— Это шантаж!

— Что еще? Четыре...

— Хорошо, хорошо, вы получите ваши чертовы хлопушки, — Харпер на время замолк и недовольно добавил:

— Должен сказать, что с такой стороной вашей натуры я раньше не сталкивался.

— И я раньше не занимался этим дьявольским Лабианом. Теперь я его увидел. Пусть Мария завтра захватит с собой в машину динамит. Ринфилд о сегодняшней комедии знает?

— Конечно.

— Но существовал шанс, что Сергиус увяжется за вами сюда.

— Ну, последнее, что могло прийти ему в голову, что кто-то мог выбрать его округ в качестве места для самоубийства.

— Где деньги?

— У вас в другом кармане.

— На улице холодно.

— В машине лежит чудесное теплое пальто, — Харпер ухмыльнулся. Вы будете от него в восторге.

Бруно кивнул в сторону открытого гроба.

— А что с этим?

— Положим туда груз и закрепим крышку. Ваши похороны в понедельник утром.

— Я могу послать себе венок?

— Нежелательно, — Харпер тяжело вздохнул. — Вы всегда можете, конечно, смешаться с толпой, оплакивающей вас.

* * *

Через 40 минут Бруно уже находился в забронированном для него номере и разбирал свой багаж, время от времени бросая взор в сторону прекрасного теплого пальто, которым предусмотрительно снабдил его Харпер. Оно было из толстого нейлона в черно-белую полоску, и выглядело как меховое.

Несомненно, другого такого пальто не сыскать не только в Крау, но и в сотнях миль вокруг, и суматоху, которую он вызывал, двигаясь через вестибюль к администратору, не особенно усилила демонстрация всех цветов радуги, что была под этим пальто.

Бруно выключил свет, раздвинул шторы и выглянул наружу. Его комната выходила на заднюю сторону отеля, возвышаясь над узким проходом вдоль складов. Темнота еще не наступила, но сумерки уже сгущались. Менее чем в четырех футах проходила пожарная лестница — в сочетании с темным переулком это отличная комбинация для незаметного исчезновения из отеля. Все просто и безупречно.

В соответствии с указаниями Харпера Бруно спустился в ресторан пообедать. В его руках была восточно-берлинская газета, которую он обнаружил в своем чемодане. Харпер был такой человек, который придает большое значение самым незначительным деталям. Где ее добыл Харпер, Бруно не интересовало. Его появление не вызвало заметной сенсации — граждане города и приезжие были достаточно хорошо воспитаны. Но поднятые брови, улыбки и шепот вполне отчетливо показали, что его появление не осталось незамеченным. Он небрежно кинул взгляд по сторонам. Никого похожего на агента полиции, хотя ничего удивительно в этом не было: квалифицированных агентов обнаружить сложно. Бруно сделал заказ и погрузился в чтение газеты.

* * *

На следующий день в 8 утра он опять был в ресторане и снова читал газету, но на этот раз местную. Первое, на чем он споткнулся, был черная траурная рамка толщиной в полдюйма по центру первой страницы. Здесь он узнал, что этой ночью он скончался. Все любители циркового искусства глубоко скорбят, но больше всех, конечно, жители Крау. Там было много сентиментальных и философских сожалений о превратностях судьбы, приведших Бруно Вилдермена на родину для того, чтобы умереть. Похороны должны состояться в понедельник утром. Выражалась надежда, что сотни граждан Крау придут, чтобы отдать последний долг одному из наиболее известных сыновей города, величайшего воздушного гимнаста и канатоходца.

Позавтракав, Бруно забрал газету с собой в номер, нашел ножницы, вырезал некролог и, аккуратно сложил, спрятал в карман.

Днем он отправился по магазинам. Был холодный, но солнечный день, поэтому экстравагантное пальто осталось в номере. Это он сделал не из-за погоды и не из врожденной застенчивости. Оно было просто слишком громоздким, чтобы не привлекать внимания, даже если его свернуть.

Это был город, который он знал лучше всех городов на свете, и в нем он мог, не прилагая усилий, оторваться от любого хвоста. Через пять минут он уже знал, что за ним никто не следит. Он свернул в боковую улочку и вошел в галантерейный магазин. Хозяин, пожилой сутулый человек, чьи водянистые глаза прыгали за толстыми линзами очков — впрочем, если его и попросят когда-либо опознать Бруно, то встанет вопрос, в состоянии ли такой человек опознать даже членов своей семью — просто это была уникальная возможность продемонстрировать свои товары, которые валялись во всех углах. Бросалось в глаза отсутствие галстуков.

Бруно вышел из магазина с объемистым пакетом, завернутым в коричневую бумагу и обвязанную потертой бечевкой. Затем он зашел в общественную уборную и вышел оттуда совершенно преображенным. На нем была ветхая одежда в прорехах и заплатах, совсем не респектабельная, но мало отличавшаяся от одеяния большинства граждан, находившихся поблизости: засаленный берет на два размера больше, чем требовалось, закрывающий глаза, темный непромокаемый плащ в пятнах, невероятно мешковатые брюки, мятая рубашка без галстука, а каблуки стоптанных башмаков так износились, что пришлось косолапить. В довершение всего от него исходил такой дух, что прохожим приходилось держаться от него подальше, чтобы избавиться от блох, вшей и прочих паразитов. Торговец не пожалел на свои лохмотья дезинфицирующих средств.

Сжимая под мышкой коричневый пакет с прежней одеждой, Бруно не спеша брел по городу. Наступали сумерки. Он немного срезал путь, пересекая огромный парк, часть которого использовалась как городское кладбище.

Миновав железные ворота в высокой стене, он заинтересовался тем, как два человека при свете фонаря деловито копали. Заинтригованный, он подошел к ним, и мужчины выпрямились в неглубокой могиле, потирая затекшие спины.

— Поздновато работаете, друзья, — дружелюбно произнес он.

— Любого человека ожидает смерть, — сказал старший скучным голосом, затем добавил, получше всмотревшись:

— Как-то надо зарабатывать на жизнь.

Не желаешь ли нам помочь?

Бруно ощутил легкое дуновение ветерка, обошел могилу вокруг и поинтересовался:

— Для кого копаете?

— Для знаменитого американца, хотя родился он и вырос здесь. Я отлично знал его бабушку. Это некий Вилдермен. Он приехал с цирком и погиб из-за несчастного случая. В понедельник здесь соберется куча народу. Мы с Иоганном приоденемся по такому случаю.

— Несчастный случай? — Бруно покачал головой. — Ох уж эти чертовы автобусы. Сколько раз...

Его прервал более молодой мужчина:

— Нет, старик. Он сорвался с каната и сломал шею, — мужчина воткнул лопату в землю. — Ну, так ты надумал? Нам надо работать.

Бруно пробормотал извинения и потащился прочь. Через пять минут он был в «Охотничьем рожке», где прежде чем получить кофе, ему пришлось показать деньги официанту со сморщенным носом. Минут через 15 в дверях показалась Мария. Она лениво оглядела зал, никого не узнала, немного помешкала и вышла. Бруно не спеша поднялся и направился к выходу.

Очутившись на улице, он убыстрил шаг и через минуту был от нее уже в нескольких шагах.

— Где машина? — буркнул он.

— Боже, так это ты? — обернулась она.

— Умерь свои эмоции. Где машина?

— За углом.

— За тобой следовала какая-нибудь машина?

— Нет.

Машина оказалась изрядно поношенным фольксвагеном, который был довольно распространенной машиной в Крау. Машина стояла под уличным фонарем. Бруно сел за руль, а Мария расположилась рядом с ним. Ее передернуло от отвращения от вони одежды.

— Боже, откуда этот отвратительный запах?

— От меня? Ты думаешь от меня? Да, ты права, от меня.

— Я так и подумала, но...

— Это дезинфекция. Очень сильная, но дезинфекция. Можешь использовать ее при случае. Страшно бодрит.

— Это удивительно противная дезинфекция. Боже...

— Маскировка, — спокойно произнес он. — Надеюсь, ты не думаешь, что это мой любимый стиль одежды? Мне кажется, доктор Харпер недооценивает полковника Сергиуса. Я могу быть Джоном Пейхасом, гражданином с высоким положением из дружественной страны, но я все же из Восточной Германии. Я иностранец, и можно быть уверенным в том, что у Сергиуса на учете любой подобный тип в радиусе 20 миль от Крау. Если ему потребуется, он в течение десяти минут будет знать все о любом иностранце, появившемся в любом отеле города. И у него будет полное мое описание. Документы в порядке, и вторично он обо мне не вспомнит. Но он сможет вновь вспомнить обо мне, если ему станет известно, что респектабельный представитель крупной фирмы оказался в такой дыре, как «Охотничий рожок», или припарковался в тени Лабиана. Как ты думаешь?

— Согласна. В таком случае остается только одно, — Мария открыла сумочку, вытащила оттуда аэрозольную упаковку одеколона и щедро побрызгала вокруг себя, затем на Бруно. Когда она закончила с этим, Бруно фыркнул.

— Дезинфекция победила, — объявил он, и действительно, вместо того, чтобы нейтрализовать запах, одеколон просто с ним смешался. Бруно опустил стекло и быстро глянул в зеркало заднего обзора. Он петлял по темным улицам и переулкам до тех пор, пока не посчитал, что любой хвост, даже если он и был, давно потерял его след. По пути они еще раз обсудили план проникновения в Лабиан во вторник ночью.

— То, что я просил, достали? — осведомился он.

— В багажнике. Правда, не совсем то, что ты просил. Человек Харпера не смог достать динамит. И он сказал, что с этом пакостью необходимо быть очень осторожным — кажется, она взрывается даже от взгляда.

— Боже милостивый! Не хочешь ли ты сказать, что это нитроглицерин?

— Нет, это аматол.

— Тогда сойдет. Это он опасался за детонаторы. Гремучая ртуть, не так ли?

— Да, так он сказал.

— 77 гран. Очень температурная дрянь. Ко всему этому должен быть бикфордов шнур и химический воспламенитель.

— Да, и об этом он говорил, — она странно посмотрела на него. — Когда это ты стал экспертом по взрывчатке?

— Я не стал им. Просто несколько лет назад я читал об этом, а теперь выдаю информацию.

— У тебя, вероятно, целая картотека. Ведь такие вещи легко и быстро забываются. Как ты все помнишь?

— Если бы я знал, что меня ожидает в будущем, кроме дурачества на трапеции? Ладно, мне еще кое-что понадобится. Прежде всего, большой кусок резины или кожи.

Она взяла его за руку и поинтересовалась:

— Зачем тебе это? — но ее глаза говорили ему, что она догадывается зачем.

— А о чем ты подумала? Конечно, чтобы набросить это на проклятый электрический забор. Акробатического коврика будет достаточно. Затем мне понадобится веревка с металлическим крюком. Все это нужно добыть как можно скорее. Пусть этим займется Харпер и положит все необходимое в багажник машины. Позавтракаешь завтра со мной?

— Что?

— Я хочу видеть все это.

— О, я бы хотела... — она глубоко вздохнула. — Нет, не могу, пока ты в этой ужасной одежде. Да и не в этом причина. Тебя не пустят ни в один приличный ресторан.

— Я переоденусь.

— Но если нас увидят вдвоем, да еще днем, я думаю...

— В десяти милях отсюда в прелестной маленькой деревушке есть великолепный маленький отель. Там нас никто не знает и никто не станет искать — я умер. Чуть не забыл! Час назад я разговаривал с парой могильщиков.

— Мы снова обрели чувство юмора?

— Очень любопытный факт.

— В «Охотничьем рожке»?

— На кладбище. Я спросил их для кого они копают могилу, а они ответили, что для меня. То есть для американца, который сверзился с каната. Не каждый получает удовольствие, наблюдая, как для него копают могилу. Очень аккуратно работают.

— Пожалуйста, — она задрожала, — как ты можешь?

— Извини. Это и впрямь не смешно, мне только показалось. Так вот, ты отправишься в эту деревню — она называется Волчуки — на машине, а я поеду поездом. Встретимся мы на станции. Сейчас мы можем смотаться на вокзал и взглянуть на расписание. Конечно, ты должна спросить разрешение у доктора Харпера.

* * *

На металлическом столике, находившемся в по-спартански обставленной, с преобладанием металлических предметов, комнате, вращались катушки магнитофона. За столом сидел полковник Сергиус и капитан Модес. Оба были в наушниках. В добавление к ним у полковника была сигара, рюмка водки и самая блаженная улыбка из тех, что могла появиться на его физиономии.

Капитан Модес тоже позволил себе довольно широкую ухмылку. Анжело сидел отдельно в углу и, хотя у него не было ни наушников, ни водки, тоже улыбался. Если был счастлив полковник — он тоже был счастлив.

* * *

Изучив расписание на вокзале в Крау, Бруно возвратился к машине.

— Есть подходящий поезд. Встречай меня в полдень на станции Волчуки.

Ты ее легко найдешь — в деревне не более полусотни домов. Знаешь, где она расположена?

— В отделении для перчаток есть карта. Я посмотрела, сейчас найду.

Бруно вывел машину на центральную улицу и остановил машину прямо напротив переулка, примыкающего к южной стороне Лабиана. Он не был пустынен — там стояли, очевидно припаркованные на ночь два грузовика и легковушка. По тому, как они совершенно беззаботно расположились в непосредственной близости от Лабиана, можно было считать, что против стоянки транспорта возражений не имелось. Бруно запомнил эту мелочь на будущее.

— Теперь не забудь передать доктору Харперу все, о чем мы договорились. И еще не забудь для пользы дела, что для всех наивных прохожих мы парочка влюбленных. Дорогая Мария, это для практики, — сказал он и потянулся к девушке.

— Да, Бруно, — натянуто промолвила она. — Мы скоро поженимся, Бруно.

— Очень скоро, любовь моя.

Они замолчали, их взгляды были устремлены в переулок, Мария безотрывно, Бруно — почти безотрывно.

* * *

В своей штаб-квартире полковник Сергиус издавал кашляющие звуки. Нет, он не поперхнулся, просто он так смеялся. Он кивнул Анжело, чтобы тот плеснул ему в рюмку немного спиртного, и жестом дал понять, что сержант может налить и себе для бодрости духа. Анжело от удивления чуть не раздавил в руке бутылку водки, улыбнулся и быстро, пока полковник не передумал, выполнил указание. Это был беспрецедентный случай...

* * *

Бруно внезапно развернулся, обнял Марию и страстно поцеловал. Она на мгновение уставилась на него, широко раскрыв глаза, затем высвободилась из его объятий и тут же напряглась, услышав повелительный стук в стекло. Она отпрянула от Бруно и быстро посмотрела наружу. Двое огромных полицейских, вооруженных обычным револьверами и дубинками, наклонились, чтобы заглянуть внутрь машины. Хотя они были в форме и вооружены, они не соответствовали тому типу полицейских из-за Железного Занавеса, которые распространены на Западе. У них были почти добродушные лица. Тот, что покрупнее, принюхался.

— В этой машине весьма странный запах.

— Боюсь, что я разлила флакон духов, — промолвила Мария.

Бруно, слегка заикаясь, добавил:

— В чем дело, офицер? Это моя невеста, — он продемонстрировал левую руку Марии с кольцом, чтобы не оставалось никаких сомнений. — Конечно, нет закона...

— Конечно, нет, — полицейский доверительно положил локти на опущенное стекло. — Но есть закон, запрещающий стоянку на центральной улице.

— Ох, извините! Я не думал...

— Это все запах, добродушно улыбнулся полицейский. — У вас задурманенные мозги.

— Да, офицер, — Бруно слабо улыбнулся. — Ничего, если мы встанем возле тех грузовиков?

— Конечно, только не замерзните в машине. Слышишь, приятель?

— Да.

— Если ты так любишь невесту, почему бы тебе не купить ей флакончик приличных духов? Не обязательно дорогих...

Полицейский выпрямился и отошел с напарником.

Мария, вспомнив свою кратковременную уступку Бруно, произнесла прерывающимся голоском:

— Что ж, спасибо. На мгновение я подумала, что ты нашел меня неотразимой.

— Всегда посматривай в зеркало заднего вида. Это очень важно, понимаешь?

Она скорчила ему потешную гримаску, а он направил машину в Южный переулок.

* * *

Оба полицейских смотрели, как они припарковываются. Потом они вышли из пределов видимости машины. Старший из них вытащил рацию из нагрудного кармана, нажал кнопку и произнес:

— Они припарковываются в Южном переулке возле Лабиана, полковник.

— Отлично, — даже на фоне многочисленных помех и посмеивания, можно было безошибочно узнать голос Сергиуса. — Теперь можете оставить этих влюбленных пташек.

* * *

Чтобы установить наличие внешней охраны, Бруно и Марии понадобилось несколько минут. Их было трое. Они составляли постоянный патруль, совершая обход вокруг здания вне зоны видимости друг друга. Энтузиазм бдительных часовых не был им присущ. Не смотря по сторонам, опустив взгляд в землю, с трудом волоча ноги, они производили впечатление жалких людей, дрожащих от холода и живущих мечтой об отдыхе. Они патрулировали по ночам вокруг Лабиана уже по десять лет, а кое-кто и по двадцать. И ничего необычного не случалось, да и не могло случиться.

Бруно и Мария видели, как с двух вышек время от времени пробегал луч прожектора по стенам. Никакой закономерности в их включении не было: похоже, все зависело от каприза часового.

Через двадцать минут Бруно подъехал к общественному туалету, постоянным посетителем которого он стал этим вечером. Он вышел из машины, раскованно поцеловал Марию на прощание, когда она заняла место водителя, и скрылся в туалете. Когда он вышел оттуда с коричневым пакетом под мышкой, который содержал ветхую одежду и аматол, на нем красовался оригинальный предмет славы.

Глава 9

На следующий день ровно в полдень Бруно поджидал Марию на станции Волчуки. Стоял чудесный безоблачный день, но легкий ветерок с востока был порывистым и холодным. Во время поездки Бруно изучал красочный некролог в воскресной газете Крау.

Он был удивлен богатством и разнообразием своей карьеры, своим международным успехом везде, где он появлялся, своим непостижимым искусством, которое он демонстрировал везде и всюду. Особенно его тронул тот факт, что он всегда был очень добр с детьми. В некрологе было достаточно деталей, чтобы понять, что репортер действительно брал интервью у кого-то из артистов цирка, человека, обладающего непоколебимым чувством юмора. Он был уверен, что это дело рук не Ринфилда. Виновником, скорее всего, был Кан Дах. Некролог, как понял Бруно, был вступлением к завтрашней церемонии — похороны в 11 утра обещали быть блистательным и выдающимся событием.

Бруно аккуратно вырезал некролог и присоединил его к вырезкам из вчерашних газет.

Отель, как помнил он, находился в двух милях отсюда. Проехав мимо, он съехал с дороги, вылез, открыл багажник, бегло осмотрел коврик и металлический крюк, привязанный к веревке, закрыл багажник и вернулся на прежнее место.

— И коврик, и веревка в самый раз. Пусть они останутся там до вторника. До какого числа ты взяла машину?

— До среды.

Они свернули с шоссе и немного проехали по узкой тропке, затем въехали на к нему со словами:

— Как вы посмотрите, если мы пересядем к окну? — Мария удивленно уставилась на него. — Сегодня такой чудесный день.

— Конечно, сэр.

Когда они пересели, Мария заметила:

— Прелестей сегодняшнего дня я отсюда не вижу. Единственное, что я вижу, это заднюю стенку развалившегося сарая. Зачем мы пересели?

— Я хочу сидеть спиной к залу, чтобы никто не видел наших физиономий.

— Ты тут кого-нибудь знаешь?

— Нет, но от станции нас вел серый «фольксваген». Когда мы съехали с дороги и остановились, он проехал дальше и подождал, пока мы проедем мимо него, а затем вновь устроился сзади. Сейчас его водитель сидит лицом к тому столику, где мы сидели раньше. Вполне может быть, что он умеет читать по губам.

Она была раздосадована.

— Это же моя работа — замечать подобные вещи.

— Давай поменяемся работами.

— Совсем не смешно, — проронила она и улыбнулась назло себе. — Я как-то не представляю себя отчаянной девчонкой, раскачивающейся на трапеции. Я не могу даже стоять на балконе первого этажа, и даже на стуле, без головокружения. Видишь, с кем ты связался? — ее улыбка увяла. — Я, может быть, улыбаюсь, Бруно, но на душе кошки скребут. Я боюсь. Вот видишь, с кем ты связался? Ладно, спасибо хотя бы за то, что ты не смеешься надо мной. А почему за нами хвост, Бруно? Кто мог узнать, что мы здесь? И за кем они следят — за тобой или за мной?

— За мной.

— Откуда такая уверенность?

— За тобой был хвост?

— Нет. Я запомнила твою лекцию об использовании зеркала заднего обзора. Когда я вела машину, то много раз смотрела в него. За мной никто не ехал. Я дважды останавливалась.

— Вот поэтому хвост за мной. Но нечего беспокоиться. В этом я вижу жесткую руку Харпера. Таков склад ума старого агента ЦРУ, никогда и никому не верить. Я убежден, что половина разведчиков и контрразведчиков проводит львиную часть своего времени, следя за другой половиной. И действительно, откуда он может знать, что я не собираюсь остаться на родине, в своем родном Крау? Я не упрекаю его за это. Для нашего доброго доктора это, конечно, весьма трудная задача. Сто против одного, что за нами следит тот человек, которого он назвал «свой человек в Крау». Сделай мне одолжение, когда вернешься в цирковой поезд, подойди к Харперу и спроси его об этом прямо.

— Ты действительно так считаешь? — засомневалась Мария.

— Я уверен.

После завтрака они снова поехали на станцию, преследуемые серым «фольксвагеном». Бруно остановил машину у платформы и спросил:

— Вечером увидимся?

— Да, конечно, — но девушка тут же заколебалась. — А это не опасно?

— Нисколько. Пройди пару сотен ярдов на юг от отеля. Там имеется кафе. Буду там в девять часов. — Он обнял ее. — Не смотри так печально, Мария.

— Я не печальна.

— Ты не хочешь приходить?

— Нет, хочу. Я хочу быть с тобой каждую минуту.

— Доктор Харпер этого не одобрит.

— Думаю, что да, — она взяла его лицо в свои руки и долго смотрела ему в глаза. — Ты когда-нибудь думал, что скоро окончится отпущенное нам время? — она вздрогнула. — Я чувствую топот ног по моей могиле.

— Скажи ему, чтобы убирался, — улыбнулся Бруно.

Не взглянув на него, она завела машину и уехала. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась.

* * *

Бруно лежал на кровати в своем номере, когда зазвонил телефон.

Дежурная телефонистка спросила, он ли мистер Пейхас, и когда он это подтвердил, она соединила его с абонентом. Это была Мария.

— Таня, — сказал он, — какой приятный сюрприз!

Последовала короткая пауза, пока она осваивалась со своим новым именем, — затем сообщила:

— Ты оказался прав. Над нами наблюдал наш общий друг, который взял на себя ответственность за все происходящее за завтраком.

— Джон Пейхас, как всегда, прав. Увидимся в условленное время.

* * *

В шесть вечера уже полностью стемнело. Температура упала значительно ниже нуля. Дул слабый ветерок и клочья медленно двигающихся облаков время от времени закрывали светившую в три четверти луну. Большая часть небосвода была чистой и сверкала звездами.

Стоянка грузовых машин возле отеля для водителей, в трех милях к югу от города, была заполнена почти до отказа. Из сияющего желтым цветом длинного одноэтажного кафе раздавались звуки музыкального автомата. Кафе не знало отбоя от посетителей: в него постоянно то входили, то выходили.

Один из водителей, мужчина средних лет в поношенной одежде, вышел из кафе и сел в свою машину — огромный пустой фургон. Между кабиной и кузовом перегородки не было. Водитель включил зажигание, но, прежде чем успел коснуться педали газа, потерял сознание и свалился на руль. Пара гигантских рук взяла его под мышки, оторвала от сидения, словно куклу, и уложила на пол в кузов.

Макуэло залепил рот пластырем несчастному водителю, и завязал ему глаза.

— Я огорчен, что мы обошлись таким образом с невинным водителем, вздохнул он.

— Согласен, согласен, — Кан Дах печально покачал головой и завязал последний узел на груди их жертвы. — Но так надежней. Кроме того, радостно добавил он, — он может оказаться не совсем уж невинным человеком.

Рон Росбак, привязывающий лодыжки водителя к борту не считал, что ситуация нуждается в комментариях.

В кузове находились лассо, шпагат, прочный шнур и большие бухты нейлонового каната — больше всего поражала его прочность и толщина, и то, что на нем были узлы, завязанные с интервалом в восемнадцать дюймов.

* * *

В 18.15 вечера Бруно, одетый в свой экстравагантный костюм, покинул отель. Он шагал неторопливой походкой человека, которому некуда спешить, а на самом деле он страшно опасался за шесть ртутных взрывателей, привязанных к его подолу. Широкое пальто скрывало их.

Как и подобает человеку, не стесненному временем, он брел, как бы наобум, не придерживаясь определенного маршрута. Большую часть времени он потратил, останавливаясь и глазея на витрины попадающихся магазинов.

Наконец, свернув за угол, он ускорил шаг и нырнул в густую тень подъезда.

Темная фигура человека в дождевике свернула вслед за ним, замешкалась, дернулась вперед, проскочила мимо того мета, где затаившись стоял Бруно, затем присела на колени и тут же была застигнута врасплох, когда правая рука Бруно схватила человека за правое ухо. Он поднял его одной рукой, а другой быстро прошелся по его карманам и выудил оттуда автоматический пистолет с глушителем. Предохранитель был снят.

— Шагай! — приказал Бруно.

* * *

Фургон со всем необходимым для проникновения в Лабиан стоял среди пяти грузовиков в Южном переулке. Бруно заметил его сразу же, как остановился, приятельски поддерживая под руку свою недавнюю тень. Он сделал эту благоразумную остановку, потому что с другой стороны переулка шел охранник с автоматом наперевес. Судя по тому, как он шел, его мысли витали где-то далеко-далеко. Как и те стражники, что патрулировали прошлым вечером, он вяло тащился вперед, удрученный холодом и погруженный в свои заботы. Бруно посильнее толкнул своего спутника пистолетом.

— Только пикни, и ты покойник.

Было очевидно, что тот все уловил. Сочетание страха и холода превратили его в столб. Как только охранник свернул на Центральную улицу, а по его виду нельзя было сказать, что он из тех, кто способен оглянуться через плечо, Бруно повел своего пленника к группе грузовиков, тем более, что с другого конца переулка никто не мог это увидеть.

Подталкивая его впереди себя, Бруно осторожно провел его между третьим и четвертым грузовиками и посмотрел направо. Из-за юго-восточного угла появился второй охранник и направился к Южному переулку. Бруно отошел к тротуару. Не было никаких гарантий того, что пленник будет вести себя спокойно. Человек без сознания надежней, поэтому Бруно крепко ударил его так, что тот свалился без сознания на землю. Патрульный прошел по другой стороне переулка. Бруно взвалил пленника на плечо и отволок к предусмотрительно открытой двери фургона: кто-то внимательно следил за всем через ветровое стекло. Кан Дах в один миг втащил потерявшего сознание человека внутрь. Следом влез Бруно.

— Росбак в пути? Он должен мне притащить небольшую игрушку из поезда.

— Да.

Кан Дах, за которым последовал и Макуэло, спрыгнул на землю, лег посреди переулка, вытащил из кармана бутылку виски, щедро плеснул себе на лицо и на плечи, после чего вытянулся, сжимая бутылку в руке. Другой рукой он прикрыл лицо.

Из-за юго-восточного угла появился охранник и сразу заметил Кан Даха.

На мгновение он замер, как вкопанный и, не заметив опасности, устремился к распростертому телу мужчины. Подойдя немного ближе, он взял автомат наизготовку и стал медленно и осторожно приближаться. С пятнадцати футов он, несомненно не промахнется, но также несомненно не промахнется и Макуэло с двадцати футов. Рукоятка ножа угодила охраннику точно между глаз, и Кан Дах, подхватив падающего, немедленно втащил его в фургон. За последующие десять секунд, Макуэло поднял нож и вернулся в укрытие, а Дах вновь улегся на мостовой. Бруно нисколько не сомневался в своих помощниках. Он даже не удосужился поглядеть, как проходит операция по удалению охраны, а ограничился тем, что стал укладывать тела, затыкать рты и завязывать глаза. Через шесть минут в фургоне лежало уже пять человек, совершенно беспомощных и молчаливых. Трое из них уже пришли в сознание, но ничего не могли сделать. Артисты цирка мастера вязать узлы, ведь от этого искусства зачастую зависят их собственные жизни.

Из фургона вышли трое. Кан Дах держал в кармане пару парусиновых туфель, а в руках нес небольшой, но массивный ломик. У Бруно был фонарик, с плеча свисал полиэтиленовый сверток с кусками разборного щита, а в кармане находился пакет со всем необходимым. Макуэло, помимо набора метательных ножей, нес с собой кусачки с надежно заизолированными ручками.

Взрыватели для аматола Бруно оставил в фургоне.

Они прошли по переулку на восток. Неожиданно появилась предательская луна и их стало видно, как на ладони, но несмотря на это, они продолжали движение вперед, ведь у них не было другого выбора, хотя их груз мог показаться постороннему наблюдателю не совсем обычным. К тому времени, когда они достигли энергостанции, находящейся в трехстах футах от тюремной стороны Лабиана, луна снова скрылась за облаками. Охранниками и не пахло, единственной защитой здания служила массивная стальная сеть, закрепленная на стальных столбах. Сеть поднималась на шесть футов, а поверху ее шла колючая проволока.

Бруно взял у Кан Даха ломик, воткнул его конец в землю, а другому, быстро отступив на два шага, позволил опуститься на сетку ограждения. Не последовало ни взрыва, ни электрической дуги, ни вспышки, ни искр. Сеть, как и думал Бруно, не была под напряжением. Только псих мог пропустить две тысячи вольт там, где часто ходят люди, но у него не было гарантии, что он не имеет дела со психами. Макуэло принялся кусачками проделывать проход в сетке. Бруно вытащил красную авторучку и задумчиво нажал на кнопку. Как Дах с любопытством уставился на него.

— Не поздновато ли ты собрался писать завещание?

— Эту игрушку дал мне доктор Харпер. Стреляет анестезирующими ампулами.

Один за другим они проскользнули в дыру, проделанную Макуэло. Они прошли несколько шагов и обнаружили, что отсутствие патрулей компенсируется собаками в лице трех доберманов, выскочивших на них. Первый пес сдох прямо в прыжке — нож, брошенный Макуэло застрял в его глотке. Кан Дах просто сломал своему псу позвоночник. Третий пес пытался сбить с ног Бруно, но раньше, чем он успел приблизиться, в его грудь вонзилась ампула.

Собака дважды крутанулась, свалилась на землю и замерла.

Путь к энергостанции был свободен, но металлическая дверь была заперта. Бруно приложил к ней ухо и тут же отпрянул в сторону. Даже снаружи вой вращающихся турбин и генераторов болезненно отражался на барабанных перепонках. Слева от двери на высоте десяти футов находилось раскрытое окно. Бруно взглянул на Даха. Тот приблизился, обхватил его за лодыжки и без усилий поднял наверх, точно на лифте.

В помещении никого не оказалось, не считая человека, сидящего за огороженным стеклом контрольным пунктом. На голове у него была пара антифонов, которые Бруно сперва принял за наушники. Он вернулся на землю.

— Пожалуйста дверь, Кан Дах. Нет, не здесь, в районе ручки.

— Конструкторы всякий раз допускают одну и ту же ошибку. Петли у них всегда слабее запоров.

Он вставил конец ломика между стеной и дверью и снял ее с петель. С досадой взглянул на согнувшийся ломик, и разжал его руками, словно он был сделан из пластилина.

За 20 секунд, не укрываясь, они добрались до стеклянной перегородки контрольного пункта. Дежурный инженер, уставившийся на приборы, был от них не более чем в восьми футах, но не замечал присутствия посторонних. Бруно потрогал дверь. Она была заперта. Он взглянул на друзей, те кивнули. Один взмах ломика и стекло посыпалось из оконного проема. Даже в антифонах инженер услышал звон разбитого стекла. Он крутанулся на вращающемся кресле и успел на долю секунды заметить три смутных силуэта в своей комнате, прежде чем рукоятка ножа Макуэло ударила его в лоб.

Бруно пролез через выбитое стекло и повернул изнутри ключ. Все вошли внутрь, и пока Кан Дах и Макуэло пеленали отключившегося инженера, Бруно внимательно изучал металлическую панель с набором переключателей. Он выбрал один из них и повернул на 90 градусов.

— Уверен? — спросил Кан Дах.

— Да, он маркирован.

— А если ошибка?

— Поджарюсь.

Бруно сел в освободившееся кресло, снял ботинки и заменил их парусиновыми туфлями, в которых он обычно работал на высоте. Свои ботинки он протянул Даху, который осведомился:

— Ты будешь в маске с капюшоном?

— Бруно поглядел на свой костюм.

— А если на мне будет маска, то они меня не узнают?

— Ты прав.

— Мне все равно, узнают меня или нет, я ведь не собираюсь раскланиваться по окончании представления. Важно, чтобы не узнали тебя, Макуэло и Росбака.

— Представление продолжается?

Бруно кивнул и вышел. Желая узнать продолжительность действия анестезирующего заряда, он остановился, потрогал собаку и выпрямился. Тело собаки было холодным.

Перед ним было несколько опор высоковольтного кабеля, каждая приблизительно 80 футов высотой. Он выбрал самую западную и начал на нее подниматься. Кан Дах и Макуэло вышли в проделанное в сетке отверстие.

Подъем не составил никаких трудностей. Хотя стояла ночь и луна спряталась в облаках, Бруно двигался вверх, как обыкновенный человек взбирается по обычной лестнице при дневном свете. Забравшись на верхнюю поперечину, он освободил шесты, снял обертку, которую засунул в карман, и аккуратно сложил три части шеста вместе: получился шест для балансировки.

Он сделал первый шаг, наступив для пробы на опорный изолятор стального кабеля, ведущего в сторону Лабиана. На мгновение он заколебался, но затем решил, что колебания к успеху не приведут. Если он выключил не тот предохранитель, то об этом он все равно не сможет узнать. Он коснулся кабеля.

Да, он выбрал правильный переключатель. На ощупь кабель был холодным, как лед, но что очень важно — не обледенелым. Дул ветер, но не сильный и не порывистый. Было холодно, но это обстоятельство не стоило принимать во внимание. К тому времени, когда он покроет расстояние в триста ярдов, он будет мокрым от пота. Больше он не стал выжидать. Балансируя шестом, он осторожно прошел дальше и ступил на кабель.

* * *

Росбак ступил на ступеньку площадки вагона, вытянул шею и внимательно всмотрелся от начала до конца состава. Никого не заметив, он проскочил оставшиеся ступеньки и быстрым шагом направился прочь от поезда. Это он проделал потому, что не имел права покидать поезда, когда ему захочется, и даже не потому, что могли увидеть его ношу: два мешка, в которых он обычно переносил лассо и металлические штыри, используемые им вместо мишеней во время представления, просто определенное любопытство могло вызвать то, что он сошел с циркового поезда за четыре вагона от собственного.

Он забрался в маленькую «шкоду», на которой сюда прибыл, перегнал ее на сотню ярдов поближе к Лабиану и быстрым шагом пошел пешком, пока не вышел к маленькому переулку. Свернув в него, он прошел через калитку в заборе, подпрыгнул и, уцепившись за нижнюю перекладину пожарной лестницы принялся быстро взбираться по ней, пока не очутился на крыше. Перебраться на противоположную сторону крыши было все равно, что продираться сквозь джунгли Амазонки. Растительность, на которую он наткнулся, представляла собой кусты и растения, посаженные в кадушки и корыта, образующие над Центральной улицей живую изгородь. Но это была та самая крыша, на которую указал ему доктор Харпер во время их первой поездки по городу со станции к Зимнему Дворцу.

Росбак раздвинул живую изгородь и внимательно посмотрел вперед и вверх. Сразу все стало ясно. Через крышу он все же прошел, но через улицу и на 15 футов выше другой крыши находилась наблюдательная вышка. Она явно предназначалась для одного человека, и Росбак ясно видел единственного ее обитателя. Внезапно ожил установленный на два фута над вышкой прожектор с дистанционным управлением. Световая дорожка пробежала по западному периметру и погасла, чтобы не ослепить часового на северо-западной вышке.

Луч погас, но тут же ожил вновь, чтобы пройтись на этот раз по южному периметру, и опять погас. Похоже, что часовой не очень спешил зажечь его снова, он закурил сигарету и поднес ко рту что-то похожее на фляжку.

Росбак надеялся, что положение с освещением так и останется. Изогнутые шипы электрического забора были на одном уровне с основанием вышки. Это расстояние составляло около сорока футов. Росбак отступил на шаг от живой изгороди, мысленно благодаря того садовода, чья тяга к уединению позволила ему встать во весь рост, сбросил с плеча бухту веревки и взял в правую руку около восьми петель. Свободный конец веревки уже был завязан подвижной петлей. Сама по себе веревка вряд ли была толще обычной бельевой и годилась разве что для перевязывания пакетов. Но на самом деле она была сделана из армированного сталью нейлона и выдерживала на разрыв тысячу четыреста фунтов. Он снова раздвинул изгородь и посмотрел вниз. Кан Дах и Макуэло стояли, беспечно болтая, на углу Центральной улицы и Южного переулка. На Центральной улице не было никаких признаков жизни, кроме изредка мчавшихся по ней автомобилей, которые не вызывали беспокойства: ни один водитель не будет ночью глазеть наверх.

Росбак встал на парапет, крутанул веревкой над головой и на втором обороте отпустил ее. Как показалось, веревка с небрежной легкостью взвилась вперед и точно легла на два выбранных им шипа забора. Росбак не собирался туго затягивать петлю. Потом он смотал оставшуюся часть веревки и перебросил ее через улицу, так что она легла прямо к ногам Кана Даха и Макуэло. Они подобрали веревку и скрылись вдоль Южного переулка — веревка натянулась и улеглась у основания шипов.

* * *

Первую половину пути по кабелю Бруно прошел, не испытывая особых затруднений. Вторая половина пути стала настоящим испытанием его силы, реакции и чувства равновесия. Он не обращал внимания на провисание кабеля и на крутизну его подъема, ни даже на частые и резкие порывы ветра. Они стали сильными и раскачивали кабель. Если бы на нем был хотя бы тончайший слой льда, Бруно не смог бы идти, но даже если бы лед и был, то он все равно пошел вперед.

Кабель соединялся с гигантским изолятором, который удерживался двумя растяжками, прикрепленными к стене. За этим изолятором кабель проходил сквозь другой изолятор на цоколе высоковольтного переключателя, закрытого пластиковым колпаком. Если выключить этот переключатель, то это исключит опасность того, что кто-то обнаружит обесточенную Бруно цепь. Но этот выключатель, хотя и погруженный в масло, мог создать достаточно шума, чтобы привлечь внимание часового на юго-восточной вышке, которая находилась не далее десяти футов. Бруно решил отказаться от этой опасной затеи.

Он разорвал свой шест, сложил его части вместе и повесил их на растяжки, хотя вряд ли ему придется еще раз им воспользоваться.

Перебраться через ограждение с изогнутыми наружу шипами труда не составит.

Оно всего на три фута выше его головы и ему придется только надеяться на верхушку переключателя и просто нагнуться. Но здесь таилась большая опасность — в первый раз он попадал в зону видимости.

Он набросил веревочную петлю на шип, подтянулся и взобрался на переключатель, и теперь его голова была на четыре фута выше заграждения.

Массивная стена была толщиной в 30 дюймов. Даже пятилетний ребенок, не страдающий головокружением, мог запросто пройти по ней по всему периметру, но этот же самый пятилетний ребенок будет виден как на ладони под лучами прожектора с вышки.

И как раз в этот момент, когда он собрался перешагнуть через шипы стального забора, прожектор ожил. Он светил с северо-восточной вышки, и его луч прошелся по всей длине восточной стены, куда пробирался Бруно.

Реакция его была мгновенной. Он припал к стене снаружи, держась за веревку, чтобы не свалиться вниз. Навряд ли часовой разглядит такой ничтожный объект, как веревка, затянутая на шипе. Так оно и случилось. Луч прожектора развернулся на 90 градусов, быстро промчался по северной стене и погас. Через пять секунд Бруно стоял на стене. В пяти футах ниже находилась крыша здания тюрьмы. Оттуда начинались восемь ступенек, ведущих к вышке. Он спустился на крышу и, согнувшись, пробрался к основанию вышки.

Когда он взглянул внутрь, внутри будки зажгли спичку и в ее свете он заметил человека в меховой шапке и в шинели с поднятым воротником, прикуривавшего сигарету. Бруно снял предохранительный колпачок с газового пистолета, бесшумно поднялся по ступенькам и левой рукой взялся за ручку двери. Он подождал, пока часовой раскурит сигарету, не спеша открыл дверь, направил авторучку прямо на красный огонек и нажал спуск.

Через пять минут по крыше тюремного здания он подобрался к северо-восточной вышке. Так он задержался не дольше, чем на первой.

Оставив часового в таком же положении, как и первого, он вернулся назад вдоль восточной стены и спокойно надавил на переключатель. Приглушенный звук вряд ли можно было услышать дальше чем на несколько футов. Он вернулся к юго-восточной вышке и трижды коротко мигнул фонариком вдоль южной стены, затем включил его и поднял вверх. С Южного переулка сверкнула ответная вспышка.

Бруно погасил фонарик, размотал на всю длину легкий шнур, который достал из ящика, и опустил его вниз. Ощутив легкий рывок на другом конце, он сразу же поднял его. У него в руках оказался второй конец веревки, которую Росбак забросил на шипы забора из-за западного угла Лабиана. Он потянул ее, но не очень сильно — стальная сердцевина нейлонового троса делала провисание незначительным. Теперь у него была веревка, проходившая по всей длине южной стены на три-четыре фута ниже основания шипов забора.

Для канатоходца такого класса это было все равно, что идти по шоссе.

Весь пятисотярдовый путь занял у него не более трех минут. Это была просто увеселительная прогулка. Правда, один раз, когда луч прожектора прошелся по южной стене, ему пришлось присесть, и этого оказалось достаточным, чтобы остаться незамеченным. Через минуту после того, как он добрался до цели, и третий часовой лишился на ближайшее время всяких ощущений.

Бруно направил фонарик вниз и просигналил три раза. Это означало, что он на месте, но ожидает. Требовалось еще снять четвертого часового на северо-западной вышке. Хорошо, что часовые редко пользовались прожекторами — только по собственному капризу, а не по четкому графику. Длительное отсутствие прожекторного света подозрений не вызывало.

Он подождал, пока последний часовой еще дважды провел своим прожектором, спрыгнул на крышу исследовательского корпуса, которая, как и у его восточного двойника, была на пять футов ниже уровня стены, и тихо пересек ее.

Конечно, часовой ничего не подозревал. Бруно вернулся к юго-западной вышке, дважды мигнул фонариком и вновь опустил шнур. Через минуту он обвязывал основания шипов узловатой веревкой. Снова посигналив, он немножко выждал и потянул веревку. Она туго натянулась — по ней взбирался его первый помощник. Он перегнулся, чтобы разглядеть карабкающегося, но тьма была слишком густой, чтобы распознать человека. Громоздкая тень позволяла предположить, что это был Кан Дах.

Бруно приступил к более тщательному обследованию крыши. Там должен быть ход для часовых, дежуривших на вышках, так как возле вышек и внутри них никаких путей не было. Почти сразу он обнаружил то, что искал, по сильному свету, льющему из приоткрытого люка, находившегося ближе к той части крыши, которая примыкала к внутреннему двору и располагающейся между северной и южной стенами.

Крышка люка была поднята вертикально, то ли для того, чтобы пропускать сверху свет, что было маловероятно, то ли для защиты от непогоды, что больше походило на правду. Бруно осторожно заглянул внутрь.

Свет исходил от зарешеченного фонаря, висевшего на крыше. Заглянув вниз, он смог увидеть лишь часть мрачной комнаты, но и этого было достаточно.

Там находились четыре полностью одетых охранника, трое из них лежали, вероятно, спали на подвесных койках. Четвертый, сидевший спиной к Бруно, лицом к открытой двери, играл сам с собой в карты. От пола комнаты к крышке люка вела вертикальная стальная лесенка.

Бруно осторожно потрогал крышку люка, но полностью она не открывалась, закрепленная каким-то образом внизу. Может быть, железная лесенка и это место не охранялись, как Форт-Нокс, как об этом говорил Харпер, но от проникновения нежелательных элементов было защищено надежно.

Бруно отошел и, перегнувшись через низенький парапет, заглянул во внутренний двор. Никаких признаков собак, о которых упоминал Харпер, но не исключалась возможность того, что они укрывались в многочисленных арках, которые заметил Бруно, хотя это и было маловероятным. И еще он заметил, что в соединяющем на уровне пятого этажа оба здания стеклянном коридоре не было никакого движения, ни каких-либо других признаков разумной жизни.

Когда Бруно вернулся на юго-западную вышку, Кан Дах находился уже там. Подъем не сбил ему дыхания.

— Как путешествие? — спросил он.

— Нормально.

— И ни одна душа тебя не видела. Гримаса судьбы! Я имею в виду, что будь здесь зрители, мы собрали бы не менее 20 тысяч долларов за ночь, казалось его не удивило успешное путешествие Бруно. — Как охрана на вышках?

— Спят.

— Все? — Бруно кивнул. — Выходит, без проблем?

— Сейчас не время задерживаться тут. Я не знаю, когда заступает смена.

— Сейчас семь вечера, вроде как маловероятно.

— Да, но мы проделали этот путь, что тоже казалось невероятным, так?

Он повернулся, чтобы встретить быстро поднимающегося Росбака, а за ним и Макуэло. По сравнению с Каном Дахом, дышали они тяжело.

— Слава богу, — произнес Росбак, что мы будет потом спускаться, а не подниматься по этой веревке, точно?

— Мы будем уходить отсюда другим путем.

— Другим? — побледнел Росбак. — Ты считаешь, что есть иной путь? Я не уверен, что смогу его осилить.

Бруно успокаивающе произнес:

— Воскресная прогулка, да и только. Теперь необходимо проникнуть внутрь здания. С крыши один путь, но он заперт.

— Дверь? — деловито осведомился Кан Дах.

— Люк.

— Бай-бай, и нет люка, — поднял он свой ломик.

— Внизу стража. Один, по крайней мере, не спит, — он направился вдоль периметра западной стены, присел на колени, ухватился за шип и склонился над Центральной улицей. Остальные последовали его примеру. — Я знаю расположение этого места. Вон через то, ближайшее к нам окно, я хочу попасть внутрь.

— Там металлическая решетка, — заметил росбак.

— Это не помеха, — Бруно встал с колен и вытащил из кармана пластиковый мешок. Размотав его, он извлек два маленьких полиэтиленовых пакета. — Лучший ключ к железным решеткам. Превращает их в пластилин.

— Что за фокус? — поинтересовался Росбак.

— Не фокус. Как-нибудь на досуге ты можешь попросить прощения. Каждый профессиональный фокусник знает об этом. Ты можешь размягчить и согнуть практически любой металл, смазав его этим веществом и если принять определенные предосторожности, то кожа рук при этом не пострадает. В полиэтилене кислота, которая разрушает металл и размягчает его. Один иллюзионист из Израиля утверждает, что если ему дать время и достаточное количество этой гадости, он расплавит танк, а перед нами какая-то чепуха.

— И сколько это займет времени?

— Достаточно пяти минут. Точно не знаю.

— А сигнализация? — спросил Макуэло.

— С этим я справлюсь.

Бруно связал двойную петлю, просунул туда ноги, обвязал другой конец веревки вокруг талии и спустился за шипы. Пока Кан Дах обвязывал концы вокруг шипов, он висел на вытянутых руках. После чего он перехватился за одну из веревок, и Кан Дах начал опускать его вниз.

Обвязанный двумя веревками, да еще стоя ногами на подоконнике и держась одной рукой за решетку, Бруно был в такой же безопасности, как и богомолец в церкви. Решетка состояла из четырех прутьев, разделенных друг от друга промежутками в восемь дюймов. Он вытащил из кармана два пакета со смесью, открыл их и аккуратно, чтобы не нарушить покрытие, обмотал их вокруг средних частей двух прутьев, затем протер полиэтиленом так, чтобы смесь вошла в контакт с металлом.

После этого Бруно вскарабкался по веревке на несколько футов вверх по металлическому забору, где Кан Дах перехватил его под мышки и без всяких усилий перенес через шипы.

— Перекур пять минут, — произнес Бруно. — Макуэло, Кан Дах и я спустимся вниз. Росбак останется здесь и будет наблюдать за своими мешками. На данной стадии операции мы не можем себе позволить лишиться их.

Дай мне, пожалуйста, кусачки, Макуэло.

Кан Дах скользнул в двойную петлю и обвязался веревкой вокруг пояса, закрепив ее за три штыря — для человека такой массы это было весьма предусмотрительно — и спустился на подоконник. Взявшись руками за прутья, он принялся их раздвигать. Сопротивление металла оказалось очень слабым.

Прутья были словно из пластилина, но Кан Дах не ограничился простой брешью — поднатужившись, он вырвал оба прута из гнезд и протянул их на крышу.

Бруно спустился к Кан Даху на отдельной веревке. Встав на подоконник, он включил фонарик и всмотрелся через стекло. Вроде это был вполне безобидный кабинет, скупо меблированный металлическими ящиками, металлическими столами и стульями. Признаков опасности не наблюдалось.

Кан Дах держал фонарик Бруно, а тот вытащил рулон коричневой бумаги, развернул и положил на стекло. Бумага была липкая. Выждав несколько секунд, он крепко стукнул костяшками пальцев в середину стекла. Оно почти без шума упало в комнату. Бруно взял фонарик и, держа его в одной руке вместе с кусачками, просунул голову и другую руку в образовавшееся отверстие. Нащупав провода сигнализации, он перекусил их, открыл шпингалеты и распахнул створки. Через десять секунд они были в комнате.

Еще через десять секунд к ним присоединился Макуэло. Он захватил с собой ломик Кан Даха. Дверь кабинета не была заперта, коридор был пуст.

Они прошли по коридору, пока не дошли до открытой двери слева. Бруно дал знак Макуэло продвигаться вперед. Держа нож за лезвие, тот осторожно высунул рукоятку на дюйм за косяк. Почти одновременно с этим раздался в крышке люка тихий стук, Вполне достаточный, чтобы встревожить не спавшего охранника, но недостаточно громкий, чтобы разбудить спящих. Охранник за столом поднял голову и этого оказалось достаточно. Рукоять ножа ударила его чуть выше уха, но прежде чем он с грохотом свалился на пол, Кан Дах подхватил его. Бруно поднял один из четырех стоящих в углу на стойке автоматов и направил его на спящих. Применять его он собирался только в крайнем случае, но им так и не пришлось узнать этого, а тот, кто просыпался, не выказывал намерений спорить со снайпером. Они продолжали спать, когда Кан Дах сдвинул до конца крышку люка и впустил в комнату охраны Росбака со своими мешками. Бруно вытащил газовую ручку и направился к спящим. Росбак с мотком веревки последовал за ним.

Оставив четырех охранников тщательно связанными, причем троих из них спящими крепче чем за несколько минут до этого, они закрыли крышку люка, что, пожалуй, было не слишком необходимо, заперли за собой дверь в комнату охраны и выбросили ключ.

— Чем дальше — тем лучше, — заявил Бруно. Он подкинул взятый им из комнаты охраны автомат. — Пошли знакомиться с Ван Дименом.

Кан Дах задержался в проходе и изумленно взглянул на него.

— Ван Дименом? А почему мы с ним должны знакомиться? Ты знаешь, где его кабинет и лаборатория. Почему бы нам не направиться прямо туда, найти нужные бумаги — ты ведь уверен, что сможешь их узнать...

— Их я узнаю.

— Затем вставляем ваши заряды и исчезаем как арабы. Классическая работа, гладкая, приятная и бесшумная. Это мне по душе.

— Твое предложение — прямой путь к тому, чтобы сложить тут головы. Я могу привести тебе четыре довода не делать этого, и один из них бесспорный — смена охраны может произойти в любой момент. Время работает против нас.

— Сейчас смена чудесно спит в комнате охраны.

— Это может быть и не смена. Может, они должны докладывать дежурному.

Может быть, должен появляться дежурный офицер. Не знаю. Довод номер один: то что нам нужно, может находиться в жилище Ван Димена. Довод два: если мы сможем заставить его сказать, где находятся бумаги. Довод три: если его рабочие кабинеты заперты, а это было бы не удивительно, если это не так, то мы наделаем шуму, открывая их, а его жилые комнаты рядом. Но четвертый довод самый главный. Вы догадались? — по их лицам было видно, что не догадались. — Я собираюсь забрать его с собой в Штаты.

— Забрать с собой? — изумился Росбак. — Ну, это слишком. Похоже, ты спятил.

— Да? Какого черта брать бумаги, а его оставлять здесь? Он единственный в мире знает эту формулу, и ему останется только сесть за стол и восстановить ее заново.

— Понимаешь, мне никогда это не приходило на ум, — заявил медленно соображающий Росбак.

— Похоже, это не приходило на ум и множеству тех людей. Думаю, что дядюшка Сэм найдет ему подходящую работу.

— Вроде наблюдения за развитием этой ужасной антиматерии?

— Из того, что я слышал о Ван Димене, он скорее умрет. У него, вероятно, были весьма веские причины, заставившие его уехать сюда из Западной Германии. Он никогда не согласится на сотрудничество.

— Но ты не сможешь сделать этого с человеком, — вмешался в разговор Кан Дах. — Похищение людей — преступление в любой стране.

— Да. Но это, я полагаю, лучше, чем убийство. Что вы хотите, чтобы я сделал? Заставить его поклясться на библии или на каком-нибудь томике Маркса, что он никогда больше не воспроизведет ни одну из этих проклятых формул? Вы же, черт побери, прекрасно понимаете, что он не пойдет на это.

Если оставить его в покое, то он напишет все, что знает об этом дьявольском оружии.

Молчание было весьма красноречивым.

— У меня нет выбора, ведь так? — продолжал Бруно. — Так что вы хотите от меня? Казнить его во имя священного патриотизма?

Отвечать им было нечего. Наконец Кан Дах вздохнул и сказал:

— Да, тебе лучше взять его с собой.

Глава 10

Дверь к Ван Димену была закрыта, но Кан Дах лишь прислонился к ней и она выпала. Первым вошел Бруно с поднятым автоматом. Сейчас ему пришло на ум, что без внушительного оружия они могут оказаться в невыгодном положении: предполагаемый охранник, увидев их безоружными, может впасть в крайнее искушение и разделаться с ними.

У изумленного человека, сидевшего на кровати, опершись на один локоть и протирающего ото сна глаза, было худое аристократическое лицо, седые волосы, седые усы и борода. Его непонимающие глаза метнулись к кнопке звонка на столе.

— Если дотронетесь — смерть, — голос Бруно не допускал никаких сомнений и до Ван Димена это дошло. Росбак подошел к звонку и перекусил провод.

— Кто вы? Что вам угодно? — говорил он спокойно, и вообще у него был вид человека, который так много страдал, что его нечем было запугать.

— Нам необходимы вы. И нужна документация относительно антивещества.

— Понятно. Ну, меня вы можете получить в любой момент живого или мертвого. А чтобы добыть документацию, вам вначале придется прикончить меня. Здесь ее нет.

— Звучит не убедительно, — заявил Бруно и обратился к друзьям: Заклейте ему рот и свяжите руки за спиной, а потом поищем бумаги, которых тут нет.

Поиски, длившиеся около десяти минут и приведшие комнату Ван Димена в неописуемый беспорядок, практически ничего не дали. Бруно в замешательстве остановился. Все, что он знал — это то, что время бежит очень быстро.

— Обыщите его одежду.

Они перерыли всю одежду и опять ничего не нашли. Бруно приблизился к связанной фигуре, сидевшей на кровати, внимательно посмотрел на него и взялся за золотую цепочку, висевшую у него на шее. На ней было не распятие и не Звезда Давида, а нечто другое: с конца цепочки свисал причудливо вырезанный бронзовый ключик.

Две стены кабинета Ван Димена были заставлены рядами металлических шкафов с выдвижными ящиками. Всего их было четырнадцать и 56 замочных скважин. Росбак безуспешно боролся с тридцатой. Все остальные неотрывно смотрели на него, кроме Бруно. Тот внимательно наблюдал за лицом Ван Димена, которое сохраняло безучастное выражение. Неожиданно в уголке его рта забился нервный тик.

— В этом! — сказал Бруно.

Ключ легко повернулся и Росбак выдвинул ящик. Ван Димен сделал безуспешную попытку рвануться вперед, но могучая рука Кан Даха удержала его на месте. Бруно подошел к ящику и начал быстро перебирать папки.

Наконец, он отложил одну из них, перебрал остальные, еще раз взглянул на них и задвинул ящик.

— Да? — шепнул Росбак.

— Да, — буркнул Бруно и глубоко засунул папку во внутренний карман своего роскошного пальто.

— Похоже, напряжение спало, — облегченно вздохнул Росбак.

— Об этом нечего волноваться, — обнадеживающе произнес Бруно. Напряжение еще впереди.

Они спустились на восьмой этаж. У Ван Димена рот был заклеен пластырем, а руки связаны сзади, чтобы он не мог привлечь внимания тюремного персонала. Охраны — ни спящей, ни бодрствующей, не было, да и причин для ее появления не было, ведь даже там, где хранились бумаги Ван Димена, она отсутствовала.

Бруно направился к двери, расположенной в футе от лестницы. Она также не была заперта. Он принялся быстро выдвигать ящики, просматривая их содержимое и сваливая все в кучу на пол.

Росбак с некоторым удивлением посмотрел на него и спросил:

— Куда мы пришли? Совсем недавно ты просил божьей милости, чтобы поскорее смотаться отсюда.

Бруно бросил на него испытующий взгляд:

— Ты забыл о записке, которую мне передал?

— А-а-а...

— Да. «4.30. Западный вход. Никаких вопросов». Здесь хранятся тюремные отчеты.

Больше он ничего не собирался объяснять. В конце концов, он обнаружил требуемое: очень подробный список с рядами имен, выписанных на одной строчке. Он быстро взглянул на него, кивнул с явным удовлетворением, бросил на пол и отошел.

— Снова проделываем телепатический трюк? — спросил Росбак.

— Нечто в этом роде.

Воздержавшись от использования лифта, они спустились на пятый этаж и по стеклянному коридору прошли в тюремный блок. Элемент риска при этом, конечно, присутствовал, но он не был велик: единственно, кто мог бросить любопытный взгляд на аквариум в коридоре — часовые с вышек, находились в таком состоянии, что их глаза были неспособны что-либо видеть.

Когда они подошли к закрытой двери в конце коридора, Бруно остановил остальных. — Постойте. Я знаю, где расположена комната охранников.

Единственное, чего я не знаю, патрулируют ли они.

— Ну и? — осведомился Росбак.

— Есть лишь один способ выяснить это.

— Я иду с тобой.

— Нет. Вас еще никто не узнал, и надеюсь, что никто не узнает. Не забудьте, что верный артист труппы выступает сегодня вечером в представлении. И Кан Дах, и Макуэло. И не забудьте, конечно, Владимира и Иоффе.

Макуэло обалдело уставился на него.

— Твои братья?

— Конечно. Они здесь. Куда же их еще могли доставить?

— Но... требование выкупа?

— Предусмотрительность тайной полиции. Поэтому мои братья будут выступать без помех. Никто против них ничего не имеет. Они были заложниками из-за меня. Не думаете ли вы, что полиция собирается признаться, что сама похитила их и потребовала выкуп? Ведь это наверняка приведет к международному скандалу.

— Ты играешь с картами, прижатыми к груди, — недовольно проговорил Росбак.

— Лучший способ выжить.

— А как ты собираешься выживать дальше?

— Я собираюсь выбраться отсюда.

— Конечно, никаких проблем! Только расправишь руки и улетишь.

— Более или менее верно. У тебя в мешке есть для этого небольшое приспособление. Стоит мне только им воспользоваться и через двадцать минут здесь будет вертолет.

— Вертолет? Ради бога! Откуда?

— Неподалеку от побережья находится американский военный корабль.

Никто не вымолвил ни слова, а Росбак спросил:

— Значит, ты единственный из нас, кто выберется отсюда?

— Я заберу Марию. У полиции есть записанные на пленку доказательства, что она причастна к этому делу.

Они в недоумении уставились на него.

— Я, кажется, забыл вам объяснить, что она агент ЦРУ.

— А как ты собираешься ее забрать? — мрачно поинтересовался Росбак.

— Доберусь до цирка.

— Совсем спятил, — печально произнес Кан Дах.

— Был бы я здесь, если бы это было не так? — с этими словами Бруно нажал на кнопку черной ручки и снял с предохранителя автомат, осторожно приоткрыв дверь.

Тюрьма была как и все тюрьмы: ряды камер по всем четырем сторонам здания, коридоры с четырехфутовым ограждением, крутые лестничные проемы, идущие вверх на всю высоту здания. Насколько он мог заметить, патрулей не было, а на пятом этаже уж точно. Он подошел к ограждению и посмотрел вниз, где в 50 футах под ним находился бетонный пол. Нельзя быть уверенным, но кажется, охраны не видно и не слышно. А у тюремной охраны, особенно военной охраны, совсем не бесшумная поступь.

Между тем время текло.

Слева от него, примерно в 20 футах, светилась застекленная дверь.

Бруно крадучись подошел к ней и заглянул внутрь. Там было всего два охранника, сидящих друг против друга за маленьким столиком. Было ясно, что они не ожидали проверки старшими офицерами или унтер-офицерами, так как между ними стояла бутылка и стаканы. Они играли в карты.

Бруно толчком распахнул дверь. Оба охранника повернули головы и уставились в непривлекательное дуло автомата.

— Встать!

Они с живостью выполнили команду.

— Руки за голову! Закрыть глаза!

И на выполнение этой команды они не потратили много времени. Бруно достал ручку, дважды нажал на красный зажим и тихонько свистнул, подзывая остальных. Пока они связывали охранников, Бруно обследовал ряды пронумерованных ключей, висевших на стене.

На седьмом этаже он отобрал ключ под номером 713 и открыл дверь в камеру. Оба брата, Владимир и Иоффе, с недоумением уставились на него, затем вскочили и принялись молча тискать его. Бруно, улыбаясь, освободился от них, отобрал еще несколько ключей и последовательно открыл сперва 714, потом 715 и 716 камеры. Стоя у 715 камеры Бруно безрадостно улыбнулся друзьям и Ван Димену.

— Довольно-таки трогательная картина и заботливость, не правда ли, собрать всех Вилдерменов вместе?

Три двери открылись почти одновременно и оттуда вышли три человека.

Двое из них спотыкались. Они были стары, сутулы и седы. Это были мужчина и женщина. Лица узников были отмечены страданием, болью и лишениями. Третий, хотя и был молодым человеком, но только по возрасту.

Старая женщина уставилась на Бруно унылыми глазами.

— Бруно... — прошептала она.

— Да, мама.

— Я знала, что ты когда-нибудь придешь.

Он обнял ее за хрупкие плечи.

— Извини, что я так долго не приходил.

— Трогательно, — сказал доктор Харпер, — как все это очень трогательно.

Бруно отпустил руку и не спеша повернулся. Доктор Харпер, используя Марию Хопкинс как щит, держал в руке пистолет с глушителем. Рядом с ним, с волчьей ухмылкой на физиономии, вооруженный таким же образом, стоял полковник Сергиус. За ним располагался гигант Анжело, чьим излюбленным оружием была огромная дубина размером с бейсбольную биту.

— Мы вам не помешали, надеюсь? Я имею в виду, не собирались ли вы куда-нибудь еще? — продолжал Харпер.

— Собирались.

Бруно нагнулся и положил оружие на пол, затем, разгибаясь, сделал маленький шаг в сторону, схватил Ван Димена и выставил перед собой. Другой рукой он вытащил из кармана красную ручку, нажал на кнопку и нацелил ее в лицо Харперу. При виде ручки Харпер перекосился от страха, а палец непроизвольно прижался к спусковому крючку пистолета. И нажал...

Сергиус, уже не улыбаясь злобно приказал:

— Брось это! Я достану тебя сбоку!

Это было точное замечание, но несчастливое для Сергиуса, так как произнося эту фразу он был вынужден обратить внимание на Бруно всего на две секунды, а для человека, обладающего реакцией кобры, каким был Макуэло, две секунды — целая вечность. Сергиус умер мгновенно: нож вошел ему в горло по самую рукоять.

Через две секунды после этого Ван Димен лежал на полу, сраженный пулей в грудь, которая предназначалась Бруно, а Харпер с ампулой, вонзившейся ему в щеку. Анжело, с искаженным от ярости лицом, издал звериный рык и ринулся вперед, размахивая огромной дубиной. Кан Дах, с удивительной для такого гиганта быстротой двинулся вперед, уклонился от удара, вырвал у Анжело дубину и с презрением откинул ее в сторону. Схватка последовавшая за этим была весьма короткой, а звук сломанной шеи Анжело напоминал треск сучка.

Бруно одной рукой обнял сильно дрожавшую девушку, а другой ошеломленную, напуганную и ничего не понимающую старуху-мать.

— Все хорошо. Все позади и теперь мы в безопасности. Думаю, что теперь мы отсюда выберемся. Как ты думаешь, отец? — Старик посмотрел на распростертые тела и ничего не сказал. — Сожалею о Ван Димене, но, возможно, это и к лучшему. У него действительно не было места, куда он мог податься, — продолжил он ни к кому не обращаясь.

— Не было места? — удивился Кан Дах.

— В его мире — да. В моем — нет. Он был полностью аморален, не в смысле распутности, а изобретая такое дьявольское оружие. Насквозь испорченный человек. Я понимаю, что так говорить жестоко, но человечество прекрасно обойдется и без него.

— Знаешь, почему за мной пришел доктор Харпер? Он утверждал, что из его купе в поезде пропали передатчик и ленты, — промолвила Мария.

— Так оно и есть. Их выкрал Росбак. Нельзя доверять этим американцам.

— Ты не очень-то мне доверял, не больно-то все рассказывал, — в ее голосе не было упрека, лишь понимание. — Но, может быть, ты расскажешь, что будет, когда доктор Харпер очнется?

— Мертвые не оживают, во всяком случае, на этой планете.

— Мертвые?

— Эти ампулы начинены смертельным ядом. Думаю, что это кураре.

Предполагалось, что я прикончу кого-нибудь из охраны. К счастью, я использовал его на собаке, и она мертва.

— Убьешь охранника?

— Тогда на меня и на Америку легло бы черное пятно, если бы я убил кого-нибудь из охраны и меня при этом схватили... У людей такого сорта, как Харпер и Сергиус, нет ни души, ни сердца. Они могут прикончить даже своих родителей, если это послужит их целям. Между прочим, ты тоже должна была погибнуть. Харпер проинструктировал меня не стрелять ампулами в Ван Димена под предлогом его больного сердца. Но бог видит — теперь у него действительно с сердцем все в порядке. Харпер всадил ему пулю, — он посмотрел на Марию. — Ты знаешь, как управляться с передатчиком? Он у Росбака в мешке. — Она кивнула. — Тогда передай условный сигнал. — Он повернулся к Кан Даху, Макуэло и Росбаку. — Опустите моих предков аккуратно, договорились? Они могут не спешить, а я буду ждать вас внизу.

— А куда ты сейчас? — подозрительно осведомился Кан Дах.

— Вход на кодовом замке, кто-нибудь может сюда заявиться. Или сюда, или куда-нибудь поблизости. Вы все еще вне подозрений, и я хочу, чтобы это так и осталось. — Он подобрал автомат с пола. — Надеюсь, мне не придется им воспользоваться.

Когда остальные присоединились к нему через пять минут на первом этаже, он уже проделал все необходимое. Кан с полным удовлетворением взглянул на двух связанных охранников с кляпами во рту и без сознания.

— По моим подсчетам мы за ночь повязали 13 человек. Кое для кого это несчастливое число. Надеюсь, что это все.

— В самом деле? — спросил Бруно и обратился к Марии:

— Ты связалась?

Она поглядела на часы.

— Вертолет в воздухе. Встреча через 16 минут.

— Отлично! — улыбнулся всем Бруно. — Ну, мы в фургон, а вы пятеро прямиком возвращайтесь в поезд. До свидания и благодарю за помощь.

Увидимся во Флориде. Приятного вечера в цирке!

Бруно помог своим престарелым родителям и младшему брату забраться в фургон, а сам он сел вместе с Марией впереди и направился к месту встречи с вертолетом. Миновав деревянный мост, пересекающий узкую быструю речушку и проехав еще ярдов тридцать, он остановился. Мария посмотрела на росшие на берегу раскидистые деревья.

— Это место встречи?

— За следующим поворотом на поляне, но вначале мне надо провернуть одно маленькое дельце.

— Как всегда, — она покорно вздохнула. — А можно узнать какое?

— Хочу поднять на воздух мост.

— Поняла, — она не выказала никакого удивления. Если бы теперь он заявил, что собирается разрушить Зимний Дворец, она бы и бровью не повела.

— А зачем?

Захватив несколько взрывателей, он выбрался из фургона. Мария последовала за ним. Когда они приблизились к мосту, Бруно проговорил:

— Разве до тебя не доходит, что когда они услышат вертолет, а его шум можно услышать на чертовски большом расстоянии, полиция и армейские части рванут из города, словно разъяренный рой ос? А я не желаю быть ужаленным.

Мария пала духом.

— Кажется, до меня вообще многое не доходит.

Бруно коснулся ее руки и ничего не сказал. Они вышли на середину моста. Там он наклонился и заложил между опорами два заряда. Выпрямившись, он задумчиво взглянул на свою работу.

— Ты спец во всем! — констатировала она.

— Чтобы взорвать деревянный мост, не нужно быть спецом, — он вытащил из кармана кусачки. — Все, что требуется, это вот такая штуковину, чтобы раздавить химический запал и, конечно, нам пора смываться.

Она о чем-то подумала и спросила:

— Тогда почему ты их не раздавишь?

— По двум причинам. Во-первых, достаточно раздавить один запал, остальные заряды взорвутся от детонации. И во-вторых, если я взорву мост сейчас, тогда разъяренный рой моментально будет здесь, и у них, вероятно, хватит времени, чтобы переплыть речку или найти ближайший мост. Мы дождемся приближения вертолета и взорвем мост, потом подъедем к поляне и фарами фургона дадим знак.

— Я слышу шум вертолета, — оживилась Мария.

Он кивнул, потом нагнулся, раздавил запал, схватил девушку за руку и побежал прочь от моста. Отбежав 20 ярдов, они оглянулись назад, и в этот миг грянул взрыв. Грохот был весьма впечатляющий, да и результат тоже: середина моста переломилась и рухнула в воду.

Погрузка в вертолет и полет прошли без приключений. Пилот вел машину на минимальной высоте, чтобы уйти из зоны радара.

В кают-компании корабля Бруно извинился перед клокотавшей от ярости Марией.

— Я знаю, что дурачил тебя, и очень сожалею об этом. Но я не хотел твоей гибели, пойми. С самого начала я знал, что большинство наших разговоров записывается. А я хотел заставить Харпера поверить в то, что операция произойдет во вторник. Он все подготовил, чтобы схватить нас в тот вечер, а это означало, что и тебя схватят тоже.

— Но Кан Дах, Макуэло, Росбак...

— В этом нет ничего удивительного. Они были в курсе с самого начала.

— Но что заставило тебя заподозрить Харпера?

— Моя славянская кровь. Мы, славяне, до ужаса подозрительны.

Единственным местом, где не было жучков, оказался там, в Штатах, кабинет в цирке. Специалист по электронике, которого привел с собой Харпер, был его сообщником. Все было сделано для того, чтобы бросить подозрение на цирк.

Если внутри цирка не было агента, тогда оставался только Харпер. Только четыре человека были действительно посвящены во все: твой шеф, Пилгрим, Фосетт и Харпер. Твой босс вне подозрений, Фосетт и Пилгрим — мертвы. В итоге остается Харпер. На корабле Картер был в моей каюте не для того, чтобы проверить отсутствие жучков, а наоборот, чтобы убедиться, что они имеются. Как и в твоей...

— У тебя нет доказательств.

— Нет!? Он вел переписку с Гданьском, и в каюте у него полторы тысячи новеньких долларов. У меня были их номера.

— В тот вечер, когда с Картером на палубе произошел инцидент...

— Этим инцидентом был Кан Дах. Харпер сообщил мне, что у него есть ключи от кабинета Ван Димена. Он принял меня за простачка. Понадобилась бы сотня ключей, чтобы подобраться к каждому замку. Ключи у него были по одной простой причине — у него был доступ к ключам Ван Димена. И он все время пытался выяснить мой план. А я все уверял его, что до конца его еще не продумал. Наконец, я дал ему понять мои планы. Помнишь клубок небылиц, которые я рассказывал в твоей каюте. Ну, а я тебе тоже, конечно, не доверял.

— Что!?

— Я не доверял тебе, потому что не доверял никому. Ты была у меня под подозрением до тех пор, пока не призналась, что Харпер лично привлек тебя к участию в этом деле. Если бы вы были сообщниками, то бы сказала мне, что к этой работе тебя привлек шеф.

— Я никогда не смогу снова тебе доверять, — буркнула она.

— И нас постоянно преследовала тайная полиция. Кто-то давал им наводку. Когда я понял, что это не ты, больше подозревать было некого.

Только его...

— И ты все еще ожидаешь, что я выйду за тебя замуж?

— Надеюсь. И ради тебя же. После того, как ты выйдешь в отставку.

Пусть у нас и равноправие, но для тебя, я думаю, это равноправие не подходит. Ведь Харпер остановил свой выбор на тебе, потому что понимал, что ты ему не помеха. И он оказался прав. Боже мой, как это Харперу удалось затащить Фосетта в клетку с тиграми и самому остаться невредимым?

Даже до этого ты не дошла!

— Ну, если ты такой умный...

— Он усыпил тигров ампулами из пистолета.

— Ну, конечно! Может быть, я и подам в отставку, но разве ты сам не ошибся?

— Ошибался. И один раз сильно. И эта ошибка могла стать роковой для многих людей. Я посчитал, что выданный мне пистолет тот же самый, что он использовал для усыпления тигров. А это не так. Если бы мне не подвернулся тот доберман... ну, ладно, в общем он погиб от собственной хитрости.

Подорвался на собственной мине, как говорится.

— А как насчет того, что ты собирался забрать из тюрьмы Ван Димена?

Это было предусмотрено ЦРУ в Вашингтоне, что Ван Димен сможет воссоздать свою формулу?

— Это было предусмотрено. Предполагалось, что я прикончу его отравляющими ампулами из красной ручки. Если же нет, то Харпер, у которого, похоже, полный карман таких штучек, был поставлен в известность о предполагаемом проникновении в Лабиан во вторник. И он вышел бы чистеньким, так как достаточно хитер. Никто не смог бы свидетельствовать против него, а я был бы мертв.

Мария взглянула на него и вздрогнула.

Бруно улыбнулся.

— Теперь все позади. Харпер рассказал мне сказочку о больном сердце Ван Димена и посоветовал воспользоваться газовой ручкой. Но никакую из них применять не потребовалось. Это была идея Харпера и, естественно, его хозяев устраивало оставить Ван Димена живым. Как я говорил, Харпер стал жертвой собственной хитрости, а Димен — жертвой Харпера. Только Харпер несет полную ответственность за свою смерть и смерть Ван Димена.

— Но почему... почему он это сделал?

— Кто знает? Кто это может знать? Ярый антиамериканизм? Деньги?

Причина или причины двойной игры выше моего понимания. Но все это теперь не имеет значения. Между прочим, извини, что тогда в Нью-Йорке я набросился на тебя. Тогда я не знал, жива ли моя семья или погибла. Ты, конечно, понимаешь, зачем Харпер отослал нас в тот вечер в ресторан — он хотел установить у меня жучки. Кстати, это напомнило мне одну вещь: я должен отправить телеграмму, чтобы арестовали Картера. И Морли, коллегу Картера, который насовал жучков в моем купе. Ну, а теперь у меня имеется к тебе деликатный вопрос.

— Какой?

— Могу ли я отлучиться в туалет?

После этих слов он вышел. Там он вытащил взятые из кабинета Ван Димена бумаги, разорвал их на мелкие кусочки и спустил в унитаз.

* * *

Капитан Модес постучал в дверь дирекции цирка и вошел, не дожидаясь приглашения. Ринфилд с недоумением взглянул на него.

— Я разыскиваю полковника Сергиуса, мистер Ринфилд. Вы его не видели?

— Я только что пришел с поезда. Если он тут, то на своем обычном месте.

Модес кивнул и поспешил в зал. Вечернее представление было в полном разгаре и как всегда в заполненном зале. Он направился вдоль ряда кресел напротив центральной арены, но полковника так не оказалось. Инстинктивно его взгляд устремился туда, куда были направлены взоры десятков тысяч зрителей. Модес застыл, потрясенный, отказываясь верить собственным глазам, но глаза его не ошибались. Это было непостижимо. Два «Слепых орла» выступали в своем обычном номере на трапеции.

Модес повернулся и побежал. У входа он столкнулся с Кан Дахом, который весело приветствовал его. В кабинет Ринфилда он влетел на этот раз даже без стука.

— "Слепые орлы"! «Слепые орлы»! Боже, откуда они взялись?

Ринфилд мягко взглянул на него и сообщил:

— Их отпустили похитители. Мы сообщили об этом полиции. Вы что, об этом не знали?

Модес выбежал из кабинета и прыгнул в свою машину.

* * *

Ошеломленный, с пепельно-серым лицом, стоял он на седьмом этаже тюремного блока Лабиана. Его потряс вид связанных и оглушенных охранников, распахнутые входные двери, но все это ни шло ни в какое сравнение с видом лежащих перед ним трупов: Сергиуса, Анжело и Ван Димена.

Безошибочный инстинкт привел Модеса в похоронное бюро. Он с трудом осознал тот факт, что несмотря на позднее время окна были освещены. Задний зал также был освещен. Он подошел к гробу, который занимал Бруно, и медленно поднял крышку.

Доктор Харпер, со сложенными на груди руками, выглядел удивительно мирно. В руки ему была вложена большая черная коробка, в которой находилось свидетельство о смерти Бруно.

* * *

Адмирал откинулся в кресле и смотрел, не веря своим глазам, как в его кабинет входят Бруно и Мария.

— Боже! Какое пальто!

— Бедняки не могут быть привередливыми, — Бруно без энтузиазма осмотрел свое пальто. — Мне подарил его один приятель в Крау.

— Да? Однако, входите, Бруно. И мисс Хопкинс.

— Мисс Вилдермен, — поправил его Бруно.

— Что это значит, черт возьми?

— Священный брак. Для тех, кто спешит, дается специальное разрешение, а мы очень спешили.

Адмирал был близок к удару.

— В общих чертах я в курсе. Давайте детали, пожалуйста.

Бруно выложил ему все детали и, когда закончил свой доклад, печально вздохнул.

— Великолепно, — обрадовался Адмирал. — Вам понадобилось долгое время, чтобы вы могли собраться все вместе. Наконец, семья Вилдерменов соединилась!

— Да, долгое время...

Мария в замешательстве переводила взгляд с одного на другого.

— А теперь документацию! — коротко бросил Адмирал.

— Уничтожена.

— Ясно, но ваша память при вас.

— Моя память, сэр, в состоянии полного покоя. Амнезия.

— Повторите!

— Я все уничтожил, не посмотрев.

Адмирал подался вперед, глаза его сузились, руки вцепились в стол.

— Вы уничтожили, не посмотрев, — это было утверждение, а не вопрос. Почему? — Адмирал немного успокоился.

— Что вы хотите, сэр? Чтобы весь мир балансировал на грани катастрофы?

— Но почему?

— Я вам говорил, почему. Помните? Я ненавижу войну!

Очень долго Адмирал без всякого восторга смотрел на него, затем медленно выпрямился, откинулся в кресле и удивил их обоих, разразившись смехом.

— У меня есть огромное желание уволить вас, — он вздохнул, все еще улыбаясь. — Но, пожалуй, в целом вы правы.

— Уволить его? — беспомощно пробормотала Мария.

— Разве вы не знали? Последние пять лет Бруно был моим агентом и, конечно, самым доверенным.

Алистер Маклин

Свистать всех наверх.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Понедельник, сумерки — вторник, 3 часа утра

Кольт модели «Миротворец» выпускают без изменения вот уже добрую сотню лет. Купишь такой сегодня и убедишься, что его не отличить от того, который носил Вайет Эрп, когда был шерифом в Додж Сити. Одним словом, это самый древний револьвер в мире и наверняка самый знаменитый, а если ценить его по эффективности, то есть по способности убить или покалечить, то и здесь ему не будет равных. Тяжеловат, конечно, тут нечего возразить сторонникам самых именитых конкурентов «Миротворца» — «люгера» и «маузера». Но зато если выпущенная из них пуля, быстрая, малого калибра, в стальной оболочке, прошьет вас насквозь, оставив аккуратную дырочку, и потратит львиную долю своей энергии на отдаленные детали пейзажа, то большая, тупорылая, свинцовая пуля кольта при попадании в тело сплющивается от удара и благополучно расстается со своей энергией, дробя вам кости и разрывая ткани.

Короче, если пуля «Миротворца» попадет вам, скажем, в ногу, вы не отступите за угол, крепко выругавшись, чтобы прикурить сигарету перед тем как влепить своему противнику пулю между глаз, а просто упадете на пол без сознания. И если она попала в бедро и вам посчастливилось остаться в живых, несмотря на порванные артерии и шок, то на остаток жизни придется запастись костылями — раздробленная бедренная кость не оставляет хирургу другого выбора, кроме ампутации. Вот я и застыл на месте, затаив дыхание, потому что дуло «Миротворца», вызвавшего столь неприятные мысли, смотрело мне прямо в правое бедро.

Кстати, еще одна особенность «Миротворца»: для того чтобы нажать на курок, требуется значительное усилие, поэтому метко стрелять невозможно, если рука недостаточно сильна и тверда. Но здесь надеяться было не на что. Рука, сжимавшая кольт и опиравшаяся на стол в радиорубке, была крепка, как ни одна рука, которую мне доводилось видеть. Она была абсолютно неподвижна. Я видел ее отчетливо, хотя радиорубка почти полностью погружена во мрак. Реостат настольной лампы выкручен практически до отказа — она едва светилась, вырывая из темноты круг желтого света на металлической поверхности стола и кисть руки, сжимавшей револьвер. Рука держала его так неподвижно, как будто была сделана из мрамора. За островком света я наполовину ощущал, наполовину угадывал очертания фигуры человека, облокотившегося на спинку стула. Голова чуть склонена набок, свет лампы слегка поблескивал в уставившихся на меня.из-под козырька фуражки глазах. Я вновь перевел взгляд на руку. Дуло кольта не сдвинулось ни на миллиметр. Я невольно напряг мышцы правой ноги, готовясь принять пулю. С тем же успехом я мог бы прикрыться газетой. Я укорял Господа Бога за то, что полковник Сэм Кольт не изобрел что-нибудь другое, полезное, например английские булавки.

Очень медленно и напряженно я приподнял руки, ладонями наружу, до уровня плеч. Тщательность этой процедуры даже у самого впечатлительного человека не должна была вызвать подозрения, будто я затеял какой-нибудь подвох. Предосторожность явно не обязательная, так как у человека, сидящего за столом, похоже, совсем не было нервов, а у меня и мысли не возникало о том, чтобы сопротивляться. Солнце уже давно зашло, но слабая красная полоска еще виднелась на горизонте с северо-запада и меня должно было быть хорошо видно на ее фоне через распахнутую сзади дверь рубки. Сидящий за столом, вероятно, держал левую руку на ручке реостата, чтобы в любой момент осветить меня. Но главное — пистолет! Мне платили за риск. Мне платили за то, что я иногда подвергал себя опасности. Но мне не платили за то, чтобы я лез под пули, как идиот или самоубийца. Я поднял руки выше и постарался придать лицу самое миролюбивое выражение. В моем состоянии это было не очень сложно.

Человек с пистолетом не произнес ни слова и не шелохнулся. Он казался совершенно невозмутимым.

Я разглядел белый оскал зубов. Глаза, не мигая, смотрели прямо на меня. Улыбка, слегка склоненная в сторону голова, небрежная, расслабленная поза — все это только накаляло мрачную обстановку в каюте. Было что-то зловещее, неестественное и не сулящее ничего хорошего в его спокойствии, молчании и хладнокровной игре в кошки-мышки. Казалось, смерть ходит рядом и вот-вот коснется тебя своими ледяными пальцами. Хотя мои бабушка с дедом были шотландцами, я не наделен даром ясновидения, телепатии или колдовства. С точки зрения экстрасенсорных способностей я не чувствительней старого бревна. Но запах смерти ни с чем не спутаю.

— Мне кажется, мы оба ошибаемся,— сказал я.— Вы-то уж наверняка. Может быть, мы заодно? — Слова произносились с трудом, в горле пересохло, язык прилипал к нёбу, но в общем получилось неплохо. Как раз, как я хотел — тихо и спокойно. Вдруг он чокнутый? Рассмешить его. Все, что угодно, лишь бы остаться в живых. Я кивнул на табуретку, стоящую с моей стороны стола.— День был тяжелый. Посидим, поболтаем немного, о’кей? Я не буду опускать руки, даю слово.

Никакой реакции. Белый оскал, светящиеся глаза, небрежное презрение и сталь револьвера в стальной руке. Я почувствовал, как пальцы мои непроизвольно сжимаются в кулак, и быстро разжал их снова. Я ничего не мог поделать с приливом ярости, вдруг охватившей меня.

Я улыбнулся, как мне показалось, дружелюбной, открытой улыбкой и медленно подошел к табуретке. И все это время не спускал с него глаз, с застывшей до боли улыбкой и еще выше подняв руки. «Миротворец» уложит быка с шестидесяти ярдов, обо мне и говорить нечего. Я пытался прогнать от себя эту мысль, но у меня всего две ноги и я к ним обеим по-своему привязан.

Пока мне удалось их сохранить. Я уселся, не опуская рук, и, наконец, вздохнул. Оказывается, я не дышал все это время, не отдавая себе в том отчета, что было нетрудно понять, ибо голова была занята костылями, потерей крови и другими, не менее интересными вещами.

Кольт, как и прежде, не шелохнулся. Ствол не следил за мной, пока я пересекал каюту, он был направлен в то место, где я находился десять секунд назад.

Я рванулся к руке с пистолетом. Быстро, но не слишком, будучи почти уверен, что можно не спешить вовсе. Не подумайте, что я окончательно впал в маразм, как мой шеф, который считает, что делает мне честь, поручая самую грязную работу. Я не люблю испытывать судьбу, когда в этом нет необходимости.

Правильно питаясь, я держу себя в хорошей форме, хотя ни одна страховая компания в мире не возьмет меня в клиенты, уверен, что с честью пройду через сито самой придирчивой медицинской комиссии. Но мне не удалось вырвать пистолет. Рука была действительно словно из мрамора, только холоднее. Я был прав, почувствовав запах смерти, но старая плутовка с косой к тому времени уже удалилась, оставив за собой безжизненное тело. Я встал, проверил, зашторены ли иллюминаторы, бесшумно закрыл дверь, запер ее и зажег свет.

В детективных романах об убийствах в старинных английских замках почти никогда не возникает проблем с определением точного времени совершения преступления. После беглого осмотра, с умным видом поколдовав над телом, ученый доктор отпускает руку трупа и произносит: «Смерть наступила в 11 часов 57 минут прошлой ночью» или что-то в этом роде, после чего с виноватой улыбкой, как бы выдавая свою принадлежность к бренному человеческому роду, добавляет: «Плюс минус одна минута...» В жизни ученому доктору приходится куда труднее. Вес, рост, окружающая температура и причина смерти настолько значительно часто непредсказуемо влияют на охлаждение тела, что предполагаемое время наступления смерти можно определить с точностью лишь до нескольких часов.

Мне до ученого доктора далеко, тем более что я вообще не медик. Мог сказать по поводу сидящего за столом только одно: смерть наступила достаточно давно, так как труп уже окостенел, но и не слишком давно, так как окостенение еще не прошло. Он был тверд, как будто замерз в сибирской тундре. Сколько часов прошло с момента смерти, я не имел понятия.

На рукаве у него было четыре золотых нашивки, что означало звание капитана. Капитан в радиорубке. Капитана не часто застанешь в радиорубке, тем более за передатчиком. Он сидел, откинувшись на спинку стула. Голова склонилась набок, затылок был прикрыт рукавом куртки, свешивающейся с крючка на переборке. Труп окоченел в этом неестественном положении, хотя было ясно, что он должен был неминуемо соскользнуть вниз и упасть лицом на стол.

Явных следов насилия не было. Однако, понимая, что вряд ли он умер естественной смертью в тот момент, когда собирался немного поупражняться в стрельбе из пистолета, я решил осмотреть труп более тщательно. Попытался оторвать его от стула, но он не поддавался. Потянул сильнее, услышал звук рвущейся материи, и труп соскользнул со стула, упал на пол, выставив вверх окостеневшую руку с зажатым в ней кольтом.

Теперь стало ясно, отчего он умер и почему не упал лицом на стол. Его убили предметом, торчащим из спины где-то между шестым и седьмым позвонками. Рукоятка этого предмета зацепилась за карман висящей на переборке куртки, и труп застрял в этом неестественном положении.

По долгу службы мне часто приходилось видеть людей, погибших самым странным образом, но я впервые видел человека, убитого стамеской. Шириной в полдюйма, самая обычная плотницкая стамеска, с той только разницей, что деревянная ее ручка была в резиновом чехле, чтобы не оставалось отпечатков пальцев. Полотно стамески вошло в спину как минимум на четыре дюйма. Даже предположив, что она была заточена, как бритва, было ясно: человек, нанесший удар, обладал недюжинной силой. Я попытался вытащить стамеску, но безуспешно. Такое нередко происходит с ножом: пробитые кости или хрящи сжимаются при попытке вытащить лезвие обратно. Я решил больше не пробовать. Возможно, убийца сам уже пытался это сделать. Вряд ли он рассчитывал оставить такой ценный инструмент. А может быть, ему помешали. Или у него целый набор полудюймовых стамесок, и ему ничего не стоит забыть одну из них у кого- нибудь в спине.

Впрочем, мне она была ни к чему. У меня самого кое-что было. Правда, не стамеска, а нож. Я извлек его из потайного кармана в подкладке своей куртки. Ничего особенного — четырехдюймовая ручка и трехдюймовое, заточенное с двух сторон лезвие. Однако это маленькое лезвие легко перерезало двухдюймовый пеньковый канат с первого раза, а острием можно было пользоваться как ланцетом. Я взглянул на нож и перевел глаза на дверь, ведущую в каюту радиста. Вынув из нагрудного кармана фонарь, прошел к наружной двери радиорубки и выключил верхний свет. Затем погасил настольную лампу и встал в ожидании перед дверью в каюту.

Сколько стоял, не помню. Может быть, две минуты, а то и все пять. Чего ждал, сам не знаю. Уговаривал себя, что надо подождать, пока глаза привыкнут к темноте, но дело было не в этом. То ли я ожидал услышать шум, тихий шепот или звук шагов, то ли верил, что должно что-то произойти. Или я просто боялся войти в эту дверь. Боялся за себя? Возможно. Хотя, скорее, боялся того, что мне предстоит там увидеть. Переложив нож в левую руку — вообще-то я правша, но кое-что умею делать и левой,— взялся за ручку двери и осторожно повернул ее.

Добрых двадцать секунд я медленно открывал дверь, пока не образовался просвет в двенадцать дюймов, достаточный для того, чтобы проскользнуть внутрь. Еще только полдюйма — и тут проклятая дверь заскрипела. Скрип был едва заметный, такой не услышишь и с расстояния двух ярдов, но в том напряженном состоянии, в котором я находился, мне было достаточно и этого. Как будто над ухом пальнули из шестидюймовой пушки. Я на мгновение закостенел, как труп, лежащий рядом. Сердце колотилось как бешеное, и я боялся, что его слышно далеко вокруг.

Если в каюте притаился человек, собирающийся направить мне в лицо луч фонаря, прежде чем пристрелить или слегка обработать стамеской, он заставлял себя ждать. Я набрал немного воздуха в легкие и вошел. В вытянутой правой руке я держал зажженный фонарь. Если злоумышленники будут стрелять в человека, светящего в них фонарем, они будут целиться в направлении света, так как обычно человек держит фонарь прямо перед собой. А это неправильно. Об этом я узнал много лет назад от одного товарища по работе, которому извлекли пулю из легкого. Поэтому, прежде чем включить фонарь, я отодвинул его от себя как можно дальше. В левой руке я сжимал нож, надеясь, что реакция меня не подведет в критической ситуации, если в каюте кто-то окажется.

В каюте действительно кто-то был. Но быстрота реакции мне не понадобилась. Ему было наплевать на мои страхи. Он лежал лицом вниз на койке в неестественной позе мертвеца. Я быстро осветил каюту фонарем. Кроме него никого не было. Как и в радиорубке, следы борьбы отсутствовали.

Мне не понадобилось осматривать труп, чтобы узнать причину смерти. Из полудюймового отверстия в спине натекло не больше чайной ложки крови. Больше и быть не могло. Когда перерезают спинной мозг, сердце сразу останавливается. Возможно еще внутреннее кровоизлияние, но незначительное.

Занавески были задернуты. Я обследовал всю каюту, фут за футом, светя фонарем. Я не знал, что смогу обнаружить, но не нашел ничего. Затем вышел, прикрыл за собой дверь и обыскал помещение радиорубки. Результат тот же. Здесь мне больше нечего было делать. Я нашел то, что искал и что меньше всего на свете хотел найти. Я даже не взглянул на лица убитых. Мне это было ни к чему, потому что я знал эти лица не хуже того, которое смотрит на меня каждое утро из зеркала над умывальником. Всего семь дней тому назад мы ужинали вместе с шефом в нашей любимой лондонской пивной, и они вели себя весело и беззаботно, что редко случается с людьми их профессии, обычно лишенными возможности вкусить скромных радостей жизни. Они должны быть всегда бдительны и спокойны. На этот раз им бдительности не хватило, зато в спокойствии теперь недостатка нет.

То, что произошло с ними, всегда происходит с людьми нашей профессии. Придет и мое время когда-нибудь. Каким бы умным, сильным и беспощадным ты ни был, рано или поздно встретишь человека, который умнее, сильней и беспощаднее тебя. В руке у него окажется обычная полудюймовая стамеска, и твои, таким трудом добытые опыт, знания и хитрость больше не помогут, потому что ты не заметишь, как он подойдет. А раз не сумел заметить, то проиграл и должен умереть.

И я послал их навстречу смерти. Я не мог этого предвидеть, не хотел этого, но главная ответственность лежала на мне. Это была моя идея, мое в муках рожденное дитя. Именно мне удалось отмести возражения и уговорить нашего весьма скептически настроенного шефа если и не поддержать с энтузиазмом, то со скрипом согласиться на мое предложение. Я сказал двум парням, Бейкеру и Делмонту, что если они будут делать все так, как я задумал, с ними ничего не случится. Они слепо доверились мне и делали все по моему плану. Теперь их тела лежали рядом со мной. Не раздумывайте, джентльмены, доверьтесь мне, только не забудьте заранее составить завещание.

Здесь больше нечего было делать. Я послал двух людей на смерть и назад их уже не вернешь. Пора уходить.

Я распахнул дверь на палубу, как каждый из вас открыл бы дверь в комнату, полную гремучих змей и тарантулов. Вы бы так открыли эту дверь, но не я, если бы знал, что за ней никого, кроме ядовитых змей и пауков. В таком случае я без колебаний вышел бы на палубу, потому что змеи и пауки были славными и почти безвредными созданиями по сравнению с некоторыми «хомо сапиенс», которые водились на борту грузового корабля «Нантвилль».

Когда дверь распахнулась настежь, я просто застыл перед ней. Долго стоял не шелохнувшись, дыша неглубоко и спокойно. В таком положении даже минута кажется вечностью. Я весь обратился в слух. Стоял и слушал, как волны плещутся об обшивку, как скрипят якорные цепи, когда «Нантвилль» покачивается на приливной волне, как крепнет низкий гул ветра в оснастке, как вдруг донесется из мрака одинокий крик чайки. Самые обычные, естественные звуки. Совсем не те, которые я силился услышать. Всего остального для меня не существовало. Но других звуков, угрожающих, подозрительных, опасных, не было. Ни звука дыхания, ни вкрадчивых шагов по стальной палубе, ни шороха одежды — ничего. Если кто-то подстерегал меня, то у него были сверхчеловеческие выдержка и терпение, а в эту ночь ничто сверхчеловеческое меня не интересовало. Меня волновали люди, простые человеческие существа с ножами, пистолетами или стамесками в руках. Я осторожно переступил через порог.

Мне никогда не приходилось переплывать ночью Ориноко в долбленой лодке и ощутить вдруг, как упавшая с нависшего над водой дерева тридцатифутовая анаконда стальным кольцом обвивается вокруг шеи. Для того чтобы описать, что при этом чувствует жертва, мне не надо было отправляться в такую даль. Я испытывал те же самые ощущения. Звериная сила и железная хватка могучих рук, обхвативших меня сзади за шею, ужасали. Я ничего подобного не встречал и даже представить себе не мог. После первого момента оцепенения и панического страха в голове промелькнула единственная мысль: это случается со всеми, теперь пришел мой черед. Нашелся человек умнее, чем я, сильнее и беспощаднее.

Что было силы я лягнул правой ногой. Но человек сзади меня был не новичком в своем деле. Опередив меня, он резко ударил по моей приподнятой ноге носком ботинка. Мне показалось, что за спиной кентавр и подковали его гигантскими подковами. Пронзившая меня боль не была похожа на боль от перелома, ногу как будто разрубили пополам. Я нащупал каблуком здоровой ноги носок его левого ботинка и со всех сил ударил пяткой, чтобы размозжить ему ступню, но он предусмотрительно убрал ногу. Мои ноги были обуты в тонкую резину водолазного костюма, и я отчетливо ощутил легкую вибрацию металлического пола палубы. Я попытался руками схватить его за мизинцы, но он и эго предусмотрел — пальцы его были крепко сжаты в кулаки, а суставом среднего пальца он пытался нащупать мою сонную артерию. Я был не первым, кого ему приходилось душить. Если не предпринять что-нибудь немедленно, то я буду не последним в его послужном списке. В ушах у меня свистело, как будто сжатый воздух вырывался из плохо закрытого крана, перед глазами замелькали цветные круги, становившиеся все отчетливее и ярче.

В эти первые секунды меня спасли болтавшийся сзади капюшон и жесткий резиновый воротник водолазного костюма, который был поддет под куртку. Но этого не могло хватить надолго, потому что человек сзади меня, судя по всему, решил просто оторвать мне голову. По тому, как он сжимал мне шею, было ясно, что скоро он добьется своего.

Я резко наклонился вперед. Он навалился мне на спину, ничуть не ослабляя захвата, и в то же время отступил, насколько было возможно, назад, опасаясь, видимо, что я хочу схватить его за ноги. В этот самый момент я повернулся так, что мы оба оказались стоящими спиной к морю. Тогда я стал двигаться назад, сделав шаг, другой, третий, постепенно разгоняясь. На «Нантвилле» никто не утруждал себя установкой деревянных поручней. По краю палубы, между стоек, в два ряда была туго натянута цепь, больше ничего. Эта цепь ударила душителя поперек спины, чуть выше пояса, когда мы навалились на нее всей тяжестью наших тел.

Окажись я на его месте, от такого удара сломал бы себе позвоночник вовсе или повредил позвонки настолько, что нейрохирургам на несколько месяцев хватило работы. Но этот парень даже не вскрикнул. И не застонал. Вообще не произнес ни звука. Может быть, он глухонемой? Я слышал, что природа иногда наделяет глухонемых необычайной силой, как бы стремясь компенсировать свой просчет.

Однако ему пришлось отпустить меня и схватиться руками за цепь, чтобы не дать нам обоим перелететь через борт в холодные, темные воды залива Лох Хурон. Я рванулся вперед и развернулся к нему лицом, прижавшись спиной к переборке радиорубки. Мне была необходима эта опора, пока шум в голове затихал и онемевшая правая нога обретала чувствительность.

Теперь я его видел. Конечно, не отчетливо — было слишком темно, но я видел светлые пятна лица, рук и общие очертания тела.

Я ожидал увидеть гиганта, но он был совсем не велик ростом. Во всяком случае, так мне показалось. Крепко сбитая, тренированная фигура, не более. Он был даже ниже меня ростом. Конечно, это ничего не значит. Джордж Хакеншмидт, например, при росте всего пять футов девять дюймов и весом меньше 90 килограммов, подбрасывал Грозного Турка над ковром,.. словно футбольный мяч, и для поддержания формы бегал на тренировках с мешком цемента в сто восемьдесят фунтов за плечами. Я не испытывал ложного стыда от желания убежать от противника, который меньше меня ростом. От этого типа мне хотелось убежать поскорее и как можно дальше. Но не сию же минуту. Правая нога еще не была готова к этому. Я осторожно вытащил нож и держал его перед собой, прикрыв лезвие ладонью, чтобы он не увидел поблескивание стали в свете звезд на безлунном небе.

Он подходил ко мне уверенно, не спеша, как человек, хорошо понимающий, что ему предстоит сделать, и заранее предвидя результат. Бог свидетель, я не сомневался, что у него были основания для такой уверенности. Он подходил ко мне сбоку, так чтобы я не смог достать его ногой. Правую руку он вытянул в сторону. Завидное постоянство. Он опять собирался меня душить. Я подождал, пока его рука была всего в нескольких дюймах от моего лица, и резко выбросил вверх свою правую руку. Мой кулак ударился в его ладонь, и лезвие ножа пробило его кисть насквозь.

Я был не прав, решив, что он глухонемой. Три хлестких непечатных слова незаслуженно обидели моих предков. Он быстро отступил назад, вытер руку о штаны и принялся, как собака, судорожно зализывать рану. Он поднес руку к глазам, уставившись на черную, в свете звезд, кровь, заливавшую обе стороны кисти.

— Так значит наш малыш прихватил с собой ножик?— тихо сказал он. Голос меня поразил. Сила пещерного человека предполагала соответствующий голос и уровень развития. Но я услышал мягкую речь хорошо образованного жителя юга Англии.— Придется его отобрать.— Он повысил тон. — Капитан Имри! — Во всяком случае, мне так послышалось.

— Потише, болван! — голос прозвучал со стороны кают-компании.— Или ты хочешь...

— Не беспокойтесь, капитан,— он не спускал с меня глаз.— Я держу его. Он здесь, у радиорубки. Вооружен. У него нож. Я просто хочу его отобрать.

— Ты его обнаружил? Обнаружил? Хоррошо, отшень хоррошо! — Так говорил человек, потирая руки и причмокивая губами. В его голосе легко прослушивался немецкий или австрийский акцент. Раскатистое, грассирующее «рр» ни с чем не спутаешь.— Будь осторрожен. Этот мне нужен живой. Жак! Генри! Крамер! Все на мостик, живо! К ррадиорубке!

— Живой — понятие относительное,— вкрадчиво произнес мой противник. Он опять приложил к губам кровоточащую ладонь.— Лучше будет отдать нож без лишних возражений, спокойно. Я настоятельно советую...

Я больше не ждал. Это старая тактика. Начинаешь отвлекать человека разговорами, убаюкиваешь его бдительность, а он и не подозревает, что посреди очередной витиеватой фразы, в самый неожиданный момент, наносится решающий удар. Просто, как рыдание, но эффективно. Я не собирался попадаться на эту удочку. Я не знал, как он собирается нападать, но предполагал, что это должен быть резкий выпад головой или ногами вперед. Если ему удастся повалить меня на палубу, то мне уже самостоятельно не подняться. Я резко шагнул вперед, включил фонарь в футе от его лица. Он на мгновенье зажмурился от неожиданности, и в этот момент я нанес удар.

Удар был не слишком силен, потому что моя правая нога еще адски болела, и не очень точен, так как было темно, но в данных обстоятельствах его должно было хватить, чтобы человек покатился по полу, корчась от боли. Но он не сдвинулся с места, только согнулся пополам, обхватив себя руками. По человеческим меркам его нельзя было судить, это уж точно. Глаза его сверкали, но что в них отражалось, я не разглядел, да это меня и не волновало.

Я смылся. Мне вспомнилась горилла, которую я видел в базельском зоопарке. Черное, мохнатое чудовище шутя скручивало в восьмерки огромные покрышки от грузовика. Оказаться рядом с этим парнем на палубе, когда он придет в себя, для меня было равносильно встрече с гориллой. Я обогнул радиорубку и по трапу взлетел на крышу, прижавшись всем телом к ее стальной поверхности.

Люди с фонарями уже поднимались по трапу, ведущему на мостик. Мне нужно было попасть на корму, где на крюке, перекинутом через борт, крепилась веревка. Я ею воспользовался, чтобы проникнуть на корабль. Но это было невозможно, пока на палубе был народ. И вдруг я понял, что это вообще не удастся. Ни о какой конспирации больше не могло быть и речи — кто-то включил прожектора, и палубы залило ярким светом. Один из прожекторов был укреплен на мачте рядом с радиорубкой, почти непосредственно надо мной. Я чувствовал себя на всеобщем обозрении, как муха на белом потолке. Я еще сильнее прижался к поверхности крыши, как будто хотел вдавить себя внутрь.

Они уже поднялись на мостик и подошли к радиорубке. Я услышал возгласы удивления и ругательства— значит, они обнаружили раненого. Его голоса не было слышно — выходит, он еще не обрел дар речи.

Отрывистый голос с немецким акцентом отдавал приказания.

— Кудахчете, как курры. Замолчать! Жак, автомат у тебя при себе?

— Так точно, капитан,— у Жака был спокойный голос человека, который хорошо знает свое дело.

В других обстоятельствах такой тон действует успокаивающе, но не сейчас.

— На корму. Займи позицию у входа в салон. Прикрывай среднюю часть палубы. Мы пойдем на бак и двинемся в сторону кормы, растянувшись в цепочку. Будем гнать его на тебя. Если будет оказывать сопротивление, дай очередь по ногам. Он мне нужен живым.

Боже, это было похуже «Миротворца». Он хотя бы стреляет одиночными пулями. Не знаю, какой системы автомат у Жака, но из него сразу вылетает не меньше дюжины пуль. Я почувствовал, как снова напряглись мышцы правой ноги. Видимо, у меня выработался условный рефлекс.

— А если он прыгнет за борт, сэр?

— Мне тебя учить, Жак?

— Все понял, сэр.

Я был не глупее Жака. Я тоже все понял. Противное ощущение сухости во рту опять вернулось. В моем распоряжении была минута, не больше. Потом будет поздно. Я потихоньку соскользнул с крыши радиорубки и оказался на мостике с правого борта, на противоположной стороне от того места, где капитан Имри инструктировал своих людей. Я опустился на палубу и пополз к рубке рулевого.

Фонарь мне был ни к чему. Отраженный от стен рубки свет палубных прожекторов обеспечивал прекрасное освещение. Сидя на корточках, стараясь не подниматься выше уровня окон, я огляделся и сразу обнаружил то, что хотел — металлический ящик с аварийными сигнальными ракетами.

Два взмаха ножом понадобилось, чтобы перерезать ремни, на которых ящик крепился к полу рубки. Кусок веревки, длиною футов в десять, я привязал к ручке металлического ящика. Затем вытащил из кармана пластиковый мешок, снял куртку, стянул прорезиненные морские штаны, которые были надеты поверх легкого водолазного костюма, и сложил все в мешок, закрепив его на поясе. Куртка и матросские брюки были мне очень нужны.

Человек, одетый в мокрый резиновый водолазный костюм, вряд ли смог беспрепятственно разгуливать по палубе «Нантвилля». А в той одежде, что на мне, я вполне мог сойти в темноте за члена команды, как уже однажды было. Не менее важным было и то, что я покинул гавань Торбея еще днем, а вид человека в водолазном костюме, отправляющегося на ночь глядя на лодке в открытое море, тоже не мог не вызвать подозрений. Дело в том, что жители провинциальных городков на северо-западном побережье и на Островах ничуть не менее любопытны, чем их сограждане с Большой земли. Некоторые считают, что это еще слабо сказано.

Низко пригнувшись, я выбрался из рулевой рубки на правую сторону мостика и встал у поручней во весь рост. Я должен был это сделать, был вынужден рисковать. Сейчас или никогда. Я уже слышал, как команда приступает к поискам. Опустив ящик на веревке за ограждение, я начал потихоньку раскачивать его из стороны в сторону, как метатель молота, готовящийся к броску.

Ящик весил фунтов сорок, но я не замечал этого. Амплитуда маятника увеличивалась с каждым движением. Она достигла угла в сорок пять градусов, и это было все, на что я мог рассчитывать, если принять во внимание недостаток сил и, главное, времени, отпущенного мне. Я чувствовал себя, как гимнаст на трапеции под куполом цирка, исполняющий рискованный трюк при свете дюжины прожекторов. Когда ящик очередной раз отклонился в сторону кормы и достиг крайнего положения, я, мысленно пожелав ему отлететь как можно дальше, разжал пальцы, сжимавшие веревку, а сам бросился на пол, лицом вниз. Именно в этот момент вспомнил, что забыл продырявить этот проклятый ящик и теперь не знал, пойдет он ко дну или нет. Зато очень хорошо знал, что будет со мной, если он не потонет. Предпринимать что-нибудь было уже поздно, оставалось надеяться на случай.

Я услышал крик с главной палубы, футов в тридцати от мостика, ближе к корме, и решил, что меня заметили. Но ошибся. Секунду спустя послышался громкий и очень убедительный всплеск, и я узнал голос Жака:

— Он прыгнул за борт. С правого борта, между кормой и мостиком. Свет, быстрее! — Должно быть, он направлялся к корме, как было приказано, заметил, как что-то темное полетело вниз, услышал всплеск и пришел к очевидному заключению. Опасный клиент и очень сообразительный, этот Жак. За три секунды он объяснил своим товарищам все, что было нужно: что случилось, где и как им действовать, прежде чем изрешетить меня пулями.

Люди, которые собирались гнать меня к корме, теперь бежали по главной палубе, громыхая ботинками, прямо под тем местом на мостике, где я прятался.

— Видишь его, Жак? — голос капитана Имри был очень спокоен.

— Пока нет, сэр.

— Скоро всплывет.— Не нравилась мне уверенность в его голосе.— После такого прыжка у него дыхания надолго не хватит. Крамер! Взять двоих людей и спустить шлюпку. Светите фонарями и кружите рядом с этим местом. Генри, принести грранаты! Карло, быстро на мостик. Включить поисковый прожектор по правому борту.

О шлюпке я не подумал, это усложняло дело, но гранаты! У меня мороз прошел по коже. Я знал, что может сделать подводный взрыв, пусть даже малой мощности, с человеческим телом. Под водой он становился в двадцать раз опаснее. А мне нужно, просто необходимо через несколько минут оказаться под водой. Единственное, о чем я мог позаботиться в данной ситуации, так это — поисковый прожектор. Он находился в каких-нибудь двух футах над моей головой. Я держал кабель прожектора в левой руке, нож в правой и уже прикоснулся лезвием к проводу, когда вдруг забыл о гранатах и начал соображать. Перерезать кабель было ничуть не умнее, чем свеситься через поручни мостика и крикнуть: «А вот и я, ребята! Ловите меня!» — то есть дать понять наверняка, что я еще на борту. Всадить нож в спину Карло, когда он появится на мостике, значит добиться того же эффекта. А во второй раз мне их не провести. С ними этот фокус не пройдет. Быстро перебирая руками, я прополз рулевую рубку насквозь, спустился по трапу на главную палубу и побежал вдоль левого борта вперед. На носу корабля никого не было.

Я услышал крик и автоматную очередь — наверняка это работа Жака. Увидел он что-нибудь или принял всплывающий ящик за меня? Если ящик действительно всплыл, то Жак больше не будет зря тратить на него патроны. Что бы там ни было, Бог с ним. Если они решат, что я барахтаюсь с той стороны весь продырявленный, словно швейцарский сыр, тем лучше. Им не придет в голову искать меня здесь.

Передний якорь был спущен. Я перелез через борт, уперся ногами, присел и схватился руками за цепь. Жаль, что поблизости не оказалось представителей Международного Олимпийского Комитета с секундомерами. Я наверняка установил мировой рекорд по спуску с якорных цепей.

Вода была холодной, но в резиновом водолазном костюме это не страшно. Море было неспокойно, прилив усиливался, что только играло мне на руку. Проплыв от носа к корме вдоль левого борта «Нантвилля», я никого не увидел и никто не увидел меня — все события происходили на правом борту судна.

Мой акваланг и ласты были там, где я их оставил — привязаны к верхнему концу руддер-поста. Уровень воды не доходил до ватерлинии «Нантвилля», и верхний конец рулевой стойки находился неглубоко. Нацепить акваланг на волнах во время прилива — задача не из легких, но мысль о Крамере с его гранатами придавала мне силы. Кроме того, я торопился, потому что путь предстоял неблизкий, а по прибытии меня ожидали неотложные дела.

Звук мотора шлюпки становился то громче, то тише, по мере того, как она кружила вдоль правого борта, но, к счастью, не приближаясь ко мне более чем на сотню футов. Выстрелы прекратились, и капитан Имри, видимо, отказался от мысли пустить в ход гранаты. Я закрепил лямки акваланга, надел маску и нырнул в спасительную черноту моря. Сориентировался по светящейся стрелке ручного компаса и поплыл. Через пять минут всплыл на поверхность, а еще через пять почувствовал под собой дно. Я выбрался на берег каменистого островка, где была припрятана резиновая лодка.

Я влез на вершину большого камня и посмотрел в сторону моря. «Нантвилль» был ярко освещен. Луч поискового прожектора шарил по поверхности воды. Шлюпка продолжала кружить рядом. Послышался характерный лязг поднимаемой якорной цепи. Спустив лодку в воду, я забрался в нее, приладил весла и начал грести к юго-западу. Я находился еще в пределах досягаемости луча поискового прожектора, но обнаружить темную фигуру человека в темной лодке, на фоне темной воды было весьма затруднительно.

Проплыв милю, я отложил весла и стал заводить подвесной мотор. То есть попытался завести. Обычно лодочные моторы у меня заводятся с полуоборота, за исключением тех случаев, когда я продрог и очень устал. Когда нужно, они отказываются работать. Пришлось снова браться за неудобные весла и грести, грести, грести. Мне показалось, что я греб не меньше месяца, но это было не так. Я подплыл к «Файеркресту» без десяти три утра.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Вторник, 3 часа ночи — утро

— Калверт? — Голос Ханслетта из темноты был едва слышен.

— Да.— Я скорее представлял, чем мог различить в темноте его фигуру на борту «Файеркреста», прямо над моей головой. Небо заволокло тучами, и звезд больше не было видно. Крупные капли холодного дождя начали барабанить по поверхности воды.— Помоги мне затащить лодку на борт.

— Как успехи?

— Об этом позже. Сначало дело.— Я взобрался по трапу, держа в руке фал. Перевалить правую ногу через планшир оказалось непросто. Она затекла, онемела и снова начала болеть. Наступить на нее было почти невозможно.— Поторопись. У нас скоро могут быть гости.

— Так вот как дело обернулось,— задумчиво произнес Ханслетт.— Дядюшка Артур будет доволен.

Я ничего не ответил. Наш начальник, контр-ад-мирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон, для перечисления почетных титулов которого не хватило бы целой страницы, доволен вовсе не будет. Мы втащили мокрую лодку на борт, сняли мотор и унесли все на бак.

— Достань два водонепроницаемых мешка,— сказал я.— Потом начнешь выбирать якорную цепь. Только постарайся делать это тихо — подними пал лебедки и проложи брезент, чтобы цепь не гремела.

— Мы отплываем?

— Это было бы самым разумным решением, но мы остаемся. Просто поднимешь якорь, а потом опустишь.

К тому времени, когда он притащил мешки, я уже упаковал лодку в брезентовый чехол. Снял с себя акваланг, балласт, водолазный костюм, специальные подводные часы с большим циферблатом, компас и глубиномер. Все это положил в один из мешков. Подвесной мотор засунул в другой мешок, борясь с искушением выбросить эту подлую штуку за борт. Конечно, в море подвесной мотор не помешает, но у нас уже был один — на шлюпке, висящей на корме, на шлюпбалках.

Ханслетт включил электрическую лебедку, и цепь медленно поползла вверх. Сама по себе лебедка работает почти бесшумно. Грохот при подъеме якоря происходит по другим причинам: когда цепь проходит через клюз, когда пал блокировки стучит по зубьям колеса, наконец, когда звенья цепи бьют по вращающемуся барабану. С клюзом мы ничего не могли поделать, но оказалось, что если поднять пал и обмотать барабан брезентом, шум становится совсем незначительным. Звук на море разносится очень далеко, но ближайшие к нам корабли стояли на якоре не меньше, чем в двухстах ярдах. Мы не стремились к близкому соседству с другими обитателями гавани. Чуть более двухсот ярдов до Торбея—совсем немного, но дно уходило вниз так круто по мере удаления от городка, что двадцать саженей было максимально возможной глубиной, с точки зрения безопасности, при длине цепи в триста шестьдесят футов.

Я услышал, как Ханслетт отключил лебедку.

— Якорь поднят. Теперь опускаем?

— Опусти пал на минутку, не хочу остаться без рук.— Я придвинул мешки к самому краю палубы, свесился с борта и привязал веревки, которыми были завязаны мешки, к якорной цепи. Когда веревки были надежно закреплены, я перекинул мешки через борт.

— Цепь держу, отпускай блокировку,— сказал я Ханслетту.— Будем опускать на руках.

Сорок саженей — это 240 футов цепи, и опустить ее руками — дело совсем нелегкое, особенно если учесть, что к началу этой процедуры я был далеко не в лучшей форме. Эта ночь вымотала меня окончательно. Шея болела ужасно, нога — невыносимо, и меня всего трясло. Я знаю много способов, как уберечь себя от простуды, но стоять в одном белье под дождем, на пронизывающем холодном ветру холодной осенней ночью неподалеку от Западных Островов — далеко не лучший из них. Но, наконец, работа была закончена, и мы смогли спуститься в каюту. Если кому-нибудь захочется узнать, что привязано к нашему якорю, ему потребуется, как минимум, глубоководное водолазное снаряжение.

Ханслетт открыл дверь салона, зашел внутрь, плотно зашторил тяжелые бархатные занавески и включил маленькую настольную лампу. Она давала мало света, но мы знали по собственному опыту, что ее не было видно через занавески снаружи. Меньше всего мне хотелось афишировать, что мы бодрствуем среди ночи.

У Ханслетта было узкое, мрачное, смуглое лицо с выдающейся челюстью, кустистыми черными бровями. Волосы густые и черные. Такие лица настолько выразительны сами по себе, что обычно лишены дополнительной мимики. Вот и сейчас лицо Ханслетта было абсолютно бесстрастно.

— Тебе надо купить другую рубашку,— сказал он.— У этой воротник маловат. Вон как шею натер.

Я прекратил обтираться полотенцем и взглянул в зеркало. Даже в тусклом свете настольной лампы на мою шею было больно смотреть. Она вся вспухла, покраснела, а в тех местах, куда впивались костяшки его пальцев, расплылись бордовые синяки. Яркий цвет и размеры синяков не оставляли надежды на то, что они могут пройти в ближайшее время.

— Он схватил меня сзади. Этот тип зря теряет время среди преступников. Ему бы не было равных на олимпийском помосте для тяжелоатлетов. Мне жуткоповезло. К тому же у него кованые ботинки.— Я повернулся и осмотрел свою правую икру. Синяк был больше моего кулака по размеру и блистал всеми цветами радуги. Посредине была глубокая царапина, из которой медленно сочилась кровь. Ханслетт смотрел на нее с интересом. .

— Не будь на тебе водолазного костюма, ты бы умер от потери крови. Давай я перевяжу тебе ногу.

— Мне не нужны повязки. Мне может помочь только добрый глоток шотландского виски. Не трать времени зря. Впрочем, извини. Лучше будет, если ты меня все-таки перевяжешь, а то нашим гостям придется ходить по колено в крови.

— Ты уверен, что у нас будут гости?

— Я боялся, что встречу их у дверей, когда возвращался на «Файеркрест». Гости у нас будут, можешь быть уверен. Кто бы ни были наши друзья на «Нантвилле», дураками их не назовешь. Они уже поняли, что я мог добраться до них только на лодке. Им ясно, что речь идет не о местной шпане, решившей проверить, нельзя ли чем поживиться. Местные ребята в поисках приключений не посещают стоящие на якоре суда. Кроме того, никто из местных не решается приблизиться к Беул нан Уам — «вратам могилы» — днем, не то что ночью. Даже в судоходном справочнике написано, что это место пользуется дурной репутацией. и, наконец, местный не проник бы на корабль моим способом, не вел бы себя так, как я, и не сумел бы ускользнуть. Местный парень был бы давно уже мертв.

— Меня бы это не удивило. Дальше?

— Выходит, что мы — не местные. Мы приезжие. В гостинице или пансионе нам останавливаться нет смысла — свобода передвижений ограничена. Почти наверняка мы приплыли на корабле. Где может быть наш корабль? Только не к северу от Лох Хурона, где прогноз обещает зюйд-вест от 6 до 7 баллов. Ни один здравомыслящий человек не решится в таких условиях бросить якорь с подветренной стороны берега. Единственное подходящее место для стоянки, где достаточно мелко, находится в сорока милях южнее, в Торбее — а это всего в четырех, пяти милях от «Нантвилля», стоящего на входе в Лох Хурон. Где бы ты стал нас искать?

— Я бы стал искать среди судов, стоящих на якоре в Торбее. Какое оружие берешь?

— Мне оно ни к чему. И тебе тоже. У таких людей, как мы, не бывает оружия.

— Гидробиологам оружие ни к чему,— согласился он.— Сотрудникам Министерства сельского хозяйства и рыболовства оружие не положено. Государственные служащие вне подозрений. Будем играть по правилам. Ты — начальник, тебе решать.

— По-моему я потерял способность принимать верные решения. Кроме того, готов биться об заклад, что перестану быть твоим начальником, как только дядюшка Артур услышит то, что я должен ему сказать.

— Ты мне так ничего и не рассказал.— Он закончил бинтовать мне ногу и выпрямился.— Ну, как теперь, лучше?

Я пошевелил ногой.

— Лучше. Спасибо. Будет еще лучше, если ты все- таки откроешь бутылку. И переоденься в пижаму или халат. Полностью одетые люди среди ночи выглядят очень подозрительно.— Я начал энергично вытирать голову полотенцем, насколько позволяли усталые руки. Достаточно им увидеть у меня мокрую прядь волос, чтобы подозрение сменилось уверенностью.— Рассказывать почти нечего и все очень плохо.

Он щедро налил мне в стакан, себе плеснул поменьше и разбавил виски водой. После того, как поплаваешь в ледяной воде, поработаешь несколько часов веслами и чудом избежишь смерти, вкус у виски особенный.

— Добрался я без приключений. Переждал за мысом Каррара, пока не стемнело, и шел на веслах до острова Бога Нуад. Оставил там лодку и проплыл под водой до самой кормы корабля. Это действительно «Нантвилль». Название другое, флаг другой, одной мачты нет, палубные надстройки перекрашены, но все равно это «Нантвилль». Доплыть было чертовски трудно — начался прилив, и мне пришлось полчаса плыть против течения. Представляю, каково там бывает во время отлива, на большой волне.

— Говорят, что это самое опасное место на Западном Побережье. Даже хуже, чем Койребричан.

— Лучше бы мне не убеждаться в этом лично. Пришлось минут десять приходить в себя, держась за рулевую стойку, прежде чем решился лезть на борт.

— Ты рисковал.

— Было почти совсем темно. Кроме того,— добавил я с горечью,— умные люди порой вынуждены действовать вопреки здравому смыслу. В кормовом отсеке было всего два-три человека. На всем корабле не больше восьми человек. Вся прежняя команда исчезла бесследно.

— Абсолютно никаких следов?

— Никаких. Ни людей, ни трупов. Никого. В самом начале мне не повезло. Я пробирался с кормы в сторону мостика, когда в нескольких футах от меня прошел человек. Я махнул ему рукой и пробурчал что-то вроде приветствия, он мне ответил, но я не разобрал слов и пошел за ним. Он завернул в кают- компанию, и я услышал, как он с кем-то возбужденно переговаривается по внутренней связи. Говорил, что, наверное, кто-нибудь из прежней команды прятался на корабле и теперь хочет улизнуть. Остановить его я не мог — он стоял лицом к двери и держал в руках пистолет. Мне надо было уходить. Я взобрался на мостик...

— Что ты сделал? После того, как понял, что тебя обнаружили? Надо бы тебя сводить к психиатру. У тебя явно с головой не все в порядке.

— Дядюшка Артур выразился бы более определенно. У меня был единственный шанс. Кроме того, если они приняли меня за перепуганного матроса прежней команды, это их не должно было сильно взволновать. Будь я в мокром водолазном костюме, этот парень не задумываясь сделал бы из меня дуршлаг. Но он был не уверен. По пути я чуть не столкнулся еще с одним, который, по-видимому, сошел с мостика после объявления тревоги. На мостик я не стал забираться. Я прошел дальше и спрятался за якорной лебедкой. Минут десять в районе мостика слышались голоса, мелькали фонари, но потом все стихло. Они пошли в сторону кормового отсека. Видимо, решили, что я спрятался там.

По пути на мостик я прошел мимо кают командного состава. Никого. В одной из кают, главного механика, кажется, мебель была разбита и пол весь в пятнах засохшей крови. В каюте капитана, по соседству, матрас был насквозь пропитан кровью.

— Их предупреждали — не оказывать сопротивление.

— Я знаю. Потом обнаружил Бейкера и Делмонта.

— Значит, ты их нашел. Бейкера и Делмонта.— Ханслетт опустил глаза, рассматривая зажатый в руке стакан. Хоть бы что-нибудь отразилось на его смуглой физиономии!

— Делмонт, должно быть, пытался еще раз вызвать подкрепление. Их предупреждали, что это возможно только в случае крайней необходимости. Видимо, его раскрыли. Он был убит плотницкой стамеской в спину. Потом труп перетащили в каюту радиста — рядом с радиорубкой. Через какое-то время пришел Бейкер. Он был в форме офицера — последняя отчаянная попытка соблюсти конспирацию, как я понимаю. В руке у него был пистолет, но он ждал опасности не оттуда, откуда следовало. В результате — та же самая стамеска в спине.

Ханслетт налил себе еще виски. Куда больше, чем в первый раз. Ханслетт обычно почти не пьет. Осушил полстакана залпом и сказал:

— Выходит, не все ушли на корму. Оставили комиссию по приему гостей.

— Они очень умны. И чрезвычайно опасны. Может

быть, они выше нас классом. Или, во всяком случае, выше меня. Комиссия состояла из одного человека, но такого, которому помощники не нужны. Я уверен, что это он убил Бейкера и Делмонта. Мне повезло как никогда в жизни. *

— Тебе удалось уйти, значит везенье еще не кончилось.

А вот у Бейкера и Делмонта кончилось, подумал я. Понятно, что Ханслетт меня осуждает. И Лондон меня осудит. Я сам осуждал себя. Выбора у меня не было. Больше винить было некого.

— Дядюшка Артур,—сказал Ханслетт,— как мне кажется...

— К черту дядюшку Артура! Наплевать на него! Неужели ты не понимаешь, что у меня на душе? — Я был вне себя и не скрывал этого. Впервые на лице Ханслетта отразилось что-то вроде удивления. Он предполагал, что я не способен на человеческие чувства.

— Я имел в виду другое,— произнес он.— Это касается «Нантвилля». Раз мы > его обнаружили, знаем новое название и под каким флагом он ходит... Кстати, ты мне не сказал...

— «Альта Фьорд», Норвегия. Но это неважно.

— Очень важно. Мы выходим на связь с дядюшкой Артуром...

— И наши гости застают нас в моторном отделении с наушниками на голове. Ты спятил?

— Ты слишком уверен, что они придут.

— Да, уверен. И ты тоже, ты сам говорил.

— Я согласился, что они должны бы были прийти сюда.

— Должны бы были! Боже мой, да они знают, что я пробыл на корабле несколько часов. Я мог услышать их имена и подробно описать приметы каждого. Так вышло, что я на самом деле не смогу никого опознать, а имена мало что значат. Но им это неизвестно. Они считают, что я сейчас передаю их приметы Интерполу. Готов биться об заклад, что кое-кто из них есть в списках. Слишком ловко работают, чтобы быть мелкими сошками. Некоторые наверняка известны.

— В таком случае они опаздывают. К этому времени можно было бы все закончить.

— Ты забываешь, что против них может дать показания единственный свидетель.

— По-моему, лучше будет все-таки вооружиться.

— Нет.

— Ты на меня не в обиде?

— Нет.

— Бейкер и Делмонт. Подумай, что случилось с ними.

— Я только о них и думаю. Тебе не обязательно здесь оставаться.

Он аккуратно поставил стакан на стол. Сегодня он просто превзошел себя. Во второй раз за последние десять минут на его темном, словно вырубленном из камня, лице появилось живое выражение. На этот раз оно не предвещало ничего хорошего. Он снова поднял стакан и ухмыльнулся.

— Сам не знаешь, что говоришь,— мягко произнес он.— У тебя повреждена шея — кровоснабжение мозга нарушено. Тебе сейчас только в игрушки играть. А кто за тобой присмотрит, если они начнут свои игры?

— Извини меня,— сказал я. Мне и правда было неловко. Я работал с Ханслеттом не меньше десяти раз за десять лет нашего знакомства, и мне не следовало говорить ему такие глупости. Наверное, единственное, на что Ханслетт был неспособен, это бросить человека в опасности.— Ты упоминал дядюшку Артура?

— Да. Мы знаем, где находится «Нантвилль». Дядюшка Артур может вызвать военный корабль, засечь его радаром и...

— Не знаем, а знали. Когда я уходил, они снимались с якоря. К рассвету они могут уйти на сотни миль. В любом направлении.

— Они ушли? Мы их спугнули? Им это не повредит.— Он тяжело опустился в кресло и посмотрел на меня.— Но у нас есть его новое название...

— Я же сказал тебе, что это не имеет значения. Завтра название будет другим. «Хокомару», порт приписки— Йокогама, надстройка зеленого цвета, японский флаг, другая мачта...

— Воздушная разведка. Мы бы могли...

— Пока организуешь воздушную разведку, придется обшаривать поверхность моря в двадцать тысяч квадратных миль. Ты слышал прогноз. Погода плохая. Низкая облачность. Им придется летать под облаками, значит эффективность поиска снижается на 90%. Кроме того, плохая видимость и дождь. Один шанс из сотни, если не из тысячи, обнаружить и опознать корабль. И что если они вдруг его обнаружат? Летчик помашет им ручкой и улетит восвояси? Что он еще может сделать?

— Военные корабли. Можно вызвать военные корабли.

— Откуда? Из Средиземного моря? Или с Дальнего Востока? У военных осталось очень мало кораблей, и практически ни одного в этих местах. Пока ближайший военный корабль сюда доберется, наступит ночь, и «Нантвилля» и след простынет. Но даже если боевой корабль догонит его, что тогда? Потопить? А если двадцать пять членов команды «Нантвилля» заперты в трюме?

— Взять приступом.

— Когда те же самые двадцать пять человек экипажа выстроены на палубе с приставленными к головам пистолетами, и капитан Имри со своими головорезами вежливо интересуется у военных моряков, что они собираются предпринимать дальше?

— Пойду надену пижаму,— устало сказал Ханслетт. В двери он задержался и повернулся ко мне.— Если «Нантвилль» уплыл, его команда — новая команда— уплыла вместе с ним. В таком случае, у нас гостей не будет. Ты об этом не думал?

— Не верится.

— Мне тоже.

Они пришли в двадцать минут пятого утра. Их визит был очень спокойным, организованным, строго в рамках закона, вполне официальным по манере. Они пробыли на борту сорок минут, и даже после их ухода я не был до конца уверен, наши это люди или нет.

Ханслетт вошел в мою тесную каюту, расположенную чуть впереди по правому борту, включил свет и потряс меня за плечо.

— Просыпайся,— сказал он громко.— Проснись же, вставай.

Я и не думал спать. С тех пор как улегся, так и не сомкнул глаз. Для виду пробурчал что-то, сладко зевнул, стараясь не переигрывать, и повернулся в сторону Ханслетта. За его спиной никого не было.

— В чем дело? Что тебе? — Ответа не последовало.— Что случилось, черт подери? Пятый час утра!

— Не задавай лишних вопросов,— раздраженно ответил Ханслетт.— Полиция. Только что поднялись на борт. Говорят, что дело срочное.

— Полиция? Я не ослышался?

— Нет. Пошли скорее. Они ждут.

— Полиция? На нашей яхте? Что это значит?..

— Боже мой! Сколько рюмок ты опрокинул на ночь после того, как я пошел спать? Я сказал — полиция. Два полицейских и два таможенника. Говорят, что срочное дело.

— Еще бы не срочное, черт подери. Прямо посреди ночи. За кого они нас принимают, интересно? За беглых грабителей? Ты сказал им, кто мы? Ну, хорошо, хорошо! Я иду.

Ханслетт вышел, а еще через тридцать секунд я присоединился к нему в салоне. Там расположилось четверо мужчин. Два офицера полиции и два представителя таможенной службы. Их вид не произвел на меня зловещего впечатления. Старший, более крупный полицейский, встал с места. Высокий, плотный, загорелый сержант лет около пятидесяти. Он холодно оглядел меня, перевел взгляд на полупустую бутылку виски и два использованных стакана на столе, снова посмотрел на меня. Он не любил богатых яхтсменов. Он не любил богатых яхтсменов, которые вечером слишком много пьют, а по утрам встают с помятыми лицами, всклокоченными волосами и красными воспаленными глазами. Он не любил богатых бездельников, которые, вырядившись в роскошный китайский халат, расписанный драконами, не забывают обмотать шею шелковым шарфом с эмблемой аристократического яхт-клу-ба Пейсли. Мне они тоже не очень нравятся, эти пижонские шарфики, так популярные среди любителей морских прогулок, но мне нужно было чем-то прикрыть синяки на шее.

— Вы владелец судна, сэр? — спросил сержант. Ярко выраженный местный акцент и сдержанный тон, хотя последнее «сэр» он произнес с явным нежеланием.

— Если вы соблаговолите сказать, почему это вас интересует, черт подери,— я не скрывал раздражения,— то подумаю, отвечать мне на этот вопрос или нет. Частная яхта — то же, что частный дом, сержант.

—

Прежде чем врываться сюда, надо запастись ордером. Вам известны законы?

— Он знает закон,— вмешался один из таможенников. Смуглый тип небольшого роста, гладко выбритый, несмотря на ранний час. Тон уверенный, акцент не местный.— Рассудите сами. Сержант здесь ни при чем. Мы подняли его из постели три часа назад. Он просто помогает нам.

Я даже не посмотрел в его сторону и снова обратился к сержанту:

— Глубокая ночь, пустынный залив в Шотландии. Как бы вы реагировали, если четверо неизвестных поднимаются к вам на борт? — Я здорово рисковал, но играл покрупному. Если они были теми, кем должны были быть, по моему мнению, и если я был тем, кого они ищут, я ни за что не должен бы был так говорить. Такое мог сказать только человек, который ничего не подозревает.— Кто вы такие, предъявите документы!

— Предъявить документы? — Сержант презрительно посмотрел на меня.— Мне это не обязательно. Сержант Макдональд. Я уже восемь лет командую полицейским участком в Торбее. Спросите любого. Меня все здесь знают.— Если он был действительно тем, за кого себя выдавал, то у него попросили предъявить документы впервые в жизни. Он кивнул в сторону второго полицейского.— Констебль Макдональд.

— Ваш сын? — Ошибиться было невозможно.— Семейственность разводите, сержант? — Я не знал, верить ему или нет, но чувствовал, что слишком долго разыгрываю роль возмущенного хозяина. Пора переходить к менее жестким методам.— Значит, таможня виновата? Ваши законы мне тоже известны, ребята. Полиции есть чему позавидовать. Заходи куда хочешь, и никаких разрешений оформлять не надо. Верно?

— Да, сэр,— ответил таможенник помоложе. Среднего роста, белокурый, слегка склонный к полноте, ирландский акцент, одет, как и напарник, в голубую накидку, высокую форменную фуражку, брюки тщательно отглажены.— Мы стараемся не использовать это право. Предпочитаем сотрудничество. Просим разрешения.

— И вы хотите попросить разрешения обыскать эту яхту, так? — спросил Ханслетт.

— Да, сэр.

— Зачем? — вмешался я. В голосе удивление. В голове тоже. Я просто не знал, что это может означать.— Раз уж мы решили быть взаимно вежливыми и идти навстречу друг другу, может быть, вы нам все-таки объясните, в чем дело?

— Не вижу никаких оснований для возражения,— старший таможенник почти извинялся.— Неподалеку от берега Эйршира прошлой ночью был украден контейнер с ценным грузом на сумму 12 000 фунтов стерлингов. Об этом сообщили в вечерних новостях. По имеющимся у нас сведениям, содержимое контейнера погрузили на небольшой корабль. Мы полагаем, что они пошли на север.

— Почему?

— Простите, сэр. Конфиденциальная информация. Это уже третий порт и тринадцатое судно, в Торбее четвертое, которое нам приходится осматривать за последние пятнадцать часов. Передохнуть не удается, должен вам сказать,— спокойный, дружелюбный тон.— Не думайте, что мы вас в чем-то подозреваем, но работа есть работа.

— Вы осматриваете все суда, пришедшие с юга. Все, которые можно заподозрить. В любом случае, появившиеся здесь недавно. Вам не кажется, что ни один здравомыслящий человек не поведет корабль с таким грузом через шлюз Кринан Кэнал? Попадешь туда, окажешься в ловушке. На целых четыре часа. Значит, надо обогнуть мыс Кинтайр. Мы прибыли сюда днем. Чтобы успеть, нужна очень быстроходная яхта.

— У вас очень быстроходная яхта, сэр,— сказал сержант Макдональд. Как это у них интересно получается, подумал я. От Западных Островов до лондонского Ист Энда у всех сержантов одинаково суровый тон голоса, жесткие черты лица и холодный взгляд. Наверное, форма виновата. Я пропустил мимо ушей его замечание.

— И что же мы, с позволения сказать... украли?

— Химикаты. Контейнер принадлежал химической компании.

— Химикаты? — Я взглянул на Ханслетта, ухмыльнулся и снова посмотрел на таможенника.— Химикаты, говорите? У нас их полно. Только боюсь, что не на 12000 фунтов.

Все замолчали, потом Макдональд произнес:

— Потрудитесь объясниться, сэр.

— С удовольствием.— Я зажег сигарету, оттягивая решающий момент, и улыбнулся.— Это государственный корабль, сержант Макдональд. Я думал, что вы видели флаг. Министерство сельского хозяйства и рыболовства. Мы — морские биологи. На корме у нас расположена плавучая лаборатория. Взгляните на книжные полки.— Две полки были забиты научными фолиантами.— А если ваши сомнения до сих пор не рассеялись, я готов дать вам два номера телефона. Один в Глазго, другой в Лондоне. Вы без труда можете найти подтверждение моим словам. Или свяжитесь с механиком шлюза в Кринан Кэнал. Прошлой ночью мы проходили там.

— Да, сэр.— Лицо сержанта было абсолютно бесстрастным.— Куда вы отправлялись в лодке сегодня вечером?

— Прошу прощения, сержант...

— Вас видели в черной надувной лодке, отплывающим от яхты около пяти часов вечера.— У некоторых людей от страха по спине «ползут мурашки». По моей спине затопал сороконогий ледяной бегемот.— Вы выходили в пролив. Мистер МакИллрой, наш почтальон, вас видел.

— Не хотелось бы бросать тень на собрата по государственной службе, но он, вероятно, был пьян.— Странное чувство, когда человек холодеет изнутри и потеет снаружи.— У меня нет черной надувной лодки и никогда не было. Доставайте увеличительное стекло, сержант, и начинайте искать. Если найдете черную надувную лодку, я подарю вам коричневую деревянную— единственную, которая у нас есть на «Файеркресте».

Впервые непроницаемая маска дала трещину. Он засомневался.

— Вы не покидали борт яхты?

— Я выходил в море. На нашей лодке. Я заплыл за остров Гарви, чтобы сделать заборы воды в проливе. Они в лаборатории, я готов продемонстрировать их вам. Мы ведь сюда не отдыхать приехали, понимаете.

— Только без обид.— Раз уж я оказался представителем рабочего класса, а не плутократом, он позволил себе чуть смягчить тон.— Зрение у мистера МакИллроя сдает, а против солнца любой цвет может показаться черным. Вы, надо сказать, не похожи на человека, который, высадившись на берегу пролива, перерезал телефонные провода, чтобы лишить Острова связи с материком.

Сороканогий бегемот помчался галопом. Связь с Большой землей прервана. Кое-кому это очень на руку. Я не стал тратить время на догадки, кто бы мог перерезать провода. Понятное дело, что не Господь Бог.

— Я вас правильно понял, сержант? — медленно сказал я.— Вы подозреваете, что я...

— Мы не можем полагаться на случай, сэр.— Он почти извинялся передо мной. Я был не просто служивым человеком, но государственным служащим. А все работающие на государственной службе, по определению, порядочные и уважаемые граждане.

— Но вы не будете против, если мы проведем беглый осмотр?—Темноволосый таможенник был явно смущен.— Раз уж мы здесь оказались. Формальности, сами понимаете...— Его голос затих, и он улыбнулся.— Если бы вы оказались похитителями, теперь я понимаю, что это один шанс из миллиона, но, тем не менее, если бы мы при этом не провели осмотра, то завтра же очутились бы не у дел. Чистая формальность.

— Мне бы не хотелось, чтобы вас выгнали с работы, мистер...

— Томас. Благодарю вас. Позвольте документы на яхту? Спасибо.— Он вручил бумаги молодому таможеннику.— Одну минутку... Да, рулевая рубка. Можно мистеру Дюррану воспользоваться рулевой рубкой, чтобы снять копии с документов? Это займет не более пяти минут.

— Конечно. Но, может быть, ему будет удобнее здесь?

— У нас теперь современное оборудование, сэр. Портативное репродукционное устройство. Снимает фотокопии на месте. Требуется темное помещение. Это недолго, всего пять минут. Можно нам начать осмотр с лаборатории?

Он сказал — простая формальность. Что ж, по-своему он был прав. В этом обыске не было ничего неформального. Через пять минут Дюрран вернулся из рулевой рубки, и они вместе с Томасом перерыли «Файеркрест» так, будто искали потерянный карандаш. Как минимум. Каждая деталь двигателя или электрооборудования интересовала их в мельчайших подробностях. Они осмотрели содержание всех

шкафов и шкафчиков. Они столько времени копались среди канатов и кранцев в подсобке на корме, за лабораторией, что я благодарил Бога за го, что он не дал мне осуществить первоначальную идею: спрятать лодку, мотор и подводное снаряжение здесь. Они даже обшарили все за унитазом. Как будто я мог по беспечности обронить карандаш там.

Больше всего времени они провели в моторном отсеке. Там было что посмотреть. Все блестело и сверкало новизной. Два больших стосильных дизеля, генератор двигателя, генератор радиостанции, помпы для холодной и горячей воды, котел центрального отопления, большие баки для масла и для воды, два ряда свинцовых аккумуляторных батарей. Томаса батареи заинтересовали больше всего остального.

— У вас большой запас батарей, мистер Петерсен,— он запомнил мою фамилию, хотя в метрике у меня была записана другая.— Зачем столько?

— У нас их еще недостаточно. Не пробовали заводить такие двигатели ручкой? У нас в лаборатории восемь электродвигателей, а единственное место, где нам приходится ими пользоваться — стоянка в гавани. При этом двигатели стоят, генераторы не работают. Вибрация недопустима. Отсюда постоянный расход батарей.— Я начал загибать пальцы на руке.— Кроме того, примите во внимание центральное отопление, две помпы, радар, рацию, систему автоматического управления, якорную лебедку, механизм подъема шлюпки, эхолот, навигационные огни...

— Ваша взяла, ваша взяла.— Он был настроен очень дружелюбно к этому времени.— В корабельном оборудовании я не очень хорошо разбираюсь. Пошли дальше?

Оставшаяся часть осмотра заняла удивительно мало времени. В салоне я обнаружил, что Ханслетту удалось убедить полицию Торбея воспользоваться гостеприимностью «Файеркреста». Хотя сержант Макдональд и не очень развеселился, в его облике начали проглядывать человеческие черты. А вот констебль Макдональд так и не смог расслабиться. Вид у него был мрачный. Вероятно, он не одобрял поведения отца, общающегося с потенциальными преступниками.

Если осмотр салона был беглым, то обе наши каюты были просмотрены просто небрежно. Очутившись снова в салоне, я сказал:

Простите, что был немного резок, джентльмены. Не люблю, когда меня будят. Не хотите ли выпить на дорожку?

— Ну, что ж,— улыбнулся Томас.— Мы тоже не хотим показаться невежливыми. Спасибо.

Через пять минут они ушли. Томас так и не заглянул в рулевую рубку — это понятно, там ведь был Дюрран. Он даже не стал подробно осматривать содержимое палубных рундуков, открыл один для проформы и этим ограничился. Мы были вне подозрений. Официальное прощание с обеих сторон, и они удалились. Их катер внушительных размеров, судя по очертаниям в темноте, взревел мощным мотором и исчез.

— Странно,— сказал я.

— Что странно?

— Я о катере. Что это был за катер, ты не заметил?

— Каким образом? — Ханслетт был раздражен. Ему, как и мне, не мешало бы выспаться.—Темень такая, хоть глаз выколи.

— В этом-то и дело. Тусклый свет только в рулевой рубке, да и то такой слабый, что ничего разобрать невозможно, и больше ничего. Ни палуба, ни каюта не освещены. Даже бортовые огни выключены.

— Сержант Макдональд рыскает по этой гавани уже восемь лет. Тебе нужно включать свет в собственной спальне, чтобы не наткнуться на кровать?

— У меня в спальне нет двух десятков кораблей, болтающихся туда-сюда по воле волн и ветра. И мне не приходится считаться с ветром, чтобы не сбиться с пути в собственной спальне. Сейчас в гавани только три корабля с зажженными якорными огнями. Ему не обойтись без освещения.

Он и не думал без него обходиться. В той стороне, откуда доносился удаляющийся стук мотора, темноту разрезал яркий луч света. Пятидюймовый прожектор, предположил я. Он вырвал из тьмы небольшую яхту, стоящую на якоре в сотне футов впереди катера. На крутом вираже они обошли яхту справа, затем легли на прежний курс.

— Странно, как ты и сказал,— пробурчал Ханслетт. А что прикажете думать о так называемой полиции Торбея?

— Ты говорил с сержантом дольше меня, пока я был на корме с Томасом и Дюрраном.

— Я бы предпочел думать иначе,— неуверенно начал Ханслетт.— Так было бы проще, в каком-то смысле. Но ничего не могу с собой поделать. Это самый настоящий полицейский. В лучших традициях, и, кстати говоря, совсем неплохой экземпляр. Я таких перевидал на своем веку. Да и ты тоже.

— Верный и честный служака,— согласился я.— Он в таких делах не специалист, поэтому его провели. Мы с тобой специалисты, но и нас обвели вокруг пальца. Почти.

— Не нас, а тебя.

— У Томаса вырвалась одна фраза. Очень неосторожная. Ты не слышал — мы были в моторном отсеке.— Я поежился, вероятно, от холодного ночного ветра.— Вспомнил о ней, когда увидел, что они стараются сделать так, чтобы мы не разглядели их катер. Он сказал: «В кораблях я не очень хорошо разбираюсь». Видимо, решил, что задает слишком много вопросов, и попробовал меня успокоить. В кораблях не разбирается! Подумать только, таможенник, который не разбирается в кораблях! Да они всю свою жизнь только на кораблях и проводят. Заглядывают в такие неожиданные места, что должны знать устройство любого корабля лучше самих корабелов. Еще одна деталь. Ты заметил, как они были одеты? Как будто собрались на торжественный ужин.

— Таможенники обычно не носят промасленные комбинезоны.

— Они не снимали свою форму двадцать четыре часа. Наша яхта была тринадцатым по счету судном, которое они осмотрели за это время. И после такой работы у тебя сохранится «стрелка» на брюках? Или ты решил, что они сняли эти брюки с вешалки перед тем, как надеть их и явиться сюда?

— Что они еще говорили? Что еще делали? — Ханслетт говорил так тихо, что я слышал, как внезапно затих отдаленный шум мотора таможенного катера, пришвартовавшегося к пирсу в полумиле отсюда.— Что вызывало у них повышенный интерес?

— Повышенный интерес у них вызывало все. Хотя, погоди минутку... На Томаса самое большое впечатление произвели батареи. Он не мог понять, зачем нам такой запас электроэнергии.

— Вот как? Неужели? А ты заметил, с какой легкостью наши друзья-таможенники перемахнули через борт своего катера после прощания?

— Им это не впервой.

— Просто у них были руки свободны. У них в руках ничего не было. А кое-что должно бы было быть.

— Репродукционное устройство! Я старею.

— Репродукционное устройство. Современное оборудование, черт меня подери. Выходит, что если наш белокурый приятель не снимал копии, то был занят чем-то другим.

Мы прошли в рулевую рубку. Ханслетт взял самую большую отвертку из ящика с инструментами за эхолотом и в одну минуту отвинтил переднюю панель нашей судовой портативной радиостанции. Секунд пять он осматривал ее внутренности, потом столько же времени смотрел на меня и начал прикручивать панель на свое место. Было ясно одно — пользоваться передатчиком нам больше не придется.

Я отвернулся и посмотрел через стекло рубки в сторону моря. Ветер продолжал усиливаться. Черная поверхность моря кипела белыми бурунами, бегущими с зюйд-веста. «Файеркрест» дергался на якорной цепи под порывами ветра и ударами волн. Качка заметно усилилась. Я почувствовал безмерную усталость. Только глаза продолжали трудиться. Ханслетт протянул мне сигарету. Я не хотел курить, но взял ее. Кто знает, вдруг она поможет мне сосредоточиться. Тут я схватил руку Ханслетта и взглянул на ладонь.

— Ну, ну,— сказал я.— Как говорится, «каждому свое».

— О чем ты?

— Не совсем точно выразился. Лучше ничего не придумал. Каждый должен заниматься только своим делом. Нашему приятелю, который так любит крушить лампы и конденсаторы, тоже не вредно было бы это помнить. Не удивительно, что у меня шея зачесалась, как только появился Дюрран. Где ты порезался?

— Я не порезался.

— Знаю. Но у тебя на руке след крови. Я не удивлюсь, если узнаю, что он брал уроки дикции у самого Питера Селлерса. На «Нантвилле» он говорил со стандартным южным акцентом, на «Файеркресте» — с северо-ирландским. Интересно, сколько еще акцентов у него в кармане, то есть в гортани, я хотел сказать. А я сначала подумал, будто он полноват! Одни мышцы, и ни грамма жира. Ты обратил внимание, что он ни разу не снимал перчатки, даже когда брался за рюмку?

— Я все замечаю лучше других. Огрей меня кочергой по голове, и я все равно не потеряю бдительности,— в его голосе чувствовалась горечь.— Почему же они не убили нас? Тебя, во всяком случае. Главного свидетеля?

— Может быть, нам удалось пустить им пыль в глаза. Есть две причины. В присутствии полицейских, настоящих полицейских, как мы с тобой решили, они не могли с нами ничего сделать, не убрав полицейских вместе с нами. А на подобный шаг может пойти только сумасшедший — им же в здравомыслии не откажешь.

— Но зачем им понадобились полицейские?

— Для солидности. Полиция вне подозрений. Если во время ночного дежурства па палубе ты увидишь, как из-за борта появляется голова в форменной полицейской фуражке, то желания садануть по ней гарпуном у тебя не возникнет. Ты пригласишь его на борт. А любого другого саданешь не задумываясь, особенно если у тебя нервы шалят по известным причинам. Как у пас с тобой, предположительно.

— Возможно. Но это вопрос спорный. Другая причина?

— Они очень рисковали. Отчаянно рисковали, прислав Дюррана. Они бросили его в волчью пасть, чтобы посмотреть, какая будет реакция, узнаем мы его или нет.

— Почему именно Дюррана?

— Я не сказал тебе. Я посветил ему фонарем прямо в лицо. Оно у меня не отложилось в памяти, только светлое пятно, крепко зажмуренные глаза, полуприкрытые поднятой ладонью. Я смотрел ниже, выбирая место, куда лучше бить. Но они об этом не знали. Им надо было выяснить, узнаем мы его или нет. Мы не узнали. Если бы узнали, то либо начали бы швырять в пего посудой, либо потребовали бы полицейских арестовать их — раз уж против бандитов, значит, полицейские за нас. Но мы этого не сделали. Ни намека на опознание. Такое разыграть невозможно. Я не представляю ни одного человека в мире, который даже бровью не поведет, снова встретившись с типом, только что убившим двоих его друзей и чуть не прикончившим его самого. Накаленная обстановка несколько разрядилась. Срочная необходимость убрать нас перестала быть столь срочной. Можно быть уверенными, что если уж мы не узнали Дюррана, то опознать других людей с «Нантвилля» тем более не удастся. И поэтому мы не будем обрывать трубку Интерполу.

— Мы вне подозрений?

— Это было бы замечательно. Нет, они от нас не отвяжутся.

— Но ты сам сказал...

— Не знаю, как объяснить,— сказал я раздраженно.— Я это чувствую. Они обыскали кормовой отсек «Файеркреста» так, как будто собирались найти лотерейный билет с миллионным выигрышем. Это продолжалось до середины моторного отсека, а потом вдруг — щелк! — интерес пропал. По крайней мере у Томаса. Он что-то обнаружил. Ты видел,, как он потом осматривал салон и носовую часть корабля. Как будто ему все безразлично.

— Дело в батареях?

— Нет. Мое объяснение его удовлетворило. Я это понял. Не знаю, как объяснить, но я абсолютно уверен, что все еще впереди.

— Значит, они вернутся?

— Вернутся.

— Принести оружие?

— Не торопись. Наши друзья уверены, что мы ни с кем не можем связаться. Корабль с материка приходит только дважды в неделю. Последний раз это было вчера. Теперь его не будет четыре дня. Телефонная связь с материком прервана, и не надо быть слишком прозорливым, чтобы догадаться, чьих это рук дело. Передатчик у нас сломан. Если в Торбее нет почтовых голубей, то каким образом мы можем связаться с материком?

— Не забывай о «Шангри-ла».— «Шангри-ла», ближайшее к нам судно, длиною не менее ста двадцати футов, блистало роскошной белизной. Боюсь, что владелец ее не получил сдачи с двухсот пятидесяти тысяч фунтов при покупке.— На ней радиооборудования тысячи на две. Кроме того, есть еще две-три яхты, достаточно большие, чтобы иметь на борту передатчик. У остальных если и есть, то приемники, не больше.

— Сколько исправных передатчиков останется к утру на судах в гавани Торбея?

— Один.

— Один. Об остальных наши друзья позаботятся. Им придется это сделать. Мы не должны никого предупреждать. Мы не можем распускать языки.

— Страховые компании не разорятся,— он взглянул на часы.— Самое время разбудить дядюшку Артура.

— Я больше не вытерплю.— Мне совсем не хотелось беседовать с дядюшкой Артуром.

Ханслетт достал из шкафа прорезиненный плащ, надел его, направился к двери и остановился у выхода.

— Я, пожалуй, пройдусь по верхней палубе. Пока вы беседуете. Мало ли что. Все-таки лучше побыстрее вооружиться. Томас сказал, что они уже осмотрели три судна в гавани. Макдональд не протестовал. Значит, так оно и есть. Может быть, в Торбее уже не осталось больше работающих передатчиков, а наши друзья высадили полицейских на берег и направляются прямиком к нам.

— Возможно. Но все эти яхты меньше, чем «Файеркрест». Кроме нас только на одном корабле есть отдельная рулевая рубка. У остальных передатчики расположены в салоне. А многие в салоне спят. Поэтому, прежде чем заняться передатчиком, надо треснуть хозяина яхты по голове, а в присутствии Макдональда это невозможно.

— Ты готов поспорить на свою пенсию? Может быть, Макдональд не поднимается на борт.

— Я до пенсии не доживу, но насчет оружия ты прав.

«Файеркресту» всего три года от роду. Он был построен на верфи Саутгэмптона при участии военно-морской фирмы по производству радиооборудования. Секретный проект был предоставлен лично дядюшкой Артуром. Сам он, конечно, не был настоящим автором этого проекта, но предпочитал не сообщать об этом тем немногочисленным лицам, которые знали о существовании корабля. Идею он позаимствовал у индонезийской рыболовной шхуны японского производства, которую выловили с поломкой двигателя недалеко от берегов Малайзии. Отказал всего один двигатель из двух, установленных на шхуне, и тем не менее она была неуправляема. Это странное обстоятельство заставило инженер-лейтенанта с фрегата, который ее обнаружил, произвести тщательное обследование шхуны. Главным результатом этого обследования, помимо того, что навело на гениальный план по созданию «Файеркреста» дядюшку Артура, было то, что команда очутилась в Сингапурском лагере для военнопленных.

Карьера «Файеркреста» была переменчивой и бесславной. Он курсировал по Восточной Балтике, пока не намозолил глаза властям Мемеля и Ленинграда настолько, что они объявили «Файеркрест» «персоной нон грата» и отослали обратно в Англию. Дядюшка Артур был вне себя — ведь ему предстояло отчитываться о затраченных средствах перед заместителем министра, известным скрягой. Система береговой охраны попробовала наложить на «Файеркрест» лапу для поимки контрабандистов, но вскоре возвратила его, даже не поблагодарив. Контрабандистами и не пахло. Теперь ему впервые предоставлялась реальная возможность оправдать свое существование, и в других обстоятельствах дядюшка Артур должен был быть очень доволен. Но когда он услышит то, что я собирался ему сказать, его радость как рукой снимет.

«Файеркрест» был уникален в том смысле, что хотя у него и было два гребных винта и два ведущих вала, двигатель был один. Две оболочки, но всего один двигатель, хотя и форсированный, с дополнительным выпускным клапаном. Простая процедура — отсоединить патрубок бензонасоса, открутить четыре болта головки, остальные бутафория — позволяла поднять целиком крышку правого двигателя. С помощью семидесяти-футовой телескопической антенны, встроенной в нашу фок-мачту, огромный сверкающий передатчик, занимающий почти полностью внутренность оболочки двигателя, мог бы послать сигналы хоть на луну, если надо. Как правильно подметил Томас, недостатка в энергии мы не испытывали. Впрочем, связываться с луной я не собирался. Мне было достаточно послать сигнал дядюшке Артуру, в Найтсбридж.

Оставшееся пространство тайника было занято пестрой коллекцией разнообразных предметов, на которую даже заместитель комиссара нового Скотланд-Ярда обратил бы самое пристальное внимание. Там было несколько штук взрывных устройств фабричного производства с зарядом аматола, запалом и химическим детонатором в комбинации с встроенным миниатюрным часовым механизмом, позволяющим устанавливать время взрыва в интервале от пяти секунд до пяти минут. Корпус взрывного устройства снабжен присосками. Кроме того, имелся полный набор инструментов взломщика, связки отмычек, несколько изощренных приспособлений для подслушивания, одно из которых можно было доставить на место, выстрелив им из ракетницы, стеклянные пузырьки с безобидными на вид таблетками, которые, после добавления к любому напитку, вызывали потерю сознания на разные промежутки времени, четыре пистолета и ящик с патронами. Если все это предполагалось использовать в одной операции, то очевидно, что операция эта не была похожа на увеселительную прогулку. Два пистолета были марки «люгер», и еще два — немецкие «Лилипуты», калибра 4.25 — самые миниатюрные автоматические пистолеты на сегодняшний день. Главное преимущество «Лилипута» в том, что его можно спрятать на себе практически в любом месте, даже в левом рукаве, если вы, конечно, не шьете свои костюмы на Карнаби-стрит.

Ханслетт взял в руку один из «люгеров», проверил, на месте ли обойма, и быстро вышел. Дело не в том, что он услышал чьи-то крадущиеся шаги на верхней палубе, он просто не хотел присутствовать во время разговора с дядюшкой Артуром. Я не осуждал его. Мне этого тоже совсем не хотелось.

Я вытащил два толстых провода в резиновой оплетке с металлическими клеммами и присоединил их к клеммам батареи. Надел наушники, включил передатчик и нажал на кнопку автоматического вызова. Мне не нужно было настраиваться на нужную волну. Передатчик был уже настроен на свою частоту в СВЧ диапазоне, попытка вторгнуться в который обошлась бы простому радиолюбителю неминуемым штрафом и потерей лицензии на выход в эфир.

Загорелась красная лампочка приемника. Я поворачивал ручку тонкой регулировки до тех пор, пока два зеленых флажка индикатора не сомкнулись в центре.

— Станция службы полезных советов,— послышался голос.— Станция СПС слушает...

— Доброе утро. Говорит Каролина. Можно позвать старшую?

— Подождите, пожалуйста,— это означало, что дядюшка Артур еще в постели. Вставать по утрам всегда было для него проблемой. Прошло три минуты, прежде чем наушники снова ожили.

— Доброе утро, Каролина, говорит Аннабелл.

— Доброе утро. Координаты 481.281.— Таких координат вам не удастся найти ни в одной официальной морской лоции. Карт с такими координатами существует не больше дюжины. Одна из них была у дядюшки Артура, а еще одна — у меня.

Небольшая пауза, затем:

— Поняла тебя, Каролина. Продолжай.

— Сегодня днем обнаружила пропавший корабль. В четырех-пяти милях к северо-западу от нас. Вечером поднялась на борт.

— Что ты сделала, Каролина?

— Поднялась на борт. Старая команда разъехалась по домам. Новая очень малочисленна.

— Ты встретилась с Бетти и Дороти? — Несмотря на то, что наш передатчик был снабжен специальным защитным устройством, практически исключающим возможность подслушивания переговоров посторонними, дядюшка Артур всегда настаивал, чтобы беседа велась в завуалированной манере с использованием кодовых имен. Нам присваивались женские имена так, чтобы первая буква совпадала с нашими инициалами. Дурацкое правило, но приходилось его соблюдать. Он сам был Аннабелл, я — Каролина, Бейкер — Бетти, Делмонт—Дороти, а Ханслетт — Харриет. Очень похоже на названия ураганов в Карибском море.

— Я их обнаружила.— Я глубоко вздохнул.— Они больше не вернутся, Аннабелл.

— Они больше не вернутся,— повторил он механически. Наступило долгое молчание. Мне показалось даже, что прервалась связь. Потом вновь послышался его голос, холодный и чужой.— Я тебя предупреждала, Каролина.

— Да, Аннабелл, ты предупреждала меня.

— Где корабль?

— Уплыл.

— Куда?

— Не знаю. Видимо, на север.

— Видимо, на север.— Дядюшка Артур никогда не повышал тона. На этот раз он тоже не изменил своим правилам, говоря спокойно и невозмутимо, но неожиданное пренебрежение конспирацией выдало клокочущую в нем ярость.— Куда на север? В Исландию? Норвегию? Чтобы перегрузить содержимое трюмов на другой корабль где-нибудь между Атлантикой и Баренцевым морем, на площади в миллион квадратных миль? И ты их упустил! Затрачено столько времени, сил и денег, а ты их упустил! Какой был план!? Про план мог бы и не говорить, план был — мой от начала до конца.— Несчастные Бетти и Дороти.— Последняя фраза означала, что он снова взял себя в руки.

— Да, Аннабелл, я их упустила.— Я чувствовал, как во мне зреет раздражение.— И это еще не самое плохое. Если хочешь, я расскажу.

— Слушаю тебя.

Я пересказал остальное, и он произнес:

— Понятно. Ты упустила корабль. Ты потеряла Бетти и Дороти. Теперь наши друзья тебя раскрыли, элемент секретности утерян безвозвратно и все твои дальнейшие действия бесполезны.— Пауза.— Жду тебя в своем кабинете сегодня, в девять часов вечера. Пусть Харриет доставит судно обратно на базу.

— Слушаюсь, сэр.— Пошла к чертям эта Аннабелл.— Я это ожидал. Я провалил дело. Подвел вас. Меня отстраняют.

— Девять часов вечера, Каролина. Я буду ждать.

— Ждать придется долго, Аннабелл.

— Что ты хочешь этим сказать? — Если бы у дядюшки Артура был грозный густой бас, он произнес бы эту фразу грозным густым басом. Но такого голоса у него не было. Он продолжал говорить монотонно и бесстрастно, но слова звучали куда более мрачно, чем монолог самого знаменитого трагика на театральных подмостках.

— Самолеты сюда не летают, Аннабелл. Почтовый корабль придет только через четыре дня. Погода портится, и я бы не рискнула идти на нашей посудине через пролив. Боюсь, что я здесь застряла на неопределенный срок.

— Вы считаете меня идиотом, сэр? — Наконец-то и его разобрало.— Утром высаживайтесь на берег. В полдень за вами прилетит вертолет береговой спасательной службы. В девять вечера, у меня в кабинете. И не заставляйте ждать.

Момент наступил. Последняя попытка.— Не могла бы ты дать мне еще двадцать четыре часа, Аннабелл?

— Вы просто смешны. Мне время дорого. До свидания.

— Умоляю вас, сэр.

— Я был о вас лучшего мнения. До свидания.

— До свидания. Может быть, и встретимся когда-нибудь. Хотя вряд ли. Прощайте.

Я выключил передатчик, закурил сигарету и стал ждать. Вызов прозвучал через полминуты. Я подождал еще полминуты для порядка и включил рацию. Мне уже нечего было терять, и я был абсолютно спокоен.

— Каролина? Это ты, Каролина? — Могу поклясться, что в его голосе промелькнула нотка беспокойства. Это можно было занести в Книгу рекордов Гиннесса.

— Да.

— Что ты сказала? В самом конце разговора?

— Прощайте. Я сказала — прощайте, а ты сказала — до свидания.

— Перестаньте паясничать, сэр! Вы сказали...

— Если хотите, чтобы я оказался на борту этого вертолета,— сказал я,— вам придется дополнительно прислать охрану. Вооруженную. Надеюсь, они не новички. У меня с собой «люгер», и я умею с ним обращаться, как вам известно. И если мне придется пристрелить кого-нибудь и предстать перед судом, то вам тоже надо будет там присутствовать, потому что я не совершил проступка, который даже вы, со своими связями, смогли бы мне инкриминировать. Поэтому нет юридических оснований для ареста ни в чем не повинного человека группой вооруженных людей. Более того, я больше не ваш подчиненный. В условиях моего контракта черным по белому значится, что я могу его расторгнуть в любой момент, если только в это время я не занят непосредственно в проведении операции. Вы меня отстранили, вы вызвали меня в Лондон. Просьба о моей отставке ляжет вам на стол с первой же почтой. Бейкер и Делмонт не были вашими друзьями. Они были моими друзьями. Мы дружили с тех самых пор, как я поступил на работу. Теперь вы, сидя в своем кабинете, опрометчиво возлагаете ответственность за их смерть на меня, хотя вам прекрасно известно, что ни одна операция не начнется без вашего официального разрешения. А вы еще отказываетесь предоставить мне последний шанс свести счеты. Я устал от вашей недальновидности и бессердечия. Прощайте.

— Подожди минутку, Каролина.— В его голосе прозвучали осторожные, почти примирительные интонации.— Не надо дуться.— Я был уверен, что никто никогда не разговаривал в таком тоне с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джейсоном, но его это не очень расстроило. Он был хитер, как лиса. Его проницательный, острый ум оценивал и отбрасывал варианты со скоростью компьютера. Он предполагал, что я веду игру, и если так, то насколько он может позволить себе поддаться на мою приманку, чтобы окончательно загнать меня в угол и отрезать все пути к отступлению. Наконец, он тихо произнес: — Вы же не собираетесь сидеть на месте и лить слезы. Вы что-то задумали.

— Да, сэр. Я кое-что задумал.— Хотелось бы мне знать, что именно я задумал.

— Я дам тебе двадцать четыре часа, Каролина.

— Сорок восемь.

— Сорок восемь. После этого возвращаетесь в Лондон. Договорились?

— Обещаю.

— Кстати, Каролина...

— Да, сэр?

— Мне не понравилось, как ты со мной говорила. Надеюсь, что это больше не повторится.

— Нет, сэр. Простите, сэр.

— Сорок восемь часов. Связь в полдень и в полночь.— Щелчок. Дядюшка Артур пропал.

Когда я вышел на палубу, уже рассвело. Холодный косой дождь буравил пенящуюся поверхность моря. «Файеркрест», натягивая якорную цепь, тяжело переваливался на волнах, описывая дугу градусов в сорок. Боковая качка на гребне волны сменялась килевой при прохождении впадины. При этом цепь дергалась с такой силой, что приходили невеселые мысли: выдержит ли такие испытания фал, которым я закрепил мешки с аквалангом и надувной лодкой к якорю.

Ханслетт спрятался от ветра позади салона, хотя это ненадежное укрытие не спасало от дождя.

— Что ты на это скажешь? — он указал на белеющие вдалеке очертания «Шангри-ла», то появляющиеся, то исчезающие из поля нашего зрения в такт волнам. Окна надстройки в передней части, где находилась рулевая рубка, были ярко освещены.

— У кого-то бессонница,— ответил я.— Или проверяют, не сорвало ли якорь. А ты что думаешь? Наши недавние гости громят радиоаппаратуру «Шангри-ла» при помощи лома? Может быть, они вообще свет на ночь не выключают...

— Зажгли десять минут назад. А теперь вдруг погасили, видишь? Любопытно. Ну, как поговорил с дядюшкой?

— Плохо. Уволил меня, потом передумал. У нас сорок восемь часов времени.

— Сорок восемь часов? Что ты собираешься за это время сделать?

— Бог знает. Сначала немного поспать. Тебе тоже бы не помешало. Для гостей уже слишком светло.

Проходя мимо салона, Ханслетт невзначай спросил:

— Интересно, а как тебе понравился констебль полиции Макдональд? Тот, что помоложе.

— Что ты имеешь в виду?

— Какой-то он грустный, подавленный, мрачный: Как будто у него на душе тяжесть.

— Может, он такой же, как я. Не любит вставать среди ночи. Или у него с девушкой размолвка вышла. И если это так, то должен тебе сознаться: личная жизнь констебля полиции Макдональда меня меньше всего интересует. Спокойной ночи.

Надо было внимательней отнестись к замечанию Ханслетта. Ради него самого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Вторник, 10 утра — 10 вечера

Мне, как и всякому человеку, надо высыпаться. Часов десять или даже восемь нормального сна, и я снова стал бы самим собой. Может быть, не излучающим радостный оптимизм — повода для этого не было, но, во всяком случае, свежим, сосредоточенным, способным мыслить быстро и действовать незамедлительно. Как сказал бы дядюшка Артур, на грани здравого смысла, но это лучшее, на что я был способен. Но десяти часов у меня не оказалось. Да и восьми тоже. Ровно через три часа после того, как я провалился в сон, его как рукой сняло. Не мудрено. Попробуй спать, когда у тебя над ухом стучат и орут так, что перепонки лопаются.

— Эй, там, на «Файеркресте»! Эй! — Бум, бум, бум — по борту.— Можно мне подняться на борт? Эй, вы что, спите? Эй!..

Мысленно обругав незваного морского гостя крепкими словами, я опустил нетвердые ноги с кровати и попытался встать. Чуть было не упал. Казалось, что у меня осталась всего одна нога. Шея болела неимоверно. Взгляд в зеркало мгновенно подтвердил, что внешность моя соответствовала внутреннему состоянию. Помятая небритая физиономия, мертвенно-бледная, с большими черными кругами под воспаленными глазами. Я быстро отвел глаза. Видеть такое по утрам было выше моих сил.

Я приоткрыл дверь каюты напротив. Ханслетт спал без задних ног и громко храпел. Я вернулся в свою каюту, надел халат и занялся шарфом. Жуткий тип с луженой глоткой все не унимался. Если не потороплюсь, он разнесет корабль на куски. Я привел прическу в относительный порядок и вышел на палубу.

Там было холодно, мокро и ветрено. Мерзко и серо. Зачем только меня разбудили! Косой дождь лупил по мокрой палубе, вспенивал и без того кипящую белыми бурунами воду за бортом. Ветер натужно гудел в оснастке и гнал по поверхности моря крутые волны, высотой фута в три — достаточно для того, чтобы путешествие на катере среднего размера стало затруднительным и небезопасным.

Впрочем, тому катеру, который пришвартовался к нашему борту, такие волны были нипочем. Он был немного поменьше «Файеркреста», хотя вначале казалось, что это не так, но достаточно большим, чтобы иметь крытую, застекленную рулевую рубку, оборудованную не хуже, чем кабина современного самолета, и расположенный ближе к корме кубрик, на крыше которого без труда поместилась бы футбольная команда. Команда катера состояла из трех человек в черных дождевиках и смешных французских морских бескозырках с черными ленточками сзади. Двое из них набросили швартовые крюки на пиллерсы бортового ограждения «Файеркреста». Полдюжины больших надувных резиновых кранцев предохраняли сверкающий стерильной белизной борт катера от нежелательного контакта с плебейски раскрашенным «Файеркрестом». Мне не нужно было напрягать зрение, чтобы прочесть надпись на бескозырках матросов. Я и так знал, что этот катер обычно покоился на корме «Шангри-ла».

В центре катера, у самого борта, стоял плотный человек, одетый в белый морской китель с блестящими медными пуговицами. Над головой он держал щегольской зонтик для гольфа, при виде которого сам Джозеф позеленел бы от зависти. Он прекратил колотить одетой в белую перчатку рукой по обшивке «Файеркреста» и уставился на меня.

— Ха! — выкрикнул он таким громоподобным басом, какого мне никогда не доводилось слышать.— Так вот и вы, наконец! Не торопитесь, верно? Я промок, промок до нитки! — Несколько мокрых пятен от дождя действительно проглядывали на белом рукаве.— Можно мне подняться на борт? — Он не ждал разрешения, просто перевалил через борт удивительно проворно для человека его возраста и комплекции, и первым проскочил в рулевую рубку «Файеркреста». Это было не слишком вежливо с его стороны, потому что в руках у него был зонт, а я стоял на палубе в одном халате. Войдя вслед за ним, я закрыл за собой дверь.

Это был тип невысокого роста, крепкого телосложения, лет пятидесяти пяти на вид, смуглый, загорелый, с крупными чертами лица, седые волосы подстрижены ёжиком, брови кустистые, нос прямой, тонкие губы сжаты так плотно, будто рот застегнут на молнию. Красивый старикан, если, конечно, вам нравится такой тип лица. Черные, сверлящие глаза осмотрели меня снизу вверх. Если я и произвел на него неотразимое впечатление, то ему удалось героическим усилием скрыть это.

— Простите за задержку,— извинился я.— Не удалось выспаться. Среди ночи к нам явились таможенники, и я долго не мог прийти в себя после этого.— Всегда говори людям правду, если предоставляется возможность сделать это без последствий, как в данном случае, например. Так можно прослыть правдолюбом.

— Таможенники? — Он, видимо, собирался. добавить что-нибудь вроде «чушь» или «глупости», но передумал.— Несносные зануды. Вваливаться среди ночи! Я бы их не пустил. Послал бы куда подальше. Какого дьявола им было надо? — Создавалось впечатление, что у него в прошлом были неприятности с таможней.

— Разыскивают пропавшие химикаты. Их украли где-то в Айршире. Ошиблись адресом.

— Идиоты! — Он выбросил вперед пухлую руку. Свое окончательное мнение о таможенниках он высказал, вопрос был закрыт.— Скурас, сэр Энтони Скурас.

— Петерсен.— От его пожатия я поморщился. Не столько потому, что он так сильно сжал мою руку, сколько из-за огромного количества перстней, врезавшихся в ладонь. Я бы не удивился, узнав, что он и на больших пальцах носит перстни. Я посмотрел на него с интересом.— Сэр Энтони Скурас. Конечно, я о вас много слышал.

— Наверное, ничего хорошего. Журналисты меня не любят, потому что я их презираю. Киприот — судовладелец, который нажил свои миллионы благодаря безжалостному расчету, как они утверждают. Это верно. Вынужденный покинуть Афины по требованию греческого правительства. Правильно. Обзавелся британским гражданством и купил себе рыцарский титул. Святая правда. Занимаюсь благотворительностью и общественной деятельностью. Деньги могут все. Теперь на очереди титул баронета, но ситуация на рынке пока неблагоприятная. Надо подождать снижения цен. Можно воспользоваться вашим передатчиком? Я вижу, у вас он есть.

— О чем вы? — Резкая смена темы разговора Застала меня врасплох, что было неудивительно в моем состоянии.

— О вашем радиопередатчике, старина! Вы что, новости не слушаете? Пентагон отклонил серию важных военных проектов. Цены на стальной прокат стремительно падают. Мне необходимо срочно связаться со своим нью-йоркским брокером!

— Простите. Конечно, это возможно... но ваш собственный передатчик?

— Вышел из строя.— Он еще плотнее сжал губы. Теперь на месте рта возникло что-то вроде поперечной морщины.— Дело срочное, мистер Петерсен.

— Никаких проблем. Вы знаете, как пользоваться этой моделью?

Он улыбнулся тонкой улыбкой, на другую он и не был способен.

Принимая во внимание мощную радиостанцию, которая была у него на борту «Шангри-ла», спрашивать, умеет ли он пользоваться нашей, было все равно, что спросить у пилота трансатлантического реактивного лайнера, может ли он справиться с планером.— Думаю, что управлюсь; мистер Петерсен.

— Позовите меня, когда закончите. Я буду в салоне.— Он позовет меня раньше, чем закончит. Он позовет меня до того, как начнет. Но я не мог сказать ему об этом. Никогда не надо болтать лишнее. Я спустился в салон, чтобы тем временем побриться, но передумал. Времени не хватит. Все должно кончиться быстро.

Так и случилось. Он появился в дверях салона через минуту с унылым лицом.

— Ваша рация не работает, мистер Петерсен.

— С этими старыми аппаратами надо уметь обращаться,— тактично заметил я.— Может быть, я...

— Я сказал, что она не работает. Это значит, что не работает.

— Чертовски странно. Она работала...

— Хотите попробовать?

Я попробовал. Никакого эффекта. Я крутил ручки и щелкал переключателями. Ничего.

— Что-то с питанием, наверное,— предположил я.— Сейчас проверим.

— Не потрудитесь ли снять переднюю панель?

Я с удивлением уставился на него. Выждав немного, сменил выражение на напряженно задумчивое.— Вам известно что-то, о чем я не догадываюсь, сэр Энтони?

— Сами увидите.

Конечно, я увидел и изобразил последовательно удивление, непонимание, досаду и, наконец, праведное возмущение. После этого произнес:

— Вы знали. Откуда вам было это известно?

— Ответ сам напрашивается.

— Ваш передатчик,— медленно сказал я.— Он не просто вышел из строя. У вас был тот же ночной гость.

— И на «Орионе».— Он опять поджал губы.— Большой голубой двухмачтовик, стоит недалеко от моей яхты. Единственное судно в гавани, не считая наших, где есть передатчик. Вернее, был. Разбит. Я только что оттуда.

— Разбит? И у них тоже? Но кто же мог на такое пойти; скажите Бога ради? Не иначе как дело рук сумасшедшего.

— Вот как? Дело рук сумасшедшего? Я в этих вопросах кое-что смыслю. Моя первая жена была...— Он внезапно замолчал, как-то странно потряс головой и затем продолжал, медленно выговаривая слова: — Действия психически больного иррациональны, случайны, бесцельны по сути совершаемых поступков. То, с чем мы столкнулись, абсолютно иррационально, но неслучайно и преследует определенную цель. Все заранее продумано и спланировано. Есть и причина для подобной акции. Сначала я думал, что кто-то хочет лишить меня связи с материком. Но это невозможно. Лишив меня временно возможности общения, никто ничего не приобретет, а я ничего не потеряю.

— Но вы же сами сказали, что на нью-йоркской бирже...

— Пустяки,—-ответил он презрительно.— Никому не хочется расставаться с деньгами, даже если речь идет всего о каких-то нескольких миллионах. Нет, мистер Петерсен. Дело не во мне. Здесь есть некие А и В. Для А жизненно важно поддерживать постоянную связь с материком. Для В не менее важно, чтобы А был лишен этой возможности. Вот и предпринимает меры. Что-то интересное происходит в Торбее. Речь идет о крупной игре. У меня на такие дела нюх. .

Он был совсем не глуп. Впрочем, идиотам редко удавалось пробиться в мультимиллионеры. Я бы сам на его месте не смог лучше оценить обстановку.

— Вы еще не обращались в полицию?

— Сейчас туда направляюсь. Только сначала сделаю пару звонков.— Его глаза вдруг заблестели холодным огнем.— Если, конечно, наш друг не разбил оба телефона-автомата на главной улице.

— Он сделал лучше. Обрезал провода. Где-то на берегу пролива. Где именно, никому не известно.

Он уставился на меня, потом зашагал к выходу, но вдруг остановился и вновь повернулся ко мне. Лицо его ничего не выражало.

— Откуда вам это известно? — Тон соответствовал выражению лица.

— Полицейские сообщили. Они были у нас на борту вместе с таможенниками этой ночью.

— Полиция? Чертовски странно. Что было нужно полиции? — Он замолчал и смерил меня своим холодным взглядом.— Личный вопрос, мистер Петерсен. Я не собираюсь вмешиваться не в свое дело, но чтобы не возникало сомнений, ответьте. Что вам здесь нужно? Только без обид.

— Никаких обид. Мы с другом — морские биологи. Научная экспедиция. Корабль не наш — Министерства сельского хозяйства и рыболовства.— Я улыбнулся.— У нас безупречные анкеты, сэр Энтони.

— Морская биология? Можно сказать, это мое хобби. Любитель, разумеется. Надо бы как-нибудь побеседовать.— Он говорил рассеянно, мысли его были далеко.— Вы можете описать внешность полицейского, мистер Петерсен?

Я сделал это, он утвердительно кивнул.

— Это он, правильно. Странно, очень странно. Надо будет перекинуться с Арчи парой слов об этом.

— Арчи?

— Сержант Макдональд. Я пятый сезон подряд устраиваю стоянку в Торбее во время плавания. Ни юг Франции, ни Эгейское море не могут сравниться со здешними местами. Неплохо узнал кое-кого из местных за это время. Он был один?

— Нет. С ним был молодой констебль. Его сын, как он сказал. Невеселый тип.

— Питер Макдональд. У него есть причины для грусти, мистер Петерсен. Два его брата-близнеца шестнадцати лет погибли несколько месяцев тому назад. Учились в Инвернесской школе. Пропали во время последней снежной бури в Йорнгормсе. Отец покрепче, держит себя в руках. Ужасная трагедия. Я знал их. Славные ребята.

Я промямлил что-то подобающее случаю, но он меня не слушал.

— Мне пора идти, мистер Петерсен. Надо передать это чертовски странное дело в руки Макдональда. Не знаю, правда, чем он сможет помочь. Потом ухожу в небольшой круиз.

Я посмотрел через стекло рубки на свинцовые облака, покрытое белыми бурунами море, хлещущий дождь.

— Подходящий денек вы выбрали.

— Чем хуже погода, тем лучше. Бравада ни при чем. Штиль мне больше по душе, как любому нормальному человеку. Только что установил новые стабилизаторы на верфи в Клайде — мы прибыли сюда всего два дня тому назад. А сегодня как раз подходящая погода, чтобы проверить их в действии.— Он неожиданно улыбнулся и протянул руку.— Простите за вторжение. Отнял у вас уйму времени. Грубоватым показался, наверное. Есть за мной такой грешок. Не хотите вместе со своим коллегой пропустить стаканчик у меня на борту сегодня вечером? В море мы ужинаем рано. Часов в восемь, подойдет? Я пришлю катер.

Это означало, что на ужин нас не приглашают, хотя было бы совсем неплохо отдохнуть от кухни Ханслетта с его неизменными печеными бобами, черт бы их подрал. Тем не менее даже такое приглашение вызвало бы черную зависть в некоторых весьма респектабельных домах Англии. Не секрет, что представители английской аристократии, вплоть до самых голубых кровей, включая королевскую, почитали приглашение провести уик-энд на острове Скураса, неподалеку от берегов Албании, как главное событие светской жизни года. Скурас не стал дожидаться ответа и, видимо, не предполагал его услышать. Я его не осуждал. Много лет прошло с тех пор, как Скурас обнаружил, что человеческая натура неизменна и, следуя законам человеческого поведения, никто никогда не отвергнет его приглашения.

— Собираетесь рассказать мне о разбитом передатчике и спросить, что я намерен предпринять по этому поводу, черт возьми? — В голосе сержанта Макдональда звучала усталость.— Так вот, мистер Петерсен, мне уже все известно. Сэр Энтони Скурас был здесь полчаса тому назад. Сэру Энтони было что сказать. И мистер Кемпбелл, владелец «Ориона», только что ушел. Ему тоже было о чем поговорить.

— Я не из таких, сержант. Не люблю много говорить.— И попытался изобразить неловкую улыбку.— Конечно, кроме тех случаев, когда полиция и таможенники вытаскивают меня из постели среди ночи. Похоже, что наши общие друзья отчалили?

— Сразу же после того, как высадили нас на берег. С таможней вечная морока.— Похоже, что ему, как и мне, не мешало бы выспаться.— Скажу вам честно, мистер Петерсен, просто не знаю, что делать с этими поломанными передатчиками. Кому только понадобилось пойти на такую пакость?

—  Именно это я и хотел у вас узнать.

— Я могу поехать с вами на корабль,— медленно проговорил Макдональд.— Могу прихватить с собой блокнот, все осмотреть подробно и записать, попытаться найти разгадку. Но я не знаю, что искать. Может быть, если бы я понимал в отпечатках пальцев, умел проводить анализ под микроскопом, что-нибудь и обнаружил бы. Но я не умею этого. Я всего лишь полицейский сержант с острова, а не бригада криминалистов. Это работа для следственной группы. Нам придется связываться с Глазго. Хотя сомневаюсь, что они пришлют пару детективов для расследования дела о нескольких разбитых радиолампах.

— Старик Скурас высоко летает.

— Простите?

— Он человек могущественный. У него связи. Если бы Скурас хотел действовать, я уверен, что проблем бы не было. Когда нужда возникнет и настроение появится, он может очень многим кровь попортить, я уверен.

— В залив Торбей никогда не заплывал человек такой доброты и порядочности,— в голосе Макдональда послышались теплые нотки. Суровое смуглое лицо Макдональда могло скрыть все, любое чувство, но на этот раз ему ничего не надо было скрывать.— Может быть, он живет не так, как мы. Может быть, он жесткий, даже жестокий в своем бизнесе. Может быть, его личная жизнь полна темных пятен, как намекают газетчики. Меня это не касается. Но если вы захотите найти в Торбее человека, который хоть слово против  него скажет, то только зря потеряете время, мистер Петерсен.

— Вы меня неправильно поняли, сержант,— мягко сказал я.— Ведь я его совсем не знаю.

— Верно. Зато мы знаем. Видите это? — Он указал через окно участка на большой деревянный дом в шведском стиле, высившийся рядом с пирсом.— Здание нашей новой ратуши. Таун Холл, так его называют. Подарок сэра Энтони. А те шесть маленьких коттеджей на холме? Специально для стариков выстроены. Опять сэр Энтони — все расходы до последнего пенни из его кармана. Кто возит наших школьников на соревнования в Обэн? Тот же сэр Энтони на «Шангри-ла». Участвует во всех благотворительных проектах, а теперь планирует построить верфь, чтобы дать работу молодым людям в Торбее. Здесь с работой не очень хорошо, сами знаете. .

— Что сказать, молодец старина Скурас. Взял вас под свою опеку. Повезло Торбею. Не откажусь, если он мне купит новый передатчик.

— Я буду держать ухо востро, мистер Петерсен. Большего не могу сделать. Если что-нибудь прояснится, тут же дам вам знать.

Поблагодарив его, я ушел. Мне ведь совсем и не хотелось к нему приходить, но было бы очень странно, если бы я не добавил свой голос к жалобному хору пострадавших.

Я был очень рад тому, что отметился.

Дневной прием из Лондона был плохим. Причина была не в том, что по ночам всегда лучше слышно, чем днем из-за помех, а в том, что я не мог воспользоваться внешней телескопической антенной. Тем не менее слова разобрать было можно. Голос дядюшки Артура звучал бодро и отчетливо.

— Ну, Каролина, мы обнаружили наших пропавших друзей,— сказал он.

— Сколько? — осторожно спросил я. Двусмысленные намеки дядюшки Артура далеко не всегда были такими прозрачными, как ему казалось.

— Все двадцать пять.— То есть прежняя команда «Нантвилля» в полном составе.— Двое из них ранены, но серьезная опасность им не грозит, поправятся.— Теперь было ясно, что означала кровь в каютах капитана и старшего механика.

— Где? — спросил я.

Он дал мне координаты. К северу от Уексфорда. «Нантвилль» плыл из Бристоля. Он не мог быть в пути больше нескольких часов, прежде чем попасть в беду.

— Точно такая же процедура, как в предыдущих случаях,— продолжал дядя Артур.— Пару ночей их держали на заброшенной ферме. Еды и питья достаточно. Даже одеяла были, чтобы не замерзнуть. Однажды утром они просыпаются и обнаруживают, . что охрана исчезла.

— Но как удалось задержать ээ... нашего друга? — Я чуть было не ляпнул про «Нантвилль», а дядюшке Артуру это явно не понравилось бы.

— Как обычно. Нельзя им отказать в изобретательности, Каролина. Сначала их люди тайком проникали на корабль еще в порту, потом эта комедия с тонущей рыбацкой шхуной, наконец, полицейская инспекция и случай острого аппендицита на яхте в открытом море. Я думал, что они начнут повторяться. Но на сей раз они придумали нечто новенькое. Наверное, потому, что впервые захватывали корабль в ночное время. Спасательные плотики, на них человек десять, прямо по курсу корабля. Кругом разлита нефть. Такой слабый аварийный фонарь, что и в миле не разглядишь. Так и задумано, наверное. Остальное тебе известно.

— Да, Аннабелл.— Остальное мне известно. После этого все было как обычно. Спасенные жертвы, забыв об элементарной благодарности, вдруг вытаскивают пистолеты, окружают команду, набрасывают им на головы черные мешки, чтобы они не увидели корабль, который придет за ними. Пересаживают их на борт неизвестного корабля, высаживают на берег ночью в безлюдном месте и препровождают до места временного заключения. Иногда приходится идти довольно долго. Заброшенная ферма. Всегда заброшенная ферма. И неизменно в Ирландии. Трижды на севере и теперь уже второй раз на юге. В то же время новая команда отгоняет похищенное судно одному Богу известно в каком направлении, и мир узнает об исчезновении корабля только через два-три дня, когда настоящая команда, после вынужденного отдыха на ферме, вдруг объявляется в каком-нибудь Богом забытом уголке и бросается к ближайшему телефону.

— Бетти и Дороти,—спросил я,— были все еще в укрытии, когда команду переводили на другой корабль?

— Предполагаю. Но не знаю. Детали продолжают выясняться, и доктора, насколько я понимаю, пока никого не пускают к капитану.— Только капитан знал о присутствии на борту Бейкера и Делмонта.— Остался сорок один час, Каролина. Что ты уже сделала?

На минутку я с раздражением подумал, о чем это он говорит, черт возьми. Потом вспомнил. Он дал мне сорок восемь часов. Семь уже прошло.

— Три часа спала.— Ему это может показаться непозволительной роскошью. Его сотрудникам спать не полагалось.— Говорила с береговой полицией и с богатым владельцем яхты, которая стоит рядом с нами. Сегодня вечером нанесем ему официальный визит.

Возникла пауза.

— Что вы собираетесь делать сегодня вечером, Каролина?

— Идем на прием. Нас пригласили. Меня и Харриет. На коктейль.

На этот раз пауза затянулась существенно дольше. Затем он сказал:

— У вас в запасе сорок один час, Каролина.

— Да, Аннабелл.

— Предполагаем, ты понимаешь, что делаешь.

— Присоединяюсь к общему мнению.

— Ты не отказалась от первоначальной идеи? Нет, не это. Ты слишком упряма и... и...

— Глупа?

— Кто этот яхтсмен?

Я сказал ему. Это заняло немало времени отчасти потому, что мне приходилось использовать для имен его идиотский код, а отчасти из-за того, что я подробно пересказал ему все, что сказал мне Скурас и что говорил о Скурасе Макдональд. Когда он снова заговорил, голос его звучал вкрадчиво и настороженно. Раз уж дядюшка Артур меня не видел, я позволил себе цинично улыбнуться. Не всем членам Кабинета Министров удавалось рассчитывать на приглашение отужинать со Скурасом, зато первые заместители — люди, в чьих руках находится настоящая власть,— имели за его столом постоянные места и салфетки с вышитыми инициалами. Заместителей министра дядюшка Артур ненавидел лютой ненавистью.

— Вы должны внимательно следить за каждым своим шагом, Каролина.

— Бетти и Дороти больше не вернутся, Аннабелл. Кто должен платить? Я хочу, чтобы кто-то ответил за это. Ты тоже этого хочешь. Мы все хотим.

Но ведь это невозможно, чтобы человек с таким положением, таким богатством...

— Прости, Аннабелл, я не понимаю.

— Такой человек. Черт возьми, Каролина, я прекрасно его знаю! Мы вместе ужинаем. Друг с другом на ты. Теперешнюю его жену знаю еще лучше. Бывшая актриса. Такой филантроп. Человек, который пятый сезон подряд проводит в этих местах. Неужели такой человек, миллионер, будет тратить свое время на то, чтобы организовывать подобное...

— Скурас? — Я назвал его по коду. В моем голосе звучал недоуменный вопрос, как будто до меня только что дошло, о чем говорит дядюшка Артур.— Я не сказала, что подозреваю его, Аннабелл. У меня нет причин его подозревать.

— Ага! — Нелегко в одном коротком слове выразить одновременно сердечное облегчение, глубокое удовлетворение и сдержанную радость, но дядюшка Артур проделал это без труда.

— Тогда зачем идти? — Случайному слушателю показалось бы, что в голосе дядюшки Артура промелькнула нотка болезненной ревности, и случайный слушатель был бы прав. Дядюшка Артур имел одну слабость — он был большим великосветским снобом.

— Я хочу посмотреть на его разбитый передатчик.

— Зачем?

— Подозрения замучили, скажем так, Аннабелл. Не больше.— Похоже, что дядюшка Артур приобрел обыкновение подолгу молчать сегодня. Наконец он сказал:

— Подозрения? Только подозрения? Но ты говорила сегодня утром, что у тебя есть определенный план?

— Есть кое-что. Я хочу, чтобы вы связались с конторой Пост Офис Сэйвингс Банк в Шотландии. После этого надо просмотреть разделы происшествий в подшивках некоторых шотландских газет. Я предлагаю «Глазго Геральд», «Скоттиш Дейли Экспресс» и, особенно, местный еженедельник «Обэн Таймс».

— Ага! — На этот раз без облегчения, но удовлетворенно.— Это больше похоже на дело, Каролина. Поясни, что тебе нужно и зачем.

Я пояснил, что и зачем мне было нужно. На это ушло куда меньше времени, чем на кодирование. Когда закончил, он сказал:

— Попрошу сотрудников заняться этим незамедлительно. К полуночи у меня будет вся необходимая информация.

— Тогда она мне будет уже ни к чему, Аннабелл. Полночь — это слишком поздно.

— Не требуй невозможного, Каролина.— Он пробурчал себе под нос что-то неразборчивое, затем сказал:— Нажму на все педали, Каролина. В девять часов.

— В четыре часа, Аннабелл.

— Сегодня, в четыре? — В способности изобразить недоумение он обставлял меня в два счета.— Через четыре часа? Ты действительно не понимаешь, что говоришь.

— Вы можете за десять минут занять этим десять человек. А за двадцать минут — все двадцать. Разве есть предел вашим возможностям? Перед вами открыты все двери. Особенно дверь кабинета помощника комиссара. Профессионалы не убивают ради интереса. Они убивают по необходимости, чтобы выиграть время. Им дорог каждый лишний час. А если им дорог этот час, насколько он должен быть дорог нам? Или ты считаешь, что мы имеем дело с любителями, Аннабелл?

— Выходи на связь в четыре,— с тяжелым вздохом сказал он.— Посмотрим, что я смогу для тебя сделать. Твои действия сейчас, Каролина?

— Ложусь в постель,— сказал я.— Хочу соснуть немного.

— Конечно. Время, как ты говоришь, дорого. Ты ведь не собираешься его терять, Каролина? — Он отключился. В его голосе звучала горечь. Это и понятно. Но, тем не менее, если не учитывать бессонницу, следующей ночью он мог рассчитывать на полную норму времени для сна. Мне же не приходилось на это надеяться. Никакого предчувствия или предвиденья у меня не было. Было только подозрение. Немалое подозрение, размером не меньше Эмпайр Стейт Билдинг. И касалось оно «Шангри-ла».

Я услышал только самый конец трели будильника, прозвучавшей без десяти четыре. Самочувствие стало еще хуже, чем когда мы легли после жалкого обеда из солонины с картофельными хлопьями. Будь старый Скурас приличным человеком, он бы позвал нас к ужину. Я не просто старился, я старел. Слишком долго гнул спину на дядюшку Артура. Платили хорошо, но расписание и условия работы — готов поклясться, что дядюшка Артур не видел миски с солониной со времен второй мировой войны — были ужасающими. Кроме того, постоянная тревога, в основном за собственную жизнь, сильно выматывает человека.

Ханслетт вышел из своей каюты одновременно со мной. Он выглядел ничуть не моложе меня. Если уж им приходится полагаться на пару таких старых калош, как мы, подумал я мрачно, подрастающее поколение представляет совсем удручающую картину.

Проходя через салон, я подумал о тех типах, которые красочно расписывают Западные Острова, и в частности залив Торбей, как истинный рай для любителей морских прогулок, которому нет равных в Европе. Совершенно ясно, что они здесь ни разу не были. Флит-сдрит была их домом, и из дома они никогда носа не показывали, да и не хотели этого делать. Невежественная компания писак для рекламных туристических агентств, которым Кингс Кросс кажется северной границей цивилизации. Может, не так уж они и глупы, если предпочитают севернее Кингс Кросс не забираться.

Было четыре часа дня, но осенью в это время уже скорее ночь, чем день. Солнце еще не зашло, хотя ждать оставалось недолго. Но это ничего не меняло, так как шансов пробиться через густые темные облака, несущиеся на восток к темной полосе горизонта за Торбеем, у солнечных лучей не было никаких. Косой порывистый дождь, сыплющий над заливом, уменьшал и без того скудную видимость до каких-нибудь четырехсот ярдов, не более. Поселка, расположившегося в полумиле на берегу, у подножия крутых, поросших соснами холмов, как бы не существовало. На северо-западе показались огни корабля, огибающего мыс. Должно быть, Скурас возвращался после испытания новых стабилизаторов. Главный кок колдует сейчас на камбузе «Шангри-ла» над каким-нибудь диковинным блюдом, которое нам так и не придется отведать. Я попытался прогнать мысль о еде, но она упорно не уходила. Тогда загнал ее как можно дальше и пошел вслед за Ханслеттом в моторный отсек.

Ханслетт нацепил вторые, наушники и пристроился прямо на полу рядом со мной, положив на колено блокнот. Он, помимо всего остального, владел стенографией. Я надеялся, что дядюшка Артур сообщит нам нечто важное и присутствие Ханслетта понадобится. Так и случилось.

— Поздравляю, Каролина,— дядюшка Артур сразу перешел к делу.— Ты действительно на правильном пути.— Если и можно придать невыразительному монотонному голосу теплые нотки, то дядюшке Артуру это удалось. Он был настроен явно дружелюбно. Возможно, приемник барахлил, но сердитого окрика я пока не услышал.— Мы просмотрели банковские книги Пост Офис Сэйвингс,— продолжал он. После перечисления номеров счетов, дат вкладов и их размеров, которые меня совсем не интересовали, сказал: — Последние вклады были сделаны 27 декабря. Как всегда, десять фунтов в каждом случае. На настоящий момент на этих счетах по 78 148 фунтов и 6 шиллингов. Одна и та же сумма. Счета не закрыты.

Он выдержал паузу, чтобы дать мне возможность его поздравить, и затем продолжал:

— Это еще пустяки, Каролина, слушай дальше. Ты интересовалась таинственными происшествиями, смертями и исчезновениями на западных берегах Инвернессшира или Аргайлла и. всем, что происходило с людьми в этих районах. Мы вышли на жилу, Каролина, мы действительно наткнулись на жилу! Боже мой, почему же мы раньше об этом не подумали! Готовы записывать?

— Харриет готова.

— Тогда поехали. Похоже, что для навигации у западных берегов Шотландии выдался самый несчастливый сезон за долгие годы. Но сначала один прошлогодний случай. Яхта «Пинто», надежный морской корабль сорока пяти футов длиной, с мотором, вышла из Кайл оф Лохалш в 8 вечера 4 сентября и взяла курс на Обэн. Туда она не пришла. Никаких следов не найдено.

— Как было с погодой в то время, Аннабелл?

— Я предполагала, что ты меня спросишь об этом, Каролина.— Сочетание скромности и самодовольства у дядюшки Артура порой здорово раздражает.— Я связывалась с метеорологами. Волнение — один балл, переменная облачность. Иными словами, полный' штиль и ясное небо. Теперь переходим к этому году. 6 апреля, затем 26 апреля. «Вечерняя звезда» и «Джинни Роуз». Две рыболовецкие шхуны с восточного побережья. Одна из Бакки, другая из Франзербурга.

— Но обе находились в западных водах?

— Не надо вырывать у меня кусок изо рта,— взмолился дядюшка Артур.— Обе шхуны направлялись в Обэн. «Вечернюю звезду», которая шла первой, нашли на скалах недалеко от Айлэя. «Джинни Роуз» исчезла без следа. Ни одного члена команды не удалось обнаружить. Затем опять происшествие, 17 мая. На этот раз — известная гоночная яхта «Кап Гри Не», английского происхождения и приписки, несмотря на французское название. Очень опытные шкипер, штурман и экипаж. Все они неоднократно участвовали, и не без успеха, в морских регатах. Класс высокий. Вышли из Лондондерри, взяв курс на север Шотландии, в прекрасную погоду. Исчезли. Яхту или то, что от нее осталось, обнаружили только месяц спустя выброшенной на берег острова Скай.

— А команда?

— Зачем спрашивать? Так и не обнаружена. Наконец, последний случай, несколько недель назад — 8 августа. Муж, жена и двое детей-подростков. Сын и дочь. Морской катер, типа спасательного, «Кингфишер». По отзывам, владелец — очень опытный моряк, ходит в море не первый год. Но никогда не пробовал плавать ночью, поэтому выбрал спокойный вечер для ночной прогулки. Исчезли. И катер, и люди.

— Откуда они отправились?

— Из Торбея.

Это слово не выходило у него из головы весь день. У меня тоже. Я сказал:

— Ты до сих пор считаешь, что «Нантвилль» уплыл ко всем чертям в Исландию или прячется в пустынных фьордах северной Норвегии?

— У меня и мысли такой никогда не было.— Стрелка барометра настроения дядюшки Артура неожиданно перескочила с «тепло» на «нормально», что означало нечто среднее между «холодно» и «морозно».— Даты происшествий тебе что-нибудь говорят?

— Да, Аннабелл, говорят, конечно.— Рыбацкая шхуна «Вечерняя звезда» из Бакки была найдена на берегу Айлэя через три дня после того, как у южных берегов Ирландии пропал теплоход «Холмвуд». «Джинни Роуз» исчезла ровно через три дня после того, как в Кэйнт Джордж Чэннел таинственно пропало судно «Антара». Участница морской регаты яхта «Кап 1ри Не», бесславно закончившая свою карьеру на складах острова Скай, исчезла в один день с теплоходом «Хедли Пайониер», который находился в этот момент где-то недалеко от Северной Ирландии. Бывший спасательный катер «Кингфишер», пропавший без вести, вышел из гавани Торбея через два дня после того, как «Харрикейн Спрей» покинул порт Клайда, чтобы, в свою очередь, больше не вернуться. Совпадение — великая вещь, а тех, кто в этом сомневается, я отношу к особому типу интеллектуальных гигантов, вроде одного южноафриканского президента, жившего в двадцатом веке. Он свято верил, что Земля плоская и надо быть очень осторожным, чтобы случайно не сорваться с края, а то будет трудно поручиться за последствия. Но это просто смешно. Шансы на случайные совпадения дат были и так смехотворно ничтожны, в то же время таинственное исчезновение всех до одного членов экипажа четырех небольших судов, потерпевших аварию на такой ограниченной территории, загоняло последний гвоздь в крышку гроба версии о случайных совпадениях. Именно это я и сказал дядюшке Артуру.

— Не будем терять время на очевидные вещи, Каролина,— дядюшка Артур был подчеркнуто холоден, что было несправедливо с его стороны, потому что эта идея возникла у него в голове ровно четыре часа назад, после того, как я ее высказал.— Главное в том, что теперь делать? От Айлэя до Ская расстояние не маленькое. Как нам быть?

— Сможете ли вы обеспечить содействие телевидения и радио?

Возникла пауза.

— Что ты такое надумала, Каролина? — Голос дядюшки Артура был суров и строг.

— Небольшое объявление во время вечерних новостей.

— Ну-ну.— Опять продолжительная пауза.— Во время войны это происходило каждый день, конечно. С тех пор, кажется, всего раз или два. Заставить их невозможно, разумеется. Слишком они упрямы — что Би-Би-Си, что Ай-Ти-Эй.— Его тон не оставлял сомнений по поводу того, что он думает об этих твердолобых реакционерах, которые не терпят вмешательства в свои дела. Странная реакция человека, который сам подходил под это определение.— Если убедить их, что это совершенно не связано с политикой и затрагивает национальные интересы, то шанс есть. Что ты хочешь?

— Объявление о том, что получен сигнал бедствия с тонущей яхты, где-то к югу от острова Скай. Сигналы прекратились, можно ожидать самого худшего. С рассветом береговая спасательная авиация начинает поиски. Все.

— Смогу устроить. Что имеешь в виду, Каролина?

— Я хочу осмотреть окрестности. Мне нужен основательный предлог, чтобы это ни у кого не вызвало удивления.

— Ты собираешься использовать для поисков «Файеркрест»?

— У нас с Харриет есть свои недостатки, Аннабелл, но мы пока не рехнулись. Я бы не решилась выйти на этой посудине в море в плохую погоду. Сила ветра — 7 баллов. Да и поиски на корабле займут уйму времени в таких условиях. Я вот о чем подумала. На восточной оконечности острова Торбей, милях в пяти от поселка, есть одинокая песчаная бухточка, полукруглой формы, надежно прикрытая с берега высокими скалами и лесом. Пришлите, пожалуйста, туда на рассвете большой вертолет.

— На этот раз ты меня принимаешь за чокнутого, Каролина,— холодно заметил дядюшка Артур. По-видимому, рана, оставленная моим презрительным отношением к ходовым качествам его любимого «Файеркреста», еще не зажила.— Ты думаешь, что достаточно мне щелкнуть пальцами и — пожалуйте! — вертолет прибудет к восходу?

— Остается еще четырнадцать часов, Аннабелл. Сегодня в пять утра ты была готова щелкнуть пальцами и прислать сюда вертолет к полудню. Через семь часов. Ровно вполовину меньше. Но повод был очень важный — срочно переправить меня в Лондон, чтобы успеть вдоволь отвести на мне душу, прежде чем уволить.

— Свяжись со мной в полночь, Каролина. Хочу надеяться, что ты отдаешь отчет в своих действиях.

Я ответил: «Так точно, сэр»,— и отключился. Я не имел в виду «Так точно, сэр, я знаю, что делаю», я имел в виду: «Так точно, сэр, я сам на это надеюсь».

Если ковер в салоне «Шангри-ла» стоил хотя бы на пенни меньше пяти тысяч фунтов; значит старик Скурас купил его на барахолке. Размером двадцать на тридцать футов, он переливался сочными цветами, от бронзового до золотого, но золотого оттенка было больше. Он стелился по полу словно пшеничное поле — это впечатление усиливалось благодаря его пушистой фактуре, которая сильно затрудняла передвижение. Через этот чертов ковер приходилось просто продираться. Мне никогда не доводилось видеть предметы большей роскоши, если не принимать во внимание шторы, которые прикрывали большую часть стен салона. По сравнению с ними ковер выглядел дешевкой. Тяжелые занавеси, персидской или афганской работы, спускались вертикальными складками с потолка до пола, переливаясь таинственной игрой вплетенных в ткань блестящих шелковых нитей при каждом покачивании «Шангри-ла». В редких просветах между шторами можно было заметить, что стены салона отделаны полированным деревом ценных, тропических пород. Тем же деревом отделан бар, занимающий целиком одну из стен салона. Диваны, кресла и даже высокие табуреты у стойки бара обиты шикарной темно-зеленой кожей с золотой тесьмой по краям. Это тоже стоило целое состояние. Даже если продать по оптовой цене стоящие тут и там на ковре кованые медные столики, можно было бы год кормить семью из пяти человек в ресторане «Савой Грилл».

На стене слева висели две картины Сезанна. Справа — два Ренуара. С картинами переборщили. В этой комнате им нечего было делать. Их место — в картинной галерее. Здесь они не смотрелись.

Как и мы с Ханслеттом. И не только потому, что наши спортивные пиджаки и шейные платочки резко дисгармонировали с окружающей обстановкой и особенно с бабочками и смокингами хозяина и остальных гостей. Дело в том, что темой своих разговоров они как будто пытались поставить меня с Ханслеттом на место. На незавидное место простолюдинов, мелких служащих. Все эти разговоры о курсах акций, слиянии компаний, доходах, процентах и миллионах долларов производят удручающее впечатление на представителей низших классов. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: разговор этот они завели совсем не ради нас. Для парней в смокингах и с бабочками ставки и проценты составляли самую суть жизни и, естественно, были главной темой беседы. Впрочем, чувство неловкости испытывали не мы одни. Таких было, по крайней мере, еще двое: лысый, с козлиной бороденкой владелец коммерческого банка Генри Бискарт и крупный, грубоватый шотландец, адвокат по имени Маккаллэм. Им было ничуть не лучше нас, но они и не пытались это скрывать.

Если заснять все происходящее в салоне на кинопленку без звука, то ничего необычного не удалось бы заметить. Все выглядело очень пристойно и солидно. Глубокие кресла располагали к полному расслаблению. Дрова мирно потрескивали в большом камине. Улыбающийся Скурас представлялся мудрым и добрым хозяином жизни. Бокалы не пустели. Кто-то нажимал невидимую кнопку звонка, и появлялся одетый в белый смокинг слуга, наполнял бокалы и бесшумно удалялся снова. Все так цивильно, так богато, так спокойно и мило. Пока не включишь звук, конечно. Вот тут-то и возникает желание оказаться где-нибудь еще.

Скурасу наполнили бокал в четвертый раз за последние сорок пять минут. Он поднял его и улыбнулся своей жене, которая сидела в кресле у камина.

— За тебя, дорогая. За твое терпение. За то, что ты нас всех терпишь. Это путешествие тебе нелегко дается, совсем нелегко. Твое здоровье!

Я взглянул на Шарлотту Скурас. Все посмотрели на Шарлотту Скурас. В этом не было ничего необычного — миллионы людей, затаив дыхание, смотрели на Шарлотту Скурас в ту пору, когда она была одной из самых знаменитых киноактрис Европы. Даже в те времена она уже не была ни очень молода, ни слишком красива. Ей это было не нужно, потому что она была великой актрисой, а не смазливой бездарной кинозвездой. Сейчас она стала еще старше, некрасивее, да и фигура начала расплываться. Но мужчины все еще смотрели на нее. Ей было ближе к сорока, но мужчины еще долго будут не спускать с нее глаз. Такое у нее лицо. Усталое лицо женщины, которая многое испытала, которая жила, радовалась, думала, чувствовала и страдала. Темные карие глаза, в которых светилась тысячелетняя мудрость. Каждая черточка, каждая морщинка — а в них недостатка не было — несла в себе больше смысла, чем целый батальон размалеванных смазливых мордашек современных красоток, которые каждую неделю пялятся на вас с обложек журналов своими пустыми глазами. Приведите всех в одну комнату с Шарлоттой Скурас — их никто и не заметит. Растиражированные на крышках конфетных коробок копии не идут ни в какое сравнение с написанным на холсте оригиналом.

— Ты очень мил, Энтони.— Шарлотта Скурас говорила медленно, низким голосом, с легким иностранным акцентом. Усталая, натянутая улыбка как нельзя более гармонировала с темными кругами под глазами.— Но меня ничто не тяготит. Правда. Ты же знаешь.

— Несмотря на такую уйму гостей? — Скурас расползся в широкой улыбке.— Заседание кабинета директоров компании Скураса на Западных Островах вместо твоего любимого аристократического общества на Ривьере? Да взять, к примеру, Доллмана.— Он кивнул в сторону человека, сидящего рядом с ним. Высокий, худой, в очках с редеющей темной шевелюрой, он производил впечатление человека, который забыл побриться, хотя на самом деле это было не так. Джон Доллман — директор-распорядитель судоходной компании «Скурас Шиппинг Лайнз».

— Что скажешь, Джон? Ты сойдешь за юного виконта Хорли? Того, у которого в голове опилки, а в банке пятнадцать миллионов?

— Боюсь, что с трудом, сэр Энтони.— Доллман был человеком дела, как и сам Скурас. Другие проблемы его просто не интересовали.— С большим трудом. Мозгов у меня существенно больше, а денег куда меньше. Кроме того, я не претендую на роль остроумного собеседника.

— Юный Хорли был настоящей душой компании, правда? Особенно в мое отсутствие,— задумчиво добавил Скурас. Он посмотрел в мою сторону.— Вы знаете его, мистер Петерсен?

— Слышал о нем. Я в таких кругах не вращаюсь, сэр Энтони.

— Хм.— Скурас вопросительно посмотрел на двоих, сидящих рядом со мной. Один из них, с не англо-саксонским имечком Германн Лаворски, вечно подмигивающий весельчак, крупный, с громоподобным смехом и неиссякаемым набором сальных анекдотов, был, как мне сказали, бухгалтером и личным финансовым советником Скураса. Мне никогда не доводилось видеть человека, настолько не похожего на бухгалтера или финансового гения. Вероятно, это свидетельствовало о том, что он — лучший в своем деле. Второй, средних лет, лысоватый, с непроницаемым лицом, большими висячими усами а ля «шериф Уайлд Билл Хикок» и головой, как будто специально вылепленной для котелка, был лорд Чарнли, который, несмотря ,на титул, предпочитал работать брокером в Сити, чтобы свести концы с концами.

— А этих двух друзей к какой категории ты бы отнесла, Шарлотта? — с неизменной широкой улыбкой обратился Скурас к жене.

— Боюсь, я не понимаю тебя.— Шарлотта Скурас смотрела на мужа серьезно, без улыбки.

— Перестань, перестань. Все ты прекрасно понимаешь. Я говорю о том, какую неподходящую для такой молодой и красивой женщины компанию я пригласил.— Он посмотрел на Ханслетта.— Ведь она молода и красива, вы с этим согласны, мистер Ханслетт?

— Ну, видите ли...— Ханслетт откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы. Типичная поза простого человека, пытающегося вникнуть в суть вещей.— Что есть молодость, сэр Энтони? Я не знаю.— Он улыбнулся Шарлотте Скурас.— Миссис Скурас никогда не состарится. А о том, что касается привлекательности, считаю вопрос излишним. Для десяти миллионов людей в Европе, включая меня самого, миссис Скурас была самой привлекательной актрисой своего времени.

— Была? Была, мистер Ханслетт? — Скурас наклонился вперед в кресле, улыбка медленно сползала с его лица.— А теперь, мистер Ханслетт?

— Теперь я убедился, что продюсеры миссис Скурас выбирали самых плохих операторов в Европе.— Мрачное, смуглое лицо Ханслетта было бесстрастным.

Он улыбнулся Шарлотте Скурас.

— Надеюсь, вы простите мне вольность.

Будь у меня в руках ритуальный меч и соответствующие права, я бы тут же посвятил Ханслетта в рыцари. Врезав предварительно Скурасу, конечно.

— Время рыцарей еще не прошло,— как бы читая мои мысли, улыбнулся Скурас. Я заметил, как Макаллэм и Бискарт, бородатый банкир, заерзали в своих креслах. Чертовски неловкая ситуация. Скурас продолжал:— Я просто хотел сказать, дорогая, что Чарнли и Лаворски не могут заменить блистательную компанию молодых людей, вроде Велшблада, юного американского нефтепромышленника, или Доменико, этого испанского графа с тягой к занятиям астрономией. Того самого, который так любил водить тебя на корму по ночам, чтобы полюбоваться звездами в Эгейском море.— Он опять посмотрел на Чарнли и Лаворски.— Простите, джентльмены, но вы совсем не подходите для этого.

— Не знаю, стоит ли мне обижаться,— Лаворски был доволен.— У нас с Чарнли есть свои преимущества. Хм... Что-то давненько я не видел нашего юного Доменико.— Из Лаворски получился бы потрясающий конферансье, готовый произнести нужную реплику в нужное время.

— Вы еще долго его не увидите,— мрачно сказал Скурас.— По крайней мере, ни на моей яхте, ни в моем доме.— Пауза.— Нигде рядом с моими владениями. Я обещал ему поинтересоваться цветом его благородной кастильской крови, как только он еще раз попадется мне на глаза.— Скурас неожиданно рассмеялся.— Простите, что вообще упомянул имя этого ничтожества. Мистер Ханслетт, мистер Петерсен, у вас бокалы пустые.

— Вы были очень добры, сэр Энтони. Мы прекрасно провели время.— Старый, глупый болван Калверт. Слишком тупой, чтобы понять, что на самом деле происходит.— Но мы бы хотели вернуться на корабль. Сегодня ночью сильный ветер, и мы с Ханслеттом хотели завести «Файеркрест» под прикрытие острова Гарви.— Я поднялся и подошел к окну, отодвинув шикарную штору в сторону. По весу она напоминала театральный занавес. Не мудрено, что при такой нагрузке ему потребовались стабилизаторы.— Именно поэтому мы не выключали света в каютах и на палубе.

Чтобы можно было издали заметить, не сносит ли корабль. Нас уже оттащило в сторону немного сегодня вечером. Нам надо идти.

— Так рано? Так рано? — В его голосе звучало неподдельное огорчение.— Но, естественно, если вы беспокоитесь...— Он нажал кнопку рядом с кнопкой вызова слуги, и дверь салона открылась. Вошел человек с обветренным лицом и двумя золотыми полосками на рукаве. Капитан «Шангри-ла» Блэк. Он был вместе со Скурасом во время нашей ознакомительной экскурсии по «Шангри-ла». Мы осмотрели, помимо всего прочего, разбитый передатчик — их рация действительно не работала.

— Капитан Блэк. Велите приготовить катер, пожалуйста. Мистер Ханслетт и мистер Петерсен торопятся поскорее вернуться на «Файеркрест».

— Слушаюсь, сэр. Боюсь только, что быстро не получится, сэр Энтони.

— В чем дело? — старый Скурас умел придавать голосу свирепость, не меняя выражения лица.

— Опять старая история,— извиняющимся тоном сказал капитан Блэк.

— Чертов карбюратор,— выругался Скурас.— Вы были правы, капитан Блэк. Вы были правы. Последний раз покупаю катер с бензиновым двигателем. Когда все будет в порядке, сообщите. И прикажите кому-нибудь из матросов следить за «Файеркрестом». Не двигается ли он? Мистер Петерсен опасается, что его сносит.

— Не беспокойтесь, сэр.— Я не понял, обращается Блэк к Скурасу или ко мне.— Все будет в порядке.

Капитан вышел. Скурас некоторое время потратил на то, чтобы расписать преимущества дизельных двигателей перед бензиновыми, после чего заставил Ханслетта и меня приналечь на виски, невзирая на мои протесты. Дело было не в том, что я вообще не люблю этот напиток или не пью тот сорт, который предлагал Скурас. Просто я полагал, что виски — не самый лучший способ подготовки к тому, что меня ожидало этой ночью. Около девяти часов вечера Скурас нажал на кнопку, расположенную в ручке его кресла. Дверцы шкафа автоматически раскрылись, и появился 23-дюймовый экран телевизора.

Дядюшка Артур меня не подвел. Обозреватель новостей поведал драматическую историю о сигналах «SOS» с яхты «Морей Роуз», потерявшей управление и терпящей бедствие где-то южнее острова Скай. Было обещано начать с рассветом интенсивные поиски с моря и с воздуха.

Скурас выключил телевизор.

— В море полно кретинов, которым самое место плавать в пруду. Какая последняя сводка погоды? Кто-нибудь знает?

— Со стороны Гебридов получено штормовое предупреждение. Сила ветра — восемь баллов,— спокойно произнесла Шарлотта Скурас.— Дует зюйд-вест, как они передали.

— С каких пор ты начала слушать прогноз погоды? — спросил Скурас.— Ты же вообще не слушаешь радио. Хотя, конечно, дорогая, я забыл. Тебе нечем себя занять, верно? Значит, зюйд-вест, восемь баллов? А яхта идет прямо из Кайл оф Лохалш, как они сказали. То есть в самое пекло. Они просто спятили. Ведь у них был передатчик, они дали о себе знать. Выходит, они не просто сумасшедшие, а полные идиоты. Слышали прогноз и все равно вышли в море. Настоящие кретины. Куда от них деться, они повсюду!

— Некоторые из этих кретинов сейчас тонут или уже утонули,— сказала Шарлотта Скурас. Круги под глазами потемнели еще больше, но глаза сверкали огнем.

Секунд пять, с каменным выражением лица, Скурас смотрел на нее. Установилась такая мертвая тишина, что я боялся пошевелиться. Вдруг он рассмеялся и повернулся ко мне:

— Женщина всегда женщина, а, мистер Петерсен? Материнское чувство, даже если у самой нет детей. Скажите, Петерсен, вы женаты?

Я улыбался, лихорадочно выбирая: плеснуть ему бокал с виски в лицо или просто садануть чем-нибудь тяжелым. Но потом решил с этим подождать. Помимо того, что это усложнило бы ситуацию в целом, мне не улыбалось добираться до «Файеркреста» вплавь. Поэтому я натужно улыбался, машинально нащупывая под пиджаком нож, потом сказал:

— Боюсь, что нет, сэр Энтони.

— Боитесь, что нет? Боитесь? — Он рассмеялся тем сердечным, дружелюбным смехом, который я на дух не выношу, и продолжал доверительно: — Вы не настолько молоды, чтобы говорить такие наивные вещи. Верно, мистер Петерсен?

— Мне тридцать восемь, и я ни разу не был женат,— бодро ответил я.— Обычная история, сэр Энтони. Те, кого я желал, не желали меня, и наоборот.— Это было не совсем верно. Тип, сидящий за рулем «Бентли» с бутылкой виски в брюхе, по оценке врачей, положил конец моей семейной жизни через два месяца после свадьбы. В знак об этом событии у меня остались шрамы на левой стороне лица. Именно после этого дядюшка Артур перевел меня из морской спасательной службы на новое место. Теперь, узнав, где я работаю, ни одна здравомыслящая девушка не решилась бы связать со мною жизнь. Хуже всего было то, что я не мог ее об этом предупредить. Даже шрамы не помогали.

— По-моему, вы не дурак,— улыбнулся Скурас.— Надеюсь, вы на меня не обижаетесь.— Богатый, довольный Скурас, оказывается, щепетилен. Узкая полоска губ изобразила нечто вроде ностальгической улыбки, как мне показалось. Дальнейшая фраза подтвердила правильность догадки.— Конечно, я шучу. Это совсем не плохо. Мужчина должен быть свободным, Шарлотта?

— Да? — В напряженном взгляде карих глаз мелькнуло беспокойство.

— У нас в спальне есть одна вещица. Не могла бы ты...

— Не проще ли попросить слугу...

— Это моя личная просьба, дорогая. Кроме того, как отметил мистер Ханслетт, по крайней мере внешне, ты куда моложе меня.— Он улыбнулся Ханслетту в знак того, что не обиделся на него, и продолжал: — Фотография. У меня на тумбочке.

— Что? — Она внезапно выпрямилась, вцепившись руками в ручки кресла, будто порываясь подняться. Как будто что-то переключилось внутри Скураса. Смеющиеся глаза вдруг застыли. Взгляд стал зловеще ледяным. Это продолжалось какое-то мгновенье, но Шарлотта среагировала быстрее, чем я ожидал. Она откинулась на спинку кресла, машинально и быстро провела руками по плечам, поправляя короткие рукава платья, прикрывавшие ее загорелые руки до локтей. Быстро, но не настолько, чтобы, я не успел кое-что заметить. На какую-то долю секунды рукава задрались вверх, обнажив руки до самого плеча. Чуть ниже плеча, дюйма на четыре, на каждой руке горели багровые браслеты синяков. Они охватывал руки сплошным кольцом. Таких синяков не бывает ударов или от захвата пальцами. Такие следы оставляет веревка.

Скурас опять улыбался, собираясь нажать кнопку вызова слуги. Шарлотта Скурас молча поднялась и быстро вышла из салона. У меня мелькнула мысль: а не придумал ли я эту страшную картину? Но я прекрасно понимал, что это не было плодом воображения. Мне платили за то, чтобы не воображал лишнего.

Она быстро вернулась, неся в руках фотографию, размером шесть на восемь дюймов. Вручив ее Скурасу, молча уселась на свое место. На этот раз она была предусмотрительно осторожна с рукавами платья.

— Моя жена, джентльмены,— произнес Скурас. Он встал с кресла и передал по рукам фотографию темноглазой и темноволосой улыбающейся женщины с широкими скулами, выдающими славянское происхождение.— Моя первая жена, Анна. Мы были женаты тридцать лет. Супружеская жизнь совсем не так уж плоха, джентльмены.

Будь у меня хоть грамм человеческой порядочности, я бы должен был повалить его на пол и пинать ногами. Чтобы человек открыто заявлял в компании, что он держит на тумбочке у кровати фотографию прежней жены, а потом подвергал новую жену окончательному унижению, приказав принести эту фотографию гостям, было просто непостижимо. Одно только это, не говоря о страшных следах веревки на руках несчастной женщины, говорило о том, что расстрела он недостоин. Но я не мог решиться. Я ничего не мог сделать. В его глазах, как и в голосе, угадывалась неподдельная скорбная искренность. Если он играл, то я такой великолепной игры никогда не видел. Слезинка, скатившаяся из уголка правого глаза, могла принести ему Оскара в любом году с момента изобретения кинематографа. Но если это не было игрой, то перед нами был грустный одинокий человек, уже не молодой, вдруг забывший обо всем на свете, смотрящий безутешно на ту единственную, которую любил, любит и будет всегда любить больше жизни, но которую уже не вернешь. Так и было в действительности.

Если бы можно было забыть о еще одной женщине застывшей, гордой, оскорбленной Шарлотте Скурас, невидящими глазами смотрящей на огонь в камине, у меня бы ком к горлу подкатил от умиления. Но мне было не сложно сдержать свои эмоции. Одному из присутствующих, правда, это не удалось. И возобладало над ним отнюдь не чувство сострадания к Скурасу. Маккаллэм, местный адвокат, побелев от возмущения, поднялся, промямлил что-то срывающимся голосом о плохом самочувствии, пожелал всем спокойной ночи и удалился. Бородатый банкир быстро последовал за ним. Скурас не обратил внимания на их уход. Он неуклюже опустился в кресло, глядя перед собой тем же невидящим взором, что и его жена. Как и она, он пытался увидеть что-то свое в языках пламени. Фотография лежала лицом вниз у него на коленях. Он так и не поднял глаз, когда вошел капитан Блэк и доложил, что катер готов доставить нас обратно на «Файеркрест».

После того, как очутились на борту своего корабля, мы подождали, пока катер удалится на достаточное расстояние, прикрыли дверь салона и приподняли лежащий на полу ковер. Я аккуратно поднял лист газеты, прикрывавший насыпанную тонким слоем на другой лист муку. На ней виднелись четыре отпечатка ног. Мы осмотрели обе каюты, моторный отсек, лабораторию. Все тщательно закрепленные перед отходом на дверях шелковые ниточки были порваны.

Какие-то люди, как минимум двое, если судить по следам в салоне, облазили «Файеркрест» снизу доверху. У них было не меньше часа чистого времени на это. Поэтому и мы с Ханслеттом потратили битый час, чтобы выяснить, что им было нужно. Нам не удалось найти ответ на этот вопрос.

— Ну,— сказал я,— по крайней мере теперь понятно, почему им так хотелось пригласить нас на борт «Шангри-ла».

— Чтобы развязать себе руки? Поэтому и катер был не готов — он находился здесь.

— А что же еще?

— Есть что-то еще. Пока не могу догадаться, но что-то здесь есть.

— Утром поставь меня в известность. Когда будешь говорить с дядюшкой Артуром в полночь, попроси его раскопать все, что возможно, об этих типах на «Шангри-ла» и о том докторе, который лечил покойную леди Скурас. Мне многое хотелось бы знать об этой леди Скурас.— Я пояснил, что именно меня интересовало.— А пока давай перебазируемся к острову Гарви. Мне вставать в три тридцать, а ты можешь дрыхнуть сколько влезет.

Надо было мне внимательней отнестись к словам Ханслетта. Опять я к нему не прислушался. И опять это было нужно сделать ради него. Но мне в то время трудно было предвидеть, сколько может продлиться сон Ханслетта.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Среда, 5 часов утра — вечерние сумерки

В этих местах говорят: «Темно, как под плащом дьявола». Небо было черным, лес — черным, а ледяная стена дождя сводила на нет последние попытки что- либо разобрать перед собой. Единственный способ обнаружить дерево — стукнуться об него. Единственный способ обнаружить яму — в нее свалиться. Ханслетт, разбудив меня в половине четвертого утра, напоил горячим чаем и рассказал, как прошла ночная беседа с дядюшкой Артуром, пока я спал. Ему показалось, что дядюшка Артур, хотя и обеспечил вертолет, не питает энтузиазма по поводу моей затеи и считает ее пустой тратой времени. Нечасто я бывал целиком согласен с дядюшкой Артуром, но это был как раз такой редкий случай.

Мне начало казаться, что я вообще не смогу найти этот чертов вертолет. Я бы никогда не поверил, что так легко заблудиться, пытаясь пройти какие-то пять миль по ночному лесу. Мне не приходилось преодолевать бурные горные реки, взбираться по отвесным скалам или спускаться с обрывов. Ничего подобного. Остров Торбей представлял собой слегка холмистую, покрытую лесом, поверхность суши, пересечь которую от одного берега до другого во время воскресной послеобеденной прогулки не представляло никакого труда для подтянутого восьмидесятилетнего бодрячка. Мне было далеко до восьмидесяти, но ощущал я себя старше. Впрочем, дело происходило и не в воскресный день.

Неприятности начались с того момента, как я высадился на берегу Торбея со стороны острова Гарви. С того момента, как я попытался высадиться на берег. В ботинках на резине перетаскивать мокрую надувную лодку через скользкие валуны шести футов в диаметре, поросшие водорослями на протяжении долгих двадцати ярдов до берега, занятие костедробильное даже средь бела дня. Когда же кругом тьма кромешная— это совсем недурной способ надежно и быстро свести счеты с жизнью. Упав в третий раз, я разбил фонарь. Еще несколько чувствительных падений — и пришла очередь ручного компаса. А вот глубиномер, несмотря ни на что, оказался целехонек. Ночью, в глухом лесу, без глубиномера никак не обойтись, конечно.

Лодку я припрятал и двинулся вдоль берега в сторону, противоположную поселку. Следуя логике, в конце концов я неминуемо должен был очутиться в песчаной бухточке на дальнем конце острова, где у меня было назначено свидание с вертолетом. По той же логике выходило, что если лес подступал вплотную к берегу, а каменистый берег изобиловал крутыми уступами, которых в полной темноте заметить трудно, я должен был падать в море довольно регулярно. После того, как выбрался из ледяной воды в третий раз, я плюнул на все и углубился в лес. Дело было не в том, что не хотелось промокнуть: так как я не видел смысла в водолазном костюме при прогулке по лесу и сидении в вертолете, то оставил его на «Файеркресте» и уже промок до нитки. Дело было и не в том, что я боялся намочить специальные сигнальные ракеты, предназначенные для связи с пилотом вертолета, они были надежно завернуты в водонепроницаемую ткань. Основной причиной моего ночного блуждания по лесу было то, что если бы я продолжал путешествие по берегу, то рисковал прийти на место встречи к полудню.

Моими единственными ориентирами были косой дождь и рельеф местности. Бухта, к которой я направлялся, находилась на востоке, ветер, почти ураганной силы, задувал с запада, поэтому, пока ледяной дождь лил за воротник, я шел в нужном направлении.

Вдобавок к этому вдоль всего острова Торбей, с запада на восток, тянулся покрытый лесом невысокий хребет. Таким образом, если я начинал спускаться или подниматься, то это значило, что отклоняюсь от курса. Тем не менее порывы ветра непредсказуемо меняли свое направление там, где лес редел или, наоборот, становился гуще. Линия хребта извивалась и неожиданно рвалась. В результате того и другого я потерял уйму времени. За полчаса до рассвета, по моим часам, потому что темень и не думала рассеиваться, я начал сомневаться, успею ли добраться вовремя.

И удастся ли это вертолету? В том, что он сможет приземлиться, у меня не было сомнений — восточный берег был надежно защищен от ветра. Но сумеет ли он вообще туда долететь, совсем другой вопрос. Я смутно представлял себе, что существует какая-то предельная сила ветра для вертолетов, но какая — не имел понятия. А если вертолет не появится, то меня ожидает трудный обратный путь через лес к тому месту, где спрятана лодка, а затем еще более долгое, холодное и голодное ожидание темноты, когда смогу отправиться незаметно обратно на «Файеркрест». Даже сейчас в моем распоряжении оставалось всего двадцать четыре часа. К ночи останется всего двенадцать. Я побежал.

Через пятнадцать минут и, только Богу известно, через сколько шишек, набитых о твердые как сталь стволы сосен, я его услышал. Сначала далекий и слабый, затем все более громкий, неумолимо приближающийся характерный шум вертолетного двигателя. Он летел рано, чертовски рано. Приземлится, увидит, что его никто не ждет, и улетит обратно на базу. Можно понять, в каком отчаянном состоянии я находился, раз у меня и мысли не возникло, как ему приземлиться на таком маленьком пятачке земли. Тем более, как он сможет обнаружить укромную песчаную бухточку в условиях видимости, близких к нулевым. На минуту я даже подумал, а не выпустить ли мне сигнальную ракету, чтобы дать понять пилоту, что я на подходе, но вовремя одумался. Согласно договоренности, сигнальная ракета должна была обозначить место посадки, и только. Если бы я зажег ее здесь, то пилот мог направить вертолет к этому месту, зацепить за вершины деревьев, и тогда конец всему.

Я побежал еще быстрее. Уже много лет мне не приходилось пробегать больше двухсот ярдов, и мои легкие раздувались и сипели, словно дырявые кузнечные мехи. Но я продолжал бежать изо всех сил. Врезался в деревья, спотыкался о корни и падал в ямы, по лицу хлестали низко растущие ветки, но хуже всего были столкновения с этими чертовыми стволами. Я вытянул руки вперед, но это не помогло. Подобрал обломанную ветку и держал ее перед собой, но в какую бы сторону ее ни направлял, деревья, как-будто специально, выныривали с другой стороны. Я пересчитал лбом все деревья на острове Торбей, чувствовал себя, как шар для боулинга после напряженного игрового сезона. Единственная разница между нами была в том, что шар, ударяясь о кеглю, сбивал ее, в то время как деревья сбивали меня. Один, два, три раза я слышал, как шум мотора вертолета удаляется на восток. В третий раз был уверен, что он больше уже не вернется. Но он неизменно возвращался. Небо немного просветлело на востоке, но вертолета я все еще не видел. Для пилота все, что внизу, было погружено во тьму.

Земля ушла у меня из-под ног, и я упал, собравшись в комок, выставив вперед руки, чтобы смягчить удар от падения. Но руки так и не нашли опоры. Земли не было. Я продолжал кувырком лететь вниз по крутому склону. Впервые за это время я хотел, чтобы мне встретилось дерево — сосна или любое другое, лишь бы приостановить вынужденный полет. Не знаю, сколько деревьев росло на этом склоне, но мне не попалось ни одного. Если это была яма, то самая глубокая на острове. Но это была не яма. Это был обрыв. Я выкатился, кувыркаясь, на горизонтальную поверхность и распластался спиной на мягком сыром песке. Даже в то время, когда я задыхаясь ловил ртом воздух, пытаясь восстановить прерванное падением дыхание, я смог по достоинству оценить подарок судьбы и те несколько миллионов лет, которые превратили остроконечные камни, лежащие на берегу, в податливый, мягкий песок.

Я поднялся на ноги. Несомненно, это было то самое место. Мне сказали, что на восточном берегу острова Торбей есть только одна такая песчаная бухта. Теперь уже достаточно посветлело, чтобы убедиться в этом воочию. Однако мне она показалась куда меньше, чем на карте. Вертолет опять заходил с востока.

Мне показалось, что он находится не выше, чем в трехстах футах над землей. Я подбежал поближе к краю бухты, вытащил из кармана сигнальную ракету, сорвал водозащитный чехол и выдернул запал. Она мгновенно вспыхнула ярким бело-голубым огнем. Мне пришлось даже заслонить глаза рукой от слепящего света. Вспышка длилась всего тридцать секунд, но этого было достаточно. Когда огонь уже затухал, испуская предсмертное шипенье и брызги искр, вертолет завис прямо над моей головой. Два поисковых прожектора, закрепленных спереди и сзади вертолета, зажглись одновременно, заставив заиграть бриллиантовыми блестками капельки воды на белой поверхности песка. Через двадцать секунд колеса шасси опустились в песок, стук мотора прекратился, лопасти нехотя остановились. Я никогда не летал на вертолетах, но видел их немало. Это был самый крупный из встречавшихся мне экземпляров.

Правая дверь открылась, и в лицо мне ударил яркий луч фонаря. Я подошел ближе. Голос с густым валлийским акцентом произнес:

— С добрым утром. Вы Калверт?

— Да. Можно подняться на борт?

— Откуда я знаю, что вы и есть Калверт?

— Потому что я так сказал. Только не бери меня на пушку, парень. У тебя нет разрешения на личный досмотр.

— Доказательства есть? Документы?

— Вы что, спятили? Или у вас недостаточно соображения, чтобы понять: есть люди, которые никогда не носят с собой никаких документов, позволяющих установить их личность? Или я случайно оказался здесь в этот час, за пять миль от поселка, прихватив зачем-то с собою сигнальную ракету? Хотите влиться в дружную армию безработных до сегодняшнего вечера? — Весьма сомнительное начало нашего сотрудничества.

— Мне велели быть осторожным.— Ему все мои колкости были абсолютно до лампочки. Дружелюбия в его голосе не чувствовалось.— Лейтенант Скотт Вильямс, морская авиация. Уволить меня может только адмирал. Залезайте.

Я залез в кабину, закрыл дверь и сел. Он не протянул мне руку. Он включил внутреннее освещение и сказал:

— Что за чертовщина у вас с лицом?

— А что у меня на лице?

— Кровь. Множество царапин.

— Сосновые иголки.— Я объяснил ему, как это вышло.— А зачем нужна такая большая машина? Сюда целый батальон влезет.

— Четырнадцать человек, если выражаться точнее. Я делаю немало глупостей в жизни, Калверт, но я не летаю на хлипких двухместных стрекозах в такую погоду. Сдует в один миг. А тут запас горючего приличный и масса солидная.

— Можно летать целый день?

— Более или менее. Зависит от скорости. Что вам от меня надо?

— Прежде всего вежливого обращения. Или вы просто не привыкли рано вставать?

— Я пилот морской спасательной службы, Калверт. А это единственная на базе машина, которая годится для поисков в такую погоду. Я нужен для дела, а не для дурацких игр рыцарей плаща и кинжала. Мне наплевать на то, что это для кого-то очень важно. Потому что именно сейчас люди тонут в пятидесяти милях от берега, в Атлантике. А спасать их — моя работа. Но мне приказано, и я явился. Что вам надо?

— Вы имеете в виду «Морэй Роуз»?

— Вы тоже слышали? Да, именно ее.

— Такой яхты нет в природе. И никогда не было.

— Да что вы мне говорите? По телевидению передавали...

— Я скажу вам только то, что вы должны знать, лейтенант. Мне необходимо произвести обследование местности так, чтобы не вызвать подозрений. Единственный способ добиться этого — придумать вескую причину. Например, терпящая бедствие «Морэй Роуз». Чем не причина? Так и возникла эта информация.

— Так это утка?

— Утка.

— И вы можете это сделать? — медленно произнес он.— Можете организовать передачу по телевидению?

— Да.

— В таком случае, и меня уволить тоже, наверное, сможете.— Он впервые улыбнулся.— Простите, сэр. Лейтенант Вильямс — для вас просто Скотти — снова бодр и весел, как обычно. Какие будут приказания?

— Хорошо знаете здешние берега и острова?

— С воздуха?

— Да.

— Я в этих местах уже полтора года служу. Морская спасательная авиация, а в промежутках военные учения и поиск заблудившихся альпинистов. В основном работаю с морскими пехотинцами. Знаю эти места как никто другой.

— Мне нужно найти место, где можно укрыть корабль. Достаточно большой корабль. Футов сорок— пятьдесят длиной. Может быть, под большим навесом, в ангаре или под прикрытием зарослей, где-нибудь в устье реки или в укромной бухте, прикрытой с моря скалами. Где-то между Айлэем и Скаем.

— Всего-то? А вы знаете, сколько сотен миль побережья входит в эту область? Да еще и острова в придачу. Может быть, тысяча миль наберется. Сколько у нас на это времени? Месяц?

— Сегодняшний день, до захода солнца. Только нужно исключить населенные пункты. Под этим я подразумеваю скопления домов, начиная от двух-трех в одном месте. Можно исключить и те места, где рыбаки занимаются промыслом. Традиционные морские маршруты. Это поможет? _

— Существенно. Что мы ищем?

— Я уже сказал.

— О’кей, о’кей. Я больше не задаю лишних вопросов. Откуда думаете начать? Есть предварительные идеи?

— Идем прямо на восток к материку. Обследуем берег на двадцать миль к северу и к югу. Потом осмотрим Торбейский пролив и остров Торбей. Затем группу островов к западу и к северу.

— По Торбейскому проливу ходят большие суда.

— Прошу прощения, но я не пояснил, что можно исключить только те маршруты, которые используются ежедневно. В Торбейском проливе теплоход ходит два раза в неделю.

— Застегните привязные ремни и наденьте наушники. Сегодня нас немного потреплет. Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью?

— А наушники зачем? — Таких больших наушников я никогда не видел. По четыре дюйма в диаметре, с плотной резиновой окантовкой. К одному из наушников был прикреплен на металлическом кронштейне миниатюрный микрофон.

— Для ушей,— любезно пояснил лейтенант.— Чтобы барабанные перепонки не лопнули. Чтобы вы не оглохли на несколько недель после полета. Если можете представить себя в железной бочке, которую снаружи долбят дюжиной пневматических отбойных молотков, то поймете, какой шум стоит в кабине при полете.

Даже с надетыми наушниками сохранялось впечатление, что по стальной бочке колотят отбойными молотками. Казалось, наушники совсем не помогают. Шум проникал как будто беспрепятственно, отовсюду. Однако, когда однажды, лишь на мгновение, я аккуратно приподнял один из наушников, чтобы понять, каков шум на самом деле и помогают ли наушники в действительности, я осознал, что имел в виду лейтенант Вильямс, говоря о лопающихся барабанных перепонках. Он совсем не шутил. Но даже в наушниках, спустя пару часов полета, голова у меня буквально раскалывалась на части. Я иногда поглядывал на смуглое удлиненное лицо юного валлийца, сидящего рядом со мной, которому приходилось терпеть этот грохот каждый день, круглый год. Ничего необычного я не замечал. Меня после такого испытания можно было бы на недельку-другую поместить в сумасшедший дом.

В кабине вертолета мне не нужно было сидеть неделю. В общей сложности я провел в ней восемь часов летного времени, но мне показалось, что прошло не меньше года.

Уже во время обследования северного побережья пролива со стороны материка мы столкнулись с первым, но далеко не последним случаем ложной тревоги в этот день. Минут через двадцать после того, как покинули Торбей, мы увидели устье реки, небольшой речки, впадающей в море. Пролетели вдоль русла около мили против течения, пока растущие по берегам деревья не сомкнулись кронами над водой там, где река протекала сквозь узкое каменистое ущелье.

Я крикнул в микрофон:

— Надо бы посмотреть, что там внизу!

Вильямс кивнул.

— В четверти мили отсюда мы пролетали над подходящей площадкой. Я вас высажу.

— Но у вас есть трап. Разве вы не можете просто спустить меня?

Если бы вы знали столько же, сколько я, о том, что случается, когда дуют ветры со скоростью сорок — пятьдесят миль в час, при попытке спустить трап, вы бы никогда не заговаривали об этом. Даже в шутку. Я хочу вернуться домой живым.

Он повернул и высадил меня без особого труда на площадке, прикрытой от ветра скалами. Через пять минут я дошел до того места, где над рекой склонились кроны деревьев. Еще пять минут спустя я был снова в кабине вертолета.

— Как успехи? — спросил лейтенант.

— Никаких успехов. Поперек реки, прямо на входе в укрытие, огромный старый дуб.

— Его можно сдвинуть.

— В нем две-три тонны веса, и он на несколько футов врос в ил. Он там лежит много лет.

— Ну, ну. Не все сразу. Первый блин комом.

Еще несколько минут полета — и новое устье реки.

Оно было таким узким, что вряд ли можно было представить, как по нему пройдет корабль, но тем не менее мы свернули в сторону. В полумиле выше устья поверхность реки вспенивалась порогами. Мы повернули обратно.

К тому времени, как окончательно рассвело, мы достигли северного предела зоны наших поисков. Относительно пологие прибрежные холмы уступили место крутым скалам, подходящим вплотную к воде.

— Далеко на север тянется такой берег? — спросил я.

— Миль на десять — двадцать, до Лох Лэйрг.

— Были там?

— Летал несколько раз.

— Пещеры есть?

— Откуда им взяться?

Я и сам так думал.

— А на другой стороне? — Я указал рукой на запад, где горная береговая гряда, еле различимая сквозь струи дождя на расстоянии пяти миль, тянулась от Лох Лэйрг до входа в Торбейский пролив.

— Там и чайке-то ступить некуда. Поверьте мне.

Я ему верил. Мы полетели назад к тому месту, откуда начали поиски, и двинулись вдоль берега в южном направлении. Между островом Торбей и берегом материка море представляло собой сплошную пенящуюся массу. Покрытые белыми шапками валы стройными рядами катились к востоку. Мощные, пенистые гребни сливались в длинные хребты, перемежающиеся темными полосками впадин. Море было пустынно. Даже большие рыбацкие шхуны остались в гавани в эту погоду. Под свирепыми напорами ветра нашему мощному вертолету приходилось несладко. Он качался и трясся, словно вышедший из-под контроля разогнавшийся поезд за мгновенье до того, как сойти с рельсов. Один час полета в таких условиях выработал у меня стойкое отвращение к вертолетам на всю оставшуюся жизнь. Но когда я подумал, каково сейчас оказаться там внизу, на борту яхты, в проливе, на волнах под ревущим ветром, у меня возникло даже что-то вроде привязанности к этому чертову железному ящику.

Мы спустились на двадцать миль к югу, летя вдоль побережья. Если, конечно, эту болтанку можно назвать полетом. При этом пролетели, в действительности, не меньше шестидесяти миль. Каждый незаметный пролив между островом и материком, каждая бухточка, каждый залив или устье реки должны были быть осмотрены. Почти все время летели очень низко, не выше двухсот футов над землей. Иногда приходилось спускаться до сотни футов — настолько силен был ветер и дождь, что щетки не успевали справляться со слепящими струями, стекающими с лобового стекла, и нам оставалось надеяться разглядеть под собою что-ни-будь, только спустившись как можно ниже. Я думаю, что мы не пропустили ни ярда обследуемого берега. Осмотрели все и не увидели ничего.

Я взглянул на часы. Девять тридцать. Скоро кончится день, а мы ничего не достигли. Я спросил:

— Долго еще вертолет выдержит?

— Я вылетал на 150 миль в Атлантику, когда погодка была похлеще, чем эта.— В голосе лейтенанта Вильямса не было слышно напряжения или усталости. Похоже, что все происходящее доставляло ему удовольствие.— Вопрос в том, сколько вы сможете выдержать?

— Очень немного. Но никуда не денешься. Вернемся туда, где вы меня подобрали, и сделаем круг вдоль берега Торбея. Сначала южный берег, потом поднимаемся вдоль западного к северному, спускаемся по восточному берегу мимо поселка вплоть до южного берега пролива.

— Как прикажете.— Вильямс развернул вертолет в северо-западном направлении, заложив такой вираж, что меня чуть не вытошнило.— Откройте дверцу ящика, там кофе и бутерброды.— Пусть там и лежат до лучших времен, подумал я.

Мы затратили на двадцать пять миль до восточного берега острова Торбей не меньше сорока минут летного времени. Встречный ветер упорно относил нас назад. Видимость была настолько плохой, что Вильямс летел все время по приборам, но с учетом ветра мы должны были отклониться от цели на несколько миль. На самом деле вышли на песчаную бухту с такой точностью, как будто летели по радиомаяку. Я проникался все большим доверием к Вильямсу, человеку, который действительно знал, что делает. Однако я начинал терять доверие к самому себе и задаваться вопросом, понимаю я, что делаю, или нет. Вспомнил дядюшку Артура и тут же решил подумать о чем-нибудь другом.

— Вон там,— Вильямс протянул руку. Мы уже пролетели полпути вдоль южного берега Торбея.— Интересное местечко, вам не кажется?

Местечко действительно было интересным. Большой, белый, четырехэтажный каменный дом в георгианском стиле, стоящий на холме, в сотне футов от берега. В самых неожиданных местах, на самых удаленных и заброшенных островах Гебридского архипелага можно обнаружить подобные строения. Одному Богу известно, кто, когда и зачем их построил. Но в данном случае не сам дом вызывал интерес, а большой ангар на берегу уединенной бухты. Не задавая лишних вопросов, Вильямс аккуратно посадил вертолет на полянку среди деревьев за усадьбой.

Я развернул полиэтиленовый пакет, который был припрятан у меня под рубашкой. Два пистолета. «Люгер» засунул в карман, а маленький немецкий «Лилипут» уютно уместился в левом рукаве. Вильямс уставился прямо перед собой и начал что-то насвистывать.

В этом доме давно никто не жил. Часть крыши провалилась, краска под воздействием соленого морского ветра слезла со стен, и комнаты, как я заметил, заглянув в разбитые окна, были пусты. Куски ободранных обоев валялись на полу. Каменистая тропа, ведущая от дома к гавани, целиком поросла мхом. С каждым шагом мои каблуки оставляли на тропе глубокие отчетливые слеты — первые следы за долгие годы. Ангар для лодок был достаточно просторен: по крайней мере шестьдесят на двадцать футов. Но это все, что можно было про него сказать. Массивные двери ворот оказались закрыты на два висячих замка и три засова. И засовы, и замки изъедены ржавчиной. Я почувствовал, как «люгер» оттягивает мне карман, и усмехнулся, направившись обратно к вертолету.

За следующие двадцать минут мы еще пару раз оказывались в аналогичных ситуациях. Большие усадьбы из белого камня и ангары для лодок на берегу. Я понимал, что это скорее всего ложная тревога, но должен был проверить и тот, и другой вариант. Тревога оказалось ложной. Последние обитатели этих домов умерли задолго до моего рождения. Когда-то здесь жили люди, жили семьи. Большие семьи людей, у которых были деньги, честолюбие и не было страха перед будущим. Иначе бы они не построили такие большие дома. А теперь эти люди исчезли, и не осталось ничего, кроме полуразрушенных, покинутых всеми памятников неоправданной вере в будущее. Несколько лет тому назад я видел подобные усадьбы на плантациях Южной Каролины и Джорджии. Дома разные, но очень похожие — белые, с колоннами, среди вечнозеленых деревьев, опутанные гирляндами дикого винограда. Грусть и запустение. Мир, который ушел навсегда.

Западный берег острова Торбей нам ничего не принес. Мы облетели поселок Торбей и остров Гарви стороной и направились к южным берегам пролива. Ветер дул в спину. Пролетели над двумя маленькими деревушками с полуразвалившимися причалами. Больше ничего.

Опять пролетели над песчаной бухтой, долетели до северного берега пролива и полетели вдоль него на запад. Приземлялись дважды. В первый раз, чтобы осмотреть небольшую, меньше сорока ярдов в диаметре, поросшую по берегам лесом бухту. Во второй раз обследовали заброшенные индустриальные строения — остатки фабрики, производившей мелкозернистый песок высокого качества, входивший в состав некогда знаменитой зубной пасты, как пояснил мне Вильямс. Безрезультатно.

На последней остановке мы задержались на пять минут. Лейтенант Вильямс сказал, что проголодался.

В отличие от меня. К этому времени я уже привык к вертолету, но не настолько, чтобы думать о еде. День был в разгаре. Половина отпущенного нам времени прошла впустую. Начинало казаться, что результата вообще ждать не придется. То-то дядюшка Артур обрадуется. Я взял у Вильямса карту.

— Нам надо выбирать. Придется рисковать. Поднимемся вдоль пролива до мыса Долман, напротив острова Гарви, затем еще дальше к Лох Хайнарт.— Лох Хайнарт — это залив семи миль длиной, извилистый, с множеством островов, который протянулся почти строго в восточном направлении, нигде не шире полумили, вгрызаясь в самое сердце горного массива.— Затем снова возвращаемся к мысу Долман, летим вдоль южного берега полуострова вплоть до мыса Каррара. Потом на восток, над южным берегом Лох Хурон.

— Лох Хурон,— кивнул Вильямс.— Непредсказуемые течения. Самое гиблое место для кораблей в Западной Шотландии. Туда бы я отправился в самом крайнем случае, мистер Калверт. Это уж точно.

В лучшем случае там можно обнаружить только остатки кораблей и скелеты. Там на площади в двадцать квадратных миль больше рифов, мелей, подводных камней, водоворотов и вихревых течений, чем во всей остальной Шотландии. Местные рыбаки обходят это место стороной.— Он ткнул пальцем в карту.— Видите этот проход между Дабб Сгейр и Боллара Айлэнд — двумя островами у входа в Лох Хурон? Это самое страшное место. Видели бы вы, как судорожно сжимают в руках рыбаки свои стаканы с виски, когда кто-нибудь заговорит о нем. Его называют поместному «Беул нан Уам». «Могильные врата».

— Веселые здесь люди живут. Но нам пора трогаться.

Ветер дул с прежней остервенелостью, море внизу штормило, как и раньше, но дождь прекратился, что существенно упрощало наши поиски. Берег пролива от песчаного карьера до мыса Долман не принес ничего нового. Как и Лох Хайнарт. От Лох Хайнарт до мыса Каррара, на протяжении восьми миль к западу, нам встретились только две маленькие деревушки, зажатые на узкой полоске земли между морем и каменистыми холмами. Только Богу должно было быть известно, на что существовали их жители, если деревни вообще были обитаемыми. Мыс Каррара являл собой само запустение. Огромные изломы скал, нависших над водой. Гигантские камни, торчащие из глубин моря. Могучие волны Атлантики разбивались под напорами ветра на миллионы белых брызг, поднимающихся высоко вверх, почти до вершины каменистого утеса, на котором одиноко возвышалась утлая башенка маяка. Будь я сэром Билли Батлином, подыскивающим место для воскресной стоянки, я бы не стал терять время на мысе Каррара, это уж точно.

Мы повернули сначала на север, потом на северо-восток и, наконец, на восток, вдоль берега Лох Хурон.

Многие места пользуются дурной репутацией. Но немногие ей соответствуют с первого взгляда. Хотя есть и такие. В Шотландии, к примеру, пролив Гленкоу, место печально известного побоища, или пролив Брандер. Ну и Лох Хурон, несомненно, относится к таковым.

Не надо обладать большим воображением, чтобы понять, что это мрачное, гиблое и опасное место. Оно так и выглядело — мрачным, гиблым и опасным. Черные скалистые берега напрочь лишены какой-либо растительности. Гряда из четырех островов, вытянувшаяся к востоку, своим видом прекрасно соответствовала «гостеприимным» берегам. Вдалеке северный и южный берега залива подходили вплотную друг к другу, сливаясь в глубокой вертикальной расселине посреди зловеще нависающих горных громадин. С подветренной стороны островов вода была иссиня-черной, как ночь, но вся остальная поверхность залива белела от бурлящей, словно в кипящем котле, воды, которая бесновалась в немыслимых водоворотах, ревела и клокотала в узких проливах между островами, огибая бес-, численные подводные рифы. Неуправляемая водная стихия. В Беул нан Уам — Вратах Могилы — узком проходе между двумя первыми островами ревущий поток белой, как молоко, воды напоминал пороги на реке Маккензи в весеннее половодье, когда тают снега.

Настоящий рай для истинного яхтсмена. Только сумасшедший решится направить свой корабль в эти воды.

Очевидно, сумасшедшие здесь не окончательно перевелись. Не успели мы пролететь над первым из островов, Дабб Сгейром, оставив его слева по борту, как я увидел небольшой проход в скалах на южном берегу залива. Неприметная бухта, если ее можно так назвать, размером не больше двух теннисных кортов, почти полностью прикрытая скалами со стороны моря. Проход составлял не более десяти ярдов в ширину.

Я взглянул на карту. Залив Маленькое Копытце — так он назывался. Не оригинально, но очень точно. В заливе стояло довольно большое судно. Две якорных цепи свешивались с носа и с кормы. За заливом лежало небольшое плато, покрытое зеленым мхом или травой — я не мог разобрать, чем именно. Плато пересекало высохшее русло ручья, уходящее вверх, в горы. Посреди плато стояли четыре брезентовых палатки цвета хаки. Вокруг копошились фигуры людей.

— Может быть, это то, что нам нужно? — спросил Вильямс.

— Может быть.

Но достаточно оказалось только раз взглянуть на худого, бородатого очкарика, бросившегося меня приветствовать, когда я выбрался из кабины, чтобы понять, что это было совсем не то. Еще один взгляд на его семерых товарищей, бородатых типов, закутанных в шерстяные куртки и перемотанных пушистыми шарфами, которые не работали, как мне показалось сверху, а отчаянно пытались помешать ветру снести их неумело поставленные палатки, полностью отметал сомнения по этому поводу. Этой банде было бы не под силу захватить и двухвесельный ялик. Корабль их, как я теперь видел, осел на корму и сильно накренился вправо.

— Привет, привет, привет,— произнес бородатый очкарик.— Здравствуйте, здравствуйте. Боже, до чего же мы рады вас видеть!

Я взглянул на него, пожал протянутую руку, перевел глаза на накренившийся корабль и мягко сказал:

— Каждый может потерпеть крушение, но это еще не повод для отчаяния. Вы не на необитаемом острове. Вы на материке. Помощь всегда под рукой.

— Нам известно, где мы находимся,— он взмахнул рукой.— Мы пришли сюда три дня назад, но, боюсь, наше судно получило пробоину во время ночного шторма. Это очень огорчительно, крайне неприятная история.

— Вы получили пробоину, стоя на якоре? В том же положении, что и сейчас?

— Совершенно верно.

— Какое невезение. Оксфорд или Кембридж?

— Оксфорд, разумеется.— Он был явно удивлен моей недогадливостью.— Совместная геологическая и гидробиологическая экспедиция.

— В камнях и воде здесь недостатка нет,— согласился я.— Повреждение серьезное?

— Дыра в обшивке. Течь. Нам самим не совладать, я боюсь.

— Еды хватает?

— Разумеется.

— Передатчика нет?

— Только приемник.

— Пилот вертолета вызовет по рации судоремонтную бригаду. Как только погода исправится, они будут здесь. До свидания.

Челюсть у него отпала на несколько дюймов.

— Вы улетаете? Просто так?

— Мы — морская спасательная служба. Прошлой ночью поступили сигналы бедствия.

— Ах, вот в чем дело. Мы слышали об этом.

— Мы подумали, что это с вами беда. Рады за вас, что это не совсем так. Нам предстоят еще длительные поиски.

Мы полетели дальше вдоль Лох Хурон. Через некоторое время я сказал:

— Достаточно. Давайте осмотрим эти четыре острова в заливе. Начнем с самого восточного, как там его называют? Да, Ейлин Оран. Потом направимся обратно ко входу в Лох Хурон.

— Вы же собирались осматривать его до самого конца.

— Я передумал.

— Ваше дело, вы заказываете музыку,— спокойно сказал Вильямс. Он был удивительно нелюбопытен, этот молодой лейтенант.— Курс на север, к Ейлин Орану.

Мы были над Ейлин Ораном через три минуты. По сравнению с ним Алькатрац выглядел бы милым курортным местечком. Черная скала в половину квадратной мили, без признаков растительности. Но на острове был дом. Дом, из трубы которого струился дымок. Рядом с домом пристань, навес для лодок. Но самих лодок не видно. Дым означал, что в доме жили люди. Как минимум один человек. Легко догадаться, что он не зарабатывал себе на пропитание земледелием. Значит, у него должна быть лодка. Корабль, на котором он мог рыбачить, на котором мог добраться до материка, ибо с тех самых пор, как Роберт Фултон изобрел пароход, ни одно пассажирское судно ни разу не заглянуло на Ейлин Оран. Вильямс высадил меня в двадцати ярдах от пристани.

Я обогнул ангар и внезапно остановился. Я всегда резко останавливаюсь, когда меня бьют бревном в живот. Прошло несколько минут, прежде чем я, наконец, смог глубоко вздохнуть и выпрямиться.

Он был высок, худ, седовлас, лет шестидесяти пяти. Не брился, наверное, неделю, а рубашку не менял месяц. А ударил он не бревном, как мне показалось, а прикладом. В руках у него было ружье. Не какой-нибудь полуигрушечный пистолетик, а настоящая старая двустволка двенадцатого калибра. Такая штука на близком расстоянии, а расстояние в данном случае было не больше шести дюймов, даст фору даже «Миротворцу», когда дело дойдет до того, чтобы снести человеку полчерепа. Дуло смотрело мне в правый глаз. Как будто бы я заглядывал в туннель Мерси. Когда он заговорил, стало ясно, что он понятия не имеет о хваленом гостеприимстве и вежливости жителей здешних мест.

— Кто такой, черт тебя дери? — прорычал он.

— Мое имя Джонсон. Уберите ружье. Я...

— Какого черта тебе здесь надо?

— Как насчет старой шотландской традиции приема гостей? Она так популярна в этих местах. «Цейд майл файлт» или сто тысяч приветствий, так, кажется, называется... .

— Я повторяться не люблю, мистер.

— Спасательная морская авиация. Яхта тонет неподалеку...

— Не видел я никакой яхты. Проваливайте с моегоострова ко всем чертям! — Он опустил дуло ружья на уровень моего живота. Может быть, потому, что так вернее будет, или решил, что удобней закапывать целый труп, чем по частям.

— Живо!

Я кивнул на ружье.

— За это можно и в тюрьму угодить.

— Кто знает, может, и не угожу. Мне известно только, что непрошеным гостям на этом острове делать нечего. Дональд Макичерн защищает неприкосновенность своего жилища, а это его право.

— Ты им неплохо пользуешься, надо сказать, Дональд,— одобрительно заметил я. Ружье дрогнуло, и я продолжал быстро:—Только не надо просить меня «заходить почаще», потому что я не собираюсь воспользоваться приглашением.

Когда мы поднялись в воздух, Вильямс сказал:

— Я краем глаза что-то заметил. У него в руках была винтовка?

— Во всяком случае, не протянутая для приветствия рука. Столько болтают о хваленом здешнем гостеприимстве! — горько заметил я.

— Кто он такой? Чем занимается?

— Тайный агент Шотландского туристического агентства, проходящий специальную подготовку перед тем, как поехать их полномочным представителем за границу. Он не из тех, кого я ищу. Это точно. И он совсем не сумасшедший. В таком же здравом уме, как мы с вами. Просто человек доведен до отчаяния.

— Вы так и не заглянули в ангар, хотя собирались узнать, нет ли там чего. А вдруг там прятался человек, который, в свою очередь, держал его на мушке?

— Именно эта мысль заставила меня побыстрее удалиться. Мне не представляло труда отобрать у него ружье.

— Он мог снести вам полголовы.

— В оружии я кое-что смыслю, это моя специальность. У него был не снят предохранитель.

— Простите.— По лицу Вильямса можно было догадаться, что он не ожидал такого поворота. В умении сдерживать эмоции я еще мог дать ему фору.— Что теперь?

— Остров номер два, к западу отсюда.— Я посмотрел на карту.— Крэйгмор.

— Там вы только зря потеряете время.— Голос Вильямса звучал очень уверенно.— Я там бывал. Отвозил тяжелораненого человека в больницу, в Глазго.

— Как он поранился?

— Порезался до кости гарпуном, потом инфекция.

— Гарпуном? Им на китов охотятся. Я никогда не думал, что в этих местах охотятся...

— На акул, когда они всплывают на поверхность, чтобы погреться. Здесь их не меньше, чем макрели. Их ловят из-за печени. Ее перерабатывают на масло. До тонны масла от одной крупной акулы можно получить.— Он указал на черный кружок на карте, проставленный на северном берегу острова.— Поселок Грэйгмор. Заброшен со времен первой мировой войны, как говорят. Сейчас к нему подлетаем. В старину умудрялись строить дома в самых неподходящих для этого местах.

Действительно, некоторым людям взбредало в голову строить дома в чертовски неподходящих местах. Если бы мне надо было выбирать, где строить дом, здесь или на Северном полюсе, я бы ни минуты не сомневался. На полюсе, конечно. Четыре серых маленьких домика стояли сгрудившись недалеко от крутого каменистого берега. Несколько угрюмых скал, торчащих из-под воды, образовывали нечто вроде естественного волнореза с небольшим проходом посередине. Под прикрытием этих скал на волнах покачивались две рыбацкие шхуны, стоящие на якоре недалеко от берега. Один из домов, ближайший к берегу, был полуразрушен. На полоске склона шириной футов в тридцать, которая отделяла этот дом от моря, белели три туши акул. Из-за дома показалась группа людей, которые стали размахивать руками, увидев нас.

— Каждый зарабатывает на жизнь как может. Давайте спустимся здесь. Получится?

— А как вам кажется, мистер Калверт?

— Мне кажется, что вам это не удастся.— Единственный способ был — посадить вертолет на крышу одного из домов.— В прошлый раз вы поднимали больного на борт по трапу?

— Да. Но я бы не решился опустить вас сейчас. Только не в такую погоду, тем более без помощи. Только в случае крайней необходимости.

— Крайней необходимости пока нет. Вы можете за них поручиться?

— Я за них ручаюсь. Хорошие парни. Я несколько раз встречался с их боссом, Тимом Хатчинсоном. Австралиец. Размером со шкаф. Да за них почти все рыбаки с западного побережья будут готовы поручиться.

— Этого вполне достаточно. Следующий остров Боллара.

Боллару мы облетели один раз. Первый и последний. На этом острове даже казарка не совьет себе гнезда.

Мы пролетали над проливом между Болларой и Дабб Сгейром, и один вид «Беул нан Уама» должен был привести в смятение самую хладнокровную рыбу. Во всяком случае, меня его вид пугал. Пять минут в этом аду, в лодке или в водолазном костюме, было бы вполне достаточно, чтобы больше ни о чем не беспокоиться. Приливная волна, сталкиваясь лоб в лоб со встречным порывом ветра, превращала узкое жерло пролива в настоящий адский котел. Волн как таковых не было вовсе. Была бурлящая, пузырящаяся, вскипающая белой пеной в водоворотах, мечущаяся во всех направлениях, ревущая масса воды. Неподходящее место для идиллической осенней прогулки на веслах с тетушкой Глэдис.

Это может показаться странным, но вблизи восточного и южного берегов Дабб Сгейра можно было смело прогуливаться в лодке с тетушкой, нисколько не опасаясь за ее драгоценное здоровье. Как часто случается вблизи островных проливов, игра приливных волн оставляет в неприкосновенности участки воды в непосредственной близости от берегов. Своей зеркальной поверхностью они резко контрастируют с клокочущей рядом стихией. Именно с этим явлением мы столкнулись. На протяжении почти мили от южной до восточной оконечности Дабб Сгейра, на двести ярдов от берега, поверхность моря была зеркально черной. В это было трудно поверить.

— Вы действительно хотите здесь приземлиться?— спросил Вильямс.

— Это сложно?

— Пара пустяков. Вертолеты часто садятся на Дабб Сгейр. Не я лично, другие. Боюсь только, что вас здесь ждет прием не лучше, чем на Ейлин Оран. У западного побережья несколько дюжин частных островов, и нигде не жалуют незваных гостей. А владелец Дабб Сгейра их просто ненавидит.

— Хваленое шотландское гостеприимство порой становится навязчивым. Мой дом — моя крепость, верно?

— Вот именно, крепость. Родовое гнездо клана Далвинни. Так мне кажется.

— Далвинни —это название города, если не ошибаюсь.

— Ну, значит, что-то другое, трудно произносимое.— Это было понятно, так как Вильямс сам не был родом из каких-нибудь Рослланерчругогов или Понтридфендгэйдов.— Глава клана лорд Кирксайд. Бывший генерал-губернатор графства. Очень почетный гражданин, но последнее время ведет несколько замкнутый образ жизни. Из дома почти не выходит. Исправно посещает только ежегодные Шотландские игры, да изредка наведывается на юг, в Палату лордов, чтобы в очередной раз раздраконить в пух и прах архиепископа Кентерберийского.

— В свое время он был легок на подъем. Я о нем слышал. Он придерживался очень низкого мнения о Палате общин и чуть не каждый день высказывался по этому поводу.

— Совершенно верно. Но теперь он изменился. Потерял не так давно своего старшего сына и будущего зятя в авиакатастрофе. Говорят, это окончательно доконало старика. Люди в этих местах очень ему сочувствуют.

Мы пролетали над южным берегом Дабб Сгейра, когда увидели замок. Несмотря на зубчатые стены, круглые башни и причудливой формы амбразуры, ему было далеко до замков Виндзора или Балморала. Размерами не впечатлял. Но кое в чем он здорово обскакал своих знаменитых собратьев. Был выстроен на самой вершине стапятидесятифутового утеса. И если вы, по неосторожности, слишком далеко высунетесь из окна своей спальни, то остановить ваш полет смогут только скалы далеко внизу. Упадешь и не подпрыгнешь.

У подножия утеса, чуть правее замка, плоская каменная гряда подходила вплотную к морю. В этой гряде, ценой неимоверного труда, очевидно, была выдолблена небольшая, ярдов тридцать в диаметре, искусственная гавань. Со стороны моря в гавань вел узкий, в семь-восемь ярдов проход. Напротив прохода, на противоположной стороне гавани, вплотную к стене утеса пристроен навес для лодок, такой же ширины, как вход в гавань, и длиной не более двадцати футов. В таком ангаре можно спрятать шестивесельный ялик, не больше.

Вильямс поднял вертолет, пока мы не оказались футах в двухстах над замком. Его стены составляли три стороны квадрата. Четвертая сторона, противоположная берегу моря, отсутствовала. Стена, обращенная к морю, по углам была украшена круглыми башнями с зубчатыми краями. На одной из них возвышался двадцатифутовый флагшток, на другой — еще более высокая телевизионная антенна. С эстетической точки зрения флагшток выигрывал. Удивительно, что остров оказался совсем не таким безжизненным, как казалось со стороны моря. Начинаясь на некотором расстоянии позади замка и вплоть до каменистого северного берега острова тянулась полоска земли шириной в двести ярдов, покрытая зеленоватой растительностью. По-видимому, травой, если судить по низко склоненным над ней головам овец, пасшихся неподалеку от замка. Вильямс попытался посадить вертолет прямо на лужайку, но ветер был так силен, что нас отнесло к восточному склону утеса, на котором стоял замок.

Выбравшись из вертолета и внимательно следя за овцами, я уже огибал южный угол стены замка, когда буквально наткнулся на девушку.

Я всегда знал, что носят девушки, которых можно случайно встретить на Гебридах. Конечно же, шотландскую юбку. Девушку с Гебридских островов невозможно себе представить без клетчатой юбки-шотландки с красно-коричневым рисунком. То, что она должна быть черноволосой с зелеными, дикими, волшебными глазами, было совершенно очевидно. Имя у нее должно быть Дейрдре. Эта девушка была совсем не такой. Только глаза, хоть не зеленые и не волшебные, но совершенно дикие, это уж точно. Насколько я мог их увидеть, конечно. Ее золотистые гладкие волосы, подстриженные по последней моде, были расчесаны на прямой пробор и, обрамляя лицо с двух сторон плавной линией, почти сходились под подбородком. Густая челка спускалась до самых бровей. Такая прическа даже при силе ветра в один балл позволяет увидеть только десятую часть лица. Она была одета в полосатую морскую тельняшку и синие джинсы, которые, по всей видимости, пришлось распарывать и зашивать прямо на ней при помощи портативной швейной машинки. Иначе непонятно, как она могла в них залезть. Ее загорелые ноги были босы. Приятно было видеть, что цивилизация, благодаря телевидению, проникла в самые отдаленные уголки империи.

Я произнес:

— Добрый день, мисс... ээ...

— Неполадка с двигателем? — холодно спросила она.

— Не совсем...

— Что-нибудь сломалось? Что именно? Ничего? В таком случае, это частная собственность. Мне придется просить вас удалиться. Побыстрее, пожалуйста.

Здесь мне тоже не повезло. Протянутая рука, добродушная улыбка, теплый прием, и она в тот же миг оказалась бы в списке подозреваемых. Но все развивалось естественно. Незнакомцу у ворот дома не протягивали руку дружбы, а поворачивали ладонь другой стороной, сжимая в кулак. Хоть у нее в руках не было берданки, да и фигурка была такая, что глаз не оторвать, в остальном она ничем не отличалась от мистера Макичерна. Я наклонился пониже, чтобы попытаться рассмотреть получше, что скрывается за завесой светлых волос. Видок у нее был такой, будто всю ночь и добрую половину утра она провела в одном из многочисленных винных погребов замка. Бледное лицо, бледные губы, темные круги под серо-голубыми глазами. Но глаза были чисты, как слеза.

— Какого черта, что с вами? — спросила она.

— Ничего. Конец мечты. Дейрдре никогда не произнесла бы такое. Где ваш старик?

— Мой старик? — Единственный глаз, который я видел, излучал предельное напряжение.— Вы хотите сказать, мой отец?

— Простите. Я имел в виду лорда Кирксайда.— Понять, что это дочь лорда Кирксайда, было совсем нетрудно. Служанки слишком невежественны, чтобы перенимать отвратительную манеру поведения своих аристократических господ.

— Лорд Кирксайд — это я.— Чтобы увидеть обладателя густого голоса, прозвучавшего у меня за спиной, я обернулся. Высокий поджарый человек лет пятидесяти, с суровым лицом, орлиным носом, густыми седыми бровями и усами, в сером твидовом пиджаке, серой войлочной шляпе и с тростью в руке.

— Что случилось, Сью?

Сью. Вот как, оказывается. Прощай, романтическая гебридская мечта. Я сказал:

— Меня зовут Джонсон. Морская спасательная авиация. Яхта «Морэй Роуз» потерпела аварию где-то южнее острова Скай. Если она неуправляема, то ее могло снести в вашем направлении. Мы хотели узнать...

— А Сью собиралась сбросить вас со скалы прежде, чем вы успели раскрыть рот? — Он довольно улыбнулся дочери.— Такая у меня Сью. Боюсь, что она недолюбливает журналистов.

— У каждого свои странности, но зачем было налетать на меня?

— Если вам всего двадцать один год, то сможете ли вы, как говорится, отличить человека от журналиста? Я не мог. Зато теперь вижу щелкоперов за версту. И настоящий спасательный вертолет я тоже могу отличить на глаз. И вам бы это тоже не помешало, юная леди. Простите, мистер Джонсон, мы не можем вам помочь. Я со своими людьми провел несколько часов на берегу прошлой ночью, пытаясь что-нибудь заметить. Огни, ракеты, все что угодно. К сожалению, ничего.

— Благодарю вас, сэр. Если бы все нам так помогали.— С того места, где я находился, в южном направлении мне были видны слегка раскачивающиеся мачты корабля оксфордской научной экспедиции, расположившейся в «Маленьком Копытце». Сам корабль и стоящие рядом палатки были скрыты за каменистой грядой. Я обратился к лорду Кирксайду: — Но при чем здесь журналисты, сэр? До Дабб Сгейра не так легко добраться, как до Вестминстерского дворца.

— Вы правы, мистер Джонсон.— Он улыбнулся, хотя глаза оставались серьезными.— Вы, может быть, слышали о... трагедии, которая постигла нашу семью? Мой старший мальчик, Джонатан, и Джон Роллинсон — жених Сью...

Я знал, что теперь будет. Прошло столько месяцев, а у нее все еще темные круги под глазами. Должно быть, она его сильно любила. Мне было трудно в это поверить.

— Я не журналист, сэр. Меня чужие дела не интересуют.— Они меня не интересовали, они составляли суть моей жизни, смысл существования. Но говорить им об этом было не время.

— Авиакатастрофа. У Джонатана был собственный двухместный самолет «Бичкрафт».— Он махнул рукой в сторону зеленой полоски земли, убегающей к северным скалам.— В то утро он взлетел отсюда. А журналисты хотели провести репортаж с места происшествия. Они явились сюда на вертолете и на катере. Там, с западной стороны, есть причал.— Еще одна неестественная улыбка тронула его губы.— Мы их нелюбезно приняли. Не хотите что-нибудь выпить? Вы и ваш пилот? — Лорд Кирксайд, несмотря на характеристику Вильямса, был слеплен из другого теста, нежели его дочка и мистер Дональд Макичерн. С другой стороны, сам архиепископ Кентерберийский может подтвердить, что лорд Кирксайд был человеком очень строптивого характера.

— Спасибо, сэр. Вы очень любезны. Но у нас осталось слишком мало дневного времени.

— Конечно, конечно. Как это я не подумал. Но у вас, наверное, почти не осталось и надежды.

— Откровенно говоря, никакой. Но, вы сами понимаете...

— Мы скрестим пальцы, чтобы вам повезло, даже если остается один шанс из миллиона. Желаю удачи, мистер Джонсон.— Он пожал мне руку и повернулся. Его дочь помялась немного, потом протянула руку и улыбнулась. Порыв ветра открыл на мгновенье ее лицо, и когда она улыбнулась, конец Дейрдре и гебридской мечты показались мне не очень существенными. Я вернулся к вертолету.

— У нас остается мало топлива и мало времени,— сказал Вильямс.— Еще какой-нибудь час, и нас накроет темнота. Куда теперь, мистер Калверт?

— На север. Вдоль этой лужайки. Похоже, что ее использовали как взлетную полосу для небольшого самолета. Я хочу осмотреть дальний ее конец, у обрыва. Поторопитесь.— Он исполнил приказание, и еще через десять минут мы продолжили полет прямо на север, пока не удалились от островов на достаточное расстояние, после чего, сделав большой полукруг, легли на обратный курс.

Солнце уже зашло, и наступила скорее ночь, чем сумерки, когда мы подлетели к песчаной бухте на восточном берегу острова Торбей. Я с трудом различал внизу темную массу покрытого лесом острова, легкое серебристое поблескивание песка в полукруге обрамляющих бухту черных скал. На мой взгляд, подлететь к бухте было чертовски трудно. Но Вильямс выглядел невозмутимым, словно мамаша на детских соревнованиях, которая успела сунуть в карман судьи пятифунтовую бумажку и теперь уверена в успехе своего чада. Раз уж он не беспокоится, то мне тем более нечего суетиться. В вертолетах я ничего не смыслил, но достаточно понимал в людях, чтобы отличить пилота экстра-класса от новичка, сидя в соседнем кресле. Меня волновала только перспектива нового похода через эти непроходимые дебри. Во всяком случае, теперь мне торопиться не придется.

Вильямс протянул руку, чтобы включить посадочные прожектора, но свет вспыхнул на долю секунды раньше, чем Вильямс успел повернуть тумблер. Свет не с вертолета, а с земли. Свет яркий, слепящий. По крайней мере, пятидюймовый прожектор был установлен где-то посередине бухты. Некоторое время луч света перемещался, потом зафиксировался в одном положении на носу вертолета, освещая кабину, словно яркое полуденное солнце. Я отвернул голову в сторону, чтобы не слепило глаза, и увидел, как Вильямс вскинул руку, пытаясь прикрыть глаза, а потом... навалился на приборную доску грудью, в центре которой расплывалось большое красное пятно. Я рванулся вперед и вниз, инстинктивно пытаясь найти укрытие от града автоматных пуль, прошивающих кабину. Вертолет, потеряв управление, падал носом вниз, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я попытался вырвать рычаги управления из рук мертвого Вильямса. В этот момент траектория пуль изменилась. То ли потому, что стрелявший сменил цель, то ли потому, что его застало врасплох резкое падение вертолета. Сумасшедшая какофония звуков от рева двигателя и стука пуль об обшивку, стальной визг в ушах вдруг резко прекратились. Двигатель заглох, будто кто-то выключил зажигание, стрельба прекратилась. Вертолет безжизненно падал. Это длилось доли секунды, и я никак не мог задержать падение. Сжался в комок, пытаясь подготовить себя к удару при входе в воду. Удар не замедлил последовать. Это был страшный, сокрушительный удар, я просто представить не мог удар такой силы. Мы рухнули не в воду, а на торчащие вблизи берега рифы.

Я попытался добраться до двери, но безуспешно. Вертолет упал носом вниз на дальнюю от берега крутую поверхность рифа. Я оказался под приборной панелью, в самом низу, дверь была выше. Я просто не мог до нее дотянуться. Кроме того, у меня был шок от удара и не было сил встать. Ледяные струи воды били через отверстия в обшивке кабины. На мгновенье наступила могильная тишина, шипенье воды только усиливало это впечатление. Затем стрельба возобновилась. Пули пробивали нижнюю часть пола кабины и проходили насквозь в метре от того места, где я находился. Дважды я слышал зловещий свист над своим правым плечом и инстинктивно попытался поглубже спрятаться в прибывающую ледяную воду. Тем временем, вероятно, под напором двух сил — проникающей в кабину воды и ударов пуль по фюзеляжу — вертолет дернулся, застыл на мгновенье, после чего заскользил по поверхности рифа и носом вниз, словно камень, пошел ко дну.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Среда, вечерние сумерки — 8.40 вечера

Среди самых нелепых выдумок людей, которые совершенно не представляют себе то, о чем болтают, одно из первых мест занимает безответственное утверждение, будто смерть утопленника легка, спокойна и почти что приятна. Вранье. Это жуткая смерть. Я знаю, потому что тонул, и это не доставляло мне никакого удовольствия. В гудящую голову как будто закачали сжатый воздух, уши и глаза дико болели. В носу, во рту, в животе было полно соленой морской воды. Легкие разрывались на части и горели так, будто кто-то залил в них бензин и чиркнул спичкой. Может быть, если бы мне удалось сделать глубокий вдох полной грудью, последний глоток в жизни, который погасил бы огонь в легких, я почувствовал бы себя легко, спокойно и приятно. Но в тот момент мне так не думалось, и я не хотел рисковать.

Проклятую дверь заклинило. Было бы странно, если бы этого не случилось после падения на скалу и удара о дно. Я толкал дверь, дергал, колотил в нее кулаками. Она не поддавалась. Кровь стучала в ушах, адское пламя охватило легкие и грудь, как бы стремясь выжечь из меня остатки жизни. Я уперся обеими ногами в приборную панель и схватился руками за ручку двери. Оттолкнувшись ногами, рванул ручку с отчаянной силой человека, стоящего одной ногой в могиле. Ручка отлетела, а я, по инерции, проскочил вперед и вверх, в самый хвост зарывшегося носом в ил вертолета. Тут почувствовал, что легкие больше не выдерживают. Лучше смерть, чем такие муки. Пузырьки воздуха вырвались из моих ноздрей, и я широко раскрыл рот, чтобы последним судорожным глотком наполнить легкие соленой водой.

Но вместо морской воды неожиданно набрал полные легкие воздуха. Ядовитого, спертого, наполненного бензиновыми парами, но все-таки воздуха. Терпко-солоноватый воздух Западных Островов, напоенный вином жаркий воздух Эгейского моря, пропахший хвоей хрустально чистый воздух Норвегии, дурманящий, как шампанское, горный воздух Альп — все эти ощущения я испытал в жизни и все они вместе ни в какое сравнение не шли с этой восхитительной смесью азота, кислорода, бензиновых и масляных паров, запертых водяной пробкой под железным колпаком в самом конце фюзеляжа — единственном месте вертолета, не пострадавшем от пуль. Это был настоящий воздух, без дураков.

Уровень воды доходил мне до шеи. Я сделал пол-дюжины судорожных глотков воздуха — достаточно для того, чтобы погасить огонь в легких и заглушить грохот и шипенье в ушах. Затем протиснулся в хвост вертолета насколько было возможно. Теперь уровень воды доходил до груди. Я провел рукой вокруг себя, пытаясь в кромешной тьме определить на ощупь величину воздушного кармана. Трудно определить отпущенный мне запас воздуха, но, учитывая повышенное давление, его должно было хватить минут на десять — пятнадцать.

Я сместился влево, набрал воздуха и нырнул вниз. В восьми футах за сиденьем пилота была дверь для пассажиров. Может быть, удастся ее открыть. Я быстро обнаружил то, что искал. Не дверь, а то место, где она была. Если правую дверь, с той стороны, где я сидел, при ударе заклинило, то эту дверь начисто сорвало с петель. Я снова протиснулся в конец фюзеляжа и сделал еще несколько глубоких глотков спертого воздуха. На этот раз он уже не показался мне таким вкусным, как вначале.

Теперь, когда я знал, что путь открыт, мне некуда было торопиться. Там, наверху, эти люди ждали с автоматами в руках. Убивать было их работой, и они ее выполняли с завидной тщательностью, как я имел несчастье убедиться. Для этих парней работа, сделанная наполовину, была не в счет. Они могли добраться сюда только морем. И их корабль должен быть где-то неподалеку. Сейчас он должен находиться прямо над тем местом, где затонул вертолет, и члены команды не отдыхают в кают-компании, поднимая тост за успех операции, а стоят с фонарями и автоматами в руках вдоль борта, ожидая, не появится ли кто на поверхности.

Если мне удастся когда-нибудь возвратиться на «Файеркрест» и связаться с дядюшкой Артуром, интересно, что я ему скажу. Я упустил «Нантвилль», по моей вине погибли Бейкер и Делмонт, я раскрылся перед неизвестным врагом — если это не было очевидно после того, как мнимые таможенники разбили наш передатчик, то, к сожалению, было слишком очевидно сейчас. Наконец, не без моего участия погиб лейтенант Скотт Вильямс, а флот лишился дорогого спасательного вертолета. Из отпущенных дядюшкой Артуром сорока восьми часов оставалось всего двенадцать, но было совершенно ясно, что по окончании сеанса связи меня лишат и их. После того, как дядюшка Артур разделается со мной, с моей карьерой детектива будет покончено, раз и навсегда. С теми рекомендациями, которыми он меня снабдит, мне не устроиться даже на самое заштатное место ловца воришек в универмаге. Впрочем, неважно, что подумает дядюшка Артур. Бейкера, Делмонта и Вильямса больше нет. Долг надо платить, и тут дядюшка Артур уже ни при чем. С учетом обстоятельств, подумал я мрачно, ни один букмекер на свете не сделал бы на меня ставку, даже из расчета один к тысяче. Только болван способен играть на очевидный проигрыш.

Я пытался прикинуть, сколько эти люди наверху будут ждать. В том, что они ждут, я нисколько не сомневался. Вдруг у меня во рту пересохло. Это не имело отношения ко все ухудшающемуся качеству воздуха. Воздух был чертовски сперт и грязен, но человек может протянуть удивительно долго, дыша грязным воздухом. На несколько минут еще можно было наскрести кислорода в той вонючей смеси, которую я вдыхал.

Главный вопрос заключался не в том, сколько они будут ждать, а в том, сколько можно ждать мне. Может, я уже просрочил отпущенное мне время? Панический ужас охватил меня, и я с большим усилием проглотил подкативший к горлу комок.

Попытался вспомнить то, чему учился, работая в морской спасательной службе. Сколько времени я уже был под водой и как глубоко находился? Сколько времени мы опускались на дно от поверхности?

В такие минуты о времени не думаешь. Скажем, секунд сорок. Тогда я еще успел в последний раз набрать в легкие воздуха, прежде чем проникающая в кабину вода не накрыла меня с головой. Потом минуту или полторы боролся с неподатливой дверью. Еще минуту на то, чтобы прийти в себя, полминуты на поиски открытой двери, а потом сколько? Шесть минут или семь? Не меньше семи. В сумме не менее десяти минут. Комок опять подкатил к горлу.

Как глубоко я нахожусь? Это был вопрос жизни и смерти. Судя по давлению, достаточно глубоко. Но насколько? Десять саженей? Пятнадцать? Двадцать? Я попытался вспомнить лоцию Торбейского пролива. В самом глубоком месте было восемьдесят саженей. И эта впадина располагалась совсем недалеко от южного берега, то есть от того места, где я находился. Боже мой! Я мог быть на глубине двадцати пяти саженей. Если это так, то все. Конец. Что написано в таблицах по декомпрессии? Человек, проведший десять минут на глубине тридцать саженей, должен потратить при подъеме на поверхность восемнадцать минут на остановки. Когда вдыхаешь воздух под давлением, избыточный азот скапливается в тканях. По мере того, как вы поднимаетесь на поверхность, этот азот с кровью переносится к легким, откуда удаляется в процессе дыхания. Но если вы всплываете слишком быстро, дыхание не успевает справляться с этим процессом, азот образует в крови пузырьки, которые приводят к мучительной, неизбежной кессонной болезни. Даже при подъеме с двадцати саженей мне потребуется шесть минут для остановок на декомпрессию.

Очевидно, что для меня это невыполнимо. Выхода не было. Но я знал наверняка, что каждая лишняя секунда, проведенная на глубине, обернется невыносимыми мучениями, когда начнется приступ кессонной болезни. Перспектива оказаться на поверхности под безжалостными дулами автоматов поджидавших меня убийц показалась даже более привлекательной. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы как можно полнее насытить кровь кислородом, потом выдохнул до отказа и вздохнул последний раз полной грудью, стараясь заполнить воздухом все самые сокровенные уголки легких. После этого нырнул под воду, нащупал дверной проем, выбрался наружу и начал всплывать.

Я потерял счет времени на пути вниз, теперь то же произошло при подъеме. Я плыл медленно и спокойно, тратя силы только на то, чтобы обеспечить продвижение вверх, но не напрягаясь, чтобы не израсходовать преждевременно запас кислорода. Каждые несколько секунд понемногу выпускал воздух изо рта. Маленькими порциями, только для того, чтобы уменьшить давление в легких. Взглянул наверх. Вода была иссиня-черной, никаких проблесков света не замечалось. Надо мной могло быть и все пятьдесят саженей глубины. Но вдруг незадолго до того, как истощился запас воздуха и легкие начали болеть, вода немного посветлела, и я уткнулся головой во что-то твердое и неподатливое. Ухватившись за деревянную обшивку, перебирая руками, осторожно высунул голову, глотнул полной грудью восхитительного холодного, соленого воздуха и принялся ждать начала кессонной болезни — острых, болезненных судорог в суставах. Но их не было. Даже если я находился на глубине пятнадцати саженей, то должен был что-нибудь почувствовать. Значит, здесь было не больше десяти саженей до дна.

За последние десять минут моей голове досталось ничуть не меньше, чем остальным частям тела, но способность распознать, за что я цеплялся, она не утратила. Это была корма корабля. Как бы в подтверждение догадки, в каких-нибудь двух футах от меня два винта, медленно вращая лопастями, лениво перемешивали чуть фосфоресцирующую под ними воду. Я всплыл прямо под кораблем. Мне повезло. Я запросто мог угодить под винт, который тут же расколол бы мне череп. Даже сейчас, если рулевому взбредет подать назад, меня затянет под один из винтов, и получится хорошо прокрученный мясной фарш. Но, по-видимому, Господь Бог считал, что я уже испытал слишком много, чтобы кончить жизнь так бесславно.

Слева по борту виднелась торчащая из воды скала, на которую мы упали. Она была ярко освещена двумя бортовыми прожекторами. Мы находились ярдах в сорока от рифа и, благодаря непрерывной работе винтов, держались на одном месте, несмотря на ветер и волны. Снова и снова поисковый прожектор обшаривал темную поверхность моря. Я не видел людей, стоящих на палубе, но мне не надо было подсказывать, чем они заняты. Они ждали, вглядываясь во тьму и не спуская рук с автоматов со снятыми предохранителями. Корабль я тоже практически не видел, но твердо решил, что должен буду его безошибочно опознать, если когда-нибудь с ним столкнусь. Я вытащил из ножен нож и вырезал на корме, у самой поверхности воды, знак в виде буквы «V».

Впервые я услышал голоса. Говорили четверо, и мне было очень просто узнать каждого. Если я проживу до ста лет, то все равно не смогу их забыть.

— С твоей стороны ничего, Куинн? — Это был капитан Имри, человек, который организовал охоту за мной на борту «Нантвилля».

— Ничего, капитан.— Я почувствовал, как у меня зачесалась шея. Куинн. Он же — Дюрран. Мнимый таможенник. Человек, которому почти удалось задушить меня до смерти.

— А у тебя что, Жак? — опять капитан Имри.

— Тоже ничего, сэр.— Это был специалист по стрельбе из автомата.— Восемь минут как мы здесь, и пятнадцать — как они ушли под воду. У человека дыхания не хватит, чтобы продержаться столько.

— Достаточно,— сказал Имри.— За сегодняшнюю ночную работу нас всех ждет награда. Крамер!

— Я здесь, капитан Имрри! — он грассировал не меньше самого капитана.

— Полный вперед! Вверх по проливу.

Я оттолкнулся руками и глубоко нырнул. Вода над моей головой забурлила, придя в движение. Я держался глубоко, футов в десяти от поверхности, и плыл по направлению к рифу. Не знаю, сколько плыл таким образом. Наверняка не больше минуты — легкие у меня были уже не те, что пятнадцать минут назад, но когда был вынужден вынырнуть на поверхность, тьма стояла кромешная.

Беспокоиться было не о чем. Слабый светящийся след от винтов исчезал вдали вместе с еле слышным уже урчанием двигателя. Прожектора были выключены. Капитан Имри решил, что дело пора заканчивать. Корабль шел в полной темноте, даже без навигационных огней.

Я повернулся и медленно поплыл к рифу. Ухватившись за скалу, стал ждать, пока хоть немного сил вернется в мои ноющие мышцы и изможденное тело. Никогда бы не поверил, что пятнадцать минут могут настолько вымотать человека. Я отдыхал пять минут. Мог бы и целый час, но время работало не на меня. Потому оттолкнулся от скалы и поплыл в направлении берега.

Три раза безуспешно я пытался взобраться на борт «Файеркреста» с резиновой лодки. Четыре фута, не больше. Только четыре фута. Для меня это было как вершина Маттерхорн. Десятилетний мальчишка прыгнул бы на борт без труда. Только не Калверт. Калверт очень, очень старый человек.

Я позвал Ханслетта, но он не появлялся. Я звал его три раза, и все три раза он даже не отозвался. На «Файеркресте» было темно, тихо и пустынно. Где он болтается, черт подери? Спит? Сошел на берег? Нет, это невозможно, он обещал оставаться на борту на тот случай, если дядюшка Артур прорежется. Значит, спит. Спит в своей каюте. Я почувствовал, как во мне закипает слепая ярость. Это уже слишком. После того, что мне пришлось пережить, это было слишком. Спит. Я закричал изо всех сил и постучал по стальному корпусу рукояткой «люгера». Но он так и не появлялся.

Четвертая попытка была удачной. Я собрался, сосредоточился, и у меня получилось. Несколько секунд, не выпуская из правой руки чала от лодки, я балансировал туда-сюда, навалившись животом на поручни борта, пока мне не удалось перевалиться на палубу. Я привязал лодку и отправился искать Ханслетта. У меня для него было приготовлено несколько теплых слов.

Я их так и не произнес. На борту его не было. Я обыскал «Файеркрест» от носа до кормы, заглядывая повсюду, но Ханслетта не обнаружил. Никаких следов внезапного бегства, ни остатков еды на столе в салоне, ни грязных тарелок в раковине. Следов борьбы тоже не было, все было чисто, в идеальном порядке. Все на своих местах. Кроме Ханслетта.

Минуту или две я сидел на кушетке в салоне, пытаясь понять причину его отсутствия, но только минуту или две, не больше. Я был не в состоянии что-нибудь соображать. Еле передвигая ноги, я поплелся на палубу и втащил резиновую лодку на борт. Никаких фокусов с закреплением ее на якорной цепи. Я был физически неспособен это сделать в тот момент, да в этом больше и не было необходимости. Я сложил лодку и спрятал в кладовку на корме. А если кто-нибудь явится на борт и начнет искать? Пусть только попробует. Получит пулю. Мне наплевать, кем он представится: начальником полиции или заместителем главного таможенника страны. Сначала он получит пулю, скажем, в руку или в ногу, и только потом я выслушаю его объяснения. А если это окажется один из моих друзей с «Нантвилля», то придется всадить ему пулю в голову.

Я спустился вниз. Мне было плохо. Вертолет лежал на дне моря. Вместе с пилотом, изрешеченным автоматной очередью. Я имел право чувствовать себя плохо. Решил стащить с себя одежду и растереться полотенцем досуха. Мне показалось, что вместе с влагой меня покинули остатки сил. Последний час мне и впрямь дался нелегко. Спотыкался, скользил и падал, продираясь через темный лес. Не без труда нашел припрятанную лодку, надул ее и тащил в море по проклятым, поросшим водорослями камням. Но все это не должно было привести меня в такое плачевное состояние, к физическим испытаниям я был неплохо подготовлен. Мне было плохо изнутри. Болела душа, а не тело.

Пройдя в свою каюту, я переоделся в сухую одежду, не забыв повязать клубный шарфик. Синяки всех цветов радуги, которыми наградил мою шею Куинн, теперь разрослись настолько, что мне пришлось замотаться шарфом чуть не до самых ушей. Я взглянул в зеркало. Лицо, смотрящее на меня, походило на лицо моего деда. На смертном одре. Бледная, восковая маска мертвеца. Правда, восковая бледность служила фоном для многочисленных кровавых царапин от сосновых иголок. Выглядел я так, будто у меня начинается ветрянка, а чувствовал себя как больной бубонной чумой.

Я убедился, что «люгер» и миниатюрный «Лилипут» находятся в боевой готовности. После отлета с Дабб Сгейра я предусмотрительно запрятал их в водонепроницаемый мешок. Они были в полном порядке. В салоне я плеснул в стакан на добрые три пальца виски. Они прошмыгнули в глотку, словно лиса в заячью нору. Пришлось повторить. Застывшая кровь веселей побежала по жилам. Я резонно предположил, что она припустит галопом, если я продолжу курс лечения, и снова взялся за бутылку, когда услышал приближающийся звук мотора. Я поставил бутылку в бар, выключил свет в салоне, хотя через плотные бархатные шторы его не было видно снаружи, и занял позицию позади входной двери.

Я был совершенно уверен, что предосторожности были излишними. Наверняка это Ханслетт возвращался с берега. Но почему он не воспользовался нашей шлюпкой, которая была на корме? Вероятно, кто-то убедил Ханслетта в необходимости отлучиться на берег и теперь доставлял его обратно.

Двигатель сбросил обороты, перешел на нейтраль, затем катер дал задний ход и опять выключил передачу. Легкий толчок, звук голосов. Кто-то перебрался к нам на борт, и катер отчалил.

У меня над головой зазвучали шаги, когда гость — шаги принадлежали одному человеку — прошел к двери рулевой рубки. Он шагал пружинистой, уверенной походкой человека, который хорошо знает, что ему нужно. В этой походке меня насторожило только одно. Она не принадлежала Ханслетту. Я прижался спиной к переборке, вытащил «люгер», снял с предохранителя и приготовился встретить гостя в лучших традициях здешнего гостеприимства, с которым мне пришлось недавно столкнуться.

Дверь рубки со щелчком открылась и громко захлопнулась снова. Спускаясь из рубки в салон по трапу, гость светил себе фонариком. Сойдя со ступенек, он остановился и перевел луч фонаря в сторону, пытаясь обнаружить выключатель. Резко выскользнув из-за раскрытой двери, я одновременно сделал три вещи: захватил сзади сгибом руки его шею, уперся в спину коленом и приставил дуло «люгера» ему к правому уху. Грубое обхождение, но деваться было некуда — это мог оказаться мой старый приятель Куинн. Сдавленный стон дал понять, что это был не он.

— У тебя в ухе не слуховая трубка, приятель, а дуло пистолета. Легкий нажим на курок, и ты в лучшем мире. Не нервируй меня лучше.

В лучший мир ему, похоже, не хотелось. Он меня не собирался нервировать. Издал горлом какой-то хрип: то ли хотел что-то сказать, то ли попытался вздохнуть, но продолжал стоять неподвижно. Я немного ослабил захват.

— Протяни левую руку и включи свет. Только без резких движений. Спокойно. Осторожно.

Осторожности ему было не занимать. В салоне вспыхнул свет.

— Подними руки вверх. Как можно выше.

Это был просто идеальный пленник. Делал все в точности, как приказано. Я развернул его, вытолкнул на середину комнаты и велел медленно повернуться ко мне лицом.

Он был среднего роста, одет в богатое каракулевое пальто и меховую папаху. Удивительно аккуратно подстриженные борода и усы. Очень характерная, единственная в своем роде бородка. Загорелое лицо побагровело — то ли от ярости, то ли от удушья. Скорее всего, от того и от другого, как мне показалось. Он без разрешения опустил руки, опустился на кушетку, вытащил монокль, ввернул его в правый глаз и гневно уставился на меня. Я, в свою очередь, уставился на него, потом спрятал «люгер» в карман, плеснул виски в стакан и протянул его дядюшке Артуру. Контр-адмиралу сэру Артуру Арнфорд-Джейсону, для перечисления почетных титулов которого в сокращении потребовались бы все буквы алфавита.

— Нужно было постучать, сэр,— укоризненно сказал я.

— Постучать, значит.— Голос у него хрипел. Наверное, я пережал немного.— Вы всегда встречаете своих гостей подобным образом?

— У меня нет гостей, сэр. И друзей у меня тоже нет. Во всяком случае, здесь, на Западных островах. У меня есть только враги. Каждый, кто входит в эту дверь — враг. Я не ожидал вас увидеть, сэр.

— Хочу верить, что это так. Учитывая то, что вы продемонстрировали, надеюсь, что это так.— Он потер шею, глотнул еще немного виски и прокашлялся.— Сам не собирался здесь появиться. Вы знаете, сколько золота было на «Нантвилле»?

— Около миллиона фунтов. Так мне кажется.

— Мне тоже так казалось. Восемь миллионов! Подумайте, золота на восемь миллионов фунтов. Обычно золото из Европы в Форт Нокс доставляют небольшими партиями. Не больше 108 фунтов по весу за один раз. Для безопасности. Для надежности. Если что-нибудь случится. Но Банк знал, что ничего на этот раз случиться не может, что на борту наши агенты. Они опаздывали со сроками выплаты и поэтому, не говоря никому, потихоньку загрузили на корабль тысячу четыреста сорок золотых слитков сразу. Умники. На сумму в восемь миллионов. Банк с ума сходит. И все шишки валятся на меня.

Он приехал сюда, чтобы перевалить все на меня. Я сказал:

— Надо было поставить меня в известность. О вашем приезде.

— Я попытался. Вы не вышли на связь в полдень, как договаривались. Самый элементарный проступок, Калверт, но и самый серьезный. Вы не вышли на связь. Вы или Ханслетт. Тогда я понял, что дело совсем плохо. Понял, что надо все брать в свои руки. Сначала военный самолет, потом спасательный катер, и вот я здесь.

Солидный катер потребовался, подумал я. В проливе болтает здорово, это я сам видел.

— Где Ханслетт?

— Не знаю, сэр.

— Вы не знаете? — он говорил тем самым сдержанным тоном, который я терпеть не могу.— Потеряли контроль над ситуацией на этот раз, Калверт?

— Да, сэр. Боюсь, что его увезли силой. Не могу быть уверенным. А что вы делали последние два часа, сэр?

— Не понимаю вопроса.— Хоть бы он прекратил вкручивать этот проклятый монокль себе в глаз! Это не было пижонством, он этим глазом почти ничего не видел, но все равно очень раздражало. В этот момент меня раздражало буквально все.

— Этот катер, который вас привез, должен был прибыть как минимум два часа назад. Почему вы не приехали раньше?

— Я уже был здесь. Мы чуть не наткнулись на «Файеркрест» в темноте, когда обогнули мыс и вошли в бухту. Здесь было пусто. Поэтому я решил поужинать. Здесь у вас ничего нет, кроме дурацких печеных бобов, насколько я вижу.

— В отеле «Колумбия» вам ничего лучшего не предложат. В лучшем случае, подадут к бобам тосты. Если повезет.— «Колумбия» — единственная гостиница в Торбее.

— Мне подали копченую форель, филе миньон и превосходную бутылку белого рейнского вина. Я ужинал на «Шангри-ла».— Все это было сказано с легкой улыбочкой. Опять заговорила ахиллесова пята дядюшки Артура: больше всего на свете он преклонялся перед титулом лорда, но и обычное рыцарское звание вкупе с доходом, выражающимся семизначной цифрой, в наше время ценилось не меньше.

— На «Шангри-ла»? — Я посмотрел на него в недоумении, потом вспомнил.— Ах, да. Вы же мне говорили. Вы хорошо знакомы с леди Скурас. Нет, вы сказали, что хорошо знаете ее мужа, а с ней находитесь в приятельских отношениях. Как поживает наш милый старикан, сэр Энтони?

— Очень хорошо,— холодно заметил дядюшка Артур. Вообще-то, он не хуже любого другого воспринимал юмор, но считал, что по отношению к титулованным миллионерам юмор неуместен.

— А леди Скурас?

Он замялся.

— Ну...

— Не так хорошо. Бледная, изможденная, несчастная, с темными кругами под глазами. Выглядит почти как я. Муж с ней неважно обращается. Даже плохо. Третирует ее морально и физически. Он унижал ее на глазах чужих людей вчера вечером. А на руках у нее следы от веревок. Откуда бы им взяться, сэр Артур?

— Невозможно. Просто фантастика. Я знал последнюю леди Скурас, ту, которая умерла в этом году в больнице. Она...

— Она находилась на лечении в психиатрической клинике. Скурас мне любезно напомнил об этом.

— Это неважно. Она его обожала. А он — ее. Человек не мог так перемениться. Сэр Энтони... Сэр Энтони — джентльмен.

— Правда? Расскажите мне, каким способом он нажил свои последние миллионы? Вы сами видели леди Скурас?

— Я ее видел,— медленно произнес он.— Она опоздала к ужину. Уже подали филе миньон.— Он не находил в этом замечании ничего смешного.— Она плохо выглядела, на правом виске у нее был синяк. Она поскользнулась, когда взбиралась на борт с катера, и ударилась головой о поручни трапа.

— Скорее, о кулак своего мужа. Вернемся к вашему первому визиту на «Файеркрест» сегодня вечером. Вы здесь все осмотрели?

— Я все осмотрел. Все, кроме каюты на корме. Она была заперта. Я решил, что вы храните в ней нечто, не предназначенное для любопытных визитеров.

— Там было то, что визитеры, а не мы, прятали от вас,— медленно сказал я.— Там был Ханслетт. Под стражей. Они дожидались сообщения о моей смерти, после чего должны были либо прикончить Ханслетта, либо забрать его с собой. Если бы стало известно, что меня не удалось убить, они бы подождали до моего возвращения и захватили бы меня тоже. Или убили бы нас обоих. Потому как к тому моменту они понимали, что я знаю слишком много для желающего остаться живым. Чтобы вскрыть бронированный отсек и разгрузить тонны золота, требуется много времени, а они знают, что их часы сочтены. Они в отчаянном положении. Но тем не менее стараются все предусмотреть.

— Они ждали сообщения о вашей смерти? — механически повторил дядюшка Артур.— Я ничего не понимаю.

— Вы прислали мне вертолет, сэр. Нас сбили сегодня, сразу после захода солнца. Пилот погиб, вертолет покоится на дне моря. Они считают, что я тоже умер.

— Понятно. Вы преподносите мне один сюрприз за другим, Калверт.— Его голос абсолютно ничего не выражал. Может быть, он уже здорово загрузился виски, но скорее всего он про себя продумывал, какими бы словами проще и быстрее перевести меня в ряды безработных. Он прикурил тонкую, длинную, черную сигару и задумчиво произнес, выпустив облако дыма:— Когда мы вернемся в Лондон, напомните мне показать вам вашу характеристику, которую я составил для начальства.

— Слушаюсь, сэр.— Так вот как это начинается.

— Я ужинал с заместителем министра ровно сорок восемь часов назад. Вот один из вопросов, которые он мне задал: какая страна располагает лучшими агентами в Европе? Я ответил ему, что не имею представления. Но я сказал также, что, по моему мнению, один человек может претендовать на звание лучшего в Европе агента. Это Филип Калверт.

— Вы очень любезны, сэр.— Если можно бы было убрать бороду, трубку, монокль и стакан с виски — те предметы, которые постоянно заслоняли от меня его лицо, я бы, может, догадался, к чему он клонит, что задумал этот хитрец.— Вы собирались меня уволить тридцать шесть часов тому назад.

— Если вы в это верите,— спокойно сказал дядюшка Артур,— то поверите во все остальное.— Он выпустил зловонное облако дыма и продолжал: — В вашей характеристике, в частности, говорится: «Не годится для рутинной работы. Теряет интерес к расследованию и быстро устает. Лучше всего действует в чрезвычайных обстоятельствах. В оперативной работе ему нет равных». Так записано в вашем досье, Калверт. Я не собираюсь отрубать свою правую руку.

— Конечно, сэр. Знаете, кто вы, сэр?

— Бессовестный хитрец,— в голосе дядюшки Артура прозвучало удовлетворение.— Вам известно, что происходит?

— Да, сэр.

— Тогда плесни мне еще виски, мой мальчик, побольше, и расскажи, что случилось, что ты знаешь и что предполагаешь.

Я налил ему еще виски, побольше, и рассказал, что случилось, что я знаю и что мне казалось полезным ему рассказать.

Он выслушал и сказал:

— Значит, ты считаешь, что они в Лох Хурон?

— В Лох Хурон, больше негде. Я больше нигде ни с кем не разговаривал. И больше никто меня нигде не видел. Кто-то меня узнал или просто передал мои приметы. По радио. Иначе быть не могло. Корабль, который поджидал нас с Вильямсом, пришел из Торбея или откуда-то неподалеку. Из Лох Хурон за такой срок морем добраться невозможно. Где-то здесь, на берегу или на корабле, есть передатчик. Второй находится на Лох Хурон.

— Эта университетская научная экспедиция, которую вы видели на южном берегу Лох Хурон. Эта так называемая научная экспедиция. У них должен быть передатчик на борту.

— Нет, сэр. Славные бородатые парни.— Я поднялся, подошел к окну и широко раскрыл шторы, потом снова уселся на свое место.— Я рассказывал вам, что их корабль поврежден и кренился набок. Они стоят на якоре, на хорошей глубине. Сами они дно не дырявили, и естественным путем это тоже никак не могло случиться. Кто-то помог. Еще один странный случай с судами вблизи западного побережья. Что-то их слишком много происходит в последнее время в этих местах.

— Зачем вы открыли шторы? .

— Хочу предупредить очередной морской инцидент, сэр. Сегодня вечером на борту должны быть гости. Они считают, что нас с Ханслеттом уже нет в живых. По крайней мере, меня нет, а Ханслетт либо убит, либо схвачен. Но они не могут оставить одинокий «Файеркрест» на якоре. Он может вызвать подозрения и привлечь нежелательных гостей. Поэтому они приплывут на катере, поднимут якорь и отведут «Файеркрест» в пролив в сопровождении своего корабля. После этого откроют кран забора соленой воды, перережут пластмассовый патрубок, ведущий к баку, перейдут на свой корабль и помашут шляпами, стоя на палубе и глядя, как «Файеркрест» присоединяется к компании вертолета. Для всех остальных обитателей здешних мест мы с Ханслеттом просто снялись с якоря и уплыли восвояси.

— И пропали без следа,— кивнул дядюшка Артур.— Ты в этом уверен, Калверт?

— Можно сказать, абсолютно уверен.

— Зачем же тогда открывать эти проклятые занавески?

— Погребальная команда может появиться откуда угодно и когда угодно. Лучшее время для того, чтобы топить корабль недалеко от берега,— между приливом и отливом, когда ты можешь быть уверен, что он надежно ляжет на дно в том месте, которое ты ему заготовил. Сегодня этот момент наступит в час ночи. Но если кто-нибудь поспешит в гости сломя голову сразу после того, как я открыл занавески, это будет надежным доказательством того, что интересующий нас передатчик и наши друзья, которые с ним работают, находятся где-то рядом. На берегу залива или на одном из судов.

— Как это может служить доказательством? — раздраженно заметил дядюшка Артур.— Да и зачем им спешить «сломя голову», как ты изволил выразиться?

— Ханслетт у них. По крайней мере, мне не хочется рассматривать другие возможные причины его отсутствия. Они считают, что я умер, но уверенности в этом у них нет. После этого они замечают свет в окне салона. Что бы это могло значить, спрашивают они сами себя. Калверт восстал из мертвых? Или это третий, а то и четвертый их коллега, о котором мы и слыхом не слыхивали? Кто бы это ни был, их надо убирать. И убирать немедленно. Вы бы не понеслись сломя голову?

— Не вижу повода для шуток,— недовольно пробурчал дядюшка Артур.

— Как вы сами сказали, сэр, поверив в это, можно поверить во все остальное.

— Надо было посоветоваться со мной, Калверт.— Дядюшка Артур слегка заерзал в кресле. Едва заметное движение, при этом непроницаемое выражение его лица практически не изменилось. Он был прекрасным администратором, но непосредственная работа — удары мешком из-за угла, сталкивание людей с обрывов — не была его коньком.— Я же сказал тебе, что приехал для того, чтобы взять все в свои руки.

— Простите, сэр Артур. В таком случае вам лучше изменить текст характеристики в том месте, где говорится о лучшем в Европе.

— Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь,— проворчал он.— Они нападут на нас из темноты? Сейчас они приближаются. Вооруженные люди. Убийцы. Не стоит ли нам... подготовиться к обороне? Проклятье, у меня даже пистолета нет!

— Он вам не нужен. Но вы со мной не согласитесь.— С этими словами я вручил ему «люгер». Он взял его в руки, проверил обойму, попробовал, свободно ли ходит флажок предохранителя, и уселся обратно в кресло, неловко поигрывая зажатым в руке пистолетом.

— Может быть, нам надо двигаться, Калверт? Мы сидим, как неподвижные мишени.

— У нас еще есть время. До ближайшего дома или корабля отсюда не меньше мили. Им придется грести против ветра и приливной волны, а завести мотор они не решатся. Отправятся ли они на шлюпке или на надувной лодке, перед ними долгая дорога. Но время бежит, а нам нужно еще многое обсудить, сэр. Вернемся к Лох Хурон. Экспедицию надо вычеркнуть из числа подозреваемых. Им и резиновую лодку угнать не под силу, не то что пять океанских кораблей. Наш приятель Дональд Макичерн ведет себя крайне подозрительно, это верно. У него есть подходящее помещение для кораблей, он очень нервничает, и похоже, что ему в спину были нацелены не меньше дюжины стволов, когда он пугал меня своей берданкой. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Профессионалы не могут работать так грубо.

— Может быть, именно на такую реакцию коллеги-профессионала они и рассчитывают. Ты сказал, он чем-то обеспокоен?

— Возможно, рыба плохо клюет, а может быть, он замешан в этом деле косвенно. Следующие — ловцы акул. У них есть шхуны, есть необходимые приспособления, и, Бог не даст соврать, ребята они бывалые. В их пользу играет то, что они здесь базируются уже три года, в акулах здесь недостатка нет, и легко узнать, сдают ли они регулярно на Большую землю акулью печень в достаточных количествах. Кроме того, на побережье о них хорошо отзываются. Их нетрудно проверить. Теперь на очереди Дабб Сгейр. Лорд Кирксайд и его очаровательная дочь Сью.

— Леди Сьюзен,— уточнил дядюшка Артур. Трудно придать монотонному, бесцветному голосу укорительную интонацию, но дядюшке Артуру это удалось. Он снова перешел на холодный официальный тон.— Конечно, я знаком с лордом Кирксайдом.— Это было сказано так, что предположения об обратном даже не возникали.— И если я могу, возможно, ошибаться в сэре Энтони, хотя готов с вами поспорить, сто фунтов к одному, что это не так, то я твердо убежден, что лорд Кирксайд абсолютно не способен совершить нечестный или противозаконный поступок.

— Я тоже так думаю. Он очень крепкий орешек, но вполне порядочный гражданин.

— А его дочь? Я ее никогда не видел.

— Очень современная девушка. Одета соответственно, говорит, как это теперь принято у молодежи: я сама все знаю и все понимаю, спасибо за беспокойство. На самом деле она не такая. Славная, милая, беззащитная девушка. Только в современной одежде.

— Значит, они вне подозрений,— с облегчением сказал дядюшка Артур.— Остается экспедиция, как бы ты ни кривил нос при этом, дом Макичерна или рыбаки. Рыбаками я сам займусь.

Я был на все согласен. Пора было подниматься на верхнюю палубу, о чем я ему и сказал.

— Недолго осталось ждать?

— Думаю, что нет, сэр. В салоне нужно погасить свет. Будет странно, если они заглянут в окно и никого здесь не увидят. Мы зажжем свет в двух каютах и на корме. Яркий свет помешает им потом ориентироваться в темноте. Корма будет залита светом, все остальное будет в полной тьме. Там мы и спрячемся.

— Где именно? — Дядюшке Артуру это не очень понравилось.

— Вы будете стоять в рулевой рубке. Дверь в рубке открывается наружу. Положите руку на ручку двери изнутри. Слегка. Когда почувствуете, что ручка начинает поворачиваться, отступите чуть назад и размахнитесь правой ногой. Как только дверь чуть-чуть приоткроется, бейте изо всех сил ногой в дверь, пониже ручки, стараясь вложить в удар всю силу своего веса. Если вы не сломаете ему нос или не выбросите его за борт, то в очередь на вставную челюсть ему наверняка придется записываться. А я займусь другим или другими.

— Каким образом?

— Я буду на крыше салона. Это на три фута ниже луча от кормового прожектора, так что они меня не смогут заметить, даже если пойдут со стороны носа или рулевой рубки.

— Но что ты собираешься предпринять?

— Буду бить по черепу. Это особенно эффективно получается при помощи большого разводного ключа, обернутого тряпкой.

— А почему бы просто направить им в лица фонари и приказать: руки вверх? — Дядюшке Артуру не понравился мой план.

— По трем причинам. Это опасные, вооруженные люди, и действовать обычными методами с ними нельзя. Конечно, это не очень благородно, но так можно остаться в живых. Кроме того, наверняка в это самое время «Файеркрест» будут рассматривать в ночной бинокль. Наконец, звук на воде распространяется очень далеко, а ветер дует в направлении Торбея. Я имею в виду звуки выстрелов.

Он больше ничего не сказал. Мы заняли позиции и начали ждать. Дождь продолжал хлестать, западный ветер не унимался. На этот раз дождь меня не беспокоил, я облачился в водонепроницаемый плащ с капюшоном. Я просто лежал, прижавшись телом к крыше салона, в правой руке сжимая разводной ключ, в левой — рукоятку ножа. Они пришли через пятнадцать минут. Я услышал шорох со стороны правого борта, с той стороны, где была дверь в рулевую рубку, и потянул за веревку, протянутую через боковое окно рубки от меня к дядюшке Артуру.

Их было только двое. Глаза у меня привыкли к темноте, и я отчетливо различил силуэт первого гостя, взбирающегося к нам на борт прямо под тем местом, где я находился. Он закрепил на перилах чал лодки и подождал напарника. Вперед они пошли вместе.

Первый издал дикий вопль, когда получил удар дверью. Прямо лицо, как мы потом убедились. Мне повезло меньше, потому что у второго была настоящая кошачья реакция он бросился на палубу в тот момент, когда ключ должен был опуститься ему на голову. Я попал ему по спине или по плечу, не знаю точно, и рухнул на него сверху всем телом. В одной руке у него наверняка был нож или пистолет, но если бы я потратил долю секунды на выяснение, в какой именно руке и что конкретно у него было, то был бы уже мертв. Поэтому я не раздумывая сделал резкое движение левой рукой, и он затих.

Я пробежал мимо второго, корчившегося на палубе после приема дядюшки Артура, заскочил в салон, быстро задернул шторы и включил свет. Потом выбежал на палубу, втащил стонущего человека в рулевую рубку и столкнул вниз по трапу, на ковер салона. Я его не узнал. В этом не было ничего удивительного. Его бы теперь родная мама не узнала. Дядюшка Артур сработал с душой. Понадобится хирург для очень тяжелой пластической операции.

— Направьте на него пистолет, сэр,— попросил я. Дядюшка Артур рассматривал творение своих рук с некоторым удивлением. Та часть лица, которая была видна из-под бороды, слегка побледнела.— Если пикнет, убейте его.

— Но взгляните на его лицо! Боже, нельзя же оставить его так...

— Лучше посмотрите на это, сэр.— Я нагнулся и подобрал с пола предмет, который выпал из рук гостя, когда я втолкнул его в салон.— В полиции Соединенных Штатов такие игрушки называют «танкетками», а проще говоря — обрез. Винтовка, у которой срезан приклад и две трети ствола. Если бы он опередил вас, то лица бы у вас совсем не осталось. В буквальном смысле. Вы все еще чувствуете благородный порыв милосердия к раненому герою? — Не стоило, конечно, так резко говорить с дядюшкой Артуром. Когда мы вернемся, в моем досье появится несколько новых строчек. Если мы вернемся. Но я ничего не мог с собой поделать в тот момент. Пройдя мимо дядюшки Артура, вышел из салона.

В рулевой рубке взял маленький фонарь, вышел на палубу и посветил на воду, прикрывая фонарь рукой, чтобы луч не было видно с расстояния больше пятидесяти ярдов. Они приплыли на резиновой лодке с подвесным мотором. После удачно завершенной ответственной операции герои-победители собирались отправиться домой с комфортом.

Набросив на мотор петлю и выбирая поочередно веревку и чал, я втащил лодку на борт. На это потребовалось не более двух минут. Я отсоединил мотор и перетащил лодку на другую сторону палубы, дальнюю от гавани. Достав фонарь, начал внимательно разглядывать лодку. Кроме фабричной марки на ней ничего не было обозначено. Невозможно было определить, кому она принадлежала. Я разрезал ее на куски и выбросил за борт.

Вернувшись в рубку, отрезал двадцать футов от намотанного на катушку провода, снова вышел на палубу и привязал лодочный мотор к ногам трупа. Потом обыскал его карманы. Ничего. Этого и следовало ожидать — ведь мы имеем дело с профессионалами. Я включил фонарик и посветил ему в лицо. Мне не доводилось видеть его раньше. Пришлось с трудом разжать пальцы его правой руки, которая сжимала пистолет. После этого я осторожно перевалил через перила борта сначала мотор, потом труп и, не выпуская конец провода из рук, медленно опустил их до поверхности воды, после чего отпустил провод. Они исчезли в темных водах Торбейской гавани беззвучно. Я зашел обратно, плотно прикрыв за собой двери рубки и салона.

Дядюшка Артур и раненый к этому времени поменяли позиции. Гость, нетвердо стоя на ногах, прислонился к переборке, прикладывая к лицу пропитавшееся кровью полотенце и тихо постанывая время от времени. Полотенцем его наверняка снабдил сердобольный дядюшка Артур. Попрекать пришельца стонами было бы несправедливо. Будь у меня сломан нос, выбиты все передние зубы и переломана челюсть, я бы тоже стонал. Дядюшка Артур, с пистолетом в одной руке и стаканом моего виски в другой, сидел в кресле, рассматривая свою кровавую работу со смесью брезгливости и удовлетворения. Он повернулся ко мне, когда я вошел, и кивнул в сторону пленника.

— Весь ковер запачкал,— пожаловался дядюшка Артур.— Что будем с ним делать?

— Передадим в руки полиции.

— Полиции? Я всегда считал, что у вас к полиции специфическое отношение.

— Специфическое — это мягко сказано. Но время от времени приходится себя перебарывать.

— А другого приятеля?

— Какого?

— Ну, напарника этого парня.

— Я выбросил его за борт.

Дядюшка Артур запачкал ковер окончательно. Он вылил на него целый стакан виски. Потом сказал:

— Что вы сделали?

— Беспокоиться не о чем.— Я указал пальцем вниз.— Глубина двадцать саженей, а к ногам привязано грузило в тридцать фунтов.

— Он... ээ... на дне?

— А что вы хотели, что бы я с ним сделал? Устроил ему торжественные похороны за государственный счет? Простите, забыл вам сказать, он был мертв. Мне пришлось его убить.

— Пришлось? Пришлось? — Он, похоже, расстроился.— Почему, Калверт?

— Никаких «почему». Оправдания не требуются. Я убил его — иначе он убил бы меня и вас, и мы оба оказались бы сейчас на его месте. Надо ли оправдываться, если ты убиваешь человека, который совершил три убийства, если не больше? А если именно этот тип не был убийцей, то сегодня он здесь появился для того, чтобы убивать. Я убил его с таким же легким сердцем, без сожаления и жалости, как если бы придавил скорпиона.

— Но у вас нет права выступать в роли палача. Вы не можете!

— Могу и буду. Пока приходится выбирать между ними и мной.

— Вы правы, правы.— Он вздохнул.— Должен признаться, что читать ваши доклады о выполнении операций — одно, а находиться при этом рядом — другое. Но я должен признаться, что в такие минуты ваше присутствие оказывается весьма кстати. Ну что ж, давай поместим этого типа в кутузку.

— Я бы хотел сначала отправиться на «Шангри-ла», сэр. Поискать Ханслетта.

— Понятно. Поискать Ханслетта. Не кажется ли вам, Калверт, что если там к нам настроены враждебно, как вы сами утверждаете, то никто не разрешит вам искать у них Ханслетта?

— Вы правы, сэр. Я не собирался обыскивать яхту с оружием в руках. Я бы не прошел и пяти футов. Просто хочу справиться о нем. Может быть, кто-нибудь его видел. Предположив, что они бандиты, было бы очень полезно, сэр, посмотреть на их лица, когда они увидят у себя на борту покойника. Особенно, если покойник прибыл на корабле, на который они только что отправили двух убийц. И не кажется ли вам, что еще более интересно будет понаблюдать за ними подольше, когда они убедятся, что ни первый, ни второй убийцы так и не появляются?

— Предположив, что они бандиты, это, конечно, интересно.

— Я смогу в этом убедиться прежде, чем мы распрощаемся.

— А как мы объясним наше знакомство?

— Если они побледнеют как полотно, нам не имеет смысла что-нибудь им объяснять. Если нет, то они все равно не поверят ни одному нашему слову.

Я взял моток провода в рулевой рубке и отвел нашего пленника в кормовой отсек. Там велел ему сесть на пол, спиной к генератору, что он и сделал. Сопротивляться он не собирался. Я несколько раз обмотал проволоку вокруг его груди, привязав его к генератору. Ноги привязал к стойке. Руки оставил свободными. Он мог шевелиться, мог пользоваться полотенцем и ведерком с пресной водой, которое я поставил рядом на тот случай, если ему понадобится оказать себе неотложную первую помощь. Но он не мог дотянуться ни до стекла, ни до какого-нибудь режущего предмета, с помощью которого можно было бы перерезать провод или покончить с собой. Последнее, правда, меня совсем не беспокоило.

Я завел двигатель, поднял якорь, включил навигационные огни и направил корабль в сторону «Шангри-ла». Усталость неожиданно как рукой сняло.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Среда, 8.40 —10.40 вечера

Ярдах в двухстах от «Шангри-ла» якорь ушел под воду на пятнадцать саженей. Я выключил навигационные огни, зажег свет в рулевой рубке, перешел в салон и закрыл за собой дверь.

— И долго мы будем здесь сидеть?—спросил дядюшка Артур.

— Недолго. Советую вам заранее надеть плащ, сэр. Подождем, когда дождь припустит посильнее, и тронемся.

— Вы думаете, они не спускают с нас глаз все это время?

— Без сомнения. Они будут продолжать наблюдение. Им совсем небезразлично, что случилось с теми двумя приятелями, которых они направили, чтобы взять у нас интервью. Их это должно очень беспокоить. Если они действительно бандиты.

— Они должны будут послать кого-нибудь на разведку.

— Пока нет. Не раньше, чем через час или два. Они подождут, не объявятся ли их друзья. Ведь можно предположить, что те слишком долго добирались до «Файеркресга» и что мы снялись с якоря прежде, чем они прибыли на место. Или у них могла приключиться авария с лодкой.— Я услышал, как дождь вдруг забарабанил по крыше салона.— Пора идти.

Мы вышли через боковую дверь на палубу, прошли на корму, осторожно опустили на воду резиновую лодку и спустились с нее. Я отвалил от борта. Ветер и приливная волна относили нас в сторону гавани. Сквозь завесу дождя смутно виднелись огни «Шангри-ла», оставшиеся в сотне ярдов слева по борту от нас. Когда мы очутились где-то посередине между «Шангри-ла» и берегом, я завел подвесной мотор, и мы двинулись в обратный путь по направлению к «Шангри-ла».

Большой катер был пришвартован к правому борту «Шангри-ла». Его корма находилась футах в пятнадцати от освещенных сходней. Я подвел лодку со стороны кормы корабля к самым сходням. Фигура матроса в дождевике и смешном французском берете появилась у борта. Он сбежал по трапу и схватил брошенный конец.

— Добрый вечер, любезнейший,— произнес дядюшка Артур. Это не было игрой, в такой манере он разговаривал почти со всеми.— Сэр Энтони на борту?

— Да, сэр.

— Нельзя ли мне его повидать?

— Если вам угодно подождать...— тут матрос замолк и уставился на дядюшку Артура.— Так вы... вы адмирал, сэр?

— Адмирал Арнфорд-Джейсон. Ах да, конечно, вы тот самый матрос, который доставил меня на берег, в отель «Колумбия» после ужина.

— Да, сэр, Я провожу вас в салон, сэр.

— Ничего, если моя лодка здесь побудет некоторое время? — Обо мне ни слова, давая понять, что я его шофер.

— Никаких проблем, сэр.

Они взобрались по трапу и прошли на корму. Секунд десять после этого я осматривал крепление кронштейна подвесного фонаря, освещающего трап, и решил, что он выдержит не слишком большое усилие, после чего отправился за дядюшкой. Прошел к самому входу в салон и спрятался за вентиляционную трубу. Почти в то же мгновенье возвратился матрос. Через двадцать секунд он начнет ломать себе голову, куда же делся шофер адмирала? Но мне совершенно наплевать, что он будет делать через двадцать секунд.

Сквозь полуоткрытую дверь салона слышался голос дядюшки Артура.

— Нет-нет, я действительно не хочу ставить вас в неловкое положение своим неожиданным визитом. Ну, хорошо, только немного. Да, с содовой, пожалуйста.— Сегодня вечером дядюшку Артура явно тянуло на виски.— Благодарю вас, спасибо. Ваше здоровье, леди Скурас. Ваше здоровье, джентльмены. Не буду вас задерживать. Я хотел узнать, не могли бы вы нам помочь. Мы с моим другом очень нервничаем. Кстати, где он? Я думал, что он шел за нами...

Сигнал Калверту. Я опустил воротник дождевика, который скрывал нижнюю часть лица, откинул капюшон, прикрывавший глаза, вежливо постучался и вошел.

— Добрый вечер, леди Скурас. Добрый вечер, джентльмены. Простите за вторжение, сэр Энтони.

Кроме дядюшки Артура их там было шестеро, сидящих в креслах вокруг камина. Сэр Энтони встал. Остальные остались сидеть. Шарлотта Скурас, Доллман, управляющий делами Скураса, Лаворски, его бухгалтер, лорд Чарнли, брокер и еще один, пятый, которого я не знал. У всех были бокалы в руках.

Реакция, отразившаяся на их лицах в связи с моим неожиданным появлением, была любопытной. Старый Скурас рассматривал меня с удивлением из-под нахмуренных бровей. Шарлотта Скурас натужно улыбнулась. Дядюшка Артур нисколько не преувеличивал, описывая ее синяк под глазом. Он был великолепен. На лице незнакомца трудно было что-нибудь прочесть, Лаворски подчеркнуто безразличен, лицо Доллмана застыло, словно мраморная маска, а вот у лорда Чарнли на мгновение промелькнуло выражение человека, которого кто-то тронул за плечо в тот момент, когда он ночью проходил через кладбище. Или мне так показалось. Это могла быть игра воображения. Но приглушенный звук выпавшего из руки на ковер бокала я вообразить не мог. Прямо сцена из викторианской мелодрамы. Что-то тронуло душу нашего брокера-аристократа. За остальных нельзя было поручиться. Доллман, Лаворски и, в чем я был абсолютно уверен, сэр Энтони могли придать своим лицам любые выражения, в зависимости от обстоятельств.

— Боже мой, Петерсен! — В голосе Скураса звучало удивление, но не того сорта, когда видишь воскресшего из могилы.— Я и не думал, что вы знакомы.

— И очень давно. Мы с Петерсеном долгие годы сотрудничаем. В ЮНЕСКО, как ты понимаешь, Тони.— Дядюшка Артур при каждом удобном случае подчеркивал, что состоит в британской делегации ЮНЕСКО. Эта крыша давала ему возможность оправдывать бесконечные поездки за границу.— Гидробиология, возможно, и не имеет прямого отношения к культуре, но к науке и образованию относится наверняка. Петерсен у меня настоящая звезда в своем деле. Я имею в виду выступления с лекциями. Выполнял мои поручения в Европе, Азии, Африке и Южной Америке.— Это было правдой, только лекциями там не пахло.— Я даже не знал, что он здесь, пока мне не сказали об этом в гостинице. Но, Боже мой, хватит говорить о нас. Дело в Ханслетте. Это коллега Петерсена. И мой, в некотором роде. Не можем его найти. В поселке пока не были. Ваша яхта к нам ближайшая. Вы случайно не располагаете о нем какими-нибудь сведениями?

— Я, к сожалению, нет,— сказал Скурас.— Может быть, кто-нибудь из присутствующих? Тоже нет? Никто?— Скурас нажал кнопку, вызвал слугу и велел ему справиться у команды.— Когда он исчез, мистер Петерсен?

— Представления не имею. Он был занят экспериментами, а я отлучился на целый день. Собирал образцы. Ловил медуз.— Я неловко улыбнулся и потер воспаленные щеки.— Ядовитые оказались, негодницы. Когда вернулся, его и след простыл.

— Ваш друг умеет плавать, мистер Петерсен? — спросил незнакомец. Я посмотрел на него. Темноволосый, крепко сбитый субъект, лет сорока с небольшим. Черные, сверлящие глаза глубоко посажены, лицо загорелое. В этой компании принято сдерживать эмоции, поэтому я тоже бровью не повел. Но мне это было очень нелегко.

— Боюсь, что нет,— спокойно ответил я.— Я тоже об этом думал. У нас на корме нет заградительных перил. Один неосторожный шаг и...— Я замолчал, потому что вошел слуга и доложил, что никто из команды не видел Ханслетта. Потом продолжал: — Я думаю, необходимо сообщить об этом сержанту Макдональду. Незамедлительно.

Все остальные, похоже, придерживались того же мнения. Мы вышли. Дождь хлестал холодными струями пуще прежнего. Спускаясь по трапу сходней, я сделал вид, будто поскользнулся, вскинул руки, схватился за хлипкий кронштейн, на котором крепился фонарь, освещающий трап, повис на нем, болтая ногами, потом рухнул в море, увлекая злосчастный фонарь за собой. Учитывая ветер, дождь и внезапно наступившую темноту, возникла суета, и когда я наконец снова взобрался на борт «Шангри-ла», прошло не меньше минуты с момента моего падения. Старый Скурас был сама любезность. Он предложил мне сухую одежду и возможность обогреться, но я вежливо отказался, и мы отправились обратно на «Файеркрест» с дядюшкой Артуром. Никто не сказал по пути ни слова.

Когда мы закрепили лодку, я спросил:

— Когда вы ужинали на «Шангри-ла», вам надо было как-то оправдать свое неожиданное прибытие сюда на военном катере?

— Да. Легенда была надежной. Я сказал им, что очень важная конференция ЮНЕСКО в Женеве не может продолжать работу из-за отсутствия некоего доктора Спенсера Фримана. Кстати, так оно и есть. Все сегодняшние газеты об этом сообщают. Доктора Фримана там нет, потому что нам так удобно. Но об этом никто не знает, разумеется. Я им рассказал, что его присутствие на конференции связано с государственными интересами. Нам стало известно, что он выехал в научную экспедицию в район Торбея, и правительство прислало меня за ним.

— А зачем, в таком случае, вы отпустили катер? Это может показаться странным.

— Нет. Если он путешествует где-то в районе Торбея, мне его не обнаружить, пока не станет светло. Для того чтобы доставить его на место, приготовлен вертолет, как я им сказал. Мне стоит только поднять телефонную трубку, чтобы вертолет через пятьдесят минут был здесь.

— А вы, конечно, не могли знать, что телефонная связь нарушена. Это могло бы пройти, если бы вы не наведались на «Файеркрест» до посещения «Шангри- ла». Вы не могли знать, что наши друзья, которые прячутся в каюте на корме, тут же доложат на «Шангри-ла» о вашем визите в такое-то время. Они, должно быть, видели военный катер, когда он подходил, хотя это и необязательно. У него очень характерный шум двигателей. Таким образом, теперь наши друзья знают, что вы им крутите мозги. Готов биться об заклад, что они уже вычислили, кто вы на самом деле. Поздравляю вас, сэр. Поздравляю вас с вступлением в наши ряды! Теперь ни одна страховая компания не согласится застраховать вашу жизнь ни на каких условиях.

— Наша поездка на «Шангри-ла» развеяла ваши последние сомнения по поводу этих людей?

— Да, сэр. Вы сами видели, как отреагировал наш титулованный брокер, лорд Чарнли. А ведь он аристократ до шнурков ботинок.

— Этого недостаточно для столь категорических выводов, Калверт,— холодно процедил дядюшка Артур.

— Да, сэр.— Я вытащил из тайника водолазный костюм и пошел к салону.— Я ведь не случайно сорвался в воду. Все было продумано. Я не рассказывал вам, что пока я прятался под кормой корабля у рифа, мне удалось оставить там свой знак. Глубокую метку в форме буквы «V». На корме катера с «Шангри-ла» точно такая же отметина. Просто это она и есть. И катер тот же.

— Понятно. Теперь понятно.— Дядюшка Артур сел в кресло и смерил меня холодным взглядом из-под монокля.— Вы забыли предварительно поставить меня в известность относительно своих намерений.

— Нет, не забыл.— Я начал стаскивать с себя мокрую одежду.— У меня не было возможностей убедиться в ваших актерских способностях до этого, сэр.

— Допустим. Значит, эта деталь развеяла ваши последние сомнения.

— Нет, сэр. Это было всего лишь дополнительное подтверждение. Я был уверен и раньше. Помните смуглого типа, который сидел рядом с Лаворски и спросил, умеет ли Ханслетт плавать? Готов поставить состояние против пенни, что он не присутствовал на ужине до этого.

— Вы могли бы выиграть. Откуда вам это известно?

— Потому что он командовал людьми, которые сбили вертолет, убили Вильямса и поджидали меня, чтобы отправить вслед за ним. Этот человек — капитан Имри. Он был во главе пиратов, захвативших «Нантвилль».

Дядюшка Артур кивнул, но мысли его были далеко. Он не отрываясь смотрел на водолазный костюм, который я натягивал на себя.

— Какого черта вы собираетесь делать с этой штукой?— спросил он.

— Заранее ставлю вас в курс дела, сэр. Собираюсь ненадолго сплавать на «Шангри-ла». Вернее, посетить катер с «Шангри-ла». Прихватив с собой небольшое самодельное устройство и мешок сахара. Если вы разрешите, конечно.

— Еще кое о чем забыли рассказать мне, Калверт? Фонарь над сходнями «Шангри-ла» тоже не случайно оборвался?

— Мне бы хотелось навестить их до того, как фонарь заменят, сэр.

— Не могу поверить, в голове не укладывается.— Дядюшка Артур потряс головой. Поначалу я подумал, что он имеет в виду мой срочный обратный визит на катер «Шангри-ла», но следующая фраза показала, что его волнуют куда более высокие и важные материи.— Чтобы Тони Скурас увяз в этом по шею! Что-то здесь не так. Я просто не могу в это поверить! Вам известно, что он в последнем списке кандидатов на звание пэра?

— Так быстро? Мне он сказал, что будет ждать, пока цены не упадут.

Дядюшка Артур промолчал. В другой ситуации он воспринял бы подобное замечание как смертельное оскорбление. Ведь он сам автоматически получал пожизненное звание пэра после ухода в отставку. Но он был нем как рыба. Так его пробрало.

— Больше всего мне бы хотелось арестовать всю эту шайку,— сказал я.— Но у нас руки связаны. Мы беспомощны. Но поскольку нам уже многое известно, хотел бы попросить вас, сэр, об одном одолжении, пока мы не сошли на берег. Мне нужно выяснить две вещи. Первое: действительно ли сэр Энтони устанавливал на яхте стабилизаторы в одном из доков Клайда несколько дней назад? Учитывая размеры яхты, за такую работу не каждый док возьмется. Это можно выяснить за пару часов. Люди часто врут по поводу и без повода. Кроме того, я хотел бы знать, предпринимал ли лорд Кирксайд необходимые шаги по оформлению перехода титула погибшего сына, а он был, по-моему, виконтом или чем-то в этом роде, своему младшему отпрыску.

— Настройте передатчик, а я спрошу у них все, о чем вы беспокоитесь,— устало сказал дядюшка Артур. Он меня фактически не слушал. Его все еще терзала невероятная мысль о том, что будущий собрат по пэрству оказался попросту бандитом с большой дороги.— И передайте мне, пожалуйста, вон ту бутылку, прежде чем уйдете.

Дядюшку Артура явно вдохновляло то, что мы находились неподалеку от самого знаменитого завода по производству шотландского виски.

Я опустил крышку бутафорского двигателя в машинном отсеке так, как будто она весила не меньше тонны. Выпрямился и застыл на минуту. Потом прошел к двери машинного отделения.

— Сэр Артур?

— Иду, иду.— Несколько секунд, и он появился в дверном проеме со стаканом виски в руке.— Связь налажена?

— Я нашел Ханслетта, сэр.

Дядюшка Артур пошел вперед медленно, словно во сне.

Передатчика внутри корпуса двигателя не было, как не было всех наших хитроумных приспособлений для подслушивания и мин с часовым механизмом. Таким образом, освободилось достаточно места. Им пришлось сложить его пополам, прежде чем запихнуть внутрь. Голова покоилась на руках, руки лежали на коленях. Места хватало. Лица мне не было видно. Признаков насилия не наблюдалось. Он выглядел удивительно спокойным, как человек, который присел отдохнуть в тени в жаркий летний полдень и ненароком задремал. Летний полдень, затянувшийся надолго. Навеки. Я ему сам сказал прошлым вечером, что он сможет спать сколько влезет.

Я прикоснулся к его лицу. Оно было еще теплым. Его убили два-три часа тому назад, не больше. Я решил заглянуть в лицо, стараясь понять, как он умер. Голова отвалилась в сторону, как у сломанной куклы. Я повернулся и посмотрел на сэра Артура. Полусонное выражение у него исчезло, взгляд был холодным, скорбным и суровым. Я вспомнил истории об удивительной жестокости дядюшки Артура, которые никогда не принимал всерьез. На этот раз я был готов изменить свое мнение. В конце концов дядюшка Артур попал на свой пост вовсе не потому, что откликнулся на объявление в «Дейли телеграф». Его нашли очень умные люди после строжайшего отбора среди претендентов, обладающих выдающимися качествами. И выбор пал на дядюшку Артура, отвечавшего всем требованиям, среди которых отсутствие жалости было одним из первых. Раньше я как-то не задумывался об этом.

Он спросил:

— Убит?

— Да, сэр.

— Каким образом? -

— Ему сломали шею, сэр.

— Сломали шею? Такому сильному парню, как Ханслетт?

— Я знаю человека, который может это сделать шутя. Куинн. Человек, убивший Бейкера и Делмонта. Тот самый, который чуть не убил меня.

— Понятно.— Он промолчал, потом продолжил, как бы между прочим:— Вам надо найти этого человека и уничтожить. Любыми средствами. Как все произошло, Калверт? Ваша версия.

— Да, сэр.— После того, как уже было поздно что-нибудь изменить, он советовался со мной.— Наш друг или друзья прибыли на «Файеркрест» вскоре после того, как я его покинул сегодня утром. То есть до восхода солнца. Они бы не решились проделать все это при свете дня. Ханслетта захватили и держали взаперти. Подтверждением того, что он находился под стражей целый день, служит его невыход на связь в полдень. Он все еще был под стражей, когда вы вошли на борт. Вы не могли заподозрить, что на борту есть кто-нибудь посторонний. Катер, который привез их на рассвете, сразу же отчалил. Они не могли допустить, чтобы катер с «Шангри-ла» стоял целый день пришвартованным к борту «Файеркреста».

— Незачем останавливаться на очевидных вещах.

— Конечно, сэр. Приблизительно через час после вашего ухода появляется катер с «Шангри-ла» с капитаном Имри, Куинном и остальной компанией на борту. Они сообщают, что со мной покончено. Это послужило смертным приговором Ханслетту. После моей смерти он не мог оставаться в живых. Поэтому Куинн его убил. Почему именно так, а не иначе, не знаю. Возможно, они боялись, что выстрелы могут услышать. Ножами или другими подобными предметами они не хотели пользоваться, чтобы не оставлять следов крови, я полагаю. Они собирались покинуть корабль на время, чтобы вернуться ночью, отвести его подальше в пролив и там утопить. А в промежутке кто-нибудь мог нанести сюда визит. Но я считаю, что Ханслетт был убит таким способом потому, что Куинн — психопат и маньяк-убийца.

— Понятно. А потом они задались вопросом: «Где же спрятать Ханслетта, пока мы не вернемся, на тот случай, если кто-нибудь заявится?» И тут же сказали себе: «Ха-ха! Нет ничего проще. Мы его спрячем в корпусе из-под фальшивого двигателя!» Потом они выкинули оттуда передатчик и все остальное или просто забрали с собой. Неважно. И запихнули туда Ханслетта.— Дядюшка Артур говорил это очень ровно и тихо, но вдруг, впервые на моей памяти, сорвался на крик: — Как, черт подери, они могли догадаться, что один из двигателей бутафорский? А, Калверт? Откуда они смогли это узнать? — Он перешел почти на шепот.— Кто-то проболтался, Калверт. Или был преступно халатен.

— Никто не проболтался, сэр. Это была преступная халатность. С моей стороны. Будь я повнимательнее, Ханслетт там сейчас не лежал бы. В ту ночь, когда к нам заявились мнимые таможенники, я понял, что они обнаружили что-то в машинном отделении. До того момента, как они наткнулись на дополнительные батареи, им до всего было дело. После этого их словно подменили. Ханслетт даже предположил, что дело в батареях, но я был настолько глуп, что не прислушался к его словам.

Я подошел к переборке, снял с полки фонарь и вручил дядюшке Артуру.

— Вы не замечаете ничего подозрительного в этих батареях?

Он посмотрел на меня сквозь монокль строго и холодно, взял фонарь и внимательно обследовал батареи. Прошло не менее двух минут, прежде чем он снова выпрямился.

— Я ничего не вижу,— коротко сказал он.

— А Томас—таможенник, который назвался Томасом,— увидел. Он с самого начала нас вычислил. Он знал, что искать. Мощный передатчик. Не дешевую игрушку, которая была установлена у нас в рулевой рубке. Он искал следы проводов питания от батарей. Следы на клеммах от мощных зажимов — «крокодилов» или накидных свинцовых клемм.

Дядюшка Артур выругался, очень спокойно, и снова склонился над батареями. На этот раз осмотр занял не более десяти секунд.

— Поясните свои подозрения, Калверт.— Взгляд был все еще суровым, но уже не ледяным.

— Не удивительно, что они были в курсе того, что я собираюсь делать сегодня,— в сердцах выпалил я.— Не удивительно, что они знали, когда Ханслетт останется один и в какой бухте я собираюсь приземлиться вечером. Им было достаточно подтверждения по радио, что Калверт занимается розысками кого-нибудь из района Лох Хурон. После этого вопрос об уничтожении вертолета решался автоматически. Весь этот чертов маскарад с разбитыми передатчиками только для того, чтобы убедить нас, будто кроме нашего ни одного передатчика в округе не осталось. Боже, неужели вы ничего не поняли?

— Предполагаю, что за этим всплеском эмоций кроется какая-нибудь разумная идея,— холодно заметил дядюшка Артур.

— В тот вечер мы с Ханслеттом были приглашены на борт «Шангри-ла» после ужина. Я говорил вам, что когда мы вернулись, то заметили, что нас посетили гости. В то время мы не догадались о цели визита. Боже мой!

— Вы уже потратили много сил, доказывая, что в случае с батареями я оказался столь же недогадливым, как и вы сами. Нет смысла повторять все сначала...

— Разрешите мне закончить,— перебил я. Дядюшка Артур не любил, когда его перебивают.— Они спустились сюда, в машинное отделение. Про передатчик им было известно. Достаточно было осмотреть крышку корпуса правого двигателя. На четырех болтах, а остальные — бутафория, была содрана краска.

Такие же болты на левом двигателе были не тронуты. Они снимают эту крышку, подсоединяются к выходу передатчика и выводят сигнал на дополнительный портативный передатчик, который благополучно прячут, скажем, здесь за батареями. Все необходимое оборудование у них должно было быть с собой, ведь они хорошо знали, на что шли. С этого момента они слушали все до последнего слова. Они знали наши планы, всё, что мы намеревались сделать, и соответственно корректировали свои действия. Они решили, и были абсолютно правы, что куда лучше для них дать возможность мне и Ханслетту вступать с вами в прямой контакт, что давало им возможность быть в курсе всех дел, чем испортить этот передатчик и таким образом вынудить нас искать другие средства связи, которые они не смогут проконтролировать.

— Но зачем же тогда лишать себя такого преимущества...— Он махнул рукой в сторону пустого корпуса двигателя.

— Это перестало быть преимуществом,— устало сказал я.— Они вынули отсюда передатчик, когда Ханслетт был мертв и Калверт, по их мнению, тоже. Им больше не требовалось это преимущество.

— Конечно, конечно. Боже мой, какая дьявольская заварушка.— Он вынул монокль и почесал глаз.— Они наверняка понимают, что мы обнаружим Ханслетта, как только попытаемся воспользоваться передатчиком. Теперь я, кажется, готов оценить ваше замечание в салоне о том, что у нас могут возникнуть проблемы со страховкой. Они могут не догадываться, насколько хорошо мы осведомлены, но рисковать им нельзя. Особенно, когда речь идет о семнадцати миллионах фунтов. Им придется нас ликвидировать.

— Собираемся и уходим — это единственный ответ,— согласился я.— Мы здесь слишком долго разговариваем. Возможно, они уже в пути. Не выпускайте этот «люгер» из рук, сэр. Так будет безопасней. Но сначала мы должны доставить на берег Ханслетта и того приятеля, который остался в каюте на корме.

— Да. Сначала нужно доставить их на берег.

Даже в идеальных условиях подъем якоря при помощи электрической лебедки — работа не для дурака, даже не для проворного дурака. У нашей маленькой лебедки усилие было больше 1400 фунтов. Неосторожно поставишь ногу, сунешь руку, или штанину, или полу дождевика оттопырит ветром и затянет между цепью и барабаном, ты и охнуть не успеешь, как недосчитаешься руки или ноги. О том, чтобы успеть отключить лебедку, не может быть и речи — рубильник всегда расположен за ней. Заниматься этим на скользкой и мокрой палубе вдвойне опасно. А если при этом, вдобавок, полная темнота, проливной дождь и качка, не говоря о том, что пал тормоза поднят, а ворот обернут брезентом, эта работа становится опасной до крайности. Но все-таки менее опасной, чем общение с нашими друзьями с «Шангри-ла», внимания которых мы старались не привлекать.

Вероятно, из-за того, что я был поглощен работой, или потому, что отвлекал внимание приглушенный стук выбираемой якорной цепи, но я не сразу среагировал на посторонние звуки и не смог быстро определить, откуда они доносятся. Дважды мне показалось, что слышу далекий женский голос, и дважды я механически списывал это на затянувшуюся пьянку на одной из малых яхт, стоящих в заливе. Для того чтобы подсчитать, сколько галлонов джина поглощается после захода солнца на стоящих в британских гаванях яхтах, потребовался бы компьютер фирмы Ай-Би-Эм. Потом я снова услышал голос, на этот раз существенно ближе. Пришлось расстаться с версией о затянувшемся веселье. Отчаянные крики на вечеринках в таких случаях бывают только тогда, когда джин заканчивается. На этот раз в приглушенном крике звучало отчаяние другого рода. Я повернул рубильник, и звуки лебедки стихли. «Лилипут» каким-то образом оказался у меня в руке.

— Помогите! — в низком голосе звучали нотки отчаяния.— Помогите же, ради Бога!

Голос звучал из-за левого борта, приблизительно посередине палубы. Я подошел к тому месту, откуда раздавался голос, и застыл без движения. Я вспомнил о Ханслетте и стоял не шелохнувшись. Я не собирался никому помогать, пока не смогу убедиться, что крики слышатся с надувной лодки, в которой, чего доброго, еще пара пассажиров с автоматами. Одно слово, неосторожное движение, а после усилие в семь фунтов на курок, и Калверт окажется среди своих предков, если еще они не откажутся взять в компанию такого глупого родственничка.

— Прошу вас! Помогите мне! Пожалуйста!

Я ей помог. И не столько из-за непритворного отчаяния в голосе, сколько потому, что голос этот без сомнения принадлежал Шарлотте Скурас.

Я снял прикрепленный к стойке ограждения спасательный круг с привязанным к нему канатом и, закрепив канат за перила, опустил круг до уровня воды.

— Леди Скурас?

— Да, да, это я. Слава Богу, слава Богу! — говорила она с трудом, дышала прерывисто, видно, наглоталась воды.

— У борта корабля висит спасательный круг. Хватайтесь за него!

Прошло несколько секунд.

— Схватилась.

— Можете взобраться на палубу?

Опять всплески и тяжелое дыхание. Наконец:

— Нет, нет. Я не смогу это сделать.

— Ничего страшного. Подождите.— Я повернулся, чтобы сходить за дядюшкой Артуром, но он уже стоял рядом со мной. Я прошептал ему на ухо:—Там в воде леди Скурас. Возможно, это ловушка. Правда, я так не думаю. Но если увидите свет, стреляйте на него.

Он промолчал, но я почувствовал, что он достает из кармана «люгер». Я перелез через перила и, держась за канат, спустился до уровня воды, поставив ногу на внутреннюю часть висящего спасательного крута. Потом наклонился и схватил ее за руку. Шарлотта Скурас была далеко не миниатюрна. Кроме того, к поясу у нее был привязан какой-то внушительных размеров мешок, да и я был далек от своей лучшей формы. Совсем не тот, что, скажем, сорок восемь часов назад. Однако с помощью дядюшки Артура мне в конце концов удалось втащить ее на палубу. Мы почти внесли ее в салон и усадили в кресло. Я подложил ей под голову подушку и посмотрел на нее внимательней.

В таком виде она бы не появилась на обложке журнала «Вог». Выглядела она ужасно. Ее темные брюки и рубашка как будто целый месяц, а не несколько минут, мокли в морской воде. Длинные спутанные каштановые волосы мокрыми прядями обрамляли мертвенно-бледное лицо. Большие карие глаза, окруженные темными кругами, были широко открыты и испуганны. Тушь потекла, помада размазалась. Да, красивой ее никак нельзя было назвать, но мне она показалась самой желанной женщиной на свете. Наверное, я сбрендил.

— Дорогая леди Скурас, дорогая леди Скурас! — Дядюшка Артур оказался опять среди родных аристократов и был нескрываемо рад этому. Он присел на кресло рядом с ней, неуклюже тыча ей в лицо платком.— Что произошло, скажите Бога ради? Бренди, Калверт, бренди! Что вы стоите, дайте бренди!

Дядюшка Артур, видимо, решил, что он в пабе, но, к счастью, бренди у меня немного оставалось. Я вручил ему бокал и сказал:

— Коли вы присмотрите за леди Скурас, сэр, я закончу поднимать якорь.

— Нет, нет! — Она глотнула бренди, поперхнулась, и мне пришлось ждать, пока она откашляется, прежде чем продолжить.— Они не появятся раньше, чем через два часа. Я знаю. Я слышала. Происходит что-то ужасное, сэр Артур. Я должна была прийти, должна.

— Только не надо расстраиваться, леди Скурас, не надо,— сказал дядюшка Артур, как будто она до сих пор была в прекрасном настроении.— Лучше выпейте, леди Скурас!

— Нет, только не это! — Я с трудом сдержал незаслуженную обиду. Бренди был отменный. Вдруг я понял, что она имеет в виду совсем другое.— Никаких «леди Скурас», прошу вас. Не надо! Просто Шарлотта. Шарлотта Майнер. Шарлотта.

У женщин свое представление о том, что нужно сделать в первую очередь. Вот и сейчас, когда на «Шангри-ла» негодяи, может быть, готовятся бросить нам в салон самодельную атомную бомбу, она думает только о том, чтобы мы называли ее «просто Шарлоттой». Я спросил:

— Почему вы должны были прийти сюда?

— Калверт! — Дядюшка Артур говорил резко.— Я бы вас просил. Леди... то есть Шарлотта только что пережила глубокое потрясение. Дайте ей время прийти в себя...

— Нет.— Она не без труда выпрямилась и улыбнулась вымученной улыбкой. Полу-испуганной, полу-насмешливой.— Нет, мистер Петерсен, мистер Калверт, как вас там, вы совершенно правы. Актрисам свойственно переоценивать собственные эмоции. Я больше не актриса.— Она еще отхлебнула бренди, и на щеках у нее появился слабый румянец.— Я довольно давно поняла, что на борту «Шангри-ла» творится что-то нехорошее. Появились странные люди. Некоторых старых матросов заменили без видимых причин. Несколько раз меня ссаживали на берег со служанкой. Мы оставались в гостинице, пока «Шангри-ла» отправлялась в таинственные путешествия. Мой муж — сэр Энтони — ничего не хотел мне объяснить. Он ужасно переменился после нашей свадьбы. Боюсь, он принимает наркотики. Я видела оружие. С тех пор, как эти странные люди появились на борту, меня отсылают в каюту после ужина.— Она невесело улыбнулась.— И дело совсем не в том, что мой муж меня ревнует, можете мне поверить. Последние день-два я почувствовала, что близится развязка. Сегодня, сразу после того, как вы ушли, меня опять отослали в каюту. Я вышла, но задержалась у двери. Говорил Лаворски. Он сказал: «Если ваш приятель адмирал — член делегации ЮНЕСКО, то я — царь Нептун. Я знаю, кто он. Мы все это знаем. День подошел к концу, и они слишком много знают. Выбора нет. Либо они, либо мы». А потом капитан Имри — как я ненавижу этого человека! — сказал: «В полночь я пошлю Куинна, Жака и Крамера. Еще через час они отправят их на дно пролива».

— Славные приятели у вашего мужа,— пробурчал я.

Она посмотрела на меня неуверенно, изучающе и сказала:

— Мистер Петерсен, или мистер Калверт... а я слышала, что Лаворски называл вас Джонсоном...

— Легко запутаться,— согласился я.— Калверт. Филип Калверт.

— Ну, Филип,— она произнесла это с милым французским акцентом, прозвучало очень красиво.— Вы, наверное, полный идиот, если позволяете себе шутить таким образом. Вам угрожает смертельная опасность.

— Мистер Калверт,— сухо напомнил ей дядюшка Артур, как следует ко мне обращаться. Не то чтобы его шокировало грубое обращение ко мне, просто аристократам не к лицу фамильярничать с простолюдинами,— прекрасно понимает опасность. Просто у него несколько неудачная манера выражать свои мысли. А вы смелая женщина, Шарлотта.— Когда представители голубых кровей называют друг друга по имени, это совсем другое дело.— Вы очень рисковали, решившись подслушивать. Вас могли застукать.

— Меня застукали, сэр Артур.— Улыбка слегка тронула краешки ее губ, но не коснулась глаз.— Это еще одна причина, почему я оказалась здесь. Даже не зная об опасности, которая вам угрожает, я все равно бы пришла. Муж увидел меня. Потом отвел в каюту.— Она резко встала, повернулась спиной и задрала вверх промокшую рубаху. Поперек спины вспухли три красно-синих рубца. Дядюшка Артур застыл без движения. Я пересек салон и осмотрел ее спину. Рубцы были шириной почти в дюйм, опоясывали спину целиком. То тут, то там на рубцах темнели пятнышки запекшейся крови. Я тихонько дотронулся пальцем до одного из рубцов. Кожа была вздутой и натянутой. Свежий рубец, настоящий, без дураков. Она не двинулась с места. Я отошел назад, и она повернулась к нам лицом.

— Не очень красиво, правда? Но очень больно.— Она снова улыбнулась той же улыбкой.— Я бы могла вам показать что-нибудь похлеще этого.

— Нет, нет, нет,— быстро среагировал дядюшка Артур.— В этом нет никакой необходимости.— Он помолчал немного, затем разразился тирадой: — Моя дорогая Шарлотта, то, что вам пришлось перенести, чудовищно. Дьявольски чудовищно! Он просто зверь, а не человек. Возможно, это действие наркотиков. Просто невозможно поверить в это! — Он побагровел от ярости, а голос его звучал так, как будто Куинн схватил его за горло — хрипло, сдавленно.— В это никто не смог бы поверить!

— Кроме покойной леди Скурас,— тихо сказала она.— Теперь мне понятно, почему она несколько раз попадала в сумасшедший дом, прежде чем умерла.— Она передернула плечами.— У меня нет желания последовать за ней. Я не такая безвольная, как Мадлен Скурас. Поэтому я забрала свою сумку и сбежала.— Она кивнула в сторону небольшого полиэтиленового мешка с одеждой, привязанного к ее поясу.— Как беглая каторжница, правда?

— Они появятся здесь гораздо раньше полуночи, как только узнают о вашем побеге,— заметил я.

— Они не узнают об этом до утра. Обычно на ночь я запираю дверь своей каюты. Сегодня я закрыла ее снаружи, вот и все.

— Это правильно,— сказал я.— А вот стоять в мокрой одежде неправильно. Нет смысла сбегать только для того, чтобы умереть от воспаления легких. Полотенце найдете в моей каюте. Потом мы постараемся устроить вам номер в отеле «Колумбия».

— Я надеялась на нечто большее.— Склонившаяся голова и поникшие плечи могли быть плодом воображения, но затравленное выражение, появившееся в главах, было несомненным.— Вы собираетесь поместить меня туда, где они в первую очередь будут меня искать. В Торбее я нигде не смогу чувствовать себя в безопасности. Они меня обнаружат, схватят, вернут к мужу, который снова уведет меня в эту каюту. Единственное мое спасение побег. Единственное ваше спасение тоже побег. Почему бы нам не убежать вместе? Прошу вас!

— Нет.

— Человек, привыкший рубить сплеча, верно? — Гордая обида и презрительное отчаяние в ее тоне не оставляли камня на камне от моего мужского достоинства. Она повернулась к дядюшке Артуру, взяла его руки в свои и сказала тихо и торжественно: — Сэр Артур, взываю вам как к английскому джентльмену.— К ногтю Калверта, этого плебея-инородца.— Можно мне остаться? Умоляю!

Дядюшка Артур посмотрел на меня, подумал, повернулся к Шарлотте Скурас, заглянул в эти огромные карие глаза и пропал окончательно.

— Разумеется, вы можете остаться, дорогая Шарлотта!— Он отвесил ей учтивый старомодный поклон, который, надо быть справедливым, весьма гармонировал с его бородкой и моноклем.— К вашим услугам, моя дорогая леди.

— Спасибо, сэр Артур.— Она улыбнулась мне. Без злорадства. Улыбочкой типа «будем дружить».— Было бы хорошо, Филип, чтобы решение было принято, как это говорят, единогласно.

— Если сэр Артур хочет подвергнуть вас куда большему риску на борту этого судна, чем в Торбее, это его дело. А в остальном мое согласие не требуется. Я привык подчиняться приказам.

— Вы любезны до неприличия,— едко заметил дядюшка Артур.

— Простите, сэр.— До меня вдруг дошло, и я поразился собственной непонятливости.— Мне не следовало ссылаться на вас. Леди всегда будет нашим желанным гостем. Но мне кажется, что ей лучше не показываться на палубе, когда мы подойдем к причалу, сэр.

— Разумное предложение. Осторожность не помешает,— мягко сказал дядюшка Артур. Ему явно понравилось то, что я сменил настроение и проявил должную почтительность к желаниям аристократии.

Это ненадолго,— улыбнулся я Шарлотте Скурас.— Через час мы покинем Торбей.

— Какая мне разница, как вы сформулируете обвинение? — Я перевел взгляд с сержанта Макдональда на человека с разбитым лицом, прикрывающегося пропитанным кровью полотенцем, затем вновь посмотрел на Макдональда.— Взлом и вторжение. Оскорбление действием. Нелегальное ношение оружия с целью совершения преступления — убийства. Все, что хотите.

— Видите ли, все далеко не так просто.— Сержант Макдональд положил здоровенные загорелые ручищи на стойку и перевел взгляд с преступника на меня'— Он не совершал взлома, а просто вошел на борт, мистер Петерсен. Это не противозаконно. Оскорбление действием? Скорее, он явился жертвой, чем преступником. А какое оружие у него было, мистер Петерсен?

— Не знаю. Вероятно, он выпустил его за борт при ударе.

— Ясно. Значит, выброшено за борт? У нас нет доказательств какого-либо противоправного действия.

Сержант Макдональд начал меня утомлять. С мнимыми таможенниками он быстро находил общий язык, а со мной уперся просто как баран. Я сказал: ...

— Вы еще скажите, что все это было плодом моего больного воображения. Скажите, что я высадился на берег, хватил по лицу доской первого попавшегося прохожего и притащил его сюда, по дороге придумав свою версию. Любому болвану, даже такому, как вы, это бы показалось странным!

Смуглая физиономия побагровела, а костяшки пальцев сжавшихся в кулаки лап побелели. Он тихо произнес:

— Потрудитесь впредь не говорить со мной подобным образом. .

— Если вы будете продолжать вести себя как болван, я вынужден буду обращаться с вами как с болваном. Вы не собираетесь его арестовать?

— Кроме ваших показаний у меня ничего нет против него.

— Неправда. У меня есть свидетель. Он здесь недалеко, у причала, если захотите с ним встретиться. Адмирал, сэр Арнфорд-Джейсон. Лицо весьма высокопоставленное.

— В прошлый раз, когда я был у вас на борту, с вами был некий мистер Ханслетт.

— Он и сейчас на корабле.— Я кивнул в сторону задержанного.— Почему вы не хотите расспросить нашего приятеля?

— Я послал за врачом. Сначала ему нужно привести в порядок лицо. Я не могу понять ни слова из того, что он говорит.

— Лицо, конечно, не в порядке,— согласился я.— Но главная сложность в том, что он говорит по-итальянски.

— По-итальянски? Сейчас решим эту проблему. Владелец кафе «Вестерн Айлс» — итальянец.

— Это хорошо. Надо, чтобы он задал нашему приятелю четыре коротких вопроса. Где его паспорт, как он попал в эту страну, на кого он работает и где живет?

Сержант внимательно посмотрел на меня и медленно произнес:

— Не похожи вы на гидробиолога, мистер Петерсен.

— А вы на сержанта британской полиции, мистер Макдональд. До свидания.

Я перешел на другую сторону тускло освещенной улицы и спрятался за телефонной будкой. Через пару минут послышались быстрые шаги. Человек с саквояжем завернул в полицейский участок. Через пять минут он вышел. Ничего удивительного: что может сделать сельский врач в случае, требующем хирургического вмешательства?

Дверь участка снова распахнулась, и сержант Макдональд быстрым шагом вышел на улицу в застегнутом до подбородка дождевике. Он, не оборачиваясь, направился в сторону причала. Я пошел за ним. Он спустился на причал и прошел в самый конец. Здесь он зажег фонарик и начал отвязывать лодку. Я перегнулся через парапет на набережной и включил свой фонарь.

— Почему они не снабдили вас телефоном или рацией для передачи экстренных сообщений? — спросил я.— В такую погоду идти на веслах до «Шангри-ла» невесело. Можно подхватить простуду.

Он медленно выпрямился и выпустил из рук веревку. Лодку отнесло в темноту. По ступенькам причала он поднимался медленно и устало, как старик. Спокойно спросил:

— Что вы сказали про «Шангри-ла»?

— Не заставляйте меня задерживать вас, сержант,— вежливым тоном сказал я.— Прежде всего долг. Потом светская болтовня. Ваш долг — служить своим хозяевам. Отправляйтесь к ним сейчас же и доложите, что один из их подручных серьезно пострадал и что Петерсен в чем-то заподозрил сержанта Макдональда.

— Не знаю, о чем вы говорите,— глухо отозвался он.— При чем здесь «Шангри-ла»? Я туда не собирался.

— Куда же вы собирались отправиться в таком случае? Говорите. На рыбалку? Просто забыли прихватить удочку?

— Почему бы вам не заняться своим делом, черт подери? — грозно спросил Макдональд.

— Я им и занимаюсь. Бросьте, сержант. Думаете, меня волнует наш итальянский приятель? Можете обвинить его в игре в блошки на главной улице, мне глубоко наплевать. Я просто подбросил его вам, намекнув при этом, что вы сами ведете грязную игру, чтобы посмотреть, как вы отреагируете. Отмести последние сомнения. Вы реагировали отменно.

— Я, может быть, не большого ума, мистер Петерсен,— сказал он с достоинством.— Но и не полный идиот. Я думал, что вы один из них или такой же, как они.— Он выждал паузу.— Это не так. Вы правительственный агент.

— Я гражданский служащий.— Повернувшись в сторону «Файеркреста», пришвартованного ярдах в двадцати, я сказал: — Вам лучше побеседовать с моим начальником.

— Я не подчиняюсь гражданским лицам.

— Ваше дело,— произнес я безразличным тоном и отвернулся в сторону.— Подумали бы о сыновьях, сержант Макдональд. Двух близнецах шестнадцати лет, которые погибли в Кайрнгормсе не так давно, как мне сказали.

— При чем здесь мои сыновья? — он говорил еле слышно.

— Не хотелось бы мне, чтобы они узнали, как их отец пальцем о палец не ударил, чтобы вернуть их к жизни.

Он замер в темноте, не шелохнувшись, не произнося ни слова. Когда я взял его под руку и повел в сторону «Файеркреста», он и не думал оказывать сопротивление.

Дядюшка Артур принял свой самый устрашающий вид, а надо сказать, что это зрелище не для слабонервных. Он не сделал попытки подняться, когда я ввел Макдональда в салон, и не предложил ему сесть. Леденящий душу взгляд василиска, усиленный и сфокусированный блестящим моноклем, буравил несчастного сержанта словно лазерный луч. -

— Поскользнулись на ровном месте, сержант? — дядюшка Артур обошелся без преамбулы. Он говорил своим бесцветным, невыразительным голосом, от которого шевелились волосы на затылке.— То, что вы находитесь здесь, подтверждает это. Мистер Калверт сошел на берег с преступником, прихватив для вас солидную приманку. И вы схватились за нее обеими руками. Неумно поступаете, сержант. Не надо было пытаться сразу же связаться со своими друзьями.

— Они не мои друзья, сэр,— кисло заметил Макдональд.

— Я собираюсь рассказать вам то, что вам можно знать о нашей с Калвертом (Петерсен — это псевдоним) миссии.— Дядюшка Артур пропустил его слова мимо ушей.— Если вы когда-нибудь расскажете кому угодно хотя бы часть того, что сейчас услышите, то лишитесь должности, пенсии и надежды устроиться на какую-либо работу в Британии впредь, не говоря о нескольких годах тюрьмы за разглашение государственной тайны. Я лично прослежу за формулировкой обвинения.— Он помолчал и не обошелся без очевидных излишеств: — Я понятно говорю?

— Все понятно,— мрачно ответил Макдональд.

Дядюшка Артур сказал ему то, что тот должен был знать, по его мнению, то есть совсем немного, и закончил фразой:

— Я уверен, что теперь мы можем надеяться на вашу безоговорочную поддержку, сержант.

— Как это Калверт догадался, что я с ними заодно?— тоскливо спросил он.

— Боже ты мой! — воскликнул я.— Вы знали, что эти люди не были таможенниками. Вы знали, что у них не было с собой копировального устройства. Вы знали, что они прибыли только для того, чтобы разбить наш передатчик и выяснить, нет ли у нас другого. Вы знали, что на этом катере до большой земли им не добраться — погода была неподходящей. Катер был с «Шангри-ла», поэтому вы и не зажигали огней. После вашего отхода ни один катер не покинул гавань. Мы бы его услышали. Единственные признаки жизни в гавани, которые мы обнаружили после вашего отхода, это когда в рулевой рубке «Шангри-ла» зажгли свет. Чтобы разбить свой собственный передатчик. Вернее, один из них. А откуда вам стало известно, что телефонная линия была повреждена в проливе? Вы знали о повреждении, но почему именно в проливе? Потому что вы знали, где ее повредили. Затем, вчера вечером, когда я спросил вас, можно ли надеяться на то, что связь восстановится, вы сказали: нет. Странно. Вы должны были бы просить таможенников, возвращающихся на Большую землю, сразу же связаться с телефонной службой. И, наконец, ваши сыновья, сержант. Мальчики, которые считаются погибшими. Вы забыли закрыть их счета в банке. Потому что вы знаете: они живы.

— О счетах я забыл,— медленно произнес Макдональд.— Да и все остальное упустил потому, что я к таким вещам не привык.— Он посмотрел на дядюшку Артура.— Я понимаю, что для меня это конец пути. Но они сказали, что убьют моих сыновей, сэр.

— Если вы гарантируете нам полное содействие,— отчетливо сказал дядюшка Артур,— я лично прослежу за тем, чтобы место сержанта полиции Торбея осталось за вами до самой пенсии. Кто «они»?

— Я встречался только с человеком по имени капитан Имри и двумя таможенниками — Дюрраном и Томасом. Настоящая фамилия Дюррана — Куинн. Остальных имен не знаю. Обычно мы встречались у меня дома, поздно вечером. На «Шангри-ла» был всего два раза, чтобы увидеться с Имри.

— А сэр Энтони Скурас?

— Не знаю.— Макдональд беспомощно пожал плечами.— Он хороший человек, сэр. Правда. Или мне так казалось. Может быть, он в этом тоже замешан. С любым может случиться. Но это было бы очень странно, сэр.

— Согласен. А какова была ваша роль?

— В этих местах в последнее время происходили странные вещи. Корабли исчезали. Люди исчезали. У рыбаков в гавани рвали сети и у яхт таинственно повреждались двигатели, тоже в гавани. Все это происходило тогда, когда капитан Имри не хотел, чтобы та или другая лодка оказывалась в неурочном месте в неурочное время.

— А вы должны были прилежно вести расследование, которое не давало результатов,— кивнул дядюшка Артур.— Вы для них бесценный подарок, сержант. Человек с вашей репутацией и вашим характером выше всяких подозрений. Скажите, сержант, что им надо?

— Клянусь Богом, сэр, не знаю.

— И не догадываетесь?

— Нет, сэр.

— Я в этом не сомневался. Так действуют настоящие профессионалы. И вы не представляете себе, где могут быть ваши мальчики?

— Нет, сэр.

— Откуда вам известно, что они живы?

— Три недели назад меня привезли на «Шангри- ла». Там же оказались мои сыновья. Они были живы-здоровы.

— И вы настолько наивны, чтобы полагать, что когда все это кончится, ваши сыновья останутся в живых и будут вам возвращены? Несмотря на то, что ваши мальчики наверняка запомнят своих похитителей и смогут выступить в роли свидетелей, когда придет время?

— Капитан Имри обещал, что они ничего плохого не сделают, если я соглашусь им помогать. Он сказал, что только дураки злоупотребляют насилием.

— Значит, вы убеждены, что они не пойдут на убийство?

— Убийство! Да о чем вы говорите, сэр?

— Калверт!

— Да, сэр?

— Большой бокал виски для сержанта.

— Слушаюсь, сэр.— Когда речь шла об использовании моих личных запасов, дядюшка Артур был сама щедрость. Притом развлечения у нас не оплачивались. Итак, я налил сержанту большой бокал виски и, предполагая неминуемое банкротство, не забыл и себя. Не прошло и десяти секунд, как бокал сержанта опустел. Я взял его под руку и проводил в моторный отсек. Когда через минуту мы вернулись в салон, сержанта не надо было уговаривать пропустить еще стаканчик. Он был бледен как полотно.

— Я говорил вам, что Калверт сегодня днем проводил разведку на вертолете,— между прочим заметил дядюшка Артур.— Но я не сказал, что пилот вертолета был убит вечером. Я не сказал вам также, что еще два моих лучших агента были убиты за последние шестьдесят часов. А теперь, как вы видели, Ханслетт. Неужели вы до сих пор считаете, сержант, что мы имеем дело с благовоспитанными нарушителями закона, для которых человеческая жизнь — святыня?

— Что я должен сделать, сэр? — Кровь снова прилила к смуглому лицу, глаза смотрели твердо, решительно и с некоторой долей отчаяния.

— Вы с Калвертом заберете Ханслетта на берег, в полицейский участок. Вызовете врача и попросите составить заключение о смерти. Нам потребуется официальное подтверждение причины смерти. Для суда. Остальных убитых представить будет, видимо, невозможно. Затем поплывете на лодке на «Шангри-ла», скажете Имри, что мы привезли вам Ханслетта и этого другого — итальянца — в участок. Скажете им также, что слышали, как мы договаривались срочно отправиться на Большую землю за эхолотом для исследования дна и вооруженной поддержкой. И что нас не будет по крайней мере два дня. Вам известно, где именно перерезана телефонная линия?

— Да, сэр. Я сам ее перерезал.

— Когда вернетесь с «Шангри-ла», немедленно отправляйтесь туда и приведите связь в порядок... До завтрашнего утра вы, ваша жена и старший сын должны исчезнуть. На тридцать шесть часов. Если хотите остаться в живых. Понятно?

— Я понял, что вы от меня хотите. Теперь объясните, зачем это нужно.

— Просто сделайте то, что от вас требуется. И последнее. У Ханслетта нет родных — как и у большинства моих людей. Поэтому его можно было бы похоронить в Торбее. Договоритесь ночью с местным гробовщиком и назначьте похороны на пятницу. Мы с Калвертом хотели бы присутствовать.

— Но... пятница? Ведь это уже послезавтра!

— Послезавтра. К тому времени все будет кончено. Ваши ребята вернутся домой.

Макдональд долго смотрел на него молча, потом тихо спросил:

— Как вы можете быть уверены?

— Я совсем не уверен.— Дядюшка Артур устало провел рукой по лицу и взглянул на меня.— Калверт уверен. Жаль, сержант, но вам никогда нельзя будет рассказать своим друзьям, что вы были знакомы с Филипом Калвертом. Если есть возможность что-то сделать, Калверт сделает. Я так думаю. Я на это надеюсь.

— Я тоже на это надеюсь, сэр, — печально сказал Макдональд.

Я надеялся дуть меньше их обоих, но обстановка была уже настолько унылая, что мне не хотелось ее усугублять. Поэтому я придал лицу уверенное выражение и пошел с Макдональдом в машинный отсек.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Среда, 10.40 вечера — четверг, 02.00 ночи

Убивать нас приехали трое, но не в полночь, как было обещано, а без двадцати одиннадцать. Появись они на пять минут раньше — и нам крышка, потому что за пять минут до этого мы еще стояли у причала Торбея. И если бы они пришли на пять минут раньше и прикончили нас, то я был бы виноват, так как, оставив Ханслетта в полицейском участке, настоял на том, чтобы сержант Макдональд силой власти поднял с постели владельца единственной аптеки в Торбее. Желания оказывать мне явно противозаконную услугу у него не было никакого, и мне потребовалось не меньше пяти минут, чтобы, используя весь свой богатый арсенал увещеваний и угроз, заставить пожилого аптекаря вручить мне зеленоватый пузырек с многозначительной надписью «Таблетки». Но мне повезло, и я был снова на борту «Файеркреста» в 10.30 вечера.

Западное побережье Шотландии никогда не славилось теплым «бабьим летом», и этот вечер не был исключением из правил. Помимо того, что было холодно и ветрено, было еще темно, хоть глаз выколи, и дождь лил как из ведра, что не обязательно предусматривалось правилами, но и не было настолько необычно, чтобы вызвать удивление. Через минуту после отхода от причала мне пришлось включить прожектор, установленный на крыше рулевой рубки. Западный вход в пролив со стороны Торбейской гавани между Торбеем и островом Гарви имеет в ширину четверть мили, и я мог бы без труда обойтись компасом, чтобы проскочить в него, но в гавани было полно маленьких яхт, сигнальные огни которых легко было не заметить за пеленой дождя.

Я направил луч прожектора вперед и вниз, прямо по курсу, затем описал широкую дугу вправо и влево.

Лодку я засек буквально через пять секунд. Не какую-нибудь яхту, качающуюся на волнах, а маленькую лодку, медленно двигающуюся в нашем направлении. Слева по борту, чуть впереди нас, ярдах в пятидесяти. Я не видел лица человека, сидящего на веслах, обернутых посередине какой-то белой материей, чтобы не было слышно скрипа уключин. Он сидел ко мне спиной. Очень широкая спина. Куинн. Сидящий на носу смотрел вперед. На нем был темный плащ и берет, в руке держал автомат. С пятидесяти ярдов трудно различить, какой именно, но похоже, это был немецкий «шмайссер». Наверняка это Жак специалист по стрельбе из автомата. Человека, пригнувшегося на корме, распознать было трудно, но я заметил холодный отблеск вороненой стали автоматической винтовки. Господа Куинн, Жак и Крамер направляются к нам, чтобы выразить свое почтение, как и предупреждала Шарлотта Скурас. Только значительно раньше, чем было предусмотрено по плану.

Шарлотта Скурас стояла справа от меня в темной рулевой рубке. Она появилась здесь всего три минуты назад. До того сидела безвылазно в своей каюте, при закрытых дверях. Дядюшка Артур расположился слева, отравляя чистый ночной воздух одной из своих любимых вонючих сигар. Я взял переносной фонарик и похлопал правой рукой по карману, чтобы убедиться, на месте ли «Лилипут». На месте.

Я повернулся к Шарлотте Скурас:

— Откройте дверь в салон и спрячьтесь там.— Затем обратился к дядюшке Артуру: — Встаньте за штурвал, сэр. По моему сигналу резко дайте лево руля. После этого снова ложитесь на прежний курс.

Он встал у руля без лишних слов. Я услышал, как щелкнул замок двери, ведущей в салон. Мы шли со скоростью не больше трех узлов. Лодка была в двадцати пяти ярдах от нас. Сидящие на носу и на корме подняли оружие, чтобы загородиться от направленного прямо на них прожектора. Куинн прекратил грести. Мы шли так, что лодка должна была остаться футах в десяти слева по борту. Я продолжал удерживать луч прожектора на лодке.

Нас разделяли двадцать ярдов, и Жак уже прицелился в направлении света, когда я резко перевел рычаг хода на «самый полный вперед». Дизель глухо взревел, и «Файеркрест» рванулся вперед.

— Лево руля,— скомандовал я.

Дядюшка Артур повернул штурвал. Струя воды из-под лопастей левого винта с силой ударила в повернутую рулевую плоскость, и корму резко занесло вправо. Из дула автомата, который держал Жак, вырвались язычки пламени.

Звуков выстрела никто не услышал — видимо, он не забыл привернуть глушитель. Пули взвизгнули от удара об алюминиевую оболочку мачты, но пролетели мимо прожектора и рубки. Куинн увидел, что происходит, и резко опустил весла в воду, но было слишком поздно.

— Ложимся на прежний курс! — крикнул я, перевел рычаг на нейтраль и выскочил через открытую дверь на палубу правого борта.

Мы врезались в них в том месте, где сидел Жак, перерубив лодку пополам и расшвыряв людей в воду. Перевернутые вверх дном остатки лодки и головы двух людей медленно проплывали вдоль левого борта «Файеркреста». Я направил фонарь на ближайшего к борту человека. Это был Жак, который держал на вытянутой вверх руке свой автомат, инстинктивно пытаясь не замочить его, хотя он должен был уже достаточно промокнуть при падении с лодки. Держа обеими руками фонарь и пистолет, я прицелился вдоль узкого луча света. Два легких нажатия на курок «Лилипута», и на том месте, где была голова Жака, по воде расплылся красный цветок. Жак ушел под воду, как будто его ухватила акула, не выпустив зажатый в поднятой руке автомат. Кстати, это действительно оказался «шмайссер». Я перевел фонарик. На поверхности моря был виден только один человек, и это был не Куинн. Либо он нырнул под «Файеркрест», либо прятался под остатками перевернутой лодки. Я выстрелил два раза и услышал крик. Он продолжался две-три секунды, потом вдруг захлебнулся с бульканьем и затих. Я услышал, как кого-то рядом со мной выворачивает наизнанку за борт. Шарлотта Скурас. Времени утешать ее не было. Сама виновата. Никто не просил ее выходить на палубу. Мне еще предстояли неотложные дела. В первую очередь надо было помешать дядюшке Артуру расколоть старый причал Торбея на две части. Местным жителям это вряд ли бы понравилось. Команду «лечь на прежний курс» дядюшка Артур понял своеобразно, предполагая, видимо, что проще всего для этого, продолжая крутить руль влево, развернуть корабль на триста шестьдесят градусов. С этим он уже почти наполовину справился. На финикийских галерах, снабженных тараном на носу, которые использовались, чтобы крушить береговые укрепления противника, дядюшке Артуру как рулевому цены бы не было, на лоцмана в Торбейской гавани он явно не дотягивал. Я вбежал в рубку, рванул рычаг хода на «полный назад» и выхватил штурвал из рук дядюшки Артура, резко заложив его вправо. После этого снова бросился на палубу и схватил в охапку Шарлотту Скурас, пока ей не снесло голову о загаженные чайками сваи причала. Успеем мы разнести причал или нет, можно было поспорить, но то, что сваям от нас хорошо достанется, было очевидно.

Я вернулся в рубку вместе с Шарлоттой Скурас, еле переводя дыхание. Вся эта беготня в рубку и обратно не прошла бесследно. Отдышавшись, я сказал:

— При всем моем уважении к вам, сэр, потрудитесь объяснить, что вы хотели сделать?

— Я? — Он был невозмутим, словно медведь во время зимней спячки.— А что, собственно, стряслось?

Я перевел рычаг на «малый вперед», взялся за штурвал, выровнял «Файеркрест» так, что мы легли на курс строго на север по стрелке компаса, и сказал:

— Так держать... прошу вас.— После этого, прихватив фонарь, принялся выяснять ситуацию за бортом. Море было темным и пустынным. Даже остатки лодки скрылись из виду. Я думал, что все окна в домах поселка засветятся. Четыре отчетливых выстрела моего «Лилипута» должны были всех поднять на ноги. Но никаких признаков жизни заметно не было. Видимо, сегодня вечером джин шел как никогда хорошо. Я вернулся в рубку и сверился с курсом — мы уже отклонились на двадцать градусов к западу. Как пчелу к цветку, как железо к магниту, дядюшку Артура неудержимо влекло к берегу. Я взял штурвал у него из рук, вежливо, но твердо, и сказал: — Вы уже подошли к причалу слишком близко в прошлый раз, сэр.

— Очень возможно.— Он вынул платок и протер свой монокль.— Проклятое стекло запотело не вовремя.

Надеюсь, Калверт, что вы прицельно стреляли? — Дядюшка Артур за последний час приобрел очень воинственный вид. Он высоко ценил Ханслетта и переживал потерю.

— Я уложил Жака и Крамера. Жак — это тот, который был специалистом по стрельбе из автомата. Он готов. Думаю, Крамер тоже. Куинн ушел.— Ну и ситуация, подумал я мрачно, эк меня угораздило! Оказаться вдвоем с дядюшкой Артуром в открытом море у берегов Шотландии, да еще ночью. Я всегда знал, что даже в идеальных условиях со зрением у него не все в порядке, но не подозревал, что с заходом солнца он становится слеп, словно летучая мышь. При этом, к несчастью, в отличие от летучих мышей, у дядюшки Артура нет встроенного радара, который позволял бы ему огибать скалы, мели, острова и прочие препятствия подобного толка, на которые мы запросто могли наткнуться в темноте. Я оказывался связанным по рукам и ногам. Необходимо было срочно пересмотреть планы, но мне было непонятно, как это можно сделать.

— Совсем неплохо,— одобрительно произнес дядюшка Артур.— Жаль, конечно, что Куинн ушел, но все равно совсем неплохо. Ряды нечестивцев редеют. Как вы думаете, они предпримут еще одну попытку напасть на нас?

— Нет. По нескольким причинам. Во-первых, они пока не знают, что случилось. Во-вторых, обе сегодняшние попытки провалились, и они не будут спешить со снаряжением очередной экспедиции. В-третьих, с этой целью они используют катер, а не «Шангри-ла». Если же им удастся проплыть на катере больше ста ярдов, тогда я полностью разуверюсь в качестве первоклассного сахара, который я засыпал им в бензобак. В-четвертых, опускается туман. Огни Торбея уже еле видны. Они не смогут преследовать нас, потому что не смогут нас обнаружить.

До этого момента единственным источником света в рубке была лампа подсветки компаса. Внезапно зажегся верхний свет. На выключателе лежала рука Шарлотты Скурас. У нее было изможденное лицо, и она уставилась на меня так, словно я был пришельцем с другой планеты. Ни тебе восхищения, ни почтения во взгляде.

— Что же вы за человек, мистер Калверт? — Никакого «Филипа» на этот раз. Ее голос звучал ниже, чем обычно, с хрипом и дрожью.— Нет... вы не человек. Убили двоих людей и продолжаете спокойно, хладнокровно рассуждать, как будто ничего не случилось. Кто же вы, скажите, Бога ради? Наемный убийца? Это так... неестественно. У вас нет сердца, вы ничего не чувствуете, ни о чем не жалеете?

— Жалею. Очень жалею, что не удалось убить Куинна.

Она посмотрела на меня в ужасе, потом перевела взгляд на дядюшку Артура. Сказала тихо, почти шепотом:

— Я видела этого человека, сэр Артур. Видела, как его лицо разнесло на куски пулями. Мистер Калверт мог бы арестовать его, задержать и передать в руки полиции. Но он этого не сделал. Он убил его. И другого тоже. Не торопясь, расчетливо. Почему, почему, почему?

— Никаких «почему», моя дорогая Шарлотта,— в голосе дядюшки Артура почти сквозило раздражение.— Никакие оправдания не требуются. Калверт убил их, или они, убили бы нас. Они собирались нас убить. Вы же сами нам об этом сказали. Неужели вы испытаете сожаление, наступив на ядовитую змею?

— Они ничем не лучше. А в том, что касается их ареста...— дядюшка Артур замолчал, может быть, для того, чтобы убрать усмешку, а может быть, и для того, чтобы припомнить все, о чем я рассказывал ему сегодня вечером.— В этой игре не бывает промежуточных стадий. Убивай, или убьют тебя. Эти люди смертельно опасны, с ними нельзя разговаривать на обычном человеческом языке. Они не внемлют увещеваниям.— Старина Артур слово в слово начал пересказывать текст своей любимой лекции.

Она долго неподвижно смотрела на него с непонимающим выражением на лице, взглянула на меня, повернулась и вышла из рубки.

Я обернулся к дядюшке Артуру:

— Вы ничем не лучше меня.

Она снова появилась ровно в полночь, опять включив свет в рубке. Волосы были аккуратно причесаны, лицо приведено в порядок. Белое обтягивающее платье из синтетической ткани в рубчик никак не наводило на мысль о том, что она нуждается в усиленном питании. По тому, как напряженно она повела плечами, я понял, что спина у нее еще болит. Она робко улыбнулась в мою сторону. Ответной улыбки не последовало.

Я сказал:

— Полчаса назад, обходя мыс Каррара, я чуть было не снес проклятый маяк. Теперь я надеюсь, что держу курс севернее Дабб Сгейра, хотя вполне возможно, что иду прямо на него. Сейчас за окном темней, чем в заброшенной угольной шахте, туман сгущается. Я не слишком опытный моряк, а мы находимся в самом опасном месте в Британских водах. Поэтому единственная надежда на успех связана с тем, удастся ли мне сохранить привычку к темноте, которую я с таким трудом выработал за прошедший час. Выключите этот чертов свет!

— Простите.— Свет погас.— Я не подумала.

— И не зажигайте свет нигде. Даже в своей кабине. Скалы в Лох Хурон меня беспокоят меньше всего.

— Простите меня,— повторила она.— Я хотела извиниться за то, что произошло. Поэтому и пришла. Чтобы сказать вам это. О своем необдуманном поведении. Я не имею права судить других. Кроме того, я была просто не права. Дело в том, что я была... буквально в шоке. Увидеть, как людей убивают... Нет, нет, не убивают, с убийством всегда связаны гнев, возбуждение. Видеть, как этих людей казнят... Это не имело отношения к тому, о чем говорил сэр Артур,— «убей, или убьют тебя», нет. А после этого узнать, что человеку, совершившему казнь, на все наплевать...— ее голос неуверенно затих.

— Вам бы следовало уточнить количество убитых, дорогая,— сказал дядюшка Артур.— Их было трое, а не двое. Одного он убил незадолго до того, как вы появились у нас на борту. У него не было выбора. Но Филип Калверт не из тех, кого разумный человек может назвать убийцей. Ему действительно на них наплевать, как вы изволили выразиться, потому что, если бы это было не так, он сошел бы с ума. Другими словами, ему совсем не наплевать на все остальное. Он делает свою работу не за деньги. Он получает мизерную плату за свой уникальный талант.— Я мысленно отметил, что стоит напомнить ему об этом, когда мы останемся наедине.— Он делает это не ради удовольствия или, как говорят теперь, «для кайфа». Человек, который посвящает свое свободное время музыке, астрономии и философии, не живет ради «кайфа». Ему все не безразлично. Его очень волнует разница между хорошими и дурными поступками, между добром и злом, и когда это различие становится слишком большим, когда зло угрожает добру разрушением, он немедля предпринимает меры к восстановлению равновесия. И, может быть, это качество делает его лучше, чем кто-либо из нас, моя дорогая Шарлотта.

— Это еще не все,— вмешался я.— Я также знаменит своей любовью к детям.

— Прости, Калверт,— сказал дядюшка Артур.— Надеюсь, что ты не обиделся. Но раз уж Шарлотта сочла необходимым прийти сюда и извиниться, я подумал, что надо внести окончательную ясность.

— Шарлотта появилась здесь не только ради этого,— ехидно заметил я.— Если вообще это не было просто предлогом. Она пришла сюда из женского любопытства. Ей хочется знать, куда мы направляемся.

— Можно мне закурить? — спросила она.

— Только не чиркайте спичкой у меня перед глазами.

Она прикурила сигарету и сказала:

— Насчет любопытства вы правы. А как может быть иначе? Но мне не интересно знать, куда мы направляемся. Я это и так знаю. Вы сами сказали. Вдоль Лох Хурон. Я хочу знать, что происходит, что это за таинственные появления странных людей на борту «Шангри-ла», какая тайна скрыта за всем этим, настолько важная, что можно оправдать смерть троих людей за один вечер. Что вы здесь делаете, почему, кто вы, что вы. Я никогда не верила в то, что вы делегат ЮНЕСКО, сэр Артур. Теперь я знаю, что была права. Я думаю, что имею право знать больше. Я вас прошу об этом.

— Не говорите ей,— посоветовал я.

— А почему бы нет? — ответил дядюшка Артур.— По ее словам, ей пришлось оказаться в самой гуще событий помимо собственной воли. Значит, у нее действительно есть право знать больше. Кроме того, через день-два все это станет достоянием общественности.

— Вы не вспомнили об этом, когда пригрозили сержанту Макдональду отставкой и тюремным заключением за разглашение государственной тайны.

— Просто потому, что он мог все испортить, заговорив не вовремя. Леди, то есть Шарлотта, не имеет возможности этого сделать. Я не хочу сказать, конечно,— спешно добавил он,— что она вообще собирается это сделать. Абсурд. Шарлотта — наш хороший, верный друг. Надежный друг, Калверт. Она должна знать.

Шарлотта тихо сказала:

— Мне кажется, наш друг Калверт не испытывает ко мне теплых чувств. Может быть, его вообще женщины не интересуют.

— Интересуют. Я просто хотел напомнить адмиралу его собственную заповедь: никогда, никогда, никогда — я не помню сколько всего этих «никогда», кажется, четыре или пять,— никому ничего не рассказывай, если только в этом нет существенной или жизненно важной необходимости. В данном случае нет ни того, ни другого, ни третьего.

Дядюшка Артур закурил очередную сигару и не удостоил меня ответом. Его заповеди не действовали на случай конфиденциальных бесед между аристократами. Потом он произнес:

— Речь идет о пропавших кораблях, дорогая Шарлотта. О пяти кораблях, если быть точным. Не принимая в расчет нескольких мелких суденышек, которые тоже пропали или потерпели крушение.

— Пять кораблей,— сказал я.— 5 апреля этого года теплоход «Холмвуд» исчез у южных берегов Ирландии. Речь идет о пиратстве. Команду высадили на берег, продержали под стражей два-три дня, потом отпустили, не причинив вреда. О «Холмвуде» никто больше никогда ничего не слышал. 24 апреля торговое судно «Антара» исчезло в проливе Святого Джорджа. 17 мая у берегов Северной Ирландии пропал транспортный корабль «Хедли Пайониер», 6 августа исчез теплоход «Харрикейн Спрей», вышедший из Клайда, и, наконец, в прошлую субботу судно под названием «Нантвилль» пропало вскоре после выхода из Бристоля. Во всех случаях команды кораблей были обнаружены позже, целыми и невредимыми.

— Помимо таинственного исчезновения и благополучного возвращения команды, эти суда объединялись еще по одному признаку,— продолжил дядюшка Артур.— В их трюмах находился исключительно ценный груз. На борту «Холмвуда» было два с половиной миллиона фунтов южноафриканского золота, на «Антаре» — бразильские неграненые алмазы для промышленного использования на сумму полтора миллиона фунтов стерлингов, «Хедли Пайониер» перевозил изумруды из Колумбии на два миллиона фунтов, на «Харрикейн Спрей», зашедшем в Глазго по пути из Роттердама в Нью-Йорк,— бриллианты стоимостью более трех миллионов фунтов, а на последнем, «Нантвилле»,— здесь дядюшка Артур даже закашлялся, — было восемь миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках. Американское Казначейство отозвало резервный фонд.

Мы не могли понять, где добывают информацию пираты. Все соответствующие приготовления, выбор корабля, количества перевозимого груза, даты отплытия, маршрут держатся в строгой тайне. У них, кем бы они ни были, безупречные источники информации. Калверт утверждает, что теперь ему эти источники известны. После того, как исчезли первые три корабля и сумма похищенного превысила шесть миллионов фунтов стерлингов, стало ясно, что работает тщательно организованная банда профессионалов.

— Вы хотите сказать, что, что капитан Имри в этом замешан? спросила Шарлотта.

— Замешан — неподходящее слово, сухо сказал дядюшка Артур.— Вполне вероятно, что именно он осуществляет руководство всей этой операцией.

— И не забудьте старину Скураса, посоветовал я.— Он тоже глубоко завяз в этой грязи По самые уши, я бы сказал.

— Вы не имеете права так говорить, быстро сказала Шарлотта Скурас.

— Не имею права? Почему же? Кто он для вас в конце концов, и почему вы решили защищать этого мастера пастушьего кнута? Как, кстати, ваша спина?

Она промолчала. Дядюшка тоже помолчал, но иначе, после чего продолжал:

— Это Калверт придумал засылать двух наших агентов, снабженных радиомаяком, на корабли, отплывающие с грузом золота или драгоценностей, после того, как исчез «Хедли Пайониер». Как вы понимаете, у нас не возникло проблем при переговорах с судовыми и различными экспортными компаниями о сотрудничестве. Наши агенты — а их у нас одновременно работало три пары — обычно прятались в трюме, пустой каюте или машинном отделении с запасом продовольствия. Об их присутствии на корабле знали только капитаны. Они посылали в эфир пятнадцатисекундный условный сигнал в строго определенное время. Эти сигналы принимались специальными радиостанциями на западном побережье — мы решили разместить наши приемные станции в этом районе, так как именно здесь находили высаженные с пропавших кораблей команды. Помимо прочего, приемник был расположен на борту этого корабля. «Файеркрест», моя дорогая Шарлотта, судно необычное во многих отношениях.— Я думал, что он начнет неназойливо похваляться своим участием в экипировке «Файеркреста», но он вовремя одумался, вспомнив, что мне все доподлинно известно.

— Между 17 мая и 6 августа ничего не случилось. Никакого пиратства. Мы считаем, что их не устраивали короткие светлые летние ночи, б августа пропал «Харрикейн Спрей». На этом корабле наших агентов не было — мы же не можем установить наблюдение за всеми судами. Но двое наших людей были на «Наптвилле» — корабле, который вышел в море в прошлую субботу. Делмонт и Бейкер. Одни из лучших наших людей. «Нантвиллъ» был захвачен на выходе из Бристольского канала. Бейкер и Делмонт немедленно начали подавать условленные сигналы. Пеленг позволял узнавать их координаты каждые полчаса.

Калверт с Ханслеттом ждали в Дублине. Как только...

— Кстати,— перебила она.— Где мистер Ханслетт? Я его не видела...

— Всему свое время. «Файеркрест» вышел в море, но не преследуя «Нантвилль», а двигаясь впереди, по предполагаемому его курсу. Они дошли до мыса Кинтайр и собирались ждать, пока подойдет «Нантвилль», когда вдруг неизвестно откуда задул мощный зюйд- вест, и «Файеркресту» пришлось искать укрытие. Когда «Нантвилль» подходил к мысу Киитайр, результаты пеленга указывали, что они шли прямо на север и скорее всего обогнут мыс снаружи, то есть с запада. Калверт решил рискнуть, пройдя вверх по Лох Файну и через Крайнан Ченнел. Ему пришлось заночевать в акватории Крайнана. По ночам выход в открытое море закрыт. Калверт, конечно, мог добиться, чтобы его пропустили, но не хотел этого. Ветер поменял направление к вечеру, а когда сила западного ветра достигает девяти баллов, небольшие суда предпочитают не идти от Крайнана через Дорус Мор. Особенно если у них есть жены и дети, хотя, впрочем, и если их нет — тоже.

Ночью «Нантвилль» повернул на запад в Атлантику. Мы решили, что потеряли его. Теперь нам кажется, что мы понимаем причину их маневра: им нужно было оказаться в определенном месте в определенную стадию прилива следующей ночью. А пока нужно было просто убить время. На запад они пошли, во-первых, потому, что так было проще держать курс против ветра, во-вторых, потому, что им не хотелось мозолить глаза, болтаясь целый день невдалеке от берега, а лучше было с наступлением темноты прямо подойти к условленному месту со стороны моря.

За ночь стихия поутихла. Калверт покинул Крайнан на рассвете, почти в то же самое время, когда «Нантвилль» снова повернул на восток. Радиосигналы от Бейкера и Делмонта продолжали поступать строго по графику. Последний сигнал мы получили в 10.22 утра. После этого ничего.

Дядюшка Артур замолк, и красный огонек сигары загорелся в темноте. Он мог бы сколотить огромное состояние, подрядившись в одиночку окуривать скоропортящиеся грузы в трюмах. Потом он заговорил очень быстро, как будто ему не нравилось то, что предстояло сказать. И я уверен, что так оно и было.

— Мы не знаем, что произошло. Возможно, они себя выдали каким-нибудь неосторожным поступком. Я так не думаю, они были слишком умны для этого. Кто-нибудь из пиратов, скорее всего случайно, наткнулся на их укрытие. Опять-таки это маловероятно — человек, случайно наткнувшись на Бейкера с Делмонтом, долгое время после этого не смог бы больше ни на кого наткнуться. Калверт считает, и я с ним согласен, что по несчастному стечению обстоятельств, один шанс из десяти тысяч, радист пиратов случайно поймал в наушники сигнал, передаваемый Бейкером и Делмонтом во время пятнадцатисекундного сеанса. С такого расстояния он мог от него запросто оглохнуть. Остальное уже неизбежно.

По запеленгованным с рассвета до последней передачи координатам «Нантвилля» следовало, что они идут курсом 082°. Предполагаемый конец маршрута — Лох Хурон. Время прихода — на закате. Калверту предстояло пройти в три раза меньшее расстояние. Но он не повел «Файеркрест» в Лох Хурон. Он был уверен, что капитан Имри, увидев маяк-передатчик, поймет, что мы вычислили его маршрут. Калверт также понимал, что если «Нантвилль» все же продолжит двигаться этим курсом — а он чувствовал, что так и будет,— то любой корабль на входе в Лох Хурон ожидает быстрая расправа: бандиты хорошо вооружены. Поэтому он бросил якорь «Файеркреста» в Торбее, а сам отправился ко входу в Лох Хурон на резиновой лодке с подвесным мотором, облачившись в водолазный костюм. Потом появился «Нантвилль». Ему удалось в темноте проникнуть на борт. Название корабля было изменено, флаг был другой, одной мачты не было и палубные надстройки перекрашены. Но это был «Нантвилль».

На следующий день шторм не дал возможности Калверту и Ханслетту выйти из Торбейской гавани, но Калверт организовал воздушную разведку в поисках «Нантвилля» или места, где его можно было бы спрятать. Но ошибся. Он решил, что вряд ли «Нантвилль» может быть в Лох Хурон, так как Имри понимал, что нам известно, куда он направляется, и не станет там долго ждать. Тем более что Лох Хурон, как указано в лоции, меньше всего подходит для того, чтобы человек в здравом уме решил спрятать там корабль. Кроме того, после ухода Калверта с «Нантвилля» они подняли якорь и пошли в сторону Каррара Пойнт. Калверт решил, что они переждали в Лох Хурон до темноты, чтобы потом незаметно пройти через Торбейский пролив, обогнув остров с юга, и выйти к Большой земле. Поэтому он и потратил силы в основном на осмотр побережья материка, Торбейского пролива и самого Торбея. Теперь он считает, что «Нантвилль» все-таки в Лох Хурон. Мы направляемся туда, чтобы выяснить это.— Его сигара опять задымилась.— Вот так, моя дорогая. А теперь, с вашего разрешения, я бы хотел часок передохнуть на кушетке в салоне. Все эти ночные бдения...— Он вздохнул, потом закончил: — Я уже не мальчик. Мне нужно выспаться.

Это мне понравилось. Я тоже уже не был мальчиком и не спал, казалось, несколько месяцев кряду. Я знал, что обычно дядюшка Артур отходил ко сну ровно в полночь. Выходит, что сегодня бедняга уже просрочил пятнадцать минут. Но я не мог этому препятствовать. Одним из моих неодолимых желаний было дожить до пенсионного возраста, и на пути к его исполнению первое, что я мог сделать, это проследить, чтобы дядюшка Артур никогда больше не брал в руки штурвал «Файеркреста».

— Но ведь это не все,— запротестовала Шарлотта.— Это не все. А мистер Ханслетт? Где мистер Ханслетт? Кроме того, вы сказали, что мистер Калверт был на борту «Нантвилля». Как же ему удалось?

— Есть вещи, о которых вам лучше не знать, моя дорогая. Зачем попусту расстраиваться? Оставьте это нам.

— Вы недостаточно хорошо разглядели меня, сэр Артур? — тихо спросила она.

— Я не совсем понимаю...

— От вашего внимания, видимо, ускользнуло, что я больше не дитя. Я уже даже не молода. Пожалуйста, не обращайтесь со мной как с малолетней. Но если вы хотите побыстрей добраться до дивана...

— Очень хорошо. Раз вы настаиваете. Боюсь, что насилие применялось не только одной стороной. Калверт, как я сказал, был на «Нантвилле». Он обнаружил двух моих агентов: Бейкера и Делмоита.— Голос дядюшки Артура звучал бесстрастно, словно он сверял список сданного в прачечную белья.— И тот и другой были убиты. Этим вечером пилот вертолета Калверта был застрелен, когда его сбили над Торбейским проливом. Через час после этого убили Ханслетта. Калверт обнаружил его в машинном отсеке «Файеркреста» с переломанной шеей.

Сигара дядюшки Артура загоралась и гасла с пол-дюжины раз, пока Шарлотта заговорила. В ее голосе снова зазвучала дрожь.

— Это изверги. Негодяи.— Долгая пауза, затем: — Как вы можете иметь дело с такими людьми?

Дядюшка Артур попыхтел еще немного сигарой и сказал откровенно:

— Я и не собираюсь водить с ними компанию. Генералов не часто встретишь в окопах или рукопашном бою. Калверт ими займется. Спокойной ночи, моя дорогая.

Он отчалил. Я не стал ему возражать. Но знал, что Калверту с ними не сладить. Больше это не пройдет. Калверту была нужна помощь. С такими помощниками, как близорукий босс и женщина, при взгляде на которую или даже при мысли о которой, при звуке ее голоса у меня в душе начинали тревожно бить колокола. Мне их не одолеть. Мне требовалась серьезная помощь, и немедленно.

После отхода дядюшки Артура ко сну мы с Шарлоттой молча стояли в темной рубке. Но это было дружелюбное молчание. Это всегда чувствуется. Дождь барабанил по металлической крыше рубки. Было темно, как это обычно бывает в море. Белые островки тумана увеличивались в размерах и в количестве. Из-за них мне пришлось вдвое снизить скорость. Сильный ветер и волны очень мешали держать курс «Файеркреста», но у меня был автопилот. Я включил его, и мы уверенно продвигались вперед. Автопилот был куда лучшим рулевым, чем я. А уж с дядюшкой Артуром их просто нельзя было сравнивать.

Шарлотта вдруг спросила:

— А что вы сейчас собираетесь делать?

— У вас непомерный аппетит на информацию. Разве вы не знаете, что мы с дядюшкой, простите — с сэром Артуром, выполняем строго секретное задание? Бдительность — это главное.

— А теперь вы надо мной смеетесь, забыв, что я тоже принимаю участие в этой секретной миссии вместе с вами.

— Я рад, что вы с нами, и я над вами не смеюсь. Потому что мне придется покидать корабль раза два этой ночью, и мне нужно, чтобы кто-нибудь за ним присмотрел в мое отсутствие.

— У вас есть сэр Артур.

— У меня, как вы сказали, есть сэр Артур. Нет другого человека, чье мнение и мудрость я ценил бы больше. Но в настоящий момент я готов променять всю мудрость мира на пару молодых острых глаз. В сегодняшнем ночном спектакле дядюшке Артуру подошла бы только роль слепца. Кстати, как у вас со зрением?

— Молодыми мои глаза назвать трудно, но остроту зрения я, кажется, еще не потеряла.

— Так я могу на вас положиться?

— На меня? Видите ли... я ничего не понимаю в морских премудростях.

— Вы с сэром Артуром прекрасно дополняете друг друга. Я видел вас в одном французском фильме о...

— Мы ни разу не покидали павильон. Но даже в студийном бассейне у меня была дублерша.

— Сегодня придется обойтись без дублеров.— Я посмотрел сквозь залитое струями дождя стекло.— И это не бассейн, а настоящая Атлантика. Пара глаз, Шарлотта, это то, что мне нужно. Всего пара глаз. Надо крутиться на одном месте. Туда-сюда. Стараться не налететь на скалы. Сможете справиться?

— А выбор у меня есть?

— Выбора нет.

— Тогда попробую. Где вы собираетесь высаживаться на берег?

— На Ейлин Оран и Крейгморе. Два острова в Лох Хурон. Если,— добавил я задумчиво,— мне удастся их найти.

— Ейлин Оран и Крейгмор.— Может, я не прав, но мне показалось, что легкий французский акцент придавал галльским словам более благородное звучание.— Какая несправедливость! Как это неправильно! Среди ненависти, алчности, убийств. Эти названия — они как бы дышат истинной романтикой.

— Обманчивый аромат, моя дорогая.— Надо мне за собой следить. Я скатываюсь на уровень дядюшки Артура.— Эти острова дышат одиночеством суровых голых скал. Но на Ейлин Оран и Крейгморе — ключ к разгадке нашей тайны. В этом я уверен.

Она ничего не сказала. Я напряженно смотрел на экран прибора ночного видения, стараясь заметить Дабб Сгейр до того, как он сам о себе напомнит. Через пару минут почувствовал у себя на плече ее руку. Она пододвинулась ко мне совсем близко. Рука дрожала. Не знаю, где она покупала свои духи, но то, что не в супермаркете и не на распродаже, это точно. Мгновенно у меня возникла мысль о непостижимости женского ума. Спасая свою жизнь, пускаясь вплавь ночью по холодной воде Торбейской гавани, она не забыла вложить в свой полиэтиленовый мешок флакончик духов. Ведь было абсолютно ясно, что все запахи выветрятся после того, как я выужу ее из моря.

— Филип!

Эго уже получше, чем «мистер Калверт». К счастью, дядюшки Артура не было, а то бы его аристократические святыни были посрамлены. Я ответил:

— Угу?

— Я очень сожалею.— Она произнесла это, как будто так оно и было в действительности, и я подумал, что лучше всего забыть, что еще недавно ей не было в Европе равных как актрисе.

— Я правда сожалею. О том, что сказала тогда, о том, что подумала. Я считала тебя чудовищем... Эти люди, которых ты убил у меня на глазах... Но я просто не знала о Ханслетте, Бейкере, Делмонте и пилоте вертолета. Ведь это были твои друзья... Я действительно очень сожалею, Филип. Очень.

Она явно перестаралась. Слишком уж близко придвинулась ко мне. Я ощущал ее тепло. Чтобы просунуть между нами листок папиросной бумаги, потребовался бы ювелир, вооруженный тончайшим инструментом. И эти духи издавали по-настоящему «пьянящий» аромат, как пишут на рекламных вкладках в журналах. В то же время тревожные колокола в душе, как сигналы тревоги, заходились в пляске Святого Витта. Я сделал попытку как-то изменить ситуацию. Попробовал подумать о чем-нибудь высоком.

Она промолчала. Просто прижалась крепче к моей руке, и теперь ни один ювелир не взялся бы за неблагодарную работу. Я слышал, как натужно ревет дизель где-то сзади, под нами. Одинокий, тоскливый и надрывный звук. «Файеркрест» соскальзывал с гребней высоких валов, чтобы вновь ползти вверх. Я внезапно ощутил удивительную метеорологическую аномалию в этих широтах. Неожиданное резкое повышение температуры после полуночи. Надо будет переговорить с ребятами из фирмы «Кент», производящей приборы ночного видения. Они утверждают, будто их экраны не запотевают ни при каких условиях. Вероятно, подобные условия они не могли предвидеть. Я уже подумывал, а не выключить ли мне автопилот, чтобы чем-то занять себя, когда она сказала:

— Я скоро спущусь к себе. Не хочешь сначала выпить кофе?

— Если для этого не придется зажигать свет. И если ты при этом не споткнешься о дядюшку Артура... то есть сэра...

— Дядюшка Артур — звучит прекрасно,— сказала она.— Ему подходит.— Еще одно многозначительное рукопожатие, и она удалилась.

Метеорологическая аномалия продолжалась недолго. Постепенно температура пришла в норму, и претензии к гарантиям фирмы «Кент» стали излишними. Я воспользовался случаем, предоставил «Файеркрест» самому себе и сбегал на корму. Достал из кладовки водолазный костюм, баллоны со сжатым воздухом, маску и притащил все это в рубку.

Она варила кофе двадцать пять минут Используемый в портативных баллонах газ для газовой горелки во много раз эффективнее обычного газа для домашних кухонных плит. Даже принимая во внимание, что ей приходилось действовать в темноте, был зафиксирован мировой рекорд по продолжительности приготовления кофе в морских условиях. Я услышал, как позвякивают чашки о блюдца, когда она проносила их через салон, и цинично улыбнулся сам себе. Но тут вспомнил о Ханслетте, Бейкере, Делмонте и Вильямсе. Улыбка исчезла с моего лица.

Мне было не до улыбок, когда я выбрался на скалы Ейлин Оран, стащил с себя водолазный костюм и установил на треноге большой, вращающийся вокруг своей оси фонарь-маяк, направив его луч в сторону моря. Я не улыбался, но не по той причине, которая согнала мою улыбку, когда Шарлотта принесла мне кофе в рубку полчаса назад. Я не улыбался потому, что меня мучили тяжелые мысли. А мучили они меня после того, как в течение десяти минут, прежде чем покинуть «Файеркрест», я пытался обучить сэра Артура и Шарлотту, как нужно действовать, чтобы удержать корабль в одном положении относительно берегового ориентира.

— Старайтесь держать нос корабля против ветра строго в западном направлении, по компасу,— говорил я.— Рычаг хода в положении «малый ход». Это даст возможность удерживаться на одном месте. Если почувствуете, что перемещаетесь вперед, поворачивайте на юг.— Если они свернут на север, то неминуемо налетят на скалы Ейлин Орана.— Медленно отойдите к востоку, потом, резко выкрутив штурвал, снова ложитесь на западный курс на малой скорости. Вы видите скалы на южном берегу острова. Что бы вы ни делали, держитесь от них не меньше чем в двухстах ярдах, когда идете на запад, и еще дальше, когда идете на восток.

Они торжественно заверили меня, что сделают все, что требуется, и явно обиделись на то, что я, со своей стороны, отнесся к этому заверению подозрительно. Надо сказать, что у меня были причины не слишком им доверять, потому что никто из них не проявил способности отличить кипящую на подводных камнях воду у берега от белых бурунов на гребнях волн, катящих к Большой земле. В отчаянии я сказал, что установлю на берегу маяк, который будет служить постоянным ориентиром. Я молил Бога, чтобы дядюшка Артур не уподобился шкиперу французского корвета восемнадцатого столетия, который, увидев на скалистом Корнуэльском берегу фонарь контрабандистов, принял его за спасительный маяк и направил корабль прямо на скалы. Дядюшка Артур был без сомнения умным человеком, но море не было его стихией.

Ангар для лодок не был абсолютно пуст, но был недалек от этого. Я достал карманный фонарик и осветил помещение. Ангар Макичерна не был целью моих поисков. В нем ничего не было, кроме потрепанной, полуразвалившейся шлюпки с расчехленным бензиновым мотором, который издали казался грудой ржавого железа.

Я подошел к дому. На северной его стороне, дальней от моря, светилось маленькое окошко. Свет в половине второго ночи. Я подкрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Опрятная, чистая, ухоженная маленькая комната с оштукатуренными стенами, ковриком на каменном полу, догорающим огнем в камине. Дональд Макичерн сидел в плетеном кресле такой же небритый, все в той же грязной рубахе и, низко склонив голову, невидящим взором смотрел на тлеющие в камине угли. Он производил впечатление человека обреченного, которому ничего больше в жизни не осталось, кроме догорающего очага. Я подошел к двери, повернул ручку и вошел внутрь.

Он услышал, как я вошел, и обернулся. Не спеша, как человек, который знает, что ничто уже больше ему навредить не может. Он взглянул на меня, на пистолет в моей руке, перевел взгляд на свое ружье, висящее на двух вбитых в стену гвоздях, и остался в прежнем положении.

— Кто вы такой, черт возьми?—спросил он усталым голосом.

— Меня зовут Калверт. Был здесь вчера.— Я стащил с головы капюшон, и он меня узнал. Кивнув на ружье, я продолжал: — Сегодня это ружье вам не понадобится, мистер Макичерн. Да и вчера вы не снимали его с предохранителя.

— Вы наблюдательны. Оно вообще было не заряжено.

— И за вашей спиной никто не стоял?

— Не могу понять, о чем это вы,— устало сказал он.— Кто вы такой? Что вам нужно?

— Хочу узнать, почему вы так встретили меня вчера.— Я спрятал пистолет.— Не очень-то дружелюбно, мягко говоря, мистер Макичерн.

— Кто вы, сэр? — Он выглядел даже старше, чем вчера. Старый, разбитый, усталый человек.

— Меня зовут Калверт. Они велели вам отпугивать непрошеных гостей, верно, мистер Макичерн? — Ответа не последовало.— Я задал сегодня несколько вопросов вашему приятелю. Арчи Макдональду. Сержанту полиции из Торбея. Он сказал мне, что вы женаты. Где же миссис Макичерн?

Он привстал с кресла. В старческих глазах блеснул огонь. Но тут же взгляд потух, и он снова опустился в кресло.

— Однажды вечером вы вышли в море на своей лодке, верно, мистер Макичерн? Вышли в море и видели слишком много. Они вас поймали, отвезли сюда, забрали миссис Макичерн и предупредили, что если вы хоть кому-нибудь одним словом обмолвитесь, то никогда больше не увидите жену. Во всяком случае, живой. Они велели вам никуда не отлучаться с острова на тот случай, чтобы какие-нибудь нежданные гости, не застав вас на месте, не подняли тревогу. А чтобы у вас не возникло искушения отправиться на Большую землю за помощью — хотя, мне кажется, что вы не настолько безрассудны, чтобы на это решиться,— они вывели из строя мотор. Нетрудно сделать это таким образом, чтобы у случайного посетителя возникло впечатление, что он просто проржавел от старости.

— Именно так они и сделали.— Он продолжал невидящими глазами смотреть в огонь. Голос его звучал еле слышно, как будто он просто думал вслух, не беспокоясь о том, что его услышат.— Они забрали ее с собой и сломали мотор. В соседней комнате я хранил свои сбережения. Их они тоже унесли. Если бы у меня был миллион фунтов, я бы отдал его им. Лишь бы они отпустили мою Майри. Она старше меня на пять лет.— Он был абсолютно беззащитен.

— На что же вы жили, скажите Бога ради?

— Раз в неделю они мне привозят консервы. Немного. И сухое молоко. Чай у меня есть. Иногда удается поймать рыбу на удочку.— Он напряженно смотрел в огонь, нахмурив морщинистый лоб. Как будто он только осознал, что с моим появлением его жизнь перешла в другое измерение.— Кто же вы, сэр? Кто вы? Вы не из них. Но вы и не полицейский. Я в этом уверен. Видел полицейских достаточно. Вы совсем из другого теста.— В нем появились признаки оживления. В лице, в глазах. Он рассматривал меня целую минуту, и мне стало неловко под проницательным взглядом этих выцветших глаз, когда он сказал:— Я знаю, кто вы. Знаю, кем вы должны быть. Вы представитель властей. Агент Британской секретной службы.

Должен признаться, что готов был снять шляпу перед стариком. Я стоял перед ним, неизвестный в прорезиненном костюме, а он безошибочно пригвоздил меня к стенке. Вот вам и неприметно-непроницаемые лица хранителей государственных секретов. Я подумал, что бы сказал ему дядюшка Артур. Автоматически пригрозил бы увольнением с работы и тюрьмой, если только старик вздумает открыть рот. Но Дональд Макичерн не имел работы, с которой его можно было бы уволить, а после жизни, проведенной на Ейлин Оран, самая строгая тюрьма покажется шикарной гостиницей. Раз уж стращать его не имело никакого смысла, я сказал, впервые в своей жизни:

— Я действительно агент секретной службы, мистер Макичерн. Я собираюсь вернуть вам жену.

Он очень медленно кивнул, потом сказал:

— Вы очень смелый человек, мистер Калверт, но вы не представляете, с какими страшными злодеями вам придется иметь дело.

— Если я когда-нибудь заслужу медаль, мистер Макичерн, то, наверное, не за умение ошибаться в людях, и все же я прекрасно понимаю, что меня ждет. Попытайтесь мне поверить, мистер Макичерн. Все будет хорошо. Вы же воевали.

— Вам это известно? Кто-то вам сказал?

Я отрицательно покачал головой.

— Это и так видно.

— Благодарю вас, сэр.— Его спина неожиданно выпрямилась.— Двадцать два года прослужил. Был сержантом в 51-й Шотландской дивизии.

— Вы были в 51-й Шотландской дивизии? — переспросил я.— Множество людей, причем далеко не все из них шотландцы, утверждают, что это лучшая дивизия на свете.

— Дональд Макичерн не станет вам возражать в этом, сэр.— Впервые на его губах появилось подобие улыбки.— Были дивизии и похуже. Говорите, что вам нужно, мистер Калверт. Мы были знамениты тем, что никогда не теряли надежду, никогда не бежали, не сдавались без боя.— Он вдруг резко поднялся.— Боже, о чем это я говорю? Я иду с вами, мистер Калверт.

Я подошел и положил ему руку на плечо.

— Спасибо, мистер Макичерн, но этого не надо делать. Вы достаточно повоевали. Ваши бои позади. Предоставьте все мне.

Он молча посмотрел на меня и кивнул. Опять лицо его тронула легкая улыбка.

— А может быть, вы и правы. Я вам только мешать буду. Я понимаю.— Он снова опустился в кресло.

Я подошел к двери.

— Доброй ночи, мистер Макичерн. Скоро она будет в безопасности.

— Скоро она будет в безопасности,— повторил он и поднял на меня повлажневшие глаза. В его голосе, как и на лице, появилось удивление.— А знаете, я тоже в это верю.

— Она вернется. Я сам привезу ее сюда, и это доставит мне больше удовольствия, чем все прелести жизни вместе взятые. В пятницу утром, мистер Макичерн.

— В пятницу утром? Так скоро? Так скоро? — Он смотрел куда-то далеко, за миллионы световых лет отсюда, не замечая, что я стою у раскрытой двери. Он улыбнулся настоящей довольной улыбкой, и старческие глаза его засветились.— Сегодня ночью я глаз не сомкну, мистер Калверт. И завтра ночью тоже.

— В пятницу выспитесь,— пообещал я. Он меня больше не видел. Слезы текли по его серым небритым щекам. Я осторожно закрыл за собой дверь, предоставив его своим мечтам.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Четверг, 2 часа ночи — 4.30 утра

Я сменил Ейлин Оран на остров Крейгмор, но мне снова было не до улыбок. По самым разным причинам. Во-первых, потому что дядюшка Артур и Шарлотта Скурас составляли такую команду специалистов по навигации, что у меня кровь стыла в жилах от ужаса. Дело в том, что северная оконечность Крейгмора была открыта всем ветрам, подводных рифов было куда больше, чем у южного берега Ейлин Орана, а туман все сгущался. Во-вторых, у меня все тело ныло из-за синяков и ссадин, полученных, когда накатывающиеся на берег острова крутые валы немилосердно бросали меня на торчащие из-под воды камни. Наконец, меня не отпускала невеселая мысль о том, что у меня было слишком мало шансов, чтобы выполнить данное Дональду Макичерну обещание. Немного подумав, я без сомнения смог бы привести множество других, не менее существенных причин, по которым мне было не до улыбок, но у меня не было времени на подобные размышления — ночь заканчивалась, а сделать до рассвета предстояло еще немало.

Ближайшая из двух рыбацких шхун, стоящих в маленькой естественной гавани, сильно качалась на волнах, перекатывающихся через риф, образующий как бы волнорез с западной стороны бухты. Поэтому я не очень беспокоился о том, что кто-нибудь сможет услышать подозрительные звуки, когда, взобравшись на палубу шхуны, шлепнулся на пол. Больше меня беспокоил проклятый яркий фонарь под стеклянным колпаком, который горел под крышей навеса для разделки рыбьих туш у самого берега и светил достаточно ярко, чтобы меня могли заметить из стоящих на берегу домов... Но мое беспокойство по поводу этого фонаря было ничтожным по сравнению с благодарностью, которую я к нему испытывал за сам факт его существования. Для дядюшки Артура на скрытом в темноте «Файеркресте» он был прекрасным маяком.

Это была типичная рыбацкая шхуна, футов 45 в длину. Надежный корабль, которому штормовая волна нипочем. Я осмотрел ее за две минуты. Все в прекрасном виде, ничего такого, что бы могло вызвать подозрение. Самая настоящая рыбацкая шхуна. Я почувствовал, что мои шансы увеличиваются.

Вторая шхуна была точной копией первой, вплоть до мельчайших деталей. Нельзя сказать, что я снова впал в уныние. Наоборот, впервые за долгое время у меня в душе шевельнулась надежда.

Я доплыл до берега, спрятал водолазный костюм среди камней и пошел к навесу, стараясь держаться в тени. Под навесом обнаружил лебедки, стальные корыта, бочки, крюки, множество страшных приспособлений для разделки рыбьих туш, непонятные мне и наверняка безобидные инструменты, остатки нескольких акул и резкий отвратительный запах, хуже которого мне не доводилось ощущать в своей жизни. Я поспешил покинуть помещение.

Первый из попавшихся на пути коттеджей ничего нового не добавил. Я посветил фонарем через разбитое окно. Комната пуста. Похоже, что здесь целых полвека никого не было. Вспомнилось замечание Вильямса, что этот хутор был заброшен еще перед первой мировой войной. Любопытно, что обои на стенах выглядели так, будто бы их наклеили только вчера — удивительное и совершенно необъяснимое явление, наблюдающееся на Западных островах. Ваша бабушка — а в те времена дедушка скорее подал бы на развод, чем занялся домашним хозяйством — оклеивала стены обоями по девять пенсов за ярд, и они оставались как новенькие до вашей старости. .

Следующий коттедж был таким же необитаемым, как и первый.

Ловцы акул жили в третьем коттедже, наиболее удаленном от навеса для разделки рыбы. Выбор логичный и вполне понятный, во всяком случае для меня. Чем дальше от этого зловонного ужаса, тем лучше. Будь у меня выбор, я бы вообще предпочел жить в палатке на противоположном берегу острова. Для ловцов акул рыбья вонь, наверное, то же самое, что насыщенный аммиаком, режущий ноздри, отвратительно едкий запах жидкого навоза для швейцарского крестьянина: запах самой жизни. Символ успеха. За успех люди готовы дорого платить.

Я раскрыл настежь хорошо смазанную — наверняка акульим жиром — дверь и вошел внутрь. Осветил стены фонарем. Бабушка не стала бы проводить время в этой прихожей, но дедушка охотно поставил бы здесь свое любимое кресло и сидел здесь, наблюдая по сторонам, пока борода не поседеет, забыв о том, что можно спуститься к морю. Вдоль одной стены были расставлены съестные припасы, немного, какая- нибудь пара дюжин ящиков виски и множество ящиков пива, поставленных друг на друга. Вильямс сказал, что они австралийцы. Я готов был в это поверить. На остальных трех стенах обоев практически не было видно. Они были сплошь завешаны картинами. Картины были нарисованы в своеобразной манере, в цвете, с обилием тщательно выписанных мелких деталей. Такого обычно не увидишь в лучших музеях и художественных галереях. Совсем не то, что может понравиться бабушке.

Я мельком осмотрел мебель, которую явно не покупали в магазине у Хэрродса, и открыл следующую дверь. Передо мной был короткий коридор. Две двери справа, три двери слева. Следуя теории, что начальник должен занимать большее помещение, я осторожно открыл первую дверь на правой стороне.

В свете фонаря обнаружил неожиданно комфортабельную комнату. Хороший паркет, тяжелые шторы на окнах, пара добротных кресел, дубовый спальный гарнитур с двухспальной кроватью и книжный шкаф. Над кроватью висела лампочка под абажуром. Эти грубые австралийцы любили жить с комфортом. Рядом с дверью — выключатель. Я повернул его, и лампа зажглась.

На широкой кровати лежал один человек, но и одному ему не хватало места. Трудно оценить рост лежащего человека, но ясно было, что попытайся он встать на ноги в комнате с потолком на высоте шести футов десяти дюймов, это кончилось бы сотрясением мозга. Его лицо было повернуто ко мне, но увидеть его было трудно из-за копны длинных волос, спускающихся на глаза, и роскошной густой черной бороды. Он спал без задних ног.

Я подошел к кровати, приставил ему к ребрам дуло пистолета, надавив хорошенько, чтобы пробудить такого великана, и сказал:

— Просыпайтесь!

Он проснулся. Я отошел на почтительное расстояние. Он потер глаза волосатой ручищей, потом оперся локтями и сел на кровати. Я бы не удивился, если бы обнаружил, что он одет в медвежью шкуру. Но нет. На нем была дорогая пижама. Я бы сам от такой не отказался.

Законопослушные граждане, когда их ночной сон прерывает вооруженный пистолетом незнакомец, реагируют по-разному. Начиная от тихого ужаса и кончая апоплексическим всплеском ярости. Бородатый отреагировал по-своему. Он просто уставился на меня из-под темных, нависших как скалы бровей с выражением глаз бенгальского тигра, который мысленно повязывает себе вокруг шеи салфетку, перед тем как совершить решающий прыжок, заканчивающийся обедом. Я отступил еще на пару шагов и сказал:

— Только без глупостей.

— Убери пушку, сынок,— сказал он. Густой, раскатистый бас звучал как будто из подземных глубин.— Убери добром, или мне придется встать, врезать тебе хорошенько и забрать пистолет самому.

— Ну зачем же так грубо,— проворчал я, потом добавил вежливо: — А если я уберу пистолет, вы меня не тронете?

Он подумал недолго и сказал:

— Нет,—потом потянулся за большой черной сигарой и закурил, не спуская с меня глаз. Ядовитые клубы дыма поползли по комнате, и если бы гостю не было неприлично без разрешения подбегать к окну и открывать его, я бы так и сделал, но это стоило мне усилий. Понятно, почему он не обращал внимания на вонь от рыбы: по сравнению с этой сигарой табак дядюшки Артура проходил по той же категории, что и духи Шарлотты.

— Извините за вторжение. Вы Тим Хатчинсон?

— Точно. А ты кто такой, сынок?

— Филип Калверт. Мне нужно воспользоваться одним из ваших судовых передатчиков, чтобы связаться с Лондоном. Кроме того, мне потребуется ваша помощь. Настолько срочно, что вы не можете себе представить. Немало человеческих жизней и миллионы фунтов стерлингов могут пропасть в ближайшие двадцать четыре часа.

Он проводил глазами особенно злостное вулканическое облако ядовитого дыма, поднимающееся к потолку, и перевел взгляд снова на меня.

— Ты шутишь, сынок.

— Я с тобой шутки шутить не собираюсь, обезьяна волосатая. И постарайся обойтись без «сынка», Тимоти.

Он наклонился вперед, сверля меня черными, глубоко посаженными глазами. Не очень-то дружелюбный взгляд, должен прямо сказать. Потом вдруг он расслабился и громко засмеялся.

— Туше, как говорила моя французская гувернантка. Растрогал до слез. Может быть, ты действительно не шутишь. Кто ты такой, Калверт?

Этого на мякине не проведешь. Такой человек согласится тебе помогать только в обмен на правду. Но, судя по всему, за его помощь можно было дорого заплатить. Поэтому, во второй раз за этот вечер и во второй раз в жизни, я произнес:

— Я агент Британской секретной службы.— Хорошо, что дядюшка Артур в этот момент сражался не на жизнь, а на смерть со стихией. Давление у него и так пошаливает, а подобное потрясение, дважды в одну ночь, его бы наверняка прикончило.

Он обдумывал мои слова какое-то время, затем сказал:

— Секретная служба. Может, ты действительно оттуда. Или из психушки. Обычно вы не треплетесь на этот счет.

— Я вынужден это сделать. Все равно после того, как я расскажу вам то, что должен рассказать, все и так станет ясно.

— Мне надо одеться. Подожди в прихожей пару минут. Можешь пропустить пока стаканчик виски.— Борода оттопырилась, и я догадался, что он улыбается.— Там есть немного.

Я вышел, нашел «немного» виски и погрузился в изучение сокровищ художественной галереи Крейгмора. За этим занятием и застал меня Тим Хатчинсон. Он был одет во все черное: брюки, свитер, штормовка и резиновые сапоги. Действительно, трудно определить рост человека, лежащего в кровати. Он, видимо, перешел отметку шесть футов и четыре дюйма еще в двенадцатилетнем возрасте, а прекратил расти совсем недавно. Он посмотрел на коллекцию картин и осклабился.

— Кто бы мог подумать? — сказал он.— На свете две колыбели настоящей культуры. Музей Гугенхейма и Крейгмор. Тебе не кажется, что на этой куколке с серьгами неприлично много надето?

— Не иначе как вы побывали во всех знаменитых галереях мира,— почтительно заметил я.

— Я не знаток. Вот Ренуар и Матисс мне по душе.— Это было настолько невероятно, что могло оказаться правдой.— Похоже, ты очень спешишь. Выкладывай, что у тебя, без лишних слов.

Лишние слова я опустил, но все остальное пришлось выложить до конца. В отличие от Макдональда и Шарлотты, Хатчинсону была нужна не просто правда, а вся правда, без утайки.

— Да, ну и история, черт бы ее подрал! И прямо у нас под носом.— Временами было трудно отличить по выговору, был он австралийцем или американцем. Позже я узнал, что он много лет ходил на тунца во Флориде.— Значит, это ты был в том вертолете сегодня днем. Да, братишка, денек у тебя был что надо. «Сынка» беру назад. Был не прав. Что надо делать, Калверт?

Я рассказал, что мне будет нужна его личная помощь этой ночью, шхуны и команда на ближайшие двадцать четыре часа и срочно радиопередатчик. Он кивнул.

— Можешь на нас рассчитывать. Я скажу ребятам, а ты, не теряя времени, иди к передатчику.

— Предпочел бы сначала отвести вас к себе на корабль,— сказал я,— оставить там, а самому вернуться и поработать с передатчиком.

— Не доверяешь своим ребятам, что ли?

— Боюсь, как бы нос «Файеркреста» не проломил стену этого дома в любую минуту.

— Сделаем лучше Прихвачу пару ребят, заведем «Красотку» — эго шхуна, которая ближе к берегу, дойдем до «Файеркреста», я войду на борт, покручусь на месте, пока ты отстучишь свое послание, а потом перейдешь на «Файеркрест» А ребята отведут «Красотку» обратно.

Я подумал о пронзительном ветре, несущем белые валы у входа в эту маленькую гавань, и спросил.

— А не опасно выходить в открытое море на шхуне в такую ночь?

— А чем тебе эта ночь не нравится? Прекрасная ночь, погода что надо. Лучше не бывает. Это пустяки. Я помню, как парни выходили в море в шесть вечера, в декабре месяце, когда штормит по-настоящему.

— Что же заставило вас так рисковать?

— Причина была серьезная, что и говорить,— он усмехнулся.— Выпивка кончилась, и ребята хотели успеть в Торбей, пока пивнушки не закроют. Твое здоровье, Калверт!

Я больше не задавал ему вопросов. Очевидно было, что Хатчинсон — именно тот человек, который мне этой ночью будет просто необходим. Он повернулся в сторону коридора и задумался:

— Двое парней женаты.. Я думаю...

— Никакой опасности для них нет. Кроме того, им хорошо заплатят за работу.

— Не надо все портить, Калверт.— Удивительно, как человеку с таким рокочущим басом удавалось временами переходить на мягкий полушепот.— За подобную работу мы денег не берем.

— Я не собираюсь нанимать вас,— устало пояснил я. Слишком много людей сегодня уже выражали свое несогласие с моими предложениями, чтобы и Тим Хатчинсон присоединялся к их числу.— Существует страховая премия. Меня уполномочили предложить вам половину.

— Ну, это совсем другое дело. Вытрясти из страховых компаний лишние денежки я никогда не откажусь. Но только не половину, Калверт. Это слишком много за день работы после того, что ты уже сделал. Двадцать пять процентов нам, семьдесят пять процентов тебе и твоим друзьям.

— Вы получите половину. Вторая половина пойдет на компенсацию ущерба пострадавшим. Например, одна пожилая пара с острова Ейлин Оран получит столько, сколько им и не снилось. Хватит, чтобы прожить безбедно до конца дней.

— А тебе ничего не достанется?

— Я получаю жалование, размер которого мне не хотелось бы обсуждать, потому что это больной вопрос. Государственным служащим не положено дополнительного вознаграждения.

— Ты хочешь сказать, что тебя бьют, сбивают в вертолете, топят, дважды пытаются убить, и все за какую-то жалкую зарплату? На кой черт тебе это надо, Калверт? Зачем ты это делаешь?

— Вопрос неоригинальный. Я задаю себе его раз по двадцать за день, а последнее время еще чаще. Нам пора трогаться.

— Я сейчас подниму парней. Они просто умрут от счастья, узнав, что страховая компания собирается преподнести им именные часы или что там они еще надумают. Лучше золотые часы с гравировкой. Надо будет настоять на этом.

— Премию выплатят наличными, никаких памятных подарков. Сумма зависит от того, сколько украденного удастся вернуть. Мы уверены в том, что весь груз «Нантвилля» будет обнаружен. Есть шанс, что найдем и остальное. Премия составляет десять процентов от суммы. Ваших пять. Минимальная сумма, которая достанется вам и вашим парням, четыреста тысяч фунтов. Максимум — восемьсот пятьдесят. Тысяч фунтов, я имею в виду.

— Повторите, пожалуйста.— Он выглядел так, будто на него рухнула башня Лондонского почтамта. Я повторил. Через некоторое время он стал похож на человека, на которого упал всего лишь телеграфный столб, и осторожно произнес: — За такую сумму человек может рассчитывать на серьезную помощь. Больше ни слова. И не надо печатать объявление в «Дейли телеграф» о наборе добровольцев. Тим Хатчинсон — вот кто тебе нужен позарез.

Тим Хатчинсон действительно был мне нужен позарез. В такую ночь, когда темень хоть глаз выколи, дождь шпарит, а туман сгустился настолько, что стало совершенно невозможно — для меня, по крайней мере — разглядеть торчащие из-под воды рифы под кипящей водяной пеной, Тим Хатчинсон был мне необходим. И полмиллиона за него заплатить было совсем не дорого.

Он был из редкой породы, той очень редкой породы людей, для которых море было родным домом. Двадцать лет ежедневно холить и неустанно совершенствовать тот редкий дар, которым наградила тебя природа от рождения,— и любой сможет выйти на такой уровень совершенства. Как великие гонщики современности, всякие Каррачиолы, Нуволарисы и Кларки, достигли в вождении машины таких высот мастерства, которые просто непостижимы даже для опытных водителей, так и Хатчинсон управлял катером на уровне, непостижимом для любителя. Можете обыскать все знаменитые океанские яхт-клубы, все олимпийские сборные и не найдете таких умельцев, как он. Их можно обнаружить разве что, да и то крайне редко, среди профессиональных рыбаков.

Его огромные ручищи порхали с элегантностью бабочки над штурвалом. Он обладал ночным зрением совы и слухом, способным отличить шум волны, разбивающейся о риф, от волны, накатывающейся на берег. Он мог безошибочно угадать силу и направление волн, появляющихся из тьмы и тумана, и соответственно регулировать скорость хода и положение руля. Он обладал внутренним компьютером, который учитывал поправки на силу ветра, волн, подводные течения и скорость хода, всегда позволяя ему безошибочно ориентироваться в пространстве и во времени. Могу поклясться, что он нюхом чувствовал берег даже с подветренной стороны. И это в то время, как обоняние окружающих было полностью парализовано мерзким дымом его черной сигары, которая, казалось, была частью его самого. Достаточно было побыть рядом с ним десять минут, дабы убедиться, что вы ровным счетом ничего не смыслите ни в море, ни в кораблях. Неприятное, но полезное открытие.

Он провел «Красотку» между скал, обозначивших вход в бухту, на самом полном ходу. Покрытые пеной зловещие зубцы рифов пронеслись мимо нас с двух сторон, почти касаясь борта. Он их как будто не замечал. Он на них даже не взглянул. Двое ребят, которых он прихватил с собой, два низкорослых паренька, футов шести с половиной ростом, зевали во весь рот. Хатчинсон обнаружил «Файеркрест» за сотню ярдов до того, как я с трудом заметил его очертания в темноте, и подвел «Красотку» к борту так чисто, как я паркую машину к тротуару в солнечный день. И то не каждый день мне удается так лихо эго сделать. Я вошел на борт «Файеркреста», изрядно перепугав дядюшку Артура и Шарлотту, которые даже не слышали, как мы подошли, объяснил ситуацию, представил Хатчинсона и вернулся на «Красотку». Спустя пятнадцать минут я закончил сеанс радиосвязи и снова был на борту «Файеркреста».

Дядюшка Артур и Тим Хатчинсон были поглощены общением между собой. Бородатый гигант-австралиец вел себя чрезвычайно почтительно и галантно, через каждые два слова называя дядюшку Артура «адмирал», который в свою очередь млел от удовольствия, откровенно радуясь внезапно наступившему облегчению в связи с появлением Тима в рулевой рубке. Если здесь и был намек на мои способности как рулевого, то вполне справедливый.

— Куда мы теперь направляемся? — спросила Шарлотта Скурас. Мне было неприятно видеть, что она обрадовалась Тиму не меньше дядюшки Артура.

— На Дабб Сгейр,— сказал я.— Нанесем визит лорду Кирксайду и его очаровательной дочери.

— Дабб Сгейр! — Похоже, что она растерялась.— Мне показалось, что кто-то говорил, будто ключ к загадке находится на Ейлин Оран и Крейгморе?

— Я не отказываюсь от своих слов. Там крылись ответы на несколько предварительных вопросов. Но конечная наша цель — Дабб Сгейр. Туда опирается радуга.

— Ты говоришь загадками,— недовольно сказала она.

— Мне так не кажется,— бодро встрял Хатчинсон.— Там, куда опирается радуга, мадам, спрятан кувшин с золотом. Так люди говорят.

— В данный момент я бы не отказался от кувшина с горячим кофе,— сказал я.— Кофе на четверых. Готов заварить его своими руками.

— Я лучше пойду спать,—сказала Шарлотта.— Ужасно устала.

— Ты заставила меня выпить свой кофе,— угрожающе сказал я.— Теперь выпей моего. Так будет справедливо.

— В таком случае, поторопись.

Я поторопился. Четыре чашки с дымящимся напитком стояли на алюминиевом подносе спустя мгновение. Крепкая смесь растворимого кофе, молока, сахара и кое-чего еще в одной из чашек. Жалоб на кофе не поступило. Хатчинсон осушил свою чашку и сказал:

— Не понимаю, почему бы вам троим не покемарить немного? Или вам кажется, что я один не справлюсь?

Никому так не казалось. Первой ушла Шарлотта Скурас, заявив, что ей безумно хочется спать. Это меня нисколько не удивило, кстати. По ней было видно, что так оно и есть. Мы с дядюшкой Артуром задержались на минутку. Тим Хатчинсон обещал позвать меня, когда мы будем подходить к западному берегу Дабб Сгейра. Дядюшка Артур, завернувшись в плед, устроился на кушетке в салоне, а я прошел в свою каюту и лег.

Полежал три минуты, потом поднялся, положил в карман треугольный напильник, тихонько открыл дверь своей каюты и осторожно постучал в дверь Шарлотты. Ответа не последовало. Поэтому я открыл дверь, зашел внутрь, тихо прикрыл дверь и включил свет.

Шарлотта спала. Она была далеко-далеко, за миллионы миль отсюда. Ей даже не удалось добраться до кровати, она лежала на ковре, полностью одетая. Я переложил ее на кушетку, прикрыв одеялом. Потом приподнял рукав ее платья и внимательно осмотрел след, оставленный веревкой.

Каюта была небольшая, и буквально через минуту я обнаружил то, что искал.

Было необычайно приятно сойти с «Файеркреста» на берег без помощи этого проклятого водолазного костюма, такого неудобного и скользкого.

Как удалось Тиму Хатчинсону под дождем, в тумане, ночью обнаружить старый причал, навсегда осталось бы для меня загадкой, если бы он сам не рассказал об этом позднее. Он послал меня па палубу с фонарем в руке, и этот чертов причал тут же вынырнул из тьмы, словно Тим шел по радиомаяку. Он дал обратный ход, подвел шхуну к причалу настолько, что раскачивающийся на волнах борт оказался в двух футах от него, подождал, пока я выберу момент для прыжка, потом дал задний ход и исчез во тьме и тумане. Я попытался представить себе, как дядюшка Артур мог исполнить подобный маневр, но у меня не хватило воображения. Не надо гневить судьбу. Дядюшка Артур, слава Богу, спал сном праведника. Как птичка в уютном гнездышке.

Тропинка от причала на плато была крутой и осыпающейся. Кому-то по легкомыслию не пришло в голову соорудить перила. Я был налегке. Кроме груза собственных лет, я нес фонарь, пистолет и моток веревки. У меня не было никакого желания, да я и не собирался разыгрывать из себя Дугласа Фербенкса, взбирающегося на неприступные стены замка Дабб Сгейр, но практика подсказывала, что веревка — самое ценное приспособление, которое может пригодиться в путешествии по скалистому острову. И тем не менее, когда я добрался до верха, то здорово запыхался.

Я пошел не по направлению к замку, а вдоль покрытой травой лужайки, протянувшейся к северному краю плато. Той самой лужайки, с которой неудачно взлетели на своем «Бичкрафте» старший сын и несостоявшийся зять лорда Кирксайда и над которой пролетали мы с Вильямсом менее двенадцати часов назад после разговора с лордом Кирксайдом и его дочерью. Той лужайки, на обрывистом северном краю которой я, как мне показалось, обнаружил то, что хотел, но не был окончательно в этом уверен. Теперь мне предстояло убедиться в этом.

Поверхность лужайки была ровная и гладкая, поэтому большой фонарь в водонепроницаемом корпусе не понадобился. Да я бы и не решился воспользоваться им так близко от замка. В окнах света не было, кто поручится, что нечестивцы не выставили ночной дозор на стенах замка? Будь я нечестивцем, обязательно позаботился бы о ночном наблюдении. Вдруг я споткнулся обо что-то теплое, мягкое, живое и грохнулся на землю.

Нервы у меня были уже покрепче, чем сорок восемь часов назад, да и реакция почти восстановилась. Нож оказался в руке раньше, чем он успел подняться на ноги. На все четыре ноги. От него исходил мерзкий запах беженца из рыбьей бойни Тима Хатчинсона. Как объяснить, что от козла, насквозь пропитавшегося хлорофиллом на склоне холма, так воняет? Я сказал четвероногому другу несколько примирительных слов, и это, видимо, произвело на него впечатление, потому что он решил не прибегать к помощи рогов. Я пошел дальше.

Такого унизительного происшествия никогда не произошло бы с такими, как Еррол Флинн. Более того, если бы Еррол Флинн нес с собой фонарь, то он ни за что бы не разбился при таком незначительном падении. Да будь у него в руках зажженная свеча, она продолжала бы ярко гореть во тьме. Только не мой фонарь. Специальный, непромокаемый, противоударный, с плексигласовыми линзами и гарантией чудо-фонарь. Ему пришел капут. Я выудил из глубин кармана маленький пальчиковый фонарик и попробовал зажечь его у себя под курткой. Предосторожность совершенно излишняя, потому что даже светлячок при виде этого фонаря презрительно ухмыльнулся бы. Я положил его в карман и продолжил путь.

Не имея понятия, насколько далеко нахожусь от северного обрыва, я не собирался выяснить этот вопрос, сорвавшись вниз. Я опустился на локти и колени, начал ползком продвигаться вперед, освещая путь фонариком. Через пять минут добрался до края обрыва и почти тут же обнаружил то, что искал. Глубокая борозда на краю обрыва была восемнадцати дюймов в ширину и достигала глубины в четыре дюйма в центре. Борозда недавняя, но и не совсем свежая. Во многих местах уже снова пробивалась трава. Так и должно было быть, по моим оценкам. Это был след, оставленный хвостовой частью фюзеляжа самолета «Бичкрафт» после того, как, без людей на борту, мотор включили на полный газ и выбили тормозные колодки из-под колес. Он не набрал достаточно скорости, чтобы взлететь, и упал с края обрыва, вспоров при падении землю. Это было все, что мне требовалось. Это, да еще продырявленное днище корабля оксфордской экспедиции и темные круги под голубыми глазами Сьюзен Кирксайд. Теперь пришла уверенность.

Позади меня раздался легкий шум. Пятилетнему малышу нормального сложения ничего не стоило сбросить меня с обрыва сзади, причем я бы просто не смог этому препятствовать. А может быть, это был мой серенький козлик, который решил отомстить за грубое вмешательство в его ночной сон. Я резко перекатился назад. В одной руке — фонарик, в другой — пистолет наготове. Это действительно был серенький козлик, со зловеще горящими во тьме желтыми глазами. Но глаза производили должное впечатление. Он пришел просто из любопытства или дружеских побуждений. Я отодвинулся от рогов на безопасное расстояние, потрепал его слегка по холке и ушел. Если так будет продолжаться, я умру от разрыва сердца раньше, чем наступит утро.

К этому времени дождь поутих, да и ветер тоже, но в отместку сгустился туман. Облака тумана струились вокруг меня, и ничего не было видно, чем на четыре фута перед собственным носом. Я подумал мрачно, что Хатчинсону, наверное, тоже приходится туго, но тут же отбросил эту мысль. Ясно, что он со своим делом справляется куда лучше, чем я со своим. Я старался подставлять ветру правую щеку и продолжал продвигаться к замку. Несмотря на прорезиненный плащ, мой последний костюм представлял собой жалкое зрелище. Придется нашей бухгалтерии раскошелиться на оплату счетов из химчистки.

Я чуть было не врезался лбом в стену замка, но, к счастью, в последний момент увидел ее очертания. Тут же осторожно начал продвигаться влево, чтобы выяснить обстановку. Через десять футов стена резко заворачивала вправо. Это означало, что я оказался левее, то есть восточнее ворот. Я начал ощупью двигаться в обратном направлении.

Оказалось, что мне повезло выйти к стене замка именно там, где я вышел. Если бы очутился правее центральных ворот, с подветренной стороны, то ни за что на свете не смог бы уловить запах табачного дыма. Конечно, этот табак был не так крепок, как сигарный табак дядюшки Артура, и не имел совершенно ничего общего с портативной газовой камерой Тима Хатчинсона, но, тем не менее, запах табака ощущался. Кто-то у ворот замка курил сигарету. То, что часовой на посту курить не должен, было аксиомой. Хоть меня и не учили обращению с козлами на краю пропасти, но по этим предметам меня готовили основательно.

Взяв пистолет за дуло, я спокойно двинулся вперед. Он прислонился к краю ворот, силуэт с трудом угадывался в темноте, но по движению огонька сигареты было легко догадаться, где он находится. Я подождал, пока он в очередной раз поднесет сигарету ко рту и затянется поглубже. В этот момент сигарета разгорается ярче всего и мешает ориентироваться в окружающей тьме. Тут я сделал шаг вперед и опустил рукоятку пистолета в то место, где, судя по траектории и конечному положению горящего конца сигареты, у нормального человека должен быть затылок. К счастью, это оказался нормальный человек.

Он упал назад, прямо на меня. Я подхватил его, и что-то больно укололо меня под ребра. Предоставив ему возможность упасть самостоятельно, вынул предмет, который зацепился за полу моего плаща. Штык. И более того, штык с одним очень неприятным дополнением — автоматом «Ли Энфилд-303». Военная экипировка. Не похоже, что это простая предосторожность. Наши друзья начали серьезно беспокоиться, а у меня не было возможности выяснить, что им было известно и о чем они догадывались. У них осталось очень мало времени, почти столько же, сколько у меня. Через несколько часов начнет светать.

Я взял автомат и осторожно подошел к краю обрыва, используя штык как посох. К этому времени я уже приобрел навык не срываться в пропасти, но автомат со штыком в протянутой руке давал возможность обнаружить край вечности за пять футов до того, как доберешься до него. Я нащупал край, отошел назад и прочертил в мягком мокром грунте прикладом автомата две параллельных бороздки в футе друг от друга, длиной в восемнадцать дюймов вплоть до самого обрыва. Затем очистил приклад автомата от грязи и положил его на землю. Когда наступит рассвет, сменится часовой и начнутся поиски, наверняка будут сделаны нужные выводы.

Я ударил его недостаточно сильно, он начал шевелиться и стонать. Тем лучше, иначе пришлось бы его тащить на себе, а я не чувствовал себя в форме, чтобы таскать кого-нибудь. Пришлось запихнуть ему в рот платок, и стон прекратился. Не лучший способ, конечно, потому что человек с кляпом во рту может задохнуться через четыре минуты, если только он простужен и у него насморк. Но я не прихватил с собой оборудования для обследования носоглотки, и, кроме того, куда важнее было подумать о собственном здоровье.

Через две минуты часовой уже стоял на ногах. Он не пытался бежать или сопротивляться, потому что к этому моменту колени у него были перетянуты ремнем, руки надежно связаны за спиной, а дуло пистолета упиралось в шею. Я приказал ему идти вперед, и он пошел, неуклюже расставляя ступни в стороны. Через двести ярдов у конца тропинки, ведущей вниз к причалу, я отвел его в сторону, усадил на землю, перетянул лодыжки веревкой и оставил. Дышал он без особого труда.

Больше часовых не было, во всяком случае, у главных ворот. Я пересек пустой двор и подошел к дверям, ведущим в замок. Они были закрыты, но не заперты. Я вошел внутрь и мысленно обругал себя за то, что не обыскал часового на предмет фонаря, который у него непременно должен быть. Занавеси на окнах были опущены, и в холле стояла кромешная тьма. Никакого желания блуждать в потемках по парадному залу замка шотландских баронов у меня не было. Слишком велик риск с металлическим грохотом обрушить на каменный пол рыцарские доспехи, а то и напороться на пику, палаш или гигантские оленьи рога. Я достал свой фонарик, но сидящий внутри светлячок дышал на ладан. Даже прислонив фонарь вплотную к циферблату ручных часов, невозможно было определить, который час. Часов не было видно.

Вчера с воздуха я заметил, что замок выстроен симметрично. Он окружал с трех сторон прямоугольный внутренний двор. Естественно было предположить, что если главный вход располагался в середине обращенной к морю центральной секции, то лестница должна быть непосредственно напротив входа. В таком случае середина зала должна быть свободна от палашей и рогов.

Так и было. Лестница оказалась там, где и должна была быть. Десять невысоких ступеней вверх, затем площадка, и от нее лестницы расходились направо и налево. Я выбрал правую потому, что с этой стороны, вдалеке над собой, я заметил слабый свет. Шесть ступенек второго пролета лестницы, поворот направо, еще восемь ступенек, и я оказался на площадке. Двадцать четыре ступени позади, и ни одного скрипа. Я мысленно поблагодарил архитектора, который решил построить лестницу из мрамора.

Свет стал значительно ярче. Я подошел к чуть приоткрытой двери и прильнул глазом к узкой, не более дюйма, щели. Был виден угол шкафа, край кровати, стоящей на покрытом ковром полу, и ногу в грязном ботинке лежащего на кровати человека. Раздавалась какофония звуков в низком регистре, напоминающая работу самолетных двигателей на сравнительно небольшом расстоянии. Я толкнул дверь и вошел.

Не скрою, что рассчитывал увидеть лорда Кирксайда, но это был явно не он. Ибо, какими бы странностями ни отличался лорд Кирксайд, я был уверен, что к ним не относилась привычка ложиться в постель в ботинках, подтяжках и кепке, положив под бок автоматическую винтовку со штыком. Именно в таком виде валялся на постели этот тип. Я не видел его лица потому, что кепка у него была сдвинута на нос. На столике рядом с кроватью лежал фонарь и стояла полупустая бутылка виски. Стакана не было, но по всему легко было предположить, что он принадлежал к одним из тех существ, чье непосредственное наслаждение жизнью не омрачалось условностями современной цивилизации. Верный страж, должным образом готовящий себя к суровым условиям Западных островов, прежде чем заступить на очередную вахту. Но в назначенный час он на пост не заступит, потому что его некому будет разбудить. Судя по внешнему виду, вряд ли он самостоятельно проснется и к обеду.

Оставалась возможность, что он сам себя разбудит. Такой богатырский храп способен разбудить мертвеца. Он производил впечатление человека, который, придя в себя, резко ощутит острую жажду. Поэтому я открутил пробку бутылки, всыпал туда полдюжины таблеток, любезно предоставленных торбейским аптекарем, закрыл пробку, забрал фонарь и ушел.

За следующей дверью слева была ванная комната. Грязная раковина, над ней заляпанное зеркало. Под зеркалом две кисточки для бритья со следами мыльной пены, тюбик с кремом для бритья с открученной крышкой, две немытые бритвы и на полу два полотенца, которые, возможно, были белыми когда-то.

Сама ванна сверкала белизной. По-видимому, часовые считали предрассудком пользоваться ею.

В следующей комнате была еще одна спальня, такая же грязная и неубранная, как предыдущая. Очевидно, здесь обитал тот бедолага, который связанным остался прохлаждаться на камнях.

Я перешел в левую часть центрального блока замка. Комната лорда Кирксайда должна быть где-то здесь. Так оно и оказалось, только он сам отсутствовал. Первая же комната за спальней часовых принадлежала ему. Достаточно было взглянуть на висящие в шкафу вещи, чтобы убедиться в этом. Но кровать была пуста и непримята.

Как легко было догадаться, в этом симметрично построенном Замке следующая комната оказалась ванной. Часовой почувствовал бы себя здесь неуютно. Стерильная чистоплотность характерна только для вырождающейся аристократии. На стене висела аптечка. Я вынул из нее моток лейкопластыря и залепил почти полностью стекло фонаря, оставив в середине оконце размером с шестипенсовик. Моток пластыря положил в карман.

Следующая дверь была заперта, но в те дни, когда строился замок Дабб Сгейр, замысловатых замков не ставили. Я вынул из кармана лучшую в мире отмычку — продолговатую полоску твердого целлулоида. Просунул конец полоски между косяком и дверью на уровне язычка замка, надавил на ручку двери от себя, протолкнул целлулоид дальше, так что он, изогнувшись, вошел в прорезь для язычка, затем отпустил ручку, продвинул полоску дальше и замер. Щелчок был так силен, что мог бы разбудить спящего часового, не говоря уже о том, кто мог находиться в этой комнате. Но там стояла тишина.

Я приоткрыл дверь на полдюйма и замер в очередной раз. В комнате горел свет. Поменяв фонарь в руке на пистолет, я низко пригнулся и резким движением распахнул дверь. Выпрямившись, прикрыл и запер дверь, после чего подошел к кровати.

Сьюзен Кирксайд не храпела, но спала не менее крепко, чем охранник, которого я только что оставил. Ее волосы были подвязаны голубой шелковой лентой, лицо открыто. Зрелище чрезвычайно редкое, ибо рассмотреть ее лицо в дневное время было просто невозможно. Ее отец сказал, что ей двадцать один год, но сейчас, спящая, без косметики и всего прочего, она выглядела не больше, чем на семнадцать. Выскользнувший из ее рук журнал лежал на полу рядом с кроватью. На маленьком столике стоял наполовину пустой стакан с водой и пузырек с таблетками нембутала. Забыться в замке Дабб Сгейр было нелегко, и, судя по всему, Сьюзен Кирксайд это давалось труднее, чем остальным.

Я снял с крючка полотенце, висящее рядом с умывальником в углу комнаты, вытер лицо и волосы, стараясь стереть грязь, попытался привести волосы в относительный порядок и отрепетировал свою дежурную обворожительную улыбку перед зеркалом. Получилось очень похоже на фотографии разыскиваемых преступников в «Полицейском вестнике».

На то, чтобы разбудить ее, ушло две минуты, после чего она с трудом перешла из глубокого забытья в полусонное состояние. Окончательно в сознание девушка пришла еще через минуту, и это, вероятно, спасло меня от неминуемого испуганного крика, так как ей хватило времени постепенно привыкнуть к присутствию незнакомого человека среди ночи. Не подумайте, что я забыл об улыбке — растягивал рот так, что чуть скулы не свело, но, боюсь, это не очень помогло.

— Кто вы? Кто вы такой? — Ее голос дрожал, голубые глаза, еще затуманенные сном, широко раскрылись от страха.— Не прикасайтесь ко мне! Не смейте., или я позову на помощь!.. Я...

Я взял ее руки в свои, чтобы дать понять: прикосновение прикосновению рознь.

— Я не собираюсь трогать тебя, Сью Кирксайд. Звать на помощь здесь бессмысленно, не докричишься. Так что будь хорошей девочкой и не кричи. Лучше говори шепотом. Думаю, так будет разумней и безопасней. Как ты считаешь?

Несколько секунд она смотрела на меня, беззвучно шевеля губами, как будто собиралась что-то сказать, но страх потихоньку отпускал ее. Вдруг она резко села в кровати.

— Вы мистер Джонсон. Человек с вертолета.

— Будь поосторожней,— сказал я укоризненно.— За такой вид в Фоли-Бержер тебя бы арестовали.— Она быстро натянула одеяло до самого горла.— Меня зовут Калверт. Я работаю на правительство. Я друг. Тебе ведь нужен друг, правда, Сьюзен? И не только тебе, но и твоему старику, то есть лорду Кирксайду.

— Что вам надо? — прошептала она.— Что вы здесь делаете?

— Я здесь для того, чтобы покончить с твоими несчастьями. Чтобы получить приглашение на ваше бракосочетание с благородным Джоном Роллинсоном. Лучше всего, если вы устроите свадьбу в конце следующего месяца, ладно? У меня будет несколько свободных дней.

— Уходите отсюда,— в ее хриплом голосе звучало отчаяние.— Уходите, или вы все испортите. Прошу вас, пожалуйста, уходите. Я умоляю вас, умоляю. Уйдите. Если вы действительно друг, уходите. Пожалуйста, пожалуйста, уйдите!

Видно, она действительно этого хотела. Я сказал:

— Похоже, они здорово запудрили тебе мозги. Нельзя верить их обещаниям. Они вас не отпустят, они не решатся этого сделать. Они уничтожат последний намек на улику, которая может вывести на них. Это включает всех людей, входивших с ними в контакт.

— Нет, они этого не сделают! Я присутствовала, когда мистер Лаворски обещал папе, что никто не пострадает. Он сказал, что они бизнесмены, а убийство не их бизнес. Он так и сказал.

— Лаворски, говоришь? Он мог это сказать.— Я посмотрел в ее раскрытые широко от страха глаза.— Он мог запросто это сказать. Наверное, он не упомянул при этом, что они уже убили троих за последние три дня и четыре раза пытались прикончить меня за это же время.

— Вы врете! Вы все придумываете. Подобные вещи... просто немыслимы сейчас. Пожалейте нас, уходите!

— И это речь дочери главы старейшего шотландского клана,— сурово сказал я.— Вы мне не подходите. Где ваш отец?

— Не знаю. Мистер Лаворски и капитан Имри - это еще один из них — зашли за ним сегодня в одиннадцать вечера. Папа не сказал, куда уходит. Он мне ничего не рассказывает.— Она замолчала, потом вдруг выдернула руки из моих ладоней и покраснела.— Что вы имели в виду, сказав, что я вам не подхожу?

— Он не говорил, когда вернется?

— В каком смысле я вам не подхожу?

— В том смысле, что вы юны, не умны и настолько не разбираетесь в жизни, что готовы поверить всему, что вам наговорит отъявленный преступник. Но самое главное, что вы мне не верите. Не верите единственному человеку, который может спасти вас всех. Вы глупая, безмозглая дурочка, мисс Кирксайд. Если бы будущий лорд Роллинсон не прыгал с шипящей сковороды прямо в огонь, то можно было бы сказать, что он удачно отделался.

— В каком смысле? — Тяжело представить себе юное лицо застывшим, но именно таким оно и было.

— Он не сможет жениться на вас после смерти,— безжалостно отрезал я.— А он должен умереть. Он умрет потому, что Сью Кирксайд делает все для этого. Потому что она оказалась достаточно слепой, чтобы не увидеть истину, когда ей ее показали.— На меня нашло вдохновение. Я опустил воротник и размотал шарф.— Нравится? — спросил ее.

Ей совсем не понравилось. Лицо девушки стало бескровным. Я видел свое отражение в зеркале, и мне оно тоже не нравилось. Произведение Куинна полыхало ярким цветом. Разноцветное кольцо сомкнулось у меня на шее.

— Куинн? — прошептала она.

— Вы знаете его имя. Он вам знаком?

— Я их всех знаю. Во всяком случае, большинство. Повар рассказывал, что как-то на кухне, после изрядной выпивки, он хвалился, что когда-то работал силовым акробатом в цирке. Так вот, однажды они повздорили со своим партнером. По поводу женщины. И он убил партнера. Этим самым способом.— Она с видимым усилием отвела взгляд от моей разноцветной шеи.— Я думала... Я думала, что это просто болтовня.

— И вы до сих пор считаете, что наши друзья — бескорыстные миссионеры Общества пропаганды христианского учения? — Я ухмыльнулся.— Вы знаете Жака и Крамера?

Она кивнула.

— Я убил их сегодня. После того, как они прикончили моего друга. Сломали ему шею. После этого попытались убить моего босса и меня. И я убил еще одного. Он пришел из темноты, чтобы расправиться с нами. По-моему, его звали Генри. Теперь вы мне верите? Или вы все еще думаете, что мы все здесь водим хоровод на зеленой лужайке под бодрые звуки волынки?

Шоковая терапия подействовала даже слишком сильно. Бледность исчезла, ее лицо пылало. Она сказала:

— Меня сейчас стошнит.

— Позже,— сурово произнес я. Мне было адски трудно сдерживать себя. Хотелось обнять ее, погладить по головке и сказать: «Ну, ну, не надо забивать прелестную головку тяжелыми мыслями. Доверься старому дядюшке Филипу, и все будет хорошо, вот увидишь». Просто не представляю, как мне удалось удержаться. Вместо этого я сказал тем же противным тоном: — У нас нет времени, чтобы разводить нюни. Вы же собираетесь выходить замуж, верно? Ваш отец сказал, когда вернется?

Она посмотрела на умывальник в углу комнаты, как бы раздумывая, бежать к нему или нет, потом снова перевела глаза на меня и прошептала:

— Вы ничем не лучше их. Вы ужасный человек. Убийца.

Я взял ее за плечи и потряс.

— Он сказал, когда вернется? — почти прокричал я.

— Нет.— Ее глаза смотрели на меня с отвращением. Давненько женщины не одаривали меня таким взглядом. Я опустил руки.

— Вы знаете, чем занимаются здесь эти люди?

— Нет.

Я ей верил. Ее отец должен был знать, но он ей не станет рассказывать. Лорд Кирксайд был слишком тертым калачом, чтобы поверить, будто их незваные гости просто так уйдут, никого не тронув. Может быть, он просто затеял отчаянную игру, полагая, что раз он ни о чем не расскажет своей дочери и сможет поклясться, что она ни о чем не знает, то они оставят ее в покое. Если он так думал на самом деле, то ему пришла пора обращаться к психиатру. Но я был к нему несправедлив. Будь я на его месте, окажись в этом мутном водовороте, то тоже схватился бы за соломинку.

— Очевидно, вам известно, что ваш жених жив,— продолжал я. И ваш старший брат, и все остальные. Их прячут здесь?

Она молча кивнула. Все-таки мне нравилось, как она на меня смотрит.

— Сколько их, вы знаете?

— Дюжина. Или больше. Среди них есть дети. Трое мальчиков и девочка.

Так и должно быть. Двое сыновей сержанта Макдональда и мальчик с девочкой, которые были на борту злополучного катера, исчезнувшего во время ночного круиза в окрестностях Торбея. Я не верил ни одному слову, сказанному Лаворски Сьюзен по поводу их бережного отношения к человеческой жизни. Но меня не удивляло, что люди, которые стали невольными свидетелями их незаконных действий, до сих пор живы. Это было совсем неспроста.

— Вам известно, где они содержатся? В замке Дабб Сгейр должно быть немало подходящих темниц.

— Глубоко под землей есть погреба. Мне ни разу не разрешали даже приблизиться к ним за последние четыре месяца.

— Наконец-то вам выпадает удача. Одевайтесь и отведите меня туда.

— Спуститься в подвалы? — Она посмотрела на меня как на ненормального.— Вы с ума сошли? Папа говорит, что не меньше трех часовых дежурят всю ночь напролет.— Осталось уже двое, но она и так слишком невысокого обо мне мнения, так что я решил промолчать.— Они вооружены. Вы наверняка спятили. Не пойду!

— Я и не думал, что вы пойдете. И ваш молодой человек умрет только потому, что вы презренная трусиха.— Мне показалось, что я физически ощущаю, как ей противен.— Лорд Кирксайд и благородный Роллинсон. Повезло отцу. Завидная партия для дочери.

Она ударила меня, и я понял, что выиграл. Я сказал, не прикасаясь к лицу:

— Не делайте этого. Можно разбудить охранника. Одевайтесь.

Я поднялся, отошел, присел на край кровати, повернувшись к ней спиной, и принялся рассматривать дверь и притолоку, пока она. одевалась. Я уже начал уставать от женщин, говорящих мне, какой я ужасный тип.

— Я готова.

Она снова нацепила на себя пиратскую тельняшку и джинсы, из которых выросла пять лет назад. Ей удалось влезть в них всего за тридцать секунд, не прибегая к помощи портативной швейной машинки. Просто уму непостижимо!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Четверг, 4.30 утра — рассвет

Мы спустились по лестнице, держась за руки. Я был из тех людей, с которыми ей меньше всего хотелось бы остаться наедине где-нибудь на необитаемом острове, но это не помешало ей крепко в меня вцепиться.

В конце лестницы повернули направо. Я время от времени зажигал фонарь, но в этом, по сути дела, не было необходимости — Сьюзен хорошо знала дорогу. В конце зала мы пошли налево, вдоль восточного крыла замка. Через восемь ярдов остановились у двери с правой стороны коридора.

— Кладовка,— прошептала она,— а за ней кухня.

Я нагнулся и посмотрел в замочную скважину. Внутри темно. Мы вошли в дверь и пошли по направлению к кухне. Я посветил фонарем вокруг себя. Пусто.

Сьюзен сказала, что ночью дежурят трое охранников. Один, с которым я повстречался, у ворот. Потом парень, который ходил по стене замка. Нет, она не знала, что он там делает, но можно было предположить, что не занимается астрономическими наблюдениями и не высматривает возможных парашютистов. У него был ночной бинокль, и он следил, не помешает ли честным людям работать случайная рыбацкая шхуна или яхта любителей морских прогулок. В такую ночь он многого не увидит. А третий часовой, по словам Сьюзен, охранял черный ход на кухню, единственный вход в замок, помимо главных ворот. Тут же начиналась лестница, ведущая в погреба, где томились несчастные узники.

У черного хода в кухне охранника не оказалось. Значит, он был внизу, у входа в погреба.

Сразу за кухней несколько ступенек каменной лестницы вели на небольшую площадку, направо от которой круто уходил вниз тускло освещенный проход в погреба. Сьюзен приложила палец к губам, и мы бесшумно спустились на площадку. Я осторожно заглянул в проход.

Это был самый длинный лестничный пролет, который мне доводилось видеть. Освещенные двумя- тремя редко расположенными слабыми лампочками, стены уходили вниз, словно смыкаясь вдалеке, как железнодорожные рельсы. Футов пятьдесят или семьдесят ступеней вниз до маленькой лестничной площадки, откуда еще одна лестница поворачивала направо. На каменном полу площадки стояла табуретка, на ней сидел человек, на коленях у него лежала винтовка. Они явно питали слабость к тяжелой артиллерии.

Я убрал голову и прошептал, обращаясь к Сьюзен:

— А куда, черт возьми, ведет вторая лестница?

— В корабельный ангар, естественно,— удивленно прошептала она.— Куда же еще?

Куда же еще, действительно. Отличная работа, Калверт, просто блеск. Облетел южную часть Дабб Сгейра на вертолете, видел замок, видел ангар, не заметил даже выступа, за который можно было бы уцепиться на отвесной скале, разделяющей их, и тебя не поразил очевидный факт, что концы с концами не сходятся. Не по воздуху же они добирались.

— Лестница в погреба сворачивает направо? — Она кивнула.— Почему они так глубоко расположены? Далековато бегать за выпивкой.

— Это не винные погреба. Когда-то их использовали как емкости для пресной воды.

— Можно туда добраться другим путем?

— Нет. Только этим.

— Не успеем мы спуститься и на пять ступенек, как он изрешетит нас пулями из своего «Ли Энфилда». Вы знаете, кто это?

— Гарри. Фамилии его не знаю. Папа сказал, что он армянин. Его настоящее имя нормальный человек ни за что не выговорит. Он молодой, смазливый, но скользкий и ужасно противный тип.

— Ему хватило наглости приставать к хозяйской дочери?

— Да. Это было отвратительно.— Она дотронулась до губ тыльной стороной ладони.— От него чесноком воняет.

— Я его не осуждаю. Не будь я без пяти минут пенсионер, я бы тоже не удержался. Позовите его и извинитесь.

— Что?

— Скажите, что сожалеете о своем поведении. Скажите, что недооценили его благородную душу. Скажите, что вашего отца сейчас нет и вам представляется единственный шанс поговорить с ним. Говорите, что хотите.

— Нет!

— Сью!

— Он мне ни за что не поверит,— выпалила она разъяренно.

— Как только он приблизится к вам на два фута, то забудет обо всем на свете. Ведь он мужчина, правда?

— Вы тоже мужчина и находитесь от меня всего в шести дюймах.— Обычная женская логика.

— Я же объяснил вам. Между нами моя пенсия. Быстрее!

Она нехотя кивнула, и я скрылся во тьме ниши, зажав в руке пистолет, рукояткой вперед. Она позвала, и он побежал по лестнице с винтовкой наперевес. Но когда он увидел, кто это, о винтовке забыл сразу же. Сьюзен начала проговаривать свой текст, но это оказалось излишним. В пылкости Гарри отказать было нельзя. Горячая армянская кровь. Я сделал шаг вперед, короткий замах, удар, и он оказался на полу. Связав его, вспомнил, что носовой платок уже использовал, поэтому пришлось оторвать у него кусок рубахи, чтобы сделать кляп. Сьюзен истерично захихикала.

— В чем дело? — спросил я.

— Этот Гарри у них главный щеголь. Рубашка-то шелковая. Вы проявляете неуважение к личности, мистер Калверт.

— Только к личностям, подобным Гарри. Поздравляю вас. Все оказалось не так страшно, правда?

— Все равно это было ужасно.— Она снова прислонила руку ко рту.— От него несло виски.

— У юных девушек странные вкусы,— сочувственно сказал я.— С возрастом это пройдет. На мой взгляд, виски куда лучше, чем чеснок.

Корабельный ангар по сути ангаром назвать было нельзя. Это большая сводчатая пещера, образовавшаяся естественным путем в разломе скального пласта. В дальнем конце пещеры, в обе стороны вдоль берега в толщу скалы уходили длинные туннели. Мощности моего фонаря не хватало, чтобы увидеть, куда они ведут. С воздуха навес для лодок, пристроенный к скале в маленькой искусственной гавани, представлял собой конструкцию размером двадцать на двадцать футов. На таком пространстве нельзя было уместить больше двух-трех обычных весельных шлюпок. На самом же деле в пещере спокойно можно было упрятать корабль вроде «Файеркреста», да еще место останется. Причальные кнехты в количестве четырех штук находились на восточной стороне пещеры. В дальнем конце, видимо, недавно установили большую рабочую платформу и несколько углубились в скалу со стороны туннелей, все остальное оставалось нетронутым, наверное, многие сотни лет. Я взял прислоненный к стене багор и попытался измерить глубину, но не достал до дна. Любое судно, достаточно компактное по размерам, чтобы уместиться внутри пещеры, может спокойно войти и выйти отсюда в любое время прилива или отлива. Двойные створки ворот, ведущие в гавань, выглядели солидно, хотя и не слишком. С восточной стороны пещеры находилась дверь — выход в сторону берега.

В пещере было пусто, как я и ожидал. Наши друзья отличались сообразительностью, и работа у них была сдельная. Догадаться, в чем заключалась эта работа, нетрудно: рабочая платформа буквально нашпигована инструментами их труда — компрессор с дизельным двигателем, стальным резервуаром и двумя выходными вентилями, ручной двухцилиндровый воздушный насос с двумя шлангами, два стальных водолазных шлема, ботинки со свинцовыми подметками, водолазные костюмы, переговорные устройства, акваланги, такие же, как и у меня, в полной боевой готовности.

Я не испытал ни удивления, ни радости. Я знал, что все это существует, уже сорок восемь часов, хотя выяснил, где это находится, только сегодня. Я был только слегка удивлен, увидев здесь это оборудование в таком количестве, потому что это был наверняка запасной комплект. Но о настоящем удивлении не могло быть и речи. В чем нельзя отказать этим ребятам, так это в умении все организовать.

В ту ночь, как, впрочем, и потом, я так и не увидел погреба, где содержались пленники. Пыхтя и задыхаясь, я добрался, наконец, по этой нескончаемой лестнице до площадки, где мы впервые увидели Гарри в теплой компании с виски, и свернул налево. Через несколько ярдов проход расширялся, превращаясь в мрачную сырую комнату. Посреди стоял стол, сложенный из пивных ящиков, рядом стулья из того же материала, в углу — остатки безалкогольной мебели. На столе стояла почти пустая бутылка виски: лекарство от чесночного запаха для Гарри.

Чуть дальше, в нескольких футах за столом, находилась деревянная дверь, закрытая на столь же внушительный замок. Ключа видно не было. Никаким целлулоидом такой замок не открыть, а вот небольшая пластиковая бомба оказалась бы как нельзя к месту. Я сделал в уме очередную заметку и пошел вверх по лестнице догонять Сьюзен.

Гарри пришел в себя. Он пытался что-то произнести, но, к счастью для нежных ушей господской дочери, шелковый кляп во рту мешал словам вырваться наружу. Зато глаза его просто выкатывались из орбит, когда он пытался проделать трюк Гудини с веревками, обвязанными вокруг ног и рук. Сьюзен Кирксайд, направив на него винтовку, выглядела вполне достойно. Беспокоиться ей было не о чем: Гарри беспомощен, как индюшка на вертеле.

— Эти люди в погребе,— сказал я.— Они пробыли там несколько недель, а кое-кто и несколько месяцев. Когда они выйдут наружу, то будут слепыми и слабыми, как котята.

Она отрицательно покачала головой.

— Я думаю, все будет в порядке. Их выводят на прогулку в ангар каждое утро на полтора часа. Так их нельзя заметить с моря. Нам тоже не разрешают смотреть. Во всяком случае, запрещают это делать. Но я их часто видела. Папа на этом настаивал. И сэр Энтони.

— Молодец папочка.— Я посмотрел на нее.— А разве старик Скурас бывает здесь?

— Конечно.— Она удивилась моей реакции.— Он ведь один из них. Лаворски и этот тип, Донован, которые занимаются всей организацией, они же работают на сэра Энтони. Разве вы не знали? Папа и сэр Энтони — друзья. То есть были друзьями до этого. Я часто гостила в доме сэра Энтони в Лондоне.

— А теперь они не дружат? — забросил я удочку.

— Сэр Энтони совсем спятил после смерти своей жены,— доверительно сказала мне Сьюзен. Я с удивлением взглянул на нее и попытался вспомнить, когда я сам так же безапелляционно высказывался по вопросам, о которых не имел понятия. Не смог припомнить.— Он снова женился, вы знаете. На какой-то французской актрисе, по-моему. Но это ни к чему не привело. Она плохая. Она просто воспользовалась моментом, чтобы его прихватить.

— Сьюзен,— сказал я с благоговением,— вы просто восхитительны. Боюсь, что вы так и не поймете, что я имел в виду, когда говорил о моей пенсии, стоящей между нами. Вы ее хорошо знаете?

— Ни разу не видела.

— Я так и понял. А бедный сэр Энтони просто не знает, что творит, верно?

— Он совершенно запутался,— попыталась защитить его Сьюзен.— Он славный, правда. Во всяком случае, был таким.

— Запутался в смерти четверых человек. Троих его людей я не упоминаю,— так сказал я. Сержант Макдональд считал его хорошим человеком. Сьюзен говорит, что он славный. Интересно, что бы она сказала, посмотрев на спину Шарлотты Скурас.

— Как кормят пленников?

— У нас два повара. Они на всех готовят. Еду им приносят в погреба.

— Еще слуги есть?

— Больше нет. Папу заставили всех распустить четыре месяца назад.

Этим можно было объяснить свинарник в ванной охранников. Я сказал:

— О моем прибытии сюда на вертолете, вчера днем, было тут же доложено на «Шангри-ла». Это сделал человек со шрамами на лице. Где находится передатчик?

— Вам все на свете известно, да?

— Всезнайка Калверт. Где он?

— Рядом с залом. В комнате под лестницей. Она заперта.

— У меня есть ключи, которыми можно открыть Государственный банк. Подождите минутку.— Я спустился в комнату часовых у входа в погреба и вручил Сьюзен бутылку виски.— Держите крепко.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Вам это действительно нужно?

— Наивная юность, Боже мой! — кривляясь сказал я.— Конечно, мне это нужно. Я ведь алкоголик.

Я развязал Гарри ноги и помог подняться. Он отплатил мне за доброту тем, что попытался лягнуть меня носком ботинка, но четверть часа, проведенные на полу в связанном виде, не способствовали восстановлению кровообращения и быстроте реакции, поэтому я быстро привел его в чувство тем же самым приемом. Когда я поднимал его с пола во второй раз, у него уже пыл пропал.

— Неужели... неужели вы не могли без этого обойтись?— в ее взгляде опять засветилось негодование.

— Разве вы не видели, что он пытался со мной сделать? — спросил я в свою очередь.

— Все мужчины одинаковы,— изрекла она.

— Прекратить разговоры! — заорал я. Я человек старый, больной и усталый. Кроме того, уже исчерпал свой запас остроумия на сегодня.

Передатчик был превосходный — большой металлический агрегат фирмы Ар-Си-Эй, последней модели. Такие устанавливают сейчас на военно-морских судах в разных странах. Я не стал терять время на вопросы, где им удалось раздобыть его. Эти друзья были на все способны. Сел на стул и начал настраивать аппарат, затем взглянул на Сьюзен.

— Идите и принесите бритву вашего отца.

— Вы не хотите, чтобы я присутствовала при передаче?

— Понимайте как знаете. Только принесите бритву.

Если бы на ней была надета юбка, то она бы, как говорится, выпорхнула из комнаты. В том, что на ней было, «выпорхнуть» было нельзя. Передатчик работал в самом широком диапазоне частот: от длинных волн до самых коротких. У меня ушло меньше двух минут, чтобы настроиться на нужную волну. Это не представляло никакого труда. Злоумышленники поступили чрезвычайно предусмотрительно, снабдив меня таким замечательным аппаратом.

Сью Кирксайд вернулась до того, как я начал говорить. В общей сложности я провел у микрофона десять минут. Помимо позывных и координат, говорил открытым текстом. Я был вынужден это сделать. У меня не было с собой шифровального блокнота, а время поджимало. Я говорил медленно и ясно, отдавая четкие распоряжения по порядку перемещения людей, корректировке радиочастот, описывая подробнейшим образом особенности расположения замка Дабб Сгейр и задавая вопросы о последних событиях на побережье. Я ни разу не повторился и ни разу не попросил повторить то, что говорилось мне, потому что каждое слово записывалось. Уже к середине сеанса связи брови Сьюзен окончательно исчезли под русой челкой, а Гарри приобрел вид человека, которого мешком ударили. Я закончил сеанс, вернул ручку настройки в первоначальное положение и поднялся.

— Ну что же,— сказал я.— Я ухожу.

— Что вы собираетесь сделать? — серо-голубые глаза широко раскрылись, брови опять полезли вверх, под челку, только на этот раз не от изумления, а от ужаса.— Вы уходите? Оставляете меня здесь?

— Ухожу. Если вы считаете, что я останусь в этом проклятом замке хоть на минуту дольше положенного, то вы просто спятили. И так слишком далеко зашел. Неужели вы думаете, что я собираюсь оставаться здесь до того момента, когда сменится охрана или вернутся труженики морских глубин?

— Труженики морских глубин? Что вы имеете в виду?

— Неважно.— Я забыл, что ей ничего неизвестно о занятиях наших друзей.— Калверту пора домой.

— У вас пистолет,— возмущенно сказала она.— Вы могли... могли бы их арестовать, правда?

— Мог кого кто арестовать? — к черту грамматику!

— Вы. Охранников. Они на третьем этаже. Они будут спать.

— Сколько их?

— Восемь или девять. Я не уверена.

— Восемь или девять! Она, видите ли, не уверена! Кто я, по-вашему, супермен, что ли? Вы просто хотите, чтобы меня прихлопнули? Только, Сьюзен, никому ни слова. Даже папе. Если не хотите, чтобы ваш малыш Джонни отправился в последний путь. Вы меня понимаете?

Она положила мне руку на плечо и тихо сказала, хотя страх еще не оставил ее, как видно:

— Вы могли бы взять меня с собой?

— Мог бы. Взял бы вас с собой и все испортил. Так же, как если бы выстрелил хоть один раз в кого-нибудь из спящих охранников наверху. Они не должны догадываться, что кто-то был здесь этой ночью. Если они хоть что-нибудь заподозрят, если у них возникнет только намек на подозрение, они соберут вещички и тут же смоются. Сегодня же ночью. А у меня нет возможности предпринять что-либо до завтрашнего вечера. Кроме того, вы понимаете, конечно, что они не уйдут, пока не убьют всех, кто находится в погребах. И вашего отца, естественно. Затем они сделают остановку в Торбее и позаботятся, чтобы сержант Макдональд не смог свидетельствовать против них. Вы этого хотите, Сьюзен? Одному Богу известно, как бы мне хотелось забрать вас отсюда, у меня ведь сердце не из цемента. Но как только я увезу вас, зазвучит сигнал тревоги: «Свистать всех наверх!» И дверца захлопнется. Разве вы этого не понимаете? Если они вернутся и не обнаружат вас, то первая же мысль, которая придет им в голову, будет: наша малышка Сью сбежала с острова. Ясно, что у нее на уме. Вам нельзя исчезать.

— Хорошо,— теперь она успокоилась.— Но вы кое-что упустили.

— Я известный старый раззява. Что именно?

— Гарри. Его не окажется на месте, хотя он должен быть. Нельзя же допустить, чтобы он заговорил.

— Гарри недосчитаются, как и наружного часового. Я его слегка пристукнул по дороге.— Глаза у нее снова широко раскрылись, и брови поползли вверх, но я вытянул руку, закатал рукав до локтя, взял в другую руку бритву, которую она мне принесла, и сделал чуть ниже локтя надрез. Не слишком глубокий. Я не хотел, чтобы вся кровь вылилась, мне было достаточно только того количества, чтобы можно было смазать клинок штыка с двух сторон на три дюйма длиной. Я вручил Сьюзен моток пластыря, и она без лишних слов заклеила надрез. Я опустил рукав, и мы двинулись вперед: Сьюзен с бутылкой виски и фонарем в руках, за ней я с винтовкой, погоняя перед собой Гарри. Очутившись в зале, я снова запер дверь при помощи той же отмычки.

Дождь прекратился, да и ветер утих, но туман стал еще гуще и сильно похолодало. Шотландское бабье лето было в полном разгаре. Мы прошли через внутренний двор к тому месту, где я оставил винтовку со штыком на земле. Со стекла фонаря я содрал лейкопластырь, и он светил теперь без помех, но говорить мы все-таки старались вполголоса. Тот парень, который нес ночную вахту на стенах замка, не увидит ничего дальше пяти ярдов даже в самый лучший на свете ночной бинокль в таких условиях, но звук распространяется в густом тумане совершенно непредсказуемым образом. Он может быть приглушен, смазан, а может неожиданно прозвучать с необычайной ясностью. Пока не наступило время, когда можно было бы пренебрегать предосторожностями.

Я увидел винтовку и предложил Гарри улечься на землю лицом вниз. Если бы я оставил его на ногах, у него могла возникнуть идея столкнуть меня с обрыва. Я взрыхлил землю вокруг каблуком и носком ботинка, для верности сделал еще несколько бороздок прикладом винтовки, потом воткнул штык винтовки часового в землю, так чтобы сама винтовка торчала под небольшим углом к вертикали, положил рядом винтовку Гарри с окровавленным штыком, позаботившись о том, чтобы клинок не соприкасался с мокрой травой и кровь не могла сойти с него, вылил половину бутылки виски на землю и аккуратно положил бутылку, в которой осталось совсем немного виски, рядом с одной из винтовок, у края обрыва.

— Что здесь произошло, как вам кажется? — спросил я у Сьюзен.

— Все очевидно. Между ними произошла пьяная драка, и они оба, поскользнувшись на мокрой траве, сорвались с обрыва.

— А что вы слышали?

— О! Я слышала, как двое людей кричали в зале. Тогда я вышла на лестничную площадку и поняла, что они ругаются. Услышала, как один из них велит Гарри вернуться на свой пост, а Гарри, в свою очередь, отказывается, говоря, что должен устроить одно важное дело. Я скажу, что оба они были пьяны и я не могу повторить все то, что они говорили. Последнее, что слышала, это была ругань, доносившаяся со двора.

— Хорошая девочка. Так оно и было.

Она прошла вместе с нами до того места, где я оставил часового. Он продолжал дышать. Я потратил почти всю оставшуюся веревку, чтобы связать их вместе, как альпинистов в связке, и взял свободный конец веревки в руку. С завязанными за спиной руками им будет трудно удержать равновесие на крутой тропинке, ведущей к причалу. Если кто-нибудь соскользнет или споткнется, у меня будет возможность вытянуть его снова на дорогу. Привязываться к веревке третьим, как положено альпинистам, я не собирался. Если у них возникнет бредовая идея броситься в бездну, пусть делают это без меня.

— Спасибо, Сьюзен. Вы мне очень помогли, не пейте больше на ночь эти таблетки. Им покажется весьма странным, если вы проспите до полудня.

— Я бы хотела, чтобы полдень скорее наступил. Я не подведу вас, мистер Калверт. Все будет хорошо, правда?

— Конечно.

Она помолчала, потом сказала:

— Вы ведь могли спихнуть этих двоих с обрыва, если бы захотели. Но вы этого не сделали. Вы могли бы надрезать руку Гарри, а не свою. Простите все, что я наговорила, мистер Калверт. О том, какой вы жуткий и ужасный человек. Вы исполняете свой долг.— Опять пауза.— Мне кажется, что вы замечательный человек.

— В конце концов справедливость всегда торжествует,— сказал я. Но я говорил сам с собой, она уже растворилась в тумане. Мне очень хотелось соответствовать ее словам, но чувствовал я себя совсем не замечательно. Меня донимала усталость и не отпускала гнетущая мысль о том, что, как ни планируй, всего не предугадаешь. Да я бы сам не поставил и ломаного гроша на успех того, что должно случиться в ближайшие двадцать четыре часа. Усталость и тоска отошли на второй план, когда мне пришлось пинками заставить пленников подняться на ноги.

Мы стали медленно спускаться по осыпающейся крутой тропинке, растянувшись в цепочку, которую замыкал я с фонарем в левой руке и концом веревки в правой. По пути мне пришла в голову мысль: действительно, почему я не порезал руку Гарри вместо своей? Было бы куда правдоподобней: кровь самого Гарри на его же штыке.

— Приятно провел время, надеюсь? — галантно осведомился Хатчинсон.

— Скучно не было. Тебе бы самому понравилось.— Я следил за тем, как Хатчинсон вел «Файеркрест» в темноте и тумане.— Открой мне профессиональную тайну. Как тебе удалось найти обратную дорогу к причалу этой ночью? Туман стал в два раза гуще, чем когда я высаживался. Тебе пришлось болтаться в открытом море, без береговых ориентиров, учитывая волны, прилив, туман, подводные течения, и, тем не менее, точно в условленное время ты подгоняешь корабль прямо к причалу. Это просто невозможно.

— Это настоящая вершина навигационного искусства,— торжественно произнес Хатчинсон.— Существуют такие вещи, как лоции, Калверт. И если ты посмотришь внимательно на крупномасштабную лоцию этого района, то обнаружишь подводную гряду, глубина над которой не больше восьми футов. Расположена она в полутора кабельтовых к западу от этого старого причала. Я просто поплыл строго навстречу волне и ветру, дождался, когда глубиномер покажет, что я нахожусь непосредственно над грядой, и бросил верный якорь. В назначенный час великий навигатор поднимает якорь и дает возможность волне и ветру подвести его обратно к берегу. На такое далеко не каждый способен, это уж точно.

— Я глубоко разочарован, ты все испортил. Наверное, ты пользовался таким же приемом, когда мы плыли сюда?

— Не совсем, но похожим. Только в тот раз мне пришлось воспользоваться пятью подводными скалами и впадинами. Вот и все мои секреты. Куда теперь?

— А разве дядюшка Артур не сказал?

— Ты недооцениваешь дядюшку Артура. Он утверждает, что никогда не вмешивается в твои дела во время...— как это он сказал?—...завершающей фазы операции. Я готовлю план, говорит он, я руковожу, а Калверт завершает операцию.

— Иногда он ведет себя прилично,— согласился я.

— За этот час он рассказал мне кое-что из твоей практики. Я должен гордиться, что оказался рядом с таким человеком.

— Принимая во внимание четыреста тысяч монет или по идейным соображениям?

— Не принимая во внимание «монеты», как ты изволил выразиться. Куда плывем?

— Домой. Если сумеешь найти дорогу вслепую.

— На Крейгмор? Найдем дорогу.— Он затянулся сигарой и поднес ее горящий конец к глазам.— Думаю, пора с ней расстаться. А то из-за дыма мне уже окна рубки не видно, не говоря о том, что за окном. Дядюшка Артур отдыхает?

— Дядюшка Артур допрашивает пленников.

— Мне кажется, он от них немногого добьется.

— Мне тоже так кажется. Они очень расстроены.

— Прыгнуть с причала на палубу было действительно непросто. Особенно, когда у тебя руки за спиной связаны, а палубу качает.

— Одна сломанная коленка и одна рука,— сказал я.— Могло быть куда хуже. Они могли прыгнуть вообще мимо.

— Это верно,— согласился Хатчинсон. Он высунул голову наружу через боковое окно и снова втянул ее Внутрь.— Сигара здесь ни при чем,— объявил он.— Нет смысла бросать курить. Видимость — ноль, без всяких натяжек. Дальше, как говорится, летим по приборам. Можешь включать верхний свет в рубке. Легче будет рассмотреть карту, компас и глубиномер, а на радар свет никак не влияет, черт бы его подрал.— Когда зажегся свет, он с удивлением уставился на меня.— Что это на тебе за диковинный наряд?

— Это халат,— объяснил я.— У меня три костюма, и все три промокли, измазаны в грязи и вышли из строя. Удалось что-нибудь, сэр? — Дядюшка Артур только что поднялся в рубку.

— Один из них отключился.— Вид у дядюшки Артура был недовольный.— Другой так громко стонал, что я сам себя не слышал. Ну, Калверт, рассказывайте.

— Что рассказывать, сэр? Я собирался лечь спать. Я вам уже все рассказал.

— Несколько быстрых фраз, которые я толком разобрать не смог на фоне их непрекращающихся стонов,— холодно сказал он.— Подробный отчет, Калверт.

— Я неважно себя чувствую, сэр.

— Почти не помню случая, чтобы вы себя прилично чувствовали, Калверт. Вам известно, где хранится виски.

Хатчинсон почтительно кашлянул.

— Если только адмирал мне позволит...

— Разумеется, разумеется,— тон дядюшки Артура резко потеплел.— Конечно, мой мальчик.— Мальчик был на добрый фут выше дядюшки Артура.— Раз уж вы направляетесь в салон, Калверт, не забудьте и мне прихватить стаканчик. Только не жадничайте, наливайте нормальную дозу.— Все-таки у дядюшки Артура были очень неприятные черты характера.

Я сказал «доброй ночи» спустя пять минут. Дядюшка Артур остался не очень доволен. Наверное, он ждал захватывающего рассказа с подробностями, но я устал не меньше, чем старуха смерть после Хиросимы. По дороге заглянул в каюту Шарлотты Скурас. Она спала как убитая. Этот аптекарь в Торбее начал вызывать у меня запоздалые подозрения. Он был в полусне, слепой, как сова, и давно перевалил семидесятилетний рубеж. Вдруг он ошибся? Опыта в прописывании снотворных пилюль у него должно было быть немного, потому что на Гебридах люди жили под девизом:

На берег моря из глубин

Вся рыба прыгнет пусть,

Крушатся скалы, все равно

Я ночью не проснусь.

Но я зря так сердился на старого аптекаря. После того, как мы чудом  приплыли все-таки в убогую гавань Крейгмора, мне потребовалось не больше минуты, чтобы привести Шарлотту в состояние, близкое к сознательному. Я попросил ее одеться — хитрый маневр, намек на то, будто мне неизвестно, что она спала одетой — и сойти на берег. Через пятнадцать минут все мы были в доме Хатчинсона. А еще через пятнадцать минут после того, как мы с дядюшкой Артуром наспех наложили шины на переломы пленников и заперли их в маленькой комнате со слуховым оконцем, через которое Гудини вылезал бы всю свою жизнь, я, наконец, оказался в кровати в еще одной маленькой комнате, которая, судя по всему, служила будуаром председателю отборочной комиссии Крейгморской художественной галереи, потому что лучшие экземпляры он не преминул оставить у себя. Я уже погружался в сон, думая, что если когда-нибудь университеты решат присуждать степень доктора философии агентам по продаже недвижимости, то первым ее удостоится тот, кто продаст хижину на Гебридских островах в радиусе запаха от рыбного сарая, когда дверь распахнулась и зажегся свет. Я с трудом размежил тяжелые веки и увидел, как Шарлотта Скурас осторожно закрывает за собой дверь.

— Уходи. Я сплю.

— Можно мне остаться? — Тут она осмотрела художественные полотна, и губы ее растянулись в подобие улыбки.— В такой комнате надо ложиться спать, не выключая свет.

— Ты еще не видела тех, которые на дверцах шкафа приклеены изнутри.— Понемногу я разлепил глаза, насколько это было возможно.— Прости, я устал. Что тут поделаешь? Я сейчас не в той форме, чтобы по ночам принимать дам.

— В соседней комнате дядюшка Артур. Ты всегда можешь позвать на помощь, если захочешь.— Она посмотрела на побитое молью кресло.— Можно мне сесть?

Села. На ней было то же немнущееся белое платье, волосы тщательно уложены, но большего сказать о ней было нельзя. Она старалась шутить, но по глазам ее было видно, что ей не до смеха. Эти карие, глубокие, мудрые глаза, которые знали все о жизни, любви и радости, глаза, которые сделали из нее когда-то самую популярную актрису своего времени, теперь светились тоской и отчаянием. И страхом. Теперь, после того, как она сбежала от своего мужа и его подручных, ей, казалось бы, нечего бояться, но страх в глазах был. С трудом угадываемый в темной глубине ее карих глаз, но он был. Я знал, как выглядит страх. Морщинки вокруг глаз и в уголках рта, которые появились естественно, когда она улыбалась — в те времена, когда она еще улыбалась, теперь казались следами, оставленными временем, страданиями, тоской и отчаянием на лице, никогда не испытавшем ни радости, ни любви. Лицо Шарлотты Скурас, без прежнего образа Шарлотты Майнер, как будто принадлежало не ей, а другому человеку. Усталое, немолодое, чужое лицо. Ей должно было быть около тридцати пяти, выглядела она куда старше. И тем не менее, пока она сидела в этом кресле, почти потерявшись в нем, художественная галерея Крейгмора меркла и переставала существовать.

— Ты мне веришь, Филип?—произнесла она устало.

— Зачем ты так говоришь? Почему я не должен тебе верить?

— Скажи сам. Ты ускользаешь, не хочешь отвечать на вопросы. Хотя нет, ты отвечаешь на вопросы, но я достаточно хорошо знаю людей, чтобы понять: ты говоришь мне то, что считаешь нужным сказать, а не то, что я хочу слышать. Почему это происходит, Филип? Что я сделала такого, что ты мне не доверяешь?

— Значит, я не правдив? Ну, положим, я иногда преувеличиваю. Может быть, даже иногда вру. Только в тех случаях, когда в этом есть необходимость, конечно. Такому человеку, как ты, я бы ни за что не стал врать.— Это было истинной правдой, кроме тех случаев, когда врать приходилось ради нее самой.

— Почему ты не стал бы врать такому человеку, как я?

— Даже не знаю, как сказать. Я бы мог сказать, что обычно не обманываю красивых, обаятельных женщин, которых высоко ценю, но ты можешь обвинить меня в натяжке, хотя и будешь не права, потому что это правда. Не знаю, может быть, это прозвучит как оскорбление, но я не хочу тебя обидеть. Я бы мог сказать, что мне больно видеть тебя, сидящей здесь в отчаянии, когда тебе некуда пойти, не к кому обратиться в тот самый момент, когда тебе это больше всего надо. Но боюсь, ты обидишься. Я бы мог сказать, что не обманываю друзей. Но это опять оскорбит тебя, потому что такие, как Шарлотта Скурас, не заводят дружбы с людьми, зарабатывающими на жизнь убийствами. Это нехорошо. Не знаю, что и сказать, Шарлотта, кроме того, что неважно, веришь ты мне или нет. Главное, ты пока веришь в то, что я тебе не причиню зла, и пока я с тобой, тебе никто больше не сможет ничего сделать. Хотя, возможно, ты и в это не веришь. В таком случае твоя женская интуиция больше не работает

— Она работает — как это вы говорите? — сверхурочно. Трудится, и в поте лица.— Карие глаза застыли, лицо ничего не выражало.— Я действительно думаю, что могла бы доверить тебе свою жизнь.

— А если я ее не верну?

— Она не так дорого стоит. Может быть, я сама не захочу забирать ее назад.

Она пристально посмотрела на меня, и в ее глазах больше не было страха. Потом перевела взгляд на скрещенные на коленях руки. Она так долго смотрела на них, что я тоже не выдержал и перевел взгляд туда же. Руки как руки, ничего особенного не заметил. Наконец, она посмотрела на меня с робкой вымученной полуулыбкой.

— Ты, наверное, хочешь знать, почему я пришла?— спросила она.

— Нет. Ты ведь уже говорила. Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал всю эту историю. Особенно начало и конец.

Она кивнула.

— Когда я только начинала свою артистическую карьеру, мне доставались маленькие роли, но я знала, о чем пьеса. Сейчас, в этой пьесе, разыгрываемой в жизни, я тоже играю маленькую роль. Только на этот раз мне неизвестно ее содержание. Я выхожу на три минуты во втором действии, но не имею представления о том, что было до этого. Возвращаюсь еще на минуту в четвертом акте, но совершенно не знаю, что произошло между моими появлениями. И я даже представить себе не могу, чем все это может кончиться.— Она приподняла руки, ладонями вверх.— Ты и представить себе не можешь, как это мучительно для женщины.

— Тебе действительно неизвестно, что произошло до этого?

— Прошу тебя мне верить.

Я ей верил. Верил, потому что знал: это правда.

— Сходи в общую комнату и принеси мне то, что здесь называют освежающим напитком,— сказал я.— Слабею с каждым часом.

Она послушно встала и пошла за освежающим, которого мне хватило ровно на то, чтобы рассказать ей все, что она хотела узнать.

— Их было трое,— сказал я, что, может быть, и не было абсолютно точно, но укладывалось в схему моих объяснений.— Сэр Энтони, Лаворски, который, как я думаю, был не только его официальным и личным бухгалтером, но и главным его финансовым директором, а также Джон Доллман, управляющий корабельными компаниями, которые были разбиты на несколько отдельных фирм по причине налоговых выгод, но все они тесно связаны с нефтяными компаниями вашего мужа. Я считал, что Маккаллэм, шотландский адвокат, и Жюль Бискарт, парень с бородой, у которого один из самых крупных коммерческих банков в Париже, тоже с ними. Но это оказалось не так. Во всяком случае, с Бискартом. Я думаю, его пригласили на борт «Шаигри-ла» под предлогом обсудить дела, а на самом деле, чтобы добыть для нашего триумвирата информацию, которая могла послужить основой для их следующего налета, но Бискарт почуял неладное и ретировался. О Маккаллэме мне ничего не известно.

— Я ничего не могу сказать о Бискарте,— сказала Шарлотта.— Ни он, ни мистер Маккаллэм никогда не оставались на борту «Шангри-ла». Они останавливались на несколько дней в отеле «Колумбия» и пару раз были приглашены на ужин. После того, как вы побывали у нас, я их больше ни разу не видела.

— Помимо всего прочего, им не понравилось, как твой муж с тобой обращался.

— Мне это тоже не нравилось. Я знаю, почему мистер Маккаллэм был на борту. Муж планировал открыть нефтеочистительный завод в устье Клайда ближайшей зимой, и Маккаллэм вел переговоры с властями по этому поводу. Муж говорил, что к концу года ожидает большое поступление дополнительных средств на свой счет.

— Это уж точно. «Дополнительные средства» — совсем неплохое название, лучше, чем «награбленные деньги». Я думаю, нам удастся доказать, что Лаворски был главным организатором и мозговым центром всей этой операции. Именно он должен был обнаружить, что империя Скураса остро нуждается в новых денежных вливаниях, и предложил уладить дело с помощью средств, которые они уже имели под руками.

— Но... но мой муж никогда не нуждался в деньгах,— запротестовала Шарлотта.— У него все самого лучшего качества: яхты, машины, дома...

— В этом смысле ему всегда хватало. Как и половине из тех миллионеров, которые прыгнули с нью-йоркских небоскребов во время Великой депрессии. Успокойся, будь послушной девочкой. Ты ведь ничего не смыслишь в крупных финансовых играх.— Для типа, который сам с трудом перебивался на жалкую зарплату, фраза получилась весьма достойной, отметил я про себя.— Лаворски пришла в голову блестящая идея заняться пиратством в больших масштабах — речь шла о судах, перевозящих ценности не менее чем на миллион фунтов сразу.

Она уставилась на меня, раскрыв рот. Вот бы мне такие зубы, подумал я, вместо тех, что еще не успели выбить за несколько лет коварные враги дядюшки Артура. Ему самому на целых двадцать пять лет больше, чем мне, а он постоянно хвалится, что у него еще все зубы целы. Шарлотта прошептала:

— Ты все это выдумал.

— Все это выдумал Лаворски. Я просто рассказываю тебе, как это было. У меня бы мозгов не хватило такое придумать. Но, составив прекрасную схему добывания денег, они оказались перед тремя проблемами: как разузнать, где и когда перевозятся большие ценные грузы; как захватить корабли; где их прятать, пока будет вскрыт сейф с ценностями — процесс, который на современных судах, оборудованных специальными бронированными отсеками, может занять порядочное время, около суток.

Первая проблема решалась просто. Не сомневаюсь, что им удалось подкупить кого-то из высокопоставленных банковских чиновников. То, что они пытались провернуть подобный трюк с Бискартом, служит тому доказательством. Но не думаю, что нам удастся привлечь кого-нибудь из этих чиновников к суду. Зато сможем арестовать и благополучно предъявить обвинения их главному информатору, их козырному тузу, нашему доброму другу, брокеру — аристократу, лорду Чарнли. Чтобы преуспеть в пиратском деле, вам не обойтись без поддержки корабельной страховой компании Ллойда. Достаточно заручиться содействием кого-нибудь из служащих компании. Вроде лорда Чарнли. Он ведь служит страховым агентом именно у Ллойда. И не смотри на меня так испуганно, ты меня сбиваешь.

Большинство ценных морских грузов страхуют в компании Ллойда. Чарнли должен знать, по крайней мере, о некоторых из них. Ему должны быть известны оценка груза, координаты фирмы или банка-отправи-теля и, возможно, дата отправления и название судна.

— Но лорд Чарнли — богатый человек,— возразила она.

— Лорд Чарнли производит впечатление богатого человека,— поправил ее я.— Естественно, ему нужно подтверждать состоятельность, чтобы быть допущенным в клуб. Возможно, он поставил не на ту страховую контору или играл на бирже. Ему нужны были деньги, или он просто хотел иметь больше. У него могло быть достаточно денег. Но они — как алкоголь. Некоторые люди могут пить, а другие не могут. Так и с деньгами: есть люди, у которых чем их больше, тем больше хочется.

Так вот. Доллман решил вторую проблему: захват судна. Не думаю, чтобы ему пришлось для этого слишком напрягаться. Суда твоего мужа развозят нефть по самым диким и суровым уголкам земного шара, и немудрено, что ему приходится прибегать к услугам самых диких и суровых людей. Доллман вряд ли занимался подбором всей команды, он просто нашел нашего доброго друга, капитана Имри, которому наверняка есть что рассказать о своей жизни, и наделил его полномочиями для подбора помощников из людей, работающих на Скураса. Когда команда пиратов была сформирована и готова к действиям, господа Скурас, Лаворски и Доллман ждали, пока жертва выйдет в открытое море, затем высаживали вас со служанкой на берег, в гостиницу, брали ребят на «Шангри-ла», шли на перехват судна с товаром и, воспользовавшись одной из разработанных уловок, о которых я расскажу как-нибудь на досуге, проникали на борт и захватывали корабль. Затем на «Шангри-ла» доставляли моряков на берег и оставляли под присмотром, пока пираты отводили захваченное судно в условленное место.

— Это неправда, это не может быть правдой,— зашептала она. Давненько я не видел, как женщина заламывает руки, но Шарлотта Скурас делала именно это. Лицо ее побелело. Она знала: то, о чем я говорю, правда.— Условленное место, Филип? Что за условленное место?

— Где можно спрятать корабль, Шарлотта?

— Откуда мне знать? — Она устало пожала плечами.— Я сегодня плохо соображаю. Где-нибудь в Арктике или в пустынном норвежском фьорде. На необитаемом острове. Я не могу больше ничего придумать, Филип. Таких мест немного. Корабль не иголка.

— Таких мест миллион. Корабль можно спрятать практически где угодно. Открыть краны забора воды в трюмах и в моторном отсеке, потом взорвать пару аварийных зарядов.

— Ты хочешь сказать... ты хочешь сказать, что...

— Именно это я и хочу сказать. Его нужно потопить. Западная часть пролива, к востоку от острова Дабб Сгейр, представляет собой бурный поток со специфическим названием «Беул нан Уам», или «Врата Могилы». На дне его сейчас должно быть самое перенаселенное кладбище кораблей в Европе. Между приливом и отливом, на спокойной воде краны открывались в специально отведенном месте «Беул нан Уама», и корабли шли на дно. Все пять.

Буль, буль, буль — и все. Если обратиться к расписанию приливов и отливов, получается, что все суда были потоплены около полуночи. Ночь спишет все, как говорил поэт, только на этот раз не без ущерба для страховых компаний. «Беул иан Уам». Удивительно, никогда раньше не задумывался над этим. Очень подходящее название. Могильные врата. Эти проклятые слова обозначены на всех картах крупным шрифтом. Слишком откровенно, чтобы навести Калверта на подозрения.

Ее не интересовали мои разглагольствования. Она сказала:

— Дабб Сгейр? Но... но ведь там живет лорд Кирксайд.

— Только не «но», а «потому что». Это место было подобрано твоим мужем. Или, если это была и не его идея, он все организовал. Я только сравнительно недавно с удивлением узнал, что ваш муженек — старый собутыльник лорда Кирксайда. Видел его вчера, но он не сказал ни слова. Как и его прелестная дочь.

— Удивляюсь твоей прыткости. Я никогда не видела его дочь.

— А следовало бы. Она считает тебя старой каргой, жадной до мужниных денег. Очень славная девочка. Но боится до смерти за собственную жизнь и за жизнь всех остальных тоже.

— С чего это?

— Как, ты думаешь, нашей троице удалось склонить лорда Кирксайда на свою сторону?

— Деньгами. Подкупом.

Я отрицательно покачал головой.

— Лорд Кирксайд — шотландец и джентльмен. Настоящая гремучая смесь. Старому Скурасу, со всеми его деньгами, не удалось бы уговорить лорда Кирксайда бесплатно проехать на автобусе. Пример плохой, потому что лорд Кирксайд вряд ли когда-нибудь ездил на автобусе, но, главное, он абсолютно неподкупен. Поэтому наши замечательные друзья похитили его старшего сына — младший живет в Австралии,— а чтобы Сьюзен Кирксайд не выкинула какой-нибудь фортель, заодно прихватили и ее жениха. Это догадка, но очень правдоподобная. Предполагается, что оба погибли.

— Нет, нет,— она поднесла руку ко рту, голос ее задрожал.— Боже мой, нет!

— Боже мой, да. Это логично и потрясающе действует. Они также похитили сыновей сержанта Макдональда и жену Дональда Макичерна, по тем же причинам. В обмен на молчание и пособничество.

— Но... но люди не могут исчезнуть просто так.

— Мы имеем дело не с уличными воришками, а с преступниками-профессионалами. Исчезновения были обставлены как смерть от несчастного случая. Исчезли и другие люди. Те, кто по несчастью оказался в море недалеко от того места, где наши друзья выжидали подходящий момент, чтобы пустить воду в трюмы захваченных кораблей.

— Это не вызвало подозрений у полиции? Столько маленьких лодок исчезло в одном и том же месте.

— Они отводили или оттаскивали эти лодки за пятьдесят или больше миль и бросали на скалы. Так поступили с двумя яхтами. Еще одна пропала бесследно. Четвертая вышла из Торбея и впоследствии затонула. Пропажа одной яхты не может вызвать серьезных подозрений.

— Должно быть, это правда. Понимаю, что это должно быть правдой.— Она качала головой, как будто совсем не веря в то, что так оно и было.— Все сходится, многие вещи можно объяснить. Но... но что толку знать это сейчас? Они охотятся за тобой. Они понимают, что ты заподозрил что-то неладное в Лох Хурон. Они уйдут...

— Откуда они узнают, что я заподозрил Лох Хурон?

— Дядюшка Артур сам говорил мне об этом в рубке вчера вечером,— сказала она с удивлением в голосе.— Разве ты не помнишь?

Я не помнил. Теперь вспомнил. Я был полуживым от недосыпа. Глупое замечание. Возможно, я проболтался. К счастью, дядюшка Артур этого не слышал.

— Деньки Калверта уже на исходе,— сказал я.— Голова не работает. Конечно же, они смоются. Но не в ближайшие сорок восемь часов, Они решат, что у них много времени в запасе. Прошло меньше восьми часов с того момента, как мы попросили сержанта Макдональда передать им, будто мы отправляемся на Большую землю за помощью.

— Ясно,— кисло сказала она.— А что ты делал сегодня на Дабб Сгейр, Филип?

— Сделал немного, но достаточно.— Еще одна святая ложь.— Достаточно для того, чтобы подтвердить все мои подозрения. Я проплыл вдоль берега и обнаружил вход в корабельный ангар. Ангар что надо. Он не только изнутри оказался в три раза больше, чем кажется снаружи, но к тому же набит водолазным снаряжением.

— Водолазным снаряжением?

— Помоги нам Бог. Ты почти такая же глупая, как и я. Как, ты думаешь, они достают товар с потопленных кораблей? Используют специальный катер с компрессором, который прячут в ангаре на Дабб Сгейр.

— Это все, что тебе удалось обнаружить?

— А больше там ничего нет. Я собирался осмотреть замок — к нему ведет лестница, вырубленная в скале прямо от ангара,— но на полпути сидел какой-то детина с автоматической винтовкой на коленях. Что-то вроде часового. Он все время прикладывался к бутылке, но работу свою делал. Мне не удалось бы приблизиться к нему и на сотню шагов без опасения быть продырявленным насквозь. Поэтому я ушел.

— Боже правый,—зашептала она.— Ну и дела. Какой ужас. И у вас нет передатчика, мы не можем позвать на помощь. Что же нам делать? Что мы будем делать, Филип?

— Я собираюсь отправиться туда на «Файеркресте» ближайшей ночью. Вот что. У меня под кушеткой в салоне припрятан автомат, и у дядюшки Артура с Тимом Хатчинсоном есть оружие. Пойдем на разведку боем. Времени у них мало, и они постараются смотаться не позднее завтрашнего утра. Створки ворот ангара неплотно прилегают друг к другу, и если света сквозь щель не будет видно, значит, они еще не закончили свои подводные работы. Мы подождем, пока они закончат и вернутся. Увидим свет за две мили, когда они откроют ворота ангара, чтобы завести водолазный катер. Им ведь нужно загрузить на него груз, взятый раньше на остальных четырех кораблях. Пока будет происходить загрузка, ворота ангара, естественно, будут закрыты. Мы снесем эти ворота. Носом «Файеркреста». Они не кажутся мне слишком крепкими. Застанем их врасплох, тепленькими. Автомат на небольшом расстоянии очень грозное оружие.

— Вас убьют, убьют! — Она подошла и села на край кровати. Глаза широко раскрыты от ужаса.— Прошу тебя, Филип! Умоляю, не надо. Тебя убьют, поверь мне. Всеми святыми умоляю, не делай этого!

Похоже, она была абсолютно уверена в том, что меня прихлопнут.

— Я должен, Шарлотта. Время не ждет. Другого пути нет.

— Прошу тебя.— Карие глаза наполнились слезами. В это я уже просто не мог поверить.— Пожалуйста, Филип, ради меня.

— Нет.— Слеза упала мне на губу, соленая, словно морская вода.— Проси о чем угодно, только не об этом.

Она медленно поднялась и застыла, бессильно опустив руки. Слезы катились по ее мокрым щекам.

— Это самый безумный план, который можно было придумать только в бреду,— с этими словами она повернулась и вышла из комнаты, не забыв по дороге погасить свет.

Я лежал на кровати, уставившись в темноту. Эта женщина была права. Я тоже считал, что такой безумный план можно придумать только в бреду, и был ужасно рад, что мне придется им воспользоваться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Четверг, полдень — пятница, рассвет

— Дайте поспать человеку,— пробурчал я с закрытыми глазами.— Считайте, что я умер.

— Давай, давай.— Он опять начал трясти меня за плечо. Не рука, а металлическая клешня.— Вставать пора!

— Боже мой! — Я приоткрыл один глаз.— Который час?

— Уже полдень. Некогда дрыхнуть.

— Полдень! Я просил, чтобы меня растолкали в пять. Тебе известно, что я...

— Подойди сюда.— Он двинулся к окну, и я, с трудом опустив ноги с постели, поплелся за ним. Видимо, во сне меня оперировали, воспользовавшись тем, что можно было обойтись без анестезии, и вынули из ног все кости. Я чувствовал себя ужасно. Хатчинсон кивнул в сторону окна.— Что ты на это скажешь?

Я высунул голову в зябкую белесую мглу и сказал раздраженно:

— Что я должен увидеть в этом проклятом тумане?

— Туман.

— Ясно,— тупо сказал я.— Туман.

— Ночную сводку погоды береговой метеослужбы передавали в два часа,— сказал Хатчинсон. По всему было видно, что он с трудом сдерживается.— Сказали, что к утру туман рассеется. А чертов туман и не думает этого делать.

Тут туман рассеялся в моей больной голове. Я выругался и впрыгнул в свой наименее грязный и промокший костюм. Он был сырым и неприятным, но я отметил это подсознательно, потому что сознание в этот момент у меня было занято другой проблемой. В понедельник ночью они должны были затопить «Нантвилль» между приливом и отливом, но один шанс из тысячи, что им удалось приступить к подводным работам той же ночью или на следующую ночь, во вторник. Даже в укрытой от ветра Торбейской гавани погода была ужасная, и только Богу известно, что творилось в эго время в «Беул нан Уаме». Но прошлой ночью они могли начать. И они наверняка это сделали, потому что в ангаре Дабб Сгейра не было подводной лодки, а кладовая, по сообщениям владельцев «Нантвилля», там была древней конструкции, не современная бронированная клетка. Такую можно разрезать за пару часов, если только под рукой будет соответствующее оборудование. А у Лаворски и компании соответствующее оборудование должно быть. За остаток ночи, даже если одновременно работали трое водолазов в сменном режиме, они могли поднять приличную часть золота, но не все восемнадцать тонн. В этом я мог поклясться. До того, как дядюшка Артур меня подцепил, я занимался морской спасательной службой. Им понадобится еще ночь или часть ночи, потому что днем работать они не отваживались. Боялись, что кто-нибудь увидит. Но в таком тумане их не увидит никто. Это ничем не хуже, чем ночь. Просто подарок судьбы.

— Разбуди дядюшку Артура. Скажи, что мы отправляемся. На «Файеркресте».

— Он тоже захочет пойти с нами.

— Ему придется остаться. Он это прекрасно понимает. Идем в «Беул нан Уам», так и скажи ему.

— Не на Дабб Сгейр? Не в ангар?

— Ты прекрасно знаешь, что до полуночи мы не можем там появиться.

— Совсем забыл,— медленно произнес Хатчинсон.— До полуночи мы не можем там появиться.

«Беул нан Уам» не оправдывал свою зловещую репутацию. В это время дня стоял почти полный штиль, только мелкая рябь изредка возникала на зеркальной поверхности моря под редкими порывами зюйд-веста. Мы пересекли пролив от острова Баллара до самой северной оконечности восточного берега Дабб Сгейра и начали потихоньку спускаться к югу, на самом малом ходу. Двигатель работал так тихо, что даже в рубке его урчанья практически не было слышно. Наверное, для того чтобы услышать его шум, надо было раскрыть обе боковых двери рубки, но мы не собирались раскрывать их для этой цели.

К этому времени прошли почти половину восточной части той удивительно спокойной заводи, граничащей с обычно рокочущими водами «Беул нан Уама», которую мы с Вильямсом обнаружили предыдущим днем с вертолета. Впервые я заметил на лице Хатчинсона намек на беспокойство. Он не смотрел вперед, только изредка взглядывали на компас. Для управления кораблем ему было достаточно лоции и показаний глубиномера.

— Ты уверен, что речь идет об этом шельфе на глубине четырнадцать саженей, Калверт?

— Должно быть здесь. Где же еще, черт возьми? До отметки семь саженей дно достаточно ровное, но глубины недостаточно, чтобы прикрыть верхушки мачт во время отлива. Отсюда до четырнадцатисаженевой отметки спуск почти вертикальный. Потом идет этот шельф, за которым опять обрыв до глубины в тридцать пять саженей. На такой глубине без специального оборудования невозможно работать.

— Чертовски узкий шельф. Всего кабельтов шириной,— пробурчал он.— Как они могли рассчитывать, что затопленный корабль попадет именно туда, куда нужно?

— Они все рассчитали. Во время штиля можно быть уверенным в успехе.

Хатчинсон перевел рычаг скоростей в нейтральное положение и вышел на палубу. Мы бесшумно скользили по воде в молоке тумана. Видимость позволяла с трудом угадывать очертания собственных бортов. Приглушенное урчание двигателя только усиливало ощущение таинственной тишины. Хатчинсон вернулся в рубку, как всегда неторопливо передвигая свою огромную тушу.

— Боюсь, ты прав. Слышу шум двигателя.

Я прислушался, затем тоже услышал его. Характерный стук работающего компрессора.

— Что значит «боюсь»?

— Сам прекрасно знаешь.— Он взялся за рычаг, слегка повернул штурвал влево, и мы начали медленно отходить на глубокую воду.— Ты собираешься вниз.

— Ты думаешь, я рехнулся? Только об этом и мечтаю? Да у меня, черт возьми, совсем никакого желания спускаться под воду, но ты прекрасно знаешь, что я должен это сделать. И понимаешь зачем. Ты же не хочешь, чтобы они закончили работу здесь, загрузились на Дабб Сгейре и благополучно смотались до того, как наступит полночь?

— Половину, Калверт. Возьми половину нашей доли. Боже мой, мы же ничего не делаем!

— Меня устроит пинта пива в отеле «Коломба» в Торбее. Ты лучше постарайся удержать это корыто точно в том месте, где оно должно быть. Я не хочу проплавать остаток жизни в Атлантике после того, как вернусь с «Нантвилля».

Он посмотрел на меня. В его глазах было написано: не «после того как», а «если», но он так ничего и не сказал. Мы обошли водолазный катер с юга — звук от компрессора не ослабевал и не усиливался — и немного продвинулись на запад. Он развернул «Файеркрест» носом к источнику звука, действуя аккуратно и уверенно.

— Расстояние около кабельтова,— сказал Хатчинсон.

— Около этого. В тумане трудно проверить.

— Склонение к северо-западу — двадцать два. Бросай якорь.

Я бросил якорь. Не обычный тяжелый адмиралтейский якорь, а маленький, запасной, на коротком капроновом канате длиной в сорок саженей. Он беззвучно вошел в воду, и так же беззвучно пополз вслед за ним канат. Размотав все сорок саженей, я быстро вернулся в рубку и нацепил на спину акваланг.

— Теперь запомни,— сказал Хатчинсон,— когда всплывешь на поверхность, ложись на волну. Сейчас начинается отлив с норд-норд-оста, и тебя принесет прямо сюда. Я оставлю дизель работающим, ты за двадцать ярдов его расслышишь. Дай Бог, чтобы туман не рассеялся. Тогда тебе придется плыть на Дабб Сгейр.

— Невеселая перспектива. А что будет с тобой, если туман рассеется?

— Обрублю якорный канат и уйду восвояси.

— А если они бросятся за тобой?

— Бросятся за мной? Вот как? Оставив двух или трех мертвых водолазов в трюме «Нантвилля»?

— Ради Бога,— раздраженно сказал я.— Прошу тебя не говорить о мертвых водолазах в трюме «Нантвилля» в моем присутствии.

На борту «Нантвилля» было три водолаза. Живые, вкалывающие изо всех сил. Насколько возможно вкалывать под давящей толщей воды, затрудняющей движения.

Найти их труда не составило. Я плыл по поверхности по направлению к катеру, ориентируясь на звук компрессора, ушел под воду всего в трех ярдах от него. Руками нащупал кабели, воздушные трубки и, наконец, стальной трос. Он-то и был мне нужен.

Я прекратил спускаться вдоль троса, когда заметил под собой мерцающий свет. Отплыл немного в сторону и начал опускаться, пока не почувствовал под ногами крепкую опору. Это была палуба «Нантвилля». Медленно двинулся в направлении источника света.

Их было двое. В тяжелых башмаках со свинцовыми подметками, они стояли на краю раскрытого люка. Как я и ожидал, на них были не легкие акваланги, вроде моего, а солидные водолазные костюмы с большими шлемами и стальными нагрудниками. К шлемам подведены шланги с воздухом и кабели связи. Легкое водолазное оборудование не годилось для работ на такой глубине. Для кислорода слишком глубоко, а запасы сжатого воздуха ограничены. В своих костюмах они могли оставаться на глубине до полутора часов по меньшей мере, хотя минут тридцать— сорок им придется потратить на остановки для декомпрессии при подъеме. Мне не хотелось оставаться там долго. Я хотел сбежать оттуда в тот же момент. Сердце колотило в грудную клетку, как сумасшедший барабанщик в приступе горячки. Дело только в повышенном давлении воды, уговаривал я себя. Не от страха же, на самом деле! Не такой я трус, чтобы так раскиснуть.

Стальной трос, которым я воспользовался при спуске, заканчивался металлическим кольцом, от которого расходились четыре цепи, закрепленные по углам решетчатой стальной корзины. Два водолаза укладывали на дно корзины металлические коробки, которые они поднимали из люка со скоростью, как я оценил, одна коробка в минуту. Металлические коробки были небольшими, но очевидно увесистыми: в каждой помещалось по четыре слитка золота, весом 28 фунтов. В каждой коробке целое состояние. На борту «Нантвилля» их было триста шестьдесят штук.

Я попытался рассчитать общее время разгрузки. В стальной корзине помещалось шестнадцать коробок. Шестнадцать минут на загрузку. Еще десять минут на подъем на поверхность, разгрузку и спуск корзины. Скажем, сорок штук в час. За полуторачасовую смену около шестидесяти. Но после полутора часов работы им надо менять водолазов. Сорок минут на подъем, с учетом двух остановок на декомпрессию, скажем, на двенадцать и двадцать четыре минуты, затем еще двадцать минут на переодевание и спуск очередной смены. По крайней мере, час. Таким образом, они поднимали шестьдесят коробок в общем за два с половиной часа или в среднем двадцать четыре штуки в час. Оставался последний вопрос: сколько коробок оставалось еще в трюме «Нантвилля»?

Я должен был это узнать, и узнать незамедлительно. На борту «Файеркреста» у меня оставалось всего два баллона со сжатым воздухом, и от первоначального давления в двести атмосфер осталось только воспоминание.

Грузовой трос дернулся, и наполненная корзина начала подниматься. Водолазы, держась за страховой канат, предохраняли корзину от ударов о корабельные надстройки. Я осторожно подвинулся к дальнему от них углу раскрытого люка и заглянул в трюм. Предосторожность не лишняя, хотя я сознавал, что слабого света фонаря не хватит, чтобы они могли меня увидеть на таком расстоянии.

Вдруг онемевшими от холодной воды пальцами я наткнулся на ведущие в глубину трюма воздушный шланг и кабель связи и резко отдернул руки. Внизу, справа от себя, я заметил еще одно слабое пятно света. Продвинувшись вперед, обнаружил его источник.

Он двигался. Двигался потому, что был закреплен на водолазном шлеме таким образом, чтобы освещать пространство непосредственно перед ним. Луч направлен вперед и вниз под углом в сорок пять градусов. Водолаз находился внутри бронированной кладовой.

Они не стали открывать кладовую ключом — просто прорезали автогеном прямоугольную дыру в стене, размером четыре на шесть футов.

Я подплыл к этой дыре и заглянул внутрь. Над головой наклонившегося водолаза горел еще один фонарь, закрепленный на стене кладовой. Коробки с золотыми слитками были аккуратно сложены штабелями вдоль стены, и оценить их количество было делом пяти секунд. Из трехсот шестидесяти штук оставалось примерно сто двадцать.

Вдруг что-то скользнуло у меня по рукаву. Я оглянулся и увидел, что это веревка, нейлоновый канат, который водолаз подтягивал, чтобы привязать к ручке очередного ящика. Я быстро отдернул руку в сторону.

Он стоял ко мне спиной. Наконец ему удалось завязать веревку на два узла, он выпрямился и вытащил из ножен на поясе нож. Интересно, а нож ему зачем понадобился?

И тут я понял, зачем этот нож.

Оказывается, нож предназначался для меня. Видимо, краем глаза он заметил меня, когда находился в согнутом положении. Или почувствовал, как вдруг застряла на мгновенье нейлоновая веревка, зацепившись за мою руку, или просто его шестое чувство было развито лучше, чем у меня. Я бы не сказал, что он резко повернулся, потому что в тяжелом водолазном костюме на такой глубине все движения человека замедляются, как в кино при съемках рапидом.

Но по сравнению со мной он двигался очень быстро. И не потому, что тело не слушалось меня, а потому, что у меня возникло замешательство в голове. Он уже был в боевой позиции напротив меня, не дальше чем в четырех футах, а я так и не сдвинулся с места, проявляя быстроту реакции и координацию движений мешка с цементом. Нож с клинком в шесть дюймов длиной был зажат в его руке, опущенном вниз так, что большой палец, находящийся сверху, смотрел в мою сторону. Так держат нож только отъявленные бандиты, намереваясь прикончить жертву одним ударом. Теперь я видел его лицо. Одному Богу известно, зачем он взялся за нож. Видимо, сработал условный рефлекс. Он мог справиться со мной без ножа. С двумя такими, как я.

Это был Куинн.

Я следил за его лицом, застыв от напряжения. Я хотел увидеть, не сделает ли он резкого движения головой вниз, чтобы надавить подбородком на кнопку аварийного сигнала тревоги. Но его лицо было неподвижно. Куинну никогда в жизни не требовалась чья-либо помощь, не просил он ее и сейчас. Вместо этого губы его расползлись в зловеще-радостной улыбке. Под маской было практически невозможно увидеть мое лицо, но он понимал, кто перед ним. Он был в этом уверен. У него было лицо человека, впавшего на мгновенье в состояние сильнейшего религиозного экстаза. Он медленно наклонился всем телом вперед, почти падая, согнул колени для последующего броска и резко рванулся вперед, занеся руку с ножом за спину в мощном замахе.

Оцепенение прошло. Я резко оттолкнулся левой ногою от нижнего края прорезанной в стене дыры, увидел, как Куинн головой вперед вылетел из нее мне навстречу, схватился за оказавшийся между нами воздушный шланг, закрепленный на его шлеме, и резко дернул вниз, пытаясь вывести его из равновесия. В этот же момент обжигающая боль полоснула меня от нижнего края ребер до правого плеча. Правая рука внезапно дернулась. Я упал навзничь на дно трюма и тут же потерял Куинна из виду. Не потому, что отключился при падении, и не потому, что Куинн рванулся в сторону, а потому что он вдруг исчез в густом кипящем облаке воздушных пузырей. Сверхпрочный эластичный воздушный шланг может выдержать самые высокие нагрузки, но и он не способен противостоять отточенному, как бритва, клинку в руках самого сильного из людей, которых мне доводилось встречать. Куинн перерезал свой собственный воздушный шланг. Рассек ножом.

Теперь ничто да свете не могло его спасти. Под давлением в сорок фунтов на квадратный дюйм через разрезанный шланг внутрь шлема проникала вода, которая, заполняя костюм, придавливала его к земле навеки. Он тонул. Почти не отдавая отчета в своих действиях, я, взявшись за нейлоновую веревку, опутал ее несколько раз вокруг бешено дергающихся ног Куинна, стараясь не попасться ему под руку, потому что Куинн все еще мог запросто прихватить меня с собой в компанию, переломив мне шею, словно спичку. В глубине души я надеялся, что когда его товарищи подоспеют, а они должны будут это сделать немедленно — громадное облако пузырей уже вырвалось из люка наружу,— они могут решить, что Куинн запутался в веревке и неудачно пытался освободиться от нее. Мне не казалось тогда, что я слишком жестоко с ним обошелся, не кажется и теперь. У меня не возникло ни сожалений, ни угрызений совести оттого, что я поступаю так с умирающим человеком: во-первых, он был уже без сознания, во-вторых, это зверь-психопат, убивавший ради удовольствия, но, самое главное, я должен был думать о живых, которым грозит смерть: об узниках подвала замка Дабб Сгейр. Я оставил его дергаться в судорогах и подыхать на полу трюма, а сам отплыл в сторону и спрятался в темном углу в стороне от открытого люка.

Те двое, которые были на палубе, уже спускались, медленно продвигаясь вниз сквозь отверстие люка. Когда они опустились на дно трюма, я осторожно выплыл наружу, нащупал руками грузовой трос и начал подниматься на поверхность. Я пробыл на глубине менее десяти минут, поэтому, когда ручной глубиномер показал две сажени, сделал трехминутную остановку для декомпрессии. К этому моменту Куинн был уже наверняка мертв.

Я сделал так, как говорил мне Хатчинсон. Всплыв на поверхность, отдался воле волн — торопиться теперь было некуда — и вскоре без особого труда обнаружил «Файеркрест». Хатчинсон помог мне выбраться из воды на борт, за что я был ему искренне благодарен.

— До чего же я рад снова видеть тебя, братишка,— сказал он.— Никогда не думал, что придет такой день, когда Тиму Хатчинсону придется тысячу раз помирать от страха. Но так оно и вышло. Как дела?

— Порядок. У нас есть время. Пять-шесть часов в запасе.

— Поднимаю якорь.— Через три минуты мы тронулись, а еще через три минуты уже плыли посередине «Беул нан Уама» в направлении норд-норд-ост, навстречу набирающей силу волне отлива. Хатчинсон включил автопилот и появился в дверях освещенного салона, шторы которого были плотно закрыты, что было в таком густом тумане излишней предосторожностью. Я оказывал себе первую медицинскую помощь, накладывая марлевую повязку на глубокий порез, протянувшийся от основания ребер до самого плеча. Мне не видно было выражения его лица, спрятанного под роскошной черной бородой, но он достаточно выразительно застыл на месте. Потом тихо спросил:

— Что случилось, Калверт?

— Это Куинн. Я встретил его в трюме «Нантвилля».

Он подошел и молча помог мне наложить повязку. Только после этого сказал:

— Куинн мертв?— Это не прозвучало как вопрос.

— Куинн мертв. Он перерезал свой собственный воздушный шланг.

Я рассказал, что случилось. Он выслушал меня молча. Мы с ним больше парой слов не обмолвились, пока возвращались на Крейгмор. Я знал, что он мне не поверил. И не поверит никогда.

И дядюшка Артур тоже. Не поверит мне до самой смерти. Но отреагировал он иначе. С глубоким удовлетворением. Дядюшка Артур, несмотря на свою отеческую манеру, был человеком крайне безжалостным. Теперь он, похоже, наполовину решил приписать себе заслугу в предполагаемой казни Куинна.

— Не прошло и двадцати четырех часов с того момента, как я приказал Калверту найти и уничтожить этого человека любыми доступными способами,— объявил он во время чая за столом.— Должен признаться, не предполагал, что этим средством окажется лезвие ножа, перерезавшее воздушный шланг. Тонкая работа, мой мальчик, очень тонкая работа. Что и говорить!

Шарлотта Скурас мне поверила. Не знаю почему, но поверила. Пока она сдирала мою самодельную повязку и со знанием дела меняла ее на другую, процесс, который я перенес с выдающейся стойкостью, потому что не хотел разрушить в ее глазах светлый образ мужественного секретного агента, заорав во все горло от боли, я ей рассказал все по порядку, и она несомненно поверила мне без лишних вопросов. Я поблагодарил ее за повязку и доверие. Она улыбнулась.

Шесть часов спустя, за двадцать минут до 11.00 вечера — срока нашего отплытия на «Файеркресте», она больше не улыбалась. Она смотрела на меня так, как смотрят женщины, которые что-то задумали, но видят, что ничего из этого не получается. Взгляд далекий от восхищения, должен прямо сказать.

— Прости, Шарлотта,— сказал я.— Мне действительно жаль, но ничего не получится. Ты не пойдешь с нами. Это окончательное решение.— Она была одета в черные брюки и свитер, как человек, который собирается — или собирался — отправиться с нами на ночную прогулку.— Это не будет пикник на Темзе. Вспомни, что ты сама говорила сегодня утром. Будет стрельба. Думаешь, мне хочется, чтобы тебя убили?

— Я останусь внизу,— умоляюще сказала она.— Я не буду лезть на рожон. Пожалуйста, Филип, разреши мне поехать.

— Нет.

— Ты же сказал, что для меня на все готов. Помнишь?

— Не передергивай. Я готов на все, чтобы помочь тебе, вот что имелось в виду. А не подставлять тебя под пули. Кого угодно, только не тебя.

— Только не меня? Ты так ко мне относишься?

Я кивнул.

— Я для тебя так много значу?

Я снова кивнул. Она пристально посмотрела на меня, в широко раскрытых глазах — немой вопрос, губы слегка шевелятся, как будто она хочет сказать что-то, но не решается. Потом она делает шаг вперед, взмахивает руками в стороны и обхватывает меня за шею, пытаясь сломать ее. По крайней мере, такое у меня возникло ощущение, следы от работы покойника Куинна еще не прошли окончательно. На самом деле, конечно, все было не так. Она повисла на мне так, как будто прощалась со мной навеки. Может быть, она ведьма или ясновидящая. Может, она видит старого Калверта, болтающегося лицом вниз в мрачных водах пещеры на Дабб Сгейр. Как только я подумал об этом, то сам представил себе подобное зрелище. Ничего привлекательного, скажу честно. Мне почему-то стало трудно дышать, когда она вдруг отпустила меня и почти вытолкала из комнаты, закрыв за мной дверь. Я услышал, как ключ повернулся в замке.

— Наши друзья дома,— сказал Тим Хатчинсон. Мы подошли сначала к югу от Дабб Сгейра, почти к южным берегам Лох Хурон, и теперь, на приливной волне, с выключенными двигателями, нас сносило в северо-западном направлении мимо неприметной рукотворной гавани Дабб Сгейра.— Ты был прав, Калверт. Они готовятся к ночному путешествию.

— Калверт у нас всегда прав,— сказал дядюшка Артур тоном «моя школа».— Что теперь, малыш?

Туман немного рассеялся, обеспечив видимость на сотню ярдов. Я посмотрел на Т-образную полоску света, пробивающегося между створками ворот ангара, неплотно прилегающих друг к другу и к верхней перекладине ворот.

— Пора,— сказал я. Повернулся к Хатчинсону.— У нас от борта до борта пятнадцать футов. Ворота в ширину не больше двадцати. Никаких маяков и ориентиров на них нет. Приливная волна идет со скоростью четыре узла. Ты действительно думаешь, что это воз-можно— проскочить через ворота на этой скорости и снести засовы, не врезавшись в скалы по дороге?

— Существует только один способ в этом убедиться.— Он включил стартер, и прогретый двигатель мгновенно завелся, чуть слышно заурчав. Он отвел корабль к югу на малых оборотах на два кабельтовых, отошел немного к западу, развернулся на север, перевел рычаг хода в крайнее положение и закурил сигару. Тим Хатчинсон приготовился действовать. В свете спички смуглое лицо было спокойным и задумчивым, не больше.

Более минуты ничего не было видно. Только тьма и проносящиеся мимо бортов клочки тумана. Хатчинсон держал курс, на несколько градусов отклонившись к западу от северного направления с учетом приливной волны. Внезапно мы все увидели чуть справа по курсу, как и должно было быть с коррекцией на прилив, большую светящуюся букву «Т», несущуюся прямо на нас из темноты. Я взял в руки автомат, открыл левую дверь рубки и встал в дверном проеме: в левой руке автомат, правая рука на ручке двери, одна нога — на палубе, вторая — в рубке. Дядюшка Артур, я знал, занял такую же позицию с правой стороны. Мы старались держаться как можно крепче. Если «Файеркрест» вдруг остановится, то это произойдет очень резко.

За сорок ярдов до ворот Хатчинсон сбросил обороты и слегка повернул штурвал влево. Светящаяся буква «Т» оказалась теперь еще правее, чем раньше, но на одной линии с нами и темной полоской воды к западу от фосфоресцирующей пенящейся белизны в том месте, где приливная волна разбивалась об уступ восточного волнореза. Еще через двадцать ярдов он снова включил полный ход. Теперь мы шли в том направлении, где должен был находиться невидимый пока западный волнорез. Мы отвернули от ворот слишком далеко влево, и было невозможно проскочить через них, не разбив правый борт в щепы. Вдруг Хатчинсон резко повернул штурвал вправо, туда же, куда нас сносила приливная волна, и мы проскочили в ворота строго по центру так чисто, что драгоценная краска дядюшки Артура совсем не пострадала. Хатчинсон перед входом в ворота перевел рычаг хода в нейтральное положение. Я мысленно спросил себя: интересно, а если бы я всю оставшуюся жизнь тренировался, удалось бы мне совершить подобный маневр? Ответ был совершенно ясен: не удалось бы.

Я предупредил Хатчинсона, что причальные кнехты находятся в правом углу ангара и водолазный катер должен скорее всего находиться там. Поэтому при входе в ангар Хатчинсон чуть повернул руль влево и тут же включил задний ход. В наши планы не входило врезаться по инерции в стену ангара и благополучно пойти ко дну.

Сам вход в ангар прошел не так гладко, как хотелось бы. Чисто с эстетической точки зрения. Ворота, вместо того чтобы раскрыться посередине, слетели с петель, и мы потащили их перед собой с жутким грохотом. Это помогло нам немного сбросить скорость. Алюминиевая фок-мачта, с встроенной потайной телескопической антенной — гордостью дядюшки Артура, задев за поперечную перекладину ворот, с диким скрежетом наклонилась и чуть не вырвала с корнем палубную надстройку, пока не обломилась. Это притормозило нас еще немного. Винт, с ревом крутящийся в обратном направлении, тоже снижал скорость, но мы шли еще довольно лихо, когда с грохотом ломающегося дерева, частично из-за нашей обшивки, но в основном из-за ворот, разлетевшихся вдребезги, под визг трущихся резиновых кранцев, мы наконец резко остановились, вклинившись намертво между левым бортом водолазного катера и левой стеной ангара» На душе дядюшки Артура появилось не меньше царапин, чем на обшивке его возлюбленного «Файеркреста». Хатчинсон дал малый вперед, чтобы закрепить наше положение, и включил пятидюймовый прожектор. Не столько для того, чтобы осветить и так достаточно ярко освещенное помещение, сколько для того, чтобы ослепить стоящих на берегу людей. Я вышел на палубу с автоматом наперевес.

Перед нашими глазами предстала сцена бурной деятельности. Работа кипела, как любят говорить некоторые газетчики. Выражаясь точнее, она кипела вплоть до нашего появления. Теперь же все застыли в самых неожиданных позах. Справа, из открытого трюма водолазного катера, на нас с изумлением уставились трое. Катер представлял собой типичное судно среднего класса, сорока пяти футов в длину, почти таких же габаритов, как «Красотка». Двое людей на палубе застыли согнувшись в тот момент, когда передавали ящик в трюм. Еще двое стояли рядом. Один поднял руки вверх, чтобы принять очередной ящик, спускающийся сверху на палубу на крюке погрузочного крана. Этот раскачивающийся ящик был единственным двигающимся предметом во всем помещении. Человек за рычагами лебедки, чрезвычайно похожий на мнимого таможенника по фамилии Томас, застыл, прижав один рычаг к груди и отведя второй вперед на вытянутой руке, как будто двадцать столетий назад на него низверглась лава Везувия, после чего он окаменел навеки. Остальные стояли согнувшись на причале, взявшись за канат, привязанный к внушительному ящику, который поднимали из-под воды двое аквалангистов. Когда надо было что-то спрятать, они мыслили без фантазии. Слева стоял капитан Имри, видимо, наблюдая за работой. Рядом с ним его хозяева — Лаворски и Доллманн. Это был большой день, кульминация их усилий, нельзя было упустить малейшую деталь.

Имри, Лаворски и Доллманн были моими людьми. Я прошел вперед, приподняв автомат так, чтобы они его видели.

— Подойдите ближе,— сказал я.— Да, вы трое. Капитан Имри, скажите своим людям, что если кто-ни-будь из них шевельнется или выкинет какой-нибудь фокус, я убью вас троих. Четверых ваших я уже прикончил. Ничего не случится, если я удвою эту цифру. По новым законам вы получите всего по пятнадцать лет. Для преступников-убийц этого недостаточно. Я бы предпочел, чтобы вы здесь подохли. Вы меня понимаете, капитан Имри?

— Я вас понял.— Глухой голос звучал низко и мрачно.— Вы сегодня убили Куинна.

— Он заслужил смерть.

— Надо было ему убить тебя тогда на «Нантвилле»,— сказал Имри.— Тогда ничего бы этого не было.

— Сейчас вы по одному подниметесь к нам на борт,— сказал я.— Вы, капитан Имри, как самый опасный из всех, пойдете первым, за вами Лаворски, потом...

— Ни с места. Попрошу без глупостей.— Голос, прозвучавший у меня за спиной, был абсолютно лишен зловещих интонаций, но упершееся в спину дуло было убедительней слов.— Хорошо. Теперь сделай шаг вперед и опусти правую руку.

Я сделал шаг вперед и отпустил автомат правой рукой. Теперь он повис в левой, которой я держал его за дуло.

— Положи автомат на палубу.

Как дубинка он мне все равно вряд ли пригодится, поэтому я положил его на палубу. Мне уже приходилось попадать в подобные ситуации, раз или два в жизни, и чтобы показать свой истинный профессионализм, я поднял руки и медленно повернулся кругом.

— Ба, Шарлотта Скурас! — сказал я. Опять-таки я знал, как себя вести, что делать, как придать голосу нужное выражение. Горькая усмешка агента, которого обвели вокруг пальца.— Рад видеть вас здесь. Большое спасибо, дорогая.— На ней был все тот же черный свитер и брюки, только теперь они выглядели не так нарядно, как в последний раз. Они промокли до нитки. Лицо ее напоминало восковую маску. Карие глаза смотрели не мигая.— Но как же вам удалось сюда добраться?

— Я вылезла через окно и вплавь добралась до корабля. Потом спряталась в кормовом отсеке.

— Неужели? Почему же вы не переоделись в сухую одежду?

Она оставила мой вопрос без внимания. Обратилась к Хатчинсону:

— Выключить прожектор!

— Делай, как леди говорит,— посоветовал я.

Он сделал, как сказала леди. Прожектор погас, и мы все оказались на обозрении стоящих на берегу. Имри сказал:

— Бросайте оружие за борт, адмирал.

— Делайте, как просит джентльмен,— посоветовал я.

Дядюшка Артур выбросил автомат за борт. Капитан Имри и Лаворски подошли к нам ближе без опаски. Они могли позволить себе сделать это, так как трое людей в трюме, двое появившихся из-за рулевой рубки водолазного катера и стоящий за рычагами лебедки — всего шестеро — откуда-то вдруг достали автоматы. Я посмотрел на эту демонстрацию военной мощи и медленно произнес:

— Вы нас ждали.

— Конечно, ждали,— весело сказал Лаворски.— Наша дорогая Шарлотта сообщила точную дату вашего появления. Неужели вы еще ни о чем не догадываетесь, Калверт?

— Откуда вам известно мое имя?

— От Шарлотты, болван. Видит Бог, по-моему, вы недооценили ее умственные способности.

— Выходит, миссис Скурас была провокатором,— сказал я.

— Приманкой,— бодро подхватил Лаворски. Его веселость, не вводила меня в заблуждение. Если бы меня пытали на дыбе, он, наверное, зашелся бы от истерического смеха.— И вы клюнули, проглотив заодно крючок, леску и поплавок! Мы снабдили приманку портативным, но мощным передатчиком и пистолетом, спрятанным в вещевом мешке. Мы обнаружили передатчик, спрятанный в корпусе вашего двигателя.— Он снова залился смехом, на этот раз чуть не до судорог.— Мы знали все о каждом вашем шаге с тех пор, как вы вышли из Торбея. Как вам это нравится, господин секретный агент?

— Совсем не нравится. Что вы собираетесь с нами сделать?

— Не будьте ребенком. Он наивно спрашивает, что мы собираемся с ними сделать. Подозреваю, что вам это хорошо известно. Как вам удалось засечь это место?

— Я с палачами не разговариваю.

— Думаю, для начала надо прострелить адмиралу ногу,— потирая руки, сказал Лаворски.— Еще через минуту — руку. Потом бедро...

— Хорошо. Мы установили радиомаяк на «Нантвилле».

— Нам это известно. Что навело вас на Дабб Сгейр?

— Корабль Оксфордской геологической экспедиции. Получил пробоину в маленькой естественной бухточке к югу отсюда. Там нет ни одного подводного камня, а пробоина серьезная. Получить ее естественным способом там он не мог. Значит, его продырявили неестественно, если можно так выразиться. Любой другой корабль вы могли бы заметить издалека, но этому стоило только выйти из своей гавани, чтобы оказаться на расстоянии прямой видимости от ангара и от стоящего на якоре водолазного катера. Весьма щекотливая ситуация.

Лаворски взглянул на Имри, тот кивнул.

— Он должен был это заметить. Я всегда был против этого. Что еще, Калверт?

— Дональд Макичерн с Ейлин Орана. Лучше бы было забрать его, а не его жену. Сьюзен Кирксайд — не следовало разрешать ей свободно бродить по острову. Скажите, когда вы в последний раз встречали спортивную юную девушку с такими огромными темными кругами под глазами? Девушку, которой, казалось бы, не о чем беспокоиться в этой жизни, верно? И вам следовало бы заровнять след от хвоста самолета, принадлежавшего старшему сыну лорда Кирксайда, когда вы сбрасывали его с северного обрыва. Я заметил этот след с вертолета.

— Это все? — спросил Лаворски. Я кивнул. Он снова посмотрел на Имри.

— Я ему верю,—сказал Имри. Все молчали.—Это все, что нам нужно было' знать. Сначала Калверта, мистер Лаворски? — Эти люди зря времени не теряли.

Я быстро произнес:

— Два вопроса. Прошу ответить напоследок. Я профессионал. Мне нужно знать. Не знаю, понимаете ли вы меня.

— Даю вам две минуты,— улыбнулся Лаворски.— Не тяните время. У нас много дел.

— Где сэр Энтони Скурас? Он должен быть здесь.

— Он здесь. Наверху в замке. Вместе с лордом Кирксайдом и лордом Чарнли. «Шангри-ла» стоит у западного причала.

— Правда ли, что вы и Доллманн разработали весь план, подкупили Чарнли, чтобы заполучить секретную информацию страховой компании; что вы — или скорее Доллманн — поручили капитану Имри набрать банду головорезов; что вы отвечали за захват и потопление судов и за дальнейшее извлечение ценного груза? Правда, что именно вы стоите, впрямую или косвенно, за гибелью наших людей?

— Сейчас слишком поздно, чтобы отрицать очевидное,— снова загоготал Лаворски.— По-моему, мы поработали неплохо. Верно, Джон?

— Прекрасно,— сухо сказал Доллманн.— Мы зря тратим время.

Я обернулся к Шарлотте Скурас. Дуло пистолета все еще было обращено в мою сторону. Я сказал:

— Получается, что меня должны убить. Раз уж моя смерть на твоей совести, лучше будет, если ты лично доведешь дело до конца.— Я опустил руку и приставил ее руку с пистолетом к своей груди.—Только поскорее, пожалуйста.

В полной тишине слышалось только приглушенное урчание двигателя «Файеркреста». Взгляды всех присутствующих в этот момент были обращены на нас. Я стоял к ним спиной, но знал, что только так и может быть. Я хотел, чтобы все смотрели именно на нас. Дядюшка Артур сделал шаг к правой двери рубки и сказал быстро:

— Ты с ума сошел, Калверт? Она же убьет тебя! Она с ними заодно!

В карих глазах стоял ужас. Другими словами не скажешь. Это были глаза женщины, которая сознает, что ее мир рушится. Палец соскользнул с курка, пальцы медленно разжались, и пистолет упал на палубу со стуком, который эхом отозвался под каменными сводами ангара. Я взял ее за левую руку и сказал:

— Похоже, что миссис Скурас не совсем готова к этому. Боюсь, что вам придется подыскать кого- нибудь еще, чтобы...

Шарлотта Скурас закричала от резкой боли, зацепившись ногами за стальной порог рубки. Может быть, я действительно переусердствовал, втолкнув ее внутрь, но было слишком поздно, чтобы рисковать.

Хатчинсон ждал в рубке и подхватил ее, прежде чем она упала на пол, одновременно опустившись на колени. Я бросился за ней в ту же дверь, как член национальной сборной по регби, который приземляет мяч за линией ворот соперника в тот момент, когда дюжина повиснувших на нем защитников пытается этому помешать. Но дядюшка Артур оказался еще проворнее меня. У него было сильнейшее чувство самосохранения. Падая, я успел схватить рукой специально включенный мегафон, положенный в рубке.

— Не стрелять! — усиленный голос громыхал, отражаясь от каменного свода и деревянных стен ангара.— Если начнете стрелять, погибнете! Один выстрел, и всем конец. В спину каждого из вас направлены автоматы. Обернитесь, только медленно, и сами увидите.

Я слегка приподнялся, осторожно выглянул сквозь лобовое стекло рубки, встал на ноги, вышел на палубу и подобрал лежащий автомат.

Подбирать автомат было абсолютно ненужным и совершенно лишним из всего того, что мне довелось проделать за эти дни — в ангаре было изобилие автоматов. Двенадцать автоматов поблескивали вороненой сталью в стальных руках двенадцати бравых парней. Они стояли полукругом в дальнем конце ангара лицом к нам. Здоровые, спокойные, солидные парни, одетые в шерстяные береты, пятнистые комбинезоны и тяжелые ботинки на резиновой подметке. Их руки и лица были черны как уголь. Белки глаз ярко выделялись на лицах, словно у вымазанных сажей клоунов на маскараде. Правда, на этом сходстве с маскарадом заканчивалось.

— Руки вдоль туловища, оружие бросить! — приказал человек, стоящий в центре группы. Его ничем нельзя было отличить от остальных.— Только осторожно, без резких движений. Медленно опускаем руки, бросаем оружие и стоим смирно. Мои ребята — хорошо тренированные коммандос. Их учили стрелять по подозрению. Они умеют только убивать. Калечить и ранить они не приучены.

Ему поверили. Я ему тоже верил. Они побросали оружие и встали смирно.

— Теперь сцепите кисти рук на затылке.

Они так и сделали. Все, кроме одного. Лаворски. Он больше не смеялся, но собирался что-то сказать.

Ребята были действительно хорошо обучены. Никакой команды не последовало. Ближайший к Лаворски коммандос бесшумно сделал шаг вперед, держа автомат наизготовку. Ствол слегка дернулся в коротком движении, снизу вверх. Когда Лаворски поднял голову, подбородок у него был весь в крови, а на месте передних зубов зияла пустота. Он послушно сцепил руки на затылке.

— Мистер Калверт? — обратился ко мне офицер.

— Так точно,— ответил я.

— Капитан Роули, сэр. Королевская морская пехота.

— Замок, капитан?

— В наших руках.

— «Шангри-ла»?

— В наших руках.

— Узники?

— Двое парней сейчас поднимутся, сэр.

Я спросил у Имри:

— Сколько человек охраны?

Он плюнул и ничего не ответил. Коммандос, который подходил к Лаворски, сделал шаг вперед, вскинув автомат. Имри сказал:

— Двое.

Я обратился к Роули:

— Двоих людей хватит?

— Надеюсь, сэр, что охрана будет не настолько глупа, чтобы сопротивляться.

Как только он кончил говорить, послышалась усиленная эхом короткая автоматная очередь со стороны ведущей вверх к замку лестницы. Роули пожал плечами.

— Дурака могила исправит. Робинсон,— обратился он к человеку с прорезиненным мешком за плечами,— поднимитесь и откройте дверь погреба. Сержант Ванс, выстройте их в две шеренги вдоль той стены. Первая шеренга—сидя, вторая — стоя.

Сержант Ванс выполнил приказ. Теперь, когда миновала опасность оказаться под перекрестным огнем, мы сошли на берег, и я представил дядюшку Артура капитану Роули, не забыв перечислить все его почетные титулы и военные звания. Надо было видеть приветствие капитана Роули. Дядюшка Артур сиял. Теперь он командовал парадом.

— Хорошо исполнено, мой мальчик!—сказал он Роули.— Надежно. Вас ожидает небольшой сюрприз в новогоднем списке награжденных. Ага! Я вижу, наши друзья появились.

Нельзя было назвать друзьями всех из той группы людей, которая появилась в проходе лестницы. Впереди шли четверо свирепых, но понурых типов, которых я никогда раньше не видел, но наверняка это были люди капитана Имри. Сразу за ними следовали сэр Энтони Скурас и лорд Чарнли. Затем появились четверо коммандос со стальными бицепсами и военной выправкой, по которой легко было узнать людей капитана Роули. Позади всех вышли лорд Кирксайд с дочерью. Трудно было угадать, о чем думают коммандос с закопченными лицами, но на лицах остальных застыло выражение удивления и непонимания происходящего.

— Мой дорогой Кирксайд! Дружище!— Дядюшка Артур рванулся с места и начал трясти его руку. А я совсем забыл, что они знакомы.— Рад видеть вас живым и здоровым, дорогой мой. Исключительно рад. Теперь все кончено.

— Что происходит, скажите Бога ради?—спросил лорд Кирксайд.— Вы их схватили? Схватили всех? А где мой мальчик? Где Роллинсон? Что...

Грохот взрыва, несколько приглушенный, послышался из туннеля, ведущего к погребам. Дядюшка Артур выглянул на Роули. Тот кивнул.

— Пластиковые бомбы, сэр.

— Отлично, отлично,— дядюшка Артур засиял.— Сейчас увидите их, Кирксайд.— Он подошел к тому месту, где среди остальных стоял лицом к стене старый Скурас с руками, заложенными за голову. С силой расцепил его сжатые пальцы и, вцепившись в его правую руку, стал трясти ее так, будто собирался оторвать ее.

— Ты не с теми людьми стоишь, Тони, мой мальчик.— Это был звездный час в жизни дядюшки Артура. Он подвел его к тому месту, где стоял лорд Кирксайд.— Ты пережил жуткий кошмар, старина, просто жуткий. Но теперь все кончилось.

— Зачем вы это сделали? — мрачно произнес Скурас.— Зачем вы это сделали? Боже, о Боже, вы сами не ведаете, что натворили.

— Миссис Скурас? Настоящая миссис Скурас? — Каждый из нас мнит себя актером, но дядюшка Артур наделен этим чувством щедрее остальных. Он задрал рукав и внимательно уставился на часы.— Она прилетела в Лондон из Ниццы ровно три часа тому назад. Сейчас она в лондонской клинике.

— Что вы имеете в виду? Ты сам не знаешь, о чем говоришь... Моя жена...

— Твоя жена в Лондоне. А Шарлотта — как была, так и осталась Шарлоттой Майнер.— Я взглянул на Шарлотту. Понять было невозможно ничего, но забрезжила какая-то неясная надежда.— В начале этого года, открывая сезон многочисленных похищений, твои друзья Лаворски и Доллманн выкрали и спрятали твою жену, чтобы вынудить тебя помочь им, предоставив свои капиталы. Мне кажется, что им было просто обидно сознавать себя простыми исполнителями на службе у миллионера. Они все продумали до мелочей, вплоть до того, чтобы вложить награбленные деньги в твою империю. Однако твоей жене удалось сбежать. Тогда они схватили ее кузину и лучшую подругу, Шарлотту. Подругу, к которой твоя жена, если можно так сказать, питала глубокую привязанность. Они пригрозили убить Шарлотту, если миссис Скурас снова к ним не вернется. Миссис Скурас тут же сдалась. Это навело их на блестящую мысль занести над твоей головой сразу два дамокловых меча. Поэтому, как подобает благородным людям, они решили оставить у себя в руках и Шарлотту. Теперь они были твердо уверены в том, что ты поступишь именно так, как они прикажут. Чтобы оправдать постоянное присутствие у них под присмотром вас вместе с Шарлоттой и в подтверждение версии о смерти твоей жены, они пустили слух о твоей тайной свадьбе.— Дядюшка Артур был тактичным человеком: он даже не упомянул об общеизвестном факте, что к моменту своей мнимой смерти душевное состояние миссис Скурас, разладившееся в результате пережитой два года назад автоаварии, существенно ухудшилось, и стало очевидно, что выйти из стен лечебницы ей уже никогда не удастся.

— Как, черт возьми, вам удалось догадаться? — спросил лорд Кирксайд.

— Это не догадка. Это заслуга моих помощников,— благодушно произнес дядюшка Артур в лучших традициях стиля «моя школа».— Ханслетт радировал мне во вторник ночью. Он передал список лиц, о которых Калверт просил срочно навести справки. Этот сеанс связи был подслушан на «Шангри-ла», но они не могли догадаться, о ком конкретно говорил Ханслетт. Все настоящие имена в наших передачах должным образом зашифрованы. Калверт сказал мне позже, что когда он видел сэра Энтони вечером во вторник, ему показалось, что тот ведет себя неестественно. Но это не было игрой от начала до конца. Он сказал, что сэр Энтони был искренне подавлен и сломлен мыслями о своей покойной супруге. Он сказал, что ему показалось, будто настоящая миссис Скурас жива, потому как невозможно было предположить, что человек, настолько трогательно оберегающий память своей жены, смог бы жениться снова через два или три месяца. Он мог только пойти на фиктивный брак во имя той единственной женщины, которую так беззаветно и преданно любит.

Я радировал во Францию. Полиция Ривьеры раскопала могилу, где была похоронена эта женщина. Неподалеку от лечебницы, в которой она умерла. Они обнаружили гроб, набитый дровами. Ты знал об этом, Тони?

Старый Скурас кивнул. Он, похоже, пребывал в сомнамбулическом состоянии.

— Через полчаса они выяснили, кто подписал свидетельство о смерти, а до конца дня удалось обнаружить самого доктора. Ему было предъявлено обвинение в убийстве. Во Франции это возможно на основании факта отсутствия тела покойного. Доктор, не теряя времени, отвез их в свою собственную частную лечебницу, где в отдельной палате, под замком, находилась миссис Скурас. Доктор, старшая сестра лечебницы и кое-кто еще взяты под стражу. Почему, скажи ради Бога, ты не пришел к нам раньше?

— У них в руках была Шарлотта, и они сказали, что все равно доконают мою жену. Не прямо, так косвенно.. Как бы вы поступили на моем месте?

— Бог знает,— честно признался дядюшка Артур.— Она хорошо себя чувствует, Тони. Калверт получил подтверждение по радио в пять утра,— дядюшка Артур многозначительно поднял вверх указательный палец.— Кстати, он воспользовался большим передатчиком Лаворски в замке.

У Скураса и лорда Кирксайда рты раскрылись от изумления. Лаворски, у которого изо рта все еще текла кровь, и Доллманн ошарашенно застыли. Глаза Шарлотты распахнулись еще шире, чем обычно. Она как-то странно смотрела на меня.

— Это так,— сказала Сьюзен Кирксайд.— Я была вместе с ним. Он просил меня никому не рассказывать.— Она подошла ко мне, взяла за руку и улыбнулась.— Я хочу еще раз попросить прощения за то, что сказала прошлой ночью. Вы самый замечательный человек из всех, кого я знаю. Кроме Ролли, конечно.— Она обернулась на звук шагов, послышавшихся на лестнице, и мгновенно забыла о стоящем на втором месте среди самых замечательных людей мира.

— Ролли! — закричала она.— Ролли! — Я увидел, как Ролли с трудом приходит в себя.

Все были там. Я сосчитал. Сын лорда Кирксайда, юный Роллинсон, сыновья полисмена, пропавшие экипажи маленьких яхт и, позади всех, маленькая, смуглая старушка в длинном темном платье и шали, накинутой на плечи. Я подошел к ней и взял за руку.

— Миссис Макичерн,— сказал я,— скоро я отвезу вас домой. Вас ждет муж.

— Спасибо, молодой человек,— тихо произнесла она.— Это будет замечательно.— Она подняла руку и по-хозяйски обхватила мой локоть.

Шарлотта Скурас подошла и взяла меня за вторую руку, если и не по-хозяйски, то так, чтобы все вокруг видели. Я не возражал. Она сказала:

— Ты подозревал меня? Ты за мной все время следил?

— Конечно,— задумчиво произнес дядюшка Артур.— Он мне сразу сказал, что все о вас понял. Ты не утруждал себя объяснениями по этому поводу, Калверт.

— Это было нетрудно, сэр. Если, конечно, учесть все факторы,— быстро добавил я и повернулся к Шарлотте.— Сэр Энтони навел меня на мысль. Тот визит, который он нанес на борт «Файеркреста», чтобы развеять подозрения, которые могли у нас возникнуть по поводу разбитого передатчика, только усилил мое беспокойство. Вы не должны были приходить ко мне, сэр Энтони. Вам следовало бы немедленно обратиться в полицию или позвонить по телефону. Затем, чтобы заставить меня рассказать о поврежденной телефонной линии, вы предположили, что радиовредитель, дабы усугубить нашу изоляцию от большой земли, разбил оба телефона-автомата в поселке. Для человека вашего интеллекта подобное предположение выглядело нелепым. В Торбее должно быть множество домов с личными телефонами. Но вам, видимо, показалось, что упоминание о поврежденной линии может навлечь на вас подозрение, поэтому вы о ней и не упомянули. Затем сержант Макдональд снабдил вас блестящей характеристикой, сказав, что вы — самый уважаемый человек в Торбее. Но ваша общественная репутация резко контрастировала с поведением в тесном кругу на «Шангри-ла», во вторник вечером. Во всяком случае, меня это насторожило.

Вся это викторианская мелодрама, которую вы с Шарлоттой разыграли в тот вечер в салоне, ввела меня в заблуждение не более, чем на пять секунд. Было совершенно непонятно, как человек, настолько преданный своей жене, может быть таким жестоким по отношению к другой, тоже, как видно, славной женщине...

— Благодарю покорно, сэр,— проворковала Шарлотта.

— Было непонятно, как он мог послать ее за фотографией прежней жены, если только ему не приказали это сделать. А вам приказали Лаворски и Доллманн. И было совершенно непонятно, почему она пошла. Та Шарлотта Майнер, которую я знал, скорее огрела бы вас по голове чем-нибудь тяжелым. Следовательно, раз вы выдавали себя за другого человека, то и Шарлотта занималась тем же.

Злодеи, как им казалось, заложили надежный фундамент под версию побега Шарлотты от жестокого феодала-супруга на «Файеркрест», где она должна была стать их глазами и ушами, постоянно держа их в курсе относительно всех наших передвижений и планов, ибо они не могли надеяться на то, что оставленный в нашем моторном отсеке передатчик долго останется незамеченным. После того, как они поняли, что мы обнаружили тело Ханслетта — к тому времени они уже убрали передатчик — стало очевидно: теперь они попытаются послать на борт «Файеркреста» Шарлотту. Они провели предварительную подготовку, сымитировав подбитый глаз — краска уже почти стерлась, кстати — и несколько вспухших рубцов на спине, после чего столкнули Шарлотту в воду, снабдив непромокаемым мешком с микропередатчиком и пистолетом внутри. «Делай то, что сказано, или миссис Скурас получит свое». Так они должны были сказать.

Она кивнула.

— Они так и сказали.

— У меня зрение стопроцентное на оба глаза. У сэра Артура — нет. Последствие ранения во время войны. Я очень внимательно осмотрел эти рубцы на спине. Рубцы настоящие. Как и следы от уколов обезболивающего препарата, сделанных перед тем, как нанести удары плетью. В определенной степени была проявлена гуманность.

— Многое могу пережить,— тяжело произнес Скурас.— Но я не мог представить и мысли о том, что...

— Я догадался, что именно вы настояли на анестезии, сэр. Я это знал. Как и то, что по вашему требованию экипажи всех этих маленьких суденышек должны были быть оставлены в живых, чего бы это ни стоило. Шарлотта, я надавил на один из этих рубцов ногтем так, что ты должна была выпрыгнуть через крышу салона от дикой боли. Ты даже глазом не повела. И это после того, как побывала в соленой воде. Тогда мне все стало ясно.

Конечно, у меня были причины для того, чтобы вести себя так, как я это делал. Ты сказала, что хочешь предупредить нас о смертельной опасности, для этого и появилась, как будто мы сами о ней не знали. Я сказал тебе, что мы собираемся покинуть Торбей через час, после чего ты пошла в свою каюту и сообщила им о наших планах. Поэтому Куинн, Жак и Крамер приплыли на веслах значительно раньше того времени, о котором ты нам сказала, полагая, что мы пребываем в состоянии ложной успокоенности. Должно быть, ты действительно очень любишь миссис Скурас, Шарлотта. Выбор был очевиден — мы или она. И ты его сделала. Но я их ждал. Поэтому Жак и Крамер убиты. Я сказал тебе, что мы отплываем на Ейлин Оран и Крейгмор, после чего ты опять пошла в свою каюту и сообщила, что мы отправляемся на Ейлин Оран и Крейгмор, что их совсем не волновало. Позже я сказал тебе, что мы идем на Дабб Сгейр. Опять ты направилась в свою маленькую каюту, чтобы связаться с ними, но, не успев сделать это, отключилась прямо на полу. Видимо, от той небольшой дозы снотворного, которую я положил в твой кофе. Не мог же я допустить, чтобы ты рассказала своим друзьям о том, что я направляюсь на Дабб Сгейр, как ты считаешь? Они бы приготовили подобающую встречу.

— Ты... ты был в моей каюте? Ты сказал, что я заснула прямо на полу?

— Я не Дон Жуан. Спокойно захожу и выхожу из женских спален. Сьюзен Кирксайд может подтвердить. Ты лежала на полу. Я переложил тебя на кровать. Кстати, внимательно осмотрел руки. Никаких следов от веревок не осталось. Видимо, они использовали скрученные резиновые жгуты непосредственно перед тем, как появились мы с Ханслеттом, тогда, на «Шангри-ла»?

Она кивнула. Видок у нее был не из лучших.

— Кроме того, я, конечно, обнаружил передатчик и пистолет. Затем, в Крейгморе, ты опять попыталась выпытать из меня побольше информации. При этом тебе хотелось одновременно предупредить меня. Видимо, к этому моменту твоя душа разрывалась надвое. Я дал тебе требуемую информацию. К сожалению, это была не вся правда. Но это было именно то, что мне хотелось бы передать через тебя Лаворски и компании. Ты, как и подобает хорошей девочке, это сделала,— сказал я одобрительно.— Ты пошла в свою маленькую спаленку и ...

— Филип Калверт,— медленно произнесла она,— вы мерзейший, отвратительнейший, лживый, подлый...

— На борту «Шаигри-ла» остались люди Лаворски,— возбужденно перебил ее старый Скурас. Он, наконец, пришел в себя.— Они скроются...

— Только не от правосудия,:—сказал я.— На них наручники или что-нибудь в этом роде. Не знаю, чем предпочитают пользоваться люди капитана Роули в таких случаях.

— Но откуда вам стало известно, где находится «Шангри-ла»? В такой темноте, в тумане совершенно невозможно ее обнаружить...

— Кстати, как работает катер на «Шангри-ла»? — спросил я.

— Что? Катер... Черт возьми!..— он успокоился.— Он не работает. Мотор не в порядке.

— Так на него сахар подействовал,— объяснил я.— Это всегда происходит, когда сахар засыпают в бензобак.

В тот вечер, во вторник, после того, как мы покинули вас вместе с сэром Артуром, и перед тем, как отплыть на «Файеркресте» к причалу, я появился на борту катера, прихватив пару фунтов сахара с собой. Боюсь, придется менять клапаны. Кроме того, я взял с собой маленький транзисторный радиомаяк, работающий на батарейках, который закрепил на внутренней задней переборке якорного рундука. Туда никто годами не заглядывает. Поэтому после того, как вы затащили неисправный катер на борт «Шангри-ла», мы знали ее местонахождение.

— Боюсь, что мне не все понятно, Калверт.

— Взгляните лучше на господ Доллманна, Лаворски и Имри. Они все понимают. Я точно знаю частоту этого радиомаяка. В конце концов, это же мой собственный передатчик. Одному из шкиперов мистера Хатчинсона была сообщена эта частота, и он на нее настроился. Как и все суда этого класса, корабль Хатчинсона снабжен рамочной антенной для ориентации по радиосигналу. Нужно просто поворачивать рамку до тех пор, пока сигнал не станет максимальным. Промахнуться трудно. Они и не промахнулись.

— Шкипер мистера Хатчинсона, вы сказали? — медленно произнес Скурас.— О каких кораблях идет речь?

Хорошо, что меня вообще трудно вывести из себя, а то в подобной обстановке, когда на одной руке у меня повисла миссис Макичерн, а с другой стороны приходится поддерживать Шарлотту, когда на тебя уставились несколько десятков пар глаз, причем многие из них отнюдь не дружелюбны, такие вопросы могут запросто сбить с толку.

— У мистера Хатчинсона два рыболовных катера для ловли акул. Прежде чем явиться вчера ночью на Дабб Сгейр, я радировал с одного из этих катеров, призвав на помощь тех джентльменов, которых вы изволите теперь видеть здесь. Они сказали, что не могут послать корабли или вертолеты в такую погоду, когда видимость почти нулевая. На это я им ответил, что меньше всего мне нужны их грохочущие вертолеты, что это связано с предосторожностью и тому подобное. Кроме того, я сказал им, чтобы не беспокоились о транспорте, потому что я знаю людей, для которых фраза «нулевая видимость» звучит как шутка.. Это шкиперы мистера Хатчинсона. Они отправились на Большую землю и привезли сюда капитана Роули и его людей. Я не думал, что им удастся прибыть сюда раньше полуночи, поэтому мы с сэром Артуром боялись появиться здесь до этого момента. Когда вы прибыли сюда, капитан Роули?

— В девять тридцать.

— Так рано? Должен отметить, что без радиосвязи я чувствовал себя несколько неловко. На берег вы добрались в резиновых лодках, проникли в замок через боковую дверь, дождались прихода водолазного катера, и ждали, ждали, ждали...

— Мы уже совсем окоченели, сэр.

Лорд Кирксайд откашлялся. Возможно, ему не давала покоя мысль о моей ночной встрече с его дочерью.

— Скажите, мистер Калверт. Если вы уже радировали с борта катера мистера Хатчинсона в Крейгморе, зачем потребовалось снова воспользоваться передатчиком здесь, в замке, позднее?

— Если бы я этого не сделал, вы бы уже лежали среди трупов к этому моменту. Я почти все пятнадцать минут посвятил подробнейшему описанию деталей острова Дабб Сгейр снаружи и замка, вместе с ангаром для кораблей, изнутри. Все, что должны были сделать капитан Роули и его люди, предстояло совершить в полной темноте. Присмотрите за нашими друзьями, капитан Роули? Корабль отойдет с Дабб Сгейра сразу после рассвета.

Десантники отвели задержанных под своды левой пещеры, развернули спинами к стене и направили им в лица свет от трех мощных прожекторов. Четверо парней с автоматами наперевес встали в цепочку, повернувшись к арестованным. Пока не придет корабль, за нашими друзьями присмотрят должным образом.

Шарлотта медленно произнесла:

— Так вот почему сэр Артур остался сегодня днем, когда вы с Хатчинсоном отправились на «Нантвилль». Чтобы я не могла заговорить с охранниками и не узнала правды?

— Почему же еще?

Она убрала свою руку и взглянула на меня без всякой нежности.

— Значит, ты водил меня за нос,— тихо сказала она.— Ты заставил меня так страдать целых тридцать часов, в то время как сам все прекрасно понимал!

— Долг платежом красен. Ты обманывала меня, я тебя. Все справедливо.

— Я тебе очень благодарна,— язвительно произнесла она.

— Если это и не так, то вам бы следовало быть ему благодарной, черт возьми,— холодно заметил дядюшка Артур. Наверное, медведь в берлоге сдох. Впервые в жизни дядюшка Артур обращался к представительнице аристократии, пусть даже по мужу, в такой язвительной манере.— Если Калверт не хочет сказать несколько нужных слов в свое оправдание, то я сделаю это за него.

Пункт первый: если бы вы прекратили передавать свои маленькие радиограммы, Лаворски мог подумать, что произошло что-то подозрительное и, оставив последнюю пару тонн золота на «Нантвилле», смылся бы восвояси прежде, чем мы оказались здесь. У людей вроде Лаворски очень обостренное чувство опасности. Пункт второй: они бы ни за что не признались публично в своих преступлениях, если бы не были уверены, что нам конец. Пункт третий: Калверт хотел подстроить все таким образом, чтобы всеобщее внимание было постоянно приковано к «Файеркресту». В этом случае капитану Роули и его людям можно было занять исходные позиции тихо и без лишнего кровопролития. Не исключено, что и ваша кровь могла пролиться, дорогая Шарлотта. Пункт четвертый и очень важный: если бы вы не поддерживали с ними постоянную радиосвязь, сообщая о наших перемещениях вплоть до самого последнего момента, когда мы проскочили через эти ворота,— кстати, мы даже не закрыли дверь в салон, чтобы вы могли слышать наши переговоры и постоянно быть в курсе наших действий,— иначе встречного боя было бы не избежать. Стрельба началась бы с того самого момента, как были сорваны с петель ворота ангара. Никто не сможет сказать, сколько людей погибло бы при этом. Но они знали, что мы находимся под контролем, они знали, что мы в западне, что вы на борту с пистолетом наготове, что дверца капкана вот-вот захлопнется. Наконец, пункт пятый, самый важный из всех: капитан Роули прятался в сотне ярдов отсюда в боковом туннеле, а его подразделение находилось при этом в помещении кладовки в здании замка. Как, вы думаете, они могли узнать, когда выступать, причем выступать надо было одновременно? Как положено всем морским пехотинцам, у них были переносные приемники, настроенные на нужную волну, и они прекрасно слышали все ваши тайные переговоры. Вы же помните, передатчик был украден на «Файеркресте». Это был передатчик Калверта, моя дорогая. Прошлой ночью он узнал частоту переговоров с Большой землей. Это произошло после того, как он... ээ... дал вам кое-чего выпить. Тогда он и проверил настройку передатчика. Еще до того, как воспользоваться передатчиком в замке.

Шарлотта обратилась ко мне:

— Мне кажется, что ты самый лживый, мерзкий и негодный человек из всех, кого мне доводилось встречать на свете.— Ее глаза блестели то ли от слез, то ли от чего-то другого, мне неизвестного. Я почувствовал себя очень неловко и неприятно. Она положила свою руку на мою и произнесла тихо:

— Дурак, о какой же ты дурак! Ведь пистолет мог выстрелить. Я... я же могла убить тебя, Филип!

Я похлопал ее по руке и сказал:

— Ты сама не можешь заставить себя в это поверить.— В этих обстоятельствах я счел нужным не говорить, что если бы этот пистолет выстрелил, то я бы навсегда потерял веру в стальной треугольный напильник с крупной насечкой.

Серый туман нехотя рассеивался, уступая место золотистым лучам неяркого утреннего солнца, скользнувшим по темной морской глади, когда Тим Хатчинсон направил «Файеркрест» в сторону Ейлин Орана.

На корабле нас было только четверо. Хатчинсон, я, миссис Макичерн и Шарлотта. Я советовал Шарлотте отдохнуть в замке Дабб Сгейр, но она меня просто проигнорировала. Помогла миссис Макичерн взобраться на борт «Файеркреста» и даже не сделала попытки снова сойти на берег. Очень целеустремленная женщина, отметил я про себя. Это наверняка приведет к конфликтам в грядущие годы.

Дядюшки Артура с нами на было. Даже табун диких лошадей не смог бы затащить дядюшку Артура на борт «Файеркреста» в эту ночь. Он переживал райские мгновенья, устроившись перед камином в гостиной замка Дабб Сгейр, потягивая отборное виски лорда Кирксайда и потрясая сливки аристократии рассказами о своих удивительных подвигах. Если повезет, он и мое имя пару раз упомянет по ходу повествования своей героической саги. Но не исключено, что этого и не случится. Мисс Макичерн не мечтала о рае. Она чувствовала себя уже в раю. Милая, тихая старушка не переставала улыбаться все время, покуда мы плыли до Ейлин Орана. Я молил Бога о том, чтобы старый Макичерн не забыл поменять грязную рубаху.

____________________________________________________________

© Макнейл Алистер. Избранное. Романы 1-27

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/izbrannoekompiljacijaromany1-27.shtml

Создан: 13/10/2024, изменен: 13/10/2024, 13628k

Роман: Детектив, Приключения